[12]
2014
Ежемесячный
литературно
художественный
журнал

3 М В
 Любовные письма китайской
принцессе. Новелла. Перевод с французского
Анастасии Старостиной
12 Х  Э П
Стихи. Перевод с
испанского Вячеслава Куприянова
Год Шекспира
17 П   Ф У Фредди. Роман.
Перевод с английского Анны Асланян
Сигнальный экземпляр
135 Я Д  Сатурн. Главы из романа.
Перевод с польского и вступление Ольги
Лободзинской
Писатель путешествует
151 А К! Путевые заметки. Перевод с
французского и вступление Марии Аннинской
К 100летию Октавио Паса 221 О # П Из книги “Сыны праха: от
романтизма к авангарду”. Перевод с испанского и
вступление Бориса Дубина
Carte blanche
241 А   С Мурси и пустота
Ничего смешного
249 Г  Л' М  Вечная тема. Перевод с
английского и вступительная заметка А. Ливерганта
БиблиофИЛ
253 Новые книги Нового Света с Мариной Ефимовой
256 Информация к размышлению. Non(fiction c
Алексеем Михеевым
Наша анкета
259
Библиография
272 Содержание журнала “Иностранная литература”
за 2014 год
281 Алфавитный указатель авторов журнала
“Иностранная литература” за 2014 год
Авторы номера
283

© “Иностранная литература”, 2014

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Л $

Редакционная коллегия:

Л. Н. В & 
Б. В. Д
Т. А. И &+

Общественный
редакционный совет:

ответственный секретарь

Т. Я. К ,+
К. Я. С  &+

Международный
совет:

В М
Я Г

Г Г
М  К
А М
К О
Р  Ч 
У! Э

Редакция :

С. М. Г  
Е. Д. К 
Е. И. Л 
М. А. Л0
М. С. С 

Л. Г. Х 0

Л. Г. Б0

А. Г. Б
Н. А. Б $ !

Е. А. Б! ,
Т. Д. В 
Е. Ю. Г 
А. А. Г
В. П. Г 4 
Ю. П. Г
С. Н. З
В+,. В. И 
Г. М. К6
А. В. М7
М. Л. Р
М. Л. С $
И. С. С!
Е. М. С
 ,
Б. Н. Х 
Г. Ш. Ч7
 

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

М В 
[ 3 ]
ИЛ 12/2014

Любовные письма китайской
принцессе
(через эмиссара Цветочного Дома Хань
Гань Цзы и через эмиссара Дома
Цветочных Празднеств Жань Гай Вэн)
Новелла
Перевод с французского А  С 



Письмо первое
Вниманию господина Старшего Императорского Советника
по Цветочному Убранству от Цветочного Дома Хань Гань
Цзы
Высокочтимый господин Советник,
наш Цветочный Дом с многовековой историей весьма и
весьма рад узнать, что к нашим советам и, возможно, услугам
по цветочному убранству собираются прибегнуть ввиду брач?
ной церемонии юной дочери Императора.
© Matei Visniec
© А / С  . Перевод, 2014

[ 4 ]
ИЛ 12/2014

Наш Дом имеет трехвековой опыт именно по цветочному
украшению званых вечеров, свадеб и других торжеств для
императорского двора и знатных семейств, и его старания
всегда удовлетворяли заказчиков. Мы были бы безмерно сча?
стливы сотворить для свадьбы Принцессы цветочный убор,
достойный нашей царственной наследницы.
Письмо второе
Вниманию Высокочтимого господина Старшего Император?
ского Советника по Цветочному Убранству от Дома Цветоч?
ных Празднеств Жань Гай Вэн
Премногоуважаемый господин Советник,
наш Дом, начала которого восходят к незапамятным вре?
менам и который служил десяти Императорам, безмерно рад
узнать, что к его совету собираются прибегнуть ввиду устрой?
ства брачной церемонии бесконечно обожаемой нами Прин?
цессы. Мы пребываем в ожидании распоряжений Вашей Ми?
лости и готовы созиждить неповторимый и незабываемый
цветочный наряд для этого события, которое наложит свой
неизгладимый отпечаток на всю историю нашей страны.
Письмо третье
Премногообожаемый господин Старший Императорский
Советник по устройству Торжеств и Цветочному убранству,
мы, Цветочный Дом Хань Гань Цзы, считаем должным
уточнить, что все цветы, которые идут на убранство, произра?
стают на отечественной почве и отражают многообразие и бо?
гатство нашей страны. В основе нашей цветочной стратегии
лежит простой и здоровый принцип: мы соединяем в цветоч?
ном ансамбле только лишь те виды, которые уже сосуществу?
ют естественным образом на обширных просторах нашей
страны. Тем самым мы обеспечиваем органический и эстети?
ческий порядок, установленный по слепку с натуры и с боже?
ственного голоса.
Письмо четвертое
Премногоуважаемый господин Старший Распорядитель Вы?
сокоторжественных Праздничных Церемоний при Импера?
торском Дворе,

в ожидании Ваших распоряжений относительно цветоч?
ного сопровождения самого великого матримониального со?
бытия нашего отечества мы, Дом Цветочных Празднеств
Жань Гай Вэн, считаем должным уточнить, что наша флори?
стическая философия достойна нашего Императора: мы от?
даем предпочтение дерзновенности и воображению. Мы не
просто выращиваем цветы и творим из них разнообразные
конфигурации, но и выводим новые сорта. А для нашей обо?
жаемой Принцессы мы уже вывели сорт розы, который на?
звали Алмазный Убор.

[ 5 ]
ИЛ 12/2014

Письмо пятое
Премногообожаемый господин Старший Императорский
Советник по устройству Торжеств и Цветочному убранству,
мы, Цветочный Дом Хань Гань Цзы, желаем довести до
Вашего сведения, что мы готовы работать с другими мастера?
ми цветочного дела, движимыми идеей достойного обрамле?
ния великого события, каковым является свадьба Дочери
Императора. Гармония и красота — вот два наших основопола?
гающих принципа, и мы стараемся применять их и в отноше?
ниях между людьми. Мы не боимся работать с конкурентами,
но все же полагаем, что обеспечение успеха в цветочном уб?
ранстве свадьбы нашей Принцессы подразумевает опреде?
ленное единомыслие и сходство представлений.
Письмо шестое

мы, Дом Цветочных Празднеств Жань Гай Вэн, имеем в
высшей степени четкое представление о цветочном деле и о
том, что может принести сотрудничество с другими знатока?
ми данной материи. Перспектива разделить ответственность
с конкурирующим Цветочным Домом не помешает нам выдер?
жать свой стиль и свою философию и, в особенности, пока?
зать превосходство нашего подхода к делу. По части цветочно?
го разнообразия нам нет равных, и мы считаем должным
подчеркнуть, что в день своего бракосочетания юная Прин?
цесса сможет созерцать необъятный ковер, составленный из
всех видов цветов, которые существуют в нашей стране и во
всех тех странах, с которыми мы поддерживаем негоциант?
ские отношения.

Матей Вишнек. Любовные письма китайской принцессе

Многоуважаемый господин Старший Распорядитель Тор?
жеств при Императорском Дворе,

Письмо седьмое

[ 6 ]

Господин Великий Советник, Светоч просвещения и Храни?
тель наших традиций,

ИЛ 12/2014

наш Цветочный Дом всегда задумывал букеты и цветочное
убранство в духе высокоподлинном и высокопатриотичном.
Мы всегда ставили во главу угла не количество, как это делают
некоторые цветочные дома?космополиты, но утонченность и
гармонию. Мы отвергаем цветовые оргии, потому что их отвер?
гает сама природа, и отдаем первенство построениям безы?
скусным и чистым, когда цветы, листья, стебли, вазы, камни,
земля и ковровый фон слиты в совершенство естества. Не
скроем от Вас тот факт, что манера растительного убранства,
измышляемая Домом Жань Гай Вэн, представляется нам пол?
нейшим варварством и кошмаром.
Письмо восьмое
Прозорливейший из прозорливых, Верховный Cлужитель
нашего Императора,
мы, Дом Цветочных Празднеств Жань Гай Вэн, с гордо?
стью оповещаем Вас, что в наших лабораториях, нашими со?
зидательными усилиями выведена еще сотня новых цветоч?
ных сортов. Наша страна всегда была первой по части
изобретений и достижений в области культуры и индустрии.
Следуя традиции, наш Дом умножил скрещивания и мута?
ции, дабы дать толчок дальнейшему поиску красоты и разно?
образия. Вдобавок мы акклиматизировали сотни видов рас?
тений — тропических и прочих, — привезенных из Африки, с
Кавказа, со Среднего Востока и из Европы. В день свадьбы
Принцесса сможет созерцать цветочный ковер как образ все?
го земного шара и образец дерзновенности человеческой ра?
сы. Каждый наш цветок будет посланием любви к Принцессе
от той или иной области, страны и мира. Каждый наш цветок
будет к тому же и посланием любви от нас, не знающих себе
равных по созидательной силе.
Письмо девятое
Наимудрейший из мудрых, господин Советник Императора,
Дом Хань Гань Цзы считает должным уточнить, что его
флористическая философия черпает мудрость исключитель?

но из заповедей Великого Учителя Мысли Конфуция. Имен?
но поэтому в основе нашей деятельности лежит принцип ува(
жения: уважение к власти, уважение традиций, уважение
предков и родителей, уважение законов земли и законов не?
ба, уважение к растительному и животному миру, а также к
географии нашей страны. Точно так же, как Великий Конфу?
ций, мы хотим снискать в наших творениях не пышность и
блеск, но склоняющую к размышлению простоту. Так же, как
и Он, своими флористическими творениями мы стремимся
не эпатировать, но распознавать богатство в бедности.
Каждый цветок у нас, каждое растение есть символ, а каж?
дая цветочная группа есть форменное стихотворение. За ка?
ждой композицией легко прочесть послание. Что может
быть прекраснее, например, чем сочетание белой хризанте?
мы, символа чистоты, с веткой сосны, которая символизиру?
ет бессмертие?
Мы никогда не отступали от пяти главных принципов
Конфуция, которые суть: доброта, прямодушие, благопри?
стойность, мудрость и верность. Эти принципы проглядыва?
ют в каждом букете, который мы составляем, в каждой цве?
точной группе, которую мы предлагаем, в каждой подборке
растений, которые мы сочетаем между собой. Не соблюдать
принципы Конфуция, когда оказываешь услуги по цветочно?
му убранству нашему Императору, для нас равносильно серь?
езной форме манкирования, если не предательству.

[ 7 ]
ИЛ 12/2014

Письмо десятое

Дом Цветочных Празднеств Жань Гай Вэн преподносит
Вам розу с тысячью шипов родом из Персии, чайную розу ро?
дом из Индии и гигантскую двенадцатиметровую розу родом
с Антильских островов, дабы явить Вам, как при нашем под?
ходе к делу ценится искусство познания. Нас глубоко вдохнов?
ляет слово Будды, этого Учителя мысли, который глаголет,
что надо непременно выходить из своей золоченой клетки и
смотреть на мир, чтобы понять его в его сути. Богатство на?
ших коллекций тюльпанов, маков и роз, рододендронов и
магнолий, кактусов и лилий вызывает всеобщее восхищение,
что не может, увы, уберечь нас и от завистников. Тысяча цве?
товодов работает для нас, и наши сады и оранжереи распола?
гают десятком тысяч сортов роз. Посланцы из всех стран при?
бывают к нам и покупают кусты наших роз, лазящие и

Матей Вишнек. Любовные письма китайской принцессе

Господин Верховный Советник Императора и Учитель Мысли,

[ 8 ]
ИЛ 12/2014

ремонтантные, штамбовые или стелющиеся, дикие или гиб?
ридные, с бутонами в форме плоской чаши или в форме юлы,
шаровидными или черепитчатыми, виды мелко? или крупно?
лиственные и многие?многие иные, с бесконечным разнооб?
разием свойств. В тот день, когда цветочная мизансцена для
свадьбы будет завершена, благодаря нашему цветочному ков?
ру в десять тысяч квадратных метров весь Императорский
Двор увидит у своих ног пять тысяч лет китайской цветочной
традиции и влияния нашего искусства на мир. Нам не страш?
но злословие, поскольку у нас, на поверку, нет серьезных со?
перников в области флористического искусства. Напротив,
мы считаем своим долгом сигнализировать Вам, что Хань
Гань Цзы, Цветочный Дом, приверженный национализму,
практикует форму эстетической скудости в подражание япон?
ской, которая подавляет дух и воображение. Ни в каком виде
его сухие и обескровленные конфигурации не могут отвечать
идее пышности и величия, коими должна отличаться эта
брачная церемония. Своей флористической деятельностью
Дом Хань Гань Цзы много лет целенаправленно коверкает об?
раз нашей страны и ставит под сомнение идею величия, во?
площенную в нашем Императоре.
Письмо одиннадцатое
Наимудрейший Судия наших иллюзий и нашего неразумия,
к чему изобретать новые цветы, если природа уже потру?
дилась для нас самым замечательным образом? Счастье твари
человеческой не зависит от числа новых сортов роз, которые
можно вывести.
К чему ввозить в нашу страну цветы, которые произраста?
ют где?то в чужих местах, за границей, порой даже у враждеб?
ных нам народов, нацеленных на то, чтобы завоевать нас или
уничтожить? Не станем же мы предлагать нашей Принцессе
в день ее свадьбы цветы родом из монгольских степей! К че?
му тогда Великая стена, которую наш народ выстроил ценой
стольких жертв? Мы, Цветочный Дом Хань Гань Цзы, счита?
ем своим долгом предупредить высокочтимого господина
Советника, что с каждым цветком, завезенным из?за грани?
цы, мы ввозим в нашу страну и некую мысль, чуждую нашей
душе. Нельзя говорить о невинности этих цветов, пришель?
цев из других краев, и особенно из Европы. В них всегда кро?
ется ядоносное послание, которое может всколыхнуть на?
род. То же относится и к несчастной практике по созданию
новых сортов. За каждой новой розой маячит нечто варвар?

ское по форме и такая же варварская идея. Сколько еще скре?
щиваний произведет Дом Жань Гай Вэн во имя торжества
“научной мысли” и “воображения”? Десять тысяч? Сотню ты?
сяч? Миллион? Разве эта деятельность не ставит себе целью
искажать природу, оспаривать наши собственные традиции
и даже сам божественный промысел?
Вот почему мы осмеливаемся подать сигнал тревоги: цве?
ты Дома Жань Гай Вэн отравляют нам страну, поскольку не?
сут в себе и распространяют коварный яд. Они представляют
собой общественную опасность. Изощренность этого Дома в
самовосхвалении пахнет подстрекательством. Речь идет, по
сути дела, о тайном языке, с помощью которого они подбива?
ют массы на бунт. Композиции из чуждых нам цветов, состав?
ляемые Домом Жань Гай Вэн, — вот он, тот самый невербаль?
ный язык, который действует на умы и души так, чтобы люди
этого не осознавали.

[ 9 ]
ИЛ 12/2014

Письмо двенадцатое

не замечали ли Вы, что Цветочный Дом Хань Гань Цзы
протаскивает своей стратегией замкнутости на себе и своим
так называемым “блюдением чистоты” некую философию
смерти? Его манера есть, по сути, разновидность социального
пессимизма и отказа от жизни. Посмотрите на эти раститель?
ные группы без жизни, без искры, застывшие и леденящие...
И это называется природа? Все их цветочные фигуры напоми?
нают падаль, скелеты, с которых птицы смерти счистили да?
же следы плоти. А эта их привычка отдавать предпочтение
композициям со срезанными цветами! Мы?то стараемся со?
хранить наши цветы в горшочках до последнего! От самой
цветочной доктрины Дома Хань Гань Цзы исходит чувство
тоски, которое склоняет либо к самоубийству, либо к такому
виду тупого созерцания, которое равнозначно полной бездея?
тельности. Их так называемая “утонченность” сродни похо?
ронному пению. Как можно предлагать подобное цветочное
убранство для свадебной церемонии? Воздействуя на созна?
ние, их цветочные подборки поощряют бесплодие и убивают
любовь. Мы не побоимся даже сказать, что некое тягостное
веяние распространяется по нашей стране из?за этой повадки
мучить цветы и другие растения, заставляя их принимать не?
ловкие и неестественные позы. Прекрасное должно приви?
вать нам вкус к жизни, а не истощать нашу душу и высасывать
нашу энергию. И вот что еще показательно: эту ярко выра?

Матей Вишнек. Любовные письма китайской принцессе

Превеликий Поборник Разума,

[ 10 ]
ИЛ 12/2014

женную склонность Дома Хань Гань Цзы к рефлексиям во?
круг смерти разделяет некая религия под названием христи?
анство, которая происходит из Европы и которой наши импе?
раторы всегда давали решительный отпор. Вследствие чего
мы считаем своим долгом предупредить Вашу Милость о мис?
сионерских знаках, кроющихся за цветочными композиция?
ми Дома Хань Гань Цзы. Само собой напрашивается импера?
торское дознание на предмет сомнительной деятельности
этого Цветочного Дома.
Письмо тринадцатое
Великий Защитник Традиции и вечных Искусств!
Во имя верности Вам, во имя верности Государству и на?
шей Принцессе мы, десять тысяч цветоводов Дома Хань Гань
Цзы, решили нынешней ночью идти на штурм Дома безрод?
ных космополитов Жань Гай Вэн. У нас уже есть доказательст?
ва их вины и их измены. Необходимо предать огню этот Дом
вместе с его архивами и с его цветами. Во имя уважения к фло?
ристическому искусству и к будущему нашей страны следует
уничтожить все выведенные там новые сорта и придушить
всех селекционеров, которые работают на этот дьявольский
Дом. Да пребудут с нами Боги и Императорское благослове?
ние!
Письмо четырнадцатое
Великий Покровитель Дерзаний и Ревнитель Прогресса!
Во имя любви к прекрасному и к истине, к жизни и к жиз?
ненной мощи, к будущему и к вершинам человеческих воз?
можностей мы, десять тысяч садовников Дома Жань Гай Вэн,
решили нынешней ночью идти на штурм Цветочного Дома
обскурантистов Хань Гань Цзы. Дабы спасти страну, дабы
обеспечить ей достойное будущее, мы вырвем навсегда из ее
плоти этого паразита — болезнетворное и противное жизни
заведение, прикрывающееся разведением цветов. Будущее
покажет: наше дело правое, и наши действия послужат подъе?
му народных сил. Да пребудут с нами Боги и Императорское
благословение!
***

Эмиссары ведут долгие переговоры на языке жестов с нечле?
нораздельными звуками.

Следуют объятия и поцелуи.
Примирение.
***

Письма пятнадцатое и шестнадцатое
Господин Верховный Служитель нашего Императора!
Во имя таинства и эфемерности цветочных искусств, мы,
Дом Цветочных Празднеств Жань Гай Вэн, и мы, Цветочный
Дом Хань Гань Цзы, уведомляем Вас о нашем решении слить?
ся. Таким манером мы сможем в тесной смычке, ощущая ло?
коть друг друга, служить как нашей обожаемой Принцессе, так
и нашему несравненному отечеству, колыбели искусств, чело?
веческой мудрости и всех форм красоты, существующих на
земле. Мы, два слившихся Дома, по случаю бракосочетания
Принцессы, превзойдем себя и развернем цветочную фее?
рию, достойную этого уникального и воссоединительного со?
бытия.

[ 11 ]
ИЛ 12/2014

Х  Э!  П,
[ 12 ]
ИЛ 12/2014

Стихи
Перевод с испанского В/# К'/

#

Назад к Сизифу
Я качу этот камень и вновь, как прежде,
буду катить, как катил, чтобы увидеть,
как он опять покатится вниз.
Начинается битва, чтобы тысячу раз повториться,
битва с камнем, Сизифом или самим собой.
Камень, который не удержать на вершине:
спасибо ему за то, что он катится вниз.
Без этой бессмысленной драмы жизнь не имела бы
смысла.

Цикады
(Защита и образец поэзии)
Безымянные цитаты цикад.
Болтовня их бесплодна
и не приводит к полету
их крылышек трепетанье.
© Jose Emilio Pacheco, Ediciones Era
© В/# К'/ #. Перевод, 2014

Но без этих секретных сигналов,
этих посланий друг другу,
ночь не была бы
(для цикад) ночью.

[ 13 ]
ИЛ 12/2014

Чертополох
Чертополох как сама враждебность.
Скрытный скорпион, поджидающий в засаде
того, кто напорется на его иглы.
Планета злобы, ошибка природы.
Чертополох может только ранить,
он владеет одним языком —
языком брани.
Он мстит за то, что вырос чертополохом.
Он на всех обижен,
как еж, пропавший в траве,
чтобы дать выход злобе своих иголок.
И умереть в сознании выполненного долга.

Термиты
И сказал их Господь своим термитам:
“Этот дом надо разрушить”.
И так они из поколения в поколение
подтачивали и грызли без передышки.

Миллионы термитов надрывались
в ожидании дня, когда наконец рухнет
все это здание и в пыль превратится.
И, наконец, они от голода сдохнут,
завершив труд всей своей жизни.

Хосе Эмилио Пачеко. Стихи

Как невинное зло, бледные букашки,
слепые рабы, неведомые свету,
все дальше и дальше во имя долга,
проникая вглубь под любую оболочку,
не ожидая мзды или аплодисментов,
каждый трудясь на своем участке.

Доисторические времена
[ 14 ]
ИЛ 12/2014

На стене этой пещеры
я рисую оленя,
дабы завладеть его мясом,
дабы в него воплотиться,
дабы его сила и легкость ног стали моими
и я бы стал первым
среди охотников моего рода.
В этом святилище
я боготворю неведомые мне силы,
я изобретаю бога
по подобию Великого Отца, которым
я хотел бы стать,
беспредельно властвуя над своим родом.
На этом камне
я начертаю первые буквы,
алфавит, так я в символы вмещаю Вселенную.
Это Б, башня, с которой я правлю
и где я стою на страже,
И М — это море, неведомое и грозное море.
По твоей воле, алфавит, начертанный мною,
не будет, кроме моего, иного бога.
Мой бог иных богов не потерпит.
И, кроме моей, не будет иной правды.
Кто это оспорит, будет наказан моим богом.
Я дам иерархии, память, законы,
мои законы: законы того, у кого сила,
дабы длилась вечно моя власть над миром.

Капля
Капля — это модель сосредоточения:
вся Вселенная,
сжатая в водяную точку.
Капля — это метафора потопа и жажды.
В ней ширь Амазонки и величие Океана.

Капля была уже в начале мира.
Она и зеркало, и бездна,
обитель мира и разлив смерти.
Если короче, капля населена существами,
которые подавляют, истребляют, проникают друг
в друга.
Они не могут выйти за ее пределы,
их мольбы напрасны.
Они, как и все, вопрошают:
за что все эти мученья?
доколе?
в чем мы провинились,
чтобы стать заключенными нашей капли?

[ 15 ]
ИЛ 12/2014

Но никто их не слышит.
Мрак и безмолвие вокруг этой капли,
брызги света в кромешной ночи,
и никто не дает ответа.

Паук в мотеле Холидэй Хаус
Паук откуда?то появился.
Как блуждающий огонь, прыткий,
до размеров блохи уменьшенный, да паук ли это,
или его конечная копия чуть больше микроба.
Он заполз на постель,
начал было читать открытую книгу
и унес оттуда одну строчку в своих лапах.

В пучину ночи,
во владения ее мрака,
в возведенную крепость
или в походную палатку из цельного шелка,
которую не увидят наши бедные бренные очи,
хотя они так же необходимы — чтобы мир был
сущим, —
как и тенета ночи.

Хосе Эмилио Пачеко. Стихи

Паук в мотеле, где никто ничего ни о ком не знает,
он, равнодушный, знает все
и несет с собой это знание, но куда же?

[ 16 ]
ИЛ 12/2014

Он возвращается в ореоле собственного
превосходства.
Зачеркивает еще одну строчку.
Разрушает нить смысла.
Паук — это страх в миниатюре.
Прогони его прочь, но не лишай жизни.
Ибо ты знаешь, что паук хотел поведать.

Год Шекспира

П

0 Ф6 &

[ 17 ]
ИЛ 12/2014

У Фредди
Роман
Перевод с английского А

6 А /

От редакции
В апреле 2014 года мир отмечал 450летие со дня рождения Уильяма Шек
спира. В связи с этим журнал “Иностранная литература” в своем апрель
ском номере открыл рубрику “Год Шекспира”: на протяжении всего года
мы публиковали материалы о Шекспире и его времени: эссе, статьи, фраг
менты книг и т. п., а майский номер был целиком посвящен Шекспиру и его
посмертной судьбе.
В этом номере мы представляем сатирический роман Букеровского
лауреата Пенелопы Фицджеральд “У Фредди”. И хотя среди действующих
лиц нет Шекспира и его современников (это не исторический роман), нет
отсылки к какомулибо из его сюжетов (это не вольная фантазия по моти
вам его пьес), нет шекспировской мифологии, — его присутствие ощуща
ется на каждой станице. По сути, это книга о торжестве шекспировской
традиции в английском театре, что составляет предмет скрытой гордости
автора и откровенной насмешки.
В романе перед нами проходит повседневная жизнь детской школы
актерского мастерства “Храм”. Владелица и директриса школы, Фрида
Вентворт — загадочная особа неопределенного возраста и огромной,
© Penelope Fitzgerald, 2014
Originally published in the English language by Harper Collins Publishers Ltd.
©А
 А / . Перевод, 2014

[ 18 ]
ИЛ 12/2014

почти гипнотической силы, так сказать, “священное чудовище” — фана
тично предана театру и уверена, что детей нужно готовить для большой
сцены и Шекспира, и потому все, что делается в ее школе, — делается с ог
лядкой на него. Однако “Храм” (или “У Фредди”, как посвойски называют
школу в актерском мире) переживает не лучшие времена: директрисе до
рого обходится противостояние коммерциализованному миру кино и теле
видения. В минуту слабости она говорит, что достаточно послужила Шек
спиру и теперь ему придется обходиться без нее. Так ли?

Посвящается Фредди

1

Год Шекспира

С

ТОЯЛ, верно, 63?й год, ведь в “Александре” тогда шел
мюзикл “Домби и сын”, и дело было, верно, осенью, ведь
это произошло определенно в октябре — тот случай, ко?
гда представление пришлось сильно задержать, потому что двое
актеров, поскользнувшись в коридоре Б перед гримерной, ушиб?
лись — по той причине, что пол, как оказалось, был залит чем?то
липким и вязким. Потоп устроил один из младших участников
хора мальчиков. Поколдовав над механизмом кофейного аппа?
рата в коридоре Б, он учинил над ним нечто такое, от чего тот
проглотил следующие пятьдесят шестипенсовиков, и глазом не
моргнув. Когда в аппарат бросили следующую монетку, он, со?
дрогнувшись, словно от жуткой боли, выдал пятьдесят один пла?
стмассовый стаканчик, а затем в приступе тошноты изверг всю
содержавшуюся в нем молочную жижу.
Одиннадцатилетний Мэтти и надеяться не мог на лучший
результат. Заведующий постановочной частью решил его вы?
гнать.
— У нас из?за него уже третий раз неприятности. Придет?
ся отправить его обратно.
Заведующий труппой напомнил о том, что до конца дого?
вора остается три недели.
— Никаких трех недель — отошлем его сейчас же в цело?
сти и сохранности, они обязаны прислать другого. Где вы его
нашли?
— У Фредди.
Оба заколебались. Заведующий труппой велел своему ас?
систенту предупредить школу актерского мастерства “Храм”.
Ассистент переговорил со своим заместителем.
— Наверное, вам лучше с ней повидаться.

— Боюсь, милый мой, вас плоховато слышно. Это неотъ?
емлемая часть обучения... неужели вы звоните мне, чтобы по?
жаловаться на шутку, актерскую шутку, они же приносят уда?
чу, иначе с какой же стати, по?вашему, мистеру О’Тулу было
класть лед в душевые гримерок в “Вике”? Все это, милый мой,
делалось ради его Гамлета, чтобы его Гамлету сопутствовала
удача. Не знаю точно, сколько лет О’Тулу, Мэтти в конце но?
ября будет двенадцать. Полагаю, мальчик решил, что инте?
ресно будет посмотреть, как человек падает... стало быть,
двоих положили в травматологию, это кто же у нас будет, ах
да, Джон Уилкинсон и Роналд Тэйт, они, милый мой, оба
здесь учились, раз так, пошлю мисс Блюэтт их проведать, пус?
кай отнесет им сластей, они любят... Им, наверное, уже под
тридцать... что ж, милый мой, приятно было с вами побеседо?
вать, однако всему свое время, а теперь позовите?ка мне заве?
дующего труппой, или нет, погодите, сперва поговорю с
главным администратором... скажите ему, что Фредди про?
сит его на пару слов.
Главный администратор подошел почти моментально.
Он намеревался сказать, но почему?то не сказал, что все это
не имеет к нему никакого отношения; не сумев сохранить
чувство собственного достоинства, настроился на негодую?
щий тон, заговорил о дошедших до его сведения новостях,
добавил, что не знает, чего ожидать дальше, упомянул о по?
вреждениях, вероятно, нанесенных заново обитым креслам,
и о новом ковровом покрытии, которое недавно уложили в
театре.
— А куда делись старые чехлы от кресел? — перебила его
Фредди. — А старые ковры?
Главный администратор ответил, что этим занимаются
его сотрудники. Однако выяснилось, что школа “Храм”, с ее
сорокалетним опытом воспитания шекспировских актеров,
продолжает старые традиции, пребывая в состоянии прямо?
таки бедственном: покалеченная мебель, окна без штор, по?
лы, голые до неприличия; невозможно поверить, что такой
преуспевающий театр, как “Александра”, в состоянии спо?
койно наблюдать подобные вещи, не помышляя о том, чтобы
протянуть руку помощи. Главный администратор понимал,

[ 19 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Ассистент, привыкший выступать в легком жанре, уди?
вился.
— А что, позвонить нельзя?
— Можно, но тут потребуется обхождение.
— Так где ее найти?
— Фредди? У Фредди.

[ 20 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

что с ним происходит: сам он такого прежде не испытывал,
однако слышал об этом от других. Его “уфреддили” или, гово?
ря иначе, в стиле, который понравился бы Шекспиру, уст?
роили ему “милыймойку”, пускай данное выражение и не
всплыло в разговоре. Спустя тридцать семь минут он согла?
сился одолжить “Храму” старые чехлы и ковровое покры?
тие — на неопределенный срок. Ему стало нехорошо. Сла?
бость духа влияет на самочувствие так же, как и прочие виды
потакания человеческой натуре.
Всякому бывавшему в школе “Храм” наверняка запомнился
специфический запах кабинета Фредди. Нельзя сказать, что?
бы он был неприятным, скорее наводил на мысли о церков?
ной ризнице, где висят старые одежды, а в раковине плесне?
веют цветы, но все равно относиться к этому месту следует с
уважением. Хорошей видимостью помещение не отлича?
лось. По утрам косой свет из окна пробивался туда сквозь
толщу пыли. Когда наконец включалась настольная лампа,
круг света, хоть и отпугивал посторонних, был неярок. Сама
Фредди в тени своего кресла представлялась всякому, кого
призывали в кабинет, сгустком окружающей темноты. Ее оч?
ки да оправа громадных полудрагоценных брошей, приколо?
тых кое?как, отбрасывали лишь редкие блики. Ее размеры и
те трудно было установить, поскольку ткань ее юбки и обив?
ка кресла выглядели более или менее одинаково. Чехлы из
“Александры”, убогие, сшитые из малиновой, местами про?
тершейся ткани, надели на мебель сразу же по получении, од?
нако погоды они не делали. Напротив стояло другое кресло,
поменьше, при виде которого создавалось впечатление, что
там только что лежала собака, хоть Фредди и не держала до?
машних животных. Оказавшись в этом кресле, посетитель
вынужден был встретиться с Фредди взглядом; глаза ее — го?
лубоватые, словно прокипяченное белье, — вовсе не отлича?
лись яркостью, но выражали интерес до того живой, что его
можно было принять за недоверие.
В начале беседы Фредди обычно говорила что?нибудь ми?
лое, однако в посетителе тотчас пробуждался инстинкт само?
сохранения, а то и желание удостовериться, что дверь, ока?
завшаяся за спиной, находится в непосредственной близости.
И все же никто не уходил из этого кабинета раньше положен?
ного. Люди быстро преодолевали грань между тревогой и ин?
тересом. Отчасти дело было в ее голосе, хриплом, намекав?
шем на долгие страдания, который мало?помалу, словно
любые усилия того стоили, настраивался на обволакивающую
лесть. Лесть обычно помогала Фредди сэкономить деньги:

[ 21 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

“Надеюсь, вас не беспокоит этот холод, сама?то я его вовсе не
замечаю, когда беседую с вами”; она понимала, что подобные
уловки шиты белыми нитками, но это само по себе тоже
льстило. Что же до ее целей, она их отнюдь не скрывала. Це?
лью ее было получить преимущество; впрочем, люди интере?
совали Фредди так сильно, что знакомство еще с одним челове?
ком она всегда считала преимуществом. Когда она улыбалась,
в ней видна была некая скособоченность, тень физического
дефекта, а может, последствие легкого удара. Фредди никогда
не пыталась этого скрыть (“Приглядитесь хорошенько, — со?
ветовала она ученикам. — Когда будете меня изображать, у вас
получится куда смешнее, чем на самом деле”), сама же улыбка
была прекрасна — столько в ней было благожелательности и
радостного изумления, оттого что благожелательность по?
прежнему существует. Человек вынужден был улыбаться вме?
сте с ней, о чем порой сожалел впоследствии.
Беда, разумеется, была в том, что она никогда не просила
ничего для себя. В конце концов, почему “Александра” рас?
прощалась со столькими отрезами репса и бархата? Почему
Королевский оперный театр на каждом аукционе в конце се?
зона давал такие поблажки школе “Храм” с ее заявками? По?
чему все тому же Мэтти позволили и дальше работать в “Дом?
би и сыне”? Потому лишь, что Фредди столь страстно и
упорно отдавала себя театру, а здесь — больше, чем где бы то
ни было, — за любовь воздавали любовью. Безумные режиссе?
ры, развращенные, бесчувственные, как бревно, газетчики,
разорившиеся антрепренеры, актеры, допившиеся до руч?
ки, — все они прощают друг друга, всех ожидает прощение, и
так будет всегда, до тех пор, пока не погаснет свет в послед?
нем театре на земле, ибо они любят свой цех. А про Фредди —
в большой степени основываясь на предположениях — гово?
рили: она болеет за дело всей душой.
У нее наверняка имелись какие?то корни. Необъяснимых
явлений не бывает. Насколько было известно, родилась она
в 1890 году в семье викария. Прояснить все подробности ее
биографии толком не удавалось. На стене висел выцветший
снимок: Фредди в Манчестере, судя по всему, поднимает зна?
мя суфражистского движения. Фотография более поздняя,
изображавшая Фредди в штанах и обмотках и с тяпкой в ру?
ках, была куда более четкой. Там она выкапывала репу, что?
бы делать джем для людей в окопах. Было точно известно,
что на следующий год, в 1917?м, она ушла из женской брига?
ды и приехала в Лондон, где нанялась в “Олд?Вик”. А стало
быть, поступила под начало к внушительной Лилиан Бэйлис,
которая завладела этим местом пятью годами ранее и превра?

[ 22 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

тила его из кофейни для трезвенников, расположенной в
квартале с дурной репутацией, в шекспировский театр для
народа. Поступавших к ней на работу предупреждали, что с
частной жизнью им придется распрощаться. Зрители, при?
ученные к жестким сиденьям, были верны ей во всем. Ее
театр был до того неудобным и пользовался столь глубокой
всеобщей любовью, что считалось: британская публика ни?
почем не даст ему закрыться. Она была хозяйкой “Вика”, ед?
ва ли не единственным человеком, о ком Фредди отзывалась
с уважением.
Именно у мисс Бэйлис она выучилась искусству идеализ?
ма, точнее, искусству побеждать материализм — добиваться,
чтобы люди работали за гроши. И правда, в “Вике” актрисам,
получавшим меньше других и вынужденным часто исполнять
мужские роли, говорили: это же прекрасно, наклеивать боро?
ды, произносить такие замечательные реплики. Эти методы
Фредди перенимать не стала — она изобрела собственные.
Как бы то ни было, в одном она превзошла хозяйку, которая
говорила своим сотрудникам: “Приходите ко мне со своими
радостями, приходите ко мне со своими печалями, но в про?
межутках не появляйтесь — времени на болтовню у меня
нет”. Фредди же, напротив, всегда готова была поговорить, а
в те дни — и послушать. К концу войны она уже знала практи?
чески всех в лондонском театральном мире и ее знали все.
В 1924?м она ушла из “Олд?Вика”, отнюдь не испортив от?
ношений с мисс Бэйлис, — стало ясно, что вдвоем им тесно
под одной крышей, может сложиться взрывоопасная ситуа?
ция. На небольшое наследство — но от кого? — она открыла
школу “Храм”.
Стало быть, в какой?то части ее прошлого секретов не бы?
ло. Однако имелись и противоречивые сведения. Ее помощни?
це, мисс Хилари Блюэтт, посчастливилось кое?что узнать о бо?
лее мрачных сторонах ее жизни — Фредди не раз рассказывала
ей, что познала самую настоящую бедность. Кстати сказать,
Блюбелл — так прозвали помощницу — отнюдь не все прини?
мала на веру. Она была предана Фредди, что влекло за собой
необходимость работать сверхурочно, но объяснить эту пре?
данность она не могла даже самой себе. Возможно, то был лег?
кий гипноз.
Фамилия Фредди была Вентворт, однако родственников
своих она почти никогда не упоминала. Никаких семейных фо?
тографий у нее не имелось. Было, однако, известно, что ее
младший брат, уважаемый адвокат, обитавший на южном побе?
режье Англии, наведывался в “Храм” — впрочем, лишь однаж?
ды. Обеспокоенный финансовым положением сестры — точ?

[ 23 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

нее, своими догадками на этот счет (они не виделись много
лет), — он прислал ей письмо, составленное со всей тщательно?
стью. Фредди сказала ему, что у нее хватило времени прочесть
лишь первое предложение.
— Полагаю, у меня дел не меньше, чем у тебя, Фрида, при?
том от своих я получаю куда большую прибыль.
Он сидел в неудобном маленьком кресле, для адвоката со?
всем не подходящем.
— Мне, милый мой, приходится экономить силы. Поэтому я
делаю лишь то, что абсолютно необходимо, читаю лишь то,
что обязана. Я знала, что ты перескажешь мне содержание сво?
его письма.
— Послушай, Фрида, я пытался вспомнить, как обстояли де?
ла прежде, чем началось это безумие, — не знаю даже, как его на?
звать, — в общем, это твое увлечение театром. Как так вышло,
что ты всю себя посвятила школьным делам, — боюсь, это ста?
вит тебя в крайне невыгодное финансовое положение... Я всего
лишь прошу тебя оценить собственное положение, Фрида.
— Да?да, спасибо, Джеймс, что приехал, — интересно, с ка?
кой стати тебе это пришло в голову. Наверное, захотелось вы?
расти в собственных глазах. Да что там, сегодня же вечером,
когда вы будете обсуждать дела с женой — как ее, кстати, зовут?
— Черри, — ответил адвокат.
— Но ведь так звали твою первую жену.
— Я женился всего раз, Фрида.
— Когда ты расскажешь ей, что здесь уже бог знает сколь?
ко времени не вытирали пыль, и как я даже не могла найти
твое письмо, и какая я старая развалина, и так далее, — так
вот, тогда вы сможете постоянно говорить друг дружке, что,
приехав ко мне, ты поступил как человек благородный.
— Мы с Черри хотели бы пригласить тебя с нами пообе?
дать, — не сдавался он.
— Возможно, вы хотели бы, чтобы у вас создалось впечат?
ление, будто я с вами и впрямь пообедала. Однако я уже не в
том возрасте и положении, чтобы куда?то выбираться по ве?
черам. Здесь тебе не в чем себя упрекнуть.
Она не теряла самообладания, с виду — воплощенное
здравомыслие. Но он не дал сбить себя с толку; здравый
смысл был на его стороне, о чем свидетельствовала обветша?
лая мебель. Достав подготовленные записи, он принялся за?
читывать результаты своих изысканий — всего лишь прибли?
зительных оценок, поскольку она не сочла нужным с ним
поделиться, — насчет финансового положения школы в на?
стоящее время. Он попросту навел справки и выяснил, что в
школе от силы сорок учеников, причем по части трудоуст?

[ 24 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

ройства они безрассудно полагаются на “Питера Пэна” и на
рождественские постановки, да еще, бывает, подвернется ка?
кой?нибудь мюзикл или парочка шекспировских ролей. Ни
работы на телевидении, ни работы в кино, ни в рекламе —
все это в “Храме” не поощрялось. По лицу Фредди скользну?
ла просветленная улыбка, словно в глубине у нее что?то вско?
лыхнулось. Он не сдавался, спросил, давно ли у них была фи?
нансовая проверка или какая?нибудь инспекция. Фредди
ответила, что через несколько недель ожидается инспектор
из Министерства образования. Он сказал, что ему пора, ведь
он заглянул к ней по дороге в другое место — при его занято?
сти иначе нельзя. Взяв пальто и портфель, он, хоть и знал,
что ничего с собою не принес, огляделся, словно был не
вполне в этом уверен.
— Не нравится мне, что я оставляю тебя в таком состоя?
нии, Фрида.
— В следующий раз ты увидишь меня точно такой же.
— Вот этого?то я и опасаюсь. Подобная перспектива меня
отнюдь не радует.
Пока он продвигался к выходу, Фредди, которая все это
время так и сидела в своем кресле не шелохнувшись, указала
на бюро, стоявшее боком, с трудом втиснутое между двумя
комодами побольше.
— Посмотри, Джеймс, в левом верхнем ящичке. Там у ме?
ня билеты, бесплатные, я запамятовала, на что именно.
— Что ж, раз они пропадают... Хорошее представление я
не прочь посмотреть... тут стакан с молоком, видимо, давно
стоит, — добавил он, открывая бюро.
Однако снова стать хозяином положения ему не удалось.
— Там, милый мой, должны быть контрамарки в “Палла?
диум”. Скажи Черри, они на любой день годятся.
Он аккуратно положил их в отделение своего портфеля.
Садясь в машину, он подумал, как несправедливо, что у него
не получается относиться к сестре хуже, ведь она определен?
но не из тех, кто вызывает симпатию. Наверное, виной тут
была улыбка, которой она одарила его в последний момент.
Такая манера обходиться с родственником, или с родствен?
никами, давала Фредди возможность снабжать свою биогра?
фию любыми деталями, какими только вздумается. Ее расска?
зы, судя по всему, некому было опровергнуть. Взять еще один
пример: правда ли, что она и сама в свое время выходила на
сцену? Когда ее массивная фигура поднималась из кресла, об?
наруживалось, что у нее походка танцовщицы, безошибочно
узнаваемая и не особенно грациозная: верхняя часть тулови?

ща совершенно неподвижна, ноги ставятся на всю ступню;
так могло бы перемещаться морское животное, оказавшись
на суше. Увидев, как она плавно движется вперед, люди пора?
жались. Ей нравился производимый эффект.

[ 25 ]
ИЛ 12/2014

Когда Мэтти заглянул в школу по дороге домой из “Александ?
ры”, Фредди сидела с мисс Блюэтт и с раздосадованным Ан?
вином — школьным бухгалтером. Мэтти, не скрывая оживле?
ния, точь?в?точь как подобает любимчикам, сунул голову в
дверь кабинета.
— Уйди, Мэтти, — сказала Фредди.
Все еще в гриме, с гладким, словно лайковая перчатка, ли?
цом, с подведенными, подмазанными черным глазами, маль?
чик прильнул к дверной ручке и заговорил, давясь от рыда?
ний.
— Вы спасли меня, мисс Вентворт... Меня бы выгнали, я
бы навсегда остался без работы, не поговори вы с мистером
Лайтфутом... Не знаю, как мне вас благодарить...
Фредди не обращала на него ни малейшего внимания.
— Создал меня Господь, — продолжал Мэтти звенящим
контральто, — ниспослал благодать: вольна юная плоть бе?
гать, скакать, нырять. Незамутненный ум в сердце радость
хранит, над чредой моих дум Всемогущий царит1.
— На этой неделе вычту тридцать процентов за убытки и
нарушение порядка, — заметила Фредди.
Мэтти удалился с выражением глубокого злорадства на
лице.
— Играет, — сказала мисс Блюэтт.
— Хуже того, — добавила Фредди. — Играет роль мальчишки?
актера.
Однако обе они знали, что дети покидают сцену в плачев?
ном состоянии, трепеща от возбуждения, и следует подож?
дать, пока этот импульс постепенно сойдет на нет. Мэтти, ко?
торому каждый раз велели снимать грим в театре, всегда
норовил улизнуть: ему нравилось щеголять своей раскрашен?
ной физиономией в метро, испытывая гордость и лихора?
дочный восторг от неодобрительных взглядов пассажиров,
он страшно радовался, когда на него посматривали из?за га?
зет. Все дети мечтают, чтобы их игры воспринимали всерьез.
Бегая от незнакомцев вокруг Ковент?Гардена и вверх по Фло?
1. Цитата из стихотворения “Молитва” Генри Чарльза Бичинга (1859—1919) —
английского священника, прозаика и поэта. (Здесь и далее — прим. перев.)

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

2

[ 26 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

рал?стрит с подкрашенными губами, с глазами, словно у ла?
ни, он прекрасно понимал, что за типы его преследуют, при?
тормаживал, чтобы дать им себя догнать, а потом отрывался
от них, поворачивая за угол, к школе.
— Он что, гений? — спросил бухгалтер.
— В данный момент у меня в школе есть один большой та?
лант, но это не Мэтти Стюарт. Мэтти — нечто другое. Его
ждет успех.
У Анвина развилось сверхъестественное чутье на слова,
способные помочь ему снова вернуться к бухгалтерской те?
ме, — “успех” было одним из них. Он мечтал как?то упрочить
свое положение; порой ему казалось, что, если не принять ка?
кие?нибудь радикальные меры, недолго и рехнуться. Иногда
его роль брала на себя Блюбелл, однако полагаться на нее как
на союзницу было нельзя. План его состоял в том, чтобы при?
влечь третье лицо, готовое вложить немного денег, и погово?
рить по существу. Это представлялось возможным, поскольку
он считал, что Фредди, при всей своей безапелляционности и
внешней непоколебимости, все?таки несколько смягчается в
присутствии мужчины приятной наружности. Отец Анвина
вел здесь бухгалтерию в тридцатые годы, и про его взаимоотно?
шения с Фредди всегда ходили сплетни. А потому Анвин все вы?
сматривал, не появится ли спаситель, тысячами с пятнадцатью
наличных, обладающий незаурядной смелостью, необходи?
мой, чтобы войти в доверие к Фредди и превратить ее в дейст?
вующий концерн. Предел займам, требованиям и попрошайни?
честву должен был наступить и для нее, притом уже скоро.
Он заговорил о множестве новых школ актерского мас?
терства, где основное внимание уделяли ученикам веснушча?
тым, без передних зубов — тогда это считалось необходимым
для съемок в кино и на телевидении, — и о том, с какой легко?
стью этим ученикам, судя по всему, доставались стипендии
от местных властей.
— В кино меня больше не водят, — сказала Фредди, — а ку?
пить телевизор нам не по карману.
— Вы, наверное, и не обратили особого внимания на все
эти новые школы. Я это, конечно, не к тому, что вы желаете
им зла.
— Отчасти — да, желаю.
Видимо, она слушала внимательнее, чем ему казалось.
— Вы идите себе, милый мой, — добавила она. — А я тут
пока посижу себе у камина. Мне нужен совет. Вдруг явится
Слово.
То и дело возникающие упоминания об этом Слове были
самым нечестным приемом Фредди, поскольку шли вразрез с

[ 27 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

ее проницательностью. Это была тайна, пусть не духовного
рода. Случайная фраза, обычно из чего?нибудь прочитанного
или из какого?нибудь недавнего разговора, вспоминалась ей
в душной темноте, в тишине — и поражала своим глубинным
смыслом. Тогда она улыбалась, сидя в своем уютном кресле.
Слово превращалось в путеводную нить, способную вывести
ее из очередного затруднения.
Впрочем, оно могло явиться и за стенами школы. Оказыва?
ется, дважды бывало так, что в уличной толпе к ней подходил
человек с бледным лицом и в черной шляпе — шляпы были
разного фасона, но оба раза черные — и тихонько говорил:
“Они на вас полагаются”. А то случалось, что Слово принима?
ло форму на удивление тривиальной надписи — таковой одна?
жды стала ОТКРЫВАТЬ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ; кое?что по?
падалось даже в замечаниях, сделанных мимоходом мисс
Блюэтт: выше головы не прыгнешь, все под небом ходим. Это по?
следнее послужило Фредди советом не ремонтировать кры?
шу, в которой образовалось несколько широких прорех, до
будущего года.
Возможно, именно в один из таких моментов вдохнове?
ние дало ей понять, что по части общеобразовательных
предметов “Храм” способен обойтись всего двумя учителя?
ми, платить которым следует как можно меньше. Это был тот
редкий случай, когда бухгалтер и Слово сошлись во мнении.
Такой план позволял отвести больше средств на инструктора
по фехтованию, специалиста по диалектам и акцентам, пре?
подавателя шекспировской драмы и на полоумного старика
Эрнеста Валентайна, приходившего только на репетиции
“Питера Пэна”. Итак, избавившись в конце прошлого лета от
балласта, Фредди сумела найти двух новых учителей, недав?
но приехавших из Северной Ирландии, которые, как можно
было надеяться, еще не успели понять что к чему.
Ханна Грейвс была миловидной двадцатилетней девуш?
кой, чей здравый смысл, казалось бы, должен был заставить
ее сразу отказаться от работы за одиннадцать фунтов пятна?
дцать шиллингов в неделю. Однако Фредди моментально рас?
познала в ней то влечение к театру, да и вообще ко всему те?
атральному, что способно завладеть даже самыми
здравомыслящими людьми, а там уж — прямая дорога к по?
эзии и прочим бедствиям. О сцене Ханна не мечтала; все оча?
рование крылось за кулисами. Стоило Фредди в этом убе?
диться, как она повела атаку с другого фронта. Некоторым
ученикам, отметила она, живется немногим лучше, чем бес?
призорникам, им нужны лишь доброе отношение и твердая
рука. Конечно, работа непростая. Пока дети работают, кто?

[ 28 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

то из персонала должен ходить по театрам и добиваться, что?
бы они получали образование в рамках, предписанных зако?
ном.
— Вы, милая моя, к этому, верно, не привыкли.
Когда Ханна взялась вести младший класс по всем предме?
там в течение как минимум года, Фредди предложила другую ва?
кансию некому мистеру Пирсу Кэрроллу. Кэрролл, мужчина лет
тридцати, родом из Каслхена, местечка неподалеку от Дерри,
представлял собой приобретение куда более сомнительное, за?
то Фредии углядела в нем многообещающие признаки челове?
ка, которому высокие заработки не грозят даже в мечтах.
— Садитесь, мистер Кэрролл, — сказала она, не оборачива?
ясь, когда он понуро вошел.
Он уселся, подогнув длинные тонкие ноги.
Его письмо лежало развернутым на столе, так что ему вид?
ны были бледно?серые плоды работы собственной пишущей
машинки — правда, вверх ногами.
— Так, давайте?ка посмотрим, в университете не учились,
специального образования нет, диплома нет.
— Да, добавить тут особо нечего, — ответил он.
— Боюсь, и особенно привлекательным вас не назо?
вешь, — продолжала Фредди.
Она бросила на него взгляд, проверить, как он это вос?
принял; он совершенно невозмутимо признал справедли?
вость данного утверждения, ответив ей кивком, чуть ли не
легким поклоном.
— Но вы уже, разумеется, где?то преподавали?
— В школе для глухонемых в Каслхене. Говорят, когда пре?
подаешь глухим, становишься хорошим актером, но со мной
ничего подобного не произошло. К таким вещам у меня ника?
ких способностей.
Фредди подождала, не добавит ли он “к сожалению”, но
нет, не добавил. Вероятно, он ни о чем не жалел.
— Что вы преподавали глухонемым?
— Ремесла и плотницкое дело, мисс Вентворт, там да еще в
школе для инвалидов при Протестантской церкви Ирландии.
— И какие же были отзывы на вашу работу?
— Никаких. Да я, собственно, их и не ждал.
Фредди решила зайти с другого бока.
— Вы театром интересуетесь?
— Да нет, не сказал бы.
— Но Шекспира вы любите?
— Шекспира я плохо знаю. Должен вас сразу об этом пре?
дупредить.
— Вы любите детей?

[ 29 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

— Нет, мисс Вентворт.
— А преподавание?
— По?моему, правильно, что детей учат.
Все это время он сидел совершенно неподвижно и внима?
тельно слушал. На нем был костюм из зеленоватого твида, ка?
кой производят для уроженцев Северной Ирландии, наведы?
вающихся в Лондон. В разговоре с Кэрроллом долгие паузы
казались естественными. По сути, его крайняя медлитель?
ность создавала на удивление спокойную обстановку. Фредди
вернулась к теме ремесел и плотницкого дела. Это вполне мо?
жет подойти для мальчиков, которым не терпится чем?то за?
няться, когда они сидят без работы.
— Для подобных занятий требуется немалое количество
материалов, — сказал Кэрролл.
— С чего вы взяли, что у меня нет материалов?
Кэрролл обвел кабинет взглядом внимательным, но не
критическим.
— У меня такое впечатление, что с деньгами здесь тугова?
то. Но это неважно, я ко всякому привык.
— Я тоже, — сказала Фредди. — Вы, милый мой, в самом де?
ле уверены, что хотите получить эту должность? Зарплата до?
вольно низкая, низкой и останется. Мисс Грейвс я предлагаю
больше, но у нее ведь есть диплом.
— Да, очень низкая. Я бы сказал, это эксплуатация, но с
моим образованием на большее рассчитывать не приходит?
ся. Если остаться в Ирландии, там вряд ли будет лучше. Когда
доходишь до точки, после которой, как у Вордсворта, уж
дальше нет пути, надо пробовать что?то другое.
— Я Вордсворта совсем не читала.
— Правда? — вежливо спросил Кэрролл.
Способность казаться лучше или не таким, каков он есть, у
него отсутствовала. Он мог лишь быть самим собой, да и то без
особого успеха. Доведись вам встретить Кэрролла во второй
раз, даже будь он в том же зеленом костюме, вы бы его не
вспомнили.
Казалось, он размышляет над тем, о чем они только что
говорили.
— Надеюсь, вы не подумали, что это я из неуважения упо?
мянул про деньги. Да и, с другой стороны, я ведь ничего пло?
хого не сказал. Привычка к строгой экономии, особенно в
человеке преклонных лет, — что тут постыдного?
— Вы, быть может, считаете, что мне вообще пора сдать?
ся? — предположила Фредди.
— Вовсе нет — сдаваться никогда нельзя. Потому?то я и со?
слался на Вордсворта. А когда с одной трудностью поконче?

[ 30 ]
ИЛ 12/2014

но, надо не почивать на лаврах, а смотреть, откуда появится
следующая. Жить старыми победами — огромная ошибка.
— Полагаю, вы говорите на основании собственного опыта?
— Да нет, мисс Вентворт, вовсе нет, я?то никаких успехов
никогда не добивался. Но знаю, что главное в победе не раз?
мах, а суть.
Фредди попыталась представить себе, как он обучает Мэт?
ти какому?нибудь ремеслу, но не сумела. И все?таки за учите?
ля он сойдет. Она предложила заключить договор, поначалу
до июля будущего года, расторгнуть который он сможет, по?
дав заявление за три месяца до ухода, она же обязуется преду?
предить его об увольнении за месяц.
— Я вас, милый мой, намерена облапошить.
— И то правда, мисс Вентворт.
Фредди почувствовала к Кэрроллу интерес, пожалуй, более
сильный, чем к Ханне. В его репликах она услышала тихий, но
отчетливый голос абсолютно честного человека. Не будучи
уверена, доводилось ли ей слышать что?либо подобное прежде,
она решила, что это диковинное явление стоит изучить.

Год Шекспира

3
Школа Фредди находилась на Бэддели?стрит, посередине
Ковент?гардена, места, которое, в свою очередь, лежит точ?
но посередине, в самом центре Лондона. В старые времена, в
60?е, ковент?гарденский рынок был открыт по рабочим дням,
и Опера с Королевским театром величественно вздымались,
окруженные нескончаемым потоком транспорта, над волна?
ми фруктов, цветов и овощей. Знаменитым певцам с миро?
вым именем приходилось пробираться к своему триумфу ме?
жду тележек грузчиков, а во время великих представлений,
когда очередь за билетами на завтрашний спектакль вы?
страивалась с вечера, каждая пустая тележка была набита
спящими лондонцами.
Дети вполне свыклись с тем, что школа приходит в упа?
док. Ремонтом полагалось заниматься Бейнсу, разнорабоче?
му, который когда?то служил вахтером в “Олд?Вике”, а теперь
называл себя смотрителем школы, на деле же лишь пару раз
в неделю бросал небрежный взгляд на отопительный котел и
печь для сжигания отходов. Помимо всего прочего, Бейнс
воспринимал свою, так сказать, драматическую роль как сим?
вол старости и недолговечности бытия: в ответ на выходки
детей лишь бормотал что?то маловразумительное, мол, сер?
дечные потрясения, сопутствующие сценической карьере,
быстро собьют с них спесь. Мастером на все руки он не был,

произвести нужный ремонт ему так или иначе не удалось бы;
именно поэтому он и устраивал Фредди. Вдобавок Бейнс, на?
сколько позволяли обстоятельства, убирал помещение, хотя
сам ни за что бы в этом не сознался. Они с мисс Блюэтт и со?
ставляли постоянный штат Фредди. Другие, вроде тех, кого
только что приняли на работу, приходили и уходили, сменя?
ясь, как афиши.

[ 31 ]
ИЛ 12/2014

Кэрролл и Ханна познакомились лишь в начале учебного го?
да; к этому времени оба уже нашли себе жилье. После собесе?
дования с Фредди Ханна отправилась прямиком в обувную
мастерскую “Петру” на той же улице. Сняв туфли и вручив их
человеку за прилавком, она попросила сменить каблуки в ее
присутствии, поскольку ей еще ходить и ходить, пока не най?
дет жилье. Бросив на нее взгляд, киприот приделал к туфлям
новые каблуки “Филлипс”, вбил в них несколько стальных
гвоздиков и расплющил концы. “Не успеете сносить, как что?
нибудь да найдете”, — сказал он ей. Они распознали друг в
дружке людей решительных, не избалованных судьбой, но и
не отступающих перед нею.
В конце их первой рабочей недели Кэрролл пригласил
Ханну к себе на чай, так что она увидела его комнату прежде,
чем он — ее. Тут она пожалела, что не помогла ему в поисках:
пойди они вместе, наверняка нашли бы что?нибудь не столь
запущенное.
— Проходите наверх, — сказал он. — Не обращайте внима?
ния на эти письма в коридоре. Это все людям, которые тут
жили в прошлом году.
В его комнате было необычайно холодно. Везде царил по?
рядок — не то что у меня, подумала Ханна, — лишь открытый
зонт сушился у газового камина, который он, впрочем, не
включил.
— Нам дома никогда не разрешали держать открытый зон?
тик в помещении, — сказала она. — Одна из тетушек считала,
будто это плохая примета. Но вы, я думаю, человек без пред?
рассудков.
Он задумался.
— Наверное, с предрассудками. Для меня существует одна
непреложная истина: за что бы я ни взялся, непременно по?
терплю неудачу. Поэтому иногда меня тянет делать не то, че?
го мне на самом деле хочется, а прямо противоположное.
Возможно, поэтому он, поставив вещи сушиться, не зажи?
гал газ.

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

4

[ 32 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

— Вам, Пирс, надо больше общаться с людьми.
Вокруг него создавалась особая атмосфера — дух печаль?
ного приятия судьбы. У окна стоял деревянный стол, в свое
время полированный, на нем были разложены словарь, бума?
га и шариковая ручка с тремя запасными стержнями, прикре?
пленными к картонке. Кэрролл сказал ей, что теперь, прие?
хав в Лондон, надеется изложить кое?какие мысли на бумаге.
— Значит, здесь вы сидите и работаете.
— Когда я здесь сижу, такое чувство, будто я работаю.
В Кэрролле было нечто такое, от чего Ханна казалась се?
бе более опытной, но менее равнодушной. В конце концов он
налил ей чаю со сгущенным молоком и, развернув “Таймс”,
принялся читать вслух. Из?за снега задержаны работы по
строительству Национального театра на южном берегу Тем?
зы. С появлением мистера Макмиллана сразу собралась не?
большая толпа...
— Сам я всю газету прочел еще с утра, — сказал он, — это я
так, отметил пару абзацев, самые забавные, я ведь знал, что
вы придете днем.
Господи помилуй, он что, считает, будто я сама не могу
прочесть газету, подумала Ханна. Причем нельзя было ска?
зать, что ему недостает уверенности в себе. Стеснительности
в нем было не больше, чем в лунатике, разгуливающем среди
ночи.
— Вы долго собираетесь тут работать? — спросила она.
Он отложил “Таймс” и взглянул в ее ясное, вопрошающее
лицо.
— Поначалу решил было, дождусь каникул и подам заявле?
ние, — ответил он. — А теперь не хочу.
Тут он понял, что допустил неловкость, и спросил ее, что
она сама думает про школу.
Ханна окинула мысленным взглядом прошедшую неделю.
Учились дети всего полдня. Если утром у них были занятия по
музыке, танцам и актерскому мастерству, то послеобеденные
часы они проводили в неком оцепенении; если же на занятия
надо было идти только после обеда, то все утро они были поч?
ти неуправляемы. Лихорадочно соперничая друг с другом,
словно птицы на жнивье, бросая через плечо судорожные
взгляды — убедиться, что их никто не обгоняет, — все они вра?
ли на каждом слове. Что ж, все дети врут. Однако не все в от?
вет на упреки тут же поднимают на тебя глаза, полные слез,
или колотят себя по лбу в приступе самобичевания, что твой
принц из “Лебединого озера”.
Хорошо хоть их оказалось нетрудно запомнить по име?
нам. Каждый считал своим долгом представиться Ханне.

[ 33 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Среди учеников был Джанни, лучший танцор в школе, у кото?
рого в одиннадцать уже пробивались усики; за ним шел Мэт?
ти с последней парты: откинулся назад, изображая сосредо?
точенность, руки сложены на груди, один палец подпирает
щеку; рядом с ним совсем маленький, чем?то озабоченный
мальчик, который все время молчал, его представили как
Джонатана; за ним, стараясь держаться поближе к Джанни,
устрашающая Джойбель Морган. Мэтти, Джанни и Джой?
бель, у которой кудряшки и те, казалось, позвякивали, слов?
но медная стружка, было не место в младшем классе у Ханны,
однако они явно привыкли беспрепятственно перемещаться
из одной обшарпанной классной комнаты в другую. Они хо?
тели посмотреть на новую учительницу. Им прямо?таки не
терпелось показать ей, на что они способны. “Я не театраль?
ный агент, — сказала она им. — Мое дело — обучать вас разго?
ворному французскому”. — “Французский мы знаем, мисс”, —
ответил Джанни. Все они способны были уверенно имитиро?
вать французскую речь, обходясь бессмысленным потоком
слов, произносимых с безошибочной интонацией, звучав?
ших точь?в?точь, если не обращать внимания на смысл. Да
что там — дай им полчаса, и они изобразят что угодно. К сча?
стью, они умели изображать еще и молчание, точнее, тот ре?
шающий момент, когда актер замирает, зная, что весь зри?
тельный зал — его. Затишье, пусть лишь на полминуты — на
большее их не хватало, — всегда было кстати.
Все остальное время они пребывали в постоянном возбу?
ждении: то напрягали хрупкие пальцы ног и рук, то придава?
ли своим лицам, чистым, без единой морщинки, все новые
выражения. На подвижном, лайковом лице Мэтти сменялись
разные гримасы: непонимания, радости. Ему нельзя застаи?
ваться, сказал он. Счастлив тот, кто уверен: нет на земле ни?
чего важнее того, чем он занимается в настоящий момент.
Детям это дано. Они играют в реальность. Но что их ждет,
если эта игра — работа?
Им нужно было одно: чтобы их заметили и чтобы видно бы?
ло, что им все равно, заметили их или нет. В обеденный пере?
рыв Джанни гремел дверцами запирающихся шкафчиков. В
два часа ему надо было идти на занятие по игре с цилиндром и
тростью, а тут его цилиндр, а заодно и трость, из шкафчика
пропали. “Грабеж!” — распевал он, летая в танце между парта?
ми с целью привлечь внимание Ханны. Он надеялся, что скоро
начнет играть в “Домби и сыне”. Ноги его куролесили, мелька?
ли, выделывая замысловатые фигуры, как на репетиции.
— Мне надо постоянно набивать руку, — сказал он кру?
жась.

[ 34 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

Появившаяся Джойбель заметила, абсолютно машиналь?
но, что Джанни и цену себе любит набивать, недотрога эта?
кий.
— Она всегда так, загадками говорит, — пояснил Джан?
ни. — У ее родителей паб, привыкли народ к себе заманивать.
Джойбель улыбнулась Ханне, словно одна женщина дру?
гой, с пониманием.
— Мать во мне души не чает. Как бы ей хотелось, чтобы у
меня была сестренка.
— Публика эту затею освистала, — сказал Джанни.
Подойдя ближе, Джойбель прильнула головой, блестя?
щей, курчавой, к Ханниной груди.
— Отец, когда узнал, что мать снова понесла, раздобыл ка?
кое?то снадобье, чтоб с этим покончить. Налил его в ложку и
заставил маму проглотить. Она мне потом эту ложку показала
на случай, если придется идти в суд свидетельствовать под
присягой. Металл весь почернел. Весь черный сделался,
мисс.
Особым талантом Джойбель не отличалась, и, хотя ей не
было еще и десяти лет, будущее ее предсказать было неслож?
но. Как выяснилось, цилиндр и трость Джанни спрятала она,
чтобы потом ему их подать — ей хотелось быть служанкой, по?
корной всем его желаниям. Ханна созвала учеников на после?
обеденные занятия и раздала принесенные с собой контурные
карты, чтобы дети вписали названия европейских столиц. На
нее нахлынуло возмущение: ведь сидя так, склонившись, обра?
тив к ней свои круглые блестящие затылки, они ничем не от?
личались от любого другого класса.
В тот момент ей пришла в голову мысль, справедливая ли,
нет ли, что перед ней — пример из мировой истории украден?
ного детства: дети, от которых избавляются, отдавая дань мо?
де или привычке, дети, доведенные до бесчувствия, отданные
на службу, будто взрослые. На вопрос Кэрролла она смогла от?
ветить лишь одно: в каком?то смысле, наверное, жаль, что де?
ти так рано превращаются в профессионалов. Он слегка уди?
вился и напомнил ей, что она согласилась на эту должность
только из любви к театру. Разве нет?
Будем считать, что да, подумала она, хотя любовь эту мож?
но было и подавить, не говори ей так часто мать, что сделать
это необходимо. Объяснить это было трудно — видимо, тут
речь шла о физических ощущениях. Одна из ее младших сес?
тер точно так же относилась к больницам, говорила, что, едва
вдохнув запах дезинфекции, поняла — она хочет здесь рабо?
тать. Аромат монастырского мебельного лака оказывал похо?
жее воздействие на тех, у кого обнаруживалось духовное при?

звание. Точно так же и Ханна чувствовала, что театр — ее сти?
хия, хоть ни разу и не бывала за кулисами.

Возвращаться не было необходимости: ее рабочий день за?
канчивался в четыре пятнадцать, а времени было уже гораз?
до больше. По сути, она, наверное, поступала неправильно: у
Фредди могло возникнуть впечатление, что рабов надо под?
гонять, они будут только рады. Но Ханне хотелось написать
на доске задания на следующий день. Тогда ей не придется в
начале урока поворачиваться к ученикам спиной — шаг для
преподавателя младших классов столь же неосмотритель?
ный, сколь и для укротителя львов.

[ 35 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Мать звонила расспросить о новой работе. Что это за место,
школа актерского мастерства, — похоже, ни то ни се, — и что
это за мисс Вентворт, не приходится ли она родней Вентвор?
там из Бэллимойла, с которыми мать была близко знакома в
детстве, и если школа в частных руках, то как они решают во?
прос с Ханниной ежегодной прибавкой и пенсией; еще ее ин?
тересовали сотрудники, есть ли вообще среди них мужчины,
учителя?мужчины, разумеется, она их имела в виду, что ж,
Кэрролл — имя достаточно распространенное, возможно, он
кем?то приходится миссис Кэрролл, той, что из Маллена, у
которой трое сыновей, двое взрослые, один — в похоронной
конторе, один — в банке, хотя, конечно, торопиться некуда,
найти постоянную работу всегда успеется, она так понимает,
что Ханна просто хочет осмотреться, а там уж подыщет себе
место в приличной общеобразовательной школе.
— Пирс, у вас нет знакомых в похоронной конторе? — за?
дала она праздный вопрос. Он задумался. — Да нет, это я так,
просто мать ко мне приставала.
После чая Кэрролл проводил ее вниз, во второй раз ука?
зав на вытертые участки ковра.
— Я думал вам еще одну вещь сказать, вот какую: цвет лица
у вас, как у настоящей уроженки Северной Ирландии. По?мо?
ему, такой только у нас бывает: так и сияет белизной. Я счи?
таю, он происходит от сырых ветров, которые у нас преобла?
дают, и от холодных сквозняков в домах. Надеюсь, здесь он
не испортится.
— Если что, Пирс, вы мне обязательно скажите. Обяза?
тельно скажите, как только из меня песок начнет сыпаться.
Имелась вероятность, что в ответ он улыбнется, но Ханна
решила не терять времени на проверку. Она пошла на авто?
бус, чтобы вернуться в школу, а он остался стоять в темном
коридоре, заваленном чужими письмами.

[ 36 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

Однако с этим планом пришлось распрощаться, когда она
обнаружила, что в классе горит свет и Джонатан по?прежне?
му сидит за своей партой, словно мышь в норке. Бледный, не?
проницаемый, подобравшийся, он поднял тяжелые, в голу?
бых прожилках веки, поднял еще более голубые глаза и стал
за ней наблюдать. Находившийся тут же Мэтти баловался с
выключателями.
— Вы моя учительница, — произнес наконец Джонатан.
— Это любовь, — перебил Мэтти с характерным энтузиаз?
мом.
Ханна хотела было упрекнуть обоих в неискренности, од?
нако недели, проведенной в этих стенах, хватило, чтобы по?
нять, как мало значит здесь это слово.
— Джонатан — гений, — продолжал Мэтти. — Он начал иг?
рать в “Домби” раньше меня, да только ростом не вышел.
Правда, за этот год он вырос на дюйм и пять восьмых.
— Не понимаю, чего вы тут сидите, что один, что дру?
гой, — сказала Ханна. — Мэтти, тебе же в театр пора.
Оба слушали, навострив уши.
— Че ты тут сидишь, Джонатан? — внезапно произнес Мэт?
ти. — Тя че, мальчонка, дома седня не ждут?
Ханна тут же узнала собственный белфастский акцент.
— Ниче, дядь, просто сижу.
— И че ж ты ждешь, паренек?
— Ниче я такого не жду, дядь, просто сижу се, че не поси?
деть?то.
— А я те говорю, раз ждешь, значит, че?то дожидаешься, а
то с че бы те тут сидеть?то?
— А я, дядь, на сидельца учусь.
Стеснительностью она не страдала, никогда не прислуши?
валась к себе, но даже если прислушаться, разве так звучит ее
голос? Да нет, ничего подобного, не может быть, чтобы так
грубо.
— Мы вас не обидели? — спросили они, страшно доволь?
ные.
— Обойдусь без ваших извинений, — ответила она.
— Вообще?то Джонатану не разрешается подражать дру?
гим. Это плохо сказывается на его игре.
— У вас же бывают занятия по диалектам, — холодно на?
помнила Ханна.
— Да какие там занятия, ради всего святого, какие там диа?
лекты, от них же ж никакого проку, — воскликнул Джонатан, —
да посмотрели б вы, что она нам за реплики велит учить, Иисус
и Дева Мария (с характерной интонацией), да вы ж никак из
меня звезду сделать удумали, а мне вот оно не верится, ведь в

[ 37 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Голливуд попасть, это ж надо океан переплысть, он же ведь как?
никак в Америке, так я ж там разом и утопну. Какие ж это раз?
говоры? Хоть всю страну вдоль?поперек изъездий, разве ж та?
кие где услышишь? Я вас спрашиваю, мисс Грейвс, разве ж вы
когда слышали, чтоб люди вот так вот говорили?
— Изъездить всю Ирландию вдоль и поперек мне не дове?
лось, — ответила она, — но чтобы так говорили, я не слышала
никогда, это точно.
Джонатан спокойно кивнул.
— Не будем мы этим заниматься. Скажем ей, что вы веле?
ли не слушать ее, старую обманщицу.
Он вырвался из тисков Мэтти, обхватившего его рукой за
шею, и, пятясь, вышел из комнаты, ни разу не повернув голо?
вы.
— Это он репетирует, — пояснил Мэтти. — Пока не полу?
чится как следует, не успокоится.
— А разве сейчас не как следует?
— В этот раз — нет, он не попал точно в середину дверей.
Зато я так умею, я вам как?нибудь покажу.
— Покажи сейчас и давай иди домой, я тобой уже сыта по
горло.
— Нет, в другой раз.
Прикрыв дверь, он приглушенным, доверительным тоном
начал разъяснять все как есть. Родители его умерли, а если и
живы, он не знает, кто они, никогда не знал. Дела его ведет
агент, у того контора на другом конце Ковент?гардена, и там
ему есть где жить — так, комнатенка, а этот агент все его гоно?
рары собирает и платит за школу, только вот остается ему что?
нибудь на будущее или нет, это еще неизвестно. В неделю ему
на расходы выдают фунт десять шиллингов, но агент — а ведь
кто угодно может себя записать в агенты, — агент постоянно
говорит Мэтти, что он мог бы зарабатывать куда больше, если
б ушел из “Храма” и занялся рекламой, иначе говоря, если бы
обзавелся веснушками. По его словам выходило, что, если у те?
бя нет веснушек, роль в рекламе кукурузных хлопьев ты не по?
лучишь. Но есть всякие штуки, которыми можно натираться,
чтобы проступили веснушки, сказал Мэтти. Надо натираться и
ждать, чтобы немножко впиталось, прожгло в нескольких мес?
тах, наподобие кислоты. Нельзя, чтобы совсем равномерно,
на носу надо побольше. От боли просто на стенку лезешь. Хо?
тя, конечно, одним очень больно, другим — не так. Это называ?
ется болевой порог. По ходу рассказа его манера держаться
полностью изменилась — теперь голос у него был до смерти ус?
талый, словно он целый день простоял на паперти.
— А дома кто о тебе заботится, Мэтти?

[ 38 ]
ИЛ 12/2014

— В каком смысле — заботится, мисс?
Она, разумеется, имела в виду, кто его кормит, да и одева?
ет — впрочем, для мальчишки вид у него был всегда вполне
опрятный.
— Это входит в его обязанности, агенту полагается за этим
следить, — сказал Мэтти. — У него в подвале пресс, “Хоффман”.
Ханна решила не спрашивать, что это или кто.
— Мы должны появляться на людях в приличном виде, —
продолжал Мэтти, — иначе он не знаю что с нами сделает. —
Возможно, пресс “Хоффман” — орудие пыток. — Понимаете,
мисс, я целиком в его руках. Пока не повзрослею немножко,
так и буду от него зависеть.
Почувствовав, как на глаза наворачиваются слезы возму?
щения, Ханна отвернулась и начала стирать с доски. И как
Мэтти только осмелился ввязаться в эту историю в “Алексан?
дре”, подумала она. Раз он беспризорник, то все его причуды,
в особенности его странную привязанность к Джонатану,
можно простить. Может, уместно сказать что?нибудь на этот
счет? Но когда она обернулась, его уже не было.

Год Шекспира

5
В дружбе, связывавшей Мэтти и Джонатана, было что?то не?
ловкое: на отношения детей это было непохоже, да и на
дружбу, по сути говоря, не вполне. Скоро Ханна уже знала,
чего и когда от них ожидать, но причины их поведения оста?
вались для нее загадкой. Она пошла за советом к Фредди,
хоть и старалась избегать подобных шагов.
— Рада, милая моя, очень рада, что вы обратились ко мне, —
сказала Фредди.
Ханна объяснила, что беспокоится, как Мэтти живется
дома, если это вообще можно назвать домом, и толком не зна?
ет, то ли поощрять его, то ли приструнивать.
— Правда, нельзя сказать, что он испытывает настоящие
лишения. Все же ему выдают фунт десять в неделю на расходы.
— На самом деле, гораздо больше, — сказала Фредди. — Да,
это одно из его несчастий. Богатство, как и бедность, рожда?
ет свои фантазии.
— И какие же у него фантазии?
— Самые разные. К сожалению, он успел заметить, что бы?
вают вещи поважнее денег. Возможно, он научился этому у
меня самой. Придется поговорить с его отцом.
— С каким отцом? — спросила Ханна.
Оказалось, что отец Мэтти — преуспевающий владелец се?
ти магазинов одежды “Рэгтайм лимитед”, а мать, ушлая каких

Небрежный и барственный по отношению ко всем, если
только не рассчитывал что?нибудь от них получить, Мэтти
был, тем не менее, помешан на Джонатане. Он постоянно лез
в покровители — и такое распределение ролей было бы есте?
ственным. Однако Джонатан был мальчик замкнутый. По ха?
рактеру непритязательный, он довольствовался самым необ?
ходимым. Мэтти же требовалось то одно, то другое, причем
его желания быстро менялись: щеголеватая куртка, новый
транзисторный приемник, полсотни сигарет в коробке и так
далее. Джонатан мрачно восхищался этими вещами, да что
там — они явно производили на него впечатление, но сам он
о них не мечтал. Какой прок в восхищении, если нет завис?
ти? Но Джонатан, таясь ото всех и наблюдая за миром, слов?
но за представлением, идущим у него на глазах, как будто уз?
нал нечто до того важное, что теперь у него все время
уходило на обдумывание. Мэтти готов был отколотить его до
синяков, выкрутить ему руки, чтобы выведать его секрет.
Джонатан лишь изредка ему подыгрывал, как в тот вечер, ко?
гда они дразнили Ханну. В таких случаях Мэтти возбуждался
не на шутку.
Насколько можно было судить со стороны, он превосхо?
дил Джонатана почти во всех отношениях: старше, симпа?
тичнее, умнее, прирожденный актер; голос у него был плохо?

[ 39 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

поискать, принимает активное участие в делах фирмы. У них
шикарный дом в Хендоне, Мэтти — их единственный ребе?
нок, правда, мистер и миссис Стюарт часто ездят за границу.
А как же агент, комнатка, пресс “Хоффман”?
— Он, милая моя, наверное, про Джонатана вспомнил.
Джонатан, тот действительно не особенно нужен своим ро?
дителям. Да они с нами и не общаются — обо всем приходит?
ся договариваться с его агентами.
— Но ведь ему всего девять лет, — сказала Ханна.
— Да, милая моя, и тут тоже есть кое?какие поводы для бес?
покойства. Он так медленно растет. Они оплачивают его ме?
сто уже два года и не знают, когда же удастся получить какую?
то прибыль.
— А что вы им говорите, мисс Вентворт?
— Цитирую Шекспира, милая моя, Шекспира, и только.
Напоминаю им, что великие актеры — да и вообще великие
люди, если на то пошло, — появляются лишь раз в полвека. И
что без великого театра нет великого народа... Конечно, хо?
рошо, когда актера видно из задних рядов лож. Они ведь, ми?
лая моя, деньги заплатили, чтобы его увидеть. Но с Джоната?
ном им придется подождать чуть подольше, только и всего.

[ 40 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

ват, это верно, неглубокий, скрипучий, зато лицо, темнобро?
вое, на удивление выразительное, не могло остаться незаме?
ченным в любом зрительном зале; при этом, несмотря на
юный возраст, он уже был сложившейся личностью и ничуть
не менялся, сходя со сцены. Под его напускной небрежно?
стью скрывался железный характер. Это был его главный ка?
питал, а капитал на то и существует, чтобы на нем зарабаты?
вать.
Он непрерывно играл на публику. А Джонатан, наоборот,
подолгу молчал; у него, единственного из всех учеников шко?
лы, не было специально разученного отрывка для прослуши?
вания. Уговорить его показать товар лицом было не легче,
чем растормошить зверя во время спячки. Но потом, выходя
на сцену, точно зная, что делать и когда, он становился со?
вершенно не похож на себя: то произносил речь, то раздваи?
вался, превращаясь (например) в пару пожилых мужчин, ко?
торых видел как?то в окно конторы, один низенький, другой
высокий, оба собираются домой и подают друг дружке паль?
то. Они отряхивали друг друга, низенький вытягивался, вы?
сокий незаметно сгибался. Изобразить все это было нетруд?
но, однако в пантомиме Джонатана присутствовал еще и
намек на их трогательное отношение к недугам друг дружки,
на своего рода тревогу, хотя откуда ему было про нее знать.
Через короткое время персонажи растворялись в воздухе,
мальчик стихал, снова засовывал за округлую щеку жеватель?
ную резинку.
Как актеру ему требовалась публика, однако кто эти люди и
что они говорят, он не обращал внимания. Это вызывало у
Мэтти приступы бешеной активности. Безразличие — нечест?
ный прием защиты, а безразличие дружелюбное — ведь млад?
ший мальчик относился к нему хорошо и всегда рад был его ви?
деть — самый нечестный из всех. Он не мог успокоиться, пока
Джонатан не попадал в какой?нибудь переплет. Тогда было са?
мое время с наслаждением броситься к нему на помощь. То бы?
ла дань, отдаваемая человеком нездешнему существу, талан?
том — гению.
Все это происходило в школе. На улице чары рассеива?
лись. Здесь двенадцатилетнему Мэтти не подобало связы?
ваться с девятилетним мальчуганом. Он уносился прочь на
своем сияющем велосипеде, а Джонатан оставался пинать
жестянку в канаве.
Фредди тоже приходилось заигрывать с Джонатаном, чьи
круглые глаза встречали ее с немигающей вежливостью, но
не более того. Когда в школу наведывались высокопоставлен?
ные гости (а такое происходило довольно часто; подобные

[ 41 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

визиты проливали некий свет на тайну прошлого Фредди,
ведь все эти люди приезжали потому, что некогда хорошо ее
знали и теперь не могли ей отказать), детей обычно вызыва?
ли, чтобы устроить показ. Джонатан в таких случаях никогда
не рвался вперед. Ни своих радостей, ни печалей он Фредди
не поверял. Еще обиднее было то, что он приберегал их для
Блюбелл. Лишь она способна была унять его тревогу: когда
же он подрастет и начнет получать роли? Усевшись вместе,
они играли в азартную игру, используя вместо фишек ассор?
ти с лакрицей. Мисс Блюэтт, которой в молодости довелось,
как она рассказывала, поработать в казино в Нок?ле?Зут, об?
ращалась с кричаще яркими конфетами не без аффектации.
Дождавшись, пока игра потихоньку войдет в русло, она начи?
нала строить добросердечные предположения. Может быть,
в этом году Джонатана решат прослушать на роль в “Питере
Пэне”. Близится Рождество, скоро начнется сезон “Питера
Пэна”. Мэтти с Джанни уже начали репетировать Пропав?
ших мальчиков.
Самому Питеру Пэну, разумеется, было положено оста?
ваться маленьким, чтобы всегда жить весело и беззаботно. В
школе актерского мастерства сложность в другом: оставаться
маленьким нужно, чтобы зарабатывать деньги. Джонатану
было хорошо известно, что надвигаются тяжелые времена. В
возрасте от двенадцати до шестнадцати лет актеру очень
трудно найти роли.
— Только ты бы почаще беседовал с мисс Вентворт, — гово?
рила ему мисс Блюэтт. — Все?таки мы ожидаем от тебя вели?
ких свершений, а великие свершения — как раз то, за что она
всегда ратовала. Вообще?то, тебе бы надо сейчас у нее сидеть.
— Вам бы это не понравилось, — сказал околачивавшийся
поблизости Мэтти.
Как?то раз в конце дня, когда Фредди подходила к репети?
ционной, Джонатан преградил ей дорогу, явно чем?то обес?
покоенный, и сказал:
— Вам, мисс Вентворт, не стоит туда заходить.
— Почему же?
Он лишь повторил:
— Не стоит туда заходить. Пожалуй, лучше не надо, так
мне кажется.
— Джонатан, ты когда?нибудь видел, чтобы я передумала?
Он потянул ее за бесформенный рукав.
Дверь открылась, и оттуда вылетел, словно из пушки,
Мэтти, лихорадочно возбужденный, окруженный поклонни?
ками. Он был в женском костюме. Седой парик, очки, сви?
сающий жакет — все это представляло собой Фредди в миниа?

