ISSN 0132-0637

октябрь

*

.1 ■

НЕЗАВИСИМЫЙ
Л И Т Е Р А Т У Р Н О-Х У Д О Ж Е С Т В Е Н Н Ы Й
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ Р О С С И И
ИЗДАЕТСЯ С МАЯ 1924 ГОДА

3

1994
МАРТ

Общественный совет: Л. БАТКИН, Ю. БУРТИН, В. БЫКОВ,
Б. ВАСИЛЬЕВ, А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ, И. ВОЛГИН, А. ГЕЛЬМАН,
Д. ГРАНИН, Ю. КАРЯКИН, Р. КИРЕЕВ, Д. КУГУЛЬТИНОВ,
А. КУРЧАТКИН, Ю. МОРИЦ, В. САГДЕЕВ, Л. САРАСКИНА, Вад.
СОКОЛОВ, В. ТИХОНОВ, Л. ФИЛАТОВ, И. ФИЛОНЕНКО,
Ю. ЧЕРНИЧЕНКО, Р. ЩЕДРИН.

ПРОЗА И ПОЭЗИЯ
Михаил ЛЕВИТИН.
Безумие моего друга Карло Коллоди, создавшего
куклу Буратино. Р о м а н ..............................................

78
81

Владимир ГАНДЕЛЬСМАН.
Новые стихи . . ...............................................................

.

Ирина МУРАВЬЕВА.
Дорога. Р а с с к а з ы ......................................................

.

А. И. ДЕНИКИН.
Очерки русской смуты. Т о м

.100

IV. Окончание

.

,

Искусство перевода
Эзра ПАУНД.
«Ради нескольких тысяч забытых книг...». Перевод
с английского Мих. Зенкевича. Публикация
С. Зенкевича . • , . , ..................... ;
: •

ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО НАСЛЕДИЯ
Георгий ПЕСКОВ.
Два рассказа. Публикация м комментарий
Э.
Ш у л ъ м а н а ...........................................

154

ПУБЛИЦИСТИКА И ОЧЕРКИ
Евпений ПЛИМАК, Вадим АНТОНОВ.
Был ли заговор против Сталина! По материалам
зарубежкой печати , ..................................... ■

160

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
Д. ПАШНЯ.
Человек перед зеркалом. Несколько фрагментов
о жизни и о сюжете , * ..................... ..... .

179
ОТКЛИК

на сборник Владимира Нвелева «Звуки и мечты»
(Борис Колымагин);
на книгу Олега Стрижака «Мальчик» (М. Галина)
Гуманитарный фонд (Алла Свердлова). . * * .

а

187

Главный редактор А. А. АНАНЬЕВ.
Редакционная коллегия: И. Н. БАРМЕТОВА (заместитель
И. А. БРЯНСКАЯ, Н. К. ЛОШКАРЕВА (первый заместитель
И. К. НАЗАРОВА (отв, секретарь).

глазного
главного

редактора),
редактора),

, Коммерческий директор Л. Б. ЖУРАВЛЕВ.
Технический редактор Т. С.

Трошина

Учредитель — трудовой коллектив редакции журнала «Октябрь».
Регистрационное свидетельство № 1 от 14 августа 1990 г.
Сдано в набор 04.02.94.
Подписано к печати 24.02.94.
Формат 70X1Q87i6Офсетная печать.
Уел. печ. л. 16,80.
Уел. кр.-отт, 17,50.
Учетно-изд. л. 21,61.
Тираж 55 700 экз.
Заказ № 1207.
Цена 360 руб.
В розницу — цена свободная.
Адрес редакции: 125124, Москва, А-124, ул. «Правды», 11.
Телефоны:
главный редактор— 214-62-05,
заместители гл. редактора— 214-63-64,
214-69-37, ответственный секретарь— 214-34-44, отдел прозы— 214-51-68, отдел поэзии—
214-69-37, отдел критики— 214-71-34, отдел публицистики— 214-60-24.
Телефакс: 214-50-29.
Типография издательства «Пресса». 125865 ГСП. Москва, А-137, ул. «Правды», 24.
© «Октябрь», 1994. При перепечатке материалов ссылка на журнал обязательна.

