[3]
2014
Ежемесячный
литературно
художественный
журнал

Из классики ХХ века

Сигнальный экземпляр

Литературное наследие
Статьи, эссе

Оправдание литературы:
по страницам и странам
с Борисом Хазановым
Ничего смешного
БиблиофИЛ

Авторы номера

3 М В
 Господин К. на воле. Роман.
Перевод с румынского и вступление Анастасии
Старостиной
132 Р  Оа М   Стихи из книги
“Теория снега”. Перевод с испанского Екатерины
Хованович
136 Уильям Карлос Уильямс
137 А  Н Уильям Карлос Уильямс:
“смотреть” и “понимать”.
149 У К У Жалоба. Стихи.
С применением силы. Рассказ. Перевод с
английского Антона Нестерова
163 М Я  Колесо мучительных перерождений.
Главы из романа. Перевод с китайского и
вступление Игоря Егорова
183 К Б Коснись ее руки, плесни у ног...
Рассказ. Перевод с итальянского Геннадия Федорова
216 С М ТГМ. Выбор языка
237 Н  М   Владимир Набоков и
взбесившиеся лошади просвещения
251 Гёте и девушка из цветочного магазина. Когда боги
удалились на покой: Маргерит Юрсенар. Шульц, или
Общая систематика осени.
269 Э  Х # Любовь и колбаса. Рассказ.
Перевод с немецкого Елены Леенсон
277 Среди книг с Верой Калмыковой
280 Информация к размышлению. Non2fiction c
Алексеем Михеевым
283

© “Иностранная литература”, 2014

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Л 

Общественный
редакционный совет:

Редакционная коллегия:

Л. Н. В ( 
Б. В. Д
Т. А. И (ответственный секретарь

Т. Я. К /К. Я. С  (-

Международный
совет:

В М
Я Г

Г Г
М  К
З Л
А М
К О
Р  Ч 
У% Э

Редакция :

С. М. Г  
Е. Д. К 
Е. И. Л 
М. А. Л2
М. С. С 

Л. Г. Х 2

Л. Г. Б2

А. Г. Б
Н. А. Б  %

Е. А. Б% /
Т. Д. В 
Е. Ю. Г 
А. А. Г
В. П. Г 6 
Ю. П. Г
С. Н. З
В-/. В. И 
А. В. М7
М. Л. Р
М. Л. С 
И. С. С%
Е. М. С
 /
Б. Н. Х 
Г. Ш. Ч7
 

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

М В 
[ 3 ]
ИЛ 3/2014

Господин К. на воле
Роман
Перевод с румынского и вступление А  С 

У Кафки в первых строках “Процесса” Йозефа К. арестовывают, у Вишне
ка Козефа Й. выпускают на волю. Начинается кафкианский процесс вы
писки из тюрьмы, занимающий всю книгу. “Господин К. на воле”, как объ
ясняет сам Матей Вишнек, это не только приношение Кафке, но и
отголоски его собственной судьбы — шок выхода на свободу, испытанный
по приезде в Париж.
Попав в начале 1970х годов в Бухарест из провинции и окончив уни
верситет по отделению философии, он лет десять пытался вписаться в ли
тературную жизнь столицы. Безуспешно предлагал редакциям стихи, пье
сы и прозу, а на хлеб зарабатывал, учительствуя в сельской школе,
экстремальные поездки куда, c каждодневным подъемом в 5 утра, подроб
но описывает в романе “Синдром паники в городе огней”. Основал вместе
с коллегами по поэтическому цеху, восьмидесятниками, называемыми еще
джинсовым поколением, Кружок по понедельникам (запрещенный в 1983
году как подрывной), стал видной самиздатской фигурой: за это время у
него пробилось в печать три книги, а пьесы ходили исключительно в спи
сках. Когда в 1987 году одну, уже готовую к постановке, “Кони под окном”,
запретили в день премьеры, Вишнек сделал выбор — отказался от судьбы

© by Editura Polirom, 2010
© А  С . Перевод, вступление, 2014
Печатается с небольшими сокращениями.
Полностью роман выйдет в этом году в петербургском издательстве Ивана
Лимбаха.

[ 4 ]
ИЛ 3/2014

мученика и маргинала и, чудом выпущенный во Францию, попросил там
политического убежища. Ему был тридцать один год. Основательно взяв
шись за французский язык, он довольно скоро сделал его языком своей
драматургии, и пьесы этого, по выражению критики, “второго Ионеско”
были оценены сначала во Франции, а потом и еще в трех десятках стран
мира. С заграничной подачи он прогремел и в румынских театрах.
Матей Вишнек завоевывал мир, ни на йоту не изменяя себе. С непод
дельным интересом примеряется он к самым разным фасонам судеб, не ус
тавая экспериментировать с формой. Из переведенных на русский упомя
нем пьесы “Три ночи с Мадоксом” (судьбы неудачников, которых игрец
кружит на карусели большой иллюзии), “Вакансия для старого клоуна”
(контры между людьми искусства в цирковом варианте), “Кони под окном”
(феериямакабр на военные темы), “Замечательное путешествие медведей
панда, рассказанное саксофонистом, у которого была подружка во Франк
фурте” (самая известная пьеса Вишнека, мистерия про слиянность любви
и смерти), отмеченные призами на разных театральных фестивалях. Фо
ном в них служит среднеарифметическая Европа, чуть окрашенная то под
Германию, то под Францию, то под глухую европейскую провинцию. На
волне сценического успеха выходят переводы романов и стихов с его род
ного, румынского, языка.
Подчеркнем: став гражданином мира, Матей Вишнек воспринимает се
бя — и воспринимается — как румынский писатель. Причем писатель, в
своей стране некогда причисленный к изгоям. От него естественно было
бы ждать документальных обличительных страниц в адрес пережитого. Но
дань реализму Матей Вишнек отдал только один раз: в начале 90х он на
писал (правда, не довел до защиты) диссертацию “Сопротивление через
культуру в Восточной Европе при коммунистических режимах”. В дальней
шем Вишнек уходит с позиции разоблачителя. Обвинительный пафос ему
тоже чужд. Злодеи известны, но бесплодно обвинять искривленный мир,
где волейневолей злодеям подыгрывают чуть ли не все. Есть и еще один
важный момент, определивший позицию Вишнека на новом витке судьбы:
он не хотел разделить участь писателейбеженцев из Восточной Европы,
которые раскрывали Западу глаза на то, что творится за железным занаве
сом, но после громкого успеха своей первой книги решительно перестава
ли вызывать интерес (об этом — одна из линий того же “Синдрома пани
ки в городе огней”). Так или иначе, он не сделал ставку на больную тему.
Но и не оглядываться на репрессивный режим, при котором прошла его
юность, на этот уже в готовом виде театр абсурда, благодатнейший мате
риал для драматурга, он не может. Однако, оглядываясь, неизменно вклю
чает защитные механизмы и прежде всего свою невозмутимую и феноме
нальную улыбку. При этом его юмор никак не назовешь черным. По сути
дела, он переносит всякое издевательство над человеком в плоскость сюр
реализма и бреда, отчего кошмар теряет привкус натурализма и, не пере
ставая быть кошмаром, воспринимается без надрыва. Так подана тема “не
правильного” поэта, который в послевоенное время, в Румынии, то за
кусок хлеба (публикацию в журнале), то за рюмку водки в ресторане Сою
за писателей пытается выдавить из себя стихотворение о любви к партии,

[ 5 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

но каждый раз сбивается на пародию и в конце концов оказывается в од
ной камере со своими университетскими профессорами (“О том, как пру
жинит нога, когда ступает по трупам”, вольная перекличка с пьесами Эже
на Ионеско). Есть у него подобные же гротески и фантасмагории на
русском материале: “Курс истории партии в пересказе для душевноболь
ных” и “Ричард III не пройдет, или Сцены из жизни Мейерхольда”.
Эти пьесы появились по прошествии сколькихто лет его жизни в эмиг
рации, когда западный театральный мир уже оценил неисчерпаемость и
прихотливость фантазий Вишнека, дар обыгрывать, в своей манере, все
возможные жизненные ситуации от самых банальных до самых экзотиче
ских. Так и роман “Господин К. на воле”, написанный в 1988 году, автор не
счел нужным публиковать в общем потоке разоблачений, вырвавшемся из
под спуда после 1989 года. Двадцать лет рукопись отлеживалась в столе.
Не для того ли, чтобы заблистать всеми красками именно сейчас, когда эра
надежд в странах бывшего соцлагеря позади?
В своем романе Матей Вишнек препарирует мирок некоей абстрактной
тюрьмы. Причем берет другой, не тот, что в пьесах, ракурс тюремной про
блемы.
Тюрьма у Вишнека не включает постулата преступления (хотя бы ил
люзорного) и наказания. Мы имеем дело с умонастроением общества, в
котором нормально сидеть в тюрьме, которое все есть тюрьма. Вина в рас
чет не берется. За что сидят — вопрос не возникает. Сидящие думают, как
продержаться. А нечаянно получив свободу, человек совершенно не пред
ставляет, что с ней делать, да и выпускаютто его условно. Нередкая тема
в литературе прошедших через ГУЛАГ стран, так что, кроме о чем, тут еще
очень важно как.
Идет неспешное, с искусным поддержанием саспенса и атмосферы на
важдения, описание каждодневной жизни освобожденного (в том числе
от пайка и от койки).
Дверь его камеры под номером 50, которую он обнаруживает в один
прекрасный день незапертой, приоткрывает щель в другое пространство,
пространство воли. Однако воля оборачивается для Козефа Й. зазеркаль
ем, где происходят непредсказуемые вещи и на уровне событий, и на уров
не ощущений. Так, ветер свободы, ударивший ему в лицо, запахи, которые
он вдыхает полной грудью, — это папиросный дым, жирный пар на кухне,
хороший дезинфектант в служебном клозете. Воля проводит его через ряд
испытаний, или соблазнов (не сразу и поймешь, по интонации, что это —
круги ада): внушить страх, настучать, попробовать, каково это — ударить
другого. Свобода, в которую загоняют Козефа Й., потерявшего ориентиры,
дает ему шанс разве что самому побыть палачом, приобщиться к жизни мел
кого лагерного начальства: каптера, кухарки, охранников, — и даже с со
чувствием вникнуть в их нелегкую долю, поскольку на время выписки они
оборачиваются к нему ипостасью жертв; этот обмен ролями, это экстатиче
ское слияние жертвы и палача в общих воспоминаниях подано в лучших
традициях литературы абсурда (см., например, главу 9, которую иначе как
хрестоматийной не назовешь). Процесс освобождения имеет свой ритм и
свои правила. Никто не выйдет незапятнанным. Впрочем, куда выходить?

[ 6 ]
ИЛ 3/2014

Тюрьма, как постепенно выясняется, занимает все видимое и невидимое
пространство, перемещается, как живой организм, размножается почкова
нием. По ее задворкам гнездится свободный мир, сообщество беглых зэков,
занятое дележкой, именем высоких принципов демократии, окурков, объ
едков, обносков. А с наступлением зимы — крамольной мечтой о тюрем
ном лазарете. Тюрьма, по крайней мере, гарантирует баланду и 18 градусов
по Цельсию в камере... В параболе свободы, прописанной Вишнеком, щед
рой на нюансировку, не знает удержу в свободе один только автор.

1
одно прекрасное утро Козефа Й. освободили.
Сначала залязгали цепи от двух замков, на которые
запирался лифт. Потом открылись двери в конце ко7
ридора. Наконец, под крепкое словцо, заскрипела тележка,
развозящая подносы с завтраком. Но только когда два ста7
рых охранника прошли мимо камеры Козефа Й. и не остано7
вились, он понял, что происходит нечто странное.
Это серьезно озадачило Козефа Й. и в некотором смысле
даже оскорбило. Такое случалось в первый раз — чтобы Франц
Хосс со своим подручным Фабиусом прошли мимо его камеры,
как будто его, Козефа Й., там не было. Ставни на окошечках, ку7
да совалась еда, поднимались по очереди, и все другие знако7
мые звуки обозначали, в своем обычном ритме, точный ритуал
утреннего завтрака. Старый Франц Хосс горланил не умолкая и
бил кулаком в кованые двери. Фабиус — тоже, как всегда, на
взводе — не переставал бурчать, недобрым словом поминая
“этих гнид7зэков”.
Затем наступило минут пять тишины. Ничего, кроме глу7
хого чавканья и кашля поперхнувшихся.
Козеф Й. спрыгнул с койки и заспешил к двери. Припал ухом
к холодному металлу и прислушался. В его желудке начинался
бунт и пульсация, как при позывах к рвоте. Он вдруг понял, что
все остальные заключенные едят, все остальные 49 заключен7
ных из остальных 49 камер едят, а он, 507й из 507й камеры, по ка7
кой7то неизвестной причине забыт, забыт напрочь. В этот миг
старый Франц Хосс снова возник в конце коридора.
Его шаркающую походку нельзя было спутать ни с чьей.
Ботинки наждаком проходились по цементу, еще и царапая
его подковками. Козеф Й. услышал, как эти ботинки прибли7
жаются к его камере — две зверюги, слегка покалеченные, но
все еще источающие угрозу. “Не стряслось ли чего, не дай
бог”, — подумал Козеф Й. и, сам не зная зачем, отступил на
шаг7другой, присел на край койки и затаил дух.
Франц Хосс открыл дверь, прислонился к косяку, погля7
дел улыбчиво и произнес:

В

[ 7 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

— С добрым утром, господин Козеф Й.
— А? — выдохнул в ответ тот, к кому было обращено это
приветствие, машинально вставая.
Франц Хосс вошел в камеру и принялся тщательно осмат7
ривать стены, то и дело недовольно покачивая головой. Раз
приложил к стене обе ладони и постоял, как бы определяя
степень ее влажности. Затем вздохнул и сел на край койки.
— Погода портится, — грустно сказал старый охранник. —
Да, да. — И запустил руку в бороду, почесываясь.
Козеф Й. решил, что это ему снится. Во7первых, он не по7
дозревал, что у старого Франца может быть такое лицо: уста7
лое, спокойное в своей усталости, грустное и притом грустью
теплой и человечной. Кроме того, казалось невероятным,
что злющий охранник способен на такой умиротворенный и
даже доверительный тон, тон, который прямо7таки склонял
поболтать с ним.
— Просто подыхаю от этих дождей, — услышал Козеф Й.,
как сквозь сон. — Раньше так не лило.
— А? — Козеф Й., застряв на этом междометии, очнулся.
Он акал в оторопи уже второй раз, и ему стало неловко за
свою неспособность поддержать беседу.
— Нет7нет, — продолжал тем временем, несколько ожи7
вившись, старый Франц. — Ясное дело, так никогда не лило.
В мозгу заключенного пулей пронеслось, одно за другим,
несколько подозрений. “Убить меня хотят, что ли... Совсем
сбрендили, что ли... Мама что ли приехала меня проведать?”
На миг ему показалось, что он слышит свой голос, что он ду7
мает вслух. Но нет, он думал не вслух, потому что старый
Франц все так же смирно сидел на краю его койки, запустив
руку в бороду.
— Уже ноябрь, а после будет декабрь, — рассуждал Франц
Хосс. Тут он посмотрел Козефу Й. в глаза, долго и настойчи7
во, как будто хотел по глазам разгадать его мнение.
— Но в сентябре дождей не было, — вдруг сказал Козеф Й.,
сам удивившись, что заговорил.
— Как это не было? — вскинулся охранник.
— Не было дождей, — настаивал Козеф Й.
— Как это не было? — Охранник повысил голос, не пере7
ступая порог дружелюбия.
— Не было дождей, — упрямился Козеф Й. Он хотел доба7
вить “не было — и точка”, но не стал, он и так уже перегнул
палку. И все же его окатило волной радости. Он вытянул из
старого охранника целых два “как это?”, что означало, что
ему хватило куражу возразить два раза. “Сейчас он мне за7
едет”, — подумал Козеф Й.
Однако же Франц Хосс ему не заехал. Он только опустил
глаза. Жалость была смотреть на его усталое, еще больше по7

[ 8 ]
ИЛ 3/2014

старевшее лицо. Зачем он, Козеф Й., уперся: “не было дож7
дей, не было”? Что за радость изводить старого и, не исклю7
чено, больного человека?
Из коридора до них донеслись неясные звуки. Кто7то,
бормоча и приволакивая ногу, тащился вдоль ряда дверей.
“Фабиус”, — вздрогнул Козеф Й., и его мозг напрягся от не7
приятной мысли.
— Это Фабиус, — сказал старый охранник, как бы заглянув в
мозг заключенного и желая его успокоить.
— С добрым утром, господин Козеф Й., — сказал Фабиус, по7
равнявшись с распахнутой настежь дверью.
Козеф Й. кивнул и отвел глаза. В конце концов, охранник
может позволить себе все что угодно. Если этим двум старика7
нам охота с ним здороваться, никто не может им помешать по7
здороваться с ним самым сердечным образом. И точно так же,
если этим двум стариканам придет охота его отметелить и по7
сле каждого удара приговаривать “с добрым утром, господин
Козеф Й.”, никто не сможет им помешать исполнить и это свое
намерение.
Но ни у Фабиуса, ни у его начальника Франца Хосса не было
в то утро никаких дурных намерений. Фабиус остался стоять в
дверном проеме, и лицо его выражало смешанные чувства — он
словно бы стеснялся войти, хотя ему этого очень хотелось. Мол7
чание тянулось несколько долгих секунд. Фабиус вынул пачку
папирос, взвесил ее на ладони, потом предложил Францу Хоссу.
Старый охранник вытащил папиросу с выражением глубокой
признательности.
— А вы курите, любезный?
От этого вопроса Козефу Й. показалось, что его подхва7
тил влажный циклон и несколько раз окунул с головой в воду.
Он испытал какой7то сумбур чувств, что7то крайне неприят7
ное, вроде ночного кошмара, который осознаешь.
— Так7то оно и лучше, — услышал он, как из далекого дале7
ка, голос Фабиуса.
Охранники закурили, и Козеф Й. понял, что Фабиус вот7
вот положит пачку папирос обратно в карман. Вероятно, его
минутное замешательство было воспринято как отказ.
— Нет7нет7нет, — зачастил он. — Я не откажусь.
— Беда с этим курением, — откомментировал Фабиус, про7
тягивая Козефу Й. пачку папирос. — И добавил: — Особенно
когда сыро.
— Так, так, — поддержал его Франц Хосс.
— Так? — переспросил Фабиус, обращая к начальнику весе7
лое лицо.
— Ну да, ну да! — поддакнул Франц Хосс, и Козефу Й. явил7
ся фантастический образ двух охранников, улыбавшихся
друг другу в глубоком взаимосогласии и сиявших счастьем.

2
Первое, что увидел Козеф Й., когда проснулся, была полуот7
крытая дверь его камеры. Он приподнялся на локтях и погля7
дел внимательнее. Предметы в камере потеряли контуры, по7
надобилось усилие, чтобы их распознать. Ужас комом встал у
него в горле, когда он сообразил, как сейчас поздно. Судя по
свету, который пробивался в узкое оконце его камеры, дело
шло к обеду. Козеф Й. вскочил и бросился к стене, в которой
было пробито окно. Ухватился обеими руками за прутья ре7
шетки и, помогая себе коленками, подтянулся и уложил под7
бородок на нижний край окна.
Заключенные работали на пенитенциарном огороде.
Козеф Й., обескураженный, сполз вниз и размял ладони.
Наконец7то у него заработал мозг. Если заключенные труди7
лись на пенитенциарном огороде, это означало... да, это
означало, что сегодня воскресенье. Потому что только по
воскресеньям, для отдыха, заключенные работали на пени7
тенциарном огороде. Козеф Й. немедленно вспомнил всю
аномалию сегодняшнего утра. Он отчетливо помнил, что не
получил завтрака. А теперь увидел, что его исключили и из
графика работы на огороде, столь любимой заключенными,
потому что на огороде дозволялось полущить стручки фасо7
ли и гороха.
“Нелады”, — подумал Козеф Й.
В комнате еще чувствовался запах дешевых папирос, от
которого его мутило. Весь рот был сплошная рана, губы горе7
ли, в язык въелись крупинки едкого табака. Зато он позволил
себе проспать воскресное утро, чего с ним никогда не случа7

[ 9 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

— Отличная, — сказал тогда Козеф Й., вытягивая папиро7
су, — скорее с тем, чтобы поучаствовать в гармонии момента.
— Есть еще, — откликнулся Фабиус. — Как захотите, для
вас найдется.
Камера скоро наполнилась дымом. От папиросы Козеф Й.
совсем уж поплыл. У него задрожали поджилки. Сердце на7
тужно качало кровь в мозг с каким7то отрывистым звуком, как
будто кто7то резал лук на кухне. Козеф Й., робея, спрашивал
себя, не громковато ли для других бьется его сердце. Ему хоте7
лось присесть на постель, хоть на минутку, но он не знал, как
попросить разрешения и уместно ли это.
Франц Хосс хохотнул. Фабиус сделал шаг к Козефу Й. и
покровительственно похлопал его по плечу. Минуту спустя
все трое сидели на краю его койки и курили. Козеф Й. не
припоминал, чтобы когда7либо чувствовал такую раскован7
ность, такую защищенность. Ему хотелось умереть, чтобы про7
длить, чтобы остановить навсегда это ощущение.

[ 10 ]
ИЛ 3/2014

лось. Эта мысль несколько его успокоила, наравне с чувст7
вом, что он выспался. Никогда он не помнил себя таким от7
дохнувшим, таким свежим. Никогда ему так не хотелось по7
работать на огороде.
Подойдя к приоткрытой двери, он окинул взглядом ту
часть коридора, которая попадала в поле его зрения. Неру7
шимая тишина стояла на всем этаже. Козеф Й. несколько ми7
нут в полной растерянности помедлил у безнадзорной двери. У
него не было ни малейшего представления о том, что в таком
случае положено, что не положено. Наконец он рискнул по7
шире приоткрыть дверь, чтобы увидеть порцию коридора
побольше. Слегка поднажал и задохнулся от волнения, не ве7
ря себе, потому что дверь не оказала ни малейшего сопротив7
ления. Еще часть коридора открылась ему, как он и хотел.
Немного выждав, он решился и открыл дверь как следует,
чтобы обозреть весь коридор.
Коридор был пуст. Дверь в конце, выходящая к лифту, то7
же была приоткрыта. Козеф Й. подумал, что, раз уж на то по7
шло, он может позволить себе короткую прогулку по коридо7
ру, и стал осторожно пробираться вдоль стен, заглядывая в
другие камеры. Нигде никого. Он дошел до конца, до двери,
за которой был лифт. Остановился, помялся, вернулся. Снова
оказался в своей камере, окончательно сбитый с толку. Снова
ухватился за прутья решетки на окне и выглянул наружу.
Заключенные по7прежнему с огоньком работали на пени7
тенциарном огороде. Денек стоял солнечный, и некоторые
разделись по пояс.
Козефу Й. стало досадно и даже в некотором смысле за7
видно. Желудок подавал знаки беспокойства. Ускользнувший
от него завтрак грозил катастрофой. Голод грыз ему не столь7
ко кишки, сколько мозг, вызывая жгучие вопросы и ощуще7
ние тотальной неудовлетворенности. Козефа Й. охватило
глубокое уныние, тем более что никто не говорил ему, в чем
дело. Было ясно: что2то произошло, что7то, связанное с ним
и с его судьбой, но что именно, он определить не мог.
— Господин Хосс! — крикнул, наконец, Козеф Й., стоя на
пороге своей камеры в надежде, что старый охранник отку7
да7нибудь да услышит его, из шахты лифта, к примеру.
Никто не ответил, и тогда Козеф Й. рупором сложил ла7
дони у рта и крикнул еще раз:
— Господин охранник! Господин охранник, это я, Козеф Й.!
Ему хотелось добавить: “Господин охранник, какого черта,
это я, а то вы не знаете!” Но вместо этого он вдруг прокричал:
“Господин Хосс, можно мне спуститься в огород?” — очень до7
вольный, что ему пришло в голову попросить разрешения.
И на сей раз ему не ответили. Но Козеф Й. все равно по7
чувствовал себя значительно тверже. То, что он попросился,

[ 11 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

было залогом, что он ничего не нарушил. Никакого такого
формального запрета спуститься в воскресенье на огород у
него не было. Уж сколько лет он каждое воскресенье выпол2
нял разнарядку по огородным работам и неизменно проявлял
себя как сознательный и дисциплинированный кадр.
Так что он уверенно направился к вестибюлю с лифтом.
Вот только ему еще никогда не доводилось ездить на лифте
одному. Он изучил шесть7семь кнопок, обозначающих этажи.
Потом нажал кнопку со стрелкой вниз, и лифт подкатил. Он
вошел в кабинку лифта, напоминающую его собственную ка7
меру, задвинул защитную решетку и нажал кнопку с цифрой
ноль. Лифт ухнул вниз. У Козефа Й. подкатило к горлу. Он
прижал кулаки к животу и скорчился в углу кабинки. Было не7
допустимо, чтобы его вырвало в лифте, и он изо всех сил пы7
тался подавить спазмы — задержал дыхание и крепко сжал зу7
бы. Лифт остановился, но Козеф Й. не смел шевельнуться.
Желудок вдруг налился тяжестью. Что7то бодалось изнутри, к
горлу подступала ядовитая вязкая жидкость. Козеф Й. зажму7
рился, еще крепче сжал зубы, еще больше скорчился. Он весь
дрожал, мышцы одеревенели.
Дверь лифта открылась, и в нее просунулась голова Фа7
биуса.
— Вам хочется блевануть? — спросил Фабиус с самым не7
возмутимым видом, как будто таков был замысел этого лиф7
та — транспортировка на первый этаж людей с позывами к
рвоте.
— Угу7у, — простонал Козеф Й.
— Пройдемте в клозет, — сказал Фабиус и помог Козефу
Й. распрямиться.
Они поволоклись по коридору, подпирая друг друга. Фа7
биус хромал и пыхтел от натуги, Козеф Й. сдерживался из по7
следних сил. Он впервые попал в этот коридор, но сразу учу7
ял, что Фабиус ведет его в клозет для охранников. Что7то
вроде гордости пронизало все его тело, отчасти перекрывая
накаты боли и тошноту.
Фабиус помог ему облегчиться, поддерживая за шиворот.
Козефу Й. показалось, что он выплюнул из себя, в несколько
присестов, все свои внутренности. Пот струился у него по ли7
цу, стекая на шею, смешиваясь со слезами. Фабиус пытался
как7то его подбодрить, приговаривая:
— Ну все уже, господин Козеф, все уже.
Но Козефа Й. рвало и рвало, все снова и снова, он хар7
кал и харкал и слышал, как харкает, и ему казалось, что его
так и будет рвать до скончания века. Таков был момент,
когда Фабиус, придерживая его за плечи и за шиворот, объ7
явил Козефу Й., что начиная с сегодняшнего утра он сво7
боден.

3

[ 12 ]
ИЛ 3/2014

Козеф Й. заявил, что ему уже гораздо лучше и попросил Фа7
биуса позволить ему чуть2чуть побыть одному. Фабиус вынул
носовой платок, отер его лицо, губы, деликатно всучил пла7
ток ему в руки и сказал:
— Да, конечно.
Оставшись один в кабинке, Козеф Й. стал постепенно ус7
покаиваться. В клозете для надзирателей было чисто, кафель
прямо7таки давал отражение, как зеркало. Пахло хорошим
дезинфектантом, и Козеф Й. с удовольствием вдохнул пол7
ной грудью. Потом несколько минут кряду он пытался в точ7
ности припомнить произнесенную Фабиусом фразу. Он ни7
как не мог ухватить формулировку Фабиуса, какие именно тот
употребил слова. Рылся в слуховой памяти. В мозгу звучало
что7то вроде: “Не дрейфь, господин хороший, тебя выпусти7
ли сегодня с утречка”. Но нет, это слишком длинно, Фабиус
изъяснился по7другому: “Полегче, полегче. Вы уже на воле”.
Нет, не так. Фабиус употребил официальный термин, что7то
вроде: “Ваш срок заключения истек сегодня утром”. Нет, все
равно не так. То, что сказал Фабиус, сочетало информацию с
предостережением. “Вы бы поаккуратнее, любезный, с сего7
дняшнего дня вы свободны, как птица небесная”. Нет.
Козеф Й. не прочь был бы почувствовать что7то из ряда
вон выходящее, обезуметь от радости или разволноваться до
слез. Но ничего похожего он не испытал. Известие прозвуча7
ло, мозг его зарегистрировал, и все. Если он что и чувство7
вал, так это резь в желудке и мучительный голод. То, что ска7
зал ему Фабиус, объясняло, конечно, все странности
нынешнего утра. Ему дали проспать три лишних часа, по7
скольку он, Козеф Й., имел на них право. В качестве свобод7
ного человека. И все же его не известили с самого начала,
что он — свободный человек. Да, правда, он впервые спал в
качестве свободного человека, но ведь он не знал, что в это
время уже был свободен. Странно вели себя эти двое старых
охранников. Вежливо, ничего не скажешь, но странно. Мо7
жет, в их обязанности не входило объявлять ему, Козефу Й.,
что его освободили, и тогда опять же это все объясняло. Но
если это в их обязанности не входило, тогда в чьи? Козеф Й.
бросил размышлять на эти темы и попытался взбодриться.
Он прямо7таки дерзко стал будить в себе радость, собрав во7
едино всю свою волю.
— Сегодня самый прекрасный день моей жизни, — шепо7
том сказал себе Козеф Й., чтобы испытать хоть какое7нибудь
волнение.
Миг7другой прислушивался к себе — каков будет отклик на
аффирмацию — и, неудовлетворенный, повторил погромче:

[ 13 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

— Сегодня самый прекрасный день моей жизни.
— Вы что7то сказали? — раздался голос Фабиуса, и Козефу
Й. пришлось приложить всю свою силу, чтобы не дать охран7
нику открыть дверь.
— Вам что7нибудь нужно? — спросил Фабиус, после того
как убедился, что дергать дверь не имеет никакого смысла.
— Нет7нет, ничего, — успокоительно отозвался Козеф Й.
изнутри кабинки.
Теперь, кроме голода, его больше ничего не мучило. Он по7
гляделся в фаянс стен и улыбнулся. Фаянс был белый, и его ко7
жа приобрела перламутровый оттенок. Рядом с собой он обна7
ружил выступающее из мраморного бордюра кольцо, на
котором висел рулон туалетной бумаги. Инстинктивно его по7
тянуло отмотать как можно больше бумаги и припрятать про
запас. Но теперь он был выше этого и подавил свой порыв. На7
тянув штаны, он дернул за золотистую цепочку бачка и вышел.
Фабиус исчез. Козеф Й. не ощущал ни следа неловкости.
Он долго мыл руки и лицо над раковиной, находящейся в
холле, под одним из окон. Ублажив лицо прохладой воды,
Козеф Й. выглянул в окно.
Окно выходило на ту сторону тюрьмы, которую Козеф Й.
никогда не видел. Он сообразил, что перед ним администра7
тивный корпус — с кабинетами, подсобками и спальнями ох7
ранников. Мощенная гравием аллея вела к боковым воротам.
Аллею окаймляло несколько старых тополей, которые чрез7
вычайно понравились Козефу Й. Ворота в конце аллеи были
не такими солидными, как вход номер один, знакомый ему дав7
ным7давно. Однако два фонаря по обе стороны этих малых
ворот придавали им уютный, милый, привлекательный вид.
Мысль, что он наконец7то свободен, снова взошла в его
мозгу. Непреодолимое желание броситься к воротам с фона7
рями7стражами, взбудоражило все его существо. Господи, да
что же это могло означать — свобода? Неужели свобода озна7
чала, что ему дозволено прогуляться по тополиной аллее?
Неужели ему дозволено подходить к окну даже в ночное вре7
мя и смотреть, как горят фонари?
Козеф Й. в беспомощности кусал губы. Практически он не
имел понятия, какова будет его жизнь теперь. Кто7то должен,
наверняка должен, сказать ему, что и как, но этот кто7то еще
не объявился. Двое охранников явно чувствовали себя нелов7
ко. Может, он сам должен поставить вопрос ребром, попросить
дать ему точную информацию. В конце концов освободили7то
его. Ему с трудом верилось, что старик Франц Хосс никогда не
имел дела с теми, кого отпускали на свободу. “Я кретин”, — ска7
зал себе Козеф Й. и решительно отправился на огород.
Он издали увидел своих охранников. Развалясь на скамей7
ке и ловя слабые солнечные лучи, сумевшие каким7то чудом

[ 14 ]
ИЛ 3/2014

пробить полог облаков, охранники лузгали семечки, Франц
Хосс — с закрытыми глазами.
Заключенные весело толклись на грядках с капустой и по7
мидорами. Завидев Козефа Й., они бросили работу, а некото7
рые с опаской зашушукались, хотя глядели на него уважи7
тельно. На секунду Козеф Й. почувствовал себя виноватым —
продрых все утро, нет чтобы, как обычно, выйти на работу
вместе с другими, — но он быстро переступил через это ощу7
щение вины, сказав себе, что он теперь человек вольный и у
него совсем другая ответственность. По дороге к скамейке,
где дремали охранники, Козеф Й. решил попросить, ни мно7
го ни мало, чтобы его препроводили, и как можно скорее, к
тюремным воротам номер один.
— Как самочувствие? — опередил его, еще на подходе,
Франц Хосс, вдруг открывая глаза.
А Фабиус зачем7то встал. У Козефа Й. дыхание сперло в
груди, и все намерения поставить вопрос ребром мигом улету7
чились. Заключенные вернулись к работе.
— Хорошо, — сказал Козеф Й., потому что старый охран7
ник явно ожидал ответа.
— Не хотите посидеть с нами? — спросил Фабиус, и Козеф
Й. ответил “да”.
— Странно, что еще иногда выходит солнце, — проворчал
Франц Хосс.
Фабиус протянул Козефу Й. горсть семечек.
— Угощайтесь.
Козеф Й. не отказался. Он так хотел есть, что съел бы сей7
час что угодно. Он охотно зашел бы на огород, за стручками
гороха, но почему7то постеснялся.
— Только посмотрите на этих паршивцев, — снова завор7
чал старый охранник. — С самого утра ковыряются, а ничего
не сделано. Им бы только брюхо себе набить. Брюхо они се7
бе набили, да.
Козефа Й. бросило в краску, рука его зависла в воздухе.
Ему удалось выплюнуть лузгу, и теперь он, с раскрытым ртом,
пытался глотнуть воздух. Неужели в словах Франца Хосса та7
ился упрек?
— Жалко, что сегодня воскресенье, — сказал Фабиус, при7
стально глядя на Козефа Й., но и эта фраза ничего ему не ска7
зала.
Некоторое время они, все трое, молчали. Прогал между
облаками стал затягиваться, к великому сожалению Франца
Хосса. Когда последний луч солнца пресекла лавина туч, ста7
рый охранник резко встал и отдал приказ строиться. Заклю7
ченные, не мешкая, выстроились в колонну. Настал час обе7
да, и каждый хотел вернуться в тюрьму.

4
На сей раз Козеф Й. просто7напросто рассвирепел. Второй
раз за день охранники прошли мимо его камеры, пронеся ми7
мо полагающийся ему по регламенту поднос с едой. На всем
этаже стоял обычный гул обеденного часа: кто7то чавкал, кто7
то похохатывал, кто7то рыгал. Сама посуда почти не произво7
дила шума, потому что была пластмассовой. Звуки были при7
глушены, как будто шли из улья, окутанного туманом.
Козеф Й. не выносил чувство голода. Он был готов, всегда,
вынести что угодно, только не голод. Склонный много чего по7
нять, он отказывался понимать, почему его больше не кормят.
Он, правда, подозревал, что вся эта неопределенность с его осво7
бождением завязана на особой атмосфере воскресного дня —
дня, когда режим шел в некотором роде наперекосяк. Как ина7
че прикажете понимать реплику Фабиуса “жалко, что сегодня
воскресенье”? Никак иначе, решил Козеф Й., поразмыслив над
увиденным за стенами тюрьмы. Будь сегодня какой7нибудь дру7
гой день недели, возможно, все пошло бы по2другому, а он, Ко7
зеф Й., уже находился бы вовне, за воротами с фонарями, к при7
меру. Да, можно было принять такую ситуацию, можно было
понять и принять и множество других вещей. Все что хотите,
только не эти выкрутасы с завтраком, а тем более с обедом.
Козеф Й. отправился на поиски Франца Хосса, причем
больше уже не звал его с порога камеры, как еще совсем недав7
но, и не просил разрешения ее покинуть. Он прошел, приняв
гордую осанку, мимо кованых дверей других камер, хотя го7
лод сводил его с ума и будил в нем самую настоящую зависть.
Франц Хосс и Фабиус сидели и ели в конце коридора, у
лифта. Они были настолько сосредоточены на еде, что не ус7
лышали шагов Козефа Й. Франц Хосс прикончил похлебку и
принялся за кусок мяса. Фабиусу, который ел помедленнее,
смакуя каждую секунду этой процедуры, оставалось еще пять7

[ 15 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

— Вот так7то, — сказал Фабиус Козефу Й., закругляя разго7
вор, который в сущности не состоялся.
Колонна заключенных двинулась. Франц Хосс покрики7
вал, отдавая команды и одергивая то одного, то другого. Фа7
биус стряхнул лузгу с бороды и поплелся за Францем Хоссом.
Козефа Й. вдруг одолело одиночество. Одиночество дави7
ло, наливало тяжестью, обволакивало невыносимой тоской.
Никогда он не чувствовал себя таким брошенным и никогда
его не обуревало такое смятение. Из всех противоречивых им7
пульсов, дергавших его в разные стороны, Козеф Й. выбрал са7
мый естественный и органичный. Он решил вернуться в каме7
ру и ждать обеда.
Почти бегом бросился он догонять колонну.

[ 16 ]
ИЛ 3/2014

шесть ложек похлебки. Козефу Й. почему7то показалось, что
сегодняшний обед у охранников побогаче, чем обычно. Каст7
рюля неизвестного назначения виднелась под стулом у Фа7
биуса. Эта кастрюля в форме солдатской каски слегка покачи7
валась, как будто ее только что туда поставили и она еще не
успела обрести равновесие.
Козеф Й. сбавил шаг, но не согнал с лица выражение же7
сткое и решительное.
— О, господин Козеф, — проговорил Франц Хосс с пол7
ным ртом.
— Господин Хосс, прошу прощенья, но я не понимаю, что
происходит, — удалось выдавить из себя Козефу Й.
— То есть? — Охранник от изумления вытаращил глаза и
перестал жевать.
— Еда, господин Хосс, — сдавленно сказал Козеф Й., чуть
не плача. Какой7то нерв привел в движение его адамово ябло7
ко, оно ходило вверх и вниз, принуждая его то и дело глотать
всухую.
— Еда? — переспросил охранник.
— Е7да, да, е7да, — по слогам выговорил Козеф Й.
Охранники переглянулись. Франц Хосс часто заморгал,
вероятно, обмозговывая скрытую связь между словом “еда” и
присутствием тут Козефа Й.
— Так ведь мы, господин Козеф, — пробормотал Франц
Хосс, — мы вроде думали, что вам сказали.
— Что? — спросил Козеф Й.
Франц Хосс с укоризной поглядел на Фабиуса.
— Ему сказали или нет?
— Сказали, сказали, — с испугом отвечал Фабиус.
— Ну вот же, — обернулся Франц Хосс к Козефу Й.
— Что, что? — просипел Козеф.
Момент был крайне неловкий, по крайней мере, так пока7
залось Козефу Й. Глядя в тарелку к Фабиусу, он осознавал,
что последние ложки похлебки стынут, и этот факт по самой
своей природе мог страшно нервировать старика.
— Вы свободны, господин Козеф, свободны! — гаркнул
Франц Хосс, но явно только из желания подчеркнуть свою
мысль, без какой бы то ни было примеси ненависти или нер7
возности.
“Ну, опять они за свое”, — подумал Козеф Й.
— Уразумейте же, — продолжал Франц Хосс. — Все уже.
Вас вычеркнули.
Фабиус прыснул со смеху, и это в какой7то степени под7
бодрило Козефа Й., хотя его так и подмывало бегом бросить7
ся в свою камеру и спрятать голову под подушку.
— Еда вам больше не положена, — степенно объяснил Фа7
биус. — Вашу порцию изъяли. Понятно? Сняли вас с доволь7

[ 17 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

ствия. С этого дня, поскольку вы свободны, вы, это... в об7
щем, тюрьма больше не несет никаких обязательств... По7
нятно?
Козефу Й. стало понятно. Охранники снова принялись за
еду.
— Но если вы хотите что7нибудь купить... — услышал Ко7
зеф Й., как сквозь сон, не осознавая, который из двух гово7
рит с ним.
— Само собой, купить что7нибудь вы можете, — подхватил
второй голос.
— Что7нибудь вкусненькое, — продолжал первый голос.
— Сосиски подойдут?
“Что делать, что делать, делать7то что?” — забился вопрос
в мозгу Козефа Й. Свобода свалилась в виде чего7то отдален7
ного и нереального. И он, бывший заключенный из камеры
номер 50, вдруг получив свободу, оказался без точки опоры.
Жестам недоставало твердости, мыслям недоставало силы,
чтобы подтолкнуть его к делам. Фабиус просмаковал послед7
ние, остывшие, ложки супа с тем же удовольствием, что и
предыдущие, теплые. Франц Хосс разделался с куском мяса
и теперь собирал хлебные крошки, глотая их с не меньшим
удовольствием, чем говядину. Фабиус поедал свой личный
кусок мяса с тем же наслаждением, с каким поедал свой лич7
ный кусок мяса Франц Хосс. “У них все просто, — подумал Ко7
зеф Й. — Они знают, что надо делать каждую минуту, у них
все имеет смысл...”
— Человек оголодал, — сказал Фабиус.
Козеф Й. попытался поймать взгляд охранника, чтобы
таким образом передать ему свою признательность.
— Отвести на кухню? — спросил, как7то безадресно, Фабиус.
— Отведи, — послышался голос Франца Хосса, и Козеф Й.
моментально переметнул взгляд на другого охранника, из то7
го же инфантильного порыва выказать ему свою признатель7
ность.
— Пойдемте, — проронил Фабиус с тяжелым вздохом, как
тот, кто видит, что его сиеста пошла прахом.
“Какие все7таки замечательные люди”, — подумал Козеф Й.
и последовал за Фабиусом в лифт.
Хотя он был голодный, хотя в голове была путаница от не7
обыкновенных событий дня, Козеф Й. очень обрадовался,
когда наконец7то оказался на аллее, ведущей к кухне. В эту пе7
нитенциарную зону его нога еще не ступала, он смотрел на
нее только издали и не без некоторого болезненного жела7
ния. Он был жаден до новых образов, и вот новые образы
разворачивались перед его глазами. Он чувствовал под нога7
ми гравий аллеи как нечто долгожданное, нечто способное
его возродить. Чем ближе он подходил к кухне, тем виднее

[ 18 ]
ИЛ 3/2014

делались дымоходы над крышей и большие окна трапезной
для персонала и тем больше он этому радовался.
Небо было все в рваных облаках. Довольно7таки холод7
ный ветер тряс листья тополей. Черный дым из дымоходов
неприятным образом перекрывал вид неба.
— Зима будет долгая, — удрученно заметил Фабиус.
Козеф Й. хотел ответить как можно теплее и сердечнее,
но не нашел других слов, кроме как:
— Вполне возможно.
— Будет семь долгих зим, помяните мое слово, — продол7
жал Фабиус. — Уже было семь коротких, а теперь будет семь
долгих.
Козеф Й. попытался вспомнить, действительно ли по7
следние семь зим были короткими. Однако для него все зимы
были скорее мучительными, а лучше сказать — на одно лицо,
все одинаковые, страшно одинаковые в своем мучительстве.
— Ну да, ну да, — все же поддакнул он, терзаясь, что не спо7
собен ни на что, кроме как на дурацкое поддакивание.
Они вошли в здание, где помещалась кухня. В прихожей
Козефа Й. обдало теплом, как ни в каком другом помещении,
куда ему доводилось входить. И пахло тут тоже приятно
сверх меры.
— Розетта! — крикнул Фабиус. И, повернувшись к Козефу
Й.: — Небось ест.
Козеф Й., однако, подумал, что было бы странным, если
бы особа по имени Розетта, пребывая в кухне, не ела.
Они оказались в довольно7таки большом зале с электриче7
скими печами.
Козеф Й. замедлил шаг, робея и сгорая желанием побли7
же рассмотреть эти фантастические инсталляции. Но Фаби7
ус тянул его за рукав, они обошли две7три посудомоечных ма7
шины и направились в один из самых укромных уголков зала,
позади буфетов с посудой. За деревянным столом женщина
кормила ребенка.
— Это Розетта, — сказал Фабиус и в изнеможении опустил7
ся на стул.
Ребенок с любопытством смотрел на Фабиуса, и Фабиус
скорчил ему рожу.
— Это Козеф Й., о котором я тебе говорил, — продолжал
Фабиус. — Он поест здесь.
Козеф Й. вдохнул воздуха, чтобы что7то произнести, но
ему на ум не пришло ничего. Ребенок пялился на него, и он
решил хотя бы улыбнуться в ответ.
— Ладно, — прозвучал голос Розетты.
Козеф Й. вздрогнул — таким приятным был тембр ее голо7
са — и стал ждать, чтобы она заговорила. Но Розетта ограни7
чилась одним словом. Она наложила в тарелку какого7то ва7

[ 19 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

рева, комковатое, но теплое и дымящееся, и поставила тарел7
ку перед Козефом Й.
— Хлеб без ограничений, — сопроводил Фабиус жест жен7
щины.
Козеф Й. начал есть, довольный до невероятия. Ребенок
не отрывал от него глаз, так что он даже подумал: может, Ре7
бенок не наелся? Но нет, Ребенок явно был сыт, и теперь его
просто донимало любопытство. “Я для него чужак”, — объяс7
нил это себе Козеф Й. Деликатно жуя, он взглянул на Ребен7
ка. Ребенок ему улыбнулся. Козеф Й. принял эту улыбку с бес7
конечным восторгом. “Милый ребенок, — подумал он. — И
еда хороша”. Все7все было проникнуто теплом и гостеприим7
ством в этом отсеке тюрьмы.
— Ничего так, ничего? — смеясь, спросил Фабиус.
Козеф Й. кивнул и засмеялся с полным ртом. Женщина
тоже засмеялась. Все трое смотрели на него теперь прямо7та7
ки растроганно. Козеф Й. впервые в жизни почувствовал се7
бя счастливым.
— Хотите добавки, я положу, — произнесла Розетта своим
ласкающим голосом.
— Нет7нет, — сказал Козеф Й.
— Вы не стесняйтесь, — сказала женщина.
“Так, так, говори со мной, говори еще и еще”, — подумал
Козеф Й. Он слушал бы Розетту до бесконечности, даже если
бы она рассказывала ему, как устроены посудомоечные ма7
шины. “Я ей потом помогу”, — решил он. Да, просто необхо7
димо было тоже что7нибудь сделать для этих людей. “И Фа7
биусу помогу”, — пообещал он себе, хотя не знал, каким
образом он мог бы помочь Фабиусу.
Женщина наложила ему еще порцию, уже не спрашивая.
Все трое снова засмеялись, когда он принялся за еду. “Какие
милые, какие добрые, ах какие люди, — повторял и повторял
про себя Козеф Й. — Вот она, жизнь, вот она, свобода, вот
она, наконец7то, полная, настоящая свобода”.
— Я пошел, — объявил Фабиус.
— Спасибо, спасибо большое, — крикнул Козеф Й. вслед
охраннику.
— Хотите воды? — спросила женщина.
— Хочу, хочу, — с энтузиазмом отозвался Козеф Й., наде7
ясь завязать с ней хоть краткий, но разговор.
— Принеси господину Козефу стакан воды, — сказала Ро7
зетта Ребенку.
Ребенок сорвался со стула и принес стакан воды. “Какой
послушный”, — подумал Козеф Й.
— Какой он у вас послушный, — сказал он вслух, потому
что хотел что7то сказать и не нашел ничего лучше, чем повто7
рить свою мысль.

[ 20 ]
ИЛ 3/2014

— Да, очень послушный, — согласилась женщина.
— Он очень хорошо воспитан, — добавил Козеф Й., гор7
дый, что ему пришла на ум эта фраза, сам удивляясь, что из7
влек из головы мысль, которая столько времени хранилась
там без употребления.
— Это я его воспитала, — сказала женщина и, поцеловав
Ребенка, спросила у него: — Правда ведь?
— Я могу вам чем7нибудь помочь? — спросил Козеф Й., ко7
гда встал из7за стола.
— Да нет, — отвечала Розетта.
Козеф Й. настаивал:
— Я сделаю все, что скажете.
Женщина покачала головой, и это отозвалось в Козефе
Й. волной тревожного сожаления. Он пошел к выходу. Ребе7
нок увязался за ним.
Вступив в аллею, Козеф Й. остановился. Ребенок тоже ос7
тановился, в нескольких шагах позади. Погода по7прежнему
была крайне капризной. Лучи солнца только изредка обозна7
чались на стенах и на сизом гравии. Козеф Й. снова впал в
полное смятение. С одной стороны, он был очень доволен,
что утолил голод, с другой — не знал, что ему делать дальше.
Он обернулся к Ребенку. Как будто это был сигнал, Ребенок
сорвался с места и подбежал к Козефу Й.
— У меня есть камни, — сказал Ребенок.
Под стеной была выкопана небольшая яма, а в ней лежа7
ли шершавые камни.
— Все мои, — добавил Ребенок. — Будет нужно, приходите.
— Я приду, — сказал Козеф Й., ничего не понимая. — Не7
пременно приду.

5
Козеф Й. спал крепко, без снов. А когда проснулся, в поне7
дельник утром, очень удивился, что не слышно гула, сопрово7
ждающего завтрак. Вышел в коридор и обнаружил, что двери
всех камер стоят нараспашку. Все ушли на работы. Он вспом7
нил, что он7то теперь свободен. Спустился вниз, на первый
этаж, где стояла раковина для охранников, и умылся.
Выглянул в окно. Малые ворота, два фонаря, тополиная ал7
лея, небо с рваными облаками и беглыми лучами солнца — все
было на своих местах. В голове у него раздались слова Фабиу7
са “он поест здесь”, что давало ему основание пойти на кухню.
Франц Хосс с Фабиусом играли в кости за деревянным
столом. Розетта запускала посудомоечные машины и, похо7
же, была этим всецело поглощена. Ребенок отсутствовал. Ды7
шать было нечем. Пары, выходящие из машин, исторгали тя7
желый запах химии и жира.

[ 21 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

— Ага, вот и вы, — сказал Франц Хосс, завидя Козефа Й.
Розетта принесла на подносе два больших ломтя хлеба и
две чашки, полные до краев мутноватым пойлом. Поставила
поднос на краешек стола и ушла, не сказав ни слова. Козеф Й.
огляделся в надежде найти стул. Не нашел и принялся есть
стоя.
Он решил поскорее расправиться с едой и уйти. На сей
раз ему не понравилось в кухне. От пара делалось удушливо
донельзя, и капельки жира уже стали оседать на его волосах.
— Вы были на складе? — вдруг спросил Франц Хосс.
— Нет, — поспешно выпалил Козеф Й.
— Так сходите, — с недоумением сказал старый охранник.
Козеф Й. пытался понять, почему Франц Хосс спросил
его, был ли он на складе. Что ему, Козефу Й., делать на скла7
де? Никто не говорил ему, что надо идти на склад. Он даже не
знал, что есть какой7то там склад.
— Зачем? — спросил он с деланым равнодушием, как будто
речь шла о чем7то совершенно неважном.
— За одежей, — был ответ.
И снова Козефа Й. охватило необъяснимое волнение,
волнение, которое локализовалось, как коготь, в самой глот7
ке. Значит, за одежей! Ну да. Конечно, за одежей. Как же он
не сообразил сразу? Ведь это так просто. Свободу должен был
отметить какой7то знак, а какой знак вернее, чем смена оде7
жи? И если он до того свыкся с арестантской робой, что не
мог себе представить, как люди могут носить и другую одежу,
то это его вина.
— Сходите завтра, — снова услышал он голос Франца Хос7
са под стук костяшек о деревянный стол.
— Схожу, — ответил Козеф Й., стараясь выдержать тот же
индифферентный тон.
“Почему же завтра, а не сегодня?” — не смог он удержать7
ся от вопроса к себе. Ведь одежа — вещь важная, ему должны
были выдать ее еще утром. Еще вчера. Ах да, воскресенье.
Подразумевается, что по воскресеньям склад закрыт. Конеч7
но, склад был закрыт. Но сегодня7то? Почему же не сегодня?
Нет, это его вина, только и только его, что он не осведомил7
ся всерьез насчет собственных прав. Франц Хосс, конечно,
человек очень милый и услужливый, но в его обязанности не
входит тянуть всякого Козефа Й. за рукав на склад, а после —
за ворота тюрьмы с напутствием: “Пожалуйте вон, господин
Козеф Й., за этой чертой начинается ваша свобода”.
“И все же — почему завтра, а не сегодня?” — мучился
Козеф Й. Но спросить об этом у Франца Хосса ему не хвата7
ло духа. Получилось бы невежливо. Вот так бывает — ты и
знать не знаешь о чем7то, а когда тебе этого не дают, начина7
ются сожаления. Тем более что до завтрашнего дня остава7

[ 22 ]
ИЛ 3/2014

лось всего ничего, ну, дадут с запозданием на день. А может, и
без всякого запоздания. Может, просто склад закрыт по вос7
кресеньям. И по понедельникам тоже. Может быть и такое.
Все может быть.
Пришла Розетта — забрать поднос, на котором подавала зав7
трак. Увидев ее, Козеф Й. почувствовал острое желание услы7
шать ее голос и умильно предложил помочь в мытье посуды.
Розетта ответила “да”, и Козеф Й. пошел за ней в полном
восторге.
Он проработал, не разгибая спины, почти до самой ночи.

6
Зал, где стояли посудомоечные машины, был гораздо обшир7
нее, чем представлялось Козефу Й. Он несколько напоминал
цех какого7нибудь завода, потому что машины в порядочном
количестве стояли в три ряда и были связаны между собой
чем7то вроде конвейерных лент. Хотя работали пока только
две машины, та, к которой был приставлен он, и та, у кото7
рой орудовала Розетта, моторы, поршни и транспортерные
ленты производили оглушительный шум.
Розетта объяснила ему без помощи слов, одними жеста7
ми, как надо запускать и останавливать этот агрегат и что на7
до делать с каждой посудиной. Грязные подносы, тарелки,
ложки и ножи подъезжали на транспортерной ленте из како7
го7то другого, таинственного, кухонного отсека, где чуть ли
не тысячами собирались тарелки и столовые приборы. “По7
сле какого это фантастического пира остались такие горы
немытой посуды?” — спрашивал себя Козеф Й. Трудно было
предположить, чтобы все эти тарелки испачкали одни толь7
ко заключенные. Разве что эта тюрьма соседствовала с дру7
гой, значительно большей, чем та, которую знал он.
Работать приходилось прямо7таки в инфернальном тем7
пе. Предметы, подъезжавшие на ленте, надо было сортиро7
вать по размеру и отправлять в определенный отсек маши7
ны. Время от времени ему случалось уронить то одно, то
другое, но это было нестрашно, потому что все, абсолютно
все предметы были пластмассовые.
Каждые полчаса Розетта отходила от своей машины, что7
бы снабдить Козефа Й. моющим средством.
Она не улыбалась ему и задерживалась ровно настолько,
чтобы проговорить “очень хорошо, господин Козеф” или
“вы не представляете, какая это для меня помощь”. Но и того
было достаточно. Если что его и донимало, так это горячие
пары, вырывавшиеся из всех сочленений двух механических
монстров. Пары иногда так сгущались, что для Козефа Й. ви7
димость не превышала одного метра — только чтобы опреде7

[ 23 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

лить, куда положить следующую посудину, в отсек для круп7
ных предметов или для мелких.
В какой7то момент из7за этой горячей, жирной, зловон7
ной завесы появился Ребенок со стаканом в руках. Козеф Й.
от изумления выронил из рук несколько посудин, а потом и
вовсе замер. Удивительным образом транспортерная лента
тоже притормозила. Ребенок подошел к Козефу Й. и протя7
нул ему стакан. В стакане была белая жидкость. “Верно, моло7
ко”, — подумал Козеф Й.
— Пожалуйста, — сказал Ребенок.
— Спасибо, — сказал Козеф Й. Выпил залпом и одобрил: —
Вкусно.
— Хотите еще? — спросил Ребенок.
— Попозже, — сказал Козеф Й.
Когда они со всем управились, Розетта распахнула все ок7
на на кухне. Снаружи веял ветер, несколько более щадящий,
чем в воскресенье. Солнце шло к закату. Половина неба очи7
стилась. Другую половину по7прежнему закрывали рваные
темные тучи. Козеф Й. с силой вдохнул в грудь воздух, прямо7
таки душистый от растущих рядом тополей.
Женщина принесла хлеба, мяса и вина. Козеф Й. подумал,
усаживаясь за деревянный стол, что принесенная Розеттой
еда служит сразу и обедом, и ужином. Единственное, что на7
чинало его раздражать, с тех пор как он получил свободу, бы7
ла эта непредсказуемость в дневном распорядке кормежек.
Он не помнил уже, когда в последний раз видел вино и
тем более когда в последний раз его пил.
Вероятно, женщина решила его побаловать.
— И что теперь? — спросила Розетта, усаживаясь за стол,
чтобы смотреть, как он ест.
— Как что? — в замешательстве вздрогнул Козеф Й.
— Ну, куда вы пойдете? — уточнила она.
— А! В город, — сказал Козеф Й.
— И когда же? — спросила она.
— Завтра, — отвечал он. И прибавил: — Завтра выдадут
одежу.
— А7а, — сказала она и смолкла.
Ему чрезвычайно нравилось есть под ее взглядом. Он при7
губил вино, еще и еще раз, и сказал:
— Доброе вино.
— Красное, — откликнулась она.
Он разделался с хлебом и мясом, и теперь ему хотелось
растянуть на подольше стакан с красным вином. “Толстушка,
но хороша”, — вдруг подумалось Козефу Й. Он тут же покрас7
нел от стыда и опустил глаза, надеясь, что так Розетте не уда7
стся расшифровать его мысль. Но женщина откликнулась,
как будто тут же услышала его слова:

[ 24 ]
ИЛ 3/2014

— Меня просто разносит вширь от этого пара.
Козеф Й. ужасно сконфузился. У него было ощущение,
что его поймали с поличным, что его застигли на самом что
ни на есть постыдном поступке и ему уже никогда не отмыть7
ся от позора.
— Нет7нет, я не это хотел сказать, — пролепетал он.
— Что7что? — спросила она с изумлением.
— Я не это хотел сказать. Очень вас прошу... прошу меня
простить! — с трудом заключил он, поднимая глаза, чтобы
увидеть, какие у него есть шансы быть прощенным. Но Розет7
та была так ошарашена, что Козеф Й. не знал, что и думать.
С минуту они молча смотрели друг на друга в полной расте7
рянности.
— Пойду закрывать, — сказала она, и Козеф Й. с облегче7
нием перевел дух, без малейшего желания узнать, что имен7
но женщина собиралась закрывать.

7
Он направился к малым воротам, гадая, горят там фонари
или нет. Он не слышал, чтобы за ним следом кто7то шел. Ве7
чер был бесконечно тихим и молчащим. Ветер как7то разом
стих. Тучи застопорились на небе, а солнце замерло, чуть вы7
ступая над линией горизонта, — только с тем, чтобы распро7
странить слабый и мягкий свет. Тополиные листья словно
бы прихватил морозец, так они были бездвижны.
Не было слышно даже стука башмаков по гравию аллеи.
Щелкни кто7нибудь пальцами или хлопни в ладоши, и тогда,
наверное, это не произвело бы звука.
Козеф Й. испытывал своего рода блаженство. Ему никуда
не надо было торопиться, и у него не было никаких забот. Ти7
шина внедрилась в самую глубь его мозга. Он издалека увидел
два мерцающих огонька, и его пронизала дрожь. Фонари го7
рели. Вероятно, в чьи7то обязанности входило зажигать их из
вечера в вечер. “Интересно для кого?” — не смог он подавить
в себе вопрос. И сам же ответил себе: “Какая разница?” Важно
было одно: два живых огонька светились по обе стороны
ворот, предназначение которых так и оставалось ему неиз7
вестным. Или, может быть, он, Козеф Й., просто не мог пока
представить, на что нужны так называемые малые ворота.
По мере того как он к ним приближался, зрелище все
больше и больше его зачаровывало. Лучи, исходящие из цен7
тра двух сфер, окрашивали сумерки самым теплым и призыв7
ным образом, распространяя это ощущение далеко вокруг,
как будто все небо взяло взаймы свет у тюремных фонарей.
Козеф Й. замедлил шаг, окончательно поглощенный чудной
феерией.

[ 25 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

Очнулся он перед раскрытыми настежь воротами.
Как в нем это отозвалось, глубоко удивило самого Козефа
Й. Ему просто7напросто захотелось бежать. Бежать куда? Он
сам не знал. Куда7то обратно, разумеется. Может, в свою каме7
ру. Или по крайней мере в дежурную камеру, к охранникам —
оповестить их. Уж Франца7то Хосса надо было оповестить не7
медленно. Тюремные ворота нараспашку — вещь ненормаль7
ная. Козефу Й. подсказывала это интуиция, и он, без всяких
на то причин, чувствовал себя ответственным.
В голове у него затеснилось множество мыслей, но он не
мог и пальцем пошевелить. После первых мгновений ступора
ему вспомнилось, что, по сути дела, он — вольный человек. И
пусть все идет кувырком, ему7то чего бояться, он — человек
вольный. А доказательство тому — вот: он может себе позво7
лить прогуливаться по самым укромным закоулкам тюрьмы.
Не его забота — думать, должны быть закрыты ворота или нет,
тут и в этот час. Раз фонари горят, значит, тут кто7то уже про7
ходил. У кого7то были дела, и этот кто7то наверняка видел от7
крытые ворота и не прореагировал, потому7то они и стоят до
сих пор открытые. А значит, нет ничего удивительного и нару7
шающего регламент в том факте, что ворота открыты.
— Да черт с ними, — подумал Козеф Й. не без досады.
Он пошел, чтобы выглянуть за ворота. И снова, как тогда,
когда ему объявили, что он свободен, подумал, что надо бы что7
то почувствовать. Он же не почувствовал ничего. Он понимал,
что тут было бы к месту гложущее любопытство или перехва7
тывающее дух волнение. Ведь сколько уж времени он не выгля7
дывал за ворота. Но он не почувствовал абсолютно ничего.
Остановясь точно в проеме открытых ворот, он выглянул
наружу. Между тем свет ослаб, и Козефу Й. пришлось по мере
возможности напрячь глаза. Ничего особенного, пришлось
признаться, он снаружи не увидел, Но не было и разочарова7
ния. Он увидел проселочную дорогу, ведущую к какому7то са7
ду. Справа и слева от дороги стелилось голое поле с клочка7
ми карликовой травки.
Козеф Й. сел на землю. Ему стало очень приятно, когда ла7
дони чуть увлажнились от прикосновения к травке. Он растя7
нулся на спине и уставил взгляд в небо. Одна хиленькая звез7
дочка уже появилась над зданием кухни.
“Хорошо”, — размышлял мозг Козефа Й.
“Красота”, — сказал себе Козеф Й.
“Именно так, как должно быть”, — разглагольствовал мозг
Козефа Й.
Он вздрогнул — ему показалось, что он услышал лай.
“Собака, собака!” — ликовал мозг Козефа Й.
Он вскочил и попытался вглядеться в даль. За садом, на
линии горизонта, виднелась какая7то конгломерация. “Го7

[ 26 ]
ИЛ 3/2014

род”, — сказал себе Козеф Й., на сей раз с легким беспокойст7
вом. Итак, город был там. Странно. Годами он жил с чувст7
вом, что город расположен за местом их ежедневных прогу7
лок, то есть совсем в другом направлении, на 90 градусов
правее, можно было бы сказать.
Пытаясь разглядеть, что находится за деревьями сада, он
понял, что деревья все в плодах. В каких точно плодах, разо7
брать было трудно. Но его одолело шальное желание не
столько съесть, сколько сорвать плод. Он направился к саду,
который вблизи оказался яблоневым. Яблони были старые,
обессилевшие, с поникшими до земли — впрочем, может
быть, и от обилия яблок — ветвями. Козеф Й. разгуливал меж7
ду дуплистыми стволами, как ходят, ведомые какой7то силой,
сомнамбулы, но все же стараясь не наступать ни на ветви, раз7
легшиеся отдохнуть в траве, ни на сотни опавших яблок. Он
долго не осмеливался протянуть руку и сорвать яблоко, какое
ему бы понравилось. Вдалеке, там, где на линии горизонта вы7
рисовывался город, зажигались огни. Снова залаяла собака.
“Какие яблоки!” — позволил себе подумать Козеф Й.
Солнце уже ушло за линию горизонта, но подсветка на не7
бе еще оставалась, усиленная искрящимися бликами от звезд
и от городских огней.
Козеф Й. приблизил лицо к одному яблоку и, не срывая,
откусил от него. Он неспешно жевал эту сладкую и душистую
материю, которая с языка коварно проникала в его кровь,
распространяясь по всему его существу. Он посмотрел на над7
кусанное яблоко, оставшееся висеть на ветке, и засмеялся.
“Господи, что это я смеюсь?” — спросил себя Козеф Й. и
при этом смутился оттого, что инстинктивно упомянул имя
Господа. Он, Козеф Й., был атеист. Может, совсем дурачком
стал? Растрогался от каких7то простейших вещей. Ночь, тра7
ва, собака, яблоки. “Должно быть, уже поздно, — услышал он
в себе голос. — Франц Хосс, верно, уж лег спать”. Тревога тут
же толкнулась в его сердце, заставила оглянуться, посмот7
реть назад, на стены, за которые он вышел. Тревога усили7
лась, когда он понял, как далеко позади осталась тюрьма. Ему
даже не верилось, что он отошел так далеко.
“Нехорошо”, — подумал на сей раз мозг Козефа Й.
Конечно, он теперь человек свободный. Но формально
процесс его освобождения еще не закончен. “И это моя и толь7
ко моя вина”, — укорил он себя. Одно то, что он самым безот7
ветственным образом отошел от тюрьмы, и это будучи еще в
тюремной робе! На самом деле, кто угодно в такой ситуации
может подумать о нем что угодно. Кто его встретит, может по7
думать что угодно. И не то что подумать, может и пристре7
лить, если примет за сбежавшего зэка.
“Плохо. Совсем никуда”, — подумал Козеф Й. и побежал.

[ 27 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

У него было одно желание — снова оказаться на тюрем7
ном дворе, в убежище. Может, Фабиус и Франц Хосс играют в
кости. Как же умиротворительна была бы партия в кости с
Фабиусом и Францом Хоссом!
Он бежал теперь изо всех сил, а до тюремной стены оста7
валось еще порядочно. За спиной он слышал приглушенный
лай, это могли лаять только городские собаки.
“Что7то их стало больше”, — размышлял его мозг.
“А звезд7то сколько”, — сказал себе Козеф Й., на бегу взгля7
дывая на небо.
Перед ним — темный и все еще неблизкий — угадывался
контур тюрьмы.
“Вот она”, — ликовал его мозг, как бы успокоившись от
мысли, что стены, административные корпуса, кухня, скла7
ды, казармы с ровными рядами тесных камер — все было на
месте, незыблемо. Некий надежный пункт во вселенной, из
которого ты можешь пуститься в путь и в который ты всегда
можешь вернуться.
Когда Козеф Й. добежал до ворот и увидел, что их между
тем заперли, он чуть ли не взвыл от ярости.
Разъярен он был в первую очередь на себя — за то, что дал
себя завлечь. Слово завлечь показалось ему недостаточно силь7
ным. Он дал себя просто7напросто уволочь самому низменному
инстинкту, ребяческой иллюзии, химере. Он поставил на кон
все свое новое положение, все, что только7только стало накле7
вываться в его новом качестве свежеосвобожденного челове7
ка. Как он оправдается перед двумя старыми охранниками?
Какими глазами они будут теперь смотреть на него? Сможет
ли он теперь умываться над их раковиной и есть на кухне? А
Розетта — примет ли теперь его помощь в мытье посуды?
Весь во власти глубокого отчаяния, он толкнулся было в
ворота. Однако эти малые ворота, которые он полюбил за
два фонаря и за их особое положение в конце тополиной ал7
леи, эти ворота, на которые он хотел только посмотреть, так
вот, эти второстепенные ворота были сейчас крепко7накреп7
ко заперты.
— Это несправедливо, это несправедливо, — забормотал
Козеф Й.
Он изо всех сил стал биться о холодный металл ворот. Но
ни звука не производили удары его плоти о железо.
— Господин Франц Хосс! — истошно крикнул Козеф Й.
без определенной надежды, просто потому, что за последние
сорок восемь часов привык звать охранника.
Он смерил взглядом высоту ворот и высоту стены, глаза
налились кровью от напряжения — свет уже мерк. Как и сле7
довало ожидать, снаружи и ворота, и стена казались куда как
суровее, выше, неприступнее.

[ 28 ]
ИЛ 3/2014

— Это я, Козеф Й.! — завопил он в сильнейшем волнении,
взмокнув от пота.
Он отступил, разбежался и бросился на малые ворота,
больно о них ушибившись. Но снова столкновение между его
перепуганным телом и металлом не произвело никакого зву7
ка, хотя бы самого слабого — опять неудачная, более чем не7
удачная, попытка. Он развернулся и пробежал несколько
метров вдоль стены, ища пролом, выемку, хоть что7то. Тут же
вернулся и исследовал другой десяток метров в противопо7
ложной стороне. Безрезультатно.
Он подобрал с земли камень и заколотил им о железо, на7
деясь хоть так вызвать отклик, знак, что2нибудь.
— Господин Франц, господин Франц! — надсадно прокри7
чал он еще раз7другой, выбившись из сил.
Попробовал вскарабкаться на ворота, но только поранил
ладони и коленки. Вспомнил, что завтра ему выдадут новую
одежду со склада, знак освобождения. Да, абсолютно необхо7
димо вернуться, быть там, с той стороны, внутри, и самое
позднее до рассвета. Правда, он уже потерял счет времени.
Несколько минут он выжидал, замерев, надеясь, что какой7
нибудь звук изнутри подскажет ему, хоть самую малость, что
делают заключенные в этот час, что у них сейчас по графику.
Но нет, тишина была полная.
“Главные ворота! Конечно, главные ворота!” То, что он
пришел к такой нормальной мысли, его слегка успокоило.
Надо просто пойти к главным воротам, где наверняка кто7то
есть. Не может быть, чтобы там никого не было. Ему, Козефу
Й., ныне освобожденному, нечего бояться, поскольку он ни7
чего плохого не сделал, он может спокойно явиться к глав7
ным воротам и объяснить что и как. Провинился, есть такое
дело, но впредь этого не повторится, а сейчас — да, прови7
нился. Он чистосердечно признается. Он расскажет все. У
того, кто окажется у ворот, будут все средства его проверить.
Его знает столько народа! Он был образцовым заключенным.
Как хорошо он работал на огороде! Его камера под номером
50 стоит открытая. Уж это2то можно легко проверить.
“Так мне и надо”, — сказал он себе, пускаясь в путь вдоль
стены на поиски главных ворот.
Стены подпирались контрфорсами, которые приходилось
огибать. Часто путь шел в горку, а потом вниз, поскольку мест7
ность, поначалу ровная, постепенно превратилась в более чем
пересеченную — овраги, пригорки, довольно7таки глубокие
рвы, чередующиеся с каменистыми, крайне опасными участ7
ками. Козеф Й. с растущим изумлением обнаруживал, что
тюрьма, в которой он пробыл столько времени, занимала та7
кую большую территорию. Ему не попалось ни одной тропин7
ки вдоль стен, так что приходилось прокладывать путь через

8
Ребенок играл в траве с ежиком. Странное дело, этот уча7
сток стены отражал гораздо больше света, трава у подножья
стены была сухая, а в воздухе стояло даже некоторое сияние,

[ 29 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

бурьян, через камни и через давшие уже пух кусты. Почва мес7
тами была очень вязкая, а из7за дождей, шедших в последние
дни, образовалось немало болотцев, которые он либо пере7
прыгивал, либо огибал. Время от времени он останавливался,
отступал на несколько шагов от стены и изучал ее верхний
край в надежде заметить освещенное окошко или фигуру часо7
вого. Но ничего подобного не было и в помине, и от этого
Козеф Й. впал в состояние еще более нервное и суетливое. Не
то что освещенного окна, но и вообще хоть какого7нибудь окна
он не увидел. Ни бойницы, ни щели на худой конец. Стена вы7
силась глухая и неумолимая, внушая чувство, что она огоражи7
вает необъятное, но лишенное жизни пространство.
Проходив так несколько часов (по крайней мере по своим
ощущениям), он остановился перевести дух. По числу пово7
ротов Козеф Й. вывел, что тюрьма имеет крайне неправиль7
ную форму — возможно, в результате ряда последовательных
пристроек. Кто не знает, что, если четыре раза повернуть на
90 градусов вправо, вернешься к пункту, из которого вышел?
У него же было впечатление, что он гораздо больше раз по7
ворачивал на 90 градусов, и не видел никаких признаков, что
возвращается к малым воротам.
Изменился и пейзаж. Слабо освещенный и почти иллю7
зорный силуэт города, в звучную крапинку собачьего лая,
давно скрылся с глаз. Скрылась светящаяся полоса на гори7
зонте, а звезды, сколько их еще оставалось на небе, утратили
прежнюю силу. Только стена еще отражала, но все анемич7
ней, остатки света — столько, чтобы помочь Козефу Й. не по7
терять из виду ее саму.
Он опять с досадой пустился в путь. Теперь он жалел, что
не нарвал яблок — мог бы время от времени подкреплять си7
лы. Вечерняя сырость усиливалась. Ботинки часто провалива7
лись в грязь, и пальцы на ногах уже пробирало холодом. Стало
темновато — не определить, как обходить болотца и полные
водой рвы. Чтобы не терять времени, он решил идти напро7
лом, иногда по колено в грязи или в воде. Но попадались и уча7
стки с высокой травой, пропускавшей его по себе легко и при7
том очищавшей от грязи.
Когда он услышал где7то впереди глухой стук, как будто кто7
то стучал камнем по камню, от радости ему захотелось обнять
эти звуки. “Спасен”, — подумал мозг Козефа Й. Но на самом де7
ле его охватило куда как более сильное чувство — спасения души.

[ 30 ]
ИЛ 3/2014

как бывает только в ночь полнолуния. Козеф Й. хотел было
что7то сказать, но Ребенок остановил его, приложив палец к
губам.
— Видали? — сказал Ребенок немного погодя, шепотом.
— Что? — тоже шепотом спросил Козеф Й.
— Он танцует, — отвечал Ребенок.
И правда, при каждом ударе камушка о камушек ежик ис7
ступленно дергался.
— Ему весело, — сказал Ребенок.
— Да нет, — возразил Козеф Й. — Ты его мучаешь.
— Скажете тоже, — удивился Ребенок.
— Да7да, — настаивал Козеф Й.
Ребенок поднялся, огорченный.
— А я не знал.
— Ничего, — утешил его Козеф Й.
Ребенок высек камушками искорку.
— Видали? — с гордостью сказал он. — Горит. Ребенок еще
разок7другой чиркнул камушками, после чего щедрым жес7
том протянул их Козефу Й. Ежик по7прежнему был рядом и
как бы внимательно следил за тем, что они делают. Козеф Й.
тоже чиркнул камушком о камушек, чтобы угодить Ребенку.
Искры высеклись скоро, как будто камушки были заряжены
какой7то тайной энергией. На диво горячие, они приятным
теплом отозвались в ладонях Козефа Й., а потом, постепен7
но, и во всем его теле.
— Что это за камни? — спросил он.
— Я же вам показывал, — отвечал Ребенок. — Это камни из
ямы.
— А, — сказал Козеф Й.
Вся паника, весь чад его пристенных блужданий остались
далеко позади, как облетевшие воспоминания. Все стало
вдруг снова простым и нормальным. Присутствие Ребенка бы7
ло верным знаком, что вход в тюрьму где7то совсем рядом.
Козеф Й. даже не спешил поднимать эту тему.
— Сколько сейчас времени, интересно? — заговорил он,
скорее сам с собой.
Ребенок пожал плечами.
— Еще рано, — сказал он. Вынул из кармана яблоко и подал
Козефу Й. — Хотите?
— Где ты его взял? — спросил тот, вздрогнув, потому что
ему показалось, что яблоко надкусанное.
— В саду, — сказал Ребенок.
Козеф Й. стал с жадностью грызть яблоко. Он мог бы по7
клясться, что яблоко подобрано с земли, из7под усталых ве7
ток старой яблони, наверняка из сада, который так его зача7
ровал. Яблоко отдавало на вкус и землей, и травой.
— Отличное, — сказал Козеф Й.

9
Однако на этом сюрпризы нынешнего вечера для Козефа
Й. не кончились. Оказавшись снова внутри тюремной огра7
ды, он заспешил к главной казарме, полумертвый от устало7
сти, вожделея к своему набитому паклей матрасу и к своей

[ 31 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

— Из моего сада, — сказал Ребенок.
— Это далеко? — спросил Козеф Й.
— Нет, — ответил Ребенок.
Откуда7то из7за стены, в непосредственной близости от
них, шел невнятный гомон. Козеф Й. не мог разобрать, что
именно говорилось и что именно происходило там, но он
чувствовал человеческое присутствие, которое его успокаи7
вало. В какой7то момент ему показалось, что он слышит, как
ругнулся Франц Хосс, и это доставило ему неизъяснимое удо7
вольствие.
— А что ты тут делаешь? — спросил Козеф Й., скорее с тем
чтобы нарушить молчание.
— Сторожу, — ответил Ребенок.
“Он сторожит!” — подумал Козеф Й., успокоенный и сы7
тый, разве только слегка озадаченный репликой Ребенка.
— Что сторожишь? — уточнил он.
— Я же сказал, — ответил Ребенок. — Сад.
— Яблоневый сад? — недоверчиво спросил Козеф Й.
— Ну да, — ответил Ребенок.
“Какой он странный, — размышлял Козеф Й. — Такой ма7
ленький и такой странный. Такой маленький, такой серьез7
ный и говорит такие странные вещи”.
— А зачем? — спросил Козеф Й. — Кто7нибудь ворует?
— Нет, — ответил Ребенок. — Надкусывает.
Козефу Й. показалось, что у него снова выбивают почву
из7под ног, как не раз за последние два дня. Дадут передох7
нуть, а потом — снова подножка.
— Надкусывает что? — стал допытываться Козеф Й.
— Надкусывает яблоки, — ответил Ребенок. — Не ворует.
Надкусит и оставит на дереве. — И добавил: — Каждый вечер
является.
— Давно? — спросил, изумленный, Козеф Й.
— С этого лета, — ответил Ребенок.
И правда, на лице у Ребенка проступила обида. Он лег в
траву, а руки поднял и держал ладони над ее верхушками, как
будто былинки были тонкими струйками огня, и он об них
грелся.
— Представляете? — продолжал Ребенок. — Не ворует.
Надкусит и оставит висеть на ветке надкусанным. Вот что ме7
ня злит ужасно.

[ 32 ]
ИЛ 3/2014

железной кровати. Лифтом доехал до своего этажа, про7
шмыгнул мимо Фабиуса, который посапывал на посту, нахо7
дившемся как раз напротив лифта, и, стараясь быть незамет7
ным, направился к камере под номером 50.
Камера была заперта.
Козеф Й. не стал даже спрашивать себя почему, не стал да7
же думать, вообще отказался от любой реакции, хоть в какой7
то степени человеческой. Он стоял как вкопанный перед сво2
ей дверью, разбитый наголову, парализованный оторопью.
Когда протекло сколько7то минут в этом его состоянии прова2
ла, полнейшей прострации, он осторожно и бесшумно, с без7
мерной деликатностью приподнял ставню на окошечке, что7
бы посмотреть, кто там внутри.
Внутри был человек.
То есть кто7то другой, не он, Козеф Й., но в его, Козефа Й.,
камере.
“М7м”, — вырвалось у Козефа Й. против его воли.
Человек спал лицом кверху, и лицо его выражало эталон7
ный покой. Камера была вымыта, продезинфицирована, по7
крывало сменили.
Козеф Й. вернулся к лифту и разбудил Фабиуса.
— Как, вы не ушли? — пробормотал старый охранник с му7
чительной миной, но скорее со сна, а не от удивления.
Козефу Й. не удалось совладать с собой. Куда не ушел?
Еще никто не сказал ему, куда он должен уйти. Он7то очень
даже расположен уйти, он хочет уйти. Но с формальностя7
ми что7то никто не торопится. Откуда ему знать, что надо
делать, куда надо явиться и что именно надо просить? Ни7
кто ничего ему не сказал. Почему никто ничего ему не ска7
зал? Что они имеют против него? Сколько ему еще терпеть
эту неопределенность, как они думают? Знают ли они, что
он пережил хотя бы сегодня вечером? Хоть кто7нибудь про7
следил, что он делает? Никто. Как такое возможно? Что бы
с ним было, не встреть он случайно Ребенка? Ему повезло с
Ребенком и с его ямой, откуда он, Козеф Й., выгреб все ка7
мушки и смог таким образом пробраться внутрь под стеной.
Знает ли он, охранник Фабиус, что на задах кухни есть под2
земный ход, заполненный простыми камушками, которые
высекают искры и которые кто угодно и когда угодно может
выгрести, а потом положить на место? Так что? Какое мне7
ние имеет он, Фабиус, подручный главного охранника, о та7
ком положении дел? Подземный ход в тюремном заведении —
это нормально?
— О нет! — выдохнул Фабиус.
Непорядок, вот слово, которое вынужден был употребить
Козеф Й.
— Ну7ну, не так уж чтобы... — осадил его Фабиус.

[ 33 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

Да как же не так, если в его камере кто7то расположился, в
камере, где обыкновенно спал он. В камере, которая уже ста7
ла как бы частью его, стала его раковиной, он уже носил ее с
собой, в своей плоти и на своей спине. А теперь — нате вам —
там устроился кто7то чужой, кто7то неизвестный, бог весть
кто. По какому такому праву? До тех пор пока он носит фор7
му заключенного, разве не нормально, чтобы за ним остави7
ли тюремную камеру, право получать пищу в отведенные для
этого часы и все такое прочее? А что ему делать теперь? Вот
что?
— Не знаю, — сказал Фабиус и зевнул так, что у него хруст7
нули все суставы лица. Потом, помягчев, посмотрел на Козе7
фа Й. и еще раз повторил: — Не знаю.
И все же они сообща стали искать решение.
Козеф Й., будучи крайне усталым, выказывал готовность
спать в любой свободной камере, если таковые имеются. Но
свободных камер не имелось. Залечь спать в корпусе охран7
ников в той форме, которую еще носил Козеф Й., — это было
бы чересчур. Фабиус предложил провести ночь за беседой и
за игрой в кости, но Козеф Й. заявил, что слишком устал и
что завтра у него важная встреча на складе.
— В общую! — осенило Фабиуса. — Отведу вас в общую. Ес7
ли пожелаете.
Козеф Й. знал, что это такое — общая. Набитая двухэтаж7
ными нарами палата, бьющая в нос вонь, сатанинский храп и
перспектива, что ночью тебя того и гляди задавят или рас7
топчут.
— Нет уж, благодарю, — сказал Козеф Й.
Он примостился на том стуле, на котором обыкновенно
сидел Франц Хосс. Он сдался. Ему было страшно, в чем он и
признался Фабиусу. Он, Козеф Й., конченый человек. Он
больше не находил в своем мозгу ни одной отчетливой мыс7
ли. Он больше не находил в душе ни одного отчетливого же7
лания. Ни цели. Ни смысла.
— Бодритесь, бодритесь! — призвал Фабиус с некоторым
даже волнением в голосе. — Сейчас7то не надо бы.
Нет. Все кончилось. У него, Козефа Й., иссякли силы. Ни7
чего ему больше не нужно, даже обновок со склада.
— Да что это вы, — вел свое Фабиус. — У вас жизнь только7
только начинается.
— Я старый, — сказал Козеф Й.
— Это я старый, — поправил его Фабиус.
Козеф Й. заявил, что он с этим не согласен. Фабиус тоже
заявил, что не согласен с тем, что сказал Козеф Й. Он7де, Фа7
биус, по натуре оптимист, он верит в будущее, в истину, в че7
ловеческие радости.
— Ерунда, — сказал Козеф Й.

[ 34 ]
ИЛ 3/2014

Фабиус отреагировал бурно. Как это? Из пустяка, из ниче7
го он, Козеф Й., только получив свободу, опускает руки? Он,
образцовый заключенный, с показательной силой духа.
— Вот даже так? — сказал Козеф Й., польщенный мнением
о себе старого охранника.
Фабиус подтвердил. Всегда, ну просто всегда, он, Козеф Й.,
проявлял себя как человек сильный и терпеливый. Стойкий
человек, выносливый, сильный. Такого не согнешь — ничем,
ну прямо7таки ничем. Он, Фабиус, всегда им восхищался. Все7
гда. Не много встречал он заключенных с такой внутренней
силой, таких внушительных, если можно так выразиться.
— А когда вы меня били? — спросил Козеф Й.
— Что, когда я вас бил? — с недоумением переспросил Фа7
биус.
— Тогда как? Вы и тогда думали так же? — спросил Козеф Й.
— Я вас бил, но я вас уважал, — уточнил Фабиус и вздохнул.
— Вы меня били без жалости, — сказал Козеф Й. И тут же
добавил: — Но что вы думали, когда меня били?
Фабиус принялся разминать папиросу, чтобы сосредото7
читься и найти ответ. Да ничего особенного не думал, при7
шлось ему признаться.
— И все же, и все же, — настаивал Козеф Й.
— Я думал, куда ударить, — сказал Фабиус, закуривая. По7
том, сообразив, что не предложил закурить Козефу Й., за7
стенчиво добавил: — Хотите?
Козеф Й. поспешно принял от него папиросу.
— Вы были виртуозом, — пробормотал он.
— Это как? — спросил охранник.
Козеф Й. принялся объяснять поподробнее. Он, Фабиус,
был грозой заключенных. Конечно, и другие охранники били,
все охранники били, но он, Фабиус, бил, так сказать, изысканно.
Франц Хосс, например, больше бранился, чем бил. А он, Фаби7
ус, он молчал. И готовил свои удары. Его специальностью, и
это все знали, был удар врасплох. Никто не бил сильнее и не вы7
бирал для удара самый непредвиденный момент. И не было
другого такого охранника, который бы с такой фантазией про7
думывал, по какой части тела заключенного нанести удар.
— Да бросьте вы, — сказал Фабиус, как человек, которого
согрели воспоминанием и который хочет слушать еще и еще.
— Вас все боялись, — сказал Козеф Й.
— Все, неужели? — откликнулся охранник как старик, охо7
чий до занимательных историй.
— И это годы и годы, — продолжил Козеф Й.
— Да7а, — кивал Фабиус. — Времечко, оно так быстро
идет...
— Обычно вы били по локтю или по голени, — заметил
Козеф Й. Потом, выпустив изо рта струйку дыма и глядя пря7

[ 35 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

мо в глаза охраннику, спросил: — Вы можете мне сказать, ка7
кого черта вы норовили ударить по локтю или по голени?
— Не знаю, — так и сжался Фабиус. — Честное слово, не знаю.
— Вы должны знать, — настаивал Козеф Й.
Фабиус откинулся назад вместе со стулом и уперся затыл7
ком в стену. Казалось, на него нашло какое7то давнее, важное
только для него воспоминание.
— Вам нравилось бить по костям, — помог ему Козеф Й.
— Может, и так, — согласился охранник. — Но было и мно7
го дисциплинарных нарушений.
Козеф Й. повернулся к охраннику правым боком, припод7
нял прядь волос и показал ему шрам за ухом.
— Видите? Это от вас.
— От меня? — испуганно встрепенулся Фабиус.
Он немедля вскочил и стал внимательно исследовать
шрам. Козеф Й. чувствовал, как стариковские пальцы ощупы7
вают его шею, место за ухом, пряди волос на виске. Мягкие,
теплые, приятные на ощупь пальцы. У таких бывает дар успо7
каивать и исцелять одним только прикосновением.
— Здесь? — спросил Фабиус, и пальцы его слегка задрожали.
— Здесь, — подтвердил Козеф Й.
— Да7а, — протянул охранник, как когда ищут ответ и не
находят.
— Знаете, сколько оттуда крови вытекло, из этой раны? —
сказал Козеф Й.
— Много, — кратко ответил охранник.
— День и ночь напролет текло, — уточнил Козеф Й.
Фабиус вернулся на место, докуривать. Лицо его выража7
ло грусть и даже некоторую мечтательность.
— Один раз вы били меня ногами, — продолжал Козеф Й.
ровным голосом, без тени упрека.
— Верю, верю, — перебил его Фабиус, как будто боясь, что
бывший заключенный начнет, неровен час, раздеваться, что7
бы показать ему все свои отметины. Он опять запрокинул го7
лову и уставился в потолок. На сей раз с выражением челове7
ка, которого посетило вдохновение, и он только ждет
подходящего момента, чтобы даровать миру великую истину.
Козефа Й. тоже как будто бы захватили воспоминания.
Он тоже не знал, что это на него нашло, зачем он затеял этот
разговор. Просто нашло, навалилось, незваное. Он надеялся,
что не слишком давит на Фабиуса, что того не слишком заде7
вают за живое эпизоды, которые он извлекал из памяти.
— Нет7нет, нисколько, — подтвердил Фабиус.
— Если подумать, — сказал Козеф Й., — вы состарились на
моих глазах.
Фабиус принялся выпускать кольца дыма, стараясь, чтобы
они поднимались как можно выше, под потолок.

[ 36 ]
ИЛ 3/2014

— С возрастом вам это поднадоело, вы это дело броси7
ли, — продолжал Козеф Й.
Фабиус спросил, помнит ли он, когда ему последний раз
досталась взбучка. Козеф Й. помнил четко: десять дней на7
зад. Фабиус выразил удивление. Десять дней назад? Вот пря7
мо так? Да, твердо отвечал Козеф Й. Что правда, то правда,
это была не полноценная взбучка, а так, тычок. Тычок в фи7
зиономию, который он, Фабиус, дал ему вечером, когда раз7
носил подносы с едой. Фабиус скривился с досады. Он спра7
шивал не про это. Он спрашивал про настоящую последнюю
взбучку. Последняя взбучка, отвечал Козеф Й., немного по7
размыслив, взбучка в другом смысле слова, да, правда, послед7
няя взбучка случилась два года назад.
— Я помню, — резко сказал охранник.
— Вы помните? — вздрогнул Козеф Й. и зарделся.
— Было воскресенье, так? — сказал охранник, обращая к
нему тоже зардевшееся от непонятного волнения лицо.
— Воскресенье, совершенно верно, — подтвердил Козеф Й.
— После того как мы вернулись с огорода, — продолжал
охранник.
Козеф Й. не смог сдержать взрыв восторга перед старым
охранником, который с такой точностью раскапывал их об2
щую память.
— Ну да, ну да! — вскричал он.
— Я вас тогда стукнул как следует, — сказал Фабиус.
— По затылку, вы меня здорово стукнули по затылку.
— И дал в зубы, а?
— В зубы, да.
— О Господи! — вздохнул Фабиус.
Они долго смотрели друг на друга. На морщинистом лице
охранника не читалось ничего, кроме стремительно насту7
пающей старости, полной мелких забот. Козеф Й. был готов
на радостях обнять Фабиуса за то, что он держал в памяти
столько деталей.
— Вы меня ненавидите? — спросил Козеф Й.
— Нет, — отвечал Фабиус. — Я вас побаивался. Только и
всего.
— Что? — вскричал Козеф Й. — Вы меня побаивались? Ме7
ня лично?
Фабиус признался, без следа какого бы то ни было смуще7
ния, что он, Козеф Й., всегда внушал ему страх. Впрочем, все
заключенные внушали ему ужасный страх, всегда. Потому он
и приноровился их бить. Из страха. Или чтобы его прогнать,
страх. Франц Хосс, его начальник, тот был не такой чувстви7
тельный, без этих тонкостей. Он потому и не увлекался бить7
ем, что не боялся. А его, Фабиуса, терроризировали лица за7
ключенных, их движения, вообще их масса.

