/
Автор: Степанов Ю.С. Серио П. Проскурин С.Г. Луценко Н.А. Мегентесов С.А. Факторович А.Л.. Руденко Д.И.
Теги: языкознание философия
ISBN: 5-7098-0027-9
Год: 1993
Текст
ФИЛОСОФИЯ
ЯЗЫКА:
в границах
и вне границ
1
Международная серия монографий
Харьков «ОКО» 1993
ББК81
Ф56
Серия основана в 1992 г.
Авторы: Ю.С.Степанов. С.Г.Проскурин. Л.Серио, Н.А.Луценко,
С.А.Мегентесов, А.Л.Факторович, ДИ.Руденко
Редакционная коллегия серии: Ю.С.Степанов (отв. ред.)» В.З.Демьянков,
В. В. Ле hi ров, СТ.Проскурин, А.Л.Факторович (отв. секр.) — Россия;
Д.И.Руденко, Ю.И.Сватко — Украина; Л. Серио — Швейцария;
Я.Ядацки — Польша
Адрес редколлегии: 310023, Харк1в, вул. Мироносицыса, 92. Х1МБСГ.
Кафедра слов’янських мов
ф 4602000000-03
ISBN 5-7098-0027-9
© Коллектив авторов, 1993.
© Художественное оформление»
В.А. Рияка, 1993.
философия языка: к рефлексии
над границами
(В КАЧЕСТВЕ ВВЕДЕНИЯ)
Очертания — это граница. Ведь ты
многие eeufu называешь одним именем
и говоришь, что все они не что иное,
как очертания, даже если они проти-
воположны друг другу.
Платой. Менон
В монтажном стыке возникло нечто не-
ожиданное, чего ни в одном из кадров по-
рознь не было, — будто вспыхнула uaqxi.
ВЛобас. Желтые короли
Объяснительная сила философии языка, ее гносеологиче-
ские возможности развиваются по разнообразным взаимо-
связанным линиям. В их числе — обогащение и усложнение
отношений с философией per se, точнее in crudo; обособление
и автономизация элементов знания философии языка (как
специфической области науки), распространение ее на новые
сферы наблюдений — без подмены качественной определен-
ности, но во взаимодействии cd смежными сферами науки и
вненаучными формами знания. (Упрочение положения фи-
лософии языка заявлено и формально. В энциклопедиях [см.:
Степанов, Демьянков 1991 ] раскавычен сам термин. Филосо-
фия языка, не теряя условно-ассоциативного соотношения
«термин — референт» («феномен»), обретает также безус-
ловную корреляцию между ними. Ср. большую условность в
наименованиях «философия имени» и под.).
Философия языка выступает в качестве необходимого ас-
пекта в единстве таких уровней анализа, как философский и
конкретно-научный; их отношения связаны с феноменом
перекрестных корреляций [см.: Руденко 19916: 10 — 11].
Интегрирующая, связующая, опосредующая роль филосо-
фии языка проявляется в разнообразных ситуациях. К при-
вру, распространение идеи прерывности на языковую сфе-
ру и оценка П.А.Флоренским концепции Г.Кантора приво-
дят к знаменательному положению: «Особый интерес в плане
взаимодействия философского и конкретно-научного уров-
ней анализа представляют те случаи, когда в работах одного
автора встречаются рассуждения, относящиеся к обоим
Уровням» [Руденко 1990а: 267]. Такие корреляции харак-
ТеРны для всех разделов настоящего издания.
4
АЛ.Фактороам, Д.И.Рудснко
В книге продолжено исследование тех связей философского
и конкретно-лингвистического анализа, которые намечены в
предыдущем сборнике, сформированном харьковскими уче-
ными с участием широкого — международного — круга линг-
вистов. В нем, главным образом [см.: Лингвистика: взаимо-
действие концепций и парадигм 1991а; 19916], философски
аспектизировались языковые категории.
Для предлагаемой монографии философская аспектиза-
ция языковых категорий служит уже материалом, свертыва-
емым элементом знания для установления корреляций меж-
ду философским и этимологическим измерениями объекта
(разделы Ю.С.Степанова — С.Г.Проскурина, С.А.Мегенте-
сова), между лингвофилософским, культурологическим и
«парадигмоведческим» (Д.И.Руденко, Ю.С.Степанов —
С.Г.Проскурин), между философским и историко-лингви-
стическим (П.Серио), между грамматическим и философ-
ским (Н.А.Луценко), между философией языка и «филосо-
фией политики» (П.Серио, Д.И.Руденко).
Распространение философии языка на новые сферы наблю-
дений, расширение ее объекта тесно связано с проблемой гра-
ниц. Оно проявляется и в их преодолении, и в том, что сами
они становятся объектами — равноценными (в известной ме-
ре) граничащим явлениям. Ср. рефлексию М.М.Бахтина:
«Наше исследование движется в пограничных сферах, т.е. на
границах всех указанных дисциплин (философии, лингвисти-
ки, литературоведения — А.Ф.), на их стыках и пересечени-
ях» [Бахтин 1979:281J.
Для философии языка принципиально внимание к гранич-
ности как сущему — а не терминированному (см. особенно
замечания Ю.С.Степанова — С.Г.Проскурина). В этом также
представлена попытка преодолеть границы, навязываемые
терминосистемами, — и выйти за пределы (в предел) имено-
ванного. По-видимому, акцент на неназванном, отвлечение
от словесно-терминологических различий, стирание границы
— для ее выделения — имманентны данному модусу филосо-
фии языка: «вне границ».
Вероятно, отделяемый феномен и граница принципиально
обратимы. (Обратимость их разнообразна: возможны корре-
ляции перекрестного, рокировочного характера, перетоки по
принципу Мёбиуса [ср. Гловели 1991:58 ]).
Обратимость распространяется и на парадигмы истолкова-
ний границы — граничащего феномена. Этим объяснимы рас-
хождения в трактовке философских подходов, например, Кан-
товского. Справедливо усматривать в нем и парадигму разгра-
ничения, и парадигму соединения, преодоления границ. Ср-
акцентирование первого аспекта: в отличие от Гегеля, «Кант
Философии я*ыка: к рефлексии над границами
5
призван был окантовывать: всюду проводить межи, рассече-
ния, разграничения и непереходимости. Кант — враг транс-
цензуса, великий окаемщик» [Гачев 1990: 180. Неординарный
слог автора оттеняет вполне традиционную оценку J. Второй
аспект, преодоление Кантом объектных ограничений, очеви-
ден из специального исследования: «Именно Канту (а не Геге-
лю) принадлежит приоритет в открытии закона, который
впоследствии стал известен как закон единства и борьбы про-
тивоположностей» [Протопопов 1991:147]. Явная динамика в
отношении Канта к трансцензусу без учета обратимости «фе-
номен — граница» необъяснима — или доступна лишь эмпири-
чески очевидной констатации «диалектического противоре-
чия».
Установка на «преодоление границ» порождает сомнения в
объяснительной силе фиксированных, изолированных пара-
дигм. Еще резче другой ракурс неприятия «узкопарадигма-
тического» подхода. Концепт «парадигма» становится при
объяснении сложных явлений неадекватным, не выдержива-
ет испытания в новой гносеологической ситуации. См. пока-
зательный анализ преодоления тупика — через синтез, при-
чем с отвлечением от терминов ради сущего: [Бокадорова
1992: 100, 102]. (Признание тупиковости «Бопповской пара-
дигмы» определяется как условие синтетической внегранич-
ности концепции Соссюра).
Изолированную парадигму может, в определенном смыс-
ле, «опрокинуть» объект. Существуют объективные — «объ-
ектные» предпосылки к движению границ и к формированию
новых парадигм философии языка — предпосылки, рассмот-
ренные во всех разделах книги. Интерес к ним для авторов
глубоко закономерен, намечен в их давних и особенно недав-
них работах («проступающие контуры новой парадигмы» —
[Степанов 1991 |, взаимосвязи парадигм философии языка в
исследованиях Д.И.Руденко и др.).
Претензии к «узкопарадигматическому» подходу связаны с
°ощей ситуацией в философии языка. По-видимому, в ней
отсутствует единая связующая дисциплинарная матрица. (Ряд
авторов считают последнюю условием теоретической зрелости
Дисциплины. Правомерен, однако, вопрос и об интсрдисцип-
Л1|нарной матрице —для многих сфер, в том числслингвисти-
чсской, ее наличие мотивировано эмпирически, концептуаль-
н° и философски. О теоретической зрелости науки позволяет
^Удить, как кажется, сочетание интердисциплинарной матри-
с матрицей дисциплинарной).
Такая ситуация обладает принципиально позитивными
в°йствами. На безмерность объекта ноосфера откликается
6
A. Л. Факторолмч, Д. И.Ру^нко
известной свободой теории. Причем свобода не превращается
в гносеологический произвол: в сопряжении объектов и идей
прослеживается регулярность.
Движение границ философии языка рассмотрено в предла-
гаемом издании с достаточной емкостью и полнотой. Модус
«вне границ» осуществлен двояко: в их взаимодействии
и/или стирании и в «запредельных» измерениях объекта. В
последнем случае специфика объекта раскрывается сквозь
инонаучные, смежные области; см., например, стремление
анализировать лингвофилософские феномены на культуро-
логической основе — без подмены объекта и метода, но с их
переводом «в иные пределы».
Первая сторона «внеграничности» — взаимодействие раз-
граниченных (и, тем самым, граничащих) объектов. При
анализе стирающихся граней авторы отталкиваются от мате-
риала синхронной лингвистики, этимологии, исторической
семантики. Соответствующие разделы (Н.А.Луценко, с осо-
бенно симптоматичным названием, С.А.Мегентесова,
Ю.С.Степанова — С.Г.Проскурина), при всем их различии,
соотнесены через проблему времени. Не случайно в первом
из них приведена идея Э.Кошмидера об ориентации субъекта
во времени. Мысль о «двойственной ориентированности со-
знания по отношению ко времени» заслуживает расшири-
тельного применения — включения в историко-этимологи-
ческий, культурологический аспекты лингвофилософского
анализа.
Собственно синхронический подход к проблеме также оп-
равдан. Он реализован (Н.А.Луценко) в типологии отноше-
ний «субъект — действие». Подход автора естественно пере-
кликается £ исследованием типов субъекта (см.: Ефанова
1991: 5 и след.; Слово и грамматические законы языка. Гла-
гол 1989: 8 и след. ]. Грамматический аспект в этих и других
современных трудах оказывается философски расширенным:
в них заявлена и осуществлена, например, опора на семиоло-
гические классификации Ю.С.Степанова.
Другой ракурс лингвофилософской проблемы времени — в
подключении материала исторической семантики, этимоло-
гии (разделы, подготовленные Ю.С.Степановым — С.Г.Про-
скуриным, С.А.Мегснтесовым). Различие концептуально-
эмпирических сценариев, в которых выполнены эти разделы»
обнажает единую — в плане философии языка — познава-
тельную установку. Причем на фоне сходных по материалу
работ место рассматриваемых исследований (по крайней ме-
ре первого) глубоко специфично, а когнитивные перспекти-
вы философии языка — особенно заметны. (Отметим, в дан-
философия языка: к рефлексии над границами
7
кой связи, синхронно-диахронные корреляции для рядов
«слово — текст — фрейм» в весьма различных направлениях
(из недавних работ см.: [Барсук 1991:32; Kyto 1991: 4 — 5])).
Как видно по исследованию Ю.С.Степанова — С.Г.Проску-
рина, лингвофилософская ориентация обогащает и категори-
альную основу конкретно-научного анализа (понятие «кон-
цептуализированная область» и некоторые другие), и диах-
роническую перспективу (см. открытие большей устойчиво-
сти ряда предикатов по сравнению с именами вещей), и аппа-
рат философии языка. Например, закономерно обособляется
проблема эпистемологических рамок, переходов, «наплы-
вов».
Именно в русле философии языка временные меры объек-
та не могли нс привести к мерам пространственным. Как
отмечено в разделе П.Серио, «в лингвистике играет роль то,
где развивается та или иная концепция».
Интересны корреляции между славянской — англосаксон-
ской-романской (прежде всею французской) традициями фи-
лософии языка. Границы намечаются по оси концептуально-
го либерализма [см. постановку вопроса: Руденко 1991а;
19926). Он очевиден в различных ипостасях «славянского
подхода»: в ряде направлений Львовско-Варшавской школы,
в концепции М.М.Бахтина, в теориях романистов и слави-
стов Ю.С.Степанова, Н.Д.Арутюновой. Этим подготовлен
выход за «узкопарадигматическис границы»: не случайно
П.Серио оценивает понятие парадигмы у Ю.С.Степанова как
более гибкое, чем у Т.Куна.
Для романской (французской) традиции, в частности, ха-
рактерно динамичное взаимодействие с иными, в том числе
славянской, взаимное притяжение без потери самобытно-
сти» без разрушений концептуального ядра. В центростре-
мительных феноменах не растворены, но совмещены доста-
точно отчетливые различия. Так, знакомство с опытом рус-
ских грамматистов (и подспудное влияние В.СланскогоХлш-
вызвало у Л.Тсньера франко-русского концептуального син-
кретизма. У его сегодняшних соотечественников позитивное
Неприятие М.М.Бахтина не оборачивается податливостью,
°тказом от собственных концепций ради идей автора «Эсте-
тки словесного творчества». (Взаимное притяжение и «са-
м°с°хранение» могут служить фокусом единой картины, ин-
дегрирующей случайный, казалось бы, набор: путешествие
гНМи Ярославны, варшавский месяц Генриха Валуа в 1573
в’’ неизмеримое влияние французской духовности на сла-
д 1,Ский мир, французские стихи Пушкина и творчество
°ллинера, венчание в Бсрдичеве, французские министры
8
А. Л.Фикторошч, Д. И.Руденко
Валевски, Береговуа. Впрочем, для философии истории этот
набор, оставаясь случайным, менее доступен, чем корреля-
ции подходов в философии языка).
Сами по себе названные подходы к взаимодействию не ис-
черпывают л ингнофилософский модус «вне границ». Их зна-
чимость, однако, еще очевиднее в общем философском анали-
зе взаимодействий. Для философии языка, в частности, особо
существенно различение — и соотношение — онтологическо-
го и гносеологического. Из корпуса показательных объектов
отмстим интертекстуальность. Усложнение границ в этом ас-
пекте последовательно отмечается М.М.Бахтиным — в том
числе в труде с дважды знаменательным названием «Марк-
сизм и философия языка»: «Речь в речи... в то же время речь о
речи» (Волошинов 1929: 136 |. Разграничение «первичного и
вюричного», матрицированного и матрицирующего текстов
оборачивается для первого ролью объекта (познания, рефлек-
сии, реакции). Интертекстуальный ракурс позволяет гово-
рить и о «тексте в слове» — ср. понимание текста как имени.
Взаимодействие объектов, пересечение границ отражается
и углубляется взаимодействие?!^ подходов. Материал, доступ-
ный «монетекетуальному» восприятию — например, детская
книга, оказывается интертекстом, и это побуждает углубить
его исследование взаимодействующими парадигмами. (Линг-
вопоэтический анализе логико-философскими корреляциями
позволяет в — якобы — детской книге А.Милна раскрыть
цитацию многих шедевров прозы, в том числе философской
|см.: V.R. 1990: 118 |).
Шагом к укреплению «граничного» анализа соответствую-
щих объектов является, по-видимому, междисциплинарность.
Междисциплинарно моделируется дискурс как таковой [см.:
Городи и кова 1991:22 |. То же касается сфер его связанности —
например, эллипсиса. Выдвигается философский аспект гра-
ницы. (См. «подвижность границ между тождеством и подоби-
ем» в работе | Подлесская 1990:29 и др. |). Узкопарадигматиче-
ские, частно-лингвистические рамки последовательно преодо-
леваются. Уже у Л.Витгенштейна эллипсис освещается в фи-
лософском аспекте «протяженности объекта» [см.: Витгенш-
тейн 1985: 87 |. Преодоление границ продолжается в другом
аспекте — многомерности. «Полифония в смысле О.Дюкро
или, пожалуй, М.М.Бахтина» выводит за пределы одномерной
трактовки в исследовании конструкций типа «Гол как сокол»»
с резким расширением горизонтов субъектно-объектных свя-
зей [см.: Серио 1990: 141 |.
И неизбежна обратная направленность двустороннего ко-
гнитивного взаимодействия. Обновляется собственно-линг-
вистическая проблематика. Превращение границы в особый
Философия языка: к рефлексии над границами
9
предмет лингвофилософского исследования, внимание к
взаимодействиям — не единственный вариант модуса «вне
границ». Показательны и контакты с инонаучными сферами
(к примеру, в разделе Д.И.Руденко, связывающего с ними
уход из некоторых тупиков внутрилингвистического движе-
ния). Важен и сам выход в другие научные области: биоло-
гию, культурологию, мифологию |см. яркое обобщение:
Степанов 1991. От прежних сходных попыток его отличает
поиск адекватных (для философии языка, для конкретно-
лингвистического анализа) перекрестных корреляций с
иными слоями ноосферы ].
Тезис «вне границ», модус контакта с инонаучными сфера-
ми в современной познавательной ситуации так или иначе
обусловлен онтологическими свойствами объектов. Такой фе-
номен, как поведение имени (основного предмета исследова-
ний Д.И.Руденко) в разных гносеологических ракурсах, по-
буждает отвлечься от разграниченных объектов, и даже от
границ как объекта, от их усложнения и взаимодействия — и
выйти в области, более «свободные» от узко-парадигматиче-
ских мерок. Так, «запредельный», внеграничный модус про-
ясняет глубинную суть именования в том ракурсе, который
скрыт при внутрилингвистическом ограничении. Упомянем
особую онтологическую ценность проблемы именования: «Но
точно ли установлено, что безымянное вообще существует?
Есть множество такого, что мы не можем сказать лишь пото-
му, что нам не приходит на ум имя, принадлежащее предме-
ту» (Хайдеггер 1991: 1201.
Сам язык как универсум, как всепронизывающая среда бла-
гоприятствует разнообразным корреляциям между сферой его
познания и инонаучными областями, способствует разным до-
пускам в их дискретизации. Существенная философская тен-
денция в реализации данной проблемы — преодоление одно-
мерного, «узконаучного» подхода, с учетом полифонии объек-
та и пол и координатного взгляда на него. На эту ситуацию
распространимо традиционно-философское понимание спеку-
лятивного: «Спекулятивное означает именно противополож-
ность догматизму повседневного опыта» [Гадамер 1988, глава
с показательным названием «Среда языка и ее спекулятивная
структура»]. Инопарадигмальное исследование языковой ка-
тегории для авторов книги — это и продолжение традиции, и
ее преодоление. Аспект «от взаимодействия категорий к взаи-
мопроникновению парадигм» [см.: Руденко 1991 в ] теперь до-
поднен. Раскрыта двусторонность данной связи (границы объ-
екта обогащают динамику знания; в природе объекта слышит-
я эхо перекликающихся субъектов познания, с их разнообраз-
ьями установками). И впервые представлена систематизация
10
А.Л.Факторови*, Д.Н.Ру^ш
границ в единстве мер: специального феномена, подвижно*
сущности, преодоленного иным модусом предела. Попытка,
лишенная монотонности и соразмерная сложному объекту,
способствует познанию его непостижимости.
А.Л. Фахторович
В социомаучном плане издание серии монографических ис-
следований «Философия языка: в границах и вне границ» пред-
ставляет собой попытку концептуального оформления (а отча-
сти — и создания, по крайней мере «институционализации»)
славянской линии философии языка, придания ей статуса тра-
диции.
Славянская традиция философии языка (если допустить
возможность говорить о ней) не образует (в отличие от англо-
или немецкоязычной) исторически (вполне) непрерывного
феномена, с взаимосвязями (или взаимоотталкиванием), ко-
торые прослеживались бы достаточно отчетливо, концепций и
идей. Отчасти это обусловлено ее «индивидной немногочис-
ленностью» (если нс принимать во внимание развитие Львов-
ско-Варшавской школы и направления, сформированные под
влиянием идей А.Вежбицкой и Ю.С.Степанова). Однако все
же можно выявить (даже на таком, довольно ограниченном
«материале») определенную общую черту славянской лингво-
философской традиции — концептуальный плюрализм, своего
рода «эпистематичность» (при трактовке «эпистсм» в духе Фу-
ко, в противопоставлении более жестким «парадигмам» Куна).
Суждение Я.Ядацкого, по которому в (лингвофилософских)
идеях философов Львовско-Варшавской школы осознание сво-
еобразия не проявлялось в ксенофобии по отношению к другим
философским школам, а полемики лишь изредка затрагивали
сферу фундаментальных предпочтений, применимо не только
к Т.Котарбиньскому или К.Твардовскому (даже К.Айдукевм-
чу), но и, в принципе, к А.А.Потебне, Бахтину — Волошинову
(с его идеей многоаспектное™, «пограничное™» текста),
А.Ф.Лосеву («философия — диалектика — имени»), А.Веж-
бицкой, Ю.С.Степанову. Характерно, в данной связи, что в
последнее время в исследованиях по философии языка, соот-
носящихся с намеченной традицией, отчетливо проступает ме-
танаучный аспект и обосновывается целесообразность исполь-
зования широкого (метафорически выражаясь — «антикунов-
ского», точнее «акуновского») понимания лингвофилософских
парадигм, имплицирующего их тесную взаимосвязь (взаимо-
фи.1ософвя пика: к рефлексии над границами
1/
действие) — ср. концепцию «философии имени», «философии
предиката» и «философии эгоцентрических слов» у Степанова.
Если считать первым славянским «философом языка» (ко-
торый, конечно, не является только «философом языка»)
Г.Сковороду, можно увидеть (по крайней мере предполо-
жить), что концептуальная толерантность, широта эпистемо-
логических рамок проявляются уже в его лингвофилософских
идеях, как бы задавая их дальнейшее развитие — как бы зада-
вая, поскольку вряд ли можно говорить о прямом влиянии
Сковороды на упомянутых мыслителей (за исключением, мо-
жет быть, Лосева). Однако такое влияние все же, по-видимо-
му, обладает исторической (а не только «логической» реально-
стью). Широкий, действительно античный контекст интерпре-
тации «символического мира» (в некоторых смыслах несовме-
стимый с гораздо более жесткими традициями «символизма»
православия и даже христианства в целом [ср.: Марченко
1991])» очерченный Сковородой, в общей тенденции сохра-
нился, не сужаясь (скорее расширяясь), до настоящего време-
ни. Интересно, что во второй половине XX в. с ним органично
сопрягаются франкоязычные концепции философии языка —
например, соотносящиеся с именем Фуко. (Кстати, русская
линия философии языка 70 — 90-х гг. в значительной мере
задается романистами Ю.С.Степановым, Н.Д.Арутюновой;
связь с этим и исследовательским направлением французского
слависта П.Серио, возможно, неслучайна).
Концептуальный (в том числе «лингвофилософский») плю-
рализм Сковороды проявляется прежде всего в его концепции
«трех миров», которая впервые в новой европейской филосо-
фии явно и последовательно соотносит проблему множествен-
ности миров (возможных миров) с проблемами символа и язы-
ка: «обительный Mip касается до тварей. Мы в нем, а он в нас
обитает. Мойсейскш же, симболическш тайнообразный Mip
есть книга. Она ни в чем не трогает обительнаго Mipa, а только
сл’бдами собранных от него тварей путеводствует нас к присно-
сущному началу...» [Сковорода 1973а: 17 — 18]. Три мира (а
также их внешние и внутренние «природы») связаны между
собой тонкими и разнонаправленными соотношениями (акси-
ологическими, телеологическими), которые Сковорода про-
слеживает «на фоне»античной (включающей мифологические
элементы) эпистемы и эпистемы средневековой, с ее постула-
том «постижения Слова — приобщения к Слову» и понимани-
ем познания как Богопознания. Ср., например, идею «горнего
1сРусал1ма», которая имплицирует тесную соотнесенность че-
ловека — и «гносеологически-интимную», и онтологическую
** с символическим миром Библии, даже, в определенном (на-
пРимер, аксиологическом) смысле, вхождение — «неслиянно»
12
A. Л. Фактироиич, Д. И.Руденко
— в него («Пророки уподобили его нашему солнцу. «Человек
суетТ уподобися». Не горнее ли Царство библiя? Не он ли царь
блаженныя страны живых? Не ему ли власть на небеси и на
земли? Не он ли суд>я над делами рук божшх? Не он ли начало
и кончина всея библ in?» (Сковорода 19736: 49 |).
Можно, как кажется, прийти к выводу, что в философии
Сковороды органично совмещаются «лейбницианская» (пре-
имущественно онтологическая) и «кантианская» (гносеоло-
гическая, более релятивизованная) модели интерпретации
возможных миров (ср. в современной философии языка анти-
тезу Крипке и Хинтикки). Тенденция к синтезу этих подхо-
дов, проявляющаяся в последнее время (ср. о лингвофило-
софской плюралистичное™ понятия «возможного мира»:
[Руденко 1991в: 372 — 375]), была, таким образом, «пред-
угадана» Сковородой. (В целом это определяется, очевидно,
антитетичностью метода Сковороды, стремлением к совме-
щению противоположностей в едином, (абсолютной) полно-
те бытия). Стоит отмстить и параллели между множествен-
ностью миров в философии Сковороды и множественностью
значений в его символике: «Каждый символ... не имеет у него
твердого, точно-определенного, резко-ограниченного значе-
ния, а обладает определенной множественностью значений,
границы значимости которых отчасти смежны друге другом,
отчасти перекрещиваются, отчасти совсем различны» |Чи-
жевський 1991: 39]. Таким образом, изучение философии
Сковороды позволяет выявить (в рамках одной концепции)
некоторые собственно языковые предпосылки (по крайней
мерс «аналоги») идеи множественности миров («от взаимо-
связи значений к взаимосвязи миров»).
Так или иначе, лингвофилософские «возможные миры»,
созданные славянскими философами языка, обладают нема-
лой долей концептуальной яркости и привлекательности.
Д. И. Руденко
Ю. С. Степанов, С.Г. Проскурин
Смена «культурных парадигм»
к ее внутренние механизмы
Предлагаемая работа носит исследовательский, а не «дог-
моустанавливающий» характер. Авторы хотели бы нс «посту-
лировать» наличие неких культурных явлений типа «пара-
дигма», «эпистсма» и т.п., а исследовать внутренние механиз-
мы перехода от одного образования такого рода к другому.
(Как бы эти образования ни называть — «парадигма», «эпи-
стсма» или еще как-нибудь иначе [см.: Фуко 1977; Foucault
1969; Февр 1991; Spengler 1922; Кун 1975; Степанов 1985;
Руденко 1990а |. Однако оказывается, что поиски таких меха-
низмов — в чем и должен заключаться исследовательский
план работы — вовсе не безразличны к тому, что «постулиро-
вано» в качестве исходного культурного явления. Поэтому до
рассмотрения механизмов культуры, или, точнее, механиз-
мов смены культурных явлений, необходимо все же проана-
лизировать именно общие исходные понятия. В результате
такого рассмотрения мы приходим к выводу, что все наличные
понятия («парадигма», «эпистсма» и т.п.) не исключают друг
друга, а, скорее, взаимодополняют. Однако они носят слиш-
ком общий характер, в силу чего как раз «механизмы»-™
изменений и трудно исследовать в этих рамках.
Авторы выдвигают новое исходное понятие базового уров-
ня — «концептуализированная область», выступающее на
менее высоком (т.е. на менее абстрактном) уровне обобще-
ния, чем <парадигма» или «эпистсма». Этим вопросам посвя-
щены два первых раздела.
В третьем разделе мы рассматриваем конкретные механиз-
мы культурных изменений на примере концептуализирован-
ной области «Судьба», которая, впрочем, как это очевидно,
важна и интересна для историков культуры и сама по себе.
/. Понятие «культурная парадигма» в отношении к род-
т ственным понятиям «зпистема» и «концептуализирован-
ная область».
Понятие «культурной парадигмы» в нашей интерпретации
близко по масштабу обобщения понятию «эпистсма» в «архе-
ологии знания» раннего М.Фуко [см.: Фуко 1977; Foucault
*969; Израилевский, Поляков 1990 J. В любой культуре, по
фУ*о, в определенный момент времени существует только
Од,<а эпистсма, которая определяет все условия реализации
Знанця Столкнувшись с проблемными ситуациями на конк-
J*Th°m материале — научных текстах, Фуко в дальнейшем
х°Дит от первоначальной позиции и понимает под эпистемой
14
Ю. С. Степанов, С. Г. Проскурин
совокупность отношений, которые могут быть выявлены исс-
ледователем в определенное время в системе знаний при ди-
скурсивном анализе [см.: Foucault 1969: 195 ]. Сужение исс-
ледуемого предмета неизбежно влечет перестройку самой
концепции исследователя.
Парадокс научного знания заключается в возможности не
заметить явление из-за его «масштаба». Например, в опреде-
ленных отраслях знания из сферы внимания исследователя
выпадают целые области проблем, которые не вписываются в
специальные интерпретационные схемы. Так, исследователь
алфавитных систем — грамматолог, концентрируя внимание
на синтагматических и парадигматических отношениях внут-
ри алфавитных систем, может игнорировать «внешнее» свой-
ство алфавитов моделировать мир. Это осуществимо только
при условии смены «масштаба» интерпретации.
Освальд Шпенглер, один из основоположников современ-
ной философии культуры, полагал, что целостность такого
обширного пространства, как культура, создастся определен-
ным внутренним единством форм мышления, единством сти-
листики, запечатленном в формах экономической, политиче-
ской, духовной, религиозной, практической, художественной
жизни.
Интересно замечание Л.Февра о культурологии Шпенгле-
ра: «Народы и языки, боги и нации, войны, науки и филосо-
фия, понятие о жизни и экономические формации — все это
являлось в его глазах символами, которые нужно было истол-
ковать, пользуясь методом аналогии, главнейшим историче-
ским методом. Соответствия между интегральным исчислени-
ем и политикой Людовика XIV, между эвклидовой геометрией
и греческим полисом, между телефонной связью и кредитны-
ми операциями нельзя считать поверхностными и надуман-
ными. Они глубоки и существенны» [Февр 1991: 74 1. Отстаи-
вая расширительный подход к культуре, Шпенглер пишет:
«Исследовательская работа на Западе с давнего времени рас-
падается не только по материалу и методам, но по самому
своему мышлению на ряд специальных областей, бессмыслен-
ная изоляция которых сделала невозможным, чтобы большие
вопросы были хотя бы замечены» [Spengler 1922: 27 ].
В настоящее время нам представляется целесообразным ре-
презентировать научное знание в виде набора фасет, каждая
из которых в свою очередь по-своему упорядочивает данные о
мире. Понятие фасеты, или «предметной области» (см. уточ-
нение ниже), является, на наш взгляд, оптимальным для вы-
деления интерпретативного аспекта знания. Предлагаемый
термин, а вместе с ним и особый подход к анализу этапов
теоретической мысли, базируется на концепции «научной
Catena «культурных парадигм»...
15
парадигмы». С парадигмальным подходом часто связывается
возможность выявления новых интерпретаций в принципе уже
известных фактов [см.: Степанов 1985; Руденко 1990а]. На
наш взгляд, при смене способа упорядочения фактов путем
задания иной фасеты появляется специфический способ фи-
лософствования. Возможно, для некоторых философов и эпи-
стемологов это обстоятельство послужило основой для утвер-
ждения «прерывистости» парадигм (в смысле Т.Куна). Впро-
чем, классическое понимание научной парадигмы прежде всего
как «парадигмы разрыва» нс представляется ни безусловно
принятым, ни приемлемым. В ряде работ, обосновывающих
концепцию парадигмы, наоборот, говорится о «плавности»,
«недискретности» перехода от одной парадигмы к другой.
Так, ставя этот вопрос в рамках лингвистической филосо-
фии (анализ имени), Д.И.Руденко пишет: «Формулировка
темы исследования... исключает возможность реализации
его лишь через анализ последовательно сменяющих друг
друга и достаточно жестко обособленных лингвистических
концепций... Более того, в ряде случаев ценные идеи, отно-
сящиеся к тому или иному типу имени, формулировались
мыслителями, принадлежащими к парадигмам, в которых
базисными являются понятия, не вполне типичные и/или
пригодные для анализа именно данной разновидности име-
ни» [Руденко 1990а: 264 — 265 ].
Таким образом, в сфере науки наблюдаются .переходные
ситуации, когда исследователь, оперируя исходными поняти-
ями, принадлежащими разным парадигмам, получает возмож-
ность достигнуть уникальной интерпретации, которая не яв-
ляется семантически избыточной. В этом случае одна «фасе-
та», т.с. один способ упорядочения фактов, кристаллизует
«аномалию», которая оказывается замеченной, благодаря вве-
дению особого масштаба интерпретации — выхода за пределы
какой-либо одной парадигмы. (Ср. «предпосылки» рассмотре-
ния имен в «неименных» парадигмах философии языка).
Мы видим определенное сходство, прежде всего в концеп-
туальном плане, между теоретическим взглядом на мир и
бзглядом в рамках особого мировоззрения. Что же объединя-
ет эти две формы «прикосновения» к миру? Почти все основ-
НЫе научные теории, так же как и догматы мировоззрения,
м°гут быть поданы в простой форме на материале слов, в виде
дельных систем, предполагающих особые масштабы интерп-
₽етации явлений мира (т.е. фасеты). При этом существует и
пРинципиальное различие.
к Научно-теоретическое знание стремится к рефлексии и,
ак следствие, к креации все новых и новых фасет, создающих
16
Ю.С.Степанов, С.Г.Проскурин
возможность объяснения всех условий реализации знания
путем смены «научных парадигм» — способов философство-
вания. Между тем догматы мировоззрений направлены на ак-
кумуляцию «непредельных» ценностно-осознаваемых поня-
тий — культурных концептов и не стремятся к заменам и
порождению новых фасет. «Культурная парадигма» — фено-
мен более инертный, чем «научная парадигма», в силу устой-
чивости набора фасет, се определяющих. Иными словами, в
«научных парадигмах» явления могут рассматриваться с точ-
ки зрения семантики «возможных миров», тогда как в «куль-
турных парадигмах» рассматриваемые альтернативы всегда
предстают как данности космологии и мировой истории; ср.
различие концептов «гипотеза» и «вера». Для более последо-
вательного определения «культурной парадигмы» необходи-
мо остановиться на специфике общеметодологических поня-
тий эпистема и парадигма.
Если парадигма, в расширительном смысле, задает некото-
рое содержательное единство внутри определенной дисципли-
ны, являясь познавательной перспективой, то эпистема фун-
кционирует как некоторая структура, составляющая условие
возможности появления на уровне рефлексии многообразных
идей, конкурирующих концепций, различающихся наук [см.:
Израилсвский, Поляков 1990 ]. Эпистема очерчивает границы
данного многообразия, определяя его отнесенность к одному
типологическому ряду. «Культурная парадигма» имеет собст-
венно парадигмальную основу (ср. Св. Писание в христианст-
ве) и одновременно обладает чертами эпистемы (ср. сосуще-
ствование концепций Ария, св. Августина и Дионисия Арео-
пагита, других течений в христианстве).
Далее, мы исходим из презумпции рядов в сфере «Культу-
ра»: имеются таксономические ряды (например — инструмен-
ты, мебель, божества ит.д.). Остается вопрос: являются л и эти
ряды эволюционными (как у Э.Б.Тайлора) или всевременны-
ми, панхроническими?
Мы устанавливаем типологию этих рядов:
1) чисто материальные ряды — ряды вещей (пример: ме-
бель);
2) чисто концептуальные ряды (пример: божества; числа;
понятие «современное качество жизни»);
3) материальные ряды, специфически сочетающиеся («пе-
реплетающиеся») с концептуальными,— это «концептуали-
зированные области», по Проскурину.
Теперь возвращаемся к выделенному выше вопросу. Наша
предварительная гипотеза: 1) чисто материальные ряды — тех-
ника — основаны на явлении прогресса (эволюции); 2) чисто
концептуальные ряды скорее кажутся основанными на «стасисе»
CMciia «культурных парадигм»... 17
-------- —
постоянстве панхронических ценностей и концептов. (NB:
ср. понятие «третьего мира» у К.Поппера — понятие «мира
объективного знания»); 3) концептуализированные области
основаны на культурных парадигмах, сменяющих одна дру-
гую в данном культурном ареале, т.с. эти ряды являются
«культурно специфическими» (culturally specific).
Г ILL Материальные ряды
Простейшие эволюционные семиотические ряды орудий
повсеместно начинаются такими предметами, как камень или
палка. Поэтому в семиотическом смысле палка, например,
может быть представлена как исходный термин самых разных
рядов орудий: «Палка» =£...
Эти отношения, «палка»-^«орудие труда», возобновляют-
ся в разные эпохи в разных ремеслах, т.е. типологически по-
вторяются, хотя генетическая связь может отсутствовать. При-
мером служат исследованные О.Н.Трубачевым [см.: Труба-
чев 1966: 38 и далее] отношения в ткацком ремесле славян-
ских народов, отчасти сходные с германскими, древнеримски-
ми и др.: «деревянная палка» ^«бёрдо»; «деревянная палка» =>
«челнок», «деревянная палка» =>«мотовило», а также, в более
сложном составе с обозначениями действий, отношения «пал-
ки» к «веретену» и «прялке».
«Деревянная палка» =>« бёрдо». Бёрдо— это при-
надлежность ткацкого станка, нечто вроде гребня, в который
продеваются нити утка, идущие перпендикулярно к нитям
основы. Первоначальное значение сл. *Ььгёо — «заостренная
палка особой формы». Такое же отношение слов и вещей про-
является в ит. (диалект Корсики) tqpa «бёрдо, ткацкий гре-
бень» из герм, top «вершина, верхушка, кончик». Близкое
отношение обнаруживается в ряду: rp.GyTkIfy «массивная де-
ревянная палка, лопасть, заостренная на одном конце» — лат.
spatha «то же, заимств. из гр.»=^ит. spada, исп. espada, фр.е'рее
«меч». (Отношения «ремесленное орудие» Лмсч» очень часто
°°разуют одно семантическое поле с направлениями развития
В °32^ И ДРУГУЮ ^Р01* от кРайних терминов [см.: Там же: 31
.^«Деревянная палка» ^«ткацкий челнок» Сл.
сь!пъкъ «кораблик», так же как нем. Schiffchen в том же зна-
чении, как термины ткацкого станка представляют собой но-
вообразования, заместившие собою более старые. Именно о
осдедних, т.с. более старых и более первичных идет речь,
°Гда мы рассматриваем данный семиотический ряд. Более
ъта?Ым сл- термином является *sovadlo//*sovidlo «палочка с
>>* состоящее из суффиксов орудия *=dlo и основы глаго-
lic, Sovati (рус. совать), К той же основе восходят прасл. *sud-
Рус. сулица «копье» (т.е. заостренная палка для метания).
18
Ю.С.Степанов, С.Г.Проскурпц
Глагольная же основа содержит корень и.-е. *kcu=7/*skcu= (с
так называемым «подвижным “с”», «”s" mobile»), к которому
восходят также лит. *sauti «стрелять», нем. schigjen «то же», а
также и названия ткацкого челнока в этих языках: нем. Schu-
lze f.(*skjuta), ср. Schulze m. «стрелок»; лит. saudyklc, sautava,
Sautuva, лтш. saudckle «челнок» при лит. sauti, saudyti, лтш.
?aut, Saudil «стрелять».
«Деревянная палка» «Ф«мотовило». Мотовило —>
это приспособление для наматывания ниток в ткацком станке.
Сл. термин *moto-vidlo представляет собой основосложение, в
котором первая часть происходит от основы *mot-,.cp. рус.
мотать, а вторая представляет собой контаминацию суффик-
са инструмента *-dlo с самостоятельным словом *villo. Послед-
нее образовано от корня и.-е. *де1в//*до!=//jji» «вить, гнуть» и
означало первоначально «раздвоенная ветка, развилок», а также
названия деревьев с такими ветками (само слово сл. *vetvb,
*veja «ветвь» от того же корня): польск. wilwa, др.-прус.
ape-wilwo, гр. ttctyieM. Weide — все они означают различные
породы ивы. Таким образом, *moto-vidlo из более старого *то-
to-vitlo означает первоначально «раздвоенная палка, исполь-
зуемая для мотания, наматывания». Самостоятельное разви-
тие «ветка, развилок ивы» - «мотовило» представлено в лит.
vituvai m.pl. «вид мотовила» [см.: Трубачев 1966: 110 — 111].
Понятие «скрещения рядов»
Осложненные эволюционные семиотические
ряды (file connection). Довольно типичный (хотя «ти-
пичный» не значит «самый частый») случай представлен как
раз в ткацком ремесле. Давно отмечалось своеобразие герман-
ских обозначений «веретена», которые распадаются на три
группы: 1) в то время как англ, spindle, нем. Spindel f. восходят
к глаголу, означающему «прясть», гот. spinnan, другая группа
слов — 2) восходит к глаголу с тем же значением, но принад-
лежащему к более глубокому, общеиндоевропейскому слою
*(з)пс-«прясть» (к которому принадлежит также рассмотрен-
ное выше сл. *snovati, рус. сновать — др.-англ. snrida, норв.
snelde, общегерм. *snadla. Имеется третья группа — 3) дат. ten
«веретено», др.-исл. teinn «веточка, отросток, вертел», др-'
англ, tan (ср. совр. англ, mistletoe «омела, рождественское де-
рево») , гот. tains «ветка». Датское слово для «веретена» нельзя
прямо возвести по смыслу ни к 1-й, ни ко 2-й группе. Поэтому
было предположено, что здесь мы имеем дело с особым процес-
сом соединения, скрещивания двух корней [см.: Buck 1949: 6*
32; Falk — Тогр: 1253; Feist: 4731, который получил наимено-
ванис root connection. В нашем смысле речь должна идти °
соединении, скрещивании двух эволюционных семиотически*
рядов — file connection. Знаком этого особого семиотической
19
CMVna «ку.чыуриых парадигм»...
—--------------------------
процесса будет у нас далее крестик — х. Таким образом, в
данном случае идет речь о соединении двух рядов: «Палка» »
«веретено» х «Прясть» = «прялка», «веретено».
Этот процесс, постулируемый, под термином root connec-
tion, Ужс целым рядом исследователей, получил полное под-
тверждение в упомянутой специальной работе О.Н.Труба-
чева. «Первоначальным в терминологии прядения нужно
считать, наверное, такое положение, когда лексика, описы-
вающая работу левой руки пряхи, и лексика веретена, нахо-
дящегося в ее правой руке, достаточно четко различаются. В
соответствии с этим мы относим к выравниваниям и вторич-
ным унификациям случаи единства той и другой лексики
вроде нем. spinnen «прясть» — Spindei «веретено», лит. ver-
pt! «прясть» — verpstc (и versptas — Ю.С., С.П.) «веретено»,
далее, считаем вторичным наше современное словоупотреб-
ление прясть на веретене* [Трубачев 1966: 931
Завершая эту часть темы, следует сказать, что, как видно
из рассмотренного материала, под довольно разнообразной
лексикой ткацкого ремесла и его отдельных процессов и инс-
трументов обнаруживаются четыре наиболее древних процес-
са, представленных соответственно двумя и.-е. корнями:
1) и.-е. *(s)ne — «вязать, связывать», отсюда, далее, рус.
сновать, прасл. *sovati, *sovadlo «ткацкий челнок», др.-исл.
snadde, норв. snelde «прясть», и т. д.
2) и.-е. *(s)pen — «тянуть, вытягивать, упирать», сл.
*pbn^/*p^ti «натягивать», лит. plnli «плести, вить», гот. spin-
nan, нем. spinnen, англ, (to) spin «прясть», и т. д.
3) и.-е. *(s)prend(h) — «двигать рывком, резко», отсюда,
далее, рус. прясть*, прядать «прыгать, скакать» (устар, и
области.); прасл. *presli/*prgdg «прясть», др.-англ. sprindii
«прялка», общегерм. ’sprindiia «то же», ср. совр. англ, (to)
sprint «бежать во весь дух на короткое расстояние; спринт»
(спорт.), общегерм. *sprintan «брызгать, разбрасывать»,
«стремительно бежать», и т.д.
4) и.-с. *иег — «вертеть, переворачивать, вращать» (ср.рус.
веРетено) и расширенная форма того же корня и.-е. *цег-р-,
От*Уда, далее, гр.^ТГЮ«шить», лит. verpt! «прясть», и т.д.
В то время как первый и второй процессы могут быть объе-
инены и возведены к еще более древнему ремеслу первобыт-
плетения, третий и четвертый процессы объединяются
к проявления древнейших энергетических принципов куль-
ни УДрРного и ротационного. Ср. о втором удачное описа-
ния <Изобретение веретена представляло собой, с точки зре-
ДОстразвития принципов механической технологии, огромное
нЫмИЖение первобытно-общинного строя. Наряду со сверлиль-
1 инструментами, колесом, воротом и ручным жерновом
20
Ю. С.Степанов, С.Г.Проскурин
оно явилось одним из важнейших объектов применения во-
шедшего в арсенал техники поздней родовой коммуны ротаци-
онного принципа» (Е.А.Цейтлин. Очерки истории текстиль-
ной техники. М.-Л., 1940; цит. по [Трубачев 1966: 11 J).
Стадии внутри одного и того же ремесла.
Представление о том, что одно и то же ремесло, даже и древ-
нейшее, само переживает некоторые стадии и, соответствен-
но, в своем инструментарии и в своей терминологии может не
быть единым, — очень важно. Оно помогает понять и общее
течение эволюционных семиотических процессов.
Да, собственно говоря, стадиальность должна учитываться в
любых эволюционных семиотических рядах — как предмет-
ных, так и концептуальных. Возьмем в качестве примера ком-
понента концептуального ряда тотемизм. В этом сложном и
многослойном явлении духовной культуры явно различаются
по крайней мере два пласта, два слоя, относящиеся к разным
эпохам. Древнейший, назовем его тотемизм — /, характери-
зуется ощущением единства человека и живого, в особенности
животного, мира, представлением о том, что у человека и жи-
вотных одни и те же души, которые могут переходить из чело-
века в животное и обратно. Эта стадия тотемизма обнаружива-
ется, согласно современным научным представлениям, уже в
палеолите и доживает до нашего времени в виде шаманизма.
Более поздняя стадия тотемизма, назовем ее тотемизм — 2У
характеризуется просто верой в то, что каждый род, клан или
семья внутри рода происходит от определенного тотема, живо-
тного, которое и является его покровителем; название тотема
в виде собственного имени человека дается людям племени.
Эта стадия засвидетельствована, например, у скандинавов и
англо-саксов перед эпохой христианизации (например, так
называемый «культурный герой» Беовульф ведет свое имя от
какого-то тотема, букв. «Пчелиный волк»).
Подобно этому и в древнейших ремеслах нужно различать
стадии. Так, в обработке дерева мы видим древнейшую ста-
дию, заключающуюся просто в рубке деревьев, их обтесыва-
нии и скреплении (вязке), — как, например, для изготовления
плотов или примитивных деревянных жилищ. Более поздняя
стадия — плотницкое дело, изготовление жилищ, мебели, де-
ревянных идолов, храмов и т.п. Наконец, новейший этап, У
восточных славян вплоть до начала XX в., состоял в валке леса
и перегонке плотов, смолокурном промысле (изготовлений
дегтя), изготовлении грубой некрашеной, так называемой «бе-
лодеревной» мебели, деревянной посуды, сундуков и т.п.
Принимая во внимание подобные стадии внутри одного й
того же ремесла, мы выстраиваем следующий эволюционный
ряд ремесел от индоевропейской к праславянской эпохе:
СМсна <КУЛЬГУР,,Ь,Х парадигм»...
21
Примитивная----------* *
обработка дерева
pj^e. *teks- «тесать»
рус. тешу тесать
лтш. tesu test
лит. tasau taSyti
Плетение :_________________
И.-е. *plek- «плести»,
rp.jrjSJtu'
*plek-1-: сл. pieto piesti.
лат. plecto, др-в.-нем.
flehtan,HeM. flechten;
сл. plo(k)fb «плетень»,
«плот», герм. *flahto
Гончарное дело
И.-е. *ker- /*kor-/
*kr- (*(s)ker- «резать»)
и далее «плести» и
«глина», гр.
«глина, горшок»
Ткацкое дело
И.-е. *teks-: лат. texo
«плести, ткать», 1) «стро-
ить» из 2) «деревянный
балок» (2-е значение
восходит к обработке
дерева, а 1-е — к пле-
тению)
Из этих наблюдений могут быть сделаны, помимо выводов,
относящихся к самим эволюционным рядам, еще и заключе-
ния общего, методологического характера.
Одно из них сфюрмулировано О.Н.Трубачевым: «Отраже-
ние этой связи (плетения — Ю.С., С.П.) минимально пред-
ставлено именно в текстильной лексике, в то время как связь
самого текстильного производства с плетением, казалось бы,
очевидна до банальности, и максимально выражена связь с
плетением в этимологизирующей гончарской лексике, назва-
ниях глиняной посуды, где соответствующая связь гончарного
производства и плетения не только не очевидна, но вообще
доступна лишь глубокому историческому исследованию»
[Трубачев 1966: 391 |. Таким образом, перед нами как бы об-
ратная, асимметричная дополнительность (complementarity):
языковые связи сильны между плетением и гончарным делом,
в то время как материальные производственные связи, напро-
тив, сильны между плетением и ткачеством. Природу этого
своеобразного обратного соотношения мы в настоящее время
объяснить еще не можем.
Второй общий, методологический вывод касается различия
Уже отмеченного нами выше) между именами вещей (имена-
ми существительными) и именами действий (глаголами, гла-
вными корнями и основами). Имеется последовательная,
диетическая связь между ремеслами от праиндоевропейской
таПраславянской и более поздней общеславянской эпохи (а
о'т соответственно, от праиндоевропейской до греческой,
к^Раиндоевропсйской до германской) по линии глагольных
ный СИ’ бла^аря чему по этой линии и прослеживается еди-
широкий эволюционный семиотический ряд (см. выше на
22
Ю.С.Степанов, С.Г.Проскурц
схеме). Напротив, та же связь, прослеженная по линии имен
вещей (инструментария, продуктов производства — изделий,
материала и т.д.), оказывается более прерывистой, пунктир-
ной. Она выглядит так, как если бы между терминологиями
разных ареалов в сфере одного ремесла не было сильной пря-
мой зависимости и соответствующая терминология создава-
лась в значительной степени самостоятельно из одних и тех
же предпосылок — каковыми и являются глагольные корни.
Третье общее положение сводится к вопросу: как можно
объяснить вывод, сформулированный в предыдущем пунк-
те? По-видимому, двояко — материальными причинами, с
одной стороны, и языковыми, с другой, причем эти две сто-
роны являются именно сторонами одного и того же причин-
ного объяснения.
а) Материальная причина — это объяснение мы выдвигаем
лишь как гипотезу — заключается, по-видимому, в том, что
для преемственности ремесел в длительной перспективе более
важными оказываются энергетические и динамические прин-
ципы (процессы) — например, «резка, разрезание», «соедине-
ние, скрепление посредством перекрещивания соединяемых
частей» и т.д., а не сам разрезаемый или соединяемый матери-
ал или предмет (бревно, лоза, нитка и т.д.).
б) Языковая причина состоит в том, что сохраняемые и
передаваемые от эпохи к эпохе термины — это предикаты (в
то время как прерывающиеся и возобновляемые группы тер-
минов — это актанты, заполняющие места, «прорези» в пре-
дикатах). Пункт «б» очевидно связан с пунктом «а».
Не приоткрывается ли здесь перед нами какой-то новый,
ранее ускользавший от наблюдения факт: предикаты, связан-
ные с формой предложения (всегда ранее казавшейся лингви-
стам чем-то неустойчивым, не поддающимся реконструкции
и т.п.), оказываются в долговременной перспективе более ус-
тойчивыми, сохранными и передаваемыми по традиции, чем
имена вещей?
Выше мы рассмотрели эволюционные семиотические ряды
нескольких ремесел в большой исторической перспективе.
Имеются, однако, и процессы другого рода — как бы пересека-
ющие эволюционные ряды «по вертикали». Например, прялка*
оставаясь на своем месте в эволюционном ряду, может изме-
нять свою форму, даже устройство, заменяться прялкой, заим-
ствованной из другого культурного ареала, и т.п.
Рассмотрим пример процесса такого рода именно на прялке»
Польский исследователь материальной культуры К.Мошииь"
ский различает пять типов прялки на территории Европы, *
частности, на славянских землях: 1) иглообразная; 2) конус0'
образная; 3) округлая; 4) вилообразная; 5) лопатообразна*-
fnciia «культурных парадигм»...
23
Каждый тип связан с определенным ареалом [см.:Трубачев
1966: 14 и далее]. К перечню Мошиньского можно добавить
еще один вид прялки — мутовчатую, представляющую собой
просто ветку с целым пучком разветвлений на одном конце.
Между прялками разных видов устанавливаются отноше-
ния преемственности: первой прялкой была простая палка; ее
сменяют иглообразная (например, у греков, позднее у славян)
и конусообразная (у романских народов и также у славян);
лопатообразная прялка приходит, по-видимому, позднее.
• Ц.2. Концептуальные ряды
Многие философские термины восходят к терминам ремес-
ла. Концепт «материя» восходит к термину древнейшего
плотницкого ремесла, обработки дерева. Гр. ^«материя» (у
Аристотеля и др.) имеет первым значением «лес (forest,
woodland)», затем «срубленное дерево, древесина» и, нако-
нец, «материал».
Лат. materia и materies, -ei f происходит от mater «мать» и
означает первоначально «маточную часть дерева, главную
часть древесины», затем «дерево как строительный матери-
ал», затем «материал вообще» и, наконец, «основу, первопри-
чину, материю в философском смысле».
Англ, matter (фр. maticre и т.д.) очевидным образом восхо-
дят к этому латинскому термину.
Испанский язык хранит одновременно два этапа развития
одного и того же слова: madera «древесина» (восходящее к лат.
materia в его первом и древнейшем значении) и materia «ма-
терия» как философский термин.
Концепт «основа» восходит к термину ткачества. Рус. (со-
ОТВ. сл.) основа в первом значении «основа ткани» является
производным от глагола сновать, сл. sbnovati «бросать, вбра-
сывать нить и уток в основу ткани». Лит. pamatas «основа»
восходит к тому же концепту ткацкого ремесла, но только
выражСННОМу другой лексемой - - от глагола mesti metii «бро-
сать», ср. audckljj mes£i «подрезать бахрому у вытканного мате-
риала», metmens, metmenys «основа ткани», mestuvai «сно-
Вальня», совр. «сновальная машина в текстильном произведет-
Ве>>* и др.
Кбалто-сл. корню *met^mot= восходяттакже'производныс,
^Зиачающие «меру», «масштаб», «определение меры на глаз»
’Наконец, сам основной глагол — лит. matyti «видеть», рус.
Ко Мощ1)епгь 1ср. Трубачев 1966: 113]. Однако, поскольку эти
ицепты — «смотреть» и «видеть» выражаются в родственных
ыках другими лексемами (ср. в латышском), следует ду-
£ь, что их образование относится к довольно поздней эпохе.
Вос °НЦСПТ «решать, разрешать (задачу, вопрос, проблему)»
°Дит к терминам плетения или, в связи с более поздним
24
Ю.С.Степаков, С.Г.Проскурщ
этапом, — ткачества. fpJ VW «отвязывать, развязывать» (ср.
гомер.:А^И)%(/>0бН^ JtoOni? (Од- 2, 245) «развязать
девичий пояс», говорится о супруге, о муже, который развязы-
вает пояс жены после брачного обряда), далее — «разделять
нечто целое на части», «распускать, разрушать». Отсюда зна-
чение «разрешить», которое по-английски передается как
“(to) solve a difficulty, a problem, a question”.
Английские (а также французские, испанские, итальян-
ские) глаголы с этим значением восходят к лат. solo solui
soiu?re, который представляет собой сложение простого глаго-
ла 1иб luis luTluere, родственного упомянутому греческому и
означающего юридическое понятие «отпускать; выплачивать
долг», и приставки se-, so- (ср. союз sed «но»), означающей
завершение процесса. От этого латинского глагола soluKre
(solvere) происходят многочисленные лат. и англ, (а также
фр., ит., исп.) производные: англ, (to) dissolve, (to) absolve,
(to) resolve и т.д.
Русский глагол решить восходит к др.-рус. ^шити / рТшу
«развязать, развязывать»,, который в христианских текстах
служит для перевода гр.Лц*и)и приобретает все его значения.
Сам же корень этого рус. (соотв. общесл.) глагола родственен
корню лит. raisyti 1) «потрошить»; 2) «отговаривать человека
от чего-л. или кого-л. (ta merging bobos raise nuo jo)», raisioti
учащ. глагол к risti «увязать, привязать».
Лит. spr^sti / sprendriu «решать» имеет первым значени-
ем «натягивать, напяливать на пальцы, с помощью пальцев;
мерить пальцами» и родственен сл. pr^sti / prcdij «прясть»,
ср. рус. прялка.
11,3. Концептуализированная область
* В современной семантике (как грамматической, так и еше
более определенно в лексической) давно уже осознана необ-
ходимость объединять семантические категории в некоторые
«поля», «группы», «функции» и т.д. (под разными терминами
в разных подходах). Ср. понятие «поля таксиса» и т.п. в грам-
матической теории А.В.БЬндарко.
Сходный взгляд формируется в области изучения культуры»
«сравнительной мифологии», концептуального анализа, ког-
нитивного анализа в семантике и т.д. Так, в сфере семантики
культуры многими (и справедливо) отрицается глобальная»
исключительная значимость понятия «архетипа», «прототи*
па» семантического (также мифологического, культурного И
т.д.) концепта. Э.Тайлор еще в конце прошлого века отмечал»
что различие религиозных концептов даже в одном ареале или
на разных исторических этапах одной культурной традиции
невозможно объяснить развитием одного и того же «архетип^
[см.: Тайлор 1989 ]. Сходным образом Ж.Дюмсзиль в пронес^
25
смена «культурных парадигм»...
совершенствования своей известной теории «трехчастности»
культуры пришел к выводу о том, что любая из трех частей
может не находить реального воплощения в социальной орга-
низации общества (наиболее полно такая организация пред-
ставлена в устройстве древнеиндийского социума: жрецы, во-
ины, производители благ — крестьяне); во многих культурах
(например, в скандинавской) «трехчастность» выступает лишь
в виде духовных образований — концептов (представления об
устройстве пантеона и т.д.). На этом основании Ж.Дюмезиль
пришел к новому термину-концепту — «трифункции».
Аналогичное устремление заметно и в области «чистой се-
мантики» (ср. дискуссионные понятия «понятийные катего-
рии» и т.п., как противопоставленные лексическим значениям
и грамматическим категориям в теориях Н.Я.Марра, О.Еспер-
сена и др.).
Обобщая такие устремления всех названных областей исс-
ледований, на основе ранее предложенного одним из авторов
подхода [см.: Проскурин 1989; 1990а; 19906], авторы тракту-
ют «концептуализированную область» как сферу, где сочета-
ются и взаимодействуют в своеобразных семантических про-
цессах явления семантики языка и культурные концепты каж-
дой культурной традиции.
Традиция анализа языка и культуры как феноменов, наде-
ленных одной и той же концептуальной формой, зарождается
во второй половине XIX в. в работах Макса Мюллера и Адаль-
берта Куна, исходивших из презумпции неразграниченного
ядра языковых и культурных (мифологических) тем. Ср. про-
должение и развитие данной линии исследований в работах
Э.Кассирера, например, Philosophic der Symbolischen Formen.
Berlin, 1925. Bd. 1 — 2 [Kassirer 1925].
