[11]
2018
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

В малом жанре

Документальная проза

Литва—Россия

Статьи, эссе

Авторы номера

Литва—100
3 Л Я  Ошибка наборщика. Роман.
Перевод Томаса Чепайтиса. Вступление Марии
Чепайтите
84 А  Н Н  “Все заботы
собрал я свои и печали...” Стихи. Перевод Анны
Герасимовой
89 Из современной литовской поэзии. М
Б, Г К  ,
Б   Я , А
К  , Р "  С  .
Переводы Георгия Ефремова, Виталия Асовского,
Георгия Еремина
102 Р  Ш
 Комната, полная жуков.
Перевод Елены Клочковской
111 М З &  Иллюзион. Виньетка времен
одного кинолюбителя. Перевод Александры
Васильковой
122 Д  К   Человек на сквозном
ветру. Перевод Тамары Перуновой
134 Ю&  С )  На хуторе. Перевод Далии
Эпштейнайте-Кыйв
148 Л С   Ч 
Прапрабабушка. Перевод Елены Клочковской
153 Р"  Г Три одиночества.
Перевод Татьяны Корнеевой-Мацейнене
167 М  Ч+
 Граждане Первой республики
172 П  К " Из воспоминаний об Оскаре
Милоше. Перевод Марии Завьяловой
179 А &  Ю  Г" А 
К/ Избранные письма 1988—1992.
Перевод Анны Герасимовой
208 Й М Письма ниоткуда. Отрывки из
книги. Перевод Александры Васильковой
226 Может быть, уже родилась новая русская нация...
Дипломатическая переписка Юргиса
Балтрушайтиса 1921—1922 гг. Публикация,
вступление и перевод Юлии Снежко
238 Э  Х  , Т" В) 
Гражданское общество и диссидентство. Фрагмент
книги Magnetic North. Перевод с английского Анны
Герасимовой
255 Г Р    Сюжет предлагаю
пристрелить. Перевод Александры Васильковой
262 С &  П   Телефон в развалинах.
Перевод Татьяны Корнеевой-Мацейнене
266 К   Н Только не сотвори мне
памяти. Перевод Аллы Асовской
270 М & К  Фирины ножнички.
Перевод Далии Эпштейнайте-Кыйв
279
© “Иностранная литература”, 2018

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Л 

Редакционная коллегия:

Л. Н. В  % 
С. М. Г  
О. Ф. Д
Т. А. И % +
ответственный секретарь

Т. Я. К, +

Международный
совет:

В М
Т  В  
М  В 
М  К 
К О
Р  Ч 
Х М
Э    

Общественный
редакционный совет:

Л. Г. Б / 
А. Г. Б
Н. А. Б  
Е. А. Б ,
Т. Д. В  
А. А. Г 
В. П. Г 2 
Ю. П. Г 
С. Н. З 
Г. М. К5
А. В. М6 
М. А. О /
М. Л. Р 
М. Л. С 
И. С. С 
Е. М. С ,
Б. Н. Х 
Г. Ш. Ч6 

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Л Я


[ 3 ]
ИЛ 11/2018

Ошибка наборщика
Роман
Перевод Т" Ч+ 
Вступление М
Ч+


Когда в 2003 году роман Люне Янушите начали публиковать в популярной
литовской литературной газете “Северные Афины”, редакция сочла нужным предварить публикацию коротким вступлением:
“Роман Люне Янушите “Ошибка наборщика”, изданный в 1938 году в
издательстве “Сакалас”, стоит прочитать по нескольким причинам: 1. Литовцы в Европе (заметно ли изменилось наше самосознание за более чем
полтора века?); 2. Авторская самоирония и самоанализ; 3. Иллюстрации
Виктораса Петравичюса; 4. За оскорбление властей автор была исключена
из Товарищества писателей и Союза журналистов; 5. Комические ситуа1
ции, пародия, гипербола, легкая сатира” .
Газета “Северные Афины” выкладывается в сети, и роман собрал много читательских комментариев. Одни удивлялись свежести текста и душевному здоровью автора, другие возмущались, зачем перепечатывать такое легковесное
произведение. Одновременно возрос интерес критиков к давно забытому

© Liune Januyte
© М  Ч+
. Вступление, 2018
© Т" Ч+ . Перевод, 2018
Фото предоставлено Паневежским краеведческим музеем
Иллюстрации Виктораса Пятравичюса к роману Люне Янушите "Ошибка
наборщика" (1938 г.) хранятся в Литовском художественном музее (Lietuvos
.
dailes muziejus).
.
.
1. “љiaures Atenai”, 2003 06 21, № 657& 2003&09&20, № 669.

[ 4 ]
ИЛ 11/2018

произведению, Люне Янушите назвали литовской Жорж Санд, “Ошибку наборщика” — романом ар-деко или первой феминистической литовской прозой.
Как пишет в послесловии к роману литературовед Сольвейга Даугирдайте:
“Люне Янушите — белая ворона на фоне наших вкусов и традиций: до сих пор
считается, что у “серьезной литературы” должна быть скорбная, серьезная интонация, герои и героини должны жалеть себя и тем самым пробуждать сочув1
ствие читателя” . Некоторые отзывы свидетельствуют о том, что самосознание
литовцев за более чем полтора века совсем не изменилось.
В 2011 году вышло факсимильное издание романа, в 2016 году режиссер Агне Дилите поставила по “Ошибке наборщика” спектакль в Каунасском камерном театре.
Почему этот роман, написанный в 1937 году, сегодня предлагается русскому читателю? Можно бы, следуя примеру “Северных Афин”, ответить коротко:
Роман Люне Янушите “Ошибка наборщика” стоит прочитать по нескольким причинам: 1. 1937 год в романе и 1937 год в Советской России; 2.
Взгляд литовки из Парижа на родной Каунас; 3. Иллюстрации Виктораса
Петравичюса; 4. Автор впоследствии осталась в Советской Литве, о чем
речь пойдет ниже; 5. Несвойственное литовской прозе легкомыслие, напоминающее сегодняшнюю переписку в блогах.
В довоенной Литве Люне (сокращенное от Люция) Янушите была чем-то
вроде литовской Тэффи (со скидкой на молодость литовской культуры). Родилась она в 1909 году в семье врача, по ее словам: “...в маленьком городке Жемайтии, Кретинге, июльским вечером, когда солнце уже село за ветряную мельницу и прильнувшую к ней лавку “Мелкие товары, керосин и
2
табак” . Печататься начала с семнадцати лет, еще гимназисткой. Воспоминания Янушите о том, как она приходит к издателю с школьной лентой в косе, напоминает рассказ той же Тэффи “Чучело”. Печаталась много, в шести
изданиях, под псевдонимами (“Марс”, “Тетя Люне”, “Жемайточка” и др.),
пыталась учиться в университете, но бросила — работа у нее уже была.
Скоро Люне присоединилась к многочисленной и очень разнообразной
богеме Каунаса, собиравшейся в кафе Конрада на Лайсвес аллее. К двадцати шести годам прославилась, выпустила два сборника фельетонов и добилась того, о чем давно мечтала, — стала корреспонденткой литовских газет
за границей. Присылала корреспонденции из Эстонии, Латвии, Германии,
Италии, Бельгии, Англии, Франции, одновременно сочиняла фельетоны о литовской жизни. По ее собственным словам, редакторы часто просили ее писать “нежнее, бога ради... Изящнее! Да просто женственнее, в конце кон3
цов! и пытались навязывать ей темы. Их можно понять, поскольку она
могла, например, прислать из Лондона статью “И животным иногда бывает

.
.
.
.
.
1. Solveiga Daugirdaite. Livnes Januѕytes Paryєius ir Lietuva // Livne Januѕyte.
Korektvros klaida. — Vilnius: Studija be pykјio, 2011. C. 166.
2. Tarybini· lietuvi· raѕytoj· autobiografijos. A&K. — Vilnius: Vaga, 1989. C. 530.
3. Там же. C. 536.

грустно”1, где подробно описывает самоубийство циркового льва в Лондоне,
которое всколыхнуло всю Англию. В статье она цитирует высказывания
“знаменитого французского ученого”, написавшего сенсационное исследование “Платоническая любовь в животном мире”. Редакция все приняла за
чистую монету и напечатала статью, чем очень обрадовала друзей Люне.
Замкнутый и провинциальный довоенный Каунас, где все знали друг друга, с
наслаждением обсуждал скандалы, связанные с подвигами Люне Янушите
на личном и литературном поприщах. Мало кто из женщин довольно яркого
окружения писательницы давал столько поводов для сплетен.
Роман “Ошибка наборщика” был написан в то время, когда Янушите находилась в Париже, куда поехала на стипендию от Министерства культуры.
В романе описаны ее друзья, с которыми она снимала комнаты в одном
пансионе: два художника, Викторас Пятравичюс и Паулюс Аугюс, третьим
был актер Юозас Мильтинис. Художники учились в Школе изящных искусств, Мильтинис — в студии Шарля Дюллена.
Обилие литовцев, учившихся в Париже, объясняется литовской культурной политикой того времени: после “ссоры” с Германией из-за Клайпедского края было решено вместо немецкого языка сделать первым иностранным
языком французский. В 1930-е годы Литва послала более двухсот студентов
учиться в Париж, чтобы, вернувшись, они могли стать учителями французского. В их числе был и Альгирдас Юлюс Греймас, впоследствии знаменитый французский семиотик, и Саломея Нерис, впоследствии советская поэтесса, написавшая оду Сталину. Нерис жила в Париже в одно время с Люне
Янушите, и они вместе попали в мае 1937 года на торжественный прием в
посольстве Литвы. “... в тот вечер, — пишет Сольвейга Даугирдайте, —
встретились две женщины, перу которых принадлежат два самых ярких
2
произведения литовской литературы ХХ века о Париже” .
Саломея Нерис впервые прочитала на этом вечере стихотворение
“Двадцать су”, которое в советское время проходили в любой литовской
школе:

[ 5 ]
ИЛ 11/2018

Цветы белы и алы,
Купите их красу.
Я голодна, устала...
Всего лишь двадцать су!
И я с ресниц стираю
Соленую росу,

1. Ir galvijams bvna livdna gyventi. Lietuvos aidas, 1939—12—19. № 781 (5183) 4.
.
.
.
2. Solveiga Daugirdaite. Livnes Januѕytes Paryєius ir Lietuva, там же. C.188.

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Париж в осеннем свете.
Я вам цветы несу.
И стоят розы эти
Всего лишь двадцать су.

И тщетно повторяю:
”Всего лишь двадцать су!“

[ 6 ]
ИЛ 11/2018

Проходят без ответа,
Я как в глухом лесу.
Здесь мерзну я с рассвета...
Всего лишь двадцать су!
Поднять не в силах веки,
Мучений не снесу.
О жизнь! Прощай навеки.
1
Всего лишь двадцать су.

Трудно представить себе что-нибудь более непохожее на эти стихи, чем
роман Люне Янушите “Ошибка наборщика”. Когда он вышел в Каунасе, критики и общественность были беспощадны. Больше всего, судя по прессе, их
задевала “удаленная” критика литовской власти, и они были крайне недовольны тем, что на поездку автора были потрачены государственные деньги.
На самом деле, конечно, больше всего раздражала безнравственность автора,
поскольку роман рассматривали не как литературное произведение, а как
дневник. Рецензент В. Жибинтас (Жиленис) писал: “Сам сюжет — приключения и шалости литовки-стипендиатки в Париже. Стипендиатки — то есть посланной родным краем расширить писательский багаж знаний, учиться и со2
бирать новые впечатления!” . Ее роман стал “притчей во языцех”, его
упоминали всякий раз, когда обличали студентов-стипендиатов, да и всю модернистскую литературу и искусство, в том числе ее друзей Паулюса Аугюса
и даже Виктораса Пятравичюса, несмотря на то, что за свою графику он получил Гран-при на Парижской выставке 1937 года. В те годы и левые и правые
Литвы стали настолько радикальными, что правый критик В. Растянис приводил в пример Гитлера, который “...пригвождал подобное искусство к позор3
ному столбу” . Возникла дискуссия, в прогрессивном журнале “Новая Ромува” напечатали положительную рецензию, автор напоминал, что “...не наше
4
дело обсуждать, что должны делать и чему учиться литовцы за границей...” .
Отрицательных откликов было гораздо больше, и больнее всего Люне задел
отзыв в газете “Эхо Литвы”, где она проработала больше десяти лет. Она написала гневное письмо в редакцию, ей ответили, и конфликт с газетой вылился в затяжную ссору, во время которой Люне, как всегда, вела себя резко и оскорбила многих. В результате она была исключена из Товарищества
писателей и Союза журналистов, и в 1939 году опять уехала за границу.
Когда началась Вторая мировая война, писательница с трудом вернулась в Литву, и в 1944 году, когда вошли советские войска, в Литве оста-

1. Перевод Анны Ахматовой в кн.: Анна Ахматова. Собрание сочинений.
Т. 8. — М.: Элис Лак, 2005. — С. 395—396.
.
.
.
2. Solveiga Daugirdaite. Livnes Januѕytes Paryєius ir Lietuva, там же. C.188.
3. Там же. С. 168.
4. Там же. С. 170—171.

1. Перевод Томаса Чепайтиса.
.
.
2. Livne Januѕyte. Lotyn· kvartale // Atsiminimai apie Petr”“ Cvirk”. — Vil&
nius: Vaga, 1969. С. 427.
3. Там же. С. 432.

[ 7 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

лась, в отличие от многих своих друзей. На такое решение могла повлиять
и обида на довоенную прессу, и дружба с просоветскими писателями —
Юстасом Палецкисом, Людасом Гирой, Пятрасом Цвиркой (кстати, одним из
самых талантливых писателей этого поколения). Оставшись, она и дальше
шокировала достаточно осторожную литературную элиту своими выходками, например, расписалась в ЗАГСе со своим старым другом режиссером
Юозасом Мильтинисом, просто чтобы получить талоны на водку, или гадала всем по руке, рассказывая, что этому ее научил в Париже колдун-араб.
В советские годы Люне Янушите вспоминала Париж, но, конечно, только так, как “разрешалось”. Достаточно сравнить описание Латинского
квартала в романе и в воспоминаниях о Пятрасе Цвирке, написанных после его смерти:
1937: “...он такой милый, этот старый, пыльный Латинский квартал!
Пусть пока еще чуточку чужой, незнакомый, но вместе с тем как бы и близкий. С людьми тоже так бывает: увидишь впервые, и хочется тут же броситься на шею, перейти на “ты” — удивительно, как это вы до сих пор не
1
лучшие друзья?..”
1949: “Увы, этот светлый и блистающий, так сказать, представительский
бульвар окружает паутина узких, темных и вонючих улочек. Это и есть настоящий Латинский квартал. Истинное лицо гноящегося буржуазного мира. Здесь, в этих трухлявых, не ремонтированных со времен Жанны д’Арк
2
домишках, живут люди” .
К чести автора, воспоминания о Пятрасе Цвирке настолько просоветские, что ничем, кроме издевательства, они быть не могут. Люне Янушите
заканчивает их так: “... через несколько месяцев сбылось все, о чем нам
пророчествовал Цвирка три года назад на чердаке в Латинском квартале:
мы дождались таких условий работы, такой жизни, о какой и мечтать не
смели. В то время, как в капиталистических странах все еще кнутом доллара и фунта унижают рабочий народ, жители Советской Литвы гигантскими
шагами идут в светлое будущее — в то коммунистическое будущее, кото3
рое провидел Пятрас Цвирка” .
Фельетоны она писала и в советское время, писала либретто и пьесы,
сценарии, детские книжки. Перевела на литовский язык “Молодую гвардию” Фадеева, “Золотого телёнка” Ильфа и Петрова, и романы забытых
сейчас советских авторов: Михаила Бубеннова, Сергея Григорьева, Николая Дубова. Жила одна, вечно нуждалась и болела. Но, по свидетельствам
современников, даже в больнице устраивала “клуб” в ванной, где угощала
гостей сигаретами, кофе и выпивкой. Последний сборник фельетонов пророчески назвала “До свидания!” и через год умерла.

[ 8 ]
ИЛ 11/2018

Описанные в 1937 году персонажи романа, друзья Люне — молодые
прожигатели жизни, напоминающие героев Ивлина Во, очень скоро оказались перед выбором. Их судьба похожа на судьбы многих литовцев довоенного поколения. Иллюстратор романа художник Викторас Пятравичюс в 1944
году с семьей покинул Литву, жил и преподавал в Австрии и Германии, с 1949
года поселился в США, был директором галереи М. К. Чюрлениса в Чикаго.
Юозас Мильтинис остался в Советской Литве, стал художественным руководителем Паневежского театра, прославился, помимо таланта, легендой о своем парижском прошлом — в СССР в то время уже не было режиссеров, учившихся во Франции. Художник Паулюс Аугис уехал из Литвы в 1944 году, жил
в Германии, потом, как и Викторас Пятравичюс, перебрался в США. Работал
иллюстратором и обозревателем в литовской эмигрантской прессе. Что стало с чернокожим химиком Морисом, возлюбленным Люне, мы можем только
гадать. Мог уехать к себе на безопасные Антильские острова, мог записаться
в войска “Свободной Франции”, в то время как в фашистских войсках
Муссолини наверняка служил другой возлюбленный Люне — итальянец Люцио, письма от которого (тех же 1937—1939 годов) хранятся в ее архиве.
Довоенный роман Люне Янушите выхватил и запечатлел, как моментальное фото, последний год спокойной Европы. Через 65 лет после выхода “Ошибки наборщика” писательницу оценили в Литве и простили ей все,
что случилось с ней позже. Так что предлагаем вам прочитать роман с хорошим концом.

Глава 1
ЖЕ который день слоняюсь по Парижу и все никак не
могу поверить, что я тут. Кажется, что я все еще в Кау=
насе, что из=за угла вот=вот вынырнет какой=нибудь
знакомый и пригласит в кафе Конрадa1.
Порой я даже пускаюсь вслед за каким=нибудь прохожим,
еще мгновение и окликну его. Та же походка, тот же рост, так
же одет... Но в последний момент, вместо того чтобы крик=
нуть “эй, погоди!”, я выкрикиваю это самой себе...
— Ты же в Париже, — уверяю себя. — Уже четвертый
день... Почему ты не можешь в это поверить?
Не могу.
Долгожданный, овеянный мечтами, столько раз грезив=
шийся Париж, и вот я — здесь!

У

1. Кафе Maкса и Леонида Конрадов в Каунасе — известное артистическое
кафе, открытое в 1852 г., место встречи творческой интеллигенции Кауна&
са. В 30&е годы тут пел А. Вертинский, играл оркестр Даниэля Померанца.
.
В советское время его сменило не менее известное “Tulpe” (“Тюльпан”), но
в 2003 г. кафе было окончательно закрыто. (Здесь и далее — прим. перев.)

Все смешалось, и, пока я распутаю этот клубок, должно прой=
ти время.
Поселилась я, конечно, в Латинском квартале. В неизбеж=
ном Латинском квартале! Даже если бы у меня была куча де=
нег — в другом месте я бы ни за что жить не стала, только тут, —
а денег мне всегда не хватало и вряд ли когда=нибудь хватит.
Ну а он такой милый, этот старый, пыльный Латинский
квартал! Пусть пока еще чуточку чужой, незнакомый, но вместе
с тем как бы и близкий. С людьми тоже так бывает: увидишь
впервые и хочется тут же броситься на шею, перейти на “ты” —
удивительно, как это вы до сих пор не лучшие друзья. Конечно,
позже можно разочароваться и снова удивиться: “Как это я мог=
ла быть с ним на ‘ты’, и умудрилась с ним подружиться?..”
Хочется верить, Латинский квартал никогда меня не раз=
очарует, ведь он никого еще никогда не разочаровывал. Может
надоесть суета и гам у Оперы, сверкание Елисейских Полей,
дворцы Версаля, легкость и всеядность Парижа, но невозмож=
но разочароваться в задумчивом старичке — Латинском кварта=
ле, заваленном книгами и картинами, переполненном улыбчи=
вой молодежью...
Невозможно было не полюбить Тумаса=Вайжгантаса2, бе=
логолового старца с вечно юной душой.
Невозможно не полюбить Латинский квартал с такой же
юной душой и старым, морщинистым лицом.
— Бонжур. Мерси. Пардон.
Три слова, которые я знаю. И это все. С таким обширным
лексиконом далеко не уйдешь. Но я пытаюсь уйти далеко=да=
леко, одна, до самой Оперы. А когда заблужусь и уже не пони=
маю, в какую сторону идти домой, застываю посреди улицы,

1. Жозефина Бейкер — американская танцовщица.
2. Юозас Тумас&Вайжгантас (1869—1933) — литовский писатель, священник. В
1920—1932 гг. ректор костела Витовта (Вознесения Пресвятой Девы Марии),
в 1922—1929 читал лекции по истории литовской литературы в университете
Витовта Великого, с 1929 г. — почетный доктор университета.

[ 9 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

В эти первые дни я столько бегаю, что в конце концов все
слипается в единый ком и кажется каким=то рваным сном, оч=
нувшись от которого думаешь:
— Ну и приснится же такая белиберда!
Сейчас мне кажется, что в соборе Нотр=Дам похоронены
все великие французы, а в Пантеоне пляшет Жозефина Бей=
кер1... Что в Лувре жила Мария=Антуанетта, а Эйфелева баш=
ня и Триумфальная арка — одно и то же, только называется
по=разному...

[ 10 ]
ИЛ 11/2018

останавливаю какого=нибудь прохожего и, сказав “пардон”,
разыгрываю легкий испуг. Тогда он устанавливает меня как ча=
совую стрелку и машет в нужную сторону. Пробормотав два
оставшихся слова: “мерси, бонжур”, — я бреду дальше, пока
снова не теряю дорогу и не приходится вновь прибегать к сво=
ему скудному словарю.
Зато вернувшись домой, могу со спокойной совестью хва=
статься перед друзьями:
— Шла я, шла... Шла и шла... Один Бог знает, куда забрела!
А все=таки взяла, да не заблудилась! Пардон, говорю, где тут
бульвар Сен=Мишель? А он меня развернул, куда нужно!..
— По=литовски понял, что ли?
— “По=литовски!” Вовсе нет: “Сен=Мишель, Сен=Ми=
шель”... Несколько раз повторила, он и понял! Вот и дошла!
Сама!
— Эка! Ума палата, что и говорить, — хвалят меня друзья.
Нас в этой гостинице четверо литовцев: Паулюс и Викто=
рас — графики, учатся в Академии художеств, и Юозас1, сни=
мается во французских фильмах.
Викторас с Паулюсом — мои старые, закадычные друзья,
они сразу взяли меня под свое крыло, и я чувствую себя как у
Христа за пазухой. А с Юозасом мы только тут познакоми=
лись. Внешность у него прямо зверская: всклокоченная шеве=
люра и такая же всклокоченная борода, но глаза добрые, и я,
кажется, подружусь и с ним.
Паулюс с Викторасом живут под самой крышей, на седь=
мом этаже, и оттуда, особенно по вечерам, открывается инте=
реснейший вид: белый, весь сияющий собор Сакре=Кёр, дым=
ные парижские крыши, розоватое от огней небо. У Юозаса
комнатушка на четвертом этаже, а я в качестве вновь прибыв=
шей из Литвы, и по сравнению с ним чуть ли не миллионер=
ша, поселилась на втором.
Комнатка у меня крошечная, как ни мерь ее, все равно
один метр получается! Софа, комод, заодно исполняющий

1. Паулюс Аугюс&Аугустинавичюс (1909—1960) — литовский график, закон&
чил парижскую Ecole Nationale Souperieure des Beaux&Arts, автор эстампов,
иллюстраций, после войны обосновался в США; Викторас Пятравичюс
(1906—1989) — литовский график, скульптор, витражист, мозаик, учился в
Каунасе у М. Добужинского, закончил парижскую Ecole Nationale Souperi&
eure des Beaux&Arts, после войны обосновался в США; Юозас Мильтинис
(1907—1994) — знаменитый литовский режиссер и актер, основавший театр
в Паневежисе. С 1932 г. учился в Париже в студии Шарля Делена, играл в
фильмах киностудии Pathе Nathan, в театре бульвара Капуцинов. С 1940 г. в
Паневежском театре&студии, в 1953—1959 гг. был из него изгнан, затем до
1980 г. гл. режиссер. Ушел из театра, оставив плеяду учеников. Народный
артист СССР (1977).

Глава 2
Сегодня весь вечер слонялась по каким=то монмартрским за=
коулкам и училась ездить на подземке.

[ 11 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

обязанности письменного стола, один стул и умывальник.
Это все. Над умывальником висит зеркало, но кто бы в него
ни смотрелся, оно всегда отражает одно и то же: какую=то из=
ломанную, дегенеративную тень, которая может быть и мо=
ей, и Юозаса, и тенью ближайшего дерева.
Стены, понятное дело, в розовых цветочках, как и всюду
в Париже; эти цветочки я завесила двумя картинами Паулю=
са и Виктораса. Чтобы придать еще чуточку уюта своей кле=
тушке, купила пару метров шелка и затянула софу. Может, те=
перь и лучше стало.
Все трое что ни вечер готовят ужин в комнате у Паулюса,
где у них есть и примус, и кастрюля, и даже сковородка. Те=
перь и я принята в коллекцию поваров. Готовим по очереди:
каждый вечер повар меняется. И каждый вечер разгорается
страшнейшая склока: тот, кто готовит, ругается последними
словами и издевается над “господами”, усевшимися на крова=
ти в гордом ожидании ужина. “Господа” со своей стороны так
же поносят плохое обслуживание и критикуют каждый кусок.
Такая уж сложилась склочная традиция, и каждый в свой
черед может оттянуться.
Вчера пришла моя очередь. Ругалась я вполне искренне,
потому что ну никак не могла разжечь примус. А “господа”, рас=
севшиеся на кровати, насмехались надо мной и покрикивали:
— Ну=ка побыстрей, побыст=
рей! Что это за обслуживание?!
Уволим из поваров за такую ра=
боту! Что это за кофе такое? Не
кофе, а свиное пойло!
Но ели мы все улыбаясь, и
вроде все довольны.
Очень веселые и интерес=
ные эти наши ужины!
Теоретически я всегда знала,
что у глухих и немых жизнь — не
сахар, а сейчас и на практике
убедилась. Мои друзья стали
моими ушами и языком, потому
как из моих трех французских слов долгая и умная беседа ни=
как не получается.

[ 12 ]
ИЛ 11/2018

Бродить жутко интересно, когда тебя ни одна живая душа
не знает, и ты сам никого не знаешь... Cливаешься с толпой и
идешь, куда глаза глядят. Идешь час, другой, третий... пока не
заноют ноги, окончательно отказавшись исполнять свои
прямые обязанности. Тогда заползаешь в какое=нибудь кро=
шечное, темное бистро, каких здесь полно на каждом шагу,
отдуваешься, выпиваешь чашечку кофе, пишешь письмо в
Литву и вновь ползешь дальше.
Пока я слонялась, совсем стемнело. На улицах стали появ=
ляться какие=то подозрительные личности, пытавшиеся за=
звать меня в кафе... Ma petite1, говорят. Я строю зверскую
морду, и они отстают.
На одной из этих узеньких улочек я ощутила, будто я и не
в Париже совсем, а, например, в Аравии или вроде того.
Представляю — хоть я там еще не была, — что примерно так
все и выглядит: по обе стороны улицы горы фруктов, ово=
щей, тканей, мяса... От пряного запаха начинаешь задыхать=
ся, хочется побыстрее удрать. Продавцы сорванными голоса=
ми выкрикивают названия товаров и хватают прохожих за
полы.
— Всего семь франков метр! Настоящий шелк! Всего семь
франков!
Такие слова, как “настоящий” и “шелк”, я давно знала из
журналов мод и поняла, чего от меня хотят продавцы. Но
шелк не купила. А купила ожерелье из зеленоватых бусинок в
какой=то лавочке экзотических товаров. Сказали, что с Таи=
ти. Пусть так. Вполне в стиле этой диковинной улочки.
Потом я опять не сумела найти метро. Когда не нужно, так
оно на каждом углу, а как только я решила ехать домой — как
в воду кануло, словно никогда в Париже и не было никакой
подземки!
Лишь после долгих поисков нашла столь желанную, свер=
кающую букву “М”.
Конечно, пару раз вышла совсем не там, где надо, но все
равно в конце концов добралась до дома.
Карабкалась на седьмой этаж к Паулюсу, словно на Голго=
фу. Вошла — и свалилась на кровать.
— Где ты была? — закричали испуганные друзья. — Мы уже
думали тебя с полицией искать! Целый день тебя не было! Ду=
мали, заблудилась или под авто попала!..
Дома я застала грандиозный скандал: оказалось, Паулюс с
Юозасом купили ботинки, и, как выяснилось впоследствии,

1. Малышка (франц.).

1. Улица в районе Вожирар, на запад от Монпарнаса. В доме № 33 находи&
лось знаменитое кабаре “Негритянский бал (или “Бал Бломэ”), где выступа&
ли Жозефина Бейкер, Морис Шевалье, Мистингетт, Кики де Монпарнас и
др. В 2017 г. реконструировано.
2. Вслед за Жорж Санд так называли в Литве индейцев.

[ 13 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

в одном и том же магазине и по одной и той же цене. И вот
поднялся страшный ор: никак не могут решить, чьи ботинки
красивее. Юозас орет, что его, Паулюс — что его.
— Рассуди нас, — говорят они мне. — Чьи красивее?
— Мои самые красивые, а у вас обоих — дрянь несусвет=
ная. — Я вытянула ноги.
— Раз мои ботинки дрянь, не пойду на негритянский
бал, — зарычал из=под одеяла Юозас.
Верно! Я совсем забыла, что сегодня мы договорились ид=
ти на негритянский бал. Сама изо всех сил агитировала, кри=
чала громче всех, и вот так вымоталась, что нет никакого же=
лания вставать с постели.
— Давайте в следующую субботу... Они же каждую суббо=
ту...
Но Паулюс заупрямился:
— Раз решили, надо идти! Вы как хотите, я и один схожу!
С ним всегда так: нежный, добрый, спокойный, но раз уж
что задумал — хоть убей, а не переубедишь.
А Викторас как бы равнодушен:
— Пойдем, не пойдем — и так хорошо, и эдак.
Я размышляю.
— Устала... Лучше не ходить... Хм, вы=то сами как считае=
те? Может, все=таки пойти?..
Паулюс уже надевает пальто и устремляется в сторону две=
ри.
— Ладно, подожди. Пойдем все вместе.
— Чьи ботинки красивше... — снова заладил Юозас, но мы
хором крикнули: “Только не твои!” — и он так и остался си=
деть на кровати, надувшись в бороду.
Сели на автобус — и чуть ли не за город уехали.
Маленькая, темная, узкая улочка — Rue Blomet1. Уже изда=
ли слышны звуки джаза, вокруг много негров.
По пути, заглянув в крошечное бистро, опрокинули по
стопке какого=то аперитива. Пила я его впервые, и он так уда=
рил в голову, что вся жизнь мгновенно просветлела!
Вошли, уселись. Одно название — “бал”, а на поверку за=
урядный кабачок с низким потолком, душно. В розоватом
свете негры кажутся еще чернее, а белые, которые сюда сте=
каются поглазеть, тоже кажутся похожими на индианoв2.

[ 14 ]
ИЛ 11/2018

Все, конечно же, пришли в обычной одежде, и я в баль=
ном платье гляжусь совой среди воробьев. Пляшут все, пля=
шем и мы — белые люди из Каунаса. Викторас потанцевал с
одной негритяночкой, после чего ходил гоголем, словно со=
вершил великий подвиг: “Танцевал с негритянкой!”
— А ты, Люне, не хочешь потанцевать с каким=нибудь нег=
ром?
— Нет, нет, нет! Я их что=то боюсь! Я лучше на них издали
полюбуюсь.
Вдруг гляжу: недалеко от нас, среди мужчин, стоит чер=
ный красавчик. Скорее даже темно=коричневый, но какого=
то особого оттенка — бронзового, высокий, стройный, с тон=
ким профилем, узкими губами. Черно=синяя шевелюра не
вьется барашком, а покрывает голову волнами.
Стоит среди других черных, потанцевал с парой белоко=
жих блондинок, а на меня ноль внимания!
— Господи, помоги! — восклицаю. — Вы только поглядите!
Эх, если бы вон тот меня пригласил! С ним я и вправду разок
бы потанцевала.
А он на меня даже не смотрит, хоть я и постаралась при=
нять соблазнительную позу, мол: “Поди ко мне, дружок!”
И тогда Паулюс выкидывает такой трюк. Я, выпучив гла=
за, смотрю, как он подходит к негру, что=то ему говорит, оба
улыбаются, и Паулюс, довольный, как черт, с достоинством
шествует к нашему столику.
— Ну?.. — вылупилась я на него.
— Сказал ему, что ты хочешь с ним потанцевать, — совер=
шенно спокойно сообщает мне Паулюс. — Он ответил: “Avec
grand plaisir”1. Сейчас подойдет.
Когда он меня своей черной рукой обнял, я чуть не сомле=
ла... Первый раз в жизни танцевать с цветным, и не просто
цветным, а почти сплошь черным!
Танцую, гляжу на него, улыбаюсь до ушей, даже забыла,
что нельзя так скалиться, потому что будет виден зуб с дуп=
лом, для чужих глаз вовсе не предназначенный.
Он пытается понять, что я хочу сказать, но это не так про=
сто, потому что мой словарь, хоть и расширился немного, за
пределы десяти слов так и не вышел, ну а он ни на каком дру=
гом европейском языке, кроме французского, не говорит.
— Я быть Париж семеро дни, — говорю ему, — я ничего не
понимаю. Хотеть с вас танцевать... Мой друг сказать.
Он улыбается мне сверкающими черными глазами, и я ви=
жу, что он мой французский понимает.
1. С огромным удовольствием (франц.).

1. Кафе “Dupont&Latin” на бульваре Сен&Мишель, излюбленное место
встреч парижской богемы.

[ 15 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Я захотела, покачиваясь, ходить вокруг него, размахивая
руками, как другие негры, но он остановил меня:
— Нет, так танцевать не надо.
Я снова завязываю беседу:
— Почему вы быть иначе, как другие негры? Почему вы
быть большой=большой и профиль иначе?
— Не знаю, — улыбается он. — Такими были мои мать с отцом.
И началось. Я привела его к нашему столику, мои мужчины
впали в энтузиазм, мол, “у нашей Люне самый красивый муж=
чина на балу!” и тут же, за несколько минут, почти подружи=
лись с ним.
Я танцевала все танцы подряд, и он до самого конца сидел
с нами.
Я была уверена, что, танцуя, он сразу же примется меня
обжимать и тискать в соответствии со своим тропическим
темпераментом, но зря боялась. Танцевал он ровно так же,
как любой наш джентльмен в “Метрополе”, на куски меня не
рвал, только слушал с улыбкой мой французский, сводивший=
ся все к тем же нескольким словам.
Сама “культура и цивилизация”!
Я даже сказала Викторасу с Паулюсом, что он, наверное,
никакой не черный, а европеец, для смеха перекрасившийся
в черный цвет.
Пока я со своим десятком слов пыталась объяснить, что хо=
тела бы еще раз с ним встретиться, Паулюс уже успел условить=
ся за меня: назавтра мы встречаемся в три часа в кафе “Дюпон”1
на бульваре Сен=Мишель, нашем излюбленном месте.
Вернулась домой я в состоянии слегка мечтательном, в рас=
трепанных чувствах. Так все
это было непривычно! Зна=
комство с темнокожим... Зав=
тра — свидание... Казалось, еще
чувствую на спине его черную
руку.
Хотя на другой день мы со=
бирались в Версаль, я, конеч=
но, эту поездку отложила. Все
равно ведь буду смотреть на
портреты королей, а видеть
лишь своего красавчика=негра!
Лучше вообще не ехать.

Глава 3
[ 16 ]
ИЛ 11/2018

Так я и думала: собралась почти вся наша литовская колония
поглазеть, как “Люне будет с негром встречаться!” Встреча
эта произошла на улице, за одним из столиков, вынесенных
наружу, потому как теоретически уже наступила весна. А
внутри, в кафе, за большими окнами, сидела вся шайка моих
приятелей и следила за нашим свиданием.
— И впрямь, очень хорош, — единодушнo решили все, уви=
дев его. — Точно из экзотичной фильмы! И откуда только ты
его выудила? Тут других таких не водится!
Мы сидели с ним и беседовали с помощью листка бумаги и
карандашного огрызка. И еще я с собой принесла разговорник
с необходимыми для путешественника словами. При помощи
этого разговорника я сообщила ему, что “этот город мне нра=
вится. Где тут железнодорожный вокзал? Который час?”
И еще я спросила:
— Как ваше здоровье? Как поживают ваша жена и дети?
Здоровы ли они?
На это он лишь рассмеялся и объявил, что ни жены, ни де=
тей у него пока нет.
Я старательно нарисовала карту Европы и Литву.
— Я отсюда, — показала ему. — А вы?
— Антильские острова, — написал он. — Я с Антильских
островов.
О! Я даже на месте подпрыгнула. Как раз перед этим я
прочла очень красивое описание Антильских островов одно=
го итальянского поэта. Далекие=далекие, пока непонятные,
пока еще сказочные острова!..
— Как интересно! — выкрикнула я. — Вы с Антильских ост=
ровов!
Хотела рассказать, что я уже кое=что знаю — из литерату=
ры, из поэзии — о его островах. И по фильмам знаю... Но за=
путалась в первых же словах, и он так и не узнал, что мне ве=
домо о его знойной родине.
Вся семья на острове, он же, Морис, уже пятый год живет
в Европе, работает в химической лаборатории. Химик. На
островах остались еще три сестры и четверо братьев. Слав=
ная семейка! Наверное, у них еще не стоит вопрос о распре=
делении пособий многодетным семьям.
Потом поехали на Монмартр — танцевать.
Хотя мне хотелось выглядеть жутко смелой, на самом де=
ле было немного страшно... В чужом, незнакомом городе, с
чужим, незнакомым мужчиной... Да еще темнокожим! А что,
если заманит куда=нибудь в темный угол, зарежет и зажарит

себе на ужин! Откуда мне знать, какие у них обычаи на этих
загадочных, далеких Антильских островах!
Но все окончилось хорошо. Он даже не пытался меня об=
нять. То ли я ему вообще не понравилась, то ли не хотел ме=
ня спугнуть.
Проводив до дому, спросил, можно ли ему завтра после ра=
боты ко мне зайти?
Ну как же! Конечно, можно! Внутри я просто визжала от
счастья: “Приручила, совсем приручила!” — но вслух спокой=
но произнесла:
— Заходите. Я буду дома.
Теперь я понимаю, почему он не похож на других негров.
Он с тех прекрасных, сказочных, влекущих островов...
Ночью мне снилось, что я негритяночка, а рядом со мною
под пальмой, зачем=то тоже превратившись в негра, с коко=
сом в руке, сидит военный комендант. Приснится же такое!
И смех, и грех, ей=Богу.

[ 17 ]
ИЛ 11/2018

Все же не так легко перестроиться и в два счета переметнуть=
ся из лагеря белых к черным. Я все время себя чувствую так,
будто это не настоящая моя жизнь, а какое=то экзотическое
кино, которое я смотрю, не отрываясь. Да еще в американ=
ской постановке, где все должно быть в ускоренном темпе, а
чернокожий герой — обязательно красавчик.
Словом, мне кажется, что я сижу в кино, смотрю эту филь=
му. И мне самой интересно, что там будет дальше? Что еще
режиссеры придумают?
Весь Париж на фоне этого кино выцвел, а все белокожие
выглядят, как будто с них содрали кожу.
Мне кажется, режиссеры растянут картину еще недели на
две. По завязке не видно, что финал близко.
А у меня останутся интересные воспоминания, и я снова
смогу изучать Париж и с серьезной стороны тоже.
Морис каждый день после работы заходит ко мне, и мы
каждый день “беседуем” с помощью листа бумаги и каранда=
шика. Увлекательнейшие и притом бесплатные уроки фран=
цузского!
Завтра наша компания собирается пригласить его поужи=
нать вместе на седьмом этаже. А в субботу все мы дружно от=
правимся в “Негритянский бал”, где неделю назад познако=
мились.
Вчера он рассказывал мне про свой край, а я ему =— про
свой. Он никак не может представить себе снег, да еще что
его может навалить по колено.

Люне Янушите. Ошибка наборщика

***

[ 18 ]
ИЛ 11/2018

— Как же вы там не замерзаете? — удивляется он. — В Па=
риже, когда зимой дождь, и то холодно, а там — снег!
Удивляюсь и я, не могу себе представить, как это так —
вечное лето, вечное солнце.
— И купаться можно в море весь год напролет?! Даже, до=
пустим, на Рождество?
Теперь я знаю, какие у них деревья, звери, фрукты. Цветы
душистые=душистые, с большими головками, но в Европу их
не завезешь — климат слишком холодный.
Назавтра я задала ему счет от одного до десяти, “labas
vakaras” и “sudiev”1. Обещал выучить. Теперь вот мне не тер=
пится научить его какой=нибудь литовской песне, да только
не знаю какой.
Мне кажется, на Антильских островах неплохо звучало
бы “Нам без Вильнюса никак!”2
Еще мне ужас как интересно: говорят, что у черных какой=
то специфический запах. Я же пока ничего такого не учуяла,
потому что он всегда сидит в метре от меня. Надо будет зав=
тра эту дистанцию сократить — в чисто научных целях, ко=
нечно.
Он такой джентльмен, такой предупредительный, что
мне иногда даже неловко, приходится брать с него пример. А
я=то воображала, что он сразу, у меня в клетушке, начнет бро=
саться на стены и рычать по=львиному, как и пристало негру.
Вот тебе и чернокожие!..
Однажды я предложила перекрасить его в белого. Пред=
ложила — и сама испугалась: “А что, если он обидится и засве=
тит мне по физии?!”
— На Масленицу, — говорит, — так и быть, но навсегда — не
согласен.
Не обиделся. А может, обиделся, но не подал виду.
Сказала ему, что, если встречу с другой женщиной, — бу=
дет скандал.
— Почему? — спрашивает.
— Потому что я не хочу, чтобы вы гуляли с другими.
— Но почему же вы этого не хотите?
— Потому, — ору я ему в ухо, — что я очень ревнива! Я —
Отельо!
— Отельо... Отельо... Кескесе: Отельо?

1. Labas vakaras — добрый вечер... sudiev — с Богом (лит.).
2. “Mes be Vilnius nenurimsim” — дословно “Мы без Вильнюса не успокоим&
ся” — популярное в довоенной Литве стихотворение Пятраса Вайчюнаса об
отнятой поляками столице.

1. От франц. jalousie — ревность. Предполагается, что история названия
жалюзи уходит своими корнями к традициям Востока, где ревнивые мужчи&
ны прятали своих женщин от посторонних взглядов.

[ 19 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

— Ну Шекспир. Трагедия.
— А, тогда Отэйо!
Вот и договорись. Произносит все по=другому. Но я все же
страшно удивилась, что он знает Шекспира. Как=то в голове не
умещается... Не рифмуются Антильские острова и Шекспир.
Подобным же образом мы выяснили, что такое “жалюзи”1.
Он почему=то разволновался, голос начал дрожать, и взял
своей черной рукой мою белую.
— Но... признайтесь, почему вы не хотите, чтобы я был с
другими женщинами?
Вижу, что такая беседа ничем хорошим не кончится и мы
можем забрести на опасную территорию, а этого я — во вся=
ком случае сейчас — не хочу. Я же это просто так ляпнула,
лишь бы поболтать — и потому ему абсолютно не о чем волно=
ваться. Ляпнула потому, что смотрю на него, как на приру=
ченного тропического зверька, и мне вовсе не хочется, что=
бы его приручила другая дрессировщица!
Я сменила тему.
А еще через день он сказал мне: “Я вас люблю...” Сказал
по=французски, конечно, но такие слова каждый ребенок на
всех языках знает.
Это было так неожиданно и так странно, что я смутилась,
смешалась и ни к селу ни к городу брякнула:
— Очень хорошо.
Хотя хорошего тут, конечно, было мало, и это мое “очень
хорошо” тут было уместно, как миска с кашей на алтаре.
Конечно, эта жаркая, тропическая любовь пройдет так
же скоро, как и пришла, но сейчас ему кажется, что он меня
любит. Совсем, совсем укротила тигренка!
Выяснилось, что в этой сфере я не лишена способностей
и, если когда=нибудь совсем обнищаю, устроюсь укротитель=
ницей в цирк или зоопарк.
— А у вас, на Антилах, есть тигры?
— Нет, потому что все большие рощи французы вырубили.
Зато змей сколько угодно. Тонкие, длинные, черные, с
острыми головами... И зовутся они странно: тригоноцефала=
ми. Мне сразу почему=то вспомнилась тригонометрия, кото=
рую приходилось пересдавать несчетное количество раз.
— А скорпионы есть?
— О! Да еще сколько! Укусит — тебе конец.

[ 20 ]
ИЛ 11/2018

— Большие?
— Бывают с тарелку величиной.
— Ну, просто чудо=остров! — я очарована.
Думаю, как же мне его называть? Каким нежным, дыша=
щим любовью словом? Литовских я знаю немало, наш язык
ими богат (начиная с “клеверок мой беленький” до “о, из=
бранник моего сердца!”).
Да только “беленький клеверок” тут явно не к месту и про=
звучит насмешкой. “Избранником сердца” тоже называть ра=
новато. Chеri1? Единственное известное мне ласковое фран=
цузское слово. Но едва я собралась его произнести, перед
глазами появился пузырек дешевого одеколона за семь фран=
ков. Фирма “Шерами”. Звучит похоже. И сразу портит мое
романтическое настроение.
Наконец останавливаюсь на “тригоноцефале”. Пусть он
напоминает тригоно=метрию, все же добрая тригонометрия
лучше дурного одеколона.
Морис тоже худой, высокий, черный, голова маленькая,
глаза — огромные, черные, сверкают. А жало — если только
оно вообще существует! — мы постараемся вырвать.
— Mon trigonocefal!
Звучит совсем неплохо, особенно если в придачу дашь се=
бя приобнять и заглянуть в глаза.
Конечно же, по этому случаю мы поцеловались. Нет, ни=
чем таким он не пахнет. Я так старалась обнаружить этот за=
пах, но ничего не вышло. Его просто нет. Либо не у всех чер=
ных есть этот запах, либо никакой он не черный... То есть
черный, но... Словом, надо будет заглянуть в энциклопедию:
к какой расе относятся жители Антильских островов?
Я сказала, поцеловались. На самом же деле следовало бы
сказать: целовались. И не просто целовались, а два часа кря=
ду! Я украдкой взглянула на его наручные часы: ровно два ча=
са. Это была просто какая=то непрерывная нежность с едва
заметными поползновениями в сторону пылких ласк. По=
ползновения так ими и остались, мы их, не успели они еще
разгореться, погасили, выпив по стакану холодной воды.
Морис, милый, нежный, бронзовый Морис! В то время,
когда ты меня целовал, немного даже побледнев от усилий,
когда твое бронзовое сердце так громко билось совсем ря=
дом, рядом с моим, я думала:
— Как смешно выглядит его черное лицо рядом с моим, бе=
лым! Как жаль, что этой сцены не видят мои друзья... Они бы

1. Дорогой (франц.).

умерли со смеху! А если свет выключить, я его и вовсе не уви=
жу! По воротничку и зубам искать придется!..
Все же я — житель испорченной Европы, и потому мне
странны и непонятны твои, Морис, слова:
— Ты мне была суждена... Это судьба послала мне тебя с да=
лекого севера... А я покинул свои острова, чтобы найти тебя
здесь, в Париже... Ты была суждена мне еще сто лет назад!
Мне хочется улыбнуться, рассмеяться, когда он так гово=
рит, я уже еле сдерживаюсь, и вдруг мне почему=то становит=
ся так грустно, так тоскливо...
И я молча гляжу ему в глаза, черные, как тропическая
ночь (хотя я ее никогда не видела, а в фильмах тропические
ночи обычно освещены мощными прожекторами). Но мне
кажется, что они черные, как глаза у Мориса.
Решено: мы каждый день будем встречаться и разговари=
вать, чтобы я как можно скорее выучила французский.
И еще решено: язык любви интернационален, и потому мы
так хорошо друг друга понимаем. Едва я раскрою рот, как он
уже знает, что я хочу сказать. А другие никогда ничего не знают
и не понимают меня, хотя и улыбаются понимающе. Вот поче=
му я всегда чувствую себя несчастной индианой, попавшей в ци=
вилизованные края.
Хотя, пожалуй, не такой уж это большой грех — не знать
французского, ведь те, кто сегодня расточают мне понимаю=
щие улыбки, попав в Литву, тоже чувствовали бы себя индиа=
нами.

[ 21 ]
ИЛ 11/2018

Вчера вечером большой литовской компанией пошли в ма=
ленький дансинг неподалеку от нашей гостиницы. Это дан=
синг так называемого отребья. Так называемых апашей.
Подлинных, классических апашей с заломленной набек=
рень кепкой, красным шейным платком и неизменным папи=
росным бычком, прилипшим к нижней губе, давно уже нету.
Апаши сегодня ходят в красивых, с надутыми плечами, кос=
тюмах, элегантных шляпах из лучших магазинов и с большим
сверкающим брильянтом на пальце. Лишь такие и опасны.
Пареньки апашеского вида свои традиционные красные
платки подвязывают, наверное, только по вечерам, чтобы
попугать богатых американцев.
За деньги каждый может стать апашем, а если прилично за=
платить, то можно на какое=то время превратиться и в святого.
Вспоминаю один такой вечер в Клайпеде.

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Глава 4

[ 22 ]
ИЛ 11/2018

Было это уже несколько лет тому назад, однажды теплой
летней ночью мы сидели в каком=то кафе. Как вдруг наше
внимание привлек неизвестно откуда взявшийся апаш. Са=
мый настоящий! Шею он обмотал широким красным плат=
ком, черные лохмы еще больше взъерошил, а в лацкан пид=
жака воткнул громадный, тоже красный, пион. Танцуя, он
ломал свою даму пополам, кидал ее, как футбольный мяч, по
всему залу и вообще всеми возможными способами доказы=
вал свое апашество.
— О! — воскликнула я. — Непременно хоть раз в жизни хо=
чу потанцевать с настоящим апашем!
Взъерошила волосы, передвинула папироску в уголок рта и
скроила зверскую рожу. Да только он меня танцевать не позвал,
и, встречая мой пронзительный взгляд, как=то уж очень стесни=
тельно опускал глаза, продолжая футболить свою даму по залу.
Не прошло и недели, как я встретила этого “апаша” в Кау=
насе — в студенческой шапочке и с книгами под мышкой.
Только таких апашей нынче в Париже и встретишь.
Измельчал весь мир — сверху донизу, измельчал и тради=
ционный парижский апаш, уступив место элегантному
джентльмену, который не прочь, улучив удобный момент, по=
шарить в чужом кармане.
Если бы падкие на сенсации американцы устроили сейчас
экскурсию на небеса, то, думаю, там бы их поджидало разоча=
рование. Сдается мне, ангелы уже не носят своих традицион=
ных белых одежд, таких непрактичных и марких, а орган свя=
той Цецилии наверняка сменило радио. О Судном дне мы
узнаем не по звуку архангельских труб, его заранее разрекла=
мируют газеты и возвестят самолетными сиренами, словно
это военные учения. Журналисты все узнают первыми и, ко=
нечно, не прозевают такое значительное событие — уведо=
мят нас о нем хронике дня.
Конечно, если цензура пропустит.
Ничего не поделаешь: мир движется вперед, и неслучай=
но мы потихоньку добрались до двадцатого века.
В этом дансинге, где мы были вчера, ни тeх, ни этих апа=
шей не наблюдалось. Была там лишь обыкновеннейшая, наи=
пристойнейшая городская шантрaпa: несколько надравших=
ся рабочих, десяток проституток, жиголо, несколько
представителей неопределенной профессии, быть может,
воришки. Но любопытнее всего то, что этот дансинг принад=
лежит педерастам.
В Париже “либертэ” для всех и повсюду. Ровно столько же
“либертэ” отвешено и этим беднягам, по своей или не по сво=
ей воле идущим против естества.

[ 23 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Париж не любит лжи, не любит скрытничать; он покажет
вам все, чем богат, — и прекрасное, и гнусное. То, что в других
странах прячут и скрывают, тут демонстрируют публично.
— Я — прекрасный, распустившийся цветок, — говорит
Париж. — И если рядом с цветком копошится пара червяч=
ков, они мне не повредят.
Бутону — да, повредят, но расцветшему цветку они не
опасны. Могут немного обгрызть листочек=другой — всего
цветка им не одолеть.
Париж — цветок, расцветший во всей своей красе, потому
и сам без страха смотрит на свои пороки и от других их не
скрывает.
Этот дансинг преследовал меня всю ночь, даже во сне!
Все же я не могла себе представить, что это может быть так
страшно!
Меня преследовали образы танцующих мужчин, приль=
нувших друг к другу, целующихся... Женщины, нашептывая
друг дружке ласковые слова, обнимаются... Уже одно это пре=
скверно, особенно для нас, северян, не привыкших к подоб=
ным зрелищам, но еще противнее выглядят они сами. Про=
тивно, и вместе с тем как=то щемяще грустно.
Выше пояса — никак не угадаешь: мужчина это или жен=
щина? Только по брюкам или юбке догадываешься, к какому
полу их следует относить. Хотя была там и пара женщин в
брюках.
Мужчины напудрены, губы подкрашены, глаза обведены
тушью, волосы завиты и напомажены... Женщины с мужски=
ми, прилизанными прическами, минимальной дозой косме=
тики на лице, движения резкие, мужские.
И впрямь третий пол, лучше не скажешь!
Пусть мы были там совсем недолго, но и того хватило,
чтобы всю ночь и весь следующий день меня преследовал
этот дансинг.
Мерзость все это, и для моего литовского отсталого ума
совершенно непостижимо. Не угнаться нам, видимо, за за=
падноевропейской цивилизацией! Мозг, может, и понимает:
такие вещи всегда есть и будут, но сердце пытается отринуть
все это.
Под вечер пришел Морис. Сегодня он был в особенно по=
этическом настроении, хотя поэзии этой ему и так с лихвой
хватает. Даже продекламировал мне несколько своих стихо=
творений, написанных еще в гимназии.
— Все гимназисты пишут стихи, — говорит он. — Не толь=
ко у вас в Европе, но и на наших островах.
Писал и он.

[ 24 ]
ИЛ 11/2018

Я всего только и поняла, что в одном стихотворении ко=
му=то говорится: “Если б ты знала, как ты мне дорога, моя
единственная”.
И немножко приуныла, потому что, выходит, кто=то когда=
то уже был для него дорогой и единственной... Но потом ус=
покоилась: теперь он так думает обо мне.
В конце концов, неужели это важно? Моей маленькой
авантюре с чернокожим не повредит, если кто=то когда=то
был ему “дорог”. Придет время, может, совсем уже скоро, ко=
гда и обо мне он сможет говорить в прошедшем времени:
— Она была так дорога мне, моя единственная.
Почему, влюбившись, мы всегда так твердо уверены, что
только здесь и сейчас с нами единственный или единствен=
ная? Что все другие были лишь просто так... И когда все уже
в прошлом, почему мы так быстро забываем своих любимых
и с той же твердой уверенностью повторяем то же слово
“единственный” другому?
— Останьтесь со мной на всю жизнь.
— Что=о=о?!
— Останьтесь на всю жизнь со мной, Люне.
На столь неожиданное предложение я смогла только про=
блеять нечто бессвязное. Издала какой=то звук без смысла и
толку.
Позже, придя в себя, я состряпала для него приблизитель=
но такую речь (конечно, с ошибкой в каждом слове!):
— Пока я ничего не могу вам сказать... Может быть, по=
том... Позже...
— Почему? — он смотрит на меня грустными=грустными
черными глазами и берет за руку. — Вы что=то скрываете, не
хотите или не можете мне сказать?
— “Не хотите... или не можете...”
Господи, Боже мой, неужели я должна признаться, что все
это для меня только короткая, забавная авантюра, экзотиче=
ская фильма, что он для меня лишь прирученная неведомая
тропическая зверушка, что я оставила в Каунасе жениха
(“обещаю, вернувшись, выйти за тебя замуж!”), что мы с ним,
с Морисом, такие разные, бесконечно разные и что я вообще
всерьез o нем не думаю!
Но я не в силах глядеть в эти его печальные, красивые гла=
за... Если бы они не были так прекрасны, быть может, я с лег=
ким сердцем что=нибудь и наплела ему, но, когда на меня
смотрят эти две продолговатые прорези, за которыми видне=
ется тропическая ночь, полная тайн, мне тоже становится
грустно и что=то вот=вот кольнет у сердца... Совесть, что ли?
Не знаю.

[ 25 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

— Я хочу быть с вами всегда и мы будем всегда вместе, но
о будущем пока не надо, ладно?.. Мне пока трудно вам все рас=
сказать и объяснить... В конце концов, у нас же еще столько
времени! Я ведь тут буду еще три=четыре месяца.
— О, это очень, очень немного. Три месяца! И потом буде=
те радоваться, что пора уезжать в Литву?
— Нет. Зачем вы так? Я не буду радоваться.
— Тогда, — он обнимает меня своей черной рукой, — ведь мож=
но сделать так, чтобы вы навсегда здесь остались? Скажите: да.
— Но вы поймите, поймите меня, — кричу я, и тут же машу
рукой: — Эх, все равно вы ничего не поймете. Не хочу думать
о будущем — и все тут! Теперь хорошо, и этого достаточно.
Я гляжу в окно, уже затянутое сумерками, молчу и думаю
про себя что=то. На втором этаже, за стеной, кто=то играет
ноктюрн Шопена. Почему=то всегда и везде, когда мне беспо=
койно и грустно, появляется некто невидимый за какой=ни=
будь там стеной и играет Шопена. Шопен преследует меня
всю жизнь, словно нет на свете других композиторов.
И вот опять — ноктюрн повторяется уже во второй раз.
— О чем сейчас думает моя Люне? — прерывает мои мысли
Морис.
— Ни о чем.
— Нет, она о чем=то думает, только не хочет мне гово=
рить...
Когда он ушел, я забралась на седьмой этаж к Паулюсу по=
смотреть, что делается там. Оба с Викторасом что=то рисуют
и вырезают по линолеуму, а на столе стынет оставленный мне
ужин.
Они порой любят в шутку поизгиляться надо мной:
— Этот твой Морис несколько лет назад по лесам скакал с
гроздьями бананов на шее! — Или: — В юбочке из листьев по
пальмам лазил.
Но в целом, они за него горой и говорят, что я буду по=
следней дурехой, если не привезу его в Литву. “Все наши ба=
бы, мол, лопнут от зависти!”
— Kакой красавец!.. А фигура какая! — причитают в уни=
сон, чиркая ножами по линолеуму. — Бери и лепи на месте!
Потом Викторас принимается фантазировать, что было
бы, если бы я за него вышла? И какие бы детки получились?
— Одна нога белая, другая черная, — решает он.
— Или полосатые, как зебры, — добавляет Паулюс.
Я пообещала им, что выйду за него, останусь с ним, произ=
веду на свет дюжину негритят и привезу их в Литву... Там от=
крою ресторан, составлю из своих деток настоящий джазо=
вый оркестр, заработаю кучу денег и открою при ресторане

[ 26 ]
ИЛ 11/2018

специальный дешевый филиал для художников... А их — Пау=
люса с Викторасом — приму в почетные члены, и они смогут
каждый день есть и пить даром и сколько влезет.
Мы еще долго фантазируем на эту тему, но, добравшись до
своих собственных роскошных авто и дач в Ницце — тоже
собственных! — решаем, что
пора уже нам на боковую.
А мне ведь сегодня еще надо
написать письмо в Каунас моей
подруге Элянуте и попросить,
чтоб прислала хотя бы пятьде=
сят литов, потому что иначе
перспективы на будущее крайне
печальны.
— Cпокойной ночи, господа
хорошие!
— Спокойной ночи, Люне!
Спи спокойно!

Глава 5
Однажды Морис не пришел. Он уехал с директором лаборато=
рии куда=то в провинцию, и я весь день скучала. Слонялась по
городу, забралась на Эйфелеву башню, пыталась писать фель=
етон, болтала с Викторacом и Паулюсом, поругалась с Юоза=
сом, но все равно было скучно. В каком=то уголке подсознания
все время поблескивала мысль:
— Сегодня он не придет...
Впервые за все наше двухнедельное знакомство он не при=
дет, как обычно, после работы в шесть, на меня не будут гля=
деть эти черные глаза, и бронзовые руки не стиснут крепко
мою белую руку...
— Он не придет.
А может?.. Нет, нет, нет! Я гоню прочь эту глупую мысль.
Глупую? Но разве она глупая? Только потому, что он другого
цвета, чем я, я прихожу в ужас, едва представив, что могу в
него влюбиться. Нет, нет, нет! Но отчего же нет.
И вроде неловко, боязно, что другие могут об этом узнать.
Да, я знаю: мне хочется, чтоб он меня любил, сходил с ума,
закатывал мне страшные сцены, как и надо при тропическом
темпераменте, и чтобы все это прошло мимо меня, ничуть не
коснувшись моего сердца... И чтобы позже, вернувшись в Лит=
ву, между двумя глотками кофе, я могла похвастаться своим
знакомым:

1. “Табу: Повесть южных морей” (“Tabu: A Story of the South Seas”,1931) —
фильм Ф. Мурнау и Р. Флаэрти, действие которого происходит в Полинезии.

[ 27 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

— А в меня, вы только представьте, по уши влюбился один
такой, с Антильских островов. Хорош собой необычайно,
словно из кино! Вы “Табу”1 видели? Ну вот он весь словно из
этой фильмы... Так он, понимаете, чуть ума не решился, когда
я из Парижа уезжала!
И эдак спокойно, немножко даже горделиво затянуться
сигаретой.
Так я поначалу и замышляла. Но сегодня, когда его нет ря=
дом, со мною происходит что=то странное.
А может, это не более чем пресловутое чувство собствен=
ности? Может, я страшусь того, что мой ручной тигренок сбе=
жит от меня, и не хочу этого?..
Да нет, вроде бы не то. Потому что в последнее время я на=
чала смотреть на него уже не как на тигренка, а как на чело=
века, такого же, как мы, может, даже лучше, с умом и серд=
цем, и чувствами, такими же, как наши, только еще лучшими.
Сегодня беседовала на эту тему с Викторасом и Паулюсом.
Интересовалась, что они обо всем этом думают.
— Влюбилась, и точкa, — сразу поставили диагноз они. — И
чего тут еще голову ломать? Это ведь так очевидно!
— “Сегодня он не придет”...
Какой скучный и долгий день! И вот уже то самое начало
седьмого, когда его бронзовая рука всегда отворяет мою дверь...
Сходила с Юозасом в кафе, и там со скуки так с ним поца=
палась, что чуть свой кофе не выплеснула ему в бороду! Но и
от этого веселья не прибавилось.
Потом к нам прибился французик Андре, друг Юозаса, ко=
торый уже несколько дней отравляет мне жизнь своей глупой
как бы влюбленностью.
— Я вас люблю.
— Очень приятно, — говорю. — Но было бы куда приятнее,
если бы вы это сообщили, не наступая мне на ногу. Я сегодня
как раз в новых туфлях, и это особенно неприятно.
— Ах, простите! Может, пойдете завтра со мной потанцевать?
— Завтра у меня свидание.
— А послезавтра?
— Тоже.
— Ага, все с тем же негром! — Он пытается затеять сцену
ревности, но я прерываю его:
— Он такой же негр, как и вы, Андре. А если вы не смени=
те тон, я сейчас же уйду.
Андре обиженно умолкает и, закусив губу, глядит в окно.

[ 28 ]
ИЛ 11/2018

О моем романе он знает от Юозаса, который уже успел по=
всюду разнести эту новость, немного, естественно, ее при=
украсив.
— Люне, бросайте вы этого негра, — ни с того, ни с сего го=
ворит вдруг Андре.
— Так! Это еще что такое? Вот вас=то я тут же брошу! Гарсон!
Комбьен?1 Мне, Андре, надоели такие глупые разговоры. Про=
щайте.
Он снова меня удерживает, извиняется, даже руку целует,
что для французов большая редкость. Целуются, обнимаются
при всех на каждом шагу, один поцелуй занимает полчаса, но
целовать на людях руку — как бы и некорректно.
Андре, открыто целуя руку женщине, рискует своей репу=
тацией перед всей публикой в кафе, и я уступаю. Сажусь на
прежнее место и вновь любуюсь мерцающей напротив вскло=
коченной бородой Юозаса.
Юозас всегда сидит тихо, целиком погрузившись в газету,
нас не видит, не слышит, лишь изредка бормочет:
— Ну... вы там! Хватит цапаться! Не дают людям в кафе
спокойно посидеть!
— Что вы во мне нашли, Андре? — пытаюсь расспросить. —
Вы только посмотрите, сколько вокруг красивых, интерес=
ных женщин. А я?!
— Вы другая, чем наши француженки, — говорит он и вне=
запно добавляет: — У вас голубые глаза! Это так странно!
— В Литве почти все голубоглазые. Ничего тут особенно=
го нет. Но, Андре, взгляните, какой у меня нос!
— Ну и что...
Из его слов я понимаю, что мой вздернутый нос во все
стороны распространяет “сексопыль”.
— Клеопатра, та, из Египта, тоже курносая была, — спешит
он меня обрадовать.
Эти разговоры мне, наконец, надоедают, и я иду домой.
Дома я обнаруживаю доставленное вечерней почтой пись=
мо из Литвы, от моего оставленного возлюбленного. Увлек=
шись своей экзотической фильмой, я совсем о нем забыла и
ничего ему за эти две недели не написала. И вот теперь это
письмо — окропленное слезами, да что там — насквозь в них
вымокшее, кажется, скомкаешь бумагу, и из него начнет со=
читься соленая влага.
В письме мне сообщают, что “сердце мое что=то чует... Ты
больше мне не пишешь... Неужели это конец? Я не верю...” И

1. В переводе с франц. combien — сколько.

[ 29 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

через каждые два слова — многоточие. Многоточие не такое,
каким ему пристало быть — не из трех точек, но минимум из
шести, семи. А когда пишешь трясущейся рукой, точки рас=
плываются, получаются тире. Выходит, что все письмо напи=
сано азбукой Морзе. И после каждого третьего слова можно
прочесть между строк “ай=я=яй, о=е=ей” или “о, горе мне, го=
ре”. А в одном месте — даже несомненный “SОS”, только не=
понятно, почему к нему еще присобачено “хм...”.
Ну а в конце третьей страницы письменное заверение:
“Если ты не ответишь мне до следующего вторника, я...” — он
покончит с собой, оставив родителям лишь краткую про=
щальную записку, намекая на то, что лишь мне одной извест=
на будет подлинная причина его ухода в потусторонний мир.
Эх!
Как это неинтересно и как банально!
Тем более, что ясно как день — ничего из этого не случит=
ся. Ему не придется писать родителям прощальных записок,
мне не придется гадать о причинах появления нового трупа,
потому что никакого трупа не будет.
То есть труп, может быть, и обнаружат в какой=нибудь рес=
торации, но и тот, хорошо выспавшись, придет в себя.
Почему мужчины не могут выдумать ничего оригинальнее?
Это запугивание убийствами и самоубийствами так затасканно,
так буднично, что никто уже к нему всерьез не относится. И ко=
гда мужчина излагает вслух последние свои пожелания на этой
земле и робко мечтает: “А весной ты придешь и, быть может,
посадишь скромный белый цветочек на заброшенной, сирой
могилке моей”, женщина в это время думает: “Интересно, а ес=
ли я подвяжу это платье синим поясом вместо зеленого, будет
лучше?”.
И когда приходит весна и ей теоретически пристало бы
находиться на этой заброшенной одинокой могилке, сажая
там никому не нужный белый цветочек, она вместе с этим
предполагаемым трупом отплясывает в “Метрополе”, попи=
вая белое яблочное вино, что, конечно, обоим куда прият=
нее, чем тот цветочек на сирой могилке.
В Литве столько цветов всевозможных тонов и оттенков,
но будущие трупы упрямо требуют, чтобы на их заброшенной
могилке сажали именно белые цветы!
Порой приходится думать, что у нас где=то есть тайная шко=
ла для мужчин, где все учатся одному и тому же. Уж очень оди=
наковы эти угрозы, словно вызубрены по учебнику. Начинают=
ся они всегда с “если” и заканчиваются белым цветочком.
— Если ты меня покинешь и т. д. и т. п. — ... посадишь бе=
лый цветочек на могиле моей.

[ 30 ]
ИЛ 11/2018

Однажды я получила даже письменное обещание участво=
вать в виде духа в спиритических сеансах, которые я иногда
люблю устраивать. Придет он, мол, станет двигать тарелочку,
стол подымать, со мной беседовать, и, возможно, только тогда
проснется моя совесть, и я пожалею, что поспешила превра=
тить его в духа... Но, конечно, тогда уже будет поздно. Да, да,
слишком поздно... И он будет печально смотреть на меня, тону=
щую в слезах, из царства теней, и, увы, не сможет даже утешить.
Он был единственным, не молившим о белом цветочке.
Oн был так поглощен предчувствием дивного зрелища — как
он из загробного мира смотрит на меня, утопающую в сле=
зах, — что позабыл даже пресловутый цветочек.
Не так давно, еще до моего отъезда в Париж, он вместо
спиритического сеанса отправился на чью=то свадьбу, где,
стремясь всех поразить, съел в один присест двух гусей. По=
сле чего слег, и лишь недавно, как я слышала, отлежался.
Так называемое слово джентльмена больше ничего не стоит.
Если бы мужчины держали слово, женщины каждую весну
таскали бы на кладбища из садоводческих магазинов огром=
ные корзины с рассадой белых цветов.
И городское садоводство пошло бы в гору.
Но мы знаем, что это всего лишь невинная и наивная шут=
ка, никому не причиняющая вреда (урон от нее несет разве
что одно садоводство), и позволяем мужчинам отводить ду=
шу, представляя себя трупами. В конце концов, в нашей жиз=
ни не так уж много радостей и не стоит уменьшать их число!
Бывает ведь и хуже: например, если мужчина у вас в комна=
те, размахивая револьвером, грозится изрешетить себя, вас и
еще пару личностей, чьих имен вы никогда не слыхали, а ухо=
дя, как и пристало будущему трупу, забывает в вашей комнате
револьвер, лицензии на который у него, конечно, нету. Порой
это может привести к разнооб=
разным неприятностям.
Кстати о неприятностях: не
так давно мне было чуточку не
по себе, когда кто=то в меня вы=
стрелил. Ну, конечно, это было
в Паланге... на закате... в роман=
тичной аллее... Пуля пролетела
всего в двух метрах от меня!
А что, если бы он стрелял
чуть хуже и шальная пуля и
вправду меня задела?
Вот это было бы уже круп=
ной неприятностью. Но все это

случается так редко, что сегодняшнее письмо я спокойно за=
сунула в стол, под пудреницу, а сама села ушивать свое черное
платье, чтоб нарядиться завтра, когда придет мой бронзовый
Морис.

[ 31 ]
ИЛ 11/2018

Глава 6
Шестoй? Да, уже шесть...
Вдруг ни с того ни с сего начинает блестеть нос. Скорее
пудру! И, может, немного румян на щеки? Эта пудра вполне
ничего. Надо будет купить еще.
Десять минут седьмого.
А если он не придет?
Платье все еще болтается, хотя я его и сузила. Если с день=
гами и дальше так пойдет, через неделю придется его опять
убирать в швах. Элянуте, наверное, уже выслала деньги, зав=
тра=послезавтра схожу на телеграф проверю.
Ну а если он сегодня и впрямь не придет?
Когда получу деньги, надо будет по такому случаю сходить
в ресторан и съесть настоящий обед. Когда я в последний раз
прилично обедала? Кажется, неделю назад... Обычно бывает
только кофе с круассаном.
Двадцать минут седьмого.
Миллионы так ждали до меня, и миллионы ровно так же бу=
дут ждать после. От меня давно и пылинки не останется, а ров=
но в то же время — двадцать минут седьмого — неизвестные
мне девушки будут сидеть у себя в комнатах, смотреть в зерка=
ло, считать минутки и пудрить вдруг заблестевшие носы.
Это было,
было в Одессе...

“Приду в четыре”, — сказала Мария.
Восемь.
Девять.
1
Десять .

1. Отрывок из поэмы В. Маяковского “Облако в штанах” в оригинале дает&
ся по&русски, но латиницей.

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Бедный Маяковский! Как грустно ему было тем вечером в
Одессе сидеть и ждать прихода Марии.

[ 32 ]
ИЛ 11/2018

Он каждую минуту смотрел на часы, а те вдруг испортились,
и стрелка застыла на месте. Ну и когда же пришла Мария? В пол=
ночь! С четырех дня до полуночи он прожил целое столетие.
Половина седьмого. Ровно? Да, ровно. Даже с одной мину=
той.
А если и со мной будет: “восемь... девять... десять...”?
Поэзию на другой язык все равно не перевести. Переве=
дешь, конечно, да что с того! Пропадет звучание или пострада=
ет образность. У нас много переводят, но редкий перевод удает=
ся. Надо самому быть поэтом, чтобы удачно перевести стихи. У
Людаса Гиры и Бинкиса1 хорошо получается. А сын Гиры, Ви=
таутас2, отлично играет в домино, но мне проигрывает.
— Entrez!
— Bon soir3, Люне.
Мне не терпится рассказать ему, чем я занималась весь
вчерашний день, пока его не было, и почти весь сегодняш=
ний. По правде говоря, ничем не занималась, потому что, ед=
ва раскрою книгу или взгляну на чистый лист бумаги, как ви=
жу его, Мориса. Если так пойдет и дальше, придется мне
бежать из Парижа. Много толку сидеть здесь, в своей комна=
тушке, как кротихе, никого не видеть, не слышать, если ров=
но так же я могу сидеть и в Каунасе!
Пусть я на самом деле целый день ничего не делала, но по=
хвасталась, конечно, что читала книгу.
— Да, очень серьезную.
Это маленькая, невинная ложь, от которой никто не по=
страдает.
Мне довелось водить знакомство с одним журналистом,
которого можно было в любое время застать в кафе Конрада.
Он элегантно потягивал кофе, курил чужие папиросы и в лю=

1. Людас Гира (1884—1946) — литовский поэт, детский писатель, сменив&
ший много профессий и псевдонимов, после Первой мировой войны рабо&
тавший в литовской разведке, директором театров, редактором журналов,
перед Второй мировой приветствовал вступление Литвы в СССР, отгова&
ривал Сталина от возвращения Вильнюса Литве, был замнаркома просве&
щения; Казис Бинкис (1893—1942) — литовский поэт, изучал литературу,
философию в Берлинском университете, был мэром г. Биржай, выпускал
журналы, в 1930&х организовал у себя дома журналистские курсы. Инициа&
тор и руководитель авангардистской группы “Четыре ветра”. Издал нес&
колько антологий литовской поэзии, много писал для детей. Во время Вто&
рой мировой войны с женой Софией укрывали у себя дома евреев, за что
удостоены имени Праведников мира.
2. Витаутас Сириoс&Гира (1911—1997) — сын Людаса Гиры, в юности поэт
(“Гол в будушее”, “Сердцa в формалине” и др)., врач, впоследствии, уже в
советское время, стал писателем; автор известных романов “Буэнос&Ай&
рес”, “Рай красного дерева”, “Бегство от тени”, “Канарейки” и др.
3. Войдите! — Добрый вечер (франц.).

1. Жиро (от итал. Girot) — указание банку перевести деньги третьему лицу.
В России говорили в женском роде — жира.

[ 33 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

бой удобный и неудобный момент всем втолковывал, что со=
стоит ближайшим сотрудником нашей крупнейшей газеты.
— Если только вам, любезнейший, понадобится что=ни=
будь эдакое в нашей газете тиснуть... вы понимаете... о пред=
приятии, вашей милости достаточно только мне подмигнуть.
Слова “в нашей газете” он произносил с подчеркнутой
гордостью (наборщик сказал бы: “Выделял жирным шриф=
том”), как большой начальник говорит со своим бывшим кол=
легой, оставшимся на нижних ступенях иерархической лест=
ницы.
Предприниматели нередко ему “подмигивали”.
Благодаря этим подмигиваниям у него всегда был обед в
“Метрополе” с кофе, крупником и музыкой, даже два сереб=
ряных портсигара, куда он складывал чужие папиросы, и
зимняя шуба, крытая и подбитая хорьком.
Однако ни в одной газете никто не только не видал ни
единого его слова, но и сам он в редакции дальше дирекции
никогда не бывал.
А в дирекцию он заходил лишь для того, чтобы подать
объявление: “Свою жиру1 по такому=тo и такому=тo векселю
считаю недействительной и за нее не отвечаю”.
Такое хвастовство, может быть, и излишне, но мое нико=
му вреда не принесет, а Морису даже приятно, что я так изящ=
но провожу время.
— Что еще?
— Что я еще делала? Ага, играла с друзьями в кости в на=
шем кафе.
— И, конечно, проиграли.
— Нет!!! Целых шесть франков выиграла! Везло по=круп=
ному!
— А сколько проиграли вчера?
— Сколько? Ну, сколько там... Да ведь день был уж очень
невезучий... Среда... Мне по средам никогда не везет, не могу
играть. А теперь, когда повезло, так и пойдет!
— Сколько же вы позавчера проиграли?
— Восемьдесят...
— Люне, — он берет меня за руку, — вы же мне обещали,
что никогда больше в кости играть не сядете.
— Что ж тут дурного — кости?
— Но вы же обещали. И проигрыш — нехорошая вещь, а
еще худшая — азарт. Обещали не играть и не сдержали слова.

[ 34 ]
ИЛ 11/2018

Люне, — он с грустью глядит мне в глаза, — лучше ничего не
обещать, чем обещать и не держать слова.
— Да, да... Но... — Я вдруг обижаюсь. — Но как вы можете
мне что=то запрещать? А если мне нравится? Я сама знаю, что
мне можно и чего нельзя!
— Я вас люблю и не хочу, чтобы вы делали то, что вам
вредно. Я вас люблю, — повторяет он.
Из китайского ресторана “Хунг” напротив в комнату льет=
ся свет и так красиво отражается на его бронзовом лице.
Смотрю на него и думаю, что, если его поставить на пьеде=
стал, получился бы симпатичный памятник свободе или неза=
висимости. Еще бы флаг в руку.
— Скажите, что и вы меня любите.
Мне неожиданно становится тепло, хотя температура в
комнате, конечно, не меняется.
— Морис... Вам это известно...
Да, он знает об этом, а теперь уже знаю и я.
А Викторас с Паулюсом знали уже несколько дней назад.
Наверное, виною тому сумерки, а может, хрипловатый го=
лос уличного певца за окном об “amour, amour...”
А может, и вовсе никто не виноват, просто так и должно
было случиться, как было от века и будет во веки веков.
Если даже Маргарита в сумерках бросается в объятья Фаусту,
то что говорить обо мне, ведь я далеко не Маргарита с льняны=
ми косами, и он — совсем уж не столетний омоложенный Фауст.
Сначала было немного странно, и вновь волной накатило
неуютное чувство, когда я увидела его бронзовое тело рядом
с моим, белым, кажущимся в сумерках еще белее.
Но это чувство тотчас прошло. Не осталось ни знойных
тропиков, ни хладного севера.
— Я тебя люблю.
— Я тебя люблю.
От века одни и те же банальные, столетние, поседевшие
слова — слова вечно новые и юные.
— Обещай, что больше никогда, никогда не будешь с дру=
гим мужчиной!
— Обещаю.
— И на всю жизнь останешься со мной!
— Останусь, Морис!
— Я тебе верю. Но снова скажу: лучше ничего не обещать,
чем не сдержать обещания. Ты будешь моей всегда?
— Буду.
А сама думаю о том, что Викторас, Паулюс и Юозас были
правы: в темноте его совсем не видно, приходится ориенти=
роваться по глазам и зубам.

[ 35 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Когда=то я читала комический стишок о том, как парочка
влюбленных негров назначили друг другу ночью свидание
и — не встретились. Хотя оба на свидание пришли. Но сли=
лись с ночной тьмой и не заметили друг друга.
— Я верю в судьбу, — слышу я голос.
— Что, Морис?
Какие глупые мысли! Чего мне сейчас в голову лезут эти
негры с их неудачным свиданием!
— Я, Люне, верю в судьбу, и всегда в нее верил. Все предо=
пределено изначально... Ты все спрашиваешь: зачем я оста=
вил наши замечательные острова и приехал в Европу... Но
ведь останься я на островах, я не встретил бы тебя! А ты
приехала сюда, чтобы встретить меня...
Милый Морис! Наверное, не затем я получила стипен=
дию, чтобы встретить тебя! И не судьба дала мне эти деньги,
а министерство.
Хотя в конце концов я тоже фаталистка, и, может быть,
это моя судьба просто загримировалась под министра.
Но денег этих ненадолго хватит, и я снова тебя покину,
Морис: “Се ля ви...”
Может быть, когда=нибудь, в одной из наших будущих жиз=
ней, мы встретимся снова... Может быть, тогда ты будешь
светловолосым северянином, а я буду черная, как ты...
Может, ты будешь березовой веткой, а я прильнувшим к
ней грустным листочком...
А может, ты будешь векселем, а я — подписью под ним.
— О чем ты сейчас думаешь?
— Я мечтаю, Морис — как жe это замечательно, что мы
всегда будем вместе!
Первый час ночи...
Морис, наверное, уже пришел домой.
Мне еще надо написать фельетон, но сегодня как=то не пи=
шется. На листе бумаги уже целый час красуется одна и та же
фраза:
“Господа Бубялисы купили фортепьяно”.
A что они, господа Бубялисы, с этим фортепиано де=
лали, так и не выяснено. Наверное, ничего не делали, пото=
му что, скорее всего, ни он, ни она играть не умели. Так на
кой тогда фортепьяны покупать? Особенно в наше тяжелое
время!
И вот я уже сержусь на своих еще не родившихся героев.
Ага, понятно: он получил повышение по службе и ему при=
спичило предстать перед сотрудниками эдаким интеллиген=
том, как и пристало большому начальнику. И в доказательст=
во своей интеллигентности он приобрел фортепиано, хотя

[ 36 ]
ИЛ 11/2018

всего=то и умеет одним пальцем наигрывать: “Я не пить сюда
пришел”. Да и это играет с ошибками.
А фортепиано, известное дело, было куплено в кредит,
что будет грызть Бубялисов еще несколько лет. И в конце
концов инструмент будет продан по дешевке.
Тогда ну его, уберу.
Вычеркиваю фортепиано и вписываю следующее:
“Господа Бубялисы на лето отправились в деревню”.
И то, “на лето в деревню...” Станет такой большой началь=
ник, как Бубялис со своей Бубялиншей по деревням летом
разъезжать, когда тут же, под носом Паланга с ресторанами,
танцами и конкурсами королев красоты! А в деревне тоска
смертная да соседские горести.
Нет, лучше я совсем ничего не буду сегодня писать. Напи=
шу завтра.
Пусть эти Бубялисы покупают
фортепианы, и катаются в Палан=
гу, или куда там им приспичит, а я
пошла спать и постараюсь сама
себе присниться уже на Антиль=
ских островах, на пальме с коко=
сом в зубах, среди обезьян и змей.
— Спокойной ночи, мой Мо=
рис. Ты уже спишь?
Жаль, телевизионные прием=
ники пока еще так дороги, не ку=
пишь.
— Спокойной ночи, Морис.

Глава 7
Дождь, дождь, дождь...
Небо серое, темное, как совесть растратчика, и также сера
земля. Эйфелева башня накинула непроницаемую вуаль, хочет
укрыться от мрачных взглядов, словно ее никогда и не было.
В такую погоду химерам особенно нравится лазить по кар=
низам Нотр=Дама, ловить падающие капли и кокетничать с
Квазимодо, притаившимся где=то под сводами, среди теней.
Дождь идет третий день кряду, и неизвестно, когда вновь
выглянет солнце.
Молоденькие, только что родившиеся, каштановые лис=
точки со сморщенными личиками с отвращением смотрят в
этот мир, жалея, наверное, что его посетили. Плохо дело, ко=
гда разочарование настигает нас уже в ранней юности...

[ 37 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Парижская весна коварна и непостоянна: то во всю ширь
улыбается солнце, то вновь ни с того ни с сего льет дождь. Но
сейчас уж полное нахальство: три дня подряд лить без оста=
новки! В конце концов, это невежливо: в календаре дни поме=
чены как весна, женщины уже сбросили зимние шубки и наки=
нули легкие платья, у меня нет зонтика — а он, этот серенький
дождик, плюет на все и три дня думает только о себе.
Получила письмо из Литвы: у нас все еще снега по колено,
и где=то даже автобус провалился в сугроб.
Когда я буду жить на Антильских островах, ни снега, ни
дождя мне бояться не придется. Там будет вечно палить солн=
це, нежный ветерок овеет прохладой мое разгоряченное бал=
тийское тело, и так хорошо будет под сенью пальм мечтать о
далеких, холодных снегах, белых запорошенных еловых вет=
ках и устланных серебром озерах.
Может, все=таки пора ему и честь знать?
Я смотрю в окно, на улицу, но там ничего не видно. Пара
промокших пешеходов, подняв воротники, рысцой забегает
в первое попавшееся кафе. В китайском ресторане — вижу в
окно — повар уже готовит обед.
Интересно, что у них на обед? Риса, как водится, сколько
угодно, китайский чай и куча разных других вкусностей. Я
уже научилась есть по=китайски — палочками и, вернувшись в
Литву, научу других. Хотя... нужно ли им это умение — есть па=
лочками?..
Скука сегодня смертная. Викторac с Паулюсом до обеда
трудятся в своей художественной школе, Юозас что=то опять
крутит на киностудии. Лишь я одна валяюсь на диване и смот=
рю на капающий дождь.
Элянуте пишет, что уже соскучилась по мне. Грустно и мне
без оставленных там друзей. Надо будет вернуться в Литву.
Вернусь, и снова пойдет та же монотонная жизнь, передо
мной вновь замелькают те же лица, я буду слушать все те же
новости и сплетни, надоевшие всем до смерти. А в такие вот
дождливые дни я буду думать об оставленном здесь Морисе, о
жаркой его любви и, когда станет совсем уж холодно, буду во=
ображать такую же жаркую его родину.
Все это будет уже далеко=далеко и будет походить на не=
сбывшийся сон или давным=давно виденную фильму...
Он без меня месяца три потоскует, а потом вернется на
свой далекий остров и женится на темнокожей девушке, уви=
той яркими цветами, и я для него останусь лишь давним ки=
но, некогда виденным в Европе.
Нет, я поеду с ним. Или останусь с ним здесь. Но ведь он
вернется на острова? Уже сейчас, лишь напомнишь ему об

[ 38 ]
ИЛ 11/2018

Антилах, он смотрит в одну точку, глаза подергиваются дым=
кой, и я понимаю, что перед ним — его жаркая родина.
Когда же, наконец, вернутся Викторac с Паулюсом?
Господи, какая скукота!
Снежно, мокро в наших весях,
1
Эй, вия, коноплия...