[ 37 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

— Вы меня понимаете? — задыхаясь от желания объяс7
ниться, почти умоляюще сказал Фабиус. — Я был затеррори7
зирован, годами я жил в страхе, изо дня в день я жил в стра7
хе. Шутка сказать, я состарился в обстановке террора.
Козеф Й. не верил своим ушам. Впрочем, он так и сказал:
— Я вам не верю, господин Фабиус. Честью клянусь, не
верю.
Охранник поднялся со стула и зашаркал туда и сюда перед
лифтом.
— Мне было страшно, да, — пробормотал он.
Чем, в сущности, была его жизнь? Да и можно разве на7
звать это жизнью? Бок о бок с заключенными, почти что на2
равне с ними? Находиться рядом с ними, есть вместе с ними,
караулить их и еще раз караулить, это кому хочешь станет не7
вмоготу. А тут еще страх, не отпускающий ни на секунду
страх, ужасный, непреоборимый страх... Бывали ночи, когда
страх терзал его просто зверски, почти не удавалось уснуть,
он икал, дрожал, дергался, его мучили кошмары, то ли во сне,
то ли наяву. Ему чудилось, что все эти люди из камер — они не
люди, а змеи, и все ползут на него. Да, он чувствовал, как они,
а значит, и он, Козеф Й., стали текучими7ползучими и ухитри7
лись пролезть под двери и через малюсенькие щели в стенах.
И все ползут на него, на Фабиуса, чтобы напасть, чтобы со7
жрать, чтобы его больше не было. Годами он жил в этом стра7
хе, годами переживал эти муки. И от них было не избавиться,
от них нельзя было воспрять иначе как через битье. Да и бить2
ем2то он не многого добивался, потому что эти всплески, эта
мгновенная разрядка аккумулировала в нем еще больший сгу7
сток ужаса. Чем больше он бил, тем больше ложилось у него
на совесть, пусть физически ему удавалось все7таки рассла7
биться и избавиться от этой жуткой дрожи. Потому что у не7
го, у Фабиуса, была совесть. Да.
— Вы мне верите, господин Козеф, верите? — заклинал он
со слезами на глазах, пуская слюни.
— Верю7верю, господин охранник, — отвечал Козеф Й.
Он испытывал облегчение каждый раз, когда бил. Тогда
он получал передышку на полдня, а то и на целую ночь — сно7
ва владел собой, снова чувствовал себя человеком и даже в
некотором роде добрым человеком, да... Вот ведь он, Козеф
Й., не может быть, чтобы он не помнил такую, например,
важную вещь: когда они шли на черную работу, в большинст7
ве случаев их охранял не кто иной, как он, Фабиус. Так вот,
он, Фабиус, никогда не тянул из заключенных жилы на чер7
ной работе. В этом отношении он, Фабиус, младший охран7
ник, был самым мягким из охранников. Он никогда не разду7
вал дело, если кто7то отлынивал от работы или если норма не
выполнялась. Он никогда никого не подгонял, никогда нико7

[ 38 ]
ИЛ 3/2014

го не бил за то, что работа не закончена. Случалось, позволял
покурить или давал передохнуть подольше, чего не делал ни7
какой другой охранник.
— Правда ведь, господин Козеф Й., правда? — умоляюще
твердил Фабиус.
— Что правда, то правда, — сказал Козеф Й.
А битье, битье, которое он предписывал заключенным, оно
ведь никого не убило! И не такое оно было, чтобы разрушить
здоровье человека или вывести его на ощутимое время из
трудового строя. Да, он признает, битье было очень болез7
ненным, может, самым болезненным из тех, что предписыва7
лись, но болезненным только одномоментно. Козеф Й. пом7
нит же и это, так ведь?
— Как не помнить! — подтвердил тот.
Так что никто не мог бы утверждать, что очень уж долго
провалялся на больничной койке в результате нанесенных
им, Фабиусом, побоев. Некоторые охранники проламывали
черепа и грудные клетки, вырывали куски мяса. Разве он, Фа7
биус, когда7нибудь делал что7нибудь подобное?
— Нет, никогда, — подтвердил Козеф Й.
И не так уж часто он их бил! Другие охранники занима7
лись рукоприкладством гораздо чаще. Он, правда, бил по оп2
ределенным дням недели. То есть у него была регулярность, да,
было такое. Заключенные, все, знали распорядок его битья.
Они точно знали, по каким дням недели и даже в какие часы,
знали даже до минуты, когда на Фабиуса находило. Да, заклю7
ченные все эти вещи знали и, может, из7за этого тоже были
затерроризированы. Другими словами, их больше всего тер7
роризировала мысль, что им надо поджидать эту точно из7
вестную минуту и что один из них, с неумолимостью, должен
будет принять на себя все безумие этой минуты. Может, это
было невыносимее, чем сами побои.
— Да, может, — согласился Козеф Й.
Более того, нельзя сказать, что он, Фабиус, имел зуб на ко7
го7то. Другие охранники, бывает, придерутся к кому7то одно7
му, бог весть по какой причине, и ну мултузить его месяцами,
если не годами. А он, Фабиус, никогда ничего такого не де7
лал. Его выборка всегда была случайной. У него ни с кем не
было ничего личного. Когда у него наступал криз и ему надо
было во что бы то ни стало кого7то стукнуть, он, Фабиус, фак7
тически не выбирал кого. Может, это досаждало заключен7
ным больше, чем если бы они досконально знали, кому из
них пришел черед принять побои?
— Да, гораздо больше, — ответил Козеф Й.
— Мне очень жаль. Мне искренне жаль, — сказал Фабиус.
— Вот именно, — сказал Козеф Й. И добавил: — А сейчас?
— А сейчас мне все равно, — ответил охранник.

10
Первым делом поутру Козеф Й. отправился на одежный
склад. Он был полон решимости сделать все, что положено,
и как можно быстрее отсюда уйти. От разговора с охранни7

[ 39 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

В последние два года что7то в нем изменилось. Что, он и
сам не знал в точности. Он как7то успокоился. Может, просто
состарился. Тревогу, которую внушали ему заключенные, те7
перь внушал себе он сам. Если что и было для него сейчас бо7
лью, так это тот факт, что он состарился так скоро. Поначалу
он этого не осознавал. Но со временем он заметил одну
странную вещь, и все в нем перевернулось. Он заметил, что
заключенные гораздо лучше сопротивлялись времени, чем
он, Фабиус. Люди, которые уже должны были быть старыми
или, по крайней мере, гораздо старше него, прекрасным об7
разом консервировались и ждали, когда они выйдут отсюда,
чтобы еще пожить. Тогда как ему, да, ему, ждать было нечего,
и оттого он так быстро старился.
— Вы не находите, что это полный кошмар? — плакался
Фабиус.
— Полный, — подтвердил Козеф Й.
— А теперь, — сказал Фабиус, — я спокоен. Я знаю, что все
кончено.
— Неправда, — сказал Козеф Й., охваченный безгранич7
ным сочувствием. — Надо что7то делать.
— Ничего не поделаешь. Больше делать нечего, — сказал ох7
ранник.
— Это неправильно, — возразил Козеф Й.
— Да? — Фабиус вскинул на него взгляд в надежде, что по7
лучит живительную искру.
— Вам надо радоваться простым радостям, — сказал Козеф
Й., очень довольный своей формулировкой. — Небу, траве,
воде.
Фабиус отвернулся к стене, как будто в разочаровании. Ко7
зефа Й., только что разогнавшегося, чтобы дать ему множест7
во советов, застопорило на словах “небо”, “трава”, “вода”.
“Что мне ему сказать, Господи боже, что ему сказать?” —
думал Козеф Й. Перед ним сидел разнесчастный человек, а
он не находил слов утешения. “Что мне для него сделать, что
я могу для него сделать?” — пытал он себя.
НИЧЕГО — пришел откуда7то из далекого далека ответ.
АБСОЛЮТНО НИЧЕГО.
— Вы что7то сказали? — спросил охранник, не поворачи7
вая к нему головы.
— Ничего, абсолютно ничего, — ответил Козеф Й., роняя
голову на стол и засыпая.

[ 40 ]
ИЛ 3/2014

ком у него остался привкус горечи, беспомощности и жало7
сти — ощущение глубокой и мутной воды.
— А я вас знаю! — встретил его при входе кладовщик, поти7
рая руки чуть ли не с ликованием. — Мой сынок, — продолжал
он, — мне о вас говорил.
“Сынок!” — изумился про себя Козеф Й. Кто тут мог быть
сынком этого толстячка, приземистого, без возраста, с глаза7
ми подыхающей от удушья рыбы.
— Ребенок, — уточнил толстячок без возраста с глазами по7
лудохлой рыбы.
“Ребенок!” — вскричал про себя Козеф Й., пораженный
тем, что толстячок без возраста с глазами полудохлой рыбы
может быть отцом Ребенка.
— Да7да, — настаивал толстячок.
“Ах, с меня хватит”, — подумал мозг Козефа Й.
— Да что ж такое? Что такое? — спросил толстячок.
“Не знаю. Просто сыт по горло”, — ответил мысленно Ко7
зеф Й.
— И это сейчас, сейчас7то почему? — допытывался, тепло
и душевно, толстячок без возраста с глазами полудохлой ры7
бы. — Сынок говорил мне о вас очень хорошие вещи.
“Ну и что, — сказал самому себе Козеф Й. — Какое это име7
ет значение?”
— Имеет, имеет! — отвечал складской толстячок.
— Никакого, — сказал Козеф Й. вслух.
— Устами младенца... — с нажимом сказал толстячок.
“И он меня тоже не понимает”, — подумал Козеф Й., вспо7
миная, как кончился вчера вечером его разговор с Фабиусом.
— Положим, но я7то не охранник, — возразил толстячок. —
Это охранники — свиньи.
Козефу Й. почудилось что7то странное в ответах, кото7
рые давал ему толстячок без возраста с глазами полудохлой
рыбы. Он смолк, предоставляя тому сказать что7нибудь еще.
— Полудохлая рыба, однако... — пробормотал толстячок с
укоризной.
— Я хочу поскорее уйти, — сказал Козеф Й., в решимости пре7
сечь этот бессмысленный, уклончивый, тупиковый разговор.
“Еще бы”, — подумал толстячок, и Козефу Й. показалось,
что он мозгом услышал это ЕЩЕ БЫ.
— Ступайте за мной, — сказал складской толстячок.
Они сошли вниз по влажным ступеням и оказались в под7
вале. Через окошечки под потолком сочился серый свет.
— Я всегда был против, — сказал толстячок. — Всегда.
— Против чего? — спросил Козеф Й.
— А вы не видите? — сказал складской толстячок. — Сы7
рость. Куда это годится — держать одежду в сырости? Так
склад не содержат. Тем более одежный.

[ 41 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

Они переходили из одного отделения в другое. Всюду и
везде вдоль стен были полки, на которых лежало что7то ском7
канное — стопы мятых рубах, драные пуловеры и пахнущие
плесенью пальто.
— Это все положено хранить в пакетах из восковой бума7
ги, — сказал толстячок. — Таков регламент.
Он наугад снял с одной из полок заплесневелую рубаху и
разодрал ее одним движением.
— Нате вам! Полотно не выдерживает. Как тут выдержать
бумаге? Я взял и выложил все в открытую, думал — может, вы7
сохнет. Но подумайте сами — разве высохнет?
Толстячок, по7видимому, глубоко переживал проблемы
одежного склада. Он разворошил гору7другую тряпья, кото7
рое уже приняло форму неопределенных рыхлых тел, как
будто каким7то животным рубили голову, а тучный и бесфор7
менный труп оставляли гнить.
— Вот вы скажите, что мне делать? Это одежа прошлого
года. А ее уже сейчас нельзя носить.
Они проходили зал за залом, один больше другого. Козе7
фа Й. озадачивало обилие тряпья, распиханного по полкам.
Откуда столько? Неужели это все было снято с заключенных?
Что7то уж слишком много, что7то уж чересчур, не могло здесь
быть столько заключенных. Или все7таки скопилось, за дол7
гие7то годы?.. Но сколько же должно было пройти лет, чтобы
склад так раздулся и пришел в такой плачевный вид? Дух от
одежды шел все тяжелее. Разные материалы гнили каждый
на свой манер, и от каждого шел свой запах. Козеф Й. разли7
чал запах гниющей шерсти, хлопка, вельвета.
— Ужас, ужас, — приговаривал толстячок. — Какое тран7
жирство, какое транжирство. Вот пожалуйста!
Он взял шляпу с поникшими полями и сжал ее в кулаке.
Из шляпы брызнул буро7зеленый сок и потек у него сквозь
пальцы.
— И администрация сидит сложа руки, — метал громы и
молнии приземистый толстячок без возраста и с глазами по7
лудохлой рыбы. — Это негуманно, это абсолютно негуманно.
Они перешли в помещение с металлическими шкафами.
Толстячок открыл дверцы одного из шкафов, и оттуда выва7
лились и рассыпались по всему полу груды туфель, сапог, бо7
тинок, даже домашних тапочек, а вместе с ними — множество
других каких7то предметов, уже неопознаваемых, но явно от7
носящихся к разряду обуви.
— И кожа гниет, — вне себя от негодования сказал толстя7
чок. — Вы только посмотрите, только посмотрите! И это —
сапоги?
Он взял пару сапог, чтобы продемонстрировать Козефу
Й. трагедию, которая крылась в металлических шкафах. Рва7

[ 42 ]
ИЛ 3/2014

нул одну подошву. Обнажились два ряда ржавых гвоздей, как
пасть хищной рыбы с гнилыми зубами.
— Видали? — простонал толстячок. — Некоторые могут
сказать бог знает что — что я не выполнил свой долг и всякое
такое... Но как можно выполнять свой долг в таких условиях?
Как?
И он с досадой пнул ногой груду обуви.
Далее он открыл шкафы, где одежда хранилась в пласти7
ковых мешках. Однако по непонятным причинам пластик
въелся в ткань, и ничего уже было не спасти.
— Это одежа пятилетней давности, — сказал толстячок.
Он разодрал один мешок из позеленевшего пластика. И
тут же невыносимая вонь распространилась в воздухе, как
будто наружу выплеснулись яды из распоротого желудка ка7
кого7то чудища.
— Что я могу сделать? Что, что? — стонал толстячок. — Я
испробовал все возможное и невозможное.
В помещении с платьем десятилетней давности дела об7
стояли еще хуже. Как есть катастрофически. Практически ни
одну вещь невозможно было опознать. Как в грибнице, все
переплелось и въелось друг в друга: пальто и рубахи, плащи и
куртки, брюки и телогрейки. Во всех этих вещевых нагромо7
ждениях было что7то органическое и уязвимое — так глубоко7
водных жителей моря, когда их поднимают на поверхность,
при первом же контакте с воздухом ждет обезвоживание и
распад.
— Сколько уж лет я все борюсь, — сказал толстячок очень
грустно и очень серьезно, не уточняя, с кем именно он бо7
рется.
Каких только методов он не испробовал, каких только у
него не было идей. Одно время, довольно долго, он думал,
что, хоть как7то обогревая помещение, он сумеет сохранить
одежду. Но нагретый влажный воздух оказался еще вредонос7
нее, и разложение одежды пошло быстрее. Метод держания
окон открытыми тоже не сработал — сквозняки, вместо того
чтобы сушить, послужили катализатором, умножающим цен7
тры инфекции. Годы и годы он трудился, как раб, напрягая
ум и тело. Бывало, вытаскивал вещи на воздух, на солнышко,
чтобы их освежить. Однако заметил, что эта процедура за7
метно усугубляла анемию тканей, и они, по возвращении на
склад, испытывали такой моральный упадок, что уже вообще
не могли оказывать какое бы то ни было сопротивление па7
тогенным факторам.
— Здесь — вещи более чем десятилетней давности. — Толстя7
чок указал на железную дверь с солидными замками и даже за7
баррикадированную сундуками. — Представьте себе, что там
может быть, — добавил он с выражением крайнего отчаяния.

[ 43 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

Уже какое7то время, признался он, у него не хватает духу
открыть эту дверь. Иногда, особенно в летние ночи, когда он
подходит близко, ему кажется, что он слышит что7то за две7
рью, какие7то шорохи, что7то в любом случае подозритель7
ное.
— Там и ваш костюм, — добавил толстячок с виноватой ух7
мылкой.
— Нет, только не это! — вырвалось у Козефа Й.
— Что делать, что делать? — Толстячок чуть не заплакал. —
Хотите — сами откройте эту дверь. Если вам хватит смелости
открыть эту дверь — пожалуйста...
И он протянул Козефу Й. связку ключей.
Козеф Й. отпрянул, содрогнувшись. Нет, он не хотел от7
крывать эту дверь. Он ничего не хотел. Полнейшее разочаро7
вание — вот все, что он испытывал.
— Теперь вы меня понимаете? — спросил складской тол7
стячок, подступая к Козефу Й. и ища его взгляд. — Меня ведь
тоже можно понять.
— Да, конечно, — ответил Козеф Й., чтобы не показаться
невежливым.
— Я писал рапорты, я всё всем объяснял, я устраивал экс7
пертизы, — перечислял свои действия толстячок, особенно
нажимая на экспертизы.
И никакой надежды у него практически не осталось. Но
можно сказать и по7другому: одна7единственная надежда у не7
го еще оставалась! И никто иной, как Козеф Й., был носите7
лем этой надежды. Потому что он, Козеф Й., теперь на свобо7
де. Так что он мог бы намекнуть властям предержащим на
истинное положение дел. Его же примет директор тюрьмы,
для выполнения формальностей по выписке. Так вот, не бу7
дет ли он, Козеф Й., так добр, так любезен, чтобы рассказать
директору тюрьмы о том, что он увидел на одежном складе?
Это отнимет у него не больше минутки. Просто напомнить
директору, что такой склад существует. Всего7навсего напом7
нить, что там, в отсыревших подвалах, один честный служа7
ка борется с тюками одежды и что ему нужна помощь. Он,
только он, Козеф Й., — единственный человек, которому под
силу хоть что2то спасти в сложившемся положении дел. Един7
ственный, к кому может хоть как7то прислушаться директор
тюрьмы, учитывая исключительность ситуации его выхода
отсюда.
— Вы и представить себе не можете, какой вес имеет ваше
слово сейчас, — добавил толстячок.
Козеф Й. заверил его, что не преминет сказать про склад.
Но в глубине души у него поднялось нешуточное смятение.
Он не знал, что формальности по выписке доведут его до ди7
ректора тюрьмы. Еще одна вещь, о которой он не подозревал

[ 44 ]
ИЛ 3/2014

и о которой никто не соизволил ему сказать. И вот он узнает
об этом случайно, на одежном складе, и то только потому,
что кладовщик счел, что ему, Козефу Й., это известно. Весь
его план забрать свой костюм и уйти немедленно рухнул в один
момент. До сего времени его никто не оповещал о предстоя7
щем вызове к директору тюрьмы, и он не имел ни малейшего
представления, когда же его вызовут. Точно так же, как не
имел ни малейшего представления о других формальностях,
которые он должен выполнить, чтобы выйти отсюда.
“Это моя и только моя вина”, — в сотый раз подумал
Козеф Й.
Это была его вина не потому, что он не знал процедуры, а
потому, что не предпринял ничего, чтобы узнать. Узнать,
что именно он должен делать.
— И все7таки как насчет костюма, как быть с костюмом, с
моим костюмом? — забормотал Козеф Й.
— Пойдемте! — сказал складской толстячок, и в его улыбке
на сей раз проступило нечто вроде лукавства.
Он потянул Козефа Й. за собой, и, миновав несколько ко7
ридоров, они стали подниматься наверх. Как и в тот раз, ко7
гда он проделывал путь обратно из яблоневого сада, Козеф
Й. изумлялся, сколько приходится пройти до нужного места.
Лестница за лестницей, холл за холлом, дверь за дверью, и
так без конца.
Но вот складской толстячок ввел его в тесную комнатку,
на первый взгляд казавшуюся портняжной мастерской. За од7
ним из столов, склонившись над картонной коробкой, сидел
Ребенок.
Козеф Й. резко обернулся к толстячку, как будто еще раз
просил подтверждения, что туда можно войти, а главное, что
перед ним действительно тот Ребенок.
— Милости просим, — радушно пригласил толстячок.
Внутри было тепло и много света. Козеф Й. шагнул к Ре7
бенку и, ласково глядя на него, спросил:
— Что ты тут делаешь?
— Подбираю вам пуговицы, — отвечал Ребенок, указывая
на коробку.
От такого ответа Козеф Й. повеселел.
— Пуговицы для меня? — переспросил он.
— На костюм, — отвечал Ребенок.
— Я вам справил новую пару, — сказал складской толстя7
чок, несколько смущенно заглядывая через плечо Козефа Й. —
Когда получите деньги, расплатитесь со мной.
— Деньги? — чуть не поперхнулся Козеф Й.
— Вы их уже получили? — вскинулся толстячок.
— Нет еще, нет, — отвечал Козеф Й., ломая голову, что
может означать этот сюжет с деньгами. Откуда он должен

11
Назавтра сбежал один из заключенных.
Козефа Й., который спал в лифте на тюфяке, принесен7
ном Фабиусом, разбудили первым — кто7то стучал кулаком в
дверь шахты где7то внизу, давая знать, что ему надо ехать.
Козеф Й. живо вскочил, выметнулся в коридор и вытащил за
собой тюфяк. Лифт пошел вниз миг спустя.
Оглоушенный, с острой болью в пояснице, Козеф Й. пы7
тался прийти в чувство и сообразить, есть ли у него шанс где7
нибудь еще подремать. Уже вторую ночь Козеф Й. проводил
в клетке лифта, и причин для особой радости у него не было.
Теснота клетки не позволяла как следует вытянуться, даже по
диагонали. Он терпеть не мог спать скорчившись, и вот по7
жалуйста, последние две ночи ему пришлось принимать са7
мые что ни на есть неудобные позы. Мысль о том, что он не
может вытянуть ноги, не выходила у него из головы, из7за че7
го во сне ему казалось, что он не спит, а думает и что в голо7
ве у него крутится одна и та же фраза: “Вытянуть бы ноги”.
Каждый раз, поворачиваясь во сне на другой бок, он ушибал7
ся о металлические стены лифта, и это сопровождалось дол7
гим эхом, как бы нарочно для того, чтобы издолбить ему мозг
и еще, и еще раз напомнить, что нормально поспать ему не7
достает места.
Но идея принадлежала Фабиусу, а он не мог ничего поста7
вить в упрек Фабиусу. Старый охранник хотел быть ему по7
лезным и придумал хоть что2то, сымпровизировал этот вари7
ант с лифтом, так что никак не заслуживал, по крайней мере
пока, никакого упрека.
Уняв свои мысли и поскребя в затылке, Козеф Й. услы7
шал, как нарастают гул и топот на первом этаже. В какой7то
момент ему показалось, что он различает собачий лай. Он по7
дошел к окну, выходящему во двор, но было еще слишком
темно, и он ничего толком не разглядел. Однако мельтеше7
ние теней навело его на мысль, что там, внизу, случилось что7
то особенное.
Он направился к нише в стене, где спал Фабиус, но не по7
смел его разбудить. Фабиус спал глубоким сном, слегка поса7
пывая, струйка слюны стекала из уголка рта. Руки были скре7
щены на груди, как у покойника. Козеф Й. так и подумал, так
и сказал себе: “Он будет красивым покойником, старый”.

[ 45 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

получить деньги? За что он должен получить деньги? И
сколько?
— Завтра будет готово, — сказал толстячок, показывая ему
брюки и пиджак, которые лежали, свешиваясь, на одном из
столов. Осталось только пришить пуговицы.

[ 46 ]
ИЛ 3/2014

Но ему и не понадобилось будить Фабиуса, потому что это
сделал Франц Хосс. Козеф Й. услышал, как лифт остановил7
ся на их этаже, и увидел, как яростным быком вываливает из
него Франц Хосс. Правда, встретясь глазами с Козефом Й.,
Франц Хосс на миг7другой умерил свою ярость и пролебезил:
— Доброе утро, господин Козеф.
— Доброе утро, — ответил Козеф Й.
Ему хотелось спросить, что стряслось там, внизу, но он
счел за лучшее промолчать.
Франц Хосс бросился к Фабиусу и бесцеремонно его за7
тряс.
— Подъем! Подъем! — заорал он. — Подъем, идиот!
И, повернувшись к Козефу Й., добавил, как бы призывая
его в свидетели: “Каков, а?”
Козеф Й., довольствуясь ролью простого наблюдателя,
безмолвно ждал, что за всем этим последует.
— Чего? — подал голос Фабиус, приподнимаясь на локтях.
Франц Хосс, убедившись, что его подручный проснулся,
уже не спешил рассказывать ему, в чем дело. Он сел на стул
и перелил из одной чашки в другую несколько капель чаю,
оставшегося с вечера. Выпил, причмокнул и вытащил папи7
росы.
— Плохи дела, — сказал он после нескольких затяжек.
Фабиус протер глаза, зевнул и потянулся так, что хрустну7
ли все косточки. Заметив Козефа Й., который стоял с тюфя7
ком наперевес, он просиял улыбкой:
— Доброе утро, господин Козеф.
— Доброе утро, — откликнулся Козеф Й.
Как бы выполнив ритуал, старый охранник решился
встать.
— Побег, — сказал Франц Хосс торжественно.
— Где? — вскинулся Фабиус.
— Внизу, на втором, — сказал Франц Хосс.
Гримаса мгновенного беспокойства на лице у Фабиуса
разгладилась, как по волшебству. Повезло, что хотя бы не у
них.
Францу Хоссу не понравилось, как Фабиус воспринял из7
вестие. Какое значение имело то, что побег произошел у дру7
гих, на втором ли, на третьем ли этаже. Значение имело то,
что побег допустили, вот что было катастрофой.
“Почему?” — мысленно спросил его Козеф Й.
— Потому! — гаркнул Франц Хосс, обращаясь неизвестно
к кому. — Допустили!
Потому что распустились, это не персонал, а чучела горо7
ховые. Разве это тюрьма? Что угодно, только не тюрьма. Ни7
какого уважения, ни у кого ни к кому. У заключенных нет ни7
чего святого. Все пошло вкривь и вкось, все опошлилось. То

[ 47 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

ли дело раньше. Ого7го, в наше7то время! Как все обдумыва7
лось, как взвешивалось! В тюрьме все шло как по маслу. Аре7
стант был арестант, охранник — охранник, солдат — солдат,
начальство — начальство и так далее, и тому подобное. Все
уважали друг друга и все точно знали, кому что положено, и
не хватали лишку. Все тогда было строго, всерьез, грамотно.
Внутренний двор был, как игрушечка, на кухне кормили на
славу. Стены были белые, аж светились, каждую неделю тре7
щины замазывались известкой. Крыс и в помине не было,
тюрьме выделялась квота отравы на систематическую дерати7
зацию, а если вдруг не выделялась, находился кто7нибудь, кто
умел такую отраву готовить. В камерах была образцовая чис7
тота, каждый заключенный сам мыл свою камеру, сам скреб
стены, пол и потолок. Белье заключенным меняли вовремя,
всех обязывали каждый день бриться и мыть руки перед
едой.
— Да7да! — подчеркнул Франц Хосс с горечью, пристально
глядя на Фабиуса, который инстинктивно спрятал руки за
спину.
— А щи! — вскрикнул Фабиус. — Какие щи варила повари7
ха!
— Вот7вот! — загорелся Франц Хосс, как будто его озарило
бесценное воспоминание.
— А по воскресеньям подавали вино! — выпалил Фабиус.
— Была часовня. Ходили в часовню, — добавил Франц
Хосс.
— Общей не было, — подхватил Фабиус.
— Не было, потому что камер было достаточно, — счел
нужным объяснить Франц Хосс скорее для Козефа Й., по7
сверлив его взглядом.
Мешая ностальгию с горечью и печалью, старые охранни7
ки ударились в воспоминания о добрых старых временах. За7
ключенные работали много и хорошо. Еда была вкусная, и
всем хватало. Правила были строгие, но внятные. Кто бежал,
того ловили мгновенно. Директора тюрьмы можно было
найти в его кабинете в любой час. В лазарете сидел доктор. В
прачечной была прачка. Собак хорошо кормили. Ворота
главного входа не скрипели так жутко. Хлеб привозили из го7
рода три раза в неделю. Заключенных пересчитывали утром,
в обед и вечером. Миски и кружки были жестяные, а не пла7
стмассовые. Печи были исправные, тяга отличная. Охранни7
кам разрешалось зимой носить валенки. Заключенные шли
на работу стройными колоннами и с песнями. Песни были
красивые, жалостливые. Когда у кого7то кончался срок, на
оформление уходило — да7да — одно утро.
На этой последней фразе оба охранника долго смотрели
на Козефа Й.

[ 48 ]
ИЛ 3/2014

— Вы только посмотрите на господина Козефа Й., — ска7
зал Франц Хосс. — Как он мыкается...
Козеф Й. опустил глаза, чтобы избежать обязанности от7
вечать.
— У директора были? — спросил Франц Хосс.
— Еще нет, — тихо сказал Козеф Й.
— В кассу заходили?
— Нет еще, — повторил Козеф Й.
— Вот то7то и оно, — с горечью подвел итог Франц Хосс,
подразумевая, вероятно, что происходящее с Козефом
Й. есть подтверждение всего вышесказанного.
Тем временем суматоха за стенами тюрьмы достигла апо7
гея. Рассвело по7настоящему, и Франц Хосс погасил свет в
холле и в коридорах. По двору носилась туда7сюда охрана,
сталкиваясь и чуть не сбивая друг друга с ног. Собачий лай пе7
рерос в истошный. Один раз даже прозвучал выстрел. Топот
сапог по цементу был почище ливня с градом. Кто7то чекан7
ным голосом отдавал приказы, срываясь, правда, на крик и
крепкую брань. Появились солдаты, которые то вставали в
строй, то ломали ряды.
— Поймают? — размышлял Фабиус, глядя в окно.
— Не поймают, — спокойно отозвался Франц Хосс.
— Поймают, — повторил Фабиус утвердительно, припав
лбом к грязному стеклу.
— Не поймают, — повторил и Франц Хосс, также спокой7
но. — И прошлогоднего не поймали.
— Не поймали, потому что сглупили, — выразил свое мне7
ние Фабиус, не отрывая от окна взгляд, неподвижный и пе7
чальный.
— Никого они никогда не поймают, — продолжал Франц
Хосс на той же пессимистической ноте. — И позапрошлогод7
него тоже не поймали.
— А этого поймают, — упирался Фабиус.
Франц Хосс разозлился. За десять лет хотя бы одного пой7
мали из тех, что сбежал? А ведь каждый год сбегали двое7
трое. Солдаты, собаки и охранники где только их не искали,
прочесывали равнину, город, лес, болота, все на свете. Дох7
лый номер. Никого и ничего. Беглые как сквозь землю прова7
ливались. Собаки беспомощно рыскали по каким7то обман7
ным следам. Хоть бы у кого7нибудь сработала интуиция, хоть
бы кто7нибудь высказал серьезную догадку! Нет, полный про7
вал. Еще одно подтверждение того, что дела плохи.
Козеф Й. весь превратился в слух. Ему хотелось слушать и
слушать, как не удалось поймать беглых, но старый охранник
смолк.
— Айда, — вдруг сказал Франц Хосс Фабиусу, и они вместе
заспешили к лифту.

12
Козеф Й. и представить себе не мог во весь тюремный пери7
од своей жизни, что настанет день, когда его оставят одного
на целом этаже с заданием надзирать за другими арестантами.
“Не надо было соглашаться”, — сурово сказал сам себе Ко7
зеф Й.
Но ведь его взяли тепленьким. Не дали времени подумать,
а значит, не дали времени сказать “нет”. Он попытался при7
помнить, разобраться, каким тоном говорил Франц Хосс, то7
ном просьбы или приказа? Но разобраться не смог, и его
обуяли стыд и паника. Он, в недавнем времени сам заключен7
ный, докатился до того, что приставлен надзирать за своими
бывшими товарищами по несчастью! Просто чудовищно!
“Я слабак”, — сказал себе Козеф Й. и почувствовал, как чер2
нота исходит из мозга и застилает пеленой глаза.
“Слабак я, — повторил про себя Козеф Й. — И они этим
пользуются”.
Он тоже прислонил лоб к оконному стеклу, как раньше
Фабиус. Стекло холодило кожу, и ему показалось, что от это7
го ощущения прохлады он что7нибудь придумает. Он просле7
дил взглядом за двумя охранниками — как они растворяются
в толпе, наполнившей двор. Шум, топот, приказы накатыва7
ли вал за валом. Ажитация там, внизу, стала совсем беспоря7
дочной, совсем ни на что не похожей. Козеф Й. не мог распо7
знать смысла ни в одном движении. Собаки лаяли на
охранников, как будто настигли того, кого надо.
Сначала у Козефа Й. была надежда, что Франц Хосс с Фа7
биусом ушли всего на несколько минут. Но внезапно охрана
во дворе стала разбиваться на маленькие команды, и каждая
команда брала себе по собаке. Одна за другой команды потя7
нулись к выходу. Какое7то время были слышны удаляющиеся
шаги и лай собак. В короткое время внутренний двор опус7
тел. Шум и выкрики стихли. Тяжелая тишина придавила
внутренний двор, а потом и всю тюрьму.
Утро выдалось довольно прохладным. Небо в тучках угро7
жало с минуты на минуту разразиться мелким досадливым до7
ждем. Угроза с воздуха передалась Козефу Й.

[ 49 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

Было похоже, что старый охранник вдруг прознал, что
там, внизу, они могут понадобиться. Стоя в дверях лифта,
Франц Хосс бросил Козефу Й. тоном то ли приказа, то ли
просьбы:
— Господин Козеф, вы присмотрите тут за этажом, идет?
И они укатили в лифте, а через несколько секунд внизу
хлопнула дважды дверь — открываясь и закрываясь. Козеф Й.
остался в состоянии ответственной оторопи.

[ 50 ]
ИЛ 3/2014

“Что мне теперь делать?” — подумал он в замешательстве.
Было ясно, что тюремный распорядок сорван. Заключен7
ных не вывели на работы и даже не накормили завтраком.
Он чувствовал, как напряжение исходит из камер на его эта7
же. Народ в камерах наверняка слышал всю эту суматоху вни7
зу. А Козеф Й. помнил, что каждый раз, когда заключенных
не выводили на работу, не разносили еду и воду и не давали
никаких объяснений, они уже знали, что в тюрьме что7то
стряслось.
Он отлип от окна и сделал два7три шага по коридору. Ему
хотелось прилечь на узкий диванчик Фабиуса, но мешало чув7
ство ответственности за что2то. Он бы вздремнул еще часок7
другой, но понимал, что нельзя, что у него есть обязанности
и он должен бдить.
Вдумавшись, он обнаружил, что не знает, какие именно у
него обязанности. Охранники, в сущности, не сказали ему
ничего. Франц Хосс намекнул на что7то, но слишком уж ту7
манно. Он велел присмотреть за этажом. Но что это значи7
ло — присмотреть за этажом? Присмотреть, как они присмат2
ривали, когда находились на этаже? У Козефа Й. голова
пошла кругом. Его слишком рано подняли, спал он послед7
ние две ночи плохо, сегодня с утра ничего не ел, а тут еще ему
дают задание “сделай то, не знаю что”.
“Это моя вина”, — сказал себе Козеф Й., уже стыдясь, что
ему в который раз приходится повторять эту короткую рез7
кую фразу.
Ему, свободному человеку, следовало быть сейчас совсем
в другом месте. Ему следовало быть в городе, дома. У него,
Козефа Й., все7таки была мама. А он даже не удосужился ей
написать, порадовать вестью о своем освобождении.
“Черствый человек”, — укорял себя Козеф Й.
Увлажнившимися глазами он поглядел в даль коридора.
Какая ироническая, непредсказуемая, какая странная шту7
ка — жизнь! Он, Козеф Й., бывший заключенный, попал в си7
туацию, когда он сам должен сторожить других. Он оказался
по ту сторону баррикады, о чем он не мог и мечтать, но к че7
му и не стремился. Невероятно хлипкой показалась ему гра7
ница между двумя мирами, сторожимых и сторожащих. Долгие
годы он жил в качестве человека, заключенного в камеру, и
все эти годы ему хотелось оказаться за дверью своей камеры.
И все эти годы оказаться за дверью своей камеры представля7
лось ему чем7то фантастическим, чем7то недостижимым. Он
хотел этого, он к этому вожделел, он спал и видел, как бы ока7
заться за дверью своей камеры, в ином мире, по ту сторону
кошмарной стены, которая высилась между ним и другими. И
вот в мгновение ока он очутился там, он теперь там, а разни7
ца кажется ему ничтожной. Он бы не очень7то и удивился, ес7

[ 51 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

ли бы вдруг вернулся Франц Хосс, запер бы его, Козефа Й., в
любую из камер и обязал кого7то из тамошних заключенных
“присмотреть за этажом”.
“Мир сошел с ума”, — заключил он мысленно.
И кто угодно сошел бы с ума, а бывший заключенный и по7
давно, от такой хлипкости демаркационной линии между
тем и этим миром.
В конце концов он решился пройтись по коридору, мимо
камер. Он пошел крадучись, боясь, как бы звук шагов не вы7
дал его присутствия и не стал бы подстрекательством для аре7
стантов. Он проходил дверь за дверью, и его неудержимо
влекло к камере под номером 50, к его кровной камере. Он ос7
тановился у двери, которая столько времени была его дверью.
Он смотрел на нее и не узнавал. Смотрел, и хоть бы что дрог7
нуло в нем, хоть бы что шевельнулось. Все потому, вероятно,
что не с этой стороны он привык смотреть на нее.
“А что, интересно, делает этот, внутри?” — спросил сам се7
бя Козеф Й., не осознавая, кого он назвал этим, нового обита7
теля камеры, или он назвал так самого себя. У него было неко7
торым образом ощущение, если не убеждение, что в этой
камере не мог обретаться никто другой, кроме как субъект по
имени Козеф Й., единственный законный насельник этой ка7
меры. И тот, внутри, не мог быть никем, кроме как его замен2
щиком, неким другим Козефом Й., кем7то, кто просто дублиро7
вал его жизнь.
“Я могу поднять ставню у окошечка”, — сказал себе Козеф Й.
Но он этого не сделал. Тот факт, что он обладал властью
поднять ставню, был настолько захватывающим, что собст7
венно действие, поднятие ставни, уже теряло свое значение.
Он мог бы, если бы захотел, поднять ставни на всех окошечках.
Он мог бы, если бы захотел, даже открыть двери всех камер.
Он мог бы освободить заключенных! О боже, сколько власти
свалилось на него ни с того ни с сего! Но почему эти двое ох7
ранников наделили его такой властью? Почему они его не
боялись? Как так получилось, что они вдруг доверились ему,
заключенному с трехдневным всего стажем свободы?
Козеф Й. почувствовал некоторое унижение оттого, что
Франц Хосс с Фабиусом, по умолчанию, считают его своим.
“А теперь что мне делать?” — снова подумал Козеф Й., со7
вершенно упав духом.
Минут десять он прохаживался из конца в конец коридо7
ра. Постепенно его перестало беспокоить, слышны ли его
шаги. Он шел нормально, ступая на всю подошву, и даже слу7
шал стук своих башмаков по цементным плитам.
“Интересно, они знают, что это мои шаги?” — думал Козеф Й.
Интересно, заключенные подозревали, что вместо
прежних двоих охранников теперь за этажом надзирает

[ 52 ]
ИЛ 3/2014

кто7то другой, кто7то, кто не так давно сам был арестантом?
Козеф Й. принялся считать свои шаги. От одного края ко7
ридора до другого он насчитал ровно 123 шага. На уровне
977го шага находилась камера под номером 50. Каждый раз,
проходя мимо нее, Козеф Й. не мог удержаться и приоста7
навливался.
“Интересно, этот слышит меня?” — спрашивал себя Ко7
зеф Й.
“Интересно, он боится меня, когда я останавливаюсь у не7
го под дверью?” — допытывался у себя Козеф Й.
Ему начинала нравиться эта игра в шаги, и через некото7
рое время он стал стараться, чтобы стук шагов по цементным
плитам звучал тверже, сильнее.
“Как они все притихли”, — сказал себе Козеф Й.
В какой7то момент он остановился у камеры под номером
50 и простоял неподвижно минут пять.
“Интересно, он знает, что я здесь?” — спросил себя Козеф Й.
Нельзя было не знать этому человеку, что у его камеры,
неподвижно и уже не одну минуту, кто7то стоит. Козеф Й.
представил себе заключенного, который в страхе съежился
на краешке койки и ждет, силясь понять, зачем шаги остано7
вились у его камеры. Именно у его камеры! Интересно, он бо7
ялся наружного человека? Боялся, бесспорно. Он боялся его,
Козефа Й., как боятся неизвестности, от которой не знаешь,
чего ждать. Может быть, душа у него ушла в пятки. Может
быть, он спрятал лицо в ладони и ждал чего7то очень плохо7
го. Может быть, загривок дрожал у него от напряжения.
Козеф Й. вдруг рывком поднял ставню на окошечке — по7
смотреть, так ли обстоят дела.
Козеф Й. не ошибся. Человек внутри сидел, скорчась на
краешке койки, слегка наклонясь вперед.
“Вроде его рвет”, — промелькнуло в голове у Козефа Й.
Человек был форменным образом перепуган. Он обхва7
тил голову руками и дрожал всем телом. На миг он повернул
голову, и их взгляды встретились. Лицо человека было иска7
жено страхом, оно приобрело синеватый оттенок и все его
складки чудовищно углубились.
“Это сделал я”, — подумал Козеф Й. Он не знал, что тут
уместно — гордость или отчаянный стыд за то, что он вызвал,
всего лишь игрой в шаги, такой страх на лице человека.
“Я могу это сделать со всеми”, — подумал Козеф Й.
Да, он мог останавливаться перед каждой камерой, стоять
по минутке7другой, ровно столько, чтобы вогнать в мучитель7
ную панику тех, кто сидел внутри. Он мог бы, а те, что внутри,
никогда не догадались бы, что это — только игра.
“Так они делали и мне”, — думал Козеф Й.
“Так и они играли”, — думал Козеф Й.

13
Подошло обеденное время, когда телефон на столике Фабиу7
са зажужжал сладко, как пчелка.
— Алло! Алло! — закричал от счастья Козеф Й., думая, что
ему звонят Франц Хосс или Фабиус.

[ 53 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

“Скотство”, — заключил он, закрывая ставню и отступая
к тому краю коридора, где был лифт, чтобы посмотреть в
окно.
Двор по7прежнему был пуст. Тишина все так же плутала
над тюрьмой. Франц Хосс с Фабиусом, похоже, не спешили
вернуться. Со стороны камер нарастал какой7то гомон, как
будто каждый из арестантов бубнил что7то себе под нос, а все
голоса сливались в одну звучную стремнину.
“Они проголодались”, — сказал себе Козеф Й.
Но он ничего не мог с этим поделать. Практически он
был так же беспомощен, как они. Поставленный тут в караул,
надзирать за ними, он был такой же узник, как и они. И, само
собой, такой же голодный.
“Они хотят есть, а сами бездействуют!” — пронзило мозг
Козефа Й.
“А как тут действовать?” — спросил себя он же.
“Поднять шум, стучать, кричать!” — ответил кто7то в нем,
да с таким напором, что Козеф Й. невольно вздрогнул и обер7
нулся.
Не хватало только этого — скандала, и чтобы он оказался
в нем замешан. Что скажет Франц Хосс, что скажет Фабиус,
что скажут все? Ведь они оказали ему такое доверие...
Тревожный гомон за дверьми рос с минуты на минуту. Ко7
зефу Й. мерещилось, что он различает мысли запертых там
людей, что их мозги испускают нечто вроде гуда электриче7
ских проводов или рык почти животного свойства, и чем
дальше, тем больше этот рык вгонял его в страх. Камеры рас7
пирало от натуги. Скопление тревоги и нервозности пере7
хлестывало в коридор, наводняло все здание. Козеф Й. уже
не чувствовал себя здесь в безопасности. Он опасался, что с
минуты на минуту двери взорвутся, сорвутся с петель, и го7
лодные люди вывалят наружу.
“Страсти какие”, — думал Козеф Й.
Вот уж наверняка это одичавшее стадо растопчет его без
всякой жалости.
Он очнулся, снова шагая между двумя рядами камер и про7
веряя на них замки. Он несколько успокоился. Впал в летар7
гию ожидания. Ему не хватало духу поразмыслить о том, что
с ним произошло.

[ 54 ]
ИЛ 3/2014

Однако кто7то с кухни объявил ему, что надо забрать обед
для третьего этажа.
У Козефа Й. ощутимо задрожала рука, в которой он дер7
жал трубку. Он не сразу попал ею на рычаг. Тревога в душе
снова пошла по нарастающей. Но и тянуть время он не осме7
ливался. Голос был не на шутку категоричный. Обед все7та7
ки, дело весьма и весьма серьезное.
Он нажал кнопку лифта, и, к его изумлению, лифт подка7
тил. Он спустился вниз и впрягся в старенькую тележку, на
которой каждый день развозили еду с кухни по камерам.
Получив порции для третьего этажа, он погрузил их на те7
лежку и повез на третий этаж. Прошел вдоль всего коридора
и открыл все ставенки на окошечках. Выдал каждому челове7
ку его порцию. Никому не посмотрел в глаза. Сам тоже поел,
севши в конце коридора, точно такую же порцию, что и все.
Подождал, пока народ кончил есть, и собрал все подносы.
Погрузил их на тележку. Опустил ставенки и отвез подносы
обратно на кухню. Никто не сказал ему ни единого слова. Ни7
кто не удивился, увидев, что он, Козеф Й., раздает еду вместо
охранника.
Он снова выбрал себе местом ожидания угол между лиф7
том и окном. Часы ползли, как жирные черви, скучные и без7
различные, оставляя следом широкие слизистые дорожки.
Никто не показывался во внутреннем дворе. Ни один шорох
не нарушал осоловелость тюрьмы.
Козеф Й. снова подумал о тех, что сидели внутри.
“Они поели, им7то что”, — сказал он себе.
Наверняка большая их часть дремала, растянувшись на уз7
ких и жестких койках. А кто7то, может быть, ходил взад7впе7
ред, считая шаги от двери до зарешеченного окна.
“Им бы сейчас на прогулку”, — размышлял Козеф Й.
И тут же снова зазвонил телефон, и Козеф Й. получил рас7
поряжение открыть двери и вывести заключенных во внут7
ренний двор на четвертьчасовую прогулку.
“Как открыть двери?” — испуганно переспросил себя Ко7
зеф Й.
“Что они скажут, когда увидят, что это я открываю им две7
ри?” — задал он себе второй вопрос.
“Что они обо мне подумают?” — задал он себе, бунтуя, тре7
тий вопрос.
Однако он поторопился выполнить приказ. Заключенные
и правда нуждались в прогулке. Он сделал в точности то, что
полагалось. Вместимость лифта была — шесть персон. Он от7
пер первые шесть дверей. Первые шесть заключенных вышли
и, не говоря ни слова, направились к лифту. Лифт спустился
вниз и вернулся пустым через минуту. Козеф Й. отпер следую7
щие шесть камер. Люди вышли и, не глядя на Козефа Й. и не

[ 55 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

говоря ни слова, тоже направились к лифту. За каких7то не7
сколько минут все были уже внизу. Козеф Й. спустился послед7
ним. Во внутреннем дворе заключенные гуляли по кругу.
“Какие смирные”, — не удержался от комментария Козеф Й.
Люди ходили по кругу гуськом. Каждый смотрел прямо пе7
ред собой, никто не заговаривал с соседом впереди или поза7
ди себя. По временам кто7то взглядывал на небо, а кто7то
сильно вдыхал грудью послеполуденный воздух.
“Отчего они такие робкие?” — спросил себя Козеф Й.
Ни охранника, ни солдата поблизости не было. Люди мог7
ли бы перемолвиться словом. Могли бы остановиться, погля7
деть друг на друга. Что с ними такое? Почему они ничего это7
го не делали? Неужели боялись быть побитыми?
При этой мысли Козеф Й. схватился руками за живот, как
если бы сам получил под дых.
Неужели эти люди и впрямь боялись его? Боялись, что он
их побьет? И что, он мог бы и впрямь бить их? И они бы ни7
как не реагировали, если бы он их бил?
Эволюция вещей казалась ему неправдоподобной. Он стал
приглядываться к лицам, силясь узнать их. Каких7нибудь три
дня назад Козеф Й. сидел в одиночке, наедине со своими
мыслями, ожиданиями и переживаниями, как каждый из
них. Какую7нибудь неделю назад он гулял вместе с ними, по
тому же внутреннему двору. И ему тоже не хватало смело7
сти — ни неделю назад, ни когда7либо вообще, поднять голо7
ву и посмотреть в глаза охраннику. Было хорошо известно,
что не стоит смотреть в глаза охранникам.
“Надо ударить кого7нибудь, глянуть, что будет”, — решил
Козеф Й. В нем росло какое7то больное любопытство. Он ни7
кого не ненавидел и ни к кому не испытывал вражды. Далеко
от него отстояли такие чувства. Но его так и подмывало по7
пробовать, и обстоятельства тому благоприятствовали.
“Я не сильно ударю, нет”, — сказал себе Козеф Й.
“Если я кого ударю, а тот промолчит, что ж, тогда плохи
дела”, — сказал себе еще Козеф Й.
Он не уточнил для себя, что тут такого уж плохого. Все так
же посматривал на людей, гуляющих по кругу, и все так же
подумывал, что все происходящее — не взаправду. Стало
быть, ему надо было кого7то ударить, потому что только так
он мог бы проверить, взаправду тут все или нет.
“Если никто ничего не скажет, — заключил Козеф Й., —
тогда, значит, все не взаправду”.
“Если я ударю, а мне ответят, — продолжал размышлять
Козеф Й., — тогда, значит, все7таки что7то, хоть что7то тут
взаправду”.
Он смотрел на них, зная, что одного из них ударит, и его
раздирало от противоречивых ощущений. У него была

[ 56 ]
ИЛ 3/2014

власть, но чувствовал он себя ничтожеством, потому что его
власть над другими не имела под собой вещественного фун7
дамента. Он отдавал себе отчет в том, что для людей, кото7
рые гуляли там по кругу, он, Козеф Й., как личность не суще7
ствовал. Он больше не был Козефом Й., он был угрозой,
опасностью, чем2то, от чего лучше держаться подальше.
Эта мысль разбудила в нем некоторую злобу.
“Которого ударить?” — спросил он себя, повнимательнее
приглядываясь к шагающим. Он расположился так, что люди
как бы дефилировали перед ним.
Кого же ударить? Люди шагали, один за другим, глаза в
землю. Козеф Й. прикидывал. Первый показался ему слиш7
ком старым. Второй прихрамывал. Третий был такой худой и
такой желтый, что Козефа Й. взяла жалость. У четвертого
было лицо вконец перепуганное. Пятый был свежеприбыв7
шим обитателем 507й камеры, и Козеф Й. ощущал к нему не7
которую симпатию. Шестой был здоровенный детина, что
Козефу Й. не подходило. У седьмого была физиономия мел7
кого воришки, и Козеф Й. сказал себе, что такой человек мо7
жет быть только трусом и подлизой. Восьмой был в очках.
Девятый дрожал от холода...
Нет, так он никого не выберет. Надо бить наобум, только и
только так.
Он решил постоять с закрытыми глазами и досчитать в
уме до ста. А на “сто”, открыть глаза и стукнуть человека, ока7
завшегося перед ним.
“Так будет по7честному”, — сказал себе Козеф Й.
Он закрыл глаза и стал считать до ста. На счет 10 он поду7
мал: “Господи, уж не сошел ли я с ума?” На счет 23 он подумал:
“Мы скоты, мы все”. На счет 45 он подумал: “Стыд какой, я
должен от стыда провалиться сквозь землю, провалиться и
захлебнуться грязью”. На счет 70 он подумал: “Они сделали
из нас скотов, вот что они сделали”. На счет 82 он подумал:
“Надо уходить как можно скорее, надо уходить в город, надо
укрыться в городе”. На счет 87 он подумал: “Я еще не написал
маме, что скажет мама?” На счет 91 он сказал себе: “Нехоро7
шо, что за скотство, что за гнусность, это я с перепугу”. На
счет 94 он сказал себе: “Они набросятся на меня, они разо7
рвут меня в клочья, и так мне и надо”. На счет 96 он кратко
сказал себе: “Я хочу умереть”. На счет 97 он сказал себе с дро7
жью: “Может, он все же даст мне сдачи”. На счет 98 он сказал
себе: “Не думаю, чтобы он дал мне сдачи”. На счет 99 он ска7
зал себе: “А, пропади оно все пропадом”.
Он открыл глаза и ударил кого2то под левое ухо. Человек из
507й камеры пошатнулся от удара и продолжал свой путь.
Козеф Й. тоже ощутил вибрацию, именно в тот миг, когда уда7
рил оказавшегося перед ним человека. Кроме шарканья шагов

14
Беглого искали три дня. Когда Франц Хосс с Фабиусом туман7
но намекнули Козефу Й., что он мог бы к ним присоединить7
ся, он с радостью согласился — все лучше, чем один на один в
казарме с заключенными.
Так или иначе, исполнение формальностей для выхода на
свободу приостановилось на период поисков. При возник7
ших исключительных обстоятельствах уже не стоял вопрос о
его приеме директором тюрьмы. Даже и складского человеч7
ка было не найти. Козеф Й. решил, что его, вероятно, тоже
включили в поисковую команду.
— Нам вдвоем тяжеловато, — сказал Франц Хосс Козефу Й. —
Особенно тащить еду.
А Фабиус по7детски рассмеялся, когда узнал, что он, Ко7
зеф Й., выразил интерес их сопровождать, и добавил:
— Мало ли, может, словим и ясный денек.
Они вышли рано утром, как все. Десятки поисковых ко7
манд разошлись в разные стороны.
Собака, которую определили им в помощь, не понрави7
лась Францу Хоссу.
— Увечная, — сказал старый охранник, внимательно ее ос7
матривая. А поскольку еще не вполне рассвело, чиркнул
спичкой, закурил, а при остатках пламени еще раз осмотрел
собаку.
— Точно с ней что7то не так, — повторил он.
Козеф Й. не увидел в собаке абсолютно ничего ненор7
мального. Немецкая овчарка из тех, что обучены специально
для травли людей. Большая, с черной мордой, скупая в дви7
жениях, крайне чуткая и, судя по реакциям, умная.

[ 57 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

по кругу, ничего не было слышно. Козефу Й. показалось, что
он ударил себя самого. Он обмер, лицо посинело, ноги налились
свинцом. Взглядом он следил за человеком из камеры под но7
мером 50. Человек шагал в том же темпе, сохранял ту же дис7
танцию в два шага от идущего перед ним товарища. Он больше
не шатался, но опустил взгляд еще ниже в землю.
Козеф Й. услышал в мозгу зловещий хохот. Первые шесте7
ро заключенных, как по неведомому сигналу, направились к
лифту и поднялись в свои камеры. Лифт вернулся пустым. Сле7
дующие шестеро заключенных направились к лифту и подня7
лись в свои камеры. Лифт вернулся пустым. Партиями, ровно
через 15 минут прогулки, заключенные разошлись по своим
камерам. Козеф Й. поднялся последним и запер двери камер.
Он скорчился в кабине лифта, даже не подкладывая мат7
рас, и попытался уснуть. Его знобило. Он сглотнул слюну, ко7
торая показалась ему, непонятно почему, сладковатой.

[ 58 ]
ИЛ 3/2014

Они взяли курс не на город, а, как показалось Козефу Й.,
в противоположную сторону. Сначала это несколько его раз7
досадовало, но скоро он сказал себе, что в той робе, которая
на нем, он не произвел бы хорошего впечатления в городе.
Козеф Й. мысленно упрекнул складского толстячка за нерас7
торопность, с какой ему пришивали пуговицы.
Некоторое время справа и слева от них шли другие коман7
ды с собаками, и все приблизительно в одном направлении.
Собаки, чуя присутствие друг друга, будоражились, а время
от времени даже яростно лаяли. Постепенно команды разо7
шлись. Небо светлело, но оставалось пасмурным.
— По крайней мере, не будет дождя, — сказал Фабиус. —
Это не дождевые облака.
У каждого из них за спиной висел вещмешок. Не слишком
тяжелый и не слишком объемистый. Козеф Й. понятия не
имел, что именно он тащит на спине, но и не ломал над этим
голову.
Франц Хосс с Фабиусом были явно в хорошем расположе7
нии духа. Шагали они довольно бодро, в некотором роде уди7
вительно бодро для их возраста. Франц Хосс добровольно
вызвался держать на поводке собаку и, как должно, выносил
все ее рывки и дерганья.
После того как все другие команды скрылись из их поля
зрения, Франц Хосс решил, что пора устроить передышку.
Козефу Й. показалось, что еще рановато, но было бы глупо
не использовать любой предлог для отдыха.
— Хорошо хоть, что не развезло, — размышлял Фабиус.
Козефу Й. понадобилась чуть ли не минута, чтобы по7
нять, о чем говорит старый охранник. Земля и правда была
сухой. На горизонте виднелся карликовый лес, и с одного его
края змеилась река. Козеф Й. никогда там не был. И никогда
не видел, ни из окошка своей камеры, ни из других точек
тюрьмы, карликового леса и реки. Одна мысль, что они при7
дут к воде, доставляла ему удовольствие.
Теперь настал черед Фабиуса закурить. Он протянул пач7
ку и Козефу Й., но тот отказался. Франц Хосс уселся на что7
то вроде гигантской муравьиной кучи, покинутой и окаме7
невшей.
— Ленива, — сказал Франц Хосс, указывая на собаку, кото7
рая легла рядом.
— Да уж, — сказал Фабиус, довольно попыхивая папиро7
сой.
— С такой дела не сделаешь, — продолжал Франц Хосс.
— Это их вина, — откликнулся Фабиус.
— С плохой собакой далеко не уйдешь, — рассуждал Франц
Хосс.
— Да и собаки нынче не те, — заявил Фабиус.

[ 59 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

У Козефа Й. создалось впечатление, что Франц Хосс с Фа7
биусом устроили передышку специально, чтобы вволю посу7
дачить о собаке. Он слегка оживился, но так и не нашел под7
ходящего момента, чтобы вставить словцо.
Они углубились в карликовый лес. Никакой тропинки не
нашли, так что положились только на нюх собаки. Кусты ока7
зались довольно колючими, а трава — как гибкие лезвия но7
жей.
— Вы первый раз в деле? — спросил Франц Хосс Козефа Й.
Тот счел вопрос абсолютно идиотским, но все же отве7
тил:
— Да.
— Привыкните, — сделал заключение Франц Хосс.
Козеф Й. не знал, что и думать. К чему ему предстоит при7
выкнуть? Вдалеке прогремел гром.
— Черт! — сквозь зубы ругнулся Франц Хосс.
— Это ничего, — сказал Фабиус. — Когда громыхает, дождя
не жди.
Собака не нашла никакого сколько7нибудь серьезного сле7
да. Пробежала десяток7другой метров в одном направлении,
остановилась, принюхалась, повертелась по кругу, долгие се7
кунды прождала, навострив уши. Вскоре лес кончился, и по7
шла петлять река. Примерно через час ходу Козеф Й. отчет7
ливо понял, что их старания не имеют никакого смысла и
что они ничего и никого не найдут.
Зарядил дождь, анемичный, вялый. Капли падали нехотя,
как бы только с тем, чтобы намекнуть: может случиться и кое7
что похуже.
— Тоже мне дождь, — решил Фабиус, у которого было хо7
рошее настроение.
Ни Фабиус, ни его начальник не жаловались на тяготы са7
мим себе навязанного марша. Зато Козеф Й. весь взмок. Пот
тек у него со лба на щеки, на шею. Намокшая рубаха липла к
телу. Ему хотелось сказать, что все их рвение напрасно, но он
не смел. И потом охранники не казались усталыми.
“Сущие дьяволы”, — подумал про них Козеф Й.
Капли дождя, до сих пор довольно редкие, превратились
в изморось, мелкую, гнетущую.
— Хорошо хоть, что не град, — сказал Фабиус.
Козеф Й. решился все7таки намекнуть охранникам, что
сейчас самое время поискать убежище, тем более что в дождь
нюх у животного заметно теряет свою остроту. Но тут соба7
ка, по7видимому, нашла то, что искала добрых несколько ча7
сов. Все ее поведение резко переменилось. В нервозности и
крайнем нетерпении она ринулась вперед с такой силой, что
чуть не сбила с ног Фабиуса, чья очередь была держать пово7

[ 60 ]
ИЛ 3/2014

док. Животное энергично лаяло, рычало, билось, чтобы ос7
вободиться от не дающего ей воли ремня.
— Ату его! Ату! — вопил Франц Хосс.
Козефа Й. тоже обуяло возбуждение охотника, напавше7
го на след добычи. СЛЕД! Неужели она и правда взяла след?
Он и думать забыл, что речь идет про СЛЕД человека, бегло7
го. В голове крутилась одна7единственная мысль: вот, стара7
ния этого дня наконец7то вознаградятся.
— Держи крепче, держи! — крикнул Франц Хосс Фабиусу,
который с трудом сдерживал собаку.
Теперь они все трое бежали за собакой, все трое тяжело
пыхтели, все трое были мокрые до нитки.
— Попался! — свистящим шепотом сверлил Франц Хосс
ухо Козефу Й. и прибавлял ходу.
Фабиус тоже издал победный вопль, как будто это его под7
крепляло. Теперь Франц Хосс перенял поводок. У собаки
прибывало уверенности. Козеф Й. изумленно смотрел, как
она с точностью автомата выбирает курс. Местность стала
холмистой, и она потянула их вверх по узкой тропе.
“Не может это все быть взаправду”, — сказал себе Козеф Й.
Путь наверх обернулся адом. Под дождем землю совсем
развезло. Каждый шаг в башмаках, отяжелевших от воды и от
налипавших на подошвы комьев грязи, давался с трудом. Фа7
биус раз поскользнулся и вымазал коленки и локти. Козеф Й.
наклонился к нему — помочь. К его удивлению, старый охран7
ник смеялся и приговаривал:
— Попался! Попался!
Козеф Й. в свою очередь взял поводок. Собака впала в
полное исступление, чуть ли не в бешенство. Козеф Й. сби7
вался с ног и тогда скользил за ней на коленях по грязи. Ста7
рики были так взвинчены, что Козеф Й. понимал: с ними бес7
полезно заговаривать. Их захватывала охота на человека. Да
он и сам уже не чувствовал ни усталости, ни дождя. Отдался
на волю могучего животного и только помнил, что в несколь7
ких метрах от них находится загнанное существо, которое
вот7вот потеряет последние силы.
— Ату его! Ату! — орал, войдя в раж, Франц Хосс.
Рядом с тропинкой несся вниз горный поток. Вода ярост7
но ворочала камнями и обломками веток.
“Безумие”, — мелькало молнией в голове у Козефа Й.
Воздух холодел по мере того, как они приближались к вер7
шине самого высокого холма. Дождь превратился в град.
— Хорошо еще, что не темно, — сказал Фабиус.
Козеф Й. не знал, что и думать. Его тоже кружил какой7то
смерч, он хотел быть первым и чтобы добыча была его, он поч7
ти свято верил, что они делают что7то очень важное. По ме7
ре приближения к вершине, все трое впали в поразительное

[ 61 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

единодушие, уповая, что там, на вершине, найдут того, кого
травят. Последнюю сотню метров они проделали чуть ли не
ползком, цепляясь за траву и корни. Собака совсем обезумела
и отчаянно выла, будто чуя дьявольское присутствие.
За несколько метров до вершины холма Франц Хосс крик7
нул Козефу Й.:
— Пусти ее! Отпусти!
Козеф Й. отпустил собаку, и она в несколько прыжков
скрылась из виду.
“Сейчас будет кровь”, — раздалось в мозгу у Козефа
Й. Странно, как он вдруг почувствовал волю, когда его пере7
стала дергать собака. Ладони, правда, горели, стертые в
кровь поводком.
Все трое одновременно вскарабкались на вершину. Дождь
стал пореже. Но от холодного воздуха перехватывало дыха7
ние. Козеф Й. ожидал, что они найдут там окровавленного
человека и собаку, вонзившую клыки ему в глотку. Франц
Хосс с Фабиусом, судя по той лихорадочности, с какой они
рыскали повсюду, надеялись увидеть то же самое. Однако со7
бака исчезла. Надо было угадать, в какой стороне ее искать.
Но перед ними простиралось плато без признаков жизни.
Над землей, напитанной дождем, колыхались столбы пара,
будто чьи7то грозные силуэты.
Они озадаченно ходили кругами, глядя по сторонам.
Вдруг раздался стон — он шел от кочки, поросшей колючей
травой.
“Собаки так не скулят”, — подумал, вздрогнув, Козеф Й.
Охранники с багровыми от натуги лицами, мокрые на7
сквозь, хватая ртами воздух и выпучив глаза, предвкушали на2
граду за сегодняшний день. Все трое пошли медленным, уве7
ренным шагом к тому месту, откуда доносился стон. Шли
медленно, потому что больше не было причин торопиться,
они как бы смаковали эти тягучие минуты перед победой.
Козеф Й. вдруг увидел себя в их ряду — предвкушающим, воз7
можно, то же зрелище, какое жаждали увидеть охранники.
Они подошли к кочке и, раздвинув траву, посмотрели внутрь.
Собака корчилась в яме, пена шла у нее из пасти, она по7
станывала тихонько, по7человечьи. Время от времени судо7
рога переворачивала ее брюхом кверху.
— Я же говорил! — крикнул Франц Хосс. — Говорил же я
вам, что это — не собака!
Он сплюнул и опустился на колени. Снял вещмешок, рас7
крыл горловину и принялся рыться внутри.
Козеф Й. не мог отвести глаз от стонущей собаки. Фабиус
как будто бы не слишком удивился, но собаку ему явно было
жаль.
— Но что с ней? Что? — с волнением допытывался Козеф Й.

[ 62 ]

Франц Хосс наконец нашел, что искал: бутылку рома. Сде7
лал глоток7другой и несколько раз глубоко перевел дух.
— Падучая болезнь, — сказал он, протягивая бутылку Козе7
фу Й.

ИЛ 3/2014

15
После того как суматоха, вызванная поисками беглеца, уле7
глась, кладовщик вернулся на склад к своим делам. Козеф Й.
навещал его каждый день. Впрочем, это совпадало с желания7
ми радушного толстячка, который настоятельно просил Ко7
зефа Й. не обходить стороной его маленькое ателье.
— Хотя бы перемолвимся словечком, — добавлял он каж7
дый раз.
Впрочем, почти каждый день у радушного толстячка нахо7
дилось какое7то дело к Козефу Й. Скроить новый костюм ока7
залось куда как нелегко. Радушный толстячок никак не мог
управиться со снятием мерок. Он вечно оставался чем7то не7
доволен и вечно просил Козефа Й. еще разок постоять перед
зеркалом по стойке смирно, чтобы он мог еще разок снять
мерки. В глазах у толстячка посверкивала садистская радость,
когда он приближался к Козефу Й., вооруженный обмылком
и портновской рулеткой, которую он вытягивал из круглой
железной коробочки.
Он измерял ширину плеч у Козефа Й., качал головой, за7
крывал глаза, задумывался, что7то словно бы говорил почти
неуловимым движением губ, чертил на куске материи неведо7
мый знак. После чего открывал глаза с радостью ныряльщи7
ка, вернувшегося на поверхность.
— Порядок, — объявлял он и принимался мерить рукава.
Продолжалась та же игра. Радушный толстячок сосредо7
точенно снимал мерку, что7то бубнил, снова закрывал глаза,
мучительно производя в уме бог знает какие математические
подсчеты и выкладки, снова все записывал.
— Вот теперь порядок, — добавлял он, чтобы успокоить
Козефа Й.
И продолжал снимать мерки. Талия. Длина от колена до
лодыжки. От колена до бедра. Длина спины. Потом он обме7
рял окружность шеи, живота, грудной клетки. Делал замы7
словатые замеры под мышками у Козефа Й., заставляя того
долгие минуты подряд стоять руки вверх. При этом он ти7
хонько похихикивал, как будто щекотал сам себя, залезая с
рулеткой под мышки к клиенту.
— Отлично, отлично, — заверял он Козефа Й.
Последний несколько раз пытался напомнить радушному
толстячку, что до недавней истории с побегом речь шла толь7
ко о подборе пуговиц. Толстячок прямо так и сказал: осталось

[ 63 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

только пришить пуговицы. Зачем тогда каждый день начи7
нать все сначала? Как такое объяснить?
Толстячок не отвечал на эти вопросы, он делался непро7
ницаем. Правда не слышал или делал вид? Когда Козеф Й.
пытался поставить вопрос о сроках, повернуть проблему этой
стороной, толстячок вдруг приходил в судорожное возбужде7
ние и начинал плакаться на обилие дел, которые на него ва7
лятся.
— Вы только посмотрите, что творится, — говорил он. —
Только посмотрите! — И добавлял: — Хаос! Хаос!
Ребенок, который по большей части сидел тут же, роясь в
коробке с пуговицами, каждый раз вскидывал голову, как буд7
то слово хаос пробуждало в нем особенный интерес.
— Мне надо что7нибудь для них сделать, — говорил толстя7
чок. — Надо.
Козеф Й. не сразу понял, кого имел в виду толстячок, го7
воря для них. Каждый день на столах в маленьком ателье по7
являлись все новые груды одежды, приносимые из сырых и
заплесневелых подвалов.
— Только так я их спасу, — говорил толстячок, загораясь и
блестя глазами. — Только так, только так.
— То есть? — не сдержал наконец любопытства Козеф Й.
— Перешью, перешью, — выдохнул толстячок.
И в самом деле, радушный толстячок распарывал и пере7
шивал целые пуды одежды. Он перешивал пальто в куртки,
куртки в безрукавки, менял подкладку, отхватывал манжеты у
брюк, которые были с манжетами, и пришивал манжеты к
брюкам, у которых манжет не было. Менял воротнички у ру7
башек, карманы у курток, пуговицы у пальто. Из двух7трех
курток делал один макинтош, из макинтоша выкраивал брю7
ки. Пересаживал с места на место все, что могло быть переса7
жено, упрощал там, где можно было упростить, и усложнял
там, где можно было усложнить.
— Я вынуждаю их жить, — объяснял он. — Так я вынуждаю
их жить.
Преображенная таким манером одежда возвращалась в
подвалы, чтобы через две7три недели снова оказаться в ате7
лье, где из нее снова выделывались разные финтифанты. Ни
лоскутка сукна или подкладки не пропадало при всех этих пе2
ретасовках. Каждый клочок ждал своего часа в новом обороте
материи, каждая пуговица становилась незаменимой в свой
черед.
— Это единственный выход, — заключил радушный тол7
стячок, после того как великодушно разъяснил Козефу
Й. смысл своей работы.
— Хорошо, но сколько же можно? — спросил Козеф Й. не7
дели через две своих ежедневных визитов в ателье.

[ 64 ]
ИЛ 3/2014

— До последнего вздоха! — с гордостью ответил радушный
толстячок. И, взяв Козефа Й. за лацканы, перехватил его
взгляд. — Это моя борьба, — с нажимом добавил он. — Это моя
борьба, понимаете?
— Да7да, — поспешно ответил Козеф Й.
Он понял одно: толстячок работает с таким разбросом, что
ему не очень7то под силу закончить костюм для Козефа Й. Од7
нако Козеф Й. не обижался. Ему уже нравилось приходить в
ателье, где он чувствовал себя некоторым образом в убежище.
Тут его всегда встречало приятное тепло, а радушный толстя7
чок всегда был расположен поговорить. Сплошь и рядом он
находил словечко, чтобы польстить Козефу Й., а тому в глуби7
не души это доставляло удовольствие.
— Ах, какая у вас осанка! — восклицал толстячок, когда в
очередной раз снимал с него мерки.
Или, заставляя его примерить пиджак еще без рукавов
или пальто еще без подкладки, толстячок не уставал обхо7
дить вокруг Козефа Й. и изумляться:
— Какой представительный мужчина!
Козеф Й., частенько заявлял он, создан для того, чтобы но7
сить цивильное платье, потому что у него есть то, чем наде7
лены немногие, а именно, манера.
— Без манеры, — пояснял он, — хоть вообще не одевайся.
Манера — это все. Манера и только манера.
“Вот краснобай”, — думал Козеф Й., но давал манипулиро7
вать собой и дальше.
Радушный толстячок явно переживал прилив бодрости
всякий раз, как он, Козеф Й., соглашался на примерку пере7
шиваемых вещей, к такому выводу постепенно пришел
Козеф Й. Но еще больше поразило его другое открытие: вся
перешитая одежда подходила ему на диво, то есть была пере7
шита по его меркам. Так получилось, что за две недели он
стал виртуальным обладателем внушительного ряда пальто,
макинтошей, пиджаков, брюк, жилеток, рубашек и разных
мелочей. Все вещи, однако, незамедлительно отправлялись
на склад, посидев с минуту как влитые на Козефе Й.
Толстячок работал лихорадочно от зари до заката. И, по
всей видимости, присутствие Козефа Й. его вдохновляло. Ко7
гда Козеф Й. пропустил одно утро и не явился в мастерскую,
произошла маленькая трагедия. Толстячок ждал, сколько
мог, а потом не выдержал и пошел на поиски Козефа Й. Он
обнаружил его на кухне, где тот пытался успокоить плачущую
Розетту починкой посудомоечной машины. Все детали маши7
ны были разложены на полу, и Козеф Й. как раз задумался, су7
меет ли он вообще смонтировать из них целое.
Толстячок тихо подошел к Козефу Й. и положил руку ему
на плечо — на большее он не осмелился.

— Вы меня забыли, — шепотом сказал он, роняя мелкие
слезинки.

[ 65 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

16
Дни проходили крайне быстро. Козеф Й. по7прежнему ел на
кухне и спал в клетке лифта. По утрам он навещал толстячка
на одежном складе, а после обеда помогал Розетте мыть посу7
ду. Оставалось сколько7то времени, чтобы пройтись. Малые
ворота он больше никогда не заставал открытыми, но и жела7
ния выйти за стены тюрьмы у него не было.
Козефу Й. казалось, что прежняя жизнь была не в пример
активнее и разнообразнее. Он и сейчас жаловался не на ску7
ку, а только на какую7то заторможенность.
Если что и выводило его из дремоты ежедневной рутины,
так это открытие, изнутри, необъятных размеров тюрьмы.
Еще с тех пор как он заблудился и обходил тюрьму по внеш7
ней стороне, он заподозрил, что в последние годы тюрьма
чудовищно разрослась. Теперь, когда он мог без ограниче7
ний гулять абсолютно везде, он утвердился в этом своем пер7
вом впечатлении.
Как7то раз он забрел в один внутренний двор, который
никак не использовался. Было ясно, что туда давно никто не
заходил. Меж каменных плит пробились и вольно раскину7
лись дикие травы. Окружавшие внутренний двор стены были
в плачевном состоянии и словно бы выставляли напоказ мно7
жество трещин, как рваные раны. Местами целые куски стен
обрушились. Местами их верхняя кромка была выщерблена,
как будто ее искусало чудище, налетавшее сверху. После тра7
пезы этой бестии все сооружение осталось зубчатым, щерба7
тым, искромсанным. С одной стороны двора виднелись руи7
ны камер — несколько этажей огромных черных альвеол,
поросших мхом.
Козеф Й. пришел туда и на другой день, и на третий, и во7
обще повадился ходить туда. За первым заброшенным внут7
ренним двором он открыл второй заброшенный внутренний
двор, потом третий, потом еще и еще дворы, а скорее их
смутные очерки, потому что они служили теперь мусорными
свалками. Козефу Й. было трудно понять, сваливали туда от7
бросы только из тюрьмы или со всего города тоже.
Он обнаружил бассейн, который когда7то был облицован
голубой фаянсовой плиткой. Кое7где она сохранилась, радуя
глаз цветными пятнами на серости цемента. В бассейне оста7
лось на донышке немного жижи, зеленой и затхлой.
Потом он нашел башню, напоминающую маяк, нашел ряд
глухих подвалов, железную дорогу неизвестного назначения,
какие7то склады, еще хранящие запах прелого зерна. Забрал7

[ 66 ]
ИЛ 3/2014

ся на башню и увидел, что тюрьма переместилась во времени
и пространстве, оставив позади руины четырех7пяти поселе7
ний того же типа. Козеф Й. не мог взять в толк, что за экс7
тренные обстоятельства вынудили власти покинуть в какой7
то момент все корпуса, дворы, сооружения, стены и
построить, чуть поодаль, другие — в сущности, по тому же
принципу. Потом бросить их тоже и снова переместить тюрь7
му и снова бросить ее в руинах и построить еще одну, на той
же оси, чуть поодаль. И так, по крайней мере, пять7шесть раз,
а с какими временными интервалами Козеф Й. не мог опре7
делить.
Прошел месяц с того дня, как случился побег, когда в од7
ном из заброшенных дворов Козеф Й. встретил роющегося в
горах мусора беглеца.

17
Когда Козеф Й. завидел человеческую фигуру, долбившую
ямку в мусорном кургане, ему в первую минуту не пришла в
голову мысль о беглеце. Его просто не порадовало присутст2
вие кого7то еще. Он привык быть один в этих местах. Он хоро7
шо себя чувствовал, в одиночестве блуждая по заброшенным
дворам и любуясь ими. Он даже лелеял ощущение, что он вла7
делец этих руин и что он получил их в дар по случаю своего
освобождения.
Пока Козеф Й. подходил к человеку, склонившемуся над
мусором, ему показалось, что тот собирается что7то закопать.
“Дохлую кошку”, — мелькнуло в голове у Козефа Й., и он
ускорил шаг, как будто хотел протянуть другому руку помо7
щи, помочь доделать начатое и спровадить его отсюда.
Тот услышал шаги Козефа Й., выпрямился и спокойно
ждал.
“Заключенный”, — мысленно воскликнул Козеф Й., обна7
ружив, что на этом человеке такая же форма, что и на нем.
Сам того не желая, он попенял жизнерадостному толстячку
со склада, что тот никак не справит ему цивильное платье.
Сколько уж времени он вынужден не отличаться от всех ос7
тальных. Ему бы хотелось, правда, непонятно почему, чтобы
человек с мусорного кургана знал, что он, Козеф Й., — воль7
ный и просто проходит мимо. Но человек с мусорного курга7
на поджидал его, как собрата, как будто они вместе собира7
лись порыться в этом кургане окаменелого мусора.
“У него наряд от Франца Хосса”, — сказал себе Козеф Й.,
пытаясь как7то объяснить присутствие здесь этого человека.
— Эй! — крикнул Козеф Й. от подножья кургана и подож7
дал, глядя вопросительно.

[ 67 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

Человек дружески помахал левой рукой. В правой он дер7
жал железный крюк.
Козефа Й. ответ не удовлетворил. Он подождал еще не7
сколько секунд. Человек молчал, и тогда Козеф Й. решил сам
подняться на мусорный курган.
“Его точно отрядил Франц Хосс”, — росла в нем уверен7
ность. Иначе что мог делать тут заключенный в такой час?
“А может, его недавно выпустили”, — подумал Козеф Й. с
некоторым беспокойством.
Но нет, такого быть не могло. Будь он вольный, с какой
стати он полез бы туда, на этот холм, с железным крюком в
правой руке.
— Кто тебя отрядил, Франц Хосс? — спросил Козеф Й., ко7
гда был уже достаточно близко.
— Да нет, — откликнулся человек.
— Фабиус? — продолжал Козеф Й., почти уверенный, что
человек ответит: “Фабиус, да”.
— Да нет, — ответил человек.
Из7за подъема в горку Козеф Й. дышал тяжело и от этого
застеснялся.
— Тут холодно, наверху7то, — сказал он, чтобы не пока7
заться излишне любопытным.
— Есть такое, — отвечал человек с устойчиво веселым вы7
ражением лица.
Козефа Й. все больше коробили краткие ответы челове7
ка. Он смерил его взглядом с головы до ног. Форма на нем бы7
ла порядком истрепанная. Был он небрит и с темными круга7
ми под глазами. Но лицо, само лицо, его выражение, было не
в меру веселым.
— И что ты тут делаешь? — повысил голос Козеф Й., как
будто первый пункт диалога себя исчерпал.
— Выбираю, — ответил человек.
— Что? — допытывался Козеф Й.
— А? Да тут хватает, — ответил человек.
“Да тут хватает”, — передразнил его мысленно Козеф Й.
Ясное дело, человек вел себя вызывающе.
Козеф Й. оглядел с внезапным интересом вид, который
открывался с вершины кургана. Человек больше не прини7
мался за начатое дело. Может быть, он ждал, что Козеф Й.
что7то еще скажет или сделает.
И вдруг Козефа Й. осенило, что этот человек — беглый.
Более того, что это тот самый беглый, которого и он, Козеф
Й., искал. Многодневная щетина на лице, драная роба, счаст7
ливое голодное лицо — все выдавало эту невероятную исти7
ну: перед ним беглец.
— Боже, — вскричал Козеф Й.

[ 68 ]
ИЛ 3/2014

Человек улыбнулся, как будто был доволен, что все нако7
нец прояснилось.
— Нет, нет, не может быть, — забормотал Козеф Й., вертя
головой то вправо, то влево и горбясь, чтобы стать помень7
ше. — Они тебя поймают, — шепотом сказал он человеку.
— Кто? — безмятежно спросил человек.
Козеф Й. присел, съежился и дернул человека, чтобы тот
опустился рядом.
— Ты не соображаешь, что делаешь! — заговорил он, вко7
нец перепуганный. — Тебя все ищут, все, тебя поймают! —
Козеф Й. взмок и передернулся, как будто хотел стряхнуть
капли пота со лба, а потом опять зашептал, задыхаясь: — С со7
баками, понимаешь ты? С собаками!
— Все еще? — кратко, на свой манер спросил человек.
Козеф Й. ответил не сразу. Он подумал. Правда состояла
в том, что больше никто ни разу за последний месяц не вспо7
минал о беглеце и никто палец о палец не ударил, чтобы его
разыскать. И все же он не мог уразуметь, как может беглец
кружить вокруг тюрьмы после всего, что случилось, и после
того, как его искали с собаками.
— Тебе надо бежать, — сказал Козеф Й.
— Куда мне бежать? — спросил человек.
“Он сумасшедший! Сумасшедший!” — бунтовал мозг Козе7
фа Й.
— В город! — выдохнул Козеф Й.
— В город! — разочарованно повторил человек. — В горо7
де меня сразу найдут.
— Куда угодно, куда угодно! — еле выговорил Козеф Й.
— Некуда, — отрезал человек, несколько досадуя на такой
напор.
Козеф Й. не мог унять охватившую его дрожь. Он хотел
протянуть руку помощи беглецу, но этот упрямец ее отталкивал.
Козеф Й. вспомнил, что город вдоль и поперек прочесали по7
исковые патрули. Прочесали и все окрестности: леса, дерев7
ни, болота, луга, сады. Как это получилось, что не искали толь7
ко в заброшенных тюремных дворах и на мусорных курганах?
— И давно ты здесь? — спросил Козеф Й.
— С начала, — ответил человек.
— С какого начала? — переспросил Козеф Й.
— С самого, — ответил человек.
“Сумасшедший, сумасшедший, сумасшедший”, — сказал се7
бе Козеф Й.
— Ты сумасшедший, — прошептал Козеф Й.
— Нет, — ответил человек.
Они помолчали, сверля друг друга взглядом. У Козефа Й.
загудело в голове. Груз свалившегося на него открытия давил
предчувствием опасности. Что бы сказал Франц Хосс, если

[ 69 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

бы узнал, что их человек, которого они искали по дождю це7
лый день, прятался, да прячется и сейчас среди мусорных
курганов? Так или иначе, Козеф Й. знал: ему было бы в тыся7
чу раз спокойнее не знать, где прятался человек.
“А теперь что мне делать, что?” — пытал себя Козеф Й.
— Нету еды случайно? — спросил человек.
— Нет, — ответил Козеф Й.
— А перочинного ножа?
— Нет, нету, — чуть ли не со стыдом ответил Козеф Й., как
бы оправдываясь, что не принес, потому что не знал.
— Может, ремень какой7нибудь ненужный? — не отставал
человек.
— Нету, ничего нету, — в отчаянии отвечал Козеф Й.
— Может, завтра, если будете в этих краях?
Козефу Й. хотелось бежать, забыть, что он встретил это7
го человека и на миг посочувствовал его судьбе.
— Не знаю, не знаю. — Его колотило, он задыхался.
— Вам дурно? — тихо спросил человек.
— Не знаю, не знаю, — взвизгнул Козеф Й. И добавил: — Я
вообще7то... меня вообще7то выпустили.
— А, — сказал человек.
Козеф Й. уставил взгляд на ямку, выдолбленную челове7
ком при помощи железного крюка. Мусор лежал пластами,
утрамбованными под собственной тяжестью и под действи7
ем холода. Человеку, видно, приходилось туго, когда он ко7
пался в нем, и нашел он немного. Все же ему удалось извлечь
ботинок без шнурков и с отваливающейся подошвой. Вероят7
но, он хотел отыскать и второй.
— Он не может быть далеко, — сказал Козеф Й., взглядом
эксперта изучая первый ботинок и имея в виду второй.
— То7то и оно, — отозвался человек.
Какое7то время они копались в мусоре вместе. Козеф Й.
тоже разыскал железный крюк и с упоением принялся за ра7
боту. Он извлек несколько пустых и ржавых консервных ба7
нок. Человек отложил их в сторонку, и Козеф Й. не стал спра7
шивать, какие у него виды на эти банки. Ему удалось спасти,
не слишком повредив, довольно большой кусок пластика. Он
нашел много гвоздей и несколько мотков проволоки.
Работая, Козеф Й. успокоился. В голове прояснилось, и
от этого на душе стало повеселее.
— Я завтра опять приду, — сказал он.
Некоторое время он еще покопался в мусоре, но больше
ничего не выкопал. Человек отложил в сторонку кусок рези7
ны и ржавую джезву с отломанной ручкой.
— Я подумаю, что можно сделать, — сказал Козеф Й.
Человек нашел наперсток и жестяную миску. Козеф Й. на7
шел спинку стула и два приспособления для снятия сапог. Че7

[ 70 ]
ИЛ 3/2014

ловек нашел поставец с тремя обломанными подсвечниками.
Оба глядели на него в молчании.
— Красота, — сказал Козеф Й.
— Да уж, — подтвердил человек.
Козеф Й. нашел половину аккордеона, стеклянную банку,
почерневшую, но целую, и вилку.
Человек нашел перчатку без пальцев и огарок свечи.
Козеф Й. нашел помятую картонную коробку и железную
подкову.
Человек нашел пробку от бутылки, осколки голубого фа7
янса и много болтов, некоторые даже с накрученными на них
гайками.
Козеф Й. нашел никелевую пряжку.
Человек нашел две обложки от книг, на которых можно
было разобрать только буквы А, Т и Е, каркас будильника, по7
тертую кроличью шкурку и еще один железный крюк, точно
такой же, каким до сих пор ворошил мусор.
Козеф Й. нашел ржавую, но невскрытую консервную бан7
ку, рукоятку ножа и ремень.
Человек нашел карту, трефового туза.
Козеф Й. нашел вторую половину аккордеона, колпачок
от авторучки и две спицы от велосипедного колеса.
Человек тоже нашел несколько спиц от велосипедного ко7
леса и несколько шершавых камней, которые приятно пахли
и высекали искры даже при слабом чирканье друг о друга.
Они встали, когда наткнулись на труп собаки.

18
Вечером на кухне у Розетты покормленный Козеф Й. играл в
кости с Францом Хоссом и с Фабиусом.
Козеф Й. выиграл две партии из трех. Расслабленный и
слегка хмельной от победы, он завел разговор о происшест7
вии, имевшем место месяц назад.
Поймали сбежавшего?
Нет, не поймали.
Но поиски, по крайней мере, продолжаются? Он, Козеф
Й., считает, что долг облеченных властью — продолжать по7
иски днем и ночью.
Нет, поиски прекращены.
Почему прекращены поиски? Как это может быть, чтобы
такое важное дело так резко бросили? Он, Козеф Й., считает,
что у всех тех, кто отправился на розыск беглеца, не было хо7
рошо продуманного плана.
Как это не было, был план, он уже много лет не меняется,
план, и очень хорошо продуман.

[ 71 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

Но разве не говорил он сам, Франц Хосс, что уже лет де7
сять ни одного беглого не поймали?
Да, он, Франц Хосс, это говорил.
Выходит, план не был хорош. Он, Козеф Й., считает, что
план был недостаточно хорош. Что поиск шел по неверным
направлениям. Тем, кто вышел на поиски беглеца, надо было
примерить на себя его шкуру.
— Они так и собирались, господин Козеф, — грянул хохот
Франца Хосса. — Поймать его и примерить на себя его шкуру.
— Ах нет, это, конечно, шутка. Он, Козеф Й., имел в виду
другое. Он имел в виду тот факт, что беглеца надо было ис7
кать в тех местах, где ему было бы нормально спрятаться и,
следовательно, там, где его можно было легко найти.
— Это как? — Франц Хосс вытаращил глаза.
Рассуждение очень простое. Беглого не надо было искать
везде и всюду. Его надо было искать только в местах, дающих
надежное естественное укрытие. В правдоподобных местах. Со7
гласен ли Франц Хосс с таким утверждением?
— Я согласен! — выкрикнул Фабиус.
— Это как? — проревел Франц Хосс.
Например, они искали беглеца вдоль реки и в чертополо7
хе. Сколько времени мог беглец прожить у реки и в чертопо7
лохе? Тем более в зимние7то холода? Сколько?
— Нисколько, — согласился Франц Хосс.
Или на поле, сколько мог продержаться беглец в голом
поле?
Недолго, в самом деле.
Или в городе! Если у беглеца были хоть какие7то мозги,
разве стал бы он укрываться в городе, где его в любой момент
мог разоблачить любой обыватель?
Нет, в городе нет. Что очевидно, то очевидно.
Может, в лесу? Мог бы беглый выжить в лесу? Или в ка7
ком7нибудь из окрестных сел, или в каком7нибудь другом насе2
ленном людьми месте?
Нет.
Вот так7то. И тогда?..
И тогда что?
Тогда что это за место, единственное место, где беглый
мог бы жить и укрываться и где бы его не нашли?
— Понятия не имею, вот те крест, — воскликнул Франц
Хосс.
— А вы подумайте, — настаивал Козеф Й. в упоении.
— Ума не приложу, господин Козеф, ума не приложу. Мо7
жет, вы знаете, господин Фабиус?
Фабиус испуганно вздрогнул под натиском логических вы7
кладок, совпавшим с его неудачей в игре.
— Не знаю, господин Франц, не знаю.

