[4]
2018
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Современный
английский рассказ

Литературное наследие

Документальная проза
Из будущей книги

Статьи, эссе

БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Касас Рос Теорема Альмодовара. Роман. Перевод
с французского и вступление Тимофея Петухова
78 Шэн Кэи Райская обитель. Повесть. Перевод с
китайского Игоря Егорова
143 Маша Калеко Стихи. Перевод с немецкого и
вступление Марины Науйокс
150 Эллис Шарп Писатель. Перевод Юлии
Серебренниковой
155 Адам Уилмингтон Это. Перевод Юлии
Серебренниковой
160 Кей Джей Орр ЛейкШор лимитед. Перевод
Юлии Серебренниковой
172 Стюарт Эверс Прямой эфир из “Палладиума”.
Перевод Юлии Серебренниковой
185 Мария Игнатьева Жизнь и стихи Хуана де ла
Крус
192 Хуан де ла Крус Стихи. Перевод с испанского
Марии Игнатьевой
198 Роберто Савьяно Статьи. Перевод с
итальянского Маргариты Старостиной
219 Анна Кашуба-Дембская Жанетт Сухестов.
Из книги Женщины и Шульц. Перевод с польского
и вступление Елены Барзовой и Гаянэ Мурадян
252 Юрий Гусев Лайош Мештерхази: от финала к
дебюту
262 Александр Мелихов Проповедники и жертвы
культа
279 Среди книг с Александром Ливергантом
283

© “Иностранная литература”, 2018

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Т. Я. Казавчинская

Международный
совет:

Ван Мэн
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
А. Г. Битов
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
М. Л. Салганик
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Касас Рос
Теорема Альмодовара
Роман
Перевод с французского и вступление Тимофея Петухова

Появление на литературной арене Антони Касаса Роса было довольно
громким. Первый же роман, “Теорема Альмодовара”, вышел в “Галлимаре”
и тут же был номинирован на Гонкуровскую премию в рубрике “Дебютный
роман”.
Особый интерес читателей и прессы вызывал сам автор — никто
никогда его не видел. Даже с издателем он не встречался лично. На тот
момент о нем не было известно ничего, кроме того, что написано в книге,
главный герой которой — Антони Касас Рос. Как и автор, в ранней молодости он пережил автокатастрофу и лишился лица. Как и автор, прожил в
затворничестве пятнадцать лет. И так же как у автора, его мать — итальянка, профессор математики, а отец — каталонец. Тем не менее этот роман
не автобиографический. Достоверность, реальность событий — то, к чему
стремится любое автобиографическое письмо, — Касасом Росом намеренно нарушается.
Автор стремится стереть грань между фантазией и реальностью.
Вплоть до того, что в одном эпизоде герой открыто признает: знакомство с
Альмодоваром, который активно участвует в происходящем, знакомит
героя с будущей возлюбленной и даже снимает фильм по той самой книге,
которую мы с вами читаем и которая пишется у нас на глазах, — это только “фантазия, от которой радостно”. Что не мешает Альмодовару и дальше
оставаться активным действующим лицом, знакомиться с матерью героя
(вполне реальной) и в конце книги даже взять на хранение его рукопись.
Текст словно балансирует между достоверностью и вымыслом, каждый раз
напоминая нам каким-то невероятным эпизодом, что это не автобиография, но в то же время и не “художественный вымысел”: в тексте встречаются интимные воспоминания из детства писателя, в реальности которых сомневаться не приходится.
Налицо стирание границ между реальностью и вымыслом. Одна из
эстетических задач автора состоит в преодолении реализма, на который,
по его мнению, “писатели обречены” (в отличие от художников, ведь
“художник наделен восхитительным правом делать с нашим воображением что хочет”). Здесь неслучайны и бессонница героя, и его увлечение
алкоголем, и опыты с “астральным телом” в молодости. Важно при этом,

© Iditions Gallimard, 2008
© Тимофей Петухов. Перевод, вступление, 2018

[ 3 ]
ИЛ 4/2018

[ 4 ]
ИЛ 4/2018

что граница реализма преодолевается в романе непривычным образом, в
нем нет и следа сюрреализма, ничего похожего на сон, бред, измененное
сознание. У Касаса Роса всё наоборот: не реальность вносится в поле фантазмов, а все фантастическое становится максимально реальным,
неотличимым от самых бытовых, привычных деталей. Олень, загадочно
возникший у кинотеатра и следующий за героем как призрак из прошлого,
при этом пахнет потом и мочится на террасе, как самый обычный зверь.
Возникает вопрос — а реальна ли Лиза, девушка-транссексуал, в которую влюбляется герой и которая играет главную роль в его преодолении
границ затворничества? По мере чтения, однако, становится ясно, что этот
вопрос не имеет смысла; задаваться им — значит остаться в плену тех
рамок, из которых роман и старается выйти. Автор добивается от нас,
чтобы мы отказались от попыток оценить, что реально, а что нет. Более
того, в романе происходит разрушение любых устоявшихся границ в принципе; границ предопределенности, устоявшихся представлений, “уже
известного” — всего жесткого, статичного. В борьбе со статичностью ради
непрерывной изменчивости и состоит основная, если угодно, мировоззренческая идея героя.
Здесь уместно вернуться к Альмодовару и Лизе, “которая будто сошла с
кадров его фильма”. Именно преодоление привычных границ телесности и
представлений о ней, вторжение в зону табу и снятие этих табу — и есть то,
что привлекает героя (и, вероятно, автора) в фильмах Альмодовара, в той
среде, которую он “живописует”. Такое внимание к телесности не случайно:
ведь главный герой, как и автор, лишился лица в автокатастрофе, и проблема собственного “я”, связи этого “я” с телом для него особенно важна. Но
герой не стремится обрести прежний облик — наоборот, преодолевает
любую статичность и привычные представления о собственном теле ради
освобождения от “жесткой формы”. И Лиза, будучи транссексуалом, как раз
и являет собой свободу от “телесной предопределенности”: “Ты — сознательно вырвалась из-под этого гнета, я — случайно”, — говорит герой. Их
отношения для него — это постепенный уход от стереотипов и “жестких
форм” в сторону неизвестного, последовательное разрушение барьеров и
границ, освобождение. Показателен эпизод с маской, которую Лиза делает
для героя, пытаясь не воссоздать его лицо с фотографий до аварии, а выражая в виде почти абстрактной маски-картины его “реальное” лицо.
Оппозиция “жесткая форма” (негатив) и “текучесть”, изменчивость (позитив) — сквозной мотив в романе; мотив, который воплощается в повторяющемся образе планктона как идеальной формы жизни — жизни в
постоянном парении, на границе двух миров, “Жизнь до того прекрасна,
что мечтам нет нужды даже появляться. <...> Жизнь как гимн неопределенности”. Эта оппозиция проходит через всю жизнь героя, включая детские воспоминания: отец, бывший фалангист с жесткими, неизменными
взглядами, тогда как мать — открытая ко всему неизвестному: “Необычное
никогда не удивляет ее, и только посредственность может огорчить”.
К слову, воспоминания, связанные с матерью, также отличаются особой телесностью, предметностью ощущений, вкусов, запахов. То есть пря-

[ 5 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

мой, непосредственной чувственностью. В противоположность всему тому,
что связано с искусственными построениями, с тем, что оценивается
героем негативно. Например, писатели, которые “извлекают из своего
портфеля готовые психологические образы”, уступают, с точки зрения
героя, живописцам, ведь “художник смотрит на тела достаточно долго,
чтобы знать, что их не существует”. Именно прямой контакт, живой взгляд,
непосредственное восприятие — это и есть решение “Теоремы Альмодовара”, теоремы о разрушении границ и плена предвзятости.
Но бегство из этого плена осложняется тем, что каждый из нас “обременен собственным существованием”. Задача намного сложнее, чем просто отказаться от стереотипов, быть открытым всему новому. Ведь для
этого нужно отказаться и от четких представлений о самом себе, от озабоченности собственным я. Без этого условия чистое восприятие невозможно — ведь “у нас у всех застывший взгляд”, мы во всем ищем отражение
себя, замечаем только сходство или различие с нами самими. Отчего и не
всматриваемся в непривычное, в то, что выламывается из канонов, не
видим его красоту. “Невозможно ненавидеть или презирать то, на что
смотришь достаточно долго. Вся жестокость нашего времени, вся политическая подлость происходит оттого, что никто ни на кого не смотрит” — во
взглядах “атеиста во втором поколении” слышится мотив “любви к ближнему”, призыв отказаться от всего, что разделяет нас, от оков собственного привычного образа; призыв вместе идти к неизвестному.
Восприятие без оглядки на уже сложившиеся представления, без суждений и забот о собственном существовании — вот идеал, к которому
стремится герой и который видится ему во “всепроникающем глазе” камеры Альмодовара. Только так, говоря словами Роберто Хуарроса, чья мысль
стала эпиграфом к роману, посреди пустоты может возникнуть “новый
праздник” — именно его ищет Антони Касас Рос, герой своего собственного романа.

Моей матери
В самом центре пустоты есть
новый праздник.

[ 6 ]
ИЛ 4/2018

Роберто Хуаррос

Пространство являет себя в
столкновении тел1
представляю космос как пеструю взвесь вещей. Вот
апельсин плывет к уравнению, дерево — навстречу бабочке, носорог — танцовщице фламенко, а я — я радуюсь всеми своими резвящимися, разлетающимися кварками каждой нечаянной встрече. И никакой усталости, раз веса у тел
больше нет. Все суставы мягчают. Можно увидеть почтенных
старцев, влюбленных в еще бесполый, качающийся в утробе
плод. Возможности встреч множатся до бесконечности. Вписать бы все это в уравнение. Я мог бы сочинить трактат, высмеивающий все, даже самые базовые принципы, на которых
зиждутся общество, политика, людские отношения: “О плавании тел”. Вот истинно стоящее предприятие! Разом поставить
под сомнение всю проблематику психологии. Мерзкий эгоизм
разлетится на части. Когда даже завязать знакомство невозможно, оттого что на все — не более тысячной доли секунды,
всякая связь станет легкой, как перо альбатроса. Каждое живое
существо поймет наконец, что нет одиночества, долга, судьбы,
прошлого, будущего. Вокруг витают чувства и страсти, мужчины и женщины отдаются наслаждению быть внутри пространства. Философы изъясняются с легкостью, совсем им не свойственной. Ах! Эта легкость, как мало философов, да и вообще
людей, знали ее, — к ней я стремлюсь всей душой! Она, можно
сказать, математический рай. Вот так я коротаю время. Подобные мечтания увлекают меня невероятно. Случалось, я просиживал семь или восемь часов подряд на своей террасе, выходя-

Я

1. В оригинальном примечании автор утверждает, что названия глав — это
цитаты из французских переводов ранних работ Ньютона “De gravitatione et
equipondio fluidorum” (незавершённой работы, не публиковавшейся до
1962 г.) и “De Motu Corporum in Gyrum” (1684). На русский язык эти работы
не переведены. При переводе названий глав приоритетом было сохранение
их функциональной роли в художественном целом произведения, а не дословное соответствие ньютоновскому тексту. (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 7 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

щей строго на юг, неподвижно глядя вниз, на генуэзский порт,
и только рука поднималась и опускалась за бутылкой коньяка.
Сегодня ночью, около трех, я проснулся от невыразимой
радости, какой никогда еще не испытывал. Радость Ньютона,
когда ему на голову упало яблоко, подсказав закон земного тяготения: я напишу автобиографию духа, а не тела. Кажется,
сам Ньютон никогда не упоминал эпизода с яблоком, наверняка это выдумка Вольтера, ну да какая разница. Земное притяжение, притяжение каждого тела к каждому, случайные
сближения предметов, как, например, автомобиля и дерева,
стали поворотными в моей жизни.
Последние пятнадцать лет меня никто не видел. Чтобы
жить, нужно лицо. Мое стерла авария, и все кончилось в одну ночь, в двадцать лет. Моя первая встреча с Ньютоном. Потом я читал с увлечением, других занятий мне почти не оставалось. От “Новой жизни” Данте до “Диких сыщиков”, — я не
упустил ни одного автобиографического сочинения. Они составляют важную часть моей библиотеки, захваченной по
преимуществу латиноамериканским, испанским и каталонским романом. Хотя я ничего не имею против поэтов. К Хуарросу и вовсе испытываю полное благоговение. Я часто
мечтал о том, чтобы начать писать, как будто хотел втиснуть
себя на полку своей библиотеки, гдето между Казановой и
Целаном, но мешали предрассудки. Человек без лица — не
имя, а местоимение; неопределенноличное.
Судя по всему, автобиография — это рассказ о жизни, добротно наполненной событиями. Последовательность действий. Перемещения тела в пространствевремени. Приключения, проступки, радости, страдания и конец. Моя же
истинная жизнь началась прямо с конца. Двадцать лет не в
счет: ведь никто не знал, что на этом все остановится. Однако я не собираюсь делать из своего первого романа историю
влюбленностей, пустых тревог, порывов и пьяных ночей.
Иначе говоря, жизнеописаний Джексона Поллока или Ньютона. Я пишу с одной целью: понять, как может посреди абсолютной пустоты возникнуть новый праздник.
Поначалу я верил врачам, но восстановительная хирургия оказалась бессильна, и мое лицо осталось образцом кубизма. Пикассо возненавидел бы меня, потому что я — опровержение его новаторства. Надо полагать, он вполне мог бы
встретить меня на вокзале Перпиньяна — центре вселенной,
по мнению Дали. После аварии никто, за исключением детей, имеющих известную тягу к чудовищам, не смотрел на меня дольше трех секунд.
В ту ночь Сандра погибла, потому что машина врезалась в
ствол платана. Ее кожа — последнее прикосновение в моей

[ 8 ]
ИЛ 4/2018

жизни, ее взгляд — последний влюбленный взгляд, от которого расширялись зрачки. Когда она отстегнула ремень и положила голову мне на колено чтобы поспать, на дороге возник
олень; он был заворожен светом фар, как я — его мистическим появлением. Наш “4L”1 свернул резко, непоправимо.
Мы были пьяны, обмывали мой магистерский диплом по математике. Когда я вышел из комы, меня ждала другая жизнь.
Долгий опыт одиночества, оттого только, что олень появился из леса в клубах пара!
Все указывало на то, что меня ждет успех. Преподаватели
прочили мне блестящее будущее, мои способности к математике позволяли порой доходить до таких глубин, каких и
близко не требовалось от магистра. Сейчас же я занимаюсь
репетиторством через интернет, и иногда подрабатываю бухучетом. Так я могу жить, не показывая лица.
Сегодня, 4 сентября, для меня начинается новая жизнь.
До сих пор переезд был одним из немногих моих удовольствий. Незнакомый город, все узнаешь с нуля. Я жил в Барселоне, Ницце, Неаполе, а теперь живу в Генуе. Мой отец родом
из Каталонии. А мать — пьемонтка. Мой исход на юг заложен
в крови. Достаточно запаха, пейзажа, звука, чтоб я почувствовал себя дома. Моя мать преподавала математику, а отец
был инженером. Уравнение их общей жизни не сложилось.
Страсть не пережила различий в политических взглядах.
Мать вернулась жить в Турин, отец — в Перпиньян. А мне необходимо видеть море, беспредельность, корабли.
Я живу рядом с портом. На самом деле, мне следовало бы
жить в Венеции — вот где я смог бы носить маску почти круглый год. Меня бы принимали за чудака, за духа, которого увлекло безрассудство карнавала, и он решил продлить его до
тех пор, пока его картонная маска не размокнет под дождем.
Я помню, что однажды видел телепередачу с Луи Арагоном,
где он был в белой маске. Меня всегда поражало это сочетание смелости и пустой игры.
Все мои вещи, не считая книг, умещаются в один чемодан.
Когда одежда изнашивается, я выкидываю ее и покупаю новую. Для переезда я нанимаю небольшой грузовик, и он превращается в библиотеку. Я мог бы стать “челноком”. Никто
не осмеливается останавливать меня и задавать вопросы.
Мои ученики всегда кочуют со мной, даже не подозревая, как
часто я меняю города. Сейчас я стремлюсь к максимальной
легкости. Вот бы оставить свою библиотеку какомунибудь уч-

1. Модель автомобиля фирмы “Рено”, очень популярная по причине низкой цены и универсальности.

[ 9 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

реждению и уйти с сердцем, легким, как остальной мой багаж! Это следующий этап аскезы.
Когда пропадает нужда кемто быть, все личные вещи теряют эмоциональную ценность. У меня есть немного таких
вещей: мои детские и юношеские фотографии, где у меня
красивый, мрачный взгляд человека, уже не верящего в идеально предсказуемый мир, который все ткут вокруг него.
Унылых прямых не осталось, и, когда смотришь на море, его
кривизна видна невооруженным взглядом. Может, поэтому
меня так привлекают широкие открытые пространства, вода
и небо. Мой отец — это прямая, а мать — кривая линия.
Старинная подзорная труба из меди, купленная в портовом магазине, — главное из моих сокровищ. Я всегда благодарил небеса, что не лишился ни одного из пяти чувств. Наверное, в этом мое везение. Когда ничего не можешь делать, все
чувства обостряются и им становится доступна иная, довольно неопределенная сфера, где можно обонять, чувствовать
вкус, видеть и грезить, с наслаждением вкушая при этом блюдо из яичек быка, — конечно, варварство, но каждый каталонец считает долгом его испробовать.
В одежде, которую я ношу, мне комфортно. Это два довольно изящных темных костюма хорошего кроя. Две пары
ботинок, из них одна — мягкой кожи, для прогулок. На мне
всегда рубашка и галстук, даже когда я наедине с собой. Дома
у меня нет зеркал, я умею бриться на ощупь, и людей вижу
только с террасы на крыше. Иногда я гуляю по ночам, особенно зимой, когда благодаря шляпе и шарфу — если есть бесценные вещи, то это они — можно почти не привлекать внимания. Порой я захожу в какойнибудь бар. Пьяницы смотрят
на меня застывшим взглядом, им трудно разделить этиловые
видения и объективную реальность. Но из всех возможных
мест я предпочитаю кинотеатр. Вот свобода — сидеть, когда
никто не разглядывает твое тело, и чувствовать жар людей,
чья жизнь целиком перенеслась на экран, где проступают
черты их мечтаний. Еще я люблю музыку, в которой много
навязчивых повторений.
Я выпиваю больше, чем следует, по крайней мере временами, особенно летом. Мой отец страдал алкоголизмом, у меня это в крови. Хирурги говорят, что от этого шрамы рубцевались плохо. Я часто сижу в интернете, затеваю флирт,
который никогда ничем не кончается. Потребность соблазнять еще не ушла, но я не могу послать фото или описать себя. В переписке переживания бывают очень сильны. Чары
языка срываются с цепи, отчего порой проживаешь ярчайшие минуты. Я часто мечтал, что однажды скажу какойнибудь женщине о своем уродстве, и она найдет меня, придет,

[ 10 ]
ИЛ 4/2018

осмелится смотреть мне в лицо и любить меня. Но страх и отвращение прочно впечатаны в меня, и, если вдруг все лица
на свете исказит судорога, ничего не поменяется. Я не знаю,
существует ли создание, лишенное инстинктивного страха
перед тем, у кого вид мертвеца.
В лицее у меня был друг с очень уродливым телом. Как будто оно перенесло страшные пытки франкистов или святой
инквизиции. И, несмотря на это, у него было обаяние, его лицо нравилось многим лицеисткам. Он женился, у него двое
детей. Похоже, непереносимо лишь отсутствие лица.
С этим другом я мог говорить о том, как мне плохо. Он понимал. Когда наши пути разошлись, мне его сильно не хватало. Теперь он в Бельгии, преподает в университете. Он говорил мне о какомто замечательном хирурге, который
считает, что мог бы чтото со мной сделать, по крайней мере
с моим жутким носом, но предыдущие попытки навсегда отбили у меня желание пробовать что бы то ни было еще. В пылу уговоров этот друг заявил даже, что на самом деле мне нравится мое затворничество и я попросту трушу. Тогда его
проницательность задела меня, сегодня же я думаю, что он
прав. В моем одиночестве есть чтото удобное, а может, и хуже — гордыня, привычка. Ненавижу это слово. Никто не может понять его понастоящему. Но в то же время, мысль о самоубийстве никогда всерьез не привлекала меня. Она
мелькнула только однажды. Я даже купил пистолет, когда переписка с девушкой, длившаяся восемь месяцев, прекратилась изза того, что я отказался встретиться. Я ничего не объяснил ей, и совесть мучила меня невыносимо. Замолкнуть и
умереть. Так я смотрел тогда на вещи.
Я часто думаю о Педро Альмодоваре. Не знаю почему, но
я вижу его через десятьпятнадцать лет, постаревшим, уставшим живописать свой мир, вконец разочарованным и блуждающим по городу в поисках чегото нового. Однажды я
встретил его в Барселоне, вокруг него толпилось много народу, и он не видел меня, но в ту ночь мне стало ясно, что однажды я буду героем его фильма. И в нем будет та широта взгляда, о которой я мечтаю и которая видна в его персонажах
сквозь все их отчаяние и порывы. И я буду сидеть там, перед
всепроникающим глазом его камеры. Может оказаться, что
он уже написал историю про такого невидимого человека.
Должно быть, идея пришла ему еще в юности, под влиянием
Уэллса. Или Боггарта, снимающего бинты после операции
по смене лица, необходимой, чтобы скрыться от полиции и
доказать свою невиновность, в чем ему поможет Лорен Бэколл. Первые полчаса мы видим все как бы глазами Боггарта;
камера от первого лица. А потом он снимает бинты перед

[ 11 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

зеркалом и открывает себя, ощупывает — завораживающая
сцена из “Черной полосы” Делмера Дэйвса.
Альмодовар пишет мне сценарий. В его фильмах женские
образы — это эскизы, сделанные из крови и огня, они ведут
жестокую борьбу, пока любовь к не имеющему формы не преображает их. Я смотрел все его фильмы. Я знаю, что я — его
финальное творение, хоть я уже и существую в некотором роде. За его лицом можно разглядеть мое. И понять, как формы,
брошенные в пространство, рассыпаются атомами. Тогда каждого из них в отдельности будет достаточно, и не останется
страсти, кроме той, что сближает один атом с другим. Возникнет астральная сфера наслаждений, в которую каждый может
войти.
В остальном же гармония — это утопия. Мы вязнем в страхах. И я счастлив в эту секунду лишь потому, что ускользнул от
скопища атомной массы, известной под именем тела. Физики
еще толком не разнюхали, не распробовали своими приборами чувствительность в один атом. Я же приближаюсь к ней, когда пишу эти строки. Мысль, как по волшебству, очищается от
окалин сиюминутного вздора, от всех тел, не понимающих,
что балансируют на острие самообмана. Меня очень привлекает живопись: художник смотрит на тела достаточно долго, чтобы знать, что их не существует. Писатели обречены на реализм, потому что извлекают из своего портфеля готовые
психологические образы, в то время как художник наделен
восхитительным правом делать с нашим воображением что
хочет.
Я пишу эту книгу с палитрой в руках. Меня не сковывает
реализм. Я знаю, что живописцам, чтобы выразить пространство, достаточно одного цвета, порой даже одного движения шпателем по холсту. Альмодовар — живописец.
Мы оба идем узкими переулкам Генуи, где бродят самые
красивые транссексуалы в мире. Мы оба в восхищении. Что
за забава перепутать хромосомы, да так, что и мужчин тянет
к этому новому полу! В них чувствуется тот простор, они уже
оторвались от земли. Я всегда мечтал заняться любовью с одним из них. Не с тем, кто перенес операцию, а с тем, кого
можно назвать алхимиком в ньютоновском смысле слова, чья
близость и физиология неподвластны определениям. Сфера
неопределенного всегда привлекательнее любой строго
очерченной действительности.
Альмодовар не станет использовать грим. Он будет снимать меня как есть, с розоватыми полосами, следами монтажа. Ему немного трудно идти. Я должен проводить его в беспредельность.
— Педро, ты идешь?

[ 12 ]
ИЛ 4/2018

— Сядем здесь, на террасе. Первые десять страниц сценария есть.
— Тебе чтото не дается?
— Олень... Я не вижу оленя... Можешь описать его мне?
— Рога были, как корни дерева, растущие вверх.
— О... понятно... теперь я его вижу.
— Ты хочешь начать с него?
— Да нет, к черту хронологию. Олень — важная деталь. Я
хочу, чтобы он был в комнате, когда Лиза впервые обнаружит
твое лицо. Шерсть у него будет с цветным отливом. Может,
розоватым... Как мифический зверь... Он будет в заглавных
титрах.
— Ты все так же пьешь только воду?
— Когда работаю, да.
Мы поднимаем глаза. Молодой транссексуал показывает
нам язык. Красивый, розовый, слегка дрожащий. Альмодовар изумленно раскрыл глаза:
— Как зовут?
— Лиза.
— Это она, я чувствовал, что она появится. Ты согласен?
— А как же твоя любимая актриса, Биби Андерсен?
— Мы сейчас фантазируем. Эта девчонка вдохновляет меня, а это главное.
— Лиза, ты переспишь с моим другом?
Альмодовар достает из кармана джинсов пачку банкнот и
протягивает ее Лизе, которая смотрит на меня както странно. Она берет деньги. На самом деле, она не колеблется. Это
другое. Она общается с моим взглядом. Ищет в моих зрачках
простор.

Притяжение, достигающее лунной
орбиты
Лиза приводит меня в комнату, похожую на конфетную обертку — кругом розовый и зеленый, много зеркал. Она снимает с меня шляпу, шарф, вешает их на оленьи рога, укладывает
меня в постель и разглядывает. Я могу прочесть все ее чувства по глазам и по едва заметной дрожи мышц. Это чтото вроде ритуала, испытания. Она смотрит на меня так, как смотрят на живописные полотна или на волнующий снимок. Мне
приходит мысль, что она так захвачена созерцанием, потому
что видит во мне не человеческое существо, а отсутствие
формы, пустоту, старающуюся лишь создать видимость лица,
маску. Откуда это конформистское желание, чтобы лицо соответствовало требованиям гармонии, ведь каждому ясно,

[ 13 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

что тучи и молнии — это все еще небо. Затем она протягивает руку и проводит ею над моим лбом, опускаясь ниже. Я чувствую жар прежде, чем она касается меня своей нежной, пухлой рукой с короткими пальцами. Лиза гладит мое лицо.
— Беда в том, что почти ни у кого из парней нет нормальных глаз. Лицо — как витрина, куда продавец еще ничего не
выложил, глаза — скучная дырка. А твои глаза — как драгоценный камень на бархатной витрине, этот, знаешь, черный и
блестящий, еще золотистый бывает — я его обожаю.
— Обсидиан?
— Да, он. Кроме глаз, правда, похвалиться особо нечем...
разве что там, — она подмигнула, кивнув на мой член, — я в
этом переулке каждый вечер, с одиннадцати до пяти утра, или
в кафе, там, внизу. Будет здорово, если сможешь приходить
каждый день, показывать мне свои драгоценности, мы могли
бы поболтать, хорошо провести время. Ты работаешь?
— По интернету.
— Я тоже. Заходи на мой сайт, — она вытащила карточку
из минишортов и опустила в карман моей рубашки.
— Если ты будешь смотреть на меня подолгу, каждый день,
мне кажется, мое лицо преобразится. Я думаю, такое возможно. Своего рода мягкая хирургия. Ведь ничего твердого нет,
все во Вселенной в движении, и формы — только переходные
состояния. Стоит отвернуться, они уже сменили обличье. По
идее, никто не должен никого узнавать. Я много смотрю на лица людей и заметил, что каждую ночь происходит чтото таинственное и все едва уловимо сдвигается. Зависит от характера,
настроения, сна, но никто не знает наверняка, в чем дело. Вера каждого в собственную твердость, неизменность — вот из
чего ткется общее заблуждение. Вот что пожирает мир. Вот
первопричина насилия. Каждый заботится о собственной неизменности и поддерживает ее в окружающих. И в итоге считается, что ты должен каждый день быть одним и тем же. Ты —
сознательно вырвалась изпод этого гнета, я — случайно.
— Кожа у тебя такая нежная, только бледная немного — заметно, что ты редко выходишь из дома. Надо дышать воздухом, милый, гулять. Я какнибудь поведу тебя на море, я знаю
одну деревеньку, далеко отсюда.
— Както раз я гулял ночью в Барселоне, рядом с портом:
шел вдоль пляжа, как можно ближе к волнам, стараясь не
слишком подходить к парочкам, лежащим на песке. Но нескольких я напугал.
— Я покажу тебе такое место, где совсем нет света. Видишь все звезды и луну. Когда мне грустно, я мысленно переношусь туда, и плачу часами, иногда прямо в воде, представ-

[ 14 ]
ИЛ 4/2018

ляешь! Только вода ни разу не поднялась, даже на миллиметр.
Так что это все не серьезное горе.
— И слезы достаточно, чтобы уровень моря поднялся. Никак не измерить, но это так.
— Если собрать все слезы мира, то остаться должны только редкие острова, девять десятых планеты будет под водой.
— Мы с тобой уже на таких островах, мы оба это знаем. Если никто не прекратит потоп, нас затопит.
— Нужно построить корабль.
— Зачем, если больше нет портов?
— Можем жить на нем, курить турецкие сигареты, пить и
петь все печальные песни, сочиненные человечеством.
— Ты много их знаешь?
— Одна подруга называла меня “музой печальных песен”.
— Споешь мне чтонибудь?
Звучным голосом курильщицы она запела, по одному выпуская на волю слова Винисиуса ди Морайсы. Поцелуй длиной в минуту, ставший вечностью. Напрасные смерти. Отчаяние плоти, не утихающее и в страдании. Тихая нега, как
марафонец пробегающая кожу, переплетения мышц, чтобы
достичь тайных просторов нутра, моря, где плавают органы.
— Я чувствую...
— Твоя кожа распахнута, в нее можно войти. Когда я прикасаюсь к мужчинам, мне всегда кажется, будто я скольжу по
поверхности. Нет ничего более скользкого, чем мужчина.
Я смеюсь от ее слов. Мы сидим на кровати, курим тошнотворные турецкие сигареты. Я чувствую, как по коже идут
волны.
— Хочешь ликера из зеленых яблок? Это мой наркотик.
Мы выпили. Лиза показала мне фото своего любовника.
Здоровяк, с небольшим брюшком, в руках держит гарпун с насаженным на него спрутом. Этакий окультуренный Нептун.
— Он повар, отменно готовит всяких морских гадов. Если
хочешь, можем какнибудь пойти поужинать в его заведение.
Он, правда, довольно ревнив, не любит, когда я содомлю с
кем попало. Но с тобой нормально, у тебя морда безгрешная.
Вдруг мне вспомнился голос Сандры, когда мы первый
раз говорили с ней по телефону, — слегка угрюмый и дрожащий. У нас вышел странный разговор о том, что наши тела
могут плавать и перемещаться в пространстве, соединяясь
друг с другом. Это она рассказала мне про космические свойства моей телесной проекции, которая может преодолевать
ограниченность тела. Чтобы соединиться, нам было достаточно сильного желания. Моя кожа отделялась от меня и устремлялась вдаль, пока в какойто момент не соприкасалась с
ее кожей. Потом мы перезванивали друг другу, чтобы убе-

[ 15 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

диться, что астральное слияние действительно произошло.
Мы сверяли детали, например, она говорила, что сперва почувствовала плечом мои губы, а потом мой живот коснулся ее
живота. Правая сторона моего лица проскользила по ее щеке. И дальше все настойчивые ласки моего тела, которым она
открывалась. И всегда все сходилось.
Воображение и само по себе беспрестанно скользит в
пространстве, касаясь вещей, сближаясь с ними, как если бы
все границы форм были только обманом, который разум обречен поддерживать. Что за бесконечная гордыня — назвать
человека единственным носителем разума. Я видел, как уравнения смотрят на меня. Чувствовал, как валуны хотят войти
в контакт, и как бегали мурашки по спине, когда темнота заботливо накрывала меня огромным шерстяным пальто в студеную ночь.
От невозможности или трудности общения с людьми во
мне открылась особая чуткость. Я понял, что прежде мой мозг
и близко не подпускал ничего таинственного, как обученный
сторожевой питбуль. Тогда я стал давать моим исследованиям
полный простор. Для меня научное познание — это работа не
одного только мозга. Оно задействует все тело, и, когда я читаю труды математиков, физиков, я чувствую, как та часть меня, которая не связана с мыслью, выжидает момента, чтобы
одним толчком осеменить воображение. Я очень люблю то,
что не поддается проверке, или, по крайней мере, то, что остается гипотезой, пока не найдется какойнибудь блестящий
ум. Математика — не точная наука, вот что меня всегда впечатляло. Я бы хотел поставить в одно уравнение страсть, способность к творчеству, смелость, страх, неустрашимость, одиночество. Мне видится амфитеатр аудитории, полной студентов,
захваченных решением теоремы страсти. Я оглядываю возбужденные тела, которым предстоит найти в себе, в собственной плоти, в клетках, освобожденных от точности своего веса, разгадку этой тайны. Хотел бы я, чтобы в какойнибудь год
Филдсовская медаль, аналог Нобелевской премии для математиков, была вручена тому, кто решит уравнение страсти, безумия или творения. Чтобы чтото изменить, чтобы покончить
с Божьим судом, как говорил Арто. Если математики покорят
звездные сферы, ничто не будет сдерживать творчество. Иногда я пишу уравнения, как композитор бросает на бумагу ноты,
как мостильщик высекает из гранита кусок, и он встает на свое
место без малейших усилий.
Порой мне снится, как запах женщины, прошедшей мимо
меня в ночном переулке, становится уравнением в пространстве и пронизывает мое сердце. В этот вечер, благодаря Альмодовару, уравнение родилось.

На меня смотрели, меня касались, слова проникали мне
под кожу. Лиза, я ожил!

[ 16 ]
ИЛ 4/2018

Пытливый ум разведывает самые
укромные тайники грубой материи
Мой отец считал, что наука подтверждает существование Бога, мать, атеистка, усмехалась. Меня же этот вопрос вообще не
интересовал. Вот преимущество атеиста во втором поколении — сам спор кажется бессмысленным. Бог допустим как
проявление творческого начала. Порождение страха. Мой
отец — справа, мать — слева. Сказать про отца, что он справа —
эвфемизм. Хоть он и сторонится правых, он фашист. Фалангист без особого раскаяния. Все, что он ни скажет, отдает
франкизмом. Однажды мы с отцом были на рынке и повстречали там странного человека — от одного взгляда на его лицо
меня пробрал ужас, еще прежде, чем я узнал, в чем дело. Пораженный его леденящим душу видом, я гляжу, не отрываясь, будто меня ударили током. Это привлекает его внимание, и скоро
он замечает моего отца. Тогда он останавливается, улыбается
и направляется к нам, приветственно раскинув руки. Отец узнает его. Я чувствую, как ему хочется сбежать, но незнакомец
быстро подходит и сгребает отца в объятия. Я стою в стороне.
— Вспомнил? — спрашивает незнакомец.
Мой отец молча отстраняется и хватает меня за руку, будто собираясь увести подальше.
— Эстебан, начальник твой! Вместе же ловили красных!
Отец страшно бледнеет и произносит бесцветным голосом:
— Вы сошли с ума! Я вас не знаю!
Он тянет меня за собой, спешно продираясь сквозь рыночную толпу.
Тот человек кричит:
— Касас Рос! Тебя же так зовут!
В тот день мир рухнул. Я знал, кто такие красные. Моя
мать — коммунистка, пылкая, как все итальянки. Будь она постарше, она бы стала партизанкой. Я знаю, что в какойто момент она уходила от отца, чтобы уехать назад в Италию. Не
понимаю, зачем она вернулась к нему, — чтобы я родился?
В машине отец нервно хохотнул:
— Кругом полно сумасшедших! Ты видел этого идиота?
— Папа! Он знает твою фамилию!
— Да меня кто только не знает... Видишь ли, я много с кем
по работе встречаюсь.

[ 17 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Я замкнулся, ушел в тягостное молчание. Я представлял,
как мой отец участвует в пытках, которые мать, бывало, описывала, когда они спорили. Представлял молодых парней,
девушек, казненных, исчезнувших, искалеченных.
— Только, само собой, не говори об этом матери! Между
нами и без того не все гладко.
Я не ответил. Я был не здесь. Я думал о широком просторе небес. Я летел. Я видел, как сверкает на солнце вода. Я был
чайкой, парящей высоковысоко. Иногда в небесах появлялся разрыв. Гигантский ворон — его ужасающий крик, будто
усиленный в тысячу раз, внезапно складывался в слова:
— Сын фашиста! Сын фашиста! Сын фашиста!
На следующий день, едва отец ушел, я разрыдался в объятьях матери. Я рассказал ей все, что случилось на рынке.
Она плакала вместе со мной.
— Я надеялась, ты никогда этого не узнаешь, но правда
всегда вылезет наружу. В конце концов, хорошо, что ты знаешь. Для меня это был тяжкий груз. Я бы все рассказала позже, когда ты будешь в том возрасте, чтобы понять.
Я в точности помню свой ответ:
— Я никогда не буду в том возрасте! Я не хочу его видеть!
Я уйду из дома. Я сяду на корабль. Исчезну!
Мать посмотрела на меня очень серьезно, так, будто это
был важнейший момент в ее жизни. Она собрала два чемодана. Написала письмо. Через два часа мы были в поезде на Турин. В следующий раз отца я увидел уже после автокатастрофы. Мое лицо было еще в бинтах. Я был нашпигован морфием
и не помню ничего, кроме его размытого силуэта и слов, которые он повторял:
— Надеюсь, однажды ты простишь меня, и я смогу тебе
все объяснить, откровенно, помужски.
Я подумал тогда, что это отлично иллюстрирует фашизм.
История помужски. История, в которой женщины ни при
чем, хоть некоторые и попадают в ее катафалки. Этакий общий гроб, где в одну кучу свалены все мечты человечества,
все его величие, все плоды искусства, науки и философии.
Позже, учась в университете, я писал работу о художниках
нацистского и фашистского режимов и пришел к заключению, что идеологии, порождающие подобное искусство, заслуживают звания фашистских. Других критериев не надо.
Вполне хватит этого. Мои товарищи спорили, приводя в качестве контрпримера Дрие и Селина. Я читал их. И никогда
не любил. Вполне допускаю, что напрасно.
Я приехал к отцу, когда он был на смертном одре. Я не мог оставить его умирать с такой тяжкой раной. Я выслушал все его
доводы. Ему было шестнадцать в то время. Его втянул старший

[ 18 ]
ИЛ 4/2018

приятель. Я не хотел спорить. Тогда, в двенадцать, я выбрал бы
другой лагерь. Но это я оставил при себе. Я думаю, больше всего он жалел о том, что все вскрылось и он потерял нас. Он так и
не женился во второй раз. Он жил в одиночестве, но, наверное,
не так долго, чтобы осознать весь ужас такой жизни. Под конец
я обнял его, сильное чувство наполнило нас, и я сказал, что простил его. В тот миг это было правдой. Я чувствовал, как освобождаю его от огромного груза. Без этого он не мог уйти. Спустя
два дня его не стало, но я знал, что есть вещи, которые мы можем простить только тем, кого точно больше не увидим. Прощение порой не выдерживает близости.
Выйдя из больницы, я заново пережил всю ту сцену на рынке, в мельчайших подробностях и с той же силой, но с широтой
обзора, которой не было тогда. Я видел того человека, отца и
себя, как если бы я был Богом, и понял, как в моменты сильного переживания эта широта взгляда могла сотворить Его образ.
Можно сказать, это вопрос геометрии. Мы привыкли пребывать в собственном теле, и у нас нет иного взгляда, кроме того,
что исходит из нашего тела; но как и великая красота, великая
боль переносит нас в пространстве, и проступает Бог. То, что
называют обращением в веру, должно быть результатом этого
сдвига. Вся скудость нашей мысли — от того малого пространства, в котором живет мозг. От нехватки воздуха, беспредельности, широты взгляда, чему потакает людское эго крысиной
формы. Оно дергает за нити. Оно плодится страхами. Оно стережет нас, не давая ступить за грань. Ученые, философы, художники творят и изобретают тогда, когда им удается силой
мысли или по наитию сбежать изпод надзора своего тела. Вот
что открыла мне смерть отца.
С тех пор я убегаю от крысы, от ее маленьких, злых и холодных глаз, которые глядят из полумрака и выжидают: стоит дрогнуть разуму, крыса тут же набросится и скрючит человека до размера его страхов. Крыса — тотемное животное
фашистов, родная душа, у каждого она в кармане. У других —
это голубь, лев, слон. Мое тотемное животное — клетка, из
которой состоят все тела, мне видится, что она может принимать любые формы, от царя зверей до одноклеточного
планктона, даже до дракона из сказок.
В планктоне меня привлекает то, что он плавает меж двух
миров и может наслаждаться сразу и водой, и светом. Наверное, это самая гармоничная жизнь, к такой жизни я стремлюсь. Жизнь до того прекрасная, что мечтам нет нужды даже
появляться. Жизнь без всякого напряжения. Жизнь как гимн
неопределенности. Жизнь с мгновенным концом, когда тебя
съедают. Идеальная последовательность: свет, вода, кружение
и конец.

1. Итальянское наименование некоторых видов сладких пирогов.

[ 19 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Поначалу мы поселились недалеко от Турина, в маленькой
деревне, в доме бабушки и дедушки. Это был самый идиллический период моей жизни. Кончились вечные споры. Мать улыбалась и казалась совсем безмятежной. В душе она была сельчанкой. Она любила пьемонтские холмы. Каждый день мы
гуляли вдоль речки, на берегу которой мне невольно думалось,
что мы идем по райскому саду. Именно здесь, у этой мирной воды, моего деда и еще трех партизан расстреляли немцы. Я никак не мог представить в этом волшебном месте гром автоматных очередей. Но из рассказов матери я скоро понял, что
красота холмов без следа поглотила тела. Эта земля напитана
идеализмом. Позже, глядя на пейзажи Испании, Франции и
Италии, я всегда думал, что нет такого места, которое не приняло бы в себя прекрасной осенней порой или в зимний холод
тела юноши, который хотел жить, носил на груди, у сердца, фотокарточку невесты, размышлял о безумстве человеческом,
прежде чем его проткнул нож, растерзали пули, разорвало на
части гранатой. В каждом пейзаже была эта тяжесть, несмотря
на все краски природы. В каждом — мертвые тела, среди деревьев или на дымящейся земле.
Как раз во время таких прогулок тяга к математике и проникала в мое тело из тела матери. Между нами была странная
связь. Ей стоило только взять меня за руку или прижать к своей
мягкой, пышной груди, которую она всегда открывала, поражая
всех глубиной выреза. Открыть грудь для нее значило утвердить
свою свободу. Было волнительно, и в запахе меда, источаемом
этими гордыми, покачивающимися от ходьбы холмами, мне открывались таинства математики. Когда же мы возвращались домой, на столе нас ждал сюрприз от бабушки, которая целый
день проводила у плиты, то и дело доставая на свет torta1 и пироги, равиоли и лазанью, в клубах вкусных запахов, сменяющих
друг друга на протяжении дня. Моим любимым сюрпризом было чтото вроде пирога из теста и наших садовых лимонов. Откусывая кусок, моя мать рассказывала условия задачи, и до самого вечера цифры то и дело кружились в моей голове и
проступали на бумаге. Помню, что в день защиты магистерской
я понял, что получу диплом, едва только почувствовал посреди
пахнущего мокрыми кедами зала аромат лимонного пирога.
Мы мало говорили об отце. Не то чтобы мы намеренно
обходили эту тему, скорее так получалось само собой. Мы
пробыли в Италии восемь месяцев, а потом вернулись во
Францию — мать нашла работу в лицее. Но все равно мы воз-

вращались в деревню на часть каникул. И море, и солнце, всего понемногу. Идеальный баланс для мечты.

[ 20 ]
ИЛ 4/2018

Вихри вблизи центральной звезды
Сегодня я сижу в полутьме, в вечерней теплоте улиц и пью белое
вино из прохладного бокала; я люблю наблюдать, как движутся
тела, слышать обрывки фраз, следить за жестами, выражением
лиц. Пара влюбленных целуется в тени дворовых ворот. Они в
шести или семи метрах от меня. Я слышу их прерывистое дыхание. Кожей ощущаю их страсть. Им, наверное, лет по двадцать.
У девушки, спиной прижатой к доскам ворот, длинные и вьющиеся черные волосы. Парня я вижу только сзади.
Я отпиваю вино мелкими глотками и думаю, почему же форма значит так много. Мы всегда влюбляемся в форму, хотя она —
всего лишь внешняя сторона чегото иного. Почему мы не можем влюбляться в суть? Я говорю себе, в утешение, что форма
обнаруживает суть, а та, в свою очередь, тяготеет к форме. Я думаю о Лизе. О том нелепом вздоре, который у нас с ней завязывается. Интересно, что она видит за коконом моего лица? Теорию хаоса? Сложные системы? Вот что впечатляет меня в ней,
Лиза — сложная система, а я — хаос. Как удается нашим сущностям войти в контакт? Возможно, благодаря неопределенности
ее положения. Не знаю, делала ли она операцию. Лиза появляется как по волшебству.
— Ты от меня прячешься?
— Еще рано, я ждал нужного часа.
— Ты не заметил, как я пришла?
— Я думал о тебе.
— Врунишка...
— Нет, правда... Садись.
Сегодня Лиза в синей кожаной миниюбке. У нее длинные
ноги, и майка со стразами заметно открывает грудь. В тот раз
я не увидел в ней этой сексуальности и энергичности. Она заказывает мартини, целует меня в лоб и закуривает.
— Ты скучал?
— Я думал о том, делала ли ты операцию.
— Мне нравится мой член. Я не хочу от него избавляться.
— Ставишь на двух лошадей?
Лиза смеется.
— Ты представляешь себе, чтобы можно было влюбиться
в человека, которого никак не увидеть?
— Все можно увидеть. Когда я смотрю на твои глаза, я вижу и чувствую все, что там спрятано.
— А если бы у меня не было глаз?

1. Тоска (сродни ностальгии); томление, грусть (порт.).

[ 21 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

— У тебя и так остального негусто, так что нечего убирать
глаза. Ну, это я про лицо... Кроме него, все, похоже, скроено
неплохо...
Мне нравится, что Лиза так легко говорит про мой хаос.
Остальные избегают его, как будто меня нет.
Человек без головы. Лизе, наверное, двадцать пять. Вид у
нее слегка надменный, губы красивые, глаза, как золотистый
перламутр.
— Мне снился странный сон сегодня. Я делала тебе маску,
и она вышла так хорошо, что никто ее не замечал. Мы были
в лодке, посреди озера, я дала тебе маску, ты надел ее на лицо, и она срослась с твоей кожей, растворилась и вдруг начала двигаться. Маска ожила, — Лиза гладит мое лицо.
Едва она касается меня, я чувствую все свое тело, всю кожу, позвоночник, и как мурашки бегут по подошвам ног.
Мы лежим в ее розовой постели, бразильская певица заставляет молекулы воздуха плясать, и звуки улицы тонут в общей праздности. Лиза знает, что я не хочу раздеваться. Она
сгорает от желания показать мне свое тело. Все читается во
взглядах. Дым вьется, рисуя узоры в мягком оранжевом свете.
— Ты только что хотел сказать, что можно влюбиться, несмотря на любое телесное уродство другого? Любить эдакий
грубый макет тела?
— Это был вопрос, который я задаю себе.
— Знаешь, я вот занимаюсь любовью с такими макетами,
или даже с мешками органов, которые не в курсе, что находятся в одном теле.
— Тебе не бывало мерзко?
— Поначалу, конечно, трудно. Подруги говорили: думай о
море, о пустыне, о небе. Но я не трахаюсь с небом. Я пробовала так, но не выходит. Ну, очень редко, если только совсем
расслабиться.
— И ты нашла выход?
— Да. Я ныряю с головой и не смотрю ни на что, кроме того, что прямо перед глазами. Тебе не нравится музыка?
— Нет, нравится, хотя вообще я люблю техно. Меня цепляет музыка распада.
— А я люблю блестки, мягкий фон и слова про любовь,
страсть и saudade1.
Я придвигаюсь ближе к Лизе, она прижимает мое лицо к
своей груди и ласкает голову. Я мог бы пролежать так вечность. Не думая, не надеясь ни на что, не шевелясь. Я обнимаю ее. Она такая юная. Такое гибкое, нежное тело. Ей не

[ 22 ]
ИЛ 4/2018

нужно духов, ее тело источает запах неведомых благовоний.
Я кладу руку ей на живот, под майкой. Это не живот мужчины. Мышцы поднимаются на вдохе, давая пальцам ощутить
под кожей плоть. Над кроватью висит постер с египетскими
пирамидами. Я смотрю на них снизу вверх, переносясь в пространство иной геометрии, где одиночество — уже гибкое понятие. Твердость сердца ощущаешь физически. Она проникает в тебя постепенно, если долго не касаться чужой кожи.
Пятнадцать с лишним лет я не занимался любовью.
— Ты хочешь меня утопить?
Лиза протягивает мне пачку бумажных платков. Сколько
лет я не плакал. Время течет быстро.
— Надо пойти поработать немного.
Я иду по берегу моря, у самых кораблей. Тело стало легче.
Дома я проверяю электронную почту, параллельно грызя яблоко, проглядываю работы нескольких учеников, но уравнения будто отяжелели сегодня. Мое сознание никак не может
их вобрать. Они выскальзывают, сбегают через уши. Я открываю папку с фотографиями Сандры. Не в оцепенении,
которое глушит все чувства, а с теплотой, дающей лицу и всему ее телу сойти с экрана. Сандра хотела стать фотографом.
У нее был талант. Она снимала себя во всех возможных ракурсах. У меня есть 7008 ее фотографий и 405, где мы вместе.
Надо ж так забить жесткий диск, и это притом, что под математические программы нужно место.
Фотографии сливаются в фильм. Я запустил слайдшоу,
чтобы каждая держалась на экране четыре секунды. Так создается ощущение движения. И, поскольку я немного пьян, я
вижу, как меняется ее лицо. Она улыбается мне. В какойто
момент мне даже слышится ее смех.
Одним щелчком я могу замедлить ритм, остановить отдельный кадр. Сандра любила обнаженную натуру. Она снимала каждый изгиб своего тела. У меня есть сотни запретных
и пленительных его частей. Она взяла с меня клятву, что, если мы расстанемся, я никуда их не выложу. А вот серия портретов, поразительных. У Сандры было точное видение художественной силы снимка. Она знала, в какую секунду
спустить затвор. Она любила каждое тело, даже тела стариков. Ее друзья были ей моделями. Она могла бы стать великим фотографом. На это ей понадобилось бы лет десять. Но
их у нее не оказалось. Изза оленя и минутного опьянения.
Иногда мне кажется, что из нас двоих ей повезло больше.
Что бы она стала делать, поменяйся мы местами? Она бы покончила с собой или стала великим портретистом. Придавала бы чужим лицам ту плотность, которой больше нет в своем. Она была так красива, что я не могу представить ее без

лица. Если бы я выжил, смог бы я попрежнему любить бесформенность, любить суть? Она бы смогла. Женщины настолько смелее мужчин, те — смехотворно мелки, во всем.

[ 23 ]
ИЛ 4/2018

Красота математического выражения состоит отчасти в том,
что не всегда из него можно сделать теорему, то есть то, что
возможно доказать. Мы называем это “неразрешимостью”.
Неразрешимость — близкий сосед неопределенности. Мать
посвятила меня в эту тайну, когда мне было, наверное, лет
пятнадцать, тем самым освободив мое математическое, а потом и всякое иное мышление от догматизма, от плена определенности. Я стал видеть и ощущать во всем столько же возможностей, сколько нейронных связей в мозгу, что убеждало
в изменчивости любых свойств и их производных. Всего нейронных связей около ста миллиардов. Сто миллиардов возможностей, порой я смотрю на свое лицо как на одну из них.
Таков великий урок моей матери, и без него я, наверное, не
перенес бы свое одиночество. Скажем проще: оно было бы
бесплодным.
Я безумно любил часы, проведенные за большим столом в
ее кабинете, где полки прогибались под тяжестью книг. Часы, когда мы сливались в единой математической страсти и
мать раскрывала, один за одним, секреты этой умозрительной вселенной. Моя мать всегда уделяла особое внимание тому, что можно назвать математическим духом, а не самой технике. Я слышу, как она повторяет: “Сперва почувствуй дух, а
техника потом придет сама”. В едином порыве, который мы
разделяли в такие минуты, мне нравилось еще и то, что я сидел, вплотную придвинув стул к ее стулу, прильнув всем телом
к ее телу. Прикованный жаром танцующих в пространстве
цифр. Моя мать обожала танго. Она часто прибегала к аналогиям и говорила, что тела математика и математического
пространства должны быть как два танцора, чтобы достигнуть максимального соответствия. Когда очередная тайна
была раскрыта, она передавала мне пластинку. Мы слушали
ее, сидя рядом на диване, иногда танцевали. Мне нравилось
слушать трагические слова, слитые с нежностью мелодии.
Мне нравилось, что соприкасаются два мира: чистой абстракции и языка тела. В университете я всегда удивлялся абсолютной рассудочности большинства моих товарищей. Неко-

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Бесконечность пространства обладает
теми же достоинствами, что и любая
протяженность

[ 24 ]
ИЛ 4/2018

торые доходили даже до того, что презирали тело, становясь
настоящими аскетами. Они были математиками обстоятельными и — скучными.
Я всегда любил все, что сверх меры, будто мои тело и дух
не могли довольствоваться той разведенной похлебкой, которой питались все вокруг. Когда другие останавливались,
довольные результатом, у меня открывалось второе дыхание.
“Опять у Антони горячка, гляди, понесло его”, — то и дело
слышал я вокруг. Один раз такая горячка прославила меня и
обеспечила успех среди девушек. Мне шел еще только шестнадцатый год. Я был влюблен в Каролину, красивую блондинку с надменным видом, которая занималась верховой ездой.
Девушки, занимающиеся ездой, всегда держатся надменно.
Наверное, эта гордыня у них оттого, что их слушается махина в несколько сотен килограммов мышц и нервов. Чаще они
из богатых семей. В школу Каролину привозил шофер отца
на роскошной темносиней машине какойто английской
марки, кажется “бентли”. Я слал ей письма, звонил, но она оставалась на своем пьедестале, бросая оттуда чтонибудь вроде: “Я посмотрю, найдется ли в моем расписании время для
встречи”. Меня обдавало холодом от таких фраз, но это и разжигало мой пыл, чем дальше, тем невыносимее. Приятели
хором советовали плюнуть. Никому еще не удавалось добиться ее поцелуя. Но это была первая моя серьезная страсть, и я
был каталонцем, по духу и по имени. Мне нравилось, с какой
надменностью она смотрела, и еще то, что она не боялась
глядеть парням прямо в глаза, пока те не отведут взгляд или
не покраснеют. Это меня ужасно раззадоривало. Однажды на
выходе из лицея она сказала мне:
— Антони, ты никогда меня не добьешься!
После такого заявления мое безумство укрепилось окончательно. Каролина жила в нескольких километрах от меня.
Я решил посвятить все выходные, сколько потребуется, тому, чтобы пройти этот путь на руках. Гимнастом я был неплохим. Я купил себе перчатки. У меня образовался свой клуб болельщиков, и девушек, и парней. И вот 19 апреля 1987 года, в
пасхальные выходные, я хорошо помню этот день, я вышел
из дома в футболке с надписью “Каролина, я тебя люблю”. Розовыми светящимися буквами, вниз головой, так что все могли прочесть. Чтобы футболка не спадала мне на лицо, я заправил ее в джинсы и пристегнул к ним. Итак, я двинулся в
путь. У меня было чем подкрепиться, была группа поддержки, и толпа удивленных зевак, которым мои друзья объясняли, в чем дерзкая цель моего похода.
Когда я уставал, то садился на землю или на скамью. Переводил дух, подпитывался витаминами и ободрительными воз-

[ 25 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

гласами и отправлялся дальше. С каждыми выходными толпа
становилась все больше. Я даже попал в новостные сводки.
Очень трудно идти на руках, когда влюблен. Как будто кровь
отказывается приливать к голове от сердца. Это производит
необычный эффект на внутренние органы, не привыкшие к
тому, чтобы плавать наоборот. Руки и плечи сильно болят, а
ноги — отдыхают. Всю неделю друзья растирали меня тигровым бальзамом. И в один из дней я стал героем.
Я ни разу не видел Каролину во время своего пути. Должно быть, она довольствовалась пересказом подружек. Или,
быть может, наблюдала издалека. Люди заговаривали со
мной. Полицейские смотрели, как я перехожу улицу. Я не избежал проверки документов, теста на алкоголь. Они хотели
знать, не курил ли я, не употреблял ли еще какихто “веществ”. Я был без ума от любви, и это был единственный мой
наркотик. Они не нашли причин для задержания. Все вокруг
говорили о психе, который ходит по городу на руках. Никто
не знал моей конечной цели. Одна очень набожная женщина
спросила меня, не иду ли я в СантьягодеКомпостелла. Один
ресторатор предлагал мне носить футболку с названием его
заведения. У меня могли появиться спонсоры, кто знает, не
смог бы я поехать на Олимпиаду? Правда, боюсь, такой вид
спорта еще не учрежден. Настоящий крестный путь страсти.
Рукоходное безумство с целью покорить самую надменную из
королев красоты. Запястья были в ужасном состоянии. Я с
трудом сидел на уроках. Мне следовало записаться к физиотерапевту. Приятели заключали пари. Они догадались, что я
рассчитываю увидеть перед собой этакий дом инфанты,
особняк XVIII века. Я правда ждал, что она выйдет ко мне в
кринолине и будет стоять на балконе, обмахиваясь веером. Я
и забыл, что выходные она проводит верхом на лошади, галопом несясь сквозь леса, зажав пышущего паром зверя меж
своих мускулистых ног. И седлу дано счастье касаться нежного предмета моей страсти.
Я больше любил ходить ночью. Меньше зевак, меньше машин и выхлопных газов. Три недели я травился этой дрянью.
Я тщательно выгадывал время, но все равно находился какойнибудь кретин на мотороллере, который ехал рядом, разглядывая меня. Мать смеялась от души. Она восхищалась моим жестом. У нее была глубинная близость со всеми, кто
творит безумства. Ее героем был Рамануджан, гениальный
индийский математик. Анархист в своем роде. До того проницательный ум, что приводил в изумление самых именитых
английских коллег, хотя так и не смог поступить в Мадрасский университет. Он изучил математику по двум толстым
фундаментальным трудам и жил в нищете, без всякой соци-

[ 26 ]
ИЛ 4/2018

альной защиты. Рамануджан страдал от голода и питался
уравнениями. В 1913м он начал переписываться с Годфри Харолдом Харди, профессором Кембриджа и звездой математического мира Англии того времени. Тот пригласил его в Тринитиколледж. Там Рамануджан защитил докторскую,
огорошив профессоров лавиной теоретических откровений.
Его избрали в Королевское общество, и большинство сильнейших математиковангличан голосовали “за”, а в 1920 году
он скоропостижно скончался в Мадрасе от туберкулеза в возрасте тридцати трех лет. Его фотография стояла у матери на
письменном столе. Она звала его Че Геварой от математиков.
Так она дразнила отца, не устававшего твердить ей, что Каудильо спас жизни тысячам евреев. Отказывался заключать
союз с Германией и не питал никаких симпатий к авторам
“окончательного решения”. Он предпочитал пытать и казнить на гарроте только своих сограждан и коммунистов из
Интернациональных бригад. Мать всегда отвечала: “А Бенито строил дороги, как и его дружок Адольф, церковь их едва
не канонизировала!” Что, как я узнал позже, означало не особый способ казни, а вознесение на облака, где голубки радостно порхают среди дев, святых и мучеников. Вообще, такое
пристрастие церкви к диктаторам любопытно. Священный
союз. Франко, Гитлер, Муссолини, Папа Римский и другие.
“Умилительная” сторона диктаторской натуры. Пиночет любил Франка и Дебюсси.
Что же было в отце, что так странно притягивало мою
мать, оставалось тайной. Она была на десять лет младше его.
Они познакомились на танго. Както вечером, когда мы провели уже несколько часов над гипергеометрическими рядами, вопрос сложился сам, без подготовки:
— Как получилось, что ты влюбилась в фашиста?
Она вздрогнула и заговорила горячо, в волнении, но быстро успокаиваясь:
— Я влюбилась в прекрасного танцора, я ничего не знала
о нем. Мы говорили мало. Он брал меня и прижимал к себе
так властно и нежно, что мыслям не было места. Мы довольно быстро поженились. Постепенно я стала замечать, какие
у него взгляды, но ничего не знала о его бурном прошлом в
Фаланге. Однажды, делая уборку, я нашла его бумаги. Я могла
бы уехать в тот же день, но я была беременна тобой. В то время я не работала. Ну и тогда я постаралась отнестись к этому
как можно проще. Подумала, что ему было только шестнадцать, что это влияние старших товарищей. На самом деле,
все эти годы я старалась забыть об этом, до того дня, когда ты
пришел с рынка. Тогда стало ясно, что дальше так невозможно. Я видела, что ты не сомневался ни секунды, что ты дейст-

вительно готов был уйти, и все в миг прояснилось, как бывает, когда бьешься над задачей, и в один прекрасный день ответ возникает сам собой. Это был важнейший момент для меня. Я так гордилась тобой!
Вопрос закрыт. Можно ходить на руках. Влюбляться в того,
кто ни в грош тебя не ставит. Или любить фашиста. Нас с матерью объединяло такое созвучие чувств, что все различия были
лишь бахромой, скрывающей общую страстную сердцевину.

[ 27 ]
ИЛ 4/2018

Моя настоящая жизнь начинается ночью. Я работаю
шестьсемь часов в день. С тех пор как я начал писать, новая
переменная добавилась в мою жизнь. Изменился и распорядок — я люблю писать по утрам, когда водопроводные трубы
еще не принялись за свою музыку, а улицы почти пусты. Мне
несколько раз снилось, как я преобразую свою книгу в уравнение. И сегодня ночью я все увидел явственно. Она называлась “Теорема Альмодовара”. Я сразу же взял это название,
потому что не вижу никакой связи между Альмодоваром и моей книгой, разве что Лиза, которая будто сошла с кадров его
фильма, или же двойственность моего положения и восхищения ее андрогинным телом. Кроме того, мне нравится,
что встреча и совместная работа с Альмодоваром — это фантазия, от которой радостно; радость в моей жизни встречается не часто, как будто ее стерли вместе с лицом. Со мной случаются только простейшие удовольствия, возникающие не
от общения с миром людей, а из отношений, которые складываются у меня с предметами, цветами, вкусами, звуками,
ощущениями; и еще, конечно, радость математика, когда я по
несколько часов упиваюсь фракталами.
На обед я всегда заказываю дежурное блюдо из ресторанчика внизу. И выхожу из дома с наступлением ночи. Случается, я жду ее, сидя в кресле, как ждут прихода друга, и гляжу
на порт. Мне нравятся большие ярко освещенные корабли,
их медлительные движения, силуэты перегрузочных кранов
и игра моря и неба, уходящая в беспредельную даль. Мне посчастливилось найти квартирустудию прямо на крыше семиэтажки, и потому у меня есть небольшая терраса с деревьями и зелеными растениями. Летом я подолгу сижу здесь,
завороженный движением судов и стоном сирен. Могу сидеть так, без дела, по несколько часов, и просто глядеть перед собой. Я установил здесь колонки. Сейчас я слушаю

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Инертность тела тем сильнее, чем выше
его плотность

[ 28 ]
ИЛ 4/2018

“Underwater episode”1 в исполнении Chapelier Fou и Aphex
Twin. Ванна — это место для мечтаний и теоретических откровений. Мне нравится представлять, куда я перееду через
несколько месяцев. Столько еще неизведанных портов. Вот
что! Решено: в следующий переезд на юг я избавляюсь от
книг. Стану легким, неуловимым. Как птица, которая летит,
не замечая границ. Забавно, что никто еще не желал править
небом.
Перед выходом я выпиваю водки. Нужен алкоголь покрепче, чтобы пройти все семь этажей и выйти на улицу.
Это всегда испытание. Мне нужно не меньше получаса бродить по улицам, чтобы наконец войти в ритм. Как если бы я
шел в другом измерении. В параллельной вселенной, где
другие законы, другая физика пространства, — может это и
есть теорема Альмодовара: величие мира, деленное на мою
неспособность встретиться с ним лицом к лицу. Мне нужно
приручать его постепенно. Сначала я должен коснуться его
слегка, скользнуть по поверхности, потрогать, как будто он
страшная глубоководная рыба. Нельзя сразу нарезать его
ломтями и положить на тарелку. Сперва я жмусь к стенам,
иду быстро, не давая никому задержать на мне взгляд. Избегаю сильно освещенных мест. Узкие портовые улочки как
раз то, что нужно. Здесь царство снующих кошек, шпаны,
промышляющей воровством, проституток, транссексуалов — мне нравится это ничем не отягощенное ночное подполье. В них есть легкость безнадежности, и это меня трогает. Меж собой здесь говорят украдкой и немного; слушая о
чужих бедах, помнят и о своих. Как это непохоже на сборища юнцов на площадях и террасах кафе, где все только и
знают, что перекраивать мир на словах, чтоб заглушить
свои страдания, свое одиночество.
Шагая дальше, я думаю о Лизе. Вот где мой распорядок меняется. Я подхожу к перекрестку, где она выставляет напоказ свое
тело, одетое так легко, что издалека кажется, будто она — кариатида, удерживающая невидимый храм удовольствий. Меня
странно влечет к ней. Я чувствую, как чтото трепещет у меня в
животе, ноги дрожат, горло мгновенно пересыхает. Она оборачивается навстречу, как будто почувствовала мое приближение,
и ее пухлые от силикона губы складываются в темноте в улыбку,
и вот эти губы, может, слишком упругие, касаются моих.
— Тебя не было вчера, я думала, ты испугался.
— Нет, нужно было закончить коечто по работе, и на это
ушло полночи.

1. “Подводный эпизод” (англ.).

[ 29 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

— Знаешь, ты можешь приходить утром, мы бы завтракали вместе. Обычно я иду к Фаусто, там круасаны лучше всего.
Пойдем ко мне?
Как только закрывается дверь, я чувствую себя в безопасности, в мире грез. Мягкие цветные отсветы, запах Лизы,
пряный и нежный, розовая постель. Все кажется сюрреальным. Цвета населены свечением, идущим из моего взгляда.
Этот мир словно порожден собственным светом.
Лиза, будто почувствовав мое желание, сбрасывает одежду и
вытягивается на постели рядом. Мне кажется, мое сердце ширится, и его удары уже слышатся в тучах. Я остаюсь в одежде.
Лиза улыбается, ни на чем не настаивая. Мой взгляд скользит по
ее телу. Я восхищаюсь надменным видом ее грудей и с удивлением обнаруживаю на этом теле мужчины изгибы женского тела.
Живот без лишних мышц. Широкие бедра. Она спрятала член,
зажав его между ног, чтобы впечатление было полным. От лобковых волос остался только аккуратный треугольник посреди
загорелой кожи. Я сажусь, чтоб смотреть на нее под лучшим углом. Лиза молча позволяет восхищаться собой. Дрожащее сияние окутывает ее. Я вижу за ее формой истинную форму. Я вижу
то, что от нее исходит. То, что витает вокруг, как если бы ее тело не было сковано границей собственной кожи. Удовольствие,
напрямую порожденное незримым, колеблет мой рационализм. Мне кажется, что я созерцаю ее тело так же, как она разглядывала мое лицо. Как бы между видением и явью. Мой взгляд
возбуждает ее. Я вижу это по тому, как меняются ее глаза, наполняясь мягким блеском и теряя твердость границ. Уже не различить ни зрачок, ни хрусталик. Подвижный мир покорил все
очертания. Лиза вдыхает глубже, и вдруг, едва заметно раздвинув ноги, выпускает свой возбужденный член, и он дрожит в
оранжевом свете лампы у изголовья. Гладкий, как мрамор, с
чуть лазурной головкой. Мой взгляд скользит от члена к груди,
затем к глазам. Плывет от архипелага к архипелагу. Мое восхищение оставляет на ее коже невидимые тропы. Все мое тело
благостно немеет. И только губы слегка приоткрыты. Я созерцаю ее наготу, разинув рот.
Наверное, я смотрел на нее так несколько часов. Ее член,
расслабившись, мягко опустился в пах. Под конец она уснула.
В тишине я обулся. Я укрыл ее и вышел, стараясь затворить
дверь как можно тише.
Похоже, было уже шесть утра. Я бродил по переулкам в томительно наэлектризованном состоянии. Ноги сами несли меня. Я чувствовал подошвами каждую вмятину на брусчатке. Руки
гладили камень, отшлифованный сотнями рук. Фонтаны били в
глубоких гротах моего живота. Я чувствовал все свои органы,
чувствовал, как течет кровь по жилам и как бьется сердце.

[ 30 ]
ИЛ 4/2018

С самого прихода домой я наблюдаю, как солнце медленно встает над портом Генуи. Пассажирские суда плавно уходят вдаль. Поливая цветы, я слушаю “Love you. Love you. Love
you”1 Мэджик Джонсона.
Беру блокнот с ручкой и в своеобразном приступе математической горячки пытаюсь набросать уравнение страсти,
уравнение Альмодовара. Я представляю, как Рамануджан улыбается мне из поднебесья — вот кто так часто не мог выразить
своих пронзительных откровений. И все же я продолжаю. К
чему сужать пространство лишь до того, что уже известно?
Звонит телефон. Я беру трубку, решив, что это, наверное,
мать — она просыпается на рассвете. Дрожащий, робкий голос.
— Антони... Это ты?
— Да, а кто говорит?
— Ты вряд ли меня помнишь...
Имя мгновенно всплывает в памяти:
— Каролина?
— Как ты узнал меня? Прошло почти двадцать лет...
— Я всегда помню о том, чего горячо желал и не смог получить.
— Я встретила в баре Карлоса, он рассказал мне о той
ужасной аварии и дал твой номер. Вот уже двадцать лет, как я
думаю о тебе каждый день. Никто не любил меня так, как ты.
А я была просто чудовищем.
— И осталась такой же?
— Да. Я боюсь мужчин. И всегда боялась.
— Но голос у тебя стал мягче, по крайней мере.
— Жизнь у меня не сложилась.
— А лошади?
— Все еще выезжаю.
— Ты замужем?
— Нет. Ни один мужчина не смог меня покорить после тебя.
— Хочешь сказать, у тебя никогда не было...
— Нет, конечно, но я всегда жалела, что не с тобой. Ты —
единственный, кто перевернул во мне чтото. У меня в ежедневнике до сих пор твое фото... Скажи, если бы я позвонила
тогда, после того как ты прошел на руках через весь город,
ты бы переспал со мной?
— Да.
— Я целую ночь просидела в конюшне, после того как ты
пришел к нашему дому. Я хотела позвонить. Я хотела отдаться
тебе полностью, но душа замерла между желанием и страхом.
— А почему же потом ты ни разу не заговорила со мной?

1. “Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя” (англ.).

Во всех областях мозга, а в особенности
в тончайших его частях, где коренятся
дух и разум, происходит непрерывное
течение
Я просыпаюсь в полном смятении. Мое тело под теплым одеялом — сама нерешительность. Я даже не помню, что надо сделать, чтобы встать. Дневной свет и тот мешкает, заходить ли
в комнату через толстое стекло французских окон. Звуки не

[ 31 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

— Я боялась, что ты погубишь меня. Я слишком тебя любила.
— Где ты живешь?
— Все там же. Родители умерли. Дом достался мне в наследство.
— А чем занимаешься?
— Перевожу юридические тексты.
— Карлос сказал тебе насчет моего лица?
— Да, я знаю.
— Тебе будет гадко.
— Нет. Приезжай ко мне. Я хочу заняться любовью с тобой.
— Я уже не хожу на руках.
— Не надо смеяться надо мной.
— Я годами мечтал о твоем теле, представлял, как ласкаю
тебя, как мы кружим в пространстве, как я вхожу в тебя и мои
поцелуи покрывают твое тело второй кожей.
— Давай же, приезжай!
— Я живу с транссексуалом.
— Что?
— Это женщина, у которой есть член.
Воцарилось долгое молчание. Затем Каролина повесила
трубку. Этот звонок разбудил какуюто странную грусть, как
бывает со всякой мечтой, рухнувшей изза незнания или оттого, что не хватило смелости. Мне потребовалось два стакана коньяка, чтобы лечь спать, все еще в плену видений прекрасного тела Каролины, которое так часто являлось мне
прежде по ночам. Все было живо, ясно, нежно. Летом при каждом ее шаге мышцы так соблазнительно играли под золотистой от солнца кожей ног. Ее маленькие груди покачивались.
Их всегда было видно. Она не носила лифчика, и гордый
взгляд ее синих глаз пронзал сердца. Со сверхзвуковой скоростью. Через несколько часов сна тело Каролины растворилось в теле Лизы. Она стала Лизой.

[ 32 ]
ИЛ 4/2018

хотят штурмовать многоэтажку. Весь космос в замешательстве. Я думаю, как чудесен был бы сейчас запах тостов и кофе.
Но придется когото впускать. Разве только купить программируемую кофемашину и какойнибудь высокотехнологичный тостер. Я усмехаюсь собственной глупости. Вдруг обнаженное тело в одну секунду пересекает комнату. Похоже,
алкоголя было многовато. Я смотрю на книжные шкафы, которыми занято все свободное пространство моих тридцати
восьми квадратных метров. Большая прямоугольная комната,
ванная, открытая кухня. Мне здесь нравится. Нравится витать над крышей. Нравится, когда просторно, в одежде, в собственном теле и в мыслях. Чтоб достичь этого, нужно расслабиться, и, лежа под одеялом, я готовлю свое тело к выходу во
внешнее пространство. Кошачий метод.
Мне потребовался час, чтобы встать, но зато я добился
нужной легкости. Это приятное чувство. Для меня оно как
подарок. Возможно, созерцание Лизиного тела вместе с воспоминаниями о теле Каролины позволило мне приобщиться
к их плавности и гибкости.
Я надеваю синий халат и выхожу с подносом на террасу.
Очень странно ничего не делать, целиком предаваться
праздности. Корабли дремлют в порту. Краны стоят неподвижно. Будто сегодня забастовка у всего и у всех, включая небо и море.
После аварии первый хирург сделал все, что мог, чтобы
придать моему лицу человеческий вид, но он не был специалистом по лицевой хирургии, и потому, как сказала медсестра, когда я вышел из комы: “Вы должны радоваться, что остались живы”. Сегодня я рад, что остался в живых. Вторая операция не
смогла исправить последствий первой. Основное различие состояло в том, что шрамы стали гораздо тоньше. До этого мне
казалось, что у меня на лице ломти бекона. Только глаза не были задеты. С тех пор, похоже, лицевая хирургия неплохо продвинулась. Время от времени я думаю о том, чтобы сходить на
консультацию, но в глубине души меня пугает перспектива
вновь обрести человеческий вид, как будто это сведет на нет
все те усилия, которые я предпринимал до сих пор, выстраивая
себе жизнь затворника. Мать подбадривает меня. Она ждет от
меня смелости. Вырезает статьи, читает книжки, смотрит передачи и потихоньку, ненавязчиво, заговаривает об этом. На
самом деле, я не уверен, что так уж люблю мир людей, чтобы
желать вновь войти в него. Место, которое я занял, досталось
мне ценой нечеловеческого усилия, зато теперь можно сократить число необходимых сущностей.
Отпивая кофе, я думаю о том, как грубо должен был звучать
мой ответ Каролине. “Женщина, у которой есть член”. Страх

1. Сыр из овечьего молока (итал.).

[ 33 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

быть любимым поднялся, как лава из, казалось, давно потухшего вулкана. Я представляю, как сажусь на поезд, как подхожу,
на ногах, к ее особняку. Звоню в дверь, она открывает, мы бежим в спальню, скидываем одежду и занимаемся любовью.
Что за алхимия зажгла уцелевшее влечение к ней жаром пятнадцати лет? Я уверен, что она все так же красива и соблазнительна. Чуть человечнее, чуть мягче. В пятнадцать лет она не
знала, виновницей скольких моих терзаний она была.
А если остаться на террасе? Без работы и ночных прогулок.
Без любви. Очень соблазнительная мысль. Окончательный отказ от всяких попыток сотрудничать с миром. Я ограничиваю
вселенную пространством своей квартиры и своих книг, потому как напишу их еще. Больше не работаю. Живу за счет сбережений. Пишу книгу за книгой, пока мои читатели не найдут
меня. Писатель — это беглец, который мечтает, чтобы его догнали. Он бежит один по застывшим лесам. Я же остаюсь здесь
и сокращаю все общение до тех часов, которые необходимы,
чтобы проникнуть во вселенную другого. В такие драгоценные часы, которые после прокручиваешь до бесконечности,
тела и души, как по волшебству, сливаются вместе, входят в резонанс. Жизни, взгляды отыскивают путь друг к другу в мистическом ритуале, следуя за словами, свободно парящими в лазури. Вот к чему я стремлюсь. В общем, все ясно. Я буду, как все
писатели, одинок, но одинок в высшей степени, а не как человек, мучимый своим одиночеством. Это будет мой выбор.
Я добросовестно опустошаю кофейник с эфиопским кофе, съедаю три тоста c тонкими ломтиками пекорино1 и остаюсь сидеть на старом диване под навесом. Мечтаю. Мечтаю.
Мечтаю. Я понимаю, до какой степени моя жизнь наводнена
ненужными действиями, якобы скрывающими пустоту. Не
делать — вот что требует куда большего мужества, и, быть может, только так можно вновь достичь широты. Безграничного простора, который столько раз открывался мне в объятьях Сандры, после того как мы занимались любовью.
Мы продолжали лежать, сплетясь телами, на кровати, на
земле, на песке, в лесу и прислушивались к телам друг друга, к
собственным телам и ко всему миру. Этого внимания к самым
тонким вещам мне и не хватает, егото и заслоняют пустые заботы. Когда чувства атакует слишком много раздражителей,
они постепенно теряют свою остроту. От необходимости
чемто заполнить тишину, пустое пространство, от привычки
включать свет, когда сидишь на кровати без сна. Сознание
всех причин и следствий поднимается во мне в эту секунду. Ко

[ 34 ]
ИЛ 4/2018

мне возвращается детское восприятие, когда не надо усилий,
чтобы созерцать. Я чуть было не потерял эту способность.
Звонок Каролины нужен был для того, чтобы вернуть меня на
правильную дорогу, к простоте, где каждому событию найдется, куда бросить якорь. Когда смотришь на порт, корабли порой шевелятся, а порой стоят неподвижно. А потом медленномедленно скользят. Зачем попусту отягощать дух?
Я принял решение купить в ванную зеркало и выкинуть
фотографии. Чтобы встретиться с собой лицом к лицу. Глупо
разглядывать последнее фото перед аварией. Черная густая
шевелюра, орлиный нос, длинное лицо, беспричинная тоска
человека, еще не знающего, что доживает последние минуты
в привлекательном теле. Не знающего, что скоро мир перевернется, и тело еще одного человека исчезнет даже быстрее, чем его собственное. В красоте Сандры была эта наивность. Она всегда считала, что у нас хватит времени для
красоты, для желаний, для страсти. Не видеть, как драгоценна каждая новая секунда, — вот худшая из ловушек, в которую
попадается все живое. Теряя острую жажду жить, я теряю и
саму жизнь. И тогда я всего лишь мешок органов, бессмысленно спящий у вечности на руках.
Кома спасла меня от воспоминаний о растерзанном и окровавленном теле Сандры. Перед моими глазами нет апокалиптических картин гибели ее красоты. И нет никаких описаний. Учитывая мое положение, никто не стал сообщать
мне, что от нее осталось. Я даже не пытался ничего представлять. Единственный ее образ, известный мне, — образ той
Сандры, которую я знал, совершенный, чувственный и волнительный. Ее слегка угрюмый умный взгляд, изящество ее
членов, красота груди, талии, бедер, нежность живота, округлость восхитительных ягодиц, в которые я так любил зарываться лицом, а она смеялась; спина с идеальной гармонией
мышц — она занималась плаванием, — по ней пробегала волна, когда за золотистыми полушариями показывались ее половые губы, открытые навстречу моему языку, руке, взгляду.
Состояние, когда тело полностью отдалось блаженству. Эти
святая святых ее тела без конца являются мне ночами, в снах
и в бессоннице, и в одиночестве дня.
Иногда я задаюсь вопросом, как сознание покидает тело в
случае насильственной смерти. Мгновенно ли? Или постепенно? Может, это долгое скольжение? Как будто нечто отъединяется? И все видит? Испытывает тревогу? Страдает?
Или жизнь уходит резко и грубо? Я думаю об этом многие годы. Чтобы постичь эту тайну, я пытался анализировать то,
что помню из комы. Я был практически мертв, но все же порой пробивалось ощущение чьегото присутствия или ка-

който звук. Кажется, я помню, что моя мать касалась меня и
говорила со мной, потому, наверное, что сама чувствовала,
что я могу услышать и ощутить ее, как легкое облако, как теплый любящий туман в холодной коробке палаты. Но эти
ощущения, эти клочки воспоминаний едва возможно описать. На самом деле, все это — утешительные построения,
преобразующие реальность в силу человеческой склонности
делать из жизни и смерти нечто, имеющее смысл, оттого
только, что в них есть чтото от нас самих, — а мы же не можем сгинуть так быстро, как наше легкое, мозг или сердце. В
этом страхе я приблизился к тому, от чего возникает вера в
загробную жизнь. Не то чтобы я отстаивал вечность — лишь
пару мгновений блаженства перед небытием. Чтобы хватило
на последний поцелуй, чтобы прижать к себе любимое тело
другого, чтобы увидеть еще один взгляд, в котором — все самое сокровенное, все тайны мира. Хотел бы я поймать этот
краткий миг тогда. Последнюю радость, ракетой бьющую
сквозь стратосферу.

[ 35 ]
ИЛ 4/2018

Я лежу на кровати, лицом вверх. Лиза сложила гипсовые ленты в неглубокую миску, теперь она смачивает их в теплой воде, ждет несколько секунд и накладывает мне на лицо, одну за
другой. Сперва от них прохладно, а потом гипс начинает застывать, и тогда будто чувствуешь жар и немного тянет кожу.
Лиза аккуратно застилает лентами всю поверхность лица, а
потом кладет еще один слой, чтобы маска вышла прочнее.
Мое лицо тонет в белой ночи, и я чувствую себя невидимым.
В какойто момент мне хочется, чтобы Лиза обернула меня в
гипс целиком. Чтобы остаться мумией, застывшей в пространствевремени.
— Ах! получится очень красиво, вот увидишь... Уже начинает сохнуть. Еще минуты дветри, и я смогу снять. Кажется,
гипс хорошо пристал. Выйдет чудесная основа, чтобы сделать тебя заново: я буду придумывать, отталкиваясь от твоих
форм... Знаешь, я всегда хотела заниматься творчеством, делать чтото своими руками, лепить, придавать форму, но самое захватывающее — это делать лица.
Лизино воодушевление успокаивает меня. Жар ее тела
проникает в мое. Мне нравится чувствовать, как ее бедра касаются моей груди. Ее нежные руки. Я чувствую ее взгляд. Я
знаю, куда она смотрит и как. Будто на моем теле остается
след от ее взгляда.
— Еще минута, и я сниму с тебя это, милый!

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Отнимем у тела гравитацию

[ 36 ]
ИЛ 4/2018

Я прекрасно знаю, что это просто словопаразит, что она
всех зовет “милый”, но все равно всякий раз по спине бегут
мурашки. Я отвык от таких слов.
Наконец она снимает маску, и та легко отстает от лица,
как если бы это была мертвая кожа, моя исстрадавшаяся, исполосованная шрамами кожа. Я смотрю на маску. Она не закрыла ни глаз, ни рта, ни ноздрей.
— Смотри, она будто из снега.
— Она красивая, гладкая, нейтральная. Только категорически не хватает носа, достойного называться носом.
— У тебя есть фотографии родителей, где хорошо виден нос?
— Я уничтожил все фотографии.
— Они тебе сделали нос, как у молоденькой актриски из
американских сериалов, — маленький холмик.
Я не могу сдержать смеха. Вот что больнее всего с остальными; их ужас и отвращение так велики, что они ни с чем не осмелятся сравнить мое лицо. Лиза же — сама естественность, она
говорит то, что приходит ей в голову, не пытаясь подстраивать
слова под то представление, которое сложилось у нее обо мне.
Она видит меня таким, какой я есть, не оценивая и не держа дистанции. Все пережитые ею страдания, борьба, одиночество —
отражение моих. Мы можем сразу видеть нашу красоту, красоту
друг друга, без того, чтобы восприятие заслонял страх.
— Ты уже видела транссексуалов после операции?
— Да, у меня среди подруг таких много. Это очень сложная
операция и даже опасная, если ее делать не в тех условиях. К
тому же очень дорогая.
— А как делают вагину?
— Берут кожу с члена, выворачивают, из головки делают
клитор, а губы — из пещерестых тел. Я видела очень удачные
случаи, когда сохранились ощущения и даже можно кончить.
Хорошие хирурги оставляют нервные окончания. Одна беда,
что даже с вагиной вместо члена у тебя возникает эрекция и
часто клиента оттуда выталкивает. И еще проблема в том, что,
когда все заживает, влагалище стремится сузиться, и его нужно
постоянно поддерживать в открытом состоянии, с помощью
зонда или расширителя. А снаружи и правда очень похоже.
— Тебе никогда не хотелось?
— Нет, я люблю быть в активе, и многим мужчинам так
нравится. Их тянет к содомии, но не настолько, чтобы пробовать с мужчиной. А с такими, как я, страх уходит. Они не
чувствуют себя гомиками. Перед ними женское лицо, женское тело, и чтото входит в них. У нас не совпадает клиентура с теми, кто оперировался. Спрос другой. Двойственный,
можно сказать. Да и к тому же всякие бывают осложнения.
Опасные, иногда болезненные. Я себе нравлюсь такой.

