ЛЕНИНГРАДСКИЙ ОРДЕНА ЛЕНИНА
И ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени А. А. ЖДАНОВА

Л. А. ИЕЗУИТОВА

ТВОРЧЕСТВО
ЛЕОНИДА АНДРЕЕВА
(1892—1906)

Издательство Ленинградского университета
Ленинград 1976

Пе-іатается по постановлению
Редок слюнно-издательского совета
Ленинградского университета

Книга является одной из первых в современном литера­
туроведении обобщающих работ о творчестве писателя. В ней
рассматривается своеобразие идейно-философских и художе­
ственных исканий Андреева в их соотнесенности с исканиями
эпохи, прослеживается творческая эволюция Андреева от на­
чала литературной деятельности (1890-х годов) до повестей,
рассказов и пьес 1906 года.
Книга рассчитана на специалистов-литературоведов, сту­
дентов и аспирантов-филологов, а также на читателей, инте­
ресующихся литературой конца XIX — начала XX столетий.

Рецензенты: проф. Г. А. Вялый, проф. К. Д. Муратова,
доц. Л. В. Крутикова.

70202—169
076(02)—76

184—76

©

Издательство Ленинградского
университета, 1976 г.

ВВЕДЕНИЕ

Леонид Андреев был яркой лично­
стью, самобытным талантом; он оставил
заметный след в русской и мировой лите­
ратуре. Его имя известно многим. Одна­
ко с полнотой содержания его творчества
вдумчивый читатель наших дней не зна­
ком, отчасти потому, что суждения об
Андрееве поверхностны и противоречивы.
В литературоведении Андреев и сейчас
вызывает бурную полемику, порождае­
мую и реальной противоречивостью его
творчества, и тем, что привычные неглу­
бокие оценки сложных явлений все еще
господствуют над серьезным их анали­
зом. Необходимость изучения творчества
Андреева продиктована потребностями
современного читателя и советского ли­
тературоведения.
В свое время необычайную популяр­
ность андреевских книг среди русских и
зарубежных читателей М. Горький объ­
яснял тем, что Андреев был «самым ин­
тересным писателем Европы и Америки»
на рубеже XIX и XX столетий и «в то же
время самым талантливым писателем
двух частей света» (1906).1 Высокая
1 Горький и Леонид Андреев. Неизданная
переписка. Литературное наследство, т. 72. М..
1965, с. 278. В дальнейшем отсылки на это изда­
ние будут даваться в тексте: ЛН и номер стра­
ницы.

3

оценка таланта Андреева и искреннее увлечение им
не мешали Горькому сознавать, как чуждо ему по идей­
ной направленности творчество его «друга-врага»; на­
против, он нередко открыто противодействовал Андрее­
ву, порою заостряя и преувеличивая свои разногласия
с ним.
Мастер слова, художник редкой оригинальности. Ан­
дреев открыл в литературе свой, новый мир, мир овеян­
ных революционным дыханием мятежных стихий, тре­
вожных мыслей, философских настроений. Этот власт­
ный мир будоражил сердца и умы современников, при­
выкших, казалось бы, ничему не удивляться: в России
были Толстой, Достоевский, Чехов, Горький.
Остро реагировавший на переходность, кризисность
всех сфер жизни переломной эпохи, Андреев выступил как
художник-искатель, экспериментатор, заражавший са­
мим процессом напряженных, мучительных поисков всех,
кто с ним соприкоснулся. Блок и Горький, Воровский и
Вересаев, Бенуа и Киров, Луначарский и Волошин, Ко­
роленко и Р. Люксембург — эти и многие другие совре­
менники Андреева повторяли, например, что он сделал
жизненно необходимой для каждого из них потребность
ответить сейчас, незамедлительно и точно, ответить себе
и всем вокруг на вечные, «проклятые» вопросы, откры­
тые человечеством в древние времена и актуальные по
сей день: о цели человеческого существования, о траге­
дии жизни и смерти, о путях разума, веры и чувства, о
борьбе с «мировым злом» за победу человека, за победу
добра. Самую эту неистребимую потребность Андреева
задавать вопросы и требовать на них ответа А. Блок счи­
тал характерно русской чертой, резко обозначившейся в
революционную эпоху; Андреев задавал свои вопросы
старому миру «от самой глубины своей, неотступно и
бессознательно», задавал их от лица «великого дитяти —
России», выходившей на арену мировой истории в
качестве исполнителя главной роли и нуждавшейся в
действенных ответах.2
Дореволюционная литература об Андрееве насчиты­
вала сотни рецензий и статей, десятки книг. Сами они
могли бы стать объектом отдельного вдумчивого иссле­
дования, которое прояснило бы многое в жизни России,
2 Блок А. Себр. соч. в 8-и т., т. 6. М.—Л., 1962, с. 133.
4

в литературе эпохи Чехова, Горького, Андреева, Бунина,
Блока, Маяковского. Критику дореволюционного време­
ни важно учитывать при современном изучении Андрее­
ва: она сделала ясными многие мотивы творчества писа­
теля, в литературно-общественной полемике обнаружила
существенные стороны его миропонимания и творческо­
го метода. Статьи Воровского, Кирова, Р. Люксембург,
Луначарского и некоторых-других критиков-марксистов
помогают увидеть социальные корни андреевского твор­
чества. Работы Михайловского, Короленко, Блока, Горь­
кого, Анненского, Чуковского и других писателей и кри­
тиков способствуют выяснению своеобразия его художе­
ственной манеры, раскрытию содержания его мироотношения, обозначению места писателя в русской литера­
туре.
Однако же ни удавшиеся статьи, ни даже дельные
книги не решили задачи глубокого синтетического истол­
кования наследия Андреева. Всестороннее научное ис­
следование творчества писателя в историко-литератур­
ном потоке выпало на долю советских ученых.
В первые десятилетия после Октября было опублико­
вано много документов, биографических и библиографи­
ческих материалов, воспоминаний. Самыми содержа­
тельными среди них оказались «Книги о Леониде Андре­
еве» (1922) и «Реквием. Сборник памяти Л. Андреева»
(1930). Из историко-литературных работ наиболее пло­
дотворными были те, в которых устанавливалось место
творчества Андреева как предтечи мирового экспрессио­
низма: статьи А. Линина и К. Дрягина (1928), книга
И. Иоффе «Культура и стиль» (1927).
Издание сочинений и более широкое, чем прежде,
изучение творчества Андреева началось в конце 50-х го­
дов. Дважды печатались повести и рассказы, в серии
«Библиотека драматурга» вышли пьесы. Успешному
изучению творчества Андреева содействовал библиогра­
фический указатель по русской литературе конца XIX—
начала XX века, созданный сотрудниками Пушкинского
дома. Существенным вкладом в исследование Андреева
явился том «Литературного наследства» «Горький и
Леонид Андреев». В осмыслении сложных вопросов
творческого пути писателя на современном уровне лите­
ратуроведения немалую роль сыграли книги, статьи и
публикации Л. Н. Афонина (ему принадлежит перзая в
5

советском литературоведении книга об Андрееве, 1959),
Ю. В. Бабичевой, С. П. Ильева, К. Д. Муратовой,
Ю. Н. Чирвы, В. Н. Чувакова, Э. А. Шубина и др.; опре­
делению места Андреева в русском историко-литератур ­
ном процессе способствовали статьи В. И. Беззубова и
работы В. А. Келдыша; первым опытом включения
Андреева в мировой литературный процесс явилась
статья А. Л. Григорьева.
Заметное место в литературе об Андрееве занимают
книги на английском языке А. Кауна (1924) и Дж. Вуд­
ворда (1969).
И однако же самые главные труды об Андрееве еще
впереди, ибо не проделана в полном объеме текстологи­
ческая работа: почти половина рукописей, необработан­
ная, находится за рубежом, в частности, в Хуверовском
институте Калифорнии (США). Как первоочередная сто­
ит задача научного издания его сочинений. Для более
глубокого понимания всего наследия, особенно почти не
изученного творчества 1910-х годов, необходимо деталь­
ное обследование периодики и всего потока литературы
1890—1910-х годов.
В последние годы усилился интерес к прозе Андре­
ева, к постановкам его пьес, а также к резонансу, кото­
рый вызвало его творчество в мировом литературном
процессе. Широкая и многообразная перекличка Андре­
ева с различными художниками и целыми течениями,
предугадывание им направления многих последующих
художественных исканий нередко приводили ученых к
абсолютизации одной из сторон или граней его творче­
ства. Так, в научной литературе бытовали и бытуют мне­
ния, согласно которым Андреев то оказывается причис­
ленным к символистам или экспрессионистам, то имену­
ется русским экзистенциалистом.
В действительности Андреев стоял у истоков ряда
явлений, получивших развитие в русском и зарубежном
искусстве. Как показывают исследования о конкретных
писателях, а также обобщающая работа А. Л. Григорь­
ева,3 отдельные художники испытывали на себе его воз­
действие, целые литературные течения шли по путям,
обозначенным его творчеством: опыт Андреева имел
3 Григорьев А. Л. Леонид Андреев в мировом литератур­
ном процессе. — «Русская литература», 1972, № 3.
6

большое значение для Вл. Л4аяковского и Б. Брехта, без
него нельзя установить родословую Ф. Кафки, Л. Пи­
ранделло и О’Нила; обращение к творчеству Андреева
обнаруживает корни таких литературных явлений, как
экзистенциализм (А. Камю), интеллектуальный театр и
театр абсурда, «философский реализм» в Японии; иска­
ния Андреева в области «неореализма» и «универсально­
го психологизма» находятся в русле разнообразных вея­
ний в русском и мировом театре и кино.4
Естественно, что в одной работе невозможно охва­
тить даже небольшой части актуальных вопросов, свя­
занных с именем Андреева. Данная книга посвящена
рассмотрению литературного наследия Андреева от пер­
вых шагов и первых опытов газетной работы до произве­
дений поры зрелости и расцвета таланта (1892—1906).
Основное внимание сосредоточено на анализе карди­
нальных проблем, дающих возможность понять творче­
ство Андреева как целостное явление искусства, истории
литературы, как достояние современной культуры. Таки­
ми проблемами, на мой взляд, в первую очередь являют­
ся: личность Андреева, своеобразие его художественного
видения мира, характерные черты его творческого мето­
да и стиля.
4 См. тгм же.

ПЕРЕД НАЧАЛОМ

Имеет ли смысл говорить о годах уче­
ничества, о беспомощных пробах пера,
круге чтения и детско-юношеских увлече­
ниях Андреева в книге и без того сжатой,
рассматривающей основные линии твор­
чества? Думается, имеет. Хотя бы очень
краткий, разговор о формировании лич­
ности Андреева необходим: он должен
помочь войти в мир художника и ощу­
тить его как живой организм, а не собра­
ние отвлеченных проблем и мертвых аб­
стракций.
Бурный процесс умственного и нрав­
ственного развития будущего писателя
начался в гимназические годы, в конце
80 — начале 90-х годов. Андреева отли­
чал не по-детски серьезный, глубоко за­
хвативший его интерес к философским
вопросам бытия, стремление выработать
собственное миропонимание. К несчастью
для Андреева, ни в семье, ни в гимназии,
ни в Орле, где прошли отрочество и на­
чало юности, вокруг него не было сколь­
ко-нибудь значительного культурного
окружения, которое помогло бы ему уто­
лить жажду пробудившегося духа.
К тому же первые шаги на пути самовос­
питания совпали с годами победоносцевской реакции, атмосфера которой усили­
вала обстановку казенщины в гимназии,
а также снижала силы сопротивления де­
8

мократической прослойки интеллигенции, вызывая в ней
политическую растерянность и общественное равнодушие.
В этих условиях книга стала для гимназиста Анд­
реева всем: наставником, другом, его второй жизнью.
Круг его чтения был настолько разнообразным, что мог
показаться чрезвычайно беспорядочным и случайным.
Здесь и «детские» книги, прежде всего приключенче­
ские и фантастические: Жюль Верн, Ф. Купер, МайнРид, А. Дюма, Э. По, и великие Гоголь и Толстой, Дик­
кенс и Гюго, Гете и Шиллер, Достоевский и Чехов.
Здесь и властители дум молодежи 80-х годов Вс. Гар­
шин и С. Надсон, и русские публицисты от Белинского,
Добролюбова, Чернышевского до Писарева, Щедрина,
Л'іихайловского. Здесь и знаменитые естествоиспытате­
ли — Ч. Дарвин и его «Происхождение видов», Я. Молешотт и его «Учение о пище», и известные позитивисты,
прежде всего Г.-Т. Бокль с его «Историей цивилизации
в Англии», и, наконец, модные в 80-е годы немецкие фи­
лософы-идеалисты А. Шопенгауэр, М. Штирнер, Э. Гарт­
ман, а позднее Ф. Ницше.
Чтение для Андреева стало страстью, увлеченность
книгами переходила в одержимость идеями, словами,
образами любимых авторов. До нас не дошли андреев­
ские характеристики или «разборы» читанных им сочи­
нений, но в его письмах и дневниках нередко можно
встретить пассажи на гаршинские, надсоновские, гартмановско-шопенгауэровские или еще чьи-нибудь мотивы.
Так, в письме от 30 октября 1890 года он сообщал:
«А я... опять начинаю в гартмановщину и шопенгауэровщину погружаться... От плохой жизни пессимизм
обуревать начинает. И взгляд по временам безобразный
является, и на любовь, как прежде бывало, как на ин­
стинкт и иллюзию смотреть начинаю — и больше чем
когда-нибудь мыслю об условности нашей нравственно­
сти и глупости и несуразности принципа: люби ближне­
го, как самого себя. Война всех против всех! — вот соль
жизни, квинтэссенция соломоновской мудрости! К черту
разум, к черту развитие с его дурацкими требованиями
и претензиями. Будь животным, как и должно, ешь, пей,
люби и веселись, пользуйся минутой и забывай о зав­
трашнем дне — вот философский камень, который я так
глупо искал в книгах. И плюй на все!».1 Каждая отдель1 Рукоп. отдел ИРЛИ, ф. 9, оп. 2, ед. хр. 26, л. 22—22 об.
9

мая книга переживалась им как часть самого сеоя: в мо­
мент увлечения Надсоном дневниковые размышления о
цели и смысле жизни открывались стихотворением «Мне
кажется, что я схожу с ума» и варьировали настроения
этого стихотворения; почувствовав себя одиноким, погру­
женным «в пучину зла и насилия», Андреев на страни­
цах дневника вел мысленную беседу с Алексеем Петро­
вичем, «лишним человеком», героем Гаршинской «Ночи».
Порою его различные увлечения сталкивались, пере­
крещивались и совмещались, хотя, казалось бы, дол­
жны были взаимоисключить друг друга. Он и сам осо­
знавал их неоднородность. Например, 27 марта 1397 года
Андреев записал в дневнике, что его «убеждения скла­
дываются из двух диаметрально противоположных взгля­
дов» и представляют «собой механическое соединение
двух начал: нгщшевизма и социализма».2 Осмысление
Андреевым одного и того же явления часто складыва­
лось под воздействием противоречивших друг другу
идей и учений. І\ примеру, его взгляды на природу че­
ловека уже тогда причудливо (и как многое в годы юно­
сти — беспомощно) соединяли в себе естественнонауч­
ные представления его времени с постулатами субъек­
тивно-идеалистической философии, что само по себе не
кажется таким уж странным, если вспомнить о реальной
противоречивой связанности этих областей научно-фило­
софского познания в ту пору.
Студенческие годы (Андреев постигал основы юрис­
пруденции вначале в Петербургском, а потом в Москов•ском университетах) не изменили пристрастий Андреева,
они лишь расширили круг его умственных интересов, да,
может быть, сделали чтение более целенаправленным, а
взгляды — более четкими. Вихрь разноречивых пристра­
стий не помешал Андрееву уже в пору молодости опре­
делить многие симпатии и антипатии, произнести многие
«да» и «нет», которым он остался верен. Писарев про­
будил в нем «сознательное отношение к книге», Толстой,
автор трактата «В чем моя вера?», заставил «отбросить
как нечто чуждое» учение о боге, в равной степени и о
православно-церковном, и о «толстовском». Русские ре­
2 ДА, л. 7. (ДА — неизданный дневник Андреева 1897—1907 го­
дов, машинописную копию которого любезно предоставил автору
книги для работы ее владелец Л. А. Андреев, племянник Л. Андрее­
ва, ныне покойный.)

10

волюционеры-демократы, английские социологи и эконо­
мисты, немецкие философы, популярные естествоиспыта­
тели способствовали тому, что уже в пятом классе гим­
назии Андреев, по его словам, «сделался одновременно
■социологом, философом, естественником и всем осталь­
ным. Вгрызался в Гартмана и Шопенгауэра и в то же
время наизусть (иначе нельзя было) вызубрил полкни­
ги „Учения о пище” Молешотта».3
Несомненно, что этико-социологические воззре­
ния Андреева-писателя сформировались под сильным
воздействием русского революционного и более позднего,
либерального, народничества и представляют собой од­
новременно и одну из разновидностей поздненародниче■ской индивидуалистической этики и волюнтаристской
социологии, и критику народнической идеологии изнут­
ри человеком, которого побудила к критике и осознанию
кризиса и краха догматов народнического учения эпоха
■первой русской революции. Несомненно также, что исто­
рические и социологические понятия вырабатывались у
Андреева в атмосфере известных ему споров русских на­
родников с английскими позитивистами, марксистов с
народниками и др.
Будучи уже известным художником, Андреев не раз
говорил, что он не политик, что его революционность,
как и революционность Чехова, проявляется в сфере
мысли, духа. К примеру, он писал Горькому 4 января
1902 года: «... По натуре я не революционер; не люблю
шума, драки, толпы и теряюсь в них; не люблю тайны и
болтлив, вообще в действии не гожусь ни к чему. С дру­
гой стороны, люблю в тишине думать, и в области мысли
.моей задачи мои, как они мне представляются, револю­
ционные» (ЛН, 128).
Эта особенность натуры Андреева начала проявлять­
ся уже в студенческие годы. Друзья Андреева, участво­
вавшие в политической борьбе, состоявшие в кружках и
партиях, критически относились к его «аполитизму».
Приведем лишь два свидетельства самого Андреева.
В дневнике: «Меня считают индифферентистом. Не знаю,
верно ли это название, можно ли им охарактеризовать
мое отношение к явлениям общественной жизни. Индиф3 Андреев Л. Автобиография. — В кн.: Русская литература
XX века, т. 2. Под ред. С. А. Венгерова. М., 1915, с. 243.

ферентист— значит человек, безразлично, равнодушна
относящийся к известной группе явлений. Но я отношусь
не безразлично. Для меня не все равно, быть ли свобод­
ным или слышать на каждом шагу звон цепей, сковы­
вающих не только тело, но и душу. Мне далеко не без­
различно, изучать ли русское право и политическую}
экономию], приноровленные по мере возможности не к
разрушению основ, а к поддержанию оных, или же изу­
чать действительную науку, чуждую в своей чистоте
всякой партийности».4
На три месяца раньше в письме к 3. Н. Сибилевой
Андреев в полушутливой форме жалуется на свою ор­
ловскую жизнь: «Вообще у меня дела с Орлом плохи.
Никак в тон попасть не могу... Дураки считают меня за
„сицилиста” и презирают. Сицилисты считают за ду­
рака и тоже презирают. Должно быть оттого, что я и
не дурак, и не „сицилист”, а просто Л. Н. Андреев, т. е.
всего понемножку».5
В формировании индивидуальности Андреева-худож­
ника велика роль мировой литературы, с образцами ко­
торой он познакомился в юности и которые вошли «в со­
став его личности». Гете, Достоевский, Толстой научили
его постигать внутренние, глубоко скрытые от поверхно­
стного взора основы человеческого бытия, стремиться са­
мостоятельно искать ответы на вечные и мучительные
вопросы человеческого духа. Вс. Гаршин и Гл. Успен­
ский привили вечно болящую совесть и нечеловечески
бесстрашную искренность. Щедрин заразил едким сар­
казмом и беспощадной непримиримостью к косности и
любому труположеству. Диккенс поделился секретом
«милосердия». «Детские» писатели приучили достигать
яркости и увлекательности повествования. Чехов и Биб­
лия открыли тайные законы письма. Гоголь и Э. По по­
могли с математической точностью и логической стро­
гостью соединять воедино реальность и фантастику, кри­
чащие диссонансы, немыслимые алогизмы.
Андреев начал писать в студенческие годы. Он совсем
не был уверен в том, что художественная литература —
его призвание (скорее уж живопись!). Первый появпв4 Андреев Л. Дневник. 11 апреля 1892 года. — Рукоп. отдел
ИРЛИ, ф. 9, оп. 1, ед. хр. 16, л. 9 об.
5 Андреев Л. Письмо 3. Н. Сибилевой (15 янв. 1892 г.).—
Там же, оп. 2, ед. хр. 26, л. 187—187 об.

12

шийся в печати рассказ «В холоде и золоте» (апрель
1892, журнал «Звезда»)6 он создал, будучи студентом
Петербургского университета, по его признанию, «с от­
чаяния», потому что «очень серьезно голодал».7 Этот,
хотя и малоинтересный, опыт настолько его окрылил,
что юн почти решил «последовать своей склонности и
заняться не на шутку писательством».8 И в дневнике от
17 апреля 1892 года: «У меня уже явилась тема нового
рассказа».9 Через полгода после создания первого про­
изведения, в сентябре 1892 года: «... сейчас у меня
„подъем духа”. Успешно пишу свои рассказы и мечтаю
о славе... писать я задумал много.. .».І0 И еще спустя
три года, 15 сентября 1896 года: «Много пишу. Один
рассказик был помещен в „Орловском вестнике” за
9 сентября. В рассказике больше опечаток, чем досто­
инств. Другой рассказ отдал в „Русские ведомости” и
участь его еще неизвестна. Третий рассказ пишу, четвер­
тый обдумываю».11
Андреев без устали рассылал свои детища во многие
газеты и журналы: в «Неделю» и «Русские ведомости»,
в «Русскую мысль», «Северный вестник», «Ниву» и дру­
гие. До нас дошли сведения о рассказе «Обнаженная
душа» (1894)12 и черновик рассказа без названия о
ссыльном студенте.13 В 1895—1896 годах в «Орловском
вестнике» появились сразу три его произведения: «Он,
она и водка», «Загадка» и часть рассказа «Чудак»; в
октябре 1895 года там же — заметка «Студенческий кон­
церт». Следующий рассказ («Баргамот и Гараська») уви­
дел свет только в 1898 году, хотя Андреев продолжал
интенсивно работать. Он создал, в частности, рассказы
«На избитую тему»14 и «Скриптор»,15 стилизованную
6 См.: Иезуитов а Л. Первый рассказ Леонида Андреева.—
«Русская литература», 1963, № 2, с. 183—187.
7 Русская литература XX века, т. 2, с. 244.
8 Андреев Л. Письмо Л. Н. Дмитриевой (28 аир. 1892 г.).—
Орловский литературный музей.
9 Рукоп. отдел ИРЛ И, ф. 9, оп. 1, ед. хр. 16, л. 22.
19 Там же, оп. 2, ед. хр. 26, л. 232.
11 Андреев Л. Письмо С. Д. Пановой. — В кн.: Фатов Н. Н.
Молодые годы Леонида Андреева. М., 1924, с. 95.
12 Измайлов А. А. Литературный Олимп. М., 1911, с. 243.
13 См.: Дневник Л. Андреева. — Рукоп. отдел ИРЛИ, ф. 9,
оп. 1, ед. хр. 16, л. 48—55.
14 ЦГАЛИ, ф. 11, оп. 1, ед. хр. 7.
15 фатов Н. Н. Указ, соч., с. 123.
13

сказку «Оро»,16 рассказ о герое типа Манфреда и Демо­
на,17 тетрадь очерков судебной жизни «Праздник и буд­
ни в суде».18
Произведения 1891—1896 годов незрелы, беспомощ­
ны, подражательны. Но они помогают проникнуть втворческую лабораторию, где рождались некоторые важ­
ные для Андреева идеи, близкие ему образы, реже — не­
которые приметы будущей манеры письма.
Проблемы, интересующие его и его героев, — «веч­
ные», философские: о смысле бытия, о назначении чело­
века, о борьбе добра и зла, о жизни и смерти, о любви
и ненависти. Герой рассказа «На избитую тему» Нико­
лай Немоляев (по сути он же и автор) отстаивает своеправо на их постановку: «... это слова избитые, — гово­
рит он, — а не тема. Да и подлость выражение-то это:
тема избитая. Тут перед тобой мучительный, страшный
вопрос, тут перед тобой смысл жизни открывается — а
тебе говорят „тема избитая”. Ей богу, иной раз муча­
ешься вот одним из этих „проклятых вопросов”, а лю­
дям сказать стыдно. Избито — ответят, и сейчас тебя или
в гамлетики, или в декаденты, или в другую рубрику —
по прейскуранту.. ,».19
В романтически стилизованных сказке «Оро» и фан­
тастическом рассказе о полубоге-получеловеке типа
Манфреда и Демона, живущем между небом и землей,,
впервые у Андреева в «оголенном» виде прозвучала тема
столкновения добра и зла, света и тьмы, покоя и сомне­
ния: «Светлый, божественно-красивый» дух добра ЛейО'
и «черный, мрачный, чудовищно-безобразный» Оро—во­
площение зла и ненависти. Извечные начала мира и че­
ловеческого сознания, они противоборствуют, но не мо­
гут разлучиться. И с тех пор как «черная бездна погло­
тила Оро», «никто никогда не видел веселой улыбки на
устах Лейо».20
"Вечные», «избитые» темы Андреев ставит в расска­
зах, которые можно условно назвать автобиографически­
16 См.: Волжанин О. Л. Н. Андреев на заре литературной'
деятельности.— «Вестник литературы», 1920, № 3(15), с. 2—5.
17 См.: НовикИ. Д, Л. Н. Андреев. — «Вестник литературы»,
1919, № 12, с. 4—12.
18 Там же.
ЦГАЛИ, ф. 11, оп. 1, ед. хр. 7, л. 55.
-° «Вестник литературы», 1920, № 3 (15), с. 3.

14

ми и психологическими. Они наиболее удавались моло­
дому писателю. Мысли и переживания героев родствен­
ны и тождественны рассуждениям Андреева в собствен­
ных дневниках. Студенты — герои рассказа без названия
и «Загадки» пытаются «спасти всех людей», разрушить
непроницаемую стену обывательщины, полны желания
«хоть искорку света» внести в «темное царство». Тра­
гизм непонимания людьми друг друга, ужас одиноче­
ства, бессилие побороть «невежество и зло» — основные
мотивы этих рассказов. Лейтмотивом рассказов и днев­
ника служит тема раздвоенности души, отсутствия цель­
ности натуры. В рассказе «На избитую тему»: «Ты зна­
ешь, как я всегда двоюсь. Говорят: в нем два человека.
Во мне их сидят десятки — и всем им я дал свободу.. .».21
На пять лет раньше, 23 августа 1892 года в дневнике?
«Не знаю просто, что с собою делать. Не могу описать
того состояния, в каком нахожусь все эти дни. Меня му­
чает мое „я”. Как будто разделился я на две половины.
Одна смеется, скучает, говорит, ухаживает, целуется, а
другая не сводит с нее глаз и ежеминутно спрашивает:
„Ну что, как весело, а зачем это, к чему?” И с иронией
прибавляет: — „А вот сейчас станет скучно. Да и сейчас
скучно, а это ты обманываешь себя, что тебе весело. Об­
манываешь, обманываешь”. И никуда уйти не могу от
этого „я”. Сяду ли за рассказ — чувствую, что стоит
кто-то за мной и с иронией говорит: «Ты думаешь, не
знаю, зачем ты сел писать. — Чтобы уйти от меня. И рас­
сказ тебе не нужен, ничего тебе не нужно—тебе скучно,
скучно и хочется уйти от меня. Но ты не уйдешь. Везде
с тобой, везде ты мой”... И чувствую, что это правда.
И чувствую, что весь я — ложь. Рассказ — ложь, шут­
ки— ложь, поцелуй — ложь. Одно правда — стоит за
мной „я” и спрашивает и смеется: „что ушел, нет — не
уйдешь. Спать будешь ложиться — последняя мысль?
а где это „я”. Проснешься — первая мысль: сейчас ,,я”
явится. И явлюсь, и буду с тобой, и нет тебе ни счастья,
ни покоя, ни скуки, ни тоски, а есть для тебя одна ложь,
и ложь, и ложь”».22
Еще беспомощный, автор пробует себя и в характер­
но декадентском, «физиологическом» рассказе «Обна21 ЦГАЛИ, ф. 11, оп. 1, ед. хр. 7, л. 7—8.
22 «Литерат. мысль». Альм. 3. Л., 1925, с. 161—162.

15

жениая душа» (1894). Героем, как вспоминал Андреев,
был старик, угадывавший чужие мысли. Однажды муд­
рый старик был потрясен тем, что прочитал мысли, воз­
никшие в мозгу головы, отрезанной поездом от тела че­
ловека. Спустя много лет Андреев с удивлением отме­
чал, что «это был характерно декадентский рассказ и —
любопытно — написанный тогда, когда еще декаденство
почти вовсе не заявило себя ничем».23
Резкий субъективизм, тяготение к мировоззренческим
вопросам, к тяжелым, темным состояниям одинокой
души и острое желание преодолеть одиночество, побо­
роть окружающую тьму, добыть желанные ответы на
больные вопросы жизни характеризуют ученические по­
иски будущего писателя.
Из всех художников слова, стоявших у истоков твор­
чества Андреева, в пору ученичества ближе всех, по всей
видимости, ему был Гаршин.24 Едва заметные, почти не­
видимые нити протягиваются к Андрееву и от Чехова
(еще робкие поиски «общей идеи», борьба с обыватель­
щиной), и от ранних декадентов (с тем постоянным от­
личием между ними: Андреев всегда в круге идей и про­
блем социальных, а декаденты, как правило, видят мир
асоциальным). Есть переклички у Андреева и с Вересае­
вым («Без дороги», 1894; «Поветрие», 1897), и с Чирико­
вым («Студенты приехали», 1890; «Инвалиды», 1897),
когда Андреев пытается ввести читателя в круг умствен­
ных исканий и поисков общественной полезности моло­
ды?! человеком своего времени.
Изм а и лов А. А. Указ, соч., с. 243.
24 И е з у и т о в а Л. А. Леонид Андреев и Вс. Гаршин.—
Вест?:. Ленинтр. ун-та, 1964, № 8, вып. 2, с. 97—109.

Л. АНДРЕЕВ В «КУРЬЕРЕ» (1897-1904).
ФЕЛЬЕТОНЫ И СУДЕБНАЯ ХРОНИКА.
УМОНАСТРОЕНИЯ. ИДЕЙНЫЕ ИСКАНИЯ.
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ

Весной 1897 года Андреев окончил
Московский университет и стал помощ­
ником присяжного поверенного. Едва по­
пробовав себя в качестве адвоката на
казенных и частных защитах, осенью
1897 года с первого дня существования
газеты «Курьер» он начал работать в
ней судебным репортером, а с февраля
1900 года — фельетонистом.
Весной
1898 года он дебютировал в «Курьере»
как беллетрист рассказом «Баргамот и
Гараська» и вскоре, когда в популярных
журналах «Русское богатство», «Журнал
для всех», «Мир божий», «Жизнь»
одно за другим появились его произ­
ведения и начала восходить его писа­
тельская звезда, получил пост заведую­
щего беллетристическим отделом газеты;
Андреев работал в ней вплоть до ее
окончательного запрещения цензурой.1
1 С весны 1896 года Андреев для заработка
сотрудничал в газете «Русское слово»: «... Первое
мое соприкосновение с печатным станком произо­
шло в Москве, и это было старинное „Русское сло­
во”. Ни больше, ни меньше, я вел здесь „отдел спра­
вок”. „Палата бояр Романовых открыта по такимто дням, с такого-то и до такого-то часа...“ „Га­
лерея Третьяковского — тогда-то и тогда-то...“
За такое литературное занятие я имел тридцать
копеек в день» (Измайлов А. Литературный
Олимп. М., 1911, с. 244).
2 Зак. 448

17

«Курьер» был популярной газетой, выражавшей на­
строения радикальной интеллигенции на рубеже двух
веков. Его редакция делилась на две группы: «стари­
ков» и «молодых». Ни одна из групп не имела четко
сформулированной политической программы. «Ста­
рики» ориентировались на либеральное
народни­
чество,
«молодые» — на легальный
марксизм
и
в большинстве своем впоследствии стали вульгарными
социологами. Идейным руководителем «стариков» был
видный публицист и критик В. Гольцев. Вокруг него
группировались К. Лаврский, В. Острогорский, П. Сакулин, В. Каллаш, Н. Ашешов и другие. С первых дней
в газете сотрудничали В. Гиляровский, В. Ермилов,
М. Ремезов, Вас. Немирович-Данченко, А. СумбатовЮжин. С 1899 года в «Курьере» активизировалась мо­
лодежь: обзоры зарубежной жизни писал В. Поссе, от­
делом культуры («Письма с Запада») руководил
В. Фриче, постоянные «Критические очерки» помещал
В. Шулятиков, отдел библиографии вел П. Коган. Среди
молодых в газете были Треплев (А. Смирнов), С. Гла­
голь (С. Голоушев), А. Серафимович, А. Луначарский,
М. Фридман, В. Яковлев и Л. Андреев. Ему были пору­
чены ответственные материалы газеты — большой вос­
кресный фельетон «Москва. Мелочи жизни» и маленький
фельетон «Впечатления». (В. Гиляровский вспоминал
впоследствии, что из-за свирепости цензуры в отношении
политических статей в центре газеты были «лирическиреволюционные фельетоны».2) Андреев стал ведущим и
едва ли не самым популярным ее сотрудником. Нельзя
сказать, что он, будучи членом «молодой редакции», раз­
делял настроения и взгляды «молодых». Андреева при­
влекал радикальный дух, которым были проникнуты их
статьи, и их поиски положительного миросозерцания.
Общими с «молодыми» были некоторые увлечения: со­
временной философией (в частности, философией Ниц­
ше, страсть к которой была «повальной») и литератур­
ным модернизмом (захватывающие споры о путях за­
падной и русской «новой» литературы велись в беседах,
на заседаниях редакции, на страницах газеты). Андреев
всегда был солидарен с их критически непримиримым
2 Гиляровский В. А. Москва газетная. сКурьер». — В кн.:
Гиляровский В. А. Избранное в 3-х т., т. 2. М., 1961, с. 194.

18

отношением к внешней и внутренней политике царизма
и других империалистических государств и в фельетонах
твердо проводил позицию газеты. Вместе с тем в статьях
и устных высказываниях Фриче, Когана и особенно Шулятикова Андреева отпугивала излишняя прямолиней­
ность и чрезмерная доза грубого.социологизма в оценке
явлений искусства, преимущественно современной лите­
ратуры.
Во главе газеты стояли редактор Л. А. Фейгин, че­
ловек европейски образованный, живой, сумевший со­
брать группу самобытных, хотя и очень разнородных, со­
трудников, и ответственный секретарь И. Д. Новик, фак­
тический организатор внутриредакционной работы. Оба
они не были идеологами газеты, оба не мешали свобод­
ному выявлению творческой воли сотрудников в преде­
лах расплывчатой программы газеты, а также и вне ее
умеренно-либеральных рамок. (Газета была основана,
как заявлялось в ее программе, на «вековых принципах
правды, добра и справедливости» и обещала читателям
«быть выразительницей истинных нужд и потребностей
страны» и способствовать «экономическому, политиче­
скому и общественному росту России» и т. п.3) Кстати
сказать, Фейгин и Новик немало помогли Андрееву в его
первых шагах на газетном поприще, о чем свидетель­
ствовал сам писатель в автобиографиях. В последний
год существования газеты ее редактором стал В. П. По­
темкин, бывший впоследствии видным деятелем комму­
нистического движения, членом советского правитель­
ства.
Вкратце общее идейное направление газеты можно
охарактеризовать так: сочувственное отношение к ре­
волюционному и радикальному народничеству, постоян­
ная симпатия к ее недавнему вождю Н. К. Михайловско­
му; пропаганда нарождающегося марксистского, пре­
имущественно «легального», направления в экономиче­
ской, политической и философской науках (рецензии на
книги П. Струве, М. Туган-Барановского, изложение
споров «легальных» марксистов с народниками, сооб­
щения о переводах сочинений К. Маркса и т.п.); отста­
ивание демократических идеалов русской литературы и
общественной мысли; защита позиции Белинского и Чер­
з «Курьер», 1897, 6 нояб., с. 1.

2*

19

нышевского от критиков «Нового времени» и «Северно­
го вестника», пропагандирование творчества Герцена,
Щедрина, Г. Успенского, Н. Наумова и других писате­
лей-демократов, популяризация прогрессивного и де­
мократического в современной литературе: Л. Толстого,
Вересаева, М. Горького, Куприна, Мамина-Сибиряка.
Место Андреева в газете определялось не только тем,
что он был плодовитым сотрудником, опубликовавшим
на ее страницах свыше четырехсот судебных репорта­
жей, около двухсот пятидесяти фельетонов и тридцать
четыре рассказа. Он был полезен ей как умелый и авто­
ритетный организатор, который привлек в «Курьер» в
качестве постоянных сотрудников М. Горького, И. Бу­
нина, В. Вересаева, И. Данилина, Н. Телешова, С. Гусева-Оренбургского, К. Бальмонта, Скитальца, Н. Тимковского, Е. Чирикова и др. «Курьер» в течение неко­
торого времени был своеобразным печатным органом
при литературном кружке «Среда». Андреев стал ли­
тературным наставником и учителем молодых писате­
лей. Это были А. Серафимович, Б. Зайцев, Г. Чулков,
А. Ремизов и некоторые другие.
Деятельность Андреева—фельетониста и хроникера—
достойна стать предметом самостоятельного изучения.
Идейная многосторонность фельетонов и репортажей, их
органическая связь с демократической публицистикой
предшествующего и своего времени, их художествен­
ное— жанровое и стилевое — своеобразие окажутся в
круге внимания такого исследования.4 Смысл обраще­
ния к его газетной работе иной. Дело в том, что в фелье­
тонах и отчасти в репортажах в «открытом» виде пред­
ставлены многие принципиальные суждения, раскрыва­
ющие важные аспекты мирочувствования Андреева. В
художественных произведениях — рассказах и пове­
стях — сложнее обнаружить философско-общественные
взгляды, они «скрыты» в системе художественных свя­
зей. Рассмотрение фельетонов и репортажей с целью
выявить умонастроения писателя, опорные, направляю­
щие линии его миропонимания даст возможность най­
4 См. об этом: Фатов Н. Н. Молодые годы Леонида Андрее­
ва. М., 1924; Афонин Л. Н. Леонид Андреев. Орел, 1959; подроб­
нее см.: Иезѵитова Л. А. Творчество Леонида Андреева (1891—
1904). Канд. д::с. Л., 1967.

20

ти ключ к истолкованию его творчества 1890 — начала
1900-х годов, отыскать отправную точку для анализа
произведений последующих лет.

27 февраля 1900 года в «Курьере» появились первые
«Впечатления» за подписью Л-евъ. Они были посвяще­
ны Гл. Успенскому, человеку «благородной, чистой ду­
ши», «в страданиях искавшему по всей широкой России
давно затмившейся правды и давно оброненной совести».
Автор этого и последующих фельетонов заявлял об их
преемственной связи с демократической литературой
70—90-х годов. Своими учителями он считал Н. Щедри­
на, Н. Михайловского, Вс. Гаршина, Л. Толстого,
Гл. Успенского. Большой воскресный фельетон Андреев
назвал «Москва. Мелочи жизни» (фельетон его пред­
шественника в газете назывался «Москва. Очерки и за­
метки»), а затем и просто «Мелочи жизни», намеренно
вызывая у читателя ассоциации с щедринскими «Мело­
чами жизни», циклом очерков, появившимся в разгар
реакции 80-х годов и ставшим выдающимся явлением
времени по своей критической направленности и боевому
тону в момент всеобщего уныния и общественной апа­
тии.5 Подхватывая щедринскую тему «линчевания» недо­
статков, Андреев подписывает свои «Мелочи жизни»
«бичующим» псевдонимом Джемс Линч (первоначально
James Lynch). Имя это Андреев, очевидно, позаимство­
вал у известного в уголовном праве самостийного судьи,
мэра города Гальвей (Ирландия) Джемса Линча, кото­
рый, как гласит предание, в 1493 году «повесил собствен­
ного сына за обман и убийство путешественника, не ру­
ководствуясь военным или гражданским законом, а в
добрый пример для потомства».6 Андреев — Джемс Линч
вслед за Щедриным намеревался продолжить изучение
роли «мелочи» в русской жизни 1900-х годов. Правда,
Щедрин задумал и осуществил свои «Мелочи жизни»
как цикл очерков с заранее продуманной идейной кон­
5 Впервые на связь Андреева-фельетониста со Щедриным п
Горьким (перекличка с Горьким рассмотрена подробно) указал
Л. Н. Афонин (Афонин Л. Н. Леонид Андреев, с. 77—99).
6 Энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и И. Ефро­
на, т. 34. Спб., 1896, с. 715.
21

цепцией и композицией. Андреев же писал свои «Мело­
чи» на злобу дня в течение ряда лет. «Мелочи жизни»
и «Впечатления» Андреева по жанру и характеру обра­
ботки жизненного материала скорее напоминают щед­
ринский «Дневник провинциала в Петербурге» или
фельетоны Горького — Иегудиила Хламиды: и Щедрин
и Горький отображали картину обыденной жизни, рас­
сказывали об «общем тоне» каждого дня, «о положе­
нии минуты» застойного существования обывателя.
Джемс Линч выступил как последователь и продол­
жатель Щедрина. Фельетоны Линча близки очеркам
Щедрина своим острокритическим настроем, повторяют
их по тематике и кругу поставленных проблем междуна­
родной и внутренней жизни. Так, Щедрин повествует об
«испуге и недоумении, нависшими над всею Европою»,7
и сцеплением обидных «мелочей» объясняет вмешатель­
ство Австрии и Германии в дело Сербии, Боснии и Бол­
гарии; с неменьшим негодованием и иронией Линч рас­
сказывает о презрении образованного европейца к «ме­
лочам» колониальной жизни: англо-бурской войне и
«боксерскому» восстанию. И Щедрин, и Линч изучают
причины пассивности «сеятелей культуры» — газетчиков,
журналистов, редакторов, беллетристов, деятельность
которых «благодаря обстоятельствам» стала кучей «бес­
связных и несогретых внутренним смыслом мелочей»
(М. Ж., 622). Как и Щедрин, Линч не только раскрывает
повсеместное засилие «мелочей», но постоянно ищет вы­
хода, и его чаяния, как и надежды Щедрина, связыва­
ются в первую очередь с «подъемом уровня обществен­
ного сознания, с коренным преобразованием жизненных
форм» (М. Ж., 445). И хотя выводы Щедрина были по­
следовательно революционными и более четкими, чем
выводы Линча, последний, несомненно, был в сфере
идей, близких Щедрину.
Щедрин исходит из положения, что социальная дей­
ствительность— это «сцепление мелочей»: «мелочи запо­
лонили всю жизнь», «как чесоточный зудень, впиваются
они в организм человека, и точат, и жгут его», они де­
лают человека механическим придатком существую­
7 Щедрин Н. Мелочи жизни. — Салтыков-Щедрин М. Е.
Поли. соор. соч. в 20-ти т., т. 16. М.—Л., 1937, с. 419. — В дальней­
шем ссылки на «Мелочи жизни» даются в тексте с указанием:
М. Ж. и номер страницы.
22

щего строя жизни. Внимательно обследовав «мелочи»
социальных отношений и государственного порядка рус­
ской монархии, низводившие человека до уровня жал­
кого бесправного раба, служителя золотому тельцу,
Щедрин заключал, что «каждая эпоха имеет свои мело­
чи, свой собственный мучительный аппарат, при посред­
стве которого люди без особых усилий доводятся до ис­
ступления» (М. Ж., 424, 437).
Следуя за Щедриным в выборе ряда тем, в способе
их трактовки, приближая Щедрина к злобе дня и тем
самым подчеркивая актуальность «мелочей» щедринской
эпохи для своего времени, Линч в своих оригинальных
фельетонах (а их—подавляющее большинство) не явля­
ется простым подражателем Щедрина; в своей, только
ему присущей манере, под собственным углом зрения
Джемс Линч отыскивает и «обнажает» «мелочи» пере­
ломной эпохи.
Прежде всего у Линча существует собственная идей­
но-художественная установка: как и во всем последую­
щем творчестве, Андреев ставит задачей осознать жизнь
в столкновении и борьбе острых противоречий. Крича­
щие диссонансы — объект его анализа.
Джемс Линч много пишет о социальных контрастах
русского быта и российского государственного и общест­
венного устройства. Одна из его излюбленных тем—Русь
обильная и Русь убогая. Линч характеризует настрое­
ния, общественную психологию «обильной» — пресыщен­
ной, объевшейся изысками современной культуры, и
«убогой» — исполненной «безгласного терпения, потаен­
ных слез и могучей всепобеждающей надежды», «вели­
кого ожидания великих перемен», «деятельно готовя­
щейся к собственному великому воскресению».8
Столь же постоянной для Линча оказалась варьируе­
мая им тема «шалостей прогресса»: под воздействием
«мелочей» прогресс «шалит», в результате чего для про­
стого человека, «имя которому — легион, всякое движе­
ние прогресса — новый шаг назад» от цивилизации к
8 James Lynch [Леонид Андреев]. Москва. Мелочи жизни. —
«Курьер», 1901, 4 апр.; см. также: Андреев Л. Собр. соч. в 8-и
т., т. 6. Спб., 1913, с. 205—206 («Убогая Русь»), — В дальнейшем
в тексте после цитаты в скобках будет указан либо том собрания
сочинений и страница, либо, если фельетон не попал в собрание со­
чинений, номер газеты «Курьер».
23

повсеместно торжествующей средневековой рутине. На
долю трудового человека достаются не курьерские по­
езда или фешенебельные автомобили, не комфорт, но
рентгеновские лучи: их используют цивилизованные хо­
зяева для обыскивания рабочих на копях драгоценных
металлов...
Контрасты российской действительности Линч оты­
скивает на улицах и в суде, выуживает из известий офи­
циальных газет и правительственных сообщений. Среди
множества диссонансов, обнаруженных Линчем-сатири­
ком, один постоянно был в центре его внимания: это
противоречия внутреннего мира, сознания и психологии
российского интеллигентного, обывателя. Верный своему
способу видения мира, Линч показывает его душу в.
«лохмотьях» по контрасту с сознанием и поведением
либо человека из народа, либо истинного интеллигента,
человека-творца и гражданина.
«Сфинкс современности», «Инфлуэнтики, неврастени­
ки и алкоголики», «Диссонанс» (1900), «Люди теневой
стороны», «О российском интеллигенте», «Я», «В пере­
плете из ослиной кожи» (1901), «Когда мы, живые, едим
поросенка», «Тирания мелочей и преступность индиви­
дуальности» (1902) —эти фельетоны, которым при вклю­
чении в собрание сочинений были даны столь вырази­
тельные, по большей части иронически окрашенные за­
главия, и десятки других были посвящены ему, россий­
скому интеллигенту, «сфинксу современности». Джемс
Линч подчеркивает «буржуазность» интеллигента-обы­
вателя и резкую антибуржуазную направленность своих
фельетонов. Он зло бичует антигуманность буржуазного
мира и выросших на его почве законов, привычек,
обычаев, нивелирующих личность, убивающих индиви­
дуальность.
Чрезвычайно важным при этом является следующее
обстоятельство: Андреев как писатель XX века занят
уровнем представлений, характером самосознания и пси­
хологии среднего человека определенной среды. Его ин­
тересуют проявления широко распространившихся идей,
повсеместно бытующих понятий у людей рядовых, чьи
имена не попадут в историю народов, культур, искусств.
Эта сознательная установка на «среднего» интеллиген­
та, а также на «маленького», «незаметного» человека
роднит Андреева с Чеховым, Куприным, Буниным и дру­
24

гими писателями нового столетия, стоящими на общеде­
мократических позициях. Сближает она Андреева и с
Горьким с той разницей, что Горького занимает не столь­
ко привычное, установившееся, сколько зарождающееся,
необычное, что получило в устах Плеханова наименова­
ние «обыкновенного» героизма, героизма массового,
присущего рядовым носителям революционно-пролетар­
ского сознания.
Тема «мелочи» в жизни рядового, пусть и талант­
ливого, интеллигента получает у Андреева особое значе­
ние и остроту. Под словом «мелочь» фельетонист подра­
зумевает все то малозаметное, якобы незначительное в
повседневной бытовой, общественной, духовной жизни,
что мешает самоопределению личности, выработке соб­
ственного миропонимания, завоеванию ею свободы,
гражданской, умственной, человеческой.
«Мелочь тем и отвратительна, что она мелочь, что в
одну коробку ее улягутся тысячи, что нет уголка в жиз­
ни, куда бы она ни была напихана... И если человек не
сумеет отвести мелочи ее надлежащее место, поддастся
ей, а поддавшись, сделает ее своим господином — он
превращается в самое жалкое и нелепое существо в
мире. Из всех рабов он самый жалкий, так как он при­
надлежит всем» (6, 169). Этот взволнованный пассаж
Джемса Линча о «мелочи» из фельетона «Тирания ме­
лочей и преступность индивидуальности» вводит читате­
ля в разговор о свойствах и характере «мелочей», об их
роли в судьбе обыкновенного, не великого человека, су­
щества несчастного, ибо человек во власти «мелочей»—
«несчастный человек, много несчастнее Прометея, Фа­
уста, Гамлета и других страдальцев за великое» (6,168).
Из разговора о злой силе «мелочей» у Джемса Линча ес­
тественно рождается вопрос о том, чего должен потре­
бовать от себя каждый, чтобы перестать быть жалким
рабом, но стать именно Человеком.
Умственное самочувствие, в котором пребывает «за­
штатный» интеллигент, Джемс Линч именует «со­
стоянием спутанности идей и странной ошеломленности»
(«Осенняя слякоть». 6, 160). Отсутствие собственного
миропонимания и мироотношения, отсутствие принципов
жизнеповедения — вот черты, по которым мгновенно уга­
дывается интеллигентный обыватель. Он подменяет
поиски.«общей идеи» погоней за готовыми правилами, а
25

принципы — подражанием кому-то или чему-то. «Думать
и отыскивать самому положительно нет времени, да и
нет надобности: на всякий случай жизни существует
вполне определенное правило... целый дремучий лес
правил, в которых безысходно бьется интеллигентная
заблудшая душа» («О российском интеллигенте». 6,
172). При этом, замечает Линч, каждый стремится убе­
дить себя и окружающих, что шагает в ногу с веком, а
потому модными делаются подражания Надсону и Тол­
стому, Ницше и Чехову; создались целые классы подра­
жателей: «.. .не сошла со сцены целая порода нытиков,
созданных благозвучными стенаниями Надсона, и киш­
мя кишат герои чеховских унылых настроений» (6,173).
Естественной потребностью становится и оригинальни­
чанье. Положение псевдоинтеллигентов Линч считает
трагикомическим. Они привыкли рефлектировать, декла­
мировать, не умея искать, думать, действовать. В душе
каждого из них «пустота», а на языке «дребедень». Для
него в этой жизни: музыка, театр, книги, «работы разум­
ной, хорошей предлагается хоть до отвалу; больные,
обездоленные, униженные и оскорбленные ждут его не
дождутся, — а он кривляется перед зеркалом и не без
красивости хнычет: скучная жизнь, серая жизнь. Возле
него, возле самых ушей его раздаются призывные голо­
са: людей, людей, давайте людей, потому что вот оно,
есть хорошее дело, да делать его некому, а он... тоскли­
вым голосом нудит: — и зачем мы! к чему мы!» (6,
174—175).
Джемс Линч остро чувствовал, что жизнь нуждается
в людях живого мироотношения. И со скорбью, негодо­
ванием, возмущением и горечью видел интеллигентов,
окруживших себя забором из готовых правил, привык­
ших к штампованным мыслям, ходячим мнениям. Круг
их автоматического существования очерчен Джемсом
Линчем гиперболически крупным планом, в резко кон­
трастных очертаниях. В быту — это всегдашние разгово­
ры о неумелых кухарках и неряшливых горничных, ко­
торых необходимо расчесть, о скверных конках и лиха­
чах, об отвратительно неудобных и дорогих квартирах;
в сфере духовных интересов — это прискучившие бесе­
ды о необходимости сокращать в гимназии изучение
древних языков, избитые рассуждения о болезненности
Гаршина, непонятности Гауптмана, пессимистичности
26

Чехова и грубости Горького; в области политических
споров — надоевшие разглагольствования о недопусти­
мости дела Дрейфуса, о жестокости и ужасе такого зла,
как война, вообще и англо-бурская война в частности.
Все, о чем говорят и что делают эти люди, — суррогат
жизни, мысли, деятельности. Их снедает скука, охваты­
вает тоскливая безысходность от того, что все не нужно,
мертво, и не случайно всем им «становилось страшно, и
хотелось кричать или плакать», а не то и просто: уехать
добровольцами в Китай и поглазеть на горящий Пекин
(«В кругу». 6, 185, 183).
Джемс Линч обнаруживает, что в круг правил и при­
вычек интеллигента входит и плотная стена внутренних
и внешних «нельзя» и «должно». Нельзя быть естествен­
ным, запрещено быть самостоятельным, должно быть
благонамеренным, разрешено быть рабом фиктивных
идей: «и индивидуальность преследуется, как бешеный
волк» («Тирания мелочей и преступность индивидуаль­
ности». 6, 170).
В фельетонах Линча нет «голой» публицистики. Его
фельетоны — яркие зарисовки с натуры, жанровые кар­
тинки, либо юмористические этюды. В них действуют
смешные уродцы: оригиналы, выделяющиеся из общей
массы себе подобных либо ношением высоких воротнич­
ков или каблуков, либо непреодолимой любовью к нег­
ритянкам (они же и рабы этих своих фиктивных, зато
необычных «идей»); страстотерпцы, проводящие время
свое в поисках квартир, дач, мебели, прислуги и забы­
вающие, зачем они, зачем их университетские дипломы,
зачем и сама их жизнь; ученые гимназисты, которых
рвет неправильными глаголами и которые никогда не
слышали пения жаворонков и никогда не замечали кра­
соты белых нежных облачков...
При обрисовке лиц Джемс Линч широко пользуется
гоголевским приемом отождествления вещи, детали
одежды с ее владельцем. Второстепенные внешние при­
знаки становятся выражением внутренней бессодержа­
тельности их носителей: по аллеям парка гуляют «на
высоких каблуках высокие воротнички и ведут крах­
мально-шелковую беседу с шумящими . платьями» («Бе­
зумству храбрых». 6, 209); голова пшюта уподоблена
поверх ее «прямой линией идущему окаменевшему про­
бору», а внизу, под пробором в слабенькой его головке
27

«грохочут одни и те же заезженные остроты и куриные
желания» (6, 209).
За внешней развлекательностью и безобидностьюсмешных эпизодов и характеристик Джемс Линч застав­
ляет читателей обнаружить серьезное, важное, глубокое,,
увидеть «позор двойственного лицемерного существова­
ния» (6, 202). Джемс Линч делает явной иллюзорность,
любви к «младшему брату» просвещенного ителлигента,
который разрывается «между плачем о судаке и аппе­
титным пожиранием этого самого оплакиваемого суда­
ка», который «плачет кровавыми слезами, когда ест зло­
дейски умерщвленного поросенка, и, надевая на бал са­
поги, никогда не преминет вспомнить добрым и жалост­
ливым словом теленка, из шкуры которого сапоги сдела­
ны» («Когда мы, живые, едим поросенка». 6, 202, 201).
Порою же на пути подобного лицемера случаются интел­
лигенты-праведники, идеалисты. И если ему невзначай
«приходится проглотить карася-идеалиста, то у него во
рту надолго появляется скверный вкус, а иногда и нрав­
ственная изжога» (6, 202).
В «Мелочах жизни» много фельетонной плакатности.
Гиперболизированы образы, контрастно огрублены кол­
лизии, резко, до крайности, чрезмерно заострены мысли.
Джемс Линч широко пользуется эзоповым языком: его
судаки, караси, телята, поросята и проч., иногда взятые
у Щедрина, нужны ему, чтобы в форме иносказания по­
ведать о современных разновидностях благонамеренного
обывателя, чтобы некоторым из своих образов придать,
символическую окраску.
В итоге жизнь рядового, гуманно настроенного интел­
лигента представляется Джемсу Линчу запутанной
умышленно-неумышленной ложью, а душа — смесью
разнородных, несовместимых черт: «Нет язычников и
христиан, но есть то и другое, нет господ и рабов, ноесть то и другое.
Самые противоречивые настроения, самые неприми­
римые начала, самые враждебные взгляды тесно пере­
плетаются в один сплошной и разноцветный комок — инельзя коснуться одного, чтобы не затронуть другого...
Плачет над книгой, где описывается страдание обез­
доленных, требует этих книг и этих слез, и каждым дви­
жением своей ступни давит живые существа, доводит
разврат до размеров, перед которыми с изумлением ос­
28

тановился бы сам Рим и прогнившая Византия, — и
требует от искусства целомудрия и стыдливости и толь­
ко тогда хвалит пьесу, когда она кончается торжеством
добродетели. Кричит настойчиво и требовательно: „не
убий”— и сам идет убивать и плачет, убивая.
Бессильный как в пороке, так и в добродетели, веч­
но враждующий с тысячью врагов, засевших в его го­
лову и сердце, одной рукой подающий хлеб, другой его
■отнимающий — он плачет без горя и смеется без радо­
сти. На тысячу языков разбился его язык, и сам не
знает он, когда лжет и когда говорит правду — этот не­
счастный сфинкс современности, тщетно пытающийся
разгадать самого себя и гибнущий, не разгадав!»
(«Сфинкс современности». 6, 176—177).
«Сфинкс современности» вырос на почве столкнове­
ния разных социально-экономических формаций и
борьбы рожденных в их недрах полярных миропони­
мании.
■ Среди фельетонов Джемса Линча есть одна новогод­
няя сатирическая сказка (впоследствии не перепечаты­
вавшаяся Андреевым), многое открывающая в его пони­
мании эпохи, давшей жизнь «сфинксам».
В «Мелочах жизни» обычно присутствует активное
лицо— сам фельетонист. Он расставляет фигуры, пере­
двигает сцены, распределяет свет и тень, дает оценку
происходящему. Иногда в фельетонах такого автора —
публициста и «распорядителя» — нет. Правда, он может
присутствовать в другом качестве: или как свидетель
(«Утенок», 1901), или спрятаться за маской одного из
персонажей («В кругу», 1900); может и вовсе отсутство­
вать («Осенняя слякоть», 1902). Носителем авторского
отношения в таких сатирических эпизодах является
злая ирония, загримированная под детскую наивность и
прямодушие повествователя (будь он свидетель, дейст­
вующий персонаж или какое-то отвлеченное третье
лицо).
В новогодней сказке автор — лицо формально пас­
сивное. Он лишь выслушивает исповедь героя. Выявле­
нию авторской позиции служит гротескный аллегоризм
образов, резко очерченных, но нисколько не прозаизи­
рованных.
Некто с говорящим именем Прогресс Регрессович Де­
вятнадцатый в ночь под новый, 1901 год явился к знаме­
29

нитой гадалке на кофейной гуще и колоде засаленных
карт, чтобы справиться о судьбе своего младшего сына.
Двадцатого, годовалого мальчика, рожденного от тай­
ной связи Девятнадцатого с т-1е Декаданс («Курьер»,
1901, 1 янв.). Судьбу Двадцатого гадалка предсказать
его отцу не успела: скоропостижно скончался Девятна­
дцатый. Но встреча автора с Девятнадцатым, его наблю­
дения и услышанные им признания старика приоткры­
вают скорбное будущее Двадцатого. Портрет папеньки
(благообразная лысина и за ней голова в форме чугун­
ной бомбы с зажженным фитилем, масляные глазки и
лицо с кровавыми тенями, руки в виде дул крепостных
пушек) предрекает развращенность, кровожадность и
другие пороки, которые должны передаться Двадцатому
по наследству.
Пестрота костюма (совмещающего предметы туалета
знатного джентльмена, бедного рабочего и нищего кре­
стьянина), фантастическая несогласованность движений
и парадоксальность имени (Прогресс Регрессович), за­
путанное состояние дел (неоплатные долги кредито­
рам— господам Либерте, Эгалите’и Фратерните), став­
шие кабальными родственные связи (зависимость от
зятя своего г-на Мошны, мужа дочери Девятнадцатого,
в прошлом девицы Буржуазии) и многое другое в поло­
жении и поведении Девятнадцатого сулит Двадцатому
мрачные перспективы. Они могут оказаться тем более
тяжелыми, что «мыслящие» подданные Двадцатого —
интеллигентные «загадочные души» — заражены упадоч­
ным духом, инфантильны и безответственны.
Автору-наблюдателю удается разгадать в безотрад­
ной картине прошлого и настоящего явления, дающие
надежду на возможность Прогресса, несмотря на всесильность Регресса. Это — и искреннее увлечение Де­
вятнадцатого искусствами (Гейне, Байрон и др.), и его
тайная страсть к естественным наукам, и негласное по­
ощрение народников, заодно с «марксятами». Автор сам
выступает на стороне не очень многочисленных поддан­
ных Двадцатого — деятельных натур, предшественники
которых были крамольными друзьями Девятнадцатого.
Взор его обращен к ним и к жизни, яркой, живой, утвер­
ждающей самое себя.
В фельетонах Джемса Линча символическое звуча­
ние приобретает образ солнца, предвестника настоящей
30

жизни. Пессимисты, скептики, мизантропы, загадочные
натуры, одинокие души — все эти, по выражению Джем­
са Линча, «люди теневой стороны», которых в обиходе
зовут «кикиморами и постылыми людьми», узнаются по
их нелюбви к солнцу или боязни его, по их неверию в то,
что солнце когда-нибудь взойдет, тогда как «солнце уже
высоко и горячи его стрелы», а песенка обывательского
пессимизма давно уже спета («Люди теневой стороны».
6, 178, 179). На языке Линча любить солнце означает
любить природу, «всю божественную красоту мирозда­
ния», любить жизнь, любить людей. Равнодушные к
«солнцу» вызывают ненависть Джемса Линча: «.. .очень
возможно и часто случается, что они честно выполняют
все свои обязанности, платят аккуратно долги и подстав­
ляют щеку, когда кому-нибудь захочется по ней уда­
рить,— пишет он, — но это — та честность, та самая
убийственная честность, вблизи которой нельзя заводить
в стене ни одного крюка: тотчас кто-нибудь повесится.
Та честность, от которой слабые духом слабеют оконча­
тельно, а сильных охватывает нестерпимое желание уда­
рить многократно честного по голове палкой и ска­
зать:— не будь честен! не будь честен! Будь жив!»
(6, 177—178). В фельетоне-рецензии на пьесу Ибсена
«Когда мы, мертвые, пробуждаемся» (1900) Линч рас­
суждает о многосмысленности образа Ирены и говорит,
что для него «Ирена» символизирует жажду человече­
ского общения и взаимопонимания, жажду служения
людям. Рецензент мысленно переносится в собственное
детство, когда он, заблудившись в ледяной, молчали­
вой пустыне, услышал звон колоколов, когда ему впер­
вые открылся тайный смысл человеческого существо­
вания, его «Ирена»: «. . . вперед, к людям. Звоните же,
призывные колокола. Колокола звонили, и воздух
свистел в моих ушах. Вперед к милым, хорошим лю­
дям!» (6, 327).
Немало писалось об увлечении Андреева немецки­
ми философами-идеалистами. Свой интерес к ним не­
однократно отмечал и сам писатель. Однако творчест­
во Андреева несет на себе следы притяжения лишь к
отдельным сторонам учений этих философов, зато в
нем много спора и несогласия с ними по принципиаль­
ным вопросам понимания бытия. Андреев не раз заме­
чал, что Гартман, Шопенгауэр и Ницше нравятся ему

своим мужеством без елея и правдивостью без вос­
торженных иллюзий. В то же время он был склонен
переделывать их философские теории на свой манер, в
соответствии с собственным поэтическим восприятием
мира. Так, в письме к Горькому (август 1904) он об­
ращал его внимание на то, что в «Мире как воле и
представлении» якобы «нет ничего мистического, неяс­
ного, подмаргивающего, крепкая, сильная, смелая че­
ловеческая мысль работает открыто и честно как в ла­
боратории». И тут же признавался: «Возможно, что я
Шопенгауэра понял не совсем верно, скорее примени­
тельно к собственным желаниям — но он заставил
много и хорошо поработать головой, и многое сделал
более ясным» (ЛН, 218).
Джемс Линч, формулируя свое умонастроение, под­
черкивает, что в центре его — провозглашение любви
к людям, веры в людей, жизни с людьми как органи­
ческого чувства, как основополагающего этического
принципа. Все же остальное: любовь, талант и вдох­
новение, надежда, совесть — производное от его «Ире­
ны» («Прекрасна жизнь для воскресших», «Когда мы,
мертвые, пробуждаемся», 1900, «Люди теневой сторо­
ны», «Убогая Русь», 1901, «Волга и Кама», 1902, и др.).
Андреев-фельетонист становился проводником нового,
антимещанского умонастроения, последователем актив­
ного альтруизма (включавшего понятие «разумного эго­
изма») русских народников, сотоварищем Горького и
антиподом воинствующих эгоиндивидуалистов Шопен­
гауэра и Ницше. Утверждение живой, яркой, естествен­
ной, свободной жизни как смысла человеческого суще­
ствования у Андреева и Ницше имеют резко противо­
положную направленность.
Проблема индивидуалистической этики остро по­
ставлена в творчестве Андреева; она не исчерпывается
воззрениями Джемса Линча, неоднозначна и обязывает
к серьезному ее изучению. Однако при анализе художе­
ственных произведений голос Джемса Линча не может
быть забыт: Андреев-Линч без конца, как о самом важ­
ном, твердит, что в его понимании смысл жизни — в
служении людям. Это позволит отбросить соблазни­
тельно легковесную тенденцию истолковывать горькие
слова-размышления Андреева о вреде «любви к ближ­
нему» как выражение антидемократизма, либо неверия
32

в человека и в силу его разума, ліюо даже как клевету
на человеческую природу вообще.
В изучении Андреева есть и другая тенденция: пред­
ставить Джемса Линча и Леонида Андреева как идео­
логически самостоятельные миры. Так, В. А. Келдыш,
сравнивая рассказ «Бездна» с фельетоном Джемса
Линча о «Бездне», писал, что между художественными
произведениями и фельетонами Андреева существует
разрыв, так как «общественная температура его публи­
цистики была гораздо более высокой, чем температура
его художественного творчества». В. А. Келдыш не
обнаружил «в его рассказах ни той открытой граждан­
ской инвективы, ни тех призывов к идеалам, которые
нередко» находил в его статьях.9 Исследователь пола­
гает, что душевный мир Андреева «глубже и точнее
выражали» художественные произведения и что в пуб­
лицистической страстности фельетонов воплотилась од­
на из сторон писательского «я», впрочем, далеко не ве­
дущая. Думается, что в ход рассуждений В. А. Келды­
ша вкралась неточность, ошибка. Действительно, в ху­
дожественном творчестве Андреева нет той явной граж­
данственности, которая есть в публицистике; безуслов­
но, фельетоны выражают ее не только открыто, но и
более последовательно. Но, думается, также, что при
внешних несовпадениях тона и «общественной темпе­
ратуры» фельетонов и художественных произведений
между ними существует глубокая органическая связь.
В частности, рассуждения Линча о том, что смысл бы­
тия заключен в потребности жить для людей, в необ­
ходимости творить вместе с ними новую жизнь — не
публицистический прием, но выражение андреевского
мпроотношения вообще. Заряд высокой гуманности,
демократического альтруизма дает особый настрой
всем андреевским произведениям, связанным с рассмо­
трением этики индивидуализма. И здесь Андреев —
прямой последователь антииндивиду алистических воз­
зрений Достоевского.
В анализе «мелочей» существования современного
интеллигента наиболее близки Андрееву-Линчу сов­
9 Келдыш В. А. Реалистические течения предреволюционных
лет. — В кн.: Русская литература конца XIX — начала XX в. 1901—
1907. М„ 1971, с. 137.
3 Зак. 448

33

сем не Шопенгауэр или Ницше, а Л. Толстой, Чехов
и Горький.
Антимещанский пафос фельетонов Джемса Линча
(и всего творчества Андреева) родствен антимещанской направленности творчества Чехова, а также худо­
жественных и публицистических произведений Горько­
го, автора рассказов и драм 1895—1905 годов, «Очер­
ков и набросков», «Заметок о мещанстве», фельетонов
«Между прочим», «Беглых заметок», «Впечатлений»,
«Наблюдений» и других.
Позиция Джемса Линча, «преследователя» цивили­
зации и ее нивелирующего влияния на личность, в зна­
чительной мере совпадала с отношением Л. Толстого к
культуре современного цивилизованного мира (его ху­
дожественное творчество и публицистика, в частности,
статья «Рабство нашего времени», 1900).
Поиски цельного миропонимания, жажда осмыс­
ленной и целеустремленной жизни, нашедшие выраже­
ние в фельетонах и во всем творчестве Андреева, со­
звучны тоске Чехова по «общей идее». У обоих эти
мотивы были чрезвычайно весомы в общем контексте
их творчества, у обоих они были выражением своеоб­
разия их демократизма.