[ 42 ]
ИЛ 12/2014

тюре; перед ней стояла отвратительная старуха — ее умень?
шенное “я”.
— Шекспир, милый мой, был бы доволен, — прокричал
Мэтти голосом, взвинченным до самой высокой ноты.
На громадных брошах, на полудрагоценных камнях, при?
колотых к его фальшивому бюсту, играл свет. Он заметил,
что она на них смотрит, и нахальной уверенности у него по?
убавилось.
— Я их нашел, мисс Вентворт.
— Я тоже, — сказала Фредди.
Впрочем, ее занимал не он. Фредди интересовало, с чего
это Джонатан попытался ее предостеречь. Это на него непо?
хоже, видимо, он хотел уберечь ее от шока. Хотя, возможно,
он пытался уберечь Мэтти.

Год Шекспира

6
Для Пирса Кэрролла преподавание в школе Фредди складыва?
лось не так, как для Ханны. Когда он впервые вошел в класс в
своем зеленом, цвета осоки, костюме, с портфелем в руке, его
встретили молчанием. Ученики “Храма”, в которых каждое
новое веяние моды вызывало нервный трепет, попросту не
могли поверить, что их будет обучать существо в таких брю?
ках, с металлическим зажимом на галстуке, с такой причес?
кой, словно над ней потрудился садовник или землекоп. Он
разложил свои учебники и объявил, что будет вести занятия
по истории Британского содружества. Шум, дожидавшийся
этого момента, прорвал плотину и волнами разошелся по
классу от задних рядов к передним; крышки парт захлопали,
будто защелкали зубами сердитые тролли. Прошло пять ми?
нут, показавшихся очень долгими, и шум, покружив, мало?по?
малу стих, словно на него подействовала невозмутимость Кэр?
ролла. Он стоял молча, не шевелясь. Постепенно ученики
вернулись к тому, что их интересовало, и продолжали зани?
маться своими делами, точь?в?точь как до его прихода. Кэр?
ролл, на которого почти не обращали внимания, начал чи?
тать газету, которую, наученный опытом, захватил с собой.
Прямо перед ним велись разговоры, наигрывала музыка —
один из мальчиков потихоньку включил свою электрогитару
в розетку у плинтуса. Это успокаивает, подумал Кэрролл. Он
любил послушать песенку?другую. Учить он их ничему не
учил. Зато в классе не было вопиющего беспорядка, и все при?
сутствующие были довольны.
Фредди прекрасно знала о том, что происходит наверху,
и не покидая своего кресла. Около недели спустя она выбра?

[ 43 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

лась из него и отправилась обходить дозором вверенную ей
территорию. Некоторое время она стояла под дверью класс?
ной комнаты Кэрролла и прислушивалась. Когда дети разо?
шлись по домам, она послала за ним.
— Они разговаривают, мисс Вентворт, — объяснил он, —
просто разговаривают.
— Так, и о чем же?
— За первыми партами говорили про фильм, который
они посмотрели, называется “Молодежь”. Там вроде бы игра?
ет один певец, Клифф Ричардс, или, возможно, Ричард, он
там в главной роли. Сам я это кино не видел, так что не могу
с вами поделиться впечатлением. Задние парты обсуждали
школьную столовую — по их мнению, хрустящий картофель
стоит слишком дорого. Мальчик за последней партой, той,
что в углу, спрашивал одну из девочек, умеет ли она целовать?
ся по?французски. Да, что там еще было?
— Почему вы не вели урок?
— Они не расположены меня слушать, мисс Вентворт. Им
представляются более увлекательными другие темы. Тут есть
еще и вот какой момент. Мне кажется, этих детей не интересу?
ет школьная программа, они ведь собираются на сцену. Так вот,
если я скажу им: вы должны усердно заниматься в классе, чтобы
потом зарабатывать на жизнь, — это все равно что сказать им в
лицо: я не верю в вашу театральную карьеру. Разве нет?
— Они вас хоть замечают? — спросила Фредди.
— Да, я бы сказал, замечают. Одна девочка показала мне
туфли, которые купила сегодня утром, и спросила, правда ли,
что все будут в отпаде. Мне она показалась умной — по?своему
умной.
Фредди не злилась, лишь смотрела с любопытством на по?
добный непрофессионализм — а может быть, это был про?
фессионализм; такого ей прежде встречать не доводилось.
Любопытство всегда пробуждало в ней наиболее благород?
ные стороны характера.
— Я прошу лишь об одном: чтобы вы завтра вошли в класс
и научили их чему?нибудь — чему угодно, хоть сморкаться
пальцами. Я, милый мой, испытываю к вам благосклонность.
Забудем о том, что было до сих пор.
Кэрролл понимал, что благосклонности не бывает без
власти. Он мрачно ответил:
— Надеюсь, вы не подумываете дать мне расчет.
— Честно говоря, меня удивляет, что вы хотите работать
здесь и дальше.
— Хочу.
Он не сел в другое кресло, а продолжал упорно стоять.

[ 44 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

— А теперь ступайте.
— Вообще?то я не тороплюсь. Я жду, когда закончит Хан?
на, чтобы зайти к ней, спросить, вдруг я ей хоть как?то могу
пригодиться.
Тут Фредди поняла, почему это нелепое создание не хо?
чет уходить из “Храма”.
— Вы всегда так делаете? Всегда ждете — на тот случай, ес?
ли ей понадобится ваша помощь?
— Это для меня лучшие минуты за целый день, мисс Вен?
творт. А лучшие минуты, — добавил он, — суть неотъемлемая
часть всякого дня.
Глаза Фредди заволоклись, стали похожи на дымчатое
стекло. Она не заметила ухода своего сотрудника.
В целом она предпочитала, чтобы ее подчиненные грыз?
лись между собой. Так их легче было держать в узде, а то и
подбивать на легкое соперничество. Если с одним из них
обойтись несправедливо, другому будет приятно. Однако она
привыкла во всем искать преимущества. Если Кэрролл влю?
бился в Ханну — а предсказать, что ему придет на ум, было не?
возможно, — значит, он потерял голову, и ему можно платить
не в срок, задерживать зарплату еще дольше, чем Блюбелл.
Фредди царственным взмахом подвинула к себе счета, ле?
жавшие на столе, и начала рвать их пополам: один, другой,
третий. Их вид — а среди них, кажется, была повестка в суд —
напомнил ей старые времена и “Вик” — то, как милая Лилиан
Бэйлис доверительным тоном сообщала своим кредиторам:
“Я всю ночь молилась, и Господь велел мне до поры до време?
ни вам не платить”. Слово являлось Фредди неоднократно,
предостерегая ее от излишних предосторожностей. Да она
так или иначе не боялась. Ей было известно, что она — из тех
немногочисленных людей, кому общество по какой?то зага?
дочной причине решило помогать во что бы то ни стало, ка?
кое бы положение они в нем ни занимали.
Фредди могла не зависеть от театральных друзей и не
страшиться хода времени. Ее школе вряд ли грозил еще боль?
ший упадок, сама же она отвечала тому единственному усло?
вию, которого достаточно, чтобы завоевать всенародную лю?
бовь англичан, — ее знали с очень давних пор. Она так много
сделала для Шекспира — казалось, будто одна традиция сли?
лась с другой. Ее грубоватые манеры превратились в “извест?
ную эксцентричность”. Ей — как Букингемскому дворцу, чай?
ным “Лайонс”, читальному залу Британского музея и рынку в
Ковент?Гардене — никак нельзя было позволить исчезнуть.
Пока Англия оставалась верна себе, Фредди могла ничем не
поступаться.

[ 45 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Ученики “Храма” на удивление быстро начали принимать
Кэрролла как нечто должное. Поначалу казалось, что пытать?
ся произвести впечатление на него необязательно; потом
стало ясно, что это невозможно. Последней сдалась Джой?
бель. Она сказала Кэрроллу, что заходила к нему, что ей даже
начинает нравиться его стрижка — она нашла что?то похожее
в “Прическах с экрана”, там это называется “Одним махом”.
Хотите, я вот так вот возьму и пробегу пальцами у вас по во?
лосам, я так часто делаю дома по просьбе дядюшки, он гово?
рит, это пробуждает в нем приятное волнение. Кэрролл отве?
тил, что он ей не дядюшка, и продолжал невозмутимо сидеть
на своем месте, погруженный в собственные дела.
Ханна скучала по родным и думала, что Пирсу, наверное,
тоже одиноко — должно быть, потому он так себя и ведет.
Оказалось, у него есть братья и сестры, семь душ, и он их ре?
гулярно навещает, но в то же время — и это ее поразило — от?
носится к ним без особой любви.
— Вот бы не сказала, что вы часто ссоритесь с людьми, —
сказала она.
— Я ни с кем из них никогда и не ссорился. Просто не ску?
чаю по ним, и все. Когда я у них бываю, то сам не знаю, заме?
чают они меня или нет.
Его надо переубедить, подумала она, объяснить, что он
неправ.
— Нельзя же ожидать, что вы будете всех любить одинако?
во. Вот у нас родня: взять, к примеру, тетушек, у каждой свои
мелкие причуды. А у ваших?
Кэрролл тщательно обдумал сказанное.
— Причуды моих тетушек. Да, возможно, когда?то они и
были мелкими.
— Вы к ним слишком несправедливы.
— Я бы не стал так уж обобщать.
— И к себе вы слишком несправедливы. Зачем вы все вре?
мя об этом думаете?
— Я об этом вовсе не думаю, — в его голосе прозвучало лег?
кое удивление.
На самом?то деле он был целиком поглощен — что вполне
объяснимо — тем странным делом, которое затеял. Делом, на?
сколько ему было известно, неслыханным среди его родни. Его
предки были средней руки фермерами и женились, достигнув
соответствующего финансового положения, так: давали объяв?
ление в “Каслхенском орле” о том, что ищут девушку в возрасте
от двадцати восьми до тридцати пяти, с хорошим образовани?
ем, протестантку, умеющую играть на пианино. Эти?то практи?
ческие шаги, столь действенные в их времена, в конце концов

[ 46 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

привели к появлению на свет Пирса Кэрролла, который ока?
зался способен влюбиться. Он не привык испытывать гор?
дость, но этим гордился, в особенности тем, с какой легкостью
распознал это чувство, когда оно пришло.
Под внешней уверенностью Ханны в себе, что ни говори,
не такой уж глубокой, он разглядел легкую тревогу, правда, за
других, не за себя. Помочь ей обрести покой — такова была его
мечта.
А между тем она была тут как тут, смотрела жизни в лицо с оп?
тимизмом и благосклонностью, неизменно являя себя миру в
аккуратной блузке, какие носят в Белфасте, и подобранном в
тон жакете.
По вечерам ему редко удавалось побыть с ней вдвоем —
она решила посмотреть все пьесы и все мюзиклы, что шли в
Лондоне. Блюбелл, привыкшая беззаботно запускать руку в
ящики с контрамарками, с радостью к ней присоединялась.
Оказавшись там, где свет переходит в тень, между фойе и
зрительным залом, обе они испытывали острое, покалываю?
щее возбуждение. Мисс Блюэтт говорила Ханне, что у той
глаза молодые, и вручала ей билеты, так как сама не могла ра?
зобрать номера мест.
Кэрролл спрашивал, неужели большинство представлений
ее не разочаровывают, а она отвечала, что в целом — да, но
значит, надо просто подождать до завтра. Это слово “завтра” в
последнее время — впервые за всю его сознательную жизнь —
обрело для Кэрролла благоприятный смысл. Но ходить с ни?
ми в театр он отказывался. Даже для “Домби и сына”, где в мас?
совых сценах участвовал Джанни, он не сделал исключения.
Решил, что мюзикл ему вряд ли особенно понравится.
Дело в том, что Кэрролл и Джанни не очень?то жаловали
друг друга. Джанни успел сообщить Ханне, выплеснув на нее
теплый поток откровенных излияний, что отнюдь не удовле?
творен методами обучения Кэрролла.
— Мне так кажется, что у него два недостатка, в смысле,
если говорить о работе. Он ничего не знает, а если бы и знал,
все равно не может ничему научить.
— Джанни, я не вправе выслушивать жалобы на коллег.
— Я хочу тригонометрию начать. А Джойбель нельзя пус?
кать на занятия по математике к мистеру Кэрроллу. Секс и
тригонометрия, они же несовместимы, правда? И мой отец
тоже недоволен. Он возлагает на меня большие надежды.
— Может быть, у него найдется время зайти и все это обсу?
дить, когда он будет свободен в дневное время.
— Он портной.

Заказчиков, похоже, было много, поскольку отец Джанни
знал итальянские фасоны, да только он, как на беду, не верил
в свои силы, а все из?за нервов. Так и сидит, бывало, перед от?
резом, в приемной уже горы навалены, время идет, месяц за
месяцем, а он все никак не может заставить себя сделать пер?
вый взмах ножницами.
— А заказчики что говорят?
— Вот?вот, мисс Грейвс, вы в самую точку попали. Они на?
чинают терять терпение. Поэтому я чувствую, в конце кон?
цов, когда начну зарабатывать, он будет зависеть от меня.
Ханна пристально взглянула на него.
— Джанни, а твой отец точно портной?
Он пришел в ярость.
— Господи, мисс, да вы мне что, не верите? Я не врун. Я в
актеры не собираюсь, вы же знаете, я танцор, мой стиль —
цилиндр с тросточкой, как у Фрэнки Воэна, Фрэнки громад?
ные суммы жертвовал на благотворительность.
Ханна пообещала, что поговорит с отцом Джанни, если
тот зайдет в школу. Боясь обидеть Кэрролла, она не стала пе?
редавать ему этот разговор. Впрочем, волновалась она зря.
Кэрролл никогда не питал на свой счет никаких иллюзий, а
теперь у него не осталось и надежд. Это сделало его характер
куда сильнее, чем могло показаться.

[ 47 ]
ИЛ 12/2014

Сборщики налогов давно бросили привычку поджидать у па?
радного и черного входов школы “Храм”. Они знали, что ни?
чего тут не получат; поговаривали, будто одного из них угово?
рили, в духе старых комедий, распрощаться с собственными
жилетом и пиджаком и отдать их в костюмерную.
— Он пожертвовал их на “Фасоны Фредди”, милый мой, —
рассказывала Блюбелл, из преданности не вдаваясь в детали.
Тем не менее та повестка, которую Фредди разорвала вме?
сте со счетами, вскоре вернулась в виде судебного постановле?
ния. Прибыли судебные исполнители, представлявшие инте?
ресы фирмы — поставщика нот. Ушли они с пустыми руками.
Конфисковывать тут оказалось нечего, поскольку Фредди, как
выяснилось, ничего не принадлежало. Части декораций, по?
трепанный реквизит, цилиндры и трости — все это нельзя бы?
ло и пальцем тронуть, ибо Фредди заявила, что это — ee орудия
труда, а потому изъятию не подлежат. У британского гражда?
нина имеется неотъемлемое право собственности на его или
ее орудия труда, а также на его или ее постель. Где находится
постель мисс Вентворт? Ответ на данный вопрос приставы?ис?

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

7

[ 48 ]
ИЛ 12/2014

полнители получили, когда попытались вынести из репетици?
онной кушетку, обитую темно?красным бархатом. Ценность
она представляла скорее историческую: Эллен Терри подари?
ла ее своему сыну Гордону Крэгу, а он — своим дальним родст?
венникам, семейству Гилгудов1. Но оказалось, что Фредди —
пружины застонали, когда она на них опустилась, — спит все?
гда здесь, если вообще спит.
Посетители ретировались, дабы испросить дальнейших
распоряжений, и в кабинете воцарилась атмосфера праздника.
— Мне, милая моя, явилось Слово, не знаю только откуда.
“Жить старыми победами — огромная ошибка”. Я услышала
его, когда они смотрели на диван милой Эллен Терри.
— Я знаю, откуда оно, — сказала мисс Блюэтт. — Это Кэр?
ролл сказал, когда приходил насчет работы.
По лондонским театрам разнеслись, никого не удивив,
вести о том, что у Фредди наступили тяжелые времена. Щед?
рость входит в привычку лишь у представителей двух профес?
сий: актеров и адвокатов. Те из бывших учеников, кто добил?
ся успеха, тут же прислали пожертвования, а те, кто нет,
нацарапали чеки с беззаботностью, свойственной людям без
прочного состояния. Актеры, игравшие в “Домби и сыне”,
скинулись, кто сколько смог. Зрители “Олд?Вика” прислали
чуть меньше четырехсот фунтов с запиской от завсегдатаев
галерки: “Шекспир дал бы пятьсот”. Как обстояли дела с мебе?
лью Фредди, никто не знал. Из подъехавших на Бэддели?
стрит фургонов начали выгружать присланные в дар столы и
стулья. “Хеймаркет”, наиболее родственный из всех театров,
прислал рояль, оставшийся от долгого сезона “Лунной сона?
ты”. Поднимать его наверх было делом рискованным, поэто?
му прекрасный “Бехштейн” втолкнули в затхлый салон рядом
с учительской, где две его ножки увязли в полу, провалившись
сквозь доски; так он и остался стоять, словно брел по мелко?
водью.

Год Шекспира

На то чтобы оставаться неизменной, требуется исключи?
тельное чувство равновесия. Возможно ли, — любопытно,
что такое предположение вытекало из ее нежелания волно?
ваться, — возможно ли, что это чувство начинало отказывать
Фредди, пусть лишь в малой степени? Может, и так, ведь

1. Эллен Терри (1847—1928) — английская актриса, прославившаяся испол"
нением шекспировских ролей. Гордон Крэг (1872—1966) — ее сын, теат"
ральный деятель, работавший актером, режиссером и оформителем. Джон
Гилгуд (1904—2000) — один из наиболее известных актеров шекспиров"
ского репертуара XX века в Британии, внучатый племянник Терри.

[ 49 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

именно в это время отец Мэтти Стюарта, умевший выбрать
подходящее время, решил обстряпать одно дельце, которое
давно держал в голове. Он спросил, нельзя ли представить
мисс Вентворт одного его делового знакомого по имени
Джои Блэтт, который, возможно, захочет вложить в школу
некую сумму, — он, разумеется, не знает, какую именно.
Мистер Стюарт затеял это не из любви к Фредди, а про?
сто потому, что не мог спокойно смотреть на бесхозяйствен?
ность — на то, что ему представлялось бесхозяйственностью.
Жалоб по части успехов Мэтти у него не имелось, работы в
театре у мальчика было достаточно — столько, сколько по?
зволяли правила. Однако с деловой точки зрения то, что про?
исходило у Фредди, выглядело плачевно; это, можно сказать,
было ясно и младенцу. На бухгалтера, Анвина, он не особен?
но надеялся, а сам был слишком занят, чтобы вникать в дета?
ли и пытаться что?то исправить, однако полагал, что Блэтту
это, возможно, удастся. При одной мысли о том, что при?
быль, пусть даже и не его собственную, пускают по ветру, он
испытывал грусть, смешанную с гневом, словно поэт, которо?
го тревожит увядание всякой розы.
Блэтт согласился на встречу, устроенную Стюартом. Он по?
лагал, что больших трудностей не возникнет. Он всегда зани?
мался малыми предприятиями и считал, что купить себе долю
в этом — его и предприятием толком не назовешь — не составит
труда. Например, эта мисс Блюэтт, хоть мисс Вентворт и назы?
вала ее “моя компаньонка”, когда так было удобнее, на самом
деле никакими правами не обладала. А значит, мисс Вентворт
являлась индивидуальным предпринимателем (хотя такое оп?
ределение ей как?то не подходило). Помещение на Бэддели?
стрит было арендовано на ее имя, и срок аренды истекал через
пятьдесят девять лет. Ей удалось возобновить это соглашение с
землевладельцами во время войны, когда казалось, что недви?
жимость стоит недорого, а после она вытребовала себе доста?
точно средств на военные убытки, чтобы подлатать здание.
Блэтта удивило, что пожилой даме удалось провернуть столь
разумное дело; это была одна из первых причин, побудивших
его вообще рассмотреть данное предложение. Замысел его был
таков: частная компания с ограниченной ответственностью,
директором которой будет он, а вторым пайщиком — мисс Вен?
творт. Если они собираются работать на телевидении, что, ко?
нечно, надо устроить обязательно, то важно продумать назва?
ние. “У Фредди” или даже “Храм” — тут смысла хватало, однако
не того, который нужен был Блэтту. “Ребята с огоньком”,
“Юные таланты”, “Живые картинки” — любое из этих назва?
ний могло принести успех, иначе говоря, привлечь клиента.

[ 50 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

Эти соображения он опробовал на Стюарте.
— Конечно, все это никак не может помешать серьезной
карьере, как у вашего Мэтти.
— Мэтти ничего не помешает.
— Или тому, про которого вы мне рассказывали, он еще
ростом не вышел.
— Вам надо сосредоточиться на том, чтобы перетянуть на
свою сторону Фредди. Вот о чем надо сейчас думать. Обо вся?
ких “Ребятах с огоньком”, да и о самих ребятах можно пока
не беспокоиться.
Блэтт считал, что уж кто?кто, а он должен понимать стару?
шек и детей. В чем, как не в этом, его природный талант? У
него до сих пор жива мать, да и бабушка тоже.
— На вашу бабушку она, как вы увидите, не очень?то смахи?
вает, — сказал Стюарт. — Однако желаю вам удачи.
Стало быть, Блэтт пытался добиться того, что прежде не
удалось брату Фредди и другим предприимчивым людям, чьи
планы остались пустым звуком. К счастью, он об этом не
знал. И Анвин, и мисс Блюэтт, знавшие об этом, поражались,
как его не прогнали сразу. Возможно, Фредди явилось Слово.
А может, на нее повлиял недавний кризис. Анвин, впрочем,
считал, что дело не в этом: бухгалтерия хоть и пребывала в
состоянии худшем, чем когда?либо, но ненамного. В утро
встречи он принес с собой балансовую ведомость, подчистив
ее, насколько позволяли приличия.
— Уберите это, — сказала Фредди тоном, каким обраща?
лась к местному маньяку.
— Но ведь для обсуждения нужно знать основные факты.
— Мне — нет, милый мой.
Мисс Блюэтт, стоявшая у окна, сообщила, что мистер
Блэтт уже идет, она уверена, что это он. Так оно и оказа?
лось — он прибыл с опозданием, как и всякий, кто не знал ме?
стных улиц с односторонним движением и тупиков. Всем бы?
ло видно, как он, темноволосый, щеголеватый, обрывает
таксиста на полуслове, засовывает бумажник в карман. Изви?
нения за опоздание и прочие объяснения, часто занимавшие
первые десять минут беседы, давали Фредди явное преиму?
щество. Но Блэтт вообще об этом не упомянул. Время, прове?
денное в такси, пока оно колесило по округе, дало ему воз?
можность привести мысли в полный порядок.
Начал он весьма удачно: сказал, что мисс Вентворт, веро?
ятно, хотела бы узнать кое?что о нем и о его интересе к театру,
а в частности — к школам актерского мастерства. Про себя он
сообщил, что сам он не прочь посмотреть представление?
другое, однако Шекспир для него — штука не самая важная. За?

[ 51 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

чем тут сидит эта Блюэтт, постоянно думал он, да и этот про?
ходимец Анвин, с ним я и потом мог бы поговорить. Да, ему
так и не удалось подружиться с Шекспиром; точно так же и в
этой школе наверняка есть ученики с самыми разными способ?
ностями. Некоторые из них, наверное, родом из весьма небла?
гополучных районов.
— Я и сам, — с этими словами он повернулся к собеседникам
с подкупающе искренним выражением лица, — я и сам жил в не?
благополучных местах, так что знаю, какие они бывают.
— А я, по?вашему, не знаю? — спросила Фредди.
Блэтт улыбнулся.
— Не думаю, что вам доводилось жить на Мишн?стрит, в
Ист?Энде.
— Эту улицу я прекрасно знала в бытность молодой жен?
щиной. Или, если угодно, женщиной. У старых женщин все
по?другому.
— Значит, вы работали в социальном учреждении?
— Я там жила, потому что у меня не было денег.
Анвин не сумел скрыть изумления, услыхав эту совершен?
но новую вариацию на тему “из прошлого Фредди”. Блэтт, не?
смотря на все данные себе обещания, почувствовал, как его
охватил приступ ярости из?за этой, как ему показалось, чудо?
вищной, ничем не оправданной лжи, единственной целью
которой было сбить с него спесь и оставить без внимания его
традиционные призывы к сочувствию. Как будто уже нельзя
чуть?чуть пошантажировать людей своим скромным проис?
хождением! Он заметил, что Анвин тоже не верит в эти сказ?
ки, — зря она наняла на работу человека, не способного скры?
вать свои чувства.
Фредди, с интересом за ним наблюдавшая, воспользова?
лась паузой и сказала:
— У вас, мистер Блэтт, руки художника. Вам никогда об
этом не говорили?
Блэтт, у которого хватило сил пропустить это мимо ушей,
сумел удержать руки на месте — они все так же лежали на коле?
нях. Однако голос его вышел из повиновения, сбился на неуве?
ренный баритон:
— Нет, Мишн?стрит вы не знаете, в это я ни за что не пове?
рю, вы там и близко не бывали. Если вы жили там в молодости,
то, вы меня извините, не хочу вас обидеть, но речь идет, ско?
рее всего, о начале двадцатых годов — как раз тогда у моего
двоюродного деда была мастерская на углу Мишн?стрит и Ком?
мершл?стрит. Если вам знакомо это место, вы должны были
знать и его.
— И что?

[ 52 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

— И что? А то, мисс Вентворт! Тогда от чего он умер? Мо?
жете вы мне сказать?
Казалось, что теперь все, как бы глупо это ни звучало, за?
висит от ее ответа.
— Его фамилия тоже была Блэтт?
— Да, это брат моего деда. Кожевенная мастерская, он
был по кожевенному делу. От чего он умер?
Фредди улыбнулась.
— Вы имеете в виду, как он умер, не правда ли? По?моему,
полиция так и не выяснила это до конца.
Блюбелл понимала, что Фредди ни за что не зашла бы так
далеко, не будь она уверена в себе. Смотреть на то, как скон?
фузился этот щеголеватый деловой человек, ей было невмо?
готу. В этот момент дверь открылась, и в кабинет с доверчи?
вым видом заглянул Джонатан. Она сделала ему знак уйти,
но, взглянув на Фредди, он понял, что пришел кстати.
— Познакомься, милый мой, это мистер Блэтт.
Джонатан пожал посетителю руку. Он был, как всегда,
одет в синие джинсы, однако, как ни странно, производил
впечатление ребенка викторианской эпохи, которого разбу?
дили посреди ночи и привели вниз, в гостиную.
— Мистер Блэтт пришел рассказать мне, что я не умею
управлять собственным делом, — продолжала Фредди.
— Этого не может быть, мисс Вентворт!
— Он говорит, что хочет помочь школе. Ему не терпится
дать мне денег.
— Что такое деньги? — спросил Джонатан.
— Послушай, дружок, ты же знаешь, что такое деньги, —
сказал Блэтт.
Анвин почувствовал, что кто?то — он сам, раз остальные
молчат — обязан положить этому конец, тем более что маль?
чик снова заговорил сонным шепотом, от которого кровь
стыла в жилах:
— Они жестокие, правда? Если они хорошие, то почему
они не спасли мою маму?1
— По?моему, ученикам здесь на данном этапе делать нече?
го, — сказал Анвин. — Мисс Блюэтт, им разве не положено на?
ходиться в другом месте?
— Я просто зашел спросить, может, она хочет сыграть в
ассорти, поставить сотню на кон, — сказал Джонатан, выхо?
дя; он снова вернулся в свое обычное состояние, что бы это
ни означало.

1. Видоизмененная цитата из романа Ч. Диккенса “Домби и сын”.

[ 53 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Блэтт понял, что от Анвина все?таки есть какая?то польза,
и с решимостью возобновил борьбу, в основном потому, что
был уверен: мальчика привели специально, с целью произве?
сти на него впечатление, — своего рода демонстрация талан?
тов. Он так и не понял до самого конца, что в школе “Храм”
действуют гибкие правила: детям здесь, в порядке компенса?
ции за тяжелое ученье, разрешается свободно бродить, где им
вздумается; не понял он и природы благосклонности Фредди.
По сути, он действительно был под впечатлением; слова “По?
слушай, ты же знаешь, что такое деньги” вырвались у него слу?
чайно. Казалось, будто его заставили их произнести, словно в
ответ на прозвучавшую реплику. Значит, у этого мальчишки
есть талант. Тут он с еще большим рвением принялся изла?
гать свои планы.
Насколько он понимает, спрос на детей на телевидении
растет и будет расти, однако их лица теряют коммерческую
ценность через какие?нибудь полгода, а то и раньше: потом у
них либо вырастает большой нос, либо что?то происходит с зу?
бами, либо же зрителям просто надоедает на них смотреть. А
значит, пусть они приходят в “Храм” ненадолго, на месяц?дру?
гой, а там с заработанными деньгами отправляются на все че?
тыре стороны. Так япошки управляли когда?то своей легкой
промышленностью: девушки работали на фабрике, пока не на?
копят на приданое, а потом — обратно в деревню, и всё легко
и просто, и все довольны. Хорошо работала система, что и го?
ворить, очень хорошо. Естественно, занятия с прицелом на бу?
дущее, и Шекспира не стоит выкидывать совсем, это, по сути,
их самый главный актив, единственный актив, не считая арен?
ды. Она будет номинальным руководителем. Вполне возмож?
но, они по?прежнему будут выпускать звезду?другую, звезды —
это дело такое, не упустишь, но в целом оборот будет быст?
рый, им, вероятно, удастся сократить преподавательский со?
став, по крайней мере на пятьдесят процентов.
— Тогда у меня останется всего один учитель, — сказала
Фредди, все это время не столько слушавшая его, сколько
внимательно изучавшая.
Блэтт был огорошен.
— Я тут видел одну молодую леди приятной наружности,
когда заходил.
— Это мои пятьдесят процентов. У нее есть коллега, он не
так бросается в глаза.
Следующим этапом должен был стать осмотр школы. Од?
нако Анвин предложил оставить это на потом, а сейчас пе?
ребраться в его собственную контору на Бишопсгейте, про?
смотреть счета. Он освободил для этой цели все утро.

[ 54 ]
ИЛ 12/2014

Прекрасное знание всех особенностей здешних улиц позво?
лило ему почти сразу же найти такси и заставить его сняться
с места. Стоило им оказаться внутри и захлопнуть дверцу, как
Блэтт вытянул перед собой руки и внимательно на них по?
смотрел.
— А я всегда считал, что у меня руки как руки.
Фредди осталась вполне довольна собой.
— Он, милая моя, удивился, что мне известно про его двою?
родного деда. Этот старый Макс Блэтт сломал себе шею — упал
с лестницы у себя в подвале.
Мисс Блюэтт, посвятившая немалую часть жизни школе
“Храм”, где намеревалась провести остаток дней, порой вы?
нуждена была защищать собственные интересы. Предложе?
ние Блэтта никуда не годилось, однако ей трудно было при?
мириться с мыслью, что он, а с ним и его капитал, исчезнет
с горизонта. Таких, как он, больше, может, и не будет. Она
решила, что Фредди попросту не восприняла его всерьез.
И все?таки, возможно потому, что он не признал своего по?
ражения, его не прогнали. Он и дальше заглядывал в “Храм”,
отчасти в ущерб другим своим интересам. А Фредди и дальше
держала про запас, среди прочих оскорбительных замеча?
ний, такое, которое могло бы заставить его распрощаться с
ней навсегда.

Год Шекспира

8
Осень была любимым временем года Фредди — в каком?то
смысле, ее весною. Параллели между своим преклонным воз?
растом и надвигающейся зимой ничуть ее не тревожили.
Она, казалось, оставалась все той же; сменялись лишь годы.
Когда октябрьские ветра начинали гонять по улицам намок?
шие листья с упаковочной соломой и раскидывать по водо?
сточным канавам театральные программки, Фредди, никогда
и не посещавшая ресторанов, порой выбиралась все же на ве?
чернюю прогулку.
Неприглядная Бэддели?стрит, служившая ученикам “Хра?
ма” игровой площадкой, была еще и местом, где Фредди на?
ходилось с кем посудачить. Рядом со школой была лавка, тор?
говавшая театральной обувью и одновременно выполнявшая
роль магазина интимных товаров. Мисс Блюэтт считала, что
Джойбель не следует так часто туда бегать; Фредди отвечала,
что девочка, вероятно, заходит дать продавцам парочку сове?
тов. Дальше шло адресное бюро, кафе “У Тито”, откуда всегда
сильно пахло съестным, небольшая аптека, где можно было

Пока в кабинете кипела работа, Ханна много времени прово?
дила внизу, держа первую и, по сути, единственную линию
обороны, отделявшую Фредди от родителей. Некоторые из
них приходили по поводу новичков, спрашивали о наличии

[ 55 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

купить грим гораздо дешевле, чем у Лейхнера, другое бюро и
мастерская, где киприот починил Ханне туфли. Но теперь, с
наступлением темноты, воздух в вышине подрагивал, сияя
театральными огнями, что зажглись на окрестных улицах, а
узенькая полоска неба над ночными облаками горела отра?
женным красным светом. Сама улица с ее тусклыми фонаря?
ми преобразилась в подобие кулис, ожидающих увертюры.
Двумя столетиями ранее, когда из этих домов, простень?
ких, без архитектурных излишеств, помои выплескивали
прямо на улицу, — наверное, даже в те времена запах тут сто?
ял не такой сильный, как теперь, когда могучие волны овощ?
ных ароматов колыхались над более тяжелыми бензиновыми
испарениями и душком сточной канавы у кафе. Впрочем, све?
жий воздух Фредди не жаловала. Она полагала, что театру ни
в коем случае нельзя подвергаться его воздействию, или вы?
бираться на улицу, или нести себя народу. Театр существовал
для того, чтобы туда приходили зрители. Сейчас они как раз
торопились с работы, наскоро проглатывали свои макароны
с сыром (Фредди всегда болела душой за обладателей самых
дешевых билетов) и бесстрашно пробивались обратно в го?
род, стремясь окунуться в то, что говорится и делается в ос?
вещенной рамке, а потом, когда сцена погаснет, с нетерпени?
ем ждать, когда можно будет снова погрузиться в мечты. Они
и сами были настоящими творцами, представление оживало
только при взаимном участии актеров и публики, а после ис?
чезало навеки. Исчезало самым странным образом — в этом?
то и была прелесть.
В школе же большинство детей работали над осенней
программой. Их вызывали играть в пантомимах за городом.
“Домби и сын” все еще шел, а в “Нансаче”, как было объявле?
но, собирались ставить “Короля Иоанна”. Она положила глаз
на роль юного принца Артура. Если вспомнить берущую за
душу сцену, когда он умоляет о пощаде тюремщика, получив?
шего приказание ослепить его каленым железом, а также зре?
лище его смерти в четвертом акте, Артур — одна из самых
тошнотворно?сентиментальных и театрально?эффектных
ролей у Шекспира. Принимая во внимание степень его не?
приязни к детям, это многое говорит о его таланте. Ему на?
верняка приятно было бы увидеть, с какой одержимостью
Фредди охотится за этой ролью.

[ 56 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

мест и плате за обучение. Тогда их надо было заинтересо?
вать — если, конечно, они говорили по?английски, на что не
всегда можно было рассчитывать.
Как?то после обеда к Ханне подошла Джойбель и с двусмыс?
ленной ухмылкой сообщила, что с ней хочет переговорить
отец Джанни. Комнаты для посетителей в школе не было; Хан?
на спустилась к входу и увидела маленького щеголеватого
итальянца, позеленевшего до оливкового оттенка на сквозня?
ке, пронизывавшем коридор.
— Мистер Баччелли? Я — мисс Грейвс.
— Я хотел проконсультироваться с вами по поводу сына.
Он упоминал, что вы — его учительница.
— Да?да, но я не единственная его учительница.
— Он упоминал только ваше имя.
Она пригласила его присесть в коридоре; видно было, что
ему хотелось первым делом стереть со стула пыль, но не по?
зволяли хорошие манеры.
— Джанни мне тоже о вас рассказывал, мистер Баччелли.
— Полагаю, он вам сообщил, что у меня свое дело.
— Да.
— Я — портной... вас это удивляет?
Ханна не знала, что ему ответить. Ей стало стыдно, что
она не поверила Джанни. Но вот ведь какая штука: в “Храме”,
даже за столь короткое время, она обнаружила, что границы
между истиной, подражанием и притворством совершенно
стерлись.
— А он что вам сказал про мою профессию, мисс Грейвс?
— Сказал, что вы — портной.
Баччелли скорбно глядел на нее, и Ханна торопливо доба?
вила:
— По?моему, вам не надо беспокоиться насчет оценок, ко?
торые получает Джанни. Они посредственные, но это лишь
потому, что он все внимание уделяет своей профессии.
— Уделяет и всегда уделял. Однако играть в “Домби и сы?
не” его не взяли.
— Да они все дожидаются своей очереди. Возможно, по?
сле рождественских каникул его возьмут в хор.
— Да, хор, но только этого, по?моему, недостаточно. Я на?
деялся, что ему дадут роль Маленького Поля. Тогда он пел бы
эту прекрасную песню: “Что такое деньги? Разве в них все де?
ло? Если им возводят храмы, как остался я без мамы?” Мой
мальчик, мисс Грейвс, каждое слово и каждую ноту этой пес?
ни знает наизусть.
— Вообще?то я не занимаюсь театральными вопросами, я
тут веду уроки, и все. Но по?моему, Маленькому Полю, кото?

[ 57 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

рый у них сейчас играет в спектакле, лет восемнадцать?девят?
надцать.
Мистер Баччелли пропустил мимо ушей эту попытку его
успокоить.
— Каждое слово и каждую ноту, мисс Грейвс. И еще: вы,
может быть, не знаете, но я ему сшил несколько костюмов
для сцены, из эластичной ткани, в надежде на будущую карь?
еру. Готов показать их вам в любую минуту — все висят в шка?
фу у него в комнате.
— Наверное, вам это очень нелегко далось, — с теплотой
сказала Ханна.
— Простите, что вы?
— Я помню, Джанни говорил мне... я хочу сказать, вам, на?
верное, ужасно тяжело было сделать первый взмах ножница?
ми при кройке.
— В каком смысле — тяжело? Ничего трудного в этом
нет. — Он пристально смотрел на нее. — Возможно, я недос?
таточно ясно выразился: я — портной.
Мистер Баччелли прислал письмо, в котором сообщал,
что после каникул Джанни перестанет посещать школу. Од?
нако Фредди, пребывавшая в приподнятом осеннем настрое?
нии, отказалась видеть в этом потерю. Да, Джанни много тру?
дится, но это не заменит таланта. Более того, она уговорила
Баччелли подарить школе теперь уже ненужные костюмы.
Ханна увидела, как их несла, перебросив через руку, мисс
Блюэтт: один — наряд Маленького Поля Домби, с искусствен?
ными медными пуговицами, один — переливающийся страза?
ми, один — с красно?бело?синим жилетом.
— Господи, да куда нам такой? — спросила Ханна.
Мисс Блюэтт ответила, что ему найдется множество при?
менений.
Тем временем занятия по “Питеру Пэну” уже начались; им
предстояло идти до самых прослушиваний на роли Пропав?
ших мальчиков. Этим занятиям у Фредди всегда уделялось
особое внимание. Жаль, правда, что пришлось вверить их
старому Эрнесту Валентайну, от которого никак невозможно
было избавиться, — он, по его собственному признанию, си?
дел без гроша в кармане. Он много лет был во втором соста?
ве, играл сенбернара Нэну. Его работу некогда хвалил сам
сэр Джеймс Барри. Вспоминая об этом (что обыкновенно
происходило каждую неделю), он всякий раз решал разо?
брать по мизансценам всю сцену с Нэной: принимался бегать
по комнате на четвереньках и лаять, как сумасшедший. Дети
наотрез отказывались его слушать.

[ 58 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

Старик Эрнест, не желая с этим мириться, стал добавлять
к лаю рычание и неприятные высказывания в адрес своих
учеников. По сути, он не жаловал в школе никого, кроме Кэр?
ролла. Они несколько раз ходили вместе в “Конскую голову”
на Флорал?стрит; старик Эрнест выпивал лишь полпинты,
иначе у него начинали шалить почки, и он не мог вставать на
четвереньки.
Кэрролл, который ничего не знал про “Питера Пэна”, ни
разу не видел пьесы и смотреть ее не собирался, поначалу не
вполне схватывал суть рассказа. Если верить Эрнесту, то сэр
Джеймс якобы написал дополнительную сцену, которую иг?
рали всего однажды, помнится, в 1908 году. Венди выросла и
вышла замуж, однако, чтобы не разочаровывать Питера, ко?
торый, как обычно, проникает к ней через окно, она пытает?
ся влезть в свое старое платье, а у нее ничего не выходит:
она, так сказать, несколько оформилась, и платье тесно, ну,
вы понимаете, вот здесь и здесь.
Ради того, чтобы понравиться Ханне, стоило бы попасть в
этот круг избранных. Но у него попросту не было никакой
тяги к сцене. Теперь ему стало ясно, что это недостаток. Не по?
нимал он этих вещей, и все тут. У него совершенно не уклады?
валось в голове, с какой стати старику Эрнесту, который даль?
ше второго состава так и не продвинулся, торчать у стойки со
слезами на глазах, говорить об одном лишь театре, то и дело,
к неудовольствию постоянных посетителей, срываясь на лай.
Кроме того, Кэрролл с немалым удивлением отметил эффект,
который посещения школы оказывали на Джои Блэтта. Что
греха таить, Блэтт искал, куда бы вложить деньги, так что зада?
вать вопросы для него было делом вполне естественным. И
все же, хотя ответы вряд ли могли его обнадежить, его словно
бы тянуло сюда. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять: у
Фредди все можно устроить по?другому, причем лучше. Рекла?
му и технику безопасности реорганизовать, рояль, стоящий
непосредственно под течью в потолке, передвинуть, даже
танцклассы можно оживить. Бодрый, практичный, гладко
выбритый, он ловко перемещался по запущенным комнатам и
коридорам. За короткое время он в совершенстве изучил под?
робности совершенно незнакомого дела. Все его предложе?
ния улучшить то или се были превосходными. Однако все они
натыкались на непреодолимые препятствия — как во сне, ко?
гда путь к побегу открыт, но человек разучился ходить. К при?
меру, он сразу отметил, что Кэрролл только мешает делу. Ему,
конечно, никого не хочется огорчать, но какой прок от этого
типа? “Не скажите, милый мой, — отвечала ему Фредди. — Дол?
жен же кто?то разговаривать с Эрнестом”.

Кэрролл, хоть и был на работе, не принял участия в великом
событии. Когда Фредди в ответ на любезную просьбу Мастера
воспользоваться роялем повела всех в развалившийся салон,
Кэрролл остался, полагая, что большой пользы от него не бу?
дет. В классную комнату, залитую неярким осенним светом,
где он сидел в одиночестве, влетел смех, за ним — шарканье, а
потом — тишина, более живая, чем любые звуки. Интересно,
думал он, сам того не желая, как там пойдет дело с увязшим
роялем. Однако он не знал, что такое настоящее мастерство.
Ноэль Кауард пел. Бренчание аккомпанемента, взмыв, терпе?
ливо дожидалось этого безошибочно узнаваемого полуголоса,
монотонного, словно пародирующего себя самого, вкрадчи?
во?соблазнительного. Песня была Кэрроллу незнакома, да он
и не мог ее знать — она была сочинена в машине по пути сюда,
специально по этому поводу. В ней шла речь о том, как многие
из “нас”, разбросанных по свету изгнанников, ведущих расто?
чительную жизнь, помнят все, чему некогда научились у Фред?
ди... да,
1. Ноэль Пирс Кауард (1899—1973) — английский актер, режиссер, драма"
тург и композитор. Начал театральную карьеру в 11 лет, признание полу"
чил еще в детские годы.

[ 59 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

От Блэтта ничего не скрывали, но и рассказывать о том,
что происходит, ему не рассказывали. Фредди говорила с ним
и о нем так, словно он был давним поклонником, которого тер?
пят лишь по привычке. А уж о том, что “Храм” собирается по?
сетить Ноэль Кауард1, он точно ничего не слышал. “Он только
заскочит, милый мой, наверное, на полчасика, не больше”.
Был ли Ноэль Кауард когда?либо, каким?либо образом связан
со школой? Бывал ли он тут вообще? Похоже, что нет. Но все
равно, из этого же наверняка можно извлечь такую выгоду, соз?
дать такую рекламу, это же такие возможности! Нужно непре?
менно устроить показ талантов, чтобы произвести на него впе?
чатление. Блюбелл, которая иногда, сжалившись над Блэттом,
угощала его растворимым кофе в своей подсобке, сказала, что
в школе давно привыкли к знаменитым гостям.
В конце концов, удивляться тут было особенно нечему.
Мастер, ненадолго приехавший в Лондон по делам, услышал о
трудностях, недавно возникших у Фредди, и припомнил (та?
кое с ним частенько случалось по поводу и без повода) свой
собственный успех: как он мальчиком блистал в “Питере Пэ?
не”. Он прибыл с двумя помощниками и медбратом, однако
эти трое остались ждать в машине, величественно и равнодуш?
но сияющей посреди Бэддели?стрит.

[ 60 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

даже здесь, под не?
бом юга,
Забыв друг друга,
Мы вспомним вновь:
Пью за тебя, любовь!
И монологи из Шекспира,
И мы — частичка того мира,
Что весь — театр, да, милый мой...
Мы, Фредди, выросли с тобой...

“Мы, Фредди, выросли с тобой”, — повторил Кэрролл в
искреннем восхищении. Мастер, целиком полагаясь, как не?
редко говорили, на собственное воображение, придавал
очарование вещам, в действительности никогда не происхо?
дившим, искусно припорошив воспоминания пылью. Те?
перь голос отдыхал, доносились лишь обрывки мелодии.
Кэрролл тихонько отбивал такт шариковой ручкой.
В первый раз, с тех пор как поступил на работу, он про?
верял тетради. Делать задания он не просил, но ребята, ос?
тавшиеся не у дел, те, кому не досталось ролей в театре, ре?
шили — по крайней мере, на день?другой — изобразить
примерных учеников. Откуда им было известно, что делать,
оставалось загадкой — он даже не знал, что у них есть учеб?
ники.
Пока он педантично ставил галочки и прислушивался к
вспорхнувшим аплодисментам, мысли его обратились к то?
му, что происходит в их отношениях с Ханной. Можно было
сказать, что они улучшились; на языке Кэрролла это озна?
чало: по крайней мере, не ухудшились. И все?таки он трево?
жился на этот счет. В его присутствии она какая?то не такая,
и виноват здесь, конечно, он — не она же. Ведь более естест?
венного существа, чем Ханна, представить себе невозможно.
Да, но почему тогда уже не раз случалось, что во время разго?
вора ее поведение менялось, в ней появлялась та нервиче?
ски?лукавая оживленность, без которой, как некогда счита?
лось, не бывает общения между противоположными полами?
Например, он зашел к ней домой в ту субботу, помочь ей по?
весить книжные полки. С задачей он справился, да и вообще,
мужчина, способный как следует повесить полки, обретает
черты прекрасного принца, пусть лишь на час?другой. Но по?
сле, когда он снова надел пиджак и выпил чашку чаю, она по?
просила его помочь сложить кипу белья, принесенного из
прачечной (дома у нее царил некоторый беспорядок, но он
не возражал — ему нравилось в ней все), и вот, когда они
стояли, держась за разные концы простыни, она бросила на

[ 61 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

него взгляд и сказала: “Мои тетушки решили бы, что я с вами
заигрываю”. Реплика воспитанницы католической школы?
Возможно. Однако Кэрролл, как всегда, одолеваемый про?
клятой честностью, даже когда дело касалось его собствен?
ных сердечных забот, прекрасно понял, в чем тут дело. Хан?
на пыталась развеселить его, вывести из обычного
равновесия или, того хуже, считала, что он ожидает от нее
именно таких слов.
Внизу снова началось пение, но тут послышались еще и
шаги: кто?то едва ли не бежал, только не Ханна, это точно —
слишком тяжелая поступь.
— Мистер Кэрролл...
— По?моему, мисс Блюэтт, вам пора уже называть меня по
имени, — сказал он.
— Мистер Кэрролл, мне нужна ваша помощь, надо... вы же
мужчина, в конце концов...
— Почему — в конце концов? — С этими словами Кэрролл
поднялся и подвинул стул, предлагая ей сесть.
— Нет?нет, дело спешное. Пойдемте со мной, сейчас же.
Тут нужно ваше вмешательство, я имею в виду, мужское.
Кэрролл взглянул на ее морщинистое лицо. В голову ему
пришли всевозможные предположения, и он принялся ду?
мать, как бы отделаться от ее просьбы.
— Маленький Джонатан — он на себя не похож.
— На кого же он похож?
— Я хочу сказать, он не в себе... как раз когда к нам прие?
хал Мастер... как раз когда у него появилась возможность по?
казать, на что мы способны...
— Ханна вчера говорила с Джонатаном, — сказал Кэр?
ролл, — и он ответил, что не хочет ничего показывать. Он го?
ворил вполне разумно. Сказал, что у него нет готовых номе?
ров. Нельзя обвинять его в том, что он не лезет вперед.
— Но мистер Блэтт решил, что мальчик упускает возмож?
ность, вот он и взял дело в свои руки, он всегда думает, что
бы нам улучшить в творческом плане.
— Что же затеял этот ваш Блэтт? — спросил Кэрролл. —
Похоже, он ведет себя не как мужчина, иначе вы бы не обра?
тились ко мне.
— Он вызвал Джонатана из комнаты — понимаете, Мастер
решил нам спеть — и велел, как только закончатся аплодис?
менты, прямо сразу войти и что?нибудь изобразить, а Джона?
тан только улыбается и качает головой, хоть и вежливо, как
всегда. Потом я пошла проверить, на месте ли машина, а он
тем временем дал ребенку виски.
— Сколько?

[ 62 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

— А времени еще только три часа дня...
— Сколько?
— Не знаю, у него с собой фляжка. В наши дни таких фля?
жек вообще не найти, только на скачках. Пирс, так же нельзя!
— Я не понимаю, что Блэтт вообще делает у нас в школе.
— Проявляет интерес, — сказала мисс Блюэтт.
Виски пахнуло еще до того, как Джонатан появился в две?
рях. Он вошел крадучись, очень бледный, списанный мане?
кен, поблескивающий от пота.
— Сделайте же что?нибудь!
— Мы вас покинем — отлучимся в уборную для мальчи?
ков, — сказал Кэрролл.
Он поставил мальчишку перед краном с питьевой водой,
наклонил ему голову и пустил холодную струю посильнее. Во?
да отскакивала от круглого, поросшего темной шерсткой че?
репа симметричными струйками, вправо и влево. Наверное,
проектировать эти фонтаны эпохи Возрождения было не так
уж и трудно, подумал Кэрролл. Рассчитать правильно силу,
только и всего. Джонатана стошнило на облицованный плит?
кой пол — жалкое зрелище. Бедный мальчуган. Кэрролл под?
держивал мокрую голову и был не в состоянии как следует
расслышать слова.
— Надо не так. Вообще?то я умею играть пьяных.
— Пожалуй, об этом сейчас не время беспокоиться.
— Падать надо.
— Нет, это было бы уже слишком. Зачем переигрывать?
— Не получилось, — прошептал Джонатан.
Хуже того, ему не достался автограф Мастера. Он ждал
этого события целую неделю.
Блэтту было ужасно стыдно за происшедшее. В юности он не?
много занимался боксом, по сути, даже подумывал о профес?
сиональной спортивной карьере, и дважды ему перед боем да?
вали пригубить — оба раза это помогло. Вся школа только и
говорила про этого мальчугана по фамилии Кемп, о том, что
на будущий год он добьется великих успехов, и вот теперь, ко?
гда Кауард сказал им — так, запросто, чуть отвернувшись от
рояля, — что первую свою серьезную роль — мальчишки?кок?
ни, посыльного — он сыграл в одиннадцатилетнем возрасте,
ну, тут уж точно пришел час показать товар лицом. И все?таки
затея была безумная. Блэтт ни за что не пошел бы на такое ни
в одном другом деле, будь то услуги по пересылке товаров, тор?
говля фирменной конторской мебелью или продажа кухонной
утвари. С другой стороны, нигде общение с людьми не было
сопряжено с такими трудностями — только у Фредди.

Блэтт твердо решил бросить это дело. Конечно, Анвин
продолжал на него давить, однако довести до конца ему ниче?
го не удалось — где уж там. Может, еще месяц подождать?
Фредди, не привыкшая воспринимать всерьез ни Кэррол?
ла, ни Блюбелл, отмахнулась от их рассказа о происшествии.
Поверь она им, очень рассердилась бы. Но в тот день атмо?
сфера в “Храме”, пьянящая, как сам театр, достигла высокого
напряжения и разогрелась от приветственных речей. Про?
щание Мастера было сердечным: “Играйте с размахом, доро?
гая”. Стоило ему уехать, как зазвонил телефон. Звонил Мэтти
с многоэтажной автостоянки, где устраивали прослушива?
ния “Короля Иоанна”. Он сообщил: роль юного принца Арту?
ра досталась ему.

[ 63 ]
ИЛ 12/2014

Режиссеры понимают, что публике вряд ли хорошо знаком
“Король Иоанн”. Зрители толком не знают, чего ожидать,
разве что каких?нибудь разговоров про Хартию вольностей,
которая в пьесе вообще не упоминается. Возможно, Шек?
спир никогда про нее не слыхал. Как бы то ни было, король
Иоанн изображен в пьесе патриотом; разумеется, он неправ,
когда замышляет отдать своего племянника, юного принца
Артура, в руки палачей, и все?таки он до последнего вздоха
борется против Франции. В лучших традициях викториан?
ского театра актер, играющий короля, в сцене смерти смахи?
вал с головы корону, а то и зашвыривал ее в кулисы, отчасти
чтобы изобразить величественное поражение, отчасти что?
бы привлечь к себе хоть немного внимания. К тому моменту
публика, уже увидевшая смерть юного Артура и безумие его
матери, Констанции, обычно сидела с промокшими платка?
ми, выплакав все слезы. Иоанну же оставалось разражаться
своими тирадами, ведя неравную борьбу.
Режиссером “Короля Иоанна” в 1963 году был Эд Войзи,
который старался не читать никаких отзывов о старых по?
становках, чтобы не забивать себе голову. Никакого чувства
соперничества, никакого “сопоставления” тут ни в коем слу?
чае не будет — только совместная работа в коллективе и от?
крытые обсуждения спорных мест всей труппой.
С труппой дело пошло куда проще обычного. Лишь одна
небольшая загвоздка: Войзи сообщили, что королева Кон?
станция задерживается в Нью?Йорке и вернуться сможет,
лишь когда начнутся репетиции ее сольных сцен, никак не
раньше. С другой стороны, Уильям Бирдлис, которого ему
удалось заполучить на роль Иоанна, предпочитал, чтобы

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

9

[ 64 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

женщины вообще как можно дольше не появлялись на репе?
тициях. У Бирдлиса была отличная репутация, он был до
крайности пунктуален. Правда, он отличался повышенной
чувствительностью и — нехитрым, зато твердым мнением о
собственной значимости. Подходя к роли с позиций джент?
льмена и исследователя, он уже репетировал этот жест,
взмах, сметающий корону с головы, и был твердо намерен
так или иначе протащить его в спектакль — ни один режис?
сер на свете не смог бы ему помешать. Зная об этом, Эд готов
был взмахом же вернуть ее обратно, если потребуется — на?
сильно. В выборе Хьюберта, королевского приспешника, ему
пришлось согласиться на проверенного временем актера Бо?
ни Льюиса, очаровательного пьяницу — трезвый или нет, тот
обычно не подводил во время работы. А Мэтти, по крайней
мере, производил впечатление хорошо обученного исполни?
теля. В конце концов, его прислала Фредди.
Первая читка состоялась в Эктоне, неподалеку от железно?
дорожной станции, в помещении церкви, заваленном бойска?
утским снаряжением; была там и ударная установка, принад?
лежавшая, как сообщил им сторож, “молодежи”. Первыми
пришли те участники, которым платили меньше всех: лица их
сияли от осознания собственной удачи, у одного в сетке ле?
жал кусок хлеба, призванный намекнуть на жизнь впроголодь.
Другие, казалось, только что встали или не знали точно, кото?
рый час. Однако на деле поднялись они давно и счета време?
ни отнюдь не потеряли.
Единственным, кто не поддался нервному оживлению, ца?
рившему вокруг, был Бони, тяжело опустившийся на боль?
шой укрепленный табурет, собственность местного клуба де?
вочек?скаутов. Вид у него был ужасный. Бирдлис сидел,
откинувшись, на одном из церковных стульев: нога на ногу,
тонкая рука обхватила тонкую лодыжку, голова чуть склоне?
на набок — само внимание. В актерских кругах его недолюб?
ливали за привычку после каждого представления раздавать
труппе записочки, в которых он в дружеском тоне указывал
каждому на промахи. Он уже вытащил и держал наготове
блокнот и карандаш. Притаившись позади Бирдлиса, Мэтти
зачарованно ждал, когда представится случай его поразить.
Если все остальное не сработает, можно будет попробовать
свистнуть в бойскаутский свисток. Его он успел стащить из
шкафа.
Войзи, одетый в черный свитер с глубоким треугольным
вырезом, открывавшим его волосатую грудь — весьма жизнеут?
верждающее зрелище, — с обдуманным проворством вспрыг?
нул на сцену и, сверкнув кожаными браслетами и золотым на?

[ 65 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

персным крестом, поприветствовал собравшихся. Никаких
разминок, сказал он, никакого дзю?до, никаких импровизаций,
чтобы привыкнуть друг к дружке, — один лишь обмен идеями,
и чем быстрее он пойдет, тем лучше. Он помахал машинопи?
сью пьесы, обернутой в коричневую бумагу.
— Мой замысел — причем хотелось бы узнать, как он вам по?
кажется, — состоит в том, чтобы передать идеи Шекспира так,
как сделал бы это он сам, окажись он среди нас. Пример: акт
третий, когда королева Констанция сходит с ума, в третьем ак?
те королева Констанция — сумасшедшая. Значит так, тут у меня
выходит толпа ненормальных, целая орава безумцев, все рвут
на себе волосы, надтреснутый смех — все, кроме самой Кон?
станции, она остается спокойной?преспокойной. Это мы
разберем по мизансценам, как только появится Сэл. С упором
на то, что хоть Констанция и не в своем уме, хоть и потеряла
рассудок, в политическом смысле она здесь — единственный
нормальный человек. Само собой, только в политическом
смысле. Теперь этот принц Генрих, сын короля Иоанна, кото?
рый появляется в конце, чтобы унаследовать престол, мы его
еще не отобрали, сколько ему лет по пьесе?
— Лет десять, — ответил второй помощник режиссера.
— Ага, так вот, здесь мой замысел вот какой: его играет ста?
рый?престарый старик, еле?еле живой, ковыляет с палочкой. Ста?
рый?престарый старик, десяти лет от роду, который ходит с па?
лочкой. Просьба к заведующему труппой — найти мне
старого?престарого актера. Палочку изобразим, не нужен нам ни?
какой реквизит, хотя нет, погодите, палочка будет единственным
предметом реквизита во всей постановке. Надеюсь, вы все это за?
писываете. Юный принц Генрих выжил из ума, а все остальные
на сцене в это время делают жесты, такие детские?предетские.
Все молодые будут старыми?престарыми, и наоборот. Сам король
Иоанн будет сосать молоко из бутылочки. Молоко изобразим.
Ни Уильям Бирдлис, ни Бони не обратили на это особого
внимания, поскольку знали по прошлому опыту: через часок
Эд успокоится и заговорит относительно разумно — насколь?
ко можно от него ожидать. Актеры помоложе рады были под?
ключиться к обсуждению; один из них предложил во время
реплики “Я все брожу под черным сводом ночи” включить
все софиты на полную мощность. Однако Эд не выносил, ко?
гда кто?нибудь стоял особняком.
— Бони, Уильям, как вам моя идея воплотить в жизнь не?
которые сцены, которые в тексте только упоминаются? При?
мер: там есть это описание монаха, который попробовал от?
равленную еду, отъявленный злодей и так далее, и тут у него
внезапно все потроха наружу... заставим публику посмеяться.

[ 66 ]
ИЛ 12/2014

— Ага, а потроха изобразим, — сказал Бони.
Мэтти уже пробовал это изобразить, силясь привлечь к
себе внимание. Войзи резко обернулся в его сторону.
— Так, а ты у нас будешь в матросском костюме, — сказал
он мальчику. — Чтобы твой персонаж выкристаллизовался с
самого твоего появления на сцене: бессловесная жертва —
бессловесная — ребенок, которого мир взрослых заставил на?
тянуть форму убийцы. А к матроске — широкополая соломен?
ная шляпа, в стиле 1910?х или вроде того, намек на невин?
ность: эти длинные ленты... или нет, матросская бескозырка,
а на ней спереди буквы... ТИТАНИК...
— Это дальше третьего ряда партера не дойдет, — сказал
второй помреж.
Эд сменил тему, опасаясь, как бы не потерять внимание
труппы, ибо знал, что никому никакого дела нет до костю?
мов, за исключением своего собственного.
Мэтти с первого взгляда нацелился на Уильяма Бирдлиса: он
знал, что актер знает, кто он такой, и что из этого можно из?
влечь выгоду. Однако сцену ослепления приходилось прого?
нять в паре с Бони. В отношении реквизита Эд отчасти по?
шел на попятный, и помрежу позволено было разработать
щипцы на батарейках, которые раскалялись докрасна, а за?
тем, если немного повозиться с ними, постепенно гасли и де?
лались черными. Они были еще далеки от совершенства, так
что пришлось отослать их обратно в мастерскую: даст бог, к
премьере будут готовы. Пока же Бони, с пустыми руками, за?
то набросив на плечи нечто вроде накидки для коляски, дек?
ламировал перед Эдом и пустыми креслами.

Год Шекспира

Прут раскалите докрасна и стойте
Там, за коврами. Как ногою топну —
Скорей сюда: хватайте мальчугана,
Которого увидите со мной,
И привяжите к стулу. Прочь... прочь...

— Слишком натуралистично, Бони. Не надо притворять?
ся, будто не знаете, что дальше.
— Я правда не знаю, что дальше.
— Я имею в виду, что вы якобы не можете подобрать следую?
щую фразу. Конечно, такой прием бывает весьма эффектен.
— Я правда не могу подобрать следующую фразу, — сказал
Бони. — Заучивать роли — это мне никогда не давалось. При?
чина в том, что накануне я частенько выпиваю лишнего, и
сейчас дело, возможно, как раз в этом.

[ 67 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

— Подать вам реплику, мистер Льюис? — встрял Мэтти,
намеренно придав голосу оживление. — “Вопрос пустой! Не
бойся, будь готов”.
Реплика была не та, и Мэтти подал ее лишь потому, что
ему не терпелось попробовать на вкус эти заманчивые слова.
— Вы спрашивали, у кого какие предложения, — сказал Бо?
ни. — А что, если мы немного изменим эту сцену? Может быть,
мне, вместо того чтобы проникнуться милосердием и отбро?
сить злые помыслы, сбить юного принца с ног и втоптать его
в пол?
Эд Войзи отвел его в сторонку.
— Я все понимаю, эти маленькие засранцы невыносимы, с
ними одни мучения, каждая сцена с этими засранцами — од?
ни мучения... Знаете, я попросил вас сыграть Хьюберта, в ча?
стности, потому, что вы обладаете этим замечательным каче?
ством — терпимостью, да?да, по?другому не скажешь. Так и
скажу — терпимостью. И потом, Уильям мне говорил, вы ни?
чего не имеете против детей.
— Наверное, в свое время и вправду не имел. У меня своих
трое, где бы они там ни были. Только я уже не помню, когда
в последний раз видел нормального ребенка.
— Когда этот отработает свои восемь недель, я раздобуду у
Фредди нового, — взмолился режиссер.
— Уверен, что запасы их неисчерпаемы.
— Я прослушивал еще одного — очень хорош. Если мне
удастся заставить его прибавить голосу, будет очень хорошо,
совершенно невообразимо. Да, Мэтти произведет некое впе?
чатление, но этот новый — это нечто невообразимое.
— Меня интересует только одно — не вздумает ли он пода?
вать мне реплики.
— Возможно, к тому времени вы успеете их выучить.
Эд пожалел о своих словах, поскольку у него было прави?
ло: никогда не осаживать актеров. Однако Бони улыбнулся.
Он и вправду отличался терпимостью. Собственные недос?
татки он себе простил и не возражал против того, чтобы их
упоминали. Вероятно, простил он себе и то, о чем никто не
говорил ему в глаза, — свой растраченный впустую талант.
Бони до того легко давалась игра на определенном уровне, и
средства она приносила до того приличные, что работать
усерднее, видимо, казалось ему неблагодарностью Провиде?
нию. Ему было совершенно не свойственно обычное для ак?
тера желание: получить крупную роль, пускай сколь угодно
заумную — неважно. В свои сорок три Бони было уже поздно
начинать усиленно трудиться.

[ 68 ]
ИЛ 12/2014

Впрочем, пусть он и был конченым типом, в определен?
ном смысле на него можно было положиться. Когда придет
время, он будет знать свою роль назубок — это было так же не?
сомненно, как и то, что на вечеринке после спектакля он бу?
дет душой компании, и то, что припаркует свой старый боль?
шой “ситроен” в неподобающем, по мнению полиции, месте.
Вот и теперь он собрался с силами и в ответ на слова Мэтти
Наверно, крепче
Тебя я полюбил, чем ты меня

сменил выражение лица, изобразив вместо крайнего отвра?
щения нечто более уместное — чувство долга, борющееся с
жалостью, — и произнес:
Скорей кончать, не то совсем по?бабьи
Моя решимость изойдет слезами.

— Да, дорогой мой, да, дорогие мои, очень хорошо, я тро?
нут, — прокричал Эд из последнего ряда.

Год Шекспира

10
Мэтти знал: когда роль принца Артура перейдет к Джоната?
ну, тот справится с нею гораздо лучше. Он испытывал по это?
му поводу зависть, но не возмущение. Завистью пропитан сам
воздух, которым дышат актеры, без нее им никак не обой?
тись, да и в детях она естественна. Мэтти, частенько мечтав?
ший о смерти Джонатана, все?таки любил его еще сильнее за
то, что его ждал успех. Однако Мэтти хотелось бы держать
этот успех под контролем, словно речь шла о механической
игрушке, сделанной им самим. Он сыпал советами при вся?
кой возможности. Пускай Джонатан не обращает внимания
на Бони, а на Уильяма и подавно — это известный лопух; ему
надо внимательно следить за своими паузами, потому что Эд
не любит, когда они затянуты; ему следует попросить у худож?
ника по костюмам что?нибудь повнушительнее соломенной
шляпы, иначе он при своем маленьком росте будет выгля?
деть дурак?дураком. Отец Мэтти, в данный момент уехавший
по делам в Цюрих, к тому времени, когда Джонатан начнет
играть в спектакле, вернется и после первого выступления
сводит их обоих поужинать в “Блюмс”, там будет все что душе
угодно, старик раскошелится.
Впрочем, как ни странно, Мэтти не давал никаких сове?
тов по поводу самой эффектной из трех сцен — сцены прыж?

ка, в которой попытка Артура убежать из тюрьмы заканчива?
ется роковым падением на землю.

Дело было в том, что на репетициях, которые успели пе?
ренести в театр, прыжок выходил не особенно удачно. Мэт?
ти был проворен, но трусоват, и Эду Войзи пришлось сделать
тюремную стену до неправдоподобия низкой — по сути, как
заметил Бони, узникам только и требовалось, что встать и в
массовом порядке выйти на волю. Сцену надо было репети?
ровать каждое утро в присутствии инструктора — этого тре?
бовали правила техники безопасности, — и по его предложе?
нию сцену покрыли поролоном такой толщины, что Мэтти
никак не мог испустить дух — лишь спокойненько отскакивал
от земли, не склонной к милосердию. Эд уже начинал поду?
мывать о том, чтобы показать на заднике падение, снятое на
пленку, в замедленном темпе, где принц будет падать, словно
раненая птица в летнем воздухе. Однако времени на съемки
не было, да и денег тоже. И потом, у Мэтти все?таки имелось
немало сильных сторон: он играл Артура с какой?то веселой
самоуверенностью, словно зная, что без труда одурачит всю
эту вереницу королей, королев, лордов и палачей своей по?
казной невинностью. Это более или менее компенсировало
его слабую игру в сцене смерти. А Мэтти, не желая в этой сла?
бости признаваться, старался о ней не говорить.
Однако Джонатану, который миролюбиво слушал прияте?
ля, хотелось перед тем, как самому приступать к репетициям,
посоветоваться с кем?нибудь насчет сцены прыжка — точнее,
с кем?нибудь помимо своего преподавателя по шекспиров?
ской драме. Джонатан был прирожденным актером из тех,
что в работе всегда движутся снаружи внутрь. Им представля?
ется важным то, что на поверхности. Ему хотелось понять не
то, каково это — отчаяться до такой степени, чтобы спрыг?
нуть со стены; ему хотелось понять, как во время такого
прыжка человек выглядит. Актеры этой породы способны

[ 69 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Да, высока стена, а прыгнуть надо.
...
О, как страшно!
И все ж я попытаюсь. Если, спрыгнув,
Не разобьюсь, — дорогу на свободу
Найду я без труда — и не одну:
Уж лучше в бегстве смерть, чем смерть в плену.
...
Ах, камни с дядей заодно. Господь,
Мой дух — тебе; земле английской — плоть!

[ 70 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

понять человеческую драму по походке, по заминке, по нерв?
ному жесту, по дыханию, по молчанию. Так, Джонатан узнал,
что такое неудовлетворенность из наблюдений за Кэррол?
лом, наблюдающим за Ханной.
Поскольку сам он был слишком мал, чтобы разобраться в
этом, то и перед другими отстаивать его не пытался. Тем не
менее ему хотелось спросить совета у Кэрролла, которому он
доверял целиком и полностью со дня посещения Мастера.
Кэрроллу это положение — когда тебя выделяют из числа
других — было совершенно незнакомо, и он то и дело прокру?
чивал новые ощущения в голове, пока не привык.
Джонатан спросил его, видел ли он когда?нибудь, как чело?
век прыгает с высоты, потому что готов на все, лишь бы убе?
жать? Как поступают коты, он знал очень хорошо, потому что
имел возможность наблюдать за парочкой на складе, что на?
против классных окон. Перед скачком кот производит мно?
жество расчетов, мелко?мелко переступает с лапы на лапу. А
что же люди? Вам, сэр, приходилось когда?нибудь так пры?
гать? Выдержав обычную паузу, Кэрролл ответил, что да, по
воле случая, приходилось.
Они сидели в кафе “У Тито” и пили неприятную розова?
тую жидкость, рекомендованную Джонатаном.
Когда Кэрролл еще учился в начальной школе, они с тре?
мя мальчиками из класса решили без спросу прокатиться в ку?
зове грузовика, где лежали тюки с соломой. Они влезли туда,
пока водитель был в уборной на стоянке, и, поскольку хоро?
шо знали, что это за человек, уговорились соскочить, как
только он притормозит перед железнодорожным переездом.
Кэрролл спрыгнул третьим и приземлился неудачно. Он по?
чувствовал, как подломилась лодыжка; потом ему сказали,
что у него двулодыжечный перелом.
— Ну, а как прыгали ваши друзья? — спросил Джонатан. —
Как они держали руки: раскинув в стороны для равновесия
или вытянув вперед, как будто ныряют?
— Строго говоря, друзьями я бы их не назвал, — сказал
Кэрролл. — Это были просто мальчики из моего класса. И ви?
дел я снизу, с обочины, где лежал на траве, только одного, по?
следнего, Джимми Гормана.
— Как он держал руки?
— Прижатыми к бокам.
— А шляпы на нем, наверное, не было?
— Шляп ни у кого из нас не было, однако на Джеймсе Гор?
мане была школьная кепка, откуда она взялась, не знаю — у нас
в начальной школе кепок не носили. Когда он прыгнул, то со
страху откинул голову назад, и кепка слетела, закружилась.

— Кто из них первым оказался на земле?
— Сначала Джимми, потом кепка, — ответил Кэрролл. — Я
лежал на траве и смотрел на него снизу вверх, а он призем?
лился так же неудачно, совсем как я, и вот мы оба лежим, нам
очень больно, а он только и делает, что ищет свою кепку,
спрашивает, где она.
— Почему?
— Видимо, был в состоянии шока. Когда у человека шок,
он часто зацикливается на каком?нибудь сущем пустяке, про?
сто для того, чтобы отвлечься от более важного. То, что я те?
бе сейчас рассказываю, — пример такого поведения. Мы с
Джимми попали в переплет, причем в двойной, другие двое
мальчиков убежали, а мы лежим и встать не можем, ни тот ни
другой, да тут еще грузовик задержался на переезде, водитель
обернулся и увидел нас. А Джимми все плачет и окликает ме?
ня: “Пирс, ты мою кепку не видел?”
Кэрролл вздохнул, подумав, что это, по крайней мере, хоть
какое?то обучение; он надеялся, что его попросят продолжать.
Но сидящий напротив него Джонатан успел услышать вполне
достаточно. Перед его глазами возник ярко освещенный силу?
эт, вокруг — темнота, только вместо грузовика с кепкой — сце?
на выхода Артура на стену. Прыгать надо с высоты — пускай
стена будет как можно выше, насколько позволят режиссер и
инструктор по технике безопасности, а соломенная шляпа бу?
дет медленно планировать, перевернется в воздухе раз или два
и, пока не упадет наземь, будет казаться все еще живой даже
после смерти принца.

[ 71 ]
ИЛ 12/2014

Анвин, порабощенный бухгалтер, всегда полагал, что мисс
Блюэтт, будучи, как и он, существом угнетенным, должна быть
на его стороне. Так, она должна поддерживать финансовые
планы Джои Блэтта в отношении школы. И в особенности ей
нужно постараться прекратить это необузданное веселье в ка?
бинете, где теперь — когда двух мальчиков взяли в играть в
“Короле Иоанне”, еще нескольких — в “Домби и сыне”, тро?
их — в “Питере Пэне”, а группу девочек — Снежинками в “Щел?
кунчике”, — все казалось возможным. Джойбель, и та играла в
пантомиме в Моркэм?бэй1. Она позвонила сообщить, что ей
досталась роль Третьего персика в сцене с фруктами. Однако,

1. Моркэм"бэй — местность на северо"западе Англии, где во время действия
романа были сильны традиции музыкального театра и эстрады.

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

11

[ 72 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

как подчеркивали в разговорах с помощницей и Блэтт, и Ан?
вин, Рождество не вечно, и так было всегда.
Однако мисс Блюэтт не простила Блэтта за то, что он напо?
ил маленького Джонатана, и считала их с Анвином злостными
заговорщиками. Более того, она и сама была заложницей про?
тиворечивых эмоций — куда хуже Фредди, думал Анвин, хоро?
шо хоть, не она принимает административные решения. Он
повторял, что нынешняя благоприятная ситуация долго про?
должаться не может; Фредди в ответ сообщила ему, что про?
щальная фраза Ноэля Кауарда, “Играйте с размахом”, вспо?
миналась ей, обернувшись Словом. Значение оного она
растолковала так: к сотрудникам (хотя зарплату им поднимать,
разумеется, нельзя) следует относиться более великодушно.
По сути, характер у нее был достаточно великодушный — при
условии, что последнее слово оставалось за ней. Ей приятно
было дарить, пусть и не в такой степени, как получать.
Она послала за Ханной и сообщила ей, что ее присутствие
требуется в театре “Нансач”. Репетиции “Короля Иоанна”
уже перебрались туда, и коль скоро Мэтти работает там це?
лый день, ему, согласно постановлению Лондонского муни?
ципалитета, необходимо обеспечить ежедневные три часа
занятий с преподавателем на месте. Именно в расчете на не?
что подобное Ханна, вопреки благоразумию, согласилась на
эту должность, однако до сих пор все ее планы оставались
мечтами.
По дороге за своим плащом она встретила Кэрролла; в ру?
ках у него был большой медный колокол, в который звонили
перед началом и концом уроков. По нижнему краю шла над?
пись: “‘Ночь молвит медным языком: двенадцать’1 — Фредди в
благодарность от ее эльфов и фей — ‘Сон в летнюю ночь’,
1927”. Кэрролл обращался с колоколом чрезвычайно осторож?
но, поскольку малейший звук, раздавшийся не вовремя, спосо?
бен был вызвать беспорядок, если не массовое бегство.
— Вы уже уходите, Ханна? У вас голова болит?
Благодаря своей многочисленной родне Кэрролл усвоил,
что женщины слабее мужчин.
— Может быть, проводить вас до автобусной остановки? —
добавил он. — Или, если хотите, я вас до дому провожу.
— Пирс, тут эти уроки. Народу в школе осталось совсем
мало — вы не могли бы их взять к себе в класс всех вместе? А
то я иду в театр “Нансач”, заниматься с Мэтти.
— На весь день, Ханна?

1. Перевод М. Лозинского. Акт V, сцена 1.

“Нансач” находится совсем рядом со Стрэндом, на месте средне?
векового королевского дворца. Служебный вход — с Веллингтон?
стрит, входы в партер и на галерку — в конце Кэтрин?стрит, а сам
театр занимает треугольное пространство между ними. Постро?
енный, точнее, перестроенный по третьему разу в 1869 году
(Чарльз Диккенс только?только успел посетить его и оценить по
достоинству пару комедий), он притягивает взгляд своим фаса?
дом, выкрашенным в лиловый, белый и золотой, — нечто сред?
нее между викторианским пабом и венецианской церковью. Те?
атр никогда не гремел, даже не процветал, тут никогда не было
ни великих администраторов, ни хотя бы великого пожара, од?
нако, несмотря на все это и несмотря на тесноту, у большинства
актеров для “Нансача” найдутся теплые слова.
Ханна успела побывать здесь лишь один раз, они с Блю?
белл смотрели комедию, шедшую тут до недавнего времени.
Теперь, свернув со Стрэнда на Веллингтон?стрит, к служеб?
ному входу, она ощущала себя по?другому, словно человек из
низшего сословия, вроде гувернантки на семейном празд?
ничном обеде. Так дело не пойдет. Ханна постаралась взять
себя в руки. С тех самых пор, как приехала в Лондон, она жда?
ла именно этого — похода за кулисы.
— Вызовите мне, пожалуйста, того, кто у вас тут отвечает за
детей, то есть за ребенка, я имею в виду, за Мэттью Стюарта.
— Вы его преподавательница? — спросил вахтер.
Ханна кивнула. При себе у нее было удостоверение, где зна?
чилось, что она — сотрудник школы актерского мастерства
“Храм”, но оно не потребовалось. На самом деле, сказала она
себе, учительницу в тебе признают всегда, хоть стой голышом
посреди пустыни Гоби. Любое человеческое существо, поя?
вись оно там, сразу распознает в тебе учительницу и поймет,
что бояться тебя нечего. Что касается нас, женщин, дело тут,
возможно, в этом вместительном портфеле, который прихо?

[ 73 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

— Можете надо мной смеяться, пожалуйста; мои сестры,
будь они тут, поступили бы точно так же, но для меня это на?
стоящий праздник — попасть за кулисы. Я и в Лондон?то прие?
хала только за этим.
Кэрролл воздержался от комментариев — лишь повторил:
— Вас не будет весь день?
Подав ей яркий плащ, он решился сказать:
— Вам, Ханна, очень идет это пальто.
Она ходила в нем каждый день, что, собственно, и хотел
подчеркнуть Кэрролл, хоть и не надеялся, что до нее дойдет
смысл. Он увидел в окно, как она бегом удаляется в направле?
нии Стрэнда — во всяком случае, почти бегом.

[ 74 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

дится носить с собой. Голышом ли, нет ли, а с ним мы не рас?
станемся ни за что.
Вахтер вернулся к своему выпуску газеты “Сегодня на
скачках”. И все?таки приятно, что он считает, будто ей из?
вестно, куда идти и что делать дальше.
Наконец она вошла в двери служебного входа. Упрекать се?
бя ей надоело — хватит с нее упреков матери, — так что она оку?
нулась в новое чувство принадлежности к тайному обществу.
Она стояла между пожарными ведрами и грудой ящиков, кото?
рые сами по себе свидетельствовали о том, что она — за кулиса?
ми, ибо никто не помнил, кто их сюда принес и зачем, а уби?
рать их было не положено. Она перешла границу и оказалась
там, где всегда хотела побывать.
Коридор, казалось, ни разу не перекрашивали — его уны?
лый вид явно был предметом чьей?то гордости. Холод отчас?
ти помогал забыть про сырой запах. Из какого?то не то шка?
фа, не то буфета появилась фигура с метлой.
— Вы не видели Мэтти Стюарта? — спросила Ханна, пони?
мая, что Мэтти достаточно провести здесь день, чтобы его уз?
нали все, пусть не с лучшей стороны.
— Где ему положено быть, там его можно не искать, доро?
гуша.
Возвращаться к вахтеру ей не хотелось. По характеру она
склонна была всегда идти вперед, а не назад. Она свернула на?
лево, в противоположную сторону от шума голосов, эхом раз?
дававшихся в отдалении, и начала подниматься по лестнице.
Это было продиктовано скорее привычкой, нежели разумом:
если Блюбелл не удавалось раздобыть контрамарки, они все?
гда пытались пробраться в задние ряды верхнего яруса. Одна?
ко на первой же площадке, где золочеными буквами было вы?
ведено “Гримерные Б”, а рука указывала дорогу к ним (нет,
Мэтти такая роскошь не по рангу — пожалуй, надо поднимать?
ся дальше), навстречу ей, как и ожидалось, кто?то попался. Это
был с трудом державшийся на ногах мужчина, голубоглазый,
седоволосый; ему едва удалось собраться с силами и вымучен?
но ей улыбнуться.
— Простите, вы не подскажете... — начала она.
— Раз уж вы так просите.
— Я ищу Мэттью Стюарта. У нас с ним назначена встреча.
— Поздравляю, милая моя.
— У нас урок — я его преподавательница, — не сдавалась
Ханна. — Только не знаю, где мне его искать, где найти ком?
нату для занятий... Вы, наверное, из актерского состава?
— Меня зовут Бони Льюис, — тут он сделал паузу, как поло?
жено всякому актеру, в каком бы плачевном состоянии тот

[ 75 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

ни находился, чтобы проверить, узнали его имя или нет. Ни?
какой реакции. Она все смотрела на него снизу вверх. — Но
если вам нужен Мэтти, то вы попали по адресу. Он, по слу?
хам, неважно себя чувствует, так что его отправили полежать
у меня в гримерной. По правде говоря, в гримерной, кото?
рую занимаем мы с напарником. Б1, первая по коридору, но
это, на мой взгляд, не причина, чтобы превращать ее в изоля?
тор для юношей.
— А вы не знаете, что с ним такое?
Бони размашистым жестом вскинул руки.
— Милая моя.
Едва заметно поклонившись, он прошел мимо нее и при?
нялся за трудное дело — спуск по лестнице. Ханне никогда
раньше не случалось разговаривать с актером, как если бы
это был обычный человек, и ожидания ее оправдались. Он
еще ни разу не обманул ожиданий публики, но откуда ей бы?
ло об этом знать.
Постучавшись в дверь Б1, она резко ее открыла и была
встречена запахом, напоминающим аптеку: кольдкрем и что?
то еще. В комнате горел свет, и она неожиданно увидела себя
в зеркале напротив — случай из тех, что всегда приводят в
смятение, ведь кажется, будто твое отражение тебя поджида?
ло. Румяная, аккуратная — вид нелепо?решительный, подума?
лось ей.
Мэтти лежал на узкой скамье или кушетке, завернувшись в
военную шинель. Он издал слабый стон, то ли намеренно, то
ли нет. Со своими длинными ресницами, трепещущими на
бледных щеках, он походил на один из тех снимков, какими
итальянские гробовщики снабжают могилы усопших.
— Уильям... мистер Бирдлис... вы пришли...
— Ты кого?то ждал, Мэтти? — резко спросила Ханна.
Его взгляд на миг блеснул сквозь бахрому ресниц.
— Мисс... — еле слышно произнес он.
Сейчас он был ребенком из бедного семейства — пресле?
дуемым неудачами, едва способным выдавить из себя слово
или улыбку.
Она поставила портфель с книжками, который принесла
с собой, и огляделась, ища, где бы повесить плащ. На каждой
стене трепетали бумажки, старые письма, старые телеграм?
мы, записки с пожеланиями удачи, объявления из Церковно?
го союза актеров, газетные вырезки, флажки, талисманы и
пара вотивных предметов, сделанных в форме серебряных
рук и ног. Что сталось бы тут с беднягой Пирсом, подумала
она. Он бы через десять минут сошел с ума.
— Вы даже не спросите, мисс, что со мной такое!