В современных исследованиях по проблемам языка и куль-
тУры все чаще отмечается необходимость выявления специфи-
ки собственно языковой и культурной моделей мира (ср. аль-
ТеРнативные подходы к культуре на базе языка: «мифологиче-
ские соответствия» Я.Гримма или «бинарные оппозиции» в
Рамках концепции Леви-Стросса [Grimm 1853 — 1854; Леви-
LtPocc 1985]).
Семиотические системы, действующие в обществе, глубоко
л0ЗЛи оНЫ; Достаточно сравнить язык с обрядами или с фольк-
асе Н°й Сказкой- со стороны плана содержания, семантики,
Ны Э™ системы разделяются менее резко, они образуют плав-
е переходы от плана содержания одной системы к плану
Ме>^Жания ДРУГОЙ- Хорошо известно, что нет резкой границы
С|*У семантикой грамматической и семантикой лексиче-
Мой ’ Нет ее также и между лексической семантикой и систе-
нонятий. Семантика грамматики, семантика лексики и
26
Ю.С.Степанм, С.Г.Проскур**
система понятий (духовных ценностей культуры) составляют
три отдела одной системы — семантики культуры. Поэтому,
когда ставится вопрос о приемах установления и восстановле-
ния (реконструкции) семантики, естественно рассматривать
грамматику, лексику, историю культуры как три последователь-
ных, в том или ином порядке, звена [ср.: Степанов 1972:574 ].
Провозвестником такого подхода к лингвокультурным про-
цессам явился Й.Трир, сделавший попытку отказаться от од-
ностороннего движения исследования Язык*Культура, уста-
новив более тесные концептуальные связи между ними. В
соответствии с выдвинутым им так называемым ортологиче-
ским принципом», при исследовании необходимо учитывать
род человеческой деятельности, к которому относится поня-
тие. В связи с этим производится поиск ситуации коллектив-
ного труда в древнем обществе (ср. реконструкцию Mannring
«круг людей»), на основании чего истолковывается становле-
ние значений целого комплекса слов, реальная связь которых,
тем не менее, признается далеко не всеми [Trier 1942 ].
Согласно нашему определению, концептуализированная
область есть особый тип семантических связей, специфиче-
ский для данного культурного ареала. К примеру, в часто ци-
тируемом суждении Э.Бенвениста о французском глаголе voler
«лететь; красть» говорится об уникальном совмещении значе-
ний в этом слове [см.: Бенвенист 1974]. Действительно, осно-
вываясь только на лингвистических законах (метафоре, мето-
нимии и т.д.), нам не удастся объяснить переход значения
«лететь» в «красть». Э.Бенвенист с целью экспликации отме-
ченной семантической связи приводит текст, повествующий о
специфическом действии — соколиной охоте, популярной во
Франции. Именно в данной концептуализации и происходит
уникальное совмещение значений, закрепляемое в языке.
Культурные парадигмы и соответствующие им мировозз-
ренческие системы оказывают различное воздействие на кон-
цептуализированные области. Так, нами в более ранней рабо-
те [см.: Проскурин 19906] отмечалось явление амбивалентно-
сти в семантике архаических пространственных лексем, фун-
кционировавших в языческом социуме древних германцев.
Под влиянием мифопоэтических представлений левая ру*а
(сторона) трактовалась изначально как «приносящая пользу И
благо», но в негативных ситуациях (ср. др.-англ. winestra
вая», wine «друг», wynn «прелесть»), а правая — как «принося-
щая смерть» и одновременно как сильная (ср. swiSra букв, «та»
что сильнее»). В этой связи интересно упомянуть об обычае
многих народов, по которому у убитого врага после его низвер-
жения отрубают правую руку, как бы символизируя тем самы*1
его полное обезвреживание. О существовании такого обычая У
27
сиеца «культурных парадигм»...
аНГлосаксов повествует Эльфрик в «Житиях», описывая
сМерть христианского короля Освальда от рук язычников под
предводительством короля Мерсии Пенды: pa het se hac^ena
cyning his heafod of slean, and his swidran earm and settan hi to
myrcclse (L. S. 3, 163). «Тогда приказал языческий король его
голову и правую руку отрубить и установить их как трофей».
О том, как меняется с принятием христианства осмысление
правой руки, можно судить из описания последующих собы-
тий. Отрубленная рука не поддается гниению, пребывая в ес-
тественном состоянии. Одержав победу над Пендой, брат Ос-
вальда переносит останки в христианскую церковь, где они
выступают уже в новом качестве «святых мощей». Языческий
символ правой руки как агрессивной, угрожающей в бою заме-
щается христианским представлением о правом как «правед-
ном» и «божественном».
В Библии правая сторона рассматривается как сторона за-
щищающая, это то место, которое будет местом избранных во
время Страшного Суда, проклятые попадут на левую; левая
— это направление адд,, правая — рая (см.: Chevalier,
Gheerbrant 1982 ]. Fealled peon^a wyqstran wergra^usend and
eac geteledra tyn ^ussenddo online pa swidran (Ps. 90. 7).
«Падут после тебя тысячи и десять тысяч одесную тебя». По
замечанию С.С.Аверинцева, «христианское сознание ощуща-
ет себя над пропастью небытия, над которой его удерживает
РУКа бога» (десница) [см.: Аверинцев 1977]: ср.: me^)in seo
swidra onfeng symble aef^earfe (Ps. 62). «Меня твоя десница в
нужде всегда поддерживает». С распространением письмен-
ности и христианизацией в англосаксонском обществе правая
Рука начинает ассоциироваться с новыми предметами труда,
например, с тонкой тростниковой палочкой для письма. Об
этом свидетельствует прочтение одной из древнеанглийских
Угадок, в которой, по мнению К.Вильямсона, речь идет как
£аз об этом предмете:*рае( is wundres dael on sefan scaroiic^am
₽e swylc ne conn hu mec seaxes ord and seo swidre hond
°r*esingeponc and ord somoeffringum gepydan (R. 61). «Это —
Удивительный кусок, в сердцевине сухой, для тех, кто не уме-
Чел Писать1- Как мне острие кинжала и правую руку, мысль
еД^века и лезвие вещью означить (соединить)?» .
к п2Ристианская концептуализация в дальнейшем приводит
появлению бинарных оппозиций по типу: «правый/левый»,
ороший/плохой», которые не были выявлены в более арха-
Ых текстах (например, в эпосе «Беовульф»). С утвержде-
м христианства наблюдается процесс поляризации в ин-
етации космоса, а само пространство мыслится иерар-
ески неоднородным.
28
Ю.С.Степанов, С.Г.Проскурц
Правомерно ли связывать рассматриваемую трансформа-
цию «амбивалентный» -> «ригористический» с изменением
типа культуры? На лингвокультурном уровне, когда мы име-
ем дело с лингвокультурными процессами, обусловленными
сменой культурных парадигм, мы встречаемся с градуаль
ным, постепенным изменением языковых и культурных тем,
не допускающим революционных скачков. Эта особенность
связана с кумулятивным характером языковой семантики,
Таким образом, в принципе, речь^должна идти об изменении
культурных парадигм, проявляющемся в концептуализиро-
ванных областях, а не об изменении типов культуры.
Г III. Концептуализированная область «Судьба»
Обратимся к конкретному примеру — концептуализиро-
ванным областям «Судьба» в индоевропейских культурах.
Культурный концепт «судьба» является одним из централь-
ных концептов индоевропейской культуры, и ему, как и дру-
гим культурным концептам, присуща особая позиция в кон-
тексте культуры. В отличие от научных понятий, которые
стремятся к максимальному обобщению и являются рефлек-
сивными образованиями, обладающими ценностью, но лишь
в рамках собственной теории исследователя, культурный кон-
цепт обладает ценностью в самой культуре и, как правило,
ясно осознается культурной личностью. Таким образом,
культурный концепт обычно не подчиняется принятым в нау-
ке категоризациям. И поэтому вряд ли правомерно ставить
вопрос о генезисе таких научных понятий, как закон и необ-
ходимость, из, скажем, представлений о судьбе. (Допустимо
говорить о их тематической близости).
Традиция анализа явлений культурного порядка закладЫ'
вается в трудах Й.Хейзинги, который исследовал духовную
жизнь средневековья через особые «формы», присутствующие
и в жизни, и в мышлении, путем «особого приближения *
истинному содержанию, заключенному в этих формах». В
ботах Й.Хейзинги нельзя обнаружить предельных обобщении
в категоризации исследуемой культуры, категорий простраЯ*
ства, времени, причины. Зато схема анализа проходит чере*
формы жизненного уклада и формы мышления, актуальна
во Франции и Нидерландах в XIV — XV вв., такие как рыцаГ
ская идея, мечта о подвиге и любви, образ смерти и т.д.
Хейзинга 1988].
Сказанное совсем не исключает возможности обращеЯЯ
исследователя к категориям для анализа культурных
ний, а говорит о степени приближения исследователя к ма*£
риалу. Уже беглый анализ заставляет усомниться в правом^
ности подведения концепта судьбы под какую-либо одяУ^
тегорию, скажем пространство или время. Речь должна
СИ€на «культурных парадигм»...
29
принципиально ином устройстве культуры, состоящей из оп-
ределенного набора фасет, неравномерно распределяемых в
мировидении культурной личности.
Так, в мифопоэтическом сознании материальный предмет
представляется как бы вместилищем инородной силы, которая
выделяет его из окружающей среды, сообщая ему смысл и
ценность. Сила может пребывать в субстанции предмета или
его форме, она передается путем иерофании иллритуала. Ска-
жем, в индоевропейской культуре представление о безличной
силе судьбы часто связывалось с предметами материальной
культуры: шерстью, прялкой, ткацким станком, нитями,
тканью, весами, рогом изобилия, колесом фортуны и др. Оби-
лие материальных предметов, меток судьбы у индоевропей-
ских народов не случайно, поскольку в культурах календарно-
го типа выбор будущего поведения переносится во внеличност-
ную область и опирается на предметы и гадания. Молясь богам
и обращая к ним взор, пишет Тайлор, германский жрец или
отец семейства, по рассказам Тацита, вынимал три жребия из
веток плодового дерева, рассыпанных на чистой белой одежде,
и по их знакам истолковывал ответ богов. Как в древней Ита-
лии оракулы давали ответы посредством резных деревянных
жеребьев, так индусы решали свои споры, бросая жребий перед
храмом и призывая богов криками: «Окажи нам справедли-
вость! Укажи невинного!» [см.: Тайлор 1989]. Считалось, что
жребий или кости не случайно располагаются соответственно
Тому значению, какое толкователь придавал их положению. Он
неизменно склонен предполагать, что некие духовные существа
парят над гадателем или игроком, перемешивая жеребья или
переворачивая кости, чтобы заставить их давать ответы.
Материальные ряды предметов, связываемых с концептом
судьба» в индоевропейской культуре, неоднородны с точки
3Рения эволюции технологии и ремесла. Так, отдельные
предметы, например весы, находятся вне эволюционного се-
ИЯТическ°го ряда меток судьбы.
Ри СП°ЛЬ30вание весов засвидетельствовано в похоронных
в ЗУалах Египта, в индоевропейском мире: у хеттов, а также
Древней Греции. Однако с точки зрения технологии взве-
jiexi Ия> а также принципов устройства механизма опреде-
зОв я веса> сами весы не претерпели существенных преобра-
Двд Ии* протяжении всей античности использовалось
ч°ЖнИГ1а весов: чашечные с набором гирь libaux libra и ры-
НеПо Ые с передвижным грузом, шкала которых позволяла
g следственно считывать изменения.
°^ептуализированных областях «Судьба» в Египте и
еи Греции фактически фиксируются два различных
30
Ю.С.Ст1памое, С.Г.Проскурц*
способа «измерения судеб», которые в технологическом пла-
не соответствуют двум принципам измерения: рычажному и
чашечному. В исследовании Вермюль по археологическому
анализу использования весов в Древней Греции отмечается,
что символическая сила весов у греков1, в отличие от египет-
ского У'УЛОбТсС^^звешивания души на наличие абстракт-
ного принципа добродетели, имеет антагонистический ха-
рактер, поскольку в сцене керостасии — взвешивания кер
троянца Гектора и ахейца Ахиллеса (этимологически от
*krd, др.-греч.^с^р^р, лат. cor, cordis, сл. еръдьце, лит.
cirdis) речь идет об определении исхода сражения, в момент,
когдаTjxof [«Гелиос
взошел на середину нсоа». Образ чашечных весов сам по себе
выражает принцип равновесия (в отличие от рычажных).
Взвешивание Зевсом кер приурочивается к особому моменту
в состоянии всего космоса, а именно к моменту его равновес-
ного состояния, когда солнце находится посреди неба. Обра-
тимся к др.-греч. лексеме К1хД<<^^«равновесящий», «рав-
новесный». К.Уоткинс видит в этом слове отражение древ-
нейшего представления о реальных весах: “Consider the word
itself. The formation is clear, being a compound of
copulative a-sm (with psilosis) arid taianta of equal weight on the
scales with. The image is a concrete one involving a tangible
artifacts: scales” [Watkins 1987: 291 J. Слово taianta восходит
к ударной нулевой основе суффигированной формы tlh-nt (с
вокализмом как в thalantos «весы»), образованной от корня
1е11у<поднимать, носить». В своей основе лексема этимологи-
зируется через действие поднятия груза на двух руках — т.е.
в универсальном антропоморфном акте.
Нарушение космического равновесия, баланса влечет при
керостасии гибель более тяжелого/^g, притягиваемого к
земле. Технологический принцип равновесия чашечных весов
обретает в концептуализированной области керостасии значе-
ние древнейшего космологического принципа: гармонии.
В отличие от весов, большинство материальных меток
судьбы в индоевропейской культуре укладываются в про*
стейшие эволюционные семиотические ряды ремесел, кото*
рые повсеместно начинаются примитивными орудиями обра*
ботки шерсти: ср. рус. веретено и и.-е. *уег «вертеть, поворЗ"
чивать, вращать», расширенную форму того же корня
*цег-р и т.д.
Так в линейном письме Б изображение чашечных весов использовало^ *
качестве идеограммы для обозначения понятия «талант* (мера веса).
сменэ «культурных парадигм»...
з/
В индоевропейском мире концепт судьбы устойчиво симво-
лизируется материальными предметами: материалами и ору-
диями труда, связанными с обработкой шерсти и ткачеством.
Представление о том, что одно и то же ремесло, даже и древ-
нейшее, само переживает некоторые стадии и, соответствен-
но, в своем инструментарии и в своей терминологии может не
быть единым, — очень важно. Оно помогает понять и общее
течение эволюционных семиотических процессов. Да, собст-
венно говоря, стадиальность должна учитываться в любых
эволюционных семиотических рядах, особенно предметных.
Основное название для «шерсти» (овечьей — основного жер-
твенного животного индоевропейского мира) в индоевропей-
ском представлено основой hql-n: хет. hulana, др.-инд. игла,
авест. varana, греч. Л ^ОСлат. lana, гот. wulla, др.-верх.-нем.
wolla (нем. Welle), лит. vifna, др.-рус. вълна, рус. диал. волна.
В хеттском еще сохраняется связь названия «шерсти» hula-na
с обозначением действия обработки — «наматывания» шер-
сти (hulalica) — «наматывать» о шерсти) и орудия работы с
«шерстью» — веретена (хет. hula-li). Родственный hulana
«шерсть» глагол hulalica «наматывать (шерсть)», «заворачи-
вать», «оплетать», встречается в ритуале КИВ XXIV 42, 47,
52 в контексте, где форма hu-u-la-le-e-er-ri «наматывает»
относится к наматыванию шерсти на ритуальное изображе-
ние. Ритуальная значимость шерсти и прядения засвидетель-
ствована в хеттских текстах, описывающих царские ритуа-
лы. Возможна связь имен индоевропейских богов подземного
мира балт. Vels, слав. Velesb/ Volost, др.-инд. Varuna с назва-
нием волос-шерсти, ср. диал. рус. волосень «шерсть для пря-
дения» и велесень «дух».
В этой связи особый интерес представляет 18 стих Voluspa
^Прорицание Вёльвы»), где говорится о дарах трех главных
^рманских богов первочеловекам Аску и Эмбле (Ясеню и
Льхе>, рожденным, кстати, без судьбы.
Таи пе аЦо
99 Pau ne hofdo
Пе lito goi3a
JjQd gaf Oclinn
okbto gJBa
«Дыханья не имели
УШИ у них не было
32
Ю.С.Степанов, С. Г. Проскур^ц
ни красок, ни движенья
ни доброго образа
Дыханье дал Один
душу Хёнир
краски дал Лодур
и добрый образ».
Филологический анализ фрагмента позволяет предполо-
жить новую этимологию для объяснения одного из имен Локи
— Лодур (Loaurr), ср. исл. 1оЗ «клубок шерсти, разматывае-
мый для указания пути», отсюда, на наш взгляд, этс) имя бога
— производное от названия шерсти. В то же время 1а — слово
со значением «шерсть» (ср. варианты в словаре Вигдоуссона).
Таким образом, возможен перевод «шерсть дал Лодур».
Шерсть предстает важнейшим компонентом становления че-
ловечества. Обретение людьми шерсти рассматривается в ин-
доевропейской скотоводческой культуре как ключевое собы-
тие жизни (отсюда проистекает связь с мотивом прядения
как определения судьбы), ср. герм, название судьбы Wurd и
и.-е. *цег «вертеть, поворачивать, вращать», лит. verpti
«прясть», рус. веретено.
Образ германских богинь судьбы — прях связывается с сим-
волом абсолютного центра германского мира — ясенем Ипд-
расиль (ср. нашу концепцию об архитектоническом символе
центральной точки мира, имплицируемой именем midja —
gardaz —- букв, средняя ограда, центр ограды). Л.Миттнер так
пишет о концептуализации судьбы в герм, мире: «Судьба, рас-
сматривавшаяся как выражение стремящейся к конкретному
воплощению космическо-религиозной картины мира [герман-
цев ], должна была определять мировое событие как вращение
мира вокруг неподвижного центра [ротационный принцип г-
Ю.С., С.Г. ], воплощенного мировым столпом или мировые
деревом, т.е. так же, как циклическое движение по кругу*
[Mittner 1955:62 ]. Ср. название ясеня mjot-vidr «дерево мерм*
и германское название судьбы, др.-англ. melod букв, «отмерен*
ное». Близкий принцип устройства мироздания предстает *
мифе о веретене греческой богини судьбы Ананке, приводимо^
в трактате «Государство» Платоном. Ось веретена — это 0е*
мира, а само оно образовано восемью вложенными друг в ДрУг^
полусферами. Веретено представляет собой модель мира,
устройство отвечает сферическому строению космоса (7 пл^
нетных сфер плюс сфера неподвижных звезд). Каждая сфеР;
имеет свой цвет, соответствующий цвету ее планеты, ей при
писывается определенное числовое значение. Соотношение
этих чисел образует гармонию космоса. Однако одними тольИ
СмСпа «культурных парадигм»...
33,
числами космическая гармония не исчерпывается. На каждом
из кругов веретена восседает мифическая сирена, издающая
звук определенной высоты [см.: Платон 1971 ].
Доселе реконструкция праформ терминов духовной куль-
туры проводилась по привычному стереотипу операций с
классами экстенсиональных объектов, предполагающих еди-
ный денотат (т.е. как в реконструкции названий материаль-
ных предметов). Считается, что, если в разных языках или
на разных этапах одной традиции речь идет об одних и тех же
денотатах, то и концепты этих объектов одни и те же. Макси-
мальным результатом реконструкции лексического архетипа
явилось утверждение об отсутствии концепта «судьба» в ин-
доевропейских языках.
В настоящем исследовании авторы приходят к необходи-
мости двухуровневой реконструкции культурного термина
— праформы, которая строится на презумпции неизвестно-
сти прежде всего культурного концепта исследуемой тради-
ции. После установления основных черт культурного кон-
цепта (этап 1), т.е. семантического описания значения —
сигнификата, реконструируется лексическая форма анали-
зируемого культурного концента (этап 2) на основе правил
типологической вероятности.
Примечателен парадокс индоевропейского концепта судь-
бы. В италийском ареале существовал пренестинский культ
Фортуны Примигении (Fortuna Primigenia), богини судьбы и
счастливого случая. Цицерон описал (в De divinatione 2.85 —
86) ее культовую статую, с маленьким Юпитером и Юноной
из коленях. Фортуна Примигения (букв, «первородная») вос-
принималась как первородная мать богов. В то же время со-
хранились надписи, посвященные Fortunae Jovis риего «Фор-
туне, дочери Юпитера» или nationu cratia Fortuna Diovo fileia
Pnmocenia «благодаря рождению Фортуны, первородной др-
чери Юпитера». В древнегреческой генеалогии мойры (Aotfbty
ЛКЖе представлены неоднозначно. Дело в том, что в «Теого-
и» Гесиода мойры, помимо того, что они являлись дочерь-
в Ночи, предшествующими по рождению верховным богам,
'fj0 Же время оказываются дочерями Зевса и Фемиды (см.
ско143111,41 901 — 906). Близкая параллель имеется в ведий-
Павм кУльте Адити, женского божества, матери богов, высту-
пу одновременно в качестве матери и дочери бога Дак-
Силаи^,е7судьб“ предстает как креативная божественная
цИя и как богиня (богини) одновременно. Двойная референ-
ФиКуСубъекта судьбы в индоевропейском определяет спецл-
^ого понятия, а также обеспечивает связь с концептом
еР- типологически близкие рус. бог и др.-инд. bhaga
34
Ю.С.Степанов, С.Г.Проскурцц
«часть, доля». Кроме того судьба выступает одновременно
как активное (измеряющая, отделяющая, создающая, пола-
гающая) и пассивное начало (измеренная, отделенная, со-
зданная, положенная); ср. др.-греч.>иоь^ъс«часть, доля, судь-
ба» от глагола «измерять», др.-англ. metod «судь-
ба, бог» от глагола metlen «измерять».
Представление о судьбе как о предопределении предпола-
гает следующие понятия: субъект предопределения (судь-
бы), имеющий тенденцию к персонификации (I); объект
предопределения (II) и предопределение как таковое, его
содержание, то, что субъект судьбы предопределяет объекту
судьбы (III).
Представления индоевропейских периодов о судьбе при всем
их разнообразии обладают общим концептуальным типом —
сходной концептуализацией. Концепт судьбы относится к раз-
ряду уникальных духовных сущностей, которые имеют парал-
лели, символы, метки в материальной сфере. Некоторые духов-
ные сущности, особое место среди которых занимает «судьба»,
передаются в культурной традиции как по линии предиката
(глагольным корнем), так и по линии актантов (имен инстру-
ментов, продуктов), т.е. меток. Интересно» например, что в
германской традиции идея отделения от предмета реализуется
в семантической мотивировке одного из древнегерманских
обозначений судьбы (ср. др.-исл. skop, др.-англ. gesceap, др.-
сакс. gi-skapu, производные от глагола — др.-исл. skapa «созда-
вать», букв, «резать» и т.п.), восходящему к,корню jotck.
ska ban «резать, скоблить» и др. от *(s)kep, *(s)kSp, *(s)kSp.
Двойственность в интерпретации концепта «судьбы» в ин-
доевропейской культуре обусловлена многоаспектностью
этой сущности. Судьба предстает одновременно как субъект
и объект предопределения. Как субъект предопределения
концепт судьбы связывается с понятием бога. Однако в более
ранней индоевропейской версии судьба является самодовле*
ющей силой, регулирующей всеобщую жизнь (в том числе и
богов). Так, в англосаксонской поэме «Странник» обнаружи-
вается контекст, выражающий, по мнению большинства исс-
ледователей, языческое представление о судьбе: Eall
earfothlic eorthan rice, onwendeth wyrda gesceaft weorul^
under heofonum (W., 106 — ПО) «Все утомленное земное
царство, вращает веление судьбы мир людей под небесами*»
Естественно, о подчинении движения мира людей божест*
венному провидению, а не велению судьбы можно говор#1*
только после христианизации англосаксов. Показательно
этом смысле использование элементов рассматриваемо
архаической формулы в «Деоре», где место обозначен#
СМсна «культурных парадигм»... 35
----------------------------------------------------------
судьбы занимает имя христианского бога: gcond^as woruld
witig dryhten wendeth geneahle (P., 31 — 32) «мир мудрый
господь вращает достаточно».
Аналогичные трансформации прослеживаются при сравнении
контекстов из «Рифмованной поэмы» и «Беовульфа»: Swa nu
world wendeth, wyrdesendcth ond hetes hendeth haelethe scyndeth
(Rim., 59 — 60) «Как мир вращается, судьба посылает, пресле-
дует с ненавистью, спешит за воином»; him eall worold wendeth on
willan «у него весь мир вращается по желанию». В первом контек-
сте вращение мира людей связывается с судьбой, которая пред-
стает злой разрушительной силой, во втором — с богом.
Среди разнообразных корней, синонимизирующихся в зна-
чении судьба-предопределение, особое место занимает индоев-
ропейский корень *uel. Перейдем к более детальному рассмот-
рению этой связи. Для этого обратимся к филологическому
анализу одной фригийской надписи, проведенному К.Красухи-
ным.
Как известно, почти все новофригийские надписи отлича-
ются стандартным содержанием. Больш инство из них пред-
ставляют формулы проклятия тому, кто причинит вред над-
гробию. Нс является исключением и надпись 87. Надпись 87:
lOJ faoV'l
Чтение до сегментаций не вызывает сомнений; далее —
которое может Оыть Интерпретировано (по Хаасу)
как аналог греч.^-^д^, и.-е. dhya (ср. надп. 18 —Гцл<<).
Заслуживает внимания сходство сегмента ОТ /€Гс ин-
доевропейским названием загробного мира: скр. vala, др-исл.
vall-hqll «дворец в загробном мире», греч.’^Д (JfbXiof),
слав. Волос/Велес. Как показал Я.Пухвел, загробный мир
представляется индоевропейцам в виде луга; упомянутые
лексемы родственны хет. wallu «луг», которое (в аккадограм-
**е U, SAL) может обозначать также загробный мир. Ср. опре-
деление Аида в Одиссее:Р(€гроБ'Мо£ Лк&оМ. Заметим, чтос
н Им Же корнем связано название ряда кельтских и романских
Родов (по Иванову-Торопову): лат. Volci, нем. Welsh «ино-
₽ансП, итальянеи>>> англ. Welsh «уэльсец», польск. wtoch
о3н. Льянец», рус. влах, волох «румын» — в конечном счете
слуцЧают «полевой народ» (ср. «поляки, поляне»). В таком
щестае Мо«но предложить словоделенHeoVtJ*. GdCECov, су-
Подобп М’ И Ж‘р’ в дат> п‘ ед' ч‘ Д'” ФРИг.*6-/.£‘Со^ можно
*skad ЗТь две этимологии: а) греч.б^оГоС «тьма», др.-герм.
Sch*atl «Тснь> тьма» (гот. scadu, англ, shadow, shade, нем.
связа,.еп)’ понятия «тьма^> и «тот свет»,без сом нения,тесно
ы> ср. H.-rpe4.€^.oTliV<i «убивать», fy, 0Ту)уИ1К.«убийство»,
36
Ю.С.Степанов С.Г.Проскурцц
сюда же, по-видимому, относится эпитет Велеса «скотий бог»;
б) поданным В.Н.Топорова, можно восстановить и.-е. корень
*/s/ket «шершавый, неровный, колючий». Весь комплекс
можно интерпретировать как «аду и тьме, аду и мукам», при
принятии второй этимологии заметна параллель евангельско-
му (Мф. гл. 13, ст. 42,50) «геенна огненная, там будет плач и
скрежет зубовный». Трудно сказать, является ли данный фри-
гийский фрагмент христианской реминисценцией или отра-
жением дохристианских представлений; в любом случае ис-
пользование древней мифологической лексики представляет
интерес. Д. в данном случае отделяет очередную часть пред-
ложения; Цу 11оУ(по Хаасу) — мн.ч. императива от *es «быть»;
в^ецтоо<£гТ01, по-видимому, следует читать^оГос, ср. греч.
оС<С0£,н.-фриг. форма —- им. п. мн. чЛ^Хг)$ Хаас читает как
«судьи», считая возможным заимствование из иран.-авест,
par — «присуждать». Однако вероятнее вслед за В.П.Нерозна-
ком видеть здесь «наказания», иран. лексема могла получить
и такое значение.
Перевод. «Кто этой надписи зло причинит или этой стеле,
да богине Мас/ Аттису проклятый пусть пойдет (будет), в ад
и тьму (муки) и да будут ему такие наказания».
Согласно данной гипотезе представляется возможным со-
поставить эпитет Велеса «скотий бог» с вышеприведенным
греческим корнем, что выглядит весьма правдоподобно в
рамках сюжета основного индоевропейского мифа, в кото-
ром Богу-Громовержцу противопоставляется демон, прячу-
щий скот в темном подземелье. Семантические связи в ре-
конструируемой праформс *uel свидетельствуют о слиянии
таких смыслов, как божество (ср. слав. Velesb/Volosb,flp.-
инд. Varuna), богатство (собственность, скот, шерсть) в еди-
ную концептуализацию божественной силы, предопределе-
ния, управляющей мировым процессом. При этом предопре-
деление предстает как внеличностная и личностная сила од-
новременно, как веление, мировая воля и желание. Ср. рус»
воля, велеть, лит. velti, лат. volo, velle, нем. Wollen. Таким
образом, в своей основе концепт судьбы оказывается произ-
водным от более древнего представления о предопределе-
нии. Само расслоение концептуализации обусловливает не-
определенность в толковании субъекта предопределения»
Так, в известной устной формуле римлян sive deus, sive dea»
sive mas, sive femina, произносимой в переломные моменты
жизни римского социума, когда было неизвестно, к какому
божеству следует обращаться, римлянин как раз апеллируй
к этой силе.
fl.Cepuo'
j^noHCKax четвертой парадигмы
Читаем мы всех лингвистов (так и
должно быть), но любим мы Ь'енве-
ниста.
Р.Барт(R.Barthes. Le bruissement de la
langue. Paris, 1974).
Определение, которое Т.Кун давал научным «парадиг-
мам», было ориентировано в основном на мир физики и точ-
ных наук. В этом мире «системы верований», определяющие
и то, какой вопрос имеет научную ценность, и то, как его
следует решать, — это явления преходящие: когда интеллек-
туальный потенциал одной парадигмы для людей науки ис-
черпан, эта парадигма отступает под натиском накопивших-
ся новых открытий и новых научных проблем. Парадигма, не
позволяющая уже охватить новые проблемы, либо исчезает
сама собой (так произошло с теорией флогистона, которая
оказалась несовместимой с открытием кислорода), либо по-
глощается новой парадигмой, становясь одной из ее состав-
ляющих (так было с эвклидовой геометрией, поглощенной
геометрией Лобачевского).
Иначе обстоит дело в лингвистике — науке, в которой
открытия играют несравненно меньшую роль, чем спосо-
бы ставить научные проблемы — «стили мышления». Поэто-
му в качестве отправной точки мы возьмем определение па-
радигмы в лингвистике, предложенное акад. Ю.С.Степано-
вым в его книге «В трехмерном пространстве языка» [Степа-
нов 1985 |. Это определение представляет понятие парадиг-
мы в ином ракурсе и более гибко, чем определение Т.Куна.
4 1од «парадигмой», — пишет Ю.С.Степанов, — мы понимаем
Дось господствующий в какую-нибудь данную эпоху взгляд
иа Язык> связанный с определенным философским течением
им°Пределенным направлением в искусстве, притом таким
^онно образом, что философские положения используются
язы Объяснения наиболее общих законов языка, а данные
Ск а в св°ю очередь — для решения некоторых философ-
ам Пр°блсм. /.../ Парадигма связана с определенным сти-
^Мыщдения в науке» [Там же: 4 J.
сМен^И таком определении мы отходим от систем верований,
jv^J*J<oTopbiX обусловлена появлением новых открытий, и
^^Рнзованный перевод с французского Ю.С.Степанова
38
ПСЪ.
принимаем понятие точки зрения на язык, под котор^
Ю.С.Степанов подводит далее как основание предложение
Ч.Пирсом разделение семиологии на семантику, синтакти^
и прагматику. При этом подходе эволюция теоретически)
представлений в сфере лингвистики предстает как переходq
семантической парадигмы («философия имени») ксинтакти
ческой парадигме («философия предиката») и далее к прагма,
тической парадигме («философия эгоцентрических слов»).
Этому определению по признаку времени мы хотели бь
придать еще одно измерение — параметр пространства. J
самом деле, в отличие от физики, но аналогично философии
в лингвистике играет роль то, гд е развивается та или иная
концепция: как история самих концепций, так и системы ш
противопоставлений другим концепциям нс одни и те же по-
всюду, они зависят от страны или, точнее, от той или иной
культурной традиции.
Так, на наш взгляд, третья парадигма — парадигма «эго-
центрических слов» функционирует во Франции иначе, чек
в англосаксонском мире. А если мы можем показать, что эк
парадигма реализуется в различных формах, то следует ду-
мать, что и само ее определение следует видоизменить. Если
переход от первой парадигмы ко второй, а затем к третьей
характеризуется нарастающей комплексностью
(что, на наш взгляд, соответствует эволюции идей в лингви-
стике), то и «конструкция» третьей парадигмы должна 0Ь'
глядеть несколько иначе. Мы полагаем, что вообще возмож-
ны несколько представлений третьей парадигмы, в зависимо-
сти от выбранной точки зрения.
Подобно тому, как восьмая планета солнечной системы
была открыта благодаря наблюдениям отклонений в движ^
нии седьмой планеты, точно так же констатация некоторМ*
неясностей, некоей «недоговоренности» в третьей паради^е
заставляет думать, что она, возможно, не является заверь
нием эволюции в ряду лингвистических парадигм. ОсозН;
нис ситуации, сложившейся в лингвистике Франции в 19°:
е — 70-е — 80-е годы, позволяет аргументировать это Ут^
ждение. Мы поймем эту ситуацию, если согласимся, что^
две возможности прочесть концепй^
Э.Бенвениста. Тогда перед нами естественным обра
возникнет следующий вопрос: то, что вырисовываете? ;
горизонте лингвистики, — есть ли это новая метамоР^н
третьей парадигмы? Или некая четвертая парадигма? |
быть может, вообще следует пересмотреть само понятие
радигмы?
39
0 |10Исках четвертой парадигмы
I Субъект забыт, субъект заново открыт
у парадигм есть своя история, но она не обязательно одно-
Г напРавленна и линейна-
ь Это может показаться парадоксальным, но следы вопро-
| ов, которые задавали себе мыслители об отношении субъек-
та к языку, а это и есть элементы третьей парадигмы, можно
обнаружить уже у Аристотеля. В самом деле, Стагирит стоит
v основания одновременно двух противоположных традиций
L с одной стороны, той, которая подчеркивает роль субъек-
та речи, риторики; с другой стороны, той, которая по
большей части стремится пренебречь им, логики. Работая
в двух направлениях, Аристотель развивает и концепцию
языка как общения между участниками речевой деятельно-
сти (где осознание дискурса происходит на основе таких воп-
росов, как «Кто говорит?», «Кому?», «С какой целью?»), и
теорию «ядра» всякого дискурса (т.е. теорию пропози-
ции), в которой субъекту дискурса по определению не мо-
жет быть места.
Пропозиция выражает истину или ложь по соотношению
с действительностью: «Не потому ты бледен, что мы пра-
вильно считаем тебя бледным, а, наоборот, именно потому,
что ты бледен, мы, утверждающие это, говорим правду»
(Метафизика 1051 в 6)1. Таким образом, установление ис-
тинности (или ложности) пропозиции предполагает приве-
дение в непосредственное соответствие пропозиции и дейст-
вительности, а язык и субъекты при этом предполагаются
полностью прозрачными: все происходит так, как если бы
Действительность сама говорила о себе.
Такую объективацию пропозиции Аристотель распрост-
₽ ияет даже на модальные пропозиции: видение мира у него
к У «реалиста» таково, что возможность и необходимость
НосСУ1ЦИ самим вещам, а понятая таким образом модаль-
Товт^вх°Дит в сферу истинности, не зависящую от субъек-
сКОг 1оэт°му также модальности остаются в поле алетиче-
деОн° Или сущностного), не переходя в эпистемическое или
^Ji4eCKOe’ — откуда исключить субъект было бы уже
ем как ритор Аристотель интересуется употреблени-
тезИс. Кр и в качестве основного провозглашает следующий
Счь слагается из трех элементов: из самого оратора,
По* °пРопДЬ1 ^ристотсля приводятся по изд.: «Метафизика» и «О софистиче-
РЖениях* НАристотель. Соч.: В 4-х т. M., соотв. т.1 (1974) и т.2
т°Рика» по изд.: Античные риторики / Сост. А.Тахо-Годи. M., 1978.
40
из предмета, о котором он говорит, и из лица, к которому
обращается; оно-то и есть конечная цель всего (я разуме^
слушателя)» (Риторика 1358 а 37). И весь трактат заключу
ется в анализе того, как дискурс — чтобы быть действенны^
т.е. убеждать — должен учитывать эти три основополага^
щих элемента. Таким образом, проблематика риторики со.
стоит в выборе выразительных средств: как дыбирать сло|2
и фигуры речи? Например, говорящий, в соответствии с при.
нятой им точкой зрения, может сказать, что просяще
милостыню всего лишь обращается с просьбой, и наоборо]
— обращающийся с просьбой просит милостыню (Ритора-
ка 1405 а 18); он может назвать Ореста убийцей своей мат*
ри или мстителем за своего отца. Вместо истинности здесь
выступает правдоподобие или разделяемое мнение.
Конечно, в том, что касается субъекта, риторика не меняет
радикально положений, утверждаемых в логике: антиномия
субъективности речевого акта (l’6nonciation) и объективно
сти пропозиции, носителя истинного, остается. Субъект мо
жет посредством своего дискурса достичь истинности лишь
отрицая себя, лишь устраняясь. За ним сохраняется свобода
прибегать к различным эффектам повсюду за пределами аб-
страктного ядра (пропозиции), откуда он исключен; он мо-
жет формировать его элементы (выбирать точку зрения ва
референты, выбирать термы), но он не может вписаться
в ядро, ибо как раз то, что делает из его речевого акта (из
1’^nonciation) пропозицию, ставит его вне пропозиции.
Однако от внимания Аристотеля не ускользнуло все
что в пропозиции требует интерпретации (см., в час*'
ности, в его «Софистических опровержениях»). Особей^
интересны те случаи, когда двусмысленность(rambigu^
роистекает из того, что произведенное высказывай
(Гепопсе) содержит отсылки к своему собственному
высказывания (к I’&ionciation) (это проблемы прозрачной
/ непрозрачности, употребления / метаупотребления,
минания»); правда, решения Аристотель ищет в других^
правлениях (так, в случае «непрозрачности» — в факте с**
шения случайного признака и вещи) (О софистических 01
ровержениях 179 а 26). &
По-видимому, Аристотель еще не мог «понять», а теМ *
лее «развить» свои собственные открытия, относящи6^,
отношениям между актом высказывания и пропозий*
ставившим слишком много проблем перед его логичесХ*
теориями. Ему не позволяла это сделать его паради?*1
41
до11сках четвертой парадигмы
Вопрос о том, каким образом субъект проступает в своем
сКУрсе, заново возник лишь значительно позже, в эпоху
^аМматики и логики Пор-Рояля. Здесь знак языка понима-
лся как элемент представлений, корреспондирующий с уст-
ройством мира. Слова («земля», «Бог», «стол»...) отсылают к
понятиям и организуются в суждения, состоящие из субъекта
и предиката, соединение которых составляет пропозицию,
т.е. базовое предложение (фразу). Таким образом, сказать
«Бог существует» и «Земля вращается» — это в некотором
смысле совершить одно и то же. Базовое предложение выска-
зывает некоторый субъект — субъект метафизический,
субъект картезианский. Каждый раз, как такой еубъект про-
изводит типовое предложение, а это — пропозиция, он ут-
верждает себя в своем существовании в качестве создания
Бога. Но эта сущностная форма производится человеческим
существом, которое добавляет к ней свои сопровождающие
представления. Базовое предложение здесь может быть обоз-
начено как «Я говорю, что Бог существует / что земля враща-
ется». Два элемента — утверждение и предицирующее пред-
ложение — разъединены в линейной последовательности ди-
скурса; но можно представить себе, что они накладываются
ДРуг на друга самыми различными способами.
Итак, «господа мужчины» из Пор-Рояля1 при анализе не-
которых форм и конструкций языка интуитивно прибегают к
понятию субъекта. Так они поступают, например, анали-
зируя сложное предложение, включающее в себя придаточ-
ное, пытаясь разобраться в том, где при этом главное, а где
включенное суждение.
«Предложения такого рода, — рассуждают они, — иногда
ывают двусмысленными и могут быть поняты по-разному в
висимости от намерения того, кто их произносит. Допу-
я гов°рю* Все философы убеждают нас, что предме-
Есл °^Jia^atoutiue тяжестью, сами по себе падают вниз.
Тя и я намерен указать на то, что предметы, обладающие
преестью’ сами по себе падают вниз, первая часть этого
Ной Л°Жения будет всего лишь придаточной, предназначен-
Вов Только Для подкрепления утверждения, заключенного
сти Р°й части. Но если я, наоборот, намерен просто приве-
часть^ение Философов, а сам его не разделяю, тогда первая
^^УДет главным предложением, а вторая — только частью
—
1'вегЫоь,дазЬ1вали Учсных, живших при монастыре Пор-Рояль, поскольку мо-
и Obw женским.
42_______________________________________________
атрибута. Ведь я буду утверждать не то, что предметы, og^
дающие тяжестью, падают сами по себе, а только то,
этом убеждены все философы. И нетрудно увидеть, что^
два толкования данного предложения столь различны,
превращают его в два различных предложения, имеющ^
совершенно разный смысл» [Арно, Николь 1991:129 — [эд
Здесь мы, кажется, можем видеть, что попытка Н.Хомско.
го представить свою теорию как продолжение «Грамматик
Пор-Рояля» не что иное, как недоразумение. Ученые Пор^
Рояля проводили демаркационную линию между, так ска.
зать, историческим субъектом, пусть лишь возможным й
маргинальным, и субъектом картезианским, причем так, чтг
первый не может быть включен во второй. Для Хомского же,
напротив, два субъекта — это лишь два слоя одного и того же
а именно картезианского субъекта, определяемого как некое
усреднение, т.е. являющееся фикцией. Здесь кроется причи
на расщепления, которое вынуждена производить генератав-
ная семантика, вводя понятие говорящего субъекта (см. ниже)
II. Два возможных прочтения концепции Э.Бенвениста
Вводя дихотомию язык / речь, Ф. де Соссюр не оставил
сомнения в том, что субъект исключается из числа предме-
тов, которыми занимается лингвистика. Структурализме
Западной Европе, особенно после второй мировой войны, бш
реакцией на проблематику Человека как центра и меры всех
вещей. «Смерть субъекта» была одной из любимых тем стру*
турализма во Франции 1960-70 гг. Ее ставил на первый план
например, такой философ, как Мишель Фуко. Этому отвеча*
ла ревизия понятий «автор, авторство», что имело место
в литературном творчестве (течение «нового романа» 7
А.Роб-Грийе, Н.Саррот), так и в теории литературы (А-Гре*'
мае). Однако и при таком положении дел трудно было бы*
отсутствия «темы субъекта» сделать главную черту «точног^
определения той парадигмы, к которой принадлежал ФР3*
цузский структурализм. Во-первых, было немало «попу1’'1*
ков» структурализма, которые занимались структурой
ка, не прибегая к соссюровским понятиям «язык /
напротив, провозглашая необходимость исследования КЗ
гории «субъект» и ситуации производства высказывЗ1*^
(I’^nonciation) (Балли, Дамуретт и Пишон, Гийом). И, *Р%
того, нельзя забывать о Пражской школе; еще ждет
исследователя тема субъекта в истории этой школы, котсР^
во Франции — и совершенно ошибочно — часто все ?
рассматривают на линии прямого продолжения сосс>°г
ских идей.
43
..гках четвертой парадигмы
0 Ц0*^___________________
С дРУг°й СТ0Р0НЫ> в самой Франции уже с 1960-х гг. разда-
я многочисленные голоса критиков «парадигмы смерти
10 бьекта»; эти критики стремятся либо вернуться к положе-
сУю дел, существовавшему до этой парадигмы, либо вообще
Нмйти за се рамки. Так, в 1967 г. «абстрактный структура-
лизм» был заклеймен как злоупотребление философскими
лкСТраполяциями, причем это обвинение прозвучало как в
жУрнале, близком по своей ориентации к коммунистической
партии, — “La Pens^e” («Мысль») (№135), так и в журнале
католического направления “Esprit” («Дух») (№360). Р.Га-
роди, выступая на страницах “La Pensee”, признает за струк-
туральным методом огромное достоинство, а именно то, что
он покончил с «господством экзистенциализма» и «превозне-
сением субъекта», с тезисом, непригодным для того, чтобы
основать на нем гуманитарные науки. Но этот же автор вы-
сказывает опасения ввиду появления, примерно в 1963-64
гг., новой угрозы: на место «магического слова “субъектив-
ность”» ставится «магическое слово “структура”».
В упомянутом номере журнала «Esprit» вопрос о субъекте
возникает в связи с проблемой «смысла»: «Та реакция, кото-
рую они (тезисы структурализма — П.С.) несут с собой в
ответ на безудержное превознесение принципа «Я»; кажется
нам спасительной. Но те же самые тезисы, в той мере^ в какой
они претендуют на то, чтобы свести и смысл и самого субъек-
та к некоей комбинаторике признаков, нуждаются в объясне-
ниях; необходимо ясно указать, какая философия или какие
Философии скрываются за столь рекламно провозглашенной
точностью методов» (Указ, номер журнала, Предисловие, без
подписи).
Ив самом деле, по-видимому, самая серьезная брешь в
истеме структурализма была пробита изнутри его теории.
19б^ИМесм в ВИДУ сеРию статей Э.Бенвениста, собранных в
г. в 1 томе его книги. Они составляют там главу, назван-
ц «Человек в языке»1.
ясн Э Наш взгляд> этот заголовок, вопреки своей кажущейся
ем °СТИ’ несет в себе большую двусмысленность. Мы полага-
зудьЧт° Имеется два способа прочесть этот заголовок и ре-
тд т Татом этих двух прочтений будут два различных вариан-
ПдраРетьей парадигмы, а может быть даже и две различных
й°ДстИГМЬ1’ — смотря по тому, включаем ли мы акт произ-
____доказывания в прагматику или выделяем его из нее.
р^атеРналы имеются на русском языке: Бенвенист Э. Общая лингви-
^4 с ФРа«н. / Под ред., с вступ. статьей и комм. Ю.С. Степа нова. М..
1Оеньенист 1974].
“_________________________________________
f* //. А) Субъект нерасчленен
Полезно читать Бенвениста, сопоставляя его с Остино^
так сказать, располагая в две параллельные колонки новц^
ства, которые они устанавливают каждый на своей терри^
рии. Проблематика, введенная Дж.Остином, изложена в
книге “How to do things with words” (букв. «Как делать вец^
из слов»). Ее перевод во Франции в 1970 г. (под заголовков
“Quand dire c’est faire” букв. «Когда сказать — значит сд^
лать») произвел эффект настоящего шока.
Остин вводит дихотомию перформатив / конста-
т и в, а затем, в результате довольно сложных рассуждений,
приходит к необходимости аннулировать ее и отдать ее место
общей теории речевых актов (speech acts), которая вписыва-
ется в проблематику английской школы — «философии обы-
денного языка».
В своем анализе природы тех актов, которые совершаются
посредством речи, Остин делает акцент на том, что он назы-
вает иллокутивным актом. Этот тип актов отличается
и от собственно языкового акта, который заключается в том,
чтобы сказать нечто (это локутивный акт),йог
акта, совершаемого посредством речи (это перлокутив-
ный акт), — этим термином обозначаются произведенные
психологические последствия (запугивание, раздражение,
убеждение, вызывание любопытства). В противопоставлении
этому, иллокутивный акт совершается посредством го во-
рения чего-либо — например, сообщение информации, ко-
манда, приказ, предупреждение и т.д.
Своей теорией иллокутивности Остин очерчивает новую
область, которую он ясно отличает от лингвистики (за 0°'
следней остаются правила образования высказывания за пре-
делами акта производства высказывания) и от психосоциол^
гии, занимающейся результатами речи. Новая область —
область обычая, регулируемого системой условных со*
глашений.
Однако проблематика иллокутивных актов исподтиШ*3
вводит некое понятие, оказывающееся центральным для пР^
блемы субъекта, — понятие интенции. Это последнее^
теорию Остина проникает, так сказать, через щель вопрос*
результатах иллокутивного акта: «Чтобы иллокутивный
мог считаться завершенным, должен быть достигнут тот
иной эффект воздействия на аудиторию... Этот эфФе,сТ
большинстве случаев состоит в том, что достигается пони^
ние значения и коннотаций сказанного. Исполнение илло^Т,
тивного акта включает, таким образом, уверенность, что*
понят правильно»(с.124 франц, изд.). Мы видим, как зД
45
Р поисках четвертой парадигмы
возникает пара понятий — интенция передачи значения
(V говорящего субъекта) и признание этой интенции (у
кушающего). Пока что, в этой работе, названная пара поня-
тий еще только возникает в виде некоторого контура, но она
станет главной осью всего рассуждения в теории «речевых
актов» Дж.Сёрла.
Э.Бенвенист, первоначально в рамках имманентного
структурализма, заостряет внимание на некотором теорети-
ческом «дискомфорте», который вызывает проблема говоря-
щего субъекта и акта производства высказывания, — и тем
самым знаменует решающий поворот лингвистики во Фран-
ции.
Эта «революция» нашла опору в открытии особого статуса
некоторых элементов языка, который Э.Бенвенист называет
«выпадением» из системы ("failles" du syst&me). Личные мес-
тоимения, глагольные времена, деиктики, перформативы не
поддаются чисто формальному описанию на основе комбина-
торики структурных элементов; при их описании нельзя из-
бежать обращения к тому факту, что язык используется для
говорения говорящим субъектом. Такие слова, как
вчера, здесь, сейчас, завтра, на будущей неделе, через де-
сять дней и т.п. входят в класс показателей деиксиса (класс
деиктик), которые ориентируют высказывание в пространст-
ве и времени по отношению к субъекту1.
Таким образом, под названием индексальные эле-
менты (elements indiciels) Э.Бенвенист вводит некоторое
множество элементов, пересекающее формальные классы
структуралистского описания языка «по вертикали»; общим
свойством этих элементов является то, что они позволяют
«конвертировать язык в речь, в дискурс», а это происходит
когда язык «приводится в действие» в актах производг
ства высказывания различными индивидуальными субъекта-
Ми* Тем самым единство имманентного структуралистского
описания языка поколеблено. «Язык как набор знаков и как
стема их комбинаций» не может уже оставаться единствен-
м объектом лингвистики. Открывается новая перспектива
(cbHa <<язык как деятельность, проявляющуюся в актах речи»
^Р^цузский термин для этого понятия — instances de
^к£ДЧеркнем- что французский и русский языки в этом отношении разли-
Эт^я* ССли Фр. ici букв, «здесь» или dans dix jours букв, «через десять дней»
РоватьТ°лько Деиктики, то соответствующие русские слова могут функциони-
°гНося 1С только как деиктики, но и как анафоры, и употребляться в тексте,
ждемся к прошлому.
46
discours) — т.е. перспектива на исследование производств^
высказывания и на исследование субъекта. Восстановление
роли субъекта в лингвистике и есть новшество, введенное
Бенвенистом. Но о каком субъекте идет при этом речь?
«Первое прочтение» Бенвениста ведет к тому, чтобы трак-
товать здесь «субъект» по аналогии с прагматическим субъек-
том англосаксонской школы. Тогда на первый план выходит
то, что сам Бенвенист называл «формальным аппаратом про-
изводства высказывания». Но если под производством выска-
зывания понимается «процесс присвоения языка» говоря-
щим, то лингвистика бессильна описать механизм этого про-
цесса. В лучшем случае она может уловить следы этого акта
в том, что является его результатом — в готовом высказыва-
нии (Гбпопсе). В таком случае все выглядит так, как если бы
язык, реализованный в актах речи, «репрезентировал» про-
цесс межличностной (интерсубъектной) коммуникации и его
протагонистов; как если бы, создавая «эффект реальности»,
язык давал свидетельства их существования.
Как бы принимая такую трактовку, Э.Бенвенист, после
того, как он подчеркнул полярность лиц Я/Ты и их взаимо-
обратимость в диалоге, из самого языка извлекает «трансцен-
дентность» Я по отношению к Ты; т.е. именно из языка из-
влекается психологическое единство субъекта:
«'Субъективность", о которой здесь идет речь, есть способа
ность говорящего представлять себя в качестве “субъекта”.
Она определяется не чувством самого себя, имеющимся У
каждого человека..., а как психическое единство, трансцен-
дентное по отношению к совокупности полученного опыта,
объединяемого этим единством, и обеспечивающее постоян-
ство сознания. Мы утверждаем, что эта “субъективность”.••
есть не что иное, как проявление в человеке фундаменталь-
ного свойства языка. Тот есть “ego", кто говорит “ego *
[Бенвенист 1974: 293 — 294 ].
К этому субъекту, сознающему самого себя и наделенному
интенцией общаться и влиять на собеседника, Э.Бенвенист
обращается тогда, когда покидает область «языка как систе*
мы знаков» и вступает в область «языка как инструмент?
общения, выражением которого является дискурс». Так°
субъект вносит свои маркеры в предложение, в ассертивну10’
интеррогативную и императивную модальности, «котоР^
лишь отражают три позиции говорящего человека, воздеис7
вующего своей речью на собеседника..., три межличностН14
функции дискурса» (с. 130 указ, франц, изд.).
47
0 пОйсках четвертой парадигмы
Итак, при «первом прочтении» Бенвениста, исследование
ппоизводства высказывания гармонично надстраивается над
сслсдованием языка: лингвистика языка как системы зна-
ков открывает над собой перспективу лингвистики дискурса,
[де присутствует субъект-хозяин речи, а его присутствие опи-
сывается и анализируется через систему «следов». При такой
интерпретации «Человек в языке» — это лишь «свидетельст-
ва» и «следы присутствия», которые достаточно прочитать.
«Субъект» здесь — это субъект прагматики. Его следует по-
нимать как субъект картезианский — способный осознать
себя во всей полноте посредством размышления о самом себе;
субъект, обладающий свободой выбора, субъект психологи-
ческий — короче, субъект, существующий до языка: этот
субъект — говорящий.
Примеры такой трактовки можно найти, в частности, у
О.Дюкро (O.Ducrot), который определяет акт производства
высказывания «не как эмпирическое событие, иными слова-
ми — производство корпуса высказанного предложения (кон-
кретный случай появления некоторой фразы в данной конк-
ретной ситуации), а как некоторое обязательство (1’enga-
gement) лица... по отношению к употребленному им предло-
жению. Приписать смысл высказанному предложению — это
всегда не что иное как предположить, что составляющие
предложение слова предоставляли возможность выбора и что
кто-то взял на себя ответственность за произведенный вн-
бор» [Diicrot 1980:518].
Прагматическая интерпретация акта производства выска-
зывания во Франции встречается главным образом в работах,
вдохновленных идеями англосаксонской школы. Этот подход
смыкается с общей теорией деятельности, человека в обще-
СТве, т.е. с лингвистической антропологией. Он также имеет
т°чки соприкосновения с социологией и социальной психоло-
гией, но, конечно, скорее, в разработке проблем поведения
ндивида в социальной группе, чем в вопросах идеологии и
т Литики. Теснее его контакты с теорией права (скажем, в
ВаКИх в°просах, как понятия договора, правового регулиро-
я Ия> соглашения), теорией морали и этики и с «концепци-
* социального успеха».
При Другой стороны, благодаря той роли, которая придается
бл Эт°м категории интенции, прагматический подход к про-
МецМе Производства высказывания примыкает к линии фено-
зова°Л°ГИи ГУссеРля- Именно в этой связи можно характери-
Ть этот подход как «антропоцентризм».
Г II. Б) Субъект расщеплен
Существует, однако, и совершенно другое прочтение Бен-
вениста, при котором выходит на первый план драматич-
ность и противоречивость его концепции. Такое прочтение
предлагает, например, Жан-Клод Мильнер (Jean-Claude
Milner) [Milner 1982]. При данном подходе приходится счи-
тать, что индексальные элементы были для Бенвениста нечто
«вроде стигматов в теле языка, оставляемых чем-то абсолют-
но ему чуждым». И тогда «субъективность» в смысле Бенве-
ниста следовало бы понимать как «зияющие пустоты», не
находящие симметричных соответствий в системе языка.
Так, те самые элементы, которые могли описываться как
констелляции маркеров, как подсистемы внутри системы, ста-
новятся «точками субъективности», где манифестируется де-
ятельность субъекта, который по своему произволу нарушает
регулярность языка, видимую симметрию парадигм, застав-
ляет пересекаться грамматические классы. Сам же субъект
предстает как нечто совсем другое, нежели носитель произ-
веденного высказывания; он силой вторгается в систему со
своими эмоциями и желаниями; он элемент другой природы
в чуждой ему однородной среде. «Драма» Бенвениста разыр-
рывается здесь между системой и вторгающейся в нее субъек-
тивностью, «неотъемлемой от самого употребления языка»*
Субъективность как бы разрушает объективную систему: «До
акта производства высказывания язык — всего лишь возмож-
ность языка. После производства высказывания язык реали-
зован в данном акте речи, который исходит от говорящего»
[E.Benveniste. Problemes de linguistique generate. Т.2. P.81 L
Нетрудно видеть, что здесь мы уже очень далеко от теорий»
изображающих строго дедуктивным образом переход о?
смысла, который предстоит выразить, к высказыванию, кото-
рое выражает этот смысл, — каковы, например, максимально
четко сформулированные концепции порождающей семаН*
тики. А между тем, если нет сомнения, что язык позволяв1,
своему пользователю выражать его коммуникативные наме-
рения, то столь же несомненно, что такое теоретическое преД*
ставление опасно, в той мере, в какой оно может побуди'1*
усматривать в производстве высказывания лишь совоку'Л'
ность трансформаций, совершающихся на базе «семантике*
ских представлений» и дающих в качестве результата выскз*
зывания, в их наблюдаемой форме.
При указанном «втором прочтении» особенно важно Ра3"
делять говорящего (le locuteur) и производителя акта выс^*
зывания (I’enonciateur): первый — это индивид, который» 0
49
исках четвертой парадигмы
—----- -
сгности, характеризуется тем, что он нечто говорит; вто-
4 л — не существует до акта производства высказывания: он
□зникает в этом акте. Работа Э.Бенвениста показала — ив
* ом заключалась ее столь важная роль для французской
йнгвистики, начиная с 1970-х гг., что в одном говорящем
моЖетбыть несколько производителей акта вы-
сказывания; иными словами, может быть несколько су-
бъектных пространств в высказывании одного и того же ин-
дивида.
Бахтин — Волошинов
Открытие работы Волошинова «Марксизм и философия
языка» [Волошинов 1929 Г, переведенной на французский
язык в 1977 г. (после ее английского перевода, осуществлен-
ного в США по инициативе Р.Якобсона и после ее издания
по-русски в издательстве “Mouton” в Гааге в 1972 г.), оказало
большое влияние на проблематику субъекта во французской
лингвистике. Читать книгу Бахтина — Волошинова нелегко,
и результат прочтения так же неоднозначен. Интересно, од-
нако, что, если прочтение Бахтина во Франции не такое же,
как в России, то причина этого заключается в том, что во
Франции фоном прочтения служит знание концепции Э.Бен-
вениста. Французские лингвисты 1970-х гг. приняли из этой
книги прежде всего «проблему цитации», т.е. проблему вы-
сказывания, которому соответствуют повторные акты произ-
водства высказывания. Цитируемое высказывание и цитиру-
ющее высказывание могут составлять последовательность
или же между ними может иметь место большее или меньшее
взаимопроникновение. Так, в случае прямой речи, когда X
Цитирует сказанное Y-ом, хотя X и является locuteur’oM (го-
ворящим) того высказывания, посредством которого он пере-
^ает слова Y-a, тем не менее нужно^допустить — чтобы по-
нять дискурс — что этот X не есть enonciateur, энунциатор
Втор производства высказывания) по отношению к этому
сказыванию, потому что он не принимает на себя вытека-
^Щих из этого высказывания обязательств. А если принять
п Внимание, что область цитирования выходит далеко за
тОмДелы прямой и косвенной речи и в более или менее скры-
Ц)ВоВИДе покРывает все пространство языка, то вопрос «Кто
<В смысле «Кто является энунциатором?») состав-
Фундаментальных проблем анализа дискурса.