[ 37 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

— Ты очень красива. А грудь, она быстро растет?
— Сперва пьешь гормоны месяца три, а потом начинает
расти. Нереальное ощущение — чувствовать, как растет твоя
грудь. Затем, очень медленно, гормоны начинают менять лицо, все твое тело, талия становятся тоньше, бедра увеличиваются, волосы исчезают, кроме тех, которые на лице. Это
главная беда.
— И как ты боролась?
— Лазерная эпиляция, это долго и дорого. Зато больше не
растут.
— А как получить женский паспорт?
— Трудно. Куча хлопот с чиновниками, но у меня такой
проблемы нет. Это нужно, только если хочешь занять нормальное положение в обществе. Найти работу, чтобы тебя
все и правда считали женщиной. С мужчинами полегче, а вот
с женщинами туго. Надо только начинать с нуля. Едешь в
крупный город, где никто тебя не знает, и, если документы в
порядке, строишь себе новую жизнь. Если молодая и красивая, то проще. Главное, никому ничего не рассказывать. У меня есть подруги, у которых все отлично сложилось. Пока не
попадешь на парня, который хочет детей, все шикарно.
Разговор настраивает меня на мечтательный лад. Я смотрю на свое лицо, на его плоскую поверхность без носового
бугра. Вся центральная часть лица оказалась сильно вдавлена, как и кости черепа ниже надбровных дуг. Только годы черепной остеопатии смогли отвоевать мне немного места.
Лиза опускает маску на покрывало и глядит на нее, как будто перед ней проступают недостающие для правдоподобия и
гармонии части. Она ложится рядом и кладет голову мне на
живот. Я глажу ее волосы, лоб. Она отчаянно прижимается
ко мне, крепко обняв обеими руками.
— Моя жизнь переменилась с тех пор, как я тебя знаю. Ты
давно встретил Альмодовара?
— Когда жил в Барселоне.
— Что он там делал?
— Не знаю. Он тогда выходил из ресторана, с друзьями.
— И ты вот так заговорил с ним?
— Нет, это он увидел меня. И подошел ко мне.
— Тебе не хотелось убежать?
— Нет, что ты, он был заинтригован. Мы уселись на террасе какогото кафе, он задавал мне вопросы про мою жизнь, и
чем больше я рассказывал, тем яснее видел, как у него в голове начинает работать воображение. С каждой минутой я все
больше чувствовал, как перестаю быть собой и становлюсь
его персонажем. Его занимал и мир математики, и мое писательство. Мы снова встретились на следующий день. Догово-

[ 38 ]
ИЛ 4/2018

рились, что будем вместе работать над сценарием по моей
книге, он прочел начало, но чтото у меня не идет. Я жду.
— Мне казалось, Альмодовар сам пишет сценарии к своим
фильмам.
— Это его идея. Я сам не знаю, что из этого получится. Он
сказал, что хочет сделать пару набросков. Прийти ко мне со
своим оператором и поснимать меня в повседневной жизни.
— Он уже приходил?
— Нет, должен позвонить.
— Я тоже хочу стать звездой, буду частью твоей истории.
Вот было бы круто.
— Ты уже ее часть. Мне кажется, ты ему очень понравилась. Он в первый же вечер предложил включить тебя в проект, разве ты не помнишь?
— А про что вся история?
— Это история любви.
— Красавица и Чудовище?
— Плюсминус.
— Но ято собираюсь сделать тебе новое лицо.
— Мне не терпится взглянуть.
— Твой запах напоминает мне большой крытый базар в
Стамбуле. Я работала там какоето время. Но было очень тяжело. Решила, лучше вернусь.
Лиза гладит мое лицо, плечи, грудь, живот. Все мое тело
дрожит от волнения.
— Ты смотрела “Лабиринт страстей”?
— Он великолепен!
— Помнишь, как Кэти и Сексилия меняются ролями?
— Да, она, чтоб избежать инцеста с отцом, который принимает ее за свою жену, шлет к нему в постель подругу, похожую на нее как две капли.
— Я часто покупаю диски с музыкой из его фильмов. Он
находит такие песни, что пробирает до самого нутра.
— Если хочешь, можем сходить на его последний фильм.
— “Возвращение” я еще не смотрел.
— Тогда завтра?
— Пойдем на восьмичасовой сеанс, а после поужинаем.
Домой я вернулся, как по воздуху. Все было легким и невесомым. Мое тело, тела всех вокруг, длинные тени, звуки и
темнота квартиры. Мне нравится час, когда рассвет медлит,
не решаясь пробиться. Когда ночь еще не вполне готова уйти. Как будто Бог забавляется, не давая взойти солнцу. Просто так, из любопытства. Просто чтобы поиграть на чувствах
всего живого, с их страданиями и радостями. В этот неясный
час все, что было четкого, расплывается в неопределенности — наверное, это мне и нравится. Рассеиваются контуры,

грани, намерения. Людское высокомерие исчезает на несколько минут. Кажется, что ты есть, что у тебя свое место,
своя роль, своя судьба, своя жизнь, и как все это возникает —
загадка. Уравнение предрассветных сумерек невозможно.

[ 39 ]
ИЛ 4/2018

В Альмодоваре нет углов. В лице и во всем его теле — младенческая округлость, так контрастирующая с печальным взглядом и
крайней подвижностью. Он переговаривается со своим оператором, просит его взять такойто и такойто угол, пока я хожу по
своей комнате. Я разглядываю старинный паркет, его золотистые и табачные оттенки. Взгляд камеры меня не смущает. Мне
кажется, что ее глаз внимательнее, чем глаза живых существ, а я
по опыту знаю, что внимательность в конце концов порождает
восхищение. Это долгий, плавный переход. Сперва проступают
формы, мысль овладевает ими, строит сравнения, затем выносит суждение. Наш разум боится свежести, неповторимых мгновений, ничего не напоминающих очертаний. Все заставляет нас
думать о чемто другом, отчего и трудно жить всерьез. Камера не
знает отсылок. Да, глаз оператора влияет на нее слегка, но это
легкость творческая. Невозможно ненавидеть или презирать
то, на что смотришь достаточно долго. Вся жестокость нашего
времени, вся политическая подлость происходит оттого, что
никто ни на кого не смотрит. Расстояния увеличиваются, где
были трещины там зияют пропасти, в которые лезет война и
разрушение. Убить — реакция того, кто не смотрит, и в некотором смысле я — гальюнная фигура на носу фрегата жестокости.
История знает периоды, когда диктаторы начинали с того, что
убивали уродов, умалишенных, мыслителей, художников, как
будто хотели убить их взгляды. Убивают тех, кто видит мир. У
диктаторов же всегда застывший взгляд. Так они узнаются с детства. Это не пристальный взгляд человека, восхищенно наблюдающего за насекомым или саламандрой, это неподвижный
взгляд того, кто, куда ни посмотрит, видит лишь себя на вершине славы. У них у всех паралич зрачка. Глаз камеры еще более холоден, но он не обременен собственным существованием. А потому он может видеть остальных, видеть мир. Вот тайна глаза,
разрезанного Бунюэлем в “Андалузском псе”.
Альмодовар молчит, он сливается с тишиной пространства, прислушивается к моему лицу, и взгляд у него открытый,
живой, подвижный. Это сердце его круглой головы. Я сажусь
в кресло перед французскими окнами. Отсюда я вижу горизонт, где сегодня нет четкой границы. Где кончается море?
Где начинается небо?

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Пространство есть тело

[ 40 ]
ИЛ 4/2018

Да, у камеры, только один глаз, а мы смотрим фильмы двумя глазами. Всегда от одного мы приходим к двум. Хорошо,
что египтяненубийцы, идийцы или вавилоняне (снова неопределенность) придумали ноль. Чтобы вытащить нас из оппозиции двойственности и монизма. Чтото новое, по крайней мере. Есть мир до нуля и после нуля.
Так что же видит этот чудесно одинокий глаз, этот циклоп
без сердца? Что видит тот, кому неведомы неприязнь, стыд, сомнения, страхи, брезгливость? Он видит, как Антони Касас Рос
сидит в кресле перед французским окном. А я смотрю на море
и на небо, и он видит, как я смотрю. Он не цепляется за уже известное. Неопределенности нет, так же, как нет ни неприязни,
ни стыда, ни сомнения, ни страха, ни брезгливости. Он не пускается в рассуждения по поводу бугорка посреди лица, на месте
носа. Не отмечает про себя, что ноздри неприлично велики,
будто изюм, размоченный в теплой воде. Два черных туннеля
посреди бледной кожи. Объектив не скажет: “Но, к счастью, у
него есть прекрасные черные локоны!” Не задержит взгляд на
шраме, из семейства розовых витых рубцов. “Ах, но зато как
изящно очерчены уши! Тонкий узор, есть на чем остановиться
глазу!” Нет. Глаз смотрит. Его взгляд касается необычайно мягкой кожи, на которую хорошо ложится свет, это кожа гейши —
не то чтобы мне доводилось их видеть, но благодаря усердию
японских романистов, с каким они описывали кожу своих героинь, я будто касался ее вживую. А! Есть еще рот. Да, нечего сказать. Милый контур. Не хватает только заячьей губы, чтобы выброситься из окна. Пока летишь, знаешь, каким было твое лицо
до прыжка, но никогда не знаешь, каким оно будет на асфальте.
Если только никто тебя не заметит и не вызовет полицию или
pronto soccorso1, очень скоро окажешься тонким, как папиросная бумага, точно вписанным между камней мостовой. В моей
жизни случались такие мостовые. Когда разбит и истощен, то
исчезаешь потихоньку, под метлами машин, убирающих мусор,
под струями их чистящих средств. И не остается и горстки праха, чтобы поставить урну на камин, развеять над и без того засоренным Средиземным морем или устроить погребение в саду за домом рядом с останками последнего усопшего пса,
тибетского мастифа со сдавленной мордой. Кругом диктатура
телесной красоты, анорексичная до крайности. Я имею в виду
не то, что девушки на обложках журналов слишком худые (хотя
это и так, говоря по совести), а то, что в этой диктатуре есть безумство человека, готового умереть с голоду, когда треть человечества и так умирает от голода, а две другие умирают от не-

1. Скорая помощь (итал).

1. Строка из песни Шарля Трене (“Que restetil de nos amours”).

[ 41 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

достатка взгляда. Хотя анорексикто смотрит на себя больше,
чем кто бы то ни было. Вся наша культура анорексична, вся наша цивилизация. У нас у всех застывший взгляд.
В этом автопортрете я пробую нечто другое. Я пытаюсь
глядеть на мир до тех пор, пока он не явит свою красоту, даже без всякой операции по его улучшению. Я расписываю
теорему Альмодовара: чтобы превратить уродство в красоту,
достаточно долго смотреть.
Камера снимает уже не меньше двух часов в сияющей тишине моего лица. Нет места даже для печальной песни, для
Лизиного смеха. Мы находимся на этапе чистого белого холста, холста киноленты, что еще раз доказывает, что режиссеры — художники, и знают это.
Что остается от каждой нашей любви1? Очертания лиц,
искаженных восторгом или болью. Осколки, коллаж из отдельных частиц. Так можем ли мы любить того, чье лицо уже
стало коллажем? Можем ли смотреть на него достаточно долго, чтобы любовь хлынула, как родник из скалы? Нет, вот трагический вывод из теоремы Альмодовара: нам требуется геометрия и гармония, потому что нет удовольствия разрушать
то, что уже подверглось абструкции.
Часто в музеях можно заметить копиистов, которые усердно переписывают полотна прошлых веков в безумной надежде
постичь тайну их создания; но видел ли ктонибудь хоть раз такого ученика за переписыванием работ Клейна? Вся тайна в
синеве, хотя нам щедро раздают ее в формулах. И это тоже
диктатура красоты. Нам кажется, что незримое можно втиснуть в уравнение. Великие художники всегда любили уродов.
Только неоклассицизм попал под чары гармонии. Я же отстаиваю хаос как единственную землю, стоящую труда, чтобы по
ней идти, а когда целая цивилизация берет курс на “высокодуховное”, это начало конца; и конец — это начало. В хаосе есть
изящество случая, чего не видят все неоклассицисты. Острее
всего хаос являет себя именно в поисках порядка, совершенства, гармонии. Это также одно из следствий теоремы Альмодовара: Гармония = Хаос.
Но мы не закончили с автопортретом. Внимательный читатель мог заметить, что я писал его с точки зрения камеры,
плывущей по лунным просторам моего лица, но при этом не
хватает коечего очень важного!
Вида сзади. Вот где возникает гармония. Я сделал несколько снимков себя, которые намеревался послать будущему издателю. Вы замечали, что в хороших издательствах на задней

[ 42 ]
ИЛ 4/2018

обложке редко печатают фотографию автора? И не потому,
что авторы сплошь уродливы. Есть и очень привлекательные... Например, Кортасар. Ну и полно обычных, безжизненных светских лиц, которые растворяются в памяти тотчас же, как только их увидел.
На тех снимках я сижу спиной. Черный костюм, свежий белый воротник, затылок с черными и блестящими, как у индийца волосами. Ах да! Еще уши. В целом, все это означает, что я не
собираюсь смотреть читателю в лицо. Представьте себе разворот газеты “Либерасьон” или “Монд”, вы видите меня со спины,
я как бы смотрю в одну с вами сторону, и мы вместе смотрим на
мир там, за газетой, и в этой общности взглядов наконец проступает красота, потому что наш взгляд открыт, он останавливается, перестает скакать с одного на другое и, наконец, видит!
В этом цель всякого произведения. Что за забава сидеть,
как фарфоровый щенок, перед мумией? И кто щенок? Писатель или читатель?
Альмодовар тянет оператора за собой. Оба выходят. Теперь они со стороны неба. И смотрят на меня, как луна смотрит на мир. Нам хватает дерзости глядеть на луну. Солнце умнее, оно заслонилось ото всех невыносимым сиянием. Хотя
я слышал, что какието индийцы смотрят ему прямо в лицо
до тех пор, пока не ослепнут. Сжигают себя, чтобы лучше видеть темные глубины собственного я. Им можно противопоставить энтузиастов эпохи Просвещения. В наш век модно
вглядываться в людей. Будто хочешь разглядеть печень или
селезенку собеседника — я не спорю, это может и интересно,
только не надо для этого выворачивать его наизнанку. В наше
время хватает идиотов, собирающихся в кучки, чтобы поговорить об ангелах или узреть божественную искру в себе, или
гдето еще, но боги, если бы они существовали, были бы куда
нелепее! Поглядите, как они резвятся над куполами, невиданные Бэтмены, и в их разинутых ртах исчезают мухи, аисты,
сверхзвуковые самолеты, и рейсовые тоже, полные пассажиров, жадно читающих “Теорему Альмодовара”, — и все пропадает в чреве хаоса.
Както раз я видел джазовую певицу, поющую спиной к
зрителям. Ход показался мне удачным. Я видел, как двигалась
ее спина. Голос шел от всего ее тела целиком, а не только изо
рта. Я пишу так же. Это не умственная, а во многом глубоко
физическая деятельность. Мой живот пишет, ноги тоже, все,
что может чувствовать в теле, целиком пишет, а дух — это
только реле, преобразователь, который переводит странный
гул тела в слова. Я всегда удивляюсь, когда они проступают на
бумаге. Меня часто поражает, как фраза с четкой структурой
вдруг поднимается из недр невыразимых ритмов тела.

Эти сущности будут либо телами, либо
их полным подобием
Оленя мы увидели, когда выходили из кинотеатра. Тесного,
на один зал, для жителей района. Такие еще сохранились.
Слегка просиженные кресла. Застарелый запах всех пережи-

[ 43 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Я бы хотел изъясняться на испанском, мне кажется, этот
язык соответствует мне на клеточном уровне. Большинство писателей, которых я люблю, предпочитают пользоваться им.
Они с легкостью ведут корабль по водам воображения, этой размытой и зыбкой меже между реальностью и фантазмом. Вот и
еще одна причина злиться на отца. Он должен был назвать меня Антуан, как человек постыдного поколения носителей этого
языка и культуры. Он наотрез отказывался говорить и даже понимать испанский или каталанский. Это мать настояла, чтобы
меня звали Антони. Ей нравилась звучность имени. Повидимому, самая прочная связь, какую мой отец сохранил с родной
страной, был фашизм. Слава Каудильо, ведущего Испанию за
собой. Я никогда не любил тех, кто ведет за собой, даже гидов,
разве только если предстоит пересечь джунгли или пустыню.
Итак, чего же не хватает автопортрету? Глаз. “Знаешь, у
тебя красивые глаза...” Так мне говорили, когда я еще ходил
на руках. Глаза у меня все те же, им повезло сохранить и форму, и способность видеть. Это я смотрю на камеру, в ее “объектив”. Будь я Альмодоваром, я бы, скорее, просил оператора “сменить субъектив”. Раскрытие диафрагмы зрачка. Уход
в черноту. Сколько таинств разыгрывается при прохождении лучом толщи линзы. Я думаю о человеке, который первым проделал дырку в картонке или заметил на стене дерево
вниз головой, спроецированное через дырку в ставне.
Вот чистое определение радости, творчества, идущего от
глаза, от взгляда. Что мне нравится в шпане, так это их умение
смотреть быстро и точно. Для них это жизненно важно. Слишком беспечны те, кому ничего не грозит. Их чувства залеживаются. Ржавчина разъедает их жизни. В мире городского подполья, где мне нравится бывать, во взглядах есть особая острота,
особый свет и блеск. Я вспоминаю фразу Бальзака, цитируемую
толковым словарем: “...в мире женщин с сомнительной репутацией”. В этом мире кроется звучная и неуловимая прелесть,
егото Альмодовар и исследует без устали. Он смотрит на меня
взглядом человека, который знает, что белый и черный никогда
не дадут серый, а будут дрожать в неистовом флирте, изумляясь
шелку метких острот, всегда побеждающих случай.

[ 44 ]
ИЛ 4/2018

тых на экране мечтаний, страхов и надежд повстречать любовь. И жажды великого в собственной жизни. Чтобы зажглась в ней истинная страсть, пусть даже она погубит нас.
Всякий великий фильм рождает в человеке готовность идти
на риск. И, выходя из зала, сдержав в горле слезу, слезу о никчемности нашей жизни, мы идем уже другой походкой. После великого фильма идешь спотыкаясь, потому что внутри
засел тот миг, та вечность томного, планктоньего парения
меж двух миров. Смутное чувство, что мы, наконец, можем
жить так же, как герои фильмов, проживать свою жизнь, а не
бежать от нее. И в эти благостные минуты мы чувствуем собственную хрупкость, дряблость нашей плоти и даем яркой
мечте о прекрасном подняться в нас и унести прочь. А потом
приходит страх. Вспоминается, что нужно не забывать о рамках, о формах, об общественном устройстве. Я и есть то, что
высвечивает в нас всякий великий фильм: способность к свободе. Кто не мечтал, выйдя из зала, исчезнуть? Больше не видеться с семьей, с друзьями, не идти завтра на работу, больше
не быть тем, кем все тебя знают. Уехать в другой город, рискнуть и, наконец, жить только для себя?
Должно быть, умирая, чувствуешь то же самое. Представляешь, как бы хорошо было очистить жизнь от бремени привычек, от комфортного положения в обществе, от вечного повтора одних и тех же защитных механизмов. Вот мы и подошли к
самому нелепому. Что защищать? Полагаю, ответить на этот вопрос можно только лежа на смертном одре. Защищать нечего.
Мы предали все наши мечты. И прожили в комфорте. Мы только его и искали, и в этих горьких поисках проглядели радость.
Каждое произведение искусства будит в нашем существе все,
что есть в нем живого, взрывного, свободного. И от этого страдаешь невыносимо. Хочется переписать сценарий жизни. Во
всяком существовании как бы недостает драмы, самой бессмысленной, но способной заставить нас жить так, будто завтра мы
умрем. А мы умрем завтра. Но никто этого не понимает. Это осознание и пробуждает в нас кино. Мы все никак не выкроим время быть героями. Столько для всех нужно сделать. Но наступает
миг, когда уже ничего не можешь сделать даже для себя, и вот тогда смерть оборачивается трагедией.
Судьба сделала мне подарок, убив так рано, что я смог начать жить. Она убила мою плоть, то есть лицо, но не убила
“душу”. Я могу писать это слово даже будучи атеистом. Мне
вспоминается “Естественная история души” Ламетри, материалистический текст, если можно так сказать. Что такое душа? Разум, способный мечтать, когда не твердит нелепостей
из собственной трагедии? Проскальзывать, как пловец, меж
слоев текучей реальности? Больше всего в слове “душа” мне

[ 45 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

нравится то, что не поддается определению. Словарям это
явно не по зубам. Они перекидывают мысль тудасюда, как
мяч для пингпонга. Разум: “Нетелесное начало в человеке.
См. Душа. Движущая основа тела”. Кто бы мог подумать, что,
ища одно, найдешь другое? Великая сила религиозной туманности втерлась даже в словарные статьи. Нужен атеистический словарь французского языка — языка, очищенного от
всех священных голубок, добра и зла. Языка, который сверкал бы и был тверд как клинок. Чтоб писать, как воин, разрубающий небеса, зная, что рубишь только слова, — рассекать
сомнительные связки, вскрывать голую сущность бытия.
Чтобы каждый почувствовал свою хрупкость, свою наготу.
Такую, что видно все до внутренних органов, как бывает, когда влюблен и хочешь войти в тело другого глубже, чем секс
на то способен. Или даже, пусть через секс, но так, чтобы
вслед за членом шло все тело. Чтобы он стал только передовым отрядом, ведущим за собой всего тебя.
Я вошел в тебя, ты во мне. С этой секунды я путешествую
по внутренним просторам твоего тела, я зачарован и плыву
по рекам твоей крови в хрупкой пироге, через стремнины,
мимо озер и внутренних морей. Достав подзорную трубу, я
озираю горизонт и вижу острова, горы, темные пещеры, вижу органы, рискую даже пару раз доплыть до поверхности тела, чтоб оглядеться и вернуться назад. Путешествие, великая
экспедиция. Открытие безымянных земель. Не нужно лететь
в космос, чтобы назвать звезду. Здесь, совсем рядом, есть целая неизведанная вселенная, внутренние просторы, движимые лихорадкой жизни.
Вот что я пережил, когда мы с Лизой смотрели фильм, прижавшись друг к другу. Мы, наверное, не совсем то, о чем мечтают другие, но мы знаем, что между нами астральная связь, потому что каждую секунду мы проживаем людскую жестокость.
У нас нет покровителей, нет рамок, нет границ. Каждый миг —
на волосок от полного распада. Мы уже разбросаны в пространстве. И оставили все надежды на целостность.
Самое странное — это появление оленя. Посреди города,
в десять вечера, перед входом в крохотный кинотеатр. Я
представляю, как он галопом несся через рельсы и автострады, в огромном прыжке преодолевая препятствия, чтобы
прийти и вернуть долг. Машина не задела его тогда. Я его
спас. И убил Сандру. Теперь он пришел ко мне. Я представляю, как после грохота аварии он вернулся в лес, из которого вышел, и все эти годы скрывался от охотников, собак,
взглядов. Это величественный и мудрый олень. Люди выходят из кинотеатра в том самом неустойчивом состоянии и
наверняка тоже замечают оленя, но никак не реагируют.

[ 46 ]
ИЛ 4/2018

Представляю, как они придут домой. Дети сидят перед телевизором. Они проходят на кухню и открывают пиво.
— Дети, а мы видели оленя у кинотеатра, вон там, прямо у
входа!
— Мы тоже видели, его показывали по телику.
Вот он, пошлейший реализм.
Лиза подходит к оленю. Она заговаривает с ним о его величественных рогах. Он не сторонится ее. Лиза гладит его
морду, а я восхищенно смотрю на ветви рогов, они будто каркас для этой ночи. В переулке очень темно. Не отводя от них
взгляда, я приближаюсь, стараясь не делать резких движений. Олень поворачивает голову в мою сторону. Смотрит на
меня. Видит. Его глаза — капли янтаря во тьме. Шерсть теплая и мокрая от бешеного бега. Все его мускулы дрожат.
В этот час в переулке нет никого, и мы идем к порту, Лиза, олень и я. Мне приходят в голову самые сумасшедшие
фантазии. А что, если это душа Сандры? Знаю, это не слишком последовательная мысль для атеиста. Но она мелькнула,
как ворон в небе. Мне никогда не снилась Сандра. Сотни часов я пролежал неподвижно в постели, глядя на нее, говоря с
ней, чувствуя ее запах, занимаясь с ней любовью. Иногда ее
присутствие было настолько явным, что я удивлялся, зайдя в
ванную и не увидев там ее распаренного, увеличенного под
водой тела и мечтательных глаз, глядящих кудато вдаль, за
поверхность стены.
Нет человека, способного навязать мечте форму. Можно
разрушить планету, наслать жажду на весь мир, замучить все
живое, лишить всех до единого базовых прав, можно кастрировать, искромсать лица, надругаться над женщинами и над детьми, всех построить в колонны, спалить психбольницы и госпитали, можно командовать, превращать людей в фанатиков,
запрещать, жечь книги и фильмы, приговаривать к смерти и
исполнять приговоры. Можно быть президентом и торжественно помиловать индианку — но отказать в милосердии тем,
кого ведут на электрический стул. Можно целый континент оставить умирать от СПИДа, лишить свободы миллионы людей,
превратить весь мир в тюрьму, но нельзя помешать оленю
пройти по городу. Ни одному живому существу нельзя запретить мечтать, слышать музыку, смотреть на взлетевшую птицу
или на разбившуюся о берег волну. Нельзя запретить художникам рисовать, музыкантам — играть, писателям — писать. Можно только помешать их произведениям проявить себя, взять
размах, достигнуть людей. На время, пока жива диктатура, на
тридцать, сорок, пятьдесят лет. А после смерть освободит их.
Снова пробьется жизнь, как только можно будет вздохнуть полной грудью и напиться воды. Надолго ли теперь?

Мы прошли по кварталам проституток, трансвеститов,
транссексуалов, и на оленя смотрели, его гладили, им восхищались. Одна из них подарила ему свое фосфоресцирующее боа.
Мы сели на террасе какогото кафе, поужинали penne
all’arrabiata1, а олень смотрел. Жгучая досада душила нас, душила меня. Досада, что не можешь так вот скакать по лесам,
совокупляться с животным стоном, презирать законы и правила, установленные теми, кто все человечество хочет превратить в зоопарк. Но если мы все будем в клетках, кто придет смотреть? Инопланетяне, ангелы, демоны, боги? Нет, это
будут звери, тигры и анаконды, стрекозы и носороги, жирафы, которым с их высоты мы кажемся такими маленькими, с
неловкими лицами и телами, в которых нет ничего дикого, с
разумом, холодным, как детали микросхем.
— У меня немного тесновато, — сказала Лиза, расплачиваясь.
— Тогда ведем его ко мне.
— Можно я посплю с тобой?
Олень, Лиза и я, мы втроем пересекли яркий и шумный
мир этого переулка под приветственные возгласы шлюх.
Иногда довольно сущей мелочи, чтобы вспыхнула радость.

[ 47 ]
ИЛ 4/2018

Олень без труда прошел все семь этажей вверх по лестнице.
Удивительно, но он совсем ничего не боится. Лиза, олень,
я — мы знаем друг друга целую вечность. Между нами та легкость, какая бывает у давних друзей, когда не надо ни спорить, ни обсуждать, все идет само собой.
— А что олени едят?
— Сейчас пора каштанов, думаю, в лесу он кормился ими.
А пить он сможет из ванной.
— Да, каштаны повсюду.
— Я закажу пару мешков.
— Я пущу его на террасу?
— Там ему будет хорошо, сейчас листопад, он сможет чувствовать запах леса.
Олень устраивается на диване, кладет на подлокотник
свою голову мудрого старца и, громко вздохнув, засыпает, изнуренный долгим бегом по городу.
Лиза сбрасывает одежду, она падает на пол. Я смотрю, как
Лиза курсирует по квартире, и ее груди рассекают воздух ком-

1. Наспех приготовленная дичь (итал.).

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Области, находящиеся внутри мира

[ 48 ]
ИЛ 4/2018

наты, как гальюнная фигура на носу корабля, она штурман, ее
великолепные ноги сходятся и расходятся, это две колонны,
декорирующие в полутьме ее гладкий член, дрожащий от легкого возбуждения. Свет мы не включали, чтоб не пугать оленя.
Лиза идет к кровати, я вижу ее упругие ягодицы. Она ложится.
— Иди, потрись лицом о мой зад, хороший мой.
Меня трогает, что она сказала “хороший мой”, и так нежно. Я раздеваюсь, ложусь рядом с ней. Эпоха созерцания прошла. Я чувствую, как бурлит все мое тело, бьется сердце, напрягается член. Мы ласкаем друг друга, я дрожу, вздыхаю,
освобождаясь от всего изведанного. Наконец, я вступаю в ту
зону, где тело свободно, — за пределы диктата мысли. Ничто
не обременяет мой разум. Я чувствую только жар Лизиной
кожи, ее губы, язык, который играет с моим, и большие глаза, шире обычного открытые навстречу моему лицу. Мы касаемся животами, наши вздохи ищут друг друга, возбужденные
члены трутся один о другой, по всему позвоночнику у меня
пробегает сильная дрожь, от копчика до затылка.
Я захвачен всем, что есть неопределенного в ее теле, всеохватностью ее андрогинной сути, мощью, идущей от ее желания, ее доверием, собственной смелостью. Я медленно
спускаюсь от головы к плечам, потом к груди, мой язык ласкает ее мягкими волнами, потом живот, и вот я держу рукой ее
пульсирующий, упругий член, глажу его, любуюсь им, и, когда мои губы касаются его лазурной головки, у Лизы вырывается громкий стон.
Я поражен его нежностью, гладкостью, биением крови в венах, твердой мошонкой в моей руке, вкусом, напоминающим
осень. Я вдоволь упиваюсь ее членом, прежде чем она пробует
мой, и тогда все годы одиночества разлетаются вдребезги. Наконец тело к телу, страсть к страсти. Можно мечтать, желать небеса, воскрешать в памяти тысячи соблазнительных образов,
но чем заменишь тело, жадно льнущее к другому?
Лиза встает, она ищет чтото в своей сумочке. Возвращается с презервативами и тюбиком смазки.
— Ты хочешь войти в меня?
— Да.
Я вошел в нежную мягкость ягодиц, принявших мой член,
я потерялся в ней, мы глядели друг другу в глаза, не отрываясь. Было торжественно радостно. Поразительно. Невинно.
Но лишь когда она входит в меня, в свой черед, я чувствую
всю красоту этого звериного жертвоприношения, этого невероятного танца, поразительного по накалу. Счастливое чувство быть пронзенным, ведь это Лиза держит меня на конце
своего члена, как пират держит на шпаге поверженную жертву и смотрит, как она умирает. Напряжение совсем иное, бо-

[ 49 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

лее глубинное, пробуждающее древние точки возбуждения,
такие же древние, как сам человек. В этом есть дикарская прелесть, и в то же время движения Лизы нежны. Приступами я
чувствую страх, сопротивление и как мой анус смыкается вокруг головки ее члена. Но также и страх, что она выйдет из
меня, оставив мой задний проход распахнутым в темноту. Я
хватаю ее за бедра, чтобы она не покинула меня, и вталкиваю
ее в себя. Она ускоряет ритм. Наслаждение охватывает меня,
и я наконец бросаю свою плоть, все органы, вены, артерии,
всю свою кровь, все мышцы и нервные клетки в пучину животного, ничем не прикрытого блаженства. Наши глаза смотрят друг в друга, открывая пространство для чувств. Мы кончили вместе, и, когда она медленно вышла, мне казалось, что
следом и все мои органы вышли и пустились в пляс.
Внутри меня так легко. Это особая легкость, легкость
чувств, эмоций, ощущений. Воздух стал тоньше, его молекулы
обрели гибкость и движутся легко, как головастики; ночь — огромный пруд, дрожащий от головастиков. Я никогда не видел,
чтобы пространство было таким плотным, таким телесным.
Все частицы так близко, что все касается друг друга, а пустота — как музыка в межклеточном пространстве, она есть,
но едва уловима. Мир — это танцевальный зал в Гаване, где
возбужденные тела скользят и жмутся друг к другу в экстазе.
Целомудрие — темница для души. Я не говорю о самоудовлетворении, потому что во всех его видах нет контакта, без
которого не добиться нужного напряжения. Они требуют абстракции, и это мешает шагнуть в вечность. Можно думать,
что достиг этого с кемто, но если видишь другого законченной массой плоти, индивидом, точной формой, то обречен
на одиночество. Без права обжалования.
То, что я чувствую сегодня, прямо противоположно: я чувствую, до чего надуманны все различия. В теле каждого живет мощь безразличия, множественности миров. Кометы
проплывают сквозь наши кварки так же легко, как мы идем
по лесу. Если идти долго, то постепенно перестаешь ощущать
свои шаги, и тогда уже деревья идут навстречу.
Где же, в таком случае, поместить другого? Как очертить
границы, определить его?
Мы остаемся лежать, сплетясь телами, молча. Слушая наши тела. И ночь слушает нас. Город пульсирует и дрожит вместе с нами, и я все еще чувствую член Лизы в самой глубине
моих внутренних земель, будто он пустил там корни. Должно
быть, мы уснули, потому что когда открыли глаза, то лежали,
прижавшись к заре всей нашей кожей, а олень молча стоял у
кровати, царственно неподвижный, и янтарь его глаз струился по нашему четырехрукому телу.

Представим, что пустота рассеяна в
мире повсеместно
[ 50 ]
ИЛ 4/2018

1

Love is blind , — доносится из открытого окна теплый голос,
когда я прохожу мимо. В этом вся красота любви. Слепота —
добродетель, потому что позволяет не дробить другого на составные части, отчего любовь бывает невозможна. Шагая
темными переулками, я чувствую радость, оттого что эта слепота заставляет меня любить. Мы с Лизой к тому же на одной
глубине безнадежности. Мы знаем жестокость мира. Мы решаемся жить в переходном состоянии, не строя воздушных
замков, и нам удается без грез о вечности, оглушающих разными байками, этой закваски для драм и разочарований, без
диких виражей страсти, неуклонно ведущих к ненависти, чувствовать, как драгоценна каждая секунда и как в ней одной
исчезает время.
Лиза закончила маску. Мне не по себе. Я иду большими
петлями. Хотя меня всегда тянуло к таким вещам. Маска из
магазина, пусть даже просто белая, всегда будет представлять
лицо, отличное от моего, впрочем, гдето во мне есть безумная мечта, что Лизе както удастся воссоздать мое “настоящее
лицо”, то, какое было бы у меня сегодня, в тридцать четыре
года, лицо, измененное временем.
Сейчас два часа ночи, и улицы принадлежат искателям
плотских утех и одиночества. Время ежедневного спектакля,
где каждая тень становится частью общей ничтожной трагедии. Я чувствую силу людских страстей, их страхи, их жестокость. Потребность разрушать. Наверное, это базовое стремление человека. Уничтожать красоту. А после, может, и создать
чтото новое, забавы ради. Это видно по войнам, которые ведутся сегодня, — то, что они превратились в коммерческие
операции, выдает их циничную суть. Мы рушим города, истребляем народы, а потом резкий поворот — и вот разрушитель становится добрым филантропом с контрактом в руках,
жаждущим помочь отстроить страну заново. Были времена,
когда стремились просто убить врага, угнать его скот, занять
крепости, взять женщин, захватить плодородные земли или
украсть царицу неземной красоты. Сравнить с сегодняшним
днем, и это покажется образцом высокой морали. То, что творится сейчас — это как надругаться над ребенком ради удовольствия, а затем вернуть ему невинность.
Пока я брожу так, ночью, в голову лезут мрачные мысли.
Рысьим острым взглядом всматриваюсь я в свое время. Не знаю,

1. Любовь слепа (англ.).

[ 51 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

как сбежать от этой постыдной морали, в которой массовое
убийство подается едва не как благотворительный ужин. Ничто
уже не возмущает нас. У нас у всех политическая кома, сердечная
немощь. Но хуже всего, что чем дальше я думаю об этом, тем яснее вижу себя частью этой жалкой своры. По сути, я только и делаю, что прячусь, едва касаясь жизни, чьи хитросплетения уходят в небо, как до синевы раскаленные медные трубы.
Я отчаялся смотреть на наш мир. И начинаю жалеть, что
не вернуть того состояния, которое называют диким. Возврат к каннибализму, к луку и стрелам, к мечу куда естественнее, чем мое молчаливое одобрение сегодняшних якобы
“чистоплотных” войн. Но война — это не положительный баланс на банковском счете.
Мой протест непримирим. Порой мне кажется, будь у меня
лицо, как у всех, я бы тоже беззаботно наслаждался жизнью. Но
если начистоту, на что мне жаловаться? Я вижу миллионы больничных коек, где бьются в агонии бесформенные куски плоти,
вижу детейкалек, вижу тела, изуродованные пыткой.
Пару месяцев назад я во внезапном порыве вынес телевизор
на террасу и оставил его мокнуть под дождем, не потому, что устал от кадров смертей, а потому, что устал видеть мертвые кадры. Вот где все происходит. Мертвые кадры переливаются в полумертвое сознание, и после этого ежедневного кровавого
аперитива мы идем к столу. По крайней мере, в латинской части Европы. Германские народы, вся северная часть и американцы ужинают до новостей и набирают вес. Под сальную картинку. А к моменту, когда показывают ужасы, они уже почти всё
доели.
Благородство оленя... Пойди отыщи его в теле... Трудно!
Думаю, пора мне зайти в какойнибудь бар и выпить. Сегодня
я встречаюсь с собственным лицом, так что надо вытравить
злобу из сердца. Предстоит многое понять, сделать. Почему
в восемнадцать нас боятся, в тридцать на нас опираются, а в
сорок от нас избавляются? Мне все видится наоборот: протест должен расти с течением жизни, постоянно развиваться, пока не станет главным стержнем старика. А что наши
старики? Вздыхают, но не о будущем мира, а об артрозе и мелких болячках.
Однажды вечером я видел в баре старого кубинца, который говорил о революции — он все еще верил в нее, хотя и
признавал с горечью, что она так и не была доведена до конца. Лицо его светилось красотой человека, не предававшего
своей мечты. Это укрепило мой дух тогда. Он не желал ни
смерти Кастро, ни вторжения доллара, он ясно говорил: “Я
бы хотел, чтобы можно было каждый день купить овощей к
обеду, хотел бы говорить без страха и чтобы поэты и музы-

[ 52 ]
ИЛ 4/2018

канты больше не сидели в тюрьме, хотел бы курить кубинскую сигару, чтобы сняли блокаду и чтобы умереть, плывя по
морю в маленькой лодке”.
— Хороший мой, у тебя такой мрачный вид...
— Да, со мной бывает. Политический сплин.
— Ты готов к встрече с собой?
— Да... Я брожу уже часа два или три. Подумал, что нужно
сперва выгнать из себя всю желчь, смыть это старое плоское
лицо марсианина.
— Твое лицо мягче всего на свете, когда я чувствую, как ты
прижимаешься им к моему телу, я вижу пространство сквозь
стены, вижу Млечный Путь.
Лиза крепко обнимает меня, целует, вдыхает.
— Как там олень?
— Он съел двенадцать килограммов каштанов.
— А что будем делать с пометом?
— Я выношу его в полиэтиленовых пакетах.
Лиза смеется.
— Представляю, что будет, если вдруг над крышей пролетит вертолет Guardia di Finanza1.
— Олень на крыше — это же концептуально невозможно.
— А значит, и бояться нечего. Я не хочу, чтобы его забрали в зоопарк.
— Наш олень и Великую китайскую стену перепрыгнет.
Мы поднимаемся к Лизе. У нее празднично. В вазе со льдом
стоит бутылка prosecco, рядом нарезка салями. Лиза волнуется. Она открывает бутылку. Пробка вылетает ракетой и разбивает лампочку в люстре. Теперь мы в темноте. Лиза подносит
бокал к моим губам, я чувствую пузырьки, отпиваю несколько
глотков, потом она кормит меня салями. Такое чувство, что в
комнате моя мать. Я уже три недели с ней не говорил.
Прохладный край бокала сменяют Лизины губы. Она телом подталкивает меня к кровати и укладывает на нее, потом
поднимается, чтобы поставить диск Жилберту Жила. Теплый туман его беспечного сердца увлекает меня. Я плаваю в
загадочном и потеатральному неподвижном времени, потом
чувствую руку Лизы на лице и закрываю глаза.
Она гладит меня своими легкими, горячими пальцами, и
на коже будто остается тончайшая маска, невидимый, но
нужный слой под придуманное ею лицо. Это ощущение так
захватывает меня, что я едва чувствую, как маска касается кожи. Будто огромная птица села на лицо или будто гладкому и
мягкому яйцу добавили вторую скорлупу, потверже.

1. Финансовая полиция (итал.).

[ 53 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Маска плотно прилегает к коже. Глаза попадают ровно в
аккуратные прорези. Я чувствую, как наполняюсь ее веществом. Как приятно и непривычно, что чтото касается носа.
Носа мне не хватало больше всего. Раньше, если скосить глаза, я ничего не видел. Это сильное впечатление. Теперь я пробую и вижу свой нос. Сердце начинает биться быстрее. Маска теперь совсем не давит на лицо. Только две резинки
чувствуются сзади, в гуще волос. Бумага нагревается, принимая температуру тела. Я чувствую, что она мягче у прорези
для губ, через которую я могу целовать ночь.
Я парю меж двух миров, между реальностью и миром неясных ощущений, будто и в тишине комнаты, и в Лизином
присутствии ищу спутников своему лицу.
Лиза встает, отчего пружинит матрас, и я вижу, как она зажигает свечку в ванной, рядом с зеркалом. Потом снова подходит к кровати, помогает мне подняться и ведет к свече за
руку, торжественно, будто мы молодожены.
Я вижу себя еще издали, теперь я пойман, я нашел себя.
Это мое лицо, это лицо, которое я могу представить своим. Я
подхожу к зеркалу, разглядываю себя, как Хамфри Боггарт,
щупаю лицо. Меня не смущает, что пальцы не находят кожи,
я чувствую, как она дрожит под маской от Лизиных ласк. Лиза раскрасила маску, она пестрит красным, черным и белым.
Мое лицо — картина.
Лиза ждет, давая все рассмотреть, я поворачиваюсь в полоборота в одну, затем в другую сторону. Время идет вспять.
Я вернулся к переломной точке, ее больше нет. Я обрел недостающую форму и теперь вижу: она — смесь реальности и
иллюзии, как и все мы. Какое лицо годы не сделают маской?
Какому лицу под силу беспечность и свежесть первого взгляда? Лица тяжелеют изза своей плотности. На миг я вижу
мир, где есть только маски. Во всех уголках света, на всех заседаниях и советах было бы, как на празднике, не найти двух
одинаковых лиц. Кругом разноцветные маски. Все делается
легко, анонимно, и нет места предвзятости. Видно только
глаза и рот. И нужно поцеловаться, чтобы определить, подпишем договор или резолюцию о гуманитарной интервенции, предадимся любви или войне. Эх! Какая чудная непосредственность!
— Ну что?
— Это я. Мое лицо.
Тут Лиза делает нечто странное. Она встает на колени и целует мои ноги. Я чувствую, как ее губы касаются кожи на лодыжках.
— Пройдемся?
— Если хочешь.
— Пусть все тебя увидят.

[ 54 ]
ИЛ 4/2018

Я спускаюсь по лестнице медленно, ступень за ступенью, и
вдруг понимаю, зачем Лиза поцеловала мне ноги: им предстояло вывести мое тело и лицо на улицу прямо посреди дня,
потому что, как ни странно, был уже день. Удивительно, как
пронеслось время.
Мы идем по маленьким улочкам, Лиза ведет меня. Вскоре
мы подходим к довольно крупной магистрали, которую
обычно я обхожу стороной — там полно магазинов и людей.
Мы растворяемся в толпе. Никто не обращает на меня внимания. Только одна девушка смотрит проницательно и вдруг
както странно касается лба, неуместный ласковый жест, а
глаза вглядываются в ось моего лица почти строго.
Я оборачиваюсь. Она тоже. Я сжимаю Лизину руку до хруста.

Понятие бесконечности через
отрицание любого предела
Я позвал мать погостить у нас несколько дней. Она обожает
корабли. Ее шаги я услышал еще на лестнице, легкие, как
цифра “пять”. Я оставил дверь полуоткрытой. А сам сел с оленем на террасе и пил кофе, глядя на порт. Огромный пассажирский лайнер уходит вдаль, сверкая всеми каютами; ночь
уже укутывает море, все колеблется в неверном хрупком свете, и месяц рогаликом мерцает в облаках, выглядывая и прячась. Так как диван занял олень, я вынес на террасу два кресла. Мать гладит оленя по голове, будто это ее щенок, — я
люблю в ней эту легкость. Необычное никогда не удивляет
ее, огорчить может только посредственность.
Когда она обнимает меня, от блаженства захватывает дух —
мне кажется, что на самом деле она с самого рождения прижимает меня к груди, даже на расстоянии. Она рожала дома, с акушеркой. Будь ее воля, она бы рожала одна, в чистом поле или
в горах, зубами перегрызая пуповину и вылизывая плаценту,
как волчица. Вот из каких она женщин. Твердых и нежных,
древней породы. В ее крепких объятиях чувствуешь, что тебя
любят и защищают. Даже если бомба упадет сейчас на дом, она
не ослабит объятий.
Садится напротив меня. Волосы у нее поседели, но во
взгляде все та же искра. Ее тонкие черты дышат умом и задором. У нее удивительные, очень подвижные губы. Я помню,
что ребенком всякий раз следил за их безостановочным движением, когда она решала математическую задачу. Она говорила с незримым.
— Откуда твой друг? — спросила она с веселой улыбкой.

1. Пьемонтская закуска из тонко нарезанной телятины под кремсоусом из
тунца... Артишоки поитальянски (итал.).

[ 55 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

— Несколько дней назад он появился в темном переулке, в
клубах пара. И пошел за мной. Как будто мы век прожили с
ним вместе в лесу.
— Что у тебя нового? Встретил когонибудь, кроме оленя?
— Да, она скоро придет сюда, к ужину.
— Как ее зовут?
— Лиза.
— Я говорила тебе, что все сложится. Я так и чувствовала
последние недели.
— Как думаешь, этот олень както связан с тем, с места аварии?
— Если он пятнадцать лет добирался из Перпиньяна до Генуи, то да.
— Знаешь, у меня всегда было странное чувство, даже когда я был в коме, будто после аварии олень подошел к машине и обнюхал нас с Сандрой. Это даже не мысль, а только
ощущение. Думаю, он узнал, нашел меня.
— Тебе стоит пить чуть меньше.
— Говорят, есть случаи, когда собаки или кошки пересекали страны в поисках хозяина.
— По крайней мере, в благородстве ему не откажешь, это
точно.
Олень смотрит на нас, как старый китаец на туристов.
— Хочешь, я приготовлю чтонибудь к ужину?
— Вообщето Лиза все принесет, но я купил лимоны, муку
и масло.
— Здесь немного отдает оленьей мочой.
— Хотя я только что помыл террасу.
— Поужинаем внутри.
Пока мать готовит лимонный пирог, счастливые воспоминания пробегают у меня перед глазами. Она засучивает рукава блузки и замешивает тесто, потом делит его на три части, чтобы затем
приняться за него снова. Лимоны такие душистые, что мне кажется, будто по дому разносится запах цветущего лимонного дерева.
Пирог печется уже четверть часа и всю комнату наполняет лимонносахарный аромат. Я вношу кресла обратно, и мы
выпиваем по бокалу мальвазии. Ее любимое вино.
Лиза приходит с кучей пакетов и ставит их на стол. Несколько секунд моя мать пристально следит за ней, затем поднимается и горячо целует в щеку. Свечи зажжены, тарелки вальсируют,
вино открывается, лазаньи идут в еще жаркую печь, vitello tonato
на одной тарелке, carcioli1 на другой, и мы садимся за стол. Что-

[ 56 ]
ИЛ 4/2018

бы сразу снять все вопросы, Лиза глядит моей матери прямо в
лицо и говорит своим прекрасным голосом:
— Я транссексуал и проститутка.
— Не важно, что на диване олень, в духовке пирог, а за столом андрогин, пожилая женщина и человек с загадочным лицом, важно, что мы все здесь и чтото прямо сейчас происходит.
— Антони часто говорил мне о вас. Он сказал вам, что я
сделала ему лицо?
— Его всегда привлекали маски, еще до аварии, — сказала
мать, глядя на сделанную Лизой маску, которую я поставил на
каминную полку.
Мать встает, подходит к маске, гладит ее, как будто это
мое лицо. Потом оборачивается, и на щеках у нее слезы.
— Это Антони. Точно такое лицо было бы у него сейчас. Я бы
узнала его даже гденибудь в Турине, на прилавке, за стеклом.
— Все вышло само собой, я просто смотрела на него, и казалось, будто его лицо само обрело форму, а я только ее вылепила. Руки сами все сделали. Я будто помогала при родах, а сама ни при чем.
— Я бы сказала, что это любовь.
В эту секунду олень вошел в комнату и, подойдя к столу, разом слизнул всю рукколу из салатника. Наверное, ему не хватало зелени. Затем ткнулся мордой в лицо матери и остался
стоять у стола, глядя всем нам в глаза.
— Пожалуй, ты всетаки прав, в этом олене есть чтото необычное.
— Не удивлюсь, если со дня на день он заговорит.
Мы выпили несколько бутылок, и к концу вечера изрядно
захмелели. Олень устал и вернулся на свой диван, а когда мы пошли провожать мою мать до гостиницы, он спустился с нами.
— Как думаешь, может стоит найти парк, чтобы он мог пощипать травы?
— Только я не уверен, что олени едят траву.
Мы дошли до ближайшего сада и олень с удовольствием
принялся за газон. Он чувствовал себя совершенно свободно.
Время от времени он поднимал голову и глядел на вершины
высоких платанов, нюхая воздух.
Мы с Лизой сидим на скамейке и смотрим на него.
— Твоя мать великолепна. Кажется, я ей тоже понравилась.
— Я сразу это заметил. Ты не успела поставить пакеты на
стол, как она тебя уже удочерила. На самом деле, из всех, кого я любил, она не любила только одну девушку — Каролину,
это моя первая влюбленность. Она была высокомерной блондинкой и ездила верхом.

[ 57 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

— Во время охоты она, наверное, могла всадить нож в
сердце оленю, загнанному сворой собак.
— Вот именно. Знаешь, что я тогда сделал, чтобы доказать
ей свою любовь? Я прошел на руках через весь город.
— И это не помогло?
— Нет. То есть да, помогло, но она мне не призналась. Всего неделю назад вдруг позвонила, чтобы сказать, что никто
никогда не любил ее так, как я. Она хотела, чтобы я приехал
к ней, двадцать лет спустя.
— Видишь, ходьба на руках была хорошей идеей. А ты бы
повторил это для меня?
— Я теперь не в той форме. Это очень тяжело.
— Значит, надо вернуть тебе форму.
Очень странно среди благоухающей эвкалиптами ночи
видеть пасущегося оленя. Очень странно смотреть, как он
пьет из центрального фонтана. Очень странно и то, что за
этой сценой наблюдает человек без лица и андрогин с волшебно прекрасным телом, но самое странное — видеть, как
Лиза раздевается и ныряет в фонтан. Маленькая полицейская машина останавливается, двое высоких carabineri выходят из нее и неспешно идут в нашу сторону. Я смотрю, как
они приближаются. Они идут не напрямик, по траве, а обходят по тропинкам, наверное, чтобы не пачкать ботинки.
Подойдя, они приветствуют меня:
— Мсье, вы знаете этих людей?
— Вы хотите сказать, эту девушку и дикого зверя?
— Да, — говорит тот, что постарше.
Молодой изумленно разглядывает мое лицо. Он не сразу
различил его в полутьме. Его коллегу больше занимает Лизина грудь.
— Вы видели, какая луна?
— Да, сегодня очень красивая, — отвечает молодой жандарм.
Он подходит к напарнику и тоже смотрит на Лизу, разинув рот.
— Шеф, кажется, нам пора идти.
— Не суетись. В които веки довелось увидеть нечто необычное и притом не преступление.
— Наверное, мы выпили многовато, шеф.
— Тогда я, пожалуй, буду пить каждую ночь.
Они ушли. А мы вернулись к себе. Немного спустя я думаю, лежа в Лизиных объятиях: между реальностью и воображением нет ощутимой границы. Я задремал у нее на груди,
размышляя о том, что литература все делает зыбким, как отсвет луны на поверхности моря. Олень издал крик, потом мы
заснули.

Поверхность не имеет глубины
[ 58 ]
ИЛ 4/2018

Альмодовар ставит мне танго Анибала Тройло. Он хочет сделать его главной темой. Отснятые пробы вдохновили его, он
хочет включить их в фильм, говорит, что на моем гладком лице виден весь мир. Я показываю ему маску и чтото трепещет
в его мягких чертах.
— Это сделала Лиза?
— Да.
— Она истинный художник. Ты уже говорил ей, что она
сыграет в фильме себя?
— Еще нет.
— Тогда я сам ей скажу. Я нашел актеров. Очень красивую
молодую актрису на роль Сандры, и, наверное, я еще попрошу твою мать сыграть себя, я смотрел ее фотографии. Знаешь, мне нравится работать посемейному. Осталось решить
проблему с названием. Для книги оно подходит, но вот фильм
я бы хотел назвать “Теорема страсти”, если ты не против.
— Мне нравится.
— Понимаешь, Альмодовар — это я, вот в чем проблема.
— Claro1.
Альмодовар не сидит на месте. Он то и дело выходит на
террасу, ведет с оленем молчаливый диалог, возвращается в
комнату. К вечеру стало довольно свежо.
— А он похудел, твой олень.
— Он ест только каштаны и траву в парке.
— Я закажу ему специальный рацион. Мой ассистент займется этим. Еще я разузнал все про краски, какие из них безвредны. Для сцен у Лизы он непременно должен быть слегка
розоватым. В других эпизодах он будет своего прекрасного,
натурального цвета. Рога у него просто невероятные. Они и
Лизин член, прекрасный, как скульптуры Бранкузи, — и за эстетику фильма можно быть спокойным. Останется только поиграть со светом и музыкой. Я не отрывал тебя, пока ты писал,
и сам писал параллельно. Первый раз две разные истории берут начало из одного источника. Знаешь, когда мы встретились, для меня это было, как увидеть Дельфийского оракула. Я
тут же понял: вот где оно, откровение. Теперь мне важнее всего поговорить с твоей матерью и как можно скорее.
— Это нетрудно. Она сейчас здесь.
— Позвони ей.
— Сказать, чтобы приходила сейчас?

1. Ясно (исп.)

[ 59 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

— Да, тогда я смогу рассказать вам весь фильм. Я довольно
сильно отошел от сюжета книги, надеюсь, тебя это не слишком шокирует.
— Я люблю кино.
— Вот и прекрасно. Понимаешь, мне нужно сделать историю своей, чтобы видеть картинку, подбирать актеров, придумывать вместе с ними их жесты.
Моя мать пришла спустя два часа. Альмодовар был рад,
как ребенок.
— Вот видишь, мы оба знакомы с необычайными женщинами, это нас сближает. Мужчины без женщин, как черствый хлеб.
Им не хватает чегото. Будто росли на порошковом молоке.
— А тебя мать грудью кормила?
— Тогда во всей Испании было нечего есть. И женщины
творили чудеса. Вся жизнь держалась на них. А мужчины заливали свое отчаяние. Знаете, послевоенное время длилось у
нас сорок лет. Милонга безнадежности.
Мы выпили доброго пьемонтского вина, уничтожили салями и буханку хлеба. Альмодовар взял небольшой перерыв,
а затем стал рассказывать фильм.
— Все начинается с оленя: он бежит через лес, перепрыгивая
через поваленные деревья, пересекая пруд, заросли папоротника, в нем видна величественная мощь. Звучит танго. Это главная
тема. Вдалеке слышен нарастающий гул мотора. Олень выбегает на сельскую дорогу, он ослеплен желтым светом фар, он замирает. Всю сцену мы видим его глазами. Машина делает резкий
поворот, свет фар уходит в сторону. Слышно, как машина с грохотом врезается в ствол платана. Олень подходит к машине в
клубах дыма. Мы видим окровавленные тела Лауры и Антони,
они странно переплетены. Нога Лауры — вокруг шеи Антони.
Тут Лаура открывает на секунду глаза и, прежде чем умереть, видит оленя, который склонился над ней и обнюхивает ее. Ее голова расслабленно опускается. Олень нюхает Антони. Конец
сцены. Больничная палата, очень мрачная. Приборы стрекочут,
мерцают лампочками. Мы видим забинтованное лицо, затем руку Антони, затем другую руку, которая держит ее, и плавно поднимаемся к лицу Глории, которая говорит едва слышно: “Любимый мой, я знаю, ты слышишь меня. Останься со мной. Думай о
числах Фибоначчи, будто их последовательность управляет миром в твоей голове. Думай, как создается их ряд, складывай два
предыдущих числа и иди вперед, по нарастающей: один, два,
три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один... Дальше давай
сам... Лимонный пирог уже в духовке, чувствуешь, как пахнет?”
Глория встает, тихо подходит, видно ее глубокий вырез. Она
достает грудь из выреза блузки, и нежно проводит ей по забинтованному лицу Антони: “Вдохни мой запах, вернись сюда, ты

[ 60 ]
ИЛ 4/2018

же так близко. Не дай исчезнуть числам... Видишь, как плывут
они в небесах, слышишь их тихую музыку?” Она смотрит на индикаторы, на редкие удары сердца, затем убирает грудь.
— Откуда вы знаете, что я так делала?
— Странные вещи случаются, когда пишешь. Я просто
представил свою мать и что бы сделала она.
— Прошу прощения, продолжайте.
— Дальше идет ретроспетива. В чернобелом цвете мы видим, как Антони идет через город на руках. Я искал хронику
тех лет, но ничего не сохранилось. Жаль, было бы здорово
вставить ее в фильм, но ничего, мы ее переснимем. Дело ведь
было весной 1987го?
— Да, все верно, девятнадцатого апреля, в пасхальные выходные. Точнее, в тот день я начал. А оператор приходил позже, кажется, на следующих выходных.
— Глория, у вас случайно не сохранилось кассеты?
— Нет, у нас тогда не было телевизора.
— А у Каролины?
— Могу дать ее номер, если хочешь.
— Мало ли, всяко бывает. Я скажу, чтоб ей позвонили.
Итак... продолжим. Сцены ночных прогулок на руках (актер
уже тренируется) перемежаются со сценами, тоже ночными,
где Каролина галопом скачет на лошади. Этого хватит, чтобы
почувствовать ее презрительность и дистанцию.
— Но, мне кажется, она сильно мучилась.
— Блондинки не мучаются, — сказала мать с холодной усмешкой.
Я почувствовал, что она все еще на нее злится.
— Могу я использовать эту фразу в фильме?
— Пожалуйста, если хотите.
— Тогда она будет как раз в этом месте. Конец сцены. Больничная палата. Медсестра разрезает и снимает бинты, по ее
лицу пробегает легкое отвращение, но она профессионал, так
что быстро его скрывает. Антони поднимается, подходит к
зеркалу, видит себя и ударом головы разбивает зеркало.
— Он этого не делал.
— Да, но это фильм. Затем мы видим, как он идет по темным переулкам в шляпе и шарфе, как жмется к стенам. Время
прошло. Мы видим нарезку из сегодняшних новостей: кадры
жестокостей. Репрессий. Они задают ритм ночным скитаниям
Антони. Это уроки одиночества. Конец сцены. Снова появляется олень, он бежит через поля, через реки. Смена пейзажа.
Горы. Море. Он пересекает бескрайние пространства, днем и
ночью. Вторая операция, бинты снимают, и Антони смотрит
на себя, как на картину Пикассо, но рубцы стали тоньше, чем
прежде. Конец сцены. Встреча с Лизой. Меня в фильме нет.

1. Переделка фразы, приписываемой Андре Мальро: “XXI век будет веком
религии/мистики или его не будет вовсе”.

[ 61 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Она появляется сразу. Вот тут в сценарии узкое место. Олень
находит Антони и идет за ним. И снова мы видим все его глазами: развитие отношений между Лизой и Антони, очарование
ее андрогинной сексуальности. Я хотел бы снять сцену в довольно прямой манере, так будет необычнее. В оленьем взгляде нет никакого подтекста: ни морального, ни философского,
ни исторического. Для него вы — пара совокупляющихся животных. Вот почему я делаю его свидетелем. Не знаю, читали
ли вы роман Хосе Карлоса Ллопа “Алжирский курьер”, который начинается с рассказа о том, как в 1991 году в итальянских
Альпах, в расщелине среди льдов, нашли мумифицированное
тело человека. Результаты анализа, проведенного Инсбрукским институтом судебной медицины, показали, что возраст
тела — пять тысяч триста лет, что он умер от стрелы, пробившей легкое, а в заднем проходе у него нашли следы спермы.
Похоже, люди неолита упивались той вольностью, которую я
отстаиваю.
— Животные занимаются любовью гораздо нежнее и бережней людей. Это только принято говорить, что люди ведут
себя как животные, — сказала мать с легким протестом.
— Так и есть, вы совершенно правы, но в оленьем взгляде
мне важно то, как в нем стирается вся манерность эмоций, вся
липкая их сторона, это вовсе не значит, что здесь нет места
нежности, но я хочу чегото иного, без сантиментов, но и без
отчаяния. Я исследую новые земли. Другой взгляд на сексуальную связь. Чтоб была неотесанность, как в алмазах из темных
горных пещер. Меня тошнит от слезливой слащавости, от
клятв в вечной любви, сдержанной страсти, любовных уловок,
которые неизбежно ведут все к той же катастрофе, к тому же
одиночеству. Так вот, с одной стороны, разноцветная Лизина
квартира и розовый олень воплощают все это, а с другой —
этому противостоит все, что я уже сто раз показывал в своих
фильмах — отчаянный, суровый секс. Мне семьдесят лет, я хочу чегото иного. Нежности, рождающейся спонтанно, от непорочности ума, оттого что другой навсегда останется непознанным. Вот он, источник свежести.
— Восхитительно, — сказала мать, загоревшись.
— Кажется, мы с Лизой близки к чемуто такому.
— Новые поколения не могут дольше пребывать в ловушке выбора: сентиментальностьбезразличие. Пришло время
открыть третий путь. Двадцать первый век будет веком атеизма, или не будет вовсе!1

[ 62 ]
ИЛ 4/2018

Мы смеемся, поднимаем бокалы.
— Ну вот, пока я остановился здесь. Мне нужно еще пару
недель, чтобы закончить. Может, пойдем поужинаем? Я приглашаю. Антони, позвони Лизе, пока она не ушла работать.
Мы досыта наелись мальков. Мы все уже в фильме. Мать
уходит в радостном настроении, а мы с Лизой занимаемся
любовью. Олень отвернулся и глядит в бесконечность. Кажется, наши утехи интересовали его только вначале. Может,
он скучает по своему лесу?

Мы полагаем, что пространство
существует везде, где не видно тела
Одной ночью я видел в гостиничном номере нанесенные через трафарет слова: DESIRE POSSIBLE FORGOTTEN HOPE
REMINDED WAITING IMAGINE SOMEHOW ALONE
BEYOND ALMOST GOING THERE UNKNOWN1. Они довольно точно выражают метания моей жизни. Те пределы, в
которых она бьется, силясь выскочить в иное пространство.
Моя вселенная тесна, я часто натыкаюсь на углы. И оттого
что в ней не хватает чегото главного, лица, страсти, частицы
взаимопонимания с миром, начинаешь думать, будто без этого недостатка жизнь была бы лучше, легче, приятнее. Но, думаю, все это обман, собственная леность.
Лиза уснула, пока мы лежали обнявшись, и теперь дышит
спокойно. Я чувствую, как ее живот нежно входит в мой на
вдохе. Всю ночь наши тела остаются слитыми воедино. Этой
близости мне не хватало ужасно, больше, чем секса. В каждую ночь я входил, как одержимый видениями странник. И
какие бы радости и надежды не заполняли меня, все они разбивались о мое одиночество. Есть чтото глубоко успокоительное в этом животном удовольствии прижаться к другому
животному. Даже без любви между всеми существами ночью
должен происходить какойто особый обмен. Должны быть
специальные кафе, где ищут партнера для сна в обнимку. Интернетпортал. Затерянный в Тихом океане остров, чтобы у
каждого перед мысленным взором был тот берег, где на голубом песке, нагретом лунными лучами, его ждет прикосновение живой человеческой кожи.

1. ЖЕЛАТЬ ВОЗМОЖНОЕ ЗАБЫТЬ НАДЕЯТЬСЯ ВСПОМНИТЬ НУЖНО ОЖИДАНИЕ ПРЕДСТАВЛЯТЬ КАК-НИБУДЬ ОДИН ВДАЛЬ ПОЧТИ
ИДУЩИЙ ТАМ БЕЗЫМЯННЫЙ (англ.).

Лиза повернулась во сне, теперь я прижимаюсь к ее спине, дышу ее затылком, ее член в моей левой руке, и я чувствую, что приобщен к самой сути. Брезжит новый день, слышно, как олень на террасе мочится мощной струей. Внезапно я
благодарю землю, космос и даже небо за то, что с моим одиночеством покончено. Я не прошу вечности. Нескольких недель хватит, чтобы сделать из меня человека. А после я уйду
налегке.
Я неслышно встаю, чтобы приготовить завтрак. Кофе,
тосты. Пока кофе струйкой льется в чашки, я открываю конверт, который оставила мать. Адрес пластического хирурга в
Милане, про него говорят, что он творит чудеса. Внутри
письмо к моей матери:

[ 63 ]
ИЛ 4/2018

Мадам,
Я тщательнейшим образом изучил фотографию Вашего сына,
которую Вы любезно приложили к письму. Полагаю, что его лицо
вполне возможно прооперировать таким образом, что оно будет
похоже на другие его фотографии, сделанные до несчастного случая. Безусловно, мне категорически необходимо увидеть его вживую для более детального обследования. Таким образом, я жду его
волевого решения и уверяю Вас в том, что коллектив моей клиники будет предельно деликатен в обращении с ним.
Искренне Ваш,

Лиза встает, накидывает мой синий халат и подходит ко
мне. Я показываю ей письмо.
— Представь, это будет как моя маска, только живая... Тебе
же нравится носить мою маску?
— Нравится... Но, знаешь, это очень дорого, а у меня нет
таких денег, и мать сейчас живет скромно, на одну пенсию.
Да и не только в этом дело... Мне страшно вновь становиться
обычным человеком. Не будет больше оправдания, чтобы
жить в стороне от мира.
— Мой милый, оттого что у тебя появится лицо, достойное
зваться лицом, ты не теряешь права жить так, как тебе хочется. А если вопрос в деньгах, то у меня они есть. Ты видел, я живу довольно просто, хотя за ночь заколачиваю от трехсот до
пятисот евро. На твою операцию у меня хватит за глаза.
— А что ты собираешься делать с этими деньгами?
— Знаешь, быть шлюхой — все равно что балериной, карьера длится недолго. Подумывала купить магазинчик разных
сексовых шмоток для моих подруг и для остальных. Как думаешь, выгорит?
— Если будешь держать эту лавочку — да.

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Профессор Максимилиано Бертоло.

[ 64 ]
ИЛ 4/2018

— Ну а если нет, можно уехать вдвоем в какуюнибудь страну, где жить дешево, и проматывать потихоньку мои капиталы. Ну посмотрим еще.
Лиза закуривает сигарету и садится на край кровати, скрестив ноги. Она мечтает вслух:
— Представь себе простой маленький домик на берегу моря гденибудь в Мексике или Южной Америке. Мы рыбачим,
объедаемся плантанами1 и рисом с черной фасолью. Ни отопления, ни электричества, ни налогов, ни квартплаты. Я куплю дом, а ты будешь писать, пока я хожу на рынок за паройтройкой нужных нам вещей. Можем уехать даже в
Африку, в Сенегал, это всего три часа на самолете.
— Мне не хочется постоянно быть на солнце, особенно если меня прооперируют.
— Тогда я отвезу тебя в Норвегию, к фьордам, пока не затянутся шрамы и не спадет отек.
— Ты это всерьез?
— Серьезнее не бывает. Я готова завтра ехать в Милан. Хочешь договорюсь о встрече? Я пойду с тобой.
Мы завтракаем. Я пытаюсь представить себя с лицом, с
искусственным лицом. Обычным типом, не привлекающим
внимания.
— Что тебе нравится в твоей жизни?
— То, что мне не нужно ни под что и ни под кого подстраиваться. Я обречен быть неповторимым.
— Мне это тоже по душе.
— На самом деле, мне нравится близость с самим собой. Я
точно знаю все, что происходит в каждый момент. Не отвлекаясь на внешнюю жизнь. Первые годы это было невыносимо, но теперь я приспособился... И даже получаю удовольствие... Никто не может влиять на мою жизнь, все, что есть
прекрасного — случайность... Я всегда готов вернуться к изначальному одиночеству.
— А олень?
— Что, олень?
— Почему он пришел?
— Я не верю ни в загробный мир, ни в прочий мистический вздор.
— И все же мы живем с оленем, милый. Расскажи мне, как
ты себе это объясняешь?
— В томто и есть одна из моих свобод — я не должен ничего объяснять. Все просто случается. Этого довольно.
— Я думала, ты был кемто вроде ученого.
1. Овощной (несладкий) банан, который требует термической обработки.

[ 65 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

— Ученые, которые объясняют то, что известно, только
теряют время. По мне, ученый может смотреть только в сторону неведомого, в этом единственный интерес. Если тебе
попалась морская звезда, океан посредством нее не объяснить.
— А мне вот кажется, что олень здесь для того, чтобы сказать нам чтото важное про наши жизни.
Я выхожу на террасу, чтобы взглянуть на оленя, проникнуть в его тайну, молча расспросить его. Все, что я вижу в
нем, это отрешенность мудреца, благородство, какого больше нет у людей. Легкая тоска, которую нам не понять. И спокойствие.
Он почти не оставил мне места на диване, я сажусь на
край и глажу его голову, между рогами и китайской бородкой.
Его взгляд безразлично нежен, и это трогает до глубины души. Я начинаю чувствовать преимущество молчания. Разногласий нет и в зародыше. Да и потом, какие разногласия могут быть между оленем и человеком? Один любит город,
другой — лес. Один — охотник, другой — нет. Одного вдохновляет математика, другого — дикие кусты, от которых, говорят, бывают видения. Наверное, потому они и смотрят на
путников застывшими глазами — они пьяны в стельку.
Моя жизнь теперь в подвешенном состоянии, и, думая об
этом, я понимаю, что не так важно иметь новое лицо или
жить в хижине на берегу океана. Единственное, что постоянно волнует меня до дрожи, понастоящему — это писательство. Секс силен, он открывает путь в глубины, приносит забвение, предельные впечатления, тишину, найденную вновь. Не
думаю, что я смог бы без этого обойтись. Лиза присоединяется ко мне, она мечтательно идет к краю террасы, потом подходит ко мне.
— Ну и что же он сказал тебе?
— Его величие в молчании.
— Я пошла к себе, ты меня раздражаешь.
Я дал Лизе уйти, не сказав ни слова. Она права, я невыносим. Она мне отдает свою жизнь, а я — сплошное сомнение. Я
пребываю в другом времени, в параллельной вселенной, где
меня сложно отыскать. Даже Лиза может бывать здесь только набегами, в этом пространстве без форм, где я и обитаю.
Дух до того приноравливается к форме, что даже не может вообразить пустоту. Моему же духу в пустоте легче всего.
В ней он расслабляется, открывается, наслаждаясь бесформенностью. Так зачем же вступать в игру? К чему мне другие?
Если я могу писать свою жизнь, не это ли мое единственное
преимущество? Я не привык принимать. Мне нравится в матери, что она понимает: ее физическое присутствие вовсе не

обязательно. Три встречи в год для меня более чем достаточно. Это открытие и связывает нас.

[ 66 ]
ИЛ 4/2018

Полностью обладать
свойственным телу действием
Праздник посреди пустоты — наверное, это рывок туда, где
нет отсылок, к свежести момента, еще не выложенного на витрину в блестящей упаковочной бумаге. Но центра пустоты не
отыскать, вопервых, потому что у нее нет и краев, а вовторых, потому что всякое тело, погруженное в беспредельность,
не может испытывать ничего, кроме беспредельности. Если
бы аргентинский поэт Роберто Хуаррос был еще жив, я бы сел
на корабль и приплыл с ним поспорить. Я восхищаюсь им, потому что его компас всю жизнь указывал только на юг, и он шел
на юг до самой смерти. Кто они — писатели с такой непреклонной решимостью?
Я гуляю в саду с оленем, и он щиплет траву. Сейчас пять утра, все мое тело думает о тезисе Хуарроса, я смотрю на него
как на математическую задачу, как на нерешенную задачу
Ньютона. Где находится радость посреди пустоты?
Лиза появляется, как попытка решения. Она печальна и
напряжена. Мы не виделись с ней уже три дня.
— Я зашла к тебе, мне нужно было прижаться и почувствовать тебя, и тогда я подумала, что ты тут.
— Пару часов назад я чуть было не пошел тебя искать.
— Поцелуй меня!
Мы поцеловались, а потом я взял ее, немного подикарски, потому что она опиралась о ствол дерева. В наших объятиях было нечто отчаянное, будто мы искали лодку посреди
океана.
Когда мы вернулись в мою квартирустудию и занялись
любовью, она вошла в меня с невероятной нежностью; был
уже день, и я испустил самый сильный крик в своей жизни.
Отчаяние, раскаленное добела, вылилось в этом крике. Он
шел от сексульного напряжения, от великолепного члена Лизы, от ее нежности и моей грусти, от неспособности быть любимым, но все это размывалось и тонуло в моем дрожащем
теле, в экстазе, оглушительном, как удар кулака. Ее член рассекал меня надвое, проникал в мое сердце, взрывом разрывал мозг. Это было сильнейшее впечатление в моей жизни;
это и автокатастрофа. Разница в том, что авария случилась
как бы посткоитум, в тот момент, когда я ничего не чувствовал. А все остальное, что я пережил с Сандрой, было слиш-

[ 67 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

ком идиллическим, чтобы сравнить его с этим опустошающим сердце действом.
Альмодовар три раза забегал пулей. Он весь в подготовке
к съемкам. Первый раз — чтобы сообщить мне, что общество
защиты животных запретило красить оленя в розовый. Второй — сказать, что пробы с Лизой оказались неудовлетворительными, и он позвал на ее роль Биби Андерсен, свою любимую актрису. Третий — предупредить, что начало съемок
назначено на завтра.
Завтра — это сегодня. Я подхожу к условленному месту,
сельской дороге, по краям обсаженной платанами. Там уже
стоит “4L” — какая верность тексту! Я знакомлюсь с Сандрой и
Антони. Сандра — это не Сандра, а Антони — не я. Но главный
сюрприз — олень. Это олень на колесиках, чучело со стеклянными глазами, но способное шевелить головой и высовывать
язык. В этом вся прелесть искусства. Его уже никто не защищает — поздно. Актриса невольно отступает назад, когда видит меня. Антони изучает меня с дотошностью судебного медика. Это профессионал, он хочет знать обо мне все. Тут я
понимаю, до какой же степени меня пугают любые вопросы.
Даже самые безобидные наводят на мысли об инквизиции.
Знаешь, как вошел, но никогда не знаешь, как выйти. Если выход вообще есть. В тот момент я ясно понял, что никогда не
соглашусь на интервью, хоть заочно, хоть лично. Вся моя
суть — в этой книге. Других историй у меня нет. Нечего добавить об этом Антони Касасе Росе.
Актер все донимает меня вопросами. Я уклоняюсь. На секунду мне представляется, что каскадеры гдето ошиблись,
рассчитывая сцену аварии, и псевдоСандра и псевдоАнтони
лишатся одна — жизни, другой — лица. Вот будет здорово, да?
Фильм станет документальным, а этот парень узнает все, о
чем спрашивает. Все нервничают, только Альмодовар курсирует взадвперед, как спокойный хищный зверь.
— О чем ты задумался? — спросил актер.
— Думаю, что ты и вправду разобьешься о платан и поймешь все мои страдания изнутри.
Лицо актрисы будто ушло вглубь себя, скрылось в собственной коже. Актер отошел, пожав плечами. Альмодовар выверяет детали. Место, где стоит олень, свет. Сцена снимается
ночью. На площадке два “4L” — один будет ехать, а другой уже
вошел передом в ствол платана.
Камеры на местах. Сцена бега через лес уже снята. Звукооператор тоже здесь, с искусственным ухом на длинном раздвижном стержне.
— По местам, для начала снимем сцену в машине, — говорит Альмодовар.

[ 68 ]
ИЛ 4/2018

Актеры садятся. Альмодовар объясняет:
— Вы пьяны и счастливы. Ты только что защитил магистерскую по математике. Сандра, ты думаешь о следующем
снимке. Ты ведешь довольно быстро, мы видим, как мелькают платаны. Сандра, когда почувствуешь момент, отстегиваешь ремень, ложишься, свернувшись калачиком, так
чтобы голова оказалась у него на правом бедре, левой рукой обнимаешь его за спиной, а правую кладешь на его
член. Какоето время вы едете так, слушая танго по радио,
потом ты, Антони, вдруг видишь оленя в свете фар. Ты не
сразу понимаешь, что это, ты слишком пьян. Ты смеешься,
приняв его за видение. Так как машину будут тянуть на прицепе, оленя ты не увидишь. Представляй его. В какойто
момент отпусти руль правой рукой и погладь Сандру по голове. Я хочу видеть, как твоя рука медленно скользит у нее
в волосах. Внимательно слушайте танго, это важно. Ну что,
давайте первый дубль.
Началось. Я был в кабине тягача, что позволяло почувствовать себя на месте Бога. Если бы он существовал, то для него
вся жизнь была бы как тысяча фильмов, разом спроецированных на серое небо, где силуэты подстраиваются под прихотливые гребни облаков. Я люблю кино, но я даже предположить
не мог, что это может быть таким скучным делом. Постоянно
не хватает какойто мелочи. То надо подправить грим. То звук
пропал. То падающая звезда в кадре, а этого не планировалось.
То еще какая прихоть. Нужно обладать дьявольским терпением, чтобы быть режиссером.
Через три часа сцена снята. По крайней мере, первая ее
часть. Потом снимается план с послушным оленем, который
стоит посреди дороги и смотрит на приближающийся автомобиль. Альмодовар очень рад. Олень превосходен, он ко
всему готов. С первого раза схватывает, что от него хотят.
Затем снимаем, как машина сворачивает с дороги. Очень
удачно. С первого дубля. Прекрасно!
Наконец, приходит время самой аварии. Пиротехники уже
здесь. Немного пламени, немного дыма, много крови, и танго
странно продолжает играть. Радио уцелело. Удивительно видеть себя там, и видеть ее, такую мертвую, встающую вдруг,
чтобы заново сыграть сцену или почесаться. Альмодовар любит кровь.
Я как бы присутствую при собственной агонии. Картины
проносятся перед глазами, как серия разрозненных кадров
из фильма. Мой дух хранил эти образы гдето в запасниках.
Олень с необъятными рогами, уходящими в ночь, клубы
пара из ноздрей. Олень, когда уже ясно, что это олень. А не
какойто мифический зверь. Машину начинает заносить.

[ 69 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Крик Сандры. Ее испуганный взгляд. Красивое лицо и, Альмодовар угадал, ее рука лежит на моих джинсах, на холме между ног. У меня встает. Я понимаю, что мы бы умерли и без
оленя, рано или поздно. Когда я закрыл бы глаза от наслаждения. Хотя, может, все вышло бы иначе. Не было бы платанов,
только орешник или молодые побеги каштанов постепенно
задержали бы машину. Сандра не умерла бы. Мы отделались
бы парой синяков, сломанным запястьем или ребром. И через неделю уже вышли из больницы. Я продолжил бы учиться, стал бы математиком, а Сандра — фотографом. Потом мы
бы расстались и почти не здоровались, встретившись на улице. А может, и того хуже — свадьба, дети, жизнь в гармонии и
скуке. От страха меня пробирает дрожь. В каждом случайном
событии — благодать, ее не замечаешь, но она вполне ощутима. Видишь ее только задним числом.
В первый раз я готов сказать, что та авария приобрела
смысл, хотя, конечно, не для Сандры. Умереть в двадцать
лет — из этого никак не вывести урок.
Эта ночь сблизила меня с призраком, которого играла актриса. Думаю, она пережила аварию достаточно глубоко, чтобы понимать, что я чувствовал, чтобы видеть, как повезло ей,
что она жива, может продолжать сниматься, жить, любить.
Теперь все подругому.
На рассвете мы стали расходиться небольшими группами.
Сандра предложила подвезти меня домой. Самое удивительное, что у нее тоже был светлый “4L”, мне было немного не по
себе, когда я садился. Вела она. Я пристегнул ремень, и мы
медленно поехали в сторону порта по подвесной дороге. На
этот раз двигался я, а не корабли.
Она паркуется рядом с домом, глушит мотор.
— Хочешь выпить чегонибудь горячего?
— С удовольствием. После съемок я все равно не могу уснуть.
Мы прошли вверх по ступеням, семь этажей. Она не заметила оленьих рогов, торчащих над диваном. Горячего долго
ждать не пришлось: только это был не шоколад, не кофе, а ее
разгоряченная вагина, когда она отдалась мне без всяких прелюдий, чтобы извиниться за свою первую реакцию.
Только к полудню мы обнаружили неподвижное тело Лизы на полу перед диваном, прямо под безразличным взором
оленя. Рядом с ее рукой лежала упаковка от транквилизаторов, которые я принимал от лицевой невралгии.
Я вызвал pronto soccorso. Они промыли ей желудок и спасли в последний момент. Сандра исчезла.
Настал вечер. Я в больничной палате. Держу Лизу за руку.
— Милая моя (в первый раз я называю ее так), что это на
тебя нашло?

[ 70 ]
ИЛ 4/2018

— Я не могла перенести, что Альмодовар отнял у меня
роль. Я думала, что смогу стать знаменитой актрисой. Изменить жизнь.
Лиза говорила с пафосом. Она была в глубочайшем смятении, но до конца разделить ее чувств я не мог. Разве мы меняем жизнь хоть когдато? Разве может одно действие или успех
перенести нас в незнакомое прежде место? Еще одно место,
чтобы бежать от себя?
Именно это я стал, наконец, понимать: что бы ни происходило, я остаюсь один, без малейшего шанса сбежать. Мне
выпала возможность, мне дано одиночество, и егото мне и
исследовать. Ни больше ни меньше. Так, может, однажды я и
пойму, как посреди пустоты можно встретить тот праздник.

Итак, это столкновение не случайно
Мне нравится эта терраса, но жизнь становится чересчур
сложной. Я принял решение, пора улетать. Взглянуть на все с
высоты, обезличенно, как Бог, в какомто смысле. Или как сумасшедшая камера, которая вырвалась у оператора из рук и
понеслась в небеса, чтобы видеть все на расстоянии. В романе всегда есть проблема положения в пространстве. Иногда
рассказчик внутри, иногда рядом, иногда висит в воздухе, паря над своим предметом и зная все о своем творении. Скучнейшее третье лицо только продлевает Божий суд. Преимущество первого лица в том, что я и есть Бог и его отрицание,
потому что это я там, вверху, слежу, наблюдаю и проникаю во
все тонкости душевного устройства моих друзей. Альмодовар, каким бы режиссерским всемогуществом он ни обладал, — мой персонаж. Лиза принадлежит мне всей плотью.
Актриса продемонстрировала одно из следствий теоремы. А
кино, а может, даже и телевидение, делает монстра привлекательным. Он уже не инвалид. Не изъят из обращения. Мир
визуальных образов преобразил меня в прямом смысле слова, сделав предметом вожделения. Это откровение после пятнадцатилетней целомудренной аскезы. Если только мою книгу издадут и она будет иметь умеренный успех — большего
нечего и желать, — тогда в модных кафе я, может быть, встречу своих двойников, и внезапно мое бесформенное лицо станет экзотикой, каноном красоты. Слишком много развелось
красивых, привлекательных, ярких людей на одно лицо. А
это нагоняет скуку. Представьте на миг, что я вдруг появляюсь среди них! Вот это шок! Наконец чтото понастоящему
новое! Эй, ты берешь у маски интервью, а ты давай фотографируй его. Поставим его на обложку. В телешоу он нарасхват.

[ 71 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Через три недели маска — повсюду. Уже никто не помнит о
его книге, никто не помнит, как его зовут. А он, в полном одиночестве, слышит только, как ему льстят и поют дифирамбы.
“Либерасьон” печатает прекрасное чернобелое фото. Это
единственное издание, которое публикует фотографии без
обработки. Они спешат снять самые сливки, они — короли
портретов. Кто вспомнит, что я написал книгу?
Вот чего я хочу избежать, когда говорю, что решил улететь.
Сверху виден весь мир, но мир все так же не видит меня. Увидеть меня можно лишь посредством моих слов. Мысли толпятся в голове. Я чувствую, как тяжелая грусть наполняет меня,
будто Антони Касас Рос скоро исчезнет, будто он только герой
романа, персонаж из фильма. Как будто никто никогда его не
любил, и он не любил никого. Видите, ночные прогулки и долгие бдения на террасе вместе с оленем приводят к горьким
мыслям. Воображение распаляется. И я не могу себя остановить. Будь рядом мои прежние друзья, уже звучало бы заклинание: “Опять у Антони горячка...”
Поэтому писать — лучше всего: никто не воротит нос, не пожимает плечами, не уходит. Есть только великолепное одиночество, белизна, которую постепенно заполняют буквы и слова,
хотя порой страница сопротивляется, артачится, протестует.
Я удивляюсь, что дошел до этого места. Удивляюсь, что слова согласились играть со мной, удивляюсь миру, о котором мечтал, бредя вдоль его кромки и замирая от страха. Я ходил на руках, я пятнадцать лет не видел живой души, наконец меня
заметил транссексуал, я встретил Альмодовара, но как бы ни были удивительны все эти эпизоды, что они по сравнению с чудом
письма? Мелкие завитушки в беспредельном пространстве. Как
сигаретный дым, и только.
Лиза поднимается по лестнице. Я жду. Походка у нее изменилась, как будто близость смерти сделала ее легче, будто все ее кости стали невесомыми под действием какойто алхимии. Страдание влияет на массу тел. Оно без конца разминает, разжижает,
растягивает их. Я выныриваю из своих мыслей, чтобы встретить ее. В руках у нее пучок красных роз. Ее немного пошатывает. И вид бледнее и туманней обычного. Даже голос изменился:
— Ты спас мне жизнь.
— Это ты спасла мою жизнь, а я только вышел на террасу
прежде, чем стало слишком поздно.
— Сделаешь мне кофе?
Пока я готовлю кофе, Лиза крепко обнимает меня сзади.
Она дрожит всем прильнувшим к моей спине телом. Жар
волной пробегает по мне. Мы устраиваемся на кровати и
пьем кофе.
— Знаешь, так странно умирать, быть так близко к смерти.

[ 72 ]
ИЛ 4/2018

— Знаю...
— Чувствуешь чтото вроде блаженства, но это не похоже
ни на любовь, ни на что — даже на самые яркие переживания
в жизни. Как будто тебя несет течение вниз по реке. Мне постоянно снится чтото похожее: будто я убегаю вплавь, и река выносит меня в такое место, где исчезает страх. Мне это
снится с самого детства.
— Ты рада, что ты здесь?
— Да. Прямо перед тем как все исчезло, я поняла, что жалею об одном: что не смогла заняться с тобой любовью в последний раз. Я прижалась к оленю, потом соскользнула вниз
и уже не было сил подняться.
Мы раздеваемся и постепенно мое тело согревает и распаляет ее. Мы забираемся под одеяло. Ее член пульсирует, касаясь моего живота. В нашем дикарстве есть миг, когда рушится все, что есть определенного. Я дохожу до чегото
существенного, безусловного, быть может — сути? Может,
это и есть центр, о котором так часто говорит Хуаррос, одержимый идеей прийти к высшему блаженству через язык? Я
чувствую, как один за другим с моего существа сходят все
кожные покровы. Тают все слои, тело уменьшается, и индивидуальные черты истончаются все больше, пока наконец не
перестают быть носителями конкретного “я”, конкретной
мысли. Страх до конца отдать свое тело другому, который
преследует нас с тех пор, как появился СПИД, — одна из причин общего разлада. Все происходит на поверхности, личностям не случается забыться, потеряться друг в друге. Средства предохранения мешают упасть в бездонный колодец
человеческого тела. Мы предусмотрительно остаемся на
краю. Эта боязливость даже искусство держит на поводке.
Сама красота стала осторожной. В нас уже нет огня диких
утех. Пастеризованный секс — ни крови, ни спермы.
Он затухает в бледном нарциссизме. А вот лет тридцать
пять назад, как говорит моя мать, был большой подъем, благодаря ему я, наверное, и появился на свет. Было много свободы. Но, по мне, слишком много косяков. Лучше бы отдавались чистому сексу, не позволяя туману застилать сознание. А
так это только сдерживало взрывную реакцию, сужало возможности. Пагубный союз. Он только мешает делу. Далекая
это эпоха, такая же далекая, как XVIII век, только без Дидро,
Ламетри, Лапласа и Сада. Но ничего, сейчас переходный период, безумство еще вернется. Я жду его новой волны, глядя
с высоты своей терассы. Наверное, потому я и люблю жить
там, где видно море. И вот я, как подрывник, терпеливо кладу свою ношу в стратегически важные точки запыхавшейся
культуры.