[ 76 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

— Полагаю, всем остальным ты об этом уже рассказал.
Как бы то ни было, ее тронула забавная атмосфера гример?
ной, царящий в ней дух ожидания и всех прошлых ожиданий,
возможно, разочарований, от которых нынче осталось лишь
несколько пожухлых телеграмм, пришпиленных по две?по три
вместе.
— Ну, что же с тобой такое, Мэтти? — спросила она нако?
нец.
Мэтти откинулся и расслабился — его власть признали.
— Я видел его, мисс.
Вцепившись дрожащими пальцами в шинель, он закутал?
ся поплотнее.
— Вам разве не интересно узнать, что я видел?
— Ну и что же ты видел?
Оказалось, ему удалось краем глаза увидеть привидение
одного старожила — так назвал его Мэтти, — которое и преж?
де заставали в театре по четвергам — оно бродило тут вечера?
ми. Говорили, что это призрак комика, игравшего в виктори?
анском мюзик?холле, который под конец жизни утратил
рассудок и стал проситься в один театр за другим, умоляя
дать ему роль Ричарда III.
— Он пытается выйти там, где теперь кассы, но не может, —
продолжал Мэтти. — Всю эту часть застроили с тех пор... Вам
разве не интересно узнать, на что оно было похоже?
— На что?
— Просто обычный старик, идет себе куда?то, вот почему
я так испугался, мисс. Все еще в гриме, брови вот такие, чест?
ное слово, мисс, а сам так и манит меня к себе.
— Не ври, Мэтти.
— Вы, мисс, не знаете, какие у этих стариков жесты. Так
или иначе, он был из потустороннего мира.
— Ну и хорошо.
— Я вам вот что скажу: я уже не маленький, чтобы легко
относиться к таким вещам. Такие вещи способны оказать на
меня огромное впечатление.
Ханна почувствовала, что Мэтти берет над нею верх. Она
упрекнула себя, вспомнив, что рассказ Джанни оказался, по
крайней мере, наполовину правдой, а она ему не поверила.
Как бы то ни было, она старалась сохранять здравомыслие.
Мэтти пытался привлечь к себе внимание, только и всего.
Она заставила его сесть и вручила ему французский сло?
варь и карандаш. Он взял их без особых возражений, однако
дело представлялось безнадежным, лучше прийти в другой
день, найти кого?нибудь, вероятно, помощника администра?
тора, который объяснит ей, как поступают в подобных случа?

[ 77 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

ях. Она вообще поднялась в эту гримерную лишь потому, что
сама себя позволила запутать.
Пока Мэтти, по?прежнему играя роль, слабой рукой выпи?
сывал несколько слов, Ханна пыталась освободить место для
своих вещей на железных колышках, рядком расположив?
шихся у него над головой. Три колышка уже были заняты тви?
довым пальто: донегальский твид, до того красивый, что ей
захотелось его погладить, с подкладкой бледного шелка,
вещь из тех, что никогда и нигде не теряют вида.
— Это пальто мистера Льюиса, — еле слышно проговорил
Мэтти.
Ханна удивилась. Встреча на лестнице заставила ее пред?
положить, что он едва?едва сводит концы с концами. Возмож?
но, этот предмет, которому не грозит старость, — единствен?
ное, что осталось у него от более удачных времен. И к горлу
подступила жалость, дожидавшаяся своего часа, пусть нелов?
кая. Урок шел кое?как, а ведь ее в конце концов держат за учи?
тельницу; да тут еще кто?то идет, похоже, здесь не очень?то
уединишься. Дверь распахнули широким жестом, и на сцене
появился Бони.
— Ему плохо? — спросил он, кинув взгляд на кушетку.
— Да нет, кажется, нет.
— Жаль.
— Да что вы такое говорите! — воскликнула Ханна, кото?
рой от возмущения стало все равно, похожа она на учитель?
ницу или нет.
— Нет чувства более неподдельного, чем ненависть, испы?
тываемая к ребенку.
Мэтти положил карандаш и взглянул на Бони с притвор?
ным удивлением.
— Вы не пьяны, мистер Льюис.
— А ты не болен, — сказал актер.
Они превосходно поняли друг друга. В конце концов, оба
принадлежали к одному цеху. Ханне стало не по себе. Про од?
ного она думала: что из него вырастет? Про другого: чем он
когда?то был?
— Мы с Мэттью только что начали занятие, — сказала
она. — Я знаю, что это ваша гримерная, точнее, наполовину,
но буду вам очень благодарна, если вы позволите мне побыть
здесь еще некоторое время.
— Ребенка требуют на сцену, — ответил Бони. — Пора ре?
петировать вынос в четвертом акте. “Возьми его и унеси от?
сюда / С последним вздохом умершего принца / Жизнь и
права исчезли в небе”.
— Меня не вызывали, — с сомнением заметил Мэтти.

[ 78 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

Но тут, словно по сигналу, прокашлялось переговорное
устройство в углу — одна из немногочисленных технических
новинок в “Нансаче”: выход принца Артура.
Ханна думала, что мальчик сразу же вскочит, и, когда он
медленно распрямился, ей пришло в голову, а вдруг он и
вправду болен, однако он лишь произнес:
— Надеюсь, мистер Бирдлис на меня не сердится. Из?за
меня он сегодня утром пропустил свой выход.
— Так вот почему ты прячешься у меня в гримерной, —
сказал Бони.
Ханна была отнюдь не прочь побеседовать с актером наеди?
не, но зачем же было начинать со слов “У меня никогда раньше
не было знакомых актеров” — бессмысленная реплика, столь же
бессмысленная, как та, которую она произнесла, когда бедняга
Пирс помогал ей с этими простынями. А дальше она поймала се?
бя на том, что в третий раз начинает объяснять: боюсь, из?за ме?
ня у вас сложится не очень хорошее представление о школе
“Храм”, я ведь только пришла, мы только начали, а теперь, на?
верное, придется снова возвращаться, ничего не поделаешь.
— Как вас зовут? — спросил Бони, такой огромный на уз?
кой кушетке.
— Ханна Грейвс.
— Что ж, Ханна, в ваших перемещениях, возможно, и есть
что?то таинственное, в моих же — ничего. Актер три четвер?
ти жизни проводит в ожидании.
— По?моему, вы преувеличиваете.
Эти слова Ханны не обескуражили Бони.
— Стало быть, милая моя, вам подавай знакомства с акте?
рами. Знаете, ничего не выйдет. Какие тут могут быть зна?
комства? Друзья из них неважные.
— По?моему, у вас очень сложная профессия.
Но это прозвучало глупо. Трудно было представить себе
человека более непринужденного, менее настроенного на ка?
кие?либо усилия, чем Бони. Она сделала новую попытку.
— Говорят, нельзя одновременно пользоваться успехом у
публики и в частной жизни.
— Правильно говорят. Я, например, не пользуюсь.
Когда она перегнулась через него, чтобы снять свой порт?
фель и плащ с железных колышков, Бони протянул руку и с
легкостью, свидетельствовавшей о давней привычке, обхва?
тил ее за бедра и энергично сжал.
— Не дайте мне чересчур увлечься, — пробормотал он с за?
крытыми глазами. — Скоро мой выход.
— Так вы для этого вернулись? — спросила Ханна, искрен?
не желая понять.

Эд Войзи, сидящий в середине партера, на месте Н22, откуда,
как считалось, почти ничего не слышно, а значит, можно ис?
пользовать его в пробных целях, успел не на шутку разнерв?
ничаться. Уильям Бирдлис, предпочитавший обсуждать все
детали с режиссером наедине, сидел рядом, на месте Н23.
Общаться с Уильямом было нелегко. Он со своей высокой ре?
путацией, безошибочно узнаваемым стилем и множеством
поклонников занимал особое, выбранное им самим положе?
ние, однако занимал его нетвердо, постоянно высматривая,
не покусится ли кто на него. Эд чувствовал, что обязан его
выслушивать, хотя в глубине души просчитывал, сколько вре?
мени это будет продолжаться, а то и с ума сойти недолго.
— Что такое, Уильям, что вас тревожит, мой дорогой?
— Просто у меня имеются сомнения по поводу этого от?
рывка в акте четвертом, где король Иоанн узнает о смерти
матери. Посланник в целых шести строчках сообщает мне,
что моя царственная мать скончалась, земля ей слух закрыла,
а я в ответ говорю лишь: “Мать скончалась!”
— Что ж...
— “Мать скончалась!” — эти слова мне представляются не?
уместными, даже если произнести их в каком?нибудь Серби?
тоне или Тонбридже, а там, как и везде, наверняка тоже уми?
рают матери.
— Уильям, но ведь у вас там есть и другие реплики, вы что?
то еще произносите в этом месте, еще какие?то реплики.
— Вы их вчера выбросили, — сказал второй помреж, си?
девший на два ряда позади.
Великие актеры скорее позволят украсть у себя фунт собст?
венной плоти, чем реплику или даже половину; не будь у Уиль?
яма такого чувства, что бы он тогда был за актер. Тронутый
страданиями исполнителя главной роли, Эд сдался и вернул
все, что забрал. Бирдлис с мерзкой улыбкой христианского

[ 79 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

— Нет?нет, я вернулся, потому что думал, вы собираетесь
вести урок математики... хотел просто посидеть, послушать...
специально для этого вернулся... я ведь совсем необразован?
ный, у меня не было возможности получить приличное обра?
зование, никакой возможности, ни единой, мне надо, чтобы
мне все объясняли...
Пожалуй, она могла бы объяснить, что его отношение к
Мэтти не назовешь ни добрым, ни ответственным, что ей
пора возвращаться, но Ханне так хотелось забыть об этих ве?
щах, по крайней мере на время, и потом, думала она, навер?
ное, ей будет приятно вспоминать об этом, когда он ее от?
пустит.

[ 80 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

прощения на устах вновь получил свои реплики из режиссер?
ских рук. Теперь Эд мог начинать прогон выноса по новой.
Шекспир, по мнению Эда Войзи, совершил грубую оплош?
ность, оставив Артура валяться на сцене, пока всевозможные
лорды, не исчезнув “с последним вздохом умершего принца”,
на протяжении сотни с лишним строк обсуждают, что делать
дальше. Лучше все выбросить, кроме того момента, когда во?
шедшего Хьюберта несправедливо обвиняют в убийстве. Тут
Бони придется выхватить шпагу и защищаться, отблеск света
от клинка сам все расскажет, особенно если он снимет эти свои
золотые часы, а то они бросаются в глаза. Эд и сказал так, же?
лая пошутить, разрядить напряжение, а точнее, полное отсут?
ствие напряжения: Бони вышел из гримерной лишь после вто?
рого вызова, с добродушно?сонным выражением лица. Однако
при упоминании о часах он ожесточился.
— Я без них еще ни разу не выходил на сцену.
У всей труппы сделался такой вид, будто Войзи обязан
был об этом знать, неважно, работали они прежде с Бони
или нет.
— Что ж, если они помогают, если вам кажется, что от них
есть прок...
— Мой отец по ним давал старт на скачках в Чепстоу. Вы
слышали хоть раз, чтобы там опоздали со стартом?
— Дорогой, если они приносят вам удачу, то я ни слова
больше не скажу... Они приносят вам удачу?
— Нет, — сказал Бони, — но я не знаю, как пошли бы дела
без них.
Для выноса, который теперь пришлось прогонять в спеш?
ке, Эд придумал своего рода похоронную процессию: юного
принца следовало вынести так, чтобы одна рука безжизненно
свисала; когда публика выйдет из театра, перед глазами у них
по?прежнему будет стоять эта рука, эта кисть — кисть будет бе?
лая?пребелая, — его вынесут прямо к публике, возможно, пря?
мо в публику и наверх, вокруг задних рядов бельэтажа — не
могли бы они пройти вот так?
— Идея! — сказал Бони. — Мы можем волочить его за ноги.
Мэтти, счастливый, что оказался в центре внимания, бро?
сил на режиссера жалобный взгляд.
— Мистер Войзи, прошу вас, мне будет спокойнее, если на
сцене будет мистер Бирдлис.
Эд попытался изобразить снисходительную улыбку, пола?
гая, что отвечать не обязательно, однако Уильям тут же бро?
сился вперед.
— Почему бы нет? Разумеется, король не может быть сви?
детелем смерти, это противоречило бы логике сюжета, но я

мог бы появиться где?нибудь на возвышении в качестве бес?
плотного духа, скажем, справа, стоять там и тихонько обду?
мывать всю эту печальную сцену.
Эд поднялся на ноги и, взяв наконец?то власть в свои руки,
велел им прогнать всю сцену дважды, а потом сделать перерыв.
Эти неурядицы — а их, если рассуждать здраво, на его до?
лю выпало столько, что ни одному режиссеру не вынести, —
должны были породить внушительное зрелище. Времени ос?
тавалось мало. Однако он знал, что несговорчивее и зловред?
нее всего актеры бывают тогда, когда все идет хорошо.

[ 81 ]
ИЛ 12/2014

Ханне не требовалось очередное письмо от матери с вопро?
сом, образумилась ли она, чтобы понять: нет, не образумилась.
Однако следовало быть честной с самой собой и привести
мысли в порядок, хотя бы в такой порядок, в каком находилась
ее комната, то есть на оценку “удовлетворительно”.
Прежде всего она сама зарабатывает на жизнь и не обязана
держать ответ за свои поступки ни перед кем — только перед
своей совестью. Она никому не подотчетна: ни родным, ни мо?
нахиням, ни преподавателю, который вел у нее занятия на
первом курсе в Куинсе и когда?то очень близко знал старого
друга ее матери; и все?таки долгое время она этого словно не
понимала — даже теперь ей приходилось напоминать себе об
этом, чтобы вдруг не забыть. Она по собственному опыту зна?
ла: люди подразделяются на тех, кто выбирает, и тех, кого вы?
бирают, и перейти из одной категории в другую можно лишь
ценой непрерывных усилий. Она хотела выбирать.
После репетиции “Короля Иоанна” Бони всего на пару
минут провел ее за кулисы. На прогон пришел художник по
свету, и теперь она стояла в темноте, сгустившейся позади
декораций, сливавшейся с тенями, что сводами высились над
головой. Бони показал ей будку суфлера и режиссерский
пульт, развлекая ее историями: о том, как Ларри Оливье про?
стрелили ногу из лука в “Генрихе V”, о том, как у него самого
шпага запуталась в проводах над головой и его не на шутку
тряхнуло током, о том, как Уильям Бирдлис, играя Пера Гюн?
та, получил от Короля троллей хвостом и в слезах свалился в
первые ряды партера, — историями об опасностях и катастро?
фах, а также другими, поспокойнее, о недоразумениях. Про?
вожая ее, он дошел с ней до самого угла Веллингтон?стрит, где
заключил ее в бесформенные объятия. “Ханна, чьи волосы те?
нью пали на шею, а глаза ясны”. Она решила — правда, не в ту
самую минуту, поскольку думала об этом уже давно, — выучить?

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

12

[ 82 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

ся на помощника режиссера. В этой профессии определенно
требуется здравый смысл, совсем как в преподавании. Родные
решат, что она сошла с ума, губит свою карьеру, рискует пен?
сией, тетушки, наверное, скажут, что ее надо сдать в дурдом,
но она все равно будет работать на самом?самом краю этого
ярко освещенного театрального мира.
Странно получалось, если подумать: и ее родня, и семейст?
во Пирса Кэрролла некогда были решительно настроены
против сцены. Предки Кэрролла были крайне консерватив?
ными протестантами и считали театр делом греховным, а ее
собственный дед приехал из графства Майо в Дублин на спе?
циальном поезде, чтобы освистать премьеру пьесы “Удалой
молодец — гордость Запада”1 в Театре Аббатства, поскольку
известно было, что пьеса эта — оскорбление женщин Ирлан?
дии. Дело было в 1907 году, и в театр он больше ни разу не хо?
дил — ни до того, ни после.
Она не понимала, с какой стати в этот самый момент ей
сподобился прийти в голову Пирс Кэрролл; но теперь, когда
это произошло, она испытала знакомое чувство жалости, а
еще — собственной неполноценности. В Пирсе была, что и го?
ворить, некая упрямая несгибаемая сила, о какой не стоит да?
же мечтать, нечего и надеяться. Этим он напоминал ей Джо?
натана, но прямодушию Джонатана все?таки существовало
объяснение — скрывавшийся в нем талант, которого он и сам
толком не сознавал. А Пирс — разве в нем можно углядеть
хоть какой?нибудь талант? Как же, напомнила она себе, а эти
полки, плотничать он умеет, но помимо этого что? Разве мож?
но про него сказать, что он — непревзойденный мастер, или
просто мастер, хоть какого?нибудь дела?
Несгибаемый и неспособный изменяться — вещи разные,
и Пирс, желая сделать ей приятное, предпринимал заметные
усилия, чтобы измениться. На той неделе он даже купил два
билета в театр, на “Дядю Ваню”, куда трудно было попасть, и
до чего жаль, что он не позвал ее раньше, ведь спектакль она
уже смотрела, и это его расстроило. Она сказала ему, что
деньги легко можно вернуть, если встать перед театром и
продать билеты первому желающему, всем обычно нужны
два, а если не удастся, она все равно рада будет с ним пойти.
Хорошую постановку всегда стоит посмотреть во второй
раз — замечаешь мелочи, которые сначала упустил.

1. Пьеса ирландского драматурга Джона Миллингтона Синга (1871—1909),
впервые поставлена в Дублине в 1907 г. в “Театре Аббатства”. Беспорядки
во время премьеры были вызваны тем, что Синга обвиняли в оскорблении
общественной морали и клевете на ирландский народ.

1. Конгрегация христианских братьев, создана в 1802 г. ирландским мисси"
онером"католиком Эдмундом Райсом.

[ 83 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

— Вот как? — грустно спросил он.
В конце концов он отдал билеты старику Эрнесту, кото?
рый, судя по всему, обрадовался. У Ханны было такое чувст?
во, что он готов был хвостом повилять, если бы мог.
А теперь стоял дождливый вечер, и Пирс хотел прово?
дить ее домой, заслонить ее своим зонтом, сделанным из
черной бумазеи, — штука из тех, какие нынче можно увидеть
только на ферме, а может, в монастыре или у христианских
братьев1.
Пирс предложил отправиться по одной из боковых улиц
и по Стрэнду — так им удастся избежать запаха гнилой капус?
ты. Ханна привыкла — прямо?таки пристрастилась — к этому
аромату, поднимающемуся от Ковент?гардена и неотделимо?
му от площади, окруженной великими театрами. Но она пре?
красно понимала, что Пирс хочет провести ее этим путем, по
трем сторонам площади, чтобы дорога домой вышла подлин?
нее. Пирс тоже понимал, что она это понимает.
Он рассказывал ей, что хотел бы получить образование и
стать ученым или, по крайней мере, инженером?мелиоратором.
— Будь у меня такое призвание, работа приносила бы удов?
летворение.
— А чем плохо быть учителем? — отозвалась Ханна. — Вы
знаете хоть одного человека, который не помнит, кто его
учил в двенадцатилетнем возрасте?
Они свернули налево, вышли на Стрэнд; вдали блеснула
река.
— Дождь кончился, Пирс, — сказала она. — Уберите вы эту
штуковину, бога ради.
Он медленно сложил зонт, отдавая дань преклонному воз?
расту толстых стальных спиц, аккуратно расправляя складки.
— Да и вообще, Пирс, вы, кажется, что?то писали? Я пом?
ню, вы мне рассказывали. Как оно у вас продвигается?
— Я, Ханна, наткнулся на препятствие.
— Да это же случается со всеми!
— Не знаю, многим ли приходилось сталкиваться именно
с этим. Я обнаружил, что могу писать лишь об одном предме?
те. И думать могу лишь об одном предмете — о том же самом.
— Тогда явно должно быть проще.
— Не проще — очень тяжело.
Глядя на легкий румянец, проступивший на ее лице от
сырого ветра, он подумал: я ставлю ее в неловкое положе?
ние.

[ 84 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

— Так вот, что касается преподавания, — не сдавалась Хан?
на. — Я считаю, вам это занятие подходит больше, чем вы ду?
маете. Джонатан вам доверяет, я знаю. На мой взгляд, ваши со?
веты значат для него больше, чем советы мисс Вентворт.
Давайте, Пирс, вместе сходим на “Короля Иоанна”, посмот?
рим его, потом, когда Мэтти закончит играть, а он начнет.
— Бедовый он мальчишка, этот Мэтти Стюарт, — заметил
Кэрролл.
Они шли мимо “Нансача”; со Стрэнда через декоратив?
ные стеклянные двери видны были фотографии, вывешен?
ные в фойе еще до премьеры “Короля Иоанна”. Они стояли
вместе и вытягивали шеи, пытаясь разглядеть снимок Мэтти
в матросском костюме, хотя вполне могли бы войти и по?
смотреть как следует. Это походило на игру, и Ханна, почув?
ствовав себя непринужденнее, принялась описывать мрач?
ность, присущую закулисным коридорам.
— Не знаю, упоминала ли я человека по имени Бони
Льюис.
— Вы упоминали его дважды позавчера, четыре раза вче?
ра, а сегодня — дважды в обеденный перерыв и, по?моему,
еще дважды, когда мы наводили порядок в классах. Насколь?
ко я понимаю, он актер.
— Ну да, так оно и есть. Но знаете, Пирс, у него нет ника?
кого образования.
— Но в школу?то он где?то ходил?
— Говорит, в Винчестере.
Они грустно сошли по трем мраморным ступенькам, и тут
появился сам Бони: явно направляясь к служебному входу, он
лавировал против людского потока, время от времени делая
сонный, добродушный жест, чтобы извиниться. Пахнуло
твидом и вином. Он остановился, будто столкнувшись с кем?
то давно потерянным.
— Пирс, это Бони Льюис.
Бони попытался сосредоточиться — не особенно успеш?
но, — сказал, что рад познакомиться, и спросил, когда Кэр?
ролл придет посмотреть спектакль. Кэрролл отнюдь не рад
был познакомиться с Бони, не рад он был и тому, что полу?
чил доказательство его существования во плоти, так что про?
молчал. Бони взял Ханнины руки в вязаных перчатках, изо?
бразил поцелуй и потащился дальше.
— Премьера в следующий четверг, — сказала Ханна, а по?
том добавила, желая предпринять новую попытку: — Вы об?
ратили внимание на его пальто?
Они молча пошли дальше. В конце концов, не может же
она, столкнувшись посреди улицы с человеком, которого

Квартирка Ханны была над итальянской бакалейной лавкой.
Вытащив ключ от боковой двери, она пригласила Пирса зайти
на минутку, понимая, что в дождливые вечера вроде этого дос?
таточно переместиться с улицы в помещение, чтобы поло?
жить конец размолвке.
Чтобы открыть дверь, пришлось, как обычно, повозиться.
— Нужно просто снять ее с петель и немного подстро?
гать, — сказал ей Пирс. — Дерево, несомненно, разбухает в
сырую погоду.
Ханна швырнула свои вещи на кровать. Так, спички, чай?
ник. Слава богу, подумала она, пусть нас и разделяет вера, зато
оба мы — из того народа, который, оказавшись под крышей,
сразу же начинает заваривать чай. Правда, бедняга Пирс не
знал, куда ему смотреть: смотреть на книжные полки ему пред?
ставлялось неделикатным — зачем привлекать внимание к то?
му, что он сам их любезно согласился повесить, смотреть же
на ее вещи, наваленные на гладильную доску, он не хотел, что?
бы не показалось, будто он ее критикует. Никак нельзя было
сказать, что вокруг царит беспорядок, просто в ее отсутствие
в доме словно поселялась какая?то неприбранность, подобно
старому другу, которого пригласили пожить.
Она стояла и встряхивала жестянку с печеньем, пытаясь
понять, осталось ли там что?нибудь, и размышляя о Кэррол?
ле. Однако он ушел в себя куда глубже, чем ей представля?
лось, так что достучаться до него стало почти невозможно.
— Если бы мне дано было выбирать себе грех, — сказал
он, — то я бы, Ханна, не выбрал ревность.
Она следила за чайником, опасаясь, как бы он не засви?
стел в момент, когда Кэрролл говорит серьезно.
— Не знаю, может, у нас свои семь смертных грехов не та?
кие, как у вас, только ревность среди них, по?моему, не чис?
лится.
— Его называют завистью, но это все равно.
— Так вы бы этот не выбрали?
— Нет.
— А какой тогда?
— Думаю, леность. У меня есть старший брат, он до сих пор
живет дома с матерью, каждый день встает не раньше полудня.

[ 85 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

прекрасно знает, сделать вид, что не узнала его. Жаль, что
они не пошли из “Храма” сразу домой, тогда не пришлось бы
проходить мимо театра. Она не виновата — не она же это
предложила. Это, конечно, была правда, и Ханна действова?
ла без какого?либо умысла, совершенно естественно, однако
естественному свойственна жестокость.

[ 86 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

— На что же он живет?
— Да ни на что, но ему нравится. Лежит себе, завернувшись
в свои одеяла, обед ему приносят вместе с газетой, причем
ему, как я уже сказал, явно нравится такая жизнь. Ревнивцы
жалки. Ленивцы счастливы. Да и вообще я не знаю, грешит ли
мой брат. Однажды он мне привел высказывание Джеймса
Джойса о том, что самый предосудительный способ получать
наслаждения является в глазах Бога добром, если он принес
человеку удовольствие1. Так вот, ревность никому удовольст?
вия не приносит.
Ханна, нагревавшая заварочный чайник, глубоко оскор?
билась за Пирса. Она вспомнила, что этот самый Джеймс
Джойс, если не считать писательства, сам был ленивым ма?
лым, он якобы заявлял, что в каждой комнате должна быть
постель. Однако она сдержалась и вместо этого заметила
лишь, что Джойс был дублинцем и, насколько ей известно,
не в меру любил выпить.
— Полагаю, так оно и было, — тихо сказал Кэрролл. Чуть
погодя он добавил: — У этого актера, у этого Льюиса, такой
вид, будто малый попивает.
Ну вот опять.
— Пирс, вы что сначала наливаете, молоко? Монахини
всегда говорили, что это ужасно неприлично и человек вос?
питанный даст гостям самим себе налить.
— Так можно неизвестно до чего дойти. Может, они и чай
сами себе начнут наливать?
— Верно, монахини знают не все. — Она по?прежнему не
могла найти слов и жалела, что ей надо налить всего две чаш?
ки, а не двадцать две. — Значит, вы считаете, я правильно де?
лаю?
— Я не могу отделаться от ощущения, что вы все делаете
правильно.
Ханна пожалела о своем вопросе. В конце концов, это
тщеславие — ей следовало ближе принять к сердцу его попыт?
ку объясниться. Наверняка это дорого ему далось. Ему, види?
мо, вообще приходилось за все платить больше обычного.
— Если человек выбирает сценическую карьеру, — сказал
он, все еще размышляя, — то всю жизнь потом только и дела?
ет, что выдает себя за кого?то, раз за разом, порой — доволь?
но неудачно.

1. Джеймс Джойс. “Герой Стивен”. “Однажды в разговоре со Стивеном отцу
Артифони пришлось признать, что для взора Божия даже самый предосуди"
тельный момент людских наслаждений будет благим, коль скоро было до"
ставлено удовольствие человеческому существу”. Перевод С. Хоружего.

[ 87 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

— Конечно, иногда провалы неизбежны.
— Так они зарабатывают деньги, и так они, по сути, хотят
их зарабатывать. Знаете, Ханна, меня это поражает. Мне пред?
ставляется немалым достижением сама по себе способность
быть личностью, что называется, настоящим человеком.
— Ну, Пирс, настоящим...
— Под “настоящим” я понимаю то, что имеют в виду, когда
говорят, например, про чашку настоящего чая, в том смысле,
что она соответствует твоим собственным понятиям о крепо?
сти, а другой чай может до них недотягивать. В этом отноше?
нии мисс Вентворт — настоящая. Вообще же, что касается
моих отношений с другими людьми, я, наверное, недотяги?
ваю.
— Вы недостаточно желаете этого, Пирс! Вы так легко со?
глашаетесь, так мало жалуетесь, куда делся ваш природный
разум, дуралей вы этакий! Вы что, не можете дать себе волю?
Вам случалось в молодости хоть чуть?чуть давать себе волю?
— Ох, милая моя, молодость мне как?то не удалась.
Она стояла, хмурясь, точнее, пытаясь хмуриться, посколь?
ку еще не вышла из того возраста, когда кожа, как ни старай?
ся ее наморщить, остается гладкой. А Кэрролл, наблюдая за
ней, вспоминал, какая она была в начале их короткой прогул?
ки, как ее волнами переполняло облегчение в конце тяжело?
го рабочего дня, когда весь вечер открывался перед нею в
сиянии, просто потому, что сулил свободное время; теперь
же он не видел в ее лице ничего, кроме смятения и жалости.
— Допью вот только эту чашку и пойду, — сказал он. — Я
вам, Ханна, испортил весь вечер. За одно это меня следует
казнить.
В нем всегда было что?то от деревенского жителя, даже
сейчас, когда он так внимательно оглядывался, чтобы ничего
не забыть. Огромный зонт, защита от ирландского дождя,
стоял, прислоненный к ее гладильной доске. Кэрролл был
полон волнения за нее, и она еще раз смутно распознала в
нем некий талант, доведенный до гениальности. Она тоже
каким?то необъяснимым образом чувствовала свежесть воз?
духа и воды, что были таким обычным делом в суровой стра?
не, где родились они оба.
— Оставайтесь, Пирс, если хотите, — сказала она.
Господи, да пусть себе остается.
— Мне бы очень хотелось, Ханна.
Он собирался уже было взять свой зонт, но оставил его на
месте и принялся снимать пиджак и галстук.
Ханна несколько удивилась. Она ожидала, что он спросит
ее, любит ли она его хоть немножко или нет. Прежде он ее

ни разу не удивлял. Тут она сообразила, что Пирс ни за что не
задаст вопроса, если не хочет знать ответ.

[ 88 ]

13

ИЛ 12/2014

Год Шекспира

Проснувшись наутро после прогулки, Ханна обнаружила,
что Пирс ушел. Она почувствовала облегчение: хотя про?
снуться вместе было бы приятно, ей подумалось, что он, воз?
можно, не тот мужчина, с которым при данных обстоятель?
ствах можно без смущения есть кукурузные хлопья (если они
еще остались); вдобавок, потом ей пришлось бы, отыскав
свою одежду, стоять с ним под дождем, зарядившим, похо?
же, на целый день, ждать в ситуации, когда и слова, и молча?
ние кажутся неуместными, — то есть на автобусной останов?
ке. И все?таки прошлой ночью он, как ни крути, не особенно
смущался.
Он исчез без единого следа. Она обнаружила, что в кухонь?
ке он ничего не тронул, только помыл и убрал посуду, остав?
шуюся с вечера. Как трудно, наверное, жить с человеком, кото?
рый так любит аккуратность во всем. И все?таки чашки, по
ранжиру выстроившиеся на крючках, ее успокоили — это озна?
чало, что Пирс вернулся в свое предсказуемое состояние.
— Где мистер Кэрролл?
— Он сегодня не приходил, — пропел класс, устремив
взгляды на Ханну.
— В чем дело, он заболел?
По мнению класса, он перерезал себе горло от любви, а
может, утопился. Она понимала, что они не хотят никого
обидеть. Им хотелось развлечься, в классе было так мало на?
роду: Джанни ушел, Джонатан на репетиции второго соста?
ва. Не сумев побороть непрошеное беспокойство, Ханна
спустилась к мисс Блюэтт.
Блюбелл занималась учетными книгами в кабинете?при?
емной, вносила данные по расходам и заказам. Она, хоть и
была женщина милая, ничего не могла с собой поделать: пря?
мо?таки излучала тихое удовлетворение, как человек, кото?
рый, с одной стороны, знает больше других, а с другой, при?
дает этому меньше значения.
— Все верно, милая, его сегодня не будет.
— Он что, заболел?
— Нет?нет, скорее всего, нет.
— Он хотя бы звонил?
— Он позвонил мне в четыре утра, милая. Хорошо, что я
привыкла вставать среди ночи, мне ведь в жизни столько

[ 89 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

приходилось ухаживать за больными — да еще, конечно, до?
машние животные.
— Что он сказал?
— Просто сообщил, что ему придется взять сегодня от?
пуск за свой счет — нужно съездить домой. Другой бы притво?
рился, что у него простуда, но Пирс такой прямодушный. Да,
он на день уехал домой.
— Но он же из Портмойла, туда пятнадцать миль от Дер?
ри, — воскликнула Ханна.
— Да, по?моему, так он и сказал. Собирался ехать первым
паромом от Стрэнрера. Знаете, не все ведь любят летать, а
разница в цене просто огромная. Больше он мне, милая, ни?
чего не сказал, надеюсь, все в порядке, ведь это на него так
непохоже, так неожиданно.
— Ума не приложу, что за неожиданность такая, разве что
несчастный случай или кто?то заболел.
— Может быть, они выиграли в тотализатор.
— Но он?то им зачем тогда понадобился? Повези им в чем?
то, они бы о нем и не вспомнили.
А как же тем временем быть с детьми, ждущими в классе?
Мисс Вентворт через Блюбелл просила Ханну провести уро?
ки у всех вместе, ну только по общим предметам.
— Где она?
Тут, словно по сигналу, вошла Фредди.
— Что?то случилось?
Она грозно проплыла мимо Ханны и направилась к крес?
лу, обе женщины последовали за ней.
— Надеюсь, милая моя, это не вы отпугнули мистера Кэр?
ролла.
И как она, такая жизнерадостно?зловредная, догадалась
об этом маловероятном событии, да еще без малейших наме?
ков? Конечно, у нее за плечами семидесятилетний опыт вы?
ведывания полезных сведений, но некоторые вещи выведать
невозможно.
— Мисс Вентворт не имела в виду ничего такого, — встави?
ла Блюбелл. — Она просто шутит.
— Скоро звонок, — сказала Ханна. — Надеюсь, всем ясно,
что я не собираюсь преподавать в таких условиях больше од?
ного рабочего дня без соответствующей прибавки к зарплате.
Фредди как будто взвилась в своем кресле. На ее коллек?
цию брошей упал свет.
— Не торопите меня, старуху, дайте собраться с мыслями.
Кто это предлагает вам вести занятия в чужом классе? Уж ни?
как не я, милая. В конце концов, мы сегодня утром еще не ви?
делись. И все?таки кто в этой школе принимает решения?

[ 90 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

Разве не я? Полагаю, со временем и мне может отказать па?
мять. Не знаю, с чем вы все тогда останетесь.
— С чувством глубокой благодарности, — сказала мисс
Блюэтт, подняв глаза к потолку, ибо за свою недолгую карье?
ру в варьете она усвоила, что всякий раз, когда произносишь
неприличную реплику, следует смотреть кверху.
По правде говоря, запас ее терпения был не так велик, как
считалось. Однако Фредди знала, что он покамест не исчер?
пан, а ощущение, что ее подручные, и та и другая, ополчились
против нее и даже образовали некий безобидный альянс, на?
полнило ее радостью, доступной лишь великим тактикам.
На Блюбелл можно было пока не обращать внимания — в
конце концов, “Храм” был ее единственным источником до?
ходов, и в ее возрасте трудно было рассчитывать на новое ме?
сто. Фредди улыбнулась Ханне улыбкой доброй эксцентрич?
ной старухи, нелепой, снисходительной и привыкшей к
оказываемому ей снисхождению.
— Я слышала, вы очень понравились всем в “Нансаче”. На?
верное, придется и вправду почаще просить вас ходить туда
на занятия.
— А я думала, у вас есть кто?то со стороны, кто будет хо?
дить регулярно. Я думала, в тот раз она просто не смогла...
— Да, милая моя, есть миссис де Бер, но у нее случился
приступ глубокой меланхолии. Я собираюсь разорвать с ней
договор.
— А ей от этого не станет хуже? — спросила Ханна.
— Это поможет ей излечиться. Она больше не сможет се?
бе такого позволить. — Фредди повернулась — с другой, наме?
кавшей на готовность к соучастию, улыбкой — к мисс Блю?
этт. — Вы ведь согласны со мною насчет Брун? Вы ее знаете
не хуже моего.
Мисс Блюэтт, смирившись, слегка кивнула.
— Верно, но, по счастью, потеряв эту должность, она все?
гда может положиться на свои способности медиума. Пом?
ню, был случай, когда она нашла утерянный абонемент, а дру?
гой раз — браслет со стразами.
Эта парочка готова была опять сойтись, чтобы погово?
рить о неизвестной, задавленной жизнью миссис де Бер.
Ханна попыталась призвать на помощь свои оскорбленные
чувства:
— Так кто же здесь останется за старшего, если я буду ча?
ще ходить в театр?
— Мистер Кэрролл, милая моя. Он, знаете ли, в тот раз
провел уроки, объединив оба класса. И никаких возражений
с его стороны не было.

На следующее утро, когда она спустилась по лестнице, чтобы
идти на работу, на улице перед входом в лавку ее поджидал Кэр?
ролл, еще не успевший избавиться от портфеля, с белесо?се?
рым от усталости лицом. Ну конечно, он вернулся, подумала
она, неожиданно для себя обрадовавшись ему. Не так уж важно,
зачем он уезжал, теперь можно будет вместе над этим посмеять?
ся. Как ни крути, оба они для того и вырвались из?под гнета сво?
их семейств — чтобы немножко проще относиться к жизни.
— Я провожу вас до школы, — сказал он.
Казалось, будто их жизни прокручиваются назад.
— Некогда, Пирс, сегодня я поеду на автобусе.
Когда они только познакомились, она решила, что с ним
спокойно, и теперь надеялась, что он опять станет прежним,
но нет, он переменился.
— Мне нужно с вами поговорить, Ханна.
— Только недолго.
— Я не знаю, сколько времени это займет.
Есть ли на свете место менее подходящее для важных раз?
говоров? Прежде в итальянской лавке размещалась парик?
махерская, и внутри, у самого входа, до сих пор стояло зер?
кало с золоченой надписью ЗДЕСЬ ПО ВОЛОСАМ НЕ
ПЛАЧУТ. Позади бедняги Пирса, который стоял тут со сво?
им портфелем, пребывая в состоянии серьезного жизненно?
го кризиса, она видела целую процессию: иные замедляли
шаг, бросали взгляд?другой и торопились дальше, другие яв?
но знали, что там есть зеркало, и с его помощью проверяли,
в порядке ли их внешность, прежде чем двинуться дальше,
навстречу дню.
— Я хочу, Ханна, чтобы вы взглянули вот на это. Набросок
черновой, но вы, думаю, разберете.
Она взяла бумажку, молясь, чтобы не перевернуть ее
вверх ногами.
— Это что, карта?
— Это карта Маклы, не особенно точная.
— Так это вы туда ездили?
— Это наша семейная ферма, неподалеку от Портмойла.
Все здания я решил не изображать. Вот старое пастбище,

[ 91 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

— Он может не вернуться.
— Он вернется.
Никаких сделок не предвиделось — Фредди никогда их не
заключала. Заключить сделку означало лишиться преимуще?
ства. Ханна попросту ушла на занятия, чувствуя себя так, буд?
то она в чем?то провинилась, будто что?то задолжала Фредди,
а что — сама не знает.

[ 92 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

дальше, на другой стороне озера, тут у нас каменистая земля,
раньше разводили овец, но теперь она мало на что годится.
Сто девяносто акров, и все это принадлежит моему старшему
брату и одному двоюродному, но теперь двоюродный женил?
ся на одной девушке, она дипломированный агроном и хо?
чет, чтобы он занялся молоком — она готова взять на себя все
производство молочной продукции. Видите ли, нам тут ниче?
го не светит, места совсем нет. Но недавно я получил письмо
от сестры на эту тему, я вам, Ханна, никогда про это не гово?
рил, поскольку не знал, что это может представлять какой?
либо интерес, только дело в том, что наше семейство судит?
ся за вот эту землю, к юго?востоку отсюда.
— Но вы обозначили ее как поле для гольфа, — сказала
Ханна.
— Да, но тут обстоятельства нашего дела таковы: эти два?
дцать пять акров никто не приобретал под гольф законным
путем, а стало быть, это по?прежнему наша собственность.
Вообще?то они уже так давно это опротестовывают, что в ок?
руге над делом по большей части смеются, но наши всегда го?
ворили, что если до этого дойдет, то кое?что достанется и
мне.
— Так вы для того и ездили в Портмойл — только для того,
чтобы это выяснить?
— Да.
Непостижимо, но он был до того оптимистичен, внезап?
но так искренне уверовал в намерения своих родственников,
которые, если верить его прежним рассказам, всегда норови?
ли кусок вырвать у него из горла, что Ханна смутилась.
— Что ж, Пирс, если вам что?то из этого достанется, я
очень рада. Просто мы немного удивились, когда вы вот так
все бросили и уехали.
— Вы, Ханна, кажется, не вполне меня поняли. Преподава?
нием я вас обеспечить не смогу. Конечно, учителя женятся и
обеспечивают своих жен, но нам, видимо, следует признать,
что большинство учителей гораздо компетентнее меня. В
должности меня не повысят. Так вот, пока я все это обмозговы?
вал, мне в голову, откуда ни возьмись, пришел план. Если бы на
земле, где сейчас поле для гольфа, построить два дома, в одном
жить нам, а другой сдавать, то мы вдвоем могли бы как?то уст?
роиться поначалу. Я так и сказал родне, чтобы они не теряли
зря времени, а сразу начали обсуждать это между собой. Вчера
я от них ответа не добился, но полагаю, что когда человек так
сильно чего?то хочет, как хочу я, то перед этим все должно от?
ступить. Между прочим, какое?то время понадобилось на то,
чтобы убедить их в существовании девушки, не говоря уж о

Им обоим пришлось целый день работать в разных классах, и
они были благодарны за разделявшую их непрочную стенку. В
обеденный перерыв они постарались не пересекаться, а
встретившись случайно на входе, улыбнулись друг другу, пре?
красно понимая, что ученики “Храма” непременно что?ни?
будь заметят. В четыре пятнадцать Кэрролл не стал дожидать?
ся и наводить порядок, однако мисс Блюэтт, столкнувшись с
ним возле умывалок, бросила на него весьма хитрый взгляд,
как она это умела, снизу вверх.
— Ханну, милый мой, попросили к телефону. Полагаю,
она скоро освободится.
— Сегодня я Ханну дожидаться не буду, — сказал он ей сво?
им ровным, неспешным тоном. — Мне кажется, это будет не?
уместно. Видите ли, сегодня утром я сделал ей предложение.
Он не мог заставить себя взглянуть ей прямо в глаза, одна?
ко мисс Блюэтт заметила выражение его лица и, не раздумы?
вая, обняла его, стоящего перед нею в своем не самом луч?
шем, предназначенном для поездки домой твиде.
— Ох, Пирс, послушайте меня... послушайте меня хоро?
шенько, Пирс... от всего есть польза, даже от Печали. Мой

[ 93 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

том, что симпатичной — слово симпатичная тут не подходит,
но иначе они бы не поняли, — которая ко мне неравнодушна и
готова мне довериться, но ничего, пускай сначала до них это
дойдет, а потом уж все остальное. Мне представляется так:
можно было бы пойти дальше и построить на участке третий
дом — я тут набросал на чертеже, как разместить шкафы, — и то?
гда можно попытаться его продать, причем за неплохую цену.
Понимаете, я не хочу, чтобы вам приходилось целыми днями
торчать на ферме, беседовать с женой двоюродного брата про
доходы от молока, нет?нет, мы будем вести дело самостоятель?
но. Я знаю, Ханна, вы все делаете замечательно. Ханна. Где бы
вы ни оказались, люди обращают на вас внимание. Стоит вам
войти в комнату, как сразу все меняется. Правда, потом я еще
подумал: вдруг мы поженимся и мало?помалу сделаемся похо?
жи. Я слышал, такое бывает. В данном случае меняться — это,
конечно же, моя задача. И потом, позвольте мне сказать еще
одну вещь: не думайте, что я собираюсь вас подвергать этому
испытанию и заключать смешанный брак на родине. Пони?
маете, Ханна, здесь, в Лондоне, это устроить несложно.
Он остановился — не перевести дух, а убедиться, что его
поняли. Забрав у нее листок, он принялся укладывать его в
один из своих многочисленных карманов, словно эта бумаж?
ка представляла собою некое соглашение.
— Но, Пирс... — начала Ханна.

[ 94 ]
ИЛ 12/2014

жених — я всегда его так называла — скоропостижно скончал?
ся десять лет назад, в 52?м. От горя я стала сама на себя не по?
хожа. И все?таки это привело к тому, что мне предложили ме?
сто в “Хэрродсе”, единственный раз в жизни... меня взяли в
салон, работать по субботам, им понадобилась модель с седы?
ми волосами...
Горе Кэрролла было возвышающим как раз в силу своей
полной бесполезности. И все?таки они приникли друг к дру?
гу. “Мой удел — внушать жалость, — подумал Кэрролл. — Надо
не забывать: это лучше, чем ничего”. Однако он понимал, что
на самом деле это куда хуже, и твердо решил не отчаивать?
ся — хотя бы до поры до времени.

Год Шекспира

14
Странные симптомы оптимизма начала шестидесятых, к ко?
торым, возможно, следует отнести и предложение, сделанное
Кэрроллом Ханне, включали в себя открытие Национального
театра на южном берегу Темзы. Его великолепие с самого на?
чала угрожало существованию “Олд?Вика”, убогого, крохотно?
го, безнадежно отставшего от времени, того самого, где вы?
училась своему ремеслу Фредди и где трудилась до самого
конца Лилиан Бэйлис, заметившая как?то: “Работа сведет ме?
ня в могилу, однако я не вижу в этом ничего плохого”.
На стадии планирования Национального театра вносилось
и отметалось множество предложений, и одним из них — оно,
разумеется, дошло до Фредди задолго до того, как преврати?
лось в слова на бумаге, — было предложение выделить общест?
венные средства на создание Национальной детско?юноше?
ской школы актерского мастерства, где особое внимание
уделялось бы занятиям шекспировской драмой. Принятая в
результате строгого отбора талантливая молодежь прослави?
ла бы новую послевоенную Британию; стало бы ясно, что в
стране чтут традиции. Сам Шекспир был бы доволен; данная
фраза появилась даже в рекомендациях Комитета — впрочем,
лишь по случайному совпадению, к которому Фредди была со?
вершенно непричастна, в Комитете о ней никто и не слыхи?
вал. По сути, никто из них вообще не имел отношения к теат?
ру. Это были госслужащие, отвечавшие за искусство, эксперты
по образовательным программам, специалисты по коэффици?
енту интеллекта, лекторы — знатоки якобитской драмы, лого?
педы. Тем не менее, стоит НДЮШАМ открыться, как “Храм”
наверняка спишут в архив.
Блюбелл, войдя к своей работодательнице с вечерней по?
чтой, нашла ее распростертой на полу. Медленно вытягивая

— Это мистер Анвин? Говорит Хилари Блюэтт... Я звоню с
улицы, из телефонной будки... у нас тут вечером ужас что
произошло... да все этот кошмар с Национальной школой...
на нее, видно, внезапно накатило, похоже на удар.

[ 95 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

руки в стороны, чтобы установить свое местонахождение,
пытаясь приподнять огромный, в морщинах, лоб с целью ос?
мотреться вокруг, — ни дать ни взять, Белый Кит собствен?
ной персоной, только очки по?прежнему на месте, — она ле?
жала под углом в сорок пять градусов к своему креслу.
Секунду?другую мисс Блюэтт толком не могла понять, кто
перед ней. Серые шерстяные чулки открылись ее взору, как
никогда прежде.
— Что случилось, мадам?
И надо же, чтобы это оказался не кто?нибудь, а Джои
Блэтт, он по своему обыкновению все еще тут ошивался —
лучше уж никакой помощи, чем такая, вспомнить хоть ма?
ленького Джонатана, правда, если придется поднимать...
— Что происходит, в чем дело, что она затеяла?
— Похоже, я вот?вот умру, — объявила с полу Фредди голо?
сом глубоким, но глухим.
Ее распростертая фигура заполонила собой всю комнату.
— А раз я умираю, — продолжала Фредди, повернув вели?
чественную седую голову и уставив взгляд на мисс Блюэтт, —
то мне было бы чрезвычайно интересно узнать, как вы буде?
те жить дальше. Не думайте, будто вам что?нибудь достанется
по моему завещанию. Если не верите, спросите Анвина.
Блэтт и мисс Блюэтт, не привыкшие быть союзниками,
соединили руки под раскинувшимися плечами. Его тяжелые
золотые печатки чиркнули по бриллианту ее кольца.
— Будьте так любезны, подождите, пока я не скомандую, —
попросил он, — тогда подхватим вместе.
Блэтт обладал поразительной силой, и, несмотря на пре?
досторожности, его сторона пошла вверх гораздо быстрее,
так что вид на Фредди сверху по всей ширине открылся ему
под внушительным углом.
Нет, подумал он, она не умрет. Так легко своим привычкам
она не изменит. Он принялся давать указания мисс Блюэтт:
— Я буду поддерживать, а вы давайте, направляйте ее, бо?
ком, направо, так, осторожнее, у вас захват не там, правую ру?
ку вниз, тихонько, вот так, все, готово.
Фредди вновь, не потеряв достоинства, воцарилась в сво?
ем кресле: грузу — грузное. Они, сами того не ожидая, почув?
ствовали удовлетворение. Как будто ее падение в большой
степени — а то и целиком — сыграло им на руку.

[ 96 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

— У нее лицо от этого не выровнялось? — бодро спросил
Анвин. — Или перекосилось в другую сторону?
— Я не посмотрела. Хотя нет, посмотрела. Вид у нее совер?
шенно такой же, как всегда.
— Отойти от дел не собирается?
— Нет?нет, опять сидит в своем кресле.
— Как вы справились?
— Я уже вызвала врача. А когда я ее нашла, тут был мистер
Блэтт. Знаете, в каждом из нас есть что?то хорошее, такое,
что познается только в беде.
— Не сомневаюсь, что у Блэтта здесь свой интерес. Она
меня не вызывала?
Блюбелл замешкалась с ответом.
— Она говорила что?то про завещание.
— Завещания у нее нет. Да ей все равно нечего завещать.
Анвин нанес школе “Храм” очередной визит, как всегда,
без всякой пользы. Его, как обычно, ждали, но видеть не хо?
тели. Ему сказали, что притязаниям НДЮШАМ следует по?
ложить конец. Необязательно добиваться раскаяния, от них
требуется только одно — тихонько исчезнуть. Надо принять
меры, вот и все.
— Для этого потребуется пересмотреть наше положе?
ние, — сказал Анвин, — а также тщательно все обдумать и
спланировать.
— У меня, милый мой, было время все обдумать и сплани?
ровать, пока я лежала на полу, а нынче, похоже, будет еще не?
много. Меня кладут в больницу на два дня, понаблюдать и
дать мне восстановиться.
— Не может же она бороться с правительством, — в один голос
решили Блэтт и Анвин на следующий день за обедом. — Осо?
бенно сейчас, когда оно настроено тратить деньги. Раз уж ка?
кой?то комитет твердо намерен выбросить деньги на ветер,
его не остановить. Придется ей просто пойти на компромисс,
сбавить обороты, раз появилась конкуренция, теперь в школе
будет всего понемножку, телевидение и все такое прочее. Она
рада будет новому капиталу и парочке разумных советов. По?
сле такого срыва человек сильно сдает. Придется ей смирить?
ся с тем, что она — уже старуха. Знаете, куда ее положили в
этой больнице? В гериатрическое отделение!
На лицах у них было затравленное выражение.
— Сколько цветов! — воскликнула мисс Блюэтт, единствен?
ный человек, кому в эти двое суток дозволены были посе?
щения.

Если бы существовал очень подробный труд по истории
шестидесятых, там могло бы присутствовать упоминание о
том, как по возвращении в школу “Храм” Фредди, не поки?
дая своего кабинета, положила конец возмутительному на?
чинанию на южном берегу Темзы. Ее падение оказалось
удачным. Никто, разумеется, не знал, долго ли она проле?
жала на полу до прибытия помощи. Никто не слышал, что?
бы она кричала. Однако она словно набралась новых сил от
соприкосновения с землей, точнее — с собственным потер?
тым ковром.
— Я, милый мой, и дальше буду поступать, как всегда: вы?
ясню, у кого имеется то, что мне нужно, и попрошу, чтобы
они сделали подарок школе Фредди, если у них есть со?
весть — ведь именно так это называется в конце концов. На
этот раз все упирается в протекцию влиятельных лиц. — Ан?
вин понимал, что такое протекция влиятельных лиц — так в
старые времена в “Олд?Вике” называли поддержку людей со
связями. — Все, что нам нужно, это пара влиятельных лиц,
которые составят нам протекцию, — повторила Фредди.
— И что вы будете с ними делать, если найдете? — спросил
Анвин, которого не отпускало ощущение собственного пре?
дательства, усиливавшееся от непонимания того, что именно
он предает.
— Я попросту напомню им не столько о своем существова?
нии, сколько о том, что меня надо беречь. Можете, если угод?
но, называть это кампанией.
— В таком случае на это потребуются деньги.
— Не понимаю, с какой стати. В ящике еще много марок.

[ 97 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Она передала всяческие сочувственные пожелания, в ча?
стности, от Блэтта.
— Вот кто, должно быть, радуется, — сказала Фредди.
— О нет, думаю, вы к нему несправедливы, этот милый
стефанотис — от него, дайте?ка я немножко поверну открыт?
ку, чтобы вы смогли прочесть.
— Что поделывают Пирс и Ханна?
— Они, милая, неплохо справляются. Вам сейчас глав?
ное — отдыхать и не волноваться. Вы уверены, что вас лечат
как следует?
Фредди жаловалась на удивление мало. К удобствам она
всегда была довольно равнодушна, а прочие пациенты гери?
атрического отделения приводили ее в восторг. Впрочем, ко?
гда мисс Блюэтт поднялась уходить, она неожиданно улыбну?
лась и пробормотала:
— Знаете, “Овалтин” у них тут не такой. То ли дело у вас.

[ 98 ]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

Свою защиту?нападение она намеревалась осуществлять
исключительно посредством писем в “Таймс”, которая в то
время, еще пребывая в расцвете, пользовалась влиянием и
уважением. Анвин, охваченный странным чувством, которое
принял за облегчение, решил, что план вполне может срабо?
тать.
— Вы хотите сказать, что попросите кого?нибудь из теат?
ральных кругов написать в газету и замолвить за вас словеч?
ко, каких?нибудь режиссеров, известных актеров и тому по?
добное?
К такому предположению Фредди отнеслась презритель?
но — ее склонность к насмешкам, казалось, только увеличи?
лась. Она засмеялась, прямо?таки закаркала. В этой стране
протесты действенны лишь тогда, когда исходят от людей,
ничего не ведающих о предмете. Специалисту никто не по?
верит. На страницах “Таймс” епископы жаловались на шос?
сейные дороги, сотрудники торговых банков ратовали за
крытые соломой коттеджи, а политики — за свободу слова,
тогда как промышленники выступали за одноколейки.
— Но у вас же нет знакомых банкиров или промышленни?
ков, — заметил Анвин.
— Мне и не надо, чтобы они были со мной знакомы. Мне
надо, чтобы они меня любили.
Фредди — наверное, жаль, что она так и не нашла более ши?
рокого применения своим талантам, — способна была оценить
ту или иную ситуацию во всей ее простоте. Она понимала, что
в основе ее призыва должен лежать один и только один пункт —
долголетие. Пока она находилась среди пациентов гериатриче?
ского отделения, ее особенно поразило, как ловко им удается
привлекать к себе внимание, еще ловчее, чем ей самой. Все,
что требуется — непрестанно повторять, что тебе восемьдесят
девять, девяносто три или девяносто семь, — больше ничего не
нужно.
Соответственно, Фредди при помощи Блюбелл в роли
секретаря и древней кудахчущей пишущей машинки, что
стояла в кабинете, написала влиятельным лицам. Разъяснив
положение дел, она умоляла их воспользоваться своим поло?
жением. Она сообщала, что сама она — частичка старого
Лондона, повидавшая кое?что на своем веку, что школа
“Храм” не закрывалась даже в тяжелейшие дни нацистских
бомбардировок и что она почти, но не совсем, ибо старый
учитель никогда не забудет ученика, потеряла счет всем
принцам Артурам, юным Макдуфам, Пропавшим мальчи?
кам, Малюткам Тимам, Бобам, Паутинкам, Мотылькам и
Горчицам, что переступали порог “Храма”, этого простого и

[ 99 ]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

непритязательного учреждения. Она цитировала строчку?
другую из песни Ноэля Кауарда о том, что вспоминают
вновь под небом юга, и спрашивала: неужели те, кто отвеча?
ет за подобные вещи, и вправду намерены разрушить настоя?
щую школу, старую, богатую традициями, существующую на
гроши, предпочтя ей нечто формальное, обезличенное, все
то, что принято называть словом “экспериментальное” — чи?
тай “сегодня чрезвычайно дорогостоящее, а по прошествии
полутора лет несостоятельное”? Отнюдь не все ремарки
имели непосредственное отношение к делу. С другой сторо?
ны, Фредди не просила у своих адресатов ни денег, ни дейст?
вий по их сбору, ни даже ответа. Она просила лишь написать
в “Таймс”, причем каждый раз заканчивала призывом огля?
нуться на прожитые годы и вспомнить, как они, возможно,
совсем еще детьми впервые пришли в театр и сидели заворо?
женные, слушали, как стихает музыка, смотрели, как под?
нимается занавес. И ни один из них — ни архиепископ, ни
яхтсмен, совершивший кругосветное плавание, ни член
кабинета министров, ни ректор Кембриджского универси?
тета, ни лицо, находящееся в родстве с монархией, — не мог
удержаться и не написать в “Таймс” о собственном детстве,
единственном и неповторимом в силу сопряженных с ним
несчастий или же, напротив, блаженства.
Редактор, как верно рассчитала Фредди, нашел данную тему
вполне подходящей для предрождественской поры, и письма
начали публиковать сразу же. Директор школы вспоминал, как
его прапрапрадеду однажды в “Друри?Лейне” подарил апель?
син сам Дэвид Гаррик; семейство до сих пор бережно хранит
одно из зернышек. Некий весьма заслуженный генерал писал:
“Позволено ли старому солдату, давно перевалившему за отме?
ренный ему земной срок, высказываться о предметах, в отно?
шении которых его ‘язык косен’ и ‘речь неверна’? Неужели та
угроза, что нависла сегодня над школой Фредди, не вызывает в
памяти досадный случай (по крайней мере, таковым он пред?
ставляется мне по сей день) со старой школой?студией ‘Горный
ослик’, ныне, к глубочайшему сожалению, уступившей дорогу
механизации и ‘вещам рукотворным’?” Королевский профес?
сор, специалист по истории драматического театра, чье внима?
ние привлекла переписка, заметил, что Дэвид Гаррик славился
своей жадностью и вряд ли способен был подарить кому?либо
апельсин. Разгорелась дискуссия о том, кто помнит больше из
истории “Олд?Вика”, и некоторые, как ни удивительно, вспом?
нили мисс Вентворт, улыбающуюся, незаменимую, осколок
эпохи Лилиан Бэйлис. Все эти и последующие письма печата?
лись под заголовком “У Фредди”.

[100]
ИЛ 12/2014

И все?таки организаторский инстинкт подсказывал Фред?
ди, что письма в газету рано или поздно закончатся, а потому
она была не вполне удовлетворена. Она затронула потаен?
ные струны души Влиятельных Лиц. Однако не следует ли за?
вершить призывы в ее поддержку наиболее достойным обра?
зом — письмом от самих учеников “Храма”?
— Я, наверное, не очень подходящий человек, — сказал
Джонатан.
Он смотрел, мигая, на Кэрролла — тот положил перед
ним чистый лист бумаги, принесенный из кабинета.
— Мисс Вентворт хотелось бы, чтобы это сделал ты.
— Вы же знаете, как я пишу. Вам как учителю будет стыдно.
— А ты не торопись. Когда напечатают, все равно будет не
отличить от остальных.
— Но я же никогда не пишу писем, — не сдавался Джона?
тан. — Когда мне надо кому?то что?то сказать, я беру деньги у
мисс Блюэтт и звоню. Если хотите, могу позвонить в “Таймс”.
Пришлось обратиться к Мэтти. Он, хоть и понимал, что
попал во второй состав, с готовностью согласился; к тому же,
если выбирать между ними, он как будущий принц Артур, по?
жалуй, подходил лучше. Его письмо с парой грамматических
ошибок, внесенных Фредди, было напечатано в самом верху
колонки. И все же — впервые с начала всей этой истории —
она ощутила холодное дуновение досады.
В конце концов, победа, пусть и верная, лишь наполовину
была делом рук Фредди, а возможно, и вовсе не требовала ее
участия. Комитет внезапно прикрыли, реорганизовали и от?
крыли заново — не из?за внешнего давления, а просто в силу ес?
тественных процессов, какие идут в любом комитете. Хотя со?
став остался прежним, не считая одного?двух человек, на
первый план вышли другие дела. Отчасти (но только отчасти)
благодаря намекам влиятельных лиц, отчасти для того, чтобы
насладиться широтой собственного размаха — слова “проект
отменен” подразумевали существование множества других, —
Комитет отложил рассмотрение вопроса о Национальной
школе актерского мастерства на неопределенный срок.

Год Шекспира

15
Пока Фредди безмолвно истребляла Национальную детско?
юношескую школу актерского мастерства (а сегодня об этом
начинании не только не говорят — и вовсе не вспоминают),
по сути, на той самой неделе, когда “Таймс” печатала письма,
в “Нансаче” состоялась премьера “Короля Иоанна”. Развали?
вающийся старый театр, повидавший столько триумфов и

[101]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

провалов, театр, где в викторианскую эпоху один админист?
ратор как?то перерезал себе горло в ложе А, что заметили,
лишь когда кровь просочилась в оркестровую яму, в очеред?
ной раз собрался с силами и повернулся позолоченным, рас?
крашенным лицом к новой публике.
Меж тем у актеров на вторых ролях расшалились нервы,
а тут они вдобавок принялись играть роли актеров с расша?
лившимися нервами, и эта очаровательная фальшь сплотила
их сильнее, чем последние прогоны. Трепетал и Уильям
Бирдлис.
— Вы ведь поддержите меня в третьем акте, правда? — умо?
лял он Бони. — Обычно со мной такого не бывает. Господи,
да что я — бывает, всегда бывает.
Тем не менее после окончания генеральной репетиции он
раздал записки остальным членам труппы — их было больше
обычного, одна досталась и самому Бони, и речь в ней шла во?
все не о его игре. Там содержался ряд полезных советов на те?
му “Как держаться в рамках”: “Сегодня начните пить на десять
минут позже, завтра — на двадцать минут позже, и так далее. Ка?
ждый день вам будет немного проще”. Бони, успевший дойти
до кондиции охрипшего, накачавшегося пивом третьеразряд?
ного комика, скатал записку в крохотный бумажный шарик.
— Прямо взял и пульнул, мисс Вентворт, — бодро рапорто?
вал Мэтти. — Не знаю, может, он не за мной охотился.
— Ну, это тебе судить, — ответила Фредди. — Так, давай,
попробуй еще раз.
Она имела в виду реплику “О, если б был ты, Хьюберт, /
Моим отцом! Меня бы ты любил”, которая доставляла Мэт?
ти — как и всякому, кому ее когда?либо приходилось произно?
сить, — массу хлопот.
— Оеслибылты, Хьюберт, — уверенно начал Мэтти. —
Мистер Войзи мне велел порепетировать это про себя.
— Если б был ты, Хьюберт, милый мой. Перед “был” — пауза.
— А вчера мне велели делать паузу после “ты”, — Мэтти
растянул рот в привычной бодрой ухмылке.
— Попробуй еще раз.
— Оеслибылты, Хьюберт...
— Почище, милый мой.
— Я не виноват, мисс Вентворт. Это Шекспир напортачил.
Время было позднее, оставалось надеяться лишь на вме?
шательство Судьбы, так что Фредди поцеловала его и поже?
лала удачи. Этого объятия страшились (о чем прекрасно зна?
ла сама Фредди) все ученики “Храма”: запах нафталиновых
шариков, неубранных постелей, сандалового дерева и стару?
шечьих вещей, что исходил, клубясь, от блузы с жакетом, не?

редко сопровождаемый царапанием огромных брошей, — од?
нако никто из них не захотел бы идти на премьеру без этого
поцелуя.

[102]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

Фредди выдали щедрую порцию билетов на “Короля Иоан?
на”, в правую половину партера. Агентства, поставив на пре?
данность Войзи своему делу, на имя Уильяма Бирдлиса и слу?
хи об оригинальных декорациях и костюмах, скупили всю
левую часть зала. Дело двигалось весьма неплохо.
Сама Фредди на премьеру не пошла — она не выходила по
вечерам с тех пор, как во вновь открывшемся после войны
“Ковент?Гардене” давали гала?спектакль “Спящая красавица”.
В тот раз, как вспоминали разные люди, она обвела взглядом
новые, в пурпурную полоску, обои, сделанные по эскизу Сеси?
ла Битона1 с королевским размахом, и спросила, не осталось
ли рулона?другого. С тех пор она ходила только на дневные
представления и предварительные просмотры. В последнее
время она намекала, мол, возможно, подумает о том, чтобы
снова выходить по вечерам, однако о поводе не было сказано
ни слова.
Ханна, которая так ждала премьеры, тоже на нее не по?
шла. Она самым решительным образом намеревалась пойти
вместе с Пирсом и продемонстрировать: что бы там между
ними ни произошло, им следует подняться над обстоятельст?
вами и освободиться от ежедневно испытываемой неловко?
сти. Справиться с этим было, несомненно, ее задачей, и она
с удовлетворением ощущала, что ведет себя разумно, жалея,
что не с кем об этом поговорить — хотя бы для того, чтобы ус?
лышать подтверждение собственной разумности. Ее мать,
по?прежнему звонившая два раза в неделю, тут никак не годи?
лась; миссис Грейвс, по неистребимой материнской привыч?
ке всегда все делать назло, вспоминала имя Пирса — одно из
многих упоминавшихся — и спрашивала, хорошо ли Ханна
проводит время, много ли у нее культурных возможностей,
часто ли ее куда?нибудь приглашают молодые люди, помимо
этого Кэрролла с работы; и тут Ханна почему?то поймала се?
бя на том, что защищает Пирса, прямо?таки до слез. “Что у
него, говоришь, за родня?” — резко спросила мать.
Ханне важно было доказать, что подобные вещи не име?
ют для нее никакого значения, а для этого следовало пойти
на премьеру с Пирсом, спокойно и непринужденно. Как ни

1. Сесил Битон (1904—1980) — английский фотограф и художник, занимав"
шийся оформлением театральных постановок в Лондоне и Нью"Йорке.

Джонатан оказался свободен, потому что пока еще не был
дублером Мэтти, а заменял его дублера, семнадцатилетнего

[103]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

крути, им приходится видеться каждый рабочий день, воз?
можно, придется и дальше, не год и не два. Упоминать о Бо?
ни Льюисе ни к чему — да они, по сути, о нем и не упомина?
ли с того дождливого вечера перед театром. Ханна послала
ему поздравительную телеграмму, вроде тех, что видела в
гримерной, решив: тем дело и кончится. Оставалось лишь
посмотреть его выступление, — возможно, будет немного
интереснее, оттого что она лично с ним знакома, — а после
обсудить спектакль с Пирсом за чашкой кофе. Единствен?
ным изъяном этого плана было то, что, не пойди Ханна с
Блюбелл, та могла обидеться на недостаток внимания. Такая
возможность и в самом деле существовала. Боязнь, что на
нее уже рассчитывают, охватила ее, когда мисс Блюэтт пока?
зала ей лиловую кружевную жакетку, отороченную серебри?
стым пико.
— При искусственном освещении почти незаметно, что
потускнело, — сказала она. — Это признак качества. Настоя?
щее металлическое кружево.
— Когда вы собираетесь ее надеть?
— О, на “Короля Иоанна”, на премьеру. — Она так и этак
вертела жакетку. — Я попросила Пирса меня сопровождать.
Ханна молчала.
— В его глазах такая печаль, милая, только вы не подумай?
те, будто я вас упрекаю, молодая девушка всегда обладает вла?
стью над мужчинами, тут уж ничего не поделаешь. У меня, ко?
нечно, никогда не было сына, но я всегда думала, если бы
был, как хорошо было бы ходить с ним в театр, а он бы вот
так легонько поддерживал бы меня под локоть и вел к нашим
местам.
Ханна надеялась, что, когда придет время, Пирс догадает?
ся так поступить. Разве можно было отказать Блюбелл в этом
желании? А сама она, разумеется, вполне может пойти с ни?
ми, если захочет. Стоило лишь предложить — вероятно, это?
го от нее и ждали, — однако она не стала этого делать. Она че?
стно — что на сей раз, кажется, помогло меньше обычного —
призналась себе, что обижена. Она хотела как лучше, но, ко?
гда нам дают отставку, мешая осуществить благие намере?
ния, это уж рука самого Провидения. Она говорила себе, что
отступит в сторону ради мисс Блюэтт — пусть та выйдет в
свет, ей будет приятно. Но вскоре и эта иллюзия развеялась:
выяснилось, что эта парочка пригласила пойти с ними Джо?
натана Кемпа.

[104]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

юношу, которого взяли на роль совершенно напрасно и соби?
рались как можно скорее вернуть в ряды палачей, лордов,
слуг и шерифской свиты. Эд надеялся, что Джонатан начнет
играть до Рождества, и вскользь посоветовал, если удастся,
посмотреть спектакль из первых рядов. А стало быть, лучше?
го плана, чем у них, и придумать было нельзя, как и лучшей
жакетки, чем лиловая, пусть она и выглядела несколько офи?
циально для похода в кафе “У Тито”, где они собирались пе?
рекусить перед спектаклем. А Фредди окликнула Ханну из
своего кабинета, сказав, что раз уж она сегодня вечером оста?
ется одна, то, может быть, найдет время, вернется после
окончания работы и посидит немножко с бедной старухой,
которая рада будет ее обществу.
В вечер премьеры “Нансач”, подобно всякому другому теат?
ру, разделился на две половины, словно не зная, на чью сто?
рону встать. Позади оркестровой ямы готовили иллюзию, и
в этой подготовке чувствовалось отчаяние — как ни крути,
благородное — кучки людей, чье профессиональное буду?
щее было поставлено на карту. Что же до фойе и зала, то
они со скрипом приводили себя в цинично?расслабленное
состояние, а тем временем двенадцать театральных входов
принимали публику, шуршащую и кашляющую, не убежден?
ную до конца, что стоило приходить сюда к половине вось?
мого. По какому?то закону, отрицавшему земное тяготение,
театр заполнялся сверху вниз. Сперва галерка с ее ужасаю?
ще крутыми лестницами, потом балкон, а в первом его ряду
люди тянут шеи, пытаясь разглядеть нечто такое знакомое
и неузнаваемое, пока далеко внизу под ними заполняется
партер.
Мисс Блюэтт, Джонатан и Кэрролл привлекали к себе
внимание. Они не обладали ни уверенностью, ни желанием
вести себя так, будто не замечают этого, — потенциальный
признак знаменитостей; и все?таки не исключено было, что
эта странная троица нечто собой представляет и всем поло?
жено знать, кто они такие. Мальчишка, хоть и был мал рос?
том, умудрился с заботливым видом продеть руку под локоть
седовласой женщины в лиловом, подводя ее к креслу. Дер?
жавшийся позади них тип неопределенного возраста в синем
костюме вряд ли пришел сюда сам по себе — он наверняка
был ее сыном, а следовательно, отцом мальчишки. Между ни?
ми заметно было некое сходство. У всех у них, если присмот?
реться, голова была одной и той же округлой формы.
— Во сколько выход? — хрипло спрашивал Бони за кулисами.

Эд — как, впрочем, и вся труппа — надеялся на сильное впе?
чатление от декораций в первой же сцене. Элгар1 стих под
музыку духового оркестра, наяривавшего на далекой лужай?
ке, и перед зрителями явился шекспировский двор в виде
роскошной бильярдной в Сандрингеме, где король Иоанн
принимал французских посланников — возможно, в несколь?
ко неправдоподобной обстановке. Низко висели огромные
люстры, а королевские лакеи, искусно огибая друг дружку,
подобно участникам некого обряда, обносили гостей бренди
с содовой.
Эд прислушивался к залу: как только поднялся занавес, по?
слышались неудержимые вздохи и бормотание — будто тем?
нота разговаривала сама с собой. Увы, до него доносился
лишь слабенький отголосок. Большинство зрителей, столк?
нувшись с незнакомой пьесой, склонились над программка?
ми. Легче было прочесть их до начала, однако они предпо?
чли сделать это сейчас. Присутствие на сцене лордов
Солсбери и Пембрука было воспринято как должное, ведь
это Шекспир, а у Шекспира всегда так. Смутило их другое:
они не ожидали, что придется самим отличать одного лорда
от другого, разве что начнется какая?нибудь война или ссора.
“Пембрук, / С почетом проводить посла. — Прощай”, — вос?
кликнул король Иоанн. Тут Уильям Бирдлис взял замечатель?
ный темп: паузу в середине реплики он употребил на то, что?
бы выбрать сигару в серебряной коробке, протянутой
лакеем. Головы зрителей повернулись друг к дружке: пре?
красно, значит, это и есть Пембрук, а тот, который уходит,
стало быть, Шатильон.

1. Эдвард Элгар (1857—1934) — английский композитор, наиболее известен
как автор симфонических произведений и струнных концертов.

[105]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Спектакль задерживали уже на четверть часа. В эти по?
следние минуты Эд Войзи обнаружил, что свет отражается
от корон в сценах при дворе слишком ярко, и прошелся по
всем украшениям, собственноручно натирая их мылом. Вид у
него был совершенно измученный. Его голос, доносившийся
через усилители, звучал в гримерных не громче шепота.
— Больше мне вам нечего дать. Идите, швырните им все
это в лицо. Идите, задайте им жару.
В зрительном зале продолжалось шевеление — порывами
налетало беспокойство. Но когда раздалась музыка, две про?
тивостоящие друг другу стороны театра мгновенно заключи?
ли перемирие и, воссоединившись, стали ждать вместе.

[106]
ИЛ 12/2014

Теперь, когда представление началось, Эд преобразился.
Бледный, решительный, без страха и упрека, он собирался в
конце короткого первого акта подняться в бар для сотрудни?
ков, встретиться с прессой.
Представители прессы (в шестидесятые заметки появля?
лись в газетах на следующий день) сошлись на том, что спек?
такль ожил по?настоящему лишь в четвертом акте, когда нача?
лась сцена в замке. Тогда?то и произошло нечто совершенно
непредвиденное. Юный принц Артур, который в целом дер?
жался слишком весело и уверенно, был тут ни при чем. Однако
в момент, когда Хьюберт показывает мальчику королевскую бу?
магу — приказ его ослепить:

Год Шекспира

Прочти, Артур. Дурацкой влагой глаз
Выносится наружу боль души.
Скорей кончать, не то совсем по?бабьи
Моя решимость изойдет слезами.
Не разбираешь? Плохо написали? —

итак, в этот момент Бони Льюис, этот расслабленный, ли?
шенный амбиций, не более чем сносный исполнитель харак?
терных ролей достиг того наэлектризованного контакта с
публикой в зале, какой может достаться актеру лишь раз или
два в жизни. Все тысяча семьсот зрителей как один сидели не
шелохнувшись. Внимание приобрело новое качество, изме?
нилась сама фактура тишины. Театр околдовал их.
Все дело было в том, что, когда Бони выхватил и развер?
нул свиток с приказом, откуда свисала печать, его глазам
предстали следующие слова: “Небольшой совет насчет того,
как держаться в рамках: сегодня начните пить на десять ми?
нут позже, завтра — на двадцать минут позже, и так далее. Ка?
ждый день вам будет немного проще”. Критики по справед?
ливости оценили внутреннюю борьбу, попытки овладеть
собой, которые он изобразил на редкость сильно и тонко.
“Когда Льюис сперва выхватывает, а после разрывает важ?
нейший документ, где содержится приказ ослепить невин?
ного ребенка, всецело находящегося в его власти, спор меж?
ду бездумной политической покорностью и человеческим
достоинством приобретает подлинный драматизм. Вопрос,
который в этот миг стоит перед Хьюбертом, завтра предсто?
ит решать третьему миру”.
Мэтти, намеревавшегося срывать аплодисменты в каж?
дой сцене, где он участвовал, уверенного, что он имеет на это
полное право, успех Бони заметно подкосил. Он не ожидал,
что его шутка с бумагой будет иметь такие последствия; при

[107]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

всей своей живости он был слишком молод, чтобы овладеть
собой к следующему выходу: “На стену всходит Артур”. Пры?
жок, который по ходу репетиций нравился ему все меньше и
меньше, вышел слабовато. Оказавшись в безопасности на
своем матрасе, принц Артур испустил последний вздох с яв?
ным облегчением. Чтобы это не так бросалось в глаза, Эд
Войзи несколько раньше обычного отправил за его телом
лордов Пембрука и Солсбери, незаменимых при любых об?
стоятельствах.
— Немножко обидно, — пробормотала мисс Блюэтт. — Ме?
жду прочим, наш Мэтти не виноват. Это целиком задача ре?
жиссера — донести сцену до зрителей. Что скажешь, Джона?
тан?
— Поразительно, — ответил Джонатан, не желая преда?
вать друга на глазах у взрослых. — Мэтти отлично сыграл.
Впрочем, ему в любом случае было бы трудно объяснить
свое впечатление от пьесы, ведь хоть он и высидел весь спек?
такль от начала до конца неподвижно?внимательно, как и по?
добает маленькому мальчику, выходы принца Артура в основ?
ном прошли мимо него: на них накладывались — четко, слово
в слово, в такт самому спектаклю — те же сцены, но такими,
как их следовало играть, по его, Джонатана, разумению. От?
нюдь не думая о том, как он сам окажется в центре внимания,
да и вообще станет участником зрелища, он сидел, пассивно
отстранившись, и наблюдал за ходом той, другой пьесы, ко?
торая совпала с настоящей лишь на миг, когда мистер Льюис
разорвал королевский приказ. Когда Мэтти произносил “Же?
лезом ты глаза мне должен выжечь?” и при этом широко раз?
водил руками, словно собираясь запеть, ему виделся другой
принц Артур, прижимающий руки к глазам, чтобы понять,
каково это — быть слепым.
— Какого тебе мороженого хотелось бы, Джонатан? —
спросил Кэрролл.
— У них в “Нансаче” только “Дейри?дипс” бывает, — отве?
тил Джонатан.
Мисс Блюэтт подтвердила его слова. Кэрролл почувство?
вал разочарование. Понимая, что театрал из него неважный,
он наделся компенсировать свои недостатки щедрым угоще?
нием.
— Но тебе нравится “Дейри?дипс”?
— Оно здоровское.
И все же,едва появилась возможность уйти, не нарушая
приличий, Джонатан исчез за кулисами. Оказавшись там, в
своей естественной среде обитания, он легко и быстро напра?
вился в гримерную, где кроме Мэтти (когда деться было со?

[108]
ИЛ 12/2014

всем уж некуда) ютились еще семеро. Мэтти, который сам на?
стоятельно предлагал Джонатану зайти, валялся в своем сим?
патичном бело?розовом гриме, все еще возбужденный.
— Нас будут вызывать как минимум трижды. Не могу ре?
шить, как выходить, в костюме или нет. Если в костюме, то
придется и дальше несчастным ходить, не могу же я им улы?
баться в таком виде...
— А как тебе велели?
Однако тревоги Мэтти были серьезнее.
— Уильям сказал, что я очень хорошо сыграл... а как я во?
обще был, ничего?
Но тут он, словно боясь любого ответа, вскочил. Похвала
Джонатана была для него важнее всех остальных комплимен?
тов на свете, и все?таки сейчас он испытывал необходимость
дразнить его, издеваться, принижать в глазах актеров, которые
слушали вполуха, торопливо входя и выходя, а под конец — за?
жать его и понарошку выколоть ему глаза полуиспользованной
палочкой грима из аптеки “Бутс”.

Год Шекспира

Тем временем мисс Блюэтт говорила Кэрроллу, что им не сле?
дует зря терять время в антракте, а надо немножко размяться,
пройтись и посмотреть, кто сегодня пришел. Кэрролл спро?
сил, знает ли она, кого сегодня ожидали, однако дело было не
в этом — она отчасти напоминала его собственных сестер, ко?
торые ходили по магазинам не для того, чтобы купить ту или
иную вещь, а просто посмотреть, пощупать, что продается.
К счастью, предположение, что она здесь никого не знает,
оказалось неверным. Годы, проведенные у Фредди, и множест?
во способов зарабатывать на жизнь, перепробованные с че?
тырнадцати лет, сделали свое дело: можно было побиться об
заклад, что, где бы мисс Блюэтт ни оказалась, она будет так же
сиять и махать рукой, чтобы поприветствовать весь род люд?
ской. У Кэрролла, разумеется, не было возможности последо?
вать ее примеру. Он чувствовал себя не в своей тарелке и был
бы рад услышать лай старика Эрни. Впрочем, когда рядом не
было Ханны, он проводил все время в неком забытьи, не разли?
чая тянувшихся вереницей часов.
Ханна сказала Фредди, что не сможет посидеть с ней после
работы. Фредди, в свою очередь, заверила ее, что произошло
маленькое недоразумение.
— Я просто боялась, что вы, милая моя, не захотите оста?
ваться в одиночестве.
Ханна испытала сильное желание усесться на пол или на
какой?нибудь невысокий предмет, поделиться с Фредди, при?

[109]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

знать ее власть и довериться ей без оглядки. Подобные жела?
ния охватывают женщин лишь в определенные часы, к кото?
рым относится и время вечернего чая. Однако она понимала,
что, стоит поддаться искушению, она уронит себя в собствен?
ных глазах — да и в глазах Фредди.
Она вернулась к себе в комнату, привела в порядок все ящи?
ки, протерла пыль, выгладила белье, пришила оторвавшуюся
петельку на воротнике халата, смазала петли двери, по?прежне?
му оставлявшей желать лучшего, составила перечень писем, ко?
торые необходимо было написать, выбросила было кое?какие
вещи, а потом парочку все?таки решила оставить, ведь они бы?
ли в отличном состоянии, а потом вымыла голову, осторожно
держа ее под краном в маленькой раковине, после чего высу?
шила волосы, расчесывая их перед небольшим электроками?
ном. Монахини без конца утверждали, что, если часто мыть го?
лову, поседеешь гораздо раньше; ее мать, к примеру, поседела
в тридцать лет. И, как это часто бывало, ей пришли на память
те необъяснимые истины, с помощью которых старшее поко?
ление удерживает младшее в узде; теперь они утратили свою
силу и действовали скорее успокаивающе. Если ударить по ста?
кану вилкой, где?то утонет моряк. Если уронить вилку, лишишь?
ся унции серебра. Не строй такие рожи — молоко скиснет. Пре?
крати сейчас же — ты не на сцене.
Она лежала в постели и засыпала, а может, уже заснула,
как вдруг явился Бони. Она забыла запереть дверь, починив
ее, и теперь он стоял перед нею: покачивающийся, требова?
тельный, громадный незнакомец.
— Ты так и не пришла!
— Я сегодня вечером вообще не была в театре, — сказала
Ханна.
Для него это было непостижимо.
— У нас сегодня была премьера!
— Я не пошла!
— Знаешь, я их три минуты продержал. Стать великим
больше, чем на три минуты, в театре невозможно. А ты даже
не зашла ко мне после спектакля, Ханна, ты не пришла ко
мне.
Пускай Блюбелл в ней не нуждается, зато Бони — явно да.
— Бони, ты выпил?
— Да, слава тебе господи.
Ханна включила ночник. Он стоял в комнате, помигивая
своими голубыми глазами, которые всегда держал полупри?
крытыми, словно на случай, если захочется спать.
— Ты получил мою телеграмму с пожеланиями удачи? —
спросила она.