[ 72 ]
ИЛ 3/2014

Так вот, он, Козеф Й., он знает, у него четкое мнение по
этому вопросу: единственное место, где заключенный имел
шанс отлично спрятаться и где бы его не нашли, была тюрь7
ма.
Оба охранника так и зависли на много долгих минут.
— Кто7нибудь обыскал хорошенько тюрьму? — инквизи7
торски спросил Козеф Й.
— Я нет, — сказал Франц Хосс. — Может, вы обыскали, гос7
подин Фабиус? — обратился он к Фабиусу.
— Этот человек может быть среди нас, — торжественно
произнес Козеф Й.
Франц Хосс поглядел на часы и быстро поднялся из7за
стола. Он опаздывал уже на полчаса. Забрал ужин для заклю7
ченных, погрузил на тележку и пошел в казармы.
— Хорошо рассуждаете, господин Козеф, — сказал он на
прощанье.

19
Козефу Й. удалось выбить у жизнерадостного толстячка пару
башмаков. Целое утро он потратил на то, чтобы убедить его
расстаться с парой башмаков со склада. Жизнерадостный тол7
стячок неимоверно страдал, оттого что пришлось сдаться.
— Господин Козеф, господин Козеф, — повторял он, — но
ведь ваши ботинки еще хоть куда. Ваши ботинки выдержат
еще пять зим.
Козеф Й. впервые в жизни прибег к прессингу. К завуали7
рованным угрозам. Намекнул, что в дальнейшем у него не най7
дется времени помогать толстячку с примерками. В конце
концов, он свободный человек. Ему следовало бы давно поки7
нуть тюрьму. Ему следовало давно носить цивильное. Интерес7
но, что сказал бы директор тюрьмы, узнай он, что Козеф Й.,
спустя столько времени после освобождения, еще не получил
цивильный костюм? Кто виноват в такой проволочке?
Жизнерадостный толстячок весь так и побагровел.
— Господин Козеф, вы мне угрожаете?
— Да, — признался Козеф Й. не без сожаления.
Толстячок загрустил.
— Как все, — сказал он. — Мне все угрожают. От всех толь7
ко одни тычки.
Козефу Й. тоже взгрустнулось. Все7таки он не хотел так
уж сильно расстраивать жизнерадостного толстячка. Жизне7
радостный толстячок попросил у Козефа Й. позволения рас7
сказать ему некоторые эпизоды из своей жизни. Козеф Й. по7
зволил. Жизнерадостный толстячок слегка приободрился.
Он рассказал Козефу Й. всю свою жизнь, и рассказ продол7
жался два часа и сорок три минуты.

[ 73 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

— Невесело, правда? — вздохнул под конец жизнерадост7
ный толстячок.
— Чего веселого, — согласился Козеф Й.
— Теперь7то вы меня понимаете, да? — спросил жизнера7
достный толстячок со страстной надеждой.
— Я вас превосходно понимаю, — сказал Козеф Й.
Несколько облегчив душу, жизнерадостный толстячок
сходил на склад и принес ботинки.
Козеф Й. пошел на кухню и попросил у Розетты черство7
го хлеба. Розетта дала ему буханку. Взяв под мышки буханку и
пару башмаков, Козеф Й., весело насвистывая, направился к
мусорным курганам.
Он не сразу нашел беглеца. Сначала ему попадались ма7
ленькие выбоины в плотном веществе курганов — знак того,
что человек побывал здесь с утра. Потом, на задах одного за7
брошенного склада, он нашел следы костра.
Человек стоял в бассейне с зеленой жижей и шуровал пал7
кой, выгребая водоросли с ее поверхности.
— Эй! — крикнул Козеф Й.
Человек, как и накануне, дружески взмахнул рукой.
— Я принес хлеба, — сказал Козеф Й., подойдя к челове7
ку. — Я принес ботинки.
Человек обул ботинки и съел кусок хлеба.
— В этом бассейне раньше водились лягушки, — сказал он.
Козеф Й. почесал висок в знак того, что все, произноси7
мое беглецом, занимает его искренне и глубоко.
— Я видел кострище, — сказал он.
— Ну, — сказал человек.
Потом наклонился и снова принялся выгребать водорос7
ли, заглушавшие воду. Козеф Й. не знал, что ему еще сказать
и что еще сделать. Он выжидал. Человек вытаскивал эту сту7
денистую гущу и укладывал ее на сухие каменные плиты. Там
уже собралась сочащаяся мягкая куча, тошнотворная на вид.
Козеф Й. не понимал, какой замысел был у человека.
— День7другой, и все замерзнет, — сказал человек, орудуя
палкой.
Козеф Й. кивнул, хотя ничего не понял из этого краткого
объяснения. Дни становились все холоднее, что правда, то
правда. Утром лежал иней, и мороз мог ударить со дня на
день.
Оглядевшись, Козеф Й. обнаружил множество кучек
этой студенистой гущи и отметил, что человек уже кое2чего
достиг. Он тоже приискал себе палку и стал помогать бегле7
цу. Некоторое время они проработали в молчании. Запах,
шедший от воды, отдавал затхлым уксусом. Разворошенные
водоросли и ряска, в свой черед, испускали чуть ли не ядо7
носные миазмы.

[ 74 ]
ИЛ 3/2014

— Хватит, — сказал человек. Отложил в сторону палку, бе7
режно, как инструмент, который еще пригодится.
Сегодня человек выглядел чуть озабоченным, но выраже7
ние веселости не ушло у него с лица.
— Очень может быть, — сказал он, — что на днях я словлю
зайца.
Он тихонько засмеялся, как будто затевал какой7то фокус.
Потянул Козефа Й. за собой. Они вышли к остову огромного
здания. От его кровли осталось несколько металлических ар7
кад, напоминающих ребра доисторического животного.
— Тут был манеж, — сказал человек.
Они стали огибать полуобрушенные стены манежа по
тропинке, которая выглядела, как после бомбардировки
большими камнями. Тропинка вилась между стенами манежа
и внешней стеной. Местами внешняя стена была выщербле7
на, и узкие проемы вели на ту сторону.
— Вот они, — сказал человек.
Он останавливался возле каждой щербины и вниматель7
но ее осматривал. В каждой Козеф Й. замечал проволочную
сеть и нанизанные на проволоку жестяные банки. Каждая вы7
емка была застлана мягким слоем высохших водорослей.
— При первых же заморозках — клап! — сказал человек,
хлопнув в ладоши, как будто поймал кого7то на лету.
— Что — клап? — поинтересовался Козеф Й.
— Капканы, — уточнил человек.
— А, это капканы, — дошло наконец до Козефа Й.
— Капканы, да, — отвечал человек в упоении. — На зайцев,
да. И на лисиц тоже. Но на лисиц не очень. А на зайцев — вер7
няк.
Козеф Й. наклонился разглядеть получше. Однако он не
сообразил, как могли действовать эти, мягко говоря, прими7
тивные устройства. Может, зверушки приходили туда на при7
манку?
— Они любят водоросли? — спросил Козеф Й.
— Нет, — сказал человек. — Они ищут логовище. Приходят
ночью, чтобы тут залечь. — Беглец снова тихонько засмеял7
ся. — А тут им — клап!
— Не понимаю, — сказал Козеф Й. с досадой.
— Они идут на тепло. А тут им клап...
Человек повел Козефа Й. туда, где стена уже была вы7
щерблена, но капканы еще не установлены.
— Я их всюду наставлю, — сказал человек с недоброй улыб7
кой.
Они принялись дальше долбить стену. Человек ставил
отметины в тех местах, где надлежало быть выемкам. Дол7
бить стену было делом более трудоемким по сравнению с
копанием на свалке или сбором водорослей. Камни, правда,

[ 75 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

легко отделялись друг от друга, но они были шероховатые и
ранили руки. По мере того как проем в стене углублялся,
приходилось протискиваться в него ползком и, долбя, про7
ходить тело стены, как червяки проделывают туннель в те7
ле плода. Они орудовали более чем тупыми лезвиями но7
жей, сломанных кухонных ножей, раскопанных, вероятно,
на свалке.
Козефу Й. удалось сделать только три проема, тогда как
беглец сделал пять.
— Ничего, — сказал человек, увидев расстроенное лицо
Козефа Й.
Они отряхнулись от песка и цементной крошки. Козеф Й.
устал. Человек был бодр и в хорошем настроении.
— Хотите промочить горло? — спросил он.
— Что ж, — ответил Козеф Й.
Следовало бы спросить, где человек мог раздобыть вы7
пивку и что это за выпивка. Но Козеф Й. так уморился, что
сделал бы хороший глоток любой жидкости хоть с каким7то
намеком на алкоголь.
Он пошел за человеком и увидел, что в этом затерянном
мире гораздо больше укрытий, чем можно было предполо7
жить, глядя, к примеру, с башни. Они спустились в довольно7
таки глубокий подвал и пошли по его сырым и петляющим
коридорам. Редкие отдушины пропускали немного света —
ровно столько, чтобы не натыкаться на стены. Они вышли в
сводчатую пещеру вместительной формы, где приютилось не7
сколько рядов бочек.
— Полные? — вздрогнул Козеф Й.
— Годные, — сказал человек, знаком приглашая его сесть на
ящик.
Козеф Й. подождал, пока человек покажет ему, как и что.
В горле у него щипало, а ноздри трепетали, потому что в воз7
духе бродил кисловатый вкус, обещавший присутствие вина.
— Хлеб, вот что хорошо, — сказал человек и опытной ру7
кой принялся ощупывать ближайшую к нему бочку. Поощу7
пывав, он сумел откупорить что7то вроде затычки и запустил
внутрь руку. Через миг7другой вынул руку, понюхал пальцы и
одобрительно цокнул языком. Взял буханку и отломал гор7
бушку. Сунул горбушку внутрь бочки, провел ею по дереву,
пахнущему спиртным, и вынул.
Он протянул горбушку Козефу Й. Тот сжевал горбушку. В
самом деле, у хлеба был сильный привкус вина.
— Ну как? — спросил человек.
— Пойдет, — ответил Козеф Й.
Человек отломал горбушку на сей раз для себя, точно так
же потер ею о внутренности бочки и съел.
— Что надо, — сказал он.

[ 76 ]
ИЛ 3/2014

Он протянул буханку Козефу Й. Козеф Й. отломил корку
и повторил действия, необходимые для того, чтобы полу7
чить вкус вина. Нёбо подрагивало у него от наслаждения, по7
ка он жевал.
— Довольно7таки крепкое, — сказал он.
— Старое, поэтому, — сказал человек.
— Бочонок был хороший, — сказал Козеф Й.
— Есть и коньяк, — сказал человек.
Они перешли к бочонку, где некогда хранился коньяк.
Мозг Козефа Й. охватила легкая эйфория, после того как он
сжевал две7три корки хлеба, потертые о бочку с коньяком.
— Подольше надо жевать, подольше, — шептал человек,
покачиваясь. Потом засмеялся и добавил: — Есть и шампан7
ское.
— Не будем смешивать, — высказал мнение Козеф Й.
— И вермут есть, — продолжал человек. — Есть кальвадос.
Есть яблочная ракия.
Козефа Й. тоже разобрал смех. Его мозг стал легким, как
планер, запущенный с горной вершины. Глаза привыкли к
темноте и уже различали предметы, контуры, размытые пят7
на... Обширное помещение со сводчатым потолком ему нра7
вилось. Он чувствовал себя под защитой и был согрет душой.
Между двух бочонков он увидел подстилку из сухих водорос7
лей. Подстилка была такая же манящая, как та, что с капкана7
ми на зайцев, но Козеф Й. сообразил, что на самом деле там
спал беглец.
Они отломили каждый по куску хлеба и снова принялись
прохаживаться по коньячному бочонку.
— Что поразительно, — сказал человек. — Что просто по7
разительно, — продолжал он, — что никак в голове не уклады7
вается. Ну просто никак, — повторил он, — так вот, это то,
что нет ни малейшего привкуса бочки.
И они оба покатились со смеху. Мозг Козефа Й. по7преж7
нему парил над плавными бесконечными склонами холмов.
— А? — спросил беглец.
— Ага, — подтвердил Козеф Й., и они опять рассмеялись,
как будто это “ага” было самой остроумной шуткой на свете.
“Как просто. Господи, как просто”, — думал Козеф Й.
“Правда ведь?” — подумал человек. “Правда то, что мы оба
свободны”, — подумал Козеф Й. “Правда”, — подумал человек.
“Более или менее свободны”, — подумал Козеф Й., уставясь в
пустоту. “Что за разговоры?” — подумал человек, глядя на
корку хлеба, которую держал двумя пальцами. “По сути дела,
ничего не меняется”, — подумал Козеф Й. “Ну и что?” — поду7
мал человек, отправляя хлеб в рот. “Никто больше меня не
боится”, — подумал Козеф Й. и повесил голову, а после под7
пер щеки руками. “Никто”, — подумал человек. “Я мог бы

20
Он проснулся незадолго до восхода солнца. Голова невыно7
симо болела. Во сне у него из глаз текли слезы, они высохли
на лице и теперь жгли кожу.

[ 77 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

быть сейчас в городе. Я мог бы быть в любом другом мес7
те”, — подумал Козеф Й. “Не совсем так”, — подумал человек.
“Он меня не боится”, — подумал Козеф Й. “Нисколько”, — по7
думал человек. “Что7то не в порядке”, — подумал Козеф Й.
“Это правда”, — подумал человек. “И Франц Хосс больше ме7
ня не боится, и Фабиус меня больше не боится”, — подумал
Козеф Й. “Потому что тебя нет”, — подумал человек.
— Что за разговоры? — крикнул Козеф Й.
От усилия, которое потребовалось на произнесение этих
слов вслух, у него чуть не оборвалось дыхание.
— Я ничего не говорил, — сказал человек.
— Нет, ты сказал, — сказал Козеф Й.
— Не говорил, ничего я не говорил, — отнекивался беглец.
Козеф Й. попробовал встать, но у него обмякли колени.
Он перекатился с боку на бок и, пока перекатывался, смеял7
ся. Смеясь, он слышал смех человека.
Он замер. Он лежал лицом кверху и смотрел на свод под7
вала, как когда7то смотрел на небо в яблоневом саду. Над ним
без остановки вертелись белые круги, прямо там, куда он
смотрел. Он ощутил у себя в левой руке кусок хлеба, который
побывал в бочонке. Поднес хлеб ко рту и медленно от него
откусил. Он слышал себя — как он жует и как дышит. Он слы7
шал, как суставы лица трутся один о другой, пока он жует.
— Завтра я принесу перочинный нож и ремень, — сказал
Козеф Й.
— Завтра меня здесь не будет, — отвечал человек.
“Завтра его здесь не будет!” — подхватил Козеф Й. мыс7
ленно и чуть не потерял сознание от смеха.
— Завтра я уйду, — уточнил человек, нажимая ладонями на
живот. Откуда7то сверху сквозь слуховые окна проникал за7
пах дыма. “Огонь где7то”, — подумал Козеф Й., а человек ска7
зал вслух: — Да.
“Стемнело”, — подумал Козеф Й.
“Еще столько дыр надо сделать”, — подумал человек.
“Примерно так должна выглядеть смерть”, — подумал Ко7
зеф Й.
“Мне нужна кирка”, — подумал человек.
“Может, я уже мертв”, — подумал Козеф Й.
“Кому7то же надо сбегать в город”, — подумал человек.
“Еще чего, — подумал Козеф Й. — Главное дело, я вольный
человек”, — подумал он вдобавок.

[ 78 ]
ИЛ 3/2014

Он вдруг понял, что не ночевал в тюрьме, а такого с ним
еще никогда не случалось. От этой мысли он содрогнулся.
Чутко прислушался, почти в полной уверенности, что сей7
час услышит лай собак и топот сапог. Но ничего не услышал.
Заторопился выйти. Выйти на воздух, спастись бегством,
вернуться. Может, если тихонько прокрасться на свою ле7
жанку в лифте, его ночное отсутствие пройдет незамечен7
ным.
Наверху он во всю мочь вдохнул холодный и чистый ут7
ренний воздух. Немного успокоился. Обрывками вспомнил
то, что с ним было. Понюхал пальцы, и его чуть не стошнило.
Он весь, до мозга костей, пропах гнилым деревом и уксусом.
Он осмотрелся, пытаясь угадать, в каком отсеке тюрьмы на7
ходится. Широким шагом направился к тому, что принял за
руины манежа. Одолел тропинку, подвергшуюся бомбарди7
ровке камнями. Провел ладонью по щекам и чуть не оцара7
пался о щетину.
“Зарос”, — сказал он себе.
Прошел мимо дыр в стене, пробитых им накануне.
“Вот тоже безумие”, — сказал он себе.
Он дошел до бассейна. Ему хотелось умыться, но он озяб.
Ему хотелось проскользнуть, не обратив на себя внимания, в
свою казарму, свернуться где7нибудь в клубочек и забыть все.
Ему нужна была уверенность, что Франц Хосс не посмотрит
на него с укоризной.
“Я дезертир!” — вдруг пришло ему в голову, и он стал твер7
дить про себя: “Дезертир несчастный!”
Он пошел знакомой дорогой через внутренние дворы.
День обещал быть, как и вчерашний, как и завтрашний, под
пологом рваных туч. По мере того как он приближался к сво7
ей казарме, отчетливее становился гул обычной утренней
программы. Ему показалось, что он слышит голос Франца
Хосса, а вернее, его вопли. Ему показалось, что он слышит
треск поднимаемых ставень, стук тарелок и кружек.
У казармы стоял какой7то военного вида фургон, запря7
женный парой лошадей. Фабиус дремал на козлах, съежась от
холода. Козефу Й. никогда не попадалась на глаза эта повоз7
ка довольно7таки внушительного вида. Он стоял и смотрел,
как завороженный, прежде всего — лошадьми. Да и Фабиуса
он никогда не видел с вожжами, и эта картина вызвала у него
улыбку. Он был почти уверен, что настоящий кучер отошел
на несколько минут и попросил Фабиуса просто посидеть за
него.
— Наше вам! — крикнул Фабиус, когда увидел Козефа Й.
Того обрадовало, что оклик был вполне дружественным.
— Доброе утро, — сказал он.

[ 79 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

И уже открыл было рот с намерением дать объяснения,
почему он опоздал, где пропадал ночью и насчет всего прочего,
но Фабиус кратко спросил:
— Хотите со мной?
— Хочу, — ответил он с облегчением и тоже залез на коз7
лы.
Фабиус щелкнул кнутом, и лошади тронулись. Все про7
изошло так скоро и непредвиденно, что он просто не знал,
что и думать. Фабиус, казалось, только его и ждал, и теперь,
поскольку он подошел, они смогли наконец тронуться в путь.
“Глупость, какая глупость”, — мысленно пенял он себе.
Этот внезапный отъезд снова сбил его с толку. Фургон со7
вершенно очевидно направлялся в город. В город! А он7то, в
старой робе... и выглядит хуже некуда.
“Вдруг меня увидит мама?” — мелькнуло у него в голове.
Он поискал взгляд Фабиуса. Хотел убедиться, не фортель
ли это какой? Но Фабиус, по виду, не шутил. Он был хмур и
напряжен и что7то, по обыкновению, бормотал себе под нос.
Время от времени, размахнувшись, бил плетью по крупам ло7
шадей. Бил без всякой надобности, потому что фургон шел
ровно, в одном темпе.
“Ему нравится бить лошадей”, — подумал Козеф Й.
Они выехали из главных ворот тюрьмы. Теперь они еха7
ли по каменистой дороге, вьющейся к горизонту, где намеча7
лись очертания крыш, деревьев, башен.
— Хотите? — сказал Фабиус, протягивая ему горбушку
хлеба.
У Козефа Й. возмутился желудок.
— Нет, спасибо, — сказал он, прикрывая рот рукой.
— Свежий, — сказал Фабиус, сам откусывая от горбушки.
— Это чьи лошади? — невпопад брякнул Козеф Й.
— Так, старые, — сказал Фабиус.
У Козефа Й. было легкое сомнение, что охранник отве7
тил ему на вопрос, но он не стал допытываться.
Фабиус снова принялся хлестать плетью скотину. Брюз7
жал и бранился сквозь зубы. Потом принялся рассказывать
что7то путаное Козефу Й. Что7то про лошадей, которые ста2
чивали себе зубы.
— Понимаете? — повторял охранник. — Они бы еще пожи7
ли, но им нечем было есть.
Он не понял. Фабиус пустился в объяснения. По жадности
своей, лошади стачивали зубы. Стачивали зубы раньше вре7
мени. Потому что грызли все, глодали все, без разбора. Грыз7
ли дерево, упряжь, что попало. У них стачивались зубы за не7
сколько лет, а после они просто околевали с голоду, потому
что им нечем было жевать.

[ 80 ]
ИЛ 3/2014

— Понимаете? — повторил Фабиус. — Сердце работает, но7
ги работают, все работает. А зубов нету.
“Он со мной ли говорит?” — подумалось Козефу Й. Что7то,
а что, он точно не знал, в манерах охранника стало будить в
нем подозрения.
— Беда, — сказал Козеф Й.
— Да уж, — ответил Фабиус, и Козефу Й. как будто нож вса7
дили в грудь.
Эти короткие ответики напоминали ему беглеца и еще то,
что совсем недавно он счел себя дезертиром. Уж не хотел ли
Фабиус этими короткими ответиками дать Козефу Й. что7то
понять? Он был почти уверен, что старый охранник знал.
Знал что?
Знал все. Знал про заброшенные дворы, про мусорные
курганы и про то, что беглец скрывался именно там. И еще
знал, что он, Козеф Й., пристрастился забредать в ту зону. И
даже вступать в разговоры с беглецом, и даже помогать ему
долбить стену и чистить бассейн от водорослей, и копаться
на свалке. Да, Фабиус знал. Знал, что он, Козеф Й., принес
этому человеку пару башмаков и буханку хлеба.
“Если он знает, почему молчит?” — спрашивал он себя.
Фабиус указал на горизонт рукой, в которой держал
плеть.
— Там сгорел дом.
— Когда? — вздрогнул Козеф Й.
— Нынешней ночью, — невозмутимо ответил Фабиус.
Козеф Й. воспринял известие как дурной знак. Он был со7
крушен и снова подумал, что Фабиус его испытывает. То, что
дом в городе сгорел именно в ту ночь, которую он в первый
раз провел вне тюрьмы, звучало форменным укором. Он чув7
ствовал себя в некотором смысле виновным в этом пожаре, по
несчастному совпадению, и мысленно укорял беглеца. Только
этот беглец с его капканами на зайцев был всему виной.
По мере того как они приближались к городу, Козеф Й.
обнаруживал, с содроганием, что узнает места. Он узнавал ка7
ждый поворот дороги и каждое дерево. Они подъехали к за7
ставе, и он узнал заставу. Он узнал человека, который подни7
мал шлагбаум, и узнал будку, где ютился этот человек.
Ничего, по видимости, не изменилось, хотя с тех пор, как он
здесь жил, прошли годы и годы. Дорога была та же, выложен7
ная гранитной брусчаткой. Те же были тротуары, узкие и мо7
щенные речной галькой. У домов на окраине города были
точно те же заборы, выкрашенные в зеленый, и те же крас7
ные крыши. Все застыло там, даже и высохшие плети травы
казались точно такими же, как в тот день, когда Козеф Й. по7
кинул город точно через ту же заставу, шлагбаум которой сто7
рож опустил сейчас за их спиной.

[ 81 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

Как же близко был все это время город. Ему казалось неве7
роятным, что спустя такое долгое время город остался тем
же — такой же пропыленный, такой же близкий и в то же вре7
мя недоступный.
Он заглядывал через заборы в пустые дворы и видел те же
предметы. Скоро он увидел лица, которые должны были бы
постареть, но, совсем уж странно, остались точно такие же,
как очень, очень много лет назад.
— Куда же мы все2таки едем? — осмелился наконец спро7
сить Козеф Й., когда понял, что никаких предположений о
месте их назначения у него в голове не всплывало.
— На хлебозавод, — ответил Фабиус.
Ответ перепугал Козефа Й. насмерть, он не предполагал,
что его можно чем7то так напугать. Дорога к хлебозаводу про7
ходила мимо его дома! Уже различался впереди поворот, за ко7
торым был его дом. Он резко дернулся, обернулся назад. Ес7
ли бы можно было спрыгнуть с фургона и убежать обратно,
он бы это сделал. Он снова посмотрел на Фабиуса, чтобы по7
нять, знает ли тот. Фабиус насвистывал, как заведенный, ка7
кой7то дурацкий мотивчик и прерывался только, чтобы
сплюнуть, мучительно пытаясь избавиться от прилипшей к
кончику языка ворсинки.
— Вон там я живу, — сказал Козеф Й.
— Да? — обронил Фабиус.
Козеф Й. почувствовал коготь в горле, коготь вонзался
все глубже и глубже. Козеф Й. заерзал, вгляделся туда, где до7
рога должна была повернуть, снова оборотился назад, при7
поднялся, опустился. Сжался, подобрался, скрючился на коз7
лах, как будто хотел проехать незамеченным. Украдкой
стрелял глазами направо и налево, пугаясь мысли, что кто7то
может увидеть его со двора или из окна.
Но никто не проявил к нему внимания. Чей7то пес по7
гавкал вслед фургону, что дало Фабиусу повод разок выру7
гаться.
“Что скажет мама?” — молнией мелькнуло в мозгу Козефа Й.
Они достигли фатального поворота, и дорога раскрылась
перед ними такой, какой ее знал Козеф Й. Это была прежняя
узкая улица с канавами по бокам. Дома, которые он знал с дет7
ства, дефилировали перед ним один за другим.
“Что она скажет, что — он?” — лихорадочно пытал себя
Козеф Й., глядя вперед исподлобья, и страх его рос. А вдруг
мама как раз стоит у окна или стирает, как обычно, белье во
дворе? Что он ей скажет? Или лучше попросить Фабиуса при7
держать на минутку лошадей? Крикнуть что7нибудь с улицы?
Что крикнуть? Он тоже ругнулся сквозь зубы. Дал втянуть се7
бя во что7то такое, что ему очень и очень не нравилось. Он
взглянул на Фабиуса чуть ли не с ненавистью.

[ 82 ]
ИЛ 3/2014

— Здесь живет мама, — сказал он, когда они поравнялись с
его домом.
— Да? — обронил Фабиус.
“Придурок”, — подумал Козеф Й., услышав ответ Фабиуса.
А после сказал себе, что придурок — это он, Козеф Й. Освобо7
дили его только потому, что он спятил, то есть, с точки зре7
ния остальных, сброшен со счетов.
“И все же это мой дом”, — подумал он.
— Никого вроде нет, — сказал он, оглядываясь и торопли7
во окидывая взглядом пустой двор и окна, задернутые белы7
ми занавесками.
“Я должен сойти, должен!” — вопило в нем все.
Но он не сошел. Еще раз, не без стыда, поглядел назад. Фа7
биус промолчал. Даже из любопытства не бросил взгляд на
дом, мимо которого они проезжали и который был домом
Козефа Й.
“Вот гад, — посмел подумать Козеф Й. — Если бы это был
его дом, я бы на него хоть глянул”.
Он сидел, охваченный мучительной ненавистью. Теперь
он не скрывался. Распрямил спину, поднял голову, придал ре7
шительность взгляду. Он хотел, чтобы его увидели. Он ждал,
чтобы его увидели. Поглядывал по сторонам. Хотел даже
что7нибудь крикнуть, привлечь к себе внимание.
“Вот он я, несчастные!” — говорил он всем мысленно.
— Выпьем пивка? — спросил Фабиус, прерывая этот немой
диспут.
— Пивка? — встрепенулся Козеф Й. — Пожалуй.
Они подъехали к хлебозаводу и въехали на заводской
двор. Вышел усталый рабочий, кашляя и стряхивая муку с во7
лос. Не говоря ни слова, он открыл обе дверцы фургона и вы7
тащил пустые ящики. Фабиус вполне проворно спрыгнул с
козел и достал из7под них охапку соломы. Бросил ее лоша7
дям, еще разок ругнулся на них, погладил по мордам и позвал
Козефа Й.:
— Идемте, господин Козеф.
Они перешли улицу и направились к корчме. Козеф Й.
шел враскачку, как моряк на суше. Ему не верилось, что он
чувствует под ногами землю своего города. Он вошел вслед за
Фабиусом в корчму, и ему не верилось, что он вошел в кор7
чму.
“Слишком просто, — подумалось ему. — Не может это
быть так просто”.
В корчме народа было немного. Все больше старички, по
двое7по трое за каждым столиком. Они тоже сели за столик.
Посетители взглянули на них с любопытством, но это дли7
лось всего полминутки или и того меньше. Когда заказанные
Фабиусом две кружки пива опустились на их стол, любопыт7

[ 83 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

ство публики давно угасло. Они залпом опрокинули пиво.
Козеф Й. утерся рукавом.
“Господи, — сказал он себе. — Я другой человек”.
— Знатное, — прокомментировал Фабиус. — У господина
Бруно, тут, рядом, пожиже.
— Да уж, — сказал Козеф Й. с минутной радостью оттого,
что вот и он может теперь говорить обрывками.
— По дороге будем уминать хлеб, — добавил Фабиус и захо7
хотал, вероятно, от предвкушения, что им предстоит наесть7
ся хлеба.
Корчмарь принес им еще пару кружек. В корчму вошел
чернявый человек, а два старичка вышли. Где7то в глубине
дома вопил ребенок. Ласковым и манящим голосом женщи7
на подзывала кур во дворе. Козефу Й. стало хорошо, как ни7
когда.
— Одна лошадь сдохла, — с грустью сказал Фабиус, отхлеб7
нув из второй кружки.
Козеф Й. вздрогнул, снова застигнутый врасплох этим
трепом про лошадей. Лошадь? Которая лошадь? Где?
— Нынешней ночью, — уточнил Фабиус с той же грустью
на лице, как будто лошади были его страстью. — Не сумели ее
вытащить.
“Откуда, из колодца что ли?” — подумал Козеф Й.
Они вышли, провожаемые корчмарем. Фабиус залез в
фургон, проверил, все ли ящики полны и уложены, как подо7
бает. Он дал корчмарю четыре хлеба и мотнул головой, ука7
зывая Козефу Й. на козлы. Они отправились обратно той же
дорогой.
У своего дома Козеф Й. повернулся к Фабиусу и сказал:
— Не заглянем ко мне на минутку?
— Отчего же, — сказал Фабиус.
Козеф Й. спрыгнул первым и открыл калитку. Вошел во
двор, старый охранник — за ним. Он увидел свою маму за ок7
ном кухни. Легонько постучал по стеклу. Мама подняла глаза,
и Козеф Й. понял, что она не изменилась.
— Это я, — сказал он.
Мама открыла им дверь. Хотела было броситься обнять
его, но заметила Фабиуса.
— Пожалуйте, — сказала мама.
— Это мой друг, господин Фабиус, — сказал Козеф Й.
Мама одобрительно кивнула.
— Садитесь, — сказал Козеф Й. и постарался, чтобы Фаби7
ус уселся поудобнее. Потом, к маме, очень спокойно и с теп7
лотой: — Мы ездили за хлебом.
Мама пристально посмотрела на него. Обернулась к Фа7
биусу.
— Хотите перекусить?

[ 84 ]
ИЛ 3/2014

— Нет, нам некогда, — ответил Козеф Й. и тут же взглянул
на Фабиуса: какого тот мнения о его ответе.
Фабиус был явно разочарован.
— Что7нибудь на скорую руку, — не замедлил поправиться
Козеф Й.
Мама принесла жаркое из кролика и бутыль красносморо7
динной наливки. Мужчины ели и пили, а мама смотрела на
них и подкладывала им добавку. Козеф Й. косил глазами на7
право и налево и видел, что все вещи — на своих местах. Ему
хотелось сказать маме, что его выпустили. Но он находил в
этом что7то зазорное и молчал.
Фабиус с аппетитом жевал и время от времени говорил
маме:
— Целую ручку, целую ручку.
Один раз мама вдруг игриво хмыкнула, и Козеф Й. обнару7
жил, что Фабиус подмигнул маме.
Они пошли к выходу, и мама проводила их до калитки с
тем же игривым выражением лица.
Когда Фабиус перед отправлением протянул маме буханку
хлеба, маму просто7напросто разобрал смех.
Они удалялись, и в изумленном мозгу Козефа Й. еще долго,
до самой городской заставы, стоял заливистый хохот мамы.

21
Он решил не говорить никому из городских, что его выпус7
тили.
Два или три раза в неделю Фабиус или Франц Хосс брали
его с собой за хлебом, и каждый раз все проходило одинако7
во. Каждый раз они ненадолго заходили в корчму. С той толь7
ко разницей, что Франц Хосс предпочитал заведение госпо7
дина Бруно. Люди в корчме сидели одни и те же, несколько
стариков и несколько инвалидов. Каждый раз оба охранника
платили за выпитые кружки хлебами, изымаемыми из рацио7
на заключенных.
Козеф Й. заметил, что люди поглядывают на него с уваже2
нием. Иногда ему удавалось перекинуться словечком с кем7ни7
будь из старичков, вечно ошивающихся в корчме.
— Эге7ге, господин Козеф, — говорил обычно такой стари7
чок. — Как есть, так и хорошо.
Он не вполне понимал, о чем говорит старичок, но подда7
кивал с энтузиазмом.
— По крайней мере не то, что было, — говорил ему другой
старичок, и он тотчас соглашался:
— Да7да, не то, что было.
Старичкам хотелось, это было очевидно, подольше пого7
ворить с Козефом Й., но каждый раз его вылазки в корчму

[ 85 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

были слишком короткими и слишком поспешными. Франц
Хосс с Фабиусом крайне редко вступали в разговор с другими
посетителями, поэтому и он стеснялся перейти меру. И все
же он не мог не заметить симпатии в обращенных на него
взглядах.
— А вам сколько еще? — все7таки решился вставить однажды,
с самым что ни на есть конспиративным видом, один стари7
чок.
— Сколько еще чего? — с недоумением переспросил Козеф Й.
Старичок понимающе ухмыльнулся и не стал объяснять.
Позже Козеф Й. догадался, в чем смысл вопроса: старичок ин7
тересовался, сколько еще лет предстоит отсидеть Козефу Й.
Но ведь ему нисколько не предстояло. При первой же оказии
он отыскал за столиком старичка с тем, чтобы сказать, что
ему нисколько не предстояло.
— Мне, знаете ли, нисколько не предстоит, — сказал он.
Старичок не понял. Козеф Й. сообразил, что старичок
тем временем забыл про свой вопрос.
— Вы меня спрашивали, сколько мне еще, — уточнил Козеф Й.
— Ну да, ну да! — сказал старичок, озираясь с испуганной
ухмылкой и живехонько выскальзывая за дверь.
“Что это с ними со всеми?” — все чаще и чаще спрашивал
себя Козеф Й.
— Молодец, круто взяли, — бросил ему в другой раз другой
старичок, хромой на одну ногу.
— Я рад, от души рад, — сказал ему второй старичок, кладя
руку ему на плечо.
— Так держать, — шепнул третий.
— Сжать зубы и — вперед, — сказал в другой раз второй ста7
ричок.
— Это хорошо и для вашей мамы, — добавил первый.
Чего он ожидал еще меньше — это что мама им гордилась.
Козеф Й. видел подтверждение этому всякий раз, как мама
при нем проходила по городу — с высоко поднятой головой,
с улыбкой на лице. Она поджидала его иногда уже у заставы,
иногда у ворот хлебозавода или на пороге дома. Обычно она
ничего ему не говорила. Хотела просто увидеть его, знать,
что он приехал в город. Чаще всего маму сопровождала ка7
кая7нибудь старушка или две7три дальних родственницы, или
две7три соседки, расположенные поубивать с ней время. Ма7
ма никогда не вызывала его на разговор и никогда не проси7
ла посидеть у нее подольше. Она как будто бы прекрасно пони7
мала, какое важное дело делает ее сын вместе с охранником,
и не смела идти поперек.
— Какая у вас милая мама! — все чаще восклицал Фабиус,
обычно с набитым хлебом ртом.

[ 86 ]
ИЛ 3/2014

Мама и правда так предупредительно держалась с обоими
охранниками, что Козеф Й. даже обижался. Особенно в тех
случаях, когда мама совершенно обходила вниманием его и за7
нималась исключительно так называемыми гостями, не уста7
вая предлагать им еще поесть, еще выпить, выбрать стул по7
удобнее, помыть руки и, если угодно, лицо, подсесть
поближе к печке... Тем не менее материнская гордость ее не
убавлялась, пусть она порой пренебрегала им, собственным
сыном. Да, мама им гордилась, а он не знал за что.
Потом его осенило за что. Ведь мама7то не знала. Мама не
знала, что его освободили. И никто в городе не знал. Никто
в городе не знал, что его освободили, а охранники не спеши7
ли этот факт разглашать.
“Что тут обо мне думают?” — спрашивал он себя.
Наконец он догадался, что потому7то его и окружала все7
общая симпатия, потому7то его мама так им гордилась. Все
считали, что он как был заключенным, так и остался. И вос7
хищались им за то именно, что он, будучи заключенным, су7
мел себя поставить и получил полномочия на сопровождение
фургона с хлебом.
“Не может быть!” — сказал он себе, вычислив эту причину.
“У них мозги набекрень!” — подвел он черту.
Открытие несколько его обескуражило. По его мнению,
именно освобождение было поводом для гордости. Но, по7
размыслив, он понял, что в глубине души гордится тем, что
его можно принять за заключенного, который утвердил себя. В
их глазах он был не каким7нибудь там простым заключенным.
Он был заключенным, который сопровождает фургон с хле7
бом. А это не шутка. Вольный человек — пустяк. А заключен7
ный, который выезжает вместе с охранниками по два7три
раза в неделю, это не пустяк.
“Господи, как все шиворот7навыворот!” — восклицал он, в
который раз передумывая одно и то же.
“И чего он молчит, Франц Хосс? И чего он молчит, Фа7
биус?”
“Господи, что, если в городе узнают?”
Козеф Й., вслед за мамой, стал особенно предупредите7
лен со своими охранниками. Конечно, и речи не могло быть
о том, что Франц Хосс или Фабиус проговорятся. До сих пор
они молчали, и у них не было никаких серьезных причин и
впредь нарушить молчание. И все же они единственные зна2
ли. Козеф Й. против своей воли чувствовал, что должен быть
им признателен за их молчание.
Благорасположение горожан стало для Козефа Й. живи7
тельным нектаром, которым он упивался каждый раз, когда
приезжал за хлебом. Он вошел во вкус этих перемещений. Ми7
нуя заставу, он заботился о том, чтобы принять строгую осан7

[ 87 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

ку и выражение лица, слегка затуманенное заботой, но дос7
тойное. Нельзя было выказывать излишнюю веселость и сча7
стье, это он чуял нюхом. Только достоинство и выдержка, ни7
чего более. Каждый раз, когда он чувствовал, что его
заметили, Козеф Й. испытывал глубокое удовлетворение. А
число замечавших росло с каждым его наездом в город.
“Ах, какие славные”, — говорил он себе, когда видел их во
дворах, у окон или на балконах, и знал с непреложностью,
что они стоят там ради него.
“Как это мило с их стороны”, — говорил он себе, когда ви7
дел, что они даже выходят за калитку, на улицу, чтобы лучше
разглядеть его, Козефа Й., восседавшего рядом с охранни7
ком на фургоне для перевозки хлеба.
Постепенно народ стал с ним здороваться.
— С добрым утром, господин Козеф, — говорил ему чело7
век, который поднимал шлагбаум.
— С добрым утром, господин Козеф, — говорили ему ста7
рички.
— С добрым утром, господин Козеф, — приветствовал его
доходяга, который грузил хлеб.
— С добрым утром, господин Козеф, — приветствовал его
корчмарь по имени Бруно.
— С добрым утром, господин Козеф, — говорил ему другой
корчмарь, у которого имени не было.
— Дела7то идут, идут? — говорил ему, смеясь, старичок,
хромой на одну ногу.
Вхождения Козефа Й. в город стали просто7напросто три7
умфальными. А его явление народу в корчме производило
эффект ошеломляющего события, которое магнетизирует
публику. На Козефа Й. смотрели, как на настоящего героя, и
он понимал это по тысячам, казалось бы, незначительных
знаков: улыбка, приветствие, особое выражение лиц, манера
корчмаря подавать ему пиво.
“Боже мой, что будет?” — спрашивал он себя, стоило ему
вспомнить, что фактически они имеют дело с вольным чело7
веком.
“Сказать им, может быть, правду?” — мучился он.
“Правду! Да что такое правда?” — возражал кто7то в нем са7
мом.
“Правда — это то, во что они хотят верить”, — утвердил он
решение пустить все на самотек.
Он перестал заходить к складскому толстячку. Складской
толстячок всячески его заманивал, чтобы забить ему голову
своими теориями и склонить к примеркам. Но он боялся. Он
ужасно боялся, как бы толстячок не закончил, самым реаль7
ным образом, шитье цивильного костюма для него. В глуби7
не души Козефу Й. это стало представляться форменной ка7

[ 88 ]
ИЛ 3/2014

тастрофой. Поэтому он старался избегать складского тол7
стячка. Пропадал то на кухне, находя себе дела, то в городе.
Сама мысль, что у него могут отобрать, именно сейчас, его
робу заключенного, превратилась в навязчивую идею.
Теперь он боялся и встречи с директором тюрьмы. Ему
много раз было говорено, что бедняга Полковник совершен7
но поправился и со дня на день может позвать его для выпол7
нения последних формальностей.

22
— Вас ждут, — сказал ему как7то утром Ребенок.
— Кто ждет? — спросил он, и голос его был тяжел от чер7
ных предчувствий.
— Идемте, — сказал Ребенок.
Козеф Й. не стал повторять вопрос, потому что боялся от7
вета. Он пошел за Ребенком. Они вышли собственно из тюрь7
мы и вступили на тропинку, подвергшуюся бомбежке камня7
ми. Миновали два7три внутренних двора, заброшенных и
ставших для Козефа Й. такими родными. Направились к му7
сорным курганам. Ребенок шел на несколько шагов впереди
и ни разу не обернул голову посмотреть, как там Козеф Й.
“Сбежать?” — промелькнуло в мозгу у Козефа Й., но он тут
же тряхнул головой, как бы отгоняя бредовую мысль.
Ребенок довел его так до обветшалого бассейна, где и ос7
тановился. Подошел к краю бассейна и, опустившись на ко7
лени, поглядел в воду. Козеф Й. остановился за спиной Ре7
бенка.
— Какая чистая, — сказал Ребенок.
Они пошли дальше. Ребенок взял курс на винные погреба,
и Козеф Й. начал подозревать что к чему.
Беглый встречал их у прохода в подвал. На нем был кожа7
ный передник, которым он явно гордился, в руке — мастерок.
— Пришли! — громко сказал он.
Козефу Й. было вполне приятно повидаться с этим чело7
веком. В конце концов беглый не сделал ему ничего плохо7
го. А веселостью лица он напоминал Козефу Й. собствен7
ную маму.
— Пришли, — сказал Козеф Й.
Человек отвязал фартук, положил на землю мастерок и
потянул Козефа Й. внутрь.
— Я вам кое7что покажу, — сказал он.
Ничего особенного Козеф Й. внутри не увидел. Он поози7
рался вокруг, потом вопросительно взглянул на человека.
— Я заделал дыры, — сказал человек.
Козефу Й. и впрямь показалось, что тут идет подготовка к
зиме.

[ 89 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

— Хочу сложить печь, — сказал человек. — Я умею, — доба7
вил он. — И сложу.
Потом поманил его заглянуть за ряд бочек.
— Тюфяки, — сказал он. — Видали?
И плюхнулся на один из тюфяков, чтобы продемонстри7
ровать, какой он мягкий. Козефа Й как что7то подхлестнуло,
и он плюхнулся на другой тюфяк. Человек рассмеялся. Ребе7
нок рассмеялся. Козеф Й. тоже рассмеялся. Тюфяки были
сделаны из пластиковых пакетов, набитых сушеными водо7
рослями. Мягкие, они хорошо пахли.
— А сейчас, — сказал человек, — нам надо заняться печка7
ми.
“Нам надо заняться...” — повторил Козеф Й. Что он заду7
мал, этот человек? Хочет снова приобщить его к работе?
— И потому мы хотим кое о чем вас попросить, — продол7
жал человек.
— Мы, то есть кто? — спросил Козеф Й.
— Мы все, — ответил человек.
“Кто это — все?” — спросил себя Козеф Й.
— Ну, — сказал человек, — нас много. И мы бы попросили,
если можно, купить нам лопату.
Такого Козеф Й. не ожидал. Какими непредсказуемыми
стали с какого7то времени люди. Все люди. Охранники, мама,
старички, Ребенок, складской толстячок, Розетта и все те не7
знакомцы, что выходили за калитки, поджидая его наезды в
город. И снова на миг промелькнуло у него в голове, что все
другие знают что7то, чего он еще не знает.
“Но что?” — спросил себя Козеф Й.
— Мы собрали деньги, — продолжал человек, как будто
приводил ключевой аргумент, чтобы убедить его купить ло7
пату.
— Где же другие? — спросил Козеф Й. в замешательстве от7
того, что их много.
— А работают, — сказал человек.
“Ага, работают”, — отозвалось эхом в мозгу у Козефа Й.
— Ладно, — ответил он на просьбу, прозвучавшую раньше,
на просьбу о лопате.
— Вот спасибо, — выпалил человек и стал отсчитывать мо7
неты из кулака.
Козеф Й. купил не только лопату. Через два дня его по7
просили купить еще и кайло. Потом его попросили купить
коробку гвоздей. На протяжении десяти дней он купил: мо7
ток веревки, топор без топорища, полотно пилы и разные
мелочи, которые не подходили ни для чего иного, кроме как
для устроения столярной мастерской.
Поставленный в такое положение, когда он должен был
выполнять эти запросы, Козеф Й. натерпелся. Монеты в кар7

[ 90 ]
ИЛ 3/2014

мане позвякивали, он не знал, как вести себя с Фабиусом и с
Францом Хоссом. Как прикажете купить лопату, чтобы ни2
кто этого не заметил? Как пронести ее в фургон, чтобы ни
один из охранников не засек его, не учуял?
Предпринимая эти странные покупки, он опирался все на
тот же энтузиазм, который он пробудил в городе. Его присут7
ствие на улицах стало таким важным событием, что Козефу
Й. уже мерещилось, будто весь город бросает все дела, лишь
бы на минутку увидеть его. Взгляды жителей выражали уже
не простую симпатию, а что7то совсем другое, что7то в бук7
вальном смысле слова конспиративное.
— Господин Козеф, — говорили ему старички, — если мы
можем помочь... чем2то... — И после чем2то надолго умолкали,
заглядывая ему в глаза.
— Господин Козеф, — говорил ему старичок, хромой на
одну ногу, — вот он я, тут. Имейте в виду. Вы меня всегда най7
дете тут.
— И я всегда тут, — подхватывал господин Бруно.
Все взгляды были многозначительны и как бы говорили:
мы верим в вас, господин Козеф, только подайте нам знак, и
вы увидите.
В тот день, когда Козефу Й. понадобилось купить лопату,
у него было впечатление, что все глаза говорят: да, господин
Козеф, мы — те, кто может это сделать, одно ваше слово, и мы
это сделаем.
— Вы случайно не могли бы купить лопату? — как бы меж7
ду прочим спросил он старичка, хромого на одну ногу, сидя с
ним за столиком в корчме.
— Мог бы! — ответил старичок, хромой на одну ногу, вне
себя от счастья.
В тот день, когда ему понадобилось купить кайло, все ли7
ца города выражали искательность его просьбы. Казалось,
они ничего так не хотели, как купить Козефу Й. кайло. А в по7
следующие дни все горели желанием купить ему веревку, то7
пор, полотно пилы и все прочие столярные разности.
— Большое дело вы своротили, — заметил походя кор7
чмарь без имени.
— Так держать! — подбодрил его первый старичок.
— Как нам повезло с вами, — шепнул ему второй старичок.
— Молодцом! — заключал каждую реплику третий стари7
чок.
Поездки в город оканчивались почти всегда долгими ми7
нутами, проводимыми в корчме, минутами, которые растя7
гивались до четверти часа, а через некоторое время и до по7
лучаса. Странным было, однако, что никогда к нему не
подсаживались больше, чем один или два старичка. Чаще
всего они вообще подходили по очереди и очень редко — по

23
Когда Козеф Й. разделался с покупками, последовала другая
просьба: поддерживать самую тесную связь с кухней.
— Зачем? — в замешательстве спросил Козеф Й.
— Мы, знаете ли, — забормотал человек, слегка смуща7
ясь, — мы готовимся к зиме.
Это множественное число больше не озадачивало Козефа
Й. У него уже была оказия убедиться, что там, среди мусор7
ных курганов, в руинах бывших корпусов, в заброшенных
подвалах, идет работа.

[ 91 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

двое сразу. А народ на улице, даже если поджидал его кучно,
немедленно после приветствия рассеивался в разные сто7
роны.
С охранниками Козеф Й. уладил дело простейшим обра7
зом. Фабиусу он сказал: “Вот, купил лопату”, — и по дороге
держал лопату на коленях. Фабиус не придал никакого значе7
ния этому событию. То же и Франц Хосс. “Вот, купил кай7
ло”, — объявил ему Козеф Й., и Франц Хосс не придал кайлу
никакого значения.
Что больше всего мучило Козефа Й., так это то, что он не
знал, как далеко может зайти это молчаливое попустительст7
во со стороны охранников. Охранники, скорее всего, не име7
ли бы ничего против, если бы он заявил, что решил одну
ночь переночевать дома. Только он боялся, что такой оборот
событий пробудил бы подозрения в городе. Он бы наверняка
порастряс свой престиж, узнай народ, что он может позво7
лить себе даже ночевать в городе. Постепенно Козефу Й. ста7
ло хотеться, чтобы Фабиус или Франц Хосс при всем народе
одергивали его, дабы все видели, что он терпит.
Каждый день, только проснувшись, он бежал в охранни7
ков клозет и смотрелся в зеркало. Он никогда теперь не
брился начисто, а оставлял на щеках трехдневную щетину,
что придавало ему вид слегка усталый и измученный, но в то
же время достойный. Когда предстояла поездка за хлебом, он
старался ночью поменьше спать, чтобы под глазами были
круги, а лицо — помятое. Народ должен был видеть его всегда
таким, каким хотел видеть: благородным, героическим и в то
же время усталым и изможденным. Он был заключенный7по2
бедитель, а таковому негоже являться на люди с двойным под7
бородком и румянцем на щеках.
Он позаботился и о своей робе. Он больше не стирал ее,
как раньше, и старался, чтобы она пусть и не расползлась со7
всем, но была откровенно рваной. Заношенное и рваное пла7
тье дополняло его образ достойного борца, который не сты7
дится своей боевой одежды.

[ 92 ]
ИЛ 3/2014

Козеф Й. с завистью смотрел на человека с веселым ли7
цом. Завидовал он ему, потому что человек с веселым лицом
был всегда занят, всегда нацелен на решение чего2то и всегда
выказывал оптимизм в отношении того, что предстояло сде7
лать.
Его просьбы были точны, и, когда он их формулировал, у
него был такой вид, как будто за ними стоит что7то крайне
важное.
— А что мне делать на кухне? — спросил Козеф Й.
Человек ответил без промедления, как будто не один день
в его голове, отлично уложенные, сидели пункты програм7
мы:
Козефа Й. убедительно просят понаблюдать, как собира7
ются пищевые отходы, на сколько тачек и куда потом эти тач7
ки отвозят.
Козефа Й. просят разузнать, кто занимается транспорти2
ровкой тачек, груженных пищевыми отходами, одни и те же
люди или сменщики. И если они сменяют друг друга, то с ка7
ким интервалом.
Было бы крайне важно узнать, копятся ли эти тачки с от7
ходами по несколько дней или очистная процедура выполня7
ется каждый день.
Работники очистной службы охраняются надзирателями,
солдатами или действуют только под присмотром персонала
кухни?
На маршруте между кухней и местом приема тачек с пище7
выми отходами кто7нибудь проявляет хоть какой7нибудь ин2
терес к пищевым отходам?
Он, Козеф Й., какого мнения о кухарке Розетте?

24
Зима все сильнее давала о себе знать, и выражение надежды
на лицах людей, когда они встречали Козефа Й., проступало
явственнее. Можно было подумать, что, по мере того как дни
становились короче и холоднее, люди нуждались в нем все
больше и больше.
После ужина, чаще всего на кухне у Розетты, разыгрыва7
лись партии в кости. Почти каждый раз Франц Хосс доставал
бутылку с зеленоватой и горькой бурдой, и они по очереди
отхлебывали из нее. Розетта вставала за их спинами и смот7
рела, не присаживаясь, целыми часами.
Всякий раз атмосфера постепенно теплела, их потихонь7
ку обволакивал папиросный дым, от спиртного им делалось
хорошо, Розетту иногда разбирал смех, складской толстячок
заводил какую7нибудь потешную историю. И все же время от
времени Козеф Й. слышал у себя над ухом шепотком произ7

[ 93 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

носимые фразы, не имевшие отношения к общему радужно7
му настроению.
В самый неожиданный момент кто7нибудь подбрасывал
ему в ухо вопросик: “А завтра? Завтра то же самое?” Или под7
пускал что7то еще более двусмысленное: “А что потом, вы по7
думали?”
Крайне редко ему удавалось подловить того, кто именно
говорил с ним. Иногда все разом склонялись над столом, что7
бы подсчитать выпавшие очки, и он вдруг слышал: “Вы уж ме7
ня не забудьте, при случае”. Или в то время как все хохотали
над какой7нибудь глупой шуточкой Франца Хосса, кто7то ро7
нял над его ухом: “Вы бы все же поаккуратнее”. Ну и конечно,
никогда не уточнялось, насчет чего он должен быть поакку7
ратнее.
Иногда ему удавалось засечь того, кто говорил, и, выбрав
подходящий момент, он спешил завязать разговор:
— Что вы имели в виду, когда... — начинал он, и собесед7
ник в смущении тут же менял тему, а то и просто смывался,
как тот городской старичок.
Он скоро отказался от попыток дознаться, кто с ним гово7
рит, и понять, о чем именно говорится. Он довольствовался
тем, что удерживал в памяти слова или целые фразы, которы7
ми его прямо7таки бомбардировали.
“Вы уж не забудьте, что я вам сказал”, — слышал он в пра7
вом ухе, пока Розетта собирала грязную посуду.
“Вы там один будете, глядите в оба, народ лихой”, — слы7
шал он в левом ухе, пока складской толстячок рассказывал,
как благодаря Козефу Й. он спас два одежных склада.
“Главное дело, смотрите ему в глаза, это очень важно”, —
щекотал его по затылку чей7то шепот, пока он готовился бро7
сить кости.
“Теперь придется решать”, — слышал он откуда7то из7за
левого плеча, пока отпивал глоток зеленоватого и горького
алкоголя.
“Вы тут один по7настоящему свободный”, — доносилось из
воздуха.
“Вы еще очень7очень молоды”, — раздавалось из7за право7
го плеча.
“Важен первый день”, — шелестело из7за грязной посуды.
“Вообще7то вы в своем праве”, — снова доносилось из воз7
духа.
“Мы7то знаем”, — подхватывал кто7то из запредельных ми7
ров.
— Огонька не найдется? — спрашивал старичок Адам, а го7
лос добавлял: “День близится, близится...”
Голоса иногда перебивали друг друга, теснились, мельте7
шили, сбивались в кучку над его ухом, как какая7то невидимая

[ 94 ]
ИЛ 3/2014

и нервозная живность. Иногда они просто брали его штур7
мом, он не знал, откуда идет натиск и, главное, плохо пони7
мал что к чему. Голоса распалялись и начинали рявкать бес7
связно и вразнобой.
“Хватит!” — прикрикивал на них мысленно Козеф Й., пы7
таясь отбиться и получить передышку хотя бы на часок.
Однажды Ребенок снова сказал ему: “Идемте”.
Ребенок был очень и очень расстроен, и Козефу Й. не хва7
тило духа ничего у него спросить.
Беглый с веселым лицом поджидал их и тоже был обеспо7
коен.
— Комитет хочет вас видеть, — сказал человек с веселым
лицом, и Козеф Й. ничего не ответил. Он пошел за челове7
ком с веселым лицом. Они миновали все внутренние дворы,
так хорошо ему знакомые, все мусорные курганы, ставшие
для него как бы родной географией, и оказались в таком мес7
те, о существовании которого он не подозревал и которое
выглядело, как запустелый вокзал. Несколько рядов рельсов
проступало из7под муравейников и диких зарослей. Возвы7
шался скелет бывшей водонапорной башни. Когда они пере7
шагнули через первый путь железной дороги, человек с весе7
лым лицом не удержался и остановил Козефа Й., чтобы
сказать ему:
— Вот вы и вступили в свободный мир.

25
Козеф Й. видел одни только развалины, ржавые рельсы, сло7
женные штабелями шпалы, бездействующие семафоры и сле7
ды больших бензиновых пятен. Когда они поравнялись со
старыми паровозами, бог весть когда застывшими один в за7
тылок другому, перед ними, с довольно7таки угрожающим ви7
дом, возник чернявый человек в мотоциклетной каске.
Человек с веселым лицом остановился и Козефу Й. тоже
сделал знак не двигаться. Чернявый подошел к Козефу Й. так
близко, что лица их чуть не соприкоснулись. Чернявый по7
дозрительно глядел на него миг7другой, потом схватил его за
плечи и развернул к себе спиной. Потом начал тщательно его
обыскивать.
“Что он, интересно, ищет?” — думал Козеф Й. Обернулся
было, чтобы спросить чернявого, что именно тот ищет. Чер7
нявый ответил ему таким свирепым взглядом, что Козеф Й.
промолчал.
— Мы в комитет, — сказал человек с веселым лицом.
Чернявый как не слышал. Разделавшись с Козефом Й., он
принялся обыскивать, так же тщательно, человека с веселым

[ 95 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

лицом. Кончив досмотр, он отступил, без единого слова, за
паровозный ряд.
— Этот вот, — сказал человек с веселым лицом, — сбежал
четыре года назад.
Они молча шли вдоль паровозного ряда, и Козеф Й. не
знал, что и думать. Что делал тут человек, сбежавший четыре
года назад? И эти паровозы, как они сюда попали и что случи7
лось с железной дорогой? Неужели это городской вокзал сто7
ит в таком запустении, в такой разрухе? Или перед ними еще
один недострой, что7то начатое и брошенное?
— Сюда, — сказал человек с веселым лицом и потянул его за
собой к чему7то, напоминающему платформу для разгрузки.
— Вам надо будет ответить на несколько вопросов. Зара7
нее советую ничего не скрывать.
Они взобрались на верх одного из куполов по узкой же7
лезной лестнице и потом спустились, тоже по узкой лестни7
це, внутрь этого цементного шара. Внутри, на деревянных
лавках, теснилось человек сто. Козеф Й. смотрел на них в
изумлении. Не в испуге, но в изумлении.
От этих людей кошмарно пахло, и они были в плачевном
физическом состоянии. В первую минуту Козеф Й. видел
только одни головы, как бы сложенные штабелями на пол7
ках. Ушедшие вглубь орбит глаза, впалые щеки, отросшие бо7
роды. Беззубые рты, растрескавшиеся губы, ноздри, чудо7
вищно раздутые, как от кислородного голодания.
Почти на всех были старые тюремные робы, обветшалые
от времени, залатанные, в пятнах бензина и сажи.
Козефа Й. посадили в центре на стул. У его ног оказались
все предметы, которые он купил в городе по просьбе челове7
ка с веселым лицом: лопата, кайло, коробка с гвоздями, мо7
ток веревки, полотно пилы и разные полезные мелочи для
столярной мастерской. Человек с веселым лицом сдержанно
похлопал его по плечу и скрылся в толпе, так что Козеф Й.
потерял его из виду.
— Здравия желаем, — раздался голос из первых рядов, и
все грохнули от смеха.
— Тихо! — фальцетом крикнул кто7то в мегафон. И к Козе7
фу Й.: — Вы бы нам не подсказали, какой номер был у вашей
камеры, пока вас не освободили?
Козеф Й. в первую минуту ничего не понял и даже не по7
нял, что вопрос адресован ему.
— Как вы сказали? — переспросил он простодушно.
Народ снова покатился со смеху. Раздался свист. Кто7то
швырнул ему в ноги скомканную бумагу.
— У вашей камеры, — повторил мегафон, — какой номер
был у камеры?
— 50, — ответил Козеф Й.

[ 96 ]
ИЛ 3/2014

— 50, — подхватил мегафон. — Кто сидел в пятидесятой?
Сидел кто7нибудь в пятидесятой?
На двух последних вопросах мегафон повернулся к публи7
ке, и Козеф Й. хотя бы понял, что это вопросы не к нему.
— Я! — крикнул кто7то и принялся пробиваться локтями
сквозь толпу.
Установилась тишина. Все ждали, пока человек, который
сказал “я”, выберется на середину. Козеф Й. приподнялся на
стуле, чтобы лучше видеть. Высокий человек с белоснежны7
ми волосами, обрамлявшими лысину, появился в центре за7
ла. По7прежнему стояла полная тишина. Козеф Й. встал пе7
ред стариком. Он не знал, надо ли снова сесть или надо
подать руку этому своему предтече. Он ждал. Вдруг старик об7
нял его. Все забили в ладоши, затопали ногами.
— Я — 50, — сказал старик со слезами на глазах. И доба7
вил: — А ты, ты — 507бис.
Все стали скандировать: “507бис! 507бис!”
Козефа Й. проняло. Он тоже прослезился.
— Куда выходило окно? — спросил белый как лунь старик.
— На огород, — без запинки ответил Козеф Й.
— Сколько шагов было по диагонали? — спросил старик.
— Восемь, — ответил Козеф Й.
— Там была одна плита с трещиной крестом. Где?
— Третья справа от двери.
— Правильно! — вскричал старик и снова обнял Козефа Й.
Снова поднялся всеобщий гам и свист. Бумажные комочки
так и посыпались на них. Старик поднял вверх руки, призы7
вая всех к тишине. Когда тишина установилась, он заговорил:
— Этого человека, — сказал он, — надо казнить.
Все разом вскочили, как будто посреди зала разразилась
буря. Козеф Й. остолбенел, не соображая, то ли во сне он все
это переживает, то ли это шутка, затеянная теми, кому про7
сто захотелось поразвлечься.
— Я объясню, — продолжал старик. Шум поулегся. Козеф
Й успел все же заметить, что не все были согласны со стари7
ком. Некоторые проявляли свое несогласие с пеной у рта.
Старик объяснил: — Этот человек, которого вы здесь видите,
был освобожден, чтобы быть полезным им, им и только им!
— Отрицаю! — раздался выкрик.
— Истинная правда! — раздался другой.
— Пусть он сам сначала скажет, — раздался третий.
— Давай говори, — сказал старик и силой усадил Козефа
Й. обратно на стул.
Снова установилось молчание. Козеф Й. не смог выда7
вить из себя ни слова.
— Видали? — крикнул старик. — Видали, кого они освобож7
дают!

[ 97 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

— Не по совести! — промычал человек с абсолютно беззу7
бым ртом. — Он даже не знает, куда его привели. И мы его сю7
да привели не для того, чтобы судить.
Вихрь слов снова поднялся в воздухе, ударив по барабан7
ным перепонкам Козефа Й. Кто7то был согласен со стариком
и, значит, с тем фактом, что он, Козеф Й., представляет со7
бой потенциальную опасность. Человек, освобожденный та2
мошними, может быть только человеком, целиком подчинен7
ным тамошним. Или таким, который, рано или поздно, будет
плясать под дудку тамошних. И даже если он, то есть Козеф
Й. лично, не станет плясать под их дудку, он навечно останет7
ся символом той грязной свистопляски, которую придумали,
в сущности, тамошние. Потому что известно: тамошние за7
теяли этим освобождением передачу послания, и только. Он,
Козеф Й., по самому своему статусу освобожденного челове7
ка, был носителем послания.
“Какого еще послания?” — спросил кто7то.
“Они посылают ненависть и угрозу тем, кто освободился
своею силой”.
“Не забывайте, что этот человек купил нам лопату, кайло
и моток веревки!” — раздался другой голос.
— К черту! К черту моток веревки! — исступленно и шепе7
ляво завопил третий.
— Тихо! — гаркнул мегафон.
— У него есть право на защиту, как7никак, — сказал чело7
век с веселым лицом.
— Защита будет, когда будет обвинение! — выкрикнул чей7
то баритон.
Одно за другим высказывались самые разные мнения. И
что если 507бис был человеком тамошних? Они и сами тоже
могли бы использовать его, как раз против тамошних. Как ис7
пользовать их человека против них же? Очень просто, все
возможно и все оправданно в борьбе против тамошних. Но
Козеф Й. не сделал ничего плохого. А речь не о том, сделал
или не сделал он кому7нибудь что7нибудь плохое. Он, 507бис,
чтоб его, не сделал ничего плохого, потому что не мог сде7
лать ни хорошего, ни плохого. “Он когда7нибудь пытался бе7
жать? Если пытался, пусть свидетельствует!” — крикнул бе7
лый как лунь старик. “Или хотя бы пришел прямо к нам”, —
сказал шепелявый. “Не пришел, потому что не знал”, — про7
ронил баритон. “Мразь”, — прогоготал кто7то.
— Так не пойдет, — с достоинством осадил его мегафон.
— Человек имеет право знать, где он находится, и выби2
рать, — такого мнения был человек с надтреснутым голосом.
— Чего еще выбирать? — возмутился шепелявый.
— Голосовать! Голосовать! — раздался чей7то твердый го7
лос.

[ 98 ]
ИЛ 3/2014

Кое7кому идея понравилась, и они подхватили призыв:
“Голосовать! Голосовать!”
Все больше и больше голосов требовали перехода к голо7
сованию, и в конце концов все сборище голодных и оборван7
ных людей заскандировало: “Голосовать!” Козефа Й. так за7
хватил общий поток, что в какой7то миг и он открыл рот и
чуть было не выкрикнул то же слово.
— Принято, — раздалось из мегафона, и вмиг крики
смолкли.
Молчание отдавало торжественностью, и Козеф Й. по7
чувствовал себя маленьким и жалким. Надо было бы сделать
какой7то жест, чтобы завоевать симпатию этого мужского
сборища, но ему ничего не приходило в голову. Единствен7
ное, на что он оказался способен, — это встать в почтитель7
ной позе.
— Кто за то, чтобы голосовать? — спросил мегафон, и все
как один, подняли над головой правую руку.
Так прошло несколько минут удушающей тишины. Козеф
Й. подумал, что если бы сейчас в воздух взлетела муха, она бы
тут же сдохла от давления этой тишины.
— Принято, — еще раз сказал мегафон.
Руки опустились, но с некоторой замедленностью, изда7
вая долгий шелест и звучно расшевеливая воздух.
— Кто за? — спросил мегафон.
От брутальности вопроса у Козефа Й. ощутимо перехва7
тило дыхание. Вопрос был, похоже, куда серьезнее, чем он
ожидал, и, похоже, касался его непосредственно. Удушливое
волнение вернулось и из7за того, что на сей раз не все подня7
ли руку. Секунды текли еще медленнее, чем при прошлом
поднятии рук, и Козефу Й. хватило времени посмотреть в
глаза почти всем, кто голосовал “за”.
— Принято, — сказал мегафон, и руки — фыш7фыш — опус7
тились. В тот же миг кто7то из первых рядов шепнул ему: “По7
рядок, вы прошли”.
Козеф Й. перевел дух с некоторым облегчением, но тут
же услышал снова голос мегафона:
— Кто против? — спросил мегафон.
И на сей раз поднялись руки, но Козеф Й. с первого взгля7
да понял, что их было гораздо меньше, чем “за”. Ошеломляю7
щее чувство счастья проникло ему в сердце, согревая все су7
щество.

26
Несколько дней Козеф Й. не находил себе места. В глубине
души творилось что7то в некотором смысле для него новое.
Рождались вопросы. И, что еще серьезнее, вопросы не соби7

[ 99 ]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

рались уходить из мозга, мучая его, требуя ответа, хотя бы
промежуточного.
Мозг, казалось, вот7вот лопнет, и бурливое вещество по7
течет по его лицу. Когда это все началось? Где он ошибся? На7
до было отказаться в первую же минуту — но какую минуту
считать первой? Как продолжать в том же духе, если Франц
Хосс и Фабиус так ему доверяют? Чего они все от него ждут?
Чего хотели голоса с кухни, которые столько времени его
терроризировали, да и сейчас пристают? Зачем им знать, что
будет с ним завтра и то же ли самое будет с ним? То же самое —
это как? Дичь какая7то. Почему они никогда ничего не гово7
рили прямо? И почему он должен думать, что будет потом,
почему он и об этом должен думать? И что значит — не забыть
про них, почему они все время повторяли это “не забыть”? И
с кем ему надо быть поаккуратнее? И когда он будет один, то
что? И где именно ему придется быть одному? И кому надо
смотреть в глаза, и что придется решать, и как они могли го7
ворить, что он тут один по7настоящему свободный? И о ка7
ком дне шла речь, какой день близится?
Когда, однажды утром, Франц Хосс, Фабиус, складской
толстячок и Розетта склонились над ним, чтобы разбудить
чуть ли не за час до восхода солнца, он решил, что эта четвер7
ка пришла просто7напросто его убить.
— Просыпайтесь, господин Козеф, — шелестел почти без7
гласно складской толстячок.
— Господин Козеф, господин Козеф, — взывал Франц
Хосс, и голос со свистом вырывался из его пропитой глотки.
— Ну пожалуйста, пожалуйста, — разливалась Розетта.
— Господин Козе7е7е7ф, — тянул Фабиус.
Он приоткрыл глаза и сначала не узнал никого. Он видел
только четыре лица, наклонившиеся над его телом, четыре
темных лика, потому что свет от фонаря бил откуда7то сзади.
Он приподнялся на локтях, в испуге, и только тогда расшиф7
ровал на каждом лице черты, которые давали каждому из лиц
имя.
Вот тогда7то у него в голове и промелькнуло: “Господи,
они пришли меня убить”.
Пришли они, однако, только с тем, чтобы объявить: сего7
дня утром, в девять ровно, его, Козефа Й., примет директор
тюрьмы.
— Ясно? — напирал Франц Хосс, одним духом передав ему
эту весть.
Он потерял голос и поочередно переводил глаза с одного
на другого.
— Час пробил, — сказал Фабиус.
“Какой еще час?” — спросил он у себя. Известие застало
его врасплох и к тому же огорошило тем, как оно было пре7

[100]
ИЛ 3/2014

подано. Конечно, он давно знал, что в один прекрасный день
его должен принять директор тюрьмы. И вот этот день на7
стал. Но зачем надо было поднимать его за час до восхода
солнца и, ко всему прочему, зачем было это делать вчетве7
ром?
— Кофе? — сказала Розетта дрогнувшим голосом и протя7
нула ему чашку кофе.
Он взял чашку, погрел об нее руки и с особенным удоволь7
ствием стал по глоточку потягивать.
— Ничего? — несмело вякнул складской толстячок.
— Угу, — ответил Козеф Й.
Все общество доброжелательно и обнадеженно улыбну7
лось на это “угу”. Атмосфера разрядилась. Розетта свернулась
клубочком в уголке лифта и хихикала, когда ступня Козефа
Й. тыкалась к ней под коленки. Франц Хосс зычно смеялся и
воздевал глаза горе, как будто хотел поблагодарить небо, что
Козеф Й. наконец7то проснулся.
Фабиус повертелся, как будто хотел извлечь себя из меша7
нины чужих тел, освободил одну руку и, сжимая пачку папи7
рос, протянул ее Козефу Й. Козеф Й. закурил и так, неспеш7
но куря и потягивая кофе, дожидался, какие еще советы он
получит от своих визитеров.
— Господин Козеф, — начал, несколько конфузясь, Фаби7
ус, — мы тут подумали, если можно так выразиться...
— То есть мы бы хотели, чтобы вы... — перебил его склад7
ской толстячок.
Розетта снова захихикала, а Франц Хосс хохотнул. Все бы7
ли и смущены, и в то же время как бы с трудом сдерживали
смех. Потом, один за другим, кто более, кто менее внятно,
все выговорили примерно одно и то же: чтобы он, Козеф Й.,
про них не забыл.
В общем7то, маялся Фабиус, объясняя, им много не надо.
Козефу Й. довольно будет просто упомянуть их имена и в
подходящий момент сказать только то, что он лично знает.
Конечно же, подхватывал Франц Хосс, господин Козеф Й.
лично знает много, и хорошо бы ему это многое, что тут про7
исходит, озвучить. Всего7то.
— И что у меня, на кухне, — встревала Розетта.
— И про одежные дела не забудьте, — подхватывал склад7
ской толстячок.
Да, заговорили все разом, перебивая друг друга и перехва7
тывая друг у друга нить мысли. Они просили всего лишь ска7
зать Полковнику то, что ему следовало сказать. Что такие7то
и такие7то тут есть. Уж кому, как не Козефу Й., это знать. Вот
она, минута, когда Козеф Й. сможет выложить, что тут про7
исходит и вкратце передать, как тут обстоят дела.

27
Полковник как раз помогал Ребенку делать уроки по матема7
тике. Помещение было высокое, белое, очень чистое, одна
стена — стеклянная, и за ней — оранжерея с цветами. Ребенок
сидел, склонив голову над тетрадкой, и грыз ноготь. Полков7
ник, высокий, бледный, небритый, одетый в безупречно бе7
лый костюм, правда, изрядно потертый по швам, рассержен7
но прохаживался вокруг стола, твердя и твердя условия
задачи. Увидев Козефа Й., он прервался и вышел ему на7
встречу с протянутой рукой.
— Пожалуйте, господин Козеф, пожалуйте. Не стесняй7
тесь.
— Спасибо, — промямлил Козеф Й. и протянул Полковни7
ку обмякшую руку, которую тот сжал и дружески потряс.
— Садитесь, — сказал Полковник, указывая на стул.
— Спасибо, — сказал Козеф Й. и сел.
— Я уж и не думал, что вас поймаю, — сказал Полковник, а
Козеф Й. ничего даже не ответил, потому что не понял, что
Полковник имеет в виду.
Ребенок приподнял голову над тетрадкой и исподлобья
посмотрел на Козефа Й. Тот слегка пошевелил пальцами в
знак приветствия, но Ребенок как будто бы не понял знака.
— Мы тут ломаем голову над этими бреднями, — сказал
Полковник и хмыкнул. Потом, Ребенку, не без раздраже7
ния: — Ты записал?
— Записал, — сказал Ребенок.

[101]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

— Где — тут? — выдавил из себя Козеф Й., сам не понимая,
задал он вопрос или нет.
Эвона, где! Тут. Все очень просто. Все само собой. Он, Ко7
зеф Й., может сделать сейчас вещь капитальной важности.
Кто7то не сдержал смех. Нет ничего важнее для человека,
чем рассказать о нем, где надо, всякие мелкие случаи. Разве
не так? Сколько уж случаев набралось за столько7то времени?
Они говорили все разом с жаром и с живостью, каких на
памяти Козефа Й. за ними не водилось. Они клали руки ему
на плечо, дружески трогали за щеки, переглядываясь. Они
помогли ему встать, умыться, стряхнуть с робы крошки таба7
ка. Они подбадривали его, шептали ему на ушко совет за со7
ветом, просили посмотреться хорошенько в зеркало, реко7
мендовали держать голову как можно выше. Они
предложили ему еще чашечку кофе и папиросу, настояли,
чтобы он затвердил слово реальность (очень, по их мнению,
важное), вытолкнули его из казармы, чтобы он подышал воз7
духом. Они заставили его сделать несколько вдохов, размять
руки и ноги, умоляли держаться непринужденно.

[102]
ИЛ 3/2014

— Вот вы сами послушайте, — снова обратился к Козефу
Й. Полковник. — “В классе 30 учеников, и каждый ученик
принес по сколько7то банок. Сколько всего будет банок, если
полкласса принесли по две банки на человека, одна четверть
класса — треть из того, что принесла первая половина, а по7
следняя четверть — в два раза больше, чем первая?” Каково?
Вот вы скажите, господин Козеф, разве это не форменная па7
кость, не выкрутасы — свихнуть мозги детям, которые ни в
чем, пока что, не повинны? Скажите сами, господин Козеф,
скажите...
Полковник прямо7таки почернел от ярости и закашлялся.
Ребенок пальцем показал ему на стакан с водой. Полковник
отпил воды и снова повернулся к Козефу Й.
— Вы понимаете? Все эти мерзопакости, все эти измышле7
ния человек должен учить, да еще с малых лет. И только то,
что ему по7настоящему нужно, только то, что по7настоящему
полезно, только этому его никто не учит.
— Действительно, — выговорил Козеф Й.
— Записал? — спросил Полковник Ребенка.
— Записал, — ответил Ребенок.
Полковник распахнул стеклянные двери, ведущие в оран7
жерею, и несколько раз во всю мощь легких вдохнул воздух.
— Хоть продышаться, — доверительно объяснил он Козе7
фу Й. — Благо есть сад. Так?
— Так, — сказал Козеф Й.
Полковник вдруг резко надвинулся на него.
— Вам7то что до всего этого, — сказал он. — Вы — человек
вольный, вы начинаете новую жизнь...
Он вздохнул и сел на стул подле Козефа Й.
— Я слышал о вас много хорошего, — продолжал он, кладя
руку на колено Козефу Й. — Я слышал такое, что мне по душе,
и я хотел бы, чтобы вы об этом знали. Видите ли, это так важ7
но, посреди этой пошлой клоаки, посреди этой пакостной
мистификации услышать и про что7нибудь хорошее, увидеть
настоящего человека.
Козеф Й. тоже вздохнул и почувствовал кинжал в груди.
— Я все время думал, как только услышал, что вас выстави2
ли на волю, все время думал: интересно, что будет делать этот
человек, как он будет смотреть вокруг, на мир, на реальность,
а не на эти пошлые мерзопакости, которые суть ложь и кото7
рые никак нельзя распутать. Хотя, если присмотреться, эти
болваны, эти мерзавцы рода человеческого ответили абсо7
лютно на все.
Ребенок слушал внимательно, слегка сутулясь, как будто
ждал от кого7то со спины подзатыльника. Козеф Й. тоже чув7
ствовал себя не в своей тарелке. Ярость Полковника шла по
нарастающей.

[103]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

— Нам нет места в этом мире, господин Козеф. Вот дока7
зательство — перед вами. Этот ребенок вынужден сидеть
взаперти, вынужден думать о вещах, которых на самом де7
ле нет. А я, я, например, тоже вынужден думать обо всем
этом, ломать и ломать себе голову, пока она не расколется.
Вы тоже вынуждены видеть то, чего, может, вам и не хоте7
лось бы видеть. Мы все связаны друг с другом, как баналь7
ные насекомые, как горбы на спинах здоровенных и мерз7
ких верблюдов. Теперь вы понимаете, господин Козеф,
почему я вами восхищаюсь и почему я полностью с вами со7
гласен? Я все время думал, с тех пор как вас выставили на
волю, я думал: что, интересно, будет делать этот человек,
который был во всех отношениях примерным, что, инте7
ресно он будет думать и как он вступит в реальность? Потому
что, господин Козеф, я уверен, что вы пройдете, не зама7
равшись, через всю эту грязь, через всю эту мерзопакост7
ную пошлятину, которая гноит нам душу, разлагает нас, по7
зорит и загаживает... Так ведь? Так, господин Козеф, так?
Обещайте мне сейчас же, в присутствии этого ребенка,
обещайте мне, что не дадите замарать себя! Обещайте мне
это именем Господа, потому что только Господь может вы7
тащить нас из этой клоаки, обещайте мне, что не дадите се7
бя замарать.
— Обещаю, — промямлил Козеф.
Ребенок пялился на них, и Полковник недовольно рявк7
нул:
— Да подгляди ты ответ наконец, черт подери!
Ребенок принялся листать одну из лежащих на столе
книг, а Полковник снова обернулся к Козефу Й.
— Благодарю вас, — сказал он. — Теперь, если хотите, пой7
демте посмотрим оранжерею.
Он поднялся, и Козеф Й. пошел за ним. Они вступили в
щедро натопленную оранжерею, и выражение ненависти ми7
гом улетучилось с лица Полковника.
— Вы разбираетесь в цветах, господин Козеф? — спросил
он. — Это очень важно — разбираться в цветах.
— Разбираюсь, — сказал Козеф Й., — разбираюсь.
— Вот это, например, это что такое?
— Это петунии, — сказал Козеф Й.
— Какие к черту петунии? С чего вы взяли, что это пету7
нии?
— Клянусь вам, что это петунии!
— Хватит, — сказал Полковник. — С меня довольно.
— Красный плющ, — понесло Козефа Й. — Сирень, магно7
лия, горный папоротник, подсолнух, бессмертник.
— Вернемся, — заклинал его Полковник.
— Гвоздика, гиацинт, крапива, щавель, ракита, лещина.

[104]
ИЛ 3/2014

Полковник мягко сполз вниз и присел на ящик с землей. Под7
пер ладонями щеки и поднял на Козефа Й. озабоченный взгляд.
— Ты получил деньги? — спросил он.
— Нет, — сказал Козеф Й.
— Поди к кассирше и возьми деньги, — еле выговорил, со7
всем слабым голосом, Полковник. — Деньги большие. Они
тебе понадобятся.
Потом порывисто обнял его и прошептал:
— Ах, давно же я ждал этого послания, благодарю...
Когда он выходил и был уже на пороге, его нагнал Ребе7
нок и протянул ему какие7то коротенькие тюбики, обклеен7
ные станиолем. Ребенок сунул тюбики ему в ладонь и заста7
вил сжать кулак.
— Это что? — спросил Козеф Й.
— Батарейки для мегафона, — тихо сказал Ребенок.

28
Снаружи, немного поодаль от ступенек крыльца, он увидел
Фабиуса. Старый охранник стоял, прислонясь к стене, и с
рассеянным видом курил. Подле него на земле лежала скор7
чившись какая7то фигура, одетая в тюремную робу. Козеф Й.
на миг приостановился, решая, что делать. Он не знал, ждет
ли Фабиус его или он тут по делу. Постоял неподвижно, наде7
ясь, что Фабиус подаст ему, к примеру, какой7нибудь знак. Но
охранник смотрел прямо перед собой и, кажется, совершен7
но игнорировал его появление.
Видя, что старый охранник знака ему не подает, Козеф Й.
шагнул в его сторону. Фабиус с трудом перевел на него
взгляд, прикованный к невидимой точке. Фигура на земле
сжимала голову руками, а колени подобрала к подбородку.
“Доходяга”, — подумал Козеф Й.
Старый охранник уставился на Козефа Й., не говоря ни
слова, и тогда Козеф Й. указал на фигуру и спросил:
— Что с ним?
— Веду в лазарет, — скучно сказал Фабиус.
Услышав человеческие голоса, человек на земле припод7
нял голову. Он в самом деле был очень худ, с серым лицом.
Под левым ухом виднелась безобразная опухоль, лиловая,
мокнущая. Человек как будто бы узнал Козефа Й. и растянул
рот в улыбке
— Это серьезно? — спросил Козеф Й.
— Нет, — отвечал Фабиус. А через секунду7другую доба7
вил: — То есть я не знаю.
Козефу Й. был невыносим безропотный взгляд фигуры.
Он помахал рукой и собрался было убраться, когда Фабиус ух7
ватил его за рукав.

[105]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

— Господин Козеф, — сказал он упавшим голосом и при7
мерно с таким же взглядом, как у фигуры, — помогите мне его
довести.
Они взялись за отощавшего зэка и приподняли его. Взяли
под мышки с двух сторон и поволоклись к лазарету. Человек,
в порыве счастья и желая, вероятно, показать свою призна7
тельность, поворачивал голову то вправо, то влево, расплы7
ваясь в улыбке.
— Не больно7то легкий, — сказал Фабиус безадресно.
Козеф Й. кашлянул. Они вошли в приемную лазарета и
посадили фигуру на стул.
— Вот и ладненько, — сказал Фабиус и скрылся в глубине
коридора, вероятно, в поисках доктора.
Козеф Й. растерялся. Ослабевший зэк все время соскаль7
зывал со стула, как будто у него было размягчение позвоноч7
ника. Поэтому Козефу Й. приходилось стоять рядом и подпи7
рать его. Он цепко держал его за одно плечо, а человек по
временам поднимал к нему голову с той же тупой, благодар7
ной улыбкой.
“Что, ей7богу, тут происходит?” — сорвался Козеф Й. по7
сле десятиминутного ожидания.
Козеф Й. почувствовал, как его желудок собирается в ком
ненависти. Куда делся Фабиус, не сказав ему ни слова? Во что
он тут превратился, почему обязан всех поддерживать и все7
гда быть у всех под рукой? Ни о чем не попросили, просто бро2
сили на него эту фигуру. И сама фигура — как это она стала
вдруг такой мягкой, что не может удержаться на стуле?
Ярость настолько захлестнула Козефа Й., что он отнял ру7
ку от плеча фигуры. Как будто испытав шок от потери под7
держки, все мышцы фигуры собрали последние ресурсы, и
тело затвердело.
“Ага, можешь все7таки!” — завопил голос в мозгу Козефа
Й. Что самое удивительное: при отсутствии жалости, его
раздражало плачевное состояние фигуры, чья голова зава7
лилась к тому же на правую сторону, выставляя опухоль на7
показ, довольно7таки навязчиво, во всей своей красе.
Козеф Й. оторвался от фигуры, окаменевшей на стуле, од7
нако, к своему собственному удивлению, направился не к
выходу, а в тот конец коридора, где скрылся Фабиус. Он
яростно распахивал все двери, которые попадались на пу7
ти. В пятой или шестой по счету палате, только Козеф Й.
собрался закрыть дверь, его окликнули. Это был скорее не
оклик, а мычание, смутно напомнившее ему что7то из не7
давнего времени. Он снова вошел в палату и оглядел ее. С
одной постели в углу свисала рука. Козеф Й. подошел. Че7
ловек приподнялся.
— Вас послали от комитета? — спросил он.

[106]
ИЛ 3/2014

Козеф Й. открыл было рот, чтобы ответить, но человек
его опередил.
— Это не демократия, — выпалил человек, хватая его за оба
рукава. — Гадюшник, сборище подонков. Два года бился, что7
бы попасть в лазарет.
— Два года! — подхватил Козеф Й., чтобы угодить человеку.
— Два года, — просвистел человек своим абсолютно беззу7
бым ртом. — Чего я только для этого не делал, Господи Боже
ты мой, чего только не делал! Вы и представить себе не може7
те, господин Козеф, если бы вы только могли себе предста7
вить... Но мы тут с вами с глазу на глаз... так вот, я предпочел
оголить рот от зубов, лишь бы оттуда выбраться.
— Да что вы, — сказал Козеф Й. больше из вежливости.
— А что, не видно? — Человек с некоторым испугом
вздрогнул.
— Видно, видно, — подтвердил Козеф Й.
— Господин Козеф, господин Козеф, — вскричал человек
и снова вцепился в него обеими руками. — Настоящая демо7
кратия, какой я ее застал, эге7ге, уже в прошлом! Понимаете?
Ото всего, что было, остались только слепые принципы, ни на
что больше не годные. Вот так. Когда люди ни на что не год7
ны, то и законы ни на что не годны. Вы знаете, сколько я за7
платил, чтобы сюда попасть?
— Заплатили! — подхватил Козеф Й.
— Заплатил, да, абсолютная дьявольщина, но мне удалось.
Там, если не умеешь лавировать, тебе не уцелеть...
Козеф Й. перестал слушать. Ему казалось, что у человека
начался бред. Однако не так7то легко было избавиться от
хватки человека с оголенным ртом. Так что он не отводил
взгляда и все время кивал головой, но слова говорившего
растворялись в его мозгу без следа.
Человек с оголенным ртом весьма сдержанно относился к
принципу жеребьевки. Демократии не следует быть лотере7
ей, и все же в ее основе находился этот несчастный принцип,
потому что ничего получше не подворачивалось. Даже и
больные сменялись по тому же принципу.
— Какие больные? — вздрогнул Козеф Й.
Больные из города. Больные из свободного мира. От вре7
мени до времени, если случалась оказия, они менялись с
больными из тюремного лазарета. С теми, конечно, которые
подавали признаки выздоровления и, значит, могли продер7
жаться и вне лазарета.
Козеф Й. глупо хмыкнул.
Человек с оголенным ртом обиделся. Почему Козеф Й.
смеется? У него есть возражения против этой практики ко7
митета? Если у него есть возражения, он волен предать их
гласности на любом очередном заседании.