Мы полагали пространство
сферическим
Видимо, я задремал. Когда я открываю глаза, Лиза уже сидит
на кровати, скрестив ноги. Луч солнца высвечивает ее красоту на фоне серости мира. Во взгляде легкая улыбка. Пар от
чашки горячего кофе. По ее наготе пляшут отблески дня
сквозь листву деревьев. Она накрыла мне колени одеялом и
смотрит спокойно. На животе у меня лежат два конверта, и от
них как будто тепло. Два прямоугольника небольшого веса.

[ 73 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

Я заснул в объятиях Лизы, прижавшись к ее груди жарким, дрожащим телом. И мне снился мой следующий роман.
Я не собираюсь ограничиваться этим! Нужен сюжет, достойный моих амбиций. А это — лишь прелюдия. Разминка, чтобы попробовать силы, убедиться, что хватит ловкости нанести коронный удар Лагардера. Удар столь молниеносный, что
не оставляет рубцов! Я до сих пор восхищаюсь им! Чтото я
мечусь, как комета. Слишком много мечтаний! За работу, и
постарайся удивить себя!
Мать както сказала мне, с ноткой гордости в голосе, что
я никогда не остепенюсь. Ее и саму не назовешь почтенной
дамой. В семьдесят лет все тот же блеск в глазах, в ней чувствуется жажда риска, легкое безумство. Она считает даже, что
старый революционер безумнее молодого. Все границы
пройдены, никого не надо щадить или удивлять. Образ абсолютной свободы. Она предложила мне поехать в Рим, когда
будет отпуск. Ее друг оставляет ей на время квартиру. Это она
мне, который никогда не путешествовал, только менял места
своего затворничества. Мысль кажется соблазнительной.
Фонтаны. В Риме мне было бы проще передвигаться. Показываться со снятой маской.
Лиза все еще в моих объятиях, все еще сплетена со мной. Я
никогда не спал больше пяти часов за ночь после аварии, снотворное пить перестал, потому что оно замутняет разум. В какойто момент я просто задался вопросом: а зачем спать больше
пяти часов? Мне нравятся писатели, страдавшие бессонницей.
Я прикидываю в уме. Мне осталось лет сорок активного творчества. Каждую ночь я выигрываю три часа. Шестьдесят семь тысяч восемьсот часов, двадцать три романа!
С высоты террасы я думаю о своей жизни. О тридцати девяти месяцах, проведенных в этой квартирестудии. Я знаю все
портовые краны и все корабли, все улочки, все кинотеатры, самые темные закоулки человечьей души. Меня зовет простор.

[ 74 ]
ИЛ 4/2018

— Можешь выбрать один из двух, но я хочу, чтобы ты торжественно пообещал мне не спорить. Какой бы конверт ты
ни открыл, ты согласишься на то, что в нем, хорошо?
— То есть ставка — жизнь? Тогда играем.
— Выбирай!
Я кладу руку на каждый конверт. Пытаюсь решить на ощупь,
какой выбрать, но они одинаковой плотности, толщины, твердости. Я не смею назвать правый правым, а левый — левым. Я
знаю, какой выберу тогда. Пусть будут просто два направления
в пространстве. Север и юг. Нет, снова не то. Я слишком знаю
свои вкусы. Тогда назову их скорость и силу, как дань уважения
Ньютону. Я отпускаю эти два концепта в свободное плаванье, и
мой дух выносит на поверхность силу. Я касаюсь конверта.
— Вскрывай!
Больше не медля, я разрываю конверт: внутри чтото обернуто красной папиросной бумагой. Я разворачиваю бумагу и вижу
два билета на самолет в Мексику. Первый порыв — сбежать.
Страх сжимает внутренности, борясь с удовольствием. Я осознаю, насколько мое малодушие не на высоте моих устремлений.
Вот он я, сижу в растерянности и ужасе от самой идеи увидеть
мир. Я знаю только три страны: Испанию, Францию, Италию.
И все дальние плавания для меня — только формы моего дремучего одиночества. Разделить жизнь с Лизой — это безумие. Она
затянет меня в день, а я люблю темноту.
Лиза непреклонна, она готова тут же бросить меня, если я
дам слабину. Она чувствует, как я борюсь с собой. Беру билеты,
смотрю на даты, и паника усиливается. Два месяца. Мыслью я
уже близок к разрыву. Тело напряжено. Вдруг я вспоминаю тоску, которая уже начинала щемить меня оттого, что роман почти дописан. Еще несколько страниц, и меня ждет жуткая пустота, ожидание, надежда и, возможно, — тишина.
И вот я сижу на своей крыше и жду, неделя за неделей, и
ничего не приходит. Наконец, спустя два месяца, придет какаянибудь вежливая отписка, что мой текст не принят. Если
верить интернету, в таких случаях это обычная задержка.
Решено. Я еду в Мексику. Буду каждый день проверять электронную почту. Надеюсь, у них есть интернеткафе. И потом, я
же обещал согласиться с тем, что выберу. Сила! Не время быть
слабаком. Едем. Если что, всегда есть текила, и я могу пойти по
стопам почетного консула из романа Лаури, гулять по улочкам
маленького, пестрящего сомбреро городка и накачиваться алкоголем. Время растворится. Музыка мариачи проникнет в
мою кровь. Ночь игуаны. Теннесси Уильямс, я стану его посмертным героем. Прекрасная Ава Гарднер в обличье Лизы отведет меня на жесткое ложе среди детских криков и займется
со мной любовью, пока я буду тонуть в парах алкоголя. И по-

[ 75 ]
ИЛ 4/2018

Касас Рос. Теорема Альмодовара

том, там водятся акулы. Я пойду плавать среди них, если только вспомню, как плавают. И какаянибудь, самая сердобольная,
раскусит меня пополам, и больше не будет ни проблем, ни интернеткафе, ни ожидания, ни издателей.
— Как думаешь, у них есть интернеткафе?
— Конечно, это современная страна.
— Хорошо. Поедем туда. Можно посмотреть другой конверт?
— Валяй.
В такую же красную папиросную бумагу обернуты двадцать тысяч евро, перевязанные лентой, на которой написано: “Твое новое лицо”. Тут уже не страх. Тут настоящая паника пробирает меня всего. И сразу растворяется, как радуга в
небе, как только разум говорит мне: ты выбрал другой конверт. Какой прекрасной мне теперь видится Мексика. Какие
там могут быть риски? Получишь инфаркт, объевшись острого перца? Автобус попадет в аварию? Укусит гремучая змея? Я
представляю, как, сидя в маленькой хижине на песчаном берегу, начинаю свой новый роман. Сегодня ночью мне пришла идея заглавия: “Хроники последней революции”. За два
месяца, если бриз будет мягким, я могу успеть написать начало. Прежде, чем узнаю, опубликуют ли первый роман.
Тут же я принимаю еще одно решение: как только вернусь,
уеду из Генуи. Поселюсь в Риме. Друг моей матери уезжает в
Париж на год, делать исследования. Это в его квартире мы
должны были провести отпуск. Тем временем Альмодовар уже
закончит фильм.
Такие минуты я люблю больше всего, минуты, когда прошлое исчезает, а неопределенное проступает и течет неспешно
и решительно, как река. Возможно, я стану писателем. А писатель пишет. Не будет больше мелкой подработки, уроков для
лентяев, бухгалтерии для конфетных лавок, парикмахеров и
продавцов гидравлических насосов. Цифры станут чистыми
образами, а не слугами унылой житейской экономии. Писатель, которого печатают и который имеет хотя бы скромный
успех, должен в итоге зарабатывать гдето полторы тысячи евро в месяц. Для счастливой жизни мне больше и не надо.
— Нам нужно будет пройтись по магазинам, мой милый!
— Хочешь купить себе пробковый шлем и костюм цвета
хаки?
— Нет, это тебе. А то с твоими черными пиджаками тебя
ждет обезвоживание.
— Но мексиканцы одеваются элегантно, и черный — благородный цвет. Посмотри на Карлоса Фуэнтеса, он всегда
безупречен.
— Это кто, певец?
— Нет, писатель.

[ 76 ]
ИЛ 4/2018

— Широкие брюки из хлопка или льна, светлая рубашка,
легкая обувь, вот каким я тебя вижу.
— Попробуем. Но все равно, один костюм для вечера, на
всякий случай.
Неделю спустя я вдруг понял, что все это время ходил по
улицам, днем и без маски. Я выбирал, что купить, а Лиза потом
заказывала. Чемодан, новые вещи, мои лекарства. Мать очень
обрадовалась. Я ничего не говорил ей про роман. Хотел сделать сюрприз, положить книгу ей на стол, когда он будет издан.
Вдруг в голову приходит мысль: а что, если самолет разобьется? Если тому, кто будет читать рукопись, понравится, он
так и не получит ответа, потому что писал покойнику: по этому мейлу никого больше нет. Так я решаю оставить одну копию романа Альмодовару — если умру, он сделает так, чтобы
его прочли. Последняя книга Антони Касаса Росы, писателя
с огромным потенциалом, но, к сожалению, ушедшего слишком рано, как СентЭкзюпери. Однажды какойнибудь аквалангист найдет мое лицо на пятидесятиметровой глубине,
как раз перед тем, как рыбы им полакомятся.
— А олень? Как мы с ним поступим?
— Отпустим его. Ты же не хочешь увезти его в Мексику?
— Думаешь, ему будет грустно?
— Олени не знают грусти.
— С чего ты это взял?
— Я видел его, когда ты почти умирала у его ног. Ему не было грустно.
— Хотя я люблю его. Я умирала в его объятиях.
— Это только американцы думают, что животные плачут и
испытывают те же чувства, что и мы.
— А крокодиловы слезы?
— Там нет эмоций.
— Я думаю, что у животных есть эмоции.
— Я тоже, но они слишком благородны, чтобы мусолить
их. Мелькнут, как метеорит, и все.
— Ты помнишь, завтра мы улетаем. У меня все готово,
крем от комаров, все такое...
— Значит, сегодня вечером устроим праздник. Праздник
посреди пустоты. Прямо в саду. И он все поймет.
Два часа ночи. Лиза, олень и я. Мы купили ему три килограмма рукколы и замороженных каштанов — скоро Рождество. Кто
бы мог подумать, что олени обожают замороженные каштаны?
Он съел пять килограммов. Вышло недешево, но для такого бесценного приятеля ничего не жалко. Надо было видеть, как двигал он мордой, пожирая свое лакомство, пока мы приканчивали
бутылку prosecco. Он балдел от удовольствия или оттого, что
слишком много сахара. Через несколько дней он уже будет в род-

ном лесу. Мимо снова шли carabinieri. Они выпили с нами. Тому,
который постарше, теперь каждую ночь снится Лиза.
На рассвете мы оставили оленя в саду. Должно быть, он понял, что это было прощание, потому что за нами не пошел. Вернувшись в квартирустудию, мы так и не легли спать. Без оленя
место на диване, казалось, теперь навсегда останется пустым.
Наконец самолет взлетает. Прежде чем отправиться в Мексику, мы собираемся провести несколько дней в Париже. Париж,
город писателей. Я не суеверен, но все же отправлю свой роман
оттуда. Я купил папку кровавокрасного цвета и бандерольный
конверт. Лиза поцелует рукопись, и она исчезнет в жерле желтого почтового ящика, где ее сожрет подземный монстр!
Какое странное чувство — подниматься в небо! Мы летим
над портом. Лиза сидит у иллюминатора. Вдруг она кричит мне:
— Смотри! Смотри!
Я перегибаюсь через нее, и, пока самолет заходит в долгий вираж над портом, мы видим оленя, как он стремительно
мчится, напрягая все мускулы своего тела, перепрыгивая все
препятствия, переулки, автострады, дома, быстрый, как молния. Его величественный бег завораживает нас, ничто не может помешать ему. Он, как вспышка, воплощение того, что
рвется к неведомому внутри нас.
И в этот миг я понимаю наконец слова Хуарроса: “в самом
центре пустоты есть новый праздник”.

[ 77 ]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи
[ 78 ]
ИЛ 4/2018

Райская обитель
Повесть
Перевод с китайского Игоря Егорова

1
ОВЕНЬКАЯ? Зватьто как?
Девушка в длинном зеленом халате положила мне руки на плечи, словно танцевать собралась. У нее глаза ягненка, в таких, наверное, застывает “За
что?”, когда его собирается разорвать лев.
— Будет тебе, Лимон, не видишь, что ли, — дурочка она.
— А у нее еще песик, к тому же чихуахуа.
— С виду лет пятнадцатьшестнадцать... Слышь, детка, коли есть хочешь, перекуси скоренько, да смотри, не увлекайся, а то сколько съешь, столько и выблюешь.
— Номер сто шестьдесят восемь... — Одна из женщин обвела пальцем вышитые впереди цифры, а потом очертила мою
грудь: — Здесь все уже налилось, будьте нате...
Женщины рассмеялись.
— Надо же, голова бритая, номер на белом халате: больше
всех на арестантку смахивает.

—Н

© Sheng Keyi, 2016
© Игорь Егоров. Перевод, 2018
Редакция выражает благодарность Шэн Кэи за любезное разрешение безвозмездно опубликовать ее повесть на страницах журнала.

2
В столовую входит толстяк в сером европейском костюме и
алом, как свиная кровь, галстуке. Лицо каменное, будто потерял что, глазки бегают, словно пытаясь на чемто поймать. За
ним вышагивает молодой детина в камуфляже — жидкие волосенки, белокожий, все лицо в родинках.
— Ноль шестьдесят четыре! — выкрикивает толстяк.

[ 79 ]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

Меня погладила по голове женщина с большим животом в
длинном халате красного цвета:
— Сперва имя тебе дать нужно — название какогонибудь
фрукта.
Саму ее называют Яблоко. От нее сильно пахнет туалетным мылом, как от мамы. Плотно сбитая. Лицо круглое, глаза тоже, на носу сбоку родинка, будто кусочек мха в углу стены: надави легонько пальцем — и выступит вода. Мама в доме
голосила так, будто ее били. С испуганными криками в серенькое небо взмыли птицы, клевавшие чтото на поросшем
травой коньке крыши. Листья уже облетели, обломившиеся
сучья на деревьях раскачивались, как обрубленные пальцы.
Народу полон двор, мужчины деловито сооружают паланкин, привязывают лежанку к двум бамбучинам, которые понесут на плечах, и бамбук поскрипывает под тугой веревкой.
Пришедшие поглазеть женщины с детьми на руках лузгают
семечки, и мамины вопли их ничуть не трогают.
— Я когда старшенького рожала, куда страшнее орала.
— Мы, бабы, ни на что другое не годимся, только боль терпеть и остается.
Двое мужчин выносят маму из дома, ее влажные волосы
прилипли к лицу, ниже пояса все красное. Ее укладывают на
лежанку: глаза закрыты, рот крепко сжат, она забылась во
сне. Из города ее принесли назад в той же позе, то же выражение лица, только еще бледнее, и волосы сухие. Настолько
вымоталась, что на меня даже не взглянула, так и уснула на
полу, не спросив, ела я или нет.
— Назовемка ее Хамийской дынькой, все одно дурочка.
— А по мне, так лучше всего Голубика подходит, вон лицо
какое блеклое и печальное.
— Ну нет, она что твой персик, манящий, сочный.
— Может, лучше Черешня, изящная, свежая, отборная.
— Хаха, назовем попросту Арбуз, ведь всяк нож вонзить
может.
Женщины выбирали имя и забавлялись с моим черным
песиком. Не успела я и половины съесть, как уже стала Таоцзы — Персиком, а песика прозвали Фуци — Везунчик.

[ 80 ]
ИЛ 4/2018

— Здесь. — Прикрывая рукой живот, медленно встает Яблоко. Такая крепкая на вид она вдруг обмякла.
— Сама чистосердечно признавайся. — Белки глаз толстяка вращаются, как прожектор с дозорной вышки во мраке.
— ...я без разрешения, в нарушение правил центра написала письмо, а это согласно статье шестой пункт четвертый наказывается штрафом в размере тысячи...
— Всё? — Толстяк впивается взглядом в лицо Яблока, словно
пес, ожидающий, когда хозяин выплюнет обглоданную кость.
— Я виновата. — Кость вылетела.
— Служивый, строго наказать. — Подхватив кость зубами,
толстяк косится в сторону, будто уворачиваясь от целого облака дыма.
— Не извольте беспокоиться, президент Ню.
И они выплывают из столовой, как отходящий от пристани корабль.
Женщины — разделившиеся ручейки — снова сливаются
вместе.
— Фрикаделька Ню — просто робот, совсем свихнулся, как
бы нам эту фрикадельку сварить, — подает голос Лимон.
— Ладно тебе, глядишь, перетерпим, — отвечает женщина, которую только что тошнило. Речь выдает в ней жительницу Гуандуна. — Месяц назад решила написать письмо, тоже
сыта по горло, но так и не написала: говорить о суррогатном
материнстве — стыд один.
— Ты, Снежная Груша, себя недооцениваешь, — возражает
другая — огромные глазищи, большой рот, носатая и зубастая. — Детей за других рожать, утробу продавать — это тебе
не телом торговать.
— Ой, Дуриан, не слишком ли тебя заносит? Наверное, даже близким подругам не понять, что ты несешь? — Казалось,
Снежную Грушу вотвот опять стошнит.
— А самато почеловечески, на путунхуа1 говорить умеешь? А то ворочаешь языком — поди разбери...
— Так я на путунхуа и говорю.
— Опять сцепились, — прерывает их Лимон. — Ведь прекрасно знаете, чего больше всего страшится Фрикаделька —
нашего единства.
— ...звонишь по телефону — подслушивают, письма просматривают... Чего он в конце концов боится? Ведь нам нуж-

1. Путунхуа — букв. общепринятая речь; название общенационального китайского языка, основанного на пекинском диалекте. (Здесь и далее — прим.
перев.)

но лишь продержаться эти десять месяцев1, а потом получаем деньги и поминай как звали?
— Совсем очумел, белым человеком себя вообразил, усиков под носом не хватает, а так вылитый Гитлер.
— А кто такой Гитлер?
— Да выродок один.
— Мы здесь каждая по своей причине, но теперь проблема
перед всеми одна, и нельзя допустить, чтобы Фрикаделька разобщил нас. Поймите же, эта его компания нелегальная, он действительно боится нас. — Глаза Лимон сверкают, как у леопарда.

[ 81 ]
ИЛ 4/2018

Ухо резанул звонок, в столовой снова появляется толстяк
президент, за ним двое в камуфляже: один только что приходил, другой, буйволоподобный верзила по прозвищу Маленький Генерал, стоит навытяжку, на копытах — черные сапоги.
Навстречу, помахивая хвостиком, выскакивает Везунчик,
но получает пинок и, поджав хвост, бежит ко мне.
Поджав губы, президент Ню неторопливо скользит взглядом от тарелки к тарелке, как на строевом смотру.
— Номер сто двадцать три, почему кость не обглодана как
следует? — Он копается в тарелке и отшвыривает палочки.
— Начисто такую кость обглодать только псу впору. — Шея
у Лимон тонюсенькая, но держится прямо. — И так из последних сил грызла.
Президент Ню оглядывает кость и так, и этак, но ничего
не говорит и следует дальше. При виде пустой тарелки остается очень доволен и поднимает глаза на ее хозяйку с таким
видом, что вотвот улыбнется. Но улыбки так и не выдавливает, изо всех сил сдерживается, словно боится испустить
газы.
— А это еще что? — останавливается он перед Дуриан, заложив руки за спину и выпятив живот.
— Дерьмом свиным несет.
— Запиши. И действуй по регламенту, — велит он Служивому.
— Это к кухне вопрос, если готовят невкусно, — возражает
Дуриан. На ней останавливает взгляд Маленький Генерал.
— Другие едят, а тебя не устраивает? — прищуривается
президент и поворачивается к следующей. — Номер ноль восемьдесят восемь, нука расскажи, как тебе удалось съесть все
подчистую?

1. В Китае считается, что беременность продолжается десять месяцев.

Шэн Кэи. Райская обитель

3

[ 82 ]
ИЛ 4/2018

— Разрешите доложить, президент Ню, по мне, так еще
бы пару порций умяла. — И без того краснолицая ноль восемьдесят восемь от похвалы зарделась еще пуще.
— Здорова же ты, Клубника, подхалимничать, — хмыкает
Лимон.
— Определенный рацион, определенные порции, в определенное время, с определенным вкусом — вот основные
принципы питания, все по науке, и это главное для матери
и ребенка, — вещает, косолапо разгуливая, президент Ню. —
Почему столько центров закрылись, а мой процветает?
Потому что я умею вести дела и клиенты мне доверяют. Для
меня клиенты — наивысшая ценность, человек превыше
всего. Вам нужно четко уяснить, что штрафы в конечном
счете направлены на ваше же благо. Здесь для вас райская
обитель.
— Человек превыше всего, как же. Для тебя плод превыше
всего, деньги то есть.
— Если здоровье матери никуда не годится, откуда плоду
быть хорошим? Чушь несете. У меня здесь продукты рождения без единого случая брака.
— Продукты рождения? Ты считаешь младенцев продуктами рождения?
— Да, именно так. — Такое впечатление, что ему хочется в
туалет. — А вы производители продуктов рождения.
— Это что же, нас и матерями считать нельзя? И уважать
не за что?
— Матерями? — С тонких губ президента срывается раскатистый смешок: — Вам об этом и думать не следует. Вы лишь
домик. К примеру, сосед держит лайкухаски. Он уезжает в командировку, на время отдает ее тебе присмотреть за ней, а
потом платит за это. Вот и все.
— Мы — люди, — не сдается Лимон.
— Разумеется, вы — люди, производители продукции. —
Президент опять морщится, словно в дыму. — Уясните эту истину, и вам станет значительно легче.
Ко мне вдруг подходит Маленький Генерал:
— Тут собак держать нельзя!
Он хватает Везунчика за загривок и тянет к себе. Я крепко обнимаю песика. Тот скулит. Я открываю рот, но не могу
произнести ни звука. На ухватившей Везунчика руке пульсирует вена. Эту руку я и хватаю зубами. Кончиком языка ощущаю чтото соленое. Обладатель руки ахает и отдергивает ее.
Я отступаю к стене. Везунчик вылизывает у меня из уголков
рта кровь. Кровь не моя.
Снежная Груша вынимает пластырь и заклеивает Маленькому Генералу рану.

— Не переживай, — говорит она. — Ей прививку делали. —
Ее слова вызывают смех. Смеется, не выдержав, даже президент Ню.

[ 83 ]
Трещина в оконном стекле походит на молнию.
— Вэньшуй, я за продуктами, а ты стой здесь и чтобы никуда. — В толпе то появляется, то исчезает затылок Дубинноголового.
Я иду по тропинке, что ведет к лавке, и считаю кирпичи.
Пойманную рыбу Дубинноголовый отдает мне. Карасей.
Карпов. Мелких креветок. Он мне всегда правду говорит. Говорит, что очень одинок. Особенно по ночам, когда дует северный ветер и нагоняет страх скрипучая дверь. Скидывает
штаны, показывает свою вздувшуюся штуковину, тыкает в покрасневший шрамик, и я вскрикиваю от боли.
— Не водись с Дубинноголовым, Вэньшуй, подведет он тебя, — говорят деревенские.
Ругаться с ним я не стала, и напрасно. Мама обнаружила
на штанах кровь и, причитая по дороге, потащила меня к
партсекретарю, а тот вызвал старосту деревни, бригадира,
звеньевых, кассира, бухгалтера и председателя женсоюза.
— Кто такой Дубинноголовый, вы все прекрасно знаете,
он болван и мать у него парализованная... Мы односельчане
и соседи, дело серьезное, испортит девчонку.
— Партсекретарь, староста, звеньевые, раз уж все начальство собралось, рассудите по справедливости.
Мамаша Дубинноголового велела сыну отнести себя на закорках в дом партсекретаря и заявила, что тут и умрет, если
он ей не поможет.
Мама справедливости добилась, большого буйвола у семьи Дубинноголового увела. Все вырученные за него деньги
пошли на лечение отца. Маме пришлось влезть в долги. Врач
заявил, что больница принадлежит не ему, а Гун Цзя1. Мама
не знала такого, не было ни адреса, ни телефона. Этот Гун
Цзя — человек нехороший, у него, наверное, и друзейто нет,
даже деревенские его в глаза не видели, хотя нередко кроют
по матушке. Это сильно огорчило бы его мать, узнай она про
это. Если кто тронет цыпленка и тот запищит, клуша тут же
заклюет. А если меня кто назовет дурочкой, мама берется за
метлу и может отходить ею.

1. Гунцзя в переводе с китайского — государственное учреждение.

ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

4

[ 84 ]
ИЛ 4/2018

В городе многие без работы, а к белому порошку пристрастились. Денег нет, вот и приезжают в деревню поживиться. Встретят женщину в украшениях — ограбят, а если кто сопротивляться начнет, хватаются за ножи. По ночам залезали на крыши,
разбирали черепицу и проникали в дом или взламывали двери и
уносили все ценное, не гнушались даже вяленой рыбой и мясом.
Люди сторожевых собак привязывали, дополнительные замки
врезали, горящие лампы на ночь оставляли, при малейшем шорохе кричали “Кто там!”. Да еще таким тоном, будто с тесаком в
руке стоят. Этих прохвостов “чертями пагубными” окрестили.
Вот с ними Дубинноголовый и связался. О каждом доме и о каждой семье все в подробностях выкладывал. У него завелись деньги. Раздобыл себе мобильник с яблоком. Играл в компьютерные
игры, топая ногами и матерясь. Громко разговаривал по телефону и, нацепив наушники, шатался по деревне.
— Уехать хочу подальше, — жаловался он мне. — Одни гадости
о себе слышу, и все потому, что рыбу тебе отдавал, а им завидно.

5
Если спать под надземным переходом, видна луна, жиденькая,
внутри дерево, и какойто человек рубит его топором. Когда
он топор вытаскивает, дерево смыкается, как вода. Смотрю на
него и смотрю. А он рубит и рубит. По ноге забираются крыса
и таракан. Из днища перехода торчат дюбели, мой домик расколошматили палкой и выбросили в мусорный бак. Я перебралась к другому входу, там рядом с отхожим местом небольшой
пустырь, оттуда можно обозревать весь парк. Какойто старик
с мечом тыкает им то в одну сторону, то в другую, зажимает
меч под мышкой и стоит на одной ноге, медленно толкая ладонями воздух перед собой.
Мягкая кровать, широкая, как речка, вода в речке поблескивает под солнцем. Поднимаю куски черепицы и один за другим
бросаю в воду. Они шелестят по поверхности, как лапки убегающей крысы: “та, та, та” — и скрылась в норке. Дверь вдруг
распахивается.
— Номер сто шестьдесят восемь, подъем, приготовиться к
осмотру.
Это кругленький президент Ню, позади него кругленькая
женщина — напудренное лицо, глаза, жирно подведенные
черным так, что уголки взлетают вверх. Как у актрис, выступавших в деревне на наспех возведенной сцене. Груди выступают двумя могильными холмиками, чуть ли не касаясь подбородка. На праздник поминовения усопших я утаскивала с
других могил бумажные фонари и устанавливала на могилах
мамы и папы. Капель дождя в этот день было больше, чем

слез. Мама говорила, что слезами делу не поможешь, но, когда умер папа, не раз тайком плакала.
Президент Ню лапает могильные холмики, его ладони
звонко шлепают по нежной плоти, и холмики волнуются.
Кругленькая женщина вздергивает уголки глаз:
— Перестань, она же смотрит.
— Да что она понимает, смотрит и смотрит как собачонка.
Президент Ню проводит рукой у нее между ног, будто стряхивая землю с ладони, а она не сводит с него глаз, выпятив грудь.
Оба хихикают. Она подходит ко мне, уголки глаз взлетают:
— Думаю, никакая ты не немая, просто будешь держать
язык за зубами, верно?
У носа все усыпано мелкими веснушками, губы в яркокрасной помаде, будто только что съела пампушку с человеческой
кровью, и пахнет от нее тоже кровью. Как от тухлой рыбы, такой же запах и от Дубинноголового. И от воды на пруду. Эта
вонь разносилась по всей деревне. Каждый день рыбу ктото
ел, потрошил, сушил, а отбросы сваливали в сточную канаву.
Везде можно было наколоть ноги о рыбьи кости.
— Меня зовут Диндан, такой вот звук, послушай... — И, согнув палец, женщина постучала по деревянному шкафчику. —
Дин, дан.
А я услышала “дундун”. Неправду она сказала.

[ 85 ]
ИЛ 4/2018

— Она даст самую надежную статистику в истории центра. —
Президент Ню скалит зубы в широчайшей улыбке. — Номер
сто шестьдесят восемь — невероятная удача. Я ее сразу заприметил: полуголодная бродяжка из простонародья, к тому же
никаких хворей — просто здоровая и сильная телушка... Ты
только глянь на ее руки и ноги, на кости таза... Глазки ясные,
черные как смоль волосы, и почки в порядке, жизненная
энергия, кровь — всего довольно, родит восемьдесять раз запросто. Ты, Диндан, срочно оформи на нее дело... Без затей,
найди чтонибудь подходящее в объявлениях о найме на работу и составь полное досье. Выпускница университета, состояние здоровья отменное, никаких наследственных болезней... С коэффициентом умственного развития, конечно, уж
как повезет. Хаха. Бизнес то, что надо: доход без начального
капитала.
— Вот уж не думала, что ты и впрямь приведешь ее в
центр, а если...
— Я на нее почти три месяца как глаз положил, никто
знать не знает, откуда она, похоже, с юга.
— Вообщето мне кажется, что это дело немного...

Шэн Кэи. Райская обитель

6

[ 86 ]
ИЛ 4/2018

— Ты, малышка Диндан, мало еще в жизни повидала. — Президент ухватывает ее за зад, потом вынимает телефон: — Служивый, сообщи на кухню, что номеру сто шестьдесят восемь
назначено усиленное питание, нужно сперва пару недель подкормить ее.
Потом поворачивается ко мне, и его круглые, как монетки, глаза вдруг сверкнули золотистым блеском.

7
Далекие холмы невысоки, не выше крытых соломой домиков.
Изза коньков крыш выглядывает солнце. Женщины выстроились лицом к нему. Маленький Генерал выкрикивает:
— Говорит радиоточка центра, начинаем гимнастические
упражнения... Один, два, три, четыре, два, два, три, четыре,
три, два, три, четыре...
Женщины тянут руки высоко вверх, резко выбрасывают
прямую ногу вперед, плотно, до судороги, сжав вытянутый носок. Они пошатываются, схватившись за живот, вертят шеями
тудасюда. На лицах сверкает солнце.
— Номер сто шестьдесят восемь, опусти эту поганую собаку и не выбивайся из ритма. — После того как я его укусила,
он ко мне не приближается.
Белый, зеленый, синий, красный. Цвета меняются один
за другим. Солнце сияет ослепительно ярко, как лампа в операционной.
— Вэньшуй, у тебя сильный жар, давай охлажу, будет не так
больно.
Это Дубинноголовый. Поросший травой склон на берегу
реки, искрится отраженный от воды солнечный свет.
— Ложись. Ноги раздвинь.
— Свяжи, чтобы не брыкалась.
— Слушай, а она не девственница?
— Эта дурочка, что на улице ночует? Наверняка давно уже
раскурочили.
— В прошлом году приняли одну пациентку с острым аппендицитом, старуху сумасшедшую, спала со всеми направо и
налево, родила двух сыновей, и неизвестно от кого.
— Ладно, доктор Лю, риск беру на себя...
— Верно говоришь, старина Ню, смотря еще, какая ситуация у этой супружеской пары... Что они за люди?
— Не богатые и не бедные, единственный сын погиб в автокатастрофе, хотели бы еще родить, но жена уже в годах, да
и сердце пошаливает...
— Нынче проверяют очень строго... Это, знаешь ли, незаконная врачебная практика... Жена возражать начинает...

— Кто не рискует, тому богатства и почета не видать, доктор Лю, если гонорар за каждую операцию увеличить на двадцать процентов, думаю, ты возражать не будешь?
— Между старыми друзьями главное, чтобы сотрудничество было приятным.
— Потрогай, какая горяченная. Просто огнем горит. — От
отраженных солнечных лучей по поверхности воды разливается золотистый свет. Штаны у Дубинноголового упали,
сил поднять их у него нет, и он чтото бормочет под нос. Дела с этой штукой совсем плохи, так и пышет жаром, передок
весь красный. Бросаю взгляд на речку, зачерпываю воды и
выливаю туда, где жар. Он вскрикивает, будто обжегся. — Ложись. Ноги раздвинь. — Стебельки травы впиваются в тело,
все чешется. В ноздри бьет травяной дух. Кудато шагают
строем муравьи. Изза спины вылетают две птицы. Одна подмигивает мне, складывает крылья и чтото говорит — щебечет.

[ 87 ]
ИЛ 4/2018

Окружившие меня женщины гладят по голове, щупают живот, кудахчут, как снесшая яйцо несушка.
— Не соображает ничего, но росточекто ей уже посадили.
— Только что узнала, что ее Фрикаделька подобрал... Так
что, тайных добродетелей не имеется.
— Тайных добродетелей не имеется? Это как понимать?
— Если тайные добродетели есть, на том свете, может, и
зачтется, а без них грех один.
— Может, подумаем, как помочь ей?
— Вряд ли на воле ей было лучше, чем здесь.
— Мне тоже так кажется, сама подумай, а если ее там кто
обрюхатил...
— Фрикаделька притащил ее для наживы и поплатится за
это.
— Какое “поплатится”, лихие люди живут себе припеваючи!
— Персик, послушай, если живот начнет расти, ты не пугайся, пройдет немного времени, и опять сожмется.
Маленький Генерал ушел. Упражнения под радио продолжает выполнять одна Дуриан.
— Хочешь, чтобы Маленький Генерал на тебя одну покрикивал... Или “поупражнялся” с тобой?
— Беременность — для тела мучение, а как мучительно
сдерживать желание!
— Самая счастливая — Яблоко: еще дватри месяца — и домой, а там пусть муж “упражняется” сколько душе угодно.
— Мне бы только сына увидеть.

Шэн Кэи. Райская обитель

8

[ 88 ]
ИЛ 4/2018

— Снежная Груша, а Маленький Генерал на тебя глаз положил с этим твоим мягким пластырем...
— Ножищи вон какие здоровенные, пробежит сто восемь
тысяч ли и хоть бы хны.
— Да ну, куда там, не видела, что ли, с каким уставшим видом он стоял и команды выкрикивал?
— Интересно, что за кобылка с ним в беге состязалась?
— Бабы они все на подозрении.

9
В зеркале видна женщина в зеленом халате: волосы дыбом, голова как мячик с шипами. Тоже приставили ко мне вдобавок к
Диндан. То и дело слышишь: ходи не торопясь, не прыгай, не залезай высоко, не сиди на земле, когда идешь, закрывай живот
руками, смотри не ударься об угол стола. Мама всегда кричала
мне вслед: “Вэньшуй, потихоньку давай, смотри не упади”. А я
припускала еще быстрее. Увижу выложенную клеточками плитку, тут же начинаю прыгать в “классы”; Везунчик увязывается за
мной и запрыгивает на стул. Мама догоняет меня и крепко обнимает. Диндан, когда мы остаемся одни, бьет меня, отвешивает
затрещины, ругает: “Дура несчастная, тебе такое счастье в жизни привалило, а ты принцессу из себя корчишь!”. Говорит, что
пройдет немного времени, я превращусь в старую суку с отвисшими до земли сосками и яйцеклеток у меня больше не будет.
Этот зеленый халат какойто заколдованный, вроде бы
свободный, а не продохнуть.
Хочется вырваться из своего тела.
Хожу из комнаты в комнату.
— Если тебе, Персик, ничего не “посадили”, то и хорошо, —
кривит рот Лимон, поглаживая мой зеленый халат. — Фрикаделька Ню, этот скряга, “петух железный”, как таких называют,
придумал различать нас по цвету одежды: если не беременная — носишь белый халат, три месяца беременности — зеленый, от четырех до шести месяцев — меняешь халат на синий,
от семи месяцев до родов — на красный. Вот так, понимаешь
ли, беглый взгляд — и будто выписку из банковского счета получил, вся собственность перед глазами.
Я с трудом уясняю суть дела, словно сливовую косточку
разгрызаю.
— В центре ожидают богатый урожай, ктото слышал, как
он говорил: “Через пару месяцев в центре появятся на свет
шесть продуктов рождения, среди синих халатов семь производительниц продуктов рождения перейдут в категорию
красных, из числа зеленых, а если ничего не случится, трое
тоже могут оказаться среди синих”... Момент ответствен-

ный, он лично следит за питанием, в тарелки заглядывает... А
во сне деньги подсчитывает.
На лице Лимон ни морщинки, кожа гладкая, как облицовочная плитка.
Я разеваю рот и высовываю язык.
Если не ем, меня связывают и впихивают насильно. А когда не получается, бьют, колют пальцы иголкой. Стоит Диндан поднять эту иголку, я тут же сметаю все, что на тарелке.
Очень хочется маминого супа из карасей с шинкованной
редькой, она мелко крошит туда острый перец, ставит на маленькую печурку, бульон булькает, караси свежие и сладкие, кусочки редьки тоже, еще надо добавить немного вареного риса.
Кости и головы отдам Везунчику. А сама доем остальное.
Везунчик научился устраивать представление. Стоит ему
увидеть у когото в руке кость, идет на поклон, встает на задние
лапы и крутит длинной шеей. Если ктото направит на него сложенный из пальцев “пистолет” и скажет “бах”, тут же падает и
лежит, не шевелясь, притворяется мертвым. Еще может изображать, будто молится: ставит передние лапы на стол и кладет
на них голову. А при “пистолетном выстреле” упадет, но кость
ни за что не выпустит.

[ 89 ]
ИЛ 4/2018

В комнатах все спят, как глаза прикрыты двери. Тускло светят
ночники. На дверях мерцают таблички с номером. В коридоре ни звука. У меня в горле похрапывает какаято кошка. Следом двигается черная тень, то идет, то остановится. Поворачиваюсь, а ее и след простыл. Тихонько поднимаюсь по
лестнице, вроде бы избавилась от нее, но в коридоре оказывается, что она попрежнему следует за мной. Льнет к стенке,
словно тонкий лист бумаги. Поворачиваюсь — опять исчезла.
У самой стены сжимаюсь в комок на полу: в этом положении
замечу любого злого духа, откуда он ни появится.
В конце сумрачного коридора еще более расплывчатый
мрак. С зажженной свечой подходит мама. “Вэньшуй, пойдем
пописаешь”. Туалет на заднем дворе, там в бамбуковой рощице
беспросветная темень, могильные холмики, а в них черные дыры. “Не бойся, Вэньшуй, мама с тобой”. Мама со скрипом открывает дверь туалета, из мрака появляется высоченный мужчина, шею его обвивают чьито руки. Мужчина оборачивается
и обнимает ту, что скрывает темнота.
— Тсс, уже светает, как бы не наткнуться на кого.
— Письмо срочное, не забудь обязательно отправить сегодня.
Узнаю голоса Маленького Генерала и Снежной Груши.
— Спи, — целует меня мама и задувает свечу.

Шэн Кэи. Райская обитель

10

[ 90 ]
ИЛ 4/2018

11
— Кто ночью обход делал? Как можно было не заметить спящего в коридоре человека? На полу такая холодина, а если бы отморозила чего? Если бы выкинула, что тогда? В моем центре подобные серьезные происшествия исключены! — яростно
выпаливает, подбоченившись, президент Ню. — С самого основания не было таких вопиющих происшествий, да и менее вопиющих не случалось. — Он повернулся к женщинам и сердито
продолжил: — Я о вас забочусь, ухаживаю за вами, отношусь как
к родным, а вы вечно недовольны, бунтовать собираетесь. Покорнейше прошу, поставьте себя на мое место и подумайте, поразмышляйте над тем, каково мне заведовать таким большим
центром, думаете, легко мне, сукину сыну, управлять всем этим?
— Президент Ню, принято говорить “тебе, сукину сыну”,
“мне, сукину сыну” не говорят...
— Как это не говорят? Как хочу, так и говорю.
— “Сукин сын” значит “девкин сын”, нагулянный то есть...
У президента чтото встало поперек горла, кадык ходит
вверхвниз, словно он с трудом чтото проглатывает.
— ...у государства свои законы, в семье свои порядки, в учреждении своя дисциплина. Без правил ничего хорошего не
получится, позволь я вам поступать, как в голову взбредет,
центр давно бы уже развалился, и какая вам от этого польза?
Где еще вы такие неплохие деньги заработаете? Вам повезло,
центр не только не развалился, но и бурно развивается. О
чем это говорит? Даже если задним местом подумать, станет
ясно: все говорит о том, что мои правила разумны, эффективны, и ими можно руководствоваться и дальше. Хочу, чтобы вы соблюдали порядок в центре, я и сам все делаю строго
в соответствии с контрактом.
Я когданибудь задерживал выплату хотя бы одного фэня?
Нет, не задерживал. Обманывал хоть раз? Нет, не обманывал.
Разве не ставил себя частенько на ваше место, не думал о вашей выгоде? Да. Я забочусь о вас материально, забочусь о вашей духовной жизни, два кинофильма в неделю — и художественные, и про любовь, и мультики, — все делаю, чтобы вы
были довольны. А еще можете картинки складывать, вышивать, музицировать, рисовать — все, что душе угодно, а вам
бы только письмо написать или позвонить. Это никуда не годится. Пока вы здесь, вы избавлены от всех забот, и душой тоже должны быть здесь. Сосредоточьтесь на этом, и почувствуете радость, а радость позволит произвести здоровый
продукт рождения. Относиться к клиентам халатно я не могу.
Во всяком случае, вы тоже должны нести ответственность за
жизнь, верно ведь? И пока эта жизнь у вас в утробе, относитесь к ней подоброму, в этом и есть высокая нравственность.

12
В телевизоре перед столом стоит безволосый мужчина, в руке у него кисть, он хлопает глазами и изъясняется очень церемонно. Скажет несколько слов — и проведет кистью по бумаге, еще поговорит — и на бумаге появляется несколько
точек, потом, после пары фраз, — еще несколько, и на бумаге

[ 91 ]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

— Ты, президент Ню, сам себе противоречишь, призываешь
не поддаваться чувствам, но ведь, родив ребенка, мы не имеем
права даже взглянуть на него. По твоим словам — мы вместилище, домик, ну, домик так домик, мы все так и делаем, как ты говоришь. — Дуриан сглатывает, глаза выпучены. — Вот ты говоришь о добром отношении... А ведь доброе отношение часто
переходит в любовь, может, линейку дашь, чтобы мерить его?
— Ты, конечно, ловко все переворачиваешь, но, даже если
и переспоришь меня, будут ли у тебя еще яйцеклетки? Оставленную на твое попечение лайкухаски любить не надо, но
ухаживать за ней ты должна. Если она тяжело заболеет, это
же будет скверно? — парирует президент.
— Материнство дано от природы, а превозмочь инстинкт
не такто просто. — Дуриан выпрямляется, размахивая рукой. — К примеру, течка — явление естественное, но желания
приходится сдерживать, а это невыносимо. Так понятнее, президент Ню?
— Как же так? Я вам о дисциплине, а вы одна за другой начинаете критиковать и поучать. Здесь не тюрьма, не нравится — скатертью дорога. Служивый, открой ворота. — Такое
президент Ню выкидывает, когда ему нечего возразить.
Все замирают, молча уставившись на миски с жидкой кашей, пирожки на пару, молоко, яйца, морковку.
— Не понимаю, к чему вы в конце концов клоните? Что задумали? Чтобы легче было понять, скажу так. Курица несет
яйца. Снесла — и прочь пошла, большое яйцо или маленькое,
бурое или белое. — Тут он машет рукой. — Служивый, добавь
еще одно положение в правила: запомните, в центре не разрешается обсуждать чувства и материнский инстинкт, нарушителя ждет штраф пять сотен.
Женщины поднимают головы, и их вытаращенные, округлившиеся, как блюдца, и вдруг засверкавшие лампочками
глаза высветили ослепительно белую кожу президента, густую поросль волос на руках, и лицо, все в похожих на волчьи
ямы рытвинах.
Подступает тошнота, я разеваю рот, и от беззвучно выкатившегося из горла комка нависшее безмолвие разлетается
на куски.

[ 92 ]
ИЛ 4/2018

появляется человек с бородой длиннее волос. “Ого!” — восклицают женщины. Одетый каждый день в одно и то же, этот
мужчина, стоя перед столом, разговаривает и рисует. То дерево, то гору. Рисует и рисует, пока на экране не появляется
женская прокладка, которая, кружась в танце, превращается
в девушку в белой юбке. Девушка танцует, в воздух взлетают
раскинутые ноги. Она запрыгивает на кровать. Катается по
ней. Громко хохочет. Снова превращается в прокладку и продолжает танцевать. Ей наливают стакан воды, она раскрывает рот и всю ее высасывает.
Тут Маленький Генерал телевизор выключает. Женщины
принимаются за дело. Разворачивают бумагу, наливают тушь,
вооружаются длинными кистями, как кинжалами. Засучив рукава, ктото стоя, ктото сидя, они взмахивают руками, словно
готовят кушанья для банкета, рубят мясо, нарезают овощи, моют посуду. Вокруг разносится запах туши, немного смахивающий на вонь сточной канавы. Вскоре на бумаге уже есть на что
посмотреть: у одной получилось яйцо, другая изобразила распускающийся цветок, третья нарисовала женскую грудь, четвертая дрожащей рукой, словно вырезая по дереву, старается
провести вертикальную черту.
От Маленького Генерала пахнет туалетным мылом, будто
он только что помылся. Со строгим выражением лица он неторопливо прохаживается небольшими шажками, туда посмотрит, здесь задержит взгляд. Наконец подходит сзади к
Дуриан и прилипает к ее мясистой заднице. Пышные телеса
сплющиваются и накрепко, как большой магнит, притягивают к себе Маленького Генерала. Чуть помедлив, тот неторопливо отпихивает эту роскошную плоть и одергивает на себе
одежду.
На стене пятно. В животе раздается звук. Словно птичьи
коготки царапнули по черепице. Доносится голос мамы:
“Вэньшуй, иди есть”. “Вэньшуй, подай матери чаю”. Я все
смотрю на пятно на стене. Мухи насидели, что ли? Ветер
месит облако, и это уже не облако, а собака. Ветер месит облако, и это уже не облако, а корова. За мной ветер не прилетает, и я попрежнему я. Мамина одежда из хлопка, мягкаяпремягкая. Шторы тоже из хлопка. Отрезала кусочек.
Примерила на себя. Пальцы касаются прожилок ткани, и на
душе хорошохорошо.
— Персик, что ты там на стене усмотрела, иди сюда, порисуй. — У Снежной Груши лицо довольное, уставилась на меня,
словно ищет в моих глазах вчерашнюю ночную тайну, это ее
тайна, а я ее обнаружила, вот она и хочет ее вернуть. — Что
ты с драной тряпкой играешь, брось ее, я тебе куклу Барби
дам.

От нее пахнет Маленьким Генералом. Мы обе тянем к себе этот кусок ткани, никто не хочет уступать.
— Снежная Груша, не стыдно тебе обижать Персик? — раздается голос Лимон.
— А кто ее обижает? Я к ней со всей душой, а она как дура,
никакой благодарности.
— Это кто еще дура? — встревает Дуриан. — Напрасно считаешь себя умнее.
— Ну конечно. Тыто такая же умница, как и она.
— Опять бранятся. И откуда только силы берутся. — Яблоко рисует домик, у порога маленький мальчик играет с волчком, радостно прыгает черная собачка. — Фрикаделька не
разрешает говорить о материнстве, а я все же скажу. Если кто
желает родить и награду получить — милости просим. Материнство — это чувство, которое испытываешь не только к
своему ребенку, но и, должно быть, ко всему живому, в том
числе к слабоумным, о которых вы говорите, к увечным, к
животным... Всех любишь, ко всем проявляешь снисхождение.
— В этом центре мы что, богородиц изображать должны? — хмыкает Снежная Груша.
— С тех пор как у меня сын появился, вот так на мир я и
смотрю. Особенно после того, как он ушел.
— Ты новеньким расскажи про сына, поведай про эту беду.
— Не хочу уподобляться тетушке Сянлинь1, — отвечает Яблоко. — Одним словом, мне нравится то, что я делаю.
Я поглаживаю кусок ткани, смотрю на пятно на стене.
Женщины продолжают болтать. Я вздыхаю. Мама стоит,
опершись на финиковую пальму, дует ветер, и багряные цветки опадают на нее. Все женщины теперь в красивых головных уборах. Я ощущаю цветочный аромат.

[ 93 ]
ИЛ 4/2018

Никак не сосчитать, сколько комнат в этом доме. Только дойду до девяти и сразу возвращаюсь к единице. Помедленнее
надо считать, что ли, хватать каждую цифру и наступать на
нее ногой, чтоб не сбежала. Мама с этим легко справлялась,
стоило цифре откатиться, она тут же хватала ее большим и
указательным пальцами и возвращала на место, потому что
цифры у нее превращались в соевые бобы. Цифры маме повиновались и послушно лежали кучкой, как пушистые цыпля1. Тетушка Сянлинь — героиня рассказа Лу Синя “Моление о счастье” и одноименного фильма, без конца рассказывала всем подряд о гибели маленького сына, вызывая насмешки.

Шэн Кэи. Райская обитель

13

[ 94 ]
ИЛ 4/2018

та. А еще мама умела превращать цифры в следы, что остаются на тропинке после дождя. Я тоже пытаюсь отпечатывать
цифры в коридоре, но нет: досчитаешь до девяти, а они тут
же возвращаются к единице. И все же, поднимаясь по лестнице, я продолжаю считать — девять, девять, девять... Дверь
офиса президента Ню открыта, доносится женский голос.
— Теперь твоя очередь, Дуриан, расскажи, когда у тебя было в первый раз? С кем? И где?
— Что, все как есть, рассказывать?
— Это же игра в “правду”, конечно, все как есть.
— Хорошо. В четырнадцать лет, во втором классе средней
школы, дома у одноклассника.
— А поподробнее?
— Да ладно, я тогда еще ничего не понимала, все было
както не так.
— А как это не так?
— ...
Президент Ню слушает, подперев щеки, все рытвины на
лице покраснели. Заметив меня, выключает запись, садится
прямо, руки, словно поссорившись, оказываются каждая на
своей стороне стула:
— Кхм... Номер сто шестьдесят восемь, крепись. Через какоето время сможешь есть сколько душе угодно. — Правая рука меняет гнев на милость, первой ложится на левую, поглаживает ее, а тут и левая правую простила, перевернулась и
ухватилась за нее, обе руки теперь вместе, потирают, похлопывают друг друга. Снежная Груша с Маленьким Генералом
прильнули один к другому губами, издавая еле слышные звуки. Руки Снежной Груши плющом обвивают его шею, одну ногу она закинула ему на пояс, Маленький Генерал крутит задом, словно хочет освободиться от захвата, его попытки
продолжаются довольно долго, пока все не опускается само.
— Я знаю, тебе нравится суп с помидорами и яйцом, свиные ребрышки на пару в панировке из рисовой муки, жареное мясо с острым перцем. Придет время, и ты у меня будешь
есть вволю. — Он указал на музыкальный центр. — Это бабье
лишь языком трепать горазды, живут припеваючи, а понять
этого не хотят. Никак не желают достойно провести эти десять месяцев. Меня беспокоит то, что яичко не будет снесено, вот от чего сердце разрывается. Эх, пусть даже так, как говорится, курица улетела, яйца разбились, остался ни с чем,
что ж, и такое бывает. Я уж не говорю о том, что случись какая проверка, так это вообще полный крах — все время этот
меч над головой, это же так опасно! Вот уж поистине бесчувственные и неблагодарные, как говорится, самые настоящие
волчицы с белыми глазами.

1. Игра слов: в состав слова “шицзу” — “самый настоящий” входит иероглиф
“ши” — “десять”.
2. “Чжуннаньхай” — марка недорогих популярных сигарет, “Чжунхуа” — высококачественные дорогие сигареты, часто используются в виде подарка.

[ 95 ]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

Самые настоящие...1 Десять, десять... Наконецто я досчитала до десяти.
— Разрешите доложить, господин президент. — В дверном
проеме возникает Служивый.
Президент отвинчивает крышку термоса. Столько наговорил, нужно воды глотнуть.
— Дверь закрой.
Служивый хочет выпихнуть меня за дверь.
— Говори, она не мешает.
— Маленький Генерал раньше “Чжуннаньхай” курил, а последнее время на “Чжунхуа”2 в мягких пачках перешел... Подозреваю, помогает письма отправлять, профит на этом делает.
— Подозревает он, а что толку от твоих подозрений? Я же
тебе говорил: в любом деле нужны доказательства. У нас в центре все делается по закону. Нет доказательств, значит, ничего и
не докажешь. — Президент вытягивает перед собой белые руки, тут же убирает их, и на лице разливается довольство:
— Чего только не переделали эти руки — и грузчиком был,
и каменщиком, и поваром, и долги взыскивал, и нож держать
приходилось, и людей резать, а я по сей день цел и невредим.
Хотя коекакие раны имеются. Глянь вот, этот шрам уже пятнадцатилетней давности; а эту дырку тринадцать лет назад
получил; этот палец отрезан, заново пришивали, заметно,
что немного кривой. Но ничего. Я хочу сказать, что по сравнению со многими другими делами в мире снести яйцо легче
всего. К примеру, созрел плод — бух! — и упал на землю, ты когданибудь слышал, чтобы дерево кричало от боли? Видел,
чтобы оно отказывалось плодоносить? Ведь нет, верно?
— Номер сто шестьдесят восемь, тебе, дурочке, страшно повезло, что встретила меня. Цены нынче такие высокие, иные
все силы кладут, чтобы ребенка вырастить, кто захотел бы
взять тебя в дом? Спала бы сейчас рядом с общественной уборной, питалась бы отбросами, а возможно, какойнибудь скот насиловал бы тебя раз за разом... Аа, даже представить страшно.
Тебе, конечно, еще родителей благодарить надо, что они худобедно тебя такую симпатичную выродили, здоровенькую,
как телочка. Видать, предки твои много доброго сделали.
— Да уж, кабы не добрая душа президента Ню, эта дурочка
до сих пор бы на улице вшей кормила! — поддакивает Служивый.

[ 96 ]

Президент ухмыляется, складывает белые руки на животе, и они вместе с ним вздымаются и опускаются.
Один, два, три... девять, девять... десять, спят на животиках десять белых свинок.

ИЛ 4/2018

14
Яблоко молча постоянно вяжет чтото из шерсти, тонкие
бамбуковые спицы снуют у нее в руках тудасюда. Повяжет,
остановится, отложит вязание на кровать и начинает шарить, копаться, как слепая, или зароется лицом в подушку,
плечи подрагивают, руки вытирают слезы. А то вдруг вытянет спицы и начинает распускать связанное, нитка бежит быстро, как мышка, а клубок в руке увеличивается.
— Он в самый первый день, когда только родился, еще и
глазки не открыл, тут же крепко вцепился мне в палец. А года в дватри пытался помочь маме, все говорил: “Моя мама —
самая лучшая в мире”.
Клубок падает на пол и катится к двери, его приносит Везунчик, кусая и трепля.
— Если бы не сверхурочная работа, я бы в тот вечер вместе с ними пошла... — Яблоко подходит к окну, выглядывает
через решетку: там серая стена.
Капкапкап, течет время. Капкапкап, падают капли дождя. Подставляю под них ладони. Моя мама — самая лучшая в
мире. Несет коромысло, в одной корзине фрукты и овощи, в
другой — я. В одной удобрения, в другой — я. В одной рис, в
другой — я.
Наверху на террасе есть цветы, деревья. Трогаю листья,
нюхаю цветки, слушаю, как они шелестят. Смотрю, как ползет нарядная букашка, а она вдруг раскрыла спрятанные под
панцирем крылья, будто два ножа метнула, и взлетела, подняв целый вихрь. Посмеиваются листочки деревьев. Поле.
Рощица. Дикий сельдерей по краям канавы. Насекомые. Птахи. Над головой белесый небосвод. На деревьях стрекочут
цикады — поймай, а ну, поймай меня. Пчелы жужжат в цветущем рапсе — поймай, нука, поймай. Гудят жукиусачи — поймай, а ну, поймай.
Муравей забирается на дерево, описывая круги вокруг
ствола, забирается на край листка и недовольно смотрит
вдаль, словно хочет спрыгнуть. Подумав, неторопливо разворачивается и возвращается прежним путем, спускается по
стволу и скрывается в земле. Зажмуриваюсь и начинаю ловить рыбу. В тени под ивами плещется вода. У самой поверхности порхают поденки. То наталкиваются на собственную
тень, то взмывают в небеса. Солнце клонится, на поверх-

ность воды падает моя тень, я неподвижно слежу за поплавком. Жду, когда рыба клюнет на мою тень. В небе нарисовалось длинное белое облачко. “Это самолет, — говорит Дубинноголовый, — хочешь посмотреть?” Чтото шепчет трава. Я
жду, когда рыба клюнет на мою тень.
Смотрю на женщин сквозь тонкую сетку листвы. Толстенные, лица отечные. На меня падают солнечные лучи, пушистые такие. У них здесь собрание, столпились, как пингвины.
Под порывами ветра халаты прилипают к телам, ясно обрисовывая их формы. Резче всего выступают зады и животы. Ноги
точно прилипли к полу. Опустили головы и молчат, словно решили почтить память сгинувшего в земле муравья. Везунчик
гоняется за мухой, щелкая пастью. Нарисовав в воздухе пару
больших иероглифов, муха садится на халат Лимон.
Я подхожу и оказываюсь среди них. Листком закрываю
глаза Лимон. Ее ресницы еле слышно скребут о листок.
— Персик, давай с тобой сыграем в одну игру, завтра, когда
прозвенит звонок на завтрак, в столовую не пойдем, останемся в комнате, — говорит Лимон. От нее исходит цветочный
аромат.

[ 97 ]
ИЛ 4/2018

Я лежу на кровати. Играю в игру. Заливается звонок на завтрак.
В животе бурчит и булькает. Пузыри долетают до ушей и с хлопком лопаются. В голове гудит звонок. Через некоторое время
выхожу из комнаты. В двери стучат Служивый и Маленький Генерал. — Пора завтракать, быстро в столовую. Туктуктук. — Быстро в столовую, вас ждет президент Ню. — Служивый больше
не стучит, Маленький Генерал продолжает. То в одну дверь постучит, то в другую. Стук разносится по всему коридору.
Везунчик порыкивает, хочет облаять Маленького Генерала. Подхватив его, иду в столовую.
Там, заложив руки за спину, ходит кругами президент Ню.
Лицо круглоепрекруглое, будто надутое, вставленные во
Фрикадельку глаза, кажется, вотвот выскочат из орбит, волосы торчком, словно вся голова утыкана рыбьими костями.
Бросил на меня долгий взгляд, будто не узнает. И снова пошел кругами. Костюм сидит плотно, на спине целый ком мяса выступает.
— Ишь раздобрел.
— Что они там за стук затеяли, никакая еда в горло не полезет. — Это Ананас шушукается с одной женщиной.
— Вчера вечером прискакали ко мне в комнату, хотели,
чтобы я от еды отказалась, просто безобразие. Что плохого в
том, чтобы есть и спать в определенное время? Чем плохо,

Шэн Кэи. Райская обитель

15

[ 98 ]
ИЛ 4/2018

что еда питательная и готовится по специальному рецепту?
Как можно весь центр вверх дном ставить?
— Вот именно, тело ведь сдается внаем, все почестному, в
соответствии с договором.
— Поглядим, чем закончится это представление, высоко
ли подпрыгнут эти кузнечики.
И тоже стали ждать представления. Значит, будут еще и
кузнечики. Сами зеленые, глаза желтые, подпрыгнут — и нет
их. Может, будут еще и цикады, жукиусачи, пчелы, летучие
мыши, бабочки.
Лимон и остальные вплывают стайкой рыбешек, а водой
им — тишина.
— В чем дело? — еле сдерживается президент. — Звонок
плохо звенит или вы оглохли?
— Докладываю, президент: звонок звенит хорошо, и мы
не оглохли, — отвечает Дуриан. — А тебе следовало бы знать,
что беременным всегда сна не хватает.
— Все им чегото не хватает!1 — удивляется президент. — У
меня с отчетностью все кристально чисто.
— Она имеет в виду, что беременные не высыпаются, не
то что барышня Диндан, ее и кормят всегда досыта, — поясняет Лимон.
Президент замирает, лицо у него идет пятнами, становится
какимто пестрым. Примерно такого же цвета оно было, когда
уткнулось в холмики мисс Диндан. Там, на диване. Этакий
жирный поросеночек свиноматку сосет, причмокивает, с одной титьки на другую переходит, да еще постанывает. Неправильно Лимон выразилась, это Диндан кормит президента досыта. А он молочка насосется, ремень расстегнет и ну, как
Дубинноголовый, пышущую жаром штуковину в Диндан охлаждаться пристраивать, и довольно долго охлаждает. У Диндан
ножки белые, пухлые, болтаются, будто обрубленные.
— Народу в центре не один десяток, и все каждый день
ждут, что я и поесть подам, и деньги обеспечу. Я чувствую ответственность по отношению к вам. Понимаете? Чувствую
ответственность, а вот вам ее как раз и не хватает. — Президент снова обретает грозный вид, поднимает руку, смотрит,
который час, и находит решение на этих сверкающих золотом часах: — И так задержались на полчаса, полное безобразие. Все за стол. Начинаем завтрак.
— А сегодняшнее... С этим как разбираться? — уточняет
Служивый.

1. Игра слов: выражения “нехватка сна” и “недоимка” звучат похоже —
“цяньшуй”.

[ 99 ]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

— В соответствии с правилами распорядка, какой штраф
положен, такой и назначать. — Президент проводит ладонью
от лба до затылка.
— Нарушителей шестеро...
Президент Ню смотрит на Служивого.
— Если много, то и не штрафовать, что ли? Если много,
значит, они правы? Если не оштрафовать сегодня, завтра
еще больше народу не станет в назначенное время есть,
спать, и все полетит кувырком.
— Сегодня нас оштрафуешь, а завтра таких, как мы, будет
еще больше. Вот тогда и правда все полетит кувырком, — говорит Лимон.
— Ага, с голоду помирать. По мне так лучше есть в определенное время, — стукает палочками по столу Ананас.
— Нуну, свинью уж на разделку положили, а она еще повизгивает. Да, есть такие, что на все согласны, сами на острие ножа бросаются, лишь бы мяснику легче было, — хмыкает Дуриан.
— А тебето кто дал право других поучать, ты, такой же
“домик”, как и все? Не надо браться за хаски ухаживать, если
больно умная! — возмущается Ананас.
— Поменьше бы языком чесали. Разве кто пошел бы на
это? Выхода не было.
— Ошибаешься, Снежная Груша, я вот на это с радостью
пошла. — Яблоко гладит свой живот. — Для меня это время —
одно наслаждение, от меня зависит чьято жизнь, да и я тоже
от него завишу — хотя он и не мой ребенок... Может, тебе не
понять, что я чувствую, но для меня это действительно счастье. Что может быть прекраснее — подарить комуто жизнь.
Женщины потупились, словно пытаясь обрести счастье,
о котором говорила Яблоко.
— Вот это и значит делать добро! — похоже, президент
Ню наконец нашел ключ к замку. — Поддерживать огонь в алтаре семьи, исполнять желания людей стать родителями,
разве это не значит делать добро! Так что для вас следовать
правилам и соблюдать дисциплину, производить качественные продукты рождения и, значит, делать добро, Для отдельной семьи и в целом для государства.
Возражений не последовало.
— Каждый волен покупать и продавать. Ворота открыты
настежь, хотите уйти — можете это сделать в любое время. —
Президент повеселел. — У меня в центре надо лишь соблюдать дисциплину и следовать установкам, и ты свободен на
все сто. — Он шевельнул пару раз толстыми, как фрикадельки, плечами. — Кстати, понимание свободы у вас очень поверхностное.

Из уголков открывшегося рта у меня стекает слюна, вытягиваясь в густую нить, сверкающую, как шелк.

[100]
ИЛ 4/2018

16
— Думаешь, у меня и вправду есть какието права в этом центре?
Фью. Просто тоскливо тут и невыносимо тяжело. Я словно труп
ходячий, о какой тут свободе речь, о каких правах, смешно...
Приходится искать, как отвлечься. Вот и нашла себе дело, верно? Стала главной в борьбе женщин за свою свободу и права,
экий престиж. С виду я у них заводила, многие следуют за мной,
преклоняются... Эх. Никогда не верь глазам своим, правда лишь
то, что не видишь... Тоскливо очень. И невыносимо тяжело. Но
игру надо продолжать. Сражаться с Фрикаделькой так занятно.
Он ведь таки сократил именование своей должности “главный
управляющий головного офиса” — “цзунбу тунгуань” до “президента” — “цзунтун” и наверняка спит и видит себя во главе целой
империи... Все беременные найдут у него приют...
Лимон стремительно набрасывает в дневнике иероглиф за
иероглифом, но не поспевает за темпом речи, время от времени закрывает рот и кончик ручки в одиночку шуршит по бумаге.
— Я люблю его, и мне никого так не полюбить, как его...
Чтобы спасти маме жизнь, я пойду на все.
Уже трижды прозвенел звонок. Лимон закрывает дневник.
— Персик, пойдем есть. Такое удовольствие смотреть, как
Фрикаделька из себя выходит. Знаешь, на самом деле душа у
него бесхитростная, и актер из него никудышный.
Обстановка в столовой праздничная. Наскоро установили сцену, развесили красные плакаты с лозунгами. Трепыхается гирлянда разноцветных воздушных шаров, кругом расставлены корзины цветов.
— Десять минут уже прошло, почему не подают на стол? —
гаркает Ананас.
— Еще один человек не пришел, вот и не подают. — Служивый посматривает то на часы, то на пустое место за столом.
— Мало им штрафа назначили, увеличить надо, жестко
штрафовать, пока не будут, как миленькие, появляться за столом минута в минуту. — И Ананас опускает на стол увесистый
кулак. — Мать его.
К ней подходит Дуриан:
— Что ты сказала?
— А ты что, оглохла? — взвивается Ананас.
Дуриан с размаху влепляет ей пощечину. Ананас замирает.
Но быстро приходит в себя. Она встает, выпячивает живот,
как грозное оружие, в твердой решимости и самой погибнуть, и врага погубить в смертельной схватке. Она вцепляет-

ся в длинные волосы Дуриан. Та волейневолей задирает голову и, глядя в потолок, беспорядочно размахивает руками,
как не умеющий плавать, который вотвот скроется под водой. При этом она в долгу не остается и тоже вцепляется в
шевелюру Ананас, обе сталкиваются головами, их руки, волосы — все перепутано.
— А ну отпустили руки, обе, прекратите драку, — пытается
разнять их Яблоко.
Ананас рыкает польвиному, и все трое с опущенными, как
у пингвинов, крыльями валятся на пол. Двое, не торопясь,
поднимаются, поправляют волосы и отряхиваются, тяжело
дыша. Яблоко остается лежать, она обхватила живот, и лицо
ее постепенно бледнеет.
— Никак рожать собралась! — ахает ктото. Вся столовая
взволнованно гудит.
На красном халате Яблока расплывается мокрое пятно.
Ее уносят.
Задор Ананас гаснет, она уже похожа на кучку золы, что
колышется под ветром.
В это время подают еду. Женщины сидят не шевелясь.
Никто даже не тянется за палочками. Никто не разбивает
яйца о край стола. Никто не макает хворост в соевый соус.
Никто не разламывает мантов, чтобы добраться до мясной
начинки. Никто не притрагивается к пельменям. Никто не
добавляет уксус в соевый соус. От пельменей разносится
жар. В бульоне плавает нарезанный лук. Крепко сжатые кулачки Клубники лежат рядом с чашкой. Один вареный на
пару пирожок лопнул, показалась начинка, вытекло немного сока. Руки вдруг пришли в движение и схватили пирожок.
— Извините, услышала, как он у меня в животе заплакал от
голода... Вот и не сдержалась. — Все, что было на тарелке, она
смела подчистую.

[101]
ИЛ 4/2018

Из динамика несутся беспорядочные звуки, похожие на топот лошадей. Служивый в черном европейском костюме, голубой рубашке, красном галстуке, черных кожаных туфлях,
лицо напудрено, волосы зачесаны направо и свисают, как
речная трава. По узкой ковровой дорожке красного цвета он
подходит к небольшому микрофону. Топот копыт прекращается. Он дует в микрофон.
— Всем добрый день! Мне оказана честь вести сегодняшнее торжественное мероприятие, я работаю в центре давно
и очень волнуюсь. — Служивый сглотнул слюну. — Центр —

Шэн Кэи. Райская обитель

17

[102]
ИЛ 4/2018

это дружная большая семья, дух центра — счастье. По указанию президента Ню, в целях развития культуры, укрепления
сплоченности, повышения показателей счастья масс, я написал песню центра под названием “Райская обитель”, завтра
мы официально начинаем ее репетировать.
Руки женщин безмятежно покоятся на коленях. А из динамика звучат аплодисменты и свист.
Служивый, улыбаясь, сдвигает ноги, ждет, когда утихнут
аплодисменты, и продолжает:
— Вы приехали из разных уголков страны, чтобы собраться
вместе в центре. С первых дней его существования мы старались учитывать самые разные предложения касательно питания, повседневного быта, развлечений, здоровья, хорошего
настроения, постоянно вносили поправки и дополнения с целью удовлетворения потребностей и чаяний всех пациентов...
— Ерунда все это! Кто наше мнение спрашивал? Дуриан
вон хотелось острой соевой пасты, сто раз обращалась с просьбой, и все без толку... — выкрикивает Лимон, но изза микрофона ее не слышно.
— Уверен, что, покидая центр, вы навсегда запомните его
тепло, уют и радость...
— Враки... Тюрьма здесь настоящая...
— А теперь приступаем к самой важной части торжественного мероприятия, слово имеет главный управляющий головного офиса центра господин Ню Юйгэнь. — Динамик разражается громом аплодисментов.
Сияющий Фрикаделька, улыбаясь во весь рот, легко преодолевает ступеньки сцены. На ходу приглаживает новый
галстук с узлом, похожим на выросший на шее кадык. Микрофон упирается прямо в нос. Ухмыляясь, он обводит взглядом
зрителей. В динамике звучат нескончаемые аплодисменты.
Он поворачивается и машет рукой. Сразу становится тихо.
Президент Ню такой толстый, что ноги сами расходятся в
стороны, как в иероглифе “восемь”. Он проводит рукой по
лицу, будто снимая маску, каждая черточка занимает свое место и в результате складывается торжественное выражение.
Вынимает бумажку и вытягивает руку с ней далеко вперед,
словно дальнозоркий старик, который силится прочесть руководство к электроприбору.
— Приветствую всех, уважаемые дамы, добродетельницы,
производители продуктов рождения. Я очень рад сегодня доложить всем о работе центра. Без всякого сомнения, главное
в центре — это вы, без вас у центра не было бы ни настоящего, ни тем более будущего. Мне, как президенту центра, особую радость доставляет разделять вместе с вами его успехи.
Прежде всего, я благодарен нашему времени, которое пре-

[103]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

доставило центру историческую возможность развиваться и
процветать. Экономическое развитие — штука хорошая. Что
такое экономика? Экономика — это деньги, а деньги — это хорошо. Это ни в коем случае не преклонение перед деньгами,
не вещизм, ни тем более вульгарная погоня за прибылью.
Только больные на голову люди могут испытывать ненависть
к деньгам. Деньги нужны даже для того, чтобы купить зубочистку, это реальность, а реальность такова, что деньги могут
обеспечить неплохую жизнь. С деньгами ты можешь лечиться в хорошей больнице, деньги позволят вашим детям получить хорошее образование, на деньги вы можете покупать
им импортные молочные смеси. С деньгами можно позволить себе экологически безопасные и органические продукты. С деньгами можешь жить в просторном доме. Деньги дают возможность помогать тем, кто нуждается в помощи.
Вплоть до того, что с деньгами можно найти любовь, на склоне лет обрести вторую молодость. В скобках: здесь звучат аплодисменты...
Из динамика несется гром аплодисментов. Волнами прибоя накатываются крики одобрения.
— Должно быть, это Служивый ему писал, — хихикают
женщины, зажимая рот рукой.
— Все больше людей богатеет, достаток помогает во многом, в том числе избавляет женщину от страданий, если она
уже не может рожать, дает возможность осуществить давнишнюю мечту. А в связи с этим те, кто нуждается в деньгах,
получают достойную работу, которая позволяет за короткий
срок получить доход в сто раз больший, чем у простых людей, и быстро решить жизненные проблемы. Центр — это
своеобразная райская обитель. В эпосе Гомера рай — прекрасная долина за морями и реками, где нет ни бурь, ни дождей, ни суровых холодов, где нет зимы и круглый год веет ласковый ветерок. В поэтических и иных литературных
произведениях рай — это место, где царят красота и блаженство. Райской обителью достоин называться и наш центр.
Благодаря ему люди находят выход в безвыходной ситуации,
и многие семьи обретают счастье.
Президент Ню делает паузу.
Из динамика снова несутся аплодисменты. И одобрительные возгласы.
— Вот уже несколько лет мы отстаиваем главные ценности
центра. Следя за развитием науки, мы сосредоточили силы
на освоении новых творческих подходов, для того чтобы
приносить пользу людям, ведь человек превыше всего. Мы
управляли центром, руководствуясь законами и разрабатывая эффективные методы управления. Как президент торже-

[104]
ИЛ 4/2018

ственно обещаю, что в будущем условия пребывания в центре станут еще лучше, мы приумножим его техническую оснащенность, расширим площади, предоставим еще больше
удобств, создадим еще более близкую к идеалу жизненную
среду.
Я благодарю вас. И почитаю вас. Вы вынашиваете не только продукт рождения, новую жизнь, вы вынашиваете будущее страны, ее мечту. Давайте же приумножим усилия и внесем надлежащий вклад в построение на основе демократии,
культуры и гармонии богатого и могучего современного социалистического государства, осуществим великую мечту китайского народа о новом расцвете!
Шквал аплодисментов чуть не разрывает динамик, раздаются дружные выкрики:
— Райская обитель! Райская обитель! Райская обитель!
Райская обитель!
По бокам сцены аплодируют Служивый и Маленький Генерал. Аплодируют охранники. Аплодируют повара. Аплодируют уборщицы.
Президент Ню складывает бумажку и, положив левую руку на правую, свешивает их между ног.
— А теперь хочу сообщить хорошую новость: вчера в центре в три пятьдесят и четыре двадцать после полудня две
женщины благополучно разрешились от бремени и принесли два продукта рождения, достаточно безупречных. Мальчик весом четыре килограмма и девочка три с половиной.
Тут же произведен расчет. Клиенты очень довольны, они передали дополнительно пятьдесят тысяч юаней, центр с этой
суммы прибыли не получал, больше того, обе роженицы отмечены премией — по пять тысяч. Центр всегда будет их домом. Его двери для них всегда будут широко открыты.
Гром аплодисментов. Возгласы. Бах, бах, бах — лопаются
проткнутые воздушные шарики.

18
Пришла жара, тараканов становится все больше. Когда гаснет свет, они бегают по всему дому. С пола доносится шорох
бесчисленных ножек. Они совокупляются, гадят, откладывают яйца, и из щелей стайками выползают тараканчикималыши. Они тихо разговаривают, дерутся, жалуются мамам. Мамы быстро заваливаются брюшком кверху, вытягиваются и,
подрыгав ножками, подыхают. Уборщица выметает из углов
их трупики и сваливает в мешок для мусора.
— Персик, девочка, как тебе идет синий цвет. Вспоминаю
первый день, когда ты здесь очутилась: грязная, вонючая, на

1. Так коегде в Китае называют тараканов.

[105]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

теле вши размером со “старуху, что масло ворует”1. Кто бы
мог подумать, что, если редьку хорошенько отмыть, она будет такая сочная и нежная. Глазом моргнуть не успели, уже
четыре месяца... А мне так очень нравится смотреть, как у
женщин живот день ото дня увеличивается. Ребеночек в животе, что растение ночью: шурх, шурх, шурх — и вырос.
Уборщица подметает пол, моет туалет, вытирает столы,
вытряхивает мусорные ведра и при этом говорит не умолкая.
— Какая жалость, такая красивая, а немая и слабоумная.
Отец с матерью не ищут ли тебя повсюду? А?.. Хотя, кто его
знает, ты для семьи, видать, обуза, никому до тебя дела нет...
В помещении поднялась пыль, и я выхожу оттуда.
Волосы Клубники распущены, выдаются белые груди, в ложбинке между ними изумрудная подвеска, похожая на островок
зелени в глубоком горном ущелье среди снежных вершин. Пальцы пухлые, на тыльной стороне ладони полно ямочек. Она наносит на них увлажняющий крем. От растирания ладони розовеют. По комнате разносится аромат косметики.
— Вяленого мяса хочешь? Бери, это говядина, здесь еще
полпакета. — Клубника все время чтото наносит на лицо,
втирает, похлопывает, как улыбнется, так вся блестит. — Фрикаделька Ню — скряга каких мало. Говорит, что если хочешь
пожевать чего, то это за свой счет, в контракте об этом ничего не прописано, но он обязательно чтото придумает, чтобы
удовлетворить наши просьбы. И глядика, устроил в центре
лавку, где торгуют сушеной снедью.
Вяленое мясо “Пять вкусов”. Жую ломтик за ломтиком.
— Насчет себя мне все ясно, только бы дурака валять и не работать. Отец с детства все уши прожужжал: надо учиться, упорно
трудиться, но, сколько он ни лупил меня, ни ругал, лени так и не
выбил. И зачем непременно становиться лучше? Жизньто моя,
и я сама решаю, как ее прожить. Это деградация? Ну и дайте мне
деградировать как я хочу. — Она мазнула немного крема мне на
лицо, растерла пальцем и стала похлопывать ладонью: — Для
женщины главное — красота, а для красоты первое дело — хорошая кожа... Глянь на себя, какая красотка. — Она принялась складывать один за другим флакончики и баночки в выдвижной
ящик стола. — Отец перед смертью наказывал: найди две, три работы и трудись, трудись. Значит, пахать с девяти до пяти, толкаться в общественном транспорте, чтобы каждый месяц получать какието гроши? Да это зазря жизнь прожить...
Клубника вдруг замирает и начинает медленно поглаживать рукой живот. Через минуту там оказывается и другая ру-

[106]
ИЛ 4/2018

ка. Клубника поддерживает ими живот, уставившись на свое
отражение в зеркале, и глаза у нее влажнеют.
— Живой... — шепчет она, хватает меня за руку и прикладывает к животу. — Шевелится, чувствуешь?
Живот у нее теплый.
“Вэньшуй, братик твой опять озорничает”. Мама легонько шлепает себя по животу и говорит, как песенку поет: “Эй,
Вэньтянь, слышишь, а ведь твоя старшая сестра здесь ждет
тебя”. Я прикладываю ухо к животу: изнутри доносятся громкие звуки, шум и гам.
Клубника осторожно встает, словно пол скользкий, и начинает медленно ходить по комнате из одного конца в другой и обратно.

19
— Президент Ню отбыл на Мальдивы. На эти несколько
дней его обязанности буду выполнять я. — Диндан распорядилась подавать на стол и продолжила сладким голоском: —
Что касается времени принятия пищи, я вообщето считаю,
что настаивать на этом не стоит, каждый волен регулировать его сам... Но и в методах управления президента Ню тоже нет ничего плохого... Центр уже столько лет работает по
этому распорядку... Вы не волнуйтесь, за время дежурства с
делами я справлюсь и обо всем докладывать президенту Ню
не буду.
— Ты очень добра, барышня Диндан. Но мы не хотим, чтобы ты чтото скрывала. На обед мы опоздали, на ужин тоже
не сказать чтобы пришли вовремя, — подала голос Лимон.
— Зачем же вы так делаете? — выпучила глаза Диндан.
— Мы хотим иметь самые обычные права, хотим свободно
писать письма и говорить по телефону.
— Иначе просто откажемся принимать пищу.
— А если все продукты рождения окажутся бракованными, центр разорится.
Диндан выпятила холмики и поправила декольте:
— Зачем это нужно — наносить урон друг другу?
— Вот мы и просим тебя употребить свое постельное
влияние, — ввернула Дуриан.
Тут Везунчик будто спятил: мотнул головой, и зажатая у
него в зубах кость отлетела кудато далеко.
Женщины покатились со смеху1.

1. Намек на недоговоркуиносказание (сехоуюй): “Бросать кость в пасть собаке — стараться угодить, идти навстречу”.

Человеку с очень белой кожей никаких тайн не скрыть.
Диндан залилась румянцем, холмики тоже покраснели. Она
засмеялась вместе со всеми, но лицо у нее перекосилось, и
она уткнулась в холмики подбородком.
— Любое дело должно быть обосновано. Распорядок в центре формировался не один день и не два, и, если чтото менять,
за пару дней тоже не изменишь. Вот что я предлагаю: 1. Вы представляете убедительные аргументы, подтверждающие вредность приема пищи в определенное время. 2. Доказываете, что
невозможность написать в любое время письмо или позвонить
по телефону может негативно сказаться на продукте рождения.
3. Вместе с этим приводите встречные аргументы.
Диндан говорит очень долго, все сидят молча и не моргая.

[107]
ИЛ 4/2018

По мнению президента Ню, если женщине с большим животом много есть, на организм резко возрастает нагрузка — еда
не усваивается, потому что человечек в животе занимает
слишком много места, и все уходит в шлак. Вот вбирать в себя
много музыки — дело другое. Музыка питает продукт рождения, повышается его смышленость и коэффициент умственного развития. Классика, народные песни, джаз, кантри. Лучше
всего усваивается симфоническая музыка. Каких только звуков не услышишь: тут и тарелки на куски разлетаются, бьется
стекло, пилится металл, трещит электросварка, раскалываются дрова. Еще бывает, исполнительницы песен горланят, как
деревенские бабы, зовущие на обед. А иногда звук тоненький,
как нить, и острый, как кончик иглы. Тягучий и пронзительный, он напоминает писк голодных птенцов, разевающих рот
в гнездах. Страшно хлопая крыльями, бурей налетает стая
взрослых птиц, их пап и мам, других родственников. Булькнув,
выскакивает солнце. Взрыв солнечного света пробивает дыру.
По горке скатывается темная ночь. В небесах колышется шарик луны. Вздыхают растения. Магнолия с усилием раскрывает большие мясистые лепестки, осыпается пыльца.
Женщины сидят, сложив руки на животе и закрыв глаза,
верхняя половина тела раскачивается в такт музыке.
Небо черное. Сияют звезды. По деревьям белкой скачет ветер. Встаю между двумя деревьями и зажмуриваюсь. И сама
становлюсь деревом. По моим ветвям ползут муравьи. На листьях резвятся букашки. Деревья разговаривают между собой.
И со мной разговаривают. Вэньшуй, видишь звезды? Это попкорн такой, лопнул и по небу рассыпался. А луну видишь? Это
пампушка, что мама испекла. Обнимаю дерево, в листве белкой скачет ветер.

Шэн Кэи. Райская обитель

20

[108]
ИЛ 4/2018

В темном углу лобызаются Маленький Генерал и Дуриан.
— Снежная Груша говорит, у тебя грудь накладная. Сама
плоская, как яичница, завидует.
— А ты откуда знаешь?
— Да сразу видно — плоскодонка, что называется, “взлетная полоса”.
— Заглядываешься на ее мощи?
— Еще слышал, как она говорила, что ты налево ходила,
что тебя муж застукал, вот и развелась.
— И ты ей веришь?
— Да мне плевать, что она болтает.
— Какой ей прок от того, что она хулит меня?
— Держиська ты от нее подальше.

21
Когда Везунчика перестало тошнить, он заполз в угол и недвижно лежал там, даже хвостиком не вильнет. Я беру его на
руки и хожу из конца в конец коридора, поднимаюсь наверх
и спускаюсь вниз.
Мама берет меня на руки, похлопывает по спине, баюкает. Я похлопываю Везунчика по спине, баюкаю. Двери всех
комнат открыты, Лимон пишет чтото в дневнике. Яблоко вяжет. Снежная Груша тупо смотрит в окно. Ананас с треском
разорвала упаковку с едой, и все содержимое рассыпалось.
Клубника завязала волосы узлом, на затылке у нее теперь
черная пампушка. Лоб высокий, как гора.
— Опусти Везунчика, ничего страшного, объелся болезный. — Клубника беспрестанно чтото запихивает в матерчатую сумку. Эта вышитая цветами и птицами сумка уже раздулась. У ее птиц на ветке цветущего дерева аж глаза
округлились, того и гляди взлетят.
— Сил больше нет ждать. — Она сидит на краю кровати,
грудь вздымается. — Нужно уходить как можно скорее. Не
смогу я отдать им ребенка.
— Персик, а тебе домой хочется? К маме? Сегодня праздник начала лета1.
Клубника легонько покачивает меня, из моих глаз катятся
слезы. Из горла вырывается звук, очень противный, будто срыгнула. Я закрываю рот, но другой странный звук вылетает из носа. Мама моет меня полынью, она в цветастом наряде. Река пол-

1. В праздник начала лета (праздник “двойной пятерки”), который приходится на пятое число пятого месяца по лунному календарю, проводятся гонки “драконьих лодок”.

22
Еще не рассвело. В столовой темно. Хочется есть. Гремит открываемый замок. Гремит и гремит без конца. Везунчик лежит

[109]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

новодна. Звучат удары по обуху топора, раздается гром больших
барабанов. Аух, аух — дружно выдыхают гребцы на лодках, они
работают веслами, и лодки стремительно летят по воде.
В доме все затихает, смех и шаги утекают во мрак. Выползают тараканы, шуршат их ножки с коготками. Они гадят.
Спариваются. Яйца откладывают. Давлю одного. Он меняет
форму. Отхожу, а он, таща за собой брюшко, заползает в
щель. За ним бросается Везунчик, тыкается в щель носом, вынюхивая, скребет лапами.
Достаю пластиковый пакет, собираю в него вещи. Пакет
раздувается. Я хочу вернуться домой. Хватаю пакет. Посидев
немного, откладываю пакет в сторону и беру на руки Везунчика. Освобождаю одну руку, чтобы взять пакет. Везунчик падает. Снова поднимаю его. Пакет разваливается, вещи рассыпаются по полу. Не получается у меня одновеменно нести
Везунчика и пакет. Собираю все и снова запихиваю в пакет.
— Пошли, быстро, — неожиданно появляется Клубника.
Птички на расшитой цветами сумке вотвот взлетят. Беру в охапку Везунчика. Не получается одновременно нести Везунчика и
пакет. “Зачем мне все это барахло?” Крепко прижимаю к себе Везунчика. Вслед за Клубникой я возвращаюсь домой. Птички на
расшитой цветами сумке вотвот взлетят. Волосы у нее скручены
в черную пампушку. Мы спускаемся по лестнице. На один этаж.
На другой. Чуть кружится голова. Клубника тяжело дышит. Она
босиком. Скользит, как лодка по поверхности воды, совсем бесшумно. То и дело оборачивается ко мне. Глаза у нее сверкают дьявольским огнем. Грызутся две крысы. Верещат. Разбегаются. —
Не бойся, иди за мной. — Голос дрожит. Ей холодно. Проходим
на ощупь погруженную во мрак часть коридора, видим свет лампы. Будка дежурного. Железные ворота. Большой замок. За столом спит охранник в камуфляже. Клубника двигается легко, как
кошка. Она подходит, руки шарят по телу охранника, как по трупу. Брякают ключи. Она поднимает большую связку. Руки у нее
дрожат. Ключ входит в замочную скважину. Замок недвижен.
Другой ключ. Замок не шелохнется. Еще один. Та же история.
Клубника устала и запыхалась. Дышит тяжело. Еще один ключ.
Замок с лязгом открывается. Она распахивает ворота и шагает
наружу. Оборачивается, видит, что я не двигаюсь с места, усиленно жестикулирует. За ее спиной темень. За моей — тоже. Я направляюсь к воротам. Везунчик вдруг вырывается, спрыгивает
на землю, поворачивает обратно и скрывается во мраке.