[110]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

Цепляясь за книжные полки, которые с честью выдержа?
ли это испытание, он опустился в кресло. Казалось, он соби?
рается остаться тут навеки. Как же с ним быть?
— Куда тебе нужно было, Бони? Ты что, не можешь по?
пасть домой? О господи, ну что ты сюда явился?
— У тебя здесь такой порядок, — заплетающимся языком
проговорил Бони. — Не всякая девушка убирает дом перед
моим приходом.
— Откуда ты узнал, где я живу?
Увидев и услышав, что он заснул, она вылезла из постели
и надела плащ. В комнате было очень холодно, и, хотя на дво?
ре стоял еще только ноябрь, по радио передавали что?то про
снег. Конечно, ради гостя она бы тут же включила камин, но
Бони трудно было назвать гостем: судя по всему, он удобно
устроился, так что она сама начала забывать, кто тут хозяин.
Его старинные золотые часы мирно тикали у него на запя?
стье.
Нужно выяснить его адрес — вдруг его ищут, волнуются. А
значит, надо порыться у него в карманах. Ханна так никогда
не делала, да и при ней так не делали, разве что в кино. Мать
(а завтра утром, точнее, теперь уже сегодня, в 8.15, она долж?
на позвонить) сочла бы это низостью. Пусть так, зато все бы?
стро закончилось, поскольку в карманах у Бони не обнаружи?
лось вообще ничего, а уж денег и подавно. Возможно, он
пришел сюда, потому что не мог заплатить за квартиру. Акте?
ры по?прежнему представлялись Ханне людьми легкомыслен?
ными, не затрудняющими себя практическими мелочами. А
что бы он стал делать, если бы дверь оказалась заперта?
Кожаный бумажник нашелся в точности там, где ему сле?
довало быть, и это огорошило. Фотографий там не было,
только чековая книжка да актерское удостоверение, ни руч?
ки, ни записной книжки с адресами, хотя адреса были тут
как тут. Прислонившись к его коленям, она стала переби?
рать различные счета и открытки и обнаружила, что у Бони
имеется особняк в Хэмпстеде — дом № 4, Уэлл?лейн, — а кро?
ме того, под именем синьора Дж. Себастьяно Льюиса он вла?
деет собственностью в Венеции. Значит, он поступил так не
от нужды, не из?за денег, да и не потому, что ему некуда пой?
ти. В кармане шикарного пальто, сейчас валявшегося кучей
на полу, были и ключи. Она обрадовалась за него, хотя, ко?
нечно, эти адреса могли оказаться фантазией, возможно,
что?то подтолкнуло его выдумать их. Ханне не приходило в
голову, что Бони, неплохой характерный актер, лишенный
амбиций, никогда не сидящий без ангажемента, очень хоро?
шо зарабатывает.

16
Она сделала для своей двери запасной ключ у того самого ки?
приота, что починил ей туфли, когда она только приехала в
Лондон. Теперь он занимался еще и этим ради приработка;
протягивая ей два ключа, он скорбно взглянул на нее, словно
желая сказать, что Лондон развращает. Она никогда не зна?

[111]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Вместе с открытками нашелся и сложенный титульный
лист “Географии для младших классов”, на котором рукой
Мэтти был выведен ее адрес. Он приписал: “Мистер Льюис.
Все точно, без обмана. Мне его дал наш другой учитель”.
Она вернулась в постель и лежала там, замерзшая, как
иней за окном. Часы на здании “Пруденшл” пробили два, и от
этого гулкого звука Бони словно ожил, как будто пришло на?
значенное время.
— Ханна, где ты? Что ты все это время делала?
— Рылась у тебя в карманах, пыталась разузнать про твои
дела.
— Прекрасно, я для того и пришел. — Он начал раздеваться,
добавив: — Только ради тебя это делаю — тут жуткий холод.
— Снег не кончился?
— Ну вот, украла у меня реплику.
Он забрался в постель, и весь матрасик, шириной два фута
шесть дюймов, прогнулся, неохотно принимая его. Ханне стало
хорошо — действительно, производить такой эффект Бони
умел. Хоть ему и приходилось изображать ярость и смятение,
он везде, где бы ни оказался, чувствовал себя как дома — резуль?
тат своего рода соглашения, заключенного с жизнью: идея за?
ключалась в том, чтобы не предпринимать ничего такого, с чем
он не в состоянии справиться без малейших усилий, и при этом
время от времени с удовольствием делать вид, будто с ним са?
мим надо как?то справляться; сейчас как раз наступила одна из
таких минут. Он был так близко: расположился в ее постели,
словно добродушный обитатель берлоги.
Бони отметил, что волосы у нее влажные и только что вы?
мытые, а стало быть, она явно его ждала. Как будто совер?
шенно протрезвев, он осторожно снял резинку, и ее волосы
рассыпались по подушке.
— Скажу тебе еще одну вещь, милая. Есть такая система,
мне ее рекомендовали, один весьма уважаемый представи?
тель нашего цеха мне дал совет, как держаться в рамках, не
позволять себе лишнего. Завтра я начну на десять минут поз?
же, в следующую ночь — на двадцать минут позже... а там по?
смотрим, какой выйдет прок.

[112]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

ла, придет Бони или нет, как не знала, где он, если он не при?
ходил. Вполне можно было бы съездить в Хэмпстед и выяс?
нить, правда ли дом № 4 по Уэлл?лейн принадлежит ему, но
эта мысль ее пугала. От этого могло рухнуть то немногое, что
у нее было.
Блюбелл с первых же дней предупреждала ее, что в теат?
ре народ не только постоянно говорит о себе — это, в конце
концов, было не страшно, — они еще и не в состоянии по?на?
стоящему интересоваться людьми, не принадлежащими к те?
атральному миру. Ханна знала, что это правда. Таковы были
даже самые маленькие дети из “Храма”. Она часто думала про
Джанни, которого недовольный портной снова забрал в мир,
где светит солнце, — ему, наверное, нелегко было приспосо?
биться. Пытаясь сама в этом разобраться, она однажды спро?
сила Пирса — правда, уже давно, — не грустно ли ему видеть
людей, которые всю жизнь посвящают тому, чему суждено
растаять в воздухе, в воздухе прозрачном1.
— Это у вас, кажется, что?то из Шекспира? — сказал Пирс.
— Ну да.
— На мой взгляд, он слишком любил спецэффекты.
Когда запасной ключ был готов, Ханна заказала молочни?
ку приносить через день по добавочной пинте молока, купи?
ла несколько добавочных банок пива и отдалась преходяще?
му мгновению. Она сходила на “Короля Иоанна”, одна, три
раза подряд. Сцена в замке все так же приносила Бони успех,
тем более поразительный, что публика все знала заранее. Хо?
тя поначалу нужный эффект возник сам собой, порожден?
ный удивлением и яростью, он отпечатался где?то в уголке
сознания, теперь же профессиональное чутье само подсказы?
вало, что надо делать, и Бони удавалось вечер за вечером вос?
производить этот эффект, пусть и без особой тонкости.
Она понимала, что Бони хочется позабавиться и прове?
рить, под силу ли ему рассмешить школьную учительницу. Это
ему было под силу. К тому времени она, слава богу, успела при?
выкнуть к тому, что люди кого?то изображают, и прекрасно
знала, что это — наиболее приземленная часть актерского ис?
кусства, но подобные приемы ее все равно очаровывали. Ко?
гда он уходил, казалось, будто комнату наполняют другие голо?
са, которые он принес с собой, и даже чайник, неровному
свисту которого Бони подражал идеально, начинал говорить,
как он. Он сказал ей: как только кончится “Король Иоанн”, он
пригласит ее в Венецию.

1. Шекспир “Буря”. Перевод О. Сороки. Акт IV, сцена 1.

В телеинтервью, данном почти двадцать лет спустя, Мэтти
Стюарт вспоминал — или, по крайней мере, утверждал, — что

[113]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

— У тебя там дом? — спросила она.
— Да так, ничего особенного, всего лишь две?три комнаты
в чьем?то доме неподалеку от Дзаттере.
— Две комнаты или три? — спросила она, но поняла, что
он в самом деле забыл.
— Посмотрим, — твердо сказала она ему. — Билеты мне на?
верняка будут не по карману.
Бони снисходительно взглянул на нее.
— Не волнуйся, к тому времени, возможно, и мне тоже.
Это показалось ей честным предупреждением. Можно же
как?то сохранить независимость, надо только придумать как.
Прежде всего, что бы ни происходило, ей следует прекра?
тить подстраивать свои планы под него. По этой причине в
следующие два вечера она в “Нансач” не ходила и тем самым
пропустила несчастный случай с Мэтти.
За неуверенной премьерой последовали спектакли, в ко?
торых Мэтти играл без блеска, и, хотя Эд назначил дополни?
тельные репетиции, ничего не изменилось. Казалось, он не в
состоянии напрячься, не считая, увы, сцены выноса тела, где
требовалась вялость. Мэтти приходил в кабинет к Фредди и
плакался:
— Не могу я поладить с мистером Льюисом. Все делаю,
лишь бы ему понравиться, а толку никакого.
Фредди утешала его, но говорила, что вмешиваться не мо?
жет — иными словами, не будет.
На следующий вечер в четвертом акте Мэтти появился на
стене, замер в свете прожектора, снял соломенную шляпу,
прижал руку ко лбу, заметно пошатнулся, спустился на не?
сколько ступенек пониже, свалился — не прыгнул — на свой
матрас, а потом уселся, с умоляющим видом потирая плечо.
По залу, от первых рядов партера до задних и от верха галер?
ки донизу, пробежал шорох волнения.
— Ох, помогите, я, кажется, что?то сломал...
На сцену поспешили не только благородные лорды, но и со?
трудники скорой помощи, а с ними — абсолютно вразрез со
смыслом пьесы — и сам король Иоанн. К сожалению, Бирдлис
не умел говорить нечетко, и его восклицание, “Ах ты, потас?
кушка! Что с тобой — ты жив? Да не молчи же ты!” донеслось до
задних рядов. Какие бы недостатки ни портили игру Мэтти до
сих пор, в этот великий момент он оказался на высоте. Лежа на
земле, будто сломанная игрушка, и с трудом приподнявшись на
одной руке, он одарил Бирдлиса томным взглядом.

[114]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

в тот вечер в “Нансаче” причинил себе вред намеренно, по
одной?единственной причине: он распознал талант в другом
юном актере и хотел, чтобы роль перешла к нему как можно
скорее. Возможно, так оно и было. Любовь и ревность кор?
мятся будущим с еще большей готовностью, чем прошлым.
Очень может быть, что Мэтти хотелось поторопить день, ко?
гда — как он остро ощущал — Джонатан сыграет принца Арту?
ра лучше, чем он. В то же время, несчастный случай помог
ему — впервые со времени его письма в “Таймс” — попасть в
газеты.
Эд объявил со сцены перед началом пятого акта, что ни?
кто ничего не сломал, однако, как показал дальнейший ос?
мотр, Мэтти находился в состоянии шока, физического и мо?
рального измождения. Бирдлис предложил, что он уйдет из
спектакля на несколько недель, отвезет Мэтти куда?нибудь в
теплые края, восстановиться. Фредди, которой стало об этом
известно, послала мистеру Стюарту телеграмму и посовето?
вала немедленно вернуться из Цюриха.
Дублера возможно было вытерпеть самое большее два пред?
ставления, так что Джонатану предстояло начать в пятницу.
Тем самым с момента, когда Мэтти унесли за кулисы, до его
собственного первого выхода у него оставалось около семи?
десяти часов на то, чтобы в совершенстве овладеть ролью.
Впрочем, он уже репетировал, и потом, его прислали от
Фредди.
Хотя Джонатан держался с привычным спокойствием, всю
его жизнь теперь заполняла роль, иными словами, задача
стать королевской особой. На премьере в “Нансаче” ему пред?
ставилась сцена ослепления, раздвоившаяся у него в голове, —
и это явно был случай “подлинного видения”. По крайней ме?
ре, на следующее утро после несчастного случая он во время
прогона закрыл глаза руками, чтобы передать, как Артур вооб?
ражает себя слепым, и Эд Войзи завопил из партера:
— Вот это отлично, да?да, так и продолжай, это надо оста?
вить, отличная штука!
Второй помреж сделал соответствующую пометку. Однако
прыжок оставался под вопросом, поскольку единственное дан?
ное Эдом указание было делать что угодно, лишь бы лицом впе?
ред, главное — не покалечиться. К стене пристроили новый вы?
ступ, специально сделав его пониже, — инструктор, которому
все это было доверено, хотел заставить Джонатана прыгать от?
туда.
Но Джонатан знал, что настоящий Артур прыгнул с само?
го верха. Что это вообще был за мальчик? Ясное дело, он и

[115]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

сам был неплохой актер, как Мэтти или вроде того, смог же
он справиться с Хьюбертом, разжалобить его и в два счета
довести до слез. Однако, будучи принцем, он обязан был вес?
ти себя по?королевски, как бы по?дурацки это ни кончилось.
Проще всего было бы устроить побег, еще раз подвалив к
Хьюберту и выманив у него ключи. Но особе королевской
крови полагалось прыгнуть со стены, да еще непременно с
самого верха.
Если ему удастся успешно провернуть это в первый раз
без всяких осложнений, тогда — Джонатан готов был поспо?
рить — все будет решено и подписано, и так оно и пойдет до
последнего представления. Дальше этого его планы не шли.
Оставалась еще шляпа. Она должна медленно спланировать
на землю вслед за ним.
Нужно было тренироваться в реальной обстановке, а для
тренировок ему нужно было чье?нибудь ободрение или хотя
бы внимание. В последние несколько лет он не испытывал не?
достатка ни в том ни в другом, поэтому трудно было винить
его, что он ожидал их и сейчас. О том, что вместо родителей
у него агентство, Джонатан никогда особенно не задумывал?
ся, как семейство Дарлингов из “Питера Пэна” не задумыва?
лось о том, что вместо няни у них собака. Он считал себя — и
считался — ребенком школы “Храм”, ребенком Фредди.
За школой имелся обнесенный стеной дворик странной
формы, едва ли не треугольный, то ли потому, что земля бы?
ла куплена когда?то давно у хозяев прилегающего дома, то ли
потому, что на задворки “Храма” немного наползла улица.
Уличный фонарь прижимался к самой стене, и, чтобы он там
уместился, в кирпиче пришлось прорезать ложбинку; при
этом свет от него попадал во все углы, кроме ближайшего, ос?
тававшегося в глубокой тени.
Двор в некотором смысле сделался собственностью Джо?
натана — он хозяйничал там с шестилетнего возраста, не?
смотря на то, что права его яростно оспаривал последний
претендент, разнорабочий Бейнс. Подобно Фредди, Бейнс
толком не знал, что ему делать с этим свободным местом в не?
сколько квадратных футов, и руководствовался исключи?
тельно территориальным инстинктом. Единственное, что он
мог сказать в свою защиту, так это то, что ему негде хранить
свое хозяйство. А Джонатан оставался собственником пото?
му, что именно тут проходила его какая?никакая, но все?таки
домашняя жизнь. Когда ему однажды разрешили завести
морскую свинку, он соорудил во дворе некое подобие клетки;
пока он трудился, Мэтти, пытаясь изображать безразличие,
ошивался рядом, давая советы и предрекая неудачу. Морскую

[116]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

свинку довольно скоро задрал и съел кто?то из полудиких ко?
тов, патрулировавших театральный район. Уцелели одни по?
дошвы ее лапок, так что, хоть пустая клетка и осталась сто?
ять, сбоку пришлось вырыть могилку. Двор был вымощен
кирпичом, поэтому оказалось достаточно вынуть полдюжи?
ны, а потом вернуть на место. С тех самых пор эти кирпичи
сидели в земле неплотно — на случай, если Джонатану вздума?
ется провести эксгумацию.
На сей раз, оказавшись в чрезвычайных обстоятельствах,
он во время большой перемены измерил стены; их высота,
по его расчетам, была около семи с половиной футов, воз?
можно, семь и три четверти — примерно то, что требовалось.
День шел своим чередом, и ему начинало казаться, что траек?
тория и приземление в конечном счете не так важны, как
взлет, поскольку именно тут можно оступиться. Легкий дож?
дик превратился в мокрую кашу, грозившую перейти в снег,
а как только стемнело, стали видны снежинки, кружившие в
столбе света, шедшего от фонаря. Верх стены побелел, но
его легко было очистить.
Джонатан, мудрое дитя, намеревался во всем следовать
указаниям режиссера, но сейчас, устраивая эту репетицию,
он, в конце концов, лишь делал то, на что не хватило времени
мистеру Войзи. Всем в свободное время приходилось прого?
нять куски, которые надо было довести до ума; мисс Вентворт
постоянно приставала к Мэтти: “О, если б был ты, Хьюберт”;
да и вообще, что такое свободное время? На то, чтобы сде?
латься актером, уходит пятнадцать лет, а к тому времени Джо?
натан превратится в двадцатичетырехлетнюю развалину. В
таком возрасте твой характер уже сформирован, ты перестал
расти, и трудно, а то и вообще невозможно, выучиться чему?
либо новому. Важно собраться с силами в самом начале, на?
пример, когда репетируешь свою первую роль. Вот как дело
делается.
Представления Джонатана о том, как дело делается, бы?
ли, да и не могли не быть, представлениями девятилетнего
мальчика, пусть приобщившегося к профессии взрослых, но
все равно девятилетнего. Прислушиваясь, а более всего при?
глядываясь к миру, с которым он сталкивался, он выучил не?
сколько придуманных другими правил, которые, как ему ка?
залось, охватывали все жизненные ситуации. Однако он был
еще слишком мал, чтобы хоть отчасти понимать: те, кто эти
правила изобрел, сами позволяют себе раз за разом их нару?
шать. Глубоко задумавшись, с пунцовыми от холода ушами,
он вошел в школу со двора, чтобы попросить помощи, необ?
ходимой в его чрезвычайном положении.

[117]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Ханна и мисс Блюэтт, понимая природу царившей в шко?
ле тирании, граничащей с благосклонностью, советовали
Джонатану почаще вести доверительные беседы с Фредди.
Однако он их не слушался, и это, скорее всего, в очередной
раз доказывало, что она занимала в его сознании родитель?
ское место. Она была для него фигурой крайне важной, при
этом всегда оставаясь в пределах досягаемости. Ему никогда
не приходило в голову бояться ее или бояться, что ее не бу?
дет рядом. Сходить к ней всегда можно было в другой раз.
Только сегодня вечером она была нужна ему сейчас же.
Сложности данного предприятия: вытащить ее из кабине?
та, да и вообще из кресла, в задний двор, где он ее ни разу не
видел, темным холодным вечером — все это едва ли приходи?
ло ему в голову. До первого его профессионального выхода
оставалось сорок шесть часов. Он был уверен: если ей об
этом напомнить, она ни за что не откажется.
— Боюсь, сегодня вечером у нее не будет времени, — сказа?
ла мисс Блюэтт. — Она уходит.
— Не может быть, — ответил Джонатан. — Она никогда ни?
куда не ходит по вечерам.
— Сегодня, милый, она идет на ужин. Я как раз собираюсь
сходить посмотреть, не найдется ли в ее гардеробе что?ни?
будь понаряднее.
И оба на мгновение умолкли, представив себе величие
этой задачи. Джонатан, и тот отвлекся от своих мыслей, ис?
пытав подлинный интерес и крайнее удивление.
— Но ведь она даже на “Короля Иоанна” не ходила.
— Знаю, милый.
— У нее же нет ничего нарядного.
— Откуда тебе знать, милый, что у нее есть.
— Куда она идет? Она одна пойдет?
Блюбелл обрадовалась, что есть с кем разделить перепол?
няющее ее удивление. Совсем недавно, когда она проверяла
запасы “Овалтина”, Фредди вдруг объявила, что идет ужи?
нать в итальянский ресторан “Импрунета” с Джои Блэттом.
— Должна признаться, меня это несколько ошарашило. За
все эти годы она отклонила столько приглашений, столь?
ко... — казалось бы, если уж и соглашаться, то непременно... Я
хочу сказать, она даже к Мастеру на скромный ужин отказа?
лась пойти... конечно, милый, она не забыла про твою пре?
мьеру, но это же в пятницу, а сегодня еще только среда. Ты
приходи в кабинет завтра с утра пораньше и все ей расскажи,
в чем бы там ни было дело.
— Ей что, нравится мистер Блэтт?
Блюбелл пригладила свои кудряшки.

[118]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

— Он, милый мой, деловой человек.
Но к Джонатану уже вернулась обычная вежливость —
средство самозащиты.
— Нет, пожалуй, завтра утром я не стану ее беспокоить, но
все равно спасибо, мисс Блюэтт. Просто мне кое?что надо
сделать сегодня вечером, там, во дворе.
— Но там, наверное, довольно сыро, милый мой. Зачем те?
бе эта соломенная шляпа? Ты уж надень куртку, ладно?
Они распрощались, поглощенные каждый своей навязчи?
вой идеей.
Джонатан пошел на улицу обдумывать, как бы забраться
на стену. Снег все еще шел, но это его не беспокоило. Выбо?
ин, куда можно было бы упереться ногой, в кирпиче не оказа?
лось, однако стоявшая в темном углу клетка могла послужить
неплохим подспорьем. И все?таки начинать оттуда ему не хо?
телось — если забраться на верх той стены, его будет видно с
улицы. Еще вмешается какой?нибудь прохожий. Хуже того,
попасться на глаза постороннему — плохая примета. Если
кто?нибудь увидит твою игру до премьеры, это плохая при?
мета.
Клетку следовало передвинуть, но она была слишком тя?
желая; это потому, что основанием ей служил небольшой
журнальный столик красного дерева, вынесенный из салона
и перевернутый вверх ногами. Теперь, изъеденный лондон?
скими зимами, он крепко врос в сыроватую землю. Сколько
Джонатан ни толкал его, сколько ни пихал и ни тянул, он не
двигался с места. Ничего — мистер Кэрролл, наверное, еще
где?то здесь, поблизости. В последнее время он часто задер?
живался допоздна. Некоторые говорили, что он экономит,
не хочет идти домой и бросать шиллинги в счетчик. Однако
Джонатан знал, что Кэрролл выше подобных вещей.
Мисс Блюэтт, как ни торопилась, все?таки не смогла удер?
жаться и сказала вахтеру, что мисс Вентворт, наверное, по?
требуется такси. Бейнс в суеверном ужасе бросил свой котел
и покинул помещение; в себя он пришел, лишь увидев косой
четырехугольник света, который падал на тротуар из окон
“Конской головы”. Надо отдать ему должное — бежал он не от
неизвестности, а от неожиданности. “Почему? Но почему?” —
бормотала мисс Блюэтт, а Фредди, величественно ожидав?
шая в спальне ее помощи, отвечала: “Все мы, знаете ли, меня?
емся — раз в двадцать один год”.
В спальне этой мисс Блюэтт бывала, пусть крайне редко, в
дни болезни, — например, в тот день, когда Фредди свалилась,
она зашла сюда собрать ей саквояж в больницу, — однако в гар?

[119]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

дероб ни разу не заглядывала. Постель ей была знакома, о да:
узкий матрас из тех, на каких умирают монахини и заключен?
ные, застеленный красным больничным одеялом, а поверх не?
го — тонкой кашемировой шалью, слишком маленькой, так
что оставшееся место приходилось заполнять ковриком из ме?
ха священной обезьяны. Рядом поджидало кресло с горой по?
душек, ибо Фредди, сообщавшая всем, что не спала больше ча?
са подряд с 1935 года, нередко проводила ночи в полусидячем
положении, словно на прослушивании, устроенном для тех,
кого с нею больше нет. Лампа с зеленым шелковым абажуром,
украшенным длинной бахромой, Библия, словарь, жестяной
чайник с длинным носиком, из тех, что раньше принято было
держать наготове на случай пневмонии. Комната не отлича?
лась уютом, не звала отдохнуть, посетителя встречал тут лишь
затхлый воздух да неоспоримые следы присутствия Фредди.
Казалось, в любую погоду здесь холоднее, чем на улице.
Пока мисс Блюэтт нерешительно возилась с замком, ее
работодательница нетерпеливо просунула руку сзади и ле?
гоньким движением повернула его, от чего обе дверцы гарде?
роба громко скрипнули и широко распахнулись. Не зная тол?
ком, чего ожидать, мисс Блюэтт вгляделась в темноту. Там
висело очень немного вещей, но выглядело это немногое ве?
личественно. Она различила посверкивание и затхлый
душок меха, о котором давно позабыли.
— Это золото? — спросила она.
— Одеяние пэра, — беззаботно ответила Фредди. — Мне
подарил его Маунтплезент, на случай, если нам вздумается
ставить “Генриха VIII”.
— Когда это было? Разве ему самому оно было не нужно?
— Он был последним, кто называл меня девочкой. Теперь
уж больше некому.
— Вы же не собираетесь надеть его сегодня?
Платья тоже были подарены различными поклонниками.
Мисс Блюэтт сняла одно из них с плечиков: целиком связан?
ное крючком из черного шелка, с густой опушкой — она сра?
зу узнала настоящие крылышки жуков. Оказывается, великая
Мария Казарес играла в нем леди Макбет — выходила перед
трехтысячным залом в сцене, где она разгуливает во сне.
Надеть черные кружева означало взять курс на роскошь.
Неважно, какого оно размера, растянется — по крайней ме?
ре, должно.
— Не хватает еще пальто, — сказала Блюбелл. — На улице,
знаете ли, снег.
Она ожидала, что у нее попросят одолжить ее кролика,
длинного, до пят, и потихоньку предвкушала, как откажет,

[120]
ИЛ 12/2014

поскольку у нее самой была назначена встреча (на которую
она уже опаздывала). Но тут Фредди вспомнила, что в 1952
году Лидский университет пожаловал ей почетную степень,
и потребовала извлечь из самых глубин гардероба свою под?
битую мехом мантию с академической шапочкой.
Мисс Блюэтт появилась оттуда, еле дыша.
— В них же наверняка будет холодно. Если не сможем вы?
звать такси сюда, нам, возможно, придется немного прой?
тись, пока поймаем.
— Не надо никаких кэбов, милая моя. Блэтт, само собой
разумеется, за мной заедет.
— Но почему именно мистер Блэтт? Почему? Почему? —
простонала мисс Блюэтт.

Год Шекспира

17
Джонатан был прав, полагая, что Кэрролл еще в школе, одна?
ко удивился, когда его спросили, что он сам тут делает и по?
чему до сих пор не ушел домой. Ему казалось, что Кэрролл
должен все понимать и без объяснений. Зачарованный соб?
ственными переживаниями, он проглядел то обстоятельст?
во, что пока никто ничего не знает.
— Сэр! Я хочу, чтобы вы вышли во двор.
Он говорил так, как подобает принцу, и слово “сэр” при?
личествовало случаю. По сути, это был самый надежный ва?
риант: они уже вполне серьезно обсуждали прыжок между со?
бой; у Кэрролла, наверное, хватит сил передвинуть клетку. С
другой стороны, а что, если нет? Сейчас, когда Джонатан об?
ратил на учителя свой ясный, бодрый, лишенный смущения
взгляд, взгляд хориста, его поразило, как жутко сдал мистер
Кэрролл. Причем это произошло не постепенно, а резко — за
последние пару недель. Больше сухости, больше согбенно?
сти, одной?двумя пуговицами на рубашке меньше, меньше ре?
шительности во всем, меньше четкости, меньше надежды.
Когда он только вошел в класс, Кэрролл, стоявший у окна
и глядевший вниз на улицу, при этом не занятый ничем осо?
бенно важным, был чуть ли не рад, что его оторвали, и уж
точно готов был слушать. Но когда Джонатан повторил, слег?
ка видоизменив, свою просьбу, — прошу вас, сэр, мне очень
нужно, чтобы вы вышли во двор, прямо сейчас, — он резко
отшатнулся от окна, словно в него попали из духового ружья.
— Извини, пожалуйста, но сейчас я никак не смогу тебе
помочь. Я ухожу.
— А вам что, обязательно уходить сию минуту?
— Да, я уже и так, возможно, опоздал.

[121]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Он схватил свой плащ, примостившийся на дверном
крючке.
— К мисс Грейвс? — спросил Джонатан, не притворяясь,
будто в это верит.
— Да.
— Ее здесь нет, она давным?давно ушла. Где вы с ней встре?
чаетесь?
— На улице.
— Она знает, что вы должны встретиться?
— Знает.
Джонатан вышел из класса вслед за учителем и увидел, как
тот, ища приключений на свою голову, торопливо бежит
вниз по лестнице: его плащ, надетый лишь наполовину, хло?
пал полами, подметая каждую ступеньку. У Кэрролла работа
закончилась, а Джонатану свою еще только предстояло вы?
полнить.
Хлопнувшая входная дверь напомнила ему, что надо быть
осторожнее с задней. Уходя на званый ужин, мисс Вентворт,
наверное, запрет заднюю дверь или проверит, заперта ли она,
так что надо поторопиться. Надежды сдвинуть клетку больше
нет, а значит, лучше всего будет захватить на рынке пару фрук?
товых ящиков и по одному перетаскать сюда. По всей Флорал?
стрит высились горы ящиков, как раз таких, как нужно, боль?
ших. Если его кто?нибудь спросит, можно будет сказать, что
они понадобились в школе Фредди. Он всецело верил в эти
слова, словно в заклинание или магическую формулу.
Кэрролл увидел Ханну на другой стороне улицы. Среди
всех девушек, закутавшихся от непогоды, среди всех моло?
дых женщин на свете он узнал бы ее за какую?нибудь секунду,
так глубоко он ее изучил. Он вырвался на улицу, всеми сила?
ми стремясь к своей цели, и догнал ее у станции метро “Ко?
вент?Гарден”. Иногда она по дороге домой проезжала одну
остановку на метро.
— По?моему, нам с вами сейчас нечего обсуждать, Пирс.
— Осмелюсь заметить, вы никогда ничего не хотите со
мной обсуждать, — сказал Кэрролл, мягко ухватив ее за локоть.
— Пирс, милый, неужели обязательно сейчас? Вы разве не
могли сказать мне об этом сегодня в школе, я имею в виду, ес?
ли это что?то важное?
— Я увидел вас в окно. До того я не понимал, насколько
это важно.
— Значит, вы опять просидели допоздна. Все дети уже ушли?
— Все, кроме Джонатана.
— Надо было вам отправить его домой.
— Его дом — школа, вы же знаете.

[122]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

— Что он хотел?
— Ханна, не надо меня сбивать. Когда я там стоял, мне
пришло в голову, что вы, может быть, пройдете мимо, одна?
ко я понимал, что это маловероятно, считай, просто невоз?
можно, а когда я вас увидел, то понял, что должен погово?
рить прямо сейчас, просто чтобы прояснить одну вещь. По
сути, мне показалось, что это — последний шанс.
Ханна предложила — поскольку знала, что там всегда закры?
вают в семь, чайную “Лайонс”. Она так легко переняла у Бони
его трогательные хитрости и увертки, что теперь уже не могла
вынести больше часа откровенности. С другой стороны, сказа?
ла она себе, откуда ей знать, что будет дальше? Возможно, Пир?
су всего лишь хочется узнать, что подарить ей на Рождество.
Он отнюдь не упрекал ее, ничего не требовал, вообще никак не
упоминал свое предложение руки и сердца с того самого дня,
когда оно прозвучало. Поначалу она думала, что он воспринял
ее отказ очень тяжело, но скрывает, и ему будет приятно ви?
деть, что ее тронула эта скрытность. Потом она предположи?
ла, что вся эта идея была своего рода блажью и не так уж мно?
го для него значила — как ни крути, он убрал эти свои бумажки
обратно, почти ничего не сказав, а с тех пор спокойненько хо?
дил себе, да хоть в тот же в “Нансач” в компании мисс Блюэтт.
Он ни разу ни словом не обмолвился о той их ночи, не сказал,
чувствует ли он себя более настоящим или наоборот; он даже
ни разу не зашел к ней снова, и за это она только больше его
уважала — хотя нет, если честно, то, наверное, все?таки мень?
ше. Что же касается печали в глазах, о которой твердила Блю?
белл, то в чем она выражалась? Вид у него был все такой же, он
не похудел, не махнул на себя рукой. Тут в голову ей пришло,
что она недостойна Пирса — неприятное чувство, такого нико?
му долго не вынести.
Чайные “Лайонс” прямо?таки созданы были для улажи?
вания как раз таких неловких ситуаций, и не исключено, что,
когда их закрыли пятнадцать лет спустя, с ними исчезли и си?
туации. В “Лайонс”, размышляла Ханна, общение следует за?
вершать к семи часам и в то же время необходимо сидеть за од?
ним столиком с другими посетителями или, во всяком случае,
совсем рядом с ними, так что, хотя все и старались не задевать
соседей локтями, телом и газетами, а также, по давно уста?
новившемуся правилу, не подавать виду, что понимают подслу?
шанные разговоры, здесь, тем не менее, на близость между
людьми были наложены определенные ограничения.
Столешницы были отделаны под зеленый мрамор, и Кэр?
ролл, принеся им чай, поставил на эту поверхность локти, в
кои?то веки не опасаясь, что протрется пиджак.

[123]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

— Спасибо вам, Ханна, что пришли.
Она почувствовала сильное желание — скорее ради него,
чем ради себя — побыстрее покончить со всем этим делом.
— Ох, Пирс, я?то думала, вы начали успокаиваться.
Кэрролл обдумал ее слова.
— Можно и так выразиться, однако мне это не нравится,
поскольку отсюда следует, что мои чувства к вам пройдут, по?
степенно растворятся в прошлом. Я совершенно уверен, что
этого не произойдет.
— Но со временем это должно произойти.
— Нет, не должно, — ответил он с той жуткой спокойной
решительностью, которая способна сдвинуть горы.
По обоюдному согласию, не оглядываясь вокруг, они оба
понизили голос, чтобы не перекрикивать шум чайной.
— Я, Ханна, пытаюсь следить за собой и думать о себе в те?
чение дня лишь в определенных пределах; сюда же входят и
разговоры про себя. И все?таки мне хотелось бы узнать, поче?
му вы считаете, что мои чувства не особенно сильны.
— Вы меня неправильно поняли, я не имела в виду, что
вам чего?то недостает, наоборот, я бы все на свете отдала,
чтобы стать такой же.
— Такой же, как что, дорогая? — спросил он.
— Ну, я восхищаюсь тем, как вы умеете сохранять спокой?
ное выражение лица, как не даете ученикам вывести себя из
терпения, как разговариваете с Джонатаном Кемпом, словно
он вам ровня, что же до всего остального, я имею в виду лич?
ные отношения, тут вы, я считаю, тоже во всем правы: гораз?
до лучше принять то, что есть, и точка.
Кэрролл вздохнул.
— Полагаю, вы говорите про 17 ноября, то утро, когда я
попросил вас стать моей женой. Будь у меня возможность на?
чать по новой, я бы, наверное, изложил все по?другому. В
итоге это, конечно, ничего бы не изменило.
— Вы просто рассказали про ферму, про землю, про поле
для гольфа, причем изложили все очень хорошо, я это впол?
не оценила.
— Вы, Ханна, не забыли. Возможно, вы сочли, что я дол?
жен был больше сказать о своих чувствах?
— Нет.
— Возможно, вас это обидело?
— Нет?нет, вовсе нет.
— Этого?то я и боялся.
Им пришлось на секунду остановиться и переждать, пока
уйдет посетитель, сидевший за соседним столиком, который
подошел попросить сахарницу. Легкое чувство потери и оби?

[124]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

ды, вызванное этим вторжением — хотя Кэрролл вежливо от?
ветил “конечно”, — немного их сблизило; впрочем, и без того
трудно было заподозрить в них противников.
— Но пусть я и не сказал больше, неужели вы в самом деле
решили, что мне все равно?
— А что мне еще было думать, если вы тут же убрали карту
и все остальные бумажки к себе в портфель?
— В них было все, на что я мог рассчитывать в тот момент.
Лучших перспектив мне вряд ли добиться.
— Но вы тут же убрали бумажки, даже глазом не моргнув.
— Если бы я играл роль, то, может, так и сделал бы, — сказал
он. — Но тогда, наверное, меня пришлось бы этому научить.
Ханна почувствовала раздражение, знакомое всякому, кто
солгал дружбы ради, а потом злится, что его вообще загнали
в это неловкое положение. Конечно, она понимает и пре?
красно понимала тогда, каково ему было выдержать отказ. А
если он и дальше, на протяжении долгих лет — ему ведь всего
лишь чуть за тридцать, — будет испытывать столь же сильные
чувства и останется столь же беспомощен, как сейчас, то как
ему помочь? Не дай господь нам испытать столь незамутнен?
ное отчаяние.
— Дело, Пирс, не только в этом. Лучше мне, пожалуй, расска?
зать вам все прямо сейчас. Не знаю, с чего вообще я об этом так
распространяюсь. Просто мне начинает нравиться один чело?
век. Нет, и это неправильно. Мне уже нравится один человек.
— Вы имеете в виду этого актера, с которым недавно по?
знакомились, этого Льюиса?
— Да — вы его помните?
— Конечно, помню. Вы познакомили нас на улице перед
театром “Нансач”. Впоследствии я имел возможность видеть
его выступление на премьере. Хотя не мне судить, но, по?мо?
ему, играл он прекрасно. Он католик?
— Понятия не имею, Пирс.
— Если да, то ваши родные вздохнут с облегчением.
Ну вот опять, разве можно ему что?то объяснить, когда у
него в голове эти идеи, старомодные, как дедушкина шляпа.
— Я думаю, мои родные с ним никогда не встретятся —
они, как вы знаете, не любят театр. Вопрос о женитьбе тут не
стоит. Просто он иногда ко мне заходит, или мы с ним после
спектакля идем куда?нибудь выпить, или поесть равиоли, или
что?нибудь в этом роде.
Это описание показалось ей крайне фальшивым. Кэрролл
попытался проникнуться его духом.
— А, равиоли... я правильно понимаю, это такие, в форме
подушечек?

[125]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Сама того не желая, она смотрела в зеркало у него за спи?
ной. Оно было сделано из розового стекла. В нем видны бы?
ли его затылок и плечи, а именно они первыми выдают пора?
жение.
— Он, Пирс, не звал меня замуж, да если бы и позвал, я бы
не пошла.
Она рассчитывала, что это послужит неким утешением,
но он лишь ответил:
— Если я правильно понимаю, вы бросите работу?
— Да с какой стати? — воскликнула она, радуясь возможно?
сти разозлиться. — Я не хочу, чтобы он меня содержал.
— К счастью, не мне судить этого человека. Но вы не вол?
нуйтесь, что нам будет неловко — я хочу сказать, вам будет не?
ловко — и дальше встречаться каждый рабочий день, как сей?
час. Мне было бы не просто неловко, а гораздо хуже, поэтому
я так или иначе уволюсь с работы.
Ханна пришла в ужас.
— Но куда же вы пойдете, Пирс?
— Не знаю, имею ли я право подать заявление сейчас, ведь
до конца полугодия осталось уже так мало. С другой стороны,
школа “Храм” — не место рассуждать о правах.
Она начала было говорить, что Фредди с Блюбелл без не?
го как без рук, но поперхнулась от фальши и повторила, с чув?
ством, но без такта:
— Пожалуйста, Пирс, не уходите, останьтесь, пожалуйста.
— Вы с ума сошли, Ханна?
Это заставило ее замолчать. И зачем ей вообще нужно,
чтобы он не уходил, чтобы опять и опять причинять ему
боль, чтобы потом приходилось обсуждать это в какой?ни?
будь чайной?
Было уже почти без четверти семь, и теперь они столкну?
лись с новой угрозой — уборщиками, вытиравшими столы. Те
предложили унести их чашки со словами, которые попали в
самую точку: “У вас уже все?” Однако оба хорошо владели ис?
кусством поддерживать допустимое количество чая в чашке,
что позволяло сохранить за собой столик.
Тем не менее Ханна принялась натягивать вязаные шер?
стяные перчатки, щедрые запасы которых до сих пор остава?
лись у нее от монахинь. Она успела надеть только одну, и тут
он взял ее руки в свои — единственный любовный жест, ка?
кой дозволялся в чайной “Лайонс”; только левая ее рука ощу?
тила пожатие голой ладони.
— Я вас, Ханна, хочу от всего сердца поблагодарить.
— Не знаю, Пирс, за что вы меня благодарите, правда, не
понимаю. Как ни крути...

[126]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

— Позвольте мне объяснить.
Рядом вертелся уборщик с тряпкой, но они оба, как бы ни
были сосредоточены друг на друге, сразу заметили это и схва?
тились за ложки, чтобы их не лишиться. Для этой цели Кэр?
роллу пришлось неохотно отпустить ее руки.
— Полагаю, вы только что собирались сказать: как ни кру?
ти, таких девушек, как вы, десятки тысяч, и на родине, и
здесь, не успею я оглянуться, как найду себе другую, которая
мне лучше подойдет. Думаю, вы собирались так сказать, пото?
му что так принято — так говорят женщины в этих чайных, да
и вообще все женщины, судя по моим сестрам. Вы бы, навер?
ное, так сказали, чтобы пощадить мои чувства, а мне бы сле?
довало дать единственный возможный ответ, а потом следо?
вало бы добавить, что на самом деле с моей стороны это было
нахальство — строить такие планы или лелеять такие мечты,
ведь даже захоти вы замуж, к вам непременно выстроятся в
очередь все парни до единого, если они только не слепые.
Ханна повторила, что замуж она не собирается, хоть и не
надеялась, что он обратит внимание на ее слова.
— Вы хотите, чтобы я перешел к главному. Так вот, когда
вы познакомили меня с этим Льюисом, да что там, даже рань?
ше, когда вы начали о нем непрестанно говорить, я стал рев?
новать. Я однажды говорил вам, что ревность — грех, кото?
рый меня преследует, однако я, возможно, неправ на этот
счет, поскольку это ощущение оказалось для меня совершен?
но новым. Это как с морской болезнью, к ней не подготовишь?
ся. Да, я бы сравнил ревность с сильным приступом морской
болезни, когда нет надежды, что плавание когда?либо кончит?
ся. Оно не кончилось, когда я провел ночь у вас дома. Оно не
кончилось, когда я набросился на вас с этими бумажками и по?
нял, что за дикий просчет я допустил.
Но с тех пор я думал об этом деле или, точнее сказать, поч?
ти ни о чем больше не думал, и не знаю точно, когда это про?
изошло, но вся ситуация начала представляться мне в совсем
другом свете. Позвольте мне вернуться к тому, что я сказал чуть
раньше: у вас, очевидно, будет возможность выбирать среди
всех мужчин, с какими вам случится познакомиться, если они в
здравом уме и не слепые. Помните, я говорил?
— Да, наверное.
— Так вот, это?то и есть главное. Вот почему мое мнение
полностью переменилось, вот за что, милая моя Ханна, я хо?
чу вас поблагодарить. Я вам не нужен, никогда не был нужен
и не буду. Однако вы выбрали человека, который далеко не
молод — полагаю, у меня перед ним сильное преимущество в
годах, — не так уж преуспел или, как бы то ни было, после

Сияющий, empressе1, вежливый до мелочей, Блэтт явился к
Фредди, сознавая всю необычность происходящего. Прибыл
он ровно в назначенное время. То ли из вежливости, то ли
внезапно лишившись присутствия духа и с ужасом предста?

1. Услужливый (франц.).

[127]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

стольких лет так и не начал играть главные роли, не в лучшей
форме, ничего особенного из себя не представляет, а самое
главное, Ханна, отнюдь не красавец. Меня очень утешает то,
что вы не нашли себе парня умного или хорошего собой, та?
кого, чтобы с ним не стыдно было показаться на люди. Вы
спросили меня, за что мне вас благодарить, и я, кажется, объ?
яснил за что. Пускай вы и не избрали меня, — а я прекрасно
понимаю, что надеяться на это было неразумно, — но вы, по
крайней мере, избрали человека, похожего на меня.
До этого момента Ханна ни разу не дала себе осмыслить,
насколько ее чувства к Бони Льюису похожи на любовь. Него?
дование, охватившее ее, когда она услышала, как его называют
стареющим неудачником, вроде бедняги Пирса, заклокотало в
глубине ее души да так жарко, что она словно наполовину ос?
лепла от ярости. Хуже того — сам бедняга Пирс сидит напро?
тив нее и говорит такое. Столь суровой проверки на человеч?
ность она никак не ожидала. Сочувствия в ней почти не
осталось, одно лишь чувство приличия, мешавшее ей сказать
прямо, что она о нем думает. Однако Кэрролл, ничего не по?
дозревая, продолжал свои сравнения так, будто довести их до
полной точности было теперь важнее всего на свете.
— Могу лишь надеяться, что он похож на меня и в другом,
насколько это возможно, — в своей любви к вам, Ханна. На?
верное, он не представляет себе жизни без вас — это так?
— Боюсь, Пирс, они уже закрываются. Им нужно унести
наши чашки.
Он пропустил это трусливое замечание мимо ушей.
— Я уверен, что это так.
Она помогла ему взять портфель, и они побрели к выходу,
чтобы распрощаться на холодной улице. На углу она обняла его
и поцеловала, как обнимают кузенов или безутешных. Может,
в конце концов, все для него обернется к лучшему, и в следую?
щий раз он таких ошибок не наделает. Но ей, к сожалению, бы?
ло известно, что реальная жизнь не поддается репетициям.
— Выше нос, — сказала она.
— Ах, в этом меня, Ханна, трудно заподозрить.

[128]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

вив себе грядущее столкновение, он предложил мисс Блюэтт
подвезти ее на такси, если им по дороге.
Что ж, такси сэкономит ей несколько сотен ярдов, к тому
же удастся поближе взглянуть на эту внушительную пароч?
ку — она уже начала воображать, будто между ними, как бы
неправдоподобно это ни звучало, есть какие?то Отношения.
Она заперла заднюю дверь на ключ и на засов. Перед тем как
это сделать, она не забыла выглянуть во двор, но увидела
лишь что?то темное, наваленное грудой, да падающий снег.
В ресторане “Импрунета” Блэтту если что?то и бросилось в гла?
за, то никак не собственные слабости. Нет — слабостей он себе
не позволял: он собрался с силами, чтобы наконец?то вызвать
Фредди на бой и поставить ребром все неразрешенные вопро?
сы. Помимо всего прочего, Стюарт, как ему говорили, должен
был вот?вот вернуться из Цюриха, а он не собирался встречать
Стюарта с пустыми руками, так ничего и не решив. Дело было
не в самом выходе в свет, с какими бы неудобствами он ни был
сопряжен, — ход игры переломило не это, и не тревога первых
минут, и не процедура извлечения ее из этих затхлых старых
церемониальных одеяний, в которые она облачилась. Данной
процедурой занялся официант, и, когда ее мантию унесли и по?
весили, Фредди как будто не особенно уменьшилась в объемах.
Нет, авторитет Блэтта был подорван — еще до того, как устро?
енный им вечер начался по?настоящему, — не в силу названных
причин. Он был подорван из?за обстоятельства, которого ни?
как невозможно было предугадать. Владелец “Импрунеты”, его
жена, редко выходившая к посетителям, старший официант и
все помощники и сотрудники рангом пониже происходили ро?
дом из одной малоизвестной деревушки к югу от Флоренции,
Оньиссанти?а?Фонтесекка, а Фредди, опять?таки по какой?то
непостижимой причине, оказалась в состоянии говорить с ни?
ми не просто по?итальянски — на диалекте их родных склонов,
не слишком живописных. Услыхав приглушенные согласные
родной terreno1, сотрудники, прятавшиеся за занавесами и сво?
дами, вышли оттуда и сгрудились вокруг столика Блэтта, не ус?
пел он и подумать о том, чтобы сделать заказ. Они стояли, ни?
чуть не смущаясь, и слушали речь старой синьоры. А Фредди,
вволю насладившись произведенным эффектом, отправила их
по местам, сверкнув очками.
“Импрунета” была местом для пиршеств, уютным и неде?
шевым, не из тех, куда ходят — особенно в пятницу вечером —

1. Земля, местность (итал.).

[129]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

на людей посмотреть, себя показать, однако к скромности
оно тоже не располагало, так что весь ужин остальные посе?
тители только и делали, что глядели на Фредди — или не
слишком усердно старались этого избежать. Атмосфера ее
кабинета — наполовину тронный зал, наполовину берлога —
без всякого труда перенеслась в эту новую среду. Однако тут
она занимала целый угол, царила над этим местом: королев?
ский ворон, теряющий перья на глазах, обсыпанный драго?
ценностями; каждый широкий жест заставляет костюм леди
Макбет переливаться мириадами огней. В самых ранних
фильмах ужасов, где море обычно отдает своих мертвецов, а
саркофаги с мумиями распахиваются, выставляя своих оби?
тателей на всеобщее обозрение, такому платью было бы са?
мое место. К тому же в тепле ресторана древний наряд вско?
ре принялся источать запах нафталина, запах времени и
заброшенности.
Блэтт знал, что любой опыт можно обратить себе на поль?
зу. Он не забыл, каким дураком его выставили в связи с
Мишн?стрит и старым Ист?Эндом, так что сдержался и не
спросил Фредди, в какой период своей жизни она выучила
диалект тосканской деревушки. Штука заключалась в том,
чтобы вернуть себе уже утерянное преимущество.
Голосом гладиатора, готовящегося выйти на арену, он зака?
зал ужин на двоих. Еда и напитки вряд ли произведут особое
воздействие — это он понимал. Они не слишком ее интересо?
вали. Еще задолго до того, как было получено ее окончатель?
ное согласие, он пытался разузнать у мисс Блюэтт, каковы ее
предпочтения, но знания той распространялись немногим да?
лее “Овалтина”. “Иногда бокал вина, да, разумеется. Мы обыч?
но выпиваем в годовщину ‘Олд?Вика’, а когда приезжал Мас?
тер, мы подавали настоящие коктейли, с вишенками, но она
этим не увлекается”. Фредди не увлекалась и сейчас, он тоже.
Да, они выбрались в свет ради удовольствия, но удовольствия
от соперничества, а не от разгула. Само их противостояние
было своего рода представлением, рассчитанным на публику.
Лишь когда принесли кофе, зрители отвели глаза. Люди со?
стоятельные — иначе не пришли бы в “Импрунету”, — они чут?
ко восприняли перемену интонации в диалоге двух посетите?
лей, предвещавшую разговор о деньгах. Возвышенная
комедия пусть и не лишилась драматизма, но превратилась в
деловую встречу. Фредди развернулась к Блэтту во всем своем
лукавом величии.
— Велите им унести кофе, милый мой.
— Вы не любите кофе? — спросил он.
— Меня от него клонит в сон.

[130]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

Она сложила на груди массивные руки — длинная черная
бахрома рукавов проехалась по остаткам ужина.
— “Храм” ждут великие перемены.
Сердце его екнуло.
— Меня первым выгонят?
— Перемены, но не разнообразие. Пока я здесь, все оста?
нется прежним. Изменится лишь то, чем я буду заниматься.
— Я вас не понимаю. Я вам это предлагаю уже два месяца,
и вы, помнится, рассказывали мне про своего брата, кото?
рый говорил то же самое или что?то в этом роде. Вы хотите
сказать, что теперь со мной согласны?
Если бы она хоть словом выразила свое одобрение! Что
ей стоит? Ей ни единого пенни не стоит сказать, что она в
кои?то веки с ним согласна. Будь его воля, он клещами вы?
рвал бы из нее эти слова.
— Вы решили все бросить, — сказал он как можно спокой?
нее. — Работы стало слишком много — в этом все дело?
— Напротив — скорее меня слишком много.
— Но вы хотите что?то изменить. Вы же сами сказали. Зна?
чит, вы признаете, что были неправы? Вы это хотите ска?
зать?
— Я хочу сказать, что сейчас я права.
Я же помню, как ты валялась на полу, подумал Блэтт, како?
го черта я тебя поднимал? Почему я связан по рукам и ногам,
почему не могу отделаться от этого чудовища, этой старой
коровы в карнавальном костюме, причем единственное, что
меня подстегивает, это желание узнать, примет ли она меня
в долю, позволит ли выбросить деньги на эту ее школу? Поче?
му все вокруг не могут оторвать от нее глаз? А ведь я бы кое?
чего добился, если бы не познакомился с ней. Какова приро?
да рабства?
— Когда я говорю, что сейчас права, — продолжала Фред?
ди, — вам не следует думать, будто я — эгоистичная старуха. Я
уповаю не только на то, что устраивает меня в данный мо?
мент. Существует Слово, милый мой. Я, знаете ли, удачлива —
оно так часто является как раз когда нужно.
Его переполняла ярость. Ну вот, теперь ему будут тыкать
в нос этим Словом.
— Слово, которое мне явилось, таково: “Жить старыми
победами — огромная ошибка”. Оно, это самое Слово, и рань?
ше было со мною, а теперь еще более пригодилось. Видите
ли, оно подтверждает: когда я положила конец той недолго?
вечной идее открыть Национальную школу актерского мас?
терства, тем самым я подвела к завершению, если можно так
выразиться, первую стадию развития школы Фредди.

[131]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

Она уже сорок лет руководит этой школой. Может, пред?
ложить ей сигару, подумал Блэтт.
— Вы первый, кому я это говорю, но я решила, что уже
достаточно послужила Шекспиру. В дальнейшем ему придет?
ся обойтись без моей помощи.
— Кто же сообщит ему эту новость, мадам?
Фредди снисходительно улыбнулась.
— Я, милый мой, сделала для него все, что было в моих си?
лах. Больше я ему не нужна. Школа “Храм” будет полностью
преобразована. Начиная со следующего полугодия я не буду
проводить никаких классов ни по Шекспиру, ни по “Питеру
Пэну”, ни по классической драме, ни по балету, и никакого ки?
но — там на детские роли всегда в конечном счете берут люби?
телей. Все мое влияние, все средства будут пущены на одно —
занятия по телерекламе.
Итак, стена, о которую он бился, рухнула — а он ничего и
не знал, — но, кажется, не в ту сторону, да еще подкосила его,
так что он упал на колени и выдохнул оттуда, из пыли и об?
ломков:
— У вас кончились деньги. Все остальное — чушь собачья.
У вас активов не хватает. Вот почему вы это задумали. Что го?
ворит Анвин?
— Какое отношение это может иметь к Анвину? Я с ним не
советовалась. Если вам интересно, где он, то знайте: он повел
ужинать Хилари Блюэтт, наверняка в самое дешевое место, ка?
кое ухитрился найти. Пытается выведать, о чем я собираюсь
беседовать с вами. Этого она не сможет ему сказать. Однако
время проведет неплохо — у нее к этому большие способности.
Он, кажется, совсем не понимает, что его роль тут совершен?
но не важна — его дело лишь сообщать мне, сколько у меня дол?
гов. Перемены у Фредди связаны не с деньгами. Я так долго об?
ходилась без денег, что теперь уж поздно о них беспокоиться.
Блэтт знал, что это правда. Однако теперь, обманутый,
вкусивший горечь утраты, он понял и другое: презрение ко
всему мирскому, увлекавшее его против воли, да еще так дол?
го, тоже было иллюзией. Фредди не интересовали ни искус?
ство, ни традиции, ни театр, ни даже ее дети. Она любила од?
ну лишь власть — по сути, она любила все, на чем стояла
печать Фредди.
До него донеслись ее слова:
— Лилиан имела обыкновение много молиться. Но она го?
ворила мне, что ей все равно, видит ли Господь, что кроется
за ее молитвами, лишь бы у нее был хороший сбор в “Вике”.
Это, знаете ли, моя обязанность — сделать так, чтобы школа
пробилась к власти.

[132]

Год Шекспира

ИЛ 12/2014

— Вы же ничего не знаете про телевидение! — прокричал
Блэтт.
— Кое?что знаю.
— Не может этого быть. Вы же сами всегда спрашивали у
меня, что это вообще такое, причем спрашивать спрашива?
ли, но не слушали. Вы его что, видели? Да вы и телевизор?то
ни разу не смотрели.
— Смотрела, в больнице, — ответила Фредди. — Его вклю?
чали в палате в полдень, и потом он работал до ночи без пе?
рерыва.
— И этого оказалось достаточно?
— Вполне, милый мой.
— Значит, телевидение вас захватило, — не отставал он.
— Я поняла, как оно захватывает других людей, даже тех,
кому восемьдесят девять, девяносто три или девяносто семь.
Скажем так: глаза мои раскрылись.
— Не прошло и сорока лет.
— Раскрылись, чтобы заглянуть в будущее, милый мой. Бу?
дущее без школы Фредди — так дело не пойдет.
Она отмахивалась от любых доводов, от опыта, от честных
предложений помощи, отказывалась даже собственные счета
проглядывать, а теперь, посмотрев пару дней телевизор в ком?
пании безумных и беззубых старух да нахватавшись каких?то
лозунгов, она поворачивается спиной ко всему, за что когда?то
ратовала. Она не образумилась. До этого ей далеко — дальше,
чем когда?либо. Дело начинало выходить из?под контроля.
— А как же родители? — спросил он. — О них вы подумали?
— Они мне доверяют. Уговаривать их я не стану. Я просто
расскажу им, как собираюсь поступить. Что касается моих со?
трудников, то Ханна Грейвс, полагаю, уйдет, весьма прият?
ная девушка, жаль ее терять, а Кэрролл, разумеется, останет?
ся. Где же он найдет другое место?
— А ребята? Некоторые из них считаются надеждой Анг?
лии — что, разве не так? Как же тот малыш, который тогда на?
клюкался?
Фредди замешкалась — пускай лишь на миг.
— Вы хотите сказать, Джонатан Кемп. У него всегда такой
независимый вид.
— Я неправильно поступил в тот день.
— Вот как? А я, знаете ли, не вижу, с какой стати вам, ми?
лый мой, так краснеть и почему вы принимаете все это так
близко к сердцу. Вы что, забыли, зачем вообще пригласили
меня на ужин? Наверняка для того, чтобы умаслить и втянуть
в какое?нибудь деловое соглашение. Я пока не решила, позво?
лить вам одолжить мне денег или нет. Однако, как вы замети?

[133]
ИЛ 12/2014

Пенелопа Фицджеральд. У Фредди

ли несколько минут назад, я делаю в точности то, о чем вы
меня просите уже довольно долгое время.
— Я ни на что не претендую, если вы это имеете в виду.
— Претензии тут неуместны. Ваша точка зрения мне извест?
на, что уж тут поделаешь. Я прекрасно вижу, что вам нужно.
— Да нет же, — воскликнул он. — Я вам уже целых восемь
дней пытаюсь сказать то, что говорю сейчас. Вы ведь что дума?
ли: что для Шекспира у меня культуры не хватает, я дурак, я
клоун, до того дурак, что сердце радуется на такого смотреть.
Так вот, послушайте, что я вам скажу, и хватит меня тыкать но?
сом — дайте рассказать, как теперь все повернулось. Я момен?
та, когда расскажу вам об этом, мисс Вентворт, ждал, прямо
как своего звездного часа, по крайней мере, так мне казалось.
Неделю назад я пошел посмотреть “Короля Иоанна”, они сна?
чала говорят, мест нету, но один друг мне устроил, он по этой
части, и я сперва подумал, ну и тягомотина, такого наказания
на меня сроду не насылали, но тут началась эта сцена в лагере,
когда мальчишка Стюарт должен дать отпор своим тюремщи?
кам, и вот я сижу, слезы по щекам катятся, пришлось мне кру?
титься направо?налево — извиняться перед всеми. Я им так и
сказал: до этого я плакал только в кино. Я так ждал этого вече?
ра, мисс Вентворт, думал, это будет незабываемый момент, ко?
гда я вам скажу, что хочу вложить деньги в Шекспира. Так что
вот, пожалуйста, сами подумайте, каково мне, когда вы этого
Шекспира смешали с грязью и швырнули мне в морду. Вы мне
скажете: ну, это же только одна сцена из одного акта из одной
его пьесы, а есть и другие. Не знаю, что он там еще написал, но
меня уже ничего так не прошибет!
Так, даже если больше ничего приятного не произойдет,
он, по крайней мере, ее удивил. Однако Фредди молчала
лишь несколько секунд: губы ее двигались, словно она пере?
жевывала его слова, как подобает тонкому знатоку слов, про?
изнесенных от чистого сердца.
— Вы говорите, вас по?настоящему тронула игра Мэтти
Стюарта?
— Да, да.
— Он вам понравился в этой роли? Вам показалось, он хо?
рошо с ней справился?
— Я же вам говорю: я готов вложить деньги — в определен?
ных пределах, да еще немножко сверх того — в заведение, где
ребенка могут обучить таким вещам. А теперь, пожалуйста,
можете мне сказать, что у меня нет мозгов.
— Этого я вам не скажу, — произнесла Фредди, — я вам ска?
жу другое: у вас нет вкуса. Вы не умеете отличить плохую иг?
ру от хорошей.

[134]
ИЛ 12/2014

К этому времени Джонатан провел за запертой дверью школы
“Храм” уже около часа, но он все учел, и поначалу его это не
особенно беспокоило. Сперва он намеревался, если слишком
замерзнет, зайти внутрь и пошарить, не завалялся ли где паке?
тик чипсов, а потом отыскать какое?нибудь местечко в костю?
мерной и поспать. Там было много занавесов и покрывал. Те?
перь этот номер не пройдет. Ничего, в его распоряжении есть
и другие средства. Хотя на это потребуется определенная храб?
рость, ничто не мешает ему спрыгнуть на улицу и таким обра?
зом отсюда выбраться. Правда, это будет прыжок с высоты ку?
да большей, чем сейчас, когда он прыгает в середину двора.
Целью его было привыкнуть к прыжку до такой степени,
чтобы выполнять его не задумываясь, причем каждый раз со?
вершенно одинаково. Ящики, которые он раздобыл в Ковент?
Гардене, были гнилые — это он заметил, еще когда их брал, но
если вставать на наружные перекладины и как можно меньше
на них давить, взобраться на стену удавалось довольно легко.
Утром кто?нибудь придет, посмотрит и скажет ему, правильно
ли у него получается. А покамест он все залезал и спрыгивал,
раз за разом — в темноту.

Сигнальный экземпляр

Я Д &

[135]
ИЛ 12/2014

Сатурн
Главы из романа
Перевод с польского и вступление О< Л  = 



“Сатурн” Яцека Денеля — история трех представителей рода Гойи. Гени
ального художника, его сына Хавьера (в глазах “бешеного” Франсиско
сын — “размазня, ничтожество, художничек вшивый”) и любимого внука
Мариано. Именно ему перед бегством в Бордо (вместе с любовницей и ее
1
детьми) Франсиско Гойя отписал Дом Глухого , тот самый, в котором неко
гда находились фрески, известные всему миру как мрачные картины. В
последнее время у искусствоведов зародились сомнения относительно их
авторства. Денель предлагает свою версию происхождения фресок.
Представленный здесь отрывок — финал романа. Франсиско уже дав
но умер, а Мариано, которому “надоел” Дом Глухого, отдает его отцу. Хавь
© Jacek Dehnel, 2011
© О< Л  =  /. Перевод, вступление, 2014
Редакция благодарит автора за любезно предоставленную возможность без"
возмездной публикации глав романа на страницах журнала.
Полностью роман “Сатурн” будет опубликован в издательстве “Текст”.
1. В 1819 г. Франсиско Гойя купил в окрестностях Мадрида поместье с до"
мом, известным как Дом Глухого (Quinta del Sordo). В 1874 г., уже после
смерти Гойи, по заказу французского банкира Фредерика Эмиля д’Эрланге"
ра испанский художник Сальвадор Кубельс приступил к переносу картин со
штукатурки на полотно. Процесс занял несколько лет, многие картины по"
страдали. Сейчас полотна выставлены в музее Прадо.

[136]
ИЛ 12/2014

ер мечтает убрать следы безвкусных обоев в розочки, которые когдато
выбрала его невестка, покрыть стены грунтовкой, а потом и росписью.
Но — чтобы “никакой крови, беззубых ртов, демонов, служивых, ничего
такого, чем старый хрыч столько лет отравлял меня”. Чтонибудь прият
ное. “Пейзаж. Горы, серебрящаяся в излучине река, перехваченная камен
ным мостом”.
Мечтам не суждено сбыться. В один прекрасный день в Доме Глухого
появляется племянник школьного друга Франсиско, Мартина Сапатера, с
пухлой связкой интимных писем, адресованных его дядьке, который уже
давно ушел из жизни. Хавьер узнает отцовскую руку. Позднее он находит
в доме и письма Сапатера к отцу. Только тогда важная часть прошлой жиз
ни Франсиско, о которой никто в семье не догадывался, приобретает фор
му и краски. “Томительное ожидание редких встреч, совместной охоты, ко
гда они мотались по лесам и как животные спаривались в палатках —
постоялых дворов и трактиров избегали, опасаясь, чтобы их не застигли в
ситуации, какую не объяснишь ни в одном трибунале, какая даже королев
ского живописца и человека, недавно разыскавшего в архивах подтвер
ждение о своем благородном происхождении, ввергла бы в хлопоты и бес
славие — и добро, если б не привела прямиком на костер”. Потрясенный
прочитанным, Хавьер берет в руки кисть и подходит к стене, которую еще
так недавно хотел украсить идиллическим пейзажем...

XXXVIII
Сатурн1

Сигнальный экземпляр

Ч

ТО на свете может сравниться с твоим аппетитом?
Сожрав шестого, пожираешь свое седьмое дитя (а ко?
гда время от времени перестаешь жевать, когда в без?
брежном мраке необъятной пещеры твоей пасти еще долго
разносится эхо похрустывания косточек маленького плечи?
ка, похрумкивания пальчиков, когда слюна вместе с кровью
ведрами переливается по проворно снующему языку), начи?
наешь сплевывать, оглушающе отрыгивать и материть обез?
главленное тело, стискивая его здоровенной пятерней, пока
не побелеют костяшки, пока не разорвется детская кожица и
не выступит густая светлая кровь: “Размазня, импотент недо?
деланный, идиот, — говоришь ты, — лоботряс, слабак, ничто?
жество, — говоришь, — псих, ублюдок, художничек вшивый”.

1. Описание картины “Сатурн, пожирающий своего сына”. (Здесь и далее, кро
ме специально оговоренных случаев, — прим. перев.)

1. Сарсуэла (исп.) — музыкально"драматический жанр, сочетающий вокаль"
ные выступления, диалоги и танцы; близок к оперетте. (Прим. автора.)

[137]
ИЛ 12/2014

Яцек Денель. Сатурн

Отхаркиваешься, и отплевываешься, и снова вгрызаешься,
до самого локотка, рвешь зубами куски мяса, сухожилия, лос?
куты кожи. “Взгляни, как ты разжирел, как баба, взгляни на
свою раскормленную, как у дебелой девахи, задницу, а ну, по?
шевеливайся, брыкайся! А ты — ни хрена, ноги свесил, рук
нету, головы нету, как теперь нажрешься, утроба ненасыт?
ная! Будь же мужчиной! Будь мужчиной!”
И дрожа как в лихорадке, весь измусоленный, трясешь ме?
ня, а ноги мои бьются об исполинскую, дыбом стоящую дрыну.
И чем больше ты пожираешь, тем мощнее вздымается она, на?
перекор всему миру, наперекор всему мраку, который ты заду?
шишь в объятиях, задрючишь, сожрешь. Перетрахаешь всех —
и мужчин, и женщин; семя твое — что капли кислоты для про?
травки медных пластин — там, где упадет, въестся глубоко?глу?
боко; а потом махнешь еще парочку портретов, купишь уча?
сток земли, проглотишь обед из четырех блюд, подстрелишь
куропаток и зайца, вырежешь несколько изысканных “Капри?
чос”, отдерешь прислугу, а тут же после нее и смугляночку из
трактира, что позировала тебе для полотна с Пресвятой Де?
вой — нет?нет, минуточку, сперва заслонишь тряпкой икону на?
шей Сарагосской Богоматери, выпьешь на бегу чашку шокола?
да, набросаешь эскиз головы цесарки для натюрморта — и вот
ты уже возвращаешься, утюжишь смуглянку, отгрызаешь мне
вторую ручку, посылаешь похотливое письмо некому прияте?
лю, на секунду вырываешься из своей сатурнической мастер?
ской, дабы обрюхатить женушку, после чего, еще до вечера, за?
канчиваешь огромную героическую аллегорию, насвистывая
zarzuela1 и вставляя за ленточку цилиндра одну свечу за другой
по мере их догорания.
Потому как все вокруг тебя угасает, исчезает, улетучивает?
ся, стареет, и только ты один, все сильнее пуча глаза, насыща?
ешься чем ни попадя, все еще дюжий, мускулистый, даже если
у тебя кой?какие места округлились, даже если патлы твои,
длинные и грязные, и борода нечесаная успели поседеть; а ко?
гда вблизи не оказывается ничего — пожираешь детей, потому?
то и живешь едва ли не вечно; но даже когда, наконец, подыха?
ешь, изрыгаешь не семерых детей своих, а всего одного. И тут
оказывается: слишком долго дитя оное сидело у тебя в брюхе,
чтоб стать теперь повелителем громов и молний, властелином
вершины олимпийской. Изрыгаешь ты старого человечка с
двойным подбородком, и пробуждается он весь в слизи и жел?

чи, весь пережеванный, хоть и заново склепанный. Боязливо
ощупывает живот свой и руки и отходит как одурманенный,
будто ничего ему на роду не было писано.

[138]
ИЛ 12/2014

XXXIX

Сигнальный экземпляр

говорит Хавьер
Я писал часа два или четыре, а то и все пять — по?прежнему бы?
ла ночь, и в окнах по обе стороны от “Сатурна” повисла та же
кромешная тьма, что простиралась и за его, Сатурна, спиной;
далее шли отцовские болезнь с ножом в руках и черный козел,
охмуряющий молодую послушницу1, а потом и другие сцены,
разделенные черными глазницами окон и мраком открытых
дверей; я продвигался среди нагромождения мебели, вдоль
стен, с канделябром в руке, присматривался к каждой из этих
картин, к очередным частям безграничной непроглядной
тьмы, покрывающей весь мир, тьмы, в которой мы гнездимся,
сквозь которую продираемся как кроты или черви, и куда ни
глянь — всюду черным?черно. В зале, в передней, на лестнице.
То, что днем было насыщено красками, сейчас выглядело
сплошь черным, хоть и разного оттенка: синеватого там, где в
окно пробивался свет тонкого с острыми рожками месяца, ко?
ричневатое там, куда доходил теплый блеск свеч. Над черны?
ми ступеньками парадной лестницы — черная балюстрада, вы?
ше — черные холсты в черных рамах, стоящие уйму черных
дублонов и еще больше черных реалов и мараведи. А на фоне
высокого окна с видом на черноту огромная черная голова на
черном постаменте — круглая, как пушечное ядро, твердая,
как бычья башка, с широким лбом, который отразит любой
удар и пробьется сквозь жизнь, всех и вся раскидывая в сторо?
ны, — с еще более глубокой, смолистой чернью под надбров?
ными дугами, с глазами совершенно пустыми, ибо всматри?
вающимися только в себя, только в свое нутро.
Этого ему не доставало, этого ему не доставало всегда: ог?
лядеться. Он был не только глух, но и слеп, выходит, самое
время, чтобы кто?нибудь наконец?то открыл ему глаза. Я от?
ставил канделябр в сторону. Хорошо, что Мариано пожадни?
чал и не стал обращаться к ваятелю, а велел выкрасить гипс

1. Имеются в виду картины “Юдифь” и “Шабаш ведьм”. Тут и далее автором
указано первоначальное расположение мрачных картин на первом этаже в
Доме Глухого.

1. Имеются в виду картины “Паломничество к источнику Сан"Исидро” и
“Фантастическое видение”.

[139]
ИЛ 12/2014

Яцек Денель. Сатурн

так, чтобы тот выглядел как настоящий мрамор, отчего голо?
ва не слишком тяжела, и даже пятидесятилетний толстяк мо?
жет поднять ее с пьедестала.
Я уверенно ухватился за нее, сдвинул с цоколя, но, когда
она всем своим весом надавила мне на руки, едва удержался
на ногах — однако сказал себе: осилю, я ведь привыкший, я
таскал эту ношу десятилетиями, поношу и еще чуть?чуть.
Сначала я отнес ее вниз — жаль, что нельзя было держать
в руках одновременно и голову, и свечи; двигался я потихонь?
ку, тщательно проверяя ногой, не валяется ли на полу какая?
нибудь мисочка или палка, стараясь не задеть ляжкой стул
или дверную ручку, потому как не хотел разбить голову, хотел
только ей показать ц е л о е. Теперь, когда все закончено. Я
знал эти картины наизусть, а она и так смотрела глазами, ко?
торым, чтобы разглядеть что?либо, свет был без надобности;
и вот так двигались мы в сплошной темноте и тишине, если
не считать стука веток по черепице в другом крыле дома.
На первом этаже мы обошли всю залу и видели Злого — как
он что?то нашептывает на ухо монаху — и пустых, любящих
только славу, людей, и кокотку, переделанную во вдову, и коз?
ла, старающегося задурить голову молоденькой девице с муф?
той, ну и болезнь ненасытного Сатурна. Возле него мы стояли
дольше всего, так долго, что мне пришлось поставить свой
груз на комод (минутой раньше я треснулся локтем об его угол
так, что меня пронзило током до самого плеча, и я чуть было
не уронил голову). Долго не мог я перевести дух. “Ну и дурак
же ты, Хавьер, — сказал я себе, — где твои мозги? Все подума?
ют, что ты окончательно спятил”. Но не для того я тридцать
лет провел во сне, чтобы теперь беспокоиться, что скажут
люди, точнее, что бы сказали, увидь меня, отца семейства, ува?
жаемого всеми гражданина, который посреди ночи, в заляпа?
ной краской рубахе таскает по дому кусок гипса. Смахивающе?
го на мрамор. А в придачу, разговаривает с этим смахивающим
на мрамор гипсом.
Труднее всего оказалось на лестнице, с каждым шагом все
тяжелей. Но все?таки мы справились — взобрались на второй
этаж.
Теперь уже было светлей. Не светло, но светлей — и между
процессией инквизиции и красноватой пелериной богини1,
летящей над полем битвы, я увидел рассвет, встающий над
темным Мадридом и освещающий дальнюю стену; я поставил

[140]
ИЛ 12/2014

голову на первый попавшийся стул, уселся рядом и смотрел —
мы оба смотрели — на тех двоих, что, по колено в густой грязи,
сцепившись в схватке, молотят друг друга дубинками.
Только сейчас я заметил, как они похожи, словно были
зеркальным отображением друг друга. Те же густые брови,
бакенбарды, короткие полы курток, обтягивающих широкие
спины, одного роста, отличались только годами. Но тот, что
помоложе, с возрастом станет таким же, как старший. Будет
говорить его словами, узнает те же тайны, а в голове у него,
когда погрузится в сон, возникнут те же привидения.
Мы даже не смотрели остальных картин; я уверенно схва?
тил голову и отнес ее на цоколь между этажами, туда, где бы?
ло ее место.

Сигнальный экземпляр

говорит Мариано
Осенью Брюхану стало лучше; он перестал мазюкать стены, а
потом их закрашивать, разрешил Фелипе убрать все ведра,
палитры и кисти, сам же стал присматривать за расставляв?
шими по местам мебель амбалами, потом за прачками (согла?
сился, чтоб навели порядок в залах внизу и наверху), и те?
перь дом снова стал выглядеть нормально, если не считать
отвратительных сцен на стенах, до сих пор наводящих страх,
но он не разрешил их ни закрасить, ни, на худой конец, чем?
то прикрыть. Правда, Консепсьон все еще отказывается по?
ехать туда на все лето, как оно бывало раньше, или даже на
один день, с корзинами снеди и инструментами, чтобы в пол?
день перекусить у реки, а вечером помузицировать.
Не сказать, чтобы он был здоров — да был ли он когда?ни?
будь здоров? Но года?то идут, и я должен больше времени уде?
лять своей семье и самому себе, а не отцу, для помощи ему есть
мать, прислуга и немало серебряных реалов, а реалы способ?
ны сделать даже то, с чем не справится ни мать, ни прислуга.
Для молодого мужчины из хорошей семьи настали непло?
хие денечки; поговаривают, будто королева собирается на?
нести удар по приверженцам Карла, конфискуя и перепрода?
вая церковные земли, — остается только вкладывать деньги!
Вспомнили и про рудники времен еще Римской империи,
где, как рассказывают, огромные залежи различных метал?
лов, а сведения о них, по слухам, можно приобрести незадо?
рого. Ну и конечно же чугунная дорога.
Генеалогическое дерево рода де Гойи, найденное Брюха?
ном в архиве деда, требует серьезных дополнений, и я пони?
маю, что сейчас, когда в королевстве возвращен почетный ста?

тус гранда, этим титулом стоит украсить и наш герб. Причем
быстренько, не успеешь глазом моргнуть, как подорожает.

говорит Хавьер

[141]

Мне кажется, я не переживу этого дюжего оглохшего быка,
эту массу мышц под складками жира и обвислой кожи, мощ?
ный скелет гиганта — и в придачу еще эти его воспоминания
об очередных триумфах и завоеваниях, поддерживавшие в
нем огонь до самого конца: и непридуманная охота с монарха?
ми, и вымышленные бои быков на арене с его участием, и со?
вокупление с натурщицами в углу за подрамниками, на бегу,
между одним мазком кисти и другим (краска ведь должна чу?
точку подсохнуть), и Ла Альба, до которой он в жизни паль?
цем не дотронулся, но улыбочкой и этим своим хмыканьем на?
мекал, будто был самой большой любовью ее жизни; именно
она, эта мешанина правды и вымысла, наполняла его соками,
дающими многие годы силу и очищение; именно благодаря
им он превозмогал болезни: и желтую лихорадку, и заражение
крови, и паралич. А во мне живет черная желчь, и она, как ко?
роед в мягкой древесине, прокладывает в теле свои ходы.
Теперь я все дни провожу спокойно; раз в несколько меся?
цев заявляется какой?нибудь клиент, интересующийся холста?
ми отца: француз ли, англичанин, или немец. Торгаш, лорд,
живописец, мне безразлично — с тех пор как даже в путеводи?
телях по Испании пишут, что у меня можно купить кое?что из
оставшегося от великого Гойи, на отсутствие желающих жало?
ваться не приходится. А какие при этом церемонии! Никогда
никого не впускаю в дом с улицы; надо заранее договориться
на конкретный час; и прислуга знает: если кто?то и говорит,
что, мол, должен немедленно покинуть Мадрид, что, мол, вот?
вот дилижанс отправляется, все равно надо отказать — как ми?
ленький притащится на следующий день. Принимаю я их в
библиотеке, упаси бог, в мастерской, а некоторые (особенно
художники) упорствуют, дескать, хотели бы взглянуть на “ате?
лье живописца”. Речи быть не может! Показываю им папки с
рисунками, всякий раз разные — время от времени забавляюсь
тем, что перекладываю страницы, меняю последовательность
циклов, вынимаю рисунки из одних папок и вкладываю в дру?
гие. Показываю полотна — и старого хрыча, и некоторых дру?
гих. И офорты. Цокают языком, восхищаются, а потом начи?
нается торговля. “Не на продажу, — говорю я. — Не на
продажу. И это не на продажу. И это тоже”. В конечном счете,
замороченные, берут какой?нибудь рисуночек, который я со

Яцек Денель. Сатурн

ИЛ 12/2014

[142]

Сигнальный экземпляр

ИЛ 12/2014

скуки неделю назад сварганил, и платят за него уйму денег. И
убеждены, что совершили неплохую сделку.
Да?да, я еще иногда рисую, а как же. И карандашом, и пе?
рышком. Но не пишу. Сил нет, да и нужды такой тоже нет —
все, что надо было, я давным?давно уже написал, на тех стенах,
среди которых сейчас не бываю. Дом стоит пустой, и мне нра?
вится представлять себе, как вода зимой просачивается под эти
плохонькие стены из дешевого, высушенного на солнце кирпи?
ча, как плесень начинает расцветать на рожах ведьм, как чер?
ные трещины медленно, ночь за ночью (они же ведь ночные
путешественники), преодолевают путь из одного конца карти?
ны в другой, как отваливается штукатурка и падает на пол, за
комод, за диван. Вот валяется чей?то палец, клочок темной ту?
чи. Фелипе уже давно на том свете, Мариано, если разобраться,
не ездил туда, ни когда дети были маленькими, ни тем более по?
сле смерти Марианито (моего хитренького любимчика, кото?
рый вовремя нашел выход из положения, умер, не захотел му?
читься на этом свете), ни когда подросла Мария; Консепсьон
говорит, что там нельзя жить, что это все равно как закусывать
в морге или играть на скрипке на бойне. Думает, что, когда иг?
рает на скрипке или когда ест где угодно на свете, она не ест в
морге и не играет на бойне? Но если я и не пишу, то все еще
придумываю картины и их названия. Осел во фраке (хорошо
вижу его темные уши и довольные глупые глазки), подсыпаю?
щий заплесневелое зерно вылинявшим петухам: это Мариано
пытается изловить захиревшего гранда и на последние деньги
купить у него титул; но петухи не так уж глупы, и, если в конце
концов кто?то из них решится продать свою красну головушку,
успеет наклеваться досыта и потопать к другому ослу. Потому
что ослов хоть отбавляй. Ослов хоть отбавляй — неплохое назва?
ние, хотя стоит придумать получше. Этих хоть отбавляй? Нет,
не пойдет, может показаться, что петухов хоть отбавляй. Что
тоже правда. И тех и других — хоть отбавляй. Нет, длинновато.
Или, к примеру: Не спустят друг другу — две отрубленные голо?
вы, насажены на пики, одна вгрызается в другую. Подобное я
наблюдал всю свою молодость. Или добродушный старикашка,
высасывающий мозг из младенческих косточек, а на пороге —
детишки толпой. Пустите ко мне детей1. Ничего, правда?
Меня порой изумляет, насколько ясно я вижу эти карти?
ны, — почти как тогда, много лет назад, когда предо мной во
всех подробностях предстал “Колосс”, хотя все?таки по?друго?

1. “Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых
есть Царство Небесное”. Евангелие от Матфея. 19:14.

му. Тогда я увидел все полотно целиком, теперь же вижу каж?
дый мазок, каждый оттенок краски — и знаю, как его добиться,
выбираю толщину кисти; иногда мне снятся мои любимые кис?
ти и кисточки, какими я писал в Quinta, особенно одна, почти
совершенно облысевшая (штукатурка очень быстро съедает во?
лос), до самого кончика покрытая засохшей чернью; знаю, как
вести руку, накладывая белила на вспотевший лоб старика, как
подобрать розоватый оттенок киновари для румянца, но не
юношеского, а именно старческого; или, если взять спинку сту?
ла, на котором сидит обожатель детских косточек: тут я вижу
каждый блик, каждую тень, все?все вижу. И мне этого вполне
достаточно. Мой сын, моя невестка да и моя внучка уверены,
что я бессмысленно извожу день, что в голове моей зацветают
стоячие воды, что в них ничего не происходит, — но они знать
не знают, что рождается в голове из очередных лет бездейст?
вия, что поднимается со дна из подгнивающей тины и грязи;
они понятия не имеют о той нарастающей силе, что напирает
на шлюзы и плотины, что в любой момент может их прорвать
и тогда, разъяренная, изгадит стены чудовищными картинами.