Ми х а и л

ЛЕВИТИН

Безумие моего друга

Карло

Кол лоди,
с о з д а в ш е г о
к у к л у
Буратино
РОМАН

МОИМ ДЕТЯМ
Смелый и сильный юноша, ответь.
Смелый и сильный юноша, скажи:
Все ли, что видишь впереди себя , —
смерть,
А что оставил позади — жизнь?

Часть 1. ЧУДОВИЩЕ
1

L J J изнь кончалась напраслиной, а начиналась бедой. Бедой был он сам.
■*
Смрадно подуло -в его сторону чужим недоброжелательством. Так
на старинных гравюрах изображают пучки вихрей из задниц великанов
навстречу парусным пиратским кораблям.
Ветры чужого недоброжелательства дули в его - паруса, торопили в
гавань.
Старик шел быстро и надменно. Он уже все решил, его совершенно
не интересовало, что там ОНИ решили. Он уже обдумал и решил все.
И, как всегда в минуты душевного волнения и быстрой ходьбы, ария
Каварадосси теснила грудь (тех, кто не помнит, отсылаю назад в театр на
премьеру «Тоски» Пуччини)... теснила грудь, придавая жизни, пейзажам,
старику непревзойденную оперность. Это был оперный старик. Прислу­
шиваясь к себе, он становился Каварадосси и выдавал сладчайшие рулады,
разрушая тюремные стены. (О, так нельзя писать, нельзя писать, нельзя!)
Если бы они знали, что сейчас звучало в нем. Он уже шел так когда-то
тридцать лет назад, под Каварадосси, только тогда он шел спасать жену,
теперь друга. Этот путь был знаком.
— Ты идешь меня красть? — Она, насколько позволял живот, выгля­
дывала в окно больницы. — Слышите, он красть меня идет! — продолжала
гордо, идиотка. И вот уже, укоризненно покачивая головами в соседних
окнах, — другие женщины, и над ней голова соседки по палате. А он не­
годовал, он возмущался, что с того, — да, он действительно идет ее красть,
*

Автору, конечно, известно, что Карло Коллоди никакого Буратино не соз­
давал. Если это название кому-то не нравится, его можно заменить любым одной
из трех частей этой книги: 1. Чудовище. 2. Закон. 3. Ма io muoio disperato (Итак,
я умираю).