[110]
ИЛ 4/2018

под столом, высунув язык, и лижет лапу. В животе у меня бурчит.
Я сглатываю слюну. В полудреме вижу, как ко мне устремляется
летучая мышь, глаза посверкивают дьявольским огнем, доносится скрип зубов, слышу у самого уха: — Персик, эй, Персик...
Продираю глаза, вижу кругленькую Ананас.
— Кто бы мог подумать, что эта дурочка спит в столовой.
— Горбатого могила исправит. Ничего пристойного из
твоего рта поганого не услышишь, — это голос Дуриан.
— Ну, сказала “дурочка”, тыто тут при чем?
— С сегодняшнего дня Персик — моя сестренка, обижать
ее — значит обижать меня.
— Надо же, какая преданность, умеешь изобразить, умеешь. Будто никто не знает, что ты за человек!
— И что я за человек? А ну скажи.
— А то, что ты спишь с кем ни попадя, и хоть бы хны, неужто я побоюсь сказать об этом?
Воспользовавшись тем, что эти двое еще не успели сцепиться, вмешивается Лимон: — В прошлый раз у Яблока изза
вас преждевременные роды случились, хорошо, что мать и
ребенок не пострадали.
— Верно, дело говорить надо, а не руками размахивать, —
поддерживает ее подошедшая Снежная Груша.
— Хоть радуйся чужому горю, хоть оставайся в стороне —
никак я тебя не устраиваю. — Подбоченившись, Ананас возвращается на свое место.
— А тыто чего страсти разжигаешь? — подступает к Снежной Груше Лимон.
— Что я не так сказала?
— Тебе бы лишь смуту какую развести.
Во время их перебранки входит президент Ню. Позади в
колонне по два печатают шаг четверо вооруженных охранников. Атмосфера сгущается.
Президент останавливается, ноги выгнуты иероглифом
“восемь”, галстук свисает до самой мотни.
— Просто полное безобразие! Ну как так можно, отдаешь
центру все силы, а что получаешь? Одно расстройство, хоть
ложись и помирай... — Он кладет руку на грудь, словно дает
клятву служить верой и правдой.
— Скандалите всё, скандалите и скандалите... Да еще сбегаете одна за другой. Но я вам вот что скажу: куда бы вы ни
сбежали, найду и верну. — Президент снимает руку с груди,
проводит ладонью со лба до затылка и, наконец, сжимает руку в кулак, словно там сидит Клубника и вотвот появится,
стоит только ему кулак раскрыть.
Смотрю не отрываясь, ожидая впечатляющего представления, но президент засовывает кулак в карман брюк и стано-

вится еще шире в бедрах. Другую руку тоже сует в карман. Так
и стоит, будто чудо сотворить собирается.

Пошла на крышу проветриться. Если человека выставить на
ветер, он может взлететь, как птица.
Подставляю лицо ветру, простираю руки. Пронизываю облака, лечу прямо на солнце. Пронизываю черноту ночи, в небесах
златоцветами распускаются звезды. Я летаю. Вижу деревушку.
Коньки крыш. Течет река. Горы и холмы. У пруда растет нелюдимое дерево, смотрит на свое отражение в воде. Листья лотоса обращают вспять волны. На поверхности покачиваются, как поплавки, его цветки. Дубинноголовый вытаскивает удочку. Из
воды выскакивает рыба, она извивается всем телом, во рту у нее
леска, она словно вотвот проглотит и удочку, и руку с удочкой,
проглотит Дубинноголового, проглотит меня. Дубинноголовый
поднимает удочку, рыба шлепается на траву. “Умеешь летать — лети”, — говорит рыбе Дубинноголовый. Я жду, когда она взлетит.
Она смотрит на меня. Бьется телом о траву, разевает рот, хватает губами воздух. По леске добираюсь до нее, хватаю, вынимаю
изо рта крючок. И со словами “Лети давай”, бросаю в реку.
Лечу. В окошке покачивается мамина тень. Из котла валит
пар. Мама готовит пампушки с полынью. Аромат — это стрелы, бесчисленные стрелы, они со свистом вонзаются мне в
грудь. Этим ароматом наполняются все небеса. “Вэньшуй,
хватит летать, быстро иди пампушки есть”. В окошко высовывается мамина голова. Короткие косички, гладкий лоб. Я
втягиваю голову, кладу пампушку в чашку.
Хлоп! — в темноте вспыхивает огонек и освещает лицо Дуриан. Это попыхивающий огонек сигареты.
— Кто я такая? Сейчас расскажу, кто я такая. — Дуриан выпускает клуб дыма. — Раньше была редактором в газете, получала в месяц дветри тысячи. Снимала помещение в блочном
доме. Стенки тонкие, зимой включали отопление, соответственно, нужно было еще пару штанов поддевать. Звукоизоляции никакой. Судя по доносившимся звукам, у жившей наверху женщины было три дела — ругать детей, заниматься
любовью и ссориться. Ничего не оставалось, как только надевать наушники и слушать музыку. Теперь вот со слухом не
очень. Этот изъян у меня с тех пор. Потом перебралась в другое место. Лифта нет. Прекрасная возможность для физических упражнений, особенно если тащишься вверх по лестнице
с большущей сумкой килограмм на сорок.
— Однажды на Новый год спускалась по лестнице с большущей сумкой, набитой всякой всячиной. Туфли на каблуке.

[111]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

23

[112]
ИЛ 4/2018

Нога подвернулась, и я загремела вниз вместе с сумкой. Какойто мужчина помог встать, спрашивает: “С тобой все в порядке?” Да, думаю про себя, в таком, матьперемать, порядке,
что дальше ехать некуда. Но нельзя же срываться на человека, который тебе помог, верно? Во всяком случае, сама же
туфли на каблуках надела. Этот мужчина проводил меня до
такси и оставил свой телефон. Предложил на обратном пути
позвонить, дескать, поможет затащить домой сумку.
— На обратном пути сумка была пуста, но известить я его
все же известила. Он ждал внизу. Взял у меня пустую сумку, и
мы стали подниматься по лестнице. Я шла перед ним, и вдруг
вообразила, что мы — одна семья и возвращаемся домой. И высказала это вслух. Он сказал, что у него такое же чувство. Остановился перед моей дверью. Моя большая сумка, как ребенок,
покорно прижималась к его ноге. Нога как нога, ничего особенного, черные повседневные брюки, на ногах коричневые
туфли из выворотной кожи, носки тоже черные. С виду не
противный. И тут он говорит, что неожиданные фантазии
можно претворить в жизнь. Вот в этомто, видимо, и была
ошибка. Жадные мы слишком, придет в голову фантазия, так
сразу хотим сделать ее реальностью. Ну и что в результате? Эх,
мать его, устала я чегото. В следующий раз дорасскажу.

24
Пальцы стучат по клавиатуре, словно куры клюют. Белыебелые куры клюют зерно, целый выводок. Одна, две, три... десять, ровно десять кур. Президент Ню то и дело открывает
сейф, достает папки с делами, листает документы с наклеенными фотографиями, хмурит брови, глаза снуют между экраном компьютера и документами. Куры, похоже, уже наелись,
к еде больше не рвутся, лишь изредка клюнут пару раз. Неожиданно звонит телефон, куры бросаются к нему и подносят трубку к уху президента.
— Я в офисе, бумаги просматриваю. ...Что ты несешь? Было бы о чем переживать. В центре последнее время то одно
то другое приключается, сплошная головная боль, ты мне
лишнего беспокойства не доставляй, ладно?...Чточто? Я
хоть и занят по горло, а разве не выкроил время, чтобы съездить с вами на Мальдивы? Тут скоро такой бардак начнется...
Лучше обанкротиться, да? Ну обанкрочусь, кто будет тебе меха покупать, одежду от Луи Вюиттон, как ты будешь разъезжать по всему миру?.. Ну не надо сцены устраивать... Эта женщина... Она администратор офиса... Хахаха, ну ты впрямь от
безделья бесишься, от одной пустой фантазии к другой... Для
меня красивые женщины — те, что с большим животом, вот

1. “Чищеный арахис” — иносказание для амбициозного карьериста.

[113]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

если бы ты к ним меня ревновала, я бы еще усмотрел в этом
какойто смысл... Большие титьки мне не нравятся, ты же
знаешь, мне нравятся твои, чтобы в ладошку помещались,
как раз то, что надо, и сосочки маленькие... Ну по душе мне
“чищеный арахис”1. Будь ты грудастая, я бы на тебе и не женился... Правдаправда, ну за кого ты только держишь своего
благоверного... Другим нравится, мне нет, торчат, как могильные холмики, аж смотреть противно...
Сейчас ситуация следующая: номер ноль восемьдесят восемь
воспользовалась тем, что охранник заснул, и сбежала. Пару дней
подожду, посмотрю, может, еще вернется... Сообщить в полицию? У нас же нет лицензии на ведение коммерческой деятельности, другими словами, незаконное предпринимательство... Ты
разве не заметила, что за эти несколько лет волос на голове у меня стало меньше? Всё заботы, опасения, тревоги... А ты живешь
без всяких хлопот, ну и живи себе, не надо мне дополнительные
трудности создавать... Ну да, конечно, никакой я в последнее время не безжалостный, и к тебе интерес не потерял, не разлюбил...
Просто выматываюсь каждый день, управлять центром все тяжелее... Больше всего не дают спокойно жить женщины с большими сроками: начитаются всяких книг, и ну придираться к
порядкам в центре, то не так, это не так, есть не едят, капризничают, просто императрицами себя возомнили... Но я им тоже
спуску не даю, навожу порядок со всей строгостью, ведь стоит им
выбраться за ворота, начнут жаловаться, а полицейские тоже не
даром хлеб едят. Хотя существование центра держится в тайне,
зданието немаленькое, сколькото времени и сил потратят, и не
исключено, что чтонибудь накопают... Вот и иду на риск, потому
что мне нравится, нравится это дело, спрос на него огромный,
основной капитал — тело, очень многие женщины на это решаются... Наш сегодняшний центр совсем небольшой, даже все заказы принять не можем. Рассчитываю, что пройдет какоето время, и новые центры откроются в других городах, а в будущем
настанет черед и административных центров в каждой провинции. По правде говоря, если разрешат зарегистрировать центр
как компанию, не пройдет и пары лет, я тоже смогу выйти на рынок со своим капиталом. К тому времени ты уже станешь супругой председателя совета директоров... А кто же, если не ты?..
Нуну, опять ты за свое. Как я могу перемениться? Ты самая красивая в мире девочка, а становишься соперницей самой себе, неужели у тебя муж та самая обезьяна, которая подбирает кунжутное семечко и при этом теряет арбуз?.. Подожди, сын поедет в
Америку учиться в университете, ты тоже с ним отправишься, бу-

[114]
ИЛ 4/2018

дешь хорошо жить, хорошо есть, хорошо одеваться... Разве я не
ради вас лямку тяну? Я же ваш раб, жена.
Служивый? Служивый справляется неплохо... Не знаю, подумываю об этом, сейчас он начальник охраны... Работник надежный, но характером слабоват... Размышляю вот, справится ли он
на должности управляющего центром? Оттого что он поступил
в этот никудышный университет, никакого толку нет. Центру
все же нужны люди смекалистые. В этом отношении Маленький Генерал его превосходит. Парень с виду простодушный, а на
самом деле очень расчетливый, мыслит смело, действует решительно, но иногда рубит с плеча, и как ни печально, даже в никудышный университет не смог поступить. Университет штука такая, вроде бы от него польза есть, а вроде и нет. Некоторым не
нужно поступать в университеты, получать степень MБA, у них
талант управленца от природы. Как у меня, например, у мужа
твоего. А ктото и, проучившись в университете, твердолобым
остается....Чтобы ты ни говорила про своих родственников,
про моих, я ко всем отношусь одинаково, но в конечном счете
подбирать людей нужно по способностям. И у Служивого, и у
Маленького Генерала свои преимущества... Хорошо, хорошо,
хорошо, подумаем насчет Служивого еще. Человек верный,
действительно непоколебимо предан центру. А Маленький Генерал — хитрец, и к женщинам неравнодушен... Ну а кто из мужчин к ним равнодушен? Был бы я к ним равнодушен, разве женился бы на тебе? Главное — любя женщин, не предаваться
блуду, не распутничать, быть сдержанным... Я знаю, очень хорошо знаю, что нынче из множества подвергшихся проверке чиновников кто только ни обзаводился множеством любовниц,
вот таких и можно назвать несдержанными... Мне же хватает тебя, строгого руководителя комиссии по проверке дисциплины.
Вот откуда у меня столько сил, мне ведь нужно вершить великие
дела... Не то чтобы хочется, да не можется, мыслей даже таких
нет после женитьбы на тебе... Силы небесные, как же ты в душу
мне хочешь залезть, все мои мысли контролировать, даже проверять, о чем я мечтаю... Ладить с женой потруднее, чем управлять центром... Вот что я тебе скажу, жена: на женщин я смотрю
исключительно с коммерческой точки зрения, как на скотинку.
Зубы, глаза, волосы, телосложение, жизненные силы — они для
меня всего лишь инструменты для создания человека... Ни о каком интересе не может быть и речи. К тому же ты у меня такая
строгая... Хорошо, хорошо, хорошо... Тебя послушать, так вся
охота работать пропадает...
Курицы положили трубку на прежнее место.
— Откуда она знает про Диндан? — Президент Ню провел рукой по лицу, брови взметнулись, он выпучил глаза и вздрогнул,
заметив на себе мой взгляд, словно я появилась изпод земли.

Стайка куриц забралась к нему на голову и стала клевать
чтото среди скудной растительности.
— Знать бы, что женщины такая тяжелая публика, ни за
что не женился бы. Жадность ненасытная. И меха им надо, и
сумочки известных брендов, и если бы только плотские утехи, так нет — всю душу подавай. Ну, в этом есть резон, нравственная поддержка, закон на их стороне. Стоит женщинам
раздвинуть ноги, как всё у них в руках... Нам, женатикам, если нет возможности глотнуть свежего воздуха, просто задохнуться впору...
— Вот повернуть бы все вспять, точно на необитаемый
остров сбежал бы.
Безжизненная какоето время верхняя половина президента восстала из кресла, с бульканьем опрокинула в себя
полстакана воды, и стайка кур вновь принялась оживленно
клевать клавиатуру.

[115]
ИЛ 4/2018

Глубокая ночь. Снежной порошей лежит лунный свет. Все тихо кругом. В ушах шумит вода. Булькает все сильнее. Наклоняю голову, чтобы она вытекла. Через какоето время слышу
жужжание какойто букашки. Покачивая головой, хожу кругами по комнате.
— Что беспокоит? — Это Диндан с обходом. В руке у нее
маленький фонарик. На меня падает луч белого света. Она
приходит каждый вечер. Учит, в каком положении нужно
спать, надавливает пальцами на живот. — Ни в коем случае
нельзя спать на спине, раскинувшись, можно задохнуться и
умереть. А умрешь, повесим тебя на сук, как дохлую кошку. —
Каждый раз говорит это, выходя из комнаты. Мне страшно
превратиться в дохлую кошку, повешенную на суку, ночью я
просыпаюсь и проверяю, не лежу ли я на спине, раскинувшись.
Диндан велит мне спать. Когда она уходит, я опять сажусь.
В ушах гул от скопища ушной серы. Ковыряю ее пальцем. Ковыряю и выхожу из комнаты. Через полуоткрытую дверь
Клубники пробивается свет лампы.
Клубника снимает одежду, груди у нее большие, белые,
беспрестанно колышатся, зад и живот торчат в разные стороны. Босиком она проходит в душевую, оттуда доносится
плеск льющейся воды.
Я трогаю ту самую вышитую сумку, она смята, и птица прячется в складках, словно у нее перебито крыло.
Клубника выходит, покачивая грудями, а на стуле уже сидит Служивый. Он встает, руки висят по бокам, кулаки то

Шэн Кэи. Райская обитель

25

[116]
ИЛ 4/2018

сжимаются, то разжимаются, непонятно, он собирается ударить ее или обнять.
Клубника неторопливо накидывает синий халат, расчесывает мокрые волосы.
— Что же ты обманула меня? — подходит к ней Служивый. —
Сказала, к рассвету вернешься, а сама аж восемь дней пропадала.
— А что, обнаружили снотворное? — спрашивает Клубника.
— Нет, даже охранник не заметил.
— Да ну?
— Я целыми днями ждал тебя. — Служивый гладит ее по голове. — Думал, может, и не свидимся. — Он обхватывает ее голову. — Решил, что, если тебя не найдут, сам пойду искать.
Закинув расшитую сумку за спину, бегаю по комнате, птица тоже взлетает.
— Ты мне, правда, нравишься. — Служивый смотрит кудато вдаль. — Вот стану управляющим, возьму тебя на содержание, буду отвечать за красоту, сам буду одеваться красиво,
очень красиво.
— А получит ли Ню Юйгэнь лицензию управляющего? —
Клубника корчит мне гримасу.
— Быть зарегистрированным в качестве управляющего не
всегда хорошо. Нынче всем сверхприбыли подавай, — оживляется Служивый. — Надо хвататься за эту возможность, проработаю несколько лет, деньги появятся, потом будем думать, что дальше. Как тебе?
— Значит, хочешь рискнуть ради меня?
— А ты разве снова хочешь убежать? — поразился Служивый.
— У мамы со здоровьем неважно...
— На этот раз решено, что ты будешь под арестом, пока не
появится на свет продукт рождения... Но я могу поговорить с
президентом Ню.
Служивый чуть медлит и выходит из комнаты.
— Обманщица я, — вздыхает Клубника. — Никого не люблю, хочу лишь этого ребенка и никому отдать его не смогу.

26
— Номер 074, собраться.
— Номер 088, не сбиваться с ритма.
— Номер 026, то, что надо.
— Номер 016, следи за выражением лица.
Покрикивая, Маленький Генерал жует вяленую говядину,
отрывая волоконце за волоконцем.
— Вольно всем. Согласно указаниям центра в целях достижения единодушия и сплоченности, начиная с сегодняшнего

дня, все производители продуктов рождения собираются в
девять часов утра и вместе поют “Песню о райской обители”.
Опоздавших ждет штраф двести юаней, неявка карается
штрафом одна тысяча юаней. — Маленький Генерал прищуривается. Ресницы у него длинные и густые, глазного яблока
почти не видно, лишь какойто лучик в щелочку пробивается.
— Смирно, равнение на середину! — рявкает он. — “Райскую обитель” запевай!

[117]
ИЛ 4/2018

— Вольно. — Откудато из заднего кармана Маленький Генерал достает документ: — Решение о наложении взыскания на
номер 088 в виде ареста... — Документ длинный, одна страница, другая, в горле какаято крыса носится. Лицо у него чисто
выбрито, сверкают мясистые губы, влажные от постоянного
облизывания. — ...Комитет центра по дисциплинарным расследованиям. 25 июня 2015 года. — Маленький Генерал сворачивает документ и запихивает в задний карман.
— Несбыточные бредни. Все эти “дух центра”, “идеология
центром”, “правила центра” — просто несбыточные бредни, —
заявляет Лимон. — Это что — подобие конституции или устава
партии?
— Велико ли местечко — размером с полмошонки, а туда
же — “комитет центра по дисциплинарным расследованиям”.
— Фрикаделька и есть “комитет по дисциплинарным расследованиям”, он и распорядок центра, он всё.
— Мы против ареста.
— Прошу следить за тем, что говорите. Оскорбления в адрес
центра не дозволяются. Переход на личности не дозволяется.
— Маленький Генерал, считаешь, что, став управляющим
центром, ты, как говорится, возвысишься над многими, и мало кто будет стоять над тобой?
— Если Клубнике нельзя выходить из комнаты, мы тоже выходить не будем.
— Я отвечаю лишь за то, чтобы донести до вас этот документ, мне это поручено, я за это зарплату получаю. — Маленький Генерал прищуривается. — Разойдись! — Он поворачивается и уходит.
— Клубника под арестом, — вздыхает Лимон, — все мы на
одной веревочке, как кузнечики.

Шэн Кэи. Райская обитель

Приют от горя и печали
Нет ни дождей здесь, ни ветров
Прекрасная долина сладких снов
Аа, райское местечко
Любви обитель и тепла
Райская обитель мне мила

[118]
ИЛ 4/2018

— И что теперь?
— Значит, нельзя допускать распри между собой. Дуриан,
Снежная Груша, намедни не вы ли двое отличились? Как вам
теперь стать лучшими подругами? Да, еще есть Ананас, она
очень скоро может покинуть центр, и нам тем более необходимо ее содействие.
— С каких это пор я стала такой важной? Ято жду денег,
чтобы выплатить первый взнос, — самодовольно заявила Ананас. — И ни в каких беспорядках я не участвую.
— Эта Ананас на язык востра, да характером не вышла, —
съязвила Лимон. — Дуриан, номер 116 твоя землячка, ты отвечаешь за идеологическую работу с ней.
— На большие титьки со всех сторон налетят. Пошла я, —
усмехнулась Дуриан.

27
Везунчик лежит у ног Лимон, и, подняв голову, слушает ее
Маленький Генерал.
— Вчера вечером видела его во сне. Ночь, кругом мрак, сильный снег, держу его под руку, мы идем по старинному переулку,
идем, и тут вдруг я просыпаюсь. Сердце до сих пор замирает. —
Разносится аромат чая с цветками хризантемы, Лимон рисует
картинку в записной книжке. Переулок глухой, ему много сотен
лет. Двор с позеленевшей плиткой, почерневшая черепица,
две старых софоры, куча всякого хлама. Запах общественного
туалета, полуразвалившаяся трехколесная коляска рикши, велосипед. Чтото громко говорит старик с трубкой, мать ругает
ребенка...
В это время в ушах у меня раздается глухой звук, в животе
чувствую толчок. И испуганно встаю.
— Ребенок шевелится? — Лимон откладывает кисть, кладет ладонь мне на живот и водит как утюгом.
— Ну да, — отвечает она сама себе. Лицо на миг освещается и тут же гаснет. Ягнячьи глаза полны горя.
Возвращаюсь в комнату и ложусь. Выпятив грудь, входит Диндан и наклоняется ко мне, придавливая своими могильными холмиками. Ледяные пальцы шарят по моему животу.
Эти холмики вроде и не ее, но ей хочется придать себе величественности, вот и выставляет всегда вперед два своих бугра. Перед вспышкой гнева бугры предупреждают об этом первыми, набухают еще больше, чем прежде, пуговицы вотвот
отлетят в мою сторону.
Смотрю на пуговицу. Черная, с отшлифованным краем
стального цвета, четыре дырочки, прошитые крестнакрест.

[119]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

— В черепушке никакой реакции, в животе тоже. — Диндан
очень рассержена. Уголки глаз взлетают, белки безбрежные,
как озера. А черный зрачок — пещера. Смотришь на белки — падаешь в озеро, смотришь на зрачок — проваливаешься в пещеру. Я выбираюсь из пещеры и попадаю в озеро, выбираюсь из
озера и проваливаюсь в пещеру, выбираюсь из пещеры и попадаю в озеро. Смотрю на пуговицу. Четыре дырочки. Одно пересечение. Из расходящейся одежды выпирает сверкающая белизной жирная плоть. Мама нарезает жирную плоть и жарит
на масле, плоть водянистая, как редька, колышется, как соевый
творог, когда его кладут вариться в котел, масло вываривается,
плоть превращается в шкварки. К шкваркам добавляется сахар.
Шкварки жарят с острым перцем. Шкварки жарят со шкварками. У шкварок, которые готовит мама, вкус разный. Руки у мамы ловчее, чем у машины. Бывало, когда хлеба старого урожая
не хватало до нового и нерадивые хозяйки в деревне ходили по
домам просить еду, мама всегда доставала для них чтонибудь из
горшка. Когда мама отдавала чтото другим, я всегда плакала.
— Что ты хнычешь... — еще больше злится Диндан. — Бизнес
без начального капитала, а прожорливая, хуже поросенка. До
сих пор нет движения плода, кто знает, может, стимуляторы
вводить придется. — Она щупает и щупает мой живот, словно
это ее фамильная драгоценность. Ничего не стоящая драгоценность, оставить — много место занимает, а выбросить жалко.
Вот она и злится без конца. Грудь ее постепенно набухает, одежда вдруг лопается, пулей вылетает пуговица.
Лимон наступает на нее и отшвыривает в сторону.
— Слыхала я, что система арестов — твое предложение, ты
и правда в тюрьме работала?
Лицо Диндан мрачнеет, грудь сдувается.
— Правила в центре установлены не для того, чтобы их нарушали. Не будет нарушений, их и применять не надо, будто
их и не существует вовсе. Никому не хочется прибегать к таким мерам, как арест. Не будете нарушать, правила и применять не надо. Ну, как с мышеловкой: не тронет мышь приманку из мяса — и не попадется.
— Дерьмовое у тебя сравнение, дерьмо, как и ты сама, —
это вошла Дуриан. — Ты просто кучка дерьма.
Побагровевшая Диндан шарит там, куда упала отлетевшая пуговица, в прорехах натянувшейся одежды видны кусочки тела.
— Я тебе другое сравнение приведу. — Дуриан не спускает
с нее глаз. — Знаешь, сколько у свиноматки пар сосков? Так
что тебе до свиноматки, как до неба.
Белки глаз Диндан расширились. В них посверкивает отраженный от воды свет, прыгни туда, от всплеска разлетится
множество брызг.

[120]
ИЛ 4/2018

С сосками свиноматки не очень понятно, они розовые, и их
сосут поросята. Свиноматка — генерал, настоящий танк. А поросятки — солдаты. Забавляются себе на ровной площадке. Дорогу усеивают цветки персика, цветки сливы, цветки груши...
Чтото падает в озеро, от всплеска разлетаются брызги.
Диндан закрывает руками лицо и убегает.

28
На торте красные ягоды клубники. Подрагивает огонь свечей. Собравшиеся вокруг стола женщины закусывают, пьют
сок, молоко, забавляются, бросаясь скорлупками от орехов.
Раскачиваются длинные халаты. Ну просто небожительницы
на весенних небесах. Пампушка солнца скатилась к краю холмов, вся река в золотистом сиянии. Блики света. Белый торт,
красные ягоды клубники. Черный шоколад. Чоканье кружек.
— Сегодня день рождения Клубники. Требуем, чтобы ей
разрешили принять участие в праздновании.
— Мы против арестов.
Я беру одну ягодку, слизываю с нее крем и кладу обратно.
Клубника еще не созрела. Беру еще одну ягодку, слизываю
крем и с нее. Потом съедаю всю облизанную мной клубнику.
На торте остается множество вмятин. Я разглаживаю их пальцами и съедаю еще несколько кусочков торта.
У меня отрыжка со сливочным вкусом, и мне нехорошо. Сижу на стуле, боюсь пошевелиться. Из горла вылетают странные
звуки. Из глаз текут слезы.
— Силы небесные, — восклицает Ананас, — она весь торт
умяла!
У меня отрыжка. Изо всех сил стараюсь сдержаться, но
рыгаю и рыгаю. Запах торта уже пропал, но могу рыгнуть
еще, если встречу того, кто тортов не пробовал и не знает,
как они пахнут. Рыгнула бы запахом этого торта маме, Дубинноголовому, своим сверстницам, целыми днями ходила бы по
деревне и рыгала. Сверстницы водились бы со мной, мы прыгали бы вместе через скакалку, играли бы в ножной волан —
зоску и в классики. Я научила бы их стрелять из рогатки косточками от фруктов.
Лимон бумажной салфеткой вытирает мне рот.
— Погоди, будем отмечать твой день рождения, сделаем
торт побольше.
— Никто и не знает, когда у нее день рождения.
— Тогда пусть будет в День независимости США, — предлагает Дуриан.
— Хорошая мысль. Персик, пройдет всего нескольких дней,
и ты сможешь съесть торт на собственный день рождения.

[121]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

Запихнутый в глотку торт норовит выскочить. Чуть дыша,
я стараюсь не допустить этого.
Поспешно входит президент Ню:
— Что за представление опять затеяли? Неужели нельзя
поставить себя на мое место и подумать, уделив мне немного
сочувствия и понимания?
— Это чтобы рабочий класс относился с сочувствием к
своим эксплуататорам капиталистам? Хочешь, чтобы кость
сочувствовала собаке? — хихикает Лимон.
— Сегодня день рождения Клубники, мы хотим отметить
его вместе с ней, — говорит Дуриан. — Вот и поглядим, как
наш президент относится к людям.
— Отношение к людям... — хмыкает президент. — Если бы
из этого люди уроки извлекали. — Он делает пару шагов влево, пару шагов вправо, охранники позади, как привязанные,
тоже одновременно шагают сначала влево, потом вправо.
Президент останавливается там, где стоял прежде. — Правила установлены не для того, чтобы их нарушали...
— Вот и Диндан так же рассуждает. Вы с ней, похоже, и
впрямь вместе одни штаны напяливаете, — констатирует Дуриан.
— ...Правила установлены не для того, чтобы их нарушали.
Не будет нарушений, их и применять не надо, будто их и не существует. — Президент рубит ладонью воздух. — Ну, как с мышеловкой: не тронет мышь приманку из мяса — и не попадется...
— Кошка зарывает песком место, где нагадила, чтобы скрыть
следы и избежать встречи с другим зверьем. А ты зарываешь место, где нагадил, только ради денег, — заявляет Дуриан.
Президент чуть втягивает голову в плечи.
— Как грубо, как вульгарно. Ты, номер 076, прослушала
курс в университете, а говоришь такие пошлости...
— А ты, если в собачье дерьмо ступишь, восклицаешь “ах,
душа моя”?
— Иностранцы в таких случаях говорят FUCK.
Я звучно рыгаю. Сидевший в глотке зверек устремляется
наружу.
Лимон хлопает меня по загривку. Она, наверное, чувствует, что я — большая корзина с рисом, которую нужно похлопать и потрясти, чтобы потом рис куданибудь высыпать. Куски торта застряли в глотке. Я разеваю рот, и оттуда фонтаном
хлещут сливки и все остальное. Лимон подставляет коробку
изпод торта. Туда меня и вытошнило.
— Переела, — резюмирует Снежная Груша. — А раз переела, нужно прочиститься, верно?
На лице президента Ню лежит тень листвы, словно он
стоит под деревом, освещаемым солнцем.

[122]
ИЛ 4/2018

Лимон вытирает мне рот, утирает слезы.
— Ну нет больше сил терпеть, — вздыхает Дуриан и засовывает правую руку в карман. Смотрю на ее руку, ожидая, что
сейчас она вытащит пистолет.
Остальные женщины тоже суют руки в карманы.
Лимон придерживает руку Дуриан:
— Президент Ню, два дела, которые требуют немедленного решения: вопервых, выпустить Клубнику; вовторых, отменить положение об арестах.
Президент опять втягивает голову в плечи. Отступает на
пару шагов и встает между двумя охранниками.
— Как можно вот так, с бухтыбарахты, менять правила центра? Разве центр игрушка из бумаги? А я из папьемаше? — Президент Ню рубит рукой воздух. — Кто всегда не доволен, подобен змее, которая пытается проглотить слона, вам дай палец,
всю руку откусите. Сначала время принятия пищи по своему
усмотрению, теперь хотите, чтобы я отменил положение об
аресте, не взимал штрафы... Вы, что ли, центр создавали? Ведь
не вы, верно? Того, кто его создал, и надо слушаться. Ваше отношение ко мне неприемлемо, и ваши требования я тем более
принять не могу. Вы только вспомните, кто дает вам возможность быстро заработать? Кто помогает вам решить ваши жизненные проблемы? А? Здесь для вас рай на земле, нужно поучиться быть благодарными.
— Опять старая песня, — морщится Дуриан. — Хватит уже
нас этим кормить!
Она вынимает из кармана правую руку, президент Ню
шмыгает за спины охранников. В руке Дуриан не пистолет, а
пилюля. Такую же держит в поднятой руке каждая женщина.
— Это что такое? — высовывается президент.
— Пилюля для изгнания плода, — объясняет Дуриан.
— Аа... — машет он руками. — Вы с ума сошли!
Пилюли поблескивают. Женщины запрокидывают головы и раскрывают рты. Стоит отпустить пальцы, и пилюля будет проглочена.
— Вы не имеете права губить мою продукцию! Вы делаете
это намеренно... Вам придется нести ответственность по закону. Подумайте о последствиях! Я вложил столько золота,
серебра... Взял столько банковских кредитов... Вы хотите навредить мне... Разорить меня! — взвывает президент. — Вы...
злодейки вы этакие!
— Значит так, сначала зажимаем пилюлю зубами, — командует Лимон. — Президент Ню, это последняя возможность.
Женщины зажимают пилюлю и замирают.
Голова президента пылает жаром, со лба катится пот. Он
не сводит с женщин глаз.

Служивый чтото шепчет ему на ухо.
Веки президента опускаются:
— Изначально я и не думал сажать номер 088 под арест надолго... Раз уж такое дело, сегодня выпустить или завтра — какая разница.
— Президент Ню, соглашаться нельзя, — возражает Маленький Генерал. — Я вот не верю, что ради когото они могут
отказаться от своих денег.
— Сказал — выпустить, значит, выпускай! — сердито бросает президент.
— Ну а второй пункт, об отмене арестов? — не отстает Дуриан.
— С самого основания центра первый раз так нарушаются
правила... Вы же сбегать не собираетесь, поэтому этот пункт что
есть, что нет его. Верно? — доброжелательно блеет президент.
— Послушай, пилюли растворяются мгновенно.
Президент вытирает пот со лба:
— Служивый, сейчас же отмени этот пункт об арестах.
— Пфу. — Женщины одна за другой выплевывают пилюли.
Они дожидаются, когда президент Ню и его сопровождающие выйдут из столовой, и хохочут.
— Яичный белок у нас сработал не хуже атомной бомбы, —
хмыкает Лимон. — Все сыграли замечательно, лучше не придумаешь.
— Президент распереживался аж до холодного пота. Просто кинозвезда.
Рыгнув, я ощущаю все, что осталось от вкуса клубники.

[123]
ИЛ 4/2018

Растирается тушь. С шелестом разрезается сюаньчэнская бумага1. В телевизоре мужчина, одетый в длинный серый халат, берет в руки длинную кисть:
— Сегодня будем учиться рисовать цыплят... Их, таких пушистых и бойких, все очень любят. В первую очередь, нужно
наметить голову... Берем кисть среднего размера, разводим
тушь обычного оттенка, чтобы на кончике получалось чуть
погуще, и ведем кисть боком. — Кисть в руках мужчины скользит, поворачиваясь, по бумаге. — Затем, идя от шеи, обозначаем крылышки в форме иероглифа “восемь”... Чтобы изобразить гузку, немного продлеваем черты этого же
небольшого иероглифа. Три вышеупомянутые части требуют

1. Сюаньчэнская бумага — высококачественная тонкая бумага для живописи
и каллиграфии.

Шэн Кэи. Райская обитель

29

[124]
ИЛ 4/2018

достаточно сочных мазков, не нужно оставлять слишком
большой пробел для спинки... Грудка оттеняется бледной тушью, от горлышка ведем вниз... Брюшко обозначаем одним
взмахом кисти от гузки... Ножку рисуем слабой тушью от
брюшка, идя наискосок назад и вниз... Для верхней части выбираем кисть поменьше, “сяо байюнь” или “е цзинь”1, окунаем в подсохшую тушь и рисуем ножку вперед и наискось от
тонкого нажима к толстому. — Мужчина берет другую
кисть. — Теперь лапки. Пальцев у цыпленка четыре, средний
подлиннее, шпора довольно короткая, самый короткий палец — задний, как сподручнее, так и хорошо, считается, что
лапы должны быть плоскими... Ну вот, приступаем к изображению клюва, глаз, маховых перьев и гребешка... Клюв, глаза
и перья пишут подсохшей тушью... Наконец, густой киноварью обозначаем гребешок... Взгляните, картина закончена.
На экране черносерый цыпленок, склонив голову, смотрит в небо.
Ласково греет солнце. Цыплята запрыгивают ко мне на
колени. Они клюют травинки у меня с руки. Маленькие клювики, желтые лапки. Глазки, как черные горошинки. “Ма, —
рвется из меня крик, — я заблудилась, ма!” А при виде букашки начинаю громко реветь. “Где тебя носило, Вэньшуй, чем
ты так перемазалась?” Мама выбирает из моих волос сенную
труху, отряхивает от пыли одежду. “Погоди вот, Вэньтянь
появится на свет, будет тебе с кем поиграть”.
— Клубника, рукато как дрожит, словно у тебя малярия.
— Будто подписала себе смертный приговор, на ногах едва держишься.
— Снежная Груша, что это у тебя нарисовано, какаято кучка дерьма на ножках.
— Ох, неудивительно, что древние удалялись рисовать в
горы... Не годится заниматься этим, когда душа не на месте.
Женщины галдят, как большой птичий базар.
Мы с Везунчиком играем в прятки, забрались в шкаф с какимто гнилым барахлом.

30
На лице президента Ню колышется мрачное выражение, он
размышляет, упершись в мясистые щеки руками, так что от
одного глаза не осталось и щелочки. Волосы, обычно откинутые назад, свешиваются на лоб.

1. “Сяо байюнь” (белое облачко), “е цзинь” (прожилка листа) — малые кисти из овечьего и волчьего волоса.

[125]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

— Если она знает, что ты можешь предпринять? — Диндан на
этот раз не оседлала его, она очень чинно сидит у него в офисе.
— Могу на коленях умолять о прощении.
— А каково мне, тебя совсем не волнует.
— Очень даже волнует. Чтобы тебе это повредило, тоже
не хочется. Никого из вас обижать не хочу. И не могу допустить, чтобы тебя ктото обижал.
— Все равно когото обидеть придется.
— Я с самого начала тебя не обманывал. Она — моя жена.
Мать моего сына.
— Перестань стучать, идиотка, выйди вон! — орет на меня
Диндан. Глаза у нее мокрые.
Президент Ню двумя руками через весь стол хватает Диндан за руку.
— Ты понимаешь меня лучше, чем она. Не будь у меня в
жизни все так сложно, я, конечно, с радостью остался бы с
тобой.
— Это все изза того, что ты, начиная дело, брал у нее деньги?
— Как говорится, если дома согласие, то и дела идут на лад.
Чтобы мужчина преуспел, у него должен быть надежный тыл.
Не будь у меня ответственности за семью, я бы тебе и не приглянулся.
— А я тогда кто?
— От этого тоже голова болит. Похоже, мне теперь ни одно ее требование не отклонить.
— Хочешь Служивого поставить управляющим?
— Если она предложит, и размышлять не придется... Но
ведь ктото же за нами следит? Не только сфотографировал,
но и фотографии ей передал...
— Может, она частного детектива пригласила.
— Нет, она не такая.
— Тогда, значит, это дело рук другой твоей любовницы.
Кто из твоих женщин аборт делал? Разве она не ненавидит
тебя?
— Так она сто тысяч получила, разве это не великодушно с
моей стороны?
— Ага, значит, это номер 011, она сразу на тебя глаз положила.
— Глупее ошибки я в жизни не совершал. Ты же знаешь, я
больше ни с кем из этих производительниц продуктов не связывался.
— Сколько ты ей дал?
— Ей нужен я, будет мужчина, будут и деньги. Диндан, мне
так хорошо с тобой, так приятно, я рядом с тобой отдыхаю.
Хочу, чтобы ты всю жизнь была моей близкой подругой.
— Всю жизнь?..

— Угу. — Президент Ню отдергивает руки от лица, словно
решившись на новое путешествие. — Всю непростую жизнь.

[126]
ИЛ 4/2018

31
Дуриан обдирает чашечки лотоса. Я беру одну и смотрю на
свет — силуэты лотосовых зерен застыли, как пчелы в сотах.
Отдираю закрывающую их кожуру: семена лежат, тесно прижавшись друг к другу, под ватным одеялом и спят. Срываю
одеяло и вынимаю их большим и указательным пальцами.
— Смотрика, умеешь... Из озерного края, что ли? — Дуриан отбрасывает растерзанную кожуру и вынимает из ящика
стола две карты. — Нука... Поищи... Где твой дом?
Сплошные линии вкривь и вкось, толстые и тонкие, красные и зеленые. По ним карабкаются стайки муравьев. Самые
большие иероглифы не больше мелкой божьей коровки. Мой
дом большой, на этом листе не нарисуешь, мамин огород, цыплячья лужайка, а еще река, рыба, что в ней плавает, лесок, фруктовые деревья, птицы.
— Мой дом вот здесь... — Дуриан рисует пальцем кружок.
Кружок у нее получается не круглый совсем. Весь рисунок
смахивает на общипанного петуха.
Я очерчиваю пальцем ощипанного петуха, подрисовываю
две ноги и соединяю их подошвы.
— Это Тайвань, туда дороги нет, — говорит Дуриан.
Снова рисую пару ног. Не годится, чтобы у большого петуха и не было ног.
— Твой дом в каком месте? Здесь?.. Здесь? — тычет пальцем Дуриан.
Рисую большому петуху клюв, острый и длинный. Когда
другой петух вздумает топтать куриц, этим острым клювом
можно его заклевать. Петухи начинают драку. Летят перья.
Курицы кудахчут, словно хохочут.
— Еще можно посмотреть карту мира. — Дуриан разворачивает другой лист. — Вот это и есть весь мир.
Большую тыкву она развернула.
— Здесь... НьюЙорк. Через пару лет хочу отправить туда
Шуанси учиться. — Кончиком пальца Дуриан поглаживает это
место.
Мама купила полкорзины куриных яиц и послала меня в
школу записываться. Учитель меня не принял. На плату за
обучение мама справила мне красную юбку.
— Не думаю, что в будущем она сможет заниматься какимто делом, хочу лишь, чтобы жила в добром здравии и не
зависела ни от кого... На чем я в прошлый раз остановилась?..
А, вспомнила, с чего все пошло не так. Жадные мы вообще

[127]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

люди: взбрела в голову фантазия — нужно непременно претворить ее в жизнь. Сегодня я понимаю, что и замужто вышла, чтобы отделаться от этой странной фантазии. Кто знал,
что жизнь предложит другую поклажу, еще тяжелее. Мой
брак был ошибкой. Но в результате этой ошибки у меня появилась Шуанси, так что жалеть не о чем.
Но бывают ошибки, от которых так просто не отделаешься... Дождалась рождения Шуанси и предложила развестись.
Целый месяц убила, объясняя, что наш брак — ошибка. Еще
полгода ушло на то, чтобы подтвердить: я хочу развестись,
это не блажь, у меня нет никого на стороне, и, тем более, я не
хочу этим заставить его вести себя лучше. Мне весь этот цирк
надоел. Я съехала, сняла жилье, мама помогала мне присматривать за ребенком, я попрежнему работала в редакции. Он
явился ко мне домой, устроил сцену и похитил Шуанси. Мама схватилась с ним насмерть, бушевала так, что с сердцем
плохо стало. Я попросилась в отпуск, чтобы смотреть за Шуанси, а еще надо было ухаживать за мамой. Я не собиралась
больше отступать и нашла адвоката. Однажды утром открыла
входную дверь, а он спит за дверью, закутавшись в одеяло.
Сообщила в полицию. Там сказали, что это дела внутрисемейные и их это не касается. Мать твою. В этом и есть гнусная сторона брака: все издевательства, домогательства и запугивания становятся законными внутрисемейными делами.
Неудивительно, что люди говорят, мол, хочешь беспокойства на несколько месяцев — затей ремонт; хочешь беспокойства на несколько лет — купи дом; хочешь беспокойства на всю
жизнь — вступи в брак. Вступить в брак, расторгнуть брак —
все равно что умереть.
В мире нет ничего более страшного, чем безумный мужчина.
Даже у злых духов есть рациональное начало, к ним можно найти подход, обсудить условия. Если мужчина впадает в неистовство, никогда не догадаешься, что ему взбредет в голову. Думаю,
этого ощущения тебе не понять. Он постоянно звонит по телефону и молчит. Я поменяла номер. Он стал преследовать меня.
Пойдешь куданибудь, обернешься, а он тут как тут. Стоит себе с
безучастным видом. Не раз бывало, выходишь из ворот своей
организации после окончания рабочего дня, глядь — стоит, глаз
с меня не сводит. Пойду с Шуанси в супермаркет, поверну голову и вижу его краем глаза за стеллажом с товарами. Такое ощущение, что он тебе мерещится. Этак и с ума сойти недолго.
Однажды, уже за полночь, на дворе бушевала гроза с ливнем. Я встала задернуть занавески и при вспышке молнии,
высветившей ночную тьму, увидела, что он стоит у телефонной будки на другой стороне улицы и смотрит на мое окно,
весь мокрый, словно его только что из воды вытащили. Напу-

[128]
ИЛ 4/2018

гал до смерти. Пришлось менять работу и жилье. Но спустя
пару месяцев он разыскал меня и снова стал преследовать.
Чистое привидение. Где я только от него не пряталась. Но через месяцдва он появлялся снова...
Кружившаяся по комнате муха опустилась на разодранную чашечку лотоса.

32
— Сегодня, похоже, аппетит у всех неплохой, — окинул взглядом столовую Маленький Генерал.
— Вкусно, не знаешь, что за мясо? — спросила Снежная
Груша.
Маленький Генерал глянул на свою укушенную когдато руку:
— Собачатина.
— Неужто вы с песиком разделались? — ахнула Лимон.
— Да он костей обожрался, сам виноват. Такая вот печаль.
— Ну и сволочь же ты, — выругалась Ананас.
— Какая черная неблагодарность, вот уж никогда не делай
добра людям, — прищурился Маленький Генерал. — Думаешь, я
кудато потащусь за собачьим мясом в угоду вашим желудкам?
Лимон словно отравилась, ее била дрожь, она не могла
вымолвить ни слова.
— Какая мерзость. — Клубника притянула меня к себе. —
Некоторые ради повышения в должности следят, фотографируют, в чужие секреты лезут — на все готовы... Воспитания
никакого, а вот устроить выволочку кому — это запросто.
Маленький Генерал делает вид, что не слышал:
— А еще в следующий раз никаких фокусов с яичным белком не устраивайте... Коли есть такие умельцы, пусть чтонибудь дельное придумают.
Снежная Груша, опустив голову, смотрит в пол.

33
— Поживешь несколько дней здесь. — Диндан переодела меня в
полосатую пижаму. Белые простыни проштампованы красными иероглифами. Входят несколько человек в просторных белых халатах, тот, что в очках, начинает задавать вопросы, Диндан отвечает. — Я — ее тетушка, — заявляет она. — Один из
белых халатов, молодой человек с прозрачной стеклянной палочкой в руках нацеливается на мой рот. — Аа, — пропевает
он, — подними язык. — Я раскрываю рот и жду. Палочка уже
поддела язык и тыкается в его основание. Молодой человек
слегка двинул мне кулаком в подбородок, и рот закрывается. Я
впиваюсь зубами в эту стеклянную палочку. Белый халат в оч-

1. Акции класса A — номинированные в юанях акции на внутреннем рынке
КНР.

[129]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

ках мнет мне живот пальцами тут и там. Еще один белый халат
затягивает кожаным ремнем вены на запястье, вводит иглу и
берет кровь. Между делом они болтают, обсуждают последние
курсы акций.
— В этом году ВВП продолжает тенденцию к спаду, при
широко распространенном кредитовании “пузырей” потрясения на рынке могут продолжаться. На этот раз рынок акций класса А1 вызвал в китайской экономике эластичный отклик системы, это не “бычий рынок” 2005 года и не “волна от
спуска корабля на воду”, как после 2008го.
— Судя по новостям двухлетней давности, совокупный показатель четыре тысячи пунктов тогда был только началом,
по мнению специалистов, эта ситуация на рынке может продлиться еще лет десять и совокупный показатель возрастет
до десяти тысяч пунктов.
— Все это безответственная болтовня.
— “Голубые фишки” — это свиньи, которые могут улететь,
когда ветер подует, надо действовать по обстановке. У тебя
какой портфель?
— В отличие от тех, кто спешит заработать, я жду, чтобы
распродать все на пике котировок.
— Мне темная лошадка попалась... — бросает очкарик. —
Хорошо, завтра утром сделайте ей укол.
Одной рукой он тянет за край одежды и прикрывает мне
живот.
— Заведующий, в следующий раз будете во чтото вкладываться, ознакомьтесь сперва с новостями.
— Если бы каждый раз покупал то, что надо, уже смог бы
частную клинику построить.
— Зарабатываете на акциях и еще мечтаете клинику построить — уважаю.
— Все на большой доске маленькими фигурами играют, не
контролируют ситуацию... — Очкарик повернулся и ушел,
свита за ним.
Женщина на соседней койке — страшно худая, смуглые руки на простыне как у мертвеца. Рядом сидит маленькая девочка, косички, как бараньи рожки. Она складывает самолетики
из бумаги. Самолетики летают по комнате. Из одного конца в
другой, стукаются в потолок и, очертив напоследок петлю,
вылетают в окно.
— Койка 34, у тебя и сегодня не уплачено, выписыватьсято
собираешься? — Это медсестра с записной книжкой и ручкой.

[130]
ИЛ 4/2018

Худая женщина молчит, взгляд остановившийся.
— Папа пошел за деньгами, он займет денег, и мы сможем
заплатить за лечение и лекарства, — говорит девочка.
— Если бы все больные вели себя, как вы, клиника давно
бы уже превратилась в благотворительную организацию! —
Медсестра сует блокнот и ручку в нагрудный карман. — Хватит тянуть резину, извольте соблюдать правила клиники, ваше место ждут другие больные.
— Мама еще не вылечилась, она еще не может выписываться! — плачет девочка. — Папа скоро принесет деньги.
— Твои папа и мама в разводе, он давно бы уже пришел, если бы хотел.
— Папа говорит, какая разница, — всхлипывает девочка. —
Еще папа говорит, что он попрежнему мой папа, а мама все
так же моя мама.
Медсестра говорит чтото еще, и девочка горько рыдает.
Лежавшая на белой простыне худая смуглая рука перемещается на голову девочки, словно большая муха туда садится.
Я тоже начинаю плакать.
— Хочешь вяленого мяса? — Она с треском открывает пластиковый пакет, вынимает комок мяса и затыкает мне рот.
Вцепившись в юбку медсестры, девочка продолжает реветь.
Медсестре надоело, и она с силой отрывает руку, ракушкулужанку, которая крепко присосалась к камню.

34
Лежу. Живот круглыйкруглый, как глобус. Врач в очках, маске и перчатках водит по нему палочкой со смоченной в лекарстве ватой. Делает он это не спеша, круговыми движениями, будто блины печет. Потом отставляет палочку, берет в
руки шприц с длинной, как палочки для еды, иголкой. Рука в
резиновой перчатке легко, как бабочка, опускается на лепестки цветка, лепестки подрагивают. Я начинаю ворочаться.
— Утихомирьте ее, — командует врач. Они хотят поймать
пчелу. Держат ее за крылья. Прижимают ноги. Голова тоже
зажата. Пышущая жаром игла проникает под кожу живота и
несет свой жар дальше. В штукатурке стены черная щель, в
ней живут пчелы. Они замерли в своих сотах. Туда суют рисовую соломинку. Из щели доносится гудение, как плач. Пчелы
подрагивают. Соломинка тоже подрагивает.
— Отлично, через некоторое время можно извлечь, — говорит врач. В кювете брякает чтото металлическое.
— Даже не охнет. Дурачки от природы, что ли, такие тупые.
— Как тебе немой будет охать?

[131]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

— Вон все лицо в капельках пота.
— Это слезы.
— Сопровождающие есть?
— Да, ее “тетушка”.
— Удача отвернулась, роды будут очень сложными.
— Отвезите обратно в палату под наблюдение. — Очкарик
снимает резиновые перчатки и бросает их в корзину.
“Тетушке” Диндан не сидится. Она то ест фрукты, то выходит в коридор поболтать. У меня начинает болеть живот.
В два часа пополудни меня пришел проведать очкарик, за
ним свита в белых халатах. Он задает “тетушке” Диндан несколько вопросов и, подняв простыню, велит снять трусы. Стащив трусы, “тетушка” Диндан засовывает их под подушку. Врач
натягивает резиновые перчатки:
— Раздвинь ноги.
Внутрь проникают и начинают двигаться там сложенные
вместе два пальца. — Давно болит?
— Часов пять, — отвечает “тетушка” Диндан.
— Очень рано! Раскрытие всего два пальца. — И очкарик
извлекает пальцы.
Нацепив перчатки, члены свиты тыкают пальцами в одно
и то же место. Один мужчина похож на Дубинноголового,
весь красный от смущения, он вводит полпальца и быстро вытаскивает.
Очкарик накрывает простыней то место, куда они тыкали, и с серьезным выражением лица предлагает остальным
рассказать, что они почувствовали, когда вводили пальцы.
Каждый говорит несколько слов. Некоторые делают заметки
в тетрадях.
Живот начинает болеть еще больше. Я корчусь, как маленькая креветка. Боль накатывается и отпускает сообразно
дыханию. Все тело мокрое от пота, одежда — хоть выжимай.
“Тетушка” Диндан жует попкорн, пьет колу, смотрит кино,
нацепив наушники.
Одна женщина все время плачет. Свет от ламп белыйбелый.
В конце концов “тетушка” Диндан закрывает компьютер,
вздыхает, потирает грудь, смотрит на меня, раскладывает
раскладушку и ложится. И начинает храпеть. Боль теперь накатывается и отпускает сообразно ее храпу. Я смотрю на нее
и жду, когда она прекратит храпеть. За окном темень. Будто
плывешь в реке. Изза спины проскальзывают рыбины. Шелест крыльев — это сверху ринулась какаято птица, глянула
на меня и взмыла в небеса.
Будто ножом мясо режут. Кусочки падают, как снег. Белымбела земля, побелел дом. Стали белыми копны сена, при-

[132]
ИЛ 4/2018

стань на реке. Побелел мамин бамбуковый плетень и ее старые башмаки тоже. Побелел железный крюк позади дома и ворот колодца у входа. Я хожу тудасюда по заснеженной земле. В
лучах солнца горят льдинки. “Вэньшуй, давай быстрее в дом,
погрейся, руки небось отморозила”. Это мама меня зовет.
Утром открываю глаза, вокруг койки уже целая толпа белых халатов. “Тетушка” Диндан одной рукой протирает уголки глаз, другой расчесывается. Очкарик поднимает одеяло,
касается моих ног, ноги сами раздвигаются. Входят два пальца. Они двигаются внутри. Потом еще и еще. Он молчит. Извлекает руку, снимает перчатки, заговаривает с “тетушкой”
Диндан. Вся эта толпа белых халатов по очереди засовывают
в меня свои пальцы.
— Ширина попрежнему два пальца.
— Похоже, нет такого напряжения, как вчера.
— Неясно, когда возможно раскрытие на четырепять
пальцев.
— У некоторых, бывает, подождешь дватри дня, и вдруг
раскрывается, — говорит очкарик. — Волноваться не стоит.
— Воды ей нужно попить, губы вон сухие.
— Вытереть ее насухо, переодеть, может, полегче станет.
— Доктор, когда могут быть роды? — спрашивает Диндан.
— Во второй половине дня или завтра утром, — отвечает
очкарик. — Ей нужно поесть, ослабла очень.
Боль, гадина, изводит. Кипятком ошпаривает. Из рогатки
в меня пуляет. Колет шипом чилима. Обломком ракушки впивается. Зубами кусает. Гвозди загоняет. Огнем палит. Льдом
обжигает. Она затаилась очень глубоко, все эти белые халаты
не сумели обнаружить ее, сколько ни совали в меня руки,
только кучу перчаток извели.
Одна рука задирает мне веки, осматривая глаза. Другая
вцепляется в точку под носом.
Высоко подвешенная бутылочка. Внутри поднимаются пузырьки. На тыльной стороне руки у меня белая заплатка.
— Начинаем закапывать стимулятор родов, — говорит
медсестра “тетушке” Диндан.
Снова заходят белые халаты. Как и в прошлые разы, по
очереди суют в меня пальцы. Двигают там ими. Обсуждают.
В тело капля за каплей затекает прохладная жидкость,
оно тоже становится прохладным. Мне делается немного холодно.
Свита белых халатов стала поменьше. Теперь их лишь
трое. Мне их пальцы уже знакомы. Я знаю, что эти — очкарика. А эти — пальцы молодых людей. Пальцы очкарика похожи на вернувшегося домой хозяина. Пальцы молодых, войдя,
мечутся, как заблудившаяся собачонка.

— Готовьте к операции, — командует очкарик.
Каталка въезжает в операционную. Ватным тампоном все
тело намазывают чемто бьющим в нос. Чувствую укол в попу,
игла входит и в руку. Слышится металлическое побрякивание
скальпеля, ножниц, зажимов. Идет разговор об операции,
упоминается “раздробление” и “расчленение”. Я погружаюсь
в сон. Сплю очень сладко. Сон снится нехороший, в доме голосит мама. Двое мужчин выносят ее из дома, влажные волосы прилипли к лицу, ниже пояса все красное. Ее укладывают
на носилки: глаза закрыты, рот крепко сжат. Я с плачем просыпаюсь.

[133]
ИЛ 4/2018

— Восстановилась очень быстро, стала даже крепче, чем прежде. — Диндан щиплет меня за руку, хлопает по попе. — Хоть
прямо сейчас снова заводи на роды.
— Терпеть не могу, когда не получается. — Президент Ню
хмурится, выстреливая из складок плоти пристальным взглядом. — Ладно, — поворачивается он к Диндан. — Смотрим
вперед. Начинаем следующий раунд.
Срываю с дерева листок, обдираю, пока не остается тоненькая сетка прожилок. Вижу, как президент Ню дробится
на множество частей. На множество частей дробятся глаза,
нос, рот, голова. На множество частей дробится стол, компьютер, окно. На множество частей дробится Диндан, ее могильные холмики...
— Похоже, поглупела еще больше, — говорит Диндан.
— Если опять не получится, отпустим. Пусть возвращается туда, откуда пришла.
— Угу. Мы и так сделали все возможное.
— Сколько существует центр, все у нас шло благополучно,
никаких происшествий, нужно отдать должное предпринимаемым мерам безопасности. Если бы держать дела в строгом секрете, то не доходило бы до того, чтобы ктото нас фотографировал. А то я в последнее время хожу, будто мошонку
придавили.
— Куда сегодня вечером собираешься? Давненько ко мне
не захаживал.
— Какнибудь в другой раз, дорогая, сегодня обещал ей приготовить жареные свиные ребрышки в кислосладком соусе.
— А у меня есть только уксус1.

1. Игра слов: “уксус” и “ревность” обозначаются одним и тем же иероглифом.

Шэн Кэи. Райская обитель

35

[134]
ИЛ 4/2018

— Все этот центр... Тыто домашнее хозяйство не ведешь,
о предметах первой необходимости не заботишься... А у меня
дел по горло.
— Могу большую часть твоей нагрузки взять на себя. Думаю, ты наверняка понимаешь, что некоторые компании
терпят крах изза того, что устраивают на работу слишком
много родственников.
— Это ты верно говоришь.

36
Вцепившись в железную ограду, смотрю вдаль, на пустырь. В
нос лезет противный и прохладный запах металла. Везунчик,
порыкивая, носится по лужайке. Вспорхнул фазан. В воздухе
кружатся его перья. Гав! Гав! Это Везунчик облаивает мышиную норку, разрывает ее, изпод лап беспорядочно летит земля. Гав! Дует ветерок. Трава становится чуть ниже. Везунчик
обращается в камень, он залег в траве. И не шевелится. Домой
возвращаются овцы. Везунчик запрыгивает овце на спину.
— Ты зашла в запретную зону! — ругается охранник. — Быстро назад.
Везунчик подбегает ко мне. Голова у меня застревает в железных прутьях.
Охранник толкает меня в лоб.
— Кровь вон идет. — Бумажным полотенцем он смахивает
у меня с лица присосавшегося паразита. — Похоже, ты и есть
та самая проблемная девица.
— Я вот тебе иероглифы своего имени скажу, наверняка
запомнишь. — Он смотрит на меня. — Вань Чунья. Вань — это
десять тысяч, чунь — весна, я — это почка из фа я — распускаются почки... Вот и представь себе — “на тысячах деревьев
весной распускаются почки”.
— Осточертело эти ворота караулить, сидишь здесь, как
пес, и дурака валяешь, — жалуется он.
— Видишь, нет ничего за этими воротами... А в центре, я
слыхал, хорошеньких женщин полно, перевели бы меня на обходы, можно было бы каждый день на вас любоваться... Здесь
же только с тараканами и разговаривай... Для такого болтуна,
как я, проводить каждый день по восемь часов с закрытым
ртом — настоящая пытка... Для вас, женщин, здесь рай на земле, а для меня — нет. Вы выносили плод и получили, ничего не
делая, несколько сот тысяч. Быть женщиной — куда лучше, в
следующем перерождении непременно стану женщиной.
Его губы, как тарелки в оркестре, брякают и брякают без
конца. Как в хуагу, представлении под барабан, где лица актеров выкрашены белым, глаза выделены черной тушью, муж-

чины обмахиваются веером, а женщины веером и рукой отбивают такт, поют и пляшут.
— Был бы я тоже немой. — Натысячахдеревьеввеснойраспускаютсяпочки достает сигарету и щелкает зажигалкой. И выпускает клуб дыма. — Но я не немой. Вот и позволяю тебе торчать здесь, разрешаю смотреть на улицу через решетку. — Он
указывает на ворота, с пальцев у него сыплется пепел. — Но ты
смотри, поосторожней, чтобы голова больше не застревала. И
чтобы Служивый или Маленький Генерал тебя здесь не застали.
Противный и прохладный запах металла. Тот камень вдалеке еще не превратился опять в Везунчика.
— Эй, поглядика. — Он неторопливо расстегивает молнию
на мотне, лезет туда рукой, словно в рыбье брюхо, и вытаскивает свою штуковину. — Откудато доносится лай Везунчика. — Девицам нравится. — Он ухватывает эту штуку, как пойманную рыбину. — ...Могу дать поиграть... немного... Как хорошему другу.
Никому раньше не позволял играть... Не будешь? Тогда убираю,
потом даже если захочешь, доставать не стану... Кому попало не
позволяю. — Он взялся за свою рыбину обеими руками, словно
собирался отпустить в пруд.
Рыбина хватает ртом воздух. На берегу ей долго не жить.
От забора тянется противный и прохладный запах. Ржавчина, как рыбья чешуя. По траве, как по воде, прокатываются волны.

[135]
ИЛ 4/2018

Молнии крутятся волчком одна за другой, за ними следуют
громовые раскаты. Они дробятся на осколки и разлетаются
во все стороны. Среди мрака радостно шумят ветер и дождь.
Вот как славно. Вот как славно. На оконном стекле потеки воды. Будто все время ктото плачет.
В коридоре то светло, то темно. Вдалеке грохочет гром.
Я прислоняюсь к плечу Дуриан, теплому и мягкому.
— Есть люди, которых должна поразить молния... Это надо — взять заложником собственного ребенка. В тот день мама пришла в детсад за Шуанси, но он уже забрал ее. Так и говорил, мол, хоть в землю на три чи1 заройтесь, все равно
откопаю. Хотел, чтобы в обмен на Шуанси я в течение недели принесла двести тысяч, иначе убьет ее...
Вздох отдаленным раскатом грома. Темнота.
— Я сообщила в полицию. Он заявил, что взял дочку на несколько дней поиграть, а у меня просто расстройство психи1. Чи — мера длины, около 30 см.

Шэн Кэи. Райская обитель

37

[136]
ИЛ 4/2018

ки. Полицейские поверили ему, а не мне... — Дуриан сидит прямо, упершись в стул руками. — Не было у меня двухсот тысяч,
да если и были, не дала бы ни фэня... Разве разберешься, что у
человека в душе, сколько там всякой дряни и гнусности. Разве
увидишь, что у него внутри? Какой же надо быть дрянью, чтобы угрожать, приставив нож к горлу собственного ребенка...
Так что мне иногда кажется, что здесь, в центре, я, по крайней
мере, в безопасности.
Дуриан гладит меня по голове. Кончики пальцев забираются в волосы, как цыплята в заросли травы.
— ...Раньше, когда грохотал гром, я вот так и прислушивалась, ждала — а вдруг молния поразит его... Нож не прервал
жизнь Шуанси, вероятно потому, что в нем еще осталась капля
человеческого. Шуанси пролежала в больнице полмесяца. Ничего серьезного, но она была напугана, получила душевную
травму, замкнулась в себе... Если бы только можно было вылечить ее, чтобы она забыла этот ужас, изменить мою жизнь, изменить все ее окружение, изменить родной язык, изменить
весь ее мир так, чтобы никогда в жизни она не видела лица китайского мужчины... я пошла бы на все.
...Да, даже если молния поразит его, того, что есть, уже не
переменишь. Потом я поняла, что, ненавидя, делаешь себе
лишь еще тяжелее. Прощать таких ничтожных людей, не
способных позаботиться о своей душе, — это и значит освободиться, вырваться из клетки.
Дуриан коротко фыркает и смеется.
— Персик, мы тут еще подождем, и ты увидишь, как приоткроется створка двери, оттуда выглянет Снежная Груша, а за
ней выйдет Маленький Генерал: застегнут на все пуговицы,
елда не торчит, грудь вперед, а семенем от него так и разит...
Эта шлюха Снежная Груша еще и невинную из себя корчит,
знай твердит, как муженька своего любит. А он все имущество проиграл на бегах, она и в центре появилась, чтобы отдать
долги... У Маленького Генерала, скота этого, одно на уме: как
бы повышение получить да власть захватить, болтается от одной бабы к другой, времени зря не тратит... Тсс, глянь, дверь
открывается.
В приоткрытую дверь действительно просунулась голова,
потом показался темный силуэт. Дверь неслышно закрылась.
Силуэт выпрямился, но не успел он сделать нескольких шагов, как метнувшаяся изза угла тень остановила его.
— Айайай, всю ночь в этой комнате провел? Славно выполняем свои обязанности.
— А ты разве не ради центра раньше петухов поднялась?
— Ну и бесстыжая же ты морда, Цзян Цзиньгуй. А ежели
президент Ню узнает, что ты безобразничаешь с производи-

телями продукции, умышленно нарушаешь сохранность имущества центра...
— А ты считаешь, что стоит ему только взяться за эти твои
холмики, и он сразу поверит всему, что ты несешь?
— Ну а слежка, скрытая съемка, видеозапись, высокие технологии — тебе это ни о чем не говорит? — Черная тень негромко хихикнула. — Я всегда была способной ученицей.
— Какая же ты мерзкая баба, Диндан.
— Да куда уж мне. Пойдем на крышу, поговорим.
— Собака треплет петуха — перья во все стороны, — шепчет мне на ухо Дуриан.
Я вспоминаю про Везунчика. Вдруг вскакиваю и мчусь между этих двух теней.

[137]
ИЛ 4/2018

На стене в столовой повесили черную собачью шкуру. Я расплакалась.
— Цзян Цзиньгуй, это же для нее как соль на рану...
— Да ладно, поймет, и хорошо, хоть не будет целыми днями искать Везунчика.
— Персик, посмотри, это Везунчик, он уже умер.
Мертвые люди спят в могилах, у мамы есть могилка, у папы. Везунчик тоже должен спать в могилке, на холмике каждый год будут распускаться кровавокрасные цветы, ветер подует — они и осыплются.
Я поглаживаю шкуру и плачу еще горше.
— Бесплатный образчик собачьего меха, украшает помещение столовой, добавляет художественности. — Это притопал в своих кожаных туфлях Маленький Генерал.
— Если бы вы не сказали, я бы и не обратила внимания,
что на стене висит эта шкура. Привыкнем, и хорошо.
— Ты, Снежная Груша, всегда ляпнешь чтонибудь этакое,
просто сил никаких нет.
— Я не считаю, что изза какойто собачонки должны страдать дружеские отношения. Чего это сразу — сил никаких нет?
— Предатель тут у нас завелся, не знаю, правда, какую выгоду она себе выторговала.
— О, все то же, что и во время революции — продадут, предадут, изменят, послушаешь, — просто оторопь берет, — холодно усмехается Снежная Груша.
— Никакого сочувствия, вот беда.
— На вас на всех халаты центра, не разберешь — кто благородный, кто дурной, — заявляет Снежная Груша. — Может,
ктото из вас мать всего сущего?
Я глажу на стене Везунчика. Он похож на картину.

Шэн Кэи. Райская обитель

38

[138]
ИЛ 4/2018

Его черные глазки поблескивают. Так поблескивает вода в
реке ночью.
— Не смей гладить, только что кость в руках держала. —
Одной рукой Маленький Генерал придерживает черную дубинку сзади на поясе. Обычно эта дубинка смотрится очень
устрашающе, как бич, которым укрощают зверей в цирке.
Я наклоняюсь к стене и прижимаюсь к Везунчику.
Маленький Генерал тычет в меня черной дубинкой. Я оборачиваюсь и кусаю его, он бьет дубинкой меня по голове, и я
без сознания падаю на пол.
— Цзян Цзиньгуй, это же электрошокер! — восклицает
Клубника, обнимая меня.
— Пусть не кусается, это самозащита, — отвечает Маленький Генерал.
— Всегда считала, что самое отвратительное в мире — не угнетение народа, а притеснение слабыми слабых. — Лимон собралась к президенту Ню. — Нельзя потакать подобным людям,
если у них в руках пистолет, будут стрелять, если дубинка — ее
пустят в ход.
— Вот именно. Когда у мужчины в руках дубинка, ему тем
более не позволено применять ее по отношению к женщине, — добавляет Дуриан.

39
Повар снимает копию с меню, поскрипывая ручкой по доске.
Он зачитывает вслух руководящие указания: — На обед сегодня три блюда и суп. Одно с мясом, два скоромных. Дозировка каждой порции: окунь вареный на пару — 150 юнций; капустная кочерыжка с толченым чесноком — 100 юнций;
жареный трепанг — 80 юнций; вареный рис — 200 юнций; суп
с помидорами и яйцом — 300 юнций.
— Мастер Сюй, нужно говорить не “юнция”, а “унция”, —
поправляет Дуриан. — Раньше ведь везде указывали столькото и столькото граммов, верно?
Сюй в белом колпаке, в белой куртке, усеянной брызгами масла, как фейерверком, руки лоснятся от жира, лицо
тоже. Он старательно ставит точку, наклоняет голову, и жир
стекает в одну сторону: — Откуда мне знать? Как в руководстве написано, так и пишу... “юн”... “ун”... Что за штука эта
унция?
— Вообщето унция — общепринятая международная единица измерения золота. Мы же здесь не золото едим.
— 150 унций окуня это сколько кусков? — спрашивает
Клубника.
Сюй поворачивается и трясет бумагой:

[139]
ИЛ 4/2018

Шэн Кэи. Райская обитель

— В руководящих указаниях говорится, что в настоящее
время центру грозит серьезный экономический кризис, макрорегулирование требует сокращения штатов, а микрорегулирование означает сокращение расходов и контроль за питанием. Комитет центра на своем заседании решил никого
не сокращать, потому что безработные оказывают давление
на общество и увеличивают фактор нестабильности. По словам президента Ню, главное, что он любит каждого в центре,
центр должен переносить трудности вместе со своими работниками, радоваться их счастью, он никак не может вышвырнуть работника центра, наплевать на него. Вот какой великодушный хозяин! Я считаю, что вы здесь досыта едите и
вдоволь пьете, ничего не делаете, и вам не след придираться,
сколько там цзиней, лянов или унций.
— Если на счету Персика не будет погашена задолженность, то в центре сразу экономический кризис наступит? —
язвит Лимон.
— Так у него жена с ребенком за границу уедут.
— За границу уедут? Не понимаю, чего хорошего в отъезде
за границу. Гдето хорошо, а дома лучше, как говорится, славно жить в золоте и серебре, а лучше в своей собачьей конуре.
И чего за этой границей делать, там тебе и ограничения, и
смотрят на тебя свысока, притесняют... А у себя в стране ходишь — не горбишься, спина прямая. — Повар весь кругленький, как бочонок, талии никакой, только и остается, что выпятить грудь. — И везде ты хозяин этого клочка земли.
— Хозяин, говоришь? Это какая, интересно, часть земли
твоя? Дом? Правом владения можешь пользоваться лишь какоето время. Пахотная земля? В лучшем случае ты — арендатор. Разве можешь продать участок и вернуть долги, а потом
отмыть ноги от земли и стать городским жителем? — горячится Лимон. — Ты, мастер Сюй, торчишь целыми днями у
себя на кухне и считаешь, что везде в мире есть еда и питье.
Чего доброго в отъезде за границу? Об этом тебе нужно спросить чиновников и богатеев. Слышал о таких? Те, у кого богатство, уезжают за границу, те, у кого этого нет, переправляются туда нелегально. Чтобы дать детям образование, чтобы
есть безопасную пищу, чтобы перевести туда свои деньги...
— Не понимаю, зачем нужно уезжать за границу... — Повар
говорит с таким видом, будто снимает пробу, — хватает ли соли в супе. — Страна наша богатая, сильная, жить в ней прекрасно, не понимаю, чего доброго в отъезде за границу.
— Хватит, Лимон, вы на разных языках говорите, как курица с уткой, — заключает Дуриан. — У разных людей градусник счастья под мышкой наверняка не одну и ту же температуру показывает. И не надо думать, что ты умнее других.

[140]
ИЛ 4/2018

— Умнее меня? Как это она умнее меня? — Повар поправляет колпак и принимается переписывать меню на ужин. — В
руководящем документе говорится, что к концу этого года
нужно добиться четырехкратного увеличения валового объема рождаемости. Объединить усилия всех подразделений
центра, особенно службы снабжения... аха, президент Ню, а
они тут все на мою поварешку смотрят.

40
Ранним утром на доску прилепили дацзыбао — рукописную
“газету больших иероглифов”:
Приветствуем бескорыстного жиголо!
В результате длительных наблюдений в центре обнаружена благородная “уточка”. Творящий добрые дела имени своего не оставляет. Но мы назовем его, это не кто иной, как инспектор общественной безопасности центра товарищ Цзян Цзиньгуй. Во время
дежурства он нередко тайно проникает в комнаты производительниц продуктов рождения и бесплатно предоставляет им сексуальные услуги, внося бескорыстный вклад в упрочение благополучия
центра. Им двигают возвышенные соображения, он глубоко изучил физиологические потребности широких женских масс в этот
особый период и, невзирая на риск повреждения продукта рождения, а также угрозу нарушения правил центра, смело ублажает широкие массы производительниц продуктов рождения. По неполным статистическим данным товарищ Цзян Цзиньгуй особенно
усердно трудится с четырьмя производительницами, не щадит себя и чуть не падает от истощения сил.
Но тонкой бумагой благородный огонь не обернуть. Принимая
во внимание выдающиеся достижения товарища Цзян Цзиньгуя,
предлагаю присвоить ему звание передовика труда центра, а также
наградить премией и вручить почетное знамя. Если за нанесение
вреда продуктам рождения товарища Цзян Цзиньгуя уволят, это
неизбежно нанесет огромную душевную травму производительницам. Такой благородный жиголо нужен центру! Широкие массы
производительниц продуктов рождения нуждаются в его ласках и
утешении!
Знающий человек, пожелавший остаться неизвестным.
Дата: сегодня

— Тушеная свинина с засоленными овощами — 100 юнций; вареное яйцо — 100 юнций... — Повар пишет и произносит
вслух.
— Мастер Сюй, опять ошибаешься, “унций” нужно говорить. А когда будет отварная говядина в остром соусе? —

Большой рот Дуриан если не говорит, то хохочет, язык у нее
не застывает ни на миг.
— Временно у тебя нет права заказывать блюда... Я лишь
повар, что в руководящей книге указано, то и готовлю. — На
лице Сюя переливаются масляные разводы.
Снежная Груша мирно сидит за столом и двумя пальцами,
как птица клювом, отламывает кусочки от половины пампушки. На лице, как и по чашке с жидкой кашей, разлито умиротворение. В таком виде она очень красива, как только что политое растение, от нее исходит еле слышный аромат.

[141]
ИЛ 4/2018

Вернулась Яблоко, ее новый номер 183. Груди у нее наталкиваются друг на друга, как загнанные звери. Одежда намокла от
просочившегося молока. Она расстегивает пуговицы — набухшие груди вываливаются, этакие воздушные шары с завязанными ниткой кончиками, — она надавливает одну обеими руками,
и оттуда брызжет белая струйка. Словно пуляет на пол из водяного пистолета. В образовавшейся лужице копошатся муравьи.
— Жалость какая, молоко такое хорошее... Дали бы покормить месяц... Пусть даже дней десятьпятнадцать, и то хорошо для ребенка... — Яблоко жмет изо всех сил. — Мой сынок
целый год маминым молоком питался, такой крепенький
рос... Крепкийто крепкий, да вот не перенес всех напастей... — Она помолчала. — Не скажу, что я такая уж хорошая
мать... Даже колотила его, бывало, а все изза того, что больно привередлив в еде, не ел как следует...
Она сцеживает грудь везде и всюду.
Красных халатов становится все больше. Солнце палит
так, что в помещении не продохнуть. Звенят цикады, мы все
обливаемся потом. Земля трескается. Листья ив превращаются в свиваемые гусеницами коконы. Засыхают острый перец, люффа, баклажаны, стручки бобов. Лягушки прячутся в
пруду. Я играю в прятки с Везунчиком и прячусь в шкаф со
всяким барахлом. Накатывает сонливость, как расходящиеся
по воде круги, мои веки смыкаются.
— Эй, привет всем. — Я в испуге просыпаюсь. — Хочу представиться, меня зовут Вань Чунья, Натысячахдеревьеввеснойраспускаютсяпочки, очень легко запомнить. Мы поменялись местами с Цзян Цзиньгуем, я слышал, что он хотел
стать управляющим центром, но чтото пошло не так... Аа,
многовато болтаю, да? Он, конечно, наверняка рано или
поздно вернется, перед повышением руководящих работников часто переводят на самый низ, чтобы получили закалку,
ничего плохого в этом нет.

Шэн Кэи. Райская обитель

41

[142]
ИЛ 4/2018

Слова у Вань Чунья, словно запертая в клетке курица, суматошно теснятся и рвутся наружу. Когда он замечает сжимающую груди Яблоко, клетка закрывается, он застывает, но
быстро приходит в себя, переступает с ноги на ногу, потом
топчется еще, сплетает вместе руки и начинает щелкать суставами пальцев.
— Маленький Генерал не пожелал стеречь ворота и уволился. А ты лучше перестал бы нести всякий вздор.
— Фрикаделька Ню и впрямь пересмотрел генеральную
линию.
Женщины смеются. Я дремлюдремлю и засыпаю.
— Подшучиваете надо мной? Ничего страшного, только
бы вам было весело. — Заблудившаяся “уточка” раскрякалась. — Я человек веселый, гыгыгы. Веселить, быть на побегушках, угождать — все это почитаю за честь. Если есть дело
какое — не стесняйтесь, приказывайте. А теперь попрошу
всех из комнаты отдыха проследовать в столовую для принятия пищи.
Как сквозь сон доносятся беспорядочные звуки шагов,
они раздаются все ближе, и в комнате уже будто тесно от людей.
— Никому не двигаться.
— Всех увести.
Беспорядочный шум быстро сменяется спокойствием.
Просыпаюсь от голода. В столовой никого, на террасе и в
комнатах тоже. Во всем здании ни души. Офис президента
Ню смахивает на кукурузное поле, по которому прошлось
стадо быков и овец, шкафы для документов пусты, компьютера на столе не видать.
Выхожу к большим воротам. Они широко распахнуты. Я
берусь за противно пахнущие прутья ограды и смотрю вдаль.
Солнце уже скатилось за склон холма, из покачивающихся зарослей травы ко мне бежит Везунчик.
19 января 2016 года
Пекин

Маша Калеко
[143]
ИЛ 4/2018

Стихи
Перевод с немецкого и вступление Марины Науйокс

“Знаменитая, но неизвестная”
Расцвет таланта Маши Калеко, очень популярного сегодня в Германии поэта, приходится на период Веймарской республики (1918—1933). Несмотря на поражение в войне и экономический кризис, необыкновенный подъем творческих сил в стране в эти годы ощущался во всех областях науки и
искусства.
Установление демократической формы правления, новые права женщин, появление в быту массы технических новинок, изменившийся стиль
городской жизни — все это требовало и нового художественного осмысления. Новые отношения, новые занятия, новые привычки жителей больших городов породили и современный им литературный язык — “новый
деловой стиль”.
Наряду с Куртом Тухольским, Эрихом Кестнером и Иоахимом Рингельнатцем Маша Калеко была одним из создателей “нового делового стиля”.
В поэзии этот стиль проявился в виде “лирики для всеобщего употребления” (определение Курта Тухольского).
“Маша Калеко не хотела писать заумные элитарные стихи для избранных. Она предпочитала доходчивые, раскованные, ироничные, очень современные стихи, полные неподдельных человеческих чувств. Это были

© Deutsher Taschenbuch Verlag GmbH and Co. K 9, 1997, 2003
© Марина Науйокс. Перевод, вступление, 2018

[144]
ИЛ 4/2018

стихи о повседневности и для повседневности — дерзкие, запоминающиеся, эмоциональные”, — так пишет подруга Маши Калеко и ее издатель
Гизела Цох-Вестфаль в предисловии к ее книге стихов “В моих мечтах бушует ураган”.
Для большинства современных читателей в Германии Маша Калеко —
новое имя, единственный женский голос в таком, до сих пор сугубо мужском, литературном направлении, как “новый деловой стиль”, с его нарочитой бытовой приземленностью и в то же время с глубоким лиризмом.
Приведем еще одну цитату, на этот раз из предисловия поэтессы Анны
Райнсберг к книге Маши Калеко “Пара сверкающих лет”: “Маша Калеко
знала кучу практических вещей — как поднять петлю на чулке, как лечить
больное горло, как справляться с ревностью, где найти дешевое кафе. Все
попадало в стихи. И в какие стихи! Она поэт умный и все понимающий. Она
философ маленькой жизни маленьких людей. Да, она сентиментальна, но
без слезливости. Ее стихи скорее суровы и очень честны...”
Пожалуй, стоит добавить, что, помимо простоты и искренности, в стихах Маши Калеко воплотилась всегдашняя мечта немцев о вечной женственности, вспомним das Ewig-Weibliche из “Фауста” Гёте. Это лирика на все
времена, как у любого большого поэта. Особенно интересно в ней сочетание вневременной яркости чувств с множеством сиюминутных деталей,
привязывающих стихотворение к конкретному времени и месту, а также
сочетание серьезных стихов с легкомысленными — еще одна отличительная черта “лирики для всеобщего употребления”. Некоторые остроумные
песенки, которые поэтесса исполняла на эстраде, в литературных кафе,
можно найти и сейчас — в интернете, и на СD.
Стихи Маши Калеко отражают причудливые изменения ее судьбы. Маша Калеко родилась в 1907 году в еврейской семье в Галиции, ей знакомы нищета и погромы, ее семье приходилось много раз переезжать с места на место. Заканчивала школу она уже в Берлине, этот город она
считала своей родиной, а немецкий язык — родным. В двадцать один год
она выходит замуж и берет фамилию мужа Калеко, оставшуюся у нее на
всю жизнь.
Уже через год, работая секретаршей в адвокатской конторе, она начинает публиковать свои стихи. Имя Маши Калеко впервые всплыло в Берлине около 1930 года. Знаменитый журналист заметил молодое дарование и
предложил регулярно печатать ее яркие лирические стихи в газете рядом
со злободневными фельетонами и сообщениями о политике и экономике.
Возник особый жанр — повседневная лирика для большого города. После
первых же газетных выпусков эта Маша, как ее стали называть в Берлине,
получила широкую известность.
Газетные публикации Маша Калеко объединяет в цикл “Записки машинистки”, где она в найденном ею новом стиле наивно, трогательно и насмешливо рассказывает о берлинском житье-бытье молодой служащей,
тоскующей в своей конторе. Поэтесса переполнена впечатлениями от берлинской богемной жизни, встреч с интересными людьми, любовными переживаниями.

[145]
ИЛ 4/2018

Маша Калеко. Стихи

Неожиданно для себя самой после первой же книжки Маша становится популярной поэтессой, экзотической фигурой, появившейся “ниоткуда”
в “Романском кафе” среди знаменитостей берлинского авангарда.
В 1933 году, несмотря на очевидную необходимость срочно уезжать в
эмиграцию, Калеко все же задерживается в Берлине, где выходит ее первый большой поэтический сборник “Лирические стенограммы”. Стихи действительно похожи на стенограммы из городской повседневной жизни, это
смесь берлинского острого словца, чувств молодой влюбленной женщины
и тонкой наблюдательности умного неравнодушного человека. Небывалый
успех первой же книги поставил Машу в число самых читаемых авторов того времени.
Затем последовал неотвратимый удар судьбы: вторая книга, уже напечатанная в типографии в 1935 году — “Букварь для взрослых”, — была
уничтожена как “вредная еврейская литература”. Та же судьба постигла и
второе издание ее первого поэтического сборника. И тогда — нечастый в
Германии случай — стихи Маши стали распространяться в машинописных
копиях.
В 1938 году поэтесса со вторым мужем и сыном эмигрирует в США, где
ее никто не знает. “Знаменитой, но никому не известной” живет Маша в
Америке. Это будет повторяться в ее судьбе еще не раз. Эмиграция означает для Маши не только внезапную потерю литературной славы, но и изоляцию от языковой среды, той неповторимой творческой среды берлинского
“Романского кафе”, где художники, поэты, писатели, режиссеры тут же, за
столиками, сочиняли стихи, делали рисунки, рассказывали о своих спектаклях. В изгнании немецкой поэтессе негде было печататься. Стало трудно воспитывать сына, стремительно становившегося американцем. Тяжело
было видеть безработного мужа. Самой Маше приходилось подрабатывать,
сочиняя рекламные слоганы.
В 1945 году Калеко публикует в эмигрантском издательстве свои “Стихи для современников”. И хотя получает восхищенные письма от Томаса
Манна, Альберта Эйнштейна и других нерядовых читателей, широкого отклика на родине, в Германии, книга не имеет.
Отношения с Германией в послевоенный период складываются у поэтессы непросто. Испытывая острую ностальгию по Берлину, городу ее молодости и успеха, она в то же время не может простить Германии ужасов
войны и Холокоста. Так, в 1949 году поэтесса отказывается печататься в
крупнейшем немецком издательстве “Ровольт”, в 1955 году соглашается отдать ему свои “Лирические стенограммы”, но в 1963 году забирает у него
право на издание. В 1959 году Маша Калеко отказывается от литературной
премии имени Фонтане. Все эти метания объясняются тем, что во многих
редакторах и членах жюри Маша Калеко видит бывших нацистов и повзрослевших членов гитлерюгенда, перекрасившихся в демократов и добропорядочных литераторов.
В 1966 году, после двадцати лет американской жизни, Маша Калеко по
настоянию мужа переезжает в Израиль. В Израиле она живет все так же
“знаменитой, но никому не известной” — без знания языка и без творче-

[146]
ИЛ 4/2018

ского круга общения. Стихи этого периода — о ностальгии и потерянной
родине.
Раз в год Маша старалась приезжать в Европу, чтобы возобновить контакты с издателями, друзьями и принять участие в литературных чтениях.
В 1967—1968 годах в Европе начали вспоминать Машу Калеко, переиздавать ее книги, напечатали и новую — “Альбом серых, как небо, стихов”, тиражи ее книг постоянно росли, в газетах печатались о ней статьи. Ее творческие вечера проходили в Швейцарии и Германии. Постепенно,
пересиливая себя, Маша Калеко стала выступать по всей Германии, даже
задумывалась о переезде из Израиля и приобретении небольшой квартиры в своем любимом Берлине. Но состояние здоровья и тяжелые жизненные обстоятельства (смерть мужа и сына) не дали осуществиться этим планам.
Последний поэтический вечер Маши Калеко состоялся в 1974 году в
Берлине — городе ее молодости и литературной славы. Маша Калеко
скончалась в 1975 году в Цюрихе, успев передать все авторские права немецкой подруге Гизеле Цох-Вестфаль. Благодаря ей сейчас в Германии активно издается все обширное поэтическое наследие Маши Калеко.
В России многие о ней слышали, но мало кто читал, так как Маша Калеко у нас не переводилась. Восполняем этот пробел и предлагаем вниманию читателей небольшую подборку переводов из двух сборников: “В моих мечтах бушует ураган” (1997) и “Пара сверкающих лет” (2003).