Идеал личности у Андреева и его собственное умо­
настроение складывались под воздействием, во-первых,
представлений прогрессивной демократической литера­
туры XIX века, апеллировавшей к теориям руссоист­
ского толка о естественном человеке, и, во-вторых, про­
цессов активизации народного сознания в эпоху вы­
зревания первой русской революции.
Жизнелюбие и альтруизм виделись Линчу как. не­
пременные составные части жизнеповедения настояще­
го (естественного) человека. Эти качества Линч нахо­
дил в народных типах. Интеллигентный обыватель, со­
циальным бытием запечатанный в «переплет из осли­
ной кожи», противопоставлен фельетонистом человеку
из народа, являющемуся, по его понятиям, носителем
и хранителем духа великой нации.
И если образ солнна и его лучей является в фелье­
тонах символом будущего России, то образ полновод­
34

ной Волги, ее веселых притоков, кудревато-округлых
Жигулей служит символом нравственного могущества;
исполинской силы русского народа: «Оттого так и лю­
били Волгу все крупные русские люди, оттого и дала
она столько настоящих русских людей, ибо в характере
русском — как ни доказывай обратное наша интелли­
генция — нет бесцельной и бессмысленной меланхо­
лии. В нем можно найти много глубокой, исторически
веками накопившейся тоски, много щемящей грусти,,
порой черной, как ночная мгла, отчаяния — но не этой
слюноточивой хандры, когда хандрящий кротко рас­
пускается, как оттаявший студень, а в ожидании сего
плачевного момента неукоснительно и при малейшей
оказии дрожит, как тот же высокочувствительный сту­
день» («Волга и Кама». 6, 259).
Понимание народного характера у Андреева-Линча
довольно традиционное. Оно тяготеет к типу, представ­
ленному Короленко Тюлиным («Река играет», 1891)-.
«Расхлябанная фигура» мужика, «безразличный и ту­
пой взгляд» сторожихи — и рядом они же и такие же,
как они, ставшие героями хотя бы на минуту, на час,,
на день. «... К слову пришлось: вы обратили внима­
ние на промелькнувшее в московских газетах сообще­
ние о том, как умерла одна такая сторожиха? Очень
просто, страшно просто она умерла. На железнодорож­
ном полотне играл ее ребенок, когда вывернул из-за
угла поезд... И сторожиха вкочила на полотно и
имела времени ровно столько, чтобы поднять и сбро­
сить ребенка. А сама осталась под колесами. Едва ли
заметили вы это сообщение: напечатано оно было пе­
титом. .. в углу газеты...» («Путевые впечатления»,
1901. 6, 238).
В сравнении с Короленко Линч зачастую несколько
меняет акцент: он подчеркивает активное начало в рус­
ском народе и человеке как качество, пробужденное к
жизни переломной эпохой и для нее необходимое. «А
внизу — далеко внизу — пропастью целой отделенная
от... бесталанной своей головушки, живет и могуче
дышит народная масса». Для привычно-просвещенного1
мнения ее дыхание — сон и «признак бессмысленной
силы», для Линча грезы его народа — «веселые, бод­
рые и гораздо менее туманные, чем это кажется свер­
ху» («О российском интеллигенте». 6, 175).
3*

35

В преддверии великих перемен у мужиков и баб на­
ходит Линч неистребимость жизненных сил, неиссякае­
мое мужество, глубокую серьезность и ответственность
перед жизнью. «Вот женщина... а вокруг нее дети, ку­
ча детей, мал мала меньше... Лицо женщины — тако­
го ужасающе-выразительного лица я никогда не ви­
дал! Сухое, истомленное, потемневшее, в каждой час­
тице пропитанное слезами — но наружу ни одной сле­
зы. Наружу — голая и непоколебимая решимость
жить, жить во что бы то ни стало; воля, граничащая с
отчаянием; покорность, близкая к богохульству и про­
клятиям. Она не уступит жизни, она не пожертвует ни
одним из этих босоногих малышей, — но как много то­
ски в ее решительности, как много в ее мужестве слез»
(«Волга и Кама». 6, 256).
Стандарту ординарности, нивелированности, «ходя­
чей интеллигентности» обывателя («Как будто лицо
обстругали сперва арифметикой Малинина и этимоло­
гией Говорова, пообрубили историей Иловайского, про­
гладили лекциями проф. Тарасова и потом полируют
каждый день какой-нибудь газетой. Получается не ли­
цо, а как бы отражение сотен лиц, нечто неуловимое,
как мерцание или зарница, и вместе с тем положитель­
ное. .. ну, как лопата». 6, 257) у Линча противостоит
неповторимая индивидуальность каждого народного
музыканта, художника, песенника, мастера. Линч ха­
рактеризует их как «страждущие души», «изваянные
лица::, «глубокие натуры» (6, 256). Индивидуальность,
высокий тип развития личности — привилегия народа
(вспомним теорию Н. К. Михайловского о типах и сте­
пенях развития личности).
Противостояние российского интеллигентного обыва­
теля (по своему нравственному содержанию низкий тип
личности, но максимально развитый в условиях циви­
лизации) простому русскому человеку (в нравствен­
ном смысле высокий тип личности, хотя и пребываю­
щий на низкой стадии духовного развития) дополня­
ется еще одним звеном. Народная среда родит высший
тип личности: истинного интеллигента, человека-твор­
ца, человека-героя. В среде рядовых тружеников-интел­
лигентов этот тип, по мнению Линча, чаще всего’пред­
ставлен русской женщиной: «Когда охватывают меня
сомнения, не о мужчине-борце и герое думаю я. Русская
36

славная женщина — вот кто занимает мои мысли, вот
кто дает мне надежду и веру. Та женщина-героиня, что
на далекой окраине, в грязи переселенческих пунктов
борется за каждую гаснущую искорку жизни, та жен­
щина, что с непреклонной энергией, с дивным упорст­
вом стремится к знанию, вдохновляет сильных, при­
стыжает малодушных и поддерживает слабых. Она, эта
славная русская женщина, наш вечный, неумолимый и
нелицеприятный судья, и бойтесь ее строгого суда. Со
всей красотой вашей пустозвонной тоски она отринет
вас, она сбросит с вас маску лжи, за которой кроется
чахлое малодушие, и протянет руку тому сильному и
смелому, что идет вам на смену («Три сестры». 6,324).
Заштатные обыватели, способные к подражанию,
но лишенные самостоятельности поступков и ориги­
нальности мысли, относятся к такого рода личностям с
нескрываемой злобной враждебностью: «Неспособные
работать в одиночку, они ненавидят всеми силами сво­
ей Ивашкиной души («Твой недостойный раб Иваш­
ка») одиноких и смелых работников, ненавидят, как
больной ненавидит здорового, как преступник ненави­
дит судью. Случается, на наших глазах гибнут одино­
кие борцы — слыхали ли вы когда-нибудь слово искрен­
него сожаления о их судьбе, горячего не фарисейского
участия?
— Не суйся!
Вот та обычная, злорадная формула, какой заси­
девшийся интеллигент провожает в могилу своего по­
гибшего брата.
— Не суйся!
И эти люди смеют обвинять жизнь, жаловаться на
несправедливость, толковать о 'своих „идеалах”» (::В пе­
реплете из ослиной кожи». 6, 181).
По наблюдению Андреева, страждущее сердце на­
рода воплощается и в больших артистах, великих пи­
сателях и художниках, крупных деятелях культуры.
Среди современников Джемс Линч выделяет двух —
Горького и Шаляпина: им посвящает специальные
очерки и рецензии, их упоминает во множестве других
фельетонов, оперируя их именами как оружием против
воинствующих псевдоинтеллигентов. Самородок Федор
Шаляпин — выплеснувшийся из тайников мощный дух
русского народа. «Откуда-то снизу, минуя все эстети­
37

ческие заставы и застенки ... прорезая короткий и
прямой путь, как подымающийся вверх орел—появил­
ся неизвестный человек с фамилией Шаляпин, сразу
стал известным и сразу поднялся так высоко, что шап­
ка валится, на него глядючи...» («Актер», 1901. 6,
317).
Максим Горький — одно из «говорящих имен» в
фельетонах Линча. Он — человек со своим лицом про­
тив тысяч безликих и безгласных. Он — живое свиде­
тельство того, что талант и сила народа живы и не­
удержимо растут: «Спасибо Максиму Горькому: при­
шел он со дна жизни и хоть кое-какие вести принес от­
туда на своей спине крючника, в своих мозолистых ру­
ках молотобойца, в своей широкой груди вольнолюби­
вого босяка, а то совсем задохнуться бы можно от
изображения одной и той же интеллигентной души в
лохмотьях» («О писателе», 1902. 6, 284). В Горьком,
человеке из народа и выразителе жажды народа пре­
образовать жизнь, сосредоточился, по утверждению
Андреева, дух предреволюционной эпохи: «Наступают
времена Максима Горького, бодрейшего из бодрых, и
вместе с ним замечается неудержимое падение на хан­
дру и представителей оной» («О российском интеллигенте;. 6, 175). Андреев назвал Горького буреглашатаем русской революции, ибо он не только сообщал о
грядущей буре (буревестник), «но бурю звал за собой»
(март 1901. ЛН, 86).
Насколько мысль о связи выходцев из народа с ду­
шой самого народа была важна для Андреева, говорит
и такой факт. В 1917 году пятидесятилетию издатель­
ской деятельности И. Д. Сытина он посвящает статьюочерк. Андреев меньше всего касается биографии кон­
кретного Сытина, человека, издателя, деятеля. «Сы­
тин?? — это знак, говорящий символ, за которым стоит
факт самопробуждения, саморазвития народа. Иван
Сытин-книгоиздатель, пишет Андреев, — это «идея,
прекраснейшая идея»: «Ибо этой идеей заражен весь
народ, откуда он выскочил, — босой, голодный духом
и о духе, жадный к свету до слепоты, полуосвобожден­
ный, вольноотпущенник, но еще не гражданин».10
‘° Андреев Л.
•1917, 19 февр.

38

Знаменательный

юбилей. — «Русская воля»,

Крупные личности, такие, как Шаляпин, Горький, и
менее масштабные, как Сытин, приобретали, по мысли
Андреева, необычайное значение в новую эпоху, по­
скольку через их свершения можно было понять смысл
процессов, происходящих в толще народа.

Андрееву было присуще обостренное ощущение кон*
трастов: светлого и темного, доброго и злого, свобод­
ного и бесправного, тиранического и рабского. Как в
юношеской сказке о Лейо и Оро, духах добра и зла, не
могущих ни существовать вместе покойно и гармо­
нично, ни разъединиться, так и во всем творчестве пи­
сатель показывает борьбу противоположных начал и
их вечное, дисгармоничное единство. Обладая своеоб­
разным антиномичным мировосприятием, Андреев счи­
тал, что не только современная действительность, ис­
полненная социальных контрастов, глубоко противоре­
чива, но что противоречивость есть некий универсаль­
ный закон бытия, его прошлого, настоящего и будуще­
го. «И почему-то мне кажется, — писал он Горькому
в феврале 1904 года, — что музыка будущего будет
заключаться не в гармонии, а в роскошнейшей дис­
гармонии» (ЛН, 196). Писатель, ненавидевший «миро­
вое зло», с иронией относился к идиллическим, по его
мнению, теориям гармонического человека гармониче­
ского будущего, уверенный, что они не соответствуют
естественным законам развития природы, общества,
мира как целого: «Сейчас есть проклятые вопросы, а
тогда их не будет — не потому, чтобы они были ре­
шены, а просто потому, что гармоническому существу
они в голову не придут. Хороший способ решить зада­
чу: выбросить за дверь задачник и лечь спать в тро­
гательном убеждении, что других экземпляров задач­
ника не существует» (ЛН, 196).
В литературе начала века Андреев был одним из са­
мых видных художников, разрабатывавших «эстетику
диссонанса». Заметив тяготение Андреева к отображе­
нию жизни как борьбы противоречий и особый двусос­
тавный характер его художественного мышления,
В. Львов-Рогачевский назвал эти качества «двойствен­
39

ностью», а книгу о нем озаглавил «Две правды».11 Об
этих же чертах таланта Андреева писал и Горький в
воспоминаниях о нем, говоря о его пристрастии к пара­
доксам и алогизмам как о свойстве художнической
личности: «Леонид Николаевич странно и мучительно
резко для себя раскалывался надвое: — на одной и
той же неделе он мог петь миру — „Осанна!“ и про­
возглашать ему — „Анафема!”... в обоих случаях он
чувствовал одинаково искренно. И чем более громко он
возглашал „Осанна!“ — тем более сильным эхом раз­
давалось— „Анафема!”» (ЛН, 372—373).
Этот особый способ видения действительности пред­
полагал у Андреева — фельетониста, хроникера, бел­
летриста — неоднозначное отношение к любому серь­
езному явлению. Интеллигентный обыватель, утратив­
ший вкус к жизни, а вместе с ним и свое «я», «неожи­
данно» мог вызвать авторское сочувствие; восхищение
мужественностью, жизнестойкостью и жизнелюбием
трудового человека не исключало острокритического
восприятия теневых сторон его духовного облика. Но
это был «смех сквозь слезы».
В каждом человеке, будь он крестьянин, чиновник,
губернатор, пролетарий или даже революционер, Анд­
реев стремился увидеть то, чем он силен и в чем слаб,
что в нем высокочеловечного, а что низводит его «ни­
же человека». Андреева отличает неистовая, страстная
непримиримость к непросветленному, дикому, низмен­
ному в человеке, хотя и вызваны эти качества ком­
плексом «внешних» условий — социальной средой, био­
логической природой и прочими субстанциальными
силами «мирового зла». Одновременно Андреев до глу­
бины души, до слез исполнен жалости к несчастным
людям, утратившим качества, необходимые человеку,
или так и не приобретшим их. Уже в фельетонах в иро­
ническом сочувствии к интеллигентам и в боли за не­
развитость человека из народа сказались особенности
гуманизма, свойственного художественному творчеству
писателя. Более сложный, чем в фельетонах, подход к

11 Л ь в с в - Р о г а ч е в с к и п В. Две правды. К.иига о Леониде
Андрееве. Пб., 1914, с. 232.
40

человеку, придающий особый оттенок умонастроению
писателя, проявился в его судебных репортажах.12

Роль юридического образования и хроникерской
практики в творческой биографии Андреева очень ве­
сома. Андреева влекли загадки общественного поведе­
ния человека; суд был для него жизненной школой,
учившей разгадывать их, а судебные очерки, отчеты,
репортажи — школой мастерства. «Суд, постоянное об­
щение с людьми, — рассказывал позднее Андреев од­
ному из своих биографов, — наблюдение над ними в
необычайной обстановке, наконец, тайны чужой жиз­
ни, вскрывавшиеся во время судебных процессов, —
все это вскрывало передо мной тайны живых людей.
Судебные драмы и комедии показали мне, как живут
те люди, которых мы знаем толпой в массе».13 Здесь
Андреев имел возможность изучить «неприглядные сто­
роны жизни, обыкновенно прикрываемые фиговым ли­
стком внешней культурности». Здесь ему «в ярких
красках, в живых образах» раскрывалась «картина ум­
ственного убожества и неразвитости, которыми обык­
новенно страдают и преступник и потерпевший» («Хо­
зяин и работник». 6, 362).
До последней трети XIX века в России господство­
вала «классическая» школа уголовного права. Иссле­
дованием преступности как социального явления зани­
мались не юристы, а философы, социологи, профессио­
нальные статистики. В 70—90-е годы среди них были
могикане позднего народничества — Н. К. Михайлов­
ский (недоучившийся
юрист),
В. Г. Короленко,
Н. Ф. Анненский. Интерес к юридической науке прояв­
ляли видные политические деятели и литераторы.
12 В качестве судебного репортера Андреев работал три года:
с сентября 1897 по февраль 1898 года — в «Московском вестнике»,
с ноября 1897 по февраль 1900 года — в «Курьере». Став фельето­
нистом, а затем заведующим отделом беллетристики, Андреев не
бросил судебную хронику. Последние его репортажи появились
в 1903 году; оги печатались в газетах без подписи. Вопрос об ав­
торстве Андреева-репортера см.: Иезуитова Л. Указ, дис., с. 47;
прил. 1-е, с. 1—6.
13 Брусянин В. В. Леонид Андреев. Жизнь и творчество. М.,
1912, с. 57.
41

На смену «классической» школе в юриспруденции
пришло социологическое направление. В лице первого
в мировой теории уголовного права «социолога», про­
фессора М. В. Духовского (бывшего, между прочим,
учителем Андреева в Московском университете) социо­
логическая школа ставила вопрос об общественно-по­
литических причинах возникновения преступления. Тео­
рия Духовского об обусловленности преступности экс­
плуататорским государственным строем и обоснование
этой теории данными статистики были чрезвычайно
прогрессивными («... главная причина преступлений—
общественный строй. Дурное политическое устройство
страны, дурное экономическое устройство общества,
дурное воспитание и целая масса других условий —
вот те причины, благодаря которым совершается боль­
шинство преступлений») ,14
В судебной хронике, в статьях, рецензиях на книги
коллег-юристов, в фельетонах по вопросам судопроиз­
водства п т. п. Андреев опирался на положения передовси юридической науки своего времени. В судебных
репортажах Андреев выступил и как хроникер-рисо­
вальщик (жанровые картины, сценки, диалоги на темы
мирового и уголовного суда), и как хроникер-исследова­
тель жизни и как хроникер-юрист. Взамен репортажа,
напоминавшего сухой протокол, Андреев создал хрони­
ки, которые В. А. Гиляровский назвал «художествен­
ными отчетами» и о которых сказал, что они «читались
с захватывающим интересом».15 Прежде всего Андреева
занимал человек, представший перед судом, его психо­
логия, раскрывшаяся в момент напряжения душев­
ных сил, факты из его жизни, которые приоткрывали
личные и общественные мотивы преступления.
«Горшкова уже раз судилась за сокрытие краден­
ного, теперь вот убила — и вопреки логике и нашим
ожиданиям, на скамье подсудимых сидит девушка, ми­
ловидная девушка, даже симпатичная.14 Духовской М. В. Задачи науки уголовного права. — Цит.
по кн.: Остроумов С. С. Преступность и ее причины в дорезслюцискной России. М., 1960, с. 239; см. также: Пржевальский
В. В. Духовской как криминалист. — В кн.: Памяти Михаила Ва­
сильевича Духовского. М., 1903, с. 16—21.
і5 Гиляровский В. А. Укая, соч., с. 195.

42

Держится скромно, часто принимается плакать —
и только хриплый голос звучит резким диссонансом и
■напоминает о той бездне, в которой находится эта жен­
щина. Так странно, так дико прозвучал ответ Горшко­
вой на вопрос председательствующего о ее занятиях:
—„Проституция.. .”»16
Всесторонняя характеристика личности преступника
(и жертвы) анализ всевозможных и, главное, социаль­
ных, отношений между ними — всегда в поле зрения
Андреева-хроникера. Так, описание процесса об убий­
стве дворником Ильей Бардуковым купца Иванова
Андреев начинает с характеристики личности убитого,
что дает возможность понять мотивы преступления, а
•отчасти и характер убийцы.
«Нужно перо Гоголя или Диккенса, чтобы обрисо­
вать Иванова. Нет, именно Гоголя, ибо Иванов — ску­
пец русский, не похожий на тех, отражения которых мы
видим в иностранной литературе. Скупец англичанин,
фрацуз — хотя бы он дошел до геркулесовых столпов
жадности и скупости, все же сохранит хоть некоторое
подобие, хоть тень человеческого достоинства. Он хоть
внешний-то декорум соблюдет: на высохшие от голода
и жадности руки он все же наденет, хотя и грязные,
штопаные, но перчатки. А наша русская душа, широкая
во всем, и здесь вширь раскинулась...
Не знаю, чем кончил свое грустное существование
гоголевский Плюшкин. Но думаю, что он был рано или
поздно убит. Убит потому, что та сверхъестественная,
дикая жадность, которая делает Плюшкиных живот­
ными, — та же жадность из окружающих его создает
зверей.
Иванова убил Илья Бардуков. Личность убийцы
представляет мало интереса. Один из тех слабохарак­
терных людей, которые живут минутой. Под пьяную
руку подерется; разжалобившись, нищенке грошик по­
даст; видя утопающего, сбросит сапоги и в холодную
воду полезет; неся хозяину сдачу, полтинничек, ежели
можно, утаит...» 17
16 Из залы суда. Московский окружной суд. ^Московские
трушобы. — «Моск, вести.», 1897, 25 сект.
!7 Из залы суда. Московский окружной суд. Убийство. —
«Моск, вести.», 1897, 24 сент.

43

Во всех уголовных процессах, где ему приходилось
быть репортером и анализировать неприглядные сторо­
ны русского быта, общественной жизни, общегосударст­
венного устройства, Андреев стремился дойти «до кор­
ня»; формулируя задачи и цель своей деятельности в
суде, он любил повторять известные щедринские слова
о необходимости отыскать «правду, ту самую правду,
которую, по пословице, вечно покушаются съесть
свиньи» (6, 347).
В поисках правды Андреев идет по двум направле­
ниям: разоблачает лживость суда, прикрывающегося
лозунгами законности и справедливости и скрывающе­
го за ними истинную цель — во что бы то ни стало, во­
преки правде жизни, найти среди бесправных того
несчастного, которого можно объявить виновником со­
деянного зла; обнаруживает главный, общий источник
царящих беспорядков, беззакония и широко распрост­
ранившейся преступности. Очень показательна позиция
Андреева, юриста и репортера, занятая им в двух про­
цессах — братьев Скитских (оправданы 30 мая 1900
года) и Александра Кара (1901 —1903).
Дело братьев Скитских, как известно, тянулось с
1897 по 1900 год. О нем написаны тома разного рода
сочинений. Среди читающей публики особенно извест­
ными в этом деле были выступления фельетониста
В. М. Дорошевича и одного из адвокатов Скитских
Н. П. Карабчевского. Но оба они, требуя оправдания
неповинных в убийстве секретаря Полтавской духов­
ной консистории Комарова братьев Скитских, говорили
о частных нарушениях судебного порядка, об отдель­
ных процедурных злоупотреблениях, о честности судьи
или нечестности следователя и т. п.18 Репортажи Анд­
реева в «Курьере» гораздо более других устных и пись­
менных выступлений отвечали духу прогрессивной юри­
дической науки и практики; он дал процессу наимено­
вание «апофеоза косвенных улик», а на основании дока­
занного им предвзятого, классового подхода судебных
18 См.: Процесс братьев Скитских по делу об убийстве сек­
ретаря консистории Комарова. М., 1899; Дело братьев Скитских,
ответственных в убийстве Комарова. Полтава, 1900; Процесс
братьев Скитских по делу об убийстве. М., 1900 и др.; см. также
очерки В. М. Дорошевича в газете «Россия» за май, июнь и ок­
тябрь 1899 г.

44

чиновников к делу сумел поставить вопрос о суде как
о части всего государственного аппарата Российской им­
перии, стоявшей на страже интересов сильных мира
сего. Публицистическая направленность репортажей
Андреева перекликалась с духом статей и очерков о
суде Короленко, «законника», слывшего, по его собст­
венному выражению, за «опасного агитатора и револю­
ционера». Не случайно Короленко, внимательно сле­
дивший за делом Скитских, позднее в статье «Черты
военного правосудия» (1910) поставил процесс Скит­
ских в один ряд с «мултанским жертвоприношением»
и с делом Тальма. Как и те процессы, о которых пи­
сал он сам, этот также служил для него подтвержде­
нием непреложной истины:- государственная система в
России такова, что в любую минуту любой «обыва­
тель рискует совершенно неожиданно для себя и в
самый кратчайший срок очутиться под приговором к
каторге...» 19
Дело А. Кара было гораздо сложнее. В нем не было
невинной жертвы, выдаваемой за преступника, и не­
праведного суда, изыскивающего способ обвинить сла­
бого за то, что он слаб. Девятнадцатилетний юноша,
почти мальчик, при неясных обстоятельствах и без ви­
димых причин убил мать и двух сестер. При обсужде­
нии вопроса о мере виновности Кара суд исходил из
личности преступника. Одни, видя в нем психически
больного человека, стояли за смягчение наказания, не
вменяя Александру Кару в вину его преступления.
Другие, среди них обвинитель Н. П. Муратов («клас­
сик») и эксперты-ломброзпанцы, по различным моти­
вам признавали его закоренелым, неисправимым пре­
ступником и настаивали на необходимости вынесения
ему смертного приговора.
Андреев, в отличие от юристов и врачей, участво­
вавших в процессе, отказывается видеть в деле Кара
«ясную историю». «Кто же он? — спрашивал Андре­
ев. — Исключительно сильная натура, сознательно
ставшая по ту сторону добра и зла?. .

59 Короленко В. Г. Собр. соч. в 10-ти т.,
с. 536.

т. 9.

М., 1955,
45

Человек-зверь, жадный до крови, сам несчастный^
сам жертва темных инстинктов разрушения?
Или. наконец, сумасшедший? Ни то, ни другое, ни
третье» («Курьер», 1902, 1 аир.).
Андреев как в данном, так и в других случаях тре­
бовал внимательного изучения индивидуальности пре­
ступника, «в опустошенной душе» которого «произо­
шло что-то страшное, непонятное и недоступное взору.
Что-то беззвучно надломилось, что-то умерло, без сто­
на и содроганий, ибо так неслышно умирает человече­
ская душа» («Курьер», 1902, 2 апр.). Он требовал такжевсестороннего изучения окружения преступника, егосемьи, взаимоотношений между членами семьи, их
взглядов, деятельности, особенностей наследственнофизиологической и психической конституции. Только1
полнота анализа всех возможных фактов могла дать,
по мнению Андреева, уверенность в несомненности «об­
щественных, нравственных и социальных выводов» по­
леводу страшного преступления Кара и позволила бы
вынести емѵ справедливый приговор («Кѵрьер», 1901,
19 дек.).
В рецензиях на книгу Л. Е. Владимирова «Психо­
логическое исследование в уголовном суде» и А. До­
брохотова «Рутина наших уголовных судов», в репор­
тажах и фельетоне по делу Кара Андреев называл се­
бя сторонником «метода социологического» в теории
уголовного права, выступал против формализма «клас­
сиков:;, раскрывал классовую подоплеку их деятельно­
сти и ратовал за изучение условий жизни общества по
.Марксу и за «обогащение метода социологического» за
счет метода «экономического», ибо для людей истин­
ной науки это стало не только непременным требовани­
ем, но элементарной «азбукой» («Курьер», 1900, 6 дек.).
Что касается «метода социологического», привер­
женцем и выразителем которого считает себя Андреев,
то здесь его учителем, кроме М. В. Духовского, несом­
ненно, является Н. К. Михайловский (не под воздейст­
вием ли его статей 1860—1870-х годов Андреев пошел
в юристы?). Андреев нередко варьирует положение его
статьи «Преступление и наказание» (1869), в которой
Михайловский ратует за «необходимость изучения пре­
ступления как общественного явления» и требует искать
«корней его в общественном строе», не упрощая при

46 '

этом связи оощественнои жизни с процессами, проте­
кающими «в душе человека».20
Андреев не раз приходил к мысли, что в России, где
нет «неприкосновенности личности, уважения к лично­
сти», не может возникнуть вопроса об «улучшении»
или «лечении» общества. Андреев выступал как сто­
ронник коренных социальных преобразований, хотя их
окончательное осуществление для него — дело далеко­
го будущего.
Среди основных факторов, влияющих на поведение
человека, Андреев, кроме социального, особо выделял
фактор биологический: вопросы наследственности, боль­
ной психики, психологии, подчиненной инстинктам, мас­
совым и индивидуальным, и т. п. Повседневное столк­
новение с миром загубленных людей заставляло его
обращаться к естественнонаучным представлениям эпо­
хи о биологической природе человека. Расширяя и
углубляя знания о жизни человека, суд останавливал
взор писателя на границах человеческого ума, воз­
можностях сознания и подсознания, способностях чув­
ства и интеллекта. При этом Андреев стоял на точке
зрения, согласно которой почвой для проявления .разно­
го рода болезненных отклонений биолого-психическо­
го характера является социальное неравенство, общест­
венное неблагополучие.
Работа Андреева в суде ’повлияла на его художест­
венное творчество. Он использовал материалы собст­
венных репортажей в качестве жизненного материала
для рассказов, повестей, драм («Защита», «В подвале»,
«Первый гонорар», «Валя», «Христиане», «Дни нашей
жизни», «Мои записки», «Кающийся» и многие дру­
гие). В суде он находил сюжетный стержень произве­
дений, психологические черты героев («В Сабурове»,
«Административный восторг», «Не убий», «Анфиса»),
В некоторых его рассказах сохранена даже и внешняя
оболочка репортерского отчета. В отношении рассказа
«Христиане» Горький заметил, что форма эта «усили­
вает впечатление».21
20 ЛА и х а й л о в с к и й Н. К. Соч., т. 2. Спо., 1896, с. 96.
21 Горький ЛА. Письмо К. П. Пятницкому (20—21 септ.
1906 г.). — Горький А. М. Собр. соч. в 30-ти т. ЛГ, 1949—1955, т. 28,
с. 386.
47

Подход Андреева-художника к анализу человече­
ской души и характер авторского умонастроения в зна­
чительной степени обусловлены и сформированы сово­
купностью его юридических представлений. Говоря о
Чехове, его идеале свободного человека и его способе
исследования жизненных явлений, нельзя не сказать,
что Чехов был врачом. Точно так же, характеризуя
творчество Андреева, не следует забывать, что он был
юристом. Многие «вечные» проблемы человеческой пси­
хики, проблема вины и ответственности человека и об­
щества, проблема взаимоотношения человека и среды
решались Андреевым под несомненным влиянием прин­
ципов социологической теории уголовного права о при­
чинной зависимости преступности от социально-обще­
ственного уклада жизни.
Сам Андреев ясно сознавал весомость юридических
взглядов в своем мировоззрении. Об этом свидетельстствует, в частности, его «Письмо совету присяжных
поверенных города Москвы» (1915). В нем он писал:
«Юридической практики я не имею и уже 16 лет занима:«ь литературой; постоянно проживаю в Финлян­
дии, чего требует мое здоровье и свойства моей рабо­
ты, успешность которой в значительной степени зави­
сит от условий тихой деревенской жизни. Однако в тру­
де моем я не отхожу от тех начал и вопросов, которые
связаны с моей принадлежностью к сословию, являю­
щемуся одним из проводников в русскую жизнь начал
справедливости и права. Так, могу указать на некото­
рые труды свои. „Семь повешенных“ — по вопросу о
смертной казни; „Губернатор”—по вопросу о нака­
зании; „Мысль“ — как этюд по судебной медицине;
„Христиане“ — по процессу, и так далее...» 22
Как известно, декаденты настаивали на изображе­
нии человека как такового, индивидуальности с ее
личными потребностями и возможностями вне социаль­
ных и общественных связей. В отличие от них Анд­
реев заявлял о необходимости изучения человека как
существа, в судьбе которого скрещивались законы при­
роды и истории, противоречия общего и частного, веч­
ного и сиюминутного бытия. Юридические воззрения
определили твердое понимание Андреевым социальной
«Биржевые ведомости», 1915, утр. вып., 12 апр.
48

природы поведения человека. Андреев-писатель в худо­
жественной практике мог фиксировать внимание чита­
теля на социальной стороне психики или поступков че­
ловека либо оставлять ее в тени. Но и в последнем
случае андреевский человек никогда не оказывался от­
ключенным от породившей его социальной почвы.

В тесной связи с общественным самочувствием Анд­
реева были и его эстетические взгляды. Четвертая
часть фельетонов (около 70) посвящена анализу сов­
ременных произведений литературы и живописи, теат­
ральным постановкам. Наиболее серьезные статьи бы­
ли написаны о спектаклях Московского Художествен­
ного театра по пьесам Ибсена, Гауптмана, Чехова и
Горького. Эстетические взгляды Андреева не получили
систематически полного выражения в фельетонах. В
стороне остались, к примеру, вопросы гносеологии ис­
кусства и его отношения к действительности. Не до
конца обнаружили себя некоторые принципы изобра­
жения мира и человека. Зато в фельетонах нашли вы­
ражение коренные положения эстетики писателя, про­
ясняющие понимание им общественной роли искусства,
его гражданской функции.
Достоинства и недостатки современного искусства
Джемс Линч рассматривал в согласии с собственным
тяготением к утверждению жизни. К достижениям он
относил те художественные произведения, которые про­
буждали в людях «аппетит к жизни» («Доктор Шток­
ман», «Дикая утка», «Когда мы, мертвые, пробужда­
емся» Ибсена, «Три ^сестры» Чехова, «Мещане» Горь­
кого), к неудачам—те, что парализовали творческие
силы, убивали жажду жизни.
Одним из первых среди современников Чехова Анд­
реев увидел у писателя цельное миросозерцание в про­
тивовес критикам, настаивавшим на идейно-этическом
безразличии писателя, на самоценности для него поис­
ков изобразительно-пластических средств. Одним из
главных качеств миропонимания Чехова был, с точки
зрения Линча, якобы «неожиданный» оптимизм, или,
как называл его фельетонист, «жизнерадостный ре­
зультат» грустных чеховских вещей. Яркое впечатле4 Зак. 4-18

49

ние, рожденное «Тремя сестрами», — жажда жизни:
«Тоска о жизни — вот то мощное настроение, которое
с начала до конца проникает пьесу и слезами ее геро­
инь.поет гимн этой самой жизни. Жить хочется, смер­
тельно, до истомы, до боли жить хочется, — вот основ­
ная трагическая мелодия „Трех сестер“...» (6, 323).
Однако Андреев принимал далеко не всякий опти­
мистический настрой или мотивы жизнеутвержденпя в
произведениях искусства. Человек романтико-максима­
листского склада, он не выносил никакого приглажива­
ния, прихорашивания действительности. В фельетонах
он сконструировал модель враждебной ему эстетиче­
ской системы «утешительной иллюзии». Один из ре­
конструированных силой воображения фельетониста
защитников «приукрашивающей» литературы заявляет:
«И я прошу, я требую, чтобы меня обманули. Скройте
от меня все темное — от него давно уже мраком засти­
лаются мои глаза. Дайте мне светлое; дайте мне
радостное, — я жажду его всей моей наболевшей
совестью современного человека. Выдумайте его!»
(6, 204). «Возвышающему обману» Линч предпочи­
тает «обыкновенную ложь». Под «обманом» он подра­
зумевает уход «от непосредственного познания жизни
и людей» сегодняшнего дня, отказ от исследования
живой диалектики повседневного, подмену нового,
непривычного (в терминологии Линча «лживого»)
установившимся, закрепленным в словах и образах
«излюбленных наших писателей и художников» прош­
лого (6, 204). Рассуждая об утопически-иллюзорной
литературе и прекраснодушном читателе, Андреев от­
талкивается от живых литературных фактов. «Доб­
ренькими» в его глазах были прежде всего произведе­
ния писателей 80 — начала 90-х годов, авторы которых
подчиняли трезвый социально-психологический анализ
утопическим установкам, выросшим на почве абстракт­
ного рационализма и позитивизма конца века (самое
крупное имя, к которому не раз обращается Андреев,—
П. Д. Боборыкин). «Врагами» Линча были и критики,
тяготевшие к нормативной эстетике, ориентировавшие­
ся на догматические стороны идеологии и литературной
теории позднего народничества.
В борьбе за новую, «правдивую», литературу Анд­
реев был близок Чехову: в противовес эстетике «пре50

красного» как иллюзорного и абстрактно сконструированного он также выдвигал эстетику «жизненного»; он
ратовал за адогматическое, «открытое», восприятие
мира, за то, чтобы понять и воспроизвести мир и чело­
века такими, каковы они есть, а не такими, какими
они рисуются в желаниях и мечтах пишущих и чи­
тающих.
Спор Андреева с «иллюзией» во имя «правды» ка­
сался и некоторых близких ему явлений современного
искусства. Так, разговор о литературе романтической
иллюзии и литературе строгой правды был отчасти об­
ращен к Горькому. В ту пору Андреев считал Горько­
го своим полным единомышленником. Поддерживая
обличительные и революционно-бунтарские тенденции
его творчества, Андреев с сомнением относился к тен­
денции наделять литературных персонажей героико­
романтическими чертами, говоря словами Горького, «на
средства собственной души». Андрееву были близки по
духу бесстрашно нарисованные горьковские бунтари:
Илья Лунев («Трое»), Тетерев («На дне») и позднее
революционер Павел Власов («Мать»); ему были со­
звучны исполненные героического пафоса Сокол и Бу­
ревестник, но он не принял героев, бывших рупорами
идей автора, — скажем, резонерствующих, как ему ка­
залось, Нила («АГещане») или Сатина («На дне»}Линч полагал, что при создании такого рода героев
Горький нарушал «естественную» логику построения
характеров, совершал насилие над художественных®
материалом (вспомним, что относительно образа Са­
тина Горький придерживался того же взгляда). Анд­
реев выступал не против сути горьковских «иллюзий»;
но против неудачных, по его мнению, форм их вопло­
щения: мечту Горького о человеке-победителе и о жиз­
ни-творчестве он всецело разделял. Именно эту, «горь­
ковскую», мечту Андреев противополагал всякого ро­
да отрицательным построениям современных пессими­
стов, которые, отказавшись от утопий прошлого; заод­
но отвергли веру в прогресс, в будущее, любую- мечту.
Так, в фельетоне, посвященном «Дикой утке» Ибсена,
он дал бой «отцу пессимизма» Шопенгауэру и Ибсену,
который, по мнению Андреева, в значительной степени
с Шопенгауэром солидарен. Джемс Линч у каждого'
героя Ибсена увидел его «дикую утку»: у одних. — это
4*

'5Ь

утопические, нежизненные мечты, у других — безжа­
лостное разрушение беспочвенных мечтаний и замена
их жестокой философией о том, что «все суета сует»,
что жизнь бессмысленна и беспощадна. Позиция Анд­
реева не совпадала ни с мечтаниями первых, ни с от­
рицаниями вторых. Фельетонист на стороне новой ил­
люзии, на стороне мечты, которая помогает утвержде­
нию и росту жизни. Его «дикая утка» — «всепобежда­
ющая жизнь». «Правда то, что мудрый умирает нара­
вне с глупым и все суета сует... Ибо честного не бу­
дут помнить вечно, как и вора, в грядущие дни все
будет забыто, и — увы! — честный умирает наравне с
вором.
Пусть так, почтенный пессимист, но я не верю те­
бе. Пусть всепобеждающая жизнь — иллюзия, но я ве­
рю в нее, и несчастья нынешнего дня не отнимут у ме­
ня веры в день грядущий. Жизнь победит — сколько
рук ни налагалось бы на нее, сколько безумцев ни пы­
тались бы ее прекратить.
И разве не умнее: жить, хваля жизнь, нежели ру­
гать ее — и все же жить!» (6, 337).
В литературе розово-оптимистической Андрееву до­
рого желание мечтать, в литературе мрачно-пессими­
стической — умение строго и правдиво анализировать
жизнь. Труды Шопенгауэра и пьесы Ибсена, посколь­
ку они умно и тонко рассказывали о сущности бытия,
«против воли» тех, кто их написал, были восприняты
Андреевым как «жизнерадостные вещи». Их анализ
приводил фельетониста к выводам, прямо противопо­
ложным тем, какие сделали их авторы. Они хотели чи­
тателя «огорчить, унизить и отнять всякую надежду»,
но в их пессимизме Андреев находил «роковую черту»,
за которой «он невиннейшим образом» переходил в
оптимизм: «... опровергая всю жизнь, являешься ее
невольным апологетом. Никогда не верю я так в жизнь,
как при чтении „отца“ пессимизма Шопенгауэра: чело­
век думал так — и жил, значит могуча и непобедима
жизнь» (6, 335).
По логике Андреева, в новой литературе должны
соединиться правда и мечта. Это будет «трагическая
мелодия», сочетающая пессимизм с оптимизмом, вы­
ражающая идеи и дух героического стоицизма и более
всего отвечающая самой природе жизни.
52

Конкретные оценки отдельных явлений литературы,
живописи, театра позволяют понять, что Андреев от­
носил к искусству новому, исполненному трезвой прав­
ды, высокой мечты и невыдуманного трагизма, а что
отрицал за отсутствие в них живого духа времени.
Среди отвергнутых им оказались пользовавшаяся
шумным успехом драма П. Д. Боборыкина «Накипь»
(легковесная трактовка модных проблем современно­
сти: «декадентства, капитализма и ницшеанства» —•
«Курьер», 1900, 15 окт.), популярные книги рассказов
Т. Л. Щепкиной-Куперник «Незаметные люди» и
«Ничтожные мира сего» и пьеса Вл. И. НемировичаДанченко «В мечтах» (запоздалые попытки реставра­
ции мотивов жалостливого сострадания к «людям те­
невой стороны» и «восковым куклам»), понравивший­
ся критике томик стихов С. Сиротинина «В сумерках
жизни» («вопиющая рифмованная пустота», смесь по­
верхностной гражданственности с пустозвонным дека­
дентством— «Курьер» 1901, 19 мая) и многое другое.
Андрееву была близка литература строгая, мужест­
венная, когда «сострадание и жалость» давали автору
«острое зрение» и делали его «тревожным искателем
правды». Таким писателем был для Андреева Вересаев,
автор рассказов о жизни деревни и «Записок врача»,
названных Андреевым «ответом на потребности време­
ни» («Курьер», 1902, 4 ноября). Такими писателями
были для Андреева Чехов и Горький (творчеству каж­
дого из них он посвятил немало статей). Таким коллек­
тивным художником был для него Московский Худо­
жественный театр. В его деятельности, писал Андреев,
«важнее всего было то, что он разбудил спящих и
под мантией Гамлета обнаружил фалдочки виц-мундира» («Несколько слов о Художественном театре». 6,
320). «Разбудил спящих» — это значит, что театр спо­
собствовал развитию самосознания русского человека
и русского общества. В стране раболепствующих не­
мых он говорил от лица жаждущих обрести голос, по­
кончить со спячкой ума и сердца. «С любовью творит
он свое хорошее дело, с энергией стремится к осущест­
влению однажды поставленных задач» (6, 321).
Истинно современная литература, по твердому убе­
ждению Андреева, не может идти вразрез с ходом са­
мой жизни, не может в противовес правде и духу вре53

менн выдумать то, чего не существует. Так, серьезным
достоинством Чехова была открытая им в драмах
«художественная историчность жизни». Это важное от­
крытке Чехова было доведено Горьким в «Мещанах»
«до полного и блестящего развития» («Курьер», 1902,
31 марта). Рассказы, повести, пьесы Чехова и Горького
давали, по мысли Андреева, требуемый синтез совре­
менной жизни; они противостояли многословным по­
лотнам «верноподданных» романистов нововременского толка, стремившихся сделать своих доверчивых чи­
тателей «первостатейными патриотами» («Китайский
роман». 6, 269, 272}.
Задачу современной литературы и литературной
критики Андреев видел в том, чтобы развивать вкус,
ум, самостоятельное мышление и самосознание читаю­
щей народной (!) массы. Для выполнения этой задачи
он предлагал программу, которой старался следовать
сам и согласно которой писатель должен был сделать
достоянием демократического читателя знание соци­
альных истин п понимание социальных бед, знание био­
логической природы человека, в частности понимание
конечности его бытия, его неизбежной смертности, ли­
шенное религиозных иллюзий и утешений; писатель
должен был строго и деликатно, не заигрывая с чита­
телем, постараться открыть ему правду о неразвито­
сти русского рядового человека и гражданской невос­
питанности русского общества.
Андреев далек от требования дегероизации челове­
ка в литературе. Человек, изображенный художником,
при всей его прозаичной повседневности, противоречи­
вости, должен быть поэтичен и героичен в самом вы­
соком и точном значении слова. И в этом смысле прав­
да жизни не может полностью совпадать с правдой
искусства. В качестве одного из многочисленных при­
меров, раскрывающих это положепе в фельетонах, Анд­
реев взял «романтическую выдумку» Эдмона Ростана,
его бессмертного Сирано де Бержерака. За полгода до
Андреева героической комедии Ростана посвятил ре­
цензию Горький. Андреева, как и Горького, Сирано
привлек как героический характер, необходимый для
жизни, как тип человека, который нужен современной
России. Но если в интерпретации Горького Сирано —
личность, героизм которой состоит в активном противо­
54

борстве обществу, в том, что само это противостояние
личности «всегда может ускорить движение жизни, ес­
ли захочет этого»,23 то, по Андрееву, героизм Сирано—
в его бесстрашном знании жизни, в умении ярко, неза­
висимо жить и мужественно умереть, не боясь забве­
ния, не тая надежды на собственное личное бессмер­
тие. «Последнее, что перестало жить в Сирано, было
его великое сердце — у настоящих (не выдуманных.—
Л. И.) людей оно умирает первым, так как и мало, и
худосочно, да и излишне, говоря по правде. Страдая от
боли, о боли именно кричат, и если рассказывают анек­
доты, как Сирано, то в непременной связи с собствен­
ным геморроем. Умирая, наконец, не вызывают на бой
самсе смерть (курсив мой. — Л. И.), а просят послать
•скорее за доктором, и если поднимают руку, то воору­
женную не непобедимой шпагой, а пером, чтобы под­
писать завещание» (.«Курьер», 1900, 17 сент.).
Описанная Андреевым-фельетонистом смерть гор­
дого Сирано по смыслу и тону совпадает с вызовом
Судьбе, Року, Смерти, который бросает Человек в
драме «Жизнь Человека» (1906): «... я бросаю Тебе
перчатку, зову Тебя на бой!... Поблестим мечами, позвеніил щитами, обрушим на голову удары, от которых
задрожит Земля! Эй, выходи на бой!.. .
Твоей зловещей косности я противопоставляю мою
живую и бодрую силу; мрачности Твоей — мой яркий
и звонкий смех! Эй, отражай удары! У Тебя каменный
лоб, лишенный разума, — бросаю в него раскаленные
ядра моей сверкающей мысли; у Тебя каменное серд­
це, лишенное жалости,— сторонись, я лью в него горя­
чую отраву мятежных криков! Черною тучею Твоего
свирепого гнева затмится солнце — мы мечами осве­
тим тьму! Эй, отражай удары!. . .
Побеждая, я буду петь песни, на которые отклик­
нется вся Земля: молча падая под Твоим ударом, я бу­
ду думать лишь о том, чтобы снова встать и ринуться
на бой! В моей броне есть слабые места, я знаю это.
Но, покрытый ранами, истекающий алой кровью, я си­
лы соберу, чтобы крикнуть: Ты еще не победил, злой
недруг человека! Эй, эй! выходи на бой! Поблестим
23 Горький А. М.
Соер, соч., т. 23, с. 306.

«Сирано де Бержерак». — Горький А. АГ
55

мечами, позвеним щитами, обрушим на голову удары,
от которых задрожит земля. Эй, выходи!» (1, 190—
191).
Оба вызова — Сирано и Человека — согласно анд­
реевской концепции жизни выявляют тип мироотношения, наиболее близкий идеалу самого писателя, — ге­
роический стоицизм. Его Андреев противопоставлял не
только религиозным идеям бессметрия, но и бескрылой
«научности» и пессимистичности взглядов натурали­
стов-бытописателей. «На кой черт преподносят мне
этого выдуманного героя, в котором ни на грош нет
трезвой правды и жизни?», — возмущался в фельетоне
«правдивый» натуралист. — «Но почему, — взволно­
ванно восклицал Джемс Линч, — для меня убедитель­
нее всех физиологических трактатов и грошовой психо­
логической мудрости эта неестественная смерть Сира­
но?» («Курьер», 1900, 17 сент.).
Понимание правды жизни и героического в ней в
эстетике Горького было связано с социально-нравст­
венной ориентацией писателя. Для Андреева же кате­
гория героического в литературе существовала в пер­
вую очередь в контексте философско-этических, «ми­
ровоззренческих» проблем. Героическое в творчестве
Андреева взаимосвязано с трагическим.
Понимание
трагического восходит, по всей видимости, к теории
трагического у Михайловского. По Михайловскому, ис­
тинно героическое непременно имеет трагический от­
свет. Гениями современной трагедии Михайловский
считал Шекспира и Пушкина. Героическая личность
утверждает себя в борьбе «с роковыми, стихийными
силами», которые не зависят от нее и. оказываются вы­
ше ее. Столкновения героической личности с этими си­
лами — с «толпой» (или обществом), с «судьбой» (или
внешними силами мира), со своими собственными
страстями (или биологической природой, или ложными
убеждениями) — выявляют масштаб этой личности.24'
В первом из девяти известных писем Андреева к
Михайловскому Андреев, тогда еще молодой писатель
и популярный фельетонист, называет Михайловского
«одним из самых дорогих своих учителей», указавших
24 См.: Михайловский Н. К. Еще
ский Н. К. Соч., т. 2, с. 406 и сл.
56

о толпе.—Михайлов­

ему «настоящую дорогу». «Как и все поколение, к ко­
торому я принадлежу, я учился мыслить по Михай­
ловскому».25 Это несомненно. Анализ художественного
творчества поможет увидеть глубину связи миропони­
мания Андреева с идеями Михайловского. Интерес к
трагическому, его характеристика в фельетонах и раз­
работка в художественном творчестве обусловлены воз­
действием Михайловского. Как и Михайловского, Анд­
реева занимала диалектика трагического в психологии
индивидуума и психологии массы, трагическое в созна­
нии человека перед лицом социальной практики.и со­
циальных бед, трагическое как процесс осознания че­
ловеком своего места на Земле и во Вселенной, трагизм
в искании человеком смысла жизни, веры и т. п. Эсте­
тика «диссонанса», к которой тяготеет художественное
мышление Андреева, взаимодействует с трагическим:
противоречивость самой жизни, антиномичность мыш­
ления, которые открывает Андреев, несут в себе непре­
менный заряд трагизма.
В духе социологии Михайловского, в понятиях и
словесных формулах его теории «героя и толпы» Анд­
реев рассматривает актуальную эстетическую пробле­
му времени: литература (театр) — читатель (зри­
тель) — писатель (драматург). Андреева не устраива­
ла элитарность современного искусства; одним из непре­
менных его требований к художественному творчеству
было требование «общедоступности». Этому требова­
нию, по его мнению, соответствовали некоторые лучшие
спектакли МХТ, во время которых
нейтральная,
аморфная «толпа» разрозненных людей превращалась
в «толпу героев, толпу защитников права и справедли­
вости». «Общественное значение подобных редких мо­
ментов, когда тысячи людей, дурных и хороших, ум­
ных и глупых, волнуются одним и тем же властным
чувством, становятся единым сердцем и единым разу­
мом. .. — велико и заслуживает самого внимательного
рассмотрения» (6, 330—332).
Требование «общедоступности» было одним из основ­
ных принципов программы воспитания массового де­
мократического читателя и зрителя, которую предла­
25 А н д р е е в Л. Н. Письмо Н. К. Михайловскому
1901 г.). — Литературный архив, т. 5. М.—Л., 1960, с. 51.

(31 окт.
57

гал фельетонист. Помимо этого, он ратовал за созда­
ние специального репертуара изданий художестзепжй
литературы для народной библиотеки, за выработку
принципов критики для народа. Фельетонист активно
поддерживал миролюбовский «Журнал для всех», горь­
ковское книгоиздательство «Знание» как отвечающие
духу и смыслу его программы развития народного са­
мосознания; Линч активно боролся с «иудиным духом»
изданий реакционных газет «Кавказ», «Новое время»
и других, которые насаждали казенный патриотизм,
уличные вкусы и нравы, исповедуя при этом «нововременскую веру» в умственную неполноценность «обыва­
теля?, с которым якобы нельзя говорить правдиво и о
серьезном («Курьер», 1901, 11 дек.).
Андреев-писатель осуществлял
воспитательную
программу Линча: он сотрудничал в «Журнале для
всех» и в «Знании»; все, что он создавал, начиная с се­
редины 1900-х годов, он писал с «оглядкой» на народ­
ного читателя и зрителя (в частности, цикл социальнофилософских пьес, открывающийся «Жизнью Челове­
ка»), Андреев мучился мыслью о недостаточной «обще­
доступности» своего творчества.
Демократическая установка Андреева на массового
читателя и полноценный репертуар его художествен­
ного чтения определяли подход Линча к проблеме
писателя (нравственный облик, образ жизни, харак­
тер творчества). Фельетонист фиксировал внимание
на жизненной трудности, перед которой оказывался
писатель, пишущий для народа. Чтобы развиваться са­
мому и много работать, нужны материальная независи­
мость, даже комфорт, хотя бы и самый малый. Но что­
бы «бросить в землю зародыши новой жизни», писа­
тель «сам, своей жизнью, своей спиной и боками дол­
жен узнать и испытать все. Он должен голодать с го­
лодными, быть униженным с униженными, быть битым
с битыми; он должен страдать всеми страданиями
мира...» (6, 282—283).
В фельетонах Линч рассматривал дилемму, над
практическим решением которой бился всю жизнь
Л. Толстой. По утверждению Линча, его идеалу истин­
ного писателя соответствовали немногие. Это были
прежде всего Глеб Успенский и Максим Горький: оба
они несли в литературу голос самого народа, с судь­
58

бой которого слили свои судьбы: «Живой огонь», опа­
лявший читателей Успенского, «рыцаря духа», «встре­
воженной совести» русского народа, рождался из осо­
бого жизнеповедения: «бескорыстный, до крайности
сузивший свои потребности», Успенский умел жить
жизнью своего народа, быть его чутким эхом и гулким
набатом. Горький, придя «со дна жизни», оттуда при­
нес достоверные вести о пробуждении народа к деянию
и подвигу (6, 284).
В гуманизации человечества Андреев отводил лите­
ратуре исключительное место, мечтая о том времени,
когда литература, искусства и науки, освоенные наро­
дом, сольются в мощный поток «всечеловеческой соли­
дарности». Крупицы будущего он находил в настоя­
щем. В январе 1902 года Джемс Линч опубликовал
фельетон «Татьянин день»; в нем он описал одно из
празднований дня рождения русского университета, на
котором присутствовал в качестве студента-первокурс­
ника Петербургского университета в январе 1892 года.
Рассказчик и все участники: «седые старики и безбо­
родые юноши», видные ученые (профессора П. Ф. Лес­
гафт, Н. И. Кареев, А. Н. Бекетов) и безвестные сту­
денты, замечательные литераторы и общественные дея­
тели (Гл. Успенский, Н. К. Михайловский) и юные во­
жаки революционно настроенной молодежи вроде
Н. В. Водовозова, — все на один вечер почувствовали
себя людьми будущего, полпредами его культуры, каж­
дый был пьян «музыкой человеческой речи, идущей
прямо от сердца», все триста были охвачены властной
и могучей страстью, имя которой — свобода, равенст­
во, братство. И как это случится, когда все будут неза­
висимы, образованны и гуманны, в этот вечер «все
различия сгладились, все стали знакомыми и друзьями,
все стали юношами, и это было так хорошо, что пла­
кать хотелось». «Понимаете ли вы, — восклицает
Джемс Линч, — что это значит: гордость быть челове­
ком, гордость быть студентом, понимаете ли вы эту
нестерпимую и сладкую жажду труда, жажду под­
вига'» (6, 218).
В шестой том марксовского издания своих сочине­
ний вместе с фельетонами на литературные темы Анд­
реев включил некоторые литературно-критические ста­
тьи более позднего времени, в которых он развивал
59

идеи предшествующих лет. И в частности, им продол­
жен разговор о назначении литературы, общественной
роли и типе «идеального» писателя. Этому посвящены
статьи о Толстом: «За полгода до смерти» (1912),
«Смерть
Гулливера»
(1910)26 и
примыкающая
к ним «Речь о Толстом», а также статья «О Джеке
Лондоне», написанная в качестве предисловия к собра­
нию сочинений Дж. Лондона (1912).
И в Толстом и в Лондоне Андреев подчеркивает ка­
чества, близкие ему, особенно актуальные и необходи­
мые в современную эпоху. Это прежде всего — правди­
вость, твердая мужественность и утверждение воли к
жизни. Джека Лондона он называет «органическим
врагом бессилия и дряхлости, бесплодного стенания и
нытья, чуждого тому дрянненькому состраданию и жа­
лости, под кислым ликом которого кроется отсутствие
воли к жизни и борьбе». Признаком его силы являет­
ся то, что он «спокойно хоронит мертвецов, очищая
путь живым, и оттого его похороны веселы, как свадь­
ба». Значение его творчества Андреев видит в том, что
Джек Лондон «хаос подчиняет воле» (6, 301).
Лев Толстой существует в сознании Андреева как
органическое целое, соединяющее личность, судьбу и
творчество. И этот Лев Толстой «дал великое сраже­
ние жизни и смерти, и победил жизнь и смерть».27 Тол­
стой необходим России и человечеству, ибо он «был
герой» и он «был человек», ибо встреча с ним для
каждого — «весенняя небывалая радость» и утвержде­
ние великой истины, что «жизнь есть счастье» (6, 303,
304). Через глубокое сердечное единение с людьми
Толстой постиг закон истинного искусства: правди­
вость, строгую откровенность и яркое жизнеутверждение. Их источник — «неисчерпаемая вера в людей, в их
дружество и любовь, чистоту их помыслов и цели».28
Искусство, правдиво открывающее глубины жизни во
имя освобождения человека, служит будущему, и оно
26 В 6-м томе собрания своих сочинений Андреев датирует
«Смерть Гулливера» 1911 годом. Это ошибка: статья была написана
в 1910 году. — См. об этом: «Бессарабец», 1910, 20, 22, 24 дек.,,
опубликована также 19 февр. 1911 года «Бессарабской жизнью».
27 Андреев Л. Речь о Толстом. — Учен. зап. Туртуского гос_
ун-та, 1961, т. 4, вып. 104, с. 170 (публикация В. И. Беззубова).
28 Там же.
60

принадлежит будущему, как принадлежит ему Лев
Толстой; «Кончена целая полоса жизни, наступают но­
вые времена, сквозь туман, окутывающий нас, я вижу
проблески новой жизни. Но чем бы ни грозило нам
•близкое будущее, что бы ни сулила даль, вовеки не по­
тухнет образ того, кто высоко поднял знамя и свято
выполнил заветы героя и человека — жить нужно му­
жественно и крепко. Вечная память человеку. Вечная
память герою. Вечная память Толстому».29

Фельетоны и судебная хроника Андреева в сравне­
нии с его же художественным творчеством, особенно
более поздней поры, могут показаться «традиционными»
и по содержанию и по форме. Однако считать так бы­
ло бы ошибкой.
Фельетоны. и судебная хроника составляют одно
целое с «оригинальным» и очень новым в русской ли­
тературе творчеством Андреева. Во всем, что создал
Андреев, «традиционное» присутствует в качестве осно­
вы и отправной точки. И в статьях и в художественных
произведениях как важный полюс авторского сознания
содержится андреевское — традиционное и новатор­
ское — представление о таких основных жизненных и
эстетических ценностях, как демократизм, гражданст­
венность и реализм. Правда, в очень субъективном по
тону и гротескном по методу творчестве писателя неред­
ко нарушаются законы «объективного» повествования,
требующие изображения жизни в формах самой жиз­
ни. Правда и то, что в философско-психологических
вещах Андреева порою отсутствует
«обнаженная»
гражданственность. Вместе с тем его творчество не от­
рицает, а предполагает в качестве первоосновы реа­
лизм, демократизм и гражданственность; его творчество
рождается не в отталкивании от них: оно вырастает на
их почве, из их корней.
Фельетоны и судебная хроника помогли Андрееву
осознать некоторые магистральные принципы собствен­
ного творчества. Именно здесь он нашел своих главных
героев — рядовых, ординарных, простых людей и по­
29 Там же, с. 172.
61

ставил перед собой задачу исследовать уровень их са­
мосознания, философию жизни, психологию. В фель­
етонах определился метод Андреева, обнаружилась
философско-эстетическая основа его творчества:, анти­
номичный склад его художественного мышления, тра­
гизм как форма восприятия жизни. В фельетонах Анд­
реев впервые формулирует концепцию героического
стоицизма как комплекс мировоззренческих идей, спо­
собствующих утверждению жизни через трагическое
преодоление «мирового зла», через высокое духовное
очищение.
В статьях-фельетонах на темы литературы и ис­
кусства Андреев разрабатывает близкие его взгля­
ду на мир эстетические категории трагического, герои­
ческого, подходит к необходимости обоснования прин­
ципов и метода искусства «диссонанса». Огромное зна­
чение придает он проблеме общественной, общенарод­
ной роли литературы и искусства, проблеме ответствен­
ности и гражданского долга писателя, который расце­
нивает как необходимость для себя сделать достояни­
ем народа передовые естественнонаучные и социально­
философские воззрения. В русле идейных, философскоэстетических исканий, воплотившихся в его «курьер­
ской» публицистике, Андреев создает рассказы и по­
вести предреволюционного периода, а также последую­
щих лет.