^•1»ахтин,1Ла представлена издателем французского издания как написанная
51__________________________________________
Работы Волошинова и Бахтина известны во Франции ка*
исследования, открывшие путь к изучению гетеро генное^
дискурса, полифонии и диалогизма, — как в художественны*
текстах, так и в обыденной речи. Если исходить из принципа
что речь «другого» так или иначе присутствует во всем дцс'
курсе, то становится возможным исследовать, как эта рець
включается в различные уровни высказывания (например, в
явлении синтаксического включения — ГепсЬаззетещ
syntaxique, которое связано с проблемой, затронутой нами
выше в связи с логикой Пор-Рояля).
Лингвистика и психоанализ
Во франкоязычном научном мире, глубоко проникнутом
психоанализом лакановского толка, психоанализ неразрыв-
но связан с языковым миром. И наоборот — психоаналитиче-
ский подход глубоко воздействовал на классические концеп-
ции языка. На наш взгляд, и здесь «второе прочтение» Э.Бсн-
всниста позволяет понять, какую важную роль сыграла кон-
цепция этого ученого в преодолении структуралистских
«блокировок» и в понимании лингвистами знаменитой лака-
невской формулы: «бессознательное субъекта — это дискурс
“другого”». При таком подходе всякий дискурс предстает как
конституированный тем, что он пронизан «другими дискур-
сами» и «дискурсом “другого”». И тогда «другой» — это уже
не объект (внешний о&ьскт, о котором говорят), а усло-
вие (конститутивное условие, для того, чтобы гово-
рить) дискурса любого говорящего субъекта; а этот послед-
ний — уже не первоисточник и не единственный источник
своего дискурса, потому что он расчленен на несколькик
энунциаторов.
Анализ дискурса
Сказанное выше позволяет нам противопоставить две исс-
ледовательские позиции по отношению к субъекту в языке,
которые слишком часто смешивались: позицию Бенвениста^
позицию Якобсона.
«Схема коммуникации», предложенная Р.Якобсоном вег°
знаменитой статье о «шифтерах», обнаруживает некотор06
количество черт, сближающих ее с «первым прочтением*
Бенвсниста. А именно:
— психологизирующая модель: так называемая «творме
ская» деятельность свободного индивидуального субъект
предполагается предшествующей языку; производитель
участвует в соглашении о точках референции, в котором эК
плицитно ясно, что два индивида входят в контакт для обм
на информацией;
51
В цоцсках четвертой парадигмы
__ линеарная модель: векторный аспект схемы Якобсона,
оТОрая читается слева направо, опрокидывает текст на точ-
и референции и исключает выделение в тексте различных
□ сложности уровней субъективности высказывания;
П в оппозиции к основному положению де Соссюра, поня-
тие произвольности знака отделено от понятия ценности зна-
ка (valour), оно служит для подкрепления возможности, ко-
торой располагает говорящий субъект, определять по собст-
венной воле выбор формы для того или иного означаемого
или, наоборот, выбор означаемого для той или иной формы.
Против этой инструменталистской концепции языка, упо-
добленного орудию коммуникации между усредненными и
взаимозаменимыми субъектами, которые будто бы обмени-
ваются информацией о некоей заранее расчлененной и зара-
нее структурированной реальности, во Франции в середине
1960-х гг. выступила характерная именно для Франции дис-
циплина, находящаяся на стыке лингвистики и истории —
анализ дискурса; ее главным инициатором был Мишель Пэ-
шё (Michel Pecheux). Философ по образованию, М.Пэшё, за-
нимаясь анализом текстов, комбинировал два подхода — по-
своему понятое понятие дискурса, выработанное Э.Бенвени-
стом, и взгляд на субъект как исторически и идеологически
детерминированный. Было бы, конечно, преувеличением
приписывать влиянию концепции Бенвениста происхожде-
ние идеи М.Пэшё о том, что свободный субъект должен быть
замещен субъектом, исторически детерминированным. Но
можно сказать, что без оригинального вклада Бенвениста в
проблему субъекта и без учета возможности понимать субъ-
Скт как расщепленный типично французский подход к ана-
ЛизУ дискурса был бы невозможен.
8 начале 1970-х гг. течение дискурсивного анализа во Фран-
ки развивалось в направлении, так сказать, историко-идео-
Логичсского гипер-детерминизма в понимании субъекта. Тол-
Ок к этому был дан статьей, получившей большой отклик в
РУгах левых интеллектуалов: мы имеем в виду статью Луи
ьтккхера (Louis Althusser) «Идеология и идеологический
ИщПа^ат государственной власти» (журнал “La Pens^e”,
1970 г.). Автор выдвигал там понятие «эффект субъек-
ект *>cffet-sujet”), как нечто такое, посредством чего субъ-
См УТВсрждаст себя в качестве единственного источника
пРо СЛа Своего Дискурса, тогда как в действительности он весь
сд0Низан словами, которые не являются его собственными
Иначе говоря, субъект для Альтюссера это не исход-
т°чка, а результат некоей конструкции, сделанной из
2
дискурсов, — конструкции, имя которой Господствующ^
идеология.
Эта гипср-детерминистская и несколько догматически
концепция не долго выстояла перед лицом трудностей ее ин-
терпретации, которые ею же и были порождены, и в 1980-е гг
анализ дискурса открылся для новой проблематики. Срсщ^
последней можно указать на «архивный анализ» в духе Ми-
шеля Фуко (analyse de corpus d’archivcs). Но одна константа
остается: это отказ видеть в говорящем субъект картезиан-
ского типа, как бы источника и хозяина своего дискурса.
Заключение
Теперь пора перейти к понятию парадигмы в лингвистике.
Мы полагаем, что в лингвистике (и вообще в гуманитарных
науках) парадигмы не сменяют друг друга и не отрицают
друг друга, но накладываются одна на другую, сосуществуют
в одно и то же время, игнорируя друг друга.
Если так взглянуть на положение дел, то не так уж важно,
является ли то, что мы назвали «вторым прочтением Бенве-
ниста», четвертой парадигмой или вариантом третьей. Важно
показать появление в одном определенном месте — во Фран-
ции 1960-1980-х гг. — иного понимания субъективности в
языке как попытки ответить на единственный вопрос: нахо-
дится ли субъект в языке или вне языка?
н А.Луценко
Взаимодействие парадигм
в грамматике.
«Философия морфемы»
В этом разделе речь пойдет о частях речи, категориях и
категориальных средствах языка как предмете рассмотрения в
аспекте различных парадигм философии языка. В изложении
приняты в расчет как уже представленные в литературе аль-
тернативные интерпретации классов слов и их категориаль-
ных свойств, так и те новые возможности, которые открывают-
ся при дополнении одной парадигмы другой. Одновременно с
этим в ряде аспектов уточняются и сами понятия «парадигм»
(как «образцов постановки и решения научных проблем» [см.:
Степанов 1985: 3 — 4 ] и вместе с тем —если соотнести терми-
нологию Ю.С.Степанова с терминологией Й.Йордана, —
«эпох» [см.: Йордан 1971: 402]), вследствие чего материал
обсуждения не ограничивается только указанными объектами.
Прежде чем переходить к аналитическому и историографиче-
скому рассмотрению ряда противоположных определении грам-
матических категорий и частей речи, следует оговорить, что «па-
ради гматическая» (парадигмоцентрическая) интерпретация
рассматриваемых ниже воззрений лингвистов принадлежит ав-
тору настоящего раздела. Дело в том, что проблематика грамма-
тической теории весьма разнообразна и в неменьшей мере слож-
на. Лингвисты в поисках тех или иных решений, часто не заду-
мываясь над тем, «что они делают» (знаменитый вопрос Ф. де
Соссюра), ступают «на тропу» то одной, то другой парадигмы.
Коль скоро идея парадигм философии языка только входит в
практику интерпретации лингвистических взглядов, т.е. в каче-
метода только проходит апробацию, сами ученые, обычно
Далекие от эпистемологических проблем истории науки [см.:
Кун 1975: 191 ], не могли определять и оценивать свою деятель-
ность в терминах парадигм философии языка. Эту задачу, наря-
с Другими авторами монографии, применительно к обсуждае-
предметам (здесь — грамматическим категориям и частям
Рени), решает и автор настоящего раздела.
^ледует отметить, что возможность парадигмоцентрического
ализа поворотов грамматической и (шире) лингвистической
^ли внутренне покоится на идее особой языковой реально-
’ к°торая для человека существует наряду с реальностью
В ективной, а также на идее языка как средства подражания.
для3ике мы подражаем другим, в нем же мы ищем ориентиры
бо «п°дражания», необходимые нам при рассмотрении чего-ли-
’ иДея парадигмы (как имманентного ориентира концепции)
54
Н.А. Луценко
— это идея подражания образцам, косвенное отражение реле-
вантности упомянутой языковой реальности, с которой чело-
век взаимодействует в таком же (если не большем) объеме, как
с реальностью объективной (окружающим миром).
* 1. Будучи концепцией мира (В. фон Гумбольдт), язык облада-
' ет способностью к саморазвитию — равно как в индивидуальном
(поэтическом, философском), так и в коллективном мышлении
(как своем субстрате). Кроме того, он объединяет в себе онтоло-
гические и общие гносеологические начала (1.1; 1.6). Вот почему
лингвотеоретические построения, а также философские систе-
мы, даже те, в которых языковой материал не фигурирует или
встречается спорадически, могут быть истолкованы в терминах
языковых понятий, в терминах философии языка.
1.1 Особый вес собственно лингвистических концептов по
отношению к другим сферам определяется тем, что «языковая
сила превосходит... все те содержания, к которым она себя
применяет. Поэтому в качестве формального навыка она мо-
жет быть отделена от всего того, что мы говорим, от всей содер-
жательной определенности сказанного» [Гадамер 1988: 510].
Язык эвристичен, «его формы предопределяют для нас опреде-
ленные направления наблюдения и истолкования» [Сэпир
1965: 241 ]. Говорящий стремится подчинить ситуацию выска-
зыванию (ср. понятие типовых категориальных ситуаций, ис-
пользуемое А.В.Бондарко — [Бондарко 1984: 102 ]), и в то же
время высказывание косвенно подчиняется ситуации. Мир
подчиняется языку, он входит в язык в той мере, в какой язык
готов принять его (ср. выражение цветов — синего, красного и
др. в различных языках); только эксцесс неприятия, невхож-
дения влияет на язык [см.: Krupa 1985:33 ]. Язык «сопротивля-
ется» миру, доходя до крайних точек — представляя недеятеля
как деятеля, неживое — как живое и т.п. (ср. [Adam 1884]).
Необходимое расширение языка не изменяет, как правило»
принципов его «формы» (в смысле Гумболвдта): «Новый культур*
ный опыт часто делает необходимым расширение ресурсов языка»
но такое расширение никогда не носит характера произвольного
пополнения уже существующих форм. Это только дальнейшей
применение используемых принципов, и во многих случаях не
намного большее, чем метафорическое расширение старых термИ'
новизначений» [Сэпир 1965:241;см.также:Krupa 1985:33—-34J-
В указанных своих качествах язык утверждается потому»
что аккумулирует первичный, верифицированный опыт: «ЕсЛ^
всякий язык есть мировидение, то он обязан этим не тому, что о
являет собой определенный тип языка (в каковом качестве его
рассматривает ученый-лингвист), но тому, что говорится
соответственно передастся на этом языке» [Гадамер 1988:
Именно через язык первичный опыт предшествующих поколсН^
U (;Ui содействие парадигм...
55
входит в актуальный опыт новых поколений. В этом контакте опы-
тов происходит «аксиоматизация» и «централизация» одних кон-
цептов, уточнение и/или видоизменение других. Философия языка
в своих разновидностях, следовательно, отражает (интерпретиру-
ет) прежде всего «аксиоматизированные» и «центральные» струк-
туры или подструктуры первичного человеческого опыта.
1.2 В лингвистике разновидности философии языка соотносят
с понятием парадигмы Т.Куна (Кун 1975: 11; ср.:Руденко 1990а:
261 |. Это оправдывается тем, что языкознание имеет довольно
длительную и насыщенную событиями историю, а концепция
Т.Куна как раз историко-научная [Налрвайко 1990: 72]. С дру-
гой стороны, как и всякие иные нововведения в объяснительный
аппарат науки, привлечение куновского понятия «парадигма»
порождает определенные сложности. В данном случае сложность
заключается не только в том, что при решении проблемы экстра-
поляции общенаучной концепции Т.Куна на факты лингвистики
необходимо учитывать по меньшей мере два ее аспекта (истори-
ческий и концептуальный), но и в том, что по отношению к
частному историко-лингвистическому материалу объем понятия
«парадигма» не может быть определен абсолютно.
Парадигма — это форма, которая придается содержанию
познания, предписываемая свойствами избранного для этой
цели языкового объекта. Однако, существует потребность в
том, чтобы понятию «парадигма» придать более концептуаль-
ный, чем исторический смысл. В этом случае выделенные
Ю.С.Степановым три парадигмы, или разновидности, филосо-
фии языка (философия имени; философия предиката, которая
иначе может быть определена как «философия глагола»1; фи-
лософия эгоцентрических слов), распределенные им во време-
ни как сменяющие друг друга [см.: Степанов 1985: 4 — 5],
Можно будет толковать чисто эпистемологически — как «логи-
ческие рамки определений»2. Тем самым снимется ограниче-
ние на объем родового понятия «философия языка».
Это вытекает из того, что в сочетании со словом философия любой последующий
и ШГП1В11о.1учаетфункционально-метанонятийнуюи1 перл ротацию и, таким образом,
при использовании выражения «философия слагала* с необходимостью речь идет о
фикции предиката. ПравД.И.Руденко, кощаон пишет «Говоря о системе языка, его
yaju.>U1IX характеристиках, можно у потреблять термины «глагол» и «предикат» как
^°лные» [Руденко 1990а: 50]. Судя по замечаниям в [Степанов 1985:133], термину
2 ₽е'^Р1 ка1> отдаемся предпочтение в ci шу его большей близости к речевой онтологии.
1едует имвть в ВИДУ и Другой, более абстрактный уровень применения
Л.За?,я *рарадигМа». Концепции языка В. фон Гумбольдта, Г.Штейнталя,
Чс1ЛИиъРбеРа’ Э.Сэпира, БЛ.Уорфа, Г.-Г.Гадамера — ого, по существу, кон-
(Пос И ЯЗЬ1ха’парадигмы. Актуализация частных парадигм в различное время
Коьь|1еДОаательносгь гос проявления), вероятно, отражает степень важности язы-
х элементов и задеваемых ими рамок в когнитивном бытии человека.
56
Н.А.Луценко
Чтобы подчеркнуть, что указанные разновидности филосо-
фии языка не исчерпывают данное понятие, объединим их под
рубрикой «философия слова». Данное нововведение позволяет
снять также ограничение на объем видовых понятий филосо-
фии языка, поскольку предусматривает минимум две возмож-
ное ги обращения с ним: а) как с членами одной парадигмы
(подпарадигмами); б) как с обычными парадигмами. Если в
результате лингвофилософского анализа ряда концепций ока*:
жегся, что полученные сторонниками различных философий
решения не исключают (не взрывают) друг друга, а это, в
соответствии с куновским подходом к парадигме, должно иметь
место, следует заключить: в обсуждаемой сфере парадигмы
оказались редуцированными до членов одной парадигмы.
Именно об этом свидетельствуют (относительно области
имени) результаты монографии Д.И.Руденко, отметившего:
«Характерно, что замеченная Т.Куном закономерность (со-
стоящая в том, что смена парадигм приводит к революции в
науке — Н.Л.)... в слабой степени применима к процессу сме-
ны парадигм “философии языка”» [Руденко 1990а: 262]. Ны-
нешняя грамматика связывает характеристику частей речи с
тремя или пятью принципами (семантическим, синтаксиче-
ским, морфологическим и др.), что не может не навести на
мысль о смешении парадигм (т.е. на мысль о редукции их
самостоятельности при рассмотрении единиц уровня частереч-
ных объектов).
Парадигма шире объекта в силу своей односторонности (об
односторонности парадигм см. [Степанов 1985: 5J). Односто-
ронними же парадигмы являются потому, что подходы «с точ-
ки зрения имени», «с точки зрения предиката», «с точки зре-
ния эгоцентрических слов»1 не могут охватывать всех свойств
имени, предиката и эгоцентрических слов, а выделяют в них
одно какое-либо ключевое свойство. Обращенная на исходное
понятие парадигма превращается в подпарадигму2 * * *. Сама воз-
можность выделения парадигмы обусловлена тем, что сходство
между явлениями устанавливается по одному (как правило,
функциональному) признаку. По этой причине парадигмы 11
1 В свете ряда последних исследований к эгоцентрическим словам необхО'
димо причислять связки, которые выступают в качестве «средства отражения
позиции говорящего в предложении» [см.: Спектор 1988].
2 В отличие от нас М.К.Петров [см.: Петров 19916: 58] контакты (схожд6'
ния) парадигм соотносит с понятием мета парадигмы, т.е. некой иадпарадиг*
магической общности. Это связано с тем, что между парадигмами полагаю1**
внешние, отражающие «состояние дисциплинарного брожения» отношения» *
не отношения внутренне обусловленной генерализации, предполагаемые
настоящем изложении.
р>аимодсйствие парадигм...
57
могут получать определения «семантическая», «дектическая»,
«синтактическая» и т.п. Для нас очевидно, что нет основания
«ослаблять» понятие парадигмы, введенное Т.Куном. Ниже
мы хотя бы отчасти попытаемся показать, что недалекое про-
шлое и настоящее лингвистической науки не опровергают, а
подтверждают идеи Т.Куна. Теперь же кратко представим на-
ше понимание взаимодействия парадигм.
Процедура использования «парадигм», или «философий», ос-
нована на принципе перенесения логической рамки определения
на новые объекты. Если мы имеем определения явлений А и В, то
явление С может быть определено «так же, как А» или « так же,
как В» (другие варианты здесь опускаем). Соответственно, если
явление С охватывает признаки, присущие явлениям А и В, то
оно должно быть определено «так же, как А, и так же, как В».
Логическая рамка определения С и будет новой парадигмой С,
относительно которой парадигмы А и В будут видовыми.
Следовательно, проводя лингвофилософский анализ опре-
делений, надлежит учитывать по меньшей мере два обстоятельст-
ва. Во-первых, между парадигмой и предметом исследования име-
ется (или должно быть) соответствие (назовем это принципом со-
ответствия парадигмы предмету исследования). Во-вторых, чем
менее частным является объект рассмотрения, тем более концеп-
туальной и тем менее исторически связанной будет соответствую-
щая парадигма. Например, бинарный подход Р.Якобсона пред-
ставляет собой парадигму, конкретный реально-исторический суб-
страт которой эксплицировать затруднительно1.
1.3 . Сказанное не означает, что парадигма бинарности,
столь важная для грамматики, но постоянно критикуемая [см.:
Титова 1974; Шелякин 1977 и др. ], не может быть подвергнута
непредвзятому парадигмоцентрическому (логическому) рас-
смотрению. Постулируя оппозитивное устройство системы
языка, ученый, если он последователен, на наш взгляд, дол-
жен прийти к идее бинарности, ибо истинная оппозиция (в
МлМИнологии Ж.Тарда, «логический поединок» [Тард 1892:
60 ]) нс может содержать более двух членов. Отношения типа
г——
Вполне можно полагать, что «конкурирующие модели парадигм по отно-
1д7 И|° к существующей парадигме*, о которых упоминает Т.Кун [см.: Кун
^4], потому и конкурируют, что только в совокупности покрывают
м существующей парадигмы (по-иному это можно определить как конку -
критериев охвата и специализации). Последнее означает, что: 1)
11апаЧеСки Г1Рав°мерны генерализации парадигм, подобные предложенной; 2)
эксг/И1МЬ1 можно сопоставлять по их объему. В связи с (2) отметим, что
Няета,<СИя парадигмы предиката, о которой идет речь ниже, возможно, объяс-
ИменСЯ большим реальным объемом по сравнению прежде всего с парадигмой
'Что не исключает их взаимодействия).
58
^•Луценко
«больше/меньше» (ср. градуальные «оппозиции» Н.С.Трубец-
кого) присущи нс оппозиции, а ряду.
Критика идей Р.Якобсона может быть справедлива лишь в
том отношении, что бинарный подход не вполне соответствует
настоящей стадии существования предмета исследования
(языка); последнее, конечно, отнюдь не означает, что пара-
дигма бинарности является ложной вообще. Дело в том, что,
поскольку «язык насыщен переживаниями различных эпох»
(Гумбольдт 1984: 82], индивидуальное чутье исследователя
(фактор, который непременно нужно учитывать при критиче-
ском рассмотрении чьих-либо взглядов) может вычленять в
объекте не настоящую, а какую-нибудь из прежних языковых
онтологий. Иными словами, индивидуальное познание, инди-
видуальное чутье языка (=«внутренняя парадигма» ученого)
может реагировать на различные — как прошлые, так и насто-
ящие — аспекты одного и того же явления. Представляется
достаточно очевидным, что бинарность как принцип анализа
взаимоотношений языковых структур противоречит только
современному состоянию языка; по отношению же к одному из
прошлых состояний этот принцип должен быть охарактеризо-
ван как вполне адекватный. О каком состоянии следует гово-
рить в данном случае? Современному состоянию языка, кото-
рое допустимо определять как «словообразовательное», с на-
шей точки зрения, может быть противопоставлено чисто «сло-
воизменительное состояние», документируемое многими де-
сятками парадигм и известное искушенному читателю из его
общения, скажем, с учебниками древнегреческого или сан-
скрита. Кстати сказать, в одной из универсалий Дж.Гринберга
связь данных состояний отражена как такой факт типологии,
который предполагает их различное распределение во времени
[см.: Гринберг 1970: 161 ]. Реально же засвидетельствованные
процессы утраты форм дают основания для того, чтобы полагать:
словоизменение исторически опережает словообразование.
Множество форм требовалось языку тогда, когда в нем не
было еще словообразования или, охватывая предмет обсужде-
ния шире, слов как таковых, а были только словоформы. Сло-
воформе же требуются всего две морфемы: конститутивная и
релятивная; поэтому именно структура словоформы, надо по-
лагать, является эпистемологической основой парадигмы би-
нарности. Иными словами, бинарный подход — это дрУ1^
название того, что может быть введено в наши рассуждения
под именем «парадигмы словоформы». Так как: а) словоизме-
нение опирается на бинарную структуру языковых единиц; ®
бинарность, как мы видели, непосредственно связана с опп°*
зитивностью; в) соответствующее, словоизменительное язы-
ковое состояние полагается архаичным, обсуждаемая теори*
язаимодействие парадигм..._____________________________59
—
р Якобсона может рассматриваться как подтверждающая на-
•щчие в прошлом чисто «словоизменительного» состояния
языка. С этой точки зрения столь же адекватными объекту,
дополняющими друг друга, а не противоположными, могут
считаться подходы к падежу А.А.Потебни и И.А.Бодуэна де
Куртенэ. Для А.А.Потебни [см.: Потебня 1958: 151 каждая
падежная форма — отдельное слово (а это, как вытекает из
сказанного, некогда так и было: все слова были словоформа-
ми). И.А.Бодуэн де Куртенэ пишет о том, что формы падежа
(включая номинатив) переходят друг в друга [см.: Бодуэн де
Куртенэ 1963:143 ] — этот подход в такой же мере коррелята-
вен прошлому словоизменительному состоянию языка, как и
подход А.А.Потебни и Р.Якобсона. Современному, «словооб-
разовательному» состоянию языка, наоборот, отвечает теория
особой сущности начальной формы (номинатива, инфинити-
ва [см.: Луценко 1990: 14]), поскольку опора на «принцип
словообразования» с логической необходимостью требует вы-
деления начального элемента деривации.
1.4 . В мнении ученых-аналитиков, историков науки, тео-
рия Р.Якобсона обычно проигрывает концепции грамматиче-
ских категорий Датской школы [ср.: Титова 1974 и др. ]. Те-
перь мы можем объяснить, почему это происходит:
1) концепция Р.Якобсона — это основанная на понятии
противопоставления концепция, в которой, вопреки «расчле-
няющей» сущности оппозиции, один из членов противопо-
ставления оказывается двузначным, отрицающим и охватыва-
ющим сферу противоположного члена (в этом заключено впол-
не определенное противоречие [см.: Шелякин 1977:4 — 7]):
(+) : (-)
^\(-)
у концепция Датской школы (Л.Ельмслев, Й.Хольт,
* К.Сёренсен и др.) — это концепция ряда, ограниченного
Ротивоположностями; при этом в зависимости от аспекта
Рассмотрения ряда его «средний член» (термин М.А.Шеляки-
может суммироваться как с правым, так и с левым край-
163 ]Элемснтом РяДа 1сР-: Титова 1974: 148; Луценко 1988:
Дос Таким образом, концепция Датской школы оказывается
Паточно гибкой и удобной при проведении конкретных ис-
Дований. Схематически ее можно представить так:
(+) : (±) : (-)
60 М.А.Луцепко
----- _ .
Ряд образуется соотношением минимум трех элементов,
вследствие чего при проецировании его на структуру оппози-
ции один элемент всякий раз оказывается как бы лишним,
дополнительным, отдельным. Имплицитный переход языка
(в онтологии) к структуре рада, таким образом, создает усло-
вия для выделения отдельных единиц (ударения из интона-
ции, звуков из слогов и т.п.), их иерархизации, градуирова-
ния присущих им признаков и т.д. П.А.Флоренский, говорив-
ший о трихотомии, о начале троичности как свойстве, извечно
присущем языку и обществу [см.: Флоренский 19906: 596 -
597 ], формулировал положения, отражающие вполне опреде-
ленную историческую и языковую эпоху.
Лингвисты Датской школы, обладая не столь архаичным
языковым чутьем, как Р.Якобсон и др., исходят из структуры
ряда не только при анализе грамматических категорий. Изве-
стную дихотомию Ф. де Соссюра «язык — речь» они субститу-
ируют трихотомией «язык — узус — речь» [см.: Brjrfndal 1943:
96 ]. В соответствии с логикой ряда для элементов данной три-
хотомии можно постулировать отношение последовательного
вхождения: речь — область необходимого и случайного; узус
— необходимое в речи; язык, система — необходимое в узусе.
В грамматике при опоре на идею трихотомии грамматиче-
ские категории глагола и имени удалось охарактеризовать как
взаимно представляющие друг друга в системе и узусе — кон-
ститутивные (переходность-непереходность, вид глагола, род
существительного и др.) и реализационные (время, число,
падеж, наклонение и др.) [см.: Луценко 1990].
Если концепция Р.Якобсона, как было отмечено, может
быть сведена к парадигме словоформы, то, с рядом оговорок,
концепция Датской школы может быть определена через по-
нятие парадигмы слова (как совокупности форм).
1.5. Лингвофилософский анализ определений (теорий) изве-
стным образом затрагивает также вопрос об истине как о цели
науки. Н.А.Бердясв, говоря о природе науки, отметил, что уче-
ные в его время потеряли способность быть (в смысле — быть
глашатаями «высшей полноты истины»): «Мы дерзаем обнарУ'
жить лишь свое о чем-то и не дерзаем быть чем-то» [Бердяев
1989: 14 ]. По Бердяеву, истина заключается в том, чтобы гово-
рить «что-то, а не только о чем-то» [Там же: 16]. Реально же..
«субъект и объект болезненно расщепились, и исчезло что- 4
нумен, осталось лишь о чем-то — лишь феномен» [Там же: 151*
Истолковывая в терминах данных понятий парадигму, дополни-
тельно можно отметить: парадигма — это что-то, определяю"
щее особенности о чем-то. Соответственно: парадигмоцентриче"
ское исследование характера той или иной теории — это возве"
дение ее к своему что-то (нумену).
61
а,„имод«а«вве ““рад»™ •••
-----------------
В науке давно существует традиция возводить предмет (о
еМ-гпо) к объекту и объяснять первый реальными особенно-
стями последнего1. Менее понимаема и, тем более, используе-
а концепция производности предмета (объекта) от принятой
тОчки зрения (Ф. де Соссюр), т.е. его производности от пара-
дигмы. Хотя в число критериев ценности теории вводится «уро-
вень философской адекватности» [см.: Звегинцев 1973:34 ], до
сих пор этот критерий проецировался на абстрактные принци-
пы диалектического материализма, а не на определенную па-
радигму, вследствие чего не удалось показать, как «общие фи-
лософские проблемы языка трансформировались в конкрет-
ные лингвистические задачи поиска специфически языковой
структуры» [Мачавариани 1967: 34].
i/i 2. Одним из позитивных следствий снятия ограничения на
Побьем родового понятия философия языка (1.2.) выступает
возможность пополнить список основных ее разновидностей
по крайней мере еще одним членам. Представляется, что
«философии слова» как парадигме целостности не только мо-
жет быть, но и реально, в историческом процессе, противопо-
ставляется «философия морфемы» (иначе — философия ча-
сти, элемента и, с рядом оговорок, нецелостности).
2.1. Различия указанных философий определяются их не-
одинаковым истолкованием понятия епинства, что связано с
особенностями соответствующих исходных понятий.
Множество характеристик слова охватывается выводом
(или постулатом): слово автономно. Автономность слова де-
терминирована единством его фонетических, морфологиче-
ских, семантических, синтаксических и других признаков. В
известный период единство слова легко понять абсолютно.
'"'Толь же абсолютно может быть истолковано единство пред-
ложения, периода, текста. Для философа слова такого рода
Зления — единицы одной логической рамки, поэтому крите-
п Л ТОждества к ним применим в той же мере, что и критерий
Р^тивопоставленид. Противопоставление в этом случае —
ленДствие тождества, а тождество — условие противопостав-
гцч 1я* Единство противопоставления и тождества гносеоло-
осмысливается как подобие или равенство.
делье°б°3римое море автономных слов-единств образует мо-
^^и^приятия всех других явлений. В этой модели индивид
пРимером воплощения данной традиции в грамматике являезЗЯ
Ни,йотп^1ро, ая модель отображающей грамматики) В.Н.Мигирина. Хотя уче-
ний» е г 1,РеД,ючтение термину «отображающий* перед термином «отража-
<4енинск И |,0ДчеРкивает» что при построении новой грамматики опирается па
у,° теорию отражения» [см.: Мигирин 1978: 92].
62
Н.А.Луц^л
равен обществу, индивидуальный язык — языку народа
Мельчайший периферийный элемент языка философ слов^
сочтет столь же достойным предметом исследования, что^
сам язык. Единство слова материально, поэтому в случ9е
выбора между языком индивида и языком общества философ
слова, конечно, предпочтет язык индивида (что, впрочем, Нс
особенно важно: ведь в принципе эти языки тождественны)
При однобоком взгляде язык общества, не обладающий пщ/
ным материальным единством, может быть объявлен фик-
цией, а для сферы материальных пересечений индивидуаль-
ных языков найдено другое имя (узус, «средний язык»).
Иное дело — морфема. Морфема также обладает единст-
вом, однако се единство относительно. Оно — только предпо-
сылка другого единства. Легко понять, что, имея данную ло-
гическую рамку (парадигму), философ морфемы как предпо-
сылочно-промежуточные оценит и единства других элемен-
тов языка — слова, словосочетания, предложения и т.д.
Для философа морфемы язык общества более значителен,
чем язык индивида, ибо только в языке общества индивиду-
альный язык находит абсолютное завершение (подобно тому
как морфема находит свое завершение в другой единице —
конструкции, синтагме). Осознание различий обратит вни-
мание на отношения (связи). Неравенство элементов отно-
шений породит идею иерархии. Будет осознана нецелесооб-
разность изучать отдельное вне целого. Частные предметы
исследования будут сведены к единому — языку.
Читатель уже, очевидно, сориентировался в ситуации, ко-
торую мы изложили гипотетически. Поэтому остается только
указать круг ученых-лингвистов, в трудах которых философий
морфемы обретала свои контуры: Ф. де Соссюр, И.А.БодуэнДе
Куртенэ, Э.Сэпир, Л.Блумфилд, Н.В.Крушсвский, Ф.Ф.ФоР*
тунатов и др.‘ Тот факт, что возникновение структурной ли®*
гвистики было связано с кризисом («словно-философски^
младограмматических идей и представляло собой переход к
вой парадигме в исследовании лингвистических объектов, зЭ
креплен во всех серьезных периодизациях истории лингвистики*
Если Э.Сэпир говорил об аффиксации как об объективном «методе язы* '
Ф. де Соссюр обосновал теоретически исходную значимость соответствуй0^,
единицы («...конкретную единицу следует искать не в слове» [Соссюр
138J), а И.А.Бодуэнде Куртенэ (согласно Р.Якобсону, Ю.С.Маслову и ДР yJJ
ей имя (морфема), то Л.Блумфилд практически продемонстрировал
роль морфемы в языковой структуре, выделив ее на первом месте в
единиц, в которых заключается сила и богатство языка. (Идеи других Уче1
развивались в этом же русле).
63
р,аИМО^ЙСТРИе
Гведсния о философской базе такого перехода, а также соот-
ь тСТВуклцем стиле деятельности в искусстве (что требуется
Впи историческом подходе к парадигме [см.: Степанов 1985:
41) можно найти в [Motsch 1974:15исл. ] (притом, чтокрити-
меские выводы этой книги должны быть пересмотрены), в
• Бердяев 1990: 7, 14, 16 и сл. ], а также в других источниках.
(По РЯДУ причин здесь и ниже мы должны отказаться от (во
многом выигрышного) цитирования этих и других работ). В то
время как на Западе «парадигму младограмматиков» сменяла
^структуралистская парадигма», в СССР такую же, отрицаю-
щую, роль играла «яфетидологичсская парадигма», ориенти-
рованная на «элементы» и именовавшаяся «революцией».
Так как определения обычно даются абсолютным признакам,
в науке терминологическое обозначение получила и единица, в
которой относительное единство переходит в абсолютное. Тако-
вой сочли систему, или структуру (позднее эти понятия были
разграничены). Было бы неправильно, однако, заменить поняти-
ем «философия структуры» понятие «философия морфемы».
Именно морфема анализируется в терминах относительных ве-
личин — как часть, компонент, (предельная) составляющая и
т.п. Соответственно, и любая иная единица рассматривается как
часть другой — более сложной, та в свою очередь — как часть
следующей и т.д. Таким образом, философия морфемы отодвига-
ет границы целостности до пределов самой структуры. В связке
«элемент — структура» структура онтологически целостна и яв-
ляется аналогом слова, а не морфемы.
Морфема всецело конструктивна. Философ слова ограничи-
вает потенции морфемы словом [см.: Плотников 1989: 100].
Однако именно в силу конструктивной и содержательной неза-
вершен ности морфемы в ней закодированы все последующие
Реляции смыслов, развертываемые не только в словах, но и в
°°лес крупных единицах. В конструктивном плане исходно
°Рфема детерминирует синтагму, а нс синтагма (конструк-
,s0 морфему. Это делает внутреннюю логику корреляции
труктура языка — морфема» безупречной.
^Ротированный на структуру ряда «язык словообразова-
о^я>> Формирует в его носителях представление о морфеме как
Цел Т^Сльном синтагматическом элементе, присоединяемом к
иост ИЛИ отсоеДиняемом от нег°. Несмотря на видимую пар-
нек ь. КоРреляций, в словообразовании морфема — это всегда
(ср f1 тРетий элемент, разность: ключ-и к-0 — ключ-0 — ик-
ф0А Поэтому и понятие дифференциального признака
аЛек'МЫ’ Сложенное Н.С.Трубецким, при том, что оно из-
4ется при опоре на парные соотношения (оппозиции),
также представляет собой разность, т.е. отражает процедуру
каузируемую связью с философией морфемы. 1
2.2. Слово — это всегда конструкция [см.: Яхонтов 19(53*
168; Вихованець 1988: 9], морфема — часть конструкции. J
содержании слова его частеречная семантика — это семантику
морфемы, так называемая лексическая семантика — семантц.
ка всего слова. Поэтому не только «пустые», или служебные
слова, как считает В.Г.Адмони [см.: Адмони 1988: 12 — 13],
и все прочие «обладают содержанием морфемы». Семантика
части речи (морфемы) находит завершение в лексической се-
мантике слова. В силу указанной конструктивной особенности
морфемы между частеречной и, соответственно, лексической
семантикой слова и его синтаксической функцией существует
естественная связь (определенное внимание уделил этому яь
лению Е.Курилович [ср.: Курилович 1962:57 — 65]).
Так как исходно значение части речи — значение морфе-
мы, слово «возвращается» к морфеме тогда, когда ему необ-
ходимо более или менее иеосложненно выразить значение
части речи. Отсюда определенно вытекает, например, что
инфинитив — морфема или, по крайней мере, в неменьшей
степени морфема, чем слово. Поскольку в морфеме заключе-
на возможность перехода в слова нескольких частей речи
(они неравнозначны относительно потребности в морфологи-
ческом оформлении или в связи с типом синтаксической кон-
струкции), то и инфинитив интерпретируют по-разному. Ес-
ли мы поставим себе целью из каждого факта делать вывод»
мы из многообразия толкований (и функций) инфинитива
должны заключить: инфинитив — специфическая морфема.^
Сущностно философии слова и морфемы противоположив
и вполне могут быть соотнесены с куновским понятием пара”
дигмы. Сходятся они лишь в том, что детерминируют расшИ”
речие исходных понятий. (Под понятие слова подводится то»
что внешне напоминает слово, — частицы, союзы, средств
1 Об этом можно судйть и по достаточно резким характеристикам «морф***
ной теории*, которые она получает у ряда лингвистов [ср.-Руделев 1991 * /’И*
В данной работе В.Г.Руделев, говоря о слове как о единственной (!)
языка, тем не менее строит свои рассуждения в соответствии с пРинцИ^
бинарности, т.е. (ср. выше — 1.3.) опирается на парадигму (философ^
словоформы. Этот подход автор считает более приемлемым и при
словообразовательных явлений, отдавая предпочтение понятию «словоооР
зевательная оппозиция» перед понятием «словообразовательное гнездо*'
тя ученый последователен в развитии своих взглядов, в этом случае
определенно можно говорить о несоответствии (или неполном соответст^,
его парадигмы предмету обсуждения (ср. 1.2.): словообразование ориентир
вано на ряды, цепи, гнезда и т.п., а не на оппозиции.
^нмодействие парадигм... 65
дальности и т.п. Соответственно, морфемами считаются
союзы, предлоги, числительные, частицы. Как было показа-
ло выше, к этому ряду следует добавить инфинитив, и этим
рЯД не закрывается)*.
Р Логическую рамку «философии морфемы» образует пози-
ция неопределенного и потому внешне зависимого или «свя-
занного» элемента (вот почему было бы бессмысленно, опира-
ясь на слово «часть» в изложенных выше рассуждениях, пред-
лагать конкурирующие термины типа «философия фонемы» и
под.: фонема, как ни странно, более автономна, чем морфема).
Этим определяются характер и структура ряда понятий, инду-
цируемых «философией морфемы». Это — «иерархия», «отно-
шение», «синтагма», «зависимость», «подчинение» и др. Неко-
торые из этих понятий сближают «философию морфемы» с
«философией предиката». Не отрицая определенных схожде-
ний, все же отметим, что логические рамки парадигм морфемы
и предиката различны. В соответствующей логической рамке
синтактической парадигмы предикат выполняет роль стерж-
ня, относительно которого исчисляются переменные (в качест-
ве переменной в этой системе построений фигурирует и подле-
жащее). Предикат порождает поле притяжения, от морфемы
исходит готовность быть притянутой. Если предикат указыва-
ет: «Туда!», то морфема как бы спрашивает: «Куда?». Соци-
ально-исторический субстрат «философии морфемы», однако,
составляет не только время политических потрясений и кризи-
сов, личных и общественных драм, как прежде всего можно
Додумать, но и благополучное время неограниченных возмож-
ностей, время нестесняемого выбора (философия морфемы —
это «философия свободы»; ср. одноименную работу Н.А.Бердя-
ева [Бердяев 1989J).
Мы намеренно сократили и убрали в примечания сведе-
н^я> характеризующие конкретно-научное становление
^Философии морфемы». Не повторены здесь многочисленные
^сказывания историков лингвистики о революции в языко-
нании, связанной с нововведениями Ф. де Соссюра и других,
Нечисленных выше ученых [ср.: Herbig 1973:421, которые
ОЛкования одних и тех же явлений или как слов или как морфем носов-
прОт1Мь*11 Рамках одной концепции, что указывает па «парадигматическую»
ле1(. ^’юставленность подходов. Соответственно, противоположные опреде-
»Нп ПРИ каком уровне лояльности не могут рассматриваться как дополня -
Друга. С учетом того, что, согласно Ф. де Соссюру, не объект создает
, а точка зрения объект, следует признать: парадигма дает в итоге
ЛчтИй Ооъекты- Иными словами, следует принять идею Т.Куна об антикуму-
,10м характере парадигм.
66 НАЛУЧ^Л
прямо сопрягаются с упоминавшейся общенаучной концсц,
цисй Т.Куна. В наших разработках аспект «философии мор,
фемы» используется наряду с аспектами «словных» филос^
фий (имени, предиката, эгоцентрических слов). Это дает во3,
можность учитывать, какие решения порождаются данная
аспектом и как они соотносятся с существующими.
Так, коль скоро значение части речи — это значение мор.
фемы (2.2.), то наречия и местоимения, несмотря на утвер*.
дения ученых о нссводимости соответствующих слов в одну
часть речи [см.: Мигирин 1973: 64 ], могут быть объединены в
рамках единых частей речи, как об этом пишут другие иссле-
дователи и как, собственно, длительное время поступала тра-
диция. (Негативное решение указанного вопроса — «прояв-
ление» философии слова, позитивное — проявление филосо-
фии морфемы).
В длинном ряду примеров альтернативных характеристик
концептов грамматики, кроме того, можно выделить отлича-
ющиеся от общепринятых (отражающих «философию сло-
ва») толкования в терминах части (т.е. в аспекте «филосо-
фии морфемы») формы слова (И.А.Бодуэн де Куртенэ,
Ф.Ф.Фортунатов), слова как такового (Бодуэн де Куртенэ),
компонентов составных образований (изложение различных
взглядов по этой проблеме см. в [Аничков 1963]).
Споры о словоизменительном или, наоборот, классифици-
рующем характере ряда грамматических категорий отража-
ют аналогичное столкновение философий-па ради гм,
3. Анализ противоборствующих определений грамматиче-
ских и других объектов в связи с корреляцией «лингвистиче-
ская концепция — лингвофилософская парадигма» — это
введение новой, объяснительной (взамен констатирующей)
парадигмы в историю грамматических и лингвистических
учений. Оно дает возможность не только распределить суще-
ствующие подходы (которых, как мы видели, множество),
и перейти к исчислению подходов (что со времен Ф. де Со*
ссюра было актуальной задачей), вскрыть парадоксы исторг
ческого движения языкознания.
3.1. Один из таких парадоксов видится в том, что детиЩ
XIX века, историческая лингвистика, должна была ориентиру
ваться на «философию предиката», ибо сферой изменений я*
лястся прежде всего коммуникативная среда предложен#*’
«жизнь языка есть беспрерывное его изменение, которое
необходимый результат бесконечно-разнообразной построй
предложения» [Дмитриевский 1878: 79]. (Аналогичное
ние отражено и в трудах А.А.Потебни). Историческая же Ди
гвистика опиралась на «философию слова» в ее формаль^
67
03анмоДсйствие парадигм...
1енном варианте. Вследствие этого само изменение толкова-
** ь репродуктивно-статически. Аналитическая деятельность
Делась к сравнению готовых (засвидетельствованных) форм,
к0Торое в результате должно было давать столь же готовые (но
уже праязыковые) образования (слова, формы, фонемы и т.д.).
' Вполне логичным, однако, в исторической лингвистике
оказалось обособление морфологии от синтаксиса, в остатках
дошедшее до нашего времени и отражающееся в спорах мор-
фологистов и синтаксистов о том, что считать главным разде-
лом грамматики — морфологию или синтаксис [см.: Леков
1976: 51 J. Едва ли следует полагать, что в этом случае речь
не идет о конкуренции парадигм. Этой и других ситуаций мы
в дальнейшем будем касаться, опираясь прежде всего на фак-
ты новейшей отечественной истории грамматики, развитие
которой следует более или менее универсальным закономер-
ностям.
В принятом здесь понимании, исходная рамка определе-
ний, связанных с философией предиката, задается глаголом.
По замечанию Г.Рейхснбаха, глагол заключает в себе функ-
цию предложения [см.: Reichenbach 1967: 148]. (Аналогич-
ные идеи высказывались и другими исследователями). Соот-
ветственно этому, парадигма предиката ориентируется на
предложение, входя во все детали его устройства.
В отличие от семантической «парадигмы имени» парадигма
предиката позволяет рассматривать грамматические катего-
рии форм и частей речи вместе со спецификой их коммуника-
тивного употребления. Синтаксис более емок, чем морфоло-
п,я> так как не пренебрегает ни конкретной семантикой, ни
Морфологическими особенностями, ни синтагматическими
Функциями классов слов и форм. В этом заключается реальная
предпосылка столкновения парадигм, причем немаловажную
Р°ль здесь играет то, что, как показывает анализ различных
СИтУаций в науке, вообще критерий охвата обычно предпочи-
ется критерию специализации (в полемике с синтаксистами
монно к нему апеллируют морфологисты).
ве|/ОЭтомУ более или менее закономерно, что в споре за пер-
ва СТВ° междУ морфологией и синтаксисом перевес одержи-
без Послсдн“й, что и отражено в высказываниях, прямо и
л0 аелляиионно указывающих на служебную роль морфо-
Мок^1 В языке по отношению к синтаксису: «Мы видим, что
&сег?°Логия — хотя часто в очень замаскированной форме —
аФфи нах°Дится на службе у синтаксиса и что окончания,
НыМиКсы» частпцы и даже артикли являются дополнитель-
на^ сРеДствами, создающими избыточность языка и тем
м облегчающими понимание» [Мюллер 1967: 369].
Н.А.Луц^
3.2. Усиление позиций сторонников предикатной (синта^
тичсской) парадигмы, констатируемое формулами типа
современной лингвистике синтаксис выдвигается на перв^
место», отражается в расчленении лингвистической наукц
[см.: Степанов 1975: 31 ]. В то же время сторонники «слово-
именной» (морфологической) парадигмы определенную часть
усилий посвящают тому, чтобы снять или ослабить подчине-
ние морфологии синтаксису, соотнести их с другой «иерар-
хической перспективой» [ср.:Бондарко 1976: 17 — 19].
Давление синтаксиса на морфологию затронуло не столько
толкование соответствующих сфер (хотя и это имело место),
сколько общие требования к грамматическому исследова-
нию. Традиционные объекты морфологии и синтаксиса ока-
зались связанными с функциональным понятием поля (тен-
денция использовать понятие поля в синтаксисе, правда, ока-
залась слабой).
Следует отметить, что конкуренция парадигм в современ-
ной грамматике имеет достаточно конкретное распределе-
ние. В области экспликации признаков «безусловных» частей
речи (глагола, существительного, прилагательного, наречия
[см.: Вихованець 1988 ]) она охватывает в основном столкно-
вения парадигм имени и предиката. В области анализа всех
остальных категорий слов конкурируют философия имени и
философия морфемы. Примером конкуренции первого рода
могут служить определения существительного как опоры для
определяющего, с одной стороны, и как обозначения предме-
та, субстанции — с другой. Примером конкуренции иного
типа является рассмотрение предлога как единицы с лексиче-
ским значением (слова), с одной стороны, и как морфемы
с другой. Определения первого типа, как правило, взаимодо-
полняющие. Определения второго типа — взаимоисключаю'
щие (почему так, понятно из сказанного выше: 1.2.; 2.2.)*
Более предметное рассмотрение конкуренции (взаимодей-
ствия) основных парадигм философии языка продолжим яй
материале тех определений в грамматике, которые получаю*
признаки глагола и сам глагол как таковой.
3.3. Одна из любимых тем лингвистов — глагольный вид
котором уже шла речь выше). A priori можно полагать,
какие-либо контакты основных лингвофилософских парад*11*
здесь непременно имели место. И это действительно так.
Некоторые из аспектологических решений очень непр0^
соотнести с их эпистемологическим субстратом, в ряде слу1*3
заключение напрашивается как бы само собой. Так, есть^|*
ма определенные основания для того, чтобы толкование ceM3HLj,
ки совершенности посредством понятия целостности (А.Дос*
69
а^1>|МОДейстВ||е парадигм...
_
.0 Исаченко, ранний Ю.С.Маслов и др.) или его аналогов
{сомкнутости и комплексности) связывать с «философией име-
* («Целостность» — достаточно очевидный аналог «предмет-
ности») • Толкование же совершенного вида при помощи поня-
тий законченности или предела (Ф.Миклошич, П.С.Кузне-
цов, Б.Н.Головин и др.) лингвофилософски интерпретировать
значительно труднее. Рассмотрим этот случай подробнее.
Совмещение соответствующих понятий (предела и цело-
стности) в рамках единых авторских концепций вида (Э.Чер-
ный, Л.П.Размусен, Дж.Форсайт, поздний Ю.С.Маслов и
др.) наводит на мысль о том, что предельность (предел), оче-
видно, представляет собой ингерентный (не имманентный!)
признак глагольных предикатов, связанных с личными субъ-
ектами. Это можно подтвердить, указав на следующее.
Согласно справедливому мнению Г.А.Золотовой, степень
актуальности такого глагольного признака, как время, зави-
сит от степени активности действия, т.е. от степени его субъ-
ектности [см.: Золотова 1975: 150 — 151]. Точно так же
можно утверждать, что предел — это процессуальная цель
любого активно действующего субъекта. Ситуативное видо-
изменение деятеля в наблюдателя, обусловленное прежде
всего необходимостью контролировать течение процесса, и
обеспечивает возможность семантизировать значение преди-
ката-перфектива как предельность и целостность.
Дифференциация соответствующих семантик обычно
имеет субъективно-оттеночный (ср. Проехал 5 километров;
Просмотрел необходимые документы проявил себя как
Деятель: [ПРЕДЕЛЬНОСТЬ] + [ЦЕЛОСТНОСТЬ]), а нелек-
Семно-закрепленный характер. Последнее с минимальной
натяжкой можно усматривать в случаях типа Проехал нуж-
нУю остановку; Просмотрел ошибку (=^не проявил себя как
деятель: [ЦЕЛОСТНОСТЬ ]). Хотя в этих случаях действие
ВеДено, по существу, к предметной интерпретации (что от-
во?ается в невозможности связать соответствующий факт со
^Менем; ср. Просмотр необходимых документов занял око-
МиЧаса при сомнительности Просмотр ошибки занял около
очевидно, глагольный облик слова, равно как и
яниД0Вание кРитеРию парадигмы, оказывают решающее вли-
jjQ- совершенному виду даются двойные, предельно-це-
р[НЫс толкования.
со3е существу, таким образом, оказывается, что толкование
трцц енн°г° вида с помощью понятия предела имеет эгоцен-
ОНо г5Ски~предикатный характер. В сфере «философии слова»
До>о/'Тавляет незаполненный участок «философии имени» и
У заменяется вначале «именными» (совершенный вид —
70
а.А.луц^л
обозначение целостности, сомкнутости, комплексности дейст.
вия), а затем и упомянутыми двойными (предельно-целостным^)
определениями. В проекции на концептуальный аспект уп^
ребления понятия «парадигма» данный факт должен рассмаь
риваться как подтверждение намеченных выше принципов ре.
ляционного «поведения» парадигм (способности редуцир^
ваться, различаться по объему и других).
Однако, очевидно, что дело не только в этом. Отмеченный
факт представляет столь же концептуальное, сколь и исторц.
ческое взаимодействие парадигм. Он означает, что в грамма-
тике наряду с постепенным переходом к преобладанию преди-
като-ориентированных концепций в тех сферах исследования
имени и глагола, которые прежде были лишены влияния этой
парадигмы (ср. 3.4.), иногда имеет место и восстановление
прежде утраченного парадигмой влияния.
3.4. Семантика глагола как части речи — не менее важный,
чем семантика вида, предмет дискуссий, участники которых
опираются на логические рамки различных парадигм. Свое-
образие данного предмета заключается в том, что тот или
иной итог его рассмотрения далее — обычно через ряд произ-
водных решений — с необходимостью приводит исследовате-
ля в грамматику слова или грамматику предложения.
Подход, известный как традиционный, сводится к опреде-
лению глагола через понятие действия (эпистемологический
субстрат — семантическая «философия имени»): «Значение
глагола как части речи — процесс (действие, состояние)» [Ян-
ко-Триницкая 1982: 85; ср..*Милославский 1981: 154]. В пред-
ложении действие выражается через отнесенность его опреде-
ленному лицу, причем «оживляет» синтагматическую связь
глагола с именем деятеля признак времени.
Хотя, как пишет Г.А.Золотова, «понятие действия и поня-
тие времени — две диалектически слитые стороны одного яв-
ления» [Золотова 1975: 151 ], некоторые лингвисты считают»
что при определении частеречной семантики глагола понятия
действия и времени правильнее не суммировать, а диффер^н*
цировать по степени их метапонятийной пригодности. ПР
этом понятие действия, в соответствии с современной логике
столкновения парадигм, с указанной точки зрения проигрь*
вает понятию времени, так как: 1) представление о действИ
может выпадать из семантики глагола и заменяться в и
представлением о состоянии; 2) «время как постоянная хар3^
теристика глагола не исчезает из него никогда» [СовгИ™
1981:137]. г
Контакты данного подхода с «философией предиката» и
видны, поскольку, если не приписывать понятию грамматИ^
ского времени абсолютный статус (в этом случае пришлое1’
71
исодействие парадигм...
__________________
говорить о времени у имен существительных и инфинитива,
£го, хотя и не исключено, не может подразумеваться само
, только глагол-предикат всегда отмечен признаком вре-
мени.
Лингвисты, опирающиеся на парадигму предиката, иначе
представляют иерархию грамматических категорий глагола,
чем исследователи, работающие в русле философии имени.
При традиционном, «именном» подходе вершину иерар-
хии категорий глагола занимают вид и залог (толкуемый
несловоизмснительно), т.е. его постоянные семантические
признаки (В.В.Виноградов, А.В.Исаченко, М.А.Шелякин и
др.). При «предикатном» подходе (в этом случае применяется
специальный критерий — участие грамматической катего-
рии в конструировании предикативности; см. об этом в [Лу-
ценко 1987: 42]) во главе категориально-глагольной иерар-
хии располагают наклонение и время (Г.Горак, И.Котгай,
А.Л.Шарандин и др.).
Любопытно проследить также, как экспансия парадигмы
предиката сказалась на выделении грамматических катего-
рий предложения. В качестве примера возьмем такие гла-
гольные категории, как наклонение и время.
В «Синтаксисе» А.М.Пешковского автор, по существу, ко-
леблется в том, считать или не считать наклонение и время
синтаксическими категориями. Останавливаясь на положи-
тельном решении, А.М.Пешковский объясняет, почему это
делается: в этих категориях говорящий «выражает работу
своей мысли в деле установления отношений между словами»
Шешковский 1956:88 — 89 ]. В современных синтаксических
Работах оба члена данной пары считаются реализуемыми не-
Зависимо от глагола главными конституентами предикатив*
н°сти предложения; нередко к ним добавляется лицо (все
^тегории при этом считаются синтаксическими). Соответ-
венно, в состав категорий предложения в ряде источников
ереводится залог. Логическим завершением представлен-
и картины оказывается истолкование видоизменений пре-
Ката как модификаций (парадигмы) предложения. В ре-
лОгЬтатс этого, по существу, все ключевые понятия морфо-
сиса«И 0Казываются переформулированными в сфере синтак-
i ________
Ли ес,ь смысл говорить в этом случае о «содружестве» соответствую-
еМу ц ^биологических систем: синтаксис отбирает у морфол tih все, что
“ой Па °х°Димо. Последнее отчасти напоминает «триумфальное шествие но-
^a,Ul1 МЬ| по развалинам старой», о котором пишет в своей книге Т.Кун
2‘
Следует отметить, что в последние годы время и наклоне,
нис, кроме того, рассматриваются как категории дектические
т.е. их толкования постепенно начинают связываться с фидо*
Софией эгоцентрических слов [cp.rRauh 1985]. Таким образом
применительно к категориям наклонения и времени можно
отметить последовательный переход от одной парадигмы к
другой, что в итоге дает ряды соотносительных определений:
а) время, наклонение — морфологические (словоизмени-
тельные) категории;
б) время, наклонение (модальность) — синтаксические
категории;
в) время, наклонение — дектические категории.
Аналогичные «сдвиги» от одной парадигмы к другой могут
быть прослежены и при рассмотрении других категорий.
qA . Мегентесов
^ь.к как объект исследования
р свете синхронно-ди ах рониой
парадигмы
л 1. В настоящее время, когда одной из наиболее актуальных
Узадач лингвистики становится изучение человеческого фак-
’ ^ра в языке, основной целью лингвистического анализа уже
не может считаться просто выявление структурных характе-
ристик языковой системы. Интерес закономерно смещается в
сторону исследования тех особых качеств языка, которые обес-
печивают возможность адаптации человека к постоянно из-
меняющимся условиям существования, гибкость и подвиж-
ность самой языковой системы.
Переориентация интересов лингвистики в таком направ-
лении требует отказа от долгое время существовавшего под-
хода к языку как к статичной системе знаков. Сейчас наблю-
дается именно такое движение лингвистики к изучению дея-
тельностно-динамических аспектов языка. В то же время инер-
ция синхронно-системного подхода оказалась настолько силь-
на, .что даже после того, как лингвистика в целом отказалась
от одномерного описания языка как статичной системы и
обратилась к его динамическому аспекту, само представле-
ние о языковой динамике остается в основном ограниченным
синхронными рамками. Динамика языка отождествляется, как
правило, с его функционированием в пределах определенно-
1X5 синхронного среза. Эта ориентация значительно сужает
возможности изучения семантики языка, формирующейся в
процессе исторического познания мира и его категоризации
Языковыми средствами.
Важно отметить, что системно-структурное описание язы-
я принципиально не противостоит историческому языко-
онию, однако их объединение в рамках единой парадигмы
РСДполагает построение системы более высокого ранга, вклю-
Щей отношения генетической зависимости между отдель-
НИММИ СИнхР°нными срезами как ее подсистемами. Язык по-
е ПРИ этом как становящийся процесс, отвечающий
дух Ли не на каждую познавательную потребность, каждый
сдвиг в развитии общества и перерабатывающий
Деци₽Иал °пыта в «общественный продукт» (такое представ-
g е ° языке развивал в свое время В. фон Гумбольдт).
ПониКачестве объекта научного анализа язык в очерченном
ании существенно отличается от объекта исследования
74
в рамках статического подхода к языку. Поскольку основа^
содержанием языкового процесса здесь выступает не комму
никация, но лингвокреативное мышление, направленное^
порождение новых языковых феноменов путем трансферу
ции уже имеющихся в языке единиц [см.: Серебренников
1983: 76 — 111; Телия 1987:67 ], исследование, предпринятое
в рамках такого подхода, будет ориентироваться на выявле-
ние механизмов созидания языка под воздействием духовной
потребности человека в самовыражении и познании мира. В
качестве одного из центров интереса при этом выступает про-
блема языкового (семантического) варьирования, поскольку
именно здесь непосредственно проявляется диалектика взаи-
модействия языка с миром и сознанием человека. Эта про-
блема органически связана с вопросами функционирования и
развития языка, соотношения значения и смысла языкового
знака, прямого и переносного значения слова и т.д.
