5 ~/?3
ISSN 0042-8744
ВОПРОСЫ
ФИЛОСОФИИ
4
4
1989

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ
ВОПРОСЫ
ФИЛОСОФИИ
_
~
.
НАУЧНО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
\\0 А
ИЗДАЕТСЯ С ИЮЛЯ 1947 ГОДА
1QRQ
Бытие
СОДЕРЖАНИЕ
О новом учебнике по философии
Актуальные проблемы общественного развития
Н. В. Любомирова, В. М. Межуев, Ф. Т. Михайлов, В. И. Толстых —
Перестройка сознания или сознательная перестройка
28
П. Н. Федосеев — Социальные проблемы экологии
49
Наука и государство
С. Г. Кара-Мурза — Советская наука и бюрократическая система:
грани взаимодействия
57
В. В. Чешев — Наука и управление наукой . .
68
A. Н . Антонов — Противоречия современной науки и положение
ученого
.
74
B. Ю. Забродин — О некоторых особенностях ценностных ориентаций
науки в СССР на современном этапе
80
Ю. А. Шрейдер — Свобода как условие развития науки
85
Из истории советской философской науки
C. JI. Рубинштейн — Принцип творческой самодеятельности
88
Г. С. Батищев — Философская концепция человека и креативности
в наследии С. JL Рубинштейна
96
МОСКВА. ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК КПСС «ПРАВДА». 1989

Наши интервью
Интервью с Б. В. Раушенбахом
НО
Научные сообщения и публикации
Хосе Ортега-и -Гассет — Восстание масс
.
114
П. П . Гайденко — Хосе Ортега-и -Гассет и его «Восстание масс» 155
От Института философии АН СССР
170
Создан Центр наук о человеке
172
Резюме на английском язы ке
173
Содержание на английском, французское, немецком и испанском
язы ках
175
Наши авторы
176
© Издательство ЦК КПСС «Правда». «Вопросы философии». 1989.

О НОВОМ УЧЕБНИКЕ ПО ФИЛОСОФИИ
От редакции. В этом номере мы продолжаем публикацию материалов нового
учебника «Введение в философию» *. Это - глава «Бытие», посвященная раскрытию
предпосылок, философского смысла проблемы бытия и анализу некоторых содержа­
тельных характеристик данной категории.
Сегодня, как, м ожет быть, никогда прежде, «бытийственные» вопросы оказы­
ваются в центре внимания наций и народов, обществ и индивидов и, перешагивая
региональные и государственные границы, приобретают поистине глобальный ха­
рактер. Ныне само существование человечества стало проблематичным, перспективы
этого существования зависят от изменения форм бытия и со-бытия стран и народов,
каждого человека.
Наряду с этим прояснение философского смысла проблемы бытия, уточнение
содержания этого понятия имеет и важное значение для самой философской теории,
так как в соответствии с большой философской традицией позволяет логически по­
следовательно развернуть ряд фундаментальных философских категорий, которые,
по мнению автора настоящей главы Н. В. Мотрошиловой, «как бы суммируются,
объединяются «под эгидой» обобщающей категории бытия».
Бытие
«Бытие» —одно из тех понятий, которые многими мыслителями про­
шлого и современности положены в основание философии. Вокруг
«бытия» и учения о бытии (онтологии) в философии всегда велись
и до сих пор ведутся острые дискуссии. При рассмотрении бытия полет
мысли порой достигает высшего предела обобщенности, абстрагирования
от единичного, частного, преходящего. В то же время философское пони­
мание бытия близко к сокровенным глубинам человеческой жизни, к тем
коренным вопросам, какие человек способен ставить перед собой в мину­
ты высочайшего напряжения духовно-нравственных сил.
Быть или вовсе не быть —
Вот здесь разрешенье вопроса.
Это высказывание — не вариант перевода начальных слов из зна­
менитого монолога Гамлета, а отрывок из созданной за много сто­
летий до Шекспира
поэмы древнегреческого философа Парменида
«О природе».
Вопросы Парменида и Шекспира —о разном. Парменидовское «быть
или не быть» —вопрос о том, избрать ли «бытие», и только его, перво­
началом философии. Гамлетовское «быть или не быть» — о л ичностном
выборе:
Достойно ль
Смиряться под ударам и судьбы
Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними?
(В. Шекспир. Гамлет. Акт III, сцена I)
* См.: «Вопросы философии», 1988, No 9.
3

В первом случае размышлением охватывается мир в целом, включаю­
щий и человека. Во втором случае внимание человека сосредоточено на
его жизни и судьбе. Но как бы ни различались парменидовский и шекспи­
ровский (гамлетовский) вопросы, они, в чем мы сможем убедиться в
дальнейшем, постоянно переплетаются друг с другом, ибо относятся
к единой, философской по своему глубочайшему смыслу проблеме бытия.
1. Жизненные корни и философский смысл проблемы бытия
Мир есть, был и будет
В чем смысл проблемы бытия? Почему она постоянно —с древности
и до наших дней —обсуждается в философии? Почему многие мыслите­
ли считали и считают ее исходной для систематических философских
размышлений? Понять смысл столь широкой философской проблемы —
значит прежде всего выявить, какие корни она имеет в реальной жизни
человека и человечества.
Наша жизнедеятельность опирается на простые и понятные пред­
посылки, которые мы обычно принимаем без особых сомнений и рассуж­
дений. Самая первая и самая универсальная среди них —естественное
убеждение человека в том, что мир есть, имеется «здесь» и «теперь»,
наличествует. Люди столь же естественным образом рассчитывают и на
то, что при всех изменениях, совершающихся в природе и обществе,
м ир сохраняется как относительно стабильное ц ело е .
Проблема бытия возникает тогда, когда такого рода универсальные
предпосылки становятся предметом сомнений и раздумий. А поводов для
этого более чем достаточно. Ведь окружающий мир, природный и со­
циальный, то и дело задает человеку и человечеству трудные вопросы,
заставляет задумываться над прежде непроясненными, привычными дан­
ностями реальной жизни. Подобно шекспировскому Гамлету, люди чаще
всего задумываю тся о бытии и небытии тогда, когда чувствуют: «распа­
лась связь времен... », и сомнение коснулось тех основ человеческого
бытия, которые раньше казались прочными и несомненными. Сегодня
перед вопросом «быть или не быть» поставлено все человечество . «Связь
времен» грозит распадом в самом общем и самом прямом для людей
смысле —ядерная катастрофа может насильственно, нелепо и непопра­
вимо прервать естественное (исчисляемое миллионами лет) время суще­
ствования человечества на планете Земля. И раз вопрос «быть или не
быть» стал поистине глобальным и невиданно острым, особенно важно
разобраться в проблеме бытия, последовательно продвигаясь от ее
простых жизненных предпосылок ко все более сложным философским
размышлениям, доказательствам и выводам.
Размышление о бытии не может остановиться на простой констата­
ции сущ ествования мира «здесь» и «теперь». Установив, что мир есть,
существует «здесь», не естественно ли заключить , что мир существует
не только «здесь», но и «там», за сам ыми дальними горизонтами? А по­
скольку трудно представить себе, что за самым последним горизонтом
вовсе нет мира, то не значит ли это, что мир существует везде? Фило­
софия еще в древности ставила такие вопросы и тем самым шла по пути,
открываемому внутренней логикой проблемы.
Достаточно было сказать, что мир существует «теперь», и напраши­
вались вопросы о его прошлом и будущем. Отвечая на них, одни фило­
софы доказывали, что бесконечный мир непреходящ — всегда был, есть
и будет; другие утверждали, что мир был, есть и будет, но имеет свое
пачало и конец не только в пространстве, но и во времени. Иными сло­
вами, мысль о существовании беспредельного мира как целого далее
соединялась в философии с тезисом либо о преходящем, либо о непрехо­
дящем существовании мира. Идея о непреходящем (или по крайней мере
4

очень длительном) существовании мира как целого, в свою очередь, под­
водила к вопросу о том, как с этим существованием соотносятся заведомо
преходящие, конечные вещи и человеческие существа. Так выстраивалась
уже целая цепочка вопросов и идей, касающихся бытия. Возникла имен­
но проблема бытия, расчлененная на тесно взаимосвязанные аспекты
(подпроблемы).
Если утверждение о существовании мира «здесь» и «теперь» они-
рается на очевидные предпосылки, ориентации, факты человеческой жиз­
ни, то этого нельзя сказать об идее не имеющего пространственных гра­
ниц, непреходящего мира. Она отнюдь не вытекает из непосредственных
наблюдений, из конкретного опыта людей. Напротив, жизнь в условиях
всегда ограниченной части Земли, жизнь, которая для человека (и мно­
гих существ) когда-то начинается и, увы, кончается, скорее наводит на
мысль о преходящем мире, о существовании его границ в пространстве
и времени. Вот почему для отдельного человека, особенно для того, чья
личность и чей дух только формируются, мировоззренческое освоение
идеи бесконечного и непреходящего существования мира становится
непростой задачей. Но, быть может, человек в повседневной жизни не об­
ременяет себя размышлениями о границах или безграничности мира,
о преходящем или непреходящем его существовании?
Вспомним, сколь часто каждого из нас быстротечная жизнь застав­
ляет задумываться и тревожиться о хрупкости существования отдельного
человека. Мы сопоставляем и связываем нашу жизнь —наше преходя­
щее существование —с непреходящим существованием природы, с суще­
ствованием человека, с жизнью и делами тех людей, которые были до нас
и будут после нас. А что же это, если не обращение мыслью к своему
бытию и бытию мира, то есть к преходящему и непреходящему?
О непреходящем и преходящем —о «вечности и времени» —мы мыс ­
лим не только в связи с вопросом о жизни и смерти отдельных людей,
но и раздумывая о «границах» и безграничности мира в пространстве
и времени. Эти раздумья естественно пробуждаются собственным опытом
людей в мире, который для каждого индивида существует «здесь»
и «теперь», но распространяются и на просторы Вселенной, на прошед­
шие и будущие времена. И в человеческой культуре (раньше всего в ми­
фологии и религии, затем в философии и науке) обсуждается тема не­
преходящего и преходящего, «времени и вечности», пространственно-
временных границ или безграничности мира.
Первый аспект проблемы бытия —это и есть цепочка мыслей о
бытии, ответы на некоторые вопросы, каждый из которых побуждает к
постановке следующего. Что существует? Мир. Где существует? Здесь ш
везде. К ак долго он существует? Теперь и всегда; мир был, есть и будет,
он непреходящ. Как долго существуют отдельные вещи, организмы*
люди, их жизнедеятельность? Они конечны, преходящи. Корень, смысл,
напряженность проблемы —в противоречивом единстве непреходящего
бытия природы как целого и преходящего бытия вещей, состояний при­
роды, человеческих существ.
Бытие мира —предпосылка его единства
Итак, внутренняя логика проблемы бытия (которой во многом соот­
ветствует история ее философского анализа) вела философию от вопроса
о существовании мира «здесь» и «теперь» к вопросу о непреходящем
(или преходящем) существовании мира как бесконечного (или ограни­
ченного) целого. Философы, далее, обнаруживали, что мир, с одной сто*
роны, неоднороден именно в его существовании, бытии: в целом он не­
преходящ, но отдельные его предметы и состояния преходящи. Бытие
мира как целого неотделимо от бытия в мире всего, что существует. Но
между бытием мира и бытием в мире отдельных вещей, состояний, су­
5

ществ есть, таким образом, и различия. С другой стороны, мир как раз
в его существовании образует неразрывное единство, универсальную
целостность. Отсюда второй аспект философской проблемы бытия, кото­
рый связан с вопросом о единстве мира.
Мир существует как непреходящее единство вне и независимо от воли
и сознания человека. Однако проблема возникает потому, что люди,
практически действуя в окружающем мире, связывая благодаря своей
деятельности преходящее с непреходящим, прежде всего должны рас­
крыть для себя эти объективные отношения единства в многообразии.
Кроме того, им приходится постоянно «встраивать» в единый, целостный
мир созданные ими отдельные предметы, конкретные целостности, отно­
шения.
Человек в повседневной жизни, практической деятельности склонен
к поиску своего единства с природой, с другими людьми, с обществом
(каждый из нас знает это по своему опыту). В то же время ему
достаточно очевидны существенные различия между вещным и духов­
ным, природой и обществом, между собой и другими людьми. И все же
человеку важно найти и обрести общее между различными целостностя­
ми окружающего мира. Тем более что в нем самом слиты в неразрывное
единство тело и дух, природное и общественное.
По всем этим причинам подход к миру ка к единству многообразно­
го — природно-вещного и духовного, природного и общественного — обя­
зательно должен был родиться в человеческой практике, а затем стать
и проблемой культуры. В философии был поставлен вопрос о все­
общем —общем для всего. Отвечая на него, философы издавна пришли
к выводу: предметы природы и идеальные продукты (мысли, идеи),
природа и общество, различные индивиды сходны в том, что они «есть»,
наличествуют, имеются, существуют, причем не только в их различиях,
но и в рамках совокупного, единого существования мира.
Философское осмысление проблемы бытия —это пока еще не анализ
того, в чем именно состоит единство мира, а поиск его необходимых
предпосылок, без чего невозможно раскрыть мировое единство. « Един­
ство мира,—отмечает Ф. Энгельс,—состоит не в его бытии, хотя бытие
есть предпосылка его единства, ибо мир сначала должен существовать,
прежде чем он может быть единым... Действительное единство мира со­
стоит в его материальности, а эта последняя доказывается не парой
фокуснических фраз, а длинным и трудным развитием философии и
естествознания» *. Ф. Энгельс высказал это суждение в полемике с не­
мецким философом Е. Дюрингом, ошибка которого состояла в попытке
заменить категорией бытия, как более широкой и якобы более «фунда­
ментальной», понятие материи. Энгельс же установил, что в рамках
материалистической диалектики, во -первых, считается необходимым, на ­
чиная с бытия как такового, принять в расчет именно предпосылочный
на первых порах подход к проблеме единства мира. Во-вторых, предпола­
гается дальнейшее движение от предпосылочного уровня исследования
единства мира (бытие) к раскрытию его материального единства (мате­
рия). Пока речь идет о бытии как таковом (философы бы сказали:
о «чистом бытии»), нецелесообразно сразу разбирать вопрос о том, как
именно существуют различные целостности, входящие в единое бытие.
Итак, второй аспект философской проблемы бытия состоит в следую­
щем: природа, человек, мысли, идеи, общество равно существуют; раз­
личные по формам своего существования, они прежде всего благодаря
своему существованию образуют целостное единство бесконечного, непре­
ходящего мира. Иными словами, существование всего, что есть, было и
будет в мире —предпосылка единства мира.
1 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 43.
6

Мир как совокупная реальность
Установив, что различные целостности, имеющиеся в мире, — природа,
человек, все созданное им, включая его мысли и идеи, общество —равно
существуют, наличествуют, и, следуя внутренней логике движения мысли
о бытии, нельзя не признать: природа как целостный универсум была,
есть и будет; человек, общество, когда-то возникнув, с тех пор были,
есть и, надо надеяться, будут. Отсюда вытекает важное следствие: мир
вообще (и все, что в нем существует) именно во внутренней и объек­
тивной логике существования и развития, то есть реально, предпослан
сознанию и действию конкретных индивидов и конкретных поколений
людей.
Из этой реальной предпосылки отдельный человек на практике исхо-
дйт так же определенно, как и из простого факта наличия мира. Не
просто мысль о том, что мир есть, постоянно наличествует, но и о том,
что мир ка к таковой, в различии и единстве его основных целостностей,
является реальностью для сознания и действия каждого человека, каж ­
дого поколения —вот еще один, третий смысловой аспект философской
проблем ы бытия.
«Сознание (das Bew u^tsein) никогда не может быть чем-либо иным,
как осознанным бытием (das bewujite Sein), а бытие людей есть реаль­
ный процесс их жизни» 2,— писали К. Маркс и Ф. Энгельс. В нашей
философской литературе при анализе данного определения чаще всего
подчеркивается, что сознание есть постижение бытия («осознанное
бытие»). Но не менее важно в мысли К. Маркса и Ф. Энгельса подчерк­
нуть то, что сознание есть особое, но именно бытие. Следовательно,
правомерно сказать, что бытие в широком смысле —как «реальный про­
цесс жизни» —охватывает все, что имеет характер объективно заданных
условий и предпосылок деятельности отдельных людей и поколений.
Совокупная реальность как она есть для отдельных индивидов и по­
колений людей вклю чает: вещи, процессы природы, еще не освоенные
человечеством (таких на Земле все меньше, а в космосе —бесконечное,
необозримое м но жество); вещи, процессы, созданные человеком из мате­
риала природы (таких на Земле и даже в космосе все больш е); общест­
венную жизнь —отношения людей, их учреждения, идеалы, принципы и
идеи; индивидов в непосредственном процессе их объективно протекаю­
щей жизнедеятельности.
Человеку, таким образом, приходится считаться с реальностью как
совокупной (и расчлененной) целостностью, как с единым, обладающим
собственной логикой существования и развития бытием. И даже в тех
случаях (а, быть может, особенно в таких случаях), когда людьми вына­
шиваются планы коренных, поистине революционных преобразований
реальности, настоятельно требуется понять, что именно есть, наличествует
и как оно «есть», каковы объективно возможные рамки преобразования,
тенденции развития реальности. В истории и деятельности отдельных
людей, правда, нередки случаи, когда волюнтаристски и субъективистски
игнорируется внутренняя логика существования и развития реальности.
Но реальность рано или поздно мстит за то, что с нею не считаются или
считаются в недостаточной мере. Это очень важно учитывать сегодня,
когда в нашей стране идет перестройка всей общественной жизни.
В частности, в сфере экономики перестройка должна опираться на
тщательное исследование объективных предпосылок, рамок, возмож­
ностей, тенденций р азвития экономической деятельности, которые можно
определить как объективную логику хозяйственной эволюции.
Жизнедеятельность каждого отдельного человека —реальность и для
других людей, и для него самого. Согласитесь, каждый из нас вынужден
2 Маркс К. и ЭнгельсФ . Соч., т. 3, с. 25.
?

относиться к своему телу и духу (к генетическим задаткам, предраспо­
ложениям, привычкам, навыкам, желаниям , склонностям, надеждам,
идеям, мыслям), к своему прошлому, настоящему и будущему, к взаимо­
связям с другими людьми и обществом как к особой реальности, к осо­
бому бытию. Реальностью, и очень важной, являются для нас и другие
люди. Сознание индивидов постигает, отражает также и эту реальность.
Сознание человека, поскольку оно является также и самосознанием,
отражает и его индивидуальное бытие, улавливая через это бытие общие
черты индивидуального бытия людей.
Важно подчеркнуть, что не только природное, но и духовное, идеаль­
ное осваивается на практике и осмысливается в философии как налич­
ное, данное, стало быть, как имеющее характер особой реальности.
С духовными процессами и продуктами, если они есть, существуют, всем
нам приходится считаться не менее, чем с предметными, вещными реа­
лиями жизни. Следовательно, включение духовного, идеального в сово­
купную реальность бытия —факт человеческой жизни. В. И. Ленин отме­
чал: не только материальные предметы, материальный мир (материя),
но и мысли «действительны», то есть существуют3. Но утверждение
того, что и духовное дано человеку, человечеству как специфическая
действительность, что реальностью для человека является его собствен­
ная жизнь, для диалектического и исторического материализма не озна­
чает никакой уступки идеализму в понимании бытия. Далее будет спе­
циально показано, что материализм расходится с идеализмом в понима­
нии различных форм бытия —бытия мира вне человека и человеческого
мира, предметно-вещного и духовного. Ибо все, что есть в мире, наличе­
ствует, или , к ак говорят иногда философы, «бытийствует» по-своему.
Общий вывод: третий аспект проблемы бытия связан с тем, что мир
в целом и все, что в нем существует, есть действительность, которая
имеет внутреннюю ло ги ку своего существования, развития и реально
предзадана сознанию, действию отдельных индивидов и поколений людей.
2. Философская категория бытия
Категория бытия в философии
Философия, включая в круг своего анализа проблему бытия, опирает­
ся на практическую, познавательную, духовно-нравственную деятель­
ность человека. Эта проблема осмысливается с помощью категории бытия,
а также таких тесно связанных с нею категорий, как небытие, существо­
вание, пространство, время, материя, становление, качество, количество,
мера. Они выражаются через слова языка, достаточно распространенные
в обычной речи. Связь категорий философии с выражающими их словами
языка противоречива. С одной стороны, многовековая языковая практика
накапливает содержание и смысл соответствующих слов, которые —
при их философском истолковании —помогают уяснить значение фило­
софских категорий. С другой стороны, всегда необходимо иметь в виду,
что выраженные словами обыденного языка философские категории
имеют особое, самой философией устанавливаемое значение. Д ля пони­
мания философской категории бытия наиболее важно принять в расчет
и ее совершенно особое содержание, и связь с повседневной языковой
практикой.
Глагол «быть» («не быть») в прошлом, настоящем, будущем временах
и связка «есть» принадлежат к числу наиболее употребительных слов во
многих языках. Связка «есть» —важнейший элемент индоевропейских
языков, причем в некоторых языках она непременно присутствует во
3См.: JIенинВ.И.Поли. собр. соч., т. 18, с. 257.
8

множестве предложений («ist» —в немецком,
«is» — в англ ийском,
«est»> —во французском и т. д .) . В русском языке связка «есть» нередко
опускается, но по содержанию подразумевается. Мы говорим: «Иван —
человек», «роза красная» и т. д., подразумевая: Иван есть человек, роза
(есть) красная. Философы издавна размышляли и спорили о том, каково
значение слова «есть» в такого рода предложениях (суждениях). Фило­
софы, подходившие к делу формально-логически, говорили, что субъекты
суждения (в наших примерах: Иван, роза) уже приведены в связь с
предикатом (здесь предикаты —человек, кр асная), и слово «есть» лишь
формально фиксирует эту связь, не добавляя никаких новых содержа­
тельных моментов. Другие философы, например, Кант и Гегель, рассуж­
дали иначе. Но и они соглашались, что связка не приписывает субъектам
суждений никаких других конкретных предикатов, кроме высказанных.
И. Кант писал: «Бытие явно не есть реальный предикат, то есть пред­
ставление о чем-то, что могло войти составной частью в понятие той или
иной вещи» \ Ф. Энгельс такж е отмечал, что рассмотрение предметов
просто с точки зрения их существования «не только не может придать
им никаких иных, общих или необщих, свойств, но на первых порах
исключает из рассмотрения все такие свойства» 5.
И вместе с тем, согласно Гегелю и Канту, связка «есть» прибавляет
характеристики, весьма важные для понимания субъекта предложения,
его связи с предикатом, а значит, с ее помощью даются новые (по срав­
нению с предикатом) знания о вещах, процессах, состояниях, идеях и т. д.
Каковы же эти характеристики, эти знания? Присмотримся к предложе­
нию «Иван есть человек». Если акцентировать внимание на субъекте и
предикате, то легко обнаружить, что единичному человеку (Ивану) при­
писывается общее (родовое) свойство —быть человеком. Если же сосре­
доточить внимание на слове «есть», то, поразмыслив, можно прийти к
выводу, что оно придает субъекту особую, весьма существенную характе­
ристику, причем характеристику двуединую: Иван есть (существует),
и он есть человек (то есть действительно является человеком). Приписы­
вание общего свойства «человек» объединяет Ивана с человеческим
родом. Благодаря же слову «есть» субъект предложения включается
в еще более обширную целостность —во все, что существует. Таким
образом, предикат в разбираемом предложении приписывает субъекту
общие свойства, а связка «есть» —не содержащуюся непосредственно ни
в субъекте, ни в пр едикате всеобщую характеристику (всеобщее свойство
«быть»).
От предложений языка можно теперь идти дальше, к философской
категории «бытие». Это первая философская категория, которую пред­
стоит специально осваивать. Поэтому необходимо вспомнить, что говори­
лось о философских категориях во вводном разделе.
Великие философы, рассуждавшие о философских категориях и при­
водившие их в систему, справедливо полагали, что введение каждой кате­
гории требует оправдания: она нужна философии, поскольку выражает
особое содержание, которое не ухватывается другими категориями.
Из чего, однако, не следует, что для разъяснения смысла данной катего­
рии нельзя пользоваться другими категориями или общими понятиями.
Напротив, диалектическая природа категорий даже делает необходимым
то, что одна категория «определяет себя» через другую.
В свете сказанного понятна несостоятельность двух распространенных
возражений против введения в философию категории бытия. Первое воз­
ражение: поскольку категория бытия не говорит о конкретных признаках
вещей, ее надо отбросить. Это возражение несостоятельно, ибо философ­
ские категории как раз и призваны фиксировать именно всеобщие связи
4 КантИ. Соч. в 6 -ти томах, т. 3. М., 1964, с. 521.
5 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 42.
9

мира, а не конкретные признаки вещей. Второе возражение: раз бытие
первоначально определяется через понятие «существования» (то есть на­
личия чего-либо), то категория бытия не нужна, ибо не дает ничего
нового по сравнению с категорией существования. Однако в том-то
и дело, что философская категория бытия не только включает в себя
указание на существование, но фиксирует более сложное и комплекс­
ное содержание. Какое же? Отвечая далее на этот вопрос, мы одно­
временно отвечаем и на вопрос о том, зачем нужна философии категория
бытия.
Разбирая проблему бытия, философия отталкивается от факта суще­
ствования мира и всего, что в мире существует, но для нее начальным
постулатом становится уже не сам факт, а его смысл. Это и имел в виду
Кант, когда дал мудреное на первый взгляд определение бытия: «Оно
есть просто полагание вещи или известных определений вещи самих по
себе» 6. Ту же мысль подчеркивал Гегель: «Когда мы говорим: «Эта роза
есть красная» или «Эта картина прекрасна», мы этим утверждаем, что
не мы извне заставили розу быть красной или картину быть прекрасной,
но что это составляет собственные определения этих предметов» 7.
Итак, философия фиксирует не просто существование вещи (или че­
ловека, или идеи, или мира в целом), а более сложную связь всёобщего
характера: предметы (люди, состояния, идеи, мир в целом) вместе со
всеми их свойствами, особенностями существуют и тем самым объеди­
няются со всем тем, что есть, существует в мире. И фиксируются дан­
ные связи, характеристики с помощью категории бытия, причем здесь
применение этой категории не заканчивается, а только начинается.
Соответственно понимание категории бытия включает два тесно
взаимосвязанных смысловых оттенка. Первый и начальный смысл —
тот, который мы только что установили: «полагание вещей» (мира в це­
лом) с внутренне присущими им свойствами —исходный пункт философ­
ского категориального анализа. Но не только его: в практике человека
и человечества этому соответствует начальная, но уже глубоко содержа­
тельная стадия любого дела, когда установление факта существования
тех предметов (состояний и т. д .), на которые деятельность направлена,
соединяется с отношением к ним как к самостоятельным, «данным»
целостностям.
Первые шаги в понимании бытия служат своего рода трамплином
для дальнейшего диалектического категориального анализа. «Бытие» во
втором, более широком смысле (включающее в себя бытие в первом
смысле, «простое», или «чистое», бытие) —категория, точнее, семья к а ­
тегорий, с помощью которых философия стремится наиболее полно и глу­
боко ухватить, осмыслить ранее рассмотренную проблему бытия. Тут,
естественно, применяются и другие категории, но они как бы сумми­
руются, объединяются «под эгидой» обобщающей категории бытия. Кате­
гория «бытия» в этом подобна другим всеобщим философским катего­
риям —она позволяет объединить и затем удерживать в поле анализа
уже взятые в их единстве и взаимосвязи, доказанные философией
утверждения относительно мира и его всеобщих связей.
Каковы же эти приводимые в единство утверждения, которые теоре­
тически суммируются с помощью категории бытия (одновременно в ее
первом и втором смыслах)?
С помощью категории бытия интегрируются основные идеи, вычле­
ненные в процессе последовательного осмысления вопроса о существова­
нии мира: 1) мир есть, существует как беспредельная и непреходящая
целостность; 2) природное и духовное, индивиды и общество равно суще­
6 КантИ.Соч.,т.3,с.521.
7 Гегель. Энциклопедия философских наук, т. 1. М., 1974, с. 351.
10

ствуют, хотя и в различных формах; их (различное по форме) сущест­
вование —предпосылка единства мира; 3) в силу объективной логики
существования и развития мир (в различии форм его существования)
образует совокупную реальность, действительность, предзаданную созна­
нию и действию конкретных индивидов и поколений людей.
Философская категория бытия, следовательно, заключает в себе до­
статочно сложное и комплексное содержание. При его осмыслении могут
возникнуть трудности, вопросы и сомнения. О некоторых из них имеет
смысл поговорить специально.
Специфика размышлений о бытии
Трудности связаны со следующим обстоятельством. В обычной жизни
мы только через конкретные свойства узнаем, какова вещь или каков
человек. А здесь получается иначе: чтобы понять, что такое бытие, нуж­
но отвлечься от конкретных и даже от общих свойств! На первый взгляд
это кажется весьма необычным. Но ведь каждый, видимо, может заме­
тить, почувствовать, что о бытии нельзя говорить так, как мы говорим
о конкретных предметах: например, что бытие —большое или малое,
красное или зеленое... О нем нельзя говорить и так, как мы говорим
о мыслях или о людях,—что оно глубокое или поверхностное, доброе
или злое...
Чувство языка сразу предостерегает против этого, как бы обращая
нас к специфике необычного понятия. Ибо слово «бытие» уже и в обыч­
ном разговоре фигурирует во всеобщем смысле, настраивая на философ­
ский лад. И хотя размышления о бытии отталкиваются от самой простой
жизненной предпосылки, от нашей уверенности в том, что мир сущест­
вует,—достаточно произнести слова «мир», «окружающий мир», как речь
и мысль и без специальных усилий с нашей стороны «переносят» нас на
особый уровень размышления: мы именно отвлекаемся от отдельных
предметов, их конкретных признаков и состояний. Так что и обычный
человек в его повседневном существовании, не выключаясь из потока
жизни, пользуется названными предельно общими понятиями и, собст­
венно говоря, уже философствует —независимо от того, замечает он это
или нет. Благодаря же философской категории бытия мы сознательно
переносим нашу мысль на высокий уровень абстрагирования, предель­
ный из возможных. Ведь мы не только отвлекаемся от каких-либо пред­
метов, состояний с их вполне конкретными признаками и свойствами.
Мы отвлекаемся —сначала
—от
общего, от различий между природой
и человеком, телом человека и его духом, индивидами и обществом. Мы
ищем общее м ежду всеми ними, то есть, собственно, всеобъединяющую,
предельно общую мировую связь. Результат этих поисков и запечатле­
вает философия с помощью категории «бытия», а также примыкающих
к ней категорий.
Научиться употреблять категорию бытия в соответствии с ее специ­
фикой, с ее особой ролью в философии, в частности, значит избежать
некоторых ошибок. Например, строго философски не вполне правильно
представлять себе бытие по аналогии с непосредственным существо­
ванием предметов или мыслей. Неверно изображать бытие в виде пред­
метов, предметных сфер или «сферы сфер». Противоположная ошибка —
понимание бытия как чистой мысли, идеи. Однако такие понимания
встречались в истории философии в прошлом, встречаются и сегодня.
Например, Парменид одним из первых в европейской мысли ввел
и стал употреблять философское понятие бытия в его общем, абстракт­
ном значении. Но на той стадии развития философии едва родившаяся
абстрактная мысль о бытии еще была слита с предметно-образным изо­
11

бражением бытия: «и все бытие,—сказано в поэме Парменида,— замкну­
то, массе равно вполне совершенного шара с правильным центром внут­
ри». Пармениду казалось вполне естественным изображать бытие,
и изображать его в виде некоего самого большого шарообразного «футля­
ра», к ак бы вмещающего и отграничивающего все, что существует в
мире. Правда, Парменид добавлял, что «узреть» такой шар можно только
разумом, а не чувством. Подобная же логика у Демокрита, утверждав­
шего, что бытие — это атомы .
Понимание бытия как такового через его предметные изображения,
уподобления устарело, но не оставлено в далеком прошлом. Философы
и нефилософы и сегодня нередко толкуют те общие связи, которые
фиксируются с помощью категории бытия, как особые «предметы». Эту
ошибку можно было бы назвать «натурализацией» бытия. Противополож­
ная ошибка —идеалистическая. Например, Платон отрывал всеобщие
связи мира от самого мира и превращал бытие в идею, ведущую «само­
стоятельную» жизнь где-то «на хребте неба».
Разговор о бытии, таким образом, яв л яе тся предельно отвлеченным,
абстрактным. Это нередко считают недостатком, который следует пре­
одолеть. И если философствование о бытии вырождается в схоластику,
оторванную от жизни, то ее, разумеется, надо преодолевать. Но совсем
другое дело — восхождение к предельной обобщенности анализа. Без
этого нет философского размышления, в особенности в учении о бытии.
Оно помогает р азвивать особые способности человеческого ум а —умение
выявлять и изучать связи, предельно общие для каждой области дейст­
вительности и для действительности в целом. А такие способности надо
развивать не только философам или философствующим теоретикам, но
и людям конкретного дела в их повседневной жизни.
Чтобы убедиться в этом, снова вспомним о языке. Сколько раз
в день, говоря о вполне конкретных вещах, мы употребляем глагол
«быть», предложения со связкой «есть», столько же раз мы как бы авто­
матически встраиваем это конкретное в общие отношения бытия, или,
как иногда выражаются философы, в «бытийственные» отношения.
Раньше над такими привычными автоматизмами задумывались разве что
теоретизирующие лингвисты и философы. Но когда человек стал созда­
вать самые современные думающие машины, потребовалось, в частности,
решить вопрос о том, как в сознании и в языке осмысливаются и фикси­
руются бытийственные отношения.
Конечно, было бы наивно утверждать, что все программисты, кото­
рым так или иначе пришлось отвечать на подобные вопросы, обратились
или обратятся к философии. Это делали и делают лишь немногие —
те, кто создают новые программы, разрабатывают концепции, положен­
ные в основание научно-технической деятельности, связанной с «думаю­
щими» машинами. Но существенно то, что прежде автоматизированное,
часто бессознательное освоение человеком отношений бытия ныне все
чаще приходится превращать в сознательное, осмысленное, философски
грамотное. Приходится как раз людям конкретного дела, и дела самого
современного.
Обратимся к тем нашим мыслям и переживаниям, которые касаются
мира, космоса, Земли, человечества и его судьбы. Чащ е всего это
и есть выход к проблеме бытия, например, к вопросу «быть или не быть»
человечеству, природе, Земле.
Многим из нас близок вопрос о космосе. Мы интересуемся тем, что
есть космос сегодня и что с ним будет завтра. И опять-таки сама жизнь
заставляет формулировать и обсуждать вопрос о космосе не только в тер­
минах конкретных дел, но и как предельно общую, напряженную про­
блему бытия.
Имея в виду какие-то известные факты и опираясь на свои вполне
конкретные переживания, мы все же не можем не ставить эти вопросы
12

в предельно общей форме. Ибо беспокоят-то нас судьбы человеческого
бытия и бытия в целом. Прав был Б. Слуцкий, когда писал:
Бытие, все его категории,
Жизнь, и смерть, и сладость, и боль,
Радость точно так Же, как горе, я
Впитываю, как море соль.
До сих пор мы обсуждали проблему бытия в целом —вопрос о пре­
дельно общей связи между всем существующим в мире. Но, как уже
отмечалось, формы бытия, а значит, и формы реальности различны.
Каковы же основные формы бытия?
3. Основные формы и диалектика бытия
Бытие как всеобщее, единичное и особенное
Целостный мир —это всеобщее единство, которое включает в себя
необозримое множество существующих в их конкретности и целостности
вещей, процессов, состояний, организмов, структур, систем, человече­
ских индивидов. Следуя философской традиции, их можно назвать су­
щими, а мир в целом — сущим как таковым. Всеобщие связи бытия про­
являются не иначе как через связи между единичными сущими. Каждое
сущее уникально. Неповторимы внешние и внутренние условия, то есть
ситуация существования всего, что есть в мире (или, выражая это фи­
лософским термином, неповторимо «наличное бытие» всякого сущ его).
Определенность сущего характеризует место его и ндив идуального бытия
и его место в целостном бытии. У словия, моменты данного бытия, его
«мгновения» никогда не воспроизводятся вновь и не остаются неизмен­
ными.
Признание уникальности (единичности) каждого сущего особенно
важно для учения о человеке. Из фиксирования уникальности бытия
каждого человека прямо вытекает важнейш ая максима гуманизма: при­
знавать и уважать в каждом человеке неповторимое существо.
Но как бы ни были уникальны отдельные проявления бытия и как
бы ни считались люди с этой уникальностью, все-таки практика и по­
знание настоятельно требуют, чтобы единичное обобщалось, о бъединя­
лось в группы, а также в весьма обширные целостности. При объедине­
нии единичных сущих в целостности человеческая мысль обязательно
учитывает то, как именно единичное существует. Улавливая определен­
ное сходство условий, способов существования единичных сущих, фило­
софия объединяет их в различные группы, которым присуща общность
формы бытия. Таких групп много (мы будем говорить здесь только об
основных формах бытия). Различение и объединение того, что сущест­
вует, под углом зрения принадлежности к специфической форме бытия —
отправная точка самой что ни на есть обычной, повседневной жизни
людей. Они обязательно учитывают различия форм бытия во всех об­
л астях деятельности, хотя не всегда догадываются об этом. Ведь обра­
батывать материал природы, к которому не прикасалась рука человека,
в большинстве случаев не то же самое, что преобразовывать вещи и
процессы, уже вышедшие из горнила человеческой деятельности; воздей­
ствовать на живое человеческое тело и тем более на мысли и чувства
людей надо иначе, чем на вещи природы.
Проблема форм бытия важна, следовательно, для повседневной прак­
тики и познавательной деятельности людей (хотя в жизни она чаще все­
го осмысливается и обсуждается не в философских терминах).
Принципиально важна она и для философии. Раз основной вопрос
философии —это вопрос об отношении мышления к бытию, то его глу­
бокое разрешение зависит от расшифровки понятия бытия, от рассмот­
рения его основных форм. Различные виды идеализма, как правило, уде­
13

ляют более пристальное внимание бытию какой-либо специфической
формы. Диалектический материализм как развитая и глубокая концеп­
ция отличается и должен отличаться тем, что к формам бытия он под­
ходит дифференцированно.
Вспомним: при определении бытия мы сначала остановились на том,
что (различные) целостности мира равно существуют и что это придает
всем им характер реальности, создает предпосылку единства мира. Те­
перь сосредоточим внимание на диалектических различиях между основ­
ными формами бытия —диалектических в том смысле, что не будут
упущены из виду всеобщие связи бытия, взаимосвязи между этими
формами.
Целесообразно выделить следующие различающиеся, но и взаимосвя­
занные основные формы бытия:
1) бытие вещей (тел), процессов, которое, в свою очередь, делится
на: бытие вещей, процессов, состояний природы, бытие природы как це­
лого и бытие вещей и процессов, произведенных человеком;
2) бытие человека, которое подразделяется на: бытие человека в
мире вещей и специфически человеческое бытие;
3) бытие духовного (идеального), которое делится на: индивидуализи­
рованное духовное и объективированное (внеиндивидуальное) духовное;
4) бытие социального, которое делится на: индивидуальное бытие
(бытие отдельного человека в обществе и в процессе истории) и бытие
общества.
Первые три формы будут рассмотрены в данной главе, а четвертая
форма анализируется в главах, посвященных обществу.
Бытие вещей, процессов и состояний природы
Начнем с уточнения понятия «окружающий мир», из признания су­
ществования которого исходит человек. Исторически первой предпосыл­
кой, основой человеческой деятельности были —и остаются сегодня —
вещи, процессы, состояния природы, которые возникли, существовали до
человека, существуют вне и независимо от сознания и действия людей.
Потом человек стал мощно и широко воздействовать на природу Земли.
Возник целый мир произведенных человечеством, ранее в природе не
существовавших вещей, процессов, состояний. К . Маркс назвал их «вто­
рой природой» .
Рассмотрим сначала особенности формы бытия первой природы. К а­
залось бы. что тут мудрить: природа, ее вещи, процессы, состояния, бес­
спорно, существуют вне и независимо от сознания. Д аже принимая су­
ществование природы в качестве простого факта жизни (а его принима­
ет, по-видимому, большинство философов), философия все же считает
необходимым разрешить по крайней мере основные возникающие в дан­
ной связи сомнения и трудности. И. Кант был прав, когда сказал:
«... нельзя не признать скандалом для философии и общечеловеческого
разума необходимость принимать лишь на веру существование вещей
вне нас... и невозможность противопоставить какое бы то ни было удов­
летворительное доказательство этого существования, если бы кто-нибудь
вздумал подвергнуть его сомнению» 8.
При осмыслении проблемы существования природы как особой ре­
альности философия сталкивается прежде всего вот с такой трудностью,
своего рода парадоксом: о вещах и состояниях природы, о природе в
целом мыслит и говорит человек; именно он устанавливает существо-
вание мира природы до, вне и независимо от своего сознания и дейст­
вия —и устанавливает не иначе, как опираясь на свое сознание и дейст­
вие. Марксистская философия не отмахивается от этого парадокса.
8КантИ.Соч., т.3,с.101.
14

Да, именно люди судят о природе и говорят, что она существовала до
появления человеческого рода и что после возникновения человека и его
сознания она сохраняет независимость своего бытия. Но ведь выводы о
существовании и форме бытия природы сделаны людьми на основании
множества фактов, в том числе аргументов, опытных и теоретических
данных науки, то есть на основании общечеловеческого социально-исто­
рического опыта, конкретного практического опыта всех когда-либо жив­
ших и сегодня живущих индивидов. Повседневная проверка, спрессован­
ная в опыт истории, и придала мысли о существовании природы до и
независимо от человека фактическую очевидность не только как факту
человеческой жизни, но и как обоснованному научному выводу естест­
во знания и философии.
О бытии первой природы можно, следовательно, утверждать, что ее
вещи, процессы, состояния, ее целостность существуют до, вне и совер­
шенно независимо от сознания человека и что в этом коренное и по­
стоянное отличие природы (ее вещей, процессов, состояний) как особой
формы бытия. Но здесь важны бытийственные различия между природой
в целом и ее отдельными сущими.
Природа в целом бесконечна в пространстве и времени —она всегда
и везде была, есть и будет. Это уникальная особенность, которая не
присуща отдельным вещам, процессам, состояниям природы: они сущ е­
ствуют где-то (а где-то не существуют), они когда-то и где-то возника ­
ют, то есть, говоря философским языком, их небытие сменяется их бы­
тием. Они вступают в процесс развития, изменения, становления; их
бытие —и сохраняющееся, и исчезающее. Такие мыслители, как Герак­
лит и Гегель, ярко раскрыли диалектику бытия преходящих вещей. Ге­
гель, говоря о процессе становления, метко обозначил его словом Ver-
schwundensein —исчезающее бытие или бытие-исчезновение . В конце
концов бытие данной преходящей вещи уступает место ее небытию, что,
однако, не означает прекращения бытия природы в целом. Итак, бытие
природы имеет своей особенностью диалектику преходящего и непрехо­
дящего бытия отдельных сущих в непреходящем бытии природного мира
к ак целого.
Тут снова стоит вернуться к сопоставлению парменидовского и гам­
летовского «быть или не быть», с которого начались наши размышления
о категории бытия. Гамлетовский выбор: жить ли (быть) человеку, и
жить (быть) достойно -человека или добровольно прервать нить жизни,
уйдя в небытие. Парменидовская же мысль констатирует иное противо­
речие: будут или не будут отдельные вещи и человеческие существа —
это не отменит главного основания жизни и философии, непреходящего
бытия мира. Отсюда, согласно Пармениду, следует: есть только бытие
мира, а его небытия нет. (В этом смысле Парменид был прав, хотя и
неоправданно построил недиалектическую картину неподвижного, косного,
замкнутого бытия.) Обе стороны вопроса: «быть или не быть» —к о нк ­
ретный смысложизненный и общефилософский —в конечном счете диа­
лектически связаны между собой. Конкретная вещь разрушилась, данный
человек умер, но они не исчезли из целостности бытия мира. Они оста­
лись как иные материальные его состояния.
Первая природа —благодаря своему бытию до, вне и независимо от
сознания —является реальностью особого типа, что чрезвычайно важно
для материализма. Она —объективная и первичная реальность в том
смысле, что человек и его дух рождаются благодаря непреходящей приро­
де и уже после того, как природа Земли миллиарды лет существовала
без человека. После возникновения человеческого рода, несмотря на все
его влияние на природу, огромная, поистине неизмеримая ее часть по-
прежнему пребывает (то есть постоянно бытийствует) к ак совершенно
самостоятельная, полностью независимая от человека и человечества
реальность. «Материализм вообще,—отмечал В. И. Ленин,—признает
15

объективно реальное бытие (материю), независимое от сознания, от
ощущения, от опыта и т. д. человечества» 9. В универсуме природы че­
ловек с его сознанием —только одно из более поздних звеньев в беско­
нечной цепи единого бытия. Д л я природы существовать, «быть» — вовсе
не значит быть воспринимаемой человеком (или каким-нибудь другим
разумным существом). Огромные пространства Вселенной до возникно­
вения человека, судя по всему, никем и никогда не воспринимались;
и человек не может охватить не только восприятием, но даже вообра­
жением и мыслью весь универсум.
Природа объективно реальна и первична также и в том смысле, что
без нее невозможны жизнь и деятельность человека. Без нее не могли
бы даже появиться предметы и процессы, произведенные человеком.
«Вторая природа» строго зависит от первой —от природы ка к таковой,
от ее вещей, процессов, закономерностей, существующих до, вне и н е­
зависимо от человека. По типу, форме своего бытия «вторая природа»
сходна с первой, из которой она рождается, но в пределах предметно­
вещественного бытия она обладает важными особенностями.
Бытие произведенных человеком вещей
(«второй природы»)
Большинство окружающих нас вещей и предметно-вещественных це­
лостностей произведено людьми. Они входят и в житейское, и в фило­
софское понятие «окружающий мир» в качестве важного элемента. Но
в истории домарксистского материализма (а также в ряде современных
работ, написанных от имени диалектического материализма) это, по су­
ществу, не учитывается, поскольку понятие «окружающий мир» остает­
ся недифференцированным.
В чем же состоит отличие «второй природы» от первой? С одной сто­
роны, воплощенный в ней материал первой природы есть объективная и
первичная реальность, развивающаяся по законам, независимым от чело­
века и человечества. С другой стороны, в предметах второй природы воп­
лощены, или, если воспользоваться термином Гегеля и Маркса, «опредме-
чены», труд и знания человека. В них воплощено и то, что Маркс называл
«социальной душой» этих предметов: ведь все они предназначены выпол­
нять определенные функции в жизни людей, удовлетворять социально
зафиксированные человеческие потребности.
Так, станок —не просто предмет, сделанный из металла и каких-то
других материалов (которые, кстати, тоже часто принадлежат ко «вто­
рой природе», ибо прошли через горнило человеческой деятельности).
В нем предметно, материально запечатлены знания людей, воплощены
труд и навыки тех, кто его изготовил. Для того, чтобы использовать и
в случае необходимости преобразовать далее предметные результаты
человеческого труда, требуются не только знания о материалах природы,
из которых предметы сделаны. Нужно, чтобы люди, которые пускают их
в дело, хотя бы частично располагали ранее воплощенными в них зна­
ниями об их назначении, процессе работы, особенностях конструкции
и т. д. Или, если снова применить термин Гегеля и Маркса, нужно «рас-
предметить» эти знания. Идеалисты акцентируют внимание на роли
духовных, идеальных элементов в процессе труда, предметной деятельно­
сти человека. Сторонники материалистической диалектики также отводят
существенную роль таким компонентам человеческой деятельности, как
целеполагание, формирование проекта, плана действий, образа изготов­
ляемого предмета и т. д. Эти компоненты можно назвать идеальными,
поскольку благодаря им формируется идея предмета, которая затем во­
площается в жизнь.
9JIенинВ.И.Поли. собр. соч., т. 18, с. 346.
16

Материалистическая диалектика подчеркивает, что бытие предметов и
процессов «второй природы» состоит в том, что они представляют собой
нерасторжимое единство природного материала, опредмеченного духовно­
го (идеального), опредмеченной деятельности конкретных индивидов и
социального предназначения, функций данных предметов. Будучи создан­
ными в качестве такой особой единой реальности, эти предметы заданы,
объективно предпосланы последующим актам человеческого труда, позна ­
ния, творчества.
Природный материал, объективные природные процессы составляют
таким образом, то первичное и реальное в предметах «второй природы»,
с чем в человеческой деятельности нель зя не считаться, с чем требуется
жестко сообразовывать свои цели, планы, проекты, замыслы, критерии.
Если, положим, из одного и того же м еталла можно сделать совершенно
разные виды предметов (да и изготовление каждого вида предметов в
принципе *предполагает многовариантность результатов), то все же ме­
талл в данном случае обладает инвариантными, то есть постоянными
исходными свойствами. Человек может многократно менять проекты и
способы изготовления предметов из металла, но во всех случаях относи­
тельно постоянной первоосновой будут свойства металла как объективно
данные и все глубже раскрываемые, осваиваемые людьми.
И, однако, специфика бытия предметов «второй природы» и ее как
целого состоит в том, что это совершенно новая по сравнению с первой
природой комплексная (природно-духовно-социальная) реальность.
«Вторая природа» —мир единый и в то же время чрезвычайно мно­
гообразный. Это орудия труда — от самых первых, простых, созданных
человеком на заре цивилизации, до сложнейших современных машин и
механизмов, средств транспорта и коммуникаций. Это —промышлен­
ность и энергетика, это —строительные площадки, дороги, обрабатывае­
мые поля. Это —города и поселки. Это — радиостанции и телецентры,
космодромы и космические корабли, школы, вузы, музеи, театры и т. д.
Это предметы, окружающие нас в быту,—мебель, одежда, да и вообще
множество самой разнообразной утвари, приспособлений, приборов. Это и
предметы, специально приспособленные для удовлетворения потребностей
человеческого духа, — книги, картины, статуи и т. д. Словом, речь идет
о предметном богатстве, системах и всем «поле» человеческой цивилиза­
ции, культуры.
Охличие бытия предметно-вещного мира культуры от бытия природ­
ных вещей —это не только отличие искусственного (созданного, произ­
веденного) от естественного. Главное отличие в том, что бытие «второй
природы» по самому своему существу есть социально-историческое,
а именно цивилизационное бытие. Вещи «второй природы», живя природ­
ной жизнью, проживают и другую свою жизнь: они обретают особое
место в бытии человеческой цивилизации.
Есть еще один принципиально важный аспект, связанный с относи­
тельным различием первой и «второй природы», а одновременно —с их
принадлежностью к единой форме бытия и к единству мира как целого.
Долгое время люди не осознавали достаточно четко, что между первой и
второй природой возможны не только отношения взаимосвязи, согласо ­
ванности, но и конфликтного противостояния. Сегодня возник конфликт
в виде экологических, энергетических и т. д. проблем. А потому требуют­
ся новые подходы к регулированию связи двух подвидов, в принципе
относящихся к одной — вещной, предметной —форме бытия и к едино­
му, целостному бытию мира.
Все сказанное можно суммировать в следующих выводах. При срав­
нении первой и «второй природы» в целом обнаруживаются их единство,
взаимосвязь, но и их различия. Первая природа в целом —безграничное,
непреходящее бытие, где существование отдельного человека явл яется
преходящим моментом. «Вторая природа» в целом -- бытие, тесно свя-
2 Вопросы фило софии, Ms 4
17

аанное с временем и пространством человеческого существованйй, с бы­
тиём социального* П ервая природа — бесконечный мир, осваиваемый че­
ловеком в его очень небольшой части,—мир в принципе необозримый,
неисчерпаемый. « Вторая природа» в целом и вещи «второй природы» —
мир, где не перестают действовать законы природы, но где они причуд­
ливо* иногда конфликтно сплетаются с преобразующими действиями,
сознанием индивидов, групп людей, человечества в целом. «Вторая пр и ­
рода» дана каждому отдельному человеку, поколениям людей объективно,
реально, она существует вне и независимо от их сознания, но в отли­
чие от природы у же воплощает в себе, опредмечивает человеческие цели,
идеи, а значит, не может считаться совершенно независимой от сознания
человека и человечества. Вещи и процессы «второй природы» преобра­
зованы* произведены людьми, и бытие этих вещей стоит как бы на гра­
нице бытия первой природы и человеческого мира. Но все же это отно­
сительно самостоятельное бытие, особая реальность и по отношению к
первой природе* и по отношению к непосредственному, жизненно -конк ­
ретному бытию людей. Последнее также надо рассмотреть как особую
форму бытия.
Бытие человека в мире вещей
Бытие отдельного человека и человечества в целом специфично, уни­
кально. Однако в этом бытии есть стороны существования, общие и для
человека* и для любой преходящей вещи природы. В этом смысле оправ­
дан подход старого материализма и естественных наук, согласно которо­
му человек предстает как вещь среди вещей —как тело среди тел. Ра­
зумеется, этот подход оправдан только в случае, если сущность человека
не сводится к жизни и проявлениям его тела. И тем более, если он не пере­
растает в безнравственное, антигуманное отношение к человеку как к
«вещи»* «объекту», с которым можно манипулировать, обращаться как
вздумается. Но в общефилософском учении о бытии важно прежде все­
го ответить на вопрос, как именно человек существует. А он ведь непо­
средственно существует к ак живой, конкретный индивид, причем первич­
ной предпосылкой его существования является жизнь его тела.
Но тело человека —тело природы. Поэтому диалектико-материалисти­
ческая концепция человеческого бытия не может обойти те предпосыл­
ки, которые общи для бытия всех без исключения природных тел. Нали­
чие тела делает человека конечным, преходящим (смертным) сущест­
вом, и любое возможное в будущем увеличение длительности жизни
людей не отменит законов существования человеческого тела как тела
природы. К бытию человеческого тела относится все то, что было ска­
зано раньше о диалектике бытия —небытия, возникновения —становле ­
ния —гибели преходящих тел природы. Относится к телу человека и то,
что оно, погибнув, не исчезнет из бесконечной и непреходящей природы,
а переходит в другие состояний первой природы.
В этом аспекте проблема человеческого бытия включена в широкий
вопрос об эволюции природы и генезисе, возникновении самого человека
(антропогенезе) * который был также и генезисом специфической для
рода homo sapiens формы существования 10.
Из того обстоятельства, что человек существует как тело в мире ве­
щей* вытекает и ряд других следствий, которые люди в их жизни вы­
нуждены учитывать и* как правило, учитывают —на бессознательно-ин ­
стинктивном и на сознательном уровне. Смертное тело человека «поме­
щено» в мир неживой и живой природы. С этим местом бытия в жизни
человека связано многое. Потребности человеческого тела в пище, за ­
щите от холода, от других сил и существ природы, в самосохранении,
10 Подробне е об этом ем. главы «Природа» и «Человек».
18

продолжении жизни можно, правда, удовлетворять минимально, но со­
всем не удовлетворять их нельзя, не рискуя умереть.
Значит, и в человеческом бытии, каким бы специфическим оно ни
было* первичная предпосылка —существование тела (существование в
соответствий g законами жизни* циклами развития и гибели организмов,
с циклами природы и т. д»), удовлетворение его по крайней мере совер­
шенно необходимых (в этом смысле фундаментальных) потребностей.
Без этого вообще невозможно человеческое существование.
Материализм традиционно придавал большое значение данному фак­
ту. Во-первых, потому, что тут находит подтверждение идея о первично­
сти материального по отношению к духовному: чтобы мыслить, надо
обеспечивать жизнь человеческого тела.
Во-вторых, для материализма отсюда вытекали важные следствия
относительно прав каждого отдельного человеческого существа. Исход­
ное право связано как раз с сохранением жизни, самосохранением ин­
дивидов и выживанием человечества. Оно исходное потому, что без его
реализации невозможно развертывание других возможностей, потребнос­
т е й и прав человека. Человек должен иметь пищу, одежду, жилище —
это верно в силу законов не только человеческой справедливости, но и
самого человеческого существования. Здесь —предпосылка бытия, тот
пункт, где на уровне права и морали должна быть признана бытийст-
венная обусловленность права человека на удовлетворение его фунда­
ментальных (природных), потребностей. Конечно* потребности человека
уже в древности приняли иной характер; даже потребности тела преоб­
разовались в особые, не чисто природные притязания. Но это уже дру­
гая проблема, выходящая за пределы вопроса о предпосылках человече­
ского бытия, который мы здесь обсуждаем,
В-третьих, из факта существования человека как живого тела, при­
родного организма вытекает его подвластность всем законам жизни,
и прежде всего законам наследственности, отменить которые или пре­
небречь которыми люди не смогут даже и тогда, когда признают и ста­
нут учитывать их основательнее, чем сегодня» Это лишний раз показы­
вает, как осторожно й ответственно надо обращаться с природно-биоло­
гическим «измерением» человеческого бытия. Можно сказать, что
биология человека —целый мир, относительно самостоятельный и це­
лостный, специфический в его бытии и в то же время вписанный в це­
лостность природы. Всякое нарушение экологического баланса челове­
ческого организма влечет за собой опасные и разрушительные для че­
ловека последствия.
В-четвертых, философия оправданно искала и ищет связь между те­
лом человека и его страстями, переживаниями, психическими состоя­
ниями, мыслями, характером, волей, поступками —тем, что раньше в
философии именовали его «душой», а в наше время чаще называют
«психикой».
Бытие отдельного человека —непосредственно данное диалектиче­
ское единство тела и духа. Функционирование тела тесно связано с рабо­
той мозга и нервной системы, а через них —с психикой, с духовной
жизнью индивида. Работа духа в известном пределе зависит от здоровья
тела человека. Недаром пословица гласит: в здоровом теле — здоровый
дух. Однако пословица верна далеко не всегда, что, видимо, не требует
специальных доказательств. Хорошо известно и то, сколь велика бывает
роль человеческого духа в поддержании жизни немощного или больною
тела.
Один из примеров тому —жизнь Й. Канта. Родившийся хилым ребен­
ком, немощный телом, философ прожил SO лет благодаря тому, что хо­
рошо разобрался в особенностях своего организма, строго придерживался
разработанных для себя режима, диеты и умел воздействовать на свою
психику. На жизнь Канта благотворно повлияло то, что он увлеченно
2*
19

трудился, был и в жизни верен проповедуемым в книгах высочайшим
ценностям духа и нравственности.
Человек для самого себя не только первая, но и «вторая природа».
Мысли и эмоции — важнейш ая сторона целостного бытия человеческого
индивида. В традиционной философии человека нередко определяли как
«мыслящую вещь». Это имеет свои оправдания —и именно на уровне
первых предпосылок анализа человеческого бытия. Непосредственно че­
ловек действительно существует как отдельная вещь, которая мыслит.
Р. Декарт был одним из тех, кто участвовал в полемике вокруг по­
нятия «мыслящая вещь». Он, по собственным его словам, «не отрицал,
что для того, чтобы мыслить, надо существовать...» и . Когда же Декарт
утверждал: cogito ergo sum —я мыслю, следовательно, я существую, —
то он уже переводил спор о бытии человека в другую плоскость. Он
став;ил вопрос о том, что важнее для понимания специфики человеческо­
го бытия —то, что человек существует (подобно любой другой вещи,
среди других вещей), или то, что благодаря мышлению (понимаемому
Декартом в широком смысле) человек способен размышлять о самом
акте своего существования, то есть становиться мыслящей личностью.
В-пятых , и это особенно характерно для марксистской философии,
специфика человеческого бытия рассматривается не только в плане
объединения тела и духа. Не менее важно для философии то, что су­
ществование человека как вещи в мире природы (именно мыслящей и
чувствующей вещи) было одной из первых предпосылок, побудивших
людей к производству и общению. Конечно, это была не единственная
предпосылка, ибо, взятая в отдельности, она еще не объясняет возник­
новения производства. Но между фактом существования человека как
природного живого тела с естественными потребностями и возникнове­
нием производства и общения людей имеется диалектическая взаимо­
связь. А это значит, что между бытием человека в качестве природного
тела и социальным бытием также существует диалектическое единство.
Специфика человеческого бытия
Непосредственно существуя как природное тело, человек, как мы ви­
дели, подчиняется законам существования и развития конечных, прехо­
дящих тел. Вместе с тем законы развития и потребности тела не полно­
стью, не однозначно воздействуют на бытие человека.
Можно сказать, что особенность человеческого существования состоит
в возникновении специфической, уникальной для живой природы, «не­
жесткой» и н еу ни в ер сальной детерминации бытия человека со стороны
его тела. Нежесткость проявляется в таких, например, фактах, как спо­
собность человека регулировать, контролировать свои фундаментальные
потребности, удовлетворяя их не в простом соответствии с повелениями
природы, а в пределах и формах, определяемых обществом, историей,
собственной волей и самосознанием индивида. Неуниверсальность же со­
стрит в том, что многие действия человека, которые могли бы опреде­
лять ся (и иногда определяются) своего рода эгоизмом телесных потреб­
ностей, очень часто регулируются другими мотивами — духовно-нравст­
венными, социальными. Наиболее ярко это проявляется в жертвенных
поступках, но не только в них.
Существование человека не внеприродное, но и не только природно­
телесное. Специфика его состоит в соединении — пересечении, взаимо ­
действии —трех относительно разных бытийственных измерений.
Реально существует отдельный человек, прежде всего как данная
мы слящ ая и чувствующая «вещь» (тело). Это первое измерение чело­
веческого существования. Но одновременно человек существует как ин­
11 Декарт Р. Избранные произведения. М., 1950, с. 430.
20.,,

дивидуальная особь, принадлежащая к роду homo sapiens и взятая да
данном витке развития рода, эволюции мира. Тут —второе измерение
бытия человека. Человек существует и как социально-историческое су­
щество (третье измерение его существования). Все три измерения чело­
веческого существования, взятые в единстве, — исходные характеристики
бытия человека.
Мы уже говорили о преходящем характере бытия индивида, но по­
скольку жизнь его связана с жизнью рода, то для каждого из индиви­
дов, живущих сейчас на Земле, есть место на едином гигантском «гене­
алогическом древе» человечества, идущем от самых первых человече­
ских существ, а через них —от животных предков человека и т. д, Каж*
дое преходящее существование включено, таким образом, в необозримую,
историческую цепь человеческого бытия и цепь бытия природы, в эво­
люцию социального мира и образует одно из звеньев социально-истори­
ческого бытия.
Человеческое бытие —реальность, объективная по отношению к со­
знанию отдельных людей и поколений. Люди существуют до, вне и не ­
зависимо от сознания каждого отдельного человека. Но бытие людей
отнюдь не абсолютно независимо от сознания, от духа, ибо явл яется
комплексным и уникальным единством природного, вещественного и
духовного, индивидуального и родового, личностного и общественного,
Каждый из нас —реальность для самого себя. Мы существуем, а вместе
с нами реально существует наше сознание.
Каково же место и значение бытия человека в целостном единстве
бытия? Это очень важный и актуальный вопрос. Было немало философ­
ских идей и концепций, общий .смысл которых: человек — не более чем
песчинка в необозримом мире. Д аж е бытие человеческого рода рассмат­
ривалось лишь как «краткий» эпизод в безграничной длительности мира,
Но сегодня все энергичнее актуализируются другие идеи (их выражают
не только философы): миллионы лет, столетия и даже десятилетия жизни
человека и человечества —важные «мгновения», ибо они включены в
уникальный «человеческий эксперимент». Люди не просто существуют в
мире, но способны особенно мощно (в том числе и пагубно) влиять на
мир и на самих себя. Но они же способны познавать собственное бытие
и бытие как таковое, испытывать тревогу за «судьбу бытия» . Поэтому
человек может и должен осознать свою противоречивую роль в единой-
системе бытия и исполнять ее с величайшей ответственностью. Еще тре­
вожнее стоит вопрос об ответственности каждого человека за судьбы
человечества, за бытие человеческого рода и человеческой цивилизации,
за планету Земля. И раз надежды возлагаются на духовное величие и
разумность людей, то особенно важно осмыслить духовное как особое
бытие.
Бытие индивидуализированного духовного
Духовное — это единство многообразного, которое охватывает процес­
сы сознания и бессознательного (тоже многоразличные по конкретным:
формам своего существования и проявления), включает знания, вопло­
щающиеся, материализующиеся в формах естественных языков и искусст­
венных знаково-символических систем . К духовным продуктам и процес­
сам принадлежат также нормы, принципы человеческого общения, вклю­
чая нормы и критерии нравственности, права, художественного твор­
чества. Имея в виду именно различия в форме бытия, духовное можно
условно разделить на два больших подвида: на духовное, которое неот­
делимо от конкретной жизнедеятельности индивидов (индивидуализиро­
ванное духовное), и на то, которое может существовать и часто сущест­
вует также и вне индивидов, или, говоря иначе, объективируется
(внеиндивидуальное, объективированное духовное). П ерв ый в и д —
индивидуализированное бытие духовного —включает прежде всего со-
21-

знание индивида. Поставим вопрос, который может показаться неожидан­
ным: как существует сознание? Как мы узнаем о нем? Довольно просто:
оно «живет» в нас, есть неотъемлемая часть нашего существа, нашего
<:я». С его помощью мы ориентируемся в мире, но и способны повернуть
к нему свое внимание, «изнутри» понаблюдать за ним. Осуществляется,
как говорят философы, рефлексия: сознание работает, а человек с по­
мощью сознания же размышляет о нем, рефлектирует на него. Доста­
точно такого «поворота внимания» , чтобы понять: действительно и непо­
средственно сознание существует, бытийствует как (порожденный дея­
тельностью мозга) невидим ый и необратимый поток чрезвычайно быстро
меняющихся побуждений, впечатлений, чувств, переживаний, мыслей,
а также ка к совокупность более стабильных идей, убеоюдений, ценно­
стей, установок, стереотипов и т. д. Несмотря на кажущуюся хаотич­
ность, существование потока сознания отмечено определенным порядком,
связностью, единством, устойчивостью и всеобщностью структур.
Специфика существования сознания —в исключительной подвижно­
сти его процессов, а также в том, что их непосредственное бытие
скрыто от любого внешнего наблюдения. Единственный способ прямо и
непосредственно ухватить этот поток — «самоотчет» индивида о происхо­
дящем в его сознании. Восстанавливать, реконструировать поток созна­
ния в индивидуальной полноте и неповторимости его бытия люди пока
не научились. «Извлекаются» из потока сознания и фиксируются лишь
отдельные его элементы, фрагменты, проявления (феномены), которые
предстают как чисто субъективные впечатления или как объективно зна­
чимые результаты. Однако в процессе исторического р азвития люди
учатся наблюдать за тем, что происходит с их сознанием, сообщать об
этом и обсуждать мысли, чувства, состояния своего сознания с другими
людьми. Н а этом держится человеческое общение и в немалой степени
зиждется культура: ведь она часто повернута именно к внутреннему
опыту человека и основывается на особом умении художников этот опыт
описать и осмыслить. (Есть тут, правда, реальная трудность: сознание
человека и невозможно ухватить «в подлиннике», рассказ о сознании в
литературе и искусстве дан уже в «переводе» на их язык.)
Специфика индивидуализированных форм бытия духовного заключа­
ется в том, что конкретные процессы сознания возникают и умирают
вместе с рождением и смертью отдельных людей. Это не означает обя­
зательной «смерти» всех результатов деятельности сознания: сохраняют­
ся те из них, которые преобразуются во вторую, внеиндивидуальную
духовную форму, а также те, которые непосредственно передаются дру­
гим людям в процессе общения.
«Микромир» бытия духовного в его индивидуализированных формах,
о котором сейчас идет речь, исследуют такие, например, науки, как
психология. Но он пока еще недостаточно изучен в науках о сознании и
в философии. Более развиты те подходы к сознанию, которые основаны
на косвенных наблюдениях за ним. Мы наблюдаем за поступками людей
и по ним судим о лежащих в их основании мотивах, побуждения^ це­
лях, идеях, замыслах.
В науках о человеческом сознании широко и в определенных преде­
лах эффективно применяются косвенные методы изучения сознания (на­
пример, физиологические или поведенческие). Особых достижений в
нашем столетии добилась наука о человеческом м озге12. И все же с
успехами естественных наук о сознании не разрешились, а пожалуй,
усугубились те трудности, которые связаны с определением специфики
сознания.
В проблеме специфики сознания нас в данном случае интересует
один аспект — существованье сознания. Несомненно, существование со­
1 2 Подробнее см. об этом в главе «Соьиадие»,
22

знания неотделимо от деятельности мозга и нервной системы индивида,
от существования его тела. Но сложность и диалектика бытия индиви­
дуализированных форм духовного в том и состоят, что сознание и все
его проявления, неотделимые от этих природно-биологических процессов,
к ним принципиально несводимы.
Элементы сознания и само сознание, конечно, «л окал изуются» в дея­
тельности каких-то центров мозга. Но также верно и то, что они по са­
мой сути своей внепространственны: ведь мысль, переживание и образ
не являются ни физическими предметами, ни чисто материальными со­
стояниями. В мозгу они тоже не даны как какие-то пространственные
конфигурации. Они являются именно идеальными образованиями. Время
сознания, тоже «локализуясь» в физическом времени мира, по сути своей
обладает специфическими особенностями: мысль способна мгновенно,
превышая все предельные физические скорости, преодолевать пространст­
ва и времена. Человек способен мысленно воспроизводить времена, в ко ­
торые никогда не жил. С помощью памяти человеческое сознание спо­
собно «помещать» в настоящее также и прошлое, с помощью воображе­
ния и рассуждения —мыслить и тревожиться о будущем. Однако в
человеческом сознании всегда существует только его настоящ ее: про­
шлое сознания уже кануло в поток переживаний и частично исчезло не­
обратимо. Некоторые же прошлые переживания в трансформированном
виде хранятся в человеческой психике (часто «за порогом» сознания).
Время от времени прошлое сознания актуализируется, снова делается его
настоящим.
Сознание человека —одновременно и его самосознание, то есть осо­
знание человеком своего тела, своих мыслей и чувств, своего положения
в обществе, отношения к другим людям —словом, себя как особой и
единой личности. Интересен и очень сложен вопрос: к а к именно сущест­
вует самосознание? Процессы самосознания могут быть выделены инди­
видом в потоке собственного сознания. Однако самосознание не су­
ществует отдельно от целостного потока сознания к ак совершенно обо­
собленное от него. Самосознание — своеобразный центр нашего сознания.
Недаром же крупные философы (например, И. Кант) тесно связывали
единство, интегрированность, а значит, уникальность человеческой лич­
ности именно с единством ее самосознания. Человеческое «Я» и самосо­
знание действительно неразрывны.
Некоторые философы полагают, что самосознание существует только
тогда, когда (с помощью давно и хорошо отлаженных механизмов) чело­
век явно и целенаправленно «поворачивает внимание» на самого себя,
свои переживания, мысли, действия. Другие считают, что самосознание
«работает» и тогда, когда мы этого не замечаем, и что любой акт
сознания, в том числе и направленный на внешние предметы, невоз­
можен без спонтанно синтезирующих наш опыт механизмов самосоз­
нания.
Говоря об индивидуализированном духовном, мы должны иметь в ви­
ду не только процессы сознания, спонтанные или целенаправленные,
смутные или ясные. Индивидуализированное духовное, в широком смысле
слова, включает и бессознательное. Если относительно существования
сознания нет сомнений, то вопрос о том, существует ли бессознательное,
долгое время был, а для некоторых людей еще и сегодня остается дис­
куссионным. Собственно, есть два вопроса: существует ли бессознатель­
ное? А если существует, то как именно?
На первый вопрос сейчас многие ученые и философы отвечают
утвердительно. Если в начале XX века изучение бессознательного в че­
ловеческом духовном, в человеческой психике велось лишь немногими фи­
лософскими и психологическими направлениями (например, фрейдиз­
мом), то ныне оно осуществляется более широко, в том числе и в на­
шей стране. Специа;листы считают^ что бессознательное же просто суще­

ствует, но и является важной стороной психической деятельности инди­
вида, его духовной целостности.
Не имея возможности рассмотреть здесь проблему бессознательного
сколько-нибудь полно, попытаемся лишь, опираясь на разъяснения спе­
циалистов, кратко ответить на вопрос: как именно существует бессозна­
тельное, в чем особенности его бытия? Первы й уров ень бессознательно­
го — неосознанный психический контроль человека за жизнью своего
тела, координацией функций, удовлетворением некоторых наиболее про­
стых нужд и потребностей тела. Этот контроль осуществляется автомати­
чески (именно бессознатель но). Механизмы бессознательного работают
исправно. Что означает их нарушение, видно на примере ряда психиче­
ских расстройств (когда, например, человек «разучается» ходить здоро­
выми ногами.) Бессознательны (или частично бессознательны) некоторые
желания и побуждения, сны, патологические душевные состояния (фо­
бии, паранойя и т. д .) .
Второй уровень бессознательного —это процессы и состояния, сход­
ные с сознанием человека в период бодрствования, но до поры до време­
ни остающиеся неосознанными, хотя в принципе они могут перемещать­
ся в поле сознания. Когда мы говорим: «созрела мысль», «мне подума­
лось», то, по существу, фиксируем рождение мысли, образа в недрах
бессознательного и последующее осознание их. Сюда относятся и пере­
живания, которые «вытеснены» из сознания во имя его защиты от слиш­
ком большого объема информации, от болезненных, тревожных впечатл е­
ниййт.д.
Третий уровень бессознательного находит проявление в некоторых
процессах художественной, научной, философской и иной интуиции,
в вызревающих в душе человека высших побуждениях духа. В этих про­
цессах бессознательное тесно переплетено с сознанием, с творческой
энергией чувств и разума человека.
Противоречие и трудность в проблеме существования бессознательно­
го состоят в том, что нам являются лишь отдельные фрагменты бессоз­
нательного, причем уже в виде как-то схваченных, уловленных сознани­
ем психических процессов. И все же внимательные, прямые наблюдения
за тем, как всплывают из глубин подсознательного или погружаются в
него эти фрагменты (а также косвенные наблюдения психологов, психиат­
ров, философов, писателей, например, за процессами творчества, снами,
психическими патол огиями), позволяют обоснованно судить о существо­
вании бессознательного и анализировать его.
Специально анализируя индивидуализированное духовное как особое
бытие, философия одновременно р ассматривает его в связи с бытием че­
ловека и бытием мира в целом. Каково место бытия индивидуализиро­
ванного духовного в бытии мира в целом? Точно ответив на этот вопрос,
можно будет твердо и аргументированно отстоять позиции материализма
и в то же время понять пафос тех традиционных и современных учений,
создатели которых (подобно Р. Д екарту, И. Канту, М. Хайдеггеру,
Ш. -П. Сартру) подчеркивали высочайшую значимость индивидуализиро­
ванного духовного и его своеобразный приоритет перед другими форма­
ми человеческого существования.
Бытие индивидуализированного духовного —важнейшая сторона бы­
тия индивида. Повторим еще раз, что если бы не существовало челове­
ческое тело (и, значит, природа не проделала бы свою эволюцию), не
существовало бы и сознания в его наличной сегодня форме. Бывает, что
человек «теряет сознание» , но еще живет. Однако это ситуация экстре­
маль ная. В норме человек живет, пока и поскольку существует, живет,
развивается его сознание. Существование человека зависит и от сущест­
вования бессознательного. Одним словом, существование индивидуализи­
рованного духовного —интегральная составляющая, без которой невоз­
можно человеческое бытие, его диалектическое развитие.
24

Бытие индивидуального сознания (и бессознательного) —лишь отно­
сительно самостоятельная форма бытия. Индивидуализированное духов­
ное не оторвано от эволюции бытия как целого, что принципиально в аж ­
но при решении основного вопроса философии. Оно не существует от­
дельно, обособленно и от совокупной жизнедеятельности индивидуального
человеческого существа, от которой во многих отношениях зависит. У со­
знания индивида нет какого-то особого «места бытия» помимо тела оп­
ределенного человека, его психики , духовного склада его целостной лич­
ности. И что особенно важно: индивидуализированное духовное «локали­
зовано» в общественном человеке и по своей сущности является особой
разновидностью духовного, обусловленного также бытием общества й
развитием истории. Вот почему индивидуализированное и внеиндивйду-
альное духовное так тесно переплетены, способны «переливаться» друг
в друга. Результаты деятельности сознания и вообще духовной деятель­
ности конкретного человека могут отделяться от него самого, как бы вы­
ходить «вовне». И тогда возникает духовное второго типа —объективи­
рованное (внеиндивидуальное) духовное.
Бытие объективированного духовного
Духовное, и это всегда подчеркивал материализм, невозможно без его
материальных носителей. Индивидуализированное духовное существует в
виде сугубо индивидуальных, неповторимых процессов сознания и бессоз­
нательного, материализованных и «локализованных» в процессах и цр.о-
явлениях работы мозга, центральной нервной системы, всего организма.
Но имеются такие формы м атериализации духовного, которые рождаются
в лоне человеческой культуры и принадлежат к внеиндивидуальным фор­
мам ее бытия. Наиболее универсальны естественные и искусственные.,
знаково-символические формы существования, воплощения духовного.
Язык —один из ярких примеров единства индивидуализированного и
объективированного духовного. Связь язы ка и сознания, языка и мысли
несомненна. К. Маркс называл язы к действительностью мысли, подчерки­
вая тем самым роль языка как формы, через которую выходят вовне*
объективируются отдельные результаты, фрагментарные процессы работы
сознания. Вместе с тем буквы (звуки), слова, предложения, тексты*
структуры, правила, богатые варианты развитого языка —это реаль­
ность, также и обособленная от сознания отдельных индивидов, поколе­
ний людей. Им эта реальность дана как особый мир, запечатленный .в
«памяти» человеческой культуры, в памяти человечества. Языковая па­
мять культуры, человечества —сложное единство актуальной памяти
многих конкретных людей, говорящих и пишущих на данном языке,,
и объективно существующих памятников (письменных, а с некоторого
времени и звуковых документов). Только благодаря тому и другому обо­
гащается, изменяется, хранится, а значит, живет, существует язык как
целое.
Как же и где рождаются, где и как существуют объективированные,
формы бытия духовного? На примере язы ка можно видеть, что объектиг
вированные формы возникают и «работают» в рамках индивидуализиро­
ванных форм —прежде всего в сознании (но также и в недрах бессозна­
тельного, в виде так называемого коллективного бессознательного).
К примеру, когда-то в глубокой древности человек придумал идею ко-,
леса. Но достаточно было создать первые колеса, опробовать их и тем
самым подтвердить плодотворность идеи —одной из самых успеш ных в
технической мысли человечества,—к ак
идея эта сначала воплотилась,
«опредметилась» в реальных колесах, а потом стала вести и свое отно­
сительно самостоятельное существование. Она воплотилась в знаниях о
колесе, которые передавались через практический опыт поколений, под­
тверждавших и обогащавших идею. Идея колеса сначала, видимо, при-.
25