но об этом необязательно кричать на вею больницу. Тогда план сорвется,
а он терпеть не мог, когда срывались его планы. Ну что ж, если попыта­
ются мешать и придется драться, убивать, пусть, все равно он не оставит
ее в инфекционной больнице, беременную, с ребенком в пузе, его
ребенком.
Почему смеется она, заливается? Над ним? Да, это он засадил ее в
больницу вчера, сам проводил, сам сдал в приемный покой, хотя намекал
врач, что не стоит торопиться, все обойдется, возможно, никакое это не
отравление, видите, уже все прошло, а здесь можно подхватить настоя­
щую заразу. Но старика уже несло, идиота, он спасал ее, ребенка, губя
их. Он всегда спасал губя, он всегда губил спасая. Я иду тебя красть, лю­
бимая, я исправляю собственные ошибки, иду тебя красть.
Упечь Михаила в больницу было не ошибкой, а неслыханным ковар­
ством, такое могли придумать только близкие, они спасали подушки, под­
лецы, чтобы Михаил не смочил их мочой и слюной, конечно же, они спа­
сали подушки. Это очень просто — рассеянного человека, всегда погружен­
ного в себя, обвинить в слабоумии, в маразме, просто ему не до вас, под­
лецы!
— У вас никогда не было семьи! — крикнула ему однажды жена Ми­
хаила. — Вы всем безразличны!
— Ах, ты, дура, — только и сумел ответить он.
Дура была права, У него действительно не было семьи, чтобы упечь
в сумасшедший дом.
Старик преодолевал жару, духоту, он шел все быстрее — грузное те­
ло, рвущееся к солнцу.
Я был у солнца на крючке,
Все 85 кг,
Повернутые к солнцу,
И, ввинчиваясь в небеса,
Я слышал Божьи голоса
Из Божьего оконца.
Мне говорили — Повтори,
Чтоб трюк был понят изнутри,
Осознан и присвоен.
Мне говорили — Посмотри,
Летишь, а недостоин.
А я шептал: Благодарю за то,
Что скоро я сгорю,
И в этом пламенном огне
Исчезнет память обо мне.
Летят у солнца на крючке
Все 85 кг.
Михаил и в юности все терял, ему нужно было иметь миллион порт­
фелей, миллион пар перчаток, десятки зонтов, забывчивый, чудный, рас­
сеянный человек, его приятно было дразнить, год назад они спорили о Шек­
спире, которого старик почитал невероятно, но не читал никогда, знал по
операм и фильмам, а Михаил обожал, знал досконально и вот, возмущен­
ный невежеством и настырностью старика, кипя слюной, заперся от него
в уборной, что-то там скрежетал яростно, а потом, когда пришло время,
никак не мог выбраться, кричал, что старик его запер нарочно, требовал
прекратить издевательство, открыть немедленно. Очень трудно было объ­
яснить, что сам себя закрыл, надо всего лишь потянуть щеколду изнутри.
О, Гамлет, лысый идиот, гениальный ювелир, оригинальный мысли­
тель, о, старость! И вот они взяли и упекли Михаила в психушку.
План созрел еще вчера в поезде, детали пока не возникали, он ни­
когда деталей не дожидался, любил, чтобы они выпрыгивали неожиданно,
еще горячими. Тогда я спас своих: Олега еще не родившегося и ее. Теперь
спасу Михаила. Вслед пришла какая-то повестка, затем звонил главный
врач: «Как вам' не стыдно, у нас карантин, вы не имели права без инку­
бационного периода забирать жену, у вас преступные наклонности». Слы­
шите, у них карантин, и этот карантин должны были переждать его лю­
бимые! Да плевал я на ваш карантин, еще неизвестно — кто из нас пре­
ступник, кто сумасшедший. Да, ошибся, виноват, да, но я сумел исправить
ошибку.