Откуда это? Кажется, Бинкис. Сейчас он и, скорее всего,
все остальные, сидят в кафе Конрада... Самое время: полови=
на первого. Облака табачного дыма, остывший кофе и жар=
кие споры. А рассевшиеся по углам дамочки глядят на них, ка=
чают головами и дивятся, как это можно часами напролет
болтать, спорить, строить планы и не оставить ни минутки
для последних сплетен.
Довиденас2 тоже там сидит и, конечно, играет в домино.
За свой роман он получил от государства премию, а от же=
ны — дочурку. Хорошо ему теперь: может спокойно у “Конра=
да” проиграть несколько партий в домино, может пить ос=
тывший кофе, ведь дома его ждут маленькие теплые
ручонки, которые вцепятся в его большой палец и заставят
забыть о ледяном кофе. А вечером в уютном кабинете, ти=
хий, умиротворенный, он долгие часы просидит за ворохом
бумажных листов...
Хорошо, когда у тебя есть уютная квартирка и уютная се=
мейка...
Может, и мне стоит ими обзавестись?
Добрый, ласковый муж... розовый свет из=под шелкового
абажура (нет, без канареечек обойдемся!) и какой=нибудь ка=
рапузик, который с визгом все бьет, крушит, ломает и лезет
туда, где ему совсем не место...
Добрый, ласковый муж...
А спустя неделю после свадьбы этот добрый, ласковый
муж закатит мне зверский скандал, обматерит предпоследни=
ми словами и запретит встречаться с моими друзьями лишь
потому, что они мужчины, а я женщина и, по его мнению, у
нас нет и быть не может никаких общих дел.

1. Автор неточно цитирует стихотворение К. Бинкиса “Марш поэтов” из
футуристического сборника “100 весен” (“100 pavasari·“, 1923).
2. Людас Довиденас (1906—2000) — литовский писатель, за роман “Братья
Домейки” в 1938 г. удостоен Государственной премии Литвы. В 1940 г. был
заместителем председателя президиума Литовской ССР, за что нацисты
хотели его расстрелять, но общественность защитила. Во время войны убе&
жал на Запад, жил в США. Книга “Мы будем править миром” (1970) была
запрещена советской цензурой.

А ко мне для развлеченья приставит пару дамочек, кото=
рые будут изводить меня байками о тайных делишках семьи
Пятрайтисов, хотя никаких Пятрайтисов я отродясь не виде=
ла и видеть не хочу.
Ну, а карапузик, который все крушит и ломает, перестанет
понимать, кого из нас слушать, потому что этот добрый и лас=
ковый муж задумает вырастить из него сознательного граж=
данина, готового, едва кто свистнет, хватать ружье и палить
по первому попавшемуся врагу... А я с колыбели буду ему втол=
ковывать, что все люди — братья и что вовсе необязательно
бить ружейным прикладом по голове ничего тебе плохого не
сделавшего и впервые увиденного человека лишь потому, что
он по ошибке родился не в Литве, а в другом краю.
И наконец, так и не сумев сообразить что к чему, этот
славный карапузик вырастет в большого пройдоху, который
получит по протекции хорошую службу, будет пить по вече=
рам в ресторанах и играть в преферанс по полцента и, лишь
только представится возможность, растратит казенные день=
ги. А на национальные праздники будет толкать все те же за=
бубенные патриотические речи, которые никто не слушает,
заканчивающиеся все теми же словами: “Итак, трижды ура,
уважаемые господа!”.
Нет, лучше не надо мне этого карапузика.
Дождь, дождь, дождь все идет и идет...

[ 39 ]
ИЛ 11/2018

Такой противный день, что не знаю, куда и деваться. Если и зав=
тра будет то же самое, залезу в Сену и больше никогда не вылезу.
Проснулась я на рассвете и сразу поняла, что нынешний
день ничего хорошего не сулит: льет как из ведра, ровно так же,
как вчера, и это уже четвертый день, умывальник испортился,
на шее выскочил какой=то прыщ, денег нет, окно ни с того ни с
сего не открывается... Пойти, что ли, повеситься?
И опять целый день провалялась на диване. Служанка при=
несла тридцать франков: видит, что без денег я впала в панику,
а вся наша компания сейчас такая же нищая и поддержать друг
дружку мы не в состоянии. Викторас вчера сдал две последние
бутылки, и на вырученные деньги мы с ним выпили по чашке
кофе. Дожили!
Разругалась сегодня со всеми друзьями, выгнала Мориса, а
французику Андре сказала, чтобы он не только не смел больше
ко мне приставать, но и чтобы я его вообще в нашем Латин=
ском квартале больше не видела.

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Глава 8

[ 40 ]
ИЛ 11/2018

И вот уже полночь, сижу заплаканная в своей комнатке,
ищу гвоздь на стене — веревку накинуть.
Прям трагедия какая=то.
Хоть бы сейчас была у меня одна сигарета, страшно ку=
рить хочется, но спичек — ни одной! Под диваном все излази=
ла, на коленях по всем углам прошлась, будто алтарь обходи=
ла, весь комод перетрясла... Наконец одна нашлась. Но и та,
не успела я ею чиркнуть, сломалась, и ничего из этой затеи
не вышло. Чертовщина какая=то, и все тут!
В любой другой день эта треклятая спичка прекрасно бы
разгорелась, но тут она решила соответствовать стилю дня
и — сломалась.
В результате мне пришлось в час ночи карабкаться по тем=
ной лестнице на седьмой этаж, озираясь в поисках привиде=
ний, будить Паулюса, с которым я перед тем поссорилась, и
просить у него спичек...
Не денек, а сказка!
В обед из провинции, куда она то и дело ездит, вернулась
моя знакомая француженка Жозетта. Пошли с ней в кафе,
где я, конечно, сидела, закусив губу. Потом объявились двое
прилизанных и приглаженных французов, ее знакомых, и
пригласили нас посидеть в Люксембургском саду.
Во время всего этого сидения я всего только и произ=
несла:
— У вас спички есть?
И еще одну фразу:
— Мне уже пора домой.
Жозетта меня им перед этим разрекламировала, мол, “и
симпатичная, и занятная, и т. д.”, а из всей этой симпатично=
сти и занятности вышел один конфуз, да и только!
Сегодня один из таких дней, когда хочется залезть в гроб,
накрыться крышкой и ждать, не принесет ли завтрашний
день чего=нибудь повеселее.
А если и завтра ничего хорошего не случится?
Морис сегодня пришел совсем без голоса: никак из грип=
па не вылезет. Вечно ему холодно, вечно он кашляет, сморка=
ется, вечно дрожит от какого=то воображаемого мороза.
Руками что=то в воздухе рисует, глазами моргает, а из гор=
ла только шипение какое=то доносится.
— Тригоносефаль, как вылитый, — говорю ему.
Собирались сегодня вечером все вместе идти в театр, да
куда пойдешь с такой змеей шипящей.
Я расплакалась и сказала, что у него одно на уме: либо
кашлять, либо чихать, либо в лаборатории торчать. А мне c
того какая радость?

[ 41 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

— Не нужен ты мне, — говорю. — Мерзни себе, сколько
влезет, кашляй, трясись, а меня оставь в покое!
Надоели мне в конце концов и его постоянные придирки:
“Она вино пьет, она курит, она в кости играет, и т. д. и т. п.”
У них, изволите ли видеть, мужчины очень редко пьют и
курят, ну а женщины — и вовсе никогда. Если кто увидит жен=
щину с сигаретой или бокалом вина, ее репутация погибла.
— Когда мы там, у нас, поселимся, я тебе каждый день буду
выдавать по сигарете, — говорит он, — но курить ты будешь
тайком, от всех спрятавшись.
Красота. Очень веселая перспектива! Но я пока еще в Ев=
ропе, могу засунуть в рот хоть десять сигарет сразу. И нечего
ко мне постоянно вязаться!
— Иди, — говорю, — поищи себе другую, которая не курит,
не пьет, не ест и не спит. А я живу так, как мне хочется.
Кроме того, сегодня я благодаря этому шипению оконча=
тельно уяснила его отношение к первобытной жизни где=ни=
будь на островах, среди обезьян, с гроздьями бананов на шее.
— Цивилизованный человек — говорит он, — долго так
жить не может. Поживет немного, а потом затоскует по циви=
лизованному миру.
— К черту цивилизованный мир!
— Но ведь это несложно проверить, — шипит он. — По=
едем ко мне на острова, сможешь пожить примитивно. Но
вот увидишь, дольше трех=четырех месяцев ты там не вытя=
нешь.
— Нет, — ору, — хочу жить на необитаемом острове — и все
тут!
Только я заехала на этот “необитаемый остров”, никаки=
ми силами он меня оттуда вытащить не мог.
— Там ведь мы тоже будем жить в городе, не в лесу, потому
что в городе есть работа. Деньги ведь тоже нужны!
— Не нужны! — кричу. — Я хочу там гулять, прикрывшись
листочком, лежать под пальмами, есть бананы... Зачем там
деньги? Построим шалаш из веток и заживем!
— Вот=вот, — смеется, — пока ты этот шалаш построишь,
тебе так в Европу захочется, что ты пулей из него вылетишь!
Тоже мне, новый Робинзон Крузо нашелся!
Из=за этого Робинзона я целые полчаса с ним не разгова=
ривала. Ну и типчик... Сам только недавно юбку из банано=
вых листьев сбросил и смеет меня, жительницу цивилизован=
ной Европы, обзывать Робинзоном Крузо!
Потом он стал мне по=хорошему объяснять, что все это
красиво только в фильмах и романах... Что хорошо так по=
жить на каникулах, месяца три... Что я, европейка, ни за что

[ 42 ]
ИЛ 11/2018

бы такой жизни долго не выдержала и что жизнь в этом их=
нем “городе” и так будет для меня достаточно примитивной
по сравнению с Европой.
Но я — вот уж укусила меня эта антильская муха, так укуси=
ла! — сама знаю, что все это чепуха на постном масле, дураче=
ство, но ему не уступаю, и точка. Стою на своем, и ни с места.
— Либо, — реву, — я буду жить на необитаемом острове, ли=
бо сейчас же еду в Литву!
Насчет моего побега в Литву он лишь пробурчал: “И не ду=
май, не уедешь... останешься со мной”. А насчет необитаемо=
го острова — что он его мне учредит только на каникулы.
— Ах, так?! — говорю. — Если ты такой уж сверхцивилизо=
ванный француз, то мне такой и даром не нужен. Цивилизо=
ванных французов на каждом шагу полным=полно!
На это он мне отвечает, что мне бы только жить, как дико=
му зверю, и что меня еще надо основательно выдрессировать.
После чего мы, естественно, затихли, сделали получасо=
вую паузу...
Собравшись с силами, я ему сообщила, что раз уж я Робин=
зон Крузо да еще и дикий зверь в придачу, то нечего ему ко
всяким Робинзонам хаживать. А он мне на это отвечает:
— Завтра в шесть будешь дома?
— Это мое личное дело, где я буду.
— Я завтра приду ровно в шесть.
— Робинзона Крузо в это время дома не будет.
— И где же он будет?
— Он будет сидеть на каком=нибудь необитаемом острове.
— Ага, значит, в кафе “Дюпон”. Я зайду в “Дюпон”.
— Нигде меня не будет! И в кафе не будет тоже!
— Тогда я послезавтра приду.
— Меня и послезавтра не будет! Если я Робинзон Крузо, то
пойду найду себе Пятницу и усядусь вместе с ним на необи=
таемом острове!
Я ему гну свое, а он мне свое. Я ему: “Прощай, на этот раз
прощай, а не до свидания”, а он отвечает: “Итак, завтра в
шесть”.
Наконец я решила с этим экзотическим романом покон=
чить. На кой мне сдался черный, цивилизованный француз?
Цивилизованных французов и белых навалом, а он мне был
интересен как черный. Мне казалось, что мировоззрение у
него тоже черное и что он только и мечтает жить в гнезде аи=
ста, закинутом на вершину пальмы... И вот на тебе, пожалуй=
ста! Ни то ни се.
У меня от него уже в глазах черным=черно, по вечерам пу=
гаюсь теней в коридоре: все мерещится, что это он.

Хватит. Уеду в Литву, а он пусть радуется этой своей циви=
лизации, сколько влезет.
Если уж я одновременно и Робинзон Крузо, и дикий
зверь — все, уезжаю немедленно.

[ 43 ]
ИЛ 11/2018

Есть тут у нас один комический персонаж — адвокат. В том,
что он адвокат, ничего особенно комического нет, но смех
разбирает оттого, что, где бы ты ни был, ты всегда, в любое
время, его встретишь. Как он повсюду успевает — просто уди=
вительно! Кажется, что по меньшей мере десять его экземп=
ляров ходят по городу.
Родом он, конечно, из литваков, но, оправдываясь тем,
что уже несколько лет живет в Париже, говорить по=литов=
ски совсем разучился.
— Вчера вышло на улицу и встретило Виктора.
— Кто встретило?
— Я.
— И зачем же вы, Гликас, о себе в среднем роде говорите?
Вы же не индианец какой.
Или:
— Я стояло с ружье у военные склады, когда служило в ар=
мии. Подошел офицерас и сказал: “Здравствуй”. Я улыбну=
лось.
А сегодня мы опять от смеха чуть в штаны не наложили.
Пару дней назад он мне говорит, прощаясь:
— Позвольте вам ручку попожимать.
Я принялась его высмеивать, что он неправильно гово=
рит. И вот сегодня, желая исправиться, он при всех мне ска=
зал:
— Позвольте вам ручонку пережать.
Мы все чуть не рухнули.
Вчера вечером вчетвером: Юозас, Пaулюс, Виктораc и
я — пошли на Монпарнас, в кафе художников “Купол”1. Ко=
нечно, едва мы вошли туда, наступая нам на пятки, вполз и
Гликас. Сесть он с нами не сел (он никогда не садится), но
простоял за нашим столиком добрые полчаса, размахивая ру=
ками и крича, что не только французские министры, но и сам
президент — его хорошие знакомые.

1. “Купол” (“La Coupole”) — ресторан на бульваре Монпарнас, самый боль&
шой ресторан Парижа.

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Глава 9

[ 44 ]
ИЛ 11/2018

Из его слов следовало, что он с ними ежедневно завтрака=
ет и обедает, дружит домами и сам не может понять, как у не=
го при такой занятости еще остается время поработать.
Все, конечно, пропустили это мимо ушей, одна я для смеха
попросила познакомить меня с кем=нибудь из министров. Он
ответил: “При первой попавшейся попытке” (какая аллитера=
ция! п=п=п=п), и тотчас же перевел разговор на журналистику.
Он, только захоти, тотчас может стать членом Союза жур=
налистов, получать всякие льготы, путевки, билеты, пригла=
шения и т. п.
— Почему ж вы этого не хотите?
— Да ну иx, столько церемоний! Пиши теперь письмо в
правление Союза, сообщай о своем согласии!
Есть все же курьезные люди на свете!
Конечно, когда мы возвращались с Монпарнаса, он снова
путался у нас под ногами где=то в районе Люксембургского са=
да (хотя было уже три часа ночи), а через десять минут мы
увидели, как он направляется к “Дюпону” в Латинском квар=
тале.
Чего он так рыщет повсюду, одному Богу известно, ибо
сам Гликас, если его об этом спросить, только моргает и мы=
чит что=то невнятное.
А сегодня, после обеда, когда я была у “Оперы”, видела,
как он слоняется и там.
Скорее всего, его размножают и разбрасывают по всему
городу в качестве антисемитской прокламации.
И вот из=за этого растиражированного Гликаса мы четве=
ро той ночью друг у друга чуть волосы не повыдирали!
Пускай он и не стал непосредственной причиной этой
ссоры, но почву подготовил он, как первые взятые в долг
деньги открывают дорогу следующим долгам.
Едва он вышел из “Купола”, как Юозас неожиданно объяв=
ляет:
— Так вот какие они, ваши журналисты!
— Погоди, — говорю я, — ему еще далеко до журналиста! И
даже если он напишет письмо в правление, все равно ничего
у него не выйдет!
Но Юозас будто и не слышит моих слов и продолжает:
— Журналисты... писатели... художники... Вот тебе и со=
временное искусство. Намалюет такой мазилка два зеленых
квадрата на желтом фоне — и давайте, извольте любоваться!
Искусство, видите ли!
Паулюс с Викторасом, на то они и художники, тут же бро=
сились защищать свое дело. Но Юозас вцепился когтями и
решил непременно его выкорчевать.

[ 45 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

А когда он ввязывается в спор, главные аргументы у него
такие: “Идите к черту”, “Вы в этом ни в зуб ногой” и третий —
самый весомый: “Коли каждая корова начнет об искусстве
рассуждать, что из этого выйдет?”
Предъявив все эти аргументы и считая вопрос исчерпан=
ным, он вдруг забросил одну ногу на стол и накинулся на кри=
тиков:
— Критики, мол, нужны, как ложка дегтя в овсяной каше.
Тут мы все едва не перерезали друг другу глотки.
Одни всеми четырьмя лапами защищали искусство крити=
ки, другие требовали его тут же, на месте, вместе с самими
критиками сунуть в большой гроб и закопать хотя бы на сто
метров, да еще на могилу вкатить тяжелый камень.
Бедные наши критики! Они в это время спокойно рылись
в книгах моих каунасских друзей, все в поту от попыток обна=
ружить плагиат, — и знать не знали, как мы тут схлестнулись
из=за них в парижском кафе!
Выпив за счет своего приятеля — писателя или художни=
ка — целый графин, они неторопливо, каллиграфическим по=
черком писали ему панегирик, а мы в это время проливали на
столики остывший кофе и пускали друг другу в глаза клубы
сигаретного дыма, напоминавшего пыль, которую он, кри=
тик, готовился пустить в глаза читателям.
И те, что никогда не видят темную сторону дела и, сми=
ренно улыбаясь, проходят мимо, ибо “не ошибается лишь
тот, кто ничего не делает”, — и не пытаются сделать из каждо=
го писателя, написавшего хотя бы пару строк, плагиатора=ре=
цидивиста мирового масштаба, — даже они, смиренно улыб=
нувшись, заметили бы:
— Что=то вы, пожалуй, перестарались... Успокойтесь!
А театральный рецензент добавил бы:
— Господа, мы не за кулисами.
И кто же благословил нас на эту драку? Растиражирован=
ный Гликас среднего рода, “перепожавший” мне единствен=
ную ручонку!
Когда я дрожащей рукой подписала первый вексель на
тридцать литов, то не думала, что вскоре с такой легкостью
буду подписывать тысячные.
Когда Довиденас написал первую фразу “Домеек”, то не
думал, что это обернется Государственной премией.
И первый критик, обнаруживший первый в мире плагиат,
не ведал, что во всей нашей литературе будут находить
сплошной плагиат.
Довольно, хватит этих гликов, критиков и плагиатов!
Пойдем домой.

Так и не помирившись,
мы разошлись по своим
комнатам. И в глазах у каж=
дого из нас сверкала твер=
дая решимость больше
никогда, что бы ни случи=
лось, с остальными не раз=
говаривать и при встрече
их не узнавать.

[ 46 ]
ИЛ 11/2018

Глава 10
Сегодня утром не могу удержаться — смеюсь над собой.
Смотрю на себя со стороны, объективным, что называет=
ся, взглядом, и усмехаюсь иронически.
Сплю я тут, как обычно, до одиннадцати=двенадцати за
редким исключением. Каждое утро в девять, отправляясь на
студию, за моей дверью шумит Юозас:
— Люне, Люне, вставай! Уже двенадцать!
Поскольку повторяется это каждый день и каждый Божий
день у него “уже двенадцать”, я спокойно сплю себе дальше,
так как знаю, что до времени пробуждения остается еще как
минимум пара часов.
Около десяти в дверь ломятся Викторас с Паулюсом.
— Мы уже вернулись из академии, а ты еще спишь?! Фи,
фи, как тебе не стыдно!
Но я знаю, что они тоже врут и только сейчас собрались в
свою академию.
Пригрозив: “Если ты сейчас же не встанешь, мы вылома=
ем дверь!”, они уходят.
Но так как вчера ночью мы разругались из=за этих наших
несчастных критиков, сегодня меня никто не будил.
Проснулась и думаю:
— Это я еще не выспалась или уже все проспала?
Чувствую, чего=то не хватает, а чего — не знаю.
Лежу и жду, не пробьют ли где=нибудь часы. В комнате су=
мрак.
Как вдруг слышу, что из китайского ресторана напротив до=
носится скворчание и шипение стоящих на плите блюд.
Китайский ресторан этот заменяет мне часы: его кухня пря=
мо напротив моего окна, на расстоянии одного метра, и повар=
китаец, готовящий обед или ужин, всегда у меня на виду. Он

[ 47 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

вполголоса напевает свои китайские, монотонные мелодии, а я
ему подпеваю, хоть он и не слышит, и уже выучила, можно ска=
зать, половину китайских народных песен.
Когда окно у меня нараспашку, я по запаху кушаний могу
судить даже о сегодняшнем меню.
Если кушанья скворчат вовсю и валит пар, значит, сейчас
где=то между двенадцатью и часом; если видно лишь, как подни=
мают тарелки и наливают в них суп, то вполне вероятно, что
уже два. А если тарелки сложены в стопку и лишь изредка звяк=
нет какая=то, то уже пробило три, и в ресторан зашел одино=
кий, опоздавший едок, которому срочно подают обед.
Сейчас я слышу: сковородки скворчат, пар идет. Похоже,
что уже между двенадцатью и часом, но почему там свет на
кухне горит?
А у нас в гостинице электричества днем нет, оно появля=
ется только вечером. Наугад поворачиваю выключатель. Го=
рит! Весь день проспала, значит, и ничего не почувствовала!
Китаец варит ужин... А варит он его между шестью и семью...
— Все равно, — думаю, — вставать нет смысла, начну оде=
ваться, а тут Морис придет.
Попудрилась, надушилась, немного прибралась в комнат=
ке, и снова ложусь.
— Притворюсь=ка я, — говорю себе, — больной.
И снова лежу, лежу, жду, жду — ничего. Мальчик кричит на
улице, газеты предлагает... Автомобили гудят... В гостинице
нашей довольно тихо.
Надоело лежать.
— Попробую, — думаю, — быстро встать. Может, до прихода
Мориса успею еще в бистро напротив выпить чашечку кофе.
Вскакиваю с постели, умываюсь, снова провожу пуховкой
по носу и выбегаю.
Внизу у консьержки смотрю, который час: батюшки, уже
восемь.
— Может быть, они стоят? — на часы показываю.
— О нет, нет, они идут!
Вот тебе и на! Сутки проспала, и Морис не пришел поче=
му=то.
Выхожу на улицу и вижу: дворники подметают тротуары,
дети с ранцами идут в школу, лавки еще закрыты... Выходит —
восемь утра!
Тихо головой покачала, на себя со стороны взглянула и
криво усмехнулась.
Решила, что все же надо мне купить какие=нибудь про=
стенькие часики, а то у меня жизнь, как в загробном царстве!
Ни времени тебе, ни пространства.

[ 48 ]
ИЛ 11/2018

А китаец, значит, завтрак готовил.
Я слонялась по берегам Сены, разглядывала кораблики.
Из=под ее мостов, извиваясь, выползали ночевавшие там за=
спанные, с синяками под глазами и впалыми лицами, лично=
сти. Под мостом хотя бы не вымокнешь, и это уже настоящий
комфорт по сравнению с ночью на скамейке бульвара.
День, кажется, будет прекрасным, уже сейчас тепло и не=
бо чистое, прозрачное.
Маленькое пушистое облачко прильнуло было к собору
Нотр=Дам, но, видимо испугавшись химер, поплыло дальше.
Сирень уже в цвету, и своим хмельным запахом напомина=
ет сирень в моем саду, в маленьком жемайтийском городке,
когда росистым майским утром она в открытое окно зовет
меня в сад....
Парижская сирень пышнее, на каждой рюмочке больше
десятка лепесточков, и наша литовка со своими четырьмя ле=
пестками кажется рядом с ней скромной провинциалкой.
Зато в парижской сирени трудно найти “счастье”, потому
что у всех цветков больше пяти лепестков.
Наслонявшись, зашла в крошечную церковку, полную те=
ней и неслышных вздохов.
Говорят, что, если в парижской церкви поставить зажжен=
ную свечку и что=нибудь загадать, — непременно исполнится.
Только если свеча ни c того ни сего погаснет — тогда, конеч=
но, не сбудется.
Поставила я свечку и подумала:
— Чтобы нам с Морисом хорошо было.
Свечка горела.
Пусть это мое желание глупое и неизвестно, откуда взя=
лось — я думаю, Бог не формалист, Он поймет, что мне нужно.
Потом я поползла в наше кафе, за первой чашечкой. Кель=
нер, увидев меня так рано, очень удивился.
— О, — говорит, — вы сегодня в кафе первая посетитель=
ница.
Я уселась в уголке, пишу письма в Литву, а в кафе в это вре=
мя еще подметали и убирали.
Так сидя, едва не заснула и, чтобы прогнать сон, приня=
лась мечтать о Морисе.
Вчера он, бедняга, попал под дождь и прибежал ко мне
весь дрожа. Я пыталась его отогреть... Кожа у него такая теп=
лая=теплая, даже когда он мерзнет! Это тропическое солнце,
наверное, как=то раз нагрело еe, вот жар никак и не остынет.
Когда я смотрю на золотые блики на его лице, мне мере=
щится золотой песок его островов, вечное солнце... синее=си=
нее небо и такое же синее море...

1. Много (франц.).
2. В литовских сказках у сплетниц&ведьм изнашивались языки.

[ 49 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Если не уеду с ним на Антильские острова, точно буду ре=
веть каждым летом на пляже в Паланге, ведь Паланга напом=
нит мне его родину.
У нас сейчас самый пик любви, и потому меня охватывает
страх, ведь с вершины обычно скатываются в пропасть.
Сейчас мы уже почти договариваемся по=литовски: у него
получается сказать “сигарета”, “beaucoup1 сигареты” и “спич=
ки”. Поскольку спички по=французски “allumettes”, то он все
хотел у меня выторговать, чтобы спичка по=литовски звучала
как “алюметас”. Но я не сдавалась и сказала, что до тех пор не
буду с ним разговаривать, пока он не перестанет уродовать
наш прекрасный литовский язык. Так что спичка, “degtukas”,
так и осталась дягтукасом.
Пару дней назад показала я Мориса одному нашему писа=
телю, ненадолго приехавшему в Париж. Этой демонстраци=
ей я осталась вполне довольна, потому что писатель, только
его увидел, впал в необычайный энтузиазм и сказал, что я
обязательно должна привезти его в Литву.
Бабам, слышь, придется языки штопать!2
— Если, — говорит, — на этих Антильских островах все лю=
ди такие красивые, плюс природа такая же, то там у них не
жизнь, а сущий рай!
Раз так, поеду я в этот рай черных ангелов! Ладно уж. По=
еду... Иначе нельзя... Бросить его я все равно не могу, в Литву
повезти тоже, потому что эта штопка бабьих языков меня
не слишком прельщает (никогда не любила штопок и за=
плат!), — и что ему там делать? Остается одно — жить с ним на
островах.
Он уже обучил меня их танцам, священным и одновремен=
но сексуальным, со всякими барабанчиками и тамтамами, с
цветами в волосах и на шее. Бананы мне всегда нравились, да
и поваляться у моря на горячем песке тоже не откажусь. Так
что к островной жизни я уже подготовлена.
Меня немного беспокоят змеи, с ними мне, наверное, ни=
когда не подружиться. Не слишком большую симпатию я ис=
пытываю и к паукам величиной с кулак, тем более что от их
укуса придется умереть тут же, на месте.
Но ведь и у нас водится немало клопов и жаб, и ни те ни
другие так и не сумели завоевать моего расположения, хотя
жить с ними порой приходится в очень тесном контакте.
“Не жизнь там, а рай...”

[ 50 ]
ИЛ 11/2018

Если они там все такие, как Морис, я себя буду чувство=
вать, как будто пришла из чистилища...
Гляжу я на него, и мне грустно становится: большой ребе=
нок. Вся его французскость на поверхности, а душа такая же
примитивная, экзотическая, детская... Когда=то давным=дав=
но я смотрела экзотические фильмы и не верила, что на све=
те бывают такие люди, а теперь знаю, что есть.
Дитя природы, извлеченное из банановых зарослей и дос=
тавленное во Францию. Психология до сих пор какая=то ба=
нановая, и ничего=то эта поверхностная цивилизация в ней
не изменила.
Иногда становится горько, и меня охватывает нежное ма=
теринское чувство.
— Бедные вы, несчастные дети островов, куда вас тащат в
эту цивилизацию? Все равно уничтожит она когда=нибудь ва=
шу прекрасную душу!
А иногда становится скучно, неинтересно, потому что все
как будто на столе разложено, нет ничего скрытого, интри=
гующего.
“Лгать, конечно, нельзя, другие люди тоже одну правду го=
ворят, это ясно, и никто никого вокруг пальца обвести не
стремится. Все люди хорошие, всем доверять надо, потому
что если и случается в мире какая=нибудь пакость, то не по
чьей=то злой воле, а просто “как=то так вышло”.
“Ты должен со всеми быть хорошим и делать одно только
добро, даже врагам (хотя теоретически таковых нет), потому
что и тебе ведь все лишь добра желают. А за плохие дела Бог
тут же наказывает (пример: Люне однажды вечером выпила
вина, а через два дня свалилась с лестницы и ободрала руку)”.
“Если люди любят друг друга, то должны всю жизнь быть
вместе, а не думать о разлуке (еще один пример: Люне вчера
проболталась, что следующей зимой будет в Каунасе, и что
же мне, Морису, по этому поводу думать?!)”
“Жизнь хороша и прекрасна, но еще прекраснее она на
родных островах, при одной мысли о которых разрывается
сердце...”
Грустно и тоскливо.
И впрямь в этом земном раю я буду пришелицей из чисти=
лища...
Вернувшись домой, я обнаружила письмо из Каунаса, от
этого своего возлюбленного в прошедшем времени. Ох, бе=
да! Я же до сих пор ему ничего не написала.
Конечно, как и следовало ожидать, дата самоубийства от=
ложена на две недели.
Боже мой, как пошло!

Глава 11
[ 51 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Весной все вокруг зеленеет, а Викторас желтеть начал.
Он сначала понемногу вял, желтел, усыхал, а сейчас со=
всем стал похож на кленовый осенний лист, и доктор уложил
его в постель.
— Желтуха и анемия вместе взятые.
— И с чего бы это?
Переутомление, по=видимому. Недоедание... Организм
совсем ослаб.
Лежит наш бедный Викторас уже две недели в кровати,
глядит на мир желтушными глазами и не знает, когда сможет
встать.
Пыталась утешить его тем, что наш любимый Гарри Ку=
пер несколько лет назад тоже перенес желтуху и целых два
месяца провел в больнице, но это его, кажется, не утешило.
Паулюс, вернувшись из академии, сидит у одной ноги Вик=
тораса, я — у другой. Юозас стоит, прислонившись к шкафу, и
каждую минуту рискует жизнью, потому что шкаф всеми свои=
ми тремя ногами протестует против его веса и шатается во все
стороны.
— Ох, вы черти рогатые, — причитает Викторас, — може=
те себе гулять, где хотите, есть, что хотите... Один я такой
бедный, несчастный!
Читаем ему вслух только что полученный из Литвы номер
журнала, в котором пишут о наших выставках в Pиге и Тал=
линне, цитируют тамошние рецензии. Работы Виктораса на=
зывают “подлинными шедеврами графического искусства”, а
он, автор этих шедевров, лежит тут желтый, как лист, и не по=
нимает, откуда взять денег на самые необходимые лекарства.
— Твои работы, Виктуар, купили и в Риге, и в Таллинне, —
получишь за них приличную сумму.
— Пока они их переведут, как раз пора будет гроб заказывать.
Два года страшной жизни в парижской мансарде, вечное
недоедание и вечная мысль:
— Что будет завтра?
И все это время — большой, напряженный труд...
А перед тем несколько лет службы на несчастном каунас=
ском почтамте, несчастные марочки и конвертики. И парал=
лельно — студии в художественной школе.
Паулюс побогаче! Стипендию получает. И хотя сам он на
стипендию эту едва концы сводит, последними франками де=
лится с Викторасом.
— Плохо без денег, но без друзей еще хуже, — признает
Виктораc, глядя в потолок.

[ 52 ]
ИЛ 11/2018

Он весь иссох, пожелтел и увял, и ему очень=очень нужна
хотя бы парочка месяцев спокойных каникул, хотя бы сотня=
другая литов!
Любой самый мелкий канцелярский служащий, ежеднев=
но по несколько часов заполняющий никому не нужные “на=
кладные” и “сопроводительные письма”, что ни лето имеет
право на оплачиваемый отпуск, отдых неизвестно от чего и
может набираться сил для будущей никому не нужной работы.
А создатель этих “подлинных шедевров”, годами работав=
ший, годами нуждавшийся, вызывающий восхищение за гра=
ницей (“ого, какое, оказывается, в Литве искусство!”), не
имеет права отдохнуть и хотя бы неделю пожить спокойно.
Не на что и не будет на что.
Памятники свободе и независимости — вещь замечатель=
ная, они заметно украшают наши пейзажи, как во временной
столице1, так и в провинции.
У груды камней, обошедшейся в несколько тысяч, на каж=
дое 16 февраля или 8 сентября2 окружной начальник твердит
одну и ту же речь, неизменно начинающуюся с “И чего же мы
тут собрались, уважаемые?” и заканчивающуюся троекрат=
ным “ура!”.
Молодежь городка у этих камней теплыми летними вече=
рами назначает романтические свидания, а в базарные дни,
пока крестьяне торгуются с евреями из=за килограмма масла,
их лошади смотрят устало и меланхолично на эти памятники
и думают про себя какую=то невеселую думку.
Быть может, им вспоминается наша история (отчего=то
мне кажется, что все лошади любят кoпaться в истории),
быть может, они тоскуют по тем временам, когда мы горди=
лись не грудами камня, а делами (и подвигами, добавил бы ок=
ружной начальник), когда само слово “свобода” не обязатель=
но должно было быть связано со словом “памятник”.
А может, они ничего не думают, лишь любуются тем, как
за памятником садится красное солнце, а рядом с ним качают
ветвями белые березы. Если даже у бухгалтера управы в сто=
ловой висит многоцветная олеография: белый лебедь на си=
нем озере, а на склонившейся камышинке качается русалка с
завивкой “перманент на полгода”, то нет ничего удивитель=

1. В 1918—1940 гг. столицей Литвы был Каунас, а не Вильнюс.
2. 16 февраля — День первой независимости Литвы (1918), его отмечают и
сейчас, наравне с 11 марта — Днем нынешней независимости (1990); 8 сен&
тября — день несостоявшейся коронации великого князя Витовта (1430) —
в настоящее время не отмечается.

[ 53 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

ного в том, что провинциальная лошадка приходит в восхи=
щение от памятника свободе на фоне заходящего солнца.
По случаю народных праздников к этим памятникам при=
водят стройные ряды милых крошек — учеников начальной
школы с бледными личиками и покрасневшими глазками —
послушать речь градоначальника.
Малыши с напряженным вниманием вслушиваются в эк=
вилибристику начальственной речи и, когда он по своему
обычаю заканчивает троекратным “ура”, озираются, радост=
но поблескивая красными глазками: как интересно! Большие
тут орут и визжат совсем как мы, маленькие, на переменке!
— Отчего у них у всех глазки такие кроличьи? — спросила
я как=то одного учителя.
— А как же может быть иначе? — удивился он моей непо=
нятливости. — Вы только представьте, в каких условиях они
учатся. Вы нашу школу видели? Самая обычная изба с малю=
сенькими окошками, свет внутрь почти не попадает, детки
макушками потолка касаются, а стены влажные от плесени.
— Но раз так, они, — я кивнула в сторону малышей, — и во=
все ослепнут и позеленеют, не успев еще школы окончить,
как вон та береза у памятника?
— Все может быть, все может быть, — с неискоренимым
оптимизмом уверял меня он.
— И что же, всюду так?
— О, что вы! Мы же движемся вперед, повсюду прогресс и
благосостояние, вот и начальник наш в своей речи об этом
только что говорил! Недавно на родине одного министра вы=
строили прекрасную школу: трехэтажный современный дво=
рец со всеми удобствами, центральным отоплением, паркета=
ми всякими и т. д. и т. п.
— Но это же прекрасно! — обрадовалась я. — Там у них
глазки хотя бы не покраснеют!
Но учитель вдруг почему=то загрустил и, взяв меня за лац=
кан пальто, мрачно заметил:
— Прекрасно... Конечно, прекрасно. Да только вместо одно=
го такого дворца можно было построить хотя бы три вполне
приличные школы... То=то и оно... Увы, не каждая волость мо=
жет похвастаться собственными министрами и директорами...
— Или вот, — продолжал он, глядя на размахивавшего ру=
ками начальника, как раз в это время блуждавшего во време=
нах Витовта и ни с того ни с сего несколько раз кряду назвав=
шего его “народным вождем Витовтом Великим”, — знаете ли
вы, что вместо вот этого памятника мы могли выстроить не=
плохую школу?
— Так отчего же не построили?

[ 54 ]
ИЛ 11/2018

— Но позвольте, вы просто как малое дитя! Думаете, на=
чальник согласится в школе речь толкать! Нигде он не будет
так эффектно смотреться, как на фоне этого памятника, ко=
гда над его головой бюст Витовта, а справа — наше трехцвет=
ное знамя! А построить и то, и другое — и школу, и памят=
ник — средств не хватило. Выбрали памятник.
Maлыши с красными глазками сидят сейчас, сгорбившись
над книжками, пытаются разглядеть в полутьме буквы, а жел=
тый Викторас мечется в постели и просит доктора лечить
его так, чтобы как=нибудь без лекарств, как=нибудь так, чтобы
не надо было их покупать.
Если вырвать из памятника свободе пару камней, хватило
бы и на лекарства для Виктораса, и на его лечение, и на три
месяца отдыха.
Но посети нас чужестранец, неужели мы потащим его на
чердак к Викторасу, неужели продемонстрируем его в таком
виде: “Вот, мол, наши художники, работами которых вы так
восхищались на выставке”? Мы поведем его к памятникам, от=
ведем к дворцу “Прогресса”1 (“Тут же можно и по стопке круп=
ника опрокинуть”), к Земледельческому банку (“Это, можно
сказать, ангел=хранитель наших фермеров”), к собственным
замкам в шесть этажей (“Ну и что вы теперь скажете?”).
И, вернувшись к себе в страну, этот чужестранец опубли=
кует в какой=нибудь газете статью под названием “Благосло=
венный край”, в которой искренне удивится, что в Литве за
двадцать лет вон уже сколько всего сделали — любой другой
стране на это потребовалось бы тысячелетие (“памятники,
дворцы, асфальт!”). Он констатирует, что мы семимильными
шагами движемся вперед, и если так обстоят дела в городе,
то что и говорить об утопающей в роскоши деревне, где ему,
увы, так и не довелось побывать.
“Теперь мы понимаем, — напишет он, — почему мы так
восхищались их искусством. Настоящие шедевры могут ро=
диться только в таком во всех смыслах обеспеченном краю”.
А мы эту статью вырежем, переведем, поместим на вто=
рой странице нашей главной газеты, огромными черными
буквами надпишем: “Объективное мнение иностранца” и тем
же вечером упьемся крупником во дворце “Прогресс”.
— Чего ты, Викторас, так стонешь?
— Черт бы его подрал... Доктор=таки выписал мне лекарст=
во.... Что же будет?..

1. Дворец концерна “Прогресс” был построен в Каунасе в 1934 г., сейчас
объект европейского культурного наследия.

Глава 12

1. От франц. copmtoir — буфетная или барная стойка.

[ 55 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Хорошая все=таки штука — это французское вино! Если бы все
члены нашего общества трезвости выпили по несколько бока=
лов, то вмиг отринули бы все свои абстинентские принципы.
Немного кружится голова, но не чересчур. Все кажутся
очень хорошими, каждому хочется сделать что=нибудь доб=
рое, и на жизнь начинаешь смотреть другими глазами.
— Не так она и плоха, — говоришь себе, посасывая божоле.
Наш крупник тоже недурен, только вот от него на следую=
щий день сердце колотится, болит голова и на всех злишься.
Однажды после изрядной дозы крупника один мой знако=
мый, вообще=то очень добрый и вежливый человек, потребо=
вал вернуть ему старый долг, о котором мы оба давно забыли.
Верни, мол, и все тут.
Я смутилась, покраснела, принялась взволнованно, хрип=
лым голосом объяснять, что, увы, такой суммы у меня при се=
бе нет, а он глядел на меня холодными, как ванильное моро=
женое, глазами и требовал этот замшелый долг.
А еще через день просил у меня прощения, списывал все
на “эту треклятую головную боль”, снова глядел нежно и по=
вел пить крупник с кофе.
После французского вина никогда ничего вымогать не
станешь. Скорее уж сама кому=нибудь, вовремя подвернувше=
муся под руку, одолжишь.
Вчера мы этим вином так упились, что сама удивляюсь,
как я нашла свою каморку. Тем более что она втиснута в ка=
кой=то промежуток между ванной и выступом в стене.
Повод для пьянки — весомый и все объясняет: первое чис=
ло. После первого капнули долгожданные деньги, а с деньга=
ми и счастье.
Пусть какой=то старик=ипохондрик, задыхающийся среди
своих миллионов, и выразился однажды, что, мол, не в деньгах
счастье, но мы=то знаем, что и безденежье — не велика радость.
Вчера все мы были счастливы и, чтобы закрепить и уси=
лить это счастье, выпили вина. На седьмом этаже, у Паулюса,
среди закопченных крыш, напротив сверкающей как снег
Сакре=Кёр.
А потом — дансинг. А потом — снова аперитив. С вовсе к
нему не подходящими холодными устрицами.
А еще позже — возвращение домой с привалами в каждом
попавшемся по пути кафе с комтуаром1.

[ 56 ]
ИЛ 11/2018

Отличное изобретение эти комтуары! Постоишь у него,
опрокинешь рюмку, бросишь пару франков. А если сядешь за
столик — обойдется вдвое дороже.
Мы все в них просто влюблены, в эти комтуары, и про=
стаиваем за ними целые часы. Если устанешь стоять, можешь
снять туфли и остаться босиком.
Очень неплохо выглядит на стойке ряд женских туфелек,
особенно если они не слишком стоптанные и подошвы не
дырявые.
За этими комтуарами мы успешно решаем сложнейшие
проблемы культуры, заканчиваем войны, из=за которых лома=
ют головы все европейские политики, так легко, что даже са=
ми удивляемся, как это нас еще не пригласили в военачальни=
ки, и торжественно клянемся радикально, операционным
путем вылечить наше искусство — “иначе каюк!”.
А на другой день, усевшись за все тем же комтуаром, ника=
кими силами не можем вспомнить, как мы решили какую=то
культурную шараду: то, что решили, — коню понятно, но как?
Если бы мы это вспомнили, вся культурная жизнь Литвы
мгновенно засияла бы чистыми, райскими красками.
— Я сказал, что... — припоминает один.
— А я возразил: так ничего не выйдет, но... как? Ни за что
не вспомнить!
Ближе к осени в Каунасе, а может, и в провинции над ули=
цами повисают гигантские наглые плакаты: “Алкоголь губит
здоровье, имущество и семейное счастье”.
Быть может, семейное счастье члена общества трезвости,
развесившего плакаты, и впрямь такое немощное, что его
можно разрушить парой бокалов вина, но мы все, вспомнив
эти плакаты, сразу же заказываем по двойной порции.
— Друзья, друзья! — кричу я, поставив туфли на комтуар
между булочек и бокалов. — Не слишком ли много мы себе по=
зволяем? Вспомним, о чем нас просят плакаты!
Но — наше северное здоровье так крепко, что один=дру=
гой бокал вина его не подорвет, имущества так или иначе у
нас нет, семейного счастья — тоже, потому как нет и семьи,
так что алкогольных катастроф опасаться не приходится.
— Гарсон! Еще один бокал!
— Почему один?! А про меня ты, значит, забыла?
Молодой композитор одной рукой поглаживает свои локо=
ны, другой — выстукивает на комтуаре, как если бы это было
пианино, новую, только что пришедшую ему в голову мелодию.
— Что это, Антанас?
— Симфония. Знаешь, а тот, предыдущий романс, пом=
нишь? — я ведь его тебе посвятил.

Вставай, проклятьем заклейменный
Весь мир голодных и рабов!

Давайте поглядим, что из этого выйдет.

1. Аперитив, популярный в Париже в довоенное время.

[ 57 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

— Мне?! Почему?
— Да... думал о тебе и писал.
— Зачем тебе обо мне думать! Не надо, не думай...
Он унывает и по этому поводу заказывает аперитив.
— Гарсон, один мандарен1.
Мандарен силен, как любовь гимназистки, дурманит, кру=
жит голову, правда, испаряется не так быстро, как эта любовь.
Грустно и мне: зачем он мне посвящает романсы?..
Пройдет год или два, и он напишет такой же романс дру=
гой женщине, а встретив меня, скажет:
— Представляешь, она вчера танцевала с другим!.. Ты по=
нимаешь, что я пережил?!
Я пойму, что он пережил, скажу, что не в танцах счастье, и
мы еще долго=долго будем сидеть над остывшими чашечками
кофе, молча вспоминая те дни, когда пили вдвоем мандарен
за комтуаром, поставив между бокалов мои туфельки, и он
писал мне романсы, а над нами сияло раскрасневшееся от ог=
ней парижское небо.
— Так этот романс — мне?
— Тебе.
Вот и отлично, через сотню лет разные биографы и биб=
лиографы, порывшись в пожелтевших страницах, отметят в
своих карманных блокнотах: “Романс посвящен такой=то”.
А такая=тo — это и буду я.
Не знаю, от еще одного мандарeна или от этой столетней
перспективы так сильно кружится голова.
Но что делать со стихами, посвященными сразу несколь=
ким? Что биограф скажет о поэте, посвятившем мне стихи,
но, пока их не напечатали, уже со мной поссорившемся и пе=
репосвятившем их другой?
Запишет в своем блокноте: “Сто лет назад люди были
крайне непостоянны”, а потом зачеркнет эту фразу и впишет
другую: “Они были ровно такими же, как сегодня”.
— А теперь, друзья, даешь “Интернационал”!
После двух бокалов вина я всегда запеваю “Интернацио=
нал”. А сегодня к вину добавился еще и аперитив, меня слов=
но колом по башке хватили.

[ 58 ]
ИЛ 11/2018

Гарсон уважительно поглядывает в нашу сторону, а один
из проходящих мимо солдат даже прикладывает к фуражке
четыре пальца.
А если бы мы были в Каунасе, полицейский схватил бы
нас за шкирку и — на цугундер.
Конечно, на другое утро мы бы вышли на свободу, были
живы=здоровы и настроены на героический лад, a полицей=
ский даже получил бы нагоняй от начальника:
— В другой раз смотри, кого хватаешь!
Потому что у каждого из нас есть хорошие знакомые с ши=
рокими спинами, за которые можно в любой момент спря=
таться.
Однажды, помнится, мы похожей компашкой во всю
мочь орали “Интернационал” в одном каунасском ресторане,
а рядом с нами сидел офицер в форме и жалобным голосом
молил:
— Но вы подумайте, в каком я сейчас положении!
Мы, однако, на его мольбу никакого внимания не обра=
щали.
А через несколько минут, не успели мы в третий раз поч=
тить проклятьем заклейменных, к нашему столику подошел
полицейский ростом 1 м 85 см и заявил:
— Господа, у нас так не принято. Я вас прекрасно понимаю
и в другой раз охотно сам бы с вами спел, но, господа, пойми=
те, тут так не принято.
За такое искреннее признание мы полицейскому постави=
ли большую настоятельскую чарку1, ужасно ведь приятно ви=
деть столь редкое в наших краях правдолюбие, и вместо “Ин=
тернационала” затянули хором “Нам без Вильнюса никак”.
Быть может, слова “Интернационала” нам были не так
важны, как мотив, от которого хочется тут же построиться в
шеренги, схватить первое попавшееся под руку оружие и
срочно идти кого=то освобождать, пусть даже тот же порабо=
щенный Вильнюс.
И если этот самый Вильнюс, дай ему Бог здоровья, и
впрямь будет когда=нибудь освобожден, придется хотя бы не=
сколько частных домов продать с молотка, а целый ряд граж=
дан потеряют постоянную, гарантированную, прибыльную
работу.
Пропустив второй мандарeн (не забудем и выпитое ранее
вино!), Феликс принимается жаловаться на друзей.

1. Специальная чарка (80 г) для визитов настоятеля, имевшаяся в каждом
литовском доме.

1. Крепленое вино, аперитив.

[ 59 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Это я уже выучила — если не решаются культурные шара=
ды, остается разочаровываться в женщинах или разочаровы=
ваться в друзьях. А я получаюсь чем=то вроде апелляционно=
го суда, и все эти дела о разочаровании я должна решить
быстро и споро.
— Что за свинство, друг называется! Я его лучшим другом
считал, а он, едва представилась возможность — такую мне
подножку подставил, что хоть иди повесься!
Я, апелляционный суд, это дело вершу так:
— А ты не доверяй каждому встречному=поперечному!
Впрочем, я не уверена, верно ли я рассудила, но ведь лю=
бой суд не уверен в своих решениях.
— Ты, Феликс, совсем еще дитя, слишком всяким разным
типам веришь.
— Но ведь он был таким прекрасным другом!.. А потом
вдруг такое свинство! Ну, еще по одной. Давай что=нибудь
другое, не мандарен? Может быть, клаксен1?
Клаксeн черен, как деготь, и запах у него, как у дегтя. Ко=
гда его пьешь, невольно вспоминаешь скрипучую телегу, ко=
торую “не подмажешь — не поедешь”.
— К черту всю эту жизнь собачью, если он такой! — заявля=
ет один из нас, закуривая себе и мне по сигарете.
— А если конкретнее: как это “к черту”? Покончить с со=
бой, что ли?
— Покончить с собой! Чтобы ничего не знать и не видеть.
Каждый, выпив приличную порцию, но еще не допив=
шись до нужного градуса, идет вешаться, и потому на это ни=
кто не обращает внимания.
Вот и сейчас мы пропускаем эти речи мимо ушей и пере=
водим разговор на другое.
— Как славно сейчас у нас в Литве!.. Весна... Синие леса,
все зеленеет, все цветет... А воздух! Скоро уже можно будет в
море купаться, кататься по горячему песку...
Кто это тут затеял такой меланхоличный поэтический
разговор? Я сердито поглядываю на говорившего... Ты что,
гнусный тип, не знаешь, что у меня есть мой бронзовый Мор=
рис, я собираюсь уехать на далекие острова, и один Бог зна=
ет, когда снова увижу Литву с синими лесами и пляжами, по
горячему песку которых так хорошо кататься...
После третьего аперитива, прильнув щекой к своим стоя=
щим на комтуаре туфелькам, я позволяю себе размечтаться.

[ 60 ]
ИЛ 11/2018

Литва... Антильские острова... Паланга... Кокосовые паль=
мы... Кафе Конрада... Визжащие обезьяны...
Его мать черна как сажа, может, даже чернее его, лицо ис=
пещрено морщинами, a на шее связка разноцветных ракушек.
Прикрыв ладонью глаза от солнца, она с удивлением глядит на
меня: почему я все дни напролет, обхватив колени, просижи=
ваю на морском берегу? Почему я смотрю и смотрю на воду, о
чем думаю? И о чем вообще женщина может так долго думать?
Дома ведь работы невпроворот, дел по хозяйству хвата=
ет — для женщины работа всегда есть! А я с раннего утра до
заката сижу на морском берегу, гляжу в синие дали. О чем я
так думаю?.. И впрямь, этих белых никогда не понять.
Морис в дубраве, охотится. Вчера принес шкуру какого=то
диковинного зверя, я даже названия его не знаю, а сегодня
обещал принести другую, постелить у кровати.
Пальмы раскачиваются, тихо о чем=то шепчут, но я не
знаю их языка и вряд ли когда=то пойму... Они такие же мне
чужие, как и я им.
А вечером тамтамы и бара=
баны, пляски вокруг костра, a
в волосах и на шее — венки из
цветков, крупных, ярких
цветков. Музыка глуховатая,
то рыдает и причитает, то уг=
рожает — там... там... там...
А вдали, далеко=далеко, —
гармоника, “Ой, ты елочка,
зелененькая” с подпевками и
тонущие в тумане луга...
— Люнечка! Что же ты так
задумалась?
Я хочу еще один клаксен.

Глава 13
— Ты меня не любишь...
— Почему, Морис? Почему ты так думаешь?
— Как ты можешь говорить о возвращении в Литву, если хоть
немного меня любишь?.. Как ты можешь вечно твердить одно и
то же: что у вас сейчас лето, так красиво... что ты тоскуешь по
своемy краю... Ты ведь знаешь, как тяжело мне это слушать!
— Но, Морис, у нас сейчас и вправду невероятно краси=
во... Ты не знаешь нашего края, но, если бы побывал хоть ра=
зок, ты бы тоже по нему скучал!

[ 61 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

— Да, я знаю. Я тебя понимаю. Но у нас, Люне, на наших
островах, тоже красиво!
Oн умолкает, и черными, как уголь, тропическими глаза=
ми всматривается в сумерки. И я знаю, что он сейчас там ви=
дит: стройные, ритмично покачивающиеся пальмы, аромат=
ные, яркие цветы и море, сверкающее бирюзой... Он тоскует
по своей жаркой родине, и я пытаюсь тосковать вместе с
ним, как тосковала по ней, глядя на экран, или за чтением ро=
манов, когда она заставляла меня таким же, как у него сейчас,
взглядом, всматриваться в сумерки... Но она все=таки еще не
может заменить мне “Ой, ты елочки зеленой...” и копны сена
на туманных лугах...
— Поклянись, что останешься со мной на всю жизнь.
— Останусь.
— Но знай, что ты никогда не сможешь вернуться в Литву.
Если ты вернешься туда, твой край позовет тебя обратно, и
ты никогда не вернешься к нам.
— Почему, Морис? Почему ты так говоришь? Я вернусь к
тебе.
— Нет. Не вернешься. Сейчас ты ни о чем не думаешь и не
понимаешь, какие мы разные! Между нами пропасть... Между
нашими жизнями... Между краем твоим и моим... Ты пока не
понимаешь, что разница между нами не только в цвете кожи,
но гораздо, гораздо в большем.
— Я все понимаю.
— И останешься со мной?
— Останусь.
Он железной рукой крепко стискивает мою, а глаза еще
сильнее заволакивает легкая голубая дымка.
— Я расскажу тебе одну сказку... Нет, это не сказка, хотя
она и покажется тебе выдумкой, и ты в нее не поверишь. Это
не сказка, это чистая правда... На наших островах, Люне, до
сих пор еще много всяких тайн, загадок, колдовства, кото=
рых европейцу никогда не понять — да он и не захочет или
побоится их понимать... Черными ночами, в черных непро=
ходимых лесах, где сквозь сплетенья лиан не может пробить=
ся даже луч лунного света, цветут таинственные огненные
цветы... Цветут они всего одно мгновение, и только раз в сто
лет. Когда они цветут, пальмы замирают от страха, умолкают
ночные птицы, и все остальные цветы испуганно склоняют
свои головки...
Нашедший огненный цветок приобретает огромную
власть. Но найти его нелегко, потому что цветет он лишь раз
в столетье, и тогда вокруг него собираются все хищные звери,
и все змеи, и все злые духи, чтобы не отдать его человеку...

[ 62 ]
ИЛ 11/2018

Но есть на наших островах старые, страшные колдуны,
обладающие этим цветком. Они наследуют его из поколения
в поколение, передают своим потомкам, которые вместе с
цветком получают ужасную власть не только над другими
людьми, но и над дикой природой. Они могут остановить
стремительно бегущую по скалам реку, рассеять омрачившие
солнце тучи... Могут заставить ветер дуть в другую сторону.
Человек против их воли бессилен...
Из черного, изборожденного столетиями лица, из глубо=
ких червоточин=морщин, исподлобья на тебя глядят два мер=
цающих, страшных, змеиных глаза — и ты делаешь все, что
эти глаза тебе приказывают...
Они могут превратить человека в живой труп. Его так
прямо и называют — живым трупом. Тогда ты ходишь, слы=
шишь, видишь все, что вокруг тебя делается, но ничего не по=
нимаешь и делаешь лишь то, что тебе велят эти сверкающие,
змеиные глаза. Ты тогда становишься чем=то вроде автомата,
вроде американского робота, движущегося только по жела=
нию своего создателя...
И так всю жизнь — ты живешь, ничего не понимая и ниче=
го не чувствуя... Как живой труп...
Лишь одна=единственная, казалось бы смешная, вещь мо=
жет вызволить тебя из=под власти этого страшного колдовст=
ва: соль. Простая, белая, похожая на снег соль. Если бы кто=
то дал хотя бы щепотку соли заколдованному, тот бы снова
проснулся, снова вернулся к жизни, снова стал человеком!
Но, увы, немногие знают эту спасительную тайну, а если и
знают, то боятся гнева старого колдуна, боятся его страшной
мести...
И несчастная жертва проживает долгую=долгую жизнь
среди других людей, даже не понимая своего положения...
— Зачем ты мне это рассказываешь, Морис?
— Знаешь, Люне, мы, когда любим, тоже становимся таки=
ми живыми трупами. Ты будешь жить со мной, ты полюбишь
мой край и его людей, но, окажись ты в Литве хотя бы на ми=
нутку, она станет для тебя щепоткой соли, которая вернет те=
бя в прежнюю жизнь.
— Но если я буду тебя любить?
— Тогда ты никогда, никогда не вернешься в свой край...
Его глаза глядят спокойно и холодно, и я знаю, что он не
потребует в разгар весеннего сезона белых цветочков себе на
могилу и не пообещает превратить меня в дух, который смо=
жет из загробного мира умоляюще смотреть на него, утопая
в запоздалых слезах раскаяния.
— Но почему? Я не могу этого понять.

[ 63 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Вместо ответа он вновь хватает меня в свои бронзовые
объятья, я снова трещу по швам, как плохо сработанная дет=
ская игрушка, вновь меня опаляет жар его тропических губ.
— Морис, не забывай, что я почти с Северного полюса!
— Ты моя и будешь только моей... Не отдам тебя Литве!..
Теоретически теперь он должен был бы меня бросить, за=
быть, смотреть на меня с презрением и немедленно отпра=
виться на поиски другой женщины.
По мнению провинциальных дамочек и наших бабок сто=
летней давности (что почти одно и то же), женщине положе=
но бояться мужчины, как черта, следует за версту бежать его
хищных лап, и, если он тебя хоть раз случайно или забывшись
чмокнул, ты должна тут же, на месте, тащить его к алтарю.
Алтарь — удобная, все скрывающая ширма, за которой мо=
жешь хоть на руках ходить и кувыркаться, эта ширма все при=
кроет и все оправдает.
Но пока ее нет, этой симпатичной ширмы за сто литов
(плюс свадебные кольца и чаевые служке), мужчина остается
хищным зверем, каждый момент подстерегающим тебя, что=
бы вырвать твое самое драгоценное богатство — невинность.
А вырвав, шмякнуть его оземь, смешать с грязью, растоптать
под такты триумфального марша и, гогоча, как Мефисто=
фель, устремиться за другой невинной жертвой.
A там все заново: растоптать, смешать, триумфальный
марш, гогот и т. д., и т. п.
А невинные жертвы, лишившись своего драгоценнейше=
го богатства, теоретически обязаны коротать весь свой ос=
тавшийся век, без устали проливая слезы и причитая, в тра=
урных платьях, не смея и глаз поднять на других людей и при
каждом удобном случае глухим голосом повторять одну и ту
же фразу: “Все мужчины сволочи”.
— Мужчина женщиной попользуется и бросит.
— Почему это обязательно бросит?
— Такова уж у них натура, — кратко поясняла мне бабка.
— И всегда так?
— Всегда. Стоит мужчине добиться того, что ему нужно —
так ты его и видела!
От таких бабушкиных речей мне становилось грустно, да и
жалко было всех этих старушек — откуда такая неуверенность в
себе? Почему женщина обязана сама на себя смотреть с презре=
нием и так низко себя ценить? Если б она больше в себя верила
и выше ценила, то не боялась бы, что мужчина, всего раз ее об=
няв, удерет за тридевять земель, не дав себе труда обернуться.
Почему хорошие товары не боятся давать рекламщикам
даром?

[ 64 ]
ИЛ 11/2018

— Бабушка, я понимаю, что не с первым же встречным...
Но если ты его любишь, и он тебя?
— Так пускай тогда женится! — с глубоким убеждением па=
рировала старушка.
— A если женщине этого не хочется?.. Без этой женитьбы,
бабуль, порой куда больше поэзии, куда больше красоты...
Нет этой будничности, мелочности и в придачу — свобода,
прекрасная свобода!
— Вот, значит, по=твоему выходит, что надо жить старой
девой и чтобы люди пальцами тыкали: “Гляди=ка, векову=
ха!”, — рассердилась, разгорячившись, бабуся, даже очки со
лба сбросила.
А я молчала, потому что ну никак не могла понять, почему
эту короткую, единственную данную мне жизнь я должна про=
жить не ради себя, а из страха перед другими (“пальцами ты=
кать будут!”), почему должна бросаться в первый попавшийся
костел к первому попавшемуся алтарю с мужчиной, которого
знаю, быть может, всего одну=две недели и то лишь по грациоз=
ным посиделкам в “Метрополе”, а через месяц должна рвать
на себе волосы и ломать руки только потому, что, как у каждой
медали, у мужчины этого есть и обратная сторона, от которой
мне хочется удрать хоть в преисподнюю... Но, увы, между этой
эмиграцией в преисподнюю и мною уже высится купленный
за сто литов барьер (плюс чаевые служке с органистом).
— Такая уж у мужчин натура, — повторяла для верности ба=
бушка, довязывая традиционный старушечий чулок.
— У них всех одно на уме... лишь бы женщиной попользо=
ваться!
Неделю после свадьбы женщина цветет, как пион, в гла=
зах — незабудки, на щеках — розы, и вообще она похожа на
все городское садоводство, вместе взятое. А угнетатель=муж=
чина ходит с синяками под глазами, издали вроде как в очках,
и, завидев первый попавшийся стул, валится на него и обмя=
кает.
— Но, бабушка, неужели мужчине важнее всего “это”? Не=
ужели у него не может быть других чувств, неужели он не мо=
жет любить, а после “этого” — еще сильнее?
— Полно тебе, какие там у мужчины чувства! — как топо=
ром обрубала меня бабка.
Умирая, бабушка оставила мне золотые часики, которые
я, немедля ни минуты, отнесла в ломбард, а вместо завеща=
ния — две фразы: “Не будь дурой. А все же жизнь могла быть
и лучше”.
Когда и я буду бабушкой со сдвинутыми на лоб очками и
нескончаемым чулком в руках, то, может быть, повторю те

[ 65 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

же слова: “Невинность — самое драгоценное, что есть у жен=
щины. Береги ее, как зеницу ока. А все мужчины — сволочи”.
И моя внучка станет пожимать плечами, удивляться и ска=
жет, что в общем и целом не в богатстве счастье, а в самом
счастье.
И, залезая в удобной гроб с мягкой подушечкой и золотой
бахромой, я оставлю ей в наследство квитанцию из ломбарда
и ту же фразу, что слышала от своей бабушки: “Не будь дурой”.
A захлопывая над собой черную сосновую крышку, добав=
лю в щелку: “Жизнь прекрасна, умей только найти в ней кра=
соту. Ну, это так, между делом...”
Внучка слегка всплакнет.
Что ж это она, мол, сама золотые часики получила, а мне
всего лишь квиток из ломбарда оставила!
Но потом успокоится, только пожалуется своему милому,
что: “Старики эти никогда нас, молодежь, не понимали и не
поймут!”
Морис, взяв меня за руки, велит поклясться, что я всегда,
постоянно, вечно буду с ним.
Я уже решаюсь принести торжественную клятву, но перед
глазами вдруг вновь встает синий предрассветный лес на ок=
раине моего городка... В лесу полным=полно белого ятрыш=
ника, запах которого так кружит голову по утрам, полно при=
таившихся во мхах грибов... А на шляпке каждого гриба, если
прийти в лес пораньше, когда солнце только встает, можно
найти по сверкающей ночной слезке, быстро, как и все сле=
зы, высыхающей на солнце...
— Я знаю, что ты меня не любишь.
— Ну что ты, Морис, я тебя правда люблю!
— Почему же ты не решаешься остаться со мной навсегда?
Мне, наконец, надоедает постоянное спряжение все того
же глагола: “я люблю, ты любишь, мы любим...”, и я завожу
речь обо всяких ужасах — призраках, апашах, — но разговор
не клеится. Он опять начинает спрягать, а меня от граммати=
ки всегда мутило.
Когда=то во втором классе гимназии я купила грамматику,
и в первый же день прикрыла ею глиняный кувшин с просто=
квашей. Утром, собираясь в гимназию, гляжу: моя граммати=
ка купается в молоке, а над ней уже образовалась сметана.
Вот так печально сложилась судьба моей грамматики, и с то=
го времени я всегда чувствую к ней антипатию, будто держу в
руках что=то жирное и текучее.
Картофельные блины со сметаной я ужас как люблю, а
вот грамматика в сметане у меня почему=то аппетита не вызы=
вает.

[ 66 ]
ИЛ 11/2018

Морис с укоризной во взоре провожает меня до дверей
Виктораса, бурча что=то неопределенное насчет завтрашне=
го дня:
— Может, приду, а может, и не приду...
Викторас было задремал, но, услышав, как я скребусь,
проснулся.
К спинке кровати прислонена его последняя работа, на=
писанная уже во время болезни: четверо в черном несут чер=
ный гроб, а вдали — маленькое сельское кладбище с покосив=
шимися крестами.
— Что это ты, Виктор? Гроб себе спроектировал?
— То=то, — бурчит Викторас. — Сам себе гробик сварга=
нил... Доктор сказал, еще минимум десять дней лежать при=
дется...
Мы вдвоем долго мечтаем: что бы мы делали, выиграв во
французской лотерее по миллиону франков?
Накупив гору самого необходимого и начав строить из ос=
татка от миллиона общежитие для художников, дожидаемся
Паулюса. Через пять минут вваливается и Юозас, борода у
него всклокочена больше, чем обычно. Повышенная вскло=
коченность объясняется тем, что сегодня его утвердили сра=
зу на две роли: священника и террориста.
Сижу в глубоком, полу=
развалившемся кресле с си=
гаретой в руке, гляжу на из=
вивающиеся кольца синего
дыма и причитаю, как хоро=
шо было бы сейчас оказать=
ся в Литве...
— После трех=четырех
месяцев такое за границей
бывает с каждым. Особен=
но — весной! — объясняют
мне трое друзей, и все мы
хором вздыхаем:
— Как у нас сейчас хоро=
шо!

Глава 14
Наконец дождливый период заканчивается и наступает на=
стоящее лето. Целыми днями не выхожу из своей комнатки,
валяюсь на диване, в чем мать родила, но и это не больно=то
помогает: нечем дышать, ни малейшего ветерка, лишь давя=

[ 67 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

щее удушье, пропитанное бензином и этим специфическим
запахом стен большого города.
Выползаем, как крысы из своих клеток, только по вече=
рам и тащимся в ближайшее кафе выпить оранжада со льдом.
Наши мужчины извлекли откуда=то новую теорию, но ут=
верждают, что она “стара, как мир”: если в жару пьешь алко=
голь, тело остывает. Рассказывают даже анекдот, видимо, вы=
думанный по этому случаю: будто кто=то во время страшной
летней жары так надрался, что подхватил воспаление легких
и тут же мгновенно умер от простуды.
— Вот видишь, — добавляют сторонники новой теории.
Но, на мой взгляд, эта теория, как и большинство теорий,
расходится с практикой, и я придерживаюсь оранжада со
льдом.
В таком пекле даже разговаривать лень, и мы часами про=
сиживаем за вынесенными на тротуар столиками, молча сле=
дим за прохожими и свои замечания о них пытаемся делать
как можно более лаконичными.
Французы и те от жары размякают, даже реже целуются
на улицах: тоже, наверное, лень.
Женщинам все это особенно неприятно: только ты напуд=
рилась и накрасилась, и снова все пошло прахом! Нередко
можно увидеть женщину, у которой одна щека розовая, а дру=
гая абсолютно белая, да и брови своей длиной и изгибом ни=
чего общего между собой не имеют.
Наша постоянная компания увеличилась еще на трех че=
ловек: на одну юную семейную пару и девицу, заехавшую в Па=
риж всего на пять дней.
Семейная пара — Мариля и Стасиc — поначалу объявила
мне бойкот, и на все мои старания завязать общую беседу от=
вечала лишь ироничным молчанием. Но во время одной не=
слабой гулянки, после нескольких аперитивов, я, сама уже не
знаю за что, при всем честном народе заявила, что им обоим,
а особенно мужу, “зубешки повыбиваю и жабры поотрываю”.
После чего мы так подружились, что каждый день бегаем
друг к дружке в гости, проводим вместе целые часы и, если
подвернется повод, уже на самом деле рвем друг другу жабры.
A c юной девицей, “заехавшей” всего на пять дней (эти
пять дней тут повторились еще с десяток раз!), мы тут же под=
ружились и выработали общую платформу. (“Лучшее, что
есть в жизни, — это любовь!” — “Истинная правда, Ада!” —
“Но и самое печальное тоже...” — “Верно, Люне”. — “Давай
еще по одной сигарете, что ли?” — “А все же есть на свете и
страшно хорошие люди!” — “Правильно, Ада. В каждом, даже
самом худшем, можно найти что=то доброе. Выпей еще вина

[ 68 ]
ИЛ 11/2018

бокальчик!” — “Даже в самом последнем злодее, если поис=
кать, найдешь искорку добра”. — “Гляди, сигарета погасла”.)
Словом, общая платформа мигом нашлась.
Сейчас, по такой жаре, мы по полдня валяемся почти го=
лые на диване, едим персики и только что появившийся ви=
ноград и продолжаем нескончаемые женские разговоры.
В комнату входит Марилин муж, обзывает нас “сороками=
трещотками” и, пригрозив “порвать всем жабры”, уходит, а
мы себе валяемся дальше, до самого вечера, когда становится
чуть прохладнее.
По такой жаре лень даже любить, даже мечтать лень —
сил хватает только на разговоры об этом. А я страшно рада,
что наконец, несколько месяцев спустя, нашлись среди нас
женщины, с которыми можно поболтать о так называемых
делах сердечных. (“Как ваши сердечные дела, мадмуазель?” —
первым делом осведомляется мужчина с прилизанными
бриллиантином волосами, в пиджаке с подложенными пле=
чами.)
А у женщины этих “сердечных дел” тьма=тьмущая, и все они,
как оказывается, такие сложные, извилистые, как лабиринты,
что и самой недолго заблудиться. Конечно, потом появляется
какая=нибудь Ариаднина нить, и ты с ее помощью выбираешь=
ся из этих лабиринтов, но искать эту нить одной ужасно тяже=
ло, необходима помощь хотя бы еще двух женщин.
Мужчине, будь он тебе даже лучшим другом, никогда этой
нити не найти. Tкнет: мол, вот она, нить, а ты, за нее ухватив=
шись, Бог знает, где вылезешь... Совсем не там, где надо.
Или махнет мужчина рукой:
— Да это ж яснее ясного! Что тут думать=то?
А женщине — никогда ничего не ясно и всегда есть о чем
подумать.
А если уж и впрямь становится ясно и на самом деле не на=
до больше думать, она снова ищет новые извилистые лаби=
ринты, чтобы снова было неясно.
Мы втроем — Мариля, Ада и я — валяемся на диване, вытя=
нувшись поперек, и выкарабкиваемся из своих лабиринтов,
ведь недостатка в них, боюсь, никогда не будет.
А вечерами мы снова сидим большой компанией “на тро=
туарах”, смотрим, как огоньки Эйфелевой башни ловят на не=
бе ночную тьму, а на улицах, точь=в=точь как эти огоньки, муж=
чины ловят женщин, а женщины ловят мужчин, и мы хором
мечтаем о борще=холоднике у наших мам, в деревне...
Под гнетом жары все теперь стали большими патриота=
ми, без родины нам не жизнь, и все влюблены в нее по самые
уши.

Если бы власти додумались, вместо того чтобы сажать сво=
их бунтарей в тюрьму, отправлять их на одно лето в Сахару,
вернулись бы они оттуда патриотически, даже национали=
стически настроенными.
Купаться тут негде. Сена грязная, мигает разноцветными
жирными пятнами, а за город не особенно=то разъездишься
по несколько раз на день.
Душно, чертовски душно...
— А там — море... озера... реки на каждом шагу!
— Люне, ты только не бойся, — успокаивает меня кто=то из
друзей, — Антильские острова, хоть и у самого экватора, но
воздух там тоже свежий, потому что вокруг одно море!
— А я нисколечко и не боюсь... Только вот... Выгонят по та=
кой жаре эти ихние танцы с тамтамами отплясывать... Да еще
костер разведут... С ума сойти!
— Неужели там каждый день танцуют?!
— А чем им еще заниматься? Пляж, море, леса... Все равно
что Паланга летом. Но ни кафе, ни ресторанов никаких нету...
Неужто станешь королей да королев сезона выбирать? Вот и
остаются им одни только конкурсы танцев вокруг костра.
— И холодника там днем с огнем не сыщешь, потому что
льда нету.
— И оранжада.
— Одним словом, что и говорить, — вздыхаю я. — Гарсон,
еще один оранжад со льдом, пока я в Европе!

[ 69 ]
ИЛ 11/2018

Приснился мне странный сон, которого я, сколько ни бьюсь,
истолковать не в силах.
Будто выросла у меня борода!
Длинная, лохматая борода, а кончики почему=то завива=
ются.
Ни то ни се. К чему бы это?
Едва рассвело, побежала к Викторасу за разгадкой.
Хотя сонника у нас ни одного, конечно, нет, Викторас мне
все всегда толково разъясняет. Глянет в потолок, прищурит=
ся, все досконально расспросит.
— Голос слышала сквозь сон какой=нибудь?
— Как не слышать!
— Каким он был: добрым, злым?
— Добрым. Очень даже добрым! Ласковый такой... “Схо=
ди, — говорит этот голос, — в церковь, там сейчас священник
литургию служит. Сходи обязательно”.

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Глава 15

[ 70 ]
ИЛ 11/2018

— Значит, сегодня ты пойдешь в кабак, — разъясняет Вик=
торас.
Не спрашиваю, откуда он это взял и почему все будет так,
а не иначе, но раз уж так, значит, хоть ты тресни! — этим ве=
чером я непременно возникну у комтуара с бокалом аперити=
ва в руке.
Или:
— Деревья снились?
— Не помню... Кажется, снились.
— Не могло их не быть. С плодами, конечно?
— Никак не припомню... Может, и с фруктами...
— Без сомненья, с фруктами, — решает Викторас. — Завтра
деньги получишь.
Дело решенное: могу на ночь не запирать двери, потому
что рано утром все равно придется отпирать ее почтальону,
принесшему денежный перевод.
А если не завтра утром — то послезавтра.
А если не послезавтра — то через пару дней наверняка.
А если даже через два дня ничего не будет, значит, мне
снились деревья без плодов, и я понапрасну сбила Виктораса
с толку.
— Как же ты не можешь припомнить свой сон? — кипятит=
ся он тогда.
Паулюс с Юозасом поднимают нас на смех, издеваются,
обзывают перезрелыми девками и обещают купить нам “Со=
ломонову голову”1, чтобы все гадания были еще яснее.
Но моя сегодняшняя борода даже их заставила призаду=
маться.
— Что=то будет, — решили все мы.
Ну и пусть — чему быть, тому не миновать, но что именно?
Викторас, величайший авторитет во всем, что касается
снов, склоняется к тому, что откуда=то явится нежданная ма=
териальная радость: например, наследство, или что=то в этом
роде.
Да только я очень в этом сомневаюсь: наследству, увы,
появиться неоткуда. С родственниками мне никогда не везло
и не везет... У других=то и родственники в Америке, и дяди=
священники, и тети=дантистки...
А у меня всего один=единственный дядя, правда, в Амери=
ке, но отвечает он мне только на те письма, где я описываю
хорошую погоду, нашу любовь к литовцам=эмигрантам, их

1. “Соломоновa головa: указатель счастья” — популярная книга гаданий;
издана в Литве в 1906 г.

1. Французский ликер с фруктовым ароматом.

[ 71 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

смекалку и верность национальному долгу, их щедрые по=
жертвования на нашу культурную жизнь.
Но едва я намекну на бушующий у меня в кошельке миро=
вой кризис, дядюшка внезапно умолкает.
Так он молчит месяца два=три, за которые я успеваю нака=
тать ему три письма похожего содержания и лишь тогда полу=
чаю ответ:
— Отчего ты, милочка, мне больше не пишешь? Видно,
письма по дороге теряются. Вот и снова не получил я от тебя
трех писем. Неважное все=таки сообщение между Европой и
Новым Светом!
Так что надеяться на наследство у меня нет ни малейших
оснований.
Паулюс, уверяя всех, что никогда снам не верил и верить не
собирается, мол, это занятие для старых бабок — сны толко=
вать, думает, между тем, что со мной случится что=то дурное.
— Бороду пришьют, — говорит он.
Юозас уже в десятый раз спрашивает меня:
— А ты хорошенько вспомни, может, это я там в твоем сне
был, а не ты?
— Тут и вспоминать нечего, — причитаю я. — Борода вроде
была как твоя, но лицо=тo точно мое собственное! Я не со
стороны эту бороду разглядывала, она была моей, пойми ты
наконец! Я сама была бородатой!
— Длинная борода=то?
— Во! — показываю до пояса.
— Хм... — качает головой Юозас, но остается неясным, ка=
кое будущее он мне пророчит.
Лично я склонна согласиться с мнением Паулюса: “Быть
беде”, потому как длинная, да еще завивающаяся на концах
борода на женском лице ничего хорошего, конечно, озна=
чать не может.
Пока мы выясняли казус с бородой, пришли Мариля с
Адой и Стасис. Викторас получил в подарок большой куль ви=
нограда, а мы все — бутылку куантро1, которую тут же и опус=
тошили.
Подчас даже не хочется пить, но едва представишь, что,
вернувшись в Литву, ты будешь платить за малюсенькую рю=
мочку куантро пять литов, тогда как здесь за эти деньги полу=
чишь две бутылки, — и снова пьешь. Просто=напросто из со=
ображений бережливости.
— Напьемся на будущее авансом, — говорим мы.

[ 72 ]
ИЛ 11/2018

А сегодня у нас еще один повод напиться: Паулюс с Викто=
расом снова, как и год назад, отхватили за свои работы пер=
вые призы в академии.
Викторас, уплетая виноград, даже подпрыгивает от радо=
сти:
— Ну, разве это не жизнь! Надо только на все это взглянуть
со стороны: лежу в Париже, центре мировой культуры... Два
врача меня лечат... С одного бокy — Пантеон, с другого —
Нотр=Дам... Виноград килограммами поедаю... Вы пьете за=
граничные напитки... Не каждому президенту такая жизнь по
карману!
A после обеда мы всей компанией едем в Версаль, разгули=
ваем по королевским апартаментам, присаживаемся на коро=
левские кушетки — чем не монархи!
— Они, наверное, из столовой в спальню на велосипедах
ездили, — приговариваем мы, бродя вереницей бесконечных
залов.
— А в руке непременно держали план дворца, чтобы не за=
блудиться...
В пруду плещутся столетние карпы, хмурятся на солнце,
моргают. Славно им тут живется! Ежедневно в установленное
время получают пищу, какие бы политические перемены и
новые режимы ни сотрясали страну, есть у них свой пруд, от=
куда никому их не выковырить, есть и сень плакучих, под=
стриженных ив... Так и до ста лет дожить немудрено!
Если бы все человечество жило в таких же условиях, как
версальские карпы, Воронову1 пришлось бы всех своих ма=
как обратно в лес отпустить.
— Выудить одного такого мерзавца и зажарить живьем!
— Староват. На вилке вроде бы рыба, а на вкус будто остан=
ки великого князя Шарунаса2 наворачиваешь...
— A я однажды пила коньяк времен Бонапарта, — успеваю
похвастаться я.
— Ну и как?
— Да так, ничего особенного... Дали всего по рюмочке,
так что не довелось проверить его действие.
— А я однажды прокатился на автомобиле, которому пять=
сот лет, — говорит Стасис.
— Таких не бывает! — хором кричим мы.

1. Серж Воронов (1866—1951) — французский хирург русского происхожде&
ния, пересаживавший людям половые железы обезьян; возможно, прото&
тип профессора Преображенского из “Собачьего сердца” М. Булгакова.
2. Легендарный литовский князь, герой одноименной повести (1911) Вин&
цаса Креве&Мицкявичюса.

— Почему же не бывает?
— Потому что пятьсот лет назад никто и не помышлял об
автомобилях! Ты ври, да не завирайся! Жабры порвем!
— Ну, значит, это был не автомобиль, а саркофаг египет=
ский, поставленный на колеса.
— Тоже неправда, потому что никто бы тебе не позволил в
него садиться!
— Ну, значит, там совсем ничего не было. Ада, смотри, у
тебя на носу муха сидит!
— Пускай сидит, раз ей нравится.
— Кыш, кыш! — Стасис, сняв ботинок, гонит с Адиного но=
са воображаемую муху.
— Коллеги, в королевском парке, перед лицом почтенных
статуй, перед лицом столетних карпов — такие фривольно=
сти!
— Больше уважения к месту и окружающей среде!
— Карпик, карпушка! — кричим мы, перегнувшись через
перила пруда. — Ведала ли твоя бабушка, что над тобой посме=
ют издеваться какие=то пришлецы из далекой, горемычной
мужицкой земли!
— Вот времена настали... Либертэ, эгалитэ, фратернитэ...
А может, по тому случаю, что, пока еще не запретили эгалитэ
и есть несколько франков в кармане, пойдем вечером в ка=
кое=нибудь кафе пошикарней на Елисейских Полях?
— Пошли, пошли!
— Принесут нам счет, вот вам и секрет бороды, которая
Люне приснилась!
Сегодня ничего страшного так и не случилось. Видимо,
этот сон действует не сразу, а на другой день, как прогнозы
метеорологической службы. Или через два дня.
Теперь несколько дней подряд буду бояться и ждать чего=
нибудь ужасного.

[ 73 ]
ИЛ 11/2018

Хоть и хотела я летом ограничиться оранжадом со льдом и
держаться подальше от всех аперитивов, вин и куантро, но
ничего из этих моих планов не вышло.
Увы, так уж всегда в моей жизни было и есть: то, что я за=
ранее решу и намечу, никогда не исполню, а исполню то, о
чем и вовсе не помышляла.
Соберусь в кои веки в театр, а пойду к “Конраду”, с биле=
том в руке, заиграюсь там в домино и до начала спектакля
проиграю не только этот билет, но и несколько своих литов.

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Глава 16

[ 74 ]
ИЛ 11/2018

Пойду в магазин за носовыми платками, а куплю сразу два
платья и тут же, на месте, подпишу, конечно, вексель...
Когда=то у нас дома, в столовой, висели большие стенные
часы. Они показывали любое время, какое только могло
прийти в их механическую голову, но ни разу не показали
точного. Ну и конечно, показывали они один час, а били со=
всем другой.
Эти часы вызывали у нас дома кучу всяких недоразуме=
ний. Утром все впопыхах, едва успев плеснуть водой в глаза,
мчались в учреждение и так же, запыхавшись, возвращались
назад, когда выяснялось, что контора еще закрыта и у нас
есть целых два часа для сладкого сна.
На свидания никто из нас не спешил, а собравшись, удив=
лялся и злился: стоишь=стоишь, ждешь=ждешь на условлен=
ном углу в условленное время, но никто не приходит!
И только на следующий день выяснялось, что на свидание
ты собрался примерно на полсуток позже, чем договаривались.
Обедали мы тогда, когда другие уже шли на файф=о=клоки
чай пить, а ужина никогда не дожидались: между шестью и се=
мью часами часы почему=то всегда давали себе три часа вакаций.
В конце концов мы решили купить другие ходики, по=
меньше, но чтобы показывали точное время.
Так эти младшие часики с первого же дня из пиетета нача=
ли подстраиваться под большие и следовать за ними, разве
что из вежливости всякий раз отставая лишь на полчаса.
Голос подать они так и не осмелились, и большие, как и
раньше, остались диктатором в нашем доме.
Порой мне кажется, что в моей жизни на какой=то невиди=
мой стене до сих пор висят те большие сломанные часы, не=
изменно показывающие не то время, что нужно.
А иной раз кажется, что жизнь — это пьяный наборщик,
зашедший в типографию и перемешавший там все буквы.
Переворошил он их, раскурочил, а раззява корректор ни=
чего не заметил, и газета вышла с кучей опечаток и без правки.
Читают граждане газету и диву даются: посреди передови=
цы, в которой говорится о сплоченности, единстве и соли=
дарности, вдруг топорщится фраза: “сбежал волкодав”. А в
красивом стихотворении с закатами и склонившимися над
проселком березами, вдруг ни к селу, ни к городу: “Нашедше=
му 100 литов”.
А в рецензии на концерт вместо “солисты=инструментали=
сты”, напечатано “социалисты”. Разница всего в три буквы, а
смысл совсем иной.
Все так смешано=перемешано, что даже сам наборщик,
протрезвев, ничего понять не может.