менялась к ограниченному кругу предметов, потом стала «работать» в
великом множестве все более сложных устройств. И соответственно она
включалась во все более сложные виды человеческих знаний. Так смерт­
ные люди породили бессмертную идею. Она обособилась от индиви­
дуального процесса сознания и действия. Началась жизнь идеи.
На примере плодотворных идей можно видеть, что они действительно
свободно и широко «шествуют» в мире человеческой жизни, если, конеч­
но, не вносить в этот образ никакого идеалистического буквализма. Идеи
«шествуют», конечно, не сами по себе, а вместе с развитием других кон­
кретных индивидов, поколений людей, для которых идеи становятся сво­
его рода общезначимыми принципами, правилами, схемами действия. Ко­
нечно, по мере разви тия человека и человечества они преобразуются,
иногда довольно существенно. Однако самые ценные идеи отбираются,
накапливаются, в совокупности образуя духовное богатство человеческой
цивилизации и культуры. Не вдаваясь в их анализ (он дается в главах,
посвященных обществу, его культуре), отметим лишь то, что характери­
зует особый способ бытия объективированного (внеиндивидуалъного)
духовного.
Оно, как и индивидуализированное духовное, обязательно материали­
зуется, причем оба вида духовного материально воплощаются в словах,
звуках, знаках естественного и искусственного языков. Материальные
«носители» духовного —это материальные предметы и процессы (книги,
чертежи и формулы, проекты, холсты и краски картин, мрамор и брон­
за статуй, пленки фильмов, ноты и звучание музыкальных инструмен­
тов и т. д .) . Сегодня функции хранения и использования социальной па­
мяти все чаще передаются современным машинам, что значительно повы­
шает роль тех исследований сознания и знания, которые сконцентриро­
ваны именно вокруг объективированного духовного.
Итак, внешние воплощения идей, мыслей, ценностей (как идеальных
смыслов) различны, но они обязательно имеются. В этом отношении ни­
какие «чистые» (свободные от объективированных воплощений) идеи и
ценности невозможны. Что и подчеркивает материализм в борьбе против
крайних объективно-идеалистических мистификаций, примером которых
было утверждение Платона, будто где-то далеко-далеко, на хребте неба
существуют, обособленно от всякой материи, идеи Бла га, Истины, Кра­
соты и т. д. Но и эта идеалистическая картина возникла не на пустом
месте. Платон мистически истолковал удивительные особенности бытия
объективированного духовного, во многом опираясь на вполне реальные
процессы. Мы их рассмотрели на примере идеи колеса. Платон приводил
другие, но сходные примеры. Ткацкий челнок, рассуждал он, может ис­
портиться или вовсе исчезнуть. Идея же челнока (имелся в виду хорошо
продуманный принцип его изготовления и работы) непреходяща в том
смысле, что может служить везде и всегда, где и когда потребуется чел­
нок изготовить.
А идея-идеал красоты? Или справедливости? Или истины? Как бы ни
изменялись представления людей о красоте, благе, добре, истине, все-
таки сложились обобщенные представления, критерии и нормы, регули­
рующие процессы художественного, нравственного, научного творчества.
Такие идеи в процессе разви тия человечества кристаллизую тся, форми­
руя духовные сокровища общечеловеческих ценностей. Мир идей обога­
щается, а тем самым приобретает все большее значение их относительно
самостоятельное бытие. Отсюда, однако, неправомерно делать вывод об
абсолютной независимости бытия духовного от бытия мира природного и
человеческого. Бытие идей не просто неотделимо от бытия природы и че­
ловеческого мира, но изначально и непреложно включено в целостное
бытие как таковое.
Утверждая это, диалектический материализм ни в коей мере не пере­
черкивает специфику бытия идей, этого наиболее яркого проявления бы-
26

тин объективированного духовного. Специфика этого объективированного
бытия заключается в том, что его элементы и фрагменты (идеи, идеалы,
нормы, ценности, различные естественные и искусственные языки) спо­
собны сохраняться, совершенствоваться и свободно перемещаться в со­
циальном пространстве и историческом врем ени . Духовная жизнь чело­
вечества, духовное богатство цивилизации и культура, социальная
жизнь —это специфическое «место бытия» объективированного духовно­
го, чем и о пределяется его место в целостном бытии.
Особую роль в духовном играют духовно-нравственные принципы,
нормы, идеалы, ценности —такие, как, скажем , красота, справедливость,
истина. Они существуют в виде и индивидуализированного и объективи­
рованного духовного. В первом случае речь идет о сложном комплексе
побуждений, мотивов, целей, которые определяют духовную структуру
личности, во втором случае —о воплощенных в науке, культуре, массо­
вом сознании (их документах) идеях, идеалах, нормах, ценностях. Два
этих вида бытия духовно-нравственного по-разному оцениваются субъек­
тивными и объективными идеалистами: первые во главу угла ставят
индивидуальные, субъективные духовно-нравственные переживания и
ценности; вторые считают истинным воплощением духа как такового вне-
индивидуальное, объективированное бытие духовного.
Приверженцы идеализма, исходя из признания действительно важной
роли и традиционно высокой ценности духовного и человеческой жизни,
в частности, облагораживающего воздействия общечеловеческих ценно­
стей, провозглашают духовное «истинным», «высшим», противопоставля­
ют природным потребностям, побуждениям человека ка к «неподлинному»,
«низшему» бытию. Правда, идеалисты нередко признают и существова­
ние природы, и объективную ее предзаданность отдельным людям, их со­
знанию. Так, нет оснований возражать Гегелю, когда он пишет: «Солнце,
луна, горы, реки, вообще окружающие нас предметы природы суть, они
обладают для сознания авторитетом, внушающим ему, что они не только
суть, но и отличаются особенной природой, которую оно признает и с ко­
торою оно сообразуется в своем отношении к ним, в своем трактовании
их и пользовании ими» 13. Но Гегель сразу же добавляет: «Авторитет
нравственных законов бесконечно выше, потому что предметы природы
воплощают разумность лишь внешне и разрозненно и скрывают ее под
образом случайности» 14.
Идеалист смотрит на все бытие, в особенности на бытие природы,
с «высот» Бытия Духа. И тогда предметы природы и природа в целом
представляются ему «неподлинным» бытием, где господствовали бы
хаос, случай, если бы природное было предоставлено самому себе. В исто­
рии философской мысли живучей оказалась такая общая модель бытия,
которая отводила духовному роль бытийственного (онтологического) и
ценностного (аксиологического) первоначала, «подлинного бытия», от
которого якобы и должны исходить оформленность, системный порядок,
целесообразность, развитие в природе.
Вот почему диалектический и исторический материализм придают
такое большое значение исследованию специфики всех форм бытия, их
внутренней (имманентной) диалектики. В отличие от идеализма на пер­
вое место среди форм бытия ими поставлено —диалектически развива­
ющееся бытие вещей, процессов, состояний природы.
Но исследов ание'бытия, как было сказано ранее,— только предпосыл­
ка осмысления единства мира. От выявления предпосылок надо перейти
к непосредственному изучению проблемы единства мира в ее полноте.
Это и делается в следующей главе, посвященной вопросу о движущейся
материи, о пространстве и времени как формах ее бытия.
1 3 Гегель. Соч., т. VII, с. 182.
14 Там же.
27

АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ
Перестройка сознания или
сознательная перестройка
Н. В. ЛЮБОМИРОВА, В. М. МЕЖУЕВ, Ф. Т. МИХАЙЛОВ,
В. И. ТОЛСТЫХ
Предлагаемое размышление на традиционную тему сознания продиктовано
желанием авторов привлечь внимание к некоторым ее новым аспектам, связан­
ным с революционным обновлением советского общества. Речь идет о перестрой­
ке сознания, представляющей собой совершенно новую научную проблему.
1. Перестройка сознания — что это значит?
В. И. ТОЛСТЫХ. Начать следовало бы с такой констатации. Все согласны с
тем, что перестройка сознания является предпосылкой и условием общественного
процесса перестройки вообще. Однако под изм енением сознания чаще всего под­
разумевают замену одних представлений - старых, изживших себя, консерватив­
ных, другими - новыми, прогрессивными, революционными идеями и представле­
ниями.. Логика рассуждений простая: в человеческой деятельности все начинается
с головы и в голове, с создания идеального плана, чертежа, программы действий,
и любая революция, будь то буржуазная или социалистическая, задумывается,
репетируется, «готовится» в мысли, прежде чем происходит на практике. Посколь­
ку речь идет о целеполагании как прерогативе и функции человеческого сознания,
о его способности моделировать и прогнозировать ход событий, работа «головы»,
новое мышление действительно выходят на первый план, выступают отправным
пунктом процесса перестройки.
Все так. Но почему от «критики словом» общество так трудно, медленно и
вяло, с какой-то внутренней неохотой переходит к «критике делом», к реальному
обновлению всего своего жизнеустройства? Может быть, перестройка не стала еще
актом сознания многих людей, и тогда все дело в том, чтобы по хорошо извест­
ной. нам методе и практике «усилить идеологическую, разъяснительную и воспи­
тательную работу»?! А не находимся ли мы все еще в плену (не сознавая этого)
определенного, укорененного практикой нескольких десятилетий способа и типа
связи сознания с бытием, идеального с реальным, методологию и смысл которого
в свое время хорошо раскрыли Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии», крити­
куя некоторых последователей Гегеля? Как известно, младогегельянцы исходили
из того, что отношения, действия, поведение людей являются продуктом их созна­
ния и потому изменение действительности для них сводилось к преодолению вся­
кого рода «иллюзий сознания». Убежденные в своей революционности, они предъ­
являли людям чисто моральное требование «заменить их тепереш нее сознание
23,с

человеческим, критическим или эгоистическим сознанием и таким путем устранить
стесняющие их границы». Однако на деле, отмечали Маркс и Энгельс, ничего, кро­
ме новых слов, «фраз», младогегельянцы предложить не могли, и ни одному из
них не приходило в голову задать себе вопрос о связи тогдашней немецкой фило­
софии, олицетворяющей общественное сознание того времени, с немецкой действи­
тельностью и о связи их критики с их собственной материальной средой и инте­
ресами *.
Методология подобного рода весьма живуча, воспроизводится с завидным по­
стоянством поныне, отодвигая на задний план анализ сознания как осознанного
бытия. Деформированная распространением идеологического фетишизма и схола­
стического теоретизирования (игра в дефиниции, так называемый категориальный
анализ и пр.), эта формула редко оказывается «руководством к действию», а если
вспоминается, то в виде заклинательной фразы, «цитаты». Может быть, она изжила
себя, устарела?
Ф. Т. МИХАЙЛОВ. Марксизм не сумма предписаний, рецептов и выводов, годных
на все времена. Это продуктивный способ анализа исторической действительности,
теоретически осмысливаемой в ей же присущих формах, сознательно, логически
обоснованно используемых в качестве категории мышления. Но как ж е легко от­
казывается от него те, кто, сопоставляя с откровениями сегодняшних дней ста­
линский катехизис - четвертую главу «Краткого курса» (не отринутую за все про­
шедшие десятилетия, лишь обросшую пухлыми телесами бесчисленных коммента­
риев и вузовских учебников), убеждаются сами и других стремятся убедить в
«несовпадении теории марксизма с действительностью». И что совсем уж е забавно.:
корни такого несовпадения начинают искать не в действительности (что было бы
для марксиста естественно), а исключительно лишь в «теоретических ошибках
Маркса». Тем временем все более или менее серьезные попытки наших ведущих
публицистов найти в действительности истоки кризиса неизменно приводят их к
одной причине и единому основанию всех перекосов и застоев —к практическим
действиям разных субъектов социальной активности, преследовавших свои группо­
вые (частные) интересы. И исторические категории Марксовой логики сами собой
вплетаются в ткань мысли ищущих правды, а не оправдания.
В. И . ТОЛСТЫХ. Поразительна лихость и, я бы сказал, познавательная без­
ответственность, с йакою ныне отказываются от марксизма (теории научного с о ­
циализма), объявляя его устаревшим и ничего конструктивного не предлагая вза­
мен. Скажем, вместо той ж е вышеназванной формулы «сознания как осознанного
бытия», в современной публицистике и специальной литературе широко распро­
странено представление, согласно которому суть перестройки состоит в изменении
ценностно-смысловых и деятельностно-волевых структур сознания, а оно само
является психологией людей плюс идеологической работой соответствующих ве­
домств и учреждений. Общественное сознание оказывается чем-то вроде вместили­
ща ценностей, идей, идеалов, мировоззренческих установок и т. дм которые доста­
точно переосмыслить и переориентировать, чтобы «застойное» мышление превра­
тилось в «перестроечное». Такой подход, способный увлечь кого-то своей объясни­
тельной доступностью, игнорирует то неявное, скрытое от поверхностного взгляда
обстоятельство, что основы сознания коренятся в действительности, уходят глубоко
в бытие, осознанием которого и ничем другим и является сознание. Это старое-
престарое заблуждение полагать, что если какое-то действие совершается при по­
мощи мышления, при его посредстве, то оно, это действие, в конечном счете и
основывается на мышлении. Полемика, идущая по теме перестройки, убедительно
демонстрирует крах всех попыток объяснить природу и характер решаемых обще­
ством проблем застоем в мышлении, вывести ‘их из сознания - нашего сегодняш­
него или сознания предшествующих периодов, вместо того, чтобы проникнуть в
более «отдаленные» от мышления «независимые источники» (Ф. Энгельс), обратив­
шись к фактам и событиям реальной истории, которую сейчас нам предстоит за­
ново осмыслить.
1 См.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 18.
29

Еще более жестко и определенно, чем в познавательной сфере, марксистская
формула «сознания как осознанного бытия» подтверждает свою обязательную силу
в сфере практической деятельности. Изменение сознания здесь прямо и нередко
самым наглядным образом зависит от изменения бытия, и если бытие не меняет­
ся, ничего не изменится и в сознании. Тем, кто связывает успех дела перестройки
с новым, более высоким уровнем сознательности людей, рассчитывает на их отда­
чу, стоило бы руководствоваться именно этим критерием повышения сознательно­
сти. Чтобы у каждого человека возникло и . крепло чувство хозяина, надо сделать
каждого хозяином на деле, субъектом своей деятельности, всех планов и решений»
которые человеку предстоит осуществить, реализовать на практике и за которые
он должен нести полную ответственность. Желаемое чувство хозяина появится как
бы само собой и будет развиваться в ту или иную сторону в зависимости опятъ-
таки от «хода обстоятельств». Могучая сила субъективного побуждения и самовос­
питания тем самым ничуть не приуменьшается, а обретает реальную основу,
почву.
Безусловно, и перестройка сознания может оставаться задачей, а не только
следствием изменяющихся обстоятельств. Но сознание вовсе и не «следствие», как
иногда толкуют его вторичность по отношению к бытию. К тому же мы уже хо­
рошо знаем, какую злую роль с нашей идеологией сыграла идея «относительной
самостоятельности» сознания, игнорирующ его объективную логику и потребности
общественного развития. Поэтому перестройка сознания - это отнюдь не познава­
тельная процедура освобождения от иллюзий застойного времени и не кабинетная
работа по выработке новых идей и представлений о действительности. Это —
включение, участие сознания в реальном изменении объективных условий жизни
и деятельности людей, т. е. в преобразовании самой основы сознания. В этом
смысле перестройка сознания не только - и не столько! - «критика словом»,
сколько «критика делом». Стало быть, проблема перестройки сознания изначально
выступает как проблема включения и включенности людей в революционную прак­
тику по обновлению нашего общества.
Ф. Т. МИХАЙЛОВ. Кому поручим это? И что такое революционная практика?
Когда она революционна, а когда нет? Ведь практика не внешняя человеку дан­
ность, а его собственная жизнедеятельность как проблема, которая должна «пере­
вариться» в душе человека, чтобы стать потребностью и силой внутреннего моти­
ва, подвигнуть его на практические действия. Скажем иначе: лишь тогда, когда
человек не может не изменять обстоятельств своей жизни, он включается в рево­
люционную практику. И делает это сам. Само сознание его реализует себя как
потребность заново, по -новому осмыслить и эти обстоятельства, и план их изме­
нения.
В. И . ТОЛСТЫХ. Это верно, но почему люди, зная, как надо правильно по­
ступать, в большинстве случаев игнорируют это «знание?! Ведь не потому же, что
не хотят? Но, видимо, потому, что вся производственная практика делает человека
своим рабом, ломает и его «верное» знание, и его «правильную» нравственность.
Мне кажутся странными рассуждения некоторых современных публицистов о том,
что мы, во-первых, погрязли в экономизме и, во-вторых, отошли от нравственно­
сти. Нет, суть проблемы в другом. Если хозяйственный уклад не только терпит,
но и держится на отношениях и принципах, в основании своем безнравственных
(план «любой ценой», очковтирательство, приписки, оплата не по труду и т. п .),
апелляция к моральному чувству, совести, сознанию не поможет. Понятно, одна
и та же реальность порождает разные сознания, но это не снимает вопроса об их
истоках и основании.
Ф. Т. МИХАЙЛОВ. Но я все же надеюсь, что мы сумели освободиться от гип­
ноза иллюзии, отнюдь не исключенной названием темы нашей беседы. Я имею в
виду старый-престарый миф о «сознании $сего народа», единодушно и одинаково
осознающего и как один полностью одобряющего единый для всех образ жизни.
Мол, теперь настало время на столько-то градусов повернуть руль, перестроить
вот это сознание.
Социализм как научно-исследуемое и прогнозируемое действительное движе­
ние есть не просто результат обобщения вещественной собственности, а начавший­
30

ся при капитализме и по его ж е экономической логике протекающий неизбежный
процесс обобществления труда (в конце концов всех его средств). Этот завер­
шающий предысторию человечества «аккорд» Маркс и Энгельс связывали с дости­
жением объективных условий преодоления, точнее, снятия, общественного разде­
ления труда - основы частной собственности. Но ею еще надо овладеть. Не в
смысле одномоментного акта экспроприации, а участием всех групп и обществен­
ных масс в практическом развитии ее потенций (сил) и экономических механик
мов для достижения такого общего уровня производства, когда всеобщий характер
труда начнет приобретать зримые формы.
Надо ли говорить о том, что духовная, свободная, освободившая себя от служ­
бы частным (в том числе и ведомственным) интересам деятельность сознания при
этих условиях есть предпосылка и следствие коммунизма как действительного
движения. Имеется в виду роль понимания, осознания не только используемых в
производстве общественной ж изни (прежде всего —в материальном производстве)
природных процессов и законов их применения в унифицируемых, «онаученных»,
технологиях, но и не менее фундаментальных основ общественного бытия. Без
участия сознания - индивидов, групп, масс - в разрешении противоречии общест­
венного разделения труда и частной собственности человечеству и выжить-то но
удастся. Ибо сегодня эти противоречия - в форме экологических, военно-политиче ­
ских, экономических и всех других —приобрели, как известно, глобальный харак­
тер и в обнаженной своей всеобщности встали над частными (в том числе и
классовыми) интересами.
А мы-то чье сознание собираемся перестраивать? Может быть, тех, кто не мо­
жет дальше жить по-старому? Или тех, кто не может по-старому управлять? Так
и те, и другие активно перестраивают его сами. Может быть, тех, кто как раз
хотел бы и жить и мыслить по-старому? Но - как? Объяснять, учить новой по­
литграмоте, вносить в массы представления о новых целях и задачах? Только ведь
и те, кто сам перестраивает свое сознание, и те, чье сознание им хотелось бы
перестроить, не на теорию ориентируются - на здравый смысл (наконец-то!),
на отдельные публицистические озарения и общий их тонус, на идеологические
оценки и меры проснувшихся новых потребностей. И все ж е именно общественное
сознание - сегодня самая реальная сила процесса! И не безразличного, не раб­
ского - ищущего свою суверенность сознания. Этому способствуют по крайней мере
два обстоятельства. Во-первых, фактически начавшийся и необратимый слом всех
механизмов производства сознания, укорененных в практике административно-ко ­
мандного управления. Во-вторых, и стихийное, и институализированное осознание
возможных путей и средств перестройки бытия осуществляется разными субъекта­
ми социальной активности, в соответствии с их потребностями и интересами, что
не м ож ет не сопровождаться борьбой за признание таковых всеобщими.
А это значит: либо действительно рождаются новые субъекты общественных
(производственных - прежде всего) отношений, либо идет передислокация старых,
обеспокоенных всерьез «подземными толчками», предвещающими возможные эко­
номические потрясения. Уверен, что действует первое «либо» —гарантия радикаль­
ности нашей перестройки.
В. М. МЕЖУЕВ . Ставя вопрос о связи нашего общественного сознанвд с на­
шим же бытием, мы не должны забывать, что в истории еще не было обществ,
осознававших себя с достаточной степенью объективности, непредвзятости и
беспристрастности. Это и понятно. Л юбое общество, стремящ ееся к выживанию и
самосохранению, нуждается в сознании, определенным образом санкционирующем,
обосновывающем и оправдывающем факт его существования, присущие ему поряд­
ки и институты. Такое сознание, получающее порой характер официальной идео­
логии, может стать источником завышенных самооценок, необоснованных иллюзий,
излишнего самовозвеличивания и самовосхваления. Общество, как и отдельный
человек., склонно думать о себе лучше, чем оно есть па самом деле. И до опреде­
ленного момента такое положение дел является, очевидно, естественным и нормаль­
ным. Лозунги любой революции намного превосходят то, что ожидает людей на
следующий день после ее победы. И, как знать, может быть, без таких преувели­
чений новое вообще не способно победить в борьбе с силами старого мира.
31

Наша революция не стала исключением из этого правила. Провозгласив своей
целью создание общества, в корне отличающегося от предыдущих, она, естествен­
но, не могла гарантировать его окончательное построение в ближайшей историче­
ской перспективе. Мы теперь хорошо знаем, к чему приводят попытки установить
социализм и коммунизм сразу, немедленно, без учета реальной экономической и
культурной ситуации (напомню, Россия к моменту революции отнюдь не находи­
лась в авангарде мирового экономического и научно-технического развития). А те,
кто ожидают от революции быстрых результатов, немедленного осуществления сво­
их чаяний и надежд, становятся часто нетерпимыми ко всему тому, что напоми­
нает о прошлом, связано со старым миром. Может ли такое сознание примириться,
например, с существованием в обществе частника и даж е просто единоличника,
рыночной системы, религии и церкви, писателей-попутчиков, интеллигентского
инакомыслия? Революционная непримиримость, уместная и понятная в период
борьбы за власть, может легко обернуться догматической нетерпимостью, когда
власть уже завоевана и от нее требуется осторожность и осмотрительность в упо­
треблении своей силы. В неумении перестроить сознание и методы действий с
переходом к новому этапу революции заключается одна из главных опасностей для
самой революции, серьезная угроза ее будущему.
Речь идет не об отказе от социализма, от целей и задач революции, а лишь
о более реалистическом подходе к действительности. Революция может обернуться
своей противоположностью (т. е. реакцией), если она будет торопить, подстегивать
события, заставляя людей силой делать то, к чему она не подготовлена ни объек­
тивно, ни субъективно. Отказ от насилия как метода построения социализма и
есть тот поворот в политике и идеологии, который неизбежно сопутствует переходу
к «мирному этапу» революции.
Сегодня мы хорошо понимаем губительность администрирования в сельском
хозяйстве и промышленности, смысл ленинского
«Не сметь командовать!».
Но всегда ли при этом осознаем недопустимость насилия и в духовной, идеоло­
гической сфере, невозможность принудительного навязывания человеку любых, д аж е
самых правильных идей? Нельзя насильственно навязать человеку идеологию,
отрицающую насилие. Это противоречит самой сути этой идеологии. И, главное.,
противоречит задаче роста сознательности людей, вообще формированию у них
сознания, которое складывается не путем внешнего принуждения, а в результате
личного жизненного опыта, участия в общественной жизни и труде, приобщения
через образование и просвещение к мировой культуре. Сознание в любом случае
есть одно из наиболее действенных проявлений человеческой свободы. Недаром
вся классическая философия усматривала истоки разумности человека в его сво­
боде. Сознание, как мы его понимаем, есть свобода человека распоряжаться своей
головой, умственными способностями, полученной информацией, орудиями интел­
лектуальной деятельности. Все перечисленное суть лишь атрибуты сознания, сво­
бода —его субстанция. Отнимите у человека свободу, тем более свободу мыслить,
и вы лишите его сознания, сохранив за ним лишь его внешние признаки. Вот
почему вопрос о перестройке сознания, как мне кажется, надо начинать с вопроса
о том, обладает ли сегодня человек той степенью общественной и духовной свобо­
ды, которая позволяет ему самостоятельно мыслить, иметь сознание.
В. И. ТОЛСТЫХ. Но если свобода есть необходимое условие сознания, то кто
мешает сегодня нашим обществоведам мыслить свободно, «невзирая на лица»?
Почему мы и сегодня не можем еще похвастаться сколько-нибудь ощутимыми ре­
зультатами? Писатели, публицисты, журналисты, деятели искусств сегодня опере­
жают философов в постановке острых и актуальных проблем. А ведь возможности,
казалось бы, у всех одинаковы. Может быть, дело не только в свободе мысли,
но и в каких-то других обстоятельствах?
В. М. МЕЖУЕВ . Я, честно говоря, не вижу особого превосходства нашей пуб­
лицистической и художественной мысли над мыслью научной и философской. Воз­
можно, писатели и журналисты и ставят сегодня острые проблемы, но кто их ре­
шает? Разве идеи хозрасчета, правового государства, демократизации общества
родились только в сознании художников к журналистов? Я знаю многих эконо­
мистов и философов, которые отстаивали эти идеи задолго до перестройки. Другое
30

'е л о , что научная мысль, если она конфронтирует с официальной идеологией,
значительно труднее пробивалась у нас в печати и ей сложнее найти ту форму
выражения, которая сразу же сделала бы ее достоянием массовой аудитории.
Вместе с тем наша общественная мысль, включая и философию, конечно же, в наи­
большей степени пострадала от догматизма, испытала на себе большую зависи­
мость от определенной системы идей и взглядов, не подлежавших долгое время
никакому переосмыслению и перетолкованию. Но как не быть такой зависимости,
если эта система официально поддерживалась и охранялась всеми доступными го­
сударству средствами? Кому в 70-е годы могло прийти в голову оспорить тезис о
развитом социализме», провозглашенный с высоких трибун, не рискуя потерять
при этом работу, быть исключенным из партии, а то и попасть в число антисо­
ветчиков? И кому теперь предъявлять обвинение в застое мысли - теоретикам,
философам или тем бюрократам (в том числе и бюрократам от науки), которые
воспринимали свою административную власть и как власть над сознанием, над са­
мой общественной наукой?
Администрирование в сфере мысли - самый опасный и отвратительный вид
администрирования. В материальном производстве мы расплачиваемся за него за­
стоем сельского хозяйства и промышленности, в сфере сознания - застоем и око ­
стенением творческой мысли. Конечно же, мысли трудно установить предел. Чело­
век не властен над своими и тем более чужими мыслями, он не может запретить
себе и другим мыслить. Но мысль можно лишить голоса, обречь на молчание,
загнать в подполье, что часто и делалось с успехом. В итоге люди привыкли гово­
рить не то, что думают, или вообще ничего не говорить. А там, где характер про­
фессии требовал от них каких-то слов, предпочитали говорить о том, что не имеет
прямого отношения к действительности. Значительно безопаснее было рассуждать
о том, что такое противоречие «вообще», чем судить о противоречиях реальной
жизни. Бесконечные словопрения о значении категорий и терминов давали воз­
можность не вступать в дискуссии о смысле происходящих на твоих глазах явле­
ний и процессов. Реальность изгонялась как из контекста, так и из подтекста
речи. Слова вообще перестали выражать то, что думает человек, а служили лишь
обозначением того, как он должен думать. Люди жили в мире фраз, лозунгов,
словесных конструкций, которые заменяли им объективную информацию о дейст­
вительности, какое-либо действительное знание. Возник своеобразный словесный
фетишизм - вера в силу слов, значивших для многих более, чем самые очевидные
и наглядные факты. Мы отучились доверять своим глазам, своим чувствам, своему
личному опыту, отключив тем самым источники питания собственного мышления.
Это был уже даже не отрыв сознания от действительности, а умерщвление созна­
ния, убиение самой способности самостоятельно мыслить. Если у ж е все сказано,
зачем думать? А если человека и посещали какие-то сомнения, если он что-то
не так и не то видел, то объяснение этому искали либо в его идейной незрелости
и несознательности, либо в чьем-то злом умысле (например, в происках империа­
лизм а). Здесь за сознательность выдавали как раз отсутствие сознания. Говори,
что нужно, и будешь самым сознательным.
В. И . ТОЛСТЫХ. В середине 70-х годов была сделана попытка ввести в оборот
термин «идеологическая дисциплина», которым намеревались, так сказать, мето ­
дологически оправдать и узаконить практику борьбы со всяким инакомыслием.
Уговоры, давно заменившие собой метод убеждения, уже явно не действовали,
и появился соблазн внедрить в сферу духовной жизни инструментарий админи­
стративно-бюрократического давления и принуждения. Тем самым за идеологией
закрепилась функция «контролера» мысли, ограниченной строгими рамками офи­
циально провозглашенных лозунгов, требований и предписаний. Термин не привил­
ся и был отвергнут ввиду его очевидной одиозности, но он наглядно продемонстри­
ровал логику движения идеологии застоя. Некоторые постулаты и обороты,
вроде «отрыва сознания от бытия», укоренились в идеологическом обиходе и сло­
варе.
В. М. МЕЖУЕВ. За тезисом об отрыве сознания от бытия, теории от прак­
тики скрывается в действительности ситуация отсутствия сознания и теории, вооб­
ще какой-либо работы мысли. Нельзя оторвать сознание от жизни, можно лишь
33

умертвить сознание, заменив его системой слов с некоторым заданным значением.
По существу, говоря о таком отрыве, мы имеем дело с фактом приостановленного,
выключенного сознания, с тем, что называется мысленным застоем . Вот почему
перестройка сознания, как я ее понимаю, состоит не просто в замене одних пред­
ставлений другими, хотя и более правильными, но столь ж е авторитарно утверж­
даемыми, а в оживлении сознания, в превращении его в работающий орган чело­
веческой жизнедеятельности. Учиться жить своим умом, учиться думать, ничего
не принимая на веру, поверяя свою мысль собственным опытом, трудом, в том
числе и интеллектуальным,—вот, на мой взгляд, главная задача такой перестрой­
ки. И разве не совпадает она сегодня с задачами перестройки в других областях
общественной жизни, где от человека также требуются самостоятельность, ини­
циатива, предприимчивость, способность действовать не по подсказке сверху,
а по собственному разумению? И не надо бояться появления в общественном соз­
нании различных, а иногда и противоположных, взглядов, конкурирующих между
собой идей, сталкивающихся мнений. В этом нет никакой угрозы обществу, если
ни одной из сторон не предоставлена исключительная власть судить о том, что
ложно, а что истинно, кто прав, а кто нет, кто достоин признания, а кто забвения.
В ситуации открытого обмена мнениями, свободной дискуссии практически исклю­
чено появление лжеученых, проходимцев от науки, идеологических демагогов и
шарлатанов. Такая свобода, как самый надежный фильтр, не пропустит через себя
то, что лишено доказательства, носит голословный характер, бездарно по своему
существу.
Разумеется, никакое общество не застраховано от появления в нем чуждых и
враждебных ему взглядов, которые могут оказывать определенное воздействие на
отдельные группы людей. Все дело в том, какими средствами ведется с ними
борьба. Идеологическая правота м ожет ^быть доказана только средствами самой
идеологии, а не административными мерами запрещения, преследования и гонения.
Истина рождается в споре, а не в ссоре. Даже самая правильная идеология, при­
бегающая к силовым приемам у тверждения своей истинности, становится ложью ,
не вызывая ни у кого ни сочувствия, ни признания. Лично я не верю в силу
идеологии, опирающейся на силу, точнее, насилие. Идеология вообще не должна
в целях своей защиты апеллировать к власти - д аж е власти большинства над
меньшинством, если она хочет обрести шанс стать сознанием людей, а не его под­
меной.
Н. В . ЛЮБОМИРОВА. В
нашем
разговоре
о
насущности перестройки
(и перенастройки) сегодняшнего сознания отнюдь не случайно выявилось смыс­
ловое ядро всей проблемы —наша индивидуальная и социальная возможность,
готовность и способность быть свободными. Философская теория перестройки со­
знания если и может означать что-либо жизненно необходимое, то лишь социально­
грамотный, интеллектуально-цивилизованный план освобождения человека. От бо­
язни самодеятельности, от гнета бессмысленного существования, от бюрократиче­
ского всемогущества, от перепуганной души, от мании иллюзий, от собственного
нелюбопытства... И, разумеется, от произвола одних социальных групп над други­
ми, чем бы он ни мотивировался. Поэтому всерьез говорить о перестраивающемся
сознании - значит «документально» подтверждать начало выздоровления людей,
обретения ими способности нормально (а не истерично и не мертвяще-равнодуш­
но) относиться к окружающему и самим себе.
У канадой человеческой способности есть нормальные, экстремальные и ано­
мальные «состояния». И хотя сейчас в перестройку вкладывается вполне конкрет­
ное содержание, рожденное экстремальными обстоятельствами кризисности (или
предкризисноети) всего общественного хозяйства, я думаю, смысл идеи перестрой­
ки сознания автономен от конъюнктуры исторических ситуаций. Поэтому для меня
перестройка сознания - это не единовременная кампания, а лишь свидетельство
и критерий духовно здорового общества и человека. И если сегодня как о чем-то
вполне выполнимом м ожно говорить о равноправии разных социальных программ
и разных планах социального освобождения, то перед нами обычный трудовой ритм
работающего сознанря. Другой вопрос, что невозможно просто перестроиться на
какой-то абстрактный режим свободы. Свобода, как и все прочее, «живет» в опре­
34

деленной общественной форме. И надо разобраться, как на эту общую ситуацию
перемен отреагируют умы разных людей - молодых и старых, городских и сель­
ских, интеллектуалов и «простецов», социально-обиженных и социально-благопо­
лучных. Видимо, у нас не должно быть никаких иллюзий ближайшего реального
социального содерж ания перестройки, ее конкретного результата - более пестрого,
расслоившегося, динамичного, непредсказуемого общества. Экономическая и поли­
тическая реформы уже сейчас заставляют думать над неизвестными ранее про­
блемами. Например, над культурой свободы, над «трудом свободы», над умением
быть свободным, если рядом другой добровольно «несвободен». Вопросы роковые
для всей новейшей истории страны. Поэтому, может быть, главная философская
идея всей теории перестройки сознания - это окончательное содержательное раз­
решение парадокса, знакомого еще знаменитому Указу 1861 года об отмене крепо­
стного права, парадокса неж елания крепостных раскрепощаться. Очевидно, должны
создаваться современные средства (социальные институты) одоления этой беды.
Простор для философской независим ой мысли, непрерывно перестраивающей гори­
зонты нашего сознания,- одно из таких средств.
2. Идеология обновления есть идеология свободы
В. И. ТОЛСТЫХ. Перестройка нуждается в идеологии обновления, а не
просто в обновленной идеологии, или, конкретнее, социализм нуждается в марк­
сизме-ленинизме, очищенном от привнесенной в него лжи и упрощенчества, рабо­
тоспособном в возникшей уникальной исторической ситуации. Какой вид, форму
приобретает социально-философская теория марксизма к концу XX века, будет
полностью определяться ходом борьбы за перестройку - в умах и на деле. «Кос­
метическая», нерадикальная перестройка может породить лишь приукрашенную
идеологию, не способную предложить сколько-нибудь вдохновляющую перспективу
общественного развития.
Суть проблемы, как я понимаю, заключается отнюдь не в нехватке инте­
ресных идей или «низкой» активности общественной теории. Напротив, чем застой­
нее становилась общественная практика, тем активнее, вполне в стиле «бури и
натиска», вела себя идеология, изобретая лозунги, концепции, теории. И самое
поразительное: лишенная права сомневаться и критиковать официальную социаль­
ную доктрину, без устали работающая идеология органично вписывалась в практи­
ку расцветающего на глазах у всех застоя (а еще раньше она подводила «марк­
сизм» под практику репрессий, беззакония или внушала, что в будущей воцне мы
будем воевать на территории противника). Вообще все выглядело очень респекта­
бельно, и многие ныне живущие участники этого идеологического творчества совер­
шенно искренне недоумевают, в чем, собственно, они-то повинны . В самом деле,
темы и проблемы, затрагиваемые в солидных коллективных и индивидуальных мо­
нографиях, докторских и кандидатских диссертациях, были вовсе не схоластичны,
связаны с теоретически и практически сложными вопросами 77 социализм, образ
ж изни, личность, общественное сознание, культура, цивилизация. Немало высказан­
ных в них мыслей сохраняют и сегодня теоретическую ценность. Правда, неясно
(было и остается) только одно —какое отношение вся эта идеологическая продук­
ция имела к интересам рядовых участников общественного производства?.. «Ход
мысли», представляемый этой идеологией, то и дело оказывался в драматическом
несоответствии с «ходом событий», движением самой реальности, с одной стороны,
и с повседневным мироощущением и жизнедеятельностью людей - с другой.
Как ни странно, мы давно уже живем и действуем в условиях неосознавае­
мого и неосознанного бытия. Лишь сравнительно недавно открыли для себя, что не
очень-то знаем общество, в котором'живем (тезис, сформулированный Ю. В. Андро­
повым в 1983 году). Оказалось, нашей деятельности недостает развитого самосозна­
ния, она мало сознательна в самом глубоком смысле слова.
Н. В. ЛЮБОМИРОВА. Пожалуй, наиболее интересное в возникшей ситуации
состоит в том, что ущербность сознания и осознания росли прямо пропорциональ­
но усилиям и размаху деятельности в сфере идеологии.
35

В. И. ТОЛСТЫХ. Чем больше стремились связать идеологию с жизнью,
реальной практикой - вплоть до объявления прямой ответственности идеологов за
состояние экономики, результаты производственной деятельности, тем х уж е, за ­
стойнее становилась непосредственная действительность, общественная практика,
тем больше отделялось идеальное от реального. Я бы не снимал и не смягчал
вину общественной науки за ход событий, равно как и не превращал бы ее в
«козла отпущения». Мы уже говорили о том, почему социальная теория отключи­
лась от контакта и диалога с действительностью, создавая весьма неопределенный,
смутный образ социальной реальности. Ее судьба складывалась в общем русле
драматических отношений м ежду общественным бытием и общественным сознани­
ем, которые не охватываются понятиями «удаленность» или «отрыв». Речь идет
о совершенно определенных, целенаправленно формируемых отношениях между
идеальным и реальным, с одной стороны, общественной теорией и идеологией —
с другой. Они-то и должны быть выявлены, безбоязненно вскрыты и проанализиро­
ваны. Например, достойны самого пристального внимания причуды, метаморфоза «по­
пятного» движения нашей общественной мысли последних тридцати лет.
Так, в начале 60-1 годов выдвигается формула «развернутого строительства ком­
мунизма по всему фронту», претендующая на реалистичность и практичность (на­
зывается дата вступления советского общества «в коммунизм»). Эта программная
установка была воспринята общественностью с большим доверием, даже энтузиаз­
мом, и какое-то время питала надежды на «прижизненное» для ныне живущих по­
колений осуществление идеала «светлого будущего». Во всяком случае, никто пуб­
лично каких-либо сомнений на этот счет не высказал. Сомнения появились позднее,
так и не став предметом обсуждения. На чем базировалось доверие трудящихся к
этому в общем-то утопичному лозунгу и более чем смелому обещанию, стоило бы
специально обсудить, чтобы уяснить суть действовавшего «механизма», способа свя­
зи и взаимодействия сознания с бытием. Видимо, доверие масс и в данном случае
нельзя объяснить лишь мощью идеологического внушения или потребностью любым
образом приблизить желаемое будущее. Придется обстоятельно поговорить и о д е­
формации самого идеала коммунизма, сведенного к «изобилию» и «удовлетворению»
потребностей, деформации, затронувш ей не только повседневное, обыденное созна­
ние, но и сознание научное, теоретическое, специализированное. Придется также
вспомнить конкретные условия кратковременной «оттепели» в общественной жизни
и провозглашенную тогда программу «повышения благосостояния» народа, очень
скоро попавшую под колеса формирующейся «затратной экономики», набиравшего
силу механизма торможения.
В начале 70-х годов эта установка тихо, без какой-либо рефлексии и самокри­
тики, была подменена идеей развитого социализма, якобы уточнявшей достигну­
тую обществом степень социальной зрелости. Но и она не опиралась на анализ,
осмысление реального, «фактического» состояния общества, действительных возм ож ­
ностей общественного производства. Идея развитого социализма «самоутверждалась»
в общественном сознании чисто долженствовательным способом, обход я реальные
проблемы и противоречия общественного развития (су жу об этом не «со стороны»,
а на основании личного опыта участия в создании коллективного труда Отдела исто­
рического материализма Института философии АН СССР «Социалистическое общест­
во», опубликованного в 1976 г.). Вторая половина 60-х годов характеризуется вполне
ощутимым, заметным угасанием духа самокритики, предложенной XX съездом КПСС,
и является по существу явочной ревизией его выводов. Прежде всего связанных с
критикой культа личности и особенно его последствий, затрагивающих опаснейшую
см ыслосодержательную тему «какой социализм мы строили и построили». Идеология
и духовная атмосфера в обществе развивались в направлении, исключавшем подоб­
ную постановку вопроса об обществе, в котором мы живем. Общественная наука,
лишенная права критического отношения к обществу —на уровне причин, а не второ-
и третьестепенных следствий - постепенно , но неуклонно скатывалась к апологети­
ке, пропитывалась духом социального самодовольства, характеризующим суть эпохи
застоя не меньше, чем экономическая статистика.
В начале 80-х годов в концепцию развитого социализма было внесено небольшое,
но весьма существенное уточнение: оказывается, мы находимся лишь на начальной
36

стадии зрелого социализма (это как раз в тот год, когда по прогнозу двадцатилет­
ней давности страна: должна была достичь коммунизма). И последовало андропов-
ское (отрезвляющее!) замечание об обществе* которое мы, живущие в нем, не знаем.
Замечание, с которым, кажется, все согласны, но и сегодня, в разгар гласности,
не ставшее предметом серьезного, обстоятельного и всестороннего научного анализа.
Наверное, по этой причине мы говорим сегодня о развивающемся социализме, при­
бегаем к формуле «больше социализма». Наши обществоведы до сих пор не дали
глубокого философского и политэкономического осмысления программы перестрой­
ки, социальный и политический смысл которой раскрыт в известных партийных ре­
шениях.
В. М. МЕЖУЕВ, Вопрос о том, в какой идеологии мы сегодня нуждаемся, мо­
жет быть решен усилиями всех общественных наук, при их тесном взаимодейст­
вии. Ясно, что такая идеология должна быть предельно объективной, максимально
приближенной к научному знанию, учитывающей все реалии нашего времени.
Собственно, речь идет да же не об идеологии в традиционном смысле этого слова,
а о возрожденной научной теории социализма, очищенной от идеологических ис­
кажений и наслоений периода сталинизма и застоя. Меня же интересует здесь
другой вопрос, хотя и прямо связанный с первым: как должно измениться наше
общественное сознание, чтобы такое знание вообще могло появиться. Наш разговор
об общественном сознании мы как-то незаметно для себя свели лишь к проблеме
развития теоретического знания, формирования новой идеологии. Получается, что
состояние общественного сознания зависит от одной лишь деятельности ученых и
представителей иных умственных профессий. Соответственно и перестройка созна­
ния сводится нами лишь к идеологической и теоретической перестройке. При этом
мы теряем из виду более важную зависимость общественного сознания от общест­
венного бытия людей, от их действительной жизни. Но именно эта последняя
определяет в конечном счете возможность (или, наоборот, невозможность) появле­
ния в общественном сознании объективного, научного знания об обществе.
Следует различать, таким образом, сознание и знание. Гносеологический
вопрос об истинности научного знания, его соответствии своему объекту нельзя
смешивать с вопросом о связи сознания с бытием, являющимся по преимуществу
социологическим. Д а же при наличии в обществе максимально истинного на дан­
ный момент знания люди в своем большинстве могут жить, ориентируясь на со­
знание, прямо ему противоположное, И в «век науки» можно верить в «нечистую
силу», в предсказания и пророчества, в утопические цели и идеалы. И попробуйте
доказать им, что истины науки превосходят «истины» здравого смысла и повсе­
дневного обихода, которых они придерживаются в обычной жизни. Первые, может
быть, и истиннее, зато с последними жить легче. Не потому ли так трудно порой
убедить людей расстаться со своими иллюзиями, предрассудками, ложными пред­
ставлениями, что последние обладают для них большей убедительностью и досто­
верностью, чем самое истинное знание? И если вопреки всем доводам науки люди
продолжают верить в очередной «спасательный» миф, то причину этого следует
искать не только в слабости научных доказательств, но и в самом бытии людей,
питающем и поддерживающем эту веру.
Знание может быть истинным или ложным, сознание же бытийственно, т. е. не ­
посредственно связано с бытием людей, с их реальным существованием в обществе.
И от того, как оно связано с бытием, в решающей мере зависит характер функ­
ционирующего в обществе знания. На первый взгляд сознание является неотъем­
лемым достоянием каждого человека, неотделимым от него органом его жизнедея­
тельности. Однако в определенной ситуации оно может стать объектом монополь­
ного присвоения со стороны государства или- привилегированных слоев общества.
На языке социальной философии такое состояние сознания называется его отчуж­
дением. Голова остается на плечах у каждого человека, но далеко не каждый со­
храняет здесь возможность свободно распоряжаться ею, самостоятельно мыслить.
Мышление становится привилегией или профессиональной функцией особых групп
людей, находящихся, как правило, под контролем институтов власти. Положение
усугубляется там, где власть над людьми обретает всеобщий, тотальный характер,
не оставляющий никакого места для независимой и самостоятельной мысли. В этих
3.7

условиях отчуждение сознания достигает предела. В своей отчужденной форме оно
оказывается не проявлением человеческой свободы, а инструментом власти над
людьми, их подчинения авторитарно насаждаемой и всеми возможными средст­
вами охраняемой системе идеологически господствующих взглядов и представ­
лений.
Отчуждение сознания в той мере, в какой оно распространяется на дея­
тельность ученого, становится главным социальным препятствием на пути станов­
ления объективного теоретического знания о действительном мире. Применительно
к ученому отчуждение сознания означает отчуждение научного труда, когда уче­
ный фактически не властен над продуктами своего мышления, над результатами
своей исследовательской деятельности. Последние целиком и полностью контроли­
руются вне его находящимися силами. В такой ситуации сознание превращается
не в научное знание, движимое поиском истины, а в набор идеологических клише,
в систему голословных утверждений, оторванных от жизни. Поэтому констатируе­
мое нами на сегодняшний день отсутствие подлинно научной теории нашего об­
щества является следствием не каких-то ошибок и заблуждений ученых, их созна­
тельного стремления извратить суть дела, а сохраняющегося еще в нашем обществе
отчуждения сознания. Ликвидация такого состояния сознания и составляет, на наш
взгляд, самую суть его перестройки.
Стремление перестроить сознание, приблизить его к жизни, достигнуть более
верного представления о нашей действительности мы порой склонны трактовать
как исключительно теоретическую, гносеологическую задачу, забывая о том, что
она есть в первую очередь задача практическая и социальная. Никакая перестрой­
ка сама по себе не гарантирует истинности научного знания (иначе мы должны
были бы считать перестройкой сознания любое научное открытие). Последняя
обеспечивается лишь талантом людей, работающих в науке, их способностью к
исследовательской деятельности. Но перестройка, понимаемая не как процесс на­
учного развития, а как социальный процесс, призвана снять все социальные пре­
грады и препоны на пути к истине, покончить в обществе с тем, что тормозит
развитие общественной науки. Иными словами, она должна освободить, раскрепо­
стить человеческую мысль, сделать ее достоянием тех, кто способен мыслить, лик­
видировать монополию на нее со стороны «власть имущих», создав тем самым ту
социальную «почву», на которой только и может произрастать научное знание.
Н. В. ЛЮБОМИРОВА. Вы, судя по всему, различаете ложное и отчужденное
сознание. Первое преодолевается развитием науки, кардинальным изменением точ­
ки зрения ученого, второе - изменением социального бытия людей, преобразовани­
ем самого общества. Но между двумя этими характеристиками сознания должна,
видимо, существовать и какая-то причинная связь. Иначе можно было бы разви­
вать науку и в ситуации отчуждения. И тогда так ли уж важно для науки, со­
храняется отчуждение сознания или нет?
В. М. МЕЖУЕВ. Связь, разумеется, существует, но не прямая. Отчужден­
ное сознание —синоним не просто ложного знания (последнее может иметь место
и в силу субъективной ошибки ученого), но такого, которое получает объективную
видимость самостоятельного и независимого от человека знания, никак не связан ­
ного с его реальным бытием. Оно возникает там, где продукты мыслительной дея­
тельности людей (подобно продуктам их материальной деятельности; отделяются
от них и становятся господствующей над ними силой. Здесь не идеи служат че­
ловеку, а человек идее. Власть идей над человеком закрепляет и доводит до ло­
гического конца господство над ним экономических отношений и политических
институтов. В такой ситуации получение истинного знания об этих отношениях
и институтах действительно затруднено. Отчужденное сознание становится объек­
тивным препятствием не только на пути возникновения истинного знания, но и
на пути превращения последнего в действительное сознание. Именно в ситуации
отчуждения возникает несовместимость теоретического знания с обыденными пред­
ставлениями, научной истины с сознанием большинства людей, в том числе и тех,
кто профессионально связан с наукой. В такой ситуации ученый-обществовед легко
может попасть под власть идеологических штампов, ходячих представлений, мас­
совых стереотипов сознания, которым он придает видимость научности.
38

Попробуйте в составе общественного знания отделить мифический и утопи­
ческий элемент от научного. Простым обращением к эмпирическому опыту, к на­
глядным фактам здесь не обойдешься. Факты - упрямая вещь, но ведь они под­
даются самой различной интерпретации, и обращение к ним легко превращается
в «игру с фактиками», против которой предупреждал еще В. И. Ленин. В общест­
венной науке слишком много зависит от позиции ученого, от его личного отноше­
ния к действительности, но именно это-то отнош ение ученый и не волен выбирать
в ситуации отчуждения его личности и сознания. В обществе, где ученому заранее
предписана охранительная позиция по отношению к существующей системе, об­
щественная наука вообще невозможна.
Она возможна лишь там, где общество перестает быть объектом священно­
го почитания и восхваления и становится предметом научного анализа, а значит,
и научной критики. Научность теории и ее критичность по отношению к дейст­
вительному миру - взаимосвязанные вещи. П отребность в общественной теории
возникает лишь в состоянии недовольства людей собой и своей жизнью, их жела­
ния как-то изменить и улучшить ее. Если бы в жизни все было в порядке, тео­
рия была бы не нужна. Самодовольное сознание, во всем согласное и всем удов­
летворенное, менее всего способно к изменению и развитию. Не потому ли идея
«развитого социализма» могла родиться только в период застоя? Застой всегда мыс­
лит себя в категориях наисовершеннейшего состояния. Духовным идеалом застоя
является единомыслие, однообразие мнений и суждений. Для такой системы смер­
ти подобно различие во взглядах и оценках, свобода научного поиска и, следова­
тельно, независимость научных выводов и обобщений. Вот почему, критикуя со­
стояние нашей теоретической мысли, испытывая вполне оправданное недовольство
ею, следует помнить, что она является таковою не просто в силу глупости, косно­
сти или злого умысла работающих в науке людей, но и в силу косности той об­
щественной системы, которая, желая сохранить себя, лишает людей, включая и
людей науки, возможности свободно распоряжаться своим сознанием, если, конеч­
но, они не хотят рисковать и жертвовать при этом своей жизнью и благополучи­
ем. Сознание людей не может быть иным, чем их бытие, а теория в условиях
отчуждения сознания не всегда способна противостоять последнему. Я согласен с
В. И. Толстых в том, что мы до сих пор не принимаем всерьез эту известную
истину марксизма.
Ф. Т. МИХАЙЛОВ. Последнее утверждение грозит прямым отождествлением
сознания и бытия. Мы же говорим с вами об осознанном бытии. Что это? Краси­
вая игра слов, возникшая в тексте «Немецкой идеологии» из-за того, что Bewuptsein
легко распадается н а .bewuffte и das Sein? Но так для тех, кто знает лишь свое
сознание. Оно для них - особая, а именно индивидуально-субъективная реаль­
ность, «ощущаемая» каждым в себе в качестве инициативного начала собственной
же жизнедеятельности. В этом случае, верно, ничего другого не остается, кроме как
считать сознание продуктом хитроумно устроенного органа, извлекающего из внеш­
ней информации знание и прочие субъективно переживаемые ориентиры поведе­
ния. Для нас же в чуткости Маркса к глубинному смыслу языка народа реализо­
вало себя развивающееся понятие о сознании.
Бытие людей есть реальный процесс их жизни. На каком основании он воз­
можен? Только на том, что люди, разделяя между собой общее дело производства
средств к жизни, вынуждены производить их и как средства обращений друг к
другу, восстанавливая, поддерживая и совершенствуя тем самым органически не­
обходимую им связь друг с другом, свою общность. Выходит, люди обладают бы­
тием постольку, поскольку производят свою общность, непосредственно опредме-
ченнуто в общем для всех значении средств их общения, языка - в частности.
Следовательно, быть человеком —это значит относиться к другим, к миру и к
себе как к самостоятельно существующей реальности. Это отношение мы и назы­
ваем сознанием.
Сознание как отношение людей друг к другу оборачивается отношением каж­
дого к самому себе. И это «замыкание на себя» всего напряженнейшего поля об­
щественных отношений есть существеннейшая сторона постоянного воспроизводства
общественного бытия. Оно, это «замыкание иа себя», имманентно самой природе
39

и сути человеческого типа жизни. И в то же время есть нечто действительно
витальное, субъективно переживаемое, форма самосознания индивидов. Безусловно,
бытие определяет сознание. Но д аж е воспроизвести свои общности, укрепить их
место и роль в системе общественного производства жизни люди могут, лишь раз­
вивая и совершенствуя свое отношение к миру и к себе, свое сознание. И именно
активная роль сознания, или чувственно-смыслового плана бытия, может и долж на
быть оценена в качестве самостоятельной части общей работы перестройки.
И главным критерием состоявшегося (или несостоявшегося) изменения сознания
будут не столько уже осуществившиеся перемены в способах жизни, сколько мас­
совое неприятие старого, доперестроечного бытия. Важно увидеть в процессе мас-
совизащш идей перестройки слом устаревшей, укорененной в самом бытии маши­
ны производства сознания, производства идей. Точно так ж е важно увидеть в этом
процессе и разрушение бытийного механизма упрочения тех или иных «идей».
Но об этом надо сказать подробнее.
3. Изменение сознания как социальный процесс
В. И. ТОЛСТЫХ. Общественное сознание можно рассматривать как определен­
ным образом организованное многообразие идей, представлений, мнений и т. д ., ко­
торые, несомненно, изменяются и сменяются, меняя духовный климат, состояние
общества. Если следовать этому весьма распространенному толкованию, то признаки
перестройки сознания налицо. Это - пробуждение исторического сознания, стремле­
ние освободить реальный социализм от иллюзий, вымыслов, готовых, «на все вре­
мена» годных формул, и в этой связи —явное противоборство различных, д а ж е вза­
имоисключающих подходов к его действительной истории. Это, далее, попытки на
научном (теоретическом) и обыденном уровнях по-новому осмыслить связь обществен­
ного бытия и общественного сознания, исходя из потребностей современного общест­
венного развития, потребностей перестройки. Это —восстановление честного отноше ­
ния к социальной действительности и общественной практике, рассматриваемой как
диалектически сложный, противоречивый общественный процесс, не сводимый к
достижениям и недостаткам, к любой «сумме примеров», фактов, событий, наблю­
дений, мнений и т. п.
Однако важно выяснить, чем вызвана сама потребность в изменении созна­
ния, фиксирующего и характеризующего определенное состояние общественного
бытия. Нас интересует также подтверждение делом и на деле того, что новое
мышление стало или становится мощной общественной силой. Реальная ситуация
«советует» быть осторожными в оценках и выводах. Главным препятствием для
развития нового мышления в период застоя были общественные формы господст­
вующей административной (бюрократической) системы, в рамках которой и осу­
ществлялась хозяйственно-экономическая, трудовая деятельность. И поскольку эти
формы еще далеко не изжиты, не подверглись сколько-нибудь существенной пере­
стройке, нельзя признать существенными, прочными, устойчивыми и происходя­
щие в общественном и индивидуальном сознании изменения.
Н. В. ЛЮБОМИРОВА. Для того, чтобы в сознании «появилось» нечто новое,
должна возникнуть реальная потребность, носящая всеобщий характер. Если такая
постановка проблемы изменения сознания принимается, сразу встают два вопроса:
1 ) возникла ли в последние два-три года потребность в изменении сознания?
2 ) сложилась ли действительная ситуация изменения?
Вспомним гегелевское определение потребности - как полагания отсутствую­
щего необходимым. Что отсутствовало из того, что было жизненно необходимо
практике? Отсутствовала реальная возможность выбирать из тех или иных ва­
риантов деятельности лучший вариант. Обстоятельства диктовали выбор м ежду
плохим или очень плохим, лишая тем самым смысла саму процедуру избирания.
Но ведь о сознательности можно говорить только тогда, когда человек избира­
тельно формирует свои отношения к природе - внешней и внутренней. Отсутствие
многовариантности и возможности выбора наилучшего накладывает объективное
табу на развитие сознания и мышления. Й хотя какие-то изменения происходили,
40

в путах оказалось именно развитие сознания как непрерывное, избыточное произ­
водство и воспроизводство новых социальных перспектив, вариантов деятельности.
Лично мне не совсем ясен критерий «отсчета» изменений, которым многие
руководствуются сегодня. Ведь сознание должно быть не просто раздогматизиро-
ванным, демократизированным, децентрализованным, плюралистичным, очищенным
от лжи, покаявшимся и начиненным правдой. Внешние перемены такого рода оче­
видны, и нельзя их недооценивать. Но есть другие признаки ситуации - «вслух-
сознание» почти не изменило сам подход к новой деятельности. Новое по-прежне­
му стремится осуществлять себя в объективных мыслительных формах застойного
времени, механизма торможения. И в самой деятельности нередко выбирается не
наилучпгее, а первое, что дает немедленный, «скоропостижный», эффект. П о-преж­
нему не решены проблемы: а) планирования трудовых отношений; б) способов
поощрения, отбора, культивирования, защиты новых людей; в) системы нормаль­
ного, свободного, гарантированного апробирования разных вариантов действий и пр.
Ориентация на быстрый, ошеломляющий успех и осторожничанье, недоверие
людям в кардинальном изменении действительности - «близнецы-братья». Совре­
менную ситуацию я бы охарактеризовала как попытку найти достойный выход из
этих ножниц. Чтобы человек мог и начал иначе, «по-новому», действовать, то есть
менять свое сознание на самом деле, необходима как минимум некоторая отвое­
ванная гарантия, то есть удостоверенная внутренним опытом («чутьем») человека
надежда на успешность предпринимаемой деятельности. И тогда способы социаль­
ного действия людей в массовом масштабе будут диктоваться не нуждой и не при­
нуждением.
Мы получим возможность пробовать и ошибаться,
так сказать,
«на законном основании». Человек не должен бояться быть выброшенным с рабо­
ты, из гражданства, из жизни в случае неудачной попытки.
Если же говорить о сегодняшних настроениях, то первое, что бросается в гла­
за,—это повышение степени социальной негарантированности человека. Об этохм
свидетельствует повсеместная и очевидная утилитаризация отношения к перестрой­
ке. Люди очень озабочены возможными потерями в зарплате, сокращением, угро­
зой повышения цен, перспективами идеологического контроля и регулирования ду­
ховной жизни.
Многие перепады общественных умонастроений - от истерии
(групповых, клановых истерик в том числе) до стоического незамечания и невме­
шательства ни во что - можно объяснить, пожалуй, тем же - люди стали чуть
больше «бояться». Однако это чувство страха - особое, не психологическое, а ско ­
рее онтологическое. И, как ни странно, оно является симптомом обнадеживающим,
вселяющим оптимизм, а не пессимизм . У страха этого рода есть положительная,
движущая сторона. Человеку надоело ощущать себя «аутсайдером» общественного
процесса, несовременным, неменяющимся. Оказавшись менее гарантированным в
своем бытии, он в то же время «расхотел» быть гарантированным по-старому.
Отсюда следует двойственный вывод. В «сейчас - сознании» предстает обще­
ство, в котором люди делают первые шаги в осознании своего отношения к совмест­
ному производству, распределению и обращению средств и условий жизни. Поэто­
му такое сознание по-прежнему сознание двоящееся, двойственное, наполовину
стихийно-спонтанное, бросающееся в стихию крайностей. Соответственно, обостря­
ется вопрос о духовных лидерах и «всеобщем эквиваленте» перестроечных про­
грамм. Под кем сегодня себя «чистить», чтобы «плыть в революцию дальше»?
В. И. ТОЛСТЫХ. Думаю, ситуация изменения сознания уж е возникла, она -
налицо и характеризуется не только растущим пониманием необходимости обще­
ственных преобразований. Началась и набирает силу, скажем словами К. Маркса,
«работа современности над уяснением самой себе (критическая философия) смысла
собственной борьбы и собственных желаний. Это работа для мира и для нас. Она
может быть только делом объединенных сил». Не беда, что общественные силы
одновременно и объединяются, консолидируются, и разъединяются, размежевыва­
ются, что на данном этапе неизбежно, даже необходимо и представляет собой мо­
мент позитивный. Поясним - почему.
Возникла ситуация исторического выбора, не всеми участниками общественно­
го процесса осознаваемого и разделяемого. Но впервые (после нэпа) столь реально­
го и многозначительного по своим социальным, историческим последствиям. Логи­
41

ка развертывающихся событий заставит, раньше или позж е, этот выбор принять
и совершить, каждого занять определенную позицию. Мы видим, как трудно,
«со скрипом», с оглядкой и еле скрываемым недоверием воспринимается сама
необходимость предложенного выбора в сфере обыденного сознания, свыкшегося с
«бедностью потребностей» уравнительного социализма. Но не менее драматично и
проблематично осознается выбор и в рамках общественной теории, испытывающей
немалые трудности в освоении возникшей (уникальной!) социально-исторической
ситуации. Это трудности как методологического, так и мировоззренческого порядка,
характера. Вот, например, в диалоге «Кто против?» («Огонек», 4988 г., No 18) пуб­
лицист В. Выжутович и известный экономист Г. Попов обсуждаю т актуальнейшую
проблему субъекта перестройки. Отталкиваясь от того, что «история знает немало
примеров, когда назревшие преобразования в обществе можно было реализовать
и в революционных, и в консервативных формах», участники диалога выдвигают
и подробно обсуждают идею двух вариантов перестройки - революционно-демокра­
тического и консервативного, или «аппаратного», как они последний характеризуют.
Но идея «двух путей» перестройки - ложная, надуманная, ибо на самом деле так
называемое «аппаратное мышление» никакой перестройки ве проектирует и не
предусматривает (во всяком случае, такой план или проект никому не известен).
Борьба на самом деле идет «за» и «против» перестройки, в какие бы словесные
одежды противники революционного обновления общества ни рядились. Проблема
«лучшего варианта» у ж е стала реальностью, и она может быть решена лишь в
условиях всесторонней и безусловной демократизации всей общественной жизни.
Ясно одно: свобода выбора и административно-бюрократический способ организации
и управления обществом —две вещи несовместимые.
Если последовать совету К. Маркса и попытаться увидеть в противоречивости
самосознания индивидов или общественных слоев, групп отражение «самопротиво-
речивости» породившей его земной основы, то сл едует вычленить два момента. Во-
первых, то, что Маркс называл «собственным жизненным положением» участников
общественного производства, оказавшихся жертвами бюрократически-администра-
тивной системы, лишающей их права принимать решения и вырабатывать цели
собственного существования. В этих условиях сознание непосредственных участни­
ков общественного производства оказывается «отраженным светом» всепроникаю­
щего авторитарного сознания, все больше отрывается от своей земной основы. Ког­
да за всех думает один - вождь, который всегда прав, сознания в собственном
смысле не нужно. Поэтому приверженцев «кнута» и «твердой руки» нельзя даже
всерьез упрекнуть в чем-либо: они действительно никогда не знаяи и даже не до­
гадывались, что могут жить по собственному разумению, быть не только дисцип­
линированными исполнителями не ими принятых решений, но и быть их автора­
ми, творцами. Не будучи бюрократами по социальному положению, они душой и
телом срослись с административной системой, став ее искренними адептами и
апологетами.
Во-вторых, сознание предполагает развитое отношение личности к своему на­
личному бытию, жизненному положению и окружению. Люди, действительно со­
знающие цели и задачи перестройки, объективно занимают позицию революцион­
но-критического отношения к нынешнему экономическому укладу и системе
бюрократического централизма. Для них требование самоуправления продиктовано
не только соображениями экономической целесообразности, но и потребностью по­
кончить со своим манипулятивным положением. Это, иначе говоря, потребность
стать подлинным субъектом —начало пути к становлению «свободной индивидуаль­
ности», способной на деле реализовать идеал коммунизма.
Н. В . ЛЮБОМИРОВА. Конечно, трудно не согласиться с тем, что именно ад­
министративно-бюрократическая система и есть подлинный автор, господин и
скульптор наличного общественного сознания. «Везувий, извергающий вату» —так
кто-то обозначил выращивание авторитарно-рабского сознания бюрократическим
общественным бытием. И даже если все время помнить о первопроходческом ха­
рактере нашего развития, об отсутствии исторического опыта, о революционной
нетерпимости, все же необъяснимым - по крайней мере для меня лично - остает ­
ся то обстоятельство, что и раньше и до сих пор столь много людей добровольно
42

н послушно ощущают себя податливой и беспомощной глиной в руках малоспособ­
ного, неталантливого скульптора по имени Административная Система. Ж ивут как
бы не догадываясь о своей субъективности.
Одно из объяснений результативной, эффективной (в пользу Системы) работы
ее над нашим сознанием находит экономист Г. Попов. Он обнаруживает парадок­
сальную схожесть и типологическую родственность двух разных (профессионально
и социально) людей - администратора, творца и адепта Системы из романа А. Бека
«Новое назначение» 2, и ученого-биолога, конфликтующего с Системой, из докум ен­
тальной повести Д. Гранина «Зубр» 3. Первый честно и истово пытается служить
работе Системы, разделяя вечную чиновную иллюзию техногенного лечения со­
циально-экономических болезней. Второй не менее искренне стремится сгладить,
как-то оправдать очевидную несовместимость жесткого централизма (с его идеалом
беспрекословной исполнительской дисциплины) с проявлением творческой самобыт­
ности.
Этих совершенно разных людей объединяет на первый взгляд малость - при­
знание, принятие Административной Власти как чего-то данного, неизбежного, аб­
солютного, заведомо необходимого, и на этой основе - подчинение всякому руковод­
ству лишь потому, что оно «посажено... и сидит» (Салтыков-Щ едрин). А значит,
само собой разумеющим ся становится внутреннее согласие с естественным правом
Системы издавать и блюсти обязательные для всех законы. Не столь важны от­
тенки и того, как властная чехарда, весь этот калейдоскоп оборотничества «дру­
зей народа» в его «врагов» в конце концов
объяснялись самому себе, как срабо­
тало «сознание» - с внутренним скрипом, стоном и сомнениями или под влиянием
убедительности экстремальных задач в экстремальных ситуациях. Главное в том,
что право господства и подавления было как-то освящено, ему было придумано
убедительное оправдание, а, значит, собственная второстепенность, второсортность
в дел ах общественных и политических стали добровольно выбранным внутренним
состоянием и ощущением. Или - скажу определеннее - стали образом (формой;
жизни и мысли: способом отношения к самому себе. Здесь заключена своя драма,
и Г. Попов совершенно прав: таких людей, как Н. И. Вавилов, В. И. Вернадский,
П. JI. Капица, Н. В. Тимофеев-Ресовский, С. П. Королев, и многих-многих других
никто и никакими мерами насилия не мог принудить к признанию социального и
духовного лидерства Системы. Значит, делает вывод Г. Попов, и с ним следует
согласиться, могло быть лишь соглашение, со-трудничество, договор, компромисс,
разумеется, не подписанный, но достаточно четко работающий и выполняющийся
обеими сторонами. Каковы ж е условия соглашения?
«Административная Система строит социализм и официально объявила, что это
новая материально-техническая база, это индустриализация, это образование и
грамотность, это подъем экономики, это экономически независимая страна, обо­
роноспособное великое государство. И всего этого она обязуется достичь в крат­
чайшие сроки»4. Вот на этой социальной платформе и стало возможно «объеди­
нение», генеральный договор всех патриотов страны, всех ее «зубров» (и величин
поскромнее) с Административной Системой. Сущность и моральное оправдание это­
го альянса состоят в том, что власть оставляет за специалистом право и возмож­
ность заниматься делом, создает для этого условия, но взамен вменяет ему в
обязанность принимать политику Системы, соблюдать (не задумываясь специаль­
но) ее законы, никогда и нигде не выступать против нее (сколько сил было по­
трачено на доказательство бесполезности этого!).
Г. Попов видит социальный итог этого компромисса в глубоком кризисном со­
стоянии и самой Системы, и отстранившегося от общественных, государственных,
политических дел большинства. И стория в очередной раз поставила «отрицатель­
ный» эксперимент, поломав судьбы миллионам людей. Все так. Но в приведенном
рассуждении есть один не совсем ясный, но очень существенный пробел, который
хотелось бы выяснить.
2 См. «Наука и жизнь», 1987, No 4.
3 См. «Наука и жизнь», 1988, «N*2 3,
4 Тамже,с.58.