Нежное послание
С тобой все лучше — где и как угодно.
Когда мы вместе, небо голубей,
и я себе кажусь всегда умней,
а без тебя — глупа и старомодна.
И почемуто, не возьму я в толк,
с тобой смотрюсь взрослее я и строже.
А здесь — и булочник не продает мне в долг,
и бакалейщик, если честно, тоже.
Безденежье меня не унижает.
Люблю твое усталое лицо,
и даже обручальное кольцо,
когда ты здесь, меня не раздражает.
Здесь озеро, и холм изрыт ручьями.
И лес кругом, столетний хвойный лес,
как пики, ветки в нем наперевес,
гулять здесь лучше не одной — с друзьями.

И знаю, землянике быть пора,
ее во сне собрала я вчера.
Нам вновь не ждать тебя в конце недели?
Здесь белки, глушь, на днях забрел олень.
Хоть позвони, иль это тоже лень?
Наш сын подрос — взглянул бы, в самом деле!

[147]
ИЛ 4/2018

Встреч не бывает, знаю, без разлук.
Но нужно ли так много новых мук,
так долго ждать, так долго с жизнью биться,
чтоб в истине расхожей убедиться?

Листок на ветру
Давай считать мои удары сердца,
потом твои попробуем считать.
Стань ближе мне, как я пытаюсь стать,
открой в душе все потайные дверцы.
Два одиночества союз не заключают.
Не принимай мои слова всерьез,
не замечай невыплаканных слез,
что больше слов обычно докучают.
Я точно лист, что ветром сорван рано.
Я боль ношу под сердцем, как дитя.
И одиноко за тобой бредя,
украдкою зализываю раны.

Скромные вопросы

Все так же трудно открывать замок?
Скрипит ли он так громко, как когдато?
И такса лает так же виновато?
И вечерами стелется дымок?
Ты так и не поставил телефон?
А на балконе мой гамак остался?
И, может быть, теперь ты разобрался,
как починить наш старый граммофон?

Маша Калеко. Стихи

Что мой портрет — все там ли он стоит?
Что связка писем — в сотый раз читаешь?
А сельский домик — там еще бываешь?
И печка там попрежнему дымит?

[148]
ИЛ 4/2018

А старая чудная Иоганна?
Зовет еще “оно” на кухне газ?
Печет печенье — с сахаром на глаз
и хлопает духовкой непрестанно?
Как по утрам — все так же моросит?
Выходишь ли меня, как прежде, встретить?
И постарайся, наконец, ответить —
портрет мой у тебя еще стоит?
Портрета нет. Не надо было рвать!
Мирились мы и ссорились так рьяно...
Кто ж знал, как будет сладко вспоминать
подробности забытого романа.

Memento
Своя ведь смерть не может ужаснуть.
Уход родных — вот с этим не смириться.
Как жить без них? Смотреть в чужие лица
и, ощупью прокладывая путь,
ползком между смертями пробираться.
Уйти ведь легче, чем одной остаться.
Кто это знает, тот не даст соврать,
тот, кто бывал в последнем круге ада.
Самой — гораздо легче умирать,
с чужою смертью — както сжиться надо.
1945, США

Ностальгия — что это?
Тоску по родине называю мечтой —
нет больше страны у меня обжитой.
Тоска по родине — одна имитация,
если вышвыривают в эмиграцию.
Тоска по родине оставляет след:
тоски — навалом,
а родины нет.
1975, Израиль

Не модернист
Пою, как птичка может петь,
вернее, петь могла бы —
из клетки запертой шипеть
язвительно и слабо.
Не модернист, не корифей,
не крупная фигура.
Я просто жалкий воробей
в лесу литературы.
Мои стихи — простой формат,
ну, может быть, занятны,
идут — как странно! — нарасхват
и — стыд какой! — понятны.

[149]
ИЛ 4/2018

Современный английский рассказ
[150]
ИЛ 4/2018

Эллис Шарп
Писатель
Перевод Юлии Серербренниковой

Д

АЖЕ в водовороте бренности, энтропии и слабости,
осознание того, что он съежился, не покидало его.
Днем ранее он вышел из поезда, идущего на север по
линии Бэйкерлу, на станции Оксфордсеркес, перешел на линию Виктория и в конце обрубка коридора увидел пару гигантских глаз, огромный нос и отвратительный рот, раздутый, как наполненный гелием шар. Исполин уставился
прямо на него глазами размером с футбольные мячи. В их суровой черноте Дудлз разглядел еще одно, еще более поразительное сходство — с безжалостными глазами мопса на портрете некрофила, члена парламента и сатаниста Джорджа
Сельвина кисти Джошуа Рейнольдса, который так ошеломил
его за тридцать две минуты до этого. И пока он двигался по
направлению к платформе, — а возможности обойти великана не было, потому что Дудлзу нужно было попасть на
КингсКросс, — его догадка по поводу этих глаз и морщинистых скул, метр за метром, подтверждалась. Он почувствовал
себя мышью на вилле Джаггера.
На следующий день Дудлз прошел мимо открытого бассейна и, предоставив следить за ним местной администрации, направился вверх по насыпной дорожке. Балконы домов, соседствующих с парком, представляли взгляду растения в
горшочках, кованые стулья и несколько сырых полотенец.
Вскоре он миновал дома, оказался на развилке и повернул налево — точно так же, как делал это всегда, еще со времен своей
юности.
Здесь дорожка сужалась. По правую руку отлого поднимался поросший травой холм, на вершине которого, спасаясь от одиночества, собрались вместе с десяток деревьев.
Склон недавно косили, и пучки мертвой травы лежали, как
пряди волос на полу парикмахерской. Смерть скрутила стебли и окрасила их в желтый цвет. Девять воронов стояли в ряд
на склоне, каждый на расстоянии двадцати метров от преды© Ellis Sharp 2012
© Юлия Серебренникова. Перевод, 2018

[151]
ИЛ 4/2018

Эллис Шарп. Писатель

дущего. Словно их расставил там какойто увлеченный сюрреализмом выпускник режиссерских курсов.
Ворон, оказавшийся ближе всех к Дудлзу, отступил от него на пару шажков, сохранив впрочем вид величественный,
хоть и настороженный. Ни один из воронов, похоже, не был
занят ни поиском червей, ни чем либо еще — все они застыли
среди жухлой травы, погруженные в созерцание. Чернота их
оперения внушала ужас, а размером они были в полтора раза
больше обычного. Возможно, так казалось изза дождя, который начался, когда Дудлз был у бассейна, и с мягкой настойчивостью продолжал идти до сих пор. По стеклам его очков
струились капли воды, искажавшие все, что он видел.
Он остановился и оглянулся на город. Лондонский корнишон был такого тусклого серого цвета, что походил больше
на кровоостанавливающий карандаш, чем на огурец. Сити
напоминал груду серых картонных коробок. И только башня
Телеком виднелась отчетливо. Белесые тарелки антенн усыпали ее, словно грибы — ствол мертвого дерева. Это сравнение заставило Дудлза вспомнить о тропинке за гольфклубом
в Ситоне.
У подножия холма игрушечный поезд простучал по дороге из ГоспелОак, мимо беговой дорожки сливового цвета. На
юге дождь лил гораздо сильнее, и расплывчатый город был
покрыт пятнами тумана.
Дудлз повернулся и продолжил путь. За последним вороном поросшая травой тропинка огибала скошенный участок
и поднималась на холм. На фоне неба несколько деревьев жались друг к другу, спасаясь от одиночества. Дудлз пошел по
тропинке, земля, внезапно ставшая податливой и упругой, уступала под его тяжестью, тихо чавкая от наслаждения. Он с
трудом продвигался наверх: дождь решил во что бы то ни стало прилепить его джинсы к коленям.
Впереди показался загадочный бетонный прямоугольник.
Подойдя к нему, — что это? верхушка чегото? или основание
того, что давно отсюда убрали? — Дудлз погрузился в туман.
Шквал дождя хлестнул его по щекам — это напомнило ему об
Элис. О, как ее горячность и пристрастие к наркотикам будоражили его в былые дни. Но теперь он был совсем один, на
несколько килограммов тяжелее, бредущий вслепую вниз по
склону, под плетьми ледяных брызг, в объятиях густого тумана, не видящий ничего, кроме редких кустов терновника. Он
начинал чувствовать себя персонажем “Пути паломника”,
этаким Мистером Мокрым, странником. В какойто момент
он поскользнулся и чуть было не угодил в узкую канаву, скрытую под изумрудным одеялом дикого кресса, — устоять на ногах ему помогла не христианская сила духа (свой запас он ис-

[152]

Современный английский рассказ

ИЛ 4/2018

черпал к девяти годам), а толстые подошвы ботинок, мощные бедра и чувство равновесия, достойное йога.
Поскальзываясь и подпрыгивая, он спустился в просторную долину. Диазепам и инерция влекли ничего не соображавшего Дудлза, пока он не очутился у голого, без единой
ветки, ствола удивительно расплывающегося дерева, гладкая
поверхность которого была ровного шоколадного цвета. Ухватившись за ствол, чтобы остановиться — всего в нескольких метрах от него могли скрываться в тумане обрыв или овраг, — Дудлз с ужасом обнаружил, что держится за чтото
холодное, скользкое и металлическое. И как если бы это человеческое прикосновение спровоцировало комплексные
изменения климата, туман рассеялся, и Дудлз увидел, что стоит под какойто огромной восьминогой конструкцией. Он
предположил, что это дремлет монструозный паук и что сам
он за последнее время получил внушительную дозу радиации.
Это объяснило бы, почему он так съежился.
И только когда, с криком мчась к ближайшему озеру,
Дудлз на мгновение оглянулся назад, он понял, что это было.
Грандиозный стол и не менее грандиозный задвинутый под
него стул с пятью прутьями в высокой спинке. Тот, кому они
принадлежали (КингКонг?), по всей видимости, отошел выпить чашечку кофе.
И куда все подевались? Хэмпстедская пустошь была абсолютно безлюдна. Дудлз оказался перед широкой дорожкой,
идущей вдоль озера. Потея, он добежал по ней до следующего озера и побежал дальше. Грязная, блестящая от воды дорожка поднималась еще на один холм и уходила в лес. “Надо
укрыться от дождя”, — подумал Дудлз и пробежал по крошечному мостику с оградой из мелкой сетки. На полпути к вершине он остановился — пропустить большого, блестящего
черного слизняка. Его рожки качались, словно ощущая присутствие Дудлза. Когда слизняк добрался до травы с другой
стороны твердой утоптанной дорожки, Дудлз промчался мимо него и вбежал в лес. На стволах деревьев светились вертикальные полосы ламп, соединенных проводами толщиной в
палец. Через тричетыре минуты показалось еще одно озеро,
поменьше. За озером виднелась сцена под навесом, по форме
напоминавшим шлем. Справа на отгороженной полянке со
сложенных штабелями шезлонгов капала вода. За ними накренился под опасным углом серый передвижной туалет.
Впереди показался Кенвудхаус, помещенный сюда все
тем же режиссеромсюрреалистом. Щебень сменился на гравий. Магнолия стояла вся зеленая, совсем не такая, как в тот
день, когда он рассмешил Элис, скатившись по склону. Внизу
он врезался в металлическую изгородь и ушиб голову и реб-

[153]
ИЛ 4/2018

Эллис Шарп. Писатель

ра. Его отчитал смотритель парка с эмблемой “Королевского
наследия” на форме. Дудлз извинился, объяснив, что он
кельт, а у Элис закончились деньги на наркотики. Смотритель поворчал и отправился домой, к своей коллекции артефактов Веймарской республики. В тот день магнолия цвела и
облачилась в свадебный белый. Дудлз взял Элис за руку и провел ее по туннелю из белых буков, а потом подарил ей ксерокопию семьсот второй и семьсот третьей страниц из романа в твердом переплете, герой которого идет по тому же
самому зеленому коридору. Дудлз прошел его насквозь и направился к летнему домику доктора Джонсона, в котором он
уговорил Элис глотнуть виски из его фляжки, чтобы унять
дрожь. Домика не было, и только теперь Дудлз вспомнил, что он
сгорел.
Он пошел по лужайке к “Эмпирию” Барбары Хепуорт —
скульптуре, в которой содержится ответ на вопрос о смысле
жизни (Элис понимающе кивала). Теперь скульптура стояла запущенная и заброшенная, вся испещренная инициалами посетителей парка. Дудлз, чей рост был метр девяносто восемь, почувствовал, что на месте желудка у него большая овальная
дыра. Он вошел в здание и посмотрел на унылого Вермеера —
картина свидетельствовала, что раньше гитары выглядели совершенно иначе. Недописанный круг за плечом Рембрандта,
как обычно, беспокоил его. Большая часть картины казалась
темной, размытой и нечеткой. Дудлз вспомнил, что давно не
проверял зрение.
Галерея была пуста. Даже смотрители оставили свои стулья в углах залов. На бархатной подушке одного их них, лежа
на толстом брюхе, спал детективный роман Пи Ди Джеймс.
В библиотеке становилось дурно от позолоты. Длинные
полки с бесконечными рядами внушительных томов в одинаковых переплетах являли собой голливудский идеал частной
библиотеки. Из брошюры можно было узнать несколько занимательных фактов. Например, чтобы установить зеркала в
этом храме китча и неоклассицистской посредственности,
понадобилось три человека и восемь дней. Единственным,
что представляло хоть какойто интерес, был мраморный
бюст Гомера, в прошлом принадлежавший Александру Поупу.
Он разительно отличался от бюста Гомера, некогда принадлежавшего Александру Поупу, который был изображен на
картине, висевшей над камином.
На обратном пути все было точно так же, только в обратном порядке. Дудлз остановился, чтобы пропустить слизняка. Рядом с покрытыми рябью озерами не было ни души. Капли дождя падали под зеркальным углом. Стул великана
попрежнему был пуст — как и все вокруг.

[154]

Современный английский рассказ

ИЛ 4/2018

Вороны исчезли. Спускаясь к бассейну, Дудлз встретил
женщину в капюшоне, которая подарила ему теплую улыбку.
В ответ она получила улыбку на несколько градусов холоднее.
Возвращаясь домой по ЧетвиндПаркроуд, промокший
насквозь Дудлз чувствовал, как его настроение портится. Он
совсем вымок и озяб, а день выдался такой же ветреный и
дождливый, как в то воскресенье, когда уехал цирк. Все утро
стояли грохот и лязг — демонтировали подмостки, собирали
механизмы. Львы стонали в клетках, колеса буксовали в жидкой грязи. На следующий день в поле остался только отпечаток цирка — круги и прямоугольники сухой коричневой травы, с дырками по краям там, где в землю были воткнуты
колышки.
Неплохой конец. Только никакого воскресенья, когда уехал цирк, он не помнил. Дудлз не носил очков. Он был всего
метр шестьдесят пять ростом, и с каждым годом становился
на пару сантиметров ниже. Поезд, разумеется, был не игрушечный — это ленивая, бессильная метафора. Вороны там
были, только не вороны, а грачи. У деревьев нет эмоций, и
они не собираются вместе, спасаясь от одиночества. Они
разбрасывают семена, но приживаются очень немногие. Бесконечные метафоры в этом рассказе выглядят жалко. Земля,
тихо чавкающая от наслаждения! Дождь, ополчившийся на
джинсы Дудлза! “Сливового цвета” — бессмысленный эпитет,
ведь сливы бывают самых разных цветов: пурпурные, зеленые, красноватые, с коричневыми пятнышками и так далее.
Ditto “шоколадного цвета”: помоему, самые вкусные конфеты в коробке — белые. Дудлз не упал бы ни в какую канаву, потому что никакой канавы не было. Как и дикого кресса. В отрывке о библиотеке допущена фактическая ошибка. На
самом деле на то, чтобы установить эти нелепые зеркала, понадобилось восемь человек и три дня.
Между двенадцатым и тринадцатым параграфами Дудлз
посетил кофейню в Кенвуде, где съел хумус, рулет с тертой
морковью и запил их капучино. Инсталляция Джанкарло Нери не была сюрпризом для Дудлза; чтобы посмотреть на нее,
он и поехал в Хэмпстед в среду, двадцать четвертого августа
две тысячи пятого года. Никакого тумана вокруг стола со стулом не было, и Дудлз не кричал. Слизняк был обычного для
слизняка размера и на обратном пути ему не попадался. На
выставку Джошуа Рейнольдса в “Тейт” Дудлз на самом деле отправился на следующий день после поездки в Хэмпстед. И не
через тридцать две минуты, а через несколько часов после
этого на станции Оксфордсеркес он наткнулся на щит с рекламой нового альбома “Роллинг стоунз”. В промежутке между

двумя этими событиями он зашел в магазин “Твайнингз” напротив Ройялкорт и купил шесть пачек своего любимого чая
“Ирландский завтрак”. После этого он отправился на вокзал
Ватерлоо, чтобы встретить когото из Портсмута. Склон, по
которому он скатился, находится в Шотландии. Не было никакого смотрителя парка. Девушка была и наркотики были,
но звали ее не Элис, и они с Дудлзом никогда в Хэмпстеде не
были. Диазепам он принимал, но за много лет до этого, и назывался он тогда Валиумом. Элис никогда не существовала,
разве что в викторианской классике. Но маршрут, приведенный в этом рассказе, совершенно достоверен.

[155]
ИЛ 4/2018

Адам Уилмингтон
Это
Перевод Юлии Серебренниковой

НИ не знали, что с этим делать. Казалось, ничего не
подходило. Она предлагала закопать это; он говорил,
что лучше сжечь.
— Я слышал, они скверно пахнут, когда горят, — сказал он.
Она жаловалась, что даже если бы они решили это
зарыть, то не нашли бы и клочка земли. Теперь повсюду
бетон. Ни одного дерева.
— Я помню время, когда еще были деревья.
Они пошли с этим на ужин и за столом обменивались
неловкими взглядами; они передавали друг другу сообщения
зрачками; перешептывались глазами. Она надела ту симпатичную красную юбку, которая ему так нравилась, и черную
блузку, которая была на ней, когда они встретились во второй раз (помнишь?). В тот вечер он уделил особое внимание
своей бороде — почти полчаса рассеянно прихорашивался
перед зеркалом в ванной. Все это время он изо всех сил старался не смотреть в угол зеркала, где, он знал, на краешке
створки виднелось это — черное пятнышко, расплывшееся
по поверхности.
Сперва многие посетители ресторана были смущены присутствием этого; они ерзали на своих стульях и виновато
© Adam Wilmington 2013
© Юлия Серебренникова. Перевод, 2018

Адам Уилмингтон. Это

О

[156]

Современный английский рассказ

ИЛ 4/2018

улыбались друг другу. Ктото пошутил об этом и с наслаждением наблюдал за наигранным весельем своих спутников.
Ктото незаметно спросил метрдотеля, нельзя ли чтонибудь
с этим сделать.
Метрдотель подплыл к их столику и с мрачным видом
обратился к сконфуженной паре.
— Я знаю, знаю — сказал мужчина, — но что прикажете нам
делать? Скажите.
— Мы все перепробовали, — взмолилась она.
Метрдотель постоял немного, пожимая плечами и пытаясь найти подходящее выражение лица, а потом просто
ускользнул, сдавшись и оставив их одних, — джентльмен,
который пожаловался на них, явно не одобрял такого поведения. Но супруга заверила его, что не в его силах было
чтолибо предпринять, что некоторые люди ничего не понимают, некоторые люди эгоисты и что метрдотель не справляется со своей работой. Они больше никогда не придут
сюда. Через некоторое время в зале восстановилось спокойствие, поднявшиеся было волны интереса схлынули, поддавшись более привычному притяжению. Вино было разлито,
блюда отведаны. Губы зачавкали.
Они заплатили по счету и ушли.
И таких случаев было еще много. Конечно, бывали и хорошие дни; иногда это не имело значения — в конце концов, рассудили они, кто с этим не сталкивался. Друзья приходили в
гости и никто ничего не замечал — смех лился изпод дверей и
сыпался за плинтусы, и все было в порядке.
Она говорила ему:
— Я люблю тебя.
— И я люблю тебя, — говорил он в ответ.
Все были счастливы и улыбались. Но потом это входило в
комнату, садилось и смотрело на них, обволакивало комнату
своим взглядом. Оно смотрело не глазами (у этого не было
глаз — не могло быть), но идеей глаз. Оно широко улыбалось
им пустой впадиной, высеченным воспоминанием об улыбке.
Оно улыбалось не губами (у этого не было рта — как же оно
ело? — Не представляю, — сказала она както), но идеей улыбки, идеей рта. Так или иначе, они старались не замечать
этого и продолжали общаться так, как будто этого не было. В
конце концов, все они были друзьями.
Со временем оно проникло в их любимую музыку, испортило их любимую еду. Оно проявилось на старых фотографиях, зловеще застыло в загнутых уголках и пожирало воздух. Он стал подолгу гулять один, насвистывая знакомые
мелодии и отмеряя такт сбивчивым шарканьем. Так у него
появлялись пространство и время подумать. Вернувшись, он

[157]
ИЛ 4/2018

Адам Уилмингтон. Это

подносил тяжелый ключ к большой красной двери и входил
в дом с подчеркнуто беззаботным выражением лица, протискивался мимо ненужной детской коляски и дождевиков и уверенно шагал в гостиную.
— Хорошо прогулялся?
— Вполне. Я шел мимо старого парка, там все так же красиво.
— Наверняка, — улыбнулась она, подняв глаза от своей
работы, которая была разложена повсюду.
— Слушай, а когда мы наконец избавимся от этой коляски
в прихожей? А то я когданибудь всетаки сверну себе шею.
Она напряглась.
— Не сейчас, — сказала она.
Это зашевелилось в углу. Она вернулась к работе, а он прошел на кухню заварить чаю.
Становилось все сложнее не обращать на это внимания —
они скоро поняли, что случай в ресторане был лишь верхушкой
айсберга. То, что раньше привлекало любопытные взгляды,
теперь превратилось в буйного подростка, который пугал незнакомых людей и беспокоил родственников. Они пытались
скрыть это, замаскировать. Она использовала броский макияж в
надежде придать этому подобающий вид, сделать нормальным.
— Никто ничего не заметит, — уговаривала она сама себя.
Он прятал это под экстравагантной одеждой; отчаянно
затягивая шнурки, завязывая узлы, застегивая пряжки.
Вглядываясь во все более и более непостижимые глубины и
разверстую бездну этого, он дергал и тянул с каждым разом
все отчаяннее и отчаяннее. Незаметно для себя он стал проявлять все большее, необъяснимое нетерпение, и его измученные пальцы уже не поспевали за лихорадочными желаниями его больного рассудка.
— Еще, еще, еще, — бормотал он. — Еще.
Вскоре о том, что происходит, пронюхала местная пресса.
Бешено размахивая руками, главный редактор с пеной у рта требовал от своих фотографов и журналистов разбить лагерь у их
входной двери. Он отдал строгое распоряжение докладывать
обо всем, что они увидят, и снимать все, что может представлять
интерес для общественности. Из окна кухни ей были видны объективы фотокамер, блестевшие в кустах бирючины, словно множество стеклянных шариков, — каждый раз, когда оно проходило мимо окна, слышно было неистовое щелканье и вслед за ним
озадаченный шепот репортеров.
— Что это?
— Почему оно так выглядит?
— Что оно делает?
— Почему они не оставят нас в покое? — спросила она его.

[158]

Современный английский рассказ

ИЛ 4/2018

— Их интересуем не мы, — он вздохнул, — их интересует
только это.
Они пытались выманить это из дома; сделать так, чтобы
оно не смогло вернуться. Они отвозили это в порты, парки,
супермаркеты и оставляли там, где ктонибудь другой мог это
найти, но оно всегда находило дорогу домой. На обратном
пути из доков, где они однажды оставили это, они чувствовали
такое облегчение, что стали почти невесомыми — они даже
позволили себе обменяться улыбками, — пока не подъехали к
дому и не увидели, что оно невозмутимо стоит среди тусклых
листьев, усыпавших сад, окруженное толпой репортеров, беспомощно задающих вопросы, которые остаются без ответа.
Они просто сидели в машине и смотрели.
— Надо было сжечь это, пока еще была такая возможность.
— Может быть, ты и прав.
— Я прав.
— Может быть.
Теперь оно каждую ночь приходило к ним в комнату и равнодушно лежало у них в ногах. Оно стало слишком большим,
слишком. Оно захватывало пространство, как навязчивая
идея, и целиком заглатывало их без остатка. Запах сожаления, исходивший от него, становился все более невыносимым, оно упивалось своей действительностью — пустота,
настолько безнадежная, что в нее невозможно смотреть,
маниакальное солнце, саднящее глаза.
— Мы должны чтото сделать, пока еще не слишком поздно.
Она не сразу ответила.
— Хорошо. Завтра ночью, — сказала она шепотом.
На следующий вечер они связали это и завернули в простыни. Оно не сопротивлялось, но прикосновение к этому обжигало холодом и сообщало чистое знание о пустоте, пробирающее
до нутра. В тот вечер, впрочем, как и всегда, они еле прорвались
к дому через толпу зевак и расталкивающих друг друга репортеров, но завтра, сказали они себе, завтра ничего подобного уже
не будет. Это был решающий шаг. Для надежности они перехватили неподвижный сверток ремнями, затем для еще большей
надежности крепко обмотали это скотчем.
— Положим это в багажник. Давай, помоги поднять.
Несколько раз останавливаясь по пути, они коекак дотащили это до гаража и осторожно положили в багажник с
таким трепетом, словно это был ребенок.
— Вот и все, — сказал он твердо.
Она надула щеки и кивнула.

Дом ликующе поднимался им навстречу над блестящим, мокрым от росы газоном. Все телевизионщики, фотографы и журналисты разбежались в погоне за новыми сюжетами.
Наверняка они уже толкались в других, еще не испорченных
садах. Тревожно посмотрев на нее, он сжал ее руку. Они серьезно кивнули друг другу и шагнули к большой красной двери, словно онемевшие от волнения новобрачные, которые так красиво
заливаются румянцем в свою первую ночь.
В гостиной чтото пошевелилось. Не до конца задернутая
штора колыхнулась и задрожала. Его рука с ключом застыла на
полпути к замочной скважине. Их глаза встретились, и оба ощутили пугающую легкость. Немного дрожа, он продолжил
открывать дверь, но теперь, казалось, вся тяжесть вселенной
лежала в этом ключе, все непостижимые, страшные тайны
мира пребывали прямо здесь, в этом тихом и кратком моменте,
каждая бороздка и ее замысловатое расположение на полоске
умного металла как будто хранили в себе страшное знание древних — ключ пел о преградах на своем языке; он пел о медленном
подъеме и об освобождении, следующем за ним, о дверях,
открытых во все времена, по всему миру, чтобы двое влюбленных оказались в этот самый миг в этом самом месте.
— Щелк, — сказал ключ, открывая дверь.

[159]
ИЛ 4/2018

Адам Уилмингтон. Это

Они проехали мимо рассеянных остатков толпы — самые
ненасытные фотографы все еще не покидали их лужайки — и с
нарастающим нетерпением помчались прочь из города, оставляя позади яркие моргающие глаза фотокамер. Раньше они все
время ездили за город; доверху набивали чемоданы новой одеждой и оптимизмом, садились в машину и ехали, обзванивая
гостиницы уже в пути. Она смеялась своим прелестным негромким смехом и указывала на все, что видела красивого, а он восхищался тем, как она умеет все замечать, ее природной утонченностью. Как и в те прежние ночи, звезды светили им на
протяжении всего пути, и планеты выступали на небе ярко и
знакомо. Проехав сколькото миль на запад, они остановились
недалеко от побережья, в заросшем поле, которое тускло отливало серебром в свете безжизненной и равнодушной луны.
После того как тихий и зловещий сверток был облит бензином, она зажгла спичку и разжала пальцы. Они стояли и
наблюдали катастрофу с разумного расстояния, отсветы пламени ласкали их неподвижные лица.
— Возможно, мы будем скучать по этому, — подумала она
вслух.
— Разве можно скучать по тому, чего нет?
Молчание, потом:
— Можно.

[160]
ИЛ 4/2018

— Бух, — сказала дверь, ударяясь о стену.
Она сказала, что войдет первой.
— Хорошо, ладно, — ответил он.
Переступив порог, она протиснулась среди обломков в
темной прихожей и стала опасливо продвигаться к входу в
гостиную. Дверь была открыта, на ее надежном деревянном
теле плясали пятна ночных теней. Он замялся, когда она уверенно встала в проеме, настороженная и решительная, ее
тело внимало комнате.
— Ну что? Есть там чтонибудь? Что происходит?
Ничего. Тишина. Он ждал, что она заговорит, но лунный
свет, который, извиваясь, тянулся к ее лицу, делал все странным и незнакомым. Ее глаза пусто блестели в тусклых всплесках света, выражение ее лица стало жестким и непроницаемым.
Снова:
— Что там? Что ты видишь?
Свет и несвет по очереди гладили ее бледное лицо с тонкими чертами — мертвенные краски, отражения мертвого
камня, который мрачно вещал о незыблемости отсутствия
этого.
— Ну? — проскрипел он нетерпеливо. — Что это?
— Я не знаю, — сказала она, — Я не знаю.

Кей Джей Орр
ЛейкШор лимитед

Современный английский рассказ

Перевод Юлии Серербренниковой

—К

АКОЙ вид! — сказала женщина. — Вы только посмотрите!
Он кивнул в ответ, но ничего не сказал.
— Вы только посмотрите на эти облака!
Он и смотрел. Не то чтобы у него был выбор. Поезд был
набит до отказа, и он стоял плечом к плечу с этой самой женщиной и вместе со всеми остальными вжимался спиной в
стенку купе, чтобы по коридору можно было хоть както протиснуться. Стоял лицом к окну, с сумкой в ногах — как, в об© K. J. Orr 2014
© Юлия Серебренникова. Перевод, 2018

[161]
ИЛ 4/2018

Кей Джей Орр. Лейк-Шор лимитед

щемто, и все остальные. Женщина была справа от него.
Должно быть, она заговорила, потому что молчание казалось
ей неловким. Но он не хотел разговаривать. Он хотел свернуться на сидении гденибудь в уголке и уснуть.
Рельсы шли у самой реки, и ему показалось, что они скользят прямо по ее поверхности и в любой момент могут сгинуть в
хаосе воды и воздуха. В реке отражались высокие облака — огромные клубы ваты, пышная, ослепительнобелая процессия.
— Знаете, в такую погоду, — женщина говорила медленно,
придавая вес каждому слову, — когда на небе такие облака, я
думаю о муже, о моем Джордже.
Она подвинулась. Вернее, стиснутая как и все, просто перенесла вес с ноги на ногу. Он почувствовал, что она смотрит
на него, — так и было, она неловко запрокинула голову. В глазах у нее стояли слезы, но она улыбалась, просто и открыто.
— Его не стало почти три года назад, и день был совсем как
сегодня. Такой же чудесный. Мне все казалось, что это знак.
Он стоял в таком положении, что чувствовал, как пальцы
упираются в носы ботинок. Немного переставил ноги. И стал
их разглядывать.
А женщина продолжала:
— И когда мой внук спрашивает, где дедушка и как с ним
поговорить, мой сын отвечает ему, — тут она запнулась, сглотнула, — мой сын отвечает ему так: когда захочешь поговорить
с дедушкой, просто подними голову и посмотри на облака.
Просто посмотри на облака.
Девушка слева увлеченно читала книгу. Время от времени, в
зависимости от того, как падал свет, он видел в окне ее отражение. Она улыбалась — то ли книге, то ли ситуации; так или иначе,
не было похоже, чтобы она собиралась прийти ему на помощь.
Он мог повернуться к ней с мольбой в глазах.
Он мог медленно съехать вниз по стене и достать чтонибудь из сумки, лежавшей у него в ногах. Он мог шагнуть к окну, развернуться и поднять сумку.
Но это было выше его сил. Он прислонился затылком к
стенке купе.
— У вас усталый вид, — услышал он все тот же голос. — Устали, да? — Он чувствовал, как ее плечо упирается в его. — Но
у вас чудная кожа. Наверное, вам это уже говорили. Наверное, вам постоянно об этом говорят.
Глаза у него были закрыты, и теперь он слегка приоткрыл
их, но ничего не ответил. В желудке бушевала кислота. Он пожалел, что не взял чтонибудь поесть.
— Вы ухаживаете за ней? — спросила она, — за вашей кожей?
Он повернул голову, не отрывая затылка от стены. Женщина не смотрела на него, она была увлечена пейзажем за ок-

[162]

Современный английский рассказ

ИЛ 4/2018

ном, но, почувствовав движение, она снова повернулась к нему и широко улыбнулась, глаза у нее были еще влажными от
слез.
— Конечно, нет, — сказала она, — что за глупый вопрос. Вы
слишком молоды для этого.
У него появилась мысль протиснуться в туалет. Он подумал,
что тогда ему удастся от нее отделаться. Но по проходу уже двигалась проводница, она записывала пассажиров на ужин в вагонресторан. Телосложения она была крепкого и продвигалась медленно. Люди, как могли, подбирали ноги и животы.
— У меня остались места на пять, пять пятнадцать, пять
тридцать, без пятнадцати шесть и шесть, — сказала проводница громко и гнусаво, когда оказалась напротив них. У нее
были волосы ежиком и тусклые сощуренные глазки. Она была такая широкая, что казалось, будто обращается к ним обоим одновременно.
— Я бы поела пораньше, — сказала женщина. Она повернулась к нему: — Вы не против поесть пораньше?
— Я не буду есть, — ответил он.
— Молодой человек, перестаньте. Я хочу угостить вас ужином. Мне будет приятно. Какое время нам выбрать?
— Я записываю вас на пять, подходит? Два места, — сказала проводница. — На какое имя? Мне нужно идти дальше. Народу много.
— Джоани, — сказала женщина, — в пять просто отлично.
Может, ей скоро выходить, подумал он. Она так торопится
поесть. И потом, было бы странно, если бы женщина ее возраста не взяла сидячее место, раз собирается далеко ехать.
Поезд взбирался вверх, вдоль берега реки. Они проехали
вереницу маленьких станций с перронами всего в несколько
метров длиной, парящими у самой воды. Проехали старую
тюрьму, стены которой украшали колючая проволока и бурьян. Ближе к Манхэттену он видел флотилию белых парусов на
дальней стороне Гудзона, на стороне НьюДжерси, но с тех
пор — ничего. Городки, которые они проезжали, казались покинутыми — пустые парковки, безлюдные улицы между рядами тихих, опрятных домиков.
Джоани молчала. Теперь она смотрела на проносящийся
за окном мир. Время от времени она ахала, стараясь удержать равновесие, когда поезд тормозил или набирал ход.
Пейзаж за рекой сменился, теперь тянулись лесистые холмы.
Когда поезд замедлил ход и они прибыли на станцию — вагон задрожал и замер, — и он еще долго стоял так, руки за спиной, прислонившись к стене.
— У вас полчаса, господа. Полчаса.

[163]
ИЛ 4/2018

Кей Джей Орр. Лейк-Шор лимитед

Пассажиры один за другим проталкивались мимо него,
прижимая сумки к груди. Потом проход опустел, все вышли.
Джоани тоже.
На перроне он с благодарностью вдохнул свежий воздух.
Вслед за толпой из поезда он поднялся по лестнице, ведущей
к уборным. Перед туалетом был установлен фонтанчик, он попил воды и умылся. Возвращаясь к поезду, он следовал за своей
рукой, скользя ладонью по гладким перилам лестницы: Джоани.
— Еще подниматься и подниматься! — сказала она. Джоани
преодолевала по одной ступеньке за раз, хватаясь за перила. Он
оглядел ее: свободная и недорогая одежда американки из провинции. Седые волосы окрашены в карамельный цвет и завиты.
— Вам помочь? — спросил он. Слова вырвались сами собой — он не успел удержать их.
— Нет, нет! Вы очень любезны, молодой человек, но мне
это полезно и даже необходимо. Вы только посмотрите на
нас, американцев, — она взобралась еще на одну ступеньку и
поравнялась с ним. — Одни толстяки, — сказала она, выпучив
глаза и многозначительно подняв брови, — вы посмотрите
вокруг.
Он не стал смотреть, и она тоже. Он подождал, пока она
двинется дальше, и продолжал спускаться к платформе, она
же взбиралась наверх.
Остальные пассажиры стояли возле поезда, разминая затекшие ноги, попивая кофе и сладкую газировку. Смотреть
было особо не на что. С одной стороны обзор закрывали вагоны, с другой — были ограда перрона, еще одна пустая парковка и редкие деревца.
Внезапно в кронах деревьев прошумел ветер, и начался
дождь. Не страшно — все они стояли под навесом. Он смотрел
на дождь, мягкий, плотный и влажный, придававший глянцевый блеск асфальтированной площадке напротив.
— Нет, вы только посмотрите! — Джоани стояла рядом с
ним, запрокинув голову. — Я знала, знала! — Она торжествовала. Она даже захлопала в ладоши.
Он понял, на что она смотрела: едва различимая в сыром
воздухе, над свинцовой парковкой висела тусклая радуга. Джоани обеими руками схватилась за перила. — Ну разве не чудо! —
сказала она.
Радуга была так себе. Он видел и покрасивей.
— Только мы похоронили моего Джорджа, — сказала она,
широко расставив пальцы и хлопая ладонью по груди, — только мы похоронили моего Джорджа, как на небе появилась радуга, — свободной рукой она дотронулась до его плеча. — Прекрасная радуга. Прекрасная. Прямо. Над. Его. Могилой. Я
ждала знака, и это был он, — она смотрела ему в глаза, пока го-

[164]

Современный английский рассказ

ИЛ 4/2018

ворила, и продолжила смотреть, когда закончила говорить.
Она готова была расплакаться. Попыталась улыбнуться, но вышла гримаса. Несколько раз всхлипнув, она внезапно подалась
к нему и прижалась лицом к его груди. На них смотрели. Он
ничего не мог поделать. Он поднял руки и увидел, как они остановились, застыли прямо у нее над головой.
Когда пришло время садиться обратно в поезд, проводник (который тоже все видел), подошел к ним и, полагая, что
они едут вместе, предложил им свое купе.
Джоани закивала, стараясь улыбнуться, одной рукой утирая
слезы, а другой попрежнему вцепившись в него; ее тяжесть на
его предплечье, сумка, сползающая с его плеча, теплый след,
который оставляет на коже лямка сумки, съезжая вниз по руке.
Ему некуда было деваться — ну и пусть, зато, наверное,
удастся посидеть, подумал он.
Проводник, показывая им дорогу, провел их по переполненному коридору, где они стояли до этого, к своему купе —
откидной столик был покрыт аккуратными рядами буклетов,
расписаний и отрывных талонов билетов “Амтрак”.
— Вы чудесный человек, — сказала Джоани.
Она еще сопела, но самое страшное, похоже, осталось позади. Как бы подтверждая это, она сверкнула зубами подобием
улыбки, шмыгнула носом, вздохнула и устроилась на сидении.
— Вы только поглядите на все это, — сказала она.
В то утро он оказался на Таймссквер — стоял, купаясь в многоцветье, потом закрыл глаза.
Когда открыл их, он увидел это: огромный экран с движущимся изображением женщины. Она смотрела вниз, как будто на улицу, приложив палец к губам. Она выбирала.
Он не спал ночь и не сразу понял, что происходит. Людей,
которые, задрав головы, смотрели на нее, снимала камера,
так что они какимто образом появлялись на экране в уменьшенном виде, как подданные у ее ног.
Гигантская женщина держала большой и указательный
пальцы, как пинцет, на весу. Она водила рукой, и эти щипцы
рыскали и замирали, рыскали и замирали. И внезапно над
кемнибудь угрожающе нависали. Женщина улыбалась.
Ее сняли заранее и двигалась она наугад, но казалось, что
она и вправду выбирает. Группка туристов неподалеку от него следила за ее рукой, перебегая с места на место в надежде,
что выбор падет на них. Камера делала наезд и выхватывала
отдельные лица. Каждый раз — к восторгу публики.
И вот на экране появился он. Подозрительный и помятый.
Так он теперь выглядел. Гигантская женщина над его головой,
смешки в толпе — он попытался было закрыть лицо руками.

1. “Чудесные годы” (“The Wonder Years”) — американский телесериал о
подростках, выходивший с 1988го по 1993 г. (Прим. перев.)

[165]
ИЛ 4/2018

Кей Джей Орр. Лейк-Шор лимитед

Купе оказалось меньше, чем он рассчитывал. Спинки сидений
и занавески были синего цвета, все остальное — серого. Повсюду имелись рычажки, переключатели и множество полочек самого разного назначения. Были кнопки — желтые, синие, красные. Стрелочки вверх и стрелочки вниз. Предупреждающие
знаки “Осторожно!”, ряд маленьких красных лампочек и разнообразные предостережения, касающиеся раковины, зеркала
и туалета. Вторая полка загораживала верхнюю половину окна.
Он подумал, что нижняя полка, должно быть, получалась из сидений, если задвинуть столик. Два сидения были расположены
друг против друга. Джоани сидела лицом по ходу поезда. Он
смотрел, как мир остается позади.
На столике между ними было разложено творение проводника, похожее на смесь “Монополии” с пасьянсом: аккуратные ряды выглядывающих друг изпод друга корешков билетов с названиями станций, напечатанными заглавными
буквами: БУФФАЛО, НЙ; ЭРИ, ПЕ; САУТБЕНД, ИН.
Джоани раскрыла путеводитель по маршруту. Он полностью заслонил ее лицо.
— Генри Гудзон, — услышал он бормотание изза путеводителя. — “Чудесные годы”1. Генерал Уильям Дженкинс Уорт.
Отложив справочник, она принялась изучать обстановку.
Показала на узкую, как в почтовом ящике, щель под окном.
— Вот, — сказала она, — куда убирается столик.
Она кивнула самой себе. Потом посмотрела мимо него на
стену купе.
— Видите все эти лампы? — спросила она. — У них для всего свои лампы, — она прищурилась. — Есть лампа для чтения,
верхний свет и лампа над зеркалом.
Джоани переключила внимание на свое сидение и принялась изучать его, бойко, как животное, напавшее на след. Рука у нее лежала на том, что, видимо, было приступкой для
подъема на верхнюю полку. Но стоило ее немного поддеть, и
она открылась, и Джоани обнаружила, что смотрит прямо в
металлическую воронку.
— Боже мой, да это же унитаз!
Она опустила крышку и откинулась на спинку сидения.
Как он хотел бы, чтобы она помыла руки. Со своего места
он видел, что раковина пряталась прямо у нее над головой —
на это указывали полотенца для рук и кусочки мыла в обертках, — но Джоани ее не заметила.

[166]

Современный английский рассказ

ИЛ 4/2018

Он постарался сосредоточиться на журнале, который
держал в руках, — должно быть подобрал гдето. На ощущениях: глянец лип к ладоням. Заметил, что она смотрит. Свернул
журнал в трубочку. Женский журнал.
Когда поезд кренился, дверь в их купе отъезжала в сторону и захлопывалась, отъезжала и захлопывалась. Через проход, в купе напротив, виднелись чьито ноги — светлые брюки, начищенные ботинки.
— Неправда! Он не мог! — громко воскликнула женщина.
— Клянусь тебе, — последовал сухой ответ.
— Он не мог! — снова воскликнула женщина.
Дверь ездила тудаобратно, тудаобратно. Некто в купе напротив то ставил ноги рядом, то клал одну на другую, пальцы
барабанили по колену.
Дверь открывалась и закрывалась. Он начал считать, пронумеровал положения двери.
Раз, два, считал он.
Раз, два.
Раз, два.
— Так, — сказала Джоани, скривив лицо и передвинув рукой в воздухе чтото невидимое. — Вы не против? Может
быть, закроем дверь?
Дверь запиралась на крючок. Он мог наклониться и, не
вставая с места, набросить его на выступ. Теперь ног видно не
было. Голоса стали почти не слышны. Они остались вдвоем.
Это началось пару месяцев назад. Сперва он не замечал. Его
беспокоило другое: чтото стало происходить с его руками.
На пальцах появились скопления пузырьков — крошечных,
вздутых, наполненных жидкостью. Он трогал их. Расковыривал кожу, чтобы выпустить жидкость. Это превратилось в
проблему; это, а потом счет. Когда он заметил, что постоянно все считает, то стал наблюдать за собой с настороженностью, которая, однако, никак не помогала ему остановиться.
Раз, два.
Раз, два.
Как дыхание.
Джоани откинула голову на спинку кресла и вскоре уже тихонько похрапывала.
В окно он видел, как сходятся и расходятся рельсы, как бегут над ними телефонные провода. Он смотрел на воду за путями и на холмы, поросшие густым лесом, на том берегу, за
водой.
Джоани стала дышать иначе — медленно и тяжело. В закрытом купе звук усиливался. Ему казалось, что все купе ды-

В последнее время ему снится (когда ему вообще чтото снится), что на горизонте сгущаются тучи. Волны набегают, царапая черный как смоль небосвод. Он просыпается, зная, что
прольется ливень, поднимется шторм. Во сне ему удается
сдержать их, заставить подождать.
Дай мне время, просит он. Просто дай мне время разобраться со всем этим.
Дома, на кухне, он считает кружки над раковиной, в ванной — плитки на стене. В вестибюле считает ряды почтовых
ящиков. В метро — колонны на платформе, а оказавшись в
поезде — огоньки, которые мелькают в темноте туннеля.
Он считает до чисел, кратных двум, и никогда не заходит
дальше шести. Чаще всего он считает: раз, два.
Капли воды одна за одной скатывались по оконному стеклу
назад, против хода поезда.
— Вы не оченьто разговорчивый, — сказала Джоани.

[167]
ИЛ 4/2018

Кей Джей Орр. Лейк-Шор лимитед

шит с ней в унисон и что он заперт в сырой пещере ее грудной клетки.
Он поднял голову и удивился, обнаружив, что она проснулась и разглядывает его.
— Зачем вы заперли дверь? — в ее голосе слышалось раздражение. Глаза стали маленькие и напуганные. Она ритмично мяла руками колени, как кошка — краешек дивана. И
снова смотрела на журнал, который он крепко сжимал в руках.
— Изза шума, — сказал он.
Она продолжала с нажимом тереть колени.
— Вы попросили меня, — сказал он. — Вы сами меня попросили. А потом вы уснули, — он заткнул журнал вместе с путеводителем в зазор между столом и окном.
— А! — вспомнила она. — Верно, верно.
Начался дождь — удары капель о крышу вагона напоминали стук копыт. Небо потемнело.
— Да, — сказала Джоани, вслушиваясь. — Вот это да! — она
поставила локти на стол и умиленно сложила ладони.
— Люблю, когда идет дождь, а я сижу, укутавшись.
Она все говорила и говорила. Дождь стучал так громко,
что он уже не мог разобрать ее слов, но видел, как шевелятся
ее губы.
Он посчитал ее лицо:
глаз, глаз;
глаз, глаз, нос.
Когда дождь немного стих, Джоани села поглубже в кресло.
— Куда вы едете? — спросила она. — До конечной?

[168]

Современный английский рассказ

ИЛ 4/2018

Они проехали мимо старой станции — фонарные столбы
с изящными колпаками, тонкая резьба по краю крыши.
— Со мной легко поладить, — добавила она.
Они проехали мост — перекрестия балок. Проехали мимо
неподвижного товарного поезда, на темнозеленых вагонах
то тут то там расцветали белые граффити. В узких пролетах
между вагонами, через равные промежутки времени, он видел мгновенные вспышки гравия, рельсов, травы, воды, холмов и неба.
— Ютика, — сказала Джоани.
Она наклонилась вперед и положила обе руки, ладонями
вниз на краешек стола, как будто участвовала в телевикторине. Ее лицо сморщилось от напряжения, а потом прояснилось.
— Эри! — сказала она. — Сандаски! — глаза у нее горели. —
Я угадываю, куда вы едете.
В последнее время во сне он дезориентирован, не может
вспомнить, где он: в больнице, в кресле возле кровати жены,
или дома, один, пытается уснуть на диване, смотря телевизор, слушая радио.
Когда он просыпается оттого, что хочет в уборную, то
мысленно прочерчивает два маршрута, прежде чем собраться с силами и встать. Маршрут номер один: подняться с кресла, пройти через спящую палату, через коридор, блестящий в
ночном освещении, мимо сестринского поста, мимо автомата с напитками и налево или направо — туалет есть и там и
там. Маршрут номер два, домашний: он отбрасывает простыню и бредет в одних трусах напрямик. Ему не нужно включать свет. Он знает дорогу наизусть. Долго и тщательно вытирая руки — привычка, от которой он не может избавиться, —
он то и дело снова тянется к воде, к бумажным полотенцам,
антисептическому гелю.
Для диванов в вагонересторане использовали ту же синюю
обивку, что и в купе. За столиками уже сидели люди, но вагон
еще не был полон.
— У них тут все по струнке ходят, — сказала Джоани. — Это
сразу видно.
Их усаживала женщина, бледная, худая, напряженная.
Она чуть помешкала у свободного столика, но потом шагнула
в сторону и показала им на столик напротив, где на одном из
диванов уже сидела, изучая меню, молодая пара.
— Давайте вы, — сказала Джоани, и он проскользнул на место у окна. Она опустилась на краешек дивана, рядом с ним.
Они сидели спиной по ходу поезда. Он — напротив девушки,
Джоани — напротив юноши. Такая рассадка больше подошла

бы для ужина со старыми друзьями или для двойного свидания. Молодые люди никак не отреагировали на их появление.
— Выбрали? — спросила официантка, переключившись на
пару.
На нее подняла глаза только девушка.
— Да, — сказала она. У нее было аккуратное каре. Лет ей
было не многим больше двадцати.
Официантка ждала, ручка зависла над блокнотом.
— Номер двадцать восемь, — сказала девушка. — Спасибо.
— Вам обоим?
— Да, спасибо, — ответила девушка, заправляя волосы за
уши; сначала за правое, потом за левое.
Раз, два.
Юноша попрежнему был погружен в меню.

[169]
ИЛ 4/2018

— Напитки?
— Можно нам просто воды? — спрашивает девушка.
— Можно, — рука официантки застыла над блокнотом —
она бросила взгляд на юношу. — Вам обоим?
Юноша не пошевелился и не обратил на нее никакого
внимания.
— Да, пожалуйста. Спасибо, — сказала девушка. Она заправила волосы за правое ухо; один раз, второй. Просто жест.
Волосы и так уже были за ушами.
Официантка, переминаясь с ноги на ногу, ставила галочки в бланке.
— Спальный вагон или сидячий?
— Спальный, — ответила девушка.
— Купе?
— Девятое.
— Вагон?
— Сорок девять — одиннадцать.
— Вы оба?
— Да, — ответила девушка.
Единственное, что еще нужно сказать о маршрутах один и
два — это то, что они интересуют его постольку, поскольку ве-

Кей Джей Орр. Лейк-Шор лимитед

Иногда они смешиваются — маршруты номер один и номер
два, — иногда на полпути в больничный туалет он может запаниковать, внезапно подумав, что идет по коридору в одних
трусах, или, хуже, у него расстегнута пуговица, или, еще хуже,
у него эрекция. Этого, конечно, не может быть. Он никогда не
засыпает в кресле у ее кровати в одних трусах и даже дома,
один, он уже давнымдавно не просыпается с эрекцией. Какойто переключатель щелкнул. Он даже не жалеет об этом.

[170]
ИЛ 4/2018

дут отсюда туда, от полного мочевого пузыря к пустому. Это
необходимость. Тратить энергию на чтото другое — значит
расходовать ее впустую. Во сне, как и наяву, на обоих маршрутах он видит только перед собой — все остальное, то что по
сторонам, он не замечает.
— Нужно, чтобы вы подписали, — сказала официантка.
Она наклонилась вперед и дала один листок девушке, а
второй вместе с ручкой положила на стол перед юношей.
— Оба.
Юноша не поднял головы. Он повернулся к девушке, та
кивнула и показала на низ страницы. Подождав, пока он подпишет, девушка подписала свой экземпляр и отдала оба листа
обратно официантке. Та оторвала копии их заказов, положила на стол и ушла.

Современный английский рассказ

В больнице он старается не замечать других пациентов, медсестер, их сочувственные улыбки, их болтовню. Он не замечает людей, которые вертятся около автомата с напитками, и
тех, что сидят на бесконечных рядах пластиковых стульев.
Дома он не замечает открыток, которые им присылали
друзья и родственники и которыми они постепенно обклеили весь шкафчик над раковиной. Не замечает картину, которую она написала (плохо) на Корсике — скалы, море, небо —
и которую он вставил в раму и повесил в гостиной. Не замечает всякую всячину, которую они раздобыли на экскурсиях,
в музеях, в поездках за границу.
В вагонересторане окна были с обеих сторон и, сидя спиной
по ходу поезда, он мог обозреть всю панораму. Справа — река,
слева — солончак, дома, обшитые вагонкой, на каждом
крыльце вездесущий государственный флаг.
Он посмотрел на желтый прямоугольник меню. “Основное блюдо, без яиц” — прочел он. “С заменителем яиц”. “Фирменный обед”. Номеров в списке было семьдесят девять, но
рядом с некоторыми из них ничего не было написано. Ему
стало интересно, что случится, если заказать номер тридцать
один, про который ничего не сообщалось.
— Кукурузная каша. Господи Боже, — сказала Джоани. — Я
не ела кукурузной каши... Не знаю, с каких пор.
Он смотрел на пару напротив. Ждал, что ктонибудь из
них посмотрит на него, скажет чтонибудь, но ни он, ни она
этого не сделали.
Дома он старается не замечать того, что другие и не увидели
бы, пройди они вместе с ним по его короткому маршруту: вот

она на диване, читает, безмятежная и сосредоточенная; или на
кухне, утром, бьет кастрюлей о кастрюлю, чтобы разбудить
его; или, лежа в ванной, шлепает руками по воде и рассказывает чтото, а он, устроившись на крышке унитаза, локти на коленях, глаза на нее, слушает. Ничего этого они бы не увидели. Он
и сам предпочел бы не видеть. И он старается не замечать.

[171]
ИЛ 4/2018

Больничная палата тем утром, перед рассветом, напомнила
ему об их ночных перелетах. Свет в салоне погашен, шторки
опущены. Стюардессы — заботливые, как медсестры, — плывут по темным проходам, призрачные мотыльки в полумраке, время от времени летящие на зов одинокого огонька.
Он любил эти часы, проведенные в ровно гудящем сердце
самолета рядом с женой, которая никак не могла уснуть и тихо,
без умолку, говорила, выдумывая всякие истории, чтобы отвлечься от того, что они сидят в жестянке на огромной высоте;
она отыскивала в своей памяти разрозненные эпизоды и в душном воздухе салона возникала тема за темой: пикник в Мэне,
школьная экскурсия, специфическая сложность давно забытой

Кей Джей Орр. Лейк-Шор лимитед

— Откуда вы? — спросила Джоани.
Девушка в ответ осторожно улыбнулась одними губами. У
юноши уже не было меню, но он все равно не поднимал глаз.
— Из Вашингтона, — сказала девушка.
— Вам там нравится? — спросила Джоани. — Вы всегда там
жили?
— Да, нам нравится там, — ответила девушка. — Не всегда,
нет.
— Где же вы родились?
— В Мичигане.
— А вы? — спросила Джоани у юноши, но тот все равно не
поднял глаз.
Девушка легонько толкнула локтем его руку, которая лежала на столе. Подняв глаза, он повернулся к девушке — во
взгляде вопрос. Она наклонилась и сказала ему прямо в ухо:
“Леди спрашивает, откуда ты”. Он нахмурил брови, пододвинулся ближе, вглядываясь в ее губы, как будто в них были все
ответы. Она повторила уже сказанное, показывая на Джоани, и он наконецто обратил внимание на попутчиков.
— Я не очень хорошо слышу, — сказал он громко, так что
сидевшие поблизости стали оборачиваться. Его речь звучала
немного неестественно, но слова были ясны.
Потом он снова повернулся к девушке. И легонько кивнул, всего один раз.
Девушка сделала то же самое. И улыбнулась ему.
Этого было достаточно.

[172]
ИЛ 4/2018

балетной позы. Их головы были так близко, что, слушая ее, он
чувствовал ее дыхание на своем ухе, на щеке, на носу.
Оно подкралось так незаметно, это воспоминание, что застигло его врасплох. Он устал. Его защита ослабла. Он пытался остановиться, но чтото уже вцепилось сзади ему в шею и
сдавило тисками, проникая глубоко в грудь.
Он вышел из больницы. Было еще рано. На улицах почти
никого не было.
Он вошел в Центральный парк, кора деревьев была черная, отлакированная дождем, земля усыпана обрывками —
листьями, обтрепанными и сорванными ветром. Он взял кофе в торговом центре на площади Колумба. И пошел на юг,
навстречу сиянию и блеску огней Таймссквер, он заметил их
за несколько кварталов до этого, огромные пятна света на
стенах зданий, пульсирующие на фоне высветленного неба.
У МэдисонСквергарден, вместо того чтобы пойти в
офис, он присоединился к потоку тел, движущихся в направлении Пенсильванского вокзала.
Обыкновенное взаимодействие — способ вернуть ее в
этот мир. Бутылка воды и журнал в магазине “ХадсонНьюз”.
Разговор с женщиной за прилавком.
Но когда он забирал сдачу — прикосновение ее кожи.
А потом табло с расписанием поездов “Амтрак”, случайный
выбор, покупка билета. Он очнулся в вагоне поезда “ЛейкШор лимитед”.

Стюарт Эверс
Прямой эфир из “Палладиума”
Современный английский рассказ

Перевод Юлии Серербренниковой

—О

Н наклоняется ко мне и спрашивает:
— Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?
Выдержав паузу, я поднимаю на него глаза и
отвечаю, как меня научила мама:
— Когда я вырасту, мистер Хьюз, я хочу стать проктологом.
© Stuart Evers 2015
© Юлия Серебренникова. Перевод, 2018

[173]
ИЛ 4/2018

Стюарт Эверс. Прямой эфир из “Палладиума”

Мама смеется. Мама качает головой. Мама говорит со своим идеальным еврейским акцентом:
— Мой сын, проктолог!
Лучшие шутки существуют в настоящем времени: человек
заходит в бар; твоя мамочка; туктук. Так говорит моя мама,
когда речь заходит о комедии. Впервые я проворачиваю номер с проктологом в девятилетнем возрасте. Это успех — мистер Хьюз отвозит нас домой на своей большой машине. В
тот вечер мне разрешено сидеть допоздна вместе с мамой и
смотреть кассету с выступлением отца. На записи его номер
в коричневом костюме, и мы смеемся так, как будто смотрим
его впервые. Лучшие шутки, напоминает мне мама, происходят здесь и сейчас. Ты можешь положиться на шутку — она
всегда с тобой.
На старых выцветших фотографиях моя молодая мама с
бокалом и сигаретой в руке смеется в компании некогда известных мужчин. У мамы высокие с изломом брови, красиво
очерченные губы, ее длинные ногти покрыты лаком; одета
она безупречно, стильно. Сразу видно, что у нее есть класс.
Она знала бары при отелях, где пили лучшие комики, и завязывала знакомства с теми, чьи выступления ей нравились.
С некоторыми из них она спала, другим дарила свои шутки.
Так она рассказывает.
Одна моя шутка, говорит она мне однажды, дважды, снова и снова, даже была в Королевском варьете. Старина Рой
выходит на сцену, весь такой толстый и потный, в этом своем смокинге не по размеру и начинает — тут моя мама включает сильный северный акцент: “Жена сказала, что нам нужно больше экспериментировать в спальне. Через две недели
я изобрел лекарство от рака, а она взяла и ушла от меня. Некоторых женщин просто невозможно удовлетворить”.
В субботу мистер Хьюз заезжает за мамой на своей большой машине. Мама попросила нашу соседку Серену Дженкинс
посидеть со мной. Я, понятное дело, робко влюблен в Серену
Дженкинс. До сих пор, стоит мне почувствовать запах лака для
волос, и я вспоминаю о ней, стоит мне услышать песню Уитни
Хьюстон, и я уже вижу, как Серена покачивает бедрами в своих узких джинсах.
Диван старый, никогда не знаешь, где под обивкой притаилась пружина; места на нем как раз для двоих. Я сажусь рядом с Сереной и кладу ноги на журнальный столик, хотя делать это строгонастрого запрещено. Квартира в които веки
прибрана. В ворсе тонкого коричневого ковра виднеются
следы от колесиков пылесоса, на подоконнике пятнами лежит полироль, а у телевизора стоит полный флакон освежителя воздуха.

[174]

Современный английский рассказ

ИЛ 4/2018

— Знаешь, кем я хочу стать, когда вырасту? — спрашиваю я
у Серены, налив ей кокаколы.
— И кем же, малыш?
— Когда я вырасту, Серена, я хочу стать проктологом.
Она делает глоток колы и ставит стакан на журнальный
столик.
— Здорово, — говорит она и возвращается к своей домашней работе.
В учебнике виднеется портрет Ганди, тетрадь исписана ее
округлым, пузырчатым почерком. Я решаю, что она просто
меня не расслышала:
— Да, — повторяю я, — вот кем я буду — проктологом.
Она закрывает учебник, придерживая нужное место указательным пальцем и поворачивается ко мне. Она уже дважды не засмеялась. Все же всегда смеются.
— Проктолог — это кто?
Мистер Хьюз зовет нас жить к себе. У него большой дом с четырьмя спальнями, садом и гаражом. А еще там есть большой
телевизор и две ванные комнаты. Мне тринадцать, и это лучшее, что могло с нами произойти. Даже мама так говорит. Но
мы всеми способами затягиваем переезд. Это продолжается
больше двух месяцев — постоянно находится повод задержаться еще на день, еще на неделю. Мистер Хьюз ни в коем
случае не хочет давить на нас (он несколько раз напоминает
об этом), но его, кажется, смущает, что мы так много ночей
проводим на нашей старой квартире, где, прижавшись к обогревателю, пересматриваем кассеты.
— Я буду скучать по этому месту, как по циститу, — говорит
мама, — как по молочнице.
— Как по сыпи на члене, — подхватываю я.
— Как по укушенному соску.
Так проходит месяц, потом два месяца, и вот мы живем у
мистера Хьюза.
— Как тебе твоя новая спальня? — интересуется мама, когда я спускаюсь по лестнице, весь порозовевший от напорного душа.
— О, она намного лучше той, что была на прошлой неделе.
Начнем с того, что у меня теперь двуспальная кровать.
— Двуспальная? И на какой же стороне ты спишь?
— На той, что посуше, — отвечаю я.
Мистер Хьюз смотрит, как мы смеемся, и в конце концов
тоже начинает смеяться, хотя его полное лицо и жесткие усы
выдают напряжение и даже замешательство. Мистер Хьюз
жарит курицу, а в доме тепло, чисто и уютно, так, словно он
ждал нас дольше, чем три года. Он приготовил жареную кар-

[175]
ИЛ 4/2018

Стюарт Эверс. Прямой эфир из “Палладиума”

тошку и тефтели, а на десерт — крамбл из крыжовника с самым настоящим заварным кремом. Он наполнил бокалы
шампанским — за наш новый дом.
— Мистер Хьюз, — спрашиваю я, — а мы всегда будем пить
шампанское перед едой?
— Нет, только по праздникам, — улыбается мистер Хьюз. —
И зови меня Джон.
— Что ж, мистер Хьюз, для меня каждый ужин — праздник.
С ней, — тут я указываю на маму большим пальцем, — никогда
не знаешь, откуда только берется еда. Всю жизнь я прожил в
страхе, что она продаст меня в рабство.
— Это еще можно устроить, — говорит мама, и мы заливаемся смехом. Чуть позже к нам присоединяется мистер Хьюз,
снова с усилием, снова в замешательстве. С тех пор я редко
вижу бедолагу с другим выражением лица. Я никогда не называю его Джоном. Проходит несколько месяцев, и он перестает даже упоминать об этом.
Когда мне исполняется шестнадцать, мистер Хьюз пытается
поговорить со мной (он не раз пытался — та еще пытка). Он считает, что это разговор который должен произойти между мужчиной и юношей, стоящим над пропастью взрослой жизни. Я
знаю, потому что слышал, как он обсуждал это с мамой. Я в своей комнате слушаю пластинку с выступлением Вуди Аллена на
проигрывателе, который купил мне мистер Хьюз.
— Можешь выключить ненадолго? — просит он.
— Это же монолог про лося, — говорю я.
Он выключает проигрыватель и присаживается ко мне на
кровать.
— Клайв, нам надо поговорить.
— О чем?
— Я всегда говорил, что не претендую на роль твоего отца,
— начинает мистер Хьюз, — но некоторые вещи мужчине лучше узнать от мужчины, вот я и подумал...
— Ах, мистер Хьюз, я знаю о сексе все, — я готовился к этому несколько дней и теперь наблюдаю за реакцией мистера
Хьюза. Его глаза округлились — это хорошо.
— Да, мистер Хьюз, я знаю о сексе все. Вам абсолютно
не о чем беспокоиться. Я все об этом знаю. О прелюдии,
фингеринге, жестком петтинге, взаимной мастурбации,
титвэнке, минете, куннилингусе, позиции шестьдесят девять, традиционном сексе, миссионерской позиции, жестком сексе, анальном сексе, сексе между мужчинами, между
женщинами, о ролевых играх, сексе втроем, вчетвером, о
связывании, фроттинге, фелчинге, анилингусе, фистинге,
пеггинге и золотом дожде.
Мистер Хьюз качает головой и поднимается с кровати.

[176]

Современный английский рассказ

ИЛ 4/2018

— Сложно было не узнать, — говорю я, — моя комната прямо рядом с вашей.
Уходя он хлопает дверью.
— И дверь закрой! — кричит мама снизу.
Вскоре после нашего разговора мистер Хьюз приводит
домой ирландского сеттера. Он выгуливает пса при каждой
возможности, в любое время дня и ночи. Я зову пса мистером
Хьюзом, хотя сам мистер Хьюз зовет его Айвенго. Мы с мамой думаем, что это странное имя для собаки. Мама зовет его
Стивом.
Если мы все оказываемся в прихожей, когда мистер Хьюз
выходит на прогулку с псом, мама указывает на Айвенго и говорит:
— Глядика, у этого пса нет ушей.
— И как же его звать? — подхватываю я.
Мистер Хьюз беззвучно проговаривает концовку и захлопывает за собой дверь.
— И дверь закрой! — кричим мы с мамой.
Лучшие шутки, говорит она, от повторения становятся
только лучше.
Ночь, когда по телевизору показывают первую серию третьего сезона “Черной гадюки”, мистер Хьюз проводит в отеле. Только когда заканчиваются титры, мама начинает плакать. Впервые за долгие месяцы мы смотрим папин номер в
коричневом костюме. Мы отматываем кассету назад, смотрим, отматываем назад, смотрим. Раз за разом, снова и снова.
— Мне нравится, как он подмигивает вот здесь, — мама
отыскивает отрывок в середине его пятиминутного выступления, — просто блестяще.
— Здорово, да.
— Когда он забывал слова или когда был слишком пьян, он
вот так подмигивал. А потом говорил: “Стоит мне только подмигнуть какойнибудь пташке, и она уже от меня беременна”.
Я подаю реплику:
— Так вот как ты забеременела?
— Нет, — отвечает мама, — резинка порвалась, но результат
оказался примерно такой же.
Мы смеемся, а потом вспоминаем наши любимые шутки
из “Вокруг Горна” и “Шоу тупиц”.
— Ты меня добьешь, — говорит мама, пока мы поднимаемся наверх. Она настолько пьяна, что ей приходится держаться за рукав моей рубашки.
— Ты меня добьешь, — говорит она опять, но уже не смеется.
Наша новая квартира такая тесная, что мы называем ее “коридором” (мы оба любим скетч “Монти Пайтон” про четверых

Мама садится на краешек кровати. Я за письменным столом,
делаю уроки. На секунду мне кажется, что она сейчас начнет
разговор в духе мистера Хьюза.
— Все в порядке, мам, — говорю я, — мне известно все о тычинках и мужеложестве.
Она смеется, чтото сквозит в движении брови и тут же
исчезает.
— Неприятности на заводе? — спрашиваю я.
Мама начинает плакать. Тушь бежит по ее лицу, как стрелки военных маневров на старой карте.
— Это я виновата, — говорит она. — Это я во всем виновата.
— В чем? В чем ты на этот раз виновата?
— В этом... Это изза меня ты вечно прячешься тут. Ты все
время дома, все время... не знаю, еду готовишь, убираешься.
Это вообще ненормально. Это моя вина, я должна была...
— Единственное, в чем я виню тебя, мама, это Суэцкий
кризис, ты же знаешь.
Я кладу ручку и улыбаюсь, но мама даже не морщится. Она
молчит. Как будто выдерживает паузу, но сказать ей больше
нечего.
— Честное слово, мам, у меня все хорошо.
— Нет, не хорошо. Это неправильно, что ты сидишь тут
целыми днями. У тебя вообще есть друзья?
— Когда я рос, — говорю я, — мы были настолько бедны,
что не могли позволить себе друзей.
— Все, я сдаюсь, — говорит мама.

[177]
ИЛ 4/2018

Стюарт Эверс. Прямой эфир из “Палладиума”

йоркширцев), я поддерживаю в ней чистоту, несмотря на все
мамины усилия. Сидя за небольшим письменным столом, я делаю домашнюю работу, а мама смотрит кассеты. Мужчины ходят тяжело, цитируют “Алло, алло!” Не цитируют. Это я пошутил, и маме эта шутка не кажется смешной.
— Единственная известная мне бесплодная земля, — говорит она, после того как я объясняю ей шутку, — находится
между ушей у сценаристов “Алло, алло!”.
Но что мужчины ходят — это так и есть; ночью, утром. У
мамы попрежнему стройные ноги и высокая грудь, ее сердцевидное лицо венчает элегантная, хоть и немного старомодная прическа. Эти мужчины всегда уходят до того, как я проснусь. Они совсем не похожи на моего отца, не похожи на
мистера Хьюза. Мы с мамой шутим, как и раньше, все так же
подаем друг другу реплики, но смеемся все реже. Иногда кажется, что она просто подыгрывает мне. Даже когда я говорю: “Короче говоря...”, а она замечает: “Уже длинно”, — не похоже, что ей весело.

[178]

Современный английский рассказ

ИЛ 4/2018

Уходя, она хлопает дверью. Никто из нас ничего не говорит.
Както, через неделю после того случая, мама приходит
домой поздно. Я смотрю кассету с выступлениями отца. Номер в коричневом костюме. Мама садится рядом со мной, от
нее пахнет сыростью — на улице туман и дождь.
— Я все устроила. Ты в списке.
Я жму на паузу. Отец замер, готовый изобразить ирландского любителя нюхать клей, рулон скотча вотвот покажется из внутреннего кармана его коричневого пиджака.
— Что? — переспрашиваю я. — Что в списке?
— Ты. Клуб “Циклон”. Через две недели, в понедельник.
Ты выступаешь первым. Пять минут.
Она шмыгает носом и направляется туда, где у нее хранится бутылка виски.
— Ты же это не серьезно?
— Я когданибудь шутила по поводу юмора? — отвечает она
и наливает себе выпить. На лице у нее написано: “Попался!”
С тех пор как она тогда хлопнула дверью, это ее любимая угроза: перестань торчать дома или я вытащу тебя на сцену.
— Я этого делать не буду. Я не могу.
— Не будь ребенком, все ты можешь. Мы напишем текст
вместе.
— Вот ты и выступи.
— Я? Брось, я тебе уже говорила: не бывает смешных женщинкомиков. Бывают смешные женщины, но не женщиныкомики. Назови хоть одну сносную.
Это я уже слышал и знаю, что будет дальше. Я следую сценарию в надежде, что это собьет ее с мысли.
— Джоан Риверз.
— Джоан Риверз? Неубедительная нудятина, визгливая как
пожар в синагоге.
— Розанна Барр.
— Розанна? Как будто мешок картошки скандалит в супермаркете.
— Френч и Сондерс.
— Дуэты не считаются. Смысл в том, что если женщина одна на сцене, то она выглядит, как отчаявшаяся шлюха. А я
терпеть не могу выглядеть отчаявшейся.
Она встает и смотрит на себя в зеркало. Поправляет укладку.
— Подумай об этом, хотя бы подумай, — говорит мама и
ерошит мне волосы.
— Ладно, — отвечаю я, — но не могу ничего обещать.
— Это пойдет тебе на пользу. Поверь.
В дверях она останавливается:
— А еще у тебя будет секс. Много секса.

“Циклон” — клуб на северной окраине города. За сценой я
встречаю еще трех комиков: англичанина, ирландца и шотландца. Без шуток. Шотландец спал с моей мамой. Я знаю наверняка — это он устроил мне выступление. Эти трое не заговаривают со мной, они просто сидят в старых креслах, попивая
пиво из бутылок, и громко беседуют друг с другом.
— Ты же сказал, что ни за что сюда не вернешься. После
того, что произошло, — говорит шотландец.
— Ну, похоже, что они набрасываются только на тех, кто
выступает впервые, — говорит англичанин.
— Да, — говорит ирландец, — я в свой первый раз здесь под
конец рыдал так, что чуть не обоссался.
Ведущий на сцене, читает монолог из кусочков выступлений более талантливых комиков. Я слышу, как называют мое
имя, и шотландец подталкивает меня в спину. Спотыкаясь, я
выхожу на сцену, на свет. Никто не смеется. Осветительные

[179]
ИЛ 4/2018

Стюарт Эверс. Прямой эфир из “Палладиума”

В поисках вдохновения мы просматриваем папины старые
черновики: случайные шутки, записанные на меню и пачках
сигарет, обрывки разговоров, подслушанных в пабе. Отец
был хорошим слушателем, но плохим архивистом. Он шутил
здесь и сейчас. Он умер молодым, а вместе с ним и большая
часть его шуток.
Все выходные мы работаем над текстом, а потом каждый
вечер работаем над подачей. Мама одалживает видеокамеру
у Пэм с работы — “Бог знает, что она обычно снимает на это”
— и устанавливает ее в гостиной. Я начинаю монолог. Нервно
и без уверенности.
— Проваливай! — кричит мама. — Дерьмо!
Я не очень хорошо реагирую на ее выкрики, точнее, совсем не справляюсь. Перед следующей репликой я запинаюсь,
а мама не унимается, называет меня тюфяком и педиком.
— Мам, — прошу я, — пожалуйста.
— Ты ничему не научишься, если я буду с тобой церемониться. Помни, что стендап — это не просто взаимодействие
с публикой, это взаимодействие с каждой ее составляющей:
компаниями, парочками, одиночками. Помни об этом.
Тут начинается ссора, камера продолжает записывать. На
видео восемнадцатилетний я кричу на маму, а она кричит
еще громче, что, если я хочу добиться успеха, мне нужно закаляться. Мы спорим уже пятнадцать минут, и за все это время мама ни разу не пошутила, даже не попыталась. Если бы
это видел мистер Хьюз, он, возможно, и не ушел бы от нее.
На двадцать четвертой минуте я пропадаю из кадра. Слышно, как хлопает дверь в мою комнату.
— И дверь закрой! — кричит мама.

[180]

Современный английский рассказ

ИЛ 4/2018

приборы не такие яркие, как я ожидал. Я вижу публику — человек сорок, не больше, — и маму у барной стойки. Я выдерживаю паузу. Лучшие шутки существуют здесь и сейчас.
— Я слыхал, что вы, ребята, тяжелая публика, — начинаю
я, — но прежде, чем ктонибудь из вас чтонибудь скажет, подумайте вот о чем: я родился с рыжими волосами и я сирота.
Пока мне не исполнилось двенадцать, все звали меня Энни.
Тыдыц.
— Это была тягостная жизнь, скажу я вам.
Тыдыц.
— Сегодня здесь не слишком много ценителей мюзикла,
понятно.
Тыдыц.
— Как я уже сказал, я сирота. Мой отец умер совсем рано.
Я до сих пор помню последнее, что он сказал мне. Помню,
как будто это было вчера: сын, пожалуйста, прошу тебя, перестань бросать в меня ножи.
Тыдыц.
— Моя мать умерла вскоре после этого. Ее последних слов
я не помню. Их сложно было разобрать среди всех этих криков.
Тыдыц.
— Это не смешно, парень! — кричит толстяк прямо у сцены. С ним сидит толстая женщина.
— Ну и ну! Я был таким же жирным, как и вы, сэр, — отвечаю я, — но теперь вы на пособии и ваша жена уже не может
позволить себе угостить меня печеньем, после того как я ее
трахну.
Публика в зале замирает, слышится несколько сдавленных смешков. Я улыбаюсь невинно, как дитя. В основном
смеются женщины.
— Мой отец действительно рано умер. Это правда. Не шутка. Он погиб в фолклендском конфликте.
Тыдыц.
— Да, “Фолкленды”. Этот паб всегда был опасным местом.
Тыдыц.
— Я расскажу вам, насколько опасно там было. Один мужик заходит в “Фолкленды” и спрашивает бармена: “Какие
вина у вас есть?” — а бармен ему: “Бокал или бутылка?” — а мужик говорит: “Бокал, пожалуйста”. И тут бармен разбивает
ему кружку о голову.
Тыдыц.
— Я же говорю, страшное место.
Тыдыц.
— Когда отца не стало, моя мать снова вышла замуж. Утром перед свадьбой мой новый папа отвел меня в сторонку и

Лучшие шутки и номера от повторения становятся еще лучше; их любят. Устают от них только сами комики. Мой самый
любимый номер был записан в тот же год, когда я впервые
вышел на сцену. Палин на сцене слева, курит сигарету, одет
владельцем магазина; Клиз появляется справа, в руках у него
клетка для птиц. Публика аплодирует. Зрители смеются, хотя
ни слова еще не было сказано. Клиз говорит, что пришел жаловаться. Громкий смех, громкие аплодисменты. Тысячи видят это в театре, миллионы увидят позже. Зрители знают номер наизусть. У каждого из них есть любимый синоним в

[181]
ИЛ 4/2018

Стюарт Эверс. Прямой эфир из “Палладиума”

говорит: Клайв (запомнить мое имя ему ума хватило), Клайв,
сказал он, я буду относиться к тебе, как будто ты моя плоть и
кровь. Как если бы ты был мне родным сыном. И он сдержал
слово. С тех пор он игнорировал меня всю неделю, а по субботам избивал до потери сознания.
И дальше в том же духе. Пять минут. Публику сбивают с
толку и раздражают мое каменное лицо, шутки в одну строчку и неудобная тема. Жалкое зрелище. Я испытываю облегчение, когда приходит время заканчивать.
— Я Клайв Портер, — говорю я, — а вы мой худший ночной
кошмар.
Я торопливо ухожу со сцены, пока ведущий заставляет
зрителей хоть немного похлопать. Англичанин, ирландец и
шотландец попрежнему сидят в своих креслах и пьют пиво.
Англичанин открывает бутылку и протягивает мне.
— У тебя нет постоянной работы, да, сынок? — спрашивает он.
— Когда найдешь такую, держись за нее, — советует ирландец.
Дома, налив нам обоим виски, мама рассказывает, что мне
удалось: правильный уровень агрессии в ответах, хорошая
подача некоторых шуток послабее; и что подкачало: как я
держался на сцене, обаяние, дикция, самообладание, переходы от завязки к финалу, высота голоса, выражение лица, взаимодействие с публикой и громкость.
— Все равно твой отец гордился бы тобой, — говорит она.
— Да, он увидел бы в тебе талант. Большой потенциал. В любом случае, это же было весело, да? Что может быть лучше,
чем рассмешить человека?
— Рассмешить десять человек?
Мама бьет меня по плечу.
— Отец бы тобой гордился, правда.
Два дня спустя в знак благодарности она снова идет на
свидание с шотландцем. Вскоре после этого мне устраивают
еще одно выступление.

[182]

Современный английский рассказ

ИЛ 4/2018

Клизовом перечне смерти; каждый готов подхватить. Все как
всегда: Палин спрашивает, в чем дело, а Клиз объясняет, что
недоволен попугаем, которого он только что купил. Палин
спрашивает, что не так с попугаем; Клиз отвечает, что тот
мертв. Дикий, безудержный смех. Палин выдерживает паузу,
а потом с преувеличенным вниманием разглядывает почившую птицу. Палин поднимает глаза на Клиза. В зале нервно
хихикают. Палин затягивается и говорит: “И правда. Вот ваши деньги и еще несколько купонов”. Зрители смеются, но
их провели. Клиз и Палин двадцать лет показывали и все еще
должны показывать этот чертов номер с попугаем. Он так их
достал, что им просто необходимо положить этому конец.
Их нетрудно понять; я испытываю такую потребность уже на
третьем выступлении.
Что смешно дома, с мамой, за дверью нашей квартиры перестает быть смешным. Я хочу импровизировать, привносить в номер чтото новое, но у меня ничего нет. Я просто
стою на сцене, с микрофоном в руке и раз за разом произношу одни и те же реплики, повторяю одни и те же движения.
Мама делает заметки. Так у нас теперь: никакого смеха, только заметки. Время от времени зрители смеются, потому что
они пришли посмеяться. Им нравится моя ругань; нравится,
что им только и нужно делать, что смеяться.
Хоть я и не просил, шотландец звонит в пару мест и рекомендует меня. Хоть я и не просил, мама соглашается от моего
имени. Хоть я и не просил, шесть вечеров подряд у меня выступления по всему юговостоку страны.
— Разве это не прекрасные новости? — спрашивает мама,
сжимая меня так крепко, чтобы я понял, что отказаться не
получится.
— Да, — говорю я, — прекрасные.
В тот вечер я долго не ложусь спать и снова смотрю запись выступления отца, его пять минут славы в “Прямом эфире из ‘Палладиума’”. Должно быть, он выходил на сцену с
этим номером сотню, тысячу раз, тут и там, по всей стране. И
я, наверное, был зачат через несколько часов после того, как
он выступал с ним в какомнибудь клубе в ГрейтЯрмуте.
На аудиокассетах, которые он рассылал организаторам
концертов, тот же монолог, но на них только его голос, а не
он сам в своем фирменном коричневом костюме. Я беру такую кассету с собой на гастроли и слушаю ее в номере гостиницы, пока за стенкой мама с шотландцем тихонько занимаются сексом.
Первое выступление проходит отлично, на втором приходится иметь дело со злобными и буйными крикунами. Они
пьяны и полны ненависти; они не хотят смеяться “с”, они хо-

[183]
ИЛ 4/2018

Стюарт Эверс. Прямой эфир из “Палладиума”

тят смеяться “над”. Я смотрю на маму, сначала она выглядит
необычно спокойной, потом какойто растерянной.
— Молодец! — говорит она мне после выступления.
— Это было ужасно, — говорю я.
— Ты был великолепен, — Она говорит это так, что нет сомнений: она правда так думает. Так и есть. На следующий вечер она смеется и больше ничего не записывает. Она понимает. Здесь нет никакого будущего, одно только долбаное
нескончаемое настоящее.
Последний вечер — самый грандиозный в турне. К нам присоединяется ирландец. Он не узнает меня, а мне не хочется
разговаривать. Я выпиваю пару стаканов и изза кулис наблюдаю, как у барной стойки какойто старикашка подкатывает к
моей маме. На мгновение, на какуюто долю секунды мне кажется, что это мистер Хьюз. Но это не мистер Хьюз, а просто
какойто мужчина в блейзере, который громко смеется. Выясняется, что это конферансье, мерзкий старый пошляк, любимец местных студентов.
— Судя по всему, он здесь настоящая знаменитость, — говорит нашей компании ирландец, указывая на ведущего, который тянется за бокалом вина. — По крайней мере, так пишут
в “Гардиан”.
Смеются все, кроме меня, я не очень понимаю эту шутку.
Мама попрежнему у барной стойки, теперь она поправляет
макияж, смотрясь в маленькое складное зеркальце. Она чужая среди всех этих студентов с их ботинками “Доктор Мартенс”, кардиганами и длинными жидкими волосами. Кажется, что она не только не на своем месте, но и не в своем
времени. Я смотрю на нее, пока не приходит мой черед идти
на сцену. Аплодисменты радушные, совсем как в “Палладиуме”. Я приветствую зрителей слева, приветствую зрителей
справа. Я стою посреди сцены и ощущаю такую легкость, это
последнее выступление, и все очень легко.
Я стою так, и, когда нельзя уже больше тянуть, когда я чувствую, что публика начинает волноваться, я подмигиваю.
— Приветствую вас, леди и джентльмены, меня зовут Дэйви Круз, — говорю я. — Стоит мне только подмигнуть молоденькой пташке, как она уже беременна от меня, — я всматриваюсь в первый ряд.
— Уже представляете, как будете растить моих детишек,
сэр?
Я изображаю одобрительный смех.
— Это всего лишь шутка! Ничего не могу с собой поделать.
Такой я шутник, знаете ли. Както раз один парень, это абсолютно правдивая история, леди и джентльмены, так вот этот
парень пытался наброситься на меня прямо во время выступ-

[184]
ИЛ 4/2018

ления. Потомуто я и выхожу всегда в коричневом костюме —
на случай, если меня еще раз так напугают.
Интонация, акцент, поза — все в точности как у отца.
Одежда на мне другая, но я все равно показываю номер в коричневом костюме. Зрители нервничают, почти никто не
смеется.
— Дерьмо! — кричит ктото.
— Нет, сэр, — говорю я, — у меня просто костюм коричневый. Вам бы зрение проверить.
Это импровизация, которую я слышал на кассете. Момент, кажется, подходящий, и я пробую повторить папин
фирменный жест — дотронуться кончиком указательного
пальца до крыла носа. Это производит нужный эффект.
Я воспроизвожу весь номер — строчку за строчкой, слово
в слово — и заканчиваю точно так же, как отец:
— Меня зовут Дэйви Круз. Оставайтесь собой, а то я вас не
узнаю.
Я поворачиваюсь и вижу за кулисами себя маленького,
стоящего рядом с мамой. Мама, совсем молодая, аплодирует
отцу, ее лицо светится радостью. Я оборачиваюсь к публике в
последний раз, в точности, как мой отец на видео. Мама аплодирует стоя. Остальные зрители оборачиваются на сумасшедшую женщину, единственную во всем зале, кто хлопает.
Она не обращает на них внимания и продолжает аплодировать. И даже за сценой я все еще слышу ее.
Она до сих пор говорит об этом. Когда память возвращается. Когда случаются просветы. Но даже тогда сложно понять, говорит она обо мне или об отце. Может быть, о нас
обоих.
В больнице она старается изо всех сил, но шутки звучат
совсем не так, как раньше.
— Доктор? — спрашивает она, когда я вхожу.
— Нет, я твой сын.
— Но ты доктор? — спрашивает она снова.
— Да, я проктолог, — отвечаю я.
— Все правильно, — говорит мама, — мой сын — проктолог.