Нынешняя ситуация в теоретическом языкознании харак-
теризуется наличием целого ряда направлений, при отсутст-
вии единой связующей дисциплинарной матрицы. В общих
чертах она определяется соотношением, даже противоборст-
вом трех ведущих теоретических принципов: системно-
структурного, коммуникативно-функционального и генера-
тивно-функционального [ср.: Попов 1986 ]. В интересующем
нас аспекте, важно рассмотреть вопрос о том, в какой мере
указанные подходы способны разрешить проблему семанти-
ческого варьирования, с ее теоретическими импликациями.
Системно-структурный подход, в классическом виде пред-
ставленный концепцией Ф.де Соссюра, существенно упр°'
щает вопрос о соотношении плана выражения и плана содеР'
жания в языке. Он исходит из допущения, что между един^
цами данных планов существует вполне определенное отн^
шение (Соссюр называл его ассоциацией означающего и 03
начаемого). Такое допущение ведет к тому, что снимав
почти весь комплекс вопросов, связанных с нетождествен^
стью значения знака в языковой системе и в речевом ФУН
ционировании, с вытекающими отсюда проблемами твор4
ского характера употребления языка, его исторического Р3
вития и т.д. (Критикуя ограниченность соссюрианского я
кознания, К.Хабель и С. Каннгисер указывают на его йеС
собность решать «периферийные» вопросы, к который у
относят проблемы варьирования и развития языка,
тем как, по мнению авторов, перспективность теории пр°я
ется в ее способности к расширению теоретического объен
как объект исследования...
75
сцет вовлечения в него периферийных областей [см.: Habel,
ganngic^1* 1978: 6 ]. Аналогичные критические соображения
мО#но высказать и в отношении генеративной грамматики,
к0Торая также исходит из принципа «имманентности» язы-
ковой системы и выводит из сферы своей компетенции воп-
росы употребления и развития языка [см.: Kbnig 1978: 78-79 ].
Принципу ассоциации означающего и означаемого непос-
редственно противоположен принцип асимметрического ду-
ализма языкового знака, сформулированный С.Карцевским
[см.: Карцевский 1965 ]. Этот принцип базируется на проти-
вопоставлении значения знака в языковой системе и в рече-
вом употреблении. Те из направлений в языкознании, кото-
рые восприняли такой подход (например, Пражский лингви-
стический кружок), во многом преодолели ограниченность
системно-структурного анализа, но при этом столкнулись с
опасностью иного рода. Поставив своей задачей изучение язы-
кового знака в аспекте его коммуникативно-функциональ-
ной значимости, они в конечном счете вынуждены были бы
обратиться к необозримому множеству возможных смыслов
знака в речи, потенциально бесконечным частным случаям
употребления, при отсутствии критериев отграничения лин-
гвистически релевантных моментов от ситуативных напла-
стований. Следствием этого является методологически ма-
лоприемлемая гетерогенность данного подхода.
Для анализа, направленного на выявление закономерно-
стей в механизмах семантических изменений языковых зна-
ков, нет необходимости фиксировать все многообразие их
ьозможных употреблений, и даже не только из-за необозри-
мости такой задачи. Лингвистически релевантным и веду-
щим к изменениям в системе языка является не всякий рече-
вой смысл знака, но лишь тот, который отражает устойчивые
тенденции употребления языка и развития системы. Необхо-
Дим критерий, позволяющий отграничить существенные и
закономерные сдвиги в значении при употреблении знака от
г° Исчисленных коммуникативно обусловленных модифи-
^ий, способных погрузить исследование в хаос случайно-
Т
акой критерий появляется с введением в парадигму лин-
стического исследования исторического аспекта языка. Па-
ст?°Кс гетерогенности знака, обусловленный его отнссенно-
ес 10 Как к плану языка, так и к плану речи, находит при этом
Ственное разрешение в рамках самого языка, поскольку
отп°КомсРныс отклонения в значении семантической единицы,
С1,ающие тенденциям развития (использования) языковой
76
С-А.Мегенп^^
системы, в конечном счете закрепляются в языке как истори
чески вторичные значения, находящиеся в определенных©/
ношениях с первичными, как-то: переносное и прямое значе'
ние слова, значение слова и его внутренняя форма, общее и
специальное значение и т.д. (В языковой системе результату
закономерных отклонений в употреблении знаков историче-
ски фиксируются, в частности, в явлениях полисемии и омо-
нимии) . Тем самым, с привлечением исторической перспекти-
вы возникает возможность в рамках самого языка решать воп-
росы, связанные с диалектикой (языковой) системы и ее ис-
пользования, со всеми вытекающими отсюда импликациями.
Это, разумеется, не значит, что для каких-либо специаль-
ных целей, например в лексикографии, не следует прибегать
к анализу возможных речевых употреблений слова. Мы ут-
верждаем лишь то, что за счет сопоставления исторически
первичных и исторически вторичных значений языковых форм
можно гораздо более надежным и экономным образом выя-
вить основные тенденции употребления знаков, а через них
механизмы исторического развития семантики языка. Рас-
крытие механизмов изменения значений является, на наш
взгляд, более важной задачей семантической теории, чем опи-
сание семантической системы языка в синхронии, поскольку
каждое фиксированное значение языкового знака — факт
более или менее случайный, исторически преходящий. Фик-
сированное значение есть частный случай употребления зна-
ка, в данный момент времени преобладающий над другими
употреблениями. Гораздо большей стабильностью в языке
обладают сами механизмы изменения значений — они-то и
образуют сущность языка как посредника в отношениях че-
ловека с миром. Это хорошо осознавал фон Гумбольдт, с0*
гласно которому язык, помимо уже устоявшихся элементов,
в своем гораздо более важном и интересном аспекте склады*
вается из путей и способов, с помощью которых он из имею*
щегося материала создает новые средства для все более аДеК'
ватного представления действительности [см.: ГумбоДьД^
1984: 82 ]. Характерно, что один из основоположников соВ^и
менной семасиологии М.Бреаль определял семантику име
но как науку об исторических изменениях значения.
«Пути и способы» исторического формирования семантЯ
языка могут быть проиллюстрированы через анализ яР01^
сов семантического переноса и метафоризации при Ф°РМ
вании слов абстрактной семантики на основе конкретных
минаций, относящихся к предметному миру. Такие пР^з*
сы осуществляются на достаточно четко организованно**,
зе, посредством системы стереотипных моделей, «кана
77
как °®ъект исследования...
ера<оса»1. Как правило, данные каналы образуют оппозици-
онные пары, которых для русского языка выявлено примерно
два десятка. На «входе» этих каналов представлены единицы
конкретной семантики, относящиеся к физическому миру, на
«выходе» — образуемые на их основе производные значения,
относящиеся к социальной, психической, духовной и т.п. сфе-
рам бытия. Приведем некоторые примеры: канал «восприни-
маемость» (ср.: ясный, открытый, поверхность, разобла-
чать), «невоспринимаемость» (скрытый, туманный, нутро,
изнанка), «контактирование» (граничить, смежный, бли-
зость, доступный), «неконтактирование» (далекий, грани-
ца, разорвать, отгороженность), «стабильность» (жест-
кий, устойчивость, твердый, держаться), «нестабильность»
(мягкий, зыбкий, шаткость, гнуться), «активность» (жар-
кий, живой, буря, пылать), «пассивность» (вялый, мертвый,
затишье, молчать) и т.д. Можно увидеть, что используемые
в качестве примеров слова имеют прямое и переносное значе-
ние — мягкий грунт и мягкий характер, разорвать нить, и
разорвать отношения и т.д. Важно иметь в виду, что подо-
бные каналы переноса значения представляют собой одновре-
менно и механизмы исторического развития семантики, и
синхронные модели творческого употребления языка, предо-
ставляющие говорящему относительную свободу репрезента-
ции отвлеченных понятий приемлемыми для данной языко-
вой культуры символами из области конкретной семантики.
Каналы переноса в языке образуют определенную систе-
му. Помимо того, что большинство из них формируется на
основе оппозиций, некоторые каналы тесно соприкасаются
между собой, образуя плавные переходы. Так, канал «де-
^Рукция», в рамках которого физическое разрушение регу-
ЛяРно переосмысливается в более общую идею разрушения,
С целью выявления семантических признаков, на основе которых регуляр -
осуществляются переносы значения слов при образовании отвлеченных
«оминаций.был предпринят следующий анализ: прямые и переносные значе-
выписанных из словаря слов сравнивались между собой и выделялся свя-
аа’ощий их семантический или ассоциативный компонент, после чего слова
К алогичным основанием переноса объединялись в соответствующие группы.
1МеРУ слово дырявый в прямом значении означает «прорванный, с дыра-
а в переносном, в таких выражениях, как дырявая голова или дырявая
3,<акл?6'’ край,,юю забывчивость. Основанием переноса является здесь при-
i10Ct Функциональной мал он ри годности, который мы называем «неэффектив-
Диалогичное основание переноса выделяется в словах брешь, тупой,
Подол’ ^'Юружный и т.д., в силу чего их можно объединить в одну группу.
ставл ,,Ь1е основания переноса, и называемые нами каналами переноса, пред-
с°бой стереотипные модели соотнесения между собой единиц конк-
и отвлеченной семантики.
С.А.Мегентесо9
пересекается с каналом «неконтактирование» (ср. разрыв
отрезать, отсекать) и с каналом «нестабильность» (Ср’
гнуться, неустойчивый, непрочный). Тем самым, в общей
системе каналов переноса формируются блоки семантиче-
ски тяготеющих друг к другу каналов. Группа каналов,свя-
занных с идеей пространства, противопоставляется кана-
лам, в основе которых лежит представление о времени, и т.д.
Мы не можем утверждать, что каждая абстрактная номи-
нация, образованная посредством переноса значения, фор-
мируется в сфере того или иного канала. В языке существует
значительное количество нерегулярных метафорических об-
разований, построенных, так сказать, по индивидуальному
проекту. В то же время подавляющее большинство абстракт-
ных слов (в частности, в русском языке) возникает на основе
регулярных моделей — каналов переноса.
Сопоставление с другими языками позволяет заключить,
что в системах каналов переноса в разных языках преоблада-
ют общие черты, так что, по-видимому, здесь мы имеем дело
с универсальными (близкими к универсальным) тенденция-
ми языкового развития. Интересно отметить, что русская си-
стема каналов переноса обнаруживает высокую степень
сходства со структурой мифопоэтического пространства
древних славян [см.: Иванов, Топоров 1965]. По-видимому,
уже в архаическом сознании была заложена некая система
ориентации человека, которая впоследствии проецировалась
на «невидимые миры», определяя их категоризацию.
2. Как же проявляется взаимообусловленность синхронно-
системных и диахронических характеристик языка? В самом
общем смысле можно утверждать, что она наблюдается при
соотнесении многочисленных парадигм и других сложных
образований в системе языка с осью их исторического станов-
ления. Например, наличие в лексической системе языка не-
которого гнезда полисемии означает наличие в диахронии
соответствующего процесса дифференциации исходного зна-
чения слова на ряд производных; более глубокий продев
размежевания значений ведет к появлению в системе языка
омонимичных слов. Наличие в системе языка некоторого си-
нонимического ряда также восходит к процессу исторически^
дифференциации — в последнем случае, однако, диффсрс^
циации подвергается план выражения при относительной ста
бильности исходного значения. Явление паронимии объеД
няет в себе черты обоих этих процессов. Историко-когнити*
ную основу данных явлений можно при необходимости
крыть и более содержательным образом. Например, оби^1
fl ник
как объект исследования...
79
синонимов для какого-либо концепта свидетельствует о гом,
мТо он находится в сфере повышенного интереса, в «зоне
активности» языкотворческого процесса, а эго некоторым об-
разом связано с определенными тенденциями развития языка
Аналогичные соображения применимы к грамматике, где
каждое сложное образование естественно предполагает воп-
рос о его генезисе из более простых составляющих. Напри-
мер, сложное предложение исторически производно от про-
стых и возникает в результате их синтеза. Система частей
речи провоцирует (по крайней мерс, имплицирует) дискус-
сии об исторической первичности той или иной части речи
(имя, глагол или некое их синкретическое единство?).
Интересные с семантической точки зрения корреляции син-
хронных и диахронных факторов обнаруживаются в области
словообразования. Как полагает, например, Е.С.Кубрякова,
за каждым мотивированным (производным или сложным) на-
именованием стоит определенное суждение. Данное положе-
ние чрезвычайно существенно. Мотивированность слова озна-
чает его структурно-семантическую сложность, проявляющу-
юся либо в отношениях между исходным и производным зна-
чениями слова, либо в отношениях между его собственно лек-
сическими и словообразовательными компонентами — в этом
смысле мотивированность является фактом синхронной систе-
мы языка. В то же время за ней стоит определенный речемыс-
лительный акт, выступавший когда-то в качестве реального
суждения, а впоследствии отложившийся в словообразова-
тельной структуре слова. Суждение, стоящее за мотивирован-
ным словом, — это факт исторического порядка.
Для осознания глубинной аналогии между языковыми
процессами в синхронии и диахронии важно обратить внима-
ние на то, что сообщение, которое несет в себе то или иное
высказывание, в общем случае не ограничивается лишь вне-
Языковым содержанием, для которого языковые знаки явля-
ется средством выражения, но содержит также добавочную
информацию метаязыкового характера. Эта информация мо-
*Ст быть связана, например, с возможностью мстафориче-
Ск°го употребления знака. Если я говорю кому-либо Убери
Щупальца, то помимо основного содержания мое выска-
•вание будет нести в себе метаязыковое предписание типа
лово щупальца следует понимать в смысле руки». (Основа-
1см для такого употребления является известное функцио-
нальное сходство между руками и щупальцами.). Подобный
т ^языковой довесок может быть связан со словообразова-
н Льной структурой слова и даже с грамматическими компо-
1амц предложения, например в случае транспозиции
80
С.А.Мегенщес^
----------------------------------------------------—
грамматической формы, ее употребления в несвойственной
ей функции.
Метаязыковая надстройка в содержании высказывания
связана с творческим употреблением языка. Пока отклонения
от узуса не выходят за рамки индивидуальных употреблений
они остаются фактами речи. Однако с течением времени (ди1
ахронный план) они могут закрепиться в языковой системе.
Можно сказать, что язык как исторически развертывающийся
процесс вбирает в себя некоторые творческие инновации и в
этом смысле строится на их основе.
Так, к примеру, французский язык заменил старое слово
chef «голова», происходящее от латинского caput, новым сло-
вом tete из testa «черепок». Слово tote в свою очередь заменя-
ется в просторечии различными лексемами: caboche, fiole,-
bobine и т.д. Все они в этом случае приобретают значение
«голова», исходные же их значения соответственно «гвоздь»,
«склянка», «катушка» (см.: Вандриес 1937: 199]. Подобного
рода субституциям можно поставить в соответствие суждения
типа «Голова походит на черепок», субъектом которого высту-
пает концепт «голова», а предикатом — «черепок». Как уже
отмечалось, такие «словообразовательные суждения», преж-
де чем отложиться в синхронной системе языка, реализуются
на оси времени.
Протекающая в диахронии языкотворческая деятельность,
содержанием и целью которой является освоение мира языко-
выми средствами, по крайней мере частично строится из ана-
логов высказываний, расчленяющихся на субъектную и пре-
дикатную части. Процесс исторического становления языка
можно представить, таким образом, как текст, складываю-
щийся из совокупности метаязыковых суждений, предписа-
ний и корректировок, отражающих бесчисленные акты позна-
ния, оценки и интерпретации реалий мира и языка. Но ДЛЯ
того, чтобы такой конструкт обладал эвристической ценно-
стью, он должен быть подвергнут аналитической процедуре в
духе метода «сжатия текста» З.Хэрриса, при котором ссман;
тически тождественные или близкие элементы текста сводят-
ся к своему обобщенному репрезентанту, в результате чего
количественная сторона текста может сократиться на много
порядков, в то время как его основная структура сохраняете
и предстает в более наглядном виде (см.: Harris 1952 ]. Пос^1
такой обработки можно увидеть, что членимость на субъект
и предикаты характерна не только для отдельных словообр3^
зевательных суждений; аналог субъектно-предикатной
ма-рематичсской) организации обнаруживается и в совокУп
ном «тексте» исторического развития языковой семантики»
SI
gjjjK как объект исследования ...
ряд исследователей обращают внимание на неравномер-
ность процесса изменения значений различных слов. «Сопо-
ставив, например, латинский словарь с французским... — за-
мечает Ж. Вандриес, — мы увидим, что слова, означающие
некоторые предметы, сохранились в этих языках с полной
правильностью, изменяясь только согласно законам фонети-
ки; другие же слова зато были изменены и даже несколько
раз» [Вандриес 1937:199; см.также: Серебренников 1983: 243
245 ]. Возникает впечатление, что некоторые (семантиче-
ские) группы языковых единиц не довольствуются ролью про-
сто знаков для обозначения внеязыковых реалий; они испы-
тывают постоянную потребность в обновлении своего состава
за счет замены старых названий новыми, первоначально от-
носившимися к иному денотату. Другими словами, данные
лексические группы ориентированы на постоянное оживле-
ние своей внутренней формы. Можно также заметить, что
наиболее изменчивые в историческом плане группы лексики
одновременно обнаруживают особое богатство синонимиче-
ских средств выражения.
По всей вероятности, семантические группы, тяготеющие к
постоянному изменению своих средств выражения, находятся
в зоне повышенного (пусть нерефлектируемого) интереса со
стороны носителей языка. Они как бы образуют «вечные те-
мы» в тексте исторического развития языка. К таким вечным
темам относится прежде всего сфера человека с его многочис-
ленными атрибутами — физическими, интеллектуальными
или нравственными качествами, социальная деятельность,
половая сфера, болезни, смерть и т.д.
В языкотворческом процессе выделяются также группы,
специализирующиеся на функции «ремы», средства интерп-
ретации сущностей первого типа. Такая функциональная
специализация особенно рельефно проявляется в области
Фразеологии, где имеется, к примеру, обширная группа фра-
зеологизмов, в которых определенные человеческие качества
трусость, смелость, гордость, благородство и т.д. — ре-
Резентируются посредством обращения к миру животных.
Та тендендия наблюдается и в сфере нефразеологической
сксики — мы часто называем ступню человека копытом,
Ши™ " когпъямиу волосы — гривой и т.п.; слова, обозначаю-
х е гРуппы животных, становятся средством отрицательной
Р^ктеристики групп людей — гурт, стадо, свора и т.д.
?кст>> исторического развития языка характеризуется мно- •
Язц Новостью и иерархичностью. Помимо «вечных тем», в
фи к°Творческой деятельности можно выделить более спсци-
йат еские Феномены, отражающие коммуникативно-позна-
льные установки языка в относительно узкой области или
82
С.А.МегентеСОл
в определенный исторический период. (Так, эпоха распро^
ранения христианства в Европе характеризовалась усиленно^
разработкой в европейских языках теологической и философ,
ской терминологии, русский язык в Петровскую эпоху разви-
вал военную, техническую и навигационную лексику и т.д.)
Подобного рода процессы характеризуются своими специфик
ческими формулами сближения первоначально разнородных
концептов для образования новых номинаций. Известны, на-
пример, тенденции к образованию технических терминов на
основе названий органов человеческого тела, к переносу ба-
тальных терминов в сферу любовной лексики и терминологии
азартных игр, к взаимозамещению слов, обозначающих фун-
кции разных органов чувств, и т.д.
В «тексте» исторического развития языка существует не-
сколько уровней языковых изменений, протекающих с раз-
личной скоростью. Так, уровень изменений в грамматике ха-
рактеризуется относительно медленной скоростью, в то время
как уровень некоторых слоев лексики отличается максималь-
ной (для языка) подвижностью. Отклонения от узуса в упот-
реблении слов в синхронной динамике языка, проявляющиеся,
например, в метафорических переносах, являются как бы про-
межуточным звеном между синхронией и диахронией. В них
реализуются тенденции как синхронного функционирования
языка, так и его исторического развития. В этом смысле такие
явления представляют собой благодарный материал для по-
строения действующей модели языкового процесса. Именно
через их посредство настоящее в языке преобразуется в его
историю, и в этом заключается идея «вечного становления»,
или «внсисторического импульса», языка.
Намеченные в данной главе ориентиры к построению син-
тетической парадигмы исследования языка, сопрягаются
синхронные и диахронные факторы, согласуются с исследо-
вательской программой фон Гумбольдта, которая, как взарО'
дыше, содержала в себе возможности различных направле-
ний анализа языка. В настоящее время, когда возможност
односторонних, обособленных подходов в значительной мере
исчерпали себя, возникает настоятельная потребность в сиН
тетической парадигме, разумеется, на новом качественно
уровне, подготовленном разделившимися направлениями-
fl.Cepuo'
О языке власти:
критический анализ
Бытует мнение, будто в СССР и других социалистических
странах существует некий особый язык (Langue)2. Это явление
уникально в своем роде: это язык власти, и, если верить ре-
зультатам многочисленных советских и зарубежных исследо-
ваний, он может быть осознан и определен как язык.
Этот язык, известный во Франции как «langue de bois»,3 или
«советский», якобы обладает рядом признаков: магичностью,
таинственностью, тяжеловесностью и максимальной непроз-
рачностью. На наш взгляд, этот набор черт, будучи сам по себе
весьма неоднороден, предполагает по меньшей мере следую-
щий исходный постулат: «советский язык» действительно су-
ществует, он является объектом исследования и независимо
от того, следует ли его изучить либо уничтожить, защитить
либо очистить, он существует и представляет собой язык.
Поэтому для начала остановимся на исходной идее языка. Что
именно имеется в виду, когда утверждают, что «советский язык»
является языком? Какое видение языка и его функционирования
вытекает из данного утверждения? Какое понимание говорящего
или языковой общности используется при этом?
А что если многочисленные исследования «советского язы-
ка» как видимого, очевидного объекта осуществлялись на кон-
трасте с другим языком^ другим объектом, который был скрыт
и никогда не исследовался, но изучение которого могло бы
быть гораздо более плодотворным?
Таковым является объект, который симметричен, негати-
вен (ь фотографическом, не аксиологическом смысле) и кото-
рый мы хотим освободить от описаний позитивного объекта
«советского языка».
*• ЯЗЫК ТЕХ, КТО ЗНАЕТ
г^ластелин — Макиавелли
ма Льшинство критиков «советского языка» обращают вни-
Св нис на чудовищный персонаж, лингвистического монстра,
^Рхчеловеческое существо, намерения которого, однако,
С.л^,оРизова|»,ый перевод с английского (по изданию fSeriot 1986b])
2 1 еП!нтесова, И.В.Рубцова;
различения концептов «Langue» и «Langage», «Langue» в русском пе-
з ^означается как «язык», a «Langage» — «Язык».
°°ая идиома, которую можно перевести как «официозный язык».
8_i_____________________________________________
весьма человечны: речь идет об абсолютном Властелине язц.
ка, хозяине слов, который и определяет их значение.
«Поскольку Слово, как и вся система коммуникации, нахо-
дится в руках Вождя, высшего авторитета, слова и знаки
могут иметь иных значений помимо тех, которые официально
приписываются им» [Heller 1985: 289 ].
Властелин, т.е. политический авторитет, создает также но-
вые слова: он является изобретателем языка. Согласно А. и
Т.Фесенко', которые еще в 1955 году использовали термин
«советский язык»,
«они [большевики^— П.С. 1 узурпировали и монополизиро-
вали право создания фразеологических штампов» [Фесенко
1955: 208].
Создание языка имеет свою историю:
«Первой характеристикой советского языка является его
планомерное создание (основы были заложены еще до револю-
ции)» [Heller 1985: 276].
Гибкость значения слов умышленно используется Власте-
лином — Макиавелли с целью манипулирования обществом.
Это основная тема исследований польских диссидентов1 2 в об-
ласти политической пропаганды3.
Но «советский», т.е. язык со словами, потерявшими свое
«исходное значение» [см.: Heller 1979: 1 ], оказывается также
лингвистической системой, которую любой человек, даже если
им манипулируют, может или принять, или нет, полностью
осознавая это:
«Государство определяет значение слов, санкционирует их
употребление и создает магический круг, в который доджей
войти каждый, кто хочет понимать или быть понятым в уело*
виях советской системы» [Heller 1985: 275 ].
Истинное и ложное
Прослеживается малозаметный сдвиг от неустойчивости
значений в языке, «созданном» и «монополизированном» госу-
дарством [см.: Heller 1985: 293; Фесенко 1955: 208 ], к их до**
ности, ко лжи. Слова в таком случае оказываются неуместны-
ми, сознательно искаженными: .
«Самолюбование и самовосхваление являются ширмой
прикрывающей безотрадное существование советских респУ^
лик, за которыми установились казенно-восторженные эпит^
ты: цветущая Украина, солнечная Грузия и т.п.» [Фесен*
1955: 30].
1 Советск ие л ин гв исты, эмигрировавшие в США после второй мировой вой’1
2 По-польски это звучит как «nowo-mowa» (ср. «newspeak» у Оруэлла)*
3 Ср/.[Karpinski 1984; Jjzyk propagandy 1979].
0 щыке власти: критический анализ 85
-----------------------------------------------------
Проблематика лжи подразумевает также свободу говоряще-
го, сознательно говорить правду или ложь, другими словами,
вь1бор, относящийся к адекватности того, что говорится, тому,
0 мем говорится. С помощью языка Властелин — Макиавелли
получает свободу действий: он может нарисовать как карту, не
соответствующую никакой реальной территории (ложь), так и
несколько карт для одной и той же территории (двойственный
язык)'
Слова и вещи
В силу своей непонятности или ложности карта иногда зани-
мает столько места, что занижает местосзмыл территории:
как утверждают критики, советский язык — это система, в
которой видны только слова, за которыми исчезает и переста-
ет быть воспринимаемой реальность:
«Большевизм — это настоящая оргия слов, которая прони-
кает повсюду, достигая самых отдаленных деревень» (Вальтер
Шубарт. Европа и душа Востока; цитата по [Фесенко 1955:
45 ], дата публикации не указывается).
«(В пропаганде) слова являются целью для самих себя»
[Karpinski 1984: 42].
Мы, таким образом, переходим от референтной нестабиль-
ности к полной референтной непрозрачности:
«Состоя из клише, фразеология скрывает от нас подлинную
природу вещей и их отношений, она заменяет реальные вещи
номенклатурой, более того, номенклатурой неточной» (Вино-
кур в «ЛеФ», №1 (1924), с.115; цитата по [Heller 1985: 281 ].
Тема непрозрачности отчетливо прослеживается в мета-
форах, говорящих о препятствовании ясности или о потере
прямой связи между словами и вещами. Так, советский писа-
тель Корней Чуковский, который подверг развернутой крити-
ке язык бюрократии, названный им канцеляритом1, утверж-
дает, что канцелярит — это «дымовая завеса, отлично приспо-
с°бленная для сокрытия истины» [Чуковский 1963: 134 J. Это
язык, в котором слова потеряли какую-либо связь с подлин-
ей жизнью, стали «непроницаемо-плотной стеной» [см.: Там
5П *35]. В свою очередь, Карпиньски пишет, что в Польше
U-x годов язык политической власти рассматривался как «по-
ение, отправленное китайцу через закрытое чердачное ок-
Н0>И Karpinski 1984: 1 ].
т° же представляет собой сообщение, в котором видны
лько слова, если не поэзию? Пусть «негативную поэзию»,
фТ13Девающуюся в рамки концепции, в которой поэтическая
языка (определяемая по Якобсону) трактуется как
^Ф^а П1ЬИ1 теРмин образован по аналогии с названиями болезней, такими как
1еРтц или менингит.
86
доступная измерению и обратно пропорциональная количест-
ву информации, заключенной в сообщении:
«Советский язык представляет собой витиеватый поток ре-,
чи, в котором устойчивые риторические или поэтические уста-
новки имеют абсолютный приоритет над информацией. Это
лишь показывает, что чистая информация выходит за его рам*
ки» | Martinez 1981:509).
«Пропаганда — это особый род поэзии, особенно если она не
имеет отношения к реальности» [Karpinski 1984: 4 J.
Поэтичностцв этом случае оказывается отклонением от ре*
ферентной функции языка.
Реальное и сюрреальное
В аргументах, выдвигаемых критиками советского языка,
«реальность» и «реальное» выступают как исходный пункт и
доминирующий концепт в поисках истинного языка.
«Слова Маркса: «Бытие определяет сознание» вполне при-
менимы к советской реальности, если предполагать, что бы-
тие — т.е. реальность, в которой мы живем — создана языком.
Такая реальность иллюзорна. Существует, однако, параллель-
ная ей подлинная реальность: хлеб, любовь, рождение,
смерть. Советский язык создает и превозносит иллюзорную
реальность; живой язык дает возможность существовать по-
длинной реальности. Формированию советского человека в
значительной мере способствовало столкновение двух язы-
ков» 1 Heller 1985: 303].
Властелин — Макиавелли, таким образом, достигает успеха
нс только в создании языка, но и в формировании нового типа
реальности — «псевдореальности» [см.: Karpinski 1984: 70].
«Пропаганда стремится, прежде всего в коммунистических
странах, к созданию особого вида реальности, автономной ре'
альности, во многом напоминающей карту сказочной страны,
не имеющей какого-либо отношения к реальности, известной
нам» [Ibid: 64 ].
Эту иную реальность А.Безансон назвал «сюрреальностью»*
По его мнению, «официозный язык», противопоставляемый
«человеческому языку», представляет собой галлюцинаций»
мираж, в котором слова приобретают способность создав^^
сюрреальность, обладающую лишь вербальным существовав
нием. Таким образом, советская политическая система преД"
ставлястсобой «логократию» [Besancon 1980:210]. .
Сюрреальность, создаваемая советским языком, подоен
«магическому кругу» [см.: Heller 1985: 306], внутри которо™
«человек постоянно находится под гипнозом неизменных м3
гичсских формул» [Ibid: 289 ]:
«Как велика власть Сталина, так велико и могущество
зунгов, магических решений, которые определяют курс партиИ”
0 н’ыке власти: критический анали» Л7
——. —_’ ~~~
Слово вождя приобретает универсальную и абсолютную при-
роду. Во многом напоминающее заклинание шамана, оно вли-
яет на судьбу человека и государства, определяет очертания —
связанные с добром или злом — будущего» 11 bid: 283 |.
Власть Государя — Макиавелли над такого типа тоталитарным
языком, подавляющим свободную мысль, кажется абсолютной.
ГЛ Властелин — Герменевт
Властелин слов, таким образом, использует политическую
власть для манипулирования сознанием людей. Оказывается,
однако, что среди этих людей есть особо разумные индивиды,
знающие, как изменить лживые слова, чтобы показать их
скрытое значение, которое они, в свою очередь, выражают в
правдивых словах. Таких людей можно назвать Властелина-
ми — Герменевтами.
Например, в 1980 — 81 гг. в Польше прошли научные сим-
позиумы по «языку» политической власти1. Эти рабочие сессии
преследовали профилактическую и просветительскую цель:
изучить способы защиты от пропаганды и научить им. С про-
блемой политической борьбы соотносятся и рассуждения
М.Геллера о языке:
«Советская система представляет собой диктатуру языка, и
чтобы бороться с ней, мы должны сначала разрушить язык
диктатуры» [Heller 1979: I |.
Двуязычие и двойная компетенция
Оппозиция «официозного» и «жнюго» языков иногда высту-
пает как двойная компетенция (в строгом смысле этого слова),
управляемая и осознанная диглоссия в рамках жесткого про-
тивопоставления двух языков. Поскольку, по М.Геллеру, «со-
ветский язык» представляет собой подлинный язык, советские
люди оказываются двуязычными и выбирают для использова-
ния тот или иной из двух «языков», находящихся в их распоря-
жении, в соответствии с ситуацией (домашнее/официальное
общение).
В то же время поиск собственно языковых критериев для
Различения данных языков бесполезен. Это обусловлено тем,
4т° такой поиск по существу сводится к установлению различ-
ных толкований значений слов.
Например, А. и Т.Фесенко открыто придерживаются Ору-
элловского подхода:
«Никогда семантическая нагрузка слов и выражений нс раз-
илась так у власть предержащих и народных масс, как это
°Жно наблюдать в советский период. Термины и фразы «со-
Иа;,изм», «бдительность», «враг народа», «добровольная под-
tCKa на заем», «энтузиазм масс» — полярно-противоположны
-----__
[Manipulacja 1981; Nowo-mowa 19851.
88
H.Ct
в официальной и подлинно-народной интерпретации» [Фесек
ко 1955:206].
В этом смысле, работа К.Йонсона [Jonsson 1985] — явное
исключение. Йонсон развивает нетривиальную теорию, со-
гласно которой «противопоставление официального политиче-
ского языка и языка частного» (с.9) прослеживается в самом
русском языке. Существует, например, два слова для обозна-
чения «истины»: правда в официальном языке (эта истина от-
носительна, «изменчива» и «нормативна») и истина в частном
языке («объективная», «абсолютная» и «научная»), так же как
есть два слова для «лжи»: официальное вранье и частная ложь.
Впрочем, независимо от того, различны ли слова либо зна-
чения одних и тех же слов, Властелин — Герменевт владеет
двумя «языками». Вполне естественно его умение переводить
с одного языка на другой с легкостью опытного переводчика.
И тому есть много примеров.
По А.Безансону [см.: Besancon 1980:201 ], «колхоз»перево-
дится на «человеческий язык» как «рабовладельческая план-
тация, принадлежащая бюрократическому аппарату и управ-
ляемая посредством репрессий». Согласно М.Геллеру [Heller
1985: 274 ], «сочетание «свобода слова» предполагает необхо-
димость осуждения невиновного». В том же духе, А. и Т.Фе-
сенко говорят о «двойственной семантике в словаре». Так,
«'враг народа" воспринимается широкими массами как
«враг режима», мечтающий о благе для народа, ‘трудовой
энтузиазм масс" прикрывает безудержную эксплуатацию че-
ловека государством, заставляющим советских граждан над-
рываться на непосильной работе в холоде и голоде, под стра-
хом репрессий; "советская бдительность11 означает страшный
террор, когда в застенках НКВД — МВД гибнут бесчислен-
ные, ни в чем не повинные жертвы» [Фесенко 1955: 206 ].
Они приходят к следующему выводу:
«Обнаружение подлинного смысла таких выражений ста-
новится противоядием от подавления людей лживыми стерео-
типами» [Там же].
Однако Властелин — Герменевт отличается от любого ДрУ-
гого переводчика, так как он не работает с двумя равнопра®"
ными языками; он восстанавливает ранее искаженную свяэ^
между словом и действительностью: он переводит с язык~
лжи на язык истины. Отметим, что герменевт — либо созна
тельный ученый, работающий для народа, либо сам «народ**
Чтение между строк _
Существует и другой способ применения герменевтическо
подхода — чтение между строк. В этом случае мы бы имели Д^1
с идеальной схемой искаженной коммуникации: говорящий^
передает закодированное послание адресату А, а постороии
q языке власти: критический анализ 89
тОЛкователь т перехватывает и расшифровывает это посла-
ние, которое не было предназначено ему, но которое было
п()н'ятным перед кодированием. Понятие владения языком
достигает здесь своей кульминации: значением в равной степе-
нИ владеют и Макиавелли, который шифрует послание, и тол-
кователь, который дешифрует его.
Например, в «Раковом корпусе» А.Солженицына Русанов,
местный партийный функционер, интерпретирует скрытые
знаки, доступные только посвященным. Такая коммуникатив-
ная интенция дает основания Йонсону рассматривать кремли-
нологию как «семиотическую» деятельность, анализ системы
знаков. По Йонсону, для СССР характерна «эзотерическая
коммуникация» [см.: Jonsson 1985: 12], связанная с тайной
политической жизнью:
«У руководства возникает необходимость в общении с ис-
полнителями низшего ранга. Последние, в свою очередь, нуж-
даются в информации о балансе сил наверху... Таким образом,
«отправители» и «получатели» в равной мере используют эзо-
терическое общение, глубинный смысл которого доступен
лишь небольшому кругу получателей»[1Ы<1: 13 ].
Подобные утверждения, однако, содержат немногие фор-
мальные критерии, на основе которых «советский язык» может
быть определен как язык.
п. ЯЗЫК ТЕХ, КТО НЕ ЗНАЕТ
Другой подход, который, как нам кажется, дополнителен по
отношению к предыдущему, исходит из того, что на советском
языке говорят только непосвященные, не знающие, как гово-
рить иначе, чем они привыкли. Любое понятие осознанной
Диглоссии в таком случае отбрасывается; социополитические
гРуппы распознаются по их языку или по тому, как они его
^пользуют. Можно выделить ряд стилистических исследова-
Ний, посвященных особенностям советского языка. Интерес-
но» что в силу большого внимания к текстам, стилю и языко-
Ым Фактам эти работы, снабженные конкретными примера-
и» часто выявляют намного больше, чем исследования по
Ротивопоставлснию «языка правды» и «языка лжи».
т ° То же время проблематика невладения языком в значи-
. Льн°й мере противоречива.
у Невежественный народ
р А. и Т.Фесенко, «правильное употребление» (культура
IgiРусского языка, «языка классики», с победой революции
еде г‘ нОДвергалась постоянной опасности заполнения языка
пРо 1Х)М> Рсгионализмами и разговорными выражениями. Этот
Цесс поддерживался марксистской теорией, отстаивавшей
90
П-Сер^
необходимость «коренной переделки языка» (Н.Я.Марр), т е
выдвижения на первый план социолекта угнетенных классов
Большевики, поглощенные исключительно практическим^
задачами политического и технического образования молодо
жи, полностью пренебрегали чистотой русского языка (с.35)
до тех пор пока около 1945 г. не заметили, что возникает
«новый язык», который нс удовлетворяет их целям манипули-
рования массами (с. 16).
ГБ. Невежественный бюрократ
Большевики, как оказалось, ответственны также за даль-
нейшее засорение русского языка высокопарными выражени-
ями: интеллигенция, жившая за рубежом, породила тягу к
интернациональным словам и политическим неологизмам, ко-
торые остаются для «народа» непонятными варваризмами
[см.: Фесенко 1955: 22, 25 J.
В СССР некоторые писатели, литературные критики и лин-
гвисты выступают против загрязнения русского языка бюрок-
ратическими конструкциями; по К.Чуковскому, последние
«загромождают предложение пустыми словами и отвлекают
внимание» [Чуковский 1963: 132].
Важно отметить, что стилистические характеристики языка
власти, или языка советской бюрократии, выражающиеся в
употреблении неологизмов и варваризмов, весьма частотны,
Синтаксические особенности, присущие советскому языку,
редко упоминаются1. А. и Т.Фесенко считают, что синтаксиче-
ские изменения в русском языке за советский период «незна-
чительны». Они применяют чисто стилистический анализ к
синтаксису: по их мнению, «бюрократизация» языка проявля-
ется в «громоздком и запутанном синтаксисе» (с. 187). Иссле-
дователи приводят в качестве примера громоздкого стиля чрез-
мерно частое использование конструкций типа «десемантизи-
рованный глагол + номинализация», заменяющих полнознач-
ныс глаголы (ср.: вести борьбу вместо бороться) (с. 187). Чу-
ковский же критически относится к изобилию номинализации
в именных группах и цепочкам следующих друг за ДРУ145^
существительных в родительном падеже. Ср. пример, взятьШ
из исследования советского критика о Некрасове:
«Творческая обработка образа дворового идет по линии уси*
ления показа трагизма его судьбы» [см.: Чуковский 1963:
Еще одной часто упоминаемой внешне-синтаксической ха
рактсристикой является повторение заготовленных клише:
1 С другой стороны, как мы помним, Марр считал, что отношения
языком и обществом прежде всего проявляются в синтаксисе и историчес
преобразованиях языка. В отличие от Марра, Сталин («Правда*, 20 июня 14
утверждал, что «фундаментальные изменения в языке нежелательны**
q власти: критический анализ 91
«Подобно дому, построенному из стандартных блоков, язык
состоит из сталинских лозунгов и изречений» [Heller 1985: 284 ].
Мария Фабрис, подвергшая анализу несколько исследова-
ний по языку власти, пишет, что такие повторения позволяют
комбинировать «готовые» элементы, что «намного легче, чем
изобретать новые» и избавляют бюрократов от необходимости
проявления инициативы [см.: Fabris 1983: 145 J.
Приведенные наблюдения над синтаксисом представляют
немалый интерес. Однако проблема не сводится к психологи-
зированным замечаниям об интеллектуальной лени среднего
человека или воспроизведении помпезных выражений лишен-
ным воображения бюрократом. Средства анализа повторений
«готовых» конструкций должны быть еще найдены — мы вер-
немся к этому вопросу.
л В. Средства овладения «чистым языком»
Г 25 мая 1946 года «Правда» опубликовала первую из целого
ряда статей, посвященных борьбе с вульгаризмами и словами
иностранного происхождения. Таким образом, политические,
власти провозгласили стремление восстановить чистоту языка.
Несколько лет спустя статьей К.Чуковского открылась се-
рия публикаций в «Литературной газете»: долг интеллигенции
— осудить скудость и бесцветность языка, порожденную мно-
жеством клише.
«Шаблонами люди чаще всего говорят по инерции, совер-
шенно не переживая тех чувств, о которых они говорят» [Чу-
ковский 1963: 134].
Для Чуковского этическая борьба имеет, однако, ту же при-
роду, что и более политизированное движение за очищение
языка, возглавляемое Горьким в 30 — е годы или лингвистом
Филиным и нормативистами в 60 — х и 70 — х годах.
Говорить правдивым языком — значит говорить чистым язы-
ком. В таком случае слова сохраняют правдивое значение, которое
могло бы быть разрушено неправильным использованием языка, и
именно это является побудительным мотивом в нравственной и
политической борьбе за восстановление такого значения.
,,L СТРАДАНИЯ ОТ НЕПРОЗРАЧНОСТИ
т крыльный зал (Игра отражений)
боУ10 бы заманчиво время от времени присоединяться к
и Рьос правдивого языка с ложным (настолько убежденны ее
Сх*,Циат°ры), если бы не оказалось, что эта борьба за слова
у ДНа с т°й, которую ведут советские политические лидеры.
сОв дельно, что и недоброжелатели, и мнимые «авторы»
НияеТского языка придерживаются одной и той же точки зре-
Яа язык и истину.
92
В 1924 году известные представители русского формализм^
изучали язык статей Ленина (см. № 1 журнала «ЛеФ»). Явдд^
лось ли это проявлением оппортунизма или научным интере-
сом? Исследователи были едины в мнении, что Ленин высту-
пал против «многословности языка», «бюрократического пус-
тословия» царского режима [см.: Eikhenbaum 1924:9 ^«выра-
жений, которые заставляют содрогнуться при виде тусклости
нашего любимого русского языка», а также против «способа
выражаться, характерного для буржуазной интеллигенции» и
«потоков слов» его противников — эсеров. По Эйхенбауму,
Ленин «уделяет внимание не книжному языку, а скорее про-
стому, разговорному языку» [Ibid. ]. Он выступает против
«многословия», «велеречивости» (с. 11), его «беспокоит пре-
вращение слов в банальные стереотипные выражения, слов,
которые дороги ему и в его глазах обладают более глубоким
смыслом» (с. 10). Этому языку, переполненному пустыми сло-
вами, Ленин, как пишет Эйхенбаум, противопоставляет
«практический тип языка» (с. 11), «использующий слова из
разговорной речи и повседневные выражения» (с. 11). По Ле-
нину, кадеты, эсеры и меньшевики были «партией слов», в то
время как большевики были «партией действия». СогласноТо-
машсвскому, Ленин противопоставляет жизнь пустословию.
Сходным образом, Чуковский в 1963 году пишет: «В.И.Ле-
нин... часто указывал, что за «казенно русским языком» скры-
вается реакционная ложь» [Чуковский 1963:137 ].
Чем же отлично отношение Ленина к языку оттого, которое
мы рассмотрели в двух предыдущих главках? Только одним —
названием противника. Все, кто обращается к этой проблеме,
от Ленина до Геллера, используют одни и те же понятия —
«язык» и «жизнь». Эта всеобщая обратимость аргументов со-
всем нс кажется очевидной тем, кто применяет их и даже
критикует своих оппонентов за то, что сам требует во имя
точного соответствия языка действительности:
«Ленин настаивает на праве вернуть словам их истинное
значение и в то же время нс приемлет использования его оппО'
нентами революционных терминов без соответствующего ра3'
решения» [Heller 1985: 278 ].
Почему же свойства «языка власти» так яростно критику*01'*
ся представителями той же самой власти? Почему Л.И.Брс*
нев говорит:
«Вся идейно-воспитательная работа должна вестись жив°
интересно, без штампованных фраз и стандартного набора
товых формул. Советский человек — это образованный,
турный человек. И когда с ним начинают говорить бездумн^?
казенным языком, отделываются общими фразами
конкретной связи с жизнью, с реальными фактами, он пр**7
93
0 языке власти: критический анализ
„—_—,
выключает телевизор или радио, откладывает в сторону газе-
ту» [Брежнев 1981:75].
Почему мы находим у Горького требование чистого и иро-
сгПого языка:
«Малограмотность всегда сопряжена с малограмотностью
идеологической. Ни один из наших критиков не указал лите-
раторам, что язык, которым они пишут, или трудно доступен
jjjjh совершенно невозможен для перевода на иностранные
языки. А ведь пролетариат Союза Советов завоевал и утверж-
дает право свое болыпевизировать мир... Необходима беспо-
щадная борьба за очищение литературы от словесного хлама,
борьба за простоту и ясность нашего языка» [Горький 1935:136
— 137 J; цит. по [Фесенко 1955: 202].
Почему, в конце концов, чей-либо ход рассуждений опро-
вергается с помощью тех же аргументов («Противник Ленина
— это слово с точным значением, рожденное в ходе истории»
[Heller 1985: 277 ])?
. Б. Совершенный язык уже существует
Хотя и кажется, что диалог, как и борьба, ведется между
глухими, на самом деле они по одну линию фронта. Противо-
поставления должны быть выявлены заново, но не в терминах
политических лагерей, а с использованием понятий языка и
дискурса. Немыслимая эпистема, на которую опираются как
критики советского языка, так и советские пуристы, связана с
общим представлением, по которому между человеком и веща-
ми существуют слова.
Прозрачный язык и непрозрачный язык
В западной философии знака значение интерпретируется в
терминах репрезентации: имя заменяет предмет посредством
замещения несобственным собственного. Значение уподобля-
ется истине, которая является соответствием слов реально-
сти. Именно этим объясняется, почему одни слова адекватны,
аДругие нет (ср. «переводы»):
«(в СССР — П.С.) проблема взаимоотношения языка и дей-
ствительности есть необычное для языкового развития раздво-
СНие семантики слов на официальную и неофициальную, т.е.
^существование в одном и том же письменно-речевом оформ-
лении намеренно-лживого отображения и правдивого воелри-
ТрЯ со°етской действительности» [Фесенко 1955: 207 ].
Руководимый нравственностью, здравым смыслом и политачс-
ими убеждениями, Герменевт опирается на ложное и двусмыс-
*7**^ в поисках правдивого и однозначного, что позже обнару-
в его идеальном «чистом языке» (языке, очень напоминающем
5*3начный метаязык неопозитивистов).
сКо °т’ напРимер, что находим в статье Йонсона: герменевтиче-
с наложение о чтении между строк основано на определении
94
знака, по которому знак — это «нечто заменяющее что-То
отсутствующее» |Есо 1975: 12 1, цит. по [Jonsson 1985: 2 ]; дру_
гимн словами, знак рассматривается как нечто излишнее: в
конце герменевтического процесса знак должен умереть, ис-
чезнуть, позволяя значению проявиться во всей его подлинной
полноте. Чтобы обосновать такой «семиотический» подход к
«эзотерическому общению» в СССР, Йонсон, по нашему мне-
нию, опирается на неверно понятое толкование (по Соссюру)
языка как системы знаков. Утверждая, что Соссюр «показал
что связь между знаком и обозначаемым совершенно произ-
вольна» (Ibid. |, Йонсон обходит молчанием фундаментальное
отличие обозначаемого от референта, отличие, которое и де-
лает возможным такую прямую интерпретацию реального,
стоящего за знаком.
Если язык — только репрезентация, понятно, что любая
языковая деятельность незамедлительно обесценивается, ког-
да она трактуется как система, в которой слова описывают
слова, а не вещи, к которым они относятся. Открытие автоном-
ного измерения означающего, как в психоанализе, так и в
современной литературе, признается нс всеми и порождает
смущение перед особой реальностью: языком как таковым.
Диссиденты, внутренние или внешние, крсмлинологи или
лингвисты, которым предоставляет работу советское государ-
ство, — все они мечтают о языке, который был бы не языком в
обычном смысле, а точным отражением, прозрачным средст-
вом, легкой тенью, материальность которой померкла бы в
слепящем свете реальности, видной уже до воплощения в сло-
ве. Идеальный язык был бы тогда чем-то вроде системы заме-
нителей, а нс языковой системой, другими словами — картой,
которая была бы ясной и простой копией территории, второй
территорией, идентичной первой и заменяющей ее. Север-
шенный язык — это язык, который не виден: если официозный
язык (язык других) всего лишь создается из слов, то истинным
язык заставляет забыть о его словах, которые являются нс
более чем незаметными и лояльными представителями вещей.
Поиски древних философских и религиозных идей о поте-
рянной радости прямого общения («язык ангелов» 1сМ“
Certeau 1985 |) и непосредственном постижении реально^1’
порождены давним страданием от разделения и давним соЖа
лением о единстве. Что же на самом деле представляет собо
мечта об Адамовом языке, в котором вещи назывались
ми» именами, если не неосознаваемый возврат к проблемати
XVI в. (когда слова рассматривались как «признаки веше»
1см.: Dubois 1970]), XVII — XVIII вв., когда совершенны^
язык должен был позволить правильно «вычислить» (по Леи
ницу) реальность, о которой говорится.
q языке власти: критический анализ 95
-----
Однако нет необходимости изобретать искусственный язык
Ftyll( воссоздавать довавилонский: критики официозного, или
советского, языка не теряют оптимизма; совершенный язык,
который говорит правду, для них уже существует: его называ-
ют «живым языком» (Фесенко, Геллер), «человеческим язы-
ком» (Безансон), «частным языком» (Йонсон), (подлинно)
«русским языком» (Геллер), «чистым языком» (Горький), «про-
стым языком» (Ленин) или «языком, связанным с жизнью»
(Брежнев). Этот совершенный и естественный язык является
своего рода негативом искусственного языка — «советского».
Бытие
При таком видении языка, когда его основная функция —
репрезентация того, что существует, отношение между язы-
ком и реальностью как бы делает явным имплицитный реа-
листический постулат тех, кто своими попытками опреде-
лить степень адекватности «официозного языка» реальности
лишь достигает эффекта очевидности своего собственного
восприятия реальности. В идеологии прозрачной репрезента-
ции факты говорят сами за себя, реальность является по-
стижимой до всякого вмешательства языка, а истина, суще-
ствующая сама по себе, постигается вне какого-либо языка.
На наш взгляд,’ практически любое рассуждение относи-
тельно стиля и знака в «официозном языке» мешает поставить
проблему средств верификации адекватности знака референ-
ту. Это равносильно введению онтологии в язык и отказу при-
знать, что «не существует метаязыка», не существует пози-
ции, внешней по отношению к языку, с которой можно было
бы судить о его адекватности, не существует «естественного»
пространства, где реальность переходила бы в знания непос-
редственно, без языкового фильтра или языкового экрана.
Язык как номенклатура
Из того, что функция номинации является более важной,
цсм функция коммуникации, следует, что язык равнозначен
совокупности (более или менее богатой, более или менее пре-
красной) слов; он представляет собой лексический фонд (или
суждений о реальном, что по сути одно и то же).
Это объясняет, почему А. и Т.Фесенко настаивают на со-
^Двлснии списков неологизмов и варваризмов, а А.Безансон
на переводе слов; ведь предметом споров являются всегда
^еНа и почти никогда формы, присущие данному языку. Это
пеняет предельную редкость комментариев по поводу
м Нта*сиса. В последнем случае такое явление, как, напри-
Дек’ Номннализация, описывается как нечто, касающееся
нСеСИки 11 стиля. Синтаксис рассматривается лишь как внеш-
Упорядочение слов по отношению друг к другу.
91____________________________________________^«0
Природа и Культура
Язык Властелина — Макиавелли, кажется, преследует цел
«разрушения любых средств логического мышления» [Helh
1985:282]. ег
И здесь-то Дж. Оруэлл является неистощимым источником
вдохновения: как и в «новоязе» романа «1984», «официозный
язык» контролирует мысли [см.: Heller 1983], а отсутствие
слова в языке не позволяет использовать в мышлении соот-
ветствующее понятие. Речь идет об ультракультуралистской
концепции, представляющей собой нечто вроде гипотезы Сэ-
пира — Уорфа, доведенной до абсурда, создающей непреодо-
лимый барьер между языковыми системами. Возникает явное
противоречие между такой концепцией и универсально-онто-
логическим воззрением на язык как отражение реальности,
которое допускает переводимость ложного в истинное, неадек-
ватного в адекватное, культурного в естественное.
Непорочный народ
Существует якобы естественная позиция, исходя из кото-
рой можно судить об адекватности слов вещам. Эта позиция —
позиция «народа». Таким образом, подлинным языком мог бы
говорить неискушенный народ, вроде дикарей, или человек до
грехопадения, использующий (прозрачный) язык только в его
референтной функции и общающийся с помощью недвусмыс-
ленных имен, таких как хлеб, любовь, рождение, смерть, от-
носящихся к вечным темам, обозначение которых в языке на-
иболее значимо.
Этот «язык народа» якобы является совершенным языком,
так как он сформирован столетиями и опытом и противостоит
искусственному «официозному» языку, навязанному свыше:
«В отличие от народной многовековой чеканки слов и выра-
жений, охватывающих все многообразие человеческой жизни,
большевики создали сотни и тысячи бездушных партийно-
политических фраз» [Фесенко 1955: 208 ].
Однако хотя народ является критерием истинного, он дал^^
оттого, чтобы быть критерием прекрасного, так как все наро#
ные, просторечные и сленговые выражения тщательно искл
чаются из «чистого», идеального языка. В результате мы
учаем совершенно абстрактный и идеализированный образ
рода. Этот образ превращается в отрицательный, как то«л^
речь заходит о «народных чертах». В рассуждениях
«язык народа», несущий поэтичность и непосредственно^^
признается лишь после переработки «великими писателе
[ср.: Seriot 1982: 70].
Фактически во всех текстах рассматриваемого
наблюдаем постоянное колебание между социалистиис
пониманием «народа» (противопоставляемогобуржуа3
97
власти: критический анализ
_________________________
тактическим пониманием «народа», противопоставляе-
Р0^ другим народам, а также космополитическим и лишен-
МнМ корней элементам.
нрапее того, предполагаемое отношение «народа» к языку
ивительно разнообразно. Так А. и Т.Фесенко утверждают,
У* прочего, что язык власти — это «словесный наркотик,
чугорый, по правде говоря, все же довольно часто демаскиру-
ется народом» [Фесенко 1955: 30] (это относится к словам
1 пасти, которые подменяют истину или отклоняются от нее;
отсюда вытекает понятие властелина). И в то же время Фесен-
ко полагают, что
«этот гражданин, иногда малограмотный, не всегда разбира-
ющийся в подлинном смысле исконных слов родного языка,
должен был оперировать множеством непонятных ему слов
политической терминологии, созданной не потребностями его
личного «я», а государственными формами, заранее заготов-
ленными большевистской кликой» [Там же: 27 ].
В КАЧЕСТВЕ ЗАКЛЮЧЕНИЯ:
СУБЪЕКТ И ДИСКУРС
Обнаружив существование мифизированного понимания
языка, мы попытаемся сформировать другую эпистемологиче-
скую рамку, внутри которой можно рассуждать об отношении
между языком и властью в обществах советского типа.
То, что оба оппонента используют одну и ту же аргумента-
цию, выдвигает на первый план классический феномен, не
являющийся ни таинственным, ни магическим: субъект речи
^осознает природы процесса соотнесения слов с реальностью,
котором он участвует. Как пишет Ф.Флао,
*то, что «наивный» субъект отождествляет с реальностью,
Дается не языком, а его дискурсом («его» дискурс — значит
Пон КотоРый производит он сам). Каждый раз, когда такое
тиннМание Реальности обосновывается от имени общего и ис-
Рые 0Г°’ ДИСКУРС становится несовместимым с другими, кото-
наьг.Хотим мы этого или нет, могут предъявлять те же требо-
дИя>> IFlahaut 1978: 73].
тцки ??еляя объект через несоответствие слов и фактов, кри-
Цию °Фициозного языка полагают, что они занимают пози-
и 0ПпК°ТоРая позволяет им отличать реальное от нереального
^аКаяеделять меру несоответствия слов и действительности.
* Позиция является призрачной внешней точкой, нахо-
к°т°Рой субъект якобы мог бы оценивать реальность и
^яЛИспользуемые для того> чтобы говорить о ней, не опре-
Н0е°ТнВОегО с°бственного отношения к этой реальности; дан-
01дение представляется как непосредственное, абсолю-
98
тизированное и не вызывающее вопросов. Эта идеология
зрачности порождает впечатление проникновения в истия
субъект, для которого «колхоз» является непрозрачным 3{?:
ком, восстанавливает истину тогда, когда видит «рабов/*
дельческую плантацию» и, таким образом, осознает себя3
качестве потенциального субъекта дискурса, который он пр/
знает истинным (адекватным). Для него этот дискурс являете
настолько «естественным», что слова, которые он использует
становятся невидимыми. Как идея макиавеллизма, так и идея
прозрачности исходят из имплицитного понимания говоряще.
го как источника, начала его дискурса; говорящий, таким об*
разом, ставит себя вне языка, чтобы играть значением слов или
проверять их адекватность реальности. Однако впечатление
«проникновения в истину» делает его слепым по отношению к
внешним детерминантам того, о чем он говорит. Считая себя
хозяином своего дискурса, он в действительности подчинен
ему. То, что человек считает истинным языком, является по-
просту его собственным дискурсом; «непрозрачный», или
«официозный», язык — это дискурс других.
Работы М.Пешё показали, что порождение речи связано с
двумя типами ограничений, различных и в то же время тесно
связанных, — относящихся к языку и относящихся к дискурсу.
Высказывания зависят от правил селекции, сочетаемости и
«вложения» — специфических ограничений, которые не сво-
дятся (лишь) к сфере чисто индивидуальной языковой дея-
тельности. Если «язык» другого воспринимается как непости-
жимый, непрозрачный, безобразный или чудовищный, то
только потому, что это восприятие, мотивируемое через здра*
вый смысл, правдивое значение или универсальную истину^
абстрагировано от своих исторических и идеологических Де'
терминант.
Вот почему выражение «рабовладельческая плантация»
более правдиво и не более лживо, чем слово «колхоз». Выра*
ние приобретает свое значение, функционируя в преД0^
«дискурсного образования», которое определяет, «что моЖ^т0
должно быть сказано» [Pecheux 1975: 144]. Сфера того,
может быть выражено, ограничена: мы не можем сказать &
го, так же, как не можем несказать совсем ничего. w
Действительно, речь никогда не появляется на некоей
тральной» основе. Обособленный, лишенный памяти
язык — это самый живучий мифв лингвистике. На само^^х
текст, письменный или устный, никогда не может «
лютно исходным. Он всегда «говорит» до того и где-ниоУ^^,
другом месте. «Речь» субъекта гетерогенна, являясь отв
откликом, ссылкой или непринятием дискурса других.