[107]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

Нет, у Козефа Й. нет никаких возражений. Но куда дева7
лись больные из лазарета?
Больные из лазарета становились свободными людьми.
Равноценный обмен, по существу. Больные из города могли
поправить здоровье и тем самым спасти себе жизнь. А тю7
ремные больные могли подправить личность и, в каком7то
смысле, тем самым тоже спасти себе жизнь. Ни один боль7
ной, по обмену попавший в свободный мир, не жалел ни секун7
ды о месте, оставленном в лазарете. Конечно, приходилось
сталкиваться с недоумением, недоверчивостью. Ведь, по сути
дела, людей выкрадывали, чтобы перевести в свободный мир.
Но когда им объясняли, все утрясалось.
А не случалось ли, чтобы кто7нибудь умер?
Случалось. Бывали потери с обеих сторон. Иной раз и
больные из города, попав в лазарет, долго не протягивали.
Жизнь7то тяжелая. Нищета душит. Голод никого не щадит, и
старость никого не щадит. Но они боролись. Они нашли та7
кой метод борьбы, они так боролись. У Козефа Й. есть пред7
ложение получше?
Нет.
К несчастью, как он уже говорил, мест в лазарете было ма7
ло. Даже не столько мест, сколько больных. Эти изуверы7ох7
ранники не желали признавать заключенных больными. Или
признавали, когда болезнь вступала в последнюю стадию. И
тогда приходилось ждать, пока тюремный больной хоть чуть7
чуть оклемается, чтобы они могли совершить обмен. Иногда
тюремные помирали через два7три дня лазаретной жизни из7
за того, что их привозили в тяжелом состоянии. Такая
смерть была для города серьезным ударом. Поэтому в послед7
ние годы они присматривали, чтобы умирающих из тюрьмы
вовремя выявляли и вовремя обменивали на городских боль7
ных, у которых были шансы на выздоровление. Таким обра7
зом и умирающие кончались легче, зная, что последние свои
мгновения проведут в свободном мире. Тут какой был нюанс:
случалось, что так называемые умирающие, получив психо7
логическую стимуляцию от своего статуса свободных людей,
исхитрялись чудесным образом снова набраться сил. Случа7
лось, да. Не так уж часто, раза два7три за последние двадцать
лет. Но случалось, так7то вот, идея свободы имеет оккульт7
ную силу и способна оживить чуть ли не мертвых.
Тогда почему же она, идея свободы, не в силах вылечить
тех, кто находится на свободе?
Может потому, что большинство болеющих на свободе
были проходимцы и шкурники. Многие члены свободного
мира симулировали болезнь или намеренно заболевали,
только чтобы иметь предлог проникнуть в лазарет. Лазарет
стал идеей7фикс для свободного мира. Лазарет — это прекрас7

[108]
ИЛ 3/2014

ный сон, иллюзия, химера. Кто бы отказался питаться чуть
поприличней и не работать, и весь день валяться на кровати
с чистыми простынями? Никто! Все были одержимы возмож7
ностью такого.
А охранники? Что, ничего не замечали?
А что замечать? Охранники работали с номерами, а не с
людьми. Для них важно, чтобы такое7то число коек было за7
нято таким7то числом людей. Для охранников существовали
не собственно индивиды, а их количество. Ни один охран7
ник больше секунды не удерживал в памяти лицо заключен7
ного. Страшная правда, позволившая зато спасти множество
человеческих жизней.
Человек с оголенным ртом притомился. Его хватка осла7
бела, и Козеф Й. поспешил отделиться и встать на ноги.
— Надо идти, — сказал он.
— Тогда, — зашептал человек, — передайте комитету сле7
дующее: в лазарете сейчас находится всего 27 человек, 15 на2
ших, остальные — ихние. Из ихних двое — в тяжелом состоя7
нии и могут умереть со дня на день. Пятеро тянут время,
потому что выздоровели, но все пятеро притворяются, что
выздоровели не совсем. Этих пятерых вместе с умирающими
можно обменять в любую минуту, да хоть и сегодня ночью.
Еще одного заключенного привезут сегодня. Все понятно?
Повторите!
Козеф Й. повторил, и человек с оголенным ртом кивал на
каждой фразе.
— Далее, — сказал он. — Заключенный, которого привезут
сегодня, болен не бог весть чем. Кто7то дал ему затрещину, и у
него что2то там вздулось за ухом. Его тоже можно обменять
довольно скоро, через денек7другой. Имейте в виду: камера 50
освободилась, туда могут кого7нибудь запустить на поправку.
— Как? — остолбенел Козеф Й.
— Что — как? — спросил человек с оголенным ртом.
Козеф Й. что7то невнятно пробормотал, ему казалось, что
вся кожа у него пошла морщинами. Что стряслось с заключен7
ным из 507й? У него вздулось что7то за ухом. Как это? Так это.
Изуверы7охранники бьют в самые уязвимые места. Но как мо7
жет что7то там вздуться от одной затрещины? А кто его знает,
что там у него было, за ухом. У каждого есть свое слабое место.
Может, слабое место этого человека как раз и было за ухом.
У Козефа Й. поплыло перед глазами, и он снова присел на
край койки.
— Повторите, — сказал человек с оголенным ртом.
Он повторил.
— Ну вот, — продолжал человек, — если этой ночью соби7
раются подменить кого7то из умирающих, пусть пошлют Ре7
бенка, чтобы он меня известил. Повторите.

Козеф Й. повторил, и человек с оголенным ртом остался
довольным.
— Теперь поторапливайтесь, — сказал он. — А про меня
скажите, что мне ничего не надо.

[109]

Матей Вишнек. Господин К. на воле

ИЛ 3/2014

29
Батарейки пригодились гораздо быстрее, чем ожидал Ко7
зеф Й. Его так прямо и спросил человек с веселым лицом,
как только объявил, что жеребьевкой выбран он, Козеф Й.:
“Батарейки есть?”
Козеф Й. вынул их из кармана и показал.
— Затевается буча, — шепнул ему тогда человек с веселым
лицом.
Человек с веселым лицом протянул Козефу Й. тот самый
мегафон, что предназначался для поддержания порядка на
заседаниях. Показал, как вставляют батарейки, и попросил
сделать пробу.
— Скажите что7нибудь, скажите, — настаивал человек с ве7
селым лицом.
— Что? — спросил Козеф Й. в крайнем замешательстве.
— Скажите: ТИХО! — сказал человек с веселым лицом.
— ТИХО! — гаркнул Козеф Й. в мегафон, и от звука собст7
венного голоса наполнился громыханием грома, ощутил
свою силу.
— Хорошо, — одобрил его человек с веселым лицом.
Поднялся высокий и тощий субъект и заговорил с раздра7
жением. Он никогда не одобрял, чтобы все делилось на всех.
Потому что абсолютное равенство постепенно делает из че7
ловека абсолютную рохлю. Есть вещи разной важности. По7
нятно, что каждодневная жратва, в какой7то степени, — дело
общее. Но у каждого есть, тоже в какой7то степени, свобода
передвижения, разве не так? Столько лет никто и словом не
обмолвился про окурки, которые выбрасывают из окон кара7
ульного корпуса. Почему именно сейчас встал вопрос об этом?
Потому что выбрасывают не только окурки, вмешался бе7
лый как лунь старик. Как не только окурки? Откуда старику
знать, что не только окурки? А оттуда, что не только. Выбра7
сывают и куски хлеба, и бутылки, да отнюдь не пустые. Вы7
сокий и тощий субъект разразился тоненьким смехом. Где
это старик видел отнюдь не пустые бутылки под окнами у
солдат? Где?
Несколько голосов взяли сторону старика. Да, бутылки
выбрасывались. Ну, положим, не полные, и что с того? Не7
полные, но и не пустые. Кое7где было по капле7две, а то и по
три7четыре спиртного на дне. Так или иначе, все бутылки
пахли спиртным. Кто прибирал к рукам все эти бутылки?

[110]
ИЛ 3/2014

Множество голосов схлестнулось, предвещая бурю. Чьи
были бутылки? Тех, кто оказывался в нужный момент под ок7
ном и подбирал их. А кто оказывался там в нужный момент?
Да по закону — кто угодно. Плохой закон, если кто7то успевал
захватить окурки и бутылки, а кто7то не успевал даже занять
очередь. Кто не успевал занять очередь? Что, кого7нибудь не
допускали? У каждого было право на свой урочный час и у ка7
ждого очередь подходила раз в несколько дней. Раз в десять
дней, уточнил кто7то, раз в десять дней. Ну и что, что в де7
сять?
— Тихо, — прошелестел голос за спиной Козефа Й.
— ТИХО! — гаркнул Козеф Й., и стало тихо.
Слово взял человек небольшого росточка, но внушающий
уважение хладнокровием и звучностью голоса. Мелкий чело7
вечек вынул из кармана замаранные обрывки бумаги и под7
нял их над головой, как неопровержимые доказательства. Он
досконально изучил ситуацию. Правда состояла в том, что
выбрасывали не одни только окурки и одни только бутылки.
Выбрасывали и остатки консервов, картонные коробки, вы7
тершиеся петлицы, ореховую скорлупу, мокрые спички и
черствый хлеб, очень много черствого хлеба. Некоторые
предметы, вылетавшие из окон, могли очень и очень приго7
диться обществу. Предположим, что какой7нибудь пьяный
солдат выронил бы ружье. Разве такую вещь не следует не7
медленно объявить коллективной собственностью? Никто
не требует от людей делиться своими окурками с другими, но
каждому следовало бы добросовестно декларировать, что он
подобрал и в каком количестве. И, при определенных об7
стоятельствах, предлагать долю обществу. А для отдельных
категорий предметов общество должно само решать, оста7
ваться ли им в руках тех, кто их подобрал, или у этих предме7
тов скорее социальное значение.
Снова разразилась буря. Люди молотили кулаками воздух,
перекрикивались, ерзали и поджимали ноги, как будто их
кто7то тянул снизу в топкое болото.
— Тихо, — снова шепнул чей7то голос из7за спины Козе7
фа Й.
— ТИХО! — гаркнул он в мегафон.
Старичок с бритым черепом подскакивал на месте, кри7
ча: “Еще чего! Еще чего!” Чья7то глотка, сожженная спирт7
ным, что7то хрипела снизу, из7под ног Козефа Й. Никто не
был согласен ни с кем и ни с чем. Чреватые угрозой вопро7
сы вылетали изо всех ртов и собирались под куполом, там,
где должна была, вероятно, восседать на троне истина. Ка7
ждому рту было что сказать и каждому рту было что про7
орать ртам вокруг. Есть такие типы, которые наживаются
на торговле окурками, где они, эти типы? Почему бы им не

[111]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

встать, чтобы их все увидели? Некоторые прибрали к рукам
лучшие часы для караула под окнами, как будто эти часы —
их собственность. Почему они делают вид, что не знают то,
что знают все? А об укромном местечке на задах полков7
ничьего дома, почему никто не скажет? Дом Полковника ка7
ждый день дает десятки килограммов отбросов. Кто подби7
рает их так проворно и почему никто не знает часа, когда
черный ход в доме Полковника открывается и когда помой7
ный ящик под стеной наполняется множеством разных раз7
ностей? А за складским человечком — кто следит? Как так
получилось, что никогда и речи не заходит об отходах одеж7
ного склада? Куда уплывает утильсырье из портняжной мас7
терской? Миллионы лоскутков, миллионы ниточек — кто их
прикарманивал до сих пор? Почему график составлен та7
ким образом, что некоторым выпадает караулить ночью с
двух до пяти, когда практически все замирает, а другие по7
падают в прайм7тайм, когда по эвакуационным желобам ко7
лонии сокровища текут потоком? Сколько лет график замо2
рожен в таком виде?
— ТИХО, — в отчаянье рявкнул Козеф Й., пытаясь пере7
крыть гул, отдающий от купола.
Козеф Й. многократно кричал ТИХО, и каждый раз на7
род притихал. Но каждый же раз перебранка немедленно во7
зобновлялась, и с еще большей яростью. Мало7помалу Козеф
Й. сообразил, что сформировалось два главных лагеря. Пер7
вый требовал, чтобы все до единого найденные, неважно
где, предметы собирались в одну кучу и оттуда поровну рас7
пределялись между членами сообщества. Второй поднимал
на смех это предложение. Как разделить семь окурков на две7
сти человек? Или надо ждать, пока накопится две сотни окур7
ков? Второй лагерь то и дело сотрясался от смеха. Кто7то из
первого лагеря заметил, что зимой, по крайней мере, когда
добывание пищи бесконечно затруднялось, распределение
поровну всех продуктов было более чем необходимо. В ответ
на это замечание кто7то из второго напомнил ту элементар7
ную истину, что папиросы не съедобны. Второй лагерь снова
расхохотался.
— ТИХО, ТИХО! — надрывался Козеф Й., и в который
уже раз снова настала тишина.
— Так нельзя! — крикнул Козеф Й. и не встретил никакой
реакции.
— Надо голосовать, — продолжал Козеф Й., даже не по7
няв, каким образом пришла к нему эта мысль.
— Голосовать — за что? — шепотом спросил голос у него за
спиной.
— Надо посмотреть, кто “за”, — продолжал Козеф Й. при
гробовом молчании зала.

[112]
ИЛ 3/2014

Все взгляды впились в него. Все челюсти сжались и все го7
ловы ждали от него знака. Козеф Й. не мог уразуметь, как
этот несчастный рупор добивается такого послушания, та7
кой почти религиозной покорности.
— Мы можем делить только то, что делится, — сказал Ко7
зеф Й.
Легкое движение прошло по толпе, кто7то зацыкал язы7
ком, кто7то защелкал пальцами, кто7то с харканьем плюнул.
— Мы сделаем так, чтобы было хорошо, — продолжал Ко7
зеф Й.
Все снова застыли в ожидании.
— Кто ЗА? — прогремел тогда Козеф Й. и увидел, что боль7
ше половины этой усталой толпы с черными лицами подня7
ли руку.

30
Человек с раздутой шеей умер после десятидневной агонии.
В первый день Козеф Й. навестил его, подвигнутый сме7
сью любопытства и досады, которые он не мог себе объяс7
нить. Он порывался было подбодрить и обласкать больного,
но каждый раз слова куда7то ускользали, не успев произне7
стись. Человек смотрел на него пристальным и счастливым
взглядом с неизменным выражением признательности.
На другой день Козеф Й. принес несколько катышей из
хлебной мякоти, которую стянул на кухне. Человек с разду7
той шеей долго рассасывал их во рту. “Это хлеб”, — уточнил
Козеф Й., завороженно глядя, как жует человек.
На третий день вид у человека был очень усталый. “Я вам
кое7что расскажу”, — сказал человек. “Да?” — с энтузиазмом
отозвался Козеф Й. и присел на краешек койки. Человек
вкратце рассказал ему свою жизнь. Козефу Й. не всегда удава7
лось сосредоточиться. Но время от времени он восклицал:
“Не может быть!” или “Потрясающе!”
На четвертый день у человека начался жар. У него дрожа7
ли руки, когда он подносил ко рту хлебный мякиш.
Козеф Й. хотел было сказать, что его угнетает, но не знал,
как начать. Может быть, человек и так понимал, что у него, Ко7
зефа Й., на душе? Да, человек все прекрасно понимал. И? И что?
Не мог бы он, человек с раздутой шеей, как7то помочь ему, Ко7
зефу Й.? Ну да, он, человек с раздутой шеей, день и ночь думал о
Козефе Й., но не мог найти никакого решения. Тем не менее он,
человек с раздутой шеей, был всегда рядом с Козефом Й., был
готов его выслушать и как7то помочь. Положим, но как? Может
быть, он, Козеф Й., тоже хочет рассказать ему свою жизнь?
На пятый день у человека появилась странная дрожь в го7
лосе. Он, человек с раздутой шеей, хотел сказать что7то

[113]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

очень важное Козефу Й. И он, Козеф Й., хотел сделать ему
какое7то признание. Какое признание? Нет, сначала пусть че7
ловек с раздутой шеей. Хорошо, речь вот о чем. Человек с
раздутой шеей в первый раз испытывает что7то такое стран7
ное, что7то такое сильное. Чувство вины, исходящее от Козе7
фа Й., даст ему умереть спокойно, примиренно, почти счаст7
ливо. Он спасен. Это чувство вины, которое Козеф Й. не
может подавить в себе, равносильно большой человеческой
радости, это как дар, который может превратить преступле7
ние в благодеяние. Какое еще преступление? Что за вина?
Что это еще за разговоры! Что тут талдычит человек с разду7
той шеей?
Козеф Й. вышел в ярости и на шестой день не пришел.
На седьмой день человек ждал его бледный, уставясь в по7
толок неподвижным взглядом. Козеф Й. принес ему хлебный
мякиш, но человек больше не захотел жевать хлебный мя7
киш. Козеф Й. что7то сказал, но человек его не услышал. То7
гда Козеф Й. потрогал его за плечо, и человек с раздутой ше7
ей вдруг начал говорить. Он просил Козефа Й. не держать на
него зла. Этот жутко холодный день, ломота, которая разни7
мает кости... Больные всю ночь не находили себе места. Кто7
то шушукался до самого утра. Все были перепуганы. Дизенте7
рийного подняли с постели и куда7то увели, сразу после
полуночи. Вместо него появился белый как лунь старик, кото7
рый беспросыпно спал. Люди не понимали, что происходит в
лазарете. Но он, человек с раздутой шеей, он знал. Происхо7
дят махинации. И Козеф Й. тоже знает про эти махинации.
Нет, Козеф Й. ничего ни про какие махинации не знает. Бы7
вают бессмысленные махинации, Козеф Й. о таком не слышал?
Нет, Козеф Й. о таком не слышал. И почему только никто не
называет вещи своими именами? Ведь все просто, зачем кру7
тить7вертеть? А кто крутит7вертит? Да он, человек с раздутой
шеей. Нет, человек с раздутой шеей ничего не крутит7не вер7
тит. Ему уже вроде бы все равно. Ну нет, он, Козеф Й., этого
просто не в силах больше выносить. Сколько можно терпеть
намеки? Почему не говорит человек с раздутой шеей то, что
хочет сказать? Но человек с раздутой шеей ничего не хочет
сказать. Вранье, вранье и еще раз вранье, вот оно — то самое
вранье. Те самые махинации. Никакое не вранье. Нет, если
человек с раздутой шеей считает его, Козефа Й., убийцей, по7
чему бы так прямо и не сказать? Кто кого считает убийцей?
Он, человек с раздутой шеей, считает Козефа Й. убийцей.
Как это, разве Козеф Й. кого7нибудь убил? Да, да, да, тысячу
раз да. И где же убитый? Где мертвый? Да, где мертвый?
Мертвый рождается вот сию минуту, у них на глазах, из этих
самых намеков. Однако же человек с раздутой шеей еще не
чувствует себя так прямо уж мертвым. Нет? А ведь он утвер7

[114]
ИЛ 3/2014

ждал, что считает себя жертвой преступления из благого на7
мерения. Никто ничего подобного не говорил, а если что и
говорил, то только о чувстве вины. Ну что ж, у Козефа Й. есть
это чувство вины. Правда? Да, он чувствует себя виноватым и
он признается в этом вот здесь, перед человеком с раздутой
шеей, на коленях признается, что он виноват, и что в его ду7
ше полный распад и пустота, без цели, без ума, без пользы, и
что может сделать он, Козеф Й., что он может сделать, когда
он ничего не понимает, ну абсолютно ничего про всю эту
давящую пустоту? Есть у человека с раздутой шеей какой7ни7
будь ответ, хоть какой7то просвет виден хоть где7то? Нет, не
видно нигде никакого просвета. И что, неужели все так и
пойдет дальше, без смысла, без истины, без единого луча?
Луч один — выжить. И никому никогда не удастся распутать
то, что так запутано? Нет, все никому не удастся распутать,
самое большее — вытянуть одну нить и держать ее хорошень7
ко зубами, хотя каждый раз, как кто7нибудь вытянет одну
нить, путаница как7то уходит в себя и еще больше спутывает7
ся, так что после вообще не знаешь, с какого бока к ней под7
ходить. Господи, о чем они тут говорят? Кого они тут боятся,
чтобы так говорить? Он, человек с раздутой шеей, уже ниче7
го не боится.
Ночью с седьмого на восьмой день Козеф Й. и человек с
веселым лицом подменили человека с раздутой шеей. Козеф
Й. первый раз участвовал в такой операции. Все было хоро7
шо отлажено. Сразу после полуночи человек с оголенным
ртом открыл одно из окон палаты. Дал два световых сигнала
человеку с веселым лицом и Козефу Й., чтобы они вышли из
укрытия, где прождали больше двух часов. Они перелезли
через подоконник, подсаживая и подтягивая друг друга. Че7
ловек с оголенным ртом подвел их в темноте к постели чело7
века с раздутой шеей. Они завернули его в мешковину и свя7
зали двумя ремнями. Наружу вытащили тоже через окно. По
дороге из лазарета они встретили две другие фигуры, кото7
рые шли от заброшенных дворов, неся старичка с бритым
черепом.
Они оставили человека с раздутой шеей в бывшем вин7
ном складе. Когда утром человек с раздутой шеей очнулся, за7
мерзший чуть ли не намертво и с еще связанными ногами,
его обступили люди в лохмотьях и объявили, что с этой ми7
нуты он свободен.
<...>

32
Зима установилась, как галлюциногенный фон в жизни Козе7
фа Й. Он не знал, когда и как он стал спать с Розеттой. Каж7

[115]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

дое утро он еще просыпался с чувством, что день распро7
стерт перед ним, как ярмарочный лоток, и он может выбрать
себе все что угодно. Однако его ожидал ряд неукоснительных
обязательств. И среди них — пробираться, после отбоя, к Ро7
зетте.
Она поджидала его, свернувшись калачиком, в темноте.
Обычно она оставляла гореть одну из электропечей, и он на7
ходил ее там, посреди теплого веяния. Впрочем, уже от само7
го входа он был ведом тем особым духом, который включен7
ная печь распространяла по кухне. Он подходил и молча
садился рядом с Розеттой. Сидел и напитывался теплом и за7
пахом печеной картошки. Она клала голову ему на плечо. Он
легонько, двумя пальцами, поглаживал ее по щеке. Она под7
рагивала от удовольствия. Он принимался гладить ее всей ла7
донью. Иногда она спрашивала “пришел?”, и он отвечал
“пришел”. Иногда она спрашивала “хочешь еще переку7
сить?”, и он чаще всего отвечал “да”. Если он отвечал “да”, то7
гда она кормила его в темноте. Ему нравилось, когда его кор7
мили в темноте, потому что каждый раз это было как “закрой
глаза, открой рот”. Она кормила его на свой лад, кормила и
ласкала. Ему нравилось, когда его кормят и одновременно
ласкают. В конце она спрашивала “ну как?”, а он отвечал
“очень даже”. Тогда она спрашивала “хочешь еще?”, и он го7
ворил “нет”. Она прижималась к нему и говорила “как хоро7
шо, что ты здесь”, и он отвечал “да”. После еды его размари7
вало, от тепла и темноты тело наливалось тяжестью,
цепенело. Поэтому он старался немного ускорить ход вещей.
Ей нравилось, когда ее гладят по ляжкам, и он гладил ее по
ляжкам. Если она хотела, чтобы ее гладили по плечам, по шее
или по груди, она брала его руку и клала себе на плечи, на
шею, на грудь. И тогда он долго гладил ее по плечам, по шее
или по груди. Потом она говорила “ну, давай”, и он торопли7
во ее раздевал. Она ложилась на спину и хваталась руками за
край электрической печки. Он радовался, что может, нако7
нец7то, начать. Она вздрагивала под его натиском и начина7
ла обильно потеть. Тело ее мало7помалу покрывалось очень
скользкой пленочкой пота. Она отрывисто, отчаянно дыша7
ла. Он радовался, потому что это дыхание означало, что все
идет, как надо. Он пропитывался ее потом. Рубаха набухала
ее потом, и все тело вбирало ее пот. Оргазм у нее был исклю2
чительный, на перехват дыхания, почти до обморока, после
чего примерно с час она лежала в прострации. Все это время
он тихонько поглаживал ее, сам почти засыпая. Вот в этот7то
момент в кухню и прокрадывались два десятка человек.
Он никогда их не видел. Он мог бы пересчитать их тени,
но никогда их не пересчитывал. Он только слышал, как свои7
ми ложками и ножами они выскребают варево со стенок ка7

[116]
ИЛ 3/2014

занов. Никто не говорил ни слова. Люди ели быстро, оголо7
давшие, но дисциплинированные. Немытые тарелки переда7
вались из рук в руки. Розетта иногда постанывала, и Козеф Й.
тихонько говорил ей “спи, спи”.
Люди уходили так же деликатно, как приходили. Когда за7
мирал последний шорох и последний звяк на кухне, Козеф Й.
с облегчением переводил дух. От сердца шло и забирало его
всего чувство выполненного долга. Он переставал гладить
Розетту.
Она вскоре просыпалась и нежно говорила ему “ну, иди
уже”. Он целовал ее в лоб и поднимался. Переходил в сосед7
ний зал со столами и там ложился. Он засыпал сразу же.

33
По мере того как погода портилась, люди делались все более
и более беспокойными и дергаными. Началась выдача заклю7
ченным теплой экипировки для зимы. Козеф Й. с завистью
следил, как движется у одежного склада очередь повеселев7
ших зэков. Вся колония на протяжении целого дня пережи7
вала эйфорию смены формы. Жизнерадостный толстячок по
этому случаю превратился в толстячка страдающего и уныло7
го. Каждая спецовка и каждая шапка, которые он доставал из
недр склада, наносили ему глубокую рану. Людям в глаза он
не глядел. Протягивал им форменную одежду дрожащей ру7
кой, со скрежетом зубовным. Под конец дня лицо у него осу7
нулось, глаза налились кровью и испугом, как будто он был
свидетелем чего7то ужасного.
Козеф Й. и на сей раз переживал замешательство. Когда
он увидел, что охранники и солдаты тоже получили прорези7
ненные спецовки, перчатки и шерстяные носки, он впал в от7
чаяние. Обида клокотала у него в душе, как у ребенка, которо7
го ни за что ни про что со взбучкой выгнали из дому. Ему не
хватало смелости, встав в очередь вместе с остальными, ка7
чать свои права, потому что он не знал, какие права у него
еще есть. Он решил, по крайней мере, навестить жизнерадо7
стного толстячка, который превратился в толстячка стра7
дающего и унылого.
— Видали? Видали? — бросился к нему, только он вошел,
страдающий и унылый толстячок.
Козеф Й. интуитивно сообразил, о чем говорит страдаю7
щий и унылый толстячок, и ответил “да7а”.
— И какого вы мнения? Какого мнения? — спросил стра7
дающий и унылый толстячок, потрясая кулаками.
Козеф Й. не хотел особенно распространяться, потому
что боялся задеть какую7нибудь чувствительную струну. Он
сказал только “какое тут может быть мнение?” и сделал брезг7

[117]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

ливую мину. Увидев эту брезгливую мину, человечек несколь7
ко успокоился. Тем не менее он не перестал кружить по ком7
нате, пиная ногами горы легкой униформы, которую он полу7
чал взамен на теплую.
— Вы только посмотрите на это! — вскричал он и остано7
вился посреди комнаты, руки в боки.
Козеф Й. не знал, как завести разговор о собственном об2
мундировании. Он сказал только “холода скоро”. Но тут же по7
нял, что сделал большую ошибку. Страдающий и унылый тол7
стячок просто взорвался. Откуда они взяли это, про холода?
Кто вбил им в голову эту штуку, про холода? Как это они все
знают? А вернее сказать, как это они некоторые вещи знают
отлично, а другие не знают совсем? Может Козеф Й. дать ци7
вилизованный ответ на этот вопрос?
Нет, Козеф Й. не мог ответить на этот вопрос, но полюбо7
пытствовал, о ком говорил страдающий и унылый толстячок.
Когда он говорил они, о ком он думал?
О ком думал? Да обо всех. Потому что все закрывают глаза
на чудовищные вещи, которые происходят тут, у них под но7
сом. Потому что всем на руку такая атмосфера, такой беспо7
рядок. Разве можно назвать это место исправительной коло7
нией? Разве можно назвать этих охранников охранниками? А
этих заключенных — заключенными? Что за проклятье пора7
зило администрацию? Чьи тайные происки заставляют адми7
нистрацию терпеть это безобразие?
— Какое безобразие? — выдавил из себя Козеф Й.
Страдающий и унылый толстячок бросился ничком на ку7
чу летнего обмундирования. Руки он подсунул под брюшко,
как будто ему пронзило болью кишки. Да, тайные происки
так развернулись, что время истины ушло. И теперь уже слиш7
ком поздно. Слишком поздно, истина теперь — ничто. Те7
перь остается только ждать окончательного развала. Краха и
той и другой стороны. В этом крахе не уцелеет никто, на всем
уже лежит гримаса разложения. Его спецовки исчезают из
тюрьмы. Другие этого не замечают, потому что их интересу7
ют только люди. Им бы только, чтобы число людей было все7
гда одним и тем же. А спецовки их не интересуют. Обмундиро7
вание их не трогает. Они не знают, что уже много лет,
каждую зиму, больше половины спецовок исчезали, хотя чис7
ло людей не менялось. Куда девались люди со спецовками и ка7
ким образом на их месте появлялись люди без спецовок? Как
это администрация не замечает утечку экипировки, где у нее
глаза? Положим, весной, когда заключенные сдавали зим7
нюю форму, спецовки как по волшебству возвращались. Но в
каком состоянии! До чего грязные! И подкладка всегда изо7
рвана в клочья! Разве этот факт не есть сигнал тревоги? Вер7
ный признак административной агонии с непредсказуемыми

[118]
ИЛ 3/2014

результатами? Он, Козеф Й., отдает себе отчет в том, что все
потеряно?
В ходе запутанных донельзя дискуссий и утомительного
торга Козефу Й. удалось, через несколько дней, купить у тол7
стяка поношенную спецовку с лохмотьями вместо подкладки.
Надев ее и глядясь в зеркало, Козеф Й. испытал неловкость
и чувство несправедливости. Никогда он не был одет так
скверно и никогда не был так растерян. Его даже потянуло
хотя бы денька на три вернуться в свою камеру, лишь бы от7
дышаться немного в тишине.
По вечерам двое охранников спасались от стужи подогре7
тым вином на кухне у Розетты.
Охранники наливали ему вина и просили еще разок рас7
сказать, как проходила аудиенция у Полковника. Уже не7
сколько недель никто не видел Полковника. Козеф Й., в сущ7
ности, был последним человеком, с которым беседовал
Полковник. Все приказы поступали теперь на бумажонках,
вырванных, похоже, из школьной тетрадки. Было ясно, что
происходит что7то нехорошее. Полковник недоволен. Это
явствовало и из краткого и сухого тона приказов. Что7то про7
исходило в душе Полковника. Если он, Полковник, выбрал
такую форму затворничества, значит, это затворничество —
ответ и ничто иное.
— Да, но ответ на что? — ломал голову Фабиус.
Франц Хосс задумывался и глядел в раскаленную пасть
электропечи. Полковник перестал показываться на люди. Уж
не был ли Полковник глубоко огорчен чем7то, что происхо7
дило тут, в колонии? Что7то шло не так в колонии. Какая7то
гниль завелась в колонии.
— Что, какая? — допытывался Фабиус.
Франц Хосс не мог дать четкий ответ. Но разве не чувст7
вовали они, Фабиус и Козеф Й., что люди изменились? Не те
стали люди, что, разве не видно? Уже не один год он, Франц
Хосс, перестал запоминать лица. В молодости ему никогда не
случалось ошибаться. Он знал всех заключенных из своей ка7
зармы и в лицо, и по номеру. А сейчас знает их только по но7
меру. По номеру и только по номеру. А все потому, что с фи2
зиономиями что7то случилось.
— Да? Но что же? — не переставал удивляться Фабиус.
Франц Хосс не мог дать четкий ответ и на этот вопрос. Он
знал только, что физиономии у людей менялись. Просто7на7
просто до неузнаваемости. Сначала он впадал в оторопь. Слу7
чалось, что в некоторых камерах вместо одних людей оказы7
вались другие. Придешь утром, а вместо молодого, глядь,
сидит не такой уж и молодой. Вместо старого, глядь, сидит
совсем старый. С вечера сидел один со впалыми щеками и с
воспаленными глазами, а утром сидит весь в морщинах и

34
Примерно то же сказал ему и мелкий хладнокровный челове7
чек, когда Козеф Й. привел пятерых беглецов в подвал с об7
носками:
— Здорово нам повезло, что вы такой, какой есть.
Уже несколько дней как Козеф Й. заметил, что жизнера7
достный толстячок копит в одном крыле своего сырого под7
вала все отходы от бесконечных подгонок и перешивок. Лос7
куты, маленькие и большие, всех цветов, воротники,
петлицы, манжеты, эполеты, клочья подкладки, сожженные
утюгом тряпки, полоски ткани, искромсанные ножницами в
минуту ярости или бессилия.
— Чистое золото, — повторял человек с веселым лицом,
меряя опытным глазом мягкую и пышную пирамиду.
В свете фонарей взблескивали то металлическая пугови7
ца, то пряжка ремня. Уже миновала полночь, а пятеро при7

[119]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

чуть ли не слепой. Он долго никому не говорил об этих стран7
ностях, потому что заговорить о них не хватало духу. По су7
ти7то дела, общее число оставалось одним и тем же. В принци7
пе, ничего страшного не происходило. Он никому не
говорил еще и потому, что считал все эти дела галлюцина7
циями в чистом виде. Но что7то их становилось все больше,
галлюцинаций. Многовато для галлюцинаций. Что7то кры7
лось за этими якобы галлюцинациями. Что7то не то, и у это7
го не того могли быть серьезные последствия.
Козеф Й. слушал старых охранников с почтительным не7
доумением. Он не смел высказать свое мнение, хотя Франц
Хосс и Фабиус время от времени обращались к нему с вопро7
сом, что он думает обо всем происходящем. Он ничего не ду7
мал. Что он мог думать?
— Может, оно и к лучшему, — бормотал Франц Хосс. И
принимался хвалить Козефа Й.: — По крайней мере, Козеф
Й. каким был, таким остался. Оставаться верным себе в такое
смутное времечко — это да, это не пустое дело.
Козеф Й. пожимал плечами и от скромности опускал го7
лову.
— А Полковник? — вспоминал Фабиус. — Что там у него на
душе, у Полковника? Что там на душе у этого человека, кото7
рого все любят?
Никто не знал, что творится в душе Полковника. Человече7
ская душа — потемки. Особенно душа человека тонкого и дели7
катного, тут уж ничего не понять. И душа Козефа Й., по мне7
нию Франца Хосса, — тоже потемки. Самые что ни на есть.
— Подумать только, — говорил ему старый охранник, —
ведь вы могли уйти, а вы остались делать то, что делаете...

[120]
ИЛ 3/2014

шельцев все не решались вступить во владение горой тряпья.
У Козефа Й. таяло сердце, когда он ощущал на себе полные
признательности взгляды.
Человек с раздвоенной бородкой отважился первый. Бро7
сился к пирамиде и обеими руками стал лихорадочно разгре7
бать ее снизу. Он рыл проход вглубь, как будто там, в сердце7
вине, его поджидал меховой полушубок. Доходяга с черными
зубами зарылся по шею в тряпье и замер с закрытыми глаза7
ми, как будто стоял в кадке с теплой водой. Сначала он похо7
хатывал, потом с силой втянул в грудь воздух и шумно выдох7
нул, как в упражнении на релаксацию.
Мелкий и хладнокровный человечек опустился на пол и
прислонился к стене, как будто ему хотелось еще посозер7
цать со стороны результаты их ночной экспедиции.
— Видите, — с грустью сказал он немного погодя Козе7
фу Й., — вот она, большая трагедия нищей демократии.
Человек с веселым лицом, который залез на верх пирами7
ды и поднял фонарь над головой, рассмеялся. Человек с раз7
двоенной бородкой приостановил свою судорожную схватку
с горой тряпья. Что за чушь несет мелкий и хладнокровный
человечек? О какой трагедии речь?
— Я про зиму, — уточнил мелкий и хладнокровный челове7
чек, пророчески выставив палец. — Зима есть самая большая
трагедия нищей демократии.
Человек с веселым лицом выхватывал пучок за пучком ош7
метков и равнодушно бросал их назад через плечо. Зато чело7
век с раздвоенной бородкой шуровал со рвением. Он верил в
труд, в старание, в отчаянное напряжение всех мышц. И в
достоинство упорства. Произнеся эту формулу, “достоинство
упорства”, он на миг оторвался от работы и высунул голову
из дыры, проделанной им в горе ветоши. Достоинство упорст2
ва! Это звучало.
— Достоинство с голодухи, — проронил человек на верху
пирамиды.
— Ыгы, — согласился доходяга, зарытый в тряпье.
Человек с раздвоенной бородкой пару раз нервно чихнул
от сухой и едкой пыли потревоженного им нутра горы. Разве
не может быть достоинства перед лицом голода? Достоинст7
во — единственное, что у них осталось, у них, у тех, кто сбере7
гал, ценой стольких жертв, истину, истину в ее человечном
смысле, и, самое главное, ДЕМОКРАТИЮ.
— Демократию с голодухи, — буркнул человек, зарытый в
тряпье.
Человек с раздвоенной бородкой так и вскинулся. И что?
Разве это пустяк? Нет. Они уже сделали то, чего никто до сих
пор не делал. Принципы безукоризненны. Им удалось по7
средством мыслительной работы отобрать из горы всякого

35
Мелкий человечек оказался прав. Люди стали умирать от хо7
лода.
Каждое утро, когда гроздья тел разделялись, на полу об7
щей спальни оставались самые хрупкие плоды демократии.
Свернувшиеся в клубок трупы надо было закапывать, и
могильщиков выбирали жеребьевкой. Замерзший грунт ту7
го поддавался киркам и лопатам. Каждую яму приходилось
силком выдалбливать в упрямой плоти земли. Люди уже
проклинали мертвых. Живые возненавидели мертвых.
Неделю за неделей живые ожесточенно боролись с мерт7
выми.

[121]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

разнобоя — почище, чем эта гора тряпья, — безукоризненные
принципы.
— Мыслительная работа с голодухи, — изрек доходяга, за7
рытый в тряпье. Он не открывал глаз и не повышал голоса.
Его слова привели в ярость человека с раздвоенной бо7
родкой. Хотя он уже нащупал в недрах горы второй рукав ши7
нели, он перестал за него тянуть и поднялся с земли.
— Пораженец! — завопил он. — Пораженец! Что же, по7
твоему, нам делать? Что? Ты знаешь, что надо делать? Что на7
до делать? Скажи, если ты знаешь.
— Знаю, — спокойно ответил человек, зарытый в тря7
пье. — Надо взять продуктовый склад.
— Ну нет, — вмешался хладнокровный мелкий челове7
чек. — Ни в коем случае. Насилие разрушает демократию.
— Вот вам! — сказал человек с раздвоенной бородкой, не7
сколько успокоившись.
Хладнокровный мелкий человечек считал, что насилие
при демократии эквивалентно самоубийству. Насилие, как
чудовищная проказа, пожирает надежду и истину, иллюзию и
очевидность.
— Чушь, — сказал доходяга. — Главное дело — пристрелить
Полковника.
Полковника? Ни7ни! Полковник — последний, кого надо
пристрелить. Если у них и есть союзник там, внутри, то толь7
ко в лице Полковника.
— А кстати, — заметил хладнокровный мелкий челове7
чек, — господин Козеф Й. знаком с Полковником.
Козеф Й. не успел ответить, потому что все перекрыл зве7
риный, однако победоносный вопль. Человек с веселым ли7
цом встал во весь рост. Все вытаращились на него не без до7
сады и с завистью, которую и не думали скрывать. Человек с
веселым лицом держал в руке кроличью зимнюю шапку, поч7
ти новую, — шапку7ушанку.

[122]
ИЛ 3/2014

Потом один из могильщиков умер, прямо когда копал мо7
гилу. Его опустили рядом с тем, для кого он ее копал. Живые
начинали ненавидеть друг друга. Каждый мог за ночь стать
источником жестоких страданий для остальных. Голоса за7
роптали. Они роптали на мертвых. Зачем надо закапывать
мертвых? Что, нельзя просто побросать их в пустой бассейн
или в помойную яму колонии? Нет, был ответ. Мертвых нель7
зя бросать. Демократия заботится о своих мертвых. Демокра7
тия не может бросить своих мертвых, потому что демокра7
тия никогда не бросает своих. Неважно, мертвых или живых.
Снова поднимался ропот. Недовольные и кипящие нена7
вистью голоса обратились против живых. Разве это не фор7
менное предательство — умирать, разве те, что вот так брали
и умирали, — не предатели? Разве это не долг каждого — ос7
таться в живых в эти суровые времена? Жить, просто чтобы
не обременять других тяжелым трудом закапывания. Один
ропщущий голос окончательно обезумел. Живите, сволочи,
кричал голос, живите! Живите, подонки, живите, никому не7
охота вас закапывать. По всей видимости, голос, который
окончательно обезумел, сам был при смерти.
Тем не менее живые несколько раз собирались, чтобы об7
судить, как быть с мертвыми. Не рациональнее ли складиро7
вать мертвых где7нибудь до весны, когда земля как7никак от7
тает? Это никакое не бесчестье для мертвых, если они
подождут до весны. Да хоть бы и до конца света, завопил еще
один голос, который находился на грани безумия. Голос, ко7
торый находился на грани безумия, тут же заткнули. Слово
давалось только разумным голосам. Перешли к голосованию.
Совершенно удивительным образом, хотя народ был сыт по
горло копанием могил для мертвых, большинство потребова7
ло, чтобы мертвых уважили. Снова живые копали могилы
для мертвых. Снова случалось, что живые умирали, копая мо7
гилы для мертвых.
Когда голоса, которые явно находились на грани безумия,
получили значительный численный перевес над разумными
голосами, было еще раз созвано собрание. Голоса, которые
явно находились на грани безумия, распоясались, как нико7
гда. Эти голоса считали, что до сих пор никто не говорил
правды. Так что они начали говорить правду. Правда состоя7
ла в том, что в самое сердце демократии прокралось что7то,
пока неизвестно что: ЛОЖЬ, НЕНАВИСТЬ или ВРАГ. Иначе
как объяснить то, что творилось? Почему в мире принципов,
близких к совершенству, зима длилась дольше, чем в других
мирах, и почему копание могил занимало больше времени,
чем где бы то ни было? Разумные голоса сгрудились в углу и за7
шушукались. Потом разумные голоса дали ответ. Во7первых,
нет никаких других миров, кроме тех двух, о существовании

36
Гору тряпья переносили ночь за ночью и перенесли до по7
следнего лоскутка, до последней ниточки, до последнего эпо7
лета. Люди спали теперь, зарываясь в эту гору, дыша в недрах
горы и стараясь, чтобы теплый воздух из ноздрей шел тоже в
ее глубь, для сохранения тепла. От холода больше не умира7
ли. Случилось, однако, что пара7тройка старичков умерли от
удушья. Их тела, ушедшие глубоко под тряпье, находили каж7
дый раз через два7три дня. Собрание постановило каждый
день хорошенько ворошить гору — чтобы она проветрива7
лась, а мертвые отыскивались прежде, чем начинали тлеть.
Короче всего стали сроки в лазарете. Список тех, кто счи7
тался больным, скоро включил абсолютно всех членов сооб7
щества. “Стыдоба, стыдобище!” — вопил человек с оголенным
ртом, которого подменили гораздо скорее, чем он ожидал.
Голоса, которые находились на грани безумия, подняли сму7
ту. Что это за демократия, при которой весь народ сказался
больным? Куда это приведет? На что тогда принципы, если
все хотят залечь в лазарет? Принципы не троньте, отвечали
разумные голоса. А голос из самых разумных добавил: прин7
цип — одно, мелочи жизни — другое, не надо все в одну кучу.
Желает ли кто7нибудь предать принцип ради лишних папи7
рос? Нет, ничего такого никто не желает, но нельзя ли все7та7
ки, чтобы принцип оставался принципом, а окурков для лю7
дей было побольше? Какое убожество, одергивал их самый
разумный из голосов. Разве чистый принцип не стоит жерт7
вы? Разве они не видят, что тут, в этом грязном подвале, чело7
веческому существу удалось сохранить тонкую пленочку абсо7
люта? Разве высший экстаз от витания по этой тонкой
пленочке абсолюта не стоит жертвы? Вот человеческий разум
вышел с победой из тысячелетней окаянной истории. Неуже7
ли эта победа недостаточна сама по себе, неужели надо при7
мешивать к ней тюремные помойные ящики? Ах так? — рявк7
нул один из самых безумных голосов. Вы чего же хотите —
победы мертвых? Принципу жизнь — поперек горла? Да нет,
веско возразил самый разумный из голосов, просто это же не7
нормально, что некоторые скрывают пенициллин. Разрази7
лась буря. Кто скрывает пенициллин и зачем уводить разго7

[123]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

которых знают все. Во7вторых, что значит где бы то ни было? В7
третьих, мертвых надо предавать земле во что бы то ни стало,
потому что человека надо любить во что бы то ни стало.
Перешли к голосованию, и снова, самым что ни на есть
удивительным образом, голоса, которые находились на гра7
ни безумия, проиграли, хотя у них был значительный чис7
ленный перевес.

[124]
ИЛ 3/2014

вор в сторону? Никто не уводит разговор в сторону. Принцип
бдит, вот и все. Пенициллин скрыл человек с абсолютно без7
зубым ртом. Я?! — возопил человек с оголенным ртом. Да, хо7
ром откликнулись все разумные голоса. Человек с оголенным
ртом стащил десять пузырьков пенициллина из лазарета. Ко7
нечно, тот факт, что ему удалось их стащить, был большой по7
бедой. Но почему человек с оголенным ртом припрятал пу7
зырьки и почему он держит их в укромном месте две с
лишним недели? Почему не отдал их обществу, как того требу7
ет принцип? Разве людям, всем, во всей их совокупности, не
нужен пенициллин? Кто посмеет защищать человека с ого7
ленным ртом? Кто посмеет сказать, что человек с оголенным
ртом поступил нормально? Пенициллин относится к разряду
вещей, которые надо декларировать, к разряду общественной
собственности. Так? Что скажет человек с оголенным ртом?
Я?! — сказал человек с оголенным ртом. Ты, ты, завопили ра7
зумные голоса, и к ним присоединилась часть голосов, кото7
рые находились на грани безумия. Почему человек с оголен7
ным ртом не уважил ничего, ни жизнь, ни людей, ни
принцип? Как не назвать это чудовищным предательством,
пренебрежением всем и вся? Есть у человека с оголенным
ртом оправдание тому, что он сделал? У меня?! — промямлил
человек с оголенным ртом. У тебя, у тебя, да, заорало множе7
ство голосов, и человек с оголенным ртом затрясся. Голоса
набросились на него, вцепились в уши, в мозг, в мысли. Каз7
нить, казнить! — выкрикнуло несколько голосов, и призыв
подхватили другие, и из самых разумных, и из тех, которые
находились на грани безумия. Казнить? — в страхе спросил се7
бя Козеф Й., не шевеля губами и думая о том, что лежит у не7
го по карманам. Давайте взглянем на пузырьки, несмело про7
лепетал старичок со старомодной эспаньолкой. Никто не
услышал его, потому что все набросились с кулаками на чело7
века с абсолютно беззубым ртом.

37
Когда мороз несколько ослаб, заключенных снова стали вы7
водить на работу. Среди беглых возродилась надежда. Нача7
лось брожение в умах. Голоса нетерпеливо требовали перей7
ти к делу. Надо было сохранить демократию. Надо было —
временно — вернуться в камеры. Демократию обеспечивало
трехразовое питание и гарантия восемнадцати градусов по
Цельсию в помещении. Но сколько человек могли вернуться
в свои камеры? И в каких масштабах это совместимо с мора2
лью? Голоса долго спорили. Скольких из них и кого именно
из них следовало выбрать и послать обратно? Не так уж и лег7
ко — быть посланным обратно. Работу заключенным давали

38
Началась большая слежка. Испытующие глаза распространи7
лись повсюду. Испытующие глаза видели все. Когда зэки вы7

[125]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

тяжелую, так что выбирать следовало здоровых. Началась за7
пись добровольцев. И снова в список попали все члены сооб7
щества. Стыд какой, поднялся ропот, как это может быть,
чтобы при демократии люди записывались всем скопом то в
больных, то в здоровых? Голоса поразумнее считали, что
число тех, кто посылается обратно, не может быть больше
десяти. Иначе рискованно. Охранники могут что7то заподоз7
рить. И для самого сообщества это тоже большой риск — поте7
рять сразу много своих людей. Потому что десяток ушедших
туда означает и десяток пришедших оттуда. А этот десяток ос2
вобожденных новичков — как7никак субстанция ненадежная.
Их придется приучать к свободному миру, включать в сооб7
щество исподволь. Сообщество не имеет права ставить под
удар свою способность ассимилировать новичков. Так что
десяти человек достаточно. Ведь этот десяток предваряет
еще и еще десятинные порции. В надлежащие моменты.
Практически, если мороз снова не усилится, раз в несколько
дней по десять человек можно отправлять на восстановление.
А если как следует наладится вливание в сообщество нович7
ков, число мест для восстановления может возрасти. На7
сколько? До 15, и даже до 20, но не больше. Нельзя переги7
бать палку. От охранников только и жди подлянки. Возьмут и
устроят засаду или что7нибудь такое.
Впервые не стали отбирать кандидатов по жеребьевке.
Голоса поразумнее сочли, что есть те, кто заслуживает ком7
пенсации. Демократия может себе позволить предлагать
компенсацию. Некоторые умы размышляли больше, чем дру7
гие, и размышляли именно о славе и сохранении демокра7
тии. Из этих умов, которые полностью посвятили себя прин7
ципу, было выдвинуто десять. Часть голосов на грани
безумия зашипела и недовольно зацыкала. Но голоса пора7
зумнее приструнили голоса на грани безумия. С какой стати
шипеть, цыкать и фыркать? Нет повода отчаиваться. Каж7
дый, рано или поздно, обязательно попадет на ВОССТА7
НОВЛЕНИЕ. Принцип гарантирует всем доступ к восстанов7
лению. Тот факт, что сейчас только десять первыми
направляются туда, куда постепенно попадут все, это еще не
повод фыркать. Фырканье не имеет ничего общего с досто7
инством освобожденного разума, заключил один из самых
разумных голосов. Да или нет? — спросил он же, и из десяти
умов, выдвинутых на возвращение в камеры, тут же выплес7
нулось слово ДА.

[126]
ИЛ 3/2014

ходили за ворота тюрьмы, испытующие глаза были тут как
тут. На каждом повороте дороги — несколько десятков испы7
тующих глаз. Над каждым зэком витал испытующий глаз. Ка7
ждого охранника провожал испытующий глаз. Куда вели зэ7
ков на работу? Испытующие глаза знали все. Дорога шла
через лес? Испытующие глаза знали каждое дерево в лесу. Ис7
пытующие глаза жадно глотали все.
Нельзя было терять время. Не так7то просто было похи7
тить зэка и подменить его беглым. Тут вам и охрана. Тут вам
и оружие. Тут вам и сами зэки. Тут вам и открытое поле, где
действия исключались. Колонны зэков перемещались в об7
разцовом порядке. За местом работы надзирали неусыпно.
И зэки, сами зэки, стали злые, как собаки. Никто не хотел,
чтобы его подменили в зимнее время. В последние годы на7
метилось определенное сопротивление зэков похищениям,
приходящимся на плохую погоду. Они не хотели, чтобы их
похищали в плохую погоду. Не хотели ничего слушать. Им
было плевать на все. Они тоже организовали команды по вза7
имному надзору. Случались даже такие безрадостные казусы,
когда некоторые практически отказывались выходить на во7
лю. Эти некоторые бились, как звери, до последнего.
Вечер за вечером самые светлые умы намечали планы.
Умы почти что свихнувшиеся каждый раз говорили: давайте,
давайте. Светлые умы выдвигали все новые и новые планы,
хитроумные комбинации, истинные перлы находчивости и
расчета. Давайте же начинать, кричали почти что свихнув7
шиеся умы.
Самые светлые умы приготовили веревки и кляпы для
тех, кого предстояло освободить. Для них отвели один из за7
брошенных подвалов. Организовали караульную службу на ту
неделю, в течение которой, самое меньшее, как сочли свет7
лые умы, будет продолжаться ассимиляция.
Испытующие глаза начали терять терпение. Умы думали
все быстрее и быстрее. Голоса озлоблялись донельзя. Нако7
пили жирку7то, говорили голоса, когда испытующие глаза ме7
рили взглядом зэков, ведомых на работу. Во щекастые, гово7
рили голоса. Во мордатые, а ручки7то — нежные, розовые. А
башмаки, а спецовки, шушукались голоса. А смирные7то ка7
кие, а какие старательные, а как слушаются охранников,
брюзжали голоса. В какую скотину превратились, от сна пря7
мо опухли, ни о чем думать не надо, не унимались голоса. Го7
лоса же самые разумные добавляли: с ними будет трудно, они
не примут вот так, сразу, свободу, не поймут. Где им. И гово7
рили еще: хорошо им промыли мозги, это же насекомые, это
же автоматы для потребления хлеба, мы не должны знать жа7
лости.
Первым попался худощавый зэк с высоким лбом.

39
В один из дней, возвращаясь с хлебозавода, Козеф Й. обнару7
жил, что корчма господина Бруно исчезла. Он испуганно ог7
ляделся, подумав, что, может быть, сбился с пути. Но нет, вид
улицы был тот же. Все было на своих местах, кроме корчмы.
А на месте корчмы осталась только взрыхленная земля, на7
спех разровненная, как будто кто7то хотел прикрыть какое7то
постыдное деяние.
— Они поставят другую, — сказал ему старичок, хромой на
одну ногу, который непонятно почему торчал посреди пере7
крестка.
Несколько дней спустя, когда Козеф Й. обнаружил, что на
главной улице снесли целый ряд домов, старичок, хромой на
одну ногу, сказал ему то же самое: “Они поставят другие”.
— Где? — спросил Козеф Й., и старичок, хромой на одну
ногу, ответил: “А там, подальше”. И поскольку еще пять7
шесть старичков окружили их кольцом, старичок, хромой на
одну ногу, попросил у них подтверждения. “Точно?” — сказал
он, и старичок по имени Адам ответил от имени всех: “Точ7
но, поставят другие”.
Когда вся главная улица превратилась в полосу свеже7
взрыхленной земли, Козеф Й. снова подошел к старичкам,
числом около десяти, которые жались друг к другу посреди
перекрестка. “Хе7хе”, — сказал один, и остальные прыснули
со смеху. Козеф Й. не понял, что именно так рассмешило ста7
ричков. Он хотел было что7то у них спросить, но старичок,
хромой на одну ногу, опередил его, отрезав: “Они построят
другое”.

[127]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

“О нет”, — сказал он себе, оказавшись связанным, с кля7
пом во рту, без спецовки и без башмаков.
“Вот гады”, — подумал второй.
“Господи, опять?”, — подумал третий.
“Что это, что это, что это”, — битый час повторял четвер7
тый.
“Это несправедливо”, — подумал пятый.
Шестой хохотал — даже в те минуты, когда его вязали, и
не унимался еще долго, будучи уже связан.
Седьмой ничего не подумал, потому что потерял созна7
ние, когда его ударили по затылку.
“Наконец7то”, — подумал восьмой.
“Убивают”, — подумал девятый.
А десятый на самом деле умер, задохнувшись от страха и
от кляпа, через несколько минут после того, как был бро7
шен в подвал, туда, где его сознанию предстояло освобо7
диться.

[128]
ИЛ 3/2014

— Что? — спросил Козеф Й., и старичок, хромой на одну
ногу, ответил: “Другую улицу”.
— Когда? — спросил Козеф Й., и старичок, хромой на одну
ногу, обернулся к другим старичкам, как будто хотел с ними
посоветоваться.
— Как только, так сразу, — ответил, как бы от имени всех,
старичок, обыкновенно кладущий руку на плечо тех, с кем го7
ворил.
По мере того как разрушали дома, все больше старичков,
неизвестно откуда взявшихся, толклось на перекрестке.
Козеф Й. видел их в каждый свой приезд, оживленных, улыб7
чивых, переговаривающихся шепотом. Он узнал, что непода7
леку от города строится новый город.
— Новый город? — вскричал Козеф Й.
— Да7да, — ответил старичок Адам, — новый, замечатель7
ный, большой город.
Никто из старичков не мог, к сожалению, уточнить, в ка7
кой примерно стороне от старого города строился новый го7
род. Козеф Й. спросил их, видно ли отсюда, из старого горо7
да, новый город. Старички шепотом заспорили. Некоторые
считали, что новый город виден, а другие считали, что но7
вый город не виден. Козеф Й. счел, что старички умалишен7
ные, и много дней ничего у них не спрашивал. Между тем ис7
чезли и другие улицы и были разрушены камнехранилище,
архивные палаты и пожарная станция. Старички теперь за7
полонили весь перекресток. Издали, в своих широченных
пальто, они напоминали колонию голодных крабов, выполз7
ших из своих нор и высматривающих кусок мяса.
— Что7нибудь видно? — бросил им походя Козеф Й. на дру7
гой день после выемки грунта на шоссе.
Старички как по команде все обернулись и уставились на
него.
— Когда видно, а когда и не видно, — ответил старичок с
лицом иссохшим, как сердцевина ореха.
Все старички залились тоненьким, булькающим смехом,
от которого Козефу Й. стало не по себе.
Город был теперь похож на зверя, прошедшего сквозь
огонь, опалившего шкуру. Старички потихоньку выбирались
из всех дыр этого раненого города, как будто в первый раз
выползали на свет. Они лезли отовсюду, их была прорва,
тьма7тьмущая. Они прорастали из дворов, из полуразрушен7
ных домов и домов, еще не тронутых, из подвалов, на кото7
рые опирался теперь только воздух, из7за одиночных стен.
Перекресток уже не вмещал всех, и частью они перехлестну7
лись в бывшие дворы и на засыпанные землей фундаменты.
Козефа Й. все больше беспокоило зрелище этих суетливых
рук и ног, скрюченных тел и бьющихся друг о друга палок.

41
Когда Козеф Й. рассказал Францу Хоссу и Фабиусу о том, что
снесли корчму, те посмотрели на него недоверчиво. Он стал
приносить им вести о разрушении домов и о вырубке деревь7
ев в муниципальном парке. Охранники слушали его в замеша7
тельстве...
Разумные голоса не придали большого значения вестям,
приносимым Козефом Й. Он много раз пытался заговорить с
ними о том, что происходит в городе, и даже о недоумении
охранников. Но разумные голоса неизменно отвечали
“брось”. Если и витало в воздухе какое7то беспокойство, то
исходило оно изнутри сообщества. Потому что несколько
дней назад исчез один человек.
И голоса на грани безумия не разделяли опасений Козефа
Й. Конечно, нехорошо, что вовне происходит то, что проис7
ходит. Но независимо оттого, что происходило вовне, ниче7
го хорошего тем, кто внутри, от этого никогда не было. А вот
то, что исчез человек... Такого еще не случалось, или никто
не помнил, чтобы такое случалось. Исчез один из беглых, и
бесследно: ни знака, ни словечка, ничего.
Нашел его наконец сам Козеф Й. Наткнулся на иссохший
труп, висевший на дереве в яблоневом саду. Яблоневый сад
был его секретным местом, он приходил сюда примерно раз
в месяц7два, посмотреть на заход солнца. Не в силах сдержать
рыдания, весь в слезах, Козеф Й. побежал объявить комите2
ту, что тот, кто исчез, на самом деле покончил с собой.
Ожесточенные споры немедленно завязались внутри сво7
бодного мира. Разумные голоса в унисон разразились криком
и объявили самоубийцу предателем и врагом демократии. То,
что произошло, было непростительным, говорили разумные
голоса, при демократии не кончают собой, при демократии
спрашивают мнения других, советуются, делятся...

[129]
ИЛ 3/2014

Матей Вишнек. Господин К. на воле

Он хотел было выбрать другую дорогу к хлебозаводу, но, сам
не зная почему, не набрался духу.
Кирпичная стена вокруг хлебозавода тоже была разруше7
на. Печи оказались без защиты перед огромным плоским
пространством и высились, как оголенные силуэты, как за7
стенчивые механизмы, стыдливо прикрывающиеся дымом.
Козефу Й. было ужасно жаль кирпичной стены, и целыми
днями его донимала неясная тоска. Несколько раз, возвраща7
ясь с хлебом, он делал существенный крюк в надежде увидеть
на горизонте силуэт нового города. Но он увидел однажды ут7
ром только бесконечную колонну старичков, марширующих
в неизвестном направлении. Больше ничего.
<...>

[130]
ИЛ 3/2014

Один только Козеф Й. не смог принять участие в дебатах,
потому что спазмы рыдания его не отпускали и из глаз не пе7
реставали течь слезы. Что7то кардинально защелкнулось у не7
го внутри, он утратил способность думать, понимать, что ему
говорят, сосредотачиваться на своих ежедневных обязанно7
стях. Поездки за хлебом, любовные утехи с Розеттой — ни о
чем таком теперь даже и речи быть не могло. Целые дни
Козеф Й. проводил безвылазно в кургане тряпья, хныча, как
ребенок.
На всех произвело впечатление то, что случилось с Козе7
фом Й. Самоубийцу предали забвению. Более того, комитет
заявил на торжественном заседании, что такой субъект вооб7
ще в живых не числился, — чтобы не создавать досадный пре7
цедент в зоне демократии. Зато положение Козефа Й. вызвало
горячие дискуссии.
Козеф Й. присутствовал на дебатах, хотя и не был в со7
стоянии сконцентрироваться на смысле фраз, которые про7
износили сидящие перед ним люди. Время от времени в его
разум западали отдельные пассажи... “Демократия не может
позволить себе быть неблагодарной”, “если мы не учредим и
систему компенсаций, значит, мы ничего не сделали”, “чело7
веку нужно давать восстановиться”, “не будем забывать, что
он кормил нас всю зиму”, “надо послать его хоть ненадолго в
тыл”, “человек создан не только для борьбы и для труда, чело7
веку бывает нужно снять напряжение, расслабиться, оття7
нуться. Слегка оттянуться — это не попирает принципы демо7
кратии”.
Возможно, при других обстоятельствах Козеф Й. осознал
бы, что состояние его здоровья, в особенности умственного,
вызвало самые настоящие идеологические дебаты, и этот
факт наполнил бы его гордостью. Но сейчас он едва удержи7
вался на стуле, взгляд его блуждал, а голова все время кивала,
как будто он одобрял все, что говорилось вокруг. На самом
деле, кивки — это было единственное, что он контролиро7
вал, изо всех сил стараясь замаскировать внутренний скулеж
и всхлипы именно мелкими движениями головы.
“Завтра вечером сделаем подмену”, — расслышал он, но ру7
ки, легшей ему на плечо, уже не ощутил.
“Вот увидите, это пойдет вам на пользу”, — повторял дру7
гой голос, пока чья7то деликатная рука отирала ему слезы и
заставляла высморкать нос.
“Вы еще молодой, быстро восстановитесь, вот увиди7
те”, — говорили чуть ли не хором голоса, для демократии бес7
прецедентно дружные.
Козеф Й. и во время подмены оставался почти полностью
безволен. Его только попросили вести себя как можно тише,
хотя бы не всхлипывать слишком звучно. В остальном, он дал7

ся в руки четырем крепким парням, которые пронесли его по
какому7то лабиринту, проявил терпение, когда понадобилось
ждать, укрывшись за ящиками, почти полночи, и никак не мог
понять протесты какого7то типа, которого, по всей видимо7
сти, освобождали от имущества эти четверо парней.
Козеф Й. немного пришел в себя, только когда снова ока7
зался в камере под номером 50. На душе у него стало бесконеч7
но тепло. В какой7то момент он услышал знакомое лязганье,
потом крепкое словцо, от которого он вздрогнул, потому что
вспомнил. А при скрипе тележки, на которой, он знал, развози7
ли подносы с завтраком, Козефа Й. заполонило чувство при7
знательности. Да, еще есть гуманность на этом свете, еще воз7
можна надежда. У Козефа Й. дух занялся, только когда настал
миг встретиться глазами с двумя старыми охранниками,
Францом Хоссом и Фабиусом. Но их взгляды прошли сквозь
него, как сквозь прозрачный предмет, отчего Козеф Й. облег7
ченно перевел дух. Он вспомнил, что люди могут быть номера2
ми и только, и его это полностью успокоило.

[131]
ИЛ 3/2014

Р ( О М 
[132]
ИЛ 3/2014

Стихи из книги “Теория снега”
Перевод с испанского Е  % Х &

I
Пронумерованный снег
1
Видеть, как снег идет, — это видеть, как время идет.
Как белые нити ветра плетут и плетут понемногу
редкий мех горностая, устилающий склоны холмов.
3
Сколько галактик в снежинке, едва
коснувшейся моего рукава?
4
Зима до костей проморозила дерево,
остекленила.
Снег спешит очертить его контуры,
обернуть слезной тканью
из фальшивой шерсти небес.
5
Снег рисует,
Ветер стирает.
© Rawl Ortega Montenegro
© Е   Х &. Перевод, 2014
Редакция благодарит автора за любезно предоставленную возможность
безвозмездной публикации его стихов.

Мой след рассыпается в прах,
чтобы меня тут как бы и не было никогда.

6
Снег идет и вдруг прекращается разом,
как по команде какого7то белого сердца.
Будто оно решает, будто торопит,
будто следит, чтобы время не отставало.

[133]
ИЛ 3/2014

7
Прежде чем убить,
снег рыбьим голосом
шепчет на ухо мягкие сказки.
8
Кровь показалась,
значит, покинула тело и умирает.
Если кровь прольется на снег,
то, свернувшись,
смерть замрет
и застынет сургучной печатью.
9
Жажда живет в соли
и мечтает угаснуть в снеге.
10
Снегу снится, как он утоляет жажду
соляных пустынь.

12
И вот что важно:
снег — это соль минус жажда.
13
Снег и соль
одноцветные
разновкусные.
Вот и говорите после этого
о вкусах
цветов.
14
Пуантилизм: снег забыл упасть
и плывет, притворившись пыльцой.

Рауль Ортега Монтенегро. Стихи из книги “Теория снега”

11
Между снегом и солью
Расстояние, равное жажде.

19

Снег танцует (Клод Дебюсси)
[134]
ИЛ 3/2014

По лестнице гамм пианино
взбегает навстречу снегу,
который, танцуя, дрожит
шитым белыми нитками телом.
Стежок за стежком год за годом
нити, сплетенные ветром,
пронзают ночь, словно мысли,
тревожные мысли без цели.

20
За тень
до наступленья ночи
по снежной равнине проносится поезд.
Скользит по рельсам,
застегивая до утра
на молнию всю окрестность.
21
Под утро за дальним полем
тянутся к небу деревья дыма,
у каждого дерева в корневище
живая овца под снежной шапкой.
Теплая белизна в поединке
с властью белизны ледяной.

II
Прочие переменные
О снеге и пустыне
— Жара убивает пустыню
или дарит ей жизнь?
— Жизнь, смерть, снова жизнь для пустыни —
как две сложенные ладони
дня и ночи.
— Когда же она жива?
— Ее жизнь — договор
между жизнью и смертью,
скрепленный печатью песков.
— Есть у нее надежда?
— Она до сих пор вспоминает
ледниковый период.
— Ей ночью хватает тени?

— Одна краткая ночь для неё ничто.
Только снег способен
напоить ее звездами вдоволь
и раскинуть бескрайнюю ночь,
в которой она спокойно и гордо
будет ждать вожделенных льдов.

Снег каждодневный
Снег живет и как7то справляется молча.
А ведь это нелегкий труд — падать
каждый день на огромные ломти мира,
одушевлять тени,
освещать все
вплоть до сомнения, маячащего на горизонте.
А потом умереть в кулаке, не оставив по себе памяти,
только всхлипнув, как срезанный стебель.
Или зачахнуть под солнцем
с неповторимой в каждом отдельном случае
медлительностью агонии.

Снег смерти
Снег смерти
приносят коварные ветры.
Снежные плети, извиваясь, хлещут деревья,
мчатся по лесу туда и обратно,
гонясь за забвеньем.
Раствором влаги и воя
полируют щербатые горы,
и словно больная кровь,
снег оседает везде, где случится несчастье.
Снег сеется и вырастает
в гигантский медленный гриб...
А ветер уносится прочь,
прыгает за горизонт — и только его и видели,
оставляя снег позади
вместе с виной и смертью.

[135]
ИЛ 3/2014

Из классики XX века
[136]
ИЛ 3/2014

Уильям Карлос Уильямс

А  Н
Уильям Карлос Уильямс:
“смотреть” и “понимать”
Представьте себе некую карьеру: окончил Пенсильванский
университет по специальности “медицина”, после интерна7
туры изучал педиатрию в Германии, потом работал врачом
частной практики в родном городе, покуда не занял пост за7
ведующего отделением педиатрии в больнице города Патер7
сона. Такова внешняя канва жизни Уильяма Карлоса Уиль7
ямса.
Но тот же Уильям Карлос Уильямс в 1950 году получает
только созданную Национальную книжную премию за тре7
тью книгу поэмы “Патерсон” и сборник “Избранных стихо7
творений”. Тот же Уильям Карлос Уильямс — автор хресто7
матийных стихотворений, без которых не обходится ни одна
антология американской поэзии ХХ века...
С одной стороны, за Уильямсом закрепилась репутация
разрушителя литературных конвенций и потрясателя основ
американской поэзии. С другой — внешняя канва его биогра7
фии на редкость ровна: работал в небольшом городке, женат
был лишь однажды и как купил дом после свадьбы, так и про7
жил в нем до самой смерти... Просто воплощение умеренно7
сти, стабильности и надежности. Но только на каждом из
поворотов этой биографии просвечивают какие7то странно7
сти, вроде того, что женился он на младшей сестре, после то7
го как старшая его предложение отвергла... Раз за разом, за7
глядывая в эту жизнь, мы обнаруживаем такого рода зазоры,
несовпадения внешнего и внутреннего. То же самое и с лите7
ратурной репутацией: слава Уильямса — слава поздняя, запо7
здавшая. Всерьез его прочли не столько сверстники, сколько
поколение, которое лет на 30—40 было младше его — прежде
всего битники.
А начинал он вместе с Эзрой Паундом и H. D. (Хильдой Ду7
литтл), с которыми познакомился в том самом Пенсильван7
ском университете. Паунд уехал в Англию, где увлекся имажиз7
мом — и “подверстал” университетских знакомых, что, как и
он, писали стихи, к этому движению. Проблема была в том,
что имажизм был английской — скорее даже лондонской — ли7
© А 

Н, 2014

[137]
ИЛ 3/2014

[138]
ИЛ 3/2014

тературной модой, причем достаточно быстротечной, хоть и
оставившей серьезный и яркий след. Для английской поэзии
начала века действительно были новы программные требова
ния “имажистов”: “вещность” стихотворения, полный отказ от
риторики — “ни одного слова, которое не служит представле
нию объекта или эмоции”, отказ от строгого метра в пользу му
зыкального ритма. Нужно было освободиться от “памяти лите
ратуры” в пользу яркости и свежести восприятия. Но для
американской поэзии, к тому времени не так сильно отяго
щенной традицией, это было не слишком актуально. Для Уиль
ямса имажизм остался лишь проходным эпизодом — хотя без
его стихотворения “Красная тачка” нельзя сегодня предста
вить ни одну имажистскую антологию. Вот только для того
чтобы понять, что есть столь важного в этом простеньком, ка
залось бы, стихотворении, надо отбросить опыт, накопив
шийся в культурном сознании с той поры, — а прошло уже чуть
меньше века, и сделанные когдато прорывы и открытия сего
дня кажутся очевидностями. “Имажисты” стремились к четко
му образу. Как писал Эзра Паунд, “‘Образ’ есть то, что пред
ставляет интеллектуальную и эмоциональную совокупность в
единый миг... Мгновенная передача такой совокупности и да
ет нам почувствовать внезапное освобождение; и это — чувст
во свободы от временных пределов и пространственных ра
мок, возвышенное чувство, охватывающее нас при виде
величайших творений искусства”1 (Перевод С. Нещеретова).
Имажисты поняли, как этого можно добиться — образ дейст
вительно впечатывался в память, начинал “распускаться” в
сознании — как это стихотворение Паунда:
Прорастанье этих лиц в толпе:
Лепестки на черной влажной ветке.
Перевод И. Вишневецкого

И вот на этомто фоне и нужно читать “Красную тачку”
Уильямса, чтобы она зазвучала:
когда все
дело в

Из классики XX века

красном
колесе той тачки
с каплями дождя
на ней

1. Э. Паунд. Несколько запретов имажиста // Антология имажизма. — М.,
2001. — С. 313.

и стайкой белых
1
цыплят перед

Стоит сравнить два стихотворения, и проступает вся сте
пень тихого, вежливого бунта Уильяма Карлоса Уильямса: бун
та против любой литературной опосредованности — в том чис
ле и той, что просвечивает в тексте Паунда, построенного на
отсылке к японской и китайской традиции, воспевавшей ветки
хризантем, цветущую сакуру и прочее, и прочее...
Уоллес Стивенс в предисловии к сборнику избранных сти
хотворений Уильямса, вышедшему в 1931 году, писал, что вся
поэтика книги построена на “соединении того, что взывает к
нашим чувствам — и при этом антипоэтического”. Критики
подхватили эту формулу, растиражировав ее и обратив про
тив Уильямса — ему довелось столь часто с ней сталкиваться,
что в одном из стихотворений он ворчливо заметил:

[139]
ИЛ 3/2014

прячась за эвфемизмы
талдычат про антипоэзию.
Вот чушьто. “Анти” они увидели, а — “поэзию”?

Уильямс обладал редким даром: создавать поэзию из про
стых вещей— “Главное иметь нахальство знать, что это сти
2
хи” , — как определил это позже Ян Сатуновский. Уильямс
мог превратить в стихотворение записку на холодильнике,
как в этом тексте:

Я их съел
сливы
что в
холодильнике
которые ты
зажала
на
завтрак
1. Здесь и далее все переводы, кроме специально оговоренных, выполнены
А. Нестеровым. Обычно переводчики, перенося на русский это стихотво
рение, дают “красную тачку” вместо “красного колеса” — что абсолютно от
вечает смыслу, но не совсем адекватно эффекту чтения оригинала с учетом
разрыва строф: “so much depends / upon // a red wheel / barrow // glazed
with rain / water...” Собственно, англоязычный читатель сталкивается спер
ва с “красным колесом”, которое лишь в следующей строке “дорастает” до
тачки. Предложенный здесь перевод — лишь один из многих, так что чита
тель волен выбирать, что ему нравится больше.
2. Ян Сатуновский. Стихи и проза к стихам. — М., 2012. — С. 399.

Антон Нестеров. Уильям Карлос Уильямс: “смотреть” и “понимать”

Что тут скажешь

[140]

Из классики XX века

ИЛ 3/2014

Прости
было вкусно
правда сладкие и
холодные

Здесь — немножко быта, простой повседневности, как она
есть. Но и психологизм, и мерцающая в глубине эротика, и
просто физическое ощущение влажных холодных плодов, их
мягкости, вкуса. Точно пойманный, зафиксированный опыт —
в его телесности и плотности. Во многом тут, видимо, сказа&
лось общение Уильямса с художниками. Он дружил с многими
из них, но особое влияние оказали на него фотограф и галере&
ист Альфред Стиглиц и его жена и модель, художница Джорд&
жия О’Киф. В галерее Стиглица выставлялись полотна Матис&
са, Сезанна, Брака — он был одним из тех, кто приучил
американцев к новому европейскому искусству. Стиглиц был
великим фотографом. По сути, он заставил своих американ&
ских современников видеть в фотографии искусство — доста&
точно сказать, что выставка его работ (всего на ней было 146
снимков) в нью&йоркской “Галерее Андерсона” в 1921&м была
первой в Америке выставкой одного фотографа. Он одним из
первых понял, что фотография — особый способ работы с ре&
альностью: точно взятый кадр, сохраняя нейтральность “про&
сто рамки”, заставляет ту “говорить от себя”, при этом точней&
шим образом передавая эмоцию и мысль художника. Такое
понимание фотографии было отчасти сродни средневековым
представлениям о том, что мир есть книга, раскрытая Богом
человеку и нужно лишь внимательно ее читать. В буклете, сде&
ланном для выставки 1921 года, Стиглиц писал: “Я родом из
Хобокена. Я — американец. Фотография — моя страсть. Поис&
ки истины — то, чем я одержим. ПОЖАЛУЙСТА, ПРИМИТЕ
К СВЕДЕНИЮ: в ЗАЯВЛЕНИИ, которое Вы только что про&
чли, не встречаются термины, стремительно превращающие&
ся в ‘устаревшую лексику’: ИСКУССТВО, НАУКА, КРАСОТА,
РЕЛИГИЯ, какой бы то ни было ‘ИЗМ’, АБСТРАКЦИЯ,
ФОРМА, ПЛАСТИКА, ОБЪЕКТИВНОСТЬ, СУБЪЕКТИВ&
НОСТЬ, СТАРЫЕ МАСТЕРА, СОВРЕМЕННОЕ ИСКУС&
СТВО, ПСИХОАНАЛИЗ, ЭСТЕТИКА, ХУДОЖЕСТВЕННАЯ
ФОТОГРАФИЯ, ДЕМОКРАТИЯ, СЕЗАНН, ‘291’1, ЗАПРЕТ. В
заявление просочился термин ИСТИНА, но, если хотите, мо&
жете выкинуть и его”2.
Некоторые эстетические формулы Уильямса выглядят поч&
ти как парафразы или вариации на тему этого стиглицевского
1. Так называлась первая галерея, владельцем которой был Стиглиц.
2. Dorothy Norman. Alfred Stieglitz: An American Seer. — New York, 1973. —
P. 142, 225.

Бедра твои — яблони в цвету,
что белизну взметнули в небо.
Какое небо? Небо, где
Ватто подвесил туфельку
возлюбленной. Колени
твои — южный бриз или
снежинки, что летят — в лицо. Кем,
кем был Фрагонар?

“Яблони в цвету” в этом стихотворении заставляют всплыть
в сознании полотна Ватто, с их обилием белизны: облака, оде
жды, и все это конкретизируется, связываясь с одной работой
художника: “Паломничество на остров Цитеру”, где слева, на
заднем плане, несколько ангеловпутти вьются вокруг странно
го облачка, напоминающего очертаниями женскую туфельку. А
от нее мысль перескакивает к картине Фрагонара: флиртую
щая с кавалером барышня, раскачиваясь на качелях, кокетливо
сбрасывает с ножки туфельку, чтобы та зависла в воздухе — со
всем, как облачко Ватто.
По сути, все это нежноироничное, до предела пропитан
ное эротикой стихотворение Уильямса — попытка просле
1. William Carlos Williams. The Embodiment of Knowelege. — New York,
1974. — P. 24.

[141]
ИЛ 3/2014

Антон Нестеров. Уильям Карлос Уильямс: “смотреть” и “понимать”

манифеста, например: “Художники слишком много внимания
уделяют тому или иному “изму”, и недостаточно — самой карти
не... Вот дерево — сколько раз его рисовали со времен Ренес
санса до Дерена — тысячу? тысячу тысяч? И что же мы видим на
картине? Дерево, конечно дерево: но это неправильный ответ,
он лежит на поверхности. Дерева как такового не существует —
понимайте это буквально, фигурально — как вам будет угодно:
его не существует для взгляда художника, для взгляда любого из
нас. А существует, и для художника — во всей своей интенсив
ности, переживание, вызванное формой и цветом объекта: чув
ство, ощущаемое всем его существом, всем телом, сознанием,
памятью, привычкой к тому или иному пейзажу: художник
смотрит собой, всем своим “я”, а не глазами”1.
Для Уильямса “смотреть” и “понимать” — одно, когда опыт
не разложим на “чувственное” и “интеллектуальное”, а сущест
вует в их единстве, в перетекании одного в другое. Так, память
о полотнах Ватто и Фрагонара легко встраивается в описание
внутреннего переживания, сильнейшим образом замешанно
го на эротике, и работы художников XVIII века в стихотворе
нии Уильямса — не изящная аллюзия, ни некая “ассоциация
интеллектуала”, а просто органика восприятия, действитель
но “чувственный интеллектуализм”:

[142]
ИЛ 3/2014

дить, как смутная интуиция чувствований становится опытом,
связываясь с пережитым прежде, с тем, что отрефлексирова7
но, поймано сеткой образов, понятий и слов. В начале своего
пути Пастернак нащупал формулу: “и чем случайней, тем вер7
нее...” — которой позже жестко возражал Бродский: “Случай7
ное, являясь неизбежным, / Приносит пользу всякому труду”.
То, что делает Уильямс, — ровно посередине. В какой7то степе7
ни можно сказать, что восприятие Уильямса7поэта сильно
опосредовано восприятием Уильямса7врача, когда клиниче7
ский диагност из набора симптомов, которые он видит у паци7
ента, выстраивает диагноз, заставляя “случайную” мозаику
проявлений сложиться в единое целое/единую картину.
Весьма значительную часть врачебной практики Уильям7
са, особенно в начале его карьеры, составляли пациенты из
бедных рабочих кварталов, те, о ком в одном из стихотворе7
ний у него сказано:

Из классики XX века

Как им удалось
вычеркнуть себя из упоминаний
в наших газетах, из сознания общества?

Нет, Уильямс вовсе не был “доктором трущоб”, но... среди
его пациентов было множество людей, о жизни которых его
однокашники по престижному Пенсильванскому универси7
тету не имели ни малейшего представления. И этот опыт —
врача, человека — во многом уводил Уильямса в сторону от
тех представлений о литературе, которые исповедовали
большинство друзей его юности — Эзра Паунд, Хильда Ду7
литтл и другие. В одном из писем Паунду в 1938 году Уильямс
писал: “Я имел дела с множеством чертовски разных людей —
их было за мою жизнь больше, чем тебе доводилось видеть.
И я знаю их изнутри и снаружи так, как ты и не подозре7
ваешь”.
Неудивительно, что в 307е годы Уильямс придерживался
более радикальных взглядов, нежели его ближайшее окру7
жение. Причем это был особый, американский, радикализм,
в основе которого лежало обостренное чувство справедли7
вости, а не левые убеждения. Он отзывается очень жестким
стихотворением на дело Сакко и Ванцетти, по которому
двое итальянских анархистов и активистов рабочего движе7
ния были приговорены к смертной казни по обвинению в
разбойном нападении на инкассаторов — притом что все
свидетели обвинения путались в показаниях, а свидетельст7
ва противоречили друг другу. Для Уильямса этот суд выгля7
дел прежде всего дискредитацией самой Америки как тако7
вой, издевкой над теми ценностями, которые создали его
страну:

Уильямс подчеркнуто декларировал: “Я говорю не на анг7
лийском, я говорю американскими идиомами” — и массу уси7
лий отдавал тому, чтобы за всеми наслоениями изменчивого
настоящего увидеть Америку, в которую он верил. В 1925 го7
ду он публикует книгу эссе “На американской почве”, в самом
названии которой иронично обыгрывается отсылка к шек7
спировскому “Гамлету”. Но у Уильямса речь идет не о безу7
мии, а об одержимости — американской историей, американ7
ским духом свободы. Герои его эссе — первые конкистадоры,
де Сото1, сэр Уолтер Рэли, Бенджамен Франклин, Джордж

1. Эрнандо де Сото (ок. 1498—1542) — испанский мореплаватель и конкистадор, возглавил первую экспедицию европейцев к югу от Мексики вглубь
территорий, позже ставших США. Первым из европейцев пересек реку
Миссисипи. О популярности этой фигуры в США свидетельствует то, что с
1928 по 1961 гг. корпорация “Крайслер” выпускала автомобили “Де Сото”.

[143]
ИЛ 3/2014

Антон Нестеров. Уильям Карлос Уильямс: “смотреть” и “понимать”

Нажирайтесь дешевым виски, задирайте подолы
юбок, чтоб видно было подвязки —
из шелка; вам так нужно забыться...
Что же ждать от вас. Оправдания ваши —
их не примут. Теперь вы навеки врезаны
в память: вместе с парой парней — им назначили роль
козлов отпущения, во имя Республики, особенно —
штата Массачусетс. Губернатор сказал, а вы —
вы поленились спросить про детали...
<...>
И ведь были факты, но вы не желали
взглянуть им в лицо: человек же поклялся
и суд принял клятву доказательством —
как эксперт он уверен, стреляли из пистолета
обвиняемого — вот только позже
он признал, что уверенности тут нет,
идентификация невозможна; а судьи
семь лет спустя не помнят деталей
преступления — они рады забыть их; обвинитель
так и не смог предоставить
доказательства связи
обвиняемых с бандой
грабителей...
<...>
Разве вы отвечали так,
как ответил бы Томми Джефф или Бен Франки?
Или как Джордж Вашинг? Нет, нет и нет!
Вы ведь — культурные люди. Вы пошли
на поводу умников и иже с ними...

[144]

Из классики XX века

ИЛ 3/2014

Вашингтон — легенды и иконы Америки, — увиденные ум
ным, пристальным и весьма необычным взглядом.
Всю вторую половину 1920х — 1930е годы Уильямс рабо
тает на износ: сохраняя врачебную практику, продолжая пи
сать стихи, он публикует роман “Путешествие к язычникам”
(1928), переводит с французского книгу “Последние ночи в
Париже” (1929) сюрреалиста Филиппа Супо, с 1930 года при
нимает на себя обязанности соредактора эксперименталь
ного журнала “Язычники” (“Pagany”). В 1932 году Уильямс из
дает сборник собственных сюрреалистических текстов
“Новелетта и прочая проза”, книгу “Нож времени и другие
истории”. Множество его рассказов появляется в небольших
левых журналах New Masses, Anvil, Little Review, в 1938 году они
были изданы книжкой, получившей название “Жизнь у реки
Пассиак”. В 1931 году Луис Зукофски издает “Собрание сти
хотворений 1921 — 1931” Уильямса. В 1936 году Уильямс пи
шет либретто для оперы “Первый президент”, в 1937м выхо
дит его роман “Белый мул”, положивший начало трилогии о
жизни немецких эмигрантов в Америке. Наконец, в 1938 го
ду выходит “Полное собрание избранных стихов”.
Уильямс получает ряд серьезных литературных премий.
Но приведем весьма характерную историю: в 1926 году Уиль
ямс получает премию “Dial”. Это 3000 долларов, по тем време
нам — весьма внушительная сумма. В письме Эзре Паунду он
пишет, что премия — “единственные деньги, которые принес
ли мне занятия литературой”, и тут же сообщает, что, видимо,
придется засесть за роман, ибо есть надежда продать “тысячи
за 3”, которые нужны для того, чтобы урегулировать судебный
иск о вмешательстве в частную жизнь1: журнал New Masses
опубликовал рассказ Уильямса “Пятидолларовый работяга” о
незадачливом соблазнителе, и имена персонажей совпали с
именами реальных людей — теперь они возбудили дело и тре
буют 5000 долларов, чтобы не доводить до суда.
Статус, который обрел Уильямс к концу 30х в литерату
ре, был весьма своеобразен: самые маститые из собратьев
по цеху прекрасно осознавали, что имеют дело с поэтом пер
вой величины — Эзра Паунд внимательно следил за всем,
что тот публикует, Уоллес Стивенс написал очень дружест
венное предисловие к одному из его сборников... Но при
этом: критики Уильямса либо игнорировали, либо писали о
нем раздраженно, а молодые поэты не спешили объявить
его главой школы. Уильямс был — флагманским кораблем
без флотилии, маршалом без армии. То, что он писал, не

1. Pound/Williams: Selected Letters of Ezra Pound and William Carlos Williams
/ Ed. by Hugh Witemeyer. — New York: New Directions Book, 1996. — P. 80.

[145]
ИЛ 3/2014

Антон Нестеров. Уильям Карлос Уильямс: “смотреть” и “понимать”

оченьто резонировало со временем: его стихи были слиш
ком фактурны, вещны; вместо панорам истории и культуры,
вроде элиотовских и паундовских поэм, стихотворения
Уильямса, на первый взгляд, были простой фиксацией здесь
и сейчас: ситуация, эмоция, мимолетная мысль застывали в
них, как мушка в янтаре — но не стремились стать фило
софией, концепцией. То, что делал Уильямс, было точней
шим, грациознейшим наброском карандашом — а время
требовало больших концептуальных работ маслом. Не по
следнюю роль играла и интонация его стиха — максимально
приближенная к разговорной, она ориентировалась не на
язык, а на речь, это было не “Поэтическое Высказывание”, а
реплика в разговоре. Легкость, непринужденность, иронич
ность, простота — все это не очень подходило для эпохи
серьезного модернизма, утверждения нового взгляда на мир
и т. п. Для 30х годов все это было “послезавтра”, и должны
были смениться — эпоха, аудитория, ситуация, чтобы оно
стало востребованным.
Сдвиг начался уже после войны, во второй половине 40х.
В 1946 году выходит первая книга большой поэмы Уильям
са — “Патерсон” (еще четыре вышли, соответственно, в 1948,
1949, 1951 и 1958м). Это попытка рассказать о реальном го
роде, его истории, его жителях. Но в глубине замысла лежа
ло иное — понять, как связаны мир и мысль о мире, мир — и
слово. Поэт Рэндалл Джаррелл писал о первой книге “Патер
сона”: “Сама тема этой вещи: как можно высказать правду о
том, что есть — как найти язык, столь близкий миру, что мир
будет им явлен и через него постижим?” Как найти не язык
описаний, но язык самих вещей. Среди заметок и набросков
для книги у Уильямса есть запись, которую можно считать
алгоритмом поэмы — и всего им написанного: “Сделать фак
тичным (как жизнь — почтифактична, по большейчастине
преднамеренна, обычношкуройилина ощупь, перед глаза
ми: привязать к мышлению)”. По сути, “Патерсон” — это
пространное исследование самого процесса восприятия ми
ра. “Нет идей вне вещей” — несколько раз будет повторено в
поэме, — и как всегда у Уильямса, за простотой формулы кро
ется весьма непростая суть — например, эхо средневекового
богословского спора между номиналистами и реалистами.
Реалисты, в частности, Ансельм Кентерберийский, утвер
ждали, что подлинной реальностью обладают лишь общие
понятия, так называемые универсалии, а не единичные пред
меты, ибо прежде в божественном разуме были идеиобразы,
и лишь потом были созданы вещи. Номиналисты же — преж
де всего Уильям Оккам — утверждали, что сначала Божест
венной волей были сотворены сами вещи, а идеи возникли в
разуме уже потом как представления вещей. По сути, это был

[146]
ИЛ 3/2014

спор о том, что первично — разум или воля? И именно в этом
силовом поле развертывалась поэма Уильямса — поэма о дол7
гой истории небольшого городка, его индустриализации —
но одновременно своеобразный трактат о восприятии мира,
трактат об эстетике — заявленный с первых строк поэмы:
Прекрасное, до дрожи — авантюра поиска. Но как найти пре7
красное, если путь к нему перекрыт, погребен в сознании под мас7
сой доводов и возражений.

Из классики XX века

Надо начать
с частностей
и превратить их в общее: это
накрутка цены,
негодными средствами.
Обнюхай
деревья, как пес: Ну7ка, что там? —
покуда вся стая унеслась
в погоню за кроликом. Ты же
стоишь, инвалидом
на трех ногах. Ковыляешь
взад7вперед. Пыжишься,
делаешь вид. Грызешь
старую кость...

В 1947 году Вашингтонский университет приглашает
Уильямса прочесть курс лекций и семинаров, посвященных
литературному мастерству и жанру рассказа. Но тут дает себя
знать многолетняя усталость, работа на износ; преподавание
литературы, творчество и работа в больнице оказываются не7
подъемным грузом: год спустя, в 19487м, Уильямса настигает
инфаркт. С ним поэту удается справиться, он продолжает пи7
сать, издает вторую книгу “Патерсона”, но преподавание в
университете приходится оставить. В следующем году Уиль7
ямс публикует еще один том “Патерсона” и “Преврати это в
свет: избранные рассказы и поздние стихотворения (1940 —
1950)” — за эти две книги он удостаивается Национальной
книжной премии. Годом позже он издает “Автобиографию” и
“Избранное из ранних стихов”. В 1951 году Уильямс вынуж7
ден оставить медицинскую практику — причиной тому был
инсульт, хотя поэт довольно быстро от него оправился. Еще
один инсульт настиг поэта годом позже. В 1953 году вокруг
Уильямса вспыхивает скандал — ему предлагают занять пост
поэтического консультанта в Библиотеке Конгресса, но от7
нюдь не всем нравится его кандидатура. В стране идет охота
на ведьм, а Уильямс сотрудничал с левой прессой и, о ужас,

[147]
ИЛ 3/2014

Антон Нестеров. Уильям Карлос Уильямс: “смотреть” и “понимать”

дружил с изменником Эзрой Паундом, ведшим во время Вто7
рой мировой войны “пропагандистские” передачи на италь7
янском радио! Консервативная пресса начинает бурно возму7
щаться, как можно доверить пост консультанта главной
библиотеки страны коммунисту и другу фашиста. До комис7
сии по расследованию антиамериканской деятельности дело
не дошло — но назначение консультантом не состоялось.
“Утешительным призом” этого весьма недоброго для Уильям7
са года стало присуждение ему и поэту Арчибальду Маклишу
престижной Боллингеновской премии, лауреатами которой
до него были Эзра Паунд, Уоллес Стивенс, Марианна Мур. В
1954 году выходит едва ли не лучший сборник стихов Уильям7
са — “Пустынная музыка”, а годом позже — еще один, “Путеше7
ствие в любовь”, посвященный жене. В октябре 1955 года с
поэтом случается третий инсульт. Ему удается оправиться, но
одна сторона тела так и осталась парализованной. Спасением
стала электрическая пишущая машинка — на ней Уильямс мог
печатать левой рукой. Он пишет биографию матери, книгу
“Хочу писать стихи: автобиография написанного поэтом” —
своего рода авторский комментарий к текстам стихов. Выхо7
дит очередной том “Патерсона”, сборник пьес. А в 1963 году
появляется книга “Картинки, по Брейгелю, и другие стихо7
творения”.
Цикл, давший название сборнику — одна из интересней7
ших работ Уильямса. Его стихи “по мотивам” полотен Брей7
геля — это не навеянные созерцанием Брейгеля “образы”, а —
попытка рисовать словами, по чужой канве. Это вовсе не эк7
фразис, а — чистая изобразительность.
Уильямс делает весьма своеобразную вещь. Он описывает
брейгелевские полотна с отстраненностью искусствоведа: из
левого угла в правый, передний план, фон... Никакой внеш7
ней рефлексии, никакого эмоционального накала и за счет
этого достигается сильнейший эффект.
Вот, “Охотники на снегу”, пошаговое описание фрагмен7
тов: группа охотников, собаки, вывеска на трактире, костер у
входа в этот самый трактир, женщины, поддерживающие
огонь, каток с детьми, еще дальше — скалы и на переднем пла7
не — куст. Взгляд обежал картину, все. Но не совсем — брейге7
левский холст был записан целиком, а в стихотворении меж7
ду фрагментами зияет пустота, неизбежная, как пробелы
между словами в тексте. И в этих зияних — ощущение холода,
того самого, экзистенциального, из которого и растет брей7
гелевское отчаянье.
Но само движение взгляда — оно еще осложнено раздроб7
ленностью, которую создают разрывы строк “по живому”, ко7
гда единая синтаксическая и визуальная группа “режется” ме7
жду строками:

...в пространство холста входят

[148]
ИЛ 3/2014

охотники следом псы вывеска
косо висит
на трактире олень и распятие...