Г. Попов, как и многие другие исследователи, исходит из того непреложного
для нашего сегодняшнего сознания факта, что Административная Система начина­
ла строить и строила... социализм. Какой-никакой, уравнительный, извращен­
ный, но все-таки социализм. И многое в этом социализме не совсем получилось
именно потому, что «зубры» —все талантливые люди страны —не распознали во­
время агонию Системы. Именно они были обязаны вовремя понять, что «система
отжила, стала фактором торможения, что построенному социализму (курсив
м ой.- Н. Л.) нужен совершенно иной механизм управления. Но «зубры» продолжа­
ли соблюдать условия договора: политики н е касаемся, Система вне критики, нель­
зя оспаривать ее право руководить»5. Что ж, можем мы задаваться вопросом,
наши самые умные головы страны, наши самые честные граждане опять чего-то
недопоняли? А что же тогда «требовать» от остальных - рядовых голов и рядовых
тружеников? Дано ли им было понять?
Разумеется, можно объяснить «невключаемость» и долгую раскачку прошлых
и нынешних субъектов социальной жизни в общественные дела непривычкой к
действительному, развитому культурному социальному мышлению (по которому,
кстати, как уже говорилось, удары наносились наиболее жестокие и беспощад­
ные), непривычкой, помноженной на отсутствие так называемых «цивилизованных
предпосылок строительства социализма». Но меня не оставляет другой вопрос: по­
чему «дело строительства социализма» и профессиональное дело жизни разошлись
между собой, разошлись настолько, что попали в ведение разных людей? И поче­
му большинство из нас не надо искусственно стимулировать, чтобы мы сильно
увлекались самоосуществлением - настолько добровольно мы самовозгораемся в
мире «моей» науки, «моего» искусства, «моей» техники,- но при этом нас надо
постоянно уговаривать, убеждать зажигаться идеей социализма? Может быть, все-
таки дело в самой этой идее? Мы ведь не случайно решаем сейчас, какой социа­
лизм построен и какого социализма нужно «больше», а какого —«меньше». Хоте­
лось бы, правда, чтобы размышления о социализме носили более теоретический
характер. В строгом смысле, в социализме м ожно разобраться, лишь встав на точ ­
ку зрения философской теории и исторической практики.
В. М. МЕЖУЕВ . Вопрос о социализме действительно является центральным
для нашей перестройки. Недаром вокруг него скрещиваются сегодня все полемиче­
ские и публицистические шпаги. Возможно, кому-то покажется странным, что, живя
столько лет при социализме, мы до сих пор затрудняемся точно определить, что
это такое. Но перестройка на то и перестройка, чтобы ставить под сомнение
многие казавшиеся ранее ясными представления. В равной мере это относится и
к пониманию социализма. Разве не вызвана перестройка нашей неудовлетворен­
ностью обществом, которое, начиная с 30-х годов, мы привычно называем социали­
стическим? В чем причина этой неудовлетворенности? Одни видят в созданном у
нас обществе искаженный, деформированный вариант социализма, другие —его
полную противоположность, но есть и такие, которые причину всех недостатков
усматривают в самом социализме, считая, что другим он и быть не может. Так
или иначе, но отношение к социализму стало той доминантой общественного со­
знания, вокруг которой сегодня группируются и сталкиваются различные позиции
и точки зрения. Долгое время наша общественная мысль (в той ее части, которая
была обращена к анализу современного общества), развивалась под знаком учения
о реальном (победившем, построенном) социализме, согласно которому социализм
есть то, что существует в самой действительности. Считалось, что м ежд~ научной
идеей социализма и существующей у нас реальностью нет никакого расхождения
и тем более противоречия. Объявив в 30-х годах социализм «построенным», Сталин
выдал за него созданную им административно-бюрократическую систему с элем ен­
тами полуфеодального принуждения и государственного насилия над личностью.
Ставить вопрос о том, в каком отношении эта система находится к научной теории
социализма, по тем временам было практически невозм ожно. Именно с того вре­
мени стало обычным судить о социализме не на основании его научно выработан­
ной в марксизме концепции, а на основании идущих сверху политических акций,
5 См. там же.
44

которые и подверстывались под идею социализма. Язык науки был сведен к языку
политики, на котором формулировалось очередное представление о социализме.
Выдавая за социализм свой образ мыслей и действий, бюрократическая система в
конечном счете усмотрела главный его признак в самом факте своего существова­
ния, рассуждая по известной формуле: «социализм -это я».
Отождествив социалистическую идею с реальностью своего собственного суще­
ствования, бюрократическая система не только идеализировала (идеологизировала)
реальность, перекрыв путь к ее научному объяснению и критическому осмысле­
нию, но и вульгаризировала саму идею, придав ей характер апологетического
оправдания реальности, каковой бы последняя ни была. В итоге мы пришли к
своеобразной социалистической мифологизации реальности, проделав путь, обрат­
ный тому, который был завещан марксизмом,- не от утопии к науке, а от утопии
к мифу. Если утопия имеет дело с идеей, которой нет аналога в реальности,
то миф наделяет реальность в любом ее качестве чертами и свойствами идей.
Только мифологическое сознание способно усмотреть в состоянии застоя и стагна­
ции признаки «развитого социализма».
Судить об идее социализма на основании только того, что существует в реаль­
ности (т. е. игнорируя ее теоретически выработанную модель), столь ж е неверно,
как и судить о реальности на основании одной лишь идеи. Важно видеть и у ч и­
тывать расхождение, различие между реальным социализмом и научной теорией
социализма, обусловленное конкретными обстоятельствами нашего исторического
развития. Лишь в этом случае открывается путь и к более адекватному научному
пониманию самой идеи социализма, и к пониманию существующ ей реальности,
возможного направления ее преобразования и развития.
Для научного социализма на сегодня нет более важного вопроса, чем вопрос о
том, почему на практике идея социализма была отождествлена с идеей тотального
государственного управления обществом, с повсеместным утверждением приоритета
институтов власти над всеми остальными общественными институтами. Но чтобы
ответить на него, необходимо достаточно ясно представлять и то, какой принци­
пиально новый тип общественности представлен теорией научного социализма,
с какого рода прогнозируемой и предвидимой социальностью связано возникновение
самого этого учения. Без этого разговор о социализме остается все тем же идео­
логическим прикрытием для самых различных манифестаций политической воли,
порой взаимоотрицающих друг друга. Ведь и сторонники перестройки и ее про­
тивники апеллируют к социализму. На социализм ссылаются «купцы» и «кавале­
ристы», товарники и антитоварники, сталинисты и антисталинисты, интернациона­
листы и националисты. Кто из них прав? Ответ на этот вопрос заключен не в отказе
от научной идеи социализма и не в игнорировании реальности, еще не во всем соот­
ветствующей этой идее, а в установлении сложной диалектической взаимосвязи того
и другого, в понимании непрямого, длительного и исторически постепенного харак­
тера их совпадения.
Н. В. ЛЮБОМИРОВА. Я думаю, что социализм —это не столько какой-то за ­
конченный тип общества, сколько особая историческая ситуация человека, с о ­
циально новая и по-своему уникальная (если речь действительно о социализме,
а не о том, что нам удобно считать таковым). Если посмотреть на социализм с
всемирно-исторической точки зрения (т. е . с позиции исторического материализма),
то новизна этого типа исторической жизни должна заключаться в соединении, со­
впадении в общественном сознательном бытии каждого человека революции и куль­
туры. Нормальным и обычным было разъ единенное, параллельное развитие двух
ведущих общественных процессов —революционных действий народных масс и
движения образования и культуры. Представление об одностороннем, абстрактном,
прозаическом и непоэтическом характере революционной борьбы, уничтожающем
все традиционные человеческие узы и властно срывающем покров с «ужасного
лика истины» (Шиллер), в той или иной стегени свойственно всем мыслителям до
Маркса. Не избежали этого революционного «антикультурного» сознания ни в од­
ной замахнувшейся на социализм стране. И если изображение революции в каче­
стве очередного нашествия гуннов есть злобная карикатура по отношению к любо­
му народу, то все ж е надо признать: народные политические движения и развитие
45,

наук, философии, искусства происходили во всей до сих пор идущей истории раз­
ными путями, разными настолько же, насколько разнятся между собой пути ма­
териального и духовного производства;
Как показано в ряде социально-философских трудов, главным социальным ито­
гом разделения материального производства на материальное и духовное стал но­
сящий исторический характер антагонизм м ежду общественной и личной жизнью
человека^ Возникло противоречие м ежду конкретно-исторической жизнью индивида
как среднего представителя класса, клана, слоя, профессии и им же, но как «чело­
веком человечества». А в житейском сознании сложилось устойчивое убеждение:
общество - это некий земной Бог, сила* находящаяся вне человека и всегда гос­
подствующая над ним.
Специфика критики этого убеждения, предлоя^енного в марксизме* заключается
в том, что оно оценивается не просто как идеалистическая иллюзия так и не на­
учившегося за историю мыслить ума* а как результат и объективная мыслитель­
ная форма определенных обстоятельств человеческой жизни. И это отнюдь не
прошлое, прошедшее. В специфических условиях действительности, а вовсе не в
головах и умных, и глупых идеалистов не отдельный человек оказывается само­
стоятельным субъектом, деятельным носителем той или иной всеобщей способно­
сти. Наоборот, эта отчужденная и все более отчуждающаяся способность, заклю­
ченная в тиски профессий, выступает как субъект, извне диктующий каждому
способы и формы его жизнедеятельности. Индивид как таковой стихийно* объек­
тивно и в строгом смысле материально превращается в раба, «токарный станок»,
по выражению Маркса, в «говорящее орудие» каких-то всеобщечеловеческих спосо­
бов деятельности. Парадокс, но в качестве субъекта выступает действительно все
человечество* а не отдельная «свободная индивидуальность». Именно эту ситуацию
предстояло преодолеть социализму (точнее, предстоит). В преодолении объектной
формы субъективности заключена идея социализма, если я правильно понимаю
этот тип гуманитарного сознания.
Социализму по историческому наследству достаются не просто система «ста­
рых» товарно-денежных отношений, не просто родимые пятна частной собствен­
ности и прочее, которые нуж но «суметь» увязать с общественной собственностью
и равенством. Программой такой увязки стали, скажем* нэп, экономика Венгрии,
Китая 70-х гг. и др. Но, помимо этого, социализму необходимо найти качественно
новый тип практики, основанный на принципиально ином характере связи челове­
ка с трудом. Труд должен был стать эквивалентом свободы. Вот что оказалось не
понятым (не переведенным в конкретную долгосрочную программу социально-эко ­
номической деятельности) не только авторами нашей пресловутой Административ­
ной Системы, но и многочисленными «зубрами», патриотами, подвижниками социа­
лизма в нашей стране*
Между тем история всех социально-практических поисков социализма в
XX веке показала: из общедемократических задач и требований перестройки эко­
номики —национализация индустрии, коллективизация мелкотоварного производ­
ства* повсеместное внедрение научной организации труда, качественное повышение
культурного уровня работников —собственно социализма еще не вырастает. Наши
многочисленные ростовские, московские, узбекские и прочие «дела» еще раз под­
тверждают: длительное манипулирование формами общественной собственности
без наполнения их соответствующим содержанием, манипулирование лишь с целью
аккумуляции материальных и трудовых ресурсов в чуждых работающему человеку
интересах —таково* по существу* мелкобуржуазное применение форм социалисти­
ческой организации хозяйства, становившееся фактом для всех серьезных ученых
сначала в конце 2 0 -х* потом в 30-х, 60-х годах и, наконец, сегодня.
Каков же вывод из этого по необходимости беглого «набега» в нашу социально-
экономическую практику? Перестройка вновь поставила перед человечеством идею
социализма как свою собственную историческую проблему» Это значит, что вновь,
как и в середине XIX в., как и в начале XX в., обострилось положение человека
в пограничной зоне. Сзади —тупик компромисса (вспомним судьбу Зубров), впере­
ди - кардинальный прорыв, риск неизвестности* Так что не сознание вновь перед
выбором, а бытие.
46

Ф. Т. МИХАЙЛОВ. О двоящ еШ я, Двойственном* йапОловйну стйхийно-сйонтан*
зом сознаний, бросающемся в краййость, ка& мне казкетСй* сказано верно, Приро­
ду этой ДВойствённОсти мы ДОЛжнЫ понять, вскрывая йсТОрйЗесййе йОрнй процес-
раЗвития советского общества второй полОвйны XX вёка. Только йа ЭТОМ пути
откроется ее тайна.
Сознание как способ отношенйя ЯЮдей к сёобму 6 ы$йЮ - сущёС¥вёнйёйшйй
иомент самого этого бытия. ИныМй Сйойамй, в самой ёуЩйобтй ёёОёй быТйё людей
рефлексивно. Но общественное производство именно срёдС¥ё й сШОСобов осущёств-
зения рефлексии, начиная ^уть лй не с нёОлйта* обоСОбйлОСЬ* стайб «чаСтйым»
зпдом производства - особой формой ДёМелЬнОСТй особых Групп Людей; ТОйвёо вёдв
и в духовном производстве, прй всей его обйсоблённос^й, йе исчезает свйёв сО все-
зш другими «частными» видамй труда й социальной ЖйЗйй» Ййи, ?очйёё: в Духов­
ном производстве реализуется вся целостность общественного бытйй* йо k специ­
фической форме духовно^практической й теоретической дёяТёльностй. И йМённо
з форме ее продуктов - йдей, представлений, верований* нравственных й эСтёТ'йчё-
:-кях эмоций и т. п. возникает перед нами реальность общёствёййого бытия, ёго
история. Однако целостность бытийного процесса непосредственно выражена йё й
rex или иных идеях, представлениях й т. д., а в укорененном Способе вОСпрОйз-
зодства человеческой общности, характерном для той йлй йной эпохи, о чём ужэ
говорилось.
И вот сегодня я читаю труды, описывающие шаг за шагом ход превращения
нэпа в политику внеэкономического Ограблений йрёстьййСтва* в тОржёСТйо продраз­
верстка во всех «укладах» и на всех уровнях хозяйственной йейзйй СтрайЫ; И мёня
не оставляет мысль: а ведь мы еще только констатйруём й обобщаем факты йсто-
рпи, двигаясь в тех объектйвных мыслительных формах* о перестройке которых
надо было бы и говорить прежде всего. Они-то й лежат в основе йерестроййй созна­
ния - осознания и изменения бытия. Осмыслить проблемы его перестройку сохра­
няя верность существующим объективным мыслительйым формам*- э'ТО значйт об­
речь себя на половинчатость. И збежать двойственности теоретйческого СОЗйанйя
^ожно, но лишь раскрыв сёкрёт расширенного воспроизводства того способа Соеди­
нения людей* каким мы все это время обеспечивали свое бытие^ Это Способ, при
котором м ежду производителем и потребителем* м ежду рабочей силой й Средства­
ми производства оказался аппарат власти. Будучи не производителем, не потребй-
телем, не экономически задействованным субъектом сферы обращений, ЗТот саашй
аппарат власти постепенно, незаметно для Других трансформировался во власть
шпарата. То есть в реальную внеэкономическую силу* Господствующую fio See*
сферах общественного производства. И именно его всевластию призваны положить
конец решения XIX партконференции* Все остальные
социальные субъекты Ока-
зались в этих условиях обреченными на репродуктивные функций* результатив­
ность которых не зависит от оценки потреблением, а только от оценки «показа­
телями» требований управления, ориентирующего всё и всех на формальный Зачет
выполнения плана по валу.
Но идеология уравнительного распределения, ставшая благодаря своему вопло­
щению в структуре общественных отношений основанием объективйо-мыСЯйтеЛь-
ных форм нашего бытия, вступив в противоречие с объективными потребностями
трудящихся, не вытеснила окончательно идёи социализма. Эта идеология, постоянно
п на всех уровнях сталкиваясь с глобальными тенденциями обобществления труда,
старалась предстать перед мыслящими субъектами под внешним обличьем комму­
нистических идей. Следует учесть и тот факт, что даж е идей утоййчёснОго социа­
лизма поддерживали земные надежды й веру ничем не сломленных энтузиастов
социальной справедливости. И для них социалистическая революция не заверш и­
лась. Но только не их опасаются те, кто во что бы то ни стало стремитей сохра­
нить власть своей формальной общности за псевдоклассовой, псевдосоциалистйче-
ской, лозунговой оболочкой. Эти-^то чувствуют свою обреченность лишь тогда, когда
речь заходит о радикальном изменения бытия, а не идеологии, не мифов.
Только мифы на то й мифы, чтобы сквозь их защитную оболочку прорывались
реальныё интересы и потребности людей. И не только в достаточно редких формах
позднего инакомыслия. Но повсеместно ^ в усиливающемся равнодушии, в карна-
47

вальыых формах иронии, в стихийно возникавших и мгновенно распространявших­
ся анекдотах и -т. п. Горькая самоирония массового сознания сплеталась, однако,
по вышеописанным причинам с самоубеждением в том, что и сейчас у нас не так
уж плохо, и было бы совсем хорошо, если бы было больше порядка. Отсюда и
двойственность массового сознания, отсюда и двоящ ееся сознание на всех его уров­
нях. Сознание как социальный процесс (ведь так ставит вопрос Н. В. Любомиро­
ва?) в своей двойственности выразило противоположности бытия.
Только фундаментальные исторические категории, в которых объективные про­
тиворечия бытия развиваются, упрямо не попадали «во внутрь» объективных мыс­
лительных форм. Но в теоретическом мышлении следует, видимо, опираясь имен­
но на них, выйти на единое основание противоречий исторического процесса я
прорвать границы объективных мыслительных форм. Тем самым не в наличном
бытии, а в его становлении найти исходное единство его противоположностей.
И хотя история после Маркса круто взялась реконструировать старые и конструи­
ровать новые категории, внося поправки в его представления о том, как и в какой
форме будет осуществляться разрешение основного противоречия истории (преды­
стории), но историческое содержание исходных ее категорий реализует себя и в
наши дни, и в нашей стране. Как? Да весьма противоречиво.
С одной стороны, тотальное обобществление собственности, осуществленное до
реального, «фактического» обобществления труда, не могло не обернуться «огосу-
дарствливанием собственности». О последствиях речь шла выше. С другой стороны,
реальное, бытийное включение всех социальных субъектов в общее дело производ­
ства жизни без и вне непосредственной зависимости от частных собственников,
на экспроприацию которых и была нацелена наша революция, создало объективи­
руемую в различных формах организации труда и общественных отношений ил­
люзию уже достигнутого обобществления труда. Здесь можно вспомнить и ударни­
чество, и разные формы безвозмездного труда, с неподдельным энтузиазмом совер­
шаемого, и повсеместный, объективно присущий общественным отношениям на
производстве «коллективизм», буквально пронзенный меткой иронией М. Ж ванец-
кого: труженики предприятий, учреждений, многих НИИ и т. п. столь дружно за­
няты, как главным своим делом, собраниями разного рода, подведением итогов
чисто формального соревнования, стенгазетами, распределением заказов на продо­
вольственные и промышленные товары для сотрудников, что собственно производ­
ственная деятельность их выглядит лишь внешним поводом, но отнюдь не содер­
жанием и целью их производственных отношений. Моментом, частью, стороной
самого бытия стала сама эта иллюзия.
Потребовались титанические усилия хорошо роющего старого крота - истории,
чтобы десятилетиями застоя подрывать и, наконец, подорвать основу данной иллю­
зии. Но тут же возникли новые проблемы, отражающие то же самое реальное
противоречие общественного разделения труда в условиях его реального обобществ­
ления. Но и сегодня до него никак не может (или не хочет?) докапываться наша
теоретическая мысль. Например, как перевести на рельсы самоокупаемости и са­
мофинансирования хозяйство, управляем ое ведомствами «от имени» над хозяйст­
вом пребывающего собственника всех главных и основных средств производства?
Сознание наше и впрямь двойственно. Ибо движется по двойному пути реаль­
ной антиномии бытия: отражая беспокойство субъектов социальной активности п е­
ред лицом неминуемых фундаментальных преобразований, в то же время сохраняет
верность наличным, вполне объективным мыслительным формам застоя.
В. И. ТОЛСТЫХ. Понять действительность, чтобы ее переменить, переделать —
значит, изменить мой (и общества в целом) взгляд на условия моей (других лю­
дей) жизнедеятельности и, стало быть, сделать меня, равно как и всех других
членов общества, авторами своего сознания, освободиться и в духовной сфере от
чисто номенклатурного, административно-командного способа управления обществом.
Гласность показала, что людям, вчерашним «винтикам», есть что сказать по по ­
воду себя и условий своего бытия. Социализма станет больше, и он существенно
изм енится в своем качестве, если превратится в «действительное движение»
(К. Маркс) непосредственных участников общественного производства, свободно и
самостоятельно выбирающих «наилучший вариант» своего социального развития.
43

Социальные проблемы экологии
П. Н. ФЕДОСЕЕВ
Всемирная история подходит к концу XX века, завершается второе
тысячелетие нашей эры. Но род человеческий живет не две тысячи, а бо­
лее двух миллионов лет. И ныне мы вынуждены признать, что в двадца­
том веке антропогенное воздействие на природу принесло ей вреда и
истощения несравнимо больше, чем за все двадцать тысяч с лишним ми­
нувших столетий человеческой истории. Экстраполяция этой разрушитель­
ной экологической динамики грозит в перспективе деградацией природы
п человека, экологической катастрофой не только в отдельных регионах,
но и н а всем земном шаре.
Уместно напомнить в этой связи предупреждение крупнейшего совет­
ского ученого П. JI. Капицы. «При изучении этих глобальных проблем,—
писал он,—у же давно было обнаружено, что обычные количественные
показатели, характеризующие динамику этих процессов, описываются
геометрической прогрессией и математически по Бремени выраж аю тся
экспоненциальной функцией. Характерной чертой таких процессов яв­
ляется то, что в конечном итоге они приводят к такому ускорению в
развитии процесса, что это приобретает характер взрыва»
Взаимодействие человека с природой на протяжении всей истории со­
ставляло не только основу существования человечества, но и определяло
в значительной мере пределы и возможности общественного прогресса.
В наше время экономическое и социальное развитие в мире пришло в
явное противоречие с ограниченными ресурсовоспроизводящими и жизне­
обеспечивающими возможностями биосферы. Истощаются естественные
ресурсы суши и океана, происходит техногенное нарушение биогеохими-
ческих круговоротов вещества, загрязнение всех составляющих природ­
ной среды, деградация экосистем; безвозвратна потеря различных видов
растений и животных. Вследствие загрязнения окружающей среды и
пищевой продукции в последние 30—40 лет в развитых странах мира
резко возросло количество заболеваний, связанных с промышленными
выбросами. Перевод экологически вредных производств в развивающиеся
страны наносит ущерб здоровью местного населения и ухудшает состоя­
ние мировой экосистемы.
Большую угрозу таит в себе (при отсутствии надежных мер безопас­
ности и контроля) развитие атомной энергетики, химической промыш­
ленности, бактериологических экспериментов и других направлений нау­
ки, техники и технологии, могущих причинить неисчислимые бедствия
для человечества и окружающей его среды. З а последнее время беспо­
койство специалистов и общественности вызывает возможное негативное
влияние на здоровье человека электромагнитных излучений, связанных со
стремительным развитием новых технологий.
1 К а п и ц а П. JI. Эксперимент, теория, практика. М., 1981, с. 422.
3 Вопросы ф илософ ии, No 4
49

Нарастающая тревога за настоящее и будущее человечества охваты­
вает все более широкие круги мировой общественности. Проблемы пре­
дотвращения опустошительного экологического кризиса, наряду с задача­
ми устранения угрозы мирового ядерного смерча, выдвигаются в центр
внимания международных и национальных научных организаций и уч­
реждений. Это поистине главные проблемы выживания и развития чело­
веческого рода, его исторической судьбы.
Экологическая безопасность как острейшая глобальная проблема не
может рассматриваться обособленно от других глобальных проблем и
мыслима лишь в общей системе всеобъемлющей международной безопас­
ности. Происходящая в СССР революционная перестройка всех сторон
общественной жизни в интересах человека, выдвижение советским руко­
водством во внешней политике на первый план таких основополагающих
идей, как разоружение, co-развитие, сотрудничество в условиях прочного
мира, дали мощный импульс активизации поисков мировой обществен­
ностью решения всего комплекса глобальных проблем. Упомяну, что со­
стоявшаяся в 1988 г. в Советском Союзе очередная конференция Пагуош-
ского международного движения ученых, родившегося в борьбе против
ядерной угрозы, ознаменовала решительное включение в орбиту их дея­
тельности таких направлений, как охрана окружающей среды, преодоле­
ние экономической отсталости, нищеты и голода. Возрастающее содейст­
вие в исследовании этих проблем оказывают Организация Объединенных
Наций, ЮНЕСКО и другие межгосударственные и неправительственные
международные организации. Так появилась и разрабатывается Между­
народная биосферно-геосферная программа, рассчитанная на выполнение
в предстоящие 90-е годы. В подготовке программы участвуют и советские
ученые. Сейчас появляются подкрепляющие и конкретизирующие ее
соответствующие национальные программы.
Во многих странах научные организации и учреждения в области об­
щественных наук пришли к заключению о необходимости осуществления
наряду с этой Международной биосферно-геосферной программой парал­
лельной и сопряженной с ней Международной гуманитарной экологиче­
ской программы, цель которой —выяснение воздействия производственной
деятельности на природные циклы и окружающую среду, а также основных
направлений реакции человечества на глобальные экологические изменения.
В течение последних двух лет под эгидой Международной федерации
институтов перспективных исследований, Международного совета со­
циальных наук, связанного с ЮНЕСКО, и Университета Организации
Объединенных Наций была проведена серия международных научных
конференций в США, Китайской Народной Республике, Швеции, Польше,
Аргентине, Канаде и Японии, в результате которых определились конту­
ры и приоритеты Международной программы, получившей название «Че­
ловеческое измерение глобальных изменений», или, как у нас ее называ­
ют, «Человечество и глобальные экологические изменения». Эту про­
грамму активно поддержали ЮНЕСКО, ЮНЭП и ряд других междуна­
родных организаций.
В сентябре прошлого года мне и академику Гвишиани Д. М. довелось
участвовать в работе токийской конференции, обсуждавшей основные на­
правления Международной гуманитарной экологической программы.
В представленных к конференции материалах и в выступлениях ее уча­
стников были наглядно показаны растущие масштабы и опасности уве­
личения концентрации углекислого газа в атмосфере с угрозой потепле­
ния климата планеты, обеднения озонного слоя земли, опустынивания и
обезлесения, сокращ ения биологического многообразия живого мира, за­
грязнения окружающей среды и других глобальных и региональных эко­
логических изменений вследствие преобразования и расточительного ис­
пользования современной промышленной цивилизацией материальных и
энергетических ресурсов планеты.
50

В рамках намечаемой социально-экологической программы предпола­
гается рассмотреть, с одной стороны, влияние на глобальные изменения
многообразных процессов в обществе, взаимодействующих в его жизне­
деятельности потоков материи и энергии (с применением моделей, учи­
тывающих демографические хар актеристики общества, потребление и
производство, использование минеральных ресурсов, накопление отходов
и т. д .) . С другой стороны, изучаются реакции человечества на глобаль­
ные экологические проблемы. Речь идет о выработке стратегии и принци­
пов социально-экономического развития, принятии решений в области
природопользования, создании новых материалов и технологий, анализе
альтернативных подходов экологической политики, развитии экологиче­
ского образования и воспитания. Предусматривается комплексное изуче­
ние этических, психологических , правовых и институциональных аспектов
человеческой деятельности в условиях глобальных изменений.
В декабре прошлого года в Испании состоялась Генеральная ассамб­
лея международного совета социальных наук, который объединяет 15 меж­
дународных ассоциаций обществоведов, в том числе специалистов в об­
ласти экономики, социологии, юридических наук, политологии, междуна­
родных отношений, антропологии, психологии, экономической географии
и ряда других направлений.
На заседании главным стал вопрос об участии этих ассоциаций в
международной программе «Человеческое измерение глобальных измене­
ний». Было принято обращение к соответствующим национальным ассо­
циациям и обществам активизировать социально-экономические исследо­
вания в масштабах каждой страны, а также на основе региональной и
международной кооперации. В организационно-методологическом плане
подчеркнута необходимость расширения междисциплинарных исследова­
ний и сотрудничества между естественными, техническими и обществен­
ными науками.
»
*
*
В сопоставлении с активностью международных организаций в обла­
сти экологии состояние этой деятельности в нашей стране не может
нас удовлетворить. Особенно отстает разработка гуманитарных аспектов
экологии. Не развивалось деловое международное сотрудничество общест­
воведов по этим проблемам. Обстановка международной военно-политиче ­
ской конфронтации оказывала влияние и на эту область науки. Казалось,
что угроза экологического кризиса касается лишь капиталистического
мира, а социализм легче и проще решает возникающие экологические
проблемы. Опыт западной социальной экологии по существу не изучался.
Недооценка экологической опасности в социалистическом обществе сдер­
живала развитие социально-экономических исследований. В 1978 г. АН
СССР и Советским комитетом за европейскую безопасность и сотрудни­
чество при содействии Комиссии по делам ЮНЕСКО была издана книга
«Социальные проблемы экологии». З а истекшее десятилетие опубликова­
но немало статей и книг по этим вопросам, однако пока не удалось ор­
ганизовать целенаправленные социально-экологйческие исследования и
не получено значительных результатов.
Это в какой-то мере сказалось и на содержании разрабатываемой
Программы биосферных и экологических исследований, проект которой
широко обсуждался на собрании Академии наук в декабре 1988 года.
В общих установках проекта справедливо подчеркивается, что деятель­
ность человечества превратила биосферу в систему «природа-общество».
Прежде всего обращается внимание на изучение закономерностей функ­
ционирования биосферы как системной целостности образующих ее эко­
систем и природохозяйственных отраслей различного масштаба от ло­
кального до глобального. При этом крайне важна разработка математиче­
3*
51

ских моделей природохозяйственных систем. Важнейшим направлением
в этой группе исследований являю тся: эволюция биосферы, энерго-и
массообмен в биосфере, взаимовлияние атмосферы и океана, биологиче­
ские аспекты охраны природы, химия биосферы, методология системных
исследований и математического моделирования биосферных процессов,
геоэкоинформатика. Достаточно убедительно предупреждается, что изме­
нения окружающей среды порождают опасность для выживания челове­
чества, дл я здоровья современного и будущего поколений, для развития
хозяйства к ак основы экономического благополучия. Обосновывается не­
обходимость развития новой сложной социально-экологической сферы
научных исследований —экологии человека, более или менее ясно обо­
значены основные экономические аспекты экологии. Однако в общей кон­
цепции программы и ее блоках гуманитарные проблемы не нашли доста­
точно полного отражения и затронуты, по существу, вскользь. Экология
человека сводится лишь к адаптации человеческого организма к измене­
ниям окружающей среды и к приспособлению жизни в экстремальных
условиях —в космосе, в Арктике и т. д. Социальные проблемы экологии
специально выделены лишь в блоке «Методология системных исследова­
ний и математического моделирования биосферных процессов». Весьма
скупо обозначены правовые, организационно-управленческие, психологи ­
ческие и культурно-этические аспекты охраны окружающей среды и
природопользования. Опубликованные в «Вестнике АН СССР» (No 11 за
1988 г.) комментарии к концепции отчасти восполняют эти пробелы, но
в целом в этих аспектах концепция программы нуждается в существен­
ной доработке. Следует также заметить, что слабо представлены в ра­
бочих группах по разработке концепции программы, ее основных разде­
лов специалисты в области социально-гуманитарных наук.
Представляется, что следовало бы конкретизировать концепцию про­
граммы по таким направлениям.
Во-первых, это —гуманизация техносферы с учетом ее возрастающе­
го воздействия на природу и человека. Речь идет не только о том,
чтобы сделать ее экологически безопасной, но и о том, чтобы создать
средства и устройства, способные компенсировать тот ущерб, который у же
нанесен природе. К ак сочетать рост индустриальной мощи с сохранением
окружающей среды? —такова намечаемая в Программе общая установ­
ка научного поиска. Сюда включается разработка альтернативных ва­
риантов технологической стратегии природопользования в энергетике,
промышленности, на транспорте, в сельском хозяйстве, лесном хозяйст­
ве, градостроительстве и других важнейш их отраслях народного хозяйст­
ва, обеспечивающих охрану природной среды от антропогенных воздейст­
вий физического, химического и биологического характера. Это далее —
выявление перспективных направлений уменьшения энерго-, материало-
и водоемкости производств, комплексного использования естественных
сырьевых ресурсов, утилизации производственных отходов путем внутри-
и межотраслевого оборотного их использования. Особую важность приоб­
ретает создание новых материалов взамен истощающихся ресурсов при­
меняемых ныне веществ, все более широкое использование возобновляе­
мых энергетических ресурсов.
Техносфера, к ак и биосфера, это система, хотя во многом бессистем­
ная. И она недостаточно изучена и построена именно как система. Вза­
имосвязь, пропорциональность и сопряженность ее компонентов, круго­
оборот потоков вещества и энергии во взаимодействии с природой,
размещение производительных сил пока далеки от рациональности. Здесь
ведомственность и командно-бюрократические методы руководства де­
зорганизуют систему не меньше, чем в отношении экономики и природо­
пользования. На собрании Академии наук СССР академики Б. Е. Патон
и Б. Н . Ласкорин достаточно убедительно говорили об экологических
требованиях к технологии. Речь шла о создании замкнутых, безот­
52

ходных циклов производств, о разработке экологически чистых, безвред­
ных технологий. Важной задачей остается создание методов и средств
очистки промышленных и транспортных выбросов.
Развитие техносферы как системы должно прогнозироваться и пла­
нироваться в человеческом измерении при широком обсуждении возни­
кающих здесь проблем.
В этой связи следует подчеркнуть, что разрабатываемая ГКНТ СССР
и Академией наук СССР комплексная программа научно-технического
прогресса должна быть по-настоящему комплексной в человеческом и з­
мерении —не обычным рабочим материалом для Госплана и других ве­
домств, а достоянием общественности, которая могла бы ее критически
рассмотреть и оценить. Техносфера промышленного и сельскохозяйст­
венного производства, энергетики, транспорта и коммунального х озяйст­
ва, особенно в условиях роста урбанизации —это тоже окружающая
среда, притом такая, через которую человек воздействует на природу и
вместе с тем подвергается ее воздействию.
Трагедия в Чернобыле, происшедшие аварии на атомных электростан­
циях в Англии и США, катастрофа на американском химическом заводе
в Индии, многочисленные случаи сбоев в технике в различных странах
мира, кислотные дожди и парниковый эффект служат грозным напоми­
нанием человечеству о возможности тягчайших и опустошительных бедст­
вий, которые могут стать реальностью при недостаточном контроле за
использованием и развитием современных могущественных производи­
тельных сил.
Сейчас раздается немало справедливых нареканий против технокра­
тических умонастроений, когда игнорируется отрицательное влияние
промышленных и энергетических сооружений на человека и природу.
Вместе с тем неприемлемым надо считать и антитехнические настроения
и взгляды. Нельзя не считаться с диалектикой истории человеческого
прогресса. Человечество не может жить и развиваться без воздействия
на природу через созданные им орудия производства. А избежать отри­
цательных последствий технического прогресса, решить проблему его эко­
логической безопасности можно лишь на основе развития и использова­
ния новейших достижений науки и техники, Только на этом пути можно
создать условия для сохранения окружающей среды и тем самым обес­
печить дальнейшее развитие цивилизации. Иной возможности нет и не
предвидится. А это означает, что гуманистическая направленность разви­
тия науки, техники и технологии должна стать категорическим импера­
тивом.
Во-вторых, это —проблемы урбанизации и размещения производи­
тельных сил с учетом рационального расселения и оптимального удовле­
творения требований охраны здоровья, материальных и духовных запро­
сов населения.
Острейшей стала проблема растущей скученности промышленных
предприятий и населения в больших городах при крайней недостаточно­
сти и запущенности коммунальных сооружений и служб, отсутствии ми­
нимальных гигиенических условий для жизни и здоровья жителей целых
мегаполисов, количество которых увеличивается, особенно в развиваю ­
щихся странах.
Перекосы в демографической ситуации в различных регионах и го­
сударствах мира, опережающий рост населения в наиболее слабо развитых
странах обостряют социально-экономические и экологические проблемы.
В результате стихийного размещения производительных сил, зача­
стую под давлением корыстных интересов каких-либо ведомств или со­
циальных групп, создаются особо неблагоприятные для здоровья населе­
ния ситуации в окружающей среде.
Систематической должна стать работа по выявлению наиболее опас­
ных и уязвимых в экологическом отношении регионов. Тяжелые уроки
53

Байкал а и Арала повелительно требуют своевременного реагирования
на усложняющиеся экологические ситуации. Кстати сказать, по предло­
жению ООН и ЮНЕСКО Международный совет социальных наук и вхо­
дящие в него ассоциации участвуют в разработке экологической про­
граммы по Амазонке. В течение последних лет свыше десятка исследо­
вательских групп изучало различные стороны развития этого региона:
географические, биологические, социальные, правовые, культурно-быто­
вые. Дело в том, что громадный регион этой мощной водной артерии
Америки подвергся буквально промышленному разбою, что привело к за­
грязнению ее бассейна, истреблению лесов и создало невыносимые усло­
вия для жизни туземного населения. Заслуживают внимания предложе­
ния, чтобы в каждой стране составлялись и публиковались карты с
обозначением экологически нездоровых регионов, которые затем своди­
лись бы в мировой экологический атлас.
В этой связи можно напомнить, что более полутораста лет назад Рос­
сийская Академия наук направила в Бразилию экспедицию во главе с
академиком Ламсдорфом, которая дала тогда подробнейшее описание
природы, населения и культуры этой страны, в том числе и в районах
Амазонки. Материалы экспедиции долгое время без движения лежали в
архивах —они составляют несколько томов, сейчас подготовлены к печати
пока первые три тома. Интересно было бы сопоставить, что произошло
в этом регионе за полтора века, как изменилась окружающая человека
среда. Несколько лет назад по этим вопросам велись переговоры с бра­
зильскими властями, но тогда они не дали результатов. В нынешних ус­
ловиях, вероятно, можно было бы договориться о проведении совместной
работы с бразильскими учеными в этом направлении.
В специальный круг вопросов следует выделить гуманизацию аграрно­
промышленного комплекса, предупреждение опаснейших последствий хи­
мического и бактериологического загр язнения почвы, растительности,
водоемов, отравления продуктов питания. В концепции Программы и
комментариях к ней довольно много внимания и места отведено экологии
сельскохозяйственного производства. Хотелось бы только подчеркнуть,
что аграрно-промышленная деятельность непосредственно затрагивает
каждого человека, от ее характера и результатов в решающей мере за­
висит жизнеспособность человеческого рода.
Справедливо обращается внимание на упорядочение и достижение
безопасности применения химических средств в сельскохозяйственном
производстве, на обеспечение воспроизводства почвенной органики, наи­
более полного оборота веществ между растениеводством и животноводст­
вом. Большие надежды возлагаются на биотехнологию и особенно ген­
ную инженерию, открывающую возможность коренного улучшения гене­
тических структур и выведения сортов растений, устойчивых к болезням
и вредителям.
Следующее направление составляют экономические и правовые стиму­
лы и принципы природопользования. Это прежде всего разработка ме­
тодов экономической оценки природных ресурсов и строгое соблюдение
условий природопользования. Долгие годы добивались ученые введения
платы за использование природных ресурсов и восполнения ущерба за
загрязнение окружающей среды. Но пока плата за ресурсы природы и
штрафы производились в конце концов за счет государства. Экономи­
ческий механизм экологии не срабатывал. Плохо выполнялись и законо­
дательные акты по различным аспектам охраны окружающей среды.
В условиях перехода предприятий на хозрасчет и самофинансирование
экономические рычаги природоохранной деятельности могут стать весь­
ма эффективными. В связи с этим важное значение приобретает развитие
методов определения экономической и социальной эффективности произ­
водства, в полной мере учитывающих экологические, эколого-экономиче -
ские и эколого-соцйальные последствия производственной деятельности.
54

Составным элементом формирования правового государства должно стать
совершенствование научных основ природоохранного законодательства,
регламентирующего природопользование предприятий, отраслей и от­
дельных граждан. И главное в этом отношении —обязательное выполне­
ние требований экологического права.
И, наконец, последнее: повышение экологической культуры, осуществ­
ление всеобщего и непрерывного экологического образования и воспита­
ния всего населения. Любая большая общественная программа, особенно
такая, как экологическая,—это не только расписание работ, но и миро­
воззрение, человеческая установка. Выполнение ее во многом зависит от
того, насколько она обоснована и как принята народом. Отсюда и зна­
чимость проблемы формирования экологического сознания и поведения.
Велики роль и ответственность науки, литературы и искусства в форми­
ровании экологической этики и эстетического отношения к окружающей
среде как неотъемлемой части общечеловеческой культуры.
Человек оказывается одновременно и источником и жертвой неблаго­
приятных экологических изменений. Главное состоит в том, чтобы чело­
веческий фактор стал разумным регулятором экологических процессов,
обеспечивающим их устойчивость.
В связи с этим вырастает в серьезную задачу оптимизация потреби­
тельских ориентаций с учетом возможностей биосферы и всестороннего
развития человека, сохранения здоровых жизненных условий и эстети­
ческих качеств окружающей среды. Сюда же имеет смысл отнести и раз­
работку проблемы ценностных ориентаций социально-экономического
развития, без решения которой теряется смысл всей исследовательской
работы по социально-экологической проблематике. А это требует проду­
манной экологической подготовки специалистов в области общественных
и естественных наук, связанных с разработкой проблем научно-техническо ­
го прогресса. Необходима и профессиональная подготовка определенного
контингента специалистов по охране окружающей среды, владеющих ин­
формацией, знаниями и методами в области природоохранной деятельности.
Секция общественных наук Президиума АН СССР, обсуждая вопро­
сы дальнейшего развития социально-экологических исследований, при­
знала необходимым создать дл я этих целей комиссию обществоведов, ко ­
торая могла бы стать секцией общеакадемической рабочей группы по
выработке единой Программы биосферы и экологии. Т ак ая комиссия
могла бы содействовать активному включению гуманитарных исследова­
тельских учреждений, обществ и ассоциаций в разработку международ­
ной социально-экологической программы. Мы считаем эту работу важной
сферой международного научного сотрудничества по глобальным обще­
человеческим проблемам.
Общечеловеческий характер проблем, связанных с научно-техниче ­
ским прогрессом и охраной окружающей среды, уже более сотни лет
назад подчеркнул Ф. Энгельс, отмечая неблагоприятное воздействие про­
мышленности и земледелия на природу, аварии и несчастные случаи на
производстве и транспорте. «Если человек,—предупреждал он,— наукой
п техническим гением подчинил себе силы природы, то они ему мстят,
подчиняя его самого, поскольку он пользуется ими, настоящему деспо­
тизму, независимо от какой-либо социальной организации» 2.
Социально-экологическая сфера затрагивает самым непосредственным
образом интересы всех народов земли. Развитие нового мышления в меж­
дународных отношениях открывает перспективы для продуктивного со­
трудничества в природоохранной деятельности. На наш взгляд, назр ела
необходимость активизировать работу в области международного эколо­
гического права, повышать роль и действенность этой важной отрасли
правового регулирования глобальных проблем.
2 Маркс К, иЭнгельсФ, Соч., т. 18, с. 30 3 -304 .
55

В основу всей исследовательской деятельности важно положить прин­
цип, согласно которому человечество и природа — не внешние по отно ­
шению друг к другу, а органически связанные подсистемы единой гло­
бальной системы. При таком подходе можно выделить проблемы, реше­
ние которых даст возможность достичь в перспективе оптимального
взаимодействия природы и общества, разумного сочетания экономики и
экологии.
Интересы всех народов требуют добиваться того, чтобы материально-
технические ресурсы и интеллектуальные силы, которые ныне затрачи­
ваются на изготовление средств разрушения природы и человекоистреб-
ления, все более направлялись на охрану окружающей среды, на обес­
печение всесторонней безопасности и развитие человека.
В современном взаимосвязанном и взаимозависимом мире решать
экологические, как и другие глобальные проблемы, можно лишь усилия­
ми всех стран и народов, при посредстве активной деятельности мирово­
го научного сообщества.
Новые возможности открывает организация международных космиче­
ских исследований околоземного пространства в целях охраны окружаю­
щей среды. Это —важнейшая примета гуманизации мирового научно-
технического прогресса и международных отношений. «Особую важ ­
ность,—к ак
подчеркнул М. С. Горбачев,—представляет организация
глобальной, охватывающей всю планету системы наблюдения и контроля
окружающей природы в интересах решения проблем экологии. А это
тоже огромнейшая общемировая проблема» 3.
В заключение хотелось бы высказать пожелание о необходимости
привлечь к этой работе, кроме академических научных учреждений, ши­
рокую сеть наших научных обществ и ассоциаций, которые могут вне­
сти большой вклад в разработку национальной экологической программы
и соответствующих разделов международных программ по проблемам
экологии, а также в пропаганду экологических знаний.
Следовало бы поручить институтам научной информации по общест­
венным наукам, системных исследований периодически давать аналити­
ческие обзоры результатов исследований и публикаций по экологии как
в нашей стране, так и в зарубежных государствах, накапливать базу эко­
логических данных и знаний. Это весьма важно и для дальнейшей раз­
работки биосферной и экологической Программы, и решения неотложных
проблем охраны окружающей среды.
Борьба за сохранение и оздоровление среды обитания человека приоб­
ретает в условиях перестройки, в обстановке широкой гласности всена­
родный характер. Предстоит преодолеть множество препятствий и труд­
ностей, решить сложные проблемы, требующие нередко приостанавливать
строительство многомиллиардных по стоимости предприятий и гидротех­
нических сооружений, закрывать уже созданные во избежание загрязне­
ния и ухудшения естественных условий человеческой жизни и деятель­
ности. Требуется разработка стратегии научно-технического прогресса и
социально-экономического р азвития с учетом ее экологической (по сути
своей —гуманистической) направленности. Всемерное развитие социаль­
ной экологии —важнейшее звено в решении этих задач.
3 «Правда», 18.01.1989 .

НАУКА И ГОСУДАРСТВО^
От редакции. С 1 по 9 августа 1989 г. в Гамбурге и Мюнхене (ФРГ) по решению
Отделения истории науки Международного союза истории и философии науки
(ОИН/МСИФН) состоится XVIII Международный конгресс по истории науки на
тему «Наука и государство».
Подготовка и проведение конгресса должны способствовать укреплению и рас­
ширению международных связей советских философов и историков науки, пропаган­
де достижений отечественных исследований в области истории и философии есте­
ствознания и техники, а также создать необходимые условия для конструктивного
влияния на основные направления д еятельности ОИН/МСИФН. Учитывая все это,
редакция журнала открывает специальную рубрику, в которой предполагает публи-
ковать материалы по тематике конгресса.
Советская наука
и бюрократическая система:
грани взаимодействия
С. Г. КАРА -МУРЗА
В нынешнем кипении общественной мысли в стране, при очевидном
нарастании остроты дискуссий по политическим и социальным вопросам
все слабее звучит тема науки. Действительно, от ее состояния, опреде­
ляющего саму возможность завтрашнего выполнения почти всех наме­
ченных программ, сегодня все же непосредственно не зависит кар диналь­
ный выбор путей развития. Сама жизнь определяет приоритеты для
наших интеллектуальных и душевных усилий. Нам прежде всего надо
понять то общество, которое мы взялись перестраивать, чтобы определить
и новые идеалы, и пути продвижения к ним. И сейчас мы обращаемся
к делам науки потому, что ее деформации и раны, нанесенные общест­
венными механизмами, многое об этих механизмах говорят.
Наука —одно из наших ценнейших национальных достояний, и не­
просто выполнить функции аналитика, наблюдающего болезненный экс­
перимент, который поставила над ней наша история. Но из таких экс­
периментов надо извлекать максимум знания.
Советская наука сформировалась, пережила периоды блестящего рас­
цвета, застоя и упадка в условиях специфического идеологизированного
и всепроникающего бюрократизма. Накопив значительный запас знаний
об «анатомии» и особенностях научной деятельности, науковедение пред­
лагает нам его как реактив для изучения патогенного действия бюрокра­
57

тизма. Исследование феномена бюрократизма приобретает фундаменталь­
ное и глобальное значение. Д ля нас же оно стало крайне актуальным,
ибо создание в общественном сознании нового образа социализма во
многом осуществляется путем отрицания образа бюрократизма —также
создаваемого весьма поспешно. Плачевное состояние общественных наук
выдвинуло на передний план публицистов, которые уже в силу профес­
сионального видения задачи склонны пропагандировать упрощенные эмо­
ционально эффектные модели. Входя в резонанс с общественными на­
строениями, такие модели могут стать разрушительными. Чего стоит,
например, настойчиво внедр яем ая в сознание идея, что бюрократизм
локализуется в бюрократии —социальной группе служащих, причастных
к управлению! А разве не приходится наблюдать, как беззаветный и ис­
кренний критик Сталина в своих рассуждениях и выводах воспроизводит
свойственную сталинизму структуру мышления и аргументации?
В результате «линия фронта» в перестройке далеко не всегда проходит
по линии реального противостояния.
Прежде чем «поверять бюрократизм наукой», надо сделать несколько
утверждений относительно ее истории, чтобы объяснить ряд парадоксов.
Они возникают, если пытаться вывести причинно-следственные связи
между социокультурной обстановкой и состоянием науки, не разворачи­
вая процесс во времени. Вспомнить о странностях нашего пути разви­
тия науки полезно хотя бы потому, что сейчас мы отвергаем многие
«приведшие к застою» принципы, которые в иных исторических услови­
ях как раз и создали благоприятные условия для научной деятель­
ности.
В отличие от капиталистических стран советская наука с самого на­
чала была практически полностью поставлена вне товарно-денежных от­
ношений и развивалась при отсутствии частной собственности на научно-
техническую информацию. Это благоприятное для реализации науки как
«всеобщего труда» условие было использовано далеко не полностью,
но все же сыграло большую роль. Для решения крупных проблем можно
было быстро привлечь всех нужных ученых, они были «общенародным
достоянием».
Плановое хозяйство и экономический волюнтаризм позволяли идти на
нарушение закона стоимости, стимулировать разработку и освоение до­
рогой новой техники при наличии в стране очень дешевой рабочей силы.
В 20—30-е годы большие средства были выделены на реализацию многих
крупных научно-технических программ, предложенных русскими учены­
ми и «замороженных» царским правительством. Д ля старой научной
интеллигенции это послужило важным стимулом отказаться от эмигра­
ции, остаться в разоренной стране и разделить все тяготы восстанови­
тельного периода (а порой и тяжесть репрессий).
Следует считать поразительным успехом Советской власти, а вовсе не
естественным и тривиальным событием тот факт, что в стране удалось
обеспечить преемственность в развитии науки, соединить патриотическую,
но идеологически враждебную большевикам старую научную интеллиген­
цию и революционную молодежь с ее крайними взглядами по отношению
к старой культуре. Отдавая должное ленинской политике, в которой
чувствуется личность человека науки, надо учесть и особое душевное
состояние интеллигенции, которая восприняла революцию как неизбеж­
ное и трагическое следствие многовекового угнетения народа и испытала
катарсис при виде революции.
Своеобразной и смелой была организационная политика в науке в
20-е годы, прежде всего идея сделать Академию на ук ключевой частью
Есей будущей системы, хотя в 1917 г. Академия насчитывала немногим
более 100 научных работников. Но именно такая консервативная по сво­
ему укладу организация, как Академия, могла собрать старые кадры и
уберечь развивающуюся науку от давления жгучих сиюминутных про­
58

блем. Автономия науки обеспечивалась созданием находящейся под по­
кровительством верховной власти научной аристократии с непререкае­
мым авторитетом в своей области \
В принципе такой уклад уж е не соответствовал внутренним потреб­
ностям науки первой трети XX в. Но это компенсировалось уникальным
сочетанием факторов: огромным душевным подъемом и энтузиазмом,
молодостью организаций, притоком в науку молодежи, быстрым разви­
тием страны и сохранившимся еще потенциалом тесных связей русских
ученых с мировым научным сообществом. Это был героический период
советской науки, облик которой определялся организациями харизмати­
ческого типа.
Уже с конца 20-х годов общий социокультурный фон, однако, изме­
нился. В обществе утвердилась административно-командная система со
специфическими нормами, стилем и да же мироощущением, которую мы
условно называем сталинизмом. Мы не будем говорить здесь о трагиче­
ских результатах действия этой системы, в том числе в отношении
науки. Наша тема — обыденное влияние бюрократизма. Надо сразу отме­
тить важную особенность этого бюрократизма: он не носит антисциентист-
ского характера, он в высшей степени технократичен и стремится ин­
тенсивно интегрировать науку в свою систему, при этом неизбежно огра­
ничивая и травмируя науку, а иногда и обрезая ее наиболее выдающиеся
побеги 2.
В разных подсистемах общества одни и те же процессы происходят
со сдвигом во времени и в разном ритме. В науке «институционализация
харизмы» (по выражению М. Вебера) произошла лишь в 50-е годы
(война — особый период в жизни нашего общества). Академия наук с ее
иерархической структурой хорошо вписалась в бюрократическую систему,
которая вообще склонна абсолютизировать монополию на истину носите­
лей высших статусов. К научному авторитету приходилось все чаще при­
бегать, чтобы освятить именем науки тот или иной сомнительный соци­
альный или технический проект.
Может вызвать удивление, что в 50—60 -е годы, когда в науке утверж­
далась и доводилась до совершенства административно-командная систе­
ма, как раз и были достигнуты известные всему миру блестящие научно-
технические результаты (1957 г .— год спутника!). Но если разобраться,—
это результаты тех программ, которые были начаты и сформированы в
«героический период» . А плоды идей и действий 50—60 годов созрели в
70-е годы, которые мы называем периодом застоя.
В этот период исчерпали свои возможности факторы, которые ком­
пенсировали подавляющее действие на науку бюрократизма как органи­
зационного уклада и как особой культуры. Организации состарились,
со сцены сошло поколение ученых, воспитанных в «героический период»,
харизматические отношения вытеснились конформизмом. Планирование
из средства сознательного формирования новых структур превратилось в
фактор консервации научной тематики и научных статусов.
Осмысление этих проблем и сложный, противоречивый процесс пере­
стройки в науке — вот суть периода, который начался в 1985 г. Думаю,
1 Такое положение не защищает от ударов верховной власти. Однако попытки
внедрить в научное сообщество аналоги идеологизированных государственных струк­
тур (ВАРНИТСО) натолкнул ись на сил ьное сопр отивление.
2 Сейчас некоторые авторитетные писа тел и и публицисты , стремясь, видимо,
облегчить вос приятие критики Сталина широкой публикой, со зда ют образ ограни­
ч енного «аппаратчика» - ан ти интел л ек туала. Т актич ес кие выгоды такого приема н а­
верняка не окупают ущерба, наносимого при внедрении в общественное сознание
слишком упрощ ен ны х модел ей . Дл я ф ор мирования фил ософ ии перес тройки не сра в­
ненно ценнее образ Варлама Аравидзе, для которого и научные исследования, и зна­
ние Шекспира не прихоть и не уступка окружающим, а элементы его сущности и
его оружие.
59

что в этот период у ж е произведена полезная для всех ценность: на ма­
териале истории науки огромной страны выявлены основные болевые
точки науки, по которым прежде всего наносит удары бюрократический
образ мыслей и действий. По каким основным направлениям происходило
ограничение или эрозия научной системы под воздействием бюрократизма?
Воспитание механистического мировоззрения. Видимо, наибольший
урон бюрократизм наносит науке опосредованно, искажая мировоззрен­
ческую и культурную платформу входящих в науку людей * Воспитание
в проникнутых бюрократическими стереотипами мышления и человече­
ских отношений общественных институтах (детском саду, школе, вузе,
общественных организациях) внедряет в сознание человека не только
определенный взгляд на общество, но и определенную картину мира.
Человек, воспитанный в бюрократической культуре и воспринявший ее,
склонен видеть четкую механистическую картину мироздания, почти по­
знанные законы природы и человека вне ее, покоряющего природу и до­
бывающего из нее ресурсы. В обществе должна быть создана идеальная
и четко сконструированная система, в которой сознательный авангард
осуществляет руководство ради общего блага. Разнообразие удорожает
эту систему и может быть в малом объеме принято лишь как уступка
несовершенству людей. Если общественная машина вовремя чистится и
смазывается, а заржавевшие части заменяются, то права людям не нуж ­
ны, надо только обеспечить каналы для критики того или иного механиз­
ма или винтика.
Работая в науке (или готовя кадры для не е) , человек с таким виде­
нием природы и общества будет соответствующем образом делать выбор
между теориями, идеями, методами. Сейчас, наконец, критикам отдали
фигуру Лысенко. Но почему в полемике с генетиками его грубые и при­
митивные утверждения так легко завоевали большое число сторонников
среди биологов? Ведь идея гена гораздо более материалистична и диа­
лектична. Она красива, она утоляет у человека, утратившего религию,
тоску по бессмертию. Думаю, что идея гена противоречила не столько
идеологии, сколько самой сущности бюрократического мироощущения.
Никакая часть бюрократической системы не должна иметь собственного
генетического аппарата, ее изменчивость под воздействием сверху до лж­
на быть абсолютной (в этом смысле последовательное разрушение почти
всех идеологических и административных авторитетов в 30-е годы играло
функциональную роль).
В сущности, бюрократическое мышление несовместимо с правовым
сознанием, для которого факт и закон важнее «указаний сверху» (по­
тому и не реализуется «идеальная бюрократия» Веб ера). Но правовое
сознание пронизывает весь нормативный строй науки. Дело ученого —
поиск истины, и недаром большая часть операций в научном исследова­
нии даж е терминологически обозначается так же, как в юридическом
следствии. Существует глубокая связь между разрушением «факуль­
тета ненужных вещей» в обществе и эрозией когнитивных структур в
науке.
Факторами социокультурного характера определяется, видимо, от­
рицание и других, не связанных с генетикой научных теорий, представ­
ляющих объект как сложную, подвижную систему (эти случаи менее
известны, так как не приводили к громким процессам). Почему, напри­
мер, до сих пор большинство наших химиков представляют органиче­
скую молекулу в понятиях структурной теории Бутлерова как жесткую
механическую систему атомов? Ведь у ж е более двадцати лет как мировое
сообщество химиков освоило основанный на квантовомеханических
представлениях метод молекулярных орбиталей, представляющий моле­
*
Сходная ид ея была высказана В. С. Степиным на со вещании Советского нацио­
нального ко митета историков и философов науки в конце 1988 г.
60

кулу как подвижную энергетическую систему, изменяющуюся в ходе
реакции. Не обусловлен ли этот выбор воспитанной с детства склонностью
видеть везде стабильные, предопределенные свыше структуры?
Как трудно преодолеть это восприятие и проникнуться системным
мышлением современной науки, видеть многообразие, сложность элемен­
тов и связей природы и общества!
Сокращение коммуникаций. Непрерывный обмен информацией —
условие sine qua non для здорового развития науки. Напротив, бюрокра­
тическая система активно структурирует и фильтрует информацию, осо­
бенно старательно ограничивая ее горизонтальные потоки и неформаль­
ные каналы. Во всем мире обеспечение ученых информацией складыва­
лось в виде гибкой, многоканальной системы, обладающей большим
разнообразием. В СССР же эта система создавалась как централизован­
ное, иерархически построенное предприятие с очень небольшим числом
«входов» для информации из-за рубежа. Например, Библиотека по есте­
ственным наукам АН СССР (БЕН) обслуживает 250 институтов
АН СССР европейской части СССР. Получающие информацию централь­
ные органы (например, ВИНИТИ) сортируют ее и спускают потребите­
лю «то, что ему нужно» , в основном в виде переработанной, вторичной
информации. К середине 80-х годов «информационный паек» советских
ученых был обеднен до крайности. Достаточно сказать, что в 1986 г.
библиотека Гарвардского университета (США) выписывала 106 тыс.
наименований периодических изданий, а БЕН АН СССР со всей ее
сетью — около 5 тыс.! Связи нашего научного сообщества с мировой нау­
кой и через личное общение сократились до минимума. К концу
70-х годов советские доклады на международных конференциях состави­
ли менее 1%, а к середине 80-х годов эта доля упала еще больше.
И дело не только в том, что на конференциях происходит обмен новей­
шей информацией. Здесь научные идеи и результаты выносятся на суд
независимой международной экспертизы: в открытой дискуссии и в ку­
луарах авторы получают оценки и критические суждения, которые никто
не будет публиковать в журналах. По мере того, как оценки наших ра­
бот становились все менее восторженными, сокращалось наше участие
в международных конференциях (а лидеры многих направлений вообще
«покинули зал заседаний»).
Аналогична ситуация и в системе научных коммуникаций внутри
страны: мощность издательской базы науки совершенно не соответствует
масштабам научной деятельности. Полиграфия в СССР — одна из наи­
более отставших отраслей, и в наихудшем положении находятся именно
научные издательства. Так, 70% оборудования, которым располагает из­
дательство «Наука», требует срочной замены из-за полного морального
и физического износа (печатные машины работают по 20 —30 лет,
т. е. более двух амортизационных сроков) 3. В результате значительная
доля научного продукта не передается в систему коммуникаций. Дело не
только в экономических потерях. Отсутствие гарантированного права на
самовыражение ученого через сообщение своих результатов коллегам
имеет множественные негативные последствия.
Сокращение разнообразия. Единообразие является идеалом любой
бюрократической системы. В самых разных подсистемах науки мы на­
блюдаем начиная с 30-х годов последовательное устранение сложности
и многообразия. Объективно присущий науке непрерывно расширяю­
щийся набор технических и социальных функций втискивался в сужаю ­
щийся набор организаций и учреждений. Нарастало структурное несоот­
ветствие между «анатомией» науки и типологией научной сети. Это при­
водило к все большим экономическим и социальным издержкам в науке,
3
Ускорение и перестройка в системе научно-технической ланформации СССР
М., 1988, с, 177,
61

которые к концу 70-х годов стало у ж е невозможно компенсировать.
В результате научная система утратила способность быстро реагировать
на изменения ситуации (это характерно для всех экосистем с недоста­
точным разнообразием). С большими задержками стали включаться со­
ветские ученые в разработку новых направлений. На фоне резкого воз­
растания динамичности мировой науки в 70-е годы это породило целый
ряд неблагоприятных порочных кругов, разрыв которых требует все бо­
лее смелых и дорогостоящих действий. Один из таких порочных кругов
заключается в обратной связи меж ду замедленным включением в раз­
работку новых научных направлений и относительным снижением про­
изводительности труда советских ученых. Сильно отстав в обновлении
методического арсенала, не освоив новые высокопроизводительные техно­
логии научных исследовании, мы оторвались от мирового научного сооб­
щества, которое перешло на качественно новый уровень продуктивности
в накоплении и обработке экспериментальных данных. Поэтому мы и не
смогли высвободить кадровые резервы, чтобы направить их в новые на­
правления (и традиционные-то области страдают от нехватки сотрудни­
к о в —это при наличии в стране 1,5 млн. научных работников!). Но но­
вые направления — основной генератор новых познавательных средств
(фактов, теорий, м етодов). Не участвуя в разработке новых направлений,
мы резко замедляем обновление нашей когнитивной структуры, и про­
изводительность труда наших ученых не растет. Круг замкнут.
Монополизм в науке. Сокращение разнообразия порождает специфи­
ческую болезнь научного организма — монополизацию целых областей
знания отдельными научными школами или группами ученых. Драмати­
ческим и крайним выражением этой болезни было утверждение в биоло­
гии монопольного господства группы Лысенко, который сумел разрушить
крупное, высокоразвитое, обладавшее мировым престижем научное сооб­
щество генетиков. Этот случай широко известен из-за остроты связанных
с ним социальных коллизий (умелое использование идеологических обви­
нений и авторитарной власти, дерзкое и радикальное отрицание социаль­
ных норм науки, репрессии выдающихся у чены х). Яркость этого беспре­
цедентного случая затмила «нормальный монополизм» как социальное
явление советской науки. Его осуществляют без эксцессов и обычно даже
без конфликтов не обскуранты типа Лысенко, а настоящие ученые, ли­
деры крупных сложившихся направлений. И это почти неизбежное явле­
ние в условиях сильной иерархизации научных сообществ. Ученые, на ­
ходящиеся на верхних уровнях пирамиды, контролируют три основных
рычага: распределение ресурсов, научные коммуникации (как члены ред­
коллегий журналов) и присуждение ученых степеней (как члены ученых
советов). Этого достаточно, чтобы научный работник чувствовал себя
принадлежащим к той или иной иерархии и обязанным проявлять к ней
лояльность. Это препятствует возникновению альтернативных подходов,
столкновению мнений, что приводит к стагнации в науке, снижению твор­
ческого потенциала и новаторства.
В административно-командной системе управления гипертрофирован­
ное значение приобрело планирование, ставшее в науке важным средст­
вом консервации сложившихся структур (и тематической структуры,
и структуры лабораторий и статусов), а значит, и монопольного положе­
ния групп и школ. Этому способствовала сама методология планирова­
ния, основанная не на объективном исследовании реальной структуры
научного знания и социальных потребностей, а на суждениях «компе­
тентных экспертов». В качестве таковых привлекались, естественно, ве­
дущие ученые, лидеры зрелых научных направлений. Если даж е отвлечь­
ся от субъективизма и заинтересованности, естественных для экспертных
оценок, которые делаются людьми, выполняющими т. н. «линейные»
функции (т. е. руководящими научными лабораториями и институтами),
остаются неизбежные ограничения познавательного порядка. Эксперты
62

видят структуру науки через призму когнитивной структуры своего на­
правления и подолгу не замечают новых «точек роста» науки.
Побочным, но важным следствием монополизма является и трудность
организации объективной научной экспертизы, необходимой для подго­
товки важных хозяйственных решений. Над экспертом довлеют группо­
вые интересы и взгляды той «научной школы», к которой он вынужденно
принадлежит.
Противоречие между типом карьеры ученого и современной структу­
рой научной деятельности. Иерархический тип структуры научных уч­
реждений однозначно предполагает характер карьеры ученого как про­
движения по многоступенчатой должностной лестнице. Это подкрепляется
системой оплаты и большой ролью ученых степеней. Такой тип карьеры
давно вошел в противоречие с тем образом науки, который сложился во
второй половине X X в. (сильные междисциплинарные связи, образование
международных исследовательских сообществ, объединенных неформаль­
ной организацией). Однако вплоть до 70-х годов в СССР, как и во мно­
гих других странах, наука быстро росла количественно: расширялась
сеть институтов, открывалось много новых вакансий. Происходил до­
вольно быстрый должностной рост, и казалось, что традиционный тип
карьеры «работает». В 70-е годы количественный рост резко замедлился,
сеть научных учреждений стабилизировалась. Соответственно замедли­
лось продвижение по должностной лестнице, что создало в науке серьез­
ные социальные проблемы.
Одной из проблем стало быстрое старение научных кадров. И статус,
и возможности для реализации личных научных планов и самовыраже­
ния, и материальное благополучие приходят к человеку на склоне лет,
после длительной изнурительной борьбы за «должностной рост». Естест­
венно, что в этих условиях нормального оттока из науки в другие сферы
работников старших возрастных категорий быть не может. А периодиче­
ские кампании по «омоложению», проводимые под административным
нажимом, превращаются в социальную драму и разрушительным образом
воздействуют на коллективы.
С другой стороны, совершенно ненормальным оказалось материаль­
ное положение молодых сотрудников. Те два-три года материальных
трудностей, которые раньше были запрограммированы самой системой
оплаты для молодого ученого как что-то вроде бодрящего испытательно­
го периода, теперь растянулись на многие годы, иссушая физические и
душевные силы, у многих необратимо подрывая творческий потенциал.
И через это состояние пропускаются теперь все научные кадры.
Парадоксальным образом иерархизация научных учреждений в целом
привела к снижению качественного уровня научной элиты. В лучших
научных учреждениях пришлось, чтобы искусственно поддержать задан­
ную должностную структуру, задерживать получение сотрудниками уче­
ных степеней (или даж е ставить ультиматум: хочешь стать доктором —
уходи из института). Основными генераторами докторов наук стали по­
средственные научные учреждения.
В целом, несмотря на ритуальные призывы «совершенствовать систе­
му аттестации и должностного роста ученых», стало очевидно, что ста ­
рый тип карьеры ученого не реализуется в современных условиях, и ни­
какие паллиативные меры не спасут положения. Этот тип карьеры,
однако, ревниво оберегается бюрократической системой, которой он по­
рожден и которую он укрепляет.
Ослабление демократических институтов науки. Квинтэссенцией
научной деятельности является конфликт — научные революции разного
масштаба. Любая идея, открытие, новый метод или техническое реше­
ние отрицают старое, и это отрицание невозможно без столкновения в
социальной плоскости. Очевидно, что наука могла существовать только
выработав изощренные демократические механизмы и процедуры, в рам­
63

ках которых конфликты в полной мере раскрываются, но не превраща­
ются в разрушительное столкновение людей. Эти процедуры обеспечива­
ют гласность и возможность дискуссии, не допускают диктата научных
иерархов, гарантируют права несогласного меньшинства или да же от­
дельной личности. Эти нормы, разумеется, во все времена нередко нару­
шались, но в целом такой внутринаучный уклад тщательно оберегался.
Проникновение бюрократического стиля мышления и психологического
стереотипа в науку в СССР произошло позже, чем в другие сферы.
Но эти стереотипы нашли здесь благоприятные условия для симбиоза с
реальным (а иногда фиктивным) научным авторитетом руководящей эли­
ты. Традиционные механизмы внутринаучной демократии потеряли
дееспособность незаметно, с сохранением и да же расцветом их ритуаль­
ной, процедурной оболочки.
Конфликты не исчезли, а перешли в латентную ф азу, тлея подолгу
и не находя конструктивного решения. Почти не стало дискуссий и от­
крытой научной полемики, замедлилось обновление концепций, методи­
ческого арсенала, даж е восприятие новых научных фактов. Важным у с ­
ловием для этого было целенаправленное подавление чувства собственно­
го достоинства научных работников. В этом направлении бюрократиче­
ская система действовала почти как разумное существо, применяя
активные и жесткие санкции против всяких проявлений нонконформизма
и нелояльности по отношению к административно-научной элите. При
общем низком уровне социального самосознания ученых это стало на­
столько привычным и обыденным, что в сознании большинства даже не
фиксируется в качестве структурных элементов организации науки. Ни­
кого, например, не удивляет, что ученый в СССР не имеет права по
своей воле и за свои деньги даж е депонировать (то есть передать на хране­
ние государству) свое произведение. Что ученый не может принять при­
глашение стать членом редколлегии международного журнала без
согласия на это председателя профкома.
В этих условиях сохранить тот минимум гордости, без которого не­
возможно выдвинуть научную идею и осуществить даже посредственный
эксперимент, научный работник мог лишь ведя двойную жизнь. Но освое­
ние и использование ученым социальной маски отнимает много сил, да и
не каждому удается. Одни разоблачаются и выталкиваются из системы,
у других маска становится сущностью.
Существуя в жестких бюрократических структурах, открытыми не
могли быть не только ученые как личности. Формирование научной по­
литики стало более «закрытым» от широкой научной общественности,
а наука в целом — более «закрытой» от общества, государства, партии.
Оценка состояния дел в науке стала прерогативой узкой группы веду­
щих ученых. Была даж е создана целая философская концепция, согласно
которой наука — это такая сложная сфера деятельности, судить о кото­
рой можно только находясь внутри нее и будучи посвященным в высо­
кий научный сан. Никакому объективному, а тем более эмпирическому
анализу эта сфера не поддается (весьма странное для нашей философии
утверждение о принципиальной непознаваемости реально существующего
и оставляющего множество «следов» объекта). Для поддержания этой
концепции удобно было вспомнить соответствующим образом препариро­
ванный случай Лысенко (вмешались в науку — и вот результат!). Для
широкой же публики с экрана телевизора регулярно рассказывалось об
удивительных достижениях науки, причем так умело, что неспециалист
не мог разобрать, где речь идет о мировой науке, а где об отечествен­
ной. Можно с полной ответственностью заявить, что и сейчас широкая
общественность страны имеет искаженное представление о реальном
состоянии отечественной науки.
На этом неблагоприятном социокультурном и организационном фоне
внутринаучной жизни усилилось негативное воздействие ряда спорных
64

(а иногда и явно ошибочных) принципов научной политики 60—70-х го­
дов. Эти принципы и решения не были законодательно закреплены и при
более демократическом укладе науки могли бы быть нейтрализованы го­
раздо раньше. Коротко отметим следующие.
Наука была выделена в отдельную отрасль. Это на первый взгляд
чисто формальное действие, во многих отношениях повышающее статус
науки в обществе, в специфических условиях планового хозяйства при
ведомственной структуре управления сыграло очень противоречивую
роль. Наука была поставлена в условия конкуренции за ресурсы с дру­
гими отраслями. Это представление о науке неверно в принципе — она
является неотъемлемой частью каждой отрасли и принадлежит всему
обществу в целом. На практике, в условиях дефицитной экономики наука не­
избежно стала финансироваться по остаточному принципу (то же произо­
шло и с другими сферами, обеспечивающими воспроизводство «всеобщих»
ресурсов —образованием, здравоохранением, охраной окружающей среды ).
Важный выбор был сделан в отношении типа и подчиненности основ­
ной массы создаваемых научных учреждений. Этим местом стали не ин­
ституты высшей школы, а отраслевые министерства. Была создана огром­
ная по масштабам ведомственная наука — разделенная отраслевыми
барьерами, создавшая свои стандарты, нормы и идеалы, системы подго­
товки кадров, слабо связанные с мировой и даже отечественной фунда­
ментальной наукой.
Наконец, несмотря на очевидные признаки превращения науки в ис­
ключительно техноемкую сферу деятельности, в стране не было развито
сильное научное приборостроение и производство материалов для науки.
Преобладала ориентация на экстенсивное увеличение численности ученых
и импорт приборов для ведущих лабораторий. Сейчас техническая осна­
щенность большинства наших лабораторий неадекватна современным
требованиям. В выступлениях руководителей науки рефреном звучали се­
тования на нехватку современных приборов, но всегда, по традиции, до­
бавлялась нотка оптимизма — положение, дескать, улучшается, но медлен­
но (м еж ду тем темпы отставания резко возрастали). Оптимизм вселяла
умелая статистика, по числу штук и по стоимости приборный парк нашей
науки был и остается весьма внушительным. Если ж е его пересчитать на
реальные технические возможности, «привести к единому знаменателю»
с приборным парком других стран, то окажется, что в среднем один на­
учный сотрудник у нас оснащен приборами в сто раз ху же, чем в США.
Мы изъяли из народного хозяйства полтора миллиона способных, образо­
ванных специалистов и не обеспечили их минимально необходимым ин­
струментом. Экономические и социальные издержки такой неразумной
политики огромны.
Таково было состояние научной системы, когда наше общество при­
ступило к перестройке. Это дало основание Генеральному секретарю
КПСС М. С. Горбачеву сказать в докладе на XIX Всесоюзной партийной
конференции: «Вот почему сегодня недостаточно лишь исправить все эти
ошибки и упущения в научной политике. Речь идет о глубокой пере­
стройке, о ломке многих устоявшихся структур хозяйственного механиз­
ма, о совершенствовании внутренних отношений в науке. Необходимо со­
здать качественно новый отечественный научный потенциал, без чего
невозможно в короткие сроки добиться прорывов в фундаментальных ис­
следованиях и на этой основе реализовать весь комплекс намеченных
программ социально-экономического переустройства нашего общества» 4.
Как же видится создание качественно нового научного потенциала,
какие альтернативные пути перестройки науки предлагаются, как будут
использованы компоненты «старого» научного потенциала? Чтобы отве­
тить на эти вопросы надо, помимо описания «механизма торможения»,
4
Горбачев М. С. О ходе реализации решений XXVII съезда КПСС и зада­
ч ах по углублению перестройки. М., 1988, с. 254
65

которое мы дали выше, обозначить те здоровые силы и те факторы, ко­
торые позволяли и в период застоя обеспечивать (хотя и с нарастающим
дефицитом) научным знанием народцое хозяйство и оборону СССР.
Наука — сфера духовного производства. И надо признать, что победа
бюрократизма в духовной жизни общества не была полной. Более того,
она была во многом мнимой. Попытки представить наше общество духов­
но выхолощенным неверны. Отсутствие гласности в средствах массовых
коммуникаций не позволяло видеть интенсивную работу общественной
мысли, которая опиралась на неформальные каналы общения и изощрен­
ные иносказания в искусстве и публицистике. Сохранялись нравственные
ценности и идеалы, и во всех сферах велась рациональная, в интересах
общества работа — вопреки диктату бюрократической системы и очень
часто вопреки личным материальным интересам. Подсознательно и стали­
низм (даже при культе личности самого Сталина!), и последующий «ли­
беральный» бюрократизм воспринимались как вызов человеку, как общее
бедствие, которое нация должна превозмочь. И эта внутренняя мотивация
могла быть реализована благодаря высокой социальной защищенности
работников и жестким ограничениям, налагаемым на бюрократический
аппарат трудовым законодательством. Многочисленные попытки снять
эти ограничения (например, в отношении увольнения работника и пони­
жения зарплаты), ссылаясь на требования экономической эффективно­
сти, были отведены. Разумеется, часть работников в условиях такой за­
щищенности снижала интенсивность труда, однако другая часть могла
благодаря этому противостоять бюрократическому давлению и действо­
вать сообразно общественным интересам, нравственным нормам и логике
развития науки.
Вторым условием, которое также, казалось бы, не способствовало эко­
номической эффективности, но парадоксальным образом создавало свобо­
ду для разумных действий, было почти полное отсутствие хозрасчета в
науке. Основным источником средств было стабильное бюджетное финан­
сирование. Это позволяло ученым вести невыгодные с точки зрения ло­
кальной администрации, но необходимые обществу работы. Благодаря
этому не раз оказывалось, что, когда возникала острая социальная по­
требность в решении какой-либо технической проблемы, в стране уж е
имелся научный задел 5.
Наконец, в чисто когнитивной сфере советское научное сообщество об­
ладает, как и любое другое сообщество, специфическими чертами, кото­
рые определяются его культурными корнями. Советская наука, несмотря
на ее национальное многообразие, генетически сильно связана с русской
культурой, которая характеризуется определенным стилем мышления и
мироощущением.
Сложен и противоречив нынешний период перестройки в науке. Втор­
жение в эту хрупкую сф еру должно быть исключительно осторожным —
это понимание существует в обществе, хотя многие предпочли бы поторо­
пить события. Резкой критике «слева» подвергается, например, уклад
Академии наук СССР. Конечно, 50 тысяч научных сотрудников академи­
ческих институтов болезненно воспринимают заявления о том, что Ака­
демия демократична, потому что академики выбирают сами себя тайным
голосованием. Но ведь суть академии как особого типа учреждения в
том и состоит, что это организация научной аристократии, с выходя­
щим за обыденные рамки самоуважением ее членов.
5
Вводя сейчас в науку так называемый «хозрасчет», не трансформировав струк­
туру управления, мы идем на большой риск. Научное знание не является товаром
и пол ностью под чинитьс я то варно-д енеж ны м отно шениям наука не мо ж ет. При­
дание укладу научных учреждений видимости хозрасчета отнюдь не приведет ав­
тома тич ески к их дебюр ократизации. Напротив, ес ли раньше творч еские коллективы
выработали эффективные способы скрываться от бюрократического диктата, то
«контроля рублем» они не вы держат - сое д ин ен ие административных рычагов с эко­
номическими р езко р асш иряет возмо жно сти такого диктата,

Как ни дорога нам Академия наук, как ни бесспорны ее заслуги в
становлении советской науки, создание качественно нового научного по­
тенциала страны не означает просто дополнительных, хотя бы и очень
больших, инъекций ресурсов в эту организацию. Более того, «а кадемиче­
ская модель» вряд ли может быть той матрицей, на которой следует на­
ращивать мускулы новой науки. Только разнообразие организационных
форм, расширение типологии «центров научного превосходства» в стране
позволит изменить сложившиеся в науке производственные отношения,
сломать отжившие стереотипы.
Необходимость сочетания реальных и достаточно быстрых сдвигов в
развитии науки с бережным отношением к существующим продуктивным
научным учреждениям делает на две ближайшие пятилетки предпочти­
тельным такой подход к перестройке, при котором наряду с усилением
Академии наук будут создаваться очаги альтернативных организацион­
ных структур с качественно новой технической базой и новыми произ­
водственными отношениями. Они будут демонстрировать свою жизнеспо­
собность и эффективность, силой примера трансформируя существующие
учреждения или создавая возможность перетока из них талантливых кад­
ров. Можно выделить лишь самые общие условия новых ячеек науки:
—
Наличие источников финансирования, вступающих в непосредст­
венные отношения с производителем научного знания (индивидуальным
ученым или малым коллективом), минуя иерархическую бюрократиче­
скую структуру. Развитым механизмом финансирования фундаменталь­
ных исследований являются, например, фонды самых разных типов (го­
сударственные, общественные, благотворительные).
—
Орган вневедомственной экспертизы, в которой эксперты высту­
пают не как представители организаций, а как частные лица, гаранти­
рующие объективность оценки своей личной репутацией (в наших реаль­
ных условиях к экспертизе должны привлекаться и зарубежные у ч ены е) .
—
Независимая от существующих структур материально-техническая
база, обеспечивающая ресурсами полученную исследователем субсидию
какого-либо фонда или ведомства. Нужна сеть хозрасчетных центров,
предоставляющих в аренду любым организациям и лицам лабораторные
помещения, основное оборудование и приборное время; нужна сеть при­
борных центров, где за плату можно произвести измерение на нужном
приборе. Нужны независимые от ведомств журналы.
Отсутствие хотя бы одного из перечисленных трех условий позволит
монополизирующим сейчас фундаментальную науку структурам «перева­
рить» попытки частичной перестройки: достаточно обладать правом рас­
пределять финансы или оценивать предлагаемые проекты, или быть един­
ственным обладателем современной технической базы — и существование
независимой, альтернативной структуры исключается. Поэтому и нынеш­
ние обещания создать внутриакадемические фонды, финансирующие про­
екты на конкурсной основе, воспринимаются благожелательно, но без осо­
бых иллюзий.
Следует кардинально изменить отношение к научным кооперативам —
эта форма совместного труда в науке более уместна, чем где бы то ни
было. Наука по своему социальному типу была и остается деятельностью
артельной, а институты, центры, корпорации создают лишь инфраструк­
туру для работы множества небольших артелей, иногда помогая им,
а иногда мешая. Странность кооперативов в науке будет в том, что они
не претендуют на извлечение прибыли — но и платить им надо будет не
за продукт, а за процесс труда, за то, что они будут проводить исследо­
вания в надежде, что у кого-то состоится открытие.
И состояние нашей науки, унаследованное от времен застоя, и произо­
шедшие в ней за последние три года изменения делают насущно необ­
ходимым гласное, демократическое обсуждение самой концепции назрев­
шей перестройки научного потенциала страны*
67

Наука и управление наукой*
В. В. ЧЕШЕВ
В статье А. Ф. Зотова и М. М. Холмянского поднята животрепещущая тема
управления наукой. Обращают на себя внимание по крайней мере три тезиса, за­
щищ аемы е в статье: а) непр иемле мость методов у пр авл ен ия производ ство м дл я
управления наукой; б) методы управления наукой должны определяться тем, что
н аук а — открытая систе ма; в) наука едина, «прикладная» н аук а —ор ганическая часть
всей науки, так что разделение науки на фундаментальную и прикладную не мо­
ж е т иметь ч етких критериев, кроме упрощ е нного организаци онного р азгр аниче ния
на ук и академич еской и отраслевой.
В принципе следует согласиться со стержневой идеей статьи и с двумя пер­
выми тезисами безоговорочно. Третий же тезис требует специального обсуждения.
С одной стороны, едва ли можно отрицать утверждение о единстве науки, с дру­
гой - наука не монолит, а достаточно сложная структура, контактирующая с прак­
тикой и производ ством и проника юща я в них. Нау ка еди на, но не одномерна. А в­
торы статьи опуст или ра ссмо тре ние вопро са в та кой его постановке, чем, на наш
взгляд, и обусловлена известная огр аниченность и х анал иза. Я по пытаюсь до пол­
нить рассуждения А. Ф. Зотова и М. М. Холмянского анализом взаимодействия
науки и практики через прикладные исследования и сделать на этой основе неко­
торые предположения об управлении наукой.
*
Опытная наук а сформировала сь как совоку пность те ор етич е ских и экс пер имен­
таль ных ис сле до ва ний, н апра вл енны х на открытие явле ний и за конов природы.
Тот факт, что ес те ст возна ни е в своем стан овлении опиралось н а ос мы сление фак­
тов и процесс ов, у ж е вовлече нных в техно ло гию своей эпохи, не отме няет такой
его напр авл енности. Но по зна ни е не самоц ел ь экспер имен тал ьной нау ки, посколь ­
ку ее появление опред ел ял ос ь практической целью —ос вое нием явл ений и зако нов.
Познавательная функци я науки, ее устр емл ен ность н а раскрытие природной
реальности заставляет иногда думать, что и сейчас наука освещает неведомые об­
ла сти прир оды, которые вслед за тем осваиваются практикой. История ос во ения
эле ктрич ества, атомной энер гии и появл ение р яда других сф ер тех ноло гич еской
деятельности, каза л ось бы, хор ош о подкр епляют эти предс тавл ения. Однако изу ч е­
ние реальных механизмов познания и освоения природных закономерностей вно­
сит важные коррективы в это у пр ощ ен но е пред ставл ени е. И открытие и освоение
оказыва ются резул ьтато м вза имопроникновения нау чн ой и инж е нерн о-пра ктиче ской
деятельности, и в этом вза имоп роникновении важ но р азличить функции науки и
способы реа лизации эт их функций.
Фунд амента льную н ау ку нужно ' рассматривать н е как область де яте ль ности
ученых, п ротивостоящую при кладн ой науке , а как совокупнос ть исс лед ований, на­
пр авл яемых изнутр и интере сами ра звития н аук и как сферы п озн ания. В первом
*
Статьи В. В. Чешева, А. Н. Антонова, В. Ю. Забродина и Ю. А. Шрейдера -
отклики на статью А. Ф. Зотова и М, М, Холмянского («Вопросы фило софии»,
1988, No -5).
68

приближении оставим за фундаментальными исследованиями право на «незаинте­
ресованное» п озн ан ие природы, т. е. по зн ани е, прямо ор иентированное на зад ач и
раскрытия «тайн прир оды». Примером этого могут слу ж ить поиски в об ласти эл ек­
тродинамики движущихся тел на рубеже XIX -XX вв. Исследования такого рода
мо гут быть «растворены» в ра зличных организацио нных с труктур ах , но могут иметь
и свои формы ор ганизации.
Процессы, происходящие в фундаментальной науке, опосредованы как техноло­
гич ескими, так и социал ьно- кул ьтурными связями.
Первые шаги экспер имен та льной , на уки были связан ы с теоретич еским освое ­
нием практич еского опыта. Эксперименталь ная н ау ка обес печ ивал а да льн ейш е е
развитие пр ед метной практики в д вух на пра вле ниях - оптимизации имеющ ихся
п редмет но-д еяте ль ност ны х структур на о снове ес тест венно нау чн ых знаний и кон­
стр уирова ния и о сво ения новой технол огии, техн ич е ск их у стройств и т. п. Если
пер вый путь мо же т р еа ли зо ва ться на основе теор ет иче ск ой реко нструкции явлений,
уж е освоенных в той или иной форме в актах практической деятельности, то со
второй линией дело обстоит сложнее.
Практика может использовать пр ир одные закон омерно ст и только пу тем о сво е­
ния те х явлений, в которых эти за кономер ности себ я об нару жи вают и открытие
которых явл яе тся не об ход имым усл овием и х испол ьзования.
Как ж е пр оис ходит поиск и открытие новых явле ний? Вопрос, казало сь бы, р е ­
шается просто: фундаментальная наука (или фундаментальные исследования) от­
крывает новые явле ния. Но фунд аме нта ль на я наук а в своем экспериментир овании
мо же т опира ть ся лишь на собственные теории, об лад ающ ие той эвр истич еской
ценностью, котор ая не об ход има д ля реш ения зад ач и по иска, а тем бол ее поиска
пра ктич ес ки направл енного . П оэто му с первых шагов ра звития опытной науки ид ет
увеличение ее поля исследования за счет расширения зоны контакта с практикой,
в пред е л ах которой и с клад ыва етс я тип ис следований, н азы ваемый прикладным.
Истор ич еский пр оце сс ст ановл ения эт их ис сл ед ований можн о пр осл едить на при­
мер е развития эл етротехники.
Экспериментальный пои ск в области элек тро магнитных явлений, по существу,
с самого на чала н аправл ялся зада ч ей и х практич еск ого пр именения. Это выра жа­
лос ь в том, что в экс периме нте варьировались разл ичные пр едмет ные дейс твия,
направленные на выявл ение ра зл ич ных свойств электриче ства, которые могли бы
сде лать его практически пригодным. Можно утвер жд ать, что экс пер иментирование
шло по пути перебора большого числа вариантов эксперимента в условиях прак­
тического от су тс твия фунд аме нтал ьной теор ии, котор ую заме нял и разного рода
гипотезы. Одна из них —гип от еза флюид а, спос обно го «растекатьс я» в соо тве тствую­
щем веществе,—оказалась плодотворной в том смысле, что позволила разграни­
чить материа лы на про вод ники и изо лятор ы (х ар актер но, что н ез амед литель ны м
сл ед ствием этого было и зобретение громоотвода) и в ко неч ном сч ете привести к
открытию эл ектрического тока и его излуч ению . На этом пути были открыты свой­
ства эл ектрич ес кого тока и его вза имод ействие с магнитным полем.
Указанные исслед о ва ния мож но сравнить с интенсивным поиск ом пр едмет а
п уте м систематич еского об сл ед ова ния помещ ения. Что это за предмет, за р а нее точ­
но не изве стно, можно лишь догады ваться об его о тличительных свойствах , но п ред ­
полагается, что он окажется вещью очень полезной. Что же касается самого по­
иска, то он пр ед ста ет как сис тематич ес кое приме нен ие некот ор ых поисковых
процедур ко всем частям исследуемого «пространства ». По мере ж е «ощупывания»
про исх од ит и коррекция с амих пр иемов поиска. Не будет преувел и че нием сказать ,
что стимулом к п оиску было соеди не ни е любопытства практика, ищущего при­
годные вещи, с надеждой исследователя на проникновение в глубь материи. Не­
сомне нно, однако, что реш ительный про грес с в обл асти и ссл ед о ва ния эл ектро маг­
нитных явле ний связан с началом и х практич ес кого освоения, т. е. с и зобретением
электрич еского двигателя, электрического генер атор а, эл ектромагнитного реле, те л е­
графно го аппарата, те ле фон а и т. д., вплоть до открытия электромагнитных волн
и изобретения радио.
Что ж е в таком случ ае являлось стер жне вы м фактором формирован ия при­
кладных исследований? Главная задача, реш аема я и м и ,- поиск новых принципов
69