Литературное наследие

Мария Игнатьева
Жизнь и стихи Хуана де ла Крус
Эту публикацию мы готовили вместе с К. Я. Старосельской. В тот день,
когда я дописывала статью, рассказывая о смерти Хуана де ла Крус, Ксения
Яковлевна ушла из жизни. Посвящаю ее светлой памяти это предисловие.
Однажды ночью Дон Кихот напал на обоз, в котором везли покойника в сопровождении священнослужителей из городка Баэсы, где тот почил, на фамильное кладбище, в Сеговию. Идальго, возмущенный отказом “сопровождающих в балахонах” отвечать на его расспросы, поколотил несчастных: они
запутались в рясах и потому не сумели убежать от безумца. В результате бессмысленного побоища Дон Кихот потерял передние зубы и за свой обезображенный вид получил от Санчо Пансы звание “Рыцарь печального образа”.
Существует правдоподобная догадка, что сюжет о тайной похоронной
процессии был порожден реальной историей, случившейся в 1593 году, когда Сервантес жил в этих краях в Андалусии. Знатная дама Ана де Пеньялоса пожелала похоронить своего духовника, Хуана де ла Крус, в Сеговии.
Городок Убеда, где умер Хуан, не соглашался расстаться с реликвией, и тело перевезли ночью, чтобы избежать возможного сопротивления горожан.
Хуану де ла Крус (1542—1591), или в версии, принятой у богословов и
философов, — Иоанну Креста, этому тихому человеку, никогда не давали
покоя: ни при жизни, ни после смерти. Разве что в России его имя было погребено волнами идеологического террора, и лишь во время позднесоветского отлива робко вернулось, пусть и в транслитерационной маскировке.
Хуан всю жизнь искал уединения и созерцания, но обстоятельства постоянно побуждали его к энергичным действиям. Сама эта не очень долгая жизнь
полна не абсурдных, донкихотовских, а осознанных подвигов и приключений, и вызывает не меньшее восхищение, чем его удивительные творения.
Деятельный испанский монарх Филипп II (1556—1598), во время царствования которого жил Хуан де ла Крус, правил первой державой тогдашней
Европы. Имперское внешнее величие и чудовищная нищета внутри государства представляли собой тяжелое, но возвышающее обрамление для короткого века среднего испанца той эпохи. Испанец воспринимал свою жизнь в
контексте великой истории: он бился и погибал за земли испанской короны
на четырех континентах, он защищал католическую церковь от ереси протестантизма, он же нес ее учение в языческие новооткрытые земли. Как пишет Хосе Мария Хавьерре в биографической книге “Иоанн Креста: предельный случай”, духовная работа нашего поэта-богослова “была частью этой

© Мария Игнатьева, 2018

[185]
ИЛ 4/2018

[186]

Литературное наследие

ИЛ 4/2018

вселенской утопии... он отказывается решать мелкие проблемы христианского поведения, его не интересует морализаторская проповедь: брат Иоанн
занимается лишь тем, чтобы понять, каков правильный ответ человека на
высшее божественное предложение дружбы. Ни больше и ни меньше... Бог
ждет, и Иоанн желает знать, ‘что мы с Ним будем делать’”.
У Хуана не было детства: уже с младенчества — сначала на руках у матери,
а затем и самостоятельно шагая — он вынужден был просить подаяние. Он рано потерял отца, чьи состоятельные родственники отказалась помогать нежеланной невестке — безродной ткачихе, имевшей, возможно, позорные, по тогдашним представлениям, мавританские корни. В городке Медина-дель-Кампо,
где наконец устроилась мать с двумя сыновьями (другой брат Хуана умер от голода), мальчика поместили в приют для бедных. Здесь он не только учился грамоте и ремеслам — ему приходилось прислуживать на похоронах, работать санитаром в больнице для сифилитиков, ходить с протянутой рукой, собирая на
содержание приюта. Учился он прилежно, так что позднее смог пройти курс гуманитарных наук в иезуитском колледже и получить превосходное богословское образование в университете в Саламанке, после того как в двадцать один
год принял монашеский постриг в ордене кармелитов.
Перед окончанием университета он решает перейти в орден картузианцев, чей устав безмолвия и одиночества больше соответствовал его
внутреннему устроению. Однако именно в этот момент в Медине появляется монахиня Тереза Йепес, впоследствии прославленная Католической
церковью как святая Тереза Авильская. Ей пятьдесят два года, Иоанну —
двадцать пять. Она находится в самом разгаре затеянной ею реформы кармелитского ордена: суть реформы в возвращении к первоначальному уставу Х века, более строгому, отчего и монахини называются “босоногими”
(они весь год ходят в плетеной обуви на босу ногу) в противоположность
“обутым”, живущим по более мягкому, осовремененному уставу.
В 1567 году Тереза ищет тех, кто был бы готов начать мужское “босоногое”
монашество. Ей указывают на студента, известного своими аскетическими подвигами, академическими познаниями и смиренным нравом. Достало одной беседы через решетку в кармелитском монастыре, чтобы Хуан согласился последовать за Терезой и встать у основания мужских монастырей. Он до конца дней
сохранит верность реформе и ее родоначальнице: и тогда, когда от него пытками будут требовать отречения, и тогда, когда она сама станет его духовной дочерью, и тогда, когда она предпочтет ему другого духовника.
Во всех монастырях, где учили Тереза и Хуан, будет царить дух особой
трезвости и рассудительности. Великие мистики, эти двое будут проливать
чернила и пот, чтобы оградить своих учеников от чрезмерного умерщвления плоти и психопатического визионерства. “Все видения, откровения и
милости Неба не стоят и одного смиренного поступка”, — напишет Хуан де
ла Крус в одном из трактатов.
Успех терезианской реформы вызвал зависть в среде “обутых” кармелитов. В монастыре Святого Иосифа в Авиле, под присмотром орденского инспектора, проходят выборы настоятельницы: большинством голосов избирают Терезу. Инспектор объявляет выборы недействительными, лишает

[187]
ИЛ 4/2018

Мария Игнатьева. Жизнь и стихи Хуана де ла Крус

возмутившихся сестер причастия. Хуана де ла Крус, духовника обители, обвиняют в подстрекательстве к бунту, и онажды ночью “обутые” врываются в
монастырский скит, где живут братья Хуан и Эрман, хватают их и тайно увозят в неизвестном направлении. Узнав о похищении, Тереза пишет письмо
королю с мольбой разыскать и освободить Хуана: “Лучше бы он оказался в
руках у мавров, потому что они, пожалуй, были бы помилосерднее”.
Хуан де ла Крус оказался в монастырской тюрьме в Толедо. Условия содержания были чрезвычайно суровы. Тюремная келья, в которой прежде
располагалось отхожее место, напоминала могилу: каземат два метра в длину и полтора в ширину. Несколько досок вместо кровати, табуретка для молитвенника, нужник, узкое оконце наверху, едва пропускающее свет. Первые шесть месяцев Хуан носит ту же одежду, в которой его схватили. Келью
не проветривали. Невероятно, каким образом ему удалось не только терпеть
без ропота свое положение, но и после, уже на свободе, ни разу не упрекнуть своих тюремщиков. “Они делали то, что считали правильным”. Он ест в
братской трапезной, стоя посредине на коленях, пока другие ужинают за
столами. Кормят его водой и хлебом и изредка дают две сардины. Каждую
пятницу после трапезы его бьют плетью по голой спине ровно столько,
сколько длится чтение 50-го псалма. Голод, побои, психологические пытки — братья нарочно громко говорили о провале реформы, стоя под дверью
тюремной клети, — не сломили дух подвижника. Хуана пытались и обольстить: в обмен на отречение сулили настоятельство в богатом монастыре,
просторную келью, ценную библиотеку и даже золотой крест. Хуан непреклонен: “Тому, кто ищет нагого Христа, незачем золотые украшения”.
Однако, к счастью, в мае сменили охранника: сторожить узника поставили молодого монаха по имени Матеи. Проникшись сочувствием и уважением к арестанту, стражник стал помогать ему: поделился своей одеждой,
по ночам позволял пройтись по соседнему с кельей залу, для этого он немного ослаблял замки на кандалах. Однажды Матеи спросил Хуана, чего бы
ему хотелось. Тихий ответ Хуана звучит сквозь века, вызывая счастливое
эхо будущего: “Немного бумаги и чернил”.
На принесенных листках Хуан записал стихи, которые складывал в уме
долгие месяцы заключения. Это были “Романсы о Святой Троице”. Цикл состоит из девяти стихотворений, посвященных тайне Боговоплощения: от
Превечного совета до Рождества Христова. Этот своеобразный катехизис в
стихах, на первый взгляд, — всего лишь зарифмованный пересказ первой
главы Евангелия от Иоанна. Нехитрый размер, повторяющаяся рифма на
“ya”, подобная русскому суффиксу — “ил” (говорил). Однако весь цикл
скрепляет и определяет глубоко личная тема Хуана де ла Крус, которой
пронизаны его учение, поэзия и поступки: ответ человеческой души на божественную любовь. В романсах последовательно рассказывается о том,
как Отец родил Сына и так соединился с человеком, — затем, чтобы и человек смог соединиться с Богом через ответную любовь.
“Романсы о Святой Троице” — это богословие в стихах, но завершает
его живой деревенский вертеп: Мария выходит с младенцем на руках. Это
первое стихотворение в предлагаемой подборке. Уже здесь можно отме-

[188]

Литературное наследие

ИЛ 4/2018

тить важное свойство поэтики Хуана де ла Крус: безыскусная простота изложения делает естественными парадоксальные образы, как будто поэтическому слову проще вознестись до высоких тайн вероучения и выразить
их через неожиданные сочетания обыденных слов. Парадокс заключается
в том, что жених и невеста покидают брачный чертог, при этом невеста несет на руках своего Жениха-Младенца.
В тюрьме родились первые строфы и самого значительного поэтического сочинения Хуана де ла Крус: “Духовной песни” (перевод первой редакции “Песни”, выполненный А. Гелескулом, был опубликован в “Иностранной
литературе”, 1993, № 11). Это оригинальное многострочное переложение
Песни Песней, библейского рассказа о любви Бога и человеческой души.
Сильнее физических мучений, пережитых в заключении, были для Хуана
муки душевного свойства: страх — не подумает ли Тереза, что он ее предал? — и горечь от невозможности служить мессу. Однажды накануне
праздника Успения Хуан молился, лежа ничком на полу. Вошел приор, отец
Мальдонадо, но узник не шелохнулся. “Почему вы не встаете, когда я вхожу?” — возмутился настоятель. Хуан с усилием поднялся. “Я думал, это
стражник”. — “И о чем же это вы так глубоко задумались?” — “О том, что
завтра праздник Владычицы нашей и что мне очень бы хотелось отслужить
мессу”. — “Этого не будет, пока я жив”, — отрезал Мальдонадо и вышел, с
грохотом заперев за собой дверь. Хуан, давно вынашивавший мысль о побеге, наконец решает привести ее в исполнение.
Перед побегом Хуан подарил Матеи единственное свое имущество —
маленький деревянный крестик с бронзовой фигуркой Христа, который
всегда носил под наплечником с левой стороны, у сердца. Матеи не расставался с подарком до конца жизни.
Захватывающую историю побега Хуана де ла Крус можно было бы рассказывать на многих страницах. Как узник разрезал одеяла и связал их наподобие
веревки; как ночами изучал здание монастыря и постепенно ослаблял винты в
наружном замке таким образом, чтобы тот мог свалиться при толчке изнутри.
Как беглец спустился по самодельной веревке, двух метров не достававшей до
земли, и, спрыгнув, чудом приземлился в вершке от смертельного обрыва; как
долго не мог найти отверстия в ограде и уже готов был вернуться с повинной;
как, наконец, сумел забраться на высокую стену и сползти по ней вниз; как до
утра скрывался в сенях чужого дома, где его заперли; как, наконец, он вышел и
добрался до дверей терезианского монастыря; как его укрывал состоятельный
каноник Толедского собора, почитатель Терезы Авильской...
Остановимся на том эпизоде, когда Хуан наконец предстал, изнуренный и оборванный, перед воротами монастыря босоногих кармелиток. Сестры спрятали его во внутренней части монастыря, куда был закрыт доступ
посторонним, покормили, щадя истощенный желудок, печеными грушами с
корицей, дали старое облачение капеллана, починили одежду. В это время
одни монахи Мальдонадо обыскивали церковь и исповедальни, другие —
мчали по дорогам, уводящим из Толедо.
В полдень церковь закрыли, и Хуан смог выйти из сестринской части в
храм. Высокая решетка отделяла хоры, с внутренней стороны ее сидели

[189]
ИЛ 4/2018

Мария Игнатьева. Жизнь и стихи Хуана де ла Крус

монахини, а с внешней — их духовник. Слабым голосом он читал им стихи,
сочиненные в тюрьме. Впоследствии сестра Констанца будет вспоминать:
“Он читал нам написанное в тюрьме о Святой Троице, и было небесным наслаждением слушать его”.
Надо сказать, что в терезианских монастырях часто звучали стихи и
песни. Тереза любила слушать народные песенки и сама нередко сочиняла нечто подобное, переделывая любовные куплеты на божественный лад:
возлюбленный из народной песенки или куртуазного романса становился
Женихом Христом, и тексты песен таким образом “освящались” и делались
монашескими. Так же поступал и Хуан. Сохранились свидетельства о случаях, когда и Тереза, и Хуан, исполнившись восторга, начинали приплясывать. Как пишет поэт и филолог Дамасо Алонсо, “духовность двух этих удивительных существ держалась на их умении быть испанцами... Оба
проживали жизнь своего народа в божественной перспективе”.
В упомянутой выше публикации “ИЛ” есть перевод знаменитых стихов
Терезы “Vivo sin vivir en my” (“Жизнь моя не в радость мне”, в переводе
Н. Ванханен). Тот же рефрен народной песенки использовал и Хуан де ла
Крус. Это второе стихотворение в нашей подборке. Оба стихотворения посвящены парадоксу христианской жизни: пока человек жив, он может лишь
стремиться к Богу, но, чтобы встретиться с Ним, ему нужно умереть, так что
земная жизнь похожа на смерть, поскольку в ней нет полноты жизни.
Если Тереза по-женски горюет в разлуке с Женихом, то Хуан перебирает четки богословских аллюзий. В каждой строфе звучит собственная тема, и строфы, несмотря на свою смысловую и ритмическую независимость,
последовательно связаны друг с другом, причем в средней, пятой, строфе,
появляется тема Евхаристии. Внешне разбросанные строфы следуют внутреннему рисунку — Тайной вечери, с Чашей в центре стола.
Следующее стихотворение в нашей подборке так же строится по принципу “дивинизации”, то есть перекладывания светского текста на божественный лад. Это стихи “Звучит рожок над рощей предрассветной”. Здесь
переделан на божественный лад не народный, а любовный романс. Заменив несколько слов и добавив еще одну строфу, Хуан превратил пастушка
в распятого Христа, который плачет о душе-пастушке, забывшей Бога. “В
поле литературной дивинизации, — писал тот же Дамасо Алонсо, — не существует и не может существовать понятие ‘плагиата’: все служит приумножению жертвы на алтаре”. Хуан, посвятивший мистическому союзу души с
Богом множество страниц в прозе и немало в стихах, написал всего одно
стихотворение о горечи жизни без Бога, и горечь эта оказалась божественной, а не человеческой. Пастушок Хуана — это Господь горюющий. Стихи
эти помогают понять и то рвение, с которым миссионеры из различных орденов спешили в новооткрытые земли: они спешили на помощь Богу. Не
случайно и сам Хуан захочет отправиться вместе с братьями-кармелитами
в Мексику. Этому предприятию помешает смерть поэта.
Впрочем, желание отправиться в Новую Испанию было связано и с тяжелыми гонениями, которым подверглись последователи Терезы уже со стороны
своих же “босоногих”. Реформированной ветви кармелитского ордена уда-

[190]
ИЛ 4/2018

лось обособиться в отдельный орден так называемых “босоногих кармелитов”. Во главе нового ордена встал деспотичный честолюбец Николас Дориа.
Ближайшие ученики и ученицы Терезы были рассеяны, запрещены в служении, отлучены от причастия. Хуана отстраняют от всех высоких должностей,
которые он занимал в ордене, и он поселяется в качестве простого монаха в
небольшом монастыре в Сеговии. Здесь он участвует в богослужениях, работает на огороде, наставляет братьев, посещает женский монастырь, где служит и
исповедует монахинь (“Всякий раз с его приходом обитель превращается в небесные кущи”, — говорила настоятельница). И пишет стихи “И так высоко
поднялся” (четвертое стихотворение в подборке). Volе tan alto tan alto: само
звучание испанского стиха раздувает легкие, расправляет грудь. Рефрен позволяет ритмически расправлять крылья для каждого сильного взмаха, поднимающего слушателя над несчастьем и бессилием земного бытия. Чем сильнее
гонения, тем возвышеннее стихи Хуана де ла Крус.
В 1591 году Хуан заболевает рожистым воспалением: правая нога поражена гнойными ранами. Боль ужасная, но, как и прежде в тюрьме, Хуан
не жалуется. Страдание — путь к восхождению на Гору, к Возлюбленному.
Чтобы прийти к тому, что ты любишь,
нужно пройти через то, что ты не любишь.
...
Чтобы стать тем, кто ты не есть,
нужно пройти через то, где ты не был, —

написал Хуан на рисунке, изображающем восхождение на гору Кармель: в
основании горы вертикальными тропинками записаны стихи о самоотречении. Уже в юности Хуан испытал и понял, как устроен путь к Богу: этот путь
противоположен угождению желаниям.

Литературное наследие

Когда ты остановишь внимание на чем-нибудь,
тогда перестанешь погружаться во Все.

В те времена монахи лечились в монастырских больницах своих орденов. Хуан мог отправиться в больницу монастыря в Баэсе, который сам основал и где настоятельствовал его верный ученик, а мог поехать в тот, приором которого был его давний недоброжелатель, жесткий и своенравный
Франсиско Хрисостомо, про которого говорили: “Не имея милосердия, он
пытается палкой загнать других на высоты совершенства”. Хуан выбирает
болеть и умереть под началом Хрисостомо, он едет в городок с говорящим
для русского уха названием — Убеда.
Последние полтора месяца жизни Иоанна Креста напоминают его тюремное заточение: та же теснота, гонения настоятеля (различные ограничения и упреки), истязания хирургов (врач вырезал целые куски плоти из больной ноги, в день набиралось по 5—6 чашек с гноем). Воспаление
постепенно охватило спину Хуана. К потолку привесили веревку, и, держась
за нее, Хуан мог немного двигаться на постели. Он мало говорил, лишь изредка из его уст доносились слова молитв и стихи из Писания. Свидетели сохранили такую фразу: “Больше терпения, больше любви и больше болезней”.

Чудесный побег теперь невозможен. Как тогда в Толедо он тосковал без
службы, так и теперь рвется совершить ее, но уже на небесах: в полночь с 13
на 14 декабря монастырский колокол зовет к заутрене. Со словами: “Слава
Богу, я отправляюсь служить заутреню на небеса”, — Хуан скончался.

[191]
ИЛ 4/2018

По просьбе своих духовных дочерей, Хуан написал несколько больших трактатов, в которых истолковал собственные стихи. На стихотворение “Однажды ночью темной” (последнее в нашей подборке) были написаны трактаты “Восхождение на гору Кармель” и “Темная ночь” — оба остались незавершенными. К
одному только первому стиху из сорока Хуан написал целых тринадцать глав
толкования, где обстоятельно рассказывает о тех этапах и препятствиях, связанных с самоотречением, которые следует преодолеть душе, чтобы научиться
“легко бежать к Богу вверх по лестнице”. Легкий этот бег проходит в “темной
страшной ночи души”, в которой душа обретает и любовь, и Любимого, и самое
себя. В “мистических” сочинениях Хуна звучат не безумные экстатические песни — но глубокие и полные красоты рассказы о высоком призвании человека.
Поэтическое наследие Хуана де ла Крус невелико: всего два десятка стихотворений, из которых лишь пять можно назвать самостоятельными шедеврами, далеко отстоящими от первоисточников — библейских текстов, народных песен, светской любовной лирики. Названный в Испании королем и
покровителем поэтов, сам он не считал себя поэтом и к своим стихам относился как к снадобью, способному помочь его духовным чадам в унынии и
увлечь их идеалом богообщения. Именно по этой причине до конца XIX века его стихи были известны лишь в среде кармелитов, пока не оказались в
поле зрения испанских эрудитов и литераторов, сразу вызвав восторг, граничащий с благоговением. В России сейчас идет сходный процесс: известный
сначала в католических кругах, где имеются переводы некоторых трактатов
и стихотворений (особенно заметна роль Ларисы Винаровой), Хуан де ла
Крус постепенно выходит и к широкому читателю, и исконное его имя —
Иоанн Креста — уже вытесняет прежнее — Хуан де ла Крус.
Тому, кто полюбит его, достанется щедрое вознаграждение — чистый
звук, тончайшая красота неземного знания, поэзия, ставшая таинством (стихи, говоря о ночи, темнеют, говоря о свете — сияют, колышутся), образ рыцаря в белой рясе с капюшоном, неотступно следующего за своим идеалом.
Южная ночная прохлада окутывает встречу этой мужественной души с ее
Возлюбленным.

Мария Игнатьева. Жизнь и стихи Хуана де ла Крус

***

[192]

Хуан де ла Крус
Стихи

ИЛ 4/2018

Перевод с испанского Марии Игнатьевой

Романс о Рождестве Христовом

Литературное наследие

И когда настало время,
предназначенное свыше,
Он родился в нашем мире,
как жених с невестой, вышел,
сам супругу обнимая.
Та, сияя благодатью,
шла из брачного чертога
и несла его в объятьях,
чтоб укрыться с ним в вертепе
среди тварей бессловесных.
Пели люди — подпевали
сонмам ангелов небесных,
празднуя соединенье
двух влюбленных. Но повитый
пеленой в холодных яслях
плакал Бог, прося защиты.
Эти слезы означали
для невесты Божью милость,
и перестановке новой
мать невольно удивилась:
плакал Бог, как люди плачут,
люди в Боге ликовали, —
а какие их недавно
расстоянья разделяли!

© Мария Игнатьева. Перевод, 2018

Куплеты души, желающей увидеть Бога
Я живу и не живу,
так что, смерти ожидая,
не до смерти умираю.

[193]
ИЛ 4/2018

1
Сам не знаю, жив ли я,
так без Бога изнываю,
точно кровью истекаю:
нет Его — и нет меня.
Так не жить день изо дня —
умереть предпочитаю,
не до смерти умирая.

2
Эту жизнь, что не живу я,
потому и не живу,
что Твой образ наяву
я не вижу, торжествуя.
Слушай, Боже, что скажу я:
этой жизни не желаю,
не до смерти умирая.

3
Жаль себя мне самого:
“завтра” в очереди ждет.
Мерных дней круговорот —
смерть навыворот, мертво
все без Бога моего.
Только чудом выживаю,
не до смерти умирая.

Завидую рыбке пропащей,
попавшей в рыбачьи сети:
она в неминуемой смерти
всетаки смерть обрящет.
Любая погибель слаще
полумогилы, где зря я
не до смерти умираю.

Хуан де ла Крус. Стихи

4

5

[194]
ИЛ 4/2018

Когда Твою благодать
Ты преподаешь в причастье,
тоскую, что я не во власти
Тебя целиком обнять.
И продолжаю страдать,
не видя Тебя, как желаю,
не до смерти умирая.

6
А если, Господи, мне
ты шлешь утешенье — в расплату,
предвидя свою утрату,
горюю уже вдвойне.
У жизни на самом дне,
страдая, как я страдаю,
не до смерти умираю.

7
Вырви меня у смерти,
Господи, дай мне жизни,
возьми меня, покажись мне,
развей мое горе, как ветер,
и разорви мои сети.
Я весь без Тебя пропадаю,
не до смерти умираю.

Литературное наследие

8
Я оплакивать готов
жизни скорбные страницы,
ведь она так долго длится
по вине моих грехов.
Но Ты скинешь свой покров,
и произнесу тогда я:
жив я и не умираю.

Иные стихи на божественный лад о Христе и
душе
Звучит рожок над рощей предрассветной,
там пастушок вздыхает на опушке:
один как перст, он плачет о пастушке,
он от любви страдает безответной.

[195]
ИЛ 4/2018

Тесна печаль и утешенья нет, но
он слезы льет не потому, что больно,
хотя болит. И ранит не любовь, но
сознание, что оказалась тщетной.
Одна лишь мысль, что он исчез бесследно
из памяти пастушки ненаглядной,
его гнетет в долине безотрадной,
он от любви страдает безответной.
И произносит пастушок: ай, бедный,
я зря зову избранницу глухую,
в душе ее родной не существую,
и от любви страдаю безответной.
И он взошел на дерево, и бледный,
раскрыл объятья рук своих прекрасных.
Он умер, свесив их крестообразно
и от любви страдая безответной.

***

Далекое поднебесье
такой показалось близью,
такой поманило высью,
что взмыл и в небе исчез я.
Божественное величье
мне землю явило мнимой,
любовь же — такою зримой,
что слету я срезал добычу.

Хуан де ла Крус. Стихи

Поддавшись властному кличу
любви, я с кручи сорвался
и так высоко поднялся,
что слету срезал добычу.

[196]
ИЛ 4/2018

Сказать ли еще о том, как
все больше темнело зренье,
как лучшее приобретенье
я совершил в потемках?
О, странный любви обычай —
вслепую идя вначале,
взлетаешь в такие дали,
что слету берешь добычу.
Чем пламеннее горенье
испытывал в вышине я,
тем горестней и вернее
я чувствовал пораженье.
Небес не смогу достичь я!
И так я к земле прижался,
что так высоко поднялся —
и слету срезал добычу.
Тысячекрылым полетом
любви пронеслась дорога;
чем выше чаянье Бога,
тем больше и подает Он.
Я ждал единого клича.
Я, наконец, дождался,
и так высоко поднялся,
что слету срезал добычу.

Однажды ночью темной

Литературное наследие

Однажды ночью темной,
горя огнем, неведомым вначале, —
о, дивная истома! —
я вышла без печали
из дома, где давно уже все спали.
По лестнице в бездонной
кромешной тьме шаги мои звучали.
О, дивная истома!
Я вышла в темной шали
из дома, где давно уже все спали.
Я шла, презрев соседство
чужих теней глухих и безголосых.
Мне в озаренном сердце
в ответ на все вопросы
сама любовь была свеча и посох.

Надежное светило
сквозь темноту вело меня подспудно
к Тому, Кого любила, —
вело сияньем чудным
туда, где было тихо и безлюдно.
Ты, ночь, меня водила,
нежнее, чем рассвет. Неразделимо
ты, ночь, соединила
любимую с любимым,
дышавшую и ставшую Одним Им.
И я Его навечно,
а для других закована в оковы;
Он задремал беспечно
от голоса родного
и веера из деревцев кедровых.
С порывом ветра схоже,
в тот миг, когда к Нему я наклонилась,
вдруг прикоснулась к коже
божественная милость,
и жизнь моя во мне остановилась.
Ни человечий оклик
не слышу я, ни криков петушиных:
гляжу на милый облик.
Весь мир, как паутина,
ушел под сень сомкнувшихся кувшинок.

[197]
ИЛ 4/2018

Документальная проза
[198]
ИЛ 4/2018

Роберто Савьяно
Статьи
Перевод с итальянского Маргариты Старостиной

Письмо моей земле1
У виновных есть имя. У них есть лица. И даже душа. Хотя, может, и нет. Джузеппе Сетола, Алессандро Чирилло, Орэсте
Спаньуоло, Джованни Литиция, Эмилио Ди Катерино, Пьетро Варгас продолжают приводить в исполнение жесточайшую военную стратегию. Пользуясь одобрением боссов преступного мира Микеле Дзагариа и Антонио Иовине, они
скрываются в окрестностях озера Патриа. Самим себе они
кажутся одинокими борцами, воинами, которые со всеми
сведут счеты, последними мстителями одной из самых злополучных и жестоких территорий на карте Европы. Так они себя представляют.
На самом деле Джузеппе Сетола, Алессандро Чирилло,
Орэсте Спаньуоло, Джованни Литиция, Эмилио Ди Катерино и Пьетро Варгас — самые обыкновенные бандиты, головорезы, не умеющие владеть оружием. Убивая, они выпускают
всю обойму, а чтобы восстановить силы, накачиваются кокаином, ликером и водкой. Стреляют в безоружных, исподтишка, в спину. Им ни разу не приходилось сталкиваться с
вооруженным сопротивлением — тут они бы наверняка
струхнули, — а потому они чувствуют себя сильными и уверенными, убивая беззащитных, часто пожилых или совсем
еще молодых людей.
На вашей земле, на нашей земле на протяжении многих
месяцев совершенно беспрепятственно действует кучка бандитов, убивая, в основном, ни в чем не повинных людей.
Пять или шесть головорезов, всегда одни и те же. Я задаюсь
вопросом, как такое могло произойти? Я спрашиваю: что ви© Arnoldo Mondadori Editore S. p. A., 2009
© Маргарита Старостина. Перевод, 2018
1. Впервые статья опубликована в газете “Ла Република” 22 сентября 2008 г.
(Здесь и далее — прим. перев.)

1. Прозвище Франческо Бидоньетти, одного из главарей клана Казалези.

[199]
ИЛ 4/2018

Роберто Савьяно. Письмо моей земле

дит эта земля, глядя на саму себя? Как она воспринимает все
происходящее? А какой вы видите свою землю, свою малую
родину? Что чувствуете, идя на работу, гуляя, занимаясь любовью? Вы осознаете проблему или просто говорите себе:
“Так всегда было, есть и будет”?
Вас устраивает мысль, что все происходящее не зависит от
вашего вмешательства и несогласия? Ведь все както умудряются сводить концы с концами и заниматься только своими делами. Если так подумать, то можно жить и дальше? Вам достаточно сказать себе “Я ничего плохого не делал, я честный
человек”, чтобы не чувствовать себя виноватыми? Не прислушиваться к новостям, не думать о них? Ведь все равно всегда
было так. Или вам спокойнее поручить решение проблем правовым организациям, церкви, военным, журналистам? Так
удобнее. Вряд ли от этого вы станете счастливее, но будете спокойно спать по ночам. Вас это действительно устраивает?
Эта расстрельная бригада убила ни в чем не повинных людей. В любой другой стране действия подобной шайки убийц
породили бы споры, дебаты, политические столкновения,
размышления. Но у нас это рядовые преступления, ставшие
обычными в той части Италии, которую все считают последним местом на земле. И вот следователи, карабинеры и полиция, а также четверка репортеров, которые следят за событиями, остаются в полном одиночестве. Добропорядочные
граждане, читающие каждый день газеты, не знают, что киллеры действуют всегда по одной и той же схеме: притворяются полицейскими. У них есть мигалки и дубинки, они представляются сотрудниками управления по борьбе с мафией и
якобы хотят проверить документы. Дешевый трюк, чтобы
проще убивать. Живут они в скотских условиях: на заброшенных фермах, в домах на окраине, в гаражах.
Ими было убито шестнадцать человек. Бойня началась 2 мая
2008 года, около шести утра на бычьей ферме в КанчеллоАрноне. Убили Умберто Бидоньетти, отца Доменико Бидоньетти. Доменико работал на своего кузена Чичотто Медзаноте1,
а потом явился с повинной в полицию. Умберто Бидоньетти
было шестьдесят девять лет, и обычно его провожал сын Доменико (Мими), который именно в то утро не смог подняться с кровати, чтобы помочь деду.
15 мая в БайяВерде, одном из районов КастельВольтурно,
убили шестидесятипятилетнего Доменико Новьелло, хозяина
автошколы. За восемь лет до этого Доменико Новьелло выступил против рэкета. Ему предоставили охрану, но время истек-

[200]

Документальная проза

ИЛ 4/2018

ло, и ее сняли. Он не знал, что мафия держит его под прицелом, и ничего подобного не ожидал. Ему в спину выпустили
двадцать пуль, когда он заехал в бар на своей “панде” по пути в
автошколу. Казнь Новьелло — своеобразное послание для полиции, которая собиралась отпраздновать именно в КазальдиПринчипе профессиональный праздник тремя днями
позже. И еще одно недвусмысленное послание: может пройти
хоть десять лет, но клан Казалези ничего не забывает.
Еще раньше, 13 мая, пожар уничтожил фабрику по производству матрасов, принадлежавшую Пьетро Руссо в СантаМарияКапуаВетере. Пьетро Руссо — единственный враг
мафии, у которого есть охрана. Не считая политика Тано
Грассо, он один на земле Казалези попытался организовать
сопротивление рэкету. Затем, 30 мая, в Вилларикке ранена в
живот Франческа Каррино, двадцатипятилетняя девушка,
племянница Анны Каррино, бывшей подруги Франческо Бидоньетти. Франческа пришла с повинной в полицию. Она находилась дома с мамой и бабушкой и сама открыла дверь киллерам, которые выдавали себя за сотрудников антимафии.
Не прошло и дня, как в КазальдиПринчипе убивают Микеле
Орси, который после обеда направлялся в “Рокси бар”. Приближенный к клану Микеле Орси был предпринимателем и занимался переработкой отходов. Годом раньше его арестовали, и он
стал сотрудничать с прокуратурой, раскрывая махинации с отходами, в которые были втянуты каморра и политики. Это убийство вызвало громкую полемику, заставило представителей власти
повысить голос, но не заставило убийц остановиться.
11 июля в ЛидоЛаФиорентедиВалькатуро убивают семидесятилетнего Раффаэле Гранату, управляющего пляжем и отца
мэра города Кальвиццано. Он, как и другие, заплатил за то, что
много лет назад не пошел на поводу у клана. 4 августа в баре “Кубана” в КастельВольтурно убиты Дзибер Дани и Артур Кадзани,
а 21 августа Рамис Доба двадцати пяти лет, — перед баром “Фридом” в СанМарчеллино. Жертвы — албанцы, которые приторговывали наркотиками, но жили легально, с видом на жительство, и работали на стройках каменщиками и малярами.
18 августа был обстрелян дом Тедди Егонвмана, руководителя нигерийской диаспоры в Кампании. Тяжело ранены он,
жена Аличе и трое их друзей.
12 сентября убийцы вернулись в СанМарчеллино за Антонио Чардулло и Эрнесто Фабоцци. Их убили, когда те чинили
грузовик транспортной компании, которой руководил Чардулло. Он не подчинился, а Фабоцци убили как свидетеля.
Далее, 18 сентября убили сначала Антонио Чельенто, владельца игрового зала в БайяВерде, а через четверть часа обстреляли из пистолетов и автоматов, выпустив сто тридцать

1. Паранца (от итал. paranza) — рыбацкая парусная лодка и жаргонное
название группы каморры.

[201]
ИЛ 4/2018

Роберто Савьяно. Письмо моей земле

пуль, группу африканцев, которые собрались у швейной мастерской “Об Об Экзотик Фэшн” в КастельВольтурно. Погибли
Самуэль Куаку, двадцати шести лет, Алай Абаба из Того, Кристофер Адамс и Алекс Джимс, двадцати восьми лет, из Либерии,
Куаме Юлиус Франсис, тридцати одного года, и Эрик Йебоа,
двадцати пяти лет, из Ганы, тяжело ранен Йозеф Айимбора,
тридцати четырех лет, тоже из Ганы. Может, коекто из них и
был связан с наркотиками, но все остальные оказались в том
месте случайно. Они тяжело работали на стройках и где придется, даже в швейной мастерской.
Шестнадцать убитых менее чем за полгода. В любой другой демократической стране подобная ситуация вызвала бы
волнения. А у нас — ни слова. Никто дальше Рима и не слышал об этой веренице убийств, о терроре, который не говорит поарабски, не отмечен пятиконечными звездами, но
властвует и подавляет, не встречая сопротивления.
Убивают любого, кто не согласен. Любого, кто оказался под
прицелом. Ни с кем не считаются. Поминальный список мог бы
быть длиннее, намного длиннее. И за все эти месяцы никто не
сообщил, что в округе орудует расстрельная бригада, “огненная
паранца”1. Убийцы как будто закидывают невод в море, и жертвы их преступного промысла — люди. Люди, чьи имена никто
никогда не узнал бы, если бы не трагедия в КастельВольтурно.
Каждый раз убийцы одни и те же, у них одно и то же оружие, хотя они и пытаются преобразовать его, чтобы сбить с
толку баллистиков, — это знак, что арсенал небольшой. Они не
вступают в контакт с кланами, гордо держатся сами по себе. Изредка их видят в баре какогонибудь городка, где они останавливаются, чтобы надраться. И за полгода никому не удалось их
изловить.
Большая часть преступлений совершена на территории
КастельВольтурно, а это не рядовое место. Не деградировавший квартал и не гетто, где живут изгои, хотя некоторые места здесь больше напоминают африканские тауншипы, а не
приморский курорт, где в свое время были построены небольшие виллы. Именно в КастельВольтурно клан Коппола
когдато незаконно выстроил самый крупный в мире жилой
квартал — ВилладжоКоппола.
Восемьсот шестьдесят три тысячи квадратных метров, залитых цементом, на месте одной из крупнейших сосновых
рощ Средиземноморского побережья. Незаконно построены и больница, и казарма карабинеров, и здание почты. Все

[202]

Документальная проза

ИЛ 4/2018

незаконно. Там жили семьи военных НАТО. Когда холодная
война закончилась, военные уехали, местность пришла в запустение и стала вотчиной Франческо Бидоньетти, а заодно
территорией, подконтрольной нигерийской мафии.
У нигерийцев сильная команда, с которой клану Казалези
было выгодно сотрудничать. Эта африканская страна уже
давно стала крупным центром трафика кокаина. Нигерийские группы — очень солидные организации, они серьезно
вкладываются в пункты денежных переводов, откуда эмигранты всех стран отправляют деньги на родину. Через них
нигерийцы контролируют и деньги и людей. Из КастельВольтурно африканский кокаин направляется преимущественно в Англию. Налог, который накладывает клан, это
не только процент с розничной продажи, но и своего рода
соглашения о совместной деятельности. Однако сейчас нигерийцы очень сильны. Так же как и албанская мафия, у которой тоже совместный бизнес с кланом Казалези.
Клан Казалези начинает нервничать: опасается потерять
авторитет. И в дело вступает “огненная паранца”. Сначала для
устрашения в расход идет мелкая албанская рыбешка, потом
африканцы — причем среди них ни одного нигерийца. Убирают представителей из низшего звена этнических групп и криминальных группировок. А с ними гибнут и обычные ребята.
Для того чтобы умереть на этой земле, попрежнему не нужна
причина.
И оклеветать здесь ничего не стоит. Убитые африканские
ребята сразу стали “наркоторговцами”, так же как стали “каморристами” убитые 23 сентября 2003 года Джузеппе Ровешьо и Винченцо Натале — они остановились выпить пива рядом с Франческо Галоппо, человеком Бидоньетти. Их тут же
окрестили преступниками.
Уже не первый раз в этих местах происходит убийство иммигрантов. В 1990м Аугусто Ла Торре, босс из Мондрагоне, направился со своими приближенными к бару, который принадлежал итальянцам, но был местом встречи африканских
наркоторговцев. Все это происходило вдоль государственной
дороги Домициана, в Пескопагано, в нескольких километрах
к северу от КастельВольтурно, но уже на территории коммуны Мондрагоне. Убили шестерых, включая владельца; его четырнадцатилетнему сыну пуля раздробила позвоночник. Этот
эпизод стал кульминацией серии разборок с иностранцами,
но Казалези, сторонники угроз, не одобряли бойни. Ла Торре
тогда навлек на себя немало критики со стороны Франческо
“Сандокана” Скьявоне. А теперь времена изменились, и группе вооруженных кокаиноманов позволено беспрепятственно
применять насилие.

1. Данило Дольчи (1924—1997) — писатель, поэт, публицист, общественный
деятель.
2. Аллюзия на строчку из стихотворения Д. Дольчи: “Растет любой из нас,
если о нем мечтали”.

[203]
ИЛ 4/2018

Роберто Савьяно. Письмо моей земле

Снова спрашиваю у своей земли, какой она видит саму себя?
И спрашиваю это у всех правовых организаций, которые, сцепив зубы, продолжают здесь работать. У тех немногих политиков, кому удается внушать доверие и противостоять соблазнам
тайных сговоров и желанию подчиниться власти кланов. У
всех тех, кто добросовестно выполняет свою работу, кто стремится жить честно, как живут в остальном мире. У всех этих
людей, которых все больше, но которые все более одиноки.
Какой вы видите эту землю? Если сказанное Данило Дольчи1, что каждый человек растет, только если об этом ктото
мечтает2, правда, то каким вы представляете в своих мечтах
этот край? Еще никогда происходившему и происходящему
на вашей земле не уделялось столько внимания. И все же нет
впечатления, что здесь многое изменилось. Оба босса как командовали, так и продолжают командовать, чувствуя полную
свободу. Антонио Иовине и Микеле Дзагария. Двенадцать
лет вне закона. Известно, где они. Первый прячется в
СанЧиприанод’Аверса, второй — в Казапезенне. На территории величиной с носовой платок никто не может их найти.
Стара как мир история о том, что преступников ищут по
всей планете, а находят у себя дома. Новизна истории в том,
что теперь о них часто говорят в газетах и на телевидении, и
политики всех мастей пообещали, что их арестуют. Однако
время проходит, и ничего не меняется. А они прогуливаются,
общаются, встречаются с людьми. И известно где.
На моей земле появились надписи против меня: “Савьяно — дерьмо”, “Савьяно — червяк”. И огромный гроб с моим
именем. И еще оскорбления и постоянные обвинения, начиная с самого банального и частого: “Он зарабатывает на
этом”. Теперь писательский труд мне позволяет выживать и
оплачивать адвокатов.
А что же они? Они командуют финансовыми империями
и строят виллы не меньше, чем у фараонов, в деревнях, где
даже нет асфальта. В результате всего одной сделки по переработке токсичных отходов они получили пятьсот миллионов евро и напичкали нашу землю ядами, так что количество
раковых заболеваний выросло на двадцать четыре процента,
а врожденных злокачественных образований — на восемьдесят четыре процента. По данным эпидемиологической службы, за год в регионе Кампания от рака умирает более 7172 человек. На несчастьях этой земли, конечно, зарабатываю

[204]

Документальная проза

ИЛ 4/2018

именно я со своими статьями, или карабинеры и прокуроры,
или репортеры и все остальные, кто при помощи книг, фильмов и прочими способами пытается разоблачить мафию. Откуда такое превратное понимание? Почему и честные люди
присоединяются к этому хору? Я знаю свою землю, но, сталкиваясь с такими ситуациями, остаюсь в недоумении и растерянности, потому что с трудом слышу собственный голос.
Обида не дает говорить, я чувствую враждебность и не
знаю, к кому обратиться. С кем говорить, о чем говорить?
Как сделать так, чтобы моя земля перестала страдать от наглости сильных и трусости слабых?
Сегодня я здесь, в этой комнате, где я гость и где меня защищают в мой день рождения. Я думаю о всех днях рождения, которые прошли вот так, с тех пор как я нахожусь под
охраной, — немного нервный, немного грустный. Но более
всего — одинокий.
Я думаю о том, что никогда не смогу нормально отпраздновать день рождения на моей земле, на которую уже не смогу
ступить. Я сожалею, словно неизлечимый больной, о всех
днях рождения, оставленных без внимания, проигнорированных, потому что это всего лишь дата, повторяющаяся каждый
год. Увы, во времени и пространстве произошел провал, и образовался разрыв, который уже никогда не затянется. И еще я
думаю о тех, кто живет в таких же условиях и не обладает моим преимуществом — возможностью написать об этом.
Я думаю о друзьях, которые живут под охраной: о Раффаэле, Розарии, Лирио, Тано, думаю о Кармелине, учительнице
начальных классов из Мондрагоне, которая дала показания
против киллера, нанятого каморристом, и с тех пор живет под
охраной, далеко от дома, совсем одна. Парень, с которым они
собирались пожениться, ее бросил, друзья осудили — им неловко от ее смелости и собственной посредственности. Ее поступок не поддержали и раскритиковали, от нее все отвернулись. А она всего лишь поступила по совести и теперь
вынуждена существовать на скудное пособие от государства.
Что сделала Кармелина, что сделали другие, жизнь которых
тоже разрушена и они оторваны от родной земли, в то время
как преступники продолжают жить там, будучи защищенными
и пользуясь уважением? Я спрашиваю у моей земли: что нам делать? Скажите мне. Плыть по течению? Думать, что ничего не
происходит? Ходить по больничным лестницам, которые моют их кооперативы, заливать в баки бензин, который накачивают их насосы? Жить в домах, которые построили они, пить
кофе той марки, которую выбрали они (каждый сорт кофе должен быть авторизован кланом, прежде чем продаваться в барах), готовить в их кастрюлях (клан Таволетта управлял произ-

[205]
ИЛ 4/2018

Роберто Савьяно. Письмо моей земле

водством и сбытом кастрюль самых престижных марок)? Есть
их хлеб, их моцареллу, их овощи? Голосовать за их политиков,
которым удается заполучить самые высокие должности в государстве? Работать в их торговых центрах, построенных, чтобы
создать рабочие места и задобрить людей? Вы гордитесь тем,
что живете в местности, где расположены самые крупные торговые центры и в то же время самый высокий процент бедности? Тем, что проводите свободное время в их забегаловках и
барах? Тем, что сидите в баре рядом с их детьми и детьми их адвокатов, белых воротничков? Повашему, они вполне симпатичные и ни в чем не виноваты — в конце концов, дети не отвечают за родителей.
Сейчас речь не о том, кто виноват. Речь о том, что хватит!
Хватит молча терпеть все это, хватит успокаивать себя словами
“зато у нас порядок”, “зато есть какаяникакая работа”, “надо
только не высовываться и идти каждому своей дорогой”. Потому что родной, навек любимый край — лучшее место на земле,
а если и не лучшее, то все равно единственно возможное.
Сколько еще ждать, сколько можно смотреть на то, как
лучшие уезжают отсюда, а оставшиеся смиряются? Вы правда
уверены, что так и должно быть? Вам достаточно проводить
вечера, болтая, заигрывая, смеясь, ссорясь, проклиная вонь
горящих отходов? Вы хотите жить простой, нормальной, наполненной мелкими радостями жизнью, в то время как вокруг
вас разворачивается настоящая война, в то время как те, кто
не хочет терпеть, говорят, обвиняют и теряют все? Как мы
стали такими слепыми? Порабощенными, смирившимися и
сломленными? Почему лишь последние из последних, африканцы из КастельВольтурно, которые терпят унижения и от
итальянских кланов, и от африканцев, сумели победить смирение и страх? Я не верю, что на юге, столь богатом талантами и силой, люди могут довольствоваться тем, что происходит сейчас.
ВВП Калабрии самый низкий в Италии, при этом чистая
прибыль “Коза Нуовы”, или ндрангеты, значительно превышает размер дефицита государственного бюджета. Авиакомпания “Алиталия”, может, и в кризисе, но в Граццанизе, на
территории каморры, собираются строить самый крупный
аэропорт в Италии и в Средиземноморье. У этой земли, обреченной быть местом, где крутятся огромные капиталы, нет
ни крупицы надежды на реальное развитие: здешние деньги,
прибыль, цемент связаны с грабежом, а не с ростом.
Не могу поверить в то, что противостоять этому способны лишь немногие исключительные личности. Разоблачение
кланов — это удел героеводиночек, священников, учителей,
врачей, редких честных политиков и групп, представляю-

[206]

Документальная проза

ИЛ 4/2018

щих гражданское общество? А остальные? Остальные смиренно молчат и ничего не предпринимают, потому что боятся. Страх — алиби большинства. Он позволяет людям думать,
что у них все в порядке, — это во имя его они заботятся о семье, о любимых, о своей невинной жизни, о священном праве проживать ее и обустраивать.
И все же не бояться — это не так уж и сложно. Достаточно
начать действовать, но не в одиночку. Страх идет об руку с разобщенностью. Как только ктото отступает, возникает новый страх, а за ним еще один, и так по нарастающей. Он сковывает, разъедает, постепенно разрушает волю.
Стоит ли счастье всего мира одной слезинки обиженного
ребенка, спрашивает Иван Карамазов у своего брата Алеши.
Но вам нужен не идеальный мир, а лишь простая и спокойная жизнь, семейное тепло. Повашему, довольствуясь этим,
можно избежать волнений и боли. Возможно, таким образом
вам и удастся добиться спокойствия. Но какова цена?
Если ваши дети не могут родиться здоровыми и обречены
на болезнь, если вам приходится кланяться в ноги политику,
который в обмен на голос дает работу, без которой ваши маленькие мечты и планы остаются мечтами, если банки не дают вам кредит на квартиру, а директора этих банков всегда к
услугам тех, у кого власть, — видя это, быть может, вы осознаете, что помощи и защиты просить не у кого и что такой
ваш взгляд на мир, казавшийся реалистичным и беспристрастным, отравил душу обидами и гневом, которые лишают
жизнь вкуса. Осознавать это грустно, но еще грустнее наша
привычка. Привычка думать, что ничего не остается, кроме
как смиряться, выкручиваться или уезжать.
Я спрашиваю, есть ли еще у моей земли возможность выбирать? Я спрашиваю, способна ли она хотя бы на первый
свободный жест — представить себя свободной? Не смиряться и не принимать как природную данность то, что является
делом рук человеческих?
Эти люди могут оторвать тебя от твоей родины, от твоего
прошлого, могут лишить тебя покоя, пристанища, могут написать оскорбления на стенах домов и создать пустоту вокруг тебя.
Но они не смогут отобрать то, что останется, — твою уверенность, а вместе с ней и надежду. Несправедливо и неестественно, когда земля захвачена и бессовестно эксплуатируется. Это
не должно продолжаться лишь потому, что так было всегда. Неправда, что ничего не меняется — все становится только хуже.
Земля приходит все в больший в упадок по мере того, как их
бизнес развивается, ведь процесс заражения необратим. Местность отравлена раз и навсегда теми, кто чувствует вседозволенность. Там, на улице, орудуют шесть киллеров, одичалых, не

знающих меры, с лицензией на убийство. Они олицетворяют
собой власть, что правит в наши дни на этой земле, и то, что
ждет ее завтра, послезавтра и в будущем. Нужно найти в себе
силы, чтобы это изменить. Сейчас или никогда1.

[207]
ИЛ 4/2018

Получив приглашение от Шведской академии в Стокгольме,
вручающей Нобелевскую премию ежегодно начиная с 1901
года, я слегка паникую: не могу привыкнуть к мысли, что скоро побываю в святая святых литературного мира. По приезде в Стокгольм меня ожидает сюрприз — весь город лежит
под снежным покровом. Я видел снег вживую, наверное,
лишь пару раз в жизни.
В аэропорту все нервничают изза бури, а я радуюсь, как
ребенок, оказавшись посреди этой белизны, хотя температуры арктические, и зимнее пальто, рассчитанное на средиземноморский климат, здесь, в Швеции, совершенно бесполезно. Приезжаю в Академию. Первым делом мне объясняют
правила — строгие и непререкаемые: одежда должна быть
элегантной, каждое движение следует согласовывать с организаторами. Звание академика присуждается пожизненно, и
восемнадцать членов Академии представляются мне последними предсказателями будущего литературы: кемто чтимые,
кемто ненавидимые, превращенные в миф одними, другими
не оцененные по достоинству, — перед ними заискивают и
посмеиваются над их властью. Мне не удается представить
их себе. В одном из потайных залов встречаю первых двух:
пожилого синьора, снявшего ботинки, и даму, помогающую
ему снова их надеть. Дама грациозно пожимает мне руку, а затем говорит: “Ваша книга тронула меня до глубины души”.
Вскоре я понимаю, что Швеция чрезвычайно внимательна к
тому, что происходит за ее пределами, эта страна, возможно,
как никакая другая в мире, воспринимает противоречия, существующие за ее границами, как свои собственные. Некоторые академики задают мне вопросы об Италии, которые я не
ожидал услышать. Буквально все спрашивают о Дарио Фо3, о
его самочувствии, о том, чем он сейчас занят, а затем просят

1. Все упомянутые в статье преступники арестованы итальянской полицией в период с 30 сентября 2008 г. по 7 декабря 2011 г.
2. Впервые статья опубликована в газете “Ла Република” 14 декабря 2008 г.
3. Дарио Фо (1926—2016) — итальянский драматург, лауреат Нобелевской
премии по литературе (1997).

Роберто Савьяно. Нобелевские призраки

Нобелевские призраки2

[208]

Документальная проза

ИЛ 4/2018

передать ему привет, ничуть не сомневаясь, что мы c ним на
короткой ноге.
Еще меня спрашивают, как у нас относятся к Джорджо Ла
Пире, легендарному мэру Флоренции в 50х, а также к Данило Дольчи, Лелио Бассо, Гаэтано Сальвемини и Эрнесто Росси1. Именно эту Италию, забытую самими итальянцами,
здесь чтут и считают единственно достойной памяти. Подходит мужчина, чтобы надеть мне микрофон, обращается ко
мне на итальянском, и это поражает меня. “А что удивительного? Здесь, в мире Нобеля, мы говорим на всех языках”.
Салман Рушди встречает меня в маленькой комнате. Мы
обнимаемся. Еще с нашей первой встречи он относится ко
мне с великодушием человека, который не забывает, через
что ему самому пришлось пройти. Он хочет поделиться тем,
что усвоил на собственном опыте — возможно, чтобы мне было легче отвоевывать по крупицам свою свободу. А для меня
ценно уже то, что я не одинок в трудной ситуации. Невероятно: когда ему вынесли приговор, я был еще ребенком, ходил
в начальную школу. У него фетва от Хомейни, у меня угрозы
от каморры — контекст разный, но влияние этих событий на
наши жизни, переклички в наших писательских судьбах, по
сути, почти одинаковы. Одна и та же тяжесть чувствовать себя заключенным, одно и то же постоянное беспокойство,
одиночество, противостояние недоверчивости, перерастающей в клевету, а клевета ранит сильнее, потому что несправедлива, и вынести ее сложнее всего. Ко всему, что Рушди потом скажет в своей речи о том, как сложно перейти дорогу,
сесть в самолет, найти квартиру, обо всем том, что делает невыносимой жизнь под охраной, я мысленно добавлю: “Да,
так и есть”.
Мы обсуждаем, как организовать выступление. Правила и
в этом случае очень строгие. После того как меня объявят, я
должен буду произнести вступительную речь, а затем, не обращая внимания на аплодисменты, быстро вернуться на свое
место. Настанет очередь Рушди, а после пройдет дискуссия.
По окончании диалога мы не пожимаем никому руки, не подписываем книги, а, пройдя через зал, уходим. Когда все оговорено, мы вступаем в Зал Академии. Я представлял его себе
иначе: огромным великолепным театром с богатством красок в оформлении сцены и партера. Как это всегда бывает с
мифами, в реальности все оказалось не так. Перед нами не-

1. Политические и общественные деятели Италии 40—70х гг.

1. Перевод К. Старосельской.
2. Перевод К. Старосельской.

[209]
ИЛ 4/2018

Роберто Савьяно. Нобелевские призраки

большой и уютный зал, отделанный деревом. По центру
чтото наподобие заграждения, за которым сидят гости, издатели, родственники, постоянный секретарь Академии Хорас
Энгдаль и несколько журналистов.
Пока Энгдаль произносит вступительную речь, чувствую
себя как перед защитой диплома. Все, что приготовился сказать, улетучивается. В голове пусто, сердце в груди сжалось,
во рту пересохло. Мысленно цепляюсь за речи писателей, которым вручали Нобелевскую премию именно на этом пьедестале, куда скоро поднимусь я. Вислава Шимборская в 1996
году рассказывала здесь о силе, способной расширить границы мира, силе, которой обладают и наука, и поэзия. Исаак
Ньютон никогда не открыл бы закон гравитации, увидев падающее яблоко, а Мари Кюри так и осталась бы уважаемым
преподавателем химии, не будь они оба одержимы фразой из
двух слов: “Не знаю”.
Поэт тоже должен неустанно повторять себе “не знаю”, говорила Шимборская. “Мир, что бы мы о нем ни думали, напуганные его необъятностью и собственным перед ним бессилием, обиженные его равнодушием к страданиям отдельных
существ, что бы мы ни подумали о его пространствах, пронизанных излучением звезд, — он удивителен. Но в определении
“удивительный” скрывается некая логическая ловушка. Ведь
обычно нас удивляет то, что отступает от общепризнанной
нормы, не укладывается в некую очевидность, к которой мы
привыкли. Так вот, такого очевидного мира просто нет”1. Я
думаю о судьбе этой хрупкой женщины, пережившей оккупацию и войну в Польше, видевшей, как ее страна стала частью
советской империи, видевшей ее падение; я думаю о ее словах, способных соединить звездные пространства и язык ее
поэзии, “где взвешивается каждое слово, и ничто не является
обычным и нормальным. Ни один холм, ни одно облако над
ним. Ни один день и ни одна наступающая за ним ночь. И
главное — ничье существование на этом свете”2.
Я чувствую, что гдето в этой комнате хранятся ее слова.
Они остались здесь, впечатаны в дерево, слова всех тех, кто
получил Нобелевскую премию: Жозе Сарамаго, Имре Кертеса, Орхана Памука, Виславы Шимборской, Шеймаса Хини,
Габриэля Гарсиа Маркеса, Эрнеста Хемингуэя, Уильяма Фолкнера, Томаса Элиота, Эудженио Монтале, Сальваторе Квазимодо, Александра Солженицына, Исаака Зингера, Кнута Гамсуна, Альбера Камю. Перебираю в памяти тех, кого помню,

[210]

Документальная проза

ИЛ 4/2018

лучше знаю, больше люблю — начинает кружиться голова.
Пабло Неруда облокачивался вот на этот бордюр? Пиранделло склонялся над своими записями или смотрел на академиков? Сэмюэль Беккет улыбался или сделал невозмутимое лицо? Элиас Канетти представлял, что обращается ко всему миру
или только к партеру? Томас Манн, находясь здесь, возможно,
уже предчувствовал трагедию, которая постигнет Германию
несколькими годами позже?
Стараюсь дышать глубже, отчасти, чтобы успокоиться, отчасти по детской привычке: когда меня увозили на море, говорили, что воздух, который я вдыхаю, насыщен йодом и защитит зимой от простуды и бронхита. Вот я и стараюсь
надышаться атмосферой старинного зала, надеясь, что это поможет мне выстоять во время зимы. Настает моя очередь.
Поднимаюсь на сцену, которая меня так напугала. Мне бы хотелось сказать о многом, привести больше примеров из жизни
тех, кто терпит лишения ради свободы слова, тех, кому угрожают криминальные структуры — начиная с писателей и журналистов из Мексики, где наркомафия убила репортера Канделарио Переса Переса, заканчивая Болгарией, где застрелили
писателя Георгия Стоева.
Но меня просили не говорить слишком долго, поэтому сосредотачиваюсь на самом важном. Говорю о литературе и власти, о письменном слове, которое становится опасным только
благодаря существованию самой большой опасности — читателя. Объясняю, что в демократическом обществе не слово само
по себе наводит страх на власть имущих, а лишь то слово, которое способно пробить стену молчания. Я верю в способность литературы переносить любого в места, ужас которых
даже невозможно себе вообразить: в Освенцим с Примо Леви,
в ГУЛАГ с Варламом Шаламовым. Я помню об Анне Политковской, которая заплатила жизнью за то, чтобы Чечня вошла в
умы и сердца читателей всего мира. Разница между Салманом
Рушди и мной следующая: его приговорил режим, не терпящий возражений против принятой идеологии, а я живу в мире, где цензуры нет и где ее с успехом заменяют невнимание,
безразличие, фоновый информационный шум.
Иногда мне кажется, что меня считают представителем
страны, которую часто и ошибочно воспринимают как некое
исключение из правил. Однако то, что я говорю, относится не
только к угнетенному мафией югу Италии и не только к Италии в целом. Для меня это очевидно, но для многих, боюсь,
картина не столь ясна. Западная интеллигенция, оплакивая утрату влияния на общество, продолжает относиться к успеху с
недоверием или безразличием, как будто он обесценивает
произведение, является всего лишь результатом манипуляций

[211]
ИЛ 4/2018

Роберто Савьяно. Нобелевские призраки

на рынке или в СМИ, как будто читатели, от которых зависит
успех книги, — это неспособные к критической оценке потребители. Это заблуждение, ведь если книги не похожи одна на
другую, то читатели тем более. Книги могут служить развлечением или источником знания; когото увлекает искрометная
фантазия, а когото — правдивый рассказ о причиняющей боль
реальности, или это может быть один и тот же человек в разное время, главное, он способен делать выбор. И если писатель этого не видит, если больше не надеется, что бутылка,
брошенная в море, прибьется к берегу и попадет в руки к тому,
кто способен услышать его, если он, не отказываясь писать и
публиковаться, отказывается верить в способность своих слов
сообщать и убеждать, тогда он идет против самого себя и всех
своих предшественников.
Когда слово берет Салман Рушди, он напоминает, что литература зародилась из чегото очень близкого человеческой натуре. Зародилась она из естественного желания рассказывать
истории, потому что именно благодаря повествованию люди
получают представление о самих себе, и, следовательно, свободное человечество — это человечество, способное говорить
о себе свободно. Салман Рушди никогда не хотел быть никем
иным, чем тем, кто он есть сейчас — прядильщиком историй,
свободным романистом, и больше всего его ранит не вердикт,
вынесенный нетерпимой идеологией, а клевета людей из свободного мира, не поверивших, что именно такой была его
цель, а не стремление к деньгам и известности.
У меня ком подкатывает к горлу. Думаю о десяти годах, которые Рушди прожил под усиленной охраной. Как только он
не сошел с ума? Полагаю, только тот, кто защищен и ни о чем
не беспокоится, допускает возможность обмена свободы на
жизнь под страхом смерти. Салман спокойно продолжает, заканчивает свою речь, и мы переходим к заключительной части дискуссии.
По окончании мы встаем под аплодисменты зрителей и академиков. Нам вручают цветы, а я думаю, что ребята из охраны
засмеют меня изза них: у нас на юге дарить цветы принято
только женщинам. Ужинаем в помещении, через которое прошли все лауреаты. Нам сообщают, что готовил повар самой королевы, но мне кусок в горло не лезет, пока очередь не доходит
до десерта — мороженого с корицей и яблоками в карамели.
Ужин подходит к концу. Согласно этикету, никто не может
встать изза стола раньше президента. Мы вновь проходим
через помещение, где вручают Нобелевскую премию. Зал
пуст. Свет приглушен. Рушди обращается ко мне без иронии,
звучавшей в его выступлении: “Продолжай доверять слову,
несмотря на все обвинения и приговоры. Тебя упрекнут за

[212]

Документальная проза

ИЛ 4/2018

то, что ты выжил, а не умер. Наплюй. Живи и пиши. Слова
побеждают”. Мы поднимаемся на деревянный подиум и фотографируемся на наши телефоны. Смеясь, обнимаемся, как
школьники в экскурсионной поездке, которые перелезли за
ограждение и изображают Перикла в Парфеноне. Нас зовут
пить кофе, потом надо попрощаться со всеми и уйти.
Свет выключают полностью, и я остаюсь в полной темноте.
И вдруг, словно порывом ветра, меня увлекает вихрь воспоминаний. Долгие дни, проведенные в одной и той же комнате,
удары кулаком в стену, недоверие ко всем, ощущение, что все
лгут и предают. Оскорбления и упреки: “слишком много выступаешь на публике”, “слишком мало показываешься на публике”,
“насквозь фальшивый”, “пиарщик”, у когото хватает совести
сказать, что мне надо было молчать, “а чего ты ждал”, “хитрец”,
“многие живут так же, потому не жалуйся”, “сам виноват”, “ты
звезда”, “ты дерьмо”, “ты негодяй”, “ты играешь роль”. Надписи на стенах, недовольные взгляды прохожих, все эти люди, которые испаряются, стоит возникнуть какойто проблеме, друзья, которые рады осудить тебя, пока сами играют на
приставке и оправдывают свою лень отсутствием постоянной
работы. А потом мне вспомнились все слова, полные тепла,
приглашения на ужин, которые я не смог принять, старушки,
которые ставят за меня свечки святому Антонию, люди, подписавшие апелляцию в мою защиту, объятия и слезы, чтения отрывков из моей книги на площадях городов, статьи в иностранных газетах и слова поддержки от писателей всего мира, в
числе которых и нобелевские лауреаты. Там, в темноте, снова
пытаюсь вдохнуть всей грудью воздух этого зала, который отдает сыростью и деревом, но в котором ощущается присутствие
всех тех, кому вручили Нобелевскую премию.
“Я не могу жить без моего творчества. Но я никогда не ставил это творчество превыше всего. Напротив, оно необходимо мне именно затем, чтобы не отдаляться от людей, и, оставаясь самим собой, жить точно так же, как живут все
окружающие. В моих глазах творчество не является утехой
одинокого художника. Оно — средство взволновать чувства
как можно большего числа людей, дав им ‘избранный’, возвышенный образ повседневных страданий и радостей. Вот
почему оно обязывает художника не уединяться, подвергает
его испытанию самыми банальными и универсальными истинами. Бывает так, что человек избирает удел художника оттого, что ощущает себя ‘избранным’, но он очень быстро убеждается, что его искусство, его избранность питаются из
одного лишь источника: признания своего тождества с другими. Ни один из нас недостаточно велик для подобного призвания. Но во всех обстоятельствах своей жизни, безвестный

или временно знаменитый, страдающий в кандалах тирании
или пока что наделенный свободой слова, писатель может
обрести чувство живой сопричастности с людьми, которое
оправдает его существование — при том единственном и обязательном условии, что он взвалит на себя, насколько это в
его силах, две ноши, составляющие все величие нелегкого
его ремесла: служение правде и служение свободе”1.
Я как будто ощущаю присутствие Альбера Камю, который
произнес эти слова в 1957 году, за три года до гибели в автокатастрофе. Я благодарен ему. То, что он сказал тогда,
попрежнему правда. Слова будоражат и объединяют. Слова
все побеждают. И остаются живыми.

[213]
ИЛ 4/2018

Для меня, разумеется, очень волнительно быть здесь. Приглашение приехать сюда и вместе с Салманом Рушди говорить о нашем творчестве и о ситуации, в которой мы оказались, я воспринял как знак поддержки моих слов.
Я спрашиваю себя, будет ли здесь, в Швеции, сложнее ответить на вопрос, каким образом организованную преступность может обеспокоить какаято книга2? Почему литературное произведение повергает в смятение организацию,
имеющую в своем распоряжении сотни людей и миллиарды
евро?
Ответ прост: литература наводит страх на преступников,
когда она раскрывает механизм работы их организации, но
не так, как это делает криминальная хроника. Литература
опасна для них, когда она проникает в сердце, в голову — в
нутро читателя.
Тоталитарные режимы стремятся обличить и осудить любое произведение и любого автора, который выступает против
них. Сам факт написания романа, стихов или статьи становится для них достаточным поводом для репрессий. Совсем не так
обстоят дела в западных обществах, где ты можешь писать и
кричать что угодно, и можешь свободно творить. Проблемы
возникают, когда ты переступаешь черту молчания и в тот момент завладеваешь вниманием многих людей. Именно тогда в
западных обществах ты становишься мишенью.

1. Перевод И. Волевич.
2. Автор имеет в виду и свою книгу “Гоморра” (2006). Фрагменты книги
опубликованы в “ИЛ” (2008, № 10).

Роберто Савьяно. Речь в Шведской академии

Речь в Шведской академии

[214]

Документальная проза

ИЛ 4/2018

Когдато о выдающемся произведении Примо Леви “Человек ли это?” было сказано, что никто после прочтения
этой книги не сможет утверждать, что не был в Освенциме —
не не слышал об Освенциме, а именно не был там. Эта книга
мгновенно переносит читателя в то страшное место. Именно
этого в определенной степени и опасается всякая преступная организация, этого опасаются различного рода “влиятельные” люди, опасаются, что читатели станут воспринимать их “влияние” как свою проблему, а механизмы такого
влияния — как процессы, в которые каждый из них вовлечен.
Так случилось с Анной Политковской: о Чечне писали многие, но только после ее публикаций проблемы Чечни взволновали международную общественность. Посредством ее
текстов частные вопросы обрели глобальное звучание.
Когда однажды тебе звонят карабинеры и говорят, что
твоя жизнь изменится раз и навсегда, или когда явившийся
в полицию с повинной называет точную дату твоей казни, в
первую минуту, как ни странно, ты думаешь не о несправедливости или абсурдности происходящего. Первый твой вопрос: “Что я наделал?” Начинаешь ненавидеть собственные
слова, сказанные и написанные, потому что именно твои
слова, которые, возможно, получат широкий отклик, лишили тебя возможности свободно передвигаться, говорить и
жить. Возникает чувство отстраненности. В некотором роде писатель ощущает, — говорю, основываясь на собственном опыте, — что его слова теперь принадлежат не ему, а
всем, и что это опасно, ведь платить за все придется ему, и
только ему.
Магическая, “взрывная” сила литературы проявляется
именно в экстремальных ситуациях, например, когда теряешь свободу изза того, о чем написал.
Я часто думаю о Варламе Шаламове и его великой книге
“Колымские рассказы”. Это не только потрясающее документальное свидетельство о советском ГУЛАГе и политических
преследованиях, — эта книга о человеческой сути. Парадокс
в том, что литература представляет опасность для власть предержащих, тем более для преступных кланов, не тогда, когда
излагает о них факты, а когда трансформирует сюжеты о них
в историю о человеческом достоинстве. Нет Неаполя, нет
Москвы, нет Чечни — есть истории, ставшие реальностью и
рассказывающие о мире, поэтому мир не может от них отстраниться, и эти истории заглушить невозможно. Можно
остановить писателя, но не этот поток слов от одного человека к другому, потому что у писателя есть надежный союзник — читатель. До тех пор пока есть читатели, слову писателя ничто не угрожает.

[215]
ИЛ 4/2018

Роберто Савьяно. Речь в Шведской академии

Когда случается оказаться в ситуации, подобной моей, как
ни странно, основную часть угроз получаешь не от криминальных организаций: они просто приговаривают тебя, и
все. Много обвинений поступает от так называемого гражданского общества. Тебя обвиняют в том, что ты шут, что ты
выставляешь себя напоказ, ищешь популярности и спекулируешь на происходящем.
Меня ранят упреки в том, что я клевещу на родину, рассказывая о ее противоречиях и трудностях. Однако я твердо убежден, что “рассказать” — значит противостоять, рассказать —
значит поддержать здоровую часть населения моей страны,
дать надежду, найти пути для решения проблемы. Я уверен:
тот, кто рассказывает, не ответственен за то, что он рассказывает. Не я создал противоречия, о которых пишу.
Мафиозные организации в Италии зарабатывают сто
миллиардов евро в год и являются одной из крупнейших экономических сил в Европе, они вкладывают деньги повсюду, в
том числе и в Скандинавии. За время, пока я живу, ими было
убито около четырех тысяч человек на моей земле. Это только на моей земле. Мы сейчас говорим об организации, контролирующей все вокруг, от цементных заводов и пекарен до
поставок топлива, управляемой боссами — врачами, строителями, психоаналитиками и прочими представителями деловой элиты, которая из года в год отравляет юг Италии, закапывая здесь токсичные отходы.
Однажды на стенах домов моего города появились надписи против меня. Я отнесся к этому спокойно, понимая, что
подобные нападки для публичных людей — обычное дело.
Меня удивляет другое: на стенах никогда не пишут о тех, кто
уничтожает свою землю и изза кого растет число больных
раком в нашем краю. Я часто задаюсь вопросом, почему автор должен быть в ответе за то, что рассказал о преступлениях, а тот, кто их совершил, никакой ответственности не несет?
В этом смысле у писателя важная задача — пробуждать в
читателе чувство сопричастности к историям, которые он
рассказывает. Я, разумеется, говорю об особой литературе —
нонфикшн, где, по определению Трумана Капоте, необходимо пересказывать реальность. Задача писателя — сделать так,
чтобы без вины убитые задели за живое читателя из Швеции, России, Китая, чтобы истории о них стали тем, что происходит в настоящий момент, именно тогда, когда ктото читает написанное.
Меня часто спрашивают: почему ты одержим кровавыми
историями и жестокостью? На самом деле это не так: думаю,
любой человек, имеющий представление о красоте, о воз-

[216]

Документальная проза

ИЛ 4/2018

можности жить свободно и любить, не сможет спокойно терпеть на своей земле мерзость беспринципности, коррупции
и разорения.
Поэтому я часто говорю, перефразируя слова Альбера Камю, что есть красота и есть ад, и я хотел бы, насколько могу,
сохранять верность обоим1.
Хорас Энгдаль. Благодарю вас. Думаю, это было прекрасное вступление к нашей теме, обозначившее, как заметил
Салман Рушди, два уровня — уровень идей и уровень обусловленной ими практики.
Я не знаю, с какого из двух уровней начать, попробуем начать с извечного вопроса о свободе слова и свободе печати.
Как вы считаете — я задаю этот вопрос сначала Роберто
Савьяно, а потом Салману Рушди — свобода слова и независимая литература в наши дни завоевывают новые горизонты
или, наоборот, сдают позиции?
Роберто Савьяно. Полагаю, сегодня все мы ощущаем, какими огромными стали наши возможности в области коммуникации благодаря интернету и независимому телевидению:
корреспонденты выходят на связь из любой точки мира, где
возникает конфликт или просто чтото происходит. Но, обладая такими возможностями, мы сталкиваемся с проблемой:
информации так много, что невозможно выделить главное,
понять суть происходящего.
Сегодня я вижу в этом опасность: когда поступает большой, неконтролируемый объем информации, возникают
большие проблемы с ее восприятием. Вот почему на тех, кто
умеет распутывать этот информационный клубок, лежит
большая ответственность, сопряженная с риском.
Например, за последнее время в Мексике убито много
журналистов, которые пером боролись с наркобизнесом. Те,
кто пишет о механизмах наркоторговли, позволяют понять,
что происходит на самом деле в стране, где несложно подкупить полицию и печать, — именно поэтому журналисты так
уязвимы.
Западный человек черпает большой объем информации
из газет, книг и фильмов, полагая, что таким образом получает достаточное представление о действительности. На мой
взгляд, это обманчивое впечатление. Важно понимать, что
многое из происходящего замалчивается, причем не только

1. Имеется в виду фраза из эссе “Возвращение в Типаса”: “Да, есть красота
и есть униженные. И как бы это ни было трудно, я хотел бы никогда не
изменять ни той ни другим”. Перевод М. Злобиной.

[217]
ИЛ 4/2018

Роберто Савьяно. Речь в Шведской академии

из страха подвергнуться жестокому преследованию, но и потому, что общественность зачастую не желает воспринимать
подобную информацию.
В случае с мафией так продолжалось многие годы: сформировался некий стереотип благодаря Майклу Корлеоне в
“Крестном отце” и “Лицу со шрамом”, где мафия была представлена как нечто гламурное, жестокое и завораживающее
одновременно, после чего зритель не хотел видеть ее подругому. Таким образом, иногда читатель ответственен за то, что
ограничивается свобода писателя.
Х. Э. Я хотел бы задать вам один вопрос. Вы рассказали
нам, думаю, очень убедительно, почему литература опаснее
журналистики: она изображает страдания людей крайне реалистично, мы словно находимся рядом с ними. Когда мы читаем газеты и смотрим телевизор, кажется, что все происходит
в другом мире, далеко, можно сказать, практически на другой
планете, с людьми, которые на нас не похожи; происходящее
нас слегка пугает, но не особенно заботит. Однако если то же
самое событие преподнесено талантливым писателем, способным представить нашим глазам людские страдания и сделать
их ближе читателю, — тогда все меняется. Как вы сказали, речь
идет уже не о проблеме Чечни, Москвы или Неаполя, а о нас,
потому что мы все там находимся и видим происходящее. Думаю, такое воздействие на читателя оказывает именно повествованиесвидетельство, как, например, у Примо Леви: мы находимся с ним в лагере смерти. Люди, угрозой для которых
становятся такие книги, как “Гоморра” или “Сатанинские стихи”, осознают, что книги для них намного опаснее журналистского расследования. Журналистика пригвождает преступников к их злодеяниям и, казалось бы, ближе к фактам, однако
настоящая опасность для организованной преступности возникает, когда за дело берется хороший писатель и превращает
повествование в событие, разворачивающееся в настоящий
момент, пока мы читаем о нем. Мы открываем книгу, и все для
нас оживает. Как вы думаете, каморра именно за это ненавидит вас? За то, что вы хорошо пишете?
Р. С. Парадоксально, но, если бы я опубликовал расследование и роман отдельно и решил бы не соединять эти два потока в один, я бы точно не обратил на себя внимание каморры, у нее не возникло бы желания мстить мне. В моей книге
много от журналистского расследования: факты криминальной хроники, записи телефонных разговоров, материалы допросов; от романа в ней удобочитаемость, стремление искренне говорить с читателем, завоевать его внимание.
Литературное творчество опасно само по себе именно потому, что ему удается, как уже говорилось, вовлечь каждого чи-

[218]
ИЛ 4/2018

тателя в повествование и сделать рассказываемую историю
его историей. Выразительная сила литературы дает ей большие возможности.
В заключение хочу вспомнить один из рассказов Варлама
Шаламова.
Шаламов находился в лагере, и в его бараке проходил досмотр. Надзиратель приказал сдать все посторонние предметы:
костыли, вставные челюсти, протезы. И вот ктото из заключенных снимает челюсть, ктото вынимает искусственный
глаз, а ктото отстегивает деревянную ногу. Варлам Шаламов
еще очень молод и здоров, и, когда охранник в шутку спрашивает: “Ты что сдашь?”, он уверенно отвечает: “Ничего”. Тогда
охранник говорит: “Душу сдашь”. Шаламов отвечает непроизвольно: “Нет, душу я не сдам”. На что тот продолжает: “Месяц
карцера, если ты ее нам не сдашь”. — “Нет, душу я не сдам”. —
“Два месяца карцера, если ты ее нам не сдашь”. — “Душу я не
сдам”. — “Четыре месяца карцера” — что в ГУЛАГе означало
практически верную смерть. — “Душу я не сдам”.
Выжив после четырех месяцев в карцере, Шаламов напишет, что никогда до того времени он не думал, что у него есть
душа.
Шведская академия,
25 декабря 2008 года

Из будущей книги

Анна КашубаДембская
Жанетт Сухестов
Из книги Женщины и Шульц
Перевод с польского и вступление Елены Барзовой и
Гаянэ Мурадян

Туфельки. Разноцветные, яркие женские туфельки, босоножки, кроссовки,
кеды, ботинки и сапоги — красные, синие, зеленые, лиловые, белые и черные — на изумрудно зеленой траве. Они лежат всюду, по всему залитому
июньским солнцем внутреннему дворику московского ЦДХ. А среди туфелек стоят, образуя круг, полупрозрачные стенды с выцветшими фотографиями женщин, одетых по моде 1930-х годов, и, словно призраки, окружают пюпитр с огромной книгой. У книги постепенно собираются люди.
Невысокая, изящная молодая женщина в туфлях на шпилечках выходит
вперед, надевает тонкие белые перчатки, бережно открывает книгу на последней странице, как принято в еврейской традиции, и начинает свой рассказ. Она говорит по польски — негромко, ярко, эмоционально, делая паузы, выжидая, пока стоящая рядом переводчица переведет ее слова на
русский. Все слушают, затаив дыхание. Женщина перелистывает страницы,
показывает фотографии — и рассказывает...
1
...История начинается с последних минут жизни Бруно Шульца —
польского еврея из города Дрогобыча, учителя рисования и труда, писателя, опубликовавшего всего две небольшие книги — “Коричные лавки” и
“Санатория под клепсидрой”, — но эти книги прославили его на весь мир;
художника, создавшего множество необычных графических и живописных
работ. Убитого 19 ноября 1942 года на улице дрогобычского гетто во время
“дикой акции” гестапо. Легенда гласит, что он погиб, кормя последней пайкой хлеба подлетающих голубей — сознавая неизбежность того, что сейчас случится, и не имея возможности бежать... С этих последних минут со© Anna Kaszuba-Dkbska
© Елена Барзова, Гаянэ Мурадян. Перевод, вступление, 2018
Печатается с сокращениями.
1. Подробнее о Бруно Шульце можно прочитать в “ИЛ” (1996, № 8): специально для журнала замечательный литературовед и переводчик Борис Дубин (1946—2014) составил посвященную писателю подборку “Портрет в
зеркалах”.

[219]
ИЛ 4/2018

[220]

Из будущей книги

ИЛ 4/2018

бытия отматываются назад, как в киноленте, прокручиваемой в обратную
сторону. Биография Шульца прерывается рассказами о женщинах, сыгравших в его жизни особую роль: музы, подруги, возлюбленные. Сбывшееся и
несбывшееся.
Так о чем эта книга? Казалось бы, очевидно: женщины в жизни известного писателя, избитая, где только не использовавшаяся тема литературных исследований. Но книга не только — и не столько об этом. Она — об
исчезнувшей, погибшей, погубленной цивилизации. Гигантский культурный слой, расцветший, набиравший силу в довоенной Польше. Культура
идиш. Люди, получившие блестящее образование, находившиеся на пике
творческой активности — или только начинавшие свой путь... Почти все
они погибли в Катастрофе — и с ними погибло то, что еще не родилось, ненаписанные книги, стихи, картины. Непрожитая жизнь... Ностальгия по утраченному — и несбывшемуся.
Анна Плоцкер — молодая варшавская художница, на двадцать три года моложе Шульца, его последняя, платоническая, любовь, адресат самых
нежных, поэтических писем, убитая в ноябре 1942 года в лесу близ Трускавца во время массового погрома.
Романа Гальперн — из литературно художественной варшавской среды, одаренная, получившая блестящее образование, свободно владеющая
несколькими языками. Близкий друг Бруно Шульца, адресат множества
писем. “Она — лекарство от любой беды и надежная помощница в оформлении всяческих документов и улаживании официальных дел... друг и наперсница, которой он доверяет свои беды, личные неудачи и усиливающуюся депрессию... Их знакомство продолжается три года, и обрывает его
начало Второй мировой войны”. Ей удастся спасти сына, удастся выжить и
даже найти работу по поддельным документам. Уже в самом конце войны,
в 1944 году, кто-то узнает ее на улице и напишет донос в гестапо, что она
еврейка. Ее расстреляют за несколько дней до освобождения Кракова.
Жанетт Сухестов — дальняя родственница Шульца, послужившая прообразом нескольких его графических работ. Красивая, сильная женщина,
чья невероятная судьба достойна отдельного романа.
Мария Рей Хазен — блестящая пианистка из Лодзи. Среди ее друзей — Анри Барбюс, Ромен Роллан, Лев Бакст, Наталия Гончарова, Михаил
Ларионов, Диего Ривера, Амедео Модильяни, Пабло Пикассо... Бруно
Шульц искренне восхищается ею, бывает у нее в гостях, а она помогает ему,
как может, своими контактами.
Рахеля Корн — поэт и прозаик, феминистка, социалистка, одна из редакторов журнала “Cusztajer”, посвященного культуре и искусству идиш.
Шульц часто гостит у нее, беседует о литературе, ведет обширную переписку. В 1941 году, когда немцы уже входят в город, она бежит из Львова вместе с дочерью. Киев, Уфа, Ташкент, Москва — и снова Польша, а потом Канада. Из всей семьи после кошмаров Холокоста остаются в живых только
она и дочь. Ее муж, мать и братья убиты.
Рахеля Ауэрбах — литератор и журналист, владеющая польским и
идиш. Вместе с Рахелей Корн и Деборой Фогель — создательница и редак-

...В залитом солнцем дворике ЦДХ изящная женщина закрывает книгу и заканчивает свой рассказ. Повисает молчание. Кто то из зрителей подходит
поближе, женщина протягивает ему перчатки и жестом предлагает полистать
книгу. Постепенно подтягиваются и другие желающие. Остальные бродят с
бокалом вина по газонам, рассматривая разноцветные пары обуви, а мы
идем знакомиться с Анной Кашуба-Дембской — художницей и писательницей из Кракова, автором арт-проекта “Шпильки”, для которого переводили
ту самую, существующую пока в единственном экземпляре, книгу.
Все это было в июне 2013 года, на презентации “Шпилек” в рамках VIII
Международного открытого книжного фестиваля. Свой проект Анна создала под влиянием графических работ Бруно Шульца, а основой литературной части стала ее диссертация. Созданный к 120-летию со дня рождения
писателя, проект дебютировал в Дрогобыче — родном городе Шульца, магически преображенном в его книгах, графике и живописи.

[221]
ИЛ 4/2018

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

тор журнала “Cusztajer”. Ее мечта перевести Бруно Шульца на еврейский
язык так и не сбудется из за начала Второй мировой войны...
Дебора Фогель — философ, историк, литературовед и искусствовед,
но, в первую очередь, — поэт и писатель. Муза и возлюбленная Бруно
Шульца. Мать Деборы расстроила их помолвку, но в переписке с Деборой
родился замысел первой книги Шульца — знаменитых “Коричных лавок”.
В августе 1942 года она была убита вместе с мужем и маленьким сыном во
время ликвидации львовского гетто...
Зофья Налковская — польская писательница, восхищавшаяся творчеством Бруно Шульца. Взаимное преклонение, короткий роман — и долгая
дружба. Это она во время войны раздобыла для Шульца поддельные арийские документы, она — с помощью людей из Армии Крайовой — готовила
его побег из дрогобычского гетто.
Казимера Рихтер — актриса, декламатор, блиставшая на польских сценах. Филолог и литературный критик. Она восхищается творчеством Шульца, коллекционирует его графику, помогает с поездкой в Париж...
Юзефина Шелинская — невеста Бруно Шульца, которая так и не вышла за него замуж. Преданная, верная, любящая, помогавшая ему во всем.
Преподаватель польского языка и литературы, переводчик Кафки. Она пережила войну, но так и не оправилась от личной трагедии.
Эгга ван Гаардт — молодая художница, иллюстрировавшая книгу
Шульца. Та, что помогла передать его письмо Томасу Манну, а затем нанесла ему смертельную обиду. Женщина, которой восхищались современники. Кто она? Свою биографию она сочинила сама. Сама придумала себе
предков, герб, фамилию. За свою короткую жизнь создала огромное количество оригинальных работ, авторство которых было поставлено под сомнение после ее смерти. Загадка, миф...
И наконец, Генриетта Шульц, мать Бруно, которая навеки осталась жить
в его книгах... Эти истории словно воссозданы заново, собраны буквально
по крупицам в архивах. Это фотографии, образцы почерка, отрывки из писем...