Из классики XX века

Эта техника взгляда, с ее разрывами и “искусственной
сборкой”, пришла из кубизма: именно он так работал с визу7
альными восприятиями, “выкладывая” на поле холста фраг7
менты, лишь иллюзорно существующие в сознании одновре7
менно, а на деле — “сшиваемые” нашим сознанием в единое
целое из отдельных микровпечатлений, из взгляда, обегаю7
щего объект. Так, нам кажется, будто мы в каждый момент
целиком схватываем лицо собеседника, а взгляд — перебега7
ет: губы, глаза, бровь, родинка на щеке...
И тогда “Картинки...” Уильяма Карлоса Уильямса — это
Брейгель, увиденный в оптике “после Пикассо”. При этом
Уильямс не описывает, а воссоздает — средствами языка —
брейгелевский холст. Собственно, это был ответ на все те во7
просы, которые поэт пытался разрешить в “Патерсоне” —
как связаны чувственно7визуальный опыт и язык, язык и
мышление. Жизнь и творчество описали круг и оказались
цельными и настоящими. И последним аккордом этой жизни
стало присуждение книге “Картинки, по Брейгелю, и другие
стихотворения” Пулитцеровской премии — по сути, призна7
ние сборника литературным событием года. Премия была
присуждена посмертно.

У К
Жалоба



У
[149]
ИЛ 3/2014

Стихи
Перевод с английского А Н   

Воспоминания об апреле
Ты говоришь — любовь есть то, любовь есть это:
Метелки тополей, сережки ивы — когда
причесаны дождем и ветром, дрожат,
роняя капли, капли —
в такт качаньям веток. Брось!
Любовь сюда еще не приходила.

Le Medecin Malgrе lui 1
Стоило бы помыть
Стены в моем кабинете
Ржавчину надо бы счистить
На инструментах, их все
Разложить аккуратно
Бутылки для химикатов
пора бы давно проветрить
да и наполнить вновь,
новую
Лупу купить.
Журналы —
На край стола, чтоб не валялись
В стопках —
И просмотреть их —
Последние десять лет —
Отметить
Нужные все статьи.
И, полагаю, стоит
Пролистывать
новые книги.
© 1938 by New Directions Publishing Corp. Reprinted by permission of New
Directions Publishing Corp.
© 1953 by William Carlos Williams. Reprinted by permission of New
Directions Publishing Corp.
© А Н   . Перевод, 2014
1. Лекарь поневоле (франц.). Обыгрывается название пьесы Мольера. (Прим.
перев.)

[150]
ИЛ 3/2014

Еще нужен счет у портного
И приходящий уборщик.
Бороду отпустить,
больных провожать
Многозначительным взглядом
Кто знает, может, тогда
Снизойдет ко мне
Милая Леди
И жизнь потечет в приятстве?
И удача
На моей стороне, коль
Мысли мои не об этом?

Жалоба
Меня зовут — я иду.
Дорога обледенела,
после полуночи
изморозью подернуты
края колеи.
Дверь обычно открыта.
Улыбаюсь, вхожу,
стряхиваю иней.
На этот раз в постели,
женщина, на боку.
Она больна.
Может быть, рвота,
может быть, роды: десятый
ребенок. Возвеселитесь и пойте!
Ночь — это комната,
что затенена для любви,
пусть даже золотой луч
солнца пробьется сквозь жалюзи.
Убираю со лба ее волосы:
диагност чужой боли,
я преисполнен сочувствия.

Из классики XX века

Портрет некой леди
Бедра твои — яблони в цвету,
что белизну взметнули в небо.
Какое небо? Небо, где
Ватто подвесил туфельку
возлюбленной. Колени
твои — южный бриз или
снежинки, что летят — в лицо. Кем,
кем был Фрагонар?

Как будто это
что7то объясняет. — Конечно, да! А ниже
колен — доверимся мелодии, и там —
один из этих светлых летних дней,
высокая трава твоих лодыжек,
мерцанье маяка на берегу —
На берегу? Каком? —
Песок налип на губы.
Какой там берег?
— Берег: лепестки. Откуда
знать мне?
Берег? Что за берег?
— лепестки, нападавшие с яблони
нездешней — Какой берег?
Я повторяю: яблоневый цвет.

[151]
ИЛ 3/2014

Марку Антонию, на небесах

И теперь ты
На небе, чтоб слышать меня.

Посвящение дятлу
Птица среди голых веток в декабре
Декабрьская птица в наготе
ветвей твой резкий крик

Уильям Карлос Уильямс. Жалоба

Тихий утренний свет
отраженный — сколько раз — отраженный
травой... деревьями... и облаками
он вливается в комнату (окна на север)
и касается стен:
трава... деревья... и облака.
Слышишь, Антоний:
трава.. деревья... и облака
Почему ты
бросился вслед за возлюбленной
там, при Акциуме?
Или, просто: ты знал —
ее тело —
за пядью пядь
от пальчиков ног до корней волос
и опять вниз, губами...
и видел
сквозь неистовство битвы — ее:
траву... деревья... и облака —

[152]
ИЛ 3/2014

напоминает
о смерти что стена7
ньем мы почтили
в былые
дни воплем поминальным
криком боли проклятьями
богам
что были так скупы на
милость соловей этой
зимы когда
леса закрыты снегом
как занавеской
окно напротив

Картинки, по Брейгелю
I. Автопортрет
Зимняя красная шапка и голубые
глаза что улыбаются
голова да плечи
только они и втиснулись в рамку
когда руки сложены на груди
большое правое ухо
легкий наклон головы
теплая куртка
крупные пуговицы
застегнуты до подбородка
нос картошкой
вот только краснота глаз ибо

Из классики XX века

слишком уж пристально
вглядывался он в мир
да хрупкость запястий
выдают человека
не так чтоб привычного
к физическому труду и еще
эта небритость когда
времени нет ни на что
кроме картин

II. Пейзаж с падением Икара
По Брейгелю
падение Икара
произошло весной

[153]
ИЛ 3/2014

пахарь вел
по полю борозду
все великолепье года
пришло в движенье
сон стряхнув
и вожделея
под лучами солнца
оплавившими
воск у чьих7то
крыльев и
было ли кому
какое дело
до всплеска в море
так
утонул Икар

III. Охотники на снегу

вечером после охоты
из левого края
в пространство
холста входят
охотники следом псы вывеска
косо висит
на трактире олень и распятие
холодает
на дворе
и только костер

Уильям Карлос Уильямс. Жалоба

Зима всюду зима
задним планом холмы
снег на склонах
возвращаясь

языками отзывается ветру
кидаясь на хворост
что суют ему женщины справа

[154]
ИЛ 3/2014

холм конькобежцы под ним
Брейгель7художник
все это впускает в себя
выбирая для фона
голый кустарник
картина готова

IV. Поклонение волхвов
Вот Рождество Христово
отпразднованное мною день назад
Младенец на руках у Матери
волхвы в заемном
блеске их нарядов
Иосиф, солдатня
на лицах солдат
сомнения
похоже все писалось
с каких7то
итальянских образцов
но видно разницу
здесь мастерство
письма и мысль
все сводят воедино

Из классики XX века

встревоженная ненасытность
этой мысли что вопрошает
и не может принять ответ
но приняла рассказ
и красками как на миниатюре
в старинной хронике заставило
предстать потупленный взгляд Девы
произведение искусства
и тут нельзя не поклониться

VI. Сенокос
Присущая ему
верность жизни поражает
как и скрытое устремление
все превратить в искусство
живописи

[155]
ИЛ 3/2014

Ренессанс так пытался
это впитать
но осталось
поле пшеницы
над которым
гуляет
ветер
мужики с косами
что уминают стог
сена
на телеге
и косцы в поле
это только его —
сороки
терпеливые лошади
никто так и не смог
это у него перенять

VII. Жатва

одного из жнецов
молодого парня
пополудни
прилегшего
отдохнуть
от работы
раскинувшегося

Уильям Карлос Уильямс. Жалоба

Лето!
композиция
выстроена
вокруг

свободно
на спине
и сморенного сном

[156]
ИЛ 3/2014

женщины принесли ему
еду а в придачу
баклагу
вина не воды же
присели в кружок
и судачат под деревом
тенью которого
пренебрег
жнец этот
центр покоя
в мире дневных
трудов

IX. “Притча о слепцах”
Страшно но хорошо сделана
Притча о слепцах
без единого всплеска красного
в композиции где
группа нищих по диагонали вниз
ведет друг друга

Из классики XX века

через весь холст,
от левого края
чтобы свалиться
в канаву
которой и
обрываются
картина и композиция возвращая
к слепоте и незрячести
явленной в лицах
в грязной щетине изгоев
их жалких пожитках

на заднике чуть различимы
заводь прачка крестьянский
домишко шпиль церкви
лица подняты словно бы
к свету небес
ничего лишнего скупость

[157]
ИЛ 3/2014

композиции где один
за другим держась за посох
уверенно бредут навстречу катастрофе

Венок из плюща

Время желтых нарциссов
кануло в прошлое. Лето,
лето вокруг! —
шепчет сердце, —
лето, даже не в апогее.
Так что — не поддавайся
сомнениям:
они ведь нахлынут,
они могут —
преждевременно
нас поломать.
Мы — лишь смертные.
Но из смертности —
можем бросить вызов судьбе.
Можем даже —
ничтожный шанс, но он есть —

Уильям Карлос Уильямс. Жалоба

Все это — ложь, ложь и ложь.
И только —
повенчана с беспределом, —
выходит наружу, сметая
границы и рамки,
или прячется вглубь,
где ее — ни различить, ни увидеть.
Антоний и Клеопатра —
были правы,
они показали нам,
как это: Люблю тебя.
или —
незачем жить.

[158]
ИЛ 3/2014

победить! И что нам
до белых нарциссов,
фиалок,
которые вновь расцвели,
ведь здесь —
все еще —
розы!
И романтика страсти — она ни при чем.
Суть любви есть
жестокость, но
в нашей воле
преобразить эту жестокость,
чтобы жить вместе.
У любви — свои времена года,
за и против резоны,
и все, что там сердце
бормочет во тьме,
утверждая свое
в конце мая.
Не забудем, что свойство шипов —
рвать плоть, ранить —
и мне это знакомо, —
продирался.
Держись
от шипов подальше,
говорят тебе.
Но невозможно: жить,
избегая
терниев.

Из классики XX века

Дети собирают цветы.
Пускай их...
Но сорвав их,
не знают,
куда пристроить —
оставляя вянуть
у края дороги.
В нашем возрасте воображение,
игнорируя горечь фактов,
заставляет нас воспарить,
и вот — розы взметнулись над терниями.
Да, конечно:
любовь жестоковыйна,
эгоистична,

и просто — тупа;
ослепленная светом, она просто не видит.
Когда молод — она такова.
Но мы стали старше,
я — чтобы любить,
а ты — быть любимой,
и нужно —
не важно как,
одной только волей,
сохранить
дар драгоценный,
этот дар —
на кончиках пальцев.
И — по воле нашей —
да будет нам:
после всего.

[159]
ИЛ 3/2014

С применением силы
Рассказ
Перевод с английского А Н   

© 1938 by William Carlos Williams. Reprinted by permission of New
Directions Publishing Corp.
© А Н   . Перевод, 2014

Уильям Карлос Уильямс. С применением силы

Н

ОВЫЕ пациенты — я знал только их фамилию: Олсо*
ны. Приходите, пожалуйста, побыстрее, дочери
очень плохо.
На пороге меня встретила мать: крупная, опрятная жен*
щина, она выглядела напуганной. Было в ее поведении что*
то заискивающее, когда нарочито радостно спросив из*за
двери: это доктор? — она впустила меня в дом. Проходите,
кивнула она за спину. Вы уж простите нас, доктор, дочь на
кухне — там тепло. У нас дома иногда очень уж сыро...
Девочка, полностью одетая, сидела на коленях у отца. Тот
попытался подняться мне навстречу, но я только махнул ру*
кой — не беспокойтесь, и, сняв пальто, приступил к осмотру.
Было заметно: они очень нервничают, и отец, и мать недо*
верчиво косились на меня — и тут же отводили глаза в сторо*
ну. Часто, вызывая врача, родители ничего толком не объяс*
няют — это я должен рассказать им, что происходит; зачем
иначе платить три доллара?

[160]

Из классики XX века

ИЛ 3/2014

Ребенок буквально поедал меня взглядом — холодным,
внимательным взглядом, при этом лицо девочки абсолютно
ничего не выражало. Она не двигалась, будто впала в оцепене7
ние; красивая, сильная, она напоминала телочку. Щеки ее пы7
лали, дыхание было отрывистым, и я понял: у нее высокая
температура. Алый румянец, копна роскошных золотых во7
лос. Просто ребенок с картинки — из тех, что изображают на
рекламных вкладышах и в воскресных газетах.
У нее уже три дня температура, начал отец, хоть убей, не по7
нимаем почему. Жена давала ей все эти снадобья, все, как поло7
жено, а толку нет. Сейчас вокруг столько болеют. Мы и подума7
ли, лучше уж вам ее осмотреть, чтобы мы знали, что там такое.
Многие доктора начинают с этого, обычный вопрос. На
горло жалуется?
Родители — едва ли не хором — ответили: нет... Нет, сказа7
ла женщина, горло у нее не болит.
Горло у тебя болит? — обернулась она к девочке. Никакой
реакции, все то же застывшее выражение на лице — и так же
неотрывно смотрит на меня.
Я пробовала глянуть, сказала мать, ничего не видно.
В школе, куда последний месяц ходила девочка, было не7
сколько случаев дифтерии, и мы все думали об одном и том
же, но никто не произносил этого вслух.
Что ж, сказал я, полагаю, для начала надо посмотреть гор7
ло. Я улыбнулся — профессиональная улыбка, и спросив, как
зовут ребенка, обратился к девочке: давай, Матильда, открой
рот, посмотрим, что там у нас.
Безрезультатно.
Ну, давай, как можно убедительней произнес я, открой
рот пошире и дай мне взглянуть на твое горло. Смотри, с эти7
ми словами я развел руки в сторону, у меня в руках ничего
нет. Просто открой рот и дай мне посмотреть.
Такой хороший дядя, вступила тут мать. Смотри, какой он
добрый. Ну же, сделай, что он говорит. Это же совсем не
больно.
Я стиснул зубы. Не нужно было говорить про боль. Не ска7
жи она этого, я бы своего добился. Ладно... Никакой досады,
говорю спокойно, не надо резких движений: я придвинулся к
девочке.
Едва я чуть сдвинул стул, ручонки девочки инстинктивно
взметнулись, этаким кошачьим движением, к моим глазам, —
еще чуть7чуть, и она бы их выцарапала. А так она заехала мне
по очкам, они слетели — хорошо хоть не разбились, — теперь
они лежали на кухонном полу, в полуметре от меня.
От стыда и неловкости отец и мать втянули голову в плечи.
Дрянная девчонка, напустилась мать, хватая девочку за плечо
и встряхивая. Посмотри, что ты наделала. Добрый дядя...

[161]
ИЛ 3/2014

Уильям Карлос Уильямс. С применением силы

Бога ради, не выдержал я. Не называйте меня “добрым дя7
дей”. Я тут, чтобы осмотреть ее горло — вдруг это дифте7
рия, — ребенок может умереть. Сказано это было явно впус7
тую. Посмотри на меня, обратился я к девочке, я собираюсь
осмотреть твое горло. Ты уже достаточно взрослая и поняла,
что я сказал. Ты сама откроешь рот или придется сделать это
за тебя?
Никакой реакции. Даже выражение лица девочки не изме7
нилось. А вот дыхание — оно становилось все чаще и чаще. И
тут уже между нами началась борьба. Я должен был это сделать.
Должен был взять мазок — ради нее самой. Для начала я сказал
родителям, что решение — целиком за ними. Объяснил опас7
ность, сказал, что не буду настаивать на осмотре горла, вся от7
ветственность на них, это они должны принять решение.
Если ты не будешь слушаться доктора, придется отпра7
вить тебя в больницу, напустилась на девочку мать.
Вот как? Я мысленно усмехнулся. За это время я уже успел
влюбиться в маленькую буку, а ее родители — они вызывали у
меня неприязнь. В разворачивающейся на кухне борьбе они
выглядели все противней — жалкие, побитые жизнью, а де7
вочка явно поднималась до высот безумной ярости — ее, эту
ярость, питал страх передо мной.
Отец — крупный, сильный мужчина — старался изо всех
сил, но она была его дочерью, ему было стыдно за нее, за ее
поведение, при этом он боялся сделать ей больно, и он ослаб7
лял хватку всякий раз, когда я был близок к успеху. В конце
мне уже хотелось убить его. Но страх — вдруг это и впрямь
дифтерия, заставлял его вновь и вновь говорить мне, чтобы
я продолжал, хотя сам он был на грани обморока, а мать ме7
талась между нами, заламывая руки.
Зажмите ее между коленями и держите ей руки, скомандо7
вал я.
Но только он сделал, как я велел, ребенок заголосил. Нет,
нет! Мне больно. Убери руки. Убери! Она просто заходилась
криком — настоящая истерика. Хватит. Прекратите. Вы меня
убьете!
Доктор, вы думаете, она выдержит? — спросила мать.
Хватит, замолчи! — огрызнулся мужчина. Хочешь, чтобы
она умерла от дифтерии?
Давайте же, держите ее, бросил я.
Левой рукой, прижав голову девочки, я попытался просу7
нуть деревянный шпатель между зубов. Она сопротивлялась,
стиснув зубы изо всех сил. Но ярость охватила уже и меня —
ярость на девочку. Я попытался взять себя в руки, только вот
не получалось. Я знаю, как заставить больного раскрыть рот,
чтобы осмотреть горло, и старался изо всех сил. Когда, нако7
нец, я протолкнул деревянный шпатель сквозь зубы и ввел

[162]
ИЛ 3/2014

его в ротовую полость, девочка на мгновение открыла рот,
но, прежде чем я смог хоть что7то увидеть, она его захлопну7
ла, деревянная лопатка попала между зубов, хрустнула и раз7
дробилась в щепки — я не успел ее отдернуть.
Тебе не стыдно, накинулась на нее мать. Не стыдно так
вести себя, перед доктором7то?!
Дайте мне ложку с плоской ручкой, потребовал я у матери.
Через это надо пройти. Рот у девочки уже кровоточил. Она по7
ранила язык и заходилась диким, истеричным воем. По7хоро7
шему, надо было оставить ее сейчас в покое, уйти, а через час7
два вернуться. Конечно, так было бы лучше. Но мне довелось
видеть, как минимум, двоих детей, мертвыми лежащих в кро7
ватках из7за такой вот отсрочки. Диагноз надо было ставить
сейчас или никогда, и я продолжил. Отвратительней всего бы7
ло то, что я перешел границы вменяемости. В приступе ярости
я мог растерзать ребенка. Мне нравилось, что нужно прилагать
силу, чтобы заставить ее открыть рот. Лицо мое горело.
Чертова маленькая бука — ее силой надо спасать от тупого
идиотизма, в такие мгновения так легко себя в этом убедить.
Надо защитить других от опасности, которую она из себя
представляет. Это просто социальная необходимость. И то и
другое было правдой. Вот только главным была слепая
ярость, и еще было чувство стыда — взрослого стыда, когда
понимаешь, что хочешь все решить силой. Дошел до предела.
Последний, уже почти неконтролируемый натиск: зубы,
горло. Я победил: пропихнул тяжелую серебряную ложку
сквозь зубы — в глотку, девочка аж поперхнулась. И — вот
оно: обе миндалины затянуты пленкой. Она отчаянно сража7
лась, лишь бы не дать мне узнать этот секрет. Три дня, не
меньше, она скрывала боль в горле, лгала родителям, чтобы
избежать такого исхода.
И сейчас она была в ярости. До этого она защищалась —
теперь перешла в нападение. Вырвавшись из отцовской хват7
ки, девочка бросилась на меня: в глазах ее стояли слезы —
слезы поражения.

Сигнальный экземпляр

М Я(

[163]
ИЛ 3/2014

Нобелевская премия
2012 года

Колесо мучительных
перерождений
Главы из романа
Перевод с китайского и вступление И Е

“Наконецто свершилось — иллюзия, будто современной китайской лите
ратуры не существует, благополучно развеяна”, — так откликнулся на
присуждение Мо Яню Нобелевской премии по литературе 2012 года один
из российских рецензентов, Кирилл Решетников. “Современный Китай, —
пишет он далее, — перестал быть для отечественных книголюбов
‘бессловесным’1”.
Благодаря сделанному в Стокгольме выбору широкомасштабное зна
комство русских читателей с современной китайской литературой нача
лось с творений действительно народного писателя, самородка, который
прошел путь от простого деревенского паренька — впечатлительного и
любознательного, впитавшего богатство устной повествовательной тради
ции, жадно читавшего — до выдающегося мастера слова, получившего об
щенародное и мировое признание.

© Мl Yn, 2006
© И Е. Перевод, вступление, 2014
Печатается с любезного разрешения издательства “Амфора”, в котором роман Мо Яня “Колесо мучительных перерождений” выйдет полностью.
1. http://vz.ru/culture/2012/10/23/603886.html.

[164]

Сигнальный экземпляр

ИЛ 3/2014

Мо Янь (р. 1955) — на сегодняшний день, пожалуй, самый именитый
китайский писатель как на родине, так и за рубежом. Хотя до октября 2012
года в России, например, его знали лишь по фильму “Красный гаолян”,
снятому известным режиссером Чжан Имоу по одноименной повести пи#
сателя и получившему в 1988 году приз “Золотой медведь” Берлинского
кинофестиваля. За тридцать лет литературной деятельности Мо Янь напи#
сал более десяти романов, около двадцати повестей и восьми десятков
рассказов, многие из которых переведены более чем на десять языков, в
том числе на английский, французский, итальянский, немецкий.
Мо Янь — великолепный рассказчик. Как нельзя лучше его характери#
зует название его Нобелевской лекции — “Сказитель”1. Уроженец северо#
восточной провинции Шаньдун, родины Пу Сунлина и Конфуция, он про#
должает и развивает традиции устного народного творчества,
классических китайских романов, таких как “Речные заводи”, что объясня#
ет его популярность на родине.
Мо Яня называют китайским Маркесом, китайским Кафкой и китайским
Фолкнером. И это неудивительно, в каждом произведении он раскрывает
новые грани своего таланта, плодотворно сочетая китайские традиции и
достижения мировой литературы. Писатель много экспериментировал в
поисках собственного стиля. Видимо, поэтому на родине его в разные го#
ды причисляли то к литературе авангарда, то к литературе “поисков кор#
ней”. В Нобелевской лекции Мо Янь называет Маркеса и Фолкнера двумя
горнилами, от жара которых он, кусок льда, мог растаять, иллюстрируя та#
ким образом свое стремление не поддаться их влиянию и сохранить соб#
ственный стиль.
Произведения Мо Яня очень “китайские”. В его книгах можно встре#
тить целые россыпи идиоматических выражений — чэнъюй и сехоуюй, по#
словиц и поговорок, цитаты из древнекитайской поэзии, а его главные ге#
рои — китайские крестьяне, простые люди Китая.
Успех его книг обусловлен и свободой творческого самовыражения,
естественным сочетанием иронического и серьезного, претворением гру#
бого и земного в нечто утонченное. Мо Янь пишет мощными мазками, об#
ращаясь к историческим событиям, но и дополняя повествование полетом
фантазии, едкой иронией и высмеиванием абсурдности происходящего,
что зачастую приводит к размытости границ между прошлым и будущим,
реальным и нереальным, миром мертвых и миром живых, между добром и
злом.
В одном из последних произведений писателя, романе “Колесо мучи#
тельных перерождений” (2006), прослеживается пятьдесят лет китайской
истории с 1950#го по 2000 год. Его основные герои — добродетельный за#
житочный крестьянин, убитый во время аграрной реформы, и спасенный
им батрак, который упрямо отвергает любую форму коллективизации. Чи#
татель романа становится свидетелем нешуточных страстей, кипящих в

1. См. “ИЛ”, 2013, № 5.

[165]
ИЛ 3/2014

Мо Янь. Колесо мучительных перерождений

глухой китайской деревушке, историй о стойкости и преданности, любви и
ненависти, историй, полных трагизма и юмора.
Этот немаленький роман (около 35 а. л.) Мо Янь написал кистью за 43
дня. В одном из интервью он признавался: “Стоит мне начать писать, мате
риал извергается из меня, как лава из вулкана”. Идею романа автору под
сказала настенная фреска в одном из храмов Пекина, на которой изобра
жено перевоплощение в различных животных.
В романе немало фантастического. Буйвол умеет стоять на передних
ногах, хряк — залезать на дерево, но у автора это воспринимается как не
что само собой разумеющееся. Как нечто естественное звучат и лозунги
времен “культурной революции”: “...поможем делу мировой революции,
каждая свинья — это снаряд, выпущенный по империалистам, ревизиони
стам и контрреволюционерам”, и древнекитайская поэзия в устах хряка
производителя, и многое другое.
До последнего времени современная китайская литература оставалась
практически неизвестной для российских издателей. Зачастую они ориен
тировались на книги, получившие широкую прессу на Западе, где отноше
ние к авторам из КНР, как правило, политизировано и больше внимания
уделяется писателям, покинувшим страну. Усилия Китая по распростране
нию своей литературы за рубежом наталкиваются на противодействие, не
имеющее отношения к литературе. В качестве примера можно привести
публичные протесты китайских диссидентов, не включенных в состав офи
циальной делегации КНР, на книжных ярмарках во Франкфурте в 2009 го
ду и Лондоне в 2012 году, где Китай был почетным гостем. Присуждение
Нобелевской премии по литературе 2012 года Мо Яню вызвало еще одну
волну политических спекуляций. Мо Янь и тут оказался на высоте, отказав
шись вступать в полемику. “Все, что я хочу сказать, можно найти в моих
книгах”, — заявил он. И действительно, после знакомства с его романами
и на Западе, и в России раздается все больше голосов, признающих миро
вой уровень таланта Мо Яня и обоснованность выбора Нобелевского ко
митета.
“Мо Янь, — говорит председатель Нобелевского комитета писатель
Пер Вестберг, — поэт, срывающий стереотипные пропагандистские плака
ты, возвышая личность над безликой человеческой массой. <...> В его
произведениях перед нашими глазами предстает, как живой, забытый мир
крестьянства, который будоражит чувства даже своими самыми едкими
ароматами, поразительно безжалостный, но и с налетом радостного само
отречения. <...> Такое впечатление, что он собрал на кончике пера все
стороны человеческой жизни”.
Подобная характеристика из уст человека западной культуры, не спе
циалиста по Востоку внушает надежду, что мы можем ожидать новых от
кровений от этого китайского мудреца, гуманиста и жизнелюба с доброт
ной крестьянской закваской.

[166]
ИЛ 3/2014

Пытки и неприятие вины перед
владыкой Ада.
Надувательство с перерождением в осла
с белыми копытами
АССКАЗ мой начинается с первого дня первого месяца1
тысяча девятьсот пятидесятого года. В течение двух лет
длились мои муки в загробном царстве, да такие, что
представить трудно. Всякий раз, когда меня притаскивали на
судилище, я жаловался на то, что со мной поступили неспра7
ведливо. Исполненные печали и скорби, мои слова достигали
всех уголков тронного зала владыки Ада и раскатывались мно7
гократным эхом. Несмотря на пытки, я ни в чем не раскаялся
и прослыл несгибаемым. Знаю, что немало служителей прави7
теля преисподней втайне восхищались мной; знаю и то, что
надоел старине Ло7вану2 до чертиков. И вот чтобы заставить
меня признать вину и сломить, меня подвергли самой страш7
ной пытке: швырнули в чан с кипящим маслом, где я барахтал7
ся около часа, шкворча, как жареная курица, и испытывая не7
выразимые мучения. Затем один из служителей поддел меня
на вилы, высоко поднял и понес к ступеням тронного зала. По
бокам от него пронзительно верещали, словно целая стая лету7
чих мышей7кровососов, еще двое демонов. Стекающие с моего
тела капли масла с желтоватым дымком падали на ступени...
Демон осторожно опустил меня на зеленоватые плитки перед
троном и склонился в глубоком поклоне:
— Поджарили, о владыка.
Зажаренный до хруста, я мог рассыпаться на кусочки от
легкого толчка. И тут откуда7то из7под высоких сводов, из ос7
лепительного света свечей раздался чуть ли не насмешливый
голос владыки Ло7вана:
3
— Все бесчинствуешь, Симэнь Нао ?
По правде сказать, в тот миг я заколебался. Лежа в лужи7
це масла, стекавшего с еще потрескивавшего после прожар7
ки тела, я понимал, что сил выносить все эти мучения почти
нет и, если продолжать упорствовать, неизвестно, каким еще
жестоким пыткам могут подвергнуть меня эти продажные
служители. Но если покориться, значит, все муки, которые я
вытерпел, были напрасны? Я с усилием поднял голову — каза7
лось, в любой момент она может отломиться от шеи — и по7

Сигнальный экземпляр

Р

1. Здесь и далее речь идет о месяцах по лунному (крестьянскому) календарю. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Ло-ван (владыка Яньло) — в китайском фольклоре владыка Ада.
3. Нао — букв. скандалить, бесчинствовать.

1. Паньгуань — чиновник при владыке подземного царства, ведущий учет
жизни и смерти.
2. Дунбэй — собирательное название северо-востока Китая.
3. Пятилепестковое узилище — то есть руки у него были связаны и скреплены веревкой с шеей.
4. Чи — мера длины, ок. 30 см.
5. Тыквы-горлянки использовались как пороховницы.

[167]
ИЛ 3/2014

Мо Янь. Колесо мучительных перерождений

смотрел на свет свечей, туда, где восседал Ло7ван, а рядом с
1
ним его паньгуани — все с хитрыми улыбочками на лицах.
Тут меня обуял гнев. Была не была, решил я, пусть сотрут в
порошок каменными жерновами, пусть истолкут в мясную
подливу в железной ступке...
— Нет на мне вины! — возопил я, разбрызгивая вокруг капли
вонючего масла, а в голове крутилось: “Тридцать лет ты про7
жил в мире людей, Симэнь Нао, любил трудиться, был рачи7
тельным хозяином, старался для общего блага, чинил мосты,
устраивал дороги, добрых дел совершил немало. Ты жертвовал
на обновление образов святых в каждом храме дунбэйского2
Гаоми, и все бедняки в округе вкусили твоей благотворитель7
ной еды. На каждом зернышке в твоем амбаре капли твоего по7
та, на каждом медяке в твоем сундуке — твоя кровь. Твое богат7
ство добыто трудом, ты стал хозяином благодаря своему уму.
Ты был уверен в своих силах и за всю жизнь не совершил ниче7
го постыдного. Но — тут мой внутренний голос сорвался на
пронзительный крик — такого доброго и порядочного челове7
ка, такого честного и прямодушного, такого замечательного
схомутали пятилепестковым узилищем3, вытолкали на мост и
расстреляли! Стреляли всего с половины чи4, из допотопного
ружья, начиненного порохом на полтыквы7горлянки5 и дро7
бью на полчашки. Прогремел выстрел — и половина моей голо7
вы превратилась в кровавое месиво, а сероватые голыши на
мосту и под ним окрасились кровью...”
— Нет моей вины, оговор это все! Прошу дозволить вер7
нуться, чтобы спросить этих людей прямо в лицо: в чем я все
же провинился перед ними?
Когда я выпаливал все это, как из пулемета, лоснящееся
лицо Ло7вана беспрестанно менялось. Паньгуани, стоявшие с
обеих сторон, отводили от него глаза, но и со мной боялись
встретиться взглядом. Я понимал: им абсолютно ясно, что я
не виновен; они с самого начала прекрасно знали, что перед
ними душа безвинно погибшего, но по неведомым мне при7
чинам делают вид, что ничего не понимают. Я продолжал
громко взывать, мои слова бесконечно повторялись, словно
перерождения в колесе бытия. Ло7ван вполголоса посове7
щался с паньгуанями и стукнул своей колотушкой, подобно
судье, оглашающему приговор:

[168]

Сигнальный экземпляр

ИЛ 3/2014

— Довольно, Симэнь Нао, мы поняли, что на тебя возвели
напраслину. В мире столько людей заслуживает смерти, но
вот не умирают. А те, кому бы жить да жить, уходят в мир
иной. Но нам такого положения дел изменить не дано. И все
же в виде исключения и из милосердия нашего отпускаем те7
бя в мир живых.
Это неожиданное радостное известие обрушилось, будто
тяжеленный мельничный жернов, и я чуть не рассыпался на
мелкие кусочки. А владыка Ада швырнул наземь алый тре7
1
угольник линпай и торопливо распорядился:
— А ну, Бычья Голова и Лошадиная Морда, верните7ка его
обратно!
Взмахнув рукавами, он покинул зал, толпа паньгуаней по7
тянулась за ним, и от потоков воздуха, которые они поднима7
ли широкими рукавами, заколебалось пламя свечей. С раз7
ных концов зала ко мне приблизились два адских служителя
в черных одеяниях, перехваченных широкими оранжево7
красными поясами. Один нагнулся, поднял линпай и заткнул
себе за пояс, другой схватил меня за руку, чтобы поднять на
ноги. От раздавшегося хруста показалось, что кости вот7вот
рассыплются, и я завопил что есть мочи. Демон, засунувший
за пояс линпай, дернул напарника за рукав и тоном много7
опытного старика, который поучает зеленого юнца, сказал:
— У тебя, мать7перемать, водянка в мозгах, что ли? Или
черный гриф глаза выклевал? Не видишь, что он зажарен до
хруста как тяньцзиньский хворост шибацзе2?
Молодой демон закатил глаза в полной растерянности,
пока тот, что постарше, не прикрикнул:
— Ну что застыл? Ослиную кровь неси!
Молодой хлопнул себя по лбу, и лицо его просветлело,
словно он прозрел. Он бросился из зала и очень скоро вер7
нулся с заляпанным кровью ведром, видать, тяжелым, пото7
му что тащил он его, еле переставляя ноги и изогнувшись в
поясе — казалось, вот7вот свалится.
Ведро тяжело хлопнулось рядом, и меня тряхнуло. Потом
окатило жаркой волной тошнотворной вони, которая, каза7
лось, еще хранила тепло ослиного тела. В мозгу мелькнула ту7
ша забитого осла и тут же исчезла. Демон с линпаем достал
кисть из свиной щетины, окунул ее в густую темно7красную
кровь и мазнул меня по голове. От странного ощущения —
боль, онемение и покалывание будто тысячами иголок — я
невольно взвыл. До слуха донеслось негромкое потрескива7

1. Линпай — даосская дощечка, обычно с текстами заклинаний.
2. Шибацзе — фирменный продукт портового города Тяньцзиня. Долго хранится благодаря хорошей прожарке и отсутствию воды.

1. Чжан — мера длины, ок. 3,2 м.

[169]
ИЛ 3/2014

Мо Янь. Колесо мучительных перерождений

ние, я ощутил, как кровь смачивает мою прожаренную плоть,
вызвав в памяти стук капель хлынувшего наконец7то на ис7
сохшую землю долгожданного дождя. Меня охватило смяте7
ние и целый сонм переживаний. Демон орудовал кистью бы7
стро и споро, как искусный маляр, и вскоре я был в ослиной
крови с головы до ног. Под конец он поднял ведро и вылил
на меня все, что там оставалось. Я почувствовал, что жизнь
снова закипела во мне. Вернулись силы и мужество; на ноги я
встал уже без помощи служителей.
Хоть этих демонов и звали Бычья Голова и Лошадиная
Морда, они ничуть не походили на те фигуры, которые мы
привыкли видеть на картинках, изображающих преиспод7
нюю, — бычьи головы и лошадиные морды на человеческом
теле. Обличье у них было человеческое, от людей они отли7
чались лишь тем, что кожа у них отливала ослепительной го7
лубизной, словно обработанная каким7то волшебным коле7
ром. Такую благородную голубизну я редко встречал в мире
людей — не бывает ни ткани такого цвета, ни деревьев с по7
добной листвой, хотя вот цветы есть, маленькие такие, они
растут на болотах у нас в Гаоми: утром раскрываются, а к ве7
черу лепестки вянут и осыпаются.
Эти долговязые синеликие демоны подхватили меня с
двух сторон, и мы зашагали по мрачному тоннелю, которому,
казалось, не будет конца. Через каждые несколько чжанов1
на стенах по ту и другую сторону теперь попадались бра при7
чудливой формы, похожие на кораллы, с которых свисали
блюдечки светильников, заправленных соевым маслом. За7
пах горелого масла становился то насыщеннее, то слабее, и
от него голова то затуманивалась, то прояснялась. В тусклом
свете можно было видеть множество огромных летучих мы7
шей, висевших под сводами тоннеля. Их глаза поблескивали
в полумраке, а на голову мне то и дело падали зернышки во7
нючего помета.
Дойдя до конца тоннеля, мы вышли на высокий помост,
где седовласая старуха, протянув к грязному железному котлу
белую, пухлую ручку с гладкой кожей, которая никак не соот7
ветствовала ее возрасту, зачерпнула черной деревянной лож7
кой вонючую жидкость тоже черного цвета и налила в боль7
шую алую глазурованную чашку. Принявший чашку демон
поднес ее к моему лицу и недобро усмехнулся:
— Пей. Выпьешь, и оставят тебя все горести, тревоги и оз7
лобление твое.
Но я отшвырнул чашку и заявил:

[170]

Сигнальный экземпляр

ИЛ 3/2014

— Ну уж нет, пусть все горести, тревоги и озлобление ос7
таются в моем сердце, иначе возвращение в мир людей поте7
ряет всякий смысл.
И с гордым видом спустился с помоста, доски, из которых
он был сколочен, подрагивали под моей поступью. Демоны,
выкрикивая мое имя, бросились за мной.
В следующий миг мы уже шагали по земле дунбэйского Гао7
ми. Тут мне знакомы каждая горка и речушка, каждое деревце
и каждая травинка. Новостью оказались вбитые в землю бе7
лые деревянные колышки, на которых черной тушью были
выведены имена — одни знакомые, другие нет. Таких колыш7
ков было полно и на моих плодородных полях. Землю раздали
безземельным беднякам, и моя, конечно, не стала исключени7
ем. В династийных историях полно таких примеров, но об
этом перераспределении земли я узнал только сейчас. Земель7
ную реформу в мире людей провели, пока я твердил о своей
невиновности в преисподней. Поделили все большие земель7
ные угодья, но расстреливать7то меня зачем нужно было?!
Демоны, похоже, опасались, что я сбегу, и конвоировали
меня, крепко ухватив ледяными руками, а вернее, когтями за
предплечья с обеих сторон. Ярко сияло солнце, воздух был
чист и свеж, в небе щебетали птицы, по земле прыгали кро7
лики, глаза резало от белизны снега, еще оставшегося по кра7
ям канав и берегам речушек. Я глянул на сопровождавших ме7
ня демонов с голубыми лицами, и мне вдруг пришло в голову,
что они смахивают на загримированных для выступления ак7
теров, только вот в мире людей нет таких красок и не дос7
тичь столь благородной голубизны.
Дорога шла по берегу реки. Мы миновали несколько дере7
венек, навстречу попалось немало знакомых, но всякий раз,
когда я раскрывал рот, чтобы поздороваться, демоны при7
вычным движением сжимали мне горло так, что я не мог и
пикнуть. Крайне недовольный этим, я лягал их, но они не
проронили ни звука, будто ноги у них ничего не чувствовали.
Я пытался боднуть их головой, но лица у них были как рези7
новые. Руки с моего горла они снимали лишь тогда, когда во7
круг не было ни души.
Подняв облако пыли, мимо промчалась коляска на рези7
новых шинах. Пахнуло лошадиным потом, который показал7
ся знакомым. Возница — его звали Ма Вэньдоу, — поигрывая
плетью, восседал на облучке в куртке из белой овчины. За во7
ротник у него были заткнуты связанные вместе длинная труб7
ка и кисет. Кисет болтался туда7сюда, как вывеска на винной
лавке. Коляска была моя, лошадь тоже, но возница моим бат7
раком не был. Я хотел было броситься вслед, чтобы выяс7
нить, в чем дело, но демоны опутали меня накрепко, как лиа7
ны, — не вырвешься. Этот Ма Вэньдоу наверняка заметил

1. Тансэн — одно из имен монаха Сюаньцзана, главного героя классическо
го романа “Путешествие на Запад”.
2. Царь обезьян Сунь Укун и боров Чжу Бацзе — спутники Тансэна.

[171]
ИЛ 3/2014

Мо Янь. Колесо мучительных перерождений

меня, наверняка слышал, как я кряхтел, изо всех сил пытаясь
вырваться, не говорю уж об исходившем от меня странном
запахе — такой не встретишь в мире людей. Но он пронесся
мимо во весь опор, будто спасаясь от какойто беды. Потом
встретилась группа людей на ходулях. Они представляли ис
торию о Тансэне1 и его путешествии за буддийскими сутра
ми. Все они, в том числе и изображавшие Сунь Укуна и Чжу
Бацзе2, были моими односельчанами. По лозунгам на плака
тах, которые они несли, и из их разговоров я понял, что был
первый день тысяча девятьсот пятидесятого года.
Мы почти достигли маленького каменного мостика на
краю нашей деревни, и тут меня вдруг охватила безотчетная
тревога. Еще немного — и я увижу залитые моей кровью, поме
нявшие цвет голыши под мостом. От налипших на них обрыв
ков ткани и грязных комков волос исходил густой смрад. Под
щербатым пролетом моста собралась троица одичавших со
бак. Две разлеглись, а одна стояла. Две черные, одна рыжая.
Шерсть блестит, языки красные, зубы белые, глаза горят...
Об этом мостике упоминает Мо Янь в своих “Записках о
желчном пузыре”. Он пишет об этих собаках — они наелись
мертвечины и сбесились. Он пишет также о почтительном
сыне, который вырезал желчный пузырь у только что рас
стрелянного и отнес домой, чтобы вылечить глаза матери. О
том, что используют медвежий желчный пузырь, я слышал
не раз, но чтобы человеческий — не слыхивал. Еще одна вы
думка этого сумасброда. Пишет в своих рассказах чушь вся
кую, верить этому никак нельзя.
Пока мы шли от мостика до ворот моего дома, я снова
вспомнил, как меня расстреливали: руки связаны за спиной
крестнакрест, за воротник заткнута табличка приговоренно
го к смерти. Шел двадцать третий день последнего лунного
месяца, до Нового года оставалось всего семь дней. Дул про
низывающий холодный ветер, все небо застилали багровые
тучи. За шиворот сыпались горсти ледяной крупы. Чуть по
одаль за мной, громко рыдая, следовала моя жена, урожден
ная Бай, а наложниц Инчунь и Цюсян чтото не видать. Ин
чунь ждала ребенка и вскорости должна была разрешиться
от бремени, поэтому ей было простительно. А вот то, что не
пришла попрощаться Цюсян, не беременная и молодая,
сильно меня расстроило. Уже стоя на мосту, я повернулся к
стоявшим всего в нескольких чи командиру ополченцев Хуан
Туну и его бойцам: “Мы ведь односельчане, почтенные, и ме

[172]
ИЛ 3/2014

жду нами не было вражды, ни прежде, ни теперь. Скажите,
если обидел чем, стоит ли так поступать?” Хуан Тун зыркнул
на меня и тут же отвел взгляд. Золотистые зрачки его посвер7
1
кивали, как звезды на небе. Эх, Хуан Тун, Хуан Тун , подходя7
щее же имечко выбрали тебе родители! “Поменьше бы тре7
пал языком! — бросил он. — Политика есть политика!” —
“Если вы меня убить собрались, почтенные, то хоть объясни7
те, какой такой закон я нарушил?” — не сдавался я. “Вот у вла7
дыки преисподней все и выяснишь”, — сказал он и наставил
на меня свое ружье. Дуло оказалось в каких7то полчи от моей
головы. Потом я почувствовал, что голова куда7то улетает, пе7
ред глазами рассыпались огненные искры. Будто издалека до7
несся грохот, и в воздухе повис запах пороха...
Ворота моего дома были приоткрыты, и в створку я уви7
дел во дворе множество людей. Неужели они знали, что я
вернусь?
— Спасибо, братцы, что проводили! — обратился я к сво7
им спутникам.
На их лицах играли хитрые улыбочки, и не успел я пораз7
мыслить, что эти улыбочки означают, как они схватили меня
за руки и швырнули вперед. В глазах потемнело, казалось, я
тону. И тут прозвенел радостный человеческий возглас:
— Родился!
Разлепив глаза, я увидел, что весь в какой7то липкой жид7
кости и лежу между ног ослицы. Силы небесные! Кто бы мог
подумать, что я, Симэнь Нао, воспитанный и образованный,
2
достойный деревенский шэньши , превращусь в осленка с бе7
лыми копытами и нежными губами!

Сигнальный экземпляр

Добродетельный Симэнь Нао спасает
Лань Ляня.
Бай Инчунь окружает заботой
осиротевшего осленка
У зада ослицы стоял с сияющим лицом не кто иной, как мой
батрак Лань Лянь. У меня в памяти он еще оставался худосоч7
ным юношей, а тут гляди7ка! Каких7то два года прошло после
моей смерти, а он уже вымахал в дюжего молодца.

1. Фамилия Хуан дословно значит золотисто-желтый, имя Тун — дословно
зрачок.
2. Шэньши — одно из привилегированных сословий императорского Китая, к нему принадлежали те, кто, сдав государственные экзамены, получали чиновничьи должности.

1. Гуань-ди — под этим именем канонизирован как бог войны знаменитый
герой эпохи Троецарствия (220—280).
2. Му — мера площади, около 1/15 гектара.
3. Практика присвоения имен в Китае отлична от европейской. “Детское”
имя с возрастом заменяется на взрослое, которое тоже может быть заменено. В старом Китае давали и посмертные имена.
4. Доуфу (тофу) — соевый творог.

[173]
ИЛ 3/2014

Мо Янь. Колесо мучительных перерождений

Лань Лянь был еще ребенком, когда я подобрал его в сне7
1
гу перед храмом Гуань7ди . Он был закутан в какую7то дерюгу,
босой, закоченевший, лицо багрово7синее от холода, на голо7
ве колтун.
Отец мой тогда только что покинул этот мир, а мать еще
была жива7здорова. Отец передал мне латунный ключ от сун7
дука из камфорного дерева, в котором хранились купчие на
шестьдесят му2 нашей земли, а также золото, серебро и дру7
гие семейные ценности.
Мне в то время только что исполнилось двадцать четыре
года, и я недавно взял в жены вторую дочь из семьи Бай Лянь7
юань, самой богатой в Баймачжэне. Детское имя3 моей жены
было Синъэр — Абрикос, взрослого не было, и, когда она
пришла в наш дом, ее стали называть просто Симэнь Бай.
Как дочь из богатой семьи, урожденная Бай была девица гра7
мотная и воспитанная; хрупкая, грудки, словно груши, и ни7
же пояса изящная, да и в постельных делах у нас с ней слади7
лось. Все бы хорошо, да вот детей у нас пока не было.
Я тогда был, как говорится, молод годами, да успешен де7
лами. Урожай из года в год собирали обильный, арендаторы
платили за землю без задержек, амбары и хранилища от зерна
просто ломились. Плодились живность и скотина, наша чер7
ная кобыла аж двух жеребят принесла. Прямо чудо какое7то!
Рассказывать о таком рассказывают, но на самом деле мало
кто видал такое. Желающие посмотреть на нашу двойню ва7
лом валили, льстивые восхваления не умолкали. Наша семья
угощала односельчан жасминовым чаем и сигаретами. Одну
пачку стащил деревенский шалопай Хуан Тун, и его привели
ко мне за ухо. У этого желтокожего негодника с соломенными
волосами желтоватые глазки так и стреляли по сторонам, буд7
то одни гнусные проделки на уме. Я махнул рукой на то, что
он стащил пачку, и отпустил с миром, да еще чаю для отца с
собой дал. Отец его, Хуан Тяньфа, человек честный и нрава
доброго, мастер вкусный доуфу4 готовить, был у меня одним
из арендаторов и обрабатывал пять му плодородной земли у
реки. Кто бы мог подумать, что у него такой никчемный сы7
нок вырастет! Через какое7то время Хуан Тяньфа прислал па7
ру корзин соленого доуфу, такого плотного, что хоть вешай
на крюк безмена, да еще две корзины извинений наговорил. А

[174]

Сигнальный экземпляр

ИЛ 3/2014

я велел жене поднести ему два чи зеленой диагонали, чтобы
сшил себе пару тапок на Новый год. Эх, Хуан Тун, Хуан Тун!
Столько лет мы с твоим батюшкой жили душа в душу, а ты ме7
ня из своей берданы порешил. Понятное дело, тебе приказа7
ли, но что тебе стоило в грудь пальнуть, чтобы голова целой
осталась! Скотина ты неблагодарная!
Я, Симэнь Нао, человек благороднейший и щедрейший, все
меня уважали и благоговели передо мной. Время, когда я при7
нял на себя дела, было лихое, приходилось приспосабливаться
1
и к партизанам, и к “крысам желтопузым” , тем не менее за не7
сколько лет мое хозяйство выросло и поднялось в цене, я при7
обрел еще сто му прекрасной земли, скотины прибавилось — с
четырех до восьми голов, появилась новая коляска на резино7
вом ходу, батраков уже стало не двое, а четверо, служанок — не
одна, а две, да еще добавились две пожилые женщины, кото7
рые стряпали для нас. Вот так обстояли дела, когда я обнару7
жил перед храмом и принес домой замерзшего и еле дышавше7
го Лань Ляня. В то утро я поднялся рано и отправился собирать
навоз. Вы не поверите, но я, хоть и был самым зажиточным хо7
зяином в дунбэйском Гаоми, трудился не покладая рук. В треть7
ем месяце за сохой ходил, в четвертом сеял, в пятом пшеницу
жал, в шестом сажал бахчевые, в седьмом обрабатывал моты7
гой бобы, в восьмом убирал коноплю, в девятом — зерно, а в де7
сятом перепахивал поля. Даже в самую холодину двенадцатого
месяца я не валялся на теплой лежанке, а вставал с рассветом,
взваливал на плечо корзину и шел собирать собачье дерьмо.
В деревне еще в шутку говорили, что вставал я слишком рано и
в темноте вместо собачьих катышков набирал камешков. Это
чушь, конечно, нюх у меня отменный, собачье дерьмо издалека
чую. Если к собачьим делам относиться безразлично, доброго
хозяина из тебя не выйдет.
В тот день был сильный снегопад, и все вокруг — дома, де7
ревья, дорога — покрыла сплошная белая пелена. Собаки по7
прятались, и подбирать было нечего. Но я все равно вышел
прогуляться по снежку. Воздух чист и свеж, ветерок задувает,
а вокруг в сумраке столько всего загадочного и странного!
Когда еще увидишь такое, как не в этот ранний час? Я свора7
чивал с одной улочки на другую, забрался на окружающий де7
ревню земляной вал, чтобы увидеть, как алеет белая полоска
горизонта на востоке, как играют сполохи зари, за которыми
красным колесом выкатывается солнечный диск, и объять
взглядом просторы, где, отражаясь от снега, багровое зарево
превращает все вокруг в сказочный хрустальный мир.

1. Так называли солдат марионеточного китайского корпуса японской армии.

1. Дань — мера веса, равная 120 цзиням или около 71,6 кг.

[175]
ИЛ 3/2014

Мо Янь. Колесо мучительных перерождений

Когда я обнаружил этого ребенка перед храмом Гуань7ди,
его почти запорошило снегом. Сначала я подумал, что он
мертв, и уже решил потратиться на гробик из тонких досок,
чтобы похоронить его, не оставлять на поживу одичавшим
псам. За год до того перед одним местным храмом замерз бо7
сой бродяга. Посинел весь, а штаны торчком — все вокруг про7
сто покатывались со смеху. Об этом случае писал твой сума7
сбродный приятель Мо Янь в рассказе “Мертвец лежит, уд
вверх глядит”. Этого подзаборника с торчащим, как копье, ин7
струментом похоронили на мои деньги — зарыли на старом
кладбище к западу от деревни. Воздействие таких добрых дел
огромно, это посильнее, чем ставить памятники и составлять
жизнеописания. Ну так вот, опустил я корзину на землю, по7
тормошил ребятенка, пощупал грудь — оказалось, теплая, зна7
чит, живой. Скинул свой стеганый халат, завернул мальца и,
обхватив закоченевшее тельце, зашагал навстречу солнцу к до7
му. К этому времени свет зари уже залил небо и землю, из во7
рот выходили люди, чтобы убрать снег, и многие видели мой,
Симэнь Нао, добродетельный поступок. Только за одно это вы
не должны были меня расстреливать! И ты, владыка преиспод7
ней, лишь поэтому не должен был возвращать меня в мир сей
в образе осла! Как говорится, спасти жизнь человеку — куда
важнее, чем возвести семиярусную пагоду, а я, Симэнь Нао,
спас человеческую жизнь, и это сущая правда. Да разве только
одну?! Как7то весной в неурожайный год я продал по самой
1
низкой цене двадцать даней гаоляна, освободил крестьян от
арендной платы и тем самым многим спас жизнь! Сам же я пал
до каких же пределов скорби! О небо и земля, о люди и небо7
жители, где справедливость? Где честь и совесть? Никогда не
смирюсь, у меня все это просто в голове не укладывается!
Принес я мальца домой, положил на теплый кан в поме7
щении для батраков и собрался было развести огонь, чтобы
отогреть его. Но умудренный жизненным опытом десятник
Лао Чжан отсоветовал: “Ни в коем случае не делай этого, хо7
зяин. Мороженую капусту и редьку потихоньку оттаивать на7
до. У огня она тут же осклизлой гнилушкой станет”. А ведь и
правда, почтенный Чжан дело говорит. И я оставил мальца
оттаивать помаленьку на кане. Домашним велел подогреть
чашку сладкой имбирной настойки, раздвинул найденышу зу7
бы палочками для еды и влил немного. Когда жидкость дос7
тигла желудка, он начал постанывать. Вот так я и не дал ему
помереть. Потом велел почтенному Чжану побрить ему голо7
ву, чтобы от колтуна, а заодно и от вшей избавиться. Помыли
его, одели во все чистое, и я повел его показать своей мате7

[176]

Сигнальный экземпляр

ИЛ 3/2014

ри. Постреленок смышленый оказался, бухнулся перед ней
на колени да как завопит: “Бабушка!” Понравился он матушке
1
необычайно, она даже забормотала свои “амитофо” , а потом
поинтересовалась, из какого храма этот маленький монашек.
Спросила, сколько ему лет, но он помотал головой и сказал,
что не знает. На вопрос, откуда он, заявил, что тоже не зна7
ет, а когда его спросили о семье, еще яростнее замотал голо7
вой — будто барабанчик бродячего торговца. Так этот ма7
лец — ну чисто ученая обезьянка, что лазает по шесту — и
остался в моем доме. Меня он величал приемным батюшкой,
а урожденную Бай — приемной матушкой. Но приемный ты
сын или нет, а у меня все должны работать. Я и сам работал,
хоть и хозяин. “Кто не работает, тот не ест” — так потом ста7
ли говорить, но повелось это еще с незапамятных времен.
Имени у мальца не было, но на лице слева красовалось синее
родимое пятно величиной с ладонь, вот я и сказал, что буду
звать его Лань Лянь — Синий Лик, а Лань будет его фамили7
ей. “Приемный батюшка, — заявил он, — хочу носить фами7
лию такую же, как у тебя, — Симэнь, а имя пусть будет Лань7
лянь — Симэнь Ланьлянь”. — “Нет, не пойдет, — ответил я. —
Не всякий эту фамилию носить может. Вот будешь хорошо
трудиться, проработаешь лет двадцать, а там поглядим”. По7
началу малец стал помогать десятнику ходить за лошадьми и
ослами — эх, владыка Ада, надо иметь такую черную душонку,
чтобы заставить меня переродиться ослом! — а потом стал
выполнять и более серьезную работу. Не смотри, что кожа да
кости, руки7ноги проворные, смекает быстро, на выдумки хи7
тер, этим он с лихвой восполнял недостаток физической си7
лы. А теперь гляди какой — широкоплечий, руки сильные, на7
стоящий мужчина.
— Ха7ха, родился! — с громким криком он наклонился, и
его большие ладони поддержали меня.
Охваченный невыразимым стыдом и яростью, я взревел
что было сил:
— Никакой я не осел! Человек я! Я — Симэнь Нао.
Но горло было словно стиснуто лапами тех самых синели7
ких демонов, и, несмотря на все отчаянные старания, я не
мог вымолвить ни звука. В отчаянии, ужасе и гневе я сплюнул
белую слюну, и на глаза навернулись вязкие слезы. Ладони
соскользнули, и я плюхнулся на землю, в липкие воды и похо7
жий на медузу послед.
— Полотенце, быстро!

1. Амитофо — китайское именование Амитабхи Будды. Молитвы к нему часто возносят повторением его имени.

1. Тридцать пятый год республики — 1947 г. Китайская Республика провозглашена в 1912 г. после свержения династии Цин.

[177]
ИЛ 3/2014

Мо Янь. Колесо мучительных перерождений

Из дома, поддерживая большой живот, на крик Лань Ля7
ня вышла женщина. Я бросил на нее взгляд: слегка отечное
лицо, усыпанное родинками, словно бабочками, большие пе7
чальные глаза. О7хо7хо... Симэнь Нао, так это же твоя женщи7
на, первая наложница Инчунь. Ее привела в дом как служан7
ку твоя жена, урожденная Бай. Из какой Инчунь семьи, мы не
знали, вот она и приняла фамилию Бай, как у хозяйки. Моей
наложницей она стала весной тридцать пятого года респуб7
1
лики . Большие глаза, прямой нос, широкий лоб, большой
рот, квадратная челюсть и выражение счастья на лице. К то7
му же, стоило лишь взглянуть на ее груди с торчащими соска7
ми и широкие бедра, сразу становилось понятно, что она на7
рожает кучу детей. У моей жены долго не было детей, и она
из7за этого сильно переживала. Она7то и уложила Инчунь ко
мне в постель, выразившись при этом незамысловато, но
многозначительно и проникновенно: “Прими ее, муж мой!
Нельзя, чтобы удобрение растекалось на чужие поля!”
А поле действительно было плодородное. В первую же на7
шу ночь она понесла, и не просто понесла, а зачала двойня7
шек. На следующий год весной она родила мне мальчика и де7
вочку — что называется, принесла “дракона и феникса”.
Мальчика назвали Цзиньлун — Золотой Дракон, а девочку
Баофэн — Драгоценный Феникс. Повивальная бабка сказала,
что в жизни не встречала женщины, настолько хорошо уст7
роенной для деторождения: широкие бедра, исключитель7
ной эластичности родовые пути, плод из них выскакивает,
как арбуз из мешка, вот и родила этих двух упитанных мла7
денцев легко и просто. Почти все женщины при первых ро7
дах исходят криком и воют от боли, а моя Инчунь, когда ро7
жала, хоть бы пикнула. И как повитуха рассказывала, с лица
Инчунь во время родов не сходила загадочная улыбка, слов7
но она участвовала в занимательном представлении, из7за че7
го повитуха была сама не своя от страха, опасаясь — а ну как
та родит не ребенка, а злого духа какого.
Рождение Цзиньлуна и Баофэн стало огромной радостью
для дома, но, боясь нарушить покой младенцев и матери, я
велел десятнику Чжану и Лань Ляню, его помощнику, купить
десять связок хлопушек по восемьсот в каждой и отнести на
южную стену, что вокруг деревни. Когда хлопушки начали од7
на за другой взрываться, от доносившегося грохота я был вне
себя от радости. Есть у меня одна особенность: когда случает7
ся радостное событие, руки так и чешутся какую7нибудь рабо7
ту сделать, и чем тяжелей, тем лучше. И вот под гром хлопу7

[178]

Сигнальный экземпляр

ИЛ 3/2014

шек я засучил рукава, сжал кулаки, словно к драке готовился,
и отправился на скотный двор и выгреб чуть ли не десять те7
лег навоза, что накопился за зиму. Ко мне примчался Ма
Чжибо, деревенский мастер фэншуй, который любит тень на
плетень наводить, и говорит этак загадочно: “Мэньши — это
1
мое второе имя — Мэньши, брат почтенный, когда в доме
роженица, нельзя ни строить, ни тем более навоз в поле вы7
возить и колодцы чистить: вызовешь неудовольствие Тай7
суя2, навлечешь несчастье на младенцев”.
От этих слов Ма Чжибо у меня аж сердце захолонуло. Но
выпущенную из лука стрелу не вернешь, и любое дело раз на7
чал, надо доводить до конца, не останавливаться на полпути.
Не мог же я все бросить, когда полхлева уже вычищено! Как
говорили древние, человеку дается десять лет процветания,
когда к нему не смеют приблизиться ни добрые духи, ни
злые. Я, Симэнь Нао, человек прямой и зла не страшусь, веду
себя пристойно и не боюсь темных сил, так что с того, если
и встречусь с Тайсуем?
Не успел Ма Чжибо произнести свои подлые речи, как я
наткнулся в навозе на какую7то странную штуковину вроде
тыквочки. Студень какой7то — прозрачный, упругий. Отбро7
сил ее лопатой к краю коровника и стал разглядывать: неу7
жто это и есть легендарный Тайсуй? А у Ма Чжибо лицо по7
серело, козлиная бородка задрожала, он сложил руки на
груди и попятился, кланяясь этому странному предмету, а ко7
гда уперся спиной в стену, развернулся и пустился наутек.
“Если это Тайсуй и есть, о каком благоговейном трепете мо7
жет идти речь, — презрительно усмехнулся я. — Тайсуй, а Тай7
суй, вот сейчас назову тебя три раза по имени — и если не ис7
чезнешь, то уж не обессудь, обойдусь с тобой без особых
церемоний”. И зажмурившись, проговорил: “Тайсуй, Тайсуй,
Тайсуй!” Открыв глаза, я увидел, что эта штуковина где лежа7
ла, там и лежит у края коровника рядом с кучкой лошадиного
навоза, никаких признаков жизни не подает. Я взял мотыгу
да и развалил ее одним ударом надвое. Внутри такая же студе7
нистая, она напоминала смолу, что вытекает из поврежден7
ного ствола персикового дерева. Я поднял ее на лопату и за7
швырнул за ограду: пусть валяется там в ослиной моче вместе
с конским навозом: может, удобрение доброе выйдет, и куку7

1. Второе имя (после детского) дается по достижении совершеннолетия,
двадцати лет.
2. Тайсуй — в китайской мифологии бог времени и покровитель Юпитера —
планеты времени (Суй-син). Считалось, что противодействие божеству,
как и поиск его покровительства, приводят к несчастью. По фэншую, участок дома, соответствующий положению Тайсуя текущего года, нельзя беспокоить, иначе в доме случится несчастье.

[179]
ИЛ 3/2014

Мо Янь. Колесо мучительных перерождений

руза в седьмом месяце вымахает со слоновьи бивни, а пшени7
ца в восьмом свесит крупные колосья собачьими хвостами.
У этого паршивца Мо Яня так написано в рассказе “Тай7
суй”:
...Я налил воды в прозрачную стеклянную бутыль с широким гор2
лышком, добавил туда черного чая, сахара2сырца и поставил за
очаг. Через десять дней там образовалась какая2то странная шту2
ковина вроде тыковки. Вся деревня сбежалась посмотреть, как про2
знали. Сынок Ма Чжибо, Ма Цунмин, перепугался: “Худо дело, это
же Тайсуй! В тот год помещик Симэнь Нао точно такого выко2
пал”. Ну, а я — молодой человек, современный, в науку верю, а не в чер2
тей и духов. Ма Цунмина выпроводил, штуковину эту из бутыли
вытряхнул, разрезал, накрошил — и на сковородку. Когда жарил, от
необычного запаха аж слюнки потекли. Похоже на холодец с лап2
шой, вкус отменный, а питательный какой... На десять санти2
метров вырос за три месяца после того, как Тайсуя этого слопал...
Ох, и горазд дурить народ этот негодник!
Грохот хлопушек положил конец слухам о том, что Си7
мэнь Нао бесплоден, и многие стали покупать подарки, что7
бы поздравить меня по прошествии девяти дней. Но как
только старым слухам пришел конец, поползли новые — мол,
Симэнь Нао откопал Тайсуя у себя в коровнике — и за ночь
облетели все восемнадцать деревень дунбэйского Гаоми. Слу7
хи тут же обрастали всяческими подробностями: якобы этот
Тайсуй — большущее яйцо из плоти божественного происхо7
ждения со всеми семью отверстиями, как на голове, — катал7
ся по коровнику, пока я не разрубил его пополам, и тогда в
небеса устремился сноп белого света. А как потревожишь
Тайсуя, через сто дней жди беды — прольется кровь. Ясное
дело, смекнул я, ветер первыми высокие деревья гнет и зави7
дуют прежде всего богатым. Немало таких, кто втихаря ждет
не дождется, когда на Симэнь Нао беда какая свалится. Душа
была, конечно, не на месте, но я оставался тверд: если прави7
тель небесный замыслил наказать меня, зачем было посы7
лать таких прелестных детей — Цзиньлуна и Баофэн?
При виде меня лицо Инчунь тоже засияло. Она с трудом
наклонилась, и в этот момент я ясно увидел у нее в животе
младенца, мальчика с синим родимым пятном на лице — вне
сомнения, отпрыска Лань Ляня. Срам7то какой! Пламя гнева
язычком змеи скользнуло в сердце и полыхнуло. Я был готов
убить Лань Ляня, выругать последними словами, изрубить на
куски. Скотина ты, Лань Лянь, неблагодарная, ни стыда ни
совести, сукин ты сын! Все меня приемным отцом величал, а
потом и вообще батюшкой. Ну а если я тебе батюшка, то Ин7
чунь, моя наложница, тебе матушка. И ты свою матушку в же7
ны взял, она твоего ребенка носит. Все законы человеческие
попрал, и за это тебя поразит гром небесный! А уж в Аду ты

[180]

Сигнальный экземпляр

ИЛ 3/2014

получишь что заслужил: с тебя сдерут кожу, набьют сеном, и
перерождаться тебе уже скотиной! Но нет на небесах жало7
сти, как нет голоса рассудка в преисподней. Перерождаться
скотиной назначили как раз мне, Симэнь Нао, человеку, ко7
торый ничего худого в жизни не сделал. А ты, Инчунь, вот
ведь какого подлого нрава оказалась, как низко опустилась,
дешевка. Сколько сладких речей мне шептала, лежа в моих
объятиях! Сколько раз клялась в любви вечной! А сама что:
кости мои не остыли, а ты уж и в постель с моим батраком.
Как тебе еще совести хватает жить дальше, потаскуха этакая!
Да тебе бы руки на себя наложить! Вот пожалую тебе белого
1
шелка кусок — нет, белый шелк не про твою честь, тебе боль7
ше подойдет заляпанная кровью веревка, какой вяжут сви7
ней, — чтобы пошла и повесилась на обгаженной крысами и
летучими мышами балке! Или четыре ляна2 мышьяка, чтобы
отравилась! Или утопилась в колодце за деревней, куда попа7
дают одичавшие собаки! А перед смертью прокатить бы тебя
по улицам толпе на потеху на позорном деревянном осле! В
преисподней же тебя ждет особое наказание для распутниц:
тебя швырнут в яму с ядовитыми змеями, и закусают они те7
бя! А потом ты ступишь в круг скотских перерождений, и не
вырваться тебе из этого круга во веки вечные! О7хо7хо... Толь7
ко вот определили в этот круг не тебя, мою первую наложни7
цу, а меня, Симэнь Нао, мужа честного и благородного.
Она неуклюже присела на корточки рядом со мной и тща7
тельно обтерла меня от липкой жидкости махровым поло7
тенцем в голубую клетку. Чувствовать сухое полотенце на
мокрой шерсти было очень приятно. Ее руки касались меня
нежно, словно она обтирала собственное дитя.
— Какой милый осленок, прелестный малыш, просто за7
гляденье! Глянь, какие большие глаза, голубые7голубые, а уш7
ки маленькие, мохнатенькие... — приговаривала она, выти7
рая меня то в одном месте, то в другом.
Я видел — у нее все то же доброе сердце, чувствовал лью7
щуюся из глубины души любовь. Я был так тронут, что полы7
хающий в душе жар злобы угас и воспоминания о том, как я
был человеком, стали постепенно удаляться и туманиться.
Тело обсохло. Я перестал дрожать, ощутил крепость во всех
членах и силу в ногах, ощущение силы и желания звали к дей7
ствию.
— Ух ты, мальчик! — Она вытерла мои причиндалы. От
стыда вдруг с невероятной четкостью всплыли воспомина7

1. Кусок белого шелка для самоубийства традиционно присылали своим вышедшим из фавора наложницам китайские императоры.
2. Лян — мера веса, ок. 37 г.

[181]
ИЛ 3/2014

Мо Янь. Колесо мучительных перерождений

ния о наших постельных забавах в мою бытность человеком.
Это чей я получаюсь сын? Ослицы? Я глянул на подрагиваю7
щую на нетвердых ногах ослицу. Это что — моя мать? Осли7
ца? Ослепленный безотчетной яростью, я вскочил на все че7
тыре ноги и, казалось, на время превратился в табурет на
высоких ножках.
— Встал, встал! — радостно захлопал в ладоши Лань Лянь.
Он протянул руку Инчунь и помог ей встать. Глаза его были
полны нежности, похоже, он испытывал к ней глубокие чув7
ства. Я вдруг вспомнил: ведь намекали мне когда7то, смотри,
мол, как бы твой приемный сынок7батрак не навел смуту у те7
бя в опочивальне. Кто знает, может, между ними уже давно
что7то было...
Я стоял под утренним солнцем первого дня года и беспре7
станно перебирал копытцами, погружая их в землю, чтобы
не упасть. Потом сделал первый шаг как осел, ступив таким
образом на непривычный, полный страданий и унижений
путь. Еще шажок — тело закачалось, кожа на брюхе натяну7
лась. Перед глазами светило огромное солнце, сияло голу7
бизной небо, в вышине кувыркались белые голуби. Я видел,
как Лань Лянь проводил Инчунь обратно в дом. К воротам
подбежали дети — мальчик и девочка в новеньких стеганых
курточках, полотняных тапочках с головой тигра и в кро7
личьих шапочках. С их короткими ножками перебраться че7
рез высокий порожек было непросто. На вид им было всего
года три7четыре. Лань Ляня они называли папой, а Инчунь —
мамой. О7хо7хо... Ясное дело, это же мои дети: мальчик — Си7
мэнь Цзиньлун, девочка — Симэнь Баофэн. Детки мои детки,
как папа тосковал о вас! Надеялся, что вы, как дракон и фе7
никс, приумножите славу своих праотцов, а получилось, что
стали вы детьми других, а папа ваш превратился в осла. От
сердечной боли закружилась голова, задрожали ноги, и я
упал. Не хочу быть ослом, хочу, чтобы мне вернули человече7
ский образ! Хочу снова стать Симэнь Нао, чтобы свести сче7
ты со всеми. Одновременно со мной рухнула, как прогнив7
шая стена, ослица, которая произвела меня на свет.
Она сдохла, родившая меня ослица, ее ноги застыли, как
палки, а в широко раскрытых невидящих глазах, казалось, ос7
талась боль от несправедливых обид. Я ничуть не горевал о
ее смерти, ведь я лишь воспользовался ее телом, чтобы воз7
родиться. Все это коварный план владыки Яньло, а может, и
простое стечение обстоятельств. Молока ее я не испил, мне
стало тошно от одного вида этих вздувшихся сосков у нее ме7
жду ног. Я вырос на жидкой кашке из гаоляновой муки, кото7
рую варила для меня Инчунь, именно она выкормила меня,
за что я ей очень благодарен. Кормила она меня с деревян7
ной ложки, и к тому времени, когда я подрос, ложка эта уже

[182]
ИЛ 3/2014

была ни на что не похожа — так я ее обкусал. Во время кор7
межки я поглядывал на ее полные груди, полные голубовато7
го молока. Я знал, какое оно на вкус, я его пробовал. Оно
славное, и груди у нее прекрасные, и молока у нее столько,
что и двоим не высосать. А ведь бывают женщины, которые
своим молоком могут погубить и здоровых детей.
— Бедный осленочек, — приговаривала она, кормя ме7
ня, — не успел родиться, как маму потерял. — При этом в гла7
зах у нее выступали слезы: она действительно жалела меня.
— Мама, а почему осленкина мама умерла? — приставали к
ней любопытные Цзиньлун и Баофэн.
— Время ей пришло. Вот владыка Яньло и прислал за ней.
— Мамочка, не надо, чтобы владыка Яньло за тобой при7
сылал. Ведь тогда и мы без мамы останемся, как осленочек. И
Цзефан тоже.
— Никуда я не денусь, — сказала Инчунь. — У владыки
Яньло перед нашей семьей должок, он к нам прийти не ос7
мелится.
Из дома донесся плач Лань Цзефана.
— Кто такой Лань Цзефан знаешь? — вдруг спросил меня
1
рассказчик, Лань Цяньсуй . — Лань Тысяча Лет, малыш с
большой головой и не по возрасту мудрым взглядом. Росточ7
ком не более трех чи, а речами разливается, что река полно7
водная.
— Конечно, знаю. Это я и есть. Лань Лянь — мой отец, а
Инчунь — мать. А ты, надо понимать, когда7то был ослом на7
шей семьи?
— Да, когда7то я был ослом вашей семьи. Родился я утром
первого дня первого месяца тысяча девятьсот пятидесятого
года, а ты, Лань Цзефан, появился на свет в тот же день вече7
ром. Так что ты, как и я — дитя новой эпохи.

1. Лань Цяньсуй — одно из перерождений Симэнь Нао. Повествование в романе идет и от имени животных, в которых он перерождается, и от имени
Лань Цзефана, сына его батрака Лань Ляня.

Литературное наследие

К%
Б 
Коснись ее руки, плесни у ног...
Рассказ
Перевод с итальянского Г

© Г

 Ф

 Ф. Перевод, 2014

[183]
ИЛ 3/2014

I

Как автор выехал из Рима
[184]

Литературное наследие

ИЛ 3/2014

Ц

АРЬ Соломон кричал мне:
— Доколе ты, ленивец, будешь спать? Когда ты
встанешь от сна твоего?1
А хозяин постоялого двора добавлял, стуча в дверь:
— Синьорино, уже половина седьмого, — он снова стучал и
снова повторял, — уже половина седьмого, синьорино.
— Хорошо, встаю, — ответил я хозяину и царю Соломону и
меньше чем через четверть часа уже входил на кухню, где со7
держатель остерии ждал только меня.
Я оплатил счет и вышел из гостиницы “Семь угодий”, что7
бы продолжить мое пешее путешествие.
Утром предыдущего дня в ясном небе не было ни облач7
ка, лучи восходящего солнца золотили деревья горы
Пинчо, когда выходил я одинешенек из Рима через Порта7
дель7Пополо. Покидая Вечный город, я чувствовал на душе
совершенную легкость, а на плечах — изрядную тяжесть. Я
вбил себе в голову дойти до Милана пешком, мой баул дол7
жен был оказаться вначале в Анконе, потом появиться в Ра7
венне и, наконец, быть отправленным в Милан, а на время
пешего прохождения пути между этими тремя пунктами
мне должно было хватить того немногого, что находилось в
меховом спальном мешке за моей спиной. Не думаю, что чи7
тателю важно знать, да я и сам точно не помню, сколько ру7
башек, носков, сколько подштанников и носовых платков
имел я при себе, но мне важно сообщить читателю, что в
моем кармане вместе с миниатюрной книжкой поэзии Гора7
ция был томик стихов мессера Франческо Петрарки в одну
шестьдесят четвертую часть листа, — позже мне случится
говорить о нем. Однако, заметив, как я обращаю его внима7
ние на этот томик, пусть осмотрительный читатель не дума7
ет, что это вокруг стихов каноника из Воклюза нить моего
рассказа должна мотаться в клубок, и пусть знает он, что
рассказ мой совершенно бессвязен и не имеет ни начала, ни
конца, что я не использую в нем ни одного из приемов на7
стоящих рассказчиков, за что прошу моего наставника, че7
ловека отчасти литературного, отчасти политического, ми7
лостиво даровать мне свое прощение.
В правой руке я сжимал длинный изогнутый и суковатый
посох с железным острым наконечником; в левой держал
большой альбом, где уже имелось несколько зарисовок ред7

1. Притчи Соломона. 6:9. (Здесь и далее — прим. перев.)

1. Петрарка. Сонет CCCX. Перевод Е. Солоновича.

[185]
ИЛ 3/2014

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

ких римских древностей; то на одном, то на другом плече нес
свернутый большой плед в черно7белых квадратах, предна7
значенный защитить меня от холода, если он начнет пощи7
пывать тело. О дожде я не подумал. Представьте себе, за три
предыдущих месяца дождей не было вообще!
Между Стортой и Баккано я устроился поспать на едва про2
бившейся травке, прямо на веселом ковре из весенних цветов.
Но знают девственные Грации, как печалит мне сердце долг
сообщить вам, что не легкий ветерок, а неистовый Эол нале7
тал на меня сильными порывами. Ветер, он не имеет создате7
ля, его действия беспорядочны и распоясанны, он не читает
руководств по правилам хорошего тона, не знает меры, не
придерживается порядка и деликатности.
Я взывал к осыпанному цветами, легкокрылому, как мо7
тылек, боголикому Зефиру, сыну Астрея и Авроры; к Зефиру, но7
сителю жизни, как гласит его имя (немного эрудиции никогда не
помешает), происходящее от “zaein” — “жить”, и от “phraein” —
“нести”. К Зефиру, склоняющему стебель девственной ро7
зы, аромат которой вдыхают Дафнис и Хлоя; к Зефиру, за7
кручивающему в тысячи милых кудряшек золотые пряди
Лауры; к Зефиру, от дыхания которого пришла весна, румяна
и бела, и ...любовь согрела — и в каждой божьей твари ожила1.
Но ветер уносил на десятки шагов мою шляпу, трепал
листы альбома, который я раскрыл с намерением сделать
набросок в память об этом крае. Тучи пыли почти закры7
вали пейзаж, изрытый волнообразными неровностями ме7
стности, пустынной и суровой. В далекой дали еще виднел7
ся купол Святого Петра, казавшийся вершиной огромного
кургана. Радостно певшие на заре соловьи теперь молчали.
Я не был печален, но и спокоен не был тоже. Лежал в том
состоянии бездеятельности духа, которое предшествует ме7
ланхолии.
По дороге проходили два крестьянина. Один говорил дру7
гому:
— Завтра сыпанет дождь. Видишь те темные набухшие ту7
чи вдалеке?
Я повернул голову в ту сторону, откуда дул ветер, и дейст7
вительно увидел несколько маленьких вытянувшихся бурдю7
ками тучек, похожих на пять7шесть черных мазков кисти.
— Проклятый ветер! Пусть Господь развеет предсказание
этого мужлана!
Выжженные поля, сухие кусты, сморщенные листочки
молили об обильных потоках влаги с небес, я же призывал
солнце и луну. О милая Аврора, я принес бы тогда на твой

[186]

Литературное наследие

ИЛ 3/2014

изящный алтарь жертву в виде первых плодов с моего поля,
в виде самой белоснежной овцы из моей овчарни и вдобавок
сотни пастушков и пастушек Аркадии!
Неверным шагом и с неспокойной душой возобновил я
свой путь. В Баккано я, наверное, поел, но где и что, не могу
сказать. Память человеческая слаба, и вы должны меня про7
стить. С другой стороны, героям — а я единственный герой
моего рассказа — нет нужды насыщать свой желудок.
В девять вечера я оказался перед постоялым двором
“Семь угодий”.
Хозяин, человек с густыми бровями, непрерывной поло7
сой шедшими от одного виска к другому, проводил меня в
мою прекрасную, по его словам, комнату и зловещим тоном
изрек:
— Доброй ночи.
В комнате была одна из тех огромных кроватей, что со7
ставляют предмет радости итальянских новеллистов XIV ве7
ка. На дальней от двери стороне кровати я положил мешок и
суковатый посох, поставил на ночной столик сальную свечу и
коробку спичек и забаррикадировал дверь четырьмя стулья7
ми, но не для того, чтобы закрыть вход, а чтобы грохот раз7
будил меня, если кто7то захочет проникнуть в мою комнату.
Приняв эти меры предосторожности, я улегся и проспал без
перерыва до того часа, когда хозяин, как уже сказано в нача7
ле этой истории, пришел разбудить меня.
Итак, я заплатил по счету, но, прежде чем возобновить
свой путь, ненадолго задержался под галереей посмотреть на
затянутое тучами и грозившее ливнем небо. Тучи располага7
лись по небу неравномерно; в одном месте они нагроможда7
лись черными сгустками, в другом — располагались редко, ра7
зогнанные ветром, оставившим землю, чтобы дуть в
вышине, — они сверкали большими белыми пятнами, иногда
сквозь разрыв давая проглянуть кусочку голубого неба. По7
этому интенсивность света и направление отражений меня7
лись в зависимости от расположения темных и светлых масс;
часто широкий мазок солнечного света радовал на мгнове7
ние склон холма, далекое строение, ряд деревьев на слабо
очерченной равнине. Когда под лучами солнца мое тело и
придорожные столбики отбрасывали тень на белую дорогу,
душа радовалась, и я думал, что крестьянин, предсказавший
за день до этого дождь, был той еще бестией. Но через мину7
ту и на душе и на дороге стало невесело. Я посмотрел в сторо7
ну Непи и увидел на потемневшем горизонте широкую поло7
су из серебряных вертикальных нитей, они были похожи на
следы от метлы по еще свежему грунту мрачного пейзажа
этой местности. И действительно, не успел я дойти до сере7
дины пути между Монтерози и Непи, как сверху стали падать

[187]
ИЛ 3/2014

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

крупные капли, ударяя в дорожную мелкую пыль и поднимая
ее на ладонь над землей.
Дорога быстро изменила цвет. Четверть часа спустя мои
башмаки уже погружались в тягучую грязь; пропитав накину7
тый на плечи плед, вода омывала мои члены, намокшая оде7
жда прилипала к телу. Увидев справа сельский дом, я посту7
чал — никто не ответил.
Я обеспокоился. Среди возможных трудностей познава7
тельного путешествия через папскую область до Равенны я
совершенно выпустил из виду дождь, и поэтому неожиданно
случившийся ливень угрожал нарушить все мои планы. Оста7
новиться в Непи или в Чивита7Кастеллана до тех пор, пока
дождь не утихнет? Или продолжить мой переход под разверз7
шимися небесными хлябями?
Со стен домов городка Непи стекали струи дождя, застав7
ляя подскакивать жидкую грязь в образовавшихся у стен лу7
жах. Я же шел по середине дороги, радуясь, что шагаю по
упавшей с небес влаге, без сомнения имевшей то преимуще7
ство, что была она чистой. Городок казался покинутым: ни
одного лица в окне, ни одного человека на улице, все двери
на запоре. Висевшая над одной дверью на конце длинной
жерди вывеска “Кофе и вино” оросила бальзамом мою пере7
полненную желчью душу. Я вошел. Темнота. Присмотрев7
шись и разглядев несколько столов и скамеек, я позвал... по7
звал громче... никто не отвечал; разозленный, я постучал
посохом по столу, и только тогда из самого темного угла про7
сторного помещения послышался короткий хрип. Я прибли7
зился, увидел пару глаз и длинную белую бороду и услыхал го7
лос такой глубокий, что он показался выходящим из глубин
утробы, такой слабый, что, даже напрягши слух, разобрать
его можно было с трудом. Я уловил несколько отрывистых
слов, из которых понял, что старик парализован, не может
сойти со своего стула, а сын вышел, оставив отца стеречь за7
ведение. Я почувствовал, как мороз пробегает по моим чле7
нам, холодный пот струится по лбу, — наверное, это влага вы7
звала окоченение тела и духа. Я выскочил из заведения и по
виа Фламиниа бегом добежал до Чивита7Кастеллана.
Почтовая гостиница тогда еще не пользовалась доброй
славой. Эрнст Ферстер в своем “Наставлении путешествую7
щему по Италии” — иностранцы учат нас путешествовать по
нашей родной стране — писал: “Почтовая гостиница имеет
дурную славу, она содержится неучтивым человеком, кото7
рый одновременно является и почтмейстером. В спорных
случаях обращаться к Местному предводителю, графу Росси”.
Пока я бежал от Непи до Чивита7Кастеллана, снова под7
нялся ветер. В рубашке с подвернутыми рукавами я ждал, по7
ка мои испускавшие пар одежды просохнут у каминного огня;

[188]

Литературное наследие

ИЛ 3/2014

по трем окнам зала с силой били крупные капли дождя, они
спускались по стеклу, беспорядочно сталкиваясь и переме7
шиваясь, текли сначала медленно, потом очень быстро, соби7
рались на нижних частях оконного переплета, откуда прони7
кали в залу, сбегали вниз тремя ручьями и в самой низкой
части пола образовывали озерцо, которое, постепенно рас7
ширяясь, быстро затапливало все вокруг и грозило наводне7
нием.
— Клянусь, — воскликнул я, глядя на извивистые пото7
ки, — клянусь, я выйду отсюда только для того, чтобы сесть в
карету.
— К вашим услугам, — прогорланил выросший передо
мной слуга с грязной салфеткой, перекинутой через руку.
— Ты умеешь читать?
— Так точно.
— А писать?
— Так точно.
— Можешь выйти на улицу на десять минут?
— Так точно.
— Тогда возьми этот лист бумаги и карандаш, побеги и
стань против портика собора, точнейшим образом перепи7
ши все буквы, которые увидишь на архитраве над средним
портиком. Знаешь, что такое архитрав?
— Так точно.
Слуга сунул в карман мелкую монету, которую я дал ему
вместе с бумагой и карандашом, и пулей вылетел наружу.
Не прошло и четверти часа, а он уже принес мне исписан7
ный каракулями лист бумаги, с которого текла вода. Я просу7
шил его, сложил, определил в карман и приказал позвать хо7
зяина7почтмейстера, от которого узнал, что карета отъехала
от Чивита7Кастеллана сегодня утром. Она направлялась в Ан7
кону, и в кабриолете было свободное место. Это хорошо, но
уехавшая четыре часа назад карета ускользнула у меня из7под
носа.
— Возьмите, — сказал мне хозяин, — мою коляску, легкую
как перышко, моего вороного, быстрого как молния, и вы до7
гоните карету в Боргетто, где возничие привыкли отдыхать,
а если не догоните, то не заплатите мне ни байокко.
— Сколько вы хотите? — ответил я, не колеблясь.
— Четыре скудо, синьор.
— Немецкий профессор прав, — заметил я, — но мне нель7
зя терять времени. Прикажите запрягать вороного.
Вороной был действительно лошадкой с огоньком: на
подъемы он взбегал рысью, а на спусках летел легко и про7
ворно. Коляска неслась за ним, подпрыгивая и угрожая пе7
ревернуться на каждом повороте, на каждой неровности за7
ставляя содрогаться мой кишечник. Лихач возница под

1. Древнее название города Отриколи.

[189]
ИЛ 3/2014

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

громкие крики щелкал хлыстом, но, отъехав от Чивита7Кас7
теллана на несколько миль, он стал туго натягивать вожжи,
чем вороной, фыркавший под дождем и испускавший облака
пара, а вместе с ним и я, были не вполне довольны. Я понял,
что несколько байокко сделают моего возничего более рас7
торопным, — несколько монет скользнули в его ладонь, в со7
провождении отнюдь не медовых речей. Так, возобновляя
свои фокусы каждые полмили, он довез меня до места, отку7
да был виден Боргетто, скряга7городок без остерии. Тогда
возница обратил ко мне свою круглую рожу, на которой за7
рождалась услужливая улыбка, слегка отдававшая насмеш7
кой, и сказал:
— Синьор, из7за этого проклятого потопа возница кареты
вряд ли решится ехать прямо до Отриколи. Дорога идет все
время на подъем, но за семь скудо вороной домчит вас за три
четверти часа.
— Четыре скудо, разбойник.
— Шесть, синьор.
— Пять, достойный слуга своего хозяина.
— Пусть будет пять.
— Но если я не застану карету в Отриколи, клянусь на “На7
ставлении” немецкого профессора, что я сделаю три вещи:
первое, не дам тебе ни байокко, второе, напишу жалобу гра7
фу Росси и третье, обломаю о твои плечи этот посох, — и по7
казал ему названное.
В ответ возница подхлестнул лошадь.
О, мне бы умение владеть пером моего педагога! О, кто
научит меня знанию звонкой риторики, примата итальян7
ской культуры! О, кто мне поможет сочинить величествен7
ный труд о Тибре, протекающем возле Мальяно; о горе Су7
ратте, на вершине которой возвышается замок Аполлона; о
святой роще, посвященной богине Феронии; об этрусских
редкостях и о римских развалинах, разбросанных по стране;
о монастыре святого Сильвестра, основанном монахом из
Пипино (старый монастырь, помещенный в классический
труд, может стать источником десятка великолепных анти7
тез); о древнем городе Умбрии Отрикулуме1, в котором рим7
ляне организовали городское самоуправление; о статуях, ук7
рашающих собой славные выставки музеев Ватикана и
Кампидольо, вышедших из лона этой земли, которую воро7
ной топтал теперь своими коваными копытами! Прекрасная
была бы возможность для моего прилежного педагога вспом7
нить свои размышления о людях времен Плутарха, трево7

[190]

Литературное наследие

ИЛ 3/2014

живших его сон до тех пор, пока ему не удалось сравняться с
ними.
Если бы, сидя на узком сидении открытой коляски, нес7
шейся галопом к северу против ветра, дувшего как раз с севе7
ра, под дождем, заливавшим холодными струями мои глаза,
мне пришлось вспомнить кого7нибудь из античных авторов,
я вспомнил бы не Плутарха, а Ювенала. Отрикулум, во что ты
превратился! Твои развалины вызывают жалость; твоя грязь
брызжет черной жижей, она расступается, чтобы поглотить
людей и лошадей по самое колено.
Две кареты стояли в ожидании у низких дверей остерии:
одна, большая и внушительная, запряженная четверкой ло7
шадей; у второго, жалкого вида экипажа, дышло лежало на ку7
черском сиденье. Сам кучер, смуглый римлянин со свирепым
взглядом и кустистой черной бородой содрал с меня меньше,
чем мог бы; мы в несколько минут заключили договор, по ко7
торому он должен был довезти меня, живого и здорового, до
Анконы, заботясь ежедневно о моем обеде, ужине и ночлеге;
я же должен был заплатить ему уже не помню сейчас сколько
скудо.
— Когда отъезжаем? — спросил я.
— Через полчаса помчим галопом.
Поскольку есть я не хотел, и кабриолет мне показался дос7
таточно исправным, я сразу занял в нем место на левой сто7
роне. Я еще не совсем устроился на моем не совсем мягком
сиденье, когда кучер стоявшего в нескольких шагах впереди
экипажа щелкнул длинным бичом, и я увидел, как смуглая фи7
гурка одним скоком проворно перелетела с порога остерии в
эту внушительного вида карету.
Фигурка так быстро вошла, что я не смог различить черты
ее лица, но нога оставалась на ступеньке, пока ее владелица,
похоже, приводила что7то в порядок внутри экипажа. Это бы7
ла изящная ножка в черном высоком сапожке с двумя красны7
ми кисточками. Слегка приподнятое платье оставляло взгля7
ду полоску белого чулка, просиявшего как луч солнца, так
светилась его белизна на грязном фоне неба, земли и всего ос7
тального. Это было озарение. Карета тронулась, трое или чет7
веро полуголых ребятишек, уцепившись за дверцу, принялись
хором клянчить милостыню, несколько безобразных старух
настойчиво тянули ладони. Лилейно7розовая рука выглянула
из окошка, с нее упало несколько серебряных монет; чудесно7
го рисунка пальцы источали чистое миро, как руки возлюб7
ленной из “Песни песней”. Кучер стегнул лошадей, карета по7
неслась и, спускаясь по склону, скоро пропала из виду.
Тогда, сам не знаю как, в моих руках оказался томик “Сти7
хов” мессера Франческо, я открыл его на сонете CCVIII и,
достав из жилетного кармашка огрызок красного карандаша

и посмотрев на часы, записал день, час и минуту. Сделав это,
я двумя жирными линиями подчеркнул этот стих:
Коснись ее руки, плесни у ног,
1
Твое лобзанье скажет ей о многом...