технологии и технических устройств, заготовки будущей технологии, ее принци­
пиальных оснований. Открытое или уж е известное явление изучается в тех фор­
мах, которые обещ ают пра ктич ес ку ю применимос ть . Прикладное ис с ледо ван ие ве­
дется на основе тех знаний, которыми располагает наука в целом, т. е. тех теоре­
тич еских предст авле ний, которые пр инят о относ ить к заво ева ниям фунд аме нта ль ­
ной науки. Напра вляющим ж е ф актор ом оказываются запро сы практики. Именно
они задают контекст исследования, которое заставляет видеть явление в форме
практической применимости, искать эти формы и исследовать их.
Последнее обстоятельство нельзя понимать как сведение науки к утилитарным
целям, пр ивязку ее к конкретным задач ам, лиш ающ им ее во змож нос ти широкого
поиска. Такое могло бы случ ить ся, ес ли бы приклад ны е и ссл ед о ва ния занимал ись
обслуживанием и обоснованием тех решений, которые уже найдены и в готовом
виде навязаны практиками. Однако основная зад ач а прикладного ис сл ед о вани я -
не столько об слу жива ть гото вое р еш ен ие, сколько ос уществлять поиск р еш ен ий.
Фундаментальная теория может служить направляющим фактором поиска, но не
о на фор мирует зад ач и исс ледо ва ния, тот практич еский контекст и опытный мате ­
риал , ко торый п озво ляет сд ел ать но вое эк сперимента ль ное открытие. В этой с вязи
можно утверждать, что в прикладном исследовании соединены инженерный поиск
и научный. Это - инженерный поиск на научной основе, или, другими словами,
научный поиск в инженерно-технических целях.
Результаты этого поиска обогащают как практику, так и науку тем, что дают
новые явления, новые факты, за ста вл яющ ие реа гирова ть фунда мента ль ную теорию.
Однако приклад ные ис сл едо ван ия не л ьзя от ождес твлять с техн ич ес кими науками,
которые дают теоретическое описание соответствующих технических систем, обес­
печивая техническую практику методами их расчета. В технических науках син­
тезируются разносторонние комплексы знаний, в частности теоретические достиже­
ния фундаментальных наук, знания, полученные в прикладных исследованиях,
включают в себя в определенной форме общественно-научные и гуманитарные
знания, изобретательский опыт и т. д.
Из рассмотренного ясно, что фундаментальные и прикладные исследования име­
ют п ос тоянну ю информацио нную ор га низаци онну ю связь, позволяющую наук е р аз­
виваться как единое целое, хотя нередко создается впечатление, что фундаменталь­
ная наука сейчас больше всматривается в открытия прикладной, нежели стиму­
лир у ет или направл яет оные. Обратимся теперь снова к вопросам у пра вл ения
на укой, по дняты м в статье А. Ф. Зо това и М. М. Хо лмянского.
Можно попытаться осветить вопросы упра вл ен ия науч ной деятельностью на
основе рассмотр енного разгр анич ен ия фунда мента ль ной и при кладной н ауки. От­
мечу еще раз различие в целевой направленности фундаментальных и прикладных
исследований. Об основных целях прикладного исследования уже говорилось, и из
приведенных примеров можно почувствовать характерные особенности такого иссле­
дования, являющ егося одн овре менно научным и пра ктич ес ки ориентированным,
причем ор иентация на практич ес кие вопросы но сит не умозр ите ль ный хара ктер ,
а напр авл яетс я конкретными задач ами, выполняемыми исс ле д оват ел ьс ко- про ек ти­
ровочным подразде ле нием .
Разграничение фундаментальной и прикладной науки по знаниевому признаку
не имеет смысла, так как теоретические основания, действующие в фундаменталь­
ном и прикладном исследовании, одни и те же. Но в организационном плане их
нео бх од и мо различать. Ес ли организационны е структуры прикладных и сс ледо ваний
достаточно ясно просматриваются в большом объеме деятельности, находящейся
на грани научного поиска и инженерных задач, то необходимо указать также, гдз
и как осуществляется работа в сфере фундаментальной науки, какие организацион­
ные стр уктур ы зд ес ь сущ еству ют или до лж ны существовать.
Фундаментал ьные исс лед ован ия теоретич еского пла на могут осуществляться в
т е х стр уктур ах пр икл ад ной нау ки, котор ые ра сп олагают спо собными теоретиками,
70

материальными возможностями их содержать, а также и реальными задачами фун­
даментального уровня, ре ш е ние котор ых слу ж ит т еор ет ическ ой основой прикл ад но­
го исследования, технических наук соответствующего профиля и даже опытно-кон­
структорских разработок, в которых фундаментальное знание действует опосредо­
ванно ч ер ез методы проектир овани я и ра сч ета соо тветствующ и х устройств. Такую
работу могут выполнять сотрудники, включенные в организационной контекст при­
кла дной науки и выпол няющие в ней зад ач и « фундаменталистов» . Это весьма рас­
про стр анен ная форма ор ган изаци и фунд аме нтал ьной науки.
Во всех достаточно крупных научных подразделениях, работающих над иссле­
довательскими зад ачами, орие нтиро ванными на р еш е ние пр актич еских вопросов,
имеются соответствующие «фундаментальные службы» в виде теоретических отде­
лов и т. п. Достоинство такой организации фундаментальных исследований в том.
что со ответствующ ие отрасл и фунда ментал ьного поис ка развива ют ся неп оср ед с тве н­
но на живом материале, как бы воспроизводя в современных условиях те процессы
ассимиляции практического опыта, которые были характер ны д л я пер иода станов­
ле ния экс перимента льной нау ки. С одной стороны, конкретный мат ериал обо гащ ает
сферу фундаментального исследования, с другой - материальная база такого иссле­
довательского у чр е ж д е ни я позвол яе т поставить экс пер имент, обусловленный по­
треб ностями фунд аментал ьного исс ледования, имеющ его у ж е непо средс тве нную п о­
зн ав ател ьную, а не практич ески-п рикладную ориентацию.
Однако фундаментальные исследования, «включенные» таким способом в ор­
ганизационные структуры прикладной науки, не способны решить всех задач раз­
вития наук и, как сп ециа лизирова нной деятельности, нап равленной на п о зн ани е
о бъ ективной реальности. Фунд амент аль ная наука, ф ормирующ а яс я н а осно ве кон­
такта с практикой через сферу прикладных исследований, должна выдвигать свои
пробл емы, об еспе чивающ ие ее развити е. Р еш ен ие таких пр обл ем д ол ж но откры­
вать новые горизонты в по зн ани и природы и открывать принципиал ьно новые сф е ­
ры реа льности, по д л еж ащ и е осво ению, как это было, например, с открытием ц еп ­
ной яд ер ной реакции. Тем самым фунд аме нтал ь ная наука м ож ет «планировать»
производство и техн ологию завтраш него дн я, а та кж е давать пер сп ективные на ­
пр ав ления другим сферам деятел ь нос ти и мышления, в кон текст ко торых включена
наука. Органическая связь с прикладными исс ледо ва ниями д о л ж на в таком случ ае
способствовать пра вильной оценке перспекти вных напра влений.
Для решения своих стратегических задач наука должна иметь определенные
с тепени свободы, возмо жно сть выбирать на правл ен ия исс ледования, и сх о д я как из
вн утр енн их потр еб но стей науки, так и из ее со циа льной роли в обществе. Гибкое
вза имод ействие фунд амента ль ны х и прикладных исс ледо ва ний спос об но обес печ ить
эффек ти вную р еал изацию социальной функции науки, по д держ ива ть ее гуман исти ­
ческую традицию, пр ед охр ани ть н ау ку от примитивизма тех ницист ского мышления.
При этом пирамида науч ного по знан ия естествен ны м образом выстраивается с ни зу
вверх при соо твет ствующ ей са мосто ятел ьно сти и вза имод ействии фунд аментал ьны х
и прикл ад ных иссл едо ваний. Ес те ст венно, что д л я р еал изации изве ст ной свободы
выбора фунда ме нтал ь ная наука д ол ж н а ра спол агать источником финансиро вания
поисковых иссл едо ва ний, не за висящ им от сиюминут ных по треб нос тей производства.
Обеспечивают ли гар моничное пропорциональное развитие науч ного п ознан ия
и его практическую отдачу существующие у нас организационные структуры нау­
ки? Часто р азд ающ ие с я се тован ия на невысокую эффективность н ау ки заставляют
предположить, что эта организация не является идеальной. Прежде всего следует
отметить следующее: разграничение научных исследований на фундаментальные и
прикладные, пр овод имое зд е сь, о сновано на выявлении познавател ьно- практич ес ких
функций эт их иссл ед ова ний, и оно не то ж де ствен но орга низационным принципам
разгр анич ения науки на а кад ем ичес кую, отрас левую и ведо мственну ю или ра сч ле­
нению наук и на фунд а мен та л ьну ю и при клад ную в за висимости от источника
финансирования, например, го сб юдж ет ны е и хоздо говорны е ср ед ства. Зти орган иза­
ционные или финансовые границы мо гут совпадать ил и не совпадать с функци о­
нально-гно сео ло гическим ра зл ичение м фунд амента ль ны х и прикладн ых ис сл ед о ва­
ний. Последнее обстоятельство ясно обнаруживается в академической науке, кото­
рую традиционно при нято считать сферой фундаме нта ль ной науки.
1\

Науч но -иссл едо ватель ские институ ты АН СССР почти повсеместно выполняют
большие объ емы прикладных исс лед ований, цель которых, независ имо от источ ни­
ка их финансирования,- обеспечение технического прогресса новыми идеями и раз­
работками. Боле е того, в р яде случа ев академич еские и нст итуты ищут выхода в
практику, в производ ст во как р аз д л я того, чтобы не только обеспеч ить фин анс и­
рование своих исслед ований, но и д оби ться такого пол о ж е ни я и таких заказо в,
выполнение которых расш иряет сферу деятельности ученых и будет способствовать
в конечном сче те ро сту фунд амента л ьны х знан ий.
Снижает; ли усиление каналов связи академической науки и производства пре­
с ти ж академич еской н ау ки и е е фундаментал ьнос ть? Ответ при вс ех возмож ных
оговорках должен быть отрицательным. Фундаментальная наука не может понести
ущерб от взаимод ейс тви я с практикой. Об этом свиде тел ьствует история ак аде ми­
ческой науки, которая эффективно и в короткие сроки решала важнейшие госу­
дарстве нные зада чи в соо тветствующ ие ист орич еские периоды , например, во время
Великой Отечественной войны. Кроме того, асс игнования на приклад ные и сс лед ова ­
ния могут служить и служат источником финансирования поисковых фундамен­
тальных исследований, позволяющих содержать фундаментальную науку.
Существующее у нас разграничение на академическую и отраслевую (ведомст­
венную) науку, казалось бы, обязывает отраслевую науку решать задачи научно-
технич ес кого про гре сса, об еспеч ивать р азвитие прикл адн ых иссл едо ва ний, которые
и реализуют основные направления НТП. Эта функция отраслевой науки опреде­
ляется также ее кадровым потенциалом, поскольку из 1400 тыс. научных сотруд­
ников в о трасле вой н ау ке за нято около 800 тыс. Слабая отдача отрасле вой нау ки
определяется, на наш взгляд, не тем, что она специализирована своей ориентаци­
ей на отрасль. Главная прич ина низкой эффективнос ти отрас левой науки —ее в е ­
домственная подч иненно сть . Именно это обстояте льство принос ит в сф еру наук и
те «производственные » методы у пра влени я, которые о су жд а ю т А. Ф. Зотов и
М. М, Холмянский. Вопр ос д о л ж ен быть поставл ен принципиал ьно: цел е со образна
ли ведомственная подчиненность науки? С точки зрения разграничения фундамен­
тальных и прикладных исследований, проводимого в наших рассуждениях, ведом­
ственная под чинен ность не только н е являе тся н еоб ход имой, но нано си т ущ ерб
научной деятельности. Фундаментальные и прикладные исследования не могут
быть расчленены на разные ведомственные сферы; такое разграничение будет оз­
начать расчленение живого тела науки на части. Оно может вести к потере перс­
пективы и должного эффекта как прикладных, так и фундаментальных исследова­
ний, не говоря у ж е о субъективном ведомственном интересе, который разруш ает
творческий поиск не только, в науке, но в науке - прежде всего.
Академическая наука, хотя она и развивается в рамках особого ведомства -
АН СССР, тем не менее обладает большей гибкостью и способностью вести перс­
пективные исследования как фундаментального, так и прикладного характера бла­
годаря тому, что она не подчинена определенной отрасли или группе отраслей.
Поэтому в определенных границах она способна находить и развивать нужные
направления исследований, хотя и ее ведомственный интерес приводит в ряде
случаев к неэффективному использованию ассигнуемых средств к проведению ис­
сл ед ован ий рад и исс лед ований, р ад и экстенсивного ро ста того или иного напра вл е­
ния или подразделения.
Организации, выполняющие исс ледо вани я, д олж ны работать по заказам, и д у ­
щим от промышленных и других организаций. В этих условиях они будут способ­
ны ре ализовать свой п оте нциал и предлагать свой товар - новые т ехни че ски е идеи,
не говоря уже о неизбежном освобождении от внутренней бюрократии, ненужных
подразд ел ений , неквал ифицир ованных кадров и другого «балласта», пор ожде нного
в едо м ственной подчиненностью и вытекающей из нее необходимостью оправдывать
и обосновывать узковед омс тве нны е ре ш е ния своего нач альства.
Организация исс ледо ва ний по ф инансируемым заказчи ком темам пр едпол агае т
существование заказчика, т. е. отрасли и ее предприятий, ищущих новинок и ж ду­
щ их таковых от исслед овател ьс ких организаций. До си х пор план по валу, да вив­
ший предприятие, не делал его заинтересованным в радикальных технических
новше ствах. Однако экономическая р еф ор ма д о лж на поставить отрасли в новое
12

положение, в новые условия, которым, на наш взгляд, соответствует и освобожде­
ние на уки от вед омственной подч иненнос ти.
Представим себе , что научные и сс лед ова ния прикладн ого хар актер а ведутся
ор га низациями, освоб ожд енны ми от ведо мственной опеки. Как в эт их ус л ови ях
должна развиваться фундаментальная наука? На мой взгляд, особых проблем, н е­
разр еш имых вопросов во зникну ть не дол жн о. К акая-то часть фунда ментал ьны х
исследований будет неизбежно проводиться в .научных подразделениях, ориентиро­
ванных на прикладные результаты. Затраты на исследования неизбежно должны
включать в себя и расходы на фундаментальные поисковые работы и входить в
стоимо сть ис след ований. Как показывает мировой опыт, затраты на фунда мента ль ­
ную науку в среднем составляют от 5 до 10% всего объема средств на научные
иссл ед ования. Кроме того, д о л ж ен существовать и независимый источник фин анс и­
рования фунд амента льны х иссл ед ова ний, тематика которых, ориентиро ванн ая на
поисковы е работы, о пр ед ел яе тс я законо мерн остями р азвития самой науки, по зн а ­
ватель ного пр оце сса . Источником ф инансирования таких и сс ледо ва ний могут быть
отрасл и (часть прибыли) или государство .
Функционир овани е отраслевой, пр еимущественно прикладн ой науки в не вед о м ­
ственной принадлежности неизбежно повлечет за собой и изменения в условиях
функцио ниро ва ния ву зо вс кой и ак ад емичес кой нау ки. В ча стности, акаде ми ческ ая
нау ка приобрела бы сильного ко нкуре нта по части прикл адных иссл ед ова ний. Но
благодаря этому она могла бы в большей степени сосредоточиться на фундамен­
тальных исследованиях, концентрируемых не по волевому принципу, а по способ­
ности научных подразделений АН СССР решать фундаментальные задачи и по
реальному распределению функций м ежду разного рода исследованиями. В какой-то
мере механизм организации научных исследований может заимствовать зарубеж­
ный опыт, но обсуждение всех возникающих при этом вопросов мы здесь затра­
гивать не будем.
Можно присоединиться также к соображениям А. Ф. Зотова и М. М. Холмян-
ского, каса ющ имся вопросов развития науч ного твор чества. В науке , пред ста вл яю­
щей собой открытую систему и освобожденную от бюрократических тормозов, осо­
бое значение должна иметь квалификация научных кадров, их способность к твор­
че ству, нал ичие лидеров, пр ич ем как в фунда ментал ьной, так и в пр икл ад ной
нау ке. Кроме вопросов материально го стимулир ования и повы шения кадрового по­
тенциал а науки бол ьшую роль, на наш взгляд, д ол ж на играть и метод ологич еская
база науки, ее ми ровоззрен ие, ор иентация на ф илософские принципы научного
познания, заложенные как в научной картине мира, так и в реально осуществляе­
мом научно м ис след овании. Эта ориентация, н е столь остро ощущаемая в при ­
кладном исследовании, приобретает крайне актуальное значение в поисковых фун­
даментальных работах, поскольку она прямо влияет на интерпретацию фунд амен­
тальной теории (в XX в.—квантовая теория, теория относительности) и тем самым
на выбор пер сп екти вны х на пра вл ений ра звития науки.

Противоречия современной науки
и положение ученого
А. Н. АНТОНОВ
А. Ф. Зотов и М. М. Хо лм янский в це нтр внимания ставят противоречия, п р и ­
сущ ие советской при кладн ой науке , эф фективнос ть которой была неудовлетвор и­
тельной даже по явно заниженным меркам застойных лет. Они не пошли по пути
выпячивания те х или ин ых не га тивных явлений, а выбрали другой пу ть, на мой
взгляд, на иб ол ее продуктивный —путь анал иза про тиворечивы х т енд енций и про­
цессов. Я со гласе н с выдел ением ими основного противореч ия в ор ганизации у пра в­
ления наукой, «когда формы организации и механизма управления вступили в
противоречие с содержанием и задачами научно-исследовательской деятельности».
Здесь ж е хочу проанализировать некоторые противоречия - на этот раз фунда­
ментал ьно й нау ки ,—которые сегод н я все сил ьнее тормозят ее р азвитие.
Само существование науки как социал ьного инсти тута прямо с вязано с ее сп о­
со бностью про извод ить зн ан ия д л я р еш ения социал ьно зна чимы х пробл ем общества.
Именно поэтому ее развитие стимулируется обществом, поэтому общество заинте­
ресовано в развитии науки. От характера и остроты проблем зачастую зависит
уровень общественного внимания (финансиро ва ние, кадровое об ес п еч е ни е и т. д .)
к тем или иным о тра слям наук и, ее отдельным направлениям. Боле е того, мо жно
утвер жд ать, что с этим связано и развитие наук, пр евр ащ ени е и х в л идирующ ие
или замедление их развития.
Науковедам давно известно, что в науке необходим и оправдан различный
труд: и тот, который вед ет к прорывам на новые гор изонты по зна ния, и тот, бла­
го дар я ко торо му разрабатываются, уто чняются, к онкр ети зиру ются новые ид еи и
подходы. Оба необходимы, без их сочетания наука начинает деформироваться,
сн иж а ет темпы р азвития.
В ходе радикальной перестройки многих социальных структур в первую оче­
редь начинае т отчетливо ос ознаватьс я отставание ряд а об л ас тей от еч ес тве нной
на уки от мирового ур овня, начи нает о созн авать ся и потреб ность не прос то в но ­
вом знании, а радикально новом, сп осо бном с луж и ть точкой роста ра нее н евед о ­
мым направлениям в решении накопившихся и обострившихся сегодня социально-
политич еских, со циал ьно-экономич еских и других народн ох озяй ст ве н ны х проблем.
Естественно, что этот второй тип нового зн ан ия р езко под ск оч ил в цене.
Таким образом, мож но зафиксировать возник ше е про тиворе чие м е ж ду уровнем
реальных потреб н ос тей современного ди намич но р азвивающ егося общества и сло ­
жившейся системой организации науки, которая сегодня без серьезных изменений
удовлетворить их не мо жет.
Это, так сказать, внеш нее д л я н ауки про тиворе чие. Кроме него отчетливо про­
сма тривается и внутр ен нее , о кото ро м пис али А. Ф. З отов и М. М. Холмянский.
По сути дела, это противоречие между устаревшей формой организации науки и
ее со держ а нием . Сегодня оно выступает в виде противоре чия м еж д у проникш ими
в на у ку зач а стую ад министративно-командными, изж ивш и ми се б я метод ами у п ­
равления наукой и природой научного творчества. Где же его истоки?
Для анализа объ екти вн ых противореч ий современного ра звити я науки, пу тей
и средств их разрешения имеет смысл обратиться к истории отечественной науки,
потому что корни нынешних противоречий уходят именно туда.
Мировое призн ани е и крупные у с п е х и советской науки наук оведы, историки
науки спр авед ливо связывают с возникно вение м принципал ьно нового типа ор га­
низации научных исследований - научно-исследовательских институтов.
Особенность ее состояла прежде всего в том, что тем самым был взят курс
на р азвити е профессион альной н ауч ной деятельности, т. е. кур с на выде­
74

ление науки в самостоятельную узкоспециализированную деятельность, направлен­
ную на получение нового знания.
С точки зр е ни я ор га низаци и нау чны х и ссл ед ован ий этот вопрос принципиал ен
прежде всего потому, что в его решении заложено противоречие, развитие которого
будет оказывать существенное влияние на ход развития науки. До начала XX в.
собственно научный труд во многом носил преимущественно любительский харак­
тер, н е в том смысле, что это был д иле тантский и по тому непр офес сиона льный
труд, а в том смысле, что он, как правило, сопровождал какую-то иную работу,
пусть близкую науке, но все же отличную от нее. А это означало, что основным
источником доходов он не был, а был как бы личным делом каждого. Но он стал
делом всей жизни огромной массы людей.
Возникшее противоречйе ме жду резко возросшей потребностью молодого совет­
ского государства в новом научном знании по целому ряду проблем и низким уров­
нем организации научных исследований разрешилось созданием профессиональной
науки. Это открыло большие возможности для ее интенсификации, для увеличе­
ния объемов научных исследований прежде всего благодаря тому, что ученый мог
теперь не заботиться о дополнительных заработках или источниках дохода, а за­
ниматься исследованиями в качестве своей основной деятельности.
Становление науки в нашей стране было связано с принятием на себя госу­
дар ством все х заб от о ее материа льном, кадровом, и нформационн ом об есп еч ени и.
Неизбежно, желали этого ученые или нет, развитие науки сопровождалось введе­
нием планового начала, завоевавшего господство и в других сферах жизнедеятель­
но сти советского общества. Иначе говоря, возникла с ис тема управл ен ия развитием
науки. Эта си сте ма могла эффективно функционировать лишь в том случ ае , ес ли
в ее рамках удавалось находить механизмы сочетания интересов ученых и госу­
дарства, выраженные в плановых заданиях. Поначалу все эти изменения создали
условия для резкого скачка в создании и развитии различных областей и направ­
лений отеч естве нной науки, в появле нии новых и дей и концепций. Главное с о­
стояло в том, что были об ес печ ен ы благо прият ны е у сл овия д л я свободного
нер егла ментированного творч ес тва талантливы х и трудолюбивы х учены х, т ех, кто
был способен со зда ва ть радикаль но новые зн ания, новые ид еи, исс ле дователь ские
программы. В чем состо ял и эти условия?
Во-первых, отечественная наука, как и в предшествующий период, еще про­
должала оставаться демократической организацией, где на деле и в широких
масштабах осуществлялась критика результатов коллег, где сильны были тради­
ции добросовестного, инте нсивного труда . Никто не б оялс я открыто высказывать
свои взгл яды, спорить, отстаивать свои по зи ции п ер ед кем бы то ни было. Ника­
ких с ан кций за этим пока не сл едовало.
Во-вторых, оте че ственн ая нау ка ты сячами нитей была связана с мировой.
Многие уч ены е, лидеры науч ны х школ и напр ав лений не только были знакомы
с тем, что делается за рубежом, но и сами прошли основательную подготовку в
крупнейших научных центрах мира, продолжали поддерживать с ними контакты.
В-третьих, институты, которые стали возника ть в различ ных отр ас лях нау ч но ­
го знания, по сути дела, представляли собой научные школы. Во главе их стояли
крупные уч еные, лидеры, имевш ие свои программы ис следо ва ний, сп ос обны е у б е ­
дить в пер спективности их р азраб отки. Они наб ирал и в свои инст итуты та ла нтл и­
вую молодеж ь, д л я ко торой развитие ид ей программы уч ител я быстро становилось
личным делом. Примеров зд е сь множ ество. Это и школа А. Ф. Иоффе, и школа
Н. И. Вавилова и многих др угих кор ифеев отеч ес твенной науки. Высокой продук ­
тивности спос обст во ва ла и общая атмосф ера эн ту зи азм а и па триотизма.
Важной чер той отеч естве нной н ауки того вре мени, которая, кстати, ос обо бро­
сается в глаза сегодня, была теснейшая связь фундаментальной науки с вузами.
Все это, вмес те взятое , и со зда ло благопри ятную ат мосферу для творчес тва
тал антливы х людей, д ля инте нсивного р азв ития оте че ственной нау ки. Высокой про ­
дуктивности способствовала и общая атмосфера энтузиазма и патриотизма.
Положение учен ого, его с оциал ьное самочувствие стало существенно меняться
в пе ри од прон икнов ения в н ауку команд но-бюрокра тических, вол юнта ристских ме­
тодов руководства^ во время нарас тающ ей т енде нции к нивелировке н еординар ных
75

личностей. 30 -40 -е гг. с их массовым физическим уничтожением интеллектуальной
элиты страны как на фронтах войны, так и в лагерях и тюрьмах нанесли непо­
правимый ущерб науке. Многие лидеры и их научные школы и направления
исчезли. Уменьшилось разнообразие научных взглядов, подходов. А с ними обед-
нился и «генофонд » нау ки.
В фундаментальную науку, несмотря на всю ее известную автономию, стали
проникать методы, завоевавшие господство в основных отраслях жизнедеятельно­
сти наш его общества, п ре ж д е все го в экономике. Форма за ча стую стала подменять
собой содержание. В науку начали проникать в корне чуждые ей валовые мето­
ды планирования и оценки результатов, об опасности которых предупреждал ещз
Н. И. Бухарин. В 1931 г. он писал: «Необх одимо со всей реш итель ностью отверг­
нуть здесь упрощенные подходы к вопросу (измерение по количеству сданных ра­
бот, по числу листов написанных трудов и т. д. и т. п .), систематически выра­
батывая сложные показатели эффективности работ научно-исследовательских
учреждений и в нужных случаях прибегая к качественному описанию соответст­
вующих работ»*. В ряде отраслей науки количество и объем научных трудов
превра тили сь в главный показател ь нау ч ной продуктивности. Как и дл я других
ор ганизаций страны, д л я Акад емии нау к стал и характер ными бюро кр атич ес кие
методы руковод ства, ж е ст ка я цен тра л изац ия в упр авл ени и развити ем науки, ми­
нимальная са мос то ятел ьнос ть на у чн о-и ссл ед о вате ль ских ин ститутов.
Огромный вред развитию отечественной н ау ки на нес ло и р езко е со кращ ение
международных контактов, благодаря чему с 30-х гг. наша страна оказалась отде­
ле нной от осталь ного мира, а вместе со ст раной отд ел ил ась от мировой наук и и
наша, из-за чего многие отрасли отечественной науки были фактически искл юч е­
ны из системы международного научного обмена. Существенно сократились поезд­
ки за рубеж, приглашения иностранных ученых в СССР. Работа научно-исследова­
тел ьских ин ститутов по мер е ст ар ения научн ых школ нач ал а терять свою былую
эфф ективность.
Естественно, что пр еоб ладающ ими за ча стую стано вятс я стимулы, в цел ом внеш­
ние для науки, но достаточно эффективные в других сферах жизнедеятельности
общества - материальная заинтересованность, соображения престижа.
Все это во многом способствовал о деф ор маци и цен нос тны х ор ие нтаций уч ен ых,
привело к осл абл ению эффек ти вности науч ной деятельности. Это во здействие го с­
подствующих в обществе отношений на традиции и стили работы, саму жизнь
ученых, на науку привело к тому, что изначально присущий науке демократизм,
те правила н аучной деятельности, которые сл о жи лис ь в период любительского
развития науки, а та кж е в первые гЬды Советской власти, стали деф ор миро­
ваться.
Резонен вопрос: а был ли возможен иной путь развития системы управления
наукой? Думаю, что, оста ваясь на почве р еал изма, мы д ол жны признать, что в
условиях тех лет науке была уготована судьба других сфер духовного производства.
Как ни противилис ь многие и з у ч ен ы х скл адывающейся практике, они ничего не
могли поде лать п ер ед лицом нараста ющ его влияния командно -б юрокра тических
мето дов упр авлен ия, которые ма ло-помалу охваты вали все новые сферы ж и з н ед е я ­
тельности общества. Несмотря на и зве стную автономию фунд аме нтал ьн ой науки,
на те, по с ути своей демокр атиче ск ие, процедуры , которые, каза л ось бы, до лжны
были стать гар антией против волюнтаризма, Акаде мия наук та кж е н е смогл а и зб е ­
жать влияния господ ствовавш их то гда методо в управлен ия.
Это влияние, конечно же, не означало уничтожения науки. Необходимо отме­
тить, что н еп оме рн ая централ изация, с кото рой тесно связан вол юнтаризм, н ар яду
с тем, что она привела к о тсеч ению р яда ветвей в на ш ей нау ке , спо собствовал а
в то же время усиленному развитию отдельных областей научного знания, точнее
говоря, д а ж е не областей, а избранных тем, от де льных н аправлений. Именно бла­
год аря этому, как бы парадокс ально это ни выгляде ло, мы, с одной стороны, надо лго
за тор мозил и развити е таких отр асл ей науки, как кибернетика, ге нетика, но,
1 Бухари н Н. И. Избранные труды. История и ор ганизация нау ки и т ехни ­
ки. Л., 1988, с. 333.

с другой - решили, например, проблему создания атомного и термоядерного ору­
жия, создания баллистических ракет.
Затем серьезные, честные ученые, исследователи, по-настоящему заботящиеся
о развитии науки, научилис ь, наскол ько это возм ожно , адаптировать ся к сл о жив­
ш ей ся с исте ме ор ганизации работы.
Уже отмечалось (и об этом пишут также А. Ф. Зотов и М. М. Холмянский),
что пла нировать научные открытия нел ьзя, х о тя бы по тому, что оч ень часто они
пр ои сх од ят случайно, по мимо воли са мих у че ных . Хотя ясно, что имен но откры­
тия и ес ть тот осн овной резул ьтат, на который и д о л ж н а быть ориентир ована вся
си сте ма у правл е ния наукой. Особенно хор ош о этот факт мы стал и понимать с е ­
год ня, когда ста витс я зад ач а выход а на радикально новые ур овни позна ния. Тогда
о чем идет речь, когда составляются планы в науке? Каким образом осуществля­
ет ся реальный проце сс пла нирова ния? Внутр енни е пр об лемы и темы, интер есные
самим ученым, обобщались и выносились в качестве рубрик дл я планов, которые
утвержд а ли сь вышестоящими и нстанциями и спуска лис ь затем д л я р азр аботки
самим ж е уч еным. Такая си сте ма по звол яла в какой-то мере со вмещ ать интере сы
с ами х ж е у ч ены х с практикой центра лизованно го планирования. В т ех ж е случ аях,
когда тематика навязывалась сверху, исследователь почти всегда (правда, в извест­
ных пределах, по крайней мере, в социально-гуманитарных дисциплинах) имел
возможность вложить в нее свое содержание, прийти в ее рамках к самостоятель­
ному результату. В то же время такая система позволяла жить припеваючи и тем,
кто не ориентировался на большие достижения, кто привык работать спустя рукава,
заранее осознавал истинную ценность сделанного.
Появившаяся проб лема мел кот емья та кж е стал а сл едс твием р ас пада многих
научно-исследовательских институтов как живых, развивающихся научных школ.
Не сце ментир ован ные ед иной ид ейной и про граммной основой, за ч ас ту ю ор иенти ­
рованные на чисто внешние атрибуты научной престижности, ученые, естественно,
стал и выбирать д ля исс лед ован ия «диссер^ абельные» темы, об ъ ед и н ен и е которых,
в одной перспективе даже в грубом приближении не могло выглядеть в качестве
звеньев е ди ной цепи.
Проникновение командно-ад мини стра тивных методов у пра вл ени я с пос обс тво­
вало появле нию в со временной от еч естве нной науке и другой системы ценностей,
иных традиций, про тиворе чащих тем, бл аг одаря которым она могла инте нси вно
развиваться. Возьмем, например , такую норму ко мандно-ад министративной системы
как о бязател ь ное под ч инен ие ру ковод ител ю. Д ля люб ой аналогич ной системы это -
о бязатель ный признак, его отсу тствие приводит к е е развалу. На пол нен ие этой
нормы бюрократич еским, чисто формальным с од ер ж ан ием спос обс твовало развитию
в науке целого «букета» губительных для настоящего исследования явлений. Это
и возн икновение монопол ии на ист ину, и догматизм, и фактичес кое с тимул ир ова­
ние валовых подходов в планировании в оценке результатов научной деятельности.
Навер ное, каж дый из на с набл юда л неодн окра тно реальные ситуации та кой пр ак ­
тики. Они пр оявл яются и в л ож ном соавторстве, и в фиктивном авторстве, и в
н ево змо ж нос ти (не р искуя неприятнос тями) выступить против администра тора в
нау ке, и в кр айне трудном, бо ле зненн ом за ча стую проце сс е защиты выдающихся
диссертаций.
В чем же особенность научного авторитета, без которого, безусловно, невозмож ­
но развитие науки? Подоб но административной норме, он за д ае т образец д ля д ей ­
ствия, однако в н ем действие не запрограммировано же стко , науч ный авторитет
о ставляе т простор для мыслей и д ействий, что полностью от су тству ет в командн о-
а дминистративной си стеме . А самое гл авное - он вдохно вляет на творчество, вс е­
ляет уверенность в успехе исследования, в том случае, конечно, если он базиру­
е тся на действител ь ном тал анте у чено го. Отсюда понятно, какой эфф ек т може т
дать положение , когд а институтом, сектором руководит д ей ствител ь но крупный
ученый, пол ьзующ ийся реальным научным а вторите том у свои х с отрудников. Др у­
гая сит уация —руководитель н е им ее т науч ного авторитета, н о о бл ад ает властью
как ад мини стратор. К со ж але нию, вторая с итуация стала характ ерной для целого
ряда научных учреждений, о чем неоднократно говорилось на заседаниях Прези­
диума АН СССР, в широкой печ ати.
77

Такие ситу ации мож но было бы объ яс нить субъективными причинами, е сли
бы они были уникальны. К сожалению, этого сказать нельзя. Поэтому необходимо
искать объективные у сл о вия, по звол яющие воспроизвод ить аналогич ную картину,
И они, думается, связаны с общим положением в управлении народным хозяйст­
вом, прямо или косвенно завис ят от него. Д л я ад министра тивн ой системы свойс т­
венна же сткос ть, мал ая под вижность, спо соб ност ь к во спр ои звод ству са мой себя.
Но то, что бывает еще как-то оправдано для производства в больших количествах
одного и того ж е промыш ленного товара, вы являет свою ма лу ю при год нось дл я
с озд ан ия всякий раз уникального продукта - новой ид еи, концепции, экс п е­
римента. Преобладание тенденции на получение уточняющего знания привело к
появле нию многих ста тей и книг, которые факти чески не н есу т в с еб е нового, яв­
ляясь пересказом уже известных данных, самое большее - в ином порядке и дру­
гой сл овесной оболочке.
В печати ученых неоднократно упрекали за то, что не они, а писатели, кине­
матографисты первыми поднимаю т и активно борются за ре ш ени е серь е зн ых обще­
народ ны х пробл ем (пер еброска рек, на пр имер). Философов в этом обвинила Т ат ья­
на Иванова в свое м ярком письме («Вопросы фи ло софии», 1988, No 3). Она отра ­
зила н еудовлетвор енную общ ественную потр еб нос ть в откровенной и глубокой
мысли философа-профессионала, философа-гражданина. Думается, что односложно
н а этот у пр ек ответить нел ьзя. Скорее зд ес ь мо жно обнаруж и ть целый комплекс
причин. И не вер ие в свои силы и знач имость (это ли не с лед ствие р езко снизив­
шегося престижа науки), и некоторая «зашоренность», погруженность в свою собст­
венную проблематику у ряда ученых, и нежелание вмешиваться в те дела, в кото­
рых досконально не разобрался. Не последнюю роль играют и те объективные со­
циально-экономич ес кие у сло вия, в которых реаль но н ах од ит ся рядовой ученый.
Сегодня он пр иу че н п осто янно оглядываться на коллектив, в которо м рабо тае т,
на свое н епо с ред ств ен но е руковод ство, све рять свое мнение с мнением большинства.
Это зачастую вовсе не значит, что он не и меет своей продуманной точки зрен ия.
Это чаще становится проявлением осторожности и знания горького опыта непо­
слушных. И если для писателя спор, строптивость и несогласие подчас могут толь­
ко прибавить популярности и никак не повлиять на его положение, то для рядово­
го уч ен ого , не за щ ищ енно го щитом высоких чинов и званий, тако е вы ступ ление
м ож ет пр ивести к весьма ощутимым, ос ло жняющ им ж из нь по след ствиям. Потому
достижение научных степеней и званий, поиски своеобразных социальных ниш,
дающих определенную свободу в высказывании своего личного мнения отнюдь не
всегда (как это думают некоторые) нужны лишь для увеличения окладов и удо­
вле творения тщ еславия. Они, как и зн аки отличия, могут быть необходимы дл я
борьбы за достижение общественно значимых целей, для отстаивания нетривиаль­
ных идей, для осуществления возможности развивать собственное направление, на­
ходить учеников. По совести говоря, в таких условиях живут не одни лишь уче­
ные. Думаю, что легко можно привести множество примеров и из других сфер
нашей жизни, говорящих о господстве тенденций к уравниловке, к желанию всех
поставить на одну доску.
Другими словами следует, обобщая, признать, что налицо противоречие м ежду
рядом устаревших методов, ценностей, проникших в науку и деформировавших ее,
и неис пол ьзо ванными реальными во змо жн остями инт енс ификаци и творч ества уч е-
иого, которые связаны с д еф ор мац ией демокр атич еск их принципов ор ган изации
науки. Противоречие м е ж д у интере са ми общества и уч еного впол не р азреш имо,
если мы отыщем пути создания в нынешнее время радикальных перемен опти­
мальных для творчества условий. Многие из предложений на этот счет уже вы­
сказывались в печати, на заседаниях Президиума АН СССР. Тем не менее оста­
новимся на некоторых из них, осуществление которых уже сегодня возможно и
необ ход имо.
Развернув ш ая ся в стр ане пер естройка, р азвитие гл асн ост и и демо кратизма
со зд ают реа льную о снову для интенсиф икации р азвития экономики, реш ен ия
острейших проблем нашей жизни, для изменения стереотипов и традиций, оказы­
вающих существенное влияние на развитие наук и в схр ане. Особую роль зд е сь
мо же т сыграть п ер евод всего х озяйс тва страны пр еи мущественно на экономические
78

методы управления, что должно нанести серьезный удар по командно-бюрократи-
ческой системе. Будем реалистичны, без этого невозможна и сколько-нибудь ради­
кальная перестройка управления наукой. Не нужно забывать, что наука все-таки -
подс исте ма общества, лишь о тнос ите льно са мос то ятел ьная, и без рад икальных
перемен в нем реформы в науке вряд Ли могут носить сколько-нибудь устойчи­
вый характер. Поэтому, желают того ученые или нет, изменения в системе уп­
равления наукой необходимо сВяШв&1ъ с йзмейейиями в других сферах об­
щества.
Ясно , что борьба с бюрократическими ме тодами в упр авл ени и народ ным хо ­
зяйством должна благотворно сказаться и на процессах управления фундаменталь­
ной наукой. Новые потребнос ти общества в науч ны х о ткрытиях вряд ли су меют
найти свою реализацию без серьезного увеличения помощи науке со стороны об­
щества. Это хорошо понимают многие ученые, эта мысль нашла поддержку и на
X IX пар тконфер енции.
На использование в наук е эконо мичес ких методов управл ен ия возла гаются
большие надежды. Но экономические методы не следует, по-видимому, отождеств­
лять с са моф инансиро ва нием и х озра сч етом . Пос ледние могу т выступить, в конеч­
ном счете, экономическими рычагами, но, думается, их неразумное применение в
фундаментальной науке способно затормозить ее развитие, оно может привести к
зам ене фунда мента ль ны х пробл ем узкоприкладн ыми. Это ставит п од сом нен ие во з­
можность широкого использования хозрасчета в фундаментальной науке.
Особое зна че ние в АН СССР пр ид ае тс я развитию ис сл ед ова ний по целевым,
приоритетным программам. Перестройка д еятел ь нос ти Академий наук включает
ор ган изацию этой работы как н еобходим ый и ва жн ейш ий элемент. По су ти дела,
речь ид ет о существенном изменении всей системы планир ования наук и. Начиная
с 1989 г. в АН СССР финансиро ва ться будут лишь приоритетные программы и по ­
исковые исследования. А каждый ученый должен будет найти свое место в этой
с истеме, у ч ас тву я в к он курс ах по программам и поисковым иссл едо ва ниям. Новая
сис тема д о л ж на содействовать ак тивизации ис сл ед ова ний действител ьно акту аль ­
ных проблем науки, созданию условий для действительно способных и продуктив­
ных уч еных.
Один из наиболее простых путей с минимальными издержками, который мо­
жет дать уж е в ближайшее время первые результаты,- это создание благоприят­
ных условий для возрождения или возникновения новых школ и направлений в
научно-исследовательских институтах. Их невозможно создать без развития демо­
кратии, а ргументированной критики, б ез у вел ич ен ия са мо стоятел ьнос ти ис сл ед ова­
тельских подразделений институтов. Это будет содействовать тому, чтобы во главе
институтов, сектор ов стали дей ствител ь но автор ите тные уч ен ые, имеющ ие свои
перспективные программы и ссл едо ва ний.
Затем, важно обеспечить тесную связь НИИ с вузами (прежде всего для по­
иска талантл ивы х молод ых уч ены х) и р еа ль ную возмож но сть д л я выпускников
попасть работать в институт, в соответ ствии со своими сп особно стями, и, ес т е с т ­
венно, реальные условия для избавления от научного балласта. Наряду с этим
большой эффект може т дать с озд ан и е р еал ьных социальных, правовых, экономиче­
ских усл овий для того, чтобы учен ый мог поп ыта ться осущ ествить р а зр або тку сво­
ей иде и, программы.
Речь ид ет об ор ганизации разл ичны х центров, с озд а нии фондо в как в р амках
АН СССР, так и на базе других организаций для финансирования и координации
исс лед ований. Появле ние таки х форм, н ево змож ны х в у сл о ви ях гос под ства команд­
но-а дминистративной системы, се год н я становится впол не реальным дел ом, о тра­
жающим процессы демократизации, роста многообразия в различных сферах Жиз­
ни общества. Рост многообразия форм организации научных исследований особенно
ва ж е н потому, что со зд ае т реальные ор ганизационны е возмо жн ос ти д ля ра звития
сор евновательного начала, усл овия д ля появле ния и р азвития ра зл ич ных науч ны х
идей, конк урирующ их ис сл ед овате ль ски х программ, б ез чего немыслимо существен ­
ное повыш ение эф фективнос ти наук и.
Особенно важно, что та кие фонды могу т быть эффективны в ор ганизации м еж ­
дисципл инарны х исс лед ований, котор ые явл яются точками рос та принципиал ьно
79

новых ид ей и направлений. Именно об этом---свидетельствует опыт работы п од об ­
ных фондов в западноевропейских странах, в США.
Однако нельзя забывать и о том, что в ряде исследовательских областей, где
высококвалифицированные уч ены е на вес зо лота , со зд а ни е альтернативны х це нт­
ров может стать преждевременным, так как для них может просто не оказать­
ся спо соб ны х профессио нал ов.
Нуждается в коренном изменении и юридическое обеспечение исследователь­
ского труда. В связи с этим в докладе Президиума АН СССР на общем собрании
академии совершенно справедливо ставился вопрос о необходимости создания за­
кона о наз^ке.
Для преодоления сложившихся противоречий сегодня необходимы радикальные
изменения в развитии международных научных связей. Нужно отметить, что по
многим направлениям международного научного сотрудничества у нас есть положи­
тельные резул ьта ты, возникли у ст ойч ивые меж дунар од ны е связи. Однако в целом
ситуация удручающая. Сложилось положение, когда способные молодые ученые
даже и мечтать не могут об участии в международных конференциях, не говоря
уже о долговременных стажировках. З а рубеж отправляются прежде всего извест­
ные специа листы или ад министраторы от науки.
Речь не ид ет о том, чтобы сократить инте нсивность науч ных контактов. Речь
идет о необходимости соблюдения преемственности поколений и в этом деле. И это
не формальное требование, а принцип, сл едуя которому мы сумеем поднять про­
фессиональный уровень нашей подрастающей молодежи, привить опыт и вкус к ис­
следованиям на уровне достижений мировой науки. Безусловным прорывом на этом
напра вл ении стала, в частнос ти, о рга низо ванная по инициативе Презид иу ма Фило­
софского общества СССР поезд ка тридцати молоды х фил ософов на Вс емирный фило­
софс кий конгр ес с в г. Брайтон (Великобритания) в авгу сте про шлого года.
Таким образом, преодоление обострившихся противоречий между характером
исс лед овател ь ск ого поиска и у старевш ими формами его организации тр ебует вполне
конкретных мер ор га низац ионного порядка, мер, без которых нево змож н о сер ье зн о
надеяться на обновление отечественной науки, на то, что она получит в своем
развитии новый динамизм.
О некоторых особенностях
ценностных ориентаций науки
в СССР на современном этапе
В. Ю. ЗАБРОДИН
Статья- А. Ф. Зото ва и М. М. Холмянского предст авляет значительный интере с.
И методика анализа, и выводы авторов особ ых возра ж ен ий не вызывают, однако
и полного удовлетворения не дают. И дело не только в том, что А. Ф. Зотов и
М. М. Хол мянский ограничивают свою р або ту только пробл емам и «прикладной»
(«ведомственной» в противовес «академической») науки. И д аж е не в том, что
авторы пишут: «Сейчас мы часто слышим, что н аша фунд амен тал ьная наука- де
на мировом уровне, а вот с пр икл ад ной дело обстоит неблагополуч но. И сама по
с е бе эта констатация в общем спра ведлива». Т ези с весьма сомнительный, так как
80

маскирует реальное положение фундаментальной науки. Не удовлетворяет то, что
из авторского анали за пра ктич ес ки полно стью выпали аксиол огичес кие аспекты
науки (за исключением престижа научной работы).
Предс тавл яе тс я, однако, что одна из са мых сл ож ны х си туаций скл ады вается
се йча с имен но в понимании того, что есть ценно сть в наук е - на у ке как социаль­
ном институте и как сфере деятельности. Между тем здесь допустим лишь самый
минимум ошибок, ибо неверные решения, принимаемые сейчас, тяжким грузом ля­
гут на плечи грядущих поколений.
Проблема соотношения «фундаментальное - прикладное» в науке в настоящее
время приобрела особую важность из-за идущего определения приоритетных на­
правлений в научных исследованиях, что, естественно, связано с ассигнованиями
на будущее, кадровой политикой и т. п.
Термин «фундаментальная наука» сейчас не является однозначным. По пре­
обладающему мнению, фундаментальная, или «чистая», наука функционирует без­
относительно к возможным практическим приложениям своих результатов1; по­
следнее характеризует уж е науку прикладную. Типичное определение выглядит
так: «...Термин „фундаментальные41 должен быть отнесен к исследованиям, изменя­
ющим структуру науки в целом, ее общее направление, ее интегральный эффект>
раздвигающим границы познания и прежде всего определяющим переход от част­
ны х кон ста тац ий к наибо ле е общим принципам, охватывающим и Метагалактику
и микромир»2. Существует, по-видимому, единственная естественная наука -
космология, имеющая полностью фундаментальный характер в смысле приведен­
ного определения (реальных практических приложений ее не ожидается в сколько-
нибудь обозримом будущем —если, конечно, подходить с точки зрения уровня со­
временной науки и техники, а не научной фантастики). В других естественных
н ау ка х есть и фунда ме нтал ьная, и пр икладна я компоненты. Хотя, видимо, никто
не пытался определить их соотношение для каждой конкретной области естество­
знания, можно полагать, что доля фундаментальной составляющей сейчас относи­
тельно вел ика в физи ке, биологии, химии, а до ля пр икладн ой компоненты относи­
тельно выше в науках о Земле.
Можно, по-видимому, утвер жда ть, что у специалистов, за няты х только фунд а­
ментальными исс ле до ва ниями («чистой» н а у к ой), стимулы науч ного творчества
должны образовывать р яд от личного удовлетвор ения в нач але до практической
знач имост и в конце, а у специалистов-прикладн иков —от практичес кой напра вл ен­
ност и до миро воззре нч еск ой значимос ти.
В качестве конкретного пр имера р ассмотрим си туаци ю в геол оги ческ ой нау ке.
Мне, однако, кажется, что эта ситуация характеризует в значительной мере и нау­
ку в целом.
Если не принимать в расч ет ул ьтр ар едукцио нис тску ю точку зре ния, согласно
которой существует лишь одна фундаментальная наука - физика, а все остальное
ес тес тво зн ан ие - это все го лишь прикл ад ная физика, то гео логия явл яе тся равно­
правным членом в р яду других отр асл ей есте ствозн ани я. Следовательно, в ней
должны существовать фундаментальная и прикладная составляющие, причем в
со ставе пос л ед ней мо жно выделить часть, н епо ср едс тве нно ориентир ованную на
практику, и часть поисковую (в рассмо тре нном выше, а не с угубо геологическом
с мы сл е!). Р азл ич аясь по цел ям иссл ед овани я, эти компоненты ге оло гич еской науки
доля-шы были бы различ атьс я и по д ейс тву ющ им в н их ценнос тны м ориентациям
и в пр инципе о тр азить ся в стру ктур е геол огии как социал ьного института. Таким
образом, логичным выглядело бы сущ ествование тре х кате горий гео ло гич ес ких на­
учно -и сс ле до ва тел ьс ких организаций. Однако в д ейс тви тель ности все оказывае тся
значитель но бол ее слож ным и труднообъяснимы м.
В СССР геология официально разделена на «геологическую науку», сосредото­
ченну ю в основном в а кад емич ес ких и отраслевых ин сти ту тах и вуза х, и «геоло­
гор азведо чно е производство», «хозяином» бо льш ей части которого являе тся Мини­
стерс тво геологии СССР. Присмотр имся повнимат ел ьн ее - что ж е это за прои звод­
1 См. «Филос офский энцикло педи ческий словарь». М., 1983, с. 405.
2 Кузн ец ов Б. Г. Ценность познания. Очерки современной теории науки М
1975, с. 109.
‘
”
^
Вопросы фило софии, N5 4
81

ство? Каков его конечный продукт? Еще в XVIII в. продуктом единой области
деятельности человека, охватывающей и геологию, и гор но е д ел о, было минер ал ь­
ное сырье. Пережиток этого положения в России сохранялся и в XIX в., когда
вновь с оз данный Геолком - пред ок ны неш него Мингео со все ми его про извод ствен ­
ными геоло гиче скими об ъед ине н иям и и ведомственными НИИ - вход ил в состав
Горного д еп ар таме нта министер ства Г о судар ствен ны х имуществ. Ныне про изводство
минерального сырья (руды, угля, нефти, газа, строймат ериалов и др.) - это сфера
деятельности горнод об ывающ ей промышленности, которую обс луж ива ет те хн ич е ­
ская наука - горное дело, относящееся к геологии так же, как, положим, электро-
и радио техн ика отно сят ся к электродинамике. Но в компле кс ге ол огиче ских наук
горное дел о (не го воря у ж е о добы вающ ей промыш ленности) не входит. Министер­
ство геологии материал ьного пр одукта не про изводит (искл юче ние соста вл яют доб ы­
ча и частичная обраб отка камнесамоцветн ого и пьезоо птичес кого сырья, которые по
ряду причин осуществляются силами подразделений Мингео). Чем же оно зани­
мается? А оно, оказывается, добывает и поставляет народному хозяйству (в ши­
роком смысле слова, включая на у ку и образование) информацию об особе нн ос тях
распределения на территории страны тех или иных геологических объектов, в том
ч исл е и поле зны х ископаемых. Но ведь производ ство информации - это одна из
функций науки! Следовательно, вся д еят ел ь ность Мингео явл яетс я деятель ностью
научной, а не производственной3, и соответственно широко распространенный те­
зис о ге ол огической работе как «единстве науч ной и про изводс тве нной деятельно­
сти» не вы держ ивает критики, ибо в этом «ед инстве» о тсу тс тву ет втора я сос тав­
ляющ ая.
Итак, ге ол огия - единый ко мпле кс наук, о бразу ющ ий кру пную отрасль ес те ст­
вознания,- организационно разделена на две части, из которых та, которая вроде
бы охватывает собств енно приклад ны е геологич еские работы, в какой-то мер е ока­
залась приравненной к материал ьно му прои звод ству и об ъ ед ин е на под эгидой Мин­
гео СССР. Более того: здесь же оказались объединенными и значительные части
других наук о Земле - геофизики, геохимии и даже географии (геоморфологии), не­
посредственно ориентированные на поиски и разведку месторождений полезных
ископаемых. Поскольку вся д еятел ь ность ге ологов (и других специалисто в, которые
здесь для простоты изложения включены в категорию «геологов»), работающих в
си стеме Мингео, напра вл ена на получ ени е прикл адных резу льта тов, постольку ос ­
новной ценностной орие нтацией их являе тся прагма тич еская. Пода вл яющему боль­
шинству их это, видимо, кажется само собой разумеющимся и даже не осозна­
ется. Некоторая дифференциация наблюдается в отношении других ценностных
установок, что с вязано у ж е со с тру ктур ой соб ственно Министерства геологии: в его
сос таве есть (отвл екаясь от час тност ей) головные НИИ, региональ ные НИИ и про ­
изв од ствен ные геологич еские об ъ ед и не ни я (ПГО). Так, если личное удовлетворени е
работой ? принципе должно было бы входить в систему ценностей любого геолога
(хотя, вероятно, это и не совсем так), то, скажем, ориентация на идеалы научно­
сти х ар актер на в осн овном д ля р аботников НИИ, в то время как гео логи ПГО в
главной своей ма сс е обязаны прос то следовать нормам, изл ож ен ны м в р азличного
рода ин стру кциях и ме тод ич ески х руководствах. З ато в ср ед е посл ед них , видимо,
гор аздо бо ле е рас пространен такой ценностный ориентир , как официал ьное при­
зна ние за сл у г за выявление мест ор о жд е ний (государ ственны е награды, звание
«Первооткрыватель мес торожд ений » и т. д .) . Таким образом, мы видим, что ор иен­
тация в приклад ной геологии только на пр актику сокращ ае т набор ценностей, д ей ­
ствующ их в этой ч асти геологии, по сравнению с есте ство зна нием в целом.
Не в этом ли глубинные истоки господ ствующ его до с их пор в геологии эмпириз­
ма? В производ ственных ге ол огиче ских объ ед ине н иях Мингео и в геол огич еских
службах добывающих предприятий других министерств сосредоточена большая
часть геологов страны. Если пр актически ед ин ственн ой ценностной ус тановкой их
работы является, у триру я, клич «Даеш ь руду!», ес ли практически никто из ни х не
сознает, что работает в науке, а не на производстве,- можно ли ожидать, что в
3
По-видимому, Ю. А. Вор онин первым явно у каза л , что л юба я работа в об лас ти
ге оло гии относится к нау ке. См.: Воронин Ю. А. Ис сл ед овани е опер аций при по­
исках и р азвед ке мес тор ожд ен ий по ле зны х ископаемых, Новосибирск, 1983, с. 11.
82

их сред© будут играть сколько-нибудь существенную роль соображения о том,
что, до пустим, выявление законов стр оения земн ой коры, по стро ени е геоло гич еской
картины мира (т. е. тео рети че ска я раб ота высокого уро вня) являются са модо вл ею­
щей ценностью и оправдывают те затраты, которые несет общество на содержа­
ние отрасли «геология»?!
Но, д опустим, дл я со трудников Мингео, рабо тают ли они в НИИ или ПГО, все
это в какой-то мере объяснимо. А как обстоит дело там, где должна быть сосредо­
точена теоретическая геологическая мысль, занятая «по идее» решением фунда­
ментальных проблем: в ака демич ес ких инсти тутах , ву за х? На какие ценности
там-то ор иен тиру ются науч ные работники?
Все геологические исслед ова ния внутр и самой геоло гии официал ьно ор иентиру­
ются на п рагматичес кие це ннос ти. Ес те ст венно, что и внеш няя оценка строится
с уч етом только такого орие нтира, миро воззре нч еск ая знач имост ь ге ологи и теряет ся
(кстати, под обн ая ж е си туация с клады вается в планетоло гии: судя по материа лам,
публикуе мы м в широкой пр есс е, и науч но-ф антас тическ им про извед ениям, о бще­
ство в ка честве р езул ьтат а и сс ледо ва ний пл анет космическими аппаратами ож ид а ­
ет в основном чего-то вроде добы чи на других планетах необычных п оле зны х ис­
коп аем ы х). Общество пр иуч ено (не в пос л ед нюю оч ер едь са мими геологами!) тре­
бовать от геологии только обс луж и ван ия народн ого хозяйс тва . Откроем газеты:
в ни х мож но прочесть, что, д опус тим, физики открыли новую эл ементарную ч а сти ­
цу или синтезировал и новый элемент, а астрономы зас екл и вспышку сверхновой
звезды (и за ней ведут наблюдения космонавты с космического корабля), и все
это умножает наши знания о Вселенной, безотносительно к каким-либо практиче­
ским п ри л ож ениям. А что мож но прочесть о геологии? Ну, например, что геоло ги
бурят сверхглубокую скважину. Для чего? Может быть, чтобы узнать законы стр ое­
ния земной коры просто потому, что это интересно, важно для наших знаний об
о кру жа ющ ем мире? Нет, для того, чтобы реш ать зад ач и поисков местороя^дений
пол езны х ископаемых! Свер хглубокая скважина -г- это такой ж е инструмент дл я
на бл юд ен ия природы, как современный сверх мощный те ле скоп. Но поч ему- то у
астронома никто не спраш ивает, ка кова практическая пол ь за от открытия квазара ,
а у геол ога требуют объяснить, какую практичес кую выгоду мы полу чим в р езу ль ­
тате бурения до глубины в 15 км!
Характерные ос об енн ости позн авател ьной си туац ии в со временной геологии -
господ ст во эмпиризма, практичес кое отсу тс твие х ор ош их теорий при огромном ко­
лич естве глобальны х концепций и сл аб ооб основа нных ча ст ных ги пот ез, невысокий
уровень методол оги че ск их работ, почти по лное отс утствие вы хода резу льтатов ге о ­
логических исследований в философию4 - несомненно, в значительной степени
оп ред ел яются господствующ ими в этой н ау ке прагматичес кими ценностными у ст а ­
новками. В итоге методо логич еский ана лиз ко нста тирует оригинальное со стояние
ге ологии XX в.: реальный пу ть р азвития науки вступа ет в проти вореч ие с приня­
той в н ей систе мой ценностей. Хорошо видно это при расс мотр ении ид еало в н ауч ­
ности. В XIX в. историзм, а позднее и генетизм из методологических регулятивов
превра тились в ид еал ы науч ной работы, что отвечало общему состоянию геоло гии
того времени: о на имел а нес ра вненн о меньшую пра гматическую напр авл енность,
чем ныне. В XX в., когда пр агматизм за нял госп од ствующ е е место в ценнос тны х
ориентациях геологов, историзм и генетизм по-прежнему были ведущими идеалами
н ау чности. Бол ее того, историзм (в СССР) пре вратил ся в нор му работы в приклад­
ной ге ологии (правда, со бл юд аемую су губо формально: тр езвомыслящ ие ге оло ги
ПГО называют об язател ьные «очерки исторического ра звития района» ск азк ами) ,
в том числе в ПГО! Как-то не осознается, что любое историческое исследование
и по давляющ ая часть ге нети че ски х постр оен ий —те оретич еские
конструкции,
не имеющ ие реального прагматического зна че ния. И это уж и ва ет ся с общей эмпи­
рической направленностью большей ч асти геологии. Правда, в 6 0 -7 0 -е гг. геологами
так назы ваемой «новосибирской школы» была пред принята попытка опер еть ся на
заимствован ную из физики методологию как боле е со ответству ющую, по мнению
4
См.: Забродин В. 10. По знаватель ная ситуация в современной ге о л о г и и . -
«Вопросы философии», 1985, No 1,
4*
83

этих геологов, о бщ ему пр икладно му с т атусу ге ологии. Отсюда их явно проводимы е
анти ис тор изм и аге нетизм. Однако работы «новосибир ской школы» так и не п ол у ­
чили массовой поддержки, и отмеченное выше противоречие между реально гос­
под ствующим эмпиризмом и декл арируе мыми рацион ал истическими ид еа л ами на ­
учности продолжает сохраняться.
Приведенный пример с гео логией пока за тел ен : во змо жны ситуации, когда ис с л е­
дователей целой отрасли е сте ст возн ан ия обс тоятел ьства за ста вляют искр енне или
лицемерно ор иентировать ся лишь на ценнос ти, хар актерн ые д ля прикладного з на ­
ния. Можно спросить: а велика ли беда? Не все ли равно, каковы ценностные
установки конкретного исследователя, каковы ожидания социума, если науч­
ная отрасль в целом развивается, похоже, удовлетворительно —вроде бы решает за­
дачи, как во зникающие внутри не е, так и формулируемы е потр ебностями обще­
ства?
Рассмотр им нынешнюю ситу ацию в нау ке с несколько иной позиции. Оставим
в стор оне экспер имен тал ьну ю и н абл юда тел ьную компоненты фунд амен та ль ной
науки: физика и астрономия XX в., например, приучили общество, что создание
очень доро ги х уста новок стоит финансировать, так как это прино сит в конечном
счете практическую выгоду даже чисто побочными результатами (разработка но­
вых приборов, те хнол огий, методик и т. п.; в ге ол огии аналогичные ре зул ьта ты по ­
лучены при организации сверхглубокого бурения). Остановимся на теоретической
работе, т. е. на том, что обычно и подразу ме вае тс я под «чистой» наукой, «наукой
для науки». Готово ли общество, и ес ли готово - то в какой степени, ф инан сир о­
вать такого р ода работы? Если брать наш у стр ану, то сл е дует признать, что во
многих областях естествознания теоретические фундаментальные исследования
прямо не ф инанс ируются. Они ведутся, так сказать, «на о бщественных началах».
Это значит, что науч ный рабо тник получ ае т зар пл а ту за деятел ьность, д ля ко то­
рой декларируется прагматическая направленность и планируется получение поло­
жительного р езул ьта та (мы знае м в истории нау ки XX в. доста точ но много
примеро в такого род а «совмещения» за нятий приклад ной и фунд аме нталь ной н ау ­
кой, на пример, так рабо та л А. А. Любище в, так работают многие ф изи ки-те оре ти­
ки и д а ж е экспериментаторы; более того, именно в наш е м веке, в отличие от
пр ед ш е ству ющ их , в связи с огромным ростом приклад ной компоненты ес те ст возн а­
ния, такое «совмещение», к сож а ле нию, становится нормой). Все остальное такой
работник вы полняет в «сво бодное от работы» время. Существенно, что р аботники
этого типа состоят как в вузах, так и в академических и отраслевых институтах,
и даже в производственных подразделениях! Что общество несет убытки от такого
рода орга низации науки, это несо мнен но, только как эти убытки подсчитать? Что
видно «невооруженным глазом» - так это падение престижа советской науки в
рамках мирового научного сообщества и снижение общего уровня исследований,
име ющ ее д алеко идущ ие послед ствия: нет за д ел а в п ознавател ьной деятельности
для будущего.
В послед не е время в печ ати о публиковано много высказываний и работников
науки (в том числе науковедов), и руководителей разного ранга, в которых звучит
озабо че ннос ть судьбой фунд амента ль ных ис след ований. Это след овало бы только
приветствовать, но... как явст ву ет из смы сла этих высказываний, почти во всех
с л у ч аях п од «фундамента льной» н аукой подразу м ева ет ся поисковая компонента
прикладного знания, а не «чистая» наука. Конечно, беспокойство за судьбу поиско­
вых исследований и разработок вполне обоснованно (с переводом научных учреж ­
дений на хозрасчет они могут оказаться «вне игры»), ибо они определяют судьбу
как завтраш него ур овня прикладных работ, так и воо бще техники будущ его. Но
что же тогда ожидает «чистую» науку, т. е. познание природы как таковой в чи-
с-том виде? Какие предприятия - в условиях хозрасчета и самофинансирования -
согла сят ся субсид ироват ь «бездел ьников», удовлетворяющ их «за день ги трудящ их ­
ся» любопытство - пусть не только собственное, но и даж е какой-то более или
мен ее зна чительной части социума? (Тревожный симптом: в пр ес с е появились вы­
сказывания, ставящ ие под с омнение цел ес ообразность советской программы и с сл е ­
дования Марса и его спутников с по мощью космичес ких аппаратов.) Оче­
видно, что здесь (по крайней мере в нынешних условиях нашей страны) необхо­
84,

дима четкая политика государствен ного фина нсирова ния (в дал ьнейш ем возмо жно
подключение различных фондов). Все сказанное тем более касается поддержки и
финансир ования ценнос тно -ор иентиро ва нных межд исци пли нар ны х дви ж ений (на­
пример, кла сси фик ацио нно го), которые и с ейч ас остаютс я «бе сх озны ми».
Свобода как условие развития науки
Ю. А . ШРЕЙДЕР
В статье А. Ф. Зотова и М. М. Холмянского формулируется и аргументируется
тезис о том, что наука - единая, открытая система, а ее членение на фундамен­
тал ьную и пр иклад ную лиш ено серь езн ы х оснований.
Можно, р азу ме ет ся, только согла си ться с тем, что на ука —ед ин ая система,
в том смысле, что фундаментальные и прикладные исследования подвержены дей­
ствию ряда общих факторов и требуют для полноценного существования и разви­
тия выпо лнения р яда одн их и те х ж е условий. Правильно, что упр авле нче ский
п о д х од в отнош ении н ау ки малоэффек тивен. Впрочем, авторы са ми ж е указы вают,
что этот подход столь же малоэффективен в применении к искусству, промышлен­
ности, сель скому х озяй ству. Остае тся у казать, гд е ж е этот под х од эффективен.
Кроме военных операций, те хно л огич ес ких лини й и ликвидации по следс твий
стихийных бедствий и технических катастроф, ничего в голову и не приходит. Так
что наука здесь лишь один из объектов, которыми управлять не следует. Но не
только в силу неэффективности управления из-за неочевидности результата и не­
однозначности его оценки, но и в силу гораздо более важной причины. Наука соз­
дает не только научные резул ьта ты, но и людей, спос обных и х получать. Это
должны быть не про сто ко мпетентные специалисты, но и люди духовно свободн ые,
спо собные самостоятел ьно выбирать путь иссл едо ва ний, не п од ла ж иваясь под н а­
чальственные мнения. У сп ех работы Туполевской шараги в со зд ан ии фронтового
бомбардировщика ТБ-2 опр ед ел илс я в первую о чер ед ь тем, что сам А. Н. Туполев
был духовно свободным человеком, способным отстаивать нужны е технические ре­
шения перед самим Берия 4. Но труд в тюремной шараге не формирует свободных
людей. Шарага паразитирует на накопленных людьми р есурсах свободы, но сама
и х не возобновляе т, д ел а я из л юдей ис пуга нны х рабов. Это относится не только
к ша ра ге тюремной. В 50-е годы шар агами на зывали любые закрытые институ ты
и КБ и х сотрудники. В 1960 г. главный констру ктор разраб отки, в кото рой я тогд а
участвовал, под давлением министерского начальства повез на полигон неотлажек-
ную вычислительную систему. В течение полутора лет я 7 месяцев провел на по­
лигоне, ожидая, когда заработает наше устройство и можно будет исследовать его
эффективность. В резул ьта те вся сис тема так и не была за пущ ена в производство.
В телевизионной передаче 12 ноября 1988 г. тот же JI. А. Кербер подчеркивал
умение А. Н. Туполева организовывать «горизонтальные связи» свое го конструктор ­
ского бюро (находящегося по сей день в здании бывшей тюремной шараги) в обход
сковывающих и нструкций и «вертикальных» (управл яющ их) с вязей. Так что м е­
тод сопротивл ен ия у пра вл ению все гда был основным сп особ ом пр огрес са наш ей
наук и и техники. Это относ итс я и к прикладным, и к фунд амента льны м ис с ле ­
дованиям.
Так вот, наука, как прикладн ая, так и фунд аме нта ль ная, д о л ж на защищ ать
се бя от попыток упра влять собою. Но дел ать это они могут р азными средствами,
1
См.: Кербер JI. А. Дело шло к войне... - «Изобретатель и рационализатор»,
1988,No3-9 .
£5

в чем и проявляется существенное различие фундаментальных и прикладных
наук, не смотр я на все попытки авторов дока зать, что на уки н е де л ятс я на два
вида. Р азниц а состоит в том, что прикл ад ная нау ка мо же т выйти со своими ре ­
зул ьта тами на рынок и обрести экономическую н еза висимость, а продукты д е я ­
тельности фунд аме нтал ьной науки товаром не являются в принципе. Можно пр ед­
ставить се бе кооперативы программисто в и сопроматчиков, и сс ле д оват ел ей п р оце с­
сов корр озии и се лекц ионеро в пшеницы, но невозмоясен коо ператив алгебраистов
или с озд а те лей космол оги чес ких теорий, ис сл ед ова тел ей генетиче ск ого кода или
китайской сред невековой поэзии.
Авторы рассматривают всего три во змож ны х отлич ия фунда ме нтал ьны х и при­
кладных наук. По принципу важности целей эти виды наук не отличаются.
А. Н. Крылов прав, считая исс ле д ован ия по кораблес троен ию б оле е важны ми, чем
исследования по паразитам. По крайней мере на сегодняшний день это может
быть и так, хотя с помощью изучения этих паразитов завтра, возможно, будут
открыты средства борьбы с энцефалитными клещами и прочей опасной для челове­
ка дрянью. Но эти иссл едова ния и получ ат тогд а приклад ной стату с. Ясно такж е,
что деление наук в зависимости от ведомственной принадлежности есть полная
бессмыслица.
Но вот различение наук по подходу к исследованиям вполне осмысленно. Ав­
торы напр асно называют цитируемый ими критер ий Капицы слабым. Но ещ е точ­
нее различает фундаментальные и прикладные науки критерий предсказуемости
и гарантируемости результата. В прикладных исследованиях обычно заранее вид­
но, может ли быть данная задача решена в обозримое время при данном состоя­
нии науки. Фундаментальная наука не интересуется ситуациями, где результат с
гар ан ти ей моясет быть д ос тигнут пр и о пр ед ел енн ой квалификации иссл ед овател ей.
На экономическом языке это р азли чие означ ает, что д ля прикладного исс ледо вания
существу ют общественно необ ход имы е трудозатраты дл я по лу ч ени я результата,
а д л я фунд аментал ьного это понятие не имее т смысла. В первом случ ае резул ьтат
и ссл е дова ния имее т стоимо сть (является товаро м), а во втором тако вой не имеет.
В этом заключается объяснение того, почему в одном случае кооператив ученых
мо жно помыслить, а во втором - нет . Это, конеч но, маленькая разница, но она н а ­
поминает анекдот о том, как на банкете сид ящ а я рядом с Бернардом Шоу суф­
ражистка заявила, что между мужчиной и женщиной разница весьма мала. В от­
вет на такое заявление Шоу предложил тост за эту маленькую разницу.
Тому же А. II. Крылову принадлежит великолепное определение различия
фундаме нтал ьной и пр икл адной науки. Когда Митрофануш ку спр ос или про дверь,
сущ ествительное это или прилагательное, то он ответил: «А котора дверь? Та, что
в сарае сама по себе существует, стало быть существительна. А та, что здесь в
комнате, та прил ага тельна, она к сво ему м е сту прил оже на». Так вот, прикладная
паука производит двери для определенных мест - тех, где в них нуждаются. На
этом она может заработать себе на жизнь. А фундаментальная наука заготавли­
вает двери, чтобы их скл адывать в сарай на капливае мых зна ний о мире. Этим про­
кормиться нел ьзя, но это нео бх од им о, чтобы нау ка вообще могла существовать.
Прикладная «дверь» осознает себя как предназначенная для определенного
места, а существительная уверена в своей самоценности. Вот эта разница в реф­
лексии, в ос озн ан ии своей роли чрезвыч айно важна . При этом настоящ ая пр и­
кладная наука нуждается в присутствии где-то рядом науки фундаментальной, соз­
дающей необходимые духовные витамины, а не только запас «дверей в сарае»,
которые ко гд а-нибудь понад обит ся вставить в подх одящ ий проем. Поэтому- то в
самых что ни на есть прикладных ин ст иту та х сод ер ж а т маленькие группы для
теоретических исследований. Это повышает научный тонус всего учреждения. А б
Тунолевской ш ар аге на х од и л ся акад емик Некрасов, который про сто писа л свой
кур с те оре тиче ской мех аники, когда остальные с полным на пр яж ен ие м сил кон­
струир овал и самолеты. Но, стало быть, само с уществование такого человека, отдав­
шегося чистой науке, улучшало атмосферу в шараге, вносило в нее фермент сво­
бодной мысли!
В этих случаях фундаментальная наука кормится из благотворительного фонда.
Так вот, это и есть ед инственный разумный спо соб существования фунда мента ль ­
86

ной науки: быть финансируемой не на основе ожидаемых результатов, а на дове­
рии. Этому уч ит опыт средне вековы х универ ситето в, которым монар хи-п ок ро вители
даровали о собы е права вольности. Этому учит и опыт за пад ной нау ки, им еющ ей
мн огообразные фонды фина нсирова ния фунд амен та ль ных исс лед ований. Очень
важно, что эти фонды не монополизируются и не координируются. Поэтому у каж­
дого ученого, представившего разумную программу исследований, есть шанс полу­
чить под нее деньги для работы. В основе организации науки в США лежат прин­
ципы академич ес кой свободы, являющ иеся основой теоретического , пол итич еского
и правового са мос озна ни я уч еных.
Впервые си сте му этих принципов выдвинул в 1842 г. Ф. Ха сс лер, первый ди­
ректор службы берегового надзора США2: 1) помощь ученым должна оказываться
на д олгосрочн ой основе, бе з огр анич ений во вре мени, ибо у че ные не в со стоянии
прис посаблива ть исс лед ован ия к произвольным календарным срокам бюд жета;
2) ученый имеет право на выбор на правл ен ия и цели иссл ед ования, ибо открытие
нового зн ан ия несовместимо с ж е стк ими нормами и формами н ауч ной мысли и
экспериментирования; 3) свобода публикаций - необходимое условие научной дея­
тельности; 4) обеспечение постоянной связи ученых США с международной науч­
ной общественностью —основа их пл одо творной деятельности.
Именно такое самосознание , ос нованное на ощущ ении гар антированности со­
блюдения указанных принципов, создает необходимую для научных занятий сво­
боду, приведшую к тому, что в США и на Западе гораздо чаще, чем у нас, воз­
никают новые научные направления даже в тех областях науки, где мы имеем
сопоставимый ур овень ис след ований. Сегодня нам пора осо знать, что с ущ еству ю ­
щая зависимость нашей наук и от огранич ений с екретно сти (сист ем а оформле ния
актов экс пер тизы тр ебует огромных у сил ий и п озво ляет перекрыть возможно сть
публикаций неугод ным лицам - ут вер жд а ю это на соб стве нном опыте совсем не­
давних лет) , от кадровой политики чиновников, от системы рецензиро вани я в ж у р ­
налах, от жесткой системы планирования и т. д. и т. п. совершенно несовместима
с понятием а кадемич еской свободы . А от сутс тви е а тмосферы свободы обрекает нашу
н ау ку на то, чтобы вечно д огонять современный урове нь науки и пытаться не
отстать навсегда.
2 См.: Кулькин А. М. Капитализм, наука, политика. М., 1987, с. 49.

ИЗ ИСТОРИИ СОВЕТСКОЙ ФИЛОСОФСКОЙ НАУКИ
От редакции. В этом году исполняется 100 лет со дня рождения советского психоло­
га и философа Сергея Леонидовича Рубинштейна (1889-1960). Многие труды С. JI. Ру­
бинштейна в области психологии стали классическими и вошли в золотой фонд до­
стижений общечеловеческой культуры. Наиболее значительные среди них - «Основы
общей психологии», «О мышлении и путях его исследования», «Принципы и пути
развития психологии», «Проблемы общей психол огии» и др. С. JI. Рубинштейн много
и плодотворно за нима лс я разработ кой философс ких и метод ол оги ческ их вопросов
психологии («Бытие и сознание»).
Однако гораздо менее понят и осмыслен тот факт, что С. JI. Рубинштейн был не
только выдающимся теоретиком п си хо л огии, но такж е и боль шим фило софом, кото­
рый углубленно и во всеоружии духовной культуры изучал самые фундаментальные
проблемы онтологии, аксиол огии, антропологии, гнос еоло гии, этики и т. д . Об этом
свиде тель ствуе т, в частности, его п ос ме ртно о публикованная раб ота «Ч еловек и
мир», не получившая, к сожалению, должного внимания наших философов.
С. JL Рубинштейн был философом с самого начала его научной деятельности.
Об этом говорят его ра нние работы, связан ные с уч еб ой в Герма нии. Именно
в этот пер иод шло с тано вл ение фи лос офс ко-миро воззр енч еской по зиции у ченого ,
обусловившей и формирование его психологических взглядов. Глубокое изучение и
критика фил ософс ких взгл яд ов Ка нта стал и д л я него источником нового пон имания
принципа ед инства ч ел овеч еского со зна ния и д еятел ьнос ти. А под влиянием идей
основоположников марксизма у С. JI. Рубинштейна постепенно складывается убеж ­
дение, что человек и его сознание формируются и проявляются в деятельности по
сути своей практической. Поэтому изучать человеческое сознание, психику необхо­
димо там, гд е они проявляютс я в д еятел ьности.
После смерт и уч е ного ост алс я обширный архив, который хра нит ся в на стоя­
щее время в Государс твенной библио теке СССР им. В. И. Ленина. Многие
из находящихся в нем материалов сейчас готовятся к публикации, и это, безусловно,
позволит восполнить имеющийся в изучении творчества Рубинштейна пробел. Зна ­
чительная их часть имее т неп оср ед ствен ное от но ш ение к фило софии. Они показы ва­
ют, как мол о дой С. Л. Рубинштейн, испыта вший на с еб е силь ное влияние кантовской
философии и не окантианства , пытается выявить о пред ел ен но е по зити вное с од ер ж а­
ние эт их на правлений развития чел овечес кой мысли, и вмес те с тем ище т пути
преодо ле ния кантовского субъективизма и вырабатывает фил ософск о-миро во ззре н­
ческий фундамент своих будущих исследований.
Предлагаемая вниманию читателей публикация не принадлежит к архивным
материа лам. Она вышла в свет в 1922 г. в «Ученых запи ска х Вы сшей школы г. Одес­
сы» и дает представление о критическом отношении С. Л. Рубинштейна к гносеоло­
гической по зиции кантианства, а т а кж е о том новом понимании бытия, к котор ому ок
в р е зу л ьта те этой критики приходит. Судя по всему, пробл ема бытия чре звычайно
занимала С. Л. Рубинштейна в 10-20 -е годы. В его архиве есть специальные работы3
посвящ енные д анной теме, которые р ед а кция та кж е предпо лагае т опубликовать.
Следует отметить и то обстоятель ство, что раб ота С. Л. Рубинштейна «Принцип
творческой самод еятель ности. К философским основам современной педагогики» была
опубликована в No 4 ж ур н а л а «Вопросы психологии» за 1986 г. Однако там она появи­
лась с некоторыми купюрами, на наш взгляд, значитель ными. Н иж е мы воспрои зво­
дим полный текст д анн ой работы.