99
власти: критический анализ
0^-------------------------—
Советский политический дискурс не опровергает этого по-
ения. Он не находится в замкнутом пространстве, пред-
ляя собой воплощение абсолютной глупости или совер-
^нНой лжи, шизоидальное порождение Властелина слов. Как
любого дискурса, у него нет «внешней стороны», нет жест-
и У'’границ. Здесь также появляется Другой — на имплицит-
ен уровне» даже если он был изъят с уровня эксплицитного,
присутствие дискурса Другого может быть обнаружено по ма-
ериальным следам,- которые проявляются в языке, прежде
\его в синтаксисе. Эти следы могут быть выявлены, например,
в синтаксическом феномене «вложений». К последнему отно-
сятся субстантивные предложения (входящие в сложные), ге-
рундий, номинализации — конструкции, где предикативная
часть удалена из главной части предложения, в которое она
входила (этот феномен не имеет места в простых и канониче-
ских повествовательных предложениях, существование кото-
рых как бы подтверждает аристотелевское понимание языка
как репрезентации мира). Данное явление позволяет «реизи-
ровать» различные предикативные отношения, представляя
их в качестве объектов, которые мы можем рассматривать без-
относительно к процессуальной связи субъекта и предиката.
Носитель и источник такого предикативного отношения едва
заметны. Изобилие номинализации, которое было правильно
подмечено Чуковским и многими другими, показывает, что в
советском политическом дискурсе звучит голос без имени. В
этом дискурсе без субъекта, своего рода тонкой карикатуре на
♦процесс без субъекта» (ср.: Althusser), голос без имени вторит
другим голосам в безымянном ответе невидимому Другому —
НеУпоминаемому, но всегда присутствующему.
Возьмем, к примеру, следующее суждение:
«Разработка программы свидетельствует не только об исто-
L Чес*их победах в области хозяйственного и культурного
^тельства, но и показывает большую разностороннюю
~°ту партии» [Хрущев 1961: 126].
поп 3104 высказывании ни субъекта, ни обоснования; го-
является лишь свидетелем: он «видит» объекты, про-
Merfc1’ в которых не является действующим лицом; его слова
На Фоне этого «видения». Тем не менее, номинализа-
д^орые следуют за двумя глаголами, могут быть поняты
Ут* *ак опровержения предшествующего противоположного
'Г Р^Дсния, от которого остается только полузаметный след.
м образом, по поводу лжи, неадекватности, бреда или
*з^ Иовами нельзя сказать ничего, помимо того, что мета-
существует. Мы бы скорее обратили внимание на
языка» Ф°РМЫ» присущие синтаксису, формы су-
йности, которые «вписаны» в него или спрятаны в нем.
100
Функционирование дискурса определяется пределами возцо
ного и невозможного в данном языке: мы показали в дпу \
работе [см.: Seriot 1985], что имплицитность субъекта ре<^
лакуны на уровне высказываний не могли бы иметь одицд?н
вую языковую природу, к примеру, в чешском и в китайсхо^
языке, в котором, к тому же, нет номинализаций. Тяжелый*4
запутанный стиль советской бюрократии есть не что иное
результат такой скрытости субъекта речи в формах «вложеК
ний». Дословный перевод на французский или английский
язык был бы в сущности нсграмматичен. С другой стороны
следует ли настаивать на соблюдении грамматичности в язы-
ке, на который мы переводим, заменяя, скажем, номинализа-
цию сочиненным или подчиненным предложением, если при
этом мы нарушаем соотношение имплицитных и эксплицит-
ных элементов и подвергаемся риску привнесения оттенка ответ-
ственности, совершая, таким образом, политическую ошибку.
В заключение скажем, что официозный язык не является
чем-то магическим, потому что это вовсе не язык. Это дискурс,
который характеризуется чрезвычайно напряженным отноше-
нием между общепризнанной гомогенностью и монолитностью
и сущностной гетерогенностью. Эта гетерогенность, которая
может быть выявлена в глубинных синтаксических феноме-
нах, указывает на постоянное присутствие предшествующих
противостоящих дискурсов.
Нет необходимости отвергать дискурс Другого, «официоз-
ный» фантом нечестной власти над языком во имя местного
владения языком. Любая идеология преследует цель скрыть
свое отношение к реальности, представляя себя в качестве
универсальной, естественной и аисторичной. Не стремясь за-
клеймить ложь и подтасовки в советском политическом ДИС'
курсе, мы полагаем, что более полезным является изучен^
функционирования дискурса в данном обществе, основываю
щееся на признании идеологически детерминированного *
рактера установления референции слов. *
Но если советский политический дискурс обладает так
отчетливой ориентацией на имплицитность субъекта Ре ’
подчинение говорящего универсальному субъекту, мы
ве поставить вопрос о корнях такого подчинения в полити
ской практике, ведущей к краху марксизма-ленинизма.
д. И. Руденко
Лингвофилософские парадигмы:
границы языка и границы культуры
Исходными для этого раздела являются идеи, очерченные
при анализе проблемы «имя в парадигмах философии языка»
[см.: Руденко 1990а; 19906 J. Их можно сформулировать в та-
ком виде: имена естественного языка обладают нс только чисто
именными, денотативными в широком смысле, свойствами, но
и свойствами других универсально-семантических категорий
— предикатов (абстрактные, «собирательные» имена, «родо-
вое единственное число») и «эгоцентрических слов» (собствен-
ные имена). В общем виде это обусловлено (или по крайней
мере связано с) неодинаковым отношением имен (различных
типов) к концепту «числа»; имена, свободно выражающие чис-
ловые смыслы («общие», «конкретные»), наиболее полно воп-
лощают в себе собственно именные признаки. Такая онтологи-
ческая ситуация предопределяет возможность рассмотрения
имен не только в именной парадигме философии языка («фи-
лософии имени»), но также в «философии предиката» и «фило-
софии эгоцентрических слов»; в истории науки эти возможно-
сти реализуются с различной степенью полноты и эксплицит-
ности. Прослеживаются, таким образом, тесные взаимные свя-
зи лингвофилософских парадигм.
Помимо внутренних, собственно языковых, существуют и
внешние (точнее, «менее внутренние») источники развития и
взаимосвязанности парадигм философии языка — социокуль-
турные. Они анализируются в духе концепции когерентности:
предполагается, что в периоды, характеризующиеся паралле-
лизмом идей, различные сферы интеллектуальной деятельно-
сти — одной из которых для нас является философия языка —
Вступают в системные синхронные отношения. На таком пути,
кажется, могут быть сделаны некоторые нетривиальные —
Во всяком случае, более нетривиальные, чем при «внутриязы-
ковом» подходе к парадигмам философии языка — наблюдения.
Р I. В целом лингвофилософский анализ категории имени дает
^кования для вывода о том, что сколь расширительное толко-
пние ни приписывалось бы концепту «научной парадигмы»
KM.:\VaSik 1987:27 — 41; Руденко 1990а: 19 — 20], все же сама
обнаружения языковых предпосылок рассмотрения имен
Разных парадигмах философии языка в определенной степе-
1 противоречит антикумулятивному духу понимания пара-
гМы у Т.Куна, его «научно-революционной»ауре (во всяком
ц ^1,ас, если иметь в виду ортодоксальные варианты концеп-
н Куна). Классическое (по крайней мере приоритетное [см.:
102
Шкода 1990: 142 — 145]) понимание научной парадигмы
прежде всего как «парадигмы разрыва» (ярким проявлением
которого является идея несоизмеримости фундаментальных
теорий) довольно плохо соотносится с ориентацией на исследо-
вание взаимодействия научных (в данном случае лингвофи-
лософских) парадигм.
Выявление «не-именных» свойств имен того или иного типа
вряд ли целесообразно (по крайней мере в большинстве случа-
ев) рассматривать в качестве симптома даже небольшой рево-
люции в лингвистике, выражаясь неметафорически — в каче-
стве открытия принципиально нового факта (группы фактов),
изменяющего базисные представления о природе языковой —
хотя бы именной — семантики. Идея взаимосвязи, даже «вза-
имопроникновения» языковых категорий для современной
лингвистики скорее тривиальна, отчасти, пожалуй, уже «ап-
риорна».
Трактовка языкознания как науки, в которой доминирую-
щей становится «парадигма разрыва», ориентированная преж-
де всего на изучение (относительно) спонтанного возникнове-
ния упорядоченных структур в сложных системах [см.: Там
же: 142 ], не соответствует ни интуиции, ни положению о кон-
тинуальном, достаточно медленном — в соотнесении с «усред-
ненной» скоростью движения человеческой истории — разви-
тии языка. Вообще, задача лингвиста не всегда состоит в обна-
ружении «принципиально новых» языковых классов и явлений
— особенно если иметь в виду хорошо изученные языки, тем
более языки, которые рассматриваются в качестве представи-
телей, «воплощений» общеязыковых закономерностей.
Интересно, что в социологии, которая сравнительно с лин-
гвистикой, более тесно концептуально соотнесена с «тео-
рией катастроф» (в широком ее понимании), часто форму*
лируются суждения, эксплицитно противопоставленные иде-
ям «парадигмы разрыва». Приведем, в этой связи, точку
зрения М.Я.Гефтера: «у Лосева есть прекрасное выражение
об идее: «порождающая модель». Я хотел бы сформулиро-
вать свою порождающую модель. Это гипотеза альтернат^
вы — другой жизни в пределах данного, без разрыва условии
человеческого существования» (Гефтер 1990 : 32 — 33 L От*
мечастся, что масштабные социальные потрясения, макро*
конфликты необходимо присущи, «врождены» (за некого
рыми оговорками) одному типу общества — монистичному*
«Чем более монистична, тотальна система — тем oCTPec^fH
эти (социально-конфликтные — Д.Р.) процессы, ибо о*
приобретают характер не постепенной эволюции, но резко #
скачка. Столь же обостренно и надрывно их воспринимают
переживают» [Кандель 1990:85 ]. Более того, «концептуаль*
ди1|Гоофилософские парадигмы... 103
революции» в политологии могут быть связаны с нарушени-
ем естественного хода общественной эволюции (и даже —
допытками камуфлировать это нарушение) [см.: Руденко
1991 в : 403 ].
Существует, впрочем, и точка зрения (распространяющая
идею «научной несоизмеримости» и на гуманитарные, или да-
хе только на гуманитарные, науки), по которой «в языкозна-
нии невозможно такое положение дел, как в физике: эйнштей-
новская картина мира именно потому сменяет собою ньюто-
новскую, что последней находится место в первой; лингвисти-
ческие же теории, как правило, равноправны (или, что то же
самое, несоизмеримы)» [Метод исторической реконструкции
1990 : 104] (ср., впрочем, у [того же автора формулировку,
согласно которой структура «реальности лингвистики» «тако-
ва, что препятствует ее расчленению» [Там же ], в определен-
ном смысле противоречащую только что приведенной). В
предлагаемом вниманию читателя томе «классическое» — в
соотнесении со «Структурой научных революций» — толкова-
ние парадигмы прослеживается у Н.АЛуценко [см. также:
Луценко 1992 ].
Действительно, характерная для современного этапа разви-
тия лингвистики динамичность развертывания интерпретаций
(в том числе лингвофилософских) языковых категорий — яв-
ляющаяся для исследователя своего рода компенсацией неко-
торой статичности, как бы «априорной данности» самих кате-
горий, отчасти и взаимосвязей уежду ними [см.: Руденко 1991
в: 402 ] — вполне может порождать и впечатление противопо-
ложности большой (большей) части подходов и точек зрения.
Многое здесь зависит от «интервала абстракции», в котором
анализируется как само явление, так и его интерпретации. (
В качестве хорошего примера этому можно привести точку
зрения Н.АЛуценко [см.: Руденко 1991 б: 7 ]. Предполагается,
в частности, что выделение в семиологической лингвистике
ТРСХ парадигм философии языка («философии имени», «фи-
лософии предиката» и «философии эгоцентрических слов») и
Основание (попытка обоснования) отсутствия между ними
Жестких границ не опровергает, а подтверждает концепцию
•Куна, для которой характерно (скорее) антикумулятивное
°нимание парадигмы: «Три парадигмы... сущностно объеди-
ним в одну «философию слова», вследствие чего и нет той
противоположности результатов, которая предполагается стол к -
вснием парадигм. «Философии слова» я склонен противопр^
Являть «философию морфемы», ориентация на которую, кста-
Уже реализованная в лингвистике, приводит к совершенно
^личным выводам. «Философами слова» были младограммати-
’ «философами морфемы» (части) являются структуралисты.
104
ЯНЪЬнъ
Столкновение тех и других и отразило предполагаемую кон-
цепцией Т.Куна борьбу парадигм» [1991 ].
Мы не будем обсуждать здесь вопрос о степени жесткости
противостояния «философии слова» и «философии морфемы»
возможности (или невозможности) их интеграции в — скажем -
некоторую «философию языковой единицы». (Интересно в дан-
ной связи, что в истории философии языка — например, в школе
Пор-Рояля — прослеживаются истоки точки зрения, по которой
первичным (или основным) предметом лингвистики является
«изучение дистрибуции морфем в пределах от слова до границ
простого предложения. Дистрибуция предложений (простых и
сложных, тех и других в абзацы и более длинные последователь-
ности) была вынесена в стилистику. (В наши дни это составило
также предмет новой дисциплины — лингвистики текста)» [Сте-
панов 1990: 32 J). Концепция «философии морфемы» является
достаточно яркой и нетривиальной, чтобы иметь бесспорное пра-
во на существование. В любом случае, однако, утверждение о
возможности объединения (точнее, «объединяемости») (катего-
риальных) парадигм философии языка в «философию слова» по
своему духу оказывается, именно в «словесном» интервале абст-
ракции, более «антикуновским» (если иметь в виду ортодоксаль-
ные варианты теории Куна), чем концепция трех — все же трех
— тесно связанных, но относительно самостоятельных парадигм.
Суждение о том, что «подходы «с точки зрения имени», «сточки
зрения предиката», «с точки зрения эгоцентрических слов» не
могут охватывать всех свойств имени, предиката и эгоцентриче-
ских слов, а выделяют в них одно какое-либо ключевое свойство.
Обращенная на исходное понятие парадигма превращается в
подпарадигму» (с. 56 наст, изд.) вполне применимо к противопо-
ставлению «философии слова» и «философии морфемы» (ср.*
точки зрения слова...», «с точки зрения морфемы...») — Уже в
силу того, что последняя определяется как «философия части»
(т.е. «предпосылки единства»), а «философия слова» — как «па-
радигма целостности», отнюдь не исключающая исследование
«части». С другой стороны, идея, согласно которой «толкования
одних и тех же явлений или как слов или как морфем несовме
стимы в рамках одной концепции, что указывает на «парадигма^
тическую» противопоставленность подходов» (с. 65), соотнес#*
ная с концепцией «трех парадигм», скорее подтверждает пара^
дигматичсский статус последних, поскольку, к примеру,
наиболее «не-именные» имена в рамках одной концепции^
могут определяться и как (собственно и/или преимуществен
имена, и как (собственно и/или преимущественно) предикаТ
По удачной формулировке Ю.С.Степанова, «язык как
незаметно направляет теоретическую мысль (философов»
мышляющих о языке)... поочередно по одной из своих осе
длнгвофилософские парадигмы... 105
сначала семантики затем синтактики и, наконец, прагматики»
(Степанов 1985: 51 — и значит, во всяком случае в ряде ситуа-
ций, развитие лингвофилософских парадигм детерминируется
не столько обнаружением сущностно новых фактов, тем более
категорий, сколько выявлением возможностей новых интерп-
ретаций в принципе уже известных фактов. (К тому же более
или менее эксплицитные указания на допустимость новых ин-
терпретаций почти всегда могут быть выявлены в существую-
щей традиции). Как заметил П.Серио, «в лингвистике откры-
тия играют несравненно меньшую роль, чем способы ставить
научные проблемы — “стили мышления”» (с. 37 наст, изд.)
Характерно, что выведенная Т.Куном закономерность, по
которой предпосылку научной революции составляет то, что
«существующая парадигма перестала адекватно функциони-
ровать при исследовании того аспекта природы, к которому
сама эта парадигма раньше проложила путь» [Кун 1975: 1231,
в слабой степени применима к процессу смены парадигм фило-
софии языка. Понятия из сферы именной парадигмы в любом
случае остаются базисными для описания семантики имени, и,
более того, те общеязыковые закономерности, которые были
выработаны через анализ имени, также отнюдь не всегда под-
вергаются дискриминации в «не-именных» парадигмах (ср.,
например, допущение возможности изучения относительно
изолированного слова и/или слова в его денотативном аспекте
представителями прагматической парадигмы [Руденко 1990а:
37 — 40 ]). В целом философия языка (как и лингвистика) дает
больше оснований, по сравнению с естественными науками,
Для критического отношения к понятию «парадигмы».
В то же время полный отказ от концепта парадигмы в сфере
лингвогносеологических исследований интуитивно кажется не-
приемлемым. Во-первых, понимание парадигмы как модели,
°бразца решения исследовательских задач вполне может быть
^отнесено со спецификой парадигм философии языка, осо-
бенно в их собственно языковой (лингвистической) части.
Дзновидности философии языка обладают набором достаточ-
о специфических исследовательских процедур, задающих оп-
мыелснные способы решения возникающих в сфере парадиг-
задач. (Так, в «философии имени» большинство операци-
цаНЫх Дефиниций эксплицитно или имплицитно базируется
п предпосылке, по которой имя необходимо рассматривать
Изо*Дс всего в денотативном плане и/или в относительной
Фи??ЯЦИи от его Речевого окружения). Во-вторых, к лингво-
^н„°СоФск°му положению дел вполне применимо понятие
Изу°Малии» (в соответствии между парадигмой и объектом
00060 существенное для концепции Куна. Опреде-
ли «агрессивность» [см.: Руденко 1989а; 1990а: 37 — 38 ]
106
Д-И.Руде^
прагматической парадигмы по отношению к именной (впро~
чем, трактуемой с некоторым упрощением) в общем виде обу^
словлена тем, что последовательное введение в сферу анализа
прагматических и шире — когнитивных фактов и факторов не
вполне согласуется со «словоцентристской* ориентацией
соответствующих лингвистических концепций.
Наконец, у Куна, несмотря на то, что он абстрагируется от
рассмотрения ряда собственно гносеологических сторон про-
блемы возникновения нового знания, можно найти указание
на интерпретативный /даже «субъективно-интерпретативный»)
аспект парадигмы: «Индивидуум открывает (или приходит к
выводу, что он открыл (выделено мною — Д.Р.)) новый спо-
соб упорядочивания данных, которые теперь все оказываются
объединенными» [Кун 1975: 121 ]. Ср. в этой связи суждение,
по которому «"парадигмальное" состояние традиции характе-
ризуется доминирующим развитием ее интерпретативных ре-
сурсов» [Касавин 1990:171 ]. (Вообще, «использованием поня-
тия научного сообщества Кун вводит человеческий фактор в
науку» — который, в свою очередь, «вносит в изучение явле-
ний неопределенность, целенаправленность и другие аспекты,
присущие гуманитарным наукам» [Шмаков 1990:137 ]*). «Ин-
терпретативное» понимание парадигмы представляет особую
ценность для философии языка, концепции которой часто ори-
ентированы на описание тех языковых классов, которые уже
подвергались исследованию в парадигмах иного типа.
Постановка проблемы «имена (предикаты, эгоцентрические
слова) в парадигмах философии языка» не означает ни того,
что те типы имен, которые обладают предикатными или эго-
центрическими признаками, были открыты в данных парадиг-
мах, ни даже того, что «не-имснные» черты имен впервые
обнаружили представители «не-именных» парадигм. Допусти-
мо, однако, говорить о том, что вполне адекватное описание
имен определенных (в некотором смысле — всех) типов может
быть выработано (и вырабатывалось в реальном развитии нау*
ки) лишь через использование как «собственно именных» (оче^
видно, доминирующих) понятий (методов анализа), так и по*
нятий (методов анализа), входящих в сферу других паради^
(Кстати, однотипный вывод применим и к «морфемам»,
тусмым в духе Н.АЛуценко, — базисными для «философу
морфемы» являются концепты «отношение», «зависимость»,
чинение» и т.п. В более частном плане можно, к примеру» У®
деть, что обоснование «морфемности» инфинитива необходи
1 Более того, существует точка зрения, предполагающая, что «маги4^^
дверь Куна может вывести в более широкий культурный контекст (во
случае много шире науки и философии вместе взятых)» [Мокшицкий 1991 •
Пипгоофи.юсофскис парадигмы... 10?
предполагает использование понятий из области «философии
слова»: «Так как исходно значение части речи — значение
морфемы, слово «возвращается» к морфеме тогда, когда ему
необходимо более или менее неосложненно выразить значение
части речи» (с. 64 наст. изд.)).
формулировка названных исследовательских тем, таким
образом, исключает возможность реализации их лишь через
анализ последовательно сменяющих друг друга и достаточно
жестко обособленных лингвистических концепций. Более то -
го, во многих случаях ценные идеи, относящиеся к тому или
иному типу имени, формулировались мыслителями, принад-
лежащими к парадигмам, в которых базисными являются по-
нятия, не вполне типичные и/или пригодные для анализа
именно данной разновидности имени. (К примеру, У.Куайн,
которого можно рассматривать как представите;!» парадигмы
«философии предиката», в значительной мере— и «прагмати-
ческой» парадигмы [см.: Степанов 1985:21 —22; 230 — 231 |,
дал развернутое и в целом последовательное описание имен
(общих и «имен массы»), характеризующихся по собственно
денотативным параметрам, т.е. имен в строгом смысле [см.:
Руденко 1990а: 72 — 73 ]).
Важно отметить также, что в историко-научном плане объ-
ективно-языковые основания, «предпосылки» рассмотрения
имен в «не-именных» парадигмах философии языка и/или их
описания с использованием понятий, выработанных в таких
парадигмах, реализовались с разной степенью необходимости
и эксплицитности. Так, для абстрактных и собственных имен
♦не-именная» (в частности, предикатная и эгоцентрическая)
трактовка является достаточно (особенно применительно к
абстрактным именам) распространенной (ср. соответственно
теорию трансформационной грамматики, некоторые совре-
менные концепции референции, в том числе идеи С.Крипке
конца семидесятых годов [см.: Там же: 236 — 240 ]). В случае
♦родового единственного числа» она сводится главным обра-
зом к отдельным, скорее нс образующим системы наблюдение
ям (ср., например, замечания о связи (все)общих и условных
Предложений, гносеологический анализ — например, у
А.Ф.Лосева — «качественного» аспекта целостности (сдинст-
Ва) класса, рассмотрение условий «общезначимости» призма-
отраженных в общих высказываниях [Там же: 200 —
I |), а в случае собирательных имен традиция «предикатно-
°йсночного» («предикатно-прагматического») подхода к ним
вообще почти не развита. (Как можно предположить, одним
Из Факторов, способствующих соотнесенности с именами тот
иного типа достаточно длительной логико-семантической
108
ДИ.РуденКо
и логико-философской традиции, является именно «логиче-
ский», в частности нсоценочный, характер их семантики).
В методологии гуманитарных наук становится все более рас-
пространенной точка зрения, по которой выявление тех или
иных парадигм в историко-философском материале оправдан-
но осуществлять с помощью понятийного аппарата, направ-
ленного на анализ категорий и категориальных структур. При
этом «искомый аппарат должен обеспечивать такую интерпре-
тацию данных структур, которая разрешала бы учитывать их
связь с конкурирующими философскими тезисами и утверж-
дениями» [Поляков 1990: 99]. Такая позиция базируется на
трактовке парадигмы как интерконцептуальной структуры,
порождающей не только прерывность в истории научного зна-
ния, но и континуальность, кумулятивность данной истории
[см.: Поляков 1990]. (Кстати, возможны и гораздо более ради-
кальные — в своей эволюционной («антиреволюционной») на-
правленности — подходы, трактующие революцию в науке
как своего рода оптическую иллюзию, порождаемую взглядом
на научное развитие «с высоты птичьего полета» [см.: Яковлев
1992: 18 — 19]. Ср. выше о значимости «интервала абстрак-
ции» в анализе соотношения парадигм; применительно к Хай-
деггеру, сходный феномен определяется как «парадигмореля-
тивизм» [см.: Брункхорст 1991: 87 — 88 ]). Можно упомянуть,
в данной связи, и так называемый «категориальный синтез»,
по определению, основывающийся на категориальных меха-
низмах, которые обеспечивают непрерывность приращения зна-
ния: «^теоретический синтез" конкретизирует себя через ка-
тегориальные механизмы , обеспечивающие обращение «не-
знания» в знание в состояниях «неопределенности» теории,
представляя собой имплицитно содержащийся в логике науки
«способ размышления (рефлексии)», то есть выступает в этом
конкретно-логическом анализе как “категориальный синтез”»
[Береговой 1990: 6 — 7 ].
Интересно, что «философия морфемы», трактовка которой
в настоящем томе развивается на основе жесткого, в духе
Куна, понимания парадигмы, также обладает довольно хоро-
шо выраженными интерконцептуальными чертами, отчасти
приобретая (через свои философско-категориальные момен-
ты, соотнесенные прежде всего с категориями «части», «эле-
мента») статус не только «парадигмы», но и «эпистемы», да*е
«метапарадигмы» [ср.: Израилевский, Поляков 1990]. В част-
ности, поскольку морфема анализируегся в терминах относи-
тельных величин — как часть, компонент, составляющая, в
рамках «философии морфемы» любая единица рассматривается
как часть другой — более сложной, та, в свою очередь, —
часть следующей и т.д. «Таким образом, философия морфемь1
109
u -вофилософские парадигмы...
^двигает границы целостности до пределов самой структу-
(с. 63 наст. изд.). («Морфема», трактуемая таким обра-
Рпорождает даже некоторые ассоциации с «монадами»
Лейбница — скажем, в смысле способности монады (пред-
ъявлений монады) репрезентировать гораздо более широкое
целое. Кстати, аспект взаимодействия морфемы с другими
мОрфемами для философии морфемы несколько менее зна-
чимГчем аспект «иерархии» — ср. характеристику различий
в концептуальных рамках философии морфемы и философии
предиката. Интересно, в этой связи, что у Лейбница также в
определенном смысле «координация превращается в суборди-
нацию» [Нарский 1974: 333]. Можно говорить и о концепту-
альной соотнесенности «морфем» (скажем, в «системной лин-
гвистике» Г.П.Мельникова) и «монад» [см.: Там же: 349 ] че-
рез параметр «аналитичности»). Характерно сопоставление
философии морфемы с «философией свободы» (b 1а Бердяев),
в частности, трактовка ее социально-исторического субстрата
как (среди прочего) «времени неограниченных возможно-
стей, нестесняемого выбора».
Возвращаясь к имени, заметим, что основная идея его меж-
парадигматического (точнее «разнопарадигматического») ана-
лиза состоит в том, что большинство семантических типов име-
ни («по определению» — постольку, поскольку они являются
типами имени — входящих в сферу именной парадигмы фи-
лософии языка) необходимо и тесно соприкасаются — в ре-
альном историко-научном процессе или хотя бы просто содер-
жательно — с «не-именными» парадигмами. Обоснование та-
кого положения дел может быть получено через анализ имени
вего соотнесении с некоторыми категориями, высокой степе-
Ни обобщенности — прежде всего дискретности и числа [см.
Также: Руденко 1992а; 1992в].
у 2. Разумеется, в различных лингвофилософских концепци-
<Ях параметр числа может — сохраняя свою «именную» доми-
нанту — приобретать существенно различную концептуаль-
Ую нагруженность. Так, А.ФЛосев, выделяя среди различ-
е^!х Моментов логоса (и — имени) «числовой момент», замеча-
• «Раз слово осмысленно произнесено, т.е. раз в нем ясна
несенность произносящего к тому или другому предмету, то
0т Эти моменты необходимым образом наличествуют в слове.
*аеПадсние хотя бы одного из них обессмыслит слово до неузна-
Чц м°СТи- Стоит только представить себе слово без элементов
BeuJH°CTH и ПР-» как Уже становится ясной немысли-
Тть слова в таком виде» [Лосев 1990: 126 ].
,,м °бразом, Лосев трактует момент числа как нечто
анснтно присущее имени — имени как таковому, и следо-
Льпо, при таком подходе отношение имен к числу (равно
по
как и какому-либо иному (из различаемых) параметру, ч
менту») нельзя использовать как критерий выделения см*ыгЗ°
вых (под)типов имени. (Даже предположив, что «быть мо^к°
-необязателен только момент собственного имени..., поскод/^'
не каждое слово — имя» [Там же ], Лосев здесь же отмечав?
что «собственное имя потенциально уже налично в слове ц ’
развитой форме есть не больше как лишь сгущенное в смысло*
вом отношении слово» [Там же: 126 — 127 J). Заметим все
что ориентация на исследование ономасиологических класси*
фикаций в сфере имени, выявление его различных типов до-
статочно хорошо соответствует природе данного семантиче-
ского класса: имя, в общей тенденции, жестко выделяет во вне-
языковой дсйствительностиотдельные, отделенные друг от друга
фрагменты. С другой стороны, членениемира, задаваемое преди-
катами и тем более эгоцентрическими словами, является менее
устойчивым и инвариантным [см.: Руденко 1990а: 10].
В общем виде особенности трактовки Лосевым «числа», в
соотнесении с концептом имени, определяются тем, что его
«философия имени» обладает отчетливым когнитивным «оре-
олом», точнее даже ядром (ср., например, определение, по
которому «имя есть смысловая, выражающая (или понимае-
мая) энергия сущности^ данная в модусе (или на степени само-
сознания, или самоотнесенности (интеллигенции)» [Лосев
1990: 162 — 163]). Более того, у Лосева введение в сферу
анализа когнитивных факторов сопряжено с критической—по
крайней мере, косвенно — оценкой радикально «именного
подхода к слову, в котором оно рассматривается изолировав»0
от других слов. Отмечая, что «предметная сущность» лишь
одною своею стороною непосредственно участвует в стихии
слова, философ пишет: «Предположим, что нет такого предо*'
та, независимого от непосредственного участия в стихии слова.
Тогда каждое слово — мм с чем несоизмеримая величина»
несоизмеримая прежде всего с другими словами... Каждое^
во — само по себе; для них нет общей меры» [Там же: 49 — '
Однако существование такой (гипотетической) ситуации
ло бы нарушением самого принципа мысли; мышление и
стоялось бы, да и само слово, в конце концов, не cM°rJI«atr
сформироваться» [Там же: 50 J. (Подчеркнем, кстати, чТ°|1Мг
тиизоляционистский», не «классически именной» подход к ред-
ни Лосев обосновывает со ссылкой на «денотативный»»
метный аспект слова: даже «этою второю стороною прсДм
сущность тоже участвует в стихии слова, но участвует
посредственно, косвенно» [Там же ]). цГо
Отчетливо акцентируется диалектический (имя —
только самосознающее, но и.живое), точнее, в дУхе
«спекулятивный» характер развиваемой трактовки
Ill
^|1ГрОфилософские парадигмы...
Им» есть смысловая стихия, которая мощно движет неразли-
Бездну к Числу, Число к Эйдосу, Эйдос к Символу и
МиФУ- Она — цель для всех этих моментов сущности, И только
свете имени понятным делается окончательное направление
6 сМысл всей диалектики сущности». [Там же: 165 ]. Даже ло-
JL по Лосеву, «не признающий эйдетической воззрительно-
и и расслаивающий цельную картину на ее категориальные
й иные скрепы» [Там же: 138] (детальнее о соотношениях
«логики логоса» и «логики эйдоса» у Лосева см.: [Степанов
1985: 62 — 63]), тем не менее предполагает «указание на то,
через какие пункты пробегает ум, осязающий эйдетическую
цельность предмета, без соединения этих пунктов в такую
цельность, но с обращением внимания на пробегаемые пункты
как на положенные» [Лосев 1990: 130].
Понятно, что в рамках такого подхода попытка — даже
попытка — выделения (разделения) различных подтипов име-
ни воспринималась бы как нечто «недиалектичное», не соот-
ветствующее исходным гносеологическим предпосылкам тео-
рии. Интересно, кстати, что Лосев, упоминая имена, которые
могут быть употребляемы только во множественном или толь-
ко в единственном числе, рассматривает соответствующие фе-
номены лишь как формальные вариации слова, причем «каж-
дая данная вариация словаг характеризуема* всей индивиду-
альностью символической семемы в ее единстве, указывает на
эту высшую общность символической семемы» [Там же: 41 ].
В метанаучном плане «философия имени» А.ФЛосева мо-
жет интерпретироваться как отчасти косвенное, но концепту-
ально нагруженное и развернутое подтверждение идеи о тес-
ной взаимосвязи— и взаимодействии — парадигмфилософии
Я3ы*а. В данном случае можно говорить, прежде всего, о вза-
имосвязи базисных, формирующих соответствующие гносео-
логические рамки постулатов, например, «именного», отра-
Жа|ощего дискретизирующую, в широком смысле, природу
з**ка постулата о «числе» как необходимом моменте имени
по Лосеву, число представляет собой «метод объединения
1?3Дельностей вне их качественных отличий»; «число как ло-
То*м°Жно определить: единичность подвижного покоя само-
Шественного различия, данная как подвижный покой»
1** Же: 1261) и когнитивного по своей природе постулата о
Рез’ ЧТ° слово в частности, имя») «есть необходимый
сШеУЛЬТат мысли» и только в нем мысль достигает своего вы-
Иь,ег° напряжения и значения» [Там же: 32 ]. Денотативно-
и когнитивные (в том числе «прагматические»)
ХоДе°СЫлки анализа тесно сопрягаются не только в общем
Осуждений философа, но и в конкретных формулиров-
"" например, той, по которой «слово — сама вещь, но в
112
"5ч.
аспекте ее уразуменной явленности» [Там же: 177 ]; ср. так*
«практически-прагматическое» суждение о том, что «зна*е
имя — значит уметь пользоваться вещью в том или другЗь
смысле» [Там же: 1851. . м
Заметим, что трактовка слова и имени у Лосева содержит
элементы «философии предиката», причем их связь с развива11
емым пониманием имени является не случайной, а «внутре^
ней», органичной. «Еще более оживляется слово и становится
еще более самим собою, когда начинает привходить момент
связанности одного слова с другим... каждое слово, входящее в
состав данного предложения, несет на себе смысловую энергию
всего предложения» [Там же: 39 ] tcp. сходные идеи у П.А.Фло-
ренского [см.: Руденко 1990а: 38 — 39]). В свою очередь, пре-
дикатное, рассматриваемое в соотнесении со словом, именем
у Лосева получает выход в сферу прагматического: «тут же
вырастает и еще один слой в семеме, зависящий от того же
взаимоотношения слов в живой речи, но надстраивающийся
над тем смысловым минимумом, без которого невозможна
фраза. Так, смысл слов варьируется в зависимости от способа
расположения их в предложении, от стихотворного размера (н
его видов), рифмы и пр. внешних приемов, употребляемых с
целями выразительности» [Лосев 1990: 39 — 40].
Конечно, совсем не каждая лингвофилософская концепция,
в которой концепт числа и/или дискретности является исход-
ным (одним из исходных), приводит к построению такой же
всеохватывающей теории языка (слова), как у Лосева. Пока-
зательны, в этом смысле, идеи П.А.Флоренского (являющиеся
одним из источников «Философии имени» [см.: Доброхотов
1990: 6 ]). Флоренский акцентирует, гораздо более отчетливо,
чем Лосев, метафизическую и гносеологическую значимость
«прерывного», концепта, именного по своей основной ориента-
ции: «Оказалось, что continuum, столь таинственный и неуло-
вимый до тех [пор] (имеется в виду — до появления концеп-
ции Г.Кантора — Д.Р.), подводится под общее понятие группу
(объединенного множества); только при весьма специальна
определениях группа будет непрерывной, образует continuing
вообще же говоря, она лишена свойства непрерывности, она
прерывна. А отсюда прямо следует, что если мы строим обш.
мировоззрение, исходя из понятий, то мы не имеем ника*
оснований останавливаться на непрерывности как на осно
ном признаке бытия, всюду предвзято предполагать nPeCJl0^L
тый lex continuitatis, а наоборот, должны считать бытие nF
рывным, равно как и функциональные соотношения явлен
[Флоренский 1986:162 — 163 ]. Базисность «идеи прерывн**
Флоренский постулирует и для сферы языка. В частно*^
«Термин первично есть хранитель границы культуры: он Д
Л ши вофилософские парадигмы... 113
_______________________________________________________
жизни расчлененность и строение, устанавливает незыбле-
мость основных сочленений жизни и, нс допуская всеобщего
смешения, тем самым, стесняя жизнь, ее освобождает к даль-
нейшему творчеству» [Флоренский 19896: 109 ].
Флоренский, как и Лосев, рассматривает проблему имени
(термина, слова) прежде всего в когнитивном аспекте, в сопря-
жении с проблемой (само)сознания. Равным образом оба исс-
ледователя стремятся реконструировать диалектический (ди-
намический) аспект имени (феноменов, соотносимых с име-
нем). Однако — и тут просматриваются существенные разли-
чия в подходах названных мыслителей — Лосев соотносит имя
прежде всего с движением (энергией) сущности (вещи) («Име-
нем мы... называем энергию сущности вещи, действующую и
выражающуюся в какой-нибудь материи, хотя и не нуждающу-
юся в этой материи при своем самовыражении» [Лосев 1990:
185 |), а Флоренский — с движением мысли, причем, прежде
всего, мысли индивидуального, «относительного» Я (трактуе-
мого отчасти в духе Фихте). Поэтому (по крайней мере «в
связи с этим») функция термина, по Флоренскому, заключает-
ся главным образом в «концентрировании» (ср., кстати, описа-
ние «концентров слова»), «сгущении», «свивании» усилий (дви-
жения) мысли: «Недвижно стоящий пред мыслию, он (термин
— Д.Р.) на самом деле есть живое усилие мысли, наибольшее
обнаружение се напряженности. И чем неподвижнее термин,
тем отчетливее и тверже стоит он пред сознанием, тем большая
требуется жизнь мысли» [Флоренский 19896:112]. Последова-
тельная ориентация на индивидуальную мысль, «индивиду-
ально-личное» слово придает (во всяком случае, может прида-
вать) лингвофилософской концепции оттенок иррационально-
сти, мистичности [см. также: Свасьян 1988 1: «Символичность
слова — в чем бы она ни заключалась — требует вживания в
именуемое, медитации над ним и, говоря предельно, — мисти-
ческого постижения его» [Флоренский 1989а: 129].
По-видимому, тесная (хотя и неоднозначная) связь разви-
ваемой Флоренским концепции термина с богословской тради-
цией православия, которому, в общей тенденции, присущ же-
сткий («глубинный»), «неметафоричный» символизм [см.:
Мсйзерский 1991а: 334 — 335 J, также является важным фак-
тором, определяющим ее специфику: «Имя оценивается Цер-
ко выо, а за нею — и всем православным народом, как тип, как
Духовная конкретная норма личностного бытия; как идея, а
святой — как наилучший се выразитель, свое эмпирическое
существование соделавший прозрачным так, что чрез него нам
светит благороднейший свет данного имени» [Флоренский
*990а: 367 ]. «Понимание слова есть деятельность внутреннего
соприкосновения с предметом слова, и потому вполне понятно,
114 ЛИРуденко
что разобщенность духовная от бытия ведет к непониманию
слова. Углубленность понимания вырастает из теснейшей ду.
ховной сплоченности, тогда как грех разрушает и то понима-
ние, которое было ранее» [Флоренский 1989а: 1301.
Становится внутренне обоснованной точка зрения, по кото-
рой «степень обобщенности и сгущающая сила имен... делает
эти типы личностного бытия трудно доступными, трудно объ-
яснимыми, трудно усвояемыми в практическом мышлении»
[Флоренский 1990а: 367 ]. «Имя определяется лишь чрез себя,
и подвести к нему сознание может лишь художественный об-
раз, если нет прямой интуиции» [Там же: 393 |. (Ср., с другой
стороны, у Лосева мысль о том, что «знать имя вещи — значит
быть в состоянии в разуме приближаться к ней или удаляться
от нее... Ибо имя и есть сама вещь в аспекте своей понятости
для других, в аспекте своей общительности со всем прочим»
[Лосев 1990: 185 |. Лосев, развивая такой подход, определяет
природу имени как «магичную»; однако эта «магичность», оче-
видно, не трансформируется в «мистичность»).
В рамках «парадигмы Флоренского» наиболее «воплощен-
ными» («концентрированными») именами, именами в собст-
венном смысле, естественно, оказываются собственные имена.
Лосев, хотя он и трактует собственное имя как «сгущенное в
смысловом отношении слово» 1Там же: 126 — 127 1, все же
полагает, что «собственное имя потенциально уже налично в
слове» |Там же: 126 J. Позиция Флоренского более радикальна
и более явно «протежирует» собственное имя: «Другие имена
или нс выражаются одним словом, или суть односторонние,
аналитически оторванные, а потому и не всегда характерные
признаки личности; а собственное имя, внутренний концентр
прочих имен, и выразим одним словом, и охватывает полный
круг энергий личности. Тогда как всякое другое имя годно при
известных обстоятельствах и в известных частных случаях,
это — всегда применимо и всегда познавательно ценно» [Фло-
ренский 1990а: 362 ] (анализ идей Флоренского в связи с про-
блемой собственных имен и «познания индивидуального» см.
также [Руденко 1990а: 248 — 250 |).
Как кажется, «подчеркнутый когнитивизм», погружен-
ность в личностное, присущие концепции Флоренского, отча^
сти лишают ее такой всеобъемлющей, даже — грандиозной
диалектичное™, какая прослеживается в «философии имени»
Лосева. Если у Лосева имя является целью для различных
моментов сущности, смысловой стихией, в которой развора-
чивается диалектика сущности (собственно, самой диалекти-
кой) , то у Флоренского роль имени состоит прежде всего во все
более тесном (образ сужающихся «концентров») прилегании
к сущности: «в собственнейшем смысле только имя предельно
Лингвофилософские парадигмы... 115
прилегает к сущности в качестве ее первообнаружсния или
псрвоявления, и потому оно преимущественно именует сущ-
ность в полноте ее энергий» [Флоренский 1990а: 362 j. И для
Лосева, и для Флоренского имя является «высшей точкой»,
«вершиной» движения — но если в первом случае речь идет о
движении (развертывании) «первой», бытийственной (как,
впрочем, и инобытийной) сущности («Имя есть высшая точ-
ка, до которой дорастает первая сущность — с тем, чтобы
далее ринуться с этой высоты в бездну инобытия» [Лосев 1990:
165J), то втором (лишь — ?) о движении мысли (слово как
«предел движущейся мысли», ее «фокус»)1. «Имя» Лосева, как
кажется, более тесно интегрировано в «диалектическую», да-
же «мифологическую» (синтсзирующе-мифологичсскую, как
бы формирующую «новую мифологию») эпистему. (Заметим,
кстати, что гносеологическая позиция Флоренского может
трактоваться как преувеличенно антиномичная, даже «оп-
позитивная». Впрочем, отчасти эта антиномичность снимает-
ся (скорее имплицитно) именно языком (в языке) [см.: Сте-
панов 1990: 62 — 66 ]).
«Философия имени» Флоренского является, пожалуй, «слиш-
ком именной», во всяком случае «более именной» (в смысле
познавательного акцентирования (лишь) отдельных аспектов
слова — имени), чем концепция Лосева. Отчасти это связано,
по-видимому, с тем, что «прерывность» термина (слова) у Фло-
ренского, даже развивая очень глубокие когнитивные импли-
кации, все же остается «прерывностью», предполагающей ско-
рее «погружение в слово» («вращение в слове»), чем «развер-
тывание слова». (С другой стороны, «число», трактуемое как
числовой момент логоса, у Лосева уже в исходных посылках
соотнесено с общей диалектикой имени, рассматриваясь как
«не самостоятельный предмет узрения, но лишь метод и инс-
трумент осмысления» [Лосев 1990:126 ]. Тем более сопряжено
с именем — смысловой стихией имени — число как эйдос;
более того, «в своей глубочайшей сущности число — ранее
эйдоса, первое его, порождает его, а не порождается им... И
потому можно говорить о числе как потенции, о числе как
энергии и о числе как эйдосе» [Там же: 148 ]). Характерна, в
этой связи, жесткость и «прерывность» противопоставления
Конечно, речь может идти не о жестком противостоянии подходов Флорен-
цию и Лосева, а скорее о «вложении» первого во второй — у Лосева «сущность»
теснейшим образом сопряжена со «смыслом», «пониманием», «интеллиген-
цией*. Однако, как подчеркивает Лосев, смысловая энергия сущности нс субъ-
ивна — ошибочно полагать, что «все понятое и осмысленное есть тем самым
субъективное» [Там же: 185]. (Впрочем, и у Флоренского «зрелое слово как-то
о г встствуст реальности» [Флоренский 1989а: 124J).
116
ДИ.Руде^
числа и имени (как инвариантов объективности и субъектив-
ности) у Флоренского, сочетающаяся с их не менее жесткой_
через соотнесенность с «Я» — сопряженностью: «Имя есть
последняя выразимость в слове начала личного (как число —
безличного)» [Флоренский 1990а: 390]. «Через имя свое Я
обнаруживает себя как ТЫ, а потому сознает себя; через чис-
ло Я становится ОН, и потому оцендоаетфебя. Духовное стро-
ение сказуется о подлежащем Я — именем, а реальность Я
высказывается его числом» [Там же: 401 — 402 ].
л 3. Как представляется, взаимосвязь парадигм философии
'языка, из базисных постулатов и методов в значительной мере
обусловлена взаимосвязью (более того — взаимодополнитель-
ностью [подробнее см.: Руденко 1990а: 18 — 19, 112 — 114],
«взаимопроникновением») самих языковых категорий. (Так,
возможность рассмотрения имен в парадигмах «философии
предиката» и «философии эгоцентрических слов» обусловлена
тем, что определенные типы имен обладают — с большей или
меньшей отчетливостью — признаками соответствующих уни-
версально-смысловых категорий). Приведем, в данной связи,
сформулированную одним из исследователей феномена «мета-
теории» (которая, в общем случае, понимается как методоло-
гическое образование, концентрирующее «в себе» опыт теоре-
тического синтеза истории науки) точку зрения: «Методологи-
ческими основаниями функционирования метатеории как ме-
тодологической формы диалектического синтеза есть отрица-
ние отрицания и противоречие. Проблема целостности метода
представляет здесь содержательный аспект анализа, а его пред-
метной областью есть «воссоздание» в теории целостности объ-
екта» [Береговой 1990:55 ]. В качестве такого целостного объ-
екта, очевидно, может рассматриваться система (универсаль-
но-)семантических категорий языка — тесно связанных друге
другом и получающих системное, разнопарадигматическое линг-
вофилософское описание.
Важной объективной предпосылкой снятия «противоречия»
(«противоречия» как методологического основания (предвари-
тельного условия) категориального синтеза) в сфере нашего
анализа является то, что оно, в определенном смысле, снима-
ется, «отрицается» и в языковом функционировании (ср"'
«Язык... ориентируется на различные сферы и функции рече-
вой деятельности, поэтому устроен таким образом, что для
него важны не противопоставления категорий (что предпола-
гало бы их конкуренцию), а позиция одних категорий относи-
тельно других, дополнительное распределение категорий» [Лу-
ценко 1990: 5 — 6 ]), и на уровне языковой системы как тако-
вой. В частности, оправданно предположить, что в целом грам-
матические категории вполне адекватно фиксируют общую
^вгаофилософские парадигмы...
117
□нЦепТУальнУю картину мира, отражая ее наиболее базис-
инвариантные аспекты, узловые точки [см.: Руденко
1096а: 18 ]; ср. также о возможности применения к языковым
/именным) оппозициям диалектико-логической формулы «и
и» [Там же: 114 ]. Во всяком случае, познавательное движе-
ние от системы языка к функции можно рассматривать (в духе
регеля) как движение от «рассудочной» ступени мышления,
жестко фиксирующей противоположность понятий, к «диа-
лектической» («отрицательно-разумной») ступени, на кото-
рой разрушается эта разделенность. По-видимому, такое дви-
жение прослеживается и в рамках самой системы.
Ориентация на «инопарадигмальное» исследование языко-
вой категории, разумеется, может распространяться не только
на имя. Например, одну из групп проблем, возникающих при
«именном» подходе к глаголу (который, естественно, изучает-
ся главным образом с позиций «философии предиката»), фор-
мируют такие вопросы, как установление референциальных
характеристик глагольного слова, определение денотативных
статусов сочетающихся с глагольным предикатом имен субъ-
ектов и объектов, закономерностей взаимодействия денота-
тивных параметров имен и предикатов в процессе речепорож-
дения, их влияния на формирование пропозиционального ядра
коммуникативной единицы. Это проблемы функционально-
отражательного (функционально-ономасиологического) харак-
тера, исследование которых позволяет выявить классы (под-
классы) коммуникативно сопряженных друг с другом глаголь-
ных предикатов и имен субъектов, представляющие собой «фун-
кционально-ономасиологические» группы слов, отличные от тра-
диционно выделяющихся в семасиологии лексико-семантиче-
ских групп, семантических полей и тематических групп [см.:
Бацсвич 1991]. В свою очередь, анализ ориентации самих
имен на сочетаемость с предикатом того или иного типа обна-
руживает некоторые их дополнительные — коммуникативно
значимые — «денотативные нюансы».
Выявление некоторых именных признаков у предикатов
Может осуществляться и в собственно синтаксической сфере.
Гак, безобъектные употребления переходных глаголов обыч-
Ио описываются через концепты «семантической достаточно-
Сти», «(относительной) самостоятельности», «сужения» (сво-
еобразной лексикализации) значения, которые обладают
Режде всего «именной» природой [см.: Мачнева 1988; Руден-
к°1991в: 365-3661.
Переходя в сферу парадигмы «философии эгоцентрических
Ок», можно заметить, например, что в триаде личных место-
Мсний я — ты — он (рассматриваемых именно в таком по-
наблюдается как бы дезактуализация, «размывание»
некоторых эгоцентрических свойств — от местоимения я, ко
торое не обладает собственно «именным», денотативным со-
держанием («я» — это тот, кто в данной ситуации говорит «я/
«полезное сокращение оборота “тот, кто говорит здесь”» [gv’
бер 1992: 333 ] — впрочем, последнее определение менее точ-
но, чем Бенвенистово, так как отчасти приписывает я рефе>
рентно-именные свойства), к местоимению ты, которое,
деляя в универсуме объект, не тождественный говорящему, в
то же время очень тесно — и непосредственно — связано с
«ядром» коммуникативного акта, его центральным участии-
ком, и, наконец, местоимению он, которое в некоторой мере
является не только эгоцентрическим словом, но и именем — и
обладает именно «местоименной», замещающей функцией
(ср. в этой связи сопоставление местоимений 3-го лица с собст-
венными именами [см.: Thrane 1980: 214 ]).
4. По всей вероятности, исследование взаимодействия раз-
личных универсально-языковых категорий — предполагаю-
щее, с той или иной мерой эксплицитности, анализ взаимодей-
ствия методов и постулатов различных парадигм — представ-
ляет собой одну из наиболее значимых задач теоретической
семантики, как и философии языка. Эта задача, в большинстве
случаев, может успешно решаться лишь при последователь-
ном использовании метанаучных (метатеоретических), «ре-
флективных» рассуждений. Здесь возможны параллели с ситу-
ацией, прослеживающейся в развитии логического знания:
«как раз в пунктах «стыковки» теорий, логических оснований
их методов, образно говоря, ответственность за переоформле-
ние чисто формальных антиномий в антиномически-проблем-
ное знание несут на себе «рефлективные» принципы... И чтобы
рефлективное знание в процедуре «включения» противоречия
состоялось как «реально-логическое», а видимость диалектики
объекта... все более трансформировалась в действительность
(«опредмеченные» состояния теории), для этого необходим0»
прежде всего, осознать внутреннюю логику объективации зва-
ния на уровне не только категориальных (понятийных), но и
«рефлективных» форм научного мышления» [Береговой 1990*
9 — 10 ]. (Отметим также сопряженность метатеории — мета-
методологии — с историей науки — например, историей фил°'
софии [см.: Перцев 1991: 3 — 5|).
В сфере нашего исследования целесообразно использовать»
помимо концепта метатеории (метатеоретического), также п°*
нятие интертеории. «Интертеория», в частности, предпола*^
ет рассмотрение научных теорий в их взаимовлиянии и в я111
роком контексте существования, который включает всебясои^
некультурные, философско-категориальные, мировоззренческие
другие основания. «Этот динамичный, изменяющийся контекст
дищ вофилософские парадигмы... 119
обозначается понятием «интертеория». Соответственно ин-
тсртсоретический анализ исследовательских программ... при-
зван способствовать тому процессу осмысления научных ре-
зультатов, без которого дальнейшее теоретическое освоение
действительности в рамках той или иной исследовательской
программы оказывается просто невозможным» [Добронраво-
ва 1990: 29].
В современной теоретической лингвистике достаточно от-
четливо намечаются контуры метода, который можно назвать
методом перекрестных корреляций — имея в виду прослежи-
вание разнообразных (даже разнонаправленных) корреляций
между соотношением аспектов языкового явления и соотноше-
нием лингвистических (лингвофилософских) идей, так или
иначе относящихся к этому явлению [см.: Руденко 19916:10 —
] 1 |. Возможны и более универсальные соображения о роли
языка (знания о языке) в рефлективных моделях: «в обраще-
нии к языковой проблематике... ищется средство преодоления
антирефлективизма как логически первичной реакции на ис-
черпанность рефлексии традиционного типа» [Автономова
1983: 23]. Перспективным (во всяком случае, наиболее оче-
видным) на таком пути является исследование категорий и
концептов, входящих в сферу «третьей парадигмы» филосо-
фии языка — прагматической (или, в духе П.Серио, «четвер-
той», когнитивной)1.
Эти категории группируются, прежде всего, вокруг катего-
рии «текста», эксплицирующей диалогическую природу гума-
Здссь мы не уделяем внимания анализу различий между концептами
«прагматического» и «когнитивного». Иногда, однако, они существенны. На-
пример, в традиционной культуре решение поведенческих задач «постоянно
носит такой характер, что индивид оказывается полностью «погруженным» в
Деятельность и ничто в ней самой не облегчает ему выход за пределы своего
эмпирического «Я», занятие по отношению к себе рефлексивной позиции
стороннего, контролирующего наблюдателя» [Романов 1991: 501. Возможно,
е<мь смысл постулировать, хотя бы для ряда случаев, соотнесенность «когни-
тинного» с развитыми рефлективными структурами и струкгурами «категори-
За,хии поведения». В таком случае «прагматическое* — «эгоцентрическое», не
связанное с рефлексией, не (вполне) тождественно «когнитивному» (покрай-
пей мере трактуемому в узком смысле). Впрочем^ интерпретировать когнитив-
НУ’<) парадигму философии языка как чисто или преимущественно рефлектив-
ИУН) вряд ли оправданно, поскольку, к примеру, «философия коммуникации»
/0-х __ 90-х гг., обладающая достаточно широким когнитивным фоном, вклю-
Ча<?г и некоторые «антирефлективные» мотивы. По IO.Хабермасу, например,
'современная философия оставляет горизонт классической философии созна-
и на место одинокого субъекта познания, субъекта, который все делает
ооьскгом своей рефлексии, приходит признание обыденного общения, высту-
^винего фоном интерсубъективности и «жизненным миром» человека» [Па-
1983: 17] ; см. также [Ситниченко 1990: 3]. ( Продолжение на с. 120).
120
янтарного познания, диалог как принцип, который раскрыва^
сущность понимания [см.: Романов 1991:119— 121; Кузнецов
1991: 132 — 133]. Поскольку, в свою очередь, прагматическая
парадигма имеет отчетливо выраженный общекультурн^
ореол, «текстуальные» ориентации лингвистического — мета-
лингвистического — анализа позволяют распространить ре,
флективный подход не только на собственно внутринаучное
развитие, но и — скажем, по В.С.Библеру — на бытие науки в
сфере культуры («Есть рефлексия выхода из теории — в куль-
туру, рефлексия «входа» из культуры — в теорию» [Библер
1991: 303 ]). Таким образом, внутритеоретическая рефлексия
смещается в метатеоретическую плоскость, порождая важные
философско-методологические импликации (ср., кстати, о спе-
цифике философской рефлексии в некоторых направлениях
философии языка: [Мсйзерский 19916: 182 — 183 |).
Представляется, что одно из важнейших направлений ин-
терпретации знания, приобретенного в сфере отдельных па-
радигм философии языка, сейчас состоит в осознании необ-
ходимой взаимосвязи этих парадигм и выявлении как объек-
тивных («онтологически-языковых») предпосылок такого
положения дел, так и специфики реального историко-науч-
ного «воплощения» (или — «невоплощения») этих предпосы-
лок, тем самым — общего теоретического и социокультурно-
го фона их существования. (Отметим в данной связи: интер-
тсоретический анализ научного знания предполагает, что
каждая из теорий, в меру своего осмысления, вычленяет в
метатеоретическом (интертеоретическом) фоне науки опре-
деленные области, причем комплекс взаимосвязанных тео-
рий имеет общий метатеоретический фон [см.: Добронравова
1990: 19]).
Взаимодействие лингвофилософских парадигм может про-
являться в более или менее непосредственном сопряжении (со-
вместном использовании) их постулатов, методов, понятий (ср-:
«Завершив описание прагматики или находясь близко к его
завершению, парадигма начинает новый виток спирали — опи-
санием семантики, за которым последует, вероятно, описание
(Продолжение сноски) Сопоставимые концептуальные мотивы отчетливо
прослеживаются и у Бубера: «Человека, которому я говорю Ты, я не позна’О*
Но я нахожусь в отношении к нему, в святом основном слове. И только выиД»
из этого отношения, я буду снова познавать его. Знание есть отдаление 1
[Бубер 1992: 298]. «Когнитивное* в рамках концепции Бубера отлично и
«прагматического», в смысле «дектического»: «Только через присутствие
возникает настоящее... Настоящее не мимолетно, не преходяще: оно
ствует и длится» [Там же: 300 — 301). «7'ы не знает системы координат» I
же: 313]. (Ср., кстати, тонкое замечание об отсутствии в языке чисто ДеК
ческою я — «без uego”, без “>/”» [Там же: 355[).
gJl вофилософские парадигмы...
121
^тактики, но уже обогащенное прагматикой, и, наконец,
•нов<| описание прагматики на новом, более высоком уровне»
^Степанов 1985: 255]). А также и более сложным образом. В
цдетности, по Ю.С.Степанову, на современном этапе развития
науки (о языке) синтез разделенных парадигматических подхо-
дов стал осуществляться в совершенно новом научном простран-
нее — в сфере когнитивных проблем. «Контуры новой парадиг-
мЫ представляются, в общих чертах, следующими: семантика,
синтактика и прагматика «выбрасывают антенны» — через по-
средство комплекса когнитивных проблем — в сферы биологии...
с одной стороны, и в сферы мифологии, «глубинной мифологии»1,
«концептуализированных областей» (термин С.Г.Проскурина),
культурных концептов. В свою очередь, обе сферы обнаружива-
куг тенденцию к смыканию» [Степанов 1991: 10]. (В ряде работ
«под знаком нового синтеза» последовательно анализируются
конкретные языковые категории [ср.: Решетникова 1992: 7 —
8]).