Похищение! Михаил здоров, его просто нужно встряхнуть, старик уве­
зет его в деревню, они остановятся в хорошей украинской деревне — с
плетнями, тыном, коровкой, кринками, парным молочком, с библейской ко­
рочкой седого украинского хлеба, где козы орут, неудачницы, и собаки ла­
ют по-хохляцки, натужно и хрипло, где пыль за окном поднимается и оседа­
ет, как танцовщица, а трава сладко-горькая, где, где, где...
Там молодость осталась, там покой волнения, там сладкая тревога,
спать и спать, а проснувшись, уже без нервов договорим о Шекспире, хотя
черт с ним, Шекспиром, он и Гамлета в кино досмотрел с грехом пополам,
папье-маше сплошное, гадость. А Гамлет — это резкая черта, проведенная
острым ногтем по истории человечества, почти надрез, надо было так
фильм строить, чтобы кадр перегнуть пополам неровной линией, все — как
бы разрезаны, пытаются пригнуться куда-то под черту или вскочить на
нее, балансируя, а Гамлет так и ходит перерезанный, и чтобы лента целлу­
лоидная потрескивала и чадила как бы от старости, будто ей пять веков,
как Шекспиру, и кино изобретено давным-давно. «Пусть Гамлета подни­
мут на помост, как воина, четыре капитана», а еще лучше, пускай меня
поднимут на помост, как своего, четыре уркагана...
Ему надоело шептать под Каварадосси, он пришел. Больничные руи­
ны были ничем не хуже римских, разница только в том, что те останки
когда-то роскошных зданий, а эти — еще недостроенных, разница, что в
Рим его не пускали, а сюда он мог проникнуть беспрепятственно, руины
надо бы подсветить, и пусть по развалинам бродят никому не принадле­
жащие, неоприходованные больные — опять же с той разницей, что име­
на у них не сладкозвучные, а всякие там Юрики, Толики. Врачи, как пат­
риции в белых хитонах, те же сандалии на ногах. Вообще мир не изме­
нился.
Надо врачам подарить по пряжке на халаты. Он уже знал, что за
пряжки, — ордена. Боевой Славы, Красного Знамени. А сандалии позоло­
тить. Так он на ходу пересоздал мир сумасшедшего дома.
Он побежал по аллее, вернее по тому, что могло бы быть аллеей, де­
ревья стояли вдоль с маленькими скрученными ветвями, он побежал по
тому, что могло называться аллеей. Брюки съехали под живот. Живот мо­
тался в пиджаке как люстра. Пиджак был одет для конспирации, он пред­
назначался Михаилу, если у того все отобрали в больничном боксе.
«Когда-нибудь я так побегу, что кончусь»,— с надеждой подумал он.
— Уберите руки! — грозно крикнул он старухе-санитарке, заградив­
шей вход, и прошел в коридор, сразу напомнивший школьный, тот самый,
забытый, так и не отремонтированный, а в палатах, лишенных дверей, уче­
ники обоссанные, старые, небритые, подавленные безграничным сроком
обучения, где тут его класс?
Подвывая Каварадосси, старик рванул ворот рубахи и шагнул в пала­
ту. Он не ошибся. Михаил лежал сразу у стенки, как бы застигнутый врас­
плох, на боку, а санитарка сильным мужским движением вырывала из-под
него мокрую простыню, чтобы заменить другой или оставить лежать на
матраце, старик не знал, он видел только нежное тело друга, слышал
стон его.
— Идите. — Он отстранил и эту женщину. — Время обеда, я принес
бульон, ему можно, я буду поить его бульоном.
— Смотрите, чтоб не захлебнулся,— лениво согласилась та, уходя.—
Третий день без сознания.
Старик присел на матрац к Михаилу.
— Ну, я приехал, — сказал он. — Я приехал забрать тебя.
На одноклассников он не оглядывался, он не любил приставал, ко­
нечно, он мог вывести их всех, но пиджак у него один.
Дауны и недоумки почтительно молчали у него за спиной.
— Ты сейчас переоденешься, — сказал он Михаилу. — И мы пойдем,
здесь тебе делать нечего. Ты слышишь меня?
Старик потянул больного за плечо, повернул на спину. Тот смотрел и
не видел старика. Он был в легкой паутине, как гусеница при зарождении
кокона.
— Ну, ну, не притворяйся. Это я, Георгий, и я уже все решил за тебя.
Больной прикрыл веки — to ли соглашался уйти, то ли решил остать­
ся в коконе навсегда. Старик оглянулся. Дауны и недоумки смотрели на
него с жалостью. Старик почувствовал себя опозоренным