Принцип творческой самодеятельности
К философским основам современной педагоги ки
Профессор С, Л. РУБИНШТЕЙН
«Скажи мне, Сократ, изучима ли добродетель?» — этим вопросом
начинается Платоновский «Менон», и такова ж е тема «Протагора».
Отрицательный ответ, который дает на этот вопрос Платоновский Со­
крат, приобретает особенную парадоксальность благодаря тому, что
этот тезис соединяется с другим, согласно которому добродетель есть
знание, и даже опирается на него: добродетель есть знание, и доброде­
тель не изучима. Само знание тоже не изучимо,— если только под уче­
нием понимать передачу и механическую рецепцию в готовом виде пре­
подносимой «мудрости». Парадоксальность первоначального тезиса обна­
руживает таким образом необходимость иного определения самого
понятия учения и реформы того отношения, которое им выражается.
Говоря Платоновскими формулами: знание не сообщается как бы пере­
ливанием из одного сосуда в другой (Symposium 175 D ), учиться — зна ­
чит самому у себя находить (Theaetetus, 150 D), овладевать своим соб­
ственным познанием (Phaedo, 75 Е ). Новейшее движение в педагогике
привело к возрождению этого положения Сократо-Платоновской педаго­
гики. Учение мыслится как совместное исследование: вместо догматиче­
ского сообщения и механической рецепции готовых результатов — со ­
вместное прохождение того пути открытия и исследования, который
к ним приводит. Система, в основу которой было полоя^ено пассивное
восприятие готовых результатов, копирование данных образцов — одна
лишь бездеятельная и бесплодная рецептивность,— должна быть заме­
нена системой, основа и цель которой — развитие творческой самодея­
тельности. На основе творческой самодеятельности субъекта стремится
современная педагогика построить процесс и всю систему образования.
Правомерность этой попытки и, значит, судьба на принципе творческой
самодеятельности построенной педагогики зависит, однако, от решения
одной радикальной философской проблемы. Ее уяснению в данной свя­
зи посвящена настоящая статья.
Как ни значительно, вообще, расхождение различных направлений
и систем по основным вопросам философии, в вопросе об отношении
между познанием и его предметом, определяющим истинное знание,
ясно и определенно выступает одно господствующее воззрение. У же
первое разграничение рефлексии между субъективным представлением,
видимостью, иллюзией и тем, что признается объективным предметом,
вещью, бытием, применяет и ясно обнаруживает тот критерий, который
затем проходит определяющим принципом через теоретико-познаватель ­
ные концепции различных философских систем. Наивное сознание при­
знает объективным миром, бытием окружающий нас мир вещей, потому
что, данный в чувственном восприятии, он представляется нам, когда,
живя и действуя, мы сталкиваемся с ним, готовым без нас и независи­
мо от нас: он дан нам, а не создан нами; мы его как опыт испытываем,
он нами воспринимается т. е. как будто пассивно приемлется, а не кон­
струируется — словом, он независем от нас. Объективность бытия пола­
гается в независимости его от знания. Все дальнейшее развитие реали­
стических систем заключалось в том, что все дальше отодвигалась про­
водимая согласно этому критерию демаркационная черта: все большая

сфера содержаний обнаруживала свою зависимость от субъекта сознания
и соответственно этому все дальше отодвигалась сфера объективного
бытия. Сначала разрез проводится в сфере чувственных качеств: когда
обнаруживается субъективная обусловленность некоторых из них, они
как «вторичные» качества отделяются от «первичных», которые одни от­
носятся к объективному бытию (Локк). Когда затем обнаруживается,
что и первичные качества так же мало независимы от субъекта (Берк­
ли) , бытие, объективность которого определяется его независимостью,
отступает еще дальше. Так последовательно создаются понятия материи,
субстанции, трансцендентного абсолюта. Таким образом содержание,
относимое к бытию, меняется , но критерий, принцип определяющий
его остается неизменным. Но если бытие в своем отношении к знанию
определяется своей независимостью от него, то знание должно в своем
отношении к бытию, предмету знания, определяться своей рецептив-
н о с т ь ю. Позитивизм формулирует этот тезис с особенной четкостью.
Бытие он принципиально отождествляет с данностью, а знание с рецеп­
цией этой данности. Основной принцип эмпиризма, согласно которому
истинное знание только в опыте, в восприятии того, что дано в чувст­
венном созерцании, есть лишь частный случай более общего принципа.
Если эмпиризм ограничивает бытие чувственным опытом, то он делает это
лишь потому и поскольку предполагает, что только чувственность —
чистая рецептивность, только ей предстоящее содержание — непосредст­
венная данность. Но в основе его лежащий принцип, во имя которого
эмпиризм проводит это ограничение, сам по себе шире; он остается не­
изменным, определяется ли познание как созерцание чувственное,
интеллектуальное или мистическое, поскольку созерцание вообще озна­
чает: непосредственная данность бытия. Объективность знания полагает­
ся в независимости его предмета от познания. Общая задача познания,
которое всегда хочет познать то, что есть, так, как оно есть, сводится
здесь к принципу: принимать то, что дано так, как оно дано. Прини­
мать бытие в его данности, брать предмет знания в том его содержа­
нии, которое дано, т. е. не вносить ничего от себя — кажется, что это
означает принимать в неприкосновенности его самого, признавать его в
его подлинном и непосредственном бытии. И поэтому представляется
само собой разумеющимся, что познавать бытие так, как оно есть, это
именно значит признавать то, что дано так, как оно дано. В таком случае
истинное знание по самому определению своему —чистая рецептивность.
Однако, если объективистические системы определяют объективное
бытие независимостью от сознания, то из того же определения исходят
и его предполагают системы субъективного идеализма и именно на нем
основывают они свою субъективистическую критику бытия, которая,
разрушая его, превращает бытие в содержание сознания, мир — в мое
представление.
Общая схема такого построения выступает особенно рельефно в
трансцендентальном идеализме Канта. Основной тезис трансценден­
тального идеализма утверждает, что все бытие, доступное знанию, есть
лишь «явления», т. е. только представления, которые вне нашей мысли
«не имеют никакого в себе обоснованного существования» \ Это поло­
жение, которое превращает бытие, предмет знания, в производную
функцию обосновывающей его мысли — есть вывод, к которому прихо­
дит Кантовский анализ. Спрашивается: над каким объектом был он
произведен? Из какого понятия бытия исходит тот анализ, который в
результате приводит к трансцендентальному идеализму? Кант ограничи­
вает бытие пределами чувственного опыта. «Чувственностью предметы
да ю тся» 2 — говорит Кант, и только таким образом, замечает он,
1 Kant. Kritik d. reinen Vernunft. A2. S. 518 -519 .
2 Kr.d.r. Y. A 2.S, 33.
У0

могут они нам быть даны. Если способность давать предметы и иметь
своим содержанием сам предмет есть исключительное свойство чувствен­
ности, то эта прерогатива ее должна покоиться в самой природе чувст­
венности и в отличительных ее особенностях находить себе обоснование.
Чувственность определяется Кантом как рецептивность 3, т. е. как спо ­
собность пассивного во сприятия4. Предмет дан только в чувственном
восприятии. Исключительная особенность чувственности — ее рецептив­
ность. Следовательно, предмет имеется только там, где есть рецептив­
ность со стороны познания и, значит, со стороны его содержания неза­
висимость его от знания. Соответственно этому бытие отождествляется
с данностью. Вопрос о существовании вещи связан исключительно с
вопросом о том, «дана ли нам такая вещь» 5. Итак, бытие, из которого
исходит анализ Канта, это данность чувственного опыта, содержание
которого «дано до синтеза рассудка и независимо от него» 6, и понятие
объективности, которое определяет для него предмет знания, это нега­
тивная идея независимости от познания. Приступая к критическому
анализу бытия, Кант должен вскрыть и определить его содержание.
При этом оказывается, что содержание чувственного опыта определяет­
ся как многообразие чувственных данных. Но это многообразие данного
в своей конфигурации обнаруживает наличие различных отношений и
связей между его содержанием, которые связывают их в комплексы
и объединяют в единство объекта. Однако, эти связи между содержа­
ниями данного сами не суть данные содержания. «Связь,— говорит
Кант, единственное из представлений, которое не может быть дано
объектом» 7 и не может быть воспринято в нем. Всякая объединяющая
связь необходимо заключает в себе элемент конструктивности, и потому
не может быть отнесена к данности. Таким образом, все данное в опы­
те представляет из себя комплекс содержаний, отношения которых и
связь м еж ду которыми сами не суть содержания того же комплекса. Дано
многообразие чувственного созерцания, а связи между этими данными
содержаниями лежат вне данного. Данное не может поэтому в своем соб­
ственном содержании замкнуться в завершенное в себе и потому само­
стоятельное целое. Оно предполагает больше, чем оно в себе заключает
и само таким образом выводит за пределы своего содержания, ставит
себя в зависимость от чего-то, что вне его и обнаруживает этим свою
несамостоятельность. Поэтому оно по справедливости должно быть
признано явлением, которое не имеет «никакого в себе обоснованного
существования» keine in sich gegrtindete E x i st e n z 8. Оно признается
лишенным в себе обоснованного существования, потому что оно не само­
стоятельно и оно оказывается не самостоятельным в своем содержании
именно потому, что оно предполагалось независимым, т. е. не включаю­
щим конструктивного содержания знания. Субъективизм, к которому
приходит критицизм, есть таким образом, результат того негативного
понятия объективности, которым оперирует догматический объективизм
и которое, как оказывается, предполагает субъективистический крити­
цизм, полагая объективность в независимости данного. Независимость в
смысле данности есть для объекта чисто внешнее, отрицательное отно­
шение к чему-то другому — к познающему, не определяющее положи­
тельного отношения его содержаний между собой; поэтому данное,
не созданное, воспринятое, не конструированное, в этом смысле неза­
3 «Die bestandige Form dieser Receptivitat welche wir Sinnlichkeit nennen».
Kr.d.r. V. A2.S. 33.
4 «Die Fahigkeit (Receptivitat) Vorstellungen durch die Art, w iewir von
Gegendstanden afficirt werden zu bekommen, heisst Sinnlichkeit». Kr.d.r.V, A2 .S. 33.
5 Kr.d.r. V. A2.S. 273.
6 Kr.d.r. V. A a.S. 145.
7 Kr.d.r. V. A2.S. 130.
8 Kr.d.r, Ve rn un ft, S. 519,
91

висимое от познания, оно может быть н е самостоятельно в
своем содержании, в том, что оно есть. Независимость, в которой ищут
критерий объективности, есть лишь негативное выражение самостоя­
тельности. Самостоятельна же такая совокупность содержаний, все от­
ношения между элементами которой сами суть элементы той же сово­
купности, так что она замыкается в законченное целое, каждый элемент
которого совершенно определен в пределах того же целого. Тогда это це­
лое не имеет предпосылок вне себя; все ее предпосылки включены в
самое систему, и эта система имеет «в себе обоснованное существова­
ние». Объективность нужно поэтому искать не в независимости от чего-то
другого, не в этом отрицательном и чисто внешнем для содержания
объективного отношении, а в завершенности его собственного содержания,
и определяться объективность какого-либо комплекса содержаний долж ­
на взаимоотношениями элементов того же комплекса. Объективно не то,
что дано, а то, что завершено.
Эта абстрактная идея системы, каждый элемент которой вполне опре­
делен в пределах той же системы, может быть пояснена сравнением с
совершенством формы художественного произведения. Когда знакомясь
с каким-либо художественным произведением, читая, например, роман,
мы находим в нем характеристики действующих лиц, которые автор
дает от себя, мы всегда испытываем это как несовершенство худо жест­
венной формы. Мы хотели бы, чтобы характер каждого действующего
лица выявлялся из его взаимоотношений к другим действующим ли­
цам того же произведения, и он бы, значит определялся своими отно­
шениями внутри того же художественного целого. Тогда действующие
лица живут своею собственною жизнью, тогда,— а не в том случае,
когда они копия чего-либо данного, воспроизведенного так, как оно
было воспринято —они являют как бы самостоятельную реальность. Ху ­
дожественное произведение тогда смыкается в законченное целое; в за­
вершенности его содержания создается самостоятельный «мир» ху дож е­
ственного произведения. Чем совершеннее художественное произведение,
тем более завершенное целое, тем более самостоятельный «мир» оно
из себя представляет. Значит, чем значительнее творческая деятель­
ность художника его создавшего, тем более самостоятельным целым
является его творение. Это отношение художника-творца к его произве­
дению может служить прототипом для определения истинного отноше­
ния творческой самодеятельности субъекта к объективному миру на
основе намеченной здесь концепции объективности. Объективность ка­
кой-либо совокупности содержаний зависит не от того, входит ли в
состав его что-либо от меня исходящее и мной вносимое или нет, зна ­
чит, не от того, дано ли оно или создано; воспринято или конструиро­
вано, а от того, замыкается ли оно в завершенное самостоятельное це­
лое. Тем самым преодолевается конфликт между объективностью и
творческой самодеятельностью. М ежду ними не только нет антагонизма,
объективность не только не исключает, она необходимо включает в себя
элемент творческой самодеятельности. Не даром когда искали объектив­
ное бытие, основываясь на критерии независимости, нигде не могли его
найти. Как ни пытался реализм и вообще объективизм определить бы­
тие, как ни отодвигал «го во все более отдаленную сферу, идеализм
повсюду настигал его и торжествовал над ним победу, доказывая, что
его бытие по истине только содержание сознания, его мир только мое
представление. Реализм, вообще объективизм, построенный на этой осно­
ве, всегда оказывался догматизмом, а критицизм приводил к субъектив­
ному идеализму. Оба они оперировали тем же понятием бытия, и на
основе его создавался неразрешимый конфликт меж ду ними. Нет и
не может быть восприятия, как формы познания, которое было бы чис­
той рецептивностью и которому дано было бы объективное бытие, не ­
которое самостоятельное целое. Рецептивность, которая лишь приемлет
,92

данное — некоторый конгломерат, выделенный случайным сечением
через сферу бытия — всегда должна считаться с возможностью того,
что она имеет перед собой не самостоятельное целое, не объективное,
взаимоотношениями своего содержания, определенное бытие, потому что
рецептивность со стороны субъекта, коррелятивная независимости со
стороны объекта, означает, что предмет является для знания внешней
данностью. Но он становится внешним для знания, посколько элементы
его содержания внешни друг для друга и друг в друга не включаются.
А это означает, что отношения, содержания данного объекта определяю­
щие, лежат вые этого объекта.
Рецептивность поэтому имеет перед собой только «явления», которые
не имеют никакого в себе обоснованного существования; ее мир только
мое представление. В самостоятельном целом каждый элемент должен
определяться своими взаимоотношениями внутри того же целого. Такое
целое по своему определению конструктивно. Значит, объективное бы­
тие необходимо включает в себя элемент творческой конструктивности.
Таким образом преодолевается конфликт меж ду объективностью и
конструктивностью знания. Объективное знание не должно быть
восприятием или созерцанием непосредственной данности. И так как
объективность не заключается в рецепции данного, то признание кон­
структивности знания не приводит, как это было у Канта — критицизма
к субъективизму, к «трансцендентальному идеализму» , и все ж е в
философской концепции знания получает признание тот элемент его,
который является выразителем научности науки, воплощая ее критиче­
ский дух —исследование, которое никогда не есть приятие данного,
а, наоборот, преодоление данного, установленного до исследования во
имя новых результатов исследования. Объективизм не осужден быть
догматизмом, критицизм — субъективизмом. Заостряя этот результат в
соответствующей формулировке, можно сказать:
Лишь когда со стороны субъекта есть акт творческой самодеятель­
ности, его объект — самостоятельный мир, объективное бытие 9. Каждый
«акт» рецептивности — восприятие «явлений», не имеющих никакого
в себе обоснованного существования; каждый акт, в котором выстраи­
вается передо мною мир, есть акт творческой самодеятельности: я не­
прерывно его воздвигаю, а он, законченный, передо мной. Объективизм,
который познает то, что есть так, как оно есть, не пассивизм, который
приемлет то, что дано так, как оно дано.
Творческая самодеятельность получает таким образом свое место
в мире. И не исключена у ж е возможность строить педагогику на ее ос­
нове. Однако, признание педагогического значения творческой самодея­
тельности заключает в себе еще предпосылки, требующие радикального
преобразования общераспространенного представления о взаимоотноше­
нии субъекта и его деяний. Согласно этому представлению, которое
Кант закрепил, дав ему метафизическое выражение в своем учении
об интеллигибельном характере, субъект мыслится как виновник или
источник своих деяний, в которых он обнаруживается и проявляется.
Направляясь на объект, который они определяют и создают, деяния
исходят от субъекта. Но если субъект лишь проявляется в своих дея­
ниях, а не ими также сам создается, то этим предполагается, что
субъект есть нечто готовое, данное до и вне своих деяний, и, значит,
независимо от них. Таким образом, субъект, как виновник своих деяний,
определяет свои деяния, сам не определяясь ими. Так как он в них
только проявляется, а не ими созидается, деяния не входят определяю­
щим фактором в его построение, они не включаются в него. Личность
во всем многообразии своих проявлений не может поэтому сомкнуться
у Вкладыва я в н ее несколько ино е констру ктивное сод ерж а ни е, я могу сказать
формулой Спинозы: «деяния ( a ctiones) д уха пр оис ход ят только от адэкватных идей,
страсти ж е (passio n e s) зависят только от неадэкватных» Etica, par s III, Prop. III!
93

в одно внутренне связное целое. Она разлагается на две гетерогенные
составные части. Субъект — то, что в личности есть она «сама», остает­
ся за деяниями, как его проявлениями; он им трансцендентеи. Ее един­
ство распадается. Деяние, не входя в построение самого субъекта,
теряет внутреннюю связь с ним. Утрачивая связь с субъектом, деяния
тем самым теряют связь и между собой. Личность в итоге представляет
из себя действительно только «пучок» или «связку» (Bundle) представ­
лений. Трансцендентальная концепция Канта своими следствиями воз­
вращает к эмпиристической концепции Юма. Гибельная в своих послед­
ствиях, разрушающих единство личности, эта концепция логически не­
состоятельна в своих основах. Единство не просто исключается;
напротив, оно предполагается, но не осуществляется. Деяния мыслятся
отнесенными к определенному субъекту: они е г о деяния. Но, не вхо­
дя своим содержанием в построение, в состав его, они не определяют
этого субъекта. Эта отнесенность их к нему не проведена в него само­
го, т. е. в его содержание. Она предполагается и утверждается, но это
утверждение не оправдывается, поскодько это отношение по самому
характеру своему не может быть установлено объективно, т. е. взаимо ­
отношениями деяний и субъекта, взятых в их собственном содержании.
В этом заключается логическая несостоятельность трансцендентности —
иптеллрхгибельности характера — как и всякой вообще трансцендент­
ности, а не в том, что она не чувственная эмпирическая данность.
И в этом же заключается несостоятельность популярной концепции
о данном в чувственном созерцании, готовом до и вне деяний субъекте,
в своих деяниях только проявляющемся, структуру которой Кантовское
учение об интеллигибельном характере воспроизводит, давая ей лишь
метафизическую транскрипцию.
Таким образом, видеть в деяниях только проявления субъекта, отри­
цать обратное воздействие их на него значит разрушать единство лич­
ности. Бывают, конечно, деяния, которые не определяют характера лич­
ности и не включаются в то целое, в котором заключается личность.
Но должны быть и такие, которые ее построют; иначе не было бы и ее
самой. Итак, субъект в своих деяниях, в актах своей творческой само­
деятельности не только обнаруживается и проявляется; но в них сози­
дается и определяется. Поэтому тем, что он делает, можно определять
то, что он есть; направлением его деятельности можно определять и
формировать его самого. На этом только зиждется возможность педаго­
гики, по крайней мере, педагогики в большом стиле. Большие историче­
ские религии понимали и умели ценить эту определяющую силу дейст­
вий. И культ был ничем иным, как попыткой посредством организации
определенных действий породить соответствующее умонастроение. Но
концепция абсолютного, на которой основывались исторические религии
до сих пор, плохо мирилась с реальным участием человека в творческой
деятельности абсолюта. Поэтому действия, которые должны были слу­
жить проводниками божественного воздействия на человека, могли
быть лишь символическими актами: как деяния, они были чисто фиктив­
ны. Организацией не символизирующих и уподобляющих, а реальных,
творческих деяний определять образ человека — вот путь и такова за­
дача педагогики. Деятельность, определяющая объект, над которым она
производится, определяет тем самым и субъект, который ее производит;
работая над ним, он определяет не только его, но и себя. Индивидуаль­
ность большого худояшика не только проявляется, она и созидается в
процессе творчества. Такова, вообще, отличительная особенность всего
органического: функционируя, организм сам формируется. Создавая свое
произведение, художник тем самым создает и собственную свою эстети­
ческую индивидуальность. В творчестве созидается и сам творец. Лишь
в созидании из тех обломков и осколков человечества, которые одни нам
даны, этического, социального целого созидаемся нравственная лич­
94

ность. Лишь в организации мира мыслей формируется мыслитель; в ду ­
ховном творчестве вырастает духовная личность. Есть только один
путь — если есть путь — для создания большой личности: большая ра­
бота над большим творением. Личность тем значительнее, чем больше
ее сфера действия, тот мир, в котором она живет, и чем завершеннее
этот последний, тем более завершенной является она сама. Одним и
тем же актом творческой самодеятельности создавая и его и себя, лич­
ность создается и определяется, лишь включаясь в ее объемлющее це­
лое. Завершенная индивидуальность не значит изолированная единич­
ность.
Примечание:
Размышления об объективности, приводимые в зтой небольшой, слу­
чайного происхождения, статье заимствованы мной из главы Г1: «Идея
знания» моей работы. Заимствования эти представляют из себя краткие,
но местами текстуальные выдержки. Я поэтому считаю нужным это
здесь оговорить, хотя и не знаю, когда мне представится возможность
эту работу напечатать.

Философская концепция человека
и креативности в наследии
С. JI. Рубинштейна
Г. С. БАТИЩЕВ
Преодолевая последствия идеологического остракизма и возвращая
забытые имена, мы должны позаботиться о восстановлении и подлинно­
сти и целостности идей также и тех авторов, кто, как кажется , не был
забыт. Известность С. JI. Рубинштейна ограничена преимущественно об­
ластью психологической науки. Однако подобно многим другим мыслите­
лям тех лет, чья культуросозидательная деятельность была искусственно
лишена мировоззренческого звучания и оказалась принудительно локали­
зована в какой-нибудь отрасли специального ведения, так и С. JL Ру ­
бинштейну тогдашняя тяжкая авторитарная атмосфера не дала развер­
нуться и проявить его несомненно богатый талант, его философскую ши­
рокую образованность и дарование его духовно ищущей личности. Д а же
и после посмертной публикации его рукописи «Человек и мир»
он, видимо, в силу нашей инерции, не был должным образом воспринят
в качестве собственно философского мыслителя. Ссылки на него и ком­
ментарии, истолкования его мировоззренческих или мировоззренчески зна­
чимых размышлений оставались в плену привычных и хорошо затвер­
женных или же робко-компромиссных формулировок, которыми надо
было обязательно «вписать» его идеи в то, что .у ж е принято и не мо­
жет вызвать беспокойства. Между тем важно видеть, что и сквозь более
специальные психологические сюжеты у него часто просвечивают иска­
ния такого широкого общегуманитарного, философско-этического и фи­
лософско-эстетического, аксиологического плана и значения, что их ни­
как нельзя уложить в какие-то готовые старые рубрики, не искажая сути
этих исканий и их смысловой направленности.
В том, чтобы философское наследие С. JL Рубинштейна было теперь
заново осмыслено и реконструировано, остро нуждаются процессы начав­
шейся в нашей стране перестройки. Если стремиться углублять эти про­
цессы по путям их последовательного обогащения собственно человече­
ским содержанием, т. е. в их сугубо гуманитарных измерениях, то
перестройка социальных объектов — институциональных или структур­
ных — должна быть дополнена переустроением субъектами самих себя.
Внутреннее, захватывающее весь реальный личностный культурный мир
каждого, душевно-духовное переустроение составляет одновременно и
предпосылку, и главный плод всей социальной перестройки. Оно образу­
ет предпосылку, потому что не сможет пойти радикально вперед и даль­
ше перестройка без способного ее совершать нового, существенно иного
человеческого типа — человека перестройки. Оно образует главный смысл

всех этих процессов, потому что они останутся бессмысленными и бес­
плодными, если не послужат задачам более высокого порядка — преобра­
зованию людьми самих себя, их духовно-культурному преображению и
совершенствованию. Но разве распространено в нашем обществе, разве
стало широким достоянием многих из нас умение подчинять задачи
объектно-преобразовательные задачам субъектно-образовательным? Раз­
ве мы умеем их хотя бы адекватно ставить? Ради обретения такого
умения или как минимум верной ориентации на него как раз и имеет
смысл погрузиться в искания таких предвосхитителей современной про­
блематики статуса субъекта в бытии, ценностных измерений его, креатив­
ного отношения к миру и т. п., среди которых мы встречаем и С. JL Ру­
бинштейна.
Реконструкция философского наследия С. JI. Рубинштейна не столь
легка и проста из-за того, что смысловая нагруженность и важность его
мировоззренческих положений нередко находится в обратном отношении
к степени их подробной разработанности и развернутой изложенности.
Чем существеннее и универсальнее тезис, тем скорее он встречается
лишь в виде намечаемых линий размышления, набросков и ряда фраг­
ментов, которые надо еще отыскать,— извлечь из сравнительно более
специальных контекстов, собрать воедино, а может быть, и придать раз­
личным его формулировкам более свободное и усиленное звучание. Су­
ровое влияние идеологического климата тех времен сказалось в том, что
лучшие, наиболее радикальные и далеко идущие идеи этого мыслителя
представлены главным образом в посмертно опубликованных текстах, но
да же и там они выглядят как еще не вполне пророщенные «зерна».
Лишь теперь мы имеем возможность поместить их в наиболее благо­
приятный для их развития контекст. Более того, названные идеи
С. JI. Рубинштейна не только не получили достаточного применения у
него же самого в прижизненно опубликованных работах, но и порой
вступают в некоторое противоречие, им самим не разрешенное, с его по­
ложениями, которые обрели статус «принципов», были в то время и в той
атмосфере хорошо принятыми, ассимилированными, усвоенными и з а­
крепленными как вполне отвечавшие идеологической парадигме. Таковы,
например, по-субстанциалистски звучащий принцип детерминированно­
сти, или принцип единства сознания и деятельности. В такого рода слу­
чаях приходится делать честный выбор, строгий и бескомпромиссный,
более всего заботясь и отдавая предпочтение судьбе сравнительно б ез­
защитных подспудных тенденций и хрупких идей- «з ерен» , давно ждущих
садовнически внимательного взращивания и доброго ух ода за ними, а не
судьбе едва ли не чрезмерно устоявшихся и затверделых, наделенных
парадигмальным авторитетом, отложившихся «в осадок», в стабильные
учебники положений и принципов. Последние хорошо бы подвергнуть
перепроверке, взвешивая их основательность на весах критического пере­
осмысления и мировоззренческой взыскательности.
Однако прежде чем защищать и взращивать идеи-« зерна», их надо
безошибочно обнаружить, распознать, выявить. А для этого надо распо­
лагать умением и способом вчитываться в тексты С. JI. Рубинштейна —
вчитываться, имея достаточно четко специфицирующий подход, который
бы обеспечивал нашему видению «наведение на резкость» и который бы
достаточно сильно обострил нашу способность разбираться в категориаль­
ных и иных предпосылках и в аксиологических ориентациях, хотя бы и
сугубо имплицитных. Поэтому начнем наше дело реконструкции фило­
софского наследия С. JI. Рубинштейна с выбора надлежащего подхода к
нему, к его изучению и истолкованию.
Понадеемся па то, что сделать более верный и плодотворный выбор
нам поможет постановка исследуемых текстов перед лицом проблемати­
ки креативности. Именно эта проблематика призвана пролить тот свет,
в лучах которого должны необыкновенно ярко засверкать драгоценные
97

компоненты в составе изучаемого наследия, должна вывести потенциаль­
ные смысловые содержания, таившиеся в нем, к более актуализованному
присутствию в контексте нашей сегодняшней духовной жизни и наших
исканий.
В самом деле, собственно по-философски осмысливая креативность,
мы вопрошаем себя: «Возможно ли практиковать и понимать творчество
как реализацию, как самовыявление и развертывание тех и в конечном
счете только тех достояний, которые заранее предуготованы, предзаложе-
ны и преформированы в недрах всемирной Субстанции? Другими слова­
ми, достижимо и объяснимо ли человеческое творчество как осуществи­
мое исключительно благодаря заставаемому человечеством готовому
Миропорядку, как полагает всякий субстанциализм, материалистический
и идеалистический? 1 Или же, наоборот, творчество возможно практико­
вать и понимать как по конечной сути заключающееся в конструктивном
привнесении в мир чего-то небывалого, что в нем самом по себе онто­
логических корней не имеет и иметь не может, т. е. в наложении на
внечеловеческую действительность принципиально инаковой печати в
построении инакового бытия, существующего по инаковой логике? Ины­
ми словами, достижимо ли и объяснимо ли человеческое творчество как
осуществимое в конечном счете исключительно вопреки или безотноси­
тельно ко всем изначальным характеристикам, или мерилам, имманент­
ным внечеловеческой действительности, как полагает всякий анти-суб-
станциализм, во всех его видах и разновидностях? Или же, несмотря на
кажущуюся всеохватность двух таких постановок вопроса, находима еще
и кардинально инаковая постановка его и кардинально инаковый ответ,
равно глубоко отличный как от ответа субстанциалистского, так и от
антисубстанциалистского, а также и от эклектических комбинаций того и
другого?»
Размежевание этих трех позиций, глубина альтернативности между
ними и особенно между первыми двумя и третьей, острота разверзаю­
щихся при этом гхроблематизаций таковы, что они пронизывают все об­
ласти культуры, все ипостаси субъектного мира, все отношения и связи
человека и мира. Едва ли найдется более пронизывающее расчленение,
а вместе с тем более объемлющее по многомерности содержаний, если
сравнивать его с другими мировоззренческими и методологическими рас­
членениями и альтернативами... И это именно потому так, что соотне­
сенность или несоотнесенность человеческого творчества с его абсолют­
ными предпосылками в Универсуме, с объективной диалектикой, его
1
Разумеется, не следует забывать еще и о том, какой конкретный социальный
эквивалент имеет под собой субстанц иал изм, ос ущ ествляющ ий ся в виде р еа льной ми­
ровоззр енч ес кой по зиции. Если вспомнить о его на иб ол ее грубой практич ес кой реа­
лизации, кото рая лишь по примитивному с п ос обу и столь ж е грубо бывала внеш не
засл онена и п одмале вана скуч но- ст андартными иде ол огическими штампами, то с уб ­
ст ан циали зм выступ ал в пери од господства ко манд но-а дминистративной системы как
именно наиболее подходящая обслуга и «смазочное средство» для авторитарного
мех ани зма . Приемы онтологизации бюр ократи ческих актов распорядитель ст ва п оз­
воляли выдавать эти акты за самое верное и «е динственно науч ное» отр а же н ие и
самое прямое осуществление требований у нивер сал ьнейше го Миропорядка, «законов
диалектики». С луш айтесь и тр епещ ите - испол няйте то, что повел ева ет Миропоря­
док! Исполняйте то, что д и ктует совоку пнос ть «об ъективны х законо в природы и
общества»! А под эти повел ения, под эти требования ловко подставляли сь субъ ек ­
тивистские предприятия и вожделения (подробнее см.: Батищев Г. С. Псевдо­
диалектика в идео логии. Деп. No 30013 от 25.VI.1987 в ИНИОН АН СССР). Так суб­
стан циализм приуч ал сл епо верить в неотвра тимость и ед инс твен ную правильно сть
ниспосылаемы х «сверху» дире ктив и реш ений и при этом за ничто почитать высшую
совестну ю инст анцию в личностном мире человека, пр изва нну ю все сознател ьно и
критич ески взвеш ивать и за все нести отве тственнос ть - и за претворение принци­
пов, и за самые принципы. Однако преодоление субстанциализма во всех его сущест­
венных атрибутах, самого его д уха - бо льш ая само стоятел ьная зад ач а, к которой
автор н аде е тся верну ть ся в связи с анал изом ценно стного горизо нта нового мыш­
л ения.
98

укорененность или неукорененность в ней, его аксиологический статус в
ней или вопреки ей, вообще вся философская проблематика креативно­
сти выступает как самая интенсивная, самая напряженная по степени,
в которой оказываются все другие проблемы и аспекты человеческой
судьбы. Последняя как бы собирается в едином фокусе именно здесь,
и через смысл или бессмысленность творческой воли, через высшую оп­
равданность или неоправданность креативной устремленности ухваты­
вается итоговый смысл и объективная оправданность всей человеческой
жизни, существования человечества вообще.
Означает ли только что сказанное выше, что собственно философская
проблематика креативности в принципе выходит не только за рамки
психологического научного, т. е. специального исследования творчества
как особенного предмета, а и за рамки гносеологического рефлексирова­
ния над последним и над любым вообще изучением его или обращени­
ем к нему чисто познавательным способом? Да, конечно же, означает.
Но отсюда отнюдь не следует, что их надо оставить за спиною и
уйти от психологической и гносеологической установок, что допустимо
как-то пренебречь ими или снизить их своеобразную важность. Отнюдь!
Дело идет не об отказе от них или их обесценении, но об их бережном
сохранении при одновременном вступлении в силу радикального другого,
инакового их видения, или инакового, отличного от познавательного, ра­
курса и освещения, Дело у ж е не в том, чтобы внутри познания и его
установки, включая и все гносеологические верхние этажи, содействовать
тому, чтобы концептуально-научное знание улучшилось, усовершенство­
валось, обогатилось именно как знание, но прежде всего в том, чтобы
сам действительно сущий человек Змог в своей жизни — при помощи и
максимальном участии психологического и гносеологического знания и
самопознания — судьбически состояться, созидательно и творчески отве­
чая своему ненавязчивому универсальному призванию, своему предназ­
начению через ненавязчивую призванность.
Следовательно, речь здесь ведется у ж е не о том лишь, каким обра­
зом продвинуть вперед знание о творчестве как знание, хотя бы и при
недостатке, ущербности и даже утрате самого творчества как способа
быть, как онтологического отношения человека к миру и себе самому.
Каким образом самому человеку пробудиться и подняться, развиться и
усовершенствоваться как именно креативному субъекту и в большей пол­
ноте обрести творческий способ быть, способ бытийственно-креативно
относиться к миру и к самому себе? Иначе говоря, как помочь каждому
прибавить себе знания о том, чего в себе не претворяешь практически,
не имеешь в себе как реалии,— а оно бывает ведь и знанием о предме­
те вместо самого предмета, лишь компенсирующим его отсутствие! —
как сделать так, чтобы каждый человек как креативный субъект и лич­
ность подвигнулся к максимальной для себя степени в выполнении свое­
го реально-творческого, судьбического
жизнетворческого
призвания.
Знание как знание не обесценивается, но оно берется здесь как аналог
«обещанию, которое надо выполнить», как ведущее к осуществлению
каждым в себе всего того, о чем оно трактует отвлеченно и дистантно,
лишь в условном хронотопе научного произведения.
С. JI. Рубинштейн здесь будет представать нашему вниманию и раз­
мышлению у ж е не просто и не только как знаток, как мастер-продуцент
знания для научного преуспеяния, а как завещавший нам драгоценный,
транспонированный в знание опыт духовного поиска и реального обре­
тения, так что само знание выступает как достоверное свидетельство о
таком практически реальном процессе искания в работе над собою и как
приглашение нам повторить и продолжить работу каждому — над собою,
во всей полноте жизненных реалий.
Каким же может и каким должен быть подход к произведениям
С. JI. Рубинштейна, чтобы он позволил в максимальной степени возро­
99

дить и оживотворить эти произведения, продлевая дальше заложенные
в них тенденции и актуализуя их смысловые потенции?
Во-первых, подход к его работам может быть субстанциалистским,
или, если прибегнуть к его собственному термину, объективистским.
Именно такое прочтение — это надо признать! — оказалось самым рас­
пространенным, самым привычным, тривиально-учебниковским, подчас
даже банализирующим. Исходным контекстом при этом служит фило­
софская линия, идущая от Б. Спинозы и П. Гольбаха к спинозистскому
марксизму П. Лафарга и Г. В. Плеханова, в неменьшей мере — также
панлогизм Г. В. Ф. Гегеля, хотя бы и в его материалистической рекон­
струкции, спинозовско-гегелевские мотивы у Д. Лукача (позднего),
А. М. Деборина, М. А. Лифшица, Э. В. Ильенкова. В естествознании
аналогичной является тенденция редукционизма, в частности рефлексо­
логический редукционизм И. М. Сеченова, В. М. Бехтерева, И. П. Пав­
лова. Общая всему этому контексту атмосфера характеризуется прочным
упованием на неколебимый изначальный Миропорядок, в котором онто-
лого-логически преформирована судьба всякой культуры, сценарий вся­
кой истории, возможности и потенции всякого субъекта, в нем предна­
чертаны все существенные акты любой общественной и личной драмы,
так что свобода редуцируется именно к осознанию, уразумению и —
с тем или иным «люфтом», который называется «относительной само­
стоятельностью»,— исполнению предначертаний этого субстанциального
всемогущего Миропорядка.
Но так как этот Миропорядок в себе самом предельно прост, одно­
роден и объектен, какие бы атрибуты субъектности ему монологически
ни вменялись, то и любая логика любого бытия под его господством вы­
ступает неизбежно как детерминация по сути дела одноуровневая. Буду­
чи воплощением бессубъектности мира, неким абсолютным Объектом-
Вещью, т. е. будучи абсолютно монологическим началом, этот Миропо­
рядок исключает во всем подвластном ему бытии какую бы то ни было
серьезную, не поддающуюся снятию и стиранию, глубоко укорененную
разнородность, разноликость, гетерогенность и инаковость — одновре­
менно и горизонтальную, и особенно — вертикальную, т. е. исключает
многоуровне вость. Этот Миропорядок не терпит под собою сущностно
самостоятельных и своеобразных, не редуцируемых друг к другу реалий,
а особенно не терпит не редуцируемых друг к другу и не выводимых
друг из друга ступеней сложности, высоты, способа организации, типа
существования. Он сугубо антииерархичен, он враждебен многодетно­
сти и многоголосью, он утверждает господство однородности над всякими
различиями, торжество уплощенности над всяким восхождением, победу
унификации над типологическим многообразием. В нем и под его геге­
монией многообразие и уровни совершенства обречены быть всего лишь
чем-то видимостным и преходящим: эфемеры ступеней и форм движения
всецело подвластны разрушительному их отрицанию и даже самоотри­
цанию, они, как онтологические жертвы-камикадзе, лишь утверждают
логику субстанциальной безликости и выражают через посредство своей
гибели и через погашение всех цветов в едином освещении один лишь
единственный простой монологизм, за который невозможно никуда вый­
ти и к которому столь же невозможно что-то прибавить, достроить, до-
конструировать. Единоуровневая всеохватывающая детерминация этого
не позволяет!
Поэтому субстанциалистский подход означает и применительно к
субъектному миру человека, к его духовности и психической жизни по­
зицию, которая исходно берет под подозрение любое сложное и высокое
его достояние или устремление. Он требует видеть в этом мире нечто
само по себе неподлинное, но будто бы на самом деле обязательно де­
терминированное не иначе, как снизу: сложное и высокое есть лишь
дериват простого и низшего, лишь самопроявлеиие и функция последне­
100

го, нечто сугубо производное и зависимое, слуга и марионетка низовых,
единственно подлинных и самообоснованных сил (их «сублимация»,
«ис парение», функциональный придаток, служебный орган, надстроен­
ный над базовой, низовой силой). Субстанциалистский взгляд ко всему
тонкому и высшему, мало сказать недоверчив,— он сугубо деструктивен
и нигилистичен, ибо он априорно отказывает ему в бытии, в онтологи­
ческом наличии, он дезонтологизирует его, он смотрит на него так, как
если бы все это было бы лишь чем-то обманчиво превратным, лишь ка­
жущимся. И вот взор устремляется в грубое и низшее, чтобы доказать,
что оно одно только и подлинно, оно одно онтологически правомерно, оно
одно есть реальная сила, остальное же — его придатки... Поэтому по-
субстанциалистски изучать — значит разоблачать, низводить, редуциро­
вать к низшему и обратно выводить у ж е как производное, зависимое от
низшего, ставить на свое место: на принципиально одноуровневым обра­
зом детерминированное место. В особенности в области психологии суб-
станциализм всегда означал редукционизм, причем не только натуралист­
ский, а и вульгарно-социологический.
Давал ли С. JI. Рубинштейн повод для такого прочтения его текстов?
Если обращать первостепенное внимание не на общую устремленность и
внутреннюю мотивацию концептуальных его построений, а скорее на
внешне декларируемые, подчас нарочито упрощенные формулы, несу­
щие на себе печать принятых в те годы умонастроений и парадигмаль-
ных установок, если видеть у него прежде всего не проблемный поиск,
требующий продолжения, а выпавшие из потока поиска «в осадок» за ­
тверделые беспроблемные «положения», то — не без горечи признаем
это — можно найти повод или текстовой материал для такого прочтения. Но
сокровенный ду х его произведений, а в особенности дух его лишь по­
смертно опубликованной, однако же несравненно превосходящей все
остальные по проблемному напряжению и философской насыщенности
рукописи «Человек и мир» ,— совсем иной. И его невозможно дешифро­
вать и истолковать с субстанциалистских позиций.
Во-вторых, возможен подход противоположный — антисубстанциа-
листский, общее принципиальное звучание и интендированность которого
можно, пожалуй, сразу же выразить тремя афоризмами: «Человек —
мерило всем вещам» (Протагор), «Человек — творец самого себя» (Пико
делла Мирандола), «Творю, следовательно, существую» (X. Каменьский).
Тогда как для субстаициалистского мировоззрения творчество практиче­
ски растворяется в воспроизведении заранее заложенных достояний все-
содержащего Миропорядка и сводится к предустановленным данностям
в их «вечном возвращении», а нти-субстанциализм, напротив, чрезвычай­
но привержен к само-творчеству, сажо-деятельности и вообще всяческим
сажо-утверждающим силам, качествам и устремлениям, возводимым в
самоцель и нечто самодовлеющее, онтологически и аксиологически само ­
достаточное. В противовес погружению индивида в безличные стихии,
он более всего печется о возвеличивании индивидуального субъектного и
личностного мира, защищая возможность и оправданность быть челове­
ку укорененным в самом же себе, быть самому для себя субстанцией...
Творчество в смысле само-творчества или даже скорее свое-творчест­
ва в этой традиции выступает темой весьма пристрастного акцентуиро­
вания, как предмет интереса и пафоса, но решительно в ущерб тематике
онтологически-глубинного наследования и налагающего обязательства
преемства — обязательства ответственности и благодарной сопричастно­
сти. Отодвигая или отвергая последнюю, анти-субстанциализм предпочи­
тает истолковывать происхождение человека как «самопорождение», т. е.
как процесс, которым человек обязан лишь одному самому себе. (Такая
предпосылка, хотя бы и не вполне явная, характерна для пан-деятель-
ностных концепций.) При этом апелляция к коллективно-групповому
«человеку» всего лишь маскирует или модифицирует тот же самый в
101

конечном счете субъективизм: ценностный своецентризм, философизиро-
ванное человеческое самоутеержденчество, концептуализированное свое-
же/же.
Хотя в имеющейся литературе анти-субстанциалистское истолкование
идей С. JL Рубинштейна сколько-нибудь последовательно и отчетливо не
представлено, тем не менее для него продолжает существовать культур­
ный и историко-философский контекст, влияние которого еще может
сказаться. Сюда же следует отнести также и ряд положений раннего
К. Маркса, в которых еще удивительно безоговорочно, с поразительной
резкостью и прямотой формулировалось антропооднтристское притяза­
ние человека быть «самопорожденным» в собственной деятельности,
быть самому себе «корнем» и возвести себя в «высшее существо» и в
смысловой центр Вселенной (ее «солнце» , дабы «вращаться» вокруг
себя самого) 2. Именно с таким контекстом родственно и с ним непо­
средственно смыкается утверждение: «центральная проблема... этики —
проблема гуманизма как самоутверждения» 3. Это утверждение, да еще
к тому же в качестве исходно этического, звучит в унисон с ренессанс­
ным антропоцентризмом, с мятежно-бунтовщическим духом противо­
борства и восстания против всей диалектики Вселенной. Издревле такой
дух вел по пути низведения остальной, внечеловеческой действительно­
сти до фона, кладовой, объекта для человеческого распоряжения, объек­
та деятельности. Отсюда — признание субъект-объектного отношения в
качестве фундаментального и едва ли не единственного, конституирую­
щего отношения человека и мира. В субстанциализме такая единствен­
ность и конституирующая роль субъект-объектного всегда служила и
служит редукции субъектных индивидуально-личностных характеристик
к объектно-подобным, т. е. лишению каждого его субъектности ради у т­
верждения этой же субъектности у ж е в онтологизированном облике аб­
солютной Субстанции, которая одна субъектна за всех и вместо всех.
В анти-субстанциализме то же самое субъект-объектное отношение
оборачивается другим своим логическим концом: низведением внечелове-
ческой действительности и утверждением монополии человечества на
субъектность. Это-то и имеют в виду, когда говорят, будто «природа»
сводима к объекту... К сожалению, и у С. JL Рубинштейна встречается,
в связи с истолкованием текстов К. Маркса, тезис: «отношение челове­
ка и природы выступает как диалектика субъекта и объекта» 4. Однако
в общем и целом высказываний, поддающихся анти-субстанциалистскому
прочтению, у С. JI. Рубинштейна сравнительно меньше, чем таких, за
которые легче ухватиться субстанциалистски ориентированным толкова­
телям и любителям редукционизма.
Но главное вовсе не в том, каких высказываний меньше, каких боль­
ше. Дело даж е не в подчеркнутой значимости положений, готовых выво­
дов-результатов (таких, как принцип детерминизма, принцип единства
психики и деятельности, тезис: «внешнее через внутренние условия»
и т. п .) , взятых у ж е не в виде отдельных, изолированных высказыва­
ний, а в системе концептуально проработанного знания внутри авторско­
го контекста, ибо это — лишь статичный, ставший и обращенный к у с­
ловно-ситуативному адресату контекст изложения... Главное — в прони­
зывающих собою все выводы и результаты и, возможно, лишь отчасти
просвечивающих сквозь них, а поэтому относительно слабо выраженных,
еще не разработанных, не эксплицированных устремленностях, ради ко­
торых искались и формулировались все результаты. В ажнее всего безу с­
ловно-ценностная сверхстратегия, кардинально над-ситуативная. Когда
мы обратим первостепенное внимание на такую сверхстратегию, на
устремленности незавершимого поиска, тогда станет ясно, что также и
2 См.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 415, 422; т. 42, с. 125 -127 .
3 Рубинштейн С. JI. Проблемы общей психологии. М., 1973, с. 307.
4Там же, с.60.
102

анти-субстанциалистское прочтение текстов С. JI. Рубинштейна не адек­
ватно. Н ужен принципиально третий подход, равно существенно отлич­
ный от каждого из очерченных двух. Тогда, кстати сказать, обнаружит­
ся, что для С. JI. Рубинштейна формула, сводящая природу к объекту,
была скорее уступкой или даже отступлением от его анти-редукционист-
ского устремления, от его тезиса о несводимости ни бытия, ни природы
к объекту, к материи, к кладовой средств и т. п.
Избираемый здесь подход, не субстанциалистский и не анти-субстан-
циалистский, в самой краткой характеристике — междусубъектный. Ибо
максимально ответственную глубину укорененности в беспредельной
диалектике он предоставляет отношениям между разными, полифонирую-
щими и со-творчески сопричастными субъектами, отнюдь не подчиняя
и не сводя таковые отношения к субъект-объектным и просто объектным.
1.
Разработанная С. J1. Рубинштейном идея неустранимой, кардиналь­
ной многоуровневости {или многомерности) Универсума, а именно —
многоуровневости, присущей и всякому вне-человеческому бытию, и бы­
тию человека как субъекта. Эта идея настолько интенсивно ценностно
нагружена, настолько насыщена далеко идущими логическими линиями
и смысловыми тенденциями, в которых она может быть развита и раз­
вернута, и таит в себе такую потенциальную мировоззренческую и ме­
тодологическую мощь, что с нею не идут ни в какое сравнение тезисы и
принципы, подобные вышеупомянутым (детерминизма, единства психики
и деятельности и т. п .) . Ибо согласно идее многомерности и многоуров­
невости, речь идет не просто о том, что одна и та же логика, или одна
и та же детерминированность все собою равно охватывает и себе подчи­
няет; и не о том, что единая логика по-разному осуществляется и про­
является на различных ступенях и в различных формах движения, ка ж ­
дая из которых подлежит снятию последующими, а тем самым все они
вместе взятые подлежат снятию в этой логике. Нет! Речь идет о таких
уровнях, которые не подлежат и не могут подлежать снятию и которые
никоим образом не устранимы как уровни. Они кардинальны, а не про­
сто феноменальны, они суть уровни и внутри самой логики, до глубины
самой логики, они суть образующие собою логическую, а не производную
от нее многоярусность.
Эта многоярусность обладает иммунитетом против любых редукций,
она выдерживает их как не редуцируемая. Поэтому мировоззрение или
мировоззренческая атмосфера многоуровневости вся проникнута духом
не-редукционизма, запасом прочности против редукционистских деструк­
ций и защищена от нигилистических низведений. Внутри этой атмосферы
уж е не опасно говорить о любых детерминациях, ибо никакая из них в
ней не поддается универсализации и возведению в единственно возмож­
ную, исключающую типологически инаковые логические связи и обяза­
тельности. Внутри этой атмосферы у ж е не грозит разрушительностью
сопоставление детерминизмов и ценностных смыслов, ибо последние в
принципе здесь невозможно и опрокинуть и растворить в категориях
сравнительно низшего порядка, игнорируя иерархию уровней, с их кар­
динально различными категориями, или нередуцируемой спецификой
категорий согласно иерархической ярусности. «Признание в составе
сущего разных уровней бытия равносильно признанию, что самые общие
категории выступают специфически в различных формах на разных
уровнях бытия... Например, в принципе оправданным становится пред­
ставление о качественно различных структурах времени... Разным уров­
ням бытия (особенно человеческого бытия) соответствуют категории
разных уровней...» 5. И х иерархия нерушима.
В этой многоуровневой, нерушимо иерархической атмосфере устра­
няется также опасность редукционистского употребления понятия мате-
5 Там же, с. 279.
103

рии, предотвращается превращение ее в могилу духа и в нигилистиче­
ское начало. Ибо бытие вообще и даже в особенности природное бытие
предстает как гораздо более богатое, нежели тот упрощенный онтологи­
ческий образ, который мы вырабатываем из того, что нам первоначально
доступно в качестве объектов-вещей, но которому неправомерно придаем
потом всеохватывающее значение, как если бы всякое возможное бытие
было выводимо из этого грубого образа. «Материя — это категория, ха ­
рактеризующая природу. Однако и природа в целом не сводится к одной
лишь материи, не определяется исключительно материально» 6. С этим
смыкается вплотную различение бытия как объективного на всех его
уровнях, с одной стороны, и собственно объекта, или объекта-вещи,
с другой. «Мы различаем... понятие объекта и бытия... Исходный реаль­
ный субъект всех «онтологических» понятийных характеристик это Мир,
Космос, Вселенная» 7.
Еще менее допустимо было бы сводить все многоуровневое бытие к
ценностно опустошенному, объекто-вещному, и у С. JI. Рубинштейна
вызывает решительное возражение эта опасность — опасность «сведе­
ния всего сущего, бытия только к вещности» 8. Редукция бытия к вещ­
ному уровню сопряжена с тем, что одностороннее хозяйственно-экономи­
ческое отношение человека к миру как к «кладовой» полезностей за­
слоняла и вытесняла собою все остальные отношения. Сравнительно
более слабая, но тоже ложная редукция бытия к объекту сопряжена с
преувеличением места деятельностных связей с природой и превраще­
нием их в единственно возможные (пан-деятельностный подход). То и
другое вызывает критику со стороны С. JL Рубинштейна. «Природа иног­
да низводится на роль мастерской и сырья для производственной дея ­
тельности человека... Но природа, как таковая, в целом и ее значение в
жизни человека не могут быть сведены только к одной (этой) роли. Све­
сти отношение человека к природе только к отношению производителя
к производственному сырью — значит бесконечно обеднить жизнь челове­
ка. Это значит в самых его истоках подорвать эстетический план чело­
веческой жизни...» (В другом месте у него об этом сказано: подорвать так­
же и этический план...) Утратить нерукотворную извечную природу —
«это значит утерять то, чего человеку никак нельзя утерять, не подрывая
основы своей духовной жизни, то, что обусловливает масштабность чело­
веческой жизни...» . Природа принципиально несводима к объекту, даже
к объекту культуры, ибо наряду с этим она всегда «остается в своем
первичном качестве собственно природы». «Культура, которая вовсе
изгнала бы из жизни природу, разрушила бы самое себя и стала бы не­
стерпимой» 9.
Речь идет не только о неприемлемости и вредности узко-утилитарно­
го отношения к бытию в пределах поля полезностей. Речь идет также о
том обеднении, которое мы вносим в бытие, когда отказываем ему во
всем том, что выходит за горизонт деятельностного освоения, за грани­
цу распредмечиваемости, что надолго, а может быть, и навсегда оста­
нется неосвояемой и не присвояемой, но предстоящей нам перспекти­
вой,— безусловной ценностной перспективой, великой в ее неприкосно­
венности и недоступности. При этом С. JI. Рубинштейн постоянно делает
упор на взаимосвязанность и переходы друг в друга — по логике буме­
ранга — двух обеднений: бытия, включая и природное, сущего вне чело­
века, и бытия самого человека. Ущербный образ Вселенной есть, конеч­
но же, следствие ущербности человека, который сам целиком виновен в
том, что выработал себе лишь такой ее образ, следствие и свидетельство
разукорененности этого человека, его самоизолированности от виртуаль­
6Там же, с, 302.
7 Ру бинштейн С. JI. Бытие и сознание. М., 1957, с. 56-57; ср.: 18, с. 123,
8 Рубинштейне. JI. Проблемы общей психологии, с. 258.
9Там же, с, 62-63,
104

ных дарований, таящихся в недрах объективной диалектики. Но вместе с
тем ущербное, суррогатное и неполноценное представление о Вселенной
оказывает обратное негативное воздействие на человека, еще больше
подрывая его собственное бытие, еще больше усугубляя его разукоренен-
ность и дисгармоничное состояние, даже антагонистическое противостоя­
ние диалектике Космогенеза...
Нельзя забывать о том, что в те годы в нашей стране имело весьма
широкое хождение и, увы, было закреплено или насаждено авторитарным
способом нигилистическое, деперсонализирующее представление о чело­
веке. Речь идет не только о так называемом «винтике», но и о том, что
фундаментальное неуважение к человеческой личности было доведено до
такой крайней степени, что субъективности человека было отказано в
бытии. Какой же смысл уважать то, что не имеет действительного бы­
тия?! Если бытие и признавалось, то лишь за вещеподобным ярусом в
человеке, что нашло свое выражение в печально знаменитой дефиниции,
согласно которой люди суть элементы производительных сил и, более
того, элементы, функционально вторичные и зависимые от вещей-ору­
дий... Вот это вещеподобное и действительно уподобимое вещи из-за его
реальной овещнённости состояние, этот нижний ярус признавался, а все
остальное считалось лишь функцией, «о тражающей» бытие, но к нему
не принадлежащей. Такой идеологический фон, на котором звучит па­
радоксально методологическое требование С. JI. Рубинштейна: вернуть
человеку статус внутри бытия, внутри сущего! Но дело, разумеется,
шло уж е не о вещеподобном ярусе, но о всей полноте субъектности,
о действительности человека именно в качестве субъекта.
2.
Идея взаимности между многоуровневостью Универсума и много­
мерностью субъектного бытия человека. Хотя это скорее прямое продле­
ние внутренней логики первой идеи и ее конкретизация, все же важ ­
ность этого настолько велика, что позволим себе выделить онтологиче­
скую и аксиологическую взаимность между человеком и Универсумом в
самостоятельный пункт. С. JI. Рубинштейн рассуждал об этом так: «вы­
ключение» из бытия субъектности ведет к тому, что «...существуют
только вещи и не существует людей, отношения м еж ду которыми осу­
ществляются через вещи; даже в качестве «орудий» они функциониру­
ют якобы помимо людей» 10. В противовес такой дезонтологизации чело­
века как субъекта, надо утвердить принципиально над-вещные и над-
объектные виды и уровни бытия.
«Человек как субъект должен быть введен внутрь, в состав сущего,
в состав бытия и соответственно определен круг философских катего­
рий» и . Этот круг должен быть определен так, чтобы ценностно устрем­
ленные ярусы человеческого субъектного мира, смысловое содержание
художественных задач, нравственных поступков, у з общительности,
в которых действительно претворяются ценностные смыслы, у ж е более
не представлялись нам чем-то внебытийственным, неподлинным, слишком
утопичным или достойным оказаться как бы вытолкнутыми за пределы
бытия. Важно, чтобы они обрели себе адекватный категориальный
«язык» и получили какую-то степень концептуализованности через этот
«язык», т. е. чтобы «высшие виды» и уровни субъектного бытия не оста­
вались для нас немотствующими. Но сделать это возможно только под
знаком и в свете взаимности между человеком и Универсумом: «чело­
веческое бытие — это не частность... не затрагивающая философский
план общих категориальных черт бытия. Поскольку с появлением чело­
веческого бытия коренным образом преобразуется весь онтологический
план, необходимо видоизменение категорий... Стоит вопрос не только о
10Там же,с.259.
11Там же.
103

человеке во взаимоотношении с миром, но и о мире в соотношении с
человеком как объективном отношении» 12.
В нарушении онтологической и аксиологической взаимности и со­
причастности между человеком и Универсумом коренится вся пробле­
матика отчуждения. Когда для нас «...в бытии остаются только вещи и
только объекты» 13 и когда из объективного бытия «исчезает сознатель­
ный субъект, личность, люди» 14,— это всякий раз симптомизирует собою
попрание людьми у з взаимной со-причастности с диалектикой Универ­
сума, и именно в силу этого происходит трагическое обращение потенций
свободы в искусственные путы несвободы (эффект самопорабощения и
усугубления «царства необходимостей»). Так человек сам делает себя
рабом своих средств, институтов, регламентирующих установлений и
взращивает мощные отчужденные силы, вкладывая в них энергию своей
жизни и возможности своего собственного развития вместо личностного
совершенствования. Так он подавляет и погашает в себе высшие уровни
своего бытия.
Радикально спасительной альтернативой отчуждению являет нам
себя только последовательное развертывание возможностей всей нашей
ршдивидуально-личностной жизни каждого и всего человечества как
исторически длящейся встречи между многоуровневым бытием субъекта-
человека и многоуровневым Универсумом. Такая встреча с самого начала
ориентирована на максимальную сопричастность 15 человека Универсуму
и сама представляет собой непрерывное и неуклонное нарастание этой
сопричастности. Чтобы Универсум с его неисчерпаемой и беспредельной
диалектикой раскрывался человеку во всем богатстве его виртуальных
содержаний и путей культурного становления, путей совершенствования,
т. е. раскрывался в «его мощи и красоте» 16, необходимо самораскрытие
человека навстречу ему, навстречу его диалектике. При этом существен­
но одновременное и совместное участие всех ярусов, или уровней: из­
вестных и неизвестных, явных и неявных, доступных распредмечиванию
и не доступных, содержаний, подотчетных самоконтролю и бессознатель­
ных, т. е. всей иерархически построенной и гетерогенной внутри себя
реальности субъекта.
Многоуровневость всего человеческого бытия получает свое выраже­
ние также и в таком строении человеческой психики: «Психические про­
цессы протекают сразу на нескольких уровнях... многопланово .. . Анало­
гично обстоит дело и с мотивацией. При объяснении любого человеческо­
го поступка надо учитывать побуждения разного уровня и плана в их
реальном сплетении и сложной взаимосвязи» 17. Сказанное мы истолко­
вали бы чрезвычайно ограниченно и неверно по самой сути, если бы
имели в виду только одни лишь те уровни в психике, которые однажды
как-то проявили себя, сказались, наложили свою печать на поведение.
На самом деле подлинная многоуровневость включает в себя признание
и готовность встретить в субъекте также и инаковые ярусы, сколь угод­
но неожиданные и парадоксально не похожие на те, которые проявляли
себя раньше. При этом может происходить существеннейшая переакцен­
тировка, переинтонирование, смещение центра тяжести с одних ценност­
ных содержаний на другие, открытие и вступление в силу иных смыс­
лов, коренное переструктурирование как осознанное, так и — заметим
это! — далеко не осознанное, даже и не поддающееся сколько-нибудь
адекватному осознанию. Лишь особенным, частным случаем этих про­
12Там же.
13Тамже,с.278.
14Там же,с.337.
15См.там же,с.343.
16Там же.
17Рубииштейн С. JI.Бытиеисознание, с.261,
106

цессов выступает сознательное переосмысление ценностей (о духовной
жизни как о переинтонировании) 18.
Наиболее интенсивно такого рода процессы протекают в детстве, ког­
да становящийся характер человеческого бытия являет нам себя в наи­
более чистом виде. «Ребенок — развиваюгцееся существо, и каждое яв­
ление, в нем наблюдаемое, находится в процессе становления. Оно не
раз навсегда одно или другое... но может стать как одним, так и дру­
гим и фактически на наших глазах, в ходе воспитательной работы,
становится то одним, то другим». «Самые же мотивы ребенка становят­
ся... Мотив...— будущая черта его характера в ее генезисе, так же как
черта характера — это осевший и закрепившийся в человеке сгусток его
мотивов, получивший в силу условий жизненного пути и воспитания
особую действенность и устойчивость» 19. В этом смысле все люди в из­
вестной мере остаются детьми, коль скоро не утрачивают полностью и
целиком подвижности становления, включая и ценностное совершенство­
вание, и в каждом еще живет не отмерший окончательно, еще не умерщ­
вленный косностью и догматизмом, рутинным формализмом и стереоти­
пизацией внутренний, сокровенный ребенок. Он-то и образует в весьма
существенной мере животворящее начало во всей жизни взрослого. По­
этому многоуровневый подход к человеку и его психике должен доходить
или быть доводимым нами до признания и открытия в каждом, сколь
угодно закосневшем и «засохшем» человеке таящегося внутри него
внутреннего ребенка. Однако эта тема во всей ее чрезвычайной значи­
мости требовала бы специального рассмотрения 20.
Принципиальная и именно никогда не завершенная и не завершимая
многоуровневость — необходимая предпосылка того сдвига порога рас-
предмечиваемости, без которого не могло бы состояться креативное со­
вершенствование человека. К этому вопросу надлежит еще вернуться в
иной связи, при рассмотрении виртуальной глубины субъекта. Верно
также и то, что такая креативная проблематика «...далеко выходит за
сферу приложения психологических закономерностей» 2i.
3.
Критика реактивизма, доведенная 'до критики теории интериори-
зации. То обстоятельство, что С. JI. Рубинштейн был постоянно и неук­
лонно ориентирован решительно не-реактивистски, проливает свет и дает
верный ключ к осмыслению многих других его положений, в частности
таких, увы, преувеличенных в их значении, как принцип детерминизма,
единства психики и деятельности, влияния внешних факторов через
внутренние условия и т. п. Почему и чем именно реактивизм в корне
был всегда неприемлем для этого мыслителя? Отнюдь не только и не
столько из-за частных или узко-психологических недостатков реакти­
визма, но в силу выходящих за границы психологии мировоззренческих
соображений. Все дело в том, что все реактивистские концепции пере­
носят сущностный и смысловой центр тяжести всего человеческого раз­
вития и совершенствования, всего исторического и культурного восхож­
дения человека с самого живого человека на объекты-вещи, на предмет­
ные формы и приписывают этим предметным формам, этим объектам-
вещам роль той силы, которая ведет и вызывает извне субъектное раз­
витие. Получается так, будто объекты-вещи не только опережают чело­
века по всем измерениям и предстают ему как задающие ему путь
развития, но именно ведут его, толкают, вынуждают, направляют
своим воздействием, тогда как сам человек — при всех оговорках каса­
18 См.: Рубинштейн С. JI. Проблемы общей психология, с. 3 66 -367 .
19Тамже,с.191.
20 Б а т и щ е в Г. С. Диалектика творчества. Деп. в ИНИОН No 18609 от
01.XI .1984, гл. 1, § 5.
21 П о н о м а р е в Я. В. Развитие проблем научного творчества в советской
психо логии. «Проблемы науч ного творчества в с овр еме нной психол огии», М.. 1971,
с. 146,
107

тельно его собственной встречной «относительной самостоятельности» —
в конечном счете лишь воспринимает, лишь рецептивно поддается объ­
ектно-вещному воздействию на него, «усваивает» это воздействие. Вся
логика культурно-исторической судьбы человека, все его саморазвитие и
самосовершенствование радикально подменяются внечеловеческим, хотя
подчас и социально трактуемым процессом, который причиняет человеку
развитие. Эта позиция в целом — объективистская, или, что то ж е самое,
субстанциалистская в выше поясненном смысле.
Одним из источников реактивизма в психологии является неправо­
мерное аналогизирование всех психических функций низшим и рассмот­
рение сквозь призму низших, разумеется, при непонимании того, что в
структуре поступка человека низшие функции решающим образом могут
и должны управляться свер ху, со стороны над-потребностной мотивации
и т. п. Другой, пожалуй более важный, источник, питающий собой реак­
тивизм,— это социальная ситуация овещиения и особенно отчуждения,
когда действительно происходит деперсонализация индивидов и наделе­
ние вещных и, в частности, институциально-вещных структур, социаль­
ных ролей и т. п. вжесго -личностными, квази-персональными функция­
ми.
Наконец, может оказаться способствующим реактивизму подчас
поразительный контраст между индивидуальной ущербностью и таящим­
ся в сокровищнице всемирной культуры богатством, предстающим в
опредмеченной, но, увы, не распредмеченной индивидом форме. Однако
этот реальный контраст может сбить с толку лишь того, кто не понимает
диалектики, присущей саморазвитию и самосовершенствованию человека,
диалектики наследования и творчества. На самом деле никакой контраст,
никакое преобладание даже самых великих произведений над убогим и
жалким состоянием невоспитанного индивида никогда не подвигнет его
к восхождению, х у ж е того, слишком резкий контраст может даже и
испортить все дело и привести к суррогатным, превратным феноменам.
Без внутренней работы, без решения своих собственных трудностей и
задач развития никакая, самая лучшая «духовная пища» не приходится
и не «поведет» за собою того, кто не открывает ее смысловых потенций
изнутри себя самого, по логике субъектного самостановления.
С. JI. Рубинштейн безошибочно диагностировал реактивизм вообще и
ту специфическую его форму, которая получила у нас хождение и при­
знание в виде теории интериоризации. Он подчеркивал, что «процесс
развития способностей человека есть процесс развития человека, а не
вещей, которые он порождает». «Развитие способностей не есть их ус­
воение, усвоение готовых продуктов; способности не проецируются в че­
ловека из вещей...» 22. В еще более сильной степени это верно примени­
тельно к ценностной сфере, к возможностям глубинного общения и к
собственно креативности как отношению, не сводимому к способностям и
предполагаемому ими.
Данная С. J1. Рубинштейном критика теории интериоризации помога­
ет нам сегодня не заблуждаться в оценке современной ее формы, аргу­
ментированной средствами так называемого деятельностного подхода.
Кажется более респектабельным и симпатичным обосновывать иитерио-
ризационную позицию ссылкой на то, что развитие субъекта ведет за со­
бой его деятельность. Это ли не признание активности человека! Но,
увы, такой ход не менее ложен, а апелляция к активности увела бы нас
на скользкие пути и беспутицу некритического употребления и злоупо­
требления двусмысленными и обманчивыми стереотипами обыденного
сознания. Упор на ведущую роль деятельности чреват редукционистским
и нигилистическим подходом как раз к самым тонким, высшим уровням
субъектного духовного мира,— к тем, которые по сути своей над-дея-
тельностны, ибо пе могут входить полностью в процесс распредмечива­
22 Рубинштей не. Л. Проблемы общей психол огии, с. 227,
108

ния. У же этого одного было бы достаточно, чтобы увидеть неприемле­
мость указанного хода аргументации. Кроме того, также и в пределах
деятельностной сферы субъектность человека терпит неадекватное, лож ­
ное истолкование, если сама деятельность служит всего лишь проводни-
ком-посредником для извне наложенного воздействия вещной среды и
если этой среде по-прежнему приписывается ведущая роль вместо субъ­
ектного саморазвития (среда «лепит» человека, но — через посредство
его же, человека, деятельности). Ибо деятельность здесь в конечном
счете оказывается имеющей сугубо репродуктивную сущность.
Однако отвергать теорию интериоризации возможно было бы и с
субъективистских позиций, ради утверждения анти-субстанциалистского
мировоззрения. Заслуга С. JI. Рубинштейна состоит в том еще, что он
отчетливо и последовательно противостоит такой тенденции. Для него
важно вовсе не предоставить субъекту в его творчестве возможность на­
лагать на весь мир печать своей односторонней воли и своих предпоч­
тений, обращая мир в «продолжение» собственного креативного «я»
(т. е. своевольного псевдо- « я») . Для С. JI. Рубинштейна важно как раз и в
самой креативности удержать сопричастность человека диалектике Уни­
версума в ее ненавязчивых, неявных и виртуальных измерениях ценностно­
го порядка, важно именно «вписать» онтологию человеческого бытия в кон­
текст всей остальной, внечеловеческой онтологии и укоренить там на
началах, не вредящих ни тому, ни другому, т. е. на началах взаимной
со-причастности. Для него существенно предотвратить субъективизм во
всех его разновидностях и формах. Поэтому, критикуя теорию интери-
орЕгзации за то, что она наносит ущерб «творческому аспекту» 23, он
вовсе не стремится вывести творчество в некое пространство безотноси­
тельности и безразличия, где был бы оправдан «творческий» произвол и
самоутвержденчество. Он старается уравновесить и указать объектив­
ную ме ру , т. е. обеспечить универсально взвешенную соразмерность м еж ­
ду самоопределителъными устремлениями субъекта и объективными
смыслами. Таким старанием только и удается верно объяснить то, поче­
му он так настаивал на принципе детерминизма, несмотря на объекти­
вистские консонансы, и почему утверждал тезис о влиянии «внешнего
через внутренние условия».
Для С. JL Рубинштейна руководящим мотивом было вовсе не предло­
жить еще более хитро маскирующую, более симпатичную «упаковку»
для идеологии господства внешне-вещного над личностно-внутренним.
Напротив, в период засилия такой идеологемы, превозносившей всевла­
стие грубых и низших сил над субъектностью, он пытался насколько
возможно защитить и отстоять субъектность. Для него существенно за­
щитить «голос» внутренних «условий». Эта, так сказать, оборонитель­
ная функция данного тезиса плохо понята у нас... Сама по себе она
вполне укладывается в субъект-объектный горизонт. Но высшая интен­
ция ее автора не в этом, но в том, чтобы оставить за «внутренним» сво­
боду самому выбирать себе внешние влияния и принимать их согласно
логике самоопределительных устремлений.
В данной статье подвергнуты рассмотрению лишь некоторые, перво­
очередной важности и актуальности философские идеи из наследия
С. JI. Рубинштейна. «За кадром» остались поиски и обретения этого
мыслителя в понимании ценностей (аксиологическая онтология, в осо­
бенности онтология нравственных и художественных ценно стей); идея
виртуальной глубины субъектного бытия человека, которая особенно
насущна ныне и теоретически, pi практически в процессах переустроения
воспитательно-образовательной сферы; концепция субъекта как по сущ­
ности своей между субъектного, личности как «республики субъектов» .
23 См.: Рубинштейне. Л. Проблемы общей психол огии, с. 232.
109;

НАШИ ИНТЕРВЬЮ
Точные науки и науки о человеке
В последнее время все острее встает вопрос о гуманизации, «очеловечивании»
техники, производства. Возникающие здесь проблемы требуют серьезного анализа
как со стороны точных наук, обеспечивающих технологическое развитие цивилиза­
ции, так и наук, изучающих человека, что актуализирует вопросы их взаимоотно­
шения.
Какова специфика этих областей научного знания? Как меняется их взаимоотно­
шение в ходе развития наук? Сближаются ли они? На эти и другие вопросы редак­
ция попросила ответить академика Б. В. Раушенбаха.
Прежде всего надо определить, что та­
кое точные науки. Обычно п од точными
н ауками понимаются математика, ф и зи­
ка, другие естественнонау чны е д исцип­
лины. Но к отно сите ль но точным наукам
мо жно отне ст и и такую, как фило соф ия.
Дело в том, что она, как и точные науки,
пользуется логическими категориями, де­
лает из посылок логиче ские выводы,
строит умоза ключ е ния и т. д.
Т. е., если подходить с точки зрения
того, что тут и там работа ет логика, фи­
ло соф ия оказывается б ли зкой к точным
наукам. Я по нимаю, что говорю немного
не то, что обычно говорят. Поэтому да ­
вайте сначала поговорим о специфике
математики, ф изики - короче, о ес те ­
ствен нон ауч ных ди сципл инах, которые
обычно относят к точным.
Их сильная сторона в том, что они
очень гл убоко проникают в соот вет ст ву ю­
щие предм ет ные области; их сл аба я сто ­
рона заключается в том, что они в ко нце
концов основываютс я на мод ел ях . Ес те­
ствоиспытател ь изнач ально пред ст авляет
себ е какую-то модел ь, кото рую мож но
математически или экс периментал ьно
изучить, но мо де ли эти не об яза тел ьно
соответствуют всей реальности. К л асс и­
чес кий пример - мех ан ика Ньютона и
Эйнштейна.
Как известно, модель Ньютона (кото ­
рая была, ска ж ем так, у гада на им) имеет
право на существование, но с точки зре­
ния мод ел и Эйнштейна оказал ась не со­
всем точной. Если мы изуч ае м природу,
человека с точки зр ени я так называемых
«точных» наук, то пр едвар ител ьно обя за­
тельно строим ф изич еску ю, мате матиче­
скую модель и изуч а ем с ее помощью яв­
ление, теряя, конечно, в п олноте знания.
Если мы дост ато чно точно угада ли мо­
дель, то имее м соо тветстве нно бол ее или
мен е е точные резул ьта ты. Основные з а­
коны Ньюто на были им именно угаданы,
они ни откуда не вывод ятся, потом из
них на основе фор маль ной логики по лу­
чается вся механика. Точно так же и в
совреме нной физике: в зависимости от
того, насколько точно мы угад ал и модель
явле ния, мы по луч ае м со ответстве нно
хо ро ш ие ил и плохие' резу льтаты. В этом
и сильна я и сл аба я стороны точных наук.
Надо помнить, что они все гда упрощ ают
явления. Для практических целей - иног­
да очень удачно, но всякое упрощение
есть потеря чего-то такого, что нам се ­
годня кажется несущественным. Но по­
том может оказаться, что самое сущест­
венное мы как р аз выбросили. Так про и­
зошло, например, с фактором скорости
света. Я пр иво жу пример, сопос тавляя
механи ки Ньютона и Эйнштейна, по­
скольку это наиболее очевидно для всех,
д аж е неспециа листо в.
Теперь вопрос о фил ософии. Я, с ка­
кой-то оговоркой, отне с е е к точным н а у ­
кам, потому что ее метод познания в об-
щем-то логический. Раз в ней тоже нель­
зя полу чить из посылок вывод, никакого
отношения к ним не имеющий, следова­
тельно, по сво ей структуре ее метод на­
поминае т мет од точных наук. Известно,
что Спиноза д а ж е пытался придать своим
рассуждениям
строго математическую
форму.
Но есть метод п озн ания, который был
широко представлен в средние века, а со
времен Ко перника забыт и отставлен, ме­
тод, существующий наряду с логиче­
ским,- метод созерцания.
Созерцание да ет во змо жнос ть проник­
нуть непо ср ед ственн о в сущность какого-
либо явления, в некотором смысле д а ж е
глубже, чем путем логики. В средние
века этот метод восход ит к Дионисию
110