[143]
ИЛ 12/2014

XL

Странно, только сейчас дошли до меня слухи, что Росарио
Вейсс — она же последняя надежда моего отца, мечтавшего
усилием своих чресел выдать миру великого художника, она
же пичужка бесталанная, которая поначалу ковырялась с ка?
кими?то миниатюрками, потом с обоями, а потом с копиями
старых мастеров, — в конце концов чего?то добилась. И так
миленько скопировала какой?то холстец, что очень?очень не?
хороший перекупщик продал его как оригинал. Разгорелся
сыр?бор, и дело закончилось тем, что герцогиня де Сан?Фер?
нандо из Академии искусств запретила ей копировать веласке(
сов — “уж слишком похожи”.
Все эти вести приносила мне конечно же Гумерсинда; и
как это у нее только получается, что каждую сплетню в Мадри?
де она знает раньше других; всякий раз приходила она ко мне
вся пунцовая, со словами: “Ты себе не представляешь, что я
услышала о той девахе, которая хотела отобрать у нас наслед?
ство!”. А я только кивал, ведь не буду же я с ней спорить, что,
мол, не деваха у нас, а мы у нее, точнее у ее матери, и не хоте?
ли отобрать, а отобрали наследство, нагло сочиняя небыли?
цы над распухшим телом отца в агонии.

Яцек Денель. Сатурн

говорит Хавьер

[144]
ИЛ 12/2014

Что бы там ни было, в конечном счете Росарио пошло на
пользу живописание — ее взяли учительницей рисунка к од?
ной некрасивой толстушке, которая (так уж вышло) оказа?
лась инфантой Испании. Но спустя полгода она прямо из
дворца попала в гущу уличных беспорядков и настолько при?
няла все близко к сердцу, что сильно простудилась, заболела
и умерла. С того времени Гумерсинда не говорила о ней ина?
че, как о “нищасной девахе”, да и говорила?то считаные разы,
ведь о трупах редко ходят слухи, достойные передачи.
И если после всех этих миниатюрок, обоев, копий, после
всего этого корпения кто?то все еще сомневается: мол, может,
жил и творил меж нас большой талант, только судьба оказа?
лась к нему неблагосклонна, — то вот тут сомневающемуся при?
шлось бы спасовать: если кто?то от вида вопящей протестую?
щей толпы так сильно простуживается, что помирает в
лихорадке, пусть занимается обоями, обучением инфант и раз?
рисовыванием вееров. Настоящий художник, дабы прийти в
чувство, не нуждается в нюхательной соли. Я так считаю.
И вот тогда?то мне вспомнилась ее мамаша: затянутая в
корсет, крепко сбитая, слишком часто и громко смеющаяся,
тянущая отца то в цирк, то на развлечения; вспомнилось, как
она смотрела на бои быков или петухов, с каким аппетитом
наворачивала горы еды, — и я подумал: разве эту девчушку,
эту Букашечку не поедали, как и меня, ежедневно? Разве не
поглощали алчно, не рвали на куски? Неужто кровать в Бор?
до была обиталищем двух хищников, мясоедов, пожирателей
детей — вот уж действительно два сапога пара, снюхались
своим звериным нюхом и признались друг дружке: “Знаю?
знаю твою страшную тайну.”?

Сигнальный экземпляр

говорит Мариано
Отец живет себе припеваючи, дедовские холсты продает — и
я знаю, соображает он неплохо, что продать, а что стоит еще
попридержать и в мастерской, и на стенах мадридского дома,
и в Quinta del Sordo; в голове у него полный каталог графики,
рисунков, холстов, он в секунду может оценить картину, на?
звать год и место ее написания, а порой и присовокупить ка?
кую?нибудь презабавную историю, например, о цыпленке,
которого кухарка выхватила из кучки расставленных для на?
тюрморта предметов и бросила в горшок, или о непоседли?
вой натурщице.
У меня на сей счет свои подозрения. К примеру, я знаю,
что он все еще посылает сына своей прислуги в лавку Эскер?

ры, где в свое время и дед покупал кисти, краски и клей, и что
Эскерра поставляет ему пачки с заказанным товаром, кото?
рые потом исчезают за дверями мастерской, будто их нико?
гда и не было.
Месяца два назад я выбрался в Мансанарес, чтобы показать
Мануэлю (он с нами играет в трио) старое фортепиано, что
стоит в Доме Глухого; я там не был года три, если не четыре,
и, хоть домом занимается придурковатый сын Фелипе, время
делает свое дело — с крыши слетает черепица, штукатурка в
больших потеках и смахивает на карту какого?то мира, краска
на дверях и окнах облезает, а ползущий по фасаду плющ посте?
пенно, но неумолимо разрушает стены. Старая часть, куда я за?
глянул только на минутку, вообще может завалиться — столько
там трещин в стенах и трухлявых балок; только парадная лест?
ница все еще выглядит монументально, но дом, в котором ни?
кто не живет, изнутри хиреет, незаметно разваливается; ме?
бель отвратительна, обои вышли из моды, фортепиано
расстроилось, и надо решить, вызвать ли настройщика или пе?
ревезти инструмент в город и уже у нас привести в порядок —
Консепсьон в последнее время только и мечтает что о концер?
тах для двух фортепиано, а поскольку чувствует себя неважно,
хотелось бы доставить ей хоть какое?то удовольствие. Одна
лишь отцовская мазня остается такой же кошмарной. Бедный
Мануэль, его отец был колесником, и он из кожи лезет, лишь
бы выглядеть знатоком искусства и человеком образован?
ным, — так вот, он абсолютно одинаково восхищался как вися?
щими на лестнице шедеврами деда, так и пачкотней в зале для
музицирования; а я ничем себя не выдал, зато позднее, уже до?
ма, мы с Консепсьон от души посмеялись.
И только ночью, вертясь с боку на бок, прислушиваясь к
ее неспокойному, тяжелому дыханию, я подумал кой о какой
сделке, что могла бы принести мне действительно немалый
барыш.

[145]
ИЛ 12/2014

Уже сгущаются сумерки, и самое время признаться. Во всем.
Да, и впрямь мое имя, фамилию и адрес можно найти в анг?
лийских путеводителях по Испании; и впрямь там написано,
будто я охотно показываю картины старого хрыча из “един?
ственной в своем роде частной коллекции”. А еще сказано,
что можно, “особо не торгуясь”, уговорить меня продать кое?
что; сие упоминание стоило мне двух маленьких рисуночков,
которые либо все еще висят у того самонадеянного забул?

Яцек Денель. Сатурн

говорит Хавьер

[146]

Сигнальный экземпляр

ИЛ 12/2014

дыжного английского щелкопера, либо уже давным?давно за
нешуточные золотые гвинеи перекочевали в коллекцию
столь же самонадеянного и столь же забулдыжного лорда с
подагрой.
Да, я и впрямь обожал этих гостей, этот тип гостей; порой
они бывали настолько глупы, что, входя в мой кабинет — конеч?
но, после того как об их приходе доложила прислуга, — все еще
держали в руке путеводитель, заложенный пальцем на странице
158, где намекалось, будто у наивного Хавьера Гойи можно заде?
шево приобрести шедевры. Да, я и впрямь до мельчайших под?
робностей продумал свой метод продажи, и он всякий раз себя
оправдывал — до того эти посетители были похожи друг на дру?
га, что план не мог не осуществиться. Ко мне они неизменно об?
ращались со смесью притворного уважения и снисходительно?
сти, какую канальи демонстрируют тем, кого собираются
облапошить. Уверяли меня, что приехали в Мадрид исключи?
тельно за тем, чтобы взглянуть на полотна “великого Гойи” (ма?
ло кто из них говорил по?нашему, почти все появлялись с пере?
водчиком, и мне приходилось первый раз слушать о “великом
Гойе” по?английски, а второй — по?испански, то есть каждый
комплимент, каждую похвалу дважды, тошнило просто), я же
ломался, мол, это уже остатки коллекции, мол, почти все уже
продано, самое ценное купили “важные господа, в том числе
много англичан”, если это как раз был англичанин. Ведь приез?
жали же и французы, даже двое немцев побывали. А они и упра?
шивали меня, и разжалобливали, ведь не за тем же приехали,
чтоб уйти не солоно хлебавши, и тогда я, тяжело вздыхая для ви?
ду, препровождал их в мастерскую. Прислуге строго?настрого
(вплоть до увольнения) запрещалось там убирать — я лелеял
пыль, беспорядок, кружки, набитые кистями с засохшей крас?
кой на растопыренном волосе, — благодаря чему у гостей скла?
дывалось впечатление, будто они входят в преданный забвению
храм искусства. И озирались по сторонам, а во взгляде уже не
было и следа восхищения — стояла там одна алчность; я видел,
как зрачки у них округляются, как превращаются в звонкую мо?
нету. А посему не было во мне угрызений совести, ну ни капли.
Да, и впрямь это я написал большинство полотен старого
хрыча, Франсиско Гойи?и?Люсьентеса, которые теперь украша?
ют резиденции лордов, перед которыми причмокивают языка?
ми знатоки и ценители. Да, и впрямь это я делал наброски, это
я проводил вечера в маленькой комнатушке за шкафом, где на
листах старой бумаги возникали черноволосые махи, ведьмы,
смертники в тюрьмах, сумасшедшие. Это я, не создавая лишне?
го беспорядка, не брызгая направо и налево краской, не пы?
жась, не уснащая шляпы свечами, совершенно спокойно, разме?

[147]
ИЛ 12/2014

Яцек Денель. Сатурн

ренно, в присущем мне темпе изготовлял дорогостоящие суве?
ниры для пройдох с путеводителем в руке, заложенном пальцем
на странице 158. Я раскладывал перед ними запыленные папки,
силился открыть ящичек (“Лет пять не открывал!” — это был
мой коронный актерский номер), а потом скулил, плакался, жа?
ловался на бедность и называл цену, которая могла бы показать?
ся несколько завышенной, но и так составляла лишь малую то?
лику того одобрения и расположения, каковых они удостоятся,
когда, уже повесив оправленный в раму рисунок или холст на
почетном месте в гостиной зале, с гордостью скажут: “Сей
скромный, на первый взгляд, рисуночек или сие непрезента?
бельное, на первый взгляд, полотно — настоящее приданое для
моей дочери. Гойя. Доподлинный Гойя, у нас еще малоизвест?
ный, но на континенте уже снискавший славу. Я купил его у не?
задачливого сына живописца за сущие гроши”.
А прощаясь — в этом я никогда себе не мог отказать, — я,
как бы невзначай, ронял: “А знаете, сударь, я ведь тоже худож?
ник”, — и, сохраняя благодушное, придурковатое выражение
лица, смотрел, как они хитрят и угодничают, с трудом оты?
скивая ответ: “О, прекрасно?прекрасно! Как жаль, что мне по?
ра уходить!”, или: “Не сомневаюсь, что ваши работы ни в чем
не уступают работам вашего отца! К сожалению, меня ждет
экипаж!”, или: “Мой сын тоже торговец!”. А кто?то даже ска?
зал, с этим своим страшным акцентом: “Так вы — обломок ста?
рого камня”. — “У нас говорят, — кивнул я, — яблоко от яблони
недалеко падает. Ох уж эти мне старые пословицы!”
Не знаю, почему я не хотел говорить об этом раньше. Не хо?
тел, и все тут. Человек на старости лет становится упрям как
осел. Мне казалось, что после меня должно остаться лишь то,
чего бы не купил ни один англичанин в крылатке, на восковом
лице которого в глазах по оценщику: пачкотня вышедшего из
ума старика, метры испорченного ситчика в розочки, загипсо?
ванные, покрытые извращенной, безобразной, трактирной
мазней стены приличного дома (интересно, когда это он был
приличным? Может, до того, как старый пень его купил?). Мне
казалось постыдным присовокупить ко всему тому еще и мело?
чишку со своей рукодельни, где трудится всего?то один человек,
мастачит всяких там ведьм, мах, демонов, подстреленных цеса?
рок, рисуночки, картиночки, офорты, свой маленький, срабо?
танный втайне ото всех, сортамент — штукарские штучечки для
приезжих. Впрочем, неплохо оплачиваемые. Но что бы мне да?
ло, покажи я и докажи, что пишу не хуже его, если уже раньше
показал и доказал, что умею писать лучше?
То были всего лишь забавы старика. Бог с ними, с деньгами,
но вот момент, когда, уже на пороге, я говорил им, что, впро?

[148]
ИЛ 12/2014

чем, я тоже... эх, как вспомню! Махровейшая мазня, которую я
постыдился бы продать (хоть наверняка нашлись бы желаю?
щие), в печь не попала; я заворачивал ее в бумагу, перевязывал
бечевкой и прятал под комод. Убежден: после моей смерти
этот идиот, наследничек мой, продаст ее вместе с шедеврами
своего деда. И это будет последняя моя победа, уже из?за гроба;
правда, все, что я написал в Доме Глухого, распадется и исчез?
нет бесповоротно, да уже сейчас краска слезает и пластами вме?
сте со штукатуркой падает на пол; понятно, что никто не будет
вспоминать обо мне иначе, кроме как о “ленивом, несимпатич?
ном сыне старого Гойи”, о котором неизвестно, чем он зани?
мался всю жизнь, но мой безмозглый сын одурачит еще пару та?
ких же безмозглых кретинов, и они повесят мою пачкотню в
роскошных резиденциях, а может, даже пошлют в королев?
скую коллекцию. И будут перед ней стоять уже другие дурни.
Чмокать. И восхищаться. Чмокать. И снова восхищаться.
А сие меня, надо признаться, порядком забавляет.

XLI

Сигнальный экземпляр

говорит Мариано
Выходит, я последний — умер и дед, и отец, и маленький Ма?
риано Хавьер. Консепсьон доктора дают не больше двух лет.
Я бы мог еще поженихаться, только зачем? Хотя всякое воз?
можно, чувствую я себя молодым, в полном соку.
После смерти папаши я занялся Quinta del Sordo; вывез
оттуда все более?менее ценное: картины, мебель, архив деда.
Два месяца приводил в порядок бумаги: рисунки, графику,
письма, документы. В потайном ящичке секретера наткнулся
на целую связку вульгарных, омерзительных писем и еще
кой?какой мусор; все это — заботясь о добром имени велико?
го Гойи — я сжег. На глаз оценил стоимость того, что мне дос?
талось по наследству, и решил воплотить в жизнь свой хитро?
умный план. Я знал, что в Бордо ближе всех деду был
Бругада1; но Бругада уже давно не мог приезжать из Фран?

1. Антонио де Бругада (1804—1863) — испанский художник романтического
направления. Эмигрировал во Францию из политических соображений.
Считалось, что Бругада после смерти Гойи по просьбе его сына Хавьера
провел каталогизацию полотен живописца, однако последние исследова"
ния искусствоведов ставят это под сомнение.

ции, иначе бы сразу же угодил в тюрьму за свои взгляды; вся?
кий раз, когда велось какое?либо судебное разбирательство в
связи с его наследством или имуществом, он присылал сво?
его представителя — значит, шансы на то, что он приедет в
Мадрид и поймает меня за руку, были ничтожны. Если не ска?
зать — никакие.
Короче, пошел я в мастерскую и вытащил из шкафа не?
сколько листов старой бумаги, на которой еще дед делал на?
броски, после чего примостился за столиком и приступил к
составлению списка имущества в Доме Глухого. Комната за
комнатой со всей мебелью.
Кровать красного дерева с двойным изголовьем, днем ее
можно превратить в софу, каминный щиток, две дровницы,
щипцы и меха, idem секретер, столики с мраморной столеш?
ницей, idem старое кресло, обитое тисненой козловой ко?
жей, виолончель, фортепиано, idem двенадцать стульев с зе?
леной обивкой, двенадцать стульев черешневого дерева из
Витории, английский пюпитр красного дерева — подарок до?
на Мариано де Гойкоэчеа... я вновь почувствовал себя так,
будто ходил там, среди мебели, останавливался, брал с комо?
да какой?нибудь предмет, клал его на место... а также карти?
ны великого Гойи. Портрет такой?то и такой?то, idem натюр?
морт с индюком, портрет герцогини Альбы в трауре, в
мантилье, idem картина, представляющая колосса на поле
битвы, четырнадцать картин — настенных декораций — в за?
ле для музицирования на первом этаже и в гостиной наверху,
idem столик для ручных работ... я составлял список спокой?
но, невозмутимо. И начал искать покупателя на дом, где вели?
кий Гойя перед отъездом во Францию расписал стены шедев?
рами, стоящими целое состояние, подороже самого дома из
обожженного на солнце кирпича, где разве что монументаль?
ная лестница может на что?то сгодиться.
Я даже не особо старался, писал по памяти, если и возник?
нут ошибки — так пусть; ведь это якобы Бругада записывал
под диктовку деда, а тот сроду не помнил, где что стоит, то
бишь как нельзя лучше годился в инвентаризаторы.

[149]
ИЛ 12/2014

говорит Мариано
Позавчера я прошелся по дому — глядишь, в последний раз.
Влез на второй этаж, и?эх, в неполных?то пятьдесят три года
и с таким трудом! Дед, когда сюда переехал, был на двадцать

Яцек Денель. Сатурн

XLII

[150]

Сигнальный экземпляр

ИЛ 12/2014

с лишним старше меня сегодняшнего и не задыхался на лест?
нице, как я, не останавливался на полпути, на лестничной
площадке. А я остановился, прислонился к гипсовому, места?
ми облупленному постаменту, на котором еще недавно стоя?
ла его фантастическая, мощная голова. Голова гения. Вот это
была голова! Я ведь заказал ее у совсем неплохого ваятеля,
фамилии не припомню, деньги в те времена приходили лег?
ко. Да и расставался я с ними свободно. Я сказал дель Кольме?
наресу, дескать, могу ее оставить здесь, как?никак памятка,
это ж дом деда, особое место. Но, кажется, слишком заломил
цену — может, он и попался бы на удочку, помни я ту фами?
лию? Да ладно, чего уж тут; оставлю ему постамент, пусть по?
давится, а для головы — я ее положил в ящик со стружкой —
место где?нибудь да найдется.
Отцовская пачкотня всюду осыпается, облезает, отклеи?
вается. На первом этаже каждую зиму из земли (хоть дом и
стоит на холме) поднимается влага; даже на втором этаже
картины просто?напросто рассыпаются. Ударь кулаком — и
куски штукатурки и краски отпадут, полетят на пол. Понятия
не имею, кому в итоге достанется вся эта мазня и кто будет за
ней ухаживать; Кольменарес, судя по всему, дом себе не оста?
вит, а перепродаст, ободрав меня и следующего покупателя
как липку, но, наверно, этим кто?нибудь да займется. Или же
позовет какого?нибудь пачкуна, чтоб хоть как?то отреставри?
ровал, а может, велит отбить, вот и вся недолга. Хотя если
Кольменарес найдет на дом покупателя, тот вряд ли заинте?
ресуется засохшим виноградником (я поглядел на него из ок?
на — а когда?то тут был цветущий сад!), или полуистлевшими
занавесками, или стенами из высушенного на солнце кирпи?
ча; уж скорее его заинтересует отцовская мазня.
Тяжело дыша, я спустился вниз и в левом нижнем углу той
картины, где старик пожирает ребенка, увидел еще одну под?
пись, я ее проглядел, когда избавлялся от всего остального, —
не понимаю, как мог ее не заметить. Я вытащил из карманчи?
ка жилетки свой старенький ножик, подарок деда, позолота
на нем почти вся сошла, и одним движением отковырнул ку?
сок гипса с надписью: Javier Goya y Bayeu, pintor1, а потом на
всякий случай растоптал его каблуком, чтобы ничего нельзя
было разобрать. И вышел. Кольменарес уже поднимался по
косогору, в расстегнутом сюртуке; увидев меня, приложил ру?
ку к цилиндру.

1. Хавьер Гойя"и"Байеу, художник (исп.).

Писатель путешествует

А & К!

[151]
ИЛ 12/2014

Нобелевская премия
1957 года

Путевые заметки
Перевод с французского и вступление М А

 



То, что за кадром
В сентябре 1945 года Альбера Камю — уже известного писателя, автора
таких нашумевших книг, как “Посторонний” (1942), “Миф о Сизифе”
(1942) и двух пьес (“Недоразумение” (1944) и “Калигула” (1945)), кроме
того, участника Сопротивления, борца за права человека, овеянного также
ореолом связи с экзистенциалистами, — пригласил в НьюЙорк с циклом
лекций его американский издатель. Камю охотно согласился, хотя неза
долго до этого, 8 августа 1945го, оказался единственным французским
журналистом, кто публично выразил ужас и возмущение по поводу взрыва
Соединенными Штатами атомной бомбы в Хиросиме. Французское Мини
стерство иностранных дел, узнав о приглашении в США, вызвалось опла
тить дорогу туда и обратно: экспансия собственной культуры всегда была
одним из важнейших направлений французской внешней политики, а в по
слевоенные годы — особенно.
Кстати, во время подготовки к путешествию случился любопытный
эпизод: чтобы получить американскую визу, надо было заполнить анкету и
подтвердить, что, вопервых, вы не намерены стрелять в президента США,
© Еditions GALLIMARD, Paris, 1978
© М/ А
  /. Перевод, вступление, 2014

[152]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

а вовторых, вы никогда не состояли в коммунистической партии. Утаив,
что с 1935 по 1937 годы он как раз и состоял в алжирской компартии, Ка
мю отрицательно ответил на оба вопроса.
Для выступлений перед американской публикой Камю предложил сле
дующие темы: “Год свободной журналистики”, “Защитительная речь в
пользу Европы” и “Кризис человека”. Разумеется, он говорил не только об
этом: он рассуждал о театре, американской и европейской литературе, о
философии, пытаясь объяснить разницу экзистенциалистских позиций
Сартра и своих собственных. Лекции Камю собирали в НьюЙорке огром
ные аудитории — так, например, в Колумбийском университете амфитеатр
“Макмиллан” еле вместил почти 700 человек.
В НьюЙорке Камю принимал тогдашний французский советник по
культуре Клод ЛевиСтросс, умудрявшийся сочетать занятия структурной
антропологией со службой во Французском посольстве. За год до этого
гостями культуролога были Сартр, Симона де Бовуар и другие французские
интеллектуалы. Впрочем, с ЛевиСтроссом у Камю установились вежливо
прохладные отношения, поэтому в своем дневнике он о нем даже не упо
минает.
Другая легендарная личность, опекавшая Камю в Америке, была Доло
рес Ванетти Эренрейх — миниатюрная, изящная француженка, жена аме
риканского врача и журналистка, работавшая, кроме прочего, в Отделе ин
формации Министерства обороны США. Легендарность ее, в частности,
заключалась в том, что за время пребывания Сартра в Штатах она успела
стать не только его любовницей, но также близкой подругой на целые пять
лет, чем поставила под угрозу неприкосновенный статус Симоны де Бову
ар. (Про Сартра она отзывалась так: “Подумать только: я спала с Наполео
ном!”)
На Америку тех лет интересно взглянуть глазами европейца, только что
пережившего ужасы мировой войны, оставившего позади разбомбленные
берега смятенной, голодной, униженной Франции и очутившегося в стране
изобилия, спокойствия, нечеловеческих пропорций и диковинных для ев
ропейского менталитета привычек: “Отвратительный, нечеловеческий го
род”, “Сердце замирает перед такой восхитительной бесчеловечностью”.
Однако вскоре Камю немного оттаивает. Вопервых, благодаря американ
ским щедрости и гостеприимству. Вовторых, в Штатах он обнаруживает то,
что с экзистенциальным упорством ищет повсюду: “Есть в Америке чтото
трагическое... но пока сам не знаю, в чем это трагическое заключается”.
Впрочем, трагическое для Камю всегда сопряжено с упоением красотой и с
любовью. Поэтому ничего удивительного, что рядом с ним появляется жен
щина, о которой в дневнике он старательно умалчивает. Одна только фра
за выдает его душевное состояние: “‘Чума’ — это мир, лишенный женского
присутствия, а значит, невыносимо удушливый”. (Кстати, рукопись уже поч
ти готовой “Чумы” у него с собой, и именно эта самая женщина перепеча
тывает из нее некоторые главы.) Кто же она? 16 апреля Камю знакомят с
двадцатилетней студенткой, красавицей Патрисией Блейк: она изучает ис

В 1949 году Камю тридцать шесть. Он уже не просто известен, он знаменит.
В 1947м, принеся автору мировую славу, вышла “Чума”, роман, который
читали и читают в нескольких срезах — в общефилософском, в узкоисто
рическом (фашизм) и в психологическом. Однако слава и публичность
оказались тяжелым испытанием. В жизни Камю все не просто: он плохо
себя чувствует (периодически возобновляется не долеченный в юности
туберкулез), он смертельно устал; он все еще работает чтецомконсуль
тантом в издательстве “Галлимар” и пишет книги, но от журналистики и
политики отошел. И все же как бывшего журналиста и человека общест
венного его не оставляют в покое. На него нападают и справа, и слева, тре
буя определенности, ангажированности: обстановка в мире накалена, гон
ка вооружения вызывает бурную реакцию, общественность раскалывается
на сторонников США и СССР. Более того, по радио в адрес Камю звучит
клевета: он де продался американцам вместе с правами на “Недоразуме
ние”. Многие друзья от него отворачиваются. Кроме того, Камю опять рвут
на части женщины. Любовные отношения с Марией Казарес, приостано
вившиеся было после рождения у Франсины близнецов, с 1948 года
вспыхнули с новой силой. Так что когда Министерство иностранных дел
предлагает ему турне с выступлениями по Латинской Америке, он сначала
с радостью соглашается, хотя потом начинает жалеть об этом.
Для выступлений он заявил следующие темы: “Духовный кризис со
временного человека”, “Мы убийцы”, “Шамфор — идеолог бунта” и “Ро
ман и бунт”. Камю както признался, что не любит публичных выступле
ний, но во время турне покорно прочел как минимум двенадцать лекций,
иногда по две за день, и дал несметное количество интервью. В общем, ра
ботал на износ. Более того, несмотря на плохое самочувствие, он всех оча
ровал своим умом, общительностью и сердечностью. Вот что значит актер
ский профессионализм в совокупности с внутренней потребностью
очаровывать.

[153]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

торию, литературу и искусство, а заодно подрабатывает журналисткой. С
первого взгляда вспыхивает обоюдная страсть. Чтобы понять драматизм
ситуации, надо вспомнить, что до возвращения во Францию Камю остается
всего полтора месяца, а дома ждут жена с годовалыми близнецами и офи
циальная возлюбленная, актриса Мария Казарес, между которыми Камю так
никогда и не сможет сделать выбор. Как бы то ни было, встретившись, Пат
и Альбер до самого отъезда друг с другом не расстаются. Она сопровожда
ет его повсюду — на выступления, в театры, в рестораны, — что вызывает
недоуменные взгляды принимающих Камю культурных деятелей. Единст
венное место, куда она не придет, — это пристань, от которой будет отча
ливать судно во Францию.
Однако обреченная любовь и близящаяся разлука не помешали амери
канской поездке завершиться удачно. Камю немного окреп, загорел и при
вез с собой огромное количество подарков. И все же: “Как жить, не имея
серьезных причин для отчаянья!” — отметит он в записных книжках.

[154]
ИЛ 12/2014

Что касается выступлений, к ним лектор старательно готовился. Писал
план, четко, с французской логикой выстраивал идеи: вступление, разви
тие, заключение. Говорил чаще всего сидя, рассказывая, размышляя вслух
или зачитывая написанное. Он отлично формулировал свои мысли. В за
ключение нередко произносил следующую фразу: “Европа должна обрес
ти утраченную скромность. Ибо кто верит, что жизнь человека может стать
счастливей, — скорее всего, безумец. Но тот, кто во всем разочаровал
ся, — попросту трус”.
Камю увидел Латинскую Америку глазами цивилизованного европей
ца, верящего в силу демократии и ужасающегося тому, что в авторитарных
и тоталитарных системах человеческая жизнь ничего не стоит. Эта реаль
ность показалась исследователю абсурда иллюстрацией его наихудших
фантазий и сильно повлияла на настроение. Так или иначе, мысли о смер
ти преследовали Камю во время этого путешествия, и он впервые отмечал,
что готов и хочет умереть. А своему другу и учителю Жану Гренье он напи
сал по возвращении: “Это было сумасшедшее родео без единой минуты пе
редышки. Теперь я мечтаю только об одном: спать и молчать. У меня не
сварение человеческого общества”.
Во Францию он и в самом деле вернулся в плачевном состоянии, одна
ко спустя дватри месяца лекарства, отдых и горный воздух вернули Камю
к жизни. Впереди были одиннадцать лет работы, новые книги, новая лю
бовь и Нобелевская премия по литературе.

Соединенные Штаты
С марта по май 1946 года

Писатель путешествует

В

Америку. Отъезд. Легкая тревога, обычная для всякого
отъезда, позади. В поезде оказываюсь рядом с Р., психи?
атром, который едет в Штаты налаживать связи. Уже из?
вестно, что на корабле мы будем жить в одной каюте — и это ме?
ня радует, потому что Р. мне представляется человеком
утонченным и симпатичным. В купе — трое мальчишек, понача?
лу весьма беспокойных; впрочем, они быстро угомонились и за?
снули; с ними молоденькая нянька и мать, женщина высокая,
элегантная, со светлыми глазами; и, кроме того, крошка?блон?
динка напротив меня, которая плачет. Путешествие проходит
без историй, за исключением одной. Я оказываю кое?какие услу?
ги блондинке. На подъезде к Руану некая высокая дама с при?
плюснутым лицом, облаченная в длинную меховую шубу, инте?
ресуется, все ли, кто едет в нашем вагоне, направляются в
Америку. И еду ли туда я сам. “Да, еду”. Тогда она извиняется и
спрашивает, нельзя ли ей полюбопытствовать, зачем я туда еду.
“Читать лекции”. — “По литературе или научные?” — “По лите?

1. Роземонда Жерар (Луиза"Роза"Этьен Жерар, 1871—1953) — французская
поэтесса и актриса, супруга Эдмона Ростана. (Здесь и далее, кроме специально
оговоренных случаев, — прим. перев.)

[155]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

ратуре”. Она театрально вскрикивает и подносит ладонь ко рту.
“Ах! — говорит она, — как это чудесно! — И, потупив взор, заяв?
ляет: — Я ведь тоже причастна к литературе”. — “Вот как?” — “Да,
у меня только что вышел сборник стихов”. — “Замечательно”, —
говорю я. “Да?да, а предисловие к сборнику — мне удалось этого
добиться — написала Роземонда Жерар1. Она посвятила мне
прекрасный сонет”. — “Поздравляю”. — “Ах, разумеется, это пер?
вая моя книга. Но войти в литературу с предисловием Роземон?
ды Жерар...” — “А кто издатель?” — Называет имя, которого я
никогда не слышал. Она объясняет, что пишет стихи с регуляр?
ным размером, потому что ей “близок классический жанр; а со?
временная поэзия... не знаю, что вы о ней думаете... я лично не
люблю то, чего не понимаю” и т. д. и т. п. Она сошла в Руане и
предложила отправить телеграмму, которую мне надо было по?
слать в Париж, я забыл нью?йоркский адрес R. Но, судя по все?
му, так и не отправила, потому что ответа я не получил.
В вагоне?ресторане я нашел Р., и мы пообедали вместе. На?
против — крошка?блондинка, которая никак не могла раско?
лоть орехи. В Гавре у нее был совсем потерянный вид, и она по?
просила меня о помощи. Пока ждали автобуса, завязался
разговор. Она держит путь в Филадельфию. Автобус оказался
старой тюремной машиной, грязной и пыльной. Гавр встретил
высоченными кучами обломков и мусора. В воздухе влажно.
Когда подъехали к “Орегону”, выяснилось, что это грузовое
судно — очень большое, но все же грузовое. Таможня, обмен де?
нег, полицейский участок с ящиком?картотекой, в котором по?
лицейский рылся, пока объявляли наши имена. Такие картоте?
ки мне хорошо знакомы со времен оккупации и стоили мне
нескольких неприятных моментов. Наконец, на борту.
Каюта на четверых с душем и туалетом превращена в каю?
ту для пятерых, в которой чихнуть нельзя, чтобы что?нибудь
не уронить. Нас пригласили в столовую знакомиться с метрдо?
телем. Знакомство обернулось комедией. Метрдотель — выли?
тый француз из американских фильмов, ко всему прочему
страдающий нервным тиком и то и дело подмигивающий на?
право?налево. Он задался целью разместить всех наилучшим
образом, для чего, подобно ловкой хозяйке дома, вооружился
планом и списком важных персон с их титулами. Как и следо?
вало ожидать, меня он решил усадить рядом с другим журнали?
стом, плывущим на нашем корабле. Я категорически отказал?

[156]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

ся, в результате чего очутился за одним столом с Р. и малыш?
кой?блондинкой, которую — о чудо — зовут Жанна Лоретт1.
Она парижанка и работает в парфюмерии, а плакала сегодня
утром оттого, что рассталась со своей сестрой?близняшкой, с
которой они неразлучны. Впрочем, в Филадельфии ее ждет
жених?американец, и ей предстоит сочетаться с ним закон?
ным браком. Р. очарован непосредственностью, рассудитель?
ностью и приветливостью нашей Лоретки. Я тоже. Чуть мень?
ше восторгов вызывает обстановка в каюте. Дополнительная
кровать поставлена посередине, и спит на ней семидесятилет?
ний старик. Койка надо мной отдана человеку средних лет, су?
дя по всему, частному предпринимателю. Над Р. расположил?
ся вице?консул, держащий путь в Шанхай, с виду человек
открытый, и, кажется, экспансивный. Мы устраиваемся, я на?
мерен сесть за работу.
За ужином вновь оказался рядом с Р., с Лореткой и еще с од?
ной высокой дамой из поезда (в сущности, она не такая уж вы?
сокая, скорее стройная и изящная). Кроме того, с нами сидит
пара из Мексики, он работает “в коммерческой сфере”. Обе да?
мы недоверчиво косятся на Лоретку. Но поскольку она ни на
что не претендует и держится непринужденно, то наиболее
светски выглядит именно она. Малышка рассказывает нам, что
будущая свекровь пока ее не знает, но пишет ей исполненные
симпатии письма, и что, похоже, свекрови в Америке совер?
шенно потрясающие. Жених ее — человек очень верующий, не
пьет и не курит. Он попросил ее перед путешествием сходить
исповедаться. В день отъезда (все предыдущие дни были заня?
ты хлопотами) она встала в шесть и пошла в церковь, но двери
оказались заперты, а тут уж и поезд. “Значит, придется испове?
дываться в Америке”, — говорит она со своим легким париж?
ским выговором (собственно, выговор у нее как раз плохой,
она ужасно тараторит, и приходится наклоняться, чтобы по?
нять, что она говорит). “Вообще?то лучше бы здесь, потому что
там священник не поймет, что я ему рассказываю, и не даст мне
отпущения грехов”. Мы объясняем, что в подобных случаях от?
пущение дают всегда. “Даже за смертные грехи?” — “Даже за
смертные”, — убежденно говорит Р. Мы советуем ей обратить?
ся к священнику, который наверняка есть на корабле.
После ужина мы с Р. сошлись на том, что наша очарова?
тельная Лоретка пытается заглушить свои страхи, представ?

1. Лоретта, лоретка — имя, ставшее нарицательным в XIX веке; содержанка,
девушка легкого поведения, по профессии белошвейка, модистка, цветоч"
ница и проч., проживавшая в квартале близ церкви Нотр"Дам"де"Лоретт, в
9"м округе Парижа.

[157]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

ляя другим, а значит, и себе самой, позитивную сторону ве?
щей. Ее положение, возможно, и на самом деле не так уж
плохо, но суть не в том. Как бы то ни было, мы от всей души
желаем счастья — без сомнения, заслуженного — этой ма?
ленькой забавной зверушке. В каюте трудно не мешать друг
другу. У нас тут настоящий дортуар. Двое храпят: старик и
коммерсант. В придачу мы с Р. открыли с вечера иллюмина?
тор, но старик встал посреди ночи и закрыл его. Теперь вды?
хаем воздух, выдыхаемый другими, и меня одолевает нестер?
пимое желание уйти спать на палубу. Единственное, что
удерживает, — это холод. Подъем в 7.30, потому что завтрак
до 8.30. Утром занимаюсь. В 12.15 — обед. Мексиканец сооб?
щает, что представляет в Мехико французские парфюмер?
ные компании, и хвалит французское качество. Прекрасные
светлые глаза напротив утрачивают отчасти свое гордели?
вое выражение, и оказывается, что в них много робости. Ло?
ретка заявляет, что не допустит, чтобы в ее новой семье кто?
нибудь плохо говорил о Франции. Она очень здраво
характеризует жителей Антверпена. (Если они покупают
своей жене драгоценность, то это неоправленный брилли?
ант, но никогда — кольцо с бриллиантом. Таким образом,
это уже капитал. Или меховые манто. Иначе говоря, безус?
ловные ценности.)
Днем мы беседовали с вице?консулом. Не особо удивился,
когда узнал, что родом он из Орана. Разумеется, последовали
дружеские похлопывания по плечу. Он бывал в самых экзо?
тических странах, в частности, в Боливии, и очень интерес?
но о ней рассказывал. Столица Ла?Пас расположена на высо?
те 4000 метров. Машины там теряют 40 процентов своей
мощности, теннисные мячи летят с трудом, а лошади способ?
ны брать только самые низкие препятствия. Он выдержал
лишь потому, что ел чеснок. Его жена, полька, женщина тон?
кого ума, рассказывала Р. истории про магию. 15 часов. Отча?
ливаем. Море великолепно. Какая?то морячка, облаченная в
глубокий траур, неловко бежит вдоль насыпи, провожая наш
корабль, и машет нам рукой. Последнее, что мы видим, — раз?
рушенные дома на берегу, израненная снарядами Франция.
За работу. Во время ужина мексиканец рассказывал тамо?
женные истории. Единственная среди них интересная — про
американца, которому в Мехико, в результате несчастного слу?
чая, ампутировали ногу, и он желал во что бы то ни стало при?
везти ее на родину в хрустальном ларце. Понадобилось три
дня переговоров, чтобы выяснить, не входит ли этот предмет
в список запрещенных, с целью защиты страны от эпидемий.
Американец заявил, что скорее останется в Мексике, чем рас?

[158]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

станется со своей ногой. Соединенные Штаты решили удовле?
творить просьбу своего бесценного гражданина.
Лоретка часто кашляет и боится морской болезни. Р. ре?
шил научить ее самовнушению. Преуспел. После ужина бесе?
довали за бокалом с мадам Д., высокой дамой со светлыми гла?
зами. Ее муж работает в посольстве в Вашингтоне.
Вторник, 10 часов. Ночь была спокойна, хоть и коротка. Се?
годня утром идет дождь, море волнуется. Бар почти пуст. Спо?
койно поработал. Атлантика цвета голубиного крыла. Прилег
перед обедом (мутило) и проснулся через полчаса, свежий как
огурчик. К обеду явились не все. Наша Лоретка весь день не
встает с кушетки. Мексиканцы не досидели до конца трапезы
и ретировались. Мадам Д., Р. и я остались болтать. Потом
ушел и Р., ему тоже стало нездорово. Со мной хоть и все в по?
рядке, но я последовал его примеру. Слишком тяжелая голо?
ва, чтобы работать. Стал читать “Войну и мир”. Ах, как бы я
был влюблен в Наташу Ростову!
День кое?как дополз до конца, тяжелый и нудный. После
ужина Х., занимающийся мехами, рассказывал мне про вос?
точную мудрость. Беседы такого типа я могу выносить не бо?
лее пяти минут. Отправляюсь в кровать на встречу с Ната?
шей Ростовой.
Среда. Встал с температурой и тупой болью в горле. Штор?
мит, зато солнечно. Утро провел, валяясь на солнце. Днем —
занятия английским на палубе с Р. и коктейль у капитана вме?
сте с мадам Д. После ужина Р. рассказывал кое?что из своей
врачебной практики. Дахау. Сваленные в кучу умирающие,
на тех, что внизу, текут экскременты.
Четверг. Поганый день, знобит, грипп. Вечером немного
шампанского в компании Р. и мадам Д. привело меня в чувст?
во. Но голова пуста. Тем не менее днем занимался англий?
ским.
Пятница. Грипп пошел на убыль. Но жизнь все так же од?
нообразна. С утра немного занимался. Море по?прежнему не?
спокойно. Среди дня мы с консулом (Дауи) принимали мадам
Д. и Л. в нашей каюте. Милая болтовня. Консул рассказал (с
алжирским красноречием) историю одного вице?консула, ко?
торый только приехал в Адрианополь и никак не мог явить?
ся с визитом к консулу, потому что у того в вестибюле сидели
на привязи четыре здоровенных орангутанга. В конце кон?
цов вице?консул сумел преодолеть себя, но часы, проводи?
мые в консульстве, превратились для него в пытку. Как?то
консул пожаловался, что один из орангутангов сдох, наев?
шись спичек. На следующий день вице?консул принес коро?
бок спичек и угостил другого орангутанга. Сдох и второй. Ко?

[159]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

гда все орангутанги были таким образом повержены, вице?
консул наконец вздохнул свободно.
Еще одна классическая история про тридцатилетних кон?
сулов в Джедда и в других местах: они начинают пить и в кон?
це концов умирают в одиночестве (мой удел).
Вечером после ужина должны были плыть мимо Азорских
островов. Я вышел на палубу и, укрывшись от сильного вет?
ра, что дует с самого отправления, наслаждался чистым ноч?
ным небом, по которому одинаковыми прямыми росчерками
пролетали редкие, крупные звезды. Миниатюрная луна оза?
ряла небо мягким сиянием, равномерно дробящимся в вол?
нах. И снова я глядел, как гляжу много лет подряд, на кружев?
ную пену в кильватере корабля, на эти узоры, что сплетаются
и расплетаются, на этот струящийся мрамор... и снова ищу
точных сравнений, которые бы запечатлели для меня эти ме?
таморфозы моря, воды и света, но они все время ускользают.
И опять ничего не получается. Для меня это непреходящий
символ.
Пятница. Суббота. Воскресенье. Все то же. Море по?преж?
нему волнуется, мы держим курс на юг, обходим Азорские
острова. Наше общество — это общество в миниатюре, оно
любопытно и в то же время однообразно. Все кичатся эле?
гантностью и умением жить. Напоминают дрессированных
собачек. Однако некоторые раскрываются. Мехоторговец
Х. разговорился. Мы узнали, что он владеет изумительным
фарфоровым сервизом, что у него великолепной выделки
серебро и т. д. и т. п. — но в обиходе он пользуется не ориги?
налами, а нарочно заказанными копиями, подлинники при
этом держит под замком. Сдается мне, его жена — тоже ко?
пия, и он занимается с ней копией любви.
Трое?четверо пассажиров явно едут в Штаты ради вывоза
капитала. Один из них даже объясняет мне хитроумную ком?
бинацию. “Заметьте, — говорит он, — я не делаю ничего про?
тивозаконного. Намерения государства похвальны, но в де?
лах оно ничего не смыслит”. Зато они сами отлично смыслят.
Мы с Р., который по?прежнему остается замечательным собе?
седником, приходим к совместному заключению, что все
проблемы в наше время сводятся к деньгам. Какие мерзкие
кругом физиономии, немощные и одновременно алчные. К
счастью, есть женщины. Вот истина, вот почва. Мадам Д. с
каждым днем становится все милее. Л. тоже.
Понедельник. Замечательный день. Ветер спал. Впервые
море спокойно. Пассажиры повылезали на палубу, как грибы
после дождя. Дышится легко. Ввечеру — умопомрачительный
закат. После ужина над морем лунный свет. Мы с мадам Д. со?

[160]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

шлись во мнении, что большинство людей живут не так, как
хотели бы, и что это — проявление трусости.
Воскресенье. Нам объявили, что к вечеру прибываем. Неде?
ля выдалась головокружительная. Вечером 21?го, во вторник,
наш стол решил отпраздновать весну. Пили до четырех утра.
На следующий день — то же. Двое суток всеобщей эйфории,
все отношения приобрели неожиданную стремительность.
Мадам Д. внезапно взбунтовалась против своей среды. Л. при?
зналась мне, что вступает в брак по расчету. В субботу мы вы?
шли из Гольфстрима, и температура ощутимо понизилась.
Время несется слишком быстро, и я замечаю, что вовсе не то?
роплюсь сойти на берег. Лекцию свою я закончил. Оставшее?
ся время трачу на созерцание моря и на болтовню, главным
образом с Р., замечательным умницей, и, разумеется, с мадам
Д. и с Л.
Сегодня в полдень заметили землю. С самого утра над нами
носятся чайки и порой неподвижно зависают над палубой.
Первое, что мы видим, — Кони?Айленд, напоминающий Орле?
анскую заставу. “Ой, ну прямо Сен?Дени или Женвиллье”, — го?
ворит Л. Она совершенно права. Холодно, серый ветер, низ?
кое небо — довольно тоскливое зрелище. Мы бросили якорь в
заливе Гудзон, но на берег сойдем только завтра утром. Вдале?
ке из тумана выступают небоскребы Манхэттена. На сердце
спокойно и ясно, как всегда, если зрелище меня не трогает.
Понедельник. Вчера легли очень поздно. Встали рано. Вхо?
дим в порт Нью?Йорка. Невероятное зрелище, несмотря на
туман — или благодаря туману. Порядок, мощь, экономиче?
ская сила — все тут. Сердце замирает перед такой восхити?
тельной бесчеловечностью.
Сошел на берег только к 11 часам, пройдя через нескон?
чаемое количество формальностей, потому что я единствен?
ный из всех пассажиров, кто вызвал подозрения. Офицер им?
миграционной службы под конец извинился, что так долго
меня держал1. “Я был вынужден это сделать, — сказал он, —
но не вправе объяснить почему”. Загадочная ситуация, впро?
чем, после пяти лет оккупации пора бы привыкнуть.
Меня встретили С., Э. и представитель консульства. С. не
изменился, Э. тоже. Жаль, что во всем этом балагане проща?
ние с Л., мадам Д. и Р. оказалось скомканным и прохладным.
Устал. Рецидив гриппа. Изначальное сильное впечатле?
ние от Нью?Йорка — на подкашивающихся ногах. С первого

1. Позже стало известно, что подозрения вызвала политическая позиция
газеты “Комба”, в которой работал Камю.

1. Небоскребы (англ.).

[161]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

взгляда — отвратительный, нечеловеческий город. Но я
знаю, что это пройдет. Меня поражают детали: сборщики му?
сора носят перчатки, уличное движение упорядоченно и на
перекрестках обходятся без регулировщиков и т. д., ни у кого
нет разменных денег и у всех такой вид, точно они герои се?
риала. Вечером ехал в такси по Бродвею, усталый, с темпера?
турой, и буквально был ослеплен мельканием световых пан?
но. Я вынырнул из пяти лет темноты, и эта безумная световая
вакханалия породила во мне, наконец, ощущение нового кон?
тинента (огромная пятнадцатиметровая реклама сигарет
“Кэмел”: гигантская голова солдата с разинутой пастью, из
которой клубами валит всамделишный дым). Все кругом жел?
то?красное. Спать ложусь вконец разбитый физически и мо?
рально, но отчетливо сознаю, что через пару дней мое впе?
чатление изменится.
Вторник. Встал с температурой. До полудня не было сил
выйти. К тому времени, как явился Э., стало немного лучше,
и мы отправились обедать во французский ресторан, а с на?
ми Д., публицист с венгерскими корнями. Я обратил внима?
ние, что не замечаю sky?scrapers1, они кажутся мне совершен?
но естественными. Это вопрос пропорций. Кроме того,
невозможно все время жить с поднятой головой. Вот и полу?
чается, что воспринимаешь только несколько нижних эта?
жей, соответствующих твоим собственным размерам. Вели?
колепны продуктовые лавки. Европа лопнула бы от зависти.
На улицах восхищают женщины, расцветки их платьев, и
еще цвета такси: всюду снуют эти красные, желтые, зеленые
нарядные жучки. Что до магазинов, торгующих галстуками,
то это надо видеть, чтобы поверить в их реальность. Трудно
вообразить себе столько дурного вкуса разом. Д. утверждает,
что американцы не любят идеи. Так, во всяком случае, гово?
рят. Я не склонен этому верить.
В три часа отправился к Режин Жюнье. Очаровательная
старая дева, расточающая ради меня свои богатства, потому
что ее отец скончался от чахотки в возрасте 27 лет, и именно
поэтому... Она живет в двухкомнатной квартирке, в окруже?
нии несметного количества шляп, уродливых донельзя, кото?
рые сама же и мастерит. Зато у нее доброе, отзывчивое серд?
це, и это сквозит в каждом ее слове. Покинул ее, трясясь в
лихорадке, ни на что уже не способный, кроме как пойти и
лечь. Значит, остальных встреч не будет — тем хуже. Запах
Нью?Йорка — запах железа и цемента; железо преобладает.

[162]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

Вечером ужин в “Рубенсе” с Л. М., который рассказал мне
историю своей секретарши, совершенной героини “Амери?
канской трагедии”. Вышла замуж, родила двоих детей — и
вдруг, вместе со своей матерью, обнаружила, что ее муж спит
с мужчинами. Семья распалась. Мать, протестантка и пури?
танка, несколько месяцев подряд накручивала дочь, убеждая,
что дети от этого брака будут дегенератами. Та, идиотка, не
нашла ничего лучше, как удушить одного и удавить другого.
Ее признали невменяемой и выпустили на свободу. У
Л. М. собственная теория относительно американцев. Уже
пятнадцатая, которую я слышу.
На углу Первой Восточной улицы, возле маленького бист?
ро, — оглушительный механический фонограф перекрикива?
ет все разговоры. Чтобы заставить его замолчать на пять ми?
нут, надо опустить пять центов.
Среда. Сегодня утром мне чуть лучше. Пришел Либлинг,
из “Нью?Йоркера”, премилый человек. Кьяромонте1, за ним
Рюб. С последними двумя пообедали во французском ресто?
ране. По?моему, К. рассуждает об Америке как никто другой.
Я обратил его внимание на Funeral Home2. Он объяснил мне,
как они функционируют. Один из способов познакомиться
со страной — узнать, как в ней умирают. Здесь предусмотрено
все. Рекламные щиты гласят: “You die and we do the rest” —
“Умирайте спокойно, об остальном позаботимся мы”. Клад?
бища являются частной собственностью: “Спешите заброни?
ровать себе место”. Все оговаривается и оплачивается зара?
нее: катафалк, церемонии и прочее. Умерший человек — это
состоявшийся человек. Был у Джилсона, слушал радио. По?
том — у себя с Веркором, Тимере и О’Брайеном. Готовился к
завтрашнему выступлению. В 6 часов с Грэлом пропустили
по стаканчику в “Сен?Режисе”. Домой шел пешком, по Брод?
вею, потерявшись в толпе, среди огромных сверкающих рек?
лам. Есть в Америке что?то трагическое. Оно давит на меня с
тех пор, как я здесь, но пока сам не знаю, в чем это трагиче?
ское заключается.
Бауэри?стрит, полкилометра магазинов для новобрачных.
Поужинал в полном одиночестве в каком?то ресторане. Иду
домой работать.
К вопросу о неграх. Мы отправили сюда с миссией марти?
никанца. Поселили его в Гарлеме. И вот рядом со своими

1. Никола Кьяромонте (1905—1972) — итальянский писатель и критик, друг
Камю.
2. Похоронные бюро (англ.).

1. Американский издатель.
2. Долорес Ванетти Эйренрейх (1912—2008) — американская актриса, ин"
теллектуалка и журналистка французского происхождения, активно спо"
собствовавшая франко"американским связям.
3. Американский издатель, в дальнейшем — главный издатель Камю в США.
4. Выступление по радио (англ.).

[163]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

французскими коллегами он впервые почувствовал, что при?
надлежит к другой расе.
Обратное наблюдение: в автобусе какой?то американец
встал, чтобы уступить место старой негритянке.
Впечатление, что богатство здесь хлещет через край. Кто?
то из американцев объяснял мне, что дело в инфляции.
Четверг. Весь день диктовал свою лекцию. К вечеру запа?
никовал, но времени на эмоции не было. Публика “клюнула”.
Тем не менее, пока я говорил, в зале шумели, учреждая кассу
для пожертвований в пользу французских детей. О’Брайен
объявил об этом во всеуслышание в конце лекции. Тогда под?
нялся кто?то из слушателей и предложил, чтобы каждый, вы?
ходя, положил в ящик столько же, сколько отдал при входе.
На выходе каждый дал гораздо больше, так что улов велик.
Типичная американская широта. Их гостеприимство, их сер?
дечность того же калибра — спонтанные и неподдельные.
Это лучшее, что в них есть.
Их любовь к животным. Магазин для животных в несколько
этажей: на первом канарейки, на последнем — крупные обезья?
ны. Несколько лет назад на Пятой авеню задержали господина,
который катал в грузовичке жирафу. Нарушитель объяснил,
что живет в пригороде, где животному не хватает воздуха, вот
он и выдумал такой способ его прогуливать. В Центральном
парке одна дама пасла газель. Представ перед судом, женщина
объяснила, что ее газель — полноправная личность. “Но ведь
она не разговаривает”, — заметил судья. “Разговаривает, — воз?
разила дама, — на языке добра”. Штраф — пять долларов. При
всем при этом — тоннель под Гудзоном длиной в три километ?
ра и потрясающий виадук в Нью?Джерси.
После моего выступления пошли выпить по стаканчику с
Шиффрином1, Долорес Ванетти2, говорящей на самом со?
вершенном американском слэнге, который мне когда?либо
доводилось слышать, и еще кое с кем. Мадам Шиффрин по?
интересовалась, не был ли я раньше актером.
Пятница. Кнопф3. 11 часов. Широта и размах. 12 часов.
Broadcasting4. Джилсон симпатяга. Собираемся вдвоем идти
осматривать Бауэри. Пообедал с Рюбом и Ж. де Ланню, кото?
рый повез нас на машине кататься по Нью?Йорку. Прекрасное

[164]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

синее небо, напоминающее, что мы на одной широте с Лисса?
боном — но это трудно себе представить. Подчиняясь ритму
уличного движения, небоскребы плывут и поворачиваются в
небесной синеве у нас над головами. Как же хорошо.
Двигаемся по направлению к Трион?парку над Гарлемом:
с одной стороны под нами раскинулся Бронкс, с другой —
Гудзон. То тут то там — взрывы магнолий. Перевариваю оче?
редной экземпляр американского ice?cream, моего любимого
здесь лакомства. Еще один приятный момент.
В отеле в четыре часа меня ждал Бромли. Отправились в
Нью?Джерси. Неохватный пейзаж: заводы, виадуки, железно?
дорожные пути. И потом вдруг — Ист?Орэндж и сельская ме?
стность, совершенно открыточная, с тысячью чистеньких,
аккуратных, игрушечных коттеджей под сенью пирамидаль?
ных тополей и магнолий. Меня привели в маленькую публич?
ную библиотеку, светлую и веселую, в которую ходит весь
квартал. У них огромный зал для детей. (Вот страна, где дей?
ствительно заботятся о детях.) Перебрал картотеку в поис?
ках философов: никого, кроме У. Джеймса1.
Дома у Бромли — американское гостеприимство, хотя его
отец родом из Германии. Работали над переводом “Калигу?
лы”, который он уже закончил. Бромли заметил мне, что я на?
прасно пренебрегаю рекламой, что у меня здесь сложилась
некая standing2, которую я должен использовать, и что успех
“Калигулы” надолго обеспечил бы меня и моих детей. По его
подсчетам я должен заработать 1 500 000 долларов. Я только
засмеялся и покачал головой. “Ах! В вас нет sense!”3, — сокру?
шался он. На обратном пути перешли на “ты”. Замечатель?
ный парень. Он хочет везти меня в Мексику. (Nota: это аме?
риканец, который не пьет!)
Суббота. У Режин. Принес ей подарки — она в ответ зали?
лась горючими слезами!
Зашли выпить по бокалу к Долорес. Потом Режин повела
меня по большим американским магазинам. Думал о Фран?
ции. Вечером — обед с Л. М. С высоты “Плазы” любовался
островом, ощетинившимся каменными чудовищами. Мил?
лионы светящихся окон в ночи. Огромные темные глыбы
возносят мерцание огней в поднебесье, отчего возникает
ощущение гигантского затухающего пожара: до самого гори?

1. Уильям Джеймс (1842—1910) — американский философ и психолог.
(Прим. ред.)
2. Репутация (англ.). (Прим. ред.)
3. Здравый смысл (англ.). (Прим. ред.)

1. Лайонел Эйбел (1910—2001) — американский эссеист, литературный пе"
реводчик и писатель, переводил выступление Камю в Гарварде.
2. Кто по профессии ваш муж? (англ.) (Прим. ред.)
3. Имеется в виду Антуан де Сент"Экзюпери.

[165]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

зонта — тысячи черных каркасов, в которых тлеют горячие
угли. Графиня очаровательна.
Воскресенье. Гуляли по Стейтен?Айленду вместе с Кьяро?
монте и Эйбелом1. На обратном пути, в недрах Манхэттена,
между тесно стоящими небоскребами, увидели глубочайшие
геологические раскопы. От их вида охватывал доисториче?
ский ужас. Поужинали в Чайна?Тауне. Там я впервые за по?
следние дни дышал воздухом кипящей, ритмичной жизни,
которую так люблю.
Понедельник утро. Прогулка с Жоржеттой Поуп, которая,
Бог весть зачем, приехала ко мне в отель. Она из Новой Кале?
донии. “What is your husband’s job?”2 — “Magician! Фокусник!” С
высоты Эмпайр?стейт?билдинг, на ледяном ветру, мы созерца?
ем Нью?Йорк, его древние воды, его каменные громады.
Обедали с женой Сент?Экса3: она не в себе. Рассказала,
что в Сан?Сальвадоре у ее отца было 17 законных и 40 неза?
коннорожденных детей и каждый получил по гектару земли.
Вечером — выступление в Высшей школе американских
исследований. Устал. Гулял по Бродвею с Дж. С.
Роликовый каток, № 52 по улице О. Огромный велодром
покрыт красным бархатом и пылью. В четырехугольном
ящике под потолком пожилая дама играет на большом орга?
не разнообразные мелодии. Под эту музыку сотни пар — мо?
ряки и девушки, облаченные по такому случаю в шорты?ком?
бинезоны, — скользят, взявшись под руку и перекрывая звуки
органа устрашающим грохотом железных роликов. Описа?
ние можно было бы развернуть.
После — “Эдди и Леон”, унылое заведение. Мы с Дж. С. раз?
влекались тем, что позировали перед объективом в каком?то
балаганного пошиба фото?ателье в обличии Адама и Евы: две
вырезанные из картона голые фигуры с дыркой для лица. В
этих дырках мы и запечатлели собственные физиономии.
Дж., который отлично рассуждает о любви по?американ?
ски, решил продемонстрировать мне, что такое профессио?
нальные танцевальные партнерши. Кабаре, тесный пыль?
ный зал, тусклое освещение. Жетон за десять центов дает
право на один танец. Если вы хотите побеседовать с дамой,
вы должны пройти вглубь зала и ожидать возле невысокого
барьера, не позволяющего слишком приближаться к собесед?

[166]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

нице. Впечатление подавленных сексуальных инстинктов и
донельзя обостренной сексуальности. Дж. рассказал мне про
“V?day”1 и сцены с оргиями в Таймс?Сквер.
Вторник. День провел вместе с милейшим Гарольдом, ко?
торый рассказывал мне про американских женщин. Вече?
ром — омерзительный French Institute. Правда, потом мы с
доктором Джерри Уинтером пошли в негритянское кабаре.
Потрясающий чернокожий пианист Рокко — лучшее, что я
слышал за последние годы. Играет стоя и толкает перед со?
бой пианино на колесиках. Какие ритм, сила, какая безоши?
бочность — при этом он отдается игре всем телом, подпрыги?
вает, пританцовывает, мотает во все стороны головой — и
даже шевелюрой.
Впечатление, что единственные, кто наполняет эту стра?
ну жизнью, страстью, глубинными переживаниями, — это не?
гры; они колонизируют Америку на свой манер.
Ночь в Бауэри2. Нищета. Европейца так и тянет сказать:
“Ну вот, хоть что?то настоящее”. Подлинное отребье общест?
ва. Номера в отелях по двадцать центов. “Бауэри?Фоллиз”:
престарелые певички выступают в интерьере, напоминаю?
щем американский “салун”, перед убогой публикой. И бук?
вально в двух шагах — самые роскошные, какие только можно
себе представить, магазины для новобрачных, зеркала, блеск
и так далее. Да, поистине удивительная ночь.
У. Фрэнк3. Один из редких здесь действительно возвы?
шенных людей. Современная Америка удручает его, он по?
стоянно сравнивает ее с XIX веком. “Великие умы (Мелвилл)
всегда здесь были одиноки”.
Вассар?колледж. На зеленых лужайках — армия юных
длинноногих старлеток. То, что здесь делают для молодежи,
стоит перенять.
Воскресенье. Долгая беседа с К. (по всей видимости, Кьяро?
монте. — М. А.). Можно ли сделать церковь светской?
Вторую половину дня провел со студентами. Они не ви?
дят, в чем истинная проблема, и все же очевидно, что народ
они ищущий. В этой стране, где все призвано убеждать, что в
жизни нет ни грана трагического, они чувствуют, что им че?
го?то не хватает. В их беспокойстве много патетики, но ощу?

1. Так может называться и День защиты женщин, и День победы, и День
святого Валентина.
2. Название улицы и района в Нью"Йорке, где в XVIII в. селилась элита, а
после кризиса 1929 г. — беднота.
3. Уолдо Фрэнк (1889—1967) — американский писатель, состоявший с Камю
в многолетней переписке.

1. Альберт Пинхем Райдер (1847—1917) — один из лидеров символизма в
американской живописи; Педро Фигари (1861—1938) — американский ху"
дожник, родившийся в Уругвае, заложил основы современной латиноаме"
риканской живописи.
2. Альфред Стиглиц (1864—1946) — один из основоположников фотогра"
фии как искусства, издатель, галерист, прививший Америке вкус к француз"
ской живописи.
3. Джузеппе Туччи (1894—1984) — тибетолог, специалист по буддизму.

[167]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

щение трагического можно отмести только после того, как
его познал, — ни в коем случае не прежде.
Понедельник. Райдер и Фигари1. Два великих художника.
Живопись первого черпает вдохновение в мистике и при
этом является почти ремесленнической в смысле техники
(это почти эмали). Райдер неодолимо напоминает мне Мел?
вилла, с которым они были более или менее современники
(Райдер младше). Вот она, великая Америка. А что теперь? В
Фигари сконцентрировано все: тоска по утраченному, сила,
юмор.
Далее — Альфред Стиглиц2, этакий старый американский
Сократ. “По мере того как я старею, жизнь кажется мне все
более прекрасной; но жить становится все труднее. Не жди?
те ничего от Америки. Что мы представляем собой, начало
или конец? Мне думается, что конец. Это страна, где не веда?
ют, что такое любовь”.
Вечером цирк. Четыре дорожки. Все работают одновре?
менно. В результате не увидел ничего.
Туччи3: человеческие отношения здесь крайне просты,
потому что их нет. Они остаются поверхностными. Из уваже?
ния к другому или из лености.
В Нью?Йорке масса опереточных генералов и адмиралов:
портье, метрдотели, бои?носильщики. Лифтеры, как поплав?
ки в аквариумах, тысячами всплывают и ныряют вниз в своих
кабинах.
19 апреля. Еще одна ночь в Бауэри. Elevated, надземное
метро (мы сидим в головном вагоне) несется вперед на уров?
не шестого этажа, за окном медленно плывут небоскребы. Ва?
гон глотает красные и синие огоньки, замирает на короткое
время в пасти очередной станции и снова продолжает бег к
нищим кварталам, где на улицах становится все меньше ма?
шин.
Снова мюзик?холл “Бауэри?Фоллиз” и старые певицы, за?
вершающие здесь свою сценическую карьеру. Необъятные, за?
плывшие жиром, с лоснящимися физиономиями под толстым
слоем белил, они вдруг начинают пританцовывать, и их бес?

[168]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

форменные телеса колышутся в такт движениям. “Я птичка в
золоченой клетке”, “Я вовсе не стремлюсь к успеху”, “Я ничья
малышка” и так далее. Те, кто собой еще ничего, успеха не име?
ют. Для успеха надо быть либо очень красивым, либо очень урод(
ливым. Наводит на размышления. Даже в уродстве есть своя
посредственность. Потом — полная тьма. Посреди нищеты и
разрухи — румыны: самозабвенно поют и пляшут, не чуя под
собой ног. Надо же, занесло меня на край света, на сумасброд?
ный континент — и вдруг это незабываемое лицо.
Когда с высоты Риверсайд смотришь на хайвэй, тянущий?
ся вдоль Гудзона, то от нескончаемой вереницы автомоби?
лей, плавно, как по маслу, скользящих друг за другом, исхо?
дит гул, далекий и непрерывный, — в точности шум волн.
В Филадельфии под огромными резервуарами с газом
примостились крошечные кладбища, полные цветов.
Тихие вечера на привольных лужайках Вашингтона: небо
алеет, трава начинает чернеть, стайки негритят, орудуя дере?
вянными дощечками и радостно галдя, перекидывают друг
другу мячик, а на скамейках, развалясь, сидят без пиджаков
неряшливые американцы, словно явившиеся из старых
фильмов, вышедшие из какого?нибудь салуна, и, собрав по?
следние силы, вылизывают из пастеризованных картонных
стаканчиков мороженое, а белки подбегают к самым вашим
ногам и откапывают в земле им одним ведомые лакомства; и
в это время на ста тысячах городских деревьев миллионы
птиц возвещают появление первой звезды, восходящей над
пирамидой Вашингтона на еще не погасшем небесном своде;
и длинноногие существа бродят по зеленым газонам на фоне
гигантских памятников, подставляя безоблачному небу свои
прекрасные лица и не ведающие любви глаза.
“Чума”: это мир, лишенный женского присутствия, а зна?
чит, невыносимо удушливый.
Прав оказывается тот, кто никогда не убивал. Значит, это
не может быть Бог.
Мое любопытство к этой стране иссякло в один миг. Так у
меня бывает с иными людьми, от которых я ни с того ни с се?
го отворачиваюсь, просто вдруг становится скучно (за что
меня корит Ф.). При этом я вижу тысячи причин не терять к
этой стране интереса, я вполне мог бы произнести в ее адрес
хвалебную речь, петь в ее честь дифирамбы, рассказывать о
ее красотах, о ее великом будущем — но мое сердце почему?то
остыло...
Китайский театр в Чайна?Тауне. Огромный зал, круглый и
пыльный. Спектакль длится с 6 до 11 вечера. Полторы тысячи
китайцев грызут арахис, переговариваются, входят, выходят и

довольно рассеянно следят за представлением. По залу бегают
дети. На сцене — актеры в костюмах, рядом с ними — музыкан?
ты в будничной одежде и в подтяжках; время от времени музы?
канты делают паузу, чтобы подкрепиться бутербродом или
подтянуть штаны своему чаду. На протяжении всего спектакля
между актерами снуют рабочие сцены без пиджака, в одной
жилетке; от них требуется, хотя действие в этом не нуждается,
подобрать меч, выпавший из рук умирающего, поставить или
убрать стул. В кулисах время от времени мелькают актеры,
ждущие своего выхода, болтающие друг с другом или следя?
щие за тем, что происходит на сцене.
Что касается самой пьесы, то программка напечатана на
китайском, поэтому я попытался придумать сюжет. Похоже,
я оказался далек от истины. Потому что в тот момент, когда
храбрец самым натуралистическим образом, под причита?
ния вдовы и друзей, испускал на сцене дух и я был настроен в
высшей степени серьезно, публика вдруг начала смеяться.
Когда же на сцену с клоунскими ужимками вышел персонаж,
напоминающий судью, и заговорил визгливо?надтреснутым
голосом, я невольно засмеялся, тогда как публика, напротив,
выказала величайшее почтение. Некто, с виду мясник, весь
заляпанный кровью, убил человека: он хватает молодого ки?
тайца и заставляет его нести тело. Тот от страха дрожит так,
что его колени бьются друг о друга...

[169]
ИЛ 12/2014

Из Нью(Йорка в Канаду

Альбер Камю. Путевые заметки

Н

ЕОБЪЯТНАЯ равнина, чистая и ухоженная, по раз?
долью гуляет ветер. Маленькие домики, особняки с
белыми колоннами, высокие могучие деревья, лу?
жайки, не разделенные оградами и образующие гигантский,
принадлежащий всем луг. На лугу красивые дети и грациоз?
ные подростки радуются благополучной жизни, изобилую?
щей развлечениями и питательными продуктами. Сама при?
рода тут способствует созданию волшебной американской
сказки.
Рассказ об американском детстве. Рассказчик напрасно
слушает зов своего сердца. Смиряется.
В “Бауэри?Фоллиз” на ударных сидела старая карга.
Двое любят друг друга, хотя говорят на разных языках. Он
говорит на обоих, но на втором очень плохо. Для любви это?
го довольно. Но потом тот, что знал два языка, умирает. По?
следние слова он произносит на своем родном языке, и дру?
гой не может его понять. Он прислушивается, ловит...

[170]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

Маленькая деревенская гостиница где?то в Адирондаке1, за
тысячи верст от цивилизации. Входя в комнату, путешествен?
ник испытывает странное чувство: он здесь проездом, направ?
лялся куда?то по делу, сюда попал случайно, кругом дикие края,
какая?то затерянная в горах таверна... И вдруг, посреди этого
безмолвного ландшафта, в уединении тесной каморки, вдали
от мира ему приходит в голову мысль — остаться здесь навсе?
гда, оборвать все связи, не подавать больше признаков жизни,
исчезнуть.
Новая Англия, Мэн. Край озер и красных домиков. Монре?
аль, два холма. Воскресенье. Скука. Тоска. Единственное, что
показалось забавным, — трамваи, своей формой и обилием
позолоты напоминающие карнавальные повозки. Огромная
страна, спокойная и медлительная. Чувствуется, что они
знать не знают, что такое война. Европа, и без того опережав?
шая в этом знании Канаду на много веков, за последние годы
шагнула еще дальше.
Возродить, воссоздать греческую мысль, подчеркнув в
ней бунт против святынь. Но не против романтических свя?
тынь — такой бунт сам уже является святыней, — а бунт как ут?
верждение святынь.
В основе всякого фанатизма — идея мессианства. Месси?
анство против человека. Греческая мысль исторической не
является. Ее ценности доэкзистенциальны. Они противостоят
современному экзистенциализму.
“Чума”. Тарру посещает испанских танцовщиц. Он ищет
страсти в чистом виде. Само собой, мужчине нужна борьба.
“Но если он теряет способность любить, зачем нужна борьба?”
Из американских газет. Оружие пострашнее атомной
бомбы: “В Средние века от черной смерти в иных краях вымер?
ло до 60 % населения. Неизвестно, удалось ли американским
ученым найти способ распространения эпидемии, но япон?
ские опыты в Китае не увенчались успехом. Бациллами чумы
японцы пытались заразить рис”.
Ошеломляющие пейзажи Квебека. На оконечности мыса
Даймонд необъятная перспектива открывается на устье реки
Сен?Лоран — воздух, свет и вода слиты до неразличимости.
Впервые на этом континенте возникает чувство истинной кра?
соты и величия. Кажется, мне будет что рассказать о Квебеке
и о прошлом этих людей, пришедших сюда бороться в одино?
честве, влекомых силой им неведомой. Вот только зачем? Я
знаю, теперь я много чего мог бы с художественной точки зре?

1. Горный массив на севере штата Нью"Йорк.

1. Молодой американец, предоставивший в распоряжение Камю свою двух"
этажную квартиру с видом на Центральный парк.
2. Тоннель Холланда — четырехполосный тоннель для автомобилей под
дном Гудзона, построенный в 1920—1927 гг. Тоннель Самнера — автомо"
бильный тоннель под гаванью Бостона, построенный в 1929—1934 гг.

[171]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

ния. Но само это понятие потеряло для меня смысл. То един?
ственное, что я хочу сказать, до сих пор мне не удавалось и,
возможно, никогда не удастся.
Написать пьесу про бюрократию (в Америке она так же
тупа, как и везде).
Здесь даже Армия спасения заявляет о себе рекламой. На
их рекламных щитах участницы Армии пышут румянцем и
сверкают ослепительными улыбками...
Отец Захаро1. Поляк. Пятнадцатилетним парнем залепил
пощечину офицеру. Сбежал. В дни карнавала добрался до Па?
рижа. На несколько су накупил конфетти и затеял их прода?
вать. Тридцать лет спустя у него огромное состояние и семья.
Остался совершенно неграмотным, и сын читает ему что при?
дется. Прочел ему “Апологию” Сократа. “Других книг мне
больше не читай, — сказал отец. — Здесь все сказано”. С тех пор
просит читать ему только это. Ненавидит судей и полицию.
Манхэттен. Временами через sky?scrapers, через сотни и
тысячи высоких стен в вашу бессонницу врывается гудок бук?
сира, напоминая, что эта железо?бетонная пустыня на самом
деле остров.
Тоннель Холланда в Нью?Йорке или тоннель Самнера2 в
Бостоне. Каждый день, стоя на мосту, он считает автомоби?
ли, которые с оглушительным ревом беспрерывно въезжают
в ярко освещенный тоннель, такой длинный, что конца ему
не видно. Герой современного романа.
Б. — американец до мозга костей. Его психология: кто жи?
вет у моря — любит горы, кто живет в горах — любит море.
Дождь над Нью?Йорком. Он беспрерывно сеется между
громадными бетонными кубами. Когда едешь в такси —
странное чувство отъединенности от всего, и перед глазами
быстрое, однообразное мелькание дворников, сгоняющих с
ветрового стекла неиссякаемые потоки. Как будто ты попал
к городу в плен, хочешь освободиться и бежать прочь от
окруживших тебя каменных блоков... и бежишь, бежишь ча?
сами, мимо этих бетонных тюрем, отчаявшись найти хоть ка?
кой?нибудь холм, настоящее деревце или хотя бы взволно?
ванное лицо.
Отец Б. Судья в Верховном суде Гамбурга. Его настольная
книга — немецкий справочник Chaix, дающий сведения об

[172]
ИЛ 12/2014

отправлении и прибытии всех поездов мира. Он знает его
практически наизусть, и Б. с восторгом говорит об этой при?
чуде отца, вызывающей у него восхищение без тени иронии.
Нью?йоркские дожди. Нескончаемые, все смывающие. Из
серого тумана выступают серо?белые склепы небоскребов —
жилища города мертвых. Сквозь завесу дождя видно, как эти
склепы раскачиваются под ударами ветра.
Щемящее чувство покинутости. Прижми я к сердцу хоть
всех людей мира, это не спасет.
“Чума”. Вопрос к Тарру: значит, вы полагаете, что доско?
нально знаете жизнь?
Тарру: да.
Бунт. Углубленный анализ Террора и его отношений с бю?
рократией.
Отметить, что для нашего времени характерно исчезно?
вение идеологий. Атомная бомба исключает идеологию.
Жюльен Грин1 задается вопросом (в “Дневнике”), можно
ли представить себе, чтобы святой написал роман. Разумеет?
ся, нет, потому что всякий роман — это бунт. Или же надо во?
образить себе роман, который бы обвинял земной мир и че?
ловека вместе — то есть роман, абсолютно лишенный любви.
Такое невозможно.

В море

Писатель путешествует

Б

ЕСКОНЕЧНО длинное путешествие назад. Вечера на
палубе и переход от заката к лунной ночи — вот един?
ственные мгновения, когда на сердце становится не?
много легче. Должно быть, я всегда любил море. И оно все?
гда меня умиротворяло.
Ужасающая посредственность здешнего окружения. До
настоящего момента ни разу не страдал от соприкосновений
с посредственностью. До настоящего момента. Но здесь тес?
ное соседство заходит слишком далеко. И в то же время во
всех есть нечто такое, что могло бы привести к углублению
отношений, если бы только...
Между двумя молодыми и прекрасными созданиями тут,
на корабле, вспыхнула любовь — и мгновенно вокруг них
сомкнулось кольцо глухого недоброжелательства. Начало

1. Жюльен Грин (1900—1998) — французский писатель американского про"
исхождения, наиболее известный своим многотомным “Дневником”, кото"
рый вел на протяжении всей своей взрослой жизни.

любовных отношений! Как я люблю его, как всей душой его
разделяю и даже испытываю нечто похожее на благодар?
ность к тем, кто здесь, посреди сверкающего Атлантического
океана, вдали от безумствующих континентов, утверждает
права любви и юности. Но почему же не назвать тогда своим
именем ту зависть, что томит меня, и то неотвязное желание
вновь обрести пылкое сердце, которое было у меня в два?
дцать лет. Я знаю лекарство от этой боли: я буду долго смот?
реть на море.
Печально осознавать себя еще таким ранимым. Через 25
лет мне стукнет 57. Значит, у меня есть 25 лет, чтобы осуще?
ствить задуманное и найти то, что ищу. Затем — старость и
смерть. Я знаю, что для меня важнее всего. И при этом позво?
ляю себе уступать небольшим соблазнам, терять время на
пустые разговоры, никчемные блуждания. Я научился худо?
бедно владеть собой. Но еще очень далек от той отрешенно?
сти, к которой стремлюсь.
Дивная ночь над Атлантикой. Час, когда солнце уже село,
а луна еще только начинает светить, и запад еще озарен, а
восток уже погружен во мрак. Да, я всегда любил море, его
невозмутимый простор, его смыкающиеся за кормой воды —
струящиеся, переменчивые тропы. Только в море человеку
дышится привольно, и необъятность пространства сораз?
мерна человеческой отваге. Я всегда разрывался между тя?
гой к людям, к мирской суете — и жаждой оказаться один на
один с этим простором забвения, с безбрежной тишиной,
которые сродни магии смерти. Мне близки людские стра?
сти, я люблю общество себе подобных, мелькание лиц — но
одновременно с сиюминутным живет во мне тоска по морю
и всему, что с ним созвучно. Как восхитительна ночь, когда
звезды мерцают в вышине и плывут над мачтами корабля, и
во мне воцаряется тишь, дарующая долгожданное освобож?
дение.

[173]
ИЛ 12/2014

Июнь—август 1949
30 июня
В море. День был изматывающий. Мы с Р. гнали во весь
дух, чтобы успеть ко времени в Марсель. Дездемона (так Ка?
мю называл свою машину. — М.А.) выдержала. В Марселе все
плавилось от зноя, но резкий ветер хлестал в лицо. Сама при?
рода здесь враждебна. У меня одноместная каюта. Ждал от?

Альбер Камю. Путевые заметки

Южная Америка

[174]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

правления, прогуливаясь по палубе и узким коридорам. От
вида пассажиров 4?го класса, сгрудившихся в пакгаузе с мно?
гоярусными, как в концлагере, койками, охватывает стыд.
Сохнут мокрые пеленки. Детям предстоит двадцать дней
жить в этом аду. А я... Корабль поднял якорь с двухчасовым
опозданием. Ужин. Со мной за столом — Ж., невысокий мо?
лодой человек, направляющийся в Аргентину к своей семье;
он преподает историю и философию в Сорбонне. Кроме то?
го, мадам К., едущая к своему мужу. Она из Марселя, высоко?
го роста молодая брюнетка. Говорит все, что ей приходит в
голову, — иногда это забавно. Хотя иной раз... Как бы то ни
было, она живая. Остальные все мертвы, и я в том числе. По?
сле ужина Ж., рассуждая о состоянии больного чумой, пред?
ставил меня бразильскому профессору и его жене как “авто?
ра ‘Чумы’”. Хорошенькая рекомендация! В музыкальном
салоне (там преспокойно могла бы разместиться половина
эмигрантов из 4?го класса) Ж. играл нам на местном пиани?
но, вконец расстроенном, всякие безделицы. Завязалась бе?
седа. Бразильский профессор воспел хвалу Салазару1. Мадам
К. совершила два вопиющих ляпа, пытаясь убедить бразиль?
цев, что в Латинской Америке каждый день происходит но?
вая революция. Я услышал также фразу “Она была из народа,
из самых что ни есть низов...” и другие перлы. Откланялся и
ретировался. На корме, куда я от всех сбежал, эмигранты пи?
ли из бурдюка вино и распевали песни. Никому не известный
и счастливый (на протяжении секунд десяти), я побыл с ни?
ми, после чего отправился созерцать море. Над мачтами взо?
шел месяц. Докуда хватает глаз, сквозь мглу еще не очень
плотную — море, которое дарит ощущение покоя и всеобъем?
лющей печали. Море всегда меня умиротворяло, и полное
одиночество для меня сейчас благотворно, хотя у меня такое
чувство, что в наши дни море впитало в себя все слезы мира.
Я вернулся в каюту записать все это, и намерен делать записи
каждый вечер — фиксировать события дня, не вдаваясь в под?
робности личного характера. Сердце ноет от тоски по всему,
что я оставил. Хорошо бы заснуть.
1 июля
Проснулся с температурой и валялся в полудреме часть ут?
ра. К 11?ти стало лучше, вышел. На палубе обнаружил Ж. Раз?

1. Антониу де Оливейра Салазар (1889—1970) — португальский диктатор,
вызывавший любовь одних и ненависть других; в 1949"м возглавлял Совет
министров.

2 июля
Все одно и то же. С утра немного работал. Позагорал на
верхней палубе. Перед обедом меня представили наконец
всем пассажирам. Хорошеньких женщин наперечет, но я от?
мечаю это без досады. Во второй половине дня на подходах к
Гибралтару море вдруг успокоилось, и над нами нависли ис?
полинские, будто цементные, скалы, с виду совершенно не?
земные и враждебные. Олицетворение мощи. Потом завид?
нелся Танжер с уютными белыми домишками. В шесть часов
в лучах гаснущего дня море немного заволновалось, и под ог?
лушительные звуки “Героической” симфонии мы стали уда?
ляться от гордых берегов Испании, окончательно оставив за
спиной Европу. Без устали гляжу вслед уходящей земле, серд?
це щемит.

[175]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

говор зашел о философии. Он хочет заниматься философией
истории философии. По?своему прав. Но, по его словам, он
все еще молод и любит жизнь. Опять?таки прав. Обедал с мои?
ми тремя мушкетерами. Мадам К. сделала очередную глу?
пость, посчитав, что Ж. преподает в коллеже, тогда как он
преподает в Сорбонне. Она, впрочем, даже не замечает. На?
блюдаю за тем, как ее воспринимают мужчины. Ее считают
легкомысленной, потому что она весела. Очевидное заблуж?
дение. Днем читал о бразильских революциях — европейские
ничто в сравнении с ними. В пять устроился на солнышке по?
работать. Солнце палит нещадно, море едва заметно дышит,
на корабле все притихли, и на корме, и на носу. Зато проигры?
ватель на все четыре стороны света орет шлягеры. Меня по?
знакомили с молодой румынкой, покидающей Англию и от?
правляющейся жить в Аргентину. Страстная особа — ни
красотка, ни дурнушка — с усиками. Отправился к себе в каю?
ту читать, потом снова оделся — к ужину. Грустно. Пил вино.
После ужина — разговоры, но я все глядел на море и пытался,
как пытаюсь уже лет двадцать, найти образ, описать сети и
узоры, которые море плетет в кильватере корабля. Вот найду
нужные слова, и будет конец.
Дважды — мысль о самоубийстве. Во второй раз — опять
смотрел на море, как вдруг жгучая боль пронзила виски. Ка?
жется, теперь понял, как себя убивают. Снова разговоры,
рты не закрываются. В полной тьме поднялся на верхнюю па?
лубу, чтобы там закончить день, дав себе предварительное
обещание работать и призывая в свидетели море, луну и звез?
ды. Воды поблескивают, но под их поверхностью ощущается
глубинная тьма. Вот оно какое, море, за то его и люблю! При?
зыв жить и приглашение умереть.

После ужина — кино. Грубо сляпанная американская чушь,
выдержал только первые несколько кадров. Вернулся к морю.