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПРОЗА (1898-1904).
РАССКАЗЫ ОБ «ОБЫКНОВЕННЫХ» ЛЮДЯХ.
«РЯДОВОЙ» ЧЕЛОВЕК В ПОТОКЕ БЫТИЯ.
ОТ МИРОЧУВСТВОВАНИЯ К
МИРОПОНИМАНИЮ

Творчество Л. Андреева — широкое
и нелегко обозримое полотно. В нем^
как в творчестве каждого большого ху­
дожника, отчетливо проступают маги­
стральные линии (проблемы), звучатпостоянные мотивы, повторяются ха­
рактерные темы. Выбор героев, сцепле­
ние главных мыслей, внутренняя поэти­
ческая логика создают оригинальный,,
единый по внутренней организации, дви­
жущийся, изменяющийся художествен­
ный мир. В этом мире своя иерархия
ценностей, свои законы и ступени раз­
вития.
Раннее творчество Андреева откры­
вается рассказами «традиционное реа­
листическими. Их проблематика и поэ­
тика родственны произведениям малой
формы конца XIX века о «маленьких»,,
рядовых, простых людях. Из писавших
об Андрееве одни считали и считают,
что эти рассказы — первый и наиболее
ценный (реалистический!) этап творче­
ского пути, после которого начнется
бурная пора его идейного и художни­
ческого отступничества от реализма вв сторону модернизма. Другие видели и
видят в реалистических бытовых рас­
сказах лишь дань ученичеству или тра63

диции, полагая, что настоящий Андреев — иной, «безбытный».1 «Традиционно» реалистические рассказы —
неотъемлемая часть всего творчества Андреева — прохо­
дят сквозь всю толщу художественной ткани, то пропа­
дая, то появляясь вновь, вбирая в себя новые темы,
идеи и опыт все более и более зрелого мастера.
В работах последнего десятилетия о русских писа­
телях начала века: Толстом, Чехове, Короленко, Горь­
ком, Бунине, Куприне и других, а также об особенностях
литературного процесса в целом все более прочно уста­
навливается положение о том, что обыкновенный, орди­
нарный человек, степень его сознательного участия в
общей жизни является для писателей той поры мери­
лом и проверкой ценности жизни. Среди писателей это­
го ряда Андреев был одной из наиболее выразительных
фигур эпохи. Обыкновенный человек — человек массы,
представитель рядового сознания — главный герой его
творчества, как раннего, так и зрелого. Главным его
считает сам Андреев. Идеал писателя «вочеловечивался» в активной личности эпохи: борце за социальное
равенство, ученом революционного склада, человеке-ге­
рое. Однако, с точки зрения . Андреева, не уровень об­
щественного самочувствия активной личности определя­
ет атмосферу эпохи. В самих художественных произве­
дениях и авторских примечаниях к ним Андреев под­
черкивал, что настоящее и будущее человечества реша­
ется в зависимости от жизнеповедения «заурядных»
Сергеев Петровичей, Чемодановых, Тюх Тропининых
(«Савва») и им подобных, которые в революционную
эпоху должны превратиться из пассивных объектов ис­
тории в ее активных творцов. Своеобразие трактовки
проблемы простого человека Андреевым, в особенности
сказавшееся в произведениях из эпохи первой русской
революции, в значительной степени объясняет особен­
ности демократизма и гуманизма писателя.
Реалистически-бытовые рассказы, как правило, рас­
сказы «событийные»: обыкновенный человек, его психо­
логия раскрываются Андреевым через факт, случай по­
вседневной жизни. Удельный вес событийно-бытовых,
фабульных рассказов в раннем, а тем более во всем
1 См. об этом: Б елый А. Начало века. М.—Л.,
и др.
64

1933, с. 369

творчестве Андреева относительно невелик. Овладевая
пониманием законов
мироустройства,
пересоздавая
мир действительный по канонам художественной гар­
монии (или дисгармонии?), Андреев обращается к ним
все реже и реже; не они задают тон трагедийному
творчеству писателя. Но эти рассказы образуют особый
полюс «милосердия». Его истоки Андреев возводит к
творчеству Диккенса и Достоевского. Благодаря ему
философские «отвлеченности» в произведениях Андре­
ева «заземляются», замыкаются на русскую жизнь пе­
релома двух веков.
Основную и наиболее значительную часть раннего
(а тем более зрелого) творчества Андреева составля­
ют философские произведения, речь о которых пойдет
ниже. Предварительно важно сказать следующее. Де­
ление творчества Андреева на традиционно-реалисти­
ческое и философское или какое-то другое (нереалисти­
ческое, полуреалистическое, модернистское, экспрессио­
нистское, символическое, экзистенциалистское) ино­
гда правомерно, но чаще — это лишь удобная для
изложения материала схема. Обе неравных половины
творчества Андреева существуют как единый организм,
во взаимосвязи и взаимопроникновении и не могут быть
поняты друг без друга, вне общего контекста, создан­
ного ими же.
И, в частности, произведения бытового плана помо­
гают обнаружить важную особенность произведений
философского характера: в последних ставятся не аб­
страктно-метафизические вопросы, но те проблемы
бытия, которые были актуальны, остро злободневны
для человека начала XX века. Этот же человек неред­
ко изображался в событийных рассказах Андреева. В
живой конкретной плоти или в философско-социальном
отвлечении Андреев всегда стремился к одной цели:
обнаружить противоречия социального бытия, общест­
венного сознания, поставить вопросы философии жиз­
ни, над решением которых билась мысль его времени,
от уяснения которых во многом зависело интеллекту­
альное самочувствие современного человека.
Сюжеты фабульных рассказов из жизни обыкновен­
ных, ординарных людей Андреев черпал из своих ор­
ловских детских и юношеских впечатлений, брал их из
собственной жизни и из своей практики газетчика.
5 Зак. 443

65

Часть его рассказов имеет автобиографическую ос­
нову: в них воссозданы душевные волнения, важные
встречи, значимые эпизоды из жизни мальчика — юно­
ши — молодого человека; события даны сквозь приз­
му восприятия юного героя, незримо связанного черта­
ми сходства с самим автором в его сравнительно отда­
ленном или недавнем прошлом.
Если это рассказ о самом герое, то главная его те­
ма — томление жизни: трепетное ожидание чего-то,
беспокойное недовольство собой и
окружающим,,
страстная и необъяснимая тревога, жажда смерти от
избытка чувства жизни. Андрееву удается чувственно-’
остро передать переход юной души от дремотного со­
стояния, радостного и скорбного, полного живой силы
и щемящей грусти, к сознательному восприятию про­
цесса бытия, вживания в общую жизнь («Весной»..
«Праздник», «Молодежь» и др.).
Если это рассказ о друзьях и знакомых героя, в них
первенствует «гуманная» тема. Добрым сердцем своим
герой открывает чистоту, красоту души «меньшого бра­
та», скрытые под одеждами бедности, убогости или не­
приглядности («Алеша-дурачок», «Защита», неокон­
ченная «Буяниха»). «Вопрос о цели и смысле бытия»,
смутно вырисовывающийся в голове героя, неизменно5
рождает «чистосердечный ответ, от которого веет вес­
ною и солнечным блеском: нужно жить, чтобы любить
людей, которые так несчастны» (7, 140).
Там, где нет истории о полуавтобиографическом ге­
рое или истории, данной глазами этого героя, появля­
ются эпизоды, картинки, хорошо известные автору бла­
годаря его деятельности фельетониста или судебногохроникера: различные уличные или иные происшест­
вия, судебные разбирательства и проч. («Случай»,
1899, «В Сабурове», «Мать», («Валя»), «Случай»
(«Держите вора!», 1901), «Книга», «Оригинальный
человек» и т. п.). Эти рассказы вырастают на почве
своих «прототипов» и связаны с ними жанровым сход­
ством (судебный очерк, житейский анекдот, фельетон
на бытовую тему). Сюжетообразующим стержнем их
оказывается событие, случай, пасхальная или рожде­
ственская история: что-то, что способствует выявлению,
высвечиванию человеческого, естественного начала в
одних и бесчеловечного — в других. Большинство,
66

рассказов объединено кругом нравственных проблем о
добром и злом, справедливом и несправедливом, сер­
дечном и безжалостном.
Случай, как правило, дан автором без затянутой
экспозиции или авторских отступлений, без простран­
ных описаний, рассуждений и эпилогов.
Как подобает жанру смешного анекдота, краткой
зарисовки или трогательной истории по случаю светлого
праздника, рассказы эти завершаются благополучным
концом: торжеством добродетели, победой человеколю­
бия либо правопорядка («Баргамот и Гараська», «Из
жизни штабс-капитана Каблукова», «Случай», 1901).
Если же рассказ оканчивается внешне неблагопо­
лучно: Пармен Костылин изгнан из родного дома («В
Сабурове»), Кусака брошена своими хозяевами («Ку­
сака»), Сениста умер, не дождавшись визита Сазонки
(«Гостинец»), — явные симпатии, горячее сочувствие
читателя всегда оказываются на стороне страдающего,
потерпевшего, на стороне добра, света, правды.
Что касается концов благополучных, то их фактиче­
ское торжество всегда берется под сомнение, всегда
кратковременно, в них всегда сквозит, как писал Горь­
кий, авторская «улыбочка недоверия к факту» (к воз­
можности благоприятных исходов неблагоприятной жиз­
ни несчастных, страдающих людей — ЛН, 305). По­
этому можно говорить об однородной природе концо­
вок андреевских рассказов: в них одерживаются не
«материальные», а моральные победы над злом и не­
справедливостью.
Носителями нравственного начала предстают суще­
ства страдающие, бедные, но честные, нередко обижен­
ные, но праведные. Условием их человечности является
«естественность», непричастность к механизму соци­
ального насилия ни в качестве командующего, ни в ка­
честве исполнителя, чуждость «нормам» несправедли­
вого социального устройства. Это чаще всего дети, или
бедный люд, или даже те, кого считают отбросами об­
щества.
Андреев любит и широко применяет неоднозначные
(«ложные») концовки, где прямой план повествования
просвечен и поставлен под сомнение планом ирониче­
ским либо имеет гротескный или символический от­
блеск.
67

Так, в рассказе «Случай» («Держите вора!») Анд­
реев «добивает» доктора, сытого своей честностью, по­
следним выразительным, вынесенным в финал, диало­
гом с женой: «А все-таки жалко... — сказал он. — Ну,
оставь. Купим новую. Доктор говорил о человеке, но
после слов жены подумал, что говорит о лампе. И, об­
нявшись, они пошли в спальню» (6, 132).
В рассказе «Что видела галка» галка исходит из
представлений о разбойничьих нормах социальной жиз­
ни, и потому торжество добродетели (раскаяние гра­
бителей в рождественскую ночь) она встречает с не­
доверием и неодобрением. И этот финал берет под по­
дозрение самую его возможность в жизни («. .. галка,
столь любящая человеческое общество^ оказалась од­
на. Впрочем, на этот раз человеческое общество ей
совсем не понравилось». 6, 154).
Такого ірода концовок — большинство.. - «Малень­
кий», рядовой, обыкновенный человек в итоге всегда
оказывается освещенным новым, непривычным светом,
изнутри. Без сюсюкания, хотя и с некоторой долей иро­
нической сентиментальности, Андреев «очищает» чув­
ства читателя, обогащает его представление об истин­
ном и ложном в добродетели, справедливости и других
нравственных понятиях.
Ранние событийные рассказы пластически воссоз­
дают конкретный, «эмпирический» кусок жизни. По
сравнению с юношескими пробами Андреева в них про­
падает загадочная, «надмирная» атмосфера, исчезает
болезненная метафизичность. Доза философско-нрав­
ственной напряженности присутствует в рассказах о
герое, близком автору (гимназист — студент — моло­
дой юрист или литератор).
Некоторые рассказы предвещают будущего, вернее,
иного Андреева наличием в них резко экспрессивно
окрашенных картин, развернутых сравнений. Состоя­
ние ужаса, страха, беспомощности того или иного ге­
роя вызывает появление антропоморфной зарисовки,
пугающего, очень субъективного, но всегда психологи­
чески оправданного тона или настроения.
Именно так написана устрашающая обстановка во­
круг мальчика Вали, который боится, что его могут
разлучить с приемными, любимыми и любящими, родителями и отдать нелюбимой матери («Валя»). В рас­
68

сказе «На реке», неожиданно, «вдруг», преображается
обычный мир: под воздействием виденного в доме Дан­
кова
машинист Алексей Степанович воспринимает
легкое сотрясение «домишки» от пасхального перезво­
на как «содрогание от скрытых слез и заглушенных
рыданий» (8, 54). В рассказе «Предстояла кража>: стыд
вора за свою неистребимую человечность, за остро
вспыхнувшую любовь к беззащитному щенку передает­
ся как физически ощущаемое им издевательское неодо­
брение живого и неживого окружения («И диким хо­
хотом разразились, встречая его, дома, заборы и сады.
Глухо и темно гоготали застывшие сады и огороды,
сметливо и коварно хихикали освещенные окна и всем
холодом своих промерзших бревен, всем таинственным
и грозным нутром своим, сурово смеялись молчаливые
и темные дома: — Смотрите! Смотрите! Вот идет че­
ловек, которому предстоит убийство, и несет щенка.
Смотрите! Смотрите на него!..» 8, 85).
Различного рода пассажи, насыщенные внутренней
и внешней экспрессией, данные сквозь призму чувст­
венного восприятия героя, расширяют психологическое
содержание повествования, делают его более объемным
и лаконичным.
Лишь в отдельных рассказах событийно-бытового
плана угадывается «истинный» Андреев. Это — «В ожи­
дании поезда» («Мельком»), «Собака» («Друг»), «Кусака», «На реке», «Весенние обещания» и некоторые
другие. В них пробивает себе дорогу тяготение автора
к освещению коренных вопросов человеческого духа и
всебытия, в них сказывается стремление сквозь быт,
повседневность, обыденность увидеть бытийное, сущ­
ностное, составляющее живую душу этого быта. Эта
тенденция к философски-обобщенной, доведенной до
символа трактовке явлений обыкновенной жизни обык­
новенных людей отвечала внутренней потребности
Андреева и была продиктована условиями эпохи.
Она (тенденция) сильно и резко сказалась в расска­
зах и повестях философского характера начала нашего
века.
Постепенный переход к философскому объяснению
повседневности, как уже говорилось, не отменил в твор­
честве Андреева событийно-бытовых рассказов (пове­
стей, драм). Но произведения этого рода уже в середи­
69

не 1900-х годов и позднее вбирают в себя новаторский
опыт Андреева-художника. Сохраняя основные типоло­
гические черты, они получают какой-либо новый пово­
рот, более широкое дыхание; отдельный «случай» при­
обретает, как правило, обобщающий социальный и фи­
лософский смысл. Это можно сказать относительно та­
ких значительных его произведений, как «Христиане»
(1905) или «Иван Иванович» (1908), и о таких менее
известных и весомых, как «Покой» (1911), «На Севе­
ре» («Герман и Марта», 1914), «Жертва» («Мать и
дочь», 1899—1916) и других.
Говоря о раннереалистических рассказах Андреева,
следует остановиться еще на одном моменте. Главная
их тема — открытие гуманно-человеческого в челове­
ке. Этим человеком чаще всего бывает ребенок, проти­
востоящий «нормам» общественных отношений («В Са­
бурове», «Алеша-дурачок», «Буяниха»), либо страдаю­
щие, борющиеся или жаждущие борьбы простые люди
.■(работящий крестьянин Костылин — «В Сабурове»,
вороватый денщик Кукушкин и. его начальник — «Из
жизни штабс-капитана Каблукова», неожиданный че­
ловеколюбец, машинист мельницы Алексей Степано­
вич — «На реке», борец за свободу любимой Сербии
студент Райко Вукич — «Иностранец», кузнец Мерку­
лов — «Весенние обещания»). Рядом с ними могут
оказаться полузагубленные жизнью, но не до конца
утратившие живой огонь души пьяницы, воры, прости­
тутки, даже полицейские и жандармы («Баргамот и
Гараська», «Буяниха», «Предстояла кража», «На стан­
ции»). Среди них у Андреева нет и не может быть ме­
щан-обывателей, стяжателей,
сытых собственников;
гуманизм Андреева на них не распространяется. На
место любви к человеку приходит презрение и нена­
висть к недочеловеку.
Начиная с раннесобытийных рассказов в творчестве
Андреева выделяется как самостоятельная линия анти­
буржуазных, антимещанских произведений (она пред­
ставляет собою синтез толстовской темы призрачности
цивилизации и горьковско-чеховской — разоблачения
мещанина). От событийных рассказов — «Случай»
(1901), «Мебель», «Город», «Книга», где эта тема ре­
шена фельетонно-реалистически, она уходит в даль
творчества и возникает в произведениях разного пла­
70

'

на: объективно-философских, как «Большой шлем»,
«Жили-были», «В темную даль»; в экспрессивно «ра­
зорванных», как «Ложь» или «Бездна»; в философски
противоречивых, как «Мысль», «Проклятие зверя»,
«Мои записки».
«Реалистическое» письмо Андреев использует не
только в указанных выше произведениях. Событийно­
бытовое, «непреднамеренное», жизнь в формах самой
жизни как часть общей палитры присутствуют в той
или иной мере в каждом произведении Андреева. В са­
мых его «экспрессионистических» вещах мы встретим
«эмпирическое», порой даже натуралистическое описа­
ние; все его символы не только реальны (не «надмир­
ны») в своей основе, но строятся на «земных» образах
жизни действительной, выделяя, подчеркивая ее сущ­
ностное содержание.
Андреев не раз объяснялся с друзьями и недругами
относительно собственного миропонимания и худо­
жественного метода. Его пояснения способствуют верно­
му и точному раскрытию особенностей его художест­
венного мира. В данном случае уместно вспомнить со­
держание одного из его писем к А. В. Амфитеатрову
(1913) по поводу стиля «Анатэмы» и творческого ме­
тода вообще. Мысль письма (большого по объему) сво­
дится к нескольким важным положениям (их Андреев
варьировал и в других высказываниях).
Предмет его изображения — современный, земной
человек (добавим: в его бытовых, общественных, ис­
торических, природных, в том числе «космических»,
связях) в процессе внутреннего, чувственного и умст­
венного, осознания себя самого и своего места
в мире.
Содержание описываемого в каждом отдельном слу­
чае активно диктует его форму: она может быть ре­
алистической в духе «тургеневско-купринского романа»,
может быть и символической или романтической, мо­
жет быть «даже кубом или излучением», — лишь бы
она, во-первых, не превращалась в догмат (что может
быть хуже, нежели «догматический реализм, обязатель­
ный для всех времен, племен и народов»), и, во-вто­
рых, соответствовала «самой вечно развивающейся,
творящей формы, как и суть, свободной жизни», соот­
71

ветствовала п современному техническому, профессио­
нальному уровню развития самой литературы.2
Как и Чехов, Андреев был воинствующим против­
ником всякой догмы, любого сведения произведения
искусства, мировоззрения или метода писателя к ока­
меневшему определению, подмены сложности явления
тенденциозной или омертвевшей схемой. Так, с крайним
раздражением он отнесся к попыткам критиков отлить
в привычный штамп его идейно-философские взгляды,
о чем, в частности, он написал Горькому в мае 1904 го­
да: «... кстати, когда меня спрашивают теперь, пози­
тивист я или идеалист, у меня делаются колики в же­
лудке и заворот кишок. И когда я слышу: позитивист,
идеалист, мне хочется выть, ныть, царапаться в дверь,
просить в долг, драться, стонать...» (ЛН, 212).
По существу Андреев в обоих случаях отстаивает
право художника на эксперимент, поиск, который ему
необходим, чтобы открыть новые сферы жизни, чтобы
по-новому выражать новое для литературы содержа­
ние. Катастрофизм и «фантастичность» социальной
действительности начала века, границы непознанного
и иррационального, «рокового» и свободного в объек­
тивном мире и субъективном мире человека — целый
комплекс «андреевских» вопросов породил в его твор­
честве многообразные виды гротеска, реалистической
символизации, экспрессионистской плакатности и ус­
ловности, — все те новые формы, которые он вводил
как необходимые и органические в творчество и кото­
рые, по мнению Андреева, были способом расширения
границ реализма, содействовали его обогащению. Вот
почему с середины 1900-х годов Андреев определяет
собственный творческий метод словами-терминами:
неореализм, ретушированный или фантастический ре­
ализм, реализм универсального психологизма (панпси­
хизм) и т. п.

С 1898 по 1904 год Андреев написал свыше пяти­
десяти рассказов, большинство из которых опубликова­
2 Реквием.
с. 259—253.
72

Сборник памяти

Леонида Андреева. М., 1930,

ли «Курьер», «Журнал для всех», «Жизнь», «Русское
богатство», «Мир божий» и другие газеты и журналы.
Читательская Россия узнала имя Леонида Андреева в:
1901 году, когда товарищество «Знание» одно за дру­
гим выпустило восемь изданий первого тома его рас­
сказов. Андреев, не без содействия Горького и Пят­
ницкого, отобрал для книги вначале десять, а потом
шестнадцать рассказов. Среди них не было ни одноге
событийно-бытового. Незадолго до смерти Андреев со­
ставил список произведений для нового собрания своих
сочинений. Из событийно-бытовых рассказов 1898—
1904 годов туда попали два: «Оригинальный человек»
и «На реке».3 Оба раза Андреев выбирал те из ранних
рассказов, которые в критике были названы философ­
скими и которые он сам считал наиболее характерными
или «ядовитыми».4
Если попытаться определить типы рассказов, вклю­
ченных Андреевым в первый том «Знания» и в вышена­
званный список, то по сумме содержательных и фор­
мальных признаков будет целесообразно разделить их
на три группы.
Первую составляют рассказы, более других близкиек событийно-бытовым (выбор героя и среды, характер
авторского отношения к человеку) и в то же времяочень отличные от них. Пользуясь выражением Андре­
ева, их можно назвать рассказами «философского на­
строения» (то, что в критике начала века именовалось
термином «философия жизни»). Их основу составля­
ет объективно-эмпирическое повествование. Однако же­
ст рассказа к рассказу удельный вес «эмпирического»
уменьшается, оно как бы отходит на второй план, усту­
пая место лаконично-летописному,
экспрессивному
«краткописанию», где интересен не частный случай
сам по себе, а осмысление его в ряду других случаев,
где главный интерес вызывает сущностное, глубинное,
общее, а не частное («У окна», «Петька на даче»,
«Большой шлем», «Ангелочек», «Молчание», «В тем­
ную даль», «Жили-были», «В подвале», «В тумане»,,
«Вор»).
3 Список этот приводит А. Каун. — См. в кн.: Coun А. LeonidAndreyev. N.-Y., 1924.
4 См. его письмо к В. Муйжелю (1907). — Уне.ч. зап. Лекпнгри
ун-та, 1968, № 339, вып. 72, с. 150.
73

Вторая группа рассказов — эскизы, зарисовки, этю­
ды. Они как бы отпочковались от рассказов первой
группы. Дерзостный, хотя и не всегда удавшийся, экс­
перимент изымает из бытового в «чистом виде» «го­
лую» экспрессию. Эмпирический (иногда натуралисти­
ческий) элемент всецело подчинен настроению, взрыву
чувств. Это — крик, ритм, звук, крайняя степень чегото катастрофического
(«Смех», «Ложь», «Набат»
«Бездна»).
И, наконец, третью, небольшую, группу составляют
рассказы исповедально-мировоззренческие («Рассказ о
Сергее Петровиче», «Мысль», «Призраки»).
Если в рассказах первой группы герой показан в
потоке будней, которые оборачиваются своей бытийной
■стороной, если в них сама повествовательная ткань да­
на как смена картин «бытийной» повседневности, за­
остренной до символа, то в рассказах мировоззренче­
ских показ заменен исповедью, монологом (открытым
или внутренним) персонажа вперемежку с картинами
объективной жизни, отпечатавшимися в его больном
мозгу. Рассказы этой группы по манере повествования
■близки произведениям Достоевского и Гаршина, тогда
как рассказы первой группы — произведениям Толсто­
го и Чехова.
В рассказах на темы современности, в которых
Андреев синтезирует натуру и философию, он изменяет
в сравнении с русской классической литературой трак­
товку трагического в жизни. Писатели XIX века пока­
зывали героическую личность, возвышающуюся над
средой; трагический мотив возникал при столкновении
героя со средой, с социальным злом, с чужими и даже
собственными мощными страстями. Андреев не отка­
зывается от подобного понимания и воссоздания тра­
гического. Но наряду с ним как художник XX века он
фиксирует свое внимание на бессознательно трагиче­
ском, на трагическом повседневного в жизни обыкно­
венного человека (и здесь из предшественников Андре­
ева следует назвать Чехова и Метерлинка). Его лите­
ратурный герой — рядовой человек, он принадлежит
среде, однороден ей. Слитность с «обстоятельствами»,
растворенность «я» в «не — я» оборачивается для ге­
роя трагедией. Среда, общество, история, природа —
все мироздание — оказываются «роковыми» силами в
74

его судьбе. Отношения человека с «роком» — подчине­
ние или неподчинение ему, уяснение того, что выше сил
человеческих и что сам человек, каковы границы и воз­
можности его «я» — все это становится предметом
художественного анализа Андреева.
В воспоминаниях Вересаева о встречах с Андре­
евым в Ялте летом 1903 года есть необычайно важное
■свидетельство: «Говорили много и хорошо. Какие-то
потянулись нити, хотя во всем мы были люди чудо­
вищно разные.
Общее было в то время, обоих сильно и глубоко му­
чившее, — „чувство зависимости“, — зависимости „ду­
ши“ человека от сил, стоящих выше его, — среды, на­
следственности, физиологии, возраста, ощущение не­
прочности всего, к чему приходишь „разумом“, мы­
слью».5
У Андреева обыкновенный, «слабый» человек, ока­
завшись в орбите «мирового зла», подчиняется антигу­
манным законам среды, общества, самой природы, сли­
вается с враждебным для него миром, теряет «естест­
венность», обретает качества, делающие его частицей,
механизмом «мирового зла».
В рассказах «У окна», «Большой шлем», «Ангело­
чек», «Петька на даче», «В подвале» воссоздан при­
близительно один и тот же тип отношений героя со
средой, с миром: герой отрешился от самого себя,
жизнь для него — страх и ужас, подчинение чему-то,
что выше его, но чего понять или чему противостоять
он не может.
Носителем и опорой философского содержания ока­
зывается оригинальная композиционная организация
рассказа. Композиция представляет собой круг, коль­
цо, составленное с помощью лейтмотивных образов
(пластических, словесно-фразеологических, ситуацион­
ных, символических), кольцо оказывается разорванным
в одном или нескольких местах и почти обязательно
разомкнутым в конце.
Фабульное действие ничтожно, его почти нет: рас­
сказ оканчивается на том же месте, с которого начал­
ся. Место действия — замкнутое пространство, ско­
5 Реквием, с. 149.
75

ванность которого усиленно подчеркивается, в частно­
сти, с помощью разрывов.
Жизнь небогатого чиновника 38 лет Андрея Нико­
лаевича, героя рассказа «У окна» привычно протекает
у окна его маленькой каморки. Заметим, что это «у
окна», «в подвале», «в парикмахерской» и т. п. имеют
в творчестве Андреева не меньший расширительный
смысл, чем чеховское «в футляре». Только у Чехова«футляр» символизирует принцип общественного пове­
дения, способ удушения живой жизни внутри и вне се­
бя, тогда как «у окна», «в подвале» у Андреева — это
всего лишь средство самозащиты слабого, «тонкого»
человека. При всем отличии андреевских «футлярных»
героев от чеховских у них есть общая черта: омертве­
ние, окаменелость, омеханичивание ума н сердца. От­
того Андреев, как и Чехов, лишает своих «футлярных»
героев поэтического ореола, а иногда простого сочув­
ствия. За окном у Андрея Николаевича — не удавша­
яся ему любовь, пугающий его хоть сколько-нибудь
творческий труд, от которых он бежал, спрятался, ко­
торых боится и ненавидит. Сам Андрей Николаевич
характеризуется автором как «омертвевшая душа»,,
товарищи дали ему кличку «Сусли-АІысли», девушка*
которая его любила, зовет его «Кикиморой».
Каморка Андрея Николаевича на протяжении все­
го рассказа сравнивается с гробом, на котором вот-вот
должна захлопнуться крышка, или с могилой, которую
вот-вот должны засыпать, или с крепостью, в которой
умирают, отсиживаясь от жизни. Из «камеры» в «чи­
стое поле» его уже не могут вытащить люди, но еще
вырывают «через потаенную калиточку» мысли. Но
«камера», в которую засел Андрей Николаевич, есть и
закон, и судьба, и конец, и другому не быть. Концовка
двойственная, очень характерная для Андреева: непри­
каянный, несчастный, убогий герой будет жить жалкой
жизнью, равносильной смерти, и он будет вызывать не
жалость или сочувствие, но негодование и презрение,
ибо, по-видимому, он достоин своей участи. Автор же
(разомкнутость кольца в финале) всегда оказывается
на стороне жизни, он сострадает о погибшей душе че­
ловека, он зовет победу каждого человека во имя само­
го человека.
Как уже говорилось, приблизительно та же ситуа76

Ния и тот же тип героя дан в рассказах «В подвале» и
«Ангелочек». Герои находятся в «круге железного
предначертания», куда попали под воздействием «рока»,
но и не без собственных усилий.
Для Андрея Николаевича («У окна») разрывами
кольца было его прошлое: любовь к Наташе и несо­
стоявшаяся женитьба, несостоявшееся же повышение
по службе (причина: ужас перед жизнью с ее «злы­
ми» законами, страх перед напрасно потраченными в
борьбе усилиями и ничтожностью достигнутого).
Для Ивана Саввича, бывшего статистика, отца Саш­
ки («Ангелочек») — это мечта о чистой любви и сча­
стье со Свечниковской барышней, мечта, в форме ил­
люзии воплотившаяся в образе воскового, но одухо­
творенного ангелочка.
Для Хижнякова, отжившего человека («В подва­
ле»), — это встреча с новорожденным, в котором для
всех обитателей ночлежки сосредоточилась на мгнове­
ние сама бессмертная жизнь.
В рассказах философского настроения (и в собы­
тийных рассказах тоже) весом образ ребенка как но­
сителя «естественного» начала. Для отца Сашки анге­
лочек — иллюзия счастья. Для Сашки в ангелочке со­
средоточилась не только и не столько иллюзия счастья,
сколько «бунт», несогласие «с нормой» жизни. В рас­
сказе «Петька на даче» Петька, как и взрослые, вос­
принимает в качестве нормы жизни прозябание в па­
рикмахерской (закон-кольцо, составленное из лейтмо­
тивных фраз: злого окрика — «Мальчик, воды!» и уг­
рожающего шепота — «Вот погоди!»). Дача для не­
го— та же иллюзия, только временный разрыв кольца.
Но, как и для Сашки ангелочек, она — не только мгно­
вение, озарение, случай; она — реальность, естествен­
ность, желанное, противоречащее норме и закону. И в
Сашке и в Петьке, и в других детях есть энергия чув­
ства, ненависть, протест, жизнь.- В Андрее Николаеви­
че, Иване Саввиче, Хижнякове остались призраки, те­
ни жизни.
Тот же круг вопросов и герои того же типа не­
сколько иначе освещены в «Большом шлеме» — одном
из наиболее удачных рассказов философского настрое­
ния и одном из самых сильных антибуржуазных, антимещанских рассказов Андреева. Закон, норма, круг
77.

человеческого предначертания («рок») обретают в нем
символико-фантасмагорические черты. Будни настоль­
ко обесценивают духовное содержание человеческой
жизни, что она становится похожей на бессмысленное1
верчение, на фантастическую игру. (В данном расска­
зе символический образ игры строится на эмпириче­
ском — карточной игре в винт. В дальнейшем творче­
стве Андреев будет широко пользоваться образом мас­
карада, зрелища, игралища, где человек — маска, ма­
рионетка) .
Из этой жуткой игры нет выхода. Как никогда,,
«разрывы» круга для героев — мнимые. Разговоры
партнеров в винт о политических событиях, сотрясаю­
щих мир, о семейных несчастьях, даже смерть одногоиз партнеров в финале рассказа — ничто не может ос­
тановить действие бессмысленного закона, всколых­
нуть естественно-человеческое: все поглощено, задавле­
но, учнитожено «игрой». В финале «Большого шлема»слились воедино сарказм и крик боли, ирония и вопль
отчаяния. Человек, омертвевший, разрушенный подчи­
нением механической повседневности, заслуживает ми­
лосердия (пропал человек!) и презрения (овеществив­
шиеся не могут быть людьми, они не способны на со­
лидарность, они чужие даже самим себе).
Одним из первых в мировой литературе Андреев-,
многосторонне показывал процесс отчуждения лично­
сти в буржуазном обществе. Проблема отчужденияличности отчетливо проступает во всех вышеназванных
рассказах философского настроения, но наиболее рель­
ефно она поставлена в рассказе «Вор». То, что в дру­
гих рассказах и в «Большом шлеме» предстает в фор­
ме «железного круга» («Так играли они лето и зиму,
весну и осень». 1, 23), в «Воре» выглядит как без­
удержный хаос. Крестьянин Федор Юрасов, он же без­
ымянный вор, трижды судившийся за кражи, он же
Генрих Вальтер, благопристойный конторский служа­
щий, — все это маски, за которыми потерялась и пла­
чет необъятная душа неведомого человека. Он смер­
тельно одинок в масках (заброшен, никому не нужен),,
он смертельно одинок, когда сорвет их («... весь мир,
который он считал равнодушным и чужим, теперь под­
нялся и гонится за ним, задыхаясь и стеная от зло­
бы. . .» 2, 20).
78

Вывод, следующий из рассказов Андреева, таков:
ординарному человеку нет и не может быть радости,,
счастья в жизни, где все от рождения до смерти под­
чинено злому «року». Андреев далек от того, чтобы
принять этот вывод со смирением или согласием. Блок
писал, что Андреев «вопил» при виде мучений челове­
ческих и что «вопли его услышаны; они так пронзи­
тельны, так вещи, что добираются до сокровенных тай­
ников смирных и сытых телячьих душ, бог весть до ка­
кой трясины, на которой воздвигнуты храмы чиновни­
чьих мировоззрений».6
Наиболее прозорливые современники услышали в-,
этих «воплях» не только скорбь и совсем не утвержде­
ние идеи подчинения человека «року», но настойчивую1
мысль о необходимости противостояния человека «ро­
ку», отстаивания и завоевания своего «я» в трагиче­
ской борьбе с мирозданием. Так, Горький писал'
Е. А. Соловьеву-Андреевичу по поводу его анализа
раннего творчества Андреева в книге «Опыт филосо­
фии русской литературы» (1904): «...об Андрееве: не­
ясно его родство с идеей освобождения человека от гне­
та разной кабалы, чем, на мой взгляд, он наиболее
интересен.. .» (ЛН, 416).
Проблема отчуждения личности, как называют ее
теперь, или проблема человеческого счастья — его воз­
можности или невозможности, как ее в свое времясформулировал Н. К. Михайловский (в статье «Чтотакое счастье?»), была поставлена Андреевым в не­
скольких идейно-философских планах. Один из них уже
рассмотрен выше: когда «отчужденным» представлен
человек-жертва, подчинившийся «нормам» бытия, стра­
дающий, потерявший и не нашедший себя. Он может
оказаться чужим в непосильной для него повседневно­
сти («У окна», «Петька на даче») или в размеренных
и благополучных буднях («Большой шлем»), или вразгулявшемся мировом хаосе («Вор»). Главные при­
меты этого отчуждения — слитность героя с окруже­
нием, будь это среда, обстоятельства, хаос, несчастливость судьбы, потеря вкуса, радости жизни.
Рядом с таким отчуждением в раннем, как и вовсем, творчестве Андреева присутствует отчуждение6 Блок А. Собр. соч. в 8-ми т., т. 5. М.—Л., 1962, с. 556.

79-

.другого рода, когда герой, стоящий выше среды, борю­
щийся с ней, оказывается чужим и чуждым тем, ради
кого боролся или к кому был близок.
Примерами такого отчуждения может быть одино­
чество Веры («Молчание») и Николая Барсукова («В
темную даль»). Оба рассказа построены приблизитель­
но по одному и тому же плану. Эмпирическое в них
дано в виде контура, достаточно ясного, чтобы пред­
ставить себе в общих знакомых чертах бытовую ситу­
ацию, и нарочито интригующе-недорисованного, чтобы
подчеркнуть, что автору безразлично индивидуальнохарактерное, неповторимое в происходящем, что его
главное внимание сосредоточено на воссоздании самого
•состояния чувства «молчания» между близкими людь­
ми. Оба раза Андреев лишь намекает на причину от­
чуждения, но не входит во все тонкости его объяснения.
В «Молчании» Вера, по-видимому, не может раскрыть
родителям своей тайны, так как ее правда не будет по­
нятна им, людям патриархального уклада. Николай
(«В темную даль»), по-своему любя родных, не хочет
искать с ними общего языка, видя их полную подчи­
ненность среднемещанскому складу жизни, не желая
стать с ними вровень.
В обоих случаях «молчание» имеет под собой обще­
ственную почву и приводит к трагическому финалу:
Вера кончает жизнь самоубийством, причин которого
не узнать и, наверное, не понять родителям; Николай,
пробыв в отчем доме сутки и не найдя понимания и
поддержки, вновь и, может быть навечно, уходит в не­
ведомую для его родных «темную даль».
Согласно андреевскому пониманию мира отчужден­
ная личность — существо не только страдающее, но и
неполноценное. На протяжении всего творчества Анд­
реев ищет для своего «отчужденного» человека воз­
можности реального выхода из «футляра» (счастья).
В раннем творчестве Андреева счастье интерпрети­
руется как высокое служение долгу, людям, как гармо­
ническое слияние с природой (но не с обстоятельства­
ми или хаосом). Счастливые герои у Андреева редки,
но они все-такп встречаются. В событийно-бытовых рас­
сказах это машинист мельницы Алексей Степанович,
однажды открывший смысл жизни в служении людям
(«На реке>). Это серб Райко Вукич и русский студент
80

Чистяков, стимулом жизни которых становится любовь
к родине («Иностранец»). Ощущение счастья как здо­
рового естественного чувства сродни большинству анд­
реевских детей («В Сабурове», «Алеша-дурачок», «Буяниха», «Ангелочек», «Петька на даче» и др.).
В рассказах философского настроения этим чувст­
вом счастья Андреев наделяет «естественных» людей,
для которых природа, труд, другие люди есть сама
жизнь, и слияние, соединение с ними — счастье.
В рассказе «Жили-были» — одной из вершин ранне­
го творчества Андреева — мотивы жизни, смерти, от­
чуждения, счастья звучат в полную силу. В нем резко
противопоставлены мироощущения двух героев-антипо­
дов: чужого земле и людям, хищного и несчастного
купца Кошеверова и счастливого, сроднившегося с
жизнью дьякона Сперанского. Обоих судьба, рок, жизнь
или смерть запирает в одной больничной палате. Н ес­
ли для Кошеверова, как и для героев рассказов «У од­
на», «Ангелочек», «В подвале», палата, камера, ком­
ната — плачевный конец, безрадостный и безвыходный
итог, смерть, за которыми пустота, если для него
смерть лишь обнаружила тщетность и бесцельность
его существования, то для Сперанского смерть еще раз
обнажила великий смысл и великую цену жизни.
Сперанский весь открыт жизни. Он не сосредоточен
на своей болезни, он обращен к другим больным, к
врачам и студентам, сестрам и сиделкам, к живой жиз­
ни вне палаты. Он слышит крик воробьев, радуется
сиянию солнца, с интересом следит за дорогой. Его
судьба тесно связана с судьбой его жены, детей, род­
ного дома и сада — все они живут в нем, и он продол­
жает жить в них.
В «Жили-были» Андреев нарисовал кусочек веч­
ной, неистребимой жизни, запечатлел ее краткое мгно­
вение и показал, что оно может быть для одних безра­
достным, бессмысленным, бесцельным, для других —
бессмертным, приобщением к вечному и доброму (не­
даром больничная анкета Сперанского воспринимает­
ся самим дьяконом не как обычная история болезни, но
как житие святого праведника).
Концовки андреевских рассказов философского на­
строения всегда двупланны: этот, данный герой гибнет,
приговорен, побежден, но жизнь, прекрасная и жесто6 Зак. 443

81

кая, оторосив его как нечто ненужное или воорав в се­
бя плоды его трудов, продолжается.
Последняя жизнеутверждающая фраза «Жили-бы­
ли»: «Солнце всходило», — необыкновенно емка и мно­
гозначна. Она имеет отношение к судьбе Кошеверова
(он умер, побежденный и жизнью и смертью, а непо­
бедимая жизнь продолжает свое течение). Не в мень­
шей степени она относится и к судьбе дьякона Сперан­
ского: дьякон вскоре умрет, но сама его смерть есть
торжество жизни, есть утверждение того, что он лю­
бил, ради чего жил. Эта последняя фраза относится и
к судьбе третьего действующего лица — студента Торбецкого, жизнь которого, хотя он и лежит на больнич­
ной койке, еще впереди, как впереди жизнь людей ты­
сяч поколений.
Об Андрееве немало писали как о художнике, кото­
рому присуще настолько обостренное чувство смерти,
что оно уничтожает на его полотнах краски жизни т?
вольно или невольно доводит читателя до состояния
страха и ужаса перед жизнью. Правильнее было бы го­
ворить об Андрееве как о писателе с обостренным чувст­
вом жизни: это чувство делает его «зрячим», заставляет
мучиться ощущением и знанием смерти. Бескомпро­
миссная правда о смертности всего сущего без надеж­
ды на возрождение в потустороннем мире обостряет в
художнике и его героях самое чувство жизни, делает
его более напряженным, ярким и одухотворенным. В
этом сложном комплексе чувств сама смерть оборачи­
вается для каждого человека одновременно и трагеди­
ей, и проверкой ценности прожитой жизни, утвержде­
нием или отрицанием пройденного им пути. Смерть в
произведениях Андреева, как правило, есть естествен­
ное продолжение и завершение жизни, есть та высота,
с которой лучше всего виден мудрый и потаенный
смысл бытия.
В отношении к смерти, в постановке проблемы смер­
ти Андреев близок Л. Толстому и по тому, как неот­
ступно и обостренно он думал о смерти, и по тому, как
соотносил жизнь и смерть в своем творчестве.
Если попытаться ответить на вопрос, существует ли
магистральная проблема в раннем творчестве Андре­
ева и какова она, ответ, по-видимому, будет: да, суще­
ствует; эта проблема — «человек и рок». Как уже го82

верилось, в пору активного прооуждения человека, мас­
сы к исторической деятельности философское осознание
возможностей личности и их ограничения историей, со­
циальным устройством общества, биологической струк­
турой мира и человека и прочими детерминантами бы­
ло потребностью века и имело актуальный историче­
ский смысл.
Проблема «человек и рок» присутствует во всем
творчестве Андреева. Один из предреволюционных ва­
риантов ее постановки запечатлен в повести «Жизнь
Василия Фивейского», родственной ранним философ­
ским рассказам. Другой—героико-трагедийный—«Жизнь
человека» и «Анатэма». Третий — иронический — в
рассказе «Чемоданов». Постановка проблемы «человек
и рок» видоизменялась в творчестве Андреева не толь­
ко в связи с его идейным развитием во времени; воз­
никали и одновременные варианты ее преломления.
Так, в раннем творчестве андреевская концепция мира
(рока) и человека была художественно реализована и
в философско-реалистических рассказах и в форме
обобщенного гротеска (аллегория «Стена»).
Любопытно, что Андреев предлагал читателю одну
и ту же тему, имевшую в его сознании в целом одно­
значный смысл,, в нескольких художественно-стилевых
воплощениях: событийно-реалистическом (на перед­
нем плане — облик человека и того, что и как с ним
случилось), философско-реалистическом
(главное —
вопрос об общем «скелете» мира, проступающем сквозь
привычно-реалистическую картину) и третьем — от­
личном от первых двух, необычном: условном, гротеск­
ном, отвлеченном от эмпирики. В этом случае взор
автора, игнорируя конкретное, сосредоточен на субстан­
циальном, бытийном, поданном заостренно, спрессованно, в виде экстракта поэтической идеи.
В творчестве Андреева появляются аллегории, мод­
ные в начале века, рассказы и повести на библейские
темы, героические сказочки, гротескные шаржи на бы­
товые или исторические темы. Этот «условный» способ
воплощения художественного содержания предполага­
ет активность читательского восприятия; читателя зо­
вут дорисовать картину, данную в общих линиях: ми­
нимум пластического изображения, словесного описа­
ния, максимум эмоционального напряжения.
6*

АЗ

Таким образом в творчестве Андреева образуются
пары («Жизнь Василия Фивейского» и «Жизнь Чело­
века:?, «Бездна» и «В тумане», «Тьма» и «Земля»...)
и даже цепи произведений, дающих решение одной и
той же темы, проблемы в разных стилевых манерах.
Вернемся к раннему творчеству и вкратце остано­
вимся на «Стене». Это мрачная, фантасмагорическая
аллегория, составленная из отдельных натуралистически-впечатляющих картин. Они даны в форме расска­
за о виденном одного из двух странных «прокаженных», шествовавших вдоль «стены». И все это вне вре­
мени, где-то на неведомых координатах. Рассказ не
столь интересен и удачен сам по себе (правда, Горький
назвал его «чудовищно-прекрасным»), сколько важен
концентрированным выражением художественной иде­
ологии автора и, в особенности, авторской же интер­
претацией его идейного смысла.
В рассказе перемежаются две темы: тема вековеч­
ной борьбы со стеной людей-прокаженных, которые,
«умирая каждую секунду, были бессмертны, как боги»,
и тема власти стены с «сумрачным и грозно-покойным
взглядом ее бесформенных очей» (1, 145). Стена —
это тот же «рок», это всевозможные препоны на пути че­
ловека и человечества. Сам Андреев трактовал эту ал­
легорию очень широко: «Стена—это все то, что стоит на
пути к новой, совершенной и счастливой жизни. Это, как
у нас в России и 'почти везде 'на Западе, социальный и
политический гнет; это несовершенство человеческой при­
роды с ее болезнями, животными инстинктами, злобою,
жадностью и пр.; это вопросы о цели и смысле бытия,
о боге, о жизни, о смерти — „проклятые вопросы“». И
далее: «Люди перед стеной — это человечество в его
исторической борьбе за правду, счастье и свободу,
слившейся с борьбою за существование и узколичное
благополучие. Отсюда — то дружный революционный
натиск на стену, то беспощадная братоубийственная
война друг с другом. Прокаженный — это воплощение
горя, слабости и ничтожности и жестокой несправедли­
вости жизни. В каждом из нас есть частица прокажен­
ного. . .».7
7 Андреев Л. Письмо
читательнице
(1902 г.). —«Звезда», 1925, № 2, с. 257.
84

А. М. Питалевой

В «Стене», как и в рассказах философского настрония, «рок» не есть нечто непобедимое. Он непобедим
лишь тогда, когда он — закон, против которого всегда
(смерть) или пока (социальное зло) бессилен этот
человек. Потому и в философских рассказах и в алле­
гории «Стена» авторская мысль обращена к возмож­
ности активного противостояния человека «року» или
противоборства с ним. Именно поэтому, как указывал,
между прочим, и сам Андреев (и это очень важное
признание), «смысл всего рассказа» заключен в сло­
вах прокаженного, зовущего на бой: «Пусть стоит она,
но разве каждый труп не есть ступень к вершине? Нас
много, и жизнь наша тягостна. Устелем трупами зем­
лю, на трупы набросаем новые трупы и так дойдем до
вершины. И если останется один, — он увидит новый
мир» (1, 146).
В «Стене», как и в других произведениях, обнару­
живает себя вера Андреева в поступательное движение
человечества, в прогресс, но путь к нему, по его мне­
нию, всегда трагичен и зачастую непрям. «Стена::, как
и большинство других произведений Андреева, оканчи­
вается двойным и двойственным аккордом. За приве­
денным выше призывом к борьбе не следует скорая и
полная победа людей над стеной. Более того, призыв
на этот раз не встречает сочувствия и единодушия,
«прокаженные» повернулись к глашатаю своими «рав­
нодушными, усталыми» спинами («Горе!.. Горе!.. Го­
ре!. .» 1, 146).
Прогрессивная критика начала века поняла своеоб­
разие трагического мировосприятия Андреева и особен­
ность его трактовки проблемы «человек и рок». Так,
Н. Геккер писал о «Стене», что «это не просто изобра­
жение безнадежной борьбы за идеал, не только песси­
мистический символ бесполезности усилий пробить тол­
стую и глухую стену общественных невзгод, но и целая
живописная картина кровавой и неустанной борьбы че­
ловечества за лучшее будущее, за свет и добро:..8
8 Геккер Н. Своеобразный пессимизм. — «Одесские новости»,
1902, 1 мая. — Более подробный идейно-тематический анализ ранних
рассказов Андреева см.: Иезуитов а Л. А. Рассказы Л. Андрее­
ва конца 1890 — начала 1900-х годов. — Учен. зап. Ленингр. ун-та,
1968, № 339, вып. 72, с. 147—170.
85

В рассказах философского настроения по сравнению
с рассказами реалистически-бытовыми резко увеличил­
ся лирико-субъективный элемент. В них под личиной
объективности картины и тона отчетливо дает о себе
знать преднамеренность автора: он старается осветить
жизнь своих героев собственным философским пережи­
ванием, соединяет отдельные истории общим, необычай­
но емким символом «рока».
В параллель тем и другим рассказам Андреев со­
здает остро экспрессивные «эскизы», «этюды», «зари­
совки» и т. п.; в них он почти совсем изымает единич­
ное, конкретное и дает какое-то философское настрое­
ние, переживание, чувство в «голом», «чистом» виде.
Эти эскизы — «Смех», «Ложь», «Набат», «Бездна» —
могут быть верно истолкованы в контексте творчества
Андреева, в их сопоставлении со своими реалистическибытовыми и условно-философскими «парами». Тенден­
ция создавать произведения малой формы, в которых
философская эмоция представлена в виде сгустка, эссен­
ции, была свойственна на переломе веков творчеству не
одного Андреева. К примеру, функцию, подобную той,
какую имели в творчестве Андреева экспрессивные миниатюры, в творчестве Бунина выполняли его лирикоимпрессионистские философские этюды, похожие на
стихотворения в прозе («Перевал», «Туман», «Сосны»,
«Тишина» и др.).
Кдк уже говорилось, названные андреевские этюды
посвящены разным сторонам восприятия действительно­
сти, их сближает концентрированная, чрезмерно экспрес­
сивная языковая стилистика.
«Набат» сродни «Весенним обещаниям» и «Бунту на
корабле». «Бунт...» — рассказ с отчетливой социаль­
ной темой бунта, с наметившимся острым сюжетом
(бунт «рабов» на корабле должен был быть увиден гла­
зами еще недавно свободного человека из еще недавно
свободной южноафриканской страны). «Бунт...», гово­
ря словами Андреева, «не дался» ему, так как он сосре­
доточил свое внимание не на языке бунтующих, а на
настроении («зарождение, развитие, ужас и радость
бунта::), ритме, музыке, цвете, тоне повествования, и
они оттеснили на задний план характеры, развитие сю­
86

жета. Эпического произведения не получилось. Экспери­
мент ?:е удался.9
В «Весенних обещаниях» выражено настроение ра­
дости, пробудившейся на праздник Пасхи у кузнеца
Меркулова. Тревожное и торжественное ощущение при­
ближающегося очищения и бунтарское желание Мерку­
лова «бухнуть» во все колокола, «чтобы все с постелей
повскакали» (7, 197), тонко мотивировано в реалистически-психологическом рассказе.
«Набат» экспонирует настроения «Бунта на кораб­
ле», «Весенних обещаний» и, пожалуй, «Красного сме­
ха». Оно одновременно шире и уже названных произве­
дений. Уже — потому, что жизненно-реалистическая,
«событийная» площадка его мала и камерна (юноша,
ют лица которого ведется повествование, слышит при­
зывный голос набата, бежит на пожар, сталкивается с
сумасшедшим, охваченные тревогой, они бегут оба).
Шире — потому, что в призывном звуке набатного коло­
кола, в горящем, словно обрызганном кровью, пламени
зазвучали тысячи разных голосов: ожидание прибли­
жающегося революционного очищения, раздражающетревожный ужас перед надвинувшейся катастрофой.
Радость, ужас, счастье, тревога — все смешалось в этом
эмоционально-звуковом и цветовом всплеске.
«Смех» и «Ложь» предваряют (отчасти продолжа­
ют) ряд произведений Андреева, посвященных, по сло­
вам Вересаева, «ощущению непрочности всего, к чему
приходишь разумом».10 Оба эскиза открывают муку не­
допонимания потаенной сути души близкого человека,
беспокоят вопросами о возможности полного самопозна­
ния, о способности достичь самых истоков правды-ис­
тины.
Критика старшего поколения, сформировавшаяся в
70—80-е годы, считала сосредоточенность Андреева на
.состоянии сомнения, недоумения, душевной муки чем-то
упадочным, способным исказить здоровое начало твор­
чества, раздавались голоса о неверии Андреева в разум
вообще (Михайловский, Скабичевский и др.).
Болезненные признаки декадентства в этих мпниатюрах несомненны. Но основа их не индивидуалисти­
9 См. публикацию «Бунта на корабле». — «Русская литература»,
•1971, № 3.
10 Р е к в п е м, с. 149.
87

ческого, а общественно-гуманистического свойства. Ере­
тик и романтик, Андреев нисколько не упивался своим
сомнением и неверием, он обеспокоен несовершенством
человеческого разума, человеческих отношений. Это вы­
сокая тревога, антиподом которой является мещанское
благодушие, успокоенно принимающее респектабельную
форму (маску) за содержание явления, трусливо или
беспечно не отличающее «маску» от «лица» («Смех»).
Его мучит неполнота, ограниченность и привычный
догматизм (оттого и лживость) наших познаний и узна­
ваний («Ложь»), Но сомнения, скепсис Андреева не
свидетельствуют о том, что релятивизм был для него
самоцелью. Писатель жаждал проникнуть в живую диа­
лектику бытия и познания.
По «большинству голосов» наименее удачной из
всех философско-экспрессивных миниатюр была «Безд­
на». И несмотря на этот бесспорный факт, она нрави­
лась Горькому,11 ее принял Л. Толстой,12 ее хвалил
Брандес 13 и многие другие писатели и критики. Однако»
же в ней увидели тогда (поход против «Бездны» возгла­
вило «Новое время»), а порою склонны видеть и сейчас
(речь идет об интерпретаторах, тяготеющих к упрощен­
ному социологизму), клевету Андреева на природу чело­
века.
«Бездна» — эскиз-крик, эскиз-вопрос, и говорить о
ней как о клевете — значит произвольно домыслить за
автора им непроизнесенное и даже незадуманное. Ме­
жду тем в ней нет открытого авторского вмешательства
в виде рассуждений или оценок. В «Набате», «Смехе»,
«Лжи» — «я» рассказчика почти тождественно автор­
скому. В «Бездне» нет субъекта повествования. Она со­
стоит из двух частей-картин, написанных резкоконтра­
стными, бело-черными красками (броский плакат — из­
любленный вид андреевской графики). Первая — свет­
лая, радостная, чистая (прогулка влюбленных); вто­
рая — черная, мрачная, натуралистически отталкиваю­
щая (сцена изнасилования).
и ЛН, 133, 137 и др.
12 Скрпба [Е. А. Соловьев]. В Ясной Полине. — «Одесские но­
вости», 1903, 17 июля.
13 <Без подп!’си>. Мнение Брандеса о Л. Андрееве. — «Севе­
ро-Западное слово», 1903, 1 июля.
»8

Какой из Немовецких (так зовут героя) —истин­
ный: нежно любящий или насильничающий? Кто он —
человек или «зверь»? Каков человек по природе своещ
и каковы его инстинкты? Можно ли управлять своими
низменными инстинктами?
Современники поняли, что в «Бездне» нет готовых
ответов, что каждый должен добыть ответ сам. Появля­
ются шутливые продолжения «Бездны», написанные ли­
тераторами от лица разных ее героев. Непонятый многи­
ми, Андреев и сам пишет три продолжения рассказа:
письмо Немовецкого, фельетон «хМелочи жизни» (оба
напечатаны в «Курьере») и рассказ «В тумане». По су­
ществу Андреев отчасти добился желаемого — обсуж­
дения проблемы.
В логике развития творчества Андреева «Бездна»находится среди антибуржуазных и антимещанских
произведений Андреева. Горький писал: «Она — хоро­
шая затрещина им (мещанам. — Л. И.), оттого они и
не довольны» (ЛН, 137).
Андреев говорит о противоречивости природы чело­
века, внутри которого борются свет и тьма, злое и доб­
рое, созидательное и разрушительное. И эту картину
он, как вызов, бросает мещанам, предпочитающим
сладкую пилюлю о благопристойной, на века данной гг
якобы всегда торжествующей нравственности челове­
ка. Он борется с мещанством, увековечивающим ложьтем, что оно сознательно выдает иллюзию за истину, иг
тем, что оно бессильно, неспособно отстаивать челове­
ка в человеке.
«Бездна» и художественно гораздо более убедитель­
ный рассказ «В тумане» повествуют о становлении эмо­
ций человека; их художественная задача — раскрыть
хрупкость, ранимость и порой неуправляемость чувст­
венного мира молодых людей, тянущихся к чистому,,
любящих целомудренно и падающих в «бездны».14
В обоих рассказах вина и ответственность за совер­
шенные преступления возлагается Андреевым на обще­
ство, не осмеливающееся произнести трезвую правду,.
14 См., между прочим, об этом письма Андреева к А. А. Измай­
лову (30—31 авг. 1902 г. и 11 февр. 1903 г.). — «Русская литерату­
ра», 1962, № 3. — Подробный обзор отзывов о «Бездне» см.:
Иезуитов а Л. А. Творчество Леонида Андреева (1891—1904)^
Канд. дне. Л., 1967, с. 182—190.

89-

отвернувшееся от нее, не оградившее юных членов от
«бездн», подменяющее воспитание глубокой внутрен­
ней культуры насаждением ее внешних форм.
Не случайно именно нововременские критики во
главе с В. П. Бурениным и В. В. Розановым яростно
набросились на Андреева, узрев в обоих рассказах. . .
порнографию.
Прогрессивная критика мужественно отстаивала
мысль о том, что жизненная изнанка, ее болезненные
стороны, ее трагические противоречия в творчестве
Андреева — не фантомы его жестокого или болезнен­
ного таланта, а порождение самой действительности.
Андреев вскрывает их, как хирург злокачественную опу­
холь, но не для того, чтобы смаковать, а для того что­
бы помочь их узнать и побороть.
Насыщенные экспрессией миниатюры были, как мы
видели, неотъемлемой частью раннего творчества Анд­
реева. В масштабах всего творчества им отведено ме­
сто лишь художественной лаборатории. В них сосредо­
точились экспериментальные искания Андреевым свое­
го стиля, синтезирующего замедленное старобиблей­
ское повествование с порывистой динамичностью
и
нервностью, привычное бытописание с
искажением
форм жизненного правдоподобия под воздействием
резкосубъективного вмешательства
воспринимающе­
го — автора или персонажа. Разумеется, черты андре­
евского стиля были присущи в более умеренной степе­
ни и другим его ранним рассказам, в миниатюрах же
работа Андреева над словом, поэтическим тропом, рит­
мом, цветом, тоном и т. п. стилеобразующими элемен­
тами сказалась наиболее рельефно, предварив «Жизнь
Василия Фпвейского», «Красный смех» и другие ориги­
нальные произведения.

В рассказах философского настроения синтезирую­
щая мысль о мироустройстве и месте в нем обыкновен­
ного человека принадлежит автору, поскольку либо ге­
рои этих рассказов не обладают сколько-нибудь глубо­
ким самосознанием, либо строй их воззрений на мир
оказывается для читателя почти не раскрытым изну­
три. Автор показывает своего героя со стороны. Прав­
50

да, часто отдельные стороны жизни героя даны не
•столько «объективно», сколько сквозь призму его соб­
ственных чувственных, душевных или умственных ре­
акций; но всегда его индивидуальную жизнь автор со­
прягает с общей жизнью.
Философско-мировоззренческие рассказы близки рас­
сказам философского настроения по авторской кон­
цепции мира и человека, но в них внимание читателя
сосредоточено именно на внутреннем самочувствии ге­
роя, на процессе осознания им своего положения в ми­
кро- или макромире.
В рассказах первого типа герои «живут», в расска­
зах второго — они по преимуществу «думают», «раз­
мышляют» над собственной жизнью, в их раздумьях
сильны элементы самосознания. Среди мировоззрен­
ческих рассказов наиболее характерны «Рассказ о Сер­
гее Петровиче», «Мысль», «Призраки».
В центре «Рассказа о Сергее Петровиче» — веду­
щая проблема раннего творчества: «человек и рок».
Герой рассказов философского настроения испытывал
на себе воздействие «рока» и так или иначе реагиро­
вал на него своим жизнеповедением. Сергей Петрович
оказывается в положении, дающем ему возможность
увидеть, ощутить, осознать свою зависимость от «ро­
ка». Повествование в рассказе ведется не от лица Сер­
гея Петровича, а от третьего лица, но это неведомое и
«объективное» третье лицо находится на уровне созна­
ния Сергея Петровича, максимально приближено к
кругу его представлений. По сути оно — только пере­
даточная инстанция, за ним стоит сам Сергей Петро­
вич.
Любопытна оценка, которую Андреев дал рассказу.
В нескольких случаях (письма М. Горькому, А. Измай­
лову и. др.) Андреев признавал, что рассказ художест­
венно не вполне ему удался. Вместе с тем он упорно
твердил, что идеологически «Сергей Петрович» для не­
го очень важен, что он ставит его выше многих, если
не всех ранних рассказов этой поры, в том числе выше
рассказа «Жили-были» «по значительности и серьезно­
сти содержания».15 Вот, к примеру, что писал Андреев
о рассказе в собственном дневнике: «... смерть сейчас
^Андреев Л. Письмо А. А. Измайлову (9 апр. 1901 г.).—
«Русская литература», 1962, № 3, с. 195.