Ареопагиту . Сейчас такой мет од може т
быть несомненно полезен для познания
Природы, как целого .
Попутно замечу, что средние века да­
леко не во всем уступают Возрождению,
многие ценные аспе кты культуры, ха ра к­
терные дл я этого периода истории, были,
к со ж ал е нию, утрачены.
Природа (как и Бог с точки зрен ия
теол огии) отр а жа е тся в своих творени ях,
и, созерцая явления природы, мож но
проникнуть в ее ц ел остную суть. Как,
скажем, А. С. Пушкин отразился в своих
по эмах. Не зна я биографии Пушкина ,
его происхождения, арабское оно или
славянское,— если мы прочли его поэ­
м ы ,- у нас возникнет образ Пушкина и
его эпох и. К огда мы набл юда ем Природу
как цел ое , у нас возника ет ее образ,
в чем- то бол ее полный, чем да ваемый со­
вокупно стью есте ст вен ных наук. Сегодня
этот путь уч ены ми оста влен. В каком-то
смысле зря. Ведь человек - очень слож ­
ное именно в с во ей целостности существо.
У нас есть рационал ьное зн ание, будь
то есте ствен нон ау ч ное или ф илософско е,
и есть ирр ациональное 1 зна ние, кото ро е
носит ха ра кт ер смутных и не всегда по­
нятны х чувств. Мож ет быть, это бо ле е
ранняя ступень п озн ания, бл изкая ж иво т­
ному миру, когда ж иво тное просто ощ у­
щает, например, приближающееся зем­
л етр ясен ие. Это реальнос ть, и с ней надо
считаться.
Получив огромное кол ичество р ацио­
нальных знаний, фактол огиче ск ого и
аналитического материала, мы, на мой
взгляд , испытываем нед ос таток этого
древнего алогического, образного, поэти­
ческого мировос приятия, кото рое т о ж е
по-сво ем у предст авляет мир.
Если говорить о ч ел овечес ких ц енно ­
стях, то здесь опять-таки большую роль
игр ает эта иррационал ьная со ставл яю­
щая человеческого сознания. Например,
милосердие по сути своей иррациональ­
но, оно д ол ж но быть основано на чувстве,
а не на рациональных ра змыш ле ниях .
Именно в конституировании ч еловеческих
ценностей иррациональная сос тавляющ ая
игр ает реш ающую роль. Пока что наша
наука не оценивает в должной мере это
обстояте льство. Правда, зд е сь возникают
проблемы, связанные с тем, что, как толь­
ко мы начинаем изу ча ть ирр ацион ал ьное
с логических позиций, оно как бы рас­
сы пается.
Обобщая сказанное по вопросу о струк­
туре наш его знани я, в сос таве «неточно­
го» гуманитарного знан ия я бы выделил
два подразде л ения: основа нное на логи­
ке (дискурсивное по зна ние) и познание
интуитивно-о бразное. Пос ледним обычно
пре небрегают, оно считается уделом чу-
даков-поэтов, но я повторяю опять: очень
гл убокие истины полу чаются именно па
этом древнем пути, зар одивш емся тогда,
когда человек ещ е не был Разу мный.
1 Под иррациональным зна нием я по­
нимаю зна ние, ос нованное на чувст вах ,
а не на рассуждениях,
Борис Викторович, как, на Ваш взгляд ,
менял ось взаи моотно ш ени е точных наук
и наук о человеке в ходе их развития?
Оставляя в стор оне пробл ему ирр ацио ­
нального, я бы отметил то, что мы, « ес те­
ственники», с ейч ас все гл убж е начинаем
понима ть многие реалии, каза лось бы,
чисто гуманитарные, они становятс я с е й ­
час бол ее понятными с точки зрения
точных наук. Это связа но пр ежд е всего
с развитием информатики, теории упра в­
лен ия, предмет ом которых являются не
пр остейш ие законы природы - такие, как
связь д а вл ения и температуры, но и зу ч е­
ние по ве де ния и развития сло жн ых си­
стем, а последнее уж е существенно бли­
же к человеку.
Но надо понимать, что есть предел. Ма­
тематика , физи оло гия идут все да льш е,
по- свое му проникают в облас ти, тради ­
ционно считавшиеся прерога тивными дл я
философии и психологии. Как я уже го­
ворил, в точных нау ках все зависит от
того, наскол ько точна ис хо дн а я модель,
и зде сь -то как р аз по являются серье зные
сомнения, ведь д а ж е здравый смысл ч ас­
то приводит нас к глу постям. Х отя такое
про никновение в традицион но гу ма н ит ар ­
ные области становится все более глубо­
ким, само мышле ние ни в коем сл уч ае не
может быть сведено к физическим и хи­
мическим пр оц ессам, про исходящ им в
мозгу, и пр ед ставите ли точных наук
должны понимать ограниченность своих
методов. Кое-что они могут прояснить,
но не могут заменить фило софии. Это
разные ур овни исс лед ования.
Мы знаем, например, что бывает р а з­
ный чел овеч ес кий темперамент, и с по­
мощью ес тес твеннонауч ного знан ия мы
про сто на чинаем понима ть его ме х а­
н и зм ,- что где-то больше кальция, где-то
меньше натрия и т. п. Но эти науки ни­
когд а не смогу т об ъяснить ф еномен че­
ловека. Такие н ау ки по отнош ению к гу ­
манитарным все гд а играют роль вспо мо­
гательных. Гуманитар ное знание в силу
того, что оно не исход ит из ограничен­
ного числа аксиом, а в значитель но й мере
осно вывается на чувствах (например,
ч увстве пре кра сно го), имеет свою спе ци­
фическую область исс ледо ван ия. Так,
теория пер спективы - чисто вспомога ­
тел ьная наука, с ее помощью нельзя
объяснить уникальиую художественную
су ть выдающихся произвед ений и ску с­
ства.
Сближаются ли они?
Я бы сказал, что не сближаются, но
обогащают друг друга и вместе идут все
глубже и глубже. Они изучают одно и то
же, но с разных сторон; сближаясь в по­
знании сущности общего предмета ис сл е­
дования, никогда не смо гут слить ся друг
с другом.
Можно ли сказать, что точные науки и
на уки о чел овеке ра зл ичаютс я по уровню
о рга низации своих предметов?
Сегодня это так; я не знаю, будет ли
так всегда. Математика, физика, другие
науки сами обл ада ют сл ож ной структу­
111

рой, в н их очень много своих ур овн ей ис­
след ования, в гу ман итар ных наука х чис­
ло уровней существенно меньше.
Мне вначале даже казалось поэтому,
что только точные науки за нимаю тс я
настоящим делом. Например, точные н ау ­
ки не позвол яют пользова ться термином,
пока не дано строгое его определение.
А, скажем, история русской литературы
допуск ае т такие вещ и. Термин не опре­
делен, но всем более или менее понятно,
о чем идет речь. Я раньше считал, что
отсу тствие точных опр ед ел ений —круп­
ный недостаток. Даже когда я писал
книги по и ск усству, многие удивлялись
ко лич еству о пред ел ений , которые я пы­
тался давать. Но потом понял, что отсут ­
ствие точных оп реде л ений в искусс тво­
ведении, например,—это вовсе не сла­
бость, а наоборо т, силь на я сторона. Та­
кие науки, по существу, имеют дело с
весьма расплывчатыми категор иями. Ког­
да мы говорим о твердых и газообразных
предме тах, нам четко понятно, что это
такое. Когд а мы говорим об и стор ии ли­
тера туры, то там точных границ, гд е кон­
ч ает ся классицизм, гд е нач инаетс я ро­
мантизм, просто нет. Они об ъективно п е ­
реходят друг в друга, и поэтому понятия
должны быть расплывчатыми. Ничего
страшного нет здесь и в том, что одно
и то ж е слово р азными людьми пони­
мается по-разному. Плюрализм понима­
ния в гума нитар ной облас ти объе ктивно
н еобх од им.
Не считаете ли Вы, что исходные по­
нятия даже точных наук вынуждены
апел ли ровать к образам и интуиции?
Конечно, они явл яются точными толь­
ко пос ле того, как со ставл ен а систе ма
аксиом. Аксиома всегд а есть в этом смыс­
ле нечто «взятое с потолка». Возьмем,
например, геометрию. Вс е понимали, что
тако е пара ллель ные прямые, но Лобач ев­
ский предложил другую формулировку,
нару шившую, казал ос ь бы, оч евидную
картину. Он показал , что, предл ож ив
другую группу аксиом, можно теми же
метод ами получ ить со верш ен но иную
геоме трию. А вот ка кую из возмож ных
аксиом взять - это де ло в известном
смысле произволь ное . Л об ачевского инте­
ресовал, например, вопрос: возникнет ли
п ротиворечие во всей геометрич еской си­
стеме при замене одной аксиомы на дру­
гую? Его не возникло.
Первый шаг все гда интуитивен, п ред ­
ставляет собой некое качественное ощу­
щение. Дальше начинает работать логи­
ка. У истоков точных наук, таким обра­
зом, л еж ит нечто оч ень «неточное».
Вы говорите, что Ньютон, Эйнштейн и
другие ученые как бы угадывают модель
окружающей их действительности. Сей­
час ставится вопрос о том, что мы не
просто угадываем эту модель, но в опре­
деленном смысле ее конструируем, что
нет никаких бе зл ик их за кон ов, которые
бы мы могли просто находить, многое за­
висит от типа культуры, спе цифики с а ­
мой личности, от того, кто ф ормирует эти
законы. Не будь Ньютона, на ука, мож е т
быть, имела бы иной вид?
Очень многое, ко нечно, зависит от
конкре тных усло вий, от типа ку льтуры.
Сузим несколько вопрос, све дя его к
роли личности человека, открывшего за ­
кон. Многие законы все равно были бы
открыты именно в той форме, в какой
были сформулированы, независимо от
лич нос ти уч ен ого . Очень часто в истории
науки, когда подходило соответствующее
время, люди, совер шен но не связанные
друг с другом, не зависи мо открывали одно
и то ж е . Возьмем ту ж е неэвклидову
ге ометрию.
Она была од новре мен но открыта тре­
мя людьми. Преж д е всего ее открыл
Гаусс, раньше Лобачевского, но не стал
публиковать свое открытие. Потом ее
открыл Лоба чевский, который нич его не
знал о работе Гаусса, причем сделал это,
по сути, в той ж е самой форме, что и
Гаусс. В ыяснилось такж е, что о дновре­
менно с Лобачевским в этом направл ении
рабо тал Бо льяи, но он опубликовал свою
работу всего на полгода позже Лобачев­
ского, чем, кстати сказать, был очень
расстроен, посколь ку формал ьно перво ­
открывател ем являе тся все-та ки Лоб а­
чевский. Бол ьяи просто опо зд ал со своим
открытием. Итак, три ч еловека факти­
чески од новре мен но открыли одно и то
ж е . Таких примеров очень много. И они
го ворят о том, что не все зависит от лич­
ности. Труднее привести пример, в кото­
ром было бы очевидным вли яни е лич­
нос ти уч ен ого на характер открываемого
закона.
Когда к ак ая-то пр обл ема со зревает, то
многие уч ены е в разных стр анах ин ту и­
тивно ее ч увствуют и, след оват ел ьно,
прод вига ются в одном и том ж е направ­
лении, р еш ая ее, как правило, сходным
образом. Поч ему так происходит, не со ­
все м пон ятно.
Верн емс я к пробл еме иррационал ьного
позна ния. Каково Ваш е отнош е ние к
нетрадиционным, «пар апсихологическим»
исс л ед овани ям психики?
Думаю, зд ес ь мое мнение ра зойдется
с мнением множества уважаемых мною
коллег. По-моему, всякое н абл юд аемо е
явление должно изучаться. Очень грубой
ошибкой многих наш их уч ены х явл яетс я
то, что они заранее объявляют что-то че­
пухой. В этой связи вспоминаются заяв­
л ения о пр инципиал ьной н ево змож но сти
«биополей» и пр. акад емика Я. Б. Зе л ьд о ­
вича. Но оно ж е явно наблюдается в ряде
случаев! Хотя и Зел ьдович по-своему
прав. Если мы ска жем, что биопо ле —это
поле, недоступное научному изучению,
об лад ающ е е какими-то удивительными
чудесными и непознаваемыми свойства­
м и ,- такого поля, по-видимому, действи­
тельно нет. Но если мы назове м биопо­
лем совокупнос ть физич ес ких пол ей че­
ловеческого тела (те пловое , электриче­
ское и т. д .), то такое поле, конечно, су­
ществует.
Это биополе, по нима емое как со вокуп­
ность физи че ски х по лейд может обл адать
112

свойствами, которыми никакое отде льно е
физическое поле не обладает. Ну, напри­
мер, существует медь и существует оло­
во. Из них не ль зя лить колокол, но их
смесь —бронза - д ае т прекра сно звуч а­
щий материал. Так и здесь: поля нал а­
гаются друг на друга, и в этом, как ви­
дим, ничего удивительного нет. Отрицать
налич ие такого биоп оля все равно, что
отрицать нал ичие бронзы, потому что ее
нет в таблице Менделеева.
Левитация, телекинез и т. д . —яс но, что
все это серь езно , ес ли этим зан имае тся
не жулик. Я наблюдал телекинез, когда
одна женщина запросто гоняла по столу
кр углую коробоч ку из-под сигары, не к а­
са яс ь ее руками. Тел екине з? Телекинез!
Без касания? Без касания. Мы исследо­
вали этот случай и обнаружили, что эта
женщина обладала редким свойством на­
водить на свои ладо ни оч ень сильное
электрическое поле. Как она это делает —
непо нятно и нам, и ей самой, но его на­
личие легко о бъ ясняют те ле кинет иче ск ие
возд ействия. Все д ел о в том, какие ф изи­
чес кие по ля спос об но вырабатывать че­
ловеческое тело, а их можно и нужно ис­
сл ед овать научными методами.
Существуют фотографии, ф иксирующ ие
процесс левитации. Почему бы не иссле­
довать это явление при помощ и ф изич е­
ской аппара туры? Прекрас но зна я при ­
роду всех физических полей в отдельно­
сти, мы очень мало се б е предст авляе м
эффекты, связа нны е с их вза имод ейс т­
вием. Тем бол ее что носител ем та кого
взаимо действия являются люди, о бл а­
дающ ие уникальными с пос обностями.
Например, ур овнем чу вствительности,
намного
превышающим средний,- их
так и называют «экстр асенсами». Ничего
здесь плохого нет, и наука вполне может
дать об ъ яс не ни е этим явлениям.
Могут ли зд е сь помочь гуманитарные
науки?
Думаю, что нет. То, что нам демон­
стрируют, вызывает со противление имен­
но точных наук, точные науки могут или
разоб лач ить, или подтвердить факты. Что
ж е касается, скажем, материализма как
типа мир овоззрения, то пока ему, на мой
взгляд, ничего не у гро ж ае т. Пока это не
мирово ззр енч е ские вопросы.
Допускаете ли Вы наличие явлений,
которые бы противоре чили физич еским
законам?
Что значит «противоречить физич еским
законам»? Есть масса явлений в самой
физике, чист о ф изи чес ких, ко торые про­
тиворечат физи чес ким законам сего ­
дняшнего дня, пос л ед н ие сами изменяют ­
ся. Старый закон ока зы вается у ж е не
универсал ьн ым законом, а только част­
ным случаем более общего современно­
го закона. «Необъяснимые явления» не­
об ъяснимы только с точки зр ени я обы­
денного здравого смысла, в каждом таком
случае должно проводиться серьезное
исследование учеными, а не журнали­
стами, которые много раз, и о со бе нно
в по сл е д не е время, пытал ись привлечь
внимание серьезных ученых к подобным
случаям, но по большей части безрезуль-
татно. Уч ены е по ка изб ега ют связывать
свои имена с такого рода исследования­
ми, поскольку боятся осуждения со сто­
роны консервативной части науч ной об­
щественности. Это очень жаль.
Но мне хотелось бы завершить беседу,
вернувшись к т еме ирр ационал ьного по ­
зн ания. Сейчас на ш е п озна ние почти
целиком лежит в русле рационального
освоения мира, я у ж е говорил и по вто­
ряю еще, что наряду с этим необходимо
развитие разл ичны х форм чу встве нно­
интуитивного по зн ани я. Ученые не д о л ж ­
ны игнорировать этот путь. Но д л я этого
им приде тс я на время отка заться от
«точных методов» исс ле д ован ия и приоб­
щиться к культуре иных средств.
5 Вопросы философии, Me 4

НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ
И ПУБЛИКАЦИИ
Восстание масс*
ХОСЕ ОРТЕГА-И-ГАССЕТ
X L Эпоха самодовольства
Итак, мы констатируем новый социальный факт: европейская история
впервые оказывается в руках заурядного человека как такового и зави­
сит от его решений. Или в действительном залоге: заурядный человек,
до сих пор всегда руководимый другими, решил сам управлять миром.
Выйти на социальную авансцену он решил автоматически, как только
созрел тип «нового человека», который он представляет. Изучая психи­
ческую структуру этого нового «человека массы» с точки зрения соци­
альной, мы находим в нем следующее: (1) врожденную, глубокую у ве­
ренность в том, что жизнь легка, изобильна, в ней нет трагических ог­
раничений; поэтому заурядный человек проникнут ощущением победы и
власти; (2) ощущения эти побуждают его к самоутверждению, к полной
удовлетворенности своим моральным и интеллектуальным багажом.
Самодовольство ведет к тому, что он^не признает никакого внешнего
авторитета, никого не слушается, не допускает критики своих мнений и
ни с кем не считается. Внутреннее ощущение своей силы побуждает его
всегда выказывать превосходство; он ведет себя так, словно он и ему по­
добные — одни на свете, а поэтому (3) он лезет во все, навязывая свое
пошлое мнение, не считаясь ни с кем и ни с чем, то есть — следуя прин­
ципу «прямого действия» .
Этот перечень типичных черт и напомнил нам о некоторых недоче-
ловеческих типах, таких, как избалованный ребенок и мятежный дикарь,
то есть варвар. (Нормальный дикарь, наоборот, крайне послушен внеш­
нему авторитету — религии, табу, социальным традициям, обычаям). Не
удивляйтесь, что я так браню это существо. Моя книга — первый вызов
триумфатору нашего века и предупреждение о том, что в Европе най­
дутся люди, готовые решительно сопротивляться его попыткам тирании.
Сейчас это лишь стычка на аванпостах. Атака на главном фронте после­
дует скоро, быть может, очень скоро и совсем в иной форме. Она про­
изойдет так, что человек массы не сможет предупредить ее; он будет
видеть ее, не подозревая, что это и есть главный удар.
Существо, которое сейчас встречается везде и всюду проявляет свое
внутреннее варварство, и впрямь баловень человеческой истории. Это
* Окончание. Начало см. в No 3 за 1989 г.
114

наследник, который ведет себя именно и только как наследник. В нашем
случае наследство — цивилизация со всеми ее благами: изобилием, у доб ­
ствами, безопасностью и т. д. Как мы видели, только в условиях нашей
легкой, удобной и безопасной жизни и мог возникнуть такой тип, с та­
кими чертами, с таким характером. Он одно из уродливых порождений
роскоши, когда та влияет на человеческую натуру. Мы обычно думаем —
и ошибаемся,— что жиз нь в из обилии лучше, полнее и выше, чем жизнь
в борьбе с нуждой. Но это неверно — в силу серьезных причин, излагать
которые здесь не место. Сейчас достаточно напомнить неизменно повто­
ряющуюся трагедию каждой наследственной аристократии. Аристократ
наследует, то есть получает готовыми, условия жизни, которых он не
создавал, то есть такие, которые не находятся в органической связи с
его личностью, с его жизнью. Он видит, что с колыбели, без всяких
личных заслуг, обладает богатством и привилегиями. Сам он ничем с
ними не связан, он их не создавал. Они обрамляли другое лицо, его
предка, а ему приходится жить «наследником», носить убор другого
лица. К чему это приводит? Какой жизнью будет жить наследник —
своей собственной или своего высокого предка? Ни той, ни другою. Ему
суждено представлять другое лицо, то есть не быть ни самим собой, ни дру­
гим. Его жизнь неизбежно утрачивает подлинность и превращается в пус­
тую фикцию, симуляцию чужого бытия. Избыток средств, которыми он при­
зван управлять, не позволяет ему осуществить подлинное, личное при­
звание, он калечит свою жизнь. Каждая жизнь — это борьба за то, что­
бы стать самим собой. Препятствия, на которые мы при этой борьбе
натыкаемся, и пробуждают, развивают нашу активность и наши способ­
ности. Если бы наше тело ничего не весило, мы не могли бы ходить.
Если бы воздух не давил на нас, мы ощущали бы свое тело как что-то
пустое, губчатое, призрачное. Так и наследственный аристократ —
недостаток усилий и напряжения расслабляет всю его личность. Резуль­
татом этого и становится тот особый идиотизм старых дворянских родов,
который не имеет подобий. Внутренний трагический механизм, неумоли­
мо влекущий наследственную аристократию к безнадежному вырожде­
нию, в сущности, никогда еще не был описан.
Все это я говорю, чтобы опровергнуть наивное представление, будто
преизбыток земных благ способствует улучшению жизни. Как раз наобо­
рот. Чрезмерное изобилие жизненных благ * и возможностей автомати­
чески ведет к созданию уродливых порочных форм жизни, к появлению
особых людей-выродков; один из частных случаев такого типа —
«аристократ», другой — избалованный ребенок, третий, самый закончен­
ный и радикальный — современный человек массы. (Сравнение с «ари­
стократом» можно было бы развить подробнее, показав на ряде приме­
ров, как многие черты, типичные для «наследника», в сех времен и
народов, проявляются и в наклонностях современного человека массы.
Например, склонность делать из игры и спорта главное занятие в ж из ­
ни; культ тела —гигиенический режим; щегольство в одежде; отсутст­
вие рыцарства в отношении к женщине; флирт с «интеллектуалами» при
внутреннем пренебрежении к ним, а иногда — и жестокости; предпочте­
ние абсолютной власти перед либеральным режимом и т. д. **)
*
Не следует смешивать прирост и даж е обилие благ с чрезмерным избытком
их. В XIX веке жизнь становилась все легче, и этим объясняется тот поразительный
подъем ж и з н и ,- и количественный, и качественный, на который мы указывали выше.
Ко настал момент, когда цивилизован ный мир стал по сравне нию с п отребнос тями
с р едн его чел овека чре змер но изобильным и богатым. В ко нце концов бл агопо луч ие
и безопасность, созданные прогрессом, испортили заурядного человека, внушив ему
ч ре змер ную са моувере нн ость, поро чную и одуряющ ую.
** Здесь, как и в других отношениях, английск ая аристократия, по -видимому,
предст авляет исключение. Но д остато чно припо мнить в основных ч ер тах историю
Англии, чтобы признать, что этот достойный удивления пример только под твер жд а ­
ет правило. Вопреки общепринятому мнению, английско е двор янство мен ьш е знал о
115

Я еще раз подчеркиваю (рискуя надоесть читателю), что этот чело ­
век с примитивными наклонностями, этот новейший варвар порожден
современной цивилизацией, в особенности той формой ее, какую она
приняла в XIX веке. Он не вторгся в цивилизованный мир извне, подоб­
но вандалам и гуннам V века; он не был также и плодом таинственно­
го самозарождения, каким представлял себе Аристотель появление го­
ловастиков в пруду; он — естественный продукт нашей цивилизации.
Можно установить закон, подтверждаемый палеонтологией и биогеогра­
фией: человеческая жизнь возникала и развивалась только тогда, когда
средства, какими она располагала, соответствовали тем проблемам, какие
перед ней стояли. Это относится как к духовному, так и к физическому
миру. Здесь, обращаясь к самой конкретной стороне существования
рода людского, я должен напомнить, что человек мог процветать лишь в
тех зонах нашей планеты, где летняя жара компенсируется зимним хо­
лодом. В тропиках человек вырождается, низшие расы — например, пиг­
меи —были оттеснены в тропики расами, появившимися позднее и сто­
явшими на высшей ступени развития.
Цивилизация X IX века поставила среднего, заурядного человека в
совершенно новые условия. Он очутился в мире сверхизобилия, где ему
предоставлены неограниченные возможности. Он видит вокруг чудесные
машины, благодетельную медицину, заботливое государство, всевозмож­
ные удобства и привилегии. С другой стороны, он не имеет и понятия о
том, каких трудов и жертв стоили эти достижения, эти инструменты,
эта медицина, их изобретение и производство; он не подозревает о том,
насколько сложна и хрупка организация самого государства; и потому
не ощущает никакой благодарности и не признает за собой почти ника­
ких обязанностей. Эта неуравновешенность прав и обязанностей иска­
жает его натуру, развращает ее в самом корне, отрывает его от подлин­
ной сущности жизни, которая всегда сопряжена с опасностью, всегда
непроглядна и гадательна. Этот новый тип человека, «человек сам одо­
вольный» — воплощенное противоречие самой сущности человеческой
жизни. Поэтому, когда он начинает задавать тон в обществе, надо бить
в набат и громко предупреждать о том, что человечеству грозит вырож­
дение, духовная смерть. Правда, сейчас жизненный уровень Европы
выше, чем когда-либо в истории, но когда мы глядим вперед, в будущее,
нас охватывает страх, что нам не удастся ни подняться выше, ни сохра­
нить сегодняшний уровень; скорее всего мы отойдем назад, соскользнем
вниз.
Теперь, кажется, достаточно ясно, что представляет собою то в выс­
шей степени уродливое существо, которое я называю «человеком само­
довольным». Он явился на свет, чтобы делать только то, что ему хочет­
с я,— типичная психология «маменькина сынка». Мы знаем, как она
появляется: в семейном кругу все проступки, даже крупные, проходят в
конечном счете безнаказанно. Домашняя атмосфера искусственная, теп­
личная; она прощает то, что в обществе, на улице, вызвало бы неприят­
ные последствия. Но «сынок» убежден, что он и в обществе может себе
позволить то же, что у себя дома, что вообще нет никакой опасности,
ничего непоправимого, неотвратимого, рокового, и поэтому он может
безнаказанно делать все, что ему вздумается *. Жестокое заблуждение!
изо бил ие , больш е — долг и опасность, чем дворянство на континенте Европы. И мен­
но по это му оно снискал о ув аж ени е , которое все гд а вызывает н еи зме нн ая готовно сть
к борьбе. Обычно забывают, что до второй половины XVIII века Англ ия была б е д ­
н ейш ей страной Европы. Именно это и сп ас ло англ ийскую арис токра тию. Так как
она не облада ла богатством, она с самого нача ла обратилась к торговле и индустрии,
что на континенте считалось небл агородным. Таким образом, англ ийское дворянство
стало деятельным и творчес ким, вместо того чтобы вес ти пр азд ну ю ж изнь за счет
своих привилегий.
*
Что пред ставл яе т собою семья в отно ш ен ии общества, то, в большем мас шта­
бе, п ред ст авляет отдельная нация в отнош ении все х остальных наций. Один из са­
116

«Ваша милость пойдет, куда поведут» , как говорится в португальской
сказке о попугае. Суть не в том, что мы pie смеем делать все, что нам
хочется. Суть в ином — мы можем делать только одно, а именно то, что
должны делать; можем быть только тем, чем должны быть. Единствен­
ный выход — это не делать того, что мы должны делать. Но это еще не
значит, что мы свободны делать все прочее. В этом случае мы обладаем
лишь отрицательной свободой воли (n olu nta s). Мы вольны уклониться
от истинного назначения, но тогда мы, как узники, провалимся в под­
земелье нашей судьбы. Я не могу показать этого каждому отдельному
читателю на его собственной судьбе, она мне неизвестна; но я могу
показать это на тех ее элементах, которые общи всем. Например, в на ­
ши дни каждый европеец уверен (и эта его уверенность крепче всех
его «идей» и «мнений») , что надо быть либералом. Неважно, какая имен­
но форма либерализма подразумевается. Я говорю лишь о том, что се ­
годня самый реакционный европеец в глубине души признает: то, что
волновало Европу прошлого столетия и получило название либерализ­
ма,— нечто подлинное, имманентное западному человеку, неотделимое от
него, хочет он этого или нет.
Д а ж е если бы было доказано, что все конкретные попытки осущест­
вить завет политической свободы ошибочны и обречены на неудачу, все
же по существу, по идее этот завет не скомпрометирован и остается в
силе. Это конечное уб еж дение остается и у коммунистов, и у фашис­
тов, на какие бы уловки они ни пускались, чтобы убедить самих себя в
обратном. Оно остается и у католика, который продолжает твердо верить
в «силлабус». Все они «знают», что, несмотря на справедливую критику
либерализма, его внутренняя правда неуязвима, ибо это правда не тео­
ретическая, не научная, не рассудочная; она совсем другой природы и
ей принадлежит решающее слово: это правда судьбы. Теоретические
истины не только спорны, но все их значение и сила именно в том, что они —
предмет спора. Они вытекают из спора, живут, лишь пока он ведется, и
созданы исключительно для него. Но судьба нашей жизни — чем нам
стать и чем нам не быть —дискуссии не подлежит, она принимается или
отвергается. Если мы ее принимаем, наше бытие подлинно; если отверга­
ем, тем самым мы отрицаем и искажаем самих себя *. Наша судьба не в
том, чтобы делать то, что нам угодно: скорей мы угадаем ее волю, приняв
на себя, как должное, то, к чему у нас нет сейчас влечения.
А «человек самодовольный» знает, что определенных вещей не может
быть, и тем не менее — вернее, именно поэтому — ведет себя так, словно
уверен в обратном. Так фашист ополчается против политической свободы
именно потому, что он знает: подавить ее надолго невозможно, она не­
отъемлема от самой сущности европейской жизни и вернется, как только
это будет нужно, в час серьезного кризиса. Все, что делает человек мас­
сы, он делает не совсем всерьез, «шутя». Все, что он делает, он делает
неискренне, «не навсегда», как балованный сынок. Поспешность, с ко­
торой он при каждом случае принимает трагическую, роковую позу,
разоблачает его. Он играет в трагедию именно потому, что не верит в
реальность подлинной трагедии, которая действительно разыгрывается
на сцене цивилизованного мира.
мых яр ких и п од авл яющ их признаков новой «эпохи самодово льс тва», как мы уви­
дим ,п о в ед е н и е некоторых наций, которые «делают то, что хочется» в международ­
ном ма сш табе . В своей наивности они назы вают это «национализмом» . Мне претит
слепое преклонение перед интернационализмом; однако выходки эти я нахожу
смешными и нел епыми.
*
Снижение, деградация жизни —вот судьба того, кто отказывается быть тем,
чем он быть призван. Его подл инное естество, однако, не умирает; оно становит­
с я тенью, призраком, который по ст оянно напоминает е му о его знач ении, за ста в­
ляе т его чувствовать свою вину и п оказы вает его паде ние . Он - выживший само­
убийца.
117

Хороши мы были бы, если бы нам пришлось принимать за чистую
монету все то, что люди сами говорят о себе! Если кто-либо утверждает,
что дважды два —пять , и нет оснований считать его сумасшедшим, мы
можем быть уверены, что он сам этому не верит, как бы он ни кричал,
или даже если он готов был за это умереть.
Вихрь всеобщего, вседроникающего шутовства веет по Европе. Почти
все позы —маскарадны и лживы. Все усилия направлены к одному:
ускользнуть от подлинной судьбы, не замечать ее, не слышать ее призы­
ва, уклониться от встречи с тем, что должно быть. Люди живут шутя,
и чем трагичнее маска, тем большего шута она прикрывает. Шутовство
появляется там, где жизнь не стоит на неизбежности, которой надо дер­
жаться во что бы то ни стало, до конца. Человек массы не хочет оста­
вать ся на твердой, недвижной дочке судьбы, он предпочитает существо­
вать фиктивно, висеть в воздухе. Потому-то никогда еще столько жизней
не было вырвано с корнем из почвы, из своей судьбы, и не неслось бы
неведомо куда, словно перекати-поле . Мы живем в эпоху «движений»,
«течений», «веяний». Почти никто не противится тем дорерхностным вих­
рям, которые возникают в искусстве, в философии, в политике, в соци­
альной жизни. Потому риторика и процветает, как никогда. Сюрреалист
полагает, что он превзошел всю историю словесности, когда написал
(опускаю слово, которое писать не стоит) там, где прежде писали «жас­
мин, лебеди, нимфы». Конечно, он лишь ввел другую словесность, до сих
пор скрытую в клозетах.
Быть может, мы лучше поймем современный мир, если подчеркнем в
нем то, что —несмотря на всю его оригинальность —роднит его с прош­
лым. В третьем веке до P. X., в эдоху расцвета Средиземноморской куль­
туры, появились циники. Диоген в грязных сандалиях вступил на ковры
Аристиппа. Циники кишели на всех углах и на высоких достах. Что же
они делали? Саботировали цивилизацию того времени. Они были нигили­
стами эллинизма; они не творили и не трудились. Их роль сводилась к
разложению, вернее —к подытке все разложить, так как они не достиг­
ли и этой цели. Циник, паразит цивилизации, занят тем, что отрицает ее
именно потому, что убежден в ее прочности. Что стал бы делать он в се­
лении дикарей, где каждый спокойно и серьезно ведет себя именно так,
как циник ведет себя из озорства? Что делать фашисту, если ему не пе­
ред кем ругать свободу, или сюрреалисту, если он не ругает искусство?
Иного поведения и нельзя ожидать от людей, родившихся в хорошо
организованном мире, в котором они замечают только блага, но не опас­
ности. Окружение портит их; цивилизация —их дом, семья, они — «ма­
менькины сынки», им незачем выходить из храма, где потакают их кап­
ризам, выслушивать советы старших, тем более —соприкасаться с таин­
ственной глубиной судьбы.
XII. Варварство «специализации»
Как яг уже сказал, цивилизация XIX века автоматически создала тип
человека массы. Я хотел бы дополнить общую формулу анализом этого
процесса, показав его на частном случае. В конкретной форме мой тезис
выиграет в убедительности.
Цивилизация XIX века, утверждал я, слагается из двух крупных эле­
ментов: либеральной демократии и техники. Займемся сейчас последней.
Современная техника возникла из сочетания капитализма с опытными
науками. Не всякая техника научна. Изобретатель кремневого топора не
имел понятия о науке, но положил начало технике. Китай достиг высо­
кой технической зрелости, не подозревая о существовании физики. Толь­
ко современная европейская техника покоится на научной базе, и отсюда
ее отличительная черта —возможность безграничного развития. Техника'
118

иных стран и эпох — Месопотамии, Египта, Греции, Рима, Востока —
всегда достигала какого-то предела, перейти который она не могла; и по
достижении его начинался упадок.
Эта чудесная техника Запада сделала возможной не менее чудесную
плодовитость европейцев. Вспомним факт, с которого мы начали наше ис­
следование и из которого вытекли постепенно все наши заключения. Н а­
чиная с V столетия и вплоть до 1800 г. население Европы никогда не
превышало 180 миллионов; но с 1800 до 1914-го оно возросло до 460 мил­
лионов. Беспримерный скачок в истории человечества! Нет сомнения, что
именно техника в сочетании с либеральной демократией расплодили че­
ловека массы —в количественном смысле . Но в этой книге я старался
показать, что они ответственны за появление человека массы и в каче­
ственном, уничижительном смысле этого слова.
Под массой —предупреждал я уже вначале —подразумеваются не
специально рабочие; это слово означает не социальный кл асс, а тип лю­
дей, встречающийся во всех социальных классах, тип, характерный для
нашего времени, преобладающий и господствующий в обществе. Сейчас
мы увидим это с полной ясностью.
В чьих руках сегодня общественная сила? Кто накладывает на нашу
эпоху печать своего духа? Без сомнения, буржуазия. Кто среди этой
буржуазии представляется избранной, ведущей группой, сегодняшней
аристократией? Без сомнения —специалисты: инженеры, врачи, учител я
и т. д. Кто внутри этой группы представляет ее достойнее, полнее всех?
Без сомнения, ученый, человек науки. Если бы обитатель иной планеты
появился в Европе и, чтобы составить о ней понятие, стал разыскивать
наиболее достойного представителя, то Европа —в расчете на благопри­
ятный отзыв —непременно указал а бы ему на своих людей науки. Гостя,
конечно, интересовали бы не исключительные личности, но общий тип
«ученого», вы сший в европейском обществе.
И вот оказывается, что сегодняшний ученый — прототип человека
массы. Не случайно, не в силу индивидуальных недостатков, но потому,
что сама наука —корень нашей цивилизации —автоматически превраща­
ет его в первобытного человека, в современного варвара.
Это у ж е не ново, отмечено много раз; но, лишь введенный в общую
схему нашего исследования, факт получает полный смысл, и угрожающее
значение его выступает с очевидной ясностью.
Экспериментальная наука появляется в конце XVI века с Галилеем;
в конце XVII века Ньютон дает ей основные установки, и в середине
XVIII она начинает развиваться. Развитие любого явления существенно
отличается от самой основы его, оно подчинено иным условиям. Так, на­
пример, основные начала «физики» (собирательное имя эксперименталь­
ных наук) требуют объединяющего усилия, синтеза; это и было делом
Ньютона и его современников. Но развитие физики поставило и задачу
обратного характера. Чтобы двигать науку вперед, люди науки должны
специализироваться: люди науки, но не сама наука. Н аука не специаль­
ность; если бы она ею была, она тем самым не была бы истинной.
Даже эмпирическая наука, взятая в целом, перестает быть истинной, как
только она оторвана от математики, от логики, от философии. Но иссле­
довательская работа неизбежно требует специализации.
Было бы очень интересно и много полезнее, чем кажется на первый
взгляд, написать историю физических и биологических наук, показав ,
как росла специализация в работе исследователя. Т акая история показа­
ла бы, как ученые от поколения к поколению все больше ограничивают
себя, как поле их духовной деятельности все суживается. Но главный
вывод был бы не в этом, а в обратной стороне этого факта: в том, что
ученые от поколения к поколению —в силу того, что они все более ог­
раничивают круг своей деятельности, — посте пенно теряют связь с осталь­
ными областями науки, не могут охватить мир как целое, т. е. утрачи­
119

вают то, что единственно заслуживает имени европейской науки, культу­
ры, цивилизации.
Специализация наук начинается как раз в ту эпоху, которая назвала
цивилизованного человека «энциклопедическим». X IX век начал свою ис­
торию под водительством людей, которые жили еще как энциклопедисты,
хотя их творческая работа носила уже печать специализации. В следую­
щем поколении центр тяжести перемещается: специализация в каждом
ученом оттесняет общую культуру на задний план. Около 1890 г., ко гда
третье поколение взяло на себя духовное водительство в Европе, мы ви ­
дим у же новый тип ученого, беспримерный в истории. Это —человек,
который из всего, что необходимо знать, знаком лишь с одной из наук,
да и из той он знает лишь малую часть, в которой непосредственно рабо­
тает. Он даже считает достоинством отсутствие интереса ко всему, что
лежит за пределами его узкой специальности, и называет «дилетантст­
вом» всякий интерес к широкому знанию.
Этому типу ученого действительно удалось на своем узком секторе
сделать новые открытия и продвинуть свою науку —которую он сам
едва знает,— а попутно послужить и всей совокупности знаний, которую
он сознательно игнорирует. Как же это стало возможным? Как это воз­
можно сейчас? Мы стоим здесь перед парадоксальным, невероятным и в
то же время неоспоримым фактом: экспериментальные науки развились
главным образом благодаря работе людей посредственных, даже более
чем посредственных. Иначе говоря, современная наука, корень и символ
нашей цивилизации, впустила в свои недра человека заурядного и позво­
лила ему работать с видимым успехом. Причина этого —в том факте,
который явл яется одновременно и огромным достижением, и грозной
опасностью для новой науки и для всей цивилизации, направляемой и
представляемой наукой; а именно —в механ изации.
Большая часть работы в физике или биологии состоит в механиче­
ских операциях, доступных каждому или почти каждому. Для производ­
ства бесчисленных исследований наука подразделена на мелкие участки,
и исследователь может спокойно сосредоточиться на одном из них, оста­
вив без внимания остальные. Серьезность и точность методов исследова­
ния позволяют применять это временное, но вполне реальное расчлене­
ние науки для практических целей. Работа, ведущаяся этими методами,
идет механически, как машина, и, для того, чтобы получить результаты,
научному работнику вовсе не нужно обладать обширными знаниями об­
щего характера. Таким образом, большинство ученых способствуют об­
щему прогрессу науки, не выходя из узких рамок своей лаборатории, за­
мурованные в ней, как пчелы в сотах.
Но это создает крайне странную касту. Исследователь, открывший но­
вое явление, невольно проникается сознанием своей мощи и уверенностью
в себе. Его открытие дает ему право —вернее, некоторое подобие пра­
ва —считать себя «знатоком». В действительности он обладает лишь кро­
хой знания, которая в совокупности с другими крохами, которыми он не
обладает, составляет подлинное знание. Такова внутренняя природа спе­
циалиста —типа, который в начале нашего века достиг необыкновенного
развития. Специалист очень хорошо «знает» лишь свой крохотный уголок
вселенной; но ровно ничего не знает обо всем остальном.
Вот законченный портрет странного человека, которого я по казал с
обеих сторон. Я уже сказал, что это не имеет прецедента во всей исто­
рии. Теперь «специалист» служит нам как яркий, конкретный пример
«нового человека» и позволяет нам разглядеть весь радикализм его но­
визны. Раньше людей можно было разделить на образованных и необра­
зованных, на более или менее образованных и более или менее необразо­
ванных. Но «специалиста» нельзя подвести ни под одну из этих катего­
рий. Его нельзя назвать образованным, так как он полный невежда во
всем, что не входит в его специальность; он и не невежда, так как он
120

все-таки «человек науки» и знает в совершенстве свой крохотный уголок
вселенной. Мы должны были бы назвать его «ученым невеждой» , и зто
очень серьезно, это значит, что во всех вопросах, ему неизвестных, он
поведет себя не как. человек, незнакомый с делом, но с авторитетом и
амбицией, присущими знатоку и специалисту.
И действительно, поведение «специалиста» этим отличается. В поли­
тике, в искусстве, в социальной жизни, в остальных науках он держится
примитивных взглядов полного невежды, но излагает их и отстаивает с
авторитетом и самоуверенностью, не принимая возражений компетент­
ных специалистов. Поистине парадокс! Цивилизация, дав ему специаль­
ность, сделала его самодовольным и наглухо замкнутым в своих преде­
лах; внутреннее ощущение своего достоинства и ценности заставляет его
поддерживать свой «авторитет» и вне узкой сферы, вне специальности.
Оказывается, даже человек высокой квалификации, ученый специалист —
казалось бы, прямая противоположность человека массы —может во мно ­
гих слу чаях вести себя точь-в -точь так же .
Это приходится понимать буквально. Достаточно взглянуть, как не­
умно ведут себя сегодня во всех жизненных вопросах —в политике,
в искусстве, в религии —наши «люди науки», а за ними врачи, инжене­
ры, экономисты, учителя... К ак убого и нелепо они мыслят, судят, дей­
ствуют! Непризнание авторитетов, отказ подчиняться кому бы то ни
было — типичные черты человека массы — достигают апогея именно у
этих довольно квалифицированных людей. Как раз эти люди символизи­
руют и в значительной степени осуществляют современное господство
масс, а их варварство —непосредственная причина деморализаций Евро­
пы. С другой стороны, эти люди —наиболее яркое и убедительное дока­
зательство того, что цивилизация XIX века, предоставленная самой себе,
допустила возрождение примитивизма и варварства.
Прямой результат этой неумеренной специализации —тот парадок­
сальный факт, что, хотя сегодня «ученых» больше, чем когда-либо, под­
линно образованных людей гораздо меньше, чем, например, в 1750 г.
И хуже всего то, что вращающие «ворот науки» не в состоянии обеспе­
чить подлинный ее прогресс. Д л я этого необходимо время от времени ре­
гулировать ее развитие, производить реконструкцию, перегруппировку,
унификацию; но эта работа требует синтетических способностей, а син­
тез становится все труднее, так как поле действия расширяется, вклю­
чая новые и новые области. Ньютон мог построить свою теорию физики
без особых познаний в философии, Эйнштейн уже должен был хорошо
знать Канта и Маха, чтобы прийти к своим выводам. Кант и Мах (я беру
эти имена лишь как символы той огромной работы, какую проделал
Эйнштейн) освободили ум Эйнштейна, расчистили ему дорогу к открыти­
ям. Но одного Эйнштейна мало. Физика вступает в едва ли не тягчай­
ший из кризисов своей истории; ее может спасти только новая «Энци­
клопедия» , более систематическая, чем первая.
Итак, специализация, которая в течение столетия обеспечивала про­
гресс экспериментальных наук, приближается к состоянию, когда она не
сможет больше продолжать это дело, если новое поколение не снабдит
ее более подходящей организацией и новыми людьми.
Но если специалист не представляет себе внутреннего строения своей
науки, еще меньше знает об исторических условиях, необходимых для
дальнейшего ее развития,—какова должна быть структура общества и
человеческой души, чтобы исследование могло идти успешно? Заметный
упадок интереса к научной работе, о котором я упоминал,—тревожный
симптом для каждого, кто сохранил верное представление о цивилизации;
то представление, которого обычно лишен типичный «ученый», краса и
гордость нашей цивилизации. Он ведь верит, что цивилизация —это
нечто естественное, Богом данное, вроде земной коры или первобытного
леса.
121

XIII. Величайшая опасность —государство
При нормальном общественном порядке масса — это те, кто не высту­
пает активно. В этом ее предназначение. Она появилась на свет, чтобы
быть пассивной, чтобы кто-то влиял на нее,—направлял, представлял,
организовывал —вплоть до того момента, когда она перестанет быть мас­
сой или по крайней мере захочет этого. Но она появилась на свет не
для того9 чтобы выполнять все это самой. Она должна подчинить свою
жизнь высшему авторитету, представленному отборным меньшинством.
Можно спорить о том, из кого состоит меньшинство; но кто бы это ни
был, без него бытие человечества утратило бы самую ценную, самую су­
щественную свою долю. В этом не может быть ни малейшего сомнения,
хотя Европа в течение целого столетия, подобно страусу, прячет голову
под крыло, стараясь не замечать очевидной истины. Это не личное мне­
ние, основанное на отдельных фактах и наблюдениях; это закон «соци­
альной физики», гораздо более непреложный, чем закон Ньютона. В тот
день, когда в Европе вновь восторжествует подлинная философия * —
единственное, что может спасти Европу,—человечество снова поймет, что
человек —хочет он этого или нет
— са мой природой своей призван искать
высший авторитет. Если он находит его сам, он —избранный; если нет,
он —человек массы и нуждается в руководстве.
Стало быть, когда масса претендует на самочинную деятельность, она
тем самым восстает против собственной судьбы, против своего назначе­
ния; и так как именно это она сейчас и делает, я и говорю о восстании
масс. Ибо единственное, что можно с полным правом и по существу на­
звать восстанием, это неприятие собственной судьбы, восстание против
самого себя. Восстание Люцифера было бы, строго говоря, не меньше,
если бы он претендовал не на место Бога, ему не предназначенное, а на
место последнего из ангелов, что ему тоже не написано на роду. (Если
бы Люцифер был русским, как Толстой, он, вероятно, избрал бы вторую
форму восстания, которая не меньше направлена против Бога, чем пер­
вая, более известная.) Масса выступает самостоятельно только в одном
случае: когда она творит самосуд; другого ей не дано. Не совсем случай­
но суд Линча родился в Америке; ведь Америка —в известном смысле
рай для масс. Не случайно и то, что сегодня, в эпоху господства масс,
господствует и насилие, что оно становится единственным доводом, воз­
водится в доктрину. Я давно уже отметил, что насилие становится в наше
время обычным явлением, нормой **. Сейчас процесс достиг полного раз­
вития, и это хороший признак —значит, теперь он пойдет на убыль. На­
силие становится предметом риторики, излюбленной темой пустых крас­
нобаев. Когда реальное историческое явление изживает себя, оно пада­
ет жертвой риторики и надолго остается ее пищей. Реальность, как
таковая, давно уже умерла, но имя ее живет в устах риторов и, хотя это
лишь слово, оно все же сохраняет еще какую-то магическую силу.
Но даже если престиж насилия как цинично установленного образа
правления начинает падать, мы все же остаемся под его властью, хотя и
в иной форме. Я имею в виду самую серьезную опасность, грозящую
сейчас европейской цивилизации. К ак и все угрожающие ей опасности,
эта тоже родилась из недр самой культуры. Более того, она представляет
собою одно из ее славных достижений: это наше современное государст­
во. Мы встречаемся снова с тем явлением, которое мы проследили в пра-
*
Для господства философии вовсе не нужно, чтобы философы правили, как
требовал в свое время Платон; не нужно также, чтобы правители философствовали,
как требовалось впоследствии. Оба требования в основе неверны. Для господства
философии достаточно существовать, т. е . -
чтобы фил ос офы были фил ософам и.
За последние сто лет философы занимаются чем угодно, только не философией -
они стали политиками, педагогами, литераторами или учеными.
** « Р ас сл абл е нная Испания» (1921),
122

дыдущей главе, в случае с наукой —плодотворность принципов науки
приводит к беспримерному прогрессу; но этот прогресс неизбежно вызы­
вает специализацию, которая грозит науку задушить.
То же самое происходит и с государством.
Вспомним роль государства во всех европейских нациях к концу
XVIII века. Она была ничтожна. Ранний капитализм и его промышлен­
ные организации —в которые впервые победоносно проникла новая тех­
ника —дали первый толчок росту общества. Появился новый социальный
класс, численностью и силой превосходивший все предыдущие: б ур ж уа ­
зия. Он обладал одним важным качеством —практическим смыслом. Он
знал толк в организации, обладал дисциплиной и методичностью в рабо­
те, умел вести «государственный корабль». Эта метафора —изобретение
самой буржуазии, которая ощущала самое себя как океан, могучий и
чреватый бурями. Вначале корабль был миниатюрен: всего было понемно­
гу —и солдат, и чиновников, и денег. Его сколотили еще в средние века
люди, совсем не похожие на буржуазию,— дворян е. Эта порода отлича­
лась поразительной храбростью, даром управления и чувством ответствен­
ности. Им современные государства Европы обязаны своим существова­
нием. Но при всей этой одаренности дворянам всегда не хватало одно­
го —головы. Они обладали ограниченным умом, сентиментальностью, ин ­
стинктом, интуицией, словом, были «иррациональны» . Поэтому они не
могли развить технику —для этого необходима рационализация. Они не
могли выдумать пороха —это слишком кропотливо и скучно. Сами не
способные к созданию нового ору жия, они допустили, чтобы горожане —
буржуазия —обзавелись порохом (привозя его с Востока или еще отку­
да-то) ; и тогда горожане автоматически выиграли войну у благородных
дворян, рыцарей, которые были так закованы в железо, что едва передви­
гались. Рыцарям в голову не приходио, что вечный секрет победы не
столько в методах обороны, сколько в оружии нападения —секрет, снова
раскрытый Наполеоном *.
Государство —прежде всего техника, техника общественного порядка
и администрации. «Старый режим» конца XVIII века располагал очень
слабым государственным аппаратом, который не мог противостоять на­
пиравшим со всех сторон волнам социальной революции. Несоответствие
между силой государства и силой общества было настолько велико, что
по сравнению с империей Карла Великого государство XVIII века пред­
ставляется нам выродившимся. Несомненно, империя Каролингов распо­
лагала несравненно меньшими средствами, чем королевство Людовика
XVI, но, с другой стороны, общество эпохи Каролингов было совершенно
бессильно **. Громадная разница между силой общества и силой госу-
*
Эта упрощенная картина великого исторического переворота, в котором буржуа­
зия выбила дворянство из господствующего положения, принадлежит Ранке. Но,
конечно, эта символическая и схематическая картина требует многих дополнений,
чтобы отвечать действительности. Порох был известен с незапамятных времен. За­
ряжаемый ствол был изобретен кем-то в Ломбардии и не был в употреблении, пока
не отлили первую пулю. Дворяне мало пользовались огнестрельным оружием из-за
его дорогов изны. Только гор ож а не , экономически лу ч ш е ор ганизо ванные , д ал и ему
шир окое прим енение . Однако достоверно, что бароны, пр едст ав л енны е ср еднев еко ­
вым войском бургундцев, потерпели решительное поражение от нового, не профес­
сионал ьного городского войска ш вейцарцев, гл а в на я сила кото рых б ыла в дисцип­
л ине и в новой р ационал ьной т актике .
** Стоило бы остановиться на этом и показать, что эпоха абсолютных монархий
в Европе располагала очень слабым государственным аппаратом. Как это объяс­
нить? Ведь общество только еще начинало развиваться. Государство было всемогу­
ще —оно было абсолютно. Поч ему ж е оно не обеспечило за собою полно ты в лас ти?
Одну из причин мы уже указали: неспособность наследственной аристократии к
техничес кой и адм инистр ативной р аци она л изации. Но это не все. Суть в том, что
в эпоху абсолютизма аристократия не хотела усиления государства за счет общества.
Вопреки общепринято му мнению, абс ол ютное го сударств о инс тинктив но у в а ж а л о
и ценило общество гораздо больш е, чем се го дняш нее, де мо кратич еское . Последнее
умнее., но у него м еньш е чув ств а ис торич еской о тветственности,
123

датэства была причиной ряда Революций, нет —революций, вплоть до
1848-го.
Благодаря революции буржуазия захватила в свои руки обществен­
ную власть и, применив неоспоримые способности к государственной дея­
тельности, на протяжении одного поколения создала мощное государст­
во, которое быстро покончило с революциями. С 1848 г., т. е. с началом
второго поколения буржуазных правительств, революции в Европе пре­
кратились — конечно, не потому, чтобы для них не стало оснований, но
потому, что не было средств. Силы государства и общества сравнялись.
Прощай навсегда, революция! Отныне в Европе возможна лишь противо­
положность революции, государственный переворот. Все последующее,
что казалось революцией, было лишь замаскированным государственным
переворотом.
В наше время государство стало могучей, страшной машиной, кото­
рая благодаря обилию и точности своих средств работает с изумитель­
ной эффективностью. Эта машина помещается в самом центре общества;
достаточно наж ать кнопку, чтобы чудовищные государственные рычаги
пришли в ход, захватывая и подчиняя себе все части социального тела.
Современное государство —наиболее очевидный и общеизвестный
продукт цивилизации. Крайне интересно и поучительно проследить от­
ношение человека массы к государству. Он видит государство, изумляет­
ся ему, знает, что это оно охраняет его собственную жизнь, но не отдает
себе отчета в том, что это —человеческое творение, что оно создано из­
вестными людьми и держится на известных ценных свойствах и качест­
вах, которыми люди вчера еще обладали, но завтра могут не обладать.
С другой стороны, человек массы видит в государстве анонимную силу
и, так как он чувствует себя тоже анонимом, считает государство как бы
«своим». Представим себе, что в общественной жизни страны возникают
затруднения, конфликт, проблема; человек массы будет склонен по­
требовать, чтобы государство немедленно вмешалось и разрешило проб­
лему непосредственно, пустив в ход свои огромные, непреодолимые
средства.
Вот величайшая опасность, угрожающая сейчас цивилизации: подчи­
нение всей жизни государству, вмешательство его во все области, по­
глощение всей общественной спонтанной инициативы государственной
властью, а значит, уничтожение исторической самодеятельности общества,
которая в конечном счете поддерживает, питает и движет судьбы чело­
вечества. Массы знают, что, когда им что-либо не понравится или чего-
нибудь сильно захочется, они могут достигнуть всего без усилий и сомне­
ний, без борьбы и риска; им достаточно наж ать кнопку, и чудодействен­
ная машина государства тотчас сделает, что нужно. Эта легкая
возможность всегда представляет для масс сильное искушение. Масса
говорит себе: «Государство — это я» — но это полное з аблуждение. Госу­
дарство тождественно с массой только в том смысле, в каком два челове­
ка равны между собой, потому что они оба —не Петры. Сегодняшнее го­
сударство и массы совпадают только в том, что оба они безымянны. Но
человек массы действительно верит, что он —государство, и все больше
стремится под всякими предлогами пустить государственную машину в
ход, чтобы подавлять творческое меньшинство, которое ему мешает всю­
ду, во всех областях жизни —в политике, в науке, в индустрии.
Это стремление кончится плохо. Творческие стремления общества бу­
дут все больше подавляться вмешательством государства; новые семена
не смогут приносить плодов. Общество будет принуждено жить д л я госу­
дарства, человек —для правительственной машины. И так как само го­
сударство в конце концов только машина, существование и поддержание
которой зависит от живой силы машиниста, то, высосав все соки из об­
щества, обескровленное, оно само умрет смертью ржавой машины, более
отвратительной, чем смерть живого существа.
124

Такова была плачевная судьба античной цивилизации. Римская им­
перия, созданная Юлиями и Клавдиями, была, без сомнения, отличной
машиной, далеко превосходившей старый республиканский Рим патри­
цианских фамилий. Однако (любопытное совпадение!) как только Импе­
рия достигла полного развития, общественный организм начал разла­
гаться. У же во времена Антонинов (2-й век по P. X .) государство начи­
нает подавлять общество своим бездушным могуществом, порабощать его;
вся жизнь общества отныне сводится к служению государству и посте­
пенно бюрократизируется. К чему это приводит? К постепенному упадку
во всех областях жизни; богатство исчезает, деторождение падает. Тогда
государство для удовлетворения собственных нужд начинает еще боль­
ше закручивать пресс, бюрократизация усиливается: идет уже милитари­
зация общества. Наиболее острой, безотлагательной потребностью госу­
дарства становится военная машина, армия. Первая задача государст­
ва —безопасность страны (заметим, кстати: та самая безопасность, ко­
торая порождает психологию людей массы). Итак, прежде всего армия!
Императоры Северы —родом из Африки —милитаризовали всю жизнь
империи. Тщетные усилия! Нищета все растет, женщины становятся все
бесплоднее. Не хватает уже и солдат. После Северов армия начинает по­
по лняться иностранцами.
Ясен ли нам теперь парадоксальный и трагический процесс этатизма?
Чтобы лучше организовать свою жизнь, общество создает государствен­
ный аппарат, появляется «государство». Затем «государство» оказывается
наверху, а общество отныне должно жить для государства *. Но все же
государство состоит еще из тех ж е членов общества. Однако вскоре этих
членов уже не хватает для поддержания государства и приходится брать
иностранцев —сперва далматов, потом германцев. Постепенно иностран­
цы становятся господами, а коренное население обращается в рабов этих
пришельцев, с которыми у них нет ничего общего. Вот к чему приводит
экспансия государственного аппарата: народ обращается в горючее для
питания государственной машины. Костяк государства пожирает живое
тело нации. Мертвая конструкция становится владельцем и хозяином
жилого дома.
Кто это постиг, тот, естественно, почувствует тревогу, слыша, как
Муссолини с редкой наглостью проповедует формулу, якобы только что
чудесным образом открытую в Италии: «В се для государства, н ичего кро­
ме государства, ничего против государства/». Этого достаточно, чтобы убе­
диться, что фашизм — типичное движение людей массы. Муссолини на­
шел превосходно организованное итальянское государство, организован­
ное не им, но как раз теми силами и идеями, с которыми он борется,—
либеральной демократией, и начал безжалостно его истощать. Я не могу
здесь разбирать детально его достижения, но могу смело утверждать, что
результаты, им достигнутые до сих пор, не могут идти в сравнение с тем,
что сделано в области политики и администрации либеральными государ­
ствами. Если Муссолини чего-нибудь и достиг, это настолько незначитель ­
но, незаметно и несущественно, что вряд ли может уравновесить то не­
нормальное увеличение власти, которое позволило ему использовать го­
сударственную машину до крайнего предела.
Этатизм —высшая форма политики насилия и прямого действия, ког­
да она возводится у ж е в норму, в систему, когда анонимные массы про­
водят свою волю от имени государства и средствами государства, этой
анонимной машины.
Европейские нации стоят перед тяжелым этапом острых внутренних
кризисов, сложных проблем —правовых, экономических и социальных.
Приходится опасаться, что государства, управляемые людьми массы, не
*
Вспомним последние слова Септим ия Севера нас ледникам : «Будьте едины,
пла тите сол датам и не заботьтесь об остальном».
125

остановятся перед тем, чтобы подавить независимость личности и групп
и тем окончательно разбить наши надежды на будущий прогресс.
Конкретный пример такого механизма представляет собою одно из
самых тревожных явлений последних 30 лет —огромный рост полиции во
всех государствах. Как мы к этому ни привыкли, наша душа не должна
забывать, что самый факт трагически парадоксален: чтобы спокойно пе­
редвигаться и ходить по своим делам, жителям большого города непре­
менно нужна полиция. Но любители порядка очень наивны, если они
думают, что «силы общественного порядка» ограничатся тем, чего от
них хотели. В конце концов решать станут они и наведут свой порядок.
Когда около 1800 г. новая промышленность начала создавать новый
тип человека —индустриального рабочего —с более преступными на­
клонностями, чем традиционные типы, Франция поспешила создать силь­
ную полицию. Около 1810 года Англия по той же причине —возросла
преступность —вдруг обнаружила, что у нее нет полиции. У власти были
консерваторы. Что они сделали? Создали полицейскую силу? Ничего по­
добного. Они предпочли мириться с преступлениями, как только могли.
«Народ согласен лучше терпеть беспорядок, чем лишиться свободы».
«В Париже*—пишет Джон Уильям Уорд,—отличная полицейская сила,
но французы дорого платят за это удовольствие. Я предпочитаю видеть
каждые 3 или 4 года, как полдюжине парней рубят головы на Ратклиф
Род, чем подвергаться домашним обыскам, шпионажу и всем махинациям
Фушэ». Вот два представления о государстве. Англичанин предпочитает
государство ограниченное.
ЧАСТЬ II.
XIV. Кто правит миром?
Итак, как я уже говорил, развитие европейской цивилизации автома­
тически привело к «восстанию масс». С одной стороны, это хорошо —
ведь так проявляется чудесное повышение общего жизненного уровня.
Но обратная сторона поистине ужасна —так падает нравственность со­
временного человека. Рассмотрим теперь этот упадок морали с повой
точки зрения.
1
Сущность или характер новой исторической эпохи —результат как
внутренних перемен, изменений в человеке и в его духе, так и внешних
перемен, формальных, как бы механических. Наиболее важная из пере­
мен второго рода —перемещение власти, ибо оно влечет за собой и пе­
ремещение духа.
Поэтому если мы хотим понять какую-то эпоху, первым нашим вопро­
сом должно быть: кто правил тогда миром? Может статься, род людской
был тогда разделен на несколько отдельных, не сообщавшихся между со­
бой групп, которые составляли независимые, замкнутые миры. Во време­
на Мильтиада средиземноморский мир не знал о существовании мира
дальневосточного. В таких случаях мы должны поставить наш вопрос:
кто правит миром? —для каждого замкнутого мира отдельно. Но начи­
ная с XVI века человечество было захвачено мощным процессом объеди­
нения, которое в наши дни достигло небывалых пределов. Теперь уже нет
изолированных групп, нет человеческих островов. В наше время тот, кто
правит миром, действительно им правит. Три последних столетия эта
роль принадлежала однородной группе европейских народов. Европа пра­
вила, и под ее единым правлением мир жил единым стилем или, во вся­
ком случае, все более приближался к единству.
126

Обычно этот стиль жизни называют новым временем — бесцветное,
ничего не говорящее имя, за которым кроется вот это, эпоха гегемонии
Европы.
Под «правлением» не надо понимать в первую очередь материальную
силу, физическое принуждение. Все же я стремлюсь избегать глупостей,
хотя бы самых грубых и явных. Так вот: нормальные, прочные отноше­
ния между людьми, которые разумеются под словом «правление», н иког ­
да не покоятся на силе; наоборот, лишь господствуя, человек или группа
людей получают в свои руки аппарат власти, именующийся «силой».
Случаи, в которых на первый взгляд сила кажется основой господства,
при ближайшем исследовании прекрасно доказывают наш тезис. Напо­
леон насильно захватил Испанию и некоторое время держался там, но,
собственно говоря, он ни одного дня не правил Испанией, хотя обладал
силой, или, вернее, именно потому, что он обладал только силой. Надо
отличать насильственный захват от естественного господства, правления.
Правление —нормальное проявление власти, оно всегда основано на об­
щественном мнении —и нынче, и десять тысяч лет тому назад, и среди
англичан, и среди бушменов. Ни одна власть в мире никогда не покои­
лась ни на чем, кроме общественного мнения.
Вы думаете, что суверенитет общественного мнения открыт в
1789 году адвокатом Дантоном или в X III веке св. Фомой Аквинским?
Его открывали повсюду, много раз; но то, что общественное мнение —
основная сила, из которой в человеческих сообществах возникает господ­
ство, так же старо и прочно, как само человечество. В физике Ньютона
сила тяжести —причина движения. Закон общественного мнения —это
закон всемирного тяготения в сфере политической истории. Без него ис­
тория не была бы наукой. Задача истории в том, как метко заметил Юм,
чтобы показать, что сила общественного мнения не утопическое мечта­
ние, а самая настоящая реальность, действующая постоянно в жизни
общества. Даже тот, кто хочет править, опираясь на янычар, зависит от
их мнения и от мнения подданных о янычарах.
На самом деле с помощью янычар не правят. Талейран сказал На­
полеону: «Штыки, государь, годятся дл я всего, но вот сидеть на них
нельзя». «Править» значит не «взять власть», а «спокойно пользоваться
властью». Править значит сидеть — на троне, в кресле министра, в бан­
ке, на Святом Престоле, Вопреки наивным, газетным представлениям,
для правления нужны не столько кулаки, сколько зад. Государство
в конце концов держится на общественном мнении; дело тут в равно­
весии, в устойчивости.
Иногда нет никакого общественного мнения. Общество разбито на
противоборствующие группы, мнения противоположны, власти не сло­
житься. Но природа не выносит пустоты, и пустое место, возникшее за
отсутствием общественного мнения, займет грубая сила. Итак, лишь в
крайнем случае сила замещ ает общественное мнение.
Поэтому если мы хотим формулировать закон общественного мнения
строго, как закон тяготения в истории, то, принимая во внимание послед­
ний случай, мы придем к давно известной, почтенной и бесспорной фор­
муле: против общественного мнения править нель зя.
Мы замечаем, что всякая власть основана на господствующем мнении,
тем самым на духе. Стало быть, в конце концов власть —не что иное,
как проявление духовной силы. Это точно подтверждается историческими
фактами. Всякая первобытная власть «священна», она коренится в рели­
гии; и та же религия —первичная форма всего, что впоследствии зовется
идеей, мыслью, иными словами —все нематериальное, метафизическое.
В средние века это повторяется в большем масштабе. Первым государ­
ством, первой общественной властью, образовавшейся в Европе, была
Церковь с ее специфической, так и называвшейся «духовной властью»*
От Церкви светская власть восприняла идею, что и она «духовная
,427

власть», господство определенных идей, и возникла «Священная Рим­
ская Империя». Так боролись две власти духовного происхождения;
а поскольку они не могли разграничить свои сферы по существу (обе
духовны!), они условились разделить их по отношению ко времени: одна
берет себе временное, другая —вечное . Светская и религиозная власть
одинаково духовны; но одна —дух времени, общественное мнение, из ­
менчивое и мирское; другая —дух вечности, мысль божия, его суждение
о человеке и его судьбах.
Таким образом, слова «в такую-то эпоху правит такой-то человек,
такой-то народ, такая-то группа народов» равносильны словам «в такую-
то эпоху господствует такая-то система мнений, идей, вкусов, стремле­
ний, целей».
Что понимать под господством мнения? У большинства людей мнения
нет, мнения надо дать им, влить, как смазочное масло в машину. Поэто­
му необходимо, чтобы хоть какой-то дух обладал властью и пользовался
ею, снабжая надлежащим мнением тех, кто мнения не имеет, то есть
большинство людей. Без мнений общество обратилось бы в хаос, хуже
того —в историческое ничто. Жизнь утратила бы всякую структуру, ор­
ганизацию. Следовательно, без власти духа, без кого-то, кто правит, чело­
веческое общество хаотично; и хаос царит в нем в той мере, в какой нет в ла­
сти, нет правителя. И соответственно, каждая смена власти, смена правя­
щих —вместе с тем и смена мнений, смена исторического центра тяжести.
Вернемся теперь к началу. Европа, этот конгломерат духовно родст­
венных народов, несколько веков правила миром. В средние века во вре­
менном, светском мире единого правления не было; так случалось во вся­
ком «средневековье» мировой истории. Это эпохи без «общественного
мнения», эпохи относительного х ао са , относительного варварства. Есть и
эпохи, когда люди любят, ненавидят, стремятся к чему-то, отвращаются от
чего-то, и все это горячо, страстно; зато идеи, мнения почти отсутству­
ют. Эпохи эти не лишены прелести. Но в великие исторические эпохи
человечество живет идеями; это эпохи общественного мнения, духовного
порядка. Позади средних веков лежит эпоха, в которой, как и в новое
время, мы находим властелина, хотя бы только и на ограниченной части
мира. Это Рим, великий правитель, который установил порядок в Среди­
земноморье и в ближних к нему землях.
Сейчас, после войны, слышатся речи о том, что Европа больше не пра­
вит миром. Чувствуем ли мы все значение этого диагноза? Он возвещает
нам грядущую смену власти. Кто же ее возьмет? Кто будет наследником
Европы в господстве над миром? Верно ли вообще, что кто-то явится?
А если никого не найдется, что тогда?
2
Поистине в мире каждый момент, тем самым сейчас, происходит бес­
конечно много событий. Всякая попытка передать в словах все то, что
сейчас действительно происходит, сама по себе смешна. Нам остается
одно —построить самим, по нашему разумению конструкцию действи­
тельности, предположить, что она отвечает истине, и пользоваться ею,
как схемой, сеткой, системой понятий, которая дает нам хоть приблизи­
тельное подобие действительности. Это обычный научный метод, больше
того —только так пользуются разумом. Когда мы видим нашего друга
Петра на садовой дорожке и говорим: «это Петр» — мы со знател ьно , иро­
нически делаем ошибку. Ибо для нас Петр —это условный набор черт
физических и моральных, манеры и поведение —то, что называется «ха­
рактер»; на самом же деле друг наш Петр иногда ничуть несхож с «на­
шим другом Петром».
Каждое понятие, самое простое и самое научное, всегда как бы смеет­
ся над самим собой, охвачено зубцами иронии, словно бриллиант в золо­
128

той оправе. Оно серьезно говорит: «это —А, а вот это —Б». Но это н а­
пускная серьезность, оно сжимает губы, чтобы не расхохотаться, ибо
знает отлично, что, в сущности, «это» не А, а «вот то» — не Б. То, что
понятие думает про себя, не совпадает с тем, что оно говорит, и в двой­
ственности этой —причина иронии. Думает оно так: «Я знаю, что, стро­
го говоря, это —не А, а то —не Б; но для практических целей я догово­
рилось с самим собой называть их А и Б».
Такая теория познания рассердила бы древнего грека. Грек верил,
что в разуме, в понятиях он обретает саму реальность. Мы же полагаем,
что разум и понятия —только предметы домашнего обихода, которыми
мы пользуемся, чтобы определить свое положение в бесконечной и край­
не проблематической действительности, называемой жизнью. Ж изнь —
это борьба с миром вещей, чтобы удержаться среди них. «Понятия» —
наш стратегический план, чтобы отразить их наступление. Исследуя ядро
любого понятия, мы обнаружим, что оно ровно ничего не говорит нам о
самом предмете, но лишь определяет его отношение к нам, к человеку;
показывает, что человек может с «ним» сделать или что «оно» может че­
ловеку сделать. Такое условное определение «понятия» как чего-то живо ­
го, всегда способного принять активное или пассивное участие в нашей
жизни, по-видимому, никем еще до сих пор не высказано. Но оно кажет­
ся мне логическим выводом философского исследования, начало которо­
му положил Кант. Если, пользуясь им, мы проследим все прошлое фило­
софии вплоть до Канта, то увидим, что в основном все философы гово­
рили одно и то же. В конце концов каждое открытие в философии лишь
обнаруживало, выносило на поверхность то, что было скрыто в глубине.
Однако такое введение вряд ли соответствует нашей основной теме,
далекой от чистой философии. Я просто хочу сказать, что в мире (исто­
рическом, конечно) сейчас происходит следующее: в течение трех столе­
тий Европа бесспорно правила миром; а сейчас она не знает наверное,
правит ли она еще и будет ли править завтра. Сводя необозримое мно­
жество событий и факторов, из которых слагается историческая реаль­
ность сегодняшнего дня, к такой короткой формуле, мы в лучшем слу­
чае сильно преувеличиваем; и я должен был напомнить, что всякое
мышление —вольное или невольное преувеличение. Кто боится преуве­
личений, должен молчать; более того, он не должен думать, и обречен
на идиотизм.
Я действительно верю, что в мире все идет именно так, как я ска­
зал; все остальное —лишь следствия, условия, симптомы и пересуды.
Я не говорил, что господству Европы уже пришел конец, я сказал
только, что с некоторого времени Европа не знает точно, правит ли она
сегодня и будет ли править завтра. Вместе с тем у остальных народов
Земли появляется соответствующее настроение —они не уверены в том,
что ими кто-то правит.
В последние годы много говорилось о закате Европы. Очень прошу,
не будьте так просты, чтобы вспоминать Шпенглера каждый раз, как
только речь заходит об этом! Книги еще не было, а все про это говорили,
да и книга обязана своим успехом именно тому, что подозрение или тре­
вогу испытывали многие по самым разным причинам.
Об
упадке Европы говорилось так часто, что многие приняли это за
совершившийся факт. Не то чтобы они были всерьез убеждены, но они
привыкли этому верить, хотя, по совести говоря, и не вспомнят, когда
же в этом убедились. Книга Уолдо Франка «Новое открытие Америки»
целиком основана на предположении, что Европа при последнем издыха­
нии. Франк даже не считает нужным остановиться на этом вопросе и
подвергнуть такое грандиозное событие, основание всех его выводов,
критическому анализу. Без всякой проверки он исходит из этого предпо­
ложения, как из бесспорного факта. И эта бесцеремонность подсказывает
мне, что сам Франк вовсе не убежден в упадке Европы; куда там, он и
129

вопроса пе ставил. Он пользуется этой мыслью, как трамваем. Трюиз­
мы —трамвай умственного транспорта.
Так поступают многие; прежде всего народы, целые народы.
Современный мир ведет себя по-ребячески. В школе, когда учитель
выйдет на минуту из класса, мальчишки срываются с цепи. Каждый спе­
шит сбросить гнет, вызванный присутствием учителя, освободиться от
ярма предписаний, встать на голову, ощутить себя хозяином своей судь­
бы. Но когда предписания, регулирующие занятия и обязанности, отме­
нены, оказывается, что юной ватаге нечего делать: у нее нет ни
серьезной работы, ни осмысленной задачи, ни постоянной цели; предо­
ставленный самому себе, мальчишка может только одно —скакать
козлом.
Именно такую безутешную картину представляют собою теперь не­
большие нации. Раз уж наступает «закат Европы» и править Европа не
будет, народы и народишки скачут козлами, кривляются, паясничают
или надуваются, пыжатся, притворяясь взрослыми, которые сами правят
своей судьбой. Отсюда и «национализмы», которые возникают повсюду.
В предыдущих главах я пытался нарисовать новый тип человека, ко­
торый сейчас господствует в мире; я назвал его человеком массы и пока­
зал отличительную его черту: чувствуя себя заурядным, он провозглаша­
ет права заурядности и отказывается признавать все высшее. Если это
настроение торжествует в каждом народе, оно, естественно, господствует
и во всех нациях в целом. В определенном смысле появляются народы
массы, которые решительно восстают против великих творческих народов,
против отборного меньшинства, которое создало историю. Поистине смеш­
но, когда мелкая республика вытягивается на цыпочки, ругает из своего
уголка Европу и возвещает ее уход из мировой истории.
К чему же это ведет? Европа создала систему норм, ценность и плодо­
творность которых доказана столетиями. Эти нормы не самые лучшие из
возможных, но они, без сомнения, обязательны до тех пор, пока не созда­
ны или по крайней мере не намечены новые. Раньше чем их отменить,
надо создать другие. Теперь народ массы отменяет наш у систему норм,
основу европейской цивилизации; но так как он не способен создать но­
вую, он не знает, что делать, и, чтобы занять время, скачет козлом.
Когда из мира исчезает правитель, вот первое следствие: восставшим
подданным нечего делать, у них нет жизненной программы.
3
Цыган пришел на исповедь. Священник спрашивает его, знает ли он
десять заповедей Господних. Цыган отвечает: «Хотел было выучить,
отец, да у нас поговаривают, будто их отменят».
Не так ли сейчас и в мире? Поговаривают, что заповеди европейской
культуры больше не действительны, и человечество —и люди, и наро­
ды —пользуется этим предлогом, чтобы жить без заповедей; ведь только
европейские и были! Дело обстоит не так, к ак раньше* когда новые, со­
зревшие нормы вытесняли старые, свежий пыл приходил на смену было­
му, уже остывшему энтузиазму. Это естественно. Больше того —старое
оказывается тогда старым не потому, что оно одряхлело, но потому, что
новый принцип благодаря своей новизне состарил его. Если бы у нас не
было детей, мы не старели бы или старели бы гораздо позднее. То же
самое происходит с машинами: автомобиль десятилетней давности каж ет­
ся более старым, чем двадцатилетний локомотив, только потому, что ав­
томобильная техника развивается быстрее. Закат, вызванный восходом,
лишь признак здоровья.
Но то, что сейчас происходит в Европе, нездорово и ненормально. Ев­
ропейские заповеди потеряли свою силу, а новых на горизонте нет. Евро­
па, говорят нам, теряет господство* но не видно никого, кто бы занял ее
130

место. Под Европой мы понимаем обычно прежде всего триаду —Фран­
цию, Англию, Германию. В этой части земного шара созрела та культу­
ра, которая организовала и оформила современный мир. Если эти три на­
рода и впрямь «на закате», их жизненные установки утратили силу, нет
ничего удивительного в том, что мир теряет нравственность.
А ведь так оно и есть. Весь мир —и народы, и люди —нравствен­
ность теряет. Некоторое время такая «свобода от морали» кажется зани­
мательной, даже прекрасной. Низшие классы чувствуют, что освободи­
лись от бремени. С тех пор как заповеди были высечены в камне или
бронзе, они сохраняли тяжесть. Низшим во всем свете уже надоело, что
на них вечно возлагают обязанности, и они радостно наслаждаются эпо­
хой, освободившей их от бремени заповедей. Но праздник непродолжи­
телен. Без заповедей, которые обязывают к определенному образу жиз­
ни, существование становится совершенно пустым. Именно это и
случилось с лучшей частью нашей молодежи. Она свободна от уз и за­
претов —и ощущает пустоту. Бесцельность отрицает жизнь, она хуже
смерти. Ибо жить —значит делать что-то определенное, выполнять зада­
ние; и в той мере, в какой мы уклоняемся от этого, мы опустошаем на­
шу жизнь. Вскоре все люди взвоют, как бесчисленное множество псов,
требуя властителя, который налагал бы обязанности и задания.
Это говорится тем, кто с детским легкомыслием возвещает, что Е в­
ропа больше не правит миром. Править—значит «задавать работу»,
«ставить на свои места», и тем предупреждать извращения, к которым
приводит праздная, пустая, бесцельная жизнь.
Пускай бы Европа не правила, если бы нашелся кто-то, способный
ее заместить. Но никого нет и в помине. Нью-Йорк и Москва не пред­
ставляю т ничего нового по сравнению с Европой. Они окраины европей­
ского мира, отрезанные от центра и потому лишенные значения. Гово­
рить о Нью-Йорке и о Москве сейчас еще очень трудно, ибо толком еще
не известно, что они такое; несомненно только одно —они еще не сказа­
ли решающего слова. Но и так мы знаем достаточно, чтобы судить об их
общем характере. Видимо, они относятся полностью к тому виду явлений,
которые я называл «историческим камуфляжем». «Камуфляж» —то, что
кажется чем-то иным, внешность не выявляет сущность, но скрывает
ее. Поэтому он вводит в заблуждение всех, кроме тех, кто заранее знал,
что камуфляж бывает. Это как с миражом —если о нем знаешь, видишь
верно.
В каждом историческом камуфляже два слоя: глубинный —подлин­
ный, основной; и поверхностный —мнимый, случайный. Москва прикры­
вается тонкой пленкой европейских идей —марксизмом, созданным в Евро­
пе применительно к европейским делам и проблемам. Под этой пленкой —
народ, который отличается от Европы не только этнически, но, что еще
важнее, по возрасту; народ еще не перебродивший, молодой. Если бы
марксизм победил в России, где нет никакой индустрии, это было бы ве­
личайшим парадоксом, какой только может случиться с марксизмом. Но
этого парадокса нет, так как нет победы. Россия настолько же марксист­
ская, насколько германцы Священной Римской империи были римляна­
ми. У новых народов нет «идей». Если они вырастают в среде, где суще­
ствует —или недавно существовала —старая цивилизация, они перени­
мают ее идеи. Вот тут-то и возникает камуфляж. Как я уже говорил,
есть два основных типа развития народов. Есть народы, родившиеся в
мире, еще не имевшем цивилизации; таковы египтяне и китайцы. У них
все свое, коренное; их стиль прям и ясен. Другие народы появляются и
развиваются в пространстве, уж е насыщенном древней цивилизацией.
Таков был Рим, который создавался на побережье Средиземного моря,
напоенном греко-восточной культурой. Поэтому все повадки римлян лишь
наполовину их собственные, а наполовину —заимствованные . А заимст­
вованные, заученные действия всегда двусмысленны, не прямы. Тот, кто
131

делает заученный жест,—хотя бы пользуется иностранным словом,—ра­
зумеет под ним свое собственное, переводит выражение на свой язык.
Чтобы раскрыть камуфляж, нужен также взгляд «сбоку», взгляд перевод­
чика, у которого кроме текста есть и словарь. Я ожидаю появления кни­
ги, которая переведет сталинский марксизм на язык русской истории.
Ведь то, что со ставляет его силу, кроется не в коммунизме, но в русской
истории. Кто его знает, что из этого выйдет! Несомненно одно — России
нужны еще столетия, прежде чем она сможет претендовать на власть.
У нее еще нет заповедей, и она должна была прикрыться европейским
учением, марксизмом. И этого ей хватило, так ка к юность в ней бьет
через край. Юному не нужны резоны, нужен только предлог.
Почти так же обстоит дело с Нью-Йорком. Его сегодняшняя сила
тоже не основана на своих собственных заповедях, которые он проводит
в жизнь. В конце концов все сводится к технике. Что за случайность!
Снова европейское, а не свое, не американское изобретение. Техника со­
здана Европой в XVIII и XIX столетиях. И опять совпадение —в эти
века создавалась Америка. А нас еще серьезно уверяют, что сущность
Америки в ее практическом и техническом восприятии жизни! Гораздо
вернее было бы сказать: Америка, как всякая колония, омолодила старые
народы, особенно европейские. Подобно России, хотя и по другим причи­
нам, США явл яю т собою тот особый исторический феномен, который мы
называем «новым народом». Это могут счесть лишь фразой, но это ре­
альный факт. Америка сильна своей юностью, которая служит современ­
ной заповеди, «технизации», но с таким же успехом могла бы служить
буддизму, если бы он был лозунгом эпохи. Этим Америка только начина­
ет свою историю. Ее испытания, затруднения, конфликты только развер­
тываются. Еще многое должно прийти, в том числе —и ничуть не свя­
занное с практицизмом и техникой. Америка моложе России. Я всегда
утверждал, что американцы —народ первобытный, закамуфлированн ый
новейшими изобретениями; и боялся,
что
преувеличиваю.
Но
Уолдо Франк в «Новом открытии Америки» откровенно говорит то же
самое. Америка еще не страдала, и было бы иллюзией считать, что она
уже обладает добродетелями властителя.
Если вы не хотите прийти к пессимистическому выводу, что править
некому, и тем самым исторический мир снова обратится в хаос, вернем­
ся к исходному пункту и серьезно спросим себя: верно ли, что Евро­
па —на закате и слагает с себя господство, отрекается от него? Быть
может, видимость упадка —благотворный кризис, который поможет Ев­
ропе стать подлинной Европой? Быть может, упадок европейских н аций
неизбежен a p rio ri, чтобы в один прекрасный день возникли Соединен­
ные Штаты Европы и плюрализм ее сменился истинным единством?
4
Власть и подчинение решают в каждом обществе. Если неясно, кто
приказывает и кто повинуется, все идет туго. Даже внутренняя, личная
жизнь каждого индивида (за исключением гениев) нарушается и искажа­
ется. Если бы человек был одиночкой, лишь случайно вступающей в об­
щение с остальными людьми, он, вероятно, мог бы избежать потрясений,
которые порождает кризис власти. Но человек по внутренней своей при­
роде —существо социальное, и на его личность влияю т те события, ко ­
торые непосредственно касаются только общества как целого. Поэтому
достаточно рассмотреть индивида, чтобы понять, ка к в его стране ставит­
ся проблема власти и подчинения.
Было бы интересно и даже поучительно проделать такой опыт, разо­
брав характер среднего испанца. Однако это было бы настолько неприят­
но, что я ограничусь выводами. Мы обнаружили бы огромное падение
нравов, распущенность, огрубение, деградацию, ибо у Испании уж е не­
*32

сколько веков нечиста совесть, если речь идет о власти и подчинении.
Падение нравов происходит оттого, что пороки становятся привычными,
постоянными, все же считаясь пороками. Поскольку порочность и ненор­
мальность не превратишь в здоровый порядок, для индивида не остается
иного выхода, как приспособиться и стать соучастником недолжного.
У всех народов бывали периоды, когда ими пытались править те, кто
править не должен; но здоровый инстинкт помогал им напрячь все силы
и отразить неправомерные притязания. Они восставали против беззако­
ния и тем восстанавливали общественную нравственность. Испанцы
поступили наоборот: вместо того чтобы противиться власти, неприемле­
мой для их внутреннего чувства, они предпочли извратить все свое суще­
ство и бытие, приспособив его к неправде. Пока у нас такое положение,
напрасно ожидать чего-либо от испанцев. В обществе, где государ­
ство, самая власть построены на лжи, нет силы и гибкости, а без них не
выполнишь
нелегкой задачи —не
утвердишь себя достойно в ис­
тории.
Так странно ли, что стоит слегка поколебаться, усомниться, кто пр а­
вит миром, чтобы повсюду —и в общественной, и в частной жизни —
началось нравственное разложение?
Человеческая жизнь по самой своей природе должна быть чему-то по ­
священа —славному делу или скромному, блестящей или будничной
судьбе. Паше бытие подчинено удивительному, но неумолимому условию.
С одной стороны, человек живет собою и для себя. С другой стороны,
если он не направит жизнь на служение какому-то общему делу, то она
будет скомкана, потеряет цельность, напряженность и «форму». Мы ви­
дим сейчас, как многие заблудились в собственном лабиринте, потому
что им нечему себя посвятить. Все заповеди, все приказы потеряли силу.
Казалось бы, чего лучше —каждый волен делать, что ему вздумается,
и народы тоже. Европа ослабила вожжи, которыми управляла миром. Но
результат оказался другим, чем ожидали. Жизнь, посвященная самой
себе, потеряла себя, стала пустой, бесцельной. А так как нужно чем-то
себя наполнить, она выдумывает пустые занятия, не говорящие ничего ни
уму, ни сердцу. Сегодня ее тянет к одному, завтра к другому, противо­
положному. Жизнь гибнет, когда она предоставлена самой себе. Эгоизм —
это лабиринт. Что ж, вполне понятно. Подлинная жизнь должна стре­
миться к чему-то, идти к цели. Цель —не мое стремление, не моя жизнь,
но то, чему я жизнь посвящаю; таким образом, она вне жизни. Если я
посвящаю жизнь только себе самому, живу эгоистом, я не продвигаюсь
вперед и никуда не прихожу; я вращаюсь на одном месте. Это и есть
лабиринт,—путь, который никуда не ведет, теряется сам в себе, ибо в
себе блуждает.
После войны европеец замкнулся; у него ничего нет впереди, ни для
себя, ни для других. Поэтому исторически мы сейчас там же, где были
десять лет назад.
Управлять не так-то просто. Власть — давление, оказываемое на дру­
гих; но это еще не все, иначе это было бы просто насилие. Нельзя за­
бывать, что у власти две стороны: приказывают кому-то, но приказывают
и что-то. Что же? В конечном счете участвовать в каком-то деле, в твор­
честве истории. У каждого правительства есть жизненная программа,
точнее —программа правления. Как сказал Шиллер: «Когда короли стро­
ят, у возчиков есть работа».
Поэтому мы не согласны с тем банальным взглядом, который видит в
действиях великих людей и народов только эгоистические мотивы. Быть
чистым эгоистом не так-то легко, да они никогда и не добивались успе­
ха. Кажущийся эгоизм великих народов и великих людей —не что иное,
как неизбежная твердость, присущая каждому, кто посвятил жизнь ка­
кому-то делу. Если нам действительно предстоит что-то сделать, если
13?