[176]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

3 июля
Безликие дни. Утром купался в бассейне (воды по пояс),
затем — пинг?понг, хоть немного размялся. Днем — лошади?
ные бега (настольные, с фишками), как всегда, не везло. Пере?
секаем Атлантику, корабль качает на приличных волнах. Пы?
тался работать, но не слишком успешно. В итоге взялся за
дневник Виньи, где многое очаровывает — когда он не пыжит?
ся. Лучше всего мне в моей тесной каюте, на жесткой койке, в
этой спартанской обстановке при почти полном отсутствии
удобств. Либо суровое одиночество без излишеств, либо лю?
бовный ураган — все остальное меня не интересует. Ничего я
не забыл? Кажется, нет. День заканчиваю, как всегда, глядя в
море, нынче вечером оно величественно раскинулось под лу?
ной: на ленивой морской зыби она выписывает светящиеся
знаки арабской вязи. Небо и воды — от края до края. Как тос?
ка созвучна этому пейзажу!
4 июля
Все то же. В придачу клонит в сон — как будто накопился
недосып предыдущих ночей. Несколько раз за день приклады?
вался полежать и всякий раз засыпал, хотя и ночью спал не?
плохо. Меж тем работа, бассейн и солнце (только в два часа,
потому что в остальное время там лягушатник) и Виньи. Нахо?
жу в нем много такого, что совпадает с моим внутренним на?
строением. И вот еще: “Если самоубийство и позволительно,
то лишь в ситуации, когда человек чувствует себя лишним в
кругу семьи и смерть его облегчит жизнь его близким”. Надо
заметить, что, загорелый, отдохнувший и отъевшийся, оде?
тый во все светлое, я с виду полон жизненных сил. Мне кажет?
ся, я мог бы понравиться. Вопрос — кому?
Перед сном пошел взглянуть на море. Сегодня луна высве?
чивает целый коридор, который из?за движения корабля ка?
жется полноводной молочной рекой в темном океане, несу?
щей свои воды нам навстречу. Днем пытался записать, как
меняется море, вот эти зарисовки.
Утреннее море: необъятный рассадник рыб — тяжелое и неуго?
монное — чешуйчатое — вязкое — с разводами свежей слюны.
Море в полдень: бледное — огромный, раскаленный добела
лист толя — шипучее — оно неожиданно переворачивается,
чтобы подставить солнцу свое мокрое лицо — а теперь тонет
в сумраке... и так далее.
Спокойной ночи.

5 июля
Утром — купание, потом солнечная ванна, потом работа. В
полдень проходили Тропик Рака — под отвесным солнцем, сво?
дящим на нет все тени. Не сказать, чтобы стояла сильная жара,
но небо заволокло тяжелой пеленой, и солнце выглядит болез?
ненно. Море — как огромная опухоль с металлическим отли?
вом, свидетельствующим о разложении. После полудня — важ?
ное событие: мы обогнали пакетбот, идущий в одном с нами
направлении. Сначала, приветствуя друг друга, оба корабля
трижды проревели, как огромные доисторические животные,
затем пассажиры, затерявшиеся в морских просторах и растре?
воженные близостью себе подобных, замахали друг другу рука?
ми, и, наконец, мы разошлись в разные стороны, уносимые без?
жалостными зелеными волнами. От этого немного щемит
сердце. Потом долго стоял на палубе и глядел в море, испыты?
вая странное и приятное волнение. После ужина пошел на нос.
Эмигранты играли на аккордеоне и танцевали в темноте, уже
начинающей дышать жаром.

[177]
ИЛ 12/2014

7 июля
Всю ночь не спал. Жара непереносимая. Искупался в бас?
сейне и вновь вернулся в каюту. Заканчиваю Виньи. После
обеда пытался вздремнуть — безрезультатно. Занимался до 6 —
удачно. На палубе снова встретил того странного человека, за
которым наблюдаю с начала путешествия. Всегда одет — даже
у Тропика Рака — в шерстяной темно?серый костюм с жест?
ким воротничком, на голове — дорожная кепка, на ногах —

Альбер Камю. Путевые заметки

6 июля
Над стальным беспокойным морем, покрытым слепящи?
ми чешуйками, встает день. Небо бело от марева, и глазам
больно от его матового сияния — будто солнце расплавилось
и растеклось между облаками по всему небосводу. Жар посте?
пенно прибывает, воздух делается еще белее. Весь день перед
носом корабля, выпрыгивая из волн, взлетают косяки лету?
чих рыб. В семь вечера показался берег, унылый и заскоруз?
лый, как проказа. Ночью высадились в Дакаре. Два?три зали?
тых резким неоновым светом кафе, высокие негры в белых
одеждах, исполненные достоинства и элегантности; негри?
тянки в традиционных ярких, пестрых платьях; запах арахи?
са и навоза, пыль, духота. Всего несколько часов — но я узнал
запах моей родной Африки, запах нищеты и запустения, за?
пах первозданный, мощный, я помню его притягательную си?
лу. Когда вернулся на корабль, нашел письмо. Впервые ло?
жусь спать с более или менее легким сердцем.

[178]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

черные башмаки. Лет шестидесяти, невысокий, тщедушный,
напоминающий упрямую крысу. Всегда один за столом, один
на палубе в своем шезлонге, стоящем всегда на одном и том
же месте, он неизменно читает какой?нибудь номер “Нувель
литтерэр”, коих у него, видимо, немалый запас, причем каж?
дый из них он прочитывает от корки до корки. Он курит сига?
ру за сигарой и ни с кем не разговаривает. Единственный раз,
когда я слышал его голос — это когда он спросил у матроса,
толсты ли морские свиньи или тощи. Случается, он пьет (пас?
тис) в компании молодого немецкого швейцарца, не говоря?
щего по?французски. Сам же он не говорит по?немецки. У них
получается беседа глухонемых. Сегодня вечером, наблюдая за
ним во время прогулки по палубе (сделал четыре круга), заме?
тил, что он ни разу не взглянул на море. На борту никто не
знает, чем он занимается.
Перед ужином смотрел на закат. Но солнце погрузилось в
туман задолго до горизонта. Сейчас по левому борту море окра?
шено в розовый, по правому — в голубой. Бороздим бескрайние
просторы. До Рио земли не будет. Вечер выдался неожиданно
прекрасный. Вода густа и постепенно гаснет. Небо раздается
вширь. В час, когда, кажется, все стихло, из воды выныривают
сотни морских свиней, гарцуют несколько мгновений и уст?
ремляются к горизонту, прочь от человека. Когда они исчеза?
ют, воцаряются безмолвие и тревожная настороженность, из?
начально свойственные морю. После ужина возвращаюсь на
палубу, иду на нос и снова смотрю на море. Оно великолепно —
тяжелое, расшитое узорами. Неожиданно налетает ветер, уда?
ряет в лицо. По каким далям гулял он, прежде чем прилететь
сюда? И вообразить невозможно. Чувствую себя одиноко и не?
много потерянно, но в груди крепнут силы и восторг — в ожи?
дании будущего, которого не ведаю, перед величием моря, ко?
торое меня чарует.
8 июля
Бессонная ночь. Весь день слонялся с дурной головой и
пустым сердцем. Море враждебно. Небо затянуто. Палубы
безлюдны. Впрочем, после Дакара нас осталось не более два?
дцати пассажиров. Слишком устал сегодня, чтобы описывать
море.
9 июля
Спал чуть лучше. С утра гулял по просторным, пустынным
палубам. Пассаты, встретившиеся на пути, принесли с собой
свежесть. Резкий порывистый ветер нещадно треплет море,
ерошит его мелкими беспенными волнами.

10 июля
С утра пересекаем линию экватора. Погода — как в районе
Сены?и?Уазы: прохладная, даже промозглая, небо в бараш?
ках, море тоже. Торжества по поводу пересечения экватора
отменили из?за малого количества участников, вместо это?
го — игры в бассейне. Кроме того, провел некоторое время с
эмигрантами на носу корабля: они играют на аккордеоне и
поют, обратившись лицом к пустынному морю. Снова заме?
тил среди них уже начавшую седеть женщину, замечательно
статную и благородную, с прекрасным гордым и нежным ли?
цом, с тонкими, как стебли, руками и завораживающей по?
ходкой. Рядом с нею всегда ее муж, высокий светловолосый
человек, очень молчаливый. Навел справки: она покинула
Польшу и спасается от русских, надеясь найти политическое
убежище в Южной Америке. Из бедных. Глядя на нее, часто
думаю о вульгарных расфранченных дурнушках, что зани?
мают каюты первого класса. Не могу решиться заговорить
с ней.
День прошел спокойно. Кроме разве что пышного ужина
в честь пересечения экватора. Мне трудно выносить общест?
во более четырех человек. История мадам К. Ее бабушка:
“Ах! Я в жизни до всего касалась лишь слегка”. Муж в ответ:
“Помилуйте, дорогая моя, вы, однако ж, подарили мне двоих
сыновей!”

[179]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

Немного поработал, но в основном болтался без дела. За?
метил, что не записываю разговоры с пассажирами. Некото?
рые из них меж тем интересны, например, Деламен — изда?
тель — и его жена. Прочел написанный им прелестный
роман о верности. К этому еще вернусь. Но главная причина
в том, что мое внимание сейчас занято не людьми, а морем и
той печалью где?то внутри меня, к которой я непривычен.
В 6 вечера, как всегда, закат с классической музыкой из
громкоговорителя. В тот момент, когда солнце скрывается за
грядой облаков, скопившихся у самого горизонта, звучит “Ток?
ката”. В оперно?торжественном небе широкие пурпурные по?
теки, распушенные черные хлопья, хрупкие нагромождения,
словно сделанные из проволоки и перьев, выстраиваются в
черно?красно?зеленую композицию, непрерывно меняясь мес?
тами в переменчивом свете, — воистину величественный ба?
лет. “Токката” над уснувшим морем, под царственно?празднич?
ными небесами... Незабываемо. Корабль замер, пассажиры
сгрудились на палубах у западного борта, затихли, онемели,
прислушиваясь к чему?то сокровенному внутри себя, вырван?
ные из убожества своего существования, из боли бытия.

[180]
ИЛ 12/2014

После ужина пассажиров потчуют Лорелом и Харди1. Я
же сбежал от всех на нос созерцать луну и Южный Крест, к
которым мы неуклонно приближаемся. Как до странности
мало звезд в здешнем небе и какие они анемичные. Вспоми?
наю наше алжирское ночное небо, густо сверкающее созвез?
диями.
Долго стоял и смотрел на море. Вопреки всем усилиям и
самоувещеваниям не могу справиться с тоской, причины ко?
торой сам не понимаю.
11 июля
Занимается день, мы в центре экваториальной зоны,
дождь льет как из ведра. Валы размашисто окатывают палубу,
но жара при этом стоит удушающая. В середине дня небо
вдруг прояснилось, хотя море никак не утихнет, корабль бол?
тает из стороны в сторону. В столовую вышли не все. Рабо?
тал. Худо. К вечеру небо снова заволокло тучами, они сгуща?
лись с каждой минутой. Внезапно настала ночь, и море
сделалось чернильно?черным.

Писатель путешествует

12 июля
Дождь, ветер, море беснуется. Многим плохо. Корабль
идет вперед, окутанный облаком водяной пыли. Спал и рабо?
тал. Ближе к вечеру выглянуло солнце. Мы уже на широте
Пернамбуку и повернули к берегу. К вечеру небо снова затяну?
лось. С континента движутся трагические тучи — посланники
грозной земли. Я осознал это неожиданно, и снова просну?
лись тревожные предчувствия, мучившие меня перед отъез?
дом. Впрочем, выйдет солнце — и все рассеется.
13 июля
Лучезарное солнце заливает ярким светом морские просто?
ры. Корабль купается в его ослепительных лучах. Бассейн, сол?
нечная ванна. Всю вторую половину дня работал. Через два
дня прибываем. Вдруг поразила мысль, что скоро покину этот
корабль, тесную каюту, где отсиживался дни напролет, когда
было муторно. Расстанусь с морем, которое вдыхало в меня си?
лы. Это немного пугает. Надо будет снова жить, говорить. Лю?
ди, лица... играть какую?то роль — но на это нужно больше сил,
чем у меня есть. По счастью, я в прекрасной физической фор?
ме. И все же бывают минуты, когда не хочется никого видеть.

1. Знаменитый американский комический дуэт, сложившийся в эпоху немо"
го кино, а затем озвученный.

Поздней ночью, один посреди уснувшего корабля, смот?
рю на море. Диковинная южная луна, приплюснутая на ма?
кушке, высвечивает на воде дорожку, тянущуюся на юг. Пред?
ставляю себе тысячи километров безлюдных просторов и
эти плотные, лоснящиеся воды, лежащие как маслянистая
пашня. Воплощение покоя.

[181]
ИЛ 12/2014

15 июля
В четыре утра меня разбудили шум и гам на верхней палу?
бе. Вышел. Еще темно, но берег уже виден: сильно изрезан?
ный, круглящийся одинаковыми ровными кряжами — древ?
ний профиль, очертания одного из самых древних
континентов земли. Вдали — огни. Идем вдоль берега, ночь
редеет, поверхность моря чуть зыбится, мы делаем широкий
маневр, и огни оказываются прямо перед нами, вдалеке. Вер?
нулся в каюту. Когда вышел во второй раз, обнаружил, что
мы уже в заливе — огромном, чуть дымящемся в свете рож?
дающегося дня, с неожиданными сгустками света, которые
оказываются островами. Туман внезапно рассеивается. Пе?
ред нами предстают огни Рио?де?Жанейро, рассыпанные
вдоль побережья. “Сахарная голова”1 с четырьмя огоньками

1. Гора в восточной части Рио"де"Жанейро, возвышающаяся над заливом
Гуанабара; одна из достопримечательностей города.

Альбер Камю. Путевые заметки

14 июля
Весь день отличная погода. Заканчиваю работу, во всяком
случае ту часть, которую можно сделать на корабле, от осталь?
ного пришлось отказаться. Днем в нескольких сотнях метров
от корабля на поверхности воды появилось огромное черное
животное, покачалось немного на волнах и выпустило в воздух
два фонтана брызг. Бармен, стоявший рядом со мной, сказал,
что это кит. Размеры, мощь движений, одинокий вид этого су?
щества впечатляли... однако, я отреагировал скептически. Во
второй половине дня — письма, укладывание чемоданов. Вече?
ром — прием у капитана и торжественный ужин в честь 14 ию?
ля. Наконец?то ясный закат без тумана. По обеим сторонам от
заходящего солнца — первые бастионы Бразилии, выступаю?
щие черными силуэтами на прозрачном небе. Мы танцевали,
подписывали на память меню, обменивались визитными кар?
точками и совершенно искренне обещали друг другу непремен?
но увидеться. Но завтра мы друг друга позабудем. Лег поздно,
без сил, на сон грядущий урезонивал себя, чтобы ступить на не?
знакомый континент со свежей головой.

[182]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

на макушке, и, на самой высокой горной вершине, которая,
кажется, придавила город, — огромный, ярко освещенный,
удручающий Иисус Христос. По мере того как свет прибыва?
ет, город виден лучше: он зажат между морем и горами, тя?
нется вдоль берега, до бесконечности. Огромные здания —
это центр. У нас над головами то и дело слышен рев — это са?
молеты взлетают в предутренних сумерках: пока внизу они
неразличимы, потом отрываются от земли, летят к морю и
проносятся над кораблем, оглушая и едва не задевая нас
крыльями. Мы на рейде, почти правильным кольцом нас ок?
ружают горы. Наконец небо окрашивается в кровавые тона,
близится восход. Из?за восточной гряды выглядывает солн?
це, смотрит на обращенный к нему город и начинает восхож?
дение в бледное и чистое небо. Богатство и великолепие кра?
сок, играющих на водах залива, на горных кряжах и
небосводе заставляют всех смолкнуть. Проходит минута, цве?
та вроде бы все те же, но это уже открытка. Природа не тер?
пит, когда чудеса длятся слишком долго.
Обычные формальности. Сходим на берег. И сразу меня
подхватывает вихрь, которого я опасался. Журналисты успе?
ли подняться на борт. Вопросы, вспышки фотоаппаратов.
Всё как всегда — не хуже, не лучше. Едва ступил на землю
Рио — ко мне устремились мадам М. и высокий бразильский
журналист, которого я уже видел в Париже, страшно милый.
И начались мои мучения. В сумбуре первого дня набросал
следующее.
1. Мне предлагают на выбор комнату в резиденции посла,
где никого нет, и номер в роскошном отеле, какие встретишь
повсюду. От ненавистного отеля отказываюсь, зато счастлив
очутиться в простой и уютной комнате в совершенно пустой
резиденции.
2. Бразильские автомобилисты — либо бесшабашные пси?
хи, либо хладнокровные садисты. Уличное движение здесь
стихийно и никем не регулируется, главный закон — обо?
гнать других.
3. Самый разительный контраст здесь представляют фе?
шенебельные отели, современные высотные здания — и, бук?
вально в ста метрах от них, фавелы, убогий пригород, сараи,
лепящиеся по склонам холмов, где нет ни воды, ни света. Там
живет нищее население — как черное, так и белое. Женщины
спускаются за водой к подножию холмов, стоят в очереди, а
потом с жестяными бидонами на голове поднимаются на?
верх — как кабильские женщины. Пока они ждут воды, перед
ними проплывает бесконечная молчаливая череда никелиро?
ванных монстров — американская автомобильная продукция.

[183]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

Нигде еще роскошь и нищета не казались мне столь тесно
слитыми, как здесь. Один из моих спутников возражает: “По
крайней мере, им не скучно жить”. С одной стороны, жало?
бы, с другой — цинизм, великодушен только Б. Он обещает
показать мне фавелы, которые прекрасно знает: “Я был ре?
портером криминального отдела и коммунистом. Вдвойне
удобное положение, чтобы изучить нищенские кварталы”.
4. Люди. Обедали вместе с мадам М., Б. и каким?то нота?
риусом — сухопарым, хорошо образованным и остроумным.
Запомнил только, что зовут его Аннибал: немудрено, ибо
Кантри?клуб носит его имя; там теннисные корты, зеленые
лужайки и молодежь. У Аннибала шесть дочерей, все краса?
вицы. Он говорит, что в Бразилии любовь и религия любо?
пытнейшим образом срослись между собой. Одному бразиль?
скому литератору, переведшему Бодлера, он послал такую
телеграмму: “Просьба немедленно перевести меня обратно
на французский”. И подпись: Бодлер. В испанской глубинке
много утонченных идальго его типа.
5. Бразилия имеет на вооружении три?четыре военных
корабля. Мне показали один из них: с виду он вполне заслу?
женный и носит имя “Terror do Mondo”. Участвовал в не?
скольких революциях.
6. Опять люди. После обеда был прием у мадам М. Велико?
лепная квартира с видом на залив. Близость воды приятна.
Собралось много народу, но я позабыл все имена. Был пере?
водчик Мольера, который — как рассказал мне его добрей?
ший собрат по перу — добавил еще один акт к “Мнимому
больному”, потому что пьеса недостаточно длинна для полно?
ценного спектакля. Еще был некий польский философ, от ко?
торого да хранит меня небо. Молодой французский биолог,
ужасный симпатяга, в командировке в здешних краях. А еще
молодые темнокожие актеры из труппы, которая собирается
ставить моего “Калигулу”; я обещал поработать с ними. В
труппе нашелся один говорящий по?испански, и мы, отойдя
в сторонку, несмотря на мой устрашающий испанский, усло?
вились пойти в воскресенье на негритянский бал. Мой собе?
седник был в восторге, оттого что мы надули официальных
представителей, и не уставал повторять “Segreto. Segreto”.
7. Когда я уж думал, что дело идет к концу, мадам М. сооб?
щила, что ужинать я должен с одним бразильским поэтом. Я
ничего не ответил и решил с завтрашнего дня покончить со
всем, что не является первостепенной необходимостью. А по?
ка что смирился. Однако я оказался не готов к ожидавшему ме?
ня испытанию. Явился поэт: необъятный, апатичный, с при?
щуренными глазами и опущенными уголками рта. Временами

[184]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

он беспокойно вскидывался, жестикулировал, потом, задыха?
ясь, откидывался на спинку кресла. Затем вскакивал, начинал
ходить, но снова падал в кресло. Он рассуждал о Бернаносе,
Мориаке, Бриссоне, Галеви1. Похоже, он знает всех на свете. С
ним обошлись несправедливо. Он не вникает в детали франко?
бразильских отношений, зато создал совместно с французами
завод по производству удобрений. Орденом его за это никто не
наградил. Всех врагов Франции, какие только есть в стране, на?
градили, а его нет. И все такое прочее...
На мгновение он погрузился в свои мысли, страдая от че?
го?то невидимого, и наконец передал слово некоему сеньори?
то, который словно только того и ждал. Этот сеньорито по?
хож на тех, что в 36?м году выгуливали породистых собак на
Кайе Майор в Пальма?де?Майорка, прежде чем отправиться
смотреть, с видом знатоков, на публичную казнь2. Он уверен?
но чеканил слова: вам надобно посмотреть то, вам надобно
сделать это, Бразилия де страна, где все с утра до вечера тру?
дятся, тут нет никаких пороков, на это ни у кого нет времени,
потому что все заняты делом, и сам Бернанос ему сказал... и
Бернанос создал в этой стране особый стиль жизни, ах, здесь
все так любят Францию...
Напуганный перспективой провести вечер в этой компа?
нии, я подговорил молодого биолога (его зовут Летарже) по?
ехать с нами. В машине я попросил выбрать не слишком рос?
кошный ресторан. Поэт приподнял на сиденье свои 150 кило
и, воздев кверху палец, возгласил: “В Бразилии не знают рос?
коши. Мы бедны, мы нищи!”, — после чего братски похлопал
по плечу шофера в галунах, который вел его огромный
“крайслер”. Произнеся эту знаменательную фразу, поэт со?
крушенно вздохнул и вернулся в свою телесную оболочку, да?
бы рассеянно предаться переживанию одного из своих ком?
плексов. Сеньорито стал показывать нам Рио, который
находится на той же широте, что и Мадагаскар, но намного
красивее Тананариве. “У нас все трудятся”, — еще раз напом?
нил сеньорито, развалясь на подушках. Неожиданно поэт ве?

1. Жорж Бернанос (1888—1948) — французский писатель, в 1938—1945 гг.
живший в Бразилии; Бриссон — возможно, речь идет о Барнабе Бриссоне
(1531—1591) — французском магистрате и государственном советнике, или
о Матюрэне"Жаке Бриссоне (1723—1806) — французском ученом, орнито"
логе, члене Академии наук, чьи труды по систематизации книг опередили
знаменитую “Естественную историю” Бюффона; Фроманталь Галеви
(1799—1862) — французский композитор, член института Франции, автор
многочисленных опер и балетов.
2. Судя по всему, Камю вспоминает свой визит на Майорку в 1935 г., а также
ссылается на книгу Жоржа Бернаноса “Большие кладбища под луной”.

1. Возможно, речь идет об Альбере Бегене (1901—1957) — швейцарском из"
дателе и специалисте по немецкому романтизму. Анри Мишо (1899—
1984) — французский поэт, художник, путешественник и экспериментатор
в различных творческих областях. Жюль Сюпервьель (1884—1960) — фран"
цузский поэт, писатель, драматург, проведший часть детства в Уругвае и
впитавший эту культуру.

[185]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

лел остановить машину у аптеки, с превеликим трудом вы?
брался наружу и попросил нас подождать, потому что ему на?
до сделать укол. Пока мы ждали, сеньорито пояснил: “Бедня?
га, у него сахар”. Летарже вежливо осведомился: “И что,
растет?” — “О да! Растет!” Меж тем поэт вернулся и со стена?
ниями рухнул на убогое сиденье своего скромного автомо?
бильчика. Мы остановились неподалеку от Рыночной площа?
ди, у ресторана, где кормят только рыбой. В очень высокой
четырехугольной зале, залитой резким неоновым светом, мы
сами были похожи на бледных рыб, плавающих в воображае?
мой воде. Сеньорито взялся советовать мне, что заказать. Но
я смертельно устал и хотел что?нибудь легкое, поэтому отка?
зался от всего, что он предлагал. Поэту подали заказ быстро,
и он принялся за еду, никого не дожидаясь. Когда не получа?
лось справиться вилкой, он пускал в ход свои толстые паль?
цы. При этом он, не умолкая, говорил о Мишо, Сюпервьеле,
Бегене1 и т. д. Время от времени он замолкал, чтобы сплю?
нуть в тарелку рыбьи кости и несъедобные части рыбы. Я
впервые в жизни видел, чтобы подобные действия соверша?
ли, не меняя положения тела. Сохраняя идеально вертикаль?
ное положение, поэт, тем не менее, ни разу не промахнулся.
Наконец нам тоже принесли еду. Я обнаружил, что сеньори?
то заказал мне жаренные в масле креветки. Я отказался, пояс?
нив, на мой взгляд, вежливо?шутливо, что знаю это блюдо,
потому что его готовят в Алжире. Тут сеньорито не на шутку
разъярился. Все хотят сделать мне приятное, сказал он. Во
всяком случае, очень стараются. Не надо ждать от Бразилии
того, к чему мы привыкли во Франции, — и все в этом духе.
Наверное, из?за усталости на меня тоже напала злость, и я
отодвинулся от стола, намереваясь встать. Удержали меня
только своевременное и любезное вмешательство Летарже
да странная симпатия, которой я, вопреки всему, проникся к
их диковинному поэту. Я сделал над собой неимоверное уси?
лие, чтобы успокоиться. “О да, — изрек поэт, обсасывая паль?
цы, — в Бразилии надо много терпения, очень много”. В от?
вет я заметил только, что уж терпения мне не занимать.
Сеньорито остыл так же молниеносно, как вскипел, и, ста?
раясь загладить неловкость, наговорил мне комплиментов, от

[186]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

которых я вконец растерялся. Вся Бразилия, по его словам,
ждала меня с трепетом. Мой визит сюда — самое значительное
событие за долгие и долгие годы. Я здесь столь же знаменит,
как и Пруст... Его невозможно было остановить. Впрочем, вско?
ре он сам перешел к заключительной части: “Именно поэтому
вы должны быть терпеливы с Бразилией. Бразилия нуждается
в вашей снисходительности. Терпение — вот что нужно для
встречи с Бразилией...” — и так далее. Несмотря ни на что, тра?
пеза закончилась мирно, хотя сеньорито и поэт то и дело обме?
нивались репликами по?португальски, из которых я мог заклю?
чить, что они друг другу на меня жалуются. Впрочем, эта
бестактность с их стороны настолько естественна, что стано?
вится даже милой. Когда мы вышли из ресторана, поэт заявил,
что должен выпить кофе, после чего он отвезет нас, куда ска?
жем. Мы отправились в его клуб, копию английских клубов, где
мне пришлось выпить “настоящего” коньяка, которого мне во?
все не хотелось. Сеньорито улучил момент и принялся уверен?
но расписывать административные проблемы “Фигаро”, кото?
рые я знаю досконально и потому могу засвидетельствовать,
что он о них не имеет ни малейшего представления. Прав был
Шамфор1, когда говорил: коли хочешь понравиться в свете,
придется выслушивать то, что знаешь, от людей, которые ни?
чего в этом не смыслят. Я меж тем подал сигнал к отправле?
нию, а сеньорито не преминул торжественно заявить, указы?
вая на поэта, практически лежавшего в своем кресле с
поднятой как перископ рукой, в которой дымилась гигантская
сигара: “С. — величайший поэт Бразилии”. На что поэт, вяло
помахав перископом, ответил страдальческим голосом: “Нет
больше в Бразилии величайшего поэта”. Я думал, на этом все
кончится, но в вестибюле наш поэт вдруг снова воодушевился
и что есть силы вцепился мне в локоть: “Не двигайтесь! Смот?
рите во все глаза. Я сейчас вам покажу героя вашей будущей
книги”. По тротуару шел маленький щуплый человечек с узким
худым лицом, в шляпе набекрень. Поэт набросился на него,
почти задушил в нескончаемых бразильских объятиях и изрек:
“Вот человек! Он депутат из глубинки. Но это же Человек!” Тот
отвечал, что Федерико слишком добр. В разговор вмешался
сеньорито. Снова объятия, на этот раз силы равны, ибо наш
юноша принадлежит к легкому весу. Он распахнул пиджак депу?
тата и продемонстрировал револьвер в красивом чехле. Нако?

1. Себастьен"Рош Николя де Шамфор (1741—1794) — французский писа"
тель, афорист и мыслитель; к собранию его трудов в 1944 г. Камю написал
предисловие.

16 июля
Ранний подъем. Занимался. Переписывал набело свои за?
метки. Болтал с официантом, который меня обслуживает.
Он из Ниццы и мечтает уехать в Северную Америку, потому
что находит, что G. I.1 — славные ребята. Поскольку получить
американскую иммиграционную визу ему не удалось, он
приехал в Бразилию, рассчитывая, что здесь это сделать лег?
че. Но и здесь это непросто. Я спросил, чем он хочет зани?
маться в Штатах. Говорит, колеблется между боксом и шан?
соном. Пока что упражняется в боксе. В понедельник пойду с
ним вместе в тренажерный зал.
Обедали с Барлето у одной бразильской писательницы и
переводчицы. Прелестный дом, притулившийся на склоне
холма. Много народу, в том числе один романист, который, го?
ворят, написал бразильских “Будденброков”. Любопытный
случай фрагментарной образованности. По словам Б., он мо?
жет выдавать фразы вроде: “Английские авторы такие, как
Шекспир, Байрон и Дэвид Копперфильд”. Тем не менее он
весьма начитан. Так что мне все равно, пусть себе путает
Чарльза с Дэвидом, зато собой очень красив. Из блюд подали
бразильский кускус, который на поверку оказался рыбным пи?
рогом. Я спросил, нельзя ли мне присутствовать на футболь?
ном матче. Мои сотрапезники пришли в восторг и завопили
от радости, узнав, что у меня за плечами долгая карьера футбо?
листа. Так я случайно нащупал их главную страсть. Хозяйка до?
ма меж тем переводит Пруста. Во французской культуре все
тут довольно сведущи. Я предложил Б. пройтись по городу.
Широкие проспекты, запруженные громыхающими ма?
шинами, и в двух шагах от них — тихие пешеходные улочки,
весело сверкающие разноцветными вывесками. Это как если
бы на улице Сент?Оноре, между площадью Согласия, площа?
дью Мадлен и проспектом Оперы вдруг перекрыли автомо?
бильное движение. Цветочный рынок. Крошечный бар, где

1. Government Issued — американские солдаты (англ.).

[187]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

нец мы раскланялись... “Он прикончил сорок человек”, — вос?
хищенно отметил поэт. “Зачем?” — “Враги!” — “Вот как!” — “Ну
да, сначала он застрелил одного, затем прикрылся им и пере?
стрелял всех остальных”. — “Ношение оружия у нас узаконе?
но”, — не моргнув глазом пояснил Летарже. “Для него, во вся?
ком случае, ведь он депутат”. Поэт посмотрел на меня: “Ведь
правда, это совершенно ваш персонаж?” — “Пожалуй”, — согла?
сился я. Но он заблуждался: на самом деле персонаж — это он.

[188]
ИЛ 12/2014

можно выпить кофе из мизерных чашечек, сидя на миниа?
тюрных стульчиках. Бок о бок с небоскребами — мавритан?
ские дома. Барлето заставил меня прокатиться на трамвайчи?
ке — больше похожем на повозку зеленщика, — который
карабкался с горки на горку по крутым улочкам города. Так
мы добрались до самого высокого квартала, одновременно
бедного и роскошного. В сгущающихся сумерках город рас?
кинулся под нами до самого горизонта, устремляя вверх огни
световых реклам. На окрашенном в нежные цвета небоскло?
не вырисовывались контуры холма с фонтаном пальм на ма?
кушке. Небо дышало негой и какой?то почти щемящей тос?
кой. Обратно отправились пешком — вниз по лестницам, по
горбатым улочкам и наконец очутились в центре города. На
одной из первых же улиц — храм позитивизма. Там царит
культ Клотильды де Во1. В Бразилии из всего наследия Огю?
ста Конта больше всего почитают то, что приводит в замеша?
тельство. Чуть дальше нам встретилась готическая церковь
из армированного бетона. Еще дальше — храм, греческий.
Поскольку денег на строительство не хватило, колонны оста?
лись без капителей. Сели с Б. Н. поболтать в маленьком бист?
ро. Он чудный, иногда выдает что?нибудь глубокомысленное,
например: “Загорая на солнце, вместе с белизной кожи теря?
ешь невинность”. Мне кажется, он очень достойно перено?
сит трагедию эпохи. Расставшись с ним, отправился к мадам
Минёр на встречу с Абдиасом, чернокожим актером, а оттуда
все едем смотреть макумбу.

Писатель путешествует

Бразильская макумба
Когда я прибыл к мадам М., там царило смятение. “Отец свя?
тых” (служитель культа и главный исполнитель танцев), ко?
торый собирался устроить макумбу, испросил соизволения у
святого, почитавшегося в тот день, и получил отказ. Абдиас,
чернокожий актер, утверждал, что “отец святых” попросту
пожалел денег умилостивить заступника. Теперь надо ехать в
Кашиас, убеждал он, деревню километрах в сорока от Рио, и
там искать другую макумбу. За ужином мне объяснили, что
это такое. Это некое действо, смысл которого всегда один:
танцами и пением заставить бога снизойти к смертным и
войти в них. Цель — транс. От других ритуалов макумба отли?
чается тем, что соединяет в себе католическую веру и афри?
1. Клотильда де Во (1815—1846) — предмет любви и фанатического почита"
ния французского философа, основоположника социологии, Огюста Кон"
та (1798—1857).

1. Латиноамериканская водка.
2. Персонаж романа Камю “Чума”, олицетворяющий собой сопротивление
эпидемии, то есть фашизму.

[189]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

канские обряды. Что касается богов и святых, то у бразиль?
цев есть Эшу, злой дух и одновременно африканское божест?
во, и еще Огун — наш святой Георгий. Кроме того, почитают?
ся святые Козьма и Дамиан, и т. д. и т. п. Культ святых здесь
связан с ритуалами одержимости. Каждый день посвящен ка?
кому?то одному святому, которого нельзя почитать в другой
день за исключением тех случаев, когда главный “отец свя?
тых” дает особое соизволение. У “отца святых” есть дочери
(и сыновья, я полагаю), и он обязан проверять, насколько
глубоко они погрузились в транс.
Получив все необходимые сведения, мы выступаем в путь.
Проделываем в тумане сорок километров. Вечер, десять ча?
сов. Кашиас напоминает мне бутафорскую деревню для все?
мирной выставки с домами?стендами. Останавливаемся на де?
ревенской площади, где обнаруживаем десятка два машин и
тьму народа. Едва высадились, ко мне устремился молодой му?
лат и протянул бутылку агуардьенте1. Он поинтересовался, со
мной ли Тарру2, стал шутить и хохотать и представил меня
своим товарищам. Оказалось, он поэт. Как он рассказал, в Рио
стало известно, что мне собираются показывать макумбу, и
многие захотели воспользоваться случаем. (Надо заметить,
мне при этом велели хранить строжайшую тайну, что я со
всей наивностью и делал.) Абдиас навел справки и после это?
го уже не сходил с места. Мы остались посреди площади и бол?
тали о том о сем. Все остальные тоже держались беззаботно и
зевали по сторонам. Вдруг — всеобщее оживление. Абдиас ска?
зал, что надо ехать в горы. Погрузились в машины, проехали
несколько километров по абсолютно разбитой дороге, потом
снова встали, неизвестно зачем. Стали ждать: незаметно бы?
ло, чтобы кто?то о чем?то хлопотал. Потом опять тронулись.
Неожиданно машина резко свернула в сторону и поехала по
горной тропе. Она пыхтела и тужилась — но все же встала:
слишком крутой подъем. Мы вылезли и пошли пешком. Холм
был гол, почти без растительности, и чудилось, мы идем по
небу среди звезд. Пахло дымом. Воздух был такой плотный,
что казалось, раздвигаешь его лбом. Поднявшись на вершину
холма, мы услышали барабаны и далекое пение, которое, од?
нако, мгновенно смолкло. Двинулись на звук. Ни деревьев, ни
домов — пустыня. Наконец во впадине мы увидели подобие
ангара, довольно просторного, но без стен, один только ос?

[190]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

тов. Между опорами развешены бумажные гирлянды. Вдруг я
заметил, что к нам направляется вереница чернокожих деву?
шек, на них — белые платья из грубого шелка, низко подпоя?
санные на бедрах. Следом шел человек в красном балахоне,
с ожерельями из разноцветных клыков. Абдиас остановил его
и представил меня. Тот ответил серьезно и дружелюбно.
Вдруг опять заминка: мы должны присоединиться к другой
макумбе, в двадцати минутах ходьбы. Снова идем. На перекре?
стке я успел заметить зажженную свечу, воткнутую прямо в
землю, а также будки, в которых перед миской с водой и свеч?
кой — статуэтки не то святых, не то чертей (весьма грубые,
примитивные и безвкусные, в духе “сен?сюльпис”1). Мне пока?
зали Эшу — красного и свирепого, с ножом в руке. Тропинка
змеилась между холмов под усеянным звездами небом. Танцо?
ры и танцовщицы смеялись и шутили где?то впереди. Мы вер?
нулись к подножию холма, пересекли дорогу, по которой
приехали, и стали карабкаться на другой холм. Временами на
пути попадались хижины, сложенные из веток и обмазанные
глиной, внутри двигались тени, слышался шепот. Потом го?
лова процессии остановилась перед насыпью, обнесенной
камышовой изгородью. До нас доносились звуки барабана и
пение. Когда хвост процессии подтянулся, женщины, возглав?
лявшие шествие, взобрались на площадку и, пятясь, вошли в
камышовую калитку. За ними последовали мужчины. Мы ока?
зались в замусоренном дворе. Перед нами — небольшая лачуга
из глины и соломы, пение доносится оттуда. Входим. Несмот?
ря на примитивность конструкции, стены покрыты штукатур?
кой. Крышу посередине поддерживает что?то вроде мачты,
земля под ногами утрамбована. В глубине — ниша, в ней — ал?
тарь, над ним — лубочная картинка с изображением святого
Георгия. На стенах — картинки такого же типа. В углу, на не?
большом возвышении, украшенном пальмовыми листьями,
расположились музыканты с барабанами: два низких бараба?
на и один длинный. Когда мы вошли, в хижине уже было око?
ло сорока танцоров. И нас столько же, так что дышать почти
нечем. Я прислонился к стене и стал смотреть. Танцующие,
мужчины и женщины, расположились двумя кругами, мужчи?
ны внутри. Два “отца святых” (тот, что нас принимал, одет,
как и танцующие, в некое подобие белой пижамы) встали друг
против друга в центре. Они по очереди затягивают первые

1. Термин, вошедший в обиход в 1897 г. для обозначения дешевых, невысо"
кого качества предметов религиозного культа — статуэток, картин и т. д., —
продававшихся в многочисленных лавках неподалеку от церкви Сен"Сюль"
пис в Париже.

ноты распевов, все остальные тут же подхватывают, а оба хо?
ровода кружатся по часовой стрелке. Танец прост: это топта?
ние на месте, к которому прибавляется двойное волнообраз?
ное движение румбы. “Отцы” едва заметно обозначают ритм.
Мой португальский переводчик объяснил, что поющие про?
сят святого позволить гостям остаться. Между песнями — до?
вольно долгие паузы. Возле алтаря одна из поющих безоста?
новочно трясет колокольчиком. Танец пока вял, тяжел и
нарочит. Становится все душнее, паузы между песнями все то?
мительнее. Я отмечаю:
1) что танцующие ничуть не вспотели;
2) что среди них есть один белый мужчина и две белые
женщины и что танцуют они хуже остальных.
В какой?то момент один из танцующих шагнул вперед и
что?то сказал мне. Переводчик объяснил, что меня просят не
скрещивать на груди руки, потому что это мешает духам сни?
зойти. Я подчинился. Мало?помалу паузы между песнями сде?
лались короче, а танец энергичней. Кто?то принес зажжен?
ную свечу и воткнул ее в землю посреди хижины, рядом со
стаканом воды. Песни взывали к святому Георгию.

[191]
ИЛ 12/2014

Он является в свете луны,
Он уходит с лучами солнца,

и еще:

Кое?кто из танцующих, похоже, стал впадать в транс, но
транс, я бы сказал, спокойный: руки на пояснице, движения
скованно?механические, безжизненный взгляд устремлен в
одну точку. Красный “отец” полил водой вокруг свечи, наме?
тив на земле два концентрических круга. Танцы возобнови?
лись и продолжались уже без перерыва. Время от времени
кто?нибудь выходил на середину и танцевал совсем рядом с
кругами, избегая, однако, через них переступать. Потом они
ускорили ритм, начали конвульсивно дергаться и издавать не?
членораздельные звуки. С земляного пола столбом поднялась
удушающая пыль, отчего воздух сделался плотным и липким.
Все больше танцоров стало уходить из круга, они окружили
“отцов”, а те, в свою очередь, тоже стали двигаться быстрее
(“белый отец” танцевал отлично). Барабаны оглушительно
грохотали. Тут “красный отец” впал в неистовство: глаза его
засверкали, руки стали крутиться во все стороны; подгибая
колени, он начал припадать то на одну, то на другую ногу... и

Альбер Камю. Путевые заметки

Во мне поле битвы бога.

[192]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

вдруг встал, вперив в присутствующих страшный взор. Тогда
из темного угла вышел один из танцоров, опустился перед
“отцом” на колени и протянул ему меч в ножнах. “Красный
отец” вынул меч и принялся грозно им размахивать. Затем
ему поднесли огромную сигару. Вслед за ним закурили все, и
танец возобновился. Участники один за другим подходили к
“отцу” и падали перед ним ниц. Каждого из них он плашмя
ударял мечом по плечам, крест?накрест, потом поднимал, ка?
сался своим левым плечом их правого плеча и наоборот и с
силой толкал в круг, отчего в большинстве случаев с ними слу?
чался припадок. Реакция была разной: какой?то толстый негр
встал, как пригвожденный, и уставился недвижным взглядом
в шест, поддерживающий крышу; только дрожь пробегала по
его затылку. Другая, тучная белая женщина со звериным ли?
цом, лаяла, мотая головой. Но в самый страшный транс впали
молодые негритянки: они извивались, бились в конвульсиях,
не отрывая ног от земли. Головы их раскачивались взад?впе?
ред, как будто не держались на шее. Кричали и визжали те?
перь все. Потом женщины начали падать. Их поднимали, да?
вили ладонью на лоб, и они снова принимались танцевать,
пока сызнова не падали. Пик — это когда завопили все разом,
дикими хриплыми голосами, напоминавшими вой собак. Мне
сказали, что так будет продолжаться до рассвета. Было два ча?
са ночи. Жара, пыль, дым сигар, человеческие испарения —
не продохнуть. Я вышел, сам едва держась на ногах, и с насла?
ждением глотнул свежего воздуха. Люблю ночь и люблю не?
бо — гораздо больше, чем человеческих богов.
17 июля
С утра занимался. Пообедал с Ж. и двумя бразильскими
профессорами. Итого три профессора — правда, все трое ми?
лейшие. Затем к нам присоединился Люсьен Февр1, молчали?
вый старичок, и мы отправились на машине колесить по го?
рам, окружающим Рио. Сады Тижука, часовня Майринк, гора
Корковаду, снова залив Рио, который я уже видел неодно?
кратно, при разной погоде. А еще пустынные, растянувшиеся
на тысячи километров пляжи к югу от города, белый песок,
изумрудные волны — и так до самого Уругвая. Тропический
лес в три уровня. Бразилия — не для людей. Все, что ими здесь
создано, — плод неимоверных усилий. Природа душит челове?
ка. “Достаточно ли только пространства, чтобы создать куль?
туру?” — спросил у меня славный бразильский профессор. Во?

1. Люсьен Февр (1878—1956) — французский историк.

18 июля
Над заливом курится пар и льет дождь. Утро провел спо?
койно, за работой. Обедал вместе с Лажем в симпатичном
портовом ресторанчике. В 3 часа — рандеву с Барлето, по?
едем смотреть рабочее предместье. Сели на пригородный

[193]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

прос бессмысленный. Но только эти пространства и сораз?
мерны техническому прогрессу. Чем быстрее летит самолет,
тем менее значимы Франция, Испания, Италия. Это были на?
циональные государства, теперь это провинции, а завтра они
превратятся в деревни. Будущее не за нами, мы ничего не мо?
жем противопоставить этому неукротимому движению. Гер?
мания проиграла войну, потому что была национальным госу?
дарством, современная же война потребовала бы имперских
средств. Завтра вообще вопросы будут решаться в масштабе
континентов. Сейчас две великие империи борются за этот
континент. Что тут поделаешь? Единственная надежда, что в
Латинской Америке родится новая культура, которая помо?
жет остановить это техническое помешательство. Вот что я
пытаюсь разъяснить, хоть и нескладно, моему собеседнику,
пока песок утекает струйками сквозь наши пальцы, а перед на?
ми шипит море.
Продрогнув в машине и у ног Христа на горе Корковаду,
вернулся к себе ждать верного Абдиаса, который после ужина
должен вести меня танцевать самбу. Тоскливый вечер. В квар?
тале, сильно удаленном от центра, примитивный дансинг, ес?
тественно, освещенный неоном. Присутствуют практически
одни черные — но здесь это означает нескончаемое разнооб?
разие оттенков. Удивительно, как эти чернокожие медленно
танцуют. Я думаю, дело в климате. Гарлемские безумцы здесь
бы остепенились. И все же этот дансинг ничем не отличается
от других дансингов в других странах, кроме, разве что, цвета
кожи танцующих. В связи с этим я заметил, что мне бы не ме?
шало преодолеть в себе обратный предрассудок: я a priori люб?
лю темнокожих и часто вижу в них достоинства, которых у
них нет. Но стоит вообразить, что кожа у них белая, и они
сразу превращаются в тщедушных приказчиков и рахитич?
ных клерков. Абдиас со мной согласен. Раса эта красотой не
отличается. Однако среди мулаток, которые мгновенно при?
строились за наш столик, — не потому что он наш, а потому,
что здесь можно выпить, — есть несколько прехорошеньких.
Одна из них, с охрипшим голосом, показалась мне особенно
трогательной, но вялую самбу я танцевал с другой, всячески
стараясь разжечь в себе аппетит, пока в конце концов не осоз?
нал, что смертельно скучаю. Такси. Домой.

[194]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

поезд. Meier. Todos os santos1. Madeidura. Поражает арабский
образ жизни. Магазины без витрин. Всё на улице. Встретил
катафалк: кенотафий2 в стиле “ампир” с массивными позоло?
ченными бронзовыми колоннами, водруженный на грузови?
чок, выкрашенный в черный цвет. Для богатых: запряжен ло?
шадьми. Напоказ — броские ткани. Ехали по бесконечному
пригороду в тряском трамвае. Улицы в основном пустынны и
унылы. (Толпы рабочих собираются у городской заставы,
что напоминает мне Б.3.) Но время от времени вокруг какой?
нибудь приманки — центра, площади, непременно освещен?
ной неоном, красными и зелеными огнями (средь бела
дня), — собирается разноцветная толпа, над которой иной
раз орет громкоговоритель, комментируя футбольный матч.
Если подумать, в мире все больше таких толп, они растут и
множатся и скоро целиком заполонят наш земной шарик.
Здесь я лучше понимаю Рио — лучше, чем на Капакабане. Го?
род кажется мне растекшимся во все стороны масляным пят?
ном. Обратно вернулся в lota»ao, что?то вроде коллективного
такси. На дороге мы стали свидетелями несчастного случая —
одного из тех, что постоянно здесь происходят из?за немыс?
лимого уличного движения. Бедный старый негр переходил
сверкающую огнями улицу и был сбит автобусом, который
отбросил его, как теннисный мяч, на десять метров вперед, а
потом объехал тело и умчался. А все из?за дурацкого закона:
шофера посадят в тюрьму, если застанут на месте преступле?
ния, не возьмут с поличным — ничего ему не будет. Старый
негр так и остался лежать на дороге, и никто его не подоб?
рал. Удар бампера оказался столь мощным, что свалил бы да?
же быка. Позже, как я узнал, тело старика прикрыли просты?
ней, в луже крови поставили зажженные свечи, а машины
продолжали ехать, и все это длилось до тех пор, пока на ме?
сто происшествия не прибыли наконец власти, дабы навести
порядок.
Вечером ужинал у Робера Клавери. Были одни францу?
зы — немного перевел дух. “Когда рядом говорят на чужом
языке, — заметил Хаксли4, — все в тебе протестует”.
19 июля
Чудесная погода. Прелестная близорукая журналистка.
Почта. Обед с четой Деламенов в каком?то подобии вокзаль?

1. Залив Всех Святых в Баие.
2. Надгробный памятник без захоронения.
3. Вероятно, имеется в виду Белькур, пригород Алжира.
4. Олдос Леонард Хаксли (1894—1963) — английский писатель.

20 июля
Утром катались на моторной лодке по заливу Рио. Погода
великолепная, только легкий свежий ветерок треплет немно?
го водную гладь. Прошли вдоль островов; уютные маленькие
пляжи (два соседних называются Адам и Ева). И наконец иску?
пались в чистой прохладной воде. После полудня отправились
к Мурильо Мендесу, больному поэту. У него тонкий пытливый
ум. Один из двух?трех действительно интересных людей, кото?
рых я здесь встретил. Вечером — моя лекция. Приехав, обнару?
жил толпу у входа. Клавери и прелестная мадам Петижан со?
брались уходить, не найдя свободных мест. С большим трудом
удалось их посадить. Зал на 800 человек, но народу намного
больше: стояли в проходах, сидели на полу. Представители
светского общества, дипломаты и так далее, разумеется, при?
были с опозданием: у них был выбор между стоячим и подве?
шенным положением. Посол Испании устроился за кафедрой
на каком?то приступочке. Это послужит ему уроком. Ко мне
пробился Нину, испанский беженец, с которым мы познако?
мились в Париже. Он возглавляет группу campeones (борцов
за идею) на какой?то фазенде в ста километрах от Рио; проде?
лал этот долгий путь, чтобы послушать su compa…ero, то бишь
меня. Завтра утром двинется обратно. Когда подумаешь, что
представляют собой сто километров в этом захолустье, по
этим дорогам... Я растроган до слез. Он достал пачку сига?
рет — тех, что больше других, по его словам, напоминают
gusto frances (французский вкус), — и угостил меня. Я его уже
не отпустил, совершенно счастливый оттого, что в этом зале
у меня есть друг. Вот для таких, как он, я и буду говорить, по?
думал я. Что и сделал — еще более ясно, отчетливо и вооду?
шевленно, чем когда бы то ни было. И слушали меня такие,
как Н., и еще, как мне показалось, молодежь. Что касается
светской публики — сомневаюсь. Потом меня осаждали. Пой?

[195]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

ного буфета — разумеется, кругом неон. Трапеза. Мрачные
думы. Ближе к вечеру — посещение театральной школы. Бе?
седа с преподавателями и студентами. Ужин у Шапассов с на?
родным поэтом Манюэлем Бандерой, невысоким человеч?
ком весьма тонкого ума. После ужина Каими, чернокожий
музыкант, автор всех самб, которые поют в стране, исполнял
под гитару свои песни. В них — томящая душу печаль. Море,
любовь и тоска по Баие. В скором времени к певцу присоеди?
нились все, и можно было видеть, как негр, депутат, препода?
ватель университета и нотариус, как будто для них это при?
вычное дело, распевают хором. Совершенно всем этим
очарован.

мал несколько искренних взглядов. Остальное — комедия. Лег
в двенадцать, вставать в 4.30: лечу в Ресифи.

[196]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

21 июля
Подъем в четыре. Проливной дождь. За несколько шагов
от дверей посольства до такси вымок до нитки. На аэровокза?
ле — бесконечные формальности, спал на ходу. Потом нескон?
чаемая дорога до аэродрома. В этом климате зачастую вымо?
каешь дважды — сначала под дождем, затем от пота. В
аэропорту долгое ожидание. Наконец выяснилось, летим
только в 8.30. Ненавижу самолеты. Пока жду, изучаю таблицу
расстояний между Рио и столицами мира. До Парижа 10 000
километров. Проходит две минуты — и тут радио начинает иг?
рать “Жизнь в розовом свете”. Самолет взлетал тяжело, под
дождем и низко нависшим небом. Пытался поспать, безре?
зультатно. Четыре с половиной часа спустя приземлились в
Ресифи, и дверь самолета распахнулась, выпуская нас на вы?
жженную солнцем красную землю. Здесь мы снова на эквато?
ре. После бессонной ночи, в лихорадке из?за того, что просту?
дился нынче утром, едва стою на ногах, меня шатает. Никто
меня не встретил. Впрочем, кажется, самолет прилетел слиш?
ком рано. Так что сижу и жду в пустынном зале, по которому
гуляет знойный ветер, и смотрю вдаль на кокосовые рощи,
окружающие город. Вот наконец и делегация. Все любезны. В
числе прочих — трое французов ростом за метр восемьдесят.
Видные у нас представители. В путь. Красная земля и кокосо?
вые пальмы. И вдруг — море и необъятные пляжи. На набе?
режной отель. За парапетом высятся мачты. Постарался за?
снуть. Ничего не вышло. Четыре часа. За мной приехали.
Сопровождать меня будет директор “Газеты Пернамбуку” —
самой старой газеты в Южной Америке. В городе замечатель?
ные колониальные церкви, по преимуществу белые, иезуит?
ский стиль смягчен облицовочной штукатуркой. Внутри ба?
рокко, но без европейских излишеств. Особенно хороша
Золотая капелла. В ней великолепно сохранились azulejos (из?
разцы). Вот только, как и на картинах, “злые”, то есть Иуда,
римские солдаты и прочие, были изуродованы народом. Лица
у них обезображены и выпачканы кровью. Меня приводит в
восхищение старый город: маленькие домишки — красные,
голубые, рыжие, — улицы, мощенные широкими острыми бу?
лыжниками. Площадь перед церковью Сан?Педро. Рядом —
кофейная фабрика, поэтому церковь вся черна от копоти жа?
ровен. В буквальном смысле покрыта слоем кофе.
Ужинал в одиночестве. Откуда?то — звуки умирающего ор?
кестра. У изгнания своя сладость. После ужина — мое выступ?

ление, в зале около сотни слушателей. Когда я закончил, они
выглядели усталыми. Ресифи мне решительно нравится. Эта?
кая тропическая Флоренция с кокосовыми рощами, красны?
ми горами и белыми пляжами.

[197]

Альбер Камю. Путевые заметки

ИЛ 12/2014

22 июля
Проснулся совсем больной и с температурой. Ноги как
ватные. Собрался и стал ждать трех интеллектуалов, которые
непременно хотят со мной встретиться. Двое оказались при?
ятными. Поехали все вместе осматривать Олинду, старинный
городок на берегу залива, напротив Ресифи. Там множество
церквей и очень живописный францисканский монастырь.
По возвращении меня трясло и ломало, глотал аспирин и
джин. Обед у консула. После обеда — прогулка вдоль моря по
кокосовой роще. Сквозь прогалы видно море и на нем — па?
русники junsahеs, что?то вроде узких плотов, состоящих из
связанных веревками стволов очень легкого дерева. Говорят,
эти хрупкие с виду конструкции могут держаться на плаву
много дней подряд. Все море в бликах. Воздух раскален и сле?
пит, в глазах мелькают тени кокосовых пальм. Болезнь наби?
рает силу. Попросился отдохнуть перед выступлением, назна?
ченным на 5. Заснуть не удалось. Круглый стол я выдержал
благодаря двум виски. Сразу после отправились на специаль?
но ради меня устроенные народные гуляния. Мне вкололи
прививку против гриппа. Песни и танцы вполне заурядны.
Какая?то липовая макумба. Зато bomba?menboi — потрясаю?
щая. Это что?то вроде гротескового танца, исполняемого ак?
терами в масках или в обличье тотемных персонажей, на тра?
диционную тему: заклание быка. Спектакль представляет
собой частичную импровизацию, при этом герои декламиру?
ют стихотворный текст и танцуют. Представление длилось
час, но мне сказали, что в принципе оно может длиться всю
ночь. Маски просто фантастические. Два клоуна в красном,
“морской конек” внутри карусельной лошадки, аист, фанфа?
рон, одетый гаучо, то есть пастухом, два индейца и, разумеет?
ся, бык. Кроме того, “мертвец, несущий живого” — что?то вро?
де куклы о двух туловищах, приводимой в движение одним
актером; cachasa (пьяница), сын коня — гарцующий жеребец,
человек на ходулях, крокодил и, по меньшей мере, трехметро?
вая смерть, созерцающая действо откуда?то из поднебесья.
Вместо оркестра — барабан и румба. Религиозные истоки дей?
ства очевидны (в тексте еще сохранилось несколько молитв).
Но все это тонет в бесноватом танце, когда гротескном, когда
грациозно?изысканном. Заканчивается представление умер?
щвлением быка, почти сразу же воскресающего: он убегает,

унося между рогов маленькую девочку. Заключительная часть:
громогласный вопль “Да здравствует сеньор Камю и сто ца?
рей Востока!” Возвращаюсь к себе вконец разбитый.

[198]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

23 июля
Девять утра. Отъезд в Баию. Самочувствие чуть лучше. Но
температура держится, и по?прежнему ломит все тело. В са?
молете, Бог весть почему, страшный холод. И ужасно болта?
ет. Три часа лету, потом под нами раскидывается широкое
пространство с невысокими холмами, словно бы укутанными
снегом. Видимость снега создается очень белым песком, ти?
пичным для здешних мест. Эти первозданно?чистые валы ок?
ружают Баию девственной пустыней. От аэродрома до горо?
да шесть километров дороги, вьющейся средь банановых
плантаций и другой пышной растительности. Земля совер?
шенно красная, а живут здесь одни темнокожие. Баия напо?
минает старый арабский квартал в Алжире, кишащий людь?
ми, убогий, грязный и прекрасный. Из прохудившихся
парусов и старых досок здесь сооружают огромные рынки,
рядом с ними — дряхлые низкие лачуги, обмазанные цветной
известью — красной, салатовой, голубой и т. д.
Обед в порту. Большие лодки под охряно?голубыми тре?
угольными (латинскими) парусами выгружают грозди бана?
нов. Нам подали такие перченые блюда, что и паралитик вос?
станет. Перед окном моего номера под серым небом
раскинулся залив — круглый и чистый, окутанный странной
тишиной, и неподвижные паруса вдали кажутся пленниками
неожиданно застывшего моря. Местный залив мне нравится
больше, чем залив Рио, чересчур театральный на мой вкус.
Этот уютней и овеян поэзией. С самого утра на город перио?
дически обрушиваются шквальные ливни. Они превратили в
бурлящие потоки разбитые улицы Баии. Едем, прокладывая
себе путь меж волнами, то и дело накрывающими машину.
Посмотрели церкви. Такие же, как в Ресифи, хотя культу
здесь уделяют больше внимания. В церкви Господа Иисуса
(Bon?Jеsus) много благодарственных подношений, ex?voto (му?
ляжи, ягодицы, рентгеновские снимки, капральские галуны).
Дышать нечем. Барокко церквей гармонично и однообразно.
В сущности, это единственное, на что тут стоит посмотреть.
Но посмотреть — дело минутное. Остается жизнь как таковая.
Правда, на этих бескрайних, неизбежно печальных просто?
рах жизнь весьма приземленна, и нужны годы, чтобы ее по?
стичь. Хотел бы я провести в Бразилии несколько лет? Нет,
не хотел бы. В шесть часов принял душ, заснул и проснулся в
относительно приличном состоянии. Ужинал один. Потом —

24 июля (воскресенье)
В 10 часов утра милейший бразилец по имени Эдуардо Ка?
талао, куртуазный до невозможности, заехал за мной и повез
по разбитой дороге на побережье Итапоа. Там мы нашли ры?
бацкую деревушку с соломенными хижинами. Пляж оказался
великолепным и совсем диким, море плескалось и пенилось у
самого подножия пальм. Но купаться я все равно не могу из?за
этого гриппа, который не выпускает меня из своих когтей ни
на минуту. Там мы нашли французскую киногруппу: они жи?
вут в хижинах и снимают фильм про Баию. Все очень удиви?
лись, увидев меня здесь, на краю света. От них веет духом Сен?
Жермен?де?Пре1.
Малосъедобный обед в три часа. C пяти до семи работал.
Ужинал у консула. Потом отправились смотреть кандомбле,
другую религиозную церемонию афро?бразильской разно?
видности католицизма. Этот танец исполняют перед накры?
тым столом, под звуки трех барабанов (маленького, большо?
го и среднего) и подобия расплющенной воронки, по
которой лупят железным прутом. Танцами, вместо “отца свя?
тых”, руководит некая матрона, и танцуют одни женщины.

1. В 40—50"е гг. — самый модный в интеллектуальном, философском и эсте"
тическом плане квартал Парижа.

[199]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

лекция перед терпеливой аудиторией. Консул взялся отвезти
меня в отель и в ту минуту, когда в последний раз все подняли
бокалы, протянул мне под столом конверт с 45 тысячами
франков в бразильской валюте. Гонорар университета Баии.
Он был удивлен моим отказом. “Другие, наоборот, требуют
платы”, — пояснил он. Однако настаивать не стал. Я знаю, что
он подумал: “Была б нужда, взял бы”. Хотя...
Прежде чем поставить точку, запишу несколько объявле?
ний по?французски в “Палас?Отеле” Баии: “Все в Бразилии
говорят по?французски”, — гласит реклама.
“Отсутствие уплаты, как следует в параграфах 3 и 4, выну?
дит дирекцию осуществить изымание багажа в счет долга,
вследствие чего клиент обязан немедленно опорожнить но?
мер”.
“В номерах запрещено обладать птицами, собаками и дру?
гими животными”.
“На первом этаже отеля можно найти также прекрасно
поднятый American Bar и широкий салон для чтения”.
“На первом этаже отеля имеется салон брадобрея и мани?
кюра, клиенты могут использовать их функции у себя”.

[200]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

Одеяния куда богаче. У двух необъятного размера женщин
лицо закрыто паранджой с сеткой. Все это для меня уже не
ново, но тут вдруг появилась группа чернокожих девушек в
гипнотическом состоянии, с полузакрытыми глазами: спины
держат прямо, но раскачиваются взад?вперед. Одна из них,
высокая и тоненькая, совершенно прелестна. На голове — си?
няя охотничья шляпа с отогнутыми полями и мушкетерски?
ми перьями, сама в зеленом платье, а в руке — желто?зеленый
лук со стрелой, на конце которой наколота пестрая птичка.
Дивное лицо беспробудно спит и выражает невозмутимую,
безотчетную печаль. Черная Диана несказанной красоты.
Грациозна даже во сне. Когда музыка останавливалась, она
замирала и пошатывалась, не приходя в сознание, но едва ба?
рабаны вновь начинали отбивать ритм, она обретала устой?
чивость, точно у нее внутри появлялся стержень, и снова
волнообразно извивалась, временами испуская пронзитель?
ный птичий крик, дикий и в то же время мелодичный. Все ос?
тальное не стоит внимания. Ритуалы эти устарели, и танцы
лишены интереса. Мы с Каталао пошли прочь. Но пока ковы?
ляли по изрытым ямами, темным улицам этой окраины, вды?
хая терпкие и душные ароматы ночи, до меня продолжали
долетать крики раненой птицы — голос моей спящей краса?
вицы.
Хотел отправиться спать, но Каталао приспичило выпить
виски в скучнейшем ночном баре, самом что ни на есть за?
урядном. Не сказав мне ни слова, он заказал французскую му?
зыку, и уже во второй раз под Тропиком Рака я прослушал
“Жизнь в розовом свете”.
25 июля
Проснулся в семь. Надо ждать самолета, но неизвестно,
будет ли он. Сейчас выяснилось, что вроде будет. Обещают в
одиннадцать. Грипп как будто лучше, но ноги не держат.
Страшно хочется домой. На аэродроме потерял два часа. На?
конец вылетаем. На часах 13.30. Прилетим в Рио не раньше
семи вечера. Пишу все это в самолете, где меня наконец?то
оставили в покое.
Вечер. Прилетели, жесточайший рецидив гриппа с тем?
пературой. Похоже, на этот раз серьезно.
26 июля
В кровати. Температура. Один только мозг упрямо рабо?
тает. Невыносимое чувство, что шаг за шагом приближаюсь
к неведомой катастрофе, которая уничтожит все вокруг меня
и меня самого.

27 июля
Бразилия — огромный континент, бурлящий первобыт?
ными силами, который пытаются оснастить современной
хитроумной техникой. Мне видится высотное здание, изъе?
денное невидимыми термитами. Однажды здание рухнет, и
весь кишащий в нем народец — черные, красные, желтые
племена — расползется по поверхности континента; в мас?
ках, с копьями в руках, они будут отплясывать дикий танец,
празднуя победу.
Завтракал вместе с поэтом Мурильо Мендесом (утончен?
ный и меланхоличный ум), его женой и одним молодым по?
этом, которому мудреная система уличного движения в Рио
стоила семнадцати переломов и пары костылей. После зав?
трака меня повезли на “Сахарную голову”. В результате все
утро простояли в очереди и добрались только до первого пи?
ка — к вящему неудовольствию мадам Мендес, которая опаса?

[201]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

Вечер. За мной пришли. Совсем забыл, что труппа черно?
кожих актеров собирается показать мне сегодня один акт из
“Калигулы”. Театральный зал зарезервирован, ничего отме?
нить уже нельзя. Укутываюсь, точно на северный полюс,
плюхаюсь в такси.
Странное зрелище — чернокожие римляне. Кроме проче?
го, там, где мне виделась игра динамичная и жесткая, в их
версии звучит певучая и неспешная декламация, порой даже
чувственная. После “Калигулы” передо мной разыграли ко?
роткую бразильскую пьесу, которая мне очень даже понрави?
лась. Вот ее сюжет:
“Дух любви снисходит на человека, регулярно участвую?
щего в макумбе. Тот набрасывается на свою жену, которая
приходит от этого в экстаз и влюбляется в дух. Соответствую?
щими случаю песнопениями женщина вызывает дух любви
так часто, как только может. На сцене это выражается в шум?
ных вакханалиях. Наконец муж догадывается, что жена вож?
делеет не его, а бога, и убивает ее. Но она умирает счастли?
вая, убежденная, что отправляется в объятия к своему
божеству”.
Вечер заканчивается бразильской музыкой, которая не
производит на меня особого впечатления. Но чего у них не
отнять: Бразилия — единственная страна, где цветное населе?
ние безостановочно сочиняет мелодии. На закуску — “фре?
во”, пернамбукский танец, в котором участвуют даже зрите?
ли. Таких заковыристых па и коленец я никогда в жизни не
видел. Чудо! Вернувшись, рухнул и заснул как убитый, а сего?
дня проснулся в 9 и чувствую себя несравнимо лучше.

[202]

лась, что я стану скучать. Я же, напротив, в их милом общест?
ве чувствовал себя превосходно. М. знает и часто цитирует
Шара, он говорит, что после Рембо это наш самый крупный
поэт. Мне это приятно.

ИЛ 12/2014

28 июля
Посольство в Монтевидео усложнило мне жизнь, решив
поменять даты моего приезда. В итоге остаюсь в Рио до сре?
ды, а потом полечу в Сан?Паулу. Обедал с Симоном и Барле?
то. Моя симпатия к последнему возрастает с каждым днем.
Середину дня провел за работой. Вечером — прием в посоль?
стве. Все было чудно, но я заскучал. Ретировался, как здесь
говорят, “по?французски” и отправился спать.

Писатель путешествует

29 июля
Эти дни в Рио абсолютно бессмысленны, они проносятся
стремительно и вместе с тем тянутся бесконечно долго. Обе?
дал в обществе мадам Б. и ее свояченицы. Обе француженки
обворожительны: живые и остроумные. Обед пролетел быст?
ро. Затем мы совершили вдоль залива пешую прогулку. Пого?
да стояла чудесная, безмятежная. С трудом заставил себя вы?
рваться из легкого и непринужденного общества, чтобы не
опоздать в посольство на встречу с Мендесом и его женой,
которые должны везти меня к Корреа, бывшему издателю,
где мне предстоит встретиться с одним студентом, кото?
рый... и т. д. и т. п. Все, чего я до сих пор упрямо избегал,
здесь покорно принимаю — как будто, согласившись на эту
поездку, которой не хотел, я заранее со всем смирился. Улиз?
нул как раз вовремя, чтобы успеть на встречу с Клавери, ма?
дам Б. и ее свояченицей, которых я пригласил на ужин. По?
сле ужина Клавери катал нас по дорогам, пронзавшим горы и
тьму. Молочный воздух, россыпь мелких звезд, внизу — мер?
цание залива... но это почему?то наполняет меня не счастьем,
а еще большей тоской.
30 и 31 июля
Уик?энд в гостях у Кл. в Терезополисе. Это в 150 км от
Рио, в горах. Дорога очень живописна, в особенности между
Петрополисом и Терезополисом. Время от времени на пово?
роте встает усыпанная ослепительными желтыми цветами
ипекакуана, а за ней — даль и горы, громоздящиеся друг за
другом до самого горизонта. Здесь вдруг стало ясно, что меня
поразило, когда я пролетал над этими землями. Девственные
необъятные, необитаемые просторы — а рядом с ними горо?
да, цепляющиеся за узкую полоску берега: они кажутся кро?

1 августа
Просыпался мучительно. Жить — это делать больно дру?
гим, а через них и самому себе. Жестокая земля! Как жить,
чтобы ничего не принимать близко к сердцу? Куда деться от
всего окружающего?
Обед в посольстве. Узнаю, что в Бразилии не существует
смертной казни. Вскоре пополудни — лекция про Шамфора.
Интересно, чем я притягиваю светских дам? Сколько же шля?
пок! Ужинал с Барлето, Машадо и другими в симпатичном
итальянском ресторанчике. Некоторое время спустя отправ?
ляемся на окраину — в фавелу. Нескончаемые переговоры,
чтобы проникнуть в это поселение, выстроенное из дерева,
жестяных листов и тростника. Оно уцепилось за склон холма
над пляжем Ипанемы. В конце концов нам передают, что мы
можем получить аудиенцию некой особы (в качестве реко?
мендательного письма — две объемистые бутыли cachado).
Мы вступили в темноту и стали пробираться меж клетушек,
из которых доносились звуки радио, иногда храп. Дорога —
скользкая, усеянная нечистотами — временами резко шла
вверх. Нам понадобилась добрая четверть часа, чтобы до?
лезть, с трудом переводя дух, до хижины прорицательницы.
Но там мы были вознаграждены: с площадки перед хижиной
открывался дивный вид на пляж и залив, посеребренные ме?
сяцем. Прорицательница, похоже, спала, но встала и откры?
ла нам. Хижина была самая обыкновенная, каких я тут видел
множество, с потолком, задрапированным разноцветными
тканями. В углу — кровать, на которой кто?то спал. Посреди

[203]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

шечными точками. И в любой момент этот огромный мате?
рик, не оплетенный сетью дорог, пребывающий в состоянии
первозданной дикости, может вдруг повернуться и прогло?
тить эти города, кичащиеся показной роскошью. Два выход?
ных дня прошли в прогулках, купании и игре в пинг?понг.
Здесь, за городом, наконец?то можно дышать. На высоте 800
метров осознаешь, что климат в Рио действительно изматы?
вающий. Когда в воскресенье вечером мы спустились в го?
род, я не испытал большой радости. В придачу у посольства
мы стали свидетелями очередного несчастного случая, кото?
рые в Рио, увы, не редкость. Перед автобусом лежала окро?
вавленная женщина. Толпа молча созерцала происходящее,
даже не пытаясь оказать хоть какую?нибудь помощь. Меня
возмущает это варварство. Прошло немало времени, прежде
чем раздались сигналы “скорой помощи”. Несчастная меж
тем умирала в стенаниях. Зато здесь демонстративно обожа?
ют детей.

[204]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

комнаты — стол, сваленное грудой белье, накрытое красной
тряпкой: похоже на мертвеца. Ниша с алтарем, в котором со?
браны фигурки святых, все в том же духе “сен?сюльпис”. Сре?
ди них — статуэтка краснокожего, неизвестно как туда зате?
савшаяся. Прорицательница напоминает благопристойную
домохозяйку. На сегодня прием окончен: она дает сеансы,
только когда чувствует в себе присутствие святого. Но свя?
той уже покинул ее. Приходите, говорит, в другой раз. Стоит
жара. Тем не менее эти темнокожие настолько гостеприим?
ны и приветливы, что мы остаемся поболтать. Спуск вниз —
смертельный трюк. Подумать только, как их женщины про?
делывают этот путь два?три раза в день, сначала спускаясь за
водой и затем поднимаясь с ведром на голове? А в дождь?
Барлето все?таки шлепнулся. Я кое?как добрался живым и не?
вредимым донизу, и вечер мы закончили у Машадо, который
рассказывал мне про похоронные услуги в штате Минас?Же?
райс. В некоторых случаях, когда агония длится слишком
долго, на помощь призывают специалистов. Они являются в
строгих костюмах, приветствуют хозяев, снимают перчатки
и отправляются к умирающему. Они просят его произносить
без остановки “Мария?Иисус”, сами тем временем давят ему
коленом на солнечное сплетение, а руками зажимают рот и
держат так, покуда умирающий не испустит дух. Потом они
оставляют тело, надевают перчатки, получают за работу
пятьдесят крузейро и ретируются, окруженные благодарно?
стью и всеобщим почтением.
2 августа
Устал записывать всякую ерунду. (Пишу в самолете, несу?
щем меня в Сан?Паулу. Вчерашний день был наполнен всевоз?
можной чепухой. Даже беседа с Мендесом о взаимоотношении
культуры и насилия, которая помогла мне сформулировать не?
которые мысли, показалась никчемной.)
Несмотря на лучезарное сияние Рио, меня преследует
мысль о зле, которое мы причиняем другим, едва лишь обра?
тим на них взгляд. Вынужден признать, что долгое время мне
было безразлично, причиняю ли я боль. Глаза мне раскрыла
любовь. Теперь это кажется невыносимым. В определенном
смысле убивать гуманней, чем заставлять страдать.
Вчера я наконец совершенно явственно понял, что хотел
бы умереть.
3 августа
Сан?Паулу. Быстро темнеет, и на крышах сгрудившихся
небоскребов одна за другой зажигаются световые рекламы, а

4 августа
Утром пресс?конференция. Вместо обеда на ходу переку?
сили у Андраде. В три часа, Бог весть зачем, меня повезли
смотреть городскую исправительную тюрьму, “самую краси?
вую в Бразилии”. Она действительно “красива” — такой мог?
ла бы быть исправительная тюрьма в американском боевике.
Но запах! Ужасный запах человека, которым пропитаны все
тюрьмы. Решетки, железные двери, снова решетки, снова
двери... и т. д. Кое?где попадаются таблички: “Будь добро?
нравным” или, еще хлеще, “Верь в будущее”. Мне стало стыд?
но перед заключенными, дежурившими по тюрьме, — впро?
чем, им еще лучше, чем другим. Врач?психиатр проел мне
плешь своей классификацией умственных извращений. В до?

1. Освальд де Андраде (1890—1954) — бразильский поэт, прозаик, драма"
тург, публицист, теоретик национальной культуры, один из лидеров бра"
зильского модернизма, автор “Манифеста каннибала” (1928). (Прим. ред.)

[205]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

с королевских пальм, стиснутых каменными громадами, под?
нимается несмолкаемый птичий щебет: так тысячи птиц про?
вожают уходящий день, перекрывая своим гомоном оглуши?
тельные гудки автомобилей, возвещающих конец рабочего
дня деловых людей.
Ужин с Освальдом де Андраде1, человеком удивительным
(к этому надо будет вернуться). Он считает, что Бразилия на?
селена первобытными народами и что это к лучшему.
Сан?Паулу — диковинный город: разросшийся до неверо?
ятных размеров Оран.
Глупо, позабыл записать то, что меня больше всего трону?
ло. Это местная радиопередача, в которой бедняки подходят
к микрофону и рассказывают о своих насущных проблемах.
Вчера вечером пришел высокий, бедно одетый негр с пяти?
месячной дочкой на руках и молочной бутылочкой в карма?
не. Он без стеснения объявил, что жена его бросила и он
ищет, кто бы мог заняться его малюткой, не разлучая их.
Бывший военный летчик, ныне безработный, ищет место ме?
ханика — и все в том же духе. Потом, в студии, мы ждали звон?
ков от радиослушателей. Через пять минут после конца пере?
дачи стал без умолку звонить телефон. Все наперебой
предлагали свои услуги и посильную помощь. Пока негр отве?
чал на звонок, бывший пилот держал на руках и баюкал его
дочку. А дальше — гвоздь программы: в студию вошел пожи?
лой, едва одетый негр. Он спал, когда жена, слушавшая пере?
дачу, растолкала его и говорит: “Ступай за ребенком”.

[206]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

вершение всего, когда мы уходили, кто?то сказал мне тради?
ционное: “Приходите еще”.
Да, чуть не забыл: по дороге в тюрьму мы шли по улице
проституток. Они прячутся за дверьми, но сквозь прорези их
все равно отлично видно. Кстати, почти все они прехоро?
шенькие. Цену тоже обсуждают через жалюзи, выкрашенные
во все мыслимые цвета: зеленый, красный, желтый, синий...
Птички в клетках.
Дальше — подъем на небольшой небоскреб. Сан?Паулу но?
чью. Волшебная сказка современных городов, сверкающие
огнями проспекты и крыши. Кафе, утопающие в орхидеях.
Трудно себе представить.
Андраде изложил мне свою теорию: каннибализм как жиз?
ненная философия. В связи с непопулярностью теории Де?
карта и научного подхода надо вернуться к примитивному
оплодотворению, узаконить матриархат и людоедство. Свое
исследование Андраде начал с событий 317 года, когда або?
ригены съели первого епископа, прибывшего в Баию (епи?
скопа, кстати, звали Сардиний).
И последнее. По завершении лекции Андраде рассказал
мне, что в той образцовой тюрьме случаются самоубийства:
узники разбивают себе череп о стены камеры или душат се?
бя, сунув голову в выдвижной ящик.
5, 6 и 7 августа (Поездка в Игуапи)
Отправляемся на религиозные празднества в Игуапи, но
вместо намеченных семи трогаемся в десять. Будем весь день
ехать в какую?то глушь по разбитым бразильским дорогам,
хорошо бы добраться к ночи. Однако, мы уже опаздываем:
машина была не готова и т. д. и т. п. Выехав из Сан?Паулу, дви?
нулись на юг. Дорога — где грунтовая, где мощеная — покры?
та красной пылью, а вся растительность по обеим сторонам,
на километр, — слоем высохшей грязи. В скором времени и
мы сами: шофер, похожий на Огюста Конта, Андраде с сы?
ном (который занимается философией), Сильвестр (фран?
цузский культурный атташе) и я — также покрываемся крас?
ной пылью. Она проникает во все щели нашего огромного
вездехода марки “форд”, набивается в рот и в нос. Над на?
ми — лютое солнце, испепеляющее землю, убивающее жизнь.
Через 50 километров — вдруг страшный скрежет. Останавли?
ваемся. Полетела передняя рессора, даже видно, как
пластина касается обода колеса. Огюст Конт почесал заты?
лок и заявил, что чиниться будем через 20 километров. Я ему
посоветовал вытащить лист, не дожидаясь ремонта, иначе он
попадет в колесо. Но нашему шоферу все нипочем. Через

1. Дикий бык, водится в Латинской Америке.

[207]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

пять километров мы снова встали: пластина таки попала в ко?
лесо. Огюст Конт полез искать инструменты: достал из ба?
гажника толстый железный прут и стал, как молотком, лу?
пить им по рессоре, чтобы ее высвободить.
Я попытался ему объяснить, что там есть специальный
болт и что надо сначала снять колесо. Наконец до меня дошло,
что он пустился в это рискованное путешествие по бездоро?
жью, не прихватив даже разводного ключа. В результате мы се?
ли ждать под жгучим солнцем, пока кто?нибудь не проедет ми?
мо. Наконец на дороге появился грузовик, и у его водителя
нашелся ключ. Сняли колесо, отвинтили болты, вытащили
сломанный лист. И — снова в путь, меж бледных морщини?
стых гор. Порой нам встречался какой?нибудь отощавший с го?
лода зебу1, которого печальным кортежем сопровождали гри?
фы?урубу. К часу добрались до убогой деревушки Пьедаде, где
были радушно встречены хозяйкой постоялого двора доньей
Анезией, за которой, судя по всему, Андраде когда?то ухажи?
вал. Прислуживала нам за столом метиска Мария, подарившая
мне на прощанье искусственные цветы. Бесконечно долгая
бразильская трапеза, обильно сдобренная спиртным, pinga —
так здесь называется cachasa. Наконец рессору починили, и мы
тронулись. Продолжаем подниматься в горы, воздух становит?
ся все суше. Нас окружают не обжитые человеком, не трону?
тые цивилизацией пространства. Отсутствие в гигантских го?
рах людей многое объясняет в этой стране. К трем часам
добрались до Пилара, где Огюст Конт обнаружил, что ошибся
дорогой. Нам объяснили, что мы проехали лишние 60 км.
Здесь это означает еще два?три часа езды. Разбитые от беско?
нечной тряски, все в пыли, мы снова двинулись в путь на поис?
ки нужной дороги. Так или иначе, спускаться с Серры мы на?
чали только под вечер. Я успел разглядеть первые километры
девственных лесов, это непроходимое зеленое море, и пред?
ставить себе, как неуютно будет ночью в его диком чреве. День
меж тем продолжал гаснуть. Несколько часов кряду мы тащи?
лись, трясясь и качаясь, по узкой дороге, с обеих сторон к нам
вплотную подступали высоченные деревья, к коже лип сладко?
ватый воздух. Временами в чаще вспыхивали светлячки, а в
ветровое стекло ударялись птицы с красными глазами. В ос?
тальном безмолвие и неподвижность этого устрашающего
царства казались абсолютными, хоть Андраде и утверждал,
что слышит рык ирбиса, местной разновидности гепарда. До?
рога то и дело поворачивала, извивалась, на нашем пути пови?

[208]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

сали деревянные мостики с гуляющими досками, под ними
журчали речки. Потом опустился туман и заморосил дождь,
поглотив свет наших фар. Мы уже не ехали, а еле ползли, бы?
ло около 7 вечера, притом что в путь мы тронулись в 10 утра.
Усталость была столь велика, что мы восприняли с фаталисти?
ческим спокойствием заявление Огюста Конта о том, что бен?
зин на исходе. Меж тем лес стал редеть и пейзаж — меняться.
Наконец мы выехали на открытое пространство и вскоре доб?
рались до маленькой деревушки, за которой раскинулась ши?
рокая река. С того берега подали световые сигналы, затем при?
плыл большой канатный паром самого древнего образца,
какой только можно себе представить. Им управляли мулаты в
соломенных шляпах. Мы погрузились, и паром медленно по?
плыл по Рио Рибейра. Полноводная река неторопливо несла
свои воды в море и в ночь. По обоим берегам вставал все такой
же густой лес. Небо было непромыто, сквозь дымку поблески?
вали звезды. На пароме все молчали. Только плеск воды за
бортом нарушал это абсолютное безмолвие. Я стоял на носу и
смотрел, как струится река, и было в этом что?то странное и
вместе с тем привычное. С берега доносились диковинные
крики птиц и пение бычьих лягушек. А в Париже в этот самый
момент наступила полночь.
Высадка. Снова поползли, на этот раз по направлению к
Режистру, совершенно японскому городу посреди Бразилии.
Успел заметить домики с изящными украшениями и даже од?
но кимоно. Здесь нам сообщили, что до Игуапи всего 60 км.
Снова едем. Влажный ветер и бесконечная морось говорят
о том, что море близко. Ехать трудно: дорога теперь песчаная
и еще более опасная, чем была. К 12 ночи наконец прибываем
в Игуапи. Если не считать остановки, нам понадобилось де?
сять часов, чтобы проделать 300 км, отделяющие нас от Сан?
Паулу.
Отель наглухо заперт. Случайно встреченный в ночи мест?
ный “нотабль” отвел нас к дому мэра (префекта, как он тут на?
зывается). Мэр, не открывая двери, объявил, что мы должны
ночевать в больнице. Дорога в больницу. Несмотря на уста?
лость, город показался мне красивым: в нем колониальные
церкви, совсем рядом лес, низкие, простых очертаний дома и
влажный, свежий воздух. Андраде сказал, что слышит шум мо?
ря. Но море далеко. В больнице “Счастливое воспоминание”
(именно так она и называется) любезный провожатый отвел
нас к пустующему корпусу, от которого за сто метров пахло
свежей краской. Мне объяснили, что его действительно толь?
ко что покрасили, специально ради нас. Электричества, увы,
не было: электростанция прекращает работу в одиннадцать.

6 августа
Проснулись поздно. Воды в больнице, увы, нет. Кое?как
побрился с помощью минералки и умылся тем же способом.
Потом явились “нотабли” и повели нас в главное здание пи?
таться. После чего нас вывели в город.