1. Аллея свободы — центральная пешеходная улица Каунаса со знамениты&
ми собором и фонтаном.

[ 75 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Волкодав сбежал — но совсем не туда, куда надо; сто литов
за находку лежат, ждут — но тоже не на месте. Ну а строчка о
единстве и солидарности вообще куда=то пропала и, скорее
всего, закатилась под печатный станок.
Быть может, жизнь — ошибка наборщика, а может — ис=
порченные часы... Знаю только, что либо в ней надо переста=
вить какие=то буквы, либо прикрутить какой=то расхлябан=
ный винтик.
...Я хотела с приходом лета гордо нести знамя абстинен=
ции, да вот, гляжу, от него одно древко осталось...
Каждый день есть повод выпить, и все такой, что никак не
выкрутишься. Хотя, собственно, никто и не собирался вы=
кручиваться.
Каждый день кто=то из нашей колонии едет на лето в Лит=
ву, и, само собой, мы ни за что не можем его отпустить, не оп=
лакав, не попричитав над ним.
— Прощай, Париж! Прощай, наш милый Латинский квар=
тал! — говорят те, кто не вернутся.
А отъезжающие на пару месяцев вторят с рюмочками в ру=
ках:
— До свидания, Сен=Мишель... Увидимся осенью!..
Совсем грустные эти уезжающие. Мы все тут так сжились
со своим старичком=кварталом, так все срослись между со=
бою, что, когда кто=то один отбывает, в нашем коллективе
сразу ощущается большая прореха.
Конечно, вполне может быть, через десять лет на Аллее
свободы1 мы, случайно встретившись, обратимся друг к дру=
гу “г=н директор”, “г=н профессор”, “г=н художник” и попро=
сим друг у друга протекции, но сейчас колотим друг друга по
башке и орем не своим голосом:
— Ты смотри, гадюка, если за неделю письма не напи=
шешь, лучше под ноги не попадайся, убью!
Стасис с осени уже подрядился читать в университете
лекции, и мы собираемся устроить организованный поход на
одну из них так же, как сейчас организованно стоим за ком=
туарами, а там страшно шуметь и над ним измываться. И ко=
гда он попросит нас вести себя прилично, крикнем:
— Нешто забыл уже, г=н профессор, как мы впятером по=
перек твоей кровати лежали и куантро пили прямо из бутыл=
ки? И как мы тебе в зубы заехали, тоже не помнишь?!

[ 76 ]
ИЛ 11/2018

— Итак, до встречи осенью! — кричат в окно поезда отъез=
жающие. — А что с тобой будет, Люне?
— Господь меня знает... — я чувствую, как мгла, заволаки=
вающая глаза, не дает мне отчетливо рассмотреть лица спро=
сившего. — Может, осенью еще буду здесь... а может — где=то
еще...
— Хм... Ну ты смотри, обмозгуй все хорошенько.
— Что и говорить...
— Эй ты, типчик, не забудь в первый же день в “Молоко=
центре”1 за нас всех большущую миску простокваши выку=
шать, — кричит кто=то с перрона.
— Не вопрос! Не забуду!
Поезд трогается с места.
— А картофельные блины за вас кушать? — кричат еще из
окна поезда, но стук вагонных колес, зачерпнув наш ответ,
уносит его с собой.

Глава 17
Вот и аукнулась моя борода! Вот и не верь снам... Когда она в
следующий раз мне снова приснится, из дома и носа не высу=
ну, месяц просижу в уголок забившись.
Друзья поговаривают, что жизнь сама подсовывает мне
темы, только пиши. Я ее, жизнь, сердечно благодарю, но
предпочитаю сама эти темы придумывать, а не испытывать
на своей шкуре!
Когда один мой друг подцепил от хорошо известной в
высшем свете дамы сифилис, другой его тут же стал успокаи=
вать:
— Нам, мол, писателям, очень даже полезно испытывать
на себе всякие такие случаи!
Не знаю, утешило ли его это, но, когда друзья сейчас в том
же духе утешают и меня, я что=то радости не испытываю и
все равно третий день подряд дрожу, как пресловутый осино=
вый лист.
Не знаю, может быть когда=нибудь я вспомню этот эпизод
с улыбкой, но сейчас убеждена: детективные романы куда
приятнее читать, чем быть их героиней.

1. Популярное в довоенное время место встреч на каунасской Аллее свобо&
ды с магазином, молочным баром, парикмахерской. Построено в стиле
функционализма в 1932&м, архитектор — Витас Ландсбергис Жямкальнис
(бронзовая медаль Международной выставки в Париже, 1937).

1. “Нормандия” — французский трансатлантический почтово&пассажир&
ский турбоэлектроход, спущенный на воду в 1932 г. Голубой лентой Атлан&
тики награждали трансатлантические лайнеры с 1838 г. “Нормандия” полу&
чила ее в 1935 г., переплыв Атлантику за 4 дня 3 часа 14 минут со средней
скоростью 29,94 узла.
2. Юозас Тислява (1902—1961) — литовский поэт, прозванный “литовским
Маяковским”. В 1926 г., как и автор романа, получил стипендию в Париж,
примкнул к дадаистам, выпускал журнал “Muba“. С 1932 г. жил в США.

[ 77 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Съездила я на пару дней в Гавр поглазеть на знаменитый
французский корабль “Нормандия”, удостоенный Голубой
ленты1, и вообще осмотреть вблизи большой порт.
Весь первый день шел сильный дождь, словно небеса за=
были, что я туда приехала, и потому пришлось торчать в гос=
тинице и смотреть на этот порт в окно.
На другой день небо прояснилось — пошла к морю.
Глядела на отплывающие и причаливающие корабли, на
прибитые волной к берегу морские звезды, вполголоса, не=
ожиданно для себя волнуясь, декламировала “Вот океан рож=
дает ветер” Тислявы2 — и, только прочитав последнюю стро=
ку, вспомнила, что стою не у океана, а у пролива Ла=Манш, и
веющий над океаном ветер, скорее всего, тут совершенно
некстати.
Осмотрела “Нормандию”, помечтала, будто плыву на ней
к Антильским островам, и еще засветло вернулась в Париж.
Вся наша компания в честь моего счастливого возвраще=
ния устроила мне роскошный “раут”. Кто=то вручил вместо
букета присланную из Литвы колбасу, другие скинулись на ви=
но и куантро, третьи — на бисквиты, а Aдочка, с розовой лен=
той в волосах и такими же розовыми щечками, принесла це=
лую коробку цветных турецких сигарет.
Возвращение мы праздновали у Паулюса, на седьмом эта=
же, и вместе с нами праздновал и галдел окончательно вос=
кресший труп Виктораса, сидевший пока, увы, на воде и мо=
локе.
Раут прошел уютно, весело и быстро, ведь все хорошее
так быстро проходит! Я делилась впечатлениями о Гавре,
они рассказывали, что случилось за два дня здесь, а куантро,
как им, куантрам, и положено, пробиралось через горло в го=
лову и легонько ее кружило.
Около полуночи было решено идти в дансинг и дать куан=
тро поплясать.
Сказано — сделано.
Все выходят на улицу, а я скорей в свою комнатушку пере=
одеться. Наношу на лицо один слой пудры... нет, маловато,

[ 78 ]
ИЛ 11/2018

если смотреть сквозь призму куантро. Накладываю второй.
Может, к этому платью подойдут вот эти шелковые цветы?
Да, смотрятся неплохо. Я их только вчера купила, запла=
тила тридцать франков, сегодня пристегну впервые, думаю,
они удачно оттенят мое чуть раскрасневшееся лицо.
Теперь лиса. Ну, вот и все, я готова. Пусть лиса куплена в
Каунасе в долг, а вернуть я его не вернула, но идет она мне не
меньше, чем купленная за свои.
Вылетаю на улицу, а моей компании и след простыл...
Где же они?
А, знаю: они, как обычно, ждут меня у “Дюпона”, до кото=
рого тут пешком три минуты.
Но сейчас уже полночь, щеки у меня горят, и, если я буду
слоняться между столиками в поисках своих друзей, женщи=
ны станут кидать на меня презрительные взгляды, а мужчины
украдкой от них — ласково мне улыбаться и приглашать на
“чашечку кофе вдвоем”.
Лучше вызову=ка я такси, заплачу пару франков (тем более
что еще минимум восемь франков хранится в сумочке), вы=
смотрю в окно свою компанию, и лишь тогда высажусь.
Опять же: сказано — сделано.
Такси появляется тут же, прямо у дома.
— К “Дюпону”, — говорю я.
И — далее события разворачиваются в стиле романов Уол=
леса1: шофер проезжает мимо нужного мне “Дюпона”, жмет
на газ, мы несемся по каким=то темным улочкам... Я хочу по=
звать на помощь, вызвать полицию, пытаюсь открыть окно
машины, но шофер, держа руль одной рукой, другой, пере=
гнувшись через разделявшую нас перегородку, пробует на
мне один из приемов джиу=джитсу.
Этот прием действует на меня настолько благотворно,
что я едва не падаю в обморок и все только что выпитое куан=
тро в одночасье из моей башки испаряется.
— Будете кричать — хуже будет.
Я и при желании закричать уже не в силах, а перспектива
“хуже будет” меня нимало не привлекает.
Жду, что будет дальше.
А дальше: бешеная гонка на полчаса, не меньше, останов=
ка на какой=то узкой замызганной улочке, где не видно ни ду=
ши, изымание сумочки, лисы (купленной в долг) и даже этих
искусственных цветов за тридцать франков, которые я при=

1. Эдгар Уоллес (1875—1932) — английский писатель, драматург, киносцена&
рист, журналист, автор популярных триллеров.

[ 79 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

стегнула впервые в жизни, и, наконец, выкидывание из ма=
шины меня самой, словно бы я была мешком плевел.
И дальше: рыдания во весь голос у какой=то холодной,
унылой стены, боль в только что выкрученных руках и шиш=
ка на лбу, как результат выпадения из машины.
— Мадмуазель, что ж вы так плачете?
Невдалеке стоит такси, и старичок шофер сочувственно
глядит на меня.
Во мне неожиданно, сквозь все синяки, шишки и слезы,
пробуждается патриотизм: признаться, что меня так класси=
чески ограбили?! Отведут в полицию, составят протокол,
станут личность проверять (“литовочка, значит... ехала куда=
то в полночь на такси...”), а толку все равно никакого; потому
что я ни шофера не знаю, ни номера машины не помню.
— Заплутала, от компании отстала... Потеряла сумочку, не
знаю даже, где я...
— О, мы уже далеко от центра! — обрадовал он меня. — Это
уже совсем пригород. Вы американка?
— Наверное...
Свалим все на этих безалаберных американцев, к их про=
делкам и приключениям все здесь давно привыкли!
— Садитесь, подвезу до дома!
Буркаю: “Латинский квартал... Рю де Эколь”, и, забившись
в уголок такси, успокаивающе поглаживаю свои выкручен=
ные руки.
Уже второй час ночи...
— Одетта, расплатитесь с шофером, — бужу я консьержку.
Она испуганно, молча глядит на меня: на моем лице выра=
жение героини криминального романа, и я вся дрожу, как тот
самый лист.
Дрожу я так еще минимум два дня кряду и на все друже=
ские утешения печально качаю головой.
— Вот тебе и счастливое возвращение из Гавра! — качают
они головами. — Вот тебе и борода, которая тогда тебе при=
снилась!
На улице мы теперь все время высматриваем на прохо=
жих мою купленную в долг лису, а через несколько дней, про=
читав в газете, что неподалеку от нас прямо на тротуаре ут=
ром нашли таксиста с перерезанным бритвой горлом,
дружно решаем, что это “мой”, тот самый, и так его наказал
Господь.
Морис, когда я рассказываю ему эту историю, немного да=
же, кажется, бледнеет.
— Что тебе пришлось пережить!.. Что пришлось пере=
жить! — повторяет он и, немного подумав, добавляет: — Я же

[ 80 ]
ИЛ 11/2018

говорил, что расплата за дурные дела наступает немедленно!
Зачем ты перед этим пила! Вот тебе и наказание!
— Но, Морис...
— У нас никто не пьет, и ты никогда больше пить не бу=
дешь. Вот увидишь, какая хорошая будет жизнь!
Все мои друзья, все=все соберутся в “Метрополе”, будут на=
качиваться кофе с крупником, от которого на следующий
день колотится сердце, обсуждать, судить, перемалывать раз=
ные события нашей жизни, а я, сидя под пальмами, буду гля=
деть на синее, сияющее на солнце море, представлять заин=
девевшие сосны, сверкающие алмазами сугробы и ждать
возвращающегося из лесу Мориса со шкурой убитого зверя,
даже названия которого не знаю...
Душным тропическим вечером я заслушаюсь печальных,
жалобных песен, которые будут петь чернокудрые девочки с
венками ярких цветов на шеях, а мои друзья в это время будут
смотреть в опере “Гавайский цветок”1 (если у нас его наконец
поставят) и болтать в антрактах, как хорошо жить в экзоти=
ческих краях, как хороши их музыка и песни, и люди, и обы=
чаи их хороши, как нигде.
А выйдя из театра забудут и эту музыку, и эти песни, и нра=
вы, и меня, одинокое белое пятно на черном фоне, с вечно
вдаль устремленным взглядом, приводящим в изумление мо=
их новых друзей:
— Как странно... Голубые глаза!
И если я скажу им, что есть на свете край, где у всех глаза
голубые, а волосы светлые, словно этот ихний сверкающий
на солнце песок, все будут глядеть на меня с усмешкой.

Глава 18
Вот и придумала — быстро и для себя самой неожиданно. Хо=
тя, быть может, тут и думать нечего, в подсознании все уже
давно было решено...
Два дня назад я еще провожала на вокзал уезжавших на ле=
то друзей, два дня назад еще мечтала о робинзоновской па=
латке с Морисом под пальмами, а сегодня все мои документы
уже собраны, и я упаковываю чемоданы.
Черное зимнее платье на самое дно, в груду ношеного бе=
лья. Черное зимнее платье...

1. “Гавайский цветок” — оперетта П. Абрахама, сюжет которой вдохновлен
историей последней гавайской королевы Лилиуокалани.

[ 81 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

Я в нем была, когда выехала из Каунаса в Париж, мы вме=
сте были в поезде и думали, холодною зимнею ночью приту=
лившись в углу купе:
— Что меня там ждет?..
На дно, к ношеному белью.
А вот еще одно, черное, бальное, в котором впервые по=
шла на негритянский бал... Это платье бронзовой рукой впер=
вые обнял Морис, прижал к себе, но прижимал лишь потому,
что того требовал танец. Позже оно, то же самое платье, бы=
ло на приеме у французского министра и очень, надо сказать,
стеснялось, видя вокруг нарядные туалеты и сверкающие
бриллианты, глядя на которые не хочется верить, что они на=
стоящие... Его тоже на дно. Ведь сейчас лето, зима еще дале=
ко, и Бог его знает, когда и где я его надену.
Туфелька с отломанным каблуком...
Каблук остался, наверное, на комтуаре, среди булочек и
бокалов... Я вернулась тогда лишь под утро, одна нога длин=
нее, другая короче.
Старая, мятая зимняя шляпка...
Везти ее с собой не имеет смысла, оставлю служанке.
Но ведь эта шляпка впервые пошла с Морисом прогулять=
ся...
Пусть все это глупые сантименты и пустые воспомина=
ния, но эту шляпку я все же возьму с собой.
Маленькая, лохматая собачонка; один глаз выколот...
Ее подарил мне Юозас, получив в какой=то фильме роль
террориста.
— Люне, ты там скоро будешь готова? Через час едем на
вокзал.
— Я сейчас, Паулюс. Уже почти собралась.
Снимаю со стены провисевший на ней полгода план мет=
ро Парижа. В Каунасе метро нет, но пускай этот план едет со
мной.
Морис сидит на краешке дивана, курит и целый час мол=
чит.
— Почему ты молчишь, Морис?..
— Так ты правда вернешься?
— Я же говорю: вернусь. Побуду там месяц, повидаю сво=
их, устрою все дела и вернусь.
Я гляжу в его грустные глаза, и верю, что через месяц и
правда вернусь к нему, и, правда, мы никогда не расстанемся.
Подсаживаюсь ближе, беру его за руку.
— Послушай, Морис. Перед отъездом я хочу тебе сказать,
что никому на свете пока не удавалось жить без разочарова=
ний, ошибок, а ты для меня всегда остаешься таким, каким я

[ 82 ]
ИЛ 11/2018

тебя представляла, еще не зная! Я тосковала по тебе уже мно=
го=много лет назад... ждала, искала тебя... и наконец нашла!
Ты такой, каким и должен был быть. Значит, Морис, ты и
твоя любовь навсегда останутся для меня милым, ласковым
сном... светлой мечтой!
— Зачем ты говоришь: “останешься сном”, “мечтою”... Лю=
не, Люне, разве я для тебя был лишь сном? И сейчас, вернув=
шись в Литву, ты проснешься? Скажи мне, Люне, разве я ос=
танусь для тебя только сном?!
Я не в силах ничего сказать, только обнимаю его и, приль=
нув всем телом, шепчу ему на ухо:
— Через месяц снова будем вместе...
— И никогда не расстанемся. Никогда!
Этим вечером он не целует меня, лишь прижимает к себе, и
я, уткнувшись ему в плечо, реву так, что все плечо уже мокрое.
— Не плачь... K чему плакать? Ведь всего один месяц!
— Всего один месяц...
— Я тебе, Люне, тоже хочу кое=что сказать перед отъез=
дом... Ни одной европеянке я никогда не верил и верить не
собираюсь, но тебе, тебе одной — верю. И если ты говоришь,
что вернешься ко мне, я верю.
Если бы наборщик, с раннего утра придя в типографию,
был потрезвее, он не набрал бы слов Мориса таким черным,
жирным шрифтом...
А слова “Литва” и “Антильские острова” стояли бы рядом,
в одной строчке, a нe раскиданные по всей странице.
Входят Викторас с Паулюсом, уже в дорожных костюмах,
с чемоданами в руках.
Внизу прощания с хозяевами, консьержкой, прислугой.
Пожелания счастливого пути, обещания ждать осенью наше=
го возвращения, уверения, что моя комнатка будет меня
ждать, потому что:
— Вы, мадмуазель, так к ней привыкли!
Я хочу в последний раз из окна такси насладиться верени=
цей ночных огней, разглядеть черный силуэт Нотр=Дама,
сверкающую, высящуюся на холме над всем Парижем Сакре=
Кёр, но слезы в глазах обращают все в широкие, мутные, рас=
тянутые пятна.
До отправления поезда осталось десять минут...
Паулюс и Викторас заходят в вагон, оставив меня с Мори=
сом вдвоем на перроне.
Оба молчим и что ни миг косимся на большие вокзальные
часы.
— Напиши, когда будешь возвращаться. Я приду, тебя
встречу.

[ 83 ]
ИЛ 11/2018

Люне Янушите. Ошибка наборщика

— Хорошо, напишу. И еще я пришлю тебе наших засушен=
ных трав и цветочков в конверте.
При чем тут сейчас эти сушеные цветочки?
Пять минут до отправления поезда.
— Пока ты там, думай все время о том, как я тебя жду... Ты
увидишь, Люне, как красиво там, на наших островах!
Зачем он это сейчас говорит? Я ведь это давно знаю.
Осталось всего две минуты...
— С Богом, Морис!
Он меня так прижимает к себе, словно хочет, чтобы я со=
всем в него провалилась, совсем не могла от него оторваться!
— Если б ты знала... Если бы знала...
— Да, да... я знаю...
Мы уже едем? Еще нет, но вот=вот.
Я хочу спрыгнуть с площадки, броситься Морису на шею,
спрятаться у него в объятьях и никогда никуда не уезжать, но
Паулюс с Викторасом удивленно глядят на меня, и я закры=
ваю вагонную дверь.
— Но ведь ты, может быть, еще к нему вернешься, — тихо
говорит Викторас, держа мою совершенно замерзшую руку,
хотя вечер и теплый.
Поезд вздрагивает.
В сердце что=то так же вздрагивает. И обрывается.
Наверное, так же что=то обрывается в нем, когда вокруг те=
бя ставят желтые, восковые свечи, а гробовщик на расстоянии,
вежливо, чтобы не волновать клиента, снимает с тебя мерку.
Паулюс что=то говорит о тенистых озерах, в которых мы
через пару дней уже сможем нырять и плескаться, о зеленых
лесах, где так много прохлады и ягод... О желтом янтаре в
песке палангского пляжа...
Но я ничего уже больше не слышу, лишь пытаюсь разгля=
деть уплывающего со всем перроном Мориса, похожего на
бронзовую статую. А
вокруг этой статуи от
застывших в моих гла=
зах слез лучами расхо=
дятся маленькие раду=
ги.
Понемногу исчеза=
ют радуги, Морис, Па=
риж...
Милан
21.X 1937

А 
Н Н 
[ 84 ]
ИЛ 11/2018

“Все заботы собрал я свои и
печали...”
Стихи
Перевод А: Г "

Ночь перед Рождеством
Все заботы собрал я свои и печали
И в сочельник отправился ночью домой.
Одиночеством тяжким дороги вздыхали,
Под родимыми вязами — слезы рекой.
В голове моей, снегом покрытой, пылала
Мысль о тех, кто в застолье домашнем грустит.
Спотыкаясь, по склону родному взбежал я,
Что серебряный колокол в недрах таит,
И сквозь вьюгу в небесную дверь колотился:
Кто за них отомстит? Кто спасет этот дом?
Кровь и масло иссякли, и гаснет коптилка,
Нас вскормившая заиндевелым лучом.
Немейкшчяй, 1940
.

© Alfonsas NykaNilivnas (paveldetojai)
© А Г ". Перевод, 2018
Фото предоставлено Каунасским университетом Витовта Великого

Эльдорадо
Есть мир чудесный, что никем не найден,
Хоть каждый в сердце и хранит его кусок.
И что угодно на земле готов отдать я,
Чтоб снова побродить там хоть часок.

[ 85 ]
ИЛ 11/2018

Там в домике за голубыми ставнями
Мои игрушки детские грустят.
В глубокой тишине там дни мои оставлены
И, синегривы, кони сумерек стоят.
Там на столе сухой букет пылится,
Там на картине Ной и голуби сидят.
Туда весну несут на крыльях птицы,
И колокол в траве играет, как дитя.
Там ввечеру закат беру я за руку,
За ветку иву обвожу вокруг пруда
И башенке с часами, словно кукле старой,
Я обещаю, что не брошу никогда.

Там дух родного дома, что меня качает
В подоле (а в глазах зеленая слеза)
И ртом, окрашенным закатными лучами,
Он просит, чтоб с его колен я не слезал.
И, маленький, гляжу, как в небе золотистом
Листва росистых лип блестит и шелестит.
В полуденной тиши там хоронится птица
И, перья обмакнув в зарю, свистит.
Хочу найти пути я к этому покою
(Ведь старый ветер так устал сокровища хранить),
И жаждущее стадо дней свести, как пастушок,
обратно к водопою
Утраченного солнца счастье пить.
Немейкшчяй, 1941

Альфонсас Ника-Нилюнас. “Все заботы собрал я свои и печали…”

Там звонкая мечта моя, счастливый случай,
Босою девочкой во двор вбегает по весне.
Столетний ветер сгреб осенних листьев кучу
И стережет, как верный пес,
Сокровища свои отдать готовый мне.

Берлинские импровизации

[ 86 ]
ИЛ 11/2018

Без матери, отца, отчизны и идеи
Живу легендою, погаснувшим огнем.
Волшебная страна, куда вести хотел я,
Во льдах прошедшего заснула вечным сном.
А на меня из стынущей вселенной
Глядят огромные глаза холодных звезд,
Тех самых, что когда=то в детстве вечером весенним
Играли в косах зеленеющих берез.
А вечер Рождества, слепой, споткнулся на пороге:
Давно искал меня, а встретил только тут.
И плачет он, что впереди дороги,
Где нас обоих только муки ждут,
Как всех, кто на земле сражается, страдает
И гибнет в пустоте, во имя пустоты, —
Пока, обняв, не вопросит ужасная судьба их:
В нелегкий этот час зачем родился ты?
На земляном полу рыдает синий глаз. По жилам
Ползет зима неумолимым ледником.
Ложатся тяжко дни, подобные могилам,
Исписанным неясным, страшным языком.
Душа измученная даже не уверена,
Что есть весна: как мог ее придумать я?
И все же есть весна, живет во мне она,
Крылами бьет над чернотой небытия.
В крови моей сегодня Бог от холода
Погиб и погребен под грудою камней.
Сознанье молотом времен расколото,
За мною ничего — всё бытие во мне:
Игрушечный пожар сражений и лишений,
Сгоревший лес, пропитан кровью до корней.
Но кто восполнит пустоту в душе моей,
Мечты и сны, Содомом выжженные в ней?
Ведь ни отца, ни матери, ни дома, ни идеи,
Ни ближнего, ни дальнего со мной.
Мне вечер детства — друг, но для него потеряны
И шепот сумерек, и свет дневной.
А монотонный дождь все капает, листая
У отчего стола страницы скорбных строк.
Кровь леденя, скрипят мне голубые ставни —
Последний призрак их лег мертвым под порог.
Берлин, 25 декабря 1944

Песня матери
Пела песню матушка моя:
Плыл в глазах ее кораблик.
Прислонился я к высокой мачте,
Песня в сердце проросла.

[ 87 ]
ИЛ 11/2018

Пела песню матушка моя,
А в глазах ее летела птица.
Великанский дуб, борясь с ветрами,
Спрятал птицу в сумерках листвы.
Пела песню матушка моя,
А в глазах кружился листопад, —
Песню, осени и листьев полную,
Словно зеркало перед окном.
Пела песню матушка моя,
А в глазах ее тонул кораблик.
Дуб сломался, закричала птица,
В зеркале остались мы вдвоем.
Тюбинген, 1946

Тихая песня

Ничего в тишине не осталось. Лучом золотым
Утро ищет по дому тебя. Дикое солнце,
День познавшее,
Волос твоих гладит тоску.
Ничего в тишине не осталось. Небытие твое
Жутко в траве шелестит, и нежные ноты
Рук твоих на лице моем
Гаснут вместе со мной.
Балтимор, 1954

Список кораблей
Когда читал я в детстве “Илиаду”
(Которая мне кажется теперь
Лишь играми детишек повзрослевших),

Альфонсас Ника-Нилюнас. “Все заботы собрал я свои и печали…”

Ничего в тишине не осталось. Лишь голос
Твой звенит одиноко в траве, и шаги твои
Тихо ложатся на берег,
На землю, что выжжена солнцем.

[ 88 ]

Меня пьянил гнев Ксанфа,
Преследующего Ахилла,
И яростный Гефест — ему оружье пламя,
И жирные угри и рыбы, облепившие
Троянцев и данайцев мертвые тела.

ИЛ 11/2018

Но поразительнее всех сражений
Мне показался список кораблей,
Приплывших в Трою, список всех царей
И всех героев, и перечисленье
Их подвигов и их генеалогий.
Из них Терсит запомнился болтливый,
Царь Одиссей, что мудростью советов
Едва ли не с самим равнялся Зевсом,
И почему=то в памяти остались
Красивейший (после Ахилла) из данайцев,
Но бесполезный на войне Нирей, а также
Трех сыновей родившая Аресу
Невинная девица Астиоха.
Я и сейчас, когда при Ксанфе битвы
Давно в воображенье стихли, вопрошаю:
Кто ты была, о Астиоха?
И из обломков подсознанья
Корабль черный строю,
Чтоб и меня упомянул Гомер.
Балтимор, 1976

Из современной литовской
поэзии
[ 89 ]
Переводы Г&  Е", В
Г&  Е" 



 А&,

М Б
Из книги “Научился не быть” (2011)
Туман
я видел
как туман затопляет озера
подвешивает острова
мое
уже все затоплено
мои
уже все подвешены
высоко
как в учебнике Свифта —
понимаешь
все теперь будет реже:
приезды
присесты
зубы и волосы —
нечеткость залепит глаза
и любимых уже не учуешь
а когда=то летел
как мотылек на пламя
питье желтизной
обложит язык
веселость осклизнет
болтливость начнет запинаться —
© Marius Burokas
© Г&  Е". Перевод, 2018
© В   А . Перевод, 2018
© Г&  Е" . Перевод, 2018

ИЛ 11/2018

однако всегда ухватишь
уже не своими пальцами
молнию забытья

[ 90 ]
***

ИЛ 11/2018

В этот раз не случилось увидеть
Осень живьем
Всего=то однажды выпустили
Из больницы
С Богом поговорить
В парке Вингис
=—=—=—=—=—=—=——
Говорил больше я

Перевод Г&  Е"

Из книги “Состояние чистоты ”
(2018)
Ноябрь
ободранные поля, стерня, умершая
бурая соржавевшая трава
небо измарано прозрачной
слизью света
осень обдирает всю шелуху, затягивает в
черный мешок
отполировывает кости, растягивает шкуру между
крючками сучьев
лишь паук по ней пробегает, высоко поднимая ноги
я спокоен — мое время; я буду наблюдать
гладкое озеро
буду знать — все просто, лед
сковывает воду
земля смерзается в комки
на вяз за окном уже вот=вот
опустятся снегири
Перевод В   А&

Г К  
Из книги “Singerstraum” (2016)
Вышивание крестиком

[ 91 ]
ИЛ 11/2018

В каком=то фильме, у Муратовой, что ли,
одна семейка ест и лается за столом,
а в кадре мелькает славянская вышивка,
она висит на стене выше всех.
Где совет — там любовь;
С милым рай в шалаше;
И без злата живут в ладу —
так там написано.
И мне, начинающей феминистке,
не худо бы завести такую же.
В секции “Рукоделие”
даже расхожие лики Святого семейства
и прочие заготовки для православной святости
так и зовут вышивать, чуть было не купилась.
А лучше бы разобраться, что такое верлибр;
исследовать силлаботонику,
сочинить сонет для начала.

Словно ты вышиваешь крестиком
литургическое одеяние
для серенькой кардиналки — поэзии.
Зимой на кладбище Россу
В городке у мертвых
все каменные домишки
под снегом; они, как буквы,
с ваших страниц, учитель.
Так хотелось вам рассказать, до чего прекрасен
теперь этот королевский, огромный город,
с еврейскими письменами на плитах и притолоках
.
.
© Giedre Kazlauskaite

Из современной литовской поэзии

Сеять крестики намного приятней;
неграмотность торжествует над витражами,
ведьмины пиксели.

[ 92 ]
ИЛ 11/2018

среди ветхих стен, с деревянными избами,
ставнями, со всеми его синагогами
и стайкой облезлых церквей.
Из него так много могло протянуться
беллетристических рельсов
к незавершенным романам.
Я все пыталась понять, как это страшно —
умирать от сердечного приступа; кажется
каждый раз, что умираешь взаправду,
а это лишь репетиция. Даже сестричка,
в голове у которой одно только
назначение: кардиограмма,
на вопрос, все ли кончено,
отвечает, что да.
Какое=то существо мелькает среди надгробий —
косматое, жуткое, незнакомое.
Желтые и оранжевые веночки —
бессмертник, кошачьи лапки —
втоптаны в смертный снег.
Реки и эпопеи всегда неизменны:
они совершеннее слов.

***
Крапива, зловредное семя — ты вся в ядовитых иглах, —
из тьмы спозаранок вылезла с выводком едких
сестер;
одетая неприметно, точно монашка
(и не выкинешь — грубым обличиям сносу нет).
Веришь, что такая ты никому не желанна,
что ты намного сохраннее, чем возлюбленный
детьми одуванчик.
Мрачные здания на твоем горизонте — обветрены и
черны,
словно грязь под ногтями; на их чердаках
слышны цветаевские письма в Вильну.
Будто бы человек ушел, светя золоченым браслетом и
горячо
обсуждая по телефону глупые свои дрязги.
Провожаешь его презрительным взглядом —
и проклиная от (всего нехорошего) сердца.
Перевод Г&  Е"

Б

Я



Из книги “ Слова” (2016)
о свободе

[ 93 ]
ИЛ 11/2018

свободы нет, — твердят оптимисты
верните свободу, — требуют скептики
сегодня нелегко говорить о свободе
кажется, свобода — словно повеса, пустившийся
в дальние странствия
или скользящая мимо река
свобода, будто камень брошенный товарищу в лоб
свобода знать, что никто не ответит за последствия
что во всем виноват он сам, ибо оказался не в том
месте
не вовремя видите ли проснулся и встал
подумал не то, не так посмотрел
может его душе не хватило вакцин
свобода — это срубленное дерево, пока еще живое
когда издохнет, может пригодиться
свобода — это смертельно раненный зверь
вскоре на него набросятся стервятники
некогда сладкое это слово
сегодня прогоркло, износилось, превратилось
в бомжа

свобода сегодня такая прозрачная, что почти
невозможно ее разглядеть
выброшенный из гнезда птенец имеет свободу
порхать
свобода — это время, оно не может остановиться
свобода лгать почему#то называется справедливостью
неужели это свобода, спрашиваю, и нет у меня ответа
ибо сегодня тяжело говорить о свободе
все, что скажу, может быть использовано
может быть поношено и рассортировано
© Benediktas Janueviius

Из современной литовской поэзии

нередко разглагольствуют о достоинствах рабства
много что говорят, к черту такую свободу
мы лишь хотим нормально жить
(выражение “к черту” собирался заменить, но забыл)

[ 94 ]
ИЛ 11/2018

“я свободен” — лишь два слова моего языка
эти слова уже не имеют смысла
чересчур много людей озабочены моей свободой
наблюдают за ней, щупают и взвешивают,
определяют, характеризуют
формулируют и описывают
печатают и запечатывают
и оставляют задыхаться
я свободен? — спрашиваю себя
я мог бы быть свободным? — сомневаюсь
я арестован? — еще нет
возможно все уже написано
однажды Мэри Шелли написала “франкенштейна”
Брэм Стокер — “дракулу”
Достоевский ни с того ни с сего создал “бесов”
а Борхес — целую “книгу вымышленных существ”
Чехов предложил им “палату № 6”
Толстого такая чушь не устраивала, и он замахнулся
выше —
состряпал “войну и мир”
Ремарк сам пошел на войну, чтобы выяснить что и
как
и понял, что война — говно
Гашек также был на той войне
и тоже понял, что война — говно
что гораздо лучше — мир и пиво
а вот Аполлинер на той войне погиб и больше
ничего не написал
Воннегут тоже отправился на войну, но попал на
другую
уже вторую и угодил в немецкий плен
он видел, как американские и английские самолеты
разбомбили Дрезден
там погибли десятки тысяч человек
“такие дела”, — отметил Воннегут позднее
Оруэлл войну провел дома и быстро усвоил
что за всеми следит Старший брат
Буковски тоже не был на той войне
он просто пил и писал, писал и пил
ведь веселее пить, чем гибнуть на войне
он так и написал: “и немедленно выпил...”
нет! это слова Венедикта Ерофеева
он так и написал: “и немедленно выпил...”

и немедленно выпил
(затем следовала пауза, она заняла целую главу)
Булгаков, в свою очередь, кололся морфием, его
библиография позднее
пополнилась рассказом “морфий”
Берроуза прославил “джанки”
а “роман с кокаином” никого не прославил
долгое время даже и не знали, кто его автор
предполагали, может, это дело рук Набокова, но те,
кто так считал, дождались
угрожающих писулек от вдовы писателя и замолчали

[ 95 ]
ИЛ 11/2018

равнодушный к океанским глубинам Ромен Гари стал
летчиком
и поднялся в небо
потом застрелился
а Керуак уехал и не вернулся
Маяковский застрелился
Платонов умер от туберкулеза
Хемингуэй застрелился
Пушкин не захотел этого делать, поэтому пришлось
его прикончить
что тут добавишь

Из современной литовской поэзии

а вот персонажи “нормы” Сорокина казались вполне
нормальными
и дурь не употребляли, но периодически глотали то
что однажды уже было проглочено
не ясно, что употреблял герой Хармса, но он забыл
что раньше: 7 или 8, 8 или 7
даже Диккенс при всем желании вряд ли бы ему
помог
ведь сосчитал он только “повесть о двух городах”
немногим лучше справился Дюма с “тремя
мушкетерами”
неплохих результатов достигли Ильф и Петров,
в одну книгу
они впихнули 12 стульев, но герою Хармса нарочно
ничего не сказали
так он и умер, не выяснив, что раньше: 7 или 8, 8 или 7
тогда непоседа Жюль Верн решил всем показать
где раки зимуют и нырнул на “20 000 лье под водой”

недееспособное стихотворение
Стихи в любое время можно за=
менить другими стихами.

[ 96 ]

М <5

А&

 О стихах

ИЛ 11/2018

этот текст не имеет конца и, возможно, не имеет
начала
это только текст и ничего больше
этот текст не может спасти мир
это только текст и ничего больше
этот текст не имеет цели
это только текст и ничего больше
этот текст не имеет смысла
это только текст и ничего больше
этот текст мог бы быть ничьим
это только текст и ничего больше
этот текст не имеет сердца, которое перестало бы
биться
это только текст, который
не может умереть за родину
это только текст и ни шиша больше
этот текст не о любви
это только текст и ничего больше
ни о сексе, ни о смертельных болезнях
здесь тоже ничего не написано
вообще только текст и ничего больше
ничего не сказано о вредных привычках:
курении, пьянстве, наркотиках
здесь не найдете ответов на интересующие вас
вопросы,
напр., верен ли вам супруг?
где получить хорошую работу? как раздобыть много=
много денег?
так для кого — вы спросите — этакий текст?
вот такой текст и ничего больше

для кого этот текст, если ничего не болит?
для кого ж этот текст, если и так все ясно?
трудно сказать, ведь этот текст не имеет рта
он не может заговорить

[ 97 ]
ИЛ 11/2018

этот текст не имеет рук, он не может даже махнуть
этот текст не имеет и ног, он не может уйти

А К

 

Из книги “Луна — это таблетка”
(2014)
дождь в Вильнюсе
могильщики
медленно выкапывают город
опускают в него заколоченных нас
и засыпают сверху дождем
сначала —
горстями
потом —
лопатами
а позже
просто молчанием

любил бы ты меня
если бы вдруг изменился
мой пол запах
цвет кожи
или время года
любил бы ты
.
© Aura Kazilivnaite

Из современной литовской поэзии

невидимые метаморфозы

если бы я была цветком и камнем
или цветком выросшим
среди маленьких камешков

[ 98 ]
ИЛ 11/2018

и вообще
любишь ли ты меня
в те короткие мгновения
когда я правда
ими бываю

Из книги “я — осыпавшиеся стены”
(2016)
а что, если бог — это чайка
вся наша история, силясь увидеть, желала не видеть
мы столько раз искали подтверждения
что на этот раз уже навсегда, что теперь уже
наверняка все очень верно
что до гробовой доски и т. д., и т. д.
столько раз хотели ясных и осязаемых доказательств
чего=нибудь конкретного и зримого
а что, если они есть, а что, если бог есть
а что, если бог — это чайка, насмешливо качающая
головой во все стороны
глотающая рыбу живьем и срущая на белорусского
писателя
а что, если бог — это апельсиновый сок
срок годности которого на пакете не указан
который какой=то дядя Стасис купил на завтрак
шесть лет назад
а что, если бог — это тот атлетичный парень
с карими глазами, точно указавший размеры своего
пениса
на странице для геев

а что, если бог есть
только мы его не замечаем
Перевод Г&  Е" 

[ 99 ]
ИЛ 11/2018

Р "  С  
Из книги ”Единицы измерения
тишины“ (2006)
Снайпер
Я почти тишина
Почти никто.
Я тот
Который смотрит на каплю
Сползающую по оконному
Стеклу.
Тот
Который радуется
Сравнению ее с жуком.

Меня замучила жажда ноги мои онемели солнце
в глаза —
Увидь меня первым —
Господи.

Вся правда о мертвых
Они улыбаются, женятся,
Играют на аккордеонах,
© Rimvydas Stankeviius

Из современной литовской поэзии

Я тот
Который наблюдает
Как растет трава
Как крошится в пальцах
Комок времени...

Многие любят служить
В армии,
Принарядившись, сидеть за столом...

[100]
ИЛ 11/2018

Что за безумие давать им
В руки ружья,
Позволять обнимать детей,
Пить водку...
Я знаю, они это делают охотно.
А потом кучкуются в сумерках,
Листают альбомы с нами,
Сгорбившимися, боязливо поглядывающими через
плечо,
Назло дышат в лицо
И тихо так посмеиваются: “Memento...”

Из книги “Ломаю печать” (2008)
Кострище
Распрямится ли когда=нибудь здесь трава
После такого тяжкого моего пребывания?
Слишком долго я здесь простоял, опустив налитые
усталостью руки,
Слыша, как двери хлопают за спиной...
Не смененная соломенная подстилка для мышей,
Мотыльков и других созданий,
Залетающих в меня из темноты,
Ветер третьи сутки, не доенный, смотрит через
окно,
Под кожей проступают желваки у висков —
Это от крепко сжатых челюстей —
Избытка терпения —
Озимые до востребования —
Мешки под глазами, рана над левым ухом —
Наверное, порезался при бритье.
Прозевал самые важные мгновения,

Слонялся не по тем путям, писал не те книги,
Неправильно глядел на свечку, на иконы в костеле,
На беспокойное дыхание спящего моря...

[ 101 ]

Другие ведь тоже до смерти не знали,
Что и как нужно будет делать —
Как=то нашли друг друга — получилось,
Никто не шатается в пустынном поле
Один под ливнем?

ИЛ 11/2018

А мне — мне уже больше некуда, больше
Некого спросить —
Деревья договариваются между собой на болящих
озябших пальцах,
У меня и этого нет, некуда мне перенести вещи,
Мысли,
Так трудно нажитые...
Трава между тем понемногу выпрямляется.
Теперь уже долго ее не станут топтать,
Скажут: “Здесь не садись, здесь, видно, было
кострище”.
Перевод В



 А&

В малом жанре

[102]

Р  Ш



ИЛ 11/2018

Комната, полная жуков
Перевод Е : К 

ЕРЕЗ окно я вижу краешек двора: возле красной ка=
менной стены что=то неясно белеет, но утренний су=
мрак настолько плотен, что очертаний этого предме=
та мне не рассмотреть. Еще только десять минут шестого —
ночное бодрствование подходит к концу, сейчас наступит
миг облегчения, поскольку около шести я, как правило, забы=
ваюсь сном.
В такие часы я мог бы писать дневник, но не хочу. Мои
воспоминания — сокровище, которое я желаю оставить толь=
ко себе. Омерзительно, когда всякие бездарности и посредст=
венности, причмокивая от удовольствия, копошатся в чужих
жизнях. Одно бульварное издательство уже предложило мне
писать. Отказался. У них и так хватает писателей, воспоми=
нания которых — эквивалент туалетной бумаги, вот только
туалетная бумага — изобретение куда получше.
Понемногу светает. Во дворе проясняется, а мои воспоми=
нания после резкого и мучительного ночного света затягива=
ются нежной замшей плесени и погружаются в небытие.

В малом жанре

Ч

.
© Renata erelyte
© Е  К . Перевод, 2018
Фото Б. Янушявичюса

[ 103 ]
ИЛ 11/2018

Рената Шерелите. Комната, полная жуков

Укутывается в бархатные тени и дядин домик, ныряет в
набегающую волну сна, и после резкого адского света — это
настоящее облегчение для моих слезящихся глаз.
Пятнадцать лет назад... пятнадцать лет назад я был там. В
стране из сна.
Этот деревянный домик на подступах к Антакальнису ма=
ма унаследовала совершенно неожиданно: умер ее дядя, ста=
рый чудила. Мне тогда было девять. Помню, как, читая при=
сланную по электронной почте копию завещания, мама
фыркала и что=то бормотала вполголоса: было непонятно,
радуется она или сердится, поскольку бормотала она по=ли=
товски — на языке, который мне учить не разрешали, особен=
но после того, как последний ее приятель улизнул вместе с
драгоценностями и деньгами.
— Нет, Джереми, — процедила сквозь зубы мама. — Пока я
жива, ты не услышишь от меня на этом проклятом языке ни
единого слова.
Она переехала в район, где не было ни одного ее соотече=
ственника: лишь бы я не слышал этот мелодичный, напоми=
нающий древние проклятия язык, слова на котором не раз
срывались с ее губ, когда она спала и металась во сне.
Я старался удержать что=нибудь в памяти, но не получа=
лось; и как бы то ни было, в глубине души я надеялся, что ко=
гда=нибудь и мне приснится сон по=литовски.
И тогда для меня предстанут в совсем ином свете и тот до=
мик, и дикий виноград, обвивший ограду, и тяжелые тучи, на=
висшие над пригорком.
Поскольку мама была женщиной практичной, она решила
съездить в Вильнюс и посмотреть, что это недвижимое иму=
щество собой представляет. Необходимо было уладить дела с
охваченными паранойей родственниками, которые подняли
шум, уязвленные дядиным завещанием: им казалось, что их
бессовестно обобрали среди бела дня.
— Не волнуйся, Джереми, — сказала мама. — Долго мы там
не пробудем.
Я и не волновался. Я был из тех детей, которые не достав=
ляют взрослым хлопот: посадишь такого в угол — через час
найдешь там же, не сдвинувшегося ни на сантиметр. Конеч=
но, потом их поражает, как из него смог вырасти маньяк=
убийца, но тут уж я ничего ответить не могу. Наверное, про=
сто засиделся.
Скорее всего, засиделся. Чего же еще. Не каждый, кто си=
дит в углу и смотрит на растущие вишневые сумеречные те=
ни, становится поэтом.
Итак, мы собрали вещи и вылетели в Вильнюс.

[104]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

Едва вышли из здания аэропорта, как к маме тут же прице=
пился некий тип с носом картошкой: таксист, предлагающий
свои услуги. Только мама почему=то совершенно не думала
ими воспользоваться. Окинула картофеленосого презри=
тельным взглядом и вызвала такси по телефону, вынужден=
ная помучиться с девушкой=оператором, плохо говорившей
по=английски.
Когда я спросил, почему мы не едем с услужливым прили=
палой, мама отрезала:
— Помолчи, Джереми!.. Это мерзкие хапуги. Их расстре=
ливать нужно.
Больше она мне ничего не говорила, и, струхнув, я сел в
подъехавший красный “пассат” с табличкой такси.
“Пассат” пересек широкую улицу и свернул в тупик, опоя=
санный проржавевшей металлической оградой. За ней беле=
ло какое=то печальное здание, окруженное разросшимися де=
ревьями с ярко=зелеными до черноты кронами; по другую
сторону — двери, красиво размалеванные разнообразными
граффити. Мостовой в тупике не было, выбитые на асфальте
ямы были присыпаны обломками кирпича и камнями, среди
которых виднелся носок в красно=белую полоску, а рядом —
ботинок с завязанными шнурками. Мама все говорила о тяже=
лых, злополучных временах, пережитых ею в Литве, и те=
перь я понял, что она имела в виду: тупик, опустошенный ми=
нувшим временем, выглядел пострашнее, чем наш район
после дебошей футбольных фанатов.
Такси остановилось возле деревянного дома с выкрашен=
ной в желтый цвет оградой. Дикий виноград сдавливал ее
фиолетовыми листьями, будто анаконды, обвившиеся коль=
цами. Едва мы успели вылезти, как мимо нас, словно приви=
дение, пронесся серый облезлый волкодав, пролез через ды=
ру в металлической ограде и исчез в тени унылого сада.
Мама нисколько не испугалась.
— Это Роза, — объяснила она.
Потом мама рассказала, что эта собака — вечная и бес=
смертная, она носится здесь уже добрых тридцать лет, меняя
время от времени окрас и количество зубов, но выступающие
ребра и кличка всегда одни и те же. Дядя, пока был жив, эпи=
зодически бросал ей за ограду подпорченную еду.
Мы шагнули во двор.
С обветшавшего балкончика, оккупированного диким ви=
ноградом, сквозь развевающееся выстиранное белье на нас
уставилась женщина с оранжевыми волосами.
Мама взглянула на нее, но не поздоровалась, только
фыркнула.

[ 105 ]
ИЛ 11/2018

Рената Шерелите. Комната, полная жуков

— Соседка, — сказала она, вынимая ключ из цветочного
горшка. — Амелия.
Отомкнула дверь. И мы вошли в королевство снов.
От него веяло плесенью и старой одеждой, которую акку=
ратно складывают, но забывают отдать на благотворитель=
ность, и она постепенно наслаивается, как оседающая почва:
мох, земля, листья, бабочки, дождь, желтая собачья моча. На
полу мы нашли кошачье блюдечко, однако самой кошки не
было: вероятнее всего, она здесь больше не жила. Вообще=то,
дом был совершенно чистым, под белыми чехлами прята=
лись телевизор, мебель и все прочее, и мамины нахмуренные
брови понемногу разглаживались.
— Думала, что найду здесь хаос, — сказала она, приподни=
мая краешек чехла и оглядывая плюшевое кресло.
Я тайком прокрался в сторону и приоткрыл дверь другой
комнаты. Я чувствовал, что там что=то есть: за стеклянной
дверью чуть подрагивала зеленая тень.
То, что я увидел, замерев на пороге, меня ошеломило.
В стеклянных коробочках, прикрепленных по всем сте=
нам до самого потолка, — в гробиках спящих царевен в веч=
ность ползли жуки. Еще посреди комнаты стоял большой
стол со стеклянной поверхностью, однако что было под ней,
я не успел разглядеть.
— Жуть! — произнесла мама и закрыла дверь. — Выставила
бы на улицу, но старый дурак велел отдать в музей. — Вздохну=
ла и пробормотала: — Теперь понимаю, почему он мне оста=
вил этот дом. В детстве я наловила майских жуков и хотела
насыпать брату в кровать, но кто=то помешал, и о той короб=
ке с жуками я забыла. А когда у нас в гостях был дядя, он на=
шел ее и почему=то очень обрадовался. Вот олух. Подумал,
что я коллекционирую жуков.
Я смотрел на закрытую дверь. Зеленая тень за стеклом на=
поминала большую ночную бабочку. Она трепетала крылыш=
ками, помахивая мне и приглашая зайти.
Я обернулся к маме. Мама смотрела на дверь, но тени не
видела.
И тогда я понял, что все это оставлено вовсе не ей, а мне.
Жуки=навозники в опрятных чиновничьих мундирах, c ми=
ниатюрными портфельчиками, грозный жук=рогач во френче
цвета хаки, полевые клопы — возле маленькой четырехуголь=
ной постройки с торчащей вверх, как сигара, трубой — позже,
разглядывая в лупу, я выяснил, что это крематорий.
А в стеклянной столешнице, под прозрачным стеклом, —
квадратные когорты блох под красным, как кровь, стягом.
Вооружившиеся миниатюрными ружьями и ножами блохи

[106]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

чеканили шаг в сторону ухоженного квартала муравьев, а му=
равьи беспечно лежали, развалясь в шезлонгах, курили труб=
ки и читали газеты. И хотя никто не двигался и война засты=
ла во времени, муравьи были заранее обречены.
Больше всего мне понравился лежащий посреди темного
парка стеклянный гроб со светящимися внутри светлячками.
Будто памятник какому=то умершему богу. Мне даже казалось,
что эти светлячки — человеческие души. Ведь существует не=
мало людей, которым душа не нужна.
Теперь, когда время наслаивается, как старая одежда для ма=
лоимущих, жуки в моих воспоминаниях оттаивают и, оживая,
начинают шевелить лапками, истосковавшимися по наклад=
ным, циркулярам и протоколам, a вакуум под стеклянной сто=
лешницей наполняется суматошным фантомным нетерпением.
Труба крошечного крематория принимается дымить, когорты
блох пускаются маршировать в направлении муравьиного квар=
тала, а стеклянный гроб заполняется ровным свечением: это ду=
ши жаждут возвратиться в свои тела, пренебрегая тем, что тела
давно рассыпались и больше не существуют, но желание их на=
столько страстно, что гроб раскаляется докрасна.
Пока я изучал дядино наследство, мама занималась до=
мом. От родственников она избавилась, но как избавиться от
квартиросъемщиков — не придумала. Второй этаж с балкон=
чиком принадлежал местному самоуправлению — вот и выко=
выривай, раз такой умный, из ветхого социального жилища,
доведенного до того, что прогнившие доски балкона валятся
на голову, огненно=рыжую Амелию.
В боковой квартирке, которая тоже принадлежала само=
управлению, обосновалась еще одна жительница. Молодая
женщина с девочкой, чьего имени не забуду до тех пор, пока
мое cобственное не будет стерто из книги жизни.
— Блядь, Марина!..1 — услышал я в первый раз, и меня про=
брала дрожь. Наполненный злобой голос продолжал полосо=
вать воздух: — А ну?ка, сучка, в магазин!.. Макароны купишь!..
Услышав это имя, такое терпкое, веющее ароматом мор=
ской соли и смолистого дерева, я вздрагивал даже сквозь сон,
а затем, медленно пробуждаясь, видел, как Блядьмарина — ху=
денькая, напоминающая нарцисс, со светлыми глазами и каш=
тановыми волосами — несется через ограду, сдавливаемую ди=
ким виноградом, вниз, по разбитому невзгодами переулку, в
сторону спасительной “Максимы”2.
1. Фразы, выделенные курсивом, в тексте оригинала написаны латиницей
по&русски. (Здесь и далее — прим.перев.)
2. “Максима” (“Maxima”) — популярная в Литве сеть супермаркетов.

1. Привет! (англ.)
2. Меня зовут Джереми (англ.).
3. Кугель — блюдо из картофеля и других продуктов; в литовскую кухню
пришло из еврейской (название на идише означает “круглый”).
4. Цеппелины — картофельные клецки. Это наименование, происходящее
от названия производителя германских дирижаблей, прижилось в Литве
во время Первой мировой войны.

[ 107 ]
ИЛ 11/2018

Рената Шерелите. Комната, полная жуков

Я ждал ее, нaдеясь посмотреть поближе на ее светлые гла=
за. Но она пробегала мимо почти зажмурившись, держа пе=
ред собой, словно щит, пакет “Янтарных макарон”.
— Нi!1.. — не утерпев, cказал я однажды.
Блядьмарина глянула на меня сквозь ресницы.
Ничего не ответила, только едва заметно улыбнулась.
— Где застряла, идиотка?!. — послышалось из боковой квар=
тирки.
Улыбка на лице девочки погасла. Она вздрогнула и исчез=
ла, как пугливая лань.
В джинсах, расшитых блестками, покачивая бедрами, ми=
мо меня прошла ее мать. Тоже высокая и стройная, но лань
не напоминала, разве что косулю с подкованными копытами:
вышагивала на высоких каблуках. На меня зыркнула непри=
ветливо. Я и мама ей явно не нравились: мы не здоровались,
не общались, не вопили голосами высокого напряжения, а
вопить здесь было привычно, как ложиться спать и вставать.
— Привет, — сказал я в следующий раз по=литовски.
Пробегавшая мимо Блядьмарина остановилась, как ужа=
ленная.
— Здравствуй, — сказала она несмело.
Я не понял, но решил не выдавать себя.
— Мy name is Jeremy2, — сказал я с достоинством.
Блядьмарина молчала, пугливо уставившись на меня.
— А как тебя зовут, я знаю, — сказал я по=английски. Затем
прибавил на мамином языке:
— Тебя зовут — Блядьмарина.
Блядьмарина так вытаращила глаза, что я даже испугался.
Я еще не видел девочек с настолько светлыми глазами: слов=
но далекий север, словно лед, меняющий оттенки от бледно=
синего и зеленоватого до пронзительно серого.
Она отскочила от ограды, будто я ее ударил. Затем развер=
нулась и побежала.
Что я сказал не так?
Мама объяснила мне, что блядь — никакое не имя, а руга=
тельство: не из самых ужасных, достаточно нейтральное,
хоть и унаследованное от оккупантов, но уже литуанизиро=
ванное, как кугель3 и цеппелины4.

[108]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

Я огорченно молчал.
— Значит, это не синее море?
Мама пожала плечами.
— Понятия не имею, — сказала она. — Не это сейчас меня
волнует.
Ее волновало, как побыстрее продать дом, что из=за не же=
лающих выселиться соседей не очень получалось. И хотя она
пообещала себе не говорить по=литовски, обещания не сдер=
жала. И вовсе не потому, что кассирши в “Максиме” ее не по=
нимали, а почтальон вообще не реагировал на человеческую
речь, только рычал, особенно на беднягу Розу, которая каж=
дый раз подбегала к нему, надеясь на гостинец.
Воздух насыщен плотным, тягучим, непреодолимым со=
противлением, английские слова мгновенно увязают в нем и
тонут, как осы в меду.
Вдобавок риелтор, посещавший нас, возможно даже
слишком часто, был молодым, проворным и маме нравился.
Сначала она говорила с ним по=английски, но затем, когда
они сидели в гостиной возле камина и пили аперитив, с ни=
ми что=то произошло. Повисла пауза... мужчина кашлянул... и
мама заговорила по=литовски: будто не своим, едва ворочаю=
щимся языком.
Что произошло, я так и не понял: в этот момент я был в
комнате жуков и изучал жителей блошиного стола.
— Нам нужно уехать отсюда, Джереми, — сказала мама на
следующий день, наливая молоко в кофе.
— А дом?
— Оставлю риелтору. Он все уладит, — мама вытерла моло=
ко, пролившееся на стол. — Он... он мне пообещал, что все
уладит.
Поднесла чашку к губам и отхлебнула. По=видимому, кофе
был слишком горячим: мама сделала короткий вдох, схвати=
лась за горло. Так резко поставила чашку на стол, что кофе
выплеснулся, и побежала в ванную.
Я выглянул из кухонного окна.
Дикий виноград уже сбросил листья и сквозь приоткрыв=
шиеся бреши просматривался краешек общего двора. Возле
металлического стола с облупившейся поверхностью сидел
мордатый мужик в трениках, курил. Выглядел он неряшливо,
а когда стряхивал пепел, у запястья темнела татуировка.
Мимо (должно быть, она снова летела в “Максиму”) про=
неслась Марина. Мужик проводил ее взглядом — мне он не
понравился: такой же темный, как и его запястье.
Затем из квартирки выползла молодая мамаша и стала
разговаривать с мужчиной на искрящемся языке. По тому,

[ 109 ]
ИЛ 11/2018

Рената Шерелите. Комната, полная жуков

как покровительственно сжал ее бедро мордатый, я понял,
что он ей куда ближе, чем моей маме риелтор.
Ночью в нашу дверь кто=то тихо постучался.
Мама открыла.
Впустила Марину: дрожащую, в коротенькой ночнушке,
на которой цвели синие вылинявшие незабудки и один боль=
шой красный мак, такой сочный и свежий, что даже прили=
пал у девочки к бедрам.
Увидев это, мама выругалась и потянулась к телефону. Не
найдя телефона, взглянула в большие блестящие глаза Мари=
ны и, совершенно озадачив меня, резко разрыдалась.
Я подал им два носовых платка, заварил чай, достал из
шкафчика печенье, а мама все плакала. Я уже немного пони=
мал ее язык, поэтому в ломающемся мамином голосе разо=
брал что=то о трудных временах, несчастном детстве и разби=
тых мечтах, девочка же молча слушала ее, глядя сухими,
светлыми глазами.
Потом Марина протянула мне платок: мокрый, красный,
едва ощутимо пахнущий ароматом срезанного цветка, и меня
снова пробрала дрожь.
Как электрический разряд, как проклятие, которое ожи=
далось давно и жадно, как большой жук=рогач, вожделеющий
еще одну душу.
Мы возвратились назад в Лондон, и я больше никогда не
видел Марину и не знаю, что дальше стало с ней и ее мате=
рью, мордатым мужиком, разбитым тяжелыми временами
домиком в переулке и с комнатой жуков, поскольку мама про=
дала дядину квартиру, сказав, что с этим покончено и мы мо=
жем начать новую жизнь.
Она говорила так всякий раз, едва расставшись с очеред=
ным мужчиной. Хотя мне было ясно: ее жизнь оставалась столь
же безнадежно старой, как и прежде. И очень отличалась от мо=
ей: комната жуков вдохнула в меня страсть, которая, когда я си=
дел в углу, еще только подремывала в окружении мягких теней.
Я стал коллекционером.
Как мной гордился бы дядя, если б не умер!.. Стеклянные
гробики моих экспонатов нисколько не уступали коробочкам
из его коллекции. А сколько времени я провозился с пинце=
том и увеличительным стеклом, пока не создал свой мир жу=
ков: свои городские кварталы, парки, здания и все прочее!
Вот только стеклянного гробика для душ у меня нет. Мои ду=
ши живут в городе: как хорошо, что они такие крошечные, не
чета громоздким телам, с которыми столько возни.
Но одной души у меня нет. Не будет и тела: оно в стране
снов, далеко от меня.

[110]
ИЛ 11/2018

Покоится в моих воспоминаниях: гибкое, хрупкое, белое,
как далекий север с кровавым следом на меняющем оттенки
снегу. Следует примириться с тем, что в моем мире ее не будет.
Никогда не будет. Но не потому, что до скончания дней я дол=
жен буду сидеть здесь, за зарешеченным окном, и смотреть на
красную каменную стену, возле которой что=то белеет в сером
утреннем сумраке. Ведь я сунул тот красный носовой платок в
мусорный ящик, не понимая, от чего избавляюсь. Я выбросил
Маринину душу. Так как же я могу надеяться обладать ее те=
лом... и поселить ее в своем городе душ?..
Наконец совсем рассвело и стало отчетливо видно, что
белеет возле тюремной стены.
Нарциссы. Они только что расцвели. Гибкие, хрупкие,
смотрят желтыми цветочными глазами, и меня пробирает та=
кая чудовищная дрожь, что наэлектризовывается решетка,
которую я трясу, будто не своими руками, выкрикивая имя,
которого никогда не забуду.

В малом жанре

Конец сентября 2014 года, из соседнего двора вылетает ругательст?
во, рассыпающееся, будто искра, в вечернем сумраке.

М З & 
[ 111 ]
ИЛ 11/2018

Иллюзион. Виньетка времен
одного кинолюбителя
Перевод А : В



1
Н, этот наш провинциальный родственник, жил в
гостинице “Коммерц” у моей бабушки Анны Хавы. В
семейной квартире, расположенной над гостинич=
ными номерами и кафе, шел тогда конфликт поколений,
шумный и ожесточенный, как и всегда в те времена. Родите=
ли поучали — дети бунтовали. Бабушкину прислугу Онуте уго=
ворили последить за племянником Арончиком, и та доложи=
ла хозяйке: уже в который раз он, вместо того чтобы сидеть
на занятиях в зубоврачебной школе, сидит в синема, смотрит
фильму и лузгает семечки!
— С шиксой1? — разносился по гостиничным коридорам
бабушкин голос.
— Была там такая барышня на соседнем стуле, прижима=
лась к нему и тоже семечки грызла, — рассказывала Онуте. —
Но где они с барышней ручки держали — я не видела. Потому
что темно у них в синема, как, извиняюсь, сами знаете где!
И Онуте заныла — может, хозяйка прибавит ей несколько
литов к жалованью.

О

© Markas Zingeris
© А  В
. Перевод, 2018
1. Нееврейская девушка (идиш). (Здесь и далее — прим. перев.)

[112]
ИЛ 11/2018

“Приезжай, Элия, приезжай и образумь его, а то он, похо=
же, несерьезно стал жить”, — написала бабушка двоюродному
брату в Шилуте. Несколько дней спустя Элия, гуляка и сквер=
нослов, мясник, повесивший дома на стене, где обычно висит
президент, или папа, или добродетельный литовский раввин,
портрет свиньи с помеченной голяшкой, гонял своего Арон=
чика кочергой вокруг бабушкиного стола.
“Вольного воздуха директором заделался? Может, нач=
нешь на улицу Нямуно бегать, к каунасским курвам? Кому я
оставлю все, что нажил? Боже, за что ты меня наказываешь,
почему я такого идиота породил?”
Слова кузена Элии насчет того, что он породил Арончика,
окружающим казались вполне обоснованными. В Литве он
мог все, хоть ссуду получить в “Литбанке”, хоть аудиенцию у
министра юстиции. Так почему бы ему ребенка не родить?
Ведь все хорошо знали Дзингера из Шилуте, силача с необъят=
ным телом, крутого и вспыльчивого, когда до краев водкой
нальется. Против него никто не мог выстоять, ни прокурор,
которого он ублажал говядиной и ребрышками, а те “Хава, се=
стричка, — хвастал в письмах Элия, — божественно вкусны,
особенно если кенигсбергским пивом запивать”, ни ябедники,
которые этому прокурору писали так: “Я видел, как гр=н Элия
Дзингер, мясник и рыбник, мочится на шпроты, а потом про=
дает их литовским католикам”. Ябедников кузен Элия из своей
лавки вышибал пинками и кидал им вслед свиную голову. Даже
воры не могли против него выстоять — их он, поймав и вытя=
нув кнутом по спине, заставлял грузить ящики.
Никто не мог выстоять — а Арончик выстоял! Шмыгая в
кровь разбитым носом, он выскочил в окно гостиницы “Ком=
мерц” и припустил так, что только пятки засверкали.

В малом жанре

2
Напряженная обстановка в нашей маленькой семейной гос=
тинице “Коммерц”! Моя бабушка и ее двоюродный брат Элия
в сопровождении друзей и сочувствующих — адвоката, по=
лицмейстера из отдела беспризорников, каунасского равви=
на — шуровали в предместьях Временной столицы, как в соб=
ственном кармане, но Арончик не нашелся. По гостиным
поползли слухи, будто он с парнями из “Хашомер хацаир”1

1. “Юный страж”. Одна из сионистских всемирных молодежных организа&
ций левой ориентации. Движение основано в 1916 г. как еврейский аналог
скаутского движения.

1. Еврейское пожелание удачи.

[ 113 ]
ИЛ 11/2018

Маркас Зингерис. Иллюзион. Виньетка времен одного кинолюбителя

уже добрался до Палестины. Будто сбежал с дочкой владель=
ца шоколадной фабрики в Бразилию и там работает барме=
ном в портовом борделе. Будто в каунасской Бразилке най=
ден труп, а в кармане у него — записка: “Папа, ты лишил меня
грезы!” Другие возражали, что там были не “грезы”, а “Гре=
ты”, а Грета эта самая — их бывшая служанка.
Только попадись на язык евреям из Старого города!
А мальчик несколько дней спустя спокойно вернулся домой.
Его узнать было нельзя — прямо шелковый. Влез в окно и тихо
попросил прощения. Все служанки плакали! А суровая бабушка
первым делом отправила его мыть руки и мужское достоинство.
И четыре года Арончик тихо учился. А потом гладко прошел
практику: еще мальчишескими пальцами ощупывал лошадиные
челюсти пациентов, задумчиво шатал их гнилые зубы мудрости.
— Вы отправляетесь в Палестину? — скрипучим голосом
интересуется пациент.
— Я сделаю, как папочка посоветует. А вы в Америку пере=
бираетесь? Счастливого пути, как говорится, мазл тов1!
— Война будет, Арончик! А ты что будешь делать?
— Останусь в Литве и буду папочке опорой в старости.
Ангел, а не юноша. Его все любили, хоть он и был дантистом.
Может, потому, что он никогда не говорил про марксизм, анти=
семитизм и сионизм и для жен знакомых, кажется, был нисколь=
ко не опасен. Златокудрый и круглолицый, как ангелочки на от=
крытках, которые дедушка, когда задерживался в Караляючюсе,
посылал бабушке.
Но Арончик страстно хотел оказаться на Пятой авеню!
Где сияла бриллиантами лавочка тетушки Мириам! Он стра=
стно хотел в Палестину, где таились в засаде бедуины с длин=
ными кремневыми ружьями! Ему хотелось бы поклониться
гробнице праматери Рахили и направить своего верблюда к
вечным стенам Иерусалима. И он верил, что люди во всем
мире должны сами управлять своей судьбой, что богатые пе=
рестанут угнетать неимущих, а как же иначе. Ведь Маркс —
величественная борода этого человека напоминала Арончи=
ку лучшую во всей Литве ваксу — придумал такое государство,
где каждый, хоть бы и дантист, настолько разовьется, что
сможет не хуже Рафаэля написать портрет своей музы!
И Арончик застенчиво улыбался, слушая кипевшие в ба=
бушкиной гостинице “Коммерц” споры о мировых делах.
Потому что для Арончика все это было кино!

3

[114]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

Прошло несколько лет. Шилутский мясник помер, успев по=
хвастаться дипломом сына. Знал бы Элия, что будет дальше!
Уже весь город видел, что молодой доктор Арон Дзингер каж=
дый вечер сидит в кино! При галстуке и с платочком в верхнем
кармашке. И пусть у него иногда ныли ребра, по которым про=
шлась кочерга, но чары полутемного кинозала были сильнее.
Кино, которым он грезил, было соткано из воздуха, вздохов,
седого луча из проектора и из самых тайных мечтаний, самых
пылких желаний, самых чудесных снов!
Однако больнее всего Арончику было, пожалуй, не от от=
цовской кочерги, а от смеха и слез, когда эмоции, будто новый
автомобиль, прокатывали по легким! Красота появлявшихся
на экране женщин заставляла его вечерами плакать от востор=
га и, навалившись на ночной столик, строчить письма в Голли=
вуд. “Глубокоуважаемой барышне Пикфорд! Музе Грете Гарбо!
Простите за дерзость. Я люблю Вас и должен Вам об этом на=
писать”. Изорвав письма на мельчайшие клочки, он скармли=
вал их печке. А уж эти скакавшие в луче света принцы даже
пробуждали мысли о романтическом самоубийстве, потому
что обшарпанные двери его будущего ничем не отличались от
других дверей Старого города, а над этой мертвецкой было на=
малевано известью: “Арон Дзингер. Изготовление протезов”.
И так прошло еще несколько лет. Годы терпения, экономии и
жарких мечтаний. Слышишь ли ты, любезный читатель, как
звучат фанфары?
Арончик разбогател и купил себе кинематограф!
И хорошенько его обновил.
На бывшей губернской окраине, на главной улице, где ме=
стные жители держали кур и петухов, а от духа кавалерийско=
го полка теснило в груди, один за другим загорались огни
большого города. Вспыхнула над городскими оврагами, ноча=
ми затмевая луну, надпись “Иллюзион” из разноцветных лам=
почек. Нечто среднее между святилищем в Дельфах и импе=
раторским “Монплезиром” в Петербурге или Париже. Что
значит “нечто среднее”? Белели, как собачьи зубы, колонны,
на фронтоне плясали девять муз, немного смахивающих на
дочерей мельника, напившихся по случаю того, что у тетки
закололи свинью. А вот другие говорили, что все это мода и
кубизм. За двухстворчатыми дверями “Иллюзиона” веером
распахнулся хвост райской птицы из цветного стекла!
Кассирша там сидела в латунном веночке, а билетерша
расхаживала в золотой тунике. Как мне рассказывала бабуш=

4
Забыл рассказать тебе, читатель, что Арончик уже и женой
обзавелся. Как только приобрел специальность, тотчас и же=
нился на скромной девушке из приличной семьи. В те време=
на Леля часто приходила к моей бабушке, жаловалась, что
муж все ее приданое вбухал в “Иллюзион”. Фамильное сереб=
ро заложил ради голливудского фильма. Его зубной кабинет,
фрау Зингер, стоит пустой и завален коробками с фильмами.
Все наши сбережения — тра=ля=ля! Разве это профессия — ки=
но крутить? И так ему денег едва хватает на механиков и убор=
щиц. А если поднять цены на билеты, больше никто не при=
дет! В газетах пишут, со дня на день в мире какой=то кризис
случится.
“Лелечка! — говорила моя бабушка, взяв ее за руку и стро=
го глядя в глаза. — Держись! Он всегда был таким, еще в дет=
стве, когда покойный кузен Элия за ним с кочергой вокруг
моего стола гонялся. Знаешь, куда он в тот раз сбежал? В
Вильнюс, на фильм с Бастером Китоном. Во время войны с
поляками! Легионеры его чуть штыками не продырявили,
когда он из кино вышел. Три дня полз через границу обратно
в Литву, обстреляли его! Ни война, ни Элия у него из головы
кино не вышибли. Есть только один выход. Возьми
‘Иллюзион’ в свои руки, сдавай этот дворец партиям и деяте=
лям. Только, смотри, в разные дни, чтобы не передрались, а
то ремонтировать не будешь успевать”.

[ 115 ]
ИЛ 11/2018

Маркас Зингерис. Иллюзион. Виньетка времен одного кинолюбителя

ка, билетерша эта никогда не улыбалась, была сурова, потому
что знала: киносеанс всегда заканчивается, а зрители только
мусор и оставляют. Так уж человек устроен, даже и помечтать
не может без горсти семечек.
Тем временем появились звуковые фильмы — экран заго=
ворил. Фабрика грез увела человека с улицы, схватила его за
горло. Ноги не поспевали за киносюжетами. Запрокинув го=
лову, перестав сплевывать шелуху, зрители с замиранием
сердца воспаряли в свете проектора, напоминавшем жерт=
венный дым. В этом свете губы героев произносили восхити=
тельные слова, признавались в бессмертных чувствах, а му=
зыка, льющаяся с большого светлого экрана, возносила
унтер=офицера, лавочника или бездельника в невиданную
высь. Каунасские дворовые мальчишки, собранные Арончи=
ком, зазывали со ступенек “Иллюзиона”:
— Прекрасная фильма с Рудольфом Валентино! Отличная
музыкальная комедия с Чарли Чаплином! Дамочка, сказочная
фильма про арабского шейха. Он ее любит, а она его — нет!

[116]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

Киномания была виной тому, что они развелись. Об этом
писали и в “Идише штиме”1, и в “Литовских новостях”, и даже
в польском “Иллюстрированном еженедельнике”. Со стороны
истца выступал знаменитый адвокат Папартис, красавец=бел=
летрист, да и сам в наших семейных анналах личность извест=
ная. Он усердно посещал салон “Коммерца”, особенно в те лет=
ние дни, когда дедушка перегонял пивовару машины из
Караляучюса.
Господин Папартис вытребовал, чтобы “Иллюзион” ино=
гда сдавали под политические собрания, а доходы от аренды
получала бы истица. И дело с концом!

5
Оставшись один, Арончик сделался богемным. Стал бывать “У
Конрада”, носил черный плащ с пелериной, белую розу в петли=
це и котелок. Это, кстати, и тогда уже выглядело старомодным,
таких чудаков можно было встретить разве что среди фокусни=
ков из бродячего цирка. По субботам он на правах внучатого пле=
мянника бесплатно обедал в гостинице “Коммерц”, расхваливая
бабушкино меню, ее цыплят и имберлах — морковные пирожные
с имбирем, — напоминавшие ему о рано умершей матери. Даже
слеза в компот скатывалась. Сигару он прикуривал от субботних
свечей, бабушка этого вынести не могла. Как и мужей, бросаю=
щих жен, как и легкомысленных завсегдатаев “Конрада”. “Арон=
чик, bist du a vylde chaje! Арончик, скотина ты безбожная!” — гово=
рила она. И выставляла вперед подбородок с несколькими
торчащими волосками, и Арончик тут же вспоминал ее деда, глав=
ного раввина, и послушно гасил свою американскую сигару.
Откровенно говоря, постоянно катаясь в Берлин и Вар=
шаву по делам проката фильмов, он все больше презирал
затхлый местечковый дух еврейской общины. Как ввалится,
бывало, в салон “Коммерца” в развевающемся белом шарфе,
ступая большими калошами и размахивая английским зон=
том, который уже после Второй мировой войны заслужит
прозвище “чемберлена”, дети тотчас почуют вольное пер=
ронное веяние, континентальный сквозняк.
— Что покажешь, Арончик?
— Приходи, увидишь!
— Скажи, ну скажи!
Кашлянув, откинувшись назад, выпустив в потолок голубой
дым, он говорит: “Будет ‘Безбилетный пассажир’”. И по=анг=

1. “Еврейский голос”.

лийски: “‘Stow away’1, дети, ‘Stow away’”. Выговаривал по бук=
вам, театрально, выдержав паузу, отчетливо, будто пароль, ко=
торый надо знать, чтобы тебя впустили в королевство Будуще=
го. “Фильм с Ширли Темпл”, — прибавляет он. И стряхивает
пепел в какую=нибудь из бабушкиных ваз династии Тан.
В третьем десятилетии Арончик уже завязал отношения с
крупными и знаменитыми поставщиками из всех мировых
столиц. У него было чутье на удачные фильмы, и ему был
обеспечен успех. Стоило только услышать, как Арончик на=
свистывает песенки из фильмов, чтобы подтвердить, что у
господина Дзингера абсолютный слух. Кое=какие из тех песе=
нок через годы донеслись до меня.

[ 117 ]
ИЛ 11/2018

Sag nicht, warum ich weine,
2
Sag nicht warum...

И мой отец, больше чем полвека спустя, по утрам все еще
напевал:
Пиня ехал, Пиня шел,
Пиня курочку нашел...

6
Седой луч проектора пронизывает темноту, и встают сотканные
из воздуха призраки прошлого, оживают сны, возрождаются
страстные желания. Гаснет этот луч — и снова тихо, темно, пусто.
Только экран белеет. Однако в потемках кто=то прячется. Входит
в боковую дверь “Иллюзиона” человек с бородой, а выходит уже
без бороды! Смотри, вползает в этот Дворец Грез инвалид на те=
лежке с колесиками, колодками упирается, а выскакивает нару=
жу коренастый крепыш. И откуда он взялся? Как послушаешь
снаружи через стену, вместе с этим хмурым дядькой в надвину=
той на глаза шляпе, так и слышишь: ёшкин кот — “Интернацио=
нал” и “Марсельеза”! Бредет по снегу милый Дед Мороз, партий=
ная кличка “товарищ Иней”, а дядька в шляпе ухом к стенке
1. Ехать зайцем (англ.).
2. Не говори, почему я плачу,
Не говори почему... (нем.)

Маркас Зингерис. Иллюзион. Виньетка времен одного кинолюбителя

Это про рай, подаренный евреям Сталиным на россий=
ском Дальнем Востоке.
Из Москвы “Иллюзион” заваливали русскими музыкаль=
ными фильмами. Комедия “Три танкиста” сотрясала зал в то
время, когда над всеми каунасскими кинематографами уже
развевались ярко=красные флаги.

[118]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

прилип. Дед Мороз передает каунасским комсомольцам подарки
из Москвы, новогоднее поздравление товарища Сталина и зна=
менитое музыкальное мосфильмовское творение “Волга, Вол=
га...” в коробке из танковой брони. Дядя, чья государственная
служба — приклеиваться ухом к стене, в тот же вечер пишет до=
несение: в “Иллюзионе” встречаются агенты Москвы!
Арончика от искусства отстранили. “Что ты тут со свиным
рылом стоишь! — грохает тяжелым латунным пресс=папье по
столу мужчина, совершенно равнодушный к фильмам и, кроме
того, с полковничьими погонами. — Подрывные элементы при=
крываешь?”
“Какие подрывные элементы, господин полковник? По реше=
нию суда ‘Иллюзионом’ иногда распоряжается моя бывшая жена.
Не знаю, кому она сдает помещение. И не имею никакого права
интересоваться, где она сейчас! Может, в санатории, за грани=
цей, минеральные воды пьет”. Арончик прикусывает губу: “А не
может ли это пресс=папье быть использовано как орудие инквизи=
ции? Не осушит ли оно мои слезы, не выбьет ли из меня вымыш=
ленные показания о том, что я — агент III Интернационала?”

7
Однако господин полковник разведки все же любил кино, а
его работа была ему противна. Он пересмотрел в “Иллюзио=
не” все комедии. Следствие завершилось его положительной
просьбой показывать больше фильмов про шпионов. Арон=
чик — на Лайсвес аллее, снова у парадной двери “Иллюзиона”.
Но и без “инквизиции” дела его шли не блестяще. В мире
страшный кризис! На Лайсвес аллее ветер уже треплет афи=
ши конкурентов — “Глории”, “Триумфа”, “Метрополитена”,
сметает со ступенек у входа в “Иллюзион” окурки и красные
кленовые листья. Лит падает все ниже, и билеты фабрики
сновидений дешевеют. Все чаще блекнущий экран уступает
место крикливой газетной повседневности. Все чаще павлин
распускает разноцветный стеклянный хвост в кинотеатре,
сданном за гроши. Младолитовцы шпарят речи, повернув=
шись спиной к погасшему божественному экрану. Они почи=
тают могилы предков, вождей племен в железных шлемах.
Националисты пропагандируют здоровый национальный
эгоизм и свиное сало. Чтобы это переварить, думает Арон=
чик, нужны здоровые зубы мудрости, клыки, коренные. Черт
подери, он бы к этому времени большое богатство нажил, ес=
ли бы только папочку послушался. Как говорил покойный
Элия, людям зубы во все времена нужны, а воображение —
только в воскресенье после обеда.

1. Тетя Хава! (идиш)

[ 119 ]
ИЛ 11/2018

Маркас Зингерис. Иллюзион. Виньетка времен одного кинолюбителя

И все чаще на экране самолеты и бомбы, каски и ранцы,
фюреры и громкоговорители.
Но все это только в минуту уныния.
Вот уже глаза у Арончика горят, сигара вспыхивает, теле=
фон верещит без умолку. Сквозь все невзгоды он летит к своему
экрану грез, взмахивая пелериной и стряхивая сигарный пепел
смертным на головы, то есть в бабушкину парадную вазу!
— Tante Chava!1 Я заказал для Каунаса “Дон Кихота”.
Фильм прямо из Голливуда! В главной роли Шаляпин. Помни=
те, как Шаляпин пел здесь, в вашей гостинице? Когда я еще
маленький был.
Для бабушки это не особенно приятные воспоминания. Ко=
гда Шаляпин затянул “Эй, ухнем!”, из=за резонанса сорвалась,
рухнула на пол и вдребезги разбилась громадная люстра. Мань=
як, пожимая плечами, думает она про Арончика. Бабушка ото=
двигает мейсенскую вазу и подсовывает Арончику пепельницу.
— И во что это тебе обошлось?
Бабушка сама — женщина деловая, клиентка “Литбанка” и
Еврейского банка, она знает, что прокат фильмов во всем ми=
ре — дело крупное. Купить права на первый показ такого
фильма в Литве, перехватив его у Лондона, Берлина, Пари=
жа и Рима, может только миллионер. А Арончик даже али=
менты бывшей жене не выплачивает!
Ничего не отвечая, он вытаскивает из бумажника сложен=
ный листок и, театрально им взмахнув, разворачивает. Золо=
тыми буквами напечатано: “Метро — Голдвин — Майер”. И
лев. Как на сигарной коробке.
“Мистеру Дзингеру, фирма ‘Иллюзион’. С радостью сооб=
щаем вам, что Вы завоевали право первым в Европе показать
новый трехчасовой художественный фильм, снятый по ро=
ману Сервантеса. Шаляпин в роли Дон Кихота. Афиши уже в
пути. Сердечно поздравляем с успехом Вас и вместе с Вами
Господ Зрителей Литвы. Счастливого Нового года!”
Испания, Дон Кихот, Шаляпин! Арончик щелкает пальца=
ми, начинает нетерпеливо трясти руками. Как ребенок, кото=
рому захотелось вкусного бублика. Темпераментно напевает
мелодию фламенко.
— Помнишь, каким полным бывал Оперный театр, когда
там пел Шаляпин! Кто не заплачет в конце фильма, когда
Дон Кихот умирает, тот просто не человек! Потом у меня
“Дон Кихота” покупают пан Чечетник в Варшаве и Кугель=
байер в Германии.

[120]
ИЛ 11/2018

— Опомнись, Арончик! Кугельбайер уже эмигрировал. Че=
четник повесился!
— Тогда господин Пасьянс в Париже!
— Во что это тебе обошлось? — еще раз спрашивает бабуш=
ка, снова отодвигая от Арончика большую вазу и подсовывая
ему пепельницу.
— Неважно! Окупится! За один сезон.
Схватив шляпу, он выбегает распространять афиши.
— Авантюрист, — роняет мадам Даян, ревизорша, мирно
игравшая с бабушкой в карты.
— Все они авантюристы, — отвечает бабушка. Скорее все=
го, она в это время думает о своем муже, который на взятые
взаймы деньги покупает пивовару машины, и об азартном сы=
не кузена Элии, и обо всех прочих Дзингерах, крученых=вер=
ченых. И прибавляет ради рифмы, она часто так говорила в
рассеянности: — Авантюристы и гитаристы!

В малом жанре

8
Понедельники и среды, зубная боль и статистика, фашизм и
коммунизм — вот что царит в головах у людей, Арончик. Не уви=
дишь в сумерках алмазных слез на личике гимназистки. Не те
уже времена. За лит лучше купить жирный рольмопс. И на что
этот фильм? Ничего нового. Это всего=навсего целлюлозная
лента.
Арончик беснуется. Растоптал свою элегантную шляпу (это=
му он научился от вспыльчивых польских евреев, работавших
на варшавской киностудии). Темный и Богом позабытый край!
Ведь ария умирающего Дон Кихота — эпохальное явление!
Увы. На премьере прославленного фильма в зале сидели три
человека: бабушка, мадам Даян и мой отец, в те годы еще бегав=
ший в коротких штанишках. Энциклопедии заблуждаются, гос=
пода. Знаменитый оперный певец Федор Шаляпин умер в Кауна=
се, а не в большом городе Лос=Анджелесе, где находится Голли=
вуд. Он умер в тот самый день во Временной столице, в зале
“Иллюзиона”, и память его не почтили подобающим образом!
А несколько дней спустя зрителей ошеломила и другая
смерть — Арончик повесился! В аппаратной.
9
— Говорила я вам, — сказала моя бабушка, когда месяцем поз=
же ее навестили дядя и тетя Мириам с нью=йорской Пятой
авеню, придвигая к ним вазу, полную имберлах. — Он взял в
Литовском банке заем в миллион литов. На месяц!

— Sure!1 — ответил ей американский дядюшка, стряхивая
сигарный пепел в красивую пепельницу, которую надежно
держал в другой руке. — Сумасшедший Арончик!
— А какой красивый ребенок был, — вздохнула тетушка
Мириам, глядя на фотографию, где Арончик выглядел анге=
лочком в раскрашенных фанерных райских кущах фотоате=
лье. И выловила из вазочки пирожное. Хорошо, что не было
тетушки Лели, которая все еще лечилась минеральными во=
дами. Хотя она терпеть не могла Арончика, а все равно не
удержалась бы от слез, заплакала бы над его судьбой.