91

не страшна мне и не страшна именно потому, что
„Сергей Петрович“ окончен» (1 аир. 1900. ДА, л. 208).
«. .. едва ли я напишу лучше. ..» (30 окт. 1900. ДА,
л. 220).
«... единственно, что оправдывает мое существова­
ние— это „Сергей Петрович”» (1 нояб. 1900. ДА, л.
220—221).
В дневнике же Андреев кратко записывает и основ­
ную тему рассказа, как он ее понимает: «... это рас­
сказ о человеке, типичном для нашего времени, при­
знавшем, что он имеет право на все, что имеют другие,
и восставшего против природы и против людей, кото­
рые лишают его последней возможности на счастье.
Кончает он самоубийством — „свободной смертью“,
по Ницше, под влиянием которого и рождается у моего
героя дух возмущения» (1 апр. 1900. ДА, л. 208).
В выборе темы и сюжета Андреев в значительной
степени шел за Михайловским, за его толкованием
сильных сторон философии Ницше и за его спором с
Ницше о свободном человеке. По мысли Михайловско­
го («О Максе Штирнере и Фридрихе Ницше», «Еще о
Фридрихе Ницше», «И еще о Ницше» и др.), Ницшесилен своей критикой современной личности, на нет
стертой современным буржуазным обществом, и острой
тоской по новому, свободному, яркому человеку.
Однако же Михайловский абсолютно не приемлет
ницшевского элитарного «сверхчеловека» в качестве во­
площения идеала свободной личности. В статье «И
еще о Ницше» он писал: «Большой ум и редкий татант (главные признаки «сверхчеловека». — Л. И.),.
которых мы не можем не ценить высоко, как силу, бы­
вают направлены на дела, которые мы, по тем или дру­
гим соображениям, опять же не можем не ценить край­
не низко, даже отрицательно. Наоборот, маленький во
всех других отношениях человек может таить в себе, а
при случае и обнаруживать такую нравственную мощь
и красоту, перед которой мы поневоле должны -почти­
тельно снять шапку. Но ее столь же почтительно мож­
но снять и перед обыкновенным рядовым работником
на деле, которое мы считаем важным, нужным, свя­
тым».16
¡6 М и х а й л о в с к п й Н. К. Поли. собр. соч., т. 7. Спб., 1909,
с. 961.
92

Андреев выбирает в герои рассказа именно такого
■обыкновенного рядового' работника, которого однажды
привлек к себе и поразил «Так говорил Заратустра^.
Под воздействием ницшевской идеи «сверхчеловека»
•ординарный человек Сергей Петрович прозрел: перед
ним зажегся идеал человека «сильного, свободного и
смелого духом», и он понял, как далек он от этого иде•ала.
Ницше разбудил в нем ощущение его неравенства
в природном мире вследствие его ординарности, обык­
новенности (в сравнении с некоторыми товарищами он
«некрасив», «неумен», «бесталанен» и т. п.). Сергея Пет­
ровича глубоко уязвила мысль Ницше о неполноценно­
сти обыкновенных людей, к разряду которых он при­
надлежал.
Начав с Ницше, отталкиваясь от него, Сергей Пет­
рович приходит к пониманию того, что он не свободен,
не силен, не смел духом отнюдь не потому только, что
лишен ярких талантов. Он несчастен оттого, что обще­
ственное устройство не дает ему никаких возможностей
развить собственные естественные потребности и воз­
можности (он глубоко любил природу, увлекался му­
зыкой и искусством, мечтал о радостном труде просто­
го пахаря и о чуткой женской любви). В несправедли­
во построенном обществе ему отводится роль члена,
полезного для рынка (как покупатель), для статистики
и истории (в качестве объекта изучения законов наро­
донаселения), для прогресса... Вся его «полезность»,
как стало ясно Сергею Петровичу, «находится вне его
воли» (1, 71),
«Ничтожнейший», «ординарнейший» Сергей Петро­
вич — бунтарь наподобие пушкинского Евгения («Мед­
ный всадник»). Евгений поднялся против государствен­
ной и исторической необходимости, лишающей его лич­
ной воли. Сергей Петрович восстал против «рока». В
понятие «рок» он прежде всего включает социальную
несправедливость буржуазного мира. Включает он и
«природное неравенство» (таланты и обыкновенные
люди). Но если для Ницше это деление навечно возвы­
шает одних и «бракует» других, то для Сергея Петро­
вича ясно, что это неравенство должно стать неощути­
мым в том обществе, где каждый человек может найти
себя, быть на своем месте и получить удовлетворение
93

от собственных усилий и признание по результатам?
своего труда.
Сергей Петрович, как большинство героев Андре­
ева, — индивидуалист, индивидуалист альтруистиче­
ской складки, страдающий и слабый, и как индивидуа­
лист он не знает путей достижения социального равен­
ства, при котором он смог бы стать свободной лично­
стью. Более того, Сергей Петрович вполне уверился,,
что в этом мире он не может быть никому из людей
равным и, следовательно, не может быть счастливым.
Трактат Ницше («Если жизнь не удастся тебе, знай,,
что удастся смерть») явился толчком к самопробуждению и поводом для самоубийства Сергея Петровича,
истинной причиной самоубийства было осознание соб­
ственной беспомощности в мире, где культивируется
всяческое неравенство. Его самоубийство — и шаг от­
чаяния, и возмущение, и бунт, и торжество победителя’
одновременно.
В 1913 году Андреев создает один из своих люби­
мых рассказов — «Полет». Читатель узнает загадочнозахватывающую историю о трагически красивой гибе­
ли авиатора Юрия Михайловича Пушкарева, душа ко­
торого преодолела свою земную оболочку и, освобож­
денная, отлетела ввысь. Пушкарев и Сергей Петрович,
талант и ординарность, в гибели своей оказываются
странно похожими. Их обоих роднит ощущение безгра­
ничности бытия, красоты мироздания и своей причаст­
ности к нему, охватившее их в последний миг их зем­
ного существования. Предсмертный монолог Пушка­
рева перекликается с последней речью Сергея Петро­
вича, который в смерти увидел свое торжество «над
слепой и деспотической материей», который усилием
воли сломал «свою железную клетку». Его самоволь­
ная смерть хотя бы на миг поднимала его «выше ге­
ниев, королей и гор», рождала чувство победы над
злой властью «рока» его, Сергея Петровича, «смелого,
свободного и бессмертного человеческого ,,я”» (1, 85—
86).
Изредка Андреев изменял своему принципу — де­
лать героями литературных произведений простых,
обыкновенных людей — и обращался к «царям и ге­
роям». Доктор Керженцев («Мысль») — сильный че­
ловек, по своим природным задаткам способный стать
94

выдающейся личностью, героем своего времени. Керженцев — противоположность Сергею Петровичу. Он
умен, талантлив, незаурядно смел, мужествен. Наподо­
бие Печорина, он наделен трезвостью ума и правдиво­
стью, вот почему Андреев решается препоручить ему
повествование-исповедь. За небольшим исключением
(«Мысль», «Красный смех», «Мои записки», «Иго вой­
ны», «Дневник Сатаны» и некоторые другие) внутрен­
ний мир героя обычно приоткрывается у Андреева вве­
дением в повествование от третьего лица характерных
для его манеры конструкций типа: и он думал, и ему
казалось, и его поразило, и ему представилось и т. и.
«Мысли» же от третьего лица написаны тольконебольшой зачин и еще более лаконичная концовка
(сообщение о факте убийства и судебном подозрении
убийцы в «ненормальности умственных способностей»и краткая зарисовка сцены суда перед вынесением
приговора). В обоих случаях — никакого приближения
к строю души Керженцева, никаких эмоционально
окрашенных пояснений или оценки происшедшего. Ос­
тальная повесть — это восемь листов записок самога
убийцы, рассчитанных на судей и врачей. В них — по­
трясающая история жизни, душевных метаний, /бес­
пристрастный» анализ гнусного преступления —убий­
ства самого близкого своего друга — писателя Савело­
ва. В исповеди Керженцева, как и в душевном складе
его личности, много противоречий, в них нет намерен­
ной лжи.
Керженцев ненавидит ложь. С этой ненависти он
начинался как личность. Те, к кому обращены запис­
ки, узнают, как, наблюдая за своим отцом, видным ад­
вокатом, и его окружением, Керженцев рано понял,,
что жизнь современного общества основана на лжи, на
.глубоком несовпадении «слова» и «дела», моральных
норм и аморального поведения. Поняв это, Керженцев
рано восстал против всяческой лжи, но восстал ориги­
нально. Он отбросил «их» убеждения («их» нравствен­
ность, веру, этические принципы и правила), но про­
должал следовать их жизнеповедению. Керженцев вос­
стал против общества на манер ницшевского «сверхче­
ловека»: он отверг «их» моральные законы, которым
«они» не следовали, заставил себя подняться над ни­
ми, презирать и сами законы и людей, их устанавли95

Бающих. Выше всего и всех он поставил самого себя,
евое «я» и стал служить самому себе, как богу. И пре­
выше всего в самом себе Керженцев ценил и любил
свою мысль. («Никого в мире не любил я, кроме себя,
а в себе я любил не это гнусное тело, которое любят и
пошляки, — я любил свою человеческую мысль, свою
■свободу. Я ничего не знал и не знаю выше своей мыс­
ли, я боготворил ее — разве она не стоила этого? Раз­
ве, как исполин, не боролась она со всем миром и его
заблуждениями? На вершину высокой горы вознесла
она меня, и я видел, как глубоко внизу копошились
людишки с их мелкими животными страстями, с их
вечным страхом перед жизнью и смертью, с их церк­
вами, обеднями и молебнами.
Разве я не был и велик, и свободен, и счастлив?..
Царь над самим собой, я был царем и над миром». 2,
134).
Утверждая себя на пути достижения нового челове­
ка — «сверхчеловека», Керженцев то и дело попада­
ет в ловушку собственного «все дозволено». Люди на­
учились красно говорить и подло жить. Керженцев на­
мерен отбросить красивые слова и жить, руководству­
ясь исключительно своим внеобщественным «я хочу».
Отрицая «их» нравственность, он намеренно соверша­
ет безнравственные поступки (симуляция дружбы с то­
варищами по гимназии, кража пятнадцати рублей из
студенческой кассы, любовное приключение у гроба от­
ца с любовницей покойного, горничной Катей, и т. п. и,
наконец, убийство Савелова). Каждый поступок он со­
вершает, чтобы доказать самому себе, что он способен
преступить черту и не покаяться. Но всякий раз свой
«эксперимент» он прячет под какую-нибудь маску, что­
бы люди до времени не распознали сущности его пове­
дения и не воспрепятствовали ему в достижении цели;
выработке в самом себе «сверхчеловека».
Герой своего времени, Керженцев — трезвый анали­
тик. От его внимания не ускользает скорбный и страш­
ный факт, что, подчинившись рационалистической ло­
гике, согласно которой он должен был отринуть «их»
нравственность, он отказался от нравственности вооб­
ще, отбросив «их» законы, их лживую мысль, их веру,
он остался «голым» героем. Сравнивая себя с душевно­
больным актером, собирающим цветные бумажки и
96

принимающим их за «миллион», а себя — за богача,
Керженцев спрашивает: «Не с этим ли миллионом я
жил?» (2, 118).
Керженцев отдает себе отчет в том, что, пожелав
стать «сверхчеловеком», он стал «сверхничтожеством»,
остро ненавидящим людей («Негодяи!.. . Поганые, до­
вольные негодяи! Лжецы, лицемеры, ехидны, ненави­
жу вас!» 2, 112) и остро им завидующим. Беспочвен­
ный и беспомощный «головастик», он завидует малень­
кой смешливой девчушке и ее веселой собачонке (они
счастливы своей непосредственностью), он завидует
Татьяне Николаевне (она умела любить Савелова), за­
видует сиделке Маше (в простоте душевной она из­
бавлена от болезненного одиночества и сердцем знает
«высшую правду» бытия, бесценность человеческой
жизни и любви).
Керженцеву, утратившему общественный инстинкт,
нет возврата к «естественной» правде жизни. Ничто. —
ни раскаяние, ни каторга («Я не Раскольников!») ,
не могут спасти его от собственного негодяйства. Да он
и не хочет спасаться, дабы вновь не оказаться внутри
ненавидимого мира.
Безудержная жажда индивидуалистического свое­
волия приводит его к преступлению. Преступление же
совершает уже не личность, а «сумасшедший» Кержен­
цев. Вместо свободы — рабство духа, а вслед за ним
распад его, принявший форму сумасшествия; вместо гос­
подства над людьми — «зловещее одиночество» жерт­
вы, составляющей «ничтожную частицу безумного, сча­
стливого в своем безумии мира» (2, 135).
Оставшись «один во вселенной», Керженцев подни­
мает бунт против своего сокровища: «Долой с трона,
жалкая, бессильная мысль!» (2, 130). Он уже не мо­
жет остановиться «на полпути» («Для меня нет судьи,
нет закона, нет недозволенного. Все можно». 2, 136).
Бунт против мысли в его болезненном мозгу перера­
стает в «космический бунт» против всего цивилизован­
ного человечества: он мечтает на каторге изобрести
взрывчатое вещество и довести свой бунт до конца
(«Я взорву на воздух вашу проклятую землю, у кото­
рой так много богов и нет единого вечного бога». 2,
136).
7 Зак. 44В

97

«Мысль» — это страшная по силе обнаженности по­
весть-исповедь о вырождении и распаде яркой лично­
сти индивидуалистического склада, о неизбежности ее
разрушения в канун катастрофы буржуазной цивили­
зации.
Современная Андрееву критика трактовала рассказ:
весьма противоречиво. Некоторые врачи-профессиона­
лы и критики во главе с Михайловским восприняли1
«Мысль» как психиатрический этюд, в котором дана
«клиническая картина душевного распада человека».17'
Подавляющее большинство критиков объяснялосклад души Керженцева, его убеждения и характерболезни состоянием современного общества. При этом,,
одним из них он показался персонажем, находящимся:
в духовном родстве с героями рассказов 1890—1900-х
годов, простыми, но одинокими, заброшенными обще­
ством людьми.18 Другие, более прозорливые, полагали,,
что Керженцев — типичный продукт образованной ча­
сти цивилизованного мира, «сфинкс современности»,,
человек разорванного сознания, в котором тесно спая­
ны жажда индивидуалистического самоутверждения и
саморазрушения, жажда новой свободной жизни, неза­
висимой мысли и рабское подчинение «идолам» преж­
ней веры, нравственности, мысли. Керженцев одновре­
менно агрессивный злодей и жалкая жертва буржуаз­
ного общества, он бунтарь от отчаяния и негодяй от
безвыходности. Этическая основа его жизненного пове­
дения — эгоизм, опирающийся на презрение к челове­
ку, ведущий к преступлению. «Это интеллигентный'
Смердяков из второго издания Карамазовых»,19 — за­
мечал И. Скиф. Луначарский подчеркнул, что Кержен­
цев лишен чувства общественности, что сумасшествие
его рождено не страданиями человечества, как это бы­
ло с героем Гаршинского «Красного цветка», а инди­
видуалистическим самоутверждением, ведущим к смердяковщине в новом, осовремененном варианте. «Раз­
ница между Смердяковым и Керженцевым, — писала
17 См. письмо Михайловского Андрееву в кн.: Измайлов А..
Литературный Олимп. М., 1911, с. 250.
18 См., папр.: Мирский [Е. А. Соловьев]. Наша литература.—
«Журнал для всех», 1902, № 11, с. 1381—1385.
19 Скиф Н. [Н. М. Соколов]. Литературное обозрение. — «Рус­
ский вестник», 1902, № 8, с. 629.

98

Луначарский, — та, что Смердяков убил ради денег, а
Керженцев только ради чести стать Смердяковым».20
Таким образом, большая часть критиков, современ­
ников Андреева, пришла к единодушному мнению,
признав в Керженцеве индивидуалиста новейшего вре­
мени, силящегося быть «сверхчеловеком», преступив­
шего человеческие законы, но не нашедшего искомой
свободы и закономерно завершившего свой путь нечеловеком.
Философско-психологический рассказ «Призраки»
среди мировоззренческих рассказов занимает особое
место: в нем не идет речи, как обычно, о воззрениях
личности какого-либо одного типа или склада. «При­
зраки» — это обобщающее, вытканное мерцающими
нитями полотно, на котором Андреев запечатлел свои
философские представления о некоторых ведущих ти­
пах современного миропонимания и мироотношенпя.
Все они произросли из очень несхожих по своим приз­
накам разновидностей мирочувствования, но все они
рождены на почве одной и той же социально-историче­
ской действительности.
Рассказ построен по законам строгого параллелизма
и одновременно совмещения различных планов, плоско­
стей, где одно явление непременно «уравновешивается»
другим или несколькими, где одна зарисовка, наклады­
ваясь на другую, остается сама собой, но бросает тень
или отблеск нового на другую и сама получает какойто новый оттенок тона, света, смысла. Каждый герой
непременно сопоставляется — но не сталкивается, не
борется — с другим или другими, в результате рельеф­
нее вырисовывается позиция каждого. Художественная
панорама при всей ее «эмпирической» простоте, про­
зрачной ясности кажется увиденным через волшебный
фонарь отблеском призрачного мира, в котором за
внешне разумным устройством проглядывает его неле­
по-безумное, почти иррациональное содержание.
Рассказ разбит на шесть самостоятельных главок.
С наивной правдивостью, с долей толстовской «остраненности», без какого бы то ни было внешнего автор­
20 Луначарский А. В. О художнике вообще и о некоторых
художниках в частности (1903). — В кн.: Луначарский А. В. Крити­
ческие этюды. Л., 1925, с. 48.
7*

99

ского вмешательства, шаг за шагом рассказывается,
вернее, показывается жизнь пригородной частной пси­
хиатрической лечебницы, времяпрепровождение ее па­
циентов и образ жизни ее врача Шевырева, днем леча­
щего больных, а ночи проводящего в пригородном
ресторане. Каждая главка изящна, спокойна, внешне
незамысловата, а все вместе они создают впечатление
сложного целого, какого-то беспрерывно движущегося,
врашающегося жизненного калейдоскопа, населенного
больными («одиннадцать мужчин и три дамы»), кото­
рые стали для нормального мира призраками, но сохра­
нили в себе живое биение жизни, и здоровыми, которые
считаются нормальными людьми, но уже при жизни
умерли, стали безжизненными призраками.
Первая главка играет роль экспозиции: она знако­
мит с двумя из трех наиболее интересных пациентов
лечебницы (с Егором Тимофеевичем Померанцевым,
еще недавно столоначальником большого губернского
города, и с безымянным больным, запертым в своей па­
лате и непрерывно стучащим в закрытые двери) и с
двумя местами действия рассказа — лечебницей, ко­
торая «находилась за городом и снаружи походила на
обыкновенную дачу...». (2, 72), и обыкновенным же,
«нормальным», пригородным рестораном с говорящим
названием «Вавилон». Далее, главка за главкой, не­
торопливо разворачивается повседневная жизнь лечеб­
ницы и «Вавилона».
Выделенные Андреевым из четырнадцати пациен­
тов три — Померанцев, Петров и больной, стучащий
во все двери, как особо заслуживающие внимания, во­
площают три разновидности характерных типов мироотношения:
романтико-оптимистический, безнадежно­
пессимистический и бунтарско-трагический. В каждом
из пациентов их мироощущения и воззрения доведены
до крайней черты, превратились в маниакальный пси­
хоз. Этот прием — через больное сознание показать в
«очищенном» виде то, что в жизни смягчено, уравнове­
шено другими свойствами личности, — до Андреева
широко применялся и в русской и в мировой литера­
туре (непосредственные предшественники Андреева —
Гоголь, Э. По, Гаршин, Чехов).
Самым ярким и привлекательным из трех Андреев
рисует Померанцева. Сумасшествие Померанцева со­
100

стояло в «чувстве страшной силы, безграничного .могу­
щества и благородства» (2, 75). Деятельный, жизне­
радостный и жизнелюбивый, он видел себя защитни­
ком всех обездоленных и страдающих, спасителем лю­
дей от невзгод и несправедливости. Днем Егор Тимо­
феевич неутомимо трудился в больнице: устраивал кар­
тинную галерею из художественных открыток, сажал
деревья, выращивал овощи, скалывал лед, а по ночам,
во сне он становился Георгием Тимофеевичем (от Ге­
оргия Победоносца) и вместе с Николаем Чудотвор­
цем они изменяли жизнь людей: летали над городом,
помогали бедным, исцеляли больных в лечебницах и
т. п. (Шевырев о нем: «А вы счастливейший человек,
Георгий Тимофеевича. 2, 79).
«Несчастнейший человек» среди больных — Пет­
ров, недоверчивый, напутанный жизнью, всегда погру­
женный в безысходное отчаяние и тоску. Его музы­
кальная партия в нескладном больничном оркестре, где
каждый плохо слушал соседа и «говорил только свое»,
по звучанию, тону и настроению полярна партии По­
меранцева.
Рядом с мажорно-оптимистичным Померанцевым и
минорно-пессимистичным Петровым равновеликой ока­
зывается фигура больного, который стучит. «... Высо­
кий, красивый и все еще сильный» с «красивым и стро­
го печальным лицом», с «большими, печальными и
странно глубокими глазами», с тихим, «бледным, но
таким же странно глубоким, как глаза», голосом, он
сделал своим девизом: в мире не должно быть ничего
неизвестного, скрытого за «стенами», «решетками»,
«дверьми» — необходимо, чтобы «все было открыто»
(2, 77).
Его «безумно-настойчивый, неутомимый, почти бес­
смертный» стук во все закрытые двери (которым, кста­
ти, и заканчивается рассказ) тревожит людей, зара­
жает желанием разорвать цепи, вырваться на свобо­
ду, найти выход, дорогу, ответ.
Небезынтересно напомнить, какую аналогию провел
Андреев между Померанцевым и стучащим больным и
между. .. Горьким и Андреевым. В письме к Горькому
он писал: «Безумный, который стучит, это — я, а дея­
тельный Егор — ты. Тебе действительно присуще чув­
ство уверенности в силе твоей, это и есть главный
101

пункт твоего оезумия и оезумия всех подооных теое
романтиков, идеализаторов разума, оторванных меч­
той своей от жизни» (ЛН, 388). Разумеется, Андреев
был далек от отождествления своих героев с их «про­
тотипами», но ему важно было указать на их несомнен­
ное идейное и психологическое родство.
Если попытаться пойти по пути аналогий, предло­
женных Андреевым, то, по-видимому, своеобразным ком­
ментарием к образам Померанцева и стучащего больно­
го могут послужить многочисленные самохарактеристи­
ки Андреева и Горького и характеристики, которые они
давали друг другу. Так, они оба не раз писали, что
главное в Андрееве — умение задавать вопросы и ста­
вить задачи, заставлять искать путь, истину, ответ в
области революционизации человеческого духа. В Горь­
ком оба высоко ценили проповедь Человека, активного,
творческого, революционно целеустремленного. Так,
еще в 1901 году Андреев писал о Горьком: «Вообще,
это такой удивительно хороший
человек — этот
М. Горький — каких я не встречал. Бесконечная до­
брота, благородная идеализация человека и свободная
смелая душа».21 Он назвал Горького не буревестником,
но буреглашатаем революции. Приведем для примера
и одну из самооценок Горького: «... я всю жизнь ут­
верждал необходимость отношения активного к жизни,
к людям. Здесь я фанатик» (ЛН, 327).
Безусловно, невозможно поставить знак равенства
между персонажами «Призраков» и двумя писателями,
но осторожное их сближение помогает глубже понять
характер и сущность «болезней» безумных из расска­
за «Призраки». Как и герой гаршинского «Красного
цветка», Померанцев и стучащий больной одержимы
идеями всечеловеческого братства, оба они предлагают
различные пути его достижения.
Корни болезни Петрова — те же, что и у Померан­
цева и стучащего безумца, — это современная дейст­
вительность (брат Петрова ставил его болезнь «в за­
висимость с общим неудовлетворительным укладом
жизни::. 2, 93). Но Померанцев и стучащий безумец
болеют и борются за человека и человечество, они —
21 См. его письмо
1962, № 3, с. 196.
102

к А. Измайлову. — «Русская

литература»,

враги «мирового зла», тогда как Петров — его жерт­
ва. Он — порождение буржуазной цивилизации: его
поработил и отравил «нормальный» «Вавилон».
Литературная родословная Петрова восходит к ге­
роям (не-героям) Андреева 1890—1900-х годов. Петров
•стоит в одном ряду с персонажами рассказов «У окна»,
«В подвале», «Большой шлем», «Ангелочек» и другими
людьми, порабощенными или побежденными «роком».
В образе Петрова сосредоточена мука страдающего и
бессильного одиночества, переросшего в острую болезнь,
кото-рая, в свою очередь, приводит не только к духов­
ной, но и к физической гибели («. . .и в эту ночь умер
ют страха Петров». 2, 93).
Два мира — лечебница и «Вавилон» — композициюнно скреплены не только судьбой Петрова. У них есть
■один и тот же наблюдатель и свидетель — доктор Шевырев. Для него безумные — носители больших стра­
стей, глубоких чувств, сильных мечтаний, действенных
идей. Призрачный мир цивилизации превратил их в
париев, но и в лечебнице, став призраками для «нор­
мального» мира, они не перестали быть людьми. «Вави­
лон» же — этот полый изнутри мир, где каждую
ночь проходил парад призраков: «артистов, писателей
и художников, купцов, дворян, чиновников и офицеров
из провинции, кокоток и порядочных дам, иногда сов­
сем молоденьких, чистых девушек» (2, 85—96), — де­
монстрировал разрушительные результаты воздействия
цивилизации на личность. Сам доктор Шевырев среди
больных был мудрым и отзывчивым наставником, а
среди завсегдатаев «Вавилона» он считался интересным
и умным собеседником, потому, что в этой суетной су­
матохе он изредка молча улыбался.
Постоянные и случайные посетители «Вавилона»
безоглядно бросаются в разгул, который одаривает их
пьяным суррогатом искусства, чувств, красоты, истины,
естественности. «Жадно глотая вино», они «чувствова­
ли внезапно, что та прежняя, трезвая жизнь была об­
маном и ложью, а настоящее здесь, в этих опущенных
милых ресницах, в этом пожаре мыслей и чувств, в
этом бокале, который хрустнул в чьих-то руках, и по­
лилось на скатерть, как кровь, красное вино» (2, 86).
Они хотят верить «соловью, лунной ночи, встречам в
саду, молодой красивой любви» и, опьяняясь, начина­
103

ют верить, не замечая фальши, лжи, безобразности и
дешевой скудости этой псевдожизни, псевдокультуры.
Сквозной мотив, проходящий через весь рассказ, —
мотив призрачности бытия. С его помощью Андреев
расширяет и «размывает» рамки повествования, под­
черкивает, что он не просто описывает однажды быв­
шую лечебницу и где-то существовавший ресторан, но
передает тон, атмосферу катастрофического бытия, в
волшебном зеркале показывает отражение жизни, те­
ни живых людей, заставляет звучать эхо жизни, рас­
сказывает сказку о зловеще-поруганной и волшебно­
прекрасной судьбе человека.
В рассказе двое здоровых людей — доктор Шевырев и фельдшерица Мария Астафьевна. Именно для них
мир прекрасно (лечебница) или безнадежно (¿Вави­
лон»). болен, а потому призрачен.
Для Марии Астафьевны, любившей разглядывать
окружающее сквозь цветные стекла итальянского окна
в мезонине, отображение мира, где безумцы — страда­
ющие люди, а нормальные — бесплотные манекены,
«походило на очень странную музыку». Современная
действительность, подобно цветным стеклам витража,
искажала живую природу вещей, она делала их «мрач­
ными, призрачными, зловещими, угрожающими какоюто бедою, намекающими на какое-то страшное преступ­
ление» (2, 83).
Доктор Шевырев мысленно перебирает все «высо­
кие» (наподобие Померанцева и стучащего больного)
и «низкие» (вроде Петрова, студента, застрелившегося
в «Вавилоне», приятеля Шевырева, убитого в вавилон­
ском притоне) жертвы жуткого мира, который «меч­
ты, песни, красоту чувств» превращает в хаотичный по­
ток разрозненных звуков, теней, призраков, и ты пере­
стаешь понимать, что было и чего никогда не было,
что настоящее и что лишь бесплотная и обманчивая его
тень.

Критический настрой антибуржуазных, антимещанских произведений Андреева перед первой русской ре­
волюцией год от году усиливался. Андреев, говоря сло­
вами Горького, «потрогал устои и быки» современного
104

миропонимания: «их» «Мысль, Веру, Надежду, Лю­
бовь, Чудо, Правду, Ложь»,22 и всем им объявил о
своей «ненависти и презрении» и заявил о своей «ве­
ликой любви» к человеку и о «великом отчаянии» за
его нынешнюю судьбу.23
Андреев, как писал Блок, оповестил современников,
что «катастрофа близка» и «ужас при дверях». Высши­
ми точками его «духовного бунта» были предреволю­
ционные повести «Жизнь Василия Фивейского» (1903)
и «Красный смех» (1904).
22 Письмо Горького Андрееву (май. 1902 г.). — ЛН, 150.
23 Письмо Андреева Горькому (июнь 1902 г.). — ЛН, 151—
152.

«ЖИЗНЬ ВАСИЛИЯ ФИВЕЙСКОГО»

В течение двух лет работал Андреев
над «Жизнью Василия Фивейского». В
ноябре 1903 года была окончена ее по­
следняя редакция, а 16 марта 1904 го­
да вышел в свет первый Сборник това­
рищества «Знание», который открывался
повестью Андреева. На «Жизнь Васи­
лия Фивейского» откликнулись рецен­
зенты большинства популярных газет и
журналов, среди которых были В. Г. Ко­
роленко, А. В. Амфитеатров, декаденты
и символисты Н. Минский, 3. Гиппиус,
Вяч. Иванов, Г. Чулков, известные кри­
тики разных направлений М. Неведомский, Е. Соловьев-Андреевич, М. Гер­
шензон, А. Скабичевский, Евг. Ляцкий
и многие другие. Только в 1904 году
анализу повести было посвящено свы­
ше двадцати пространных статей. Позд­
нее, в до- и послереволюционные годы,
о «Жизни Василия Фивейского» писали
все,
характеризовавшие
творчество
Л. Андреева в целом, но специального
историко-литературного
исследования
повести еще нет.
Большинство современных Андрееву
критиков оценило «Жизнь Василия Фи­
вейского» как самое значительное про­
изведение Андреева и как самое замет­
ное событие в русской литературе пред­
революционных лет. В. Короленко пи106

■сал о лозести как о наиболее зрелой и художественно
выразительной, в сравнении с предшествовавшим твор­
чеством Андреева, и о «бесспорно самом выдающемся
.произведении обоих сборников „Знания”».1 М. Неведомский 2 и Н. Ашешов 3 оценили «Жизнь Василия Фи.вейского» как «замечательное произведение», «крупней­
шее в современной литературе». Н. Минский считал, что
«повесть о жизни Василия Фивейского превосходит по
могуществу слова все, что было у нас написано в по­
следнее время».4
Волжский, напечатавший в декабре 1904 года об­
зор «О голосах критики по поводу „Жизни Василия
■Фивейского“», отмечал, что «большая тема повести бе­
редит всех и близких и далеких ей по духу», что, не­
смотря на «острое разнообразие, а порою даже диамет­
ральную противоположность в понимании духа и смы­
сла произведения», рецензенты подчеркивают глубину
іи значительность поставленных в нем философских
проблем и необычайную яркость таланта и стилистиче­
ское мастерство автора.5
Лишь очень немногие, вроде Стародума, критика
из реакционного «Русского вестника», были оскорбле­
ны в своих религиозных пристрастиях и потому счита­
ли «Жизнь Василия Фивейского» «гнусной повестью-,
написанной «литературным нерончиком мелкого калиб­
ра» и являющейся, «в коротких словах, надругатель­
ством над священником, его саном, над его семейною
жизнью, над его сомнениями, над его горячею верою
іи над верою вообще». «Нет! — заключал Стародум
рецензию. — Это не литература. Это — грех перед чи­
тающей публикой. Это — ложь на человечество, на
строй жизни».6
Критика всех направлений, за исключением реакци­
онного, увидела непреходящую ценность повести в
том, что в ней, говоря словами Короленко, остро был
поднят и разрешен «вечный вопрос человеческого духа
в его искании своей связи с бесконечностью вообще и с
J «Русское богатство», 1904, № 8, отд. 2, с. 132.
■'2 «Мир божий», 1904, № 10, отд. 2, с. 118.
з «Образование», 1904, № 5, отд. 3, с. 83.
4 «Новости», 1904, 24 сент., с. 2.
3 «Голос Юга», 1904, 14 дек., с. 1.
16 «Русский вестник», 1904, № 6, с. 790, 811.

107

бесконечной справедливостью в частности»,7 или, как
писал Н. Геккер, «весь смысл и содержание проходя­
щей перед нами мучительной душевной драмы в иска­
ниях правды и смысла жизни, высшего, одухотворяю­
щего ее начала».8
Почти все рецензенты подробно останавливаются на
эволюции взглядов Василия Фивейского, на этапах его
духовного развития, но выводы, к которым они прихо­
дят, подводя итоги исканиям героя и стремясь выра­
зить авторскую концепцию мира, оказываются резко
противоречивыми, зачастую взаимоисключающими.
Большую группу мистически настроенных критиков
интересовал прежде всего вопрос о религиозности или
атеизме самого автора повести. Из них только один
Волжский посчитал, что Андреев «не верит в свое не­
верие».9 Он утверждал, что хотя Андреева и мучит
«хохот ужаса мирового хаоса, в котором тонут и рас­
творяются святые слова евангелия», в глубинных слоях
своих повесть утверждает «идею бога», идею «оправда­
ния и принятия мира».10 Ему вторил критик-либерал Евг.
Ляцкий. Вопреки смыслу повести, он истолковал ее в
духе толстовства, как призыв к «отрешению от всего
земного, от низменных тягот жизни» и заявил, что Ва­
силий Фивейский якобы «нашел правду в заоблачных
далях».11
Мистики упрекали Андреева в материализме, позити­
визме, атеизме, богоборчестве и прочих тяжких грехах.
«Автор лишен глубины религиозного чувства, — пи­
сал Н. Минский, — он создал „мнимо-религиозную по­
весть“, в которой виден „протест против любой рели­
гии“». Поэтому, заключает критик, при всей ее талант­
ливости и художественной зрелости она лишена истин­
ной «силы правды».12 Г. Чулков увидел в «Жизни Ва­
силия Фивейского» колебания автора «между мистиче­
ским мирочувствованием и позитивным миропонима­
нием. Под влиянием мистического чувства Андреев пи­
7 «Русское богатство», 1904, № 8, отд. 2, с. 132.
8 «Одесские новости», 1904, 19 июля, с. 1.
9 «Журнал для всех», 1904, № 7, с. 428.
10 «Голос Юга», 1904, 14 дек., с. 1, 16 дек., с. 1.
11 «Вестник Европы», 1904, № 11, с. 412.
12 «Новости», 1904, 24 сент., с. 2.

108

шет лучшие страницы, соприкасается с миром настоя­
щего искусства, — под влиянием позитивных мыслей
Андреев унижается до атеистической тенденции».13
Ф. Белявский мягко поучал Андреева, противопостав­
ляя его «эгоистического и гордого» Василия Фивейского кроткому и истинно верующему Алеше Карама­
зову.14 А. Крайний (3. Гиппиус) считал, что Андреев
не имел права браться за «чужую для себя тему бога»,
так как у него самого «нет бога, есть только „Чело­
век“, вечный идол, почерневший от долгих воскуре­
ний». Рассказ о боге, — писал он, — .превратился под
его пером в «гимн человеку, многоликому и единому,
гордому божеству всех Горьких».15
Другими словами, «Жизнь Василия Фивейского»
привлекла внимание всех этих критиков постановкой
темы о боге и человеке, но, поскольку решена она бы­
ла, с их точки зрения, ложно, в рамках чуждого им
миросозерцания, подробный анализ характера отноше­
ния Андреева к идее бога, божеского провидения и че­
ловеческой веры, они не ставили своей задачей.
Критики прогрессивного лагеря — В. Короленко,
Н. Геккер и некоторые другие, — видя злободневность
и антирелигиозную направленность повести, тем не
менее акцентировали внимание читателей на ее мисти­
цизме. Причем отмечали, что существо этого мистициз­
ма у героя и автора различно. «Василий Фивейской, —
писал Короленко, — угадывал за всем этим (трагиче­
скими событиями жизни своей и всего человечества —
Л. И.) чью-то разумную волю», а для Андреева, также
верящего в сверхъестественные силы, они носили ха­
рактер «злой преднамеренности природы».16
Роковое начало бытия, выдвигаемое Андреевым на
передний план повести, говорит о глубоко пессимисти­
ческом взгляде его на жизнь. При всей любви автора
к человеку и страдании за его боль и мучения он «не
верит в возможность торжества добра, в победу всего
человеческого на земле».17 По мнению М. Гершензона,
квинтэссенция повести в «пессимистической скорби
13
14
13
16
17

«Новый путь», 1904, № 6, с. 221.
«Слово*, 1905, № 42, 20 янв., с. 6.
«Новый путь», 1904, № 7, с. 299.
«Русское богатство», 1904, № 8, отд. 2, с. 137.
«Одесские новости», 1904, 19 июля.
109

Андреева о бессилии человеческого разума и человече­
ской любви», которые являются «роковым уделом» че­
ловека?8
Однако далеко не все прогрессивные критики счи­
тали авторскую концепцию пессимистически безысход­
ной. Н. Ашешов, например, увидел пафос повести сов­
сем в ином: «. . .над всеми символическими наслоени­
ями поэмы Андреева звучит реальная нота, а материа­
листическая теза, положенная в ее основу, рассеивает’
ненужные призраки и иллюзии. И когда этот гипноз ш
этот кошмар, который навевается талантом писателя,,
проходит, а пытливая мысль анализирует поэму всю,,
целиком, то звонко начинает петь в воздухе победная
песня жизни и ярко выделяется клич к разумной ос­
мысленной борьбе, к которой зовет писатель сквозь,
символы и туманы своего замечательного произведе­
ния».19
Так же воспринимали повесть и прогрессивные чи­
татели. Для революционера-большевика Л. Б. Красисина «революционное значение „Жизни Василия Фи­
вейского“, „Красного смеха“ и некоторых других вещей'
Андреева вне спора».20
Вспомним, кстати, что и у А. Блока «Жизнь Васи­
лия Фивейского» связывалась с восприятием первойрусской революции. В 1919 году он вспоминал, что при*
появлении ее в свет она «ответила ему на его знание»
о том, «что везде неблагополучно, что катастрофа близ­
ка, что ужас при дверях».21 В 1914 году В. Львов-Рогачевский, развивая мысли своих предшественников о
значении повести для русской жизни, сказал, что «бунт
против неба», заключенный в ней, «превращает ее в-сильное оружие борьбы».22
Столь противоречивое восприятие «Жизни Василия
Фивейского» вызвано, разумеется, не только различи­
ями в идейно-эстетических позициях критиков, но в;
первую очередь сложностью содержания самой пове­
18
!9
20
21
в 8-ми
22
с. 65.
ЛО

--Научное слово», 1904, № 6, с. 134.
^Образование», 1904, № 5, отд. 3, с. 99.
Г орький М. Собр. соч. в 30-ти т., т. 17. М., 1952, с. 56.
Блок А. Памяти Леонида Андреева. — Блок А. Соор, соч,
т., т. 6. М.—Л., 1962, с. 131.
Л ь в о в - Р о г а ч е в с к и й В. Л. Две правды. Спб., 1914^

сти, неоднозначностью ее идей и образов. Каждый: из*,
пишущих по существу выделил одну из сторон целого,,
показавшуюся ему главной, наиболее близкой или
чуждой. Для выяснения концепции повести в совокуп­
ности всех ее антиномий следует как можно более пол­
но проанализировать всю ее структуру. Наблюдения жекритиков над стилем, отдельными образами и сценами
носили в большинстве своем либо слишком общий, ли­
бо частный, раздробленный характер.
Кроме того, рецензенты не могли, естественно, ис­
пользовать контекст всего творчества Л. Андреева, ко­
торый помогает определить авторскую позицию, логи­
ку андреевских исканий, суть его творческого метода
и художественной концепции жизни, так, как они во­
плотились в повести «Жизнь Василия Фивейского».

Многие' критики — М. Гершензон, Евг. Ляцкий,.
Н. Геккер, Вяч. Иванов и другие — говорили о близо­
сти «Жизни Василия Фивейского» житийной и библей­
ской литературе. В частности, они видели сходствомежду андреевским о. Василием и библейским много­
страдальным Иовом. Указывали также на стилистиче­
скую зависимость повести Андреева от библии и жи­
тий, а Н. Ашешов писал, что по жанру и стилю «ЖизньВасилия Фивейского» вообще «следовало бы назвать.
житием».23
Действительно, аскет и мученик о. Василий сродни
святым, канонизированным церковью. Внешний каркасповести строится по типу жития: очень сдержанно, да­
же несколько суховато Андреев передает последова­
тельность фактов биографии героя от его рождения до­
смерти. Он точно называет важные даты его жизни. И
не случайно днем его рождения оказывается 28 нояб­
ря, на которое в месяцесловах падают рождения двух,
святых: св. мученика Василия и св. мученика диаконаВасилия. Жизнь о. Василия при всем ее временном инациональном колорите, духовный склад его личности’
несомненно напоминают жизнь и склад некоторых свя23 «Образование», 1904, № 5, отд. 3, с. 98.

11 Г.

тых, и в особенности библейского праведника Иова.24
На первых страницах повести один из ее героев—дья­
кон сравнивает священника своего прихода о. Василия
с Иовом, и с этого момента рассказ о Фивейском не­
вольно сопоставляется читающим с Книгой Иова.
Когда местный богатей, церковный староста Иван
Порфирыч Копров отказывался целовать руку о. Васи­
лия и называл его «нестоящим человеком», не могущим
благочестиво жить, дьякон «укоризненно покачивал го­
ловой и рассказывал про многострадального Иова: как
бог любил его и отдал сатане на испытание, а потом
сторицею вознаградил за все муки» (3, 24). Копров
возражает против такого высокого для попа сравне­
ния: «так то Иов-праведник, святой человек, а это кто?
Какая у него праведность?» (3, 24).
В самом деле, Иов с самого начала славится своим
благочестием и святой непогрешимостью. О. Василий же
вначале выглядит как несчастный человек, о праведно­
сти или тем более святости которого говорить неумест­
но. Андреев раскрывает характер о. Василия, противо­
поставляя его Ивану Копрову, человеку самоуверенно­
му, ограниченному, но неизменно пользующемуся боже­
скими благами, а потому «всеми уважаемому» и «счи­
тающему себя избранником среди людей» (3, 24—25).
В первых главах о. Василий рядом с ним жалок,
смешон и недостоин уважения в глазах причта. В сере­
дине повести, после перенесенных личных бед о. Васи­
лий обращается к познанию мученической жизни при­
хожан, с пристрастием и подолгу исповедуя их и видя
лишь «их маленькие грехи и большое страдание» (3,
42). В сознании о. Василия происходит перелом. Одно­
временно меняется и его облик: он становится непре­
клонным и суровым, просыпается его «другая душа»,
«всезнающая и скорбная» (3, 41). И тогда Копров
впервые в жизни увидел, что о. Василий выше его
ростом; он начинает приглядываться к Знаменскому
попу с тревожным уважением.
24 На связь «Жизни Василия Фивейского» с «Книгой Иова»,
как уже говорилось выше, обратили внимание современники Андрее­
ва.— См.: Гершензон М. Литературное обозрение. — «Научное
слово», 1904, № 6, с. 131 —132; Иванов Вяч. Новая повесть Л. Ан­
дреева «Жизнь Василия Фивейского». — «Весы», 1904, № 5, с. 45;
Абба донна [А. В. Амфитеатров]. Отклики. — «Русь», 1904, № 149,
12 мая, с. 2.
112

В третий раз к антитезе Фивейский — Копров Анд­
реев обращается в конце повести: о. Василий уже при
жизни становится похожим на святого — человекобог,
или человек, отдавший свою жизнь на свершение дел
всевышнего. Копров начинает бояться о. Василия, бо­
яться жизни, бояться смерти. С него сходит вся благочестивость, и когда он в злобе обвиняет Фивейского в
богоотступническом своеволии, о. Василий отвечает ему
«кротким и строгим приказом:—Поди вон из алтаря,
нечестивец!» (3, 78). И далее следует сцена, оконча­
тельно раскрывающая Копрову его ничтожность и тра­
гическое величие о. Василия: «Пунцовый от гнева, Иван
Порфирыч сверху взглянул на попа— и застыл с рас­
крытым ртом. На него смотрели бездонно-глубокие
глаза, черные и страшные, как вода болота, и чья-то
могучая жизнь билась за ними, и чья-то грозная воля
выходила оттуда, как заостренный меч. Одни глаза. Ни
лица, ни тела не видал Иван Порфирыч. Одни глаза —
огромные, как стена, как алтарь, зияющие, таинствен­
ные, повелительные — глядели на него, — и, точно
обожженный, он бессознательно отмахнулся рукою и
вышел, толкнувшись о притолоку толстым плечом. И в
похолодевшую спину его, как сквозь каменную стену,
все еще впивались черные и страшные глаза» (3, 78).
Таким образом, в противопоставлении Фивейский—
Копров содержится и сопоставление и, одновременно,
полемика со священным писанием, с житийной литера­
турой.
Канонизированные святые святы по своей природе,
а их «жития» должны эту святость обнаружить. О. Ва­
силий делается «святым», пройдя мученическую жизнь,
через познание страданий и грехов человеческих.
Но этим спор с церковной литературой у Андреева
не кончается. Он гораздо значительнее и глубже.
Как известно, легенда об Иове — одна из самых
поэтичных и драматичных во всем Ветхом Завете. В
ней с необычайной остротой поставлены вопросы о це­
ли человеческого бытия, о границах человеческого ра­
зума в их соотнесении с божеским провидением.
Не случайно именно к этой Книге Бытия так часто
обращались писатели, бравшиеся за разрешение общих
философских вопросов духовной жизни. Мотивы книги
легли в основу философских произведений Мильтона и
8 Зак. 443

113

Байрона. На ней останавливает внимание автор «Фау­
ста». Гёте частично использует сюжетную канву Книги
Иова — искушение любимца бога сатаной. Но глав­
ное — в эпоху бурного развития человеческой личностиГёте ниспровергает содержащуюся в книге религиоз­
ную идею о бессилии разума и ничтожности человека.
Во французской литературе тема Иова нашла отра­
жение в поэзии Альфреда де Виньи. Книге Иова посвя'тил пространное историко-филологическое и художест­
венно-философское сочинение Эрнест Ренан,25 ее ори­
гинальный перевод предпринял Пьер Леру.26 В эпилоге*
драматического переложения Леру говорит о неудов­
летворительности библейской концовки (примирение*
Иова с богом и его искреннее смирение) и настаивает
на превосходстве человека перед богом, не могущим,
разрешить запросы духа человеческого, алкающего по­
знания, добра и справедливости.
К Книге Иова до Андреева обращались и русскиеписатели. Так, в «Оде, выбранной из Иова» (1751),
М. Ломоносов рассуждает о 'связи бога — природы, кос­
моса— и человека. Он учит последнего жить и действо­
вать, памятуя о божием всесилии и могуществе и освоей слабости.27
В 1834 году создает «Свободное подражание свя­
щенной книге Иова» Ф. Глинка. Он понимает «борьбу
духа многострадального Иова» как отражение «боре­
ния добра и зла» в сознании каждого человека,28 как
стремление человека «доискаться сокровенного смысла*
своей судьбы и смысла мироустройства».29
И, наконец, одновременно с Л. Андреевым выпуска­
ет вольный перевод Книги Иова, написанный в формепоэмы, поэт-мистик Д. Мережковский. Смирение Иова
и божье вознаграждение покорившемуся не снимают, не*
25 Kenan Е. Le lire de Job. Paris, 1860.
26 Leroux P. Job, drame en cinq actes, avec prologue et épilo­
gue, par le prophète Isaïe. .. Paris, 1866.
27 Ломоносов M. В. Ода, выбранная из Иова. — Ломоно­
сов М. В. Избр. произв. Б-ка поэта. Большая серия. М.—Л., 1965^
с. 216—219.
28 Глинка Ф. Иов. Свободное подражание священной книге
Иова. Спб., 1859, с. V.
29 Шавров М. Иов и друзья его. По поводу произведения
Ф. И. Глинки. Иов, свободное подражание священной книге Иова.
Спб., 1859, с. 10.
114

уничтожают, по мысли Мережковского, внутренних бо­
рений духа Иова. Концовка его перевода поэтому не
соответствует библейской. Выхода сомнениям Иова в
божьем мире нет и, в соответствии с пессимистической
философией Мережковского, не может быть.30
Многократные переложения Книги Иова в серии би­
блейских рассказов для народа, одобренных Святей­
шим Синодом, и в библейской поэзии трактуют ее однопланово, как превосходство всевидящей мудрости и
всемогущего провидения бога над ничтожностью гре­
ховного человека.
Толкования этой книги церковниками сводятся к
мысли, что человек должен безусловно покоряться пре­
мудрому и всемогущему богу, не пытаясь своим огра­
ниченным умом проникать в действия вышнего мироправителя.
Л. Андреев не перелагает Книги Иова. Он лишь ис­
пользует некоторые ее мотивы и ситуации. При внеш­
нем сходстве в изложении о мытарствах и страданиях
о. Василия с испытаниями, ниспосланными Иову, при
общей для обоих мысли об избранничестве и т. п., по­
весть Андреева о «житии» Василия Фивейского пост­
роена по совершенно иному внутреннему заданию.
Книга Иова в ее церковном обличье и все жития
ставят перед собой две задачи: показать пример жиз­
ни образцово-праведной, непогрешимой и, главное, до­
казать всесильность божьего промысла. Праведнику
Иову, как и святым в житиях, господь бог посылает
тяжкое испытание веры. Иов приходит к мысли о не­
справедливости мироустройства, к бунту против бога,
требует человеческого суда над божеским провидением-произволом, когда бессмысленно гибнут верные сы­
ны божьи, а «беззаконные живут, достигают старости,
да и силами крепки». Но в конечном счете он убеж­
дается, что не в его власти постичь пути господни и
его справедливость, что он не может и не смеет ничего
разуметь в его чудных делах, и поэтому отрекается от
своего бунта, раскаивается в нем «в прахе и пепле».
А бог возвращает ему спокойную праведную жизнь,
награждая за покорность во много раз по сравнению
с тем, что у него было. Таким образом, верующим вну­
30 М ер еж ко в с к и й Д. С. Иов. — Мережковский Д. С. Со­
брание стихов. 1883—1903. М., 1904, с. 106.

8*

115

шается мысль о необходимости смирения и об умении
терпеливо и покорно относиться ко всему, что происхо­
дит в мире, так как все это свершается по воле божьей.
Вот такой стихийной и нерассуждающей верой в бо­
га Андреев наделяет в повести крестьянина Семена
Мосягина. Когда на исповеди о. Василий допытывает­
ся, грешен ли Семен, и убеждается, что «грехи его
ничтожные, формальные», а жизнь — «дикая насмеш­
ка и глумление» (3, 43), он спрашивает Семена, помо­
гает ли ему бог. «—Бог-то? — вздыхая, грустно отве­
чает Семен. — Стало быть, не заслужил» (3, 43). Да­
же сама мысль о справедливости или несправедливости
бога не может появиться в сознании Мосягина. О. Ва­
силий верит иначе. Для него бог — это идея о гармо­
ничном, разумном и справедливом мироустройстве. И
когда критика реакционно-мистического лагеря ставила
Андрееву в упрек неправомерное, по ее убеждению, сли­
яние вопросов религиозных (идея личной свободы) с
проблемами социально-этическими (идея свободы че­
ловечества),31 в ответ на эти нападки он писал М. Неведомскому, что созданием характера Василия Фивейского он попытался дать наиболее распространенный
тип верующего христианина. «Я убежден, — писал
Андреев, — что не философствующий, не богословствующий, а искренно, горячо верующий человек не может
представить бога иначе, как бога-любовь, бога-спра­
ведливость, мудрость и чудо. Если не в этой жизни, так
в той, обещанной, бог должен дать ответ на коренные
вопросы о справедливости и смысле. Если самому
„смиренному“, наисмиреннейшему, принявшему жизнь
как она есть и благословившему бога, доказать, что
на том свете будет, как здесь: урядники, война, не­
справедливость, безвинные слезы — он откажется от
бога. Уверенность, что где-нибудь да должна быть
справедливость и совершенное знание о смысле жиз­
ни — вот та утроба, которая ежедневно рождает но­
вого бога. И каждая церковь на земле — это оскорб­
ление неба, свидетельство о страшной, неиссякаемой
силе земли и безнадежном бессилии неба».32
зі См.: Крайний
«Новый путь», 1904, №
32 Андреев Л.
«Искусство', 1925, № 2,

116

А. [3. Н. Гиппиус]. Летние размышления. —
6, с. 250—251.
Письмо М. П. Неведомскому (1904).—
с. 266—267.

Как же развивается религиозное мировосприятие
Василия Фивейского? Остановимся коротко на этапах
развития его веры, совпадающих с развитием его соз­
нания вообще.
Вера в бога достается о. Василию помимо его
воли, он »приходит в мир, воспитанный на ней, и потому
верит «торжественно и просто: как иерей и как человек
с незлобивой душой» (3, 20). Мир для него — тайна,
где царит бог, ниспосылающий людям радость и горе,
испытания и награды. Впервые он задумывается над
своей верой, когда тонет его первенец Вася, а попа­
дья, не выдержав горя, делается пьяницей. То, во что
прежде он верил слепо, не рассуждая, теперь требует
у о. Василия его личного отношения, убеждения. И
о. Василий отвечает себе: «Я верю». Но ответ этот —
уже не повторение привычной истины, а плод горьких
раздумий и колебаний. Он говорит: «Я верю, точно
кому-то возражая, кого-то страстно убеждая и предо­
стерегая» (3, 23).
Так начинается борьба о. Василия с самим собой
за и против веры.
Андреева по праву считают мастером психологиче­
ского рисунка. «Жизнь Василия Фивейского» — одна
из лучших его психологических вещей. Естественно, что
автора больше всего занимает внутренний мир о. Ва­
силия. Как же он его отображает?
Психологический метод Андреева отличается от ме­
тода Л. Толстого, объясняющего и договаривающего
за героя его мысли и чувства, как осознанные самим
героем, так и гнездящиеся в подсознании, неуловимые,
струящиеся.
Достоевский, как известно, давал возможность уви­
деть душу персонажа «в разрезе». Он выявлял сосу­
ществование нескольких стихий, скрытых от соучаст­
ников действия, неподвластных самому персонажу и
проявляющихся под влиянием внутренних импульсов,
кажущихся на первый взгляд нелепыми и случайными.
Андреев идет иным путем. Не воссоздавая последо­
вательного развития психологического процесса, как
это делали Толстой и Достоевский, он останавливается
на описании внутреннего состояния героя в переломные,
качественно отличные от прежних, моменты его духов­
ной жизни, и дает авторскую результативную характе­
117

ристику этого этапа, своего рода авторское лирическое
обобщение, тесно слитое с ощущениями и размышле­
ниями самого героя.
Весь психологический портрет о. Василия состав­
ляется при таком способе анализа из нескольких «ли­
рических фрагментов». И в каждом идет разговор о том,
как верует о. Василий.
Внутренняя борьба в душе Фивейского продолжает­
ся. И читатель узнает о ней в следующий раз, когда
обезумевшая попадья решает вернуть сына, родив но­
вого Васю, и домогается от мужа «греховных ласк».
«Я — верю», — вновь повторяет о. Василий, и сейчас
в его словах слышатся «угроза и молитва, предостере­
жение и надежда» (3, 28). Василий Фивейский ищет
объяснения чудовищным несчастьям своей семьи, хо­
чет осознать, как могут быть они поняты и оправданы
с помощью его веры. И на этом этапе ему удается
найти для них оправдание, хотя его и преследуют сом­
нения, хотя в нем и зарождается впервые мысль о не­
справедливости божественного мироздания.
После небольшого и светлого перерыва, когда семья
Фивейского ждет рождения ребенка, их настигает но­
вая беда: Вася рождается идиотом. Вася-идиот посте­
пенно растет, и образ мальчика разрастается в широ­
кий символ. Он выражает собой все роковое, безымян­
ное и непостижимое для человеческого ума зло, кото­
рое со всех сторон окружает Василия Фивейского. Роко­
вая сила, скрытая в Васе, воздействует на окружаю­
щих: зло жизни, проникнув в дом Фивейского, заража­
ет душу о. Василия, его жены и дочери, отравляет их.
С момента рождения облик идиота сопутствует делам
и помыслам о. Василия, оттеняет его слабость, за­
блуждения, неспособность реально повлиять на ход
жизни.
Очень долго о. Василий не понимает роковой роли
нового Васи, мальчика-символа, в собственной судьбе.
В первый год его появления на свет, когда попадья
вновь впадает в отчаяние и ищет того же отчаяния и
неверия в бога у мужа, о. Василий, охваченный «тяж­
ким оцепенением горя», погруженный в «жуткую, не­
нарушимую тишину» одиночества, все-таки «резко и
наставительно» отвечает попадье: «Я верю в бога»
(3, 33).
118

Рождение Васи не колеблет веры о. Василия, но
юно толкает его к людям. «До сих пор было так: суще­
ствовала крохотная земля, и на ней жил один огром­
ный о. Василий за своим огромным горем и огромны­
ми сомнениями, — а других людей как будто не жило
совсем. Теперь же земля выросла, стала необъятною и
вся заселилась людьми, подобными о. Василию...
Не стало одиночества, — но вместе с ним скрылось и
солнце и пустынные светлые дали, и плотнее сделался
мрак ночи» (3, 37).
Фивейский начинает узнавать жизнь, и это знание
приводит его к переоценке собственной веры. В семь
недель великого поста исповедующиеся рассказывают
жаждущему истины о. Василию больше, чем стало ему
известно за все предшествующие сорок лет жизни. Пе­
ред ним проходят «серые, мглистые старухи», Семен
Мосягин, «негодный мужичонка» Трифон — «нищая
искалеченная душа», десятки, сотни людей, и «у каж­
дого страданий и горя было столько, что хватило бы
на десяток человеческих жизней» (3, 50).
О. Василия поначалу оглушает услышанное и уви­
денное, и он не знает, что делать, продолжая по инер­
ции верить, твердя каждому свое повеление обратить'Ся за помощью к богу: «Его проси! Ну, проси! Тебе
говорю... Его проси!» и т. д. (3, 44, 46). А потом ему
открывается «огромная правда о боге, и о людях, и о
таинственных судьбах человеческой жизни» (3, 38): к
нему приходит уверенность, что все люди, ждущие от
бога избавления, а от попа утешения, ждут напрасно,
и что людям «ниоткуда нет помощи» (3, 47). Особен­
но остро о. Василий ощущает это, когда попадья, по­
терявшая от горя рассудок, пытается повеситься.
«— Бедная. Бедная. Все бедные. Все плачут», —
твердят «прыгающие губы» о. Василия «отрывистые,
беспредельно скорбные слова» (3, 48).
И впервые в о. Василии поднимается бунт против
бога: «И ты терпишь это! Терпишь! Так вот же...
Он высоко поднял сжатый кулак...» (3, 48). Вместе
с бунтом рождается новое желание — искать выхода
для всех людей. «Он позвал к себе горе людское —
и горе пришло. Подобно жертвеннику, пылала его ду­
ша, и каждого, кто подходил к нему, хотелось ему за1 ¡9

ключить в братские объятия и сказать: „Бедный друг,
давай бороться вместе и плакать и искать”» (3, 50).
Стремление найти выход приводит о. Василия к ре­
шению отречься от бога и снять сан, зажить новой
жизнью. Но без веры — единственного духовного богат­
ства, которое у него было, — о. Василий, не научив­
шись быть с людьми, оказывается в «беспредельной
пустоте», он погружается в «бездонный провал и веч­
ное молчание» (3, 54). И даже «если бы сошлись доб­
рые и сильные люди со всего мира, обнимали его, го­
ворили ему слова утешения и ласки — он остался бы
так же одинок» (3, 54—55).
Василий Фивейский на перепутье: если он и снимет
сан, это все-таки не поможет ему реально «бороться,
плакать и искать» путей вне религии и церкви. И он
решает пойти на компромисс: отложить решительные
действия до осени.
Проходят три светлых месяца отдыха, в которые но­
вая правда не исчезает и не развивается, таится где-то
в глубине сознания, а о. Василий впервые за сорок лет
живет в согласии с самим собой, с людьми и природой.
И вот на попа, ушедшего от веры, но не пришедшего
к воплощению в жизнь нового миропонимания, вновь
сваливается несчастье: во время пожара сгорает попа­
дья и дом. Для неокрепшего нерелигиозного сознания
Фивейского это тяжкий удар, которого он не выдер­
живает. И тут впервые о. Василию является мысль о
собственном избранничестве. В его мозгу фантастиче­
ски сливаются воедино прошлая вера и вновь обретен­
ное стремление послужить людям. Новое знание о жиз­
ни принимает старые формы: бог послал на него не­
счастья, чтобы испытать его веру (как некогда было с
Иовом), и, испытав крепость его веры, призывает его
совершить чудо-подвиг: освободить людей от страда­
ний, безумия и ужаса, царящих в их жизни. Фивейский
возвращается к прежней вере с повинной: вместо
прежнего гордого и неспокойного «Я верю!» «с востор­
гом беспредельной униженности, изгоняя из речи своей
самое слово „я“, говорит: —„Верую!“» (3, 59).
Но эта его униженность нисколько не похожа на
смирение Иова: о. Василий не может отречься от того,,
что узнал, не может покориться, он начинает думать о
себе как о человекобоге, как о наместнике бога на зем120

ле, призванном совершить акт божеского разума—чудо.
И он, вновь не осознавая значения постоянного сопут­
ствия сына-идиота, начинает готовиться «к великому
подвигу», к «великой жертве» (3, 60).
Так подходит о. Василий к своему трагическому
концу. Нелепо гибнет в песчаном карьере многосемей­
ный бедняк и труженик Семен Мосягин. Для оправда­
ния бытия поп видит единственный выход: чудо-под­
виг, оживление Семена. И когда чуда не происходит,
душа о. Василия снова поднимает бунт против бога и
он говорит ему «тихо-тихо, с зловещей выразительно­
стью надвигающейся бури»: «... так зачем же я ве­
рил? Так зачем же ты дал мне любовь к людям и жа­
лость — чтобы посмеяться надо мною? Так зачем же
всю жизнь мою ты держал меня в плену, в рабстве, в
оковах? Ни мысли свободной! Ни чувства! Ни вздоха!
Все одним тобою, все для тебя. Один ты!..» (3, 84).
Но этот бунт уже не может окончиться для о. Ва­
силия благополучно. Уступив вере, которая однажды
переставала для него существовать, он оказывается
внутренне сломленным и гибнет. Для него с крушением
вновь обретенной и вновь уничтоженной веры «в самых
основах своих рушится мир» (3, 85).
И только теперь он замечает, что он не один, что
«их двое»: с ним рядом, в нем самом, во всем мире ца­
рит хаос, отлившийся в неподвижную хохочущую мас­
ку идиота. Обезумевший Фивейский бежит от себя, от
правды, от жизни и умирает в «трех верстах от села»,
а его поза сохраняет «стремительность бега, как будто
и мертвый продолжал он бежать» (3, 86).
Так трагически, разрушением и гибелью личности
оканчивается искание правды жизни, ее смысла для
«фанатика веры» о. Василия Фивейского. В борьбе с
христианским представлением о божественном провиде­
нии и человеческом предназначении Андреев одержи­
вает решительную победу, с необычайной психологиче­
ской убедительностью доказывая неизбежное разруше­
ние религии там, где она сталкивается с правдой
жизни.
Вопрос об истинном смысле и пафосе повести не ис­
черпывается рассмотрением эволюции ее главного ге­
роя. Не менее важную роль в определении целого иг­
рает выяснение позиции автора. Для этого прежде все121

то нужно раскрыть стилистически-смысловую структуру
«Жизни Василия Фивейского».
Выше уже говорилось, что Н. Ашешов определил
жанр и стиль повести как «житийный». Стародум пи­
сал, что «„Жизнь Василия Фивейского“ — это делан­
ная стилизация» под библию. По его мнению, Андреев
не мог усвоить и выдержать стиль библии из-за отсут’ствия у него самого религиозного чувства, а у его ге­
роя — покорности верующего человека.33 М. Неведом‘Ский, обративший внимание на художественный строй
повести, отмечал: «Этот удивительный, на редкость вы­
держанный стиль представляет своеобразное сочетание
эпически-библейского языка, родственного языку ге­
роя повести, с нервным, полным тончайших и „совре­
меннейших” нюансов импрессионизмом, в котором из­
ливается впечатлительность автора.. ,»34
Из писем Л. Андреева известно, что он много и
упорно работал над повестью. «Попа делаю всего сыз­
нова; кажется, нашел для него подходящую форму»
(ЛН, 143), — сообщал он Горькому 10 апреля 1902 го­
да; а в сентябре 1903 года: «Рассказ приходится пере­
делывать с начала» (ЛН, 177—178). Воодушевленный
похвалой М. Неведомского в «Мире божием», Андреев
послал ему пространный ответ, где, в частности, заме­
чал: «...то, что Вы говорите о Фивейском, — дает мне
некоторую уверенность, что так можно писать и окры­
ляет меня на новые ирреальные подвиги».35 А незадол­
го до этого он выражает, напротив, недовольство
•собственной повестью в письме к Горькому: «Припод­
нятость тона сильно вредит „Василию Фивейскому“,
так как, по существу, ни к громогласной лирике, ни к
пафосу я не способен. Хорошо я пишу лишь тогда,
когда совершенно спокойно рассказываю о неспокой­
ных вещах, и не лезу сам на стену, а заставляю стену
лезть на читателя. „Большой шлем“, „Жили-были“ —
вот мое настоящее... Ия хочу вернуться к тому краткописанию, и мною уже задуман рассказ летописного
■свойства...» (ЛН, 212).
Даже из этих разрозненных самопризнаний видно,
33
34
35
ство»,
122

«Русский вестник», 1904, № 6, с. 796.
.-.Мир божий». 1904, № 10, отд. 2, с. 120.
Андреев Л. Письмо М. Неведомскому (1904 г.). — «Искус­
1925, № 2, с. 266.