[209]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

При свете зажигалок нам удалось разглядеть шесть опрятных
деревенских кроватей. Наш дортуар. Мы внесли чемоданы.
Но тут наш “нотабль” решил повести нас в клуб подкрепиться
бутербродами. Едва держась на ногах, мы потащились в клуб,
оказавшийся чем?то вроде бистро на третьем этаже городско?
го здания. Там мы нашли других представителей городской
знати, которые выразили нам величайшее почтение. Я в оче?
редной раз отметил замечательную бразильскую куртуаз?
ность, немного церемонную, но все же более приятную, чем
откровенное европейское хамство. Бутерброд, пиво. Вдруг ко
мне, едва удерживая равновесие, шагнул какой?то верзила:
ему пришла в голову неожиданная мысль потребовать у меня
паспорт. Я достал паспорт. Верзила заявил, что там что?то не
в порядке. Я так устал, что послал его к черту. Уважаемые чле?
ны клуба принялись возмущаться, устроили совещание и в
итоге объявили мне, что незадачливого полицейского (а это
оказался полицейский) следует посадить в тюрьму и я должен
выбрать, какое обвинение ему предъявить. Я умолял их не ли?
шать полицейского свободы. Мне объяснили, что этот груби?
ян отказался признавать честь, которую я оказываю Игуапи
своим визитом, а потому нуждается в хорошем уроке. Я по?
пробовал возражать. Но они вознамерились выказать мне
свое почтение именно таким способом. Нашим препиратель?
ствам суждено было продлиться до следующего вечера, когда
я наконец нашел нужную форму: я попросил их соблагово?
лить оказать мне исключительную любезность и помиловать
легкодумца. Тогда все начали превозносить мое благородство
и заверять, что все будет сделано, как пожелает моя особа.
Окруженные почестями и всевозможными знаками внима?
ния, мы наконец отправились в больницу и по дороге встре?
тили мэра собственной персоной: он шел нам навстречу, что?
бы самолично уложить нас в постель. Мэр поднял на ноги
персонал электростанции, и нам дали свет. Затем нас уложи?
ли в кровати, чуть ли не подоткнули одеяла, и вот в час ночи,
едва живые после всех приключений, мы дружно пытаемся за?
снуть. Я говорю “пытаемся”, потому что кровать у меня косо?
бокая, и я скатываюсь, соседи мои вертятся с боку на бок, а
Огюст Конт храпит как сапожник. В конечном счете я заснул
и спал мертвым сном.

[210]

Писатель путешествует

ИЛ 12/2014

Маленький Фонтанный сад, прелестный и таинственный:
между банановыми деревьями и панданусами пестреют пыш?
ные соцветия; здесь я на короткое время обрел уединение и
покой. Метисы и мулаты, а также гаучо, которых я вижу впер?
вые, терпеливо ждут у входа в грот, чтобы получить по оскол?
ку “Растущего камня”. Игуапи — город Иисуса. Когда?то мест?
ные рыбаки нашли в море статую Христа и омыли ее в этом
гроте. C тех пор там непрерывно растет приносящий исцеле?
ние камень, от которого паломники отбивают себе кусочки.
Городок, теснимый с одной стороны рекой, с другой — ле?
сом, жмется к церкви Господа Иисуса. В нем несколько сотен
домов, но все как на подбор приземистые, покрытые цвет?
ной штукатуркой. Под мелко сеющимся дождем, размывшим
дурно мощеные улочки, движется пестрая толпа: гаучо, япон?
цы, индейцы, метисы, элегантные “отцы города”. Игуапи по?
хож сейчас на колониальную картинку. Здесь все овеяно ме?
ланхолией — но меланхолией особенной, какая бывает на
краю света. Помимо той немыслимой дороги, по которой мы
сюда добрались, Игуапи соединяют с остальным миром лишь
два еженедельных авиарейса. Так что чувствуешь себя совер?
шенно отрезанным от мира. На протяжении всего дня любез?
ность наших хозяев не оскудевала. Собственно, мы для того
и приехали, чтобы увидеть торжественное шествие. С полуд?
ня начали грохотать петарды, спугивая плешивых грифов?
урубу, облюбовавших крыши. Толпа все прибывала. Некото?
рые паломники явились издалека: пять дней пешего пути по
колдобистым сельским дорогам. Один из них, похожий на ас?
сирийца, с окладистой черной бородой, рассказывал, что
Иисус спас его от верной гибели, когда корабль сутки напро?
лет носило в бушующих волнах. Он дал клятву: на торжест?
венном шествии нести на голове камень весом 60 кг. Прибли?
жался назначенный час. Из церкви начали выходить
кающиеся — сначала черные, за ними белые, в надетых по?
верх платья стихарях, следом дети, наряженные ангелами,
потом приютские воспитанницы, потом вынесли статую Ии?
суса, за которой шел голый по пояс бородач с огромной пли?
той на голове. После всех вышел оркестр, игравший марши,
и за ним, наконец, толпа паломников — единственное, что
действительно представляло интерес, поскольку все осталь?
ное было заурядно и довольно уныло. Зато толпа, растекшая?
ся по узкой улочке и заполнившая ее до краев, представляла
собой самое диковинное зрелище, какое только можно вооб?
разить. С точки зрения возраста, социальной принадлежно?
сти, оттенка кожи, уродств и увечий, цвета и разнообразия
одежд сборище являло редкостное многообразие. Среди

7 августа
Обратно — той же дорогой, разве что благополучно мино?
вали место, где вчера заплутали. Переправились через три ре?
ки. Видел колибри. И снова я часами смотрел на эту однооб?
разную природу, на эти бескрайние просторы. Нельзя даже
определить, красивы они или нет, но они так глубоко прони?
кают в душу, что забыть их невозможно. Страна, где времена
года неразделимы, где стеной стоят непролазные дебри, где
царит такое этническое смешение, что национальность не
различить. В ушах — непрерывный плеск воды, перед глаза?
ми — глухо?зеленый полумрак леса, и на всем — плотный слой
красной пыли. Время здесь не движется, деревенская жизнь
размеренна и неспешна, лишь города бессмысленно лихора?
дит. Это страна невозмутимого спокойствия и эмоциональ?
ных кризисов. Небоскребы здесь ничего не изменили, они не
одержали победы над джунглями, над беспредельностью про?
странства, над безысходностью печали. Что лучше всего выра?
жает здешний дух — это самба, настоящая латиноамерикан?
ская самба.
Последние пятьдесят километров оказались самыми труд?
ными. Огюст Конт осторожности ради позволял всем нас об?
гонять. Но каждая машина поднимала такое облако красной
пыли, что даже фары не помогали: приходилось то и дело ос?

[211]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

этой пестрой кишащей массы порой мелькала зажженная
свечка. В придачу повсюду то и дело хлопали петарды и через
равные промежутки времени, проносясь над головами разо?
детых “отцов города” и статуей Иисуса, оглушительно ревел
самолет — неожиданное явление в этом потерянном во вре?
мени захолустье. Впрочем, оказалось, что он был специально
послан сюда по случаю праздника. Мы перешли ожидать про?
цессию в другой стратегически важный пункт маршрута, и,
когда толпа приблизилась, я снова увидел человека с камнем:
лицо его было искажено судорогой, ноги дрожали. Тем не ме?
нее он героически преодолел весь путь. Зазвонили колокола,
дома и лавки, закрывшиеся на время шествия, вновь откры?
ли свои двери — и мы отправились ужинать. К вечеру на пло?
щади стали петь гаучино, и все, кто там был, встали в круг.
Продолжали взрываться петарды, и какому?то ребенку ото?
рвало пальчик. Его подхватили на руки и понесли прочь, а он
плакал и кричал: “Зачем добрый Иисус это сделал?” (Мне пе?
ревели его стенания.)
Легли рано, поскольку завтра рано вставать. Но заснуть
долго не удавалось — во?первых, из?за петард, а во?вторых, из?
за громоподобного чихания Огюста Конта.

танавливаться. Вскоре мы перестали понимать, где находим?
ся, рот и нос забило удушающей грязью. Как же хорошо было
вернуться в Сан?Паулу и в отеле принять горячую ванну.

[212]
ИЛ 12/2014

8 августа
Меня начинает мутить при мысли, сколько еще градусов
широты и долготы мне надо преодолеть. День был наполнен
безрадостной суетой (пишу в самолете, летящем в Фортале?
су). В одиннадцать явились бразильские философы — за кое?
какими “разъяснениями”. Обедал у молодой четы француз?
ских преподавателей. Очень симпатичные оба. Потом —
визит в “Альянс Франсез”. Затем гулял по улицам Сан?Паулу с
мадам П. и наткнулся на собственную фотографию, где я —
воплощение скромности. Коктейль у Валёра. Ужин у Сильве?
стра. Выступление. Зал набит битком, стояли в проходах. Од?
на очаровательная француженка раздобыла для меня “Голу?
аз”. После выступления меня повезли в театр слушать
бразильскую певицу. Потом шампанское у Андраде. Вернулся
разбитый, измученный мельканием человеческих лиц.

Писатель путешествует

9 августа
Вылет в Порту?Алегри. В аэропорту — сердечные проща?
ния с Андраде, Сильвестре и другими. Обед в самолете. Впер?
вые в жизни — короткий приступ удушья. Впрочем, никто
ничего не заметил. В Порту?Алегри меня встретил пронзи?
тельный холод и человек пять замерзших французов. Они
объявили, что вечером я выступаю — о чем договоренности
не было. Посмотрел Капок: великолепное освещение. Но го?
род уродлив. Несмотря на свои пять рек. Эти островки циви?
лизации порой страшны как смерть. Вечером — выступле?
ние. Пускали не всех. Пресса наврала с три короба. Меня это
скорее забавляет. Наиглавнейшая моя забота — поскорее уе?
хать отсюда и покончить с этими лекциями — раз и навсегда.
Потом обнаружилось, что у меня нет чилийской визы. Зна?
чит, придется задержаться в Монтевидео, телеграфировать
и все такое прочее.
10 августа
Прогулка по городу. В два часа дня — самолет, в котором
пишу эти строки и всё предыдущее. Невозможная тоска и
чувство одиночества. Писем нет, и теперь я удаляюсь от мес?
та, куда они прибудут.
Прием французских представителей в Монтевидео не
слишком радушен. Даты моих выступлений меняли несколь?
ко раз, но я тут совершенно ни при чем. Мне даже забыли за?

бронировать гостиницу. Настроение отвратное. Поселили в
каком?то едва ли не чулане, но там все же лучше, чем в обще?
стве тех, кто меня принимает. Не спится, верчусь с боку на
бок и собираю последние силы, чтобы не сорваться до конца
путешествия.
Должен признать, что впервые в жизни нахожусь в таком
глубоком унынии. Мое непоколебимое душевное равнове?
сие, выдержавшее столько испытаний, вдруг изменило мне,
несмотря на все мои старания. Во мне как будто поднимают?
ся глубинные мутные воды, захлестывают меня, порождая ка?
кие?то мрачные видения, лишают меня сил. Эта депрессия,
можно сказать, совершенный ад. Если бы люди, меня прини?
мающие, догадывались, какие усилия я над собой делаю, что?
бы казаться непринужденным, они бы дали себе труд, по
крайней мере, изобразить улыбку.

[213]
ИЛ 12/2014

12 августа
Утром показался Буэнос?Айрес. Навстречу нам плыли уст?
рашающие нагромождения домов. Меня ждал В. Р. Обсужда?
ли вопросы, связанные с выступлением. Излагая свою пози?

1. Залив Атлантического океана у юго"восточного побережья Южной Аме"
рики, эстуарий рек Парана и Уругвай.
2. На набережной Орсэ в Париже находится Министерство иностранных
дел.

Альбер Камю. Путевые заметки

11 августа
Встал рано, писал письма. Поскольку от моих здешних
покровителей ни слуху ни духу, пошел один гулять по Монте?
видео. Ясное холодное утро. Оконечность мыса омыта жел?
тыми водами Рио?де?ла?Плата1. Открытый всем ветрам, пла?
номерно и гармонично застроенный, Монтевидео опоясан
песчаными пляжами и приморским бульваром, которые мне
показались живописными. Есть в этом городе какая?то лег?
кость, и жить в нем, мне кажется, приятней, чем в других
здешних городах. Заросли мимозы, обступающие виллы, и
пальмы напоминают Ментон. Кроме того, приятно слышать
вокруг испанскую речь. Вернулся к себе. Представители при?
нимающей стороны наконец пробудились. Вечером должен
плыть на корабле по Рио?де?ла?Плата в Буэнос?Айрес. Обедал
у культурного атташе. Атмосфера набережной Орсэ2, глу?
пость цветет пышным цветом. Впрочем, сам атташе добрый
малый. К вечеру корабль покинул Монтевидео. Снова смот?
рю на луну, на плотные, мутные воды. Только сердце не бьет?
ся так трепетно, как на борту “Кампаны”.

[214]
ИЛ 12/2014

цию, я предупредил, что, если лекция все же состоится, я бу?
ду, в частности, говорить о свободе слова. В. Р. объяснил, что
текст моей лекции, скорее всего, затребуют органы цензу?
ры — для предварительного прочтения. Я ответил, что в этом
случае откажусь от выступления. Он заметил, что не стоит
доводить дело до конфликта. Похожий разговор с послом.
Экскурсия по городу: невероятно уродлив. Во второй поло?
вине дня — непрерывные встречи. Под конец оказался в гос?
тях у В. О.1. Большой уютный дом в духе “Унесенных вет?
ром”. Все на широкую ногу, как в старину. Хочется остаться
здесь, лечь и спать до скончания времен. Действительно за?
снул.
13 августа
Ночь прошла отлично. Проснулся утром: туман и холод.
В. из своей комнаты посылает мне записки. Следом за ни?
ми — газеты. Перонистская пресса2 где?то проигнорировала,
где?то смягчила мои вчерашние заявления. Обедал с дирек?
тором газеты “Пренса” (оппозиционная), который расска?
зывал о полицейских мерах и т. д. Днем на выступлении — со?
рок человек. По окончании ужинал с В., после ужина
проговорили до полуночи. Она дала мне послушать “Поруга?
ние Лукреции” Бриттена и записи стихотворений Бодлера —
великолепно. С тех пор как покинул Францию, впервые дей?
ствительно отдыхаю душой. Хорошо бы остаться тут до само?
го отъезда, чтобы не вести эту бесконечную войну, которая
меня изматывает. Вот дом, в котором я нашел хоть и времен?
ное, но мирное пристанище.

Писатель путешествует

14 августа
В девять утра все еще ничего не ясно с самолетом, на ко?
тором мне надо лететь в Чили. В двенадцать наконец позво?
нили. Остался у В. и до вечера ждал рейса. С нами был Рафа?
эль Альберти с женой. Приятный. Известно, что он
коммунист. В итоге изложил ему свою точку зрения. Он со
мной согласился. Но клевета сделает свое дело и рассорит
меня однажды с этим человеком, который является товари?
щем и должен им оставаться. Но что тут поделаешь? Мы в

1. Виктория Окампо (1890—1979) — известная аргентинская писательница,
переводчица, издатель, общественный деятель и борец за права женщин;
ей посвящали свои произведения Борхес, Грэм Грин и Стравинский.
2. Перонизм — аргентинская политическая идеология, связанная с именем
президента Хуана Перона (1895—1974), исповедавшего идеи европейского
фашизма.

том возрасте, когда люди расстаются. Вылетели только на за?
кате. Над Андами пролетали ночью, не видно было ни зги —
что вполне в духе всего этого путешествия. Единственное,
что я различал в темноте, — это снежные хребты. Правда, по?
ка совсем не стемнело, успел еще разглядеть огромную, одно?
образную пампу, которой нет ни конца ни краю. В Сантьяго
приземлились неожиданно, под бархатным небом. Внизу —
россыпь мерцающих огней. Как уютны эти города, распла?
ставшиеся в ночи на побережье океана.

[215]
ИЛ 12/2014

15 августа
Прогулка по Тихому океану с Шарве и Фроном. Ш. рас?
сказывал о воздействии землетрясений на поведение чилий?
цев. Пятьсот толчков в год, после некоторых камня на камне
не остается. Отсюда — особый менталитет, ощущение вре?
менности, нестабильности. Чилийцы — игроки, они легко
расстаются со своим добром, живут одним днем и в политике
наперед не загадывают.
Едем вдоль побережья: Тихий весь в белых бурунах. Сан?
тьяго зажат между океаном и Андами. Цвета вокруг невероят?
но яркие: ноготки, к примеру, огненно?красные. Сливы и
миндаль в цвету, на фоне белоснежных вершин. Восхити?
тельная страна.
Во второй половине дня — каторга. В 6 часов форум, я был
в прекрасной форме. Потом ужин у Шарве — а у меня депрес?
сия. От усталости слишком много пил, лег поздно. Зря потра?
ченное время.

17 августа
День смуты и волнений. Уже вчера на улицах были де?
монстрации. Сегодня это скорее похоже на землетрясение.
Повод — повышение платы за micros (сантьягские автобу?
сы). На улицах восставшие опрокидывают их и поджигают.
В тех автобусах, что проезжают мимо, бьют стекла. Днем
мне объявили, что бастуют студенты и университет при?
шлось закрыть, так что моей лекции не будет. Французским
представителям понадобилось два часа, чтобы организовать

Альбер Камю. Путевые заметки

16 августа
Кошмарный день. Радио, потом встреча. Обед у сына Ви?
сенте Уидобро (чилийского поэта) в маленьком домике у под?
ножия Анд. Беседа с местными театральными деятелями. В 7
вечера — утомительное выступление перед битком набитым
залом. Ужин в посольстве — тоска несусветная. Посол, прав?
да, забавный: танцевал, сняв пиджак.

[216]
ИЛ 12/2014

мое выступление во Французском институте. Когда я оттуда
вышел, решетки магазинов были опущены, и войска в касках
заполонили город. Время от времени стреляют — холосты?
ми патронами. Вот и осадное положение. Ночью слышны
одиночные выстрелы.

Писатель путешествует

18 августа
Самолета не будет до ночи. Анды все в тучах. Сплю здесь
мало и плохо, страшно устал. Шарве с женой приехали за
мной к одиннадцати. С трудом держусь на ногах — ночью поч?
ти не сомкнул глаз. Шарве очень милы и совсем не навязчи?
вы. Едем смотреть чилийские красоты. Кругом мимозы и пла?
кучие ивы. Природа здесь исполнена сил и красоты. По
дороге отлично пообедали перед зажженным камином. По?
том свернули в сторону Анд и остановились перекусить в гор?
ной гостинице, опять же у камина. Нравится мне в Чили, при
других обстоятельствах я бы, пожалуй, тут задержался. Вер?
нувшись, узнали, что рейс откладывается до утра. Пролив?
ной дождь. Ужинали у Шарве. Лег в двенадцать. В гостинице
нашел прощальные подарки. Никак не мог уснуть.
19 августа
В 4.30 мне позвонили из авиакомпании: в шесть надо быть
на аэродроме. В семь часов вылетели. Похоже, что самолет
не нашел воздушного коридора: он повернул к югу и полетел
другим маршрутом, сделав лишние 200 км. Анды представля?
ют собой грандиозные, рельефные, сильно изрезанные глы?
бы, об которые рвутся гряды облаков. Снег буквально ослеп?
ляет. Нас качало и болтало во все стороны, в придачу у меня
начался приступ удушья. Едва не помер — но притворился
спящим.
В Буэнос?Айресе приземлились к полудню. От недосыпа
еле жив. За мной приехала В. О., при этом в посольстве никто
не удосужился взять мне билет до Монтевидео, где я должен
выступать в 18.30. Благодаря В. успели добраться до Буэнос?
Айреса, а потом и в аэропорт, откуда улетают гидросамолеты.
Нет мест. В. позвонила другу, тот все уладил. Вылетели без чет?
верти пять, все обложено желтыми тучами, вода под ними то?
же желтая. Без четверти шесть сели в Монтевидео. Посольст?
во прислало своего представителя, который сообщил, что мое
выступление отменили, заменив его посещением французско?
го лицея. В лицее директор сказал, что люди, тем не менее, со?
брались и непонятно, что теперь делать. Я предложил устро?
ить дебаты, хотя буквально разваливаюсь на части. Они
согласились, а на завтра все же назначили два выступления: од?

но в одиннадцать, другое в шесть вечера. Потом были дебаты.
Рухнул спать пьяный от усталости.

1. Хосе Бергамин (1895—1983) — испанский поэт, философ и эссеист.
2. Сюзанна Сока (1906—1959) — уругвайская поэтесса и меценатка, долго
жившая в Париже и связанная с тамошними литературными кругами.

[217]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

20 августа
Убийственный день. В десять — журналисты и А.; в один?
надцать — первая лекция, в университетской аудитории. По?
среди лекции в зал ввалился странный персонаж. Плащ, ко?
роткая борода, черные глаза. Встал где?то в глубине,
демонстративно раскрыл журнал и погрузился в чтение. Вре?
мя от времени оглушительно кашлял. По крайней мере, хоть
какая?то человеческая реакция. Короткая беседа с Хосе Бер?
гамином1; яркий, утонченный человек с помятым лицом ис?
панского интеллектуала. Отказывается выбирать между като?
личеством и коммунизмом, пока не кончится война в
Испании. Астеник, энергия в нем исключительно духовная.
Люблю людей такого типа.
Бергамин: мое самое большое искушение — самоубийство.
Причем самоубийство публичное. (Вернуться в Испанию, во?
преки опасности быть неправильно понятым; оказать отпор
и умереть.)
Обед в компании милых французских преподавателей с
женами. В два часа — пресс?конференция. В пять встретился
с директором театра, который собирается ставить “Калигу?
лу”. Он хочет нашпиговать спектакль балетными номерами.
Это какое?то повальное безумие. В шесть часов мадемуазель
Луссич и обворожительная атташе по культуре Уругвая по?
везли меня на машине в сады у городских ворот. Вечер выдал?
ся тихий, почти нежный, хотя и короткий. Легкая страна и
прекрасная. Наконец?то немного расслабился. В 6.30 — вто?
рое выступление. Посол счел своим долгом явиться с дражай?
шей половиной. В первом ряду — мрачные физиономии, вы?
ражающие скуку и тупость. После выступления отправился
на прогулку с Бергамином. Зашли в какое?то людное кафе. Он
сомневается, что то, что он делает, к чему?нибудь приведет.
Сказал ему, что позиция отказа, если она твердая, — это поло?
жительный шаг, который даст положительные результаты.
После — ужин у Сюзанны Сока2. Куча светских дам, которые
после третьей порции виски делаются невыносимыми. Неко?
торые буквально вешаются на шею. Увы, в этом нет ничего
лестного. Одну француженку понесло в моем присутствии за?
щищать Франко. Устал и был агрессивен. Вовремя понял,

[218]
ИЛ 12/2014

что лучше ретироваться. Предложил культурной атташе пой?
ти выпить по бокалу, ушли вместе. Ее хорошенькое личико
хотя бы возвращает вкус к жизни. Ночь в Монтевидео испол?
нена неги. Чистое небо, сухой шелест пальм на площади Кон?
ституции, шорох крыльев взлетающих голубей — белые, на
фоне черного неба. Ночь могла бы быть так легка, и тревож?
ное одиночество, в котором я пребываю вот уже восемна?
дцать дней, лишенный вестей из Франции, окруженный чу?
жими людьми, могло бы рассеяться. Но красотка, выйдя на
площадь, взялась декламировать по?французски стихи собст?
венного сочинения, сопровождая декламацию трагическими
жестами, раскидывая крестообразно руки, понижая и повы?
шая голос. Пришлось терпеть. Потом зашли выпить по бока?
лу, и я проводил ее домой. Лег спать, и снова навалилась тос?
ка, прогоняющая сон.
21 августа
Встал в восемь. Спал часа три?четыре. На одиннадцать на?
значен вылет. Небо ласковое, высокое, в облаках. Летим над
пляжами Монтевидео. Прелестный город, где все располага?
ет к счастью, бездумному счастью. Как же нелепы эти переле?
ты: варварский и старомодный способ передвижения. В пять
приземлились в Рио. Стоило выйти из самолета — густой, тя?
желый воздух встал в горле, как пропитанная влагой вата.
Только в Рио такой воздух, совсем забыл про него. Звуки: го?
мон шумливых, разноцветных попугаев, истошные вопли
павлина. Все, на что способен, — это пойти и лечь. Почты для
меня в посольстве нет как нет.

Писатель путешествует

22 августа
Наконец?то принесли письма, которые восемнадцать
дней валялись в какой?то конторе. Безмерно устал, весь день
просидел в комнате. Вечером — выступление, после чего —
коктейль у мадам Минёр. Лег с температурой.
23 августа
С утра немного лучше. Приближается отъезд. Это будет
четверг или суббота. Париж мне представляется спасительной
обителью. Копакабана: обед на берегу моря. Высокие упругие
волны вздымались и опадали. Немного успокоился, на них гля?
дючи. Вернулся и коротко вздремнул. В пять — открытый дис?
пут с бразильскими студентами. Странно, от усталости, что ли:
никогда раньше не было так легко. Обед с четой Клавери и с
мадам Р. — женщиной обворожительной, но, как мне показа?
лось, ничего особенного собой не представляющей.

25 августа
Грипп. Нет, решительно этот климат не для меня. Утром
немного позанимался, потом отправился в зоосад смотреть
ленивца.
Но ленивец гулял на свободе, и надо было искать его на
деревьях парка, а их там тысячи. Бросил. Зато видел велико?
лепных снежных барсов, отвратительных ящериц и муравье?
да. Обедал с Летарже на Копакабане. Над городом повисла
тяжелая пелена дождя, он размыл дороги и тротуары, зато?
пил все ямы. Рио моментально превратился в колониальный
город. Должен сказать, что таким он мне больше нравится: с
грязью под ногами, с низким небом. После обеда прошелся
по магазинам. Все, что можно купить в этой стране, сделано
не здесь. В пять вечера — в гостях у Мендеса. Снова тьма на?
роду, опять затосковал и был не в силах это скрывать. Я про?
сто физически не могу выносить такое скопление людей. То
же самое за ужином: рассчитывал быть только с Педросой и
Барлето, но вместо этого нас оказалось семеро, все говорили
без умолку, перекрикивая друг друга. А тут еще этот грипп —
в общем, проверка на прочность. Ужасно хотелось уйти к се?
бе, но стеснялся. В час ночи мадам Педроса наконец замети?
ла, что мне нехорошо, и меня отпустили.

[219]
ИЛ 12/2014

Альбер Камю. Путевые заметки

24 августа
Когда встал, почувствовал себя лучше. Отъезд назначен
на субботу. В первой половине дня — встречи. Снова навали?
лась усталость. Даже не стал обедать. В 13.30 за мной заеха?
ли Педроса с женой и повезли смотреть живопись душевно?
больных. Это в пригороде, в больнице с современным
оборудованием и допотопной грязью. Когда видишь эти ли?
ца за толстыми больничными решетками, сжимается серд?
це. Два художника действительно интересны. Что касается
остальных — есть от чего прийти в восторг нашим париж?
ским любителям авангарда. Но, по правде, мазня. Скульпту?
ра еще больше поражает уродством и пошлостью. В местном
враче?психиатре я с ужасом узнал молодого человека, кото?
рый еще в начале моего турне задал мне самый глупый во?
прос из всех, что я слышал на этом континенте. И это он
вершит судьбами несчастных пациентов! Впрочем, он и сам
не вполне в своем уме. Но мой ужас перерос в панику, когда
я узнал, что в субботу он вместе со мной полетит в Париж: 36
часов в металлической кабине с ним вместе — суровое испы?
тание.
Вечером — обед у Педросы, с умными людьми. На обрат?
ном пути — проливной дождь.

[220]
ИЛ 12/2014

26—27 августа
Два кошмарных дня. Таскаюсь со своим гриппом по раз?
ным местам, общаюсь с кучей народа, а самому ни до чего нет
дела. Где бы взять силы? Вокруг люди, одни настроены дру?
жески, другие — истерично, но никто не замечает, в каком я
состоянии, все только усугубляют его. Вечер у консула, где
пришлось выслушивать речь о необходимости телесных на?
казаний в нашей колониальной армии.
Суббота, 16 часов. Только что сообщили, что у самолета
неисправен мотор и он полетит только завтра, в воскресе?
нье. Температура лезет вверх. Я уж начинаю думать, может,
это что?то посерьезней, чем грипп.
31 августа
Болею. Как минимум бронхит. Позвонили, что сегодня
днем вылетаем. День ослепительно?солнечный. Врач. Пени?
циллин. Заканчиваю путешествие в металлическом гробу ме?
жду сумасшедшим врачом и каким?то дипломатом. Держим
курс на Париж.

К 100летию Октавио Паса

О  П

[221]
ИЛ 12/2014

Нобелевская премия
1990 года

Из книги “Сыны праха: от
романтизма к авангарду”
Перевод с испанского и вступление Б  Д' 

В словесности латиноамериканских стран есть несколько авторов, кото
рые (как случается в литературах, поздно вышедших в большой мир) хотят
быть всем или, пользуясь борхесовским выражением, стать “не писателем,
а целой литературой”. Удалось это, причем на мировом уровне, мне кажет
ся, по крайней мере троим — аргентинцу Хорхе Луису Борхесу, кубинцу
Хосе Лесаме Лиме и мексиканцу Октавио Пасу. При этом от своих сотова
рищей, явных пассеистов, человекоркестр Пас отличается страстным вни
манием к современности, но понятой и пережитой именно как современ
ность, полное драматизма и глубоко личное соединение многих и разных
времен. Такие эпохи творческого воображения, как древний Египет и ста
рый Китай, мифологическая Индия и средневековая Япония, занимают Па
са не меньше, чем Борхеса и Лесаму, но в его многолетней работе поэта,
эссеиста, переводчика (пятнадцать увесистых томов начатого еще при
жизни и законченного лишь десятилетие спустя Полного собрания сочи
нений!) их образы и мотивы постоянно сопрягаются с сегодняшней живо

© 1974: Octavio Paz
© Б  Д' , наследники. Перевод, вступление, 2014

[222]
ИЛ 12/2014

писью Латинской Америки, лирикой Франции и Швеции, публицистикой
Черной Африки и Восточной Европы.
Зачатию, вынашиванию и рождению самого духа современности (“мо
дерности”, “модернизма”), прежде всего — в литературе и особенно — в
испаноязычной поэзии, специально посвящена книга Паса “Сыны праха”,
глава из которой печатается ниже; еще две публиковались прежде, одна в
“ИЛ” в 2003 году в переводе Татьяны Ильинской, другая — во франкфурт
ском русскоязычном журнале “Мосты” в 2005м, в моем переводе. Сама
книга Октавио Паса — это цикл его лекций 1971—1972 годов в Гарварде,
на кафедре “поэзии в широком смысле слова”, учрежденной в 1925 году в
память о крупном американском историке европейского искусства, журна
листе и эссеисте, переводчике Данте, друге Рёскина, Эдварда Фицджераль
да и Лесли Стивена, гарвардском профессоре Чарльзе Элиоте Нортоне
(1827—1908). Ранее Паса с лекциями на этой престижной и авторитетной
кафедре выступали Роберт Фрост и Игорь Стравинский, Пауль Хиндемит и
Торнтон Уайлдер, Э. Э. Каммингс и Х. Л. Борхес, позднее — Чеслав Милош
и Итало Кальвино, Джон Кейдж и Надин Гордимер, Даниэль Баренбойм и
Орхан Памук. Пасовские лекции были одновременно опубликованы кни
гой на испанском и английском языках в 1974 году и выдержали с тех пор
еще пять отдельных изданий поиспански и два — поанглийски.

К 100летию Октавио Паса

Перевод и метафора
У французов была романтическая литература — романтиче?
ский стиль, романтическая идеология, романтическая поза,
но не было (по крайней мере до второй половины XIX столе?
тия) настоящего романтического духа. Больше того, романтиче?
ская литература во Франции воплощала в себе бунт против по?
этической традиции, сложившейся здесь начиная с эпохи
Возрождения, против французской эстетики и просодии, то?
гда как романтизм в Англии и Германии представлял собой
новое открытие — или изобретение — национальной поэтиче?
ской традиции. А в Испании, в ее старинных колониях? Ис?
панский романтизм оставался наносным и напыщенным, пат?
риотичным и сентиментальным — подражанием французским
образцам, которые, в сравнении с романтизмом английским и
немецким, и сами грешили высокопарностью и вторично?
стью. Испанцы подражали не идеям, а темам; не стилю, а мане?
ре; не картине соответствий между макро? и микрокосмом, не
сознанию ущербности “я”, этого сбоя в системе мироздания,
не иронии, а всего лишь сентиментальному субъективизму.
Здесь были романтические поступки, были поэты, не лишен?
ные дара и пылкости, которые усвоили героические жесты

1. Лишь аргентинцы, в отличие от других латиноамериканцев, напрямую
вдохновлялись французскими романтиками. И хотя их романтизм, как и
романтизм их наставников, оставался поверхностным и высокопарным,
позднее он, с его “поэтизацией национального духа”, еще одним изобрете"
нием романтиков, дал толчок единственному крупному поэту Латинской
Америки в этот период — Хосе Эрнандесу (1834—1886) и его “Мартину
Фьерро”. (Здесь и далее — прим. автора. Иноязычные цитаты даны в переводе
Б. Дубина.)
2. Благодаря литературно"критическим трудам Висенте Льоренса (Либера"
лы и романтики. — Мадрид, 1968, 2"е издание) и недавним работам Хуана
Гойтисоло (Париж, 1971), знакомство с жизнью и творчеством Бланко
Уайта началось. Но его голос, напомню, дошел до нас с опозданием на пол"
тора века.

[223]
ИЛ 12/2014

Октавио Пас. Из книги “Сыны праха: от романтизма к авангарду”

Байрона (но не сжатость его языка) и велеречивость Гюго (но
не его визионерский гений). Ни один из официальных пред?
ставителей испанского романтизма не был фигурой первого
ряда, за исключением Ларры. Но Ларра, который нас восхи?
щает, это критик своего времени и себя самого, моралист, бо?
лее близкий XVIII веку, чем романтизму, автор беспощадных
эпиграмм: “Здесь покоится половина Испании, павшая от рук
другой половины”. Аргентинец Сармьенто, посетивший Испа?
нию в 1846 году, не без известной резкости писал об испанцах:
“У них по сей день нет ни настоящих авторов, ни просто писа?
телей — ничего стоящего... Они здесь, как и мы там, все еще пе(
реводчики”. Стоит добавить, что панорама Латинской Америки
была еще безотрадней: если испанцы подражали французам,
то латиноамериканцы — испанцам1.
Единственный писатель в Испании того времени, и впрямь
заслуживающий имени романтика, — это Хосе Мария Бланко
Уайт. По происхождению он ирландец, один из его предков ре?
шил испанизировать свою фамилию, попросту переведя ее на
испанский: Уайт?Бланко. Я не уверен, можно ли причислять
Бланко Уайта к испанской словесности: писал он, по преиму?
ществу, на английском. Он был поэт не первого ряда, и в неко?
торых антологиях поэзии английского романтизма ему по
справедливости отводят особое, хотя и скромное, место. А вот
его моральная, историческая, политическая, литературная
критика — явление, напротив, выдающееся. Его мысли об Ис?
пании и Латинской Америке звучат абсолютно современно.
Вот почему Бланко Уайт, принадлежащий к испанской литера?
туре лишь по боковой линии, обозначает поворотный пункт в
интеллектуальной и политической истории испаноязычных
народов. Он — жертва не только ненависти консерваторов и
националистов, но и нашей собственной нерадивости: напи?
санное им по большей части не переведено на испанский2. Глу?
боко связанный с английской мыслью, Бланко Уайт — единст?
венный в Испании, кто критически посмотрел на испанскую

[224]

К 100летию Октавио Паса

ИЛ 12/2014

поэтическую традицию глазами романтика: “После того как
Боскан и Гарсиласо в середине XVI столетия усвоили итальян?
ский стих, лучшие наши поэты сделались рабскими подражате?
лями Петрарки и писателей его школы... Рифма, итальянская
метрика и узкое, надуманное представление об особом поэти?
ческом языке, позволяющее говорить только о том, что уже
сказано другими, отняли у них свободу мысли и выражения”. Я
не знаю более точного и емкого описания связи между ренес?
сансной эстетикой и регулярным силлабическим стихом. Сло?
ва Бланко Уайта — не просто критика поэтических канонов
XVIII века, французского классицизма, он доходит до их исто?
ков, до заимствования регулярного стиха в XVI веке и вместе с
ним представлений о красоте, в основе которых — не собствен?
ный взгляд на вещи, а принцип симметрии. Противоядие он
ищет у Вордсворта: нужно отказаться от “особого языка по?
эзии” и пользоваться общим наречием, “думать своим умом на
своем языке”. По тем же причинам его удручает господство
французских образцов: “Горько видеть, что из?за трудностей
овладения английским испанцы обращаются исключительно к
французским авторам”.
Кажется, все только что сказанное опровергают два имени:
Густаво Адольфо Беккер и Росалия Кастро. Первый восхища?
ет нас всех; вторая — поэт не меньшей силы, но, пожалуй, бо?
лее широкий, более энергичный (хотел было сказать “мужест?
венный”, но удержался, поскольку энергия — рода женского).
Это два поздних романтика в рамках и без того уже припозд?
нившегося испанского романтизма. Современники Малларме,
Верлена, Браунинга, в творчестве они, тем не менее, выглядят
совершенно безразличными к событиям, перевернувшим и
преобразившим их эпоху. И все?таки это два настоящих поэта,
и, завершая трескучий испанский романтизм, они наводят на
мысль о том романтизме, который у нас так и не родился. Ху?
ан Рамон Хименес считал, что с Беккера начинается современ?
ная испанская поэзия. Даже если это так, начало выглядит че?
ресчур скромным: андалусский поэт слишком напоминает то
Гофмана, то несовместимого с ним Гейне. Закат одной эпохи
или предвестие другой, Беккер и Росалия — фигуры промежут?
ка. Иначе говоря, сами по себе они не составляют эпоху и не
принадлежат ни романтизму, ни современной поэзии.
Испанский и латиноамериканский романтизм — плод позд?
ний, но дело не только в датах. Речь не просто о еще одном при?
мере “исторической отсталости Испании” — фраза, которой ду?
мают объяснить особенность наших народов, их несходство с
другими. Неужели скудость нашего романтизма — всего лишь
материал для еще одной главы в диссертациях или ламентаци?

1. “Все века одинаковы, но Гений превыше века” (англ.).

[225]
ИЛ 12/2014

Октавио Пас. Из книги “Сыны праха: от романтизма к авангарду”

ях на тему пресловутого “упадка Испании”? Все зависит от того,
как понимать связь искусства с историей. Поэзия — явление ис?
торическое, тут спора нет; но незачем упрощать, видя в ней
простое отражение истории. Их взаимоотношения куда тонь?
ше и сложнее. Блейк писал: “Ages are all equal but Genius is always
above the Age”1. Даже не впадая в подобную крайность, можно
ли закрыть глаза на факт, что эпохи так называемого упадка не?
редко давали жизнь большим поэтам? Творчество Гонгоры и
Кеведо пришлось на царствования Филиппа III и Филиппа IV,
Малларме — на период Второй империи, Ли Бо и Ду Фу стали
свидетелями заката династии Тан. Рискну поэтому изложить
свою гипотезу, которая исходит из того, что история и по?
эзия — реальности достаточно независимые.
Романтизм был реакцией на Просвещение и в этом смысле
диктовался Просвещением, был одним из его противоречивых
следствий. Попытка поэтического воображения наполнить ду?
ши, опустошенные критическим разумом, поиск первоначал
жизни, не сводимых к религиозным, отрицание времени, кото?
рое меряет себя революциями, романтизм — оборотная сторона
современной эпохи: ее самобичеваний, ее самоупоений, ее нос?
тальгии по слову, ставшему плотью. Романтизм — сама двойст?
венность: он прославляет возможности и способности ребенка,
безумца, женщины, не постижимого разумом чужака, но про?
славляет их с позиций современности. Ни один дикарь не знает,
что он дикарь, и не стремится стать дикарем; Бодлер же востор?
гался тем, что он назвал “каннибализмом” Делакруа, именно ра?
ди новой, “современной красоты”. В Испании подобной реак?
ции на современность быть не могло: здесь не было самой
современности, — ни критического разума, ни буржуазной рево?
люции. Ни Канта, ни Робеспьера. И в этом один из парадоксов
нашей истории. Открытие и завоевание Америки ускорили при?
ход современной эпохи ничуть не меньше Реформации: если по?
следняя сформировала этические и социальные основы буржу?
азного развития, то первые открыли дверь для экспансии
Европы вовне, сделав возможным накопление первоначального
капитала в невиданных дотоле масштабах. Тем не менее два госу?
дарства, открывших эпоху европейского экспансионизма, Испа?
ния и Португалия, в самом скором времени оказались на обочи?
не капиталистического развития и в стороне от веяний
Просвещения. Поскольку тема выходит далеко за пределы на?
стоящего очерка, затрагивать ее я не стану и ограничусь одним:
напомню, что начиная с XVII столетия Испания все больше за?

[226]

К 100летию Октавио Паса

ИЛ 12/2014

мыкается в себе и постепенно каменеет в этой обособленности.
Ни деятельность малочисленной интеллектуальной элиты, пи?
тавшейся плодами французской культуры XVIII века, ни револю?
ционные потрясения XIX столетия оказались не в силах ее изме?
нить. Напротив, наполеоновское нашествие лишь укрепило
здесь абсолютистскую власть и католическую церковь.
За исторической самоизоляцией Испании внезапно и почти
немедленно, уже в конце XVII века, следует резкий спад в по?
эзии, литературе, интеллектуальной жизни. В чем его причина?
Испания XVII столетия дала крупных драматургов, романистов,
лирических поэтов, богословов. Чистейший абсурд — приписы?
вать последующее измельчание мутациям на уровне генетики.
Нет, испанцы не впали вдруг в тупость: доля одаренных людей в
каждом поколении более или менее постоянна, меняется дру?
гое — соотношение между способностями нового поколения и
возможностями реализоваться, которые предлагают ему исто?
рические и социальные обстоятельства. И разумней пред?
положить, что интеллектуальный упадок Испании — пример
самоистощения. Испанцы XVII века не могли ни изменить ин?
теллектуальные, моральные, политические предпосылки, на ко?
торых держалось тогдашнее общество, ни включиться в общее
движение европейской культуры: и тот и другой вариант угрожа?
ли бы инакомыслящим смертью. Вот почему вторая половина
XVII века стала периодом перетасовки прежних элементов,
форм и идей, постепенным возвращением к старым словам для
выражения старых мыслей. Эстетика потрясения завершилась
тем, что Кальдерон назвал “красноречием молчанья”. Звонкой
пустотой. Испанцы занялись самопожиранием. Или, по выраже?
нию сестры Хуаны, “урон свой вознесли на пьедестал”.
Поскольку собственные запасы у испанцев истощились, им
оставался единственный путь — подражание. В истории любой
литературы и любого искусства, в истории каждой культуры бы?
вают периоды счастливого подражания и безнадежного подра?
жательства. Первые приносят плоды: преобразуют подражающе?
го и предмет подражания; вторые бесплодны. Испанское
подражательство XVIII века принадлежит ко вторым. Восемна?
дцатый век был для Европы веком критики, но на любую крити?
ку в Испании наложили запрет. Усвоение эстетики французского
классицизма оказалось актом чисто внешнего подражательства,
не затронувшего глубинную реальность Испании. Испанская
версия Просвещения оставила устройство душ, как и устройство
общества, нетронутыми. Европейский романтизм был реакцией
буржуазного разума на и против самого себя, собственной кри?
тической мысли — Просвещения. В Испании же буржуазия и ин?
теллектуальные круги не подвергали критике традиционные об?

щественные институты, а если такое случалось, то этой критике
не хватало силы: как критиковать современную эпоху, в которую
еще не вступил? Небо, которое видели над собой испанцы, было
не пустыней, ужасавшей Жан?Поля и Нерваля, а пространством,
полным миловидных богородиц, откормленных херувимов,
суровых апостолов и мстительных архангелов, — пестрым празд?
неством и безжалостным судилищем. Испанские романтики вос?
ставали против этого неба, но их бунт, исторически оправдан?
ный, принадлежал романтизму чисто внешне. Испанскому
романтизму — и в еще большей степени, чем французскому, — не?
доставало того своеобразного и совершенно нового в истории
европейских чувств элемента, того двойственного элемента, ко?
торый я, за неимением лучшего, назову демоническим: понима?
ния всемирной аналогии и иронического понятия о человеке.
Картины мировых соответствий, в средоточии которой — обуг?
ленное солнце смерти.

[227]
ИЛ 12/2014

Латиноамериканский романтизм оказался еще скуднее испан?
ского — отражением отражения. И все?таки было одно историче?
ское обстоятельство, которое, пусть и не сразу, повлияло на по?
эзию Латинской Америки и вывело ее на другой путь. Я говорю
о Революции, провозгласившей нашу независимость. (Здесь бы?
ло бы уместнее множественное число, ведь этих революций про?
изошло несколько и каждая имела разные последствия, но, что?
бы не запутывать изложение, я буду говорить о них как о едином
событии.) Подобной революции испанцы не пережили, хотя на
протяжении XIX века неоднократно — и всякий раз без успеха —
пытались ее осуществить. Наша революция вдохновлялась дву?
мя великими политическими образцами современной эпохи: ре?
волюциями во Франции и в Северной Америке. Можно сказать,
что в эту эпоху произошли три великие революции, опиравшие?
ся на одну систему идей: Французская, Североамериканская и
Испаноамериканская (Бразилия — случай особый). Победили
все три, но с разными результатами. Две первые оказались пло?
дотворными и дали начало обществам нового типа, наша же по?
родила только разор, который и стал судьбой латиноамерикан?
ского континента вплоть до нынешних дней. Начало было
похожее: наши войска тоже разгромили испанский абсолютизм,
и на следующий же день после провозглашения независимости
повсюду в наших краях утвердился республиканский строй. И
все?таки революционное движение потерпело крах, не изменив
природу общества и не освободив нас от наших освободителей.
В отличие от североамериканской революции, наша при?
шлась на период крайнего упадка метрополии. Здесь соедини?

Октавио Пас. Из книги “Сыны праха: от романтизма к авангарду”

***

[228]

К 100летию Октавио Паса

ИЛ 12/2014

лись два разных фактора: с одной стороны, тенденция к распа?
ду испанской империи в результате и внутреннего упадка, и на?
шествия наполеоновских войск извне, с другой — борьба лати?
ноамериканских революционеров за освобождение от
испанского владычества. Независимость колоний ускорила рас?
пад империи. Те, кто возглавлял борьбу за свободу (за исключе?
нием нескольких фигур вроде Боливара), поспешили раскро?
ить освобожденные земли по мере собственных возможностей:
каждое новообразованное государство начиналось там, где су?
мели укрепиться вооруженные отряды местных предводите?
лей. Позже олигархи и военные при поддержке иностранных
государств (и прежде всего — североамериканских империали?
стов) довершили атомизацию Латинской Америки. По сути, но?
вые государства так и остались прежними колониями: социаль?
ные условия в них не изменились, разве что реальность теперь
приучились маскировать либерально?демократической ритори?
кой. Но за фасадом республиканских институтов скрывалась та
же гнусность и нищета.
Группы, восставшие против испанского владычества, поль?
зовались революционными идеями эпохи, но не могли и не хо?
тели реформировать общественное устройство. Изгнав испан?
цев, Латинская Америка осталась Испанией. Лучше всех это
выразил Сармьенто: правительства освободившихся стран
“продолжали исполнять завещание Филиппа II”. Феодализм под
личиной буржуазного либерализма, абсолютизм, сменивший
одного самодержца на множество князьков под титулом прези?
дентов. Так у нас установилось царство масок, империя лжи. С
тех пор извращение языка, инфицированность смысла стала в
наших краях эндемической болезнью; ложь сделалась основой,
материей существования. Отсюда значимость критики в наших
странах. Философская и историческая критика имеет у нас, кро?
ме собственно интеллектуальной нагрузки, практическую
направленность: это психологическая терапия, что?то вроде
психоанализа и вместе с тем политическая акция. Самая неот?
ложная задача в Латинской Америке — критика исторических и
политических мифов нашего континента.
Не все последствия нашей революции были отрицатель?
ными. Во?первых, она освободила нас от испанского гнета; во?
вторых, если революция и не изменила социальную реаль?
ность, то она изменила умы и навсегда подорвала веру в основу
основ испанского государства — самодержавие и католицизм.
Разрыв с Испанией повлек за собой десакрализацию жизни:
мы пробудились существами из плоти и крови, а не призрака?
ми, лишавшими испанцев покоя. Или все?таки призраками,
только поменявшими имена? В любом случае, имена, а с ними

1. Предвкушение (франц.).

[229]
ИЛ 12/2014

Октавио Пас. Из книги “Сыны праха: от романтизма к авангарду”

и представления латиноамериканцев, стали меняться. Отход
от испанских традиций обозначился уже в первой половине
XIX века, во второй половине последовал резкий разрыв. Роль
тесака, разрубившего все, что нас связывало, сыграл позити?
визм. Правящие классы и группы интеллектуалов открывают
для себя в этот период позитивистскую философию и с энтузи?
азмом набрасываются на нее. Платье Дантона и Джефферсона
сменяет костюм Огюста Конта и Герберта Спенсера. В святи?
лищах, воздвигнутых либералами в честь разума и свободы,
высятся изваяния науки и прогресса, окруженные своими ми?
фологическими отпрысками: железной дорогой и беспрово?
лочным телеграфом. Но тут пути Испании и Латинской Аме?
рики расходятся: у нас распространяется культ позитивизма, в
Бразилии и Мексике переросший в официальную государст?
венную идеологию, чтобы не сказать — религию; в Испании
лучшие из инакомыслящих ищут ответ на свои тревоги в ту?
манных доктринах немецкого мыслителя?идеалиста Карла
Христиана Фридриха Краузе. Более полное расхождение не?
возможно представить.
В отличие от Европы, позитивизм в Латинской Америке
стал идеологией не либеральной буржуазии, заинтересованной
в промышленном и общественном прогрессе, а крупных оли?
гархов?землевладельцев. В известном смысле, это была мисти?
фикация — лицемерие с самовнушением вперемежку. Но вместе
с тем радикальная критика религии и традиционной идеоло?
гии. Позитивизм не оставлял камня на камне ни от христиан?
ской мифологии, ни от рационалистической философии. Ре?
зультат я бы назвал очищением умов от метафизики и
религиозной веры. Воздействие позитивизма напоминает эф?
фект Просвещения. Интеллектуальные слои Латинской Амери?
ки пережили кризис, подобный тому, через который веком
раньше прошли европейцы: наукопоклонство перемешивалось
тут с прежними религиозными убеждениями, обожествление
прогресса — с зачарованностью небытием. Это была не совре?
менная эпоха в точном смысле слова, а ее avant?gout1: картина
опустевших небес, ужас перед господством случая.
В 80?е годы XIX века в Латинской Америке возникает лите?
ратурное движение, названное модернизмом. Уточню: модер?
низм в Латинской Америке до известной степени соответствует
“Парнасу” и символизму во Франции, но не имеет ничего обще?
го с тем, что называется английским словом “modernism”. Это
последнее относят к литературным и художественным движе?

[230]

К 100летию Октавио Паса

ИЛ 12/2014

ниям, возникающим уже в 20?е годы ХХ века; в этом смысле, мо?
дернизм для североамериканской и британской литературной
критики означает то, что во Франции и испаноязычных стра?
нах предпочитают именовать авангардом. Во избежание пута?
ницы я буду пользоваться принятым в испанском языке словом
“модернизм”, говоря о литературном движении в Латинской
Америке, и его английским эквивалентом “modernism” — гово?
ря об англоамериканской поэзии ХХ века.
Модернизм стал ответом на позитивизм, критическим вос?
станием души и сердца — но еще и нервов — против позитивист?
ского эмпиризма и сциентизма. По исторической функции он
напоминал реакцию романтиков в начале XIX века. Модернизм
стал нашим подлинным романтизмом — и точно так же, как
французский символизм, он был не повторением, а метафорой:
своеобразным романтизмом. Позитивизм и модернизм связаны
исторически и психологически. Чтобы уяснить эту связь, надо
не забывать, что позитивизм был в Латинской Америке не про?
сто научным методом, но системой идей, предметом веры. Его
воздействие на развитие науки в наших краях было куда мень?
ше, чем власть над умами и чувствами интеллектуалов. И наша
критика не ощущает всей противоречивой диалектики, связы?
вающей позитивизм и модернизм, когда упорно видит в послед?
нем всего лишь литературное веяние и прежде всего обращает
внимание на космополитический стиль и внешнюю отделку.
Нет, модернизм был состоянием духа. Или еще точней: именно
потому, что он был ответом воображения и чувства на позити?
визм и его бесстрастное видение реальности, потому, что он
был состоянием духа, он и смог стать подлинно поэтическим
движением. Единственным, достойным этого имени среди тех,
которые появились в испаноязычной словесности на протяже?
нии XIX века. Так что слишком поверхностно судили те крити?
ки, которые не смогли различить в легкости и космополитизме
наших модернистов знаки (а лучше сказать, стигматы) духов?
ной беспочвенности.
Ровно так же критики не смогли до конца объяснить, поче?
му модернистское движение, начавшееся как прививка фран?
цузской поэзии к испанскому языку, возникло в Латинской Аме?
рике раньше, чем в Испании. Да, испаноамериканцы были и
остаются более внимательными к происходящему в мире, чем
испанцы, мы не настолько замурованы в нашей традиции, в на?
шей истории. Но как бы там ни было, одного этого объяснения
мало. Испанцам недостает информированности? Нет, дело куда
серьезней: им недостает потребности. Начиная с Революции, но
по?настоящему — начиная с усвоения позитивизма, системы ве?
рований интеллектуалов Испании и Латинской Америки раз?

личались все больше, а разные традиции вызывали и разную
реакцию. Наш модернизм стал необходимой в своей противо?
речивости реакцией на духовную пустоту, порожденную пози?
тивистской критикой религии и метафизики. И совершенно ес?
тественно испаноамериканские поэты почувствовали тогда
тягу к современной французской поэзии, открыв в ней для себя
не просто новизну языка, а образ чувств и эстетическую систе?
му, проникнутую аналогическим видением мира, которое вос?
ходило к романтической и оккультной традиции. В Испании же
рационалистический деизм Краузе был не столько критикой,
сколько заменой религии, примиренческой философской ре?
лигией по мерке инакомыслящих либералов, — почему и модер?
низм здесь не имел той компенсаторной функции, какой он на?
делялся в Латинской Америке. Когда латиноамериканский
модернизм в конце концов дошел до Испании, некоторые
приняли его всего лишь за литературную моду, завезенную из
Франции; эта ошибочная трактовка, выдвинутая, среди прочих,
Унамуно, родила представление о поверхностности поэтов ла?
тиноамериканского модернизма. Другие — например, Хуан Ра?
мон Хименес и Антонио Мачадо — тут же перевели его на язык
духовной традиции, господствовавшей в ту пору среди свободо?
мыслящих интеллектуалов. Так что в Испании модернизм стал
не картиной мира, а языком, который усвоили и переработали
на собственный лад несколько испанских поэтов.

[231]
ИЛ 12/2014

За 80?е годы XIX века группка почти ничего не знавших друг о
друге и рассеянных по всему континенту — в Гаване, Мехико,
Боготе, Сантъяго?де?Чили, Буэнос?Айресе, Нью?Йорке — моло?
дых людей совершила решительный переворот. Центром этой
туманности стал Рубен Дарио, связной, рупор и душа движения.
В 1888 году он впервые использовал для характеристики новых
тенденций слово “модернизм”. Модернизм: миф современно?
сти, еще точнее — ее мираж. Что значит быть современным?
Это значит выйти за пределы своего дома, родины, языка на по?
иски того, что неопределимо и недосягаемо, поскольку оно и
есть само изменение. “Il court, il cherche. Que cherche?t?il? —
спрашивает Бодлер. И отвечает: Il cherche ce quelque chose
qu’on nous permettra d’appeler la modernitе ”1. Но Бодлер не дает
определения этой недостижимой современности, ограничива?

1. “Он в спешке, в поиске. Чего же он ищет?.. Он ищет то, что мы рискну"
ли бы назвать современностью” (франц.). Charles Baudelaire “Le peintre de la
vie moderne” /1863/, Curiositеs esthеtiques.

Октавио Пас. Из книги “Сыны праха: от романтизма к авангарду”

***

[232]

К 100летию Октавио Паса

ИЛ 12/2014

ясь тем, что она — “составная часть любой красоты”. Благодаря
современности, красота и становится не единой, а многоликой.
Современность отличает сделанное сегодня от сделанного вче?
ра, делает их непохожими и самодостаточными. Поэтому “le
beau est toujours bizarre”1. Современность — это такая составная
часть, которая, обособляя красоту, вдыхает в нее жизнь. Но
вместе с тем это оживление обрекает ее смертному греху. Со?
временность — это промежуточность, особость, неповтори?
мость, странность, иначе говоря — отмеченность смертью. Со?
временность, соблазнявшая молодых поэтов конца XIX века,
не походила на ту, что влекла их предков. Она уже не именова?
лась прогрессом, и воплощали ее не железная дорога и не теле?
граф: теперь она звалась роскошью, и знаком ее было все беспо?
лезное и прекрасное. Эта современность представляла собой
явление эстетическое, поскольку безнадежность соединялась в
ней с нарциссизмом, а форма со смертью. Новым воплощением
романтической иронии стало “странное”.
Двойственное отношение романтиков и символистов к
современной эпохе возродилось у латиноамериканских мо?
дернистов. Их любовь к роскошному и бесполезному была
критикой мира, в котором им выпало жить, но критикой, не?
разрывной с преклонением. И все?таки европейцы и латино?
американцы решительно различаются в одном: когда Бодлер
называет прогресс “гротескной идеей”, а Рембо с презрени?
ем говорит о промышленности, они исходят из реального и
непосредственного опыта и прогресса, и промышленно?
сти, — у латиноамериканцев этот опыт по неизбежности вто?
ричен. Единственный опыт современной эпохи, которым в
то время мог обладать латиноамериканец, — это опыт импе?
риалистического влияния извне. Реальность в наших стра?
нах не была современной: это была реальность не промыш?
ленности, демократии и буржуазии, а феодальных олигархий
и военных клик. Модернисты были зависимы от того, что не?
навидели и презирали, а потому беспрестанно колебались
между бунтом и пресмыкательством. Одни, как Марти, сохра?
няли неподкупность и шли на самопожертвование; другие,
как бедняга Дарио, сочиняли сонеты и оды во славу тигров и
кайманов, украшенных эполетами. Вспомним этих латино?
американских президентов конца XIX века: залитые кровью
шейхи со свитой проголодавшихся поэтов. Но мы, видевшие
и слышавшие, как не один поэт Запада по?французски и по?
испански воспевал подвиги Сталина, можем сегодня про?

1. “Красота всегда несет в себе странность” (франц.).

1. “Бедняга, донельзя американизированный философами, проповедую"
щими зоократию и индустрию” (франц.).
2. “Квадривий” (Мехико, 1965), “Постскриптум” (Мехико, 1970).

[233]
ИЛ 12/2014

Октавио Пас. Из книги “Сыны праха: от романтизма к авангарду”

стить Дарио, написавшего несколько строф в честь центро?
американских сатрапов Селайи и Эстрады Кабреры.
Современность, ополчившаяся на современность, бунт
раздвоенных, модернизм противостоял любому традициона?
лизму и, на первых порах, языковому пуризму, иначе говоря,
отвергал одну из испанских традиций. Говорю “одну”, по?
скольку на следующем этапе модернисты открыли другую, под?
линную, испанскую традицию. Их франкофильство было фор?
мой космополитизма: Париж выступал для них не только
столицей страны, но средоточием эстетики. Космополитизм
позволил им открыть для себя другие литературы, наново оце?
нить наше собственное, здешнее прошлое. Конечно же, вос?
торг перед доколумбовыми цивилизациями оставался в пер?
вую голову эстетикой, но не только: он был еще и критикой
современности, а особенно — прогресса, скроенного по севе?
роамериканским лекалам. Наследный принц Нетцауалькой?
отль против Эдисона. Модернисты и в этом шли за Бодлером,
описавшим приверженца прогресса как “un pauvre homme
tellement americanisе par des philosophes zoocrates et indus?
triels”1. Воскрешение доколумбова мира, а позднее — испанско?
го прошлого нашего континента, выступало у нас противове?
сом тому восторгу, страху и возмущению, которые вызывали
Соединенные Штаты и их политика подчинения себе Латин?
ской Америки. Восторгу перед первозданностью и натиском
североамериканской культуры; страху и возмущению перед
повторяющимися попытками Америки вмешиваться в жизнь
наших народов. Я не раз писал об этом в других книгах2, поэто?
му сейчас подчеркну одно: в основе антиимпериалистических
настроений наших модернистов была не политическая или
экономическая идеология, а убеждение, что Латинская Амери?
ка и Америка англоязычная — это два разных и, может быть,
несовместимых варианта западной цивилизации. Для них тут
сталкивались не классы, не экономические и социальные сис?
темы, а два различных образа мира и человека.
Романтики дали начало постепенной реформе испанского
стиха, но обострили и завершили ее модернисты. Осуществ?
ленная ими революция метрики была не менее решительной и
кардинальной, чем та, что предпринял в XVI веке Гарсиласо и
итальянизирующая школа, но на этот раз ей придали противо?
положное направление. До чего по?разному и неожиданно воз?

[234]

К 100летию Октавио Паса

ИЛ 12/2014

действовала на нас чужая поэзия, итальянская в XVI веке и
французская в XIX: в первом случае победил регулярный силла?
бический стих, тогда как во втором длительный период ритми?
ческого экспериментаторства завершился возвратом к тради?
ционным размерам, но прежде всего повлек за собой
воскрешение ударного (акцентного) стиха. Поскольку даже в
кратком виде изложить здесь эволюцию испаноязычной мет?
рики немыслимо, ограничусь перечислением основных пунк?
тов: первоначально испанский стих был, с точки зрения числа
слогов, нерегулярным, а ритмическое единство ему придавали
метрические клаузулы, отмеченные ударением; вместе с появ?
лением “mester de clerecia“ в испанскую поэзию, скорее всего —
под влиянием французской, входит регулярное силлабическое
начало, и возникает напряженное противоборство между изо?
силлабизмом (постоянным равенством количества слогов в
строке) и аметрией (стихом с постоянным количеством ударе?
ний); ко временам так называемой “веселой науки” — придвор?
ной поэзии, сложившейся под запоздалым влиянием прован?
сальских трубадуров, — в кратких строках уже преобладает
равное число слогов, однако этот принцип не распространяет?
ся на стихи в манере arte mayor, где число слогов в строке мо?
жет колебаться; с XVI века воцаряется силлабическое стихо?
сложение, и стихи в манере arte mayor вытесняет итальянский
одиннадцатисложник; в последующие периоды, включая XVIII
век, преобладает изосиллабизм; начиная с романтиков, возни?
кает тяга к метрической нерегулярности, побеждающая у мо?
дернистов и в современную эпоху. Этот краткий перечень по?
казывает, что осуществленная модернизмом революция
означала поворот к началу. Его космополитизм обернулся воз?
вращением к подлинной испанской традиции — нерегулярно?
му стихосложению, основанному на ритме ударений.
Я уже отмечал связь между ударным стихосложением и
аналогическим видением мира. Введенные модернистами но?
вые ритмы вернули в поэзию исходное ритмическое начало
языка, а это воскрешение, в свою очередь, совпало с прихо?
дом нового образа чувств, который в конечном счете пред?
стал возвратом к своего рода религии: речь снова о принципе
аналогии. Tout se tient1. Стихотворный ритм — проявление ми?
рового ритма: все перекликается, поскольку все есть ритм.
Зрение и слух неразрывны: глаз видит то, что слышит ухо, —
созвучие, согласие миров. Чувственное и умопостигаемое
сливаются: поэт слышит и видит свою мысль. Больше того, он

1. Всё взаимосвязано (франц.).

1. “Arcane 17” (Paris, 1947).

[235]
ИЛ 12/2014

Октавио Пас. Из книги “Сыны праха: от романтизма к авангарду”

мыслит звуками и образами. Первое следствие подобных ве?
рований — возведение поэта в ранг посвященного: он слышит
мир как язык и говорит миром. В словах поэта звучит мирозда?
ние, мировой ритм. Но мудрость поэта — запретная мудрость,
а его священничество — святотатство: даже если он открыто
не восстает против Христа, его слова растворяют христианст?
во в верованиях более общих, более древних. Христианство
для него — лишь одна из каденций мирового ритма. Каждая из
подобных каденций неповторима, но все они выражают од?
но. Страсти Христовы, как об этом во многих стихах недву?
смысленно писал Дарио, — лишь мимолетный образ в вечной
смене эпох и вер. Принцип аналогии утверждает круговое
время и неминуемо ведет к синкретизму. Эта нехристианская,
а временами и антихристианская нота, проникнутая тем не
менее какой?то странной религиозностью, — совершенно но?
вый тон в испаноязычной поэзии.
Оккультная традиция повлияла на латиноамериканских
модернистов столь же глубоко, как на немецких романтиков и
французских символистов. Однако наша критика, хоть и не от?
рицая этого воздействия, его едва признает, как будто речь
идет о чем?то постыдном. И тем не менее это факт, пусть даже
вопиющий: история современной западной поэзии от Блейка
до Йейтса и Пессоа неразрывно связана с историей гермети?
ческих и оккультных учений от Сведенборга до Блаватской.
Как известно, отец Констан, он же — Элифас Леви, решаю?
щим образом повлиял не только на Гюго, но и на Рембо. Срод?
ство между Фурье и Леви, отмечает Бретон, совершенно явно
и объясняется тем, что оба “принадлежат к мощному интел?
лектуальному потоку, который прослеживается начиная с “Зо?
гара” и разветвляется на школы иллюминатов XVIII—XIX века.
Его же мы обнаруживаем в основании систем идеалистиче?
ской философии, у Гёте и всех тех, кто отказывается считать
идеалом мирового единства математическое тождество”1. Как
всем известно, латиноамериканские модернисты — Дарио, Лу?
гонес, Нерво, Таблада — очень интересовались оккультными
мыслителями. Почему же наша критика ни разу не отметила
связь между иллюминатством и аналогическим видением ми?
ра, а также между этим последним и реформой стихосложе?
ния? Что это — нечистая совесть рационалистов или нечистая
совесть христиан? В любом случае, эта связь бросается в глаза.
Модернизм начал с поисков словесного ритма, а пришел к ви?
дению мира как ритма.

[236]
ИЛ 12/2014

Рубен Дарио, если говорить нередко цитирумой фразой
его стихов, колебался в своих верованиях “меж храмом и язы?
чеством в руинах”. Я бы рискнул уточнить: между храмом в
руинах и язычеством. Вера Дарио и большинства поэтов мо?
дернизма была не столько верой, сколько ее поиском, кото?
рый они вели в пространствах, опустошенных критическим
разумом и позитивистской философией. В этом смысле,
язычество отсылало не просто к грекороманской древности и
ее руинам, а к язычеству сегодня: к телу, с одной стороны, и
природе, с другой. Аналогия и тело — два полюса утвержде?
ния природного начала. Это утверждение противостоит и по?
зитивистскому, верующему лишь в науку материализму, и спи?
ритуализму христианства. Своеобразная вера модернистов
была не христианством, а его реликтами: идеей греха, созна?
нием смерти, чувством человека, падшего и затерянного как в
этом, так и в ином мире, представлением о случайности сво?
его бытия во вселенной, которой правит случай. Не системой
верований, а горсткой обломков и наваждений.

К 100летию Октавио Паса

***

Трагикомедия модернизма разворачивалась в диалоге между
плотью и смертью, аналогией и иронией. Если перевести пси?
хологические и метафизические понятия этой трагикомедии
на язык метрики, мы получим не оппозицию силлабического
и акцентного стиха, а куда более обостренное и непримири?
мое противоборство стиха и прозы. Аналогия здесь то и дело
раздирается иронией, а стих — прозой. Перед нами излюблен?
ный парадокс Бодлера: под модным макияжем — оскаливший?
ся череп. Современное искусство сознает свою обреченность,
в этом и состоит его современность. Модернизм становится
современным, когда осознает, что обречен, иными словами —
когда не принимает себя всерьез, впрыскивает прозу в стих и
насыщает поэзию критикой поэзии. Нота иронии, вызываю?
ще антипоэтическая и как раз поэтому несущая в себе самую
яркую поэзию, впервые звучит ровно в полдень модернист?
ской эпохи (“Песни жизни и надежды” Дарио, 1905). Но вто?
рой этап модернистской революции начат уже не Дарио, а Лу?
гонесом. С ним в испаноязычную поэзию приходит Лафорг:
символист, открыто борющийся с символизмом1.
У нас в критике принято именовать эту новую тенденцию
“постмодернизмом”. Обозначение неточное. Этот так называе?

1. Назову здесь две книги Лугонеса: “Сумерки в саду” (1903) и “Календарь
души” (1909).

1. Опередивший свое время (франц.).

[237]
ИЛ 12/2014

Октавио Пас. Из книги “Сыны праха: от романтизма к авангарду”

мый постмодернизм вовсе не идет на смену модернизму (на
смену ему идет авангард), он критикует модернизм изнутри. Пе?
ред нами индивидуальная реакция нескольких поэтов, почему
она и не дает начало новому движению, а лишь подытоживает
прежнее. Эти поэты — своего рода критическое сознание мо?
дернизма, сознание его исчерпанности. Они обозначают одну
из тенденций в рамках модернизма: характерные особенности
этих поэтов — ирония, разговорный язык — встречаются уже у
Дарио и других основателей модернизма. Кроме того, сущест?
вуй это псевдодвижение взаправду, его попросту негде было бы
хронологически разместить: если модернизм исчерпывает се?
бя к 1918 году, когда, в свою очередь, начинает набирать силу
авангард, то куда девать постмодернистов?
И все?таки перемену нельзя не почувствовать. Перемену
не в ценностях, а в отношении к миру. Модернизм населял мо?
ря тритонами и сиренами; нынешние поэты плавают на рей?
совых судах и высаживаются не на Кифере, а в Ливерпуле.
Стихи теперь — не песни, обращенные к космополисам про?
шлых или нынешних дней, а горькие и немногословные опи?
сания кварталов средней руки; поле — не сельва и не пустыня,
а окрестная деревня с огородами, священником и его племян?
ницей, с местными девушками, “что свежи и скромны, словно
скромный кочан”. Ирония и прозаизм: овладение чудесами
будней. Для Дарио поэты — “башни Бога”, а вот Лопес Велар?
де видит себя бредущим по переулку и разговаривающим сам
с собой: поэт теперь — витающий в небесах, гротескный бро?
дяжка, этакий Чарли Чаплин avant la lettre1. Эстетика незна?
чительного, подручного, привычного. Еще одно великое от?
крытие — потаенные возможности разговорного языка.
Открытие, замечательно послужившее замыслам Лугонеса и
Лопеса Веларде: сделать стихотворение “психологическим
уравнением”, извилистым монологом, в котором сливаются и
разбегаются, смотрятся друг в друга и сливаются вновь раз?
мышление и лирика, песня и ирония, стихи и проза. Покон?
чить с певучестью: стихотворение как прерывистая исповедь,
песнь вперебивку с паузами и пропусками. Лопес Веларде сам
сказал об этом абсолютно ясно: “Поэтическая система, пере?
растающая в систему критики”. Я бы дополнил: критики, рас?
каленной добела, общих мест, превращенных в диковинные
образы.
По причинам, о которых я упоминал выше, испанские по?
эты (единственное исключение здесь, как и во всем прочем,

[238]

К 100летию Октавио Паса

ИЛ 12/2014

Валье?Инклан) оказались нечувствительны к тому, что соста?
вило подлинное и затаенное своебразие нашего модернизма:
унаследованному от романтиков и символистов аналогиче?
скому видению мира. Новый язык, ритмику, метрические
формы они, напротив, тут же усвоили. Унамуно закрыл глаза
на эти блестящие и, на его взгляд, легкомысленные новшест?
ва — закрыл глаза, но не слух: в его стихах появляются разме?
ры, открытые модернистами. Неприятие со стороны Унаму?
но — еще одна составная часть модернизма: он не идет дальше
Дарио и Лугонеса, он им противостоит. В этом противостоя?
нии Унамуно обретает собственный поэтический голос, а
Испания — большого романтического поэта, которого у нее
не было в XIX веке. Так Унамуно, который по хронологии
должен был стать предшественником модернистов, стал их
современником и неотделимым от них антагонистом. У по?
эзии свои резоны.
Вместе с тем у испанского модернизма как такового —
имею в виду прежде всего Антонио Мачадо и Хуана Рамона
Хименеса — оказалось немало общего с так называемым ла?
тиноамериканским постмодернизмом: критика избитых
приемов и манерных клише, нелюбовь к натянутой изыскан?
ности языка, неприятие символистской лавки древностей,
поиск настоящей поэзии. Между раскованным просторечи?
ем Лугонеса и Лопеса Веларде, с одной стороны, и некото?
рыми вещами из первого сборника Антонио Мачадо (“Оди?
ночества”, 1907), с другой, есть поразительные совпадения.
Но вскоре их пути расходятся: испанским поэтам интересна
не столько разработка поэтических возможностей устной
речи — Элиот называл ее музыкой разговора, — сколько об?
новление традиционной песни. Оба крупнейших испанских
лирика этой эпохи путают разговорную речь с народной поэзией.
Но последняя — это либо выдумка романтиков (гердеров?
ская “песнь народа”), либо литературный пережиток, тогда
как первая — сама реальность: живой язык современных го?
родов с его варваризмами, книжными заимствованиями, но?
вообразованиями. Вначале испанский модернизм совпадает
с реакцией так называемых латиноамериканских постмо?
дернистов на литературный язык модернистов первого пе?
риода; в дальнейшем это сближение сменяется поворотом к
собственно испанской поэтической традиции: песне, роман?
су, копле. Тем самым, испанцы подтверждают романтиче?
ский характер модернизма, но, с другой стороны, отрезают
себе путь к поэзии современной жизни. Ровно в эти же годы
Пессоа устами своего гетеронима Алвару де Кампоша го?
ворит:

Venham dizer?me que nao ha poesia no comercio, nos escritorios!
Ora, ela entra por todos os poros... Neste ar maritimo respiro?a,
Por tudo isto vem a proposito dos vapores, da navega»ao moderna,
1
Porque as faturas e as cartas comerciais sao o principio da historia .

[239]
ИЛ 12/2014

Две у меня отчизны: ночь и Куба.
Или одна в двух лицах? Пышность дня
еще горит, но в длинных покрывалах,
с гвоздикою, без звука на губах,
вдовой передо мной проходит Куба.
Я знаю, почему в ее руке
кровавая гвоздика! Опустело
в моей груди — и там, где было сердце,
мертво и пусто. Время отправляться
в последний путь. Ночь — лучшая пора
для расставания. Ни луч, ни слово
не помешают. Мир красноречивей
любого человека. Словно знамя,
зовущее на бой, огонь свечи
взвевается. Мне душно здесь, я ставни
толкаю. И беззвучно, лепесток
за лепестком роняя, темной тучей
проходит Куба, горькая вдова...

Стихотворение написано белым, одиннадцатисложным сти?
хом, который прерывают размышления, паузы, дыхание чело?
века и ночи. Стихотворение?монолог, избегающее напевности,
прерывистый поток, постоянная перебивка стихов прозой. В
считаных строчках перед нами проходят все главные темы ро?
мантизма: две родины, две женщины, ночь как суженая и пучи?
1. А твердят, что в конторах и рынках нет ни капли поэзии! /Да она сегод"
ня повсюду... Я вдыхаю ее с этим приморским ветром, / Ведь она неотрыв"
на от дыма, от современных судов, / А счета и расписки — само начало ис"
тории (порт.).

Октавио Пас. Из книги “Сыны праха: от романтизма к авангарду”

Тот же Алвару де Кампош в другом стихотворении дает
новый рецепт поэзии: “немного правды и таблетка аспири?
на”... Поскольку любое начало несет в себе конец, то один из
первых поэтов модернизма, Хосе Марти, можно сказать, вби?
рает в себя все это поэтическое движение и вместе с тем
предвещает современную поэзию. Приведенное ниже стихо?
творение написано им незадолго до смерти (1895), к кото?
рой, как неотвратимому и, в известном смысле, долгождан?
ному жертвоприношению, оно отсылает:

[240]

К 100летию Октавио Паса

ИЛ 12/2014

на. Смерть, эрос, страсть революционера, поэзия — все в этой
ночи, великой матери. Матери?земле, лоне жизни, истоке речи.
Поэт не повышает голоса: говоря с ночью и революцией, он го?
ворит сам с собой. Ни малейшей self?pity1, ни малейшей ритори?
ки: “Время отправляться / в последний путь. Ночь — лучшая по?
ра / для расставания”. Ирония переходит в приятие смерти. А
в центре стихотворения, как его средоточие и средоточие всей
поэзии той эпохи, — фраза, растянутая на две строки и повис?
шая в этой паузе, чтобы подчеркнуть вес сказанного, фраза, ко?
торую прежде не мог бы написать ни один поэт испанского язы?
ка (ни Гарсиласо, ни Сан?Хуан де ла Крус, ни Гонгора, ни
Кеведо, ни Лопе де Вега), поскольку все они были одержимы
призраком христианского Бога и видели перед собой лишь пад?
шую природу, фраза, вмещающая в себя все, что я хотел сказать,
говоря об аналогии: “Мир красноречивей / любого человека”.

1. Жалость к себе (англ.).

Carte blanche

А  С
Мурси и пустота
Слухи о повсеместных беспо?
рядках оказались сильно пре?
увеличенными. Весь предыду?
щий месяц мы только и делали,
что следили за репортажами из
Каира: ежедневные демонстра?
ции на площади Тахрир, крова?
вые стычки между вооруженны?
ми силами и сторонниками
свергнутого президента?фунда?
менталиста Мурси. “Коктейли
Молотова”, слезоточивый газ,
открытые угрозы американ?
ским и европейским туристам.
Военный переворот — это толь?
ко начало; того и гляди, разра?
зится настоящая гражданская
война. Госдепартамент призы?
вает всех граждан США, нахо?
дящихся на территории Егип?
та, немедленно вернуться до?
мой, а тех, кто запланировал от?
пуск в горячей точке, отказать?
ся, пока не поздно, от безрас?
судной затеи и рассмотреть ва?
риант отдыха на Багамах. Легко
сказать, отказаться. А что де?
лать с невозвратными авиаби?
летами? В представительстве
компании “Egypt Air” ни о каком
чрезвычайном положении?де
не слыхали, каирский аэропорт
продолжает работать в обыч?
ном режиме. Так что денег нам
никто не вернет, да и отменять
всю поездку из?за одной пере?
садки обидно: ведь в Каире мы
собирались провести всего две?
© А   С , 2014

надцать часов по пути из Нью?
Йорка в Аддис?Абебу. Мы всё
рассчитали, планируя за эти ча?
сы объять необъятное: съез?
дить на пирамиды, пошататься
по городу, посетить националь?
ный музей. Но теперь обо всем
этом не может быть и речи.
Особенно о пирамидах, где и
без того назойливые торговцы
и зазывалы в нынешней ситуа?
ции вконец потеряли совесть,
буквально силой отнимают у
посетителей деньги, а местная
полиция им в этом потворству?
ет. Словом, накануне вылета, в
который раз пообещав род?
ным, что не выйду за пределы
транзитной зоны, я оконча?
тельно смирился с перспекти?
вой двенадцатичасового зато?
чения. Была, правда, мысль ско?
ротать время в гостинице, на?
ходящейся неподалеку от аэро?
порта, но тут на глаза попалась
статья из “Нью?Йорк таймс” о
том, как ревнители мусульман?
ского братства отслеживают не?
верных в каирских отелях, и
идея пятизвездочного люкса
отпала сама собой.
Я уже почти привык к тому,
что всякое мое путешествие в
Африку требует нескольких по?
пыток. Когда по окончании мед?
института мне впервые предста?
вилась возможность поехать во?
лонтером в Гану, вмешались се?
мейные обстоятельства, и осу?
ществление юношеской мечты
пришлось отложить на неопре?

[241]
ИЛ 12/2014

[242]

Carte blanche

ИЛ 12/2014

деленный срок. Однако через
два месяца я неожиданно ока?
зался в средоточии западноаф?
риканской диаспоры в штате
Коннектикут и, проведя там
год ординатуры, отправился в
Гану, уже имея некоторое пред?
ставление о стране и ее пре?
краснодушных жителях. Вот и
прошлогодняя поездка в Эфио?
пию сорвалась в последний мо?
мент из?за повысившейся ак?
тивности сомалийских пира?
тов и террористов Аль?Шабаб.
За минувший год три четверти
состава “экспедиции”, то есть
все, кроме меня, успели образу?
миться и понять, что в Эфио?
пию им не надо. Зато нашелся
новый попутчик в лице индуса
Прашанта, напарника по орди?
натуре, жаждущего острых аф?
риканских ощущений, а затем в
Фейсбуке объявилась моя ста?
ринная приятельница Деми,
ныне — восходящая звезда эфи?
опской литературы, и приго?
товления к путешествию нача?
лись заново.
Рейс Нью?Йорк—Каир был
переполнен, и мы уж было ус?
покоились, решив, что имя
нам, смельчакам, наплевав?
шим на правительственные
предупреждения, — легион.
Но при ближайшем рассмот?
рении оказалось, что собст?
венно туристов, кроме нас,
здесь нет. Легион состоял из
египтян, летящих на роди?
ну, — то ли, чтобы побыть со
своим народом в трудную ми?
нуту, то ли просто по истече?
нии срока действия американ?
ской визы.
— Ну что ж, по крайней ме?
ре, можно не бояться терак?
тов на борту, моджахеды
взрывать своих не станут, —
сказал Прашант.

— А нас прикончат уже по
прибытии.
— Не нас, а тебя. Ты — аме?
риканец, к тому же — еврей. А я
на американца не похож. Я, мо?
жет, вообще пакистанец, му?
сульманин, как они! Откуда им
знать, что я не из Пакистана?
— Так уж они и станут раз?
бираться, кто индус, а кто па?
кистанец. Даже не надейся, ты
для них — чужеземец. А вот я с
моей семитской мордой легко
мог бы сойти за египтянина.
И действительно: стюар?
дессы, разносившие еду и пи?
тье, все, как одна, обращались
ко мне на арабском и заметно
обижались, когда я отвечал
по?английски, видимо, прини?
мая меня за сноба?экспата,
стыдящегося родной речи.
В каирском аэропорту тол?
па транзитных пассажиров,
преимущественно африкан?
цев, вынесла нас к регистраци?
онной стойке, где усач в уни?
форме с ходу потребовал наши
паспорта. Полистав, передал
их сонному напарнику, после
чего предложил нам подож?
дать в комнате для курящих.
— Мы не курим.
— Это ничего.
— А чего нам ждать?
— Вам полагается бесплат?
ный номер в гостинице “Ле
Пассаж”. Мы оформим ваучер
и вас вызовем.
— А паспорта?
— Они нужны нам для реги?
страции.
Минут десять мы отира?
лись около регистрационной
стойки, делая вид, что беседу?
ем о своем, не выпуская из по?
ля зрения стопку паспортов,
лежавшую перед сонным реги?
стратором. Африканцы, не
столь озабоченные судьбой

вас вызовут микроавтобус из
гостиницы”.
Визы нам выдали в окошке
сбербанка; затем пограничник
с перманентным синяком на
лбу (признак молитвенного
прилежания), в свою очередь,
попросил удостоверения лич?
ности и, спрятав наши паспор?
та в нагрудный карман, про?
бормотав “одну минуточку”,
удалился в неизвестном на?
правлении. Вскоре он появил?
ся, с озабоченным видом про?
шагал мимо нас и снова исчез.
В течение следующих пятна?
дцати минут мы видели его
снующим, прошмыгивающим,
как мышь, из одной служеб?
ной комнаты в другую. Нако?
нец, столкнувшись с нами нос
к носу во время одной из сво?
их загадочных перебежек, он
резко остановился, чуть ли не
вытянулся по стойке “смирно”
и, выпучив глаза, торжествен?
но извлек из кармана две пас?
портные книжки. С конфузли?
вой улыбкой, будто признавая
себя побежденным, развел ру?
ками: “ОК”.
— Кажется, я понял, — ска?
зал Прашант, когда мы про?
шли дальше, — ведь у них сей?
час Рамадан. Они целыми дня?
ми голодают, потому и сообра?
жают плохо.
— А мне кажется, дело в че?
лобитии. В “зазибе”, или как
это у них там называется. Ви?
дел, какой у этого погранич?
ника был синяк? Если б ты по
пять раз в день бился лысиной
о паркет, тоже бы небось не
сразу догадался, что делать с
паспортами.
— Да, но я не уверен, что
эти синяки — настоящие. По?
моему, они нарисованные.
Иначе бы все эти люди к зре?