мы должны посвятить себя служению, от нас нельзя требовать, чтобы мы
уделяли внимание прохожим и совершали маленькие «добрые дела».
Путешественникам очень нравится, что, если спросишь испанца, где та­
кая-то улица или площадь, он часто идет с вами до самого места. Но я
все думаю: шел ли он вообще куда-нибудь? Не гуляет ли мой соотечест­
венник лишь затем, чтобы встретить и проводить иностранца?
Сомнение в том, что кто-то еще правит миром, ощущается сейчас в
Европе; но положение станет угрожающим, когда сомнение перекинется
и к остальным материкам и народам (исключая разве самых юных, до­
исторических). Однако еще опаснее, что это «топтание на месте» может
совершенно деморализовать самих европейцев. Я говорю так не потому,
что я сам европеец, и не потому, что мне безразличны судьбы мира, если
его возглавят не-европейцы. Отставка Европы не тревожила бы меня, если
бы налицо была другая группа народов, способная заместить ее в роли
правителя и вождя планеты. Я даже не требую так много. Я удовлетво­
рился бы тем, что никто в мире не правит, если бы при этом не улету­
чились все достоинства и таланты европейского человека.
Но увы! Это неизбежно. Стоит европейцу привыкнуть к тому, что он
больше не управляет, и через полтора поколения старый континент, а за
ним и целый свет погрузятся в нравственное отупение, духовное беспло­
дие, всеобщее варварство. Только сознание своей власти и дисциплина от­
ветственности могут держать в должном напряжении духовные силы З а­
пада. Наука, искусство, техника и все остальное могут процветать только
в бодрящей атмосфере, созданной ощущением власти. К ак только оно
угаснет, европеец начнет падать все ниже. Он утратит ту несокрушимую
веру в себя, благодаря которой он так смело и упорно овладевал велики­
ми, новыми идеями. Он станет непоправимо будничным. Неспособный бо­
лее к творческому взлету, он погрязнет во вчерашнем, обыденном, рутин­
ном и превратится в педантичное, надутое существо, подобно грекам пе­
риода упадка или эпохи Византии.
Творческая жизнь требует высокой чистоты, великой красоты, посто­
янных стимулов, подстегивающих сознание своего достоинства. Творче­
ская жизнь—жизнь напряженная, она возможна лишь в одном из двух
положений: либо человек правит сам, либо он живет в мире, которым пра­
вит тот, за кем это право всеми признано. Либо власть, либо послушание.
Но послушание не значит «покорно сносить все» — это было бы падени­
ем; наоборот, в послушании чтут правителя, следуют за ним, поддержи­
вают его, радостно становятся под его знамя.
5
Вернемся теперь к исходному пу нкту ^нашего очерка: к тому странно­
му факту, что в последние годы много говорят об упадке Европы. Удив­
ляет уже то, что упадок этот открыт не иностранцами, а самими европей­
цами. Когда за пределами старого материка никто еще об этом и не ду­
мал, в Англии, Германии и Франции нашлись люди, которые пришли к
тревожной мысли: не стоим ли мы перед закатом Европы? Печать под­
хватила эту мысль, и сегодня весь свет говорит об упадке как о неоспо­
римом факте.
Но спросите этих глашатаев упадка, на каких конкретных, осязаемых
данных они основывают свой диагноз? Они тотчас р азведут руками, как
люди, потерпевшие крушение. Они и сами не знают, за что им уцепить­
ся. Единственное, что у них имеется,—это экономические затруднения,
стоящие перед всеми европейскими нациями. Но когда дело доходит до
того, чтобы точнее определить эти затруднения, оказывается, что ни одно
из них не угрожает серьезно производительным силам Европы, старый
континент переживал и гораздо более тяжелые кризисы.
134

Разве немцы или англичане не могут теперь производить больше и
лучше, чем раньше? Конечно, могут; и очень важно получше понять, что
чувствует по этому поводу англичанин или немец. Любопытно, что их
бесспорная депрессия вызвана вовсе не тем, то они чувствуют себя сла­
быми, а тем, что, сознавая себя более сильными, чем раньше, они наты­
каются на какие-то роковые преграды, которые мешают им осуществить
то, что вполне в их силах. Эти преграды для развития германского, фран­
цузского, английского хозяйства —политические границы стран. Затруд­
нения не в экономических проблемах, но в том, что формы общественной
жизни, в которых должна развиваться экономика, не соответствуют ее
размаху. Ощущение упадка и бессилия —которое, несомненно, отравляет
нашу жизнь — проистекает именно из этого несоответствия между огром­
ными возможностями сегодняшней Европы и той формой политической
структуры, в рамках которой она вынуждена действовать. Жизненный
импульс, энергия, необходимые для разрешения насущных проблем, так
же велики, как и раньше; но они стеснены узкими перегородками, кото­
рые разделяют материк на мелкие государства. В этом вся причина пес­
симизма и депрессии: Европа напоминает огромную, могучую птицу, ко­
торая отчаянно бьется о железные пруты клетки.
Подтверждение этому мы находим и в других областях, весьма дале­
ких от экономики и тем не менее попавших в такое же положение —
например, в области интеллектуальной. Сегодня каждый «интеллектуал»
в Германии, в Англии или во Франции ощущает, что границы его госу­
дарства стесняют его, он задыхается в них; его национальная принадлеж­
ность лишь ограничивает, умаляет его: Немецкий ученый уже понимает,
как нелепо то, что вынуждает создавать немецкая ученая среда; он ви­
дит, что и ему не хватает той высокой свободы, которой пользуется фран­
цузский писатель или английский эссеист. И, наоборот, парижский лите­
ратор догадывается, что галльские традиции словесного изыска уже
исчерпаны, и он охотно заменил бы их —сохранив лишь лучшие их
черты —некоторыми достоинствами немецкого ученого.
То же самое происходит и во внутренней политике. Очень странный
вопрос —почему политическая жизнь во всех крупных государствах Ев­
ропы стоит так низко —до сих пор не анализирован, и удовлетворитель­
ного ответа на него нет. Говорят, что демократические учреждения утра­
тили популярность. Вот это-то и требует объяснения, ибо эта утрата по-
истине удивляет. Во всех государствах бранят парламент и, однако, нигде
не пытаются его упразднить. И нет никакого плана новой формы госу­
дарственного устройства, нет даже утопической идеи, которая хотя бы в
теории казалась лучше. Значит, не так уж достоверно, что парламент от­
служил свой век. Зло не в самих учреждениях (они инструменты об­
щественной жизни), а в целях, для которых ими пользуются. Нет прог­
рамм, отвечающих уровню и возможностям современного европейского
бытия.
Перед нами — оптический обман, который нужно раз и навсегда ис­
править, ибо проблема парламентаризма постоянно вызывает самые не­
лепые мнения. Есть немало серьезных возражений против традиционной
парламентской практики; но при ближайшем рассмотрении оказывается:
ни одно из них не приводит к заключению, что парламент надо упразд­
нить; они указывают, что его надо реформировать. Тем самым парламент
признается необходимым и жизнеспособным. Сегодняшний автомобиль
возник из поправок, какие выдвигались против автомобиля в 1910 г. Од­
нако всеобщее разочарование в парламенте проистекает не из этих возра­
жений. Говорят: парламент непригоден! Позвольте спросить: непригоден
к чему? Годность —это способность выполнить задание, достигнуть цели.
В данном случае цель —разреш ение общественных проблем в государст­
ве. Поэтому каждый, кто называет парламент непригодным, должен ука­
зать иной способ решения современных общественных проблем. Так как
135

иного способа ни у кого нет и даже теоретически вопрос еще не уяснен,
мы не вправе ставить парламентаризм к позорному столбу. Полезнее
было бы вспомнить, что за всю историю не было создано ничего более
величественного, более действенного, чем парламентарны е государства
XIX века. Это очевидно, и забывать об этом глупо. Таким образом, мож­
но говорить лишь о том, что необходима радикальная реформа Законода­
тельного Собрания, чтобы повысить его дееспособность; но вовсе не о его
бесполезности.
Разочарование в парламенте не имеет ничего общего с его общеизвест­
ными недостатками и даже с самим парламентом, как политическим ин­
струментом. Оно вызвано тем, что европеец не знает, как использовать
это учреждение. Он разочаровался в традиционных целях общественной
жизни. Он не питает больше иллюзий насчет национального государства,
в котором чувствует себя ограниченным, вроде пленника. Если вниматель­
но присмотреться к этому общеизвестному факту, то мы заметим , что в
большинстве стран граждане не питают больше уважения к собственному
государству, будь то Англия, Германия или Франция. Поэтому бесцельно
менять детали государственной структуры —дело не в них, а в самом го­
сударстве, оно стало слишком малым .
Впервые в своей политической, экономической и духовной деятельно­
сти европеец наталкивается на границы своего государства; впервые он
чувствует, что его жизненные возможности непропорциональны размерам
того политического образования, в которое он включен. И тут он делает
открытие: быть англичанином, немцем, французом значит быть провин­
циалом. Ему приходит на ум, что он как бы уменьшился по сравнению
с прошлым, ибо раньше англичанин, француз, немец думали про себя,
что они —вселенная . Здесь, как мне кажется, подлинная причина того
ощущения упадка, которое мучает европейца. Причина субъективная,
иллюзорная, парадокс —ведь иллюзия упадка возникла потому, что
способности человека возросли и старая организация стала для них
тесна.
Чтобы пояснить сказанное на конкретном примере, возьмем хотя бы
автомобильное производство. Автомобиль —чисто европейское изобрете­
ние; однако на первом месте сейчас Америка. Вывод: европейская машина
в упадке. Тем не менее европейские техники и промышленники ясно
видят, что преимущества американской продукции объясняются вовсе не
превосходством людей за океаном, а просто тем, что американская про­
мышленность работает без всяких ограничений на свой рынок в 120 мил­
лионов населения. Представим себе, что европейский завод имел бы бес­
препятственный сбыт во все европейские страны с их колониями и
зонами влияния; несомненно, его продукция, рассчитанная на сбыт насе­
лению в 500—600 миллионов людей, далеко превзошла бы Форда. Исклю­
чительное превосходство американской техники почти целиком обуслов­
лено величиной и однородностью ее рынка. Рационализация производства
появляется автоматически, как следствие расширения рынка.
Итак, действительное положение Европы можно описать следующим
образом: ее долгое и блестящее прошлое привело ее к новой жизненной
стадии, где все размеры возросли; но структура, унаследованная от прош­
лых времен, теперь мала ей, тормозит ее развитие. Европа возникла как
комплекс малых наций. Идея нации и национальное чувство были ее са­
мыми характерными достижениями. Теперь ей необходимо преодолеть
самое себя. Вот схема грандиозной драмы, которая должна разыграться в
ближайшие годы. Сможет ли Европа стряхнуть с себя пережитки прош­
лого, или она навсегда останется их пленницей? В истории у ж е были
примеры, когда великая цивилизация умирала только потому, что не
смогла вовремя отказаться от изжитой идеи государства и найти ей
замену.
136

6
В другом своем труде я исследовал агонию и смерть греко-римского
мира, и в том, что касается подробностей, отсылаю к этому труду *. Сей­
час я хотел бы подойти к теме с другой точки зрения.
Мы видим, что греки и римляне при появлении на арене истории жи­
вут в городах (urbs, p olis), наподобие пчел в улье. Этот факт, необъяс­
нимый и таинственный сам по себе, мы должны принимать как данность,
подобно тому как зоолог исходит из голого, необъяснимого факта, что оса
живет бездомной одиночкой, а золотые пчелы живут только роем в
ульях. Правда, раскопки и археология позволяют нам узнать кое-что о
том, что происходило на территории Афин и Рима до их основания. Но
переход от доисторического периода, чисто сельского и ничем не замеча ­
тельного, к возникновению го р о д а — плода новой эпохи, взращенного на
почве обоих полуостровов, — о ста ется тайной; нам неизвестна даже этни­
ческая связь между доисторическими народами и удивительной общест­
венностью, которая обогатила человечество новинкой, создав обществен­
ные площади и вокруг них город, отгороженный стенами от поля. Для
правильного определения античного города лучше всего подходит такое
шуточное определение: берут дыру, туго обвивают проволокой, и получа­
ется пушка. Так и город начинается с пустого места —площадь, рынок,
форум в Риме, агора в Греции; все остальное — лишь придаток, необхо­
димый, чтобы ограничить эту пустоту, отгородить ее от окружения.
Первоначальный «полис» не скопление жилых домов, а прежде всего
место народных собраний, специальное пространство для выполнения об­
щественных функций. Город не возник, подобно хижине или дому, чтобы
укрыться от непогоды, растить детей и для прочих личных и семейных
дел. Город предназначен для вершения дел общественных. Так создан вид
пространства, более новый, чем открытый впоследствии Эйнштейном. До
тех пор был только один вид обитаемого пространства —откр ытая дерев­
ня, и люди жили в ней, со всеми последствиями, какие влечет за собой
такое существование. Сельский ж итель —существо еще растительного
порядка. Вся его жизнь, его ощущения, мысли, желания сохраняют в
себе нечто от дремотной апатии растения. Великие азиатские и африкан­
ские цивилизации были в этом смысле большими антропоморфными р а­
стениями. Но античный человек решительно оторвался от поля, от при­
роды, от геоботанического космоса. К а к это возможно? Как может чело­
век покинуть природу? Куда он может пойти? Ведь «поле» безгранично,
оно занимает всю землю! Очень просто: он обносит кусок этого поля сте­
нами и противопоставляет его бесформенному, бесконечному пространст­
ву. Так возникает площадь. Она не похожа на дом, на «интерьер», при­
крытый сверху наподобие пещеры, встречающейся в «поле»; она поле от­
рицает. Благодаря окружающим ее стенам площадь, отгородившийся
клочок поля, показывает спину его остатку, становится в оппозицию к
нему. Маленький мятежник, обособившийся от великой матери-земли,
образует новый, особый жизненный простор. Здесь человек, освободив­
шись от всякого общения с животным и растительным миром, создает
замкнутый в себе, чисто человеческий мир — сообщество граждан. Вели­
кий гражданин Сократ —квинтэссенция греческого «полиса» —выразил
это так: «Что мне деревья в поле? Я имею дело только с людьми в го­
роде». Что знали об этом индусы, персы, китайцы или египтяне?
До Александра Македонского и Цезаря история Греции и Рима сво­
дится к непрерывной борьбе между этими двумя мирами —разумным го­
родом и растительной деревней, законодателями и крестьянами; между
jus и rus.
* «Sobre la muerte de Roma». «Е1 Espectador», VI.
137

Теория происхождения города не моя фантазия и не метафора. Жи­
тели греко-латинских городов с редким упорством хранят в глубине
своей памяти воспоминание о «синоикисмосе». Это слово не нуждается в
разъяснении, достаточно дать его точный перевод. «Синоикисмос» — ре­
шение вести общественную жизнь, переход к народному собранию и
в физическом, и в правовом смысле слова. За периодом растительного
рассеяния следует период сосредоточения людей в городах. Город —это
«сверхдом», это преодоление «дома», г н езда первобытных людей; это со­
здание высшей, более сл ожной и абстрактной социальной единицы, чем
«ойкос» (очаг) семьи. Город —это республика, «по литейа», со сто ящая не
из мужчин и женщин, как таковых, но из «граждан». Для человеческо­
го бытия о ткрывается новое измерение, несводимое к тем, что даны при­
родою и что сближают человека с животным. И в своем стремлении к
нему те, что были до сих пор только «людьми», на прягают все свои силы.
«Городъ с самого начала возникает как государство.
Все побережье Средиземного моря всегда проявляло в какой-то степе ­
ни внутреннюю склонность к этому типу государств. Он повторяется в
более или менее чистом виде в Северной Африке (Карфаген — «город»).
В Италии тип города-государства сохранился до XIX века, а испанский
Левант стремится к самостоятельности, и это последний отголосок ты ся­
челетней тенденции *.
Благодаря малым размерам и относительной простоте своей структу­
ры город-государство позволяет яснее распознать сущность государствен­
ного принципа. С одной стороны, указы вает, что исторические силы до­
стигают здесь равновесия и устойчивости. В этом смысле государство
противоположно историческому движению; это установившееся, упорядо­
ченное, статическое общежитие. Но за неподвижностью, за спокойным,
законченным образом скрываются —как за всяким равновесием —дина­
мика, игра сил, которые создали государство и его поддерживают. Она
напоминает нам о том, что установившиееся государство лишь резуль­
тат прежних боев и усилий, направленных к его созданию. Установивше­
муся го сударству предшествовало становление его, и в этом заключен
принцип движения.
Государство не подарок; человек должен сам, своим трудом созда­
вать его. Его надо отличать от орды, от племени и прочих форм обще­
ства, основанных на кровном родстве и созданных самой природой, без
участия человека. Государство возникает тогда, когда человек стремится
уйти от первобытного общества, к которому принадлежит по крови
(вместо крови мы можем поставить здесь любой иной естественный при­
знак, например, язы к). Государство возникает, смешивая расы и языки.
Оно преодолело естественное общество; оно разнокровно и многоязычно.
Итак, город возник из соединения цлемен. На почве племенного
многообразия возникает абстрактное правовое единство **. Конечно, не
потребность в правовом единстве толкает к созданию государства. Тут
действует импульс гораздо более существенный, чем законность, перспек­
тивы несравненно более крупных задач, чем те, которые доступны не­
большим кровным союзам. В зарождении и развитии каждого государ­
ства мы видим или угадываем великих преобразователей.
Исследуя историческую ситуацию, непосредственно предшествующую
возникновению государства, мы всегда находим отдельные мелкие общи­
ны с такой структурой, что каждая из них может жить обособленно,
своей замкнутой жизнью. Это указывает на то, что в прошлом общины
действительно жили изолированно, каждая сама по себе, без общей свя­
*
Интересно было бы показать, как в Каталонии действуют две противополож­
ные с илы: евр опейс кий « национа лиз м» и «дух города» Бар се ло ны, где склонности
древнего, средиземноморского человека еще живы. Поэтому я назвал бы левантинца
последним отпр ыско м антич но го ч ел ов ека на Пиренейско м полуострове,
** Правовое единство не тр ебует непременно це нтр ал из ац ии.
138

зи, лишь случайно соприкасаясь с соседями. За эпохой изоляции сле­
дует период внешних, главным образом хозяйственных связей. Члены
общин уже не ограничиваются своим узким кругом; частично их жизнь
уже связана с жизнью членов иных групп, с которыми они поддержи­
вают экономические и духовные сношения. Таким образом возникает
конфликт между двумя кругами жизни, внутренним и внешним. Устано­
вившиеся духовные связи —право, обычаи, религия —благоприятствуют
внутреннему кругу и тормозят внешний, более обширный и новый.
В этом положении государственное начало стремится разруш ить старую
социальную структуру малой, внутренней общины и заменить ее новой,
отвечающей жизни большого, внешнего сообщества. Если приложить эту
схему к современному состоянию Европы, абстрактные выражения полу­
чат конкретную форму и окраску.
Новое государство может возникнуть лишь тогда, когда каким-то на ­
родам удается освободиться от традиционной общественной структуры
и взамен изобрести новую, до сих пор неизвестную. Это —творчество в
подлинном смысле слова. Создание нового государства начинается со сво­
бодной игры воображения. Ф антазия —освобождающая сила, дарованная
человеку. Народ может стать государством постольку, поскольку он спо­
собен его вообразить. Отсюда следует, что всем народам положены гра­
ницы в их государственном развитии, те границы, которые природа
положила их воображению.
Греки и римляне оказались способными вообразить город, который
преодолел деревенскую разъединенность; но они остановились на город­
ских стенах. Правда, был один, который хотел вести античный мир еще
дальше, освободить и от города; но его усилия были тщетны. Бедность
фантазии, воплощенная в Бруте, толкнула Рим на убийство Цезаря,
воплощавшего творческую фантазию древнего мира. Мы, сегодняшние
европейцы, должны помнить об этой древней истории, ибо наша собст­
венная история открыта сегодня на той же главе.
7
Светлых голов, в подлинном значении этого слова, было в древнем
мире, вероятно, только две: Фемистокл и Цезарь, оба политики. Это
удивительно —вообще-то политик, даже знаменитый, становится поли­
тиком, ибо он туп. Без всякого сомнения, в Греции и Риме были и другие
люди, которые разумно, ясно мыслили о многих вещах — философы,
математики, естествоведы; но эта ясность была научная, они постигали
отвлеченности. Все предметы, о которых говорит какая угодно наука, —
отвлеченного характера, а отвлеченные понятия всегда ясны; так что
ясность науки не столько в головах ученых, сколько в природе предме­
тов, о которых они говорят. А вот живая, конкретная действительность
всегда запутана, непроглядна, неповторима. Только того, кто в ней может
с уверенностью ориентироваться, кто за внешним хаосом ощущает скры­
тую суть мгновения, короче кто не теряется в жизни, того можно на­
звать светлой головой. Присмотритесь к окружающим вас, и вы увидите,
как они блуждают по жизни; они бредут, словно во сне, по воле счастли­
вой или злой судьбы, не имея ни малейшего представления о том, что
с ними творится. Они уверенно говорят о себе и об окружающем мире,
будто что-то думают, знают обо всем. Однако, если вы хотя бы поверх­
ностно проверите их идеи, вы заметите, что они ничуть не отвечают дей­
ствительности; а копнув поглубже, обнаружите, что эти люди даже
никогда и не стремились к действительности приблизиться. Наоборот,
идеи мешают им увидеть реальный мир и собственную жизнь. Жизнь —
это прежде всего хаос, в котором ты затерян. Люди чувствуют это, но
боятся стать лицом к лицу со страшной действительностью, пытаются
прикрыть ее завесой фантазии, и тогда все выглядит очень ясно и ло­
1S9

гично. Их мало беспокоит, что идеи могут быть неверны, ведь это просто
окопы, где они спасаются от жизни, или пугала, чтобы ее отгонять.
Ясная голова у тех, кто стряхнул эти фантастичные «идеи»; и взгля­
нул жизни в лицо, и понял, что все в ней очень сомнительно, и расте­
рялся. И так как это истинная правда, так как жить —значит «чувство­
вать себя потерянным», тот, кто это приемлет, у же начинает находить
себя, обретать подлинную реальность; он стоит на твердой почве. И н­
стинктивно, как потерпевший кораблекрушение, он будет высматривать,
за что бы ухватиться; и этот взгляд на жизнь, трагический, суровый, но
истинный —ведь дело идет о спасении,—поможет
ему упорядочить
жизнь. Единственные подлинные идеи —идеи тонущего. Все осталь­
ное —риторика, поза, низменный фарс. Кто и впрямь не чувствует себя
потерянным, тот тер яет себя окончательно, то есть никогда себя не
найдет, никогда не придет к действительности.
Это относится ко всем отраслям жизни, даже к науке, хотя наука
сама по себе есть бегство от жизни. (Большинство ученых посвятило
себя ей, страшась встретиться с жизнью. Это не светлые головы;
поэтому они так беспомощны в конкретных ситуациях.) Ценность наших
научных идей зависит от того, насколько мы растерялись перед пробле­
мой, насколько мы постигли ее проблематичность, насколько мы усвои­
ли, что чу жие мнения, методы, рецепты не могут нам помочь. Кто от­
крывает новую научную истину, должен сперва отказаться почти от
всего, чему он учился; руки у него в крови —он убил множество общих
мест.
Политика гораздо реальней науки, так как она складывается из не­
повторимых ситуаций, в которые человек попадает независимо от своей
воли. Поэтому она и позволяет нам отличить светлые головы от тех, кто
мыслит шаблонно.
Никто не умел лучше, чем Цезарь, схватывать самую суть реаль­
ности в час смятения, в один из самых хаотических периодов, какие
переживало человечество. И как бы для того, чтобы подчеркнуть его
единственность, судьба поставила рядом с ним Цицерона, образцового
«интеллектуала», который только и делал, что все запутывал.
Политический аппарат Рима был расслаблен избытком удачи. Город
на Тибре, владыка Италии, Испании, Северной Африки, классического
и эллинистического Востока, был близок к краху. Общественные учреж­
дения были муниципальными, неотделимыми от города, подобно дриадам,
которые увянут, если оставят свое дерево.
Прочность и процветание демократий —какого бы типа и степени
развития они ни были —зависят от ничтожной технической детали:
от процедуры выборов. Все остальное второстепенно. Если процедура
поставлена правильно, если ее результаты верны, все хорошо; если нет,
страна гибнет, как бы отлично ни было все остальное. В начале I века
до P. X. Рим всемогущ, богат, у него нет врагов. Тем не менее он на
краю гибели, ибо упрямо держится нелепой избирательной системы.
Система эта нелепа, когда лжива. Голосование производилось в Риме.
Граждане, жившие в провинции, не могли в нем участвовать, не говоря
уже о тех, кто был рассеян по всему «римскому миру». Так как выборы
были невозможны, приходилось их фальсифицировать, и кандидаты на­
нимали банды —из ветеранов армии, из цирковых атлетов,—которые
брались вскрыть урны.
Без поддержки добросовестных выборов демократические учреждения
повисают в воздухе; в воздухе повисают слова. « Республика была только
словом»,—сказал Цезарь. Ни одна магистратура не обладала властью.
Генералы «правой» и «левой» — Марии и Суллы —устанавливали попе­
ременно диктатуры, не приводившие ни к чему.
Цезарь никогда не излагал своей политики —он ее делал. Его поли­
тикой был он сам, Цезарь, а не учебник цезаризма, какой из нее сделали
140

впоследствии. Если мы хотим понять его политику, нам надо перечис­
лить его деяния. Тайна раскрывается в самом знаменитом из его подви­
гов —завоевании Галлии. Чтобы это сделать, Цезарь должен был вос­
стать против тогдашней власти. Почему?
Власть была в руках республиканцев, то есть консерваторов, верных
городу-государству. Их политика сводилась к двум основным положе­
ниям. Во-первых: расстройство общественной жизни Рима —результат
его чрезмерной экспансии. Город не может править столь многими наро­
дами. Каждое новое завоевание —это преступление против республики.
Во-вторых: чтобы избежать разложения государственных учреждений,
нужен «принцепс» (князь, государь).
Под этим словом тогдашний римлянин —в противоположность сегод­
няшнему человеку —понимал обычного гражданина, которому высшая
власть вручала управление аппаратом республиканских учреждений.
Цицерон в своей книге «О республике» и Саллюстий в своих воспомина­
ниях о Цезаре резюмируют мысли этих политиков, требуя учредить долж­
ность «princeps civitatis» или «rector rerum publicarum» или же «mode­
rator».
Цезарь решил иначе. Он ясно понимал, что единственное средство
справиться с трудностями, возникшими в результате прежних римских
завоеваний,—продолжать эти завоевания, до конца принять и выполнить
назначение исторической судьбы. Прежде всего он считал необходимым
покорить новые народы Запада, которые в недалеком будущем угрожали
стать более опасными, чем разложившиеся народы Востока. Таким обра­
зом, Цезарь считает нужным радикально романизировать варварские
племена Западной Европы.
Шпенглер утверждал, что греко-римский мир был неспособен постиг­
нуть время, рассматривать свое бытие как нечто протяженное во време­
ни; он жил лишь «точкообразно», н астоящим моментом. Я склонен
думать, что этот диагноз ошибочен или по крайней мере смешивает
две вещи. Античный человек страдает поразительной слепотой в отноше­
нии будущего. Он просто его не видит, к ак дальтоник не видит красного
цвета. Зато он укоренен в прошлом. Прежде чем принять решение, он
отступает назад, он ищет в прошлом прообраз сегодняшней ситуации;
и погружается в прошлое, как водолаз в скафандре, чтобы потом, найдя
там ответ, применить его к разрешению современных проблем. Поэтому
вся его деятельная жизнь некоторым образом —воскрешение прошлого.
Таков архаический человек, и такими были почти все древние. Это не
полная нечувствительность ко времени, а несовершенное его восприя­
тие —будущего нет, прошлое преувеличено. Мы, современные европей­
цы, наоборот, ориентированы на будущее; для нас определяет не то, что
было до, а то, что придет после. Поэтому нам и кажется, что античность
не знает времени.
Эту манию —подходить к настоящему с меркой прошлого —унасле­
довали от старых времен современные филологи. Филолог тоже слеп
к будущему. Он смотрит только назад; для каждого явления современ­
ности он ищет прецедента, который на изящном языке эклоги называет
«источником». Я говорю об этом, так ка к у же древние биографы Ц езаря
сами не смогли понять его величия, внушив себе, что он просто хотел
подражать Александру Македонскому. Сравнение это само собой напра­
шивалось; если лавры Мильтиада не давали спать Александру, конечно,
Цезарь обязан не спать из-за Александра. И так далее. Всегда взгляд
назад, «сегодня» идет по стопам «вчера». Наши филологи —это отзвук
классических биографов.
Те, кто думает, что Цезарь стремился к тому же, что и Алек­
сандр,— а та к думали почти все историки —совершенно не понимают
Цезаря и никогда его не поймут. Цезарь скорее противоположен Алек­
сандру. Идея мировой империи - единственное, что их связывает. Но
ш

эта идея принадлежит не Александру, она идет из Персии. Образ Алек­
сандра должен был бы увести Цезаря на Восток, к драгоценной древ­
ности. Решительное предпочтение, которое Цезарь оказал Западу, пока­
зывает, что он решил идти иным путем, чем Македонец. Помимо того,
Цезарь стремился не к мировой империи. Его замыслы глубже. Он хотел
создать Римскую Империю, которая жила бы не одним Римом, но
и окраинами провинций, то есть решительно преодолел идею города-
государства и перешел к новому государству, где все народы сотрудни­
чают, все связаны. Не центр, который только повелевает, и не периферия,
которая только повинуется, но могучее социальное образование, где каж ­
дый элемент и пассивен, и активен. Это —наше современное государство,
чудесно предвосхищенное гением. Но тогда надо было создать внерим-
скую, антиаристократическую власть, которая по своим полномочиям
далеко превышала бы республиканскую олигархию с ее princeps’oM (ведь
он был только primus inter pares —первый среди равных). Эта испол­
нительная власть, представляющая мировую демократию, могла быть
только монархией со столицей вне Рима.
Республика, монархия! Истинный смысл этих слов в истории все вре­
мя менялся, и поэтому для каждого момента их надо снова проверять,
чтобы удостовериться, как их понимали.
Доверенными людьми Ц езаря, его непосредственными орудиями были
не архаически мыслящие представители римской знати, а новые люди,
провинциалы, энергичные и решительные. Его настоящим помощником
был Корнелий Бальбон, делец из Кадикса, человек Атлантики, «коло­
нист».
Но замысел нового государства был слишком смелым; медлительные
головы латинян не способны были к такому огромному прыжку. Образ
Города в его покоряющей реальности заслонял для римлян всякую иную
организацию общественной жизни. Как могут люди, не жившие в Горо­
де, образовать государство? Что это за нереальное, мистическое обра­
зование?
Я повторяю снова: реальность, которую мы называем «государством»,
отнюдь не представляет собой спонтанно возникшего общества людей,
связанных кровным родством. Государство возникает тогда, когда груп­
пы разного происхождения вынуждены жить вместе. Это не голое на­
силие; скорее их влечет сила общей цели, общей задачи, предстоящей
рассеянным группам. Государство —это прежде всего план действия,
программа сотрудничества. Оно призывает людей к некой совместной
работе. Государство не кровное родство, не общность языка или терри­
тории, не соседство. Оно вообще не что-то материальное, косное, данное,
ограниченное. Это чистая динамика, воля к общей деятельности. Поэтому
государственной идее не положено физических границ.
Есть знаменитая политическая эмблема Сааведры Фахардо —стрела
и под ней слова: «Взлетает или падает». Это и есть государство. Оно
движение, а не предмет; в каждый миг оно откуда-то приходит и куда-то
идет. К ак у всякого движения, у него есть свой terminus a quo и свой
terminus ad quem —начальный и конечный пределы. Если мы исследуем
любое государство в любой момент, мы обнаружим единство обществен­
ной жизни, основанное на одном из тех материальных признаков, кото­
рые со статической точки зрения кажутся самой сущностью государст­
ва,—на
единстве крови, языка , на «естественных границах» . Но мы
вскоре замечаем, что население государства занимается не только внут­
ренними делами; оно покоряет другие народы, основывает колонии, за ­
ключает союзы с иными государствами, то есть беспрестанно выходит
за пределы того самого объединяющего принципа, на котором оно якобы
основано. Это terminus ad quem, это и есть подлинное государство, на­
значение которого —в преодолении начального единства. Если стремле­
ние к дальнейшему преобразованию ослабевает, государство автоматиче­
142

ски идет к концу, и единство, основанное на материальной базе —расе,
языке, границах,— ему не помогает; государство слабеет, разлагается,
распадается.
Только это наличие двух аспектов в государстве —исходного единства
и того широкого плана, к которому оно стремится,—дает нам представ­
ление об его природе. К ак известно, все попытки дать точное определе­
ние н а ци и , в современном значении этого слова, остались безуспешными.
«Город-государство» очень ясное понятие, его можно было проверить
собственными глазами. Новый тип государственного единства, созданный
галлами и германцами, это великое политическое открытие Запада,—
гораздо более расплывчатое и неустойчивое понятие. Филолог, историк
нашего времени, архаичный по своей природе, стоит перед этим огром­
ным явлением так же растерянно, как Цезарь или Тацит, когда они
пытались в римском лексиконе найти определение государствам, которые
зарождались по ту сторону Альп и Рейна или к югу от Пиренеев. Они
называли их civitas, gens, natlo и знали, что ни одно из этих понятий
не подходит
Это не civitas просто потому, что это не «город» **.
Также невозможно определить их исходя из понятия территории: новые
народы с большой легкостью меняли место жительства, распространя­
лись или сжимались. Они и не этнические единства, как gentes или
nationes. Насколько мы можем проследить их развитие, новые государ­
ства образовались из групп независимого происхождения. Они произошли
от слияния групп различной крови. Но что же тогда нация, если она не кров­
ное родство, не заселенная территория, не еще что-нибудь в этом роде?
Здесь, как и везде, самый верный путь —простое признание фактов.
Что бросается в глаза, когда мы проследим развитие любой из «совре­
менных наций» — Франции, Испании, Германии? Вот что: тот принцип,
который в известную эпоху вроде бы лег в основу нации, позже отме­
няется. Сперва нация кажется племенем, «не-нация» —соседним племе­
нем. Затем она слагается из обоих племен; потом она — «область», не­
много спустя —графство, герцогство и, наконец, королевство. В Испании
«нацией» был Леон, но не Кастилья; потом —Леон и Кастилья, но не
Арагония. Ясно действие двух начал; одно —меняющееся и все время
преодолеваемое: племя, область, графство, королевство со своим языком
или диалектом; другое —постоянное, которое весьма свободно преодоле­
вает все эти границы и включает в свое единство именно то, что первому
началу противоположно.
«Филологи» — т ак зову я всех, кто нынче претендует на звание
«историка»,—исходят в своих исторических рассуждениях из Европы
двух-трех последних веков и представляют себе, что Винценгеторикс или
Сид Кампеадор сражались за Францию от Сен-Мало до Страсбурга или
Испанию от Финистерре до Гибралтара. Они начинают биографию своих
героев е Тридцати летней войны. Чтобы объяснить нам, ка к возникли
Франция и Испания, они предполагают, что Франция и Испания суще­
ствовали в глубине французских и испанских душ, как готовые образы.
Словно вначале, когда еще не было ни Франции, ни Испании, уже были
«французы» и «испанцы»! Словно французов и испанцев не пришлось
создавать две тысячи лет!
В действительности современные нации лишь современный аспект того
переменного, обреченного на вечное преодоление принципа, о котором мы
говорили выше. Этот принцип не кровное родство и не общность языка;
во Франции и в Испании оба эти явления были следствием, а не при­
чиной образования единого государства; сегодня этот принцип — «естест­
венные границы».
*
См. D о р s с h. Экономические и социальные основы европейского культурно­
го развития от Цезаря до Карла Великого.
** Римляне никогда не называли поселения варваров городами, как бы густо
ни были они застроены. Они называли их secies aratorum,
143

Вполне понятно, когда дипломаты в словесном поединке пользуются
понятием естественных границ в качестве ultima ratio. Но историк не
смеет прятаться за него, как за укрытие. Это понятие не постоянно,
даже не очень конкретно.
Мы не должны забывать, в чем, строго говоря, наша проблема. Речь
идет о том, чтобы дать точное определение национального государства —
того, что мы сегодня называем нацией —в отличие от других форм
государства —города-государства и его антипода, империи Августа *.
Скажу яснее и конкретнее: какая реальная сила объединила под единой
верховной общественной властью миллионы людей, которые мы сейчас
называем Францией, Англией, Испанией, Италией, Германией? Не кров­
ное родство, так как в этих коллективных организмах течет различная
кровь. Не единство языка: народы, соединенные в одном государстве,
говорят или говорили на разных языках. Относительное однообразие
расы и языка, которого они сейчас достигли (если это можно считать
достижением),— с ледствие предыдущего политического объединения.
Таким образом, не кровь и не язык —основа национального государства;
наоборот, это оно сглаживает первичные различия кровяных шариков и
членораздельных звуков. И так было всегда. Границы государства почти
никогда не совпадали с границами племенного или языкового расселе­
ния. Испания —национальное государство не потому, что там говорят
по-испански **. Каталония и Арагония не потому были национальными
государствами, что в какой-то определенный день их границы совпадали
с границамп распространения каталонского или арагонского языка. Мы
будем, во всяком случае, ближе к истине, если скажем так: каждое
языковое единство, которое охватывает известную область, почти всегда
бывает результатом предшествующего политического единства. Государ­
ство всегда бывало замечательным толмачом.
Это давно и хорошо известно, и потому удивительно то упорство,
с каким кровь и язык до сих пор считают основами национальности.
В таком взгляде столько же неблагодарности, сколько непоследователь­
ности. Сегодняшний француз обязан сегодняшней Францией, испанец —
Испанией, принципу «х», который и состоит в преодолении узкой общ­
ности, основанной на язы ке и крови.
Подобную же ошибку совершают те, кто основывает идею нации на
территориальном принципе и хочет найти объяснение единства в геогра­
фической мистике «естественных границ» . Мы стоим здесь перед таким
же оптическим обманом. Случайно в данный момент так называемые
нации занимают определенные части материка и близлежащие острова.
Из этих сегодняшних границ хотят сделать что-то абсолютное и мета­
физическое. Их называют «естественными границами», а под «естествен­
ностью» понимают какое-то магическое предопределение истории, связан ­
ное с очертаниями суши. Но миф тотчас же распадается, как только мы
подвергнем его такому же анализу, какой доказал несостоятельность
крови и языка, как источников нации. Если мы оглянемся на несколько
столетий назад, мы увидим на месте Франции и Германии мелкие госу­
дарства, разделенные своими, непременно «естественными», границами.
Правда, эти границы были не так значительны, как сегодняшние Пире­
неи, Альпы, Рейн, Ламанш, Гибралтар и т. д.; но это только доказывает,
что «естественность» границ относительна. Она Зависит от военных и эко­
номических средств эпохи.
*
Как известно, империя Августа противоположна тому, что хотел создать его
приемный отец, Цезарь. Август пошел по стопам Помпея, врага Цезаря. Лучшая
книга по этому предмету - Эдуарда Майера: «Монархия Цезаря и Принципат Пом­
пея». (Внутренняя история Рима с 66 по 44 г. до P. X.), Штутгарт, 1918.
** Да и фактически неверно, что все испанцы говорят по-испански, все англича­
не —по -англ ийс ки, все нем цы —по -нем ецки,
144

Историческая реальность пресловутых «естественных границ» просто
в том, что они мешают одному народу завоевать другой. Затрудняя
одним и общение, и вторжение, они защищают других. Идея «естествен­
ных грайиц» предполагает, таким образом, еще более естественную воз­
можность распространения и слияния народов. Только материальные
преграды, по-видимому, могут этому воспрепятствовать. Вчерашние и по­
завчерашние границы кажутся нам сегодня не опорой государств, а пре­
пятствием, на которое натыкается национальная идея, стремясь объеди­
нить нацию. Несмотря на это, мы пытаемся придать сегодняшним гра­
ницам окончательное и решающее значение, хотя новые средства
сообщения и новое оружие уже свели к нулю роль этих препятствий.
Какую же роль играли границы при образовании государств-наций,
если они эти государства не создали? Ответ ясен и очень важен, чтобы
понять основное различие между государством-нацией и государством-
городом. Границы служили тому, чтобы упрочить уже достигнутое госу­
дарственное единство. Следовательно, они не были н ач а ло м, толчком к
образованию нации; наоборот, вначале они были тормозом и лишь впо­
следствии, когда их преодолели, они стали материальным средством к
обеспечению единства.
Точно такую же роль играли раса и язык. Вовсе не природная общ­
ность расы и языка создавала нацию, наоборот: национальное государ­
ство в своей тяге к объединению должно было бороться с множеством
«рас» и «языков». Лишь после того, как эти препятствия энергично
устранили, создалось относительное однообразие расы и языка, которые
теперь со своей стороны укрепляли чувство единства.
Итак, нам не остается ничего иного, как исправить традиционное
искажение идеи национального государства и свыкнуться с мыслью, что
как раз те три основы, на которых оно якобы покоится, были главными
препятствиями его развитию. Конечно, исправив искажение, я покажусь
тем самым, кто его совершил.
Секрет успеха национального государства надо искать в его специ­
фически государственной деятельности, планах, стремлениях, словом,
в политике, а не в посторонних областях, биологии или географии.
Почему в конце концов для объяснения чудесного расцвета нацио­
нальных государств стали прибегать к расе, языку, территории? Да
просто потому, что в этих государствах мы находим тесную связь
и единство интересов отдельной личности с общественной властью, чего
не было в античном государстве. В Афинах и в Риме лишь немногие
из жител ей были государством; остальные — рабы, наемники, провинциа­
лы, колоны — были только подданными. В Англии, Франции, Испании,
Германии никогда не было просто «подданных»; каж ды й был членом,
участником единства. Формы государственного единства, особенно юри­
дические, очень различны в разные эпохи. Были крупные различия
в рангах и в личном положении, были классы привилегированные
и классы обездоленные; но, учитывая реальную политическую ситуацию
каждой эпохи, принимая во внимание дух ее, мы приходим к неоспори­
мому заключению, что каждый «подданный» был активным членом госу­
дарства, соучастником и сотрудником его.
Любое государство —первобытное, античное, средневековое или со­
временное —это всегда призыв, который одна группа людей обращает
к другим группам, чтобы вместе что-то делать. Дело это, каковы бы ни
были его промежуточные ступени, сводится к созданию какой-то новой
формы общей жизни. Государство неотделимо от проектов жизни, про­
граммы дел или поведения. Разные государственные формы возникают
из тех разных форм, в которых инициативная группа осуществляет со­
трудничество с другим и. Античному государству никогда не удавалось
слиться с этими «другими». Рим правит Италией и провинциями, он вос­
питывает их население, но он не поднимает их до себя, не объединяется
6 Вопросы филос оф ии, Кя 4
145

с ними. Даже в самом Риме дело не доходит до политического слияния
граждан. Не надо забывать, что в эпоху республики, строго говоря, было
два Рима: сенат и народ. Государственное единство никогда не шло
дальше внешнего объединения отдельных групп, которые оставались
разъединенными и чуждыми. Поэтому Империя перед лицом внешней
угрозы не могла рассчитывать на патриотизм «остальных», присоединен­
ных групп —и вынуждена была обороняться только бюрократическими
и военными методами.
Неспособность всех греческих и римских групп к слиянию с другими
группами имеет глубокие причины, которые мы здесь не можем исследо­
вать; они сводятся к тому, что античный человек слишком элементарно
и грубо представлял себе сотрудничество государства с населением; для
него оно сводилось к взаимоотношению правителей и подчиненных *.
Риму было дано повелевать, а не подчиняться; всем прочим —подчи­
няться, но не повелевать. Таким образом, государство овеществляется
в городе, обнесенном стенами.
Новые народы приносят с собой новое, менее материальное понятие
государства. Поскольку государство —призыв к совместному делу, то
сущность его чисто динамическая; оно —деяние, общность действия. К а ж ­
дый, кто примыкает к общему делу,— действующая частица государства,
политический субъект. Раса, кровь, язык, географическая родина, со­
циальный слой —все это имеет второстепенное значение. Право на поли­
тическое единство дается не прошлым —древним, традиционным, фа­
тальным, неизменяемым , а будущим, определенным планом совместной
деятельности. Не то, чем мы вч ера бы ли, но то, чем все вместе завтра
будем — вот что соединяет нас в одно государство. Отсюда та легкость,
с какой на Западе политическое единство переходит границы, в которых
было заковано государство античное. Ведь европеец, в противополож­
ность человеку античному, обращен лицом к будущему, сознательно
живет в нем и к нему приноравливает свое поведение.
Политический импульс такого рода неизбежно побуждает к образова­
нию все более обширного единства, и в принципе ничто не может удер­
жать его. Способность к слиянию безгранична, не только у народов, но
и у социальных классов внутри национального государства. По мере того,
как растут территория и население, совместная жизнь внутри страны
унифицируется. Национальное государство в корне своем демократично,
и это гораздо важнее, чем все различия форм правления.
Любопытно, к ак каждое определение, которое выводит нацию из
какой-то общности в прошлом, в конце концов приводит к формуле
Ренана, потому что в ней к расе, языку и общности традиций присоеди­
няется еще один признак: нация —это «ежедневный плебисцит». Но
правильно ли понимают эти слова? Не можем ли мы сейчас вложить
в него содержание со знаком, противоположным тому, который дал ему
Ренан, и притом гораздо более истинное?
8
«Общая слава в прошлом, общая воля в настоящем; воспоминание
о великих делах и готовность к ним —вот существенные условия для
создания народа... Позади —наследие славы и р аскаяния, впереди —общая
программа действий... Жизнь н ац и и —это ежедневный плебисцит».
Такова знаменитая формула Ренана. К а к объяснить ее необычайный
*
Дарование гражданства всем обитателям Империи, которое как бы опроверга­
ет наше утверждение, в действительности подтверждает его. К этому времени граж­
данство потеряло свое политическое значение и стало пустым титулом или же слу­
жебным обязательством к государству. От цивилизации, которая принципиально при­
знавала рабство, ничего иного и нельзя было ожидать. В наших «нациях» рабство
оставалось пережитком.
146

успех? Без сомнения, красотой последней фразы. Мысль о том, что на­
ция осуществляется благодаря ежедневному голосованию, освобождает
нас. Общность крови, языка, прошлого — неподвижные, косные, без­
жизненные, роковые принципы темницы. Если бы нация была только
этим, она лежала бы позади нас, нам не было бы до нее дела. Она
была бы тем, что есть, а не тем, что «делается». Не было бы смысла
даже защищать ее, если бы на нее напали.
Наша жизнь, помимо нашего желания, всегда связана с будущим;
от настоящего момента мы всегда устремлены к грядущему. «Жить» —
это «делать», без отдыха и срока. Почему мы не думаем о том, что «де­
лать» всегда значит «осуществлять будущее»? Даже когда мы отдаемся
воспоминаниям, мы вы зы в а ем их в данный момент, чтобы в следующий
достигнуть чего-то, хотя бы удовольствия. Это простое, непритязатель­
ное удовольствие показалось нам секунду назад желаемым будущим;
вот мы и «делаем» что-то, чтобы его получить. Итак, запомним: ничто
не важно для человека, если не направлено в будущее *.
Если бы нация состояла только из прошлого и настоящего, никто
не стал бы ее защищать. Те, кто спорит с этим,—лицемеры или безум­
цы. Но бывает, что прошлое закидывает в будущее приманки, действи­
тельные или воображаемые. Мы хотим, чтобы наша нация существова­
ла в будущем, мы защищаем ее ради этого, а не во имя общего прош­
лого, не во имя крови, языка и т. д. Защищая наше государство,
мы защищаем наше завтра, а не наше вчера.
Это и звучит в формуле Ренана: нация, как великолепная програм­
ма будущего. Народное голосование решает, каким ему быть. То, что
в этом случае будущее —лишь продолжение прошлого, ничего не меняет;
только показывает, что и само определение Ренана слегка архаично.
Поэтому национальное государство, как политический принцип, боль­
ше приближается к чистой идее государства, чем античный «город» или
« государство-племя» арабов, построенное на кровном родстве. В действи­
тельности идея «нации» тоже не свободна от предрассудков расы, зем ­
ли и прошлого; но в ней все же торжествует динамический принцип
объединения народов вокруг программы будущего. Бо лее того: я бы
сказал, что балласт прошлого и некоторое увлечение осязаемыми нача­
лами коренились и коренятся не в душе западного мира; они заимст­
вованы из искусственных построений романтизма, который внес эти
элементы в идею нации. Если бы Средневековье имело ту же нацио­
нальную идею, что и XIX век, то Англия, Франция, Германия никогда бы
не появились **. XIX век смешивает движущие и образующие силы на­
ции с силами, лишь охраняющими и поддерживающими ее. Скажем
*
Следовательно, человек - «футуристическое» существо, т. е. он живет прежде
всего в будущем и для будущего. Однако я противопоставил античного человека
современному европейцу и утверждал, что первый был относительно замкнут для
будущего, а второй относительно открыт для него. Это кажется противоречием; но
оно легко рассеивается, если вспомнить, что человек —существо двойственное: с од­
ной стороны, он то, что он есть; с другой стороны, он имеет о себе самом представ­
ле ния, котор ые л иш ь более или м енее сов падают с его истинной сущностью. Наш и
мысли, оценки, желания не могут уничтожить наших прирожденных свойств, но
могут изменить их и усложнить. Античные люди были так же связаны с будущим
как и мы, современные европейцы; но они подчиняли будущее заповедям прошлого,
тогда как мы отводим будущему первое место. Этот антагонизм —не в бытии, но в
пред по ч тении —дает нам пра во определить соврем енного ч е ло в ека к ак «футуриста »,
антич ного —к а к «архаис та».
Знаменательно, что современный европеец, к ак только он подрастет и стано­
вится на собственные ноги, говорит о своей жизни как о «новом времени». Под этим
подразумевается то, что вытесняет старые обычаи. Уже в XIV веке начинают под­
черкивать новое как раз в тех вопросах, которые особенно глубоко волновали ту
эпоху; так было создано понятие devotio moderna, нечто вроде авангарда в мисти­
ческом богословии.
** Идея национального государства родилась - как первый симптом романтиз­
ма - в конце XVIII века.
6*
147

прямо: неверно, будто нацию создает патриотизм, любовь к отечеству.
Те, кто так думает, впадают в сентиментальное заблуждение, о котором
мы уже говорили; даже Ренан в своем замечательном определении
не избежал его. Если для существования нации необходимо, чтобы
группа людей не спускала глаз с общего прошлого, как же должны мы
назвать их? Ведь очевидно, что былая форма жизни кончилась в тот
момент, когда они сказали себе: мы —нация. Не наталкиваемся ли мы
здесь на профессиональный порок всех филологов-ар^ивариусов, на их
слепоту, которая мешает им видеть действительность до тех пор, пока
она не станет прошлым? Филолог, в силу своей профессии, действитель­
но нуждается в прошлом; филолог, но не нация. Наоборот: прежде чем
иметь общее прошлое, нация должна была создать совместное сущест­
вование, а прежде чем создать его, она должна была к нему стремить­
ся, мечтать, желать, планировать его. Для существования нации доста­
точно, чтобы кто-то имел ее перед собой как цель, как мечту. Даже
если попытка и не удалась, как это часто бывает, тогда мы говорим о
неудавшейся нации; пример —Бургундия.
Народы Центральной и Южной Америки имеют с Испанией общее
прошлое, общую расу и язык, однако они не составляют с ней одну на­
цию. Почему? Не хватает лишь одного, очевидно, самого существенного:
общего будущего. И спания не сумела создать общей программы буду­
щего, которая могла бы увлечь эти биологически родственные группы.
Поэтому «плебисцит», в звесив будущее, решил не в пользу Испании.
И все архивы, воспоминания, предки и «отечество» оказались бессиль­
ными. Весь этот реквизит хорош для консолидации, но лишь при нали­
чии плебисцита; без него он нуль *.
Таким образом, «го сударство-нация» — т а к а я ис торическая форма
государства, для которой типичен плебисцит. Все прочее имеет лишь
преходящее значение и относится только к содержанию, форме и гаран­
тиям, которых плебисцит требует. Ренан нашел магическую формулу,
излучающую свет; она позволяет нам проникнуть во внутреннюю струк­
туру нации. Два момента различаем мы при этом: во-первых, проект
совместной жизни в общем деле; во-вторых, отклик людей на этот
проект. Всеобщее согласие создает внутреннюю прочность, которая от­
личает «государство-нацию» от древних форм, где единство достигалось
и поддерживалось внешним давлением государства на отдельные груп­
пы, тогда как в нации сила государства проистекает из глубокой внут­
ренней солидарности «подданных». В сущности эти подданные сами
и есть государство и потому —в этом чудо, в этом новизна нации —
не могут ощущать государство, как нечто им чуждое.
И, однако, Ренан сводит почти на нет свою идею тем, что он придает
плебисциту ретроспективное содержание, применяя его к готовому госу­
дарству, которое плебисцит должен лишь утвердить. Я дал бы этому
плебисциту обратное направление и предоставил бы ему решать, какой
будет рождающ аяся нация. Только так и можно смотреть, ибо в дейст­
вительности нац ия никогда не бывает «готовой», за ко нчен ной —в этом
ее отличие от других типов государства. Она всегда или созидается,
или распадается. Tertium non datur. Она либо приобретает привержен­
цев, либо тер яет их в зависимости от того, есть ли у нее в данный мо­
мент жизненное задание.
Было бы поэтому крайне поучительно проследить историю тех идей
и проектов, которые поочередно воспламеняли сообщества Западной
Европы. Мы увидели бы, что европейцы переживали эти стремления
*
Пример - гигантский и ясный, как лабораторный опыт - разыгрывается на на­
ших глазах: Англии предстоит показать, сумеет ли она удержать отдельные части
империи под своим суверенитетом при помощи убедительной программы совместной
деятельности.
148

не только в общественной жизни, но и в личной, в быту; увидели бы,
как «исправлялись» они или портились в зависимости от того, была ли
у них общая цель.
И еще одно могло бы выясниться в результате этого исследования.
В древнем мире возможность экспансии государства была фактически
ничем не ограничена: во-первых, потому, что группы людей не сопри­
касались тесно одна с другой; во-вторых, потому, что каждое «государ­
ство» состояло всего из одного племени или города. Поэтому воинствен­
ный народ —персы, македоняне, римляне —мог подчинить своему гос­
подству, «объединить» сколько угодно земель. Так ка к подлинного,
внутреннего, организованного единства не было, судьба народов зависе­
ла целиком от военных и административных способностей завоевателя.
На Западе процесс объединения нации неизбежно должен был проходить
через промежуточные стадии. Стоило бы серьезно задум ать ся над тем,
что в Европе оказалось невозможно образовать огромную империю на­
подобие империй Кира, Александра Македонского или Октавиана—
Августа.
Процесс образования европейских государств-наций всегда протекал
в таком ритме:
Пер ва я стадия: особый инстинкт Запада, побуждающий видеть госу­
дарство как слияние разных народов в единую политическую и духов­
ную общину, проникает в группы, близкие друг другу по месту, племе­
ни и язы ку —не потому, чтобы эта близость сама по себе была основой
нации, а потому, что различия между соседями вообще преодолеваются
легче.
s
Вторая стадия: период консолидации, в течение которого другие н а­
роды, вне нового государства, рассматриваются как чужие и более или
менее как враги. Процесс национального развития работает на «исклю­
чительность», стремится замкнуться в пределах одного государства;
короче говоря, это —период национ ализма. Но воспринимая соседей
политически, как чужаков и соперников, новое государство в действи­
тельности —экономически,
умственно,
духовно — живет
совместной
с ними жизнью. Национальные войны приводят к выравниванию техни­
ческих и духовных различий. «Исконные враги» становятся все более
похожими друг на друга. Мало-помалу появляется сознание, что враж­
дебные народы принадлежат к тому же миру, что и собственное госу­
дарство. Однако их еще по-прежнему считают чуждым и враждебным
элементом.
Третья стадия: государство упрочилось. Теперь перед ним встает
новая задача —объединение с народами, которые вчера еще были вра­
гами. Растет убеждение, что они родственны нам, по духу и практиче­
ски, и что вместе мы образуем одно национальное целое, противостоя­
щее другим, более далеким и чуждым группам. Таким образом созре­
вает новая национальная идея.
Поясню свою мысль примером. Обычно утверждают, что Испания,
как национальная идея, существовала уже во времена Сида Кампеадо-
ра (XI в.) , и, чтобы подкрепить это утверждение, добавляют, что
за несколько столетий до того святой Исидор говорил о «матери Испа­
нии». По-моему, такой взгляд грубо искажает историческую перспекти­
ву. Во времена Сида началось слияние Леона и Кастильи в одно госу­
дарство; оно и было национальной, политически действенной идеей
той эпохи. Слово «Испания» («Spania») было в то время лишь ученым,
литературным выражением; в крайнем случае —одной из плодотворных
политических идей, зароненных Римской Империей на почву Западной
Европы. «Испанцы» за время римского владычества привыкли считать
себя административной единицей Рима, диоцезой Империи. Но это гео-
графически-административное понятие было навязано извне, за ним
не было внутренней силы, устремления в будущее.
149

Как бы ни пытались приписать этой идее действенную силу уже в
XI веке, надо признать, что она никогда не достигала той определен­
ности, какой идея Эллады достигла уже в IV веке до P. X. Однако Эл­
лада никогда не была подлинной национальной идеей. Подлинное исто­
рическое соотношение можно выразить так: «Эллада» была для греков
IV века, «Испания» —для «испанцев» XI и даже XIV века тем же,
чем «Европа» дл я «европейцев» X IX века.
Как видим, задачи и попытки национального объединения следуют
во времени, подобно звукам в мелодии. Вчерашнее простое тяготение мо­
жет завтра стать вспышкой оформленных национальных чаяний. И мож­
но не сомневаться, что эта вспыш ка неизбежно угаснет.
Сейчас для европейцев приходит время, когда Европа может стать
национальной идеей. Вера в это будущее гораздо менее утопична, чем
предсказания XI века о единстве Испании или Франции. Чем тверже
будет «Национальное Государство Запада» отстаивать свою подлинную
сущность, тем вернее оно превратится в огромное государство-конти ­
нент.
9
Когда государства-нации Запада стали обретать свои теперешние
границы, позади них, подобно экрану или фону, начал обрисовываться
силуэт «Европы». Уже со времен Ренессанса европейские нации живут
и движутся на этом фоне; сами его создают, и незаметно для себя на­
чинают остывать от былого воинственного задора. Франция, Англия,
Испания, Италия, Германия сражаются друг с другом, составляют лиги
и союзы и разрывают их лишь для того, чтобы заключить их снова,
в ином составе. Но все это —как война, так и мир —совместная жизнь
равных с равными, какой не могло быть между Римом, с одной сторо­
ны, и кельто -иберами, галлами, бриттами и германцами —с другой.
Историки обычно выдвигают на первый пл ан конфликты, войны, вооб­
ще «политику»; так, якобы, подготовляется почва для будущих всходов
единства. В действительности когда на одном поле разыгрывается бит­
ва, на сотнях других «враги» мирно торгуют, обмениваются идеями,
видами искусства, священными предметами. Битва гремит, так сказать,
на авансцене, а позади* за занавесом, идет мирное сотрудничество,
которое тесно сплетает судьбы враждующих народов. С каждым новым
поколением духовная близость и сходство увеличиваются. Говоря точнее
и осторожнее: души французов, англичан и испанцев были, есть и бу­
дут сколь угодно различны; но у них одна и та же структура, и сверх
того —они все более сближаются. Религия, наука, право, искусство,
принципы —социальные и этические —становятся все более общим
достоянием. А ведь именно этими духовными ценностями люди и живут.
Стало быть, однородность еще больше, чем если бы все души были оди­
наковы.
Если бы мы подытожили наш духовный багаж —верования и нор­
мы, желания и мнения,—то оказалось бы, что большая часть их обя­
зана своим происхождением не своему отечеству, но общеевропейскому
фонду. В каждом из нас европеец значительно преобладает над немцем,
испанцем, французом. Если бы мы попытались жить только тем, что в
нас есть «своего», «национального», если бы мы, например, захотели ли­
шить среднего француза или немца всех тех привычек, мыслей, чувств,
слов, которые он заимствовал от других народов, мы были бы пораже­
ны, ибо оказалось бы, что это просто невозможно: четыре пятых наше­
го внутреннего богатства —общеевропейское достояние.
Мы, населяющие эту часть планеты, должны наконец выполнить то
задание, заключенное в слове Е вр оп а, к которому нас обязывает исто­
рия последних четырех столетий. Этому препятствует только предрассу­
док старых «наций», идея нации, связанной своим прошлым. Нам пред­
150

стоит показать, что европейцы происходят не от жены Лота и не со­
бираются делать историю, глядя назад, в прошлое. Пример Рима и
античного человека должен послужить нам предостережением: опреде­
ленному типу людей очень трудно расстаться с идеей государства,
ими усвоенной. К счастью, идея «государства-нации», которую евро­
пеец сознательно или бессознательно принес в мир, вовсе не совпа­
дает с той схоластической идеей, которую проповедовали ему фило­
логи.
Итак, резюмирую мой основной тезис. Наш мир пер еживает сейчас
тяжкий моральный кризис, самый яркий симптом которого —небывалое
восстание масс, а причина —моральное разложение Европы. Причины
разложения Европы сложны; одна из важнейших —утрата былой влас­
ти над самой собой и над всем миром. Сейчас Европа не чувствует
себя вождем, остальной мир не чувствует себя ведомым. Бы лая власть
исчезает.
Нет больше и «полноты времен», ибо она предполагает ясное, пред­
определенное, недвусмысленное будущее, какое видел перед собою
XIX век. Тогда люди были уверены в завтрашнем дне. Сегодня гори­
зонт непрогляден, за ним скрывается неведомое, ибо никто не знает,
кто будет править завтра, как будет распределена власть на земле.
«Кто», то есть —какой народ или какая группа народов, тем самым ка­
кой этнический тип, твхМ самым —какая идеология, какая система цен­
ностей, норм, жизненных импульсов?..
Никто не знает, к какому центру будет тяготеть наша жизнь в
ближайшем будущем; и потому в наши дни она стала до неприличия
временной. Все, что происходит сейчас в общественной и частной ж и з­
ни, вплоть до самого глубинного, личного (кроме, и то частично , нау ­
ки) —несерьезно и непостоянно. Сейчас нельзя верить тому, что гово­
рят, проповедуют, выставляют, расхваливают; все это так же быстро
исчезает, как и появляется; все —начиная от мании спорта (я имею и
виду манию, не самый спорт) до политического насилия, от «нового
искусства» до солнечных ванн на нелепых модных пляжах. У этих яв­
лений нет корней, это пустые выдумки в худшем смысле слова, то есть
причуды и капризы. Это не творчество, которое всегда вытекает из глу­
бинной сущности жизни; это не вызвано внутренним импульсом, под­
линной необходимостью. Одним словом, все это фальшь. Новый стиль
жизни на словах проповедует искренность, на деле лжет. Правда толь­
ко в такой жизни, в которой все вызвано подлинной, неотвратимой не­
обходимостью. Сейчас ни один из политиков не ощущает, что его поли­
тика необходима. Чем экстравагантнее его поза, чем легкомысленнее
его политика, тем менее она оправдана исторической необходимостью.
Только жизнь, укорененная в глубине, в почве, слагается из неизбеж­
ных событий, только она ощущает свои действия, как непреложную не­
обходимость. Все остальное, все, что мы произвольно можем сделать
или не сделать, или сделать по-иному, лишь фальсификация подлинной
жизни.
Наша жизнь —плод междуцарствия, вакуума между двумя истори­
ческими эпохами мирового господства: той, что была, и той, что придет.
Она по самой сути своей временна. Мужчины не знают, каким идеалам
они служат; женщины —каких мужчин они предпочитают.
Европейцы не умеют жить без' великого общего дела. Если его нет,
они опускаются, опошляются, душа их расшатана. Сейчас началось
именно это. Государственные образования, которые до сих пор называ­
ются нациями, достигли наивысшего развития сто лет тому назад.
Они дали все, что могли, и теперь им остается лишь перейти в новую,
высшую стадию. Они уж е только прошлое, облепившее Европу; они
связывают и обременяют ее. Наделенные большей свободой, чем когда-
либо, мы чувствуем, что внутри наших наций нечем дышать, как в
151

тюрьме. Нации были раньше широким, открытым простором, стали —
душными захолустьями. В будущей европейской «сверхнации», которая
рисуется нашим глазам, историческое многообразие Запада не может и
не смеет исчезнуть. Античное государство уничтожало различия между
отдельными народами, или обезвреживало их, или, в лучшем случае,
сохраняло их в мумифицированном виде; но национальная идея с ее
динамикой требует сохранить то многообразие, которое всегда было х а­
рактерным для жизни Запада.
Весь мир чувствует, к ак необходимы новые основы жизни. Некото­
рые —как всегда бывает в подобных кризисах —пытаются спасти по ­
ложение, искусственно оживляя те самые, изжитые, принципы, которые
привели к кризису. Именно этим объясняю тся вспышки «национализма»
в последние годы. Повторяю, всегда так бывало: последняя вспышка —
самая яркая, последний вздох —самый глубокий. Прежде чем исчез­
нуть, и военные, и экономические границы становятся особенно чувст­
вительными.
Но все эти «национализмы» лишь тупики. Все попытки пробить с их
помощью путь в будущее тщетны, ибо тупик никуда не ведет. Нацио­
нализм всегда противоположен тем силам, которые творят государство:
он стремится ограничить, исключить , тогда как они включают, прием­
лют. В эпохи укрепления, консолидации государства национализм не­
сомненно имеет положительную ценность и стоит на высоком уровне.
Но сейчас в Европе укреплять больше нечего, все и так слишком
укреплено, и национализм лишь мания, предлог, чтобы увильнуть
от своего долга— от нового творчества, нового, великого дела. Прими­
тивность методов, которыми национализм оперирует, и тип людей, кото­
рых он вдохновляет, слишком ясно показывают, что он прямо противо­
положен подлинному историческому творчеству.
Только решение создать из народов Европы новую великую сверх­
нацию могло бы возродить Европу. Она снова обрела бы веру в себя,
ее пульс оживился бы, она взяла бы себя в руки, собралась бы.
Но положение гораздо опаснее, чем думают. Годы уходят, и евро­
пеец может привыкнуть к тому сниженному тонусу жизни, какой сей­
час установился, он разучится править, прежде всего —управлять
самим собой. Если это случится, его достоинства и способности скоро
исчезнут. К ак и всегда бывает при образовании нации, единству Евро­
пы противятся консервативные классы. Это может кончиться их ги­
белью; ибо к главной опасности —что Европа окончательно потеряет
свою духовную силу и свою историческую энергию —присоединяется
другая, более конкретная и грозная. Когда коммунизм победил в Рос­
сии, многие думали, что красный поток зальет Европу. Я так не думал.
Наоборот, я писал в те годы, что для европейца, который все свои уси­
лия и всю свою веру поставил на карту индивидуальности, русский
коммунизм неприемлем. Прошло время, и те, кто тогда опасался, успо­
коились —успокоились, когда следовало бы обеспокоиться. Именно
теперь коммунизм мог бы победно распространиться по Европе.
Я по-прежнему считаю, что коммунизм по-русски не интересует,
не привлекает европейцев, не сулит им завидного будущего —и вовсе
не в силу тех причин, которые обычно приводят его апостолы, упорные,
твердолобые, глухие и далекие от истины, как все апостолы на свете.
Европейский буржуа и без коммунизма знает, что дни человека, кото­
рый живет без труда и забот благодаря своей ренте и завещает ее сы­
новьям, сочтены. Ни это, ни тем более страх предохраняют Европу
от «русской веры». Произвольные предположения, на которых двадцать
лет тому назад Сорель обосновал свою «Тактику насилия», нам каж ут­
ся сейчас смешными. Буржуа вовсе не трус, как думал Сорель; наобо­
рот, сейчас он гораздо больше склонен к насилию, чем рабочий. Все
знают, что большевизм победил в России потому, что там не было бур­
152

жуа *. Фашизм, движение мелкобуржуазное, оказался гораздо более
воинственным, чем все рабочие движения. Вовсе не это препятствует
европейцу броситься в объятия коммунизма, но гораздо более простая
и основательная причина: он не думает, чтобы в коммунистическом об­
ществе жилось счастливей.
И тем не менее, повторяю, мне кажется вполне возможным, что в
ближайш ие годы Европа будет очарована большевизмом. Не из-за него
—
несмотря на него.
Представим себе, что «пятилетки», которые с геркулесовыми усилия­
ми проводит советское правительство, оправдают ожидания, и экономи­
ческое положение России не только восстановится, но и улучшится.
Каково бы ни было содержание большевизма, это, во всяком случае, ги­
гантский эксперимент. Люди решительно взялись за проведение гигант­
ского плана реформ и во имя своей веры подчинили себя суровой дис­
циплине. Если судьба, неумолимая и холодная к человеческому вооду­
шевлению, не допустит полного крушени я этого опыта, если она хоть
немного даст ему свободы действия, большевизм неизбежно поднимется
над Европой, как новое сияющее светило. Если Европа тем временем
останется в таком же жалком состоянии, как в последние годы, если
нервы ее и мускулы будут расслабленными от недостатка дисциплины,
если у нее не будет жизненного плана, как сможет она уберечься
от торжествующего коммунизма? Можно ли надеяться, что европеец,
не имея собственного плана или знамени, сможет успешно сопротив­
ляться призыву к новой цели и не загореться им? Ради того, чтобы по­
служить идее, вносящей смысл в его пустую жизнь, он может подавить
свои возражения против коммунизма и даст увлечь себя, если не само­
му учению, то по крайней мере его воодушевлению, экстазу.
Преобразование Европы в единое государство-континент, по-моему,
единственное, что могло бы уравновесить победоносные «пятилетки» .
Политики и экономисты уверяют нас, что у этой победы мало ш ан­
сов на осуществление. Но было бы слишком унизительно, если бы
антикоммунизм видел свое спасение лишь в материальных затруднениях
противника. Ведь круш ение коммунизма тогда равносильно общему
крушению. У коммунизма своеобразный моральный кодекс; тем не ме­
нее это все же кодекс. Не достойнее ли и полезнее противопоставить
морали коммунизма новую западную мораль, призыв к новой жизненной
программе?
XV Мы подходим к самой проблеме
Проблема в том, что Европа осталась без морали. Человек массы
отбросил устаревшие заповеди не с тем, чтобы заменить их новыми,
лучшими; нет, суть его жизненных правил в том, чтобы жить, не под­
чиняясь заповедям. Не верьте молодежи, когда она говорит о какой-то
«новой морали». Сейчас во всей Европе не найдется людей «нового
этоса», признающих какие-либо заповеди. Те, что говорят о «новой мо­
рали» , просто хотят сделать что-нибудь безнравственное и подыскивают,
как бы поудобней протащить контрабанду.
Поэтому наивно упрекать современного человека в отсутствии мо­
рального кодекса: этот упрек оставил бы его равнодушным или, может
быть, даже польстил бы ему. Безнравственность стоит очень дешево,
и каждый щеголяет ею.
Если оставить в стороне, как мы делали до сих пор, тех, кого мож­
но считать пережитком прошлого,— христиан, идеалистов, старых либе­
ралов,—то
среди представителей нашей эпохи не найдется ни одной
группы, которая бы не присваивала себе все права и не отрицала обя­
*
Этого одного достато чно, чтобы убедитьс я р аз и на вс егда , что м ар ксиз м и
большевизм - разные исторические явления, у которых нет почти ничего общего.
153