[ 121 ]
ИЛ 11/2018

10
Арончик, Арончик! Беспокойный дух родственника! Котелок
и небрежно наброшенный белый шарф, щегольские усики и
белый цветок, напоминающий времена еврейского театра де=
вятнадцатого века, когда директор театра всегда расхаживал с
розой или гвоздикой в петлице, как будто жизнь — бесконеч=
ный свадебный обряд. Он вырос в тех же каунасских дворах,
что и я, и его тень постоянно маячила у меня за спиной, когда
я посещал первые в своей жизни киносеансы. Не потому ли я
иногда прибегал домой в мокрых штанах — может, от смеха, мо=
жет, от волнения, может, не выдержав напряжения необычай=
ных приключений? А может, Арончик меня пощекотал?
Сейчас, когда я пишу эти строки, я и сам уже знаю, сколь=
ко стоят иллюзии. Скажете — миллион из Литовского банка?
Больше, друзья, больше! Мы дорого за них платим, но они ча=
ще всего разбиваются. Что за товар! Однако иллюзии и в мо=
гиле нас не покидают. Только из=за них мы и становимся при=
видениями.

1. Конечно! (англ.)

Маркас Зингерис. Иллюзион. Виньетка времен одного кинолюбителя

Но Арончик не успокоился!
На месте “Иллюзиона” теперь возвышается Академиче=
ский театр драмы. И он является в театре!
Актерам за кулисами, уборщицам в поздний час, режиссе=
ру в кабинете. Является мой старинный дядюшка! В пестром
жилете и с карманными часами, прицепленными наоборот —
не к правому, а к левому кармашку. Говорят, и ботинки у него
задом наперед повернуты.
Одной актрисе даже нехорошо стало, когда в зеркале ее
гримерки показался Арончик, вытащил из петлицы розу, а из
розы кровь брызнула.

Д  К

 

[122]
ИЛ 11/2018

Человек на сквозном ветру
Перевод Т": П

ЖЕДНЕВНО, ежечасно в мире столько всего происхо=
дит: на северо=востоке Афганистана грязевой опол=
зень хоронит две тысячи жизней; поборники сепара=
тизма, круша прикладами окна и матерясь, без этого никак
нельзя, занимают прокуратуру Донецка; турецкая полиция
разгоняет непокорных водяной пушкой и слезоточивым га=
зом, те продолжают бесчинствовать, — на берегу Босфора со
свистом летят камни, рвутся петарды, клубится дым; а еще
трескающийся, раскалывающийся из=за потепления лед Арк=
тики, пузыри метана, отраженные дном, поднимаются на по=
верхность океана, в глубине планеты неистовствует лава, зре=
ют землетрясения, дышат спящие вулканы, не говоря уж о
том, что тикающий атом — в руках безумца... В этом непре=
рывном гуле гигантов — тончайший из всех возможных на
этой земле, совершенно беспомощный и мирный звук, кото=
рый молочным утром он, пробудившись, услышал за тысячу
километров: в мозгу матери лопается кровеносный сосуд.
Утром он позвонил в Литву. Тишина. Ну мало ли что, пы=
таешься обмануть себя: вышла, не застал дома... И все=таки

В малом жанре

Е

.
.
© Danute Kalinauskaite
© Т" П. Перевод, 2018
Фото М. Пожерските

[ 123 ]
ИЛ 11/2018

Дануте Калинаускайте. Человек на сквозном ветру

битый день он не находил себе места, а ночью спал с ощуще=
нием, будто кто=то налег на грудную клетку... Утром спохва=
тился и стал искать в Литве брата, с которым, как оказалось,
говорил невесть когда, связь потеряна, они не общались, ма=
ло ли кто с кем не общается, братья с братьями, родители с
детьми, однако теперь он стал трезвонить во все колокола —
по каким=то старым номерам, брат не отозвался, номер, есте=
ственно, изменился, многое изменилось, в маленький горо=
док он звонил с определенной, вошедшей в кровь, неизмен=
ной частотой только ей, и казалось: жизнь нескончаема...
Вечером, не находя себе места, он принял решение. Зако=
ренелые байкеры признают единственный способ передви=
жения. Он обзвонил друзей в Англии, ну что ж, сказали те, ес=
ли такое дело, ехать необходимо, только нужен день, чтобы
подготовиться: отпроситься на службе, некоторым поменять
на колесах резину, кому=то поменять тормозные колодки, со=
брать амуницию, а еще билеты на паром зарезервировать, до=
рога не близкая, в Литву, однако, не в первый раз — на встре=
чи они обычно съезжались с полными баками бензина:
никогда ведь не знаешь заранее... Зуза, Медас, Арчис, Локис,
Титас, Спиритас, Камане, Смайлас, Лайсвис или же, как ли=
товская пресса описывает безымянных эмигрантов, сорти=
руя их по профессиям: ресторатор, скульптор, переводчик,
учитель, курьер, детский врач, два столяра, бывший штурман
дальнего плавания, ныне маляр, — ни с одним из них никогда
не приходилось разводить турусы: что, почему и как. Они до=
говаривались без слов: надо — значит, надо. Такой неписа=
ный кодекс — один за всех и все за одного. Братья.
В дождливое утро на своих “харлеях”, “ямахах”, “хондах”
они с воем съехались отовсюду — из Лондона и пригородных
гаражей, некоторые даже из более отдаленных мест, из Вос=
точной Англии, по дороге присоединяясь к пулу одиннадцати,
последними были Зуза и Кома, ждали у лондонской окруж=
ной дороги, Зуза маленький, субтильный, похожий на скаку=
на, с глазами, полными тоски по азарту, он еще пошутил: “Ну
что, братцы, пять килограммов тротила?”.
Дорога... Когда льет, как из бочки — тут попробуй не сбить=
ся, — на трассе ориентируешься только по фонарям передних
машин, видимость два=три метра, без никаких гарантий, и
они, естественно, разминулись, встретились только через 130
километров на условленной заправке, перевели дух: кто=то
выжимал мокрые перчатки, кто=то феном сушил носки, кури=
ли, гадали, какой ждать погоды, и в путь — сверкающая, как
лезвие бритвы, дорога, на поворотах мотоциклы почти ло=
жатся на землю, в горле адреналин, по лицу мокрые оплеухи

[124]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

дождя, дождь. Дождь, беспрерывный дождь... К Дуврскому
порту добрались мокрые насквозь. На пароме необходимо бы=
ло что=то из одежды выжать и сменить, а кое=кому — Медасу,
детскому врачу, — требовалось поспать. И уснули все, кто где.
К задремавшему Зузе липла стайка школьников, один из них
громко спросил учительницу: “Is that man dead?”1 — и все при=
тихли, и только потом, когда увидали, как после всхрапа ста=
ли вздыматься и опускаться нагрудные доспехи этого кожано=
го человека, их интерес тут же пропал: живой, надо же... В
Кале тоже шел дождь, казалось, во всей Европе льет из одно=
го облака. Нет ничего ужаснее, когда по дороге расстегивает=
ся рюкзак, со скоростью света оттуда выстреливает пакет с
твоим сменным бельем, вслед ему ботинок, а ты даже притор=
мозить не можешь... Однако за Кале дорога начала подсыхать.
Бельгию и Нидерланды, усеянные ветряными мельницами,
залитые солнцем, будто им улыбнулся Боженька — так Бог
улыбается на холстах малых голландцев, — пролетели со ско=
ростью 160, местами 200 км в час. Еще несколько остановок и
уже Германия, примерно полпути, заправка, помрачительный
запах жарящегося мяса, а желудки играют марш, голод закру=
чивает кишки... Ресторанчик в немецком городке, окутанном
вялыми сумерками, заполнили одиннадцать человек с исхле=
станными ливнем спинами, скованными усталостью руками и
ногами, деревянными задницами, обветренными губами, —
однако живые, потому что едешь, — и неважно, что там валит=
ся с неба: дождь, жабы или гадюки, — едешь, чтобы жить. Не
каждому дано такое понять. Только их племени... Пауза, когда
вдруг обрывается разговор, и солнце опускается в пивные бо=
калы... Однажды в такой вот момент Тит, глядя исподлобья на
Зузу, иссохшего после продолжительной болезни (остались
только глаза и уши), произнес: “Если тебе, Зуза, как=нибудь по=
надобится моя почка...”. Потом, когда речь давно зашла о чем=
то другом, с другого конца стола донеслась, как всегда, запо=
здалая реплика Локиса, рыжебородого увальня с кустистыми
бровями: “...и моя почка, Зузик, если только не будет велико=
вата...”. Медведь готов поделиться с муравьишкой. Разве быва=
ют лишние почки? Но — раз нужно, так нужно... Поев и, ко=
нечно, отдав почести Родине, все как один завалились
плашмя на гостиничные кровати, которые после пробега ка=
жутся взбитыми сливками. Завтра снова по коням... Рано ут=
ром — Киль (прошлогодняя кража мотоцикла заставила обо=
гнуть Польшу), почетный круг прощания с городом, гул в

1. Этот человек мертв? (англ.) (Прим. перев.)

[ 125 ]
ИЛ 11/2018

Дануте Калинаускайте. Человек на сквозном ветру

порту, регистрация, паспортный контроль; паром заполняют
ревущие мотоциклы со всех уголков Европы, сигналят друг
другу, здороваются на разных языках — немецком, польском,
французском, — громко хохмят, когда фоткаются: толпа бай=
керов — это пять килограммов тротила, братцы!..
Литву, этот зеленый, чистый, цветущий петуниями, орли=
ком и цинниями городок, они — стремительное черное обла=
ко — достигли назавтра после обеда. С воем промчались мимо
солнцеподобного рапса — над полем весь воздух исходил жел=
тизной. Материн дом стоял на краю городка, окружен де=
ревьями, виделась только крыша. Расположив мотоциклы в
ряд на горке, под кленами, байкеры сняли шлемы и замерли,
переминаясь в почтительном ожидании...
Во двор он вошел один. И сразу все понял... Во дворе, хо=
тя ветра не было, трепетали в извечном страхе осины. Дом
не был заперт; он вошел внутрь. Ситцевые сумерки — нажить
что=то другое ей так и не удалось. Деньги к рукам не липли...
Запах мелиссы и каких=то целительных корешков, высушен=
ных на газете. На вешалке дождевик, оставленный, видимо,
несколько дней назад, зонтик, прислоненный к стене, ботин=
ки в разводах глины, веник, дальше в комнате резной дере=
венский шкаф с зеркалом, этажерка, черная сатиновая по=
душка с фиалками, на столике очки для чтения — их стальные
дужки огибали ее ушные раковины, когда она раскрывала
“Волшебную гору”, теперь он понимает, эти раковины пусты,
в них — ни звука. В гостевой комнатке он застал незнакомую
бабку с куриным пером в руке, она прижималась к стенке, по=
хоже, она тут прибиралась, услыхала ревущие мотоциклы и,
увидев его, пришельца с другой планеты, перепугалась и юрк=
нула в мышью норку или куда=то еще...
В этой своей черной коже с металлическими заклепками
и пуговицами, в громоздких зашнурованных ботинках он пе=
ресек комнату, точно киборг.
Нежилая тишина, стынущая смола, как она разнится с
той, когда человек выходит куда=то ненадолго... Ему захоте=
лось раздеться. Снять с себя все, даже татуировки, шрамы,
старые переломы, выбитые зубы и сесть на ее кровать голым,
беззубым, таким, каким 55 лет тому назад она его родила, за=
сунуть в рот пальцы, сосать...
Мужские слезы без слез, когда, кажется, стон вырывается
даже из печенок... Надо получше оглядеться. Здесь уже всюду
рылись. Из ящика растворенного шкафа свешивается поно=
шенный чулок. Вдоль окна бесстыдно развороченный ломом
пол — что искали? Золото, бриллианты? Он отводит глаза.

[126]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

И тут впервые, как книга, перед ним распахнулась жизнь
его отца и матери — обоих вместе и порознь...
От него всегда веяло “шипром”: густой запах кедра, лаван=
ды и табака — запах настоящего мужчины. Запах (с кислин=
кой) добротных кожаных перчаток. Когда они с братом были
еще совсем детьми, отец с напускным добродушием закиды=
вал в свой бухгалтерский портфель консервную банку, бутыл=
ку “Плиски” и через Неман, даже в ледоход, когда приходи=
лось перепрыгивать с льдины на льдину (они наблюдали эту
эквилибристику), неудержимо стремился из Шанчяй во Фре=
ду к “дамам”. У отца были очень густые волосы, черные, непо=
слушные, а борода росла рыжая, еще непослушнее (глаза —
васильковые) — такие мужики жуткие бабники, он таким и
был... Все свои разговоры о чем угодно — погоде, политике,
женщинах — он сдабривал звучным междометием “чики=бри=
ки”, добавляя иногда “шахер=махер” не только ради ритма — в
“шахер=махер” умещалась его жизненная философия, даже
когда он говорил о чьей=либо смерти, это надо отметить, о
смерти — в особенности (но не о своей)... Возвратившись от
“дам”, не снимая длинное черное пальто “Балтика” и шляпу,
он валился навзничь на кровать с “Беломорканалом” в зубах,
добродушное лицо вдруг становилось свирепым, он глядел с
прищуром в потолок (о чем он тогда думал?), курил, смахивал
пепел на пол, его сильные короткие пальцы преобража=
лись — в чуткие, беспокойные, истеричные, в тот момент он
мог ударить любого, ни за что, — и в конце концов засыпал...
Задание у детей было: вовремя вытащить из храпящих губ
окурок (однажды, после вторжения мужа от одной такой “да=
мы”, папироса в губах у отца сломалась, еще не зажженная, и
это было самым ярким воспоминанием детства) и расшнуро=
вать ботинки. Ни в коем случае не раньше, сопляки.
К отцу деньги всячески липли — дар, который он получил
от Бога, постановившего, что есть золотая середина, единст=
во противоположностей и прочие закономерности; дар, ко=
торым щедро наделены скопидомы. Детям варенья и меда —
по чайной ложечке, себе же... Говорят, что когда=то в Таджи=
кистан, в ссылку, он взял столько мясных туш, окороков, кол=
бас, что этими окороками и шматами сала мог обить стены
вагона, — он один занял весь вагон, конечно же, только до
Сталинабада, по пути надзиратели и голодные из других ваго=
нов отняли у него все, приставив шило к горлу, но и в Таджи=
кистане он не пропал, выручили “чики=брики” и “шахер=
махер”, а порой, когда пахло паленым, и “кибир=вибир”. Всех
обезоруживала его мягкость, доброе сердце: ты еще и поду=
мать не успел, а он уже услужил тебе, и будешь ты вечным его

[ 127 ]
ИЛ 11/2018

Дануте Калинаускайте. Человек на сквозном ветру

должником... В Литву он вернулся, не отбыв срока и прики=
нувшись машинистом: вымазал лицо, прихватил лопату, яко=
бы для угля... Первую ночь ближайшая родня, боязливо огля=
дываясь по сторонам, разрешила ему переночевать в
сарайчике, а дальше, брат, карабкайся сам, но карабкаться са=
мому не пришлось — за него работал Остап Бендер: без доку=
ментов, без денег, без знакомств, не реабилитированный (!),
с помощью одному ему известной абракадабры он сумел вер=
нуть национализированный дом, продать его и купить дру=
гой, гораздо лучший, задурив мозги и властям, и родственни=
кам... Через пару лет он посватался к Екатерине. Ее отец,
самодур, и бедняжка=мать, которой ребенка “ветром надуло”
и которая пользовалась метровой деревянной ложкой, по=
скольку локти не гнулись, этот брак явно не одобряли, одна=
ко он был настойчив, изворотлив, угодлив — “жму ваши бе=
лые ручки устно и письменно”. И они поженились, родили
двух сыновей, а после рождения первенца его словно подме=
нили. Каждый день — представления, угрызения, покаяния:
“Катюша, прошу простить и понять...” Пока не встретил в Ри=
ге свою судьбу — энергичную финансистку Нелли Пономаре=
ву, на двадцать пять лет моложе, невысокую, с горячими ми=
ниатюрными ручками и ступнями, тоже горячими, но у этой
Пономаревой горячими были не только ноги — ее мозг рабо=
тал со скоростью 350 километров в час, это она присоветова=
ла ему продать дом в Шанчяй, естественно, после развода...
Чтобы после развода никто не мог отнять его долю, они вме=
сте — он в кожаном пальто, она в непонятной форме с пого=
нами, — прижавшись друг к другу, ночевали на скамеечке у во=
кзала: он — обняв портфель с деньгами, она — обнявши его.
Быстро освоив литовский, она любила повторять слова “шА=
кАладас”, “эйфАрия”, “пафОсас”, потому что и в жизни люби=
ла то, что значили эти слова, он тоже не отставал, ублажая ее
на ломаном русском... Когда отец скончался в Риге от ин=
фаркта (это была, по словам материнской родни, всего лишь
вторая его неудача после высылки), Нелли организовала рос=
кошные похороны: гроб, покрытый красным флагом, кто=то
выступил с пламенной речью, мол, покойник завершил свой
путь “красным”, однако, это лишь один из цветов его “палит=
ры”. Из=за фамилии (Нецель) немцы донимали его как еврея,
русские как немца, а литовцы — как поляка, но он выскальзы=
вал у всех из рук, точно маслом смазанный... Эта светловоло=
сая кудрявая женщина, судьба с изумрудными глазами, курно=
сая, с волевым подбородком и не выпавшими молочными
зубами (это, кстати, большая редкость, детские зубы прида=
ют улыбке взрослого человека вид хищной невинности —

[128]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

или это невинная хищность?), позже меня и брата принима=
ла у себя в Риге, водила по огромной квартире, утопавшей в
сумерках, в самом центре города; досталась она от первого
мужа, капитана первого ранга, уверяла, что мебель у них — с
корабля, затонувшего чуть ли не в 188... году, шкаф из ореха,
кровать, стол из красного дерева, за такой можно усадить
всю родню, но их она угощала не за столом, а у бочки из=под
рыбы, покрытой простыней. Когда они, подвыпившие, по=
интересовались, что в ней, она ударила носиком туфли по
бочке: “Шпроты!”. Дешевку не признавала из принципа!.. Ис=
ключительно капитаны (употребляются как телятина), угри,
марлины, осетры, и не само их мясо — икра. Исключительно
ради икры — “детки, зарубите это себе на лбу” — в этой жиз=
ни, в этой стране еще стоит корячиться, все остальное —
шпроты. Шпроты убогие...
На крошечном гвозде висела потертая шинель финанси=
стки, шкаф орехового дерева, “затонувший” в 188... году, уже
исчез. Как и прочие распроданные “утопленники”: стол крас=
ного дерева, кровать, часы, навигационные приборы, сек=
стант, лот. Об этой Нелли с детскими зубами больше они не
слышали...
Заскрипела дверца шкафа — сквозняк, порыв ветра? Блуж=
дающая энергия?.. Он знал, чувствовал шкурой, что она ухо=
дит в иное место. Не в Каунас, в Шанчяй над Неманом, куда
всегда мечтала вернуться, — в предрассветный молочный ту=
ман между четырьмя и пятью часами. В запахи, в сумерки. В
лед и сталь. В дужки очков на витрине “Оптики” в Восточном
Лондоне... Она прежняя — резкие красивые черты лица, не
самый маленький в мире орлиный нос, темные глаза, шрам
над бровью (кочерга в отцовских руках), антрацитные воло=
сы гладко зачесаны, они отражают свет. С годами это зеркало
потускнеет, но зато ее, статную и высокую, не согнула ни од=
на болезнь. По ночам она проглатывала книги — не только
литовские, но и немецкие, польские, русские. Любила темно=
ту кинозалов. Всегда с непокрытой головой, не носила мод=
ных цветастых платков, ей не нравились национальные кос=
тюмы (“в юбках со складками женщины, точно кадки”),
крупный орнамент на ткани (“не нравятся эти выпуклости”).
Возвратившись откуда=нибудь, говорила сама себе: “Снимай,
Катерина, воскресный наряд, ступай в черные будни...” Она
не боялась порицаний, но и выделяться тоже не любила, хо=
тя иногда ела унаследованной от мамы метровой деревянной
ложкой. Есть этой ненормальной ложкой очень сложно и
как=то... зазорно, будто хочешь зачерпнуть больше других...
Эта ложка висела на видном месте на гвоздике у шкафчика с

[ 129 ]
ИЛ 11/2018

Дануте Калинаускайте. Человек на сквозном ветру

посудой, как мишень для шуток, но теперь она исчезла. Когда
после развода и продажи дома они втроем перебрались из
Каунаса в этот городишко, она спала отдельно от сыновей в
неотапливаемой комнатке, зимой за ночь край ее простыни
от дыхания заледеневал у рта, утром она этот лед сковырива=
ла указательным пальцем, только и всего. Холод был ей под
стать. Неколебимая система ее ценностей была подобна
льду: не любила теплых и приятных, мягких и бесхребетных,
шакалов и гиен, и, в особенности, когда слова говорят одно,
а значат что=то другое, и за этим скрыто тройное дно (совсем
иначе — в книгах). “Будешь врать — после смерти держать те=
бе раскаленный кирпич”, — говорила она сыновьям, хотя са=
ма не была набожной, не любила наставничества. Она не мог=
ла не расстаться с отцом: излишне сильное чувство
справедливости — кость в горле. Сама была слишком силь=
ная. Слишком свободная — когда в человеке распахнуты ок=
на, сквозняком выдувает самое лучшее: любимых и, увы, лю=
бящих. Выдувает счастье и, как правило, деньги. Те вьют
гнезда в иных местах, к тому же деньги не для карманов —
только для кошельков, а она была обречена на карманы. Но
из карманов именно этого вечно=зеленого пальто (за отворо=
ты рукавов она засовывала автобусные талончики) они с бра=
том вместе выросли... Внезапно он понял, что унаследовал от
матери — сквозняки. И — дорогу. Только почему всю жизнь
ему, как и ей, приходилось доказывать право на это? В доро=
гу, уже пройдя много километров, она отправлялась, опира=
ясь на лыжные палки, “всем чертям назло” (позже — на палку
со змеиной головой), а люди крутили пальцем у виска (куда
она? кто ее гонит? и главное — что за корысть?). Палка, тем=
но=бурая, почти черная, теперь прислонена к стене, словно
укор совести, и змеиные глаза глядят прямо в него, палка,
можно сказать, ее заместительница, как будто принимает его
в своем доме. “Где же, засранец, ты пропадал так долго?”
— Палка уже обещана региональному музею!
В дверях стоял младший брат, гость из прошлого. Помощ=
ник сельского старосты, ударник труда — так мать когда=то о
нем говорила. Вот и встретились... Староста и чингачгук.
Широкое, мягкое, добродушное лицо (отца) и сухое, узкое,
индейское, рубцеватое (материнское).
— Здесь еще ложка висела...
— Сожалею, но ты опоздал — ложку взял один видный ме=
стный коллекционер!
Брат был лысоват; крепкие, короткие пальцы; вздымаю=
щаяся грудь, словно выросший внутри дуб подпирал ветвями
его грудину; узковатый спереди пиджачок, крепкие руки чуть

[130]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

растопырены; такими руками и с такой грудью лучше не
браться ни за какое дело...
Инстинктивно, в растерянности, байкер хватается за соло=
минку, выуживает из шкафа ношенный материнский чулок...
— Вся мамина одежка отправится на благотворительный
пункт, вокруг столько бедных не сводят концы с концами,
этот чулок тоже нужно вернуть на место!..
Младшенький уже тяжело сопел, задыхался. И понятно!
Столько лет деду, а он такой... такой, извиняюсь, недоросль.
Никаких смягчающих обстоятельств, никаких марципанов!
И откуда, черт подери, этот ген? Можно по буквам припом=
нить всю его жизнь — ну хоть что=то там было хорошее? Пус=
то, как в кубышке. В детстве, бывало, не углядишь, а он уже
спит в собачей конуре или на угольной куче, или в стоге сена,
а позже, к ужасу местных жителей, у него на шее во всю грудь
красовался “брелок” — виниловая пластинка “Сreedens”, по=
сле — татуировка за 300 фунтов (скольких голодных можно
на них прокормить!), первый мотоцикл, тут же второй, тре=
тий, аварии, говорят, будто в лондонском пабе он за кого=то
вступился, выбиты все передние зубы, а в Ирландии — и ко=
ренные растерял, красота. В ухе болтается сережка=крестик,
про ту сережку бедная мама, не разобравшись, когда=то наив=
но спросила: “Много молился, сынок?”.
— Мы тут похлопотали, матушку обмыли, обрядили, похо=
ронили, так теперь и домик заодно продадим... — младшень=
кий васильковыми глазами оглядел потолок, стены, окна. — А
ты, вообще, как: самолетом? На поезде, мотоцикле? На верб=
людах передвигался?.. Видно, очень спешил?..
Вещи в доме, до сих пор пребывавшие в левитации, гадав=
шие, куда им теперь деваться, под эти слова стали, казалось,
группироваться на стороне младшенького — там, где свет и
правда: метла, шкаф, подушка из черного сатина, цветы с по=
доконников, запах мелиссы, ситцевые сумерки. Палка со
змеиной головой, такая вольная и независимая, и та уже на
стороне правоты, а туда, известное дело, лишь бы кого не
возьмут, там, где правда, все места уже заняты...
— Я спешил, еще как...
— Понятно, когда спешишь, вечно не успеваешь! И созво=
ниться не удалось...
О чем=то явно умалчивая, не признаваясь и не желая боль=
ше бередить эту тему (никаких марципанов!), брат звучно
скомандовал кухне и женщине с пером в руке, та, получив за=
дание, тут же вылезла из мышиной норки и с благостным вы=
ражением на лице внесла в комнату стакан чая для байкера.
Материнский стакан на блюдце громыхал, как в поезде, и

[ 131 ]
ИЛ 11/2018

Дануте Калинаускайте. Человек на сквозном ветру

братья, чтобы только не пришлось глядеть друг другу в глаза,
уперлись глазами в тонущий чайный пакетик: выпущен бу=
рый дым войны, небо смешивается с землей, — эта миниа=
тюрная катастрофа в трепетных бликах солнца не посрамила
бы кисть самого Ренуара.
Младшенький, трудно дыша — хозяин положения! — дви=
гался из угла в угол, как броненосец “Потемкин”. На его лице
застыла печаль. Губа скорбно прикушена... Он побарабанил
ногтем по оконному стеклу. Потеребил отклеившийся кусок
обоев. Потрогал лежавший на столе шлем:
— Так, ты говоришь, все прибамбасы, безделушки... Ну
разве это для старика твоих лет? — спросил он.
— А что это?
“Что, что! Философия! — младшенький вяло махнул ру=
кой. — Болтовня, трепотня”. Пустые разговоры не для него.
Для бездельников. Ему достаются (загибает пальцы): непро=
езжие дороги, развороченные ямы, раскуроченные деревья,
пропавшее электричество, холодные радиаторы, голодные
дети пьяниц... Известно тебе, что здесь, в этих краях, ново=
рожденным дают понюхать водки? А? Знаешь почему?.. И
знать не хочешь? Эх, людишки, людишки. Если б теперь при=
шлось выбирать заново — уж лучше в саперы. Или в каскаде=
ры... Лично ему ничего не нужно, ничегошеньки абсолютно
(зажмурившись, он постучал кулаком по дубовой груди, внут=
ри загремело), нужно будет, он и рубаху разорвет, и сердце
достанет. Абсолютно ничего. Nic. Самопожертвование, ре=
шимость, изворотливость, да, да, тут нужно быть и проны=
рой: не пускают в двери — лезешь в окно, запирают окно —
проползаешь через камин. Без этого никак — ни пруда с кара=
сями, ни фонтана с музыкой, ни... Ни помощника старосты.
Люди так и говорили матери: “Тебе не повезло с первенцем,
этим баламутом, зато есть другой, добрый сердцем”. И те=
перь, вроде, козе понятно, за что дом тебя изгоняет вон.
Они еще пробовали говорить, однако...
— Эти вороны там, под деревьями, они с тобой? — голос
брата внезапно возник, словно из параллельного мира.
Байкер рассеянно выглянул в окно и не поверил глазам:
под кленами, все как один черные, в сверкающих перьях, они
слетелись издалека, с края земли, чтобы забрать его в полет.
Он локтем прижал к телу шлем...
После долгого ливня такое прозрачное, сияющее небо,
все перламутровое, как утроба ракушки. В нагретой солнцем
траве давно, когда он еще был ребенком, таилась ящерка,
следя за ним глазом, древним, как миллион лет назад. Береза
и все осины шумят так, как он научился их слышать, живя на

[132]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

острове: не листья шуршат, а тысячи рыбьих чешуек трутся
одна о другую. Ты давняя птица иного мира...
— Эй, может, вам не к спеху пока еще, распоряжусь, чтобы
вас накормили и напоили... — за спиной раздался прерыви=
стый, зыбкий, словно пытающийся остановить его, голос
брата; он задержался на миг, напряг слух, но это не голос бра=
та, с которым он рос в зеленом кармане маминого пальто, не
помощника старосты, даже и не сапера, а Того, чье тело изму=
чено и прибито к кресту, принявшего муки за всех... Не обер=
нувшись, он только ускорил шаг.
Они его ждали, все как один черные, в сверкающих перьях:
рано поседевший Шмель, отбывший два года за увечье, нане=
сенное любовнику жены (в “деликатной ситуации” вонзил ему
вилку в задницу), Арчибальд, приютившийся на барже и про=
лежавший без сознания три месяца после аварии, Кома, ре=
шивший сюда вернуться, и все другие... Братья. Они, как обыч=
но, ни о чем не расспрашивали, — не надо, значит, не надо...
Раскочегарили мотоциклы, и, плюясь дымом, с ревом, пугаю=
щим нежно=зеленые взгорья, вьющуюся ленту реки, светлый
сквозной березняк, весь этот несказанный пейзаж (к счастью,
оживающий после длительного истощения в литовской лири=
ческой прозе), один за другим вырулили на дорогу к шоссе, ми=
мо рапсового желтого моря. Вновь солнце и ветер, пыль во
рту, мошка, жуки, осы, шоссе убегает вниз, по склону, и снова
взлетает на горку, пока вся компания не скрывается с глаз...
Мальчик, лет десяти, сын младшего брата, веснушчатый, с
взъерошенными на затылке волосами, с зелеными в крапинку
радужками глаз, — о нем, возникшем неожиданно на авансце=
не, мы даже не упомянули (украдкой пробравшись в комнату,
он все это время стоял, не дыша, за шкафом), — неожиданно,
никому ничего не сказав, выбегает стремглав за ворота. Так
бывает в кино: босые, плохо одетые дети в облаке дорожной
пыли бегут вслед отъезжающим автомобилям — за кем они го=
нятся?.. Только отец — это выглядело безумием, и, вместе с тем,
это была инстинктивная естественная реакция — успел крепко
его ухватить за шиворот и встряхнуть; если что, затрясет до
смерти, здесь его рука уже не дрогнет: “Через мой труп! Туда,
заруби себе на носу, ты никогда не пойдешь!”.
В это время кортеж с воем (воет далеко, а земля вибриру=
ет у тебя под ногами), как ни в чем не бывало выныривает
вдали во всем своем никелированном великолепии, сверкаю=
щем на солнце, мотоциклы с прибамбасами, шлемы, кожа...
Черный отряд уже поднимается по шоссе вверх на гору, туда,
где земля встречается с небом. “Кто мощнее из них — ‘хонды’
или ‘харлеи’? На какой скорости они мчатся — гадал зачаро=

[ 133 ]
ИЛ 11/2018

Дануте Калинаускайте. Человек на сквозном ветру

ванный мальчик, чувствуя за спиной набухающий парус руба=
хи, ветер в ушах, — 180, 200 или 240 километров в час, один...
два... четыре... пять... семь... двенадцать, нет, все=таки только
одиннадцать” — он снова считал и пересчитывал, усмиряя
расстояние до удалявшихся; только миг — и они уже только
точки на небе. И он пока даже не понимал, что с этой поры
ничего не станет так жаждать, как подтолкнуть вперед вре=
мя, едва ползущее, словно улитка, время, медлительное, как
черепаха, время с этой минуты будет стоять у него поперек
дороги... Он вдруг обернулся на печального, обессиленного,
тающего на глазах отца — не успеешь моргнуть, как они поме=
няются местами, — и, улыбнувшись никому еще не знакомой
улыбкой, добавил мечтательно и призывно, но в то же вре=
мя — по имя святого спокойствия — притворяясь равнодуш=
нейшим из равнодушных:
— Одного, кажется, не хватает...
И только глупец мог не понять, чье это обещание.

Ю&  С ) 
[134]
ИЛ 11/2018

На хуторе
Перевод Д

Э+  К:

Х

В малом жанре

ОЗЯИН Жвирбла жил у Немана в приличном, доб=
ротном доме.
Его усадьба стояла не на самом берегу, но все же
поблизости, скажем, в двух шагах от реки, а вдоль берега
удобно было добираться до города. Жвирбла обзавелся лод=
кой. Лодка эта была его погибель.
Жвирбла — труженик, вышел из низов, годами месил
грязь и по сей день ее не чурался. “Чертовски везет этому
Жвирбле”, — так о нем говорят завидущие.
Загрубелыми руками он взрыхлял пойменную землю, ум=
ножал свое достояние. Наконец, построился.
Как хрустальный сосуд отзывается на щелчок чистейшим
мелодичным звоном, так и его постройки сияли чистотой и
довольством, послушные мановению его руки. Из простого
мужика=издольщика сделался он первым хозяином. Одним
словом, это был Жвирбла. И это знали все.
Сотворив столько благ, сколько было создано за извест=
ные шесть дней, он решил свой седьмой день посвятить от=
дыху. В день седьмой он купил лодку.

.

© Jurgis Savickis (paveldetojai)
© Д  Э+  К:. Перевод, 2018
Фото из архива семьи Савицкисов

[ 135 ]
ИЛ 11/2018

Юргис Савицкис. На хуторе

Лодка его и сгубила. Жвирблене первая сурово осудила
мужа и раскритиковала его покупку. Что ж говорить о людях.
Люди его не поняли. Толпа его осмеяла.
В его хозяйстве на пригорках и меж них прекрасно произ=
растали дикие яблони, в укромных лощинках пышно зелене=
ли и плодоносили всякие разные агрокультурности. Было где
прогуляться воскресным днем и потешить глаз, было.
Лодка означала более тесную связь с городом. В сущно=
сти, чуждую крестьянину. Однако город стал ближе. Будто
сам хутор взял да шагнул ему навстречу. Город — вот он! Рань=
ше, до лодки, город отстоял гораздо дальше: выпаси лоша=
дей, потом сходи за ними, запрягай, трясись на телеге. Те=
перь — погрузил свои мешки в моторку и гони в город.
Крестьянский сын Жвирбла, с искривленными работой
суставами и заскорузлыми пальцами, привычными выдирать
из почвы тяжелые камни, таскать мешки, был рад возможно=
сти отдохнуть на старости лет.
Кроме Жвирблы и Жвирблене на хуторе проживала их
юная дочь. Словно розан.
Она была очаровательна, как классический образец дере=
венской девушки. Правда, это не была рожденная из морской
пены Афродита, скорее нежный желтый тюльпан. Отдающий
морозной свежестью тюльпан, возросший на черноземе.
Она росла и расцветала. Что за гибкость стана! В точно=
сти тюльпан. Своим румянцем она радовала глаз, как истин=
ный цветок.
Юная дочь Жвирблы училась в городской гимназии. Ина=
че и быть не могло. Жирбла был во всех отношениях про=
грессивной личностью.
Дом был полная чаша.
Не хватало лишь одной важной ноты, апофеоза всех его
свершений. Была в доме великолепная, светлая горница, но
никто в ней не жил.
Горница оказалась необитаемой.
Она пустовала зимой и летом. Разве что кто=нибудь забре=
дал в гости, а так горница стояла без употребления. Сквозь
широкие окна били солнечные лучи. Золотистые зайчики
плясали на желтых, пахнущих живицей бревенчатых стенах,
на добела выскобленном полу и лакированных березовых ко=
модах с салфеточками и насаженными на проволочные сте=
бельки цветочками, которые барышня Жвирблайте мастер=
ски сплетала из крашеной шерсти. Будто само солнце
радовалось этой горнице и длинными лучистыми перстами
тянулось приласкать каждый предмет. Вот она какая, горни=
ца в доме Жвирблы. Выстроенном и обставленном в новом

[136]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

стиле и в духе времени. Да вот жить в ней было некому. Сам
Жвирбла не отважился в ней разместиться. Ему ли, в затра=
пезной одежде, напялить на себя лавровый венок! Это было
бы смехотворно. Кого же поселить в горнице?
— На то и горница, чтобы пустая стояла, — увещевала его
дородная Жвирблене. Ей как женщине все было ясно. Одна=
ко хозяин Жвирбла, уже слегка тронутый городом и его ню=
ансами, уловил некий диссонанс в ее речах. Горницу надо
сдать.
— Зятька примем.
— Ну мама!..
— Что ли собралась в девках век вековать!
Бабьи разговоры Жвирбле были неинтересны. Нет, он
должен найти постояльца для горницы. Тогда будет достиг=
нут идеал его жизни. Тогда и все его хозяйство заиграет.
Словно спелая, налитая соком ягода смородины.
Как осуществить продуманный стратегический план,
Жвирбла не ведал. Как осадить город и извлечь оттуда нуж=
ный объект, это было его уму непостижимо. Он знал, что су=
ществуют люди, на городском жаргоне именуемые дачника=
ми. Но как к ним подступиться? Эти существа казались ему
довольно сомнительными и непонятными как по роду дея=
тельности, так по мотивам.
Он умел принять в горнице гостя, если тот проездом. Уго=
стишь его, на сон грядущий взобьешь перину, спросишь, не
зябко ли. Но тут, в данном деле, были замешаны деньги.
Брать плату с гостя было ниже его достоинства. Но в наше
время как будто приходится нарушать впитанные с молоком
матери традиции и положено говорить о плате. Принять по=
стояльца и не брать с него денег Жвирбле казалось смеш=
ным. Да никто на свете так не делает.
— Ой, папочка, это замечательно! — юная дочка от радо=
сти захлопала в ладоши. — Не так скучно будет летом. — Хло=
пать в ладоши от радости она научилась в городе.
Сила рекламы была неведома Жвирбле. Как подобает со=
лидному хуторянину, газет он не читал. Иными способами за=
лучить дачника не располагал. Таким образом, весь строй=
ный план насчет горницы приходилось отложить ad acta.
И надо же — в один прекрасный день, когда Жвирбла ме=
нее всего о том помышлял, постоялец сам свалился прямо к
нему в объятия. Точно карась в сачок.
В знойный полдень прогуливался по причалу городской
юнец и первым заговорил со Жвирблой.
Хоть внутренний голос и нашептывал тому остерегаться
городских молодцов, он не внял ему, поскольку был погло=

[ 137 ]
ИЛ 11/2018

Юргис Савицкис. На хуторе

щен раскладыванием кульков с картошкой. Сегодня дело
весьма ладилось.
— Картошку продаете?
Этот вздорный вопрос Жвирбла оставил без ответа. Он
хлопотал у своих мешков и не заметил, как горожанин
стрельнул глазами в сторону его дочери.
— А ведь с такой “телегой” удобнее, чем на лошадях, а, дя=
дя? — приставал к Жвирбле юный барчук. Он вышел в город
прогуляться и поискать впечатлений.
Жвирбле сделалось не по себе: прицепился, как репей, хо=
тя с виду вроде приличный, чисто одет, но мешает картошку
раскладывать. Может, родня какая или знакомый? И он отве=
тил коротко и ясно, одним словом:
— Ага...
— Должно быть, красиво сейчас у вас в деревне! Эх, по=
жить бы мне где=нибудь на хуторе, где мало народа! — мечта=
тельно декламировал юный горожанин. Барышня Жвирб=
лайте чуть не захлопала в ладоши. Она уже подняла ручки, но
еще не хлопала.
— Мамаша с папой давно подыскивают, но все не находят.
Теперь Жвирбла встал во весь рост и глянул на говорив=
шего. Человек, у которого есть мать и отец, стоит того, что=
бы иметь с ним дело.
— А надолго вам?
— Неужели подскажете?
В перспективе — хутор, моторка, новые впечатления.
— Может, найдется... А много ли вас там будет?
— Мать с отцом да я. — Это обстоятельство окончательно
сразило старого селянина.
— Сами=то кто будете?
— Я Джон Крук. Папа ездил в Америку. Сейчас в Каунасе
мыльную фабрику завел.
Все чин чином. Жвирбла остался доволен разговором.
— Ведь уже можно... — юная барышня сильно нервничала.
Отцовская медлительность казалась ей неуместной.
— И сколько же платить сбираетесь?
— Мне только до осени. Двух месяцев вполне хватит. А це=
ну вы сами скажите, товар=то ваш. Только мне бы с пансио=
ном...
— С питанием, — уточнила барышня.
— Ну нет, с питанием никак. Мы барских разносолов и не
знаем.
— Да ведь я заплачу. И вообще, я сам деревенский. Мои ро=
дители из крестьян, так что никакой особенной еды не надо.
Летом главное отдых.

[138]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

Человек, который жив одним лишь отдыхом и совсем не
питается, показался старому хуторянину довольно сомни=
тельным. Но тут дочь внесла ясность:
— Летом о еде не заботятся.
Что ж, она ближе к городским, ей лучше знать
Оба контрагента после недолгого торга сошлись в цене.
Куда быстрей, чем предполагал Жвирбла. Легко с ними, го=
родскими. Жвирбла заломил кругленькую сумму. Юноша за=
думался. Он прикинул цену гостиницы плюс завтрак и обед,
помножил на число дней и назвал свою цифру. Разница выхо=
дила существенная в пользу Жвирблы. Но старый хуторянин
заупрямился: больше, чем сказал, он не возьмет. Он не живо=
дер. Молодой господин тут же вручил задаток и побежал за
вещами. Он пожелал немедленно отправиться на хутор. Муж=
чины ударили по рукам. Барышня Жвирблайте подпрыгнула
на лавке, ахнула и захлопала в ладоши. Она всем сердцем
одобряла сделку.
— Правда, иногда мне понадобится лодка, чтобы съездить
в город. Рулить я умею.
— Велико ли дело! В город мы и сами каждую неделю ез=
дим. Сядешь да и поедешь.
Они поплывут на хутор втроем.
Хозяин ступает обособленно.
Черный червь сомнения и меланхолии точит его душу.
Деньги жгут ему ладонь. Выходит, он, старый Жвирбла, за
бесценок запродал свою горницу. Свою замечательную, свет=
лую горницу городским людям. Но задаток принят, дело сла=
жено, не идти же на попятный. Не бегать же по городу, ис=
кать священника, выспрашивать, кто они, эти люди. Да и
священников в городе уйма. Не деревня.
Хозяин сел на руль и, не оборачиваясь, за всю дорогу не
проронил ни слова. Будто он один в лодке.
Молодежь устроилась позади. Проплыли изрядный кусок,
а разговор не клеился. Правда, юноша поначалу взялся обсу=
ждать мотор, но это была невзрачная черная железяка, ни=
чем не примечательная, — лодка приобретена была старень=
кая. Тогда пассажир принялся восторгаться пейзажем, но
обитательнице хутора пейзаж был до мелочей знаком и по=
рядком намозолил глаза.
В сумерки зарядил мелкий дождик, вроде похолодало, и
старый хозяин достал свой черный клеенчатый плащ (он
был купен в придачу к лодке) и словно весь целиком в него
погрузился, вместе со своими безрадостными думами.
— Вы всегда живете на хуторе?
Дама ответила подробно:

И вот оно, лето. В самом разгаре.
Сегодня к Жвирбле наведался его ближайший сосед и
приятель, молодой Балтарагис. Он пришел просить к себе в
гости. Речи его были, в основном, обращены к юной Жвирб=
лайте. Без нее маевка не маевка. А вот постоялец Жвирблы
ему не понравился. Пустой человек. Эти его ухмылочки. Эти
безукоризненно наглаженные брюки. И напомаженная шеве=
люра. Правда, он не слишком часто его видел. Вот и сегодня
постоялец отсутствовал.
Лето. Всем будет весело.
Летняя вечеринка, то=то будет славно. Но она, юная ба=
рышня, знай отказывается: нет и нет!
Молодой Балтарагис ушел к себе не солоно хлебавши, раз=
досадованный. Он и думать не смел, в чем суть.
На вечеринку к Балтарагисам собралось множество гос=
тей. Молодежь играла в игры и веселилась, как малые дети.
Сам Балтарагис, в белой черкеске, встал в артистическую по=
зу и на зеленой лужайке перед ригой зачитал собравшимся сти=
хи собственного сочинения под названием “Дивная минутка”.
Что за радость, когда птах
Встретит пташечку в ветвях.
Вместе гнездышко совьют,
Нежным горлышком споют.

[ 139 ]
ИЛ 11/2018

Юргис Савицкис. На хуторе

— Нет, зимой я у тети в городе. Папа ей возит продукты, а
я хожу в гимназию. Летом езжу к своим в деревню. — Предло=
жение получилось несколько неуклюжее, с излишней дета=
лью о “продуктах”, не вполне понятной молодому человеку.
Столь наивной была эта барышня.
— Значит, мы коллеги. Я тоже изучаю историю, во Фрибу=
ре, в Швейцарии. Будем друзьями, — молодой человек попы=
тался придвинуться ближе к девушке, опасливо косясь на
чуть прищуренный глаз Жвирблы, Он побаивался этого гла=
за, который казался ему чем=то вроде всевидящего ока.
В какие=то месяцы он действительно учился в Швейца=
рии, постигая трудно совместимые науки нумизматики и ар=
хитектурных стилей. Наезжая в Литву, устраивался в своей
комнате “на студенческий лад” — увешивал стены вымпела=
ми, по углам расставлял спортивные принадлежности, хотя
никогда ими не пользовался за недостатком времени.
— Во Фрибуре, не в Каунасе? Так далеко!
Будет о чем поговорить.
Не зря он вышел сегодня прогуляться у причала. Возна=
гражден! Лето обещает быть интересным.

[140]
ИЛ 11/2018

Кто их пению внимает,
Тот природу понимает.
Эти дивные мгновения
Славят птички милым пением.

Получилось сродни грегорианскому хоралу. Знаете, про=
стой распев. Он сам сочинил его, идя за плугом. Когда осо=
бенно донимала мошкара, а лошадь начинала спотыкаться и
нервно дергаться, он, напрягаясь и чуть искривив борозду, в
отличие от первой строфы — лирической, вторую сложил в
несколько космическом духе.
Слушатели выразили автору свое полное восхищение.
Автор же, воспарив от аплодисментов и лавров, вошел во
вкус и одарил публику экспромтом, не подозревая, что тот
может дорого ему обойтись. Однако его молодость и горячая
кровь взяли верх.
Он сочинил это не сходя с места и пожелал тотчас пре=
дать свое творчество гласности. Стихи оказались бесшабаш=
ными, даже несколько фривольными. И не без причины.
Всякий мужчина, разочарованный в любви, первым делом
спешит ее осмеять. Глубокий сарказм Балтарагиса был авто=
биографического свойства. С кем из поэтов не случалось!
Он был отважен.
— Любовь! — выкрикнул он.
Все насторожились.

В малом жанре

Там любовь и тут любовь,
Никому она не вновь.
Быстротечна, как вода —
Нахлынет — схлынет, как всегда.
Все мы знаем, что она
Высыхает, как слюна!

Нет, это было чересчур. “Слюна” чуть не доконала его. От=
вернувшись от публики, он тер рукавом белой черкески раз=
горяченный лоб. Он чуть не зарыдал в голос. Он думал о
юной Жвирблайте.
Как он тосковал по ней. Всей своей доброй крестьянской
душой. Но разве она могла знать, кому посвящались эти стихи.
Барышня Жвирблайте, в самом деле не уделившая Балта=
рагису ни минутки, преспокойно отправилась в одиночестве
на прогулку вдоль Немана.
Она любила эти места.
Правда, и она вспомнила своего соседа Балтарагиса, но в
негативном контексте. Все почему=то полагали, что она вый=

[ 141 ]
ИЛ 11/2018

Юргис Савицкис. На хуторе

дет за него замуж. Неизвестно почему. Неужели потому, что
когда=то они вместе ходили в костел. Скажите, пожалуйста,
какая из нее Балтарагене?!
Кто=то подкрался сзади и, испугав, крепко зажал ей глаза
ладонями.
— Угадай кто! Не то плохо будет.
Она знала!
— Ионялис! — прощебетала она.
И спохватилась, что не должна была называть его так ин=
тимно.
Да, это был Джон.
— Так и называй меня всегда.
— Откуда мне знать, какой вы. Разве можно верить людям?
Они встречались здесь “невзначай” уже не первый раз,
все на том же месте.
Этот милейший Джон всегда безукоризненно одет. Хотя и
лето, самый зной. В чем=то легком, светло=сером, немнущие=
ся брюки, будто прямо из=под утюга.
Всегда у него белейшая “фантазия” в верхнем кармашке
тройки. Она обожала этот платочек! Этот задорный, выгля=
дывающий из кармашка платочек окончательно вскружил го=
лову юной Жвирблайте. Пропадала она от этого платочка.
Она смотрела на него во все глаза. Она была влюблена в
“коллегу” со всей страстью и неопытностью юности. Но она
была истинная крестьянка и не выдавала себя ни единым
движением.
Хозяйка Жвирблене, не имевшая опыта общения с дачни=
ками, как могла баловала молодого постояльца. Семейство
Крук ни разу не появилось на даче. Старый Жвирбла мрач=
нел. Вся эта затея была ему не по душе от начала и до конца.
Город — он, конечно, портит людей, но куда им деваться, как
не домой! В деревню! По глубочайшему его убеждению, де=
вушка должна вернуться к земле, которая ее взрастила.
Молодой мистер Крук был устойчивых взглядов. Так, он
признавал исключительно блондинок. И никаких других!
Ему нравились только женщины, носившие черное шелко=
вое исподнее (такова была мода). Черное и никакое другое! В
его понимании женщины, носившие белье черного цвета, со=
ставляли одну категорию, а не носившие такового — совсем
иную, вторую.
Иногда он подсаживался к Жвирбле. Он нарочно подбирал
темы, как ему казалось, более доходчивые для хуторянина. На=
пример, много ли волков водилось в здешних местах, когда лес
еще не вырубали. Сколько сахара содержится в местной свек=
ле и как можно ее еще больше усахарить, и так далее.

[142]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

Его разговоры, даже о волках, не имели успеха. Не нахо=
дили отзвука в Жвирблиной душе. Игра на инструментах раз=
ного настроя — вот что были их беседы.
Совершенно неожиданно молодые люди столкнулись нос
к носу в городе. Он чуть было не промчался мимо — спешил.
Она такая интересная. Поселянка в большой соломенной
шляпе с цветами. И сама как большой прекрасный цветок.
Он просиял и пригласил ее зайти с ним в кафе. О, с ним она
куда угодно, хоть и в кафе.
Он заказал lemon squash1.
Впервые в жизни ей довелось отведать такой напиток и,
что самое странное, тянуть его через трубочку.
Как здравомыслящая крестьянка, она была готова залпом
осушить весь бокал и утолить жажду. Однако, украдкой гля=
нув на молодого человека, она последовала его примеру.
Она училась. Она развивалась. Еще недавно она робела
зайти в кафе, а сейчас пьет lemon squash и цедит его через
трубочку.
Ей давно хотелось увидеть его родителей и вообще, гля=
нуть, как этот Джон живет в городе. Вообразить такое она не
могла, а зайти стеснялась.
Молодой человек, словно угадав, предложил:
— Матушка была бы рада, если бы вы нас навестили.
В самом деле? А не прикидывается ли он, просто из веж=
ливости. Кто его знает. Неужели правда — матушка?
Не пойдет она к чужим людям. Она будет здесь. Больше
они этой темы не касались.
В ней происходила борьба. По пути домой, идя мимо его
жилища, она заколебалась. Он очень звал, и она, наконец, со=
гласилась зайти.
— Всего на минуточку.
Роскошная вилла.
Вместо крыльца — большой, в английском стиле, холл, по=
разивший ее своими размерами. Повсюду вдоль стен и на сту=
пеньках расстелены светлые шелковые шали и ковры. Широ=
ченный пол. Посередине зала рояль. Одна стена — красного
кирпича и в ней камин, а перед ним огромная шкура белого
медведя с распластанными лапами. Будто греется.
Посреди комнаты небрежно разбросаны всякие мягкие
сидения, обитые старинным линялым плюшем.
Ей никогда не приходило в голову, что жилая изба может
так выглядеть.

1. Содовую с лимонным соком (англ.). (Прим. перев.)

[ 143 ]
ИЛ 11/2018

Юргис Савицкис. На хуторе

Она даже забыла, зачем пришла.
Она стояла в своем крахмальном ситцевом наряде. В пест=
рой летней шляпке. Точно светлая бабочка летних лугов, за=
летевшая в жилье с блеклой плюшевой мебелью.
— Как назло, матушка еще не вернулась, — он появился, на=
скоро подхватив где=то бутылку шампанского.
Вот как! Девушка искренне удивилась. В таком случае она
немедленно уходит.
— Мама вот=вот вернется.
О, простота!
Шампанское выстрелило, на миг остановив ее, благодаря
чему она услышала слова, каких не услышала бы в других об=
стоятельствах.
— Знаете, я давно хотел вам сказать... Я вас люблю.
Не привирает ли?
— В том, что вы сегодня очутились под кровом моих роди=
телей, нет моего злого умысла. Если вы мне хоть сколько=ни=
будь доверяете, вы останетесь здесь. Знаю, вам не подобает
находиться долго в чужом доме с чужим человеком...
Трескучие слова напугали ее еще больше, чем выстрелив=
шая бутылка.
Она во все глаза глядела на него.
Чужой! Вот оно что, а она думала...
Они распрощались. Она подала ему свою обмякшую руку.
Юноша протянул ей стакан с пенящимся игристым напит=
ком.
Старинные английские часы в дальнем углу флегматично
отсчитывали минуты. Было пусто, как в костеле. Владельцы
виллы, должно быть, куда=то уехали. Некоторые вещи стояли
накрытые полосатыми чехлами.
Шампанское, которого она никогда не пробовала, обожг=
ло ее.
Вкусно.
Она все пыталась усвоить сказанное и выжидала.
Молодой человек среди плюшевых пуфов и антикварных
вещиц чувствовал себя куда более уверенно, чем где=нибудь
на лугу среди камней.
Он был у себя.
— Мне расхотелось так долго на хуторе. Только ради
вас... — Он взял ее руку и поцеловал.
Она была крестьянка. Это оскорбило ее.
— Что вы делаете!
В то же время она любовалась им.
Он крепко обнял ее и поцеловал. Она отбивалась, но ни=
чего не помогало. Она опустила руки.

[144]
ИЛ 11/2018

Вечерний час. Сумерки. Ее глаза сияли особенным све=
том.
Она была бледна, как сомлевший на жарком солнце цве=
ток.
Он подался ближе к ней и прошептал на ухо:
— Когда папа вернется, мы поженимся.
Это были ее лучшие часы.
И его также.
Юная Жвирблайте покинула виллу, когда совсем стемне=
ло, унося в руке свою большую соломенную шляпу с измяты=
ми цветами.

В малом жанре

Поздняя осень. Каникулы давно кончились. Вместе с ними
исчезли и дачники.
Изысканный Балтарагис остался в полном одиночестве.
Он многое пережил. Еще больше наслушался пересудов. Трое
суток он горевал. На четвертые начал есть. Под вечер чет=
вертого дня он отправился к Жвирблам — одолжить аксель=
ную косилку. Ох уж эти одолженные косилки да веялки, кого
в Литве не выручали они из беды!
В Жвирблиной горнице солнечный луч, с привычной
пунктуальностью обласкав все предметы, обнаружил рыдаю=
щую на белоснежной постели юную барышню. Нынешней
осенью барышня не отбыла в город на учебу. Весть, поданная
лучом, глубоко уязвила молодого Балтарагиса. Жвирбла сто=
ронился людей, он боялся.
Молодой Балтарагис явился к соседям одолжить нужную
в хозяйстве вещь и пробыл у них полдня. Он выпил изрядное
количество стаканов чая, а хозяйка знай подливала еще, лас=
ково глядя на гостя. Он обстоятельно разговаривал с Жвирб=
лой о всяких хозяйственных делах. Семейных проблем не ка=
сались.
Почему барышня дома, а не в городе — об этом не обмолви=
лись и полусловом.
Как по уговору, после обеда на хутор пожаловал господин
Крук вместе со всем семейством. Он опасался мести хуторя=
нина и вообще скандала, а событие в Жвирблиной семье
представлял себе несколько в ином свете, чем было на самом
деле. Отправляясь в карательную экспедицию, он захватил с
собой и сынка.
Визит начался неудачно. Мистер Крук хотел как можно
лучше приспособиться к мужицкому мировосприятию. Для
начала восславил Господа, похвалил хозяйство и погоду на
дворе. Хотел было поспрашивать про обмолот, но тут заме=

— Врагами не станем, как не были и друзьями.
Что это он такое несет, этот мужик?
Мистер Крук, недолго думая, вынул из своего портмоне
пять тысяч и положил перед хозяином.
— Достаточно ли будет, отец? Может, еще соседями ста=
нем... — вообще=то он был не злой человек, даже вполне доб=
родушного нрава.
Миссис Крукене, уткнувшись своим мясистым напудрен=
ным носом в скунсовый воротник, отвернулась. Эта операция,
в сущности своей справедливая, все же была ей противна.
Отец, обутый в истрепанные сапоги, съежился, отчего
сделался еще сутулее обычного, взял пачку засаленных, долго
ходивших по людям банкнот, взвесил ее рукой и, спокойно
глядя гостю в глаза, положил на стол.
— Если не достаточно, я могу добавить.
Он бы и раньше спросил, сколько, но сегодня выжидал,
думая обстряпать дело деликатно.
— Зачем обижаете! На такую погибель девушку толкнули,
а теперь... — всхлипнула Жвирблене, на всякий случай про=
шмыгнувшая в горницу. Она метнула взгляд на кучку банкнот.
Хозяйка был женщина сговорчивая, но Жвирбла сурово гля=
нул на нее, и жена мгновенно улетучилась.
— Мы никогда не договоримся. Больше сюда не ходите.
Мистер Крук=старший изумился. Он хорошо знал жизнь и
людей и считал, что нет на свете дела, о котором нельзя дого=
вориться.
— Послушайте, уважаемый! Если недостаточно, можно до=
бавить. Чем по судам таскаться...
Тогда на сцену вступил молодой Крук. Он был возбужден,
как никогда прежде и, неестественно изогнувшись, продекла=
мировал на высоких нотах:
— Я готов жениться на барышне Жвирблайте. Это моя ви=
на. Мы будем счастливы.
Однако достаточно было одного взгляда Крука=старшего
и презрительной гримасы миссис Крук, чтобы юный Джон
умолк.
Старый крестьянин стал против него.
Он мог бы его уничтожить. Схватить этого мозгляка свои=
ми жесткими, грубыми клешнями и удушить на месте. Никто
бы его не остановил в его гневе.

[ 145 ]
ИЛ 11/2018

Юргис Савицкис. На хуторе

тил, что сильно отдалился от этих проблем. Обращаясь к хо=
зяину, сразу перешел к делу.
— Мы ведь не станем врагами из=за того, что случилось...
Старый Жвирбла учтиво предложил ему сесть.

[146]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

При виде надвигавшейся страшной массы юный Крук не
на шутку перетрусил. Однако старый крестьянин лишь гля=
нул на него. Он не дал воли рукам. Он был крестьянин. Каки=
ми ничтожными вдруг показались ему эти объявившиеся у
него в доме люди.
Он подал мистеру Круку шляпу и встал, ожидая, когда они
уйдут.
Аудиенция окончена.
Крук=старший сунул в карман свои деньги и удалился вме=
сте с семейством. Они имели жалкий вид по милости этого
неотесанного мужлана.
Старый Жвирбла пристально глянул в окно, словно гадая,
какая завтра будет погода.
За окном виднелись живописные дали, за Неманом тем=
нел лес.
В горницу вошел молодой Балтарагис.
— Похоже, завтра оттепель, — промолвил он.
Хозяин понимает, о какой оттепели идет речь, он кивает.
— Похоже, что да.
— Людям легче будет на току, застыли все.
— Много ли еще домолачивать?
— Отвеять и все дела.
— А как хлеба нынче?
— Ни то ни се. Колосились богато, а налились не шибко.
— Много ли откормышей?
— Шестеро.
Сумерничая, они беседуют о своих крестьянских делах.
Будто дети играют в деревенскую жизнь. Потом молодой со=
сед умолкает и задумывается. Будто слово ищет.
— Знаешь, отец, пришел я просить, не отдашь ли дочку за
меня.
Отец бросает взгляд в окно, вглядывается в смутную даль
и заснеженный сад, затем оборачивается к соседу и стискива=
ет его руку. Потом, будто его ждут неотложные дела, ну конеч=
но, ему так некогда! — поспешно выходит из дома.
В саду, оставшись в одиночестве, он дает себе волю. Рыда=
ния душат его, он не видит, что оставил дверь открытой, хо=
тя на дворе зима, а свиньи всей гурьбой высыпали из сеней и
разбрелись по саду.
Молодой Балтарагис точно так же подошел к Жвирблене
и, наконец, к барышне Жвирблайте.
Та сначала видеть его не желает. Не глядит в его сторону.
Закрыв лицо руками, она тихо всхлипывает. Худо дело.
Он начинает издалека — о городе и о зазнайстве и застав=
ляет отнять руки от лица.

[ 147 ]
ИЛ 11/2018

Юргис Савицкис. На хуторе

— Что же это вы загордились, старых соседей не признае=
те! — он официален, но так положено. Да она и знать его не
желает, как же так!
Она вскидывает глаза, но не может ничего сказать.
— Что там хорошего, в городах этих. Нет нигде лучше, как
в деревне.
Она понимает, что он хочет этим сказать, и, когда он бе=
рет ее за руку, она не убирает ее. Устало прислоняется к нему,
судорожно вздохнув, точно ее душат слезы. Она способна це=
нить настоящую дружбу.
— Подадим на оглашение...
Молодой Балтарагис одолжил аксельную косилку. Уговори=
лись, что подпасок приедет за ней тогда=то и заберет. Его упра=
шивают посидеть, но он поспешно уходит, сам не свой от радо=
сти. На вырубке с разбега — гоп=ля! — перепрыгивает сразу
через три пня. Он позволяет себе это озорство, пока никто не
видит. Ах, ему всегда так нравилась милая Жвирблайте!
Во время свадьбы все дружно выпивали, даже перепи=
лись, усердно угощаемые хозяевами, как положено ради та=
кого события. Хорошо, когда в хозяйстве есть надежная рука.
Не то как бы старые управлялись без молодых!
По весне Балтарагис, если никто не видит, отрывается от
своих лошадей да телег и мчится домой взглянуть на чудо.
Там, в горнице, находится его молодая, обожаемая жена. А
если и тут никто не заметит, он шмыгнет в боковушку глянуть
еще на одно чудо. Там заливается младенец.
Поначалу он не проявлял к нему никакого интереса. Но ко=
гда малыш принимался сучить ножками, обутыми в шерстяные
башмачки, он, будто отгоняя муху, брал его за ножку и прини=
мался играть, как бы пытаясь ее съесть. Малыш радостно сме=
ялся, поднималась возня. Тогда в комнату вступала жена, а он,
напустив на себя озабоченный вид, строго спрашивал:
— Где струг? Не видала? Бабье! Запропастили инструмент!
Он удалялся шумливо, провожаемый взглядом его юной
похудевшей жены. Она тихо улыбалась. Она знала этого че=
ловека.
На высоком косогоре у Немана стоит усадьба Жвирблы.
Подле дома ладно принялись и тянутся ввысь молодые деревца.
Старый Жвирбла спокойно поживает у себя на хуторе.
Дом у него — полная чаша. И горница полна людей.
Он отдыхает. Он смотрит на реку. Вот она, его старость.

[148]

Л С  
Ч 

ИЛ 11/2018

Прапрабабушка
Перевод Е : К 

ЕТО солнечное и ветреное. Как же быстро пролета=
ют кучевые облака, образуемые ими рисунки превра=
щаются в бесконечный фильм. Приплывают к берегу
корабли, с них сходят огромные слоны и жирафы, с рысаков
падают раненые крестоносцы, и их раны тут же затягивают=
ся, принцесса поправляет фату: ее прическа растрепалась,
зеркальце падает из рук, и вырастает нос ведьмы. Там иначе,
чем на земле. Когда здесь, внизу, все приедается, можно в лю=
бое время задрать голову в небо. Небо никогда не заканчива=
ется, взрослые говорят, что подобное невозможно себе даже
вообразить. Но зачем обязательно воображать? Меня небо
успокаивает и утешает, значит, это, как минимум, одна из бес=
конечностей. По крайней мере, из тех бесконечностей, о ко=
торых я знаю. Все остальное заканчивается, и достаточно
быстро. Конфеты в пакетике, лето, учебники для первого
класса. Заканчивается жизнь собаки и даже человека. А небо
есть всегда, вечно висит над головой и смотрит своими без=
донными глазами.

В малом жанре

Л

.
© Laura Sintija №erniauskaite
© Е  К . Перевод, 2018
Фото Р. Тамошайтиса

[ 149 ]
ИЛ 11/2018

Лаура Синтия Черняускайте. Прапрабабушка

Здесь, внизу, есть кое=что еще, таинственное и загадоч=
ное, хотя оно тоже уже почти закончилось. Я имею в виду
старое поместье. Я прихожу к нему по длинной аллее, с раз=
росшимися кустами сирени по бокам. Когда я была совсем
крошечной, мама привозила меня сюда в коляске. Однажды
на нас напала бешеная собака, но мама сумела отбиться. Ма=
ма говорит, что сиреневую аллею высадили, когда она окан=
чивала школу, но мне думается, она снова что=то напутала.
Для меня — это ажурные кружева нижних юбок старой гра=
фини, превратившиеся в кусты.
От здания усадьбы остались только стены с оконными про=
емами и прохудившаяся крыша, а прямо на террасе растет тон=
кая березка. Во дворе фонтан с каменным дном, которое по=
росло мхом; а за домом, среди старых лип — затянувшийся
ряской пруд. Здесь царство шиповника, крапивы и лопухов,
покачивающихся на ветру, словно потерянные польскими пан=
ночками веера. В бывшей батрацкой Римвидис оборудовал ав=
тосервис. Внутри самого дворца сохранились только парад=
ные двери — украшенные резным орнаментом, деревянные и
двустворчатые. Они заколочены, но мальчишки забираются
через окна, играют в прятки, курят и еще черт знает чем зани=
маются. Я внутри никогда не была. Мне кажется, пробраться
во дворец через окно — это все равно что попытаться съесть
пирожное ухом. Некрасиво и невозможно. И если двери двор=
ца заперты, лучше терпеливо подождать, пока они не откро=
ются сами.
Однажды утром так и случилось. Меня послали в лавку за
солью — мама собралась печь блины, но последняя щепотка
соли внезапно просыпалась из опрокинувшейся банки на
пол. “Говорила ведь: не держи соль в банке!” — тут же заворча=
ла бабушка, мама моего отца. Мамина мама тоже держала
соль в банке. Она умерла в то лето, когда я научилась катать=
ся на велосипеде, но во время уроков арифметики она стоит
возле моей парты и помогает решать задачки на cчет. Поэто=
му все думают, что арифметика мне дается лучше, чем право=
писание. Жаль, бабушка не появляется на уроках по правопи=
санию. Наверное, сама плохо пишет?
Так вот, меня послали за солью.
Но как=то совершенно незаметно для самой себя я поверну=
ла в сторону поместья. Шла за солью, а свернула к поместью.
Утро было совершенно тихим, на светлом небе лениво двига=
лась разве что пара полусонных тучек — кино из облаков сего=
дня не показывали. Я словно кожей осязала, как сквозь новый
пролом из глубины дворца на меня веет легким сквознячком.
Сквознячок шелестел по крапиве, щекотал меня еще издали.

[150]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

Подхожу — и правда: огромные деревянные двери распах=
нуты настежь, тянутся ко мне, будто руки, а на пороге лежат
человеческие экскременты. Три палочки свежих какашек —
точно рунные письмена, сообщающие что=то непонятное. Я
хоть и окончила первый класс, но читаю еще плохо, отец го=
ворит, что я неспособная и после школы он отдаст меня Рим=
видису — мыть автомобили. И вот я присаживаюсь на корточ=
ки, смотрю, как на экскрементах блестит зеленая мясистая
муха и размышляю: “Блестящее уживается с грязью — и как
такое может быть?”. Эта мысль меня подхватывает и увлека=
ет за собой, а за нею, словно створки двери, открывается еще
одна, потом — еще одна, и вот я уже иду из зала в зал по бес=
конечному дворцу. Вдруг у меня за спиной раздается ужасный
треск... Оглянувшись, я вижу, как раздвигается стена сирени
и cверху над нею дрожит и покачивается кораблик... Из кус=
тов выныривает сверкающий гнедой конь, на его спине си=
дит сухенькая, крошечного роста графиня, по океану седых
волос плывет кораблик с белым парусом. Лицо у графини
мелкое и морщинистое, будто напудренная изюминка. По его
выражению не угадаешь, что она сейчас сделает: рассердится
или обворожительно улыбнется. Она протягивает ко мне
крохотную руку, затянутую в перчатку, с огромным перстнем:
— Помоги сойти.
Но перстень настолько тяжел, что она быстро устает дер=
жать руку на весу и передумывает:
— Или нет, останься там.
Я встаю так, чтобы закрыть кучку экскрементов, ведь мне
кажется, что графиня и испражнения не могут уживаться и
существовать вместе. Хоть ее наряд и блестит совсем не хуже
мушиного.
— Чьих ты, девонька, будешь?
— Освальда, — отвечаю я как можно громче. Со старыми
людьми нужно разговаривать именно так.
— Это которого же? — деловито спрашивает графиня.
— Освальда с пруда. — Так называли отца, поскольку мы
жили возле пруда, а в детстве отец в нем тонул.
— Ага, — говорит она и продолжает разглядывать меня
сквозь щелочки глаз. — А что ты там прячешь за спиной?
От растерянности я отступаю назад и слышу, как развали=
вается примятая босоножкой какашка.
— Ну=ну, что там у тебя? — не унимается графиня. Вытянув
от любопытства шею, она направляет коня вперед, ее глаза
искрятся чертиками смеха.
Я подаюсь в сторону.
— Ой!.. — вскрикивает графиня.

[ 151 ]
ИЛ 11/2018

Лаура Синтия Черняускайте. Прапрабабушка

— Это не моя работа, — объясняю я, разволновавшись.
— Знаю, — прикрыв рот носовым платочком, хихикает
графиня. Затем резко становится серьезной и жестко чека=
нит:
— Дура! Кто тебя просил укрывать чужое гэ?
Я пожимаю плечами и почему=то злюсь на себя, а она про=
должает:
— Если будешь укрывать чужое говно, ничего хорошего из
тебя не выйдет! Так и растратишь свою жизнь, а все другие
будут на целую голову выше! Поняла?
— Поняла.
— А теперь — садись!
Графиня указывает на cвободное место на седле впереди
себя.
— Что Вы... я не могу... меня за солью послали... — шепчу я
невпопад.
Я еще никогда не сидела верхом на коне и никогда не
встречала настоящей графини, а сейчас все это происходит
одновременно. Но графиня уже хватает меня за шиворот и
закидывает на седло, у нее ручка cухопарая и нечеловечески
твердая — просто невероятно, как она смогла это сделать. По
коже бегут мурашки.
— А теперь — держись! — шепчет графиня, и не успела я
понять, как и за что держаться, как мы обе молнией проно=
симся сквозь открытые двери дворца и ныряем в бездну его
недр.
Кино бывает разным. Вот, допустим, ускоренное кино
снов, из которого после пробуждения помнишь только ка=
кие=то не стыкующиеся между собой обрывки. Или точно
что=то снилось, а что — совершенно непонятно. Так у меня
было и с этим таинственным дворцом, в который мы с графи=
ней нырнули вместе, сидя верхом на коне. Я так долго ждала
этого мгновения, а потом словно заснула и видела очень бы=
стрый, наполненный людьми сон. Когда графиня меня верну=
ла на то же место, откуда забрала, там ничего не изменилось.
Солнце ничуть не сдвинулось с листочков сирени. А мне каза=
лось, что там, во дворце, я успела прожить долгую=долгую
жизнь. Там на солнце сверкал белый кружевной зонтик, и ве=
тер рвал его из моих рук, тяжелый медальон согревал сердце,
и давящее тепло родного и желанного тела влекло меня к
шелку простыней. Там в лоно упирался неудобно свернув=
шийся младенец, а под гигантским куполом липы запечатлел=
ся полет на качелях, и еще: удар нагайки по голым плечам, не=
сущиеся впереди борзые, медвежья шкура на стене дворца
возле печных изразцов, и вдруг — жесткие ворсинки шкуры

[152]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

под спиной и медленно опрокидывающийся серебряный бо=
кал с амурами... Разбивающийся вдребезги, и осыпающий ме=
ня брызгами осколков...
Я снова обернулась к дверям дворца — они все еще были
распахнуты, в зале первого этажа зияли выбитые окна, валя=
лись пустые пластиковые бутылки, какие=то скомканные ней=
лоновые чулки... На пороге по=прежнему лежала раздавлен=
ная кучка экскрементов. И только сейчас меня внезапно
осенило, что между экскрементами и графиней есть какая=то
связь — может быть, самая прямая... Но это уже было неваж=
но. Кажется, я расплакалась.
Графиня сочувственно посматривала на меня со своего
коня, потом даже дала высморкаться в ее надушенный носо=
вой платочек.
— А теперь — марш за солью! — сказала она снисходитель=
но.
В моих руках нежным укором зашуршал пустой пакетик.
— А мы еще встретимся? — спросила я.
— А разве мы когда=нибудь расставались? — улыбнулась
графиня и дернула поводья. Конь поднял сияющее, словно
лакированное копыто. Прежде чем нырнуть в сирень, графи=
ня снова обернулась:
— Ах да, передавай привет маме.
“Откуда вы знаете мою маму?” — хотела спросить я, но ме=
ня ослепил сверкнувший на солнце бриллиант графининой
сережки...
В следующее мгновение я уже была одна.
На другой день я долго слонялась вокруг дворца, словно
ожидая чего=то. На траве возле пруда нашла серьгу с большим
прозрачным камнем. И только посмотрев на нее против
солнца, я слишком поздно вспомнила мамин наказ никогда
не поднимать оброненных кем=либо украшений, поскольку
их могла подбросить ведьма. Я положила серьгу на то же ме=
сто, даже травинку подогнула, чтобы все выглядело так, буд=
то до нее никто не дотрагивался.
Вечером серьга превратилась в обычную каплю росы, раз=
ве что чуть более крупную, чем другие капли.
Но в кончиках пальцев я уже чувствовала пробуждающую=
ся ведьминскую силу.
2006?й, весна в Букишкес

Р"  Г
[ 153 ]
ИЛ 11/2018

Три одиночества
Перевод Т

: КМ)

Н взлетел с опустошенного коровами бестравного
луга около леса, куда, едва рассвело, прилетел за чер=
вями. Теперь ему приходилось искать корм одному,
поэтому и опасность была во много раз больше. На этом лугу,
скрываясь за высокими травами в навозе, могла незаметно
подкрасться лиса и с небес, растворяющих утреннюю мглу,
соскользнуть черноватая тень ястреба. Уже не было рядом
круглых глаз стаи, бдительно наблюдающих за всем окружаю=
щим — и за плоским лугом, и за выпуклым небом. Теперь он
жил один.
Желтая гравийная дорога наполовину рассекала неболь=
шой лес. За ним, если подняться в небо, виднелись две кос=
тельные башни, высокие местечковые деревья и крыши до=
мов.
И луг на опушке леса эта гравийная дорога тоже рассека=
ла наполовину. Сейчас он как раз и летел над этой дорогой,
оставляя позади и лес, и уже желтеющие березки, неосто=
рожно выбежавшие из его чащи на окраину. Несильный, да=
же приятный ветер дул в грудь, и он пока еще легко преодо=
левал его, но преодолеют ли старые крылья те сильнейшие
.