Впрочем, когнитивные подходы к языку могут содержать и
элементы традиционного взаимодействия парадигм. Так, од-
ной из импликаций трактовки — отчетливо прагматической
по своей направленности —языка как «процесса формирова-
ния мира в устно-слуховом артикуляционном контакте» явля-
ется утверждение о том, что «когда язык и мир так тесно свя-
заны, результат — просто новый всеобъемлющий номина-
лизм... Эта позиция нс редуцирует все к языку, но подтверж-
дает полную лингвистичность всего установления человеком
смыслов» [Стюарт 1990:105 ]. Интересно, что при обосновании
данного подхода используются концепты («часть» — «целое»),
обладающие отчетливой дискретизирующей, «именной» ау-
рой |см.: Там же: 106 ].
В контексте наших рассуждений можно остановиться и на
концепции «текста как имени». С одной стороны, тексту, по
определению, присуща «максимальная приближенность» к
мыслительным процессам. С другой — при соотнесении «тек-
ст'п» с базисным понятием «смысл» у него обнаруживаются
Некоторые «именные» черты (например способность отра-
жать определенную референтную ситуацию, одновременно
Идентифицируя и характеризуя ее как самостоятельный це-
лостный объект; целостность «правильного» в грамматиче-
ском и смысловом отношении текста; несводимость смысла
текста к смыслу его составляющих). Характерно, что некото-
рое идеи, сформулированные в рамках такой концепции,
—
о» Ср., например, «архетипы* и смысле К.Юнга, трактуемые как типические
10и Ь1’ 0 которых переживаются коллективные феномены [см.: Юнг 1991а:
—------------------------------------------
имеют отчетливую метатсоретическую (точнее — интерт^
ретическую) направленность: «концепция текста как сд0*'
ного имени особого рода, не будучи инструментом специфи'
кации парадигматических отношений на текстовом уровне'
позволяет установить механизмы взаимодействия конститу!
ентов различных языковых парадигм в плане их функцио-
нальной связи в макропарадигме лингвистического знания»
[Сватко 1991:21 ].
f 5. Некоторые понятия, используемые в той или иной лин-
гвофилософской концепции, могут являться (по крайней ме-
ре, в вероятностном плане) симптомом того, что эта концеп-
ция однозначно не входит в сферу какой-либо одной «фило-
софии языка» и совмещает в себе черты различных пара-
дигм1 *. Одно из понятий такого — плюралистичного — рода
представляет собой, как кажется, понятие «интенциональ-
ности».
Наиболее естественно и последовательно понятие «интен-
циональности» сопрягается с понятиями из сферы прагмати-
ческой парадигмы философии языка, прежде всего теми, ко-
торые отражают различные характеристики речевого акта.
По Серлу, например, определенные связующие звенья меж-
ду интенциональными состояниями и речевыми актами есте-
ственным образом формируют представление об интенцио-
нальности: «каждое интенциональное состояние содержит не-
которое репрезентативное содержание в определенном психо-
логическом модусе» [Серль 1987: 107 ]. Очевидно, и придан-
ном подходе концепт «интенциональности» включает дено-
тативный компонент, по крайней мере «пресуппозицию» (ср-
общую трактовку интенциональности как направленности).
Однако такое положение дел является достаточно тривиаль-
ным. К тому же, по определению, вполне возможны ситуа-
ции, когда у интенционального состояния, не перестающей
считаться — и являться — интенциональным, «направленным*»
отсутствуют интенциональные объекты.
1 Интересно, что поиск «разнопарадигматических» (тем самым —
рирующих) феноменов происходит в различных сферах философии куль1?
ры — например, такой специфичной, как «философия музыки». В час*
сти, соната может трактоваться как «универсальная идея», которая
левая — у Шопена, Листа — колоссальные изменения, живет, полУ
подобно мифу, ореол универсальности... Идея сонаты остается симв°
неизменности некоего структурного порядка, управляемости прои®с
происходящих в мире, а в более общем плане — символом веры в во3
ность целостности, которая уже нс обязательно связывается с замкнут^
повтором, но может достигаться и любым иным, в том числе и парад**
ным путем» [Ивашкин 1991: 214].
123
гВОфилософскис парадигмы...
-----------------------------------------------------
больший интерес — в плане взаимодействия (сопряжения)
мснного» и «прагматического» в концепции (точнее, кон-
*йпТе) интенционального — представляют случаи, когда по-
цйТИс интенциональности может использоваться для описания
**обствСННО имснных явлений. При этом некоторые аргументы
С пользу такого подхода имплицитно представлены уже в фи-
1ософий Э. Гуссерля.
Так, несмотря на то, что, по Гуссерлю, интенциональный
предмет полностью определяется актом интенционального пе-
реживания, философ включает в сферу анализа и проблему
«материальных вещей». Помимо свойств интенциональности и
трансцендентности, материальной вещи приписывается при-
знак «самости», означающий, что интенционально-трансцен-
дентный предмет «материальная вещь» существует как бы ра-
ди самой себя, из-за самой себя. Допустимо предположить,
таким образом, что Гуссерль в гносеологической форме по су-
ществу уловил и признал действительную бытийную незави-
симость и самостоятельность, т.е. объективную реальность ве-
щей (см.: Матьюс 1988: 96 ]*. (В контексте наших рассуждений
представляет интерес и трактовка понятия «отношение — к» у
Х.Гадамера; в частности, в его интерпретации отношение — не
столько психологическая диспозиция, сколько перспектива
или определенного рода соответствие, позволяющее держаться
«настолько независимо от того, что встречается в мире, что
можно представить (мир) для себя таким, каков он есть» [см.:
Стюарт 1990:89 ]).
Сопоставимым образом в лингвистике даже чисто грамма-
тические («неденотативные») трактовки «предметности» как
категориального значения имени (существительного) обычно
базируются на хотя бы имплицитном понимании материаль-
ного (целостного) предмета как своего рода денотативной мо-
дели предметности. Ср. в этой связи у Гуссерля трактовку
Мира «материальных вещей» как «презумптивной», предпола-
гаемой, вероятной реальности [см.: Матьюс 1988: 95 — 97 J —
^орая, пожалуй, может быть достаточно рационально ин-
еРпретирована в лингвистическом плане. В частности, «мате-
бальный предмет» является не единственным, но наиболее
Роятным объектом обозначения слов со значением «пред-
^ности» [см.: Руденко 1990 а: 58 — 61 ].
примером логико-семантической теории, использующей по-
^^^интенциональности» с отчетливо «именными» конмота-
в этой связи, точку зрения, по которой «феноменология Гуссерля
т.д ТСя ^ободной не только от специфической формы, исходного пункта и
11 от материала феноменологической рефлексии, для которой открыт
“з возможных миров* {Молчанов 1991: 155J
124
циями, может служить концепция К.Айдукевича. «Интенци
нальный предмет» у Айдукевича оказывается — хотя и к'
вполне эксплицитно — достаточно близок к «материальноме
предмету» и описывается в соотнесении с понятием (матера
ального) тождества объекта самому себе [см.: Руденко 199[а'
Rudenko 1992 ]’. В некоторых (лингво)философских системах
постулируется подчиненность (зависимость) интенционального
предмета по отношению к предмету, определяемому как «ре,
альный» (Р.Ингардсн) или даже прямо как «материальный»
«физический» (М.Вартофский) [см.: Руденко 1990а: 60 — 61-
1991в: 371 ]).
Могут быть установлены и достаточно нетривиальные (не
сводящиеся к указанию на то, что определение «интенцио-
нальности» как направленности так или иначе коррелируете
концептом «отношение») связи понятия интенциональности с
понятиями из сферы «философии предиката», синтактической
парадигмы философии языка. Приведем, например, точку зре-
ния, по которой успешное распознавание интенции говоряще-
го зависит от объема и (в большей степени) параметров инфор-
мации, входящей в интенсионал употребленного предложения
[см.: Кобозева 1986].
Важно отметить, что понятие «интенциональности» играет
важную роль и в новой — когнитивной — парадигме, контуры
которой проступают в философии языка, также выполняя в
ней интегративные функции: «Погружение семантики, а отча-
сти и прагматики (поскольку они тесно связаны), в сферу ког-
нитивных проблем обнажает проблему интенциональности в
ее как чисто человеческом, так и эволюционно биологическом
аспектах» [Степанов 1991: 9].
Еще одним понятием, (обычно) свидетельствующим о «па-
радигматической плюралистичностй» концепции, в которой
оно используется, является понятие «внутренней формы»- В
частности, единицы «внутренней формы», трактуемые как
1 Так, Айдукевич рассматривал интенсиональные контексты как деф®кТ^
ные, по крайней мере сомнительные, с логической точки зрения. Отчасти
этой причине, он не анализирует такие контексты, в которых тождество дсн
тации не обеспечивает взаимозамснимости выражений. Можно привестиЗД
формулировку, по которой два выражения в данном языке означают одно и .
же (znacza ю зато) тогда, когда мы готовы применить к предмету (рспро3*,^
тированному в определенном аспекте) как первое, так и второе выра* _
[см.: Ajdukiewicz 1960: 132]. Отметим также точку зрения, по которой Д^Р^
ниция эквивалентности (ио определению, два выражения А и А' явлв
эквивалентными, если каждому истинному предложению с А соответет
истинное предложение, образованное от пего путем включения А’ вместо ’
наоборот) «в случае имен дает дефиницию объема имени (в терминол
Милля—денотации)» (Ibid.: 164].
Дннгвофилософские парадигмы...
125
значения морфем и обладающие, следовательно, дискретизи-
рующей («именной») природой, могут в то же время рассмат-
риваться как своего рода «точки преломления» (параметров)
иных категорий и аспектов языка — предикатных и эгоцентри-
ческих (точнее, «коммуникативно-центрических»). Так, вси-
стемологии, для которой понятие «внутренней формы» являет-
ся особенно значимым (ср., прежде всего, концепцию Г.П.Мель-
никова, тесно связанную с идеями фон Гумбольдта [см.: Мель-
ников, Преображенский 1989]), предполагается, чтоозначаю-
щис единицы имен могут ассоциироваться, через свои значе-
ния, с единицами целочастной картины мира, порождая таким
образом когнитивную — именно когнитивную — предикацию.
(Подобный подход позволяет избежать непосредственно-пси-
хологического — как бы «утрированно-прагматического» —
понимания «внутренней формы», при анализе которою, в час-
тности, становится видно, что признак, положенный в основу
номинации, далеко не всегда воспринимается носителями язы-
ка как наиболее значимый из признаков объекта).
По-видимому, интегративный, «разнопарадигматический»
контекст интерпретации концепта «внутренней формы», не-
сводимость его к внутренней форме (отдельного) слова был
«задан» уже фон Гумбольдтом. Тесная (скорее необходимая)
связь концепции формы языка с идеей «энергейи», трактовка
языка как постоянно возобновляющейся работы духа так или
иначе препятствуют психологизированно-атомистическому под-
ходу к «внутренней форме» [ср.: Рамишвили 1984: 19 — 24 ].
Плюралистический характер в последнее время все более
очевидно приобретает и лингвофилософское понятие ^воз-
можного мира». Классическое — «реалистическое» — понима-
ние «возможного мира», тесно связанное с проблемой статуса
индивидов в возможных мирах, обладает прежде всего «имен-
ной», «объективирующей» направленностью (ср., например:
«в семантике возможных миров произвольной интерпретации
противопоставлено реалистически понимаемое понятие воз-
можного мира» [Целищев 19776: 36 ]). Особо очевидно «дено-
тативные», «агносеологические» коннотации концепта «воз-
можного мира» прослеживаются в той его трактовке, которая
представлена у Д.Льюиса и С.Крипке (vs. Я.Хинтикка).
У Крипке, в частности, намечается своего рода противоре-
чие между определением возможного мира как познаватель-
ной (все же) сущности («Возможные миры задаются, а не от-
крываются с помощью мощных телескопов» [Kripke 1972:
^>7 ]) и отказом от использования дескрипций, «существенных
признаков» как средств идентификации объекта в возможных
М|1Рах. Преодолеть его можно в том случае, если рассматри-
вав знание о тождестве объекта сквозь возможные миры как
126
ДИРудеккъ
знание априорное, зависящее не от приписывания (соотнесе-
ния) объекту каких-либо свойств, а от (общего) определения
(точнее, понимания) объекта как такового (ср. точку зрения
С.Палмэна [см.: Pulman 1983: 145— 146 1). Основным поняти-
ем, характеризующим объект в рассматриваемой разновидно-
сти концепции возможных миров, должно быть понятие его
тождества самому себе, сохраняющегося во всех возможных
мирах. Именно в рамках такого категориального тождества
объекту могут приписываться те или иные дескрипции, харак-
теризующие различные аспекты и обстоятельства, часто слу-
чайные, «несущественные» его существования. Тождество, о
котором мы говорим, является абсолютным, причем абсолют-
ным прежде всего в пространственном, а не временнбм смысле.
Так, по мнению Крипке, вопрос об идентификации объекта в
возможных мирах имеет смысл лишь как вопрос об идентифи-
кации объекта через его составные части [см.: Kripke 1972:
273 1. Характерно также, что Крипке, сдержанно относящийся
к возможностям использования понятия «существенного при-
знака», относит субстанциальное строение объекта к числу его
безусловно существенных свойств [см.: Ibid.: 314,351 J.
Центральной категорией языка, именами sensu stricto в ин-
терпретации Крипке оказываются «жесткие десигнаторы»
(собственные имена и имена естественных классов), обознача-
ющие, по определению, один и тот же объект во всех возмож-
ных мирах. (Заметим, что, по Крипке, «знак любого языка, не
являющийся жестким десигнатором, настолько не похож на
имена обычного языка, что его нельзя назвать “именем”» [Kripke
1980: 5; ср. также: Kripke 1972: 254 ]). Жесткие десигнаторы в
их каноническом понимании рассматриваются вне зависимо-
сти от эпистемологических, в том числе контекстуальных, фак-
торов. Если исходить из понимания модальностей как чисто
гносеологических феноменов, концепция Крипке — точнее, ее
исходная версия, отраженная в лекциях начала семидесятых
годов, является отчасти амодальной (хотя и не антимодаль-
ной). Как отмечает В.В.Цслищев, Крипке придает модально^
стям метафизический статус и лишает их эпистемологической
интерпретации [см.: Целищев 1977а: 1221 (ср., например, тезис
Крипке о том, что случайные свойства объектов могут быть апри-
орно известными); см. также [Руденко 1987; 1990а: 236 — 240].
В последние годы, однако, отчетливо намечается тенденция
к более гносеологизированной трактовке возможных миро®
(ср., например: «подлинными альтернативами являются мо-
дальные альтернативы определенного положения дел...; такая
постановка вопроса предполагает контрфактическое исполь-
зование языка» [Пхакадзе 1991: 116 — 117]). Это относится
прежде всего к возможным мирам, интерпретируемым в ДУхе
Лингвофилософские парадигмы...
127
Я.Хинтикки, всегда постулировавшего первичность, по край-
ней мере концептуальную, возможных мирон по отношению к
индивидам [см/.Целищев 19776: 31 ]. По Хинтикке, в частно-
сти, семантика возможных миров «всегда представлялась, по
крайней мере мне, аналогичной исчислению вероятностей ( с
которой она и в самом деле тесно связана), т.е. мыслилась в
своих приложениях такой, что рассматриваемые в ней альтер-
нативы не должны были быть обязательно состояниями космо-
логии или мировой истории; эти альтернативы могли рассмат-
риваться как «небольшие миры», как альтернативные пути, по
которым мог пойти эксперимент» [Хинтикка 1990: 3 ].
При таком подходе в сферу анализа входят не только —
вполне очевидные — прагматические, шире — когнитивные
моменты (ср.: «то, что я назвал перцептуальным прослежива-
нием альтернатив, должно иметь ситуационную природу. По-
тому что каждая из них должна кем-то восприниматься, и все
они должны иметь перцептуальное пространство воспринима-
ющего» [Там же: 4 ]), но даже некоторые «предикатные» кон-
нотации. Так, «сценарный» подход («Я предполагаю, что вме-
сто ’’миров”1 в “семантике возможных миров” мы могли бы
употреблять термин “сценарий”. Если бы можно было жить
задним умом, я назвал бы всю эту дисциплину “ семантикой
возможных ситуаций”»[Там же]) вполне может быть приме-
нен к описанию лексической сочетаемости, комбинаторные
варианты которой задают если не «возможные миры», то на-
верняка — «возможные ситуации» (см. также о выделении
различных видов отношений между ситуациями [см.: Там же:
4 — 5 |) ’. Кстати, в трактовке «возможных ситуаций» сохраня-
ются и элементы «объективирующего» подхода: «Особенно ин-
тересен вопрос о том, как небольшие эгоцентрические ситуа-
ции интегрируются и образуют гораздо более объективную
“картину мира”» [Хинтикка 1990: 4 ].
Интересно, что сам Крипке в работах конца семидесятых
годов [см.: Kripke 1979 ] вводит и подробно разрабатывает ре-
чевое, прагматическое по своей направленности понятие «ре-
ференции говорящего», которая определяется как специфиче-
ское, соотносимое с конкретными обстоятельствами (on a given
occasion) намерение (интенция) говорящего осуществить ре-
ференцию к некоторому объекту. «Семантическая референция»
Ср., кстати, у Дж.Толкина определение Фантазии как искусства вторичного
Творчества. которое «выделывает странные шутки с миром и со всем, что в нем
<*1ь, комбинируя существительные и переставляя прилагательные» [Толкин
: 72]. (Впрочем, «достичь «внутренней согласованности реальности» ей тем
тРУднсе, чем более не похожи ее образы, составленные из перетасованных эле-
Мс|,1оц Первичною Мира, на первоначальные элементы» (Там же: 65]).
128
Д^И.Рудснко
трактуется как общая интенция говорящего к осуществлению
референции, не зависящая от обстоятельств употребления де-
сигнатора. Возможно, было бы проще описать это различие с
помощью лапидарной формулировки К.Доннелана — “People
refer and expressions refer” [Donnellan 1979 ], но это не совсем
то, что имеет в виду Крипке. Последний включает указание на
говорящего даже в понятие «семантической референции», как
бы компенсируя проявляющееся в его более ранних работах
невнимание к этому аспекту языка. Позиция «позднего Крип-
ке», как кажется, имеет черты сходства с развитой Р.Монтегю
трактовкой значений как функций от возможного мира и кон-
текста употребления, служащих целям актуальной интерпре-
тации выражений [см.: Руденко 1988; 1990а: 239 — 240].
Стоит упомянуть, в контексте проблемы сопряжения «онто-
логического» и «гносеологического» в трактовке возможных
миров, и концепцию «неединого единства мира» («мира ми-
ров») М.Я.Гефтера. Предполагается, в частности, что вхожде-
ние мира — реального — в Мир предполагает приобретение им
некоторых идеальных, «гносеологически заданных» (отчасти
«в виде зачатков, прообразов, намеков на будущее» [Гефтер
1991: 38 1) свойств, своего рода «переоткрытис» («переинтерп-
ретацию») объективного мира: «Если весь земной шар я назы-
ваю Миром миров, то нас, и особенно будущих нас, я вижу
миром в Мире. Не в фигуральном смысле, а в буквальном, хотя
и совсем новом» [Там же: 458 |.
Тенденция к синтезу «лейбницианской» (прежде всего он-
тологической) и «кантианской» (гносеологической, более ре-
лятивизованной) моделей интерпретации возможных миров
прослеживается и в описании феномена «самотождсственно-
сти». К примеру, при установлении самореференции общества
«его тождественность может быть перемещена в план некоей
возможности, реализации которой препятствуют определен-
ные силы: вспомним о популярных вариантах марксизма или о
каргоизме» [Луман 1991: 198 ].
В качестве еще одного понятия, в котором «свернуто» дви-
жение от «именного» к «предикатному» и «эгоцентрическому*
(когнитивному), даже — по Хайдеггеру — своеобразная их
«зеркальная игра», можно назвать концепт «фрейма». В част-
ности, в сфере фреймов прослеживаются различные — от «шаб-
лонного», дискретизирующего до когнитивного — лингвофило-
софские аспекты: «Можно представить разнообразную систему фрей-
мов, простирающихся от простых структур с использование14
шаблонов до реализации «взгляда на вещи» со всеми вытекают0-
ми последствиями, связанными с генерированием проблем, спосо-
бов их анализа и процедур построения предложенных решений*
rjifiit'вофилософские парадигмы... 129
10Хакадзе 1991: 183]. «Именной» («стереотипный»), «синтак-
т1щеский» («связующий», в широком, не число формальном
понимании) и «прагматический» аспекты могут совмещаться и
р сфере отдельных фреймов (как, скажем, в «мстаэллиптоло-
гии» А.Л.Факторовича [см.: Руденко 19916: 4 — 5]). Ср. соот-
ветственно трактовку фрейма как целого (I); указание на то,
цто состав фрейма сказывается на характере неназванного зна-
чения и каждый вербализованный элемент фрейма необходим
для факта эллиптирования, достаточным же является именно
единство элементов; анализ внутрифреймовых связей разной
степени сложности — не только одномерных (впрочем, постули-
руется и возможность отражать один фрагмент мира в системно
связанных фреймах) (2); последовательное описание прагма-
тических «предпосылок» и «результатов» (к примеру, экспрес-
сивных) эллиптирования тех или иных элементов фрейма, со-
отнесение «фрейма» с концептами среды (и ее благоприятных
или неблагоприятных свойств) и контекста (конситуации); под-
черкивается, что фреймы допустимо — при всей их многопланово-
сти — характеризовать по виду невербализованного значения (3).
В метанаучном аспекте определенным сходством с «фрей-
мами» обладают «архетипы» (на интегрирующий — причем
и в культурологическом аспекте — характер архетипов, в
трактовке Юнга, обращает внимание, в частности, Ю.С.Сте-
панов [см.: Степанов 1991: 10]). Действительно, «дискрети-
нрующее» в описании архетипов тесно сопряжено с «когни-
тивным», в частности — «коллективным бессознательным»:
«Архетипы походят на ложа рек, высохших, потому что их
покинула вода, которая может вернуться в любое время. Ар-
хетипы иногда, как старое русло, по которому в какое-то
время текла вода жизни, прорезая для себя глубокую прото-
ку. Дольше она текла — глубже протока и больше вероят-
ность того, что раньше или позже вода вернется » [Юнг
^9 la: 120 ]'. Отмечается соотнесенность архетипов с «типич-
пмми ситуациями», заложенность в них мощного когнитив-
ного потенциала, разворачивающегося в таких рамках: «В
**зни столько архетипов, сколько типичных ситуаций...
Когда появляется случай, соответствующий данному архети-
ЛУ> тогда архетип активизируется и действует преднаправ-
Лснностью инстинкта, прокладывая себе путь наперекор
причинам и желаниям» [Юнг 19916: 198]. В качестве
проявления своего рода «предикатных» сзойств архетипов
Ср.. кстати, в настоящем издании (раздел С.А.Мсгснтесова) описание
^а^лов переноса».
IM
допустимо трактовать «существование констеллирующих
(созвездий) архетипов» [см.: Там же: 197 |.
Заметим, что архетипы могут рассматриваться даже в более
широком культурном контексте, сохраняя — в некотором смысле
более отчетливо проявляя — свои синтезирующие, «межпара-
дигматические» потенции: «произведение искусства в XX в.
чаше, чем когда-либо ранее в истории, становясь моделью ми-
ра, природы, погружает нас в глубину вневременного контек-
ста. И внутри такого контекста, очевидно, должны оказаться
лишь наиболее универсальные, первичные элементы, архети-
пы, составляющие фундамент культуры, освобожденные от
последующих наслоений времени» [Ивашкин 1991: 19 J1.
Пожалуй, в случае некоторых лингвофилософских концеп-
тов их разнопарадигматический характер не требует развер-
нутых обоснований, является как бы самоочевидным. Так,
«многообразие используемых в лингвистике и смежных нау-
ках вариаций понятия «субъект»... — реальный, логический,
психологический, грамматический, предикативный, синтак-
сический, коммуникативный, семантический — не может не
свидетельствовать об относительном референциальном един-
стве этих вариаций и об особом интегрирующем статусе этого
понятия в науке о языке» [Химик 1991: 206]. Впрочем, и в
случае «субъекта» возможно движение к выявлению скрытого
историко-понятийного фона и гносеологических импликаций
этого понятия. «Первенство самосознания перед миросознани-
ем есть онтологический предрассудок, держащийся в конечном
счете на бесконтрольности продолжающегося действия поня-
тия subiectum, в смысле «под-лежащего», и соответствующего
ему латинского понятия суб-станции. Самосознание отграни-
чивает самосознающую субстанцию, субъекта, от всего остального
сущего» [Гадамер 1991: 35]. Характерно, однако, что и «новая»
трактовка субъекта имеет отчетливо плюралистичный — ска-
жем, в духе синтезирующей «философии имени» — характер.
Разумеется, возможно обнаружение и других лингвофило-
софских концептов, обладающих — с той или иной степенью
очевидности — разнопарадигматической природой. Вероятно»
достаточно полная система понятий рассматриваемого типа
(когда она будет построена) в значительной мерс совпадет с
системой базисных для философии языка понятий, а последова-
тельное выявление связей между входящими в нее концептами
позволит даже прогнозировать появление некоторых новых
1 Ср. также об архетипах как своеобразных «алгоритмах npoipaMMupo*^*
ния*, обладающих специфическим метазначением, применительно к постмо-
дернистской литературе: [Некрасов 19921.
riuin вофи.юсофские парадигмы... 131
-—— ’ _ -
идей лингвофилософской направленности. Во всяком случае,
очерченный подход может рассматриваться как один из путей
реализации идеи «истории понятий как философии» (в духе
Гадамера), состоящей не только в описании (скрытой ) исто-
рико-понятийной ауры тех или иных концептов, но и в «возоб-
новлении мыслительного напряжения, которое дает.о себе
знать на разрывах философского словоупотребления, где по-
нятие «коробится» под усилием мысли» [Там же: 41 — 42 |.
л 6. Говоря о тесной взаимосвязи парадигм философии языка,
(можно предположить, однако, что одна из них является наибо-
лее «либеральной», наиболее тер|пимой к инопарадигмальным
концептуальным включениям. (Представляет интерес, в этой
связи, точка зрения, по которой в рамках «архетипов теорети-
ческого мышления» — сопоставимых, по крайней мерс по объ-
ему, с парадигмами в их метатеоретическом понимании —
«могут сосуществовать и конкурирующие теоретические по-
строения, но все они должны подчиняться некоторым общим
требованиям, заложенным в архетипе» [Панин 1986: 72]; см.
также [Руденко 1991 в: 376 ]). По-видимому, это — парадигма
«философии имени», наиболее развитая и обладающая наибо-
лее длительной историей из парадигм философии языка, вы-
полняющая в ней функцию своего рода «классической» пара-
дигмы. (В свою очередь, постоянное обращение — разумеется,
с большей или меньшей долей критицизма — к интерпретации
(и «переинтерпретации» — reinterpretation) научной классики
является одним из основных факторов, обеспечивающих кон-
тинуальность наук — прежде всего социальных и гуманитар-
ных [ср.: Alexander 1982: 3 — 4; Петров 19916: 138—139]).
Приведем, в данной связи, точку зрения Ю.С.Степанова, по
которой в области философских проблем языка постепенно
снова возвращаются к уже оставленным вопросам, прежде все-
го к семантике (даже к семантике имени), дополняя — обога-
щая — ее описание идеями, полученными в сфере «предикат-
ной» и «эгоцентрической» парадигм [см.: Степанов 1985:255 ].
Во всяком случае, трудно представить, чтобы кто-либо из пред-
ставителей «философии имени» оказался — в нынешней линг-
вофилософской атмосфере — в такой же мере нетерпимым по
отношению к — скажем — прагматической парадигме, в какой
представители последней могут быть агрессивны по отношению
R парадигме «именной» [см.: Руденко 1989а; 1990а: 37 — 39 ].
Существуют и косвенные свидетельства определенной кон-
цептуальной плюралистичное™ «философии имени». Так, в
лингвистических идеях философов Львовско-Варшавской школы,
в которой, по удачному выражению Я.Ядацкого, осознание сво-
еобразия нс проявлялось в ксенофобии по отношению к другим
132
философским школам, а полемики лишь изредка затрагивали
сферу фундаментальных предпочтений, достаточно отчетливо
заметна доминация, акцептирование концептов и идей из сфе-
ры «философии имени». Это относится не только к К.Твардов-
скому и Т.Котарбиньскому (см.: Руденко 19896; 1990в; 1990г],
но и — с некоторыми оговорками — к К.Айд)кевичу, исполь-
зующему в своих построениях многие понятия из-еферы праг-
матической философии [см.: Руденко 1991а; Rudenko 1992].
По-видимому, постулируемый плюрализм «философии
имени» в общей тенденции обусловлен тем, что имя наиболее
отчетливо воплощает в себе (некоторые) свойства слова как
базисной единицы языка, прежде всего — способность к члене-
нию континуума действительности. В этом смысле концепт
«дискретности» («целостности») действительно оказывается од-
ним из средств анализа конкурирующих концепций «на одно-
образной категориальной основе» [см.: Поляков 1989: 99]. (Ин-
тересно, что концепт «числа», тесно связанный и с понятием
дискретности, и с сущностными характеристиками имени, ха-
рактеризуется не только именными, но также когнитивными и
предикатными импликациями — отчетливо проявляющими-
ся, например, в-«философ и и имени» А.Ф.Лосева). В то же вре-
мя «слово», постольку, поскольку оно раскрывает свои потен-
ции лишь в коммуникации, необходимо обладает предикатны-
ми и прагматическими чертами (в различных концепциях,
естественно, эксплицирующимися с разной мерой отчетливо-
сти). Значения слов служат основой, во всяком случае исход-
ным пунктом, для порождения содержательно очень богатой
речевой семантики, которая, таким образом, в значительной
мере базируется на комбинаторике узуальных значений, хотя
и отнюдь не сводится к их сумме.
Заметим, что говорить о лингвофилософской плюрали-
стичности концептов, формирующих гносеологические рам-
ки базисных парадигм философии языка (или во всяком слу-
чае тесно сопряженных с ними) [ср.: Руденко 1990а: 19 —
21 ], следует с существенными оговорками — в противном
случае окажутся размытыми (или даже разрушенными) сами
основания выделения парадигм. Как кажется, понятия, рас-
сматриваемые в предыдущей главке, целесообразно соотно-
сить — по Хайдеггеру и отчасти Гадамеру — прежде всего с
гносеологическим феноменом (широко трактуемого) «разры-
ва», у Хайдеггера описываемого «нс только словом Riss (и
всем тем собранием сопутствующих этому слову морфообра-
зований), но и многими другими, например Zwischefl»
Zwischen-fall, Zwicfait, которые можно переводить и как
“удвоение”, “дублирование”, “сгиб”, “складку”, “излом"»
Лингвофилософские парадигмы...
133
। Недорога 1991: 105]. ПоЖ.Делезу, идеальный сгиб являет-
ся Zwiefall — сгибом, который различает и различается. Ког-
да Хайдеггер ссылается на Zwiefall как на различающее раз-
личие, то следовало бы прежде всего сказать, что это разли-
чие проявляется не в соотнесении с предшествующей ему
неразличимостью, но в соотнесении с Различием
(Difference), которое не прекращает отгибать и вновь сгибать
каждую из двух сторон и, отгибая одно, повторно сгибает
другое, в одной коэкстенсивности сокрытия и открытия Бы-
тия, присутствия и ухода сущего. «Двойственность» сгиба с
необходимостью воспроизводится по двум сторонам, которые
Хайдеггер различает, но которые он соотносит между собой в
их различии: раскол, которым каждый термин ударяет дру-
гой, напряжение, которое каждый термин проталкивает в
другой [см.: Deleuze 1988:42; см. также: Подорога 1991:119].
Оговорим только, что в нашем случае лучше говорить о «со-
ударении» («сонапряжении») различных — коррелирующих
с той или иной (отдельной) парадигмой философии языка —
значений термина (концепта).
С другой стороны, фундаментальные для парадигм кон-
цепты («дискретность», «вещь», «отношение» (или, может
быть, «соотнесение»), «Я» (со скидкой на очень специфич-
ную «концептуальность» последнего)) обладают более эйде-
тичной (синкрстизирующей) природой. К примеру, концепт-
феномен «Я» у Ортеги-и-Гассета получает нетривиальную
трактовку, которую можно было бы соотнести с «философией
предиката»: «”Я” как действователь»: «"Я” означает... не это-
го человека в отличие от другого или тем менее — человека в
отличие от вещи, но все — людей, вещи, ситуации — в про-
цессе бытия, осуществляющих себя, обнаруживающих себя»
[Ортега-и-Гассет 1990в: 99]. «Это расстояние от слова до
дела, от мысли о чем-то до бытия чем-то как раз и есть то
самое, что разделяет вещь и “я”» [Там же: 101 J. Однако
такой подход вряд ли дает основания рассматривать исполь-
зование концепта «Я» в каком-либо лингвофилософском по-
строении как симптом отнесенности последнего (хотя бы в
некотором смысле) к «философии предиката», не разрушает
«эйдетическую цельность» «Я», тем самым, помимо прочего,
его необходимую сопряженность с «философией эгоцентри-
ческих слов» (ср. у Ортеги: «Я — интимность, так как в меня
не входит никакое трансцендентное существо, но в то же
время я — место, где появляется обнаженный мир, который
не является мной, чужой для меня. Внешний мир, Космос,
соседствует со мной и в этом смысле он близок мне, но он —
134
ДИ.Руденко
нс я и в этом смысле далек и чужд мне» [Ортега-и-Гассет
19906: 159 J)1.
В философии Бубера, основывающейся на понятии «основ-
ного слова Я — Ты», «Я», казалось бы, является — в своеобраз-
ной подчиненности «Ты» —« недостаточно эйдстичным», во вся-
ком случае, не «активно-эйдетичным». (Ср., например: «Как дис-
гармонично Я индивидуальности! ... Кто произносит Я акцен-
тированно, обнажает срам мирового духа, приниженного до
духовности» [Бубер 1992: 335 J; см. также: «Я гипостазируется
в результате субстантивирования отношения Я — Ты» [Там
же: 307 ]). На таком фоне особенно очевидно проявляется син-
кретизирующая сущность Ты: связность мира Ты «реализует-
ся в Центре, там, где сходятся продолженные линии отноше-
ний: в вечном Ты... В великом преимуществе чистого отноше-
ния уничтожаются преимущества мира Оно. Благодаря этому
существует континуум мира Ты: изолированные моменты от-
ношений соединяются в жизнь мирового единства. Благодаря
ему мир Ты обладает формирующей силой: дух может прони-
зывать и преображать мир Оно. Благодаря ему мы не отданы во
власть отчуждению от мира, утрате реальности Я, нс отданы во
власть призрачною» [Там же: 357 |. (Выражаясь более психоло-
гизированно, «через Ты человек становится Я» |Там же: 311 ]).
Возвращаясь к трактовке «Я» у Ортеги-и-Гассета, заметим,
что отчасти сопоставимым образом у Хайдеггера концепт «ве-
щи», анализируемый через когнитивно очень напряженное и
предполагающее тесную и динамическую взаимосоотнесенность
элементов понятие «четверицы» («Земля и небо, божества и
смертные, сами из себя единясь друге другом, взаимопринад-
лежат в односложности единой четверицы. Каждый из четырех
1 Интересно, в данной — «сопоставляющей» — связи, что понятие «индивиду-
альности* («индивидности»), обладающее, казалось бы, лишь «эгоцентриче-
ской» («когнитивной») природой, может приобретат ь отчетливо именную трак-
товку — пожалуй, в истории философии (культуры) предшесгвовавшуюэгоцсн-
трической («ин-дивидность» как «неделимость»). В частности, философия Воз-
|юждения может интерпретироваться как «не просто переходит одной традици-
оналистской модели (гак или иначе основывающей достоинство индивидности
на включении в надындивидный 11орядок и Путь) к другой модели того же класса,
а переход к новому’ классу моделей — к обоснованию индивидности из нее же
самой: «вот этого» не как части и производного, но как актуального всеобщего*
[Баткин 1989:11 — 12]. Отметим так же значимость «степей и индивидное! и» для
выделения пипов имен; в свою очередь, одно из наиболее очевидных языковых
проявлений индивидности состоит в мере возможности дать собственное имя
единице, номинация которой входит в определенную таксономическую ipynny
словаря («Вещи», «Растения», «Животные*, «Люди. Человек») [см.: Степанов
1981: 71 — 96]. Существуют и более тонкие — и не менее когнитивно насыщен-
ные — рефлексы «меры индивидности» в сфере имени (ср., в частости, «соби-
рательные имена» ]см.: Руденко 1990а: 149— 178]).
Inin вофилософскис наради! мы... /35
по-своему зеркально отражает существо остальных. Каждый
при этом зеркально отсвечивает по-своему в своей собственной
сути внутри единосложной простоты четверых» (Хайдеггер
1989: 278 |), в итоге оказывается, в определенном смысле, как
бы «подчеркнуто именным», предполагающим наглядную дан-
ность (выдсленность) вещи: «Что станет вещью, сбудется из
окружения зеркальной игры мира. Только когда — вероятно,
внезапно — мир явится как мир, воссияет тот круг, из которого
выпростается в ладность своей односложной простоты легкое
окружение земли и неба, божеств и смертных. Соразмерное
этому окружению, само вещсствование ладно, и всякая при-
сутствующая вещь легка, неприметно льнет к своему сущест-
ву... И легки и ладны вещи даже своим обозримым числом»
|Там же: 280 — 2811. (В общем виде такое понимание вещи
сопряжено с онтологической, «мировой» нацеленностью фило-
софии Хайдеггера — которая, впрочем, сочетается с не преодо-
ленным философским антропоцентризмом |см.: Могрошилова
1991: 46 — 47 ]. С лингвофилософской точки зрения эта ситуа-
ция, пожалуй, может трактоваться как один из симптомов
(хотя бы косвенных) поворота к «философии имени»).
Впрочем, допустимо, по-видимому, говорить о различных
«масштабах» эйдетичности фундаментальных концептов раз-
личных парадигм или даже, может быть, о различиях в степе-
ни достижения эйдетичности. (Во всяком случае, по Лосеву,
между эйдосами возникают как бы отношения «включения»
(разумеется, как бы), поскольку, например, «для эйдетика
«живое существо» есть богатый эйдос, а «бытие» — эйдос еще
более живой, более богатый и конкретный; вместе с этим «че-
ловек» для него гораздо более абстрактен» (Лосев 1990: 1201).
Как кажется, «именные» концепты — прежде всего «вещь» —
в этом смысле обладают наиболее «охватывающей» («живой»,
«иррадиирующей») природой. Характерно, что отношение
♦слов» и «вещей» может трактоваться — как у Фуко — в каче-
стве основного упорядочивающего принципа внутри различ-
ных эпистем.1
1 В более частном смысле сгон г упомянуть потенциальную мноюаспектносгь
понятия «границы* — к примеру, и ин i epi ipe 1ации M.Мамардашвили: «В пифаю-
реиском тезаурусе Мамардашвили большое место занимает шхждователыю про-
думанный символ 1раницы, выявляющий преимущественно пространственный ха-
рам ер сю мира... В учении осознании и трансцендентальных возможностях позна-
ния 1раница cooiносится с понятием сшита или зазора, т.е. пространственною
перемещения видящею глаза за привычную <рань ею физических возможностей;
та и само сознание в конечном cneie выступает как сознание Иною, как 1ранмца
лежду юждесгвенным и иным, как различенное!!», размс1ка, межа* (Шевченко
. >92* 2 — 3|. (11родолженме на с. 136).
136
Д. И. Руденко
Отметим также тесную сопряженность понятия «эйдоса» с
понятием «вещи»: «Эйдос в вещи без всяких околичностей есть
сама вещь» [Лосев 1990: 121 ] (ср., кроме того: «мы нашли
смысл вещи — в его разумных модификациях — как эйдос и
энергию» [Там же: 182 |).
Таким образом, для концептов типа «Вещь», «Я» (когда по-
следний в некотором смысле имеет, по Ортеге-и-Гассету, «ро-
довое, абстрактное, нарицательное, относящееся к «живуще-
му в Мире» или чему-то вроде этого» значение [Ортега-и-Гас-
сет 1991а: 376 ]) гносеологической моделью является не «Раз-
рыв» («Сгиб») Хайдеггера, а скорее «Единое» Парменида: «Еди-
ное здесь не есть спекулятивный принцип, но эйдетическое
начало, сообщающее зримое единство сущему, синкретизм умо-
зрения как сверхчувственного зрения» [Прокопенко 1992: 2].
Однако абсолютного «разрыва» между концептами двух иссле-
дуемых типов, очевидно, ист. (В общем виде это связано с тем,
что «разрыв указывает на единство различного в близости,
снимая всякую возможную дистанцию между тем, что подвер-
глось различению» [Подорога 1991: 1051). Возвращаясь к Хай-
деггеру — «игра сгибаний утверждает границу вещи. Глубина
вещи не столько исчезает, сколько занимает подобающее ос
место» [Там же: 109 J.
Дальнейшее постижение предполагает умение вслушивать-
ся в голос бытия, под которым Хайдеггер понимает нечто подо-
бное зрячей слепоте царя Эдипа. «Мы должны быть настолыю
пассивны (глухи и незрячи), чтобы позволить языку говорить с
самим собой без всякого вмешательства с нашей стороны» [Там
(Продолжение сноски) Впрочем, в данном случае мы смещаемся скорее в
сферу феноменов «сгиба» (концептуальной плюралистичное™), а не «эйде-
тичности». В сходном контексте можно отметить ин терпретацию «формы* —
«формы воздействия», противопоставляемой «форме бытия» («форме воспри-
ятия») — у А.Гильдебранда: «впечатление формы, получаемое нами отдан-
ного явления..., есть всегда продукт, с одной стороны, предмета, с другой
стороны, освещения, обстановки и меняющейся точки наблюдения, и поэто-
му оно противопоставляется нами отвлеченной и независимой от изменений
форме бытия, как форма воздействия* [Гильдебранд 1991: 28]. Помимо эго-
центрического (и когнитивною — ср. постановку вопроса о «пространствен-
ной понятности» объекта [см.’.Там же: 97J), в такой интерпретации формы
представлен и «синтактический» (в свою очередь, тесно связанный с поняти-
ем «воздействия») аспект: «Мы стоим перед природой не как моментальные
фотографические аппараты, а как существа, которые комбинируют свои
представления и только в процессе комбинирования пользуются от даль ними
воспри я гиями, вплетая их в этот процесс» [Там же: 631 (ср. также о сдинст-
ве «пространственных» и «функциональных» ценностей). В итоге трактовка
формы и ее целостности приобретает отчетливую многоаспектность, не сво-
дящуюся к собственно «именным*, денотативным моментам.
JImhi оофилософские парадигмы...
же: 111]. (Ср. по поводу Парменида: «Единое... доступно лишь
некоторому свсрхдискурсивному познанию, которое стремит-
ся к непосредственному приобщению к “первой реальности”»
[Прокопенко 1992: 1 ]). Язык же у Хайдеггера обладает выражен-
ной ландшафтной текстурой и «формируется как особо упорядо-
ченная система разрывов, сгибающих друг в друга противонаправ-
ленные силы» |Подорога 1991:111 ].
7. Возвращаясь к проблеме концептуальной плюралистин-
ности «философии имени» и воплощенности в «имени» фунда-
ментальных черт «слова», отметим любопытную параллель с
той трактовкой «символа» (и его роли в средневековом стиле
мышления), которую развивает В.Л.Рабинович. Указывая,
что символ — «живой знак вещи, но и ее отвлеченная идейная
образность; но такой знак, который никак не связан с непос-
редственным единичным содержанием, зато указывающий на
самобытность вещи. Опять — выход в мир самоценных вещей,
в удвоениях-подобиях не нуждающихся. Символ вещи есть
взаимопронизанность означаемой вещи и означающего ее об-
раза» [Рабинович 1991: 67 |, Рабинович отмечает: «Многие из
названных здесь общих характеристик символа противоречат
друг другу, уничтожаются одна другой. Но фокус в том и состо-
ит, что эти атрибуты символа в живом символе всегда сущест-
вуют — сразу и вместе» [Там же ]. Если интерпретировать это
суждение в терминах концепции парадигм философии языка
(«символ» в единстве — «живом», динамичном единстве —
совмещает как денотативные, так и прагматические и когни-
тивные черты), его вполне можно соотнести со «словом», даже
«именем». (Очевидно, концепты «символа» и «символизма»
входят прежде всего в сферу именной парадигмы философии
языка). Отметим также точку зрения, по которой к особенно-
стям средневекового стиля мышления относится «принципи-
альная незамкнутость слова, постоянное его самоусовершен-
ствование, саморазвитие, милленаристская установка, т.е. стре-
мление восстановить утраченный смысл» [Огурцов 1983: 14 ].
Кстати, идею Рабиновича о «квазисимволическом» характе-
ре форм средневекового сознания [см.: Рабинович 1991: 70]
допустимо истолковать в том смысле, что в последнем на пер-
вый план часто выдвигаются ие собственно денотативные («под-
обие»), а личностно- (впрочем, не только личностно- кр « Там
же: 212 — 215]) прагматические, когнитивные (в том числе
связанные с приращением нового знания) параметры слова:
«Узнавание менее всего идет через расшифровку божиею сло-
ва и его прославление. Оно идет по другому пути: через воче-
ловечение Слова» [Там же: 851; «Суметь в слове воспроизве-
сти Смысл, высветить его и потому восприять его как смысл
божественный, нои как смысл самого себя, своей жизни» |Там
138
Д.И.Руйщо
же: 109 ]. Особо интересно, что у различных слов прослежива-
ется разный характер сопряжения именного (скажем, «иерар-
хи чески-именного») и когнитивного: «Прямые слова влекутся
друг к другу, устремляясь в своей сцепленности вверх, приоб-
щаясь к наипервейшему — самому прямому — Слову. Но и
разбегаются друг от друга: это слова переносные, останавлива-
ющие слух внезапностью непредсказуемых значений, хотя и
объяснимых задним числом» [Там же: 178 ].
При описании стиля мышления Средневековья могут ис-
пользоваться «классически прагматические» концепты — на-
пример, «здесь и сейчас»: «Вещь... должна быть мгновенно пре-
подана, предстать сама по себе как всецелый смысл — здесь и
теперь» [Там же: 90] (ср. также с. 93). В средневековой эпи-
стеме «знать» означает, помимо прочего, «осознавать процесс
познания, рефлектировать над ним», причем в понимание зна-
ния входят и «именные», по своим импликациям, концепты
(«знать» — «находиться в покое») [см.: Лосева 1989: 86 — 87 ].
Еще одним интересным — историко-философским — свиде-
тельством концептуальной плюралистичности «философии
имени» и, шире, «именной» интерпретации действительности
может служить то, что социологически философский номина-
лизм почти всегда связан с попытками разрушения застывше-
го, лишенного наглядности и жизненности, чисто понятийного
мира стабильных культурных форм — ср. в этой связи анги-
схоластические тенденции в западном христианстве, суфизм в
арабском мире, философию Спинозы, антитезу («пресечение»
vs. «исправление» («выпрямление») имен [см.: Лукьянов 1989:
125; 1991: 117 — 119]) Лао-цзы и Конфуция (в развитом виде
такая трактовка номинализма представлена у М.Шелера [см.:
Scheier 1990: 157 — 160; 168 — 170]). В определенном смысле
«номинализм», следовательно, оказывается «антиименным»
— «антиноминальным» — течением: подчеркивание условно-
сти связи имен и реальности — носящее «революционно-праг-
матический» характер — может отодвигать на второй план
собственно денотативные характеристики имени1. (Интерес-
но, впрочем, что такой подход сочетается с переоценкой онто-
логической значимости вновь осваиваемых — концептуально
— областей реальности: «весь мир, или возможно большая
часть его, интерпретируется по аналогии с фаворизируемой
областью» [Scheier 1990: 170]). «Номинализм» в философии,
таким образом, обладает некоторыми прагматическими (прагма-
тически-когнитивными) чертами; не случайно, например, в ра-
дикальных номиналистических течениях часто подчеркивается
1 Характерна значимость феномена «номинализма»для литературы носгмо-
..л»иа гсм.: Лекракоь 2|.
Лингвофилософские парадигмы...
139
значимость «интроспекции», «непосредственного знания», «ин-
туиции» (противопоставляемых рациональным формам позна-
ния) [см.: Ibid.: 169 ]. Как отмечает М.А.Гарнцев, «характерный
для номинализма акцент на опытном познании реально сущест-
вующих единичных вещей не исключал... признания фактиче-
ской неисчерпаемости каждой отдельной субстанции, и в частно-
сти человеческого Я, ведь, по мнению номиналистов, полнота
реальности заключена именно в индивидуальном сущем, кото-
рое является настолько уникальным, что единичность как тако-
вая не может быть удовлетворительно раскрыта человеческим
разумом в силу его несовершенства» [Гарнцев 1987: 132 ]1.
В то же время номинализму, очевидно, присущи и многие
собственно «именные», в широком смысле, параметры. Он, в
частности, тесно связан с механистическим мировоззрением, в
котором концептуально протежируется «внешний», «механи-
ческий», а не «внутренний» (основанный на общности крови,
традиции, наличии общих идей и психических возможностей)
тип связей между объектами [см.: Scheier 1990: 159 — 160).
Можно предположить, что концепция механистического мате-
риализма в некоторых своих чертах соотносима с достаточно
ортодоксальными вариантами «философии имени» (при том,
что развитый механистический тип мышления тесно связан
также с «философией предиката»): в обоих случаях значимым
1 Интересно, что анализируемые свойства «именной* («денотативной*) ин-
терпретации реальности могут проявляться и б различных сферах искусства.
К примеру, один из исследователей творчества художника В.Брайнина отме-
чает: «Иррационален сам взгляд на мир, который видит все происходящее как
изначально странное, го есть то, что не может быть разумно объяснено, и не
делает разницы между логичным и нелогичным. Здесь-то и важен объектив
фотоаппарата — воплощение такого абсолютно неосмысленного взгляда, жад-
но вбирающего в себя все. В чем это проявляется?.. У Брайнина это — утриро-
ванная, всепоглощающая перспектива «рыбьего глаза», раздвигающая края
картины... Даже когда Брайнин пишет с натуры, он пишет то, что останется в
воспоминании, то, что больше фрагмента времени и пространства» (цит. по
111икич 1991: 13)). Интересно привести также суждение о лирике Э .Дикин-
сон, в котором достаточно отчетливо выявляется когнитивный ореол «именно-
го^ с гиля в поэзии: «Дикинсон стремится к предельной точности в назывании
и обозначении каждого предмета или явления, в то же время она любит недо-
говоренности, умолчания, загадки. Ее цель — избегая определенности, все-та-
ки достигнуть той же определенности» [Павличко 1991: 30]. Наконец, «имя»,
<ракгуемое в прагматическом и/или когнитивном плане, может эксплицитно
противопоставляться «слову» — как, например, у О.Мандельштама: «Явления
пли события жизни осваиваются, освоенное явление получает имя — слово
сипювится именем, хотя вещь, сейчас названная, существовала, возможно,
раньше» [Обухова, Семчук, Юхт 1990: 31 ]; «ставшее «именем» слово откры-
вается глубинно уже в тексте» (Там же: 361.
140
Д. И. Руденко
является понятие отдельного, относительно самостоятельного,
пространственно определенного объекта действительности
(см.: Руденко 1990а: 226 I1. (Ср. в этой связи точку зрения
М.Шелера, считающего, что смена биоморфического мировоз-
зрения механистическим связана с тем, что «общий» предмет
понятия в витальной сфере (соотносимый, например, с идеей
органического рода) обладает фактически не подпадающими
под критерии пространственно-временной дифференциации
характеристиками [см.: Scheier 1990: 160]).
л 8. Как кажется, концептуальный «либерализм» «философии
’имени» проявляется — отчасти, конечно, в метафорическом
смысле — ив таком политическом (и политологическом) по-
строении, как «новое мышление2.
Вообще говоря, классическая, во всяком случае так или ина-
че связанная с официозной, советская (реально-социалисти-
ческая) модель интерпретации мира имеет главным образом
«именной», дискретизирующий характер. Она отчетливо раз-
граничивает объекты — по крайней мере социальные — раз-
ных типов (ср., кстати, в этой связи «Универсальный лекси-
кон» Гр.Брускина), к тому же обычно разграничивает их с
явным аксиологическим подтекстом (ср.: «рабочий» — «интел-
лигент», «ленинец» — «троцкист», «партиец» —«антикомму-
нист», «чекист» — «диссидент», «человек, живущий на зарпла-
ту» — «представитель теневой экономики», «сторонник неде-
лимого Союза» — «сепаратист», «(российский) патриот» —
«космополит» («сионист», «атлантист»)). Такое оценочное чле-
нение распространяется и на внутренне-социалистические сфе-
ры реальности, включая те, которые не получают (однознач-
но) негативной оценки. Ср. у А.Зиновьева: «совершенно еще
не изученный вопрос — стереотипность иерархии абсолютно во
всех сферах жизни общества. Даже похороны имеют свою иерар-
хию. Недостатки, например, разделяются на недосмотры, про-
смотры, упущения, недоделки, просчеты, недоработки, промахи,
ошибки, грубые ошибки, грубейшие ошибки, непростительные
1 Характерно, например, что в довольно чистом виде трактовка собственных
имен на основе понятий «философии имени» представлена у Т.Гоббса и (в
несколько меньшей мере) Дж .Локка |см.: Там же: 226 — 228].
2 Имея в виду соотнесенность «нового мышления» с именем М.С.Горбачева»
замечу, что первый вариант этой главки был опубликован до августа 1991 г.
[см.: Руденко 1991 в. 380 — 385]. Кстати, «нослеашустовские» — тем более
«последекабрьские» — модификации концепции нового мышления почти ли-
шены моментов в духе идеи конвергенции капитализма и социализма (при
«моделирующей» роли последнего). Роль ведущего члена оппозиции перехо-
дит, скорее, к «демократии». «Новое мышление» трактуется (наряду с «нере-
с тройкой») отчасти как факт истории [см.: Горбачев 1992]. Здесь, однако,
анализируется «классическое» новое мышление.
Лингвофмлософские парадигмы...
141
ошибки^ провалы. Достоинства разделяются на сдвиги, подъ-
емы, оживления, достижения, успехи, некоторые успехи, за-
метные успехи, серьезные успехи, крупные достижения и т.п.»
(Зиновьев А. Зияющие высоты// Октябрь. 1991. №2. С. 73).
Жесткость такого членения сочетается с тонкостью различий
(в том числе иерархических) между соответствующими подти-
пами и является одним из основных источников «пафоса не-
сомненности», «лаконизма, сочлененного с таинственностью»,
которые приписываются языку власти (особенно сталинского
периода) [см.: Гефтер 1991: 409, 415].
Отчетливая дискретность анализируемого стиля мышления
может в определенных ситуациях (точнее, аспектах) психоло-
гически трансформироваться в свою противоположность — не-
что нерасчлененно-континуальное. Одна из причин этого со-
стоит в том, что если некоторое слово (шире — концепт) суще-
ствует, по крайней мере воспринимается,“главным образом в
противопоставлении иному слову, его внутренние, «имманен-
тные» характеристики отходят на второй план, а собственное
значение может становиться неопределенным1. (Ср. в данной
связи: «"тоталитаризм” — решусь на попытку определения —
это строй, при котором нет ничего отдельного..., и все тексты
пишутся исключительно слитно, без знаков препинания... И
вдруг выясняется, что не только текст раскладывается на фра-
зы, но и фразы, в свою очередь,раскладываются на слова, каждое
из которых что-то все-таки значит» [Гутионтов 1991: 4 ]).
По удачному выражению одного из исследователей, «линг-
вометафизической целью власти было создать вокруг себя ду-
ховную ауру, невидимую^ но незыблемую стену, сложенную
не только из слов-кирпичей, но и из целых словесных блоков,
своего рода монолитов» (Тамжег 351 ] — назовем, к примеру,
клише типа «монолитное^единство», «нерушимая дружба», «с
неподдельной радостью», «подлинно демократический строй»,
«фундамент марксистско-ленинской диалектики» и т.п. Одна-
ко такой способ упрощения «именного», «стабилизирующего»
стиля мышления имел п оворотную сторону, поскольку отча-
сти лишал смысловой дискретности само слово-имя.
Как кажется' к сложившемуся в обществе реального социа-
лизма типу мышления, по крайней мере политического (по-
1 Ср. одно из любопытных—нотпетдиво выраженных — проявлений такого
положения дел: «В практику бюрократических сисл ем с давних пор вошел
обычай придавать гем или иным формулировкам значение, противоположное
их буквальному смыслу. Так, категоричный приказ может быть назван «реко-
мендацией*, шантаж — «дружеским советом», нападение —«помощью», из-
мена — «верностью», трусость — «мужеством» (и наоборот)»(Погружение...
1991:190].
142
Д. И. Руденко
литизированного), в широком смысле, понятие «символиче-
ского мышления» применимо в большей степени, чем к мыш-
лению (стилю мышления) средних веков, которое часто рас-
сматривается как символическое sensu stricto. Однако «анализ
квазисимволических форм средневекового сознания приводит
некоторых исследователей к фактическому отказу от исходной
установки на символизм» (Рабинович 1991: 701.
С другой стороны, очень многие традиционные для социали-
стической культуры символы — все же символы — лишены
сколько-нибудь усложненных когнитивных ассоциаций, в ре-
зультате чего, к примеру, кепка, сложенная вдвое и зажатая в
руке, или фигура человека, стоящего на броневике с горизон-
тально поднятой рукой, достаточно однозначно (и в широком
контексте) символизирует революционный порыв вождя, си-
луэт крейсера — начало новой — счастливой — эры социаль-
ной жизни, мужчина в строгом европейском костюме, окру-
женный четырнадцатью людьми в костюмах опереточно-на-
циональных — дружбу народов, десяти — двенадцатилетний
подросток в разорванной на груди рубахе, обычно стоящий впо-
лоборота к наблюдателю, с задранным вверх подбородком, —
презрение к врагу (которым может оказаться и родной отец).
Конечно, даже такие символы предполагают — особенно на
начальных, «нсскептических» этапах их функционирования
— своего рода «приобщение к всевышнему», в данном случае
— представлению об идеальном типе социума (создание кото-
рого и стоит любых жертв). В целом, однако, эмоциональная
— и концептуальная — аура «социалистических» символов
является гораздо менее напряженной и интимной, чем в слу-
чае символов религиозных (христианских). Прежде всего это
связано с тем, что социалистическая символика в значитель-
ной мере ориентирована — в конечном счете, с умеренной
долей успешности — на функцию замещения и вытеснения
символики религиозной, являясь, следовательно, вторичной по
отношению к последней. Кроме того, в рецептивном плане она
имеет нс столько «личностный» (предполагающий индивидуаль-
ное, «сокровенное» постижение-приобщение), сколько «коллек-
тивистский» («в массе»), более стандартизованный характер.
Заметим также, что «символизм» (квазисимволизм) Сред-
невековья содержит концепты, как бы смягчающие жесткую
дискретность «символической» интерпретации мира: так, «са-
мо понятие чсловскобога или богочеловека, понятие, выступа-
ющее срединным членом меж тварью (человеком) и богом»
исключает символическую интерпретацию подобия и уподоб-
ляемого, где срединное звено с самого на чал а исключено» [Там
же: 69 ). С другой стороны, точка зрения^ по которой «символи-
ческие пары разрушают всеобщую связь времен и пространств,
г]ипгвофилософские парадигмы... 143
—--------------------------------------------------------
вносят разлад во вселенскую безупречную гармонию. Плодят
мозаичную множественность» (Там же], вполне применима к
тому типу дискретизации универсума — прежде всего полит-
изированного, который складывается в социалистическом соц-
и\ ме.