— Сейчас, — буркнул он им, — увидите. — И, наклонившись к уху
Михаила, зашептал: — Пусть Гамлета поднимут на помост, как воина, че­
тыре капитана.
И еще раз, и еще.
Веки вздрогнули. Голубой цвет возвращался уже начинавшим обес­
цвечиваться прекрасным глазам больного.
— Это ты, Георгий? — спросил он.
Дальше все было проще, дальше все было совсем просто, помогала
палата, один в ситцевых трусиках, грязной маечке, пятидесятилетний дво­
ечник, следил, чтобы не появился персонал, двое других аккуратно поддер­
живали Михаила, пока старик натягивал на него пиджак, еще один с рас­
стегнутой ширинкой беззвучно плакал, не переставая жевать пряник, кото­
рый он нашаривал под подушкой и доставал, ломая украдкой.
Палата прощалась с этим кротким, три дня назад привезенным боль­
ным, который так и не сказал никому ни единого слова. Ясно было одно —
его увозили отсюда живым.
— До свидания, пацаны, — сказал старик. — Теперь просьба — не про­
вожать, посидеть тихо каких-нибудь полчаса. Ты, — обратился он к дау­
ну, — прикроешь нас. Пошли.
У самого выхода в перспективе коридора стояли мужчина в безрукав­
ке и женщина в белом летнем костюме. Наверное, врачи, еще не заступив­
шие на дежурство. Они нравились друг другу, их можно было обойти, они
ворковали.
— Кто?! — раздалось сбоку, и старика схватили за локоть.
Даун в испуге прижался к стене. Подхватив Михаила, старик оглянул­
ся. Та самая первая санитарка стояла перед ним.
— Я тебя сейчас! — прошипела она.
И тут старик улыбнулся.
— Тише, баушка,— сказал он, он именно так и сказал «баушка».—
Что ж ты, баушка, людей не узнаешь?
Что-то дрогнуло в старухе, она распрямилась, сбросила напряжение,
взглянула на них растерянно.
— Ты жди нас, Вова, — сказал старик дауну, — мы к тебе каждую
неделю ходить будем, не скучай. На, — сунул он в руку санитарке десят­
ку. — Булку Вове купи, пряников. Эх ты, баушка, баушка.
— Кто эти люди? — спросил человек в безрукавке, когда старик, во­
лоча Михаила, поравнялся с ними.
— Свои, — ответила она неожиданно. — Здравствуйте, Евгений Пав­
лович. Это свои.
И пошла за стариком.
— Прощай, брезентовая, — лукаво шепнул тот, выходя.
— Почему — брезентовая? — опешила старуха.
Он оглядел ее всю. Конечно, брезентовая: фартук, сапоги, платок.
— Сними брезентовые рукавицы! — грозно приказал старик. И мол­
нии сверкнули из глаз его.
И еще долго разглядывала она свои старые ладони, пока не убеди­
лась, что они действительно похожи на брезентовые рукавицы с налипши­
ми на них кусочками грязи и цемента.
Все было предусмотрено. Спальный вагон скорого поезда Одесса —
Киев, надежное офицерское купе, здесь часто покачивались на плечиках
кителя красавцев-моричманов, и веселая блондинка, прикрыв дверь, по­
правляла прическу перед зеркалом, пока попутчик выходил в коридор по­
курить.
Георгию и Михаилу предстояла совсем другая ночь.
— Я отвезу тебя в Сосницы, — сказал старик. — Помнишь Мартына
Петровича, ну, того одноногого, у которого «Запорожец», он нам еще ковры
гуцульские в Киев привозил, должен помнить, свистеть он тебя учил.
Михаил лежал на полке, смотрел беспомощно и тревожно.
— Мы с тобой богачи, — неожиданно страстно зашептал Георгий. —
Сумасшедшие богачи. Помнишь ,«Полтаву»? Богат и славен Кочубей... Так
вот, я нашел этот клад.
И тут, тихонько постанывая под дребезжанье колес, засмеялся боль­
ной, неясно было —он ли смеется, колеса ли.
— Ну да,— повторил старик.— Пока не отрыл, но главное, что
нашел.

Каждое движение, каждый всплеск причиняли боль, но не смеяться
было нельзя, прорвало что-то в душе и приливало, приливало.
— Бред, — глядя на друга, шептал больной. — Боже мой, Кочубей,
Полтава, какой бред.
— Ага, дошло! — обрадовался старик.— Значит, ты здоров, старый
обманщик! И вовсе не бред. У меня давно возникло предположение, что,
если внимательно читать русскую классику, она выведет тебя на клады.
— Ты же книг не читаешь...
— Книг — да, но это Пушкин. Он сам о кладах мечтал, что ты хо­
чешь, вечное безденежье. Так вот клады в кладке тамошней сорочинской
церкви, это точно, ты не знаешь!
— Ты хочешь, чтобы я помог тебе долбить кладку?
— Дурачок! Ты будешь только морально содействовать, сочувствовать,
так сказать, а сделаю все я и местный попик, он веселый пьяница, этот
попик, он согласится, а государство от меня х.. получит! — неожиданно
закончил он. — Ты есть хочешь? Я на вокзале пирожки с творожком ку­
пил, сейчас чай принесут, ах, ты душа моя!
В купе стало тесно от внезапно приобретенных кочубеевских богатств,
от жаркого соседства с Пушкиным, богат и славен Кочубей, от всего этого
счастья, когда молодость вернулась и друга ты увозишь от беды.
«А вдруг я бессмертен?» — подумал старик.
И подмигнул Богу.
2