[191]
ИЛ 3/2014

II

Моя фантазия отправилась в полет. Представить по одной
только руке и ноге всю фигуру, лицо, голос, нрав и наклонно7
сти промелькнувшей передо мной женщины — вот задача,
над которой усиленно бился мой мозг. Позже я понял, что
легче восстановить руки Венере Милосской или создать че7
ловека с торсом Аполлона Бельведерского, но в тот момент
все мне казалось таким естественным, что за несколько ми7
нут живой, говорящий образ молодой темноволосой женщи7
ны уже вырисовывался перед моими глазами. Отправляя в
карман томик Петрарки, который все еще оставался в моей
руке, я нащупал лист грубой бумаги. Я достал его, развернул,
и мой взгляд упал на странные письмена, они оказались спо7
собны рассеять мои фантазии и заставить полностью погру7
зиться в непростое дело их дешифровки. Это была работа
гостиничного слуги, читатель помнит об этом, помнит об
этом и мой педагог, поскольку, зная, что рассказ нельзя пере7
гружать ни ненужными эпизодами, ни лишними деталями,
он чуть снисходительно и немного сочувственно улыбнулся,
разбирая скорописные знаки, которыми слуга по моему при7
казу и за мой счет скопировал надпись на архитраве над сред7
ними воротами собора в Чивита7Кастеллана.
Дело в том, что на первый взгляд эта копия показалась
мне злой шуткой, я подумал, что жулик не заработал получен7
ной монеты. Но потом понемногу — буква за буквой, слог за
слогом — мне удалось разобрать следующую надпись, кото7
рую огрызком красного карандаша я переписал большими
римскими буквами:
LAVRENTIUS. CUM. JACOBO. FILIO. SUO
МAGISTRI. DOCTISSIMI. ROMANI. K (HOC)
2
OPUS. FECERUNT .
1. Перевод А. Ревича.
2. Лоренцо и сын его Якопо, искуснейшие римские мастера, выполнили эту
работу (лат.).

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

Запись слуги и соус Горация

[192]

Литературное наследие

ИЛ 3/2014

Вероятно, буква “c” в слове “doctissimi” стояла не на своем
месте, нет, она должна была стоять перед словом. Было ли
это нелепой опиской слуги или ошибкой того, кто выбил над7
пись в 1210 году? Пойди7ка угадай. Я читал и перечитывал
текст, стараясь проникнуть в смысл слов, ибо фантазия, еще
рассеянная после поисков образа невесты из “Песни пес7
ней”, отвращала мой мозг от археологических умозаключе7
ний. Вдруг я подпрыгнул на своем сиденье, раскачав на не7
сколько минут всю карету: “Так значит, — заметил я себе, —
не маэстро Якопо и сын его Козимо, а маэстро Лоренцо и
сын его Якопо совместно возвели этот портик!”
Я распахнул в удивлении рот и три раза хлопнул ладонью
о ладонь, выражая свою радость.
Было бы невежливо, если бы я не поведал читателю при7
чину такой радости и удивления. Пусть знает читатель, что
семейство из семи мраморных дел мастеров в течение всего
XIII столетия построило множество великолепных памятни7
ков архитектуры в Риме и его окрестностях, а я как раз ло7
мал себе голову над очень запутанной генеалогией этого се7
мейства. По заключениям археологов сыновья работали на
тридцать лет раньше отца, внуки — на двадцать пять лет
раньше деда, а Якопо — еще раньше, по меньшей мере, на
сто восемь лет. Скопированная слугой надпись все ставила
на свои места.
Приличествует ли подозревать слугу с грязной салфет7
кой? Он мог ошибиться в одной букве, но не придумать целое
слово.
Поверил же Гумбольдт старому попугайчику, который
жил на берегах реки Ориноко и говорил на забытом языке
атуров. С того дня и берет начало мое недоверие к ученым
мужам: в то время как тот попугайчик является самой ма7
ленькой разновидностью всего попугайного семейства, та7
кие ученые часто являют собой самую крупную разновид7
ность этих самоуверенных, упрямых и надоедливых
пернатых.
Я был глубоко погружен в скромные радости эпиграфиче7
ской науки, когда рядом со мной уселся низкорослый, упи7
танный человек с круглой, лысой и безбородой головой, с
широким улыбающимся ртом, крючковатым носом и малень7
кими, почти белыми глазками. В знак приветствия он три
раза приподнял шляпу, устроился на своем месте и слезли7
вым голосом воскликнул:
— Отвратительная погода!
— Отвратительная погода, — ответил я, не задумываясь.
— Вы следуете из Рима?
— Я следую из Рима.
— Я тоже. И куда?

[193]
ИЛ 3/2014

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

Я раздраженно посмотрел на вопрошавшего, но мне пока7
залось, что его ясное лицо очень гармонировало с интонаци7
ей его ласкового голоса, и я ответил:
— В Анкону.
— Значит, мы все едем в Анкону, — согласился добрый че7
ловек.
“Конечно, — подумал я тогда, — это образованный чело7
век. Он хочет доказать мне, что, двигаясь в одной и той же ка7
рете, мы все идем одной и той же дорогой”. Я протянул ему
лист бумаги, на котором красным карандашом была выведе7
на надпись, и спросил:
— Вы знаете латынь?
Кучер тем временем запрягал лошадей. Два бедных буце7
фала, один золотисто7гнедой масти, второй белый в корич7
невых яблоках, оба выглядели на диво худыми и меланхолич7
ными. Кучер крикнул:
— Синьоры, отправляемся.
Три женщины и один мужчина сели в карету. Если бы я
сказал вам, что ладонь и ступня Суламиты настолько захвати7
ли мою душу, что в ней больше не осталось никакого интере7
са поглазеть на женщин, то сказал бы вещь, не соответствую7
щую истинным обстоятельствам дела. Соответственно, я
посмотрел и сквозь фигурное стекло, разделявшее внутрен7
нее пространство кабриолета, на задних местах рядом с муж7
чиной за шестьдесят увидел некое подобие очень худой, зеле7
новатой мумии с длинным, неприветливым лицом, которая,
как я потом узнал, была женой капитана торгового флота и
невесткой старика. Старик, тоже торговый капитан, высадил7
ся со своей посудины в Чивиттавеккья и теперь направлялся
прямо в Анкону, где судно, которое капитан дальнего плава7
ния посчитал ниже своего достоинства вести в каботажное
плавание, должно было его догнать. Дальше мне показывали
свои спины упитанная синьора, в постоянном верчении голо7
вой демонстрировавшая из7под шляпки паричок рыжеватого
цвета, и молодая смуглянка, напевавшая дуэт из “Итальянки в
Алжире”. Не задумываясь, я затянул партию Маттео в том мес7
те, где обе партии совпадают. Повернувшись, певшая устави7
лась на меня своими несколько нагловатыми, отчасти томны7
ми глазами. Тогда я обратил приветствие ко всей компании.
Молодая смуглянка ответила улыбкой (могу поклясться, что
ее щеки и ресницы были ненатурального цвета), старуха —
полным искреннего дружелюбия взглядом, морской волк и
мумия — двумя приветливыми жестами.
Поскольку лошади пошли рысью, улыбки и дружеские
жесты прекратились, но настойчивое и вместе с тем робкое
любопытство моего соседа начинало медоточиво терзать ме7
ня вопросами.

[194]
ИЛ 3/2014

— Так вы знаете латынь? — вступил я.
— Худо7бедно знаю, — ответил он. — Я восемь лет прослу7
жил поваром у одного кардинала, теперь вот еду служить епи7
скопу Анконы.
Эти слова повар произнес с некоторой сокрушенной
горделивостью. Право слово, в нем было много от священ7
ника.
— Magna, — продекламировал я тогда, — movet stomacho fas7
tidia seu puer unctis tractavit calicem manibu...1 Понимаете?
— Не совсем.
— Жаль. Гораций, — я достал из кармана томик его
“Сатир”. — Гораций мог бы вас многому научить в вашем ис7
кусстве.
— Он был поваром?
— Он не зарабатывал на жизнь кулинарией, но был одним
из наиболее одаренных римлян в прилежном изучении науки
о вкусах, ratione saporum. Знайте, что римляне еще до появ7
ления на земле пап и кардиналов пользовались славой вели7
чайших и весьма тонких мастеров искусства приготовления
пищи. В конце концов, Гораций является изобретателем то7
го, что мы зовем фруктовой горчицей. Но этого никогда не
замечали бесконечные биографы и восторженные поклон7
ники латинского поэта; признаюсь, открытие кажется мне
прекрасным, оно полностью принадлежит мне, и я считаю
его очень важным.
(Для моего педагога привожу стихи из четвертой сатиры
второй книги:
Vennuncula convenit ollis:
Rectius Albanam fumo duraveris uvam.
Hanc ego cum malis, ego faecem primus et allec,
Primus et invenior pipem album cum sale nigro
Incretum, puris circumposuisse catillis2.

Литературное наследие

Разве я неправ?)
Диалог с поваром епископа разгорался. Его рассуждения
были полны смысла, а выводы — хорошего вкуса. Философия
вкусоощущения не была для него тайной, он говорил о ней
как теолог — с нежной мягкостью и сокрушающей убедитель7

1. Неопрятность родит отвращенье к еде: неприятно, / Если след масляных пальцев слуги на бокале заметен... Квинт Гораций Флакк. Сатиры (книга вторая, сатира четвертая). Перевод М. Дмитриева.
2. Венункульский изюм бережется в горшочках, но альбский / Лучше в дыму засушенный. — Я первый однажды придумал / Яблоки к ним подавать, и
анчоусы в чистеньких блюдцах / Ставить кругом, под белым перцем и серою солью. Перевод М. Дмитриева.

[195]
ИЛ 3/2014

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

ностью. Апостол кухонной веры, в нужный момент он мог бы
мужественно стать ее мучеником.
Он действительно считал очень важными некоторые
принципы своей науки, так что отвага его гения толкнула
его, как он сам признался, на создание новых соусов, коим
кардинал, у которого он служил, ради развлечения давал са7
мые странные названия.
— Пусть сподобит меня Господь, — заключил он, вздымая
к небесам руки, как изображенные в римских катакомбах мо7
лящиеся, — пусть сподобит меня Господь угодить и епископу,
известному тем, что выше всего он ставит качество соусов!
— Тогда научитесь готовить один соус по рецепту восемна7
дцативековой давности, — сказал я, — и подайте его епископу
горячим, снабдив такой надписью: “Соус Горация Флакка”.
Я снова открыл томик и, поскольку кучер остановил каре7
ту, чтобы, не знаю, чем7то помочь своим лошадям, переписал
этот рецепт в переводе: Возьми чистого вина и рассола салаки,
но только салаки, пропитавшей своим запахом византийские боч2
ки. Все смешай, повари с растертыми травами, всыпь щепотку
шафрана. Когда все немного отстоится, добавь масла из оливок Ве2
нафро, — и передал записку моему попутчику.
Я не знаю, что подумают об этом классическом соусе чи7
тающие это пустословие три любезные сестрицы, которые
каждую неделю попеременно выполняют нелегкие обязанно7
сти, управляясь на кухне, но не могу утаить того факта, что
повар, кладя в карман протянутую мной записку, двинул пол7
ными губами определенным манером, в котором проявилось
все высокомерие его снисходительной гордыни, и пробор7
мотал сквозь зубы: “Это — для мирян”.
Разумеется, сия фраза должна была содержать в себе край7
нюю степень высокомерия, как собственно, и другая: “Это —
папское яство”, 2— намекающая на недостижимый идеал каче7
ства блюд и напитков. Добрый человек, столь милостиво сев7
ший рядом со мной, в душе питал — я угадал это раньше, чем
мы доехали до Нарни, — высокую надежду стать однажды по7
варом Его Святейшества Папы. Так мы, сирые смертные, ос7
лепляем себя, глядя на солнце!
В тот день солнце действительно нельзя было увидеть, по7
скольку небо полностью затянули черные тучи. Все виделось
бледным, монотонным и тоскливым, краски блекли в оттен7
ках нейтральных цветов, контуры предметов терялись в бес7
форменных линиях. Низко опустившиеся тучи иногда обво7
лакивали своим густым туманом горы, дороги и всякий
предмет, так что с трудом можно было разглядеть опущен7
ные уши лошадей, трусивших рысью по распутице. Глядя на
украшенный пятнами грязи кожаный верх кабриолета, я
вспомнил глупое высказывание Плиния, в котором он утвер7

[196]
ИЛ 3/2014

ждает, что земли в окрестностях Нарни имеют особенность
размягчаться на солнце и высыхать под дождем.
В Нарни за обедом я поболтал с улыбнувшейся мне смуг7
лянкой и со старухой, любезно поздоровавшейся со мной в
Отриколи. Через пять минут я знал, что обе они — немки из
Вены. Молодая племянница старухи, изучавшая вокальное
пение в Милане, уже четыре раза ступала на театральную сце7
ну; диапазон ее голоса таков, что вверху она берет третью ок7
таву, а внизу — контроктаву; ее голос такой сильный, что од7
нажды сотрясал стены Иерихона, такой гибкий, что в своих
трелях затмевает соловья. Аплодисменты, корзины цветов,
сонеты, подарки, триумфы, плутовство партера, интриги за
сценой, похоть театральных обозревателей, обман импреса7
рио, сплетни и соперницы — сведения об этом влетали в мои
уши как дробь барабана, даже двух барабанов, поскольку тетя
и племянница говорили разом. Выехав из Неаполя, они на7
земным путем — морская болезнь вредит голосу — ехали в Ми7
лан выбирать одну из тридцати ждавших их партитур. Они
поведали мне также о предложениях богатых молодых верто7
прахов, страстно желающих получить руку смуглянки, на что
она, опустив долу глазки, как это делают девы, отвечает, что
уже обручена с искусством. Тем временем капитан и его дос7
тойная невестка все больше надували губы, а пребывавший в
своей ясной безмятежности повар нашел нужным подкре7
питься.
В девять вечера мы прибыли в Терни, а на следующее ут7
ро через два часа после того момента, когда солнце должно
было показаться на горизонте, снова отправились в путь, так
и не посетив водопад Марморе, поскольку водопадения не7
бесного нам хватало с избытком. Таким образом, мне нечего
было бы сказать по поводу городка Терни, если бы там не по7
терялся дорогой мне томик Петрарки. Я искал его везде,
спросил у хозяина и у слуг — все напрасно. Посему мне при7
шлось сесть в карету лишенным милого общества каноника
из Воклюза.

Литературное наследие

III

В которой автор вновь встречает своего
Петрарку
П (улыбаясь как человек, испытывающий удовольствие
оттого, что знает, где зарыта собака). Понятно. Так, значит,
вы оставили ваш томик Петрарки именно в Терни?
А (наивно). К сожалению!

Дело в том, что после потери этого томика моя душа была не7
спокойна не потому, что мне так уж сильно хотелось в пятый
раз перечитать сонеты и песни о жизни и смерти Лауры, и не
потому, что я испытывал к мессеру Франческо чрезмерную
любовь, а потому, что с этим томиком меня связывали мно7
гие невеселые и дорогие воспоминания. С последними слова7
ми мне подарил его умирающий друг; а потом томик сопрово7
ждал меня во всех моих странствиях художника. Правда,
обычно забытый, он ютился на самом дне моего кармана, но
иногда его ясные страницы сияли при свете заходящего
солнца, его мелкие литеры терялись в густеющей тени вечер7
них сумерек, когда на ходу я держал его открытым перед гла7
зами, прижимая раскрытые страницы большим пальцем пра7
вой руки, а прямым указательным и отогнутым средним
пальцами поддерживал его снизу и водил взглядом по тексту,

1. Никколо Томмазео (1802—1874) — итальянский литератор и патриот, автор “Нового словаря синонимов итальянского языка” (1830).

[197]
ИЛ 3/2014

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

П (чтобы показать, что он изучал синонимы Томма2
1
зео ). Но вы оставили книгу не для того, чтобы она пропала.
А (желая возвыситься до эрудиции педагога, с глубокомыс2
ленным видом педанта). Вы знаете, 29 октября 1326 года у Пет7
рарки украли его знаменитый том Вергилия, а добрых двена7
дцать лет спустя, 17 апреля его ему вернули. Таким образом,
может быть, и я обрету или мне будет возвращен мой Петрар7
ка; в любом случае, двенадцать лет еще не прошли.
П. И не пройдут. Я полагаю, ваш томик был сразу
подобран лилейно7розовой рукой. Концовка II главы не со7
всем далека от строки стиха, которой заканчивается I глава.
Но на некоторых вещах меня не проведешь, ой, не прове7
дешь. Знаете, у меня нюх, как у охотничьей собаки, я чую
след за милю. Взор фантазии восполняет физическое зре7
ние, и поэтому одному нужны линзы Алессандро Спины, дру7
гой все видит издалека и проникает в самую суть вещей. Зда7
ние вашего рассказа — это карточный домик.
А (про себя, совершенно униженный). О, порыв гения,
ты пролетел над моим убогим полем, растоптав на нем не7
многие цветы, взращенные мной в поте лица! Что же тогда
остается мне? (Громким, но умоляющим голосом.) Ради Бога, ни7
кому не говорите об этом. Читатель, конечно же, менее про7
ницателен, чем вы, он все проглотит.
П (покровительственным жестом сдвигает шляпу на
затылок, чтобы оставить открытым лоб и таким образом при2
дать себе вид человека рассеянного, с бурным воображением и поэти2
ческой фантазией). Я никому не скажу.

[198]
ИЛ 3/2014

давая безудержной фантазии лететь в далекую даль. Перево7
рачивая страницы, я громко декламировал звонкие строки,
звучавшие в моих ушах как далекая мелодия; но, свернув на
тропинку и оказавшись перед зеленым деревом, перед цвету7
щей клумбой или скромным осликом, я понимал, что эти зву7
ки были поэзией только потому, что они мигом улетали
прочь. Несмотря на это, случались дни, когда, дабы приглу7
шить мой пыл, я заставлял себя выучивать от пяти до десяти
сонетов на память. В такие дни я возвращался домой с про7
ветренной дуновениями зефира головой; из всех моих пор
выходили милые, изящные подражания стилю Петрарки;
при встрече с грубой крестьянкой я бормотал: “Мадонна”.
Обычно художники, как и музыканты, подбирают для сво7
их полотен основной тон, с которым согласуется все разнооб7
разие остальных красок, иногда эта интонация теплая, ино7
гда — холодная, можно сказать, в мажоре или в миноре, в диезе
или в бемоле. Я выбрал — и сделал это ненамеренно — бемоль
в миноре, а посему должен иногда выходить на ветер, в дождь
и в темноту. Если читателю скучно, пусть представит себе, что
от Непи до Анконы мне значительно больше, чем ему за этим
чтением, пришлось скучать и тосковать, поскольку вода с не7
бес заливала меня с головы до ног, а туман окутывал всю доро7
гу до самой Анконы. С каждой каплей дождя, которую ветер
бросал мне в лицо, я вместе с Петраркой призывал солнце:

Литературное наследие

О солнце...
Взгляни сюда. Склонись к моим мольбам...
1
...светило...

Спать было невозможно, пружины кареты не смягчали
толчков колес до такой степени, чтобы полностью исклю7
чить тряску мозга в вашей черепной коробке, если вы риско7
вали приклонить голову к деревянной стенке. Помню, я все
же сомкнул веки и заснул, пока повар распространялся о тон7
костях своего искусства. Мне снилось, что я плыву в сверка7
нии звезд. Звук колокольчиков на шее лошадей и равномерно
слетавшие с губ моего попутчика слова уже превращались в
хор ангелов, как вдруг в мой сон грубо ворвались громкий
крик и дикое ржание. Это были голоса смуглой певицы и тор7
гового капитана. Серьезное недовольство бурлило в дили7
жансе: представьте себе, с потолка через широкую щель меж
досок лились потоки воды, заполняя заднюю часть и вынуж7
дая трех женщин и моряка держать все свои восемь ног за7
дранными вверх. Мумия воспринимала положение дел доста7
точно спокойно, не открывая рта, тогда как не терявшая

1. Петрарка. Сонет CLXXXVIII. Перевод А. Ревича.

[199]
ИЛ 3/2014

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

присутствия духа немецкая старуха выдавала сотни советов в
виде сотен тысяч слов. Капитан сквернословил, хотя он7то
должен был быть привычным к водным процедурам; но певи7
ца была вне себя, она боялась утонуть заточенной в карете.
Возница остановил лошадей и постарался наилучшим обра7
зом перекрыть водопад и осушить внутреннюю часть дили7
жанса, в то время как злосчастная четверка старательно увер7
тывалась от дождевых струй. Я и повар помогали в меру сил,
так что через четверть часа под праздные причитания не7
мок, под безумную ругань капитана и недовольное молчание
невестки можно было снова тронуться в путь.
Судьба распорядилась так, что это кошмарное происшест7
вие случилось невдалеке от города, знаменитого героическим
сопротивлением Ганнибалу и своими трюфелями. Пока мои
попутчики успокаивали свои нервы и желчь кто лимонадом, а
кто, согласно потребностям натуры, изрядным количеством
вина, я бросился на поиски циклопических стен на вершине
цитадели, у храмов Конкордии, Юпитера и Марса, дворца,
называемого дворцом Теодориха, и прочих, не знаю каких,
древностей. На одной площади я полюбовался Мадонной
Кривелли, в Палаццо Пубблико осмотрел картину Спаньи,
потом бросил взгляд на мозаику, украшавшую фасад собора, и
зашел внутрь. В соборе я сразу направился на хоры, зная, что
Фра Филиппо расписал их сценами из жизни Девы Марии.
От свода отделился Ангел, чтобы сесть в одно из кресел,
окружавших абсиду. Ангел читал. Глаза его внимательно
смотрели в книгу, светлые волосы сияли золотом вокруг ми7
ловидного лица, длинное платье из ярко7голубой ткани спа7
дало широкими складками, скрывало ноги и прикрывало
нижней полой край деревянной ступеньки. Руки были затя7
нуты в очень высокие, застегнутые на множество серебря7
ных пуговок перчатки желтоватой кожи, которые почти до
средины предплечья закрывали узкие рукава платья. Спинка
торжественного кресла из массивного черного дерева, укра7
шенная резными изображениями, чудесным образом венча7
ла фантастическое видение, почти терявшееся в полутени.
Поскольку этот призрак (или ангел? или женщина?) не заме7
чал меня, я открыл альбом и несколькими штрихами набро7
сал его фигуру. Но, вглядевшись внимательно в томик, кото7
рый дама читала с таким вниманием, я увидел, что обложка у
него ярко7красного цвета. Затем, напрягши зрение, я смог за7
метить на обложке тисненое золотом слово и вдобавок жел7
тую закладку, выступавшую из переплета.
Это был — я мог поклясться — мой Петрарка.
— Мадонна, — сказал я, и благороднейшая дама подняла на
меня небесной голубизны глаза, — не знаю, говорю ли я с бес7
плотным видением, плодом моего воображения или с дос7

[200]

Литературное наследие

ИЛ 3/2014

тойной обожания жительницей земли, этой обители смерт7
ных. Как бы то ни было, надеюсь, вам не доставит огорчения
благосклонно выслушать смиренную просьбу.
Должно быть, мой вид был полон смущенной робости, по7
тому что прекрасное создание сложило губы в улыбку, в кото7
рой натуральная доброта соединялась с легкой тенью лукав7
ства. Она осталась неподвижна и не промолвила ни слова. Я
продолжил:
— Благородная госпожа, сделайте милость, откройте кни7
гу, что в ваших руках, на странице двести три.
Дама поискала страницу и нашла ее.
— Видите дату и две жирные линии, отчеркнувшие стих?
Она слегка покраснела, казалось, ее светлые волосы стали
золотыми, она поняла, что томик — мой, и протянула руку
вернуть его мне полным чистого благородства движением, в
котором, мне показалось, я разглядел некоторое сожаление.
— Нет, — сказал я тогда, — книга сия не должна покинуть
благородную даму. Поэт любви воспел ваши небесной голу7
бизны очи, ваши ангельские волосы, ваши ланиты, подобные
розам, ваше ясное чело, ваш величественный вид. Книга сия
написана для вас и принадлежит вам.
Дама собиралась встать и разомкнуть уста, из которых я
не слышал еще ни одного слова, когда несколько человек со
смехом вошли на хоры. Тогда я быстро обошел с другой сто7
роны алтарь и вышел из церкви.
Полночи я мечтал об этом создании кисти Перуджино.
Как могла она оказаться сидящей в одиночестве в абсиде со7
бора? Как моя потерянная в Терни книга могла очутиться в ее
руках? Понять этого я не мог. На следующее утро мне было
очень плохо, оттого что нужно было уезжать. По мере удале7
ния от Сполето в моей душе все сильнее разгорался пламень
любопытства. Меня так сильно захватила интрига случивше7
гося, что по прибытии в Фолиньо я провел весь вечер и ночь
на постоялом дворе и отъехал в Мачерату, так и не удосужив7
шись ничего посмотреть. Из моей памяти выпали эти два дня,
о чем, я думаю, читатель не должен слишком печалиться.
Для того чтобы вывести меня из мечтательного состоя7
ния, понадобилось, чтобы сама истина побудила меня вести
рассказ дальше. Так вот, мы выехали из Фолиньо, не помню
почему, достаточно поздно, уже днем. Небо извергало струи
дождя, окруженная горами местность становилась все более
хмурой, затопленную дорогу местами пересекали водные по7
токи, загромождали камни, принесенные водой с крутых
склонов близстоящих гор, превращая дорогу в настоящее
проклятье. Остался позади Кольфьорито, за ним Чинкуеми7
лья. Пощипывал холод. Лошади шли шагом, с великим трудом
они тащили тяжелую карету, на подъемах нам часто приходи7

IV

Как автор провел ночь на кухне
Просторное и низкое помещение не имело другого источ7
ника света, кроме красного колеблющегося света камина.

1. Evof — возглас вакханок в честь Вакха.

[201]
ИЛ 3/2014

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

лось выходить и толкать и лошадей, и экипаж. Буря неистов7
ствовала, из горных ущелий дул безжалостный ветер, нас ос7
лепляли всполохи молний, раскатываясь звонким эхом, гро7
мыхал гром, развалины замка мрачно смотрели с вершины
скалы, разъяренные стихией. При подъезде к немногочислен7
ным убогим лачугам Серравалле на дороге показались беспо7
рядочно сновавшие люди, они несли землю, доски, стволы де7
ревьев и хворост, чтобы хоть временно привести в порядок
дорогу на участке, по меньшей мере, в двадцать метров дли7
ной, снесенную потоком, который, вздувшись от ливших в те
дни дождей, изменил на вершине холма свое первоначальное
русло. Световой день угасал, люди работали почти в темноте.
Они не намеревались продолжать этот тяжкий труд до рассве7
та, и хочешь не хочешь, а ночь нам пришлось провести в Сер7
равалле.
Судьба распорядилась так, что размытый участок дороги
не доходил до гостиницы, так что наша карета смогла к ней
подъехать. Стоявший в дверях и смотревший на нас хозяин
объявил, что ни для людей, ни для кареты места нет, но тем
не менее пригласил нас войти, добавив, что было бы чудом
найти хоть один свободный угол. Действительно, каретный
навес был переполнен каретами разного рода. В хлеву, пре7
вращенном в конюшню, лошади стояли в большой тесноте.
Немногие комнаты были набиты людьми всякого сословия:
дамами, господами, крестьянами и крестьянками, путниками,
среди которых был даже один паломник. Не знаю, как устрои7
лись мои попутчики, но я, войдя в кухню и увидев в очаге ве7
село пылающие и потрескивающие дрова, сказал себе: “Кля7
нусь Вакхом, я ночую в этой кухне”.
1
Но вместо того чтобы громко вскричать еvof , мне при7
шлось обратить к небесной Киприде просьбу, чтобы Боги да7
ровали мне ночь, полную целомудренных и чистейших про7
явлений приязни.
П (про себя, несколько обескураженный). Во имя Ари7
стотеля! Что же, сколько веревочке ни виться, а конца так и
не будет?

[202]

Литературное наследие

ИЛ 3/2014

Разве еще тоненький фитилек, брошенный в разбитый ста7
кан и плававший в слое масла на два пальца, налитого поверх
грязной воды, теплился перед живописным образом Мадон7
ны, чей хмурый лик окружала гирлянда славящих ее ангелоч7
ков, изображенных с круглыми головками карминного цвета
и с зелеными крылышками. Фитилек был похож на извиваю7
щегося червя, повернувшего голову к хмурому лику и извер7
гающего на образ свою бледную, но назойливую искру. Тени
на потолке, сработанном из параллельно уложенных, грубо
остроганных и побеленных балок, с удалением от очага ста7
новились все шире, пока не сливались с темнотой. В одном
углу от самого пола возвышалась высокая гора ящиков, чемо7
данов, баулов, шляпных картонок и мешков. В центре стояли
два стола из светлого дерева, на которых в беспорядке валя7
лись разного рода вещи; вдоль обеих длинных стен высились
четыре буфета, на чьих дверцах сохранились уже не навесы,
а только пазы от них. Несколько обтянутых соломой стульев,
почти все уже без обтяжки, завершали меблировку кухни в
остерии сельца Серравалле.
Самым замечательным местом был, по правде говоря,
очаг. Не знаю, сказал ли я, что очаг был так велик, что на
нем можно было приготовить целого быка; вокруг него
стояли скамьи, на которых могли удобно расположиться де7
сятка два людей. Девять или десять человек простой наруж7
ности уже сидели на них, попивая вино, время от времени
они возобновляли свою беседу и беспрестанно зевали друг
за другом.
Заклинаю вас, дщери Иерусалимские, сернами или полевыми ла2
1
нями: не будите и не тревожьте возлюбленной, доколе ей угодно!
Причину этого призыва я сразу объясню благородному
читателю. На трех подушках алого шелка мягко возлежало
явившееся мне в соборе города Сполето грациозное созда7
ние. Оно спало. Спадавшие двумя длинными струящимися
потоками волосы, не знаю почему, напомнили мне светлые
воды свободно текущей Арно, если смотреть на реку со стен7
ки у огородов монастыря Фьезоле. На ней было ее голубое
платье, при ярком пламени очага переливавшееся зелеными
блестками. Одна из двух длинных перчаток лежала на полу,
блестящие пуговки отбрасывали серебряные искорки. Даже
во сне она сжимала в левой руке томик “Стихов” Петрарки. С
быстротой молнии рука вызвала в моем воображении исчез7
нувший образ: я узнавал ее, я держал ее в памяти, эту руку из
кареты, отъехавшей из Отриколи. Пока я, ошалевший, охва7
ченный вихрем мыслей, смотрел на прекрасную спящую да7

1. Песнь песней Соломона. 2:7.

му, она повернулась боком и открыла взору ногу, обутую в
черный, украшенный красными кисточками сапожок. В том
не было сомнений, это была нога из той же кареты.
П (потирая руки). Я же говорил, я же говорил.
Женщина из Отриколи... Но почему, Святый Боже? Поче7
му я с самого начала представлял ее себе смуглой? Может, из7
за кисточек кроваво7красного цвета? Может, потому что
скрывавшая всю ее фигуру шаль была из восточной ткани?
Может, потому что рука, с которой сыпались мелкие белые
монетки, заставила меня думать о миро, которое выступало на
пальцах невесты из “Песни песней”, когда с тревогой откры7
вала она дверь своему возлюбленному? Конечно, когда рассу7
док начинает блуждать в пути, он несется вслепую до тех пор,
пока, сам того не ведая, не оказывается вдруг в топи абсурда.
Я продолжал мои тонкие исследования. Стих Библии:
“...руки ее — золотые кругляки, усаженные топазами...” напо7
минал мне стихи Петрарки:

[203]
ИЛ 3/2014

Значит, розы, слоновая кость и жемчуг были образом рук
светловолосой жительницы Авиньона; темное сверкание зо7
лота и голубовато7зеленый цвет топаза были образом рук Су7
ламифи, которую разгневанные братья поставили стеречь
виноградники; она сама говорила: “Не смотрите на меня, что
я смугла, ибо солнце опалило меня...”
Что до ног, я не знал тогда, каким иным образом могли
быть воспеты ноги в “Стихах” Петрарки, если не при помо7
щи эпитета “прекрасные” — именно так, как сказано в “Песне
песней”: “О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь
именитая!” Так, изучая по одной все причины моего заблуж7
дения, я приходил к мысли, что увиденные мной в Отриколи
нога и рука могли естественным образом принадлежать бла7
городному созданию, которое я видел сидящим в кресле на
хорах сполетского собора с книгой в руках.
Прекрасная светловолосая дама проснулась, грациозно,
легкой дугой изогнув розовые губы тонкого рисунка, зевну7
ла — зевок пролетел по ряду белоснежных зубов со звуком эо7
ловой арфы. Томик соскользнул на пол, и, когда я подал ей
его, она посмотрела на меня еще грезящими глазами, дважды

1. Сонет CXCIX. Перевод Вяч. Иванова.

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

Продолговато7нежные персты
Прозрачней перлов Индии чудесной,
Вершители моей судьбины крестной,
Я вижу вас в сиянье наготы...
1
...слоновой кости и свежайших роз .

[204]

Литературное наследие

ИЛ 3/2014

провела обнаженной рукой по лбу, как бы отгоняя остатки
сна, и спросила не совсем равнодушным голосом:
— Это вы?
Вместе с книгой я поднял с пола перчатку. Уже с минуту я
протягивал ей то и другое, когда она грациозным движением
пальца оттолкнула книгу и потянулась за перчаткой. Тогда,
порывшись в книге, я нашел сонет, говоривший: “Я завладел
1
ревнивою перчаткой!”
Я показал стих строгой прекрасной даме и без промедле7
ния добавил:
— Обменяемся?
— Пусть будет так, — ответила прекрасная дама, наградив
меня то ли улыбкой, то ли смешком, взяла Петрарку и остави7
ла мне милую оболочку своей руки.
С той минуты мы стали друзьями.
Слова призывают слова. Я хотел, чтобы она прояснила
мне некоторые свои тайны, ее же интересовало кое7что из
моих дел. Когда мы поведали их друг другу, все оказалось
очень простым. Все встало на свои места. Госпожа выехала
из Рима на день позже меня, переночевала в Чивита7Кастел7
лана, на пару часов остановилась в Отриколи, провела ночь
в Терни в почтовой гостинице, где на скамейке, стоявшей
под ведущим в огороды портиком, — я помнил только то, что
я читал, сидя на той скамейке, — она и нашла томик стихов.
Поискав его везде, но только не у скамейки под портиком, я
уехал. Таким образом, госпожа не могла вернуть мне Петрар2
ку. Других книг у нее не было и она положила в карман этот
маленький томик в хорошем переплете, время от времени
извлекая и перечитывая его. В добрый час прибыла она в
Сполето, но не искала там античных древностей. Заскучав в
гостинице, она приказала проводить ее в собор, где, осмот7
рев фрески Фра Филиппо, присела в стоявшее в абсиде крес7
ло, где я и увидел ее. Дама была очень обескуражена, ее охва7
тило чувство неловкости от того, сколь странным образом
случилось принять подарок от незнакомого мужчины, кото7
рого она очень хотела увидеть и — как сама призналась — о
котором думала чуть больше положенного. Предыдущей но7
чью она останавливалась в Фолиньо, а в этот вечер, задер7
жавшись в Серравалле по причине бездорожья, была вынуж7
дена остановиться в убогой остерии за два часа до нашего
прибытия. Все комнаты оказались уже занятыми, и она, теп7
лолюбивое создание, пришла погреться у огня. Все осталь7
ное я знал, как знает и читатель, которому пусть не покажут7
ся странными две вещи: что все кареты останавливаются в

1. Сонет CXCIV. Перевод Вяч. Иванова.

[205]
ИЛ 3/2014

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

одних и тех же городках, даже в одних и тех же гостиницах,
причиной тому следующее: дневные пробеги всякого экипа7
жа всегда одинаковы, а приличная гостиница в небольшом
городке всегда одна, если имеется вообще; и да не сочтет чи7
татель неправдоподобным, что я ни разу не встретил госпо7
жу и не заметил ее богатую карету — это потому, что сразу по
прибытии в гостиницу они с мужем обычно тотчас уходили в
свои комнаты, карета же стояла в каретном сарае, куда я не
имел привычки заглядывать.
Еще не пробила полночь, — это сказано, скорее чтобы про7
извести впечатление настоящего рассказчика, поскольку во
всем городке Серравалле, конечно же, не было ни одного ча7
сового механизма с боем, — а я знал о любезной путешествен7
нице не только все уже изложенное читателю, но и многое
другое. Она оказалась римлянкой, и, когда я удивился, что она
воплощает собой не мужеподобную смуглую матрону с бере7
гов Тибра, а русалку с Вислы или Ундину с Рейна, дама при7
зналась, что в ее жилах действительно есть немного северной
крови. Она замужем за анконским графом и, как я понял,
должна принадлежать к одному из самых знатных семейств
области Марке. Теперь она возвращалась в Анкону, где обыч7
но живет зимой; март и апрель она проводит на вилле, удален7
ной от города на одну милю, лето — на море или в Париже;
часто ездит в Рим. Как полагается благородной даме, о муже
она говорила с уважением, но не настолько осмотрительно,
чтобы мне не удалось по отрывочным фразам понять положе7
ние мужчины, очевидно, не самого несчастливого в мире. У
него было три странности: из любви к гигиене легких дер7
жать окна распахнутыми ночью и в дождь, и в снег, откуда вос7
последовало то, что жена с первых дней решила спать в дру7
гой комнате, а сам муж стал постоянно страдать от простуд и
ревматизма; вставать на рассвете для тренировки мышц по7
средством утренней ходьбы, хотя позже обнаружилось, что,
выйдя из дому, он сразу заходил в кофейню, в которой и спал
как сурок до десяти часов; наконец, он имел слабость записы7
вать в блокнот не только все траты, а и точное время собы7
тий, тем или иным образом его касавшихся, — в часах и мину7
тах. Эта его последняя мания мне очень помогла.
Нужно, чтобы читатель знал, что между мной и прекрас7
ной дамой шел, все накаляясь, серьезный спор. Она задала мне
естественный вопрос о том, что могли обозначать дата и две
жирные красные линии в сонете Петрарки, и я с некоторой до7
лей сентиментальности во всем ей признался. Она говорила,
что не верит, я же доказывал, что все обстояло именно так, как
я рассказывал, и не иначе. Все было напрасно. Прекрасная да7
ма с неумолимой настойчивостью говорила “нет” и продолжа7
ла настаивать на своем, когда в кухню влетел граф, закутанный

[206]

Литературное наследие

ИЛ 3/2014

в пальто, воротник которого закрывал его уши и нос. Поспав в
карете с открытыми окошками, он замерз и весь дрожал. От
сильного ветра его конечности задеревенели, не говоря уже о
том, что в груди появился нехороший кашель. После того как
1
поклонник Гигеи посидел у очага — огонь своевременно под7
держивал слуга — и, как мне показалось, согрелся, я дважды
любезно поклонился и протянул ему свою визитную карточку.
Затем, после благосклонно принятого вступления, я рассказал
ему, что мне случилось отъехать из Отриколи в одно время с
его украшенной гербами каретой, и мне нужно с его помощью
узнать точное время отправления, поскольку от этого зависит
исход важного для меня дела.
Не дав мне закончить и полистав свой объемистый блок7
нот, граф с удовольствием назвал мне день, час и минуту. Я
триумфальным взглядом посмотрел на даму, державшую то7
мик открытым на странице двести три.
— Семь минут разницы! — воскликнул я.
Дама ласково ответила улыбкой, полной тайны.
Скоро граф заснул, присоединив свой храп простуженно7
го человека к храпу остальных остававшихся в кухне людей.
Тем временем наш диалог с любезной дамой продолжал7
ся, не прерываясь ни на минуту. Мы вошли в манерный мир
поэзии — я имею в виду поэзию Петрарки, — влечение к кото7
рой новообращенной читательницы возрастало почти до
пылкой страсти.
— О, какой высокий идеал изящества!
— Он был человеком духовного звания.
— Вот существо, терзаемое искушениями!
— Да, он был капелланом королевы Джованны.
— О, мечта женских фантазий!
— Да, в Падуе у него был тепленький приход.
— Вот образец сентиментального любовника.
— Да, пока он воспевал неземную любовь, ему родили сы7
ночка.
— Вот неподражаемо чистые чувства!
— Да, когда ему было тридцать девять, у него родилась
дочь.
— Вот истинно великий союз поэта и поэзии!
— Да, да, он вскакивал посреди ночи, чтобы завить раска7
ленным железом свои волосы, отчего носил на лбу отметины
в виде неприглядных ожогов; всегда боялся, что легкий по7
рыв ветра взлохматит трудоемкое сооружение, представляв7
шее собой его прическу; не ленился утруждать себя сменой
одежды по утрам и вечерам; шагая по улице, сторонился про7

1. Гигея — богиня здоровья, дочь Асклепия.

1. Имеется в виду Гипнос (Сон), сын Никты (Ночи).

[207]
ИЛ 3/2014

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

хожих, чтобы те не помяли складок его надушенного облаче7
ния; на ногах у него было множество мозолей из7за привычки
делать под столом любовные намеки. Вдобавок нужно учесть,
что он часто писал стихи так же манерно, как завивался, оде7
вался и обувался.
Каким бы ни было приятным место и желанной собесед7
ница, воодушевленная болтовней, музыкой, танцами, забава7
ми, в течение долгой ночи всегда случается так, что легкие
крылья Морфея касаются твоих век и они, пусть на мгнове7
нье, становятся тяжелыми как свинец. Ты сразу же встряхи7
ваешься, ты просыпаешься, ты вновь воодушевляешься; но в
тот момент с твоих губ срывается страстная мольба к сыну
Эребуса и Никты1, и ты уже с вздохом вспоминаешь о твоей
любимой постели, которая, если и не сделана из ливанского
кедра и не имеет серебряных колонн, золотого изголовья и
полога из пурпурной ткани, как у владеющего тремястами на7
ложницами царя, но и не представляет собой зелень приро7
ды, как по странности вкуса хотелось возлюбленной невесте
из “Песни песней”.
В таких случаях молчание фатально. Не знаю, как это слу7
чилось, мы не говорили всего мгновенье, и сразу сон, проле7
тавший над головами спящих, одновременно коснулся сво7
им маковым жезлом лба моего и лба прекрасной дамы. Но та
нашла неожиданный выход: она встала и, словно фея, подо7
шла к одному из окон, я проследовал за ней. Сразу воздух
стал пощипывать лицо, озноб пробежал по телу, Морфей ис7
чез, ветерок погасил фитиль, теплившийся перед образом
Мадонны.
Огонь в камине угасал. Время от времени он посылал
вспышки света, несколько искр, треск поленьев, потом пре7
вратился в распавшуюся кучу головешек, вспыхивавших там
и здесь, чтобы сразу окончательно потускнеть, рассыпаться
и обратиться в угли и пепел. При неясном свете, еще исхо7
дившем от очага, госпожа стала искать в буфетах свечу, мас7
ляный светильник, какой7то источник, могущий дать хоть не7
много света. Она действительно нашла две сальные свечи,
которые я вставил в оловянные подсвечники и симметрично
расположил на углу стола, предварительно освободив его от
груды вещей. Тогда благороднейшая дама попросила меня
показать ей мои зарисовки в альбоме.
Светловласая дама листала альбом то быстро, то медлен7
но, задерживаясь на рисунках, которые что7то говорили ее
фантазии или вызывали душевный трепет воспоминания о
чем7то своем. Насчет одного рисунка она отпускала шутку,

[208]

Литературное наследие

ИЛ 3/2014

другой вызывал у нее вздох, при виде третьего она терялась
в тысячах туманных рассуждений. Дойдя до листа, на кото7
ром несколькими штрихами был набросан ее грациозный об7
раз, она одобрила его, прошептав:
— Похоже на рисунок Перуджино.
Тем временем бледные проблески зари начинали напол7
нять комнату слабым холодным светом; предметы казались
бесцветными, все было таким обыденным, таким опустошен7
ным, такого ледяного, почти мертвенного цвета, что я почув7
ствовал, как нехорошо сжалось сердце. Наверное, госпожа
испытывала то же ощущение, потому что, накинув на голову
край своей шали, образовавшей некое подобие капюшона,
она вдруг взяла меня за руку и сказала:
— Выйдем на улицу посмотреть на Аврору.
На достаточно меланхолическую Аврору. Ветер стих, с
неба лились не потоки, а тихий, монотонный дождик, он по7
крывал легкой рябью глубокие лужи, делавшие дорогу непро7
ходимой. Мы остановились на пороге перед прикрытой две7
рью. Водный поток грозил вот7вот выйти из берегов, в такой
высокой воде колеса живописной мельницы не двигались,
как бы охваченные изумлением. Оцепеневшая природа не
хотела просыпаться. Постепенно по одному, по двое по гор7
ным тропам с обеих сторон дороги стали подходить крестья7
не, чтобы возобновить работу предыдущего вечера, — свои7
ми медленными, вялыми, беззвучными движениями они
походили на призраков. Два фонаря, выставленные на ночь
для извещения проезжающих о разрушении на дороге, испус7
кали в полумрак вспышки бледного света. Они погасли сами
собой почти в то же время, когда сияние на востоке обозна7
чило начало войны солнца с тучами. Несколько солнечных
лучей просияли с минуту, но победа осталась за облаками, за7
крывшими лик светила, которое, если радостно и блистало,
так в то утро, когда я с моим узелком выходил из Рима через
Порта7дель7Пополо.
Постояльцы остерии начинали просыпаться; шум шагов,
голоса людей, ржание лошадей, скрип экипажей и карет, суе7
та кучеров, лай собак, пение петухов скоро нарушили таинст7
венное очарование зари и отвлекли госпожу и меня от наших
платонических созерцаний. Все обратилось в шум и беготню.
Кто кричал хозяину, кто изливал свой гнев на кучеров, кто
ругался, кто напевал песенку. Тем временем дорогу хорошо
ли худо ли привели в порядок — отъехала одна карета, за ней
вторая, потом третья. Настала очередь большой кареты, ук7
рашенной гербами. Пожав мне руку, графиня вскочила в эки7
паж, за ней, прочищая нос, последовал болезный граф. Каре7
та собиралась отъезжать, когда, достав блокнот и карандаш,
граф посмотрел на свои часы. Он забыл завести их, часы

стояли. Он спросил время у жены, потом у меня. Все часы
стояли.

[209]
V

ИЛ 3/2014

Почти три столетия назад недалеко от Серравалле Мишель
Монтень, французский дворянин, отвешивал звонкие поще"
чины по правой щеке своего возничего, что est un grand excfs
selon l’usage du paїs, temoin le vetturin qui tua le Prince du Trеsignano1.
Князь Трезиньано и беспокойство Монтеня вспомнились
мне, когда концом моего посоха я ткнул в спину нашего возни"
цы, произнесшего в адрес старой немки уж и не знаю какие,
но непристойные оскорбления. Мы ехали тогда вдоль берега
разгневанно вздувшейся реки Кьента возле городка Вальчи"
мара; бежавшая вдоль узкой долины дорога пересекала рощу
из суровых дубов, едва шевеливших под ветром самыми тон"
кими своими ветками. Взгляд, брошенный на меня римским
возницей, наклонившим голову от моего толчка, был взгля"
дом разъяренной пантеры, тогда я снова поднял посох, его
кончик очертил в воздухе полукруг, в результате чего возница
кубарем покатился на землю. Взобравшись обратно на облу"
чок, он со злостью стеганул лошадей и до самого Толентино
не останавливал экипаж ни у одной остерии.
Выехав, кажется, около восьми утра, мы проехали мост в
Траве и Камерино, чего я, усталый и сонный, переполнен"
ный сладостными воспоминаниями о прошедшей ночи, даже
не заметил. Благородное дело защиты старухи немного
взбодрило меня, но, вместо того чтобы быть довольными,
мои попутчики глубоко обеспокоились этим происшествием.
Они не читали сочинений старого французского писателя,
но взгляд кучера заметили, поэтому теперь им мерещились
месть, кинжальные удары, удушения, отравления, не знаю
что еще. Невестка капитана торгового судна, получившая на"
конец возможность проявить бойкость своей речи, приняла
участие во внутреннем обсуждении, от которого до моих ушей
долетало только неясное бормотание, поскольку все говори"
ли вместе и вполголоса. Время от времени смуглянка"певица
передавала мне результаты обсуждения с великой осмотри"
тельностью, чтобы кучер не мог ничего разобрать, — я все

1. По местным обычаям есть чрезмерное злоупотребление, чему свидетель
возница, который заставил замолчать князя Трезиньяно (франц.).

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

О храбрости автора

[210]

Литературное наследие

ИЛ 3/2014

одобрял, хотя приходилось выслушивать весьма рассудитель7
ные и пространные замечания повара. Перед приездом в То7
лентино было рассмотрено, по меньшей мере, с десяток раз7
ных вариантов действий, но ни к чему определенному,
конечно же, никто так и не пришел.
В Толентино мы пообедали. Я обратил внимание, что все
мои попутчики каждый кусочек отправляли в рот с великим
подозрением: они внимательно рассматривали пищу, как бы
желая глазами провести ее химический анализ. Суп не понра7
вился никому, салат был съеден без уксуса, перца и соли, ус7
пех и громкие похвалы имели, и у повара тоже, хлеб и сва7
ренные вкрутую яйца. Что касается вина, то до самого конца
обеда все, кроме меня, как бы позабыли о его существовании,
однако позже я понял, что тот факт, что со мной не случи7
лось желудочных колик, приободрил остальных и особенно
капитана, который, хоть и начав пить поздно, не оставил в
своей фьяске ни капли.
Действительно, не очень веселым оказался тот обед, тем
более, что при подаче супа с дороги послышался сильный
шум, производимый лошадьми, телегами и людьми. Любо7
пытство подтолкнуло нас к окнам, и мы увидели десять7двена7
дцать человек, закованных в цепи, шедших по дороге в со7
провождении жандармов. Что за рожи, Святый Боже, что за
демонические взгляды! Увидев нас, они хором стали просить
подаяние, жандармы принялись колотить их прикладами ка7
рабинов. Кандальники подняли звериный рев, выкрикивая
непристойную брань, пока новый удар по спине или по пле7
чам не заставлял их вновь взреветь и выругаться, но уже
сквозь зубы. Поднося нам жаркое, хозяин сказал, что эти мо7
шенники состояли в вооруженной банде разбойников, сви7
репствовавшей в округе с некоторых пор.
— Да будет воля, — заключил он, — да будет воля Девы Ма7
рии в том, чтобы поскорее поймали и остальных!
— Значит, остались еще? — спросил капитан.
— Несколько дюжин, мой господин, — ответил хозяин, —
и прошедшей ночью они натворили бог знает каких дел.
Все еще затянутое тучами небо продолжало сыпать дож7
дем. Первые дома Мачераты, где мы должны были ночевать,
уже виднелись в сотне метров впереди, когда карета остано7
вилась возле неприглядного вида гостиницы. Дамы, капитан
и повар не хотели выходить из кареты, говоря, что не риску7
ют ночевать в загородной гостинице, но с большим трудом
мне удалось убедить их войти в остерию. Ужин был еще тоск7
ливей, чем обед: я понял, что это призраки страха сжимают
сердца моих сотрапезников. Однако все успокоились, узнав,
что нам предназначались четыре соседних комнаты: повар
должен был разместиться с капитаном, невестка одна, тетя и

1. Герой поэмы Людовико Ариосто (1474—1533) “Неистовый Роланд”.

[211]
ИЛ 3/2014

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

племянница вместе, а мне досталась отдельная комната. Она
оказалась просторной и холодной, как и та, в которой я ноче7
вал в гостинице “Семь угодий”. Я открыл большое окно без
переплетов. Оно выходило в поля, где царили тишина и без7
людье.
“Мне нечего бояться, черт возьми”, — подумал я.
Закрыв окно и приняв те же меры предосторожности,
что и в “Семи угодьях”, я лег и меньше чем через минуту ус7
нул.
Сон у меня очень чуткий. Я проснулся от шороха. Прислу7
шался... шорох шел от окна. Через широкий оконный проем
виднелось слабое сияние в ночи, может, от проплывавшей в
облаках луны. Слышалось царапанье по дереву переплета,
потом по стеклу, издавшему неприятный для уха звук. Я ши7
роко раскрыл глаза и стал наблюдать. Черная, невысокая,
гибкая тень медленно двигалась за окном по карнизу. Потом
к ней добавилась другая, тоже черная и похожая на первую.
Шорох тем временем продолжался. Это были — я видел их —
две черные головы, две воистину разбойничьи головы. Четы7
ре глаза сверкали фосфоресцирующим блеском, было ясно,
что разбойники заглядывали в комнату, чтобы выбрать под7
ходящий момент для взлома изъеденного жучком оконного
обрамления. Я сел на кровати. От царапанья ногтями по
стеклу мурашки побежали по телу. Две тени заглядывали в
комнату. Неожиданно я принял героическое решение: соско7
чил с кровати, взмахнул моим суковатым посохом и, подбежав
к окну, с грохотом открыл его, — в тот момент я казался себе
Роландом1.
Коричневое животное испуганно спрыгнуло на узкую
крышу портика под окном, второе, очень крупное, заскочило
в комнату. Кошки! Это сильно обескуражило меня, поскольку
изрядная часть моего героизма была истрачена напрасно, но
разочарования я не испытал. Мой добрый педагог, по отно7
шению к которому в рассказе об этих перипетиях я оказался
не настолько неблагодарным, чтобы совсем забыть о нем,
должен знать, что кошек я не люблю, особенно, когда они
уже разъярены или могут взъяриться. Я боялся, что недоброе
животное выцарапает мне глаза или вопьется зубами в ноги,
не защищенные поножами; если раньше я мечтал о славе Ро7
ланда, то теперь завидовал его доспехам. Кот бросался из од7
ного угла комнаты в другой, я бросался вслед за ним с палкой,
выгоняя его из комнаты, при этом я опрокинул стулья, раз7
бил бутылку с водой и стаканы; все оказалось перевернутым
вверх дном. Громкий шум разбудил соседей, ударившихся в

[212]
ИЛ 3/2014

крик. Смуглянка и ее тетка в ночных сорочках появились на
пороге моей комнаты, потом прибыли капитан и повар, оде7
тые, как и дамы, не пришла только невестка, забившаяся под
матрацы. Хозяин заведения и его слуги стучали в коридор7
ную дверь. В общем, случился маленький конфуз.
Подъезжая на следующий вечер к Анконе, мы все еще
смеялись над произошедшим. Этот комичный эпизод, боль7
ше чем что7либо другое, послужил установлению согласия
среди попутчиков: выходки мумии стали менее ядовитыми,
капитан уступил немецкой старухе свое место в глубине каре7
ты (вожделенное ею место, во время поездки оно было при7
чиной многих колкостей, оскорблений и неприязни между
двумя парами), повар стал подавать себя в несколько менее
елейно7торжественной манере, а певица уже меньше говори7
ла о завоеванных ею лаврах. Когда все так гладко, самое вре7
мя расстаться, сказав друг другу до свидания. Немки продол7
жали путешествие, а другая дама выходила в Анконе; я же
должен был задержаться в этом городе на несколько дней —
читатель представляет причину — и был счастлив, что не
встречу их больше никогда.

VI

Литературное наследие

Заключение
Великая робость моя перед моим педагогом заставила ме7
ня, описывая ночь в Серравалле, умолчать о словах светлово7
лосой римлянки. Но теперь, неоднократно все обдумав, я ви7
жу, что скомпрометировал бы свою репутацию рассказчика,
если бы скромно сохранил эту тайну, ведь в этом случае рас7
сказ оказался бы без логического завершения или, по сути,
грешил бы неправдоподобностью. Дабы тактичный читатель
не остался в неведении, поведаю, что в то время, когда госпо7
жа и я стояли на крыльце постоялого двора и любовались за7
рей, светлеющей над серым мраком местности, я вымолил у
благородной дамы одну минуту встречи, чтобы сказать ей
мое “прощай” перед отъездом из Анконы; она немного поду7
мала и с теплой приязнью сказала мне “да”. Посему через че7
тыре дня в одиннадцать часов вечера я должен быть на ее
вилле, расположение которой она мне очень точно передала
на словах, особо остановившись на описании сада, примы7
кающего к дому сзади, на изгороди, огораживающей сад и на
беседке в виде греческого храма. В этом храме стояла статуя,
олицетворяющая невинность — символ того, что хотел бы
хранить в самых глубинах своей души мой педагог, — символ

[213]
ИЛ 3/2014

Камилло Бойто. Коснись ее руки, плесни у ног…

той невинности, что горела в груди госпожи и в моей груди,
когда мы дружески и евангельски чисто сжимали руки друг
друга, клянясь прийти на свидание.
Поэтому я должен был провести в Анконе еще два дня, не
видя госпожу, поскольку другие два занял мой путь до города,
тогда как карета графини, выехав вовремя из Серравалле, на7
верное, в тот же день приехала в город, где прекрасная дама
хотела сделать остановку в своем доме на один день.
Полагаю, не нужно рассказывать, как непросто прошли
эти сорок восемь часов. Чтобы успокоить мое нетерпение, я
утруждал ноги хождением по горам, а руки — весельной греб7
лей. К счастью, дождь вдруг прекратился, днем сияло солнце,
ночью — луна.
В условный день в час заката я вышел из города. Какой по7
кой был вокруг! Слабый ветерок покрывал легкой рябью мо7
ре, где белели паруса, едва шевелил молодыми листьями де7
ревьев, пригибал полевые цветы, мягко подгонял редкие
белые облака в голубом чистом небе. Дорога то приближа7
лась к берегу, то удалялась от него, то опускалась, почти каса7
ясь воды, то взбиралась на вершины холмов. Какой покой! И
все же мне не было покойно. Посматривая на часы, я упрекал
Хроноса, хранителя времени. До условной минуты остава7
лось три с половиной часа, чтобы дойти до виллы требова7
лось полчаса. Я уселся на камень в сотне метров над дорогой
и стал смотреть на небесный свод, на котором по одной заго7
рались звезды.
Наверное, я не думал ни о чем. Прошла группа паломни7
ков, направлявшихся в Лорето, среди них были женщины,
дети, калеки, горбатые, больные на тележках, два7три свя7
щенника; прокатилась телега с бродячими актерами и не7
сколькими обезьянами и еще телега с припасами. Бормота7
ние псалмов смешивалось с женским смехом, стонами
больных, резкими криками обезьян и редким звуком горна
акробатов.
Около девяти часов вечера началось частое движение
экипажей, ехавших из города. Я не удержался тогда от разду7
мий над причинами такого большого потока карет, но про7
должал смотреть в небо, в котором луна представала во всем
своем девственном блеске. Около десяти я направился к вил7
ле. В просторном дворе перед домом стояли в ряд тридцать
карет, лошади били копытом, кучера и слуги мелькали между
экипажами. Снаружи весь дом сиял от факелов, внутри — от
ламп и канделябров. Сердце сжалось в груди, я не знал, что
мне думать. Изучив физиономии двух десятков слуг, я подо7
шел к одному старику с лицом попроще и спросил его, в честь
чего это веселье. Он ответил, что празднуется возвращение
графини, и отвернулся.

[214]

Литературное наследие

ИЛ 3/2014

У меня было мало надежды увидеть хозяйку дома, кото7
рая, наверное, и не вспоминала больше о назначенном четы7
ре дня назад тайном свидании, или не хотела о нем вспоми7
нать, или, даже желая прийти на него, не могла улучить
минуту, чтобы выйти из залы. Невзирая на сомнения, я про7
шел, следуя запечатлевшимся в моей памяти указаниям, по
направлению к полю, повернул направо, прошел вдоль рва,
свернул налево, нашел дыру в садовой изгороди и вошел в
сад. Сюда выходили залы дома, террасы спускались почти до
земли, поэтому снаружи были хорошо видны интерьеры.
Средний салон окружали коринфские колонны, по стенам в
глубине зала тянулись зеркала, золотые украшения распола7
гались по голубому фону; лилового шелка занавеси и обитая
желтым бархатом мебель немного не совпадали по тону.
Мой добрый Монтень имел бы основание сказать в тот ве7
чер со свойственной ему неверной орфографией, что “les
1
fames sont ici communemant beles” , потому что из многих
дам, стоявших в богато украшенном зале, ни одна не показа7
лась мне некрасивой. Тип красоты жительниц Анконы един7
ственен в своем роде: они имеют мало общего с римлянками
и немало с венецианками, кое7что от мужеподобности пер7
вых и что7то от томной любезности вторых. В этом стран7
ном противоречии и заключается секрет их красоты. Но
моя светловолосая госпожа из Серровалле с ее золотистыми
волосами, ее лилейным лицом и плечами затмевала всех. Во7
круг нее вились многие мужчины, все в черном, она улыба7
лась, разговаривала, вставала, чтобы побеседовать с дамами,
ходила по залу. Светлая ясность ее глаз не допускала ника7
кой обеспокоенности, она держала в правой обнаженной ру7
ке веер и обмахивалась им.
Я выглядел смешным в своих собственных глазах. Граф
встал со своего места и направился в другой зал, где открыл
окно. Меня скрывали кусты и деревья, я стоял неподвижно,
но через миг решил выйти из этого глупого и опасного поло7
жения. Я удалился быстрыми шагами, но, вместо того чтобы
подойти к дыре в изгороди, оказался, сам не знаю как, в бе7
седке, замке невинности. Не прошло и двух минут, как предо
мной явилось белое божественное создание — это была гра7
финя. Мы обменялись немногими словами. Она попросила
меня удалиться тотчас же и никогда больше не пытаться уви7
деть ее.
На ее красивых ногах были белые атласные туфельки, я
стал умолять позволить мне запечатлеть чистейший поцелуй
на кончике правой. Она улыбнулась и разрешила, потом бы7

1. “Женщины здесь обычно красивы” (искаж. франц.).

стро встала, протянула для поцелуя обнаженную руку и исчез7
ла. Мой обет был исполнен:
Коснись ее руки, плесни у ног,
Твое лобзанье скажет ей о многом...

[215]
ИЛ 3/2014

Я пребывал в смятении чувств: таким неожиданным было
появление благородной дамы, таким мгновенным был ее
уход, таким коротким наш разговор. В самых глубинах моего
сознания было неспокойно, поскольку я не мог примириться
с мыслью, что на самом деле мне очень покойно. Я посмот7
рел на статую невинности, стоявшую посреди беседки. Се7
ребряный луч, летящий от фонаря на куполе, освещал ее го7
лову. Казалось, умиротворенно глядя на меня, это белое лицо
говорило:
— Я довольна тобой.
Мне было восемнадцать от роду.
Март 1867

Статьи, эссе
[216]
ИЛ 3/2014

С М
ТГМ. Выбор языка
У мыслителя меня интересуют
не идеи, а опыт: не то, что он
думал, а что пережил.

Э Ч
Ты можешь быть кем7то еще,
Если ты хочешь...

Б Г9 : 
Свою книгу “Жизненный путь
Масарика” (Brno, 1920) чеш7
ский дипломат Яромир Доле7
жал, более известный как пуб7
лицист, литературовед7сла7
вист, критик и переводчик,
начинает с упоминания совер7
шенно мистического проро7
чества, которое прозвучало в
Моравии в 1908 году.
В брненской газете “Лидо7
ве новини” печатался тогда
довольно странный текст с
продолжением, называвший7
ся “Женский кабинет”. Авто7
ром этого фантастического
повествования о далеком еще
будущем 1930 года был редак7
тор “Лидовых новин” Гуго
Вавречка, писавший под псев7
донимом Гуго Ваврис. В номе7
ре газеты от 16 мая 1908 года,
после рассказа о том, как чехи
восстали против Австрии и —
невероятный факт предвиде7
ния! — бескровным путем за7
хватили власть, было написа7
но буквально следующее:

© С М, 2014

Первой целью чехов в Вене
был парламент. Здесь профессор
Масарик, по возрасту тогда уже
старец преклонных лет, провоз7
гласил чешскую республику, на7
звал ее Соединенными чехосло7
вацкими землями и дал ей первую
1
конституцию...

Обратим внимание русско7
го читателя на тот невероят7
ный факт, что газета после все7
го этого австрийскими властя7
ми не была ни закрыта, ни да7
же наказана штрафом. Собы7
тие же, здесь предсказанное,
впоследствии действительно
произошло, и даже гораздо
раньше, — ровно через десять
лет после газетного пророче7
ства, в “великом и страшном
году по Рождестве Христовом
2
1918” .
Хотя, конечно, и не в Ве7
не, а в Праге, и не в австрий7
ском парламенте, а в чешском
1 Jaromir Doleєal. Masarykova cesta
єivotem // V Brnj, 1920, dyl 1., str. 1.
2. М. А. Булгаков. Белая гвардия
// Михаил Булгаков. Избранная
проза. — М., 1966. — С. 111.

сти, — были несомненная “во7
ля к власти”, глубочайшее до7
верие к самому себе и редко
встречающаяся решимость
действовать в одиночку.
Долежал замечает, что Вав7
рис почувствовал “внутрен7
нюю силу” Масарика. Подчерк7
нем еще раз: эта внутренняя
сила состояла в том, что Маса7
рик верил себе, свою жизнь
представлял как бы “предисло7
вием” к какому7то грандиозно7
му “повествованию”, “введени7
1
ем” в него , не сомневался, что
проживет не меньше восьмиде7
сяти лет и успеет сделать самое
главное.
И успел. И сделал. На кар7
те Европы Масарик поселил
новый, невиданный доселе,
народ, и создал для него новое
государство. Хотя и не сумел
создать из этого народа на7
цию.
По отношению к Масарику
Долежал употребляет термин
“сверхчеловеческий” — “сверх7
человеческая работа шестиде7
сяти лет” (“nadlidskа prаce let
2
ѕedesаti”) . Употребляет он и
другие выражения из того же
лексического пласта: “на пути
к цели открывались пропас7
ти”, “в каждой вещи шел до са7
мого дна”, “не уступал и, когда
весь народ, одурманенный,
слепой, невежественный, был
против него, против священ7
3
ной правды” и т. п. Напомина7
ет сказанное Ницше (или о
Ницше). И слова эти здесь на
месте.
Хотя Масарик воплощал
собою все то, что Ницше нена7

1. Doleєal. Op. cit., str. 1.
2. Ibid.
3. Ibid.

[217]
ИЛ 3/2014

Сергей Магид. ТГМ. Выбор языка

Национальном собрании, но
республика
объединенных
чешских, моравских, силез7
ских, словацких (а потом и ру7
синских) земель была дейст7
вительно провозглашена, и ее
первым президентом действи7
тельно был избран шестидеся7
тивосьмилетний университет7
ский профессор Томаш Гар7
риг Масарик (который вошел
в историю Чехословакии, а за7
тем Чешской и Словацкой
республик, как TGM).
Поскольку в 1908 году про7
фессор Масарик выступал в ав7
стрийском Государственном
совете как председатель пар7
тийного клуба из двух человек,
представлявших достаточно
маргинальную, так называе7
мую Реалистическую партию,
надо было обладать поистине
богатым воображением, чтобы
увидеть в этом десятистепен7
ном политике будущего главу
независимого чехословацкого
государства. Очевидно, было
уже тогда (или — и тогда тоже)
в Масарике нечто такое, что за7
ставляло прозорливых людей
верить в его счастливую звезду
и чувствовать в нем харизмати7
ческую личность.
Что же это было?
Если применить термино7
логию Фридриха Ницше, ра7
но умершего современника
нашего героя (он был старше
Масарика всего на 6 лет), его
принципиального антагони7
ста, но во многом и совопро7
шателя, этим внутренним
стержнем, создававшим про7
фессору безусловную харизму
в тесном кружке духовной эли7
ты и, одновременно, сомни7
тельную славу непатриота и
политикана в широком кругу
образованной общественно7

[218]
ИЛ 3/2014

видел (обобщенно это ненави7
димое можно определить как
тотальный масариковский по7
зитивизм), — он, Масарик, од7
новременно оказался и стран7
ным, неожиданным, прямо па7
радоксальным воплощением
современного Заратустры, ес7
ли под Заратустрой понимать
созидателя будущего, вытяги7
вающего за волосы из болота
“людей настоящего”, чтобы
они смогли “превозмочь в себе
человека” глубокой провин7
ции и построить в самих себе
“мост” в мир: сначала в Евро7
пу, а через нее к человечеству.
Более того, воспринимае7
мая совершенно как “заратуст7
ровская” судьба Масарика (и
даже глубже — ветхозаветная,
Моисеева!) прочитывается и в
следующем замечании Долежа7
ла, в котором борьба вождя со
своим неверным народом по7
дается уже почти в монумен7
тальных библейских тонах и
образах:

Статьи, эссе

Вся многотысячелетняя исто7
рия не знает такого случая, чтобы
один человек до шестьдесят чет7
вертого года своей жизни высту7
пал против большинства народа,
который его породил, и сколько
раз почти против всего народа,
чтобы был кто7то, кого еще в са7
мый канун его нравственной по7
беды называли “идолищем, кото7
рое необходимо свалить... аген7
том еврейства, наученным еврея7
ми”, чтобы настолько непопуляр7
ный человек через несколько лет
стал... первым президентом того
самого народа, который всем ско7
1
пом столько раз его поносил...

1. Doleєal. Op. cit., str. 2.

И, право, не будет большим
преувеличением, если словами
Заратустры пунктирно озна7
чить состояние Масарика, в ко7
тором он жил многие годы по7
среди своего народа:
Они не понимают меня: мои
речи не для этих ушей. Очевидно,
я слишком долго жил на горе,
слишком часто слушал ручьи и де7
ревья... Непреклонна душа моя и
светла, как горы в час до полудня.
Но они думают, что холоден я и
что говорю я со смехом ужасные
шутки. И вот они смотрят на меня
и смеются, и, смеясь, ненавидят
1
меня .

Но толпа переменчива.
Судьба Масарика сложилась
трагично: сначала его хотели
свалить как идола, потом сами
из него этого идола сделали.
Текст Долежала только под7
тверждает данную метамор7
фозу: “Было бы хорошо, — пи7
шет он, — если бы жизнь и
труд Масарика мы укоренили
в своем сердце как Еванге7
2
лие” .
Христианин ужаснется,
справедливо увидев тут неве7
роятное (хотя и безмерно на7
ивное) святотатство, нехри7
стианин пожмет плечами и по7
теряет интерес ко всяким ут7
верждениям на тему “Маса7
рик”. Единственный “золотой
срединный путь”, который
здесь остается, — искать и рас7
сматривать факты, противоре7
чащие мифам. Изначальный
факт в данном случае — это вы7
бор героем языка действия.

1. Фридрих Ницше. Так говорил
Заратустра, 12.
2. Doleєal. Op. cit., str. 3.

Первый из двух существовав7
ших президентов Чехословац7
кой республики (так называе7
мой Первой республики,
1918—1938), ТГМ (1850—1937,
далее, как это принято в рус7
ской традиции, — просто Маса7
рик), родился не в историче7
ской земле Чехия и не в Слова7
кии, а в стародавнем крае меж7
ду ними, который называется
Словацко. Этот край располо7
жен на юго7востоке Моравии.
В год рождения Масарика
вдоль реки Моравы он грани7
чил с Верхней Венгрией. Те7
перь это не Верхняя и не Венг7
рия, а Западная Словакия. Мо7
равское же Словацко осталось
почти таким, каким оно бы7
ло, — “почти”, то есть землей
моравских словаков, но уже
без очень многих из тех, кто
там вместе с ними жил во вре7
мена Масарика.
И до сего дня маленькое
Словацко делится на шесть
диалектных областей, так что
тамошние жители, как некие
счастливые хоббиты Средизе7
мья, живут в следующих ска7
зочных королевствах: Доль7
няцко, Горняцко, Подлужи,
Моравске Копанице, Ганацке
Словацко (на границе с диа7
лектной областью Гана) и Лу7
гачовицке Залеси (на границе
с диалектной областью Валаш7
ско).
Однако на самом деле Сло7
вацко никогда не было счаст7
ливым Средиземьем хобби7
тов: и у этого края были свои
этнические проблемы и даже
свои локальные геноциды.
В 1939—1940 годах, в эпоху
Протектората Чехия и Мора7
вия, входившего в состав

Третьего рейха, и Словацкого
государства, ставшего союзни7
ком Третьего рейха, национа7
листы Словакии, по примеру
всех остальных народов, соз7
давая свою Великую Слова7
кию, посчитали необходимым
влючить в состав этой новой
державы и Словацко. По этому
поводу они обратились непо7
средственно к Гитлеру, указы7
вая, что ни в землях Короны
Чешской, ни в Протекторате
моравские словаки не имели и
не имеют прав признанного
национального меньшинства
и что по своим этническим
корням и языку они должны
были бы входить в состав Сло7
вацкого государства и жить
вместе с остальным словацким
народом.
Для того чтобы выполнить
это требование своих союзни7
ков, немцам пришлось бы от7
дать им большой кусок Мора7
вии, да еще на границах с Вос7
точной Маркой (как называ7
лась после аншлюсса Авст7
рия), а на это они пойти никак
не могли, потому что через
Словацко шли транспортные
пути из Силезии в Вену, и от7
давать их славянам, даже и
союзникам, немцы опасались.
Так Словацко осталось в со7
ставе Протектората, а после
окончания войны в составе
чешских земель, хотя до пере7
дачи этой территории Слова7
кии, как считают некоторые
чешские историки, был уже
один шаг.
Но и в самом Словацко, где
большинство составляли мо7
равские словаки, жило, в свою
очередь, много национальных
меньшинств: ганаки, валахи,
потомки когда7то выселив7
шихся сюда французских про7

[219]
ИЛ 3/2014

Сергей Магид. ТГМ. Выбор языка

I

[220]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

тестантов, венгерские слова
ки... Все они говорили на сво
их диалектах.
В немалом количестве, осо
бенно в городах, жило тут и ев
рейское население. Поскольку
немецкий язык по всей Австро
Венгерской империи был не
только языком власти, но и
языком общения между импер
скими народами, своего рода
“среднеевропейским койнэ”,
евреи, вне быта, как правило,
говорили понемецки. Из рас
сказов матери юный Масарик
хорошо знал, что у евреев из
под ногтей постоянно сочится
кровь убитых ими христиан
ских младенцев. Поэтому на ру
ки своих еврееводноклассни
ков он старался не смотреть.
Судьба детей и внуков этих од
ноклассников Масарика, да и
их самих, если они дожили до
89 лет (то есть до немецкой ок
купации 1939 года родившись
при этом в один год с Масари
ком) была уже решена, но тогда
об этом еще никто не знал. Для
всех этих евреев не имело ни
малейшего значения, войдет
ли Словацко в состав Великой
Словакии или останется в чис
ле земель Короны Чешской,
или растворится еще в каком
нибудь счастливом Средизе
мье, — в любом случае их ждала
справедливая расплата за все,
совершенные ими в отноше
нии христиан преступления.
Однако расплата ждала не
только евреев. До 1945 года к
Словацко обычно причисляли
еще седьмую языковую об
ласть — ближе к нынешней ав
стрийской границе. Эту об
ласть Словацко в подавляю
щем большинстве издавна на
селяли немцы и так называе
мые моравские хорваты, по

этому область эта так же из
давна называлась Хорватско.
В 1945 году автохтонные оби
татели Хорватско, то есть
немцы и хорваты, за все, в
свою очередь, совершенные
ими преступления против че
хов и моравских словаков, бы
ли отсюда изгнаны раз и на
всегда, а кто не сразу собрал
ся, того поторопили силой.
Так эта область стала “свобод
на от немцев” и “свободна от
хорватов” — по примеру ос
тальной территории Словац
ко, которая уже до этого вся
была “свободна от евреев”1.
Если бы Масарик вернулся
в места своего детства, отроче
ства и юности после оконча
ния Второй мировой, этниче
ский состав населения родины
наверняка удивил бы его свои
ми огромными дырами и про
рехами. Поскольку молодость
Масарик прожил всетаки в
еще посвоему счастливые вре
мена Средиземья, когда хобби
тов не уничтожали за то, что
они родились хоббитами.

II
Отец Масарика был раб. Доле
жал прямо так его и определя
ет, совершенно в “древнерим
ской” терминологии: “один из
последних рабов императо
ра”2. Да Масарик и сам этого не
скрывал: “Отец... родился как

1. Пара ховатских деревень все же
дожила в Словацко до настоящего
времени (2013 г.), но память о
хорватских корнях поддерживает
ся лишь в ежегодной фольклор
ной игре, представляющей своего
рода этнографический скансен.
2. Doleєal. Op. cit., str. 3.

1. Karel №apek. Hovory s T.G. Masa
rykem. — Praha, 1990, str. 13.

личных обстоятельств загнан
в ту самую ситуацию отноше
ний “рабов и господ”, которая
создает все условия для воз
никновения классического ре
сентимента. Ситуация эта
усложнялась еще и тем, что
Йозефу Масарику удалось вы
биться в холопы, то есть за
нять помежуточное положе
ние между “имеющими власть”
и “дрожащими тварями”, — по
сле долгого пребывания снача
ла сторожем лошадей, а потом
господским кучером, его про
извели в надсмотрщики или
господские приставы (drаb), а
позднее в экономы (ѕafа†) —
приземленно говоря, в завхо
зы. Эти “карьерные” передви
жения Йозефа Масарика име
ли самое непосредственное
воздействие на психику и, ста
ло быть, на судьбу его сына.
Помимо того, что отец Ма
сарика был рабом на социаль
ной лестнице, он еще был че
ловеком без Отечества и без
литературного языка, челове
ком размывающегося этно
са, — словаком из Верхней
Венгрии (“uherskу Slovаk”1).
Словаки, жившие в этом
краю, давно (и насильствен
но) включенном в состав зе
мель Короны св. Стефана (то
есть венгерского королевст
ва), столетиями подвергались
процессу жесточайшей мадья
ризации. Только в сороковых
годах ХIХ века усилиями Лю
довита Штура (1815—1856) и
небольшой группы его едино
мышленников стали разраба

1. Josef Poliѕenskу. №eskonjmeckа
otаzka do Masarykova p†ychodu do
Prahy // T. G. Masaryk. №eѕi a
Njmci. — Praha, 1997, str. 8.

[221]
ИЛ 3/2014

Сергей Магид. ТГМ. Выбор языка

невольник и невольником ос
тался... Я замечал и чувствовал,
как действуют на отца подне
вольный труд, рабство”1.
Конечно, с точки зрения
Маркса, отец Масарика был
уже не рабом, а стоял на более
“прогрессивной ступени” лич
ной несвободы, то есть был
крепостным крестьянином,
но юного Томаша Масарика
этот тонкий нюанс не мог из
бавить от несчастья в один
прекрасный день осознать,
что он является сыном раба
среди рабов, и в воспоминани
ях, употребляя по отношению
к отцу слово “nevolnyk”, кото
рое означает и “крепостной” и
“раб”, Масарик имеет в виду
именно второе значение, свя
зывая его со словом “poroba”,
что значит “порабощение”,
“рабство”.
Состояние раба заключа
лось в том, что взрослый чело
век, Йозеф Масарик, не мог
сделать в своей жизни ни од
ного серьезного шага — то есть
ни получить работу, ни же
ниться, ни послать своих де
тей в школу — без разрешения
господ. Таким образом, жизнь
отца Масарика почти целиком
зависела от “благодетелей” и
их “благодеяний”. Понятное
дело, что все эти благодетели,
они же господа, были либо эт
нические немцы, либо онеме
ченные чехи, то есть чехи, вы
бравшие себя в качестве нем
цев и оттого стремящиеся
быть большими господами,
чем сами немцы. Еще до рож
дения сына Йозеф Масарик
был силой исторических и

[222]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

тываться и кодифицировать7
ся самые начальные нормы
общесловацкого литературно7
го языка, буквально искусст7
венно создаваемого на основе
нескольких диалектов Сред7
ней Словакии. Но даже и в
сознании Штура преобладала
некая обреченность в отноше7
нии словацкого языка и сло7
вацкого народа. Свой главный
труд “Das Slawenthum und die
Welt der Zukunft” (“Славянст7
во и мир будущего”) Штур на7
писал по7немецки. В этом тру7
де он выступил принципиаль7
ным сторонником вхождения
всех славянских народов в со7
став русской державы, причем
обосновывал преимущества
самодержавия, рекомендовал
всем словакам, как католикам,
так и протестантам, перейти в
православие и в качестве еди7
ного языка всех славянских
“племен” призывал принять
русский язык. Эта главная
книга словацкого просветите7
ля Штура, которая считается
его духовным и политическим
завещанием и которую он за7
кончил в 1851 году, была изда7
на на немецком языке русским
славистом В. И. Ламанским в
1867 году, переведена на рус7
ский язык в 1909 году, а в сло7
вацком переводе вышла толь7
ко в 1993 году (!).
Все это означает, что “вен7
герский словак” Йозеф Маса7
рик, говоривший “по7словац7
ки”, говорил, в реальности, не
на само собой разумеющемся,
давно и естественно сущест7
вующем некоем едином лите7
ратурном языке словацкого
народа, а лишь на одном из ок7
раинных диалектов Западной
Словакии (или, в определе7
нии той эпохи, на одном из

славянских диалектов Верх7
ней Венгрии).

III
Мать Масарика, Терезу Кро7
пачкову, современный чеш7
ский исследователь определя7
ет совершенно невероятным
образом: “немецкоговорящая
ганачка” (“njmeckу mluvycy Ha7
1
naјka” ). Естественно, что это
определение дается с одной це7
лью — не допустить никакой эт7
нической “немецкости” в пер7
вом президенте Чехословакии.
Ганаки (чешск. Hanаci) —
это субдиалектная подгруппа
моравской диалектной груп7
пы чешской языковой общно7
сти, живущая в Средней Мора7
вии, в области, которая назы7
вается Гана (главным ее горо7
дом считается Оломоуц).
Этническое самосознание
субдиалектных подгрупп (то
есть говорящих уже не на диа7
лектах национального языка,
а на наречиях и говорах диа7
лекта) и так достаточно зыбко
и характеризуется скорее ро7
мантической приверженно7
стью к бытовому говору, тра7
дициям местных праздников
и особенностям костюма. Ес7
ли из вышеперечисленного
набора признаков убрать бы7
товой говор (наречие), то что
же тогда вообще останется от
этнической самоидентифика7
ции, кроме сентиментальных
размышлений о легендарном
археологическом прошлом
(скажем, о борьбе местных па7
харей с вурдалаками и т. п.)?

1. Poliѕenskу. Op. cit., str. 8.

1. См.: Zdenjk Nejedlу. T. G.
Masaryk. Kniha prvny. 1850—1882
// V Praze, 1930, str. 70.
2. Ср. также: “Мать Масарика не
была... ганачкой, как тогда называли людей западно-моравской
культуры, а, собственно говоря,
немкой из Густопечи”.(Nejedlу.
Ibid.).

придется считать “русскоязыч7
ным эфиопом” (хотя в послед7
нее время вроде бы установле7
но, что предки русского поэта
происходили из негритянских
племен пограничья Чада и Ка7
меруна... — и что?).
Поэтому представляется
весьма странным, что немец7
кая девушка из населенного в
большинстве своем немцами
моравского города Аушпитц
(Auspitz, чешск. Hustopeјe, Гус7
топече) носит во всех чешских
жизнеописаниях Масарика фа7
милию Кропачкова (Kropај
kovа), тогда как в действитель7
ности она должна была бы име7
новаться Терезия Кропачек
(Kropatscheck). У нас, к сожале7
нию, нет возможности прове7
рить ее свидетельство о рожде7
нии (которое, безусловно,
должно было быть написано
на немецком языке).
Но и сам Масарик пишет в
своем “Curriculum vitae” 1875
года, которое представляло со7
бой отнюдь не меланхоличе7
ское воспоминание о про7
шлом, записанное гением для
истории в один лирический ве7
чер, как это представляют себе
некоторые его биографы, а
официальное
отношение
(p†ypis), поданное в Венский
университет во времена Авст7
ро7Венгрии, когда принадлеж7
ность к немцам как к государст7
вообразующей нации, была
весьма желательной, — так вот,
в этом официальном докумен7
те Масарик пишет совершенно
ясно: “моя мать была немка”, и
не опровергает это заявление
аж до Первой мировой войны,
то есть в течение 39 лет! И
только во время войны он пи7
шет: “Родом я чистый словак,
без венгерских и немецких

[223]
ИЛ 3/2014

Сергей Магид. ТГМ. Выбор языка

А ведь как говорил фило7
соф Франц Розенцвейг: Sprache
ist mehr als Blut — язык больше, чем
кровь. Уходит старый язык и
вместе с ним пропадает посте7
пенно и значение связанной с
ним “старой крови”, то есть эт7
нического происхождения, —
и наоборот, приходит новый
язык и новое значение обрета7
ет в связи с ним “новая кровь”,
то есть национальная принад7
лежность.
Негоже, конечно, эту
кровь высчитывать, и делаем
мы это, естественно, не из ра7
систских соображений (кровь
у всех одна — человеческая), а,
как уже было сказано, решая
проблему выбора нашим геро7
ем языка действия. Поэтому
ради исторической истины не7
обходимо отметить, что отец
Терезы Кропачковой, Йозеф
Кропачек, был на 75 % потом7
ком немцев и на 25 % потом7
ком онемеченных мораван, а
мать Терезы, Катерина Ру7
прехт, была вообще чистой
немкой, и бабушка ее, Текла
Вюрм, также была чистой нем7
кой, как, очевидно, и праба7
1
бушка . Таким образом, Тере7
за Кропачкова относилась, по
крайней мере, уже к третьему
поколению этой семьи, гово7
рившему только по7немецки и
жившему в области, издавна
заселенной немцами. Для “га7
начки” здесь просто не остает7
2
ся места . Иначе Пушкина нам

[224]
ИЛ 3/2014

примесей”1. Поскольку Маса
рик был известным мастером
пропаганды, этому его заявле
нию, сделанному в период
борьбы за создание нового чехо
словацкого народа без “примеси”
венгров и немцев, не стоит
удивляться. Но в послевоен
ных разговорах с Чапеком Ма
сарик всетаки проговаривает
ся и говорит не ту полуправду
полуложь, которая во время
войны годилась для пропаган
ды, а чистую правду: “По рож
дению я наполовину словак...”2.
Но про “вторую свою полови
ну” Масарик даже и здесь все
же умалчивает, настолько ему
неловко признаться в том, что
он, первый президент незави
симой Чехословакии, по ма
тушке — немец.
А о матушке своей в тех же
разговорах с Чапеком Масарик
говорит вот что: “Она была ро
дом ганачка, но выросла среди
немцев в Густопече, поэтому с
чешским языком у нее были в
начале трудности”. Какая Тере
за Кропачкова была “ганачка”,
это мы уже знаем, то, что она
выросла среди немцев в Густо
пече, то еcть среди своих соб
ственных родственников, это
правда, а вот с “чешским язы
ком” в данном случае имеются
“трудности” не только у матери
Масарика, но и у нас.