что «Жизнь Василия Фивейского» была для Андреева
произведением, в котором решались кардинальные для
него вопросы творческого метода и стиля. Как и в ка­
ком объеме должно присутствовать реалистическое бы­
тописание, чтобы не убить философской подосновы
произведения? Как найти единственно верный тон, вы­
разительный стиль, сочетающий в искомых пропорциях
элементы эпики и лирики, объективного и субъектив­
ного? Где та возможная мера условности, которая не
позволит утратить естественность, стать манерным, ис­
кусственным пли даже вычурным? Тон, манера повест­
вования, стиль — один из ключей, которым открывает­
ся тайна повести. Андреев огорчен, что она не получи­
лась у него в летописных тонах, подобно «Жили-были»
или «Большому шлему». Но само решение темы пове­
сти не позволило пойти по этому пути.
Летописно-эпический стиль, к которому прибегали
библейские авторы и которым написаны вступление и
заключение Книги Иова, основан на двух принципах.
Исходным моментом является полная уверенность в
том, что у рассказчика и у Иова — общее восприятие
мира, одно и то же религиозное сознание. Второе ус­
ловие — это убежденность рассказчика, что его взгля­
ды разделяет и читатель, для которого библия — ис­
тина, не поддающаяся рассмотрению, критике и т. п.
Отсюда — спокойный тон, повествование, ведущееся от
некоего абстрактного и отчасти безликого третьего ли­
ца. Цель такого рассказа — констатация фактов, а не
их объяснение, утверждение бесспорной истины, а не ее
поиски.
«Был человек на земле Уц, имя его Иов; и был че­
ловек этот непорочен, справедлив и богобоязнен, и уда­
лился от зла...». Даже самые острые моменты — за­
рождение богоборческих идей, которые передаются с
помощью эмоциональной, драматичной речи Иова, —
помещены в обезличенную окантовку с заранее пред­
решенным концом, поэтому динамика, противоречия
его духовного преображения приглушаются и окраши­
ваются в те же информационно-эпические тона.
Андреев в какой-то мере перенимает эту манеру
письма: факты, события внешней жизни о. Василия,
некоторые описания изложены языком, близким языку
библейского обрамления: то же спокойствие, те же ко123

роткие предложения, нанизываемые друг на друга при
помощи соединительных союзов и создающие ритмику,
напоминающую ритмизованную прозу библии: «И ког­
да он сделался священником, женился на хорошей де­
вушке и родил от нее сына и дочь...» (3, 20).
«Наутро о. Василий объявил жене: он снимает с
себя сан, и осенью, собравши деньги, они уедут дале­
ко— еще неизвестно куда. А идиот останется: он будет
отдан на воспитание, и попадья плакала и смеялась, и
в первый раз после рождения идиота поцеловала мужа
в губы, краснея и смущаясь.
Было в это время Василию Фивейскому сорок лет
и жене его тридцать четыре года» (3, 55).
«Под Троицу, под светлый и веселый праздник вес­
ны, брали красный песок, чтобы посыпать дорожки...
И цветов много было в тот год, и пчела отовсюду на­
летела на цветы... И уже несколько дней все ждало
грозы и чувствовало ее... И людям было душно и
хорошо» (3, 72).
«И в обе ночи, прошедшие до похорон, земля ды­
шала томительным жаром, и безросны оставались су­
хие луга, уже начавшие выгорать под жарким солн­
цем. Небо было чисто, но темно, и редкие звезды мер­
цали тускло; и над всем стоял неумолчный сухой треск
кузнечиков» (3, 75).
«И в ней (в молитве. — Л. И.) он забыл и старос­
ту, и ночь, тревожно лежавшую над землею, и себя са­
мого — об умершем молился он, о его жене и детях, о
даровании земле и людям великой милости божией. И
в бездонных солнечных глубинах неясно обрисовывался
новый мир, и он уже не был землею» (3, 75—76).
Написанные в подобном эпическо-повествовательном
тоне отрывки вместе составляют значительную часть
повести, но не образуют ее основы. Да и сами по себе
они не являются чисто «библейскими». Почти во всех
них слышится авторская интонация, проступает особая,
андреевская, нервная напряженность. Кроме того, они
имеют еще одну отличительную особенность, на кото­
рую обратил внимание Стародум: он заметил, что сти­
лизация под библию Андрееву зачастую не удается,
так как он объясняет такие понятия, которые для ве­
рующего человека в объяснении не нуждаются. Кри­
тик приводит лишь один пример. Андреев говорит об

124

о. Василии: «И благословил бога, так ‘как верил в него
торжественно и просто» (3, 20). Стародум пишет об
этой фразе так: «Ни библейский бытописатель, ни спо­
койные в своей вере составители житий таких поясне­
ний давать не станут. Кто благословляет бога за дары
его, тот очевидно верит в бога, и пояснение Андреева
есть лишь плеоназм, нужный разве для тех, кому не­
понятно, как это и почему человек славит бога. Авто­
ру-христианину такое пояснение не могло бы прийти в
голову, и если бы у него спросить, почему о. Василий
благословил бога, то он никогда бы не ответил: „пото­
му что верил в него“, а сказал бы что-либо вроде: „ибо
неисчерпаемо милосерд был к нему господь“, „ибо по
милости божией дано было ему счастье. . .“»36
Действительно, в «библеизмах» Андреева то и де­
ло встречаются различные уточнения, нужные для по­
яснения сдвигов, происходящих в сознании верующего
ге>роя, с точки зрения неверующего автора.
Приведем другой пример. В пору своей уже неспо­
койной, но еще прочной веры о. Василий, думая о боге,
«боялся неосторожным движением спугнуть прекрасную
и радостную думу... И душа его тихо улыбалась. ..».
И тут в повествование внезапно врывается автор. Он
хочет оповестить читателя о надвигающейся бытовой и
душевной драме о. Василия, поэтому вслед за этими
безмятежно-спокойными словами следует тревожное
предупреждение: «... и он не замечал и не знал, что
во лбу его, где-то между бровями, безмолвно пролега­
ет прозрачная тень великой скорби. Ибо в эти дни
покоя и отдыха над жизнью его тяготел суровый и за­
гадочный рок» (3, 29).
Как видим, Андреев строит сюжет «Жизни Василия
Фивейского» на оригинальном использовании Книги
Иова и некоторых житий. Они нужны ему для полеми­
ки с религиозными воззрениями и для выявления, в
противоположность им, реальных путей становления
человеческого духа. Обращение к древнейшим источ­
никам, главным образом библии и евангелию, харак­
терно для Андреева в других его произведениях:
«Красном смехе», «Елеазаре», «Иуде Искариоте»,
«Сыне человеческом», «Анатэме».
36 «Русский вестник», 1904. № 6, с. 796.
125

В «Жизни Василия Фивейского», как и в большинст­
ве своих произведений, Л. Андреев прибегает к стили­
зации библии: он отчасти повторяет синтаксическиритмическую структуру библейского повествования.
«Чистые» и «нечистые» библеизмы органически вхо­
дят в повесть. Но стилистическая ее основа все-таки
иная. «Жизнь Василия Фивейского» написана совсем
не от нейтрально-объективного лица; читатель непре­
станно чувствует за ним автора, страстного искателя
истины, не могущего скрыть свои симпатии и сом­
нения.
Основные элементы творческого стиля повести
«Жизнь Василия Фивейского» те же, что и других ма­
гистральных произведений Л. Андреева вообще, и его
творчества 90 — начала 900-х годов в особенности: ост­
рая философско-этическая тема,
концентрирующая
внимание на взаимодействии человеческого духа, мыс­
ли и живой современной действительности; герой обыч­
ной судьбы, поставленный в «необычное» положение»,
где с наибольшей силой выявляются его «метафизиче­
ские» искания; авторская романтико-экспрессивная ма­
нера повествования, при которой большое внимание уде­
ляется мысли и чувству автора, его субъективным
оценкам описываемого, его концепции мира, выдвигае­
мой художественной логикой произведения на перед­
ний план.
Авторскому началу, так много значащему у Андре­
ева, подчинены в значительной степени композицион­
ный строй повести и особенно ее конец, на который, как
всегда у него, падает наибольшая философско-смысло ­
вая нагрузка. Тональность всех произведений Андре­
ева отличается сочетанием размеренной, чуть стилизо­
ванной эпичности с нервной экспрессивностью. Даже
мелодраматические истории как бы помещаются им под
ток высокого духовного напряжения. В произведениях
же трагического накала, таких, как «Мысль», «Жизнь
Василия Фивейского» и «Красный смех», приподня­
тость тона достигает звучания фортэ фортиссимо, а по­
рой режет слух своей непомерной взвинченностью. И
если в «Мысли» и «Красном смехе» тон этот хотя бы
отчасти можно отнести за счет душевнобольных геро­
ев, от лица которых написаны произведения, то в «Жиз­
ни Василия Фивейского» чрезмерная высота тона при­
126

надлежит в равной степени и герою и автору-повество­
вателю.
В «Жизни Василия Фивейского», как и в большин­
стве андреевских произведений, повествование ведется
от третьего лица, которое, хотя и не имеет образного'
«я», чрезвычайно субъективно в «предвзятом» выборе
и расстановке картин; оно редко спокойно констатиру­
ет, чаще — оценивает, предупреждает, объясняет, при
этом нигде не впадая в прозаизм или нарочитую пуб­
лицистичность; все его доказательства и объяснения —
живые художественные картины. Отвлеченное по внеш­
ней форме третье повествовательное лицо по своей ак­
тивности заставляет думать об «авторе» и авторском;
повествовании.
Герои Андреева почти совсем не говорят сами. При
всей индивидуальности их характеров у них почти от­
сутствует индивидуализированная речь. Зато авторское
повествование часто переходит во внутренний монолог
кого-нибудь из главных действующих лиц, то сливается:
с ним, то в одно мгновение отделяется от него. Автор»
показывает мир человеческих отношений «от себя»,
широко пользуясь приемом «подстановки» вместо се­
бя своих героев: попадьи, Насти, Семена Мосягина,.
Ивана Копрова, псаломщика и конечно же, Василия;
Фивейского.
Объединением речи автора и героев, включением
монологов персонажей в авторское повествование Анд­
реев достигает подчинения речи героев, их поступков и
внутреннего мира лирической интонации, экспрессив­
ной стихии всей повести.
Вот, например, как рассказывается о гибели пер­
венца о. Василия и о начавшейся драме попадьи. Вна­
чале повествование по-библейски нейтрально: «И слу­
чилось это на седьмой год его благополучия, в зной­
ный июльский полдень: пошли деревенские ребята ку­
паться, и с ними сын о. Василия, тоже Василий и та­
кой же, как он, черненький и тихонький. И утонул Ва­
силий. . .» (3, 20).
После этих слов появляется попадья, и вот уже в
объективную речь естественно вливается и ее голос:
«Молодая попадья, прибежавшая на берег с народом,,
навсегда запомнила простую и страшную картину че­
ловеческой смерти: и тягучие, глухие стуки своего127

сердца, как будто каждый удар его был последним, и
необыкновенную прозрачность воздуха, в котором дви­
гались знакомые, простые, но теперь обособленные и
точно „отодранные от земли фигуры людей; п оторван­
ность смутных речей, когда каждое сказанное слово
круглится в воздухе и медленно тает среди новых на­
рождающихся слов» (3, 20—21).
А дальше форма нейтральной авторской речи внеш­
не сохраняется, но автор почти вовсе исчезает, уступая
место одной попадье, при этом интонация остается ав­
торская: «И на всю жизнь почувствовала она страх к
ярким солнечным дням. Ей чудятся тогда широкие спи­
ны, залитые солнцем, босые ноги, твердо стоящие сре­
ди поломанных кочанов капусты, и равномерные взма­
хи чего-то белого, яркого, на дне которого округло пере­
катывается легонькое тельце, страшно близкое, страш­
но далекое, и навеки чужое. И много времени спустя,
когда Васю похоронили и трава выросла на его могиле,
попадья все еще твердила молитву всех несчастных
матерей: „господи, возьми мою жизнь, но отдай мое
дитя!“» (3, 21).
При введении в речь автора речи героя Андреев
широко употребляет обороты, начинающиеся со слов:
«и казалось», «и тогда чудилось», «и думалось», «и
тогда видел он», и «грезилось» и т. п.
Андреев использует также и обратный прием: в са­
мостоятельную речь одного из героев он вставляет сло­
ва, которые известны читателю как авторские, и это
придает новую окраску, дополнительный смысл тому,
что говорит герой.
Так, читатель узнал, что после исповедования не­
счастных людей, прихожан и в особенности после испо­
веди Мосягина о. Василий приходит к выводу, что «че­
ловеку ниоткуда нет помощи», что вместо ожидания
божьей милости люди сами должны помогать друг дру­
гу. С этой мыслью о. Василия солидаризируется ав­
тор, ведущий о. Василия к этому выводу. А после это­
го он дает слово кроткой попадье, в «смертельной тос­
ке и отчаянии без границ» молящей пощадить ее за
рождение страшного идиота и помочь ей. «Опять же
он, — говорит она о. Василию об идиоте. — Ты пони­
маешь, о ком я. Конечно, ребенок, и жаль его, а вот
скоро начнет он ходить — загрызет он меня. И ниот-

128

куда нет помощи ...» (3, 47). В этом контексте фраза
«и ниоткуда нет помощи» принадлежит попадье и не
принадлежит ей. Она — ее и авторская, так как это и
его вывод, и о. Василия, который ищет вокруг себя
подтверждения собственной мысли о том, что судьбы
человеческие могут решаться только самими людьми.
С помощью этих двух приемов — перехода расска­
за автора во внутренний монолог героя и авторского
вторжения в речь героя — конструируется духовная
драма о. Василия Фивейского. Причем иногда бывает
совсем не просто различить, где звучит голос автора и
где — о. Василия. Больше того, одни и те же слова,
принадлежащие им обоим одновременно, зачастую оз­
начают для автора, в устах автора — одно, а для Фи­
вейского, в устах Фивейского — другое.
Вступление повести, ее первые фразы сразу же вы­
зывают недоумение именно по этой причине. «Над
всей жизнью Василия Фивейского тяготел суровый и
загадочный рок. Точно проклятый неведомым прокля­
тием, он с юности нес тяжелое бремя печали, болезней
и горя, и никогда не заживали на сердце его кровото­
чащие раны. Среди людей он был одинок, словно пла­
нета среди планет, и особенный, казалось, воздух, гу­
бительный и тлетворный, окружал его, как невидимое
прозрачное облако. Сын покорного и терпеливого от­
ца, захолустного священника, он сам был терпелив и
покорен и долго не замечал той зловещей и таинствен­
ной преднамеренности, с какою стекались бедствия на
его некрасивую, вихрастую голову, быстро падал и мед­
ленно поднимался; снова падал и снова медленно под­
нимался, — и хворостинка за хворостинкой, песчинка
за песчинкой трудолюбиво восстановлял он свой не­
прочный муравейник при большой дороге жизни. И
когда он сделался священником, женился на хорошей
девушке и родил от нее сына и дочь, то подумал, что
все у него стало хорошо и прочно, как у людей, и пре­
будет таким навсегда. И благословил бога.. .» и т. д.
(3, 20). Что такое «рок», «тяготевший над жизнью Ва­
силия Фивейского», — объективный факт, или представ­
ление автора, или так воспринимает свою жизнь сам
о. Василий? Очевидно, что «рок» — эта неведомая
таинственная сила, управляющая жизнью о. Васи­
лия, — в какой-то степени и
первое, и второе, и
9 Зак. 418

129

третье. Андреев пишет о роке так, чтобы читатель по­
нял, что он, автор, видит какие-то внешние причины,
которые предопределяют судьбу его героя. Андреев от­
мечает, что эти внешние силы-причины не скоро бы­
ли замечены о. Василием («и долго не замечал той
зловещей и таинственной преднамеренности»), а по­
том—отброшены, не принимались им в расчет си ког­
да он сделался священником. .. то подумал, что все у
него стало хорошо... и пребудет таким навсегда.”).
В. Г. Короленко, единственный, пожалуй, критик,,
который ставил вопрос о различном отношении к року
у автора и у о. Василия, писал, что чувство мистиче­
ского, уверенность в таинственном предначертании
присущи в равной степени и автору, и о. Василию, но
по своему внутреннему смыслу они неодинаковы:
«Итак, — перед Василием Фивейским раскрывается то
самое, что, по-видимому, было уже заранее известно*
автору. Что кто-то таинственный сознательно и пред­
намеренно обрушивал на голову бедного попа целые
потоки бедствий — и в этом он, очевидно, не ошибал­
ся, в этом автор готов с ним согласиться. Но в то вре­
мя как он угадывал за всем этим чью-то разумную
волю, чьи-то планы, которые должны были разрешить­
ся в великое благо явного чуда, — в действительности
из зловещей пустоты за ним следила только „злове­
щая“ маска идиота, олицетворяющая мистически злую
преднамеренность природы».37
Таким образом, Короленко утверждал, что повесть
«проникнута мистическим тоном», но мистическая кон­
цепция мира у религиозного, верящего в бога-добрск
о. Василия не совпадает с мистической концепцией ав­
тора, глубокого пессимиста, убежденного в торжестве
злого хаоса. Как видим, точка зрения самого Королен­
ко слишком обща. К какому-то отрезку повести она и
приложима, но для полной характеристики мировос­
приятия как автора, так и Фивейского непригодна, ибо
не учитывает изменения в позиции их обоих и поэтому
суживает, упрощает и, в конечном итоге, даже иска­
жает позицию того и другого.
Что касается о. Василия, то мысль о роке поначалу
для него сливается с представлением о божественном
предопределении. Веруя, он относится к высшим си­
37 «Русское богатством, 1904, № 8, отд. 2, с. 136—137.
.130

лам кротко и покорно, порою испытывая страх одино­
чества, чувство заброшенности в мире («Один он был,
затерянный среди частых колосьев, перед лицом высо­
кого пламенного неба» (3, 23), порою не замечая их
(«И душа его тихо улыбалась, іи он не замечал и не
знал, что во лбу его, где-то между бровями, безмолв­
но пролегает прозрачная тень великой скорби. Ибо и в
эти дни покоя и отдыха над жизнью его тяготел суро­
вый и загадочный рок». 3, 29).
Затем, когда о. Василий видит, что «людям ниотку­
да нет помощи», на какое-то время он вовсе отходит
от идеи рокового предначертания. После первого бун­
та о. Василия, после того как в нем созревает намере­
ние устраивать жизнь собственными силами, не наде­
ясь на божество, жизнь для Фивейского становится
«похожа на канун большого и светлого праздника» (Зг
46, 48), где нет места для «рока».
Когда же о. Василий вновь возвращается к богу,
мысля себя избранником божьей воли, он опять ка­
жется себе лишь маленькой песчинкой, судьба которой
целиком зависит от высшего божественного предопре­
деления. Доказательства того, что вместо «хаоса и
бессмыслицы» в мире «могучею рукою был начертан
верный и прямой путь» (3, 60), он видит в двух жиз­
ненных случаях, получивших в его глазах вещий
смысл.
После бессонной ночи он замечает у горящей лам­
пы бабочку с обожженными крыльями. «Вероятно, ей
было больно, она искала теперь ночи и тьмы, но ото­
всюду лился на нее беспощадный свет и обжигал ма­
ленькое, уродливое, рожденное для мрака тело.. .»
(3, 59). И о. Василию представляются его бывшие ис­
кания истины без бога таким же бесцельным трепета­
нием опаленных крыльев.
Этим же утром, выйдя в сад, он поднимает на воз­
дух пухленького желтенького цыпленка. Собственная
судьба видится ему столь же беспомощной и зависи­
мой от рук божьих, как судьба цыпленка от его рук.
Тогда-то о. Василий и решает, что он сам лишь- «стре­
ла, посланная сильной рукой», и что его подвиг, егожертва — это исполнение «святой воли пославшего».
Но когда его «новая вера» терпит крах, а с ее кра­
хом рушится сознание Василия Фивейского, вся его
9*

прошедшая жизнь предстает перед ним в двояком све­
те: реальном и мистическом. Все, что случилось, — ре­
ально. Причина случившегося — мистическая, но это
не божья воля, а царство хаоса, где нет и не может
быть справедливости. В сцене неудавшегося оживле­
ния Мосягина о. Василия охватывает озарение, и он
«на мгновение видит и понимает все» (3, 83). В воз­
бужденном сознании о. Василия образ Васи и сопутст­
вующий образу лейтмотив — безумный идиотский
хохот васиной «маски» — концентрируют в себе хаос,
злой «рок», который в свою очередь обнаруживает
бессмыслицу земной суеты «рабов божьих».
■ Через сомнение, муки и саморазрушение о. Васи­
лий отказывается от идеи божественного предопреде­
ления, вытекающей из веры в бога, и приходит к мы­
сли о торжестве во вселенной вненравственного хаоса.
Иной путь проделывает автор. Главная его зада­
ча— следить за изменениями в сознании о. Василия.
Попутно он поднимает завесу и над собственным миро­
представлением.
На первый взгляд может показаться, что утвержде­
ния автора о роке однородны, даже несколько одно­
образны. Что бы ни случилось с о. Василием, автор
бесстрастно констатирует, что за спиной о. Василия
невидимый или замеченный, забытый или тревожа­
щий, стоит «суровый и загадочный рок».
Мастерски используя экспрессивные описания, Анд­
реев заставляет поверить, что жизнь о. Василия, как
и других людей, окружена вечной и роковой тайной.
Загадкой являются рождение человека и его смерть.
Не зависит от воли о. Василия его религиозное пред­
ставление о мире. Оно пришло к нему от его дедов и
отцов и закабалило его, не испросив на то разре­
шения.
Самая жизнь о. Василия, его детей и попадьи в сво­
их исходных моментах предопределена — предками,
условиями быта и природы, положением в обществе.
И пока Фивейский не поймет характера внешних сил,
их взаимодействия, до тех пор он будет вести нерав­
ный поединок за самого себя, за право на независи­
мые взгляды и поведение. А внешние — непознанные,
а потому враждебные силы — бытовые несчастья и
социальные беды, физические болезни и нравственные
132

страдания — будут видеться ему как силы рокового
или, как говорит сам Андреев, «мирового» зла.
Автор внимательно наблюдает за развитием само­
сознания Фивейского и с большим проникновением и
восхищением рисует прозрение в первый бунт о. Васи­
лия («Подобно жертвеннику, пылала его душа, и каж­
дого, кто подходил к нему, хотелось ему заключить в
братские объятия и сказать: „Бедный друг, давай бо­
роться вместе и плакать и искать. Ибо ниоткуда нет че­
ловеку помощи“». 3, 50). Увидев Фивейского богобор­
цем, автор впервые забывает напомнить о роке, он на­
чинает верить в силы человека. Вызов, брошенный
о. Василием богу и жизни, подхватывает автор. Не
случайно некоторые критики усмотрели в этом зове на
бой пафос всей повести. Рядом с бунтом о. Василия
рождается мечта автора о возникновении чего-то «ог­
ромного и неповторимого», о том времени, когда чело­
век сможет стать властелином земли, мира, жизни,
когда он станет победителем.
Светлая эта мечта омрачается трагическим концом
повести: о. Василий, дважды взбунтовавшийся против
бога, рока, против мировой несправедливости, все-таки
гибнет.
В самой этой концовке нет ничего принципиально
нового в творчестве Андреева, она обычна для его ра­
нее написанных рассказов философского настроения.
И в рассказах, и в повести «рок» («стена», «железные
решетки») все еще сильнее человека, ибо, придя в мир^.
люди не овладели знанием его, не поняли, в чем они
велики и в чем ничтожны, и не могут переустроить
мир по законам любви, добра и справедливости.
Таким образом, и многосмысленный образ-лейтмо­
тив «рока» и двойственная концовка (с одной сторо­
ны, сочувствие герою, вступающему в борьбу с «ро­
ком», зов к борьбе; с другой — «физическое» пораже­
ние героя), т. е. самая основа внутренней организации
повести, роднит ее с рассказами философского наст­
роения.
«Жизнь Василия Фивейского» — одновременно и
«мировоззренческое» произведение Андреева, ибо его
тема не только — «бессознательный» о. Василий и
«рок», но и о. Василий, вступивший на трагический
путь осмысления своего «я» в соотнесении с «роком».
133

«Жизнь Василия Фивейского» — итоговое произве­
дение художника, синтезирующее две линии его фило­
софских произведений, наглядно . демонстрирующее,
•сколь близки обе линии, как условны и подвижны гра­
ницы между ними.
Важной составной частью экспрессивного стиля по­
вести является ее ритмико-синтаксическая и образно­
лексическая конституция (она-то и подтверждает, меж­
ду прочим, родство повести с обеими ветвями фило­
софских произведений ранней поры и помогает уви­
деть первоэлементы андреевского стиля как целого).
Ритм повести создается в значительной степени
разного рода словесными и фразеологическими повто­
рами. Одним из слов-образов, постоянно повторяю­
щимся, обнаруживающим в разных смысловых отрез­
ках различный смысл и оттенки смысла, создающим
ритмико-смысловой центр отдельных частей повести,
является слово «рок».
Среди наиболее часто встречающихся в повести ви­
дов повторений выделяются синтаксические паралле­
лизмы. Разные фразы (ряд фраз) с экспрессивно-гип­
нотизирующей целью могут начинаться с одного и то­
го же «ответственного» слова, чаще всего глагола или
наречия.
Так, к примеру, страстная, но бесплодная мечта
попадьи о возможности возрождения счастья передана
целым каскадом фраз, начинающихся глаголом «вос­
креснуть»: «... у жены его явилась безумная мысль:
родить нового сына, и в нем вокреснет безвременно
погибший. Воскреснет его милая улыбка, воскреснут
его глаза, сияющие тихим светом, и тихая, разумная
речь его, — воскреснет весь он в красоте своего непо­
рочного детства...» (3, 26).
Начинающуюся у о. Василия перед бунтом болезнь
совести Андреев передает параллельными рядами
фраз, открывающимися наречием «стыдно»: «... и так
стыдно ему было, как будто он совершил все преступ­
ления, какие есть, в мире, он пролил все слезы, он ис­
терзал и изорвал в клочки человеческие сердца. Стыд­
но ему было придавленных домов, мимо которых он
¡шел, стыдно было входить в свой дом, где безраздельно
и нагло, силою зла и безумия, царил страшный образ
полуребенка, полузверя» (3, 50).
134

Синтаксические' параллели могут начинаться от­
дельными фразами, которые в свою очередь Становятся’
лейтмотивными в повести. Повторение фраз — «Я ве­
рю!»; «Верую!» и «Его проси!» — создает особое коль­
цевое построение внутри глав и является цементирую­
щим в композиционном сцеплении отдельных глав.
Андреев широко вводит не только анафорические,
но и эпифорические параллелизмы. Отдельные слова и
целые фразы повторяются, перекрещиваются и вновь
повторяются, рождают тревожную музыку слов, на­
полненную приглушенными вздохами, мажорными или
надрывно-печальными рефренами.
Приведем варианты одного из лейтмотивов, посвя­
щенных описанию метели. В них много эпифорических
повторов и они вообще богаты разного рода синтакси­
ческими и тематическими повторениями: «Она бесно­
валась у дверей... у нее не было детей, она сожрала
их и схоронила в поле, в поле» (3, 68).
Немного ниже: «... она плачет: в поле, в поле, в
поле!» (3, 70). «Она нашла. Огонь большой лампы
проточил кружок в пушистой броне, и заблестело мок­
рое стекло, и снаружи она прильнула к нему серым
бесцветным глазом. Их двое, двое, двое... Ободран­
ные голые стены с блестящими капельками янтарной
смолы, сияющая пустота воздуха и люди. Их двое»
<3, 68).
Через три страницы: «.. . зовет блуждающих коло­
кол, и в бессилии плачет его старый, надорванный го­
лос. И она качается на его черных, слепых звуках и
поет: их двое, двое, двое! И к дому мчится, колотится
в его двери и воет: их двое, их двое!» (3, 71). И через
две главы, в конце повести: «Вспоминается вьюга. Ко­
локол и вьюга. И неподвижная маска идиота. Их двое,
их двое, их двое... Один. Неподвижными остриями
вонзаются в мглу огни свечей, и где-то далеко напева­
ет, удаляясь, вьюга: их двое, их двое... тишина» (3,
■84). «Она играла. Она садилась на бревна покинутого
сруба, качалась и бахалась в снег, и тихо кралась в
угол и рыла там могилу — для чужих, для чужих. И
пела: для чужих, для чужих» (3, 69).
Или об о. Василии, уверовавшем в чудо: «Но чело­
век не слышал и молчал, и вдохновенным было свет­
лое лицо его. Он грезил дивными грезами светлого,
135

как солнце, оезумия; он верил — версію тех мучени­
ков, что восходили на костер, как на радостное ложе,
и умирали, словословя. И любил он — могучей, не­
сдержанной любовью властелина, того, кто повелевает
над жизнью и смертью и не знает мук трагического
бессилия человеческой любви. Радость, радость, ра­
дость!» (3, 69). И двукратное возвращение к этой те­
ме (радость попа, почувствовавшего себя человекобогом) и варьирование ее в последующих сценах (см.: 3,
70 и 81).
Лексика повести, как всегда у Андреева, таинст­
венно-пугающая, резко экспрессивно окрашенная. Тру­
дно сказать, что в ней преобладает: «устрашающие»
имена прилагательные или существительные, внушаю­
щие ужас, боль, страх, глаголы или наречия.
Чаще других стилистических тропов Андреев при­
бегает к сравнению. В драматической и драматизованной конструкции андреевской антиномичной, диалоги­
ческой мысли, где все — полемика, противоречие и до­
казательство от противного, остро необходимы со- и
противопоставления.
На глубоком внутреннем сравнении (со- и противо­
поставлении) с библейским Иовом (в первых вариантах
повести—с евангельским Лазарем) строится движение
образа о. Василия. Его судьба в повести по контрасту
противопоставляется судьбе «ложного» Иова — Ивана
Копрова. Причем эта антитеза последовательно прохо­
дит через всю повесть: сравниваются их портреты, ха­
рактеры, обстановка и образ жизни — все от мелочей
быта до глубин духовного облика.
В «Жизни Василия Фивейского» много расширен­
ных сравнений, помогающих создать общий трагиче­
ский настрой. Так, измученную попадью о. Василий
сравнивает с лошадью, которую ждет живодерня: «Она
недоуменно подняла на о. Василия печальные глаза, и
была в них смертельная тоска іи отчаяние без границ
и глухая покорная мольба о пощаде. В городе, где
учился Фивейский, он видел однажды, как засаленный
татарин вел на живодерню лошадь: у нее было слома­
но копыто и болталось на чем-то, и она ступала на
камни прямо окровавленной мостолыжкой; было хо­
лодно, а белый пар облаком окутывал ее, блестела
мокрая от испарины шерсть, и глаза смотрели непод136

вижно вперед — страшны оыли они своею кротостью.
И такие глаза были у попадьи. И он подумал, что ес­
ли бы кто-нибудь вырыл могилу, своими руками бро­
сил туда эту женщину и живую засыпал землей, — тог
поступил бы хорошо» (3, 47).
Точно так же о. Василий, не могущий преодолетьвнутреннего одиночества, сравнивается с одиноким де­
ревом в поле. С новым оттенком это сравнение повто­
ряется, когда он пришел к людям, но остался по-преж­
нему одинок, так как не умел распоряжаться новыми
для себя идеями переустройства жизни. Людей «было
множество и каждый из них по-своему жил, по-своему
страдал, по-своему надеялся и сомневался, и среди них
о. Василий чувствовал себя, как одинокое дерево в по­
ле, вокруг которого внезапно вырос бы безграничный
и густой лес...» (3, 37).
Некоторые развернутые сравнения, например срав­
нение о. Василия с опаленной бабочкой или с беспо­
мощным цыпленком, приобретают символическое зву­
чание.
В повести необычайно много и языковых сравнений:
мрачные, тяжелые, выразительные, они создают насы­
щенную атмосферу нервной андреевской речи. Приве­
дем несколько примеров: «Уже отпущены были их
(старух. — Л. И.) грехи, а они не понимали этого и
все о чем-то просили — глухие и мглистые, как об­
рывки тяжелого сна» (3, 42).
«И минутами, теряясь среди душ, как путник среди
бесконечного леса, он (о. Василий. — Л. И.) терял все
выстраданное им, суровой скорбью увенчавшее его го­
лову, и сам начинал чего-то ждать — ждать нетерпе­
ливо, ждать грозно» (3, 45).
«А молва все двигалась — как вор, как тучи, как
дымная гарь далекого лесного пожара» (3, 67).
«И тишина стояла немая и тяжелая, как будто за­
думался безысходно кто-то большой, опустил глаза и
молчит» (3, 76).
«Ни лица ни тела не видал Иван Порфирыч. Одни
глаза — огромные, как стена, как алтарь, зияющие,
таинственные, повелительные — глядели на него, — и,
точно обожженный, он бессознательно отмахнулся ру­
кою и вышел...» (3, 78).
137

В архитектонике повести большое место отводится
«символизации. При этом одни символы (как и сравне-.
нпя) имеют более локальный смысл (отождествление
о. Василия с обгоревшей бабочкой или беспомощным
цыпленком), другие — всеохватывающий в рамках по­
вести
(Вася-идиот — мальчик — полузверь — мас­
ка — хохот — разгулявшийся хаос; этот символиче­
ский образ многосмыслен, изменчив, текуч, суггести­
вен).
Любопытно, что Андреев, используя некоторые из
канонов жития, вначале намеревался, как и полага­
лось в житии, ввести в повесть вещий сон о. Василия.
И не ввел. Лишь в 1909 году он напечатал его отдель­
но от «Жизни Василия Фивейского».38
Этот пророческо-символический сон должен был
предсказать о. Василию собственное поражение, открыть
ему неосуществимость чуда и трагическую связь меж­
ду обоими Василиями. Написан сон мастерски: тонко
переданы тревожная атмосфера тайны, зыбкие полуре­
альные тени людей, едва уловимые ¡раздражающие
ощущения и т. п. Но вещее предсказание во сне фак­
тически снимало бы внезапное осознание о. Василием
роковой роли Васи-идиота в страшной сцене неудав­
шегося чуда. А именно на нем строится трагизм кон­
цовки. И Андреев решает, очевидно, не ослаблять тра­
гического напряжения в конце и жертвует тем из сим­
волов, который с его точки зрения, менее значим для
повести.
Насыщено символами в повести и описание приро­
ды. На природе живут герои повести, они гармониче­
ски сливаются с ней или резко контрастируют, но всег­
да у читателя рождаются ассоциации между жизнью
людей и картинами природы. Помимо того, и сама
природа живет своей «независимой», одушевленной
жизнью.
Осенняя ночь, сопутствовавшая безумной страсти
несчастной попадьи, описывается как страдающее, оди­
нокое и жестокое существо: «в наглухо закрытые
ставни упорно стучал осенний дождь, и тяжко и глу38 См.: Андреев Л. Сон о. Василия. Неизданный отрывок из
«Жиэ.лі Василия Фивейского». — В кн.: Италии. Литературный
сборник в пользу пострадавших от землетрясения в Мессине. Спб.,
1909, с. 52—53.
138

«око вздыхала ненастная ночь»; «под долгие стоны
осенней ночи»; «бесприютностью дышала осенняя
ночь» и т. д. (3, 27); «ночь молчала», «ненарушимая
и грозная тишина смыкалась и душила, начинала
гудеть», «как саван облипала его глухая и бес­
страстная тишина» (3, 34—35); «тьма разбегалась пе­
ред ним, длинными тенями забегала сзади и лукаво
кралась по пятам» (3, 47); «И вздохнула с нею вся низ­
кая придавленная комната и заметались в тоске ноч­
ные 'тени, бесшумною толпою окружавшие о. Василия»
(3,47).
Метель, ночь, вьюга, проза — герои повести, о ко­
торых другие персонажи говорят и думают как об оп­
ределенных живых лицах. В десятой и последней, две­
надцатой, главах повести Андреев нарисовал антропо­
морфные образы ночной вьюги и полуденной грозы, на­
делив их чертами портретного и психологического род­
ства с человеком; в то же время эти образы разраста­
ются до размеров широких символических обобщений.
Приведем, к примеру, небольшую часть портретного
рисунка ночной вьюги: «Безграничным кольцом она
облегала дом, давила на него сверху, искала отверстия,
куда бы пропустить свой серый коготь, и не находила.
Она бесновалась у дверей, мертвыми руками ощупы­
вала стены, дышала холодом, с гневом поднимала ми­
риады сухих, злобных снежинок и бросала их с раз­
маху в стекла, — а потом, бесноватая, отбегала в по­
ле, кувыркалась, пела и плашмя бросалась на снег,
крестообразно обнимая закоченевшую землю. Потом
поднималась, садилась на корточки и долго и тихо
смотрела на освещенные окна, поскрипывая зубами. И
снова с визгом бросалась на дом, выла в трубе, голод­
ным воем ненасытимой злобы и тоски и обманывала:
у нее не было детей, она сожрала их и схоронила в по­
ле, в поле...» (3, 68).
Даже из этого отрывка видно, что вьюга — это хит­
рое, коварное, осмысленное существо, действия кото­
рого злобно целенаправленны. Ночная вьюга намекает
читателю на бесперспективность веры попа; как бы
предостерегает его от веры в чудо. Постепенное раз­
вертывание полдневной июньской прозы символически
передает все стадии крушения веры о. Василия, и ее
апогей совпадает с вершиной его бунта и отчаяния.
139

В логике андреевских художественных доказа­
тельств все его символы (в том числе и не названные:
например, образ проселочной дороги, столь же значи­
мый в творчестве Андреева, как и «стена», «клетка»,
«коридор» или «ночь») являются сильнейшими аргу­
ментами.
Таким образом, художественное содержание повес­
ти, в особенности авторское начало в ней, реализуется
с помощью сложной словесно-образной, музыкально­
звуковой, ритмико-синтаксической инструментовки. Ее
дополняет причудливая цвето-световая гамма и резкая
четкость рисунка. Подобное нарочитое интонирование,,
акцентирование того, что кажется автору главным,
создает сгустки философского настроения и является
основой лирико-экспрессивной организации повести.
«Жизнь Василия Фивейского» —одно из первых у Анд­
реева цельных по идейно-стилевым признакам произ­
ведений экспрессивного или, как говорил Андреев,
«ретушированного»
(гротескно-подрисованного), реа­
лизма.
Художественная концепция «Жизни Василия Фи­
вейского» обладает стройностью, хотя и не свободна
от глубоких противоречий, свойственных философским
воззрениям Андреева. Суть этих противоречий заклю­
чалась в том, что Андреев не мог дать полного, всеобъ­
емлющего ответа на мучившие его вопросы о смысле
и цели бытия.
В ранних философских рассказах в центре внима­
ния всегда была судьба обыкновенного человека. Изо­
бражая тяжбу человека с «роком», показывая, как
правило, «физическую» гибель человека в непосильной
борьбе, Андреев утверждал, что смысл бытия — ре­
альный, земной («счастье») — должен существовать и
существует. Ценность жизни для земного человека со­
стоит в самой жизни: такую ценность представляет со­
бой радование жизнью, жизнь-солидарность, любовь,
самопожертвование. «Рок» почти всегда обезоруживает
человека, делает его «несчастным» (одиноким, боя­
щимся людей, жизни, смерти). И тогда концепция че­
ловека и «рока» дополняется следующим необходи­
мым звеном — идеей борьбы, борьбы за сегодняшне­
го человека іи человечество и за счастье грядущих лю­
дей.
140

Андреев, в отличие от Достоевского, безболезненно
-соединяет две, как многим казалось, противоположно­
сти, две точки зрения на конечную цель бытия: по Анд­
рееву, она одновременно состоит и в том, чтобы сейчас,
•сегодня был счастлив «ближний», и в том, чтобы спо­
собствовать счастью «дальнего» (эта концепция нашла
наиболее полное выражение в драме «К звездам»). Од­
нако взгляды Андреева на исторический процесс (и
прогресс) содержали большую дозу социального и кос­
мического пессимизма (хотя и особого свойства и то­
на), ибо одно дело теоретически признать, что человек
может и должен быть счастлив сегодня, что, добива­
ясь счастья сегодня, он сознательно прокладывает до­
рогу в завтра, а другое дело — быть уверенным в ре­
альной возможности осуществления этой философии
жизни.
В действительности, по Андрееву, могут быть полно­
ценно счастливы подвижники и герои (для них суще­
ствуют пока еще элитарные теории героического стои­
цизма, разумного эгоизма и т. п.). К тому же при сво­
ем романтическом максимализме (здесь он сходен с
Достоевским) Андреев не может принять за абсолют­
ное частичные решения вопроса (скажем, освобожде­
ние отдельного народа от национального гнета или го­
сударственной тирании).
Повесть «Жизнь Василия Фивейского» интересна в
творческом пути Андреева тем, что писатель делает
попытку показать крушение веры о. Василия как сту­
пеньку к какой-то действенной жизненной философии,
как реальный путь отыскания новых социально-этиче­
ских основ человеческого общежития (люди-братья
все вместе, сами — без бога — должны открыть путь
и утвердить новое, человеческое братство). В потря­
сенном сознании о. Василия полыхают зарницы новой
жизненной философии, которая может соединить лю­
дей, сплотить человечество. Но идеи эти в итоге не по­
лучают положительного разрешения. Повесть оканчи­
вается бунтом о. Василия против бога и веры, вселен­
ским. бунтом. Андреев осознавал неубедительность та­
кого ответа. Вспомним его известное письмо Вересаеву
(июль 1904): «...много думаю о себе, о своей жизни—
под влиянием отчасти статей о В. Фивейском. Кто я?
До каких неведомых и страшных границ дойдет мое
141

отрицание? Вечное „нет“ — сменится ли оно хоть ка­
ким-нибудь „да”? И правда ли, что бунтом жить нель­
зя? Не знаю. Не знаю. Но бывает скверно.. .»5Э В по­
следующей части письма Андреев останавливается на
двух возможных положительных ответах на вопрос о
смысле бытия: бог и человек. Первый ему представля­
ется абсолютно неприемлемым; отношение ко второму—
сложно и двойственно: «Смысл, смысл жизни, где он?
Бога я не прийму, пока не одурею, да и скучно вер­
теться, чтобы снова вернуться на то же место. Чело­
век? Конечно, и красиво, и гордо, и внушительно, —
но конец где? Стремление ради стремления — так ведь
это верхом можно поездить для верховой езды, а ис­
кать, страдать для искания и страдания без надежды
на ответ, на завершение, нелегко. А ответа нет, всякий
ответ — ложь. Остается бунтовать — пока бунтуется,
да пить чай с абрикосовым вареньем.
А красив человек — когда он смел и безумен и
смертью попирает смерть. Вы читали „Марсельцев”?'*1
Оборванные, они шли в Париж спасать свободу и пе­
ли „Марсельезу“. Шли и пели, пели и шли.. .
.. .В этом есть что-то очень убедительное, очень
большое, и мне всегда легче становится при воспоми­
нании о марсельцах. Как будто здесь кроется ответ.
Вероятно, я еще жив. Меня, помимо абрикосового
варенья, очень трогает, очень волнует, очень радует ге­
роическая, великолепная борьба за русскую' свободу.
Быть может, все дело не в мысли, а в чувстве? Послед­
нее время я как-то особенно горячо люблю Россию,
именно Россию. Всю землю не люблю, а Россию люблю,
и странно—точно ответ какой-то есть в этой любви.
А начнешь думать — снова пустота.. ,».41
Итак, человека как цель и смысл бытия Андреев и
приемлет («когда он смел и безумен и смертью попи­
рает смерть») и не приемлет (если это бунт ради бун­
39 Р е к в и е м, с. 158.
40 Повесть Ф. Гра из времени Французской революции (G г а s F.
Li rouge dou Miéjour) в России переводилась под заглавием:
«Марсельцы», «Марсельский батальон», «Паскале», «За отечество»
и др. Андреев, очевидно, имеет в виду первый перевод повести, пе­
чатавшийся в виде приложения к 37-му тому «Исторического вест­
ника» за 1897 г.
41 Реквием, с. 158—159.
142

та, если за человеком не стоит чего-то высокого, выс­
шего. .но чего?).
В последующем творчестве проблема смысла и це­
ли бытия и духа человеческого по-прежнему остро за­
нимала Андреева, но к искомому единственному отве­
ту он не пришел; он давал не один, а много ответов.
Это были: концепция бытия, насыщенная революцион­
но-философским пафосом («К звездам»), трагическая
философско-историческая концепция, исполненная «ры­
дающего отчаяния» («Савва», «Жизнь Человека»^
«Анатэма»), понимание мира и человека, места орди­
нарного человека в мироздании, проникнутое скорбной
иронией («Чемоданов», «Иго войны»), и другие почти
равноправные ответы.
Причиной такой, как может показаться, непоследо­
вательности Андреева были два момента, постоянно
присутствующие в его воззрениях. Во-первых, Анд­
реев плохо верил в гармонию как форму бытия, а
жизнь представлялась ему трагичной в своих основах,,
где гармоническое состояние может промелькнуть как
момент, мгновение бытия, не более. Во-вторых, Андре­
еву казалось, что высший смысл бытия легче открыва­
ется и достигается Героем, нежели просто Человеком,
что единоборство с «роком», всегда оканчивающееся1
для Героя (Ученого, Революционера) моральной побе­
дой, нередко не по силам Человеку.
А если это так, то как же быть со смыслом бытия
и «счастьем» не в теории, а в жизни? Попытками дать
развернутые художественные ответы на эти вопросы впоследние годы творчества были скорбная повесть
«Иго войны» и иронический рассказ «Чемоданов». В
«Чемоданове» нет и не может быть двойственной кон­
цовки «Жизни Василия Фивейского», где бунт есть од­
новременно победа и поражение о. Василия. Чемода­
нов нарочито нарисован Андреевым как существо ар­
хипассивное и все-таки гибнущее, правда гибнущее слу­
чайно и бессмысленно. Основной тон рассказа — едкая
авторская самоирония. Во всем рассказе и в его фина­
ле слышится насмешливая обида, но не на Чемодано­
ва — несчастного и ничтожного человека, которому не
повезло в жизни, а на автора, считающего себя в не­
оплатном долгу перед Чемодановыми, которым он так
й не смог дать одного единственного и всеобъемлюще­
143

го ответа, есть ли высший смысл их существования,
в чем он состоит и каковы способы его обретения.
«Так Чемоданова и повесили — Егора Егоровича
Чемоданова. И так как не было у него ни друзей, ни
родных, и дел значительных он не совершал, то вместе
со смертью исчезла и всякая память о нем, как будто
и никогда он не жил на земле.
Да и жил ли он когда-нибудь? Может быть, и
жил... а может быть, все это только приснилось су­
ровому и мрачному Року в одно из мгновений его за­
бытья. А когда проснулся он и открыл свои жесткие,
пытующие глаза, — уже не было на земле никакого
Чемоданова, и только цари и герои выжидающе стоя­
ли, готовясь к трагической борьбе.
Цари и герои!»42

Чтобы глубже понять внутреннее содержание и
идейную направленность повести, целесообразно хотя
бы вкратце остановиться на ее творческой истории и
литературном окружении. Основная идея «Жизни Ва­
силия Фивейского» становится яснее, если обратитьог
к первоначальному прототипу повести — «Исповеди»
священника Александра Аполлова, с которой Андреева
познакомил Горький и на которую в воспоминаниях об
Андрееве указал как на первотолчок к созданию
«Попа».
В октябре 1889 года священник Аполлов подал
симферопольскому епискому Владимиру прошение о
снятии с него духовного сана по несогласию его рели­
гиозных воззрений с церковно-православным учением.
В ответ на приказ епископа подать объяснительную
записку Аполлов создал «Исповедь» — собственное
жизнеописание и историю духовных исканий с детских
лет до времени составления «Исповеди».
«Исповедь» возникла отчасти под воздействием ре­
лигиозного учения Л. Толстого, сам Аполлов стал для
Толстого «близким и дорогим человеком» (ЛИ, 397).
Написанная проницательным, широкообразованным че­
ловеком, «Исповедь» явилась жестоким приговором
42 Андреев Л. Собр. соч. в 17-ти т., т. 17. М., 1917, с. 33—34.
144

церкви с ее формализмом, бездуховностью, догматиз­
мом, оголтелым фанатизмом, замешенным на атави­
стических суевериях. Аполлов объяснил, почему он не
мог не выйти из церкви, желая остаться «в боге», т. е.
жить согласно нравственному закону и благочестию.
Как и Толстой, он принял христианство как руководст­
во жизни. Как и Толстой, он был убежден, что право­
славная церковь давно уже утратила истинную веру,
что ее учение ложно и безнравственно.43
Творческий замысел «Жизни Василия Фивейского»
и его реализация тесно связаны с «Исповедью» Аполлова. Правда, образ о. Василия (в особенности перво­
начальных вариантов повести), простоватого и немуд­
реного сельского попа не похож на свой прототип —
ученого философа-богослова Аполлова (здесь Андреев
остался верен своей установке на обыкновенного чело­
века). Но ими обоими руководит идея поисков бога.
Как и Аполлов, о. Василий доискивается истинной ве­
ры, хочет проникнуть в суть божьего провидения через
пристрастный «допрос» прихожан, просто и естественно
верующих людей.
Можно было бы назвать некоторые мысли, ситуа­
ции, мотивы, сближающие повесть и «Исповедь». Од­
нако в главном между ними качественное отличие. Од­
на из ведущих идей «Исповеди» — открытие подлин­
ной религиозной веры в самом себе и в окружающих
прихожанах — переходит из «Исповеди» в первона­
чальные варианты повести, но изымается Андреевым
из ее окончательного текста, основной мыслью которо­
го становится не идея отпадения от церкви во имя ис­
тинной веры, но крушение религиозного сознания, ве­
ры в мироустройство и провидение господне.
В двух вариантах повести, хранящихся в ЦГАЛИ
(множество других вариантов, как сообщил англий­
43 См.: Аполлов А. Исповедь. — ЦГАЛИ, ф. 122, оп. 2, ед.
хр. 192. — Детальное сопоставление «Исповеди» Аполлова и «Жиз­
ни Василия Фивейского» проделал Л. Н. Афонин в статье «„Испо­
ведь” А. Аполлова как один из источников повести Леонида Андре­
ева „Жизнь Василия Фивейского”». — В кн.: Андреевский сборник.
Исследования и материалы. Курск, 1975. (Внимание исследователя
сосредоточено на обнаружении сходства героев обоих произведений
как людей одного психического склада, «мучеников мысли», плен­
ников жесткой веры, рвущих каждый по своему с духовной слепо­
той.)

Ю Зак. 448

145

ский исследователь Р. Дэвис, хранится в Хуверовскомі
институте США, и содержание их пока неизвестно),,
путь о. Василия Чагина (фамилия Фивейский принад­
лежит другому персонажу, которого нет в окончатель­
ном тексте повести) схож с духовным развитием Аполлова. О. Василий черновых вариантов уходит от фор­
мально-церковного православия к живой вере подвиж­
ника. Слабый душой и телом (низенького роста, хи­
лый, с гнилыми зубами и чахоточной грудью, кроткий,,
незлобивый), он поначалу страдает от свалившихся нанего роковых бед: гибели старшего сына, пьянства по­
падьи, рождения сына-идиота. Но пожар в доме и ги­
бель попадьи заставляют его переступить порог мир­
ских желаний и чувств. Как божий избранник, которо­
му не в мечте, а на деле открылась божья благодать^
он преодолевает мирскую суетность, становится божь­
им, блаженным человеком.
В известной Клеенчатой тетради Андреев написал*
почти полный, состоящий из пяти глав, вариант пове­
сти, который оборван на сцене чудотворного оживле­
ния Семена Гуськова (будущего Мосягина).
Основная сюжетная линия строится на сопоставле­
нии судеб двух «Лазарей». Один из них — о. Василий,,
услышавший божий глас и совершивший чудо духов­
ного возрождения («Слыхал я, диакон, что ты назвал*
меня Иовом, а я не Иов, а Лазарь...»44). Другой —
Семен Гуськов, которого человекобог, народившийся
новый Лазарь — о. Василий, видя безутешное горе
семьи Семена и свято веруя в справедливость божьих
законов, попытался вернуть к земной жизни, восполь­
зовавшись известным
Христовым:
«Тебе говорю,,
встань» (л. 135).
Андреев оборвал концовку чернового варианта, по­
этому невозможно понять, как подействовало неудав­
шееся чудо на о. Василия: остался ли он истово веру­
ющим новым Лазарем, либо его вера поколебаласьили разрушилась. Ясно одно, что, отказавшись от по­
вести о Василии — Лазаре, Андреев создает повесть
о Василии — Иове, богоборце, отпавшем не только от
церкви, но и от самого бога, жаждущем справедливого'
мироустройства, добра, любви — но человеческих, зем­
ных, а не непостижимых или неизреченных. О.. Василий
44 ЦГАЛИ, ф. 11, оп. 5, ед. хр. 1, л. 157 об.

.14В

делает следующий решающий шаг, которого не сделали
ни Л. Толстой, ни А. Аполлон.
Из всех противоречий внутренней жизни человека
Андреев особенно остро чувствовал и часто показывал
противоречие между рационалистическим сознанием и
стихийной натурой и между разумом и верой. И в
жизни он чутко реагировал на любые случаи проявле­
ния подобных противоречий. Горький, например, вспо­
минал, как Андреев однажды заметил ему: «. . .гово­
ришь ты, как атеист, а думаешь, как верующие» (ЛН,
370).
Этот актуальный для перелома веков конфликт в
сознании и творчестве художников и мыслителей полу­
чал различные формы выражения. Так, Л. Толстой (и
следующий за ним Аполлов), отчасти Достоевский, тя­
готели к гармоническому единству личности на почве
верования. С разной силой их религиозная этика взры­
валась изнутри борьбой между разумом, ищущим убе­
ждения, и чувством, жаждущим веры. Гармония для
них — это слияние воедино рационально понятой и
внерационально прочувствованной идеи смысла жизни.
Ф. Ницше совершенно отрицал возможность любой
веры («Бог умер!»). Это рождало своеволие («все до­
зволено»), социальное насилие, произвол личности,
крайний индивидуализм в этике — то, против чего1
предостерегал Достоевский.
Андреев по своим убеждениям приближался к науч­
ному атеизму, допускавшему широкое пантеистическое
(или, вернее, как он сам говорил, «панпсихическое»):
мировосприятие. По характеру миропонимания из сов­
ременников ближе всех был ему, пожалуй, Чехов.
Герои «мировоззренческих» произведений Андреева
ищут цельного миросозерцания, при этом не отвле­
ченно философского, а могущего дать путеводную нить
в разрешении острых общественных вопросов в России
эпохи революции. Одни из них — Керженцев, Фивейский, герои «Красного смеха» — приходят к крушению
старого сознания, но не обретают нового. Все они бун­
тари, но их бунт, индивидуалистический («Мысль»)или во имя людей («Жизнь Василия Фивейского»,
«Красный смех», «Савва»),, приводит бунтарей к само­
разрушению личности. Другие герои Андреева — Тер'новские, Трейч («К звездам») достигают искомой цеди.
10*

147

Нужно сказать, что в литературе XIX — начала XX
веков были сильно толстовско-аполловские антицер­
ковные мотивы. Описание быта духовенства и отобра­
жение происходившего в нем деления на истинно и ло­
жно верующих хорошо давалось С. Елеонскому («Не­
изреченный свет», «Грубиян», «Под опекой»), С. Гусеву-Оренбургскому («Пастырь добрый», «Отец Памфилх. «В приходе») и другим писателям. Сравнивать,
как это иногда делают, их произведения с «Жизнью
Василия Фивейского», чтобы обнаружить, кто из ху­
дожников рисовал духовенство с большей или меньшей
степенью социальной конкретности, не кажется право­
мерным, ибо темы и жанры их произведений принци­
пиально различны. Идейная задача вышеназванных
социально-бытовых рассказов Елеонского и ГусеваОренбургского — сатирически изобразить быт и нравы
служителей церкви, а заодно и самое церковь, и про­
тивопоставить им «добрых пастырей». Идея философ­
ской повести Андреева — ниспровержение самой ре­
лигии.
Из произведений русских писателей ближе других
«Жизни Василия Фивейского» повесть Гусева-Оренбургского «Страна отцов» (1904). В центре «Страны
отцов» — отход от церкви и от веры о. Ивана Гонибесова. Подобно о. Василию он прозревает в столкнове­
нии с живой жизнью: «Больно! Всем... всем больно!!!
Больно... и тесно! Мучительно тесно! Больно сердцу!
Тесно уму! Угнетен человек!»45
Как и Андреев, Гусев-Оренбургский соотносит бунт
своего героя с бунтом Иова. Его о. Иван, так же как и
о. Василий, отказывается смириться перед богом, от­
казывается покориться вере в бога: «—Спор с всевыш­
ним! Разве я спорю? Я просто дышу и думаю... Для
чего я жил? Зачем я боролся? Или за кого? Я шел по
холодному миру, лишенному бога, сам холодный, точ­
но сердце у меня вынуто... Все вокруг меня тянется к
какому-то свету, к солнцу, ищет правды жизни... А я
не знаю правды жизни. .. И мне тяжело!»46
Социальный момент очень силен и в философской
повести Андреева и в социально-бытовой Гусева-Орен45 Гусев-Оренбургский С. Собр. соч.
Спб., 1907, с. 213.
46 Там же, с. 207—208.
148

в 4-х т.,

т. 2.

бургского, однако же идейные акценты в них — раз­
ные: «Жизнь Василия Фивейского» оканчивается ду­
ховным бунтом о. Василия, «Страна отцов» — соци­
альным прозрением о. Ивана.
Разумеется, сила талантов двух авторов, глубина
постановки ими вопросов, характер воздействия на чи­
тателей их повестей очень неравноценны. Поэтому не­
возможно, как это иногда делают, поставить «Страну
отцов» выше «Жизни Василия Фивейского» потому
только, что о. Иван приходит к мысли о социальной ре­
волюции, а о. Василий далек от нее.
В «Стране отцов» содержится полемический заряд,
который направлен в адрес «Жизни Василия Фивейско­
го». Речь идет о споре о. Ивана со своим учителем рево­
люционной грамоты студентом Синайским. Пониманию
о. Иваном «рока» как универсального мирового зла, иду­
щему в какой-то степени от понимания «рока» у Андре­
ева, Синайский противопоставляет собственное. Он вос­
принимает «рок» исключительно как мистифицирован­
ное социальное зло. «Рок—это следствие вполне опреде­
ленных причин, — сказал он. — Надо изучать эти при­
чины, как изучаются они в физике или химии, и унич­
тожать безбоязненно причины вредных явлений, ис­
треблять их, как гнилые корни. Оглянитесь вниматель­
но на вашу жизнь — и вы ясно увидите эти причи­
ны. .. Отбросьте их! Теперь пришла именно такая по­
ра. . . для всех!»47
С ориентацией на кротко верующего Мосягина на­
писан у Гусева-Оренбургского крестьянин-революцио­
нер Назаров. В полемике с Андреевым создана Гусе­
вым заключительная сцена грозы. В отличие от разру­
шительной грозы у Андреева Гусев рисует картину очи­
щающей и освежающей бури, она перекликается с ду­
ховным возрождением о. Ивана, предсказывает победу
над царящим «роком»: «Ветер с шумом распахнул
ставню и, как зовущие, крепкие пальцы, застучали в
стекла дождевые капли, нарождаясь где-то в грозовой
мгле, где глухо и властно рокотал гром и вспыхивали
молнии, точно освещая неведомые пути в безграничные,
влекущие дали.. ,».48
4? Там же, с. 169.
48 Там же, с. 214.
149

На протяжении всего творчества Андреев берет под
обстрел два краеугольных камня христианского веро­
учения: идею загробной жизни и бессмертия и чудо
как основной аргумент религии, доказывающий силу
господню и неисповедимость его путей.
В «Жизни Василия Фивейского» он атакует чудо.49
Между прочим, возникает вопрос: не потому ли Андре­
ев отказался от о. Василия — Лазаря и пришел к о. Ва­
силию— Иову-богоборцу, что наикротчайший ВасилийЛазарь не посмел бы искушать бога и посягать на дело
.его рук — чудо- тогда как дерзкий Василий-Иов смело
искушает бога, полагая себя не его безответным рабом,
но стрелой в его руках, которую Господь посылает лю­
дям, чтобы открыть им свою благодать.
Параллельно с Андреевым свою обработку темы
чуда дал М. Метерлинк. Это были: «чудо в 3-х дейст­
виях» «Сестра Беатриса» (1900) и «сатирическая леген­
да в 2-х действиях» «Чудо св. Антония» (1903). В обе­
их пьесах бельгийского драматурга чудо совершается,
но оба раза оно ставится под сомнение.
В «Сестре Беатрисе» чудо всепрощения св. Дева со­
творила вопреки действиям служителей церкви, препо­
дав зрителям урок истинного благонравия и благоче­
стия в противовес мнимой любви, кротости и всепро­
щению монахинь и настоятельницы монастыря. В пьесе
«Чудо св. Антония» чудо вновь состоялось, на сей раз
это было чудо воскрешения из мертвых богачки Гор­
тензии. Парадоксальность ситуации состояла в том, что
алчным родственникам воскресшей и ей самой равно
претит и святость Антония и вредное для них его чудо.
Метерлинк выставляет религиозные догматы в ко­
мическом свете, он показывает, как далеки от их духа
самые ретивые церковные служители и самые почтен­
ные прихожане. В пьесах Метерлинка речь идет о лжи­
вости современных нравов, в повести Андреева — о
падении целого устойчивого миропонимания, покоящего­
ся на такой непрочной в сознании человека XX столе­
тия опоре, как вера в чудо.
В. Львов-Рогачевский заметил, что вариации этой темы
вскоре разработаны Андреевым в «Савве» и «Анатэме». — См.:
Львов-Рогачевский В. Две правды. Спб., 1914, с. 66.