Чаша стояла посреди двора. С восьми утра в нее начинало проникать
солнце. К полудню чаша наполнялась им до краев.
Мальчик смотрел на чашу, и лицо его розовело.
Князь понимал, что его вынуждают сделать подарок. Такие подарки
не делают. Может быть, погрозить мальчику пальцем?
Просил не мальчик. Просили локти на парапете веранды, ладони у
щек, глаза.
— Она надтреснута, — беспомощно сказал князь.
— Я знаю, — ответил мальчик.
— В нее ничего нельзя налить, — сказал князь.
— Я знаю, — ответил мальчик.
Князь вздохнул. Дети князя жили в Америке, жена умерла, некому
было отогнать мальчика от веранды.
— Как тебя зовут? — спросил князь.
— Георгий.
— Твое имя, как гром в горах. Георрргий. Кем ты хочешь быть, Ге­
оргий, когда вырастешь?
— Царем.
Мальчик отвечал серьезно. Глаза его светились. Он смотрел на чашу.
Князь понял — чаша нашла своего подлинного владельца.
— Что ты будешь делать с ней, если я тебе ее подарю?
— Буду смотреть на нее всю жизнь.
— Нельзя смотреть всю жизнь на одну вещь.
— Можно, — ответил Георгий, — если она красивая.
Мальчик нес чашу на вытянутых руках. Прохожие обходили его сто­
роной и оглядывались. Чаша тяжелая, из яшмы. Мальчик принес чашу
домой и поставил перед отцом.
— Это очень дорогая вещь, — сказал отец.
— Она надтреснута, — ответил мальчик.
— Откуда она у тебя?
— Мне дал ее князь.
— Где ты нашел князя?
— На Подоле.
— Почему ты решил, что это князь?
— Ты сам сказал мне, папа, что этот человек богат, как князь.
— Сколько я должен ему за это?
— Нисколько, папа, он дал мне эту чашу бесплатно.
Отец долго смотрел на мальчика, пытаясь понять. Потом что-то понял