IV

Статьи, эссе

Напомним, что родители Ма
сарика и сам Масарик жили в
краю, который назывался

1. Alain Soubigou. Tomаѕ Garrigue
Masaryk. Praha, Litomyѕl 2004, str. 21.
2. №apek. Op. cit., str. 151.

Словацко. Тогда, в середине
ХIХ века, как и сейчас, это бы
ла и есть часть исторической
земли Моравия. По переписи
2011 года более 100 тысяч че
ловек в Моравии признали
своим родным языком морав
ский язык. Однако в официаль
ной чешской лингвистике и
по сей день никакого морав
ского языка не существует, а
существуют только моравские
диалекты, интердиалекты, го
воры и наречия общего чеш
ского языка. Такой централи
зованный подход к языку не
должен нас удивлять, ведь и
словацкий язык очень долгое
время, в том числе и во време
на Масарика, считался чеш
скими интеллектуалами лишь
диалектной ветвью чешского
языка, а сами словаки счита
лись не особым народом, а че
хами, говорящими на словац
ких диалектах. Для будущей
идеи “чехословакизма” такое
понятие о (несуществующем)
словацком языке сослужило
весьма полезную политиче
скую службу (что, конечно, на
поминает нам еще недавние
отношения великорусского и
“малороссийского” языков).
Но если бы перепись насе
ления состоялась во времена
Масарика, на вопрос о том, яв
ляется ли моравский язык для
когонибудь родным, ответи
ло бы гораздо большее число
респондентов, а какаято
часть из них обязательно бы
сообщила, что для них род
ным является язык моравско
словацкий, или валашский,
или ляшский (один из силез
ских), или ганацкий. Более то
го, и говор каждой деревни от
личался в ту пору от говора со
седней (об этом мы еще пого

сарика, в местах жизни его ро
дителей и его односельчан,
чешского языка не было и в по
мине. Сам чешский язык еще
только возвращался в живую
культурную жизнь после не
скольких столетий деревенско
го гомеостаза. Его литератур
ная норма возникала на основе
среднечешских
диалектов,
главным образом диалектов
пражских “мест”, а громадное
количество не только лексики,
но и разнообразнейших фра
зеологических оборотов пря
миком калькировалось из не
мецкого. Чешский язык в том
виде, в каком мы его знаем сей
час (и который отличается да
же от того чешского языка, ка
ким его знал, скажем, Карел
Чапек), проходил тогда, в
1850—1860е годы, период сво
его становления из “юности” в
“зрелость”, и ему было еще
очень далеко до того, чтобы
уже в середине ХIХ века про
никнуть в такие пограничные с
Венгрией деревни восточно
моравского края Словацко, как
Чейковице, Чейч, Мутенице,
Высоке Клобоуки, Подворов
и т. п. В этих деревнях пол
ностью царили восточномо
равские и западнословацкие
(верхневенгерские) диалекты,
а также многочисленные мест
ные наречия и говоры, кото
рые с большой вероятностью
могли стать (а некоторые за
тем и стали) частью моравско
го или словацкого языков, но
уж никак не чешскопражско
го, который впитывал в себя
родники совсем из другой поч
вы. Прагоцентризм тогда еще
не существовал, и самыми бли
жайшими центрами культуры в
тех краях были немецкие горо
да Брюнн и Вена (а для протес

[225]
ИЛ 3/2014

Сергей Магид. ТГМ. Выбор языка

ворим). В каждой долине за
каждым холмом говорили по
своему.
В местах рождения, детст
ва, юности и молодости Маса
рика был только один базо
вый литературный язык, язык
государства и язык культуры,
язык давно кодифицирован
ный, язык международного
общения, и этим языком был
“свой”, “тутошний”, постоян
но присутствующий вокруг и
рядом немецкий, а не “ино
странный” чешскопражский,
который существовал гдето
далеко на западе, за лесами, за
холмами.
Отец Масарика говорил на
западнословацком наречии в
будущем государственно со
стоявшегося словацкого язы
ка, а окружающее Масариков
население говорило на морав
скословацком наречии в буду
щем государственно несосто
явшегося моравского языка.
Чисто политическая, а не
лингвистическая, проблема со
стоит (для честных исследова
телей) в том, что все эти наре
чия и говоры Масарик, вполне
в традициях чешских интел
лектуалов своего времени, уве
ренно считал диалектами чеш
ского языка и поэтому в разго
ворах с Чапеком в 20—30е го
ды ХХ века, уже будучи прези
дентом Чехословакии, все, на
чем говорилось между Влтавой
и Карпатами в середине ХIХ
века, полагал уже тогда сущест
вовавшим протогосударствен
ным чехословацким языком бу
дущего государственного чехо
словацкого народа, ну, может
быть, с некоторыми областны
ми особенностями.
На самом деле, в местах ро
ждения и жизни молодого Ма

[226]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

тантского меньшинства еще и
Лейпциг с Дрезденом) — туда
ездили торговать и учиться, но
не в бесполезную и в общемто чу
жую Прагу (и отчасти как раз
поэтому не в чешской католи
ческой Праге, а в саксонском
протестантском Лейпциге Ма
сарик встретил свою будущую
жену, американскую гугенотку
Чарли Гарриг [1850—1923]).
Поэтому, повторим это еще
раз, языком “высокой” культу
ры и самовыражения в эпоху
молодого Масарика (1850—
1882) был вокруг него и в нем
самом только один язык, — не
мецкий, либо австрийского
(венского), либо саксонского
(лейпцигскодрезденского) из
вода.
Что касается славянских
языков и славянских наций, то
в ту же эпоху было еще совер
шенно непонятно, что это бу
дут за нации — чешская, морав
ская, какаянибудь общебогем
ская, — да и будут ли они вооб
ще; пока же реальным тер
мином было слово “народ”, но
не в смысле французского
“nation”, а в смысле немецкого
“Volk”. И таких “фольков” в Бо
гемии было множество: чеш
ский (с диалектами историче
ской земли Чехия), моравский
(с диалектами исторической
земли Моравия), силезский ме
жду чехами, мораванами, сло
ваками и поляками, да и немцы
земель Богемии, Моравии и
Силезии (которые тогда еще
не назывались “судетскими”)
говорили на своих диалектах,
самым развитым из которых
был “эгерландише дойч” (буду
щий хебский диалект “судето
немецкого языка”) и т. д.
В такой ситуации утвер
ждать, как это делает Маса

рик, что у его матери “с чеш
ским языком были трудно
сти”, — значит говорить либо
заведомую неправду, либо на
ходиться под влиянием поли
тизированных лингвистиче
ских концепций, не соответст
вующих реальной ситуации. У
матери Масарика не то что “с
чешским языком были трудно
сти”, она чешского языка во
обще никогда не знала и, по
всей видимости, никогда его и
не слышала — и мы здесь, ко
нечно, имеем в виду “настоя
щий” чешский язык, то есть
литературный и разговорный
чешский язык пражского из
вода. Как не слышал его ни
отец Масарика, ни сам Маса
рик — до определенного вре
мени.
Мать Масарика до замуже
ства говорила только поне
мецки, а замуж она вышла в 36
лет. Немецкий был ее родным
языком, понемецки она всю
жизнь читала Евангелие, отпе
чатанное швабахом, и только
уже в семье научилась гово
рить “поморавски”, чтобы по
нимать мужа и общаться с
детьми. Сам Масарик вспоми
нал: “Молились мы понемец
ки, мать не научилась молить
ся почешски и до самой своей
смерти пользовалась немец
ким молитвенником... читать
почешски даже не пробова
ла... Писали мы матери тоже
понемецки”1. Везде, где Маса
рик употребляет как название
разговорного языка “чеш
ский”, “почешски”, мы долж
ны так же везде исправлять
его и подставлять — “морав
скословацкий”, “поморавско

1. Doleєal. Op. cit., d. 1., str. 4.

1. Stanislav Polаk. T. G. Masaryk. Za
ideаlem a pravdou. 1. 1850—1882. —
Praha, Masarykuv wstav AV №R,
2000, str. 20.

своему товарищу по реальной
школе в Густопече на чистом
чешском языке следующее:
“Josef, merk dir, ich werde
entweder etwas sehr grosses,
1
oder gar nichts!” (“Запомни,
Йозеф, из меня выйдет или
что7нибудь великое, или вооб7
ще ничего!”).

[227]
ИЛ 3/2014

V
В связи со всеми этими об7
стоятельствами приведем ру7
тинно фальсифицирующее ре7
альность замечание современ7
ного биографа Масарика: “Ах,
этот чешский язык! Масарик в
нем, естественно, всегда ви7
дел свой родной. Говорил на
нем с самого рождения с роди7
телями и братьями дома и с
друзьями в деревне. Хотя во7
обще7то это был лишь диалект
2
Словацко...” . Такое противо7
речие, причем идеологически
обоснованное, редко встре7
тишь в одном абзаце. Получа7
ется, что вообще7то Масарик
говорил на одном из говоров
диалектной области Словац7
ко, но это и был тот самый
чешский язык, на котором Ма7
сарик говорил с самого рожде7
ния и на котором говорили
все вокруг него, хотя отец Ма7
сарика говорил на одном из за7
паднословацких диалектов,
дети на улице говорили на мо7
равско7словацком говоре, а
мать Масарика не знала друго7
го языка, кроме немецкого на7
речия Южной Моравии.
Правильно говорить и пи7
сать по7чешски Масарик не
1. Polаk. Op. cit., str. 361.
2. Polаk. Op. cit., 1, 192. — “Ale to
bylo vlastnj jen slovаckе nа†eјy”.

Сергей Магид. ТГМ. Выбор языка

словацки” и т. п. Что касается
чешского языка как языка чте7
ния, то речь могла идти толь7
ко о Кралицкой библии в чеш7
ском переводе ХVI века (если
она была в семье) или о цер7
ковных календарях. Чешский
язык XVI века немке из Густо7
печи понимать действительно
было бы нелегко.
С. Полак пишет, что Тере7
за Кропачкова “читала и моли7
1
лась на языке господ” . Субъ7
ективно для самой Терезы
Кропачковой немецкий не
был языком господ, это был
язык ее родителей, более то7
го, язык ее Бога. Но, безуслов7
но, тот факт, что отнюдь не
чешский язык, а немецкий
язык — объективно “язык гос7
под” — звучал для Масарика с
первых минут его существова7
ния как один из языков семьи,
сыграл важную роль в станов7
лении двойственного самосоз7
нания мальчика.
Насколько совершенно го7
ворила мать Масарика по7чеш7
ски, иллюстрирует ее люби7
мое, постоянно повторяемое
чисто чешское изречение:
“Herrendienst geht vor Gottes7
dienst” (“Служба господам
предшествует службе Богу”).
Оно надолго осталось у Маса7
рика в голове, сначала просто
как констатация факта, а по7
том как утверждение, которое
необходимо опровергнуть.
Насколько замечательно гово7
рил в детстве по7чешски сам
Масарик, доказывает и тот
факт, что в возрасте 11 лет, в
октябре 1861 года, он заявил

[228]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

научился никогда. Речь его, и
во времена президентства,
всегда пересыпана словакиз7
мами и моравизмами (som по7
словацки и sw по7брненски
вместо jsem [я есмь], но так же
и sw по7моравски вместо jsou
[они суть], toє вместо tak [ста7
ло быть, итак] и т. д. и т. п.).
Все свои основные социологи7
ческие и культурологические
труды он написал на немец7
ком. Пражский чешский Маса7
рик услышал только в 1873 го7
ду, в возрасте 23 лет, когда
впервые оказался в Праге про7
ездом из Мариенбада (ныне
Марианске Лазне, Чехия) в
Вену. В Праге он зашел в чеш7
ский театр под открытым не7
бом “Арена” и посмотрел ко7
медию “Черт на земле”. Ни
пьеса (переведенная с фран7
цузского), ни язык, на кото7
ром ее играли актеры, ни за7
мечания и грубые шутки пуб7
лики в амфитеатре Масарику
не понравились, все это пока7
залось ему донельзя вульгар7
ным и страшно чужим. Более
того, как замечает Полак, “Ма7
сарик почувствовал себя здесь
1
иностранцем” (sic! — С. М.). А
когда он зашел в кафе и ока7
зался свидетелем откровен7
ных сцен из жизни чешского
языка пражских проституток,
ему вообще стало невмоготу в
матери городов чешских, и он
спешно отправился домой, в
немецкоязычную Вену.
Только в 1875 году, уже за7
канчивая учебу в Венском уни7
верситете и пребывая под вли7
янием романтической идеи
служения славянству, Масарик
решился попробовать напи7
1. Polаk. Op. cit., 1, 169. — “Masaryk
tu zustal cizincem”.

сать по7чешски статью и послал
этот свой опус редактору и из7
дателю самого старого чешско7
го литературно7политического
журнала “Освета” (1871—1921)
Вацлаву Влчеку. Письмо было
отправлено из Вены в Прагу в
феврале 1875 года и в него бы7
ла вложена статья о пессимиз7
ме немца Артура Шопенгауэра,
написанная под влиянием лек7
ций немца Франца Брентано и
книги “Философия бессозна7
тельного” немца Эдуарда фон
Гартмана.
Писать по7чешски Масарик
не умел, то есть достаточным
лексическим запасом не обла7
дал, фразеологических оборо7
тов не знал, грамматикой не
владел, текст свой перемежал
полонизмами, русизмами, сло7
вакизмами и германизмами,
создав нечитабельный буре7
лом, который сам позднее в
разговорах с Чапеком предста7
вил как “корявый чешский”
1
(“kostrbatou јeѕtinu”) . Естест7
венно, что, когда в самом кон7
це этого года письмо из Праги
все7таки пришло, в нем были
только возвращенная руко7
пись и отказ. Когда же Маса7
рик послал вторую статью, на
этот раз с анализом такой со7
циологической проблемы как
самоубийство, то ответ не при7
шел вообще. И действительно,
зачем пражскому просвети7
тельскому журналу было зани7
маться такими ненужными для
чешского человека вещами,
как пессимизм какого7то не7
мецкого философа и проблема
самоубийств в какой7то Вене?
Правда, сам Масарик вы7
двигает иной вариант в исто7

1. №apek. Op. cit., str. 78.

Масарик абсолютно не владел
“родным” чешским языком, а
скорей в связи с тем требова7
тельным желанием, которое
высказывал этот чешский пат7
риот из Вены, поскольку уже в
самом первом своем письме
Масарик, без какой бы то ни
было ложной скромности, на7
писал Влчеку, что хочет стать
профессором на кафедре фи7
лософии в университете, “в
высших учебных заведениях
вообще, и если возможно, то в
наших, <...> чтобы быть полез7
1
ным своему отечеству” . Ко7
нечно, в то время в Праге было
полно и своих кандидатов в
профессора, несравненно луч7
ше владеющих отечественным
языком.
Но отказывался печатать
Масарика не только Влчек, от7
казывались практически все
значительные чешские журна7
лы того времени — “Свето7
зор”, “Музейник”, “Коледа”,
“Часопис Матице моравске”...
Наконец, проиграв эту битву,
22 июля 1875 года Масарик пи7
шет Зденке Шемберовой: “Те7
перь уж точно не буду затруд7
нять чешские журналы моими
изделиями — на чешском язы7
2
ке буду молчать” . “Прага оста7
валась для него чужой и недос7
тупной”, — справедливо заме7
3
чает Полак .
В то же время современ7
ный чешский исследователь,
как видно, не может допус7
тить, что чехи отказываются
печатать Масарика в основ7
ном из7за того, что тот просто7
напросто не умеет выразить
свои мысли на правильном
1. Nejedlу, op. cit., 1, 46.
2. Ibid., str. 47.
3. Polаk. Op. cit., str. 193.

[229]
ИЛ 3/2014

Сергей Магид. ТГМ. Выбор языка

рии с Шопенгауэром, мол,
его, Масарика, Влчек не напе7
чатал потому, что уже заказал
в то время статью о немецком
философе двум другим чеш7
ским культуртрегерам, но это
наверняка отговорка. Чеш7
ский журнал должен был печа7
тать статьи на совершенном
чешском языке и именно в
этом и состояла его главней7
шая просветительская функ7
ция. А какой чешский язык
можно было ожидать от чело7
века, который сам в это время
(декабрь 1875 года) писал сво7
ей знакомой в Вене, Зденке
Шемберовой: “Читаю в основ7
ном на греческом, француз7
ском, английском, немецком и
латыни [так он петушится пе2
ред девушкой, которой несколько
лет морочил голову! — С. М.];
меньше всего читаю по7чеш7
ски, ну и там7сям по7русски;
пишу, главным образом, по7
немецки, а по7чешски только
Вам...” При этом добавляет,
что один французский текст
перевел “na јesko”, то есть да7
же и в частном письме продол7
жает делать самые грубые, са7
мые элементарные ошибки,
употребляя придуманное им
выражение “na јesko” (а это
чистейшей воды русизм), вме7
сто нужного здесь “do јeѕtiny”.
Над этими ошибками в
чешском языке “чеха” Масари7
ка редактор чешского просве7
тительского журнала Влчек по7
том вволю поиздевался. И да7
же через четыре года, когда
Масарик вновь прислал ему
статью о самоубийстве в пере7
работанном виде, он все равно
ее не напечатал. Впрочем,
вполне возможно, что Влчек
не печатал Масарика и смеялся
над ним даже не потому, что

[230]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

чешском языке. Нет, здесь на7
до найти идейные и даже
нравственные разногласия.
Так возникает версия, что это
сам Масарик решает не публи7
коваться в чешских средствах
массовой информации из7за
их морального падения. Ока7
зывается, как пишет Полак о
двадцатипятилетнем Масари7
ке, ни разу еще нигде не печа7
тавшемся, “газеты, издавае7
мые в Чехии, уже давно ему
опротивели из7за их неустан7
ных распрей; для своих публи7
каций он выбрал целомудрен7
ную газету (nevinnу list) “Мо7
равска орлице”, которая изда7
валась в Брно и держалась в
стороне от пражских свар и
1
препирательств” .
Впрочем, своя доля прав7
ды, и довольна значительная
доля, здесь, безусловно, есть:
по какой бы причине чешская
Прага ни отказывалась печа7
тать безграмотного и нахаль7
ного венского студиозуса, в
ней самой, в среде ее интел7
лектуалов, в среде ее нацио7
нальных патриотов безуслов7
но царила давно всем извест7
ная атмосфера подсиживаний,
взаимных обвинений и трав7
ли. Такой, впрочем, эта атмо7
сфера была уже и во времена
молодого Йозефа Шафарика
(1795—1861), и во времена мо7
лодого Франтишека Палацко7
го (1798—1876), когда оба они,
каждый в свою очередь, попав
в Прагу, проклинали ее затх7
лый интриганский дух. Поэто7
му еще в письме от 18 августа
1875 года осознав уже тот
факт, что чехи в ближайшее
время печатать его не будут,

1. Polаk. Op. cit., str. 220.

Масарик удивительно точно,
честно и прозорливо пишет
Зденке Шемберовой: “Всегда
и везде мне казалось, что на7
стоящая причина возникнове7
ния чешства коренится лишь в
чувстве противления, что наш
патриотизм состоит обычно
просто в отрицании всего не7
1
мецкого” .
Только 23 апреля 1876 года
выходит в свет первый текст
Масарика — начальная часть
его большой, состоящей из де7
вяти глав, политологической
статьи “Теория и практика”.
Статья эта была посвящена
бездарной, как справедливо
считал автор, чешской поли7
тике инфантильного отказа от
участия в работе общеавст7
рийского парламента и была
напечатана в моравской газете
“Моравска орлице”. Вот там
так называемый чешский
язык Масарика редакцию, оче7
видно, вполне устроил. Ста7
тья, однако, была столь рез7
кой, что автор напечатал ее
под псевдонимом “д7р ...ий”.
Но первый текст под под7
писью самого Томаша Маса7
рика вышел все7таки в Праге:
19 мая 1876 года один из са7
мых старых иллюстрирован7
ных чешских журналов “Све7
тозор”, основанный еще Ша7
фариком в 1834 году, напеча7
тал небольшой, но искренний
очерк, который Масарик на7
писал в память своего скон7
чавшегося от воспаления лег7
ких двадцатидвухлетнего дру7
га, талантливого лингвиста
Йозефа Брандейса, изучавше7
го в Венском университете
санскрит. Так, совершенно не7

1. Ibid., str. 411.

VI
Удивительнее всего, что не
стал родным для Масарика и
немецкий язык, язык его мате7
ри, язык его школ и язык его
университетских профессо7
ров. Когда 19 января 1876 года
Масарик предоставил декана7
ту Венского университета
свою докторскую работу “Das
Wesen der Seele bei Plato, kriti7
sche Studie vom empirischen
Standpunkte” (“О сущности ду7
ши у Платона, критическое
исследование с эмпирической
точки зрения”), он вряд ли
ожидал довольно странной и
неожиданной ее оценки со
стороны своих руководите7
лей. В целом профессора
Франц Брентано и Роберт
Циммерман положительно
оценили этот труд, но оба от7
метили, и это не могло не за7
деть Масарика, что способ
письма выдает тот факт, что
немецкий язык не является
1
родным языком автора .
Между тем в семье крепо7
стного невольника Йозефа
Масарика все знали, что поч7
тение надо было соблюдать не
только по отношению к госпо7
дам, но и по отношению к их
языку. Язык надо было учить и
знать. Можно было, конечно,
его не учить и не знать, но в
таком случае жизнь столь без7
рассудного человека не про7
двинулась бы дальше стен ме7
стного свинарника. Поэтому

1. Nejedlу. Op. cit., str. 49—50.

родители Йозефа Масарика,
бывшие также крепостными
людьми, еще мальчиком по7
слали своего сына в соседнюю
немецкую общину, чтобы он
там выучился немецкому язы7
1
ку . Таково было первое и не7
обходимое условие для буду7
щего принятия на господскую
службу, в дворовые, в челядь.
Условие социального роста.
Отсылка чешских детей в
немецкую семью для обучения
языку (и в более редких слу7
чаях — наоборот) называлась
по7чешски “вексль” (“veksl”,
“vexl”, от немецкого “wechsel” —
“обмен”). “Послать на вексль”
в чужую семью своего ребенка
было делом необходимым и
престижным, и дело это прак7
тиковалось в Австрийской им7
перии повсеместно и с незапа7
мятных времен. Чешского ре7
бенка не только кормили и со7
держали, но в условиях повсе7
дневного общения постепен7
но обучали его, по меньшей
мере, знанию немецкого раз7
говорного языка.
В совершенстве владеть
немецким языком — значило
быть полноправным челове7
ком. Господских холопов, ка7
ким был отец Масарика, это
полноправие, конечно, не ка7
салось, но по своему социаль7
ному положению Йозеф Маса7
рик, сначала кучер, потом гос7
подский пристав, а затем и
эконом поместья, безусловно,
принадлежал к “низшему гос7
подскому слою”. Его сын, при
условии знания немецкого,
был уже действительно полно7
стью полноправным челове7
ком, вплоть до теоретическо7

1. Polаk. Oр. cit., str. 15.

[231]
ИЛ 3/2014

Сергей Магид. ТГМ. Выбор языка

ожиданно, с некролога нача7
лась история “корявых” чеш7
ских публикаций Масарика.

[232]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

го права и практической воз7
можности быть избранным в
депутаты австрийского парла7
мента, как это и стало с Маса7
риком, сыном крепостного.
Таким образом, немецкий
язык, как своего рода дамок7
лов меч чужой культуры, кото7
рая по необходимости должна
была стать своей (и для беско7
нечно многих — становилась),
постоянно висел над головой
чехов еще до их появления на
свет и сопровождал их все дет7
ство и всю юность, пока из да7
моклова меча, отсекавшего
права (в том числе и одно из
самых главных прав цивили7
зованного человека — право
на образование), не превра7
щался в ключ, открывавший
замок жизни.
Для всякого чувствитель7
ного чешского патриота такое
положение дел было, конеч7
но, нестерпимым и вопиюще
несправедливым. Вот чем бы7
ли порождены беспрестанные
чешские жалобы на невыноси7
мый германский гнет. Живя в
правовом государстве, каким
являлась конституционная и
парламентская Австро7Вен7
герская монархия, чехи не за7
мечали этого или восприни7
мали это как само собой разу7
меющийся факт, но обязан7
ность завоевывать себе место
под солнцем не на языке сво7
их предков, а на языке потом7
ков “иностранных колони7
стов, когда7то переваливших
через горы и пришедших в Че7
хию”, — вот что выводило из
себя каждого сознательного
члена чешского этноса. По су7
ти дела, очень рано, уже во
время учебы в брненской гим7
назии, все это вывело из себя
и Масарика, но деться было

некуда — разве что эмигриро7
вать. Или углублять знание не7
мецкого.
Кстати, одной из первых
мыслей, мелькнувших в голо7
ве уже возмужавшего Масари7
ка, когда американка Чарли
Гарриг дала согласие стать его
женой и он приехал в Амери7
ку, чтобы скромно отпраздно7
вать свадьбу, была мысль о
том, чтобы остаться в Амери7
1
ке навсегда , несмотря на то
что в Венском университете
его ждала незащищенная габи7
литационная работа, то есть
работа, защита которой дава7
ла право работать доцентом
на кафедре философии. Аме7
риканка Чарли, наоборот,
мечтавшая послужить людям в
экзотической и бедной Цен7
тральной Европе, убедила то7
гда Масарика вернуться на ро7
дину, и эмиграция осталась
лишь в планах. Но при каждом
ухудшении личной или общей
политической ситуации мыс7
ли об эмиграции вновь и
вновь одолевали Масарика,
пока 18 декабря 1914 года он в
конце концов все7таки и
вправду не эмигрировал из Ав7
стро7Венгрии, полагая тогда,
что уезжает насовсем.
Масарик стремился к анг7
лоязычным союзникам. Анг7
лийский язык — язык жены,
дочери Алисы, сына Яна (дети
владели им в совершенстве;
Чарли, так и не овладев труд7
ным чешским, переписыва7
лась с дочерью Алисой исклю7
чительно по7английски) — ка7
жется, был Масарику подсоз7
нательно ближе, чем все сла7
вянские языки. Об этом гово7

1. Polаk. Op. cit., str. 287.

ски”: “Ну так сделайте это, раз
1
этот фольк этого хочет...” . За7
навес.
Итак, мы приходим к
странному заключению: Маса7
рик не владел в совершенстве
ни одним языком в его пись7
менной форме (а в полубессоз7
нательном состоянии предпо7
читал разговорный англий7
ский). Мать научила его мо7
литься на немецком, но не пи7
сать, поскольку, видимо, не
очень7то умела писать на нем и
сама. Чешского языка в семье
не было вовсе, ни разговорно7
го, ни тем более письменного.
В результате, по7немецки Ма7
сарик всю жизнь писал тяжело
и неуклюже, а по7чешски вооб7
ще из рук вон плохо. Родной
же его язык — моравско7сло7
вацкий деревенский говор —
не имел письменной лите7
ратурной нормы, оставаясь
именно и только говором. Это
действительно весьма стран7
ное, даже из ряда вон выхо7
дящее положение для челове7
ка, обуреваемого честолю7
бием. Что7то надо было с этим
делать.

[233]
ИЛ 3/2014

VII
Кроме вышеизложенной ис7
тории словацко7немецкого
происхождения Масарика, су7
ществует — как это и положе7
но в случае каждого харизма7
тика — еще и обязательная па7
раистория его еврейского
происхождения. Довольно
распространен миф о том, что

1. Antonyn Klimek. Boj o Hrad. — 2,
1998 // Boj o Hrad. 1—2. — Praha:
Panevropa, 1996—1998, str. 391—392.

Сергей Магид. ТГМ. Выбор языка

рит один парадоксальный и в
чем7то мистический факт: пе7
ренеся в 1934 году несколько
тяжелых инсультов, Масарик,
хотя и не потерял дар речи,
но потерял дар говорить по7
славянски. Он стал говорить
исключительно по7английски,
на языке своей умершей Чар7
ли. Более того, по7английски
первый президент Чехослова7
кии пытался продиктовать до7
чери Алисе свое политиче7
ское завещание. Но удалось
ему сказать лишь следующее:
“Я могу умереть. Совершенно
этого не боюсь. Вы можете
[или “ты можешь”? — он сказал
“you can”. — С. М.] абсолютно
доверять... Бенешу. Я хотел
бы сказать несколько слов...
Не для прессы... Я устал... Я
очень болен, Элишка [Алиса
по2чешски. — С. М.], ты зна7
ешь — это может быть смерть.
Я хочу, чтобы Бенеш был мо7
им преемником. Настоящая
демократия. У меня есть не7
сколько...” На этом речь его
оборвалась. Но даже придя в
себя, Масарик продолжал го7
ворить по7английски. В прессу
просочились слухи о событии
чудовищном, мистическом,
достойном шекспировской
трагедии — президент забыл
язык своего народа! Прини7
мая Бенеша, Масарик и с ним
говорил только по7английски,
произнеся во время приема
лишь только одно “чешское”
слово, которое и всегда любил
употреблять, — это было каль7
кированное с немецкого сло7
во “folk”. Но, кажется, не в
том, прямом своем немецком,
значении — “Volk”, “народ”,
“люд”, а скорее как “чернь”,
“толпа”. Конкретно Масарик
сказал Бенешу по7англо7”чеш7

[234]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

Тереза Кропачкова зачала сы7
на, работая в услужении у ев7
1
реев , что Масарик был еврей7
ских кровей и вот поэтому он
потом защищал еврея Лео7
польда Хильзнера, обвинен7
ного в ритуальном убийстве.
Масарик действительно ро7
дился не через девять, а через
семь месяцев после свадьбы
своих родителей — 7 марта
1850 года, так что свадьба как
бы покрыла чужой грех. Это
самый мощный довод сторон7
ников теории еврейства Маса7
рика. Однако добросовестный
анализ, проведенный в специ7
ально посвященной этому во7
2
просу книге , с полной отчет7
ливостью показывает, что ги7
потеза (а для кого7то и аксио7
ма) еврейского происхожде7
ния Масарика — это лишь оче7
редной вариант игры в миро7
вую еврейскую закулису, заби7
рающую в свою тень страну за
страной.
Но нас здесь, как уже было
отмечено, беспокоит не во7
прос расовой чистоты перво7
го президента Чехословацкой
республики, а только истин7
ность фактов. Факты же гово7
рят, что по своей эмоциональ7
ности, своему упрямству, сво7
ей чувствительности, своей
вспыльчивости Масарик мо7
жет быть воспринят как пред7
ставитель поведенческих сте7
реотипов, свойственных боль7
шинству словаков. Своей рабо7
тоспособностью, своим педан7
тизмом, прагматизмом, пре7

1. Точно такой же миф сопровождал и Гитлера.
2. Stanislav Polаk. Masarykovi
rodiјe a antisemitskу mуtus. —
Praha, Sstav Tomаѕe Garrigua
Masaryka, 1995.

клонением перед наукой и на7
учностью, своей внутренней
дисциплинированностью —
как представитель поведенче7
ских стереотипов, свойствен7
ных большинству немцев. Ха7
рактеры и ментальность обо7
их народов вполне пропор7
ционально и вполне явствен7
но распределились в Масари7
ке, но сам он не хотел да и не
мог быть ни — только! — мора7
ванином из Словацко, ни чужа7
ком7немцем. Выход из этой,
казалось бы, безнадежной
экзистенциальной ситуации
своего рода внеэтничности и
безъязычия был для такого
амбициозного интеллектуала
как Масарик, кажется, только
один — создать свой собствен7
ный этнос и свой собственный
язык. Создать нечто совсем но7
вое, совсем иное, возвышаю7
щееся над всем привычным,
все привычное поглощающее
и в то же время сугубо рацио7
нальное и искусственное —
судьбу чехословака.
В конце концов он сам себе
создал никогда ранее не суще7
ствовавший народ и дал ему
никогда ранее не существовав7
шее государство с никогда ра7
нее не существовавшей ре7
чью.

VIII
Никто его ни как моравского
словака, ни вообще как славя7
нина, политически не угнетал.
Масарик не знал, что такое
процентная норма, никто ни7
когда не запрещал ему гово7
рить, читать, писать и печа7
таться на том или ином нене7
мецком языке, который он вы7
бирал себе в качестве актуаль7

тяне несут покойника на при7
ходское кладбище в Чейкови7
це, то ставят его в открытом
гробу у трактира, а сами зали7
вают горло, пока священник
не будет готов. Покойник же,
конечно, оказывается фаль7
шивым или вампирическим
существом, пробуждается и
убегает. Подворовтяне вечно
гоняются за ним и орут, чтобы
возвращался обратно в гроб.
Непонятно, чего здесь боль7
ше, специфического деревен7
ского юмора или веры в рядом
живущую нечистую силу и не7
людь, у которой все не так, как
у людей, то есть не так, как у
чейковичан, потому что в
Чейковице7то, конечно, жи7
вут люди.
У самого Масарика Подво7
ров вызывал мистические и
прямо7таки сакральные чувст7
ва. Началось с того, что однаж7
ды как прислужник (“минист7
рант”) он сопровождал чейко7
вицкого капеллана Франца
Сартория к умирающей жен7
щине в Подворов. Нес сумку с
елеем, свечами, распятием.
Умирающая лежала в доме од7
на под периной, все остальные
ушли в поле на работы. Девяти7
летний Масарик смотрел, как
священник массировал на вис7
ках и лицевых костях женщи7
ны те точки, через которые
проходили пучки ее чувств,
уже отмирающих, чтобы осво7
бодить душу из телесных пут и
открыть перед ней врата веч7
ности. Слушал, как священник
молил Бога отпустить умираю7
щей все ее грехи, даровать ей
спасение. Глубина этих минут,
их метафизическая таинствен7
ность оказалась для Масарика
навсегда связана с Подворо7
вым, смерть вставала перед

[235]
ИЛ 3/2014

Сергей Магид. ТГМ. Выбор языка

ного. Вот только преподава7
ние в первую половину жизни
Масарика всюду велось на не7
мецком.
Однако нельзя же было
всерьез учить разноэтничных
детей Австрийской (с 1867 го7
да — Австро7Венгерской) им7
перии на таких еще тогда по7
средневековому неразвитых и
скудных сельских языках, как
словацкий, чешский, серб7
ский, хорватский, украин7
ский, русинский, румынский,
не имевших ни научной тер7
минологии, ни достаточно бо7
гатого и глубокого лексиче7
ского запаса, ни — все еще! —
даже литературной нормы,
змеившихся и растекавшихся
в десятки диалектов, наречий
и говоров, так что очень часто
жители соседних моравских
или словацких деревень, по7
мимо того что в шутку и всерь7
ез враждовали между собой,
еще и по7разному говорили и
выговаривали.
Далеко за примерами хо7
дить не надо, юный Масарик
сам все это испытал в перма7
нентной войне двух соседних
деревень своего детства —
Чейковице и Подворова.
Эти две моравские дерев7
ни, входившие в один храмо7
вый приход (костел и кладби7
ще были в большом Чейкови7
це), отличались друг от друга
всем: и кроем одежды, и обы7
чаями, и самой лексикой. Не7
смотря на то что деревни бы7
ли соседские, через поле ру7
кой подать, отношение чейко7
вичан к подворовтянам было
вполне первобытным, то есть
к людям из другой деревни от7
носились как к нелюди.
Существовало твердое убе7
ждение, что когда подворов7

[236]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

ним во весь свой гигантский
рост, когда он только начинал
думать о Подворове, когда с
друзьями только приближался
1
к нему .
Две соседние моравские де7
ревни, один приход, а тем не
менее жители их считали себя
разными народами, разными
племенами; в Чейковице жили
ганаки, в Подворове — морав7
ские словаки, каждое племя го7
ворило на своем наречии, мо7
лодежь ходила стенка на стен7
ку, старики поносили друг дру7
га, даже имя соседней деревни
чейковичане переиначили до
нечеловеческого: из Подворо7
ва сделали Потворов (от чеш2
ского “potvora” — “чудовище,
урод”; так Подворов превра7
тился в Уродово).
Беда Масарика заключа7
лась в том, что он, как всегда,
стоял не на той стороне: живя
в Чейковице, симпатизировал
Подворову, потому что по от7
цу сам считал себя тоже слова7
ком. И вот если уж так по7пер7
вобытному воинственно и не7
терпимо относились друг к
другу две соседние моравские
деревни (“центральноевро7

1. Polаk. Op. cit., str. 50.

пейские”, католические, но
тем не менее “разноязыч7
ные”), то как же можно было
объединить все славянские на7
роды Австрии и на каком же
языке должны были эти наро7
ды говорить?
Очень рано задумываясь
надо всем этим, маленький
Масарик еще в детстве нафан7
тазировал себе особый язык,
который должен был стать об7
щим, понятным для всех лю7
дей имперского отечества. Ал7
фавит этого языка он, чтобы
не было раздоров, составил из
1
цифр . Много позже этот при7
думанный язык своего детства
он решил заменить “чехосло7
вацким”, то есть просто7на7
просто навыком перемежать в
устной речи, в зависимости от
места жительства говорящего,
чешские и словацкие диалек7
ты, которые тем не менее ни7
когда не смешивались друг с
другом, существуя и все время
развиваясь сугубо порознь,
как и положено суверенным
языкам. И вот над этой, опять7
таки придуманной, речью сво7
ей старости он и стал прези7
дентствовать.

1. Jaromir Doleєal. Masaryk osmdesаtiletу. — Praha, 1931, str. 13.

Н  М (
Владимир Набоков и
взбесившиеся лошади
просвещения
В. Н9 . Полное собра2
ние рассказов / Сост. А. Баби7
ков. — СПб.: Азбука, Азбука7
Аттикус, 2013. — 736 с.
При взгляде на толстенный
том “Полного собрания рас7
сказов” Владимира Набокова
сердца пылких набокофилов
наверняка преисполнятся вос7
торгом и умилением: “благода7
ря многолетней работе иссле7
дователей Набокова, — широ7
ковещательно гласит реклам7
ная аннотация, — впервые под
одной обложкой удалось со7
брать все шестьдесят восемь
рассказов, написанных им в
1920—1951 годах в европей7
ской эмиграции и Америке”.
Правда, книгочеи со ста7
жем, с “перестроечных” вре7
мен составившие целую биб7
лиотеку набоковских и набоко7
ведческих изданий, со скепти7
ческой усмешкой могут заме7
тить: из шестидесяти восьми
рассказов и новелл, вошедших
в книгу, шестьдесят четыре
неоднократно
перепечаты7
вались, в том числе и в двух со7
браниях сочинений — “огонь7
ковском”
четырехтомнике
1990 года, с его баснословным
тиражом 170000 экземпляров,
© Н  М  , 2014

и в “симпозиумовском” десяти7
томнике, — а поскольку “Пол7
ное собрание рассказов” явля7
ется точным аналогом сборни7
ка “The Stories of Vladimir
Nabokov”, выпущенного в 1995
году под редакцией Дмитрия
Набокова, возникает закон7
ный вопрос: в чем же заключа7
лась “многолетняя работа” не
названных в аннотации “иссле7
дователей”? И имеет ли смысл
приобретать, причем за нема7
лые деньги, книгу, в которой
содержится только три рас
сказа, ранее неизвестных рос7
сийскому читателю? (Рассказ
1924 года “Наташа”, не опубли7
кованный при жизни Набоко7
ва и не входивший в названные
собрания сочинений, был на7
1
печатан в “Новой газете” , при
желании его без труда можно
выловить в Сети; три другие
новинки — “Говорят по7русски”
(1922), “Звуки” (1923) и “Боги”
(1923) — до сего времени были
доступны только в переводах
на английский, выполненных
сыном писателя для “The
Stories of Vladimir Nabokov”;
представляя несомненный ан7
тикварный интерес, они явно
не блещут художественными
достоинствами: неслучайно
взыскательный автор так и не
1. Новая газета, 2008, 20 июня.

[237]
ИЛ 3/2014

[238]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

решился напечатать их при
жизни — ни по7русски, ни по7
английски.)
Может быть, книгу стоит
приобрести ради набоковедче7
ского обрамления? Тем более
что оно здесь не только отли7
чается многослойностью, но
сдобрено изрядной долей ве7
селого абсурда. Судите сами.
“Итоговый конволют” (вос7
пользуемся словечком состави7
теля) открывается переводом
предисловия Д. В. Набокова к
упомянутому изданию 1995
года. В начале этого забавно7
го текста перечисляются все
прижизненные англоязычные
сборники набоковской “малой
прозы”. Затем Набоков7млад7
ший садится на своего люби7
мого конька и горько сетует на
“колоссальных масштабов пи7
ратство” в СССР и постпере7
строечной России, лишающее
его кровных роялти (скромно
умалчивая о том, что Россия
присоединилась к бернской
конвенции о правах лишь в
1995 году, да и то — с опреде7
1
ленными оговорками , так что
советские и российские изда7
тели, благодаря которым про7
изведения некогда запретного
автора стали доступны мил7
лионам читателей, строго го7
воря, действовали в рамках су7
ществовавшего на тот момент
правового поля). Излив душу,
автор предисловия сообщает
1. “Действие Бернской конвенции
об охране литературных и художественных произведений не распространяется на произведения,
которые на дату вступления этой
Конвенции в силу для Российской
Федерации уже являются на её
территории общественным достоянием”. Эта поправка была отозвана только в 2012 г.

потенциальным покупателям
“The Stories...”, что “короткий
роман” (“short novel”) “Вол7
шебник” не включен в сбор7
ник, потому что уже был издан
в Америке отдельной книгой в
1991 году, зато “одиннадцать
из публикуемых впервые три7
надцати рассказов прежде не
переводились на английский
язык” (информация чрезвы7
чайно важная и актуальная для
нас!), и за их перевод на анг7
лийский “несет ответствен7
ность” только он, Д. В. Набо7
ков, и никто другой. (На 6947й
странице набоковский наслед7
ник вновь повторяет — для не7
понятливых: “Если почти все
из пятидесяти двух рассказов,
включенных в предыдущие
сборники, переведены мною
под руководством моего отца,
то за переводы этих тринадца7
ти, выполненные после смер7
ти Владимира Набокова, от7
ветственен я один”.)
Порадовавшись за англоя7
зычных читателей середины
девяностых и оценив вклад пе7
реводчика предисловия в жан7
ровую терминологию (вообще7
то “короткий роман” — чистой
воды оксюморон, вроде “кро7
хотной эпопеи”; “short novel”
применительно к “Волшебни7
ку”, конечно же, означает “по7
весть”), спросим составителя
“конволюта”: стоило ли так
рабски копировать англоязыч7
ное издание 1995 года, снаб7
жая книгу, предназначенную
современным русским читате7
лям, малосодержательным опу7
сом Набокова7младшего (меж7
ду нами говоря, никак не про7
явившего себя в области кри7
тики и, тем более, литерату7
роведения), — текстом, писав7
шимся именно в расчете на

Beauty and Other Stories”
(1973), “Tyrants Destroyed and
Other Stories” (1975), “Details
of a Sunset and Other Stories”
(1976) (эти метатексты, где
скучные, да и не всегда точные,
библиографические справки
украшены блестками автор
ских пояснений и автоинтер
претаций, логичнее было бы
поместить в основной корпус
книги, а не убирать на ее за
дворки); вперемежку с ними
даны библиографические за
метки его сына Дмитрия — к
произведениям, не включен
ным в прижизненные автор
ские сборники, после чего
следуют куцые примечания со
ставителя, который вновь
потчует читателя сведениями
о том, когда был написан и где
издан тот или иной набоков
ский рассказ. На десерт пред
лагается “Приложение”, со
ставленное из библиографи
ческих заметок Владимира
Набокова к упомянутым изда
ниям, где снова перечисляют
ся названия рассказов, “удо
стоившихся англизации”, и в
очередной раз даются полные
выходные данные его англоя
зычных сборников (видимо,
чтобы их выучили наизусть).
Конечно, повторение —
мать учения, однако хотелось
бы, чтобы читатели, впервые
открывающие для себя “малую
прозу” Владимира Набокова
(на которых, вероятно, в пер
вую очередь рассчитана кни
га), были бы снабжены полно
ценным комментарием — сво
его рода путеводителем по ми
ниатюрным набоковским ла
биринтам. Увы, в “Полном со
брании рассказов” нет хоть
скольконибудь полного ком
ментария, где, в частности, по

[239]
ИЛ 3/2014

Николай Мельников. Владимир Набоков и взбесившиеся лошади просвещения

англоязычную аудиторию? И
так ли уж было необходимо пе
репечатывать рассказы “Made
moiselle O” (1936) и “First Love”
(“Первая любовь”, 1948), коли
их русские версии стали глава
ми “Других берегов”? И не
странно ли, что на 584й стра
нице нас ждет еще одно мини
предисловие: “предуведомле
ние переводчика” англоязыч
ных рассказов Набокова? В от
личие от предисловия № 1,
“предуведомление” хотя бы об
ращено к русскому читателю
(его автор извиняется за свои
прежние переводы, которые
составили сборник “Быль и
убыль” (СПб.: Амфора, 2001), и
уверяет нас в том, что свежеиз
готовленные версии “при всех
своих недостатках” (о коих ска
жем чуть позже) “во всех отно
шениях” превосходят предыду
щие). Однако и этот текст, как
и заметка Набоковамладшего,
конечно же, не тянет на полно
ценное введение в мир “малой
прозы” двуязычного гения.
Зато в книге есть целых
три разновидности примеча
ний. Переводы английских
рассказов снабжены глоссами
и краткими пояснениями пе
реводчика (не столько инфор
мирующего читателя, сколько
навязывающего ему собствен
ное истолкование того или
иного рассказа), а в конце из
дания нас ожидает знакомство
с “двуглавой невидалью”: дву
членным разделом “Примеча
ния”, по своей структуре напо
минающим сиамских близне
цов. Сначала идут переводы
минипредисловий, которыми
писатель снабжал англоязыч
ные версии довоенных расска
зов, опубликованные в книгах
семидесятых годов: “A Russian

[240]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

яснялись бы архаизмы и экзо7
тизмы, которыми писатель ин7
крустировал словесную парчу
своих произведений (знаете
ли вы, дорогие друзья, что та7
кое “терпентин”, “плесницы”,
“било” или “гратуар”?), выяв7
лялись многочисленные аллю7
зии и реминисценции, порой
дающие ключ к авторскому за7
мыслу, наконец, указывались
возможные прототипы персо7
нажей — сведения, без кото7
рых едва ли возможно адекват7
ное понимание многих набо7
ковских рассказов.
Набоковолюбы7неофиты,
которым доведется впервые
прочесть рассказ “Уста к ус7
там” в “Полном собрании...”,
так и не узнают, что в нем
обыгрывается скандальная ис7
тория из литературной жизни
русского Парижа, главными
героями которой стали лите7
ратурные недруги Набокова —
сотрудники журнала “Числа”
(в рассказе переименованно7
го в “Арион”) Георгий Иванов
и Георгий Адамович, а также
богатый предприниматель,
писатель7дилетант Александр
Буров (А. П. Бурд), чей графо7
манский роман “Была земля”
был опубликован в журнале,
претендовавшем на роль само7
го “элитарного” издания рус7
ской эмиграции, по тем же ко7
рыстным мотивам и при тех
же трагикомических обстоя7
тельствах, что и “шедевр”
главного героя, состоятельно7
го графомана Ильи Борисови7
ча: первая порция — всего в
три с половиной странички,
со странным подзаголовком
“пролог к роману”.
Эти же читатели вряд ли
поймут, что в сюжетную осно7
ву одного из лучших англоя7

зычных рассказов Набокова
“The Assistant Producer” (1943,
в переводе Г. Барабтарло —
“Ассистент режиссера”), по7
строенного как пересказ мало7
понятного для американцев
кинофильма “из жизни рус7
ских эмигрантов”, положена
не менее скандальная история:
похищение в сентябре 1937 го7
да руководителя РОВС (Рус7
ского общевоинского союза)
генерала Е. К. Миллера агента7
ми НКВД — при активном со7
действии миллеровского за7
местителя генерала Н. В. Скоб7
лина и его жены, Н. В. Плевиц7
кой. Взяв материал из эмиг7
рантских газет, взахлеб обсуж7
давших похищение Миллера и
“дело Плевицкой”, “чистей7
шей искры выдумщик” (так На7
боков аттестовал себя в одном
из писем Зинаиде Шаховской)
достоверно воспроизвел фее7
рическую биографию некогда
знаменитой певицы и едва ли
не с протокольной точностью
воспроизвел драматические
события 1937 года, лишь слег7
ка отретушировав детали да из7
менив имена и названия: Пле7
вицкая выведена под именем
Славской, Скоблин получил
фамилию Голубков, генерал
Миллер — Федченко, Русский
общевоинский союз переиме7
нован в Союз белого воинства.
Кто из неискушенных чи7
тателей догадается, что загла7
вие рассказа “That in Aleppo
Once” (“Что как7то раз в Алеп7
по”, 1943) — цитата финально7
го монолога Отелло, прозрач7
но намекающая на неизбеж7
ное самоубийство измученно7
го ревностью набоковского
протагониста? Так же как и
фраза из последнего абзаца (в
оригинале она выделена кур7

разноречивых суждений, ко7
торыми одаривала набоков7
ские рассказы сначала эмиг7
рантская, а затем и англоязыч7
ная критика.
Любопытно, что в отзывах
на книжные и журнальные пуб7
ликации рассказов Владимира
Сирина, многие критики рус7
ского зарубежья, даже из числа
его недоброжелателей, как пра7
вило, ставили их чрезвычайно
высоко, порой даже выше ро7
манов. Так, капризный и пере7
менчивый Адамович, попор7
тивший Сирину немало крови,
назвал “прелестный” рассказ
“Пильграм” эскизом к “Защите
Лужина” и пришел к выводу,
что он “лучше романа, острее и
1
трагичнее его” ; Петр Балак7
шин, раздраконивший “Камеру
2
обскуру” и весьма неприязнен7
но отзывавшийся об ее авторе
в письмах, по прочтении “Вес7
ны в Фиальте” (1936) был выну7
жден признать, что это — “по7
жалуй, один из лучших расска7
зов В. Сирина. Во всяком слу7
чае, значительнее некоторых
3
его больших вещей” ; С. Наль7
янч (С. И. Шовгенов) в рецен7
зии на сборник “Возвращение
Чорба” (1930) утверждал, что

1. Г. Адамович. Рец.: “Современные записки”, кн. 43. Часть литературная // Последние новости,
1930, 15 мая (№ 3340). — С. 3.
2. Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира
Набокова. Критические отзывы,
эссе, пародии / Под общ. ред.
Н. Г. Мельникова. Сост., подготовка текстов Н. Г. Мельникова,
О. А. Коростелева. — М.: Новое
литературное обозрение, 2000. —
С. 105—107.
3. П. Балакшин. Рец.: “Современные записки”, книга 61. Париж,
1936 // Земля Колумба (СанФранциско). 1936. Кн. 2. — С. 123.

[241]
ИЛ 3/2014

Николай Мельников. Владимир Набоков и взбесившиеся лошади просвещения

сивом), представляющая со7
бой реминисценцию из чет7
вертого действия шекспиров7
ской трагедии: “[But] yet the
pity of it[, Iago!]”
За подробными коммента7
риями автор примечаний № 3
отправляет любознательных
читателей “к комментирован7
ному собранию сочинений На7
бокова в издательстве “Симпо7
зиум”, а также к примечаниям
Д. Набокова” (с. 714). Послед7
ние, прямо скажем, не отлича7
ется информативностью и не
блещут историко7литератур7
ными находками. Помимо биб7
лиографических данных там
можно найти разве что такие
вот “малодоступные” для нас
сведения: “Упомянутый в тек7
сте Майн Рид — это Томас
Майн Рид (1818—1883), автор
приключенческих романов.
“Господин Ульянов” — это Вла7
димир Ильич Ульянов, вошед7
ший в историю под сцениче7
ским псевдонимом В. И. Ле7
нин. ГПУ, первоначально име7
новавшаяся ЧК, а позднее
НКВД, МВД и КГБ, — больше7
вистская охранка” (с. 694).
Достойно сожаления и то,
что в примечаниях составите7
ля практически ничего не го7
ворится о рецепции “малой
прозы” писателя в современ7
ной ему русской и англо7аме7
риканской критике, как это и
положено в книгах, претен7
дующих на статус серьезных
научных изданий, а не массо7
вых лотошных поделок. Лишь
один раз автор примечаний
№ 3 разражается простран7
ной цитатой из восторженно7
го отзыва Георгия Адамовича
на журнальную публикацию
рассказа “Лик” (1939) — не
приводя при этом десятков

[242]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

“большие полотна Сирину
меньше удаются, чем малые
<...>; автор небольших расска7
зов сборника “Возвращение
Чорба” несравненно выше ав7
тора романов “Машенька”, “За7
щита Лужина”, “Король, дама,
валет”. В больших произведе7
ниях Сирин слишком увлекает7
ся эффектами внешнего свой7
ства; мастерство, словесная
виртуозность становятся само7
целью; писатель превращается
в раба мелочей, подробностей.
Этого нельзя сказать о стихах и
рассказах Сирина. Здесь бле7
стящие технические приемы
являются не самоцелью, а слу7
жебной частью повествова7
1
ния” .
А вот англоязычная крити7
ка реагировала на набоков7
ские рассказы куда более сдер7
жанно. Согласно библиогра7
фии Джексона Брайера и То7
2
маса Бёргина , “Nine Stories”
(1947), первый сборник “ма7
лой прозы” Набокова, вышед7
ший в Америке, удостоился
лишь шести тусклых откликов
в американской прессе (глав7
ным образом в периферийных
малотиражных изданиях, вро7
де “New Mexico Quarterly
Review” и “Nashville Tennes7
sean”); “Набокова дюжина”
(“Nabokov’s Dozen”, 1958) при7
влекла внимание семнадцати
английских и американских
рецензентов. (Поверьте, это

1. Цит. по: Классик без ретуши. —
С. 50—51.
2. J. Bryer, T. Bergin. Cheklist: Essays in Periodicals. — In: Nabokov:
The Man and His Work / Studies
edited by L. S. Dembo. — Madison;
Milwaukee and London: The University of Wisconsin press, 1967, pp.
231—276.

не слишком много по меркам
пятидесятых годов прошлого
века; для сравнения отметим:
число упоминаний в обзорных
статьях рецензий, критиче7
ских эссе, вызванных к жизни
набоковскими романами, ис7
числяется десятками, а в слу7
чае с “Лолитой” — сотнями.)
Правда, широкая чита7
тельская аудитория, что эмиг7
рантская, что англоязычная, в
первую очередь интересова7
лась романами, а не рассказа7
ми писателя. И не верьте рек7
ламной аннотации, голослов7
но заявляющей, будто многие
набоковские рассказы “стали
событием еще при жизни ав7
тора”. Не стали — ни в литера7
турном мире русской эмигра7
ции, ни тем более в англоя7
зычных странах, где воспри7
нимались критиками в луч7
шем случае снисходительно —
как любопытный, но необяза7
тельный довесок к его рома7
нам, как предтеча, предзнаме7
нование его художественных
свершений 1950—19607х годов.
Некоторые зоилы, нехотя
отдавая должное прогремев7
шей на весь мир “Лолите”,
отыгрывались на рассказах
Набокова, объявляя их вто7
ричными по отношению не
только к его романам, но и раз7
личным литературным образ7
цам. Например, английский
прозаик Энгус Уилсон в своем
желчном отзыве на “Набокову
дюжину”, куда, между прочим,
вошли переводы таких жемчу7
жин, как “Пильграм” (1930),
“Весна в Фиальте” (1936), “Об7
лако, озеро, башня” (1937),
уличал писателя в отсутствии
оригинальности и беззастен7
чивом использовании “старых
формул”, опробованных в

1. A. Wilson. Nabokov’s Basement
// Spectator, 1959, № 6821 (March
20), p. 412.
2. Цит. по: “Хороший писатель —
это в первую очередь волшебник...” Из переписки Владимира
Набокова и Эдмунда Уилсона /
Сост. и пер. с англ. А. Ливерганта;
Вступительная статья и коммент.
Н. Мельникова // Иностранная
литература, 2010, № 1, с. 105.

воде Г. Барабтарло — “Сестры
Вэйн”, 1951).
Много позже, в интервью
1971 года именно эту вещь
(вместе с “Весной в Фиальте”
и “Облаком, озером, башней”)
Набоков отнес к “тройке” сво7
их любимых рассказов: “они
точно выражают всё, что я хо7
тел, и делают это с тем вели7
чайшим призматическим оча7
рованием, на которое способ7
1
но мое искусство” .
В том же интервью писа7
тель указывал на изоморфизм
произведений “малой” и
“большой” формы, назвав
“Весну в Фиальте”, равно как
и особо почитаемые им рас7
сказы — “Даму с собачкой” Че7
хова и “Метаморфозу” Каф7
ки, — “романами в миниатю7
ре”: “Многие виды бабочек,
широко распространенные за
пределами лесной зоны, про7
изводят мелкое, но вовсе не
обязательно хилое потомст7
во. По отношению к типично7
му роману рассказ представля7
ет собой такую мелкую аль7
пийскую или арктическую
разновидность. Отличаясь
внешне, он принадлежит к то7
му же виду, что и роман, с ко7
торым связан несколькими
2
переходными формами” .
В самом деле, едва ли воз7
можно воспринимать расска7
зы и новеллы Набокова от7
дельно от его романов. Поми7
мо стилевого изящества и язы7
кового богатства, их сближа7
ют сквозные темы и мотивы; в

1. S. J. Parker. Vladimir Nabokov
and the Short Story // Russian
Literature Triquaterly, 1991, № 24,
p. 68.
2. Op. cit., p. 69.

[243]
ИЛ 3/2014

Николай Мельников. Владимир Набоков и взбесившиеся лошади просвещения

творчестве Чехова, Мопасса7
на и Пруста, причем не зрело7
го, а раннего Пруста, автора
“Утех и дней”, “еще не освобо7
дившегося от условностей ли7
1
тературы fin de sifcle” .
Допустим, ревнивый бри7
танец был пристрастен и, про7
тивопоставляя автора “Набо7
ковой дюжины” Мопассану и
Прусту (а так же сравнивая с
Марией Башкирцевой и Га7
рольдом Николсоном — при7
чем не в пользу Набокова, разу7
меется), пытался принизить
потенциального конкурента.
Но ведь и близкие Набокову
литераторы часто пренебре7
жительно отзывались о расска7
зах, которые он не без основа7
ний причислял к своим луч7
шим созданиям. Так, Эдмунд
Уилсон (везло же Набокову на
Уилсонов!), до сенсационного
успеха “Лолиты” — один из
ближайших набоковских при7
ятелей, весьма прохладно ото7
звался о русскоязычном шедев7
ре “Весна в Фиальте” (в письме
от 22 мая 1942 года): “...ему не
хватает интриги. От истории,
действие которой происходит
2
в Фиальте, ждешь большего” .
А редактор журнала “Нью7Йор7
кер” Кэтрин Уайт, с которой у
Набокова сложились весьма
приязненные отношения, на7
отрез отказалась печатать рас7
сказ “The Vane Sisters” (в пере7

[244]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

их основу положены общие
композиционные приемы и
повествовательные принци7
пы: варьирование лейтмоти7
вов, складывающихся в изящ7
ные “тематические узоры”;
утонченная авторская игра с
читательскими ожиданиями и
пародийное переиначивание
литературных условностей и
стереотипов;
парадоксаль7
ные, на первый взгляд, развяз7
ки, в тщательной мотивиров7
ке которых можно убедиться
только при внимательном пе7
речитывании произведения;
введение “ненадежного” пове7
ствователя, чьи мнения и
оценки противоречат логике
изображаемых событий, бла7
годаря чему создается атмо7
сфера смысловой зыбкости и
амбивалентности, которая по7
зволяет с равной степенью
убедительности предлагать
взаимоисключающие версии
относительно описываемой
действительности (среди на7
боковских рассказов в этом
плане особенно показателен
“Terra incognita” (1931), где
прошлое и настоящее, явь и
галлюцинации сливаются в
единое целое).
Порой между большими и
малыми формами набоков7
ской прозы прослеживается
прямая генетическая связь.
Хорошо известно, что рассказ
“Круг” (1934) отпочковался от
романа “Дар”, рассказы “Ma7
demoiselle O” и “Первая лю7
бовь” были инкорпорированы
в набоковскую автобиогра7
фию, а прославленную “Лоли7
ту” писатель не без основания
называл “развитой окрылен7
ной формой” повести “Вол7
шебник” (1939). Иные “мел7
кие разновидности” набоков7

ской прозы оказались более
живучими, чем их более круп7
ные собратья. В частности,
лирические этюды “Благость”
(1924) и “Письмо в Россию”
(1925) изначально были фраг7
ментами так и не состоявше7
гося романа “Счастье”, а рас7
сказы “Solus Rex” и “Ultima
Thule” (1940) — главами неза7
конченного романа, который,
по словам автора, должен был
“решительно отличаться” от
всей его русской прозы.
Как и прославленные рома7
ны Набокова, его “малая про7
за” поражает широтой темати7
ческого диапазона, богатством
эмоциональной палитры, сво7
им жанровым и стилевым раз7
нообразием. Избегая шабло7
нов и самоповторов, писатель
с равным успехом обращался и
к исполненным ностальги7
ческой грусти бессюжетным
“стихотворениям в прозе”
(“Благость”, “Письмо в Рос7
сию”), и к изысканным психо7
логическим этюдам (“Музыка”,
“Ужас”), и к пародийным но7
веллам с острой сатирической
начинкой (“Подлец”, “Уста к
устам”, “Забытый поэт”). В луч7
ших набоковских рассказах
психологизм и реалистиче7
ское жизнеподобие уживаются
с гротескной фантастикой и
пародийно7игровой стихией,
лирические медитации — с
черным юмором, анекдот и
фарс — с трагедией.
Но даже самые мрачные,
самые трагические рассказы
(“Возвращение Чорба”, “Па7
мяти Л. И. Шигаева”, “Обла7
ко, озеро, башня”, “Посеще7
ние музея”) одухотворяет, как
верно заметил один эмигрант7
ский критик, “радость творче7
ского воссоздания мира”, ко7

***

А теперь позвольте сказать не
сколько слов о переводах деся
ти английских рассказов На
бокова, тем более что именно
эта тема в наибольшей степе
ни соответствует специфике
журнала “Иностранная лите
ратура”.
Несмотря на то что начи
ная с конца восьмидесятых к
набоковским short stories не
однократно обращались раз
ные переводчики, именитые
и не очень, в “итоговом конво
люте” представлены модерни
зированные версии только од
ного из них, Геннадия Бараб
тарло, прежде публиковав
шиеся в уже упомянутом сбор
нике “Быль и убыль”.
Со страхом и трепетом
приступал я к их чтению. И не
только изза многообещающе
го “предуведомления”, автор

1. Г. Х. <Герман Хохлов> Рец.:
Возвращение Чорба. — Берлин:
Слово, 1930. Цит. по: Классик без
ретуши. — С. 48.

которого в припадке самокри
тики аттестовал первые ре
дакции своих переводов весь
ма нелестно, поскольку при их
пересмотре “обнаружилось
столько погрешностей против
обоих языков, особенно же
русского”, что их пришлось
кардинально переделать: “пе
репроверить, перекроить, пе
рефразировать и перекра
сить”. Скажу по секрету: среди
нынешних российских по
клонников Набокова у Г. Ба
рабтарло незавидная репута
ция эксцентричного “фрика”,
уродующего набоковские тек
сты нарочитой архаизацией
лексики и к тому же беззастен
чиво вчитывающего в них соб
ственные (порой весьма
странные) ассоциации и ин
терпретации.
На тематических форумах
знатоки Набокова с мазохист
ским сладострастием смакуют
стилистические ляпы из ба
рабтарловских
переводов.
Вот вам пример из перевода
первого англоязычного ро
мана Набокова “Истинная
жизнь Себастьяна Найта” (в
версии Барабтарло — “Сева
стьяна Найта”): “ Хорошо, но
только езжайте побыстрее, —
сказал я, и, ныряя в автомобиль, у
меня слетела шляпа” (здесь и да
лее курсив мой. — Н. М.). В
стилистике подобная грамма
тическая рассогласованность
частей фразы или сложного
предложения называется ана
колуфом. Чаще всего эта фигу
ра применяется при передаче
спонтанной, безграмотной ре
чи персонажа. Помните “Жа
лобную книгу” Чехова: “Подъ
езжая к сией станцыи и глядя
на природу в окно, у меня сле
тела шляпа”? В оригинале на

[245]
ИЛ 3/2014

Николай Мельников. Владимир Набоков и взбесившиеся лошади просвещения

торая “покрывает его реаль
ную печаль”1 и заставляет чут
кого читателя вновь и вновь
припадать к благодатному ис
точнику набоковской прозы,
“большой” и “малой”.
Лишний раз в этом можно
убедиться, прочитав подряд
“Полное собрание рассказов”,
которое, при всех изъянах
справочного аппарата, будет
полезно тем читателям, кто в
своем познании одного из
крупнейших писателей про
шлого века ограничивался его
романами.

[246]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

боковского романа, разумеет7
ся, нет ничего подобного:
“‘Well, try and go fast’, I said,
and knocked my hat off as I
plunged into the car”. (Для
сравнения приведу версию из
превосходного и, к сожале7
нию, давно не переиздававше7
гося перевода А. Горянина и
М. Мейлаха: “— Что ж, едем,
только скорее, — сказал я и,
ныряя в автомобиль, сбил се7
1
бе шляпу” ). И еще — из той
же, заключительной главы ро7
мана, где описывается визит
повествователя в Сен7Дамьер7
ский госпиталь: “За дверями
послышалось шарканье и со7
пенье, и меня впустил тол2
стый старик в толстом сером
свэтере (sic!) вместо пиджака
и в сношенных шлепанцах.
<...> Он смотрел на меня, мор7
гая, его припухшее лицо блесте2
ло сонною слизью”. (В оригина7
ле: “I heard a shuffling and
wheezing behind the door and a
fat old man clad in a thick grey
sweater instead of a coat and in
worn felt slippers let me in. <...>
The man looked at me blinking,
his bloated face glistening with the
slime of sleep”; Горянин и Мей7
лах, слава богу, обошлись без
слизи на лице: “За дверьми за7
шаркали, засопели, и тучный
старик в заношенных войлоч7
ных шлепанцах и плотном се7
ром свитере вместо унифор7
мы впустил меня внутрь. <...>
Старик, часто мигая, воззрил7
ся на меня; его оплывшее лицо
2
противно лоснилось со сна” .)
А вот как выглядит в пере7
даче Г. Барабтарло начало ро7

1. Цит. по: В. Набоков. Романы. —
М.: Худож. лит., 1991. — С. 160.
2. Указ. изд., с. 162.

мана “Пнин” — “The elderly
passenger sitting on the north7
window side of that inexorably
moving railway coach, next to an
empty seat and facing two empty
ones...”: “Пожилой пассажир у
северного окна неумолимо
мчащегося вагона поезда, с кото2
рым никто не сидел ни рядом, ни
напротив...” (в качестве аль7
тернативы привожу перевод
Б. Носика: “Немолодой пасса7
жир, сидевший у окна неумо7
лимо мчавшего его вагона по
соседству с пустым креслом и
напротив сразу двух пустых
1
кресел...” ).
А ведь есть еще печально
знаменитый перевод чернови7
ка “Лауры”, из которого книж7
ным дельцам удалось раздуть
сенсацию, все эти очарователь7
ные барабтарлизмы — “стряхи7
вал с дерева подглядатая”, “хи7
хикающая плёха”, “Флоре было
четырнадцать лет невступно”
(“Flora was barely fourteen...”) —
и другие стилистические кош7
мары (“английские поэты, у ко7
торых в предмете вечер в дерев2
не”), превращающие выдающе7
гося стилиста в претенциозно7
2
го графомана .
Неудивительно, что после
подобных переводческих “под7
1. Указ. изд., с. 169.
2. И совершенно неубедительно
выглядят доводы в пользу подобных лексических “изысков” и бездумной архаизации набоковского
словаря, которые приводят переводчик и его редкие сторонники — из тех, что пытались составить себе символический капиталец, участвуя в позорной кампании по раскрутке ненаписанного
романа, черновики которого
смертельно больной писатель в
категорической форме велел
уничтожить. Можно ли, скажем,
подменять вполне нейтральное

“barely” заскорузлым архаизмом
“невступно”, на том основании,
что в 1926 году Набоков, исполнивший роль Позднышева во время шуточного суда над героем
“Крейцеровой сонаты”, задействовал его в защитной речи? Какая связь между стилизацией речевой манеры человека 1880-х годов и авторской речью второй половины 1970-х? И разве набоковский словарь навсегда закостенел
в начале 1920-х и не менялся со
временем? Достаточно почитать
набоковские письма 1950—1970-х
гг. русскоязычным корреспондентам (например, Роману Гринбергу
и Глебу Струве), чтобы убедиться
в том, что под старость писатель
вовсе не превратился в адмирала
Шишкова.

ля, искажает его восприятие
оригинального текста”. Прогу7
ляйтесь сами, на досуге, по се7
тевым закоулкам, и вы пойме7
те, почему я с такими опасе7
ниями подступал к переводам
англоязычных рассказов в
“Полном собрании...”
К тому же из многословно7
го послесловия к злосчастной
“Лауре” я знал, что г7н Бараб7
тарло ведет долгую и упорную
войну против современной
русской орфографии — “вслед7
ствие искреннего отвращения
от всякого советского даже ма7
1
ло7мальски
изобретения” .
(Интересно, долго бы удержал7
ся в Университете Миссури
профессор Барабтарло, много
бы напечатал научных трудов,
если бы столь же яростно бо7
ролся в Америке за возвраще7
ние к нормам среднеанглий7
ского, а еще лучше — древне7
английского языка, не осквер7
ненного проклятыми норман7
нами? Для справки: сам Набо7
ков, в отличие от г7на Бараб7
тарло, спокойно относился к
послереволюционной орфо7
графии. По ней, между про7
чим, печатались все его после7
военные русскоязычные тек7
сты, что в “Новом журнале”,
что в “Опытах”, что в “Воздуш7
ных путях”, что в “Издательст7
ве имени Чехова”.)
Следы этой войны видны
и на страницах “Полного соб7
рания...”. Публиковать пе7
реводы набоковских произве7
дений по дореволюционной
орфографии, с “ятями” и “ера7

1. Г. Барабтарло. “Лаура” и ее перевод. — В кн.: В. Набоков. Лаура
и ее оригинал. — СПб.: Азбука,
2010. — С. 178.

[247]
ИЛ 3/2014

Николай Мельников. Владимир Набоков и взбесившиеся лошади просвещения

вигов” сетевые блоги и фору7
мы пенятся от возмущенных
отзывов: “Купил вчера набо7
ковскую ‘Истинную жизнь Се7
вастьяна Найта’ в напыщен7
ном переводе Геннадия Бараб7
тарло. Тут не ‘километры’, а
‘вёрсты’, не ‘Тринити’, а ‘Тро7
ицкий’, не ‘беспокойный’ и
‘беспечный’, а ‘безпокойный’
и ‘безпечный’, и вместо ‘не со7
всем’ — ‘несовсем’... Когда я
читаю эту книгу, мне всё ка7
жется, что передо мной не
столько произведение класси7
ка, сколько бенефис г7на Ба7
рабтарло. “Найт” определённо
дает выход его внутренней
подчеркнутой старорежимно7
сти...” (http://www.livelib.ru/
review/287945); “Господин Ба7
рабтарло, ваш перевод ‘Пни7
на’ — натурально редчайшая
дрянь, весьма посредственная
попытка перенять блестящий
язык Набокова. Очень редки7
ми прояснениями я улавлива7
ла руку маэстро ВВН в вашем
паршивом, циничном изложе7
нии, кое фраппирует читате7

[248]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2014

ми”, как хотел бы напористый
архаист, не позволило да
же покладистое издательство
“Азбука”: на русскую орфогра
фию ему в общемто напле
вать, но поскольку по техни
ческим причинам воплотить
идею фикс переводчикаста
ровера было бы слишком на
кладно, на свет божий под ви
дом набоковских текстов яви
лись компромиссные, меже
умочные варианты — языко
вые ублюдки, напоминающие
олбанский йезыг падонкоф, сви
репствовавший на просторах
интернета лет пять тому на
зад, а сейчас, кажется, вышед
ший из моды.
Таким образом, даже на
уровне орфографии в “азбуч
ном” “конволюте” нет единст
ва. Если русские тексты Набо
кова печатаются в соответст
вии с современными нормами,
то в разделе “Рассказы, напи
санные поанглийски” то и де
ло наталкиваешься на таких
орфографических уродов, как
“безпрерывно”, “безсмертие”,
“галлерея”, “нещастлив”, “обез
покоенный”, “прерафаелиты”,
“разсказ,” “разстояния”, “раз
стегнутый”, “троттуар”, “шоф
фер”, и т. п.
Именно они портят впе
чатление от барабтарловских
переводов, которые в целом,
к моему удивлению, оказались
ничуть не хуже, чем переводы
Д. Чекалова,
составившие
сборник “Со дна коробки”, а
тем более неряшливые пере
ложения С. Ильина, заполо
нившие “симпозиумовское”
собрание сочинений.
Конечно же, новые редак
ции переводов Г. Барабтарло,
несмотря на все подчистки,
перекраски, усушки и пере

фразировки, далеки от идеа
ла. Вновь автор грешит манер
ной отсебятиной: например,
передавая название рассказа
“Scenes from the Life of a Double
Monster” как “Двуглавая неви
даль. Сцены из жизни срос
шихся близнецов” (откуда взя
лась эта “двуглавая невидаль”?
в каком кошмарном сне при
виделась?); или навязывая чи
тателю аллюзию — тавтологи
чески переводя фразу “...but
he was always there, a freak, a
young creature of clay” (p. 584)1
таким вот образом: “...но все
гда там был, молодой уродец,
глиняный Голем” (с. 639), — ви
димо, забывая, что герой из
вестной легенды и есть “гли
няный человек”.
Отсебятиной подпорчена
и финальная сцена рассказа
“Conversation Piece, 1945”
(“Жанровая картина, 1945 г.”),
в которой протагонист, обес
кураженный внезапным визи
том незваного гостя (плато
нического, а может быть, и не
совсем платонического гитле
ровца), пытается найти его
шляпу, по ошибке взятую на
кануне вечером: “I could not
remember where I had put his
fedora, and the feverish search I
had to conduct, more or less in
his presence, soon became ludi
crous” (p. 596). В переводе Ба
рабтарло фраза звучит так: “Я
забыл, куда я положил его
фетровую шляпу, и лихора
дочные поиски, которые я
принужден был затеять более

1. Здесь и далее оригиналы набо
ковских рассказов цитируются по
изданию: The Stories of Vladimir
Nabokov. — London: Weidenfeld &
Nicolson, 1995.

1. Впрочем, с жанровыми обозна
чениями плохо не только у амери
канского профессора литерату
ры, но и у автора примечаний
№ 3, считающего жанром “науч
ную фантастику” (с. 728). Мыто с
вами знаем, что научная фантас
тика (как и детектив) — это вид
литературы, который может реа
лизоваться в различных жанрах
повествовательной прозы: расска
зах, повестях и романах.

нам в обновленных переводах
и синтаксические корявости
(“чем дальше мы бежали, тем
становилось яснее, что то,
что гнало нас...” (с. 604) — в
оригинале: “and the farther we
fled, the clear it became that
what was driving us...” (p. 562)1),
и манерная архаизация имен
собственных, которой, кстати,
от него заразился и состави
тель. Вопреки современным
нормам транслитерации, они
пишут не “Генри Джеймс”, а
“Генри Джемс”, не “Эдмунд
Уилсон”, а “Эдмунд Вильсон”,
вместо “Оскар Уайльд” — “Ос
кар Вайльд”... (Дай им волю,
они бы, как в эмигрантских га
зетах 1930х годов, писали
“Хитлер”, “Ольдус Гексли” и
“Чанкайшек”.)
Я не ставил перед собой за
дачу тщательного изучения пе
реводов Г. Барабтарло. Повто
ряю, несмотря на отмеченные
огрехи и несуразности, они не
выглядят совсем уж безнадеж
ными по сравнению с версия
ми его предшественников, у
которых тоже при желании
можно найти немало забавных
перлов. Но, может быть, стои
ло для “итогового” сборника
набоковских рассказов отка
заться от пагубного принципа
монополии одного переводчи
ка? (Тем более если этот пере
водчик известен своими экс

1. Другие переводчики сумели из
бежать неуклюжего спаривания
союза “что”. Привожу вариант
Д. Чекалова: “...и по мере нашего
бегства, становилось ясней, что
сила, распоряжающаяся нами, —
нечто большее...” (Цит. по: В. На
боков. Со дна коробки. — М.: Изда
тельство Независимая газета,
2001. — с. 49).

[249]
ИЛ 3/2014

Николай Мельников. Владимир Набоков и взбесившиеся лошади просвещения

или менее в его присутствии,
скоро стали напоминать воде
виль” (с. 643). Отметим не
слишком изящный буквалист
ский повтор местоимения “я”
в первой части предложения,
а заодно напомним, что слово
“водевиль”, заменившее “ludi
crous” (смехотворный), — оз
начает легковесную комедий
ную пьесу с танцами и песен
ками. Кто помнит содержа
ние набоковского рассказа,
согласится со мной, что не
кстати выбранное слово, по
мимо всего прочего, явно
противоречит эмоциональ
ной окраске всего эпизода: в
указанной сцене рассказчику
явно не до развеселых купле
тов и танцев. Может быть, пе
реводчик перепутал “воде
виль” с “фарсом”, словом, ко
торое, как известно, означает
не только разновидность ко
мического действа, но и шу
товскую выходку, непристой
ное, постыдное зрелище? Но
неужели же гн Барабтарло,
уехавший из СССР в 1979 го
ду — не на “философском па
роходе” 1922го, и не с Вран
гелем, в ноябре 1920го, — на
столько забыл родной язык,
что путается в простейших
понятиях?1
Помимо неуклюжих лекси
ческих подмен встречаются

[250]
ИЛ 3/2014

центричными взглядами на пе7
ревод, на орфографию, да и на
русский язык в целом.) Не луч7
ше ли было бы представить в
“Полном собрании рассказов”
труды разных переводчиков?
Ведь компетентный редактор
смог бы отобрать наиболее
удачные варианты из множест7
ва переводов и переперево7
дов, разумеется, еще раз пере7
проверив их, устранив ошиб7
ки и стилистические неуклю7
жести — чтобы читателю, от7
правившемуся на прогулку по
бархатным лужайкам набоков7
ской прозы, не пришлось спо7
тыкаться об орфографиче7
ские колдобины и увязать в

трясине неясности и неряшли7
вости.
Весьма желательно, чтобы
в этой прогулке нас сопровож7
дали квалифицированный спе7
циалист по набоковскому твор7
честву и толмач, который спо7
собен адекватно передать оча7
рование подлинника, не делая
его творца жертвой сумасброд7
ных теорий.
Жаль, что в “Полном соб7
рании рассказов” в роли по7
средников между русскими чи7
тателями и автором выступи7
ли поднаторевший на само7
рекламе халтурщик да взбе7
сившаяся лошадь просвеще7
ния.

Оправдание литературы:
по страницам и странам с Борисом Хазановым
[251]
ИЛ 3/2014

Гёте и девушка из
цветочного магазина
Кристиан Август Вульпиус,
личный секретарь некоего ба7
рона в Нюрнберге, написал
письмо государственному со7
ветнику и министру Саксен7
Веймар7Эйзенахского герцог7
ского двора Иоганну Вольф7
гангу фон Гёте с нижайшей
просьбой о помощи. Некогда
Гёте оказал ему содействие.
Теперь Вульпиусу грозит
увольнение, барон подыскал
на его место другого кандида7
та. Письмо было послано в
Веймар младшей сестрёнке
Вульпиуса Кристиане.
Городок Веймар, столица
герцогства на реке Ильм в
Тюрингии, “зеленом сердце
Германии”, между Тюринг7
ским лесом и Гарцем, в конце
XVIII века насчитывал семь с
половиной тысяч жителей.
Кристиана Вульпиус прожи7
вала в плохоньком домишке
на Лютергассе, работала в
мастерской при магазине ис7
кусственных цветов и содер7
жала отца, мачеху и кучу ма7
леньких братьев и сестер. В
субботу 12 июля 1788 года в
парке над Ильмом Кристиа7
© Б Х; , 2014
Публикуемые ниже эссе войдут в
книгу Бориса Хазанова “Человекперо”, которая готовится к печати в санкт-петербургском издательстве “Алетейя”.

на, которой было 23 года, на7
толкнулась на государствен7
ного советника, совершавше7
го прогулку, и вручила ему
прошение брата. Подробно7
сти встречи неизвестны; по
всей вероятности, в ночь на
воскресенье Кристиана стала
любовницей Гёте.
Если, как утверждал Шо7
пенгауэр, жизнь еще не зача7
того ребёнка вспыхивает в
тот момент, когда будущие ро7
дители впервые видят друг
друга, можно с таким же пра7
вом сказать, что еще не напи7
санные произведения зарож7
даются в ту минуту, когда поэт
встречает свою подругу. В
компендиумах истории лите7
ратуры следовало бы преду7
смотреть главы о Маше Про7
тасовой, Наталии Гончаро7
вой, Марии Лазич, Елене Де7
нисьевой, Наталии Волохо7
вой, Лиле Брик, о девочке7
подростке Софи фон Кюн, с
которой был обручен Нова7
лис, о невесте Клейста Виль7
гельмине фон Ценге, о “чер7
ной Венере” Бодлера — Жан7
не Лемер7Дюваль.
Но Кристиана! Мамзель
Вульпиус, как именовало ее за
глаза благовоспитанное об7
щество в Веймаре, Bettschatz
(постельное сокровище), un
bel pezzo di carne (кусок кра7
сивой плоти), как аттестует
Кристиану Томас Манн в из7
вестном эссе о Гёте, добав7
ляя: “маленькая цветочница,
весьма хорошенькая и вполне

[252]

Оправдание литературы: по страницам и странам с Борисом Хазановым

ИЛ 3/2014

невежественная”. Можно ли
считать ее “музой”? В недавно
показанном по немецкому те7
левидению фильме режиссе7
ра Э. Гюнтера “Невеста”, где
главную роль играет популяр7
ная актриса Вероника Фер7
рес, есть такой эпизод: Кри7
стиана, нарумяненная, с под7
весками в ушах, в парике и
пышном платье сидит в ком7
натке, в доме Гёте, из гости7
ной доносятся голоса: обще7
ство собралось на вечерний
раут у мастера. Но Кристиану
никто не зовет. Никто ею не
интересуется. Да она и не бы7
ла невестой. Что же она со7
бой представляла? Две книги,
вышедшие одна за другой, —
обстоятельная, строго доку7
ментированная биография,
подготовленная
знатоком
эпохи, германисткой Зигрид
Дамм, и блестяще написан7
ный этюд писателя и журна7
листа Эккарта Клесмана —
преследуют, среди прочего,
одну цель — реабилитировать
Кристиану. Или, лучше ска7
зать, представить её в новом
и более полном освещении.
О том, как она выглядела,
можно судить по описаниям и
сохранившимся портретам, в
том числе по рисункам самого
Гёте. Кристиана Вульпиус бы7
ла невысокого роста (как и
сам поэт), круглолицая, чер7
ноглазая, с пышными темно7
каштановыми локонами, с на7
клонностью к полноте, очень
живая, очень миловидная,
смешливая и немного неуклю7
жая. Её характер виден из пи7
сем, которые она посылала
часто отлучавшемуся из Вей7
мара Гёте (их обильно цити7
рует Клесман): простота, ес7
тественность, никакого же7

манства, умение видеть в лю7
дях прежде всего их хорошие
свойства, оптимизм. Вероят7
но, эти качества не меньше,
чем эротическое очарование
Кристианы, привлекли Гёте,
которому их как раз и не дос7
тавало: это был ипохондрик,
страдавший от приступов ме7
ланхолии и неудовлетворён7
ности собой. То, что внача7
ле могло показаться интриж7
кой, превратилось в прочную
связь. Из садового домика,
где Гёте, который был старше
Кристианы на 16 лет (и на 16
лет пережил ее), поселил
свою подружку, они перееха7
ли в просторный дом на Фрау7
энплан, тот, который сейчас
показывают туристам. До7
вольно скоро Гёте перестал
прятать свою любовницу, по7
являлся вместе с ней на лю7
дях, ездил с ней в открытом
экипаже, сидел рядом с ней в
театральной ложе. Кристиа7
на сажала овощи в огороде,
ухаживала за садом, вела до7
машнее хозяйство. В ее беско7
нечной преданности Гёте не
приходится сомневаться, но
и ответные письма, которые
она получала из Силезии, ку7
да Гёте отправился со своим
герцогом на маневры прус7
ской армии, из Франции,
Италии, Швейцарии, с театра
военных действий против Бо7
напарта, свидетельствуют о
прочной и верной любви.
О том, что так омрачало
ее жизнь с Гёте в затхлом, не
столько аристократическом,
сколько филистерском Вей7
маре, узнать из писем Кри7
стианы невозможно. Мы зна7
ем об этом из других источни7
ков. Гёте познакомился с
“цветочницей”, Blumenmbd7

ка Брион, кратковременная
невеста Лили Шёнеман, Шар7
лотта Буфф, прототип Лотты
в “Страданиях юного Верте7
ра”, — не были “его женщина7
ми” в общепринятом смысле.
Идеальную любовь без секса
недвусмысленно предложила
ему и веймарская придворная
дама, супруга герцогского
шталмейстера
баронесса
Шарлотта фон Штейн.
Изнурительный бестелес7
ный роман длился добрый де7
сяток лет. И вот теперь фрау
фон Штейн вместе со всем по7
рядочным обществом узнаёт о
том, что ее поклонник завел
себе метрессу, открыто живет
с ней и воспевает ее в весьма
компрометантных стихах. Не7
удивительно, что дамы во гла7
ве с г7жой фон Штейн и ее
подругой Шарлоттой фон
Ленгефельд, с 1790 года заму7
жем за Шиллером, много лет
подряд третировали Кристиа7
ну: она и необразованная, и
безнравственная, и слишком
толстая, и, словом, во всех
отношениях недостойна быть
спутницей Гёте, который, в
свою очередь, заслуживает
сожалений. К этому хору,
увы, присоединился и Шил7
лер. Однажды дело дошло до
скандала, его виновницей бы7
ла гостившая в Веймаре Бет7
тина фон Арним (впоследст7
вии выпустившая известную
“Переписку Гёте с ребен7
ком”). Беттина будто бы на7
звала подругу Гёте “кровяной
колбасой” и в ответ получила
от Кристианы увесистую за7
трещину.
Социально7юридическое
положение невенчанной же7
ны было крайне шатким. Слу7
чись что7нибудь с Гёте, Кри7

[253]
ИЛ 3/2014

Гёте и девушка из цветочного магазина

chen (это слово, употреблен7
ное Томасом Манном, — ре7
минисценция последней опе7
ры Вагнера “Парсифаль”, на7
мек на волшебный сад Клин7
гзора с хороводом девушек7
цветов, которые должны со7
блазнить девственного отро7
ка Парсифаля), через три не7
дели после возвращения из
Италии. Путешествие, боль7
ше напоминавшее побег —
бегство от светских и государ7
ственных обязанностей, бег7
ство с туманного германского
севера на солнечный латин7
ский юг, бегство от госпожи
фон Штейн с ее идеалом “со7
вершенной любви”, — превра7
тило Гёте в другого человека.
Некая Фаустина, героиня и
адресат двадцати четырех
“Римских элегий”, написан7
ных в Веймаре вскоре после
возвращения, — то ли услов7
ный персонаж, то ли реально
существовавшая женщина,
дочь трактирщика в римской
Osteria alla Campana, то ли са7
ма Кристиана. (Таково же,
впрочем, было и впечатление
первых читателей в Вейма7
ре.) Как бы то ни было, вос7
торженно7чувственные, сти7
лизованные в античном вкусе
и вместе с тем буквально тре7
пещущие жизнью и страстью,
весьма смелые по тому време7
ни элегии (не все из них Гёте
решился напечатать) не ос7
тавляют сомнений в том, что
поэт не прошел мимо соблаз7
на — в отличие от Парсифаля.
Тут, конечно, открывается
простор для домыслов, но не7
лишне иметь в виду, что все
прежние увлечения Гёте, де7
вушки, о которых мы знаем,
которым он подарил бессмер7
тие, — дочь пастора Фридери7

[254]

Оправдание литературы: по страницам и странам с Борисом Хазановым

ИЛ 3/2014

стиана очутилась бы на улице.
Незавидная судьба ожидала и
ребенка, родившегося в конце
декабря 1789 года. Герцог
Карл Август, гораздо больше
товарищ Гёте, чем его повели7
тель, согласился быть крест7
ным отцом, но не присутство7
вал при крещении; мальчика
назвали в честь правителя Ав7
густом, он оставался, однако,
бастардом, незаконнорождён7
ным и бесправным “сыном де7
муазель Вульпиус”. Он был
единственным из пяти детей
Кристианы и Гёте, дожившим
до сорока лет (два мальчика и
две девочки умерли вскоре по7
сле рождения), судьба его бы7
ла незавидной: он спился и по7
кончил с собой.
После разгрома прусской
армии 14 октября 1806 года
под Иеной и Ауэрштедтом ма7
ленькое герцогство Саксен7
Веймар было оккупировано, в
тот же вечер французы всту7
пили в столицу. Город был от7
дан на разграбление. Дом на
Фрауэнплан вначале пощади7
ли: в нем должен был остано7
виться маршал Ней. Но мар7
шал запаздывал. Явились эль7
засские солдаты, смертельно
усталые, и сразу же повали7
лись спать. В полночь разда7
лись удары кулаками и при7
кладами в дверь, это были ма7
родеры, сперва их кое7как уда7
лось успокоить, Гёте, подня7
тый с постели, в своем знаме7
нитом фланелевом халате,
выпил вина с солдатами, — в
конце концов, он был почита7
телем Наполеона. Дальней7
шее известно главным обра7
зом из рассказа Римера, поэта
и филолога, воспитателя сы7
на Кристианы и Гёте; Ример
жил в доме Гёте.

Пьяные солдаты вломи7
лись в кабинет Гёте и угрожа7
ли ему оружием. Но тут высту7
пила на сцену разъяренная
Кристиана. Она готова была,
защищая 577летнего Гёте, соб7
ственноручно расправиться с
ними, и, по7видимому, ее ре7
шительность и отвага произ7
вели впечатление. Кристиана
втолкнула насильников в ком7
нату, отведенную для марша7
ла, наутро прибыл Ней и вы7
швырнул их вон; перед домом
был выставлен часовой.
Через несколько дней, 18
октября, вечером, Гёте при7
гласил к себе близких друзей
и в присутствии Кристианы
произнес короткую речь. Он
сказал, что благодарит спут7
ницу за верность, проявлен7
ную в эти трудные дни. “Зав7
тра в полдень, — добавил он, —
если Богу будет угодно, мы
станем мужем и женой”. По7
сле восемнадцати лет свобод7
ного союза Иоганна Кристиа7
на София Вульпиус сделалась
законной супругой, Geheime
Rbtin von Goethe (тайной со7
ветницей) и законной мате7
рью Августа фон Гёте.
Хеппи7энд? Пожалуй; но
жизнь продолжалась, и, хотя
бракосочетание, состояшееся
в ризнице церкви св. Иакова
перед немногими свидетеля7
ми, ничего не изменило в их
повседневном существова7
нии, не увеличило и не умень7
шило их привязанность друг к
другу, оба старели, Кристиа7
на осталась изолированной в
Веймаре, все чаще в ее пись7
мах проскальзывают жалобы
на одиночество, все чаще она
недомогает физически, хоть
и старается скрыть свои хво7
ри от мужа, которому всегда

ще оставалась еще очень шат7
кой.
За полтора года до смерти
Кристиана перенесла ин7
сульт, от которого довольно
быстро оправилась. Но затем
развились явления уремии
(острой почечной недоста7
точности). Умирала она мучи7
тельно и в одиночестве; муж,
по всей видимости, при ее
агонии не присутствовал.
Кристиана скончалась в вей7
марском доме в полдень 6 ию7
ня 1816 года.
Гёте и Кристиана прожи7
ли вместе 28 лет. В эти годы
были созданы “Римские эле7
гии”, “Торквато Тассо”, “Из7
бирательное сродство”, “Гер7
ман и Доротея”, “Годы учения
Вильгельма Мейстера”, была
закончена и вышла в свет пер7
вая часть “Фауста”. Жизнь
Кристианы Вульпиус прошла
бы, не оставив следа, если бы
за ней не стояла колоссальная
тень Гёте, если бы ее не овея7
ло дыхание великой, навсегда
ушедшей эпохи.

[255]
ИЛ 3/2014

Когда боги удалились
на покой: Маргерит
Юрсенар
Случилось так, что чемодан с
бумагами Маргерит Юрсенар
десять лет пролежал в гости7
нице “Meurice” в Лозанне. В
1939 году чемодан приплыл в
Америку. Открыв его, писа7
тельница обнаружила пожел7
телые документы, письма за7
бытых людей, старый хлам;
все полетело в огонь. Неожи7
данно ей попалось несколько
машинописных листков с об7
ращением: “Дорогой Марк...”