© Romualdas Granauskas (paveldetojai)
© Т  КМ). Перевод, 2018
Фото Б. Янушявичюса

Ромуалдас Гранаускас. Три одиночества

О

[154]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

осенние порывы ветра, которые, закружив в вышине, будут
швырять его вкривь и вкось? А летать придется, ибо он все
еще будет хотеть жить.
За лугом, по обе стороны дороги, тянулись голые стерни.
Сейчас там никакого корма нет, только мыши. Так просто
мышь не поймаешь, только аисты это умеют, но они уже уле=
тели.
За жнивьем дорога поворачивала направо, и на этом пово=
роте виднелась шиферная крыша небольшого дома. Рядом
рос тополь, чуть дальше зеленела развесистая ель, оба — на
самом краю оврага. За елью — еще один дом, но уже бывший:
с мертвыми окнами, неживыми тропками.
Тополь был еще зелен, и здесь был его дом.
Он прилетел и уселся на самой верхушке тополя. Половина
веток уже высохла, и это увеличивало обзор. На этой верхушке
он и сидел все дни съежившись, если только не лил дождь и не
дул слишком сильный ветер. Похожий на небольшой темный
ком, он возвышался здесь надо всем, хотя этого всего только и
было, что с трех сторон лесом очерченное кольцо, с четвер=
той — плоская, почти круглая ложбина, за которой завершаю=
щие этот круг бетонные свинарники. Он был стражем этого
круга, созерцателем и хранителем всего. В его небольшой голо=
ве все это было хорошо уложено и ничто не утрачено.
Ниже него темнело несколько хворостяных гнезд, но они
были пусты, почти разрушены. Уже две весны, как никто в
них не высиживал птенцов, ни ранним утром, ни с наступле=
нием темноты никто в них не гомонил, и было грустно, когда
в дождливые дни их насквозь пронизывал дождь и с хвороста
спадали вниз редкие холодные капли. Зимние ветра их окон=
чательно разрушат, и не останется даже следа, что на дереве
много лет пробивалась, трепетала, возрастала и поднималась
в небо крылатая живность. Живность, которая всегда льнет к
человеку и которая самого человека совсем не заботит. Разве
что захочется ее застрелить, привязать к длинной палке и по=
весить вниз головой посреди огорода.
Сейчас он и сидел, съежившись на вершине этого дерева,
устремив взгляд в сторону ложбины и свинарников.
Ложбина представлялась ему огромной зеленой тарел=
кой, внутри которой было налито какое=то вонючее вещест=
во или бурда. На одном склоне ложбины еще росли две чере=
мухи, а на другом не было ни кустика, он был не очень крут и
невысок, вот на нем и торчали те длинные свинарники, за=
слоняющие с севера весь этот обыкновенный пейзаж.
Когда он был еще молод, в этой ложбине блестело округ=
лое озерцо, к нему прибегали дети с тонкими удочками ло=

[ 155 ]
ИЛ 11/2018

Ромуалдас Гранаускас. Три одиночества

вить карасиков, которых забывали, куда=то вдруг исчезая, в
траве. Этих трепещущих с темными спинками карасиков
можно было очень легко проглотить. Но когда построили
свинарники, от озерца в течение нескольких лет только и ос=
талась эта зыбучая, смердящая лужа.
Но их стая, кружащая над свинарниками даже в самые глу=
бокие зимы, находила пищу. Можно сказать, что именно по=
этому все они здесь и жили по необходимости.
Печальным, усталым виделся ему сейчас этот пейзаж. Не
потому, что само лето устало зеленеть, а потому, что повсю=
ду, где живет человек, он истощает всё: поле и луг, дерево и
траву, а потом грустный ходит по истощенной им же самим
земле.
Когда из свинарников вывезли последний грузовик со
свиньями, вся их стая поняла: больше в этой обнищавшей ок=
руге они не смогут прокормиться. Вылетели разведчики, но
ведь негде было искать. Единственным местом, годящимся
им для жизни, был городок за лесом, его старые кладби=
щенские деревья. В городке больше опасностей, но и пищи
значительно больше. Может, примет местный полк и их, не=
счастных перелетчиков? Хотя бы на самую малую кладбищен=
скую окраину?..
Они оба — он со своею — лишь проводили до опушки леса
улетающих и возвратились назад. Они были самые старые и
уже не жизнеспособные. Сами знали, что им уже не под силу
по весне устраивать гнездо, выращивать детей и ожидать их
первого взлета. Они остались здесь. А зимой, в одну студеную
ночь, несмотря на то что оба крепко прижимались к стволу
дерева и к друг другу, утра дождался только он один. Его под=
руга внезапно сверзлась сквозь ветки ели вниз...
Но он, темный ком, пока все еще сидел на верхушке топо=
ля и смотрел в сторону свинарников.
Здание свинарников пустовало недолго. Вокруг него ста=
ли крутиться незнакомые люди. Приезжали грузовики, из
них выносили громоздкие вещи, что=то там делали внутри, а
один человек — такого он не видел за всю свою жизнь — наце=
пил на голову странную коробку и, нагнувшись, распылял си=
ние брызги искр, на которые невозможно было смотреть.
Здесь уже не было и никогда не будет корма.
Когда выпал первый снег — такой чистый, успокоительно
белый, а на самом деле предвестник долгого зимнего голода,
когда он покрыл всю виднеющуюся с тополя землю, у свинар=
ников зарычали везущие длинные бревна грузовики. Четве=
ро мужиков скатывали их в большие груды, затем по одному
взваливали на низкие вагончики и проталкивали через боль=

[156]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

шие задние двери внутрь, где что=то ужасно лязгало и визжа=
ло, а гора опилок во дворе все увеличивалась. В опилках, как
известно, ничего съедобного не было, а вовнутрь, как какой=
нибудь голубь, он никогда бы не осмелился влететь. Однако
постепенно он привык и к новым людям, и к этому шуму.
Взлетев, он опускался на крышу свинарников и уже пешком
обходил кучу опилок, пристально всматриваясь, нет ли чего=
нибудь оброненного. В полдень визжание железа умолкало.
Он знал, что внутри теперь рабочие едят то, что у них завер=
нуто в газетах. Но с наступлением весны они ели во дворе у
кучи опилок, усевшись один подле другого на специально для
этого притащенном бревне. Внутри им, видимо, мешала не=
истребимая вонь свиного навоза. Может, поэтому и задние
большие двери всегда держали открытыми.
Их было четверо. Трое помоложе, а один уже с поседев=
шими висками. Четвертый был самым лучшим, ибо впереди
у него не было нескольких зубов. И хлеб, и жареное сало он
откусывал уголком рта, поэтому больше и оставлял в комке
своей газеты: и корочки, и шкурки сала или еще что=нибудь.
Когда, покурив, они заходили вовнутрь, он все оброненные
комки аккуратно разворачивал клювом и проверял. И нахо=
дил совсем немало.
С другой стороны ложбины, где проходила еще одна до=
рога и по которой привозили бревна на лесопилку, — с другой
стороны с грохотом приползала темно=синяя машинка, из
нее вылезал громоздкий мужик и кричал на тех четверых, а
они только сидели на своем бревне и молчали. Недолго по=
орав, мужик хлопал дверцами и уезжал. От такого приезда
никакой пользы не было, другое дело, когда, рыча, припол=
зал грузовик с бревнами и из него вылезали два мужика, и
один из них в руках держал сумку. Тогда на бревне рассажива=
лись шестеро и наливали из бутылки жидкость. В этих случа=
ях в комках газет выброшенных у опилок чего только он не
находил. Но хорошие случаи никогда не бывают частыми.
Тех четверых мужиков он узнавал издали: по одежде, ли=
цам, шапкам. По утрам они приезжали из городка на велоси=
педах, только зимой притаскивались пешком. Проезжали со=
всем недалеко от тополя, объезжая ложбину стороной. Но ни
разу не подняли головы к вершине тополя и не вскрикнули:
— Вот где ты сидишь!..
Они тоже должны были его знать. Ведь здесь только один
он и был.
Они его и знали. Этой весной он впервые так осмелел,
что опустился на землю прямо против них, с достоинством
прохаживался вперед=назад, ничем себя не выдавая, ожидал,

[ 157 ]
ИЛ 11/2018

Ромуалдас Гранаускас. Три одиночества

когда все поедят. Первым его заметил тот — пожилой. Отло=
мил хлеб и бросил в его сторону, но он не сразу кинулся впе=
ред, а сначала прошелся вокруг, и еще раз, и еще один раз,
только тогда, схватив, поднялся и улетел за свинарники.
Хлеб надо было по=быстрому где=нибудь спрятать, сейчас не
время клевать. Быстро прилетел назад и снова не спеша рас=
хаживал перед ними — знал себе цену.
Уже настало то время, когда мужчины с велосипедами
должны были появиться из лесу. И он на вершине тополя по=
вернулся в ту сторону. Вскоре они появились, не торопясь
ехали по жнивью, над которым он в это утро пролетал. Про=
ехали и мимо его тополя. Увидит их еще раз в полдень, а до
этого времени у свинарников ему нечем было заняться. Но
он все равно проводил всех долгим взглядом.
Когда в свинарниках завизжала пила, он больше не смот=
рел в ту сторону. Повернулся клювом ко двору. Лучше всего
он видел старую шиферную крышу и почерневшую дымовую
трубу, тропку к колодцу, тропинку от колодца до пустого ста=
рого небольшого хлева, рядом с ним — собачью будку и еще
другую, много больше, у дальнего конца. К ней тоже вела тро=
пинка. Еще высохшую яблоню, на которой висели две набро=
шенные рубашки Хозяина. Вчера днем Хозяин прополаскал
их в корыте и забросил на ветку, а вечером забыл, ибо внутри
уже сам с собой пел и молотил кулаком по столу.
Скрипнули двери, и Хозяин вышел во двор. Сверху лучше
всего была видна желтая лысина, клетчатая рубашка, черные
обвисшие брюки и полупустое ведро, которое он держал в ру=
ке. Собака выскочила из будки, стала вилять хвостом, погля=
дывала наверх, норовя поймать взгляд Хозяина. Но в это ут=
ро седые брови Хозяина были нахмурены, он только пнул
ногой искореженную алюминиевую посудину, в которой еще
оставалась вода, и долил свежей. Поставил ведро на траву и
погрозил пальцем:
— Еще раз проспишь — затащу под балку!.. И весь день про=
сидишь не жравши!
Хвост собаки вилял все реже, а сама она низко склонила
голову, не осмеливаясь поднять глаза.
Подтянув штаны, хозяин проковылял в будку и закрылся.
Собака легла на голую землю и, вытянувшись, положила на ла=
пы седую морду. Собака, конечно, была виновата. Она не за=
лаяла, когда велосипедисты проезжали мимо, а Хозяин не ус=
пел выйти из избы. Но ведь только вчера тот, более пожилой,
не слезая с велосипеда, подал привезенную сетку, в которой
был и хлеб, и колбаса, и бутыль с прозрачной жидкостью. Кто
мог знать, что сегодня Хозяин снова захочет поговорить с ра=

[158]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

бочими? Собака уже стара, подслеповата и глуховата, не слы=
шит шуршания велосипедных шин по гравийной дороге.
Выйдя из будки, Хозяин посмотрел на верхушку тополя:
— Хоть ты, Уркис, мог бы каркнуть!..
У них у всех были имена. Приезжала на велосипеде жен=
щина, стучала в наружные двери:
— Улпис, пошто зацепился, неуж даж пенсии не хошь?
А собачка звалась Улис.
Ее мать звали Оле, потому как Оле была и та старая жен=
щина, которая жила в соседней избе. По утрам, если им при=
ходилось в одно время выйти во двор, Хозяин кричал:
— Ну, сука Оле, все еще не подохла, существуешь?
— Я не сдохну, пока ты, убийца, не покажешь, где зарыл
моего брата?!
Хозяин резко запрокидывал голову вверх, из разинутого
овального рта раздавался громкий смех:
— А ты у меня между ног поищи!..
Сука Оле резко отворачивалась, больше не говоря ни слова.
Такое случалось не каждый день, но уже много раз. Ведь
не всякое утро они в одно и то же время выходили к своим ко=
лодцам.
Их дружба с Улисом была давняя. Сука Оле (не та, что чер=
пала воду) в последний раз принесла четырех щенков. Из тех
четырех Хозяин выбрал Улиса, кудлатого, мохнатого и само=
го веселого. Это только теперь морда Улиса поседела, а рань=
ше у него не было ни одного белого волоса. Когда он уже зна=
чительно подрос, Хозяин повесил суку Оле и зарыл за той
будкой, где сегодня утром сидел на корточках, а Улиса привя=
зал к еще теплой материнской цепи и больше никогда тот
свободно не носился по двору, не гонялся за бабочкой у ого=
рода и не пытался обнюхать осу, опустившуюся на выброшен=
ный огрызок яблока.
Выкрутив из колодца полное ведро воды, Хозяин часть вы=
лил. Может затем, чтобы не облить ноги, когда будет нести, а
может и потому, что у него не доставало сил нести такое пол=
ное ведро, хотя колодец и был недалеко от порога избы.
Колодец суки Оле был дальше, и свою утреннюю воду она
несла совсем по=другому.
Выскальзывала во двор с двумя палками и за собой остав=
ляла открытыми двери сеней. Те палки были не совсем на=
стоящими палками. Настоящей, с загнутым концом, была
только одна, а другая — черенок от старых, ею обезглавлен=
ных грабель, на котором можно было даже усмотреть неболь=
шое разветвление. Согнувшись почти под прямым углом, она
еле=еле ползла по тропинке, а на шее у нее висел, раскачива=

[ 159 ]
ИЛ 11/2018

Ромуалдас Гранаускас. Три одиночества

ясь, бидончик, привязанный пояском от старого халата. Вед=
ро воды кое=как выкручивала наверх, отливала часть в бидон=
чик и снова нацепляла поясок на шею. Медленно и осторож=
но возвращалась назад, но все равно обливала себе грудь. И
так еще два раза, ибо как раз столько воды ей хватало до сле=
дующего утра.
А зимой, когда выпадал снег, густо посыпала золой тро=
пинку не только к колодцу, но и до небольшого хлева, где бы=
ли ее уголь и дрова. Хлев был вдвое дальше нежели колодец,
и тогда у нее на груди раскачивалась старая плетеная корзин=
ка для картошки. Корзинка, видимо, была потяжелее, шире
раскачиваясь, пошвыривала ее из стороны в сторону, она не
раз падала на колени, по позже все равно поднималась.
Только в тот единственный раз было иначе: сука Оле упа=
ла, охнула и осталась лежать на усыпанной золой тропинке.
Они все это увидели: и он с дерева, и Улис во дворе, и Хозя=
ин возле колодца. Но Хозяин теперь молчал, только стоял и
смотрел, и был весьма увлечен, поэтому не почувствовал, что
мимо идут мужики из лесопилки. Эти тоже остановились:
— Улпис, почто человеку даже подняться не помогаешь?..
— Сама завалилась, сама и поднимется!
Но сука Оле все не поднималась, поэтому Хозяин еще и
добавил:
— Сколько раз в день она кувыркается, не успеваешь под=
нимать!..
Взявши за подмышки, двое мужчин подняли ее с земли.
Помаленьку повели во внутрь, третий нес плетенку с растоп=
кой, четвертый — обе палки.
На другой день, еще до сумерек, во двор суки Оле, зацепив
даже столб ворот, въехал большой грузовик доверху загру=
женный всяческими обрезками с лесопилки, упавшими де=
ревьями, были там и несколько кривых, суковатых бревен.
Вылезшие мужики по=быстрому сбросили обрезки досок на
снег между колодцем и маленьким хлевом, а сука Оле, оперев=
шись на две палки, только стояла и сокрушалась:
— Мужчинки дорогие, мужчинки родные, а чем я теперь с
вами рассчитаюсь?
— Завтра принесем дружбу, разрежем эти обрубки!.. Есть
ли у тебя внутри пустая комната, или во всех живешь?
— Я только в этой одной приютилась, две другие совсем
пустые!..
— Будут у тебя эти дрова под рукой.
На другой день они принесли ту свою красную визжащую
пилу, нарезали, покидали, внесли все в избу, только снег на
одной половине двора стал желтым от опилок и твердо утоп=

[160]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

тан большими резиновыми сапогами. И столб ворот был ско=
собочен.
А еще на следующий день такую же машину обрезков вы=
валили и во дворе Хозяина, только ничего ему не рассекали
и никуда не сносили. Хозяин заплатил деньгами и потом сам
всю неделю скрипел пилой. А наскрипев, снес в хлев. Он еще
был крепкий, намного крепче суки Оле. Усевшись на велоси=
пед, сам привозил в заплечном мешке продовольствие на це=
лую неделю. И бутылку водки. Ее, понятно, всегда, а потом
пел и молотил кулаками по столу...
А для суки Оле это была уже последняя зима.
Весной, летом, осенью, хоть и нечасто, но у ее избы, сра=
зу же за елью, все останавливалась машина. Какой=то мужчи=
на сидел за рулем, он даже ног не опускал на землю, а две жен=
щины, подняв верх багажника, вытаскивали бумажные
пакеты, бутылку желтой жидкости с изображением подсолну=
ха, несколько картонных коробок и, ухватив все это, вносили
в избу суки Оле. Долго не задерживались, снова садились в
машину и ехали куда им нужно. Однако однажды из рук одной
из них выпал бумажный пакет, упал на тропинку и разорвал=
ся. Забелела перловая крупа, одна из женщин, наклонив=
шись, пыталась собрать ее ладонями, но что ты соберешь ла=
донями, и другая женщина сказала:
— Только сверху, только самую гущу!.. Как есть будет пере=
мешенную с галькой?..
Два дня они — он со своей пернатой подругой — всё клева=
ли и клевали эту крупу, даже зобы в сторону поперевернули.
Поклюют, поклюют — и на верхушку тополя, поклюют, по=
клюют — и снова на верхушку тополя.
Снега долго не было, и они оба повсюду летали, особенно
не заботясь о пище. Но эта зима, которая вскоре наступит,
уже будет зимой его одного. Это он хорошо знал.
Его подруга этой зимы не выдержала. Но не выдержала и
сука Оле в своей избушке.
Первым что=то почувствовал Хозяин. Нет, Улис. Он в ту
ночь все выл и выл. Крышка ее колодца сильно была заснеже=
на и уже который день через дымовую трубу не пробивалась
даже тонкая струйка дыма.
Хозяин весь день раз от разу выходил во двор, так, без вся=
кой нужды, только искоса поглядывал на колодец суки Оле,
на двери ее сеней и снова возвращался внутрь.
Когда стемнело, когда уже почти напрочь стемнело, он
вышел во двор, в одной руке держа топорик, а в другой —
длинный прожектор. И возвратился, постанывая, еле обхва=
тив руками огромную перину суки Оле, которую она и весна=

[ 161 ]
ИЛ 11/2018

Ромуалдас Гранаускас. Три одиночества

ми, и летом проветривала на белом клевере во дворе. И еще
две подушки. Во второй раз принес совсем немного — может,
несколько полотенец или что=то вроде того. Может, какие=то
простыни. На такой перине будет лежать себе, как кабан во
мху, даже печку надо будет топить каждый второй день.
Когда рассвело, он пошел в лесопилку, а в обеденное вре=
мя уже приехала машина с красными крестами и вывезла ис=
сушенное сгорбленное тельце суки Оле незнамо куда. Даже
ее старая изба, кроме Хозяина, никого не заботила, никто
больше даже не входил внутрь. Своих дров он, естественно,
не топил, приносил пару связок из избы суки Оле, даже через
огород уже протоптал заметную тропку.
Все еще чернея на верхушке тополя, он осмотрелся во=
круг. В воздухе что=то менялось. С завтрашнего утра начнется
долгий надоедливый дождь. А за сараем картофельная пашня
Хозяина еще не вскопана. Почему не копал, когда не было до=
ждя?.. Нет, люди никогда не могут угадать погоду, а птицы —
уже за несколько дней. И не ошибаются.
Стукнули двери сеней, и Хозяин вышел во двор. Из хлева
вынес две плетенки, подняв, осмотрел, не продырявились ли
днища, и бросил на землю. Все=таки готовился выкапывать ту
свою картошку! Будет полно червей, несколько дней не при=
дется заботиться о корме, а может, подвернется в борозде да=
же перепуганная полевая мышь. Тюк! — клювом по голове — и
какой праздник птице!
Сейчас Хозяин вырулил из хлева свой старый велосипед,
а на его спине морщился сплющившийся рюкзак.
— Ну, Улис! — пригрозил. — Чтоб мне дом сторожил!..
Улис со страху еще больше распластался на земле.
Когда он, не торопясь, двигался по гравийной дороге, пти=
ца услышала, что в лесопилке умолкли пилы. Надо было лететь
туда. Выйдут мужики, усядутся на бревне, развернут газеты...
Сегодня они выбросили две корки от половины ломтя
хлеба. Одну он склевал, а вторую спрятал в надежном месте
на черный день, неважно, что тогда она будет скрюченной и
иссохшей — всегда можно найти лужицу, забросить и дож=
даться, когда отмякнет.
Когда он прилетел назад на свою верхушку тополя, Хозя=
ин еще не вернулся и Улис прятался в будке. Здесь ведь не бы=
ло ни что сторожить, ни на что смотреть. Запустение нависа=
ло над всем, вокруг всего, пусто было даже в самом этом всем.
Опустив клюв вниз, он два раза позвал:
— Гав! Гав!
Он умел позвать Улиса его голосом, но Улис за столько лет
так и не выучился ответить: “Кар! Кар!”

[162]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

Улис трудно, словно у него болели все суставы, выполз на=
ружу, прошел несколько шагов и снова улегся на землю. Под=
няв голову, посмотрел вверх на верхушку тополя. Его глаза ка=
зались очень голодными, так как последний раз Хозяин дал
ему картофлянки только вчера утром.
Он приземлился, прошелся туда=сюда перед носом Улиса,
потом, хотя ему еще и не очень хотелось, попил воды из ис=
кореженной алюминиевой посуды. Хорошее здесь заключа=
лось в том, что оба они хорошо понимали друг друга. У Улиса
сегодня очень болели кости, ибо завтра с самого утра начнет
моросить мелкий надоедливый дождь и будет продолжаться
много дней подряд. Но пес, скорчившись в дальнем углу буд=
ки, как=нибудь перетерпит и дождь, и боль в костях, ведь у не=
го есть над головой крыша, а куда деваться Уркису, который
никакой крыши, кроме неба, никогда над головой не имел?
Такой дождь, какой ожидается, самый противный, пронизы=
вает насквозь даже сквозь ветки ели.
Глубоко вздохнув, Улис снова вполз в будку, в самый даль=
ний конец. Может, там ему, скорчившемуся, было легче тер=
петь?
Уркис снова взлетел на верхушку тополя. Теперь надо сто=
рожить дом и наблюдать за проезжей дорогой, ибо, если Хо=
зяин обнаружит Улиса в будке, будет ругать его, может даже
ногой пнуть, и уж точно завтра не даст никакой еды. Всегда
повторяет одно и то же:
— Обожравшись, ни о чем другом и не думаешь, только
смердишь в своей будке!.. Побудь не жравши, пока сон не раз=
веется!
Уркис заметил Хозяина, когда тот только выехал из леса.
Заметил и то, что сегодня Хозяин едет, сильно раскачиваясь
из стороны в сторону. Позвал из будки Улиса и теперь уже оба
бдительно ожидали: один распластавшись на земле, а вто=
рой, демонстрируя свою серую подбрюшину, — высоко на
верхушке тополя.
Хозяин, загнав велосипед в хлев, вышел оттуда, стаскивая с
плеч ремни рюкзака. В нем зазвякало стекло. Рюкзак он поста=
вил на землю. Вытащил из него связку кровяной колбасы, от=
ломил кусок и бросил Улису. Тот тут же бросился на колбасу.
— Жри, беззубый, теперь уж похлебку варить не будет вре=
мени!
Улис действительно из=за старости был почти беззуб, по=
этому никаких костей не мог ни грызть, ни сгрызть. Ему их
почти никогда и не давали. Хозяин с утра варил себе котел
картофлянки безо всякой там квашеной капусты или бура=
ков, которых в огороде уже давно не выращивал. Эту картоф=

[ 163 ]
ИЛ 11/2018

Ромуалдас Гранаускас. Три одиночества

лянку давал и Улису, накрошив в нее еще и хлеба. Этим хле=
бом, можно сказать, Улис и был жив, ибо картошку из своей
миски старательно выталкивал носом вон. Она потом доста=
валась Уркису. Прошлой зимой она и помогла птице выжить.
И еще головы зайцев.
Ни в одну зиму в ловушки, расставленные Хозяином, не
попадало столько зайцев, как в прошлую. Едва только рассве=
тало он со своим рюкзаком шел то на одну лесную поляну, то
на другую и почти всегда приносил одного, двух, а бывало,
что и трех зайцев. А птица, сидевшая ночью на ели суки Оле,
еще перед зарею уже знала, найдет ли что=нибудь Хозяин в
своих ловушках или нет. Потому как перед полным удушени=
ем заяц громко и тонко кричит, и этот крик далеко разлетает=
ся над заснеженными полями.
Тогда Хозяин варил картофлянку с заячьим мясом. Голову,
еще перед тем как ободрать шкуру, отрезал и бросал Улису. Ну
и что с того? Улис, отвернув морду в сторону, за полдня ка=
ким=то образом обгрызал только губы. Глаза, самая вкусная
вещь, оставались в глазных впадинах, поэтому всегда достава=
лись Уркису.
Но доставались не сразу. Улис не сердился, когда Уркис
прилетал напиться, не сердился, когда тот совсем близко — у
самой миски — клевал вытолкнутую картошку, однако к заячь=
ей голове не разрешал даже приблизиться, хотя те губы уже
обгрыз, и обслюнявил уши, и начисто вылизал кровь с места,
где была отсечена голова.
Хозяин в течение дня все ходил и ходил в ту свою будку.
Когда неосознанно, случайно бросал взгляд в сторону будки
Улиса, то вздрагивал от той страшной заячьей улыбки, от тех
крупных желтых зубов, которые видны были аж с самой до=
роги. Взяв его за уши, относил за хлев и бросал в снег. Тогда
птица и выклевывала глаза.
Следующее утро, как и следовало ожидать, начиналось
долго и трудно, а когда рассвело, уже было наполнено настоя=
щей осенней сыростью, с тополя все слетали и слетали вниз
умершие ночью листья.
Хозяин вышел во двор и долго ругался, смотря на низкое
небо, обмурованное серыми тяжелыми облаками. Обут он
был в резиновые сапоги, одет в самые никудышные штаны,
на голову напялил старую заячью ушанку, а куртка, порванная
в нескольких местах, была та самая, которую он несколько
лет тому назад напяливал на пугало, когда в огороде еще кое=
что сажал или сеял. Идя мимо, снова бросил через плечо той
кровяной колбасы, но сегодня не сказал собаке ни слова, оза=
боченный мутным небом и выкапыванием картошки. Неся

[164]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

две корзины и коромысла, завернул за угол. Птица с тополя
тут же перелетела на крышу хлева. Ей нужно было все видеть.
Картофельная пашня не была ни широкой, ни длинной.
Обычно Хозяин, не торопясь, выкапывал ее за несколько
дней. Теперь он встал у начала пашни, приблизительно посе=
редине бросил обе плетенки, коромысло, повертел головой
в обе стороны, словно измерил ее глазами, сейчас опустится
на колени и начнет копать, а за его спиной понемногу зачер=
неет и будет удлиняться растревоженная полоса земли.
Но Хозяин все еще не опускался на колени и не начинал
работать, он повернулся спиной к этой пашне. Внимательно
оглядел с обеих сторон гравийную дорогу. Она была совер=
шенно пустынна. Пустынна и окутана мокрой утренней
мглой. Хозяин довольно кивнул головой, был доволен, види=
мо, пустынностью дороги.
Никогда раньше Хозяин не начинал выкапывать картош=
ку таким образом. Из кармана куртки вынул бутылку, выта=
щил пробку, из другого — стаканчик, подул в него, налил, за=
прокинул голову и выпил. Поднял к лицу рукав и звучно
втянул носом воздух вместе с вонью этого старого тряпья. То=
гда лениво пошел по середине пашни, громко считая шаги,
но не слишком много насчитал. Погрузил бутылку в мягкую
землю, еще проверил, не опрокинется ли, и напялил на гор=
лышко тот стаканчик как какую=то шапку. Теперь уж точно
начнет копать.
Еще нельзя подлетать ближе, еще надо подождать, пока
расстояние между его резиновыми сапогами и началом паш=
ни достаточно удлинится. Никогда не знаешь, как поступит
Хозяин. Увидев за собой птицу, может ничего не сказать, а
может внезапно схватить картофелину и швырнуть в нее:
— Что ты, блядь, следишь за мной словно смерть?!
По=всякому бывало. И так и эдак.
Выкопав две борозды до того места, где стояла воткнутая
в землю бутылка, Хозяин снова налил себе стаканчик, снова
понюхал свой рукав, снова сосчитал шаги вперед и снова
втолкнул бутылку в землю. Накопав полную плетенку, пота=
щил ее в хлев, тогда птица отлетела подальше, чтоб не вер=
теться у него ни перед глазами, ни под ногами.
К полудню были выкопаны две борозды и перекопаны в
обратном порядке. Пустая бутылка и стаканчик уже валялись
между борозд. Когда Хозяин нес полную корзину картофеля
в хлев, у него заплетались ноги, а тяжелая корзина все дерга=
ла его — дер! дер! дер! — то в одну, то в другую сторону. Но до
хлева донес и пошел в избу, а птица теперь свободно разгули=
вала по выкопанной площади.

Сегодня был один из тех двух дней, когда на лесопилке не
визжали пилы. Но слетать все же надо было. Вчера мог и не
заметить какого=то огрызка хлебной корки или выброшен=
ной шкурки сала. Поднявшись с опустошенного картофель=
ного поля в воздух и летя к лесопилке, он не увидел у будки
Улиса. Понятно, собака скорчившись лежит внутри, пряча
свои черные космы от густой моросящей сырости.
Во дворе лесопилки он ничего пригодного для пищи не
нашел, поэтому перелетел назад на свой тополь. Улис не по=
казывался, и было слышно, как внутри Хозяин уже колотит
кулаком по столу и поет:

[ 165 ]
ИЛ 11/2018

Все понятно: в этом году картошку будет копать не не=
сколько дней, а намного больше. Утренняя густая мгла, перед
полуднем ставшая сырой моросью, теперь уже совсем пре=
вратилась в дождь. Он знал, что такой дождь надолго, не на
один день, а на всю неделю. Перед тем как пролететь под вет=
ками ели, он по привычке взглянул в сторону будки Улиса и
увидел, что кусок кровяной колбасы, который Хозяин утром
бросил на землю, там так и лежит, как лежал. Быстро сплани=
ровал вниз, подхватил, схватил и поднялся в воздух. Там, на
ели, между ветвями, было одно такое очень хорошее местеч=
ко как раз для того, чтобы втиснуть и склевывать кусок колба=
сы, или для не обгрызенной кости, или для приличного кус=
ка хлеба.
Мелкие капельки дождя скатывались с одной иглы ели на
другую и все увеличивались, а там, внизу, уже монотонно ка=
пали на землю и, впитываясь, уходили в нее. Кусок колбасы
он сегодня есть не будет и даже завтра прокормится чем=ни=
будь другим, пусть остается втиснутым здесь, приятно знать,
что завтра или послезавтра будет чем защититься от голода.
И его охватила такая легкая птичья дремота, такая дремота...
Следующее утро всходило еще дольше и труднее, нежели
вчерашнее, потому как дождь лил тихо, надоедливо, безоста=
новочно и не было ветра. Он угнездился на верхушке тополя,
чтобы осмотреть, что изменилось за ночь во дворе, ибо даль=
ше ничего не мог увидеть. Не мог даже понять, это утренний
свет уже вторгся в ночную темноту или в утреннем свете еще
так много темноты дождливой ночи.
Посередине двора, недалеко от колодца, уже колыхалась
большая лужа, а у будки Улиса чернела земля, которую он на=
голо истер своей цепью. Хотя птица еще была достаточно

Ромуалдас Гранаускас. Три одиночества

Выходи=ила наберека тюша,
Навысоки берекна крутой!..

[166]

В малом жанре

ИЛ 11/2018

зоркой, но не сразу увидела самого Улиса — черного, мокро=
го, его неподвижных клоков мохнатой головы на черноте
земли, уже почти грязного.
Улис вытянул цепь во всю длинну, а сам лежал на животе,
как бы еще упираясь ногами в землю, из последних сил стре=
мясь вырваться подальше от своей будки, в сторону гравий=
ки. На гравийную дорогу он никогда в жизни не выбегал, но
все время видел, что она простирается далеко=далеко — от
будки, от всей его недолгой жизни.
Еще сидя на верхушке тополя, он все уже понял, но все же
позвал:
— Гав!..
Опустившись вниз, обошел несколько кругов вокруг, все
сужая их, потом остановился перед открытыми глазами Ули=
са и начал клевать. Должен был выклевать, пока Хозяин еще
не вышел во двор, ничего не увидел и не отнес Улиса за дере=
вянную будку, чтобы закопать, где когда=то закопал и его мать.

Документальная проза

М  Ч+



Граждане Первой Республики
Первая республика — одно из названий независимого литовского государства, просуществовавшего всего двадцать два года, — с 1918-го по
1940-й; это название стали употреблять после 1990 года.
Поскольку изучать Первую литовскую республику и ее культуру начали
всего 30 лет назад, она пока что в некотором смысле Атлантида: ее “осколки”
вытаскивают из-под советских наслоений, как, например, каунасскую архитектуру модернизма, культурное наследие ее граждан собирают в самых разных
странах — Америке и Австралии, Франции, Германии и Италии... Даже оригинал Акта о независимости Литвы 1918 года найден в Германии только в прошлом году. Многообразие голосов довоенной, или, как ее называют литовцы,
“межвоенной”, Литвы ждет своего часа. Автор этого номера поэт Томас Венцлова пишет сейчас историю Литвы (по его словам, “наподобие Акунинской”)
и, быть может, именно в ней наконец будут сведены все линии Литвы меж двух
войн. Граждане Первой республики присутствуют в каждом разделе этого номера. Среди них поэт Альфонсас Ника-Нилюнас, писатели Люне Янушите и
Юргис Савицкис, героиня эссе Миндаугаса Кветкаускаса еврейка Эсфирь.
В 1970 году один из авторов этого раздела, Альгирдас Юлюс Греймас,
писал в эссе “Быть литовцем”, опубликованном во французской газете литовских эмигрантов: “В первой половине двадцатого века этот народ настигло чудо. У него возникла возможность воплотиться в организованной
форме, стать государством. Об этом независимом государстве можно сказать
много и хорошего, и плохого. Одни ее правительства были более демократическими, другие — менее. Одним оно дало землю, другим — не дало, еще одних — выкинуло в Бразилию или в шахты Франции. Но главное произошло:
народ сдал экзамен на аттестат зрелости. Литовцу стало понятно, что он, вне
всякого сомнения, литовец, а не поляк или белорус. Ему стало понятно, что
у него, как и у других, есть право самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Иначе говоря, быть литовцем стало нормальным, естественным образом
жизни. Сейчас пришло новое время, но никто не сможет вычеркнуть из истории народа этих двадцати лет. Неважно где сейчас живет литовец — в
Литве, Франции или Америке, — его способ быть литовцем именно такой, а
не другой только потому, что между 1918 и 1940 годами народ примерил и начал носить — ладно или даже криво пошитое — платье собственного госу1
дарства .

© М  Ч+
, 2018
1. Algirdas Julius Greimas, Iѕ arti ir iѕ toli: Literatvra, kultvra, groєis. Vilnius: Vaga,
1991. С. 320.

[ 167 ]
ИЛ 11/2018

[168]

Документальная проза

ИЛ 11/2018

Первый из документальных материалов — воспоминания литовского дипломата Пятраса Климаса о французском поэте Оскаре Милоше. Написаны
они в 1960-х годах и опубликованы впервые в прошлом году, в серии Национальной библиотеки им. Мартинаса Мажвидаса “Архивы Независимости”, в которой собраны уникальные документы, относящиеся к 100-летию
восстановления Литвы. Книга “Пятрас Климас: я всегда искал Литву” (составитель Вилюс Каваляускас) — вторая в серии. Вся биография дипломата представлена в документах из личного архива: это и воспоминания о
гимназической юности и учебе в Московском университете, где Пятрас
Климас начал заниматься просветительской и общественной деятельностью, и фрагменты его дневника 1918—1922 годов, где описываются основополагающие события истории восстановления литовской независимости. Пятрас Климас — один из тех, чьи подписи стоят под Актом о
независимости Литвы в Вильнюсе 16 февраля 1918 года. В 1919 году он участвует в Парижской конференции, год спустя — в мирных переговорах с
Советской Россией, в 1922 — в Генуэзской конференции. В книге описывается дальнейшая судьба дипломата — после аннексии Литвы в 1940 году
он остался во Франции, в 1943 году был арестован гестапо, его перемещали по 18 тюрьмам во Франции, Бельгии, Германии и Польше, после чего в
1944 году он попал на родину, в Каунасскую тюрьму. Оттуда его неожиданно выпустили под присмотр полиции, всего за несколько месяцев до вхождения в Каунас советских войск. Пятрас Климас не ушел, как большинство
его знакомых, в Германию, поскольку только что сидел там в тюрьме, и в
1945 году был арестован НКВД. В письмах 1946—1949 годов из советского
лагеря в Челябинской области он пишет: “...Данте еще не умер и может
продолжать свою работу, особо не напрягая фантазии (...) существование
застряло в таком ужасном тупике в этих астрономических далях, что я по1
терял уже способность говорить и думать” . Далее описываются последние годы литовского дипломата в Советской Литве после выхода из лагеря,
слежка за ним, встреча с дочерью, с которой он расстался в 1943 году во
Франции.
В советское время Пятрас Климас тайно писал воспоминания, в том
числе — и о своем знакомстве в период дипломатической работы в Париже с французским поэтом Оскаром Милошем, считавшим себя литовцем.
Оскар Милош — один из почетных “граждан Первой республики”, поверивших в новое государство, о чем говорят его строки:
“Имя той земли — Литва — овладело моим разумом и чувствами.
Я жажду вам открыть ее.
Придите! В своей душе я отведу вас в этот глухой край, туманный, шелестящий...

.
1. Petras Klimas: visada ieѕkojau Lietuvos. — Vilnius: Lietuvos nacionaline Martyno
Maєvydo biblioteka, 2017. С. 208—224.

Взмахнем крыльями — и вот, мы уже летим по стране,
1
где у каждой вещи есть тусклый цвет воспоминаний” .

Два текста документального раздела принадлежат ровесникам Первой
республики — французскому семиотику Альгирдасу Юлюсу Греймасу, столетие которого Литва отмечала в прошлом году, и двум американским художникам — скульптору и архитектору Александре Кашубене, родившейся в 1923 году, и кинорежиссеру Йонасу Мекасу, родившемуся в 1922 (двое
последних здравствуют и сейчас). Все трое покинули Литву в 1944 году, когда им было чуть больше двадцати лет. Они выросли в довоенной Литве, и
оказались “национальным меньшинством” за границей. Как пишет старший из них, Альгирдас Юлюс Греймас: “Быть меньшинством — ситуация
неудобная. Она провоцирует неуверенность в себе, комплекс неполноценности. Самый простой выход из этой ситуации — стать плохим французом,
второсортным американцем или русским. Но комплекс маленького народа
может дать и совсем противоположный результат: пример евреев, армян,
коптов показывает, что национальные меньшинства в инородном окружении, наоборот, приобретают уверенность в себе, чувство превосходства,
высоко ценят свои таланты и обретают сильное чувство солидарности (...)
Надо на минутку отрешиться от повседневных забот, часто не дающих разглядеть главное, и с удивлением увидишь, как на парижской фабрике, в
нью-йоркском бюро и джунглях Эфиопии литовец гордо несет свое имя,
как он всюду ведет себя исходя из некоего идеального образа литовца,
2
часто даже бессознательно” . Наверное, это было важно понимать в 1970

1. Oskaras Milaѕius. Lietuva // Draugas. Chicago, Illinois, 1994&02&05, № 20 (5) —
C. 3.
2. Algirdas Julius Greimas. Iѕ arti ir iѕ toli: Literatvra, kultvra, groєis. — Vilnius:
Vaga, 1991. С. 321.

[ 169 ]
ИЛ 11/2018

Мария Чепайтите. Граждане Первой республики

В этом номере Пятрас Климас — не единственный литовский дипломат. Биография писателя и дипломата Юргиса Савицкиса, автора рассказа “На хуторе”,
во многом совпадает с биографией Климаса — они оба во время Первой мировой работали в Комитете помощи пострадавшим от военных действий, служили в Министерстве иностранных дел независимой Литвы, стали дипломатами (Юргис Савицкис — в скандинавских странах), представляли Литву в
Лиге Наций. Но, в отличие от Климаса, в 1940 году Савицкис остался за границей и умер в 1952 году во Франции. Другой дипломат — посол Литвы в Советской России поэт Юргис Балтрушайтис. Некоторые из его писем, опубликованных в этом номере, посланы из Москвы в Каунас именно Пятрасу Климасу
(в то время — заместителю министра иностранных дел). Юргис Балтрушайтис успел покинуть Москву весной 1939 года и стал советником при посольстве Литвы во Франции. Той же весной в Париже умер Оскар Милош — так
литовский поэт, писавший по-русски, сменил на дипломатическом поприще в
Париже литовского поэта, писавшего по-французски.

[170]
ИЛ 11/2018

году, когда пропасть между литовцами, оставшимися в стране, и теми, кто
ее покинул, стала, как казалось, непреодолимой. Всем троим авторам удалось посетить Литву в советское время, но пропасть от этого стала лишь
больше — для жителей страны они были гражданами Атлантиды, а им было трудно понять собеседников, потерпевших от тоталитарного строя. 1990
год все трое встретили как чудо, к которому не были готовы.

Документальная проза

Книга “Письма Альгирдаса Юлюса Греймаса и Александры Кашубене 1988—
1992” была опубликована Александрой Кашубене через 16 лет после смерти
Альгирдаса Юлюса Греймаса. В предисловии к книге она рассказывает, как
они познакомились весной 1941 года в Шяуляе, во время советской оккупации. Александра заканчивала гимназию, Альгирдас Юлюс недавно вернулся
из Гренобля, где получил степень лиценциата филологии. Его родители уже
были высланы в Сибирь, ее — уехали в Каунас, оставив гимназистку одну.
“Мы познакомились в доме, куда приходили обедать (...) Мне было 18 лет,
Греймасу — 24 года. После обеда я шла домой через парк, и, продолжая разговор, начатый во время еды, Греймас провожал меня. Беседа никак не заканчивалась, и мы присаживались в парке на скамеечку. Греймас возбужденно говорил о писателях, прочитанных книгах, о вкладе литературы в
самопознание и понимание мира, все время повторяя, что думающий чело1
век должен к чему-то стремиться, что просто так жить не стоит” . Через несколько месяцев началась война, оба пережили немецкую оккупацию. В
1944 году Альгирдас Юлюс предложил Александре покинуть Литву вместе,
но она уехала чуть позже, со своим мужем Витаутасом Кашубой. В эмиграции
они виделись редко — Альгирдас Юлюс жил во Франции, Александра — в
Америке. В 1988 году Александра послала Альгирдасу Юлюсу свою рукопись, и через 47 лет после знакомства завязалась переписка, отрывки из которой мы предлагаем русскому читателю. Рецензент книги, литературовед
Доната Митайте сравнивает “Письма 1988—1992” с изданной в России кни2
гой “Ваш М. Г. Из писем М. Л. Гаспарова” : “Обеим книгам присуще необыкновенное интеллектуальное напряжение, но вместе с тем и письма
А. Ю. Греймаса и А. Кашубене, и письма М. Л. Гаспарова И. Ю. Подгаецкой
3
говорят о той тайне, которая по словам Ю. Апутиса “в самых разных обличиях порхает между мужчиной и женщиной, пока не присядет как разноцветная бабочка на крышку гроба”, свидетельствуют о том, какой не вмещающейся ни в какие рамки может быть связь между мужчиной и
4
женщиной” .

.
1. A. J. Greimo ir A. Kaѕubienes laiѕkai 1988—1992. — Vilnius: Baltos lankos, 2008.
С. 5.
2. Ваш М. Г. Из писем М. Л. Гаспарова. Составитель Е. Шумилова. — М: Новое
издательство, 2008.
3. Юозас Апутис (1936—2010) — литовский прозаик.
.
4. Donata Mitaite. „Skaitymo met·“ lektvra. // Bernardinai, 2009&06&01. Режим
доступа: http://www.bernardinai.lt/straipsnis/2009&06&01&donata&mitaite&
skaitymo&metu&lektura/9130 (дата обращения: 2018&09&20).

1. Jonas Mekas. Laiѕkai iѕ niekur. — Vilnius: Baltos lankos, 1997. C. 5.
2. Там же. С. 46.

[ 171 ]
ИЛ 11/2018

Мария Чепайтите. Граждане Первой республики

Следующий автор — кинорежиссер Йонас Мекас. Прославившийся “дневниковым кино” о нью-йоркском поколении 1960—1970 годов: Джоне Ленноне, Энди Уорхоле, Джордже Мачюнасе — и собравший самую большую в
мире коллекцию киноавангарда, он, судя по его произведениям, так и остался “перемещенным лицом”. Мекас снял полные ностальгии фильмы
“Воспоминания о поездке в Литву” (1972) и “Потери, потери, потери”
(1976), а в 2008 году закончил монтировать один из самых длинных своих
фильмов, составленный из домашней съемки новостей по телевизору —
“Lithuania and the Collapse of the USSR” (“Литва и распад СССР”). Эта хроника литовских событий 1989—1991 годов, показанная через призму американского телевидения — уникальный подарок “гражданина Первой республики” гражданам Второй.
“Письма ниоткуда” написаны в 1994—1995 годах для литовской “Крестьянской газеты” (“Valstieјi·laikraѕtis”). На недоуменные вопросы журналистов, почему он выбрал такое издание, он отвечал: “Я удивлен, как вы
до сих пор не понимаете, что деревня — тоже культура!”. Публикация 18
писем в книге предварена такими словами: “Я много путешествую. Вот люди меня и спрашивают, откуда я. Я отвечаю: вырос в Литве. Живу в НьюЙорке. А моей страной сейчас стала культура. Они смотрят на меня и подмигивают: ага, шутишь. Но я говорю серьезно. Мне сейчас интересна
только культура. А культура и всюду, и нигде. Поэтому я и решил эти пись1
ма назвать: “Письма ниоткуда” . Письма напоминают рваные кадры фильмов Йонаса: эльфы и друзья автора, козы и закаты, евреи и христиане, Фатимская Богоматерь и йог из Филадельфии, автомобильный завод в
Нью-Йорке и собаки в Москве у Пушкинского музея.
Йонас Мекас, благодаря долголетию, — “самый вернувшийся” в Литву
из авторов документального раздела: в вильнюсском Ужуписе открыт центр
его имени, в этом году он участвует в выставках по всему миру, посвященных
100-летию Литвы. Весь опыт Литвы ХХ века слышен в его словах из “Писем
ниоткуда”, обращенных к Америке и России, Китаю и... Сахаре:
“О, великие страны! О, могучие! О, книги по истории! Пишите и беседуйте, ощущайте себя великими и могучими, вписывайте в книги по истории свои имена прописными буквами. Собирайтесь, обсуждайте, покупайте и продавайте нас — маленьких, нас — невеликих, нас — крошечных,
нас — слабых! Мы всегда у вас на пути, под вашими ногами, как вереск, как
ромашки, и пыль ваших великих походов всегда оседала на наших головах,
и колеса ваших огромных повозок всегда катились по нам, и пригибали нас
к земле... Когда мы кричали от боли или от ужаса, когда мы звали на помощь, пропадал наш голос между родных холмов и озер. А ваши огромные
колеса все катятся, ваши глаза и иллюзии смотрят в широкую даль, и не ви2
дят нас, мелких, под ногами, не видят и не слышат...”

[172]
ИЛ 11/2018

П  К "
Из воспоминаний об Оскаре
Милоше
Перевод М

З  

ПЕРВЫЕ мне довелось встретиться с Милошем в 1919
году в Париже, куда я приехал с литовской делегацией
на переговоры по поводу мирного договора. К тому
времени Милош уже идентифицировал себя как литовец. На=
писанная и прочитанная им лекция о праве Литвы на само=
определение вызвала большое волнение в Париже среди по=
ляков, однако в открытую полемику с Милошем польские
деятели не вступали.
Наверное, первым литовцем, с которым Милош познако=
мился в Париже, был священник Адомас Вилимавичюс, весь=
ма деятельный человек, впоследствии депутат Сейма. Он
приехал в Париж из Америки примерно в конце 1918 года.
Прочитав в одном журнале статью Милоша о Литве и узнав,
что он работает в пресс=бюро, Вилимавичюс отправился в
бюро и пожелал с ним увидеться. Здесь ему и представили
“мсье Милоша”. Вилимавичюс сразу подскочил к нему и заго=
ворил по=литовски. Милош стоял и смотрел, ничего не отве=
чая. Выяснилось, что по=литовски он не понимал. А Вилима=
вичюс не знал французского. Только спустя некоторое время
им удалось поговорить по=польски.
Вернувшись, Вилимавичюс рассказал нам, членам литов=
ской делегации, какое сокровище он обнаружил в Париже.
Именно благодаря Вилимавичюсу Милошу предложили ра=
ботать в литовской делегации секретарем. Он сразу принял
это предложение.
Выполняя обязанности секретаря литовской делегации
во время переговоров по поводу парижского мирного дого=
вора и позднее, он занимался всеми ее документами, работал
с утра до вечера. Его работа имела большое значение в деле
борьбы за признание государственности Литвы.

Документальная проза

В

.

© Petras Klimas (paveldetojai)
© М  З  . Перевод, 2018
Рукопись Пятраса Климаса хранится в рукописном отделе Литовской на&
циональной библиотеки (шифр F54—16).

[ 173 ]
ИЛ 11/2018

Пятрас Климас. Из воспоминаний об Оскаре Милоше

Еще во время работы Милоша в пресс=бюро французы цени=
ли его знание множества языков. Он свободно владел англий=
ским, немецким, русским, польским, итальянским, испанским.
Кроме того, он был знатоком древних восточных языков, чи=
тал Библию на древнееврейском, хорошо знал латынь.
Французским он владел так, что сами французы удивля=
лись, зная, что он иностранец.
Для литовской делегации, у которой было мало связей в
Париже, Милош был действительно подарком небес. Уже в
первые месяцы, начав работать в делегации, он перевел с не=
мецкого языка на французский мою книгу “Der Werdegang des
Litauischen Staates” (“Становление литовской государственно=
сти”). Книга вышла и была распространена еще до начала пе=
реговоров в Версале (они закончились в июне 1919 года).
Это было первой большой работой Оскара Милоша, вы=
полненной в сотрудничестве с литовцами. Впоследствии он
писал статьи и лекции по социально=политическим вопро=
сам, касающимся Литвы.
Как в своих печатных работах, так и устно Милош всегда
подчеркивал, что литовскому народу надо во что бы то ни
стало всеми силами сопротивляться усилиям Польши при=
соединить Литву и необходимо стремиться к политической
самостоятельности.
До 1925 года он был поверенным в делах — charge d’affaires —
Литвы во Франции, а с 1925 года работал в представительстве
Литвы в качестве советника. Будучи прекрасным стилистом, об=
ладая быстрой реакцией и острым умом, Милош в то же время
имел редкую способность очень точно и ясно формулировать
свои мысли, чего бы они ни касались. Этим он очень помог пред=
ставительству Литвы в подготовке разных дипломатических до=
кументов, меморандумов, в решении политических вопросов.
Рабочая нагрузка, особенно в первое время, у Милоша была
огромная. Он переводил и редактировал почти всю дипломати=
ческую корреспонденцию, вначале даже без стенографистов,
так что иногда ему приходилось работать ночами. Всю работу,
связанную с литовской делегацией, а позднее представительст=
вом Литвы, Милош выполнял очень аккуратно и пунктуально —
не было случая, чтобы хоть немного запоздал какой=нибудь пе=
ревод. В этом смысле он был педантически точен.
Позднее мне довелось говорить с одним сотрудником
французского Министерства иностранных дел, который рас=
сказывал, что они все удивлялись корреспонденции, получае=
мой из представительства Литвы.
“Никто таким прекрасным стилем не писал деловых запи=
сок, — говорил дипломат. — Мы долго ломали головы, что это

[174]

Документальная проза

ИЛ 11/2018

за Литва, которая таким языком пишет обычные письма.
Только когда узнали, что это Милош, все стало ясно. В напи=
санных и отредактированных им письмах, нотах, меморанду=
мах все очень изысканно и в то же время точно”.
Хотя позднее Милош и занимал должность поверенного в
делах Литвы в Париже, однако фактически он был секрета=
рем представительства. В дипломатических делах он не про=
являл инициативы.
Когда ему предлагали одному где=нибудь представлять
Литву и решать дипломатические вопросы, он обычно отка=
зывался, не хотел брать на себя ответственность, видимо,
считал себя недостаточно компетентным в литовских делах.
Однако вместе с другими сотрудниками представительства
он охотно участвовал в совещаниях, конгрессах и везде, где
нужно было защищать интересы Литвы. Когда в посольстве
устраивались приемы, приходил и на них, хотя всегда держал=
ся обособленно, да и другие его как будто избегали.
В представительстве все очень уважали Милоша как неор=
динарного человека. Но вместе с тем держались от него на
некотором расстоянии, будто боялись его — непонятно бы=
ло, ни что ему нравилось, ни о чем следовало бы спросить...
А сам Милош любил иногда поговорить со стенографиста=
ми, сторожами и вообще был демократичен, хотя считал, что
он княжеского рода. Со всеми сотрудниками был очень вежлив
и вместе с тем требователен.
Сначала Милош почти все время жил в гостинице — объяс=
нял, что таким образом у него меньше бытовых забот и ему га=
рантировано необходимое обслуживание. Его комната в гос=
тинице, в которой мне довелось бывать, была совсем простая,
без особого комфорта — стол, кровать, умывальник, еще неко=
торая необходимая утварь. Работая в представительстве Лит=
вы, он некоторое время жил в его помещении, на втором эта=
же, в небольшой комнатке рядом со Стасисом Гирдвайнисом —
вторым секретарем, впоследствии представителем Литвы в
Ватикане.
Живя в том же месте, где он работал, он мог более плодо=
творно заниматься служебными делами. Поскольку за свои
труды Милош почти не получал гонораров, работа в предста=
вительстве для него была основным источником доходов, ко=
торый позволил ему, учитывая его скромные потребности, на=
копить небольшие сбережения. Позднее он купил на них
небольшой домик типа виллы в лесу Фонтенбло в отдаленном
и очень красивом месте. На вилле тоже все выглядело очень
скромно — простенькая мебель, пустые стены, и только посе=
редине комнаты на полу стояла большая клетка с канарейкой.

[ 175 ]
ИЛ 11/2018

Пятрас Климас. Из воспоминаний об Оскаре Милоше

Ни в комнате гостиницы, ни позднее в его собственном до=
ме не было ни картин на стенах, ни книг. Зато в представитель=
стве висел его портрет работы Билиса, самый похожий из
всех его портретов, которые я видел. Сам Милош тоже считал
его самым удачным. Художник подарил его Милошу, но тому
некуда было его девать.
“Неужели я на стенку у себя повешу — будет ни то ни се”, —
сказал он мне. Тогда мы взяли этот портрет и повесили в пред=
ставительстве, где он висел до того времени, пока весь персо=
нал представительства при приближении немцев в 1940 году не
был вынужден уехать из Парижа. Интересно, где он сейчас?
Милош идентифицировал себя как литовец, еще не зная
литовского языка. Литовский он выучил, работая в предста=
вительстве. Учил, в основном, по текстам, а встречаясь с за=
труднениями, часто советовался со мной и другими работни=
ками посольства.
Милош считал себя литовцем. Научившись читать по=ли=
товски, он переводил на французский язык не только поли=
тические документы, но и литовские народные песни, сказ=
ки. Хотя по=литовски сам он не говорил, но понимал.
Он старался не говорить с литовцами по=польски, поэто=
му, приехав в Литву, больше всего общался с сотрудниками
Министерства иностранных дел. Милош приезжал в Литву
летом 1922 года. Он пробыл там довольно долго — наверное,
несколько недель, познакомился с природой и жизнью края.
В Каунасе он останавливался в гостинице “Метрополь”.
Будучи в Литве, он посетил родину своих предков — Лабу=
наву Кедайняйской области. По его свидетельству, оттуда ро=
дом и были Милоши.
В те времена там еще было поместье Милашайчяй, а непо=
далеку — Сербинай. Приехав в Лабунаву, недалеко от Мила=
шайчяй, он зашел к местному настоятелю и спросил, не знает
ли тот что=нибудь о прежних владельцах имения — Милошах.
Настоятель, обрадовавшись нежданному гостю, принялся
звать хозяев, не дождавшись, сам побежал в погреб, принес
старого вина и снова побежал искать стаканы. Милош, остав=
шись один, посмотрел на бутылку вина — а на нем испанская
надпись “Don Quijote de la Mancha”.
Оскар Милош был потрясен. “Так ведь это я сам — Дон Ки=
хот, — сказал он мне потом, улыбаясь. — Какое совпадение”.
Настоятель рассказал, что в поместье когда=то жили Ми=
лоши, но давно уже продали его и уехали. Ничего более точ=
ного он о них не знал. Потом я сам приезжал в поместье Ми=
лашайчяй. Большой, красивый дворец, однако хозяева
куда=то уехали, и мне не удалось попасть внутрь.

[176]

Документальная проза

ИЛ 11/2018

Милош был одинок с самого детства, у него не было теп=
лых отношений ни с отцом, ни с матерью. Об отце он отзы=
вался как о шутнике, слывшем большим оригиналом. Милош
рассказывал, как однажды отец запряг шестерку лошадей и
поехал из Череи в Варшаву. По дороге он встретил еврейку,
кажется, шедшую в лавку. Он положил на нее глаз. Тут же ос=
тановил лошадей, зазвал ее в карету и увез с собой в Варшаву.
Простая еврейская девушка не могла отказаться от приглаше=
ния господина в карете. По дороге он предложил девушке
стать его женой и вернулся в Черею уже женатым. Эта еврей=
ская девушка и была Розенталь, будущая мать Милоша.
Милош был высоким, худым, но до последних лет жизни
быстрым, энергичным и ловким.
Общества он не любил, а, попав в него, обычно сторонился
чужих. С сотрудниками представительства он не поддерживал
близких отношений — общался только по рабочим вопросам.
Возможно, самым близким ему человеком была мадам Ре=
не де Бримон, двоюродная сестра Ламартина, тоже литера=
тор. Она обожала поэтический талант Милоша, его мисти=
цизм, стремление познать тайны мира. О Милоше она
писала статьи и опубликовала свои мемуары.
Милош лично общался с Полем Валери, который заходил к
нему домой и в представительство. Из других французов, с ко=
торыми он поддерживал отношения, можно упомянуть Кассо=
ти и Армана Годоя, который часто приходил к Милошу со свои=
ми стихами.
Милош встречался и с Юргисом Балтрушайтисом. Пово=
дом для встреч были их служебные дела. Однако ближе они
не сошлись — оба были слишком замкнутыми, молчаливыми.
О Чюрленисе он никогда ничего не говорил; неизвестно, ви=
дел ли он вообще его картины. Ничего он не говорил мне и о
новой литовской литературе.
Из прежних поэтов Милош очень любил Ламартина, из но=
вых — Бодлера. Поэтов своего времени он не особо ценил, хотя
к нему многие приходили. В последние годы, работая в посоль=
стве, он отошел от поэзии, больше интересовался философски=
ми вопросами. Он говорил, что одновременно или даже раньше
Эйнштейна открыл теорию относительности. Больше всего его
волновало и беспокоило предчувствие близкой катастрофы, ко=
торое он старался как=то выразить, объяснить. Он считал себя
человеком, призванным сообщить миру о тех тайнах, которые
он постиг в своих видениях, и считал, что видел Апокалипсис.
“Чтобы понять Апокалипсис, надо снять семь печатей, —
говорил он. — Шесть из них сняли многие философы про=
шлого, отцы церкви”.

[ 177 ]
ИЛ 11/2018

Пятрас Климас. Из воспоминаний об Оскаре Милоше

Милош верил, что ему удалось снять последнюю, и это
ему позволило расшифровать Апокалипсис и таким образом
увидеть будущее мира.
Вообще на философские темы мы говорили мало, этих
тем он избегал и в общении с французами, которые считали
его замкнутым человеком.
Хотя Милош был глубоко верующим и считал себя католи=
ком, с официальным католичеством он контактировал мало
и слабо интересовался обрядовой стороной — ритуалами.
Он верил, что Бог — это любовь, а в любви кроется тайна все=
го живого, прогресса и эволюции. Никто никогда не встречал
его в церкви — может быть, он не хотел, чтобы его там видели.
В отдаленном пригороде Парижа у него был какой=то исповед=
ник, которого он иногда посещал и с которым делился своими
мыслями и сомнениями. Кем был этот священник и как отно=
сился к Милошу — мне неизвестно.
Однажды — это было в 1936=м или 1937 году — Милош пришел
ко мне в кабинет, запер за собой дверь и тихо, взволнованным го=
лосом сказал, что должен сообщить важные новости. Сев напро=
тив меня, он начал говорить, какое будущее ждет Европу и весь
мир: вскоре должна начаться мировая война, в ходе которой нем=
цы за 17 дней разгромят Польшу, опустошат Францию и большую
часть Европы, займут Литву, в результате чего она сильно постра=
дает, дойдут до глубин России, но оттуда будут отброшены назад,
и “копыта казачьих коней будут топтать улицы Берлина”.
Все это Милош рассказывал с глубокой убежденностью,
хотя в то время это звучало совершенно неправдоподобно. И
все=таки эти его пророчества я тогда записал в точности.
Остается только удивляться, что его слова впоследствии
полностью подтвердились. Сам Милош к своим мыслям о буду=
щем относился очень серьезно, считал их не выдумкой, а про=
явлением высшего духа. Однако надо иметь в виду и то, что он
был прекрасно осведомлен о международном положении, зна=
ком с печатью и политической литературой того времени. Все
эти мои записи остались в Париже, и я до сих пор не знаю, ис=
чезли они во время войны или где=нибудь сохранились.
Милош говорил и о событиях более отдаленного будуще=
го. Новая мировая революция — более глобальная и жесто=
кая — вспыхнет в Соединенных Штатах Америки. Англии су=
ждено погибнуть, и только из книг люди будущего будут
знать, что такая страна существовала. Немцы во время Вто=
рой мировой войны будут невероятно жестокими, но в буду=
щем искупят свои ошибки и не будут наказаны судьбой.
После всех войн и трагедий случится космическая катаст=
рофа, которая затронет весь север Европы.

[178]

Документальная проза

ИЛ 11/2018

“Так что ж — и Литва погибнет?” — спросил я Милоша. По=
думав, он тихо ответил: “Нет, Литва останется и превратится
во вторые Афины”. Комментируя эти свои слова, он пояс=
нил, что осмысление будущего Литвы будет интеллектуаль=
ным — в сфере поэзии.
Свои пророчества Милош отправил Папе в 1937=м или
1938 году и получил ответ, который он мне показывал и кото=
рый я читал сам. В этом кратком и вежливом ответе сказано,
что Папа письмо получил, ознакомился и благодарит автора.
Говоря о своей драме “Мигель Манара”, Милош упоминал,
что с самого начала байроновская версия Дон Жуана, изобра=
жающая героя как романтического охотника за приключения=
ми, казалась ему неточной, искаженной. Милошу довелось до=
вольно долго жить в Испании. Там он посетил родину прототипа
Дон Жуана — Мигеля Манары, где он до сих пор очень почитаем
и считается святым. В Испании я действительно сам видел, что
на могилу Мигеля Манары, в монастырь, девушки приносят цве=
ты. Как раз такого Дон Жуана — возродившегося ради благород=
ной любви — Милош и хотел изобразить в своей драме. Благода=
ря оригинальной трактовке фигуры Дон Жуана постановка
“Мигеля Манары”, в которой участвовали хорошие актеры, име=
ла немалый успех в Париже.
Милош проводил много времени в лесу Фонтенбло, обща=
ясь с птицами. Я хорошо помню, как во время одного визита
к Милошу мы вместе вышли погулять в лес Фонтенбло.
Милош не пользовался никакими обычными способами
подзывания птиц — не звал, не кормил. Сказав, что хочет со=
брать птиц, он только просвистел какую=то короткую мело=
дию. И тут же со всех сторон слетелись стаи птиц, они кружи=
ли вокруг, садились ему на руки. Птицы были разные: пестрые,
некоторые похожи на ласточек, но больше было размером с
голубей. Складывалось впечатление, что они с Милошем на са=
мом деле говорили и прекрасно понимали друг друга.
Так продолжалось некоторое время. Потом Милош сказал
мне по=французски: теперь я им скажу, чтобы они летели до=
мой. Он опять засвистел, и все птицы тучей поднялись и раз=
летелись в разные стороны.
С птицами он в самом деле общался каким=то особым об=
разом. Дома он держал клетку с канарейкой. Однажды утром
в 1939 году сторож обнаружил, что Милош ползает на коле=
нях у открытой птичьей клетки. Казалось, он был за что=то
зол на канарейку и гонялся за ней вокруг клетки.
Он умер от сердечного приступа. Сторож сообщил об
этом госпоже Р. де Бримон, которая позвонила в представи=
тельство.

А &  Ю 
Г" А 
К/
Избранные письма 1988—1992
Перевод А: Г "

06.06.1988—10.08.1988
Альгирдас — Александре
6 июня 1988
Милая Аля,
получил твою посылку. [Рукопись моей книги Private
Heresies1]2. Удивлен, обрадован. Пока только просмотрел,
приберег удовольствие на потом.
Ведь тут и воспоминания “встают из могил”, и осколки на=
ших таких редких встреч, и меняющиеся впечатления от твоего
внутреннего портрета. И непорочность, и чувственность, и
стремительность, а вместе с тем и способность глубоко пережи=
вать моменты жизни: все немножко как в калейдоскопе. Иногда
казалось: чего эта девушка мечется? Метания — лишь деформа=
ция внутреннего непокоя или частички пазла могут сложиться
в целое?
Глазами литературного критика, а я не критик, — понача=
лу казался странным стилистический подход к самовыраже=
нию: вроде бы собственный жизненный опыт, но отягощен=
ный каким=то книжным, научным языком. Но вместе с тем и
личностный: твое “я” пробивается сквозь научно располо=
женные строчки, сквозь фильтр. Впечатление странное: мо=
жет, это такой вариант модернизма? Как внеличностным
языком говорить о личных вещах?
Судя по последним страницам, кажется, что в конце кон=
цов ты обрела — не то что бы спокойствие и серьезность, но
смиренность (если есть такое слово)3.
Напиши, поболтаем при случае и в нужном настроении.
Благодарю, что обратилась ко мне.
Твой Альгирдас.
.
© Aleksandra Kaѕubiene
© А Г ". Перевод, 2018
1. Моя ересь (англ.). (Здесь и далее, если нет других указаний, — прим. перев.)
2. Здесь и далее примечания в квадратных скобках принадлежат А. Кашубене.
3. В оригинале игра слов: ramumas — спокойствие, romumas — смирение.

[ 179 ]
ИЛ 11/2018

[180]

Документальная проза

ИЛ 11/2018

P. S. Как ты меня для себя называешь?
P. S. 2. Передай “Будь готов!” моему скауту. [Мой муж,
скульптор Витаутас Кашуба1, в Мариямпольской школе ис=
кусств был скаутом, а Греймас — его вожатым.]

Александра — Альгирдасу
4 июля 1988
Милый Альгирдас,
как трогательна Твоя искренность. Может, удастся и мне пре=
одолеть эту ненужную формальность, наросшую с течением
времени.
Способ выражения сложился сам собой, из стремления
как можно точнее передать читателю систему, которая сфор=
мировалась довольно рано и развивалась в процессе писа=
ния. Литературных претензий у меня нет, и я рада, что не
произвела такого впечатления. Где недоставало линейного
мышления, там я меняла и язык. Было много сложностей с
тем, чтобы охватить целое, собрать воедино детали и устано=
вить терминологию, так как хотелось пользоваться извест=
ным мне повседневным словарем. Неудивительно, если по=
сле пятнадцати лет работы и семи основательных переделок
появился и своебразный “голос”, который, наверное, кажет=
ся моим персональным “я”. Это не страшно.
Спокойствие достигается постоянной работой, а внутрен=
нее спокойствие — сказка для зануд. Писание согревает меня,
и, окончив эту книгу, я принялась за безобразия2 в ином жанре.
Архитектурные заказы — ради денег; экспериментальные ра=
боты как аферы — поднимают дух и оставляют осадок, разно=
образящий жизнь. А повседневность течет между ними. Так
что внутренних портретов, по меньшей мере, четыре, и они
друг друга поддерживают и подталкивают вперед. Я их не
смешиваю, так что даже старые знакомые до сих пор не зна=
ют, что я вообще что=то пишу. Мне так удобней — не надо ни
показывать, ни объясняться.
Вещь, которую я Тебе послала, скорее всего, недоразуме=
ние, так как ни форма, ни содержание ее не подпадают под
известные категории. А может быть, форма выражения еще
не найдена. Я считаю, что сделала что=то вроде “карты” мен=
тальных явлений. Она, безусловно, основана на личном опы=
те. Но надо было абстрагироваться, и тем самым она отдали=
лась от личных переживаний. Фильтровать их я не пыталась.
1. Витаутас Кашуба (1915—1997) — скульптор, автор памятника Гедимину на
Кафедральной пл. в Вильнюсе.
2. В оригинале русское слово латинским шрифтом.

Неизвестно, что делать с таким свинцовым воздушным ша=
ром, но тут уж положусь на волю судьбы.
Это ли Ты разумел под “поболтать”? Не зарапортовалась
ли я?
В любом случае сердечно благодарю Тебя за внимание.
Всякое письмо и совет приму с любовью.

[ 181 ]
ИЛ 11/2018

Твоя верная Аля.
Для себя называю тебя Греймасом, но обращаться к Тебе
таким образом не получается.
Твой скаут отвечает: “Всегда готов!”

4 августа 1988
Милый Альгирдас,
это P. S. к прошлому письму — забыла написать, почему при=
сланная рукопись связана у меня с Тобой.
Помнишь, как в Шяуляе Ты в самом разгаре беседы повернул=
ся ко мне и спросил: “Дошла мысль”? До тех пор у меня не было
представления о том, что мысли идут шаг за шагом; или что
мысль можно привести к какой=либо точке. Твои проверки про=
будили специфический интерес, и потом я уже часто следила не
только за тем, что Ты говоришь, но и как Твои слова ходят у ме=
ня в голове — физически ощущая поворот мысли, ее прыжок,
подъем или спуск. Это одна сторона медали.
Другая — уже во влиянии Твоих мыслей. Ты говорил о каких=
то персонажах Мопассана, а я мяла луговую траву, и так же оче=
видно распалось представление о том, что жизненный путь че=
ловека не отличается от других созданий: в тот день Ты показал
мне, что человек к чему=то должен стремиться; и тем самым
смел мое довольно удобное самочувствие на этой земле. Особен=
но остро я ощутила это, когда мы встретились во Фрайбурге [в
1946 г.].
С одной стороны, Ты отнял у меня это удобство. А с другой —
дал ключ к тому, что делать в неудобных ситуациях: наблюдать
за собой. Это и определило мой подход к жизни. Результат вы=
разился в посланном Тебе кирпиче. Не читай, не мучайся — про=
сто прими, пожалуйста, как букет цветов. Если б знала, как это
сделать, с радостью изменила бы язык на более душистый.
Альгирдас — Александре
Вторник, Постный день, 22 июля 1988
Милая моя,
твое письмо начинается со слов (цитирую): “Как трогательна
твоя искренность”. Не знаю, что такое искренность — добро=

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

Александра — Альгирдасу

[182]

Документальная проза

ИЛ 11/2018

детель, или смехотворная наивность, или просто — деризия1.
Но принимаю за чистую монету.
Я ведь всю жизнь дорого платил за эту искренность. Даже,
было дело, прикрепил к письменному столу листок с надпи=
сью: larvatus prodeo2, но не помогло. А теперь уж остаток жиз=
ни — без масок. Или разве что стыдливо прикрытая вуалью
“куча дерьма” — маленькая кучка интимных тайн.
Не знаю, почему мне кажется, что я знаю тебя, хоть и виде=
лись мы в жизни очень мало. Иначе говоря, мне кажется, что
я знаю тебя обнаженной. Боюсь продолжать этот разговор, бо=
юсь, что останусь непонятым, что “искренность” несказуема,
хотя бы потому, что не знаю, насколько ты знаешь меня.
Когда ты говоришь о “линейном мышлении”, о необходи=
мости выработать свою терминологию — мне кажется, что
речь обо мне, а не о тебе, что это мой двадцатилетний труд,
в результате которого был сформирован научный жаргон: ка=
ждое слово должно иметь только одно значение и одну дефи=
ницию; все терминологические слова должны быть интерде=
финированы... Но теперь все это пошло прахом, и последняя
книжица, появившаяся в прошлом году, называется “О несо=
вершенстве”3. Оттого я так ценю и принимаю близко к серд=
цу последние главы твоего текста.
Женщинам, должно быть, легче жить, чем мужчинам (или
труднее?) — они способны на непосредственное переживание
конкретной истины. Телесное. Осмелюсь признаться: столько
лет прошло, а я все храню в себе один твой визуально=тактиль=
ный образ: ты лежишь в постели, и я вижу вблизи, глажу взгля=
дом твою обнаженную юную грудь. Не знаю, робость ли, страх
ли (смешной) испачкать что=то чистое и настоящее — не кос=
нулся. Однако — как писал один из моих любимых писателей —
“коснулся взглядом”4, и с тех пор мне навсегда кажется, что я
тебя знаю. Footsteps in the lost garden5.
Но дело не в этом. Или не только в этом. Мне кажется, я
мог бы любить только ту женщину, чья глубина, чья “загад=
ка” — в отстраненности. Чувство, что есть нечто, от чего все
может вдруг проясниться, но это недостижимо — одна из
одержимостей моей жизни. Когда две эти вещи — соматиче=
ская и мистическая — сливаются воедино, образуется нечто,

1. От франц. dеrision — насмешка.
2. Выхожу в маске (лат.) — девиз Рене Декарта.
3. A. J. Greimas. De l’imperfection — Pеrigueux, P. Fanlac еd., 1987.
4. Греймас имеет в виду роман Итало Кальвино “Паломар”: отрывок из
этого романа он использовал, чтобы описать эстетическое восприятие.
(Прим. А. Кашубене.)
5. Шаги в затерянном саду (англ.).

1. Англ. aesthesis, франц. esthesis — от греч. ощущение,чувство; термин,
веденный для описания специфического предсознательного миро& и самоо&
щущения, обязанного своим происхождением практике жизнеповедения
хиппи, художественному андеграунду и прочим маргинальным сообще&
ствам.
2. Mondain — житейский (франц.).
3. Бернардас Браздженис (1907—2002) — литовский поэт, эмигрант.

[ 183 ]
ИЛ 11/2018

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

что я называю esthesis1, и это — дело жизни и смерти. И пото=
му вот моя исповедь: мне кажется, что я мог познать тебя, что
отчасти познал. Не странно ли?
Странно, что ты из эстетики перешла в науку, а я из нау=
ки — в эстетику. И уже второй год — как в насмешку — одна из
тем моего парижского семинара: “Можно ли понять и опи=
сать эстетическое измерение жизни?”
Прости, что забрел в приватные области, обещаю испра=
виться. Перейдем к более серьезным темам.
Странно, что, создавая в своем уголке внутренние портреты,
ты очень по=модернистски (или по=постмодернистски) прогова=
риваешься: о множественном, полифоническом характере чело=
века как субъекта, о “картах ментальных явлений”. Тут опять у
нас с тобой параллельность путей и тропинок мышления. Я во=
обще пришел к выводу, что меня как субъекта нет, что я всего
лишь карта симулякров, наслоившихся на мое несуществующее
“я”, вроде фантастических карт XVI века.
Конечно, искренне, личностно говорить не принято. И в
писании, как и в жизни, надо держать дистанцию. Отсюда и аб=
страктный, mondain’овский2 язык, как будто мир тебя не каса=
ется. Ведь и впрямь важно только то, что не сказано, даже не=
сказуемо: а это и есть тот своеобразный “голос”, о котором я
упоминал. Это я — читатель между строк.
Вот это я и разумел под словом “поболтать”. Только, боюсь,
оказался болтливее, чем ты. Но это только между нами. Став
более личностным, я нашел другой способ маскировки: по=
скольку о “даянии” говорить немодно, говорю и пишу о “скупо=
сти”, вместо немодной “любви” — о “зависти”; у меня ведь тоже
есть некоторая внешняя жизнь, “аферы”.
А под конец залезу в твой “творческий огород”: что, по су=
ти, важнее — прямые линии или изогнутые? К чему сводится
мир: к сфере или к треугольнику?
К природе или к геометрии?
Итак, “стой, стой, величественная колонна”, как сказал
поэт3.
А когда присядешь, напиши, если не обиделась на мою
философски=личную исповедь.
Твой Альгирдас.

P. S. Хотя Греймас — хорошо, ведь настоящего имени у ме=
ня, как я, кажется, уже говорил, и не было.

[184]

Документальная проза

ИЛ 11/2018

Альгирдас — Александре
10 августа 1988
И я, дорогая моя, поучаствую в постскриптумной переписке:
после твоего P. S. осмеливаюсь вложить в конверт свое неото=
сланное письмо. Которое показалось мне неудачным: то
слишком откровенным, то слишком претенциозным, общий
тон не выдержан.
Вопрос: до какой степени может обнажиться человек в по=
исках “откровенности”? И что такое эта откровенность? — Ме=
ня недавно заставил хорошенько задуматься один французский
переводчик Фрейда, объясняя, что многие недоразумения в
психоанализе появились из=за того, что немецкое fantasieren
переводилось то фантазмом, то фантазией. Отсюда моя попыт=
ка понять, что это одно и то же, эта философия “тела и души”.
Упомянутая мною сцена с обнаженной грудью — разумеется,
фантазм, но вместе с тем и определенное душевное состояние,
видение, которое носишь с собой всю жизнь (ценишь его или
обедняешь — не важно) и в котором выражается то странное,
неоправданное чувство близости — прикосновения, связываю=
щее меня с тобой через мост десятилетий.
Твой P. S., мне кажется, другими словами объясняет при=
мерно ту же вещь, то, что я “научно” называю fiducie, чувство
доверия=веры, благодаря которому люди понимают друг дру=
га без слов, через некоторое ощущение “общности”. Это, ко=
нечно, чушь, но примерно так я представляю себе небеса, ко=
торых нет: это особенного рода “тепло” — единственное
доказательство того, что я есмь, что мир существует. Это мой
esthesis — ожидание и ностальгия —
Чепуху пишу, наверное. Но странно, что из всей моей
юности ты единственная, кто остался в этом ностальгически=
фантазменном пространстве, которое способно вызвать в
воспоминаниях надежду, веру в существование смысла...
P. S. 2. Недавно вышел наконец по=английски мой
“Maupassant”1, о котором ты упоминаешь.
P. S. 3. Спасибо за букет. Это букет фиалок?
С до — верием2, Альгирдас.

1. A. J. Greimas. Maupassant: The Semiotics of Text / Trans. Paul Perron. —
Amsterdam and Philadelphia: J. Benjamins, 1988.
2. В оригинальной подписи: “Iѕ — patikimai“, игра слов.

23.08.1988
Александра — Альгирдасу
[ 185 ]
ИЛ 11/2018

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

23 августа 1988
Милый Альгирдас,
счастье, что Ты послал то “неудачное” письмо. Мои руки так
выросли, что я могу теперь обнять Тебя через Атлантику. А на
этом берегу я опасалась, что напугала Тебя.
Откровенность очень ценю. У откровенности же есть
конкретное “дно” — образы. А Твой прекрасен. Думаю, что
ситуация становится патетической только при попытке пе=
ревести чувства в слова — тогда неизбежны экзальтирован=
ные заикания, вздохи и блеск увлажненных глаз. Ясно, что
образы сами по себе не являются, найти подходящие — уже
работа. И оба мы в этой работе уже основательно завязли,
как Ты думаешь?
Доставалось и мне за искренность. Только моим оружием
была не маска, а молчание. Сравнительно рано решила, что
выводы, которые другие обо мне делают, — не моя, а их про=
блема. Возможно, тебе это покажется странным, но то, что
не сказано и несказуемо, меня уже тоже не мучает. Так что чи=
тателя, который что=то находит между строк, я втайне люб=
лю, это как бы доказательство, что я коммуницирую, переша=
гиваю через рампу.
Чувство, что “есть нечто, от чего все может вдруг прояс=
ниться”, хорошо мне знакомо. Это чувство я также связываю
с природой слова. Как только я обозначаю словом много=
значное, основанное на ощущениях переживание, этот яр=
лык тотчас же его классифицирует; тем самым переживание
(опыт) оскорбляется, обедняется, вянет сорванным цветком,
лишается жизни и тем самым — способности изменяться. Ес=
ли я что=то по=настоящему ценю, то уже не пытаюсь выразить
словами. Склоняю голову перед Твоим прикосновением. Гла=
за по=девичьи опущены, но улыбка до ушей.
Буду благодарна, если Ты не станешь переносить меня из
эстетики в науку. Не вижу смысла менять одно на другое, они
вполне могут сосуществовать. Слой, в котором я роюсь, зави=
сит от различных “климатических” условий.
Я тоже пришла к выводу, что меня как субъекта нет. Чувст=
вую себя как инструмент (качество не важно), через который
пытается найти выражение жизненная энергия. Со своей
стороны могу лишь стараться ей не мешать. Моя одержи=
мость — облечение в форму, ибо лишь через форму я могу на=
деяться добраться до “дна” и умереть с пустыми руками. Очи=
ститься не пытаюсь — все, что портит воздух, выкидываю в
окно. Опасность — что развлекаю только саму себя, что так и

[186]
ИЛ 11/2018

останусь аматёркой. Попахивает ли этим присланный
текст? — отвечая, не пытайся быть деликатным. Хуже будет.
Теперь насчет прямых и изогнутых линий. В свое время я
на эту тему даже лекции читала. Кривая = изогнутая линия
есть проявление столкновения органических сил: земного
притяжения, влияющего на материю извне, и сил, которые
действуют на нее изнутри.
В действительности линия в природе не имеет субстанции,
она нематериальна. Она видна или как outline1, отделяющий
один объект от другого, или рождается в столкновении: 1) ко=
гда две формы сталкиваются/соприкасаются (линии ладони);
2) когда встречаются плоскости (напр., угол стола/грань, реб=
ро); 3) когда перемещаются, соприкасаясь, поверхности раз=
ной жесткости (напр., разрез ножом, след карандаша на бума=
ге). Все это знаки событий, выражение/действие некоторых
свойств вещества и прочая чертовщина.
А как Ты понимаешь симметрию? Как по=твоему, она зер=
кальна/рефлективна? Или параллельна, как линейная и ат=
трактивная логика в моем тексте?
Сильно ли я ошибаюсь, когда пишу о слове?
“Особенного рода тепло” ощущаю и я. Редкий подарок.
Букет красных роз, не фиалок. Есть ли в этом символика?
Смысл я чувствую тоже только в случае подъема жизнен=
ных сил. Мучаюсь с этой проблемой уже лет двадцать. В ре=
зультате работать могу только тогда, когда это греет душу. Все
остальное — производство симулякров, пустая трата времени.
Среди прочей работы пишу сейчас воспоминания о ран=
нем детстве — до девяти лет. Брожу в теплых зеленых водах.
Как только перенесу все это на бумагу, хотела бы еще нешли=
фованное отослать Тебе. Можно?
Это будет букет полевых цветов.

Твоя, всегда, Ал.
Насчет Анжелики [текст, который прислал ей Греймас]
вскорости отпишу.

09.10.1988
Документальная проза

Александра — Альгирдасу
9 октября 1988
Милый Альгирдас,
в тот же день, как отослала Тебе письмо, получила “Maupas=
sant”— спасибо!

1. Контур (англ.).

Читаю и слышу, как тикает твой мозг. Мне только стран=
но, что Ты жизнь противопоставляешь смерти: почему не ро=
ждение/жизнь/смерть?
Начинаю видеть, где между нами можно провести парал=
лель. Не вслушиваемся ли мы оба в слово с одинаковым вни=
манием и упорством — Ты в то, что читается, я в то, что пи=
шется? Потому, наверно, и шкалу опыта (не важно, что
разного) раздробили на мельчайшие деления и скрупулезно
разделили пласты мышления, обыкновенно слитые воедино.
Ну что ж, с одной стороны, по=своему амплифицировали объ=
ем и осмысление опыта, с другой — растеряли попутчиков.
Общность мировоззрения еще и в том, что это “я”, как для
Тебя, так и для меня, потеряло основополагающую (pivotal)
роль. Кажется, оба мы обходимся без религиозных/метафи=
зических support systems1 и, вместо того чтобы осмеять, при=
нимаем их как любое другое человеческое проявление.
“Maupassant” буду читать дальше. Хотя терминология лома=
ет мне мозги, полезно ознакомиться с пространствами “про=
гулки” читательской мысли. Работает, как зеркало. Похоже,
родной язык помогает Тебе перелезть через этот придуман=
ный язык, освобождает от этого ярма. — На этом пока все.
Буду ждать письма — Твоя Александра.
Если письма разминутся, напишу я. В начале ноября буду
в Литве.

[ 187 ]
ИЛ 11/2018

Альгирдас — Александре
La Chaussеe, 20 октября 1988
Жизнь и смерть, милая Александра, одно и то же, по крайней
мере совершенная жизнь и совершенная смерть, которые мы
можем только предчувствовать. Это называется ностальгия,
и в пространство, которое остается между hic et nunc —
“здесь и сейчас”, и тем, что могло бы быть и чего не было, в
это напряжение я и вписываю эстетическое и интеллектуаль=
ное творчество. Такова моя современная “позиция”, а в моло=
дости, в пору написания “Maupassant”, я еще думал о жизни,
которая сильнее смерти! Ведь наше чувство несовершенства
может вырасти только из предчувствия совершенства.
Хочется писать, хочется говорить, беседовать: настоящая
беседа, настоящее взаимопонимание — может, это и есть ре=
шающий шаг к истине, к жизни=смерти. Но и это иллюзия,

1. Систем поддержки (англ.).

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

20.10.1988

[188]

Документальная проза

ИЛ 11/2018

ведь нет настоящих слов, прилипших к твоей собственной
плоти, от которой их можно было бы отодрать и послать как
часть себя самого. Видишь, пытаюсь высказать какую=то ис=
тину, а на листе бумаги получается какой=то неудачный, ма=
нерный стиль, которому я как “я” снова чувствую себя посто=
ронним, чуждым. Так чем же это мое “искреннее” говорение
лучше того жаргона, который я создавал 15 лет, того meta=
language (метаязыка), целью которого было называть вещи
настоящими, однозначными именами и тем самым творить
“науку”? Или и в том и в другом случае человек лжет другим и
себе, или тебя вообще нет, и “жизнь” тогда — несколько от=
дельных, автономных бумажек, пустая болтовня “я”. Тогда
лучше молчать, или жить по привычке, просто потому, что
привык жить. Однако в повседневной жизни порой почему=
то, неизвестно откуда, снова слышится тихая мелодия нос=
тальгии, и снова начинаешь говорить, писать, как будто...
Бросаю взгляд на твое письмо и замечаю, что разболтался,
не отвечаю на него, и получается то, что Радаускас1 называл: в
сумерках в литовской деревне слышатся из одного двора в дру=
гой “разговоры собак”. Оправдываюсь хотя бы тем, что уверен:
все, что мы говорим друг другу, вовсе не важно, а важно только
одно: говоришь, и оно “доходит”, возникает какой=то контакт.
Так что я верю, что ты примешь мое письмо, такое неудачное,
как одну из самых настоящих фальшивых монет.
P. S. С тем, что ты пишешь, полностью согласен. И для ме=
ня важна не религия и не Бог, а то, что я “люблю” — религии,
верования, мифы. С тем, что и ты, и я, оба мы анализируем,
пытаемся расщеплять вещи на маленькие, точные частички,
надеясь, что когда=нибудь таким образом сумеем воссоздать,
охватить целое. Опять параллелизмы, которые, наверное,
чаще всего встречаются, когда коза — чья бы то ни было ко=
за — потихоньку приближается к концу доски2...
P. S. 2. Ты говоришь, что едешь в Литву. Потому я и тороп=
люсь хоть как=то закончить этот кусок письма, чтоб ты и за
меня немножко “запахом земли” подышала. Если согласишь=
ся, горячий привет от меня Стасюлявичюсу и Пятрасу Ряп=
шису3, в Вильнюсе они как=то милее всех моему сердцу, ближе
всех к аутентичности и “искренние”, то есть одержимые ху=

1. Генрикас Радаускас (1910—1970) — литовский поэт. Его стихи опубликова&
ны в “ИЛ”, 2015, № 3.
2. Фразеологизм отсылает к литовской (и не только литовской) сказке про
двух козлят, бодавшихся на доске.
3. Алоизас Стасюлявичюс (р. 1931); Пятрас Ряпшис (р. 1940) — литовские
художники.

дожники. Хотелось бы поговорить и с Ландсбергисом1, но
это уже из другой оперы.
P. S. 3. Первый раз дотронулся до литовской земли со сто=
роны Польши, на границе: перешел границу и даже горстку
земли привез, но положил на полку и забыл...
Жду твоего письма по возвращении.

[ 189 ]
ИЛ 11/2018

Твой Альгирдас.
30.11.1988—20.01.1989
30 ноября 1988
Милый Альгирдас,
твое последнее письмо породило во мне яркий образ: вижу Те=
бя сидящим на старом саркофаге — одинокого, голенького, за=
мерзшего, один только лавровый венок на голове. Потерянная
вера превратилась в розгу, которой Ты теперь так благородно
себя сечешь — наверное, и на лекциях, и в новых должностях.
Может, и Тебе, как Гастону Башляру2, пришла пора менять
рельсы. Я бы не удивилась, если и у Тебя в старости наступит не=
жданное просветление. То есть если Ты оставишь венок висеть
в воздухе, где ему самое место; если прислушаешься к своей нос=
тальгии. В ее шепоте, скорее всего, прячется тот Альгирдас, ко=
торого Ты сам оттолкнул — уже занесший ногу, чтобы шагнуть в
нетронутые, но давно знакомые луга. Осталось лишь их узнать.
Раскрошится только холодный мрамор; мир не рушится.
Послушай совета старой волчицы — выйди ясной ночью в
поле вместе с Рудисом3 и завой во весь голос. Если собака не
подхватит, не страшно; главное, чтоб у Тебя костный мозг за=
трепетал. Оттуда берется то, что Ты называешь ностальгией, а
я — жизненной силой. И возблагодари богов, что она еще с То=
бой. Венок Ты не сам надел, не Тебе его и снимать. Разве что Ты
собрался его разодрать, то есть “разделаться” с ним, что, без со=
мнения, привело бы к потере крови.
Знаю, что с другими так разговаривать нельзя. Но Ты ме=
ня уже приручил, так что я обращаюсь к Тебе как к себе.
В моей голове жизнь и смерть не сбиваются воедино. Воз=
можно, смерть выглядела бы так, если смотреть на жизнь каждо=
го создания по отдельности. Мне кажется, что в общей протя=
женности жизни смерть — лишь одно мгновенье (как и

1. Витаутас Ландсбергис (р. 1932) — литовский музыковед, политик.
2. Гастон Башляр (1884—1962) — французский философ.
3. Пес Греймаса, примерно “Рыжик”.

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

Александра — Альгирдасу

[190]
ИЛ 11/2018

рождение), ибо жизнь течет сама по себе, независимо от смер=
ти; а смерть без жизни невозможна. Я бы сказала, что такое
уравнивание даже отрицает источник жизни. Смерть не имеет
источника, она только изменяет материю, форму сырья, через
которое выражается жизнь; то есть развивается материя, а не
смерть.
Беда в том, что для нас обоих компромиссы уже не работа=
ют. Так что мы вынуждены (время от времени) высказываться
либо за жизнь, либо за смерть. Не думаешь ли Ты, что жить по
привычке равно ожиданию смерти? Смерть придет своим че=
редом, тело знает, как умирать и как рождать. Остается дове=
рять тому, что кроется в костном мозге. Более чистой монеты
нет.
А собачьи разговоры достойны большего уважения. Эта
старая волчица выла уже не раз; и каждый раз помогало.
Очень жду Твоего письма. Если лезу через забор в Твой
огород — гони в шею.
Пока!
Твоя Александра.
P. S. В общем развитии человеческой мысли даже Твое
личное разочарование — вклад, имеющий глубокий смысл.
Ты упорно гнул свою “линию” и дошел до конца доски; но,
сознательно описав каждый шаг, тем самым распахнул грани=
цы избранного Тобой мышления. Пусть для Тебя лично эта
доска уперлась в пустоту, не забывай, что с той самой точки
другие начнут. И этого не остановить, ибо люди не переста=
нут мыслить, только, может быть, поменяют направление. То
есть то, что для Тебя пахнет прахом и кажется тупиком, для
других a stepping stone1 — или открытие, или подверждение
предчувствия. В любом случае — вклад, достойный внимания.
Новое начало уже можно “унюхать”, хотя пока видны
только воды, free for all2. Но так кажется дурачку, сидящему
на том берегу.
Твоя Ал.

Документальная проза

Александра — Альгирдасу
31 декабря 1988
Милый Альгирдас,
видимо, я Тебя разочаровала — разошлась, со своими прозре=
ниями перешагнула границы и оскорбила.

1. Трамплин (англ.).
2. Открытые для всех (англ.).

Что ж, остается опять винить во всем только собственную
наивность, ведь я допустила — что “то, что мы говорим друг
другу, вовсе не важно, а важно только одно: говоришь, и оно
‘доходит’, и что возникает какой=то контакт”.
Может быть, мы оба особо щедрыми дозами доброй воли
спровоцировали друг друга на откровенность?
Как бы то ни было, благодарна Тебе за проявленное вни=
мание.
Александра.

[ 191 ]
ИЛ 11/2018

Альгирдас — Александре
La Chaussеe, 6 января
“О, маловерные!”, как говорил Господь наш Иисус Христос:
как можно спутать долгий, утомительный и деморализующий
грипп с “разочарованием”?
Конечно, было бы лучше, если бы Бог был и гарантировал
прогулки по яблоневым садам, но поскольку die Blbtter fallen...
und wir alle fallen1, то остается одно — дружеская рука, за кото=
рую можно пытаться на пару секунд уцепиться и повиснуть в
этом медленном и постоянном падении в небытие. Прикосно=
вение, чувство, что что=то “доходит” — только это важно.
Так что ты заговариваешься вежливыми фразами, милая
Александра: давай держаться, сцепившись хотя бы мизинцами...
P. S. Письмо воспоследует, как только пустота хоть чуть=
чуть заполнится. А.

Альгирдас — Александре
8 января
Post scriptum
Первый раз приехав в Америку, я должен был в Беркли чи=
тать лекции о “Misunderstanding as a special problem of com=
munication”2.
С самого начала нашей возобновленной коммуникации я
был уверен, что ты знала о состоянии моего здоровья, знала,
что я жив только “по недоразумению”. В переписке я избегал
этой темы, чтоб только, смилуйся, не спровоцировать с тво=
ей стороны какой=нибудь “жалости” — это был бы неверный
расклад.

1. “листья падают... и все мы падаем” (нем.) — цитата из стихотворения Р. М.
Рильке.
2. “Недоразумение (недопонимание) как специфическая проблема комму&
никации” (англ.).

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

Твой Альгирдас.