150

(КРАСНЫЙ

СМЕХ», ЕГО ЛИТЕРАТУРНОЕ
ОКРУЖЕНИЕ, КРИТИКА, АНАЛИЗ

.. .Вы написали «Василия Фивейского», «Красный смех» и
немало вещей, революционное
значение которых вне снова..,
Леонид Красин

...Долой войну! Долой само­
державие!
Леонид Андресс,

Позорная для царизма русско-япон­
ская война началась в конце января
1904 года. Официальные крути пред­
приняли срочные меры к тому, чтобы
завуалировать захватнические планы
монархии и крупной буржуазии и про­
будить патриотические чувства граждан
Российской империи.
В проправительственной печати уси­
ленно насаждалась и пропагандирова­
лась публицистика и беллетристика
черносотенно-монархического
толка.
Свыше полугода в «Русском вестнике»
за 1904 год печатались очерки Ю. Ельца
«На театре военных действий», испол­
ненные шовинистического духа, живот­
ной ненависти к
врагам-иноверцам.
Вслед за ними появился «дневник кор­
респондента» И. Шахновского с харак­
терным заглавием «Желтая туча (Две­
надцать месяцев войны с Японией)» и
оголтело-тенденциозная «Правда о вой­
не» И. Табурно, многократно перепеча­
тывавшаяся суворинским издательством.
Даже истинные литераторы подда­
лись угару ура-патриотической агита­
ции. В. Брюсов, например, в стихотво­
рениях 1904—1905 годов: «К Тихому
151

океану», «Война», «На новый 1905 год», «К согражда­
нам», «Цусима» и других писал о том, что теперь, ког­
да нависла опасность над Россией, «не время буйным
спорам, как и веселым звонам струн». «В час сраже­
ний, в ратном строе» он звал сомкнуться против врага:
«Все — с грудью грудь».
Юный И. Северянин создал серию наивно-патрио­
тических виршей, где прославлял храбрость русских
моряков, отстаивавших честь великой России и ее царя.
В либеральной прессе нашли прибежище унылые
сочувствия тем, кто втянут в «губительную бойню», и
утешительные проповеди мира и всеобщей любви.1
С изобличением войны, правда уже в 1905 году,
выступили революционные поэты. Широко известными
стали стихи А. Белозерова «Вопли матерей» и П. Якубовича-Мельшина «Последняя жертва». Созвучно им
было стихотворение Т. Щепкиной-Куперник «На роди­
не» (1905).
В обстановке растерянности интеллигенции и идео­
логического наступления реакционных сил резким на­
батом зазвучало толстовское «Одумайтесь'», опублико­
ванное издательством «Свободное слово» в Англии че­
рез четыре месяца после начала войны и распростра­
нившееся в России: «Опять война. Опять никому не
нужные, ничем не вызванные страдания, опять ложь,
опять всеобщее одурение, озверение людей. . .»2
Статья Толстого была одновременно приговором
организаторам международного кровопролития, их ак­
тивным пособникам и соучастникам-наблюдателям и
призывом к цивилизованному человечеству «одумать­
ся» и прекратить бессмыленную бойню. Она содержа­
ла в зародыше идеи последовавших за ней несхожих
друг с другом антивоенных произведений, таких, как
«Красный смех» Андреева (1904), рассказы и записки
«На японской войне» В. Вересаева (1906—1907),
«Путь» Л. Сулержицкого
(1906),
«Отступление»
Г. Эрастова (1906) и некоторых других, печатавшихся
1 Мордвинов И. На войне. — «Наука и
2 Толстой Л. Одумайтесь! — Толстой Л.
в 90-та т. М.—Л., 1928—1958, т. 36, с. 101. (В
цитируется по этому изданию, том и страницы
сте).
152

жизнь», 1904, № 8.
Н. Поли. собр. соч.
дальнейшем статья
указываются в тек­

прогрессивными издательствами, в основном «Знани­
ем». Первая, граждански наиболее острая, часть статьи
была подхвачена демократическими писателями, кото­
рые по-своему варьировали ее отдельные положения,
темы и мотивы: «. . .как могут так называемые про­
свещенные люди проповедовать войну, содействовать
ей, участвовать в ней, и, что ужаснее всего, посылать
на нее своих несчастных, обманутых братьев?» (36,101—
102). «... Все знают, не могут не знать главного, что
войны, вызывая в людях самые низкие, животные
страсти, развращают, озверяют людей» (36, 102).
«.. . Начинается война. .. и те самые люди, которые
вчера еще доказывали жестокость, ненужность, безу­
мие войн, нынче думают, говорят, пишут только о том,
как бы побить как можно больше людей, разорить и
уничтожить как можно больше произведений труда лю­
дей и как можно сильнее разжечь страсти человеконе­
навистничества в тех мирных, безобидных, трудолюби­
вых людях, которые своими трудами кормят, одевают,
содержат тех самых мнимо просвещенных людей. . .»
(36, 102—103).
Большинство демократических писателей изобража­
ли конкретные историко-социальные приметы русско­
японской войны. Они делали акцент на воспроизведе­
нии повседневных военных будней, на тяготах войны,
усугублявшихся стихийным ощущением или осознан­
ным пониманием ее бессмысленного, антинародного ду­
ха (по выражению Андреева, они вслед за Толстым
писали о «войне-невзгоде» — ЛН, 242).
Андреев, как это было свойственно его таланту, ре­
шился воссоздать ее обобщенный эмоционально выра­
зительный портрет. Он ближе других подошел к Тол­
стому в «идейном» изобличении войны как «безумия и
ужаса».
Ключом к пониманию главной идеи повести являют­
ся слова одного из братьев, от имени которого ведется
повествование в «Красном смехе»: «... ведь нельзя
же безнаказанно десятки іи сотни лет учить жалости,
уму, логике — давать сознание. Можно стать безжа­
лостным, потерять чувствительность, привыкнуть к ви­
ду крови, и слез, и страданий — как вот мясники, или
некоторые доктора, или военные; но как возможно, по­
знавши истину, отказаться от нее?. .
153

... Миллион людей, собравшись в одно место и
стараясь придать правильность своим действиям, уби­
вают друг друга, и всем одинаково больно, и все оди­
наково несчастны, — что же это такое, ведь это сума­
сшествие?» (4, 118).
При всей чисто андреевской постановке вопроса о
причинах разрушения личностного сознания, смысл
этих слов находится в прямой связи с толстовским по­
ниманием античеловеческой сущности захватнических
войн. Андреев раскрывает воздействие войны на созна­
ние ее участников и людей, которые не были на войне,
но потрясены судьбой десятков тысяч ее несчастных
жертв.
«Красный смех» не менее публицистичен, чем статья
Толстого. Андреев поставил своей задачей не отобра­
жение «фактов войны», которые, по его словам, «всег­
да одинаковы», а воспроизведение отношения к войне
■современников, близких ему по духу, героев «гаршин'ской складки», и своего собственного, ибо, говорил он,
«мое отношение — также факт, и весьма немаловаж­
ный» (ЛН, 244). Жанр «Красного смеха» Андреев
‘определил как «фантазию на тему о будущей войне и
•будущем человеке» (ЛН, 242). Главное содержание
•«фантазии» составляет выявление психологии этой войны
как любой современной войны в цивилизованном мире,
психологии и идейного самочувствия участников и со­
временников этих войн. «Фантазия», по Андрееву, —
это эмоционально-психологический экстракт, субстан­
ция, раскрытая как нечто самостоятельное, самодовле­
ющее в особой форме трагического гротеска.
Идейный подтекст «фантазии» составляет мысль о
том, что разумный интеллигентный человек XX века,
участвующий во «всеобщей бойне», не имеющей ни гу­
манных конечных целей, ни освободительных задач,
как и человек, вольно или невольно потворствующий
ведению подобных войн, должен перестать существо­
вать как личность, как полноценный член общества,
как представитель культурного человечества.
Подобная постановка вопроса, частично прозвучав­
шая уже в пацифистской статье Толстого, была харак­
терна не только для повести Андреева. Тема распада
личности в качестве одного из мотивов присутствует в
рассказах Вересаева («В мышеловке» и др.), в силь-

154

•ной степени она свойственна повести Сулержицкого
«Путь». Рассуждения героя-повествователя по поводу
виденных фактов посвящены доказательству «толстов­
ско-андреевской» мысли о том, что воина в эпоху циви­
лизации — «безумие и ужас», что она разрушающе
воздействует на сознание и психику человека. («Боль­
ные и измученные» глаза раненых солдат предостере­
гают рассказчика, едущего на войну, говоря ему: «не
■ездите туда, не надо, там ужас»).3 Последний вагон
каждого идущего навстречу санитарного поезда — с
душевнобольными. Они навеки потеряли разум и у
них «странно наивные лица»; толпы возвращающихся
¡солдат — это толпы одуревших, или обезумевших, или
юравнодушевших полулюдей.
Ударные рассуждения-монологи повествователя варь­
ируют темы толстовской статьи и записок героев
«Красного смеха»; приведем только два из них, быть
может, наиболее характерных.
«Война. — И под колесами пушек, смятые грубым
-солдатским сапогом, гибнут те нежные, хрупкие ростки
уважения к человеку, которое с таким трудом, ценой
■собственной жизни, воспитывали в человечестве его
лучшие люди. Человек теперь мясо для пушек. Мясо—
и больше ничего.
Тысячи людей один за другим бросают свое дело и
бегут, бегут, чтобы убивать и быть убитыми. Бегут и
старые и молодые, забыв человеческое достоинство,
свой разум, не спрашивая — зачем и для кого они это
делают».4
Глядя на боевых офицеров, он думает со скорбью:
«... и если бы, хотя на мгновенье, в этих черепах
мелькнуло сомнение в том, имеют ли они право унич­
тожать и калечить себе подобных? Но ничего, ни тени
чего-либо подобного. . .
А ведь это образованные, интеллигентные люди!
Где же п в чем тогда прогресс? И как жить?
Как жить с позорным сознанием, что прошли тыся­
челетия, а человечество все еще не усвоило себе поня­
тия о том, что жизнь неприкосновенна, что убийство
3 Сул ер жидкий Л. А. Путь. — Сборник т-ва «Знание», 1906,
кн. 9, с. 267.
4 Там же, с. 266.

155

есть величайшее, ничем не оправдываемое преступле­
ние. А сколько за это время было учителей, которые
только и твердили: —„Не убий“, уважай человека, лю­
би его!
Но чем дальше, тем чаще, тем злее становятся эти
кровавые свалки. .. А ведь в последние годы эти бойни
идут беспрестанно по всему земному шару, в небыва­
лых до сих пор размерах».5
Для Толстого и для Андреева русско-японская вой­
на была не просто нарушением библейской заповеди
«не убий!», а их произведения не были плодом беспо­
мощного пацифизма. Каждый из них размышлял о пу­
тях цивилизации, истории, прогресса, о месте в их дви­
жении просвещенных и непросвещенных народов, ве­
домых своими алчными правителями, т. е. каждый из
них стремился осмыслить философию истории.
В статье «Одумайтесь!» Толстой оставался верен
собственной концепции философии истории, сложив­
шейся в пору создания «Войны и мира»' и утверждав­
шей смысл движения истории во «внеличных, народных
целях».6 Согласно взгляду Толстого, всякая современ­
ная война в конечном итоге антинародна, ибо она ока­
зывается организованной отдельными правителями или
правительствами в интересах господствующей верхуш­
ки. Потому всякая современная война есть зло и про­
тиворечит смыслу истории. Народы могут отстаивать ее
смысл с оружием в руках («Война и мир») или могут
бросить оружие и отказаться участвовать в зле в какой
бы то ни было форме («Одумайтесь!»).
Точка зрения Андреева была созвучна концепции
Л. Толстого и еще в большей степени концепции
Н. К- Михайловского. Михайловский был далек не
только от этических утопий позитивистского (Бокль,
Конт) или анархистского (Прудон) толка, которые ис­
ходили из положения, что «период больших войн меж­
ду цивилизованными народами прошел безвозвратно»
и что «близок час мира и науки, труда и мысли»,7 он
5 Там же, с. 310—311.
6 Об этом см.: Скафтымов А. П. Образ Кутузова и фило­
софия истории в романе Л. Толстого «Война и мир». — В кн.: Скаф­
тымов А. П. Нравственные искания русских писателей. М.—Л., 1972.
7 Михайловский Н. К. Философия истории Луи Блана.—
Михайловский Н. К. Поли. собр. соі., т. 3. Спб., 1909, с. 1.

156

был также далек и от наивной веры Толстого в вос­
становление правды истории путем непротивления злу
насилием. Ограниченный субъективным методом в со­
циологии, ослаблявшим политические выводы его кон­
цепции, Михайловский был убежден в необходимости
активного переустройства общества (в частности, иско­
ренения самих условий, рождающих войны) в интере­
сах исторического прогресса, который Михайловский
•трактовал как интересы всенародного братства.
«Красный смех» находился в русле исторических
концепций Толстого и Михайловского, одновременно
■он был явлением прогрессивной историко-этической
мысли начала века: в нем с огромной силой запечатле­
лось осознание того мучительного факта, что осущест­
вление всенародного прогресса — дело необычайно
трудное, ибо под воздействием мрачных сил реакции
всего мира история то и дело дает «задний ход».
«Красный смех» был воплем о несоответствии этиче­
ских и исторических гуманных представлений культур­
ного человечества реальному состоянию мира, он был
криком о необходимости спасения человека, людей, на­
родов, человечества от «мировой заразы», насаждаю­
щей войны как способ собственного существования и
распространения.

«Красный смех» не породил такой же обильной
критики, как «Жизнь Василия Фивейского». Однако
жаловаться на ее невнимание Андреев не мог: повесть
вызвала серьезный резонанс, ожесточенную полемику
между консервативной и прогрессивной критикой.
Андрееву даже несколько польстило, что «Красный
смех» небезызвестный критик «Нового времени» Буре­
нин «разнес бешено, назвал „зеленой белибердой“».8 С
точки зрения постоянного противника Андреева крити­
ка «Русского вестника» Стародума, В. П. Буренин про­
изнес о «Красном смехе» «здравое отрезвляющее сло­
во». Сам Стародум, как всегда, начал свои нападки на
Андреева с обвинения его в безнравственности: «Бу­
8 Реквием. Сборник памяти
с. 161.

Леонида Андреева.

М., 1930,
157

дучи во всех своих предыдущих произведениях до моз­
га костей порнографом, г. Андреев, как это часто бы­
вает с эротоманами, пришел к садизму».9 Стародума>
раздражил сам факт развенчания русско-японской вой­
ны. Его было достаточно, чтобы Стародум, в ряду себеподобных, подверг Андреева словесной анафеме: отлу­
чению от русской литературы и русского общества, а
также требовал запретить ему писать о войне, которой
он не видел и якобы не знал. Стародум назвал «Крас­
ный смех» «клеветой на нашу молодежь» и «на рус­
ского солдата»10 и завершил свой обвинительный при­
говор неприкрытым политическим доносом: «Если бьг
г. Андреев вел себя как серьезный, уважающий себя'
писатель, как русский писатель, он осознал бы несвое­
временность своей повести»; но так как он не осозналсебя русским патриотом, он, по мнению Стародума,
присоединил свой голос к «голосам сознательных вра­
гов России».11
Кроме убежденно консервативной и оголтело реак­
ционной, вся остальная критика — революционно-демо­
кратическая, либеральная, символическая — в целом
восприняла повесть сочувственно и восторженно, ноникто из писавших не дал сколько-нибудь подробного'
анализа повести. Это были краткие оценки, суммар­
ные характеристики, обращения к отдельным местамповести, которые казались критикам либо необычайно­
важными для понимания ее смысла, либо весьма удав­
шимися, либо отдельными художественными просчета­
ми, снижавшими общее благоприятное впечатление
(можно отметить с сожалением, что советские исследо­
ватели Л. Н. Афонин, К. Д. Муратова, В. И. Беззубов,.
Ю. В. Бабичева и другие пошли тем же путем, хотя их
характеристики были еще более лаконичными, чем кри­
тиков-современников) .
Наиболее содержательные печатные отзывы принад­
лежали С. В. Потресову («Русское слово»), Н. Надеж­
дину («Вестник литературы»), Треплеву («Русскаямысль»), Н. Ашешову («Образование»), Л. Мовичу
(«Наука и жизнь», «Вестник и библиотека самообра5 Староіум Н. Я. [Н. Я- Стечкин]. Журнальное обозрение.—
«Русский вестник», 1905, № 3, с. 261.
' ю Там же, с. 256, 269.
о Там же, с. 269, 273.

15'8

зования»), Ф. Белявскому («Слово»), В. Павлови­
чу («Вестник знания»), В. Брюсову, А. Белому, Вяч..
Иванову («Весы»), Г. Чулкову («Вопросы жизни::) и
некоторым другим.
Интересными
были
отклики
М. Горького, В. Вересаева, Л. Красина.
Прогрессивные критики характеризовали «Красный
смех» как «гневный пламенный памфлет против войны
и всех ее ужасов»,12 как «первостепенное произведениеистинного таланта».13 Надеждин считал, что «ничего;
более сильного на тему о войне не появлялось в теку­
щей литературе, и не в текущей, за исключением разве„Четырех дней“ Гаршина».14 К ним присоединил свой
голос Г. Чулков, сказавший, что пафос «Красного сме­
ха» «достигает библейской силы».15 Наиболее развер­
нутую восторженную оценку «Красному смеху» дал
С. В. Потресов, писавший, что в повести Андреева «тре­
пещет, рыдает и бьется страждущая душа целого на­
рода в годину небывалых испытаний. На такое, хотя
бы и очень субъективное произведение, откликнется вся­
кий: и мужик, и барин, и „запасный” и, молодая жена,,
и престарелая мать, и „простец“, и тонко развитой лю­
битель литературы. Ни в одной беллетристике в Запад­
ной Европе за целых полвека вы не найдете ничегоравного по страстному тону и силе, по глубине страда­
ния за человека, по взмаху воображения в авторе, ко­
торый пользовался материалами из вторых рук, потрепетному состраданию с тем, что чудовищная война
творит по сие время. Никем еще в изящной литературеначала XX века не было это чудовище так заклейме­
но, как русским писателем — автором „Красного сме­
ха“».16
12 А ш е ш о в Н. Из жизни и литературы. — «Образование»,
1905, № 2, отд. 2, с. 37.
13 Мович Л. [Л. 3. Маркович]. Д-р Керженцев на войне.—
«Наука и жизнь», 1905, № 3, с. 873.
14 Надеждин Н. «Красный смех». — «Вестник литературы»,
1905, № 3, 8 февр., с. 51.
15 Чулков Г. Третий сборник т-ва «Знание» за 1904 год. Спо.,
1905. — «Вопросы жизни», 1905, № 1, с. 304.
16 Рутений [С. В. Потресов]. Литературное движение (."Крас­
ный смех» Л. Андреева). — «Русское слово», 1905, 1 марта, с. 1.—
В библиографическом указателе «Истории русской литературы конца
XIX — начала XX века» (М.—Л., 1963) и в «Словаре псевдонимов»
И. Ф. Масанова авторство статьи ошибочно приписано П. Д. Бобо159-

Часть критиков чутко восприняла основной кон­
фликт, главную идею «Красного смеха». Треплев, на­
пример, писал, что «Красный смех» выражает «недо­
умение и ужас культурной мысли перед иррациональ­
ностью войны».17 Вяч. Иванов эту же мысль высказал
более пространно: «Эта особенная острота протеста
достигнута тем, что протестующий противопоставляет
тиранической действительности не требования нравст­
венного сознания, не мерила безусловных ценностей,
не соображения рассудка, но, почти исключительно, —
картину современной души, бессильной выдержать и
вынести войну, вместить ее не могущей».18 В. П. Пав­
лович отметил, что Андреев обнаружил «самое корен­
ное противоречие современных войн»: «рост гуманисти­
ческого сознания» и противопоставленное ему «усиле­
ние до грандиозных масштабов милитаризма». Это
противоречие, по мнению критика, «приводит тонкие
натуры к душевному разладу, к потере своего «я», к
сумасшествию».19 Л. Мович писал, что читатель «Крас­
ного смеха» приходит к выводу, что «человек стал мы­
слящим существом», что «он перерос» современные
войны и что столкновение его с войной «обнаруживает
ее чудовищную бессмыленность и античеловечность». 20
Разговор о недостатках повести был порою метким,
порою спорным, а порою совсем не безусловным. По­
следнее происходило тогда, когда критики подменяли
точку зрения Андреева своей, концепцию повести —
собственной субъективистской ее трактовкой. Так, в со­
ответствии со своими представлениями о жизни А. Бе­
лый усмотрел в героях «Красного смеха» «выражение
хаоса души человеческой», войну же в повести увидел
рыкЕну. Авторство Потресова установил Б. П. Козьмин по ответно­
му письму Андреева на статью Потресова, которое Козьмин опуб­
ликовал в сборнике статей «Памяти П. Н. Сакулина» (М., 1931,
с. 108—109).
17 Треплев [А. А. Смирнов]. Разоренная жизнь. — «Русская
мысль», 1905, № 6, отд. 2, с. 98.
!8 Иванов Вяч. О «Красном смехе» и «правом безумии».—
«Весы», 1905, № 3, с. 44.
19 Павлович В. П. «Красный смех» Л. Андреева. — «Вестник
знания», 1905, № 7, с. 104—105.
20 М о в и ч Л. [Л. 3. Маркович]. Д-р Керженцев на войне. —
«Наука и жизнь», 1905, № 3, с. 875.
160

лишь как «порождение больного воображения».21 Вяч.
Иванов, вопреки социально-этическому объяснению
Андреевым причин разрушения личности в процессе
войны, утверждал, что, по Андрееву, эта причина со­
стоит в потере русским человеком веры, в его «глубо­
ком безверии», которое на самом деле «противоречит
национальному духу ».22
М. Горький (письмо Андрееву от 16—18 ноября
1904 года) и Р. В. Иванов-Разумник («О смысле жиз­
ни». Спб., 1910, с. 93) заметили в повести одну и туже
«несообразность художественного толка»: дело в том,
что даже при внимательном чтении остается не совсем
понятным, сколько повествователей в повести: один
или два? Если первая часть повести написана старшим
братом, бывшим на войне, а вторая часть — младшим
(ведь обе части написаны от первого лица), тогда ста­
новится неясным, каким образом утративший способ­
ность мыслить и писать старший брат в восьмом и ..де­
вятом отрывках сумел подробно воссоздать картину
собственного физического и умственого распада? Если
же вся повесть написана младшим братом, то почему
вся первая часть и отрывок одиннадцатый во второй
написаны от лица старшего брата?
_
Упрек в этом художественном просчете отчасти сни­
мается объяснением, данным в самой повести. В ..от­
рывке десятом младший брат заметил: «Вообще, все,
что я здесь записал о войне, взято мною со слов ’по­
койного брата, часто очень сбивчивых и бессвязных;
только некоторые отдельные картины так неизгладимо
и глубоко вожглись в его мозг, что я мог привести их
почти дословно, как он рассказывал» (4, 123). По­
скольку и второй брат был душевно нездоров, от него
трудно было бы потребовать ясного и последователь­
ного повествования, скорее даже ему должно было
быть присуще такое отрывочное разорванное письмо,
где нет определенного рассказчика, строгой сюжетной
последовательности, логической связности повествова­
ния и т. п. Не случайно «Красный смех» — это на­
броски или отрывки из найденной неоконченной пове­
21 Белый А. Апокалипсис в русской поэзии. — «Весы», 1905,
№ 4, с. 14.
22 Иванов Вяч. О «Красном смехе» и «правом безумии».—
«Весы», 1905, № 3, с. 46.
П Зек. М3

161

сти. Тем не менее в упреке оппонентов Андреева был
резон, ибо даже и в этом случае в отрывки, записан­
ные младшим братом, могло попасть лишь то, что мог
ему рассказать старший, но не то, что он, хотя бы и в
присутствии младшего, мог делать или о чем втайне от
всех он мог думать. Андреев сам хорошо знал со этом
своем просчете, но так и не захотел вернуться к вось­
мому и девятому отрывкам и переделать их заново.
Вот что он написал об этом Горькому: «.. . 5. Психо­
логическая несообразность — кто пишет? Пишет весьрассказ второй брат, и в этом, правда, много натяну­
того, психологически неверного (например, как он мог
описать последнюю ночь?) — но это неизбежность как.
условность, как монолог, например, или описание по­
следних ощущений умирающего, которых никто не зна­
ет. Но это меня не смущает, так как на „Красный
смех“ я не смотрю как на художественную вещь. . . .И
мне не хочется „искусства“ — пусть будет так, как вы­
лилось непосредственно и в страдании. Ни один рас­
сказ не писался так легко и не мучил меня так — так
пусть же идет в свет, каким родился» (ЛН, 245—246).
«Красный смех» — одно из самых «чрезмерных»произведений Андреева. Рядом с ним могут быть на­
званы лишь «Мысль» и «Черные маски». Тема повести,,
ее публицистический пафос, гротескность образов, на­
пряженность переживаний, слитые воедино, создали
произведение, ни с чем не сравнимое в словесном ис­
кусстве по неугасающему накалу чувств, неизменно1
взвинченному тону и стилю письма.
Именно эта, коренная, особенность повести вызвалакритическое отношение к ней видных современников.
Возможность раскрыть войну исключительно
как
«кошмар», как «безумие и ужас», не нарушив худо­
жественной правды, казалась им весьма сомнительной.
Высоко оценив повесть в целом, Л. Толстой видел еенедостаток в «большой искусственности»,23 М. Горь­
кий — в излишней болезненности, В. Вересаев — в не­
правдоподобии психических состояний героев. При этом
Горький полагал, что повесть нуждается в «оздоровле­
нии», т. е. в сосредоточении внимания автора на фактах
войны, а не на отношении к ним (ЛН, 243). Вересаев.
23 Толстой Л. II. Поли. собр. соч., т. 75, с. 181.
162

подчеркивал что Андреев увидел ужас войны в том, что
человеческий разум, оставаясь гуманным, не может вы­
нести бессмысленной бесчеловечности войны, тогда
как, считал Вересаев, на самом деле ужасно другое:
то, что человек привыкает ко всем ужасам и перестает
их замечать.24
Многие критики, остро почувствовав художническую
индивидуальность Андреева, говорили о правомерности
такого освещения современной войны. Так, Л. Мович
писал, что психология и психика героев «Красного сме­
ха» — это «не уклонение от нормы, называемой здо­
ровьем, а именно естественное и неизбежное состояние
духа, поставленного в условия, полные безумия».25
Действительно, для Андреева «психология вой­
ны»— это «безумие и ужас», историческая и социаль­
ная нелепость, алогизм. Ей противостоит в повести «ес­
тественная» психика «естественных» людей, не могу­
щих смириться с ненормальной нормой социального
бытия. На своем праве на подобную постановку во­
проса и на решение своей художественной задачи в
наиболее соответствующей ей форме трагического гро­
теска Андреев упорно настаивал в письмах к Горько­
му, Вересаеву, Дымову, Потресову, Пятницкому и дру­
гим, объясняя попутно собственное понимание художе­
ственного содержания своего гротеска.
Андреева удручали упреки наивных критиков раз­
ных лагерей, которые требовали, чтобы автор, пишу­
щий о войне, непременно был ее непосредственным уча­
стником или очевидцем. У него, естественно, не вызы­
вало ни малейшего сомнения право художника, знако­
мого с войной по официальным сообщениям и неофи­
циальным свидетельствам (как же тогда пишутся про­
изведения на темы истории или мифологии?), осуще­
ствить «дерзостную попытку, сидя в Грузинах, дать
психологию настоящей войны».26 Андреев очень радо­
вался, когда его восприятие войны совпадало с отноше­
нием к ней очевидцев. Так, он писал Горькому в ноябре
1904 года, что при чтении «Красного смеха» на «Сре­
де» «случайно присутствовал один военный корреспои24 Р е к в и е м, с. 148.
25 Мович Л. [Л. 3. Маркович]. Трагедия «КраснС'ГО смеха».—
«Вестник и библиотека самообразования», 1905, № 7, с. 216.
26 Р е к в и е м, с. 161.

11*

163

дент, только что вернувшийся оттуда, — нашел, что с
подлинным верно» (ЛН, 236).27
Самое развернутое высказывание Андреева о худо­
жественной природе «Красного смеха», его сильных и
слабых сторонах (кроме, разумеется, широко извест­
ных писем к Горькому) содержится в письме к
О. И. Дымову (получено Дымовым 28 января 1905 го­
да). Приведем ту его часть, которая касается повести,
полностью: «Искреннее спасибо за Ваше письмо — и
так же искренне жаль, что я помешал Вашим замыс­
лам и работе. А, может быть, „Красный смех“ и не
помешает? — ведь безумие войны так очевидно, и чем
больше о нем писать, тем лучше.
Не могу сказать, чтобы я чувствовал себя удовлет­
воренным, и „Красный смех“ мог бы выйти значитель­
но лучше, сильнее, крепче, если бы над ним порабо­
тать. Там есть такие очевидные промахи, несообразно­
сти, явные стилистические безобразия; они сильно по­
нижают ценность вещи и удалить их нужно бы—да уж
очень это мучительная вещь для работы. Я писал рас­
сказ девять дней, прямо начисто, и даже без плана и
больше я не мог работать над ним ни одного дня, ни
одного часа: нервы не выдержали бы. И не я владел
темою, а она мною — это уж последнее дело для худож­
ника.
Некоторые — немногие впрочем — упрекают меня,
что я взялся изображать то, чего не видел; такой уп­
рек представляется мне положительным недоразумени­
ем. При существовании „Божественной комедии“, Каи­
на, Фауста и пр. и пр. это просто бестолково. Хуже
того, искусственно ограничивать кругозором художни­
ка пределы реально-видимого и осязаемого — это зна­
чит посягать на самый дух творчества. И особенно
странно такое недоразумение теперь, когда над вкуса­
ми публики царят Бёклин, Врубель и т. п. Почти вся­
кий, кто знает меня и знает, что я не был на войне, по
первоначалу относится к рассказу с недоверием, а кто
2~ Критики и исследователи писали об активном включении
Андреевым в повесть фактов, цифровых данных и другой информа­
ции, почерпнутой из газет и иных источников. См., например, сооб­
щение В. Н. Чувакова об использовании Андреевым материалов га­
зеты «Русский инвалид» (ЛН, 219). Вопрос о реальной основе
повести — увлекательная тема для самостоятельного исследования.

164

меня не знает, уверяет, что я на войне был, и очень
разочаровывается, узнав правду.
А относительно данной войны, мне кажется, даже
необходимо не видеть ее непосредственно, не участво­
вать в ней, чтобы судить о ней правильно. Так как они
(участники? — Л. И.) все немножко сумасшедшие, то
они не замечают этого и думают, что все обстоит в
высшей степени благополучно: шашка рубит, пушка
стреляет, тело продырявливается. Нужно стоять в сто­
роне, чтобы слышать, как пищит несчастный человече­
ский разум под грудами бессмысленно-умных ядер и
умно-бессмысленных приказов к наступлению и от­
ступлению. Бывают случаи, когда ,„очевидцы“ неиз­
бежно лгут, и очень редко случается, чтобы свидетель
мог быть хорошим судьею.
Очень рад, что Вы становитесь моим сторонником—
авось и в будущем не порвется эта связь. И очень при­
ятно, что Вы об этом написали. Не будучи лучшим,
„Красный смех“ является для меня самым... ну род­
ным, что ли рассказом, и никогда я не был так чувст­
вителен к похвале и порицанию, как сейчас. Я даже
становлюсь, кажется, самолюбив іи обидчив, но наде­
юсь, что это пройдет со следующим рассказом. . .»,28
Андреев радовался не только тому, что современни­
ки нашли изображение психологии данной войны в
«Красном смехе» подлинно верным, но и тому, что его
«Красный смех» имел самое непосредственное отноше­
ние к социальной психологии эпохи крушения и аго­
нии деспотизма в России. Вот что он писал Вересаеву
в пору исподволь надвигавшейся реакции в ноябре
1906 года: «„Красный смех“ мне нравится, быть мо­
жет потому, что действительно кровью сердца он на­
писан. И действием его я доволен, судя по тому, что
читал о нем в России и за границей. Он многих заста­
вил пережить мучительный кошмар войны. И разве я
был неправ? Разве не гуляет сейчас этот „смех” по са­
мой России? Военно-полевые суды'. . . только сума­
сшедшие могут их принимать и рассуждать о них.
28 Отдел рукописей ГПБ, ф. 1000, ед. хр. 74, лл. 1—3. — Боль­
шие отрывки из письма см. в комментариях В. Н. Чувакова и
«Красному смеху» в кн.: Андреев Л. Повести и рассказы, т. 1.
М„ 1971, с. 679.
165

Рассуждать! Как можно ,,рассуждать“ о военно-поле­
вых судах, не будучи свихнутым?»29
Фантасмагория «Красного смеха» породила между
критиками разногласия по поводу двух существенных
для понимания повести вопросов. Первый касается на­
правленности и характера ее социального содержания,
второй, тесно связанный с ним, — чью именно психо­
логию выразил «Красный смех»?
За очень редким исключением, которое составляли
главным образом символисты, большинство критиков,
и прогрессивных и ультрареакционных, остро почувст­
вовали, что «Красный смех» — произведение огром­
ного публицистического накала, внутренний смысл ко­
торого имеет революционное содержание. Так счита­
ли Горький и Красин, то же понимали и завзятые чер­
носотенцы. Скажем, А. Басаргин утверждал, что
«Красный смех» — это тот последний крик, призыв­
ный клич, который способен вызвать волнения револю­
ционного свойства.30 Консервативно настроенная цен­
зура запретила инсценировки «Красного смеха», ус­
мотрев в нем «пропаганду идей антимилитаризма. . . с
социалистической тенденцией».31
В то же время критики и в особенности литературо­
веды немало писали и о том, что «Красный смех» есть
выражение пацифизма, лишенного конкретного соци­
ального содержания. Как видим, здесь присутствует
явное противоречие: как может отвлеченно пацифист­
ское произведение иметь бесспорное, говоря словами
Л. Б. Красина, революционное значение?
Не трогая пока текста «Красного смеха», попыта­
емся разобраться в этом противоречии, опираясь на
высказывания автора повести. Андреев не раз писал,
что в «Красном смехе» отсутствует «политический эле­
мент» или узкообличительная злободневность (см., к
примеру, его письма к Горькому 17 ноября и Пятниц­
кому 19 ноября 1904 года). Вспомним, кстати, и само­
характеристику Андреева, данную им в марте 1906 го­
да: «Горький сам — Красное знамя, а я — Красный
29 Р е к в и е м, с. 167.
30 См.: Басаргин А. [А. И. Введенский]. Критические замет­
ки. Поджигатели. — «Моск, ведомости», 1905, 19 февр., с. 3.
31 Цит. по кн.: Андреев Л. Повести и рассказы, т. 1, с. 681
(публикация В. Н. Чувакова).
166

смех, нечто в политическом смысле никакого значения
не имеющее.. ,».32 Эти и подобные им утверждения со­
седствуют с другими, в которых Андреев говорит о
своем восприятии повести как антимонархического
акта, как произведения
абсолютно
нецензурного
(«...несмотря на отсутствие в рассказе политическо­
го элемента, все убеждены в его нецензурности. . .» —
хЧН, 246; «... как его пропустила цензура, тайна Пят­
ницкого, в подцензурных газетах даже о рассказе пи­
сать не позволяют. . ,»).33
Исходная идейная позиция, которую занимал Анд­
реев, работая над «Красным смехом», заключалась, по
его словам, в том, что война обнаружила полную не­
совместимость царизма с интересами народа, оттого
«логика вещей с величайшей деликатностью привела
самодержавие в тупик, и как по логике ни рассуж­
дай — нет выхода» (ЛН, 219). В ответном письме на
статью о «Красном смехе» редактора и критика газе­
ты «Русское слово» С. В. Потресова Андреев, побла­
годарив его за вдумчивое и серьезное прочтение пове­
сти, завершил письмо словами, которые, по его мне­
нию, отвечали духу и смыслу повести: «Долой войну!
Долой самодержавие!»34
В тексте повести нет антиправительственных выска­
зываний, нет политической оценки событий в револю­
ционно-социалистическом духе: нет открытого социаль­
ного пласта. Повесть написана как произведение-крик,
-настроение, -эмоциональное впечатление. Однако было
бы глубокой ошибкой утверждать, что повесть была
плодом вневременного, отвлеченного гуманизма, аб­
страктных философских посылок, идей и выводов. Активно-романтическая критика Андреева в отличие от
наивно-романтического протеста молодых символистов
900-х годов имела прочное социально-историческое ос­
нование, определенный политический, адресат, глубокое
общественное содержание. Горячая гуманность повести
32 «Вопр. литературы», 1958, № 3, с. 91.
33 Реквием, с. 161. — Эту тайну раскрыл Горький: «Сборник
сегодня (23 декабря 1904 года) пошел в цензуру, — нарочно держа­
ли до последнего дня, ибо на праздниках цензора — надеемся — бу­
дут пьяны, а в пьяном виде человек свободолюбивее. Это называ­
ется— тонкий расчет». — ЛН, 253.
34 Памяти П. Н. Сакулипа. Со. статей. М., 1931, с. 109.
167

(ее основной тон) была исключительно демократическо­
го свойства.
Следует подчеркнуть, что, несмотря на споры и раз­
ногласия, современники в большинстве своем расценили
повесть как произведение высокого общественно-демо­
кратического потенциала.
Второй вопрос, непосредственно вытекающий из пер­
вого: какова позиция автора и чью точку зрения, чью
психологию он представил своим «Красным смехом»?
Большая часть критиков на этот вопрос не отвечала со­
всем; некоторые писали о том, что война Андреевым по­
казана либо глазами и с позиций безумно одинокого,
«подпольного» человека, либо глазами и от лица чутко­
го, нервно-восприимчивого, совестливого интеллигента.
В обобщенном виде эта точка зрения уже в 1914 году
была высказана Маяковским: «Андреевский „Красный
смех”. Война рассматривается как липкая одуряющая
кровь. Это — оттого, что Андреев, выразительнейший
сын своего времени, видел войну только как больной
крик одного побитого человечка. Он не знал, что каж­
дый может стать гигантом, удесятерив себя силой един­
ства».35
Наконец, любопытные и важные положения, близкие
друг другу, содержатся в отзывах С. В. Потресова,
В. Я. Брюсова, а также советского литературоведа В. А.
Келдыша, суждение которого можно рассмотреть вместе
с высказываниями Потресова и Брюсова. Все они, не
касаясь того, кто говорит (проблема рассказчика), рас­
суждали, о чем, с их точки зрения, и для кого написа­
на повесть.
Потресов утверждал, что идея «Красного смеха» об­
щенародна (в нем «трепещет, рыдает и бьется стражду­
щая душа целого народа в годину небывалых испыта­
ний»). Брюсову повесть виделась чем-то новым в твор­
ческом пути Андреева: если раньше его сила состояла
«в тонком психологическом анализе» отдельной лично­
сти, то в «Красном смехе» Андреев «попытался дать
психологию массового движения».36 Келдыш, как и Брю­
сов, посчитал, что «Красный смех» — качественно но35 Маяковский В. Будетляне.— Маяковский В. Поли. соор,
соч. в 13-ти т., т. 1. М., 1955, с. 332.
33 «Весы», 1905, № 2, с. 60—61.
168

вая ступень в художественном развитии Андреева, он
увидел новизну его, в частности, в том, что в повести
«впервые появляется у него коллективный герой — мас­
сы людей, народ».37
Все трое почувствовали новое качество повести в
сравнении с прежним творчеством. У самого автора по­
явилось ощущение новизны восприятия мира, своего и
своих героев. Если в прежних рассказах и повестях
(исключая, может быть, «Жизнь Василия Фивейского»
и некоторые рассказы) Андреев делал акцент на внут­
реннем «автономном» состоянии личности — ее психоло­
гии, самосознании, зависимости от различного рода «де­
терминант», то теперь его больше всего занимает чело­
веческое «я» в соотношении с общим, «я» как полно­
правная часть этого общего. В письмах 1904 года Анд­
реев много писал об этом.
6—7 февраля (Горькому): «Я в первый раз созна­
тельно переживаю войну... Человек не то обнажается,
не то что-то привходит, но становится он другим, и пере­
оцениваются некоторые новые ценности и проясняются
дремавшие понятия. Точно стояли без работы несколь­
ко станков и уже заржавели, а теперь приходится пу­
скать их в ход. Что значит я русский? Огромный во­
прос, и вовсе не так легко решается.
... Где во мне сидит отец, где дядя и где я сам?
Любопытно проверить себя, рассмотреть фундамент,
корни... И то чувство умаления, которое переживаешь,
очень красноречиво. Обычно внутренняя жизнь бывает
так сильна, что людей и их жизнь чувствуешь слабо,
ихняя жизнь кажется неподвижной — а теперь я сижу
тут, за тем же столом, а там широкое движение сотен
тысяч, миллионов. Много страданий, мужества, огневой,
стихийной жизни» (ЛН, 194).
Соотнесение своего «я» с жизнью «сотен тысяч, мил­
лионов» вызывало ощущение «коренной ломки воззре­
ний», которой он «обязан войне» и о которой писал
Л. Толстому в ноябре 1904 года: «Так в новом освеще­
нии встают передо мною вопросы: о силе, о разуме,
о способах нового разрешения жизни».38
37 Келдыш В. А. Русский реализм начала XX зека. М.. 1975,
с. 230.
38 Р е к в и е м, с. 63.
169

Рождалось новое чувство необходимости единения,
•«разрешения жизни» на твердых началах всеобщего Ра­
зума и единой Воли.
12—14 ноября (Горькому): «...знаешь, что больше
всего я сейчас люблю? Разум. Ему честь и хвала, ему
все будущее и вся моя работа. Но как его еще мало
в жизни, а как он слаб..!» (ЛН, 236).
Из писем Андреева становится ясным скорее не со­
держание его поисков и находок, но их направление.
Что касается вышеприведенных характеристик, данных
■повести Потресовым, Брюсовым и Келдышем, то они
недостаточно развернуты.
Трудно понять, что подразумевал Брюсов, сказав,
■что в «Красном смехе» дана «психология массового
движения»; не совсем ясно, что имел в виду Келдыш,
когда писал, что герой повести — «массы людей, народ».
Ибо героев в «Красном смехе» по существу два —
искусствовед, побывавший на войне, и его брат, взявший
на себя тяжелый труд воспроизведения на бумаге впе­
чатлений от войны, своих и брата. И психология, пред­
ставленная в повести, — это психология прежде всего
этих двух братьев. Из всех трех интерпретаторов пове­
сти ближе всех к истине был, пожалуй, Потресов. Он
почувствовал, что братья — герои «Красного смеха» —
восприняли войну не как свою личную, а как общена­
родную беду, что судят они не с точки зрения одного,
двух или трех человек, а от лица целого народа, даже
двух народов, обманутых своими правительствами, став­
ших слепым орудием в достижении чуждых, враждеб­
ных им целей.
«Я-> героев Андреева стало историческим «мы»: их
«личное» поглощено «массовым», народным. Война для
«я» и «мы», для каждого, для народов по воле и вине
•ее организаторов, против воли и интересов самих наро­
дов— кошмар и безумие, вот почему «Красный смех»
■есть психология «всей» войны и вот, очевидно, в каком
смысле можно говорить, что ее героем является народ
и что она передает «психологию массового движения».

«Красный смех» — на редкость цельное по силе и
яркости читательского впечатления, стройное и строгое
170

ЯО художественной организации произведение, несмотря
на самопризнания автора и резонные упреки критиков
в некоторых уже названных выше художественных про­
счетах. Поиски Андреева в области экспрессивного сти­
ля достигли в «Красном смехе» своего высшего выра­
жения. То, что в «Набате», «Смехе», «Лжи» выглядело
как искусственность и вычурность, то, что в рассказах
философского настроения и в «Жизни Василия Фивейского» было одним из элементов повествовательной ма­
неры, в «Красном смехе» становится первоосновой-по­
вествования и приобретает черты отточенности и худо­
жественного совершенства.
Повесть с подзаголовком «Отрывки из найденной
рукописи» имеет четкое композиционное членение. Она
состоит из двух частей. В первую входит девять отрыв­
ков, от первого до девятого, во вторую — еще девять, от
десятого до восемнадцатого, и за восемнадцатым — еще
один, «последний», исполняющий роль эпилога. Первая
часть представляет собой живописно и музыкально раз­
вернутую картину бессмысленных военных действий,
воспроизведенных младшим братом со слов старшего.
Вторая часть — смешанная: в ней вперемежку даны во­
енные картины, реальные события жизни тыла, связан­
ные с войной, вести с войны, фантазии и сны младшего
брата.
Наименование главы — «отрывок» — ориентирует чи­
тателя на разорванное и разомкнутое письмо: между
отрывками существует намеренно ослабленная сюжетно­
фабульная связь, каждый из них имеет относительную
самостоятельность и соединен с целым и в целое глубо­
ким идейно-художественным подтекстом. Сами отрывки
неоднородны по внутренней структуре. Большинство из
них — отрывки-наблюдения, отрывки-впечатления от ви­
денного очевидца войны (старшего брата). Их можно
было бы условно назвать «отрывки-факты». Почти ис­
ключительно из них состоит вся первая часть (кро­
ме третьего п седьмого, о которых речь пойдет ни­
же), к ним же относится отрывок одиннадцатый вто­
рой части.
Вторая часть вмещает в себя отрывки первого типа
(одиннадцатый и восемнадцатый). Восемнадцатый — это
так же, как и одиннадцатый, свидетельство участника и
очевидца войны, но этот участник — жених сестры обоих
171

братьев; отрывок реализован в форме его письма, кото­
рое получено тогда, когда уже стало известно о его ги­
бели. Большинство отрывков второй части (10, 12, 13,
14, 15, 16 и последний) —это размышления и пережива­
ния «из вторых рук», «со стороны», то, что является
достоянием внутренней жизни второго брата.
И, наконец, в каждой части есть отрывки, которые
выполняют функцию рефренов и необходимы для того,
чтобы в стремительном нагромождении картин, в хаосе
мыслей и чувств дать возможность на минуту остано­
виться, передохнуть и оглядеться — это отрывки-сообще­
ния, остановки, паузы, цезуры (3, 7, 17).
В первой части картины войны и впечатления дают­
ся по степени возрастания сложности и самих картин и
впечатлений от них. Первые два отрывка — почти ис­
ключительно зрительные: цветовые и световые. В отрыв­
ке первом передан внешний факт — военный поход под
лучами палящего солнца. Участники похода поглощены
его тяжестью, ослепляющим жаром солнца, съедающим
ум, чувства, силы. Это «красный» отрывок: красное
солнце, воздух, земля, лица. В мире как бы царит крас­
ный цвет всех оттенков от солнечно-красного, ослепи­
тельного, до цвета паленого, копченого мяса. Люди,
бредущие под обезумевшим солнцем, «глухи», «слепы»,
«немы». Они передвигаются «как во сне». Вместо голов
на их плечах «странные и страшные шары». Автор не
рассуждает о войне, ее целях, задачах, значении. Он
«заражает» читателя ощущением «безумия и ужаса»:
нет смысла в походе, есть слепящий жгучий красный
цвет, опустошающее красное безумие. («Они не знают,
куда они идут, они не знают, зачем это солнце, они
ничего не знают». 4, 93).
Отрывок второй дает более сложную, но, как и пер­
вый, достаточно однообразную картину. Речь в нем идет
о трехсуточном бое. К солнечно-красному цвету и цвету
рваного мяса автор прибавляет бело-черную гамму —
цвета времени: трое суток боя показались участникам
одними длинными сутками с чередованием цветовых от­
тенков и переходов от черного к темному — светлому —
белому и обратно. Все цвета, слова, движения вновь
воспринимаются, «как во сне»: это состояние является
едва ли не преобладающим, рожденным войной и на
войне.
172

Нелепость происходящего («все, как во сне») допол­
няется существенным элементом: «все, как лунатики».
Тема «безумия и ужаса» все более нагнетается и за­
крепляется в словесно-образной форме, фиксирующей не
физиологическое, но идеологическое содержание темы
«красный смех». Андреев дает достоверную психологи­
ческую мотивацию появления этого многоосмысленного
символического словесного образа: гибнет юный фейер­
веркер; на месте снесенной осколком головы фонтаном
бьет веселая алая кровь — все, что осталось от фейер­
веркера; эта нелепая, простая и страшная, смерть одно­
го из «лунатиков» в мире, где «все, как во сне», вдруг
осмысляется как своеобразный символический жест, как
квинтэссенция войны, самая ее душа и сущность («.. .те­
перь я понял, что было во всех этих изуродованных, ра­
зорванных, странных телах. Это был красный смех. Он
в небе, он в солнце, и скоро он разольется по всей зем­
ле, этот красный смех!». 4, 98).
За двумя первыми отрывками, играющими роль за­
чина, увертюры ко всей повести, следует остановка —
рефрен (третий отрывок). Он состоит из четырех фраз,
подкрепляющих ведущую тему первых двух отрывков:
«.. .безумие и ужас. Рассказывают, что в нашей и не­
приятельской армии появилось много душевнобольных.
У нас уже открыто четыре психиатрических покоя. Ког­
да я был в штабе, адъютант показывал мне...» (4, 98).
В четвертом отрывке автор скрещивает мотив «чи­
стого безумия» (военный эпизод) с мотивом «нечисто­
го», военно-патриотического «сумасшествия». Военный
эпизод стоит в ряду предшествующих (поход, бой) —
воюющие наталкиваются на проволочное заграждение,
происходит нелепо-страшное уничтожение обезумевших
от страха и боли людей. Казалось бы, нельзя увеличить
кроваво-красную гамму первых двух отрывков. Но Ан­
дреев, словесный живописец-виртуоз, продолжает ее
обогащать: «.. .все кругом было красно от крови. Само
небо казалось красным, и можно было подумать, что во
вселенной произошла какая-то странная перемена и ис­
чезновение цветов: исчезли голубой и зеленый и другие
привычные и тихие цвета, а солнце загорелось красным
бенгальским огнем — красный смех...» (4, 99).
Бывшие глухие, слепые, немые первого отрывка или
лунатики второго становятся похожими на пьяных,
173

пьяных от ужаса крови, восторга страха. Таким обра­
зом, тема «красного смеха» развивается по восходящей
цвето-световой линии. Одновременно она получает но­
вое, «боковое», развитие: обезумевшие от бессмыслицы
происходящего, от цвета и запаха льющейся крови, они
попадают во власть сумасшедшей мечты: получить ор­
ден «за храбрость». Это ли не идейное проявление«красного смеха»?
Бессмысленно-патриотические призраки, рожденныев сознании бессмысленно гибнущих людей, автор окра­
шивает в новые тона и краски — зловещие, желто-чер­
ные,- исполненные ожидания и тревоги, надежды и от­
чаяния (желтое лицо смертельно раненного, мечтающего
об ордене, желтый закат, желтые бока кипящего само­
вара, вокруг которого «как перед всеобщей гибелью»
собрались воюющие, лица которых «желты, как у мерт­
вецов»; черные тучи, черная земля, черно-серая, бесфор­
менная тень, поднявшаяся над миром, именуемая
«Это»...).
Игра зловещих красок нагнетается звучанием злове­
щей же бешено-веселой музыки полкового оркестра —
отрывистые ломаные звуки, они «метались и прыгали,
неловко спотыкались, бежали и падали разорванной
толпой» (4, 103).
Наградная лихорадка, пикники у самоваров на воен­
ных позициях, хохочуще-рыдающая музыка в квартире
полкового командира — это ли не пир во время чумы,
не начало торжества «красного смеха»?
Отрывок пятый — эпизод ночного спасания раненых
с покинутого поля боя — резко контрастирует с преды­
дущими: взамен бешеной панической динамики в ней
дана оглушающе беззвучная статика. Краски — те же,
но не агрессивные, а угрюмо-тоскливые. Фон — по преи­
муществу черный с красными отсветами (черный паро­
воз, черные вагоны, красный свет от закрытого подду­
вала; вдали на фоне густо чернеющих холмов тени не­
подвижных призрачно-красных зарев от пожаров, «как
будто десятки солнц всходили одновременно». (4, 105).
С мрачным черно-красноватым цветом гармонирует
звук — странный «поскребывающий» стон: «как будто
стонал красный воздух, как будто стонали земля и не­
бо» (4, 107).
Мертвенная ночная статика демонстрирует первона­
174

чальные результаты пооедного шествия «красного сме­
ха»: десятки тысяч убитых и раненых, которым нет спа­
сения, тысячи физически и духовно сломленных людей,,
усиливающееся ощущение бессмыслицы, кошмара, безу­
мия миропорядка.
В первых пяти отрывках действующее лицо повести
«они» и «мы»; повествовательное «я».внутри этого смы»,
его частичка. «Мы» — это участники похода, боя, от­
ступления, чаепития, команда по спасению раненых с
«мертвого» поля. В отрывке шестом «я» выделяется из
«мы» особенностью своей судьбы: в безумной схватке
своих против своих (эта схватка — «факт» шестого от­
рывка) «нашей гранатой, пущенной из нашей пушки на­
шим солдатом, оторвало мне ноги» (4, ПО). Это чрез­
вычайное событие не оторвало «я» от «мы», оно сделало«я» еще более восприимчивым к тому, что сам он на­
звал «красным смехом».
Андреев в повести широко пользуется приемом эпизации— расширения рамок субъективного восприятия'
героя. Чтобы увеличить достоверность впечатлений «я»,
он дает ему нескольких «двойников»: его брата, кото­
рый занесет его впечатления на бумагу и к ним приба­
вит свои, «сумасшедшего» доктора (отрывок шестой),
сестры двадцатисемилетнего офицера и жениха сестры
обоих братьев (отрывок восемнадцатый), студентов-са­
нитаров и врача (отрывок пятый) и других. Все они
в той или иной мере —люди «гаршинской» складки, а
потому их свидетельства о войне всегда идут от лица
«мы», всегда проецируются на судьбы народов и челове­
чества. («.. .Я лежу, сжавшись в комок, и весь поме­
щаюсь на двух аршинах пространства, а мысль моя об­
нимает мир. Глазами всех людей я смотрю и ушами их
слушаю; я умираю с убитыми, с теми, кто ранен и за­
быт, я тоскую и плачу, и когда из чьего-нибудь тела
бежит кровь, я чувствую боль ран и страдаю...» 4, 131).
В отрывке шестом, где волею случая «я» повествова­
теля отделяется от «мы», такую роль исполняет «су­
масшедший» доктор. О его внутренней близости к ге­
рою-повествователю говорит то обстоятельство, что он
первый понял бессмысленные, с точки зрения нормаль­
ных воинов, слова «красный смех». Поняв их, он дает
им собственное толкование. Эту войну и подобные ей
войны он сравнивает с дракой в сумасшедшем доме,
17о

свидетелем которой ему довелось быть. Особенность той
драки была в том, что сумасшедшие дрались всерьез,
как здоровые. Два полка одной армии насмерть срази­
лись друг против друга — это ли не драка сумасшед­
ших? Два народа одного человечества истребляют друг
друга — за что? — это ли не драка в сумасшедшем доме?
Как это нередко, бывает с наиболее чуткими и рани­
мыми героями Андреева, «сумасшедший» доктор приду­
мывает жуткий план объединения всех жертв войны,
всех «сумасшедших», чтобы двинуться на «уснувший,
сытый и успокоенный» мир: «—Кто сказал, что нельзя
убивать, жечь и грабить? Мы будем убивать, и грабить,
и жечь. Веселая, беспечная ватага храбрецов — мы раз­
рушим все: их здания, их университеты и музеи; весе­
лые ребята, полные огненного смеха — мы попляшем на
развалинах. Отечеством нашим я объявлю сумасшед­
ший дом; врагами нашими и сумасшедшими — всех тех,
кто еще не сошел с ума; и когда великий, непобедимый,
радостный, я воцарюсь над миром, единым его влады­
кою и господином, — какой веселый смех огласит все­
ленную! ... Друзья! У нас будет красная луна и красное
солнце, и у зверей будет красная веселая шерсть, и мы
сдерем кожу с тех, кто слишком бел... Вы не пробова­
ли пить кровь? Она немного липкая, она немного теп­
лая, но она красная, и у нее такой веселый красный
смех!..» (4, 114—115).
Тирада доктора необычайно важна и в контексте по­
вести, и в контексте всего творчества Андреева. Ю. В.
Бабичева склонна усмотреть в ней «пророческое сходст­
во» с тирадами «бесноватого фюрера», исповедующего
«культ жестокости и варварства», склонна обнаружить
в ней «все симптомы грядущего фашизма».39 Такое
утверждение в корне противоречит смыслу тирады. Бе­
зумный плач доктора о несчастных жертвах войны род­
ствен стремлению гаршинского героя разделить участь
всех жертв безумного мира, как бы бесцельна ни была
их многотрудная жизнь. Как желание героя «Четырех
дней» поехать на несправедливую войну в качестве до­
бровольца есть выражение его этического максимализ­
ма, так и нежелание доктора в одиночку вырваться из
S3 Бабичева Ю. В. Леонид Андреев
venska rusistikav, 1969, г. 14, cis. 2, с. 73.
176

и Гоіія.— «Ceskoslo-

этой бойни продиктовано всепоглощающим сострадани­
ем, доходящим до отчаяния и принимающим черты край­
него анархизма. Ибо если уж он останется на войне —
он не может быть «просто» пушечным мясом. Он дол­
жен идти и быть жертвой, убийцей, зверем вместе с
другими. Этический парадокс, к которому приходит «су­
масшедший» доктор, в творчестве Андреева — одна из
форм выражения противоречивости его демократизма;
его писатель будет не раз варьировать в драме «К звез­
дам» (монолог Маруси о городе сумасшедших и отвер­
женных), в рассказе «Тьма» (поступок Алексея, погру­
зившегося во всеобщую «тьму» и отказавшегося от ин­
дивидуального «света») и других.
Отрывок седьмой — «рефренный»: в нем сообщается,
что по вине Красного Креста поезд с жертвами боя
своих против своих взорвался на мине. Наиболее значи­
ма, ударна последняя фраза отрывка: «Несчастные лю­
ди, они уже грезили о доме...» (4, 115).
Дело в том, что в каждом полномерном отрывке пер­
вой части присутствует тема довоенного «нормального»
мира — как идиллия, греза, мечта о земле обетованной.
В первом и втором отрывках — это кабинет с голубыми
обоями, лампа под зеленым колпаком и запыленный
графин с водой на письменном столе; это мокрый
дождь, вдруг врезавшийся в кровавое пекло. В четвер­
том— это воспоминание о привычных тихих цветах: го­
лубом и зеленом; воспоминание раненого о матери, ко­
торой не объяснишь, что означает желание получить
орден «за храбрость»; это преследующая всех мысль:
«А как-то теперь дома?» В шестом — студент-санитар
вытаскивает и вытаскивает раненых с «мертвого» поля
и с удивлением думает, «что есть где-то улицы, дома,
университеты». Как противовес всему, что узнал герой,
звучит его вопль: «Я хочу домой!» Всякий раз, когда
возникает тема не-войны, дома, герои чувствуют себя
«странно и страшно»: «Снова стало страшно, и непонят­
но, и чуждо все — до ужаса, почти до потери созна­
ния. ..» (4, 10'2).
Тема дома, контрастирующая с темой войны, ее из­
нутри опустошающая, присутствующая как главный ра­
зоблачающий голос, становится центральной в отрывке
восьмом («эпизод-факт»: безногий герой возвратился
домой), столкновение тем здесь достигает своей кульми12 32К. 418

177

нации. В доме ничего не изменилось, «нормальный:?- мир
как бы застыл, он остался прежним. Необратимо и
страшно переменился хозяин—эта живая развалина в
тридцать лет. Безумная воина разрушила главную цен­
ность мира—человека. Весь прежний мир—невозврат­
ная иллюзия, внешняя оболочка, которой никогда бо­
лее не заполниться прежним содержанием. В уютном
доме и вот-вот во всей стране, и вот-вот на всей земле
воцарится «красный смех».
В девятом и десятом отрывках переданы, (от «я»
старшего брата и глазами младшего) конвульсивные
попытки старшего вернуться к прежнему сложившемуся
быту, к творчеству: писать «об умных книгах и новых
успехах человеческой мысли, о красоте и мире», созда­
вать свой «бессмертный труд о цветах и песнях». Андре­
ев тонко обыгрывает мотив тщетности усилий героя вер­
нуться к созиданию. В качестве веского довода и при­
мера духовного возрождения он приводит судьбу Дж.
Мильтона («Был же слеп Мильтон, когда писал свой
„Возвращенный рай“». 4, 121). «Возвращение» рая обо­
рачивается для героя трагической иронией: для «сума­
сшедших» невозможно возвращение «рая»; их сознание
безвозвратно разрушено «адом» войны.
В обоих отрывках появляется младший брат с его
размышлениями о войне — ударными для всей повести,
важными в логике художественных доказательств
Андреева. Одна из постоянных «навязчивых» его идей
та, что человек, если он намерен быть в жизни Челове­
ком, не должен и не может примириться с войной как
формой рядового и «нормального» проявления социаль­
ного бытия («.. .но к самому факту войны я не могу при­
выкнуть, мой ум отказывается понять и объяснить то,
что в основе своей безумно». 4, 118).
Целый комплекс его размышлений группируется во­
круг другой мысли: война не может безнаказанно прой­
ти ни для одного человека вселенной, ибо все человече­
ство-единый организм («Каждый день, приблизитель­
но в один час, газеты замыкают ток, и все человечество
вздрагивает...» 4, 120), и если бессмысленно-несправед­
ливую войну не остановить в одном месте, «все повиса­
ют над черной пропастью безумия», все перестают пони­
мать, «что можно, что нельзя, что разумно, а что безум­
но» (4, 119). И тогда «все дозволено» повсеместно может
178

стать «бытовым» правилом и принципом общественного
поведения.
Размышления младшего брата, как и старшего, со­
средоточены на теме разума и безумия, они углубляют
ее, выводят за рамки личного опыта, придают ей черты
социального и исторического обобщения. Большое место
занимает в них мотив высокого гуманно-гражданского
безумия. Младший брат и сестра двадцатисемилетнего
офицера, устремляющаяся на войну сестрой милосер­
дия, считают состояние безумия формой протеста и про­
тивостояния воистину «безумному» миру («Я не пони­
маю войны и должен сойти с ума, как брат, как сотни
людей, которых привозят оттуда. И это не страшит меня.
Потеря рассудка мне кажется почетной, как гибель ча­
сового на своем посту». 4, 124). В отрывке одиннадца­
том по воспоминаниям старшего брата младший восста­
навливает портрет одного из безумцев-бунтарей. Это —
вражеский пленный офицер, которого конвойные счита­
ют сумасшедшим потому только, что, будучи на войне,
он не взял в руки оружия и не сопротивлялся при по­
имке в плен. Его «сумасшествие», как и сумасшествие
обоих братьев, «сумасшедшего» доктора,—способ от­
стоять самоуважение, достоинство, человеколюбие и
разум. И оттого у него—сумасшедшая мука в глазах.
Мотив безумия Андреев развивает в духе гаршинского
«Красного цветка»: чуткий человек в безумном мире не
может остаться здоровым психически, но его психиче­
ское нездоровье — свидетельство его нравствнного здо­
ровья, чистоты и силы.
Во второй части продолжает присутствовать событий­
ный пласт повествования — это знакомые читателю по
первой части военные эпизоды и впечатления участников
войны (отрывки одиннадцатый и восемнадцатый), это
вести с войны (отрывки четырнадцатый и шестнадца­
тый), это события жизни тыла, связанные с фронтом
(прибытие эшелонов с ранеными и безумными—отры­
вок двенадцатый; отправка на войну «отупевших от бес­
смыслицы» происходящего крестьян, лица которых «тос­
кливы й злобны»,—отрывок тринадцатый). Однако фун­
кция его отлична от прежней. Если в первой части собы­
тия «заражали», «гипнотизировали», воздействовали на
зрение, слух, обоняние и от них . вели к чувственному
воссозданию эмоционального облика войны, то теперь
12*

179

они по преимуществу участвуют в качестве аргументов в
историке- и социально-философских рассуждениях ге­
роя, действуют на разум и разбуженное сердце чита­
теля.
Как всегда у Андреева, повествование строится на
контрастном столкновении тем, рождающих в повести
необходимый эффект остранения іи войны и мира, возмож­
ности увидеть их «естественным» взором. Так, в четыр­
надцатом и шестнадцатом отрывках герой (младший
брат) напряженно следит за газетными известиями об
изнурительном девятисуточном сражении, где «каждую
минуту живые люди превращаются в трупы» (4, 133),
где к исходу первых суток оказалось четыре тысячи тру­
пов, а на восьмые сутки убитых было уже тридцать ты­
сяч. В один из дней тревожного внимания к газетным из­
вестиям герой посещает театральное представление, на
котором кто-то кого-то изображает и все — актеры и
зрители — безмятежно претворяются, словно везде во­
круг— мир и покой и нет никаких военных катастроф.
Из перемежения и столкновения тем двух театров —
военных действий и придуманного представления — осо­
бенно рельефно проступает мысль об алогизме миропо­
рядка, о войне как начале «всеобщей мировой катаст­
рофы::, возникшей в «результате мирового насилия над
разумом», как грозном предостережении всему челове­
честву незамедлительно стать на собственную защиту
от грозящих ему насилия, разрушения, деспотизма.
Андреев нередко использовал «чужие» сюжеты, мо­
тивы, образы, которые начинали в его творчестве новую
жизнь. Известно его пристрастие к библейским мифам и
к сюжетам народной драмы, его обращение к Гаршину,
Достоевскому, Чехову, Байрону и другим. В «Красном
смехе», наряду с Гаршиным,40 Толстым,41 Мильтоном,
ему сопутствовали два художника — Франсиско Гойя и
Николай Рерих.
В Рукописном отделе ИРЛИ хранится весьма любо­
пытный картон, относящийся либо ко времени работы
Андреева над «Красным смехом», либо к моменту, когда
он намеревался издать «Красный смех» отдельной кни­
ж См.: Иезуитова
Вести. Ленш-пр. ун-та, 1964,
См.: Беззубов В.
Учен. зап. Тартуского ун-та,
180

Л. Леонид Андреев и Вс. Гаршин.—
№ 8, вып. 2.
И. Лев Толстой и Леонид Андреев.—
1961, т. 4, вып. 104.