занностей. Безразлично, называют ли себя люди революционерами или
реакционерами; к ак только доходит до дела, они решительно отвергают
обязанности и чувствуют себя, без всяких к тому оправданий, облада­
телями неограниченных прав. Чем бы они ни были воодушевлены,
за какое бы дело ни взялись — результат один и тот же: под любым
предлогом они отказываются подчиняться. Человек, играющий реак­
ционера, будет утверждать, что спасение государства и нации освобож­
дает его от всяких норм и запретов и дает ему право истреблять ближ­
них, в особенности выдающихся личностей. Точно так же ведет себя и
«революционер». Когда он распинается за трудящихся, за угнетенных,
за социальную справедливость, это лишь маска, предлог, чтобы избавить­
ся от всех обязанностей —вежливости, правдивости, уважения к стар­
шим и высшим. Люди подчас вступают в рабочие организации лишь
затем, чтобы по праву презирать духовные ценности. Мы видим, как
диктатуры заигрывают с людьми массы и льстят им, попирая все, что
выше среднего уровня.
Бегство от обязанностей частично объясняет смехотворное, но по­
стыдное явление: наша эпоха защищает молодежь «как таковую». Быть
может, это самое нелепое и уродливое порождение времени. Взрослые
люди называют себя молодыми, так как они слышали, что у молодежи
больше прав, чем обязанностей; что она может отложить выполнение
обязанностей на неопределенное время, когда «созреет». Молодежь,
как таковую, всегда считали свободной от обязанности делать что-то
серьезное, она всегда ж ила в кредит. Это неписаное право, полуирони­
ческое, полуласковое, снисходительно предоставляли ей зрелые люди.
Но сейчас поразительно то, что это право она приняла всерьез, чтобы
вслед за ним требовать себе и остальные права, подобающие только
тем, кто что-то совершил и создал.
Дело дошло до невероятного: молодость стала предметом спекул я­
ции, шантажа . Мы действительно живем в эпоху всеобщего ш антажа,
который принимает две взаимно дополняющие формы: шантаж угрозы
или насилия и ш антаж насмешки и глумления. Оба преследуют одну и
ту же цель —чтобы посредственность, человек толпы мог чувствовать
себя свободным от всякого подчинения высшему.
Поэтому не следует идеализировать нынешний кризис, изображая
его как борьбу между двумя кодексами морали или между двумя ци­
вилизациями, упадочной и нарождающейся. Человек массы просто обхо­
дится без морали, ибо всякая мораль в основе своей —чувство подчи­
ненности чему-то, сознание служения и долга. Может быть, слово
«просто» здесь неуместно. Освободиться от морали не так-то просто.
Того, что обозначается словом «аморальный» , в действительности не су­
ществует. Кто отвергает все нормы, тот неминуемо отрицает и самую
мораль, идет против нее; это уже не аморально, а антиморально,
не безнравственно, а тгрогавонравственно. Это отрицательная, негативная
мораль, занявшая место истинной, положительной.
Почему же поверили в аморальность жизни? Без сомнения, только
потому, что вся современная культура и цивилизация приводят к это­
му убеждению. Европа пожинает ядовитые плоды своего духовного
перерождения. Она слепо приняла культуру поверхностно блестящую,
но не имеющую корней.
Эта книга —попытка набросать портрет европейского человека опре­
деленного типа, главным образом —в его отношении к той самой циви­
лизации, которая его породила. Необходимо это потому, что этот тип —
не представитель какой-то новой цивилизации, борющейся с предшест­
вующей; он знаменует собою голое отрицание, за которым кроется
паразитизм. Человек массы живет за счет того, что он отрицает, а дру­
гие создавали и копили. Поэтому не надо смешивать его «психограмму»
с главной проблемой -- каковы коренные недостатки современной евро­
154

пейской культуры? Ибо очевидно, что в конечном счете тип человека ,
господствующий в каш и дни, порожден именно ими.
Но эта проблема выходит за рамки нашей книги. Пришлось бы раз­
вернуть во всей полноте ту доктрину человеческого существования,
которая здесь вплетена как побочный мотив, едва намечена, чуть слыш­
на. Быть может, скоро мы будем о ней кричать.
Хосе Ортега-и -Гассет и его
«Восстание масс»
П. П. ГАЙДЕНКО
Есть мыслители, склонные рассматривать вставшие перед ними воп­
росы с точки зрения вечности. И хотя вопросы эти ставит перед ними
их век, они ищут на них ответ, удаляясь от непосредственной злобы
дня, насколько это вообще возможно для человека. Они апеллируют
не к чувствам, а к разуму, а потому требуют от себя бесстрастия, спо­
койной объективности. Именно им, как правило, суждено в течение
многих веков определять представления мыслящих людей о мире, чело­
веке, познании. Таковы Платон, Аристотель, Фома Аквинский, Декарт,
Кант.
Подобно
горным вершинам, встающим на горизонте в яс­
ный день, они исчезают из глаз, заволакиваются облаками в ненастную
погоду и тучами —во время бури. Но всякий раз, как всходит солнце,
мы снова видим их там ж е —на горизонте.
Но есть и другие, кому дано чутко улавливать и остро выражать
тревоги и надежды своего века, своего поколения , перемены в настрое­
ниях, тревоги, беспокойство современников. Страстные и темперамент­
ные, наделенные даром художественного слова, они умеют сказать
о том, что волнует всех, и становятся общественными медиумами: лег­
ко улавливая атмосферные движения, они, подобно животным и птицам
перед землетрясением, предупреждают о них. Иногда они сами вовле­
каются в движение общественного вихря и становятся его «буревестни­
ками»: для глубокого осмысления происходящего им не хватает бес­
страстия. В X V III веке к таким мыслителям принадлежал Руссо,
в XIX —Ницше, в XX —Ортега-и -Гассет.
Испанский философ и писатель-публицист Хосе Ортега-и -Гассет
родился в Мадриде в 1883 году. Окончив в 1902 году Мадридский ун и­
верситет, он в течение нескольких лет изучал философию в Герма­
нии —в университетах Лейпцига, Берлина и Марбурга. Марбург в на­
чале века был одним из философских центров Германии —там препо­
давали Г. Коген и П. Наторп, ведущие представители неокантианства,
оказавшие сильное влияние на молодого Ортегу.
Однако проблемы теории познания и философии науки, занимавшие
центральное место в марбургской школе неокантианства, волновали
молодого испанца меньше, чем проблемы человека, истории, культуры.
Выросший в стране, где основной формой духовной жизни на протяже­
нии XIX века были художественная литература и публицистика —
в этом отношении Испания прошлого столетия имела много общего
с Россией,—Ортега, литературно одаренный и романтически настроен­
155

ный, был увлечен философией жизни, которая в то время как раз
переживала пору своего расцвета. Ницше, Дильтей, Бергсон —самые
яркие представители философии жизни, и все они оставили глубокий
след в сознании испанского философа, определив к ак круг его интере­
сов, так и подход к исследованию предмета. Наиболее серьезное в л и я­
ние на Ортегу оказал, пожалуй, Дильтей. Вслед за ним Ортега сделал
историю культуры центральной темой своих исследований. Неокантиан­
ская прививка уберегла его от тех крайних форм философии жизни,
в которых жизнь и разум предстают как взаимоисключающие антипо­
ды,—вспомним, например, JI. Клагеса с его программной работой «Дух
как противник души» (1929—1932), тома которой выходили в свет п а ­
раллельно с «Восстанием масс» Ортеги, появившимся в 1930 году.
С 1910 по 1936 год Ортега —профессор метафизики в Мадридском
университете. Он сразу оказывается в резкой оппозиции как по отноше­
нию к духу традиционного академизма, еще царившего в испанских
университетах, так и по отношению к той форме правления —консти ­
туционной монархии, которая стремилась сохранить крупное землевла­
дение, опираясь на еще влиятельную в Испании католическую цер­
ковь \ Либерально настроенному Ортеге оказались созвучны умо­
настроения так называемого «Поколения 1898 года» —радикальной
группы интеллигенции, выступавшей против монархии и клерикализ­
ма 2. К этой группе принадлежал и философ М. Унамуно, старший со­
временник Ортеги, непримиримый противник академической «ученой»
философии, еще сохранявшей на себе следы средневековой схоластики,
дожившей в Испании до конца X V III века. Традиционному типу уче-
ного-философа, который, по словам Унамуно, «считает волосы на хвосте
Сфинкса, вместо того чтобы взглянуть ему в глаза», Унамуно противо­
поставлял поэтически-гениальный способ философствования, опирающийся
на лирическое вдохновение и непосредственное, интуитивное постижение
бытия. Надо думать, что увлечение Ортеги интуитивизмом философии
жизни было подготовлено чтением произведений талантливого испанско­
го художника: еще в 1897 году Унамуно высказал мысль, ставшую клю­
чевой и для Ортеги: «Субъект и высший объект философии —это кон ­
кретный человек из плоти и крови» 3. Экзистенциальный характер
философствования роднит Унамуно и Ортегу с такими мыслителями
XX века, как Г. Марсель, А. Камю, К. Ясперс, Л. Шестов, Ж. -П . Сартр,
большинство из которых тоже выступали с критикой традиционного
христианства и занимали леволиберальную или даже леворадикальную
политическую позицию.
Солидаризируясь с Унамуно в критике традиционного испанского
общества и традиционной академической философии, Ортега, однако,
не во всем разделял взгляды своего соотечественника. Ему претила тяга
к «причудливому», которую Унамуно унаследовал от романтизма, так же
как и противопоставление «священного безумия» — этой новой веры
Дон Кихота — «разуму мира сего», ко торым живет, по Унамуно, совре­
1 Вот что писал в этой связи Ортега в 1921 году: «Монархия и церковь всегда
думали только о самих себе. Когда сердце испанской монархии и испанской церк­
ви, этих двух чужестранцев в нашей стране, болело о судьбе народа? Насколько
я знаю, никогда. Напротив: монархия и церковь всегда пытались навязать народу
свои собс тве нные судьбы в кач е стве истинно национа льных ». (Ortega у Gas ­
set J. Aufbau und Zerfall Spaniens. In : Ortega у Gasset J. Gesammelte Werke,
Bd. II . S tuttgart, 1955, S. 29). Противник монархического правления, Ортега был од­
ним из основателей «Союза защиты республики» и в 1931 г. участвовал в свержении
монархии, никак не предполагая, что последовавший за этим ураган общественных
событий заставит его спустя всего 5 лет покинуть родину и эмигрировать в Южную
Амер ику.
2 Об этом см. подробнее: Зыкова А. Б. Учение о человеке в философии X. Орте-
ги-и-Г ассета. М., 1972, с. 5 —15.
3 Unamuno М. de. Ensayos. Madrid, 1958, t. И, p. 729-730.
156

менный европейский человек, и не только человек науки, но и человек
традиционной католической веры 4.
Парадоксам и капризам ассоциаций, затейливой темноте философ­
ского стиля У намуно Ортега противопоставляет трезвость мысли и
ясность классически завершенной формы. И хотя это тоже форма скорее
художественная, чем систематически -научная, однако она тяготеет не
к романтическому изыску, а к классической прозрачности. « Важнейшая
миссия интеллектуала состоит прежде всего в том, чтобы иметь четко
очерченное и ясное учение, которое по возможности должно быть сфор­
мулировано в точных и понятных тезисах»,—писал Ортега в некрологе
Унамуно в аргентинской газете «La Nacion» 4 января 1937 год а5.
Читая лекции в университете, выступая со статьями в газетах и жур­
налах, публикуя одну за другой большие философские работы, Ортега
стремился прежде всего к тому, чтобы приобщить образованную Испа­
нию к современной европейской философии, прежде всего философии
немецкой, наиболее ему близкой. Преодолеть духовную изоляцию —это,
до замыслу Ортеги, важнейший шаг на пути преодоления изоляции эко­
номической и политической, на пути обновления и модернизации испан­
ского общества. А это, в свою очередь,—важное звено в деле создания
единой и сильной Европы —цель, выше которой, согласно Ортеге, нет
и не может быть для современных европейцев. Создание Соединенных
Штатов Европы —вот центральная тема эссе Ортеги «Восстание масс».
Ей он посвятил много места и в остальных своих сочинениях.
Стремясь познакомить испанцев с важнейшими достижениями евро­
пейской философии, Ортега в 1911 году пишет исследования о Фрейде
и Воррингере, в 1913 году —о Гуссерле (сразу же после выхода в свет
работы Гуссерля «Идеи к чистой феноменологии и феноменологической
философии», о которой 3 года спустя написал свой труд «Явление
и смысл» русский философ Г. Ш пет), в 1917 году —о М. Шелере.
По инициативе Ортеги в 1923 году был переведен на испанский язык
« Закат Европы» О. Шпенглера, в 1927 году — «Философия истории» Геге­
ля, в 1929 году — «Логические исследования» Гуссерля, в 1930 году —со ­
чинения Брентано и Хейзинги.
По замыслу Ортеги, именно творчество ведущих представителей фило­
софии жизни, феноменологии, экзистенциализма представляет современ­
ную европейскую философию, именно оно должно стать предметом
освоения в Испании, чтобы ее интеллигенция могла встать на общеевро­
пейский уровень мышления. Ницше, Дильтей, Бергсон, Гуссерль, Шелер,
Хайдеггер, Шпенглер —вот имена тех, к кому в первую очередь обра­
щается сам Ортега, с чьими произведениями он знакомит и своих слуша­
телей, и своих читателей. Именно на фоне этого типа мыслителей мы
только и можем понять философское учение самого Ортеги.
Центральным понятием, составляющим фундамент всего построения
Ортеги, является «жизнь». Это понятие очень многозначно, но такая
многозначность как раз и нужна для нашего философа: она позволяет
вводить в рассуждение всякий раз гораздо больше художественно-эстети ­
ческих ассоциаций, чем это допускают более строгие понятия. Оно дает
широкий простор для художественной интуиции. Первое его значение
наиболее важно для Ортеги: жизнь есть непосредственное
пережи­
вание, в котором слиты воедино переживаемое содержание (предметно­
вещественная сторона) и переживающий субъект (мое Я, составляющее
индивидуальный центр переживаемого мира). Именно потому, что жизнь
всегда открыта для живущего, ибо она, собственно, и есть сам живущий,
4 Не случайно сочинения Унамуно —«Трагическое чувство жизни у людей и на­
родов» (1913) и «Агония христиа нс тва» (1928) были внесены рим ской церковью в
индекс запрещенных книг.
5 Ortega у Gasset J. Gesammelte Werke. Bd. V. Stuttgart, 1958, S. 263.
157

она постигается интуитивно, то есть понимается, в отличие от внешних
предметов, внешних вещей, явлений, процессов, которые об ъясняю тся
с помощью специальных инструментов —научных понятий, всегда полу­
чаемых опосредованно. В этом пункте Ортега всегда был учеником
и последователем В. Дильтея, чье различение понимания и объяснения,
знания непосредственно-интуитивного и опосредованно-дискурсивного,
гуманитарного и естественнонаучного составило один из краеугольных
камней ортегианского рациовитализма. Именно рациовитализмом назы­
вал испанский философ свое учение, и этот термин нуждается в спе­
циальном разъяснении.
«Витализм» — это и есть философия жизни; однако Ортега не хотел
бы, подобно Унамуно, определять жизнь через ее противоположность
разуму, напротив, он склонен найти их единство, но понять его по-иному,
чем предшествующая рационалистическая философия. В этом новом
единстве и сам разум следует осмыслить иначе. Но поскольку ключевым
понятием остается все-таки витализм, то нужно выявить важнейшие
аспекты понятия «жизнь».
Как и все направление философии жизни, Ортега выступает как кри­
тик традиционного европейского рационализма, и прежде всего карте­
зианства, стоящего у истоков новой философии, а вместе с тем и новой
науки. Рационализму XVII—XVIII веков и позитивизму XIX—XX веков
философия жизни противостоит наиболее радикально. Позитивизм и р а­
ционализм —это ее явн ы е противники, с которыми Дильтей, Бергсон,
Ортега полемизируют постоянно. Главную свою задачу Ортега видит
в том, чтобы показать несостоятельность противопоставления двух суб­
станций —протяженной и мыслящей, восходящего к Декарту и разби­
вающего мир на два различных региона —материальных вещ ей, с одной
стороны, и бесплотных, безжизненных, автономных «мыслящ их ве­
щей» —с другой. Я
— это
и есть «вещь мыслящая», и вся задача фило­
софа состоит в рассмотрении отношения субъекта к объекту, рассмотре­
нии возможности познания нематериальным субъектом материального
мира вещей. Именно такой подход, по мнению Ортеги, породил механи­
цизм как глобальную — философскую и естественнонаучную —картину
мира в XVII—XIX веках. Борьба между двумя направлениями, одно из
которых считало истинной реальностью мир вещей, материю, а другое —
мир мыслящих существ, т. е. духовную реальность, велась на протяже­
нии нового времени и, по убеждению Ортеги, не могла быть закончена
победой ни одной из сторон, ибо ни вещественная, ни духовная реаль­
ность подлинной действительностью не обладают. К ак мир материальных
вещей, так и мир «вещей мыслящих» суть, по словам испанского филосо­
фа, только конструкции нашего ума, отсюда несостоятельность как мате­
риализма, так и идеализма. Действительность настоящая есть нечто
третье, а именно жизнь. Жизнь дана нам изнутри, она переживается
нами и творится, она есть динамическая деятельность. Еще в 1914 году
Ортега предложил следующую формулу того, что он называл «жизнью»:
«Я есмь Я и мои обстоятельства» 6. Жизнь, следовательно, есть единство
моего Я и окружающих его вещей, предстающих в виде обстоятельств,
определяемых моими ситуациями, а не данных независимо от моего Я,
как сущие сами по себе, как «субстанции». «Жизнь,—пишет Ортега,—
не статична, она не есть нечто постоянное. Она есть сама себя пожираю­
щ ая деятельность» 7. В своей работе «История как система» Ортега
пишет, что его понимание бытия как жизни ближе всего к гераклитов-
скому «все течет» и противостоит элеатовской трактовке бытия как веч­
6 См. работу Ортеги «Медитации о Дон Кихоте». In: Gesammelte Werke, Bd. I,
Stuttgart, 1954, S. 89.
7 Ortega у Gasset J. Obras completas, v. III . Madrid, 1946, p. 553.
158

ного, неизменного , всегда себе равного Единого. «Пришло время, когда
семя, брошенное Гераклитом, приносит богатый урожай» 8.
Итак, жизнь —это вечное становление , вечное движение; все измен­
чивое, текучее, непрерывно меняющее форму —это живое; все прочное,
устойчивое, стабильное, равное себе — синоним мертвого. Жизнь не
только все время меняется, она, собственно, и есть сама эта смена.
Но это значит, что сущность жизни составляет в р е м я ; не случайно Орте­
ге оказался близок вывод, сделанный Хайдеггером в его работе «Бытие
и время»: бытие следует понимать в горизонте времени. Вот что пишет
по этому поводу Ортега в одной из своих программных работ — «Обра­
щаясь к Галилею»: «Жизнь есть время, как это показал нам Дильтей
и вновь показывает Хайдеггер, — и не во ображаемое космическое время
и тем самым воображаемое бесконечное время, а время ограниченное,
которое истекает и потому есть действительное —ибо необратимое —
время» 9.
Речь, таким образом, идет не о времени, с которым имеет дело физика
и астрономия, но и не о чисто субъективном, психологическом времени,
переживаемом индивидуальной человеческой душой: время, интересую­
щее Ортегу,—это история. К психологической трактовке времени ближе
всего оказывается Бергсон. «Поищем,—говорит он,—в
самой глубине
нас такой пункт, где мы чувствуем себя всего более внутри нашей соб­
ственной жизни. Мы погрузимся тогда в чистую длительность, в которой
безостановочно идущее прошлое беспрерывно увеличивается абсолютно
новым настоящим» 10. И само понятие жизни Бергсон трактует прежде
всего психологически, считая время, т. е. длительность, формой бытия
души. Главная задача Бергсона —отличить время от всего внешне-про-
странственного, показав невозможность разделить длительность на
дискретные моменты. Такой психологический аспект времени принимает
во внимание и Ортега, но он им не ограничивается: ему здесь ближе
точка зрения не психологически-биологическая, а деятельностно-истори­
ческая, которую защищал Дильтей, подчеркивая единство, сращенность
времени с содержанием, его наполняющим. «Когда мы оглядываемся на
прошлое,— писал Дильтей,— мы ведем себя пассивно; прошлое нельзя
изменить... Когда же мы обращаемся к будущему, мы находим себя
активными, свободными. Здесь наряду с категорией действительности,
которая открывается нам в настоящем, возникает категория возможно­
сти. Мы чувствуем себя обладателями бесконечных возможностей. Т ак
переживание времени во всех направлениях определяет содержание
нашей жизни» 11.
Предлагаемое Дильтеем определение имеет смысл только по отноше­
нию к тому времени, которое характеризует реальность человеческой
деятельности, — это время человека, поскольку он действует, ставит перед
собой цели и реализует их, т. е. предстает как человек исторический,
творец культуры. Не случайно, же Ортега, как мы помним, следуя Диль-
тею, определил жизнь как «единство Я и обстоятельств», имея в виду
то ситуационно-предметное поле, в котором развертывается жизненное
творчество. Именно творчество — ключевое определение жизни у Ортеги:
активизм, направленность в будущее, к реализации возможностей сбли­
жают Ортегу с ранним Хайдеггером (периода «Бытия и времени»),
с Ж. - П . Сартром, с Н. А. Бердяевым, чья работа «Смысл творчества»,
написанная в 1916 году, наметила основную тему, впоследствии разви­
вавшуюся этим русским философом.
«Ortega у Gasset J. Geschichte als System. Stuttgart, 1943, S. 53.
9 Ortega у Gasset J. Gessammelte Werke, Bd. Ill, S. 416.
10 Бергсон А. Творческая эволюция. М .-
СПб., 1914, с. 179.
11 Dilthey W. Gesammelte Schriften. Bd. VII . Leipzig und Berlin, 1927
S. 193-194.
159

Итак, жизнь —это время, понятое как история. «Речь идет о том,—
пишет Ортега,—чтобы сделать самые радикальные выводы из того на­
блюдения, что специфически-человеческая действительность — жизнь че ­
ловека —это реальность историческая. Это заставляет нас денатурализи-
ровать все понятия, относящиеся к человеческой жизни в чистой форме
ее проявления, и радикально историзировать их» 12. А что значит эта
радикальная историзация понятий? Согласно Ортеге, необходимо пока­
зать их изменчивость, историчность, зависимость от конкретной ситу а­
ции, прежде всего от эпохи, каждый раз задающей человечеству ценност­
ные точки отсчета, смысловые вехи, ка к бы систему координат, в которой
протекает человеческая жизнь; всякий раз это —особая драма. Крити­
куя идеалистически-спиритуалистическое и механистически-материали-
стическое понимание человека, Ортега замечает: согласно идеалистам,
человек есть его дух, согласно материалистам —его тело; в действитель­
ности же человек не есть ни то, ни другое: он есть специфически чело­
веч еска я драма13. Задача философа —показать, как разыгрывается эта
драма и как вместе с тем меняются система координат, ценностные
ориентиры человеческой жизни, которые, в сущности, и определяют
собой то, что мы называем «миром». На языке Ортеги «мир» —это то
же, что мировоззрение. А творцом мировоззрений является сам человек.
Именно поэтому главное определение человека —не homo sapiens, как
это полагали еще древние, а вслед за ними вся европейская двухтысяче­
летняя традиция, а скорее homo faber, «человек изготовляющий», как
его окрестил Франклин. Человек —это животное, изготовляющее ору­
дия —animal instrumentificum. Но неверно было бы толковать орудия
как материальные предметы в первую очередь: главное, что «изготов­
ляет» человек,—это
сам «мир». «В самом подлинном смысле слова
мир —это инструмент, создаваемый человеком, и это созидание есть то
же самое, что жизнь человека, его бытие. Человек рожден как созида­
тель мировоззрений» 14.
И вот тут мы можем объяснить, почему Ортега называет свое учение
рациовитализмом. Что означает для него разум, рацио и как он соотно­
сится с жизнью? Разум, согласно Ортеге, есть самоистолкование жизни,
создание «инструмента» , им я которому —мир, то есть творчество мир о­
воззрен ий. Не случайно Ортега именует разум витальным, жизненным;
в конечном счете витальный разум, пишет испанский философ, — это
сама жизнь. Витальный разум —это разум исторический: его функ­
ция — истолкование той драмы, в которой всегда живет человек, в кото ­
рую он «ввергнут», «заброшен», и такое истол ко вание есть одновременно
как достраивание ситуации, так и поиск выхода из нее. Поскольку мир
есть система убеждений, имеющая силу в данное время, то именно разум
как толкователь убеждений конструирует мир. Функция разума —не со-
созерцание и постижение сущ его , а конструирование того, чего еще нет:
он всегда есть устремленность в будущее, он имеет дело с возможным,
а не действительным. В этом видит Ортега саму суть перехода к «чело­
веку изобретающему» от «человека мыслящего» . По своему пафосу
философия Ортеги вполне созвучна преобладающему умонастроению
XX века —она футуристична 15. Наименее интересно для Ортеги то, что
12 Ortega у Gasset J. Gesammelte Werke, Bd. IV. Stuttgart, 1957.
S. 251-252.
13 «Драма - это не предмет, ко то рый прост о нал ичен... это и не вещь, нечто ст а­
тическое; драма протекает, свершается, это событие, которое с кем-то случается,
которое на стиг ае т геро я, когда оно происходит» (Ortega у Gasset J. Gesa m-
melte Werke, Bd. IV. S 408).
14 Ibid., S. 410-411 .
15 Особенно ярко этот пафос Ортеги выражен в его эссе «Дегуманизация искус­
ства».
160

уже бы ло; больше всего волнует его то, чего еще нет16. Вот слова,
которые можно было бы, пожалуй, поставить эпиграфом ко всему твор­
честву Ортеги: «Настоящее не заботит меня, потому что я уж е в нем
существую. Серьезная вещь —будущее. Почва настоящего, на которой
я стою,—это н аличн ая вещ ь, но почва, которой нет, почва непосредст­
венного будущего —это не вещь, скорее я должен ее изобрести, должен
ее себе придумать...» 17. Жизнь, таким образом, есть задача для человека-
творца, и не случайно главные герои в ортегианской исторической все­
ленной —это поэты и изобретатели в самом широком смысле слова: к поэ­
там можно, пожалуй, отнести и философов, а к изобретателям —ученых,
инженеров, политиков. Философ имеет дело с бытием, но бытие —это не
то, что есть, а то, что философом созидается, что возникает благодаря
интерпретации жизни-истории.
Неокантианская школа не прошла для Ортеги даром: именно там он
хорошо понял, насколько важную роль в науке нового времени играет
принцип конструирования. Естествоиспытатель со времен Галилея с по­
мощью математики и эксперимента конструирует свой предмет: если
физик эпохи Аристотеля, Августина, Дунса Скота, Фомы Аквината со­
зерцал природу и постигал ее формы, то начиная с Галилея, Декарта,
Ньютона он имеет дело с конструируемым объектом, на котором он изу­
чает, как «сделан, сконструирован» природный предмет и природный
процесс. В этом главное отличие новоевропейской механики от физики
античной и средневековой. И хотя Ортега вскоре оставил неокантианст­
во 18 и увлекся философией жизни, но сама структура науки нового
времени рассматривалась им сквозь призму теорий марбургской школы,
тем более что и Наторпу, и Кассиреру удалось многое верно схватить
в специфике экспериментально-математического естествознания .
Характерно, что идея конструирования реальности была универсали­
зирована Ортегой и перенесена из сферы естествознания в область самой
исторической реальности, практически —в учение о ценностях, которые,
согласно представлениям неокантианцев, не конструируются, не изобре­
таются, а представляют собой трансцендентную, высшую по отношению
к процессу истории реальность. Тут Ортега вступил на путь историцизма
Дильтея, для которого история есть единственная действительность, по
отношению к ней нет ничего трансцендентного.
Выше мы отмечали, что яв н ы м и противниками Ортеги, с которыми
полемизируют все представители философии жизни, являются позити­
визм, натурализм, естественнонаучный механицизм и примыкающий к
нему механистический материализм. Но не менее серьезными оппонен­
тами, хотя он об этом и не так часто говорит, являются для Ортеги все
те философы, которые признают наличие надысторической и надприрод-
ной реальности, т. е. метафизики и философы религиозной ориен­
тации. Сфера трансцендентного, вечного, того, что не течет и не м еня­
ется вместе с историей,—вот чего Ортега не признает, независимо от того,
как понимается эта сфера — как мир идей или Единое Платона и неопла­
16 Это не значит, что Ортега не занимается историей - как раз ею он занят
больше всего. Но це ль его пр и этом - предво схитить будущее, и не сл уч айно Ортега
отстраняется от Ранке и его школы, видевшей задачу историка прежде всего в точном
воспроизведении того, что на самом д еле б ы ло , не случайно в своей работе «Восста­
ние масс» он недоволен так называемыми «филологами», увлеченными эмпири­
ческим «подсчетом фа ктов» и не дающ им и воли свободной интер пр етации их.
17 Ortega у Gasset J. Gesammelte Werke, Bd. Ill, S. 473-474.
18 В 1924 году Ортега следующим образом оце нива л свою фил ософску ю эволю­
цию: «Десять лет жил я внутри кантовского круга идей; я дышал его атмосферой,
и он был одно временно и моим домом, и моей тюрьмой. Я очень сомневаюсь, чтобы
кому -нибудь удалось ясно осознать дух нашего вр ем ени, не пройдя этой школ ы.
В произведениях Канта скрыты важнейшие тайны современной эпохи, ее доброде­
тели и ее границы... С большим напряжением мне удалось вырваться из кантовской
тюрьмы и атмосферы ее влияния...» (Ortega у Gasset J. Gesammelte Werke,
Bd. II, Stuttgart, 1953, S. 414).
161

тоников, как личный бог христиан или как вечные ценности неокантиан­
цев. Для Ортеги нет надысторического Абсолюта: вечное для него —
синоним мертвого. Здесь он —ученик Ницше; он убежден, что Бог умер,
что люди теперь должны устраиваться без Бога.
Но не только в этом сказалось влияние Ницше на Ортегу: сама идея
конструирования предмета в естествознании нового времени у него
сомкнулась с перспективизмом Ницше, с трактовкой знания как инстру­
мента ж изни. Жизнь, по Ницше, есть единственная подлинная реаль­
ность, она есть мощь, активность , утверждающая самое себя; она «не
имеет иных ценностей, кроме степени власти —если мы предположим,
что сама жизнь есть воля к власти» 19. Истина, по Ницше, должна быть
понята исходя из жизни, «перспективистски», т. е. как проекция нашей
воли к власти, нашего интереса, как орудие жизни. Истина есть «тот
род заблуждения, без которого определенный род живых существ не мог
бы жить» 20.
Рациовитализм Ортеги гораздо ближе к Дильтею и раннему Хайдег­
геру, чем к Ницше,—уже хотя бы потому, что Ортега ставит акцент
на историчности жизни, тогда как для Ницше история есть лишь внеш­
нее изменение всегда себе равной жизни, что-то вроде зыби на морской
поверхности 21. Какой контраст составляет такой подход с ортегиаиским,
ищущим как раз постижения своеобразия исторических форм жизни
и именно тут усматривающим гл авную задачу философа! И тем не менее
инструментальная трактовка разума сближает Ортегу как с перспекти­
визмом Ницше, так и с инструментализмом Бергсона; только для Ортеги
разум выступает в роли творца мировоззрений, своего рода великих исто­
рических иллюзий, дающих человеческой жизни ее ориентиры и потому
придающей ей смысл. Философия должна, по мысли Ортеги, стать фило­
софией истории, или философией культуры, ибо ее задача —реконструи­
ровать «жизненные миры» прежних эпох с целью уяснения того, что
уже было, а, значит, не может быть ориентиром для будущего. В своих
сочинениях Ортега с большим художественным мастерством рисует исто­
рию мировоззрений, предшествующих нашей эпохе.
В средние века, показывает он, человек знал, что такое бытие: тако­
вым для него был Бог, и он обретал жизненную ориентацию в вере.
Начиная с эпохи Возрождения Бог постепенно утрачивал для человека
реальность: философы все чаще видели в нем продукт человеческого со­
знания, пока, наконец, в эпоху Просвещения это не стало общепринятой
точкой зрения. На место Бога в качестве подлинной реальности в
XVI—XVIII веках становится природа, а наука, ее исследующая, пре­
вращается в глазах большинства в носительницу истины о мире. Отсюда
пафос научного разума, столь характерный для XVII и XVIII веков.
Однако уже в конце XVIII века английский эмпиризм в лице Юма, а за
ним трансцендентальный идеализм в лице Канта обнаруживают субъек­
тивный характер научного знания. И хотя Юм ставит знание в зависи­
мость от структуры индивидуального сознания, а Кант —от структуры
сознания, общей для всего человеческого рода, тем не менее оба соглас­
ны в том, что наука не дает знания о самом бытии, а является пусть
и общезначимой, ка к думал Кант, но все же человеческой умственной
конструкцией. Вот почему Ортега говорит, что в кантовских произведе­
ниях скрыты важнейшие тайны современной эпохи. «Сегодня мы начи­
наем видеть, что физика —это умственная конструкция и ничего более.
Физики сами открыли просто символический, так сказать , семейный,
19НидшеФ.Воляквласти.Соч., т.9,СПб., 1910,с.55.
20Там же,с.229-230.
21 «Прошлое и настоящее,- писал Ницше,- это одно и то же, именно нечто, при
всем своем изм енении, типич ески одинако во е и, к а к постоянное повторение непр ехо­
дящ их типов , п р едс тав л яющ ие собой неподвиж ный образ неизменной ценности и веч­
но одинакового зна ч ения» (Ницше Ф. Соч., т. II , СПб., 1909, с. 99).
162

имманентный, внутричеловеческий характер своей науки. Физики не
приводят нас в контакт ни с какой трансценденцией (т. е. с бытием,
которое не зависит от нас, не сконструировано нами .— П . Г .) . . . Физиче­
ский мир выступает не как реальность, а как громадная машина, создан­
ная человеком... Она имеет одно значение — полезность» 22.
Здесь рациовитализм Ортеги в значительной мере сближается с кан­
товской и позитивистской интерпретацией науки, несколько, правда,
огрубляя и упрощая ее. Вывод Ортеги ясен: природа для наших совре­
менников перестала быть истинным бытием, а наука —знанием о бы­
тии, наука дает нам лишь практически-полезное, она стала производи­
тельной силой, т. е. средством для реализации определенных человече­
ских целей, а природа предстает как сырой материал для такой
реализации. Наука, согласно Ортеге, как и современная техника, есть
«средство для реал изации человеческого проекта. Но она не создает этот
проект» 23. Вот почему в стремлении обрести «проект», т. е. ориентиры
для жизни, нужно сегодня обратиться к истории: наша эпоха, как убеж­
ден Ортега, призвана осознать, наконец, что только историческая жизнь
есть единственная подлинная реальность, что именно она всегда была
первоисточником всех «проектов», ценностей, идеалов, что это она сама
конструировала то, что принимали за независимое от человека и челове­
чества бытие: космос —в античности, бога —в средние века, природу —в
новое время. На самом деле бытием явл яется только она сама.
Современное европейское человечество находится, по глубокому убеж­
дению Ортеги, в серьезном кризисе, подобного которому оно не знало
с XV века —эпохи, когда рождалась современная индустриальная циви­
лизация. Эту эпоху Ортега датирует 1400—1650 годами. В своих истори­
ческих исследованиях он нередко обращается именно к этому периоду,
считая его наиболее сложным и загадочным временем во всей истории
Европы; тот, кто не поймет по-настоящему XV век, не сможет осмыс­
лить того, что происходило и происходит в последующий период, вклю ­
чая и наше время.
Что же представляет собой исторический кризис? Кризис, пишет Орте­
га, наступает тогда, когда мир, или система убеждений прежних поколе­
ний, тер яет для нового поколения людей свою значимость, и человек
вдруг оказывается без мир а . «Человек больше не знает, что делать, потому
что он поистине больше не знает, что он должен думать о мире. Поэтому
изменение становится кризисом и принимает характер катастрофы» 2\
Размышлениям о кризисе, охватившем в начале нашего века Запад­
ную Европу, Ортега посвятил свое эссе «Восстание масс», по лучив­
шее огромную популярность и переведенное на многие европейские
языки. Американская газета «Atlantic Monthly» следующим образом оце­
нила значение этой работы испанского философа: «Чем для XV III века
был «Общественный договор» Руссо, а для X IX — «Капитал» Маркса,
тем же для XX века стало «Восстание масс» Ортеги» 23.
Журналисты, конечно , народ эмоциональный, склонность к некоторо­
му преувеличению —их профессиональная особенность. Однако то об­
стоятельство, что «Восстание масс» не утратило своей актуальности и
сегодня, в чем читатель , вероятно, уж е смог убедиться, свидетельствует
о серьезности поставленных Ортегой вопросов. Не забудем, что вопросы
эти были подняты в один из самых драматических периодов истории
XX века; прошло немногим более десятка лет после окончания первой
мировой войны и оставалось всего десять лет до второй — самой истре­
бительной и страшной из всех, какие знала новая история; за семь лет
22 Ortega у Gasset J. Toward a Philosophy of History. N. Y., 1941, p. 228-229.
23Ibid., p.119.
24 Ortega у Gasset J. Gesammelte Werke, Bd. Ill, S. 455.
25 Цит. no: Marias J. Jose Ortega у Gasset und die Idee der lebendigen Vernunft.
Stuttgart, 1952, S. 22.
163

до выхода книги Ортеги в Италии победил Муссолини; четыре года
спустя после ее выхода в Германии пришел к власти Гитлер. В России
1929 год —начало коллективизации, процесс не менее драматический
и судьбоносный для русской культуры, чем революция и гражданская
война. Трагические ноты, звучавшие в «Восстании масс», несомненно,
вполне понятны, тем более что, как справедливо отмечалось в западной
литературе, слова Ортеги нередко звучали пророчески.
Сегодня для нас «Восстание масс» представляет особый интерес. По­
скольку оздоровление и обновление нашего общества предполагает глу­
бокое осмысление нашей истории, устранение ее «белых пятен» и осо­
знание всего того, что произошло в нашей стране начиная с 1917 года,
то размышления такого философа и историка, каким был Ортега, посвя­
щенные социальной, культурной и духовной ситуации Европы первой
трети XX в., проливают дополнительный свет и на события в России.
Ибо хотя автор «Восстания масс» —и здесь, на мой взгляд, одна из
самых слабых сторон его книги —очень мало и поверхностно, а порой
и искаженно освещает русскую историю XX века, тем не менее в действи­
тельности при всем своеобразии нашей культуры и нашей исторической
судьбы она не может быть понята вне контекста общеевропейского
и мирового развития. И та картина европейского кризиса XX века, кото­
рую так ярко нарисовал Ортега, тоже должна быть принята нами во вни­
мание, когда мы размышляем сегодня о нашей будущей судьбе.
Итак, кризис европейской цивилизации получает у Ортеги определен­
ный диагноз: это —восстание масс. Сразу же возникает вопрос: что
такое массы и почему они восстали. Нель зя не заметить, что понятие
массы у Ортеги лишено четкой определенности. Ортега подчеркивает, что
масса не есть определенный класс. «Масса —это множество людей без
особых достоинств. Это совсем не то же самое, что рабочие, проле­
тариат. Масса —это средний, заурядный человек» 26. Его Ортега так и
называет — «человек-масса»,
противопоставляя ему человека-индиви-
дуальность, представляющего собой опять-таки не класс, не сословие,
а человеческий тип, имя которому —незаурядность, личность 27. Перед
нами—восходящее к романтизму Карлейля, Вагнера',
Ницше деление
людей на аристократов и толпу, на героев и посредственность, на выдаю­
щихся и «серых». Деление это предполагает, что лучшие, т. е. аристокра­
ты, могут принадлежать к любому из социальных слоев: но реже всего,
как утверждает Ортега, мы встретим их среди представителей родовой
аристократии. Именно потому, что наследственный аристократ получает
готовыми условия жизни, которых он не создавал, что он с детства обла­
дает богатством и привилегиями, недостаток усилий и напряжения рас­
слабляет и изнеживает его, и это неизбежно ведет родовую аристокра­
тию к вырождению. Ортега без обиняков говорит об одряхлении и даже
идиотизме старых дворянских родов, подчеркивая тем самым то основа­
н и е, по которому он делит людей на лучших и худших. Это основание —
требовательность к себе, следование долгу, а не склонностям , самодис­
циплина. «Избранный,—пишет Ортега,—вовсе не «важный», т. е. тот,
кто считает себя выше остальных, а человек, который к себе самому тре­
бовательней, чем к другим... Несомненно, самым глубоким и радикаль­
ным делением человечества на группы было бы различение их по двум
основным типам: на тех, кто строг и требователен к себе самому
(«подвижники»), берет на себя труд и долг, и тех, кто снисходителен
к себе, доволен собой, кто живет без усилий, не стараясь себя исправить
и улучшить, кто плывет по течению» 28.
26 Ортега-и -Гассет X. Во сстание масс. «Вопросы Философии». 1989, No 3,
с. 120.
27 Об этом см. Долгов К. М. Философия культуры и эстетика Хосе Ортеги-и-
Гассета. В кн.: «О современной буржуазной эстетике», вып. 3, М., 1972, с. 19-20.
28 «Вопросы фило софии», 1989, No 3, с. 121.
164

Приняв такое нравственно-этическое определение «избранности»,
Ортега тем самым указывает главную черту лучш их людей —их духов­
ное превосходство. Лучший —не тот, кто поступает, как ему заблагорас­
судится, для кого нет ничего выше собственного удовольствия и корысти,
а тот, кто руководствуется нормами, составляющими основу культуры.
«Там, где нет норм, там нет и культуры,— пишет Ортега. — Нет культу­
ры там, где нет начал гражданской законности и не к кому апеллировать.
Нет культуры там, где в решении споров игнорируются основные прин­
ципы разума... Кто в споре не старается держаться истины, не стремится
быть правдивым, тот умственный варвар. Именно таков человек массы,
когда ему приходится вести дискуссию, устную или письменную» 29
Золотые слова. Мы прекрасно знаем, что бывает, когда нет гр аж дан­
ской законности, когда в качестве аргумента в споре выступает сила.
С таким пониманием лучших людей как людей нравственных, как тех,
кто может называться свободным не потому, что ему все дозволен о,
а потому что он сам себе не дозволяет дурного, потому что он ориенти­
руется на высшие нормы, на правду, а не на голую силу,—нельзя не со­
гласиться. Ортега убежден, что подлинная демократия, предполагающая
добрую волю к совместной жизни, желание считаться со всеми осталь ­
ными, невозможна, если теряют свою силу «нормы культуры», или, как
мы бы сказали, нравственные нормы, в основе которых лежит требова­
ние к ограничению произвола, предъявляемое каждым человеком к само­
му себе — к себе прежде всего. Для нас сегодня это самая жгучая про­
блема, без реш ения которой нель зя построить свободное общество. Об
этом прекрасно сказал писатель Евгений Носов: «У нас ведь как: ежели
за воротник не хватают —уже и демократия. А на самом деле демокра­
тия —это не когда тебе что-то разрешают, а когда ты сам себе не раз­
решаешь. На том и должно все держаться: и человеческое общежитие,
и общее дело, и самоуправление. А это возможно, когда человек научится
укорачивать прежде всего себя, а не других. Наука нескорая!» 30
К сожалению, с легкой руки философов Просвещения —вспомним
Руссо —широко распространилось представление о том, что свобода —
это снятие всяких внешних ограничений и запретов, это возможность
делать все, что хочется. Но снятие внешних ограничений превращается
в полный произвол индивидуальных вожделений, если человек не знает
ограничений внутренних, не умеет и не хочет «укорачивать самого себя».
Господство ничем не связанных вожделений —это и есть одно из опре­
делений человека массы у Ортеги. (Обращаю внимание: одно из опреде­
лений, ибо есть и другое, о нем речь пойдет ниже.) Вот, по Ортеге, две
главные черты «худшего человека»: безудержный рост жизненных вож­
делений и принципиальная неблагодарность ко всему, что позволяет эти
вожделения удовлетворять. В этом смысле человек-масса, говорит Орте­
га, подобен избалованному ребенку: ведь действительно обе эти черты
характерны для психологии избалованных детей, для которых сегодня
высший рай —это «кайф». «Баловать —значит исполнять все желания,
приучить к мысли, что все позволено, что нет никаких запретов и ни­
каких обязанностей. Тот, с кем так обращались, не знает гр ан иц»31.
Именно из этого господства вожделений и неумения подчинить их выс­
шему началу в себе рождается та атмосфера насилия, культ силы в обще­
стве, которую Ортега считает важнейшим продуктом «восстания масс».
Как историк он хорошо знает, что насилие в самых разных формах
всегда сопровождало человеческую жизнь; как человек либеральной
ориентации и как радикальный противник феодализма и клерикализма
он считает, что «иногда насилие служило защите правды и справедли­
29Там же, с. 144.
30 Носов Е. Что мы перестраиваем? «Литературная газета» No 16 от 20 апреля
1988 г.
31 «Вопросы философии», 1989, No 3, с. 138.
165

вости, к нему прибегали тогда, когда все остальные средства были ис­
черпаны» 32. Тут, конечно, есть изрядная доля идеализации новоевро­
пейской истории: судя по контексту, Ортега имеет в виду историю двух
последних столетий. Мне думается, что насилие всегда в конечном счете
рождает насилие, и в зтом, быть может, один из важнейших уроков, ко­
торые преподал нам наш жестокий век.
Как либеральный демократ, Ортега резко осуждает идею насилия, как
она выступила, например, у французских синдикалистов с их лозунгом
«прямого действия». Провозглашение силы, насилия как принципа Орте­
га считает «Великой Хартией варварства»; именно этот принцип «силы
вместо права» грозит смести европейскую цивилизацию и явл яется
самым грозным симптомом кризиса Европы, ее политических и культур­
ных ф ор м33. В своей критике культа насилия Ортега верно указывает
на специфику тоталитарных режимов в XX веке: «Под маркой синдика­
лизма и фашизма,—пишет он,—в Европе впервые появляется тип чело­
века, который не считает нужным оправдывать свои претензии и поступ­
ки ни перед другими, ни даже перед самим собой; он просто показывает,
что решил любой ценой добиться цели. Вот это и есть то новое,
небывалое: право действовать без всяких на то прав. Тут я вижу самое
наглядное проявление нового поведения масс, причина же —в том, что они
решили захватить руководство обществом в свои руки, хотя руководить
им они и неспособны» 34.
Откуда же, однако, происходит это «омассовление» европейской ж из­
ни в XX веке, почему именно теперь массы вышли на арену мировой
истории? Почему, ка к выр аж ается сам Ортега, исчезли герои, а остался
только хор? 35 Ответ Ортеги здесь не вполне однозначен. С одной сторо­
ны, он указывает на бурный рост населения Европы, которое в течение
двенадцати столетий не превышало 180 миллионов, а за одно столетие —
с 1800 по 1914 год возросло до 460 миллионов. Девятнадцатый век произ­
вел такое количество «человеческого м атериала» , что он, «как поток, об­
рушился на поле истории, затопляя его »36. Чем объясняется такая
высокая плодовитость европейских наций? По убеждению Ортеги, двумя
главными причинами: наличием либеральной демократии, во-первых,
и техническими достижениями, создавшими материальное благополучие,
изобилие товаров в индустриально развитых странах, во-вторых. Оба эти
фактора Ортега приветствует и считает их высшим достижением всего
человеческого развития: «Либеральная демократия, снабженная творче­
ской техникой, представляет собою наивысшую из всех известных нам
форм общественной жизни» 37. Зто —кредо либерала XIX века. Но как
же тогда быть? Почему столь благоприятные факторы принесли такие
ядовитые плоды? Ведь восставшие массы угрожают тем самым учрежде­
ниям — демократическому правовому государству и современной нау ­
ке,—которым они обязаны своим появлением на свет. Как могло слу­
читься, что добрые семена дали такие дурные всходы?
Тут Ортега вынужден признать, что сам по себе рост населения —
свидетельство не слабости, но силы; к этому заключению его должно
32Там же, с. 145.
33 Сегодня в нашем общественном сознании стал популярным афоризм: «права
не дают, права берут». Мы должны, мне кажется, дать себе отчет, какой смысл мы
в кла дыв ае м в слово «берут». З ах ва ты ва ют? З абира ют силой? Но слово «право» - од­
ного корня с «правдой». Только правда имеет настоящую, а не мнимую силу; не сила
дает право, а пр аво , спра ведлив ость - ист очник подлинной силы.
34 «Вопросы фило софии», 1989, No 3, с. 144.
35 Тут трудно удержаться, чтобы не заметить, что именно хор в древнегреческой
трагедии был носителем высшей, как бы объективной правды: он выполнял ту
функцию, которую - да простит мне читатель такую аналогию - выполнял транс­
цендент ал ьный субъект немецкого ид еал из м а по отнош ению к и ндивидуальному
сознанию.
36 «Вопросы философии», 1989, No 3, с. 135.
37Там же,с. 136.
166

было побудить его собственное убеждение в том, что корнем историче­
ской реальности является жизненная сила, и только один упадок может
быть назван роковым —это убывание силы жизни; не забудем, что
Ортега —прежде всего виталист. Но если так, то выходит, не сам по
себе рост населения порождает «человека массы»? Выходит, причина
в другом? Тут мысль нашего философа направляется по новому руслу:
дело не в количест ве, а в качестве людей. Технические и экономические
достижения, создав общество изобилия, освободили массы людей от пр еж­
них жизненных трудностей, от ограничений, порождаемых нуждой и
тяжелым трудом, ограничений внешних, заменявших как бы те навыки
самоограничения, которые представителям привилегированного меньшин­
ства прививались воспитанием. Сейчас для большинства людей внешние
ограничения, по существу, сняты, а внутренние им обрести не удалось.
Стало быть, «омассовление» современного западного общества вызвано
не просто увеличением населения, а утратой прежней структуры жизни.
Мне думается, что те негативные явления, о которых пишет Ортега, вы­
званы прежде всего разрушением традиционных форм жизни, которые,
может быть, гораздо в большей степени, чем материальные трудности,
регулировали быт и сознание разных социальных слоев в доиндустриаль-
ном обществе. Старые нормы и обычаи, традиционные ценности, в том
числе и религиозные, оказались разрушенными, а новые, созданные про­
светительской идеологией и опиравшиеся прежде всего на науку, по
признанию самого Ортеги, заменить их не могли. Не случайно же испан­
ский философ пытался преодолеть сциентизм как ведущую идеологию
нового времени и показать, что подлинная реальность —это историче­
ская жизнь, поток непрерывного изменения, в котором герои истории —
изобретатели ценностей, гении в науке, искусстве, философии и поли­
тике —каждый раз создают новые ориентиры для заурядного боль­
шинства.
И вот тут мы обнаруживаем другое основание для деления людей
на массу и избранных, уже не нравственное, а эстетическое. Заурядность
противопоставляется гениальности, а гениальность понимается как вы де-
ленностъ из всех. «Человек массы,—пишет Ортега,— это
тот, кто
не ощущает в себе никакого особого дара или отличия от всех, хорошего
или дурного, кто чувствует, что он — «точь-в -точь как все остальные»,
и притом нисколько этим не огорчен, наоборот, счастлив чувствовать себя
таким же, как все» 38. Ч итая эти строки, нельзя не вспомнить Хайдеггера,
противопоставлявшего в «Бытии и времени» миру «man» подлинное
существование: не эта ли работа Хайдеггера навела Ортегу на размыш­
ления о природе массового общества?
Два разных основания для различения элиты и массы, на мой взгляд,
вступают между собой в противоречие. Ортеге не удается снять это
противоречие, даже специально подчеркивая, что гений —это тот, кто
служит высшему, чем он сам. Ибо существует форма служения высше­
му, имеющая значение для всех без исключения людей и доступная
всем —как более, так и менее одаренным: это следование нравствен­
ному закону,
предполагающему
признание самоценности каждого
человеческого существа, права каждого на существование и самопрояв-
ление. И не случайно современник Ортеги Романо Гвардини не без
внутренней ^олемики с испанским философом отменяет эстетический кри­
терий определения «человека массы», показывая, что всякий человек
достоин того, чтобы в нем уважали его лицо. Гвардини вскрывает корень
эстетической критики «массового человека»: он видит этот корень в
отождествлении личности как категории нравственной с гениальной ин­
дивидуальностью как категорией эстетической, отождествлении, восходя­
щем к эпохе Возрождения.
38 «Вопросы фило софии», 1989, No 3, с. 121.
167

Устранить неоднозначность понятий элиты и массы Ортеге мешает
недостаточная проясненность его понятия «нормы». Согласно Ортеге,
исторический «поток» сам постоянно творит, «изобретает» те нормы, ко­
торые для определенного периода становятся ориентирами человеческой
жизни. Нормы оказываются чем-то временным, преходящим, относитель­
ным, имеющим значение только для людей данной эп охи, и эту их отно­
сительность Ортега постоянно подчеркивает. К ак справедливо отмечает
Б. Гален, Ортега «не допускает никакой абсолютной нормы, которая
вносилась бы априори в качестве цели человеческого действия» 39. Не
надо бояться слова «априорный»: оно здесь как р аз обозначает то, что
не зависит ни от индивидуального, ни от группового субъективного про­
извола, а носит всеобщий, общечеловеческий характер. Это то, что
постигает homo sapiens, а не конструирует homo faber, точно так же,
как постигаются логические законы нашей мысли. Только надысториче-
ские нормы и логические законы гарантируют нас от исторического реля­
тивизма, от абсолютизации «гераклитовского потока».
Видя симптом кризиса европейской культуры во всеобщей дезориен­
тации, в отсутствии таких целей, которые могли бы объединить людей
и дать смысл их деятельности, Ортега искал спасения в философии,
последним достижением которой считал рациовитализм. Но, к сожалению ,
учение, признающее реальностью только непрерывное становление, р ож­
дающее смену мировоззренческих установок, все новых картин мира
(«миров»), есть скорее выражение общей растерянности, чем спасение
от нее. Ортега хотел бы подвигнуть европейское человечество на великие
свершения, увлечь его подлинно благородными и великими делами, но
он не сознавал, что в великие дела невозможно играть. А сознание тою,
что человеческая история —всего лиш ь смена более или менее устойчи­
вых иллюзий, изобретенных человеческим гением, скорее ро ждает скепти­
цизм, чем духовную энергию.
С большим талантом и мастерством Ортега выразил одно из распрост­
раненных убеждений нашего века, подготовленных веком предшествую­
щим: человек творит мир и самого себя, единственная подлинная реаль­
ность —это сам процесс исторического творчества: вне его и выше него
ничего нет. Отсюда непоколебимая вера Ортеги в превосходство преходя­
щего над непреходящим, возможного над действительным, будущего —
над настоящим и тем более прошлым, временного —над вечным, кото­
рое отождествляется со статичным и мертвым.
Сын католической Испании, Ортега по духу своему скорее протестант.
Он любит и ценит деятельность, творчество, труд,—не столько то, что
дано, даровано человеку, сколько то, что создано, добыто им. Отсюда и
его уважение к науке и технике, несмотря на то, что, как он сам убеж­
ден, наука не открывает нам истину: зато она творит невиданные прежде
богатства, делает доступной для нас всю планету, а главное —умножает
наше могущество, нашу витальную силу, давая при этом поприще для
гениальных изобретателей. Этим равнодушием к тому, что не сотворено
нами самими, мне кажется, можно объяснить поразительное для такого
большого историка, как Ортега, безразличие к традиции, даже враждеб­
ность к ней. Традиция —это прежде всего язык, на котором мы говорим,
это обычаи, усваиваемые нами почти бессознательно,— все это те богат­
ства, которые, если можно так выразиться, даруются нам, подобно тому,
как даруется человечеству воздух, вода, лес, море. Кстати, и этих даров
Ортега, по существу, не замечает: умный и проницательный аналитик
современной культуры, он в своем «Восстании масс» прошел мимо той
угрозы природе, которую несет с собой индустриально-техническая циви­
лизация и о которой было немало сказано уже в XIX веке. Многое
39
Galen В. von. Die Kultur-und Gesellschaftsethik Jose Ortega у Gassets. Hei­
delberg - Lowen. 1959, S. 101.
163

увидел и многое предсказал Ортега в своей книге: но для предвидения
экологического кризиса ему не хватало убеждения в субстанциальности,
бытийности природы. Д л я Ортеги природа —это фон, на котором разы­
грывается историческая драма, но для этой драмы она безразлична, ибо
не создана человеком: у Ортеги природа заменена той ее конструкцией,
которую создало математически-экспериментальное естествознание .
Рациовитализм Ортеги —это один из вариантов историцизма, главная
черта которого — социоцентризм. К Ортеге, пожалуй, можно отнести ту
характеристику господствующего умонастроения нашего века, которую
дал Г. К. Честертон: «По правде говоря, мне кажется, что современное
направление мысли в целом отличается своего рода интеллектуальной
раздражительностью, то есть у нынешнего поколения отсутствует та
самая безмятежность, благодаря которой человек счастлив от одной
мысли, что он живет» 41.
Это умонастроение, господствующее в наш век, действительно утра­
тивший то, что Честертон назвал безмятежностью, т. е. спокойную со­
средоточенность духа, а потому так страдающий от «раздражитель­
ности» — стрессов, очень ярко выразил Ортега-и -Гассет, один из самых
талантливых представителей того направления, которое мы называем
философией культуры. Его глубоко волновала судьба Испании, которую
он считал органической частью общеевропейской цивилизации, и он
мечтал о новой сильной Европе, доказывая необходимость объединения
населяющ их этот —не только географический — континент в Соединен­
ные Штаты Европы. Ч итая сегодня книгу Ортеги «Восстание масс»,
мы можем видеть, что сбылось из его опасений и надежд, какие из
обсуждаемых им проблем продолжают и для нас оставаться живыми
и злободневными.
40 Эту особенность ортегианского миросозерцания прекрасно выявили Р. А. Галь-
цева и И. Б. Роднянская, проанализировав эссе «Дегуманизация искусства», где Ор­
тега предлагает философскую интерпретацию авангардистской живописи (см. их
с тат ью « Ответств енность худож ника перед миром гуманного» в книге «Судьба иску с­
ства и культуры в западноевропейской мысли XX века», вып. 2, ИНИОН АН СССР.
М., 1980, с. 7 -25). Преимущественный интерес Ортеги к «комбинаторно-конструирую-
щей» способности худож ника тесно связан с «антиприроднич еством» испанско го фи­
лософа (см. т а м ж е, с. 11. См. также: ТертерянИ. А. У истоков эстетики
X. Ортеги-и-Гассе та. «Вопросы философии», 1984, No И ) .
41 Честертон Г. К. Писатель в газете. Художественная публицистика. М.,
1984, с. 321.

От Института философии АН СССР
Институт философии АН СССР объявляет очередной прием в докто­
рантуру по следующим специальностям: «диалектический и историче­
ский материализм», «эстетика», «философские вопросы естествознания и
техники».
В докторантуру принимаются кандидаты наук в возрасте до 40 лет,
имеющие научные достижения в избранной ими области философского
знания, способные на высоком идейно-теоретическом уровне проводить
фундаментальные исследования.
Лица, поступающие в докторантуру, должны представить разверну­
тый план и значительную часть диссертации, позволяющей выступить
с научным докладом, по р езультатам которого принимается решение
о возможности зачисления в докторантуру.
Заявление о приеме подается на имя директора Института философии
с приложением следующих документов: личного листка по учету кадров,
автобиографии, списка опубликованных работ, характеристики-рекомен­
дации с места работы, двух фотокарточек, копии диплома кандидата
наук.
Прием материалов диссертации и документов на 1989 год проводится
с 1 августа по 1 октября 1989 года.
*
*
*
Институт философии АН СССР объявляет очередной прием в аспи­
рантуру.
В очную аспирантуру прием будет производиться по следующим спе­
циальностям: «диалектический и исторический материализм» , «история
философии», «эстетика», «философские вопросы естествознания и техни­
ки», «философские проблемы политики» .
В заочную аспирантуру по специальностям: «диалектический и исто­
рический материализм» , «история философии», «эстетика», «этика», «ло­
гика», «философские вопросы естествознания и техники», «философские
проблемы политики».
В очную аспирантуру Института философии АН СССР принимаются
лица не старше 35 лет, а в заочную —не старше 45 лет, имеющие
законченное высшее образование, проявившие способность к научно-
исследовательской работе по философии и имеющие опыт практической
работы по профилю избранной специальности не менее двух лет после
окончания высшего учебного заведения.
Молодые специалисты допускаются к участию в конкурсных экзаме­
нах в аспирантуру непосредственно после окончания вуза по рекоменда­
ции Ученого совета высшего учебного заведения (факультета).
Выпускники заочных и вечерних высших учебных заведений, имею­
щие опыт практической работы по профилю избранной научной спе­
циальности не менее двух лет, могут быть допущены к сдаче вступи­
170

тельных экзаменов в аспирантуру непосредственно после окончания
вузов по рекомендации Ученых советов высшего учебного заведения.
Лица, ранее прошедшие полный курс обучения в аспирантуре, правом
вторичного поступления в аспирантуру не пользуются.
Заявление о приеме подается на имя директора института с 1 августа
по 1 сентября 1989 года с приложением: личного листка по учету кадров;
автобиографии; характеристики-рекомендации с последнего места работы;
копии диплома об окончания вуза и выписки из зачетной ведомости;
списка печатных работ; справки о заработной плате; копии трудовой
книжки; справки о состоянии здоровья; двух фотокарточек; выписки из
протокола заседания совета для лиц, рекомендованных в аспирантуру
советами вузов (факультетов) непосредственно после окончания высшего
учебного заведения; удостоверения по установленной ВАК СССР форме
о сдаче кандидатских экзаменов, предусмотренных по данной специаль­
ности для лиц, полностью или частично сдавших кандидатские экзамены.
Лица, не имеющие опубликованных работ, представляют реферат по
избранной специальности (30 стр. машинописного текста).
Все специалисты, поступившие в аспирантуру, проходят обязательное
собеседование с предполагаемым научным руководителем.
Поступающие в аспирантуру сдают вступительные экзамены по марк­
сизму-ленинизму, иностранному языку и специальной дисциплине в объе­
ме действующей программы дл я высших учебных заведений.
Лица, сдавшие полностью кандидатский минимум, не освобождаются
от вступительного экзамена по марксизму-ленинизму.
Лица, сдавшие полностью или частично кандидатские экзамены, при
поступлении в аспирантуру освобождаются от соответствующих вступи­
тельных экзаменов, если со дня сдачи кандидатских экзаменов истекло
не более 5 лет.
Приемные экзамены с 1 по 15 октября 1989 года.
Зачисленные в аспирантуру обеспечиваются стипендией на общих
основаниях, нуждающимся предоставляется общежитие.
Адрес института: 119842, Москва, ул. Волхонка, 14, Отдел докто-
рантурь! и аспирантуры. Телефон: 203—06 —34.

Создан Центр наук о человеке
17 января с. г. Президиум Академии наук СССР принял постановление
о создании Всесоюзного межведомственного центра наук о человеке.
Намечены основные направления работы Центра:
—
определение стратегии развития наук о человеке на современном
этапе развития общества;
—
планирование и координация исследований, осуществляемых в стра­
не, укрепление их связи с задачами социально-экономического развития;
—
научная гуманитарная экспертиза масштабных социальных, эконо­
мических и технологических проектов;
—
создание прогностических моделей, опирающихся на анализ роли
человеческого фактора;
—
разработка социально-этических критериев для оценки и регули­
рования научной деятельности;
—
подготовка научных проектов, прогнозов и предложений для пар­
тийных, государственных, хозяйственных органов.
Председателем Центра назначен академик И. Т. Фролов, его замести­
тели —член -корреспондент АПН СССР В. П. Зинченко, члены-корреспон­
денты АН СССР Б. Ф. Ломов и В. С. Степин, доктор философских наук
В. А. Ядов; ученый секретарь —кандидат психологических наук Е. В. Фи­
липпова.
Создан Совет Центра, в который вошли ведущие специалисты в области
общественных и естественных наук, писатели, деятели культуры и ис­
кусства.
Президиум АН СССР признал целесообразным создать при Центре Ин­
ститут человека. В задачи института войдет разработка методологических
и теоретических основ комплексных исследований человека, поиск новых
методов организации комплексных исследований, формирование и осуще-
ствление исследовательских программ в области наук о человеке.
С 1990 года при Центре будет издаваться журнал «Человек», ориенти­
рованный на широкий круг читателей.
Адрес Центра наук о человеке: 119842, Москва, ул. Волхонка, 14.
Телефон: 203-71-65

SUMMARIES
N. V. LYUBOMIROVA, V. M. MEZHUYEV, F. T . MIKHAILOV, V. I . TOLSTYKH. The Re­
structuring of Consciousness or a Conscious Restructuring
The article is one of the first attempts to regard the restructuring of human con­
sciousness as a historically new social and philosophical problem. The authors focuse
their attention on three questions which seem to be of major importance. First: What is
the historical meaning of the restructuring of human consciousness? In giving an answer
to this question the authors try to restore the Marxian definition of consciousness as
conscious being in its full revolutionary and practical significance and show the roots of
the persistence of idealistic (ideological) and primitively sociological (utopian socialist)
approaches to modes of existence and transformation of consciousness. Second: How are
we to understand the meaning and the content and mechanism of the emergence of reno­
vation ideology? The authors believe that the true ideology of renovation can only be
found in the ideology of universal emancipation with the philosophy of freedom as its
core. The authors come out against the special theory of consciousness, and treat ideo-
loggy in terms of Marxian theory of socio-historical being. They dwell on freedom of con­
sciousness in the present-day social and political situation, namely, on the problems of
choice, of professional freedom, on correlation of knowledge and consciousness, etc.
Third: Besides the overt democratization processes, what other transformations in con­
sciousness can a philosopher observe in the present-day situation in this country? The
authors do not only seek for political and psychological manifestations of such changes;
they also try to see if the need in changing consciousness is deeply rooted and consistent
and whether the progressive tendencies are persistent enough.
P. N. FEDOSEYEY. Social Problems of Ecology
Nowadays economic and social development in the world has come into conflict
with the limited resourse-producing and life-providing possibilities of the biosphere.
International and national scientific institutions focuse their attention on the problems
of preventing the ecological crisis as well as on the task of eliminating the threat of
world nuclear conflict. The UNO, UNESCO and other interstate and non-governmental
international organizations render growing assistance in exploring and solving these
proble ms.
In this country there took place, within the framework of the USSR Academy of
Sciences, a broad discussion of a Draft Programme of biospheric and ecological research
(December, 1988). The author believes that the conception underlying the Programme
needs further specification, and suggests guidelines along which it could be done.
In his view, this research should proceed from the idea that mankind and nature
are intrinsically correlated subsystems of one global system, rather than two separate
objects. This approach would make it possible to single out problems the solution of
which would allow, in the future, to get the optimal interaction of nature and society and
a rational coordination of economics and ecology.
S. G. KARA-MURZA. Soviet Science and the Bureaucratic System. Facet of Interaction
Deformations of science in a highly bureaucratic society seem to be very suggestive
as far as both science and bureaucracy are concerned. The evolution of Soviet science
may be regarded as quite a singular historical experiment. The paradoxes of its flouri­
shing in the hard period of the 20s —40s with the declines and stagnation to follow can
be accounted for by a combination of economic, socio-cultural and organizational factors.
The author shows the limitations that are inevitably imposed on science by the burea-
cratic system; namely, a deformation of thinking and attitudes, a reduction of com­
munications, removal of diversities and monopolism, a deformation of a scientist’s ca­
reer and the emasculation of democratic institutes of science. The author also dwells
on the strategic mistakes in the science policy that were provoked (though not inevitably
conditioned) by bureaucratic thinking, such as making science a branch of economy,
separating science from higher education, giving up the idea of developing the country’s
own instrument-making industry and the orientation toward the extensive use of spe­
cialists. Also discussed here is the inconsistent role of the Academy of Sciences at the
173

centre of the organizational system. The author considers alternatives of restructuring
the system of science and points to the potential danger of the approach chosen by the
Acad emy of S ciences.
COMMENTS ON THE ARTICLE “Do There Really E xist Two Sciences?” (A. F. Zotov,
М. M. Kholmyansky, “Voprosy Filsofii”, 1988, N 5)
V. V. Cheshev is doubting Zotov and Kholmyansky’s thesis that the division of scien­
ce into fundamental and applied can only be explained by the organizational bifurcation
of science into academic and departamental. He holds that departamental subordination
is not at all necessary; rather, it seems to be harmful for scientific activity. A. N. Anto­
nov gives a historical retrospective view of the contradictions that arise in the present-
day science. He points to the external contradiction which is between the actual demands
of a developing society and the already established system of organization of science;
and the intrinsic contradiction behween the out-dated form of the organixation of science
and the content of the latter. V. Yu. Zabrodin considers the problem of the distinction of
fundamental and applied science as it appears in geology. Yu. A. Shreider points to
freedom as an indispensable condition of the progress of science.
G. S. BATISHCHEV. The Philosophic Conception of Man and Creativity in S. L. Rubin­
stein’s Legacy
In reconstructing the philosophic legacy of S. L. Rubinstein the author sees three
possible approaches to the analysis of man: substantialist, anti-substantialist and inter-
subjective. He shows the inadequacy of the first two approaches and choses the third
one. In this connection the following ideas are developed. First, the universe is taken as
primarily consisting of many levels, and so is man’s existence. Different levels are not
to be reduced to each other and they are hierarchically arranged. Second, the many-
level character of universe and man are interdependent in their ever-lasting and never
completed process of creative encounter. In this process man may become more and more
involved in the universe. From this point of view man’s creativity implies, above all, the
shifting of the threshold separating the accessible from the inaccessible. Third, given here
is the criticism of conceptions where non-human objects are treated in such a way that
they may be regarded as causing and promoting human development. This criticism
also comprises criticism of the interiorization theory. The ideas developed in the article
seem to be of principal significance for pedagogical thought.

The Being (A Chapter from the Manual “Introduction into Philosophy”). N. U. LYTJ-
BOMIROVA, У. M. MEZHUYEV, F. T. MIKHAILOV, У. I. TOLSTYKH. The Restructuring
of Consciousness or a Conscious Restructuring. P . N. FEDOSEYEV. Social Problems of
Ecology. S. G. KARA-MURZA. Soviet Science and the Bureaucratic System, Facet of In­
teraction. Y. V. CHESHEV. Science and Science Management. A. N. ANTONOV. Contra­
dictions of Modern Science and the Standing of the Scientist. V. YU. ZABRODIN. On Some
Peculiarities of the Value-Orientations of Science in the USSR in the Present Time.
YU. A. SHREIDER. Freedom as a Precondition of the Development of Science. G. S. BA­
TISHCHEV. The Philosophic Conception of Man and Cretivity in S. L. Rubinstein ’s Le­
gacy. S. L. RUBINSTEIN. The P ri n cip le of Cre ative A ctivity. EXACT SCIENCES AND
THE HUMAN SCIENCE: An Interview with Academician В. V. Rauschenbach. Jose OR­
TEGA-Y-GASSET. The Rebellio n of the Masses. P . P. GAYDENKO. Orteg a-y -G as set and
His “Reb ellio n of the Ma ss es” ENGLISH SUMMARIES.
CONTENTS
SOMMAIRE
L’etre (Chapitre d’un manuel «Introduction a la philosophie»). N. V. LUBOMIROVA.
V. M. MEJOUIEV, V. I. TOLSTYKH. La restructuration de la conscience ou la restructu­
ration consciente. P. N. FEDOSSEIEV. Les problemes sociaux de l’ecologie. S. G. KARA-
MOURZA. La science sovietique et le systeme bureaucratique: les limites de l’interaction.
V. V. TCHECHEV. Science et la gestion de science. A. N. ANTONOV. Les contradictions
de la science contemporaine et la position du savant. V. IOU. ZABRODINE. De quelques
particularites des orientations de valeur dans la science sovietique d’aujourd’nui.
IOU. A CHREIDER. Liberte comme condition du developpement de la science. G. S. RA-
TICHTCHEV. Conception philosophique de Fhomme et de la creativite dans Theritage
de S. L. Rubinstein. S. L. RUBINSTEIN. Le principe de l’activite creative. SCIENCES
EXACTES ET LA SCIENCE HUMAINE. Une interview accordee par academicien
В. V. Rauschenbach. Jose ORTEGA-Y-GASSET. La rebellion des masses. P . P . GAXDEN-
CO. Ortega-y -Gasset et sa «Rebellion des masses». RESUMES EN ANGLAIS,
INHALT
Das Sein. (Ein Kapitel aus dem Handbuch «Einfiihrung in die Philosophie»).
N. W. LIUBOMIROWA, W. M. MESHUJEW, F. T. MICHAJLOW, W. I . TOLSTYCH.
Umgestaltung des BewuBtseins oder die bewuBte Umgestaltung. P . N. FEDOSSEJEW.
Die gesellschaftlichen Probleme der Okologie. S. G. KARA-MURSA. Sowjetwissenschaftler
und das biirokratische System: Die Grenzen der Wechselwirkung. W. W. TSCHESCHEW.
Wissenschaft und ihre Steuerung. A. N. ANTONOW. Die Widerspriiche der gegenwarti-
gen W issensch aft und die Lage des Wissenschaftlers. W. Ju. SABRODIN. Von einigen
Besonderheiten der Wertorientationen der Wissenschaft in der UdSSR in der gegenwar-
tigen Zeit. Ju. A. SCHREJDER. Freiheit als Bedingung der Entwicklung der Wissen­
schaft. G. S. BATISCHTSCHEW. Die philosophische Menschen- und Kreativitatskonzep-
tion im S. L. Rubinstejns NachlaB. S. L. RUBINSTEJN. Das Prinzip der schaffenden
Selb sttatigk eit. ЕХАКТЁ WISSENSCHAFTEN UND DIE WISSENSCHAFT VOM MEN­
SCHEN. Ein Interview, gewahrt von Akademiker B. W. Rauschenbach. Jose ORTEGA-Y-
GASSET. Der Aufstand der Massen. P . P. GAJDENKO. Ortega-y -Gasset und sein
« A uf stand d e r Massen». ENGLISCHE KURZFASSUNGEN.
S U MARIO
El Ser. (Un capitulo del manual «Introduccion a la filosofia). N. V. LIUBOMIRO-
VA, V. M. MEZHUIEV, F. T. MIJAILOV, V. I. TOLSTYKH. Restructuracion de la con-
ciencia о la restructuracion conciente. P. N. FEDOSEIEV. Problemas sociales de la eco-
golia. S. G, KARA-MURZA. La ciencia sovietica у el sistema burocratic-o: Limites de la
interaction. V. V. CHESHEV. Ciencia у la direction de la ciencia. A. N. ANTONOV. Las
contradicciones de la ciencia contemporanea у la position del cientffico. In. A. SHREI­
DER. Libertad сото condition del desarrollo de la ciencia. V. lu. ZABRODIN. Sobre al-
gunas particularidades de las orientaciones de valor de la ciencia en la URSS en eta-
pa contemporanea. G. S. BATISHCHEV. La Concepcion filosofica del hombre у de la crea­
tion en la herencia de S. L. Rubinshtein. S. L. RUBINSTEIN. El principio de la actividad
creadora. Ciencias exactas у la ciencia sobre el hombre: Una intervm del academico
В. V. Rauschenbach. Jose ORTEGA-Y-GASSET. La rebelion de las masas. P. P . GAIDEN­
KO. Ortega -y -Gas set у su «Rebelion de las masa s» . RESUMEN EN INGLES.
175

Наши авторы
ЛЮБОМИРОВА
Наталья Влад исл авовна
МЕЖУЕВ
Вад им Михайл ович
МИХАЙЛОВ
Феликс Трофимович
ТОЛСТЫХ
Валентин Иванович
ФЕДОСЕЕВ
Петр Николаевич
КАРА-МУРЗА
Сергей Георгиевич
ЧЕШЕВ
Владисл ав Вас иль евич
АНТОНОВ
Анатолий Николаевич
ЗАБРОДИН
Влад имир Юрьевич
ШРЕЙДЕР
Юлий Анатольевич
БАТИЩЕВ
Генрих Степанович
РАУШЕНБАХ
Бори с Викторович
ГАЙДЕНКО
Пиама Павло вна
—
кандидат фил ософских наук, м ладш ий нау ч ный с отруд­
ник Институ та фило софии АН СССР
— доктор философских наук, главный научный сотрудник
Института философии АН СССР
—
доктор философских нау к, и. о. зав едующ его с ектором
Института философии АН СССР
—
доктор философских наук, ведущий научный сотрудник
Института философии АН СССР
—
академик АН СССР, советник Президиума АН СССР
—
доктор химических наук, заместитель директора Инсти­
тута истории естествознания и техники АН СССР
—
доктор философских наук, профессор, заведующий ка­
федрой Томского ф ил иа л а Сибирского отдел ения АН
СССР
— к а ндидат философских наук, старший научный сотруд­
ник Отделения философии и права АН СССР
—
доктор гео ло го-м инер ало гиче ских наук, Производс твен­
ное г еол огичес ко е о бъединение « Дал ьгеология» Министер­
ства гео ло гии СССР
— доктор философских наук, кандидат физико-математи ­
ческих наук, старший научный сотрудник Всесоюзного
института научно-технической информации АН СССР
—
ка ндидат фило софских нау к, с тар ш ий науч ный сотруд­
ник Института философии АН СССР
—
академик, заведующий кафедрой теоретической меха­
ни ки Московского ф изико-те хничес кого институ та
— доктор философских наук, заведующая сектором Ин­
ститу та фил ософии АН СССР
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
В. А. Лекторский (главный редактор), Г. С. Арефьева, А. И. Володин, П. П. Гайден­
ко, Б. Т. Григорьян, В. П. Зинченко, А. Ф. Зотов, В. Ж. Келле, Л. Н. Митрохин,
Н. Н. Моисеев, Н. В . Мотроншлова, В. И . Мудрагей (заместитель главного ред акто­
ра), Т. И. Ойзерман, В. А. Смирнов, В. С. Степин, В. С. Швырев, А. А. Яковлев (от­
ветственный секретарь).
Технический ред ак тор Е. А. Колесникова
Сдано в набор 01.03.89
Подписа но к печати 04.04.89
Формат 70xl087ie
Высокая печать
Уел. печ. л. 15,40
Уел. кр.- отт . 15,75
Учетно-и зд . л. 17,31
Тираж 52 000 экз.
Заказ No4717
Цена 80 коп.
Адрес редакции: 121002, Москва, Г-2, Смоленский бульвар, 20.
Телефон 201-56-86.
Набрано и сматрицировано во 2-й типографии издательства «Наука»,
121099, Москва, Г-99, Шубинский пер. , 6
Отпечатано в ордена Л енина типографии «Красный пр оле тарий»,
Москва, Краснопроле тарс кая , 16,

80 коп.
Индекс 70156
НОВЫЕ КНИГИ
Маркс К.,
Энгельс Ф.,
Ленин В. И
.
Об эстетике и эстетическом воспитании . М
.: Полит­
издат, 1988. 496 с. 1 р. 10 к.
Анисимов С. Ф. Духовные ценности: произ­
водство и потребление. М.: Мысль, 1988. 253 с.
1р.20к.
Бромлей Ю. В. Национальные процессы в
СССР: в поисках новых подходов. М.: Наука, 1988.
208с.45к.
Зайченко Г. А. Дж он Локк. 2-е изд., дораб.
М.: Мысль, 1988. 199 с. Серия «Мыслители прошло­
го». 40 к.
Ислам. Словарь атеиста. М.: Политиздат, 1988.
256с.90к.
Краткий словарь по научному коммунизму. М.:
Политиздат, 1989. 432 с. 1 р. 90 к.
Краткий словарь по социологии. М.: Политиздат,
1988.480с. 1р.80к.
Современная идеологическая борьба. Словарь.
М.: Политиздат, 1988. 432 с. 1 р. 40 к.
Семченко А. Т. Современный апокалипсис.
Критика идеологии катастрофизма. М.: Политиздат,
1989. 128 с. /Серия «Социальный прогресс и буржу­
азная философия»/. 30 к.
Тарасов К. Е
.
, Кельнер М. С. «Фрейдо-
марксизм» о человеке. М.: Мысль, 1989. 211 с. 80 к.
Книги по вопросам философии, научного коммунизма,
социологии можно приобрести в магазинах, распространяющих
общественно-политическую литературу.
ВГО «Союзкнига»
I
S
S
N
0
0
4
2
-
8
7
4
4
В
о
п
р
о
с
ы
ф
и
л
о
с
о
ф
и
и
.
1
9
8
9
.
No
4
.