[192]
ИЛ 11/2018

Однако такая условность моей жизни (когда ты обречен
жить условно) не могла, конечно, не отразиться на моей “фи=
лософии”, например, в том, что касается dеrision1. — Отсюда,
должно быть, и взялось “недопонимание”. Иначе говоря, я
тебя разочаровал, а не наоборот. За что и прошу прощения.
Я чувствую, что ты еще полна жизненной энергии, в то
время как я смотрю на себя глазами “вечности”. Отсюда и не=
которая неискренность. Но как еще я мог себя вести?
Если примешь такие оправдания, можем беседовать дальше

Твой Альгирдас.
Александра — Альгирдасу

Документальная проза

20 января 1989
Дорогой Альгирдас,
как можно Тебя не любить? И вместе тем не благодарить бо=
гов за такой нежданный — негаданный подарок, как Твое до=
верие? Или желание держаться вместе, несмотря ни на что?
Такое чистое чувство было у меня только к родителям и к сы=
ну. И теперь к Тебе.
Мне это наше общение тоже нужно как воздух. Ведь моя
жизнь тоже обусловлена — если не болезнью или пустотой,
то пустыней, которая меня окружает; в которой мои завыва=
ния и внутренние балеты — развлечение только для меня са=
мой. Так давай же радоваться возобновленной связи, пока
возможно, хотя финал будет гарантированно болезненный —
это я почувствовала, читая Твое первое письмо, такое ис=
креннее и теплое.
Не знала, что у Тебя так плохо со здоровьем. Алдона [Бука=
вецкайте=Мацкявичене, жена Стяпаса Мацкявичюса, ровесни=
ца Греймаса из Мариямполе] говорила, что была тяжелая опе=
рация, мы думали, помогло. Поскольку Витаутас примерно в
том же состоянии, костлявая уже поселилась и у нас. Знакома
она мне издавна. В 27 лет я пыталась покончить с собой. Тогда
спасло чувство долга перед детьми. С тех пор эта возможность
сопровождает каждый мой шаг — смерть стала близкой подру=
гой, живо участвует в каждом решении. Играть с этими мысля=
ми я перестала недавно — только когда пришла в себя после
смерти сына и только затем, чтобы не возложить на внуков се=
мейное “проклятие”. Этот рычаг имеет силу, работает.
Думаю, что жалость — как к себе, так и к другим — самая
деструктивная эмоция. В этом смысле я стала жутко безжало=
стной, то есть на это больше время не теряю.

1. Издевательство (франц.).

15.04.1989—04.05.1989
Альгирдас — Александре
La Chaussеe, 15 апреля 1989, суббота
спасибо. Спасибо, что ответила так, как ответила. Полу=
чив письмо, целый день пребывал в эйфории. Думаю, копа=
юсь в памяти: скорее всего, со мной такое впервые за всю
мою дурацкую жизнь, — коммуницируем, как ты говоришь, —
когда ответ приходит не такой, как ожидал, а такой, как надо.
Все, что ты сказала несколькими словами (отсутствие жа=
лости, невозможность помочь, но и невозможность обмануть
ожидания), — чувствую: это настоящее и сообщает какое=то
“душевное спокойствие”. Спасибо, что ты такая. Неужели
люди могут договориться между собой?
Не помню, что я тебе писал, знаю, что это было выраже=
ние моей пустоты, неотзывчивости. И вот ты нашла слова, ко=
торые доходят. И хватит об этом, а то, чего доброго, начну
“делать литературу”.
Не помню, говорил ли я с тобой о Терезе1. Это, конечно,
нить, за которую я цепляюсь эти последние годы. Но, как
обычно бывает у меня в отношениях с женщинами, все — или
почти все — основано на двойном смысле “понимания”: пони=
мать — наблюдать, выяснять, конструировать или реконст=
руировать персонажа в поисках тайны, под значительными
проявлениями искать значительное “есть”; но понимать —
это понимать другого, прощать (как будто есть за что про=
щать), и тем самым себя самого стереть, не быть или в мень=
шей степени быть субъектом во всех отношениях. Это одно=
временно “научный” подход к эстетике и психологическое
разоружение. В этом смысле я в постоянном проигрыше.
Рудис — другая история. Он мне, конечно, мешал, посто=
янно требуя, чтоб за ним ухаживали, делились каждым кус=
ком, но это был почти мой Рудис. Тереза его, сама того не же=
лая, переманила у меня, и он стал ее рабом, вместе ложатся,
вместе встают, я ему нужен только в крайних случаях. Вот
фрагменты личной жизни.

1. Тереза Мари Кин&Греймас, вторая жена А. Ю. Греймаса.

[ 193 ]
ИЛ 11/2018

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

О чем будем беседовать? Какими нитями Ты хотел бы под=
держивать связь? Мне любая тема будет мила.
Твоя верная, теперь уже навечно,
Александра.

[194]
ИЛ 11/2018

Не думаю, что человек может что=то дать другому, он может
только хотеть дать. А иногда это берет и сваливается, как твоя
фраза: “обнимаю и приласкиваюсь”1. И тепло, и подарок. “От=
даю” ли я, отвечая так, или банализирую, или промахиваюсь
мимо...
Хочется продолжать письмо по двум направлениям: от=
крыть твои прежние письма и отвечать на них (не оправды=
ваясь) или начать говорить, рассказывать о повседневных ве=
щах, которые пожирают жизнь и кажутся значительными (и
смешными) “в плане кажимости”.
Несколько примеров:
до конца месяца надо найти новую квартиру в Париже и пе=
реехать (ибо со старой выкидывают по закону);
прочесть 400 с. диссертации по психоанализу до 23 апреля
(я — научный руководитель);
ответить на анкету, каким должен быть новый факультет
философии и социологии Вильнюсского университета;
подготовиться к публичным дебатам со “знаменитым” фило=
софом (герменевтом)2 о “Prеconditions de l’interprеtation des pas=
sions“3 (думаю, тебе понятен этот международный жаргон);
каждый день по 4—5 часов работать с Терезой над Слова=
рем языка Возрождения4 (осталось всего четыре буквы алфа=
вита);
пришить пуговицу к кальсонам;
выпустить Рудиса на очередную прогулку в садик — где се=
годня много солнца.
Может быть, тебе что=то интересно в моей повседневной,
заполненной и пустой жизни.
Приласкиваюсь
Твой Альгирдас.

Документальная проза

Александра — Альгирдасу
3 мая 1989
Милый Альгирдас, Ты говоришь, что не умеешь отдавать. Но
ведь реагируя на мои слова “обнимаю и приласкиваюсь”, Ты
отзываешься на это чувство. И тем самым подтверждаешь,
что я не промахнулась. Так что отдаешь, да еще и сверх ожи=
даемого. Знаешь Ты это или нет, но каждый раз, когда прямо
реагируешь, Ты делишься куском себя.
1. В оригинале: glaudєiu ir glaudєiuosi.
2. В публичных дебатах о страстях Греймас дискутировал с философом
Полем Рикёром. (Прим. А. Кашубене.)
3. “Предварительные условия интерпретации страстей” (франц.).
4. A. J. Greimas, T. M. Keane. Dictionnaire du moyen fran»ais. — Paris: Larous&
se, 1992.

[ 195 ]
ИЛ 11/2018

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

Я вообще не верю, что можно понять другого человека. При
этом получаются ярлыки, удобные только самому себе, потому
что они укладывают мысли, наводят “порядок”. Может быть,
можно понять себя, но это требует много усилий. Давно попав=
шаяся мне пословица: “Непонятны другим те, кто сам себя не
понимает” (кажется, китайская) — похоронила эту надежду.
Когда Ты пишешь о своих взаимоотношениях с женщина=
ми, странно звучат слова “разоружение” и “проигрыш”. Соз=
дается впечатление о какой=то борьбе или желании побе=
дить, что=то доказать. Разве это так? Поэтому не вполне ясно,
когда Ты в связи с этим говоришь о двойном понимании. Кто
тут субъект и кто барометр, регистрирующий внутренние из=
менения другого, чтобы их сформулировать, понять, если не
оркестровать? Или роли меняются?
Поскольку мне приходилось бывать для себя самой и субъ=
ектом, и барометром, я понимаю, в чем проблема. Не раз и я
чувствовала, что становлюсь собственным субъектом — как Ты
говоришь, обесценениваюсь, нивелируюсь (самой собою).
Шкуру спасти, наверно, удалось потому, что, осознав это, я бро=
салась в противоположную крайность — в культивацию ощуще=
ний. Кроме того, с самого начала я пыталась абстрагировать
свои наблюдения — отвлечься от собственного “я” в общечело=
веческую сферу. К другим свои “теории” не применяю. Благода=
ря этому, возможно, уменьшилось психологически болезнен=
ное дерганье и щупанье за кишки, которое высасывает свободу
воли. Помогло, наверно, еще и то, что сравнительно рано я от=
делила ощущения ниже пупка от всех прочих. А когда причис=
лила их к физиологическим явлениям, отношения между муж=
чиной и женщиной стали весьма прозаичными. Только страсти
взывают к pathos греческих трагедий.
У нас все складывается иначе. У Витаутаса только центр
бронированный, а поверхность мягкая. Слова у него “путаются
под ногами”, так что мы с ним молча лучше понимаем друг дру=
га. Держась за руки, прошли Германию в годы изгнания. Посе=
лившись здесь, начали оба работать, и, когда одному из нас нуж=
на была третья рука, она всегда была рядом. Времена, когда
работали плечом к плечу, помнятся как самые лучшие. Во мно=
гом резко расходимся во взглядах, иногда прямо=таки “крова=
вым” образом, и этих тем давно не затрагиваем. Однако сущест=
венные расхождения мы научились уважать довольно рано.
Пространство одиночества было для меня необходимо. — Я бы
сказала, что мы с Витаутасом шли по жизни, прижавшись спи=
нами, вглядываясь каждый в свой горизонт. Пространства, ис=
хоженные Витаутасом, мне близки через историю искусства,
хотя работали мы отдельно и по=разному. Мои остались для не=

[196]
ИЛ 11/2018

го экзотикой. Вообще с мужчинами общаться и работать гораз=
до легче, чем с женщинами. Профессия в одних случаях помо=
гала, в других — мешала. Теперь это уже выровнялось.
Планируешь ли Ты to retire1 от своих профессиональных
обязанностей? Ты упоминал об эссе — выделишь=найдешь ли
для этого время? Не проходит ли мысль, что жить осталось
еще долго? Ужасная перспектива. Остается только играть с
динамитом.

Радостно Твоя — Александра.
Альгирдас — Александре

Документальная проза

Пятница, 21 апреля
Два дня провел я, Александра, читая 406 страниц диссерта=
ции по психоаналитической психиатрии. Сегодня вечером
еду в Париж, а завтра утром три часа буду разглагольствовать
о том, что в мире для человека важнее всего. Читал о класси=
фикации всяческих неврозов и пытался понять, к какой груп=
пе принадлежу. Кажется, более или менее ко всем.
Тут ведь речь о coincidentia oppositorum2, о конфликтной че=
ловеческой ситуации, о двух началах, которые действуют сооб=
ща и составляют нашу “внутреннюю жизнь”. Они не сочетаются,
а проживать их надо как сочетаемые. Это relation3 сочетаемости,
в зависимости от индивида — или типов индивидов — именуется
иллюзия, или мистицизм, или абсурд, или сумасшествие: ясно,
Ватсон? Я попробую добавить еще одно решение: иронию или
деризию, которая тоже помогает человеку жить.
Видишь, какое горе от ума4. “Собачьи разговоры” (Радау=
скас).
Вместе с тем жизнь идет своим чередом: нашли новую квар=
тирку, надо планировать переезд: грузовик должен взять часть
книг из Парижа и привезти сюда, отсюда забрать стол, стул и
кровать и отвезти в Париж, а потом в Париже оставшиеся ме=
лочи перевезти с одной квартиры на другую. По науке это на=
зывается Narrative Program5 — тоже по моей специальности.
1. Устраниться (англ.).
2. Совпадение противоположностей (лат.).
3. Отношение (франц.).
.
4. В оригинале: “kaip rimti єmones iѕ didelio raѕto iѕeina iѕ kraѕto“, буквально:
“как серьезные люди от большой грамоты выходят из берегов”; использова&
на литовская пословица.
5. Нарративная программа — элементарная единица поверхностного уров&
ня в нарративном синтаксисе, которая воспринимается как состояние, про&
исходящее при воздействии одного субъекта на другого. На уровне дискур&
са нарративная программа может воплощаться в образах “испытания”,
“награды” и др. (Прим. А. Кашубене.)

1. По&видимому, Союз литовцев Франции (создан в 1953 г.).
2. От франц. offensif — решительно, воинственно.
.
.
3. По&литовски kiaulpienes, от kiaule — свинья и pienas — молоко.

[ 197 ]
ИЛ 11/2018

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

Просто в эту программу вплавляются другие программы:
ксендз просит перевести на французский обращение париж=
ского сообщества1, требующего оффензивно2 поддержать путь
народа к свободе, а не говорить об одних только препятствиях
и сложностях: это моя функция как оптимиста — нет, лучше: оп=
тимизатора. Не говорю о программах Рудиса — то есть моего
личного пса: то ему гулять хочется, то вернуться, то есть, то
пить, то устроиться на отдых в прихожей — там прохладней.
Эта программа моего послушания и рабства. Не говорю уже о
программах первой необходимости: поесть и выпить, ибо в по=
следнее время выдумал себе еще одну программу: программу
подсчета выкуренных сигарет. От этих подсчетов количество
выкуренных сигарет, разумеется, уменьшилось, это всего лишь
включение сознания в повседневный процесс, именуемый жиз=
нью — дабы сознание не скучало.
Сижу спиной к окну. Оборачиваюсь: далеко раскинулись
желтеющие поля одуванчиков — фу, какое некрасивое слово!3 —
но по=французски не красивее: они называются piss=en=lit — мо=
читься в постель, — и луга, луга. Хорошо, легко тебе, ты мо=
жешь на желтизну смотреть, как на чистое качество, а у меня —
символистское сознание и подсознание: это цвет Папы Рим=
ского, евреев, когда=то — штрейкбрехеров, безумия Ван Гога
(новая сигарета). Пару лет назад желтый был в моде: видел да=
же нескольких красивых женщин, одетых таким образом.
Но это только фантазмы, как говорит мой мудрый психоана=
литик. Фантазм — всего лишь фигура внешнего мира, в которой
открывается щель, позволяющая понять, угадать скрывающую=
ся за ней “тайну”: Фигура, Щель, Тайна, которую можно только
ощутить, но которая недостижима, невообразима. Он дает при=
мер: женская грудь. Почему это слово по=литовски родственно
глаголам “укрывать, закрывать, скрывать”? Впрочем, воздер=
жусь от продолжения этих “глубоких” размышлений.
Вот краткая минутка, которую я хотел проболтать с то=
бой, Александра. Краду ли я эту минутку и у кого? Или эгои=
стически пытаюсь развеселить свою жизнь? Mater Dolorosa:
почему этот мой, то есть XV века символ вдруг выскочил на
язык (пишу рукой, а он, должно быть, в голове, но кажется,
что шевелится на конкретном моем языке, — это, наверно,
оральное измерение моей жизни, сосание груди матери, ма=
тери, которую я не любил и которая меня не любила, — пото=
му, должно быть, я так хочу мира, в котором люди занима=

[198]
ИЛ 11/2018

лись бы любовью, где можно было бы жить как в вате, а вата
облаками висела бы высоко в поднебесье).
Еще одна сигарета. Боюсь, не отошлю я это письмо, начну
сомневаться, что оно искреннее. А если нет — кого я изобра=
жаю? А если не изображаю, то, может, ищу “сестринской души”,
которая “меня поймет”? Но как назвать, милый психиатр, этот
род безумия, когда одновременно и хочешь быть понятым, и
смеешься над собой и над своим желанием быть понятым?
Зная одно — что не рассержу тебя, — посылаю эту бутылку,
бросая ее в море (хоть бутылки и нет).

Твой Альгирдас.

Документальная проза

Александра — Альгирдасу
4 мая 1989
Только что получила бутылку с Твоим письмом и кидаю ее об=
ратно в море с ответом. А, казалось, только вчера отсылала
письмо нормальной почтой.
Знаешь, Альгирдас, мы при встрече только на словах мог=
ли бы “развратничать”. Еще несколько лет назад я в мыслях
прошла — не спеша, с наслаждением, без угрызений совес=
ти — через целый ряд воображаемых оргий. Фантазмы при=
ятны. Но мне даже в голову не приходит, что эта открытая и
общедоступная книга образов может быть мешком неврозов,
ненормальностей или тайн. Я ведь лишена морали, и чувство
вины уже совсем притупилось. Узнаю и я себя в коллекции
невротиков — и что с того? Вместо забот и сомнений — ра=
дость, что душа так широко разветвилась.
Хорошо, что Ты эгоистически веселишь себя. Иначе ведь
было бы чистое притворство. А когда писал письмо — конеч=
но, воровал: против всех своих правил выдернул нос из вце=
пившихся в Тебя челюстей.
Если грудь для Тебя имеет и вместе с тем выдерживает та=
кой вес, до конца еще далеко. Так ли уж важно, какая почва
питает корни? Важно одно: то, что течет по ним, щекочет и
не дает жить спокойно. Выключи этот граммофон, выкинь
старые пластинки, и пусть прошлое покоится с миром.
Не хочется мне и такого мира, в котором все занимались
бы любовью. Только подумай, какое было бы бремя, несвобо=
да и ответственность. Приходилось бы ходить на цыпочках и
носить друг друга на руках по желтым полям piss=en=lit (краси=
во, да?). Для меня такой мир приемлем, правда, многовато
покачивающихся людей.
С сигаретами борюсь и я. У меня аллергия на табак — серд=
це скачет, желудок расстраивается. Когда уши закладывает,

пора бросать — этому я научилась без труда. Но чистая жизнь
надоедает, и начинаю опять. То же и с весом — на эти вещи у
меня воли не хватает.
Твоя — сеструха — Александра.
Так называла меня Ирена Косткевичюте1, которая этой
весной была здесь и работала у нас целый месяц — пишет кни=
гу о работах Витаутаса. Но я Тебе сестрой быть не хочу — аро=
маты блекнут.
Твоя. Бегу — с работой отстаю от намеченной программы
на 4 дня!
Александра.

[ 199 ]
ИЛ 11/2018

10.07.1989—21.07.1989
10 июля
Милая, дорогая Александра, хоть я и не закончил чтение твоей
исповеди о детстве — в последнее время вообще ничего не чи=
таю, — но одну из твоих неизгладимых черт, похоже, уловил.
Хоть ты и кажешься не гнущимся под ветрами тростником, на
самом деле ты — “гордая скала”. И завидую, и радуюсь, видя тебя
такой.
Это отчасти только введение к разговору о себе, к разго=
вору о том, как трудно говорить. Не то, что рассказать, как я
слаб и фальшив по сравнению с твоей силой: амбиций, едва
ли не всю жизнь заставлявших меня изображать “крутого и
настоящего” персонажа, похоже, не осталось (хотя еще сту=
дентиком прикнопил к письменному столу лозунг: larvatus
prodeo — “выхожу в маске”). Убоялся, что зачислишь меня на
роль “вздыхающего романтика”, с легкостью приближаю=
щегося к self=pity2: никто меня не любит, пойду повешусь.
Одно время не мог больше писать из=за наступившей лет=
ней жары, навалившейся мне на легкие. Отсюда берется фи=
зиологическая и сразу следом психологическая астма. Это,
наверное, своеобразная форма депрессии. Все основания
для жизни дробятся, развеиваются, а причин для смерти то=
же не могу найти. Разве что очистить мир своим небытием,
но ведь он и так не особо чистый, а кроме того, ему плевать,
живешь ты или нет.
Ты норовишь понять себя, возвращаясь в детство, а я — уже
четыре года пытаясь “подвести итоги”. Пытаясь понять: неуже=
1. Ирена Косткевичюте (1927—2007) — литовский литературовед и искус&
ствовед, выпустила монографию&альбом о Витаутасе Кашубе (1997).
2. Жалость к себе (англ.).

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

Альгирдас — Александре

[200]

Документальная проза

ИЛ 11/2018

ли я всю жизнь кривил душой? Врал себе и другим. Оттого и
трудно писать тебе: врать или некоторым образом “исповедо=
ваться” — форма, которую в настоящий момент обретает дан=
ное письмо, — но тоже привирая, что=то приукрашивая, что=то
загрязняя или, проще всего — углубляя контрасты.
Единственная за последние недели интересная тема для
разговора — голубефобия, напоминающая о хичкоковских
птицах. Женщина напугана внезапно взлетающей стаей голу=
бей и не может уже ходить ни той улицей, ни в ту часть горо=
да. Какова пугающая фигура, Gestalt1, этой голубиной стаи?
Каждый отдельный взмывающий треугольник, внезапность
прямых скрещивающихся линий, внезапное рождение. Но
их стая: у каждого треугольника свое отдельное направление,
и возникает мешанина скрещивающихся линий. Что это —
один из страхов, ужас перед встречей с какими=то формами
жизни? Или страх не является, наряду с фрейдовским “удо=
вольствием” (libido), таким уж основополагающим двигате=
лем жизни? Тут же, конечно, литературные референции:
Кьеркегор.
Пофилософствуем: не являюсь ли я той самой стаей голу=
бей?
Попробую резюмировать. Пятнадцать лет я верил в Родину
или только думал, что верю? И других убеждал. Тридцать лет
верил в Науку, в необходимость науки и ее полезность для че=
ловечества. И других убеждал. Что от этих пузырей осталось?
Родина идет своей дорогой, а наука — к чертям. Все это кажет=
ся плоским, пустым и смехотворным, ни один серьезный чело=
век не поверит в такую “исповедь”, в такое скаутское наполне=
ние жизни смыслом. Но тебе осмеливаюсь признаться... И как
теперь умирать с таким жизненным балансом? Даже умирать
смысла нет. Хоть и пытался себя (и других) убеждать в обрат=
ном.
Была у меня мечта — с юношеских времен — “красиво уме=
реть”. Ибо красиво жить не умею. Все становится банальным,
или я его банализирую. Вот и то письмо, и разговор о “смер=
ти” — все уже банализировано или нет? Боюсь, такой мой ответ
тебе не понравится, но это все же знак — в следующий раз, если
примешь, поясню конкретно свою попытку “подвести итоги”.

Почти искренне, но твой Альгирдас.
P. S. Спасибо за фигурку.

1. Целостная форма, структура (нем.).

Александра — Альгирдасу
21 июля 1989

1. Подвержен движению как таковому (англ.).
2. В среде (англ.).

[ 201 ]
ИЛ 11/2018

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

Альгирдас, дорогой, описанные Тобой голуби, треугольники,
движение и мешанина линий — чистое вдохновение. Ты и каж=
дый из голубей в стае, и вся стая сразу; и в разных лицах, и, если
глядеть издали, — одно лицо. Куда ни повернешься, везде про=
странство; и все направления годятся. Линии скрещиваются и
смешиваются, только если наблюдать голубей. А для них ощуще=
ние пространства — чистая радость. Как видишь, для меня пти=
чий Gestalt — свобода, так что поздравляю Тебя с этим страхом.
С давних пор для меня страх — вернейший указатель, веду=
щий прямиком на новые территории. Ведь известные и знако=
мые вещи не пугают. Только страх тычет пальцем в новизну и
никогда не ошибается. Я бы сказала, что Ты moved by motion
itself1, и это настоящая вещь. Можно, конечно, и радости боять=
ся. Особенно когда человек отвык радоваться и вместо этого
его разбирает смех. А такой смех уже порождает другой, произ=
водный: можешь уже опозориться не только перед собой, но и
перед другими: двойной паралич.
Вера в общественные слоганы, она ведь только к разочаро=
ваниям и ведет. Разве когда=то было иначе? Беда тут in the medi=
um2, то есть в обществе, в других людях — они всегда сосут кровь
щедрых индивидов. Очевидно, Ты был щедр. И врать, очевид=
но, не удавалось, потому что никто так долго не стал бы Тебя слу=
шать. Ты шел этим путем сознательно, ибо верил в то, что делал,
и иначе тогда не умел. А знаменосцу ведь не пристало смотреть по
сторонам. Ну и что, что дошел до края доски, — это же не зна=
чит, что пройденный путь и усилия были бессмысленны, что Ты
кривил душой! А может быть, этот путь надо было пройти, что=
бы достичь нынешней точки.
Свято верю, что все внутренние кризисы начинаются на
перепутьях. Только застывать на них — из страха ошибить=
ся — преступление: против себя и против жизни.
А что наука пошла к чертям — по=моему, явное доказатель=
ство, что она Тебе не дала того, на что ты надеялся. Но наука=
то служит только подвижникам, а жизнь течет извилистым
руслом, не по прямым рельсам. По всему ясно: энергии и на=
дежд Ты вложил в профессию больше, чем получил от нее ду=
ховной отдачи.
Слово “амбиция” мне режет ухо, так как связано с жаждой
признания. Достаточно того, что я в работе сама себя при=

[202]
ИЛ 11/2018

знаю, что работа подталкивает, открывает, требует. Чем ши=
ре замах, тем больше она из меня выжимает, так что я создаю
для себя соответствующие challenges1. Но разве это амбиция?
А почему не желание “отдать все, чтобы умереть с пустыми
руками”? А если я и амбициозна (судя по книгам), то отчего
же не испытываю уважения к результатам своей работы? А
ценю только процесс — интригу занятия?
Как видишь, от разговоров о смерти не убежать и мне. А
умереть следовало бы, как положено. Так что Твое последнее
предложение: “поясню конкретно свою попытку подвести
итоги” особенно интригует.
Что же нам еще терять? В худшем случае, развеселим друг
друга; а в лучшем — столкнемся лбами, да опять и обнимемся.
Подозреваю, что враньем — приукрашиванием и загряз=
нением языка — занимаюсь и я. Однако для меня это орудие,
вроде увеличительного стекла: увеличиваешь резкость, кон=
трастность, и мысль проясняется, и тогда ее уже можно на=
страивать. Мы же с Тобой находим друг друга между слов.
Сколько раз, отослав письмо, я трусила, что буду звучать как
гимназистка. Но читаю Твой ответ, и чувство снова побежда=
ет, и я снова расхрабряюсь.
Пора признаться: с юности я выносила в душе место для
Тебя одного. С возобновлением контакта надо было только
отодвинуть заржавленный засов и распознать поблекшие
цвета. Склоняю голову перед богами, что, может быть, нико=
му это не в обиду.
Так что обнимаю и приласкиваюсь, и держу Тебя в сердце,
как голубя...

Твоя Александра.
Знаю, что на такие заявления реагировать нечем. Вот и
оставим их богам.

Документальная проза

11.04.1990
Альгирдас — Александре
Милая Александра,
день начался плохо. Проснулся с услышанной вчера поздно
вечером по телевизору фразой: “Monsieur Gorbatchev men=
ace to Lithuania”2 и с проблемой перевода: как это сказать по=
литовски? (Хотя какого черта и зачем это говорить? Может,
лучше ощутить, как литовцы это “ощущают”?) Пришли в го=
1. Вызовы, задачи (англ.).
2. “Месье Горбачев угрожает Литве” (смеш. франц./англ.).

1. Алексис Хургинас (1912—1990) — литовский поэт, переводчик Данте,
Шекспира, Мольера на литовский язык.
2. Gr”sina — по идее, “а” там не носовое, обычное, видимо, игра слов, напри&
мер, как если бы написать “угражает” или “угрозает”, или “угрызает”.
3. Йонас Айстис (Коссу&Александравичюс, 1904—1973) — литовский поэт, друг
молодости А. Ю. Греймаса. Его стихи публиковались в “ИЛ”, 2015, № 3.
4. Греймас не раз писал об эротичности в литовской литературе. (Прим.
А. Кашубене.)
5. Третье слагаемое сравнения (лат.).

[ 203 ]
ИЛ 11/2018

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

лову разные слова: “пугает” — но это вроде как несерьезно
(вечерами, в сумерках, пытаешься пугать детей), “грозит” —
вроде слишком серьезно (гром, гроза грозит, а Горби, по мне=
нию литовцев, просто нервничает). Решил, что надо спро=
сить Алексиса Хургинаса1, князя переводчиков. Но теперь,
пока писал, само по себе пришло слово: Г. “угрожает” Литве
(благодаря носовой “а” не по=настоящему, но значение висит,
как капля под носом2). А все мне говорят, что ни Литва, ни
Ландсбергис — этот красивый чеховский персонаж — угроз
не боятся (на сей раз без носовой и без носа).
Беда не приходит одна. Как говорил когда=то Коссу3: не
везет литовцам, поляки Вильнюс отняли, латыши в футбол
выиграли. Вторая беда тут как тут. Мой бедняга Рудис три дня
без ощутимых результатов вздыхал и изнывал у рутового са=
дочка своей соседки, а сегодня вот те на — приносят мне его
всего израненного, со вскрытым брюхом, кишки наружу.
Битва за любовь, не то же ли самое, что битва за жизнь? За=
висть, ярость — вот к чему любовь приводит!
Прочел где=то, что в вильнюсской прессе меня почтили, на=
печатав в компании “голых девушек”, и обозвали специалистом
по половому вопросу и вообще сексуальным проблемам и ценно=
стям4. Явное недоразумение. Любовь, конечно, прекрасная
вещь, но, как каждая вещь, имеет свою “некрасивую” (выража=
юсь так, ибо слежу за прилагательными, дабы не обозвали спе=
циалистом по скатологии [непристойности]) сторону. Хочу ска=
зать, что опасно кого=то или что=то чересчур любить (например,
свободу) или когда кто=то вдруг чересчур полюбит тебя, особен=
но если у него медвежьи объятья (так, согласно психоанализу,
функционирует наше воображение: с одной изотопии — о соба=
ке — легко перескакивает на другую — о Литве, tercium compara=
tionis5 у них общее: и Рудис, и Литва — “жертвы”).
Нормально, если мы, малые сии, тоскуя по любви, ищем ком=
пенсации если не в земной любви, то хотя бы в любви ближнего
и, кроме того, ждем ее от своих соседей: по мнению одного аме=
риканского философа, который произвел на меня неизгладимое
впечатление, кажется, Сорокина, показная любовь к соседям в

[204]

Документальная проза

ИЛ 11/2018

Америке заменила исчезающую любовь святых к человечеству,
которую, правда, пытается оживить последний папа Римский.
Страннее всего, однако, что не только малые, но и сильные ми=
ра сего очень соскучились по любви. Возьмем, например, Амери=
ку (я ведь не какой=нибудь там записной антикоммунист или ан=
тисоветчик). Когда я жил в Турции, Америка ежегодно
отваливала ей по 600 миллионов долларов. И каждый встречен=
ный американец говорил, что не понимает, почему турки их не
любят. То есть американцы, будучи хорошими христианами, ни=
как не могли понять этого принципа общечеловеческой морали,
по которому благотворительность всегда оплачивается неблаго=
дарностью, а зачастую и ненавистью. (Если хотите проверить
эту истину, попробуйте слишком любить какую=нибудь женщину,
результат не замедлит воспоследовать.) Весьма внимательно сле=
дя за визитом “главы иностранного государства” в Литву, я сде=
лал вывод: главная причина невозможности договориться в том,
что русские не могут понять, почему их литовцы не любят (ведь
они достойны любви!), не благодарят за то, что они Литву содер=
жали чуть ли не 60 лет, защищали от шведов и датчан. А согласил=
ся бы Ландсбергис поцеловать Горби в губы, глядишь, и обрел бы
независимость в зависимости.
Однако из=за скрытого беспокойства и волнения я отвлекся
от темы: стал говорить про любовь к русским, в то время как ак=
туальна для меня любовь к собаке. Предупреждаю: говорю не как
юморист, а как семиотик, интересующийся интерсубъективной
любовью разных типов (хотя о любви говорить и не модно, но
надо жить надеждой). — Как понять, плох ли человек, если не по
отношению его к собакам? — У нас вот Рудис — всегда гостепри=
имный — был тестом для всех посетителей. Если взглянуть глуб=
же и шире, встает прямо=таки философский вопрос: чем, в сущ=
ности, отличается человек от собаки? Один из последних моих
учеников, профессор Нью=Йоркского университета, недавно за=
щитил диссертацию, где пытается доказать, что человечность
человека прежде всего проявляется в том, как он побеждает
смерть и выдумывает “потустороннюю” жизнь. Правда, один из
главных “настоящих” литовских философов — разумеется, после
Видунаса1 — формулирует вопрос несколько иначе, говоря, что
собачность собаки проявляется в ее неверии в Бога, качестве,
которое делает ее похожей на “Человека без Бога”, то есть на
моего старого друга Винцаса Трумпу2, который ходит себе (про=

1. Видунас (Вильгельмас Сторостас, 1868—1953) — литовский философ, дра&
матург.
2. Винцас Трумпа (1913—2002) — литовский историк, журналист.

1. Мишель де Серто (1925—1986) — французский историк, антрополог; мо&
нах ордена иезуитов.
2. Ватикан II — Второй Ватиканский собор (1962—1965).

[ 205 ]
ИЛ 11/2018

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

шу прощения, не ходит, а ездит, в Америке же никто не ходит) по
улицам Лос=Анджелеса да насвистывает — без Бога.
“Soyons serieux”, немного серьезности, любил говорить Ан=
дре Мальро, когда ему надоедали умные разговоры. Бог —
очень серьезная проблема, хотя в данный момент я представ=
ляю себе, как он улыбается на небесах моему богохульству, ко=
торое ему, любящему компанию “нищих духом”, наверняка
больше нравится, чем серьезные философские доказательства.
“Верите ли вы в Бога?” — спросил как=то невежливый жур=
налист моего (в прошлом году умершего) приятеля Мишеля
де Серто1 (иезуита, одного из подготовивших Ватикан II2).
“Извините, не отвечу, это мое личное дело”, — ответил тот. А
я читаю в свободной печати, что представители нашего сей=
ма опрашивали будущего министра культуры, желая узнать
его мнение относительно Бога. Чего доброго, вместо партби=
лета они скоро будут требовать свидетельство об исповеди.
Короче говоря, отбросим дигрессии: верит тот, кто сомнева=
ется, а не тот, кто знает.
Веселю себя заячьими слезками — не объяснять же тебе, что
Рудис тоже хотел бы попасть на небеса, что он этого достоин —
а Рудис мой в этот час лежит на операционном столе; жду звон=
ка и боюсь результатов. А хороший был пес, “лучший из псов”,
пятнадцать лет вместе вставали, вместе ложились, вместе люби=
ли, вместе лаяли на злых людей. Разве что не говорил, как гово=
рится. А зачем ему говорить, если у него хвост есть для виляния,
для приятия всех предоставляемых жизнью удовольствий. Од=
ного ему, правда, не хватало: он не умел смеяться. Но зачем ему
смех: политикой никогда не интересовался, даже философи=
ей — ой, нет! Говорят, у собак нет осознания смерти? И все же
странно: готовясь к смерти, они уходят в угол, ищут одиночест=
ва. Как и люди, кроме разве что некоторых индусов, которых
жены сопровождают на костер.
Рудис, признаюсь, я любил тебя, и вот почему: твой взгляд,
несмотря на веселый хвост, напоминал мне печальные глаза
моего отца. Все мы одной собачьей расы.
Горбачев угрожает Литве, Рудису угрожает смерть. Уже
некролог? Нет! Рудис, будь до конца литовским псом. А ли=
товцы, по словам Чеслава Милоша, самая упрямая (жизне=
способная) нация в мире.
Рудис умер в полседьмого, лета Господня 1990, месяца ап=
реля 11 дня.

25.11.1990—09.12.1990
Альгирдас — Александре
La Chaussеe, 25 ноября 1990
[206]
ИЛ 11/2018

когда ты спросила, сразу ли я тебя узнал, я не знал, гово=
рить правду или нет. А правда, разумеется, как обычно: и да,
и нет, но разве можно на прямой вопрос отвечать уклончиво.
Не сразу узнал, и только в последний день, когда сидели в
ресторане “Самовар”, заново обрел твою форму головы, чер=
ты лица, ну и улыбку. С их помощью, мне кажется, опознал
то, что в тебе перманентно.
Но, с другой стороны, за эти несколько дней понемногу
познакомился с совсем новой, другой, твоей личностью. Не
скажу, что был этим потрясен, нет — взволнован, нет — ско=
рее встревожен. Почувствовал единство твоей кирпич к кир=
пичу выстроенной жизни, когеренцию жизненного проекта,
осуществление жизни как стиля. (И дурацкими показались
мои вопросы, зачем ты ворошишь эти сны, хочешь ли себя
“познать” и т. д.) Произвело впечатление ощущение жизни
как формы: ты в этом смысле сильнее, больше меня. Понял,
почему мои поиски так называемой аутентичности или “вер=
ности себе” показались тебе irrelevant1, не скажу: смешными,
но бессмысленными.
Вывод: если я тебе еще нужен, если мы взаимно нужны —
давай переписываться. После этой встречи, после твоего го=
тического разочарования во мне — это было необходимо —
есть условия для самопознания.
Тереза уже несколько дней составляет благодарственное
письмо. Скажи Витаутасу, как мне славно было, спокойно по=
быть с ним рядом: он мне напоминает моего отца — по стилю.
Так что прикасаюсь издалека.
Твой Альгирдас.
P. S. Пишу с опозданием, так как вернулся с подхваченным
в аэропорту Дж. Ф. Кеннеди насморком.

Документальная проза

Александра — Альгирдасу
6 декабря 1990
Альгирдас, милый, нужен ли Ты мне еще? Слишком поздно
об этом думать: заполнив былую пустоту, Ты — уже неотдели=
мая часть моей жизни. Причина испытанного разочарова=

1. Несущественными (англ.).

ния — не Ты, а бессмысленность слов, непреодолимый раз=
брос во времени и жизненном опыте.
С первого же объятия Ты был мне близок, интимно зна=
ком. Все еще удивительно, что мы разгуливали по запретным
территориям, как в родном краю по старому яблоневому са=
ду. По Твоему письму чувствую, что Ты принял меня такой,
какой нашел. Спасибо и за это.
В эти дни бросает меня из одного пространства в другое —
из испещренной голодом тоски в дружбу, помеченную све=
жим прикосновением. Разделяю: чему цвести по эту сторону
порога, чему остаться в прошлом. Это всё, чтобы часы не сги=
бались под грузом.
Если будем переписываться не по делу, а от желания чем=
то поделиться — если и когда такое желание появится, —
быть может, проследим за переменами в старом яблоневом
саду. Контакт с Тобой мне дорог.

[ 207 ]
ИЛ 11/2018

Твоя (обернувшись к Тебе, имя потеряла).

Альгирдас Юлюс Греймас и Александра Кашубене. Избранные письма 1988—1992

P. S. Сердечное спасибо Терезе за интересное письмо!

[208]
ИЛ 11/2018

Й М
Письма ниоткуда
Отрывки из книги
Перевод А : В



Письмо восьмое
ЛИЗИТСЯ Рождество, и я начинаю думать про снег. Сен=
тиментальность — вот что скажут серьезные и практич=
ные люди. Но это ничего не изменит, я все равно думаю
про снег. Рождество и снег для меня почти одно и то же. Очень
и очень не по=христиански, скажет кое=кто, но это неправда. Я
знаю, Бог любит снег так же, как и я... поскольку сотворил его...
Но вот беда — мне очень не повезло, я родился 24 декабря
и потому никогда не получаю ни подарков на день рождения,
ни открыток: я получаю только рождественские подарки.
Есть у меня и другая беда: я все думаю про Иисуса Хри=
ста — мы ведь с ним в один день родились, так что я чувствую
определенную дружескую солидарность с ним. Две тысячи
лет здесь ничего не значат, мы все равно одногодки. И я чув=
ствую, что в какой=то мере обязан за него заступиться.
Я знаю, что Десять заповедей получены через Моисея. Но
во всех христианских молитвах мы просим: “И прости нам дол=
ги наши, как и мы прощаем должникам нашим”. Мой друг Иисус
Христос повторил то, что сказал Моисей. А он многое сказал.
Больше, чем кто=либо другой за всю историю человечества: “И
прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим”.
Я только что читал на чикагском радио “Вместе” рассужде=
ния Сигитаса Гяды1 об обидах, о том, как нас обижают и как мы
обижаем других. Я вспомнил, как биржайский пастух, тот моло=
косос, что пас скотину нашего соседа, украл у меня ножик. Я все
еще думаю об этом ножике. Не знаю, простил ли я его на самом
деле. Мне было десять лет. Хороший был ножик.
Не могу уснуть, все думаю. Или ты перепрыгнешь через ров,
или нет. Или ты с Христом, или не с ним. Или на небо пойдешь,
или в ад. Если тебе посчастливится, попадешь в чистилище и
как=нибудь оттуда выберешься. Все очень реальное, настоящее:

Документальная проза

Б

© Jonas Mekas
© А  В
. Перевод, 2018
1. Сигитас Гяда (1943—2008) — литовский поэт, драматург, эссеист, литера&
турный критик, переводчик. (Здесь и далее, кроме оговоренного случая, — прим.
перев.)

1. Леонас Летас&Адамкявичюс (наст. имя — Витаутас Леонас Адамкявичюс,
1923—1998) — литовский поэт и прозаик.
2. Юргис Мачюнас (1931—1978) — американский художник и композитор
литовского происхождения.

[ 209 ]
ИЛ 11/2018

Йонас Мекас. Письма ниоткуда

небо, ад, чистилище. Если не веришь, почитай Зигмунда Фрей=
да или Густава Юнга. Или Данте. Можешь много над чем смеять=
ся, только не над адом и небесами. Слишком рискованно, как
считает Леонас Летас=Адамкявичюс1. Разве что ты совсем уже
на другой стороне: тогда опять можешь над всем смеяться. Юр=
гис Мачюнас2 был совсем на другой стороне.
Так я говорю себе, так думаю о расплате, о мести. Рожде=
ственские размышления. Представьте себе: они увезли в Си=
бирь его родителей. Представьте себе: они вырвали ногти у
его брата. Представьте себе: они содрали кожу у него с рук.
Представьте себе... Хватит! Нам не надо ничего воображать,
все видим, как сейчас.
И вот теперь: “И простите нам долги наши, как и мы про=
щаем должникам нашим”.
Я знаю, это очень=очень чувствительная, наболевшая те=
ма... Заметем ее под кровать...
Но такие уж у меня рождественские мысли, потому что я
родился вместе с Иисусом Христом. Вот и не могу ничего с
этим поделать.
Я читаю литовские газеты. Встречаюсь со всякими=разны=
ми людьми. И все слышу про расплату и сведение счетов. И
думаю: ну, мы как бухгалтеры. За 100 процентов вины нам те=
перь надо 100 процентов расплаты. Мы, может, взяли бы и 75
процентов, так остался бы долг в 25 процентов: не сможете
идти во власть, или еще как=нибудь так посчитаемся...
Мстить или не мстить?
Зуб за зуб — или как?..
Но для меня такого вопроса не существует. Я давно уже ос=
тавил кресло судьи отцу Иисуса Христа, как он и велел.
Рождество... Я сижу и думаю, все очень сложно. Если следо=
вать Моисею и Иисусу Христу, мы должны были бы обнять сво=
их обидчиков — энкаведешников и т. п. — и сказать: “Ты брат
мой. Брат по Адаму и Еве и брат во Христе. Я знаю, что ты знал,
что делал. Ты думал, что знал. Но если посмотреть из временной
или божественной, из эйнштейновой перспективы — ничего ты
не знал. Ты был слеп. Ослеплен. Бог тебя покинул, покинул и по=
кинет. Но в конце концов он отправит тебя, ничтожество, туда,
где тебе и место. Бог тебя будет судить, не я. Так давай работать
вместе — ради всех. Помнишь, святой Павел превратился из эн=

[210]
ИЛ 11/2018

каведешника в святого по пути в Дамаск. В одно решающее мгно=
вение. Это значит, что у каждого из нас есть возможность изме=
ниться, в каждое мгновение мы можем стать совсем другими.
Вот брат, литовский брат... русский брат... польский брат...”
Так я сижу и думаю. Не могу уснуть.
Вам, наверное, уже ясно, что я поддерживаю политическую
линию Иисуса Христа. Никто еще не придумал ничего лучше,
или умнее, или практичнее. Ничего лучше любви к своему
ближнему и к своему врагу. Ах, какая революционная идея! В
сто раз более революционная, чем идеи Маркса, или Ленина,
или Французской революции! Любовь. Любовь. Ничего нет бо=
лее прогрессивного, ничего более революционного, радикаль=
ного или трудного!
Вот так сижу и думаю. О тех, кто нас обидел. О размышле=
ниях Сигитаса Гяды. Или мы прощаем, или не прощаем. Ка=
кая претензия, какая высокопарность — думать, что мы мо=
жем прощать... Мы не боги, еще нет...
Очень, очень сложно. И трудно. Не могу уснуть.
“И простите нам долги наши, как и мы прощаем должни=
кам нашим...”
Вся жизнь — большой знак вопроса.
Леонас Летас=Адамкявичюс однажды сказал: “Жизнь —
это теорема, которую можно доказать только своей жизнью”.

Письмо девятое

Документальная проза

По случаю Рождества и Нового года я решил поделиться со
своими читателями воспоминаниями о давно прошедших вре=
менах. Приведу вам отрывки из тех своих давних дневников.

16 ноября 1949 года
Пятый день работаю на фабрике GMCо1. Три дня крутил
винтики, два дня сверлил, сжимая тяжелую рукоятку верстака.
В последние часы едва могу разжать руки, наваливаюсь изо
всех сил. Начинают болеть мышцы груди и живота. Втягива=
ешься и работаешь как автомат. Вставляю, тяну, нажимаю.
Вставляю, тяну, нажимаю. Думать о чем=нибудь невозможно,
мысли скачут безудержно и бессвязно, вот одна, а вот уже со=
всем другая, и вскоре перестаешь понимать, о чем думал мину=
той раньше, и снова руками и мышцами к верстаку, а глаза не=
отрывно следят за медными гильзами и стальными шипами...

1. General Motors Co — крупнейшая американская автомобильная корпорация.

5 декабря 1949 года
Все еще работаю на GMCo. Собираю ножницы, клещи,
вращатели, рубанки, пилы, а иногда сам не знаю что. Столь=
ко весь день кручу сверла, что ладонью ни к чему не притро=
нешься, даже и в перчатке. На пальцах волдыри. Мне надо ис=
кать другую работу.
Работа чаще всего бывает несколько дней одна и та же, так
что пальцы сами машинально работают, живут своей полной
движений жизнью, только и голова, чтобы разум не потерять,
все должна о чем=нибудь думать, так обо всем по кругу и дума=
ешь. Начинаешь с того, что ближе всего к тебе, что глаза ви=
дят, и добираешься до вчерашнего и позавчерашнего дня,
сколько припомнится, и план за планом, все. Радиатор рядом,
колени греет. Вдоль стен длинные столы. Работаю, стоя спи=
ной к другим, при искусственном освещении. Отопление и ма=
шины гудят одинаково. Женщины сонно так поют где=то в уг=
лу, может, чтобы позабыть о времени. И я часто втягиваюсь в
какую=нибудь мелодию, напеваю тихонько и тогда могу ни о
чем не думать, и время словно быстрее проходит.

[ 211 ]
ИЛ 11/2018

Йонас Мекас. Письма ниоткуда

Обеденный перерыв полчаса. Здесь есть такая комната с
грязными железными шкафчиками для одежды и еды. Посре=
ди комнаты во время перерыва сидят на пустых бочках, на же=
стких ящиках и досках негры и американцы, одежда у них в
масляных пятнах и изъедена ржавчиной, руки тоже в ржавчи=
не, и только зубы сверкают. Они орут и хрипло один другого
перекрикивают, ничего не поймешь, все время играют в кости
на деньги, бросают, и каждый мечет деньги туда же, на середи=
ну круга, и кричат, и орут, и снова бросают, и смотрят, как ка=
тится, не выпадет ли шестерка.
Вокруг у столов куча толстых девушек. Они пакуют или ра=
ботают на более легких машинах, клеят, режут, завязывают,
хихикают, показывая зубы, хихикают, их лица и тела распи=
рает, больше ничего почти и нет там, и они все поют — таки=
ми тонкими, высокими голосами.
Везде пахнет железом и сталью. Сталь обращается в пыль,
у стали есть запах, сталь умирает, как деревья, как трава.
Стоял я утром в подземке, прислонившись к железному
столбу, и холод, мороз вливался в меня студеным потоком. Тол=
пы стояли на станции, и весь перрон был заполнен едущими
на фабрики, в учреждения, лавки, рестораны. Спускаясь, я ви=
дел на лестнице, на куче газет, лежащего на холодном цементе;
лежит, прижавшись к земле, тесно прижавшись, умерший не
может быть ближе к ней, и теперь я уж не знаю, что здесь бо=
лее настоящее — земля или железо...

[212]
ИЛ 11/2018

Вчера были на концерте “Единства”1. Сантварас, Мазалай=
те, Тислява.2 Тислява много наболтал. Говорит, я тоже в моло=
дости глуп был, за модернизмом гонялся, но теперь образумил=
ся. “А этот Сантварас все время оставался самим собой, все
модернизмы прошли мимо него, не задев. Вот, за всякими Мая=
ковскими гонялись, а он потом и сам застрелился”. Как будто
Маяковский застрелился из=за формальных ошибок своей по=
эзии! Какой идиотский разговор! А, господа, напишите хоть
как третьесортный Маяковский — уже было бы кое=что. Да и
Сантварас — как будто у него форма и содержание совершенно
не затронуты модернизмом.
А сегодня в редакции “Единства” я поспорил с Мазалайте.
Она говорит — творец родился творцом, он как птичка: где
бы ни вырос, будет петь. “Вряд ли мы можем чему=то новому
научиться у других (у американцев, французов, русских), мы
можем и сами по себе петь”.
А я говорю: да, но и петь тоже надо у других научиться,
чтобы песня была красивее. У всех глотка есть, но иной запо=
ет — так ничего не выходит, или горло не выдерживает, или
легкие, или как козел блеет, и люди кричат: хватит, хватит!
Перестань блеять!

Документальная проза

19 декабря 1949 года
Четыре недели работал на G. M. Manufacturing Co., на
Лонг=Айленде. Фабричка небольшая, сотня с чем=то человек.
Негры, итальянцы, русские, американцы. Все едва пальцами
шевелят, час за часом тянут, работы нет. Я работал в сбороч=
ном цехе, там еще человек двадцать. Главная тема: женщины.
Инженеры приносят журнальчики про секс, показывают
женщинам и хохочут. Все женщины — как и мужчины — из не=
богатых семей, без образования, с дряблыми животами. Они
ухмыляются, подмигивают и цепляются ко всем. Мои соседи
разговаривают со мной только про девок. Показывают паль=
цами и спрашивают, нравится ли мне та или эта. И если я го=
ворю, что нет, эта мне не нравится, так они ее хватают, под=
таскивают ко мне и орут на всю мастерскую, что она мне не
понравилась. Так теперь я говорю, что мне все нравятся, а те
зубы скалят и хихикают.
.
1. “Единство” (“Vienybe”) — еженедельник американских литовцев, выхо&
дивший в Нью&Йорке с 1920&го по 1985 г.
2. Стасис Сантварас (1902—1991) — литовский поэт, драматург, переводчик,
оперный певец. Неле Мазалайте (1907—1993) — литовская писательница, дея&
тельница литовской общины в США. Юозас Тислява (1902—1961) — литов&
ский поэт, переводчик, журналист, издатель, в 1940—1961 гг. — редактор
“Единства”.

В перерывах, сидя в грязной раздевалке на ящиках и боч=
ках, негры играют в кости или карты, громко кричат, комна=
та полна табачного дыма, свет такой рембрандтовский, и они
вцепляются друг дружке в волосы, и надо их разнимать.
В пятницу меня уволили. Не то заказы кончились, не то сы=
рье. Но уже и наскучило. Одно и то же, одно и то же, день за
днем, распухшими пальцами, и нет, кажется, дню конца, этих
восьми часов слишком много, голову некуда деть. Руки, пальцы
работают, не зная меня и не видя, мои пальцы живут совсем от=
дельной жизнью. А голова опять сама по себе, голова тоже ра=
ботает, все время, совсем в другом месте.
Всю неделю ездил по Бруклину и Манхэттену, по Лонг=Ай=
ленду, искал работу на фабриках, в музеях, в ботаническом са=
ду. Перед Рождеством многих уволили, и везде полно людей.
Идет человек с измятым листком объявлений в руке, с газе=
той под мышкой и смотрит на номера домов, на двери, ищет,
но все напрасно.

[ 213 ]
ИЛ 11/2018

22 декабря 1949 года
О, я помню, как мы детьми ждали этих цветных рождест=
венских открыток с зелеными елочками, с заснеженными
ветками, с узорными краями...
Нет здесь тех открыток, как нет и снежного, белого Рож=
дества. Я даже приуныл, вспомнив снежные сугробы, белую
даль и морозы, от которых заборы трещали. О, как красиво

Йонас Мекас. Письма ниоткуда

20 декабря 1949 года
Сегодня утром нашел (в “Нью=Йорк таймс”) объявление:
театру Рокси на Бродвее требуются уборщики и швейцары. Я
поехал рано, но у дверей уже человек двадцать с поднятыми
воротниками, с газетами в руках стояли, подпирали стену —
как в старых американских фильмах.
В десять открыли дверь и всех запустили внутрь. В огром=
ном театре, нарядно обитом красным бархатом и плюшем,
наверху играл орган, и мы все стояли полукругом, а напротив
стоял человек из театра, и стоял очень театрально, и смотрел
на всех по очереди. Орган играл. Было такое торжественное
настроение, будто на концерте... Бах...
Тогда человек указал рукой, чтобы несколько — семеро —
вышли вперед. А остальным легким театральным взмахом ве=
лел уйти. Поскольку магический палец на мне не остановил=
ся, я вышел с другими.
По правде было так: когда магический палец уже был со=
всем рядом со мной, у меня вдруг засвербело в носу, и я рукой
схватился за нос. Это все решило. Проклятый нос!

[214]
ИЛ 11/2018

были разрисованы окна! Как подумаю, что Рождество при=
шлось бы праздновать где=нибудь в Австралии или Бразилии,
рядом с зеленеющими деревьями, даже нехорошо делается.
Как литовец может праздновать Рождество без снега! Что за
зима литовцу без снега? Привыкли мы к нему, приросли.
Не знаю — один хочет домой вернуться, стосковавшись по
близким, другой тоскует по хорошей — старой! — жизни. А я
вот тоскую по снегу. Тоска по той природе, по равнинам, по
полям, по бушующей метели, по санному пути, по звенящим
на большаках колокольчикам, тоска по разрисованным моро=
зом окнам, тоска по сосулькам под крышами сараев, по реву
скота — по всему, всему.
Вот и теперь, сижу один, и вдруг на меня нахлынули все те
воспоминания. Сиди тогда и пиши, хотя бы словами все по=
трогаешь, хотя бы словами.

Документальная проза

26 декабря 1949 года
Никогда у меня не было такого нерождественского Рож=
дества. В Рождественский сочельник было холодно и сухо.
На улицах ветер трепал газеты и сухую траву, про снег никто
не говорил. Вечером мы вышли с Адольфасом, прошли по
улице, везде пусто, все по домам. Завернули в пивную Гинку=
са — думали, может, кого из знакомых встретим. Но там нико=
го, только две тетушки покупали рождественские открытки.
— Ищете кого? — говорит Гинкус.
— Так просто посмотреть зашли, наскучило дома, — говорим.
— Тогда, может, пива? За меня.
— С удовольствием. За вас выпьем.
Гинкус поставил нам по бокалу, а сам протирал столы. Мы
пили, пиво было холодное, и было холодно, и мы смотрели в
зеркала напротив на покупателей, на продавщицу за стой=
кой, как она красиво заворачивает в пестрые бумажки рожде=
ственские подарки, а потом ушли.
На улице было ветрено. Издали слышались громкогово=
рители, доносились обрывки рождественских песен, где=то
пели, на улице было пусто и одиноко. Вернувшись домой, си=
дели и слушали, как звонят колокола. Играло радио.
27 декабря 1949 года
Сегодня часа два бегал, нигде не мог денег занять. Надо за
квартиру заплатить десять долларов, и на еду надо.
Безнадежно озираясь, увидел на улице ту девушку в крас=
ном пальто, с которой мы вместе приплыли.
— Как живется в Америке? — спрашивает.
— Никак, — говорю.

Тогда она говорит: о, я понимаю, что такое брать в долг, ко=
гда нет хороших знакомых, да еще у американских литовцев!
Пригласила к себе. Отдала, сколько было, — двенадцать
долларов.
— Я в четверг зарплату получу, так что бери. Я теперь хо=
рошо зарабатываю. Пятьдесят долларов.
Вечером, когда я принес хозяину за квартиру, он удивил=
ся: “Ой, какой у тебя усталый вид. Наверное, много в городе
сегодня повидал!”

[ 215 ]
ИЛ 11/2018

Письмо десятое
В середине марта 1994 года Арунас Куликаускас1 однажды ве=
чером брел по грязному снегу через Нью=Йорк, через Квинс,
смотрит — на тротуар вывалена куча картин. Арунас человек
любопытный, он и говорит — что тут за картины? Смотрит
одну, смотрит другую: работы Альбертаса Вешчюнаса. Так он
собрал их и принес домой.
Отсюда и начался детективный роман Арунаса. Кто этот
Вешчюнас? Как это его картины оказались на нью=йоркской
мусорной куче? Среди них он нашел и несколько литографий
Жибунтаса Микшиса. Вот и начал спрашивать у всех: у Мик=
шиса, у Кашубов, у Пранаса Лапе2 и многих других. Он свою
детективную работу продолжает, целая книга есть.
Оказывается, Вешчюнас родился в Панделисе, в 1921 году. В
1949=м приехал в Нью=Йорк и умер там в 1976=м. Пока никто еще
не знает, как он умер. Кое=кто говорит, что покончил с собой.
Его работы были показаны в Музее современного искусства, на
выставке Одюбоновского общества3 и в других местах. Он был
очень одинок, с нью=йоркскими литовцами общался мало.
Самое чудесное то, что вот где=то на нью=йоркских задворках
картины одного литовца вдруг оказываются на помойке, и в это
же самое время другой литовец, Арунас Куликаускас, совершен=
но случайно идет мимо и их находит. Я это считаю чудом.
Чудо или не чудо, но его картины, по словам детектива Ару=
наса, оказывается, есть в музее Чюрлениса. Три работы. Но
1. Арунас Куликаускас (р. 1959) — литовский фотохудожник.
2. Пранас Лапе (1921—2010) — литовский живописец и график.
3. Национальное Одюбоновское общество — американская некоммерче&
ская экологическая организация, занимающаяся охраной природы, а также
исследованиями в области орнитологии; название дано в честь Джона
Джеймса Одюбона (1785—1851), знаменитого американского натуралиста,
орнитолога и художника&анималиста.

Йонас Мекас. Письма ниоткуда

1

[216]
ИЛ 11/2018

благодаря этому чуду работ Вешчюнаса вдруг стало в три раза
больше. У Арунаса целая куча его набросков, литографий и три
картины. Картины очень хорошие. Такие темные, сумрачные,
но полные видений. Напоминают Тернера и Райдера1. Будем
надеяться, что Арунас когда=нибудь привезет их в Литву.

2
Пошел в книжный магазин, шарю по полкам. И вдруг замираю,
глазам своим не верю. Передо мной книга: “Письма Ниоткуда”.
По=английски — “Letters From Nowhere”. Перевод с французско=
го. Оригинальное название — “Les Lettres de Nulle Part”. Ав=
тор — Раймон Бернар. На задней обложке книги написано, что
он — один из самых известных философов эзотерического, ду=
ховного направления. Ясно, что я книгу купил. Пока что нашел
время только на три страницы. Но мне понравилось то, что он
пишет на второй странице: “Я знаю, что я неисправимый опти=
мист. Я даже о смерти не могу думать, не думая о жизни. А я ка=
ждый день размышляю о смерти. Но мои мысли возвращаются
к жизни. Черные грозовые тучи всегда напоминают мне о том,
что после них выглянет солнце. Если встречаются препятст=
вия, так я сразу думаю, что вскоре придет время, когда эти пре=
пятствия уйдут, поскольку верю, что суть проблем и препятст=
вий в их разрешении, устранении”.

Документальная проза

3
Каждый год, в январе, все мое небольшое семейство собира=
ет чемоданы, и мы уезжаем подальше от Нью=Йорка, в сторо=
ну Канады, в штат Вермонт, где очень холодно и много снега.
Едем покататься на лыжах. Горы=то я не люблю, там можно
шею сломать. А вот по равнине несусь, как черт. И Себастий=
онас, которому только что тринадцать исполнилось, только
по равнинам бегает.
Но приехали — и лишь мерзлая трава. Ни снега, ничего. Так
посидели пару дней в ожидании чуда: может, снег выпадет, мо=
жет, снег выпадет. Хорошо, я взял с собой пишущую машинку,
так поработал над своими дневниками — дневниками военных и
послевоенных лет, которые когда=нибудь, кто=нибудь, как=ни=
будь и где=нибудь издаст. Но снег уж как не идет, так не идет. Так
что едем домой. А там зовут к телефону. Монахиня из одного ав=

1. Альберт Пинкхэм Райдер (1847—1917) — американский художник&тона&
лист, известный своими атмосферными аллегорическими полотнами.

[ 217 ]
ИЛ 11/2018

Йонас Мекас. Письма ниоткуда

стралийского монастыря проездом в Нью=Йорке, и ей негде ос=
тановиться. Так пусть у нас остановится, говорю, место найдет=
ся. Она и провела у нас неделю. Маргарет Хопкинсон ее зовут. В
Австралии ее хорошо знают. Она работает с министерством
просвещения. Теперь она меняет всю австралийскую систему
образования. Ее цель — заменить в австралийских школах и гим=
назиях устаревшие учебники физики новыми учебниками. Авст=
ралийское министерство культуры ее поддерживает.
Удивительная она, эта монахиня, сестра Маргарет Хоп=
кинсон. Ей около шестидесяти. Красивые белые волосы.
Смотришь на нее — и смотреть не на что, уж такой она сла=
бой кажется. А начни говорить с ней — она как огонь.
Почему я о ней пишу? Вот почему.
Как=то разговор зашел о Литве, так она говорит: а ты зна=
ешь философские сочинения Эмманюэля Левинаса? Нет, гово=
рю, не знаю. “Вот как? А почему не знаешь? — говорит она. — Он
из Литвы. Он еврей, но литовец, всегда свое имя по=литовски
пишет: Эмануэлис Левинас”.
Так она начала говорить о его философии. Левинас. Ро=
дился в Каунасе 30 декабря 1905 года. Окончив Каунасский
университет, уехал в Париж и там начал преподавать филосо=
фию. Специалист по Хайдеггеру и Гуссерлю. Написал много
книг и статей. Только подумайте: Каунасский университет в
то время был не лыком шит, не из последних, если Левинас,
его выпускник, мог даже в Париже людей учить! Ура Каунас=
скому университету!
Когда Маргарет Хопкинсон уехала, я побежал в книжный
магазин, и теперь у меня на столе целая груда книг Левинаса.
Что для меня самое интересное — это то, что Левинас противо=
поставил Авраама Одиссею. Видите ли, я всегда себя отождест=
влял, объединял с Одиссеем. Постранствовав по свету, он в кон=
це концов возвращается домой... Грек! Через все проходит, но
в конце концов опять возвращается домой, как ни в чем не бы=
вало... Вечный двигатель... Замкнутый круг... Цыпленок снова
влезает в яйцо...
И Авраам: как вышел, так все идет и идет. Бог выбросил его
в мир, и у него нет никакой надежды когда=нибудь вернуться на=
зад... Все мосты назад сожжены... Бог его все толкает вперед... в
ситуации непредусмотренные и неприятные — с ножом к горлу
сына... Авраам жил и живет, рискуя изо дня в день, а Одиссей
сидит в своем старом родном доме и самогон пьет... Слава Богу,
его сын прогнал всех этих русских, и Пенелопа опять сидит у
солнечного окна и вяжет или штопает ему носки... Собрание,
где будут говорить про освобождение женщин, только в восемь
часов, у нее еще много времени...

[218]
ИЛ 11/2018

Интересно Левинас думал.
Мы, литовцы, мы все к своему прошлому привязаны. А по=
ра уже от него отвязаться. Вперед, ветра, пусть ветра вперед
гонят наш корабль, не назад. Я решил, что для литовцев Ав=
раам куда больше подходит, куда интереснее, чем Одиссей.
Без риска и жизнь пресна, как сказал однажды Будда в своих
неопубликованных сочинениях...
Ну, эти евреи. Иногда я жалею, что я не еврей. Но кто зна=
ет — никто еще не открыл, откуда литовцы взялись... Что бы
вы сказали, если когда=нибудь откроют, что мы все — евреи, а?

Документальная проза

Письмо четырнадцатое
Я был крестьянским ребенком, вырос среди рощ и полей, пас
скотину, позже помогал отцу и старшим братьям работать в
поле, косить сено и убирать рожь, а маме — грядки полоть. Я
был очень болезненным ребенком. Все думали, что я умру. А я
выжил, очень упрямый был. Но эти болезни меня сильно ис=
сушили. В начальной школе меня дразнили скелетом, очень
уж я плохо выглядел. Но болезни болезнями, а со временем
деревенский воздух, запах сена и полевые работы меня исце=
лили. И не только исцелили — весь этот ранний период моей
жизни заложил прочный краеугольный камень моего здоро=
вья. До сих пор мне незачем к доктору ходить.
Во время Берлинской олимпиады мне было одиннадцать, а
брату Адольфасу — всего девять. Берлинская олимпиада зарази=
ла нас легкоатлетической болезнью. Почти каждый день, как
только родители и старшие прилягут отдохнуть после обеда, у
нас во дворе устраивались мини=олимпиады. Даже и соседские
дети, например Йонас Рупленас и Лаумес Йонас, к нам присое=
динялись. Прыгать через веревочку, прыгать вдаль (на карто=
фельное поле), метать камни (ядро!), даже копье мы себе сдела=
ли. Вы можете прекрасно себе представить все, что там
делалось, в нашем дворе...
Позже, когда мне было лет, наверное, четырнадцать, а
Адольфасу двенадцать, нам в руки каким=то образом попала
книга про технику джиу=джитсу. Мы читали ее, как одержи=
мые. Пока коров пасли, все приемы джиу=джитсу перепробо=
вали. Еще чуть попозже мы отмерили себе километр, и вече=
ром, после всех работ, мы с Адольфасом, к удивлению всех
наших соседей, пробегали километр.
Позже, много лет спустя, уже в Америке, я встречал людей,
которые были очень увлечены различными системами йоги.
Все они были очень озабочены своим здоровьем. Каждый раз,

[ 219 ]
ИЛ 11/2018

Йонас Мекас. Письма ниоткуда

когда мы встречались, они спрашивали, занимаюсь ли я йогой.
Нет, отвечал я, я и без йоги здоров: я крестьянский сын. Но
они знай свою песню пели: ты должен заниматься йогой.
А один раз меня посетил некий человек из Филадельфии.
Он был специалистом по йоге, вот мы и говорили о йоге и о
жизни. И я ему сказал: “Знаешь, я никаких йоговских номе=
ров не умею делать и не занимаюсь этим. Мои крестьянские
ноги и кости так выросли, что я никаким образом ноги так за=
крутить не могу и никаких других трюков не могу проделы=
вать”. Так он мне и говорит: “А, не плачься. Знаешь, что Тол=
стой сказал, сколько человеку земли надо? То же самое с
йогой. Знаешь, сколько йоги человеку надо?”
Он встал, вытянул руку и начал шевелить пальцем, одним
пальцем. Вот, говорит, всего=то столько и надо. Больше ниче=
го. Только сосредоточься на одном пальце, и все хорошо по=
лучится. Забудь про пятки, про бедра, про все. То же самое,
говорит, и с нашим здоровьем. Если любишь что=то делать и
ничем другим себе голову не морочишь и если то, что ты де=
лаешь, идет всем на пользу — Бог даст здоровья.
Я никогда не забуду этого урока.
Позже я получал другие уроки. И еще другие. И понял,
что сидеть где=нибудь и размышлять, пятками задницу подпи=
рая, ничего общего не имеет ни со здоровьем, ни с духом.
Это всего лишь такое невинное приключение или экскурсия.
Между прочим: замечали вы, что все йоги и факиры умирают
молодыми — все люди, одержимые здоровьем своего тела и
духа, умирают молодыми. Пятки под задом не помогают жить
дольше, и точка. Бог забирает их себе молодыми, чтобы, про=
должая жить, не скатились к плохому... Так что это уже плюс.
Но мое представление о долголетии идет от одного чело=
века, друга моего отца из деревни Бугиняй. Он нас, детей, из=
редка навещал. Ему тогда было сто с чем=то лет. Но он заби=
рался на крышу и вставал на голову на трубе.
Можете себе представить, как сильно повлиял на меня
этот человек. Мне непременно надо было научиться стоять
на голове. И, будучи очень упрямым, я, само собой, научился
и начал стоять на голове на всем: на стульях, на столах и на
столбах изгороди, и даже коней с пастбища пригонял, стоя
на голове, на коне и ухватившись за гриву.
По моему разумению и моему опыту крестьянская жизнь дает
человеку куда больше, чем любая система йоги — и телу, и духу.
Я ребенком сидел в поле на меже и смотрел, как мой отец
с лукошком на шее медленно, ровным шагом идет по полю,
сеет рожь, полностью сосредоточенный. Каждый его шаг, ка=
ждый взмах руки были соединены с землей, с полем, с этим

[220]
ИЛ 11/2018

зерном, никакой йог никогда не будет ближе к этому миру, к
этой земле, чем крестьянин.
Думать и заботиться о ржи и горохе куда прекраснее и глуб=
же, и полезнее для головы, тела и духа, и для самого Бога, чем
сосредоточиться на своих пятках и заде. Белая ромашка Балтру=
шайтиса, сине=фиолетовый чабрец — все эти Божьи травки и
цветочки ждут нас и доверяются нам, и встречают нас сотнями
оттенков, и благоухают для нас. Идешь через поле с наливающи=
мися колосьями и гладишь их — это ты гладишь Божий лик.

Фрагменты недописанных писем
1
Чудо поэзии. Природа, люди, воспоминания. Глубоко плывет
поэзия. Чудо есть. Хорошая поэзия, как природа, рождает по=
эзию. Чудо слова. Чудо формы. Я читаю, и вдруг, после долгих
месяцев молчания, мое тело, моя кровь, клетки моего тела на=
чинают вибрировать, затронутые поэзией, они начинают виб=
рировать, звучать. Спящие во мне смыслы и слова начинают
просыпаться, и собираться, и отзываться, и я сам не замечаю,
как снова иду, ведомый за руку, иду, будто ведомый Вергилием,
иду через свое небо и свой ад.

2
родники, корни, начала, воды, просторы, огни, раскрошив=
шаяся мысль, музыка —
сижу на камне, смотрю назад,
горны, искры солнца,
сердце, Сахара —

Документальная проза

3
Сегодня я вдруг понял, что глубоко, очень=очень глубоко, все лю=
ди хорошие! Плохое только на поверхности, людьми насаже=
но... Святой Августин и апостол Павел всегда были святыми...
Только временно, на поверхности они были испорчены челове=
чеством... Но поверхностное всегда можно снять шумовкой...
4
Пирамиды были полностью покрыты специальными плитка=
ми. Мусульмане, завоевав Египет, содрали эти плитки и по=
крыли ими крыши своих мечетей.
Вот я теперь и думаю: каким было предназначение этих
“поверхностных” плиток? Предназначение поверхности? Ка=

ким было предназначение поверхностной, не святой жизни
святого Августина и апостола Павла?..
Я все еще думаю об этом...

5
Нет, мы не прах к праху: мы свет к свету...

[ 221 ]
ИЛ 11/2018

7
Меня упрекали — зачем я во время последней своей сессии в
Центре современного искусства1 сказал, что не доверяю ста=
рому поколению Литвы. Но я и правда верю, что будущее Лит=
вы в руках и сердцах грядущего, молодого поколения. Стар=
шее поколение уже настолько оцепеневшее, у них в головах
все настолько спуталось, что я не вижу, как оно может из это=
го выбраться.
Главная ошибка, я думаю, это планирование. Слишком много
планирования. Планирование — это знамя коммунизма и социа=
лизма. Все должно быть запланировано. А, по моему мнению,
чем больше мы предоставим всему идти самому по себе, без пла=
на, тем будет лучше. Тогда все будет развиваться само собой, и все
выйдет лучше: будет баланс природы и человека (мира). Все бу=
дет сбалансировано без всяких бухгалтеров. Бог сбалансирует.
Вы уже, наверное, заметили, что я в своих письмах довольно
часто упоминаю Бога. И, может, кое=кто из вас подумает: навер=
ное, этот коммунист, этот скиталец по миру Мекас еще и хри=
стианин. Но должен вам сообщить, что по отношению к христи=
анству я ставлю планку очень высоко. Я=то сам еще только в пути,
уверен, что сам я — почти ничто. Никто, пишущий вам письма
Ниоткуда... Мы все такие ничтожные. Бог должен бы надрать
нам уши и сказать: “Человечишка ты, червячишка, я тебе дал
этот мир, а ты ведешь себя как дурак, как последний дурак. Толь=
1. Автор имеет в виду встречу со зрителями его фильмов летом 1995 г. в
Вильнюсе, в Центре современного искусства. (Прим. ред.)

Йонас Мекас. Письма ниоткуда

6
Хорошо иметь какую=нибудь животинку. Сдруживаешься с ней.
Не так, как в колхозе. Животное теснее связывает тебя с землей,
это посредник между тобой и землей, между небом и землей.
Все сбежавшие из деревни, покинувшие ее, никогда не мо=
гут ее позабыть. Неважно, в какие дальние края забросит их
жизнь, они в своих мечтах и снах всё возвращаются в деревню.
Гёте, Вольтер, Руссо, Шейнюс всё мечтают о садах, и огородах,
и луговых букашках; несчастные западноевропейские люди.

ко посмотри на Боснию, на Чечню, на все четыре стороны све=
та или даже на свою милую Литву. Смотри, что они сделали с
усадьбой Орвидаса... Дурням я отдал эту землю...”

[222]
ИЛ 11/2018

8
Старшее поколение все еще разрушает мир, загаживает воз=
дух и землю. А молодое поколение ничего не говорит... ждет и
ждет... Знака с небес...
9
Города. Города приходят и проходят. Но крестьяне, хозяйст=
во, поля всегда остаются. Ты можешь воевать и властвовать,
но все равно тебе необходимы хлеб, и сало, и яйца. И если
крестьяне их не дадут, ты капитулируешь.

Документальная проза

10
Почему=то сегодня вечером мне вспомнились очень давние
дискуссии — где=то в Касселе — с Владасом Шалтмирасом1. Кто=
то сказал, что Достоевский был более чувствительным, чем
Толстой. Так Шалтмирас кинулся защищать Толстого. Нет, го=
ворит, если Достоевский писал о чувствительных людях с пси=
хопатическими чертами, это не значит, что Толстому незнако=
мы были те же самые чувства, это вовсе не доказывает, что
Достоевский был более чувствительным, чем Толстой.
Почему я это вспомнил?
Вот почему.
Читаю умную литовскую прессу. Читаю, слежу за очень за=
мысловатым новым языком, замысловатой терминологией,
словами, которых никогда не слышал. Даже и в поэзии. А я
крестьянский сын. В деревнях — даже и теперь, я замечал —
люди говорят очень просто и прямо. Так разве их внутренняя
жизнь от этого проще? В сравнении с вашей, дорогие мои ум=
ные, замысловатые горожане?
11
Есть дни, недели и даже месяцы, когда живешь день за днем,
работаешь, ни о чем особенно не заботишься, ничего особен=
но не удается, живешь и только.
Встречаешься со знакомыми, с соседями, может, пива вы=
пьешь. Спрашиваешь, есть ли какие новости, а тот говорит —
нет, все то же дерьмо, ничего нового.
1. Владас Шалтмирас (1923—1999) — литовский литератор, друг братьев
Мекасов, Йонаса и Адольфаса.

В моей жизни есть даже целые годы, которых не могу
вспомнить. Пролетел — и кончено. Ничего не осталось. И так
голову скребу, и этак — ничего не могу вспомнить. Ноль. Вы=
черкни и выбрось. И не знаешь, хорошо это или нет. А в дру=
гие годы снова вспоминаешь все. Ничего не хочется вспоми=
нать, но вспоминаешь, и все тут. Вычеркивай — не
вычеркивай, выбрасывай — не выбрасывай: все обратно воз=
вращается. В 1971 году я был в Москве. Около Пушкинского
музея видел двух собак. Обе они вцепились в одну и ту же пал=
ку, и первая к себе тянет, и вторая — к себе. Уперлись, злобно
рычат. Так я их застал, и так я их оставил, они все еще перетя=
гивали палку. И теперь, может быть, продолжают тянуть. Ни=
когда их не забываю, всё вспоминаются...

[ 223 ]
ИЛ 11/2018

13
Я все обещаю себе писать чаще. И все какой=то чертенок под=
ножку ставит. А теперь лето, так еще хуже. Но мне нравится
нью=йоркское лето. Обычно приходит лето, и все бегут из
Нью=Йорка кто куда может. Если не на природу, так хоть на
пляж. Но я ненавижу пляжи. Там все расхаживают полуголые,
в трусиках самых дурацких расцветок, портят мне глаза. Ле=
жат размякшие где=нибудь на песке, животы вывалили, ноги
кривые. Пляжи, по моему мнению, это галереи, где выставле=
ны образцы наших ужасных тел.
А я вместо этого гуляю по нью=йоркским улицам, которые
теперь, когда все убежали на пляжи, прекрасно пусты. Мо=
жешь чуть ли не в одиночестве гулять. Солнышко светит, да=
же и автомобилей всего несколько штук, поэтому и смрада
меньше. А если уж захочется посмотреть на море или пляж,
захожу в музей Метрополитен и стою перед Сёра или Моне,
чтобы глаза поправить.
14
В Оберхаузене я больше всего времени провел со своим дру=
гом из Будапешта Иштваном Антаи. Мы оба любим хорошо по=
есть, и оба любим хорошее вино. А если где происходит какая=

Йонас Мекас. Письма ниоткуда

12
Насколько я понимаю в жизни, те люди, которые не думают о
том, что они кладут себе в живот, не имеют никакого понятия
о том, что они кладут себе в голову. Еще того хуже: в наше вре=
мя то, что тебе дают вложить в голову, настолько жидкое, что
все входит в одно ухо и сразу выходит через другое. Так ничего
и не повредит... А что уж в живот положишь — так оно там и бу=
дет. И будет так, что даже и голову попортит, не только живот.

[224]
ИЛ 11/2018

нибудь конференция покрупнее или фестиваль, как сейчас в
Оберхаузене, тогда все думают, что самое простое — накормить
всех дешевыми эрзац=бутербродами. И вот мы с Иштваном, не
желая сдаваться цивилизации, ушли в город искать настоящую,
местную немецкую еду и настоящую выпивку. Прошли туристи=
ческие кварталы и оказались в настоящей Германии, с местны=
ми пивными, где местные люди очень радостно нас встретили
и где мы пили, и ели, и пели, а потом снова вернулись на фес=
тиваль и смотрели все эти фильмы из совершенно другой пер=
спективы. Все эти всемирные конференции, все эти междуна=
родные фестивали заблудились в бизнесе, пропаганде и
эрзацах искусств. Так что в них можно участвовать лишь наблю=
дателем, и требуется много усилий, чтобы самому в этом хаосе
не потонуть, не пропасть. И эти небольшие экскурсии с Иштва=
ном в местные бары помогают продержаться и не пропасть.

15
Я не интересуюсь жизнью святого Августина до его обраще=
ния. Он мне интересен только после обращения. Я не интере=
суюсь жизнью апостола Павла до Дамаска. Павел мне интере=
сен только после Дамаска. Но, кажется, литовцы, католики и
христиане, забыли и не верят, что человек может измениться.
Они забыли и апостола Павла, и святого Августина. Они все
такие безбожники. А если мы перестали верить в изменения,
так мы тем самым обрекаем себя на раздоры с другими до гро=
бовой доски. По=язычески так.

Документальная проза

16
Мои письма пришли ниоткуда и пойдут никуда, не закончив=
шись. Но секунды моей жизни идут, часы тикают, а работам
нет конца. С того дня, как дьявол предложил то яблоко, рабо=
там нет конца.
Я сейчас в таком положении оказался. Столько работ на
себя взвалил, что не знаю, с чего и начать. Лучше всего в та=
ких случаях — любой скажет — все бросить и сбежать хоть ку=
да. Но мой характер мне этого не позволяет.
Но мы все работаем. Я здесь, вы там. Жизнь идет дальше. И
будем работать. С райских времен, о которых все еще тайно
вспоминаем. Со дня изгнания мы все работаем. Мы работаем,
и пчелы работают, и муравьи работают, все жучки и червячки
работают. Вот только червячки и пчелки никогда не были из=
гнаны! Они еще в раю. Червячки и жучки работают для Бога,
для матушки=земли, а мы — мы сами для себя работаем... Чер=
вяк работает, чтобы земля была лучше. А мы работаем, чтобы

у нас были деньги купить себе новый телевизор, или компью=
тер, или автомобиль. Это большая разница... Мы утопленни=
ки, утонувшие в своей практической жизни... А жучки и мушки
воспевают, жужжа, красоту и чудо природы и Бога.

17
Где=то очень глубоко в подсознании человечества происходят
роковые дискуссии, споры.
Босния, Чечня, Тибет начались внутри и закончатся внут=
ри... Все зависит от нас...
Да, мы были изгнаны или сами себя изгнали из рая. Но воз=
вращение рая точно так же зависит от нас. Но когда я говорю,
что все зависит от нас, я не хочу сказать, что мы — центр Все=
ленной, нет. Мы отвечаем только за те кусочки рая, которые
еще есть в нас! Сохранять их и лелеять — зависит от нас. А это
мы можем делать, лишь совершенно отдавшись Богу, то есть
своему ближнему, другим — полностью жертвуя собой. А все,
что я здесь говорю, противоречит всем тем современным идео=
логиям, которые ставят человека в самый центр Вселенной.
Коротко и ясно: в глазах Бога и в целом, я совсем никто,
потому и эти письма названы “Письма ниоткуда”. Мы, ты, я —
мы только капли в этом море жизни. Или — в буре...
18
Все эти мысли приходят, пробираются в мою голову сейчас,
поздним нью=йоркским вечером, когда я пишу это последнее
“Письмо Ниоткуда”. Последнее, потому что мое время мне не
позволяет писать вам постоянно, регулярно.
Моя жизнь ветвиста, хаотична, лишена плана. Все плани=
ровщики вели мир очень плохими путями. Должен сказать,
что я не доверяю планировщикам. Человечеству, Литве, ли=
товцам надо бы больше доверять своей интуиции, здравому
уму и меньше — власти или властям. Каждый человек глубоко
внутри знает, что на самом деле хорошо и что настоящее
(помните тот дождь, тот райский дождь, когда фрагменты рая
лились в наши души?). Но планы политиканов идут совсем из
другого места, они идут из головы. А голова плывет, как пья=
ный корабль, куда придется. Голова блуждает, следуя за по=
следними выпусками телевидения и радио и за модами, как
Летучий Голландец.

[ 225 ]
ИЛ 11/2018

Литва—Россия

[226]
ИЛ 11/2018

Может быть, уже родилась
новая русская нация...
Дипломатическая переписка Юргиса Балтрушайтиса
1921—1922 гг.
Публикация, вступление и перевод Ю

С;

16 сентября 1920 года знаменитый русский поэт-символист Юргис Балтрушайтис был назначен руководителем специальной миссии Литвы. Через
два года, 21 июня 1922 года, он становится чрезвычайным послом и полномочным министром Литвы в РСФСР (затем в СССР). В этой должности он работает до апреля 1939 года, после чего уезжает в Париж работать советником в посольстве Литвы.
Точные обстоятельства назначения Балтрушайтиса руководителем литовской миссии в Москве, по-видимому, не задокументированы. Литовский литературовед Бронюс Вашкялис пишет, что Балтрушайтис встречался и общался с литовскими дипломатами весной 1920 года в Москве, когда
литовская делегация приезжала для ведения мирных переговоров с Россией. Балтрушайтис лично знал некоторых членов делегации — Пятраса Климаса и Томаса Нарушявичюса. По-видимому, именно во время переговоров
было решено назначить поэта руководителем литовской миссии. Балтрушайтис прекрасно знал тогдашнюю Россию, обладал широкими связями,
участвовал в жизни литовцев в Москве, помогал литовским беженцам во
время войны — все это могло сыграть решающую роль в его назначении.
Обширная дипломатическая переписка Балтрушайтиса на литовском
языке хранится в Центральном государственном архиве Литвы. Сохранились все письма Балтрушайтиса за весь период его дипломатической деятельности. Переписка практически не исследовалась и не публиковалась,
только небольшие отрывки из писем цитируются в работах некоторых исследователей. Насколько нам известно, отдельно (в Darbai ir dienos, 1996,
№ 3 (12), p. 232—241) было опубликовано только одно сообщение Балтрушайтиса Министерству иностранных дел Литвы от 12.05.1938 года по поводу польского ультиматума (публикацию подготовил Б. Вашкялис). Отдельные аспекты дипломатической деятельности Балтрушайтиса проанализированы в работах Б. Вашкялиса, В. Дауhтите, Ч. Лауринавичюса, В. Жалиса,
В. Турчинавичюса.

©Ю

 С;. Публикация, перевод, вступление, 2018

В настоящей публикации представлен перевод нескольких писем Балтрушайтиса Владасу Юргутису (Министру иностранных дел Литвы,
1922.01.01—1922.09.28), Пятрасу Климасу (служил в Министерстве иностранных дел Литвы с 1919 года, с 1923-го — посол Литвы в Италии, с 1925го — во Франции), Юозасу Пурицкису (Министру иностранных дел, 1920.
06.19—1922.01.01).
ЮЛИЯ СНЕЖКО

[ 227 ]
ИЛ 11/2018

31.X.21
г/ну д/ру Ю. Пурицкису
Министру иностранных дел
Многоуважаемый господин Министр,
в сегодняшней беседе с русскими снова та же песня: ни в коем
случае не связываться с поляками, опасаться даже дальнейшей
кооперации. Они заявили, что после декларации о ссудах меж=
дународная позиция России значительно усилилась. Деклара=
ция будто бы опубликована после того, как они заранее снюха=
лись с французами. Также говорили, что вскоре последуют
еще два=три события, которые еще более укрепят положение
русских. Подчеркнули, что если поляки задумают напасть на
Литву, то они окажут разного рода конкретную помощь.
Правда ли, что — согласно сообщению Аралова 3—4 дня
назад — Вы лично склонны принять проект Гиманса? Умо=
ляю, телеграфируйте, как обстоят дела с этим в настоящее
время. Моя работа нечеловечески трудна в ситуации, когда я
не получаю ясных инструкций. Насколько мой слабый голос
действенен и способен обратить Ваше внимание, еще раз со=
ветую и умоляю в будущем не связываться с поляками. Литва
для Антанты только пробка, чтобы на время заткнуть дыру.
Она и выбросит нас потом, как пробку. А Россия меняется,
она уже сегодня не такая, какой была вчера, вскоре она вер=
нет свой прежний голос. В противном случае будем растопта=
ны. Дела с поляками снова стали хуже. Конники Петлюры,
которые должны были убраться из Польши, под предводи=
тельством Тютюнника заняли Гусятин и Городок на террито=
рии русских, и Москва сегодня снова в бешенстве.
Боже, дай нам Своей мудрости, так как в самом деле при=
шел последний час.
Буду работать дальше, как умею, чтобы не случилось что=
то плохое и непоправимое.