гой и оформить его офортами Гойи. На обеих сторонах
картона под номерами, соответствующими гойевской ну­
мерации, следует перечень отдельных названий (переве­
денных и по-испански) офортов Гойи из серий «Капричос» и «Бедствия войны». Причем, переводы названий
образны, точны, порою более удачны и безошибочны, не­
жели общепринятые (так, к примеру, название серии
«Десастрес де ла герра» принято переводить «Бедствия
войны», тогда как более точно было бы перевести «ка­
тастрофы», «трагедии» войны. Андреев дает два перево­
да: «несчастья» и «ужасы» войны).
В двух случаях названия-переводы вызывают недо­
умение и, по-видимому, таковыми не являются. Под но­
мером 63 серии «Десастрес...» у Гойи находится офорт
«Muertos recogidos», что обычно переводится как «Свал­
ка мертвецов». У Андреева под номером 63 записано:
«Красный смех». Эти слова настолько далеки от назва­
ния офорта, что могут быть восприняты только как фан­
тазия Андреева в духе и по мотивам фантазий Гойи.
Сам офорт мог бы быть использован в качестве иллюст­
рации к отрывку пятому («мертвое» поле и раненые сре­
ди мертвых) или к последнему отрывку (горы трупов,
которые выбрасывает земля). В любом случае слова
«красный смех» имеют более широкое значение и с та­
ким же успехом могут заменить название любого из
офортов Гойи, отобранных Андреевым для своего «Крас­
ного смеха».
Под номером 64 у Андреева записано: «Птицы». Эти
слова и вовсе не имеют никакого отношения ни к назва­
нию офорта Гойи («Carretadas al cementerio» — «Возы
на кладбище»), ни к тому, что на нем изображено. Сле­
дует заметить, что номера 63 и 64 стоят особняком среди
перечня названий других офортов, что они, записанные
черными чернилами, едва заметно зачеркнуты темно­
красными, не яркими, волнистыми чертами. Этим самым
Андреев их как-то выделил из всего остального.
Можно было бы пофантазировать относительно
«Птиц», ибо разного рода фантастических крылатых чу­
довищ немало во всех сериях Гойи (в кабинете Андреева
висела исполненная им копия гойевского офорта с таки­
ми чудовищами из серии «Капричос»— это лист 51
«Прихорашиваются»). Домыслам такого рода мешает
текст «Красного смеха»: в нем есть птицы только одной
181

и вполне определенной породы: вороны. Они имеют свой
точный адрес-прототип — картины Рериха (кстати, в ка­
бинете Андреева находилась одна из авторских копий
рериховских «Зловещих»).
Оставив на некоторое время Гойю, обратимся к «Пти­
цам». В письме жениха сестры обоих братьев в отрывке
восемнадцатом есть слова: «... воронье кричит. Ты слы­
шишь: воронье кричит. Откуда их столько? От них чер­
неет небо. Они сидят рядом с нами, потерявшие страх,
они провожают нас всюду, — и всегда мы под ними, как
под кружевным зонтиком, как под движущимся деревом
с черными листьями. Один подошел к самому моему
лицу и хотел клюнуть — он думал, должно быть, что я
мертвый. Воронье кричит, и это немного беспокоит меня.
Откуда их столько?» (4, 137). Это «Воронье кричит...»
с разными смысловыми значениями проходит лейтмоти­
вом через весь отрывок и в конце его получает широкий
обобщающий смысл.
Андреев вольно использовал и оригинально переин­
терпретировал мотивы картин Рериха «Вещие», «Воро­
ны» и «Зловещие» (все 1901 года). В художественном
сознании Рериха вороны — принадлежность Древней
Руси, память о языке ее художественных образов, на
котором вещие вороны —это напоминание о победах и
жестоких поражениях, о славе, тревогах и бесславии
русского воинства. В системе рериховской мысли вороны
были одновременно и философским обобщением, наме­
ком художника на грозные потрясения, ожидавшие со­
временную Россию.
У Андреева вороны также являются принадлежно­
стью прошлого и настоящего, но в ином, чем у Рериха,
смысле. Для Рериха они — намек на возможные схожие
повторения (потрясения) в судьбе отчизны. Для Андре­
ева они—возможность столкнуть различные эпохи, куль­
туры, сознания: то, что на языке древности было
доблестью, мужеством, стойкостью русского характера,
способом формирования личности, о чем знали и помни­
ли вещие птицы «Слова о полку Игореве», «Задонщины» и других памятников (и что передано в картинах
Рериха), на языке современности лишено исторической
необходимости и смысла, грозит обернуться лишь раз­
рушительным инстинктом, «древним первичным наслаж­
дением убивать людей» ради самого убийства (4, 137).
182

Вороны Древней Руси становятся в эпоху русскояпонских войн «вороньем» — это падаль, стервятники,
омерзительные хищники. Словесная формула «воронье
кричит?> у Андреева попеременно относится и к тем
жертвам войны, кто утратил человеческий облик, легко
и быстро превратившись в убийц (жених сестры, послав­
ший письмо), и к тем, кто толкнул их на этот пагубный
путь («. . .воронье кричит. Где мой брат? Он был крот­
кий и благородный и никому не желал зла. Где он? Я
вас спрашиваю, проклятые убийцы! Перед всем миром
спрашиваю я вас, проклятые убийцы, воронье, сидящие
на падали, несчастные слабоумные звери. Вы звери! За
что вы убили моего брата?..» 4, 139). «Вы»—это все
псевдэкультурное в современном человечестве, все,
идущее на поводу своих псевдогуманных правителей,
низводящих разжигаемыми ими войнами людей до
уровня полузверей.
На связь «Красного смеха» с офортами Гойи указал
Андреев 10 декабря 1904 года, когда заявил Пятницко­
му о своем желании выпустить отдельное издание пове­
сти, иллюстрированное этими офортами («.. .я видел
альбом Гойи „Ужасы войны”. Это до того удивительно
хорошо, до того подходит к рассказу и в совокупности
с ним создает нечто единственное — что я чуть не спя­
тил. Восторг!»—ЛН, 238). Это намерение он, по-види­
мому, не оставил и в 1906 году, когда прислал Пятниц­
кому из Мюнхена в подарок мадридский альбом «Ужа­
сов войны». Оттолкнувшись от указания Андреева,
ІО. В. Бабичева провела сопоставительный анализ
офортов серии «Бедствия войны» с андреевским «Крас­
ным смехом».42
Трудно сказать, знал ли Андреев об офортах Гойи до
начала работы над «Красным смехом», или он увидел
их вскоре после того, как его написал. Главное, что в
«Краснем смехе» почти равноправно с Гаршинской сти­
хией присутствует дополняющая ее гойевская, вот по­
чему офорты Гойи, сопоставленные с повестью, помо­
гают многое в ней разглядеть.
На упоминавшемся картоне Андреев записывает три
названия из серии «Капричос» (листы 59, 29 и 43) и
42 Бабичева Ю. В.
1969, г. 14, cis. 2.

Указ.

ст. — «Ceskoslovcnska

rusistika^,
183

тридцать одно название из, как он перевел, «Несчастий
войны».43 Среди этих офортов — и самые фантастические
и самые «фотографические». В «Красном смехе», как и
у Гойи, поражает нерасторжимая связь фантасмагорий
с определенной социальной почвой, их породившей,
единство кошмарных образов-видений с конкретным
социальным содержанием.
Очень многие, писавшие войну, с точностью наблюда­
телей воспроизводили виденное. Таким баталистом в
графике и живописи до Гойи был прославленный фран­
цузский художник XVII века Жак Калло, создавший две
знаменитые графические серии «Бедствий войны»
(1632—1633). Таким баталистом почти одновременно с
Андреевым в русской литературе стал Вересаев с «За­
писками» и рассказами о русско-японской войне. Калло
и Вересаев — баталисты, воспроизводившие факты вой­
ны в формах жизненного правдоподобия. Гойя и Андре­
ев— художники «фантастического» реализма: они со­
здали образы потрясающей силы и огромного обобще­
ния, в которых сосредоточены мучительные безумные
страдания на войне отдельной человеческой личности,
целых народов, всего человечества.
Любопытно, что современники упрекали и Гойю и
Андреева в отсутствии патриотизма, в равнодушии к
судьбам родины. Между тем как в работах обоих опре­
деленно сказался горячий демократизм и яркая классо­
вая тенденциозность: им дороги судьбы простых, чест­
ных людей и в том случае, если они не испанцы, а фран­
цузы, не русские, а японцы; им ненавистно не только
чужое, но и свое, отечественное «воронье».
В «Красном смехе» соприкоснулись две националь­
но-демократические традиции—испанская (гойевская) и
русская (андреевская, доставшаяся ему от народного
творчества, «Слова о полку Игореве», Толстого, Гарши­
на, Рериха и др.). В них обеих проявилась общая тен­
денция развития мирового демократического искусства.
Во второй части «Красного смеха» особо важное ме­
сто занимают отрывки (пятнадцатый и последний), ко­
торые можно было бы назвать «сны и фантазии»; в них
отчетливо слышны гойевские мотивы. Отрывок пятнад­
цатый воссоздает «нелепый и страшный сон» младшего
43 Рукоп. отдел ИРЛ И, ф. 9, оп. 1, ед. хр. 4.
184

брата, в котором он видит игру детей в войну. К безу­
мию войны, которое преследовало его наяву, прибавил­
ся этот кошмар: маленькие «уродцы-дети с головами
взрослых убийц» уничтожали, уничтожали все живое
на земле, и начинало казаться, что «земля сошла с
ума» (4, 131—132).
На «гойевском» картоне Андреев выписал название
одного из самых знаменитых офортов из серии «Капричос» — сорок третьего: «Спящий разум рождает чудо­
вищ». (В общепринятом переводе: «Сон разума рождает
чудовищ. Воображение, покинутое разумом, порождает
немыслимых чудовищ: но в союзе с разумом оно — мать
искусств и источник творимых ими чудес».) У Андреева,
как и у Гойи, «сон разума» следует понимать не как фи­
зиологический акт или нелепый случай, от чар которого
можно избавиться, проснувшись. «Спящий разум» — это
состояние полубезумия, в которое впадает человек или
человечество, покинутое разумом в угаре междоусобиц,
войн, и которое может привести к мировой катастрофе.
Оба художника апеллируют к Разуму человеческому и
человечества. Разум можно назвать главным героем их
«безумных» творений.
«Отрывок последний» (отчасти «гойевский»)—это
фантазия-эпилог на тему о том, что случится с человече­
ством, если оно не остановит войн, не вызванных насущ­
ной историко-социальной необходимостью, если оно не
схватит за руку виновников международных кровопроли­
тий. Андреев завершает повесть сильным аккордом, ко­
торый Горький, Чулков и другие сравнивали со звуча­
нием и воздействием библейских сказаний, в частности
с книгой пророчеств Иезекииля (ЛН, 243).
Последний отрывок состоит из трех частей: первых
двух — реальных и третьей — фантастической. В первой
рассказчик участвует в митинге-демонстрации против
войны, на которой оратор под красным знаменем с над­
писью «Долой войну!» призывает разрушить казармы,
уничтожить оружие, покончить с войной. (В повести, о
которой автор говорил, что в ней нет политического
элемента, вдруг возникал революционный клич; а еще
в мае 1904 года сам автор писал, что не видит другого
выхода из этой войны, кроме революции — ЛН, 508).
Во второй — за рассказчиком, как и за всеми дру­
гими участниками разогнанной демонстрации, следует
185

вооруженная погоня. В третьей—ему, случайно спасше­
муся и спрятавшемуся в своей квартире, является жут­
кое видение: «в зареве багрового света» при «огненнокрасном небе» на «темно-красном поле»' появлялись и
появлялись «ряды бледно-розовых мертвых тел», «их
выбрасывала земля», а «за окном в багровом и непод­
вижном свете стоял сам Красный смех» (4, 143—144}.
Как и «Бедствия войны» Гойи, «Красный смех»
Андреева — произведение-вопрос, -крик, -предостереже­
ние. Их сила не в четкости позитивной политической
программы, а в эмоционально-политическом, социальнофилософском разоблачении войны, в призыве ко всему
честному человечеству остановить руку убийц, не дать
литься безвинной крови простых людей.

3 "Красном смехе», как и в целом ряде других про­
изведений Андреева, некоторые исследователи находили
и находят признаки то одного, то другого художествен­
ного метода какого-нибудь из позднее возникших лите­
ратурных течений: экспрессионизма, или экзистенциа­
лизма, или какого-либо другого. Повесть дает основания
для сближения ее с отдельными сторонами названных
направлений: стилистика и отчасти поэтика повести во
многом соответствуют стилистике и поэтике «активно­
го’: экспрессионизма; духовное и душевное состояние,
надрывно-бунтующее страдание героя, вызванные воз­
действием буржуазной реальности, личностная фило­
софия жизни героя сближают «Красный смех» с ху­
дожественными
произведениями
экзистенциализма.
«Красный смех» вообще сродни произведениям субъек­
тивного типа художественного творчества (романтиче­
скому, символическому, экзистенциалистскому и др.).
Необходимо учитывать, что Андреев был стихийным
и сознательным экспериментатором. Он напряженно ис­
кал способы расширения художественной выразительно­
сти. Многое нашел, кое-что в художественном мышле­
нии литературы XX века предугадал. Но «приписать» его
к одному из названных течений или направлений значит
абсолютизировать одну из сторон его творчества, сузить,
обеднить его содержание в целом.
186

ПЕРЕД ЛИЦОМ ИСТОРИИ И РЕВОЛЮЦИИ

Тема революции возникла в творче­
стве Андреева ранее 1905 года и не ис­
чезла с поражением первой русской рево­
люции. Вопрос о коренном преобразова­
нии российской действительности посто­
янно находился в центре творчества
Андреева. 1901 —1911 годы — вершинные
в творческом пути писателя; лучшие про­
изведения этих лет посвящены револю­
ции. Чтобы правильно понять произведе­
ния о революции, написанные в 1905—
1906 годах, необходимо соотнести их с
предшествующими и последующими про­
изведениями, связанными с ними общно­
стью темы, близостью мировоззренческих
поисков, логикой художественных реше­
ний.
В 1906 году Луначарский написал
статью о драме «К звездам». В ней он
справедливо отметил, что Андреев пере­
живал революцию «как обострение фи­
лософских, внутренних запросов», что ре­
волюция позволила ему «подняться
выше, чем он держался обыкновенно,
чем держится обыкновенно художест­
венно-философская мысль». Благодаря
революции, по мнению Луначарского,
Андреев вместе с одним из героев дра­
мы Трейчем, революционером-пролета­
рием, привел читателей «на вершины
активной философии жизни, философии

всечеловеческого труда, человеческого преобразования
мира».1
Однако же не прошло и двух лет, как Луначарский
увидел в ряде произведений Андреева («Тьма», «ЦарьГолод») чуть ли не клевету на русскую революцию.
Марксистская критика времени столыпинской реакции
более или менее единодушно (іи, заметим, справедливо)
провозгласила Андреева политическим реакционером.
Восторженные отзывы критиков-марксистов середины
900-х годов и резко враждебные эпохи реакции привели
к тому, что с некоторых пор в литературоведении уко­
ренилась схема, согласно которой Андреев до 1906 года
был с революцией, с Горьким, а после 1906 года ока­
зался в стане ее врагов, «мародеров» революции (обыч­
ное исключение делалось только для «Рассказа о семи
повешенных», да иногда для миниатюры «Из рассказа,
который никогда не будет окончен» и «Ивана Иванови­
ча»). Попытки разрушить вышеозначенную схему чаще
всего сводились идо сих пор сводятся к эмоционально­
му «протесту», к призыву поглубже вглядеться в смысл
произведений Андреева реакционной поры и увидеть в
них позитивное, революционное начало прежде всего.
Так, еще в предисловии к сборнику «Реквием»
В. И. Невский писал, что очень легко отмахнуться от
Андреева стереотипными фразами: «реакционер, инди­
видуалист, идеолог мелкой буржуазии». Но именно
Андреев, указывал В. И. Невский, «писал „Красный
смех” и „Рассказ о семи повешенных”, когда к его про­
тестующему голосу прислушивались молодые, здоровые
силы страны. Было время, когда Л. Андреев вместе с
ЦК социал-демократической партии шел в тюрьму».2
Остро ощущая неправоту схемы «революционер —
контрреволюционер», Невский, как и многие другие, не
сумел взамен ее предложить научно достоверное объ­
яснение позиции Андреева.
Попытаемся разобраться в разноречивом потоке ма­
териала, биографического и творческого, не стараясь
расположить его на одной плоскости для удобства уста­
новления причинно-следственных связей.
] «Вопросы жизни», 1906, № 8, с. 14.
2 Невский В. И. [Ф. И. Кривобоков]. Предисловие. — В кн.:
Реквием. Сборник памяти Леонида Андреева. М., 1930, с. 7,
188

Биографические факты свидетельствуют, что Андре­
ев напряженно, восхищенно, порою страдальчески, но
всегда сочувственно следил за революцией. По мере сил
ой содействовал. Оттого на протяжении всего десятиле­
тия он числился в Департаменте полиции по разряду
политически абсолютно неблагонадежных. С начала
1900-х годов цензура рьяно уродует его произведения
(особенно фельетоны Джемса Линча), полиция пер­
люстрирует его письма, производит обыски на его
квартире, привлекает к судебной ответственности за ор­
ганизацию «антиправительственных вечеров» и собст­
венные выступления на них.3 В 1905—1906 годах Депар­
тамент полиции усиливает слежку и преследования. За
предоставление квартиры для заседания ЦК РСДРП
Андреев вместе с участниками заседания попадает в
Таганскую тюрьму (9—25 февраля 1905 года). Весной и
летом 1906 года способствует сплочению в Красной
гвардии русских и финских рабочих и крестьян, участ­
вует в первомайской демонстрации, вместе с членами
I Государственной думы социал-демократами И. Г. Гомартели и М. И. Михайличенко и «трудовиком»
Т. И. Седельнпковым (ставшим впоследствии больше­
виком) выступает на съезде представителей Красной
гвардии, на многотысячном митинге в Гельсингфорсе.
После разгрома Свеаборгского восстания
(июль
1906 года) спасается от ареста эмиграцией.4
П. Н. Андреев вспоминал, что его старший брат
значился в списках черной сотни и в тревожные, мрач­
ные дни «каждую минуту он ждал беспощадной и бес­
смысленной расправы над собой». Квартира Андреева
находилась неподалеку от Пресни, у ее дверей постоян­
но дежурил патруль из добровольцев — московских
студентов и слушателей Строгановского училища.5
3 См.: Женевский А. [А. Ф. Ильин]. Л. Андреев как поли­
тически неблагонадежный. — «Красная газ.», веч. вып., 1925, 1 аир.
4 См.: Пухов Ю. С. Л. Андреев и Скиталец в революции
1905—1907 годов (По документам Департамента полиции). — В кн.:
Революция 1905 года и русская литература. М.—Л., 1950, с. 416—
424; Афонин Л. Н. Письма из Таганской тюрьмы. — «Звезда»,
1971, № 8, с. 168—170; Бабичева Ю. В. Драматургия Л. Н. Анд­
реева эпохи первой русской революции. Вологда, 1971.
5 Андреев П. Н. Воспоминания о Леониде Андрееве. — «Литерат. мысль". Альм. 3. Л., 1925, с. 204.

189

Невзирая на известные послабления в связи с Ма­
нифестом о свободе слова и печати, гонения цензуры не
прекращались. Был конфискован и уничтожен тираж
листовки «Памяти Владимира Мазурина», посвящен­
ной юному террористу, казненному по приговору воен­
но-полевого суда; запрещен и конфискован третий но­
мер журнала «Правда» за 1906 год с повестью «Гу­
бернатор»; каждое второе произведение, так или иначе
касавшееся темы революции, вплоть до «Сашки Жегулева» (1911), подверглось цензурным преследованиям.
Широкий читатель, массовый зритель относился к
Андрееву как к писателю-революционеру. В революци­
онную эпоху, как свидетельствовал В. А. Десницкпй,
«в восприятии радикальной интеллигенции Л. Андреев
был одним из самых ярких светил в плеяде ,,Знания’’,
его имя ставили рядом с именем Горького; горячо спо­
рили, кто из них талантливее, кто больше дает литера­
туре нового».6 «Эти именно годы,—писал Б. Зайцев,—
были временем Sturm und Drang’a нашей литературы.
Застрельщиком ее в художественной прозе был Анд­
реев».7
В ряде театров Европы (Свободный театр в Авст­
рии, Kleines Theater в Германии и др.) с лета 1906 года
шли подолгу (до 30 и более спектаклей в одном месте)и с большим успехом «К звездам» и «Савва», встречен­
ные рабочими как правда о русской революции.
Сам Андреев был действующим или почетным чле­
ном революционных организаций (например, студенче­
ского общества «Социетас»,8 которое имело социал-де­
мократическую ориентацию и стояло в авангарде рево­
люционного движения в Тарту) или организации, помо­
гавших революционному движению (Международный
комитет помощи голодающим рабочим в Риме и ДР-)Круг связей Андреева с различными по своей поли­
тической ориентации деятелями революционного движе­
ния России был необычайно широк. Он дружил с
идеологом народничества Н. К. Михайловским и
6 Десницкпй В. А. М. Горький. Очерк жизни и творчества.
Л., 1940, с. 128.
7 Книга о Леониде .Андрееве. Берлин — По.—1922, с. 128.
8 И с а к о в С. Г. Л. Н. Андреев — почетный член Тартуского
студенческого общества «Социетас». — Учен. зап. Тартуского ун-та,
1971, вып. 266, т. 18, с. 227—230.

190

Н. Ф. Анненским, видным представителем либерального
народничества в 1890—1900-е годы; был хорошо знаком
и состоял в переписке с известными представителями
революционного
народничества,
шлиссельбуржцами
В. Н. Фигнер, Г. А. Лопатиным, Н. А. .Морозовым,
Н. П. Стародворским. Они и их товарищи были, по при­
знанию Андреева, его учителями, предметом его восхи­
щения и поклонения. Так, в письме к В. Н. Фигнер от
23 февраля 1907 года, обсуждая их совместные дела,он,
между прочим, писал: «. . мало на свете людей, к ко­
му бы я относился с таким уважением, с такой любо­
вью, как к Вам. Самые дорогие чувства высказываются
всего труднее, а я просто не умею, не могу сказать, чем
являетесь для меня Вы».9 При случае он оказывал
посильную помощь: предоставлял квартиру для засе­
даний, принимал участие в вечерах, митингах, демон­
страциях, давал деньги и одежду, укрывал как социалдемократов, так и социал-революционеров, анархистов,
террористов, «бомбистов», крупных руководителей или
рядовых бойцов.10
Андреев увидел приближение революции в 1901 —
1902 годах (см. его письма к Горькому) и сразу же
безоговорочно стал на ее сторону. Вот некоторые свиде­
тельства этого, взятые из писем к Вересаеву. Июль
1904 года: «Меня... очень трогает, очень волнует, очень
радует героическая, великолепная борьба за русскую
свободу. Быть может, все дело не в мысли, а в чувстве?
Последнее время я как-то особенно горячо люблю Рос­
сию— именно Россию...»11 6 февраля 1905 года: «...ни
одной мысли в голове не осталось, кроме революции, ре­
волюции, революции. Вся жизнь сводится к ней.. ,».12
В апреле 1906 года Андреев верно охарактеризовал
общую атмосферу в стране, коснувшись и расстановки
политических сил: «Смерть Чехова, тяжелая, бес­
смысленная, пригнетающая, точно увенчивающая и кон­
чающая собою старую Россию, растущая духота, в ко9 Андреев Л. Письмо В. Н. Фигнер. — ЦГАЛИ, го. 1185,
оп. 3, ед. хр. 10.
10 См.: Измайлов А. А. Литературный Олимп. М., 1911;
Васильева Л. М. По следам «Рассказа о семи повешенных».—
«Советские архивы», 1971, № 4, с. 96—ЮЗ; Савинков Б. Воспо­
минания террориста. Харьков, 1926.
11 Р е к в и е м, с. 159.
12 Там же, с. 161.
191

торой дышать нечем, почти отчаяние и трижды благо­
словенный громовой удар Сазонова. И благодатный
шумный дождь революции. С тех пор ты дышишь, с тех
пор все новое, еще не осознанное, но огромное, радост­
но-страшное, героическое. Новая Россия. Все пришло в
движение. Падает и поднимается, разрушается и фор­
мируется вновь, меняет контуры и линии, меняет образ.
Маленькое становится большим, большое — маленьким;
с знакомыми нужно знакомиться вновь, с друзьями —
дружиться...
.. .Как Вы? Как Вы увидели и почувствовали это но­
вое? Что оно дало Вам? Это ужасно интересно для ме­
ня. Помните: „на святой Руси петухи поют, скоро будет
день на святой Руси”. Революция!...
Познакомимся. Я как был, так и остался, вне пар­
тий. Люблю, однако, социал-демократов, как самую
серьезную и крупную революционную силу. С большой
симпатией отношусь к социал-революционерам. Побаи­
ваюсь кадетов, ибо уже зрю в них грядущее начальство,
не столько строителей жизни, сколько строителей усо­
вершенствованных тюрем. Об остальных можно не го­
ворить.
Как человек благоразумный, гадаю надвое: либо по­
бедит революция и социалы, либо квашеная конститу­
ционная капуста. Если революция, то это будет нечто
умопомрачительно-радостное, великое, небывалое, не
только новая Россия, но новая Земля. Если кадеты, —
то в Европе прибавится одной дрянной конституцией
больше, новым рассадником мещан...»’3
Честное служение делу революции вызывает одобре­
ние, уважение, восхищение Андреева; всякое отступле­
ние, намек на ренегатство, предательство непримиримо
отвергаются им. Так, резко оттолкнул его Б. СавинковРопшин своими отступническими книгами. Вот почему,
будучи одним из редакторов «Шиповника», он не про­
пустил в печать «Коня бледного».
Андреев подчас не придает значения политической
эволюции некоторых деятелей народничества в годы ре­
волюции. В его восприятии они оставались по-прежнему
образцом высокой нравственности и «неподкупного народослужения». Так, 4 сентября 1912 года он отклик­
Там
192

с. 163—164.

нулся на смерть Н. Ф. Анненского14 следующим
письмом к Короленко: «.. .Николай Федорович принад­
лежал к другому поколению, чем я; со стороны посмот­
реть— между нами лежала пропасть. Все различно: и
жизнь и характер и как бы даже самый дух работы. Но
при всем том, для души моей, для самого в ней заветно­
го, только то поколение и ценно, и близко, и почитаемо,
к какому принадлежит Николай Федорович, какое пред­
ставляет собою он. Только за ним я чувствовал ту глу­
бокую серьезность, которая дело русской революции де­
лала воистину святым делом, всю литературу подняла
на высоту строгого и неподкупного народослужения. Тут
не было места для Ропшиных, которые для меня отвра­
тительнее самого Азефа, не было уюта и приволья для
виртуозов, балерин от искусства. Умирает Анненский —
и с ним навсегда уходит в могилу та настоящая великая
русская революция, которая десятки лет творилась в
тишине и молчании одинокими бойцами.
Становится пусто и холодно. Будут и еще у нас люди,
и даже герои будут—-но той чистоты всего дела, какая
была, уже не будет. Романтики не будет. А без романти­
ки— простите за преувеличение — самая Голгофа стано­
вится делом коммерческим.. ,»15
Помимо преклонения перед революционным народни­
чеством, Андреев неоднократно говорил об увлеченности
русским анархизмом. В письмах к Вересаеву, Чулкову
и другим он упоминал о личной симпатии и теоретиче­
ской склонности к анархизму толстовско-кропоткинского
толка, о своем идеале «анархиста-коммунара».
14 Н. Ф. Анненский (1843—1912)—крупный экономист-стати­
стик, видный деятель либерально-народнического движения, друг
В. Г. Короленко и участник «Русского богатства»; Анненский в
1903—1905 годах был членом буржуазно-либерального «Союза осво­
бождения», в 1906 году состоял в партии «народных социалистов»;
в связи с болезнью отошел от общественной деятельности после
1906 года. Андреев, как видно из письма, не придавал значения по­
литической деятельности Анненского в последние годы, а восприни­
мал его как деятеля народничества.
15 Андреев Л. Письмо В. Г. Короленко. — Рукоп. отдел
ИРЛИ, ф. 9, оп. 2, ед. хр. 24, № 2. — Часть письма, касающаяся
личных отношений Андреева и Короленко, опущена. Большой отры­
вок из письма был опубликован К. Д. ^Муратовой во вступительной
статье к 72-му тому «Литературного наследства». Горький и Леонид
Андреев (ЛН, 44).
13 Зак. 448

193

Однако ни тяготение к народолюбивому анархизму,
ни даже личное участие в революционных акциях—ни­
что не могло склонить Андреева к вступлению в какую'
бы то ни было политическую партию. И это не случай­
ность, а принцип, позиция. Будучи человеком анархиче­
ского, наивно-романтического склада, Андреев полагал,
что партийная работа или же сотрудничество в печат­
ном партийном органе на правах ближайшего участни­
ка, связанного определенной программой, помешает его,
литературной деятельности. Вот почему любую попытку
привлечь его к работе в партийной печати он отвергал
как неприемлемую для себя.
6 декабря 1905 года он писал редактору «Факелов»
Г. И. Чулкову: «... чувствую себя очень глупо по отно­
шению к „Факелам” ... обдумавши все на свободе, я
понял, в какое противоречие с самим собою встал я,
принявши такое участие в журнале с определенной фи­
лософско-общественной окраской. Даже анархистская
программа — все же программа, а я всегда хотел, и
особенно хочу теперь, стоять вне каких бы то ни было*
программ. Я хочу быть свободен как художник, а про­
грамма связывает, и это мне ненавистно. И как толькоя назвал себя анархистом, мне сейчас же захотелось,
стать демократом, государственником, всем, кроме анар­
хиста.
Насколько я верю в свой художественный смысл, в
ту мою философию, какая проявляется в моей белле­
тристике, настолько же не верю я в свои рассуждения
и не люблю их. И меняются они у меня постоянно. И от­
сюда: я могу быть сотрудником всякого журнала, кроме,
конечно, реакционного и гнусного, а ближайшим со­
трудником — ни одного.. ,»16
20 марта 1906 года нечто похожее — А. В. Амфите­
атрову, редактору журнала «Красное .знамя»: «Горький
сам — Красное знамя, а я — Красный смех, нечто в по­
литическом смысле никакого значения не имеющее.
Правда, по существу моей литературной деятельности —
я революционер •— но это не то революционерство, ко­
торое требуется моментом.. .»17
16 Письма Леонида Андреева. Л., 1924, с. 14.
17 «Вопросы литературы», 1958, № 3, с. 91 (публикация 3. Ка­
расик).
194

В том же 1906 году — снова Чулкову: «...я до исступленіия ненавижу современное культурное человече­
ство; я не принимаю жизни, какая она есть, и никогда
не приму, но я не хочу выкидывать никакого знамени,
даже знамени бунта.. .»!8
Справедливости ради следует сказать, что Андреев
принимал участие не только в изданиях общедемокра­
тического направления, но и в печати разных партий.
Порой он этим гордился (когда, например, большевист­
ская газета «Правда» напечатала в 1910-е годы его
«Административный восторг» и «Землю»), порой наив­
но полагал, что реакционная программа газеты не ка­
сается его честного имени (так было с его опрометчивым
участием в «Русской воле»). В обоих случаях он чувст­
вовал себя человеком передовых, даже революционных
убеждений, стоящим, однако, вне партийно-политиче­
ской борьбы.
Биографические данные показывают, что Андреев
воспринимал революцию как общенародное движение за
новое демократическое общество. Революция для него —
это и уничтожение самодержавия с его полицейским го­
сударственным аппаратом, это, говоря словами Горько­
го, и «развал того философского и этического базиса, на
коем основано благополучие мещанства» (ЛН, 113), и
первые шаги к рождению нового человека, свободного
от социального неравенства и идейно-философских ре­
лигиозных пут. Революционеры-профессионалы и люди
науки, совершающие в своей области революционный
переворот, простые люди, просыпающиеся к историче­
ской самодеятельности, и прозревающие, «выламываю­
щиеся» из рамок официальной жизни, из своих уютных
гнезд министры, губернаторы и заводчики — все это
«благодатный, шумный дождь революции».
Ни до революции, ни в момент ее кульминации, ни
после ее поражения Андреев не стоял на точке зрения
пролетариата, революционной пролетарской теории и
практики. Для него, писателя общедемократических
убеждений, классовые бои пролетариата с буржуазией
за переустройство общества на основании принципов
пролетарского социализма, овладение пролетарской
массой новой теорией, активное включение ее в обще18 Книга о Леониде Андрееве, с. 112.

13*

195

народную борьбу — тоже революция, быть может, са­
мая серьезная, самая значительная, но не единствен­
ная, а лишь часть, лучшая часть огромного явления
«русская революция».
Как художник Андреев стремился передать широту,
многоголосье, размах русской революции. Он мечтал о
создании нескольких циклов прозаических и драмати­
ческих произведений, где бы он мог нарисовать общие
контуры революции. Такая универсальная задача сули­
ла удачи, но была трудно исполнима. Многое ему уда­
лось сделать, многое — нет. Совершенствуя планы, на­
метки литературных трудов, Андреев раздумывал над
задачами, целями, принципами своей работы.
Еще в предреволюционные годы Андреев-Линч вы­
двигал перед литераторами требование писать для ши­
рокого народного читателя; сам Андреев старался следо­
вать этому требованию, преодолевая сложность и эли­
тарность собственного художественного мышления.
В годы революции, развивая положения критики и эсте­
тики Линча, Андреев настаивал на необходимости со­
здания «особенной литературы» для нового читателя, у
которого обострились «потребности самосознания». То,
что делали многие современные писатели, особенно де­
каденты, Андреев называл «рокфором литературы»; ему
он хотел противопоставить «простой черный хлеб, кото­
рого до сих пор у нас не было».19 Андреев полагал, что
демократический читатель нуждался в «реальной и де­
мократической» литературе, способной сделать его до­
стоянием сложные философские, этические, социологи­
ческие и эстетические истины, поднять его на уровень
современной культуры. Поэтому он обратился к тща­
тельной разработке вопросов поэтики: под каким углом
зрения (чьими глазами) могут быть увидены жизненные
явления и с чьей точки зрения (с позиций какого мироотношения) они должны быть оценены?
Если в творчестве Андреева дореволюционной поры
критерием оценки факта, события, общества и т. п. была
человеческая личность, если в центр внимания он ста­
вил разработку психологии индивидуальности, то теперь
он пришел к мысли, что в основе этической, нравствен*9 «Искры», 1906, 26 нояб., с. 667 (Из литературных бесед.
Леонид Андреев о русской литературе); см. также: Чуковский К.
О Леониде Андрееве. Пб., 1911.
196

НОЙ оценки явлений должна быть народная, общая всем
простым людям, точка зрения на мир. Так, в ноябре
1906. года он писал: «...много интересных тем, новых.
Вопрос об отдельных индивидуальностях как-то исчер­
пан, отошел; хочется все эти разношерстные индиви­
дуальности так или иначе, войною или миром, связать
с общим, с человеческим».20
Каким образом может проявить себя в произведении
эта народная оценка мира? Как должно сочетать в по­
вествовании субъективное, идущее от героя, от автора, с.
объективным, изображенным «со стороны»? В мае.
1906 года в письме к Серафимовичу Андреев касался,
целого круга этих острых для него вопросов: «Получил
знаниевские сборники. Наиболее понравился мне твой
рассказ „Среди ночи”. Хорошо! Пахнет горами, снегом,
ширью. „Похоронный марш” не одобрил. Революцион­
ная действительность сейчас очень сильна, и, чтобы по­
бедить ее рассказом, нужны какие-то особенные художе­
ственные формы. И нужен какой-то особенный взгляд
на дело, особенная точка зрения — откуда-то сбоку, или
сверху, или снизу. Хорошо, например, думается мне,
можно дать революцию, написавши ее с точки зрения
околоточного — не фальсифицированного и не кающего­
ся, а истинного зуботолка. Как их хвалят, как они полу­
чают награды, как они расправляются, как они думают.
Трудно только выдержать искренность. Между прочим,
я подумываю со временем написать „Записки шпиона“,,
нечто по психологии предательства.. .»21
За десять лет творчества (1901 —1911) Андреев со­
здал широкое полотно России периода революции. Он
показал революцию из глубины истории («Так было»),
глазами революционера-пролетария и ученого-новатора
(«К звездам»), дал ее в восприятии губернатора («Гу­
бернатор») и околоточного («Иван Иванович»), попы­
тался взглянуть на нее под углом зрения отсталых, за­
битых людей («Тьма», «Царь-Голод). Менялись «углы
зрения», но неизменным оставалось стремление авто­
ра стать на точку зрения народа, темного, замученного,
но пробуждающегося, ищущего, жаждущего света, роб­
ко, неуклюже, порою варварски неумело встающего на
новый путь.
20 Р е к в л е м, с. 166.
21 Московский альманах. Кн. 1. М.—Л., 1926, с. 294.
197

Народолюбие особого качества, корнями восходящее
к народничеству, определило сильные и слабые, про­
грессивные п реакционные стороны творчества Леонида
Андреева эпохи первой русской революции.

По общему ощущению демократической интеллиген­
ции глубокая, «внутренняя» революция — разрушение
изнутри общественного устройства, идеологии старого
общества—бурно началась в России на переломе веков.
Горький склонен был считать, что эта революция более
значительная и серьезная, чем «та, при которой на ули­
цах дерутся и королям головы отрубают» (24 дек.
1901 года. ЛН, 113).
Андреев испытывал потребность воплотить предгро­
зовую атмосферу в художественном творчестве. Его
проза первой половины 1900-х годов в значительной
мере обращена к теме «широкой» революции.
Волнующее ожидание перемен, поиски новых героев
литературы (взамен обычных андреевских — ординар­
ных, обыкновенных, простых) определяют появление
рассказов, герои которых противостоят существующему
порядку жизни, несогласны с ним. Это — Николай
(«В темную даль»), Вера («Молчание»), Чистяков
(«Иностранец»), безымянный герой «Марсельезы». Два
первых рассказа — чисто «андреевские»; два последних
написаны в духе традиций народнической беллетри­
стики.
«Иностранец» озаглавлен в черновиках «Родина».
Задуман он как рассказ о сербском студенте Райко Вукиче. Патриот своей родины, он должен был быть проти­
вопоставлен граждански индифферентным русским сту­
дентам. В окончательной редакции (23 сентября 1901 го­
да) Андреев делает акцент на пробуждении в душе рус­
ского студента Чистякова чувства любви к своему оте­
честву, «ко всем трудившимся и не знавшим отдыха».
Прозванный товаріищами «иностранцем» за свое фана­
тическое стремление уехать навсегда в Германию, Чи­
стяков, услышав страстно-патриотическую песню Бу­
кина, вдруг понял, «что не может он жить без родины и
не может быть счастлив, пока несчастлива она» (4, 166).
Миниатюра «Марсельеза» написана по мотивам
198

французской революции. Как и в «Иностранце», в ней
идет речь о пробуждении в обычном, ничем не замеча­
тельном человеке, которого окружающие считали «ни­
чтожеством с душою зайца и бесстыдной терпеливостью
скота» (4, 150), великой души, души героя Франции,
борца, человека. В тюремной камере он выучился у ре­
волюционеров мужеству, стойкости, товариществу и за­
вещал им после своей смерти пропеть над ним гимн сво­
боды — «Марсельезу».
Все пробуждающиеся или как бы заново рождающи­
еся герои Андреева, как это было характерно для рус­
ской литературы 1900-х годов, будь то чеховская На­
дежда («Невеста») или горьковский Нил («Мещане»),
охвачены эмоциональным порывом. Их неприятие суще­
ствующего уклада жизни, их ожидание нового и стрем­
ление к нему — это зарождение жизнеутверждающего
чувства любви к жизни, к людям, к поруганной отчизне
в противовес мещанской нелюбви жизни и мещанскому
неприятию борьбы.
В этом же ряду находятся рассказы Андреева «Ве­
сенние обещания» (первоначальное название «Зво­
нарь») и «Набат». Радостно-зовущий звон пасхальных
колоколов или тревожно-призывный пожарный набат
церковного колокола заражают тревогой, ожиданием, на­
деждой, настраивают на новое, непривычное, значитель­
ное. Ліотивы социального сопротивления как части
борьбы с «мировым злом» прозвучали в «Стене».
Многие произведения этой поры рассказывали о раз­
вале «философско-этического базиса» мещанства; среди
них наиболее значительными были повести «Жизнь Ва­
силия Фивейского», «Красный смех» и рассказ «Христи­
ане».
Эти и некоторые другие известные вещи Андреева не
исчерпывают всего того, что он написал на подступах к
широкой теме — революции. В Центральном государст­
венном архиве литературы и искусства хранится Клеен­
чатая тетрадь, подаренная в архив Вадимом Андреевым
и содержащая большое количество черновых вариантов
произведений 1901 —1903 годов. В ней есть любопытные
страницы-перечни. Они озаглавлены: задуманные и не­
оконченные рассказы. Составлены где-то в середине
1903 года с пометами: задуман, начат, годится; редко —
написан. И рядом — даты. К 1908 году относятся новые
199

пометы: не окончен, написан, напечатан (тогда-то, тамто) и т. п. Среди задуманных и начатых в 1901 —
1903 годах рассказов в списке под номерами значится
55 (и еще несколько листов с хаотическими наметка­
ми); 21 из них связан с темой 'революции.
Часть из них была опубликована в 1901 —1903 годах;
другая — обработана и окончена позднее: «Савва» (пер­
воначальные названия: «Записки Саввы Тропинина»,
«Чудо», «Взрыв иконы», «Анархист», «Огонь врачует»),
«Так было» («Сказки дьявола» или «Сказки бессмерт­
ного», «Людовик», «Двадцатый»), «К звездам» («Аст­
роном»), «Губернатор» («Бог отмщения»), «Царь-Го­
лод» и другие; третья — осталась в замыслах, наметках,
неоконченных вариантах. Это —«Бунт на корабле»,
«Навуходоносор» («Из глубины веков», «Царь»),
«Иоанн Грозный», «Революция (пиесса)».
Наметки «Навуходоносора», «Иоанна Грозного» и
«Двадцатого» говорят о том, что Андреева в преддверии
революции занимала проблема тирании («Цари и ге­
рои!»). Он брал фигуры прославленных самодержцев
разных эпох: рабовладельческого Вавилона, русского
средневековья, французской буржуазной революции и
задавался целью воссоздать психологию властелина, во­
лею истории, судьбы, положения поставленного над
массой. Конкретный исторический колорит, детально раз­
работанные исторически обусловленные характеры мало
интересовали Андреева. Он работал над созданием мо­
дели обобщенно-романтического образа тирана. Об Ива­
не Грозном у него сказано: «Трагедия сверхчеловека».
О Царе: «Личность — Екклезиаст + Навуходоносор».
Андреев рисует Навуходоносора как человека, презира­
ющего толпу, ненавидящего рабов, в особенности рабов
по призванию, приближенных у его трона («Царь: „под­
лежит смерти“—приближенные одобряют. Царь: „оста­
вить безнаказанными” — одобряют»).22 Андреев раскры­
вал трагизм положения самовластительного злодея,
которого вынуждают к злодейству покорность и раболе­
пие окружающих.
22 ЦГАЛИ, ф. И, оп. 5, ед. хр. 1, лл. 169 об. См. также: Анд­
реев Л. Царь. — «Весы», 1908, № 1, с. 4; ЯнтаревЕ. [Берн­
штейн Е. Л.] О Леониде Андрееве (По письмам и воспоминани­
ям).— «Утро». Литерат. со., вып. 1. .М.—Л., 1927, с. 246—247.
200

Из трех набросков реализован был один: «Двадца­
тый», ставший рассказом «Так было». Андреев перенес
свое внимание с психологии-трагедии тирана на психо­
логию-трагедию «рабов», сочтя более актуальной за­
дачу пробуждения в русском читателе ненависти и от­
вращения к рабству. Собственно это же он хотел вы­
звать у читателей своими ¡рассказами о тиранах. Но сам
предмет, объект повествования — тиран — закрывал со­
бою «рабов». И ненависть со стороны царя к рабству
как к особого рода жизнеповедению была, в глазах
Андреева, недостаточным воспитательным средством,
хотя многие частности («настроение веков», психология
тирана, дошедшего до «безграничного произвола нагло­
сти», до «высшего утверждения своего „я” на собствен­
ных развалинах» и др.) он находил весьма удавшимися
(ЛН, 212).23
Толчком к разработке Андреевым возможных анти­
номий тирании и рабства с точки зрения их взаимосвя­
занной и взаимозависимой психологии, по всей видимо­
сти, послужили работы Михайловского, посвященные
проблемам «героя и толпы».
Известно, что Михайловский («Герои и толпа», «На­
учные письма», «Еще о героях», «Еще о толпе» и др.)
намеренно отвлекался от экономических, политических,
нравственных факторов и изучал психологию-поведение
«героя» и «толпы» в их «абстрагированном» виде.
Власть, насилие, жестокость как определенная психо­
логическая модель вызывались, по мысли Михайловско­
го, к жизни не только общественным положением Неро­
на, Калигулы, Навуходоносора, но и особой психической
болезнью раболепия как хронической привычки. Бескон­
трольность власти рождала хроников-тиранов и хрони­
ков-рабов.24
Тиранство и раболепие, по мнению Михайловского»
заслуживали внимания как особая психологическая суб­
станция, выражавшаяся не в воле, не в личном созна­
нии, а в существовании какой-то особой общей атмосфе­
ры, проявлявшейся скорее «в звуках и выражениях лиц,
чем в смысле речей».25
23
24
Н. К.
25

См.: о «Навуходоносоре»: ЛН, 96, 101, 102, 104.
М и х а й л о в с к и й Н. К. Еще о толпе. — Михайловский
Соч., т. 2. Спб., 1896, с. 453.
Там же, с. 414.
201

Основные положения работ Михайловского, рассмат­
ривавшего противоречия власти и подчинения, психо­
этическую природу власти, переплавлялись Андреевым в
революционную эпоху в осмысление проблемы самодер­
жавной власти и власти капитала, проблемы противостоянгия, сопротивления, бунта бывших рабов против
своих властителей. Так, психологическая проблема вла­
сти при всем отвлечении ее от исторически закреплен­
ного времени и исторически конкретных характеров по­
лучала у Андреева отчетливо выраженный социально­
этический смысл (что не противоречило общим положе­
ниям Лйихайловского, но уточняло их26).
Как уже говорилось, раздумья о тиранах были ча­
стью раздумий Андреева о главном вопросе времени —
сопротивлении тиранам и тирании. Первым рассказом о
сопротивлении «рабов» был так и не оконченный «Бунт
на корабле».27
Андреев не дал и здесь исторически конкретной об­
становки, исторически обусловленных характеров, хотя
из реплик и обмолвок действующих лиц можно понять,
что действие происходит в начале века, что герой-рас­
сказчик— один из граждан бывшей республики, потер­
певшей поражение в англо-бурской войне. Бунтующими
на загадочном корабле должны были стать матросы
экипажа или невольники, заключенные в трюм корабля.
Андреев хотел столкнуть психологию Свободного (он же
беглец из южной страны, потерпевшей поражение) с
психологией недавних рабов, или бесправных людей,
поднявшихся на бунт. До изображения самого бунта
Андреев так и не дошел. Все четыре варианта расска­
за —подступы к бунту, поиски «угла зрения». Андреев
говорил об этом, работая над рассказом. 17 декабря
1901 года: «Скоро напишу „Бунт на корабле” — зарож­
дение, развитие, ужас и радость бунта» (ЛН, 118).
В этом же письме о том, как он намерен показать бунт:
«Без слов, ибо я не знаю языка бунтующих: одни зри­
25 О Михайловском см.: Макаров В. П. Формирование обществечно-полнтическпх взглядов Н. К. Михайловского. Саратов,
1972; Чикни Б. Н. Социологическая система Михааіловского. М.,
1973.
27 См.: Андреев Леонид. Бунт на корабле. Публикация и
вступит, статья Л. Иезѵитовой.— «Русская литература», 1971, № 3,
с. 128—138.

202

тельные да звуковые ощущения». Вересаев вспоминал,
как в 1906 году Андреев рассказывал ему, что первый
замысел, первый смутный облик нового произведения
возникает у него нередко в звуковой форме. Например,
им замышлена была пьеса ,,Революция”. Содержание
ее было ему еще совершенно неясно. Исходной же точ­
кой служил протяжный и ровный звук: „у-у-у-у-у! .
Этим звуком, все нараставшим из темной дали, и дол­
жна была начинаться пьеса».28
Стремясь передать психологию массового движения,
Андреев первоначально сосредоточивал внимание на
воспроизведении настроения бунтующих, эмоциональной
атмосферы восстания. Зарождение темы стихии бунта
или восстания он давал почувствовать в музыкальном
звуке, волевом ритме, в контрастной игре красок. Са­
мого бунта еще нет, но он неизбежен, он вырастает из
движения, звуков, света, цвета.
«Бунт на корабле» — неудавшийся, неоконченный,—
научил Андреева художественной разработке партиту­
ры, которую он широко использовал в произведениях
«Так было», «Царь-Голод», «Из рассказа, который ни­
когда не будет окончен», «Сашка Жегулев» и других.
Таким образом, творчество Андреева 1901 —1904 го­
дов— это подступы к постановке темы революции. В це­
лом ряде произведений воплотились поиски героев, ко­
торые находились во вражде к существующему общест­
венному укладу жизни, жаждали перемен, старались
приблизить их и которые были заражены духом свобо­
долюбия и непокорства. В группе других повестей и рас­
сказов рассматривался закономерный и неискоренимый
процесс разрушения философии, этики, идеологии, со­
ставлявших идейно-нравственное основание «старого
мира». И, наконец, особую группу составляют произве­
дения, раскрывающие психологию и этику тиранов и
рабов. В них ставился вопрос о нерасторжимой связи
тирании и рабского пресмыкательства, стихийного про­
тивоборства и сознательного противостояния ей.

Творчество Андреева второй половины 1900-х годов
насыщено атмосферой революции. Как всегда у него, во­
28 Р е к в и е м, с. 174.
203

просы социально-бытовой жизни, социальной этики и
психологии оказались тесно сопряженными с философ­
скими проблемами бытия и сознания, рассматривалисьсквозь призму вечного, всечеловеческого, но сами фило­
софские настроения этих произведений были навеяны и
вызваны эпохой революционных катастроф и преобразо­
ваний, воздействием начавшейся революции.
Приведем пример. Боясь, что его «Савва» будет
истолкован в МХТ как драма исключительно «жестоко
анархическая», т. е. сугубо социально-политическая,.
Андреев писал Станиславскому: «А это — еще и еще
раз трагическое в жизни, тоска о светлом, загадка:
смерти».29 Но вопросы жизни и смерти, высокотрагиче­
ского в повседневном существовании в «Савве» в свою
очередь могли быть поняты лишь в свете событий рус­
ской революции.
Произведения 1905—1911 годов — прозаические и
драматические—распадаются на три группы, между ко­
торыми нет непереходимой границы, но выделить каж­
дую из которых позволяют соображения проблемно-ми­
ровоззренческого характера, а также и внутреннее раз­
витие творчества писателя.
Андреев не раз писал о намерении создать циклы
рассказов, повестей, пьес, связанных единством замысла
и проблематики. Наиболее известен его план создания
цикла трагедий о «жизни человека» и «жизни человече­
ской», в который должны были войти пьесы о Мире и
Войне, Бунте («Царь-Голод») и Революции, Человеке
(«Жизнь Человека») и Человеческом, Человечестве,
«Боге, дьяволе и человеке» («Анатэма»; см. письма
Андреева 1906—1907 года Вересаеву, Горькому, Неми­
ровичу-Данченко, его интервью с Измайловым и др.).
Тяготение Андреева к составлению циклов объясня­
лось тем, что ему необходимо было обрисовать круг
взаимосвязанных «вечных» вопросов, ответов на кото­
рые требовала русская действительность, духовные
нужды пробуждающегося народного самосознания.
Андрееву удалось завершить только часть названного1
выше цикла. Однако же стремление к циклизации ска­
залось на всем творчестве этой поры.
29 Андреев Л. Неизданные письма. Публикация и коммента­
рии В. И. Беззубова. — Учен. зап. Тартуского ун-та, 1962, вып. 119,
т. 5, с. 382.
204

Несомненно, некое подобие цикла составила группа
повестей и драм 1905—1906 годов. В нее вошли «Губер­
натор» (август 1905), «Так было» (октябрь 1905),
«К звездам» (ноябрь 1905) и «Савва» (февраль 1906).30
Внутреннее задание группы этих произведений — пока­
зать различные виды умственного и нравственного само­
чувствия разных людей «бунтующего духа», пробужден­
ного и высветленного революцией, открыть революцию
«под углом зрения» разных социальных и общественнопсихологических типов, различных исторических времен
и т. п. Между прочим, все эти произведения, думается,
не случайно Андреев включил в четвертый том сочине­
ний, выпущенный «Знанием» в 1907 году.
Во вторую группу вошли произведения эпохи реак­
ции. В них действительность революционной поры была
дана отраженной прежде всего в сознании темных, мало­
подготовленных к социальным боям представителей со­
циальных низов. В центре этой группы находятся «Рас­
сказ о семи повешенных» (март 1906), «Тьма» (сен­
тябрь 1907), «Царь-Голод» (октябрь 1907), «Иван Ива­
нович» (1908), «Сашка Жегулев» (1911). Андреев, вер­
ный принципам контрастного изображения мира, рисует
образы народной «тьмы» в противопоставлении образам
революционеров, или интеллигентов, или представителей
власти и в сопоставлении с ними, а также в соотнесении
их с образами «вечного»: Голода, Смерти, Времени, Ро­
дины. Художественная цель группы этих произведе­
ний — попытаться достоверно, «интимно» объяснить при­
чины поражения русской революции.
В одном из писем к Вересаеву Андреев с горечью за­
метил, что «революция тем хороша, что она срывает
маски» и обнаруживает под ними «рожи, что выступили
теперь на свет» и «внушают омерзение».31
Третью, наиболее аморфную в своих границах, груп­
пу составили произведения, целью которых было срыва­
ние масок с лиц, поступков, событий, явлений и обна­
ружение их социально-философской или этико-психоло­
30 Впервые на связь этих произведений, на общность их замыс­
ла и единство умонастроения художника обратили внимание Вл.
Кранихфельд («Совр. мир», 1906, № 1, отд. 2, с. 67—82) и М. Неведомский («Совр. мир», 1906, № 3, отд. 1, с. 64—73).
31 Реквием, с. 164.
205

гической сути. Первые произведения этой группы были
написаны еще в годы революции или реакции («Христи­
ане», 1905; «Жизнь Человека», 1906—1908; «Елеазар»,.
1906; «Иуда Искариот», 1907; «Проклятие зверя», 1907;
«Мои записки», 1908). Последние назвать трудно, ибо'
тема срывания масок становится ведущей в творчестве1910-х годов.

«Губернатор» («Бог отмщения») был задуман, как:
свидетельствуют записи в Клеенчатой тетради, в начале
1900-х годов. Замысел его находится в русле целого по­
тока произведений о «распадении» идеологии господст­
вующего класса, что являлось, по мнению Андреева,,
симптомом зарождения революции.
Процесс перерождения, переплавки сознания челове­
ка Андреев считал наиболее достойным художествен­
ного воплощения. Этот жизненный процесс был для него1
той коллизией, которая могла стать основой трагическо­
го конфликта литературного произведения. Так, уже в1912 году в «Письмах о театре» Андреев обсуждал ха­
рактерные примеры конфликта современной интеллекту­
альной драмы и в качестве образца типического кон­
фликта назвал ситуацию, близкую драматической си­
туации «Губернатора»: «...не тот момент драматичен,
когда рабочий идет на улицу, а тот, когда его слуха
впервые касаются глаголы новой жизни, когда его ещ&
робкая, бессильная и инертная мысль вдруг вздымается
на дыбы, как разъяренный конь, единым скачком уносит
всадника в светозарную страну чудес.
Не тот момент драматичен, когда по требованию
фабриканта уже прибыли солдаты и готовят ружья, а
тот, когда в тиши ночных бессонных размышлений фаб­
рикант борется с двумя правдами и ни одной из них неможет принять ни совестью, ни издерганным умом сво­
им» (курсив мой. — Л.И.).32
Итак, относительно давний, предреволюционный за­
мысел. В его основе лежит коллизия, способствующая
32 А н д р е е в Л. Письма о театре. — Литературный альманах
изд-ва «Шиповник», кн. 22. Спб., 1914, с. 232—233.
206

выявлению характера, духа эпохи, — умирание в чело­
веке верхов «губернаторского» и укрепление «человече­
ского». Однако окончательно этот замысел оформился
под воздействием событий первой русской революции,
и революционные события стали основной пружиной
сюжета повести.
В декабре 1904 года Андреев сообщил М. Ф. Андре­
евой о решении эсеров убить великого князя Сергея
Александровича и получил в ответ письмо Горького(10—14 декабря 1904 года): «А Трепова и Сережу надо
убить — просто прийти и застрелить их. Да?» (ЛН,
252). 4 февраля 1905 года Иван Каляев убил великого
князя, а 6 февраля Андреев писал Вересаеву: «...по­
следние факты: убийство Сергея Александровича и со­
вещание в Спо о созыве земского собора. Поводом к
убийству великого князя послужило избиение на улицах
Москвы демонстрантов 5 и 6 декабря — тогда же социал-революционеры „приговорили” его и Трепова к
смерти, о чем оповестили всех прокламациями. И все, и
сам С. А. ждали, и казнь совершилась...» (курсив,
мой.— Л. И.)А3
Завязка сюжета повести — расстрел демонстрации
рабочих по распоряжению губернатора — родилась под
явным воздействием событий 9 января.34
Но ни эта завязка, ни процесс подготовки и осуще­
ствления убийства губернатора террористами не соста­
вляют собственного сюжета повести. Как и все факты
внешней жизни, эти даны в повести через призму вос­
приятия губернатора, как толчок к его переживаниям.
Основа сюжета — духовная эволюция губернатора, внут­
ренний процесс его второго, нравственного рождения,
происшедшего в момент его физической, вынужденной,
желанной и необходимой кончины.
«Событие» свершилось до начала повести («Уже пят­
надцать дней прошло со времени события, а он все ду­
мал о нем». 2, 22), но оно резко поделило жизнь губерзз Р е к в и е м, с. 160—161.
34 Некоторые новые сведения о творческой истории «Губернато­
ра» см.: И лье в С. П. Проза Леонида Андреева (Проблематика
рассказов «Губернатор» и «Так было»). — В кн.: Русская литерату­
ра XX века. Сборник седьмой. Тула, 1975; анализ текста «Так бы­
ло» см.: Гальцева Л. А. Революция 1905 года в изображении
Леонида Андреева. — Там же; О «Губернаторе» и «Так было» см.
также: Келдыш В. А. Русский реализм начала XX века. М., 1975.
207

натора на «прошлую» и «последующую»: расстрел со­
рока семи рабочих, среди которых было девять женщин
и трое детей, потряс основы миропонимания губернато­
ра, лишил его сна, остановил время, отнял забвение. Все
прошлое, как и все окружающее (воспоминание о быв­
шем путешествии в Италию, тонкий запах духов, чей-то
смех, «вяканье ласточек», вид дубового стула, прикос­
новение к куску хлеба), пробуждает ассоциации с рас­
стрелом, «вызывает перед ним один и тот же неумираю­
щий образ: взмах белого платка, выстрелы, кровь»
(2, 22).
Потрясенное расстрелом сознание губернатора за­
ставляет его по-новому увидеть самого себя: свою по­
ходку, свой голос, смех, свои мысли, свою квартиру
(все—«губернаторское»), свои, ныне представляющиеся
ненатуральными, отношения с близкими, сослуживцами,
просто людьми, свои дела и дни. Из дел часто вспомина­
ется пятилетней давности избиение зензивеевских мужи­
ков, которые «тоже с голоду бунтовали» (2, 35). Пере­
мена в губернаторе обнаруживается в различном отношенпи к схожим, хотя и не тождественным поступкам: к
избиению крестьян (порка не убийство!) и к расстрелу
рабочих. Тогда он верил в правоту своего поступка, гор­
дился полученной за него наградой, теперь — нет.
В губернаторе проснулся человек, его имя — Петр
Ильич, и с его пробуждением, «бесповоротно совершаю­
щимся, бесповоротно совершившимся», начал умирать
губернатор. Сам он замечает, что смерть губернаторско­
го в Петре Ильиче и появление человеческого, простона­
родного, русского, близкие восприняли в первую минуту
как чудачество, а затем как симптомы его смерти во­
обще, и отнеслись к ней с равнодушием. Зато для само­
го Петра Ильича расщепление жизни, мыслей, поступков
на прошлое и настоящее — чрезвычайно значительно. Он
увидел, что его окружала и окружает ложь (ложь —
отношения с женой и детьми, разговоры с архиереем,
«бесцельно лгавшим перед своим богом», полицеймей­
стером), что лжив, нечестен весь уклад его жизни.
Правда — это то, что он — негодяй: «А кто же убьет
меня, как не Россия? И против кого я выпишу каза­
ков? Против России — во имя России?» (2, 35).
Выбор своей России при всех внутренних мучениях
Петр Ильич сделал твердо: его Россия — Россия Ива208

нов и Петров, а не Россия царей и губернаторов: «Толь­
ко какая же это государственная необходимость — стре­
лять в голодных? Государственная необходимость —
кормить голодных, а не стрелять» (2, 40).
Прозрение Петра Ильича сделало его «смертельно
одиноким», ибо бывший губернатор расстрелян им са­
мим 17 августа вместе с рабочими, а о другом, честном
и искреннем, справедливом и правдивом, никто не узна­
ет, хотя он и стал вершить «все дела, даже ему непод­
ведомственные, по совести» (2, 66), и его «убьют, как
негодяя».
Критики любят сравнивать процесс прозрения Петра
Ильича и Ивана Ильича («Смерть Ивана Ильича»
Л. Толстого), отмечая, что прозрение того и другого на­
ступает под знаком приблизившейся смерти.35 Дума­
ется, что по отношению к Петру Ильичу это не очень
точно. Не смерть, на которую осуждает Петра Ильича
город, но собственное преступление рождает в нем про­
зрение, а прозрение приводит к осуждению самого себя
на смерть и признанию правоты приговора города.
Смерть губернатора, как она представлялась ему са­
мому и городскому бедному люду, позволила Луначар­
скому в свое время писать о подмене «социальной пси­
хологии» «социальной мистикой» и о «социальной ми­
стике» как о мирочувствовании автора повести. И дей­
ствительно, в повести разбросаны слова-формулы: «Бог
отмщения», «Вечный седой закон», «Кровь за кровь»,
«Роковое возмездие» и т. п. Однако же они мистичны
лишь по своему внешнему обличью. Смысл этих поня­
тий ни в коем случае не может быть сведен к мораль­
ным абстракциям, не должен быть истолкован как
апелляция Андреева к вневременному, мистически не­
отвратимому Року, Богу или Закону.
По ходу повести перед губернатором (а также и пе­
ред читателем) появляются немистические носители
этих «мистических» идей. Это — садовый рабочий Егор
с его уверенностью, что убьют губернатора люди «от
тоски своей жизни», что «убьют и пожалеют и горькие
35 См.: Луначарский А. В. Заметки философа. Социальная
психология и социальная мистика. — «Образование», 1906, № 5,
отд. 2, с. 69; Келдыш В. А. Реализм в годы первой русской ре­
волюции.— В кн.: Русская литература конца XIX — начала XX в.
1901 — 1907. М„ 1971, с. 213.
14 Зак. 448

209

слезы прольют» и что не убить — нельзя: -¿народ, сталобыть желает» (2, 41). Это — поток многочисленных раз­
нородных писем. Анонимных, варьирующих одну су­
ровую истину-приговор: «Убийца детей». Письмо рабо­
чего интеллигента-самоучки, который на нескольких
листах говорит о бесцельности террора как политиче­
ской акции, который понимает, что губернатор— «субъ­
ективно, „вообще”—честный человек», п даже желает
губернатору, чтобы его не убили, но который твердоубежден, что расстрел рабочих — это акт социального*
бессилия и насилия, отчего губернатор, прочтя письмо,
убедился: «Убьют». Жалостливое письмо гимназистки,
уже увидевший сон с похоронами губернатора, одиноко
оплакавшей его могилу, потому что никто из «честных
людей» губернатора в последний путь «провожать не
пошел», а продажная панихида архиерея и лживые
слезы близких «ничего не стоят» (2, 63).
В контексте повести наиболее значимыми оказыва­
ются свидетельства с Канатной улицы. Именно обитате­
ли Канатной являлись в видениях больного мозга гу­
бернатора: изможденная женщина с ее горестным —
«детки все перемерли»; молодой озлобленный рабочий
с его грозным — «правду отдай!»; замученные рабочие,
мужчины и женщины, обрученные оловянными кольца­
ми, с тягостной «свадебной» песней: «На нас железные
кольца. Тело сковано, душа скована. На нас железные
кольца» (2, 43).
Оценка «события» Канатной улицей и ее приговор»
губернатору чрезвычайно существенны. На них опира­
ется сама идея возмездия. Однако же встретиться с Ка­
натной губернатор может лишь мысленно. Но этого
Андрееву мало. Вот почему он вынужден нарушить
ткань повествования, которое ведется хотя и от третье­
го, якобы «нейтрального» лица, но носит субъективный
характер, так как губернатор со своими разговорами,
мыслями, поступками, видениями, выраженными от
первого лица, то и дело подменяет собою нейтрального
повествователя.
Чтобы дать оценку «события» глазами Канатной,
одну из глав повести — пятую — Андреев пишет «без гу­
бернатора». В ней вместе с нейтральным повествова­
телем говорит Канатная, особенно ее женщины. Луна­
чарский считал эту главу самой удачной в повести: он
210