Характерно, что жесткая дискретность членения мира про-
слеживается и в метаязыковых построениях, объектом анали-
за в которых является «язык (тоталитарной) власти». Боль-
шинство исследований такого рода базируется, осознанно или
неосознанно, на презумпции существования альтернативного
языка, который может быть назван «языком (всего) народа»,
«естественным языком», «народным языком», «антитоталитар-
ным языком», «обычным языком», «повседневным языком», «по-
длинным языком». Даже когда лингвисты сомневаются в воз-
можности адекватно описать язык власти, они абсолютно убеж-
дены, что существует «настоящий язык», «прямой язык» [см.:
Seriot 1986а; 1986b; 1991 ]. Однако, как показал П.Серио, идея
«диглоссии» (кстати, некоторые суждения, выдержанные в ее
духе — хотя и не самые радикальные, цитировались выше)
оказывается ошибочной в своих основаниях, поскольку совет-
ский (к примеру) политический дискурс «не находится в зам-
кнутом пространстве, представляя собой воплощение абсолют-
ной глупости или совершенной лжи, шизоидальное порожде-
ние Властелина слов. Как и у любого дискурса, у него нет
< внешней стороны«, нет жестких границ. Здесь также появляет-
ся Другой — на имплицитном уровне, даже если он был изъят с
уровня эксплицитного. Присутствие дискурса Другого может быть
обнаружено по материальным следам, которые проявляются в
языке, прежде всего в синтаксисе» [Seriot 1986b: 212 и наст. изд.
Пожалуй, представление о том, что «жизнь и слово связаны
обратно пропорционально. Чем жалче, отвратительнее и прими-
1 и внес реальность, тем выше слова, которыми она освящается»
[Аксенов 1991: 8 ], является своего рода «зеркальным отражени-
ем» понимания языка (исключительно) как отражения мира.
Способность к адекватному отражению просто приписывается
другому — «подлинному» — языку, который, однако, концепту-
ально неотделим от языка, лишенного такой способности.
И тем не менее — в рамках социалистической (как бы утри-
рованно «именной», символической) модели мира возникло
так называемое «новое мышление», многие базисные постула-
т ы которого декларировали, хотя скорее именно декларирова-
ли, отказ от интерпретации мира «в терминах» противостоя-
ния резко дифференцированных враждебных сил. Одним из
возможных проявлений такой мыслительной ориентации ока-
залось то, что «привычные концептуальные противопоставле-
ния «наше/социалистическое народовластие — их/буржуазная
144____________________________________________Д"Ъч>е,.К0
--------------------------------------------------------
демократия», «(наши) советы — (их) парламент», «наши пра-
на — их права (=бесправие для бедных и свобода для богатых)»
«наше единство — их плюрализм», имеющие отчетливый оце-
ночный коррелят ХОРОШО — ПЛОХО, размываются... Одно-
временно с концептуальным размыванием ценностных оппо-
зиций происходит утрата свойственного им оценочного корре-
лята» [Баранов 1990: 167].
В то же время «новое мышление» содержало в себе — и этим
отчасти объясняется его отнюдь не максимальная практиче-
ски-политическая устойчивость — определенные элементы сим-
волического стиля мышления. Характерен в этом смысле ком-
ментарий Ж.Бинде по поводу слов М.С.Горбачева, который,
подчеркивая, что «человечество вступило в такую стадию, ко/
да мы все зависим друг от друга. Никакая страна, никакая
нация не должны рассматриваться в отрыве от других стран и
народов», «добавляет довольно оригинальное определение: «Вот
что в нашем коммунистическом лексиконе называется интер-
национализмом, и это означает наше желание развивать об-
щемировые человеческие ценности». Рассуждая подобным об-
разом, кто сегодня не марксист?» [Опыт словаря... 1989: 106].
Более того, в некоторых своих исходных — хотя скорее импли-
цитных — посылках «новое мышление» не разрушало, а ак-
центировало замкнутость, изолированность, «утрированную
дискретность» объекта (социалистической системы), привыч-
но камуфлируя такое положение дел словесными декларация-
ми: «достаточно задуматься, пошли бы мы на столь радикаль-
ную коррекцию внешнеполитического курса в иных, чуть бо-
лее благоприятных условиях. Очевидно, ято нет... Действует
не принцип дсидеологизации, а главным образом иистжнкт
самосохранения, элементарный здравый смысл... Продолжая
декларировать принцип деидеологизации внешней политики,
СССР, осознанно или нет, отстаивает право так и остаться неким
заповедником социализма» [Кунадзе 1991:23 ]. (Вообще, мвкяо
утверждать, что «принцип стабилизации, баланса, самосокрМ1^
ния» в значительной мере определяет характер социалистиче-
ского общества и его властей [см.: Погружение... 1991:15— 17 ])•
В социально-психологическом плане интересно, что размы-
вание «традиционно-социалистических» ценностных оппози-
ций часто приводит к ценностной неопределенности и, далее,
к еще более глубокому ценностному размежеванию [см.: Бара*
нов 1990:167 ]. Уже не раз отмечалось, кстати, что дажетви*0*
мыслие в социалистическом обществе «формировалось *рез
противостояние, через отталкивание от парадно-офшваовн01*
идеологии, выдвигая свойшгитезис на любой, хотя бы формаль-
ный тезис властей, выстраивая систему идейных опяовЛЯи:
коммунизм — антикоммунизм, классовость — надклассввостьу
Лингвофилософские парадигмы...
145
интернационализм — национализм, секулярность — церков-
ность, народность — элитарность и т.д.» [Потапов 1991: 232].
Отмстим и феномен радикальной трансформации оценочного
содержания элементов оппозиции при сохранении структуры
их противопоставления; применительно к политическому со-
знанию ср.: [Лукин 1992], отношению «сакрального» и «свет-
ского» — [Вдовин 1992]. (Пожалуй, отчасти в этом смысле
можно говорить о «пафосе несомненности, от которой нельзя
уйти переменой знака» [Гефтер 1991: 409])*.
В целом, как кажется, «новое мышление», являясь либе-
ральным и достаточно плюралистичным вариантом «филосо-
фии имени» (трактуемой прежде всего в общегноссологиче-
ском плане), отнюдь не утрачивает своего символического (в
том числе — дискретизирующего) характера. (Может быть, к
такой ситуации отчасти применимо суждение Б.Кенжеева, внеш-
не парадоксальное: «Жилось легко, потому что у нас была
страшно четкая система ценностей. В рамках ее мы жили и
писали стихи» [цит. по: Крючков 19926: 7 ]. Социокультурные
границы «философии имени», действительно, могут быть очень
лабильны).
9. В более общем плане, становится актуальным (и в целом
концептуально подготовленным) развернутое обоснование эпи-
стемологического статуса так называемой «лингвистической
политологии». Пока речь может идти скорее о собственно опи-
сательном, через указание на междисциплинарную природу,
определении этой исследовательской сферы — ср.: проблемы,
существующие «на стыке» — точнее, возникающие при кон-
цептуальном взаимодействии — «философии языка» и «фило-
софии политики», лингвистики (в частности, ориентирован-
ной на анализ дискурса) и политологии.
г—7---------
Ьсгественно, жесткая дискретность членения социума сохраняется и в «по-
^социалисгическом» обществе, иногда приобретая даже отчасти комичный от-
^ник из-за слишком большого количества подтипов в классификации. Ср. пере-
461 «наших противников* у ЭЛимонова — ♦политиканы-функционеры*, «на-
ционалистические политиканы*, «прозападно настроенная часть советской бур-
жУаэии*. «экономические преступники», «уголовные преступники», «враги пси-
*°лоп!ческие* [см.: Лимонов 1992]. Возникают и новые предпосылки дискрети-
зациц (иди по крайней мере актуализируются скрыто существующие) — ср., к
Римеру, «мондиалиегов, атлантистов» vs. «патриотов, евразийцев* у публици-
стов шзетькДень», оппозиции по параметру национальности [см.: Seriot 1992].
и раньше основания членения социального мира так или иначе были связаны
фК°1щептом «социализм» (по крайней мере в смысле преемственности [ср.:
Ди ] । и др. 1 gg 1:35]), то в последнее время в российском политическом дискур-
сопрягаются с категориями типа «вече*, «соборность» [ср.: Афанасьев
* ‘-I • Впрочем, и в данном случае можно говорить о преемственности по отно-
дно к социалистической идее, тем более что традиционная система оценоч-
** а»»гиномии отнюдь не разрушена полностью [ср.: Водолазов 1992].
ш Д.И.Ру^
Возможно выделение нескольких групп нетривиальных
вопросов, возникающих в интересующей нас области (вернее
возникающих «в данной связи»): (1) лингвистический анализ
языковых (прежде всего синтаксических) единиц (явлений)
коррелирующих — более или менее сложно и отчетливо — с
некоторыми политическими ориентациями или даже идеями,
их взаимодействия (предпосылок взаимодействия) в полити-
ческом дискурсе. Как показал, например, П.Серио, нереали-
зованные предикаты номинализаций, которыми изобилуют
выступления большинства послевоенных советских лидеров,
создают вместе с реализованными предикатами высказывания
цепь, где каждый член подтверждает другой, а все вместе со-
здают впечатление стабильности, незыблемости соответству-
ющего (возможного) мира. (Вообще, «философия имени» об-
ладает некоторыми потенциями — «метапотенциями» — дви-
жения к сфере «философии политики», по крайней мере «фи-
лософии тоталитарного общества»). Немалый интерес пред-
ставляют также так называемые «констелляции сопоставимо-
сти» [см.: Seriot 1985]; (2) исследование политических кон-
цептов и/или политической «ауры» тех или иных периодов в
аспекте лингвофилософских парадигм. Здесь речь может идти,
к примеру, о достаточно тонких соотношениях явлений из сфе-
ры «философии имени» (при ее доминации) й «прагматиче-
ской» философии; скажем, приобретении концептом «нацио-
нальность» как «именной» (дискретизирующей), так и «праг-
матической», отчетливо личностной окрашенности в россий-
ском политическом дискурсе 1992 г. Представляет интерес и
вопрос о том, в какой мерс язык вносит элементы (моменты)
рефлективного в «коллективное бессознательное» политики
(политической атмосферы социума); отчасти такой подход со-
относим с направленностью «герменевтики субъекта» Фуко;
(3) построение динамических моделей лингвофилософской
(лингвистической) интерпретации политических сдвигов и из-
менений, их отражения в языковом сознании социума, (об-
ще)культурной атмосфере, в развитии лингвистики как науки
(ср. возможность трактовки истории советского языкознания
как пути к осмыслению истории Советского Союза [см.: Серио
1991]).
Пожалуй, идею «лингвистической политологии» можно на'
звать идеей «социо-логоса», «социо-логии».
10. Так или иначе, представляет бесспорный интерес анализ
парадигм философии языка, их взаимосвязи и «взаимооттал-
кивания» в широком социально-культурном контексте.
Достаточно близок к намеченной нами исследовательской
ориентации предложенный С.Г.Проскуриным подход (соотно-
v |'ип‘нл1 I методом конисгг"у>ноп? анализа). в которое
7лНги°Фи;|ОСОФские парадигмы...
147
рассмотрении лексических единиц того или иного типа во вни-
мание принимаются смысловые параметры культурной пара-
дигмы. «Данный подход и его методы предполагают отказ от
исследования групп лексем, лексических полей ради них са-
мих и интерпретации лексико-семантических областей как
собственно языковых феноменов» [Проскурин 1990а: 7 В ча-
стности, сведения о культурной парадигме эпохи (той или
иной культурной теме в ней) позволяют верифицировать язы-
ковые семантические реконструкции. Заметим, что важную
роль в подходе Проскурина играет концепт фрейма, обладаю-
щий «разнопарадигматической» природой; при этом подчер-
кивается, что «явление, которое мы постулируем [т.е. сущест-
вование групп слов, мотивированных и взаимно структуриро-
ванных той областью знания, которая их объединяет — Д.Р. ],
отличается от собственно фрейма диахронической многослой-
ностью, вытекающей из смены культурных представлений»
[Проскурин 1991: 124 J.
Пожалуй, одной из наиболее очевидных сфер реализации
культурологического подхода в лингвистическом (лингвофи-
лософском) анализе являются межъязыковые сопоставления.
К примеру, сравнение особенностей поэтики некоторых бол-
гарских и русских авторов позволяет высказать предположе-
ние — конечно, только предположение — о том, что для бол-
гарской поэтики более характерно (эмоциональное) подчер-
кивание значимости, «поэтизация» статики — т.е. имени, а
Для поэтики русской — динамики, т.с. предиката (ср. в этом
смысле идеи Г.Гачева [см.: Руденко 1990а: 54 — 551).
Вообще, парадигмы философии языка должны рассматри-
ваться нс только в соотнесении с собственно научными теори-
ями. но и в более широкой сфере концептуального знания,
которое, как предполагается, отчетливее, по сравнению слю-
дой теорией, интегрировано в живую ткань культуры: концеп-
тУальное знание трактуется как наиболее самостоятельная и
Устойчивая часть человеческих знаний (концепт — как уни-
ВеРсалия некоторого уровня обобщения) [см.: Кислов 1990 J. В
^Писании «концептуального знания» важную роль играют по-
ятия «интерпретации», «переосмысления», «концептуально-
плюрализма», «адекватности метода реальности», особо зна-
иМыс для анализа взаимодействия парадигм философии язы-
Л* «Подход, если он концептуален, должен содержать в себе
Рйнцип интерпретации эмпирического материала и метод ре-
и Изации этого принципа. Причем метод только тогда приме-
цоеТся к Реальности не искусственно, нс внешним образом,
п гДа концептуальный подход включает в себя адекватный ей
Рипцип интерпретации» [Там же: 9 ].
148
ДИРудек*п
Примером концептуального подхода в лингвофилософском
анализе может служить сопоставление парадигм философу
языка с определенными идеями современной политологии
(Немалый интерес в этом смысле представляют работы П.Се-
рио [см.: Seriot 1985; 1986а; 1986b; Серио 1991 ]). Так, при
соотнесении «философии имени» с некоторыми чертами «со-
циалистической» модели мира «абстрактным элементарным
объектом, способным играть базовую, системообразующую родь
в некотором радиусе концептуального поля» [Кислов 1990: 12]
оказывается концепт — в определенном смысле «идея» — (от-
четливой) дискретности, с возможными коннотациями изоли-
рованности, отделенности от иного (противопоставленности
иному), самоценности, автономности — объекта ли, слова ли
[ср. также: Руденко 1991 в: 380 — 385].
Болес глубокому осмыслению лингвофилософских концеп-
тов и построений способствует, как кажется, и рассмотрение
«специфики парадигм философии языка в связи с идеями «соц-
иологии знания». (Такая возможность вытекает уже из трак-
товки парадигм как такого уровня опредмечивания методоло-
гического сознания, когда последнее «приобретает категори-
альный характер, предполагает учет категориального строя
мышления тех либо иных эпох» [Методологическое сознание...
1989:43]).
Заметим, кстати, что социологический подход к науке
обычно так или иначе исходит из многообразия и «выступает
как альтернатива любым попыткам редуцировать познавае-
мый предмет к абстрактному монообъекту» [Шкода 1990:
163]. (По-видимому, все более отчетливое проявление такой
познавательной установки является одной из причин (или так-
же — «проявлений») движения от нормативной социологии
науки к интерпретативной). В более общем плане оправданно
предположить, что отсутствие жестко противопоставленных
друг другу парадигм в социальных (гуманитарных) науках
обусловлено нс их неразвитостью, а тем, что «особая сложно*
сть объекта социального познания объективно обусловлива
многообразие отражающих его теоретических систем»
же: 54 ]. В этом смысле, гносеологическая неадекватность 1°н
см.: Будко 1990:50 — 57 ] хода рассуждений, по которому
но в силу невозможности сформулировать какие-то методол^^
ческие обобщения, обязательные для всей лингвистики в
данная наука должна рассматриваться как находящаяся на лРдо.
парадигмальной стадии своего развития» [Сильницкий
11 Г, становится особенно очевидной при рассмотрении наУ**
1 В настоящей книге некоторые концептуальные мотивы такого рода
с ।явлены в разделе С.Л.Мегентесова.
> вофилософские парадигмы...
149
языкс на широком (интер (мета-) теоретическом), философ-
сКо-категориальном, наконец социокультурном) познава-
тельном фоне.
Возможно обнаружение определенных параллелей между
движением (развертыванием) лингвофилософских парадигм
оТ «философии имени» к «философии предиката» и, далее,
«прагматической философии» и сменой социокультурных ти-
пов (стилей) мышления — по крайней мере, в их «европей-
ском» (европеизированном) воплощении, связанном с «уни-
версально-понятийным» — по М.К.Петрову — типом соци-
ального кодирования.
Например, аристотелевско-средневековый («телеологиче-
ский», «биоморфический») стиль мышления заключал в себе
предпосылки прежде всего «философии имени» — чем, по-ви-
димому, отчасти объясняется то, что «философия имени» «бы-
ла первым из трех направлений, по которому устремились
философы языка» [Степанов 1985: 9]. В частности — по
М.Шелеру, идею, лежащую в основе данного стиля мышле-
ния, можно сформулировать в двух утверждениях: «Каждая
вещь хороша в той мере, в какой она существует (ist), и плоха
в той мере, в какой не существует (nicht ist)» и «Каждая вещь
представляет из себя в иерархии добра и зла добро и зло тем
большее, чем более автономен вид существования, которым
она характеризуется» [см.: Scheier 1990: 190]. Концепты «ав-
тономности», «иерархии», зависимости аксиологического ста-
туса объекта от его существования или несуществования (т.е.
от онтологического параметра) обладают — метафорически
(впрочем, скорее «метонимически») выражаясь — прежде все-
го именной природой.
Характерно, что понимание мира как иерархии ценностей,
в° главе которой находится summum bonum, то есть сам Бог,
к°торый автономен в наибольшей мерс (ens a se et per se),
отчетливо коррелирует с трактовкой («подлинного» — JHWH)
Бога как «вершинного», «максимального» имени, в со-
^несении с которым все остальные имена оказываются ущер-
нЫми: «Если бы кто-то смог понять или назвать такое единст-
°* которое, будучи единством, есть все и, будучи максиму-
ом, ССть МИНИМуМ? т0 он постиг бы имя Божие. Но поскольку
Божие есть Бог, его имя тоже знает только тот ум, который
М есть максимум и сам есть максимальное имя... Отсюда
ь «о, что утвердительные имена, которые мы приписываем
его бесконечно умаляют» [Кузанский 1979: 89]. Инте-
что именно в средневековой схоластике можно найти
Цци°нз наиболее близких исторических соответствий концеп-
Тц С.Крипке, трактующего имена как «жесткие», «адескрип-
нЬ1е» обозначения [см.: Руденко 1987: 23].
,5t>________________________________________________
’ ——
Важно подчеркнуть также, что в биоморфической модели
мира «структурами управляет вневременная динамика, а не
временной, эволюционный процесс. Структура форм обще„
ства, органической и мертвой природы, неба в мире средневе-
ковья всегда одна и та же стабильная иерархия сил (Macht) и
существований, одновременно представляющая собой чисто
аналитически выведенную иерархию ценностей» [Scheier
1990: 193 |. Эта формулировка соотносима и с представлением
о том, что в сфере имени и, шире, системно-языкового отраже-
ния действительности «пространство» (с коннотацией «стабиль-
ности») в определенной степени доминирует над «временем»
(другими словами — является более существенным, чем «вре-
мя» параметром дискретизации универсума) [см.: Руденко
1990а: 50 — 51 ], и даже — хотя опосредованно — с менее
очевидной идеей, по которой имя тесно связано с параметром
аналитичности (ср. в этой связи возможность — хотя и не
вполне однозначную — рассмотрения имени в соотнесении с
концептом внутренней формы [см.: Руденко 1989а |).
Характерно, что концепты из сферы «философии имени»
(стабильность, замкнутость, целостность и т.д.) часто исполь-
зуются для описания теоретико-гносеологических построений
анализируемой модели мира. Отмечается, например, что «за-
стывшее, статуарное понимание истины соответствует антич-
ной эпистсме, накладывает на античное знание свои ограниче-
ния, удерживает его в пределах целостности, замкнутости,
самодовления» [Лосева 1989: 43]. Эпистема (имеются в виду
прежде всего философские концепции Платона и Аристотеля)
«требует, чтобы покой был предпочтительным, посравнениюс
движением» [Там же: 51 ]; см. также применительно к средне-
вековому стилю мышления [Там хе: 74 — 75 ] (ср. в этой связи
о гносеологическом протежировании «покоя» в сфере имени
[см.: Руденко 1990а: 50 — 51 ]).
Как представляется, «механистический» стиль мышлени^
(который приходит на смену «биоморфическому», «телеоло
гичному») оказывается — по своей общей концептуально
ауре — более близок к «философии предиката», чем CT,lJL
мышления, ему предшествующий. Действительно, в меха^
стической картине мира на первый план выходит «внешний
тип связей, основанный (в социальной сфере) на межчелов
чсских контактах, а нс на некоторой (генетической или пси
ческой) «жизненной общности» [см.: Scheier 1990: 160]. А „
новой науки (nova scicntia) характерно превалирование ка
горни «отношение» над категорией «субстанция» и се акниД
циями, категории «количество» над категорией «качество», л
ки рсляционистичного мышления над субсумпциоиной логи
151
грофилософские парадигмы...
________________________
.^догизмов, категории «движения» — непрерывно продуци-
\ющего пространственные формы, в соответствии с аналити-
^кими формулами — над категорией качественного вида про-
-транства (аналитическая геометрия Декарта) [см.: Ibid.: 182 J;
L; также (Косарева 1989:91 — 92 j. На месте мира, концепту-
ализируемого главным образом в пространственных формах, с
вневременной динамикой, появляется схема становления во
времени, в которой необходимо регулярным образом возника-
ет и исчезают все новые и новые «формы» (общества, органи-
ческой и неорганической природы) 1см.: Scheier 1990: 195 J.
В гносеологии Нового времени прослеживается деонтоло-
п!зация знания и языка, сведение языка к комбинаторике
знаков, трактовка активности сознания как комбинаторики
простых знаков [см.: Огурцов 1983 ]. Вытесняются представ-
ления об иерархической упорядоченности всех сфер сотво-
ренного мира [см.: Косарева 1989:64 — 65; 70 — 71; 76 — 81 ).
Мир перестает восприниматься в его непосредственной, ре-
альной чувственной полноте [см.: Там же: 146 — 147 | (ср. о
значимости параметра «чувственного» для «философии име-
ни»: [Руденко 1990а: 92 — 93 ]). В лингвофилософском плане
все это можно рассматривать как размывание именной
«ауры» (точнее, именных «импликаций») общекультурного
стиля мышления.
Вообще говоря, предполагается (по мысли Ю.С.Степано-
ва), что «философия предиката» в развитом виде сформиро-
валась только к началу XX века: «В течение 20 — 30 лет, на
Рубеже веков, создалась новая картина языка, соответствую-
щая новой картине мира и ее философским константам.
Прежде всего она отвечала, несколько отставая от них, но-
вым физическим представлениям о мире» [Степанов 1985:
Тем не менее, уже в работах классиков «новой науки»
м°жно обнаружить формулировки, имеющие отчетливо
*пРедикатную», синтактическую направленность. (Такие
рдения часто обладают — например, у Декарта, Локка —
Ток*с аксиологическим компонентом. Это особо значимо в
м смысле, что в механистической картине мира «ценность»
Рсдставляет собой одно из наиболее базисных понятий, ох-
НоТь1вающее все сферы реальности, причем различение цен-
ч Стей (ряда типов) субъективизировано и релятивизовано к
Леку [см.: Scheier 1990: 195— 197]; ср. [Косарева 1989:
^83: 116 — 117]).
к ДскаРт рассматривал способность к правильному со-
•»ена,,,!ю слов как специфически человеческий параметр вла-
языком —отличающий человека, в частности, от не
; г i ш» । ’ • j », к со •••>[»: и .
152
способна употреблять отдельные слова, даже с соответству
щим им денотативным (в широком смысле) содержант '
«Если бы сделать машины, которые имели бы сходство с J1’
шим телом и подражали бы нашим действиям, насколько^
мыслимо, то у нас все же было бы два верн ых средства узнат
что это не настоящие люди. Во-первых, такая машина нико|к
да не могла бы пользоваться словами или другими знаками
сочетая их так, как это делаем мы, чтобы сообщать друг^
свои мысли. Можно, конечно, представить себе, что машина
сделана так, что произносит слова, и некоторые из них
даже в связи с телесным воздействием, вызывающим то или
иное изменение в се органах... Но никак нельзя себе предста-
вить, что она располагает слова различным образом, чтобы
ответить на сказанное в се присутствии, на что, однако, спо-
собны даже самые тупые люди» [Декарт 1989:283). Заметим,
что проблему «расположения слов» Декарт соотносит с про-
блемой «расположения органов» машины, придавая даже при
этом явлению словесной комбинаторики отчетливый когни-
тивный оттенок: «Во-вторых, хотя такая машина многое мог-
ла бы сделать так же хорошо и, возможно, лучше, чем мы, в
другом она непременно оказалась бы несостоятельной и об-
наружилось бы, что она действует не сознательно, а лишь
благодаря расположению своих органов... Немыслимо, чтобы
в машине было столько различных расположений, чтобы она
могла действовать во всех случаях жизни так, как нас застав-
ляет действовать наш разум» [Там же]. Отметим также вы-
раженный вероятностный оттенок эпистемологии Ново*0
времени [см.: Косарева 1989: 117 — 118; 124 — 125 ]. В свою
очередь, в применении к языку такой подход обычно предпо*
лагает акцентирование сочетаемостного, шире —
торного аспекта языковых единиц [ср.: Руденко 1991в’374^
375]. (Впрочем, аналитическая природа английского язЫКп0
в соотнесении с категориями которого разрабатывались ~~
М.К.Петрову — многие категории философии Нового
ни, по-видимому, отчасти препятствует лингвофилосоч*
му осмыслению названных проблем. Ср.: «отсутстви^
флективных языках жесткого порядка слов мы обязаны п
лением философских категорий альтернативности, прот
речия, выбора, цели, возможности и действительности-,
нельзя было бы осмыслить и формализовать на основе а
тических языковых структур» [Петров 19916: 185])-
По М.Шелеру, «только разрушение механистическо
рии природы в современной физике, биологии и психо
кладет начало новому способу подлинного преодолен*
их этих теорий (т.е. как биоморфической, так и иехан
153
^□философские парадигмы...
кой — Д-Р-) субъективности форм, качеств и ценностей и
Уютного дуализма ценности и существования» [ Scheier
Jq90: 197 ]. Односторонняя система категорий механистиче-
,0го типа мышления постепенно размывается, однако на
НУ ей приходит не биоморфический тип мышления Сред-
* вековья, а новая, синтетическая концепция мира и знания,
Одолевающая противопоставление телеологической и ме-
ристической связи через познание общей формы основного
закона природы. Последняя не является ни механистиче-
•кой, ни телеологической и находит свой социологический
Ррелят в новой сущностной форме человеческого объеди-
нения, начиная преодолевать (форму) как жизненной об-
[дности, так и непосредственнойхвяэи: в солидарном объеди-
нении незаменимых личностей-индивидов (Personindividu-
еп) [см.: Ibid.: 199].
Последняя часть суждения Шелера порождает прямые ас-
социации с некоторыми идеями из сферы современной «фи-
лософии эгоцентрических слов». Ср., например, у Ю.Хабер-
маса мысль о том, что смысл понятия «индивидуальность»
может быть объяснен лишь «через обращение к концепции
□мости субъекта, субъекта, который презентирует и в ко-
нечном счете оправдывает себя vis-a-vis к другим сторонам в
ичестве несомненной и незаменимой личности. Эта концеп-
ция самости, какой бы расплывчатой она ни была, обосновы-
самоидентичность человека» [Хабермас 1989: 38]; ана-
фем. [Руденко 1990а: 248 — 249]'.
Ю.С.Степанов, анализируя сформировавшуюся к концу
*в. картину мира, обнаруживает в ней (наряду с «преди-
I Тными») достаточно отчетливо проявляющиеся «эгоцент-
IПеские» черты: «В новой картине языка... кроются те же
координаты, а значит, и зависимость от системы от-
5 Но координата точки отсчета, сам говорящий в этот
осознается как отдельная, она присутствует в
^Сь та*же возможны любопытные параллели с феноменами из сферы
\тс ‘ у А.Гениса: «современный писатель, избавлйясь от поэзии,
Ч
КнСГОлой , обнаженной до болезненного неприличия правдой, правдой о
Nu превращается в текст, автор — в персонажа, литература — в
° Результате расфокусировки авторского сознания писатель и чита-
Лис местами. Первый распахивает душу, второй в ней копается»
9^а: 7). Приведем отчасти коррелирующее с цитированным сужде-
(Ч д Ри$* отражения работает, хотя Ленин не прав. Искусство — это и в
зеркало, но в него смотримся мы сами, а не Лев Толстой. Ленин
Чт° отражается некоторая действительность, но отражается наша
as* рожа* (А. Мел амид) [см.: Ковалев 1992: 71.
154
скрытом виде, как усредненная координата «всякого говоря
щего», носителя языка вообще. Она будет выделена особо '
положена в основу всей картины лишь в следующей парадИк
ме, в философии эгоцентрических слов» [Степанов 1985-
125]. (Характерно, что при описании прагматической пара^
дигмы философии языка Степанов не выделяет вполне обо.
собленной, автономной картины мира, ей соответствующей
— см. гл. VI монографии 1985 года [Степанов 1985]).
Вообще, парадигмальный поворот от философии сознания
к философии коммуникации, от теории целерациональною
действия к теории коммуникативного действия может рас-
сматриваться как «современное воплощение кардинальною
онтологического поворота... западной философии» [Ситни-
ченко 1990: 101 ]. Заметим, впрочем, что для «философии
коммуникации» характерно не вполне однозначное отноше-
ние к проблеме рефлективного. С одной стороны, «филосо-
фия сознания» подвергается критике за чрезмерное внима-
ние к рефлектирующему субъекту, а с другой — прослежива-
ется настороженное отношение к дорефлективным (отчасти
как «доязыковым») моделям понимания: «интуитивизм, как
определенный философский принцип, от начала до конца
пронизан индивидуализмом и поэтому не может найти осно-
ву для человеческой интерсубъективности, для единства че-
ловека с другим человеком» [Там же: 80]. Такая ситуация
является одной из причин того, что «философия коммуника-
ции» развертывается, в общем случае, «на горизонте двупо-|
лярных мыслительных полей», проникнута интенциями со-
гласования противоположных точек зрения (например, «эК'
зистенции» и «интерсубъективности»).
Как представляется, последовательное соотнесение кон-
цепции парадигм философии языка с концепцией социокуль
турных типов мышления (в той или иной ее модификаДй
позволяет рассматривать смену лингвофмлософских паР^
дигм как проявление общих закономерностей развития п
знания, в некотором отвлечении от «личностных» — Р^^
зовавшихся в истории науки — парадигматических воплош
ний (ср.: «Индивидуализированное™ скорее характеризУ
частные модификации той или иной тенденции концепту*1'’
ного развития» [Факторович 1991а: 6]). К тому же в опр
ленном смысле социокультурный анализ парадигм даже У
личивает значимость исследования «научмо-индивиду3^^
го», так как существенно расширяет сферу, в которой
ревизуется
ццигвофилософские парадигмы...
155
Намеченный подход, по-видимому, может оказаться адек-
бЗТным и при рассмотрении так называемых «межпарадигма-
т11ческих периодов» (Ю.С.Степанов) в развитии философии
языка, характеризующихся отсутствием отчетливой выра-
женности черт той или иной парадигмы, смешением парадиг-
матических признаков. Это связано с тем, что основные соц-
иокультурные типы мышления допустимо интерпретировать
«в терминах» различных парадигм философии языка.
Так, биоморфический стиль мышления, базисным для ко-
торого является концепт автономности — «именной» по
своей природе, в то же время обладает и «предикатными»
коннотациями, причем такими, которые непосредственно
связаны с названным понятием: «Относительно автономное
бытие представляет собой действие, бытие менее автономное
подвергается его воздействию» [Scheier 1990: 192]. В рас-
сматриваемой картине мира существенную роль играет «идея
иерархического порядка активности форм, которые одновре-
менно определяют развитие, существование и качественные
характеристики каждой вещи» [Ibid: 194 ]. Достаточно отчет-
лива (несмотря на своего рода имплицитность)1 и «эгоцент-
рическая» аура рассматриваемого стиля мышления — ср., в
частности, выше о лингвофилософской плюралистичное™
«философии имени». (В общем виде это обусловлено тем, что
для любой разновидности универсально-понятийного коди-
рования значимо субъект-субъектное отношение [см.: Пет-
ров 19916: 145 — 146 ]).
С другой стороны, механистический стиль мышления, ко-
т°Рый соотносится прежде всего с «философией предиката»,
Одержит как «именные», так и «прагматические» моменты.
^Дссь можно упомянуть, например, ситуацию (характерную
•йя познавательного освоения новых областей универсума),
*ргда конкретная сфера познания «рассматривается как не-
^висимая переменная всех изменений мира» [Scheier 1990:
I Н (Кстати, подобным «модельным объектом» может быть
j ^о». Так, у Декарта «понятие тела распространяется ... на
l^10 природу, которая отождествляется с “протяженной суб-
, анцией"» [Степанов 1990: 17 ]; об «именных» коннотациях
^нЧепта тела см. [Руденко 1990а: 28 — 36]). Сама ориента-
а познание механических, «внешних» связей предпола-
°Тносительно четкую выделенность — если не из уни-
х^Ма» то в универсуме — объектов, вступающих в эти
\ 0| Мснло потому, что это мышление было так субъсктивно-антропологич-
%о Не 4017,0 сам0 распознать свои свойства... Человек распознает в себе
чем он уже не является, и никогда то, чем является» [Ibid: 189].
156
связи (применительно к языку см. (Ромашко 1991 ]), ва
подчеркнуть, что значимость «(отдельного) объекта» Вы
дится и из рассмотрения собственно гносеологических (об*0'
дающих аналитической природой) феноменов: «Путем on
санной процедуры — следовать естественному сцеплению я*
ных и отчетливых идей — мыслящее сознание доходит
открытия другой субстанции — тела» (Степанов 1990: 16]‘°
Выше уже упоминался и «эгоцентрический», личностнъг
оттенок рассматриваемого стиля мышления. В частности в
картине мира Нового времени наиболее убедительным наюь
нает представляться образ мира как механизма, устройство
которого доступно контролю мысли [см.: Косарева 1989*
153]. В свою очередь, такая ценностная ориентация тесно
связана с протежированием самосознающего типа личности
[см.: Там же: 22 ]. (Можно привести, в этой связи, суждение
Локка, по которому для того чтобы хорошо выразить строго
последовательные и целесообразные мысли человеку «необ-
ходимо иметь слова, показывающие, какого рода связь, огра-
ничение, различение, противоположение, подчеркиванием
т.д. он придает каждой данной части своей речи... Вот почему
эти слова, которые в сущности сами по себе нс являются
названиями никаких идей, так постоянно употребляются и
необходимы в языке и во многом способствуют тому, что
люди выражаются правильно») [Локк 1985: 530]).
Наконец, с еще большей очевидностью «именИое», «преди-
катное» и «эгоцентрическое» — при ведущей роли последнего
— соединяются в «синтетической» картине мира (и соотнося-
щемся с ней типе мышления). Так, важную роль в «синтети-
ческой» модели играют концепты «целого» и «динамики?» I
тесно связанные друг с другом [см.: Scheier 1990: 197 — ’
Руденко 1991 в: 392 — 393 ]. Здесь просматриваются опреДе
ленные параллелисмодсльюмира, сложившейся всовремеи
ном — причем «современном» с точки зрения не ’
а «автора 1992 года» — естествознании: «целое уже не соо^
рается из кубиков-частей, а формирует в своем развит
либо свой элементный состав..., либо части из наличных
ментов среды... Развитие целого детерминировано зако ;
лишь на определенных этапах между пунктами, где в03Н4зоМ |
ют ситуации выбора... и случайность необходимым
определяет рождение новой необходимости» (Добронр3
__________
1 Собственно, даже картезианская формулировка Cogito ergo sun*
трактоваться, во второй своей части, как возвращение «к инертному
греческой онтологии* [Ортега-и-Гассет 19916: 1541.
157
f в°Фило<:оФские 11аРаДИГМЬ1»
oqO: 129 J. С другой стороны — как уже говорилось, социоло-
цеским коррелятом «синтетической» картины мира стано-
01 ся такая социальная общность, которая представляет со-
(точнее, пожалуй, «интерпретируется как») солидарное
^единение незаменимых личностей-индивидов.
^Отчетливое возрастание значимости «человеческого фак-
ира» в описании естественно-научного знания и естествен-
но-научном познании как таковом [ср.: Шкода 1990:53 — 54;
164 —165] может быть соотнесено с той лингвофилософской
ситуацией, когда на первый план в анализе языка выдвига-
ются «эгоцентрические» и, шире, когнитивные моменты и
факторы (ср. также о «повороте языкознания к филологии»,
изучению языка в широком контексте социокультурной ис-
тории [см., например: Попов 1986 ])Представляет интерес, в
згой связи, выявление концептов, роль которых возрастает
параллельно в (современных) естественных и гуманитарных
науках. Так, понятие «(само)организации» оказывается зна-
чимым как для «нелинейного мышления» — естественнона-
учного по своей основной направленности, так и для когни-
тивного подхода к языку — ср., в частности, явление «само-
организации текста» [см.: Руденко 199.1 в: 396 — 397
Выше уже затрагивался вопрос о правомерности утверж-
дения о переходе парадигмы «философии эгоцентрических
слов» в некую «четвертую», очевидно, более широкую и в то
время чисто логически не выводимую из третьей пара-
дигму — «когнитивную». Центральная проблема здесь, как
кажется, состоит в прояснении парадигматического статуса
субъекта» — рефлектирующего или нерефлектирующего
у или,, по П.Серио, находящегося в языке или вне языка
*Доязыка»). (Пожалуй, такая «пространственная» — «про-
^Ранственно-временная» — постановка проблемы законо-
^Рна в том смысле, что концепт «субъекта» обладает отчет-
илюралистичной лингвофилософской природой и в силу
'^^имманентной» значимости для различных парадигм
Риведе:< в дайной связи, определение «глобального инварианта» текстов
Т°Нова: «всякий конкретный элемент стремится к расширению, к уста-
ию возможно более широкого круга связей с другими элементами — в
’)нр0^Оеги С элемснтами более отвлеченного плана, — а в пределе к консти-
и,° се^я в качестве неотъемлемой, необходимой и при этом уникаль-
Чцц14 Универсума как целого» [Левин 1991: 171]. Феномен «самооргани-
^децТекста* затронут — причем в отчетливо когнитивном аспекте — ив
? А Гениса’по которому у Венедикта Ерофеева «логос «самовозраста-
Он ’’ Трофеев сеет слова, из которых, как из зерна, произрастают смыс -
только сеятель, собирать жатву нам — читателям* [Генис 19926: 71
1SS_________________________________________ДНР^нкп
философии языка может соотноситься с концептом языка
как такового («языком как целым»)). При этом отношенц
«субъект в языке» далеко от гармоничности: «субъект пред,
стает как нечто совсем другое, нежели носитель произведен,
ного высказывания; он силой вторгается в систему со своими
эмоциями и желаниями; он элемент другой природы в чу
ему однородной среде» (П.Серио, наст, изд., с. 48). Таким
образом, вновь возникает сложная проблема соотношения
«языкового» и «рефлективного», поскольку существующий
«до языка» картезианский, способный осознать себя во всей
полноте посредством размышления о самом себе субъект ста-
новится источником гармоничной картины, в которой «лин-
гвистика языка как системы знаков открывает над собой
перспективу лингвистики дискурса, где присутствует субъект-
хозяин речи, а его присутствие описывается и анализирует-
ся через систему “следов”» (Там же, с. 47)
Впрочем, континуальная природа лингвофилософских па-
радигм позволяет утверждать, что «нс так уж важно, являет-
ся ли то, что мы называем «вторым прочтением Бенвениста»
четвертой парадигмой или вариантом третьей. Важно пока-
зать появление... иного понимания субъективности в языке»
(Там же, с. 52). В любом случае, исследование очерченных
проблем порождает сложное и концептуально привлекатель-
ное взаимодействие подходов и традиций в философии язы-
ка. (Например, в последние годы выдвинутая Витгенштей-
ном и его последователями концепция «языка как деятельно-
сти», трактующая понимание как процесс и результат правн-
лосообразной лингвистической деятельности (а не особую ДУ'
ховную процедуру, основывающуюся на интроспекции, или
поддающееся точному моделированию когнитивное состоя-
ние), «выполняет функцию своеобразного моста между анР
лоязычной и германоязычной традициями западной филосо-
фии XX в., включая философскую герменевтику, как, всу^
ности, теорию понимания» [Грязнов 1991: 11 ]; ср. также
интегративных потенциях теории «языкового тскстопоро*
дающего процесса» (см.: Попов 1986: 42 — 43]).
В более общем, культурологическом плане ср. у Е.Мслетинского °
во речи и между расцветом индивидуализма в XX в. и сложностью гарм0И
ции даже внутреннего мира: «Мы — покинутые, отчужденные
всегда будем стремиться к тому, чтобы гармонизировать себя и окру*и*
мир. И это стремление всегда будет оставаться трагичным» (цит. по (КР
1992а: 7j>.
ПнШ вофилософские парадигмы... 159
* 11 .Интерпретация в терминах парадигм философии языка
Митилей мышления», выделяемых в социологии знания (соц-
* иологии культуры), показывает, что им, в той или иной мере,
присуща своеобразная лингвофилософская плюралистич-
ное™. Иными словами, той или иной социокультурный стиль
мышления потенциально содержит в себе предпосылки разно-
направленного («разнопарадигматического») философско-язы-
кового движения — при том, что одно из направлений является
доминирующим, по крайней мере наиболее вероятным. (Ср.
возможность установления аналогий между гносеологическим
движением от «философии имени» — через «философию пре-
диката» — к «прагматической» («когнитивной») парадигме
философии языка и движением от «биоморфического» стиля
мышления к «синтетическому», в интерпретации М.Шелера).
Такое положение дел может рассматриваться как подтвержде-
ние (по крайней мере частичное) точки зрения, по которой
характерное состояние философии языка представляет собой
скорее «состояние суспенсии», смеси противоречивых призна-
ков и незавершенных поисков определенности [см.: Степанов
1985: 93 ]. Отметим здесь и принадлежащую Ю.С.Степанову
идею о перспективности соотнесения с парадигматическим раз-
витием понятия турбулентности.
Действительно, историко-научное движение многих линг-
вистических и лингвофилософских (шире — соционаучных и
гуманитарных) концепций и подходов может быть концепту-
ально соотнесено с описываемой в гидродинамике ситуацией,
когда некоторые характеристики «испытывают хаотические
флуктуации и потому изменяются от точки к точке и во
I вРемени нерегулярно» (БСЭ. 3-еизд. Т.26. С.324). Характер-
но, что в физических исследованиях по проблеме турбулент-
ности подчеркивается: «область исследования здесь необы-
чайно обширна, поскольку охватывает анализ всех завися-
щих от времени явлений» [Берже, Помо, Видаль 1991: 5].
Зависимость от времени — как «внутринаучного», так и «об-
Фе культурного» — бесспорно, может быть приписана и лин-
Гвистическим (лингвофилософским) построениям. Кстати, в
Фере естественных наук исследователи, отмечая широту и
ариативность предмета теории турбулентности, указывают,
го между входящими в него динамическими системами су-
ществует не только «внешнее» — статистически эксплициру-
Во — сходство, но и внутренняя аналогия, которая и делает
в аможным единый подход к их исследованию («Мы имеем в
не статистический или стохастический подход и не
ешнсс сходство явлений на описательном уровне» [Там
160
Так или иначе, между «детерминистским» подходом к тур-
булентности и лингвофилософским развитием обнаруживав
ются определенные параллели. Ср.: «новая нелинейная фи-
зика занимается изучением интереснейших явлений: турбу-
лентности и колебаний в физико-химических и биологиче-
ских системах. Хаотические и причудливые, почти непред-
сказуемые внешние эффекты ныне уступают место неожи-
данной концептуальной унификации на основе таких поня-
тий, как бифуркации, странные аттракторы, показатели Ля-
пунова и т.д.» [Там же]. Сходным (по крайней мере сопоста-
вимым) образом «полиинтенциональная» и отчасти хаотич-
ная, во всяком случае не всегда отчетливо концептуализиро-
ванная исследовательская ситуация в философии языка (от-
части) концептуально унифицируется с* помощью понятия
лингвофилософской парадигмы и блока понятий, производ-
ных от него или по крайней мере импликативно с ним связан-
ных (подробнее см. [Руденко 19916: 11 — 17 ])’.
В современном науковедении выявляются черты сходства
между когерентными феноменами в сфере культуры и науки
и явлениями, которые могут описываться через понятие тур-
булентности и другие концепты вероятностной направленно-
сти [см.: Мамчур 1987: 43]. Приведем, например, точку зре-
ния, по которой «монадологический» подход к отношению
культуры и науки (в котором постулируется своего рода рав
ноправие целого и части) предполагает «не жесткий, а скорее
вероятностный тип взаимодействия, для которого характер-
но наличие и расходящихся линий возможного развития, и
точек бифуркации» [Юдин 1987: 134]. В наблюдениях такого
рода подчеркивается значимость понятий «рефлективного» и
«парадигматического», базисных для нашего исследования
(ср.: «Испытывая теорию на «надежность», рефлексия явля-
ется источником тех «флуктуаций» в ее развитии, которые
обусловливают периодические неустойчивые состояния»
[Бажанов 1983: 67; см. также: Бажанов 1991: 149 — 15^
Шелепин 1987: 57 — 59; Кузнецов 1991: 140]).
Очень интересным кажется выявление основных парамет-
ров, порождающих турбулентность в движении (развитии)
лингвофилософских парадигм. Прежде всего здесь следУ^
назвать социокультурный стиль мышления — причем РаС*
сматриваемый нс только в его собственно научных , но *
более широких, действительно общекультурных реализаций
1 Концепт турбулентности может прилагаться и к конкретным язь,к0В^
феноменам — например, к соотношению имен и предикатов («вторичИ
предикатам») [cM.:Seriot 1990: 152— 153]
Лингвофилософские парадигмы...
161
(такой подход, в свою очередь, дает хорошие возможности
для поиска тех черт, которые роднят науку с гуманистикой,
“the humanities”), аксиологические структуры научных кон-
цепций (образующие достаточно сложные единства [см.:
Бургин, Кузнецов 1991 ]), личностно-психологические (свя-
занные с широко понятой субъективностью исследователя)
моменты, наконец, свойства самого языка, разумеется, так-
же «преломленные» в теоретическом сознании.
Последний тип «предпосылок турбулентности» последова-
тельно анализируется в яркой концепции М.К.Петрова —
ср., в частности, выделение трех фундаментальных «замыка-
ний» на языковые структуры в истории европейского соци-
ального кодирования [см.: Петров 19916: 150 — 152]; более
того, исследователь особо акцентирует вероятностный ас-
пект этих предпосылок [см.: Там же: 284, 293 ]. Как кажется,
анализ феноменов такого типа позволяет сделать некоторые
нетривиальные «парадигматические наблюдения». К приме-
ру, исследование древнекитайских канонических текстов об-
наруживает в них явления, отчетливо соотносящиеся с объ-
ектами современной когнитивной парадигмы, в том числе —
«самоорганизацией текста»: «канон есть не стихи и не проза,
а третий вид формы текста, обладающий своей конструк-
цией, своей правильностью формы. Эта правильность есть
правильность формы речи-мысли... Параллелизм... в кано-
нических текстах выходит за пределы одной сентенции и
охватывает группы сентенций, создавая матрицу из трех
слов и трех столбцов. Причем эти группы, как правило, со-
ставлены из девяти сентенций, и внутри каждой девятки есть
определенные фигуры отношений между параллельными
сентенциями... вся девятичленная система есть система пере-
крестного взаимоопределения понятий и некоторая форма
развития мысли» [Спирин 1976: 226 — 228 ]. В свою очередь,
можно предположить, что объективное (онтологическое) и
отчетливо выраженное тяготение китайского текста (причем
текста философского) к интерпретации «в терминах» когни-
тивной парадигмы философии языка отчасти обусловлено
«изолирующей» природой (древне)китайского языка и, от-
снзда, возможной затрудненностью осмысления его феноме-
нов в рамках преимущественно «словесных» парадигм.
Не менее значимым является исследование закономерно-
стей взаимодействия (по крайней мере — взаимовлияния)
Названных параметров — что, очевидно, может рассматри-
ваться как реализация детерминистского подхода к турбу-
лентности. Разумеется, ситуация в данном случае очень да-
лска от простого суммирования (или «взаимовычеркивания»)
162
Д.И.Ру&ц*0
различных моментов. Тем не менее, именно на таком пути
по-видимому, существует возможность создания «объясняю-
щей» (по крайней мере — реконструктивистской) истории
философии языка.
По-видимому, одно из наиболее перспективных направле-
ний в исследовании турбулентности развития лингвофило-
софских парадигм, сложного процесса их взаимодействия со-
стоит в сопоставлении различных концепций парадигм куль-
туры и науки и «параллельном» соотнесении их с движением
парадигм философии языка (в той или иной интерпретации).
Так, говоря выше о возможности обнаружения параллелей
между сменой социокультурных типов мышления и лингво-
философским движением от «именного» к «прагматическо-
му» и «когнитивному», мы использовали главным образом
идеи М.Шелера (практически не вводившиеся ранее в кон-
текст современной философии языка; между тем, они оказа-
ли существенное влияние по крайней мере на Ортегу-и-Гас-
сета и Гадамера). Однако постулируемые аналогии просле-
живаются и при трактовке «стилей мышления» в иных кон-
цептуальных рамках. К примеру, при различении «перцеп-
тивного», «операционального» и «коммуникативного» стилей
обнаруживается, что «античной культуре больше соответст-
вует перцептивный стиль, Новому времени — ... операцио-
нальный. Наконец, в настоящее время операциональный
стиль начинает постепенно дополняться коммуникативным.
Возможно, со временем последний выдвинется на передний
план, станет приоритетным» [Шкода 1990: 72]. В свою оче-
редь, при таком подходе возникает возможность расширения
интерпретации тех или иных лингвистических идей — ср.»
например, соотносимость понимания перцептивного стиля
как «именного» по преимуществу и идеи о том, что имена
естественных классов — обозначающие чувственно воспри-
нимаемые объекты и включающие в свою семантику прежде
всего целостный чувственный образ — являются «первых*
именами» языка, наиболее отчетливо воплощают в себе имен-
ные свойства [см.: Руденко 1987: 20; 1990а: 127 — 130].
Представляет интерес и лингвофилософская интерпрета-
ция идей А.Моля, по мысли которого в настоящее время «гу-
манитарную» культуру сменяет культура «мозаичная». «Гу*
манитарная» культура, рассматриваемая в соотнесений с
концепцией парадигм философии языка, представляет собой
своего рода контаминацию «именных» (ср., кстати, определи
ние гуманитарной культуры как «филологической» [см.:
1973: 39 ]) и «предикатных» черт: для нее характерна опора на
небольшое число ключевых, достаточно жестко выделенный
Пинюофилософские парадигмы...
163
общих понятий, образующих сеть базисного знания. Любое
новое «восприятие», чтобы стать знанием, должно быть ин-
корпорировано в эту сеть: необходимо установить логические
связи нового элемента с системой наличного знания. Знание
в рамках гуманитарной культуры представляется в виде сис-
темы с жесткими логическими связями, со строгой суборди-
нацией понятий. («Это учение ... предполагало прежде всего
некоторую иерархию, или упорядочение, наших идей, посту-
лируя существование всеобъемлющих “общих понятий”»
[Там же: 37 1). С другой стороны, концепт «мозаичной куль-
туры» (по Молю, такая культура развивается отчасти под
влиянием средств массовой коммуникации) имеет гораздо
более отчетливый прагматический (как и когнитивный), от-
ражающий реальную сложность человеческого общения и
познания характер. Предполагается, что современный чело-
век находится под постоянным воздействием разнообразных,
логически не всегда связанных друг с другом сообщений —
«квантов» информации. Эта непрерывная, беспорядочная,
избыточная, случайная информация и определяет природу
мозаичной культуры [см.: Там же: 43 — 46 ].
В контексте проблемы взаимосвязи парадигм представляет
немалый интерес «социокультурная динамика» П.Сорокина.
Различая чувственный, идеациональный и идеалистический
типы («сверхсистемы») культуры, Сорокин подчеркивает,
что те культуры, которые «ограничивали ценность реально-
сти одним из трех аспектов, будь то эмпирический, рацио-
нальный или сверхчу ветвенный, лишь обедняли себя» [Соро-
кин 1991: 479]. Более того, интерпретируя современный тип
культуры как преимущественно чувственный, исследователь
полагает, что «вместо стабильной поступательной тенденции
развития чувственной истины мы свидетельствуем ряд коле-
баний от одной доминирующей системы к другой» [Там же:
474 ] (не говоря о том, что «термин «доминантная форма ин-
теграции» не означает абсолютно монопольного преоблада-
ния, ведущего к полному исключению других форм культу-
ры» [Там же: 434 ]). Такой подход позволяет, в своих лингво-
философских импликациях, отойти от представления о жес-
ткой и однозначной заданности движения от «философии
Имени» к «прагматической» философии (ср., в этой связи,
вьнне о возможности трактовки парадигмы, контуры которой
проступают в философии языка последнего десятилетия, не
Только как становящейся когнитивной парадигмы, но и как
в°зрождающсйся «философии имени»).
Возникают и возможности для совершенствования интер-
претации уже намеченных параллелей между движением
164
Д. И.Руденко
социокультурных парадигм и парадигм философии языка.
Так, Сорокин соотносит феномен «номинализма» с чувствен-
ным типом культуры: соответствующая система истины «по-
рождает номиналистские и сингуляристские умонастроения,
характеризующие чувственное общество. Чувственные впе-
чатления всегда индивидуальны ... Отсюда — популярность
номинализма с его аксиомой “Universalia sunt nomina”: все
универсалии, категории, концепции суть всего лишь слова,
употребленные ненаучно и не относящиеся к объективной
реальности» [Там же: 471 ]. (Если учесть, кстати, что «вре-
менные, релятивистские, номиналистические, материалисти-
ческие и другие характеристики» чувственной культуры «при-
водят к возрастающей относительности самой истины» [Там
же: 480 J, становится заметной одна из точек соприкоснове-
ния «философии имени» и «прагматической» философии). В
то же время Сорокин рассматривает средневековую культу-
ру, в рамках которой возник классический номинализм и
получила многообразное развитие «философия имени», в ка-
честве идеациональной, основанной на принципе сверхчув-
ственности и сверхразумности Бога как единственной реаль-
ности и ценности.
Анализ этой контроверзы позволяет лучше понять эписте-
мологическую специфику номинализма, как отчасти «анти-
именного» («антиноминального») течения, приобретая одно-
временно дополнительные аргументы в пользу положения о
наибольшей (сравнительно с другими парадигмами) концеп-
туальной толерантности «философии имени» («имя», тесно со-
пряженное с феноменами денотативно-чувственной природы,
в то же время стимулирует познавательный интерес к скрытым
за этими феноменами «сущностям» — нечувствснным или да-
же сверхчувственным [ср.: Степанов 1985: 69 — 73]). На та-
ком пути возникает и проблема обоснования допустимости
объединения средневековья и античности в одну социокуль-
турную эпоху (коррелирующую с «философией имени»), по-
иска параметров такого объединения (ср. подход М.Шолера»
используемый выше). Например, по Лосеву основной интуи-
цией средневекового мышления «была не интуиция чувствен-
ного тела, а интуиция личности. Поэтому абсолютом здесь
оказывается не чувственно-материальный космос, но лич-
ность, которая выше всякого космоса и которая является да#е
его творцом и создателем. И какие бы совпадения мы ни нахо-
дили между средневековым монотеизмом и античным панте-
измом, то и другое никогда и ни в каком смысле не могУ^
отождествляться, откуда и непроходимая пропасть между а**
тичным и средневековым мышлением» [Лосев 1989: 32]. В1*0
Пингвофилософские парадигмы...
165
же время возможна точка зрения, по которой присущая сред-
невековому способу философствования (как, по-видимому, и
стилю мышления в целом) рефлективность, самоуглублен-
ность «не означала ни эгоцентризма, ни субъективизма: лите-
ратурная исповедь была способом нравственного очищения и
публичного покаяния не столько в своих собственных интере-
сах, сколько в назидание другим («соборность» и дидактизм
сливаются здесь в одно целое)» [Майоров 1979: 17]; в свою
очередь, «дидактизм косвенно стимулировал интерес к про-
блемам логики и лингвистики» [Там же: 15]. Во всяком слу-
чае, отношение к «философии имени» (шире — «философии
слова») является сильным критерием для выявления как раз-
личий, так и сходств средневековой и античной эпистем. (При-
ведем, к примеру, мнение Ю.С.Степанова, по которому если
классификация суппозиций Петра Испанского близка той ли-
нии учения Аристотеля, которая выражена в «Категориях»,
т.е. прежде всего классической «философии имени», то суппо-
зиции у Оккама «продолжают, скорее... линию «Метафизики»
и открывают по существу новую эпоху лингвистической фило-
софии анализа, парадигму философии предиката» [Степанов
1985:50]).
Пожалуй, наиболее концептуально насыщенные и нетри-
виальные лингвофилософские импликации (точнее — линг-
вофилософское ядро) присущи теории эпистем, развиваемой
М.фуко.
Например, в исследовании классической эпистемы (соот-
носящейся с рационализмом XVII — XVIII вв.) Фуко стре-
мится проследить, на широком социокультурном фоне, тон-
кие, предполагающие как «взаимопритяжение», так и «взаи-
моотталкивание», соотношения концептов «именной» и
«предикатной» направленности: «Как, вообще говоря, могло
Щучиться, что два противоположных сегмента (суждение и
°оозначение для языка, структура и признак для естествен-
н°й истории, стоимость и цены для теории богатств) соотно-
сятся друг с другом, делая возможным, таким образом, язык,
систему природы и непрерываемое движение богатств?» [Фу-
Ко 1977: 280 ]. Ответ на этот вопрос, по Фуко, может состоять
в Указании на принцип непрерывности как «метафизически
Рачительный момент в мышлении XVII и XVIII веков».
Постулирование эпистемологической значимости непре-
рывности, казалось бы, отчасти противоречит точке зрения,
г которой «Имя организует всю классическую дискурсию:
и ворить или писать означает не высказывать какие-то вещи
/ и выражать себя, не играть с языком, а идти к суверенному
КтУ именования, двигаться путями языка к тому месту, где
166
Д-И.Руд'НКо
вещи и слова связываются в их общей сути, что позволяет
дать им имя» [Там же: 180 — 1811 (ср., впрочем, о классике*
ском мышлении как «эпохе суждения» [см.: Там же: 112];
«для классического мышления язык начинается там, где име-
ется не выражение, но дискурсия» [Там же: 150 ]) *. Однако в
действительности противоречия тут нет (по крайней мере в
рамках «эпистемы» самого Фуко), поскольку необходимой
предпосылкой таксономии (представляющей собой главным
образом «именной» феномен) является именно непрерыв-
ность: «классификация требует принципа возможно наи-
меньшего различия между вещами. И этот континуум, воз-
никающий... в глубине именования, в зазоре между описани-
ем и диспозицией вещей, предполагается задолго до языка и
как его условие... нельзя было бы говорить, не имелось бы
места для самого незначительного имени, если бы в глубине
вещей до всякого представления природа не была непрерыв-
ной» [Там же: 227 — 228 ].