[222]
ИЛ 4/2018

Но почему женская обувь и откуда такое название, “Шпильки”? Среди
дошедших до нас графических работ Шульца важное место занимает “Книга
1
идолопоклонства” , основная тема здесь — Женщина-Идол и гротескно
уродливые, карликовые фигурки мужчин у ее ног. Почти на всех сохранившихся гравюрах мы видим Женщину — воплощение Великой богини. Совершенное тело — и отмеченное печатью порока лицо. Ажурные чулочки, облегающие стройные ноги, туфельки на шпильках — фетишизм, возведенный
до уровня языческого ритуала, воплощающий в себе магнетизм и силу Эроса... Перестук каблучков на улицах провинциального Дрогобыча. Восхищенные возгласы и перешептывания. Приветствия, целования ручек... Ирреальный, зыбкий мир — мир, который скоро будет сметен и погибнет...
Этот погибший мир Анна связала в своем проекте с нынешней реальностью.
На траве лежат “туфельки”, подаренные нашими современницами, их
“шпильки”: балетки, кроссовки, сапоги. На подошве каждой пары —
штрих код, считав который, можно узнать, как выглядит женщина, которая ее
носила. И тут — еще один символ: наклоняясь, чтобы считать этот код, мы
сами словно совершаем акт поклонения вечной женственности и красоте.

Из будущей книги

Через несколько недель после выставки в ЦДХ мы снова встретились с Анной
Кашуба-Дембской, на этот раз в Кракове, на Международном конгрессе переводчиков. Анна пригласила в гости Ксению Яковлевну Старосельскую и участников ее семинара, в том числе и нас. Постепенно зашел разговор о том, что
книгу, существующую в единственном экземпляре для арт проекта, обязательно надо издать — сначала в Польше, а потом и в России. После презентации
“Шпилек” в разных городах и странах Анне стали приходить письма, воспоминания очевидцев, прояснились дальнейшие судьбы тех, о ком не было материалов в архивах, встали на место новые детали мозаики. Мы сидели у Анны
в мастерской, смотрели фотографии, копии документов — и книга с каждой
минутой словно бы становилась все более и более реальной. Но работы предстояло еще много. Книга Анны Кашуба-Дембской “Женщины и Шульц” вышла
в Гданьске три года спустя, в 2016 году. Расширенные, дополненные истории,
прекрасные иллюстрации: графика Шульца, архивные фотографии, газетные
вырезки. Когда книга сделана с любовью, ее приятно даже просто держать в
руках. Изданием заинтересовалось издательство “Гешарим Мосты культуры”,
первым открывшее творчество Бруно Шульца русскому читателю (“Коричные
лавки” и “Санатория под клепсидрой” вышли в 1993 году в блистательном переводе А. И. Эппеля). Будем надеяться, что книга Анны рано или поздно выйдет на русском языке, а пока предлагаем вам историю Жанетт Сухестов.

1. “Книга идолопоклонства” Бруно Шульца — цикл гравюр, выполненных в
1920—1921 гг. редкой техникой клишеверр. Шульц сам переплетал гравюры в папки, от руки рисовал титульный лист и порой менял состав и порядок графических листов, а иногда варьировал и названия. Немногие сохранившиеся папки хранятся в Национальном музее Варшавы, в Ягеллонской
библиотеке Кракова, а также в частных коллекциях по всему миру.

Вторник, 26 октября 1937, “Kurier Bydgoski”.
Еврейка — польская княгиня
Варшава 25.10. (тел. кор.1) По сообщению прессы, отдел записи актов гражданского состояния в Пшигодзице (Дрогобычский
повят) объявил о бракосочетании князя Владислава Михала Радзивилла и Жанетт Сухестов, работавшей до недавнего времени продавщицей в магазине в Дрогобыче. В этом не было бы ничего поразительного, если бы не факт, что панна Жанетт — еврейка.

[223]
ИЛ 4/2018

Понедельник, 8 ноября 1937, “Gazeta Gdaґska”

Познань. Дело князя Михала Радзивилла, который хочет жениться на еврейке Жанетт Сухестов, урожденной Йенте Кранц, и усыновить ее восьмилетнего сына Исаака, приобретает криминальный характер. Прокурор окружного суда в Оструве уже инициировал
против князя Михала Радзивилла из Антонина, прозванного в аристократических кругах “Рыжим” Михалом, предварительное расследование о попытке двоеженства. Как выяснилось, князь до сих пор
не оформил официальный развод со своей бывшей супругой и, несмотря на это, объявил в Пшигодзицком отделе записи актов гражданского состояния о бракосочетании с пани Сухестов. По ст. 197 УК
это является преступлением, за которое грозит до пяти лет тюремного заключения. В настоящее время князь Михал Радзивилл находится за границей и, вероятно, еще ничего не знает. Князь Михал Радзивилл — брат известного политика князя Януша Радзивилла из Олыки,
лидера польских консерваторов. Первый брачный союз князь Радзивилл заключил в 1898 году в Петербурге с Марией Бернардаки. Второй раз князь Михал Радзивилл вступил в брак в 1916 году в княжестве Лихтенштейн с Хоакиной Мартинес де Мединилья, маркизой де
СантаСусанна, родившейся в 1896 году на острове ПуэртоРико. Их
2
брак до сих пор считается действительным, и в Готском альманахе

1. Телефонограмма от нашего корреспондента. (Здесь далее — прим. перев.)
2. Готский альманах (Almanach de Gotha) — генеалогический сборник, издававшийся ежегодно с 1763 г. до конца Второй мировой войны в немецком
городе Гота. Альманах включал родословные росписи правящих домов и наиболее значительных родов титулованного (преимущественно медиатизованного) дворянства Европы.

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

Объявил о помолвке, не разведясь с предыдущей женой?
Князь “Рыжий” Михал обвиняется в двоеженстве
На княжеский титул и миллиардные поместья, унаследованные от двух аристократов, претендует
дочь еврейского резника

[224]
ИЛ 4/2018

нет сообщений о смерти второй супруги князя. Новая избранница
князя Йента Жанетт Сухестов Кранц, дочь Йойны и Клары Кранцев, родилась в Стрые. Отец ее был ритуальным резником домашней птицы, зарабатывал мало, изза чего Кранцувна росла в нищете
и с ранних лет вынуждена была трудиться. Красота помогла ей сделать карьеру. Будучи продавщицей, она часто ездила в Берлин, и там
получила место в магазине мелких резиновых изделий. В 1928 году
она за прилавком познакомилась с одним из клиентов — состоятельным бориславским промышленником, евреем Беньямином Сухестовом. Йента приняла его предложение и из продавщицы сделалась
директоршей. После свадьбы чета Сухестовов поселилась в Тустановице под Бориславом. Там появился на свет их сын, получивший после обрезания имя Исаак. Через восемь лет Сухестов [sic!] бросила
мужа и поселилась в Кракове. Что послужило тому причиной — неизвестно, однако точно известно, что пан Сухестов продолжал поддерживать контакт с женой. В 1937 году красавица еврейка познакомилась в Монтекатини с князем Радзивиллом, который решил
заключить с ней брачный союз и дать маленькому Исааку княжеский
титул и фамилию Радзивиллов.

Катовице, пятница 12 ноября 1937, “Ilustrowany Dziennik Ѕl”ski,
Polska Zachodnia”
Радзивилл отписал пани Сухестов полмиллиона
Калиш. Князь Радзивилл оформил завещание в размере 500 000
злотых в пользу своей будущей жены п. Сухестов. Завещание было
подписано в присутствии местного нотариуса п. Карпинского.

Среда, 8 декабря 1937, “Orkdownik Ostrowski”.
Невеста князя Радзивилла приняла “крещение”
1
в Национальной церкви

Из будущей книги

Еврейка пани Сухестов, невеста князя Михала Радзивилла, последнее время находившаяся с князем в Варшаве, перешла в лоно
Национальной церкви, канонически подчиненной Православной
церкви. В метрических книгах прихода Пресвятой Богородицы

1. Польская национальная православная церковь (ПНПЦ) была создана в
Польше в 1926 г. в ходе движения за присоединение нескольких католических приходов к православию и просуществовала вплоть до начала немецкой оккупации (1939). В состав ПНПЦ входили 6 приходов, в которых служили 5 священников, окормлявших несколько тысяч прихожан. Совершалась римская литургия без прибавления в Символе Веры “Filioque”, сохранялись западный календарь и пасхалия.

произведена запись следующего содержания: “В городе стольном
Варшаве в приходе Польской национальной православной церкви
под покровительством Пресвятой Богородицы дня 30 ноября в
16.00. Юдита Жанетт Сухестов, дочь Йонаша, 35ти лет от роду,
проживающая в Антонине близ ОструваВелькопольского, в присутствии двух дееспособных свидетелей <...> объявила нам, что родилась во Львове 1 февраля 1902 года в 2 часа ночи в законном браке супругов Кранц, Йонаша и Клары, урожденной Штейнбах.
Принявшей святое крещение <...> были даны имена Жанетт Ядвига. <...>
Венчание должно было состояться также в Национальной
церкви. Тем временем обрядом крещения заинтересовалась православная консистория, обнаружившая, что крещение проведено с
нарушением канонических предписаний церкви, поскольку было
совершено 30 ноября без согласования с церковноначалием, а прошение п. Сухестов подала в консисторию 2 декабря, то есть постфактум. Вследствие этого метрическая книга польского национального прихода опечатана, а отец Вуец временно запрещен в
служении.

[225]
ИЛ 4/2018

Эта чудесная, почти сказочная история любви Золушки и
принца, Красавицы и Чудовища, Сусанны и старца будоражит умы журналистов во множестве больших и малых городов Польши. Из приведенных выше фрагментов с первых
страниц газет видно, что пресса активно обсуждает тему мезальянса польского аристократа и бедной еврейки из провинции. Быть может, эта история привлекает внимание широкой публики благодаря модному в те годы кинохиту
студии “Сфинкс” — фильму “Прокаженная”, который выходит на экраны осенью 1936 года и собирает огромное число
зрителей по всей стране. Очередная экранизация популярного романа Гелены Мнишек, душещипательная, трагическая история любви знатного магната Михоровского и
скромной обедневшей дворянки Стефы Рудецкой, вполне
могла послужить источником вдохновения для падкой на
сенсации бульварной прессы.
Брак князя Радзивилла и еврейки из далекого Дрогобыча
стал ударной газетной темой. Миллиардное состояние магната и нищета провинциальной продавщицыеврейки. Классовые барьеры, разные исповедания, неприятие со стороны
богатых родственников, старость и красота.
***

Известная всем и каждому, сенсационная, электризующая общественное мнение история — находит ли она отклик в Дро-

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

***

[226]

Из будущей книги

ИЛ 4/2018

гобыче Бруно Шульца? Сплетничают ли там об означенной
дрогбычанке?
Просматривая довоенную периодику и находя в ней множество статей, посвященных мезальянсу князя и прекрасной
еврейки из Дрогобыча, я задаюсь вопросом, занимает ли
столь сенсационный любовный сюжет дебютировавшего в
тот же период автора “Коричных лавок”, о котором тоже
много писали в литературной прессе. Думаю, что да. Поклонник красивых женщин, рисующий их обнаженными, Шульц
не может обойти вниманием пани Сухестов, о которой столь
широко вещает пресса. Связывает ли их нечто большее? Это
я попробую показать ниже.
Личность Жанетт меня заинтриговала. Я пыталась себе
представить, какая она, эта еврейка Йента, описываемая
ехидствующими журналистами. Долго искать не пришлось.
Портрет элегантной Жанетт Сухестов обнаружился в Национальном цифровом архиве.
Я смотрю на интересную женщину в изысканном темном
атласном платье с короткими, с буфами, подшитыми в складку рукавами. Затейливый, слегка присборенный треугольный вырез; вертикальный ряд пуговок, обтянутых той же
тканью. Талия перепоясана легко и изящно. На голове модная темная шляпка, сдвинутая вправо, украшенная длинными птичьими перьями. На руках — черные перчатки до локтей, с ажурными прорезями. Модель из парижского журнала,
выполненная на заказ умелым портным.
Ухоженное лицо. Аккуратно выщипанные брови, кокетливый прищур глаз, чуть приоткрытый рот, подведенные помадой полные губы, ровные белые зубы. Выражение лица и
поза, как у современной модели.
Жанетт на этой фотографии напоминает недоступных и
высокомерных женщин с рисунков Бруно Шульца, особенно
из “Книги идолопоклонства”.
Встречаются ли они на улице? Просит ли он ее позировать? Становится ли она объектом его воздыханий и художественного вдохновения? Какие их могут связывать отношения?
Скандальная женитьба польского аристократа на дрогобычанке, о которой пишет и польская, и западная пресса (голландская “Het neuws van den dag”, ньюйоркская “Brooklyn
Daily Eagle” и “The Kentucky Jewish Chronicle”), конечно же, не
может не привлечь внимание Шульца.
Так кто же она, Жанетт Сухестов?
***

Акт о рождении, обнаруженный в Центральном историческом архиве, свидетельствует, что ребенок женского пола с

[227]
ИЛ 4/2018

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

двойным именем ЮдитЖанетт появился на свет 1 февраля
1902 года в Знесенье, дом номер 200. Ребенок незаконнорожденный: в графе “имя и фамилия отца” оставлено пустое место. Ниже, в графе “имя и фамилия, сословие и место жительства матери, а также имя и фамилия, род деятельности и
место жительства ее родителей” читаю: “Клара Кранц, проживает вне брака с Йонашем Сухестофом, токарем в Знесенье, дочь Файги Кранц”. Подписано двумя свидетелями: Давидом Кельманом, портным, и Максом Вайнсбергом.
Акушерка, которая помогла девочке прийти в мир, зовется
Хана Корн.
Должна признаться, акт о рождении меня несколько обескуражил. Он полностью расходится с тем, что писали цитировавшиеся выше газеты. ЮдитЖанетт родилась не в
Стрые или Жолкеве, как утверждается там, а в львовском
районе Знесенье. Ее отец — не ритуальный резник Кранц, а
токарь Йонаш Сухестоф. А вот то, что младенец незаконнорожденный, как раз не удивляет. В еврейских семьях случалось, что союз в государственных учреждениях не регистрировался: первоочередное значение имел религиозный брак.
Зато удивляет, что взрослая Жанетт Сухестов называет при
крещении имена родителей и материнскую фамилию Кранц,
а не фамилию отца — Сухестоф, — фигурирующую в ее свидетельстве о рождении. Быть может, она не хочет будоражить
общественное мнение и еще пуще разжигать скандал изза того, что Беньямин, ее бывший муж, состоит в близком родстве с Йонашем, ее отцом?
Раннее детство Жанетт проводит с матерью и братом Густавом, который старше ее на два года, во Львове. Там она живет, по крайней мере, до 1906 года, когда на свет появляется
младший, самый любимый ее брат Эммануэль (именно так
потом назовет Жанетт своего единственного сына). Из документов, которые я нахожу, следует, что к 1918 году — за полтора десятилетия — Йонаш из токаря в Знесенье превратился в коммерсанта во ФранкфуртенаОдере. Он едет туда на
работу. Курсирует между Франкфуртом и родным Львовом.
Наконец, около 1906 года, забирает к себе семью и заключает брак с Кларой, матерью своих детей. А значит, Жанетт
вместе с родителями и братьями проводит детство и отрочество во ФранкфуртенаОдере и там посещает школу, овладевая в совершенстве немецким языком. Продает ли она резиновые и текстильные изделия в магазине, как сообщает
пресса? Сомнительно. Скорее получает хорошее образование. Как и ее братья, которые впоследствии будут жить в Париже, Жанетт свободно владеет французским. Играет на
рояле, поет, посещает салоны.

***

[228]
ИЛ 4/2018

Довоенная польская пресса представляет Жанетт не в лучшем свете. Мне хочется узнать о ней больше, и я начинаю с
поисков корней.
Сухестовых я обнаруживаю в списках жителей Львова, Дрогобыча, Борислава, Вены, Франкфурта, Парижа, Лондона и
НьюЙорка. У семьи много ветвей, и все они очень легки на
подъем — по нескольку раз в течение жизни меняют места проживания. Впрочем, все они происходят от одного корня, связаны между собой родственными узами и в бизнесе, очевидно, тоже держатся вместе. В семейной генеалогии кружится карусель
фамилий Сухестов, Зуссман и Кухмеркер. Все они из года в год
неизменно принадлежат к числу нефтяных магнатов польской
Пенсильвании — бориславскодрогобычскотустановицкого округа. (Стоит отметить, что в начале XX века этот регион лидирует в мировой добыче нефти, а польские эмигранты, вооружившись приобретенным здесь опытом, ищут счастья за океаном.)
Семейные деловые связи необычайно сильны. В международной сети фирм находится место каждому родственнику, близкому и дальнему. Так юная Жанетт получает работу в венском бюро
компании “Сухестов и К°” — по всей вероятности, в качестве ассистентки шефа, кузена ее отца — и ее будущего мужа. Что интересно, еще в декабре 1928 года, а следовательно, уже будучи замужем, она подписывает документы фамилией матери — Кранц.
Жанетт красива, элегантна, блестяще образованна, всегда со вкусом одета. И ее очаровывает Беньямин Сухестов —
человек, который годится ей в отцы, один из богатейших людей Галиции. Как он нажил такое состояние?

Из будущей книги

***

Беньямин Сухестов старше Жанетт почти на четверть века,
и, когда просит ее руки, он уже вдовец. Позади у него долгая,
насыщенная, не всегда беззаботная жизнь.
Он родился в 1875 году в семье торговца Липе Сухестова
и Перли, урожденной Зуссман, в маленьком поселке Подбуж,
в двадцати километрах от Дрогобыча. До окончания Первой
мировой войны Подбуж принадлежал АвстроВенгерской
империи, в межвоенный период — Польше.
Отец Беньямина, Липе Сухестов, — коммерсант. Мать, Перля, — дочь торговца нефтью Зуссмана. У Липе и Перли много
детей. Беньямин и его браться Иуда, Габриэль, Абель, Генрик и
Саул с малых лет проявляют энергию и деловую хватку. Родители могут себе позволить отправить всех детей в школу и дать
им высшее образование. Дети учатся в столице АвстроВенгрии Вене и в Париже на инженера. Они составляют прочную
семейную общину и проявляют немалую креативность.

Благодаря изобретательности, находчивости и блестящему образованию братья Сухестов из провинциального Подбужа становятся европейскими финансовыми магнатами. Двоих из них, Беньямина и Генрика, объединяют, похоже,
особенно тесные связи. Их жены, сестры Лаура и Аделя, —
дочери богатого директора дрогобычского нефтеперегонного завода “Галиция” Генрика Кухмеркера, племянника матери
Бруно, Генриетты Щульц. А значит, они состоят в близком
родстве и с Бруно Шульцем.

[229]
ИЛ 4/2018

***

Бианка знает все. И не трунит над своим знанием, ибо оно серьезно и исполнено печали, и губы сомкнуты над ним в линию совершенной красоты, а брови прорисованы со строгой аккуратностью.
Нет, знание для нее не повод к снисходительной вялости, к мягкости и распущенности. Совсем наоборот. Как если бы истине, в которую всматриваются ее печальные очи, можно соответствовать
лишь неотрывным вниманием, лишь скрупулезнейшим соблюдением формы. В этом безошибочном такте, в этой лояльности по отношению к форме — целое море грусти и страдания, которое с трудом
1
получилось превозмочь .

1. Бруно Шульц. Санатория под Клепсидрой. Перевод А. Эппеля.

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

Мать Бруно Шульца росла вместе с отцом Лауры и Адели,
Генриком Кухмеркером. В память о детской дружбе Генрик
дал своей первородной дочери имена своей тети Генриетты
Гендель (полное имя его дочери Лаура Генриетта Лея Гендель). В 1899 году Лаура вышла замуж за Беньямина Сухестова. Она родила ему троих детей. Семья Беньямина и Лауры
живет в Дрогобыче, на улице Самборской, в роскошной вилле, достойной нефтяного магната. Именно к ним — не раз и
не два — заходит маленький Бруно вместе с братом и матерью Генриеттой на чай и семейные посиделки.
В 1907 году умирает младший сынишка Лауры, двухлетний
Леон, а осенью 1918 года — и сама Лаура. Восемнадцатилетний
Марьян и пятнадцатилетняя Отилия остаются сиротами.
Быть может, горечь утраты, память места приводят к тому, что
семья Беньямина переезжает с Самборской на улицу Мицкевича, поближе к центру города. Отилии, лишенной материнской
ласки, придется както оправиться от трагедии и быстро повзрослеть. Ее будут опекать лучшие гувернантки, нанятые богатым отцом. Не она ли, печальная кузина Отилия, стала прототипом Бианки из повести Шульца “Весна”?

[230]
ИЛ 4/2018

Литературная Бианка в белом платье, бледная и печальная, напоминает шестнадцатилетнюю сиротку Отилию Сухестов. Бианка, прогуливающаяся в парке под бдительным
оком гувернантки, так же одинока, как и Отилия, оставленная на опекуншу во время заграничных поездок отца. Бианка, которая в ландо, как в “белой... шелковой раковине... почти утопала в волнах белого фуляра, сидя рядом с господином
в... белой пикейной жилетке”, подобна Отилии в дорогом авто, которое в Дрогобыче может себе позволить один лишь
Беньямин Сухестов. Литературная Бианка жила на вилле, окруженной забором:

Из будущей книги

Я разведал всю территорию вокруг майората. Несколько раз
обошел обширное это место, обнесенное высоким забором. Белые
стены виллы с ее террасами и просторными верандами являлись
мне во все новых ракурсах. За виллой тянется парк, переходящий
затем в бездеревную равнину. Там стоят странные постройки: полуфабрики, полуфольварки. Я заглянул в щель забора и то, что увидел, было, надо полагать, обманом зрения. В разреженной зноем
весенней погоде видятся порой объекты далекие, отраженные милями дрожащего воздуха. <...>
В тишине серого этого дня только меловобелые стены виллы
изъяснялись беззвучной, но выразительной элоквенцией богато
члененной архитектуры. Ее легкое красноречие осуществлялось в
плеоназмах, в тысячных вариантах одного и того же мотива. По нестерпимо белому фризу влево и вправо, нерешительно замирая по
углам, шли в ритмических каденциях барельефные гирлянды. С
высоты средней террасы, меж поспешно расступившихся балюстрад и архитектурных ваз, патетически и церемониально сбегала
мраморная лестница и, широко перетекши к земле, казалось, присобирала и отводила за спину свои взвихренные одежды для глубокого реверанса. <...>
Я изучил сегодня виллу вблизи. Несколько недель ходил я мимо
искусно кованных монументальных ворот с гербом. Я воспользовался моментом, когда два больших пустых экипажа выехали из сада. Створки ворот остались широко распахнуты. Никто их не затворил. Я вошел небрежной походкой, достал из кармана блокнот
для эскизов и, опершись о воротный столб, сделал вид, что рисую
1
какуюто архитектурную деталь .

Литературовед и исследователь творчества Шульца, профессор Владислав Панас из люблинского Католического университета определил локализацию виллы Бианки в топогра-

1. Бруно Шульц. Санатория под Клепсидрой.

фии Дрогобыча. Теперь в здании, которое называется “вилла
Бианки”, действует Дрогобычский городской музей. Прежде,
после войны, там несколько десятилетий размещалась больница. Я побывала в этом городе в 2012 году с авторской выставкой, посвященной женщинам Шульца. Двухэтажное
строение рубежа веков, богато украшенное, с огромной террасой с балюстрадой, арочными окнами, четкой линией белого карниза и крышей, увенчанной каменными вазонами.
Внутри сохранились великолепные изразцовые печи. Дом
спроектирован на манер дворца. Именно это место описано
в книге Генрика Гринберга “Дрогобыч, Дрогобыч” по воспоминаниям дрогобычанина Леопольда Люстига:

[231]
ИЛ 4/2018

Там, где заканчивалась улица Мицкевича и начиналась Ивана
Франко, стояла вилла Сухестова, который владел гидроэлектрическими насосами и снабжал водой все нефтеперегонные заводы. Сухестов ездил на лимузине, играл на саксофоне и платил моей тетке
Тоне, чтобы она аккомпанировала ему на фортепиано.

После войны улицы сменили названия, но локализация
виллы осталась неизменной, и я рискну вслед за профессором
Панасом утверждать, что это именно та самая белая вилла из
повести Бруно Шульца “Весна”. Отилия — Бианка, Отилия —
инфанта, правда, наследница не королевского рода, а огромного имущества своего отца. Через несколько лет после смерти ее матери в этой вилле появится новый персонаж — троюродная кузина Отилии Жанетт, которая всего на два года старше своей падчерицы. Беньямин привезет ее сюда из далекой
Вены.
Что объединяет Беньямина и Жанетт? Быть может, общая
страсть к музыке? Богатый меломан безоглядно влюбляется в
девушку с красивым голосом, очаровательной улыбкой и выразительными глазами. Вдовца не останавливают ни разница
в возрасте, ни близкое родство, ни то, что его дети — почти
ровесники новой избранницы. Пятидесятидвухлетний Беньямин Сухестов просит руки и сердца женщины, которая моложе его на двадцать семь лет. На свадебном пиру не могло не
быть ближайших родственников, и в их числе наверняка Бруно Шульц. В 1928 году появляется на свет единственный сын
Жанетт и Беньямина. Ему дают имя младшего брата матери — Эмануэля. Дома его будут ласково называть Эдей. Уже
упоминавшийся выше доктор Люстиг на страницах книги
“Дрогобыч, Дрогобыч” рассказывает: “Он женился на своей секретарше Жанетт, красивой немецкой еврейке, кото-

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

***

[232]

Из будущей книги

ИЛ 4/2018

рая была намного его моложе. Он боготворил ее и все ей позволял...”
Это действительно так. Беньямин, без памяти влюбленный во вторую жену, не жалеет денег на изысканные наряды,
дорогие меха, шляпки, чулочки и туфельки на каблуках. На
всех сохранившихся снимках Жанетт выглядит очень элегантно. Стильная, одетая по последней парижской моде. Такой знают ее дрогобычане, такой ее видит Бруно Шульц.
Связь пожилого мужчины с молодой женщиной вписывается в тему его графики. Молодая женщина и мужчина, лежащий у ее ног. Мотив, веками присутствующий в живописи.
Библейская Сусанна и старцы. Жанетт вполне могла бы олицетворять легендарную Сусанну, за которой похотливо подглядывают пронырливые журналисты.
Через семь лет после рождения Эди брак Сухестовых переживает кризис, который завершается расставанием. В 1934 году Жанетт уходит от мужа и переезжает в Краков. Она живет
на алименты и может себе позволить часто ездить за границу
и гостить у родни в Париже. Из воспоминаний Леопольда
Люстига следует, что “Жанетт ездила одна на Ривьеру, где познакомилась с князем Радзивиллом, известным мотом. Радзивилл влюбился и даже хотел жениться, но семья отказалась его
финансировать, и Жанетт содержала его на деньги Сухестова.
Которые князь проигрывал. А поскольку в то же самое время у
короля Эдуарда был роман с миссис Симпсон, все газеты только и писали: ‘Виндзор и Симпсон’, ‘Радзивилл и Сухестов’, а
газетчики выкрикивали: ‘Сухестов, тухестов, мазлтов!’ Газеты наживали на этом состояние”.
Беньямин Сухестов и после расставания продолжает заботиться о жене и сыне. Он поддерживает с ними постоянный
контакт. Учреждает значительный алиментный фонд, который помимо повседневного содержания позволяет жене и
сыну отдыхать на европейских курортах. Во время одной из
таких поездок, через три года после развода, в 1937м, на отдыхе в БадГаштайне близ австрийского Зальцбурга Жанетт
знакомится с князем Михалом Радзивиллом. Судьбе угодно,
чтобы она остановилась в том же отеле “Моцарт”. Курортный городок, расположенный на высоте тысяча метров среди дивных альпийских скал и глубоких ущелий, становится
декорацией для зарождающегося романа. Одного из самых
громких романов тридцатых годов XX века, включая скандальную связь британского престолонаследника с американкой миссис Симпсон.
К каким же чарам прибегает шестидесятисемилетний
Радзивилл, чтобы покорить тридцатишестилетнюю Жанетт?

***

1. Пилсудчики — с 1918 г. конгломерат политических сторонников Ю. Пилсудского: члены полувоенных организаций, созданных Пилсудским, часть
офицерского корпуса, правонационалистическое руководство Польской
социалистической партии и др.

[233]
ИЛ 4/2018

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

Князь — потомок польского рода Радзивиллов — родился в
1870 году в Берлине и состоит в родстве с Гогенцоллернами.
Как и Жанетт, он свободно говорит понемецки.
Его покойный отец, князь Фердинанд Радзивилл, известный политик и патриот, был депутатом рейхстага и польского сейма. По следам отца пошел младший сын Януш, олыцкий ординат, лидер монархистов и консервативного крыла
пилсудчиков1. Но у Михала, который на десять лет старше
брата, совсем иные взгляды и другие интересы.
Будучи пшигодзицким ординатом, он вполне успешно
просаживает отцовское наследство и, надо признать, обретает в этом немалый опыт. Изза длинной огненнорыжей бороды и шевелюры родные и друзья прозвали его “Рыжим” Радзивиллом. Он пользуется репутацией первого эксцентрика и
скандалиста Второй Речи Посполитой, считается виновником нескольких громких супружеских скандалов и мезальянсов, о которых постоянно сообщает пресса. Позади у него
три неудачных брака, перемежающихся многочисленными
романами. Такое поведение не подобает князюординату. Не
добавляет блеска почтенному роду Радзивиллов. Родственники считают его позором семьи.
Князь с давних пор питает слабость к прекрасному полу. В
первый раз — после безумств и шалостей молодости — он идет
под венец в 1898 году. Ему двадцать восемь лет. Его избранница — Мария де Бернардаки, дочь русского миллионера Николая Дмитриевича де Бернардаки и знаменитой парижской
оперной дивы, Марии. Семья Бернардаки живет в Париже. В
их салоне на рю де Шайо собираются аристократы и люди искусства, там бывает Пруст, концертирует Чайковский. Радзивилл кажется им удачным претендентом на руку старшей дочери. Торжественное венчание, достойное княгини, проходит в
Петербурге. Однако не всех это устраивает. Радзивиллы боятся, что имение перейдет дочери русского миллионера. После
свадьбы Михала постепенно отстраняют от управления фамильной собственностью, опасаясь, как бы он не просадил все
на православных наследников.
От этого брака рождаются двое детей, но они не приносят Михалу радости и счастья отцовства. Семейная жизнь все
более тяготит князя, и он отправляется на поиски новых любовных приключений.

[234]
ИЛ 4/2018

Жена страдает, брошенная с двумя маленькими детьми. Она
богата, ее красотой годами восхищается Марсель Пруст, увековечивший возлюбленную в романе “В поисках утраченного
времени”. Между Марией и Радзивиллом вспыхивают крупные
скандалы и даже драки, и Мария принимает решение расстаться с мужем. В конце 1914 года, после долгих лет раздельного
проживания, она по своей инициативе получает развод. Князь
же находит новую жену — ею становится испанская аристократка МарияГенриетта Мартинес де Мединилья, маркиза де
СантаСусанна. Но и этот брак оказывается абсолютно неудачным. Следующей партнершей князя становится сиделка герцога Кентского, англичанка Мэри Аткинсон, сопровождающая
герцога во время визита в Польшу. Здесь она знакомится с князем Радзивиллом, и здесь же зарождается очередной союз.
Всем своим избранницам князь со временем демонстрирует грубость, хамство и неуважение, а последняя избранница изза него покончит с собой.
Роскошная жизнь князя Рыжего, владельца поместья в Антонине, его чрезмерная, бесшабашная расточительность
приводят к тому, что он получает прозвище “антонинского
магараджи”. Из года в год он просаживает имущество и в конце концов влезает в астрономические долги, обращая графство в руины. На тот момент, когда князь в чарующих альпийских декорациях знакомится с богатой, молодой и красивой
Жанетт Сухестов, он полный банкрот, но, несмотря на это,
источает ауру состоятельного магната и аристократа. На самом же деле он проклят семьей и признан дегенератом. Однако умудряется очаровать и влюбить в себя Жанетт, которой об этих проблемах ничего неизвестно.

Из будущей книги

***

После отдыха в альпийском БадГаштайне Радзивилл начинает
добиваться руки пани Сухестов и приглашает ее на живописный и модный в те годы курорт Крыница Гурска. Они останавливаются в отеле “Патриа”, построенном в 1934 году оперным
маэстро Яном Кепурой. Сюда приезжают самые прославленные знаменитости, большей частью — польская аристократия,
но бывают и зарубежные гости. Несколькими месяцами ранее,
спасаясь от назойливых журналистов, здесь останавливается
голландская аристократическая пара, называющая себя “граф
и графиня фон Штернберг”. Вскоре выясняется, что это наследники голландского престола принцесса Юлиана и принц
Бернард, приехавшие из Гааги, чтобы провести медовый месяц. Новость застает врасплох даже самого владельца отеля
Яна Кепуру, который тотчас же прибывает из Парижа вместе
с женой, певицей Мартой Эггерт.

В “Патриа” приезжают и князь Радзивилл с прекрасной
Жанетт. Их принимают почти как голландскую королевскую
чету. Общеизвестно, что аристократия прекрасно проводит
здесь время, катаясь на лыжах и санях, охотясь, совершая пешие прогулки на Парковую гору, попивая целебные воды, а
по вечерам участвуя в балах и концертах.
Отель, в котором расцветает роман Радзивилла и Жанетт
Сухестов, считается в те годы одним из самых современных и
самых дорогих в Польше. Его называют визитной карточкой
польского модерна в архитектуре. Это — пятиэтажное здание с
протянувшимися вдоль всего фасада балконами и с террасой
на первом этаже. Фасад украшен колоннами, внутренние помещения отделаны самыми лучшими и самыми дорогими материалами: алебастром, мрамором, деталями из хромированной
стали. Здесь имеются лифты, центральное отопление, роскошный ресторан и даже вращающиеся двери. На первом этаже размещается просторная застекленная столовая с окнами
на террасу, а на второй этаж ведет роскошная лестница. Однако главной достопримечательностью “Патриа”, несомненно,
становится смотровая площадка на крыше.
В таких пышных декорациях, в блестящем обществе, князь
Михал Радзивилл, плененный красотой и богатством бывшей
жены нефтяного барона, просит ее руки. Предложение принято: Жанетт станет княгиней, женой настоящего князя. После
отдыха в Крынице они вместе едут в антонинское поместье
Радзивилла планировать бракосочетание и свадьбу. И с этого
момента на еврейку из Дрогобыча, претендующую на престол
Радзивиллов, обрушивается непрерывный поток сплетен, газетных фальшивок, обвинений и клеветы.

[235]
ИЛ 4/2018

Жанетт, уже привыкшая к роскоши, живет теперь в Антонине, в деревянном охотничьем дворце Радзивиллов, построенном в XIX веке Антонием Радзивиллом — композитором и инструменталистом, поддерживавшим дружеские отношения с
Гёте, Бетховеном и Шопеном, частым гостем антонинского
дворца. Жанетт окончила в Германии музыкальную школу и
консерваторию, а потому эти имена и семейные предания, в
которых фигурирует дед ее избранника, производят на нее
гораздо большее впечатление, чем тирольский стиль дворца.
Бетховен посвящает Антонию Радзивиллу Именинную увертюру (Zur Namensfeier, opus 115), Шопен пишет для него Интродукцию и полонез для виолончели и фортепиано (opus
3), Феликс Мендельсон посвящает ему свое первое произведение. Сам Антоний Радзивилл, дед Рыжего, вошел в историю музыки, сочинив первое произведение по “Фаусту” Гёте.

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

***

[236]
ИЛ 4/2018

С тех пор как здесь поселилась Жанетт, князь Михал постоянно дает балы и концерты для местной элиты. Большая
трехъярусная зала с колоннадой, украшенной охотничьими
трофеями, полнится представителями светского общества,
которым любопытно взглянуть на новую избранницу князя.
Во дворце кипит жизнь, устраиваются приемы и охоты.
Князь влюблен без памяти. Поддавшись уговорам возлюбленной, он впервые в жизни соглашается сбрить свою длинную,
уже поседевшую бороду. Это меняет его до неузнаваемости, и
теперь он выглядит на добрых пятнадцать лет моложе.

Из будущей книги

***

Радзивиллы принимают у себя высоких государственных деятелей. В Беловежской Пуще, в имении, принадлежащем родственнику князя Михала, устраиваются роскошные охоты — в
них участвует и заядлый охотник, президент Речи Посполитой
Игнацы Мосцицкий. По его приглашению — чтобы улучшить
дипломатические отношения — приезжают многочисленные
зарубежные правительственные делегации. После 1935 года
здесь несколько раз бывает премьерминистр Пруссии Герман
Геринг, будущий творец нацистского Третьего рейха. И конечно же, на одной из таких охот в 1937 году присутствует Жанетт
Сухестов, которая бегло говорит понемецки и прекрасно держится в светском обществе. Занимает гостей, выступая с авторскими минирециталами. Конечно же, она беседует с Герингом.
Конечно же, фотографируется с ним — и одна из этих фотографий в недалеком будущем спасет ей жизнь.
О чем разговаривают нацист, еврейка и ее аристократический жених? Михал Радзивилл, состоящий в родстве с Гогенцоллернами, служил в прусской армии и, вероятно, вспоминает годы своей офицерской службы, а его политические
взгляды близки взглядам его немецкого собеседника. Геринг — заядлый охотник — строит планы возрождения вымерших пород животных, в том числе и тех, что обитали когдато в Беловежской Пуще.
В Пруссии Геринг обогащает свои охотничьи угодья новыми видами лосей и бизонов, вывезенными из Северной
Америки. Известно, что он стремится восстановить породу
польского тура и прилагает для этого массу усилий. Когда в
1941 году Беловежская Пуща войдет в состав Третьего рейха,
он сделает из нее личный охотничий заповедник, обрекая
на изгнание и смерть более семи тысяч человек местного населения. Он перевезет сюда, в Белую Вежу, стадо экспериментальных туров из Восточной Пруссии, на которых наверняка не раз будет охотиться. В это же самое время
Жанетт сама сделается объектом охоты в дрогобычском гет-

то, а князь Михал подарит охотничий дворец Радзивиллов
Адольфу Гитлеру.
***

Но вернемся в 1937 год, насыщенный любовными бурями и
перипетиями. 24 сентября 1937 года пшигодзицкий отдел
гражданского состояния объявляет о помолвке. Это известие
вызывает бурю нападок, а брачные планы князя наталкиваются на сопротивление родственников, которым известно о
проблемах с расторжением его предыдущего брака. Его обвиняют в двоеженстве. Дело доходит до суда, а пресса выискивает все новые и новые фантастические скандальные материалы. Семья признаёт Радзивилла сумасшедшим. Князь
готов ради Жанетт перейти в иудаизм, она ради него — в христианство. В конце концов крещение проводится по восточному обряду, но оказывается недействительным: православная консистория заявляет, что оно проходило с нарушением
канонических предписаний. Тем временем пресса перемывает Жанетт косточки.

[237]
ИЛ 4/2018

Среда, 1 декабря 1937 года, Катовице, “Ilustrowany Dziennik Ѕl”ski,
Polska Zachodnia”

Намеченным браком антонинского ордината не перестают интересоваться самые широкие слои. По этому поводу то и дело появляются новые слухи. Согласно им настоятель в Калише отказался
принять п. Сухестов в лоно Римскокатолической церкви, основываясь на мнении, что смена исповедания продиктована материальными интересами. В связи с этим п. Сухестов стала хлопотать о крещении в Кракове, рассчитывая, что за пределами познаньского
архидиоцеза ей посчастливится больше. Одновременно при посредничестве своего юридического консультанта, адвоката дра
Рихтера из Львова, она пытается добиться того же во Львове и Дрогобыче. В субботу пани Сухестов уехала из Антонина в неизвестном
направлении. Князь Михал находится в своем дворце и никуда не
выходит, так как болен гриппом. На фоне внезапного и таинственного отъезда п. Сухестов начинают ходить слухи, что между женихом и невестой возникли разногласия и дело даже дошло до разрыва помолвки. Князь Михал, прислушавшись к мнению прессы о его
брачных планах, спохватился и отказался от руки п. Сухестов.

Радзивиллы не желают мириться с очередным браком князя Михала. Разумеется, столь заметный интерес средств массо-

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

Любовные перипетии старого аристократа, священник
не желает крестить его “невесту”

[238]
ИЛ 4/2018

вой информации, скандал, связанный с неурегулированным
разводом, обвинение в двоеженстве, происхождение кандидатки на роль жены и болезненная расточительность антонинского магараджи не прибавляют роду чести. Да и у самой Жанетт, измученной сложившейся ситуацией, похоже, сдают
нервы: она в расстроенных чувствах уезжает из Антонина в неизвестном направлении. Ходят слухи, что их связь переживает кризис. Жанетт, вероятно, уже догадывается, чем закончится этот роман, но слишком много в него вложила — и эмоций,
и денег, — чтобы так просто от всего отказаться... Под конец
года жених и невеста решают исчезнуть из поля зрения прессы и недоброжелательных родственников.
Среда, 23 декабря 1937 года, Катовице, “Ilustrowany Dziennik Ѕl”ski,
Polska Zachodnia”.

Из будущей книги

Болезненная расточительность князя Радзивилла —
достаточное основание, чтобы признать его недееспособным
Варшава (тел. кор.). По слухам, одной из главных причин, которой руководствовался Окружной суд в ОструвеВелькопольском, назначая — до решения вопроса о признании князя Михала Радзивилла недееспособным — временного опекуна в лице бывшего посла
Речи Посполитой в Париже графа Хлаповского, стала болезненная
расточительность князя Радзивилла. От принудительного управления князю Михалу полагается ежемесячный пансион в размере 5000
злотых. За последнее время он назначил нескольких генеральных
поверенных с окладами по 2 тысячи злотых, так что их оклады в сумме перекрыли квоту 5 тыс. зл. пансиона князя. Счета за телефон в антонинском дворце доходили до двух тысяч злотых в месяц, эта сумма складывалась из многочисленных разговоров, которые князь и
пани Сухестов вели с адвокатами. Опекун князя граф Хлаповский велел отключить во дворце телефон. Как мы уже сообщали, князь Михал Радзивилл в настоящий момент находится в МонтеКарло, где в
самое ближайшее время собирается вступить в брак. В нынешней
ситуации это весьма затруднительно, поскольку опекун князя разослал во все консульства Р. П. во Франции уведомления о том, что он
возражает против брака, на что, будучи опекуном, имеет полное право. Остается еще возможность зарегистрировать гражданский брак
в какомлибо из французских отделов гражданского состояния, но и
это непросто, ибо закон требует более длительного пребывания на
французских землях. С другой стороны, граф Хлаповский потребовал от князя Радзивилла незамедлительно вернуться на родину. Если
это случится, князь будет интернирован в антонинский дворец
вплоть до решения суда по делу о признании его недееспособным.
Бывший муж невесты князя Михала п. Беньямин Сухестов, уже не-

сколько недель пребывавший в Вене, недавно в спешном порядке
выехал на Французскую Ривьеру. Говорят, что п. Сухестов приглашен
на свадьбу своей бывшей жены с князем Михалом.

Пресса полнится противоречивой информацией. Роман
становится поводом для грубых публичных шуток. Беньямин
Сухестов, бывший муж Жанетт, спешно выезжает из Вены в
МонтеКарло, чтобы убедить эксжену в бессмысленности
этой связи. Вероятно, он оказывает ей помощь, вытягивая из
финансовых передряг, в которые та угодила с расточительным князем. Новогодние вертепы1 — краковский “У Гавелки” в
программе “При закрытых дверях” и варшавский “Chopque
politique” в постановке Святопелка Карпинского — представляют в своей сатирической программе кукол, изображающих
князя и его еврейскую невесту. Жанетт становится национальной знаменитостью.
Новый год приносит новые сенсационные известия.

[239]
ИЛ 4/2018

Суббота, 12 марта 1938 года, “Goniec Czkstochowski. Dziennik
Polityczny, Spoѓeczny, Ekonomiczny i Literacki”

Одна из газет сообщает из МонтеКарло, где в данный момент
находится герой громкого дела вместе со своей невестой Жанетт
Сухестов, что оба они недавно получили предложение от некоей
киностудии сыграть главные роли в фильме, созданном на основе
их жизни и любви. После долгих размышлений князь Радзивилл
принял предложение, и, прежде всего, потому, что не получает в
последнее время обещанных квот от принудительного управления
его имуществом. Говорят, что сценарий фильма о любви князя Радзивилла и Жанетт Сухестов и его конфликте с родней, уже написан
и будет озвучен поанглийски и пофранцузски. Оказывается, п.
Жанетт Сухестов давно мечтала о кинокарьере, а недавно на несколько дней ездила в Париж для более подробного обсуждения будущей роли. Помимо влюбленной пары в фильме должен фигурировать также брат князя Радзивилла, князь Януш Радзивилл,
которого сыграет некий испанец, а кроме того, первая жена князя
Михала Радзивилла гжа Бернардаки, ее отец, дочь князя Михала
(графиня Леонтина Скужевская) и второй его брат, князь Радзивилл из Нагловице. Съемки этого остросюжетного фильма вызвали огромный интерес не только среди знакомых князя, но и во

1. Здесь: кукольный театр в народном стиле.

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

Князь М. Радзивилл и пани Сухестов снимутся в кино?

всем кинематографическом мире, а также, разумеется, в светских
кругах.

[240]
ИЛ 4/2018

К сожалению, до экранизации дело так и не доходит, а
бесчисленные проблемы с заключением брака постепенно
охлаждают пыл обретающихся во Франции любовников. Зато на родине происходит трагическое и вместе с тем забавное событие, отголоски которого слышны еще несколько месяцев.
Пятница, 4 марта 1938 года, “Kurier Gazeta Gdaґska”.

Из будущей книги

Гангстеры потребовали от князя Михала 4 000 злотых,
угрожая похищением пани Сухестов. Сенсационная погоня
за бандитами
Варшава (тел. кор.). Несколько дней назад варшавская полиция
напала на след шайки гангстеров, которые по американскому образцу попытали счастья в вымогательстве выкупов. Князь Михал Радзивилл получил письмо, в котором гангстеры требуют выкуп в размере 4000 зл., угрожая похитить его невесту, скандально известную
еврейку п. Сухестов. Полиция незамедлительно приступила к расследованию по раскрытию шайки варшавских киднепперов. Гангстеры тем временем обратились с письмом к варшавскому помещику п. Годлевскому, угрожая похитить его сына, если они не получат
5 000 зл. Пан Годлевский сообщил об этом в полицию. Поэтому, когда вчера в почтовое отделение явился некто за ожидаемой пачкой
денег, полиция была уже на месте. Увидев, что его выследили, неизвестный обратился в бегство и, выбежав из здания почты, вскочил
в авто, в котором бандита ждал сообщник. Машина на полной скорости рванула с места в сторону Центрального вокзала, а за ней устремилась полицейская погоня. Оставив авто перед вокзалом, гангстеры промчались через зал и дальше, по лестнице, к нижним
перронам, где вскочили в отходивший международный поезд ВаршаваБерлинПариж. Один из участвовавших в погоне агентов успел ухватиться за поручень вагона, когда поезд уже набирал скорость. Остальные полицейские незамедлительно выехали на
машине в сторону Кутно, чтобы перерезать путь гангстерам. Полицейская машина прибыла в Кутно за пять минут до международного
состава. Полицейские тут же окружили вагон, в котором находились гангстеры. Тем временем агент перекрыл двери поезда. Видя,
что выхода нет, осажденные головорезы сдались без сопротивления. Полиция обнаружила у них два пистолета, запас патронов и билеты до заграничных станций. Гангстерами оказались 19летний
Клюпинский из Варшавы и 20летний работник умственного труда
Вишневский из Милянувека. Во время обыска у них в домах обнару-

жены списки богатых варшавян, которым они отправили либо собирались отправить письма с требованием выкупа.
Суббота, 11 июня 1938 года, Лодзь, “Ilustrowana Republika”

[241]
ИЛ 4/2018

Варшава, 10 июня. Роман князя Михала Радзивилла с п. Сухестов
завершился, но его отголоски слышатся в процессе, открывшемся сегодня в Варшавском окружном суде. На скамью подсудимых сели Стефан Вишневский и Веслав Клюпинский, оба ранее судимые за кражи.
В декабре минувшего года они отправили заказное письмо князю Михалу Радзивиллу в Антонин. Поскольку адресат в Антонине отсутствовал, письмо вернулось в почтовое отделение и было вскрыто ввиду
отсутствия на конверте адреса отправителя. Содержание письма оказалось прямотаки сенсационным. Авторы послания, которые подпи1
сались “Organisation of a Secret Sekt legion of deth” , сопроводив сие
таинственное название изображением черепа с костями, потребовали от князя выплаты 4 000 зл., угрожая в противном случае убить п.
Сухестов. “Мы готовы на все, — гласило письмо. — Если светлейший
князь оставит это предупреждение без внимания, мы будем беспощадны и получим удовлетворение от тех потрясающих эмоций, которые мы испытаем, когда прекрасная пани Жанетт обагрится алой
кровью”. Авторов письма в ходе расследования установить не удалось. И только в феврале сего года варшавский предприниматель
Станислав Годлевский получил похожее послание с требованием 5
000 зл. под угрозой убийства его сына. Деньги следовало положить в
чемодан, который п. Годлевский должен был оставить в камере хранения на Варшавском центральном вокзале, а квитанцию выслать до
востребования на ящик “Nasz Ambasador Eight 869 C”. Уведомленная
об этом полиция поручила п. Годлевскому сделать вид, будто он выполнил требование, а когда шантажисты, которыми оказались Вишневский и Клюпинский, явились в камеру хранения, их арестовали.
Сейчас юные шантажисты находятся под судом.

Юные гангстеры, очевидно, не слишком хорошо ориентируются в текущей ситуации и не отличаются смекалкой.
Неужто они не читали газет? Ведь сообщения о том, что
князь с Жанетт находятся в МонтеКарло, пресса помещает
на первые полосы! Несостоявшаяся жертва заговора, кото-

1. “Организация тайной секты легион смерти” — поанглийски, с орфографическими ошибками.

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

Они угрожали убить пани Сухестов. Необычный процесс
двух юных шантажистов, обратившихся с угрозами
к князю Михалу Радзивиллу

[242]
ИЛ 4/2018

рая должна обагриться кровью, если князь не заплатит выкуп. Это известие наверняка доходит до Жанетт, но не оно
лишает ее сна и покоя. В ее жизни происходит нечто неожиданное и неприятное. То, что положит конец ее связи с князем. “Рыжий” Радзивилл уходит к другой.
4 апреля 1938 года в “Orkdownik Ostrowski” читаем.
Князь Радзивилл бросил пани Сухестов, оставив ее без гроша
Поверенные князя Радзивилла получили телеграммы и письма
от пани Сухестов из Парижа с просьбой выслать ей денег. Как следует из писем пани Сухестов, князь Михал Радзивилл, проживавший вместе с ней некоторое время в парижском “Грандотеле”, несколько дней назад внезапно уехал, не сообщив, куда направляется.
Пани Сухестов оказалась в стесненном финансовом положении,
без денег, а кроме того, князь не урегулировал свои предыдущие
счета. Невеста князя Радзивилла прилагает все усилия, чтобы получить из Польши деньги.

Из будущей книги

Среда, 4 мая 1938 года, “Orkdownik Ostrowski”.
<...> На Французской Ривьере князь Радзивилл встретил, по слухам, свою давнюю знакомую, югославскую княгиню Драгу, которая
заверила его, что всегда ему очень рада, и просила в случае какихлибо проблем обращаться к ней за помощью. Через некоторое время
князь Михал Радзивилл вместе с пани Сухестов прибыл в Париж и поселился в одном из отелей. Несколько дней спустя личный секретарь
княгини Драги был разбужен среди ночи телефонным звонком князя
Михала, попросившего секретаря срочно приехать к нему в отель.
Секретарь княгини Драги, француз, поехал на машине в отель, где застал князя Михала в пальто, наброшенном поверх пижамы и ночных
панталон, всего в синяках и в крови от множества ссадин. Князь сказал, что его избила п. Жанетт, и попросил секретаря, чтобы тот его
увез. Тот незамедлительно исполнил просьбу князя. Кн. Михал, как
был в пальто, наброшенном поверх пижамы, покинул отель и поехал
в особняк княгини Драги в пригороде Парижа, где поселился в качестве ее гостя. Пани Жанетт Сухестов, оставленная без денег даже на
то, чтобы оплатить гостиничный счет, стала, с одной стороны, сигнализировать поверенному князя на родине, чтобы тот выслал ей денег, а с другой — приступила к энергичным поискам князя. Поиски завершились успехом, пани Жанетт нашла, где скрывается князь
Михал, и тут же туда направилась, однако прислуга не пустила ее в
особняк. После парижских переживаний князь Михал Радзивилл не
желает больше видеть бывшую любовницу, ради завоевания которой
не останавливался ни перед какими жертвами.

Увы, связь с Радзивиллом не выдержала испытания временем. Его любовь к Жанетт прошла, когда исчерпались ее финансы. Многочисленные попытки заключить брак как в
Польше, так и за рубежом безуспешны. Журналисты неустанно выискивают новые сенсации, привлекая читателей и увеличивая тиражи своих газет.
Князь находит другой объект вожделения и поспешно
уносит ноги от опасной связи. Он обретает утешение в “чувстве”, которым дарит “вдову австралийского торговца алмазами”. Новая избранница Радзивилла — пожилая английская
леди миссис Харриэт Стюарт Доусон. И тут впервые берет
слово сама пострадавшая, Жанетт Сухестов.

[243]
ИЛ 4/2018

Пятница, 27 мая 1939 года, “Ilustrowany Dziennik Ѕl”ski, Polska
Zachodnia”.

Варшава. Одна из варшавских газет опубликовала интервью с
пани Жанетт Сухестов. Сегодня вечером мы вторично связались по
телефону с пани Сухестов. Несостоявшаяся княгиня Радзивилл переехала с ул. Маркаде в маленькую гостиницу на Монмартре.
— Князь продался, — говорит взволнованным голосом пани Сухестов. — Миссис Доусон обещала ему, если он на ней женится,
комфортную, беззаботную жизнь и деньги. Князь не хотел возвращаться в Польшу, там его поджидали кредиторы, он предпочел жениться на старой англичанке. Я в ужасной ситуации. Я отдала князю все свое состояние. Продала ради него все драгоценности
стоимостью 50 тысяч злотых. У него ведь даже на такси не было.
Миссис Доусон похитила князя из Парижа. В МонтеКарло она поручилась за неоплаченный счет в отеле, а по прибытии в Париж ездила за нами, постоянно угрожала тем, что полиция его арестует за
долги. Князь этого очень боялся. Она это ему повторяла ежедневно. В конце концов, он уступил. Ночью, когда я спала, он сбежал из
своего номера, находившегося на другом этаже. Миссис Доусон тут
же увезла его в Лондон и там ни на шаг от себя не отпускала. Если
теперь князь утверждает, что никогда не любил меня, то он лжет.
Он ни разу не сказал ни слова правды. Это самый большой его недостаток. Сколько раз он мне повторял, что терпеть не может старух, что никогда не женится ради денег, — продолжает взволнованным голосом пани Сухестов. — А впрочем, миссис Доусон он тоже
обманывает. Сказал ей, что он миллионер, что у него 50 000 фунтов
годового дохода. Миссис Доусон отправила своего сына в Польшу
на разведку, тутто все и раскрылось. У князя ведь нет ничего, кроме долгов. Миссис Доусон, по слухам, теперь уже заявляет, что у

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

Интервью с брошенной пани Сухестов. Она предъявляет
князю Радзивиллу иск на 2,5 миллиона злотых

[244]
ИЛ 4/2018

нее нет столько денег, чтобы содержать князя. Говорят, она вовсе
не так богата.
— Собираетесь ли вы подавать на князя в суд?
— Да. И на князя, и на миссис Доусон. На 50 000 фунтов (два с
половиной миллиона злотых) на каждого из них. У меня уже есть в
Лондоне адвокат. Я хлопочу о визе. В самые ближайшие дни я еду в
Лондон.
На этом пани Сухестов завершает свои жалобы.
10 января 1939 года, “Echo Biaѓostockie”.
В Лондоне открылся процесс пани Сухестов против
князя Радзивилла
Лондон. 7.1. Сегодня в Лондонском суде в Кекстонхолле открылся сенсационный процесс, инициированный пани Сухестов
против 69летнего князя Михала Радзивилла о нарушении брачных
обязательств.
Пани Жанетт Сухестов, которая уже несколько недель находится в Лондоне, появилась в зале суда.
— Я верю, что выиграю. Князь должен мне заплатить за свое
бесчестное поведение, — заявила прекрасная истица множеству собравшихся журналистов. Процесс был отложен на несколько дней.

Князю, парадоксальным образом, помогают его родственники, которые попрежнему хлопочут в польских судах о признании его недееспособным. Финансов миссис Доусон, его
новой невесты, вполне хватает на жизнь. После лондонского
поражения Жанетт, сломленная и расстроенная, возвращается в Дрогобыч. Но как после всего случившегося вернуться к
нормальной жизни?
18 августа 1939 года, “Orkdownik Ostrowski”.

Из будущей книги

Жанетт Сухестов хочет петь
И. К. Ц.1 пишет: с недавних пор в Варшаве находится пани Жанетт Сухестов, которая по возвращении изза границы провела
несколько недель с сыном в Дрогобыче, а затем на курорте в Трускавце.
— Должна сказать, что пребывание в Дрогобыче и особенно в Трускавце не было приятным. Я не могла даже просто пройти по улице в
Дрогобыче или прогуляться по аллее в Трускавце, не привлекая тол-

1. “Ilustrowany Kurier Codzienny”.

Жанетт пытается собраться с силами после всех горьких
бед и поражений. Она — зрелая женщина и чувствует, что
жизнь попрежнему открыта перед ней. Она принимает новые решения. Не дает пощады князю и хочет предъявить ему
через польский суд новый иск о моральном и материальном
ущербе. К ней постепенно возвращается душевное равнове-

[245]
ИЛ 4/2018

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

пу народу, — говорит пани Сухестов нашему корреспонденту. — Весть
о том, что я в Трускавце, быстро разлетелась по Кракову, Львову и
Варшаве, где у меня много знакомых. Дошло даже до того, что людей,
отправляющихся на этот курорт, предупреждали о трускавецкой
“сенсации”. Меня разглядывали со всех сторон, как диковинную зверушку, и я слышала громкие возгласы: “Смотрика, та самая Сухестов... и вовсе она не такая красавица... да что ты, мне она очень нравится”. Или: “Ноги у нее явно чересчур худые”. — “А я и не заметил,
она очень породистая и стройная” и т. д. Просто до тошноты! Проклятие популярности, — говорит она, — оно отравляет жизнь всем,
кто по той или иной причине вызывает интерес публики. Вы правы,
эта популярность — истинное проклятие. Я всегда вела очень тихую
и уединенную жизнь. Жила в Кракове с сыном, а потом, после знакомства в БадГаштайне с князем Радзивиллом, началась эта слишком
громкая и неприятная история. Сейчас я стараюсь избавиться от тягостных воспоминаний и начать новую жизнь. Правда, меня ждет
еще одно нелегкое испытание, но оно неизбежно, чтобы окончательно и бесповоротно покончить с этой печальной историей... Я понесла не только крупный материальный ущерб, но прежде всего — моральный. В моей ситуации дело может прояснить только судебный
процесс. Так пусть все будет выяснено беспристрастно и впервые сообразно с реальностью. Я подала иск в лондонский суд против князя
Радзивилла, когда он находился в Англии. Теперь, когда князь решился вернуться на родину, я возбужу против него дело в польском суде.
Речь идет не о нарушении брачных обязательств, а — как я уже отметила — о связанном с этим моральном и материальном ущербе.
— Вы хотите начать новую жизнь... какие у вас планы на ближайшее будущее?
— Говорят, у меня неплохой голос. Я несколько лет обучалась пению. Давно, еще перед замужеством, когда жила с родителями в Германии, — у Эмми Клебагрунд и Гараса в Берлине, после — в венской
консерватории. А недавно в Париже была ученицей проф. Корнера,
наставника самых прославленных на сегодняшний день певцов. Я несколько раз выступала на публике, правда, до сих пор лишь в благотворительных концертах. Теперь я серьезно подумываю об артистической карьере. Хочу стать певицей. Сейчас, конечно, трудно сказать
чтото определенное о жанре моей будущей работы; опера, оперетта
или концертная эстрада. Я уже решилась на первое серьезное испытание, которое состоится в середине октября в Варшаве.

[246]
ИЛ 4/2018

сие, она планирует свое будущее и артистическую карьеру.
Хочет воплотить мечты юности. Может рассчитывать на финансовую поддержку бывшего мужа. Ее первое серьезное выступление должно состояться в октябре 1939 года. Но, увы, —
1 сентября гитлеровская Германия нападает на Польшу. Ни
одно из двух решений Жанетт не будет реализовано. Радзивилл сбежит из страны, подарив обещанный Жанетт антонинский дворец Адольфу Гитлеру, а запланированное выступление на варшавских подмостках и великая карьера певицы
так и не осуществятся. Настанут времена, которых Жанетт
Сухестов не могла вообразить даже в самом кошмарном сне.
***

Из будущей книги

Я задаюсь вопросом, задумывалась ли хоть раз Жанетт Сухестов в ходе своих любовных перипетий о том, что чувствует
ее одиннадцатилетний сын Эммануэль, оставленный в Дрогобыче. Ведь все эти новости не обходят стороной город, в
котором Эдя Сухестов живет и ходит в школу. Эдя — вежливый, спокойный и тихий мальчик, довольно высокий для своих лет. Сохранилась фотография, на которой он прижимается к маме, обнимая ее голову: ухоженное лицо, красивая
укладка. Оба они счастливые и улыбающиеся. Эдя в свежевыглаженной рубашке с тщательно повязанным галстуком, волосы ровно подстрижены и зачесаны влево на косой пробор.
В 2012 году я была в Дрогобыче на Фестивале Бруно Шульца — представляла там выставку, на которой среди прочих была фотография Жанетт Сухестов. Я увеличила ее в натуральную величину и поставила на траве в дворцовом парке виллы
Бианки. Первый появившийся посетитель долго разглядывал
снимок Жанетт. Потом посмотрел на меня и сказал: “Я знал
эту пани”. Так я познакомилась с Эрвином, сыном Бертольда
Шенкельбаха, дрогобычского фотографа и близкого друга
Бруно Шульца. Вскоре после этого я получила имейл:
Что касается Сухестовых, вот коекакая информация.
Эдик был моим одноклассником. Это был на редкость высокий
мальчик, в буквальном смысле слова гигант, переросший всех нас —
его ровесников — не меньше, чем на голову. Мы год учились вместе
с ним в “Белой” начальной школе на Мицкевича. Мои родители дружили с Сухестовыми, и мы с Эдей были давно знакомы. Они жили
на улице Ивана Франко, рядом с Мицкевича. Когда я к нему заходил, то всегда восхищался его комнатой, одной из многих в огромном доме, полной невероятного количества безумно дорогих игрушек, которыми его задаривали родители. Теперь что касается его
матери Юдиты. Во время оккупации было общеизвестно, что благодаря прекрасным отношениям с гестаповцами она единственная во

всем Дрогобыче имела право носить меха, тогда как другим еврейкам за это грозила смертная казнь. Насколько мне известно, она пережила войну. Эдик погиб. Больше я о них ничего не знаю.

В уже цитировавшейся выше книге “Дрогобыч, Дрогобыч”
Леопольд Люстиг тоже вспоминает сына Жанетт: “В конце
концов, Эдуарду пришлось отречься от престола, а Радзивиллу — от Жанетт Сухестов, и она вернулась в Дрогобыч. Старик
Сухестов ее простил — а что еще ему оставалось делать? Практичный еврей, что бы он выиграл, если б не простил ее? Их
сын, Эдя, младше меня, был необычайно умен и начитан, Тоня
учила его играть на фортепьяно. Большевики у них все отобрали и велели им как классовым врагам убираться из города. Жанетт стала певицей, ничего особенного, но она обладала приятным голоском, попрежнему была очень привлекательна, и
ею увлекся один высокопоставленный большевик, поэтому их
и не вывезли. Пришли немцы, и тогда Жанетт, дипломированная стенографистка с родным немецким языком, стала секретаршей директора нефтеперерабатывающего завода Гёхтсмана — это самый привилегированный класс”.

[247]
ИЛ 4/2018

В июле 1941 года немецкие войска, вытесняя русских, вступают в Дрогобыч. Несколько месяцев спустя, осенью, гитлеровцы устраивают в городе еврейское гетто. Так же как и ближайшие родственники Бруно Шульца, семья Жанетт Сухестов
вынуждена поселиться в гетто. Их размещают на улице Гарнцарской, 6A, в центральной части гетто. По воспоминаниям
пани Чехановской, Жанетт, превосходно владеющая немецким языком, работает на немцев в качестве секретарши и переводчицы у доктора Хагера в Дрогобыче и во Львове. Она
единственная работает и содержит семью. Беньямин и Эдя болеют. Леопольд Люстиг вспоминает: “Он умирал от рака горла, она с ним сидела по вечерам. Пришел Габриэль, венец с
большим красным носом, посмотреть, кто тут arbeituntauglich — непригодный для работы, а Сухестов лежит немой и
уже не может двигаться. ‘Либо ты чтонибудь с ним сделаешь,
либо придется мне’. <...> Сухестов не мог говорить, но написал
ей и Эде прощальное письмо, и в ту же ночь она дала ему цианистый калий. Получила разрешение отвезти его на кладбище
на телеге. Я пошел с ними, чтобы его закопать. Мне помогал
возница, у Эди был туберкулез, и он мало что мог. <...> Мы похоронили Сухестова на центральной аллее рядом с семьей”.
Могут ли чувствовать себя привилегированным классом,
как назвал их Люстиг, немецкоязычная еврейка Жанетт Сухестов и протеже гестаповца Феликса Ландау, еврей Бруно

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

***

[248]

Шульц, тоже безукоризненно владеющий немецким языком?
Время покажет, что нет. Бруно Шульц будет убит выстрелом
в голову на улице дрогобычского гетто. Жанетт попадет в
концлагерь Плашув, а затем в лагерь смерти Аушвиц.

ИЛ 4/2018

***

Из будущей книги

Плашувский лагерь принудительных работ, впоследствии
преобразованный в концентрационный, прославился благодаря фильму Стивена Спилберга “Список Шиндлера”. Лагерь
организован на краковских Кшемёнках осенью 1942 года. Он
находился близ датируемого VII веком кургана Крака, мифического основателя города, и бывших каменоломен Либан,
вошедших в его территорию, — там нацисты создают каторжный лагерь для поляков. После ликвидации краковского гетто, в середине марта 1943 года, туда попадают около восьми
тысяч евреев, отобранных как пригодные для работы. Остальное население гетто вывозят в газовые камеры. Останки
убитых на улицах закапывают в общих могилах на территории лагеря. Руководит им на редкость жестокий выродок, нацистский офицер Амон Гёт. Вместе с восемью тысячами евреев туда попадает молодая девушка Халина Нелькен, которая в
течение всего периода оккупации тайно ведет дневник. Именно благодаря ее воспоминаниям я могу проследить дальнейшую участь Жанетт Сухестов.
После ликвидации дрогобычского гетто, массовых казней и отправок в лагеря уничтожения, из Борислава и Дрогобыча в апреле—июле 1943 года вывозят оставшихся евреев. В
одном из последних эшелонов, в грязном телячьем вагоне
едет Жанетт Сухестов. В Дрогобыче ей удается избежать
смерти благодаря тому, что она выполняет работу для немцев. Удается уберечь любимого сынишку Эдю. Описание первых минут Жанетт после депортации из Дрогобыча в Краков
я нашла в лагерных воспоминаниях Халины Нелькен1:
Теперь я стояла на апеле с группой служащих комендатуры и
уборщиц высокопоставленных эсэсовцев. Аппельплац поднимался в гору, к женским баракам, и спускался вниз к дороге, окружавшей “Хуёву горку”, где проводились казни. <...> Лагерь занимался ликвидацией имущества ликвидированных. То, что
получше, забирали себе эсэсовцы, остатки надо было сортировать и отправлять в Рейх. Немецкое помешательство на вечном
отборе и подсчете. Единственным занятием эсэсовцев были казни и постоянные апели.

1. Halina Nelken. Pamiktnik z getta w Krakowie. Toronto, 1987, s. 282—283.

В Плашуве сорокалетняя Жанетт Сухестов работает секретаршей и стенографисткой доктора Бланке, главного лагерного врача. Каждый день после апеля она вместе с молоденькой уборщицей Халинкой Нелькен идет в инфирмерию.
Доктор Бланке бывает тут редко, лечение не входит в его
обязанности. Он занимается селекцией. Инфирмерией руководит вместе с несколькими молодыми эсэсовцами шарфюрер Герман Буттнер. Ни один из них не имеет медицинского
образования, а за больных отвечает прибывший из Аушвица
польский заключенный, он разбирается в лекарствах и умеет
перевязывать раны. Халина и Жанетт узнают от него об ужасах, творящихся в лагере смерти. По Плашуву ходят слухи, и
люди не в состоянии в них поверить. На многочисленные вопросы, что там происходит, заключенный отвечает: “Лучше
не спрашивайте. И чтоб вам никогда там не оказаться!”
Это высказанное вслух пожелание, увы, не сбудется. Они
поедут туда обе, одним и тем же эшелоном в 1944 году, но пока
они живут в одном из множества бараков, поставленных на
месте двух кладбищ, оскверненных по приказу немцев. Еврейские мацевы1 образуют тротуар у входа в комендатуру. Жанетт
с Халиной ступают по ним каждый день по пути от барака на
работу. Проходят мимо “Хуёвой горки”, где эсэсовец Хуйяр
надзирает за казнями заключенных из Монтелюпих2, скры-

1. Мацева — на еврейских кладбищах памятный камень на могиле усопшего.
2. Тюрьма гестапо, находившаяся на улице Монтелюпих в Кракове.

[249]
ИЛ 4/2018

Анна Кашуба-Дембская. Жанетт Сухестов

Инфирмерия (лагерная больница) находилась внизу, и там мы
управлялись вдвоем, уборщица и секретарша — недавно прибывшая
из Дрогобыча Жанетт Сухестов, польская “миссис Симпсон”. Она
была крупная, темпераментная, очень красивая и вся в ореоле знаменитого долгого романа с известнейшим польским аристократом.
“Рыжий” князь Радзивилл потерял голову изза прекрасной жены богатого пана Сухестова из Дрогобыча. Жанетт показала мне фотографии из Беловежи — в охотничьем костюме, между князем и Герингом, в окружении известнейших аристократов со всего мира. Этот
снимок вызывал невероятное уважение у гитлеровских чинов. Клара мне рассказывала, что в Плашуве Жанетт выделили сразу по прибытии и на глазах у всех приказали Frau Grafin (госпоже графине)
возить навоз. Без единого слова, без спешки Жанетт загрузила лопатой полную тачку и, гордо подняв голову, глядя прямо перед собой,
продефилировала как королева, так что даже эсэсовцам было уже не
до смеха. Тогда Бланке и забрал ее в инфирмерию. К несчастью, ее
сын, которому было 15 лет, трудился сверх всякой меры. Летом его
вывезли в Австрию, и он погиб на каменоломнях Маутхаузена.

[250]
ИЛ 4/2018

вающихся евреев, поляков из окрестных городков. После серии винтовочных выстрелов он присыпает еще шевелящиеся
тела землей. Жанетт печатает на машинке свидетельства о
смерти, которые подписывает шарфюрер Герман Буттнер.
Другие работники инфирмерии, молодые “медики”, эсэсовцы,
участвуют в проведении казней. За так называемое “активное
участие” получают водку в больших количествах.
В бараке нары Жанетт рядом с нарами Халины. Однажды
летом 1944 года мать Халины определили в эшелон смерти.
Дочь в отчаянии, рискуя жизнью, мчится ее спасать. Среди
эсэсовцев, надзирающих за акцией, грозный Амон Гёт, др
Бланке и Буттнер из инфирмерии. Благодаря Буттнеру Регина Нелькен, мать Халины, возвращается в барак. Тут Жанетт
замечает, что женщина полураздета, в одной рубашке, — надо
ей помочь. Халина берет у Жанетт папиросы, мыло и два помидора, которые они тайком получают от Буттнера, и идет в
другие бараки обменивать на юбку для матери. Похоже на то,
что шарфюрер Герман Буттнер опекает своих работниц.
1 августа 1944 года вспыхивает Варшавское восстание. Русские продвигаются на запад. Политическая ситуация меняется
со дня на день. В Плашуве Амон Гёт приступает к акции уничтожения тех, кто слишком много знает о его грабежах еврейского
имущества. В сентябре и октябре все чаще уходят эшелоны в
Аушвиц, ГроссРозен и другие концентрационные лагеря. Плашув готовится к ликвидации, большая часть бараков уже разобрана. Немцы уничтожают следы преступления. 21 октября 1944
на апеле в опустевшем лагере стоят пятерками около двух тысяч
женщин. Каждая держит узелок с ложкой, расческой, зубной
щеткой, котелком, ножиком, сменой белья и краюхой хлеба. Это
все, что у них есть, — в Аушвице отберут и это. Среди них Халина Нелькен и Жанетт Сухестов. Их отправляют в лагерь смерти.
Только на лицах тех, кто едет эшелоном в Бренец1, видна
тень надежды. Это группа “SchindlerJuden” с фабрики эмали
Оскара Шиндлера, среди них Хильда Бергер из Борислава,
приятельница убитых Анны Плоцкер и Бруно Шульца.

Из будущей книги

***

Жанетт, Халина, ее мать и младшая сестра заходят в вагон, который направляется в Аушвиц. В сумерки добираются до места. Истерический лай собак, крики “raus!”2. Печные трубы.
1. Бренец (немецкий Брюннлиц) — городок в Моравии. В 1944 г. Шиндлеру
удалось вывезти туда тысячу своих подопечных и тем самым спасти их от
смерти.
2. Выходить! (нем.)

Всю морозную, снежную октябрьскую ночь они проводят
под открытым небом, ожидая своей очереди в баню. Под утро немец с дубинкой загоняет их как скот в большой зал. Они
стоят нагие, выстроенные для селекции. В дверях бог смерти
Менгеле указывает пальцем: на жизнь, на смерть. Нагие, они
входят в туннель. Мужчины в полосатых арестантских робах
бреют их — всех и везде. Выходят. Позади захлопываются
двери. Женщины стоят неподвижно. Ждут, когда пойдет газ,
циклон Б.
Каким же должно было быть их счастье, когда из кранов
под потолком потекла животворящая вода. На выходе из душа заключенные бросают им одежду. Халине достаются две
блузы от мужской пижамы, носки и ажурная скатерть. Жанетт стоит в потрепанном платье, совершенно неузнаваемая.
Так же как и другие, она получает тяжелые “гольцшуе” — башмаки, выточенные из сырой древесины.
Их гонят палками дальше, к бараку.
***

Жанетт переживет этот кошмар. Она обязана жизнью многим неожиданным стечениям обстоятельств. В том числе и
некоему снимку давно минувшей эпохи, где она, элегантная,
изысканная дама, позирует рядом с аристократом — князем
Радзивиллом. На этом снимке она стоит в роскошном охотничьем костюме между князем и Германом Герингом, правой
рукой Гитлера, который 31 июля 1941 года подписал документ об “окончательном решении еврейского вопроса в Европе”, утвержденный конференцией в Ванзее.
После войны Жанетт Сухестов будет жить в НьюЙорке.
Все ее ближайшие родственники — сын, муж и родные братья — погибли.

[251]
ИЛ 4/2018

Статьи, эссе
[252]
ИЛ 4/2018

Юрий Гусев
Лайош Мештерхази:
от финала к дебюту
Не так уж вроде бы и давно, во
второй половине 70х (Господи
Боже, как же давно: сорок лет
назад!), “ИЛ” напечатала роман
венгерского писателя Лайоша
Мештерхази “Загадка Прометея”. Публикация не просто вызвала интерес: она стала событием. Она стала ярким событием — на фоне того литературного материала, который появлялся в “ИЛ”, как и в других советских журналах и издательствах, печатавших зарубежную
литературу. Ни в коем случае не
хочу бросать камень в огород
своего любимого журнала: просто нужно вспомнить (а мнето
вспомнить нетрудно: сам по мере сил участвовал в той “сизифовой” деятельности), с какими невероятными муками приходилось отбирать, вылавливать в море мировой литературной продукции произведения,
чтобы они и не были уж слишком скоромными, а в то же время разоблачали “их нравы”, и
чтобы, не дай Бог, не критиковали социалистическую систему и социалистическую идеологию — ну и чтобы всетаки представляли какоеникакое качество. А результаты этого отбора
попадали на столы высококомпетентных чиновников Главли© Юрий Гусев, 2018

та, Отдела культуры ЦК и т. д., и
те, по какимто им одним ведомым причинам, накладывали
запрет на самые порой инте1
ресные вещи .
Так что “Загадка Прометея”
стала в этом отношении настоящим подарком. Никаких
грехов, из названных выше, в
романе не просматривалось.
И, Боже мой, он был так остроумно, оригинально, свежо написан, так увлекал интеллектуальной игрой!.. Правда, что
скрывать: ко всяким там интеллектуальным играм высококомпетентные органы склонны
были относиться с подозрением, однако Лайош Мештерхази
(и в данной ситуации это, пожалуй, было решающим фактором) давно зарекомендовал себя как писатель, твердо стоящий на прочном фундаменте
самого передового в мире метода — метода социалистиче-

1. Нет смысла слишком углубляться в эту неисчерпаемую тему. Хочу
лишь отослать тех, кому это интересно, к попавшейся мне недавно
на глаза (в интернете) статье
Е. А. Кацевой “Описание одной
борьбы (Франц Кафка — порусски)” (“Знамя”, 1993, № 12): трагикомические перипетии того, как
пробивался к советскому читателю Кафка, стоят, честное слово,
какогонибудь запутанного детектива в смеси с драмой абсурда.

были шире, объемнее, содержательнее, сложнее, чем того
требовал и что подразумевал
канон. Ведь и в советской литературе, на протяжении, как минимум, полувека бывшей оплотом соцреализма, появилось
немало произведений, за которые нам и сейчас не стыдно перед миром. Причем я имею в
виду не только авторов гонимых, заклейменных как отщепенцы, но и тех, кто канон
принимал или, во всяком случае, не отвергал его ни словом,
ни делом (приходят на память
Л. Леонов, В. Катаев, Ч. Айтматов, В. Астафьев, В. Шукшин, Ю. Трифонов... Уверен,
перечислять можно долго; хотя относительно многих имен
возможны разные мнения).
В конце концов, в литературе и искусстве, например,
классицизма, где эстетические нормативы были, как
представляется, еще более жесткими, чем в соцреализме,
вырастали творцы, которых
мировая культура ценит не за
то, что они были классицистами, но за то, что они, будучи
классицистами, создавали шедевры мирового значения.
У Дмитрия Быкова, в его
книге о Пастернаке, я недавно
встретил слова, которые, при
всей их простоте и очевидности, подействовали на меня
как откровение. Говоря о некоторых стихотворениях А. Вознесенского (на которого сильно повлиял Пастернак), Быков пишет: “...на таких высотах вообще уже неважно — где
1
авангард, где традиция” . В са-

1. http://avidreaders.ru/book/
borispasternak.html

[253]
ИЛ 4/2018

Юрий Гусев. Лайош Мештерхази: от финала к дебюту

ского реализма. Так что какие
уж тут подозрения!
О соцреализме, после его
бесславной кончины, написано уже столько! Но не могу
удержаться, чтобы не добавить в копилку совсем немного (как говорится, буквально
два слова).
С одной стороны, соцреализм — это, конечно, прокрустово ложе, куда не просто пытались “утрамбовать” никак туда
не укладывающихся художников, но куда многие старались
втиснуться добровольно и с огромной охотой: очень уж это
выгодно было. С другой стороны, “ложе” было какимто странным, чуть ли не резиновым. Туда, например, ухитрились уложить антисоветский, в сущности, роман “Тихий Дон” Шолохова и еще много чего. Да и
“Мать” М. Горького, не будь на
нее навечно навешана этикетка
с сообщением, что это — первое
и как бы эталонное произведение соцреализма, воспринималась бы, вероятно, как интересная попытка вывести образ нового человека, чутьчуть даже
сверхчеловека (влияние Ницше), показать возможность едва
ли не мгновенного преображения и очищения личности (библейский мотив превращения
Савла в Павла), попытка, может
быть, более удавшаяся, чем
стремление увидеть сверхчеловеческое в маргиналах, вроде
бродяги и вора Челкаша...
Но в данном случае, в истории с Мештерхази, более уместно, вероятно, прозвучит
мысль о том, что и в тесных
рамках “самого передового метода” могли рождаться вещи,
которые, формально даже и укладываясь в эти рамки, на деле

[254]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2018

мом деле, если, скажем, пытаясь оценить поэзию Крученых, мы все время должны
помнить, что он был футуристом, то для творчества Маяковского принадлежность поэта к футуризму играет далеко
не решающую роль. А для Есенина его участие в группе имажинистов так и совсем никого
(кроме разве что специалистовесениноведов) не интересует.
“Загадка Прометея”, мне кажется, убедительнейшим образом подтверждает эту (понимаемую мной, может быть,
шире, чем имел в виду, в данном конкретном случае, Д. Быков) мысль. Да, Лайош Мештерхази “числился” по ведомству соцреализма — но разве
этот роман (о других его произведениях здесь нет возможности говорить) не выводит
писателя на ту самую высоту,
где нет особого смысла говорить о какихто школах и направлениях! “Загадка Прометея” — “просто” очень большое, мудрое, духовно емкое
(ладно, не стану употреблять
здесь слово “великое”, придержу его в уме) произведение.
И, надо сказать, читатели
“ИЛ” это сразу почувствовали.
Недаром спустя год после публикации романа журнал напечатал подборку, составленную
из писем в редакцию. Писем
восторженных, довольно толковых, хотя и отражающих образ мысли (или пользуясь появившимся позже словечком
“двоемыслие”) того времени.
Так, читательница из Еревана,
подмечая тягу Мештерхази к
поискам идеального героя
(собственно, и Горький этим
грешил), к изображению “ка-

чественного роста человека”,
тут же спешит добавить: “Человек начнет получать удовольствие от себя, то есть будет доволен самим собой, а также от
своей работы, оттого что удалось выполнить задачи, поставленные на XXV съезде
1
КПСС” . Куда более дельным
представляется мнение другой
читательницы, преподавателя
истории из Воронежского университета. Подчеркивая, что
писателя заинтересовал не
Прометейбунтарь, а Прометей “пожилой, усталый, начисто лишенный атрибутов героического”, автор письма делает
на удивление точный и проницательный вывод: “...именно
этот понятный, даже обыденный Прометей несет с собой
загадку — загадку Прометея, которая на самом деле оказывается загадкой Человека, жившего тысячелетия назад и живу2
щего теперь” .
А сейчас я хочу сообщить
нечто, что в этой истории с
книгой Лайоша Мештерхази
поразило меня больше всего.
“Загадку Прометея” — читают и
сейчас! Читают и пишут отзывы. Конечно же, в благословенном интернете. Наберите в поисковой строке, скажем, Яндекса, фамилию автора, название книги, слово “отзывы” — и
перед вами появятся, для начала, сразу пять пространных записей, в сущности — маленьких
эссе; последняя запись датирована 5 апреля 2017 года. Авторы их, как теперь принято,
скрываются под придуманными никами, так что невозмож-

1. “ИЛ”, 1977, № 8, с. 260.
2. Там же.

1. https://www.livelib.ru/book/
1000565284/reviewszagadkaprom
eteyalajoshmeshterhazi

кенах (куда Геракл привез освобожденного им Прометея),
подробно характеризуя господствующие там нравы: мелочные интриги, подсиживания,
лицемерие, грызню, — писатель, как бы сочувственно,
вздыхает, соболезнуя этим жалким людям: “...они были всего
лишь простыми смертными. И
они ужасно серьезно принимали ту коротышку жизнь, которая была им отпущена, стонали
под гнетом властей предержащих и собственных страхов”.
“И они жили еще не при комму1
низме” , — совсем уж издевательски звучит финальный аккорд этой тирады.
Не менее ядовитым (думаю,
даже для современников; и
только вершители издательской судьбы романа делали, ради собственного спокойствия,
вид, будто никакого яда тут нет,
а есть, напротив, искренность
и чистая вера) выглядит пассаж
о печальной судьбе многих предыдущих революций, на фоне
которых так триумфальна нынешняя — социалистическая.
“Ведь за столько тысячелетий,
горьких тысячелетий, мы —
первые, кому удалось наконец
осуществить такую революцию, которая больше не влечет
за собой появления нового
слоя избранных, когда не существует больше протекции, человек не измывается над человеком, пользуясь властью, когда только труд и способности
дают право на выдвижение и
нет больше разного вида и ран-

1. Лайош Мештерхази. Загадка
Прометея: Роман, рассказы. — Кишинев: Литература артистикэ,
1985. — С. 197.

[255]
ИЛ 4/2018

Юрий Гусев. Лайош Мештерхази: от финала к дебюту

но определить ни их возраст,
ни профессию, ни местонахождение. По хорошему слогу чувствуется, что это люди образованные и, скорее всего, гуманитарии. (Во всяком случае, “рабочего железобетонного завода № 3”, как в упомянутой выше подборке, здесь явно нет, —
хотя рабочий тот показался
мне слегка подозрительным:
слишком уж грамотно, четко,
аргументированно — одним словом, интеллигентно — он пишет: не рабочий, а прямо доцент какойто.) И, главное, они
в общем сразу видят суть того
“передового метода”, на фундаменте которого якобы стоит
Мештерхази. В обществе “заматерелого социализма”, как выражается автор одного из отзывов (фигурирующий под ником
“yuliapa”), подругому сказать
чтолибо существенное было
бы чрезвычайно трудно, и потому “автор о многом, важном
для него, говорит обиняками,
эзоповым языком, используя
подходящие мифические и реальные события. Он рассуждает, как устроена жизнь, государство, каким должен быть достойный правитель, а каким —
достойный народ. Увы, что касается достойного народа, то
тут нас, как и автора, ожидает
1
большое разочарование” .
Что и говорить, звучит невероятно актуально...
И ведь действительно ирония Мештерхази, обычно добродушная, иногда становится
простотаки ядовитой. Чего
стоит, например, такая деталь:
описывая царский двор в Ми-

[256]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2018

га воровства и проституции,
никто не может, не трудясь, за
счет других приобрести имущество и власть... И так далее, см.
наших классиков — и самые искренние наши намерения, на
пути осуществления которых,
однако, иной раз возводят препоны отдельные периферий1
ного характера явления” . Все
по схеме: огромные успехи —
отдельные недостатки...
В подобном ключе роман
можно было бы цитировать и
цитировать. Но пора, наконец, сказать, почему я пишу
здесь о книге, появившейся в
Венгрии в 1973 году и опубликованной у нас в 1976 году (хотя сама по себе книга эта, как
видим, заслуживает того, чтобы о ней размышлять и писать, а уж тем более читать ее
и перечитывать сегодня).
Причина довольно проста.
Спустя какоето время после
кончины Лайоша Мештерхази
(1979) в его архиве был обнаружен совершенно готовый роман, законченный в 1943 году.
В тот момент (это был разгар
войны) роман не мог быть
опубликован главным образом
изза его тематики — речь о ней
пойдет ниже. После войны
книга тоже не слишком подходила для издания — в общем,
по тем же соображениям. После смены режима, в 90е годы,
когда тематические и идеологические ограничения практически исчезли, возобладали
иные моменты: прежде всего
следует иметь в виду, что читательская аудитория резко отвернулась от всего, что связа-

1. Лайош Мештерхази. Загадка
Прометея. — С. 131.