Когда боги удалились на покой: Маргерит Юрсенар

должна казаться веселой и
жизнерадостной.
В телевизионном фильме,
о котором здесь упоминалось,
есть сцена с Виландом: ста7
рый поэт, чья слава при жиз7
ни едва ли уступала извест7
ности Гёте, хочет прочесть
Кристиане что7нибудь свое,
но откладывает рукопись и
берет в руки книжку, которой
бредит молодежь всей Евро7
пы: “Ты, конечно, читала Вер7
тера?” В ответ Кристиана мо7
тает головой. Похоже, что
она никогда не слыхала о
“Страданиях юного Вертера”.
Читала ли она вообще Гёте?
Любят ли женщину за образо7
ванность и начитанность?
Принято ссылаться на пись7
мо жены французского по7
сланника в Касселе от 1807
года, где приведены слова,
будто бы сказанные послан7
нику самим Гёте: “Из всех мо7
их сочинений моя жена не
прочла ни строчки. Царство
духа для нее закрыто, домаш7
нее хозяйство — вот для чего
она создана”. Оба биографа —
и Э. Клесман, и З. Дамм — ста7
раются опровергнуть эту вер7
сию. Клесман сомневается в
подлинности слов Гёте, при7
водит коллекцию цитат из со7
хранившейся переписки Гёте
и Кристианы, письма свиде7
тельствуют о том, что Кри7
стиана вовсе не была так уж
безнадежна. Она читала, по
крайней мере, некоторые
стихотворения, читала роман
“Избирательное сродство”,
была в курсе творческой ра7
боты мужа. Орфография ее
писем весьма причудлива и
хранит следы ее родного диа7
лекта. Но в начале XIX века
немецкая орфография вооб7

[256]

Оправдание литературы: по страницам и странам с Борисом Хазановым

ИЛ 3/2014

Это было начало записок Пуб7
лия Элия Адриана, предназна7
ченных для наследника — бу7
дущего императора и филосо7
фа Марка Аврелия.
Впоследствии Юрсенар
рассказывала, что находка вы7
зволила ее из длительного ли7
тературного кризиса, вернула
к давнему замыслу романа о
римском императоре Адриа7
не. “Есть книги, — пишет она
в “Заметках к ‘Мемуарам
Адриана’”, — к которым нель7
зя приступать, покуда не пе7
решагнешь порог сорокале7
тия”. В юности, посетив раз7
валины летней резиденции
Адриана в Тиволи, Юрсенар
увлеклась идеей, осуществ7
ленной тридцать лет спустя.
“Мемуары” вышли в 1951 го7
ду. Книга сделала автора ми7
ровой знаменитостью, хотя и
не принесла (чему не прихо7
дится удивляться) немедлен7
ного коммерческого успеха.
Она существует в прекрасном
русском переводе и недавно
переиздана.
Среди множества трудов о
Маргерит Юрсенар наиболее
заметна, пожалуй, обстоя7
тельная биография, написан7
ная журналисткой и литерату7
роведом Жозианой Савиньо
(J. Savigneau. Marguerite Your7
cenar. L’invention d’une vie.
Paris,1990, 57е изд. — 2008).
Юрсенар родилась в 1903 го7
ду в Брюсселе, ее мать умерла
через десять дней после ро7
дов, отец, французский дво7
рянин, вернулся с девочкой
на родину, не обременял дочь
строгой опекой, зато приохо7
тил к путешествиям. Марга7
рита7Антуанетта7Жанна7Ма7
рия Гислен де Креянкур полу7
чила домашнее образование

и официально нигде больше
не училась; это не помешало
ей стать почетным доктором
многих университетов. Свою
обширную гуманитарную эру7
дицию она в большой мере
приобрела самостоятельно.
Восемнадцати лет опубли7
ковала первую книжку. Псев7
доним Юрсенар — анаграмма
отцовской фамилии Crayen7
cour.
Писательница вела коче7
вой образ жизни, наездами
жила в Греции, Италии, Ис7
пании, повидала множество
других стран, в том числе
США и Канаду, путешествова7
ла по Африке, по Индии; меж7
ду прочим, побывала (в 1962
г.) в Ленинграде. Время от
времени возвращалась в Па7
риж, где жила в маленьких
отелях. Вместе со спутницей
жизни американкой Грейс
Фрик поселилась в двухэтаж7
ном коттедже на острове Ма7
унт7Дезерт в Северной Атлан7
тике, у берегов штата Мэн,
провела там с перерывами
почти сорок лет, до своей
смерти в декабре 1987 года.
Когда весной 1980 года
Маргерит Юрсенар была из7
брана во Французскую акаде7
мию, возникла проблема мун7
дира; Юрсенар не хотела и
слышать о традиционном
habit vert, зеленом кафтане с
золотым позументом, и брю7
ках с лампасами — не говоря
уже о шпаге. “В крайнем слу7
чае кинжал — чтобы было чем
заколоться”. Немолодая, до7
родная дама, первая женщина
в синклите “бессмертных” за
350 лет существования Акаде7
мии, явилась в зал заседаний
в черном бархатном одея7
нии — длинной юбке, из7под

Я отыскала в письмах Флобе7
ра, в томике, который усердно
читала в юности, незабываемую
фразу: “Когда боги древности
уже не существовали, а Христа
еще не было, в эпоху от Цицеро7
на до Марка Аврелия, настал мо7
мент, когда человек остался
один, предоставленный самому
себе”. Значительная часть моей
жизни прошла в усилиях понять,
а затем и описать этого человека,
одинокого и вместе с тем прочно
привязанного к миру.

Кесарь Адриан — римля7
нин II века, но это и европеец
наших дней, современник
Юрсенар и сама Юрсенар. Ро7
ман, как бы написанный (по
замечанию одного критика)
на серебряной латыни эпохи
последнего цветения рим7
ской литературы, — вместе с
тем и блестящий образец
французской традиции: яс7
ность, логика, благородная
сдержанность, дисциплина.
Можно заметить, что наибо7
лее выпуклые, самые удав7
шиеся персонажи писатель7
ницы — отнюдь не женщины.
Вот уж о ком не скажешь —
дамская проза. Это относится
не только к “Мемуарам Адриа7
на”, где абсолютное домини7
рование мужчины — черта
эпохи и необходимое условие
литературной игры. Начиная
с героя первого романа “Алек7
сис, или Трактат о пораже7
нии”
(другой
перевод —
“Алексис, или Рассуждение о
тщетной борьбе”, драма лю7
бовного треугольника, где ме7
жду влюбленными мужчина7
ми вклинивается женщина),
до врача Зенона в романе
“Философский камень” и ста7
рого художника Ван Фо из
“Восточных рассказов” муж7
чины стоят в центре повест7
вования. Женщины у Юрсе7
нар почти всегда пассивны и
обыкновенно оказываются на
второстепенных ролях. Еще
одна черта: на первый взгляд,
ее не интересует (если гово7
рить о художественной про7
зе) наше время. На первый
взгляд.
Первый вариант повествова7
ния об Адриане, роман “Анти7
ной” (1926), написанный в

[257]
ИЛ 3/2014

Когда боги удалились на покой: Маргерит Юрсенар

которой выглядывали ши7
рокие штаны, и просторной
блузе. Вместо треуголки — бе7
лая шаль, на отвороте блузы
брошь в виде римской моне7
ты времен Антонинов. В этом
виде она изображена и на
юбилейной марке, выпущен7
ной бельгийской почтой.
Маргерит Юрсенар писа7
ла романы, новеллы, воспо7
минания (одна из последних
мемуарных книг называет7
ся “Что? Вечность”), путевые
записки, эссе о современни7
ках — Томасе Манне, Борхе7
се, Кавафисе, Юкио Миси7
ме, — а также пьесы и стихи.
Если бы понадобилось на7
звать десять крупнейших
французских прозаиков ХХ
века, она была бы в их числе.
В современной ей литературе
она осталась, как и положено
крупному писателю, одиноч7
кой. Это можно отнести и к
ней самой, к ее образу жизни,
к ее личности и судьбе: “fille
sans mfre, femme sans enfant,
amoureuse sans homme” (дочь
без матери, женщина без
детей, возлюбленная без муж7
чины).
В “Заметках к ‘Мемуарам
Адриана’” есть такое место:

[258]

Оправдание литературы: по страницам и странам с Борисом Хазановым

ИЛ 3/2014

форме диалога, был отверг7
нут издателем Фаскелем и
уничтожен. После истории с
чемоданом жизнь сосредото7
чилась вокруг Адриана и Pax
Romana второго века. Проза
требует выдержки, дисципли7
ны и долголетия. Прозу не ле7
пят — ее высекают. В оконча7
тельной версии “Мемуаров”
от наброска, прибывшего из
Америки, осталась только
вступительная фраза, обра7
щение к адресату записок.
Некоторые высказывания
Юрсенар, как и ее архив, да7
ют известное представление
об ее работе над романом. На7
громождение черновиков.
Умопомрачительное количе7
ство источников. Многостра7
ничные записи по7гречески
(здесь можно вспомнить, что
труд Марка Аврелия “К само7
му себе” написан не по7латы7
ни, а по7гречески). Вместе с
тем она заявляет, что не лю7
бит кабинетной работы, пи7
шет где угодно: в путешестви7
ях, в гостиницах. Ей нередко
приходится убеждаться, что
задуманная книга лишь “од7
ной ногой” стоит на эруди7
ции: вторая нога — магия.
“Мне кажется, у большинства
людей ложное представление
об учености писателя. Фран7
цузы думают, что ты с утра до
вечера роешься в книгах, на7
подобие книжных червей
Анатоля Франса. Это не так.
Если любишь жизнь во всех
ее, так сказать, формах, все
равно каких, современных
или минувших, — не помню,
кто из греческих авторов го7
ворит, что преимушество
прошлого перед настоящим
состоит в том, что прошлое
обширно, а настоящее мимо7

летно, — а я, между прочим,
прочитала всю древнегрече7
скую литературу, — так вот,
это нормально, когда тебе
приходится много читать...”
(Письмо к Габриэль Жермен
от 11 января 1970 г.)
Удивительное дело: ее
проза, давно ставшая класси7
ческой, выглядит весьма акту7
альной на фоне сегодняшних
литературных дебатов. На7
пример, стало общим местом
утверждение, будто в наше
время особенно возросла по7
пулярность литературы фак7
та и документа, тогда как ин7
терес к “выдуманной литера7
туре”, fiction, угасает. Роман
по7своему отвечает на тенден7
цию вытеснить художествен7
ную фантазию фактологией:
он выворачивает это проти7
вопоставление наизнанку. Ро7
ман имитирует человеческие
документы — письма, дневни7
ки, записки, — и они, оказыва7
ется, убедительней всякого
подлинника. Это, конечно, не
совсем ново; эпистолярный
роман — излюбленный жанр
XVIII столетия, достаточно
вспомнить две самые знаме7
нитые книги: “Опасные свя7
зи” Шодерло де Лакло и гё7
тевского “Вертера”. Два дру7
гих (и более демонстратив7
ных) примера относятся к
только что ушедшему веку.
Это роман Т. Уайлдера “Мар7
товские иды”, в котором все
“документы”, за исключением
стихов Катулла, — изобрете7
ние автора, и, конечно, “Ме7
муары Адриана”, главная и
наиболее известная книга
Маргерит Юрсенар. Адриан,
приемный сын Траяна и рим7
ский император с 1177го по
138 год, увековечил себя мно7

Шульц, или Общая
систематика осени
В пять часов утра наш дом ку
пался в пылающем блеске ранне
го солнца, в этот торжественный
час бесшумное, никем не види
мое сияние брело по комнатам,
где за опущенными занавесами
еще внушительно колыхалось
безмятежное сопение спящих...
В ранний этот час мой отец —
ибо он уже не мог спать — спус
кался по лестнице с бухгалтер
скими книгами, собираясь от
крывать лавку, которая помеща
лась в нижнем этаже, на мгнове
ние останавливался перед две

рью, моргая, выдерживал атаку
солнечного огня...
Магазин был для моего отца
местом вечного мученичества.
Это выросшее творение его рук
наваливалось на него все тяже
лей и переросло его самого, то
было бремя, непосильное для не
го, задача возвышенная и нераз
решимая. Полный страха перед
ее грандиозностью и величием,
поставив на эту карту всю свою
жизнь, он с отчаянием замечал
легкомыслие персонала, порхаю
щий, безответственный опти
мизм своих помощников, их шу
товские, бессмысленные тело
движения на поверхности вели
кого дела. С горькой иронией
вглядывался он в череду этих
лиц, не мучимых заботами, видел
лбы, не изборожденные ни еди
ной мыслью, проникал до дна
этих глаз, чью невинную довер
чивость не омрачала ни малей
шая тень подозрения. Чем могла
помочь ему мать с ее лояльно
стью, с ее преданностью? Ее про
стой, не ведающей угрозы души
не коснулся даже слабый отблеск
этих чрезвычайных забот... От
всего этого мира беспечности и
праздномыслия мой отец все
больше отгораживался, все на
стойчивей бежал в затвор некое
го ордена и, пораженный этой
распущенностью, посвятил себя
одинокому служению... (“Мерт
вый сезон”).

Город Дрогобыч, располо
женный в ста километрах
югозападней Львова, с насе
лением около 60 тысяч, из ко
торых значительную часть со
ставляли евреи, в сентябре
1939 года был занят немецки
ми войсками, затем, согласно
договору о разделе Польши,
немцы отошли на запад, что

[259]
ИЛ 3/2014

Шульц , или Общая систематика осени

жеством сооружений, был
инициатором кодификации
права, покровителем ис
кусств и литературы, но оста
вил лишь незначительное
число личных документов и
уж во всяком случае никаких
воспоминаний не писал.
Далее, вы можете услы
шать сегодня вновь оживший
девиз “показывать, а не рас
сказывать”, рассуждения о
преимуществах прозы, непо
средственно воспроизводя
щей живую жизнь, перед ро
манами, в которых действи
тельность более или менее
поставлена под сомнение,
опосредована рефлексией и
т. п. Наследие автора, о кото
ром идет речь, обесценивает
и этот тезис. Наконец, снова
и снова, на протяжении те
перь уже полувека, нас уверя
ют, что граница между серьез
ной и тривиальной литерату
рой отменена. И снова рафи
нированная проза Юрсенар
смеется над этой чушью.

[260]

Оправдание литературы: по страницам и странам с Борисом Хазановым

ИЛ 3/2014

бы уступить дорогу Красной
армии, и город вместе со всей
Восточной Галицией стал ча
стью Украинской ССР.
В июне 1941 года, в пер
вые дни так называемого рус
ского похода — нападения на
Советский Союз, части вер
махта вновь вошли в Дрого
быч, осенью следующего года
в соседнем Бориславе произо
шел первый еврейский по
гром. Те, кому удалось спа
стись от погромщиков — укра
инцев и поляков, были согна
ны в дрогобычское гетто, уч
режденное оккупантами; сре
ди его обитателей находился
местный житель, учитель ри
сования и черчения Бруно
Шульц. В четверг 19 ноября
1942 года во время облавы
Шульц был застрелен на углу
улицы Чацкого и улицы Миц
кевича шарфюрером СС Кар
лом Гюнтером. Ночью один
из друзей Шульца отыскал его
труп и похоронил тайком на
еврейском кладбище; могила
не сохранилась.
Вот уже восемьдесят лет
прошло после гибели Бруно
Шульца и сто двадцать со дня,
вернее, с той ночи на 12 июля
1892 года, когда он родился в
доме торговца мануфактурой
Якуба Шульца на Самборской
улице в Дрогобыче. Бруно
Шульц был третьим, самым
младшим ребенком, дикова
тым, необщительным, рано
обнаружившим художествен
ное дарование. Семья не была
религиозной, в документах
отец числился поляком иу
дейского вероисповедания, в
синагогу ходили по большим
праздникам. Дома говорили
попольски, официальным
языком учреждений был не

мецкий. Этот край на задвор
ках дряхлой АвстроВенгер
ской империи граничил с Рос
сийской империей, такой же
архаичной; его уроженцами
были Йозеф Рот, Пауль Це
лан, Роза Ауслендер, Роза
Люксембург, Манес Шпер
бер. Это была восточная ок
раина той самой Централь
ной Европы, в которой хоте
ли видеть “лабораторию мо
дерности” (Б. Дубин) и кото
рая до сих пор возбуждает у
одних (Милан Кундера) чувст
во трагической потери было
го цветника европейской
культуры, у других (Отто
Габсбург с его девизом:
“Zurtck zur Mitte” — “Вернем
ся к центру”) — надежду на
возрождение ПанЕвропы во
круг Вены, Праги, Будапешта.
Шульц окончил дрогобыч
скую польскую гимназию, по
ступил в Высшее техническое
училище во Львове, собирал
ся изучать архитектуру, но
принужден был вернуться из
за болезни отца и угрозы ра
зорения. Неудача постигла
его и в Вене, где он начал бы
ло учиться в Академии изящ
ных искусств; отец умер, мага
зин в Дрогобыче был продан.
В 20е годы Шульц, жив
ший случайными заработка
ми, создал цикл замечатель
ных, отчасти напоминающих
модного в начале века Фе
лисьена Ропса графических
листов под общим названием
“Книга о служении идолу”.
Папки с рисунками, которые
он дарил друзьям, ныне хра
нятся в частных собраниях и
некоторых польских музеях.
К несчастью, рисунки выпол
нены на бумаге скверного ка
чества, которая долго не про

рел друзей, среди них были
Витольд Гомбрович, Тадеуш
Бреза, Юлиан Тувим. Мечтал
жениться, сделал предложе
ние поэтессе Деборе Фогель,
но родители панны Деборы
воспротивились союзу с про
винциальным учителем. Еще
одна барышня, католичка,
стала его невестой, ради нее
он порвал с еврейской общи
ной, собирался заключить
брак в Силезии, переехать в
столицу; женитьба не состоя
лась.
К этому времени (30 е го
ды) Бруно Шульц уже весьма
широко печатался в польских
литературных журналах, пуб
ликовал статьи, рецензии, вы
пустил два сборника новелл,
перевел на польский язык ро
ман Кафки “Процесс” и удо
стоился литературной пре
мии в Варшаве. Рецензент
“Вядомощчи литерацке” назы
вает его основателем новой
литературной школы. Шульц
совершил поездку в Париж,
где надеялся завязать связи с
художниками, — ничего не вы
шло. Первого сентября 1939
года, на рассвете, крейсер
“Шлезвиг Гольштейн” открыл
огонь по крепости Вестер
платте в устье Вислы близ
Данцига, немецкие моторизо
ванные части ворвались в
Польшу, и жизнь изменилась.
Шульц был невысокий, щу
плый человек с невыразитель
ной внешностью, робкий, не
уверенный в себе и склонный
к депрессии. (“Не знаешь ли
ты в Варшаве какого нибудь
хорошего невропатолога, ко
торый полечил бы меня бес
платно? Я решительно бо
лен — тоска, отчаяние, чувст
во неотвратимого краха, не

[261]
ИЛ 3/2014

Шульц , или Общая систематика осени

тянет. В начале 90 х годов
они демонстрировались на
выставке в Мюнхене. Их те
ма — мазохистское поклоне
ние женщине. В заметках по
кончившего с собой в сентяб
ре 1939 года Станислава Вит
кевича (они опубликованы в
журнале “Иностранная лите
ратура”, 1996, № 8) есть любо
пытный отзыв об этих рабо
тах: психический садизм и
физический мазохизм, якобы
характерные для женщин, у
мужчин вывернуты наоборот,
и Шульц доводит эту особен
ность до предела. “Средством
угнетения мужчины у него
оказывается женская нога, са
мая опасная, если не считать
лица и еще кое чего, часть
женского тела. Ногами топ
чут, терзают...” Далее гово
рится о “чудовищных рожах
шульцевских дам”.
Впоследствии эти рисунки
подали повод для домыслов о
специфической психопатоло
гии художника, хотя в литера
турных сочинениях Шульца
ничего подобного нет. Дру
гие графические работы, соз
данные позже, — уличные сце
ны польско еврейского город
ка в экспрессионистском сти
ле, автопортреты художника,
идущего рядом с отцом, —
могли бы служить иллюстра
циями к его рассказам. Шульц
получил, прежде чем обра
тить на себя внимание как
прозаик, некоторую извест
ность в польском художест
венном мире, несколько раз
выставлялся. Ему удалось,
сдав экзамен, получить место
преподавателя рисования в
гимназии.
Живя в глуши, он перепи
сывался с писателями, приоб

[262]

Оправдание литературы: по страницам и странам с Борисом Хазановым

ИЛ 3/2014

поправимой утраты...” Пись7
мо к Романе Гальперн, январь
1939.) Во время оккупации
присоединилось какое7то со7
матическое заболевание. По7
началу, с приходом русских,
положение Шульца остается
прежним, он все еще учитель7
ствует в гимназии Ягелло; те7
перь он гражданин СССР; по7
сылает две повести (по дру7
гим сведениям, рассказ под
названием “Возвращение до7
мой”) в Москву, в редакцию
журнала “Интернациональ7
ная литература”; ответа нет,
рукопись пропала, неизвест7
но, дошла ли вообще. А вот
еще один эпизод короткого
междувременья: ко дню выбо7
ров в Верховный Совет Шуль7
цу поручено написать порт7
рет Сталина. Вождь народов в
полувоенном френче, с литы7
ми усами, с радостно7загадоч7
ным взором украшает здание
ратуши, но, к несчастью, зага7
жен галками. Узнав об этом,
художник, по сведениям Ежи
Фицовского, заметил, что
впервые в жизни не испыты7
вает досады от надругательст7
ва над своим творением.
Впрочем, ни в письмах Шуль7
ца, ни тем более в его сочине7
ниях нет ни малейших следов
интереса к политике. Другое
дело, что “политика” сама
проявила к нему интерес.
Со вторым приходом нем7
цев, после начала войны с
Россией, Шульц потерял свое
место учителя. Как все, он
должен был носить на рукаве
повязку со звездой Давида.
Гестаповец по имени Феликс
Ландау, бывший столяр из Ве7
ны, ныне “референт по ев7
рейскому вопросу”, проявил
внимание к художнику, при7

обретает его рисунки в обмен
на продукты (Шульц живет с
родными, все без работы) и
позирует ему. Референт оби7
тает на вилле, где Шульцу ве7
лено расписывать стены дет7
ской комнаты сценами из ска7
зок. По протекции того же
Ландау удалось получить дру7
гие заказы: росписи в конно7
спортивной школе и местном
управлении гестапо, состав7
ление — но это уже скорее
приказ — каталога конфиско7
ванных библиотек. Сто с лиш7
ним тысяч книг свалены в по7
мещении дома для престаре7
лых, работы хватит на много
месяцев.
Зофья Налковская и лите7
ратурные друзья в Варшаве
пытаются помочь Шульцу.
Есть возможность бежать. Он
колеблется. Между тем тучи
сгущаются. В Бориславе, по
наущению гестапо, — погром.
В Дрогобыче евреев сгоняют
в гетто. Это первый этап; вто7
рой — отправка в лагерь унич7
тожения. Друзья добывают
деньги и фальшивый пас7
порт. Составлен план побега
(о нем рассказывает Фицов7
ский). В Дрогобыч должен
приехать переодетый в фор7
му гестапо офицер подполь7
ной Армии Крайовой или со7
трудник бывшей польской
разведки, “арестовать” Шуль7
ца и препроводить его в Вар7
шаву, где приготовлено убе7
жище. В конце концов Шульц
соглашается бежать. Опера7
ция назначена на 19 ноября
1942 года.
Поводом для облавы послу7
жил уличный инцидент: апте7
карь по имени Курц7Рейнес,
задумавший бежать в Венг7
рию, обзавелся оружием, слу7

благополучно, убийца оказал7
ся на свободе. Скончался в
1983 году, семидесяти лет от
роду.
В послевоенной советизи7
рованной Польше Бруно
Шульц должен был умереть
вторично. Заслуга вызволения
Шульца из окончательного
забвения принадлежит не7
скольким польским писате7
лям, прежде всего Ежи Фицов7
скому, о котором здесь уже
упоминалось: еще в 1946 году
он пытался обнародовать ма7
териалы к биографии Шульца.
Протолкнуть публикацию уда7
лось одиннадцать лет спустя,
после смерти Сталина. Мало7
помалу, ценой великих уси7
лий, стали появляться тексты
самого Шульца; рецепции его
прозы много способствовали
статьи критика Артура Сандау7
эра. Вышла в свет (1967) книга
Фицовского “Регионы вели7
кой ереси”, наконец, Шульц
был переведен на западные
языки.
Есть основания думать, что
немалая часть написанного им
пропала (как и множество гра7
фических и, возможно, живо7
писных работ). По имеющим7
ся сведениям, он был автором
неоконченного романа под
названием “Мессия” и еще од7
ного тома повестей и расска7
зов. Существует малоправдо7
подобное известие о том, что
он посылал рукопись “Возвра7
щения” Томасу Манну; ни в
письмах, ни в самых подроб7
ных биографиях Манна об
этом нет упоминаний. Нико7
го из родных Бруно Шульца
после войны не оказалось в
живых, пропали без вести лю7
ди, у которых кое7что храни7
лось; друзья, знакомые, жен7

[263]
ИЛ 3/2014

Шульц, или Общая систематика осени

чайно был задержан на улице
эсэсовцем, выхватил пистолет
и выстрелил. Немец был ра7
нен в палец. В ответ началась
охота на евреев. В городе бы7
ло убито около ста человек с
желтой звездой. Шульц погиб
в тот самый день, когда за ним
должны были приехать, что7
бы спасти его.
Гюнтер, убийца Бруно
Шульца, враждовал с покро7
вителем Шульца Феликсом
Ландау. В день облавы Ландау
застрелил зубного врача, ко7
торому, в свою очередь, мир7
волил Гюнтер. Кто7то из мест7
ных жителей слышал, как
Гюнтер сказал: “Ты убил мое7
го еврея. А я — твоего”.
О Ландау, который после
нацистского переворота всту7
пил в СА, затем в СС, далее де7
лал карьеру в гестапо, в Дро7
гобыче развлекался тем, что
стрелял в прохожих из окна
своей квартиры, а в связи с
ликвидацией всего еврейско7
го населения покинул город,
известно, что после войны он
пытался скрыться, но был
опознан в 1946 году в австрий7
ском Линце бывшим жителем
Дрогобыча, одним из немно7
гих, кто уцелел. Арестован7
ный американскими оккупа7
ционными войсками, Ландау
находился некоторое время в
лагере для интернирован7
ных, бежал, под фальшивым
именем основал собствен7
ную фирму в Нёртлингене
(Бавария), где более или ме7
нее процветал десять лет, по7
ка, наконец, не был разобла7
чен как нацистский преступ7
ник и приговорен к пожиз7
ненному заключению. Тем не
менее повторный судебный
процесс окончился для него

[264]

Оправдание литературы: по страницам и странам с Борисом Хазановым

ИЛ 3/2014

щины, любившие Шульца,
рассеялись; Гомбрович уехал
в Аргентину, Тувим эмигри7
ровал в США, Дебора Фогель,
Романа Гальперн погибли в
лагере уничтожения.
Сохранившееся — повесть
“Комета” и два сборника рас7
сказов с трудно воспроизводи7
мыми заголовками, один из
возможных переводов — “Лав7
ки пряностей” и “Санаторий
под водяными часами” (ина7
че “Санаторий по объявле7
нию”) — составляет триста с
небольшим страниц. Это и
есть то, что сделало Шульца не
просто известным писателем,
но поместило его в первый ряд
европейских прозаиков минув7
шего века. Собраны и выпуще7
ны отдельными изданиями его
литературно7критические ста7
тьи (в том числе программный
текст 1936 года “Мифологиза7
ция действительности”, в пе7
реводе Бориса Дубина — “Миф
и реальность”), разыскано не7
сколько прозаических отрыв7
ков, два7три десятка писем.
В ряду многих научных тру7
дов, которым посвящал себя мой
отец в скупо отмеренные часы ду7
шевного покоя и досуга, посреди
ударов судьбы и крушений, кои7
ми его награждала бурная, пол7
ная приключений жизнь, всего
милей его сердцу были исследо7
вания по сравнительной метео7
рологии и особенно — о специ7
фическом климате нашей непо7
вторимой провинции. Не кто
иной, как он, мой отец, заложил
основы точного анализа различ7
ных форм климата. В своем “Вве7
дении в общую систематику осе7
ни” он дал исчерпывающее разъ7
яснение сущности этого времени
года, которое в нашей провин7

ции принимает особо утомитель7
ную, паразитически разбухаю7
щую форму, называемую “китай7
ской осенью”, ту, что вторгается
в самые недра нашей многоцвет7
ной зимы. Да что я говорю? Он
первым раскрыл вторичный,
производный характер этой фор7
мации, которая представляет со7
бой не что иное, как отравление
климата миазмами того перезре7
лого, выродившегося искусства
барокко, что переполняет наши
музеи. Это архивное, разлагаю7
щееся в скуке и забвении искусст7
во, без выхода, без оттока, заса7
харенное, как старый мармелад,
пересластило наш климат, оно7то
и стало причиной того отмечен7
ного красотой малярийного жа7
ра, того красочного безумия, в
котором чахнет наша томитель7
ная осень. Ибо красота — это бо7
лезнь, учил мой отец, таинствен7
ная инфекция и темное провоз7
вестие распада, доносящееся из
глубин совершенства... “Можешь
ли ты постигнуть отчаяние этой
обреченной красоты, ее дни и
ночи?” — спрашивал мой отец...
Осень, осень, александрийская
эпоха года, в чьих гигантских
книгохранилищах скопилась вы7
дохшаяся мудрость трехсот шес7
тидесяти пяти дней солнечного
кругооборота... (“Другая осень”).

Может показаться самона7
деянной затея писать о Бруно
Шульце и его творчестве без
достаточного знания поль7
ского языка. Если автор этой
статьи все же отважился на
что7то подобное, то отчасти
потому, что он был, кажется,
первым, кто познакомил (по
радио “Немецкая волна”) рус7
ских слушателей с судьбой и
наследием этого писателя.
Мое внимание к Шульцу при7

В повести “Комета” отец,
оставив все дела, безвылазно
сидит в своей лаборатории,
ставит эксперименты с элек
тричеством и магнетизмом,
наблюдает загадочные пре
вращения материи, общается
с оккультными силами приро
ды — провинциальный само
учка, изобретатель велосипе
да. А вместе с тем — чудодей и
мистик, Фауст XVI века, по
священный в секреты черной
магии. Разбуженные им кос
мические стихии бушуют над
городом, толпы взбудоражен
ных жителей собираются на
улицах, в черном небе стоит
хвостатая звезда. Ждут свето
преставления. Но ничего та
кого не происходит. Причи
на — вполне прозаическая: ко
мета перестала быть сенсаци
ей, попросту говоря, вышла
из моды. Энергия актуальности
исчерпалась... предоставленная
самой себе, комета увяла от всеоб
щего равнодушия и удалилась.
В другой повести, “Сана
торий под водяными часами”,
давшей название сборнику
новелл, сын совершает путе
шествие в далекий санаторий
к отцу, который, повидимо
му, умер, но продолжает жить
странной
потусторонней
жизнью. В “Гениальной эпо
хе”, где речь идет о мальчике
художнике, отец в виде ис
ключения присутствует лишь
на заднем плане; рассказ на
чинается с рассуждений о
времени. Время приводит в
порядок обыденные факты, и
это очень важно для рассказов,
ибо длительность и последова
тельность составляют их сущ
ность; время заполнено факта
ми, как вагон, где не осталось сво
бодных мест, и, когда происхо

[265]
ИЛ 3/2014

Шульц , или Общая систематика осени

влек, в свою очередь, Петер
Лилиенталь, один из лидеров
так называемого Нового не
мецкого кино 60х годов; был
проект (не осуществивший
ся) сделать фильм по мотивам
рассказов Шульца. Что каса
ется публикаций в России, ко
торые стали возможны лишь
после краха советской вла
сти, то честь быть первым пе
реводчиком рассказов Бруно
Шульца с языка оригинала на
русский язык принадлежит,
если не ошибаемся, ныне по
койному Асару Эппелю. Эту
заслугу невозможно переоце
нить. Правда, мне кажется,
что по сравнению с перевода
ми на западные языки работа
Эппеля несколько проигры
вает: в его переложении ра
финированный
барочный
стиль Шульца подчас начина
ет напоминать нарочито не
причесанный, сдобренный
вульгаризмами стиль новой
русской прозы. Переводы от
дельных рассказов, а также
писем и статей Шульца вы
полнены Б. Дубиным, И. Кле
хом, В. КулагинойЯрцевой,
Г. Комским. Сравнительно
недавно появились новые пе
реводы Леонида Цывьяна.
Отец — центральный пер
сонаж почти всех дошедших
до нас художественных про
изведений Шульца. Отец —
неудачливый коммерсант, об
ремененный семьей, в веч
ных хлопотах под угрозой ра
зорения; отец — чудак и ви
зионер, философ и ученый,
автор диковинных сочине
ний; отец — маг, демиург фан
тастического космоса, похо
жий на Всевышнего или даже
(кто знает?) его земное вопло
щение.

[266]

Оправдание литературы: по страницам и странам с Борисом Хазановым

ИЛ 3/2014

дят настоящие события, они не
умещаются во времени.
Вместе с материей претер7
певает удивительные мета7
морфозы и ее властелин: отец
может превратиться в подо7
бие кухонного таракана или в
чучело кондора. Мать уверяет
мальчика, что это не так, отец
якобы стал коммивояжером,
приезжает домой поздно ве7
чером и уезжает на рассвете;
но она слишком простодуш7
на, чтобы понять истинный
смысл его исчезновений. В
рассказе “Последнее бегство
отца”, которым заканчивает7
ся сборник “Санаторий под
водяными часами”, действие
происходит в позднюю и пропа2
щую пору полного распада, в пе2
риод окончательной ликвидации
наших дел. Вывеска над мага7
зином отца исчезла, идет рас7
продажа остатков товара.
Отец умер. Но что значит
умер? Он умирал уже много
раз, умирал как7то не совсем,
оставался в живых, хотя и
умер, и это имело свою поло7
жительную сторону: он посте2
пенно приучал нас к факту своего
ухода. Однажды мать верну7
лась домой из города в пол7
ной растерянности. Она по7
добрала где7то на ступеньках
существо, похожее на рака
или крупного скорпиона. От7
ца можно было сразу же уз7
нать. В дальнейшем происхо7
дят разные события, отец за7
бирается в кастрюлю с кипя7
щей водой, остается жив и в
конце концов уползает, что7
бы исчезнуть навсегда.
“Последнее
бегство...”
больше, чем другие произве7
дения Шульца, побудило
сравнивать его с Кафкой.
Шульц переводил Франца

Кафку на польский язык в го7
ды, когда до всемирной из7
вестности Кафки было еще
далеко, мало кому приходило
в голову, что речь идет о про7
филирующем писателе века.
Похожая история, как мы зна7
ем, произошла и с самим
Шульцем. Ни тот ни другой
не только не стали, но и не
могли быть, допустим, нобе7
левскими лауреатами.
Кафка носил чешскую фа7
милию, был евреем и принад7
лежал к пражской немецкой
литературе. Шульц, с его не7
мецкой фамилией, родным
польским языком и австрий7
ским подданством, был в из7
вестной мере человеком сход7
ной судьбы. (В отличие от
Шульца Кафка умер “своей
смертью”. Но Голокауст на7
стиг его посмертно, вся род7
ня Кафки погибла в печах).
Некоторые сквозные моти7
вы, прежде всего иудейская
мифологема всемогущего От7
ца, сближают обоих писате7
лей. Их роднит и литератур7
ное происхождение. Кафка
был немецким писателем, а
не еврейским или чешским.
Шульц, хоть и писал по7поль7
ски, гораздо теснее связан
с литературой Австро7Венг7
рии, чем с собственно поль7
ской литературой. Слова о ба7
рочном, перезрелом, музей7
ном искусстве, которое будто
бы насытило празднично уми7
рающую осень в “нашей про7
винции”, — не воспоминание
ли о последних временах Ду7
найской монархии? Причуд7
ливо7гротескный эпос Шуль7
ца подчас может напомнить
призрачную, жутковатую, как
на полотнах Дельво и Магрит7
та, и вместе с тем неотразимо

содержания, добросовестный
и достоверный при всем безу7
мии того, о чем сообщается.
Стиль Бруно Шульца: бароч7
ный, велеречивый, рапсодиче7
ский, а подчас и мнимо7науко7
образный, чуть ли не паро7
дийный, всегда живописный,
изобилующий неожиданными
метафорами, невероятными
сближениями, фантастически7
ми преувеличениями. Все но7
веллы рассказывают об одном
и том же: городишко, семья,
магазин, безалаберный чудак7
отец; и каждая новелла — от7
крытие. Захолустье, превра7
щенное в универсум. Повест7
вование, утепленное личными
интонациями, в котором осо7
бое место занимает то, что
лишь с большой условностью
можно назвать картинами при7
роды. Часто рассказ начинает7
ся с метеорологических про7
логов (вроде того, как роман
австрийца Музиля “Человек
без свойств” открывается свод7
кой погоды), с фантастиче7
ских описаний климата, как бы
цитирующих ученые труды от7
ца. И так же как обстоятель7
ная, составленная по всем пра7
вилам науки метеосводка Му7
зиля подытожена самой обы7
денной фразой: “Одним сло7
вом, стоял прекрасный авгу7
стовский день”, — так и красоч7
но7причудливая, сюрреалисти7
ческая картина осени у Шуль7
ца — это просто осень.
Всякий знает, что вслед за че7
редой обычных летних сезонов
свихнувшееся время нет7нет да и
выродит из своего чрева стран7
ное, дегенеративное лето; отку7
да7то берется — словно шестой
недоразвитый палец на руке —
фальшивый тринадцатый месяц.

[267]
ИЛ 3/2014

Шульц, или Общая систематика осени

реальную, сновидческую фан7
тасмагорию Кафки. Отец, ко7
торый обернулся членистоно7
гим, и Грегор Замза, превра7
тившийся в жука, — не род7
ные ли братья?
И все же: какие это разные
писатели, разные художест7
венные миры, как непохожа
кафкианская атмосфера стра7
ха и одиночества на атмосфе7
ру рассказов Шульца. Мир
Кафки, где беззащитный чело7
век тщетно отстаивает свое
достоинство перед лицом зло7
вещих анонимных сил, у врат
абсурдного Закона, содержа7
ние которого никому не из7
вестно, где, как в тоталитар7
ном государстве, каждый под
подозрением, каждый вино7
вен, не зная за собой вины, ви7
новен самим фактом своего су7
ществования, — и мир Шуль7
ца, отнюдь не сумрачный, не
безнадежный, подчас даже
идиотически веселый, каприз7
но7причудливый, полный дет7
ской серьезности и галиций7
ского юмора. Шульц писал од7
ному из друзей: “Дело в том,
что род искусства, который
мне ближе всего, — это и есть
возвращение, второе детст7
во... Моя мечта — ‘дозреть’ до
детства”. (Анджею Плесьневи7
чу, март 1936. Перевод Б. Ду7
бина.) Новеллы Шульца —
эпос о похождениях героя,
словно бы увиденный изо7
щренным зрением художника,
но, может быть, попросту
сочиненный ребенком7фанта7
зером.
Стиль Франца Кафки: сухо7
ватый, деловой, протоколь7
ный, заставляющий вспом7
нить стиль и слог австрийской
канцелярии, рационалистич7
ный по контрасту с алогизмом

[268]
ИЛ 3/2014

Мы говорим: фальшивый, ибо он
редко достигает полного разви7
тия: словно поздно зачатое дитя,
он отстает в росте, горбатый ме7
сяц7карлик, побег, который увял,
не успев произрасти, скорее во7
ображаемый, чем настоящий.
Виной тому — старческая похоть
лета, его поздний детородный
позыв. Бывает так: август уже ми7
новал, а старый, толстый ствол
лета по привычке продолжает за7
чинать, гонит и гонит из гнилых
своих недр эти желтые, идиоти7
ческие дни7уродцы, дни7волды7
ри, а сверх того дни, похожие на
обглоданные кукурузные почат7
ки, пустые и несъедобные, —
бледные, растерянные, бестол7
ковые дни... Иные сравнивают
эти дни с апокрифами, которые
кто7то тайком засунул между гла7
вами великой библии года, или
же с теми белыми страницами

без текста, по которым бредут
вброд усталые, навьюченные тю7
ками прочитанного глаза... Ах,
этот забытый, пожелтелый ро7
манс года, эта толстая растрепан7
ная книга календаря! Забытая,
где7то валяется она в архивах
времени, но ее содержание про7
должает разбухать под облож7
кой... И сейчас, когда я пишу эти
наши рассказы, когда заполняю
рассказами о моем отце ее истре7
панные поля, меня не покидает
тайная надежда, что когда7ни7
будь, незаметно они пустят кор7
ни между пожелтелыми листами
этой великолепнейшей из всех
распадающихся книг... То, о чем
здесь у нас пойдет речь, случи7
лось в тринадцатом, излишнем и,
значит, фальшивом месяце года,
на этих нескольких пустых стра7
ницах великой хроники календа7
ря... (“Ночь большого сезона”).

Ничего смешного

Э ( Х7
Любовь и колбаса
Рассказ
Перевод с немецкого Е % Л 

В то время Гарри только окончил высшую школу кинемато7
графии, причем с отличием, и в награду за это получил воз7
можность снять свой первый собственный фильм. Ему выде7
лили деньги и предоставили съемочную группу, помимо
этого в телекомпании обещали помочь со съемками, а затем
показать фильм по телевидению. Это было в середине 707х.
Мы все тогда учились на театроведческом, а Гарри еще до то7
го успел получить режиссерское образование.
Гарри весь горел. Он сидел у нас на кухне и придумывал
самые разные сюжеты: у него получались странные любов7
ные истории, глубокомысленные драмы, двусмысленные ко7
медии, а однажды вышел даже настоящий детектив.
— Вот таких фильмов все и ждут, — говорил он. — Их все7
гда смотрят. Мне нужно снять что7то такое, на чем можно бы7
стро подняться, сперва подзаработаем деньжат, а там уж я
смогу делать то, что мне захочется.
Гарри — реалист, не зря же он в самом деле теперь торчит
в Санта7Монике и уже знаком с Дастином Хоффманом. Гарри
всегда знал, чего он хочет, — стать великим режиссером. Еще
в детстве он заснял на старенькую камеру, как протекает день
в одной из колбасных лавок его отца. Гарри снимал бродяг,
которые пили там пиво, канцелярских служащих, по вечерам
уминавших свою колбасу карри с розовым картофелем, домо7
хозяек, возившихся с маленькими кусочками, а потом нало7
жил на картинку звук и музыку. Это была целая жизнь, и это
была его жизнь.
Стало быть, детектив. Но с любовью. О взаимоотношени7
ях учительницы и ученика. Гарри еще не успел позабыть, что
такое школа, и воспроизвести школьную обстановку ему бы7
ло несложно. В общем так: ученик любит учительницу, нет,
лучше учитель любит ученицу, соблазняет ее, парень девуш7

© 2001 Carl Hanser Verlag Mtnchen Wien
© Е  Л  . Перевод, 2014

[269]
ИЛ 3/2014

[270]

Ничего смешного

ИЛ 3/2014

ки ревнует, затем следуют убийство, объяснение, слезы, лю7
бовь и смерть. Прекрасно.
Он взялся за сценарий, но это ему всегда было непросто.
Гарри — человек образов, а у нас на кухне он становился еще
и человеком слов. Но сценарий — это уже совсем другое дело,
и нам, друзьям, пришлось подключиться. Мы вместе набра7
сывали сюжет, вычищали диалоги, мы что7то предлагали, и
он переделывал, мы пили красное столовое алжирское вино,
заедая его липкими тостами с сыром и помидорами. Сцена7
рий рос, принимал очертания, редактор телекомпании был в
восторге. На роль учителя был приглашен опытный актер,
на роль ученицы — очаровательная, еще совсем юная актри7
са, и все было практически готово к съемкам.
Гарри был воодушевлен, взволнован, полон энергии, в об7
щем, он был в ударе, но чего7то ему не хватало.
— Сам не знаю, в чем дело, но чего7то не хватает, — гово7
рил он. — Не знаю, с чего начать. Не могу же я просто взять и
показать, как она сидит на уроке и сохнет по нему. Дорис, что
делает семнадцатилетняя девушка, когда она влюблена? —
спросил он меня.
Ничего себе вопрос! Я никогда не могла понять, как это
получается, что между мужчинами и женщинами возникает
любовь, ведь они так мало друг о друге знают. В семнадцать я
была до смерти влюблена. Он был скрипач, бледный сдер7
жанный блондин, а я ни минуты не могла усидеть на месте.
Наверное, я и любила его за то, что все в нем было не похо7
же на меня, а когда ты молод, то всегда тянешься к противо7
положному. Позднее начинаешь искать что7то родственное,
ищешь спокойствия, понимания, гармонии и согласия. Но в
семнадцать все должно быть новым, непохожим, неслыхан7
ным. Я неважно играла на пианино, а он был прекрасным
скрипачом. Я была юной, и у меня совсем не было опыта, ему
же исполнилось тридцать, у него была постоянная подруга,
которая играла вместе с ним в оркестре, и роман с учитель7
ницей испанского, носившей огромные шляпы. Со мной он
подолгу гулял, держал за руку и называл принцессой. Он при7
водил меня к себе и играл на скрипке Чайковского и Брамса,
у меня замирало сердце, и я была готова сию же минуту вый7
ти за него замуж, но об этом нечего было и думать, ведь мне
оставалось еще два года до окончания. Мы с ним даже ни ра7
зу не переспали, ведь это были 607е. Лишь иногда мы целова7
лись. Ради него я вела дневник, который целиком ему посвя7
тила. Как7то я написала: “Сегодня я видела тебя, и весь день
окрасился в золотой цвет”. Я сочиняла стихи:
Все стало под конец лишь ожиданьем
Твоей любви, как и тебя всего;

Как душный сад лучится обаяньем,
Так наполняешь ты меня,
беря пример с него.

1. Начало стихотворения Э. Ласкер-Шюлер “Прощание” из цикла “Купол”
(1920). (Здесь и далее — прим. перев.)

[271]
ИЛ 3/2014

Эльке Хайденрайх. Любовь и колбаса

Наверное, я не сама это придумала, а откуда7то переписа7
ла, возможно, слегка переделав, но тогда мне казалось, что
все это могла сказать только я, что мои чувства уникальны, а
если так рассуждать, то выходило, что мои мечты и чья7то
книга — это одно и то же.
“Как душный сад...” — неплохо, я прочитала это Гарри, и
он был в восторге.
— Отлично! — закричал он. — Именно такие слащавые сти7
хи она и должна писать своему учителю.
И даже по прошествии стольких лет эти слова больно
кольнули меня в сердце.
— Для тебя я покрасила небо в цвет ежевики кровью мое7
го сердца, но вечером ни разу ты не пришел — я стояла в зо7
лотых туфлях1, — сказала я, а Гарри покатился со смеху.
— Золотые туфли, упасть — не встать! — хохотал он. — Вот
это да, Отто, ты слышал? Женщины стоят в золотых туфлях
сердца, когда ждут нас. Это как раз то, что нам нужно, ведь
она от него без ума. Давай, Дорис, запиши это.
— Эльза Ласкер7Шюлер, — сказала я холодно, — Это не
мои стихи, это Эльзы Ласкер7Шюлер.
А он спросил:
— Я ее знаю? Она что тоже учится на театроведении?
— Нет, — ответила я насмешливо. — Ты ее не знаешь. Эль7
за Ласкер7Шюлер — это великая, удивительная поэтесса, ко7
торую ты не переколбасишь в своем фильме.
Как сын владельца цепи сосисочных, Гарри не мог спо7
койно перенести это слово “переколбасить”.
— Я не переколбасю, — сказал он, — я художественно ее об7
работаю.
— Ну конечно, — сказала я. — А как, например, назвать по7
ступок Артура Миллера, когда он сказал Мэрилин Монро:
“Ты самая печальная девушка, которую мне когда7либо случа7
лось встретить”, и она поверила, что эти слова адресованы
только ей, и отнеслась к ним со всей серьезностью, а он взял
да и вставил их в свою следующую пьесу? Вот это и называет7
ся “переколбасить”. В этом вы все одинаковы.
— Неужели Миллер так поступил? — спросил Гарри. — Ах,
он старая лиса. Ну же, Дорис, не валяй дурака, это наверняка
будет культовый фильм, мы все прославимся на весь мир, да

[272]

Ничего смешного

ИЛ 3/2014

и кто теперь помнит эту самую Эльзу Мюллер7Бруллер или
как ее там? Давай, полистай свой дневник и подыщи мне что7
нибудь про любовные муки, вздохи, сердечные страдания, в
общем, про всю эту сентиментальную чушь. Смотри, вначале
я покажу школьный двор сверху, она стоит со своими под7
ружками, а он — у окна в учительской на третьем этаже, и
смотрит вниз. И тут камера наезжает, дает ее крупным пла7
ном, она смотрит вверх, и мы слышим ее мысли, понимаешь?
— И о чем же она думает? — спросил Отто. — О том, что у
нее критические дни и что она наделала кучу ошибок в кон7
трольной по латыни?
— Вот болван! — сказал Гарри. — Она думает... она думает,
в том7то и дело, о чем же она думает? Дорис, вот это ты и
должна написать: о чем думает девочка, которая влюблена по
уши. Золотые туфли, разукрашенное небо и тому подобное,
ты же сама знаешь. Мы как бы слышим, как она про себя со7
чиняет стихи, ну же, Дорис, напиши это для меня.
— А сколько ты заплатишь? — спросил Отто. — Сердечные
муки дорого стоят.
— Послушай, — сказал Гарри, — ну, нельзя же быть таким
меркантильным. Ты же знаешь, как ограничен бюджет. А у
Дорис все эти любовные бредни и так есть, нужно их только
переписать. Или вот что, Дорис, давай сюда свой дневник, я
сам выберу в нем наиболее пикантные места.
— Еще не хватало, — сказала я. — Никогда ты не дотро7
нешься до него своими потными пальцами.
— Ого, — сказал он, — так тоже неплохо, вот с такой алли7
терацией, как у Вагнера, Вээоми, Вотан1, волна... полистай
потными противными пальцами плаксивые просьбы....
И они с Отто расхохотались до слез. Потом Гарри заку7
рил, поцеловал меня на прощание в щечку и сказал:
— Короче, Дорис, я на тебя рассчитываю. До понедельни7
ка.
Это были сентиментальные выходные. Я погрузилась в ду7
шевные переживания прошлого. У меня в руках снова были
коротенькие записки, которые когда7то написал мне мой
скрипач. “Моя принцесса, — писал он, — наша любовь парит
высоко, она подвешена на шатких подмостках, будь осторож7
на, не раскрывай глаза, иначе мы сорвемся...”
Я перечитала кипу длиннющих писем, которые писала
ему коричневыми чернилами, но так и не отослала. Они бы7
ли переполнены цитатами из самых разных литературных
произведений, которые я переделывала под своего возлюб7
ленного:

1. Водан, Вотан — верховное божество у древних германцев.

Откуда это? Из Рильке? Почему я едва это помню, неуже7
ли мое теперешнее существование так непохоже на жизнь
той юной влюбленной девушки? Что со мной произошло, в
какой момент я все это забыла? Тогда я рассуждала так смело
и возвышенно, я мыслила своими и подсмотренными где7то
образами. Теперь мои мысли мелочны, мое сердце остыло,
вместо того чтобы подчинить весь мир своей страстности, я
сама к нему приспособилась. Я пыталась понять, что же ста7
ло виной тому, что все это ушло из мой жизни, — что я стала
взрослой? Учеба в институте? Прагматизм Отто? Я тосковала
по безумному воодушевлению первой любви.
Медленно, неуверенными шагами я пробиралась в то чу7
десное беспокойное время, а у Отто было плохое настрое7
ние, и он спросил недовольно: — Так будем мы готовить эту
чертову капусту или нет?
А я спокойно ответила:
— Приготовь ее сам, дорогой, мне сейчас совсем не до
этого.
Но я все7таки посоветовала ему, чтобы он сначала поту7
шил лук в топленом гусином жире.
“Осенней порою так просто, рыдая, упасть на землю”, —
написала я в октябре 19637го, и даже сегодня я могу сказать,
что эта строка принадлежит одному венгерскому поэту, имя
которого я давно позабыла. Мне опять семнадцать, сейчас
раздастся звонок, и в дверях появится худой светловолосый
скрипач, который скажет шепотом: “Привет, принцесса, да7
вай улетим отсюда”.
Как7то, когда я была из7за него очень расстроена, он мне
написал: “Ищи спасения в том, что прекрасно и что принад7
лежит только тебе”.
Что же мне теперь принадлежит? Даже мои глубоко лич7
ные дневниковые записи будут использованы в фильме. По7
чему я все7таки это допустила? Наверное, мне казалось, что
по истечении стольких лет они все же для чего7нибудь приго7
дятся, что их услышит весь мир, хотя никто и не узнает, что
кричащее в них сердце — это мое сердце, но ведь все почувст7
1. Немного измененные строки из стихотворения Р. М. Рильке “Девичья
меланхолия” из “Книги образов”. В оригинале употреблено не настоящее, а
прошедшее время; речь не о скрипаче, а о рыцаре; о возлюбленном героини говорится не во втором, а в третьем лице.

[273]
ИЛ 3/2014

Эльке Хайденрайх. Любовь и колбаса

...ты мой скрипач,
твоя улыбка так неуловима и так легка,
как на слоновой кости блик,
и как тоска по дому,
1
и как сиянье Рождества...

[274]
ИЛ 3/2014

вуют, что за этими словами скрывается сердце, которое кри7
чит, разве нет?
В понедельник позвонил Гарри:
— Ну, как там дела с нашими любовными стишками?
— Вот, послушай, — сказала я и прочла ему вслух:

Ничего смешного

Под именем твоим судьбы моей начало,
ты ж занят сам собой. И в этом не чета мне.
Но может, раз один случится, стыд отбросив,
признать, что на пути твоем глубокий след оставить
мне не пришлось, что образ мой растаял...
А для моей звезды ты небо заменил.

Гарри ничего не ответил. По7моему, он был удивлен.
— Ты еще здесь? — спросила я.
— Боже мой, — сказал он, — неужели это ты написала?
— Нет, — сказала я, — это написал Рудольф Биндинг, но я
его чуточку переделала1.
— И дальше так делай, — сказал Гарри. — Мне наплевать,
чье это: какой7нибудь Мюллер7Фруллер или этого твоего Бе7
дига, лишь бы не было скандала из7за авторских прав, так что
менять что7то надо обязательно. И постарайся, чтоб не было
рифмы. В конце концов, не может же она все время думать
стихами, понимаешь, о чем я. Выкинь все эти таящие обра7
зы, судьбу и прочее, надо, чтобы она просто говорила: я для
тебя мгновение, а ты мне... ты... чего он там ей заменил?
— Небо, — сказала я вяло.
— Вот7вот, — сказал Гарри, — но не в прошедшем же време7
ни, любовная история только начинается, поэтому он как раз
сейчас и заменяет ей все: “ты небо заменяешь...” — как7то так.
Прекрасно, я пущу это перед титрами, представляешь, она
идет по школьному двору, смотрит вверх, он случайно смот7
рит вниз, и тут...
— И тут камера наезжает, он смотрит на нее, и мы слышим
ее мысли, — сказала я.
— Точно! — закричал Гарри в трубку. — Откуда ты все это
знаешь?
— Ты уже рассказывал, — сказала я, а Отто проорал из кухни:
— Спроси, сколько он заплатит! И пусть не думает, что ему
все достанется даром.
— Чего ему надо? — спросил Гарри, а я cказала:
— Я закончу до завтрашнего вечера.
1. Рудольф Биндинг (1867—1938) — немецкий писатель и поэт. Имеется в виду его стихотворение “Нестанцованным танцем я был тогда...” из сборника
“Сонеты отверженных”. В оригинале лирическая героиня говорит о своем
возлюбленном не во втором, а в третьем лице.

Весь понедельник и всю ночь я была погружена в чтение.
Я окунулась в прошлое и в себе семнадцатилетней обнаружи7
ла мысли, о которых теперь совсем забыла, и чувства, кото7
рые когда7то меня обуревали; я видела себя снова худой, оде7
той во все черное, пускающей табачный дым кольцами, в
туфлях на слишком высоких каблуках и с белым лицом, ря7
дом со мной был мой бледный скрипач, он смотрел на меня и
говорил: “Ах, принцесса, ты так молода...”, а я отвечала: “Мне
кажется, что я дерево, и дует весенний ветер, дерево слома7
ется, когда начнется буря”. И я переписала у Рильке:

[275]
ИЛ 3/2014

Когда бы вырос я в стране иной,
где легче дни и где часы стройнее,
Тебе там праздник создал бы вдвойне я,
И не держал бы я Тебя рукой
1
То строгою, то робкой от стыда .

Ничего удивительного, что он тогда меня бросил. Ах, че7
го бы я теперь не дала, чтобы еще раз с ним встретиться и
рассказать, каково это, когда девушке семнадцать лет.
Я написала для Гарри текст, полный любовной тоски, в
котором собрала свои стихи, письма и дневниковые записи
разных лет. Вот как я начала:

— Ни фига ж себе, — произнес Гарри взволнованно. — Ка7
менное сердце, океаны снов, и как только вам, женщинам,
приходит в голову такое? Я именно так себе это и представ7
лял, а потом она смотрит вверх и...
— ...и тут камера наезжает, — сказал Отто. — Боже мой,
Дорис, неужели ты и вправду писала бедному парню такие
письма?
А Гарри сказал:
— Это просто потрясающе, я бы никогда не смог такого
придумать, ведь мы так мало знаем о женщинах, а это как раз
то, что нужно для моего фильма. Дорис, ты гений.
Он хотел меня поцеловать, но я слегка отклонила голову
и подумала: “А что ты знаешь? Что ты вообще можешь знать?
1. Стихотворение Р. М. Рильке из сборника “Часослов”. Перевод Сергея
Петрова.

Эльке Хайденрайх. Любовь и колбаса

О, мой возлюбленный, на тебя одного обращен мой взор, я
пришла к тебе сквозь океаны снов, сделай так, чтобы мои крылья
не разбились о твое каменное сердце. Я б хотела без конца твер7
дить тебе только о своей любви, но ведь мы с тобой — ты да я, — мы
оба знаем, что, когда слишком много говорит любовь, ах, ее уж нет.
Ты для меня стал всем, а я для тебя лишь миг...

[276]
ИЛ 3/2014

Тебе никто никогда не писал таких писем и никогда не напи7
шет, и всем твоим фильмам будет недоставать сердца. Лучи
любви смогут пробиваться к твоей душе только через затем7
ненные окна монтажных”.
Теперь вкратце: уже первый фильм Гарри имел колос7
сальный успех — премия Гремми, “Золотая камера” в Каннах,
приз евангелического жюри. Говорят, что сейчас Гарри тор7
чит в Санта7Монике и знаком не только с Дастином Хоффма7
ном, но даже с Клинтом Иствудом и уже успел снять фильм с
Вайноной Райдер.
Я же более двадцати лет назад наблюдала за тем, как со7
всем юная очаровательная актриса шептала с экрана телеви7
зора мои слова; при этом она поднимала глаза и смотрела на
окно, в котором стоял учитель и задумчиво глядел вниз на
школьный двор. Тут камера наезжала, а я думала: может быть,
сейчас где7нибудь перед телевизором сидит мой молодой,
нет, теперь уже старый скрипач, и эти слова кажутся ему зна7
комыми, они проникают ему в самое сердце, внутри него что7
то оживает, и он... ах нет, он же не может узнать их, я ведь так
и не отправила ему ни одного письма. Да и письма как таково7
го не было — я его написала только теперь, специально для
этого фильма, я соединила в нем свои собственные и чужие
чувства, которые я когда7то выдавала за свои, а теперь мои
слова слушают восемь миллионов зрителей. Почувствуют ли
они что7нибудь? Может, посмеются? А может быть, они вновь
попадут в то время, когда чувства были возвышенны и свет от
них разливался повсюду, словно от полной южной луны лет7
ней ночью?
Через две недели после выхода фильма я как7то зашла к
нам на кухню и обнаружила там огромную старомодную чу7
гунную машину для резки колбасы. Отто как раз отрезал на
ней ломтик венгерского салями толщиной в миллиметр.
— Что это? — спросила я. — Откуда ты это взял?
— Это самая классная в мире машинка для резки колбасы
и ветчины, — сказал Отто. — Она принадлежала деду Гарри, а
сейчас Гарри принес ее нам в качестве платы за твой любов7
ный текст. Как тебе такое вознаграждение? По7моему, класс7
ное.
Мне тоже так показалось. Почему бы и нет. Эта штука бы7
ла в отличном состоянии. Но каждый раз, когда мы резали на
ней ветчину, салями или мортаделлу, у меня в груди раздава7
лась тихая боль, как будто на этой машине разрезали на тон7
чайшие кусочки мое собственное сердце.
Когда я вскоре после этого бросила Отто, то не взяла с со7
бой эту колбасорезку. Он был очень доволен, что хотя бы она
у него осталась.

БиблиофИЛ

Среди книг

[277]

с В К  

ИЛ 3/2014

“Всякая коммуникация подразумевает
кодирование...”
Г К
 Луна
и дискобол: О поэзии и поэти
ческом переводе. — М.: РГГУ,
2012. — 516 с.
“Что остается от сказки по
том, после того, как ее расска
зали?” Действительно, что?.. А
что остается от перевода по
сле того, как он закончен, ру
копись сдана, книга вышла?
Ну, здесь ответ ясен. Мириа
ды вариантов. Сотни листков
бумаги с записями. Мегатон
ны разнообразнейших “нота
бене”. И все то, что стало по
нятно в процессе перевода, на
стыке двух языков, на пере
крестье культур.
Потомуто так часто пере
водчики стремятся изложить
свои открытия в статьях, по
делиться с читателем тем, что
иначе ушло бы безвозвратно.
И как самое важное почти все
гда содержится в маргинали
ях, а самое точное — на точке
сборки, именно благодаря та
ким статьям и размышлениям
осуществляется диалог куль
тур, ведущий к самопознанию
народов (по Пушкину, как мы
помним, “языков”) и к пости
жению языков иных.
Книга Григория Круж
кова — одно из таких “мест

встречи”. Она состоит из не
скольких разделов: “Ремесло”,
“Спутники”, “Оппозиции”, “Во
круг Шекспира”, “Воспомина
ния”, “Отражения”. В каждом
раскрывается отдельная тема.
В первом — способы “декодиро
вания” реалий чужой культуры
на языке своей собственной.
Во втором — бытие творческой
личности во времени ее жизни
и соотношение общенародно
го и личного. В третьем —
“странные сближения”, свиде
тельствующие не только о кон
текстах и подтекстах, но и о во
истину необъяснимых совпаде
ниях, доказывающих, кажется,
существование ноосферы. В
четвертом и в пятом — перево
дческие мифологемы и перево
дчикилегенды. Наконец, в
шестом — то, как именно инди
видуальное постепенно вхо
дит, возвращается в сферу об
щего, становится общенарод
ным. А ведь происходит это
только благодаря литературе,
только в литературе и нигде,
совсем нигде больше...
Здесь читатели найдут раз
мышления Г. Кружкова о лю
бимых англоязычных авто
рах, которых русская литера
тура давно уже присвоила се
бе: Джон Донн, Льюис Кэр
ролл, Эмили Дикинсон, Оден

[278]
ИЛ 3/2014

и Шелли, Шекспир и Йейтс...
Узнают о тех, кто еще, быть
может, широкой известности
не приобрел. Узнают о новей
ших концепциях перевода и о
том, как наука расширяет го
ризонты переводчика. Сло
вом, еще раз переживут люби
мые строки — но уже хотя бы
отчасти с точки зрения того,
кто сделал их русскими...

БиблиофИЛ

Е Г
 Сюрреа
лизм и театр: К вопросу о те
атральной эстетике француз
ского сюрреализма. — М.:
РГГУ, 2012. — 542 с.
Белые пятна на географиче
ской карте всегда вызывают
азарт, желание закрасить их
зеленым (обозначив равни
ны), коричневым (горные
хребты), синим, голубым,
желтым... Белые пятна в куль
туре почемуто порождают
чувство вины — ну как же мы
не заметили... ну что за не
справедливость... эх, мыы... И
когда появляется исследова
ние, закрывающее очередное
из таких пятен, всегда возни
кает ощущение удовлетворен
ности, хотя и не ты писал, не
ты корпел годами, не твоя
жизнь отдана на изучение, ка
залось бы, не самой животре
пещущей проблемы. Вот при
мерно то, что чувствуешь, от
крывая книгу Елены Гальцо
вой. И прежде всего потому,
что это, кажется, первое в ми
ре столь подробное исследова
ние по данной теме.
Театр сюрреализма возник
благодаря личному и творче
скому опыту французского по
эта Анри Бретона. Самое уди
вительное, что театр этот, по

меткому слову Е. Гальцовой,
“везде и нигде”, потому что пе
ред нами “явление, которое,
строго говоря, в истории теат
ра так и не состоялось”. И тем
не менее явственный призрак
сценичности парит над всей
деятельностью французского
сюрреализма, а мировое ис
кусство XX века нельзя понять
без важнейших метафор, ко
торые сделались наглядными,
осязаемыми благодаря актив
ности сюрреализма. Это и
фрейдизм, и дадаизм, и аван
гард. Это новое восприятие
красоты через безумие. Это
разнообразнейшие жанры ис
кусства, соотносящие слово и
изображение. Короче говоря,
те самые оппозиции, на кото
рых зиждется культура ушед
шего столетия — тем и отли
чающаяся от предыдущих ве
ков, ведь их мировоззренче
ские основания были пусть
противоречивыми, но цель
ными.
И если обычный читатель,
не деятель театра, обратит
внимание на эту книгу, пусть
примет во внимание: в ней
много разгадок того, почему
человечество провело послед
ние сто лет так, как провело.
Потому что искусство — все
гда концентрация опыта, при
котором реальное преобразу
ется в эстетическое, только и
всего.

П Б Искусство рас
суждать о книгах, которых вы
не читали / Пер. с фр.
А. Поповой. — М.: Текст,
2012.
“Острый галльский смысл”
порождает не только эстетику

отсутствующего, но тем не ме7
нее влиятельного театрально7
го движения. Он может пред7
ложить также и некоторые ме7
тоды и приемы взаимодейст7
вия с культурой вообще, при
которой несчастный недокуль2
турный человек прекращает
испытывать разнообразней7
шие комплексы и разъедаю7
щее душу чувство вины за соб7
ственное несоответствие вы7
соким образцам.
Автор исходит из того, что
такие комплексы существуют
и оказывают разрушительное
воздействие на современно7
го человека, перманентно то7
нущего в информационном
море. “Не читай, и не надо
тебе”, — как бы успокаивает
он растрепанного менеджера
среднего звена, мечущегося
по книжному магазину в тщет7
ных попытках обрести фоли7
ант, способный один раз и на7
всегда перенести его в бли7
стающий мир остроумных ин7
теллектуалов, подарив “инте7
ресную жизнь”. На благо не7
счастному профану автор вво7
дит краткий и выразительный
список сокращений: “...НК —
неизвестная книга, КП — кни7
га пролистанная, КС — книга,
о которой мы слыхали, КЗ —
книга, содержание которой
мы забыли...” Словно нарочно
(почему же, собственно гово7
ря, словно?) Байяр подбирает

самые провокационные вы7
сказывания известных писате7
лей о вреде книг, например:
“Избыток чтения, по мнению
[Поля] Валери, лишил [Ана7
толя] Франса оригинально7
сти”.
Но все эти Валери, Фран7
сы и Музили, все эти беско7
нечные беллетристы, романи7
сты и прочая, на которых ссы7
лается автор, — таки писали
свои книги. И вот она, ловуш7
ка для профана: чтобы ком7
плексы прекратились, нужно
хотя бы понять, о ком идет
речь. Все эти люди, толпящие7
ся на страницах, способны до7
вести до сумасшествия челове7
ка, не имеющего навыка дер7
жать книгу в руках. И совер7
шенно права переводчик Али7
на Попова: “Пьер Байяр очень
хитрый и коварный автор, по7
этому лишь профессионалы,
вероятно, заметят, что перед
ними свежее и довольно глу7
бокое исследование по тео7
рии чтения. Автор же делает
вид, что написал смешную и
вызывающую книжку с множе7
ством забавных и неожидан7
ных примеров, и, похоже, его
хитрость удалась”.
Так что предупреждаем:
книга Байяра не совсем о том,
о чем сказано в заглавии. Мо7
жет быть, она излечит от ком7
плексов. А может, и нет. Не
факт, во всяком случае.

[279]
ИЛ 3/2014

[280]
ИЛ 3/2014

Информация к размышлению
Non2fiction
с А  М#%

БиблиофИЛ

В рамках совместной издатель7
ской программы Центра со7
временной культуры “Гараж” и
ООО “Ад Маргинем Пресс” вы7
шла в свет небольшая книга
итальянского философа Пао
ло Вирно “Грамматика множе7
ства” (пер. с ит. А. Петровой;
под ред. А. Пензина. — М.:
2013. — 176 с.). Основой текста
послужил доклад автора на се7
минаре, проведенном факуль7
тетом социологии Универси7
тета Калабрии в 2001 году. Се7
минар проходил в течение че7
тырех дней; соответственно, и
книга разбита на четыре гла7
вы — “Первый день. Формы
страха и защиты”, “Второй
день. Труд. Действие. Интел7
лект”, “Третий день. Множест7
во как субъективность” и “Чет7
вертый день. Десять тезисов о
множестве и постфордистском
капитализме”.

Жанр небольшого обзора
неизбежно предполагает сни7
жение той высокой интеллек7
туальной планки повествова7
ния, которая была задана фор7
матом академического семина7
ра. Упрощая и огрубляя, мож7
но сказать, что книга эта пред7
ставляет собой рефлексию о
базовых принципах социаль7
ной организации того общест7
ва, которое приходит на смену
современному капитализму.
Речь прежде всего идет о тер7
мине “множество” (более по7
нятным было бы “социальное
множество”), который проти7
вопоставляется традиционно7
му термину “народ”. Под “на7
родом” обычно подразумевает7
ся некое интегрирующее един7
ство, делегирующее монопо7
лию на политические реше7
ния “высшей власти”, или госу7
дарству. “Множество” же пред7
полагает иную форму социаль7
ной структуры — но вовсе не
более размытую, а не менее
единую; и единство как раз и
создается “множеством” струк7
турных взаимодействий.
“Я считаю, что в сегодняш7
них формах жизни, как и в со7
временном производстве (если
мы не будем связывать произ7
водство, насыщенное этосом,
культурой, лингвистическими
взаимодействиями, только с
экономико7математическим
анализом, но будем мыслить
его в качестве опыта ‘мира’ в
широком значении), существу7

ет четкое ощущение того, что
пара публичное/приватное,
как и пара коллективное/ин
дивидуальное, больше не имеет
силы, работает вхолостую, —
пишет Вирно. — И продолжает:
Современное множество со
стоит не из ‘граждан’ и не из
‘производителей’. Оно нахо
дится посередине между ‘ин
дивидуальным’ и ‘коллектив
ным’, и разница между ‘общест
венным’ и ‘частным’ для него
не имеет никакого значения.
Именно изза размывания этих
так долго считавшихся очевид
ными пар нельзя больше гово
рить о сводимом к государст
венному единству народе”.
Сегодня прежние социоэко
номические модели (как, на
пример, выделение — по Мар
ксу — рабочего класса как ос
новной производительной си
лы) уже не работают: измени
лось прежде всего само поня
тие производства, в котором
рабочее время все чаще неотде
лимо от свободного, а и средст
ва, и продукты производства
все чаще обладают свойствами
не материальных, а интеллекту
альных сущностей — не случай
но одним из ключевых понятий
книги Вирно является “General
Intellect”. И наглядной репре
зентацией такого общего (гене
рального) интеллекта могут
служить социальные сети сего
дняшнего Интернета, где струк
туры “множественных” комму
никационных взаимодействий
вполне естественно складыва
ются в некое нетривиальное
Единое — и уже вырабатывают
ся специфические “производст
венные” механизмы типа “кра
удсорсинга”.
Еще одна, совершенно
иная, по жанру и стилистике

книга, также в какойто степе
ни затрагивает тему взаимоот
ношения индивидуального и
социального. “Искусство поч
ти ничего не делать” — так на
зывается сборник эссе фран
цузского писателя Дени Гроз
дановича (пер. с фр. О. Чура
ковой. — М.: Текст, 2013 — 285
с.), вышедший в хорошо знако
мой читателям этой рубрики
слегка “парадоксальной” се
рии “Искусство” (среди преды
дущих выпусков — “Искусство
стильной бедности”, “Искусст
во рассуждать о книгах, кото
рых вы не читали” и т. п.).
В качестве эпиграфа Гроз
данович выбрал древнекитай
ское пятистишие: “Истинный
метод состоит в том, / чтобы
не делать ничего необычного.
/ Чтобы огонь развести, / До
вольно мне листьев сухих,
/ Что ветер сумел нанести.”
(Даосинь (579—651)). Но рос
сийский читатель увидит в
этой книге отголоски не толь
ко восточной философии (пре
жде всего даосизма, которому
автор преданно и систематич
но следует), но и апологию все
гда порицавшейся у нас “обло
мовщины” (не случайно здесь
присутствует эпизод с паникой
по поводу полученного Обло
мовым письма, которое он
страшно боится распечатать,
воспринимая его как угрозу из
внешнего мира). Грозданович
занимает (и защищает) пози
цию человека, пассивного по
отношению к миру, и призыва
ет (как учили китайские мудре
цы) следовать “ходу вещей”:
именно это способствует обре
тению человеком состояния
счастья и безмятежности — в то
время как те активность и ини
циатива, которые этот самый

[281]
ИЛ 3/2014

[282]
ИЛ 3/2014

“ход вещей” нарушают, приво
дят к фрустрациям и постоян
но порождают ощущение не
удовлетворенности. Иными
словами, книга эта подчеркну
то оппонирует классической
капиталистической “протес
тантской этике” с ее культом
труда и материального успеха.
Одно из открывающих кни
гу эссе (“Трудное искусство ни
чего не делать”) посвящено то
му, как автору позвонили “из
одного журнала с предложени
ем написать статью о лени...” —
и как он ленится ее писать,
пространно и лениво рассуж
дая о том, почему он ленится и
что при этом испытывает. При
знаться, я тоже несколько дней
ленился завершить данный вы
пуск рубрики обзором именно
этой книги — явно заразив
шись настроением автора. Па
радокс, однако, в том, что Гроз
данович, защищая лень, тем не
менее сам является весьма про
дуктивным автором — ведь кни
га составлена большей частью
из материалов его блога на сай
те газеты “Либерасьон”, а веде
ние регулярного блога требует
вообщето систематического
интеллектуального труда. Па
радокс, однако, в том, что Гроз
данович, похоже, умеет орга
низовать свой труд таким обра
зом, что из неприятной “обяза
ловки” он превращается в есте
ственную часть повседневного
бытия — и именно суть этого
парадокса автор и стремится
донести до читателя.
“И, согласитесь, какая пре
лесть — мгновенно в яблочко
попасть, почти не целясь”, —
как пел Остап Бендер в испол
нении Андрея Миронова. И ут

верждение это вовсе не ориги
нально: ведь на Востоке стрел
ков из лука (как пишет Грозда
нович) учат поражать мишень,
именно не целясь, а вводя себя
в состояние такого доверия к
миру, при котором стрела как
бы сама находит яблочко. Осо
бое место в книге уделено тен
нису, где у лучших игроков ав
тор видит воплощение именно
такой стратегии. Ну а посколь
ку дальше писать про эту заме
чательную книгу мне уже лень,
то закончу личным воспомина
нием о собственном опыте иг
ры в теннис (настольный). Од
нажды (лет пятнадцать назад) я
в игре навылет провел у стола
несколько часов, выиграв под
ряд несколько десятков партий
(в том числе драматичных и не
у самых слабых соперников). И
получилось это, видимо, пото
му, что в момент каждого удара
я концентрировался не на ша
рике (и тем более не на плоско
сти стола), а на том, чтобы ра
кетка лежала в руке (и встреча
ла шарик) неким “правильным”
образом — и тогда шарик непо
нятно как, но всегда попадал
именно на половину стола про
тивника.

Авторы номера

М В



Matei Visniec
[р. 1956]. Румынский
драматург, поэт, проза
ик, журналист. В 1993 г.
получил второе граж
данство — французское.
Пишет пофранцузски
и порумынски. Работа
ет на Международном
французском
радио.
Лауреат премий за дра
матургию Румынской
академии [1998], Союза
писателей
Румынии
[2002, 2007] и Мини
стерства культуры Румы
нии [2002]; Европей
ской премии за деятель
ность в целом Общества
театральных авторов и
композиторов Франции
[2009]; призер Авинь
онского театрального
фестиваля [1996, 2008,
2009] и др.

Автор пьес Последний Годо [Ultimul Godot, 1996], Из
ломы Чорана, или Парижская мансарда с видом на
смерть [Les detours Cioran, ou Mansarde ` Paris avec vue
sur la mort, 2008], Слово “прогресс” из уст матери зву
чит ужасно фальшиво [Le mot progrfs dans la bouche de
ma mfre sonnait terriblement faux, 2009] и др.
На русском языке вышли пьесы Кони под окном
[2009], Машина “Чехов” [2009], Считай, что ты —
Бог [2009], Замечательное путешествие медведей
панда, рассказанное саксофонистом, у которого была
подружка во Франкфурте [2010] и др., а также ро
ман Синдром паники в городе огней [2012].
В ИЛ печатались его сценки для театра из сбор
ника Считай, что ты — Бог [2009, № 4].
Перевод романа выполнен по изданию Domnul K.
eliberat [BucucreЉti: Cartea Romanesca,
2010].

Р О
М  

Ему принадлежат книги Стихи для музыкального
исполнения [Poemas Instrumentales, 1978], Жизнь — са
мый длинный миг из всех мне известных [La vida es el
rato mаs largo que conozco, 2001], Считанные слова
[Palabras pocas, 2012] и др.
Публикуемые стихи переведены по изданию Тео
рия снега [Teorya de la nieve. Buenos Aires:
Ediciones del Dock, 1993].

А 
В !"
Н$!

В его переводе публиковалась проза М. Брэдбе
ри, А. Конан Дойла, Дж. Донна, У. Б. Йейтса,
А. Мейчена, А. А. Милна, Ч. Симика, Э. Паунда,
М. Элиаде, У. Т. Воллманна, романы Т. Пратчет
та Угонщики, Т. Фишера Философы с большой дороги
и др., стихи Ага Шахида Али, Л. Глик, Дж. Грина,
А. Дагена, Дж. Моррисона, Э. Паунда, У. Рэли,
Л. Ферлингетти и др. Составитель, переводчик и
комментатор тома прозы Дж. Донна По ком зво
нит колокол [2004], автор работ по английской
поэзии рубежа XVI—XVII вв. Выпустил книгу сти
хов Сон рыбы подо льдом [2002]. В ИЛ неоднократ
но публиковались его переводы и статьи.

Rawl Ortega
Montenegro
[р. 1942]. Аргентин
ский поэт и издатель.
Учился в Москве.

[р. 1966]. Переводчик с
английского и норвеж
ского языков, критик,
кандидат филологиче
ских наук. Лауреат пре
мии Инолиттл [2002].

[283]
ИЛ 3/2014

У К
У

[284]
ИЛ 3/2014



[1883—1963].
Поэт,
прозаик, врач. Лауреат
Национальной книж
ной премии [1950], Пу
литцеровской премии
[1963, посмертно].

М

Я

[р. 1955]. Китайский пи
сатель, почетный док
тор филологии Откры
того университета Гон
конга [2008]. Лауреат
Азиатской премии Фу
куока по культуре [2006],
премии Ньюмана по
китайской литературе
[2009], премии Мао Ду
ня [2011], Нобелевской
премии [2012] и др.

К 

Б 

Camillo Boito
[1836—1914] Итальян
ский архитектор, ис
кусствовед, писатель.

С  М 
[р. 1947]. Поэт. Участ
ник
ленинградской
“второй
культуры”
1970—1980х гг., в 1990 г.
уехал в Прагу. Работает
в Чешской националь
ной библиотеке.

Дебютная книга стихов опубликована в 1909. Ав
тор более дюжины стихотворных сборников,
среди них: Весна и все остальное [Spring and All,
1923], Адам и Ева, и Город [Adam & Eve & The City,
1936], поэма Патерсон [Paterson, 1946—1958; в пя
ти книгах], Пустынная музыка и другие стихотворе
ния [The Desert Music and Other Poems, 1954], Кар
тинки, по Брейгелю, и другие стихотворения [Pictures
from Brueghel and Other Poems, 1962], сборников рас
сказов и эссе, четырех романов.
Публикуемые стихотворения взяты из книг The
Collected Poems of William Carlos Williams. Vol. 1:
1909 — 1939 [New York: The New Directions Books,
1986] и Pictures from Brueghel and Other Poems [New
York: The New Directions Books, 1962];
рассказ The Use of Force — из одноименной книги
[New York: New Directions, 1966].
Автор 11 романов, в том числе Страна вина
[1992, рус. перев. 2012], Большая грудь, широкий
зад [1996, рус. перев. 2013], Сандаловая казнь
[2001], Колесо мучительных перерождений [2006],
Лягушки [2009], Гаоляново племя [в том числе но
велла Красный гаолян, 1987], 20 повестей и более
80 рассказов. Его произведения переведены на
многие языки, в том числе английский, француз
ский, итальянский, немецкий, японский, корей
ский, нидерландский, польский, шведский, нор
вежский.
В ИЛ опубликована его нобелевская лекция
[2013, № 5].
Автор сборников рассказов Пустяшные истории
[Storielle vane, 1876], Чувство. Новые пустяшные ис
тории [Senso. Nuove storielle vane, 1883], монографий
Современная скульптура и живопись [Scultura e pittura
d’oggi, 1877], Архитектура средневековой Италии
[Architettura del Medio Evo in Italia, 1880] и др., ста
тей и эссе Архитектура косматеско [L’architettura cos
matesca, 1860], Реставрационные работы и разнооб
разие старинного искусства Вероны и Падуи [I restauri
e la ricchezza dell’arte vecchia a Verona e a Padova, 1873],
Прогулки художника [Gite di un artista, 1884] и др.
Публикуемый рассказ печатается по изданию
Senso. Baciale’l piede e la man bella e bianca. Il maestro di
setticlavio [ Milano: RCS Libri S.p.A., 1999].
Автор стихотворных сборников Зона служенья:
Избранные стихотворения [2003], В долине Элах
[2010], Angulus / Opticus [2012], книги философ
ских дневников За гранью этого пейзажа [2011].
Публиковался в журналах Зеркало, Нева, Зинзивер.
В ИЛ опубликован его рассказ Отчет за август и
переводы стихов И. Дивиша [2013, № 8].

Н
Г   
М 
[р. 1970]. Литературо
вед, критик, кандидат
филологических наук.
Лауреат премии имени
А. М. Зверева [2008].

Автор книги Портрет без сходства. Владимир Набо
ков в письмах и дневниках современников [2013], ря
да статей и эссе по английской и американской
литературе, многочисленных рецензий и интер
вью, редакторсоставитель книг Классик без рету
ши. Литературный миф о творчестве Набокова
[2000], Набоков о Набокове [2002] и др. Его рецен
зии и статьи неоднократно публиковались в ИЛ.

Б  Х

Автор книг Запах звезд [1977], Идущий по воде
[1985], Миф Россия [1986], Час короля. Антивремя
[1991], Ветер изгнания [2003], Пока с безмолвной де
вой [2005] и др. С 2009 г. издательство “Алетейя”
выпускает собрание его романов, новелл и эссеи
стики, вышли уже 7 томов. Рецензии и эссе Б. Ха
занова публиковались в ИЛ [2006, № 3, 9; 2013,
№ 12].
Публикуемые тексты предоставлены автором в
рукописи.

Э
Х  

Автор сборников рассказов Колонии любви
[Kolonien der Liebe, 1992], Спиной к миру [Der Welt den
Rtcken, 2000] и др., книг для детей, сценариев,
оперных либретто.
Рассказ Любовь и колбаса [Wurst und Liebe] публику
ется по изданию Der Welt den Rtcken [Mtnchen—
Wien: Carl Hanser Verlag, 2001].

В 
В'  
К') 

Автор поэтической книги Первый сборник [2002],
книг по истории искусства и истории литерату
ры, в том числе Венецианская живопись ХVXVI вв.
[Белый город, 2008], XIX век. Национальные шко
лы [в соавторстве с В. Темкиным; Белый город,
2008],принимает участие в издании словарей,
энциклопедий и других справочных изданий по
вопросам теории и истории литературы. Посто

[Г 
М

Ф ]
[р. 1928]. Прозаик, эс
сеист, переводчик. В
1949—1955 гг. узник
ГУЛАГа. Позднее рабо
тал врачом, научным
редактором журнала
Химия и жизнь [1976—
1981], с 1982 г. живет в
Германии. Лауреат пре
мии Литература в изгна
нии имени Хильды До
мин [1998], Русской пре
мии [2008], премии
имени Марка Алданова
[2010].

Elke Heidenreich
Немецкая писательни
ца, литературный кри
тик и журналист. Веду
щая популярных про
грамм о чтении на ра
дио и телевидении.
Лауреат многих премий
в области литературы и
СМИ, в том числе Меж
дународной литератур
ной премии Корина
[2011] и телевизион
ной премии БЭМБИ
[2003].

Поэт, филолог, канди
дат филологических
наук. Главный редак
тор издательства Рус
ский импульс. Лауреат

[285]
ИЛ 3/2014

[286]
ИЛ 3/2014

премии имени А. М.
Зверева [2011].

янно печатается в журналах Нева, Октябрь, Юный
художник, в одесском альманахе ДерибасовскаяРи
шельевская и др. Постоянный ведущий рубрики
Среди книг с Верой Калмыковой ИЛ.

А
В   
М 

В его переводе с польского напечатана пьеса
С. Мрожека Портной [Суфлер, 1995, № 4] и по
весть Г. ХерлингаГрудзинского Белая ночь любви
[ИЛ, 2000, № 8]. В ИЛ также неоднократно пуб
ликовались его статьи. Постоянный ведущий
рубрики Информация к размышлению.

[р. 1953]. Прозаик, пе
реводчик с польского,
литературный обозре
ватель, лингвист. Член
Литературной акаде
мии [жюри премии
Большая книга]. Главный
редактор интернетпор
тала Словари XXI века,
модератор групп Библио
тека года и Словарь года в
сети Facebook. Главный
редактор ИЛ [2005—
2008]. Кандидат фило
логических наук. Лауре
ат премий Человек книги
[2004], имени А. М. Зве
рева [2010], журнала Ок
тябрь [2010], австралий
ского фестиваля рус
скоязычной литерату
ры Антиподы [2010].

Переводчики

Анастасия
Анатольевна
Старостина
Переводчик с румынского.
Лауреат премии ИЛ [1985],
лауреат премии Союза пи
сателей Румынии [1990].

В ее переводе опубликованы два сборника А. Бландианы:
Стихотворения, рассказы, эссе [1987] и После смерти, на
утро... [2007], том беллетристики М. Элиаде Под тенью
лилии [1996], его Мемуары [2008], пьесы Машина “Чехов”
[2009], Кони под окном [2009], Считай, что ты Бог
[2009], сборник пьес Замечательное путешествие медве
дей панда, рассказанное саксофонистом, у которого была
подружка во Франкфурте [2010], роман Синдром паники в
городе огней [2012] М. Вишнека, сборник рассказов
М. Кэртэреску За что мы любим женщин [2011] и др.; под
ее редакцией вышел трехтомник М. Элиаде История веры
и религиозных идей [2001—2003; 2009, 2012].
В ИЛ печатались ее переводы рассказов Э. Урикару [1982,
№ 3], Б. Хорасанджана [1988, № 3], рассказов и эссеми
ниатюр А. Бландианы [1985, №3, 1990, № 6, 2006, № 6],
романа М. Элиаде Девица Кристина [1992, № 3], стихов

К. Абэлуцэ (2004, № 6]; сценок для театра М. Вишнека
[2009, № 4]; рассказов М. Кэртэреску [2010, № 7]; ею под
готовлен литературный гид Мирча Элиаде: Одиссей в лаби
ринте [1999, № 4].

Екатерина
Александровна
Хованович

В ее переводе печатались произведения М. Скляра,
Х. Кортасара, Х. Х. Арреолы, Г. Мистраль, П. Неруды,
В. Уидобро и др. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Переводчик с испанского и
португальского языков. По
бедитель первого конкурса
Современная зарубежная
художественная литера
тура, проводившегося Из
дательской программой Ин
ститута Открытое общест
во [Фонд Сороса; 1998],
призёр конкурса перево
дчиков поэзии Пабло Неру
ды, проводимого Фондом
Пабло Неруды, посвящен
ного столетию поэта [2004],
обладатель диплома крити
ков зоИЛ [2011].

Игорь
Александрович
Егоров
[р. 1953]. Переводчик с ки
тайского и английского
языков.

Геннадий
Николаевич
Федоров
[р. 1946]. Переводчик с
итальянского.

Елена Леенсон
Переводчик с немецкого,
кандидат филологических
наук.

В его переводе с китайского опубликованы романы Мо
Яня Страна вина и Большая грудь, широкий зад, роман По
следний император и повесть Луна на дне колодца Су Ту
на, рассказы Су Туна, Юй Хуа, Мао Дуня. В переводе с анг
лийского вышли Кровавый меридиан К. Маккарти, Белая
богиня Р. Грейвза, Благородный дом Д. Клавелла. В ИЛ в
его переводе опубликована нобелевская лекция Мо Яня
[2013, № 5].
В его переводе опубликован роман М. Сольдати Америка,
первая любовь. В ИЛ в его переводе напечатан роман
К. Малапарте Шкура [2005, № 5], рассказы К. Э. Гадды
[2013, № 6].

В ее переводе вышли книги Й. Шубигера Где лежит море?
[2013], У. Хуба Ковчег отходит ровно в восемь [2013] и
др. В ИЛ публикуется впервые.

[287]
ИЛ 3/2014

В оформлении обложки
использована китайская
лубочная картинка
Голова Чжун Куя с надписью
Одариваю за добро, наказываю
за зло.

Адрес редакции: 119017, Москва, Пятницкая ул., 41
(м. “Третьяковская”, “Новокузнецкая”);
телефон 9535147; факс 9535061.
email inolit@rinet.ru
Подписаться на журнал можно во всех отделениях
связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).

Старший корректор
А М .
Компьютерный набор
Е У
 ,
Н  Р  .
Компьютерная верстка
В  Д
 ! .

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске “Экспрессхроника” (Страстной бульвар, д. 4);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностранной
литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул.,
д. 1);
в книжном магазине “Русское зарубежье” (Нижняя
Радищевская, д. 2; м. Таганскаякольцевая);
в книжном магазине “Фаланстер” (Малый
Гнездниковский переулок, д. 12/27, стр.2–3);
в СанктПетербурге:
в книжном магазине “Все свободны” (набережная
реки Мойки, д. 8, второй двор, код ворот 489);
в Пензе:
в книжном магазине “В переплете” (ул. Московская,
д.12),

Главный бухгалтер
Т # Ч  .
Коммерческий директор
М  М
  .

Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzorinolit.livejournal.com

Художественное
оформление и макет
А Б   ,
Д  Ч  .

Журнал выходит
один раз в месяц.

Оригиналмакет номера
подготовлен в редакции.
Регистрационное
свидетельство № 066632
выдано 23.08.1999 г.
ГК РФ по печати
Подписано в печать
15.2.2014
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.изд. л. 24.
Заказ № 5104.
Тираж 4300 экз.
Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 7458428;
(49638) 20685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.