В свою очередь, в рамках классической эпистемы таксоно-
мия тесно связана с матезисом как наукой о вычислимом
порядке и генезисом, который трактуется как анализ образо-
вания порядков, исходя из эмпирических последовательно-
стей: «Эти три понятия — матезис, таксономия, генезис —
означают не столько отдельные области, сколько прочную
сеть принадлежностей, определяющую всеобщую конфигу-
рацию знания в классическую эпоху» [Там же: 127 ]. В итоге
возникает целостная картина классического стиля мышле-
ния, в котором неразрывно сопряжены дискретизация мира и
комбинаторика (имеющая вероятностный характер, с эле-
ментом произвола) его элементов, влекущая гносеологиче-
ское протежирование предложения и глагола: «для того что-
бы язык всецело понимался во всеобщей форме предложения,
было необходимо, чтобы каждое слово в мельчайшей из его
частиц было бы педантичным именованием... Принцип пер'
вичного именования и происхождения слов уравновешивает-
ся формальным приматом суждения. Дело обстоит так, как
если бы по обе стороны развернутого во всех своих расчлене-
ниях языка имелись бытие в его вербальной атрибутивной
роли и первопричина в ее роли первичного обозначения»
[Там же: 163 — 164].
1 Более того, в интерпретации Фуко «единство языка в классической пра*'
тике*, основывающееся на том, что его система представлений предназначен»
одновременной обозначать, и выносить суждение, является менее целостным»
«эйдетичным», чем, скажем, в сфере экономики, где «обозначать — значиту*
устанавливать связь» (Там же: 263J.
Ллнгвофилософские парадигмы...
167
По Фуко, конец классического мышления «совпадает с
устранением представления или же, скорее, с освобождени-
ем, в отношении представления, языка, живой природы и
потребности... В современной практике возникает нечто вроде
воли или силы, возможно, конституирующей ее, указываю-
щей, во всяком случае, что классическая эпоха только что
завершилась и вместе с ней окончилось царство дискурсии,
в се соотнесении с представлениями, династия представле-
ния, означающего самого себя и высказывающего в последо-
вательности своих слов спящий порядок вещей» [Там же:
283 ]. «Язык «укореняется» не на стороне воспринимаемых
вещей, но на стороне действующего субъекта» [Там же: 378 ].
Такой подход соотносим с представлением о современном
(«эгоцентрическом», «мозаичном», «релятивистичном»,
etc.) стиле мышления и в то же время вносит в его трактовку
нетривиальные моменты. Отмечается, например, что уже в
XVIII в. «в анализ языка вводится элемент, к языку несводи-
мый» [Там же: 313] (по крайней мере если рассматривать
язык как, прежде всего, порядок представлений). Возникает
идея внутреннего механизма языка, определяющего инди-
видуальную природу языка как целого, в его соотнесении с
другими языками. Одним из следствий такой познаватель-
ной ориентации является то, что язык «связывается с циви-
лизациями не на уровне достигнутого ими познания (тонко-
сть сетки представлений или множественность связей, кото-
рые могут устанавливаться между элементами), но посредством
Духа народа, который их породил, одушевил и может узна-
вать себя в них» [Там же: 378 ].
Вообще, вопрос о гносеологической целостности языка —
и мира «в целом» — является одним из центральных для
Фуко и анализируется в соотнесении с проблемой разграни-
чения эпистем: «Является ли само... стремление восстано-
вить потерянную целостность языка завершением мысля
XIX века, или же оно предполагает формы, с нею уже несов-
местимые? Ведь раздробленность языка связана по сути дела
с тем археологическим событием, которое можно обозначить
как исчезновение Дискурсии. Обретение вновь в едином
пространстве великой игры языка могло бы равно свидетель-
ствовать и о решительном повороте к совершенно новой фор-
ме мысли и о замыкании на себе самом модуса знания, унас-
ледованного от предшествующего века» [Там же: 396 —
]. Проблема «эпистемологической целостности» приоб-
ретает особо нетривиальный характер применительно к со-
временной эпистсме: мир в ней воспринимается как целое
'СР* у Ч.Милоша: «Если я не хочу жить в девятнадцатом
168
Д-И.Руденко
веке, то, помимо прочего, потому, что не имел бы тогда
нынешнего, трудно называемого словами, сознания, которое
способно охватить человечество как целое, как единство»
| Милош 1992: 8 1), и в то же время это целое обладает откры-
той (незамкнутой, динамичной) природой (ср., например:
Ивашкин 1991: 16 — 25]. (По Фуко, такой тип мышления
порождает «мысль, для которой возобновление жизни, ее
непрерывные повторы, се упорство бесконечны и беспре-
дельны» (Фуко 1977: 365 1).
По-видимому, дальнейшее исследование намеченных про-
блем может способствовать прояснению парадигматического
статуса философии языка последних десятилетий: становя-
щаяся когнитивная парадигма или возрождающаяся «фило-
софия имени», даже — «философия слова»? Как кажется,
идеи Фуко склоняют скорее ко второму решению (конечно,
имея в виду отсутствие абсолютно жесткой противопостав-
ленности данных альтернатив): «вся современная эпистема,
образовавшаяся в конце XVIII века..., предполагала исчезно-
вение Дискурсии и ее однообразного господства, смещение
языка в сторону объективности и новое его проявление во
всем многообразии. А если этот язык возникает теперь со все
большим устремлением к единству..., то не свидетельствует
ли это о том, что вся эта конфигурация ныне находится на
пути к гибели и что сам человек тем ближе к собственной
погибели, чем ярче светится на нашем горизонте бытие язы-
ка? Разве человек, возникший в тот момент, когда язык был
обречен на рассеивание, не должен сам рассеяться, когда
язык воссоединится вновь?» (Там же: 486 J1. Ср. в этой связи
трактовку времени современной науки как времени после
картины мира — в смысле «децентрирования эгоцентризма
1 Еще раз отметим аналогии (хотя и небезоговорочные) со сферой искусства.
Так» постмодерн может трактоваться как «время возвращения человека к са-
мому себе, на суверенную территорию своей собственной индивидуальности-
Именно это сишулярное пространство своего «я* оказывается единственно
реальным после смерти фантомов коллективной идентичности. Именно на
этом пространстве только и возможно существование искусства и культуры»
прекрасных в своей абсолютной бесполезности и полной неспособности СЫГ-
рагь какую бы то ни было рол ь'в жизни общества"» [Медведев 1992: 7J). Иными
словами, «расцвет языка (текста)*, порожденный «расцветом индивидуалы*0'
сти», в определенном смысле влечет исчезновение последней — в силу
замыкания на самой себе, отделения от других индивидуальностей. Ср-»
другой стороны, о феномене «исчезающего авторства* (см.: Чинаев 1992 b
«подчеркнутого/готалитарного единообразия* (реализуемого, впрочем, нс P#
ди «объективности», а для мифологизации жизни [с.м.: Зенкин 1992); зДеС
также просматривается «именной» подтекст).
j и и I оофи.юсофскис парадигмы...
169
новоевропейской метафизики современными науками»
| Брункхорст 1991: 87 |.(В качестве любопытного лингвисти-
ческого проявления такого положения дел можно привести
идею П.Серио, по которой в исходной структуре трансформа-
ции, порождающей номинализацию, «находится не подлежа-
щие и нс субъект, а первое определяющее... Пропадает ари-
с1 отелена схема суждения S/Р, с первенством субъекта, то
есть с пресуппозицией существования субъекта» [Серио
1992: 11 |).
Впрочем, в определенном смысле речь может идти не толь-
ко о восстановлении (возрождении) «философии имени», но
и своеобразном отходе (уходе) от нее: прослеживается тен-
денция к отождествлению «имени» с «языком» вообще — ска-
жем, через некоторые хайдеггеровские мотивы, через кон-
цепт «самоорганизации» («воссоединения») текста, в широ-
ком смысле, etc. Ю.И.Сватко замечает по этому поводу:
«Отождествление имени с языком есть, с одной стороны, про-
екция гераклитовских аналогий языка и бытия, а с другой —
парменидова тождества «внимать (мыслить) — и быть». В
результате Сущее как Бытие..., бытийствуя в реальном про-
странстве вещей, npo-является в пространстве мысли как
рождающийся или взятый в становлении предмет, т.е., ска-
зал бы Хайдеггер, объект для некоторого субъекта. Он исчис-
ляется как предмет в повторяемости своих свойств, качеств и
т.п. и един как идея, порождающая/умножающая его в раз-
личных вариантах (этап самоотождсствления). Иерархию
процессов порождения, становления и (само)отождествле-
ния вполне отражает Имя. В этом смысле от него некуда
Уйти, и оно сливается с языком... Но это уже, так сказать,
«тоталитаристски» именной подход» (переписка с автором,
сентябрь 1992 г.).
Г 12.Возвращаясь к проблемам, намеченным в начале разде-
ла, можно сделать вывод, что отсутствие жестких границ
между различными лингвофилософскими парадигмами оп-
ределяется не только взаимосвязанностью универсально-
смысловых категорий языка, но и внешними («более внешни-
ми»), социокультурными причинами. Напомним, в данной
Связи, что вполне адекватное (прагматически и гносеологи-
чески) использование концепта парадигмы применительно к
Философии языка предполагает отказ от «узко-куновского»
Точнее «догматически-куновского») понимания парадигмы
<*ак общепризнанного образца постановки и решения науч-
иЫх задач). При оперировании данным понятием имеются в
ВиДу, прежде всего, общие представления и постулаты
170
ДИРуденко
(а также соответствующие им операционные дефиниции) 0
природе того или иного широкого языкового класса, исполь-
зуемые для описания входящих в него единиц, а часто и
единиц других классов. Концепт парадигмы при таком под-
ходе имеет немало черт сходства с понятием «гносеологиче-
ских оснований теории», обладая, однако, более отчетливы-
ми метанаучными и социокультурными коннотациями (и —
импликациями) [см.: Руденко 1990а: 19 — 20].
Намеченный подход позволяет включать в сферу анализа
как «узуальные», социально-культурные, так и «психологи-
ческие» [см.: Markov^ 1982: 1 — 3] («личностные»), шире —
субъективные моменты парадигмы, причем рассматрива-
емые в тесном соотнесении с ее общими характеристика-
ми, «первофеноменами культурно-исторической перио-
дики» [см.: Метод исторической реконструкции 1990:
128 — 129 ]'. (Здесь можно привести суждение Дж.Алек-
сандера, по которому основное отличие между социаль-
ными и естественными науками состоит не в факте субъ-
ективной ориентации, а в отсутствии консенсуса по по-
воду того, какими — на той или иной стадии развития
науки — являются подлинные субъективные ориентации
(what the proper subjective orientations are) [см.:
Alexander 1982: 2]). В конечном счете у исследователя
философии языка при такой познавательной ориентации
вовникает возможность не только «увидеть мышление
эпохи» в мышлении того или иного «философа языка», но
и «понять это мышление в его движении к пределу, в его
способности рефлексировать и трансформировать самого
себя» [Библер 1991: 24 ]. Лингвофилософские построения
дают для этого неплохие возможности.
Динамичность, все более очевидно проявляющаяся, раз-
вертывания лингвофи-лософских (и лингвокультурных) ин-
терпретаций языковых категорий оказывается для исследо-
вателя, даже такого, который последовательно не включает
в свой анализ метанаучные построения, своего рода компен-
сацией некоторой статичности, как бы «априорной данно-
сти» самих категорий [см.: Руденко 1990а: 261; 1991 в: 400 —
402]. (Такая ситуация, как кажется, может описываться в
духе идей Фейерабенда: «Ученый, заинтересованный в поЛ'
учении максимального эмпирического содержания и желаю-
щий понять как можно больше аспектов своей теории, примет
1 Ср., например, у М.К.Петрова о «страхе» Платона перед неустранимой из
флективных языковых структур проблемой выбора 1см.: Петров 19916: 2041-
(ишвофилософские парадигмы... 171
плюралистическую методологию и будет сравнивать теории
друг с другом, а не с «опытом», «данными» или «фактами».
Альтернативы, нужные для поддержания дискуссии, он
вполне может заимствовать из прошлого... Вся история не-
которой области науки используется для улучшения ее со-
временного и наиболее «прогрессивного» состояния. Исчеза-
ют границы между историей науки, ее философией и самой
наукой» [Фсйерабенд 1986: 179 — 180]). Впрочем, именно
эта данность (и взаимосвязанность) категорий является не-
обходимой предпосылкой, даже источником, познаватель-
ного «единства многообразия», которое отчетливо проступа-
t> i в философии языка.
Такое единство порождается также тесными связями
лингвофилософских построений с «социальным бессозна-
тельным», которое задаст и жесткость «границ культуры»,
и их взаимопсрсссчение. В этом смысле перспективы коги-
тологического подхода к философии языка оказываются
почти необозримыми. Однако не менее широкими, по-ви-
димому, являются и историко-философские границы исс-
ледования философии языка: эту проблему можно сформу-
лировать в духе «история философии языка как философия
языка» (или даже — «история философии языка как фило-
софия»)1.
* * *
Coda. Дополнительный финал
Для современного состояния философии языка становится
мотивированным желание представить развертывание линг-
вофилософских парадигм не как движение от «имен» к «пре-
дикатам» и «эгоцентрическим словам» (и, возможно, возвра-
щение к «именам»), а как движение от одних аспектов имени
к другим, в духе идей Флоренского — «вращение» в сфере
имени. Впрочем, поскольку такая интерпретация является
«более интерпретацией», чем установившееся понимание дви-
жения парадигм, для ее характеристики сначала лучше ис-
пользовать не «пространственные», а «оптические» метафоры,
т п-------
Впрочем, представляет немалым интерес и анализ традиционном прооле-
мы «соотношения философского и конкретно-научною знания» через cooiне-
сение истории философии языка с историей лингвистики; здесь, как кажется,
могут быть обнаружены не только мстанаучныс аналогии, но и дос гаiочно
заметные расхождения.
172
ДИ. Руденко
Можно, как кажется, говорить о постоянном и неизбежном
мерцании имени в философии языка, причудливом, по-раз-
ному ярком высвечивании то тех, то иных его сторон.
Через образ — точнее, «образ-концепт» — мерцания име-
ни можно охарактеризовать многие современные концепту-
альные (в значительной мерс имеющие лингвофилософскую
(лингвокультурную) природу) феномены — скажем, такие
как «негативная диалектика» (порождающая единый ряд не-
гативного «именования»), «постмодернизм».
Так, эпистемологическая целостность — пусть достаточно
условная — постмодернизма порождается прежде всего его
«именной» аурой. В частности, для постмодернизма особо
значимы архетипы (в широком смысле) и «самоценные фраг-
менты временного потока», которые представляют собой от-
четливо дискретизирующие когнитивные элементы. «Кол-
лажность», «цитатность» постмодернизма могут даже трак-
товаться как своеобразный номинализм.
Гносеологическое целое, формируемое постмодернизмом,
имеет отчасти парадоксальную природу. Однако поскольку в
его основе лежит «именной», телесно-соматический элемент,
оно имеет шансы стать более гармоничным — ср. в этом смыс-
ле концепции «новой архаики», «новой чувственности» (да-
же «новой сентиментальности»). Таким образом, мы вновь
возвращаемся к «архетипам» (в том числе к неразличающе-
му сближению или неразличению имени и вещи).
Прихотливое и сложное мерцание имени в культуре и фи-
лософии культуры может интерпретироваться, в духе Хай-
деггера или Делеза, как непрерывное движение и колебание
поверхностей, игра сгибаний, порождающих мерцающий,
переливающийся, клубящийся смысл. То, что в глубине это-
го мерцания, его «нутром» оказывается имя, не случайно: в
философии языка категория «имени» выполняет роль, сход-
ную с той, которую играет понятие «бытия» в философии в
целом: «Оно — не зеркало и не окно, а скорее витраж, указы-
вающий нам на источник света, но делающий видимым лишь
строй своих узоров» (А.Л .Доброхотов). Как и «бытие», «имя»
доказывает единство мира и смысла, но, оставаясь в теорети-
ческих границах, выступает как реликт этого единства или
как указание цели.
Пожалуй, теперь мы можем вновь вернуться от оптиче-
ских метафор к метафорам движения. По Хайдеггеру, когда
мы идем к колодцу или когда проходим поле, мы уже всегда
идем сквозь слово «поле», слово «колодец». Слово нужно
Лингвофилософские парадигмы...
173
проходить, как «проходят» пространство’. Сходным обра-
зом философ языка — даже если он не ощущает себя «фило-
софом имени» — вынужден «проходить» сквозь имя. Цель
этого движения — недостижимая, постольку поскольку недо-
стижим абсолютный смысл — все же оказывается привлекатель-
ной. Как и в «пространстве», в «имени» каждый — каждый
лингвист или философ — «может стать другим» (С. Зонтаг),
найти, для себя, массу неожиданных мест, направлений, по-
воротов, боковых ходов, тупиков и перекрестков, зритель-
ных перспектив и возможностей.
Вообще, в культуре и философии культуры XX в. разворачиваются поиски
’•с только «утраченного времени», нои «утраченных пространств»: «Понятьто
ч-in иное — значит понять его топографию: как его вычертить на карте. И
имеете с тем — как в нем затеряться... История доступна пониманию как раз
того, что овеществлена в предметах». Понять означает войти во внутреннее
Пространство {Зонтаг С. Под знаком Сатурна: Вальтер Беньямин: в поисках
5 траченных пространств: Пер. с англ. // Независимая газета. 1992. № 247).
Литература
Аверинцев С.С. Поэтика древневизантийской литературы. М., 1977.
Автономова Н.С. Рефлексия в науке и философии // Проблемы рефлек-
сии в научном познании. Куйбышев, 1983.
Адмони В.Г. Грамматический строй как система построения и общая тео-
рия (рамматики. Л., 1988.
Аксенов Г. Великая джирга народов СССР // Независимая газета. 1991.
№144.
Аничков И.Е. Об определении слова // Морфологическая структура слова
в языках различных типов. М.; Л., 1963.
Арно А., Николь Л. Логика, или Искусство мыслить: Пер. с франц. М.,
1991.
Афанасьев Ю. Номенклатура на «сходке вечевой» // Независимая газета.
1992. №64.
Бажанов В. А. К вопросу о механизмах саморефлексивности науки // Про-
блемы рефлексии в научном познании. Куйбышев, 1983.
Бажанов В.А. Наука как самопознающая система. Казань, 1991.
Баранов А.Н. Политическая аргументация и ценностные структуры обще-
ственного сознания // Язык и социальное познание. М., 1990.
Барсук Л.В. Стабильность и вариабельность семантики слова в синхронии
в свете существующих теорий значения // Стабильность и лабильность язы-
ковых подсистем. Тверь, 1991.
БаткинЛ.М. Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности. М.,
1989.
Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979.
Бацевич Ф.С. Глагол в «межпарадипиатическом» аспекте изучения // Лин-
гвистика: взаимодействие концепций и парадигм. Харьков, 1991. Вып. 1.4.1.
Бенвенист Э. Общая лингвистика: Пер. с франц. М., 1974.
Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989.
Бердяев Н.А. Кризис искусства. М., 1990.
Береговой И.Т. Категориальный синтез логического знания. Львов, 1990.
Берже П., Помо И., Видаль К. Порядок в хаосе: О детерминистском под-
ходе к турбулентности: Пер. с франц. М., 1991.
Библер В.С. История философии как философия (К началам логики куль-
туры) // Историко-философский ежегодник’89. М., 1989.
Библер В.С. Кант — Галилей — Кант: (Разум Нового времени в парадок-
сах самообоснования). М., 1991.
Бодуэн де Куртенэ Н.А. Избранные труды но общему языкознанию: В 2-х
тт. М.» 1963. Т.2.
Бокадорова Н.Ю. Рец. / Ф. де Соссюр. Заметки по общей лингвистике. М.»
1990 // Изв. РАН. Сер. лит-ры и языка. 1992. Т.51. № 1.
Бондарко А.В. Теория морфологических категорий. Л., 1976.
Бондарко А.В. Функциональная грамматика. Л., 1984.
Брежнев Л.И. Отчет Центрального Комитета КПСС XXVI съезду Комму-
нистической партии Советского Союза и очередные задачи партии в области
внутренней и внешней политики // Материалы XXVI съезда КПСС. М., 1981 •
Брункхорст X. Эгоцентризм в эпоху картины мира. Хайдеггер, Вебер В
Пиаже: Пер. с нем. // Философия Мартина Хайдеггера и современность. М«»
1991.
Литература 175
Бубер М. Я и Гы: Пер. с нем. // Квинтэссенция: Филос. альманах, 1991.
М-, 1992.
Будко В.В, Адекватность научного познания. Харьков, 1990.
Буреин М.С., Кузнецов В.И. Аксиологические аспекты научных теорий.
К., 1991.
Вандриес Ж. Язык: Лингвистическое введение в историю: Пер. с франц.
М., 1937.
Вдовин Г. Плюс клерикализация всей страны // Независимая газета. 1992.
№ 176.
Витгенштейн Л. Философские исследования: Пер. с нем. // Новое в
зарубежной лингвистике. М., 1985. Вып. XVI.
Вихованець I.P. Частики мови в семантико-граматичному аспект!. К., 1988.
Водолазов Г. Свободная Россия —пока только площадь// Независимая
газета. 1992. № 161.
Волошинов В.Н. Марксизм и философия языка. Л., 1929.
Гадамер Г. — Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики:
Пер. с нем. М.» 1988.
Гадамер Г. — Г. История понятий как философия: Пер. с нем. // Гадамер
Г. — Г. Актуальность прекрасного. М.» 1991.
Гарнцев М.А. Проблема самосознания в западноевропейской философии.
М., 1987.
Гачев ГД. Книга удивлений, или Естествознание глазами гуманитария,
или Образы в науке. М., 1991.
ГенисА. Иван Петрович умер: Писатель как современник // Независимая
I дзета. 1992а. № 8.
Генис А. Пророк в отечестве // Независимая газета. 19926. № 90.
Гефтер М.Я. В предчувствии прошлого // Век XX и мир. 1990. № 9.
Гефтер М.Я. Из тех и этих лет. М.» 1991.
Гильдебранд А. Проблема формы в изобразительном искусстве. М.» 1991.
Гловели Г.Д. «Социализм науки»: мёбиусова лента А.А.Богданова. М.»
1991.
Горбачев М. Река времени и величие действия: Речь в Фултоне 7 мая 1992
г. // Независимая газета. 1992. № 99.
Городникова М.Д. Когнитивное моделирование при интерпретации худо-
жественного текста // Когнитивные аспекты лексики: Немецкий язык. Тверь,
1991.
Горький М. О литературе. М., 1935.
Гринберг Дж. Некоторые грамматические универсалии, преимуществен-
но касающиеся порядка значимых элементов: Пер. с англ. // Новое в лингви-
стике. М., 1970. Вып. V.
Грязнов А.Ф. Язык как деятельность. М.» 1991.
Гумбольдт В. фон. Избранные труды но языкознанию: Пер. с нем. М.»
1984.
Гутионтов Л. После свидания с жирафом: Некоторые размышления о
судьбе гласности на закате перестройки // Радикал. 1991. № 9.
Декарт Р. Рассуждение о методе // Декарт Р. Соч.: В 2-х т;. М., 1989.
Т.1.
Дмитриевский /1.А. Практические заметки о русском синтаксисе. VI. //
Филологические записки. Воронеж, 1878. Вып. IV.
176
Литература
Добронравова И.С. Синергетика: становление нелинейного мышления.
К.» 1990.
Доброхотов А.Л. «Философия имени» на историко-философской карте
XX века // Лосев А.Ф. Философия имени. М., 1990.
Ефанова Л.Л. Субъект — базовый компонент семантической структуры
предложения. М., 1991.
Звегинцев В.А. Язык и лингвистическая теория. М., 1973.
Зенкин С. Живая легенда класса // Независимая газета. 1992. № 187.
Золотова Г. А. К понятию предикативности // Теоретические проблемы
синтаксиса современных индоевропейских языков. Л., 1975.
Иванов Вяч. Вс., Топоров В.И. Славянские языковые моделирующие сис-
темы (древний период). М., 1965.
Ивашкин Л. Чарльз Лйвз и музыка XX века. М., 1991.
Израилевский А.М., Поляков И.В. Парадигмы или эпистсма? // Концеп-
туализация и смысл. Новосибирск, 1989.
Йордан И. Романское языкознание: Историческое развитие, течения, ме-
тоды: Пер. с рум. М., 1971.
Кандель П.Е. Социальный конфликт в монистической системе // Рабочий
класс и современный мир. 1990. № 6.
Карцевский С. Об асимметрическом дуализме лингвистического знака:
Пер. с франц. // История языкознания XIX и XX веков в очерках и извлече-
НИЯХ. М., I960. Ч.П. '
Касавин И.Т. Познание в мире традиций. М.» 1990.
Кислов А.Г. Генетическая связь факта и теории в научном познании:
Авгореф. дис. ...канд. филос. наук. Екатеринбург, 1990.
Кобозева И.М. Интенсионал предложения и интенция говорящего // Ана-
лиз знаковых систем. История логики и методологии науки. К., 1986.
Ковалев А. Александр Меламид: «Это было просто желание увидеть Ста-
лина* // Независимая газета. 1992. № 102.
Косарева Л.М. Социокультурный генезис науки Нового времени: (Фило-
софский аспект проблемы). М., 1989.
Крючков П. Елеазар Мелетинский: «Мы — покинутые индивиды...» //
Независимая газета. 1992а. № 168,
Крючков П. Сердце по кругу: Преодоленная боль Бахыта Кенжеева И
Независимая газета. 19926. № 78.
Кузанский Николай. Об ученом незнании // Николай Кузанский. Соч.: В
2-х -гг. М.. 1979. Т.1.
Кузнецов В.Г. Герменевтика и гуманитарное познание. М., 1991.
Кун Т. Структура научных революций: Пер. с англ. М., 1975.
Кунадзе Г. Новое мышление тоже стареет // Новое время. 1991. № 10.
Курилович Е. Очерки по лингвистике: Пер. с рази. яз. М., 1962.
Леви-Стросс К. Структурная антропология: Пер. с франц. М., 1985.
Левин Ю.И. От синтаксиса к смыслу и дальше (о «Котловане» А.Платоно-
ва) // Вопр. языкознания. 1991. № 1.
Леков И. Асиметрията на форма и съдержание в славянските граматичнИ
категории // Български сзик. 1976. № 1 — 2.
Лимонов Э. После Манежа // День. 1992. № 13.
Лингвистика: взаимодействие концепций и парадигм / Отв. ред. Руденко
Д.И. Харьков, 1991а. Вып.1. 4.1.
дитература 177
------------------------------------------------------------------
Лингвистика: взаимодействие концепций и парадигм / Отв. ред. Руден-
коД.И. Харьков, 19916. Вын.1. 4.2.
Локк Дж. Опыт о человеческом разумении // Локк Дж. Соч.: В 2-х тт. М.,
1985. Т.1.
Лосев А.Ф. История античной философии в конспективном цзложении.
М .1989.
Лосев А.Ф. Философия имени. М., 1990.
Лосева И.Н. Теоретическое знание: проблемы генезиса и различения
форм. Ростов-на-Дону. 1989.
Лукин Л. Как предотвратить грозящую диктатуру // Независимая газета.
1992. № 127.
Лукьянов А.Е. Становление философии на Востоке: (Древний Китай и
Индия) - М.» 1989.
Лукьянов А.Е. Лаоцзы: (Философия раннего даосизма). М.» 1991.
Луман Н. Тавтология и парадокс в самоописаииях современного общества:
Пер. с нем. // Социо-логос. М., 1991. Т. 1.
Луценко Н.А. Вид и предикативность (К постановке вопроса) // НДВШ.
филологические науки. 1987. № 2.
Луценко Н.А. О перестановке маркированности в грамматических корре-
ляциях // Уч.зап. Тарт, ун-та. 1988. Вып. 825.
Луценко Н.А. Грамматические категории в системе и узусе (русские гла-
гол и имя): Автореф. дис. ...д-ра филол. наук. Днепропетровск, 1990.
Луценко Н.А. К вопросу о взаимодействии научных парадигм в лингвисти-
ке (О монографии В.М.Алпатова о Н.Я.Марре и марризме) // Язык, стиль,
кулыура. Донецк, 1992.
Майоров ЕГ. Формирование средневековой философии: Латинская нат-
рии ика. М., 1979.
Мамчур Е.А. Проблемы социокультурной детерминации научного зна-
ния М., 1987.
Марченко О.В. Экзегеза у Григория Сковороды: некоторые аспекты изу-
чения // Вести. Харьк. ун-та. 1991. № 354.
Матьюс Ю. Проблема бытия «материальных вещей* в феноменологии
Э Гуссерля // Уч. зап. Тарт, ун-та. 1988. Вып. 829.
Мачавариани М.В. О предмете лингвистики // Проблемы языкознания.
М., 1967.
Мичнева Л.Ф. Безобъектное употребление переходных глаголов в совре-
менном английском языке: Автореф. дис. ...канд. филол. наук. Л., 1988.
Медведев А. Прощание с президентом Гавелом // Независимая газета.
!992. № 178.
Мейзерский В.М. Интерпретационный плюрализм в средневековой и ре-
нессансной культуре // Отечественная философская мысль XI — XVH вв. и
1 ре ческа я культура. К., 1991а.
Мейзерский В.М. Философия и неориторика. К., 19916
Мельников Г.Н., Преображенский С.Ю. Методология лингвистики. М.»
1989.
Метод исторической реконструкции в истории науки / Отв. ред. Гевор-
к*н Г.А. Ереван, 1990.
Методологическое сознание в современной науке / Отв. ред. Полон П.Ф.
* . 1989.
178
Литературу
Мигирин В.Н. Язык как система категорий отображения. Кишинев, 1973
Мигирин В.Н. Гносеологические проблемы знаковой теории языка, фоно-
логии и грамматики. Кишинев, 1978.
Милославский И.Г. Морфологические категории современного русскою
языка. М.» 1981.
Милош Ч. «Оргия самоумиления»: Из записной книжки: Пер. с пол. //
Независимая газета. 1992. № 112.
Мокшицкий Э. Между эпистемологией и социологией знания: Пер. с англ.
// Социо-логос. М.» 1991. Т. 1.
Молчанов В.Н. Философия М.Хайдеггера и проблема сознания // Фило-
софия Мартина Хайдеггера и современность. М., 1991.
Моль А. Социодинамика культуры: Пер. с франц. М., 1973.
Мотрошилова И.В. Драма жизни, идей и грехопадения Мартина Хайдег-
гера // Философия Мартина Хайдеггера и современность. М., 1991.
Мюллер Г. Грамматические поля: Пер. с нем. // Методика преподавания
иностранных языков за рубежом. М., 1967.
Наливай ко Н.В. Гносеологические и методологические основы научной
деятельности. Новосибирск, 1990.
Нарский И.С. Западноевропейская философия XVII века. М., 1974.
Некрасов С. Героем становится любой // Независимая газета. 1992«№ 124.
Никич Г.А. Владимир Брайнин. М., 1991.
Обухова Э.А., Семчук Ю.О., Юхт В.В. Слово и имя в поэзии Осипа
Мандельштама // Проблемы изучения поэзии О.Э.Мандельштама в педаго-
гическом вузе. Харьков, 1990.
Огурцов А.П. Генезис рефлексивной установки в гносеологии Нового вре-
мени // Проблемы рефлексии в научном познании. Куйбышев, 1983.
50/50: Опыт словаря нового мышления / Под общ. ред. Афанасьева
Ферро М. М., 1989.
Ортега-и-Гассет X. «Дегуманизация искусства» и другие работы: Эссе о
литературе и искусстве: Пер. с исп. М., 1991а.
Ортега-и-Гассет X. Что такое философия: Пер. с исп. М.» 19916.
Ортега-и-Гассет X. Эстетика. Философия культуры: Пер. с исп. М.»
1991в.
ПавличкоС. Емци Д|к1нсон: поез!я скептичного ума // ДШнсонЕ. Л1рика:
Зангл. К., 1991.
Панин А.В. Является ли дихотомия эмпирического и теоретического ис-
черпывающей в методологии научного познания? // НДВШ. Философские
науки. 1986. № 2.
Перцев А.В. Типы методологий историко-философского исследования:
Закат рационализма. Екатеринбург, 1991.
Петров М.К. Роль языка в становлении и развитии философии // Исто-
рико-философский ежегодник’ 91, М., 1991а.
Петров М.К. Язык, знак, культура. М.. 19916.
Пешковский А.М. Русский синтаксис в научном освещении. М.» 1956-
Платон. Государство // Платон. Соч.: В 3-х т. М.. 1971. Т. 3. Ч. 1..
Плотников Б.А. О форме и содержании в языке. Минск, 1989.
Погружение в трясину: (Анатомия застоя) / Сост. и общ. ред. Ноткино*
Т.А. М., 1991.
дитература
/79
Подлесская В.И. Вопросы лексической и синтаксической семантики: Ана-
фора в современном японском языке. М., 1990.
Подорога В.Л. Erectio. Гео-лошя языка и философствование М.Хайдегге-
ра // Философия Маргина Хайдштера и современность. М., 1991.
Поляков И.В. Парадигмы в философии языка: семантический анализ //
Концептуализация и смысл. Новосибирск, 1989.
Попов Ю.В. Язык в речи: Традиции и тенденции в обшей грамматической
теории: Автореф. дис. ...д-ра филол. паук. Минск, 1986.
Потапов В. Схватка с Левиафаном // Новый мир. 1991. № 1.
Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. М.» 1958. Т. I — 11.
Прокопенко В.В. Проблема Парменида и история западной философии.
Харьков, 1992 (машинопись).
Проскурин С.Г. Гипотеза одного семантического процесса // Семантика в
п|юподавании русского языка как иностранною. Харьков, 1989. Вып. 3. Ч. 1.
Проскурин С.Г. Древнеанглийская пространственная лексика концептуа-
лизированных областей: Автореф. дис. ... канд. филол. наук. М., 1990а.
Проскурин С.Г. О значениях «правый» и «левый* в свете древнегерман-
ской лингвокультурной традиции // Вопр. языкознания. 19906. № 5.
Проскурин С.Г. Мифопоэтический .мотив «мирового дерева» в древнеанг-
лийском языке и англосаксонской культуре (концептуальный анализ) //
Логический анализ языка: Культурные концепты. М., 1991.
Протопопов Ю.К. Докритический Кант о взаимоотношениях двух родов
прошвоположностей // Кантовский сборник. Калининград, 1991.
ПхакадзеИ.Г. Недостижимые достижимые миры: Семантика возможного
и языковая относительность. Тбилиси, 1991.
Рабинович В.Л. Исповедь Книгочея, который учил букве, а укреплял дух.
М., 1991.
Рамишвили Г.В. Вильгельм фон Гумбольдт — основоположник теоретиче-
ского языкознания // Гумбольдт В. фон. Избр. труды но языкознанию: Пер.
с нем. М.» 1984.
Решетникова Н.В. Собирательность существительных и неопределен-
ность / обобщенность местоимений в английском языке: аспекты взаимосвязи
(синхрония и диахрония): Автореф. дис.... канд. филол. наук. СПб., 1992.
Романов В.Н. Историческое развитие культуры: Проблемы типологии.
М., 1991.
Ромашко С. А. «Язык»: структура концепта и возможности развертывания
лингвистических концепций // Логический анализ языка: Культурные кон-
цепты. М., 1991.
Руделев В.Г. Слово // Лингвистика: взаимодействие концепций и пара-
дигм. Харьков, 1991. Вып. 1. Ч. 1.
Руденко Д.И. Общее имя как явление естественного языка // Изв. АН
СССР. Сер. лит-ры и языка. 1986. Т. 45. № 1.
Руденко Д.И. Имена естественных классов, собственные имена и имена
Цомипальных классов в семантике естественного языка // Иза. АН СССР.
Сер. лит-ры и языка. 1987. Т. 46. № 1.
Руденко Д.И. Собственные имена в контексте современных теорий рефе-
ренции // Вопр. языкознания. 1988. № 3.
Руденко Д.И. Категория имени: как разрушить парадигму? // Семантика
ь преподавании русского языка как иностранного. Харьков, 1989а. Вып. 3. Ч. 1.
180 Литератур^
Руденко Д.1. Л шгв1стичн1 1де1 Т. Котарб1нського (система imch) // Пробле-
мы слов’янознавства. Лыйв, 19896. Вин. 39.
Руденко Д.И. Имя в парадигмах «философии языка*. Харьков, 1990а.
Руденко Д.И. Категория имени в основных парадигмах «философии язы-
ка»: Авгореф. дис.... д-ра филол. наук. М.» 19906.
Руденко Д.1. Лшгв1стичн1 1де‘1* у науков!й спадщиж К.Твардовського //
Проблемы слов’янознавства. Льв1в, 1990в. Вип. 41.
Руденко Д.И. Львовско-Варшавская философская школа и «философия
имени» // Функция в мов1, лопф та математиц!: 1 ТернопЬтьськ! науково-ме-
тодолопчш ювьлейш читан ня (до 100-р!ччя К.Айдукенича). Тернопьль, 1990
г.Т. 1.
Руденко Д.И. Лингвистические идеи К.Айдукевича в контексте славян-
ской традиции «философии языка» // Материалы II Международного семи-
нара «Славянская культура в современном мире». Киев, 1991а.
Руденко Д.И. Метаэллиптология А.Л.Факторовича // Факторович А.Л.
Выражение смысловых различий посредством эллипсиса. Харьков, 19916.
Руденко Д.И. От взаимосвязи категорий к взаимопроникновению пара-
дигм // Лингвистика: взаимодействие концепций и парадигм. Харьков,
1991в. Вып. 1.4.2.
Руденко Д.И. Количественноегь и семантика имени // Теория функцио-
нальной грамматики: Качественность. Количественность. СПб., 1992а (в пе-
чати).
Руденко Д.И. Лингвистическая политология: к постановке некоторых воп-
росов // Актуальные проблемы теории и практики обучения русскому и
иностранным языкам. Краснодар, 19926. Ч.П.
Руденко Д.И. Семантика имени и семантика количества И Русский язык:
Проблемы грамматической сема и гик и и оценочные факторы в языке (Виног-
радовские чтения XIX — XX). М., 1992в (в печати).
Свасьян К.А. Четырехактная драма прообразов // Социологические исс-
ледования. 1988. №6.
СваткоЮ.И. Типы парадигм и концепций: текстовой уровень взаимодей-
ствия // Лингвистика: взаимодействие концепций и парадигм. Харьков,
1991. Вып. 1.4.1.
Серебренников Б. А. О материалистическом подходе к явлениям языка. М.»
1983.
Серио П. Сравнение, тождество и имплицитная предикация // Тождество
и подобие. Сравнение и идентификация. М., 1990.
Серио П. Об истории советского языкознания как пути к осмыслению
истории Советского Союза // Russlstik. 1991. № 2.
Серио 11. Нужен ли субъект перед трансформацией? / Докл., проч, на
конф. «Лингвистика: взаимодействие концепций и парадигм» (Сочи, 3 •—
июня 1992 г.). Лозанна, 1992 (машинопись).
СерльДж. Природа интенциональных состояний: Пер. с англ. // Филосо-
фия, логика, язык. М., 1987.
Силыищкий Г.Г. Лингвистика и критерии «нормальной науки» // Соотно-
шение глагольных признаков различных уровней в английском языке*
Минск, 1990.
Ситниченко Л.А. Человеческое общение в интарирстацмях современной
западной философии. К., 1990.
дитература/££
Сковорода Г. Книжечка, называемая Silenis Alcibiadis, сирЪчь Икона
алк11йадская [Израилскшзмш] // Сковорода Г. Повн. 3i6p. твор.: У 2-х тт. К.,
1973а.Т. 2.
Сковорода Г. Книжечка о чтеши священного] писашя, нареченна Жена
Лнтова // Сковорода Г. Повн. 3iop. твор.: У 2-х тт. К., 19736. Т. 2.
Слово и грамматические законы языка: Глагол / Отв. ред. Шведова
11.10., Лопатин В.В., М., 1989.
Совгира А.Г. Опыт метаязыка для описания временных характеристик
индоевропейского глагола // Новые тенденции в изучении грамматики ро-
манских и германских языков. К., 1981.
Сорокин П.А. Социокультурная динамика: Пер. с англ. // Сорокин П.А.
Человек. Цивилизация. Общество. М., 1991.
Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию; Пер. с франц. М., 1977.
Спектор Т.Р. Связки как средство отражения позиции говорящего в пред-
ложении // Компоненты предложения. Новосибирск, 1988.
Спирин В.С. Построение древнекитайских текстов. М., 1976.
Степанов Ю.С. Семантическая реконструкция (в грамматике, лексике,
истории культуры) // Proceedings of the 11 th international congress of Linguists.
Bologna — Florence, 1972. V. 2.
Степанов Ю.С. Методы и принципы современной лингвистики. М., 1975.
Степанов Ю.С. Имена, предикаты, предложения: Семиологическая
грамматика. М., 1981.
Степанов Ю.С. В трехмерном пространстве языка: Семиотические про-
блемы лингвистики, философии, искусства. М., 1985.
Степанов Ю.С. Пор-Рояль в европейской культуре // Грамматика общая
и рациональная Пор-Рояля: Пер. с франц. М., 1990.
Степанов Ю.С. Некоторые соображения о проступающих контурах новой
парадигмы // Лингвистика: взаимодействие концепций и парадигм. Харь-
ков, 1991. Вып. 1.4.1.
Степанов Ю.С., Демьянков В.З. Философия языка // Современная за-
падная философия. М., 1991.
Стюарт Дж. Возвращаясь к символической модели: нерепрезентативная
модель природы языка: Пер. с англ. // Знаковые системы в социальных и
когнитивных процессах. Новосибирск, 1990.
Сэпир Э. Язык: Пер. с англ. // История языкознания XIX — XX веков в
очерках и извлечениях. М., 1965. Ч. II.
Тайлор Э. Первобытная культура: Пер. с англ. М., 1989.
ТардЖ. Законы подражания: Пер. с франц. СПб., 1892.
Телия В.Н. О специфике отображения мира психики и знания в языке //
Сущность, развитие и функции языка. М., 1987.
Титова В.Л. К теории грамматических оппозиций // Revue Roumaine de
Cinguistique. 1974. №2.
Толкин Дж.Р.Р. О волшебных историях: Пер. с англ. // Толкин Дж.Р.Р.
Дерево и лист. М., 1991.
Толстых В. Вы что, боитесь Зиновьева? // Независимая газета. 1992.
^187.
Трубачев О.Н. Ремесленная терминология в славянских языках: (Этимо-
j,oihh и опыт групповой реконструкции). М., 196*6.
182
Литератур*
Фадин А., Бунин И., Марков Ю., Салман А. Борьба элит в переходном
обществе: номенклатура и демократия // Век XX и мир. 1991. № 5.
Факторович АЛ. Введение // Лингвистика: взаимодействие концепций
и парадигм. Харьков, 1991а. Вып. I. 4.1.
Факторович А.Л. Выражение смысловых различий посредством эллипси-
са. Харьков, 19916.
Факторович АЛ. Рец. / Руденко Д.И. Имя в парадигмах «философии
языка». Харьков: Изд-во «Основа» при Харьк. ун-те, 1990 // Изв. РАН. Сер,
лит-ры и языка. 1992. Т.51. № 1.
Февр Л. Бои за историю: Пер. с франц. М., 1991.
Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки: Пер. с англ, и
нем. М., 1986.
Фесенко А. и Т. Русский язык при Советах. Нью-Йорк, 1955.
Флоренский П.А. Введение к диссертации «Идея прерывности как элемент
миросозерцания» // Историко-математические исследования. М.» 1986. Вып.
XXX.
Флоренский П.А. Термин // Вопр. языкознания. 1989а. № 1.
Флоренский П.А. Термин // Вопр. языкознания. 19896. № 3.
Флоренский П.А. Имена // Опыты. М., 1990а.
Флоренский П.А. Столп и утверждение истины: В 2-х тт. М., 19906. Т. 2.
ФукоМ. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук: Пер. с франц. М.,
1977.
Фуко М. Герменевтика субъекта: Курс лекций в Коллеж де Франс, 1982.
Выдержки: Пер. с франц. //Социо-логос. М., 1991. Т.1.
Хабермас Ю. Понятие индивидуальности: Пер. с нем. // Вопр. филосо-
фии. 1989. № 2.
Хайдеггер М. Вещь: Пер. с нем. // Историко-философский ежегодник’89.
М., 1989.
Хайдеггер М. Разговор на проселочной дороге: Пер. с нем. М., 1991.
Хейзинга Й. Осень средневековья: Пер. с нем. М., 1988.
Химик В.В. О структурирующей функции субъекта в семантике, синтаг-
матике и прагматике // Лингвистика: взаимодействие концепций и пара-
дигм. Харьков, 1991. Вып. I. Ч. 1.
Хинтикка Я. Ситуации, возможные миры и установки: Пер. с англ. И
Знаковые системы в социальных и когнитивных процессах. Новосибирск!
1990.
Хрущев Н.С. Отчет Центрального комитета Коммунистической партии
Советского Союза XXII съезду КПСС // XXII съезд КПСС: Стенографиче-
ский отчет. М., 1961.
Целищев В.В. Онтологические и гносеологические аспекты понятия твер-
дого десигнатора // Изв. СО АН СССР. 1977а. № 1.
Целищев В.В. Философские проблемы семантики возможных миров. Но-
восибирск, 19776.
Чижевський Д. Нариси з icTOpii’ ф1лософп'на У крапп: Пере друк, з 2-го вИД*
Нью-Йорк, 1991.
Чапаев В. Умер великий Кейдж // Независимая газета. 1992. № 188.
Чуковский К. Живой как жизнь. М., 1963.
Шевченко А. Размышляя о Мамардашвили // Украинский обозреватеЛ*”
1992. № 1.
Дитература
183
Шелепин Л.А. Вдали от равновесия. М., 1987.
Шелякин М.А. Основные проблемы современной русской аспектологии //
Вопросы русской аспектологии. Воронеж, 1975.
Шелякин М.А. К вопросу о методологических основах системно-структур-
ного описания грамматических категорий (I) // Уч. зап. Тарт, ун-та. 1977.
Вып. 425.
Шкода В.В. Оправдание многообразия. Харьков, 1990.
Шмаков В.С. Структура исторического знания и картина мира. Новоси-
бирск, 1990.
Юдин Б.Г. Наука, культура и научные революции // Научные револю-
ции в динамике культуры. Минск, 1987.
Юне К. Очерки о современных событиях: Пер. с англ. // Бондаренко Л. И.»
ТаглинС.А., Баженов А. В. Психоанализ и культурология. Харьков, 1991а.
Юнг К. Понятие коллективного бессознательного: Пер. с англ. // Бонда-
ренко Л. И. t Таглин С. А., Баженов А.В. Психоанализ и культурология. Харь-
ков, 19916.
Якобсон Р. Избранные работы: Пер. с разн. яз. М., 1985.
Яковлев В.А. Инновационные процессы в науке (философско-методоло-
гический анализ): Автореф. дис... д-ра филос. наук. М., 1992.
Янко-Тришщкая Н.А. Русская морфология. М., 1982.
Яхонтов С.Е. О значении термина «слово» // Морфологическая структу-
ра слова в языках различных типов. М.; Л., 1963.
Adam L. De la сагёдопе du genre // Internationale Zeitschrift fur allgemeine
Sprachwissenschaft. 1884. Bd. I.
Ajdukiewicz K. Jyzyka poznanie.Warszawa, 1960. T. 1.
Alexander J. Theoretical logic in sociology. Berkeley — Los Angeles, 1982. V.
2 rhe antinomies of classical thought: Marx and Durkheim.
Besancon A. Present sovi/tique et passe'russe. Paris, 1980.
Brfndal V. Essais de linguislique generale. Copenhague, 1943.
De Certeau M. 1^ Parler ang&ique. Figures pour une poetique de la langue //
La 1 inguistique fantastique. Paris, 1985.
Chevalier J., Cheerbrant A. Dictiounaire des symboles. Paris, 1982.
Deleuze G. Le Pli: Leibniz et le Baroque. Paris, 1988.
Donnellan K.S. Speaker reference, descriptions, and anaphora //
Contemporary perspectives in the philosophy of language. Minneapolis, 1979.
Dubois C.G. My the et langage au XVIе siecle. Paris, 1970.
Ducrot O. Pragmatique linguistique // Le langage en action. Amsterdam, 1980.
Eco U. Looking for a Logic of Culture // The Tell-TaleSign: A Survey of
Semiotics. Lisse, 1975.
Eikhenbaum B. Les Tendances stylistiques fondamentales du langage de L/nine
// Programme d’analyses (Paris). 1924. No. 2.
Fubris M. “Il kanceliarit”: linguaggio ufficiale e lingua comune nell’ Unione
Sovietica contemporanea // Materialy di storia. Perugia, 1983.
Elahaut F. La Parole interm((diaire. Paris, 1978.
Foucault M. L’archeologie du savoir. Paris, 1969.
Grimm J. Geschichte der deutschen Sprache. Leipzig, 1853 — 1854. Bd. I, II.
Habel Chr., Kanngiefer S. Prolegomena zu einer Nicht — Saussurischen
Lriguistik // Sprachdynamik und Sprachstruktur: Ansatze zur Sprachtheorie.
Elbingen, 1978.
184
Литература
Habermas J. Moraibcwuptsein und kommunikatives Handeln. Frankfurt a. M.,
1983.
Harris Z. Discourse analysis // language. 1952. № 28.
Helbig G. Geschichte der neuern Sprachwissenschaft. Unter dem besonderen
Aspekt der Grammatik-Theorie. Leipzig, 1973.
Heller Л/. Ixtngue russe el langue sovietique // le Monde (Paris). 1979.5 July.
Heller M. Le Novlangue, langue officielle d’un tiers de Fhumanite // Le Monde
(Paris). 1983. 30 December.
Heller M. La Machine el les rouages. Paris, 1985.
Jadacki J.J. Horyzont filozofiezny pra-Polakow w swietle studiow
etymologicznych Alexandra Brucknera // Методолопя культурного процесу: Il
TepiionuibCbKi науково-мегодолопчж читання: До 135-р1ччя Александра
Брюкнера. Терношль, 1991.
Jt^zyk propagandy. Warszawa, 1979.
Jonsson C. Soviet political language: The analysis of esoteric communication /
Paperat the XIII IPSA World Congress, 16July 1985.
Karpinski J. Mowa doludu: szkice о j^zyku poiityki. London, 1984.
Kussirer E. Philosophic der symbolischen Formen. Berlin, 1925.
Konig W.D. Kommunikationsbedurfnisse, Ausdrucksadaquatheit,
Sprachveranderung // Sprachdynamik und Sprachstruktur: Ansatze zur
Sprachtheorie. Tubingen, 1978.
Kripke S. Naming and necessity // Semantic? of natural language. Dordrecht,
1972.
Kripke 5. Speaker’s reference and semantic reference // Contemporary
perspectives in the philosophy of language. Minneapolis, 1979.
Kripke 5. Naming and necessity. Cambr. (Mass.), 1980.
Krupa V. Gramatika a skutocnost’. Problem metafory // Jazykovedny casopis.
1985. № I.
Kyt‘6 M. Variation and diacrony with early american English In focus: Studies
on CAN/MAY and S1IALL/W1LL. Frankfurt a. M.; Berlin; New York; Paris, 1991.
Manipulacja i obrona przed manipulacja. Warszawa, 1981.
Markova I. Paradigms, thought and language. Chichester etc., 1982.
Martinez L. La langue de bois sovietique // Commentaire (Paris). 1981. Np>
16-
Milner J.-C. Jakobson, ou le bonheur par la symetrie // Ordres el raisons de
langue. Paris, 1982.
MittnerL Wurd: DasSakrale in der altgermanischen Epik. Bern, 1955.
Motsch W. Zur Kritik des sprachwissenschaftlichen Strukturalismus. Berlin,
1974.
Nowo-mowa (Materialy zsesji naukowej poswieconej problemom wspolczesnego
j;zyka polskiego odbytej na Uniwcrsytecie Jagiellonskim w dniach 16 i 17 styeznia
1981). London, 1985.
Pecheux M. Les Verites de la Palice. Paris, 1975.
Pulman S.G. Word meaning and belief. London, 1983.
Rauh G. Tern рога als deiktische Kategorien: Eine Analyse der Tempora lm
Englischen und Deutschen // Indogermanische Forschungen 1985 (1984). Bd. 89.
Reichenbach H. Ixjgika i jezyk: Studia z semiotyki logieznej. Warszawa, 1967.
Литература 1&5
Rudenko D. K.Ajdukiewicz’s linguistic ideas in the paradigms of philosophy of
1 anguage // Around Ajdukiewicz / Poznan’ studies in the philosophy of science
and the humanities. 1992 (in print).
Scheier M. Problemy socjologii wiedzy: TL. z niem. Warszawa, 1990.
Seriot P. La sociolinguistique sovidtique est-elle “neo-marriste”? // Archives et
documents de la SHESL (Paris). 1982. Nfl 2.
Seriot P. Analyse du discours politique sovietique. Paris. 1985.
Seriot P. La 1 angue de bois et son double: (Une analyse des analyses du
discours politique sovietique) // Langage et societe. 1986a. № 35.
Seriot P. On officialese: a critical analysis // Sociocriticism. 1986b. V.2. № 1.
Seriot P. I^es formes nominates du verbe peuvent-elles avoir un sujet? // Lingue
slave e romane: un confronto. Bologna, 1990.
Seriot P. Officialese and straight talk in socialist Europe of the 80’s. Lausanne,
1991 (manuscript).
Seriot P. Ethnos and demos: the discursive making of collective identity.
Lausanne, 1992 (manuscript).
Spengler O. Der Untergang des Abendlandes. Umrisse einer Morphologic der
Weltgeschichte. Munchen, 1922. Bd. 2. Welthistorlsche Perspektiven.
Thrane T. Referential-semantic analysis. Cambr., 1980.
Trier J. Zaun und Manuring // Beitrage zur Geschichte der deutschen Sprache
und Literatur.Heidelberg. 1942.
V.R. Винни Пух in a Wonderland // Даугава. 1990. № 10.
Watkins C. Linguistic and archaeological light on some Homeric formulas //
Proto-Indo-European: The archaeology of a linguistic problem: Studies in honour
of M.Gimbutas. L., 1987.
Wysik Zd. Semiotyczny paradygmat jezykoznawstwa. Wrootaw, 1987.
Содержание
А.Л.Факторович, Д.И,Руденко. Философия языка:
к рефлексии над границами (В качестве введения)....з
Ю.С.Степанов, С.Г.Проскурин. Смена «культурных
парадигм» и ее внутренние механизмы.............../3
П.Серио. В поисках четвертой парадигмы ...........37
Н.А.Луценко. Взаимодействие парадигм в грамматике.
«Философия морфемы» ..............................53
С.А.Мегентесов. Язык как объект исследования
в свете синхронно-диахронной парадигмы............73
П.Серио. О языке власти: критический анализ.......83
Д.И.Руденко. Лингвофилософскне парадигмы:
границы языка и границы культуры.................101
Литература.......................................174
An ever-showing elasticity and development of linguistic and
philosophical interpretations of language categories indemnify in
its way the researcher for some static character and as if a priori
availability of categories and relations between them. However,
just that very availability of categories creates the necessary pre-
requisites, even the source of the cognitive unity of diversity which
becomes evident in the philosophy of language.
Such a unity is a result of close connection between linguistic
and philosophical constructions and “social unconsciousness”,
that causes strict “culture boundaries” and their interdependence.
In that sense the outlook of the cogitological approach to the
philosophy of language proves to be almost unlimited. Never-
theless, historical and philosophical bounds of research of the
philosophy of language are loose as well: one can define the prob-
lem in a spirit of “History of the philosophy of language as the
philosophy of language’’ (or even “History of the philosophy of
language as the philosophy”).
PHILOSOPHY OF LANGUAGE:
within the boundaries and beyond them.
Dcvenant de plus ezn plus evident le dynamisme et le devc-
loppement des interpretations linguistiques et philosophiques des
categories linguistiques sont d’une sorte de la compensation pour
le savant d’un caractkre statique et d’une existence a priori de ces
categories et leurs relations. D’ailleurs, notamment (’existence de
ces categories est une conditionznecessaire, une source meme,vde
Tunile cognitive de la diversite qui se manifesto d’une maniere
precise dans la philosophic du langage. z
Une telle unite rcsulte des relations etroites des constructions
linguistiques et philosophiques avec Uun inconscient social”, qui
cause la rigidite “des limites culturelles” et leur interdependence.
De ce point de vue les perspectives (i’une approche cogitologique
de la philosophic du langage sont a peu pres illimites. Mais les
bornes historiques et philosophiques des recherches de la philo-
sophic du langage sont presque aussi vastes: on peut formuler ce
probleme dans 1’esprit de “1’Histoire de philosophic du langage
comme philosophic du langagc” (ou bien “1’Histoire de philo-
sophic du langage comme une philosophic”).
PHILOSOPHIE DU LANGAGE:
dans les limites et hors les limites
Immcr offensichtlicher werdende Spannkraft und Weiterent-
wicklung der linguistisch-philosophischen Auslegungen der
sprachlichen Kategorien kompcnsieren fur den Forscher einen
statischen Charakter, ein apriorisches Vorhandsein der selben
Kategorien und ihrer Beziehungen. Nainlich dieses apriorische
Vorhandsein der Kategorien ist, im iibrigen, eine Voraussetzung,
sogar eine Quelle fur die Erkenntniseinheit der Vielfaltigkeit, die
in der Philosophic der Sprache hervortritt.
Eine solche Einheit ist ein Erzeugnis der Zusammenhalt der
linguistisch-philosophichen Schlussen mit “einem sozialen Un-
bewufltem”, das eine Strenge “der Kulturgrenzen” herforruft. In
diesem Sinn ist die Aussicht von der kogitologischen Behandlung
der Sprachphilosophie fast uniibersehbar. Aber die historisch-
philosophischen Grcnzen der Sprachphilosophieforschung sind auch
umfangreich: man kann dieses Problem im Geiste “der Geschichte
der Sprachphilosophie als Sprachphilosophie” (oder sogar — “der
Geschichte der Sprachphilosophie als Philosophic”) abfassen.
SPRACHPHILOSOPHIE:
in den Grenzen und auBer der Grenzen
Издательство и редколлегия выражают благодарность
Харьковскому институту механизации
и электрификации сельского хозяйства
и фирме «Компания "Третьяковка”» (Москва)
за поддержку в издании этой книги
Научное издание
Международная серия монографий
Юрий Сергеевич СТЕПАНОВ
Патрик СЕРИО
Дмитрий Игоревич РУДЕНКО
и др.
ФИЛОСОФИЯ ЯЗЫКА: В ГРАНИЦАХ И ВНЕ ГРАНИЦ
[Том] 1
Научный редактор тома Д.И.Руденко
Редактор И.К. Пименова
Редактор перевода А.И.Даниленко
Автор художественного оформления В.А.Рияка
Художественный редактор М.Л.Курдюмов
Технический редактор Е.С.Рыжикова
Корректор Н.С.Лисенко
Сдано в набор 20.06.92. Подписано в печать 20.12.92. Формат 64x108/32.
Бумага офсетная. Гарнитура Таймс. Печать офсетная. Усл. псч. л. 10,08.
Усл. кр.-отт. 10,29. Уч.-изд. л. 11,84. Зам.
Издательство «Око». 310023, Харьков, ул. Мкроносникая, 92.
Отпечатано типографией издательства «Харьков».
310037, Харьков, пр. Московский, 247.
Ф56 Философия языка: в границах и вне границ/
Ю.С.Степанов, П.Серио, Д.И.Руденко и др. Науч,
ред. тома Д.И.Руденко. — X.: Око, 1993. — [Т. ] 1. —
192 с.— (Междунар. сер. монографий).
ISBN 5—7098 —0027 —9
Монография, открывающая международную серию исследований,
посвящена изучению эпистемологического статуса лингвофилософ-
ских парадигм. Рассматриваются разнонаправленные соотношения
парадигм философии языка и социокультурных и общенаучных сти-
лей мышления, языковые механизмы смены культурных парадигм,
связи философии языка и “философии политики”.
Ф
4602000000-003
93
Лез объявл.
ББК 81