но было с социализмом, а точнее, что связано было с диктатурой коммунистов. При этом
неприятие касалось не только
соцреализма (а имя Мештерхази всетаки было прочно связано с соцреализмом, хотя, как я
пытался показать, вопрос этот,
мягко говоря, далеко не однозначен). Были старательно “забыты”, выпали из культурного
оборота и многие другие художественные явления, которые
кадаровская “мягкая диктатура” просто терпела, в лучшем
случае стараясь видеть и позитивно оценивать свойственный им (“буржуазный” или “абстрактный”) гуманизм; теперь
же они — пускай молчаливо —
воспринимались как соучастники режима. (Увы, венгры то
в том, то в этом бывают удручающе похожи на нас...)
Название романа — “Farsang”. Буквальное значение этого слова — “масленица”; поскольку же масленичная неделя повсеместно представляла собой
период не только обильных застолий, веселья, игрищ, но — у
многих народов Восточной Европы, венгров в том числе, —
еще и выходы ряженых, то название можно перевести и как
“масленичный карнавал”.
А если учесть содержание
книги, то название это лучше
перевести как — “Шабаш”.
Но — все по порядку.
В 1938—1939 годах Лайошу
Мештерхази, студенту филологического факультета Будапештского университета, выпало целый учебный год слушать лекции в Парижском университете;
после этого он — как и другие студентывенгры — вынужден был
вернуться на родину: ситуация в
Европе накалялась. В основе ро-

отправки в концлагеря и физического истребления евреев,
было еще далеко: эти вещи начнутся в 1944 году с оккупацией
Венгрии гитлеровскими войсками — однако то, что можно
назвать поражением в правах,
принимало все более интенсивную форму. Как ни странно это
звучит, но процесс этот стал
еще одним стимулом для эйфории: карьеристы и стяжатели
всех мастей и оттенков ринулись захватывать освобождающиеся там и сям посты и хлебные местечки. Мештерхази дает весьма выразительные образы таких молодых людей, которые — кто, может быть, несколько стеснительно, кто предельно цинично — используют подвернувшийся шанс. Без прикрас рисует писатель этот (вот
где налицо тот самый “шабаш”,
который просвечивает в названии романа) парад амбиций,
жадности, жестокости, вероломства, за которыми стоят
трагедии и даже гибель людей,
вина которых — только в том,
что они родились не от “тех”
родителей.
Роман этот — образец “добротного” критического реализма. Точность образных характеристик, психологических мотивировок, меткая, нередко злая ирония, прекрасное владение языком — все это
позволяет, думается, поставить эту книгу в то направление всемирной литературы
XX века, ведущими представителями которого были Томас
Манн, Голсуорси, Драйзер...
Выше я говорил о “Загадке
Прометея” — вершине творческой эволюции Мештерхази.
“Масленица” же — первая, хотя и значительная, веха этого

[257]
ИЛ 4/2018

Юрий Гусев. Лайош Мештерхази: от финала к дебюту

мана и лежит судьба нескольких
молодых людей, поставленных
историей перед нелегкой задачей: необходимостью выбрать
оптимальный путь.
Немного удивительно (мне,
по крайней мере) было узнать,
что этот, довольно короткий
период, годы гдето с 1939го по
1941й или, может быть, даже
чуть дольше, был в Венгрии периодом эйфории. Политическое и идеологическое сближение с гитлеровской Германией, предвоенная конъюнктура,
взбодрившая экономику, возвращение, при моральной поддержке Гитлера, части Трансильвании (огромные территориальные утраты — почти две
трети прежней территории, —
понесенные страной после
Первой мировой войны, стали
крайне тяжелой травмой для
общественного сознания венгров, так что их воодушевление
после победоносного похода в
Трансильванию понять не так
уж трудно) — все это не могло не
стать мощным стимулом для самочувствия той части общества, которая ориентирована была на предпринимательство и
интересовалась политикой.
Мештерхази весьма красочно
(я бы сказал, уверенной, даже
опытной рукой) живописует
эти, разлитые в обществе настроения. Особенно впечатляет при чтении романа, вызывая, может быть, даже некоторую растерянность, тот — один
из доминирующих в книге — мотив, который связан с последовательно проводимой тогдашней властью линией на деюдификацию (есть ведь, кажется,
такой термин) политической и
экономической элиты страны, — до депортации, то есть

[258]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2018

пути. Тридцать лет, разделяющие их, — огромная дистанция, особенно если иметь в
виду сложность и насыщенность исторического пути,
пройденного Венгрией в эти
годы, и мировоззренческую,
человеческую эволюцию самого Лайоша Мештерхази.
Конечно, в “Масленице”
еще нет той уверенной, виртуозной, как бы немного даже небрежной, эссеистской интонации, которая будет захватывать и пленять читателя в
“Прометее”. Тут, пожалуй, еще
многовато мировоззренческих
монологов и диалогов, когда
герой излагает (чаще всего логично, убедительно) свое видение мира, выходя к той или
иной из господствующих в ту
эпоху концепций, от марксизма до нацизма. (Мне кажется, в
этом у раннего Мештерхази
также можно ощутить влияние
М. Горького.) И знаменитая
ирония Мештерхази тут еще
только формируется, только
еще учится быть легкой, но не
легковесной, часто маскируясь
под серьезность.
И тем не менее: тот, кто прочел, хотя бы уже и довольно
давно, “Загадку Прометея”, и
здесь, в первом романе, уловит
коечто от зрелого писателя;
причем коечто существенное,
что позволяет сказать: да, это
уже он, Лайош Мештерхази.
У меня был большой соблазн сказать: если в “Масленице” мы видим Мештерхази до
того, как он стал коммунистом
и, в той или иной мере, с доверием воспринял нормативы
соцреализма, то в “Прометее”
он предстает перед нами после —
после того как избавился от утопических представлений о ми-

ре и человеке... Сказать так
можно (собственно, я и сказал),
но следует иметь в виду, что
это — огромное упрощение. Хотя бы потому, что, отказавшись
от коммунизма как сугубо партийного подхода к действительности, вовсе не нужно отказываться от гуманизма (принципиальной и последовательной
защитницей которого коммунистическая идеология всегда старалась себя представлять), — более того, лишь освободившись от партийных шор,
гуманизм и становится гуманизмом настоящим, плодотворно
творческим, живым.
Примерно таким, каким наполнена “Загадка Прометея”.
Но всетаки сильнее хочется найти чтото общее между
двумя романами, а следовательно, в творчестве Мештерхази в целом, — имея в виду
прежде всего художественную,
эстетическую материю.
И это — дело вовсе не безнадежное.
Уже в своем первом романе, который лежит сейчас передо мной, писатель продемонстрировал способность выявить и показать такие черты
и особенности жизни человека и общества, которые, может
быть, и тогда, и позже мало кто
видел, и это характеризует его
творчество куда красноречивее, чем самый скрупулезный
научный анализ.
Вот пришла новость: германские войска вступили в
Польшу. Ну да, это нам сейчас
прекрасно известно: именно
1 сентября 1939 года началась
Вторая мировая война, так что
эта дата имеет роковой — для
всего современного человечества, для нашей цивилизации —

1. Mesterhаzi Lajos. Farsang. — С. 94.

смысленной, братоубийствен1
ной войны” . (В Атрее, как
его изобразил Мештерхази,
просматриваются черты Гитлера; так же как в понятии “атреизм”, которым пользуется
Мештерхази, много общего с
фашизмом.) Но едва ли не самое удивительное здесь то,
что лицемерие Атрея падает
на благодатную почву: микенское общество принимает его
за чистую монету — или с
готовностью поддерживает
официальную ложь. “Да, тот,
кто разбирается в эллинской
ситуации, — с великолепным
лукавством замечает Мештерхази, — сказал бы в то время
только одно: ‘Троянская вой2
на? Вот уж нонсенс, право!’” .
Родство между двумя романами можно обнаружить и в
том, как выстроена в них структура персонажей. “Загадка Прометея” представляет нам широкую панораму “эллинского” мира, где действующие лица — тираны, циники, хитрецы, злодеи
или просто пешки, которыми
можно вертеть, как марионетками. Не лучше и богиолимпийцы: самодур Зевс, интригантка Гера, туповатый мужлан
Гефест, потаскушка Афродита и
т. д. В соответствии с этим и
весь древнегреческий мир —
это сплошные интриги, войны,
подсиживание друг друга, обман, убийства, грабежи. Во всей
этой мешанине взаимной злобы, вражды, преступлений выделяются два героя: полубог Геракл и титан Прометей. Они

1. Лайош Мештерхази. Загадка
Прометея. — С. 214.
2. Лайош Мештерхази. Загадка
Прометея. — С. 216.

[259]
ИЛ 4/2018

Юрий Гусев. Лайош Мештерхази: от финала к дебюту

смысл. Но, надо думать, и в
Венгрии, в тогдашней наэлектризованной атмосфере ощущалось — не разумом, так чувствами, — что свершилось нечто
непоправимое; пускай еще
трудно было предвидеть, чем
это обернется. Как реагирует
на это венгерское общество?
“Война.
Долгое время ее не осмеливались называть по имени.
Цензура вычеркивала это слово из газет; тех, кто произносил его вслух, задерживали
как распространителей панических слухов.
<...>
Детективы дежурили в кинотеатрах, чтобы во время
журнала кинохроники не звучало выкриков одобрения или
осуждения; детективы шныряли в толпе, собиравшейся перед редакциями газет, и задерживали тех, кто допускал громкие замечания, комментируя
вывешиваемые на плакатах но1
вости” . В разговорах о событиях можно было пользоваться
только словом “конфликт”.
И вот что мы видим в “Загадке Прометея”. Атрей, царь
Микен, одержимый идеей
господства над всем (тогдашним) миром, все силы, всю
свою хитрость бросивший на
подготовку завоевательного
похода против Трои, в разговоре с миротворцем Гераклом
стремится убедить его, что
он, Атрей, принципиальный
противник кровопролития.
Он клянется сделать все, “чтобы помочь достигнуть соглашения, избежать войны, бес-

[260]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2018

настолько чисты в своих помыслах и поступках, что тираны и хитрецы используют их
простодушие в своих целях.
Задаваясь вопросом, почему Прометей, после того как
был освобожден Гераклом, не
оставил практически никакого следа в богатейшей древнегреческой мифологии, Мештерхази ясно дает понять:
этот бог (“бог с подмоченной
репутацией”) не совершил ни
одного злодейства (он “не творил никаких фокусовпокусов,
не творил чудес. <...> Он работал. А поскольку знал, что от
плохой работы плох и созидаемый мир, работал точно,
красиво...” Это тоже загадка
Прометея), а потому и не был
увековечен в мифах.
Но и в “шабаше”, изображенном в первом романе Мештерхази, есть один персонаж,
журналист Ласло Ваги, который противостоит всеобщему
безумию, остается единственным — или почти единственным — трезвым, нормальным
человеком в толпе карьеристов
и корыстолюбцев, захмелевших
от вороха легких соблазнов. Как
пишет в небольшом послесловии к книге сын писателя, Миклош Мештерхази, подготовивший ранний роман отца к печати, — среди персонажей есть человек, “который пытается понять, почему никто вокруг него
не понимает простой вещи: в
том, что происходит, главное —
совсем не в умении извлечь барыш <...>, в общем, почему никто не понимает: близится момент, когда многим и многим
1
предстоит умереть” .
1. Mesterhаzi Lajos. Farsang. —
С. 392.

Есть в этом романе, написанном Лайошем Мештерхази
непосредственно перед войной
и в самом начале войны, и
коечто, поражающее читателя
сильнее, чем злоключения древних греков, хотя мы и понимаем, что не такие уж они древние
греки. И это “коечто” приоткрывает нам еще одно измерение общественного человеческого бытия, измерение, которое, может быть, способно вывести нас за пределы всяких
идеологий. Потому что любая
идеология, будь она прогрессивной или реакционной, — это
система норм, правил, отношений, которая призвана создать
некоторое “равновесие” бытия,
так или иначе примиряя с ним
людей, ею (системой) охваченных. А здесь?..
Ласло Ваги с приятелем гуляют в окраинном районе Будапешта, рассуждая о высоких вопросах (социальная справедливость и т. п.). Увлеченные беседой, они выходят в заснеженное поле (время — канун Рождества) — и неожиданно обнаруживают, что вокруг, сколько
хватает взгляда, возвышаются
холмики, напоминающие могилы, но изнутри этих “могил”
пробивается свет. Встретившийся им священник объясняет: это поселение бедняков, которые не в состоянии содержать хотя бы нищенскую лачугу. Эти люди, потеряв работу,
вырыли себе землянки, где
ютятся с женами и детьми. И
даже наряжают у себя крохотные рождественские елки: детям ведь нужен праздник...
Нагнувшись и заглянув в
щель “окна”, Ласло “увидел пару мерцающих свечек, и детскую головку, и возле нее —

1. Mesterhаzi Lajos. Farsang. —
С. 251.

распределения благ: им нужно
было просто выжить... То, что
Мештерхази сомкнулся с “народными писателями” хотя
бы в этом одном аспекте, свидетельствует о необычайной
широте его видения, его писательских интересов. Не случись на его пути социалистического, коммунистического
зигзага, неизвестно, куда бы
вывела его логика созревания.
Однако о том, что она вывела его к “Загадке Прометея”, мы едва ли можем сожалеть.
Во всяком случае, прочтя
другой его роман, семьдесят
лет пролежавший в столе, убеждаешься: писала его та же рука, что написала “Загадку Прометея”.

[261]
ИЛ 4/2018

Юрий Гусев. Лайош Мештерхази: от финала к дебюту

еще одну. Они лежали рядом
1
друг с другом” .
Священник объясняет, что
таких “поселений” только вокруг Будапешта — несколько
десятков.
Подобная тематика встречается у так называемых “народных писателей”: Дюлы Ийеша, Ласло Немета, Петера
Вереша и других — это было
целое мощное направление в
венгерской литературе 30х
годов. “Народные писатели”
открывали широкой общественности ту Венгрию (серия
издаваемых ими книг так и называлась “Открытие Венгрии”), те огромные пласты населения — в основном крестьянство, — которым было и не
до проблем справедливого

[262]
ИЛ 4/2018

Александр Мелихов
Проповедники и жертвы
культа

Статьи, эссе

На склоне лет и на вершине мировой славы Марк Твен прочел
сборник рассказов тех юмористов, с которыми когдато начинал свой литературный путь,
и оказалось, что все, кроме него, наглухо забыты. Отчего так
случилось, задумался классик и
понял: они хотели только смешить, а он всю жизнь проповедовал. Разумеется, прямых проповедей в духе Толстого или
Достоевского у Марка Твена
почти не найти, но ведь писатель проповедует не только
тем, что декларирует, но и гораздо более тем, что демонстрирует, чем соблазняет. Любой
крупный писатель вольно или
невольно внушает нам свой
взгляд на мир, свою манеру видеть и рассказывать, но это далеко не всегда подвигает нас на
какието реальные действия, —
такое по силам лишь культовым
писателям.
Которые могут быть несопоставимо менее крупными
как художники (как, скажем,
Чернышевский против Бунина), но зато несут какойто рецепт, как жить, что несравненно важнее, чем чисто художественные достижения, условно говоря, “для толпы”, то есть
для подавляющего большинства, для кого впечатления реальности несравненно важнее,

© Александр Мелихов, 2018.

чем литературные переживания. В пору моей юности культовым писателем был Аксенов — его героям хотелось подражать, что коекто из нас и
проделывал: бросить университет и рвануть с рыбаками в
море. Правда, в кубрике аксеновский “беспечный странник” упрекает морских волков
за распиваемую поллитру: ребята, вы мне очень нравитесь,
но разве с такими привычками
вы годитесь для коммунизма?
И рыбачки, устыдившись, выбрасывают бутылку за борт. Такое вот письмо в бутылке.
Бунтарь у нас непременно
становился на путь исправления: в советской молодежной
субкультуре, в ее дозволенной
части, исключался трагизм, а
без малого в осьмнадцать лет
хочется ощущать себя трагической личностью — ведь так приятно слушать вьюгу, сидя в тепле. Сколько помню, все мои однокурсники лучились оптимизмом, но как же все значительно
примолкли, когда добропорядочнейшая круглая отличница,
дочь профессора и сама будущий профессор, начала читать
у костра на картошке стихотворение Евтушенко “Битница”:
Эта девочка из НьюЙорка,
но ему не принадлежит.
Эта девочка вдоль неона
от самой же себя бежит.
Этой девочке ненавистен
мир — освистанный моралист.

И все мы на минуту почувствовали себя разочарованными и разуверившимися. А галдеть и хохотать начали только
минуты через полторы. Но
все равно ужасно хотелось узнать, кто же эти романтические битники, живущие в прекрасном, но и жестоком городе (наш город тоже был прекрасным, но совершенно не
жестоким, а какой же трагизм
без жестокости!). Кто ищет,
тот всегда найдет: откудато
сделалось известным, что у
битников есть свой король —
писатель Джек Керуак. Это и
звучало както маняще: Джек
Керуак, Джек Керуак...
А потом началась настоящая жизнь. И разочарований и
трагизма в ней оказалось столько, что дико было бы даже
вспомнить, что когдато хотелось набираться его из книг.

Но всетаки когда в девяностых
на какомто уличном лотке
вспыхнуло полузабытое имя
Джек Керуак, я сразу ухватился
за эту мягкую книжонку — и что
же? Она оказалась на украинском языке. Вот что значит мировая слава!
Но, в общемто, острое желание его прочесть к тому времени сменилось рядовым любопытством: попадется — прочту.
Так что и московское издание
2002 года, объединившее “Сатори в Париже” (перевод М. Шараева) и “Бродяги Дхармы” (перевод А. Герасимовой), я прочел с большим опозданием.

[263]
ИЛ 4/2018

Начало было интригующим:
Случилось так, что в какойто
из десяти проведенных мною в
Париже (и Бретани) дней я испытал особого рода озарение, которое, казалось, вновь изменило меня, задав направление всей моей
жизни на ближайших лет семь, а
может, и больше: по сути, это
было сатори: японское слово, означающее “внезапное озарение”,
или “внезапное пробуждение”,
или попросту “удар в глаз”.

Кто бы этого не хотел — пережить озарение, пусть даже
и чужое.
Но дальше все пошло в таком духе:
В аэропорту в автобусе какойто американец, похоже, из
живущих во Франции, с невозмутимым наслаждением попыхивал
трубкой и разговаривал со своим
приятелем, только что прилетевшим другим самолетом, из Мадрида, что ли. В моем же самолете
мне так и не довелось поговорить
с уставшей американской девушкойхудожницей, потому что уже

Александр Мелихов. Проповедники и жертвы культа

Для нее не осталось в нем истин.
Заменяет ей истины твист.
И с нечесаными волосами,
в грубом свитере и очках
пляшет худенькое отрицание
на тонюсеньких каблучках.
Все ей кажется ложью на свете,
все — от Библии до газет.
Есть Монтекки и Капулетти.
Нет Ромео и нет Джульетт.
От раздумий деревья поникли,
и слоняется во хмелю
месяц, сумрачный, словно
битник,
вдоль по млечному авеню.
Он бредет, как от стойки к
стойке,
созерцающий нелюдим,
и прекрасный, но и жестокий
простирается город под ним.
Все жестоко — и крыши, и
стены,
и над городом неспроста
телевизорные антенны,
как распятия без Христа...

[264]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2018

над Новой Скотией она забылась
сиротливым и бесчувственным
сном, от ньюйоркской усталости,
и может потому, что ей часто приходилось проставлять выпивку
оставшимся смотреть за ее ребенком — в любом случае, не мое это
дело. В Айдлвилде она поинтересовалась не в хочу ли я в Париже
отыскать какуюнибудь старинную подружку: “нет” (на самом деле, неплохо было бы).
Потому что более одинокого в
Париже человека трудно себе представить. Было шесть утра, шел
дождь, и я доехал из аэропорта в город на автобусе, кудато в район
улицы Инвалидов, потом остановил под дождем такси и спросил водителя, где похоронен Наполеон, и
не то чтобы мне это было важно,
просто я знал, что это гдето неподалеку, но через пару минут раздраженного, как мне показалось молчания, он в конце концов ткнул
пальцем и сказал ‘l`’ (там).

Так и потянулось — ни интересных событий, ни интересных образов, однообразный небрежный говорок типа
“в этом столовняке я увидел
двух довольно клевых чувих,
перетирающих за остывшим
чайком конторские новостишки, покуда мрачные дальнобойщики с неподъемными
подносами искали, куда им
приткнуться, матеря, должно
быть, пока еще про себя этих
профурсеток”... Тянуть так
можно долго, но зачем? И сатори не впечатлило, тем более
что я и не понял, в чем оно заключалось. Для культового писателя както не слишком впечатлило.
“Бродяги Дхармы” начинались позавлекательнее: “Както
в полдень, в конце сентября
1955 года, вскочив на товарняк

в ЛосАнджелесе, я забрался в
‘гондолу’ — открытый полувагон, и лег, подложив под голову
рюкзак и закинув ногу на ногу,
созерцать облака, а поезд катился на север в сторону СантаБарбары”, — путешествия на товарняках и попутках в юности были одним из моих любимейших
времяпрепровождений. На дороге, когда не знаешь, где окажешься к вечеру и где будешь
ночевать, мною овладевало необыкновенно сладостное ощущение полнейшей свободы.
Это было ни с чем не сравнимое
счастье — высушить только что
выстиранные носки на поваленном дереве близ речушки, имени которой тебе так и не суждено узнать. И герой Керуака знал
толк в этих радостях.
Я жарил сосиски на свежесрезанных заостренных палочках
над углями большого костра, там
же разогревал в жарких красных
ямках банку бобов и банку макарон с сыром, пил свое давешнее
вино и праздновал одну из чудеснейших ночей моей жизни. Забрел в воду, окунулся, постоял,
глядя в великолепное ночное небо, на вселенную Авалокитешвары, вселенную десяти чудес, полную тьмы и алмазов, и говорю:
“Ну вот, Рэй, осталось совсем
чутьчуть. Все опять получилось”.
Красота. В одних плавках, босиком, растрепанному, в красной
тьме у костра петь, прихлебывать
винцо, сплевывать, прыгать, бегать — вот это жизнь.

Но всетаки Рэй Смит
лишь обаятельный обормот в
сравнении с главным бродягой Дхармы Джефи Райдером.
Я увидел Джефи, топающего
своей забавной крупной поход-

Герои постоянно обмениваются премудростями дзенбуддизма, что бы это ни означало,
и не привязаны ни к какой
скучной работе, однако Джефи никак не богема, стремящаяся заменить создание художественных произведений,
“артистическим” образом жизни: Джефи прекрасно знает
восточные языки и “практики”, получает гранты для научной работы, серьезно пишет и
переводит — он лишь стремится освободиться от всего ненужного, усложняющего и
ухудшающего жизнь, как он ее
понимает. Когда развеселившийся Рэй спрашивает у повара в китайском ресторане, почему Бодхидхарма пришел с запада, старикповар отвечает:
“Мне все равно” — и Джефи на-

зывает его ответ совершенным: “Теперь ты видишь, что я
понимаю под дзеном?”
Сначала кажется, что герои
просто валяют дурака, но они занимаются этим так упорно, что
понемножку начинаешь им почти что верить.
Он сразу объявил меня “великим бодхисаттвой”, то есть “великим мудрым существом” или “великим мудрым ангелом”, и сказал,
что я украшаю этот мир своей искренностью. Еще у нас оказался
общий любимец из буддистских
святых: Авалокитешвара, или,
пояпонски, Каннон Одиннадцатиглавая. Джефи ведомы были все
детали тибетского, китайского,
махаянского, хинаянского, японского и даже бирманского буддизма, но я сразу предупредил, что
мне плевать на мифологию, на
всяческие названия и национальный колорит буддизма и что, прежде всего, меня интересует первая из четырех благородных истин Шакьямуни: “Жизнь есть
страдание”. А также до некоторой
степени третья: “Преодоление
страдания достижимо”, во что
мне тогда не оченьто верилось.
(Я еще не усвоил тогда Писание
Ланкаватары, из которого следует, что в мире не существует ничего, кроме самого сознания, а потому все возможно, в том числе и
преодоление страдания.)

Поверить, что преодоление страдания достижимо — да
за такой верой двинулась бы
вся земля! Но все же не за Керуаком, а за Буддой, однако
Будда и без того культовая фигура. Зато Джефи на культовую
фигуру тянет вполне: он и пишет замечательные стихи о
койотах, медведях и жителях
предместий, загнанных в дома,

[265]
ИЛ 4/2018

Александр Мелихов. Проповедники и жертвы культа

кой скалолаза, с рюкзачком, набитым книгами, зубными щетками и
всякой всячиной, это был его
“городской” рюкзачок, в отличие
от настоящего, большого, с полным набором: спальный мешок,
пончо, походные котелки. Он носил острую бородку, а слегка раскосые зеленые глаза придавали
ему нечто восточное, но никак не
богемное, и вообще он был далек
от богемы (всей этой шушеры,
ошивающейся возле искусства).
Жилистый, загорелый, энергичный, открытый, сама приветливость, само дружелюбие, он даже
с бродягами на улице здоровался,
а на все вопросы отвечал не думая, с ходу, и всегда бойко и с блеском.
— Где ты встретил Рэя Смита? — спросили его, когда мы вошли в “Плейс” — любимый бар местной тусовки.
— Я всегда встречаю своих
бодхисаттв на улице! — воскликнул он и заказал пива.

[266]
ИЛ 4/2018

построенные из несчастных
погубленных деревьев, он и
знаток восточных культур, он
и лесоруб, и неутомимый альпинист, и щедрый аскет, ведущий удивительно вкусную и
здоровую скудную жизнь, предаваясь сладким таинствам
любви открыто и утонченно,
как это делается в тибетских
храмах под именем “ябьюм”.
Его безбашенные друзья
говорят о нем с восхищением:

Статьи, эссе

— И вообще, смотри, какой
образованный, тут тебе и восточная премудрость, и Паунд, и пейотль с его видениями, и альпинизм, и бхикку — да, Джефи Райдер великий новый герой американской культуры.
— Да, круто, — согласился я. —
И мне еще нравится, когда он тихий такой, печальный, немногословный.

Слишком серьезный и ответственный — может быть,
именно поэтому он и не стал
культовой фигурой. А Керуак
стал. Ученость, серьезность,
ответственность — да от нихто
народ и хочет сбежать, а ему
предлагают перейти из одного
ярма в другое, да еще из общего, где можно сачкануть, в личное, добровольно надетое, из
которого уже тайно не ускользнешь. Соблазнить же тем, что
прототип Джефи Райдера Гэри
Снайдер впоследствии сделался профессором, автором двадцати книг, лауреатом кучи литературных премий, так читатель прекрасно понимал, что
все это из оперы “Какими вы
не будете”. Недаром не просветленные “Бродяги Дхармы”,
но экстатические путевые
очерки “На дороге” сделались
понастоящему культовой кни-

гой, своего рода концентратом
Керуака, хотя именно в “Бродягах” действительно предложен
альтернативный образ жизни,
и впрямь способный сделать
своих приверженцев счастливыми, — в “Бродягах” есть и проповеди словами, и проповеди
делами.
Джефи вообще считали чудаком, как это обычно бывает в кампусах и колледжах, когда появляется нормальный человек, — ведь
колледжи не что иное, как питомники безликой мещанской одинаковости, которая ярче всего проявляется в рядах аккуратных домиков на окраинах кампуса, с газонами и телевизорами, и в каждом домике перед телевизором
сидят люди и смотрят одну и ту
же передачу, и мысли у них одинаковые, а в это время Джефи Райдеры всего мира рыщут в диких
лесах, чтобы услышать голос природы, ощутить звездный экстаз,
проникнуть в темную тайну происхождения всей этой безликой,
бесчудесной, обожравшейся цивилизации.
— Елкипалки, Джефи, как же все
здорово, какое отличное утро, —
сказал я, когда, заперев машину,
мы пустились вдоль озера, с рюкзаками за спиной, рассеявшись
по обочинам и центру дороги,
как рассеивается пехота. — Насколько круче, чем какойнибудь
“Плейс”! Таким вот свежим, погожим субботним утром сидишь
там и напиваешься, мутный весь,
больной, — а мы тут гуляем, свежий воздух, чистое озеро, красота, прямо хокку, ейБогу”.
— Смотри, — воскликнул он радостно, — горный люпин, смотри,
какой нежный оттенок синего
цвета. А вот калифорнийский

— Да, дружище, знаешь, для меня
гора — это Будда. Подумай, какое
терпение, сотни, тысячи лет сидеть тут в полнейшем молчании и
как бы молиться в тиши за всех
живых существ, и ждать, когда ж
мы наконец прекратим суетиться. — Джефи достал пакетик чая,
китайского, сыпанул в жестяной
чайничек, попутно разводя костер, для начала маленький —
солнце еще светило на нас, — укрепил в камнях длинную палку,
подвесил котелок, вскоре вода закипела, чай был заварен, и мы
стали пить его из жестяных кружек. Я сам набирал воду из источника, холодную и чистую, как
снег, как хрустальные веки вечных небес. Никогда в жизни не
пил я такого чистого и свежего
чая, его хотелось пить еще и еще,
он превосходно утолял жажду и
растекался теплом по телу.

Кажется, мы и сами могли
бы сделаться участниками этого диалога:
— Слушай, Джефи, я должен тебе сказать, ты самый
счастливый чувак на свете, и
самый классный, ейБогу. Как
я рад узнавать все это.
— С тобой все в полном порядке, единственная беда, что
ты не научился еще выбираться в такие места, как, например, вот это, а позволяешь миру жрать себя с говном, потому и раздражен...

[267]
ИЛ 4/2018

Я был почеловечески поражен тем, как этот грандиозный
коротышка, штудирующий восточную поэзию, антропологию,
орнитологию и прочие всевозможные науки, этот маленький
искатель приключений, отважный путешественник и альпинист, вдруг берет свои жалкие и
прекрасные деревянные четки и
серьезно молится, словно древний святой в пустыне, и до чего
же это странно здесь, в Америке,
стране сталеплавилен и аэропортов. Мир не так уж плох, пока в
нем есть такие люди, как Джефи, — подумал я и обрадовался.

При этом Джефи умеет наслаждаться жизнью за мизерные центы.
Джефи залил булгур водой и,
помешивая, варил, а попутно размешал шоколадный пудинг и поставил на огонь в маленьком котелке из моего рюкзака. Кроме
того, он заварил свежий чай. Потом достал две пары палочек, и
вот мы уже наслаждались ужином. Это был самый вкусный в мире ужин. Над оранжевым сиянием костра переливались мириады
звезд и созвездий — отдельные
блестки, низкая блесна Венеры,

Александр Мелихов. Проповедники и жертвы культа

красный мак. Вся долина окроплена цветом! Между прочим, вон
там, наверху, — настоящая калифорнийская белая сосна, они уже
редко встречаются.
— Ты, наверное, много знаешь
про птиц, про деревья, про все
эти дела.
— Всю жизнь изучал. — Чем
выше, тем небрежней становилась беседа; перебрасываясь случайными шутками, мы вскоре добрались до поворота тропы, где
оказалось неожиданно тенисто и
сыро, и водопад низвергался на
пенные камни, а над потоком совершенной аркой выгибался образованный упавшей корягой
мостик, мы легли на него животом вниз и, окунув головы, намочив волосы, жадно пили, а вода
хлестала в лицо, это было все равно что сунуть голову под струю
плотины. Добрую минуту лежал я
так, наслаждаясь внезапной прохладой.

[268]
ИЛ 4/2018

бесконечная млечность путей, не
доступных человеческому разумению, холод, синь, серебро, а у нас
тут — тепло, красота, вкуснота.
Как и предсказывал Джефи, алкоголя не хотелось совершенно, я
вообще про него забыл, слишком
высоко над уровнем моря, слишком свеж бодрящий воздух, от одного воздуха будешь в задницу
пьян. Великолепный ужин, всегда
лучше поглощать пищу не жадно,
а понемножку, хитрыми щепотками на кончиках палочек.
Что еще всегда поражало меня в
Джефи, так это его глубокое искреннее бескорыстие. Он всегда
все дарил, то есть практиковал
то, что буддисты именуют Парамитой Даны, совершенством милосердия.

Статьи, эссе

При этом и ему остается
вполне достаточно.
Внутри — прекрасная простота, свойственная всем жилищам
Джефи: все аккуратно, целесообразно и, как ни странно, красиво,
хотя на украшение не потрачено
ни цента. Старые глиняные кувшины взрываются охапками цветов,
собранных возле дома. Аккуратно
составлены в апельсиновых ящиках книги. На полу — недорогие соломенные циновки. Стены, как я
уже говорил, обшиты холстом —
лучших обоев не придумаешь, и
вид хороший, и запах. Циновка,
на которой Джефи спал, покрыта
тонким матрасом и пестрой шалью, в головах — опрятно скатанный с утра спальный мешок. Рюкзак и прочее снаряжение убраны в
чулан, за холщовую занавеску. По
стенам развешаны репродукции
китайской живописи на шелке,
карты МаринКаунти и северозападного Вашингтона, а также разные стихи — написав стихи, он по-

просту вешал их на гвоздь, чтобы
кто хочет, мог прочесть.

Увы, и этот маленький титан тоже способен уставать,
грустить: никакой я больше не
мудрец, я устал, но последние
его слова все же несут надежду — кто может вместить, да
вместит:
— Черт возьми, Рэй, ты даже
себе не представляешь, как я рад,
что мы решили провести эти два
дня в походе. Я опять как новенький. И я уверен, что из всего этого чтонибудь хорошее да получится!
— Из всего чего?
— Не знаю... из того, как мы
чувствуем жизнь. Мы с тобой никому не собираемся проламывать
череп или перегрызать глотку, в
смысле экономически, мы посвятили себя молитве за всех живых
существ и, набрав достаточно силы, действительно уподобимся
древним святым. Кто знает, быть
может, мир еще проснется и расцветет одним большим прекрасным цветком Дхармы.

Проповедь за проповедью,
и каждая посвоему обаятельна.
И всетаки роман не стал культовым, культовым сделался роман
“На дороге” с миллионными
продажами и покупкой бумажного рулона, на котором он
впервые был напечатан автором, за 2.43 миллиона долларов.
И во всем этом рулоне царит бесшабашность и безответственность, о которых в
глубине души, возможно, мечтают даже паиньки из паинек:
ведь если от ига труда отдельным счастливчикам и удается
уклониться, то бремя долга —
это иго, которое всегда с тобой, — даже, сбросив его, мы

По темной улице, шатаясь,
брел Мэйджор:
— Что там за чертовня? Драки?
Меня позовите... — Со всех сторон
неслось ржание. Интересно, о чем
думает Дух Гор; я поднял глаза и увидел сосны под луной, призраки старых горняков — да, интересно...
Над всею темной восточной стеной
Великого Перевала в эту ночь была
лишь тишина да шепот ветра, только в одномединственном ущелье
ревели мы; а по другую сторону Перевала лежал огромный Западный
Склон — большое плато, которое
доходило до СтимбоутСпрингс, отвесно обрывалось и уводило в пустыни Восточного Колорадо и
Юты; везде стояла тьма, а мы бесились и орали в своем маленьком уголочке гор — безумные пьяные американцы посреди могучей земли.
Мальчикам и девочкам в Америке
друг с другом так тоскливо: мода на
крутизну и усложненность требует,
чтобы они предавались сексу немедленно же, безо всяких предварительных разговоров. Нет, не
светские ухаживания нужны — настоящий прямой разговор о душах, ибо жизнь священна, а каждое ее мгновение драгоценно.

Это что угодно, но не теория “стакана воды”.

После безумной пьянки, потери друга, крушения серьезных жизненных планов у героя
Керуака постоянно возникают
порывы к чемуто высокому:

[269]
ИЛ 4/2018

Я начал подъем и к четырем
выбрался на вершину. Со всех сторон шумели эти славные калифорнийские тополя и эвкалипты. У самой верхушки деревьев уже не было — одни камни и трава. Сверху
над побережьем пасся скот. Там лежал Тихий Океан — всего через несколько холмов от меня, синий и
широченный, со стеной белизны,
которая наползала с легендарной
“картофельной грядки”, где рождаются все санфранцисские туманы. Еще какойнибудь часок — и
она хлынет в Золотые Ворота и
укутает весь романтичный город в
белое, и юноша будет держать
свою девушку за руку и медленно
подниматься по длинному белому
тротуару с бутылкой токайского в
кармане. Да, это Фриско; и прекрасные женщины, стоящие в белых парадных в ожидании своих
мужчин; и КойтТауэр, и Эмбаркадеро, и Маркетстрит, и все одиннадцать многолюдных холмов.

Красота, величие, покой
всегда по соседству (это тоже
проповедь такая). А когда Керуак изображает случайную влюбленность, она быстро перерастает в серьезное чувство:
Я любил ее в сладости этого
усталого утра. Потом, словно два
утомленных ангела, забытых гдето на полке ЛосАнджелеса, обретя вдвоем самое близкое и самое
восхитительное в жизни, мы заснули и проспали чуть ли не до самого вечера.

И его герой уже готов взять
на себя ответственность за без-

Александр Мелихов. Проповедники и жертвы культа

переходим под власть другого — угрызений совести. А тут
наконец явлен сверхчеловек,
абсолютно свободный от всей
этой человеческой, слишком
человеческой шелухи.
Роман прямотаки столпотворение всяческой дури (проповедь так проповедь!), но рядом с человеческой суетой и
безумием у Керуака (перевод
М. Немцова) всегда безмолвствует чтото величественное и
прекрасное:

[270]
ИЛ 4/2018

домную молодую женщину и ее
ребенка, ради них он готов
даже собирать хлопок вместе с
нищими сезонниками (проповедь, проповедь). А убедившись, что он и хлопок собирает хуже всех, герой опятьтаки
не забивает на всех и вся:
Я не переставая матерился. Я
возводил очи горе и молил Бога
ниспослать мне лучшей доли в
жизни, лучшего шанса сделать
чтонибудь для тех маленьких людей, которых любил. Но оттуда
никто не обращал на меня никакого внимания. Нашел, чего просить, тоже мне...

И его возлюбленная снова
возвращается в тот мрачный
мир, в котором всетаки может
прокормиться. А он возвращается в суету городов и в потоки
машин.

Статьи, эссе

Я пропутешествовал по всему
Американскому Континенту восемь тысяч миль и теперь снова
стоял на ТаймсСквер; и к тому же
прямо в самой середке часа пик,
глядя своими невинными, привыкшими к дороге глазами на абсолютное безумие и фантастическую суматоху НьюЙорка с его
миллионами и миллионами вечного жулья, что крутится ради
лишнего доллара среди таких же,
как и они сами, с их безумной
мечтой — хапать, хватать, давать,
вздыхать, подыхать, — с тем, чтобы потом их похоронили в этих
ужасных кладбищенских городищах за Городом на ЛонгАйленде.
Высокие башни земли — другого
края земли, того места, где родилась Бумажная Америка.

Проповедь героярассказчика — это проповедь славного парня, не созданного для

нашего мира, но это не та проповедь, которая способна завлечь толпу. Вот безбашенный
дружок героя Дин Мориарти
не сковывает себя никем и ничем. Хотя вряд ли ктото захочет оказаться с ним в его “Гудзоне”, пусть он и очень хорош
для живописца:
Дин схватился за руль, переключился на вторую, на минуту
задумался на ходу, а потом, кажется, вдруг на чтото решился и рванул на полной скорости прямо по
дороге, весь охваченный яростью
своего решения.
— Ну, ладно, детки, — сказал
он, почесывая нос и подавшись в
напряжении вперед, вытаскивая
из бардачка сигареты и раскачиваясь при этом взад и вперед на
полном ходу: — Пришло время решить, что мы будем делать всю
следующую неделю. Это существенно, существенно. Кгхм! — Он
увернулся от фургона с впряженным мулом: внутри трясся старый
негр. — Да! — завопил Дин. — Да!
Врубитесь в него! Только прикиньте его душу — давайте чутьчуть остановимся и прикинем.
В своих движениях он стал совершенно безумен: казалось, он
делает все сразу и одновременно.
Именно так он тряс головой —
вверх, вниз и немного вбок; так
дергались его сильные руки, так
быстро он ходил, садился, закидывал ногу на ногу, вставал, потирал руки, поддергивал штаны,
поднимал глаза и говорил: “Эм” —
и внезапно сощуривался, чтобы
увидеть все и везде; и все это время пихал меня под ребра и говорил, говорил.
Смеялся он как шиза: смех начинался низко и заканчивался высоко, будто смех у маньяков в радиоспектаклях, только у Дина он зву-

Хотите такого друга и спутника жизни?
Мы уже не понимали, что он
несет. Он сел за руль и пролетел остаток штата Техас, около пятисот
миль до самого ЭльПасо, приехав
туда в сумерках и не останавливаясь, если не считать одного раза,
когда он снял с себя всю одежду,
гдето под Озоной, и голым бегал,
прыгая и вопя, по полыни.

Чистая поэма экстаза:
Попойки были гигантскими; в
одной подвальной квартире на
Западных 90х улицах скопилась,
по меньшей мере, сотня человек.
Людей вытесняло в подвальные
отсеки рядом с печами. В каждом
углу чтото происходило, на каждой постели, на каждой кушетке — то была не оргия, а обычная
ньюйоркская вечеринка с истошными воплями и дикой музыкой
по радио. Была даже одна девочкакитаянка. <...> Снаружи бушевал грандиознейший и чудеснейший буран.
Я снял рубашку и прыгал от
радости...

Беспечность,
конечно,
драгоценнейший дар богов,
но вряд ли когото из нормальных людей соблазнит перспектива быть вышвырнутым
на улицу замордованной беременной женой с парой ободранных чемоданов, что не раз
случается с Дином:
Я посмотрел на него. На нем
была майка, драные штаны болтались ниже пупа, растоптанные
башмаки; он не брился, его волосы были дики и взъерошены, глаза налиты кровью, а этот гранди-

озный перевязанный палец торчал прямо в воздух на уровне
сердца (ему приходилось его все
время так держать); по его физиономии гуляла глупейшая ухмылка,
какую только можно увидеть. Он
топтался по кругу и зыркал по
сторонам.

[271]
ИЛ 4/2018

Кто бы из нас мог так безмятежно простоять перед судом возмущенных женщин?
Все сидели и смотрели на Дина исподлобья ненавидящими
глазами, а он стоял на ковре в самой середине их и хихикал — просто хихикал. Еще он слегка приплясывал. Его повязка все время
пачкалась, она уже начала трепаться по краям и развязываться.
Я вдруг понял, что Дин, благодаря своей невообразимо огромной
череде грехов, становится Придурком, Блаженным, по самой
своей участи — Святым.
— Ты не думаешь абсолютно
ни о ком, кроме себя и своего проклятого оттяга. Тебя заботит
лишь то, что болтается у тебя между ног, да еще сколько денег или
удовольствий ты можешь получить от людей, а после этого ты
их просто отшвыриваешь в сторону. Мало того — ты еще и ведешь себя очень глупо. Тебе никогда не приходит в голову, что
жизнь — это серьезно и что есть
люди, которые пытаются прожить ее с толком вместо того,
чтобы все время валять дурака.
Вот кем был Дин — СВЯТЫМ
ШУТОМ.

На подобное звание вроде
бы мало кому охота претендовать. И кто бы пожелал получить такое братское приветствие, которое достается Дину?
“О твоем отце среди нас больше не принято упоминать, и

Александр Мелихов. Проповедники и жертвы культа

чал быстрее и больше походил на
хихиканье”.

[272]
ИЛ 4/2018

мы с ним не хотим иметь абсолютно ничего общего — и, как
мне ни жаль, с тобою тоже”. И
даже бесшабашность Дина понемногу теряет свое обаяние,
когда уж очень явно от нее начинает шибать клинической
маниакальностью.
А потом становится невыносимо скучно все снова и
снова зажигать, оттягиваться,
отрываться, рассекать и врубаться. Чтобы в конце концов
в мексиканской дыре Святой
Шут бросил друга в дизентерийном полубреду.

Статьи, эссе

Когда мне стало лучше, я осознал, что он за крыса, но тогда же
мне пришлось понять и невообразимую сложность всей его жизни:
как он должен был меня здесь
бросить, больного, чтобы сладить со своими женами и со своими бедами.

И его невыносимо жаль,
когда он, осточертевший
всем, кроме безумно влюбленной в него женщины, уходит
один, оборванный, в изъеденном молью пальто.
И вся любовь. И конец дороги.
Соблазнительна ли такая
судьба? Тем более что сейчас
известен и ее финал: прототип Дина Нил Кэссиди за четыре дня до своего сорок второго дня рождения был найден на обочине железнодорожного полотна в состоянии
комы не то от переохлаждения (в одной футболке холодной дождливой ночью), не то
вообще от образа жизни. Такая вот поэма экстаза.
Роман при всей его даже и
нынешней
популярности
(ежегодные сотни тысяч продаж) вряд ли для когото оста-

ется культовым. То есть изменяющим образ жизни скольконибудь существенного числа его читателей.
Или я ошибаюсь?
Насладившись и пресытившись
этим концентратом Керуака, я
мог бы вроде бы и закончить
свои изыскания, но остатки научной добросовестности, в просторечии именуемой занудством, заставили меня прочесть
еще и “БигСур” (СПб., 2013;
перевод А. Герасимовой), в котором если и есть какаято проповедь, то разве лишь та, что алкоголизм — страшная болезнь,
что от экзистенциального ужаса
пьянство спасает ненадолго, а
потом его лишь удесятеряет, и
помочь тут не может ни грандиозная природа, ни буддизм, о котором уже нет и помину, ни слава культового автора, от которого ждут воспетой им бесшабашности, какогото “благородного
битничества”, а он чувствует себя измученным и старым (до
смерти в сорокасемилетнем
возрасте ему и впрямь оставалось недалеко). Ни восхищаться, ни подражать ему совершенно не хочется, упаси Бог, — его
можно только жалеть.
А когда паломники, вернее
поклонники, рвутся к нему в
дом и он целый день шатается
по комнатам пьяный, дабы соответствовать собственному образу, в нем уже начинаешь видеть прямотаки жертву культа.
Жертву собственного культа.
Другой культовый автор, Генри Миллер, явился мне в “Иностранке” в те годы, когда я уже
понял, что защитить от жизни
меня могут лишь собственные
фантазии, и читал его “Тропик
Рака” с чисто литературным

Тошнит от жира и от пота,
От сотни мутных сальных глаз,
И как нечистая работа
Проходит этот душный час.
А нищие кричат до драки
Изза окурков меж плевков
И, как паршивые собаки,
Блуждают возле кабаков,
Трясутся перед каждой лавкой
И запах мяса их гнетет...
Париж, обжора, ешь и чавкай,
Набей получше свой живот
И раствори в вонючей Сене
Наследье полдня — блуд и лень,
Остатки грязных испражнений
И все, что ты вобрал за день.

Так что двадцать лет спустя я решил перечитать Генри
Миллера исключительно в поисках того, что напоминало
бы проповедь. И неожиданно
для себя увлекся. “Тропик Рака” (перевод Е. Егорова) и
впрямь начинается впечатляюще: “Я живу на вилле Боргезе. Кругом — ни соринки,
все стулья на местах. Мы здесь
одни, и мы — мертвецы”.
Далее следует пламенный
монолог мертвеца. Мертвеца,
прошу не забывать.
У меня ни работы, ни сбережений, ни надежд. Я — счастливейший человек в мире. Год назад, даже полгода, я думал, что я
писатель. Сейчас я об этом уже не
думаю, просто я — писатель. Все,
что было связано с литературой,

отвалилось от меня. Слава Богу,
писать книг больше не надо.

Но если писать книг больше не надо, то откуда взялась
эта книга?

[273]
ИЛ 4/2018

Это не книга в привычном
смысле слова. Нет! Это затяжное
оскорбление, плевок в морду Искусству, пинок под зад Богу, Человеку, Судьбе, Времени, Любви,
Красоте... всему чему хотите. Я буду петь, пока вы подыхаете; я буду
танцевать над вашим грязным
трупом...

Как, но ведь только что
мертвецом был сам автор, а
теперь он собирается танцевать над нашими трупами?
(Бывают ли трупы чистыми,
вопрос отдельный. Но, видимо, не случайно мы так торопимся их раскрасить и спрятать подальше от глаз, именно
что выкрасить и выбросить.)
Но эта книга даже и не танец, и не песня — это “Песнь”.
И как было бы легко жить, если
бы для создания чегото великого было достаточно писать
Все Слова С Больших Букв!
Тем не менее наш мертвец
желает не только Петь: “Жратва — вот единственное, что
доставляет мне ни с чем не
сравнимое удовольствие”.
Со жратвой, увы, дела обстоят хуже некуда.
Однако я не прошусь обратно в
Америку, чтобы меня опять сковали узами брака и поставили к конвейеру. Я предпочитаю быть бедным человеком в Европе. Видит
Бог — я вполне беден. Так что нужно только оставаться человеком.

Так мертвецом или человеком? Или это одно и то же?

Александр Мелихов. Проповедники и жертвы культа

любопытством: “как сделано?”.
Сделано хорошо, местами даже очень, но особых художественных прорывов нет: экстатические перечни я видел еще у
старого доброго Уитмена, “эстетику безобразного” кто только не практиковал от Маяковского до “парижского” (как и
Миллер!) Эренбурга:

[274]
ИЛ 4/2018

Искусство в том и состоит,
чтоб не помнить о приличиях. Если вы начинаете с барабанов,
надо кончать динамитом или тротилом.
Если главное — это жить, я буду жить, пусть даже мне придется
стать каннибалом.

То есть и для мертвеца
главное — это жить? Или геройрассказчик всетаки не совсем мертвец?
Мой дух мертв. Но физически
я существую. Существую как свободный человек. Мир, из которого я ухожу, — это зверинец. Поднимается заря над новым миром — джунглями, по которым рыщут голодные призраки с острыми когтями. И если я — гиена, то
худая и голодная. И я иду в мир,
чтобы откормиться.

Итак, мертвец, превратившись в гиену, идет в мир, чтобы откормиться. За счет рабочих лошадей, очевидно, другого счета в цивилизованном
мире нет. Но если выбирать
между гиеной и рабочей клячей... О существовании скаковых лошадей и вольных мустангов мертвец как будто даже
не догадывается:
Сейчас обеденное время, и
обитатели дома поднимаются к
себе с тем усталым и безнадежным видом, который обычно отличает людей, зарабатывающих
свой хлеб честным трудом.

Статьи, эссе

Но они всего лишь тоже
хотят выжить любой ценой:
Человек может полюбить навоз, относиться к нему с нежностью, если от этого зависят его
благополучие и счастье.

И если я вне человечества, то
только потому, что мой мир перелился через свой человеческий
край, потому, что быть человечным — скучное и жалкое занятие,
ограниченное нашими пятью чувствами, моралью и законом, определяемое затасканными теориями и трюизмами. Я лью в глотку
сок винограда и нахожу в этом
мудрость, но моя мудрость не связана с виноградом, мое опьянение не от вина...
Может быть, для нас в мире не
осталось больше надежды и мы обречены — обречены все без исключения, если так, то соединим же
наши усилия в последний вопль
агонии, вопль, наводящий ужас,
вопль — оглушительный визг протеста, исступленный крик последней атаки. К черту жалобы! К черту скорбные и погребальные песнопения! Долой жизнеописания и
историю, музеи и библиотеки!
Пусть мертвые пожирают мертвых. И пусть живые несутся в танце по краю кратера — это их
последняя предсмертная пляска.
Но — пляска!

Отдает молодым Маяковским — долой всё! Но геройповествователь вроде бы и сам
мертвец — кому же он тогда
предлагает пожирать мертвых?
Да, не зря он провозглашал,
что главное — экстаз. А не жалкая логика.
Да, сказал я себе, я тоже люблю
все, что течет: реки, сточную канаву, лаву, сперму, кровь, желчь, слова, фразы. Я люблю воды, льющиеся из плодного пузыря. Я люблю
почки с их камнями, песком и прочими удовольствиями; люблю обжигающую струю мочи и бесконечно текущий триппер; люблю слова,
выкрикнутые в истерике, и фразы,
которые текут, точно дизентерия,

производить. Больше военных кораблей, больше ядовитых газов,
больше взрывчатки! Больше гонококков! Больше стрептококков!
Больше бомбящих машин! Больше и больше, пока вся эта е..ная
музыка не разлетится на куски — и
сама Земля вместе с нею!

[275]
ИЛ 4/2018

После такого пожелания я
не поленился обратиться к истокам личности проповедника — заглянуть в его детство,
отрочество и юность — и пересек “Тропик Козерога” (перевод А. Куприна).
Все вокруг меня были или неудачниками, или, в лучшем случае, посмешищами. В особенности те, преуспевающие. Преуспевающие нагоняли на меня смертельную скуку.
Я философствовал с ползунков. Из принципа настраивал себя против жизни. Из какого же
принципа? Из принципа тщетности. Все вокруг боролись. Я же никогда и не пытался.
Вместо того чтобы расти как
сильное дерево, я стал клониться
на сторону, полностью пренебрегая законом всемирного тяготения. Вместо того чтобы выпустить веточки и листочки, я стал
обрастать оконцами и орудийными башенками. По мере роста все
сооружение превращалось в камень, и чем выше я становился,
тем смелей пренебрегал законом
всемирного тяготения.

Громадалюбовь, громаданенависть. “А я обучался азбуке с
вывесок, листая страницы железа и жести”, “А я говорил с одними домами. Одни водокачки
мне собеседники”, “А я, бездомный, ручища в рваный в карман засунул и шлялся, глазастый”, — сквозь детствоотроче-

Александр Мелихов. Проповедники и жертвы культа

и отражают все больные образы души; я люблю великие реки, такие,
как Амазонка и Ориноко, по которым безумцы вроде Мораважина
плывут сквозь мечту и легенду в открытой лодке и тонут в слепом
устье. Я люблю все, что течет, — даже менструальную кровь, вымывающую бесплодное семя. Я люблю
рукописи, которые текут, независимо от их содержания — священного, эзотерического, извращенного,
многообразного или одностороннего. Я люблю все, что течет, все,
что заключает в себе время и преображение, что возвращает нас к
началу, которое никогда не кончается: неистовство пророков, непристойность, в которой торжествует экстаз, мудрость фанатика,
священника с его резиновой литанией, похабные слова шлюхи, плевок, который уносит сточная вода,
материнское молоко и горький мед
матки — все, что течет, тает, растворяется или растворяет; я люблю
весь этот гной и грязь, текущие,
очищающиеся и забывающие свою
природу на этом длинном пути к
смерти и разложению.
В своей жизни я много бродяжничал, и не только по Америке, заглядывал и в Канаду, и в Мексику. Везде было одно и то же. Хочешь есть — напрягайся и маршируй в ногу. Весь мир — это серая
пустыня, ковер из стали и цемента. Весь мир занят производством.
Не важно, что он производит —
болты и гайки, колючую проволоку или бисквиты для собак, газонокосилки или подшипники, взрывчатку или танки, отравляющие газы или мыло, зубную пасту или газеты, образование или церкви,
библиотеки или музеи. Главное —
вперед! Время поджимает.
Вперед! Вперед без сожаления, без сострадания, без любви,
без прощения. Не проси пощады
и сам никого не щади. Твое дело —

[276]

ствоюность Миллера так и проступает все тот же Маяковский,
которого Миллер вряд ли читал. Но и его воротит от “позорного благоразумия”.

дуктивной, доставлявшей хоть минутную радость, минутный восторг. Но, глядя на нее со своего насеста, я видел нечто более гнилое,
чем изъеденный опарышами сыр.

Все — ради завтрашнего дня,
но завтра так и не наступало. Настоящее — это только мост к будущему, и на этом мосту — стоны;
стонет весь мир, но ни один идиот не задумается, а не взорвать ли
этот мост?

У меня был глазмикроскоп, нацеленный на пороки, на крупицы
уродливого, единственно составлявшие для меня прелесть вещи.
То, что ставило вещь вне закона,
что делало ее непригодной, порочило ее — то притягивало меня и
внушало к ней любовь.

ИЛ 4/2018

Обо всех улицах Америки, вместе
взятых, я думаю как об огромной
выгребной яме, выгребной яме
духа, в которую все засасывается
и тонет в непреходящем говне. А
над этой выгребной ямой волшебная сила труда возводит дворцы и фабрики, военные заводы и
прокатные станы, санатории,
тюрьмы и сумасшедшие дома.
Весь континент — словно ночной
кошмар, порождающий небывалые несчастья в небывалых количествах.

Статьи, эссе

Я хотел видеть Америку разрушенной, изуродованной, сравненной с
землей. Я хотел этого исключительно из мстительного чувства, в
качестве возмездия за преступления, творимые по отношению ко
мне и мне подобным, кто так и не
поднял свой голос, так и не выразил свою ненависть, свой протест,
свою справедливую жажду крови.
Можно было рассмотреть всю американскую жизнь: экономическую,
политическую, моральную, духовную, художественную, статистическую, патологическую. Она выглядела, будто огромный шанкр на измученном члене. Даже хуже, честное слово, ибо вам не удастся увидеть ничего, хоть отдаленно напоминающего член. Возможно, в
прошлом это и было жизнью, про-

Интересно только, что героя Миллера радует не всякая
порча, против иной он готов
и восстать:
Пришли евреи, как сказано,
пришли, словно моль, и начали пожирать ткань нашей жизни, пока
не осталось ничего, кроме порхания моли, которую они притащили с собой отовсюду. И скоро наша
улица начала дурно пахнуть, скоро
начали уезжать настоящие люди,
скоро начали ветшать дома и отпадать ступеньки, как хлопья старой
краски. Скоро улица стала похожа
на нечистый рот с выпавшими, а
когдато превосходными зубами, с
прогнившими дочерна отвратительными пеньками, торчащими
тут и там, с болявыми губами и воспаленным небом. Скоро в сточных
канавах стало по колено отбросов,
а на черных лестницах — полно засаленного постельного белья, тараканов и высохшей крови. Скоро
на витринах магазинов появились
кошерные вывески, и повсюду —
изобилие домашней птицы, кислого запаха маринада, чудовищных
караваев хлеба. Скоро на каждом
углу появились детские коляски: на
ступеньках, во двориках, перед
входом в магазины. И с этими переменами исчез английский язык:
теперь нельзя было услышать ни-

Впрочем, чувства эти вполне человеческие, слишком человеческие, сверхчеловечность
миллеровского альтер эго более
всего вырастает в отношении к
смерти, перед которой и самые
отвязные бунтари обычно поджимают хвост.
Люк дал дуба в подходящий
момент, мне не придется отдавать
ему сто пятьдесят долларов, которые я ему задолжал. На самом деле, повесив трубку, я испытал счастье. Какое облегчение — не платить этот долг! А кончина Люка
не трогала меня никоим образом.

Напротив, появилась возможность нанести визит его сестре
Лотти, которую я давно хотел, но
все както не получалось. А теперь
можно прямо днем пойти к ней с
моими соболезнованиями.

[277]
ИЛ 4/2018

Забить на общество могут
многие, но герой Миллера забил и на смерть: она для него
лишь повод устроить какието
грошовые делишки, выцыганить червонец в святую минуту или перепихнуться под видом утешения. А то и просто у
гроба с наслаждением испустить газы.
А что — в этом мире все такие.
Сама толпа есть деньги, дыхание денег, нет ни единого предмета, который не деньги, деньги,
деньги всюду и этого мало, а потом нет денег или мало денег, или
меньше денег, или больше денег — но деньги, всегда деньги, и,
если вы имеете деньги или не
имеете денег — лишь деньги принимаются в расчет, и деньги делают деньги, но что заставляет
деньги делать деньги?

Все жестоко, и крыши, и
стены... Почему в Советском
Союзе не издавали Генри Миллера массовыми тиражами, и
ужас перед НьюЙорком нам
приходилось черпать у Евтушенко?
Да, “Тропик Рака” не просто
книга, это манифест. Песнь патетической ненависти ко всей
“капиталистической” цивилизации, в которой владыкой мира был и будет труд. Марксисты
не только не восстали против
самого тягостного, что есть в
жизни — диктатуры производства, но они еще и возвели без-

Александр Мелихов. Проповедники и жертвы культа

чего, кроме идиш, этого шепелявого, плюющегося, придыхающего
языка, на котором “Бог” и “гнилые
овощи” и звучат одинаково, и означают одно и то же.
Мы съехали в числе первых семей, вскоре после вторжения. Раза
два или три я возвращался в наш
старый микрорайон, на день рождения, Рождество или День благодарения. И каждый раз я обнаруживал пропажу чегонибудь обожаемого и любимого мной. Это было похоже на страшный сон. И становилось все хуже и хуже. Дом, в
котором все еще жили наши родственники, превратился в старую
крепость, почти что в руинах. Обитаемым было только одно крыло
крепости, где поддерживалась покинутая островная жизнь, а обитатели выглядели глуповатыми, затравленными, деградировавшими
созданиями. Они дошли до того,
что начали различать своих еврейских соседей, находя некоторых
из них вполне человечными, вполне порядочными, чистыми, добрыми, симпатичными, милосердными и т. д., и т. д. Мне было горько
это слышать. Я мог схватиться за
пулемет и скосить всю округу, и евреев, и неевреев разом.

[278]
ИЛ 4/2018

жалостного тирана — производительные силы и производственные отношения — в перл
земного существования, благословили истязающую смертных стальную десницу. Впрочем, и экономический либерализм поклоняется экономическому росту, совершенно не интересующемуся, что именно
растет, куда и ради чего. Однажды мне пришлось выслушать
доклад доктора экономических
наук об экономической теории
счастья, и я понял, что экономическая теория счастья так
же невозможна, как гуманистическая теория казни.
Но вот вопрос — действительно ли “Тропик Рака” когдато был культовой книгой?
Не знаменитой, скандальной,
но именно культовой? Чтото
предлагающей? Были культовые авторы и покрупнее Миллера, тоже бичевавшие индустриальную цивилизацию, но
при этом предлагавшие какуюто чарующую грезу; каждый из них создавал какойто
обаятельный образ — благородный дикарь или спартанец, святой или землепашец, летающий пролетарий или беспечный ездок. А что завлекательного можно найти у Миллера?
Гиену, мертвеца? Кто всерьез, а
не эпатажа ради, согласится
любить гной и грязь, триппер
и менструальную кровь?

Мне кажется, не может
быть культовой книга, написанная “исключительно из
мстительного чувства”. Восхвалять и продвигать ее комуто
назло очень даже можно, но
любить чтото беспросветное,
пусть и экстатически беспросветное, можно только с очень
большого горя — чтобы уверить себя, что не просто тебе
не повезло или ты чегото не
сумел, а весь мир такой — серая
пустыня, ковер из стали и цемента, — но даже у Керуака он
далеко не таков.
Впрочем, что нам эти дела давно минувших дней, куда важнее другой вопрос: возможны
ли культовые книги сегодня?
Подозреваю, что нет. Прежде
всего, мало кто готов быть
жертвой культа, разве что своего собственного. А что еще
важнее, даже не самые умные
из нас уже постигли, что, проломив любую стену, мы можем
попасть лишь в другую камеру.
А еще более умные поняли, что
и весь материальный мир —
тюрьма для нашего духа, для
нашей мечты. В материальном
мире страдание не может быть
преодолено, нас устроит лишь
полная свобода от материи.
Возможная только в смерти.
Но невозможен культовый
роман, воспевающий смерть.
Или я снова ошибаюсь?

БиблиофИЛ

Среди книг

[279]

с Александром Ливергантом

Ханна Кралль Портрет с пулей в челюсти и другие истории /
Перевод Ксении Старосельской. — М.: АСТ, Corpus,
2017. — 381 с.
Проще всего сказать, не что
есть в этом сборнике очерков
известной современной польской писательницы Ханны
Кралль, а чего в нем нет.
Нет дидактики, нарочитости. Нет пространных, отвлеченных рассуждений. Число
слов и эмоций в очерках и в
оригинале, и в русской версии
строго дозировано, сведено до
минимума, проза Кралль отжата, как выстиранное белье, при
этом вес каждого слова велик,
всего несколько слов — и перед
читателем законченная, врезающаяся в память картина:
“Лицо у местечек дряблое, обвисшее, искаженное — то ли от
усталости, то ли от страха”
(“Портрет с пулей в челюсти”).
То ли — скажем от себя, — оттого что здесь уже полвека никто
не живет...
Нет авторского отношения Кралль к героям своих репортажей (репортаж без репортера?), к их жизни, чаще —
смерти. Кралль, отмечает в
послесловии к книге Рышард
Капущинский, “предпочитает
держаться в стороне, соблюдать дистанцию”. И то сказать, в этой книге о войне, лагерях, немецких и советских,
о послевоенной коммунистической Польше не встретишь
таких приевшихся от частого

употребления словосочетаний, как “ужасы войны”, “исторический водоворот”, “палач и жертва”. В книге о Холокосте слова “Холокост”, “Катастрофа” отсутствуют.
Да и что еще в XXI веке
можно написать о Холокосте
после многих тысяч книг, статей, исторических исследований, фильмов, художественных и документальных, романах о катастрофе, которая постигла европейское еврейство,
подвергшееся планомерному,
тотальному истреблению? И в
чем же тогда роль историй
Ханны Кралль, историй “важных и подлинных”? “Каждую
встречу с читателями я так заканчиваю: ‘Расскажите историю. Подлинную... Важную...
Чужую или про себя’”.
В том, чтобы поновому
взглянуть на происходившее в
40—50е годы и нередко поставить под сомнение, даже опровергнуть расставленные историей и общественным мнением
акценты: палач — жертва, патриот — предатель, мститель —
коллаборационист, мужество —
трусость. Именно так следует,
по всей вероятности, понимать
довольно, в сущности, странную, тем более для документалиста, репортера, реплику
Кралль: “Моя профессия — не

ИЛ 4/2018

[280]

БиблиофИЛ

ИЛ 4/2018

знать”. Не знать — то есть посмотреть на Катастрофу будто
впервые, непредвзято, под другим углом, словно бы со стороны. Не оправдать, конечно же,
трусость, предательство, жестокость и не призывать “милость
к падшим”, а показать, сколь пагубно судить человека, оказавшегося в нечеловеческих условиях и ситуациях. Показать на
примерах из жизни — не литературы.
Оговоримся. В литературе
подобное смещение привычных акцентов — тоже ведь не
редкость. Вспомним “Выбор
Софи” Уильяма Стайрона. Или
“Жизнь и судьбу”. Жена дворника, у которой сын женат на
еврейке, говорит соседке: “Слава Богу, жидам конец”. Старый
учитель, уважаемый пенсионер, которого трудно было заподозрить в антисемитизме,
при немцах перестает с евреями здороваться и на собрании в
комендатуре радуется: “Воздух
очистился, не пахнет чесноком”. Ничуть не лучше сами евреи: Шперлинг приторговывает краденым в надежде на лучшую жизнь, а юный красавец
Эпштейн ходит с немцами на
обыски и пьянствует с украинскими полицаями. В то же время угрюмый и черствый сотрудник местной типографии, от
которого с приходом немцев
трудно было ждать чегото хорошего, при переселении старухи еврейки в гетто, дает ей
триста рублей и помогает донести тяжелый чемодан.
Вот и в “важных и подлинных” историях Кралль, которыми с ней делились выжившие и
пережившие, подспудно звучит
ни разу “вслух” не высказанная
мысль: “А как бы на месте этих

людей поступил ты?”, “Какой
был бы твой выбор?”, “И как бы
ты объяснил их поступки, которые, по большей части, противоречат представлению о том, что
зовется ‘справедливостью’, ‘порядочностью’, ‘гуманностью’?”.
А также — “страхом”, “покорностью”, спасительным “здравым
смыслом”.
В самом деле, как объяснить, что женщина, уехав после войны из Польши в Германию, не взяла с собой четырехмесячную дочку с двусторонним воспалением легких (“Вторая мать”)? Как объяснить, почему бабушка Ноэми в последнюю минуту вышла из последнего московского поезда, увозившего евреев из Риги, чтобы
забрать из дома серебряные
подсвечники, чем обрекла на
смерть себя и своих шестерых
детей (“Литература факта”)?
Объяснение этому странному
поступку, впрочем, имеется,
мы находим его “далеко” от
Польши, Кралль и Холокоста,
в словах героя Рэя Брэдбери;
Монтэг говорит о книгах, а не
о подсвечниках, но разница невелика: “Есть, должно быть,
чтото в этих книгах, чего мы
даже себе не представляли, если эта женщина отказалась уй1
ти из горящего дома” . Почему
Хелюся (“Эта из Гамбурга”) не
сумела ответить на простые вопросы своего двадцатилетнего
сына? Почему бабушка Барбара не бросила дедушку, когда
тот изменил ей со скрывающейся в их доме еврейкой? Почему бабушка Регина убежала в
Германию из Польши без доче-

1. Рэй Брэдбери. 451 градус по Фаренгейту. Перевод Т. Шинкарь.

ри и потом, на протяжении десятилетий, отказывалась свою
дочь признавать, но при этом
регулярно посылала ей деньги?
Почему таинственная незнакомка в Варшавском гетто по
собственному почину (“на полоумную вроде непохожа”)
приняла решение пожертвовать собой ради молодой матери с дочерью, которых “по разнарядке” везли в лагерь смерти? “Вы ведь не хотите ехать на
Умшлагплац, верно?.. Слезайте, я поеду вместо вас” (“Избавление”). Почему спустя полсотни лет Томас Блатт (“Портрет с
пулей в челюсти”) каждый год
приезжает из Америки в Польшу на поиски Мартина Б., убийцы евреев в местечке Пшилесье? Если не отомстить, то зачем? “Выто его зачем ищете?
Смогли бы сейчас убить? Не
смог бы, сказал Блатт. Спросить чего хотите? Нет. Так зачем ищете? Чтобы на него посмотреть... Посмотреть? И охота вам?” В книге “Портрет с пулей в челюсти”, как, впрочем, и
во всякой хорошей книге, вопросов больше, чем ответов:
“Вещи, которые никоим образом не удается объяснить, происходят в действительности. В
конце концов, жизнь на Земле
тоже подлинна, а логическому
объяснению не поддается”.
А что в книге есть? Есть, как
репортажу и положено, интерес к мелочам, подробностям,
коллекционированию фактов,
документов, к конкретной информации. Есть желание и умение автора описать человека,
ситуацию через вещь; субъект — через объект. Многие истории так и называются: “Кресло”, “Горжетка”, “Дерево”. И называются не случайно. Кресло

“с высокой спинкой, удобной
подножкой, обитое бархатом —
темнозеленым в полоску”, горжетка, “дивная чернобурка из
серебристочерной лисы”, стеганое одеяло из голубиного пуха, которое помогло перенести
военные морозы в Коми АССР,
старинные настенные часы,
где на старом красивом циферблате цифры заменены древнееврейскими буквами, — эти, казалось бы, малозначимые детали вырастают в книге до символа. Символа всего того, чего
больше нет.
Есть у Кралль, и это, должно
быть, самое главное, мотив парадоксальности, неоднозначности, даже загадочности происходящего: “Работа репортера
научила меня, что логичные,
без загадок и недомолвок истории, в которых все понятно, бывают неправдивыми”. И, соответственно, — парадоксальности и неоднозначности человеческой личности, в которой чего только не намешано. И каждого человека, даже недочеловека, настаивает Кралль, можно, даже нужно понять. Понять
врача, который отказал в деньгах Руте Мушкатблат (“Я не
имею с евреями ничего общего!”), пытавшейся дать взятку
1
шмальцовнику , чтобы выйти
из гетто на арийскую сторону
(“Гамлет”). Понять Мариана
Ронги, который во время Варшавского восстания выдал гестапо двух сидящих в подвале евреев (“так и так те двое были обречены”), чтобы немцы по до-

1. Во время немецкой оккупации
Польши шмальцовниками называли вымогателей денег и драгоценностей у скрывающихся евреев.

[281]
ИЛ 4/2018

[282]

БиблиофИЛ

ИЛ 4/2018

носу фольксдойчки не обыскали весь дом (“Танец на чужой
свадьбе”). Понять прячущихся в
бункере евреев, которые задушили больного старика — он
мог выдать их своим кашлем
(“Кресло”). Понять женщину,
выдавшую евреев немцам, пообещавшим ей сохранить
жизнь ее детям (“Поля”). Понять двух еврейских полицейских в Варшавском гетто, которые отказываются отпустить
внучку цадика и ее семилетнюю
дочку на том основании, что у
них норма: каждый из них обязан доставить на площадь десять евреев, кого именно, им
безразлично: “Дадите когонибудь взамен, мы этих освободим” (“Избавление”).
И если прав американский
историк Кристофер Браунинг,
писавший в книге “Обычные
люди: 101 резервный батальон
и ‘окончательное решение’ в
Польше”, что убийцу ничего не
стоит сделать из каждого, —
можно даже попытаться понять
немецких полицейских, что в
перерывах между расстрелами
садились за стол и музицировали: “Стол с едой выставлялся в
сад, один из полицейских играл
на скрипке, а батальонный врач
аккомпанировал на аккордеоне”. Назвать подонками этих
“меломанов” Анна Кралль не готова. Не обличает она даже артистов берлинской артистической бригады, которые приезжали в Польшу из Германии с

развлекательными программами и просили полицейских (не
просили — упрашивали!) взять
их “на акцию” пострелять евреев. Чего в этой книге точно нет,
так это обличения: Кралль неукоснительно придерживается
1
правила — no comment . Пусть
читатель сам разбирается — если до сих пор не разобрался.
Прочитав эти “важные и
подлинные истории”, трудно
согласиться с оптимистическим
выводом Рышарда Капущинского, который полагает, что
Кралль дает читателю надежду,
“пытается развеять безнадежность и отчаяние”. Свою речь
на вручении писательнице литературной премии имени Самуэля Богумила Линде, произнесенную 18 марта 2001 года в
Гёттингене, Капущинский так и
назвал — “Вопреки отчаянию”.
А я бы сказал иначе. Если какаято призрачная надежда еще
теплится, то она — в принципиальном отказе Ханны Кралль
развеять безнадежность и отчаяние. А еще — в стремлении
любой ценой сохранить память
о прошедшем, что “сидит в
ней”, как пуля в челюсти Томаса
Блатта. Как дух шестилетнего,
сгинувшего в гетто малыша, который по сей день, подобно ди2
буку , бередит душу его старшего брата, благополучного преподавателя американского технического колледжа (“Дибук”).
Сохранить — какой бы мучительной эта память ни была.

1. Без комментариев (англ.).
2. Дибук — злой дух в еврейском
фольклоре, являющийся душой
умершего злого человека.

Авторы номера
Антони Касас
Рос
Anthony Casas Ros
[р. 1972]. Французский
писатель. Изучал математику, пока в 20 лет не
попал в аварию.

Тимофей
Петухов
Переводчик с французского.

Шэн Кэи
Sheng Keyi
Китайская писательница, прозаик.
Лауреат нескольких литературных премий,
номинировалась
на
премию MAN [азиатский аналог Букера].

Маша Калеко
Mascha Kaleko
[1907—1975]. Немецкий
поэт, представитель литературного авангарда
Германии 1918—1933 гг.

Марина
Науйокс
Переводчик с немецкого. С 2005 г. живет в
Берлине.

Автор сборника рассказов Смерть романтизму
[Mort au romantisme, 2009], романов Энигма
[Enigma, 2010], Хроники последней революции
[Chroniques de la dernifre rеvolution, 2011] и Ленто
[Lento, 2014].
Перевод публикуемого его дебютного романа Теорема Альмодовара выполнен по [Le Thеorfme
d’Almodоvar. Paris: Gallimard, 2008].
В его переводе опубликовано эссе А. Монье Привратница в сборнике Французы, нарисованные ими
самими. Парижанки [2014] и рассказ М. Эме Душа
Мартена [L’ Аme Martin] в сборнике рассказов
М. Эме Вино парижского разлива [2016]. В ИЛ в его
переводе опубликован роман П. Модиано Ночная
трава [2015, № 9].
Автор семи романов, в том числе Сестрички с Севера [рус. перев. 2016], Славословие нравственности, Фуга смерти, Необузданный рост, а также повестей и рассказов. Ее книги переведены на английский, немецкий, французский, итальянский,
японский, корейский и др. языки. На русском
языке изданы ее рассказы Сфинкс [в сборнике
Красные туфельки, 2014] и Мастер благовоний [журнал Светильник, 2016, КНР].
Публикуемая повесть Райская обитель взята из
журнала Урожай [Шоухо, 2016, № 3].
Автор сборников стихов Лирические стенограммы
[Das lyrische Stenogrammheft, 1933], Букварь для взрослых [Kleines Lesebuch ftr GroЊe, 1935], Стихи для современников [Verse ftr Zeitgenossen, 1945], Альбом серых, как небо, стихов [Das himmelgraue Poesie-Album,
1968]. После нескольких десятилетий забвения
к поэтессе вновь пришла широкая известность,
и были опубликованы многие ее поэтические
сборники.
Публикуемые стихи взяты из книг В моих мечтах
бушует ураган [In meinen Trbumen lbutet es Sturm,
Mtnchen: Deutscher Taschenbuch Verlag GmbH & Co. KG, 1997] и Пара сверкающих лет [Die paar leuchtenden Jahre, Mtnchen:
Deutscher Taschenbuch Verlag GmbH &
Co. KG, 2003].
Переводила средневековую немецкую поэзию, поэзию декаданса и экспрессионизма, стихи К. Тухольского, Й. Рингельнатца, Э. Кестнера. Из прозы — рассказы Б. Брехта и детективы Ф. фон Шираха. Публиковалась в журналах Новый мир, Студия и др. В ИЛ в ее переводе опубликованы стихи

[283]
ИЛ 4/2018

Немецкое кабаре 20—30-х годов [2011, № 2], Из современной немецкой поэзии [2012, № 5] и Из современной
швейцарской поэзии [2017, № 1]

[284]
ИЛ 4/2018

Эллис Шарп
Ellis Sharp
Английский писательавангардист.

Адам
Уилмингтон
Adam Wilmington
Английский писатель,
поэт и автор песен.
Победитель Манчестерского литературного конкурса [Manchester Fiction
Prize, 2013].

Кей Джей Орр
K. J. Orr
Английская писательница. Лауреат Национальной премии Би-би-си
[BBC National Short
Story Award, 2016] за рассказ Исчезновения [Disappearances].

Стюрт Эверс
Stuart Evers
[р. 1976]. Английский
писатель.

Мария
Игнатьева
[Мария Юльевна
Оганисьян]
Поэт, эссеист, переводчик с испанского и
каталанского языков,

Автор романов Свалка [The Dump, 1998], Невероятные вещи [Unbelievable Things, 2000], Уолтемстоу
Централ [Walthamstow Central, 2007], Злые языки
[Intolerable Tongues, 2011], В Ветампку [To Wetumpka,
2015], Ламис Наджим: роман века информации
[Lamees Najim: A Novel of the Information Age, 2017],
нескольких сборников рассказов, в том числе
Штаны Ленина [Lenin’s Trousers, 1992], Мертвые
иракцы [Dead Iraqis, 2009], И снова Куин и другие рассказы [Quin Again and Other Stories, 2017], а также
сборника эссе и рецензий Острая критика
[Sharply Critical, 2017].
Публикуемый рассказ Писатель [The Writer] взят из
сборника Лучшие британские рассказы [The Best
British Short Stories. SALT publishing, 2013].
Публикуемый рассказ Это [It] взят из сборника
Лучшие британские рассказы [The Best British Short
Stories. SALT publishing, 2013].

Автор сборника рассказов Световой короб [Light
Box, 2016].
Публикуемый рассказ Лейк-Шор лимитед [The Lake
Shore Limited] взят из сборника Лучшие британские
рассказы [The Best British Short Stories. SALT publishing, 2015].

Автор романа Если это дом [If This Is Home, 2012] и
двух сборников рассказов: Десять рассказов о курении [Ten Stories About Smoking, 2011] и Отец передает тебе привет [Your Father Sends His Love, 2015].
Публикуемый рассказ Прямой эфир из “Паладиума” [Live from the Palladium] взят из сборника Лучшие британские рассказы [The Best British Short Stories.
SALT publishing, 2016].
В ИЛ в ее переводе опубликованы стихи Ж. Карне [2010, № 11] и микрорассказ А. Ди Бенедетто
[2015, № 5].

кандидат филологических наук, преподаватель русского языка.
Живет в Барселоне.

Роберто
Савьяно
Roberto Saviano
[р. 1979]. Писатель и журналист. Лауреат премий
Виареджо [2006] и имени Джанкарло Сиани
[2006].

Анна КашубаДембская
Anna KaszubaDkbska
Художник, иллюстратор, книжный дизайнер, автор и режиссер
анимационных фильмов. Окончила аспирантуру при Академии
изящных искусств в
Варшаве по специальности книжного дизайна и полиграфии. Итогом ее работы над диссертацией, посвященной творчеству Бруно
Шульца, стала книга
Женщины и Шульц.

Автор романов Гоморра [Gomorra, 2006; по книге в
2008 г. снят одноименный фильм], НольНольНоль
[ZeroZeroZero, 2013], Банда детей [La paranza dei bambini,
2016], Жестокий поцелуй [Bacio feroce, 2017], сборников эссе Слово против каморры [La parola contro la camorra, 2010], Уходи со мной [Vieni via con me, 2011] и др. В
ИЛ опубликован фрагмент его книги Гоморра и интервью “Во время наводнения больше всего не хватает
питьевой воды” [2008, № 10].
Статьи публикуются по изданию Красота и ад [La
bellezza e l’inferno. Milano: Arnoldo Mondadori Editore S. p. A., 2009].
Автор междисциплинарного интерактивного
арт-проекта Шпильки, получившего международное признание и представленного на многих литературных фестивалях как в Польше, так и за ее
пределами, в том числе в Москве, а также артпроекта Пенсионеры (www.projektszpilki.pl).
Перевод публикуемой главы Жанетт Сухестов
[Jeanette Suсhestow] из книги Женщины и Шульц выполнен по изданию [Kobety I Schulz. Gdansk: Wydawnictwo Sѓowo/obraz/terytoria, 2016].

Елена Барзова,
Гаянэ Мурадян

В их переводах публиковались воспоминания
Р. Фейнмана, эссе и рассказы К. Филиповича,
С. Лема, О. Токарчук, И. Хмелевской, А. Сапковского, Я. Л. Вишневского, М. Гретковской,
М. Вроньского и др., а также книга Е. Фицовского Регионы великой ереси и окрестности. Бруно Шульц
и его мифология. В ИЛ в их переводе напечатаны
рассказы Я. Рудницкого [2006, № 8] и повесть
К. Писажевской Шоу лжецов [2018, № 1].

Юрий
Павлович Гусев

Переводил Л. Немета, М. Сабо, Д. Конрада,
И. Кертеса, Я. Хаи, П. Фаркаши, Ш. Мараи,
М. Корниша, Л. Дарваши, Л. Краснахоркаи,
С. Эрдега, Д. Ийеша, Д. Драгомана, И. Силади,
Д. Петри, И. Оравца, Б. Балашши, Ф. Кёльчеи,
Л. Сабо, Я. Хаи и др. Неоднократно публиковался
в ИЛ.

Переводчики с польского и английского
языков, работают в соавторстве.

[р. 1939]. Литературовед, переводчик с венгерского, доктор филологических наук. Лауреат премии Тибора
Дёри [1997], междуна-

[285]
ИЛ 4/2018

[286]
ИЛ 4/2018

родной литературной
премии Памятный меч
Балинта Балашши [2008],
премии Инолит [2011],
премии Милана Фюшта [2011], кавалер ордена Золотой Почетный
Крест Венгерской Республики [2009].

Александр
Мелихов
[р. 1947]. Прозаик, литературный критик, публицист, кандидат физико-математических наук.
Лауреат Набоковской премии СП Санкт-Петербурга [1993], а также премий
петербургского
ПЕН-клуба [1995], имени Гоголя [2003], правительства Санкт-Петербурга [2006], имени
А. М. Зверева [2015],
журнала Звезда [2017].

Александр
Яковлевич
Ливергант
[р. 1947]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат искусствоведения. Лауреат премий Литературная мысль [1997] и
Мастер [2008], обладатель почетного диплома
критики зоИЛ [2002].

Автор книг Исповедь еврея [1993], Горбатые атланты [1995], Любовь к отеческим гробам [2001], Чума
[2003], В долине блаженных [2006], Биробиджан —
Земля обетованная [2009], Тень отца [2011], Броня
и облака [2012], Колючий треугольник [2013], И нет
им воздаяния [2015], Свидание с Квазимодо [2016],
Заземление [2017] и др., многих сборников рассказов и нескольких сот журнально-газетных публикаций. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм
[2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд [2015],
Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017]. В его переводе издавались романы Дж. Остин, Дж. К. Джерома, И. Во, Т. Фишера, Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста, У. Тревора, П. Остера, И. Б. Зингера, повести и рассказы Г. Миллера, Дж. Апдайка,
Дж. Тербера, С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена,
эссе, статьи и очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта, У. Б. Йейтса, Дж. Конрада,
Б. Шоу, Дж. Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма Дж. Свифта, Л. Стерна, Т. Дж.
Смоллетта, Д. Китса, В Набокова, дневники
С. Пипса и Г. Джеймса, путевые очерки Т. Дж.
Смоллетта, Г. Грина и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Пе ре во дчи ки
Игорь
Александрович
Егоров
[р. 1953]. Переводчик с китайского и английского
языков.

В его переводе с китайского опубликованы романы Мо Яня
Страна вина, Большая грудь, широкий зад и Устал рождаться и умирать, роман Последний император и повесть
Луна на дне колодца Су Туна, роман Чжан Вэя Старый корабль, повесть Чжан Юэжань Красные туфельки, рассказы
Су Туна, Юй Хуа, Шэн Кэи и других китайских писателей. В

переводе с английского вышли книги Кровавый меридиан
К. Маккарти, Белая богиня Р. Грейвза, Благородный дом
Д. Клавелла. В ИЛ в его переводе опубликована нобелевская лекция [2013, № 5], главы из романа Колесо мучительных перерождений Мо Яня [2014, № 3] и рассказ Су
Туна Скажите, что я улетел на белом журавле [2015,
№ 12].

Юлия
Се ребрен ни ко ва

В ее переводе опубликованы рассказы А. Престона [Дружба народов, 2014, № 9], [ИЛ, 2015, № 12; 2017, № 5].

Переводчик с английского.

Мар га ри та
Алек сан д ров на
Ста рос ти на
Переводчик с итальянского.

В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ В. Пареллы Бег
[2016, № 3].

[287]
ИЛ 4/2018

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины испанского
художника
Хименеса Видаля
[р. 1948]

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор
Анна Михлина.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Секретарь-референт
Ксения Жолудева.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
119017, г. Москва, Пятницкая ул., 41, стр. 1, 2
(почтовый);
г. Москва, Ленинградский просп., д. 68, стр. 24,
м. “Аэропорт” (фактический).
Телефон (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске “Москва” (ул. Арбат, д. 20);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностранной литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул., д. 1);
в книжном магазине “Русское зарубежье”
(Нижняя Радищевская, д. 2; м. Таганскаякольцевая);
в киоске “Книжные мастерские” (ул. Тверская, д.
23, в фойе Электротеатра Станиславского);
в Санкт-Петербурге:
в магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10);
в книжном магазине "Все свободны" (набережная
реки Мойки, д. 28, второй двор, звонить в домофон);
в магазине “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 49А, 3-й этаж, новая сцена
Александринского театра);
в Пензе:
в книжном магазине “В переплете” (ул. Московская, д.12),
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.03.2018
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № .
Тираж 2500 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.