1. LCVA (ЦГА Литвы), ф. 383, оп. 7, д. 108, л. 35. (Здесь и далее — прим. перев.)

Может быть, уже родилась новая русская нация…

Юозасу Пурицкису1

[228]
ИЛ 11/2018

Телеграфируйте как можно скорее о последней и оконча=
тельной позиции Руководства. Наша работа явно начинает
колебаться из=за неизвестности. Русские ждут. Иногда кажет=
ся, что они хотят, чтобы мы споткнулись и тем самым развя=
зали им руки. Связавшись с поляками, от русских ничего
ждать нельзя. Очутимся в положении поляков, которые, по=
видимому, ничего от русских не дождутся.
Желая Вам мужества, умоляю принять мое заверение в
высочайшем уважении.

Юргис Балтрушайтис,
представитель Литвы в России.
1

Литва—Россия

Юозасу Пурицкису

Москва 28.11.21
г/ну д/ру Ю. Пурицкису
Министру иностранных дел
Многоуважаемый господин Министр,
новых значительных событий в России нет. Позавчера был
опубликован декрет о новых денежных знаках. Теперь будут
выпускаться 50 коп., 1 рубль и т. д. до 1000 руб., и один новый
рубль будет = 10 000 руб.2. Это не девальвация, а деномина=
ция, для того чтобы облегчить работу так называемого Гос=
знака. Все же это событие повлияло на течение жизни: подо=
рожали продукты питания, валюта резко подскочила: от 140
тысяч до 210 — золотые 10 руб. — до миллиона. Немецкая мар=
ка от 600 000 до 800 000; фунт сахара — 70—75 000 и т. д. В Мо=
скве теперь гораздо чище и по вечерам на улицах светлее.
Это из=за увеличившегося количества разных магазинов, где
продаются белый хлеб, шоколад, консервы, окорока, икра
(200 000 за фунт), подтяжки, пудра и разные духи. Часто и од=
ни пирожные. Так что РСФСР в Москве уже называют Пи=
рожной Республикой. Вот такие мелочи.
Глубже — в коммунистической теории, в советской идеоло=
гии — начинает формироваться новый дух, новые лозунги, не
cвойственные тенденциям вчерашнего коммунизма. А имя им —
энергетика. Эта недавно родившаяся мысль поддерживается по=
ка лишь среди архиереев коммунизма. Завтра=послезавтра она
может стать основой тактики. Как уже можно понять, больше=
вики начинают думать, что богатство человека — не произведен=
ные им вещи, не капитал и т. д., а сумма организованных рабо=

1. LCVA, ф. 383, оп. 7, д. 108, л. 28&28 об.
2. Имеется в виду 10 000 старых рублей.

чих сил (в физическом смысле), полностью организованная
энергия нации. Эта новая тенденция советских поваров несет в
себе освобождение личной энергии, свободу инициативы и т.
д., то есть фундаментальное изменение политической тактики
большевиков. Но это еще завтрашний день...
Недавно посчастливилось узнать, что российские железные до=
роги разделены на три категории. I — линии стратегического
значения и международного сообщения, II — линии для продо=
вольственного транспорта, III — что остается. I — должна обеспе=
чиваться и действовать в первую очередь, при любых условиях,
II — насколько возможно, III — обслуживает I и при определен=
ных обстоятельствах может замолкнуть на веки вечные.
И здесь большевики делают то же, что и всюду. Те, кто не
понимает тактики и способов деятельности большевиков,
кто удивляется, как эта Россия все же может жить и дышать,
должны помнить следующее: когда в котле остается мало
жидкости, нужно наклонить его, и тогда можно будет зачерп=
нуть не один полный черпак. Это большевики и проделыва=
ют с экономической (и политической) жизнью России.
Молю принять, господин Министр, уверения в моем вы=
сочайшем уважении.

[ 229 ]
ИЛ 11/2018

Юргис Балтрушайтис,
представитель Литвы в России.
1

29.XII 21
г/ну Пятрасу Климасу
заместителю Министра иностранных дел
Многоуважаемый госпoдин Министр,
важнейшее — исторического значения — событие в жизни Рос=
сии — это общее признание и публичное подтверждение новой
экономической политики и связанной с ней тактики. Известно,
что, успокоив партию, преодолев все опасности оппозиции, Ле=
нин будет усердно продвигаться вперед. Уже те смехотворные
“свободы”, которые были даны до настоящего момента, изряд=
но оживили край, еще недавно похожий на покойника, и — что
может быть более важно для будущего — почти примиряют с
большевиками всех их внутренних активных врагов и пассивно
протестующих: самое широкое проявление этого — бандитизм,
с которым советская власть долгое время тщетно, без особых ус=
пехов сражалась, исчез сам по себе. Можно найти множество

1. LCVA, ф. 383, оп. 7, д. 108, л. 13&13 об.

Может быть, уже родилась новая русская нация…

Пятрасу Климасу

[230]
ИЛ 11/2018

других подобных перемен. Поэтому у меня есть основание гово=
рить о русском народе как о политической и социальной едини=
це. Второе событие — также исключительной важности — огра=
ничение компетенции ЧК. Это не прогнозируемый еще неделю
назад факт. Как они начинают, можно видеть из прилагаемой
статьи Крыленко.
Подробнее о выводах и следствиях вышеупомянутой по=
литики сообщу в следующий раз, когда подготовлю и упоря=
дочу больше поучительного материала. Заодно сообщу и под=
робности о съезде.
Повторяю — рождается или, может быть, уже родилась
новая русская нация, то есть новая международная сила, но=
вая стихия мирового значения. И с ней надо серьезнейшим
образом считаться.
Умоляю принять мое заверение в глубоком уважении.

Юргис Балтрушайтис,
представитель Литвы в России.
1

Литва—Россия

Пятрасу Климасу

29.XII 21
г/ну Пятрасу Климасу
заместителю Министра иностранных дел
Многоуважаемый господин Министр,
согласно рапорту Троцкого на IX съезде Советов, в россий=
ской Красной армии после завершения демобилизации и ре=
организации остается 1 300 000 мужчин, поделенных на 95
бригад, в том числе 49 кавалерийских бригад.
По сведениям, собранным мною совсем недавно, русская ар=
мия теперь достаточно обеспечена всем необходимым. Лучше
всего обеспечены кавалеристы, 50 % которых состоят из доб=
ровольцев. Недостаток технического оборудования также, по
слухам, устранен. Служат призывники — 99, 900, 901 года рож=
дения2. Везде заметна вновь восстановленная воинская дисци=
плина. Так что русская армия является силой, с которой следу=
ет серьезно считаться. Этот факт предоставляет российскому
руководству возможность возвысить свой международный го=
лос и предупредить всех настоящих и будущих врагов, что и
сделали Ленин, и особенно Троцкий в своей вчерашней речи.
Этот его рапорт так явственно поднял настроение съезда и
имел повсюду такой отклик, что его можно считать демонстра=

1. LCVA, ф. 383, оп. 7, д. 108, л. 15&15 об.
2. Скорее всего, имеется в виду 1899, 1900, 1901 год рождения.

цией военной силы современной русской нации. А большеви=
ки на то и большевики, чтобы уметь поддерживать и хитроум=
но разжигать упомянутое настроение. У меня есть достаточно
объективных данных, что это не временная горячка, а тщатель=
но разведенный и глубоко горящий огонь.
Все это является еще одним важнейшим свидетельством
того, что из бед России, из пепла и крови начала поднимать=
ся, если уже не поднялась, совершенно новая нация, которая
крепко держит в руках свою судьбу не для славы коммунизма,
а для сохранения своей жизни.
Я не устану это подчеркивать, тем более что часто — впро=
чем, и совсем недавно — я замечал на губах весьма высокопо=
ставленных политиков Литвы, когда они говорили о России,
какие=то совершенно удивительные для меня улыбочки.
Все это сообщая, умоляю принять мое заверение в глубо=
ком уважении.

[ 231 ]
ИЛ 11/2018

Юргис Балтрушайтис,
представитель Литвы в России.
1

3. III [1922]
Совершенно секретно
Высокоуважаемый господин Министр,
XI конференция РКП еще продолжается, поэтому обещанный
рапорт=анализ смогу вручить только следующему курьеру. Кон=
ференция получается гораздо более важной, нежели представ=
лялось в начале. Пока что полностью прояснился вот какой
предмет особой важности: “новая экономическая политика”
привела к тому, что коммунистическая партия, не ограничив ее
и не имея возможности держать течение жизни в своих когтях,
начала бы хиреть, распадаться, рассеиваться. Уже начала. Ко=
миссары на местах, вожди и деятели в провинции в рапортах
перед конференцией и на ее тайных заседаниях предупреждали
руководство, что, если так пойдет дальше, коммунистические и
сочувствующие коммунизму массы выйдут из подчинения. По=
этому Ленин уже в тот раз, на конференции металлистов, был
вынужден заявить, что “отступление кончено”. Выяснилось,
что его рапорт на первом заседании конференции — прислан=
ный Вам — не только не имел успеха, но и создал, вызвал такую
ситуацию, что — втайне стали поговаривать — “Ильич прова=
лился”. [Подчеркнуто двумя линиями.]

1. LCVA, ф. 383, оп. 7, д. 300, л. 137&137 об.

Может быть, уже родилась новая русская нация…

Владасу Юргутису

[232]
ИЛ 11/2018

Действительно, насколько мне известно, Ленин, страшно
рассерженный, закрылся в своей квартире, решил воспользо=
ваться этим случаем и на два месяца — как советовал проф.
Клемперер — отойти от всех государственных дел. Трагедия мо=
мента в том, что после поездки в Геную ни одной самой малень=
кой “свободы” отменить нельзя. От себя добавлю, что и так —
из=за физиологических элементов жизни — вряд ли можно что=
либо отменить или остановить. Несомненно, вывеску “новой
экономической политики” и кое=какие недавно возвращенные
“мелкие свободы” оставят. Но отданы новые тайные приказы
применять в завуалированной форме меры строжайшего тер=
рора: революционные трибуналы, вновь создаваемые для этих
целей инспекционные органы и т. д. Начались смертные при=
говоры за пустяки. Чтобы запугать “нэпистов” (новая экономи=
ческая политика), спешно заставить их отвыкнуть от офици=
ально разрешенной работы = вскоре дождемся нового
кровавого потопа. Который, по моему мнению, ничего не оста=
новит, потому что существо современной русской жизни сто=
кратно сильнее. Не делайте пока выводов, но весь организм со=
ветов (=компартии) дрогнул, и состояние его здоровья —
сомнительно. Можно ожидать разных фортелей и выходок, хо=
тя на международном положении и судьбе советов они пока
что не должны отразиться. Прилагаю речь Троцкого, которая
в какой=то степени отражает настроение партии.
Эти достоверные сведения получены из совершенно сек=
ретного, но вместе с тем очень легко обнаруживаемого ис=
точника, поэтому умоляю не делиться ими с другими (даже с
друзьями) — ни в коем случае. В противном случае, навлечем
несчастье не на одну голову.
За текущими событиями, за энергией проявившейся фа=
зы внимательно [слежу].
Прошу принять уверения в моем высоком уважении.

Юргис Балтрушайтис.
1

Владасу Юргутису

Литва—Россия

23.III 22
Многоуважаемый господин Министр,
прилагаю отрывок о конференции трех Интернационалов.
Идея этой конференции возникла на недавно состоявшемся в
Москве совещании исполкома Коминтерна с участием европей=
ских делегатов. Подобно тому, как советская власть пересмотре=

1. LCVA, ф. 383, оп. 7, д. 300, л. 117.

ла свою действующую программу и тактику и остановилась на
“новой экономической политике — НЭПе”, так и Коминтерн,
пересмотрев свою деятельность, пришел к “единому трудовому
(рабочему) фронту”. Основополагающая идея создания этого
фронта и его характер в следующем: коммунистическая про=
грамма сейчас должна устраиваться таким образом, чтобы ка=
кое=то время рабочие из Западной Европы не замечали значи=
тельного расхождения средств и целей Советов с социальной
мечтой западных вождей. Скрыв свою политическую энергию
за формой кажущейся одинаковости, большевики устранили бы
оппозицию рабочих Западной Европы по отношению к своей
программе и незаметно заняли место их вождей, и в случае их
усиления в России, или если их — коммунистов — положение
улучшилось бы каким=либо другим способом, снова развили бы
свою временно скрытую энергию. Коммунистический кот и
здесь втянул свои когти и старается превратиться в совершенно
невинное и послушное домашнее созданьице. Ласкается, под=
няв хвост. А я по всему вижу и думаю по этому поводу, что у это=
го кота, спрятавшего когти, больше не будет возможности и вре=
мени когда=нибудь царапаться. Судьба коммунизма —
последовательный, демократический радикализм.
С уважением,

[ 233 ]
ИЛ 11/2018

Юргис Балтрушайтис.
1

Владасу Юргутису

Высокоуважаемый господин Министр,
Позавчера началась XI Конференция компартии, на которой,
как правило, определяется тактика советской власти. Пока что
прилагаю речь Ленина. Было бы хорошо, если бы Вы нашли вре=
мя с ней ознакомиться. Ленин знаменит своей прямотой, и сам
часто хвастается тем, что бывает цинично прям. Все же его пря=
мой нрав — это средство демагогии, его речи только для “галер=
ки”, ein Spiel, ein puppenspiel2. Серьезный же анализ реальной
ситуации пришлю со следующим курьером после завершения
конференции. К сожалению, за ее работой можно следить толь=
ко издалека. Она очень поучительна и предоставляет возмож=
ность почти досконально анализировать Советскую Россию.
О более важных делах: есть новые данные о том, что Англия
(Ллойд Джордж) конкретно договорилась с Кремлем, и не

1. LCVA, ф. 383, оп. 7, д. 300, л. 111.
2. Игра, кукольный театр (нем.).

Может быть, уже родилась новая русская нация…

30.III 22

[234]
ИЛ 11/2018

удивляйтесь, если в Генуе или после Генуи в русском вопросе
займет особую позицию. Платой за то, что Англия пойдет осо=
бым путем, видимо, станет вся Бакинская нефть. Поэтому рус=
ские с какого=то времени достаточно спокойно относятся к Ге=
нуэзской конференции.
Вообще же, ничего особенного.

С искренним уважением,
преданный Вам Юргис Балтрушайтис.
1

Литва—Россия

Владасу Юргутису

6.IV 22
Совершенно секретно
Высокоуважаемый господин Министр,
после моего предыдущего рапорта произошли следующие пе=
ремены: Ленин снова вернулся к работе. Есть серьезные осно=
вания считать, что все резолюции закончившейся Конферен=
ции были задуманы для внутреннего спокойствия партии, а
повседневная тактика будет такой же, как и раньше, как того
необходимым образом требует жизнь.
И в заколдованном круге действий новой советской вла=
сти остается только замаскированный усиленный террор, о
котором я писал.
Общего анализа работы Конференции и ее настроя сегодня
выслать еще не могу, так как его нужно глубже обдумать. Пока
можно только повторить и подчеркнуть, что после завершения
Конференции и успокоения рядовых коммунистов словами и
тщетной демагогией резолюций все будет вынуждено идти по
колеям, указанным жизнью, а не Советами, так как экономиче=
ское положение России исключительно, без всяких оговорок,
серьезно. Ни террор, ни жестокие приказы не смогут остано=
вить судороги жизни. Такой силой человек не располагает, и
она не в его руках...
Еще один важный факт: после трех дней особо секретных
заседаний российское руководство наделило свою делегацию
в Генуе дополнительными полномочиями. Достоверно из=
вестно, что она уполномочивается на еще более широкие ус=
тупки.
Из менее важных событий: полгода назад русские захва=
тили два английских рыбачьих судна на окраине Мурманска.
Не получив надлежащей сатисфакции, английский предста=
витель вызвал несколько военных кораблей.

1. LCVA, ф. 383, оп. 7, д. 300, л. 107.

Молю принять, господин Министр, мои заверения в ис=
креннем уважении.

Юргис Балтрушайтис.
[ 235 ]
ИЛ 11/2018

Владасу Юргутису1
18/IV 22
Многоуважаемый господин Министр,
в протоколах Конференции Министерства я читал и неодно=
кратно слышал из других источников, что, согласно француз=
скому2 анализу положения России, она сможет подняться
только за 30—50 лет. Это огромная ошибка. Россия восстано=
вится в течение 2—3=х. Так как вопрос Польши и ее политиче=
ская роль как главного стихийного фактора в Восточной Ев=
ропе в значительной степени увязывается с продолжением
страшной разрухи в России, то мнение французов3 относи=
тельно империалистической Польши — также большая ошиб=
ка. Я уже не раз сообщал в Министерство о том, что русский
народ из всех своих бед, из кровавой коммунистической бани
восстает, если уже не восстал, как совершенно новая, непохо=
жая на старую, нация. Ее активная энергия намного больше
той, которая известна человечеству. Новой русской нации на=
до только избавиться от голода и эпидемий, и чудеса работы,
энергии будут несказанно плодотворны. Это подтвердит каж=
дый, кто хоть сколько=нибудь всмотрится в пот и кровь совре=
менной России. К такому же выводу пришла и местная анг=
лийская миссия, состоящая из хороших голов и хороших глаз.
С искренним уважением.

Юргис Балтрушайтис.

6/VI 22
Многоуважаемый господин Министр,
по моим достоверным сведениям, с Лениным случилась не апо=
плексия, а только то, что опубликовано здесь в приложении.
Больной еще в кровати, но уже работает. Так что доставленный

1. LCVA, ф. 383, оп. 7, д. 300, л. 95.
2. В оригинале “fransu”. Скорее всего, имеется в виду “французы” или
“французский”.
3. То же самое.
4. LCVA, ф. 383, оп. 7, д. 300, л. 71.

Может быть, уже родилась новая русская нация…

Владасу Юргутису4

[236]
ИЛ 11/2018

самолетом проф. Ферстер вчера на рассвете вылетел в Берлин.
Ленин будет жить столько, сколько нужно. Поскольку судьба
революции, а также ее сегодняшняя и дальнейшая тактика осо=
бенным образом связаны с жизнью Ленина, следует иметь в ви=
ду, что Ленин не тот рабочий бык, каким он был до сих пор. Для
жизни Советов нужны два Ленина: 1) Ленин — идеолог, стоя=
щий у штурвала тактики, и 2) Ленин — исполнитель принятой
идеи. Первый остается весь, последний — после 5 лет работы
начал слабеть. Заменить его некому. Поэтому, почувствовав не=
достаток сил — личной выносливости, — Ленин старается и бу=
дет стараться найти выход из созданного им самим в России по=
ложения, пока он еще жив. Так что можно ожидать, что
предусмотренный спуск с горы в Гааге будет действительно
серьезным. Начало и продолжение русской революции — это
работа одного человека, поэтому и ее конец будет делом одно=
го человека. Прошу принять, господин Министр, уверения в
моем искреннем уважении.

Юргис Балтрушайтис.
1

Владасу Юргутису

6/VI 22
Строго секретно
Глубокоуважаемый господин Министр,

Литва—Россия

для будущего советского порядка и всей его судьбы важней=
шее значение имеет близкий конец так называемых гостре=
стов. Ни с одним объектом советская власть не проделала
столько различных манипуляций, как с присвоенной про=
мышленностью. То разделяла, то снова собирала в кучу, руби=
ла, резала, пришивала хвост к голове и голову к хвосту, a пол=
года назад закончила государственными трестами, которые
один за другим начинают исчезать, как мыльные пузыри. Так
что российская промышленность должна будет начаться ab
ovo2. По этой причине, а также из=за общего экономического
положения, настроение рабочих — глубокая апатия. Полити=
ка из их среды уже полностью испарилась. На Украине, услы=
хав разглагольствования Коммуниста, они еще кричат — до=
вольно, долой. В России уже только молчат. По моим
сведениям — это действительно всеобщее проявление.

1. LCVA, ф. 383, оп. 7, д. 300, л. 74.
2. С самого начала (лат.).

Пользуясь случаем, прошу принять, господин Министр,
мои заверения в высоком уважении.

Юргис Балтрушайтис.
[ 237 ]
ИЛ 11/2018

Владасу Юргутису1
13/VII [1922]
Многоуважаемый господин Министр,
то, что Советы живут и будут жить, в немалой степени объяс=
няется полным непониманием Западной Европой большеви=
стских методов и духа их работы. Почти никто не знает, как
эта Россия после стольких горестей и несчастий все еще ды=
шит, никто ясно не представляет, как, каким образом, больше=
вистское меньшинство чуть ли не ниткой связало такого вели=
кана, ниткой взнуздало и на тонюсенькой ниточке каждый
день ведет к погибели. Когда=нибудь постараюсь со всем усер=
дием всесторонне обрисовать Вам этот предмет письменно и
устно. Сегодня разрешите лишь обратить внимание на то, что
современная жизнь России — это не жизнь людей в соответст=
вии с основными законами природы, органично сплетенная
из ее усилий и страстей, но вечное продолжение неустанной
битвы, битвы без конца и края. Советская власть — генераль=
ный штаб этой битвы; ее декреты, приказы, инструкции есть
не что иное, как ежедневная диспозиция этого не затихающе=
го, никогда не прекращающегося боя. Одну из подобных дис=
позиций прилагаю. Так большевики вынуждены вести себя
всегда и везде. И не поняв этого прежде всего, почти невоз=
можно понять Советскую Россию. Есть еще несколько других
факторов... О них позже будет говориться отдельно.
Примите уверения в моем глубоком уважении.

1. LCVA, ф. 383, оп. 7, д. 300, л. 24.

Может быть, уже родилась новая русская нация…

Юргис Балтрушайтис.

[238]
ИЛ 11/2018

Э  Х  ,
Т" В) 
Гражданское общество и
диссидентство
Фрагмент книги Magnetic North

Литва—Россия

Перевод с английского А: Г "

Томас Венцлова. Еще до советской оккупации у Литвы не бы=
ло ни времени, ни возможностей для развития полноценного
гражданского общества. Больше ста лет, с 1795 до 1915=го, она
находилась в составе России, при самодержавном царском
правлении. Независимое общественное мнение и политиче=
ская жизнь западного типа стали появляться только к концу
этого периода, в основном в последнее десятилетие, и то весь=
ма рудиментарно. (Несколько лучше дела обстояли в Польше,
часть которой принадлежала Австро=Венгрии, где политиче=
ская ситуация была несравнимо либеральнее, чем в царской
России. И Финляндия, и, в меньшей степени, Латвия, и Эсто=
ния пользовались относительной автономией, которой Литва
в результате своих антицаристских восстаний была лишена.)
После Первой мировой войны Литва получила независи=
мость, но демократия продержалась там всего восемь лет, с
1918=го по 1926 год. Первым президентом был Антанас Смето=
на, но его партия была не у власти, и в 1926 году парламентское
большинство получили левые. Вслед за тем его сторонники
(имевшие влияние в армии) устроили государственный пере=
ворот и распустили парламент. Авторитарное правление про=
длилось до 1940=го; Сметона стал президентом, а партия таути=
нинков (националистов) — единственной легальной партией.
Сметона не был фашистом, так же как и националисты —
нацистами; при этом у них был серьезный конфликт с Гитле=
ром из=за Клайпеды. Гитлеровская расистская политика в це=
лом осуждалась. В то же время была явная симпатия к Муссо=
лини, чей стиль считался более или менее подходящим для
Литвы. Позже некоторые молодые правые зауважали Фран=
© Ellen Hinsey
© Tomas Venclova
© А Г ". Перевод, 2018

[ 239 ]
ИЛ 11/2018

Эллен Хинси, Томас Венцлова. Гражданское общество и диссидентство

ко, а особенно Салазара, португальского католического дик=
татора (точно так же, как некоторые молодые левые восхи=
щались Лениным и Сталиным). Нормой стали произвольные
аресты и цензура, и вокруг “национального лидера” возник
культ “твердой руки” (хотя многие и в его собственной пар=
тии были Сметоной недовольны).
Вдобавок ко всему в июне 1940=го пришла советская власть.
Сметона бежал в Германию, а затем через Португалию — в
США. (Он погиб на пожаре в Кливленде в 1944 году. Есть по=
дозрение, что к этому причастны Советы, но это, по=моему, ти=
пичная “теория заговора”: к тому времени он уже заметной ро=
ли в литовской политике не играл.) Некоторые (причем не
только левые) приветствовали его отстранение от власти.
Вскоре, однако, все поняли, что новый режим куда бруталь=
нее прежнего. Все же литовским националистам, какими бы
они ни были, до сталинизма было далеко. Депортации и казни
стали повседневностью. Цензура и идеологический контроль
приобрели тотальный характер, сметоновский культ рядом с
культом Сталина показался любительщиной. Оккупация была
невыносимым оскорблением патриотических чувств, тем бо=
лее что литовская армия, которую так пестовал и превозносил
Сметона, не оказала никакого сопротивления.
Менее чем через год Литву оккупировали нацисты. Не
стоит и говорить, что это вело к дальнейшему упадку и демо=
рализации страны. К возвращению Советов в 1944 году от
гражданского общества почти ничего не осталось. Большин=
ство интеллигенции с обеих сторон политического спектра
оказалось за границей в лагерях для перемещенных лиц, ос=
тавшиеся, как правило, жили в страхе. Кое=кто лелеял наив=
ные надежды, что Литва может вернуться к цивилизованно=
му укладу и даже влиять на Россию, кое=кто был не чужд
идеям социализма, но через пару лет все иллюзии рухнули.
В книгах по истории пишут, что депортации, война и со=
противление унесли шестую часть населения страны, хотя,
возможно, цифра преувеличена. Точного количества мы не
знаем, в любом случае потери были ужасающие. И не во всех
виноваты Советы. Нацисты истребили почти всех евреев, а
это было семь=восемь процентов населения Литвы. Из Клай=
педы бежали немцы, были и чисто военные потери, шестьде=
сят тысяч эмигрировали. После войны были насильно выселе=
ны в Польшу вильнюсские поляки. Депортации и
партизанская война унесли, насколько мне известно, около
двухсот тысяч человек. Только в шестидесятые население Лит=
вы достигло довоенного уровня (включая множество новопри=
бывших). Между прочим, в лице евреев и польскоговорящей

[240]

Литва—Россия

ИЛ 11/2018

интеллигенции Литва лишилась важных интеллектуальных
составляющих: эти группы могли бы внести значительный
вклад в постсталинское демократическое возрождение.
Какому бы прессингу ни подвергались страны Восточной
Европы, в них было легче, чем в Литве. В Чехословакии и
Венгрии, например, до 1948 года жилось сравнительно нор=
мально. В Польше — хуже, но все же формально она остава=
лась независимой страной: там, как известно, процветало
свободомыслие и независимый менталитет. Подозреваю,
что сравнимое с Литвой давление испытали страны=сателли=
ты Южной Европы — скажем, Румыния, Албания. И “штази”
в Берлине или Дрездене в семидесятых=восьмидесятых бы=
ли, возможно, более всеведущи и всемогущи, чем КГБ в Виль=
нюсе или Каунасе. Но Литва была аннексирована Советским
Союзом, а это значит, что все контролировалось Москвой.
Тем самым мы в составе СССР прошли все его стадии: стали=
низм, хрущевскую оттепель, брежневский застой... Полная
потеря суверенности и страх лишиться национальной иден=
тичности порождали депрессивную — и взрывную — психоло=
гическую атмосферу.
Следует сказать, однако, что ситуация в Литве была благо=
получнее, чем в иных советских республиках. Подозреваю,
определенную роль играла в этом американская политика —
не признавать присоединение стран Балтии к СССР, хотя
это только мои предположения. Попытки русификации Лит=
вы были довольно неуклюжими, а их результаты — в некото=
рой степени обратимыми; на Украине и особенно в Белорус=
сии это привело к почти полному уничтожению местных
языков. Кстати сказать, в Латвии и Эстонии процент ново=
прибывших русских был гораздо выше, чем в Литве, но они
так и не ассимилировались из=за реакции тамошнего населе=
ния. Партизанское сопротивление в Западной Украине было
более жестоким, чем в Литве, и привело к более значитель=
ным потерям. Республики Средней Азии были просто коло=
ниями, как в девятнадцатом веке; плюс советизация, тоже
вряд ли пошедшая на пользу.
После разгрома восстания 1863 года в Польше было попу=
лярно понятие “органической работы”. Имеется в виду
стремление к экономическому и культурному прогрессу в
пределах возможного, с надеждой на постепенный переход к
самоуправлению и впоследствии — к независимости. Люди,
практиковавшие “органическую работу”, в некотором смыс=
ле сотрудничали с царской Россией (или, соответственно, с
немецкими или австрийскими властями). Уровень коллабо=
рации варьировался от весьма позорных компромиссов до

[ 241 ]
ИЛ 11/2018

Эллен Хинси, Томас Венцлова. Гражданское общество и диссидентство

упорной, хоть и скрытой борьбы за национальные интересы.
В последние десятилетия царского режима литовцы тоже
практиковали “органическую работу”. Это помогло вырас=
тить национальную элиту, которая впоследствии добилась
национальной независимости.
Те же формы полуколлаборации=полусопротивления ак=
тивизировались в Литве после смерти Сталина, хотя термин
“органическая работа” не был в ходу. Основная цель молча
определялась как “сохранение нации для лучших времен”.
Кроме прочего, это означало прекращение партизанской
войны (которая и так угасала) и использование любой воз=
можности либерализации в рамках советского закона. Под=
разумевалась литуанизация образовательных учреждений,
переиздание национальных классиков, некоторый отход от
клише соцреализма, создание литовских театров и музеев,
поддержка разумных экономических проектов (и саботиро=
вание вредных), защита окружающей среды и т. д.
При этом, конечно, следовало принимать во внимание
кремлевские пожелания и директивы, иногда им подчиняться
(особенно не самым одиозным), иногда — по=умному уклонять=
ся. Как и в царские времена, можно было в разной степени вы=
служиваться и в результате пользоваться уважением или наобо=
рот. Люди с разной личной историей, с разными взглядами
работали в одном направлении. Среди них были и коммунисты
(в том числе мой отец), по определению склонные к компро=
миссам, и множество скрытых антикоммунистов, которые ста=
рались оставаться сколь возможно честными, пусть и не всегда
получалось. Лицемерие считалось допустимым и даже похваль=
ным. На мой юношеский взгляд, все это казалось забавным, а
порой и противным, спектаклем.
В конце семидесятых мой друг Александрас Штромас изо=
брел термин “интраструктурные инакомыслящие” для тех, кто
был вовлечен в официальные советские структуры, — то есть
практически все, ибо советская система была единственным
работодателем, — и при этом осторожно продвигал свои несо=
ветские или даже антисоветские взгляды. “Интраструктурные
инакомыслящие” — почти синоним “органической работы”.
Существовали “экстраструктурные инакомыслящие”, которые
продвигали свои взгляды — зачастую такие же, как и у интраст=
руктурных, — нелегальными средствами. Они были немного=
численны, но, по крайней мере в моих глазах, заслуживали го=
раздо большего уважения, чем их интраструктурные собратья.
Граница между этими группами была размытой, и Штро=
мас — не исключение. Он был одним из немногих выживших
в каунасском гетто. Но родители его, погибшие в годы нациз=

[242]

Литва—Россия

ИЛ 11/2018

ма, были в дружеских отношениях с Антанасом Снечкусом,
главой компартии Литвы, и после войны его усыновила се=
мья Снечкуса. Он был воспитан комсомольцем и послан
учиться на юридический факультет Московского университе=
та, где, между прочим, оказался однокашником Горбачева.
Впоследствии примкнул к оппозиции, хотя много лет оста=
вался интраструктурным инакомыслящим, работал юристом
в разных литовских городах и даже участвовал в организа=
ции научного института. Встретился с такими людьми, как
Гинзбург и Сахаров, поддерживал подпольную связь между
либерально настроенными людьми в Москве и Вильнюсе. То=
гда=то он и переступил грань, выбрал экстраструктурное по=
ложение, оставаясь формально в академических кругах.
Между прочим, шестидесятники в России были типичны=
ми интрастуктурными диссидентами. Бродский был опреде=
ленно экстраструктурным, не только по взглядам, но и по не=
зависимому поведению и моральным установкам. В старшем
поколении таковыми были Ахматова, Надежда Мандельштам
и (до известной степени) Пастернак, так же как Эренбург
был собратом молодых шестидесятников вроде Евтушенко.
Довольно долго на грани находился Солженицын: после пуб=
ликации “Одного дня Ивана Денисовича” он стал признан=
ным писателем, но дальнейшая его работа оказалась под за=
претом, и между ним и советским правительством началась
настоящая война, окончившаяся его выдворением. Похожие
истории происходили и в других советских республиках, хо=
тя они гораздо менее известны.
Эллен Хинси. Есть мнение, что в конце своей карьеры
первый секретарь компартии Литвы Антанас Снечкус с по=
мощью политики постепенного вытеснения российских кад=
ров и саботажа распоряжений Москвы сыграл известную
роль в сохранении литовской государственности. Так, до
1952 года 30 % кадров были энтническими литовцами, а к
1957 году уже 50 %.
Т. В. Позже процент этнических литовцев в компартии
Литвы стал еще выше, хотя неизвестно, хорошо ли это. Мно=
гие из этих коммунистов были скрытыми интраструктурны=
ми инакомыслящими. Не надо забывать, что первый прези=
дент независимой Литвы Альгирдас Бразаускас начинал как
партийный функционер — и оказался не худшим из возмож=
ных президентов. Аналогичный случай — Юстинас Марцин=
кявичюс, автор антидиссидентского романа “Сосна, которая
смеялась” и вполне советских виршей, впоследствии культо=
вая фигура среди поборников литовской независимости. Та=
кие коммунисты сыграли свою роль в сохранении литовской

[ 243 ]
ИЛ 11/2018

Эллен Хинси, Томас Венцлова. Гражданское общество и диссидентство

национальной идентичности, но тут всегда была угроза вы=
служивания и деморализации.
Сам Снечкус был весьма амбивалентной фигурой. В свое
время рьяный сталинист, особенно на излете партизанского
сопротивления. После смерти Сталина, однако, он умудрял=
ся в скрытой форме проводить сепаратистскую политику, за=
щищая интересы своей личной территории (то есть совет=
ской Литвы) и до некоторой степени допуская литовский
национализм. Он не был тираном, не страдал манией вели=
чия. Но не был и либералом вроде Дубчека, скорее патриар=
хальным “батькой”. Мы в шутку называли его “самым способ=
ным литовским политиком со времен Средневековья” и в
шутку же пророчили, что на свободных выборах народ избе=
рет его президентом. Учитывая случай Бразаускаса, не так уж
и промахнулись.
Экстраструктурные диссиденты распространяли свои
взгляды посредством листовок, подпольных кружков, выве=
шивания литовского триколора на заводских трубах под по=
кровом ночи и так далее. Зачастую это были школьники, и де=
ло тут не только в патриотизме, но вообще в потребности
бунтовать. Такие дела, как правило, кончались тюрьмой, в
крайнем случае, преследованиями и давлением с целью за=
вербовать в стукачи (нередко это удавалось).
С конца пятидесятых кружки инакомыслящих стали скла=
дываться вокруг бывших политзаключенных и католических
активистов. Было много случаев, когда кружки организовыва=
ли ксендзы для совместной молитвы или просто изучения ка=
техизиса, — все это жестоко преследовалось. Те, кто хранил па=
мять о довоенной литовской независимости, пытались хотя
бы что=то привить молодому поколению. Естественно, эта дея=
тельность была подпольной, с соответствующими правилами,
дисциплиной и этикой; поэтому не все подобные кружки были
раскрыты. Даже вокруг некоторых представителей довоенной
интеллигенции, в целом лояльных к властям — среди них поэт
Винцас Миколайтис=Путинас, режиссер Юозас Мильтинис, —
собирались кружки почитателей с уклоном в диссидентство.
Бывшие политзаключенные, которых я встречал, были, как
правило, людьми высоких этических норм. С другой стороны,
их мнения порой представлялись анахроничными. Человек,
проведший пятнадцать=двадцать лет в лагерях, остается, так
сказать, заложником своей юности — то есть преобладавшего
до его ареста мировоззрения.
В числе этой довоенной интеллигенции были Пятрас Юо=
дялис и Она Лукаускайте, прошедшие лагеря люди высоких
моральных качеств. Следует сказать также о Юстинасе Мику=

[244]

Литва—Россия

ИЛ 11/2018

тисе. Микутиса арестовали сразу после войны, еще студентом.
После избиений и пыток он много лет провел в худших угол=
ках ГУЛАГа. Вернувшись в Литву, Микутис стал бродячим ни=
щенствующим философом, гуру для молодежи, легендарной
фигурой. (Говорят, при фашистах он объявил себя евреем и
пытался присоединиться к колонне евреев, которых вели на
казнь, но его прогнал охранник.) Встретился он мне лишь
однажды, но произвел глубокое впечатление. Человек, без со=
мнения, странный, возможно, слегка со сдвигом, но очень
образованный, мог потрясающе говорить на любую тему. По=
добно Бродскому, был не антисоветским, а а=советским. Меж=
ду прочим, знал наизусть больше стихов Пастернака, чем я.
Десятки людей признавались мне, что он оказал плодотвор=
ное влияние на их жизнь.
Про литовских инакомыслящих можно рассказать много
историй. В 1957 году в университете устроили собрание, что=
бы объявить нам о разоблачении антисоветской студенче=
ской организации. Это было предупреждение для всех, кто
мог попытаться принять участие в подобном деле. Нам сооб=
щили имена преступников, которым уже был вынесен приго=
вор — тюремное заключение. Никого из них я не знал (они
были старше), но тут же ощутил к ним симпатию, ибо к тому
времени уже перековался. Много позже я познакомился с од=
ним из них, Валентинасом Арджюнасом (полиглот, он после
заключения устроился редактором переводов).
Взгляды этих студентов были строго националистически=
ми, а деятельность — подпольной. Но были и другие случаи.
Например, молодому поэту Миндаугасу Томонису, инженеру
по профессии, поручили ремонт начавшего разрушаться па=
мятника Красной армии=победительнице. Он написал вла=
стям открытое письмо с отказом участвовать в прославлении
оккупантов и предложением вместо этого воздвигнуть памят=
ник жертвам сталинизма. За это его упекли в психбольницу.
(Между прочим, одним из доказательств “психоза” служил
тот факт, что в свободное время он изучал Лейбница и Ниц=
ше.) В результате лечения он покончил с собой.
То было время “кухонных разговоров”. Собравшись вме=
сте, близкие друзья говорили более или менее открыто. В ос=
новном литовцы были настроены патриотически. Если в
круг друзей проникал стукач, беседа могла оказаться опас=
ной, но это случалось нечасто (кстати, антисемитские взгля=
ды и замечания власть не всегда считала предосудительны=
ми). Такие дискуссии помогали “выпустить пар”, но толку от
них было мало. Буквально сотнями ходили политические
анекдоты: после смерти Сталина народ уже не боялся сесть

[ 245 ]
ИЛ 11/2018

Эллен Хинси, Томас Венцлова. Гражданское общество и диссидентство

за анекдот, хотя карьере это могло и повредить. Большинст=
во слушало “вражеское” радио. “Свободную Европу” глушили
(для чего были построены специальные вышки в самой высо=
кой точке Вильнюса), но можно его было слушать в глубин=
ке — иногда специально для этого ездили за город.
В 1959 году в Вильнюсе открылось псевдомодернистское ка=
фе “Неринга”. Там паслась вся настоящая и поддельная богема
(кафе нравилось Бродскому, он даже написал о нем стихи, ны=
не напечатанные на меню). За столиком в углу, за бутылкой ар=
мянского коньяка или чего=нибудь еще, собиралась довоенная
интеллигенция и ее молодые последователи. Разговоры там ве=
лись достаточно свободные, хотя все предполагали наличие
стукачей. Мы с друзьями — Ромасом Катилюсом, Наташей Трау=
берг, Александрасом Штромасом — без стеснения обменива=
лись любой информацией и соображениями. Бытовал опреде=
ленный жаргон, например, советская власть именовалась
Софьей Власьевной, но скорее в шутку, чем из конспирации.
Софья Власьевна якобы была пожилой дамой, прошедшей че=
рез ряд неудачных романов (например, с Адольфом Алоизови=
чем, то есть Гитлером), и жить ей оставалось недолго.
Э. Х. (Спрашивает о зарубежных публикациях, о Синяв=
ском и Даниэле и других.)
Т. В. Как известно, за роман “Доктор Живаго” Пастерна=
ка преследовали, но публикация ахматовского “Реквиема” в
Мюнхене (1963) была встречена молчанием: властям, похо=
же, не хотелось нового международного скандала. Тогда не=
которые авторы=диссиденты (в том числе графоманы вроде
Валерия Тарсиса) осмелели и стали печататься за Западе, как
правило, под псевдонимами. И не только российские, но и,
например, эстонские. Литовские — нет.
Когда я познакомился с Синявским и его женой Марией
Розановой, которая позже сама стала писательницей, я поня=
тия не имел об их подпольной деятельности. Для меня Си=
нявский был специалистом по Пастернаку. Они с Розановой
интересовались фольклором русского Севера, собирали его
(при советской власти такие вещи стремительно исчезали,
становясь музейной редкостью). Об этом мы и говорили. Го=
ду в 1962—1963=м мой друг Володя Муравьев дал мне копию
журнала “Encounter” с повестью Синявского “Суд идет” (под
псевдонимом “Абрам Терц”). Как он попал к Володе — черт
его знает. Я был не особо впечатлен, возможно потому, что
одновременно читал роман “Шум и ярость” Фолкнера, тоже
полученный от Володи (английским я тогда владел слабовато
и сквозь текст продирался с трудом, но оторваться было не=
возможно). В любом случае “Суд идет” был вещью смелой и

[246]

Литва—Россия

ИЛ 11/2018

рискованной. Узнав, что Абрам Терц — это Синявский, я, как
говорится, обалдел.
Э. Х. В знак протеста против ареста Синявского и Дани=
эля Александр Есенин=Вольпин организовал демонстрацию
на Пушкинской площади в Москве, требуя открытого про=
цесса. Многие считают это началом советского правозащит=
ного движения.
Т. В. Я слышал об этом, и Есенин=Вольпин был близок к
моему московскому окружению. Способный математик, сын
Сергея Есенина, он и сам сочинил несколько остроумных ан=
тисоветских стихов. В том числе перепев Эдгара По, где ли=
рический герой спрашивает: “Ведь у нас разгар террора — но
придет ли Термидор?” — на что ворон, как можно догадаться,
отвечает: “Nevermore”. Стих этот я знал наизусть, но с авто=
ром никогда не встречался, хотя в конце 70=х мы одновремен=
но оказались в США.
В Вильнюсе многие обсуждали дело Синявского и проро=
чили закручивание гаек в Литве, но, насколько я помню, до
1968 года ничего такого не было. Моему отцу предлагали пуб=
лично осудить Синявского и Даниэля, но он отказался. После
суда в некоторых вильнюсских кругах ходили их книги, из=
данные на Западе. По отношению к этим и подобным тек=
стам бытовало выражение “Библиотечка антисоветчика”.
Знал я и о СМОГе (расшифровывалось как “Смелость,
мысль, образ, глубина” или “Самое молодое общество гени=
ев”). Но серьезной литературной группой их не считал —
смогисты славились главным образом эксцентричными вы=
ходками. Кое=кто из друзей был с ними связан, иногда они
принимали участие в протестах.
Э. Х. Вы подписали письмо протеста против “Процесса
четырех”. Как это было организовано?
Т. В. Насколько я помню, письмо показал мне Юрий Гла=
зов, ученый=востоковед (специалист по тамильской литерату=
ре), мы познакомились в Тарту. Там было около сотни подпи=
сей. Глазов сказал со значением: “Подписи еще собираются”.
Ну я и подписал.
Наряду с многими другими я участвовал в “органической
работе”, публиковал в официальной печати переводы, лите=
ратурные эссе и время от времени собственные стихи. Напи=
сал две научно=популярные книжки. Иногда подменял в Виль=
нюсском университете заболевших или отсутствующих
преподавателей. Собирался писать под руководством Лотма=
на диссертацию о Юргисе Балтрушайтисе. Это была бы в
прямом смысле слова “органическая работа”: расширение
литовских культурных горизонтов, Балтрушайтис ведь был

[ 247 ]
ИЛ 11/2018

Эллен Хинси, Томас Венцлова. Гражданское общество и диссидентство

фигурой полузапретной (в 1920—1930=е годы он служил в Мо=
скве послом независимой Литвы, помогал, в числе прочих,
Мандельштаму и Шагалу). С самого начала, однако, я к подоб=
ной официально дозволенной работе относился с недовери=
ем: трудно было бы сохранить достоинство, а это в мои пла=
ны не входило. Я склонялся скорее к самиздату: пример
Бродского показал, что можно сделать нечто значительное
без разрешения сверху. Кроме того, я чувствовал, что работа,
одобренная властями, к настоящим переменам не приве=
дет — надо делать что=то другое.
В 1965—1968=х годах многие начали ощущать, что “органи=
ческая работа” становится все затруднительнее — в лучшем
случае, чревата неизбежными компромиссами. Тем не менее
так поступали почти все деятели литовской культуры — ина=
че ни в искусстве, ни в университете не выживешь. Развилась
своего рода философия: только “органическая работа” помо=
жет Литве сохранить национальную идентичность, а это
главное. Я на это смотрел весьма скептически.
В апреле 1968=го, после “Пражской весны”, Горбаневская
с группой единомышленников стала издавать “Хронику теку=
щих событий” — подпольный бюллетень о нарушениях прав
человека в СССР. Случаев было множество: обыски и аре=
сты, произвол судебный и милицейский (иногда замаскиро=
ванный под анонимное хулиганство), вопиющая цензура и
бесстыдное вмешательство в церковные дела, исключение из
вузов за “ошибочные политические взгляды” и так далее.
Особая сила “Хроники” заключалась в ее непоколебимой
объективности: во=первых, тщательно проверялась инфор=
мация (так что очень трудно было обвинить ее в “клеветниче=
ских измышлениях”, как обычно делалось). Во=вторых, ника=
ких субъективных комментариев, даже самых оправданных.
Публикации были анонимные, информацию присылали ано=
нимные же корреспонденты со всех концов страны.
“Хроника” выходила в нескольких машинописных копиях
и постепенно стала просачиваться на Запад, где на нее обра=
тили внимание. В Литве были люди, поддерживавшие кон=
такт с “Хроникой”. Я не был в их числе, журнал видел редко
и понятия не имел о роли Наташи и ее соиздателей. В нашей
среде главное правило было — чем меньше знаешь о подполь=
ной деятельности, тем лучше. Никто не может гарантиро=
вать, что не расколется на допросе или случайно не прогово=
рится в частной беседе.
При этом я прекрасно понимал, что Наташа занимается
самиздатом. В 1967 году она приехала в Вильнюс с целым че=
моданом запрещенной литературы. Я этот ее приезд помню

[248]

Литва—Россия

ИЛ 11/2018

очень хорошо, так как он связан с важным событием моей
личной жизни.
Наташа приехала из Москвы, как обычно, автостопом, при=
чем в четыре часа утра. Я показал ей Вильнюс, которого она ни=
когда не видела. Потом мы пошли в кафе и случайно встретили
девушку, знакомую с семьей Александра Гинзбурга. Я мгновенно
влюбился, будто пораженный молнией. В тот момент я был оди=
нок и не слишком счастлив после развода с Мариной, но после
этой встречи воспрял духом. Девушку звали Таня Никитина. У
нас до сих пор любовь. В 1968 году мы расстались, но через мно=
го лет встретились вновь и решили больше не расставаться.
Э. Х. После демонстрации на Красной площади в 1968 году
ее участники подверглись лишению свободы. Горбаневская по=
пала в психиатрическую больницу, но получила отсрочку, так
как недавно родила. В декабре 1969=го ее арестовали и до фев=
раля 1972=го содержали в тюремной психбольнице. Была ли
возможность узнать, где она и что с ней?
Т. В. Что о ней, что о других протестующих известно бы=
ло мало, хотя какие=то новости просачивались и из зала суда,
и из тюрьмы. В психбольнице ее держали в одиночке, прак=
тически без связи с миром.
Между прочим, на Красную площадь она пошла с младен=
цем на руках. Демонстрантов атаковала толпа (очевидно,
подставная), их избили и арестовали — все это за считаные
минуты. Наташу отпустили, но только временно. Ребенок ос=
тался с ее матерью. Впоследствии Горбаневская описала все
это в своей известной книге “Полдень”.
Я видел ее непосредственно после больницы, в Москве, и
был очень рад, что ее настроение и характер ничуть не изме=
нились. Позже, в 1975 году, она приезжала в Вильнюс перед
эмиграцией.
Диагноз ей поставили “вялотекущая шизофрения”. Этот
диагноз, выдуманный профессором Снежневским, использо=
вался в основном в политических целях (и до сих пор практи=
куется в России, хотя на Западе никогда признан не был). Сим=
птомы могли быть минимальными и почти незаметными, в
том числе пессимизм, недостаток социальной адаптации,
идеи преобразований, ведущие к конфликту с начальством.
“Вялотекучку” запросто схлопотали бы Ганди, Мартин Лютер
Кинг и Нельсон Мандела. Ее получила не только Наташа, но и
Файнберг1, и многие другие. Чуть не получил Бродский. Лече=

1. Еще один участник демонстрации восьмерых на Красной площади в
августе 1968 г.

[ 249 ]
ИЛ 11/2018

Эллен Хинси, Томас Венцлова. Гражданское общество и диссидентство

ние, как правило, состояло в принудительных инъекциях, за=
частую влекущих за собой реальное расстройство.
Были ли среди советских диссидентов люди действитель=
но ненормальные? Знаете, как шутил Хаим Вайцман: “Чтобы
быть сионистом, не обязательно быть сумасшедшим, но это,
безусловно, помогает”. Советская система настолько подав=
ляла, что некоторая степень сумасшествия иногда шла впрок.
Таких людей в диссидентской среде хватало, но Наташа не из
их числа.
Ситуация развивалась постепенно. Как=то Володя Муравь=
ев фантазировал насчет вооруженного восстания на Крас=
ной площади: “Как декабристы: сигнал миру, что не все здесь
подчиняются проклятой системе. Нас, конечно, сразу пота=
щат на Лубянку, поэтому, чтоб не расколоться на допросе, на=
до всем заблаговременно проглотить яд замедленного дейст=
вия”. Обзавестись ядом и набрать народ было проще всего,
другое дело — где взять оружие. Это все, конечно, было ро=
мантично и по=детски, но в тот момент я так ненавидел ком=
мунистов, что на долю секунды практически согласился. Это
было в самом начале моей московской жизни.
Некоторое время я еще подписывался под теорией “орга=
нической работы”, но акты гражданского неповиновения в
Москве и Питере показывали, что можно и что следует де=
лать. Деятельность была чрезвычайно рискованная, но по=
давление ее влекло за собой новые вызовы режиму, и, воз=
можно, в этой динамике крылась какая=то надежда.
Я не замечал за собой никакой слежки, даже став откры=
тым диссидентом. Может, я не наблюдателен, а может, был
прав один из моих друзей, сказавший: “Если начнут мере=
щиться черные машины или переодетые сыщики, скорее
всего, у тебя начинается мания величия. КГБ больше делать
нечего, кроме как интересоваться твоей персоной”.
Отношение к правозащитному движению было в Литве
далеко не единодушное. На то были и есть свои причины.
Многие склонны к изоляционизму, интересуются только тем,
что происходит на своем национальном дворе. После возвра=
щения независимости это стало еще заметнее: оно=то и тор=
мозит развитие гражданского общества в Литве.
Все же литовская интеллигенция интересовалась москов=
ским самиздатом и развитием дел в Польше: образовывались
кружки, поддерживавшие связь с москвичами (с польскими
диссидентами связь была практически невозможна из=за
строго охраняемой границы). В частности, литовские полит=
заключенные держали связь с русскими, а также украински=
ми, грузинскими и армянскими товарищами по несчастью.

[250]

Литва—Россия

ИЛ 11/2018

Однако многие, особенно среди тех, чья ненависть не полу=
чала деятельного выхода, твердили мантры вроде: “Все рус=
ские диссиденты — скрытые империалисты и никогда не бу=
дут сочувствовать литовской независимости”, или: “Главная
цель поляков — отобрать Вильнюс, это никогда не изменит=
ся”. Между прочим, подобные взгляды разделяла немалая
часть эмиграции, что через множество каналов просачива=
лось в Литву. И, конечно, только вредило: чувство полного
одиночества в окружении непримиримых врагов лишало по=
следней надежды.
С этой точки зрения освободить Литву могла только но=
вая война между СССР и Западом — а такая война была вряд
ли возможна, не говоря уже о моральной стороне вопроса.
Подозреваю, что КГБ делал все возможное для распростра=
нения изоляционизма среди населения, парадоксально под=
талкивая его в том же направлении, что и “ястребы” эмигра=
ции. Но знал я и других людей, пусть их было меньшинство.
Идея общего для Восточной Европы (включая СССР) движе=
ния за права человека постепенно набирала ход.
Несмотря на языческое прошлое и позднее крещение (а
может, и благодаря им), Литва была почти такой же католи=
ческой страной, как Польша или Ирландия. Мы шутили: по=
следними в Европе приняли христианство, последними от
него и откажемся.
Католический костел был и до сих пор является архитек=
турной доминантой любого литовского города или деревни.
Было также множество деревянных статуй святых и Христа
(так называемые rupintojeliai) по всем дорогам, часто высо=
кой художественной ценности. Около 1948 года началась
свирепая антирелигиозная кампания, частично из=за того,
что многие ксендзы поддерживали партизанское сопротив=
ление. Основная причина, однако, в том, что коммунизм по
определению не терпит соперничающих идеологий, в част=
ности религий, будь то православие, иудаизм, ислам, да хоть
бы и буддизм. По правде говоря, советский коммунизм сам по
себе был религией, и все, кто исповедует другие доктрины,
объявлялись еретиками — со всеми средневековыми послед=
ствиями. Католицизм был объявлен самым вредоносным, по=
скольку управлялся извне СССР и тем самым контролю не
подлежал.
Таким образом, большинство костелов было закрыто и
превращено в склады (в лучшем случае — в музеи). В Вильню=
се было более сорока католических храмов, почти все боль=
шой архитектурной ценности; действующих осталось, сколь=
ко я помню, девять, остальные потихоньку разваливались.

[ 251 ]
ИЛ 11/2018

Эллен Хинси, Томас Венцлова. Гражданское общество и диссидентство

(Их судьбу более или менее разделили православные и про=
тестантские церкви; что касается синагог, о них, как и о ев=
рейском населении в целом, успели позаботиться нацисты.)
Деревянные скульптуры исчезли, и это значительно измени=
ло литовский ландшафт: отчасти в результате комсомоль=
ской кампании, отчасти благодаря патриотической интелли=
генции, которая использовала возможность пополнить свои
частные коллекции, прикрываясь разумным оправданием
“все равно пропадут”.
Сотни ксендзов оказались в арктических шахтах или в си=
бирском изгнании. В школе мы должны были учить наизусть
стихотворение бывшего футуриста Теофилиса Тильвитиса
“Летучие мыши”, где недвусмысленно проводится сравнение
католического духовенства со странными ночными живот=
ными, которых надо уничтожать, как и прочих паразитов.
После смерти Сталина стих этот перестали внедрять в
юные умы, оставшееся в живых духовенство вернулось. Косте=
лы, однако, продолжали стоять закрытыми, и власти стара=
лись контролировать религию, как могли. Некоторые ксендзы
были завербованы. Отказавшимся пришлось нелегко. Двое
епископов, Юлионас Степонавичюс и Винцентас Сладкяви=
чюс, не проявившие достаточного повиновения, были высла=
ны — не в Сибирь, а в маленькие деревушки, где не могли ис=
полнять свои епископские обязанности. Монастыри были
упразднены (хотя действовали подпольно). Насильственная
атеизация, правда в более мягкой форме, продолжалась.
В марте 1972 года появилась “Хроника Литовской католи=
ческой церкви”. Аналогично “Хронике” Горбаневской, это
был анонимный бюллетень, машинопись в формате тетрад=
ки, где освещались случаи преследования церкви и отдель=
ных верующих — сначала в Литве, а затем и в Латвии, Бело=
руссии, Молдавии и т. д. Пару выпусков я видел — разумеется,
не знал, кто их издает, и не пытался узнать. По сей день неко=
торые из издателей остаются неизвестными, хотя главным
среди них был преподобный Сигитас Тамкявичюс, позднее
архиепископ Каунасский. Бюллетень переправлялся на За=
пад, переиздавался эмиграцией и вызывал большой интерес
Ватикана, особенно при папе Иоанне Павле II.
Во многом эта хроника напоминала “Хронику текущих со=
бытий” — прежде всего, тщательной проверкой информации
и отсутствием субъективного комментария; только сфера ох=
вата уже. Ясно было, что издатели — в контакте друг с другом
и круги их информаторов до некоторой степени пересекают=
ся. Более того, московские диссиденты участвовали в пере=
правлении литовской хроники на Запад. Много позже мы уз=

[252]

Литва—Россия

ИЛ 11/2018

нали, что в числе прочих этим занималась Людмила Алексее=
ва. Пример литовско=российского сотрудничества, успешно
преодолевшего рамки национализма и изоляционизма.
Не забудем, кстати, что у литовских католиков была своя
традиция подпольной или полуподпольной работы, восходя=
щая к временам Сметоны (который запретил партию христи=
анских демократов наряду со всеми другими партиями) и к
периоду нацизма.
Строго запрещено было преподавать детям катехизис, хо=
тя многие священники, да и не только они, пытались обойти
этот запрет. За нарушение можно было угодить в тюрьму.
Широко известен случай Антанаса Шешкявичюса — он был
одним из первых, если не первым, о ком написала “Хроника”.
Он провел год в тюрьме строгого режима, причем срок, ви=
димо, ему скостили благодаря возмущению Запада.
14 июля 1972 года в Каунасе, в сквере напротив Оперного
театра, девятнадцатилетний школьник Ромас Каланта облил
себя бензином и чиркнул спичкой. Актеры, репетировавшие
в театре, выскочили из здания и попытались его спасти, но
было поздно. Через несколько часов ужасных мучений Ка=
ланта умер в больнице.
Это был неприкрыто политический акт. Кто=то слышал
его последние слова: “Свободу Литве!” Кроме того, он объяс=
нил свое решение в сохранившемся дневнике. Между про=
чим, место самосожжения имело символический смысл: в
1940 году в каунасском Оперном театре собрался марионе=
точный “Народный парламент”, голосовавший за присоеди=
нение к СССР. Через тридцать два года Каланта выразил
свое возмущение этим фактом.
О Каланте мало что известно. Он имел отношение к суб=
культуре хиппи, так что власти всячески постарались убедить
публику в его психической болезни. Специально собранная
для этого группа психиатров официально объявила Каланту
ненормальным. Диагноз примерно так же соответствовал
действительности, как “вялотекущая шизофрения” в случае с
Горбаневской, и был отменен в 1989 году.
Похороны Каланты превратились в демонстрацию. Два
дня Каунас был практически в руках народа; в основном все
было мирно и дисциплинированно. В истории Советского
Союза такое произошло впервые, что не могло не иметь по=
следствий. Власти попытались разогнать протестантов нена=
сильственным путем, но в конце концов, как можно было
предсказать, перешли к насилию. Многие молодые люди бы=
ли сильно избиты. Между прочим, актерам, пытавшимся спа=
сти Каланту, тоже досталось — допросы и все такое (многих я

[ 253 ]
ИЛ 11/2018

Эллен Хинси, Томас Венцлова. Гражданское общество и диссидентство

знал лично). Антанас Снечкус доложил в Москву, что демон=
страции были “мелким хулиганством”, тем самым он сохра=
нил свой пост — и, как некоторые полагают, помог Литве из=
бежать худшего.
Я в то время был в Ленинграде. Мы были очень взволно=
ваны этой историей и понимали, что это знак: времена меня=
ются. Ромас Катилюс не без гордости заметил: “Теперь мы,
литовцы, стали самым важным народом СССР. После евре=
ев”. (В те времена актуальна была проблема выезда евреев.)
Иосиф сказал полушутя: “Если Литва отколется, вы оба може=
те тут застрять без выездной визы, так что на вашем месте я
бы немедленно вернулся”. Я действительно тут же уехал в
Вильнюс, но к моему возвращению напряжение уже спало.
Э. Х. В конце весны 1971 года вам, единственному из деся=
ти кандидатов, отказали в приеме в Союз писателей Литвы.
Т. В. Это верно. Я подавал заявление в секцию перевода,
членство в нем гарантировало возможность существования на
гонорары без необходимости служить в советском учреждении
и без угрозы быть обвиненным в “тунеядстве”. Но к тому време=
ни уже утвердилась моя репутация как человека неприемлемых
взглядов. Говорят, Эдуардас Межелайтис, важная птица, сказал:
“Этот молодой человек не соответствует первой статье устава
Союза писателей”. (Первая статья гласила, что советский писа=
тель обязан придерживаться правильных политических взгля=
дов и быть борцом за коммунизм.) “Но он всего лишь перевод=
чик”, — заступился кто=то. “Он и как переводчик первой статье
не соответствует”, — возразил Межелайтис. И это правда, пото=
му что переводил я главным образом таких поэтов, как Элиот и
Пастернак. Как бы то ни было, мою кандидатуру поставили на
голосование, и для приема не хватило одного голоса.
Среди голосовавших были те, у кого имелись личные сче=
ты с моим отцом. В тот момент он лежал в больнице с послед=
ней стадией сердечного заболевания. Отказ был гораздо
большим оскорблением для него, чем для меня (я=то подавал
заявление из чисто прагматических соображений и не без ко=
лебаний). Через три месяца он умер.
Я уверен, что отец никогда не предпринимал никаких ша=
гов, чтобы составить мне протекцию (хотя вообще ему мои
работы нравились), но допускаю, что его официальный ста=
тус до некоторой степени защищал меня. Кстати сказать, ста=
тус этот не пострадал от моей сомнительной репутации. От=
ца хоронили на государственном уровне, с участием
Снечкуса.
Э. Х. Изменилась ли официальная политика в отношении
вас после смерти отца?

[254]

Литва—Россия

ИЛ 11/2018

Т. Х. Я начал это замечать в 1973 или 1974 году. Прежде
всего, моя первая поэтическая книга “Kalbos єenklas” (“Знак
речи”) подверглась нападкам в официальной коммунистиче=
ской печати. Если быть точным, я не был одинок, критикова=
ли целую группу авангардных поэтов — некоторых гораздо
более сурово. Я подготовил книгу поэтических переводов, но
издательство отклонило ее под предлогом “предвзятого вы=
бора” переводимого материала (так оно и было — Луи Араго=
на я не переводил). Венгерский ученый Эндре Бойтар, знав=
ший литовский, пригласил меня в Будапешт для совместной
работы над венгерским изданием моих стихов, но меня не
выпустили. То же произошло с приглашением на семиотиче=
скую конференцию в Урбино, которое прислал мне извест=
ный французский семиотик литовского происхождения Аль=
гирдас Юлюс Греймас.
Это были не просто знаки остракизма: стояла проблема
физического выживания. (Отец оставил довольно солидное
по тем временам наследство, но оно быстро таяло.) Не буду=
чи членом Союза писателей, я мог быть обвинен в тунеядст=
ве. В общем, трудная была ситуация, усугубленная ощущени=
ем, что я живу в вакууме, ведь многие из моего окружения уже
уехали.
Для эпохи было типично, что любой серьезный автор или
мыслитель — скрытый, а иногда и открытый, оппозиционер.
Помню разговор с одним из друзей. Я заметил, что в совет=
ской империи главный писатель (Солженицын) и главный
ученый (Сахаров) — открытые диссиденты, ситуация в исто=
рии человечества довольно редкая. “Не хватает только глав=
ного политика”, — вздохнул мой друг.
Э. Х. По словам Алексеевой, к концу 1972 года, в результа=
те массовых репрессий и арестов, правозащитное движение
понесло серьезные потери. Несмотря на такие важные собы=
тия, как, например, распространение “Архипелага ГУЛАГ”,
оживление началось только после 1975 года, когда было под=
писано Хельсинское соглашение. Как с этим согласуется ваш
личный опыт? Что происходило в Литве?
Т. В. Та же динамика, хотя арестов в 1972—1974 годах бы=
ло не так много. Мне кажется, по общему тогдашнему ощуще=
нию, диссидентское движение зашло в тупик. Для меня это
ощущение усиливалось еще и личным тупиком.

Статьи, эссе

Г Р   
Сюжет предлагаю
пристрелить
Перевод А : В

История чуточку похожа на ре=
ку. Читатель стоит на берегу, а
вода течет мимо и временами
несет с собой довольно скуч=
ные предметы — ветку, пласти=
ковую бутылку, осыпавшийся с
дерева цвет, перо, детскую по=
гремушку, если повезет — лодку
с человеком. (Или без него. Мо=
жет, он только что утонул.) Из
всего этого должен появиться
непредсказуемый ритм. Тому,
кто на берегу, не положено
знать, какую пену принесет вол=
на — кровавую или молочную.
Часто бывает, что какой=ни=
будь знакомый прискачет с го=
рящими глазами: “Сейчас рас=
скажу тебе историю — упадешь,
готовый рассказ”. Обычно это
бывает сюжет. Хотя и непло=
хой. Если помучиться с “состя=
занием деталей на выбывание”,
из этого сюжета может выйти
неплохая новелла XIX века. Но
если хорошо написанную исто=
рию сравнишь с безупречно со=
тканным шелком, то сюжет —
это кокон. Он (как и любая дру=
гая мелочь) — всего лишь при=
манка, на которую ловится кит
опыта. Нормальный писатель с
сюжетом поступает так, как
.
© Giedra Radvilaviivte
© А  В
.
Перевод, 2018



один персонаж “Швейка” пред=
лагал поступить с другим пер=
сонажем, — предлагаю его при=
стрелить, а затем похоронить с
надлежащими почестями. (По=
хоронить следовало бы и при=
лагательные, бегающие по тек=
сту определениями, поскольку,
как сказал Р. Барт, имя прилага=
тельное открывает дорогу пус=
тословию.) Всех читателей в
соответствии с их отношением
к сюжету можно разделить на
две группы: те, кто читает, и те,
кто думает, будто читает. Один
писатель, любивший, как и ге=
рои его романов, с лодки удить
крупную рыбу, людей делил на
тех, кто писает в море, и тех,
кто нет. И среди тех, и среди
других попадаются ненастоя=
щие читатели. Они читают бук=
леты с пальмами, крабами и са=
молетами, распущенные до на=
тянутого сюжета истории люб=
ви и смерти, каталоги и объяв=
ления. Текст, похожий на реку,
недоступен их пониманию, как
недоступен Диккенс понима=
нию девятилетнего ребенка.
Принесла моя знакомая третье=
классница из библиотеки Дик=
кенса, велела сесть и внима=
тельно слушать. “Шел 1750 год.
И Франция, и Англия стояли на
пороге революции. Георг III
(девочка прочитала — три), оза=

[255]
ИЛ 11/2018

[256]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2018

боченный положением дел в
американских колониях, со=
всем не обращал внимания на
обнищавший народ”. А потом
сердито спросила: “Ты хоть од=
но слово поняла?”
Объявления иногда бывают
просто информационными, а
иногда — словно сжатая пружи=
на. Если ее освободить, край
прямоугольника с объявлением
отскочит, словно дверца в мир
с неясными очертаниями. На=
пример: “В окрестностях Кре=
тинги почти слепой старичок
после пьянки убил молотком со=
седа, попросившего у него де=
нег”. Или: “В деревне Н. в жи=
лой дом забрался мужчина. Уг=
рожая похожим на пистолет
предметом, грабитель забрал
две скрипки, четыре смычка и
70 литов”. Или вот еще: “Прода=
ется лес на корню”. Рядом дает=
ся номер мобильного телефо=
на. Все три объявления — в од=
ной и той же ежедневной газе=
те, которая пишет: “Что такое
Литва? Это страна, где издается
1
“Lietuvos rytas” . (Что такое
“Lietuvos rytas”? Это безупречно
сотканный шелк, возвращен=
ный в кокон.)
Старик уже нигде не рабо=
тал. Позвоночник, наверное,
превратился в соляной столп.
Когда сын, ворча, что работа
горит, привез его в городскую
поликлинику, рентген не дейст=
вовал. Докторша выписала ви=
тамин В и мовалис. Мовалис
сыну на слух напомнил Вальмо=
2
на . Фильмы Формана сыну
1. “Утро Литвы”. (Здесь и далее —
прим. перев.)
2. Главный герой фильма Милоша
Формана “Вальмон” (экранизация
романа “Опасные связи” Шодер&
ло де Лакло).

нравились, потому что предна=
значались зрителям любого
уровня. Подлейший персонаж
в конце фильма оказался един=
ственным, кто поступал ис=
кренне. “Если отец и увидит
свои отростки на снимке, лече=
ние будет то же самое”. Старик
чувствовал, что сын поминутно
смотрит на часы, и знал, что
давно списан со счетов. Пото=
му что все его богатство — две
скрипки и пенсия. Он уже не
мог разглядеть банкноты, но
раскладывал их по четырем от=
делениям бумажника в опреде=
ленном порядке.
Старик тоже никого уже не
любил. Любовь в его сознании
была то же самое, что память.
Весной старик ходил на клад=
бище. Жена лежала в правой
его части. Когда старик откры=
вал калитку, она скрипела так
же, как в детстве, когда его при=
водила сюда мать. Только те=
перь калитка оставляла на ла=
дони ржавчину коричного цве=
та. (Корица здесь отдает явным
декадентством. Лучше было бы
написать — цвета глины. А еще
лучше — не писать ничего. Про=
сто — оставляла на ладони
ржавчину. Старик — не дизай=
нер. Если цвета ему что=то и на=
поминают, то простые изна=
чальные вещи, без полутонов —
песок, траву, небо. А не горчи=
цу, авокадо и опалы. Полутона
тоже слишком распространи=
лись. На привезенной из Бель=
гии куртке, сшитой на Тайване,
висевшей в лавке с ношеными
вещами на вильнюсской улице
Наугардуко, видела надпись:
“...И небо над пляжем горит
раскаленным опалом”.)
...Мать приносила на клад=
бище анютины глазки, ведро и
тяпку. Старик — ничего. Только

их застали за каким=то плохим
делом. Делать что=то плохое в их
понимании — ничего не делать,
например, ждать, пока их сфо=
тографируют. Фотографии дав=
но выгорели на солнце, которое
по вечерам уходило со двора как
раз по этой стене, но чем боль=
ше они выцветали, тем отчетли=
вее двигались и разговаривали
люди с них в памяти старика.
Сын сказал, что родню с фото=
графий давно записал себе в
компьютер. Старик тогда отве=
тил: “Ты бы лучше к матери на
могилу почаще ходил”, а сын ему
на это: “Ты говоришь, как в спек=
такле, где дочь рядом с отцом
читает стихи, а тот, не дождав=
шись, пока к нему проявят поло=
женное внимание, кричит: Тебе
1
Пушкин роднее родного отца ...”.
В то утро сосед за дверью
пробормотал — пенсия, и ста=
рик тут же его впустил. Они на=
кануне вечером вместе выпива=
ли. Никакой пенсии сосед не
принес. Дыша перегаром, на=
помнил, что вчера приносил хо=
лодец и бутылку, схватил стари=
ка за грудки, шваркнул о стенку
и потребовал 70 литов. Старик
все еще держал в руке молоток,
но треснул им соседа не в кухне,
а в комнате, когда тот попытал=
ся снять со стены скрипку. Ни=
кому в окрестностях он бы
скрипку не продал, хотел толь=
ко подразнить. Почти ничего
не видящий старик угодил пря=
мо в голову. Старик часто сам
удивлялся такой своей метко=
сти. Ему сразу удавалось сунуть
пальцы в солонку. Он сразу ве=
шал скрипку на стену и струей
попадал точно в дырку, ориен=
тируясь по звуку. В избе было ти=
1. В тексте по&русски.

[257]
ИЛ 11/2018

Гедра Радвилавичюте. Сюжет предлагаю пристрелить

память. И так еле ноги воло=
чил. На могиле жены росли
цветы. Никто их не сажал. Са=
ми посеялись. Потому что та=
кие же росли и на других моги=
лах — у Милашаускене, у Юоза=
са и Казимера.
В тот день старик чинил
скворечник. Ощупью прибивал
отскочившую крышу. Старик
уже не мог разглядеть, что там за
птицы, но скворечник все еще
связывал его с небом. Старик не
понимал сына, променявшего
время, свет, тени и шорохи де=
ревни на комнату в городе. За
дверью его избы был лес. Дверь
комнаты сына выходила в кори=
дор, а тот — в другой коридор.
Понятно, теперь мало кто уми=
рает в том самом доме, где ро=
дился. Старик еще помнил, как
они вместе с отцом перед празд=
никами оклеивали газетами сте=
ны этой избы. Хотя бревна и об=
тесаны, между ними остались
щели, и бумага из=за этого быст=
ро рвалась. Наверх шла та сто=
рона газетного листа, где было
больше картинок. Старику запа=
ли в память три снимка. На сте=
не напротив стола были Дарюс
и Гиренас в подвернутых шта=
нах. Рядом с вешалкой — Чюрле=
нис. Его старик, которому тогда
было года четыре, запомнил
только потому, что непонятно
было, которое из слов фамилия
— Микалоюс, Константинас или
Чюрленис. На стене под зерка=
лом, на уровне глаз, была поли=
тика — “Война итальянцев с
абиссинцами”. Щели давно заде=
ланы, а стены избы оклеены
обоями. На месте Чюрлениса
висят несколько больших фото=
графий в рамках — его родите=
ли, родители Галены, они сами,
дети и внук. Родители смотрели
со снимков виновато, как будто

[258]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2018

хо. Старик забеспокоился — че=
го доброго, не сможет этот день
закончить как обычно. Обычно
он по вечерам обтирал пальцы
чем попало, скатертью или за=
навеской, и играл на скрипке
гимн Литвы. Галена всегда его
ругала за нечистоплотность.
Выдаст ему с утра белую сороч=
ку, а к вечеру она, оттого что он
весь день таскал прелые дере=
вяшки, уже похожа на прихват=
ку. Старик брал пилу, пилил су=
хостой и валежник на метровые
бревна и складывал их в полен=
ницы. Потом продавал. Часть
денег откладывал себе на похо=
роны, но первым умер младший
сын, во время ленинского суб=
ботника. Потом, семнадцать бы=
стро промелькнувших лет спус=
тя, умерла Галена. Когда старик,
после похорон угощая соседей,
скинул пиджак, повесил его на
стул и, сверкая выстиранным Га=
леной бельем, принялся, обхо=
дя составленные вместе столы,
разливать пиво, услышал, как
жена соседа сказала: “Он еще
очень крепкий, еще и женщин
поимеет”. Она и стала той, кого
он поимел. Правда, всего не=
сколько раз. Старик думал, что
никто об этом не знал. Теперь и
ее нет в живых. Ее похоронили
не на деревенском кладбище,
она не из местных была. Старик
потом подумал, что по совести
он прежде всех его знакомых за=
служивает смерти, и знал, что
когда она придет, то постучится
обыкновенно, как почтальон.
Сосед подвернулся нечаянно.
Может, он и не умер даже, про=
сто не шевелился.
Надо было привести каких=
нибудь людей. Старик открыл
двери. Вокруг шумел лес. Каза=
лось, он все приближается.
Словно деревья медленно дви=

гались к избе, чтобы потом вы=
ступить свидетелями. Собст=
венником леса теперь был сын.
Он сказал, что весной деревья
продаст. Почтальон уже видел
объявление в самой большой
ежедневной газете. Там было
написано: продается лес на
корню. Рядом — номер мобиль=
ного телефона сына.
Не знаю почему, но мне нра=
вится, когда даже в самых не=
значительных историях, най=
денных по объявлениям, ока=
зываются две вещи: смерть
(как мягчайшее из всех возмож=
ных напоминание о том, что
рассказанное может быть серь=
езным) и юмор (помогающий
об этом забыть). В истории про
старика никакого юмора нет.
После слов “они накануне вече=
ром вместе выпивали” мог бы
идти какой=нибудь короткий
диалог. Сосед принес холодец.
Старик уже после первого кус=
ка почувствовал во рту что=то
твердое. Вытащил, ощупал и
сказал: “Зуб... коренной”. —
“Твой?” — спросил сосед. “Ду=
рак ты. Или того поросенка.
Или тут пьянчужку какого смо=
лоли. Знаешь, сколько сейчас
людей пропадает”.
Легко трепаться о смерти,
когда лично для тебя она имеет
значение только как к месту
употребленное существитель=
ное. Труднее писать о смерти
близкого человека. Еще труднее
описывать его (уже неспособ=
ное защититься) тело как фон
своих переживаний. Внушение
гарантировано. Единственно ра=
ди, мягко говоря, невиртуально=
го опыта. Но я никогда не смог=
ла бы. Помешали бы отжившие
этические соображения. Мне
бы мерещилось, будто умерший
близкий человек в слишком про=

Пишущему даже самые не=
значительные истории опаснее
всего забывать о том, что он пи=
шет почти для себя одного. Ну,
еще для двоих или троих таких
же, как он. И. Бродский, обра=
щаясь к ссыльным писателям,
сказал, что в любом городе ми=
ра в любое время суток на улице
всегда больше людей, ничего о
вас не слышавших, чем слышав=
ших хоть что=то. Когда пишу=
щие, тоскуя по большей аудито=
рии, выкатываются на стоты=
сячные стадионы публицисти=
ки, они с каждым выступлением
теряют баллы — и за технику, и
за артистизм.
Те читатели, у кого индика=
тор на уровне объявлений и
каталогов (а таких большинст=
во), историями — плодами
фантазии — нисколько не ин=
тересуются.
Они интересуются просто
плодами. Например, содержа=
нием холестерина в сушеных
персиках и сливах. О таких лю=
дях обычно говорится, что они
живут со вкусом. Или: что спо=
собны наслаждаться каждым
мгновением. Или: что умеют
жить и умеют позаботиться о
будущем детей (чтобы те тоже
умели жить). Каждый писа=
тель, если он на самом деле
хоть в какой=то степени экзи=
стенциалист, завидует способ=
ности таких людей жить спо=
койно и даже мстит им в своих
текстах. Но вместе с тем такие
люди писателям очень полез=
ны — как на раскачивающемся
корабле фантазии неподвиж=
ная точка отсчета на берегу, как
1
араукария для Гарри Галлера .
1. Гарри Галлер — герой романа
Г. Гессе “Степной волк”.

[259]
ИЛ 11/2018

Гедра Радвилавичюте. Сюжет предлагаю пристрелить

сторных погребальных одеждах
воскрес в передаче “А вот и я” и,
подобно будущему социал=либе=
ралу на президентских выборах,
говорит: “Мы заслужили того,
чтобы лежать спокойно. Я ищу
художника, который описал бы
меня без моего тела, без своего
тела, без моего лица, без его рас=
пада, без ругательств и прочих
выделений, без онанизма и экс=
гибиционизма, не только с цен=
тростремительной, но и с цен=
тробежной силой, и еще так,
чтобы было интересно”. Здесь я
солидаризуюсь с А. Сокуровым,
который, как говорит одна кри=
тикесса, отважившись (какое не=
современное, но нравственно
энергичное слово) зафиксиро=
вать агонию, показал только че=
ловеческую руку.
Вообще теперь, когда каж=
дого хоть что=нибудь пишущего
приравняли к нечто производя=
щему, говорить о каких=либо
этических критериях (пишуще=
го, читающего или самого тек=
ста) стало затруднительно. Все=
гда было затруднительно. Я
помню вопрос, заданный мне
преподавательницей двадцать
лет назад на экзамене по лите=
ратуре, — обладает ли художест=
венное произведение непрехо=
дящей ценностью, если оно не
выполняет этической функ=
ции? Тогда я на него ответила
совсем по=другому, чем ответи=
ла бы теперь, когда наиболее
популярные тексты оценивают=
ся как, скажем, преимущества
использования электрического
чайника. Читаю на стоящей
прямо перед носом коробке от
чайника: “SANUSY. Отличный
дизайн. Удобен и несложен в ис=
пользовании. Емкость 1,7 л. Ин=
дикатор уровня воды. Защита
от перегрева”.

[260]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2018

Очень часто именно ничего не
читающие становятся для пи=
шущих прототипами персона=
жей. На недавней книжной яр=
марке я слушала беседу филосо=
фа с поэтом. Оба утверждали,
что Литва вот=вот исчезнет, а
литовская культура за послед=
нее десятилетие потерпела
крах. Было приведено множе=
ство аргументов — демографи=
ческих, демагогических, ген=
дерных и политических. Но в
подтексте выявлялось одно —
за последнее десятилетие ис=
чезла не культура, а престиж
культурных деятелей. Этого со=
беседники, пишущие деятели
культуры, никому простить не
могли. Трудно смириться с тем,
что пишешь для себя. Раньше
идея, выпущенная на улицу, с
лестницы, в газете или с собст=
венного балкона, приводила к
переменам или хотя бы пробу=
ждала сознание, а теперь все за=
канчивается болтовней с дру=
гим балконом.
Непробужденные спокойно
спят и будут спать, облачившись
в пижамы, в уютных маленьких
(сравнительно с размерами все=
го дома) кроватках. Перед сном
эти люди обычно не смотрят по
телевизору новости, потому что
там показывают картины соци=
ального неравенства — переход=
ного периода. Они лучше возь=
мут напрокат хороший (хоро=
ший — пишу без всякой иронии)
фильм и посмотрят его ночью в
разгар лета, чистосердечно со=
провождая тонкие эротические
сцены параллельным половым
актом. Шоколад этим людям
нравится только горячий. Реак=
ции — только холодные. Им
трудно пить красное вино из бо=
калов для белого вина (и наобо=
рот). Войдя в комнату, такие лю=

ди кончиками (почему=то, мо=
жет, тоже из мести, чуть не на=
писала — кусочками) пальцев
ласково поглаживают поверх=
ность мебели. Они отличают
жаркое, приготовленное из за=
мороженного мяса, от жаркого,
приготовленного из охлажден=
ного мяса. Хотя жаркое вообще
едят только из парного мяса.
(Кстати, теперь большинство
из них неизвестно почему, мо=
жет, из=за психических рас=
стройств после большого вели=
кобританского экспорта стали
вегетарианцами.)
Такие люди и писателей оце=
нивают как своих знакомых,
приличных, добрых и извест=
ных. Им важно, ходит ли (пи=
шет ли) писатель с ежедневно
вымытой головой. (“Тертой”,
как говорится в литовских на=
родных сказках и у Р. Гавялиса в
каком=то журнальном рассказе.)
Вовремя ли, то есть в тот ли са=
мый день, как вылетела пломба,
писатель лечит зубы. И вообще,
способен ли писатель вести се=
бя прилично, умеет ли он, сидя
на стуле (а не на коленях у друго=
го писателя), занимательно (но
коротко) пересказывать неиз=
вестные подробности жизни из=
вестного поэта. Иногда на ка=
кой=нибудь вечеринке, где слив=
ки общества пьют вино, кто=ни=
будь из этих сливок подходит к
писателю и (совершенно не по=
нимая, что делает) спрашивает:
“Извините, а что все же побуж=
дает вас писать?”. Закашляв=
шись, писатель роняет в бокал с
вином “нетертый” волос. Отве=
чать, понятно, ничего не надо.
Умаешься отвечаючи. Но во=
просы остаются.
Что все же побуждает пи=
сать? Зачем нужны эти исто=
рии? Что дает эта писанина?..

рии нужны для того, чтобы ты
умирал не в одиночестве.
И когда ты уже будешь ле=
жать в классическом для смер=
ти (и для любви) горизонталь=
ном положении в своей посте=
ли, когда позвоночник обра=
тится в соляной столп, рядом
на стульях рассядутся гости:
Мовалис и Вальмон, Диккенс и
Паркинсон, Дарюс и Гиренас,
несомненно — Альцгеймер и
другие официальные лица. Во=
круг — на кресле, на подоконни=
ке, на полу и на одеяле — будет
валяться с десяток книг. Да, из
всех, написанных в мире, — с
десяток. Но вытканных из на=
стоящего шелка. Тогда ты, по=
нятно, как и заслужил, будешь
один. Потому что в начале сво=
его фильма ты самый настоя=
щий негодяй, и, только почув=
ствовав приближение конца,
начинаешь вести себя искрен=
не. Дети и родители, жены и
мужья, братья и сестры, вер=
нейшие друзья и вернейшие
враги отправятся в неожидан=
ный, но (с точки зрения жиз=
ненной стратегии) оправдан=
ный путь. Тогда ты уже никого
любить не будешь. Любовь в
сознании будет то же самое,
что и память. Скорее всего, ты
будешь и глухим. Но если глаза
(или очки) еще будут различать
на бумаге черные знаки, ты
протянешь руку и возьмешь ка=
кую=нибудь книгу. Уже не слы=
ша, как в дверь кто=то тихо сту=
чится (наверное, сосед или
почтальон), раскроешь ее, где
придется, и по пути в иную ре=
альность постучишься в воро=
та, конечно, выдуманного чело=
веком, но единственного рая.