[243]
ИЛ 12/2014

Александр Стесин. Мурси и пустота

своих документов, рассажива?
лись в продымленном помеще?
нии за стеклянной дверью. Ни?
какого намека на деятель?
ность, хотя бы отдаленно на?
поминающую оформление вау?
черов, не наблюдалось. “Толь?
ко время зря теряем”, — посе?
товал я, хотя за полчаса до то?
го и в мыслях не держал ехать в
какую?то гостиницу. Или все?
таки держал? Как ни крути,
гостиничный номер, да еще и
бесплатный, звучит куда при?
влекательнее, чем зал ожида?
ния или курилка с сиденьями
без спинок. Да и так ли уж ве?
лика опасность? Ведь не соби?
раемся же мы ехать в город. В
гостиницу и обратно. Авось
обойдется. Однако что это за
фокусы с изъятием паспортов
и почему наши американские
лежат отдельно от общей стоп?
ки? Паранойя всегда наготове.
— Нельзя ли забрать пас?
порта?
— Заберете их вечером, пе?
ред вылетом. Не волнуйтесь,
ничего с ними не случится.
— Мы хотели бы забрать
прямо сейчас.
— Тогда вам придется полу?
чать въездные визы, а это сто?
ит пятнадцать долларов.
— А что, разве нам не по?
требуются паспорта с визами,
чтобы выйти из аэропорта и
попасть в “Ле Пассаж”?
— Ну да, — неохотно ото?
звался усач, — потребуются.
Вернув нам непонятно за?
чем изъятые паспорта, сон?
ный регистратор выписал вау?
чер и ткнул указательным
пальцем в неопределенном на?
правлении: “Вон там получите
визу, потом пройдете погра?
ничный контроль и спусти?
тесь на первый этаж, там для

[244]

Carte blanche

ИЛ 12/2014

лому возрасту были фактиче?
ски лоботомизированы... Кста?
ти, у пилота, который нашим
самолетом управлял, тоже был
синяк!
Мы спустились на первый
этаж. Совершенно пустой аэ?
ропорт. Куда все подевались?
Еще пару часов назад рядом
были люди, был аэробус, бит?
ком набитый женщинами в
хиджабе и мужчинами в галабе?
ях, пахло смесью аттара и по?
та, солью земли. И вот теперь
этот соляной сгусток без остат?
ка растворился в океане пусто?
го пространства, вокруг ни ду?
ши — кроме одной?единствен?
ной работницы египетских
авиалиний, в третий раз звоня?
щей куда?то по?арабски и уве?
ряющей нас, что микроавтобус
из гостиницы “Ле Пассаж” вот?
вот прибудет, на этот раз точ?
но, десять минут, пятнадцать
максимум. Подождите лучше
на улице, видите, вон там — ав?
тобусная остановка, пустая ав?
тостоянка, океан пустоты.
На огромном телеэкране в
зале ожидания мелькали ново?
сти Аль?Джазиры. Репортажи
из эпицентра событий. Взят
под стражу отстраненный от
власти Мохаммед Мурси. Де?
монстранты вытеснили поли?
цию с площади Тахрир. За се?
годняшний день — три десятка
убитых, больше сотни ране?
ных. Как поверить, что все
это — здесь, в нескольких ки?
лометрах от вымершего аэро?
порта, рукой подать? И что
мы — в том самом Египте, где
из пасти Западного льва тя?
нется бесконечная цепочка ас?
социаций? Суд Осириса, ска?
зание Синухе, пирамида Хеоп?
са, библейский Исход, Книга
мертвых, птицеобразные Ба,

Хат и Ху, проклятие фарао?
нов — всё где?то рядом. В не?
скольких километрах и не?
скольких тысячах лет отсюда.
Как разместить в сознании
эти “здесь” и “нигде”, осязае?
мость и бесконечность? А
главное, как при таком сосед?
стве провести следующие две?
надцать часов в транзитной
зоне, слоняясь по магазинам
“дьюти?фри”, или в номере
гостиницы “Ле Пассаж”, клюя
носом под новости Аль?Джази?
ры? “Ладно, — согласился Пра?
шант, — приедем в отель, а там
посмотрим”.
Как и следовало ожидать,
никакого микроавтобуса за на?
ми не прислали. В конце кон?
цов, мы решили добираться
общественным транспортом.
Услышав про “Ле Пассаж”, во?
дитель энергично закивал, но,
кажется, так и не понял прось?
бы объявить нужную нам оста?
новку. Когда доехали до конеч?
ной, он принялся отчаянно
жестикулировать, периодиче?
ски повторяя при этом назва?
ние гостиницы (так неради?
вый контрабандист из “Брил?
лиантовой руки” повторял ко?
довое “шьорт побери”). Судя
по всему, жесты означали, что
дальше нам придется идти
пешком. Вглядевшись в плыву?
щую от жары линию горизон?
та, я увидел придорожный щит
с латинскими буквами: “Le
Passage”. Стало быть, почти у
цели. Мы зашагали по краю
пустого шоссе, предвкушая
бесплатный ланч и прохлад?
ный душ. Сполоснуться, пере?
кусить, а там посмотрим. Но
чем ближе подходили к знако?
мым буквам, тем туманнее вы?
глядели наши перспективы.
Очевидно, в поисках спасения

Бог бережет. Прашант даже
вспомнил приличествующую
случаю индийскую притчу.
Через пять минут мы уже
стояли перед консьержем, вы?
ясняя, как добраться до центра
города, а тот глядел на нас,
удивленно моргая, и вместо от?
вета бубнил заученную речь —
что?то о миролюбии египтян и
глубоком почтении, с которым
они относятся к приезжим. По?
хоже, в этой гостинице давно
никто не останавливался. Вдруг
между нами и консьержем вы?
рос великан с обритой головой
и ваххабитской бородой лопа?
той.
— Чем могу быть полезен?
— Простите, а вы...
— Я? Заведующий.
Консьерж закивал из под?
мышки великана, подтвер?
ждая, что тот — действительно
заведующий. И без того щуп?
лый, этот бормотун совсем съе?
жился в присутствии босса, и,
глядя на него, мы тоже почему?
то съежились, но, собравшись
с духом, промямлили, что мы —
туристы, не те американские
шайтаны, против которых не?
давно объявлен джихад, а свои,
мирные туристы, Прашант —
пакистанец, я — араб, хоть и не
говорю по?арабски, и хотим мы
посмотреть город, особенно те
районы, где поменьше крово?
пролития и мародерства, то
есть подальше от Тахрира и пи?
рамид Гизы.
“Можете положиться на ме?
ня, — рявкнул заведующий, —
цена экскурсии — двести еги?
петских фунтов на человека”.
И, обнажив гнилые зубы, доба?
вил: “Ввиду возможного риска
для жизни, цена — со скидкой”.
Вполне приемлемая цена, де?
шевле, чем мы ожидали. Если

[245]
ИЛ 12/2014

Александр Стесин. Мурси и пустота

от нынешних катаклизмов из
города исчезли не только лю?
ди, но и дома: в поле видимо?
сти не было ни единой по?
стройки, одни пустыри да свал?
ки. Манивший путников указа?
тель возвышался над грудой
мусора. Нет, это не “ле пас?
саж”, это “ле мираж”. Повора?
чиваем обратно.
Когда мы вернулись в авто?
бусное депо, обманщик?води?
тель уже расстилал саджаду для
полдневной молитвы. Увидев
нас, он расхохотался и подо?
звал диспетчера, кое?как изъяс?
нявшегося по?английски. Как
выяснилось, сложная комбина?
ция водительских жестов озна?
чала не “дальше идти пешком”,
а “пересесть на другой авто?
бус”, который, понятное дело,
ушел, пока мы изучали мест?
ные свалки, но англоговоря?
щий диспетчер, только что за?
кончивший смену, готов под?
бросить нас до гостиницы на
своей машине. Ему все равно
по пути, так что денег он с нас
не возьмет — ну, разве что, два?
дцать?тридцать фунтов, если
мы очень настаиваем. Мы дали
понять, что, конечно, настаи?
ваем, и он завел мотор.
“Ле Пассаж” оказался впол?
не приличным гостиничным
комплексом с бассейном, дву?
мя ресторанами и внутренним
двориком, где росли пальмы и
тутовые деревья, а белокамен?
ные стены были увиты плю?
щом и хенной. Наспех прогло?
тив полусъедобное блюдо с ко?
шачьим названием (кошари?
котяри? мурси?), мы обсудили
ситуацию и сошлись на том,
что в город ехать все же не
стоит, лучше остаться тут и
как следует отдохнуть перед
Аддис?Абебой. Береженого

[246]

Carte blanche

ИЛ 12/2014

бы еще без риска для жизни...
Но тут заведующий сделал вла?
стный жест рукой, и перед нами
возник еще один человечек, та?
кой же тщедушный, как и консь?
ерж. “Это Мустафа, он будет ва?
шим водителем и экскурсово?
дом. Позаботься о них хоро?
шенько, Мустафа, покажи все,
что стоит показывать. В первую
очередь, пирамиды Гизы!”
И мы поехали. Окольными
путями, через старый город и
новый город, через Фустат, где
1
жил Рамбам , и “хару”, где жи?
2
вут герои Нагиба Махфуза ; ми?
мо многочисленных достопри?
мечательностей, о которых
наш проводник ничего толком
не мог рассказать, но, желая пе?
редать их историческую важ?
ность, с неподдельным драма?
тизмом качал головой: “много
история, много?много важ?
ный!” По?видимому, работу экс?
курсовода Мустафе доверили
впервые, и он, не совсем пред?
ставляя себе, в чем именно за?
ключается эта работа, старался
как мог развлечь пассажиров
светской беседой. Разглядывая
нас в зеркале заднего вида, он
неустанно коверкал англий?
скую речь.
— Нас два месяц туриста не
приезжай, вы — один первый!
Вы где живи?
— Где только не живи, —
нашелся Прашант.

1. Рамбам (Моше бен Маймон,
1138—1204) — выдающийся фило"
соф Средневековья. С 1166 г. жил
в Каире. Рамбам и его потомки иг"
рали важную роль в жизни еврей"
ской общины Египта.
2. Нагиб Махфуз (1911—2006) —
египетский писатель, автор зна"
менитой “Каирской трилогии”,
лауреат Нобелевской премии по
литературе за 1988 г.

— Где живи, а сейчас при?
езжай, хорошо! Друзья. Я вода
купи?
— Что?что?
— Я вода купи, угощай? Сам
до ночи пей нельзя, Рамадан, а
вас угощай — можно, и сам при?
ятно, — он затормозил и преж?
де, чем мы успели отказаться,
выскочил из машины. Я открыл
дверь, чтобы пойти за ним, но
Мустафа замахал руками: —
Сам, сам покупай, вы отдыхай.
Вернувшись, раздал ме?
лочь нищим, сгрудившимся у
машины в его отсутствие, а
нам вручил по бутылке мине?
ралки.
— Это бедный, кладбище
живи, — пояснил Мустафа, ко?
гда мы отъехали.
— Они живут на кладбище?
— Да, много бедный жи?
ви — вон там, кладбище, склеп
живи. Много?много бедный.
Они меня знай: я мой старший
сын посылай, он помогай,
много?много брат корми. —
Мустафа снова остановил ма?
шину и на сей раз предложил
нам выйти.
У подножия холма Цитаде?
ли начинался Город мертвых,
огромный район, целиком со?
стоящий из кладбищ, мавзоле?
ев и усыпальниц мамлюкского
периода, заселенный не толь?
ко мертвыми, но и живыми: в
некрополе часто селятся каир?
ские бедняки. Три старухи в
черных платках поклонились
Мустафе и приветливо пома?
хали нам с Прашантом.
— Рамадан карим, — лопотал
наш проводник, — сам до ночи
еда нельзя, а бедный корми —
хорошо. Дома жена кричи, ру?
гай, я не отвечай, Рамадан, ссо?
ра нельзя. Надо молчи, муж и
жена люби, надо Аллах спасибо.

египетским” прибавилась еще
одна: исламские радикалы, за?
брасывающие иностранцев
камнями. В общем, ничего хо?
рошего ждать не приходится.
Но... Проведя утро в пустоте
аэропорта, а послеобеденные
часы — в суфийской умиротво?
ренности Города мертвых, я
уже начинал догадываться,
что тот Египет, в котором очу?
тились мы, был параллельной
вселенной, одним из возмож?
ных миров Дэвида Льюиса. В
нашей параллельной вселен?
ной пирамиды Гизы были
продолжением пустоты, а мо?
жет быть, и ее началом.
Изнутри этой пустоты, из
ее сердцевины, остальные ми?
ры казались, нет, не иллюзор?
ными, даже наоборот: все бы?
ло в равной степени реальным,
равноудаленным — и туманная
панорама города, его небо?
скребов и минаретов, откры?
вающаяся с обрыва за пирами?
дой Хуфу; и раскаленные дюны
Сахары, непрерывность пес?
ков отсюда до Магриба, где я
ночевал в лагере у туарегов три
года назад; и “египетские но?
чи” в североафриканском квар?
тале Нью?Йорка, где почти не
говорят по?английски, всегда
пахнет специями и дымом жа?
ровен, а курильщики кальянов,
похожие на кларнетистов, про?
должают свои бдения до само?
го утра; и вторжение гиксосов
в Нижний Египет в XVII веке
до нашей эры; и нынешний во?
енный переворот и протесты
сторонников Мурси; и общин?
1
ный быт мурси , живущих в до?
лине Омо ровно так, как, веро?

1. Мурси — племя, живущее на юге
Эфиопии.

[247]
ИЛ 12/2014

Александр Стесин. Мурси и пустота

Улицы Каира были ровно
такими, какими я всегда их се?
бе представлял. Обожженный
кирпич, стрельчатые арки,
обилие лавок, тележек с фрук?
тами, выкрики продавцов, зов
муэдзинов, яблочный дым
кальянов. Один из великих го?
родов мира, живущий своей
обычной жизнью. Никаких
мятежей и казней, никакой
кровавой бани. Скорее наобо?
рот: повседневное движение
жизни казалось подчеркнуто
спокойным, даже несколько
заторможенным. Может быть,
это и был главный признак не?
настья — мнимое самооблада?
ние как проявление шока. А
может, это спокойствие было
просто одним из предписаний
Рамадана. “Надо молчи, надо
Аллах спасибо”. Во всяком слу?
чае, что?то такое точно ощу?
щалось — или это нам так каза?
лось? Что?то было. Гордая
осанка готовности. Блажен,
кто посетил сей мир...
После обязательного визи?
та в мечеть Ибн Тулуна и ко?
роткой прогулки по набереж?
ной Нила, Мустафа объявил,
что настало время ехать на пи?
рамиды Гизы. Вот теперь?то
мы и увидим беспорядки, по?
думал я, когда слева по борту,
в просвете между кирпичны?
ми многоэтажками, показа?
лась обглоданная вершина Ве?
ликой пирамиды. Даже в мир?
ное время туристы всех стран,
приезжающие, чтобы увидеть
последнее из семи чудес света,
только и делают, что отбива?
ются от неотвязных торгов?
цев безделушками, жуликов,
норовящих втянуть вас в ка?
кую?нибудь аферу, и просто
воров?карманников. В послед?
ние месяцы к этим “казням

[248]
ИЛ 12/2014

ятно, жили обитатели тех мест
в XVII веке до нашей эры; и
Анубис с головой шакала, со?
провождающий умерших в за?
гробное царство.
В египетской Книге мерт?
вых Поля камыша (по другой
версии — Поля сна) представ?
лены как реальность, равно?
ценная нашей. Есть два мира,
и поди разберись, какой из
них настоящий; ведь бывает и
так, что человек находится
сразу в обоих. Находится в са?
мом пекле событий, но узнает
о происходящем из сводки но?
востей, а оторвавшись от те?

лепрограммы, слышит тыся?
челетнее дыхание тишины,
нарушаемое только жужжани?
ем зеленых мух; задирает голо?
ву, вглядываясь в морду Сфин?
кса, считает ряды в каменной
кладке пирамиды и пытается,
но никак не может предста?
вить себе людей — ни тех, для
кого сооружались эти грома?
ды, ни тех, чьи жизни были
отданы на постройку, ни даже
тех, кто был здесь вчера или
позавчера. Ведь за два с поло?
виной часа, проведенных на
пирамидах Гизы, мы не встре?
тили ни одного человека.

Ничего смешного

Г Л М
Вечная тема
Перевод с английского и вступительная заметка А. Л#< 

Генри Луис Менкен, известный американский публицист, лингвист (его
учебник американского английского языка выдержал множество изда
ний), журналист и издатель (в издававшемся им журнале “Смарт сет” пе
чатались многие крупные писатели первой половины ХХ века: от Драйзера
и Юджина О’Нила до Моэма и Элиота), был вдобавок еще и блестящим
юмористом. Шуточные афоризмы на вечную тему взаимоотношений силь
ного и слабого пола, которые мы печатаем в этом номере, вошли в паро
дийный сборник Менкена “Бурлески” (1916), где зло, ядовито вышучива
ются все, по существу, жанры мировой литературы — от философской
пьесы до энциклопедии (“Вебстер наизнанку”), от критической статьи до
дневника и записной книжки.

1. Мужчинам живется не в пример лучше, чем женщинам. Во?
первых, они позже женятся. Во?вторых, раньше умирают.
2. Мужчина, который женится по любви и только по любви,
по крайней мере честен. Но ведь честен был и Чолгош1.
3. Когда жена верит всему, что рассказывает муж, она начина?
ет вызывать подозрение.
4. В 1830 году у среднего американца было шестеро детей и
одна жена. Жизнь не стоит на месте.
5. Любовь начинается с триолета — и кончается кличем кол?
леджа.

© А. Л#< . Перевод, вступительная заметка, 2014
1. Леон Чолгош — американский анархист; убийца двадцать пятого прези"
дента США Уильяма Маккинли (1843—1901). (Здесь и далее — прим. перев.)

[249]
ИЛ 12/2014

6. Мужчина всегда обвиняет женщину в том, что она водит
его за нос. С тем же успехом можно обвинять дверь, на кото?
рую он налетел в темноте.

[250]
ИЛ 12/2014

7. Мужчине любовь не нравится за ее постоянство. Женщи?
не — за ее недолговечность.
8. Определение хорошей матери. Хорошая мать — это жен?
щина, которая любит своего ребенка ничуть не меньше, чем
маленькая девочка — свою куклу.
9. Если хотите удержать мужа, заставляйте его немного рев?
новать. Если же хотите с ним расстаться, заставляйте его рев?
новать сильнее.
10. Раньше в Америке считалось, что женщина перестает
быть леди в тот день, когда ее имя появляется в газете. Те?
перь никто так больше не думает, однако сути дела это не ме?
няет.
11. У женщин неприхотливые вкусы. Они получают удоволь?
ствие от детей, которых держат на руках, и от мужчин, кото?
рых держат в руках.
12. Всякий раз, когда муж с женой обсуждают свою семейную
жизнь, они дают показания следователю.
13. Чтобы жизнь стала невыносимой, многого не требуется:
камешек в ботинке, таракан в спагетти, женский смех.
14. Невеста перед алтарем: “Наконец?то! Наконец?то!” Же?
них: “Раньше надо было думать!”
15. У женщины не бывает лучше друга, чем мужчина, кото?
рый ее разлюбил. Он скорее умрет, чем ее скомпрометирует.

Ничего смешного

16. Любая женщина спит и видит, чтобы выдать кого?нибудь
замуж. Если она одинока, то — себя. Если замужем, то — жен?
щину, на которой женился бы ее муж, умри она завтра.
17. Мужчина безутешен от мысли, что долго не проживет.
Женщина — что так давно родилась.
18. Женщина — это одновременно змий искуситель, яблоко и
изжога.

19. Простывшая тушеная баранина. Сальный воротничок.
Завтрак во фраке. Промокшая домашняя собака, что лезет к
вам с ласками. Чужая зубная щетка. Модный мотивчик. Сы?
рой, отдающий плесенью запах пустого дома. Несвежее пи?
во. Ношеная шуба. Katzenjammer1. Вставная челюсть. Крити?
ческие опусы Гамильтона Райта Мейби. Вареная капуста.
Коктейль после ужина. Окурок сигары... Поцелуй Эвелины
после вступления в должность Элеоноры.

[251]
ИЛ 12/2014

20. Стоит женщине начать о чем?то говорить, как она гово?
рит либо с мужчиной, либо о мужчине, либо за спиной у муж?
чины.
21. Даже самый худший мужчина колеблется, когда выбирает
мать своих будущих детей. И в этом его погибель.
22. Женщины превосходят мужчин той мудростью, что дос?
тигается опытом. Быть женщиной — само по себе тяжкий
опыт.
23. Даже самый старый мужчина заглядывается на женщин.
Даже самая толстая женщина надеется, что мужчина поло?
жит на нее глаз.
24. У холостых мужчин есть совесть. У женатых — жены.
25. Холостяки лучше знают женщин, чем женатые. В против?
ном случае они не были бы холостяками.
26. Мужчина полигамен по природе. Одна женщина водит
его за нос, другая валяется у него в ногах.

28. История к женщинам несправедлива: не более трех зна?
менитых женщин можно назвать добродетельными. Мужчи?
нам повезло ничуть не больше: добродетельных среди них
еще меньше.

1. Похмелье (нем.).

Генри Луис Менкен. Вечная тема

27. Все женщины рано или поздно начинают ревновать сво?
их дочерей. Все мужчины рано или поздно начинают завидо?
вать своим сыновьям.

29. Мужья никогда не становятся лучше; они становятся
опытнее.

[252]
ИЛ 12/2014

30. Сравните отношение женщины к своему мужу за месяц до
брака и спустя год — и вы будете знать о нем все.
31. Брак плох уже тем, что вышедшая замуж женщина полага?
ет, будто всех мужчин обвести вокруг пальца так же легко.
32. Счастье в любви — это радость, что на ней женились не вы.
33. Мужчина может быть дураком и не подозревать об этом —
но лишь в том случае, если он холост.
34. Все мужчины гордятся своими детьми. А некоторые так
себя любят, что гордятся даже своими женами.
35. Симпатизируя замужней женщине, вы либо наживаете се?
бе двух врагов, либо — одну жену и одного друга.
36. Женщины не любят робких мужчин. Кошки не любят рас?
судительных крыс.
37. Удачнее всего женится тот, кто откладывает свадьбу до
тех пор, пока в браке пропадает всякий смысл.
38. Холостяк — это тот, кто хочет жениться и при этом раду?
ется, что жены у него нет.
40. Женщине доставляет удовольствие любой способ доса?
дить мужу. Кроме одного — потолстеть.

БиблиофИЛ

Новые книги Нового Света
с М

 ЕB # 

ИЛ 12/2014

Совместно с радио “Свобода”

Olivia Laing The Trip to рассказам которого Роберт
Олтман поставил знаменитый
Echo Spring. — Picador, 2014
Книга Оливии Лэнг “Путеше?
ствие к ‘Эко Спринг’” — по?
пытка ответить на вопрос, ко?
торый вставал, я думаю, перед
каждым читателем и любите?
лем литературы ХХ столетия.
Почему столько лучших писа?
телей нашего века так беспро?
будно пили? Помогало это им
творить или мешало? Коре?
нятся причины их пьянства в
тайнах их дара, или в обстоя?
тельствах их судеб, или в осо?
бенностях их времени, или,
может быть, в ограничениях и
запретах того мира, в котором
они жили и который любили,
но который был им тесен до
удушья?..
Название книги — “Путе?
шествие к ‘Эко Спринг’” — ци?
тата из пьесы Теннесси Уиль?
ямса “Кошка на раскаленной
крыше”: молодой Брик на во?
прос отца, куда он идет, отве?
чает: “В короткое путешест?
вие к ‘Ручью Эхо’”, то есть к
домашнему бару за порцией
виски с таким названием —
Echo Spring.
В книге шесть героев, все
американцы: Эрнест Хэмингу?
эй, Скотт Фитцджеральд, дра?
матург Теннесси Уильямс,
прозаик Джон Чивер, поэт и
прозаик Раймонд Карвер (по

[253]

фильм “Короткие истории”) и
поэт Джон Берримен — автор
“Сновидческих песен”.
Книга выстроена как путе?
шествие по Америке с останов?
ками в тех местах, где жили,
работали, спивались и умира?
ли эти писатели. Сразу надо
предупредить, что открытия,
сделанные автором во время
ее путешествия, не только не
дали однозначного объясне?
ния писательского пьянства,
но скорей добавили тайн и за?
гадок. Однако Лэнг достигла
другой важной цели. Исполь?
зуя произведения, письма и
дневники писателей и их дру?
зей, она (как теперь говорят)
озвучила те страдания, кото?
рые писатели лечили выпив?
кой, и те, которые им причи?
няло их лекарство.
“Современная жизнь, — писал
Хэмингуэй, — часто оказывает
физическое давление, и алко?
голь — единственное физическое
облегчение”. Наблюдая поэта
Джона Берримена, Сол Беллоу
так объяснял его алкоголизм:
“Вдохновение несет в себе опас?
ность смерти. Если бы он написал
то, что мечтал написать, он бы
развалился на части. Выпивка бы?
ла для него стабилизатором. Она
как?то ослабляла эту фатальную
интенсивность”.

[254]
ИЛ 12/2014

Когда?то, рассуждая о судь?
бе Эдгара По, Бодлер охарак?
теризовал алкоголь как ору?
дие, которое нужно было пи?
сателю, “чтобы убить что?то
внутри него — червя, который
не желал умирать”.
Во время путешествия от
города к городу и от бара к ба?
ру, Оливии Лэнг мерещатся и
другие чувства, побуждавшие
ее героев пить. Она начинает
книгу характерным эпизодом.
Зимой 1973 года Чивер и Кар?
вер стоят у винного магазина
в скованном холодом Айова?
Сити, где оба писателя препо?
дают в местном университете.

БиблиофИЛ

Оставалось несколько минут
до 9 утра, когда магазин откры?
вался. Шестидесятилетний Чи?
вер топтался в мокасинах на босу
ногу и был абсолютно нечувстви?
телен к холоду, словно школьник
на пикнике.

Пытаясь угадать состояние
этих двоих дрожащих от не?
терпения страдальцев — Чиве?
ра и Карвера, — двух авторов
едва ли не лучших рассказов в
американской литературе ХХ
века, Лэнг пишет: “Я начинаю
думать, что алкоголь мог быть
для них способом исчезнуть
из мира”. И она вспоминает
героя чиверовского рассказа
“Пловец”, который, переплы?
вая дачные бассейны соседей
и угощаясь их выпивкой, слов?
но переходит от одного сво?
его жизненного провала к дру?
гому, от одной муки к другой,
пока не доплывает до безу?
мия — то есть до исчезновения
из мира. “И время в расска?
зе, — пишет Лэнг, — плещется,
как плещется в стакане джин с
содовой”.

Роман Чивера 1977 года
“Фальконер” был закончен уже
трезвым писателем, вылечив?
шимся от алкоголизма (но не от
отчаяния). Герой его романа —
Фаррагут, — чудом бежавший из
тюрьмы, возвращается к жизни
наподобие библейского Лазаря.
Это освобождение героя было
для Чивера воплощением его соб?
ственного освобождения. Только
для него это была уже неосущест?
вимая фантазия, которую он, тем
не менее, оказался способен вол?
шебным образом инсценировать
и даже пожить в ней.

Чивер и Карвер, оба умер?
ли рано, и оба — от рака. Кар?
вер — в пятьдесят лет, в город?
ке Порт?Анджелес, штат Ва?
шингтон. И этот городок сде?
лан конечным пунктом “Путе?
шествия к ‘Эко Спринг’”. Хэ?
мингуэй и Берримен покончи?
ли с собой. Фитцджеральд
умер в сорок четыре года — от
инфаркта. Теннесси Уиль?
ямс — в семьдесят один год от
передозировки наркотиков.
Пытаясь разобраться в
действенности и эффекте ал?
коголя, автор книги докапыва?
ется до первых опытов опья?
нения своих героев. Карвер
(судя по запискам его жены)
начал пить, когда влюбился в
молодую актрису, будучи же?
натым человеком, обременен?
ным семьей. Теннесси Уиль?
ямс (как и Чивер) впервые
стал пользоваться освобож?
дающим действием алкоголя,
чтобы избавиться от паники в
обществе незнакомых, неза?
урядных и уверенных в себе
людей. Для Хэмингуэя алко?
голь был (и остался), образно
говоря, болеутоляющим. Он
писал другу:

Беда вот в чем: всю жизнь как
только дела начинали идти из рук
вон плохо, мне достаточно было
выпить, чтобы они немедленно на?
чинали выглядеть гораздо лучше.

Книга “Путешествие к
‘Эко Спринг’” — записки путе?
шественника, и, надо сказать,
Оливия Лэнг — замечатель?
ный путешественник. Она ис?
кренне разделяет любовь Тен?
несси Уильямса к Новому Ор?
леану и ностальгически опи?
сывает его ежедневные визи?
ты в бар “Виктор”, где он по?
пивал бренди “Александр” под
звуки джаза маленькой группы
“Клякса”. С такой же интуи?
тивной убедительностью опи?
сывает она знаменитое путе?
шествие Хэмингуэя и Фитцд?
жеральда на автомобиле из
Лиона в Париж, где оба буду?
щих классика напились до по?
тери сознания, сидя под де?
ревьями под проливным дож?
дем. Она приводит в книге и
сердитые оправдания Хэмин?
гуэя, которого обвиняли в
спаивании Фитцджеральда:
В нем трудно было заподоз?
рить потенциального алкоголи?
ка, потому что он пьянел букваль?
но от капли вина. В те времена в
Европе мы относились к вину, как
к чему?то такому же здоровому и
нормальному, как еда, плюс как к
источнику счастья, благополучия
и восторга. Я не мог представить
себе обеда без вина или пива. И я
не мог представить себе, что пол?
бутылки белого “Макон” могут
произвести в Скотте такие хими?

ческие изменения, которые пре?
вратят его в дурачка.

Одно из достоинств книги
“Путешествие
к
‘Эко
Спринг’” — отсутствие в ней ав?
торского морализирования.
Изредка Лэнг пытается вста?
вить в текст одно?два научно?
медицинских объяснения, но
быстро спохватывается, пони?
мая, что медицина тут не совет?
чик. Все рецензенты отмечают
достойную деликатность авто?
ра и ее искреннее сочувствие
своим героям, которых она пы?
тается не судить, а понять.
Конечно, после такой книги
появляется соблазн связать
склонность к алкоголизму с та?
лантом и особенностями твор?
ческих натур. Однако если это —
проклятие таланта, то почему не
пили Марк Твен, Торнтон Уай?
льдер, Сол Беллоу, Джон Ап?
дайк? Даже Иосиф Бродский вы(
пивал, но не пил — во времена,
когда пили все. Какими душев?
ными силами обладали эти писа?
тели, что были в состоянии
трезвыми перенести жизнь со
всеми ее испытаниями?
И еще один факт, который
может добавить что?то не к
разгадке, а скорей к загадке
писательского алкоголизма: к
Сергею Довлатову многие
(особенно сердобольные жен?
щины) приставали с вопро?
сом, почему он пьет. Страда?
ния? Сомнения? Стресс? И од?
нажды Сергей сказал: “Ну, по?
верьте моему честному сло?
ву — я пью потому, что мне это
очень нравится”.

[255]
ИЛ 12/2014

[256]
ИЛ 12/2014

Информация к размышлению
Non(fiction
с А  МC#6

БиблиофИЛ

Широко известно высказыва?
ние Пушкина из письма к
Вяземскому: “Я, конечно, пре?
зираю отечество мое с головы
до ног — но мне досадно, если
иностранец разделяет со
мною это чувство”. Что?то по?
хожее приходит в голову, ко?
гда читаешь Нерассказанную
историю США, которую напи?
сал известный кинорежиссер
Оливер Стоун совместно с
Питером Кузником (пер. с
англ. А. Оржицкого, В. Поля!
кова. — М.: КоЛибри, Азбука?
Аттикус, 2014. — 928 с.). Книга,
излагающая историю Север?

ной Америки за последние сто
лет, получилась откровенной
и беспощадной. Порой кажет?
ся, что в подобном критиче?

ском ключе американскую по?
литику ХХ века могли бы изло?
жить Зюганов или Жиринов?
ский: известное, мол, дело — “а
у вас негров линчуют”. И если
про собственно линчевание в
книге ничего не говорится
(она повествует прежде всего
о внешней политике и о миро?
вых событиях), то описаний
других (не слишком, мягко го?
воря, привлекательных) дей?
ствий США тут хватает (чего
стоит, например, непригляд?
ная дискриминационная раси?
стская кампания по отноше?
нию к японцам в годы Второй
мировой войны).
Большинство из 14 глав кни?
ги названы по именам прези?
дентов — от Вудро Вильсона до
Обамы, — и из них, пожалуй,
лишь Кеннеди удостоился ис?
ключительно сочувственного
описания, прежде всего по при?
чине успешного разрешения
осенью 1962 года Карибского
кризиса, грозившего уничтоже?
нием всей человеческой циви?
лизации. Однако компромис?
сы, на которые ему пришлось
для этого пойти, стали, вероят?
но, одной из причин его убий?
ства осенью 1963?го: ведь “яст?
ребы” могли усмотреть в этих
компромиссах отход от пресле?
дования сугубо национальных
интересов. А для любого амери?
канского президента именно
эти интересы являются абсо?

лютным приоритетом — и
именно поэтому в 40?х случи?
лась Хиросима, в 50?х — Корея,
в 60?х — Вьетнам, в 90?х — Ирак,
в нулевых — Афганистан и т. д.
Рядовых американцев авто?
ры тоже не жалуют. Впечатля?
ет, например, рассказ о време?
нах того же кризиса, когда под
страхом возможного ядерного
удара все в массовом порядке
принялись строить частные до?
машние бомбоубежища, и пред?
метом обсуждения стал слож?
ный этический вопрос: имеет
ли право семья, не желающая
пускать в свое убежище (во вре?
мя ядерной атаки) не имеющих
такого убежища соседей, ис?
пользовать по отношению к
ним огнестрельное оружие.
Мнения разделились.
Критическую тональность
книги можно было бы расце?
нить как антипатриотическую,
если бы не фундаментальная
предпосылка, которая лучше
всего описывается извест?
ным — американским же — ут?
верждением: “My country, right
or wrong” — то есть “Неважно,
права или нет, в любом случае
это моя страна”. И это даже не
оправдание (потому что оно
предполагает вину), а некая не?
сомненная аксиома: например,
бомбардировки Хиросимы и
Нагасаки были хоть и злом, но
злом необходимым — ведь бла?
годаря им удалось избежать ги?
бели тысяч американских сол?
дат, что с точки зрения нацио?
нальных интересов является
безусловным приоритетом. И в
таком ракурсе книга, как это ни
удивительно, становится ско?
рее ультрапатриотической —
то есть критический взгляд во?
все не ослабляет, а, напротив,
усиливает ее патриотизм.

Можно сказать, что более
важным становится здесь не
описание реальной истории
США, а выстраивание некоего
“правильного” образа страны, в
котором априорно позитивная
оценка не требует специальных
доказательств. Примерно такой
же механизм работал в созна?
нии послевоенных советских
стиляг, для которых Америка
была своего рода мифическим
Элизиумом, а все ее реальные
атрибуты (джинсы, джаз, кока?
кола, жвачка) приобретали ста?
тус культовых объектов — и по?
этому неким разочарованием
было позднейшее осознание то?
го, например, что волшебная и
загадочная “Чаттануга Чу?чу” —
это всего лишь пассажирский
поезд, отправляющийся с про?
винциальной станции. И тем не
менее подобный вымышлен?
ный образ также парадоксаль?
ным образом приобретал статус
реального — поскольку он впол?
не конкретно влиял и на созна?
ние, и на поведение тех, кто его
для себя выстраивал.
Рефлексивно?пародийный
вариант этого можно видеть в
“Затоваренной бочкотаре” од?
ного из самых знаменитых сти?
ляг, Василия Аксенова: один из
персонажей ее, “рафинирован?
ный интеллигент Вадим Афа?
насьевич Дрожжинин”, являет?
ся специалистом по заокеан?
ской стране Халигалии, кото?
рую знает досконально, — не?
смотря на то, что ни разу в ней
не был. Впрочем, чуть более по?
лувека спустя подобный фено?
мен стал предметом вовсе не па?
родийных, а вполне основатель?
ных размышлений француза
Пьера Байяра, написавшего
очередную книгу из своей лишь
отчасти иронической серии, ко?

[257]
ИЛ 12/2014

[258]
ИЛ 12/2014

торую можно условно назвать
“Искусство парадоксального”:
на этот раз — Искусство рассуж(
дать о странах, в которых вы не бы(
вали (пер. с фр. А. Поповой. —
М.: Текст, 2014. — 173 с.). В кни?
ге последовательно отстаивает?
ся тот тезис, что для соверше?
ния путешествия вовсе не обяза?
тельно перемещаться в про?
странстве; более того, непосред?
ственное телесное присутствие

может даже исказить постиже?
ние реального духа соответст?
вующего места (в качестве при?
мера приводится кругосветное
путешествие жюльверновского
Филеаса Фогга, который созна?
тельно не покидал своей каюты
и не выходил на берег, даже ко?
гда имел такую возможность).
Самый яркий пример в кни?
ге — это казус Марко Поло: его
рассказы, например, о Китае и

Формозе, наряду с вполне прав?
доподобными фактами содер?
жат и такие описания удиви?
тельных реалий, которые вы?
глядят скорее как плоды вычур?
ных фантазий, — и это порой
рождает сомнения в том, что пу?
тешественник действительно
был в описанных местах (Байяр
допускает, что он вообще не по?
кидал венецианской лагуны).
Похожие сомнения у Байяра
возникают и по поводу путеше?
ствий Шатобриана в Америку и
Блэза Сандрара — на описанном
им “Транссибирском экспрес?
се”. Однако это, по сути, оказы?
вается не столь важным — ведь
если автору удается убедить чи?
тателя в реальности путешест?
вия, вызвав у него спектр соот?
ветствующих эмоций, значит,
художественная задача решена
успешно (и напротив, если у чи?
тателя не рождается впечатляю?
щий “образ места”, то не может
сработать тот аргумент, что ав?
тор в этом месте действительно
физически присутствовал).
Еще один приводимый Бай?
яром пример — это воображае?
мое Чикаго, о котором мечта?
ют герои повести Нины Бербе?
ровой “Черная болезнь”. В свя?
зи с чем мне вспомнился мой
рассказ Россия и “Америка” (“Ок?
тябрь”, 2011, №12), где поль?
ская рок?группа исполняет пес?
ню по названием “Иллюзия”:
“Ты стремишься на Запад, в
Америку, в Чикаго, а ведь ника?
кого Чикаго нет. Это всего
лишь иллюзия, плод твоей фан?
тазии. Сойди на землю и живи
своей жизнью”.
“Hello, Америка, о?о; / Где
я не буду никогда”.

Наша анкета
Дорогие читатели!
Следуя уже сложившейся традиции, в декабрьской книж?
ке этого года мы предлагаем вам ответить на вопросы нашей
анкеты. Ваши оценки, ваши впечатления от прочитанного в
журнале для нас очень важны. Как важны и ваши подсказки —
какие еще произведения вы хотели бы видеть на страницах
журнала.
Мы стараемся познакомить читающую публику с лучшими
художественными текстами, появляющимися в литературах
разных стран, а также ввести читателей в круг раздумий
крупнейших публицистов, эссеистов, критиков Запада и Вос?
тока по острейшим проблемам современности. Так что, где
бы вы ни жили, подписавшись на “Иностранку”, вы всегда бу?
дете в центре мировой литературной жизни.
И вот наши вопросы.
1. С какого года вы читаете “ИЛ”?

2. Считаете ли вы, что за последние годы журнал стал: луч?
ше, хуже...
(Подчеркните нужное или, по возможности, дайте свое определе?
ние. Прокомментируйте ваше мнение.)

3. Предполагаете ли вы выписывать наш журнал и
впредь?

4. Какие публикации двух последних лет (2013—2014), в
том числе и малых форм — новеллы, стихи, эссе, вы считаете
наиболее удачными?

[259]
ИЛ 12/2014

5. Назовите наши наименее удачные публикации.

[260]
ИЛ 12/2014

6. Как вы относитесь к нашим “Литературным гидам”, к
нашим тематическим номерам и номерам, посвященным той
или иной национальной литературе?

Наша анкета

7. И немного о себе: возраст, пол, образование, профес?
сия и все, что сочтете важным и интересным.

А теперь, дорогие читатели, — новое конкурсное задание.
После того как вы успешно сдали ЕГЭ по английской литера?
туре, мы предлагаем вам экзамен по изобразительному искус?
ству — неразрывно связанному с сочинительством, а если
еще точнее — с творчеством тех зарубежных писателей, пуб?
ликовавшихся в нашем журнале, которые прекрасно владеют
не только пером, но и кистью.
Действительно, многие авторы “ИЛ” — писатели рисую?
щие. Вообще poeta pingens, писатель рисующий, — явление
не такое уж редкое, и оно позволяет homo legens, человеку
читающему, влюбленному в художественное слово, открыть
новые грани личности и особенности дарования того или
иного поэта или прозаика, дает возможность заглянуть в его
творческую лабораторию. Для одних писателей рисование —
случайное и редкое занятие, для других — постоянная
страсть, порой даже вторая профессия. Иногда таких авто?
ров называют “перебежчиками” из одного лагеря творцов в
другой, иногда “бипрофессионалами”.
Вот мы и приглашаем вас посетить нашу картинную гале?
рею, где в семи залах представлены их произведения. А вам

следует назвать создателей этих живописных полотен и гра?
фических работ. (Некоторые их них были опубликованы на
страницах “ИЛ”.)
Если вам удалось узнать, кто эти рисовальщики, живопис?
цы, кто авторы гравюр, акварелей, шаржей, эскизов, пред?
ставленных в экспозиции, значит, вы можете рассчитывать
на приз: среди читателей, приславших письма с правильны?
ми ответами до 1 марта следующего года, мы разыграем де?
сять бесплатных подписок на весь 2016 год. Ведь на 2015?й вы
уже подписались?
Итак, авторы “ИЛ”, чьи работы украшают нашу галерею:

1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16

[261]
ИЛ 12/2014

17

[262]

18

ИЛ 12/2014

19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31

Наша анкета

Заполненную анкету нужно вырезать и отправить в редак?
цию; если же вы, например, читаете журнал в библиотеке,
мы охотно примем ваши ответы и без анкетного бланка, как,
впрочем, и ответы на конкурсное задание. Электронная поч?
та тоже работает.
Благодарим вас за участие.
Оставайтесь с нами.
И счастливого Нового года!

Авторы “ИЛ” — писатели рисующие
[263]
ИЛ 12/2014

1

3

2

4

[264]
ИЛ 12/2014

5

Наша анкета

7

6

8

[265]
ИЛ 12/2014

9

10

11

12

Автопортреты
[266]
ИЛ 12/2014

14

Наша анкета

13

15

16

[267]
ИЛ 12/2014

17

18

19

Авторы “ИЛ” рисуют своих друзей,
которые тоже авторы “ИЛ”
[268]
ИЛ 12/2014

Наша анкета

20

22

21

23

Автошаржи
[269]
ИЛ 12/2014

24

26

25

27

Большие полотна больших мастеров
[270]
ИЛ 12/2014

Наша анкета

28

29

[271]
ИЛ 12/2014

30

31

Содержание журнала
Иностранная литература
[272]

за

ИЛ 12/2014

2014 год [1—12]

Специальные номера
Беспокойное бессмертие: 450 лет со дня рождения
Уильяма Шекспира [5]
В датском королевстве... [11]

Романы, повести, рассказы,
пьесы
Б Г 

Возможности. Пьеса в десяти сценах. Перевод с
английского и вступление Александра Сергиевского [10]
В  М Господин К. на воле. Роман. Перевод с румынского и
вступление Анастасии Старостиной [3]
В  М Любовные письма китайской принцессе. Новелла.
Перевод с французского Анастасии Старостиной [12]
В 7  П Два рассказа. Перевод с польского Ксении
Старосельской, Ольги Чеховой [10]
Голоса исхода. Перевод с испанского и вступление
Б. Дубина [2]
Г !   С Р!  Грегерии. Перевод с испанского Всеволода Багно.
Вступление Б. Дубина [4]
Д Б А 
Рассказы. Перевод с испанского Александра Казачкова
[9]
К & Ф7 Одураченные. Из дневников (1939—1945). Перевод с
немецкого Анатолия Егоршева [10]
К !! Б Хозяин картотеки. Рассказ. Перевод с французского
Ирины Дмоховской [4]
К  Е , Датская литература — не только Ханс Кристиан
О
 Г+ Андерсен [11]
К   Э U. Рассказ. Перевод с венгерского Якова Левитина [6]
М Э  Беглянка. Рассказ. Перевод с английского Лидии
Бессережневой [2]
М Э  Мишка косолапый гору перелез. Новелла. Перевод с
английского В. Бошняка [9]
М   Т  Домой. Роман. Перевод с английского В. Голышева [8]
М  Г Человек в этом мире — большой фазан. Повесть. Перевод
с немецкого Марка Белорусца [4]
Рассказы словенских писателей. Переводы со
словенского. Вступление Надежды Стариковой [2]
Р ! К Ничего, кроме страха. Роман. Перевод с датского Елены
Красновой [11]
С & А Потаенный город. Пьеса. Перевод с датского Эльвиры
Крыловой [11]

С + М 
С  Д6 6
Т  К

!

Ш Б 
Э$$ Д
Ю$ Э

Леопарды Кафки. Роман. Перевод с португальского
Екатерины Хованович [7]
Десятого декабря. Рассказ. Перевод с английского и
вступление Светланы Силаковой [1]
Завет Марии. Повесть. Перевод с английского Елены
Ивановой [6]
Неожиданное возвращение. Пьеса. Перевод с немецкого
и вступление Владимира Колязина [9]
Зейтун. Докуроман. Перевод с английского Юлии
Степаненко [6—7]
Африканские игры. Повесть. Перевод с немецкого
Евгения Воропаева [1—2]

[273]
ИЛ 12/2014

Антология рассказа
А Н+ М
А Б
Р & Й 
Р<&$ К 
Х

 Х



Рубцы. Перевод с датского Олега Рождественского [11]
Плащ. Перевод с датского Елены Гуровой [11]
Из цикла “Эмма и другие байки”. Перевод с датского
Гаянэ Орловой [11]
Столовые приборы. Перевод с датского Елены Гуровой
[11]
Фильм. Перевод с датского Бориса Жарова. Прощание.
Перевод с датского Галины Симоновой [11]

Беспокойное бессмертие: 450
лет со дня рождения Уильяма
Шекспира
К ,+ Т.

Вступление к номеру

Г  С 

Свобода Шекспира. Фрагмент одноименной книги.
Перевод с английского Т. Казавчинской [5]
Г Г! Доблесть нелояльных. Речь на вручении Шекспировской
премии в Гамбургском университете, 1969 г. Перевод с
английского В. Голышева [5]
Ч  Г  К Четыре эссе. Перевод с английского Т. Казавчинской,
А. Ливерганта [5]

Весь мир — театр
И  Д!
К!  Ф
Ш0 Д6!

Из истории английского театра [5]
“Глобус ”. Глава из книги Век Шекспира. Перевод с
английского Дмитрия Иванова [5]
Пролог к книге “1599: Год в жизни Уильяма
Шекспира”. Перевод с английского Е. Доброхотовой
Майковой [5]

Как будто в “Буре” есть покой...
Г П

Интервью. Фрагменты одноименной книги. Перевод с
английского С. Силаковой [5]

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2014 год [1—12]

Многообразие человеческого
опыта

К

  В.

О У. Х.

[274]
ИЛ 12/2014

С, Л 
Х& Т

Реальность иллюзии. Алхимическая свадьба,
неоплатонизм и последний текст бессмертного Барда
[5]
Зеркало и море. Комментарий к “Буре” Шекспира.
Фрагмент поэмы. Перевод с английского и вступление
Антона Нестерова [5]
Последние пьесы Шекспира. Эссе из сборника Книги и
герои. Перевод с английского Т. Казавчинской [5]
Шекспир и Богиня Полноты бытия. Фрагменты книги.
Перевод с английского и вступление Антонины
Мясниковой [5]

Слова, слова, слова
К Д 

Языковое дерзание. Из книги Рассказы об английском.
Перевод с английского Марка Дадяна [5]

Из архива переводчика
Ш0 У &+!

Ричард III. С параллельным английским текстом.
Фрагмент. Перевод с английского Александра
Величанского. Вступление Андрея Горбунова [5]

Быть и/или не быть...
Б Д6 
М Х 
С Д$
Ш0 Д6!

Из уважения к истине. Перевод с английского
Е. ДоброхотовойМайковой [5]
О книге Джеймса Шапиро “Cломанные копья, или
Битва за Шекспира”. Рецензия. Перевод с английского
Екатерины Кузнецовой [5]
Быть или...: Величайшая шекспировская подделка.
Глава из книги Мальчик, который не стал Шекспиром.
Перевод с английского Е. ДоброхотовойМайковой [5]
Сломанные копья, или Битва за Шекспира. Главы из
книги. Перевод с английского Ольги Башук [5]

70 лет Варшавского восстания
К  , В  Всесожжение романтиков [9]
С  Е6 С< Венгры. Повесть. Перевод с польского Виктора
Костевича [9]

Сигнальный экземпляр
А  П
Д & Я
М Я&

Люди(кроты. Главы из книги Подземный Лондон.
История, притаившаяся под ногами. Перевод с
английского Александры Финогеновой [6]
Сатурн. Главы из романа. Перевод с польского и
вступление Ольги Лободзинской [12]
Колесо мучительных перерождений. Главы из романа.
Перевод с китайского и вступление Игоря Егорова [3]

Чай по Прусту: восточно?
европейский рассказ
М+ Н !
О

& К!6
Р$ Б 
Ф

В 

Смерть. Чай по Прусту. Свадьбы. Перевод с
румынского и вступление Анастасии Старостиной [7]
Людек. Перевод с польского Софии Равва [7]
Белоручки. Перевод с венгерского Татьяны Воронкиной
[7]
Кафка в Иерусалиме. Перевод с чешского Нины
Шульгиной [7]

[275]
ИЛ 12/2014

Стихи
К! З 

Стихи из книги “Домашняя утварь”. Перевод с
сербского и вступление Жанны Перковской [9]
Конкурс “Ружевич 2013”. Стихи Тадеуша Ружевича.
Переводы с польского [6]
О$ М $ Р & Стихи из книги “Теория снега”. Перевод с испанского
Екатерины Хованович [3]
П, Х  Э! 
Стихи. Перевод с испанского Вячеслава Куприянова
[12]
П 6 Ф Четыре текста. Перевод с французского и вступление
Валерия Кислова [6]
С=!$ Р$ Стихи. Переводы с шведского [7]
Ф
 Ж “Тоскливый голос взывает беззвучно”. Стихи. Перевод с
французского и вступление Александра Давыдова [1]
“Чтобы колокол был слышен далеко, / Колоколу должно
быть очень больно”. Стихи поэтов Республики Корея.
Перевод с корейского Станислава Ли. Вступление
Анатолия Кима [6]

Невозможность речи: Жак Дюпен, Матьё Бенезе.
Перевод с французского и вступление Бориса Дубина [7]

Из современной датской поэзии
С= К,
А Б,
Н  Х,
Т<0 П,
Т ! С= У &,
С$ М &,
Ф К

Переводы с датского и гренландского Норы Киямовой,
Анастасии Строкиной, Нины Ставрогиной. Вступление
Бориса Дубина [11]

Переперевод
Д  Д6 
Т Т  

Прощание, возбраняющее скорбь. Перевод с английского,
послесловие и комментарии Марии Елифёровой [2]
Освобожденный Иерусалим. Поэма. Песнь вторая.
Перевод с итальянского и вступление Романа
Дубровкина [7]

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2014 год [1—12]

Другая поэзия

Из классики ХХ века
К Д6

[276]
ИЛ 12/2014

Пик (это я). Повесть. Перевод с английского Елизаветы
Чёрной [4]
Л З$< Перспективная работа. Рассказ. Перевод с немецкого
Л. Бухова [2]
М К Слово. Пьеса. Перевод с датского Ирины Куприяновой.
Вступление Бориса Дубина [11]
Н А  Уильям Карлос Уильямс: “смотреть” и “понимать” [3]
У &+! У &+! К  Жалоба. Стихи. С применением силы. Рассказ. Перевод с
английского Антона Нестерова [3]
Ф6 & Ф Стихотворения. Перевод с английского Елены
С  Калявиной [6]

Литературное наследие
Б  С С
Б  К!
В  П

&

Галантерейщик. Новелла. Перевод с датского Анатолия
Чеканского [11]
Коснись ее руки, плесни у ног... Рассказ. Перевод с
итальянского Геннадия Федорова [3]
Шарль Бодлер. Перевод с французского и вступление
Елизаветы АльФарадж [10]

Литературный гид
Солетие Великой войны [8]
Б В
Б Р0
Г  Р 
Д= Г
К$ & М  
К !! В &$ &!,
Т & Г $,
Ш!! А$
К  , В 
М   П

О

Заветы юности. Фрагмент книги. Перевод с
английского Антона Ильинского. Вступление Бориса
Дубина [8]
Солдат. Вглубь стихотворения. Переводы с английского.
Послесловие Бориса Дубина [8]
Со всем этим покончено. Глава из книги. Перевод с
английского Елены Ивановой. Вступление Ларисы
Васильевой [8]
Пусть хотя бы на день. Стихотворение. Перевод с
венгерского, вступление и послесловие Юрия Гусева [8]
Ни цветов ни венков. Перевод с французского и
вступление Марии Липко [8]
Стихи. Перевод с немецкого Алёши Прокопьева [8]

На чужой своей войне [8]
Башмаки на солнце. О веселых и грустных
приключениях солдат альпийских стрелковых войск, о
мулах и о вине. Фрагменты книги. Перевод с
итальянского Ольги Поляк [8]
+ Б    Геройский Мишка, или Приключения плюшевого
медвежонка на войне. Для детей от десяти до ста лет.
Фрагменты повести. Перевод с польского Виктора
Костевича [8]
С З$< Стихи. Перевод с английского Анастасии Строкиной [8]

С=, Г

У$ Д600

“Светлые ночи были единым рассветом”. Евгений
Солонович об антологии Первая мировая война в стихах
итальянских поэтов [8]
Серая пехота. Солдатские песни Великой войны.
Перевод с польского Виктора Костевича [8]
Распутин: миссия. Пьеса. Перевод с венгерского Юрия
Гусева [8]
Стихи итальянских поэтов. Перевод с итальянского
Евгения Солоновича [8]
Стихи из книги “Погребенный порт”. Перевод с
итальянского и вступление Петра Епифанова [8]

[277]
ИЛ 12/2014

Ничего смешного
Д! Л

“Кафе(Шкафе”. Главы из книги. Перевод с польского
Полины Козеренко [1]
Л  Д6! А & Как окрестить червя. Стихи. Перевод с английского и
вступление Михаила Матвеева [4]
М Г Л Вечная тема. Перевод с английского и вступительная
заметка А. Ливерганта [12]
М  А  Поэтический вечер. Рассказ. Перевод с английского
Михаила Матвеева [10]
О’Б Ф  Сага о Саго, или Из(под почвы до верхушек деревьев.
Незавершённый роман. Перевод с английского Татьяны
БончОсмоловской [2]
Х7 Э & Любовь и колбаса. Рассказ. Перевод с немецкого Елены
Леенсон [3]

Документалистика
Б Я
В  А!
Е<!

И$ &

К Б
С?Л

Эти отвратительные китайцы. Фрагменты книги.
Переводы с китайского под редакцией Романа Шапиро.
Вступление Романа Шапиро [1]
Главы из книг “Заметки из Прованса” и “Зарисовки из
страны Ок”. Перевод с польского К. Старосельской [4]
Филипп Рот (1933—) [4]
История любви Эми и Евы Сяо. Рассказывают сыновья.
Перевод с китайского Виктора Сяо и Алексея Архипова.
Публикация и вступление Татьяны Балаховской [6]
Долгая прогулка. Главы из книги. Перевод с английского
Дмитрия Арша [9]
Белое внутри черного, черное внутри белого. Главы из
книги [10]

Из будущей книги
Л $ А 
Ш4 А

Оскар Уайльд. Главы из одноименной книги [1]
Дунай: судьба реки. Фрагменты книги [2]

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2014 год [1—12]

Документальная проза

Карен Бликсен: портрет в
зеркалах
[278]

А0 Д6 
В$ Л&  М

ИЛ 12/2014

К0  Т!

Шехерезада. Перевод с английского Е. Суриц [11]
Рассказы баронессы. Перевод с испанского Бориса
Дубина [11]
Исак Динесен. Перевод с английского Е. Суриц [11]

Личное дело
М 

+ Н &+

Личное дело [1]

Писатель путешествует
К! А &

С

Путевые заметки. Перевод с французского и
вступление Марии Аннинской [12]
 Г$  Путешествие в Кампанью [4]

Публицистика
В устье Гудзона с Алексеем
Цветковым
Пять эссе: Конец будущего. Чувство чуда. Формы
адаптации. Поэзия и рекурсия. Хранить вечно [1]

Год Шекспира
Б < И

Два эссе о Шекспире. Перевод с французского Марка
Гринберга [10]
Б  + М Корделия. Стихотворение. Перевод на английский язык
Рут Фэнлайт [8]
Г  Я
Фельетоны. Перевод с польского К. Старосельской [8]
М  С & + Хилари Мантел и Шекспир: две истории о Генрихе VIII.
Перевод с английского Т. Казавчинской [7]
С! П Как прочесть утраченный текст? Перевод с
английского Т. Казавчинской [7]
С0+ К “Зимняя сказка” и “Братья Карамазовы” [6]
Ф6 & П 0 У Фредди. Роман. Перевод с английского Анны Асланян
[12]
Ш И$ & Комментарий к переводам, или Перевод с
комментарием [9]

К нашим иллюстрациям
А$  Э С$
Л  З  ,
К+   Л+

Ханг Кристиан Андерсен — художник. Перевод с
немецкого Анастасии Ломагиной [11]
“Я стал заядлым рисовальщиком...” [11]

К 100?летию со дня рождения
К  Х 
П О 

О книге Франсуа Порше “Бодлер. История души”.
Перевод с испанского и вступление Бориса Дубина [8]
Из книги Сыны праха: от романтизма к авангарду.
Перевод с испанского и вступление Бориса Дубина [12]

[279]
ИЛ 12/2014

Обратная перспектива
Б

, Е $

Физики и время: Портреты ученых в контексте
истории [2]

Оправдание литературы: по
страницам и странам с Борисом
Хазановым
Гёте и девушка из цветочного магазина. Когда боги
удалились на покой: Маргерит Юрсенар. Шульц, или
Общая систематика осени [3]

Письма из?за рубежа
Д !+ Е  
Я  Д!

Несколько портретов с видом на Таос [6]
Записки корреспондента [4]

Е<!  М
К И$
К А
М$ С$
М& И
М &

Н



Энтузиаст. Судьба Торнтона Уайлдера [1]
Два эссе. Перевод с датского Михаила Горбунова [11]
Сделай вид, что ты у себя дома, там и оставайся. Глава
из книги Здесь все прекрасно, высылай деньги! Перевод с
датского Максима Тевелева [11]
ТГМ. Выбор языка [3]
Отступничество. Перевод с английского Виктора
Голышева [1]
Владимир Набоков и взбесившиеся лошади просвещения
[3]

Трибуна переводчика
М &, В
Х Б 

“Я больше люблю тексты веселые и игровые” [1]
Оэ. Два лица литературы. Выступление на семинаре
переводчиков в Мюнхене (1900) [4]

Carte blanche
С А 

Мурси и пустота [12]

In memoriam
Г   С$
З$, М

Памяти товарища [2]
Первая улыбка мира. Фрагмент эссе. Перевод с
польского К. Старосельской [1]

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2014 год [1—12]

Статьи, эссе

К! А &

]

[280]
ИЛ 12/2014

“Укоренение” Симоны Вейль. Набросок предисловия к
книге. Перевод с французского и вступление Бориса
Дубина [1]

М 7 А 
С  Ж

Рождение либерализма из духа трагедии [10]
Материя идей. Беседа с Сергеем Зенкиным [2]

БиблиофИЛ
И 

Д!

М7 А 

Ш

И$ &

Новый Шекспир [5]
Информация к размышлению. Non(fiction c Алексеем
Михеевым [1, 3, 8, 10, 12]
Механизм фортуны, или “Сон в зимнюю ночь” [5]
Новые книги Нового Света с Мариной Ефимовой [2, 4, 6,
7, 12]
По материалам зарубежной прессы. Подготовили
Дмитрий Карелин и Тимофей Пастухов [9]
По материалам зарубежной прессы. Подготовили
Елизавета Демченко, Анна Абозина, Инна Шиловская,
Лиана Кусраева [4]
По материалам зарубежной прессы. Подготовила Мария
Курбак [1]
Среди книг с Верой Калмыковой [2, 3, 4]
Среди книг с Наталией Жаковой [6]
“Шекспировская энциклопедия” — русский вариант [5]

Библиография
Датская литература на страницах ИЛ [11]
Содержание журнала “Иностранная литература” за
2014 год [12]
Алфавитный указатель авторов журнала
“Иностранная литература” за 2014 год [12]

Наша анкета [12]
Анонс
“ИЛ” в 2015 году [9]

Авторы номера [1—12]

Алфавитный указатель авторов
журнала Иностранная литература
за

2014 год [1—12]

А  А. [4]
А Н. М. [11]
А  П. [6]
А &?Ф6 Е. [10]
А Б. [11]
А+ М. [12]
А0 Д6. [11]
А$  Э. С. [11]
Б 7 + Т. [6]
Б Г. [10]
Б А. [7]
Б , Е. [2]
Б Д6. [5]
Б  А. [2]
Б  С. С. [11]
Б Я [1]
Б  К. [3]
Б < И. [10]
Б  + М. [8]
Б В. [8]
Б Р. [8]
В  Х. А. [2]
В$ Л&  М. [11]
В &  Л. [8]
В  П. [10]
В  М. [3, 12]
В  А. [4]
В 7  П. [10]
Г   С. [2]
Г  Я. [8]
Г !   С Р. [4]
Г  А. [5]
Г  Р. [8]
Г  С. [5]
Г Г. [5]
Г П. [5]
Г Ю. [8]

Д 4 А. [1]
Д   М. [2]
Д! Л. [1]
Д & Я. [12]
Д!, Е. [4]
Д= Г. [8]
Д6 Д6  Г  [6]
Д6 О Х [6]
Д6$ С  Н! [6]
Д6 $ Х С4$ [6]
Д Б А. [9]
Д !+ Е. [6]
Д  Д6. [2]
Д Б. [1, 2, 4, 7, 8,
11, 12]
Д  Р. [7]
Д0 Ж. [7]
Е$  И. [3]
Е <=  М. [2]
Е0< П. [8]
Е<! И. [4]
Е<!  М. [1, 2, 4, 6,
7, 12]
Ж  В. [2]
Ж  Н. [6]
З$, М. [1]
З   Л. [11]
З С. [2]
И М Д [6]
И  Д!. [5]
К ,+ Т. [5]
К !4  В. [2, 3, 4]
К! А. [1, 12]
К0  Т. [11]
К  Д. [9]
К Б. [9]
К & Ф. [10]

К$ & М.  [8]
К!  Ф. [5]
К Д6. [4]
К! З. [9]
К! А. [6]
К! Г Т [6]
К! Д6 Х [6]
К
В. [6]
К !! В. [8]
К А. [11]
К Ы [6]
К   В. [5]
К + В. [9]
К !! Б. [4]
К  Х. [8]
К  , В. [8, 9]
К  Е. [11]
К Д. [5]
К И. [11]
К+   Л. [11]
К   Э. [6]
К! М. [2]
К М. [1]
К  Л. [4]
Л З. [2]
Л $ А. [1, 12]
Л  Д6. А. [4]
Л0 М. [8]
Л  + О. [12]
Л !$ А. [11]
М$ С. [3]
М& И. [1]
М  + Н. [1]
М Э. [2, 9]
М Х. [5]
М+ Н. [7]
М Ф. Т. [8]

[281]
ИЛ 12/2014

[282]
ИЛ 12/2014

М  М. [4]
М 7 А. [10]
М & Н. [3]
М Г. Л. [12]
М  А. [10]
М &, В. [1]
М7 А. [1, 3, 5, 8,
10, 12]
М Я& [3]
М   П. [8]
М  С. [7]
М   Т. [8]
М Д6  Х [6]
М К. [11]
М  Г. [4]
М+  А. [5]
Н А. [3, 5]
Н  Х. [11]
О’Б Ф. [2]
О У. Х. [5]
О
 Г. [11]
О & К. [7]
О$
М $ Р. [3]
О + Б. [8]
П И Д [6]
П О. [12]
П7 Т. [9]
П, Х. Э. [12]
П + Ж. [9]
П 6 Ф. [6]

Р$ Б. [7]
Р & Й. [11]
Р<&$ К. [11]
Р ! К. [11]
Р6 , Т. [6]
С & А. [11]
С! М. [2]
С З. [8]
С$  А. [10]
С Л. [2]
С= К. [11]
С=, Г. [8]
С   С. [1]
С Г$ Р! [6]
С?Л [10]
С + М. [7]
С! П. [7]
С
 , Е. [8]
С  Д6. [1]
С <<, А. [8]
С  Е. С. [9]
С  Н. [2]
С  Г. [4]
С  Ж. [2]
С  А. [3, 7, 12]
С0+ К. [6]
С А. [12]
С=!$ Р. [7]
С$ М. [11]
С, Л. [5]
С0, К. [8]

С Д. [5]
Т Т. [7]
Т<0 П. [11]
Т  К. [6]
Т ! С. У. [11]
Т & Г. [8]
У &+! У. К. [3]
У$ Д6. [8]
Ф6 & П. [12]
Ф6 & Ф. С. [6]
Ф
В. [7]
Ф
 Ж. [1]
Ф К. [11]
Х Б. [3, 4]
Х7 Э. [3]
Х  Х. [11]
Х& Т. [5]
Ц  А. [1]
Ч  Д $ Х [6]
Ч  Г. К. [5]
Ш И. [5, 9]
Ш0 Д6. [5]
Ш0 Р. [1]
Ш4 А. [2]
Ш0 У. [5]
Ш
+ И. [4]
Ш!! А. [8]
Ш Б. [9]
Э$$ Д. [6, 7]
Ю$ Э. [1, 2]
Я  Д. [4]

Авторы номера
[283]
М В



Автор пьес Последний Годо [Ultimul Godot, 1996]; Из
ломы Чорана, или Парижская мансарда с видом на
смерть [Les detours Cioran ou Mansarde ` Paris avec vue
sur la mort, 2008], Слово “прогресс” из уст матери зву
чит ужасно фальшиво [Le mot progrfs dans la bouche de
ma mfre sonnait terriblement faux, 2009] и др.
На русском языке вышли пьесы Кони под окном
[2009], Машина “Чехов” [2009], Считай, что ты —
Бог [2009], Замечательное путешествие медведей
панда, рассказанное саксофонистом, у которого была
подружка во Франкфурте [2010] и др., а также ро
ман Синдром паники в городе огней [2012].
В ИЛ печатались его сценки для театра из сборни
ка Считай, что ты  Бог [2009, № 4] и роман Госпо
дин К. на воле [2014, № 3].
Перевод новеллы выполнен по изданию Любов
ные письма китайской принцессе [Lettres d’amour ` une
princesse chinoise. Paris: Act Sud0Papiers, 2011].

Х Э
П 

Автор сборников стихов Не спрашивай у меня, как
идет время [No me preguntes como pasa el tiempo, 1970],
Труды моря [Los trabajos del mar, 1984], Город памяти
[Ciudad de la memoria, 1990], Прошедший век [Siglo
pasado, 2000], книги рассказов Кровь Медузы [La
sangre de Medusa y otros cuentos marginales, 1959] и др.
На русском языке его проза печаталась в сборни
ках Мексиканская повесть. 80е годы [1985], Книга
песчинок [1990], Рассказы магов [1992].
Стихи переведены по изданию Рано или поздно:
стихи 1958—2009 [Tarde o temprano: poemas 1958—
2009. Mxico: Fondo de Cultura Econ
mica, 2009].

П 
Ф"#$%&#

Автор романов Книжная лавка [The Bookshop,
1978], На воде [Offshore, 1979], Голубой цветок [The
Blue Flower, 1995] и др. В ИЛ опубликован ее рас
сказ Хирухарама [2012, № 12].
Роман публикуется по изданию У Фредди [At
Freddie’s. London: Flamingo, 1989].

Я"

Автор семи сборников стихотворений и двух
сборников новелл. Первый его роман Ляля [Lala,
2006] переведен на 11 языков [готовится русское
издание в переводе Ю. Чайникова].
Публикуемые фрагменты романа Сатурн печата
ются по изданию [Saturn. Czarne obrazy z zycia
mkμczyzn z rodziny Goya. W. A. B., 2011].

Matei Visniec
[р. 1956]. Румынский
драматург, поэт, проза
ик, журналист. Пишет
пофранцузски и пору
мынски. Работает на
Международном фран
цузском радио. Лауреат
премии за драматургию
Румынской академии
[1998], Европейской
премии за участие в дея
тельности Общества те
атральных авторов и
композиторов Фран
ции [2009] и др.; призер
Авиньонского театраль
ного фестиваля [1996,
2008, 2009].

Jose Emilio
Pacheco
[1939—2014]. Мексикан
ский поэт, прозаик, пе
реводчик. Лауреат пре
мии королевы Софии
по ибероамериканской
поэзии [2009], премии
Мигель де Сервантес
[2009], Золотой венец
[2013] и др.

Penelope
Fitzgerald
[1916—2000]. Писатель
ница, лауреат Букеров
ской премии [1979].

Д &

Jacek Dehnel
[р. 1980]. Польский
прозаик, художник, по
эт, переводчик.

ИЛ 12/2014

О&5
Л7#8  9
Переводчик с польс
кого.

[284]
ИЛ 12/2014

В ее переводе публиковались романы Ю. Стрый
ковского Пришелец из Нарбонны [1993] и З. Мило
шевского Доля правды [2014]. Регулярно сотруд
ничает с журналом Новая Польша.
В ИЛ печатается впервые.

А&7% К=

Автор романа Чума [La Peste, 1947], повестей По
сторонний [L’Еtranger, 1942], Падение [La Chute,
1956], новелл в сб. Изгнание и царство [L’Exil et le
Royaume, 1957], драм Недоразумение [Le Malentendu,
1944], Калигула [Caligula, 1945], Праведники [Les
Justes, 1949], Бесы [Les Possеdеs, 1959, по Ф. М. Дос
тоевскому], философских эссе Миф о Сизифе [Le
Mythe de Sisyphe, 1942], Бунтующий человек [L’Homme
revoltе, 1951; рус. перев. 1990], Размышления о
смертной казни [Reflexions sur la peine capitale, 1957,
рус. перев. 2003]. На русском языке выходили его
книги Незнакомец [1942, перев. Г. Адамовича],
Избранное [1969], Сочинения [1989], Творчество и
свобода [1990] и др.
В ИЛ публиковались записные книжки писателя
и его ранняя повесть Счастливая смерть [1992,
№ 2], новелла Ренегат, или Смятенный дух [1993,
№ 3], Набросок предисловия к книге Симоны
Вейль [2014, № 1].
Перевод выполнен по изданию Путевые заметки
[Journaux de voyage. Paris: Gallimard, 1978].

М%9 Л&?? 
А
  9

В ее переводе выходили произведения Б. Виана,
Ж. Кокто, С. Де Бовуар, Р. Гари, Т. Ландольфи,
П. Виллемса, А. Жида, Алена [Эмиля Шартье],
С. Греджио, Ф. Джиана. В ИЛ в ее переводе печа
тались избранные новеллы Д. Буццати [1994,
№ 12], романы Б. Виана Осень в Пекине [1995, № 3]
и П. Мишона Император запада [2012, № 3], фраг
менты из Мемуаров А. Моруа [1998, № 6], главы из
книги О. Тодда Жизнь Камю [2000, № 4], пьеса
Н. Саррот Иссм [2006, № 9], поэтическая проза
Э. Мартеля [2006, № 11], новелла К. Пьерсанти
Взрослая любовь [2008, № 10], главы из романа
В. Делакруа Башмак на крыше [2011, № 7] и др.

Albert Camus
[1913—1960]. Француз
ский писатель и фи
лософ, родился и вырос
в Алжире. Участник
французского Сопро
тивления. Лауреат Но
белевской премии по
литературе [1957].

Переводчик с француз
ского и итальянского
языков. Лауреат пре
мии Инолит [2012].

О ? П

Octavio Paz
[1914—1998]. Мексикан
ский поэт, эссеисткуль
туролог, переводчик,
публицист. Лауреат На
циональной литератур
ной премии [1977], пре
мии Мигель де Сервантес
[1981], Нобелевской
премии по литературе
[1990] и др.

Автор сборников лирики Свобода под честное слово
[Libertad bajo palabra, 1949], Саламандра [Sala
mandra, 1962], Растущее изнутри [Arbol adentro,
1987], книг эссе Лабиринт одиночества [El laberinto
de la soledad, 1950], Переменный ток [La corriente alter
na, 1967], Людоедчеловеколюб [El ogro filantrоpico,
1979], Сестра Хуана [Sor Juana Ines de la Cruz, 1982],
Другой голос [La otra voz, 1990], Отблески Индии
[Vislumbres de la India 1995]. В русских переводах
стихи Октавио Паса печатались в сборниках По
эты Мексики [1975], Пернатые молнии [1988]. Ли
рика и эссе публиковались в ИЛ [1991, № 1; 1995,
№ 1, 1997, № 7, 2003, № 5]. На русском языке вы
шла книга Поэзия. Критика. Эротика [1996].

Перевод выполнен по изданию Los hijos del limo
[Barcelona: Editerial Seix Barral, S. A.,
1974].

Б%
В#%?
ДI7
[1946—2014]. Литерату
ровед, переводчик, куль
туролог, социолог. Лау
реат премий ИЛ [1992],
ИЛлюминатор [1994],
имени Анатоля Леруа
Больё [1996], имени Мо
риса Ваксмахера [1998],
премии Андрея Белого
за гуманитарные иссле
дования [2005], Между
народной премии име
ни Ефима Эткинда
[2006], кавалер нацио
нального ордена Фран
ции За заслуги [2009].

А  #%
МK?
С
[р. 1978]. Русский поэт,
прозаик, исполнитель
собственных песен, пе
реводчик современной
американской поэзии на
русский язык. С 1990 г.
живет в США.

Автор книг Слово — письмо — литература [2001], Ин
теллектуальные группы и символические формы
[2004], На полях письма [2005], Классика после и ря
дом [2010], Порука [2014], многих статей по со
циологии культуры. Постоянный автор ИЛ и ве
дущий рубрики Портрет в зеркалах [1995, № 1, 12;
1996, № 8, 12; 1997, № 4, 12; 2000, № 1; 2003,
№ 10; 2004, № 12]. В ИЛ в его переводе публико
вались стихи Э. Ади [1997, № 12], П. Жимфере
[2010, № 11], Ж. Дюпена, М. Бенезе [2014, № 7],
миниатюры Х. Л. Борхеса [2005, № 10], эссе
Ч. Милоша [1992, № 8], Э. М. Чорана [1996,
№ 4], С. Сонтаг [1996, № 4], И. Бонфуа [1996,
№ 7], Ф. Лежёна [2000, № 4], Б. Сарло [2010,
№ 10], Х. А. Валенте, Л. Сернуды, М. Самбрано
[2014, № 2], отрывки из записных книжек Ф. Жа
коте [2002, № 9; 2005, № 12] и др.

Автор книг стихов Мягкий дым тополей [1998, на
русском, английском и французском языках],
Точка отсчета [НьюЙорк: Слово / Word, 2002;
на русском, английском и французском языках],
Часы приема [М.: Русский Гулливер, 2010] и др. В
ИЛ опубликована его книга “Вернись и возьми”
[2011, № 2, 6].

Г % ЛI
М 

Автор книг Книга предисловий [A Book of Prefaces,
1917], Предрассудки [Prejudices, 1919—1927], Амери
канский язык [American Language], а также паро
дии на американскую энциклопедию Вебстера —
Вебстер наизнанку [Jazz Webster].
Перевод выполнен по изданию Бурлески [A Book of
Burlesques. New York: Alfred A. Knopf, 1916].

М% 
МK? 
ЕX?

Автор повести Через не могу [1990] и многих пуб
ликаций в американской эмигрантской прессе.
Ведущая рубрики ИЛ Новые книги Нового Света.

Henry Louis
Mencken
[1880—1956]. Амери
канский журналист, эс
сеист, сатирик, лин
гвист. Издатель и ре
дактор журналов Выс
шее общество и Америкен
Меркьюри.

Журналист, редактор,
переводчик. Ведущая
тематических передач
на радио Свобода. Лауре
ат премии имени А. М.
Зверева [2012].

[285]
ИЛ 12/2014

А 
В&?
МK?

[286]
ИЛ 12/2014

[р. 1953]. Прозаик, пере
водчик с польского, ли
тературный обозрева
тель, лингвист. Член Ли
тературной академии
[жюри премии Большая
книга]. Главный редак
тор интернетпортала
Словари XXI века, модера
тор групп Библиотека го
да и Словарь года в сети
Facebook. Главный редак
тор ИЛ [2005—2008].
Кандидат филологиче
ских наук. Лауреат пре
мий Человек книги [2004],
имени
А. М. Зверева
[2010], журнала Октябрь
[2010], австралийского
фестиваля русскоязыч
ной литературы Антипо
ды [2010].

В его переводе с польского напечатана пьеса
С. Мрожека Портной [Суфлер, 1995, № 4] и по
весть Г. ХерлингаГрудзинского Белая ночь любви
[ИЛ, 2000, № 8]. В ИЛ также неоднократно пуб
ликовались его статьи. Постоянный ведущий
рубрики Информация к размышлению.

Переводчики

Анастасия
Анатольевна
Старостина
Переводчик с румынского и
французского языков. Лау
реат премий ИЛ [1985] и
Союза писателей Румынии
[1990].

Вячеслав Глебович
Куприянов
[р. 1939]. Поэт, прозаик, пе
реводчик, член российского
ПЕНклуба, Лауреат Евро
пейской литературной пре
мии [Югославия, 1987],
Премии министерства куль

В ее переводе опубликованы произведения А. Бландианы,
М. Элиаде, М. Вишнека, М. Кэртэреску и др.; под ее редак
цией вышел трехтомник М. Элиаде История веры и рели
гиозных идей [2001—2003; 2009, 2012].
В ИЛ печатались ее переводы рассказов Э. Урикару [1982,
№ 3], Б. Хорасанджана [1988, № 3], рассказов и эссеми
ниатюр А. Бландианы [1985, №3, 1990, № 6, 2006, № 6],
романа М. Элиаде Девица Кристина [1992, № 3], стихов
К. Абэлуцэ [2004, № 6]; сценок для театра [2009, № 4] и
романа Господин К. на воле М. Вишнека [2014, № 3], рас
сказов М. Кэртэреску [2010, № 7]. Ею подготовлен лите
ратурный гид Мирча Элиаде: Одиссей в лабиринте [1999,
№ 4].
Автор сборников стихотворений От первого лица [1981],
Жизнь идет [1982], Домашнее задание [1986], Эхо
[1988], Дайте договорить [2002], Лучшие времена
[2003], Ода времени [2010] и др., романов Башмак Эмпе
докла [1994], Синий халат Вселенной, или Ваше зверопо
добие [2006] и др., повестей, рассказов. В его переводе
выходили стихи Гёльдерлина, Новалиса, Р. М. Рильке,
Б. Брехта, Э. Яндля, Х. Калау, Э. Фрида. В ИЛ в его пере

туры и образования Авст
рии [2006], международной
премии имени Бранко Ра
дичевича [Сербия, 2006],
международной премии Мо
равская грамота [Сербия,
2008], Бунинской премии
[2010]. Обладатель Маке
донского литературного
жезла [1999].

воде опубликованы стихи Х. Гриля, М. Крюгера, Х. Хар
тунга, Р. Герхардта, Х. М. Энценсбергера [2004, № 11],
рассказ Ф. Холера [2013, № 11].

Анна Асланян

Переводила современных английских и американских пи
сателей: З. Смит, Дж. Летема, Р. Лиддла, А. Смит, М. Гал
лант, Т. Маккарти, П. Акройда, М. Эмиса и др. Совместно с
Р. и Э. Чандлер работала над переводом на английский
повести В. Гроссмана Все течет. В ИЛ в ее переводе пуб
ликовались рассказы М. Галлант [2006, № 11; 2008, № 7],
эссе Д. Берджера [2012, № 6]. Ведущая рубрики ИЛ Новые
книги Старого Света.

Журналист, переводчик с
английского. Лауреат пре
мии Единорог и Лев [2010].

Александр
Яковлевич
Ливергант
[р. 1947]. Литературовед,
переводчик с английского,
кандидат искусствоведе
ния. Лауреат премий Лите
ратурная мысль [1997] и
Мастер [2008], обладатель
почетного диплома критики
зоИЛ [2002].

[287]
ИЛ 12/2014

Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм
[2012], Оскар Уайльд [2014]. В его переводе издавались
романы Дж. Остин, Дж. К. Джерома, И. Во, Т. Фишера,
Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста, У. Тревора, П. Остера,
И. Б. Зингера, повести и рассказы Г. Миллера, Дж. Апдай
ка, Дж. Тербера, С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе,
статьи и очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта,
У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли,
Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма Дж. Свифта,
Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, днев
ники С. Пипса и Г. Джеймса, путевые очерки Т. Дж. Смол
летта, Г. Грина и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Перевод фрагментов дневника “Одураченные. Из дневников (1939—
1945)” Августа Фридриха Кельнера [2014, № 10] был сделан при любезном
содействии Института Гёте, финансируемого Министерством иностран
ных дел Германии, и при участии Информационного портала, способ
ствующего продвижению современной немецкой литературы в мире
Litrix.de.
The translation of “Ernebelt, verdunkelt sind alle Hirne” Tagebtcher
1939—1945 by August Friedrich Kellner [2014, № 10] was supported by the
GoetheInstitut funded by the German Ministry of Foreign Affairs, within its
programme Litrix.de.

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины английского поэта
и художника Д
Г
Р
[1828—1882] Первая картина
Тициана [1856—1857].

Адрес редакции: 119017, Москва, Пятницкая ул., 41
(м. “Третьяковская”, “Новокузнецкая”);
телефон 9535147; факс 9535061.
email inolit@rinet.ru
Подписаться на журнал можно во всех отделениях
связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).

Старший корректор
А М  .
Компьютерный набор
Е
У,
Н! Р .
Компьютерная верстка
В #  Д$ .

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске “Экспрессхроника” (Страстной бульвар, д. 4);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностранной
литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул.,
д. 1);
в книжном магазине “Русское зарубежье” (Нижняя
Радищевская, д. 2; м. Таганскаякольцевая);
в книжном магазине “Фаланстер” (Малый
Гнездниковский переулок, д. 12/27, стр.2–3);
в СанктПетербурге:
в книжном магазине “Все свободны” (набережная
реки Мойки, д. 8, второй двор, код ворот 489);
в Пензе:
в книжном магазине “В переплете” (ул. Московская,
д.12),

Главный бухгалтер
Т&  Ч  .
Коммерческий директор
М
М .

Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzorinolit.livejournal.com

Художественное
оформление и макет
А  Б ,
Д   Ч .

Журнал выходит
один раз в месяц.

Оригиналмакет номера
подготовлен в редакции.
Регистрационное
свидетельство № 066632
выдано 23.08.1999 г.
ГК РФ по печати
Подписано в печать
5.11.2014
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.изд. л. 24.
Заказ № 7338.
Тираж 3500 экз.
Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 7458428;
(49638) 20685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.