увидел в ней художественные образцы «социальной
психологии» обитателей Канатной, умело спроецирован­
ные Андреевым на их социальное бытие. Тягостный быт
и труд рабочих в какой-то момент вызывают протест,
приводят к организованному выступлению против угне­
тателей. Признав «бунт» социально мотивированным,
«возмездие» (смертный приговор губернатору) Луна­
чарский счел психологически необоснованным, в нем
ему виделась «социальная мистика». Между тем воз­
мездие в повести оказывается формой выражения со­
циального наказания (классовой мести). Необходи­
мость возмездия раскрыта через сознание рабочих, на
языке рабочих, участвовавших в демонстрации. Пред­
стоящая казнь губернатора необходима как единствен­
ная мера наказания ему за гибель голодных людей, жа­
ждавших справедливости. Женщины, всегда милосерд­
ные, готовые пожалеть даже «убивца», стали «самыми
неумолимыми и беспощадными судьями» (2, 49). Они
верили, что губернатору «не может даром пройти такой
ужас» (2, 50). То, что они испытывали к губернатору,
не могло быть названо «ненавистью, гневом, презрением.
Это было новое чувство — чувство спокойного и беспо­
воротного осуждения» (2, 51).
Голоса осуждения, особенно голоса Канатной, — это
голоса самого народа, выражение народной совести, на­
родного приговора губернатору-преступнику, выступив­
шему в роли государственного палача.
Губернатор (не Петр Ильич) мог бы спастись, за­
щититься, бежать, наконец, но Петр Ильич накал осуж­
дения народного и его кары, ибо голоса с Канатной
убеждали его, что прозрение имеет великую человече­
скую цену и силу («А прятаться я не стану, нет, до­
вольно уже того, что я сделал». 2, 39). Просветлен ие
Петра Ильича вызвано не столкновением со смертью,
но событиями революции, которые шли рядом со
смертью. Когда Петр Ильич «гулко и гневно» говорит
самому себе: «Позорно!» или «я негодяй», он не испо­
ведует вечную и абстрактную заповедь «не убий», он
выраж-ает народную точку зрения на правду и кривду,
на добро и зло.
Повесть-исповедь губернатора не философствова­
ние на отвлеченно-моральную тему, а выражение соци­
альной, революционно-философской этики и психологии
14*
211

эпохи, данной через призму потрясенного сознания Пет­
ра Ильича, бывшего губернатора.
Весной 1906 года ів первом номере сборника «ми­
стических «анахристов» «Факелы» был напечатан рас­
сказ «Так было»; в начале года его выпустило от­
дельной книгой издательство в Штутгарте, связанное
с пропагандой революционных идей. Здесь у рассказа
был подзаголовок, впоследствии снятый: «Очерк из
эпохи французской революции». Сразу же по выходе
в России рассказ получил высокую оценку Краних­
фельда, Луначарского, Брюсова и других ведущих
критиков авторитетных журналов и газет. «Так было»
единодушно признали произведением, значительным по
художественной идее и талантливым по исполнению.
«Лучшею вещью сборника,— писал критик «Золо­
того руна»,— является повесть Л. Андреева «Так
было::. Это — полная своеобразия, мастерская вышив­
ка по канве, представляемой историей великой револю­
ции и Людовика XVI, Читатель проникается ощуще­
нием темной власти тысячелетних призраков, которые,
словно некие испарения коллективной души человече­
ства сгущаются и витают над ней в течение веков,
обессиливая стремление к окрыленной свободе и ясной
радости. С технической стороны эту повесть надо от­
нести к наиболее совершенным произведениям Л. Анд­
реева».36
Кранихфельд увидел главное достоинство рассказа
в том, что Андреев вскрыл в нем «те темные и таинст­
венные процессы, путем которых создавалась,нараста­
ла и обожествлялась в общественном сознании идея
абсолютизма».37 Брюсову характеристика «царской вла­
сти» и «рабской морали» показалась надуманной и
чересчур наивной. Зато «страницы, где изображаются
беспричинные, стихийные движения толпы», написаны,
по его мнению, «с той магией искусства, которая
всегда побеждает в рассказах Л. Андреева даже пред­
убежденного читателя».38
36 Бачинский А. [рец.] Факелы. Кн. первая.
«Золотое руно», 1906, № 5, с. 83.
37 ;:Мир божии», 1906, № 4, ст. 2, с. 64.
3£ «Весы-, 1906, № 5, с. 58.
212

Спб., 1906.—

Луначарский оценил «Так было» даже выше, чем
«Губернатора», но с сожалением признавался, что рас­
сказ казался ему «ложным в основе своей».33 Как
считал Луначарский, социальные истины подменены
в нем мистическими тайнами, а корень зла жизни Ан­
дреев объяснял тем, что «царство тьмы, насилия, ти­
рании внутри нас есть».40
В чем же смысл рассказа, логика его художествен­
ных доводов и доказательств? Прежде чем ответить на
этот вопрос, обратимся к истории его создания.
В рукописной Клеенчатой тетради «Так было::- фи­
гурирует два раза. В первый раз как часть цикла под
общим названием «Сказки дьявола» («дьявола» за­
черкнуто, написано «бессмертного»). Цикл, как наме­
чал его Андреев, по всей вероятности в 1903 году,
должен был состоять из четырех вещей: «I. Двадца­
тый. II. Воскресение Лазаря. III. Две женщины на
войне. IV. Иуда». Здесь же есть наброски плана
«Двадцатого»: «I. Тьма [слово «Тьма» зачеркнуто].
Император. Власть, сила, жестокость, величие, недося­
гаемость. Революция. Тысячи жертв, ненависть, паде­
ние — и суд. Перед судом — ничтожный толстенький
человек, мелкий лгун, глупец, невежда. Любит поку­
шать и сморкается с громом. Откуда же сила? (Проб­
лема власти)».41
В этом наброске уже очерчены общие контуры
рассказа «Так было». Сформулирована и основная
мысль его: «проблема власти». Как уже говорилось,,
этой проблеме должны были быть посвящены и «На­
вуходоносор» и «Иоанн IV». Замысел «Двадцатого»
сохранился у Андреева и разработан в рассказе «Так
было». Замысел цикла, при сохранении трех его от­
дельных частей, распался.
Во второй раз упоминание о «Так было» встре­
чается в Клеенчатой тетради в перечне задуманных и
неоконченных произведений. Здесь в разделе «Ма­
ленькие рассказы» под номером 25 значится: «Сказки
дьявола: Людовик. Лазарь». Под номером 26: «Так
было (Людовик). Напеч. 1905». Под номером 28г
«Иуда Искариот. Написано 24 февр. 1907». Под номе­
39 «Образование», 1905, № 5, отд. 2, с. 65, 78.
40 «Образование», 1905, № 6, отд. 2, с. 40.
41 ЦГАЛИ, ф. И, оп. 5, ед. хр. 1, л. 170 об.
213

ром 29: «Елеазар. Написано 7 сент. 1906». Эти краткие
записи -говорят о том, что замысел цикла окончатель­
но распался. Оіни же свидетельствуют, что прообразом
Революции и ее героев, прототипом «Двадцатого»
должны были послужить события Великой француз­
ской революции 1789—1795 годов («Людовик»).
Некоторые факты из жизни Андреева подтверж­
дают его интерес к французской революции. Так, 12—
15 сентября 1904 года он писал Горькому: «Читаю
сейчас историю французской революции. Вот люди,
вот красота! И сколько творческой, молодой глупости!
«Декретом Конвента объявляется, что все люди рав­
ны...» и сами верят — все верят — и, действительно,
равны!» (ЛН, 220).
Вспомним, что незадолго до этого Андреев работал
над «Бунтом на корабле», где были схожие -мотивы
радостного пробуждения чувства свободы.
В июле 1904 года Андреев рассказывал Вересаеву
о своем впечатлении от книги Феликса Гра «Марсель­
цы» (под таким названием повесть «Красные юга»
івышла в России в 1896—1897 годах): «А красив чело­
век— когда он омел и безумен и смертью попирает
смерть. Вы читали «Марсельцев»? Оборванные, они
шли в Париж спасать -свободу и пели «Марсельезу».
Пели и шли, пели и шли. В Париже их обкорнали,
а теперь, сто лет спустя, французская свобода возло­
жила пышный венок на гроб русского министра Пле­
ве. На это все наплевать. Главное — пели и шли, пели
и шли. В этом есть что-то очень убедительное, очень
большое, и мне всегда легче становится при воспоми­
нании о марсельцах. Как будто здесь кроется ответ».42
В «Марсельцах», как и вообще в истории французской
революции, Андреев искал объяснение источника стой­
кости, убежденности, мужества революционеров.
Делясь с Горьким своими замыслами рассказов,
в которых будет поднята проблема власти, Андреев
много писал, в особенности в связи с «Навуходоносо­
ром», о желании раскрыть трагедию «сверхчеловека»,
которого не понимают современники. Горький же сове­
товал ему обратить внимание на другую сторону воп­
роса— на многовековую привычку самодержцев к ти42 Реквием, с. 159.
214

ранетку, на отношение к своему господствующему по­
ложению как к божественном у праву. Без этого осве­
щение проблемы власти было бы, как думал Горький,
(неактуальным для страны, ів которой нужно пробуж­
дать рабов («Привычка к самодержавию, очень глубо­
кая привычка»,— писал он обо всех царях, советуя эту
«привычку» воссоздать в художественной форме — де­
кабрь 1904. ЛН, 250). Андрееву было близко и такое
освещение проблемы.
Красота и сила сопротивления тиранам, психология
власти и психология подчинения — вот вопросы, на
которые Андреев ищет ответ не только в истории фран­
цузской революции 1789—1794 годов, но и революции
1848 года, а также революций в других странах Ев­
ропы.
В фонде Андреева (ЦГАЛИ) сохранился каталог
его библиотеки. Здесь, разумеется, далеко не все из
того, что мог читать и наверняка читал Андреев. Но
если даже предположить, что Андреев прочитал только
то, чем сам владел, откроется очень любопытная кар­
тина.
О Великой французской революции в библиотеке
Андреева было почти все, что выходило в России с
1870-х до начала 1900-х годов: популярные в России
в 70—90-е годы «История» Луи Блана, очерк Н. Н. Берталотти, работы Л. Гейссера, Л. И. Карно и других;
новейшие труды французских историков Э. Лависса,
А. Рамбо, А. Минье, А. Олара, которые были написаны
на рубеже веков и сразу же переведены в России. Из
авторитетных и популярных авторов в каталоге отсут­
ствуют И. Тэн, Ж. Жорес и П. Кропоткин. Тем не менее
трудно предположить, что Андрееву остались неизвест­
ны их «Истории» революции.
Были в его библиотеке книги по истории немецкой
революции 1848 года (П. Ланжале и П. Корье), нидер­
ландской революции (Дж. Мотлей). Нельзя не назвать
книг по всеобщей истории или истории отдельных пе­
риодов общественных движений разных стран и разных
времен. Здесь четырнадцатитомная Всемирная история
Ф. Шлоссера, исторические труды В. Базарова («Очер­
ки по истории Германии»), Э. Гиббона («История
упадка и разрушения Римской империи»), Н. Косто­
марова («Смутное время Московского государства»),
215

В. Циммермана («История крестьянской войны»),
В. Ключевского («Курс русской истории»), И. Зигель­
мана («История крепостного права в России»), И. Шерра («Комедия всемирной истории»), и многие другие.
Особого упоминания требуют работы историко-социо­
логического характера. Среди них — «весь» Н. К. Ми­
хайловский, «История цивилизации Англии» Г. Бокля,
четырехтомный труд М. М. Ковалевского «Происхож­
дение современной демократии», книги Т. Карлейля
Н. И. Кареева, У. Кеннингема и других.
К сожалению, сохранился только каталог библиоте­
ки Андреева, и не осталось книг с его пометами. Но да­
же перечень известных ему исторических трудов гово­
рит об очень многом.
У Андреева был не просто глубокий личный инте­
рес к истории и социологии вообще, к истории фран­
цузской революции в особенности. Обращение к фран­
цузской революции носило не чисто художественный
характер. По убеждению Андреева, он, художник и
гражданин, должен был сделать опыт французской ре­
волюции достоянием своего народа. Народ России
вступал в эпоху революций, ему было необходимо по­
нять исторический путь, проделанный другими народа­
ми. Изучение истории, осмысление настоящего «из глу­
бины веков» имело в глазах Андреева актуальный
смысл.
Еще в фельетонах Джемса Линча Андреев настоя­
тельно требовал от литературы содействовать пробуж­
дению народного самосознания, развивать у народа ис­
торическую память. Отсутствие национально-историче­
ской памяти и гордости Джемс Линч рассматривал как
факт, говорящий о культурной отсталости народа, о его
духовной бедности. Джемс Линч полемизировал с Ниц­
ше, автором трактата «О пользе и вреде истории для
жизни» («Несвоевременные размышления»), В нем
Ницше отрицал необходимость знания истории для
«толпы», для «слабых»: историческая память нужна
лишь свободным, «сверхчеловекам», ибо «историю мо­
гут вынести только сильные личности, слабых же она
совершенно подавляет».43 В своей апологии аристокра­
тизма, элитарности Ницше видел пользу истории, меж­
43 Ницше Ф. Поли. соор, соч., т. 2. М., 1909, с. 126.

216

ду прочим, в том, что она вооружит «сильных» знани­
ями, необходимыми в борьбе за самоутверждение; по
его мысли, история способна повредить слабым, «ра­
бам», ибо их она «обезоружит»: «История постоянно
твердит: „Так было однажды“, а мораль: „вы не долж­
ны“, или „вы не должны были бы“, и это лишает сла­
бого воли, желания созидания, бросает его во власть
„действительного” (курсив мой. — Л. И.)».44
Мыслитель демократического склада, Андреев, в
противовес Ницше, утверждал, что знание истории нуж­
но всему народу, чтобы научиться любить свою роди­
ну, быть готовым к исторической самодеятельности.
«Ф. Ницше, признававший историческую память вред­
ной для свободного развития человека, упустил из ви­
ду одну очень почтенную страну, в которой он мог бы
сыскать желанное историческое беспамятство» (6,
318), — писал Джемс Линч в фельетоне «Ф. Г. Вол­
ков». С гражданской болью он отмечал признаки «все­
стороннего и глубокого» исторического невежества рус­
ского человека, для которого история русского театра
и имя его основателя, равно как и история государства
Российского и имя его основателя, — все пребывает в
«историческом полумраке».45
Долго «примериваясь» к произведению о француз­
ской революции, Андреев осуществил свой замысел в
разгар первой русской революции. Это был его ответ
на происходившее в России.
Необходимость осознать русскую революцию через
опыт французской ощутил не один Андреев. Уже в
1902 году Женевская лига русской революционной со­
циал-демократии выпустила три тома «Рассказов из
истории французской революции». В 1905—1906 годах
в разных издательствах («Вперед», «Братство», «Об44 Там же, с. 154.
45 Выступая против Ницше, Андреев развивал точку зрения Ми­
хайловского, высказанную им в статье «И еще о Ницше» (1894).
Михайловский поддерживал теорию Ницше в той части, где она
противостояла бескрылому преклонению позитивистов перед «объек­
тивным» ходом истории, и боролась с бюргерско-мещанским восхва­
лением современного общественного устройства как вершины разви­
тия человечества. Но Михайловский резко выступал против «господ­
ского» духа ницшевской философии жизни, обращенной к «белоку­
рой бестии»; раскрывал классовую ограниченность и расистский дух
этой антидемократической теории.
217

шественная польза», «Мысль» и др.) вышло множест­
во научных, популярных, художественных книг и бро­
шюр на тему французской революции.46
Авторы этих сочинений искали во французской ре­
волюции ответы на социально-политические, социаль­
но-философские, социально-экономические, моральные
вопросы своего времени. Будущее русской революции
остро волновало политических деятелей всех партий.
Вопросам политической стратегии и тактики в годы ре­
волюции были посвящены статьи В. И. Ленина «Рево­
люция типа 1789 или типа 1848 года?» (1905) и «Чего
хотят или чего боятся наши либеральные бѵржуа?»
(1905).
В рассказе «Так было» Андреев рассматривал ре­
волюцию не в плане борьбы антагонистических классо­
вых сил, а как столкновение полярных психологий, вы­
ражавших антагонистические этико-философские кон­
цепции жизни. Такой подход к изображению революции
был для Андреева принципиально важен. Он считал,
что художественная литература должна не только по­
мочь развитию политического сознания народа, испол­
няя при этом роль народной трибуны или свободного
парламента, которых не было в общественной жизни
России, но и удовлетворить стремление нового читате­
ля осмыслить «проклятые вопросы», его «зарождающие­
ся потребности самосознания» в области «философии
духа::. Именно демократическая литература способна и
обязана дать своему читателю «простой черный хлеб»
взамен «рокфора», который предлагают в качестве
философской пищи русские декаденты.47
Рассказ «Так было» по композиции и типу повест­
вования напоминает народную волшебную сказку. Весь
рассказ имеет внесюжетное кольцевое обрамление: в не­
46 См.: Басов-Верхоянцев С. А. Что делал со своим на­
родом французский король и что народ сделал с ним, Спб., 1906;
Б ер ви О. В. Борьба за свободу Франции. Спб., 1906; Волькенштейн О. А. Как и почему возникла Великая французская рево­
люция. Спб., 1906; Днепр о в М. Начало и конец абсолютизма
во Франции. Спб., 1906; Кропоткин П. А. Великая революция.
Лейпциг — Спб., 1906 и др.
47 Андреев Л. О русской литературе. Из литературных бе­
сед. Интервью с кор. франц, газ. «Ье Мсзэадег ігапдогиззе». —
«Искры», 1906, 26 нояб., с. 667.
218

К06М древнем городе (царстве, государстве) стоит дре­
вняя башня, на ней огромные часы с тяжелым маятни­
ком. Их заводит одноглазый часовщик, ставший в
■своем долголетнем одиночестве мудрецом-философом.
Взлет — падение маятника говорит ему: так было —
так будет. (Заметим, что Луначарскому часовщик по­
казался персонажем, ведущим свою родословную от
Будды, Екклезиаста или Шопенгауэра. «Так было —
так будет» звучало для него как «дни приходят и про­
ходят, а земля пребывает вовеки» или «все суета су­
ет. . ,»)48
Часовщик и башенные часы выполняют в повести
роль наблюдателя жизни, регистратора дней и дел че­
ловеческих. В «Жизни Человека» в этой роли фигуриру­
ет Некто в сером, в «Анатэме» — Некто, ограждающий
входы. Это часто встречающиеся у Андреева и почти
всегда пассивные по отношению к человеку Рок, Стена,
Судьба, Закон п т. п. В «Жизни Человека» Некто фик­
сирует фазы жизни Человека как представителя био­
логического рода. Башенные часы и их часовщик в
«Так было» следят за человечеством как явлением ис­
торическим. Человек как таковой встречается с непод­
властными ему Рождением, Юностью и другими фаза­
ми развития и угасания, вплоть до Смерти, а также со
Случаем, Удачей, Болезнью и проч. Многое в его жизни
предопределено и во многом для него нет выбора. Ис­
торический человек, осознавая свое общественное бытие,
тоже встречается с внешней, высшей, «роковой» си­
лой — властью: «рождаясь, человек вместе с приро­
дою, городами и книгами находил короля, умирая, —
с природою, городами и книгами оставлял короля»
(4, 69).
Первая глава рассказа функционально может быть
приравнена к присказке. Это своеобразная увертюра
рассказа. В ней говорится о власти: древности ее про­
исхождения, множестве ее обличий и наименований, ее
силе, равной силе божеств, ее превращении во много­
вековой фетиш, культ, в «мнимое и вездесущее бес­
смертие». «Так высоко стоял над жизнью король. Лю­
ди умирали, и в земле исчезали целые роды, а у него
только менялись прозвища, как кожа у змеи: за один48 «Образование», 1906, № 6, отд. 2, с. 35.
219

надцатым шел двенадцатый, потом пятнадцатый, потом
снова первый, пятый, второй, и в этих холодных чис­
лах звучала неизбежность, как в движении маятника,,
отмечающего
минуты: — Так было — так будет»
(4, 71).
Последующие семь глав построены по законам
ритмического колебания маятника: взлет — падение,
прилив — отлив. В них рассказывается о неведомой
Революции, в которой можно отыскать приметы Вели­
кой французской революции (отличия сменявших друг
друга деятелей политических партий — конституциона­
листов, жирондистов, якобинцев, — черты Людовика
XVI и др. находили в «неведомой Революции» многие
критики), а также отдельные стороны и мотивы рево­
люции русской. Революция в «Так было» — обобщен­
ный поэтический образ. Он вмещает столкновение,
борьбу Тирана с людьми. Тиран — это власть, основы­
вающая свое могущество на силе привычки царей гос­
подствовать и народов подчиняться, на законе, создан­
ном тираном же. Власть тирана поэтически представле­
на в виде желтого тумана, просачивающегося сквозь
стены домов, отравляющего мозг, сердце человека, ли­
шающего его воли, самодеятельности, желания свобо­
ды. Люди, поднимающиеся против тирана за свободу
(Невеста в белых одеждах), обретают голубое небо,
сияние солнца, вольное дыхание, радостный смех.
Глава вторая — королевская власть, натолкнувша­
яся на восстание миллионов («Народ потерял привыч­
ку повиноваться, и только, — и сразу из множества от­
дельных, маленьких, незаметных сопротивлений выро­
сло огромное непобедимое движение...» 4, 71). Вос­
стание, революция — буря, стихия, океан.
Тиран
«вдруг» утратил неприкосновенность. Стало «весело,
страшно и жутко».
Глава третья — король заточен в башню. Его сте­
регут «верные сыны народа», но сквозь стены его>
власть, которая прежде была законом, «сеет измену и
предательство». На защиту Двадцатого встают другие
могущественные владыки и «орды одураченных людей».
На его защиту идут изменники революции («Горе на­
роду! Горе свободе! Так было — так будет»).
Глава четвертая — казнены изменники, отбиты пол­
чища владык других стран и городов, объявлена рес220

публика. «Дыхание свободы облагородило людей» (а
тиран в башне затаился).
Глава пятая — шествие Революции: взлет — паде­
ние, взлет — падение. Люди празднуют свободу, а в
Народном собрании говорят о неприкосновенности мо­
нарха. Радость и свобода — темный страх и недоверие.
Высшей точкой, вершиной в этом шествии Революции
является марш рабочих предместий, марш 35 миллио­
нов бывших «скотов», «рабов», ставших гражданами.
«Но — чу! Слышен топот. Идут. Словно десятки гигант­
ских барабанов отбивают густую тревожную дробь.
Трам-трам-трам. Идут предместья... Идут защищать
свободу!.. Горе изменникам!.. Горе предателям!»
(4, 81). Восьмичасовое шествие рабочих-революционеров
Андреев сравнивает с лавиной, с землетрясением, с ха­
осом, обращенным в стройный марш: «... глаза, горя­
щие огнем. Пики, косы, трезубцы, колья из ограды.
Мужчины, женщины и дети. Трам-трам-трам. — Да
здравствуют представители народа! Да здравствует
свобода! Смерть изменникам!.. И гордость, и чувство
силы, и жажда великой, еще невиданной свободы. Сво­
бодный народ — какое счастье!» (4, 81—82) ,49
Именно они, люди предместий, отстояли Револю­
цию. Именно благодаря им состоялись суд над Два­
дцатым и его казнь (главы шестая и седьмая). Андреев
строит эти главы так, чтобы раскрыть несоответствие
между представлениями о Власти и обликом ее носи­
теля. Ожидали и боялись «мифического дракона» —
«вошло что-то маленькое»; «ждали чудовища» —
«пришел носатый буржуа с носовым платком, вырази­
тельная смесь добродушия, ничтожества и тупости»;
«ожидали короля, а явился шут» (4, 84—86).
Суд и казнь Андреев показывает так, как их видят
близко стоящие, и так, как они видны людям, наблю­
дающим за церемонией с крыш домов. Но и те и другие
видят, что Двадцатый — ничтожество, и людям стыд­
но: кому они подчинялись? Перед участниками револю­
ции возникает вопрос: кого или что они судят и каз­
нят? Этого тирана? Или они поднялись против тира­
49 Это шествие народной революции вызывает ассоциации с
«Двенадцатью-» Блока, написанными, по-видимому, не без учета
опыта Андреева.
221

нии как таковой, как принципа, и тогда они судят ц
самих себя?
Восьмая глава — концовка. Рассказ на историкофилософскую тему, тяготеющий к форме волшебной
сказки, завершается, как подобает сказке, притчей, име­
ющей, однако, философско-политический смысл. На мо­
сту стоят двое друзей свободы, оба свободные, осво­
божденные Революцией. Город радуется крушению ти­
рана, победе Революции. По реке плывут трупы по­
гибших за свободу. Где-то в углах еще прячется при­
вычный слепой страх. Кто-то жаждет появления Два­
дцать Первого. « — Нужно убить власть, — сказал'
первый. — Нужно убить рабов. Власти нет — есть
только рабство» (4, 90).
Эта притча заключает в себе вопрос, покончила ли
революция с тиранией или только положила начало*
борьбе с ней. Прямого ответа на этот вопрос в повести
нет. Взамен его возникает знакомый зрительный образ;
маятника башенных часов и повторяющийся словесный
образ: «Так было — так будет».
Рассказ «Так было»—и о гибели тирана («Долой ти­
ранов»), и о победе революционного народа («Радость!'
Радость!»), и о борьбе с тиранией или с рабством, ско­
вавшим душу народа, ставшим его моралью, привыч­
кой, законом духовной жизни («Горе! Горе!»). И над.
всем этим фатальное «Так было — так будет». Фа­
тальные мотивы рассказа отнюдь не соответствуют екклезиастовскому «суета сует». Этот фатализм особого1
качества. Он отнюдь не утверждает идеи вековечной
власти тирана или «дурной» повторяемости истории,,
он исполнен публицистически острого утверждения есте­
ственности и неизбежности борьбы с тиранией и при­
знает «фатальной» самую эту борьбу.
Смысл рассказа Андреева—в провозглашении исто­
рической исчерпанности принципа самовластия и пред­
сказании близкого, неотвратимого конца тирании. Не
случайно уже после выхода в свет рассказа на митин­
ге Красной гвардии в парке Кайсаниэме в Гельсинг­
форсе летом 1906 года Андреев читал отрывок по мо­
тивам рассказа, который был охарактеризован охран­
кой как призыв к свержению самодержавия: «Пада­
ют, как капли, секунды, и с каждой секундой — голо­
ва в короне все ближе к плахе. Через день, через три
222

дня, через неделю капнет последняя, и, громыхая,
покатится по ступеням корона и за ней голова.. ,».50
В то же время Андреев хотел показать, что победа
революции будет полной лишь тогда, когда будет убит
не один, этот, император, король или царь, Людоепк
XVI или Николай II, но когда самая идея самодержа­
вия будет вырвана с корнем из сердца народа. Повесть
позволяет судить о широком понимании Андреевым
задач социально-политической борьбы. Острие своей
повести он направил против рабства как одной из от­
рицательных черт национального характера.
Андрееву были глубоко чужды социологические те­
ории позитивистов (Г. Спенсера или И. Тэна), объяс­
нявших состояние общества свойствами человеческой
психики и психологии, самой природы человека. Он по­
казывает историческое движение, рождающее револю­
цию, победу народа, перестройку его психологии, рост
его самосознания. Он изображает этот процесс как яв­
ление диалектически сложное, идущее трудным путем,,
имеющее свои приливы и отливы, взлеты и падения.
И здесь Андреев выступил как наследник идей ре­
волюционной демократии, как писатель, развивающий
традиции литературы шестидесятников, в частности,
традиции Некрасова. Если в качестве эпиграфа к сво­
ему «Царю-Голоду» он поставил некрасовское: «В ми­
ре есть царь, этот царь беспощаден...», то эпиграфом
к «Так было» следовало бы поставить строки из «Са­
ши»: «В ком не воспитано чувство свободы, тот не зай­
мет его; нужны не годы — нужны столетья, и кровь, и
борьба, чтоб человека создать из раба.. .».
Горький склонен был увидеть в «Так было» скепти­
ческое, если не черно-пессимистическое, отношение Ан­
дреева к политике вообще. Такого понимания своего
рассказа (как, впрочем, и разговоров о пессимистиче­
ской концепции «Жизни Человека», «Анатэмы», «Иуды
Искариота», «Царя-Голода» и др.) Андреев не принял
и принять не мог. В воспоминаниях об Андрееве (1919)
Горький рассказал, что понял «Так было» как предска­
зание поражения революции, оттого что Россия—стра-

50 Книга о Леониде Андрееве, с. 172.
223

на «рабов» и «тьмы», не готовых к свободе. И тогда
(это был октябрь 1905 года) он спросил у Андреева:
«— Не преждевременно ли?» Андреев ответил: «Хоро­
шее всегда преждевременно» (ЛН, 387). Ответ его от­
носился не к вопросу Горького, а к смыслу рассказа:
он видел возможность падения русской короны уже те­
перь, в 1905 году, когда народ еще не был готов к
прочной победе. Он понимал, что принцип самовластья
безусловно потерпит серьезное поражение, что русская
революция руками бывших рабов начнет расстрел
рабских чувств, столетиями живших в их же душах,
сердцах и головах. Ему хотелось верить, что первая
русская революция может окончиться победой, первым
звеном в ряду последующих побед народа на пути
борьбы с тиранией. В декабре 1905—январе 1906 го­
да Андреев писал Горькому из Берлина в связи с мос­
ковским декабрьским вооруженным восстанием: «Мос­
ква! не знаю, может быть, я слишком оптимистичен, но
не верю в поражение» (ЛН, 262).
Таким образом, социально-философская концепция
повести не может быть истолкована как утверждение
безысходного круговорота истории. Напротив, рассказ
устремлен в будущее. Смысл истории, народного вос­
стания, русской революции — в приближении свободы.
Замкнутость композиционного кольца (так было — так
будет) мнимая. Андреев верит в исторический про­
гресс. «Так было — так будет» ведет читателя из глу­
бины веков в даль будущего, ведет его по восходящей
линии, наращивая мотив сопротивления, усиливая те­
му выпрямления человека.
Между прочим, впервые образец подобной компози­
ции был испробован Андреевым в рассказе «Стена».
Уже тогда критики заговорили об «активном пессимиз­
ме» Андреева, о его трагической и одновременно утвер­
ждающей смысл бытия концепции социально-историче­
ского развития. После рассказа «Так было» с компо­
зицией такого рода мы встречаемся в миниатюре под
названием «Из рассказа, который никогда не будет
окончен». В ней запечатлен момент пробуждения обык­
новенного человека от многовекового сна, от повсе­
дневных буден. В его сердце вошли весенний май,
остророгий молодой месяц, звук топора на революци­
онной баррикаде и новое слово «товарищ». Он оста­
224

вил уютный дом, любимую жену, беззащитных детей и
ушел в неизвестную ночь. В этой картинке, как при
вспышке магния, запечатлен момент духовного и граж­
данского восхождения человека, его неудержимое дви­
жение ввысь, к вершинам свободы. И как бы потом ни
сложилась судьба отдельных людей и героя-рассказ­
чика миниатюры, сколько бы страданий и горя, сколь­
ко бы трагедий ни стало на пути тысяч и тысяч людей,
это движение ввысь одного есть новый шаг к освобож­
дению всего человечества; это завоевание всех людей,
которого никому никогда не отнять.

Исповедальная повесть «Губернатор» была посвя­
щена прозрению, или освобождению от «мундира»,
служителя власти; «Так было» — рассказ, напомина­
ющий по форме русскую волшебную сказку, повество­
вал о трудном пути переплавки характера, этического
облика народа, преодолевающего в революционных бо­
ях собственную отсталость, отбрасывающего рабские
черты, ставшие для него почти органичными. Две на­
писанные после них драмы «К звездам» и «Савва» бы­
ли обращены к актуальным проблемам революционно­
го и мятежного духа, всколыхнувшегося под воздейст­
вием революции.
Это были первые опубликованные драмы Андреева.
В них резко сказались особенности, присущие прозе
писателя: взамен столкновения событий или «земных»
воль, характеров, борющихся друг с другом за дости­
жение определенных «материальных» интересов, Андре­
ев, как и его учителя (Достоевский, отчасти Ибсен и
Горький, и особенно Чехов), дает столкновение идей
(Луначарский, определяя жанровое своеобразие пьес,
удачно назвал их философско-этическими диалогами),
в результате чего возникает широкая картина поисков
современного миропонимания
и мирочувствования.
Как Достоевский и Чехов, Андреев помещает своих
персонажей в различные бытовые пласты, в непересекающиеся мировоззренческие плоскости, отчего фило­
софский диспут обретает облик сложный, неоднознач­
ный, становится «объемным» и глубоким.
15 Згк. 448

225

В пьесе «К звездам»51 Андреев вывел на сцену
представителей лучшей части современного человечест­
ва — ученых, для которых работа есть повседневный
подвиг, и революционеров, для которых героизм есть
жизнь. Место действия обозначено в пьесе нарочито
условно: горная обсерватория в неназванном европей­
ском государстве, где среди русских ученых и револю­
ционеров действует Трейч, пролетарий, гражданин той
страны, в которой восстание потерпело поражение. Эта
подчеркнутая абстракция позволила, по мнению Анд­
реева, дать экстракт революционной философии. За ней
стоит живое революционное движение, во-первых, в;
России и, во-вторых, в ряде европейских стран. Этот
факт подтверждают сведения о деятельности астроно­
ма и революционера Вс. Лебединцева, которого Анд­
реев знал лично.52
В пьесе разграничены «верх» и «низ». Обрисован
«верх» — те, кто приблизился «к звездам», к вечности,
бессмертию, совершенству. Где-то внизу обитают, но
не показаны (за исключением «прекрасной Эллен»),
те, кто страдает, ищет, но еще не знет путей наверх.
Ученый-революционер Сергей Николаевич Терновский окружен своими учениками и коллегами. Это —
созерцатель-эпикуреец, добрая и дряблая душа, Васи­
лий Васильевич Житов; педантичный, сухой, весь ушед­
ший в свою работу Поллак; мятущийся между научным
делом и сердечным, гражданским, долгом Иосиф Абра­
мович Лунц. Истинное место Терновского не среди его
помощников, а среди творцов общечеловеческого про­
гресса, революционеров духа, его «дальних» и «близ­
ких» друзей. Среди них (кроме Инны Александровны,
его жены, близкого друга и сподвижника) — Галилей,
томившийся в темнице, Джордано Бруно, сгоревший
на костре, Коперник, перевернувший представление о
51 Наиболее удачные разборы пьесы принадлежат А. Луначар­
скому («Вести, жизни», 1908, №№ 8, 9, 12), В. Кранихфельду
(«Совр. мир», 1906, № 1), М. Неведомскому («Совр. мир», 1906,
№3); из современных исследователей точнее других проанализиро­
вал «К звездам» Ю. Чирва («Нева», 1971, № 8).
52 Об этом см.: Васильева Л. М. По следам «Рассказа о се­
ми повешенных» (Поиски и находки в архивах). — «Сов. архивы»,
1971, № 4, с. 96—103. — Облик Лебединцева, его окружение и его,
деятельность использованы Андреевым в драме «К звездам;.
226

мире, и те, оезымянные в пьесе, кто разрабатывал и
разрабатывает общие с Терновским проблемы астроно­
мической науки: один живет где-то в Африке, «у него
обсерватория», другой — в Бразилии, третий — умер
полтора столетия назад, четвертый должен родиться
через семьсот пятьдесят лет. Путь их «к звездам» оро­
шен кровью, сопряжен с трагедией личного одиноче­
ства и жертвенного аскетизма. Они высокие гумани­
сты, носители живой, активной философии жизни (от­
нюдь не пассивисты, как ошибочно считают многие
критики!).
Галерея революционеров-социалистов не менее раз­
нообразна. Анна, дочь Терновского, и ее муж Валентин
Верховцев — рабочие революции, для которых, по вы­
ражению Верховцева, революция — ремесло. Участни­
ки революционного движения, полезные и необходи­
мые, они слишком узко смотрят на мир, считая, что в
эпоху революции место каждого честного человека
только на баррикадах. Им чужда романтика «вихрей»
и «огней», которую несут в революцию эмоциональ­
ные натуры, вроде Маруси. Они скептически восприни­
мают и подвижническую жизнь «звездочета», не раз­
деляя почтительного и товарищеского отношения к не­
му Николая Терновского и Трейча. Маруся — чуткая
к болям и бедам «тьмы», пламенная душа революции,
к ней тянутся Лунц (он уходит на баррикады вместе с
ней и Трейчем) и Петя. Во главе революционного дви­
жения — Николай (внесценический герой) и Трейч.
Николай (учитель Трейча, хотя и моложе его на три
года) — совесть революции, ее высший моральный ав­
торитет, ее ум. Вровень с ним может стать только
Трейч. Его участие в революции — это высокий геро­
изм и трезвое ремесло, безудержная «фантазия» (ко­
торая, однако же, всегда осуществляется) и холодный
расчет. Трейч — новый герой в творчестве Андреева..
Это глубоко понял и высоко оценил Луначарский: фи­
лософия активного переустройства мира Трейча — это
философия миллионов, которые из рабов становятся и
непременно станут творцами.
Обычно в авторских ремарках Андреев обращает
внимание на внешний облик героя, на то, красив он или
безобразен. По авторской ремарке Трейч «очень кра­
сив», к тому же «дальнозорок». В момент, когда он про15*

227

износит один из наиоолее ответственных своих моно­
логов («Земля — это воск в руках человека. Надо
мять, давить — творить новые формы. Но надо идти
вперед. Если встретится стена — ее надо разрушить.
Если встретится гора — ее надо срыть. Если встре­
тится пропасть — ее надо перелететь. Если нет кры­
льев— их надо сделать!.. Но надо идти вперед, пока
светит солнце. И пока оно будет гореть, всегда и веч­
но — надо идти вперед. Товарищи, солнце ведь тоже
рабочий!» 4, 216), он кажется остальным персонажам
Атлантом, поддерживающим на своих плечах земной
шар.
В драме «К звездам» много лейтмотивных образов,
создающих второй, социально-философский символи­
ческий план. Среди таких образов выделяются как
наиболее важные (многие из них проходят через все
творчество Андреева) образы: стены — замков — ре­
шеток (их нужно разрушить), ночной мглы — не про­
будившейся тьмы (их нужно рассеять), бури — мете­
ли — урагана и контрастирующих с ними солнца —
голубого ясного неба—высоких звезд. Каждый из этих
(и других, неназванных) образов обыгрывается, пово­
рачивается к читателю-зрителю многими гранями, об­
наруживая емкое содержание жизни и ее восприятия
персонажами. Так, «звезды» во 2-м действии (о них
твердит Лунц) —это что-то холодное, надчеловеческое,
чужое (революционер Занько в минуту казни «видел
только лица палачей и звезды». 4, 224-, Лунц уходит
от «проклятых звезд» вниз, чтобы бороться за горячий
свет среди «тьмы»). В 3-м действии «звезды» — средо­
точие человеческого разума, это яркие и прекрасные
искры на пути человечества, которые оставляют после
себя Галилеи, Дж. Бруно и Коперники (этим «звез­
дам» поклоняется Терновский). И, наконец, в 4-м дей­
ствии речь идет о погибшей «звезде», о потухшем ра­
зуме Николая; это тема «убиения пророков», чья ги­
бель дает им звездное бессмертие (ее ведут Маруся и
Терновский).
Среди лейтмотивов видное место в пьесе занимают
песни-гимны. Их три, у трех героев. Маруся всегда по­
является под звуки песни на стихи пушкинского «Уз­
ника:: («Сижу за решеткой»). Эта мелодия то окраши­
вается в очень радостные, победные тона (Маруся и ее
228

товарищи — «орлятки», по выражению Инны Алек­
сандровны, или «вольные птицы»), то становится
скорбной, трагической. Астроном Терновский патетиче­
ски произносит гимн Тихо Браге в честь Коперника
и его изобретения, в честь жизни-подвига. В этом гим­
не ученому и науке слышен голос будущего, когда на­
учное открытие станет синонимом высокой поэзии. И,
наконец, третья песня. Ее начинает Маруся, но это пес­
ня Трейча — в ней средоточие смысла всех его моно­
логов, она объединяет ученых и революционеров, утвер­
ждая действенный смысл их жизни. Главный образ
в ней — образ Солнца-рабочего («Слава веселому солн­
цу! — Солнце — рабочий земли!.. Слава
могучему
солнцу! — Солнце — властитель земли! . .» 4, 219). '
Философско-этические диалоги ожесточенны, ярост­
ны. И не потому, что они должны продемонстрировать
несовместимость идеологий их носителей. Их цель дру­
гая: герои стремятся в спорах обрести мировоззрение
эпохи, указывающее на смысл и цель бытия, на роль
человеческого деяния-подвига.
Неправильно было бы утверждать, что Андреев
примиряет точки зрения революционеров и ученых,
«романтиков» и «реалистов», «верха» и «низа». Он объ­
единяет, синтезирует все лучшее, что было в арсенале
«пионеров» науки и революции. Вот почему рядом с
Трейчем и Николаем (сыном Терновского!), носителями
социально-активной философии жизни как равновели­
кий стоит астроном Терновский. Вот почему в его фи­
нальном монологе слиты воедино современное научное
знание о жизни (пользуясь перечнем книг из библио­
теки Андреева, можно установить, каким образцам
следует герой драмы) и революционно-философское
представление о движении бытия как прогресса, как
конечного торжества Солнца, Разума и Гармонии. Вот
почему после этого монолога следует трагический
трехголосный аккорд:
«Сергей Николаевич (протягивая руки к
звездам). Привет тебе, мой далекий, мой неизвестный
друг!
Маруся (протягивая руки к земле). Привет те­
бе, мой милый, мой страдающий брат!
Инна Александровна. Колюшка!
Колюш­
ка!..» (4, 241). В нем сочетаются и вера в будущее, в
229

исторический прогресс, и страдание — неудовлетворен­
ность настоящим, и скорбь о погибших героях.

«Савва» — последнее из четырех произведений
Андреева 1905—1906 годов на тему революции. В срав­
нении с остальными тремя драма вызвала наибольший
поток критики и наиболее ожесточенные споры.53 Анд­
реев писал с удивлением, что «Савва» «вызывает не­
понятное раздражение» печати (ЛН, 274). Разноречи­
вость толкований драмы и ее частей была столь вели­
ка, что Андреев был вынужден написать о своем по­
нимании драмы всем, кто мог быть причастен к ее по­
становке, и прежде всего режиссерам МХТ («Савва»,
как и «К звездам», был запрещен театральной цен­
зурой) .
Сказанное Андреевым о драме можно свести к четы­
рем моментам. Пьеса не политико-публицистический
трактат о пользе или вреде анархизма как теории и
практики революционной борьбы, а социально-фило­
софское художественное произведение «о трагическом
в жизни», «тоска о светлом», алкание раскрепощения
человека. Ее идейно-художественная задача, как ее по­
нимал автор, «дать синтез российского мятежного духа
в различных крайних его проявлениях».54 Обращая
внимание на авторские ремарки, на ход и характер
драматического действия, Андреев подчеркивает, что в
пьесе не один главный герой — Савва (между прочим,
Пятницкий, Андреев и Горький в переписке живо об­
суждали вопрос, в какой степени Савва похож на сво­
его прототипа — М. Горького), а несколько: рядом с
Саввой как равновеликие высятся Царь Ирод, Сперан­
ский и Тюха, а также Липа.
«Подсказки» Андреева чрезвычайно облегчили за­
дачу исследователей наших дней. Ими удачно вос­
пользовался В. А. Келдыш, отчего его трактовка «Сав­
вы» вышла наиболее убедительной и близкой к автор53 Споры об обеих пьесах — «К звездам» и «Савва» — подробно
изложены в кн.: Бабичева Ю. В. Указ, соч., гл. I и II.
54 Андреев Л. Неизданные письма. Публикации и коммента­
рии В. И. Беззубова. — Учен. зап. Тартуского ун-та, 1962, т. 5.
вып. 119, с. 385.
230

скоп. Правда, она плохо согласуется с общим ходом
рассуждений ученого, в который он включил анализ
«Саввы». В общих своих построениях Келдыш почему-то
исходит из посылки, что «Савва» написан в пору «му­
чительного перелома во взглядах, душевного „обрыва“
Андреева»,55 что начало перелома отразилось в рас­
сказе «Так было» и в драме «Савва», после создания
которых Андреев якобы демонстративно провозгласил
«смену вех» и порвал с демократическим лагерем. Не
случайно Келдыш не приводит свидетельств «душев­
ного обрыва» Андреева на рубеже 1905—1906 годов:
их нет (см. письма к Горькому — ЛН, 138, 141, 143—
и другим корреспондентам от декабря 1905 до октября
1906 года).
Рассказ «Так было» и драма «Савва» не кончаются
полной и торжествующей победой революции. Это так
(в «Савве» же, кстати сказать, и нет изображения ре­
волюции). Но победы нет ни в повести «Губернатор»,
ни в пьесе «К звездам». «Физической» победы револю­
ции у Андреева никогда и не могло быть даже в самых
светлых его вещах («К звездам», «Из рассказа, кото­
рый никогда не будет окончен», «Иван Иванович»), она
могла быть и была только духовной. И тогда она сви­
детельствовала
и о демократической направленности
творчества Андреева, и о его романтической увлечен­
ности, и об органической симпатии к революции. А
эти качества в свою очередь присутствовали как неотъ­
емлемые в самых драматических его вещах, таких, как
«Тьма», «Царь-Голод» и «Сашка Жегулев». И это
была позиция художника, его убеждение, которое нуж­
дается в научном разъяснении, но не должно быть
ограничено негативными оценками.
Однако же обратимся к «Савве». В пьесе нет побе­
дителей, хотя определенно выражен эстетический иде­
ал. В основе концепции пьесы лежит авторское всеобъ­
емлющее ощущение, представление о том, что жизнь —
радость, огромный дар, неисчерпаемая ценность. В
большей или меньшей степени это понимают почти все
55 Келдыш В. А.: 1) Реализм в годы первой русской револю­
ции.— В кн.: Русская литература конца XIX — начала XX в. 1901 —
1907, с. 227; 2) Судьбы критического реализма. — В кн.: Русская ли­
тература конца XIX — начала XX в. 1908—1917. М., 1972, с. 174.
231

персонажи пьесы. Радостным чувством бытия по преи­
муществу наделены «козлорогий» Пан, «лесной дух» —
юный послушник Вася, мальчишки, с которыми Савва
играет в бабки (особенно умелец Мишка), и отчасти
Савва. Одного его любят мальчишки, только к нему
расположен Вася. По саввиной теории «голого челове­
ка на голой земле» этот новый человек должен похо­
дить на языческих богов, быть равным им по творческо­
му темпераменту, смелости, яркости восприятия бытия.
Исходным для концепции пьесы является и поло­
жение о том, что для большинства людей жизнь —
бедствие и мука, что «ѵ каждого человека свой крест»
(4, 257).
Действующие лица пьесы разделены на три нерав­
ные группы. Первая, создающая фон, «обстоятельство»
действия — это апологеты существующего порядка.
Егор Иванович Тропинин (отец Саввы), Пелагея (жена
Тюхи), послушник Кондратий (спившийся, никчемный
человек), толстый и седой монахи — все они убежде­
ны, что установившийся ход жизни дан «от века», неиз­
менен. Монахи (хозяева церкви, божьего дома) и Егор
Иванович (хозяин трактира) — его блюстители. Егор
Иванович следит, чтобы двери и окна в его доме были
всегда закрыты, чтобы лампа «зря» не горела; мона­
хи — чтобы чужой люд не проникал за стены монасты­
ря, а его рядовые обитатели не общались «попусту» с
пришлыми людьми. Все блюстители порядка, как заме­
чает Савва, заботятся о том, чтобы дома их были боль­
шие, крепкие, а окна в них — маленькие, тусклые. Пе­
лагея и Кондратий — жертвы, покорившиеся и страда­
ющие рабы. Им остается жаловаться, стенать — и
только.
Ко второй группе (к ней, как мы говорили, отчасти
тяготеет и Савва) относятся юные, неиспорченные су­
щества, живущие стихийной радостью бытия. Эта их
стихийность подчеркнута тем, что Савва воспринимает
Васю в одном ряду с лесом, который тот любит, с за­
пахом травы, красотой неба, светлячками, а Мишку и
его товарищей — с петушиным криком, мычанием ко­
ровьего стада, жизнью муравейника. Во всех них кло­
кочет живое, непосредственное, естественное радование жизнью, они — самая жизнь, полнокровная, хотя и
неосмысленная. Жизненная полнокровность этих обра-

232

зов обнаруживает обесцвеченность, тусклость жизни
«бунтарей».
Третья, центральная, группа действующих лиц пред­
ставлена носителями мятежных, бунтарских идей. Анд­
реев перекрещивает их пути, в ожесточенной борьбе
выясняет позицию и сущность «бунта» каждого, воссоз­
дает «синтез российского мятежного духа в различных
крайних его проявлениях». Очень важно (и это при­
менительно к Савве отметил Луначарский в статье
«О настоящих анархистах»), что «бунт» каждого дейст­
вующего лица вырос на почве российской действитель­
ности, взращен ее горем, что за всеми «бунтами» стоит
многострадальный, «слабый, обворованный, малораз­
витой умственно» русский народ, для которого их «бун­
ты» и были пока естественной и единственной формой
самовыражения.
Едва ли не наиболее колоритной фигурой среди
«бунтарей» является Царь Ирод, он же крестьянинстранник по имени Еремей, человек «дикого вида» и «ро­
сту высокого, как и Савва» (кстати, его имя Еремей
по-древнееврейски означает «высокий»; его странниче­
ское имя Ирод — по-гречески «богатырь, герой»). Царь
Ирод ненавидит и обличает монахов, но истово ве­
рует в Христа-Спасителя. Он глубоко страдает, каж­
дый день его существования — восхождение на Голго­
фу, но он не верит в очистительное страдание других
людей, или, по крайней мере, полагает, что никто из
страдальцев не в силах постичь переживаний другого.
Он верует в своего страдающего бога, но разуверил­
ся в людях, а из своего страдания и горя сделал шоры,
чтобы не видеть людских бед. Мир его души — неуто­
лимая тоска («Тоска моя, тоска моя великая... Кри­
чать стану — кто услышит? Выть стану — кто отзо­
вется?» 4, 266).
Отчужденный от людей, равнодушный к ним, Царь
Ирод не понимает и Савву. Для него Савва — всего
лишь человек, посягнувший на его вероучителя. Вот
почему в момент убийства Саввы толпой Царь Ирод
наносит ему первый жестокий удар. В разговоре с Сав­
вой во 2-м действии Царь Ирод открыл ему свою меч­
ту: когда придет дьявол с геенной огненной, он. Царь
Ирод, скинет свои вериги и станет бросать в огонь всех
священнослужителей («Огнем их, огнем!»). А пришел
233>

’Савва, восстал против их чуда, и Ирод пошел против
Саввы вместе с ненавистными монахами, стал их ору­
дием в борьбе с Саввой.
Параллелью Царю Ироду является Липа. Собствен­
но, она не бунтарка и таковой может считаться только
в противовес бунту Саввы. Липа — носительница сле­
пой веры, она — человек, сделавший, как и многие
другие, из веры идола, создавший из нее удобный фе­
тиш. В отличие от Царя Ирода Липа сочувствует люд­
скому страданию, но оттого, что мало знает людей
{Ирод, наоборот, знает их «и не лучшего о них мне­
ния; : когда настоящий Царь Ирод — в золотой коро­
не! — избил младенцев, люди это стерпели). Липа со­
чувствует им, между прочим, потому, что это приятно
и удобно (помочь она никому не хочет и не умеет).
■Она ненавидит Савву за то, что он намерен лишить ее
и людей надежды, покоя, утешения. Она готова убить
•его, чтобы оставить слабым людям нужную им веру в
Провидение.
Бунт Царя Ирода и отчасти Липы основан на их ве­
ре, на борьбе с не-верой, с антиверой. Сперанский и
Тюха (Антон Егорович) — бунтари-скептики. Дьякон
•Сперанский — умствующий священнослужитель, домо­
рощенный философ, автор трактата «Шаги смерти», ос­
нователь теории антибытия. Нелепости суровой жизни,
несогласуемой с идеей Божьего Провидения, Сперан■ский возводит в абсолют. Для него любая жизнь — не­
лепость, где горе — сонная греза, страдание — пустая
•суета и где полную правду знают только мертвые. Для
Саввы такое знание правды — тупик. Жизнь, по саввиным понятиям, «интересное занятие», а цель ее не в
разъединении людей, не в их взаимной ненависти или
в открытии в ней всеобщей бессмыслицы, а в высокой
человеческой солидарности.
Тюха, ученик Сперанского, заражен скепсисом: он
придумал себе занятие — разглядывать «рожи». Он
увидел, что каждый человек — не то, чем кажется или
хочет казаться, но он не знает, где истина и кто такие
люди. Для него мир — неуправляемый хаос, который
можно отринуть с помощью смеха и опьянения, но в
котором нельзя открыть смысла. В ряде писем Андреев
назвал Тюху главным героем своей драмы. Тюха (погречески «бог случая, судьбы счастья», Андреев на234

«стаивал на значении «бог судьбы») —это персонаж,
внутреннее самочувствие которого передает состояние
современной «эмпирической» действительности. Все
саввы мира ничего не смогут изменить в нем (Савва —
может быть, от древнееврейского Савватий — Савва —
«суббота, очищение»), пока тюхи не выйдут из перво­
бытно-травоядного состояния. Тюха и Липа — родные
брат и. сестра Саввы. Это, как и многое другое, приоб­
ретает. в драме символический смысл, когда Савва в
порыве гнева и горечи говорит: «Мне нисколько не
странно,: когда все ничтожное называет себя моими
сестрами и братьями, а когда узнает, кто я, идет поку­
пать мышьяку на пятиалтынный — для брата» (4, 289—
290). Для Тюхи Савва всего лишь интересная, живая,
смешная «рожа». В своей грезе Тюха бесконечно да­
лек даже от сочувствия к очистительным разрушениям
брата.
і
В отличие от религиозных бунтарей-праведников
или стихийных отрицателей смысла человеческой жиз­
ни Савва — убежденный бунтарь, бунтарь-идеолог. Его
бунтарство носит максималистско-нигилистический ха­
рактер. Он — против современной цивилизации: про­
тив социального бытия, в котором легко совмещаются
дворцы с рабьими норами, церкви — с каторгами, уни­
верситеты — с домами терпимости; против элитарной
культуры; против уклада жизни по законам Царя и
Бога, согласно которым одним разрешено трудиться и
страдать, другим — «дворяниться».
Его «долой» земному миропорядку — «орденам»,
«карманам», «шапкам» — всем и всяким идолам и бо­
гам. Савва — «мужик», ум его «мужицкий, простой» и
направлен на то, чтобы помочь людям «сговориться и
устроить новую жизнь» (4, 275). Новая жизнь — это
Разум, Правда, Справедливость. Методы, к которым
хочет прибегнуть Савва в достижении цели, жестоко
анархические (хотя он и не любит, чтобы его называ­
ли террористом или анархистом: эти люди кажутся ему
слишком «узкими»). Он против метода убеждения,
просвещения («лечили их лекарствами!»), против соци­
альных битв («лечили их железом!»). Он — за насиль­
ственное разрушение «идолов»: «Огнем и теперь на­
до — огнем!» (4, 276). Савве не страшно, если вместе
с «шапками» в результате такого «лечения» полетят и
235

«головы», если человечество, не сумевшее переродить­
ся, 'истребит себя (лучше ничто, чем жизнь и люди та­
кие, какие они есть).
Могучая бунтарская натура, Савва слаб и беспомо­
щен, оттого, что не понят. Уже в конце 2-го действия в.
сверкании зарниц он «видит свое одиночество и близ­
кую смерть» (4, 276), оттого, что один пошел на борь­
бу с «неизбывной человеческой глупостью». Но бунт
Саввы, индивидуалистически одинокий по форме, бес­
перспективный по социальному содержанию, имеет ог­
ромный гуманистический смысл: он совершается во имя
всех простых людей.
1-е действие пьесы развертывается в сумрачном до­
ме Тропининых, где властвует удушливая полуденная
жара. 2-е действие происходит внутри замкнутых мо­
настырских стен, за которыми, как вестники преобра­
жения или разрушения, то и дело сверкают грозовые
зарницы. 3-е действие озвучено мерным топотом бого­
мольцев, идущих на престольный праздник, полночным
взрывом иконы и пожарным набатом колоколов (ак­
цент с внутреннего пространства дома Тропининых пе­
реносится на то, что происходит «на воле»). Взрыв и
набат составляют вместе высшую кульминационную
точку драмы. За ней следует развязка: Савва, «не уз­
нанный» людьми, «тьмой» (по его выражению), гибнет.
Все остальные бунтари остаются в живых, и каждый со
своим бунтом, и каждый, ища правды, идет против
правды Саввы. Савва разбудил и поднял против себя
хаос, хаос его поглотил, но духовно торжествует Сав­
ва, замахнувшийся на хаос, Савва — мститель, всту­
пивший в единоборство с «тьмой» ради этой же
«тьмы». Над хохотом Тюхи, над кошмарным танцем раз­
бушевавшегося хаоса торжествует саввино предсмерт­
ное: «Так, значит, правда! Я прав! Я прав!» (4, 307).
Если бросить общий взгляд на все четыре произ­
ведения 1905—1906 годов, то окажется, что в каждом
из них содержится «мысль народная»: образ действий
и сознание всех героев проецируется на общественное
и нравственное самочувствие народной массы, на ее от­
ношение к миру, на ее социальные и культурные инте­
ресы. В повести «Губернатор» ее герой существует в
соотношении с рабочей Канатной улицей: под ее воз­
действием прозрел человек Петр Ильич, ею осужден
236

убийца-губернатор. «Так было» рассказывает о драма­
тически трудных путях роста народного самосознания,
■об исторически неизбежной переделке «рабов» в сво­
бодных людей. В драме «К звездам» все, что происхо­
дит и создается «вверху», не имеет смысла, если оно
не обращено к тем, кто прозябает или страдает, тру­
дится или борется «внизу». В трагедии «Савва» «низ»,
«тьма» предстает как развороченный, потревоженный
муравейник, в котором все сдвинулось с места, все
ищет самое себя и не может найти. Герой этого «низа»
Савва выступает от лица «тьмы», борется с «тьмою»
и гибнет в борьбе. Многоликая и многоголосая «толпа»
исполняет роль «судьбы», «рока» античной трагедии.
Как и подобает «року», он торжествует, герой повер­
жен, но духовное прозрение, духовная победа и исто­
рическая правда оказались на стороне Саввы-мсти­
теля.
Художественный почерк Андреева в «Савве» тяго­
теет к повествовательной манере таких его прозаиче­
ских произведений, как «Жизнь Василия Фивейского»,
«Призраки», «Так было». Андреев сказал, что он на­
звал бы собственную манеру или метод письма в пье­
сах «Савва», «Не убий» и некоторых других «ретуши­
рованным реализмом». Жизненное правдоподобие на
сцене не нарушено, но «положения и характеры» дове­
дены «до крайности». Каждый персонаж — носитель
своей идеи и почти лишен жизненной полноты, всесто­
ронней конкретности характера; зато его «идея» про­
рисована, выделена сгущением красок, распределением
светотени по законам графики (шаржа, карикату­
ры). На бытовой «снимок» наложен жесткий контур,
обращающий драму характеров в «драму идей».59
Вскоре, в этом же году, Андреев решится пойти еще
дальше по этому пути и создаст первую условную дра­
му «Жизнь Человека», в которой будет «упразднена
натуралистическая видимость при сохранении строго
реалистических основ».57
56 Андреев Л. Письма к Вл. И. Немировичу-Данченко и
К. С. Станиславскому (1913—1917). Публикации и комментарии
Н. Р. Балатовой и В. И. Беззубова. — Учен. зап. Тартуского ун-та,
1971, т. 18, вып. 266, с. 233.
57 Андреев Л. Неизданные письма. Публикации и коммента­
рии В. И. Беззубова. — Учен. зап. Тартуского ун-та, 1962, вып. Г19,
т. 5, с. 390.
237

Тема и проблема революции, как уже говорилось.,
не были исчерпаны произведениями 1901 —1906 годов..
Они получили свое развитие в последующие годы,,
вплоть до 1911. Все эти произведения, циклы, группыпроизведений нуждаются в самостоятельном рассмот­
рении. Пока же необходимо сделать несколько общих,,
итоговых и, одновременно, предварительных, заме­
чаний.
Понятие «народ» у Андреева очень широкое, все­
объемлющее. Это и революционные пролетарии, рево­
люционный народ (шествие рабочих предместий в рас­
сказе «Так было», Трейч в пьесе «К звездам»); это и
простой рабочий люд с Канатной («Губернатор»), и
жертва социальных распрей «прекрасная Эллен» («К
звездам»), и почти все бунтари из «Саввы». Народ у
Андреева многолик, неоднороден. Одни его представи­
тели нашли «правду», другие ее ищут, третьи отделены’
от нее десятилетиями, а, может быть, и того более.
Для романтика-максималиста Андреева преображениеземли произойдет тогда, когда весь народ достигнет
высот гражданственности, когда каждый из «тьмы»
окажется человеком-борцом, созидателем новой жизни.
Особенность Андреева-художника (как Толстого и
Достоевского) состояла в том, что он оценивал совре­
менную действительность не по вершинам революцион­
ного сознания, а с позиции духовных интересов рядо­
вых тружеников, порой самых отсталых из них («тьмы») _
Это приводило его к «кричащим противоречиям» и па­
радоксам.
С понятием «народ» в творчестве Андреева тесно1
сопряжен широкий образ-понятие «революция». Рево­
люция в его представлении — это не только повстан­
ческие баррикады или социальные бои, редко встреча­
ющиеся в его произведениях. Чаще читатель или зри­
тель узнает о том, что бои произошли до начала дей­
ствия («Губернатор») или за сценой («К звездам»). И
тогда они играют роль первотолчка в создании конф­
ликтной ситуации. Революция у Андреева передана как
особое настроение, как всеобщее, всенародное ощуще­
ние нежелания и невозможности жить по-старому. Для
его героев это отказ от прежних устойчивых представ:238

лений философского и социально-этического плана, это
поиски нового научно-революционного миропонимания,
это разрушение старого общества, крушение прежнего
человеческого сознания во имя нового. Конфликтное
отношение персонажа к миру, к обществу, к близким
людям, к самому себе, возникшее под воздействием
изменяющегося социального бытия, неизбежных соци­
альных потрясений, составляет основу универсального,
всеобъемлющего художественного понятия «револю­
ция».
В творчестве Андреева после 1906 года, в сравнении
с предшествующим, меняется тон (в годы столыпин­
ской реакции он будет более скорбным), смещаются
некоторые акценты («тьма» — это средоточие слабо­
сти, неразвитости, отсталости народа — будет пред­
ставлена не столько в своем движении, качественном
изменении, сколько в тяготении к неподвижности, кон­
серватизму; основной художественной проблемой ста­
нет не путь «тьмы» наверх, а выявление причин пора­
жения «малой» революции).
И хотя Андреев останется писателем, страстно оза­
боченным судьбами своего народа, своей отчизны, не­
последовательность его политических убеждений, не­
желание сделать выбор в пестроте политических тече­
ний и партийных программ, «общедемократическая по­
зиция» приведет к тому, что и он сам, и значительная
часть его творчества послереволюционного периода
объективно будет служить политической реакции. Са­
ма жизнь за эти годы уйдет вперед. В андреевском
творчестве, оставшемся своеобразной летописью «боль­
шой революции», сильнее проявятся острые противо­
речия. Оно станет полем битвы антагонистических,
часто несовместимых идей. Яркие свидетельства тому
«Рассказ о семи повешенных», «Тьма», «Царь-Голод»,
«Из рассказа, который никогда не будет окончен»,
«Иван Иванович», «Иуда Искариот», «Сашка Жегулев»
и другие.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение
.......................................................................
3
Перед началом.......................................................................... 8
Л. Андреев в «Курьере» (1897—1904). Фельетоны
и судебная хроника. Умонастроения. Идейные
искания. Эстетические взгляды
..
.
17
Художественная проза (1898—1904). Рассказы
об «обыкновенных» людях. «Рядовой» чело­
век в потоке бытия. От мирочувствования к
миропониманию.............................................. 63
«Жизнь Василия Фивейского»
....
106
■"•Красный смех», его литературное окружение,
критика, анализ ......................................................
151
Перед лицом истории и революции
.
.
. 187

ИБ № 143

Иезуитова Людмила Александровна
Творчество Леонида Андреева

(1892—1906)

Редактор И. С. Яворская.

Техн, редактор Е. Г. Учаева
Корректоры А. С. Качинская, Е. К- Терентьева
М-32712. Сдано в набор 10 IX 1976 г. Подписано к печати 9 XII 1976 г.
Уч.-изд. л. 12,93.
Бумага тип. № 1.
Формат бум. 84X108',',
Печ. л. 15 (усл. л. 12,6).
Тираж 20 000 экз.
Заказ 448.
Цена 98 коп.
Издательство ЛГУ имени А. А. Жданова.
19ѴІ64, Ленинград, Университетская наб., 7/9.
Типография ЛГУ имени А. А. Жданова.
199164, Ленинград, Университетская наб., 7/9.