[261]
ИЛ 11/2018

Гедра Радвилавичюте. Сюжет предлагаю пристрелить

Вопросы, словно собаки, у ко=
торых зимой нет теплой будки,
сами по себе настигают писате=
ля. Где угодно и когда угодно.
Например, тягучим воскрес=
ным днем, когда писатель смот=
рит на свой квадратный двор и
видит людей, которых не видят
другие. Однажды я заполняла у
психолога анкету, в которой во=
прос именно так и был сформу=
лирован — видите ли вы людей,
которых не видят другие. Я из
осторожности написала не то,
что хотела. Вопрос: кому нуж=
ны выдуманные истории, — вы=
плывает и по ночам, которые
кто=то стоящий на пороге писа=
тельства (или больницы) жес=
токо, но точно назвал бессон=
ными. Вопросы настигают и
тогда, когда близкие замечают,
что пишущий постоянно “от=
ключен” от членов семьи. Он
погружен в другое время и дру=
гое пространство и разговари=
вает с давно отпочковавшими=
ся от него партнерами, даже ко=
гда, растрепанный, пьет утром
кофе у себя на кухне вместе с
близкими. Кто=нибудь из них
открывает окно, выходящее в
квадратный заасфальтирован=
ный двор, а пишущему истории
кажется, что за ним шумит лес.
(Все ближе, словно деревья ша=
гают в комнату, желая стать
обычными свидетелями утра и
т. д.) Близких писатель тогда
воспринимает как неожидан=
ное явление пижам побольше и
поменьше.
Вопрос: зачем нужны исто=
рии? — очень простой, и даже
примитивный, как в этом кон=
тексте сказал бы один человек,
превратившийся в жанр. Исто=

[262]

C &  П  
Телефон в развалинах

ИЛ 11/2018

Перевод Т

: КМ)

Статьи, эссе

Я шел из центра в сторону Бар=
бакана. Вечерело, погода была
не холодной, однако, что есте=
ственно для вильнюсской осе=
ни, — мягкой, влажной, почти
липкой, пахнущей церковны=
ми колоколами и золой отап=
ливаемых углем печей.
Вдруг где=то сверху раздал=
ся звонок телефона. Я поднял
голову — за щитом, реклами=
рующим строительную орга=
низацию, рассмотрел обру=
шенный дом, вернее, его
часть: на улицу смотрящая сте=
на уже была разрушена, и
внутри были видны все пере=
городки, лестница, на одном
из этажей увидел даже все еще
висящую старую лампу. А вот
на стене третьего этажа сохра=
нился телефонный аппарат. И
он беспрерывно звонил. Я ог=
ляделся. В таких случаях люди
всегда осматриваются и не
всегда могут понять почему —
хотят ли они совета, ободре=
ния или, наоборот, осматрива=
ются, желая увериться, что
свидетелей не будет. Словно
собираясь сделать нечто, что
противозаконно или запреще=
но. Вокруг не было видно ни
одной живой души, единст=
венный напротив дома торча=
щий фонарь был разбит.
© Sigitas Parulskis
© Т  КМ)
. Перевод, 2018

Я пробрался через щель в
изгороди, оценил ситуацию —
дверей в доме уже не было, а в
полумраке нечеткие, мусором
усыпанные ступени призыва=
ли подняться наверх. Еще раз
посмотрел наверх. С того мес=
та, где я стоял, телефонный
аппарат не был виден, однако
его звук все еще колыхал ме=
ланхолический послеобеден=
ный осенний воздух.
Судьба иногда бывает бла=
госклонна — благодаря этой ее
благосклонности в жизни уда=
ется встретиться с интересны=
ми людьми. Однажды приве=
лось побеседовать с литов=
ским поэтом, который после
Второй мировой войны жил в
эмиграции. Разговаривали о
послевоенной Европе, кажет=
ся, о Берлине, и я вспомнил
другого поэта, приятеля его
юности, который рассказал
такой эпизод: он бродил по ве=
чернему послевоенному Бер=
лину и вдруг где=то высоко ус=
лышал звуки пианино. Бомба
отрезала часть дома, и в разва=
линах, на каком=то этаже, си=
дел человек и играл на пиани=
но. Собеседник скептически
отреагировал на этот рассказ
друга юности, словно это был
анекдот, беллетристика, а не
биографический факт, ибо
немцы даже и после оконча=
ния войны не утратили тяги к
порядку и этого ночного музы=

Осторожно ступая по скри=
пучему паркету, я прошелся по
комнате. Видимо, здесь была
гостиная — у одной из стен се=
рело длинноватое пятно, у дру=
гой — на противоположной
стороне комнаты, — помень=
ше, квадратное. Как обычно —
тахта, напротив — телевизор.
Возможно, там и не было ника=
ких пятен: темнота густела, и
глаза могли пойти на поводу у
разнообразнейших, тенями
создаваемых фигур, приспосо=
биться к их случайным фор=
мам.
На что я надеялся, чего во=
обще ожидают люди от этой
жизни, от этого странного
мира, от встреч с другими
людьми? Одно понятно, ни=
кто не хочет разочаровывать=
ся. Мы всегда хотим испытать
что=то такое, что, по меньшей
мере, могли бы назвать удо=
вольствием.
Аппарат выглядел терпи=
мо, особенно трубка — почти
антикварная, с большими ра=
ковинами для передачи и
приема речи, положенная на
блестящий рычаг. Я поднял
трубку, волнуясь, почти с тре=
петом — сейчас испытаю не=
что такое, что изменит мою
жизнь, перевернет все с голо=
вы на ноги и т. д. Ведь раньше
или позже эта жизнь превра=
щается в рутину, скуку, бремя,
словно ты и твоя жизнь — это
отдельные вещи, даже не
очень между собой связанные.
Мало ли что там записано в
твоем паспорте и в реестрах
налоговой инспекции.
Голос у нее был нежным и
мягким, как шаги бирманской
кошки, осторожно крадущей=
ся в вечерний сумрак, голос у
нее был влажен и глубок, как

[263]
ИЛ 11/2018

Сигитас Парульскис. Телефон в развалинах

канта из развалин тут же спус=
тили бы вниз. Ради его собст=
венной безопасности.
Вспомнил эту историю,
уже поднимаясь по лестнице.
Телефон — не пианино, но все=
таки.
На ступеньках были раз=
бросаны всевозможные хозяй=
ственные вещи — посуда, иг=
рушки, старые туфли, валя=
лись тряпки, консервные бан=
ки, пустые бутылки, осколки
стекла. Я шел вперед почти на
ощупь, ибо темнело значи=
тельно быстрее, нежели я
предполагал, и единственным
надежным моим ориентиром
был беспрерывно звонящий
телефон.
Уже почти поднявшись на
третий этаж, я почувствовал,
что лестница вроде бы закача=
лась. По жилам пробежал жар,
потом напряглась спина. Черт
бы меня побрал, зачем я здесь,
сейчас весь этот дом рассыплет=
ся, как карточный домик, и...
Чем ближе я подходил к
звонящему аппарату, тем силь=
нее ощущался контраст между
неприятным
беспорядком,
хаосом и этим почти уютным
звучанием. Словно это не теле=
фон, а забытое живое домаш=
нее существо, птенец в клетке,
голос живого существа, кото=
рое надо выпустить на свободу.
Поймал себя на том, что я ли=
хорадочно пытаюсь понять,
почему вдруг бросился на эти
звонки. Поступок казался до=
вольно глупым, но я не мог ос=
тановиться. И Наполеон, и
Гитлер, наконец и Александр
Македонский знали, что их ам=
биции завоевать мир — глу=
пость, однако, начав, они с
полдороги уже не могли повер=
нуть назад.

[264]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2018

сам вечер, поднявший черные
паруса беды над Вильнюсом...
У меня было время. У меня
было много времени, чтобы
обдумать различные вариан=
ты: звонит смертельно боль=
ная бабушка, которой срочно
понадобились лекарства, а я
не могу ей помочь... Звонит
поляк из Варшавы, он намере=
вается навестить дальних род=
ственников и просит пере=
дать, чтобы они его встрети=
ли, ибо не знает, где они жи=
вут, он ничего о них не знает,
только этот номер, и я не могу
ему помочь... Звонит женщи=
на, чей голос нежен и мягок,
как шаги бирманской кошки...
Какой только бред не прихо=
дит в голову, когда впадаешь в
такое сонное состояние. Ты
видишь во сне, что попал в за=
труднительное положение, и
намереваешься тут же про=
снуться, чтобы ситуация изме=
нилась, плохое самочувствие
исчезло, однако вдруг осозна=
ешь, что проснуться не мо=
жешь, ибо это не сон, а отвра=
тительная реальность.
Я поднял одиноко звоня=
щую в развалинах телефон=
ную трубку и не услышал там
ничего, кроме неясного шипе=
ния и потрескиваний. С чего
мои разочарования только на=
чались. Возвращаясь назад к
лестнице, я ступил во что=то
мягкое и нежное. Разумеется,
не в женский голос, черт меня
побери. Не знаю почему, но в
темноте человеческое дерьмо
воняет особенно сильно.
Подойдя к лестнице, я еще
раз поступил неосторожно.
Несколько раз стукнул ногой,
проверяя надежность ступе=
ней. Так как топнул той самой
ногой, которой влез в челове=

ческое дерьмо, может статься,
что хотел таким образом вы=
разить свое разочарование и
так далее. Какая разница, чего
я хотел, — лестничная клетка
вдруг с грохотом обвалилась в
темноту, а я остался стоять на
краю бездны, смешно подняв
ногу и с сердцем ушедшим в
пятки. Моя удача была весьма
двусмысленна: с одной сторо=
ны, я мог радоваться, что под=
страховался, — не упал вместе
с лестничной клеткой, избе=
жал смерти или, по крайней
мере, тяжелых увечий. С дру=
гой — если бы не это глупое то=
пание, я бы спокойно спустил=
ся вниз и вернулся домой.
Сначала я попытался по=
звать на помощь, но вскоре пе=
редумал. И не потому, что это
было совсем уж безнадежно.
После нескольких призывов
меня охватил неприятный,
чуть ли не остро терзающий
стыд — что бы я сказал человеку,
откликнувшемуся на мой при=
зыв? Как оправдал бы свое по=
явление здесь? Решил дождать=
ся утра и как=нибудь добраться
до земли своими силами.
Какое это странное чувст=
во: быть на земле и не мочь по=
пасть на землю! Ни один при=
шелец с других планет не мог
бы этого понять.
Не только пришелец — по=
лицейский чин, посетивший
меня в больнице, тоже не по=
нял, почему такой, как кажет=
ся, средней добропорядочно=
сти гражданин, не наркоман,
не асоциальная личность, ни=
когда не состоявший на учете в
полиции, полез в старый дом
мародерствовать. Меня приня=
ли за вора. И не просто за вора,
а за воришку=неудачника. Ока=
зывается, через эту обрушен=

Ну а о том, что под утро я
все же не выдержал и, когда
начало светать, попытался
спрыгнуть с третьего этажа на
площадку второго, споткнул=
ся, сломал большую берцовую
кость, и меня, почти потеряв=
шего сознание, стонущего и
бредящего, нашла женщина,
ищущая свою сбежавшую кош=
ку, рассказывать вроде бы и не
надо. Кстати, ее голос был
прекрасен, на мгновение мне
показалось, что он идет прямо
к моему сердцу, ступая по нему
мягкими теплыми лапками.
Нужно бы поблагодарить
ее, пригласить на кофе и так
далее. Если бы не она, неиз=
вестно, чем бы все это для ме=
ня закончилось. Нужно бы,
вне сомнения. Возможно, как
раз в том и крылся тайный
смыл звонка, как раз ради
этой встречи меня и призвало
безнадежное стрекотание в
пустыне, отбросило в ад стра=
дания и стыда, чтобы я под=
нялся из него прямо в небо
удовольствий, но... Как я ее
найду? Я ведь даже не попро=
сил у нее номер телефона.

[265]
ИЛ 11/2018

Сигитас Парульскис. Телефон в развалинах

ную стену можно было про=
браться к еще заселенным квар=
тирам и мелкие негодники
пользовались этим способом.
Меня приняли за одного из
них, за члена какой=то шайки,
буйствовавшей в те времена в
Старом городе, а так как я не
желал выдавать своих сообщ=
ников, ответственность падает
на меня одного.
Что я мог сказать полицей=
скому? Что хотел отозваться на
звуки недействующего телефо=
на, у которого даже не было
цифрового диска, чтобы попы=
таться наладить обратную
связь? Что хотел испытать не=
объяснимое удовольствие, при=
ключение, которое начинается
звонками телефона в развали=
нах, и... и так трагически закан=
чивается, без всякого удоволь=
ствия — одни только обиды, ра=
ны и унижение. И что телефон=
ную трубку, которую нашли в
моем рюкзаке, я взял лишь как
напоминание об одиноком, за=
блудившемся в развалинах
звонке. Чинов не интересуют
сантименты, им важны единст=
венно факты.

[266]

К   Н
Только не сотвори мне памяти

ИЛ 11/2018

Перевод А

: А

Статьи, эссе

Тихо снежило, снег опускался,
как седые ресницы младенца,
но я никак не мог понять, c че=
го бы это снегу идти четырна=
дцатого июля. Природные яв=
ления должны происходить со=
образно обильным данным си=
ноптических циклопов, добы=
тым в юрте станции Мак=Мер=
до. Единственная юрта, где я
переел конины. Главное, я ее
разогревал, вот конина и при=
кинулась, что существует, си=
ноптики, запасшись углем, уже
поехали верхом в Сараево на=
блюдать убийство эрцгерцога.
Чтобы узнать, откуда лошади
на станции Мак=Мердо, я пере=
чел все труды Николая Прже=
вальского, но убедительного
объяснения так и не нашел.
И снежило, глядя в мое ок=
но, казалось, что Шанз=Элизе
покрыта серебром. По улице
прокатили две кареты, из обе=
их доносился шансон Джо Дас=
сена об этих Елисейских шан=
сах, но это было уже банально.
Чудесам не следует происхо=
дить по нарастающей, в про=
тивном случае этого не выдер=
жать даже исландским антро=
поморфным столбам высокого
напряжения, негромко гудя=
щим ту самую песню Дассена.
Где=то от Триумфальной
арки уже скакали верхом
© KЃstutis Navakas
© А  А. Перевод, 2018

французские кирасиры, дер=
жа что=то в кружевных руках,
и было странно не то, что я
вижу их руки в окно своего до=
ма, и даже не то, что идет снег,
но то, что впервые про четыр=
надцатое июля я прочел в кни=
ге Пьера Пфеффера, в кото=
рой он, по правде говоря, пи=
сал про комодских варанов.
Как оказалось, когда=то пра=
щуры французов, вооружив=
шись терками для чеснока и вет=
рячками, взяли в тот день Бас=
тилию, где как раз томились се=
меро узников, включая маркиза
де Сада. Маркизу, разумеется,
должно было отказаться поки=
нуть камеру в предчувствии гро=
зящего ему горба богемского
библиотекаря. И теперь кто=то
должен постоянно разъезжать
верхом у меня под окнами, раз=
махивая всяческими креп=жор=
жетами и даже не задумываясь о
том, что размер тела комодско=
го варана не претерпел измене=
ний за последние девятьсот ты=
сяч лет? Маркиз де Сад уж точно
бы задумался, он частенько раз=
мышлял о бессмысленных, на
первый взгляд, вещах.
В незапамятные времена,
сразу после взятия Бастилии,
шла одна подруга четырнадца=
того июля по Елисейским шан=
сам, что начинались почти сра=
зу за блинной недалеко от Лув=
ра. Деньги уже вышли, они чуть
подзадерживаются лишь в ки=
нематографе, однако кирасиры

1. Художественный фильм “Елена
и мужчины” (Франция, 1956).
Режиссер Жан Ренуар. (Здесь и
далее — прим. перев.)

и не ахти, но на станции Мак=
Мердо и того хуже. И тогда при=
шли русские.
Зачастую я не в силах по=
нять, кто такие эти русские и
существуют ли они на самом де=
ле. Вот комодский варан суще=
ствует, а насчет русских я бы не
был так уж уверен. Слишком ве=
лика дистанция от Пушкина до
Крамарова, по дороге можно
заблудиться. Но они должны су=
ществовать, ведь мы их страну
раскрасили на контурных кар=
тах еще в третьем классе. Лад=
но, пусть существуют и рус=
ские, всяческих им благ, только
я уже в Чили и сейчас думаю не
о них, а о том, что при желании
щелкнуть пальцами нервный
импульс из мозга достигает
большого пальца со скоростью
274 км/час. А я сам, заключен=
ный в инкрустированную ба=
зальтом печатку, несусь вокруг
Земли вдвое быстрее. Как же
немилосердно это вращение
Земли, о, святая ложка.
В Чили снег не идет, в небе
парит какая=та птица, похо=
жая лицом на Игнатия Лойо=
лу, и отвертки моей памяти ее
тут же сжигают. Тогда снова
приходят русские, мы обнима=
емся, присаживаемся на до=
рожку, окрашенную кириллич=
ной акварелью, и вращением
Земли их снова уносит обрат=
но на контурные карты.
А Чили прекрасна, особенно
в мое окно, через которое мож=
но разглядеть не одну верблю=
жью упряжку. Как только я дос=
тиг Вальпараисо, подошел не
посчитавший нужным предста=
виться homo habilis и предло=
жил по привлекательной цене
приобрести деревянный протез
левой ноги доколумбовой эпо=
хи, вырытый при постройке

[267]
ИЛ 11/2018

Кястутис Навакас. Только не сотвори мне памяти

все еще куда=то скакали, а в их
контексте потребность в день=
гах беспредельна. Так в одном
известном фильме, когда герои=
ня Ингрид Бергман сообщает,
что денег нет, ее тетушке оста=
ется лишь воскликнуть: у меня
будет кризис отчаянья, дворец=
1
кий, икры и шампанского! По=
том Ингрид Б. уходит в толчею
четырнадцатого июля, теряет
зонтик, но встречает генерала,
с присущим ему туповатым ге=
ройством сыгранного Жаном
Маре, и без труда решает фи=
нансовые проблемы. А та самая
подруга счистила снег с безу=
пречной кладки тротуара и на=
шла под снегом банковский чек
на пару тысяч. В банке Жан Ре=
нуар, или кто там тогда рабо=
тал, подтвердил, что чек дейст=
вителен и деньги можно выпла=
тить. А потому девушке не оста=
валось ничего другого, как, при=
хватив все это серебро, пойти в
“Лидо” и устроить пляски на
столах. В Париже и стол пре=
красен, говорила потом девуш=
ка, но здесь, где сижу я, для ме=
ня прекрасна даже ложка.
Наcкучил мне этот снег, по=
жалуй надо бы податься в стра=
ну, где побольше базальта. Толь=
ко стран очень много, а базальт
утвердился не во всех. Почему
японцам достаточно одной
страны, строфы из семнадцати
слогов, тогда как нам — столько
стран, что только крась да
крась. В строфах лучше всех
разбирается упомянутый выше
Николай Пржевальский, а по=
сему я решил отправиться в Чи=
ли. С базальтом там, возможно,

[268]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2018

фундамента под магазин “Silc=
ott’s City Gear Shoes”. Я отказал=
ся, о чем будут сожалеть, по
меньшей мере, четыре поколе=
ния чьих=то потомков. Одна из
примечательных особенностей
Чили та, что известия сюда до=
ходят не сразу. Я вот лишь сей=
час услышал фразу, сказанную
мне девушкой полтора года на=
зад: Моцарт был неправ. И тут, ра=
зумеется, опять пришли рус=
ские, и, почему Моцарт был не=
прав, я не успел расслышать. Чи=
ли по части акустики несколько
уступает Суэцкому каналу.
Я решил уехать из Чили, а
решив уехать — никогда не гля=
дись в зеркало, амальгамы веч=
но лгут, неправ был не только
Моцарт, но и Диоген Лаэрт=
ский. Человек, отражающийся
в зеркале, это не ты, все скеле=
ты не в шкафах, они в зеркалах.
Как отбыть из Чили и в то же
время отражаться в зеркале?
Проще простого, должна посту=
пить телеграмма с обязатель=
ной аббревиатурой “тчк”. И
все, ты покидаешь Чили. Тчк.
По возвращении снег все
еще шел, и не оставалось ниче=
го другого, как обнажиться. Жи=
вописцы приучили людей к
мысли, что нагота — константа,
но на самом деле она величина
переменная. Глядя на себя на=
гих, мы видим, как наши тела
молодеют. Скрипки Страдива=
ри тоже молодеют, и это один
из величайших парадоксов.
При омоложении тел неизмен=
ным остается лишь одно: отпе=
чатки пальцев. Они, как аббре=
виатура “тчк” или Сизифов ка=
мень, которым перемены тоже
нипочем.
Стоя голым у своего окна,
я подумал о некогда найден=
ном подругой банковском че=

ке. Откопанный из=под снега,
сырой, для всех уже утерян=
ный, чек подруга благополуч=
но отнесла Жану Ренуару, и он
его оплатил. Но мог ведь ос=
таться отпечаток (чека, не Ре=
нуара) на тротуаре. Он неиз=
менен, как графика моего
пальца, что с того, что сырой.
Конечно, его никто не опла=
тит, но этот отпечаток, если
очень постараться, можно
увидеть во сне, а увиденное во
сне порой намного ценнее,
чем поднятое с тротуара. Ве=
щи из сновидений потерять
невозможно, в этом их колос=
сальное преимущество. Как=то
раз мне приснилось, что при=
шли русские, и они пришли на
самом деле. Что=то даже при=
несли, что — уже не помню, но
это удивительным образом на=
поминало буйволиные рога,
про которые они говорили,
что это кельтская арфа. В ин=
тернете есть пятнадцать ты=
сяч пятьсот девяносто девять
единиц бесплатных нот для
арфы и ни одних для буйволи=
ных рогов. Русские и сами со=
чинили кое=что для арфы под
названием “русская рулетка”,
стоя нагишом у своего окна, я
порой размышляю об этом,
ведь задумалась бы и маркиза
де Помпадур. Правда, разду=
мывая подобным образом, ей
бы не стоило стоять нагой у
моего окна, поскольку прон=
заемым ветром прохожим бу=
дет невдомек, с чего это ко
мне явилась голая маркиза, а я
ее поставил у окна, как зонт.
Надо бы придумать какое=
нибудь слово. Слов в избытке,
белым шумом уже повырывало
из ушей все волосы, но нету од=
ного, базальтового. У корнета
Кристофа Рильке такое было:

1. “В седле, в седле, в седле, день и
ночь в седле, день и ночь. В седле,
в седле, в седле...” Р. М. Рильке.
Песнь о любви и смерти корнета
Кристофа Рильке. Перевод Е. Су&
риц // Р. М. Рильке. Записки
Мальте Лауридса Бригге: Роман.
Новеллы. Стихотворения в прозе.
Письма. — М.: Известия, 1988
(Библиотека журнала “Иностран&
ная литература”).

Какое странное понимание сво=
боды — стоять голой рядом и
мурлыкать что=то из пятой кни=
ги мадригалов Монтеверди, ко=
гда и без того никто не знает, по
ком звонит колокол.
И тут я испугался. Ведь сло=
во, придуманное мною, надо на=
писать, незаписанных слов бы=
ло много, особенно в пятнадца=
том веке, блеснувшем инкунабу=
лами, войнами, голодом и мо=
ром. Слово мое не предусмотре=
но для вышеназванных монад,
которые, по Готфриду Лейбни=
цу, воздействовать друг на друга
никак не могут. А если в моем
случае смогут? Ведь возможно
все, если Элвис все еще жив.
Однако ж Моцарт, как ока=
залось, снова был неправ, в
нужный момент звучит арфа
буйволиных рогов из пятой
книги мадригалов Монтевер=
ди, и я понимаю, что слово
нет необходимости записы=
вать, его достаточно произне=
сти. И я уже произнес его, еще
будучи в Чили, и слышу его
только сейчас, так как в Чили
плохая акустика. Слово это из
семнадцати сегментов, кото=
рые новатор традиции хайку
Масаока Шики именовал “он”.
Почему все это я излагаю те=
бе? Потому что так я творю
твою память. Чувствуешь? Соз=
даю лишь часть памяти, ведь вся
память тяготит, а часть — спаса=
ет. Все человечество, печаль,
литература тяготят, а часть —
спасает. Так пусть же в твой бо=
кал упадет нужная оливка.
Только никогда не пробуй
создать мою оливку, одна мо=
нада на другую не влияет, Мо=
царт, возможно, был и прав,
но четырнадцатого июля ино=
гда выпадает снег, а Элвис все
равно еще жив.

[269]
ИЛ 11/2018

Кястутис Навакас. Только не сотвори мне памяти

Reiten, reiten, reiten, durch den
Tag, durch die Nacht, durch den
1
Tag. Reiten, reiten, reiten . У ме=
ня такого нет, я лишь знаю, что
только что вернулся из Чили и
меня тут поджидали буйволи=
ные рога. Надо придумать ка=
кое=то слово, этой ночью такое
высокое небо, суп в миске уже
остыл, а от вина, что ферменти=
рует на деснах, в голове уже вос=
пламеняются первые хмельные
соки. Надо бы придумать хотя
бы букву.
По сути, зачем это слово, ко=
гда эстетика тишины намного
привлекательнее. Выдумаешь
слово, и оно тут же лишает тебя
всех других возможностей. Ес=
ли одно уже есть — к чему дру=
гие? Выход имеется и здесь, на=
до придумать слово на никому
неведомом языке, тогда это сло=
во сможет одолевать демонов,
но не будет тяготить. Монголы
и прочие алеуты так умели,
позднее их дар был утрачен. Ут=
рачено уже почти все, только
Элвис почему=то все еще жив. Я
долго размышлял, какое бы сло=
во мне подошло. Стоя нагишом
у окна сразу по возвращении из
Чили, только этим и стоит зани=
маться. Маркиза де Помпадур,
парящая рядом, что=то мурлыка=
ла, а мурлыканье для мастера
слова, коим я себя мнил, что
мать со скисшим в груди моло=
ком, упомянутая Хемингуэем.

[270]

М & К 
Фирины ножнички

ИЛ 11/2018

Перевод Д

Э+  К:

Статьи, эссе

Буду называть ее на библейский
лад — Эсфирь. Теперь уже мож=
но. С этим именем раввин в сво=
ей молитве сопроводил ее в
вечность, прежде чем бросить
три первых горсти земли на
бренное тело, уже отрезанное
от мира живых.
Иначе в жизни — тут она бы=
ла Фира, иногда Фирочка. Как
не улыбнешься, подумав, на=
сколько преобразилось имя пер=
сидской царицы, означавшее ут=
реннюю звезду, в наших краях, в
идишских говорах, щедро раз=
бавленных славянской речью.
Однако теперь, вступив в более
совершенное временное изме=
рение, Фира вновь стала доче=
рью Израиля Эсфирью, утрен=
ней звездой, Эстер бат Исраель.
Она была выпускницей 1941
года Каунасской еврейской гим=
назии и происходила из почтен=
ной, повсеместно уважаемой се=
мьи литваков. В тот год она сда=
ла последний экзамен на атте=
стат зрелости, как нарочно — ис=
торию. Отец встретил ее подар=
ком по случаю совершенноле=
тия, вручив ключ от дома, по=
скольку отныне она сможет воз=
вращаться, когда сочтет нуж=
ным, хотя бы и после десяти.
Вечером, уже с собствен=
ным ключом, Эсфирь отпра=

© Mindaugas Kvietkauskas
© Д  Э+  К:.
Перевод, 2018

вилась к традиционному месту
встречи гимназистов — скверу
у Военного музея. Там ее ждал
друг (она не назвала его име=
ни), а еще молодежь из еврей=
ской гимназии имени Шолом=
Алейхема и Третьей литов=
ской. Общий круг знакомых,
его спаяли две хохотушки —
Хая и Лида, еврейские девуш=
ки из литовской гимназии, где
литературу преподавала сама
Саломея Нерис, а одной из вы=
дающихся учениц оказалась
Лилиана Бинките, подруги на=
зывали ее Лялькой — дочь из=
вестного поэта Казиса Бинки=
са, будущая актриса, в ту пору
страстно влюбленная в моло=
дого поэта Эдуардаса Меже=
лайтиса. В тот вечер Эсфирь,
окрыленная, впервые весели=
лась и болтала с друзьями до=
поздна. Правда, веселье было
омрачено — подружка Лида не
сдавала экзамен по истории,
так как неделю назад вместе с
семьей была выслана в Си=
бирь. И все же дверь дома на
Причальной набережной Эс=
фирь отворила своим ключом
в три часа ночи. Успела при=
лечь, но уснуть не довелось.
Не прошло и часа, около
четырех, как весь дом содрог=
нулся, Эсфирь не раз мне рас=
сказывала: “Я вскочила с кро=
вати, бросилась в гостиную,
там окна выходили в сторону
Немана. Вижу: столбы огня и
земли взметаются над Алексо=

1. Район Каунаса на левом берегу
Немана. (Здесь и далее — прим.
перев.)

латвийской границе в легко=
вых автомобилях, никого не
брало. Иногда подбрасывали
на грузовике отступавшие из
города красноармейцы. При
налетах прыгали через борт и
мчались к придорожным кана=
вам, укрываясь от бомб и пуле=
метных очередей. Под Зараса=
ем видели еврейский погром.
“Город обогнули, но повсюду
насмотрелись столько жути,
что и рассказывать тошно”. На=
конец Эсфирь добралась до
Даугавпилса, куда стеклось не=
мало каунасских беженцев. Их
сюда доставили красные город=
ские автобусы, они так и стоя=
ли здесь с табличками “Рату=
ша—Панемуне”. В людской су=
толоке и давке Эсфири не уда=
лось протиснуться в эшелон,
идущий до Зилупе на латвий=
ско=русской границе — пропус=
кала вперед женщин с детьми,
не могла спасаться любой це=
ной. Третья подряд ночь без
сна, опухли ноги, но она про=
должала путь с молодежной
группой. “Когда мы добрались
до Зилупе, то увидели, что го=
рит эшелон. Он оказался близ
цистерн с горючим, по кото=
рым немцы открыли стрельбу,
цистерны взорвались, и поезд
загорелся. Кругом валялись
трупы, метались потерянные
дети, их звали, искали обезу=
мевшие матери. Эта ночь была
для меня самой страшной из
всего, что я испытала на пути в
Россию. В ту ночь я увидела на=
стоящую войну”. Это был тот
самый эшелон, в котором ехала
Саломея Нерис. В суматохе и
давке потерялся ее четырех=
летний сынок Баландис, лишь
спустя два дня ей удалось его
найти. Есть у нее стихотворе=
ние “Зилупе”: Куда идти, куда бе?

[271]
ИЛ 11/2018

Миндаугас Кветкаускас. Фирины ножнички

тасом1. Отцовская рука на пле=
че. Детка, это не пожар, это
война. Он сразу понял. Летней
предрассветной порой мгно=
венно растаяла дымка вчераш=
них помыслов и надежд. Это са=
молеты Гитлера. Телефон еще
действовал, посыпались хао=
тичные звонки родни. Одни со=
ветовали бежать, другие — за=
крыться дома и никуда не отпус=
кать детей, друзья — опять всем
собраться и решить. Фирина
мать, акушерка, как ни в чем не
бывало, собралась на работу —
сегодня ее дежурство, роды в
Каунасской еврейской больни=
це. У сестры Гиты, как назло,
ангина, высокая температура.
Она безучастно лежит в посте=
ли и, уж конечно, никуда не по=
бежит. Под вечер Эсфирь узна=
ла от друзей, что готовится эва=
куация, записываться в горкоме
комсомола на улице Кястучио,
явиться к десяти. Отец решил:
“Ступай, детка. Может, тебе по=
везет. Только маме ничего не го=
вори, лучше, если она узнает
после всего”. Последний теле=
фонный разговор с матерью на
дежурстве в больнице: “Я дома.
У меня все в порядке”. Сестра,
когда Фира присела на край
кровати, тоже не поняла, что
прощается навсегда, от темпе=
ратуры у нее начинался бред.
Отец стал собирать вещи в до=
рогу. Самое необходимое. В по=
следнюю минуту вложил мани=
кюрные ножнички.
На Кястучио разбились на
группы по десять человек и ста=
ли выходить из города пешком.
Начальство, поспешавшее к

[272]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2018

жать, / лицом черна, и взгляд блу?
ждает жуткий, / вы, может, ви?
дели — такой малютка...
Не знаю, почему Эсфирь
вдруг поведала мне о том, что
едва ли можно рассказывать не
самому близкому человеку. Пас=
сажиры сгоревшего эшелона и
другие беженцы сгрудились в
лесу между Зилупе и Себежем
(Себеж находился уже на рус=
ской стороне), поскольку погра=
ничники получили приказ че=
рез границу никого не пропус=
кать. И тут — новый ужас: в лес
нагрянули красноармейские ка=
валеристы с саблями наголо и
стали теснить людей назад.
Многие покорились — решили,
что под немцем будет не так
страшно. Эсфирь юркнула в ча=
щу и пролежала там до самого
утра. Утром услышала немецкую
речь. Видимо, это был десант по
проверке границы. Эсфири и
еще нескольким счастливчикам
удалось проскользнуть через
границу и пробраться в Себеж.
Как=то, рассказывая о чем=то
другом, она заметила: “День пе=
ред этим, эта ночь и то, что по=
том, мне постоянно снятся. Уж
я стараюсь такие дни заполнять
всякими делами, как можно
плотнее. И все равно. Все равно
в такие ночи я — на границе у
Себежа. Психиатрам так и не
удается мне помочь”. Кажется,
такие повторы называются син=
дромом посттравматического
стресса. Можно только догады=
ваться, какие мучения несут че=
ловеку подобные возвращения
семьдесят с лишним лет подряд.
Кто=то из беженцев, из тех,
кто не прорвался к Себежу и
вернулся в Каунас, позже, уже в
гетто, сказал родителям Эсфи=
ри, что видел ее мертвой. Отец
впал в депрессию, то и дело пла=

кал и все твердил: я виноват,
что ее тело где=то валяется. Не
было надежды, что хоть кто=то
из семьи выживет. Их всех рас=
стреляли в Девятом форте в ок=
тябре 1941=го, в “Большую ак=
цию”. Сестра Гитель при селек=
ции на площади была отобрана
в “хорошую” сторону, однако са=
ма перешла к смертникам, что=
бы до конца остаться с родны=
ми. Эсфирь: “По сей день чувст=
вую вину перед родителями”.
Мотаясь в переполненных
поездах по кишащим людьми
станциям, скрываясь от контро=
леров с двумя попутчицами
Алей и Лизой из каунасской
гимназии “Аушра” (втроем на=
скребли денег всего на один би=
лет), она добралась до Алма=
Аты. Вначале посчастливилось
устроиться учительницей не=
мецкого в казахском колхозе —
лишь за паек. “Конечно, работа
была ужасная. В колхозной шко=
ле преподавала язык, который
никто и слышать не желал в это
военное время”. Приходилось
отрабатывать и трудодни в по=
ле — вместе с ссыльными с Ук=
раины сгребала колхозное сено.
Когда от солнечного удара она
упала со стога, в больнице опре=
делили ее возраст тремя годами
меньше — настолько была исто=
щена. Пыталась как=нибудь вы=
рваться в столицу, поступить в
Алма=Атинский институт, но не
удалось, не сдала экзамен по
марксизму=ленинизму. Она не
могла понять, о чем пишут в
учебниках. “Тексты звучали, буд=
то на каком=то совершенно не=
знакомом языке, а ведь я учи=
лась русскому у отца, это был
язык, на котором говорили в на=
чале века в Петербурге”. Ни с
того ни с сего послали в горы на
строительство гидроэлектро=

ную подделку от настоящей
обуви. Долго блуждали вдвоем
по рынку, пока не услышали
сказанное шепотом по=литов=
ски: “У меня для вас хорошие
найдутся”. Оказалось — сапож=
ник Чяпас из Каунаса, с улицы
Кястучио, и его занесло в Ка=
захстан, у него и купили настоя=
щие кожаные туфли. Весной
ходили за город, искали моло=
дую крапиву, Мария мучилась
цингой, других витаминов не
было. К концу войны именно
благодаря Цвирке Эсфирь по=
лучила разрешение въехать в
Москву, а оттуда в октябре 1944=
го — в Вильнюс.
В Каунас не решалась: не
надеялась застать в живых ко=
го=либо из близких. Лишь спус=
тя несколько месяцев, уступив
уговорам подруги, с которой
вместе бежала в тыл, отправи=
лась искать хотя бы следы сво=
ей семьи. Квартира деда по
улице Ожешко стояла пустая, с
выбитыми окнами. Выбежала
оттуда в слезах. В отчем доме
на набережной поселились
другие люди, вполне доброже=
лательные — не побоялись ее
впустить. Эсфирь прошла по
комнатам — не осталось ниче=
го из прежних вещей. Возле
дома встретила дворничиху,
расспросила. Узнала, что, ухо=
дя в гетто, родители мало что
унесли с собой, были расстрое=
ны и растеряны. А назавтра
явилась их домашняя работни=
ца Розалия, вместе со своим
племянником она все и увез=
ла — и мебель, и постель. Жен=
щина объяснила Эсфири, как
их найти, в какой деревне. “Я
не поехала, не стала искать.
Поняла, что в Каунасе жить не
смогу. Тут на каждом шагу вспо=
минаешь. Идешь, как по клад=

[273]
ИЛ 11/2018

Миндаугас Кветкаускас. Фирины ножнички

станции для нужд военной про=
мышленности. То была каторж=
ная работа — таскать вручную
огромные валуны. Женщины
таскали их вчетвером, время от
времени меняя руку. Вскоре
хрупкая Эсфирь не выдержала:
валун выскользнул из рук и упал
на ноги ей и напарницам. Про=
мах расценили как антигосудар=
ственную диверсию. В общежи=
тии ее поджидали из госбезо=
пасности, о чем девушку преду=
предила комендант. Фира не
вернулась в общежитие, а но=
чью по горам, с раненой ногой
одолела тридцать километров
до городской поликлиники, где
старенький врач из довоенного
Петербурга выдал ей справку о
тяжелом состоянии здоровья,
рискуя навлечь на себя неми=
лость властей. Получив освобо=
ждение от тяжелого физическо=
го труда, Эсфирь стала искать
работу в Алма=Ате.
Здесь она встретила бежен=
цев из Литвы. Ее тепло приня=
ли, стали опекать как сироту из
Каунаса. В то время услышать
“Заходи, поешь с нами супчи=
ка” было редкостью. Особенно
сблизилась с Марией Цвирке=
не, художницей, женой нахо=
дившегося в ту пору в Москве
писателя Пятраса Цвирки, до=
черью профессора Мельхиора
Рачкаускаса. Вместе с Марией
занялась вязанием, это давало
кое=какой заработок. Удачей
был заказ одной полковницы,
которая не только любила на=
ряжаться, но еще и снабжала
пряжей. Мария донашивала
полностью стоптанные туфли,
купленные в свое время в Ниц=
це, в свадебном путешествии.
Искали что=нибудь на алма=
атинском черном рынке, где
важно было отличить картон=

[274]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2018

бищу”. Единственное, что у
нее осталось от бывшего до=
ма, — маникюрные ножнички,
которые отец дал ей с собой,
когда она уходила.
Мое знакомство и беседы с
Эсфирью происходили в не со=
всем обычном месте — в келье
бывшего монастыря кармели=
тов при вильнюсском костеле
Св. Георгия. Последние два=
дцать лет это было ее постоян=
ное место работы. Возможно,
отшельническое помещение
как=то отвечало ее замкнутой,
трагически отторгнутой от род=
ных жизни. В то же время, как я
понял впоследствии, это был
лишь вестибюль ее подлинного
царства. Это пространство, су=
мрачная комната, куда я по двух=
сотлетнему коридору с жалобно
скрипящими половицами не=
сколько лет ходил беседовать с
Эсфирью, носило название:
“Отдел еврейской литературы”.
Эсфирь была его заведующей.
Точнее — главным библиогра=
фом: разбирала, систематизи=
ровала, каталогизировала кни=
ги из разоренных еврейских
библиотек, в том числе и гет=
1
товской библиотеки и ИВО —
после войны они поступали в
это полусекретное заведение,
именуемое Книжной палатой,
размещенное в монастырских
стенах. Эсфирь начала здесь ра=
2
ботать в пору Саюдиса , когда
сделалось возможным открыть
читателям бывший спецхран
иудаики — колоссальное, отлич=

1. Институт исследования языка
идиш, литературы и фольклора на
идише, а также еврейской исто&
рии и культуры. Основан в Виль&
нюсе в 1925 г.
2. Литовское движение за пере&
стройку, возникшее в 1988 г.

но сохранившееся собрание. В
сталинские годы библиограф
Антанас Ульпис спрятал часть
этого бесценного собрания в
нишах монастыря — спас от уво=
за на макулатуру. Эсфирь, нико=
гда прежде не занимавшаяся
библиографией, как знаток иди=
ша и еврейской литературы,
окончившая престижную ев=
рейскую гимназию, была при=
глашена разобрать беспорядоч=
ную груду книг и систематизи=
ровать их. Потерявшая всех
родных, лишившаяся крова,
прозябавшая на унылой учреж=
денческой службе, не познав=
шая семейного счастья, Фира
внезапно становится храни=
тельницей внушительного, хо=
тя и скорбного сокровища. Пра=
вительница книжных богатств
истребленного племени. Уже в
первое мое посещение я понял,
что непосредственная цель ви=
зита — сбор материалов для дис=
сертации по многоязычной ли=
тературе Вильнюса — станет
второстепенной. Когда я выдер=
жал первые испытания — она
пожелала убедиться, что я дей=
ствительно владею идишем и в
самом деле такие имена, как
Рейзен, Кульбак, Суцкевер, для
меня не пустой звук, — из уст
библиографа слово за словом
начало исходить то, что я мгно=
венно воспринял как живую уст=
ную историю интеллигенции
литваков, ее элиты. В Эсфири=
ной келье я с волнением листал
принесенные ею из хранилища
редкие книги, зачастую со
штемпелем библиотеки виль=
нюсского гетто, с отпечатками
рифленых подошв (иногда с
присохшей грязью), с пометка=
ми на полях — их оставили те,
кого потом убили в Паняряй.
Тем временем библиограф гото=

1. Кипрас Йоно Петраускас (Кип&
риан Иванович Пиотровский;
1885—1968) — литовский оперный
певец (тенор), педагог.

ченная в каталог книга, пропус=
тит это мимо ушей, не услышит
просьбы или намека, прикинет=
ся безразличной, чтобы спустя
пару дней, получив изрядную
долю знаков внимания и ком=
плиментов, “вспомнить”. В точ=
ности, как библейская красави=
ца царица Эсфирь, которая дол=
го водила за нос царя Артаксер=
кса, пока тот не стал податли=
вым, как вычесанная шерсть. Я
угодил в сети прихотей царицы
Книжной палаты, о чем ничуть
не сожалел. Претерпевая этот
“куртуазный тренаж”, перипе=
тии охлаждений и потеплений,
без которых, надо полагать, не
могло обойтись ее династиче=
ское высокомерие, я оказывал=
ся щедро вознагражденным —
то не внесенными в каталог из=
даниями, то захватывающими
личными историями.
Так Эсфирь вечно “забыва=
ла” мои упорные просьбы пока=
зать казну ее сокровенного цар=
ства — главное книгохранилище
в бездействующей церкви Св. Ге=
оргия. Как я упоминал, сюда по=
сле войны свезли все, что оста=
валось от разоренных библио=
тек Литвы — школ, семинарий,
поместий, ешив и синагог. Не=
сколько месяцев терпеливо да=
вал ей понять это, пока однажды
она воскликнула с деланым удив=
лением: “Так вы еще не побыва=
ли в костеле Святого Георгия?
Не было случая? Пойдемте же,
могу показать”. И я очутился в
магическом пространстве. Мно=
гоярусные полки редчайших
старинных книг уходят под са=
мые барочные своды. Взберешь=
ся по узкой лесенке, и тебя окру=
жат ангелы, беззвучно дудящие в
трубы, над гипсовыми языками
пламени клубится дым без запа=
ха, а в нише с еврейскими газета=

[275]
ИЛ 11/2018

Миндаугас Кветкаускас. Фирины ножнички

вила чай и, подхватив нить раз=
говора, принималась рассказы=
вать. Ее деды, родители, девяте=
ро дядей и теток, проживавшие
в Каунасе, Вильнюсе, Петербур=
ге, Париже, их роковые судьбы,
характеры, пристрастия... Их
родовое гнездо — каунасская
квартира по улице Ожешко с
книгами на семи языках. С аро=
матом Cafе Haag и доносящимся
из хоральной синагоги пением
кантора Миши Александрови=
ча... Рассказывать о том, как
отец, известный общественный
деятель, получивший образова=
ние в Петербурге, обожал искус=
ство и музыку, особенно оперу,
как он перед каждым спектак=
лем подробно разъяснял сюжет,
арии, как в государственном те=
атре, сидя на коленях у отца,
она слушала оперу Фроманталя
Галеви “Жидовка”, как бегала по
Лайсвес Аллее, когда там прогу=
ливались Федор Шаляпин с
1
Кипрасом Петраускасом , не в
силах отвести глаз от импозант=
ных особ. Ее рассказы я слушал,
затаив дыхание, будто, листая
книги, вступал в некий исчез=
нувший мир, частью которого
эти люди когда=то были. “Голос
как из иного мира”, “вещь как из
иного мира” — излюбленные
словечки Эсфири. Думаю, она
инстинктивно чуяла, что этот
мир влечет меня, и оттого до=
пускала меня к нему все ближе.
При всем том она, как подо=
бает царице, имела свою такти=
ку. Подметив мой повышенный
интерес к чему=либо или поняв,
что нужна редкая, еще не вклю=

[276]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2018

ми терпит муку кармелитский
святой с пронзенным стрелою
сердцем; в недрах книжного ла=
биринта багровеет отверстая
пасть разимого святым Георги=
ем дракона и реет лазурный
плащ Пресвятой Девы Марии
Снежной, на затертых локтями
католиков перилах исповедаль=
ни лежит Вавилонский талмуд.
Казалось, ты очутился в фанта=
стической Вавилонской библио=
теке Хорхе Луиса Борхеса, и Эс=
фирь здесь полновластная хо=
зяйка. Борхес, к слову сказать,
отмечает, что в этой бесконеч=
ной библиотеке можно найти
книги на любом языке, не толь=
ко на идише, а и на саами=литов=
ском диалекте языка гуарами с
флексией классического араб=
ского; я бы не удивился, узнав,
что в хранилище Эсфири такие
имеются. Быть может, войди я в
большее доверие, и нечто по=
добное обнаружилось бы. Она
знала книжные лабиринты, как
знают людей — что=то о них рас=
сказывают, а что=то замалчива=
ют. Удостоверившись, насколь=
ко не полны составленные ею
официальные каталоги иудаи=
ки, я решил использовать один
из рекомендуемых Борхесом
способов поиска раритетов —
брать с полки первую попав=
шуюся книгу. Мне достался “Зо=
гар” — главный трактат каббалы
с полностью изъеденной древо=
точцем обложкой, изданный в
1800 году в украинском городе
Славуте.
Приобретая все больше
опыта и осыпаемый щедротами
царицы Книжной палаты, воз=
можно даже выбившись в фаво=
риты среди посетителей, я на=
чал постигать, куда ведут неко=
торые ее тактические маневры.
Свое жизнеописание, историю

династии и исследования со=
кровищницы Эсфирь хотела
сделать достоянием истории —
добавить еще один том к беско=
нечной библиотеке. Она была
вполне того достойна. Писала
она в основном на родном язы=
ке — уже умирающем идише, а я
переводил и записывал ее рас=
сказы. Таким образом, завер=
шая работу над диссертацией, я
одновременно готовил “книгу
Эсфири” — в келью являлся уже
с диктофоном и приносил лис=
ты переведенных текстов об ис=
тории еврейской книги. Ее кни=
га вышла в 2009 году, мы дали ей
поистине царское название: “У
сокровищницы иудаики” / Байм
ойцер фун идиш. Вполне достой=
ное Борхеса издание — с текста=
ми на идише и литовскoм, с не=
мецкими вставками и флексией
личной истории середины ХХ
века. Как и подобает элитному
изданию, книга была напечата=
на минимальным тиражом, ос=
талась редкой и доступна лишь
знающим людям.
Бывали вопросы, которые в
беседах с Эсфирью я не решался
задавать. Понимал, что у нее
есть больные личные темы,
свои табу, и уважал ее запреты.
И все же некоторые мои неза=
данные исторические вопросы,
острые (исторически), въедли=
вые, ставили меня в тупик. Как
это она в 1940=м, уже в оккупа=
цию, вступила в комсомол и что
ее туда привело, хотя она не раз
подчеркивала, что советская
система всегда была ей чужда.
Почему так задушевно отзыва=
лась о Пятрасе Цвирке и других
писателях=коммунистах, и уж со=
всем не мог понять — о Генрика=
се Зиманасе — идеологическом
цековском цербере послевоен=
ной поры, а она вспоминала его

нет? Как выразить соболезнова=
ние? В знакомом ритуальном за=
ведении — кто как умеет: стари=
ки в кипах читают молитвы, со=
седки подходят к гробу и кре=
стятся, шепча: “Пресвятая Дева
Мария...” Пытаюсь сообразить,
кто из скорбящих — ее родня,
пока не подсаживается одна из
женщин — потомок литваков.
“Вам когда=нибудь приходилось
бывать на похоронах, где нет
ни одного родственника? Вот
вам наглядное доказательство
Холокоста”.
Все же народа набралось
много. С Эсфирью прощалась
смешанная еврейско=литовская
община, где есть о чем потол=
ковать: час спустя в зале стоял
гул, который невозможно было
утихомирить. Появился рав=
вин для исполнения обряда.
Вошла и служительница Дома
ритуальных услуг, чтобы зачи=
тать обращенные к собравшим=
ся жалостно приторные стихи.
Кто=то вносит венок, кто=то, по
иудейскому обычаю, решил по=
ложить на могилу камешек. Мы
движемся к еврейскому кладби=
щу — тихому, в советское время
загнанному на окраину города.
Уже несут гроб к могиле, когда
вновь возникает шумок. Участ=
ники процессии о чем=то спра=
шивают друг друга. Я иду в кон=
це, и вопрос не сразу достигает
меня. “На вас последняя надеж=
да. Может, знаете, как звали
Фириного отца? Раввин дол=
жен упомянуть его в молитве, а
никто не знает...” Да ведь и я не
помню. Будто кто=то взял да от=
сек у нас у всех память. Неожи=
данно подала голос идущая ря=
дом со мной историк, исследо=
ватель межвоенной культуры
Каунаса. “Мне кажется, его зва=
ли Тувий”, — произносит она.

[277]
ИЛ 11/2018

Миндаугас Кветкаускас. Фирины ножнички

как талантливого учителя биоло=
гии в еврейской гимназии?
Впрочем, Эсфирь никогда не за=
давала вопросы, которые, я уве=
рен, в свою очередь, возникали
у нее. Что поделывали мои дедо=
вья в Паневежисе и их родня в
Каунасе, том самом, где на убой
гнали тысячи евреев, в том чис=
ле и Фирину семью? Почему мы
с ней не разобрались в этом, ни=
чего не выяснили — избегали
кризиса общения? Возможно,
мы бы рассорились, а возмож=
но, избавились бы от сомнений.
И все ж не могу отделаться от
убеждения, что эти вопросы мы
с ней разрешили, но только
иным способом, более действен=
ным, чем словесные разъясне=
ния. Что ответом на них было
наше взаимоуважение, призна=
ние обоюдной инаковости, а бо=
лее всего — благоговение перед
этими чудом уцелевшими книга=
ми, которые мы читали. Думает=
ся, наш диалог держался и на
той капле аристократизма, кото=
рую Эсфирь вынесла из отчего
дома и согласилась поделиться
со мною, будто доказывая, что
аристократизм — достояние не
отдельных наций, классов, идео=
логий или исторических эпох,
это красота человеческого пове=
дения. Ведь Эсфирь библейская,
пленившая свей красотой царя
персов, была всего=навсего ли=
шившейся крова сироткой.
И вот — сообщение в мо=
бильнике: “Сегодня умерла Эс=
фирь. Прощание...”. Умолкаю,
потом невольная мысль: ведь
это будут мои первые еврей=
ские похороны. И как раз ее, ца=
рицы книг, похороны. И тут
мои почерпнутые из книг по=
знания о разности обычаев
вдруг оказались недостаточны=
ми. Все же нести цветы или

[278]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2018

Имя расстрелянного в Девятом
форту отца Эсфири возродила
для иудейской молитвы память
литовки молодого поколения.
Гул человеческих голосов
умолк. В наших рядах воцари=
лось скорбное молчание. Об=
щими усилиями восстановлена
и нарушенная генеалогия.
Наконец процессия оста=
навливается близ аллеи заслу=
женных. Финал безмолвный,
как в немом кино. А меня тря=
сет озноб внутренних вопро=
сов. Дело в том, что чуть рань=
ше ко мне подошел кто=то из
дальних родственников усоп=
шей. Попросил сказать про=
щальное слово. Но что мне го=
ворить и почему я? Какое имею
право? Какие слова способны
выразить все, что здесь проис=
ходит? Надо было сосредото=
читься и продумать речь на
первых еврейских похоронах,
где доводится участвовать, од=
нако, стоя у могилы царицы
книг, я чувствую лишь, как бес=
шумно ножницы истории, точ=
но в немом фильме, обрезают
связь прошлого с настоящим.
Почему отец, навсегда про=
щаясь с дочерью, дал ей с со=
бой именно эту вещицу? Поче=
му она так берегла эти нож=
нички, всюду возила с собой,
как символ своей идентично=
сти или талисман? В военное
время в своих скитаниях по
Казахстану, в тяжелых переез=
дах, возвращаясь в Вильнюс, в
заграничных поездках на кон=
ференции по иудаике? Если
при досмотре багажа в аэро=
порту приходилось вынимать
ножнички из ручной клади,
Эсфирь требовала хранить их
в сейфе с особо ценными ве=
щами, поскольку эта вещь для

нее бесценна. О чем ей гово=
рили миниатюрные ножнич=
ки? Быть может, вовсе не жут=
кое отсечение от семьи, а не=
что совсем иное? Быть может,
напоминали о подаренных к
совершеннолетию обычных
ключах от дома? Или о хирур=
гических ножницах, которы=
ми ее мама=акушерка перере=
зала новорожденным пупови=
ну, встречая их на пороге жиз=
ни в первый день войны?
Почему так странен и мно=
гозначен династический атри=
бут этой царицы? Но, быть мо=
жет, такой именно подходит
не царице библейских времен,
а Эсфири нынешней Литвы?
Однако моя очередь гово=
рить. От еврейской общины
уже выступили. Вдруг я вспом=
нил. Что имя библейской ца=
рицы — Утренняя Звезда. И
как бы сами собой сложились
строки на родном ее идише:
ДОРОГАЯ ЭСФИРЬ, ТВОЙ
СВЕТ ОСТАНЕТСЯ В НАШЕЙ
ПАМЯТИ.

Как только я их произнес, рав=
вин затянул поминальный пса=
лом.
Много есть в мире ножниц,
которые обрезают живую па=
мять, традицию, родство, раз=
водят народы. Однако порой
встречаются такие вот малень=
кие ножнички; если утеряны
старые ключи, они помогают
отпереть дверь в исчезнувший
мир, к забытым сокровищам, и
могут указать путь к новой жиз=
ни. И никогда не будет нож=
ниц, способных перерезать
льющийся свет.
Прощай, Эсфирь.
2016 г.

Авторы номера
М
Ч   

В ее переводах напечатана книга Т. Венцловы
Вильнюс — город в Европе [2012], исследование
А. Ю. Греймаса О богах и людях [2017] и др. Соста
витель специального номера ИЛ Литва: рассеяние
и собирание [2015, № 3]. В ИЛ ее переводе опубли
кованы Фрагменты дневника 1938—1975 А. Ники
Нилюнаса [2015, № 3], эссе Г. Норвиласа Милош —
вор [2015, № 12].

Л Я 

В 1936—1940 гг. — корреспондент литовских газет
в Эстонии, Латвии, Германии, Италии, Бельгии,
Англии, Франции. В довоенной Литве выпустила
два сборника фельетонов и роман Ошибка набор&
щика [1938]. В советское время писала повести и
пьесы, перевела на литовский язык романы Моло&
дая гвардия А. Фадеева, Золотой теленок И. Ильфа и
Е. Петрова и др., выпустила сборник фельетонов.
Публикуемый роман Ошибка наборщика печатает
ся по изданию Korektvros klaida. [Vilnius: Studija
be pykio, 2011].

А!"##
Н%&Н#
[А!"##
Ч %#]

Автор семи сборников стихов, сборника крити
ческих статей Темы и вариации [Temos ir variacijos,
1996], сборника переводов Чужая поэзия [Poezija iѕ
svetur, 2010], четырех томов дневников за 1938—
2009 гг. Переводил с французского [Ш. Бодлер,
А. Рембо, П. Клодель и др.], английского
[У. Шекспир, Т. С. Элиот и др.] и др. языков. В
ИЛ опубликованы его стихи и отрывки из днев
ника [2015, № 3].
Публикуемые стихи взяты из сборников Древо Ор&
.
фея [Orfe jaus medis. Chicago: V. Saulius, 1953]
.
и Стихотворения, 1937—1996 [Eile raѕјiai, 1937—
1996. Vilnius: Baltos lankos, 1996].

М# Б"%#

Автор четырех поэтических сборников. Перево
дит английскую прозу и поэзию, в частности Ч. Бу
ковски, Дж. Перкинса, М. Атвуд, Д. Малуфа, Д. Эг
герса и др. Его стихи переведены на польский,
финский, латышский, английский, французский,
немецкий и др. языки, включены в антологию Но&
вые поэты Европы [New European Poets, 2008].
Публикуемые стихи взяты из книг Научился не
быть [Iѕmokau nebvti. Vilnius: Tyto alba, 2011] и
Состояние чистоты [љvaraus buvimo. Vilnius: LRS
leidykla, 2018].

.
Marija №epaityte
Переводчик с литов
ского.

Liune [Liucija]
Januyte
[1909—1965]. Писатель
ница, сатирик, драма
тург, переводчик.

Alfonsas Nyka&
Nilivnas
[Alfonsas №ipkus]
[1919—2015]. Поэт, пе
реводчик, литератур
ный критик. Учился в
Каунасе, в 1944 г. бежал
на Запад. С 1949го жил
в США. Лауреат Нацио
нальной премии Литвы
в области культуры и ис
кусства [1997], почет
ный профессор универ
ситета Витовта Велико
го [Каунас, 1997].
Marius Burokas
[р. 1977]. Поэт, перевод
чик, литературный кри
тик. Лауреат ряда ли
тературных премий Лит
вы.

[279]
ИЛ 11/2018

Г4
К6#%
.

[280]
ИЛ 11/2018



Giedre
.
Kazlauskaite
Поэт, критик, эссеист.
Лауреат ряда литератур
ных премий Литвы. В
2010—2011 гг. и с 2014 г. —
главный редактор газеты
Северные Афины.

Автор книги новелл, сборника эссе и трех поэти
ческих сборников, в том числе Менины [Meninos,
2014]. Ее стихи переведены на английский,
французский, русский, польский и др. языки,
включены в сборник поэзии на французском
языке Ошпаренные сердца, семнадцать современных
литовских поэтесс [Coeurs еbouillantеs, dix&sept poеtes
lituaniennes contemporaines, 2012].
Публикуемые стихи взяты из книги Singerstraum
[Vilnius: LRS leidykla, 2016].

Б4% #
Я89#

Автор восьми поэтических сборников, в том чис
ле 0+6 [2006]. Перевел на литовский язык роман
Э. Лимонова Это я — Эдичка [совм. с Д. Поцяви
чюсом; Tai aѕ, Ediјka, 2006] и роман В. Сорокина
День опричника [Opriјniko diena, 2008]. Его стихи
переведены на английский, польский, русский,
латышский, португальский и др. языки. Публи
куемые стихи взяты из книги Слова [_odєiai.
Vilnius: _iemos odiai, 2016].

А
К6

Автор четырех поэтических сборников, в том
числе 20% концентрационный лагерь [20% kon&
centracijos stovykla, 2009]. Ее стихи переведены на
11 языков, в том числе на английский, француз
ский, немецкий, русский, польский. В 2018 г. в
Великобритании вышла книга ее избранных сти
хотворений Луна — это таблетка [The Moon is a Pill,
2018].
Публикуемые стихи взяты из книг Луна — это таб&
.
.
летка [Me nulis yra tablete . Vilnius: LRS leidykla,
.
2014] и я — осыпавшиеся стены [esu aptrupe jusios
sienos. Vilnius: Kitos knygos, 2016].

Benediktas
Januѕeviјius
[р. 1973]. Поэт, критик,
переводчик, фотограф.
Лауреат ряда литератур
ных премий Литвы. Ор
ганизатор литератур
ных фестивалей, соста
витель нескольких по
этических альманахов.



.
Aura Kazilivnaite
Поэт, журналист, граж
данский активист, пер
формер. Лауреат ряда
литературных премий
Литвы. Докторант фи
лософии Вильнюсско
го университета.

Р=84#
С %89#

Автор сборников эссе и девяти поэтических
сборников, в том числе: Самые обыкновенные за&
клинания [Patys paprasјiausi burtaєodєiai, 2010]. Пи
шет тексты для песен, либретто. Стихи переведе
ны на английский, польский, русский, шведский,
финский и др. языки.
Публикуемые стихи взяты из книг Единицы изме&
рения тишины [Tylos matavimo vienetai. Vilnius:
LRS leidykla, 2006] и Ломаю печать [Lauєiu
antspauda. Vilnius: LRS leidykla, 2008].

Р 
Ш 

Автор пяти сборников новелл, шести романов,
книги эссе и четырнадцати книг для детей и под
ростков. Ее произведения переведены на англий
ский, грузинский, немецкий, польский, русский,
французский, шведский и др. языки. Роман Звез&
ды ледникового периода опубликован на немецком

Rimvydas
Stankeviius
[р. 1973]. Поэт, проза
ик, эссеист. Лауреат ря
да литературных пре
мий Литвы, в том чис
ле Национальной пре
мии в области культуры
и искусства [2017].

.
Renata љerelyte
Поэт, прозаик, эссеист,
драматург, литератур
ный критик. Ее творче

ство отмечено много
численными литератур
ными премиями Литвы.

М%#
ЗE#

Markas Zingeris
[р. 1947]. Прозаик, по
эт, драматург, перевод
чик, журналист. Дирек
тор Государственного
еврейского музея Ви
ленского Гаона. Награ
жден орденом За заслу&
ги перед Литвой [2013].

Д 
К#%
.



Danute
.
Kalinauskaite
Прозаик. Работала в жур
налах, издательствах и в
Институте литовской ли
тературы и фольклора.
Ее творчество отмечено
многочисленными лите
ратурными премиями
Литвы.

[Sterne der Eiszeit, 2002] и польском [Gwiazdy epoki
lodowcowej, 2004] языках.
Новелла Комната, полная жуков [Vabal· kambarys]
публикуется по изданию Хэппи фьючер [совмест
но с Лаурой Синтией Черняускaйте; Hepi fjvјer
.
(kartu su Laura Sintija №erniauskaite). Vilnius:
LRS leidykla, 2015].
Автор трех сборников стихотворений, пяти ро
манов, последний: Я сидел на коленях у Сталина [Aѕ
. .
se de ja· Stalinui ant keli·, 2017]. Его книги переведе
ны на немецкий, французский, английский, дат
ский, русский, идиш, финский, польский, вен
герский языки, перевел на литовский рассказы
И. Башевиса Зингера, стихотворения И. Брод
ского и др.
Рассказ Иллюзион. Виньетка времен одного кинолю&
. .
.
бителя [Iliuzionas. Kino me ge jo ir jo laik· vinjete ] печа
тается по изданию Троллейбусные истории: собрание
лучших современных рассказов [Troleibuso istorijos: geri&
.
ausi· ѕiuolaikini· apsakym· rinktine . Kaunas: Kitos
knygos, 2014].
Автор трех сборников новелл, в том числе Нико&
гда не знаешь [Niekada neєinai, 2008]. Ее рассказ во
шел в антологию женской литовской прозы на
английском языке Нет мужчин, нет слез [No Men,
No Cry, 2011]. В ИЛ опубликована ее новелла Вы&
селить призрака [2015, № 3].
.
Новелла Человек на сквозном ветру [Skersve j· namai]
взята из одноименного сборника [Vilnius:
Tyto alba, 2015].

ЮE#
С8O%#

Печатался в периодике с 1910 г., писал на литов
ском и датском языках. При жизни издано девять
его книг — сборники статей и новелл, заметки пу
тешественника и роман Святая Литва [љventoji
Lietuva, 1952]. В советское время его книги в Лит
ве не печатались, после 1990 г. было издано соб
рание сочинений автора в шести томах.
Рассказ На хуторе [Sodieјiai] взят из сборника У
высокого трона [Ties aukѕtu sostu. Kaunas, 1928].

Л С 
Ч#% 

Автор четырех романов, в том числе Медовый ме&
.
сяц [Medaus me nuo, 2011], Колодец [љulinys, 2018],
сборников рассказов, стихов, пьес, а также книг
для детей и подростков. Cпектакль по пьесе
.
Скользящая Люче [Liuјe јiuoєia] в 2004 г. поставлен
в Москве в “Центре драматургии и режиссуры

Jurgis Savickis
[1890—1952]. Писатель,
дипломат, деятель куль
туры. В 1919—1938 гг. по
сол Литвы в скандинав
ских странах. После ок
купации Литвы в 1940 г.
на родину не вернулся и
жил во Франции.

Laura Sintija
.
№erniauskaite
Писатель, журналист,
поэт, драматург. Лауре

[281]
ИЛ 11/2018

[282]
ИЛ 11/2018

ат нескольких литов
ских премий, награж
дена литературной пре
мией Евросоюза за ро
ман Дыхание в мрамор
.
[Kve pavimas ~ marmur”,
2009].

А. Казанцева и М. Рощина” [режиссер В. Сквор
цов]. Ее произведения переведены на англий
ский, болгарский, итальянский, русский, словен
ский и др. языки.
.
Новелла Прапрабабушка [Proprosenele ] публикуется
по изданию Хэппи фьючер [совместно с Ренатой
Шерелите; Hepi fjvјer (kartu su Renata љerelyte).
Vilnius: LRS leidykla, 2015].

Р"=4#
Г#%#

Автор двадцати четырех книг: сборников расска
зов, эссе, новелл и четырех романов. На русcком
языке изданы книги Едоки хлеба [1980, 1990], Бе&
лый венок для черного паровоза [1987], Жизнь под кле&
ном [1989, 1990]; рассказы публиковались в жур
налах Дружба народов и Вокруг света. В ИЛ опубли
кованы его новеллы [2015, № 3].
.
Новелла Три одиночества [Trys vienatve s] публику
ется по одноименному изданию [Vilnius: LRS
leidykla, 2011].

П # К=#

Автор более десяти книг по истории Литвы на
немецком, французском, польском и литовском
яз., в том числе Балтийская Антанта и Литва
[L’Entente Baltique et la Lithuanie, 1934]. Переводил
французских писателей на литовский язык, со
ставил учебник синтаксиса литовского языка
[1921]. После 1990 г. изданы две книги его воспо
минаний и дневники 1915—1919 гг.
Рукопись Из воспоминаний об Оскаре Милоше печа
тается по изданию Пятрас Климас: я всегда искал
Литву [Petras Klimas: visada ieѕkojau Lietuvos.
.
Vilnius: Lietuvos nacionaline Martyno
Mavydo biblioteka, 2017].

АE4#
Ю# Г =#

Автор работ по теории структурной семантики,
лексикографических и лексикологических ра
бот, составитель словаря старофранцузского
языка. Его работы переведены на многие языки
мира. На русском языке вышли его книги Струк&
турная семантика: Поиск метода [2004], Семиоти&
ка страстей: от состояния вещей к состоянию души
[2007, в соавторстве с Ж. Фонтанием], О богах и
людях [2017].
Фрагменты писем печатаются по изданию Пись&
ма А. Ю. Греимаса и А. Кашубене 1988—1992 [A. J.
.
Greimo ir A. Kaѕubienes laiёkai 1988—1992. Vilnius:
Baltos lankos, 2008].

Romualdas
Granauskas
[1939—2014]. Прозаик,
эссеист, драматург, сце
нарист. Заслуженный
деятель культуры Ли
товской ССР [1990], на
гражден орденом Геди
мина 4й степени [1999],
лауреат Национальной
премии Литвы в облас
ти культуры и искусства
[2000].
Petras Klimas
[1891—1959]. Юрист,
историк,
дипломат.
Один из двадцати чле
нов Совета Литвы, под
писавших Декларацию
независимости Литвы
16 февраля 1918 г. В
1925—1940 гг. посол
Литвы во Франции. На
гражден орденами Ви
товта Великого [1934],
Гедимина [1928, 1938].

[АE4#
Ж Г =#]
Algirdas Julius
Greimas
[1917—1992]. Литовский
и французский линг
вист, фольклорист и ли
тературовед. Основа
тель Парижской семио
тической школы. 2017 г.
объявлен ЮНЕСКО го
дом А. Ю. Греймаса.

А%#4
КW

Aleksandra
.
Kaubiene
[Aleksandra
Kasuba]
Американская худож
ница, скульптор, архи
тектор. Член Нацио
нального фонда под
держки искусств США
с 1983 г.

Ее барельефы и мозаики находятся в Рочестере,
Чикаго, Балтиморе, НьюЙорке и др. городах.
Автор барельефов на здании Всемирного торго
вого центра в НьюЙорке, уничтоженного терро
ристами в 2001 г. Автор нескольких книг прозы и
воспоминаний, в том числе Семь лиц времени [The
Seven Faces of Time, 2005].
Фрагменты из писем А. Ю. Греймаса и А. Кашубе
не печатаются по изданию Письма А. Ю. Греймаса
.
и А. Кашубене 1988—1992 [A. J. Greimo ir A. Kaѕubienes
laiѕkai 1988—1992. Vilnius: Baltos lankos,
2008].

Й"# М%#

Автор книг на литовском и английском языках,
изданных в США и Литве: поэтических сборни
ков, сказок и пьес для детей, сборников эссе,
дневников и воспоминаний. В их числе Идиллии
.
Семенишек [Semeniѕki· idile s, 1948], Реминисценции
[Reminiscencijos, 1972], Мне некуда идти [I Had
Nowhere to Go, 1991], Совсем как тень [Just Like a
Shadow, 2000], Три друга / Юргис Мачюнас, Йоко
Оно, Джон Леннон [Trys draugai / Jurgis Maјivnas,
Yoko Ono, John Lennon, 2007].
Письма ниоткуда [Laiѕkai iѕ niekur] печатаются по
одноименному изданию [Vilnius: Baltos
lankos, 1997].

ЮE#
Б 

Писал стихи на русском и литовском языках. Ав
тор сборников Земные ступени [1911], Горная тро&
па [1912], Венок слез [Aѕar· vainikas, 1942], поэмы
.
Новоселье [\kurtuve s, 1941]. На русский язык пере
вел произведения Дж. Байрона, Г. Ибсена, Г. Га
уптмана, Г. Д’Аннунцио, К. Гамсуна, А. Стринд
берга и др. Его стихи переведены на английский,
армянский, болгарский, венгерский, немецкий,
польский, французский и др. языки. В ИЛ опуб
ликованы его письма к Джованни Папини [2015,
№ 3].
Публикуемые письма взяты из Центрального го
сударственного архива Литвы.

Jonas Mekas
[р. 1922]. Американ
ский кинорежиссер, из
датель, поэт и эссеист.
Один из лидеров нового
американского кино, ос
нователь Антологии ар
хивного кино. Лауреат
Национальной премии
Литвы в области лите
ратуры и искусства
[1995], награжден пре
миями США, Франции
и Австрии.

#

Jurgis Baltruaitis
[1873—1944]. Поэт, пе
реводчик,
дипломат.
Один из самых видных
представителей симво
листской школы, соос
нователь издательства
Скорпион и журнала Весы.
Представитель Литов
ской республики в Моск
ве [1920—1939]. Почет
ный доктор Каунасского
университета Витовта
Великого [1932].

Ю СY%"

Julija Snezko
Филолог, доктор гумани
тарных наук, преподава
тель Кафедры русской
филологии Вильнюс
ского университета.

Автор статей, посвященных Н. М. Карамзину,
Ю. Балтрушайтису и литературной географии
Вильнюса. Одна из составителей и переводчиков
писем сборника Юргис Балтрушайтис: письма
[Jurgis Baltruѕaitis: laiѕkai, 2015]. В ИЛ публикуется
впервые.

[283]
ИЛ 11/2018

[284]
ИЛ 11/2018

Э Х#

Пишет эссе о политике, литературе и истории. Ав
тор четырех сборников стихов, в том числе сбор
ника Отчет о падении [Update on the Descent, 2009],
ставшем финалистом американской серии Нацио&
нальная поэзия. Книга интервью Как север притягива&
ет магнит: беседы с Томасом Венцловой [Magnetic North:
Conversations with Tomas Venclova, 2018] переведена на
немецкий [2017], литовский [2017], польский
[2018] и украинский [2018] языки.
Перевод фрагмента публикуемой книги печата
ется по изданию Magnetic North: Conversations with
Tomas Venclova [University of Rochester
Press, 2018].

Т"=#
ВO"8

Автор десяти поэтических сборников, литератур
нокритических и историколитературных работ,
сборника переводов, а также трех книг о Вильню
се. Переводил на литовский язык стихотворения
А. Ахматовой, Б. Пастернака, И. Бродского,
О. Мандельштама, В. Хлебникова, Т. С. Элиота,
Ш. Бодлера, Ф. Г. Лорки, У. Х. Одена, Э. Паунда,
З. Херберта, Ч. Милоша, В. Шимборской и др.
Его книги переведены на английский, венгер
ский, немецкий, польский, португальский, швед
ский, китайский и др. языки. На русском языке
вышло несколько его книг, в том числе сборник
статей и эссе Пограничье. Публицистика разных
лет [2015], сборники поэзии Похвала острову
[2016] и Metelinga [2017]. В ИЛ опубликованы его
стихи [2015, № 3; 2016, № 5] и интервью Москва
60&х [2015, № 3].
Перевод фрагмента публикуемой книги Как север
притягивает магнит печатается по изданию
Magnetic North: Conversations with Tomas Venclova.
[University of Rochester Press, 2018].

Г4
Р4889 

Автор трех сборников эссе, в том числе Сегодня у
стенки буду спать я [љi”nakt aѕ miegosiu prie sienos,
2010], Преследование текстов [Tekst· persekiojimas,
2018]. На английском языке издана книга эссе Те, с
кем хочется встретиться снова [Those Whom I Would
Like to Meet Again, 2013], ее эссе на английском язы
ке вошли в антологии Лучшая беллетристика Евро&
пы [Best European Fiction, 2010], Нет мужчин, нет слез
[No Men, No Cry, 2011] и Книга Дедала [The Dedalus
Book of Lithuanian Literature, 2013]. В ИЛ опубликова
но ее эссе Притяжение текста [2015, № 3].
Эссе Сюжет предлагаю пристрелить [Siuєet” sivlau
nuѕauti] взято из одноименного сборника
[Vilnius: Baltos lankos, 2006].

СE #
П#%#

Автор семи сборников стихов, сборника пьес,
шести сборников короткой прозы и эссе, рома
.
нов Три секунды неба [Trys sekunde s dangaus, 2004],
Тьма и партнеры [Tamsa ir partneriai, 2012, премия
.
Толерантности], Город замолчанных лилий [Nutyle t·

Ellen Hinsey
Американская поэтесса,
эссеист, переводчица.
Лауреат премии Амери
канской академии в Бер
лине [2001], премии
Пушкарта [2013] и др.

Tomas Venclova
[р. 1937]. Поэт, перево
дчик, литературовед,
эссеист, правозащит
ник. Лауреат многочис
ленных литературных
премий Литвы и между
народных премий, в
том числе Националь
ной премии Литвы в об
ласти культуры и искус
ства [2000], Балтийская
звезда [2008, Россия], Зо&
лотая антилопа Тибета
[2011, Китай], поэтиче
ской премии Петрарки
[2014, Мюнхен].

Giedra
.
Radvilaviivte
Прозаик, эссеист. Лау
реат премии Европей
ского союза [2012] и
Национальной премии
Литвы в области культу
ры и искусства [2015].

Sigitas Parulskis
[р. 1965]. Поэт, проза
ик, драматург, эссеист,

критик. Лауреат мно
численных литератур
ных премий, в том чис
ле Национальной пре
мии в области культуры
и искусства [2004].

lelij· miestas, 2016] и др. Его книги переведены на
греческий, английский, латышский, венгерский
и др. языки. В ИЛ опубликовано его эссе Жертво&
приношение [2015, № 3].
.
Эссе Телефон в развалинах [Telefonas griuve siuose] пе
чатается по изданию Перед смертью хочется нежно&
сти [Prieѕ mirt~ norisi ѕvelnaus. Vilnius: Alma lit&
tera, 2011].

К#  #
Н8%#

Автор девяти сборников стихов, пяти сборников
эссе, в том числе Хроники хорошей жизни [Gero
gyvenimo kronikos, 2005, 2017], Беззвучный звонок
[Begarsis skambutis, 2015], романов Копия вина
[Vyno kopija, 2017], Частная жизнь зверушек
.
[Privatus gyvule li· gyvenimas, 2018], книг для детей.
Переводил произведения немецких и др. поэтов,
пьесы, либретто. Его стихи переводились на рус
ский, грузинский, шведский, македонский, не
мецкий, английский, эстонский и др. языки.
Эссе Только не сотвори мне памяти [Tik nesukurk man
atminties] взято из периодического издания Север&
.
.
ные Афины [љiaure s Ate nai, 2015, № 22].

М4E#
К8 %#%#

Автор сборника стихов Рабби [Rabi, 1998], сбор
ника эссе Фуга гавани [Uosto fuga, 2016], статей и
монографий о литовской, польской и еврейской
литературе. Составитель сборников статей об
А. Мицкевиче, С. Нерис, Ч. Милоше, литовской
постсоветской литературе [Transitions of Lithua&
nian Postmodernism: Lithuanian Literature in the Post&
Soviet Period, 2011]. Переводил Ч. Милоша, А. Суц
векера и др.
Эссе Фирины ножнички взято из сборника Фуга га&
вани [Uosto fuga. Vilnius: LRS leidykla, 2016].

Kkstutis Navakas
[р. 1964]. Поэт, эссе
ист, литературный кри
тик, переводчик. Лау
реат многочисленных
литературных премий,
в том числе Националь
ной премии Литвы в
области культуры и
искусства [2006].

Mindaugas
Kvietkauskas
[р. 1976]. Поэт, литера
туровед, переводчик с
польского и идиш. С
2008 г. — директор Ин
ститута литовской ли
тературы и фольклора.
Первый лауреат литов
ской премии им. Чесла
ва Милоша [2011].

Переводчики

Томас Чепайтис
[р. 1959]. Переводчик с литовского, английского, польского на русский и с русского, белорусского, английского на литовский язык.

Анна Герасимова
Поэт, рок-музыкант, переводчик с литовского и английского языков.

В его переводах печатались повести С. Т. Кондротаса и его
роман Взгляд змия [2017], рассказы В. Креве, Д. Томаса,
пьесы У. Сарояна и Т. Уайлдера, эссе Г. К. Честертона,
Ю. Саснаускаса, стихи английских поэтов. В ИЛ в его переводе опубликованы произведения С. Т. Кондротаса,
Ю. Эрлицкаса, Г. Бяряснявичюса и Ю. Саснаускаса [2015,
№ 3].
В ее переводе печатались романы Дж. Керуака Бродяги
Дхармы и Биг-Сур, биография Игги Попа. Составитель
сборников Д. Хармса, Н. Введенского, К. Вагинова, переводчик и составитель сборников литовских поэтов Г. Радаускаса, Г. Патацкаса, А. А. Йонинаса, Т. Венцловы. В ИЛ

[285]
ИЛ 11/2018

в ее переводе опубликованы стихи А. А. Йонинаса, Г. Патацкаса, Г. Радаускаса, дневники В. Кубилюса [2015, № 3].

[286]
ИЛ 11/2018

Георгий Исаакович
Ефремов
[р. 1952]. Поэт, переводчик,
прозаик, драматург, публицист. Лауреат премий журнала Дружба народов
[1999], имени Ю. Балтрушайтиса [2006], имени cв.
Иеронима [2012].

Виталий
Александрович
Асовский
[р. 1952]. Поэт, драматург,
переводчик с литовского и
польского языков. Лауреат
премии мэра Вильнюса.

Георгий Сергеевич
Еремин
[р. 1979]. Переводчик, издатель.

Елена Алексеевна
Клочковская
Филолог, переводчик с литовского.

Александра
Николаевна
Василькова
Переводчик с французского
и литовского языков, искусствовед.

Тамара Николаевна
Перунова
[Ефремова]
Переводчик с литовского.

Далия
Эпштейнайте-Кыйв
Эссеист, переводчик с литовского.

Переводил стихи Майрониса, Р. Киплинга, Юст. Марцинкявичюса, Д. Ийеша, М. Мартинайтиса, Ч. Милоша, А. Бярнотаса, К. К. Бачинского, Й. Стрелкунаса, М. Маркарян, С. Гяды, А. Мачадо, С. Йонаускаса, Б. Дилана, А. Марченаса и
др., а также прозу А. Бучиса, Ю. Кунчинаса, М. Ивашкявичюса. В ИЛ в его переводе опубликованы стихи молодых
турецких поэтов [1978, № 12], стихи Г. Норвиласа, Й. Айстиса, А. Ника-Нилюнаса, драма М. Ивашкявичюса Мистр,
рассказ Р. Гранаускаса, интервью с М. Карбаускисом [2015,
№ 3], стихотворение Т. Венцловы Скажите Фортинбрасу
[2016, № 5].
Выпустил пять книг стихов. Перевел стихи В. Бразюнаса,
Т. Венцловы, А. Грибаускаса, Л. Гутаускаса, А. А. Йонинаса, Ю. Кунчинаса, А. Мишкиниса, Г. Патацкаса, К. Платялиса, Ч. Милоша, К. Иллакович и др. поэтов. В ИЛ публикуется впервые.

В его переводе печатались сборник стихотворений
Ю. Иванаускайте Ода к радости [2015], книга Н. Шнаккенберг Мнимые тела, подлинные сущности [2017]. Издал
книги Й. Волах, Х. Лескли, Д. Веллера, Т. Орал, М. Югановой, А. Фруман. В ИЛ публикуется впервые.
В ее переводах выходили эссе и стихи Ю. Келераса, рассказы М. Й. Урбонаса, книги для детей Л. Жутауте. В ИЛ
публикуется впервые.

В ее переводе выходили романы Дама в синем и Последний
урок Н. Шатле, Маленький трактат о дурном поведении К
Барош, Пьющий время Ф. Делерма и его сборник рассказов
Загубленная сиеста, сборник рассказов А. Пьейра де Мандьярга Огонь под пеплом, книги литовских авторов для детей и подростков, книга Р. Ванагайте Свои [2018] и др. В ИЛ
опубликованы ее переводы рассказов Неровное дыхание
Э. Брюн и Моя мама Д. Жанен [2012, № 7], глава из книги
М. Гинкаса Через колючую проволоку, дневник Л. Балюкявичюса, эссе Г. Радвилавичюте [2015, № 3].
В ее переводах опубликованы повесть М. Карчяускаса Все
было свято [1988], фрагменты мемуаров К. Прунскене Янтарная леди [1992], эссе Литовский деревянный эпос и
главы романа Мы жили М. Мартинайтиса [2013], Via Baltica
Ю. Кунчинаса [2006]. В ИЛ в ее переводе опубликованы
рассказы А. Шляпикаса и Д. Калинаускайте [2015, № 3].
В ее переводе печатались произведения литовских писателей-классиков [К. Борута, Шатриёс Рагана] и современных авторов [Ю. Кунчинаса, И. Мераса, В. Даутартаса и
др.]. Автор эссе и статей по вопросам истории и культуры

литовских евреев. В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ Ю. Вайчюнайте [2015, № 3].

Татьяна КорнееваМацейнене
Писательница, переводчик с
литовского.

Мария Завьялова
Филолог, переводчик.

Алла Асовская
[Сельчинская]
Переводчик с литовского,
журналист.

В ее переводе печатались произведения известного литовского философа и богослова Антанаса Мацейны Великий инквизитор, Драма Иова, Тайна беззакония, Агнец Божий, Бог и свобода, а также — Л. Карсавина и др. В ИЛ в
ее переводе опубликованы рассказ Р. Гавялиса и эссе
С. Парульскиса [2015, № 3].
Автор трех монографий и более 80 статей, посвященных
балтийскому и славянскому фольклору, этнолингвистике,
психолингвистике, семиотике, контактам балтийских и
славянских языков и культур. Переводит научные статьи с
литовского на русский. В ИЛ публикуется впервые.
В ее переводах печатались роман Р. Гавялиса Мемуары молодого человека, проза П. Диргелы, Ю. Иванаускайте,
Р. Шерелите, В. Зайкаускаса и др. В ИЛ публикуется впервые.

[287]
ИЛ 11/2018

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины литовского
художника А
Г
. Из цикла Дали
[1972].

Художественное
оформление и макет
А   Б  ,
Д   Ч   .
Старший корректор
А
 М 
.
Компьютерный набор
Н  Р
.
Компьютерная верстка
В  Д! .

Секретарь(референт
К
 Ж .
Главный бухгалтер
Т%  Ч .
Исполнительный директор
М  М.
Менеджер по правам
М % С.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
г. Москва, Ленинградский просп., д. 68, стр. 24,
м. “Аэропорт”.
Телефон (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске “Москва” (ул. Арбат, д. 20);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностранной литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул., д. 1);
в книжном магазине “Русское зарубежье”
Нижняя Радищевская, д. 2; м. Таганская-кольцевая);
в киоске “Книжные мастерские” (ул. Тверская,
д. 23, в фойе Электротеатра Станиславского);
в Санкт-Петербурге:
в магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10);
в книжном магазине "Все свободны" (набережная
реки Мойки, д. 28, второй двор, звонить в домофон);
в магазине “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 49А, 3-й этаж, новая сцена
Александринского театра);
в Пензе:
в книжном магазине “В переплете” (ул. Московская, д.12),
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.10.2018
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 1162.
Тираж 2600 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.