и успокоился, успокоился за сына наперед, на всю предстоящую тому трудную жизнь. Притянул к себе, поцеловал в лоб.
— Беги, мой мальчик, — сказал отец.
3
— Вот вы — всемирный человек, художник,— сказал следователь.—
А я испытываю к вам брезгливость.
Старик молчал. Он с презрением относился уже к самой мысли гово­
рить в этом кабинете о смерти Михаила. Исполнитель Каварадосси тоже
давно захлебнулся, надо бы его партию передать кому-нибудь другому.
Старик молчал. Вот уже двадцать лет он разглядывал этот кабинет,
и за все двадцать в кабинете ничего не изменилось, до чего же товарищ
генерал боится изменений. Сейчас кабинет залихорадит, и они оба, как в
салоне комфортабельного авиалайнера, в котором он никогда не летал, на­
берут высоту и полетят, полетят. Так они летят вместе уже двадцать лет.
Что ж, попутчиков не выбирают.
Когда-то он метался по салону в поисках выхода, но потом понимал,
что они в полете, и успокаивался. Да, здесь уютно, в конце концов ком­
фортабельно, уютно, привычно. А Михаила больше нет.
— Зачем вы это сделали, ну, зачем вы это сделали? — продолжал
бушевать генерал. — Зачем вам понадобилось беспомощного человека тас­
кать за собой в вагоне по Украине?
— Он умер, — тихо сказал старик.
— Конечно, умер, а о чем мы тут с вами битый час говорим?
— Не кричите на меня, — попросил старик.— Пожалуйста, не кричи­
те на меня.
Раньше он никогда так не отвечал, при первой их встрече, двадцать
лет назад, он вошел в кабинет наглый, развязный и потребовал, чтобы сле­
дователь снял пиджак.
— Снимите пиджак,— сказал он. — Тогда мы будем говорить на рав­
ных, в пиджаке у вас партбилет, я беспартийный, снимите пиджак.
А теперь сидел тихий, пристыженный, даже жалко, неужели победа?
— Вы друга убили, вот что! Вас бы надо снова посадить, но нет со­
става преступления, статьи такой нет.
Отец говорил: «Что вы хотите — в мавзолее труп, вот он и смердит
на всю страну»,— а Михаила больше нет, нет больше Михаила. В магазине
отца тепло, никто уже не помнит, как согревают настоящие вещи, тепло
втиснуться между бюро красного дерева и буфетом восемнадцатого века,
он толкнул буфет дружески плечом, тепло разглядывать в медный микро­
скоп собственный грязный ноготь и слушать, как сочиняет отец покупате­
лю очередную небылицу про буфет, что он из губернаторского дома, что
он не имеет права держать так долго в магазине историческую вещь. Он
набавлял цену, отец, а буфет слушал, и мальчик слушал, и покупатель,
они были заговорщики все трое, а Михаила больше нет.
— Его отпела степь, — сказал старик. — Дай вам Бог такую смерть.
— Вы себя слышите, старый человек? — крикнул генерал. — Вы себя
слышите?
У генерала были консультанты по искусству. Он знал биографию каж­
дого. Кто из страха, кто по подлости, кто из романтики работали в ведом­
стве. У самого же генерала отношение к культуре с самого детства было
уважительное. Знал он мало. И только постепенно культура стала для
него предметом, а не облаком. Причастным себя к ней он не считал, как
не считает себя дворцовый охранник членом царской фамилии. Он й был
охранник, но не коровника, а всего этого великолепия, Разные типы попа­
дались. В основном неудачники или пьяницы. Но были люди Фортуны,
фортуны с большой буквы, а что им было надо, генерал не понимал. Он
только чувствовал, что им надо больше того, на что человек мог претендо­
вать, они зарывались. И тут он сильно бил таких по рукам. Нет, вначале
он пытался понять, договориться, но потом бил страшно.
Он шел за т а к и м и неотступно, ему был известен каждый шаг т ак и х. Быть отмеченным природой и тратить себя на т а к о е ! Генерал не
понимал. И после мучительных попыток понять догадывался, что это не
размышление уже, а расследование и пора сопоставлять факты.

' — Такая гадость! — говорил он дома жене. — Такая гадость.
А что имел в виду, объяснить не мог.
Речь шла о чем-то недостойном человека или человеческого таланта,
речь шла даже не об импульсивности, это в творце еще можно было по­
нять, он называл своих подопечных творцами, речь шла о каком-то гигант­
ском плане саморазрушения.
Но талантливый человек уже не принадлежал сам себе, он не должен
был забыться настолько, чтобы не заметить, что на него смотрят другие.
Он был примером, а становился примером саморазрушения. Нельзя было
допустить этот произвол, растрачивание сил черт знает на что, это дурац­
кое понимание свободы, которую консультанты насмешливо называли бо­
гемной. Генерал не смеялся, он был уверен, что полезен им, всем этим
легкомысленным вундеркиндам, всем этим облезлым гениям, они нужда­
лись в нем больше, чем кто-либо, хотя об этом и не подозревали. Он был
сигнал опасности, тормоз, это им казалось, что летят по жизни лихо и бес­
препятственно, на самом деле он дублировал каждое их движение, как
автоинструктор на параллельном тормозе, не давал погибнуть.
Так что он не только спасал материальное, так сказать, реальное бо­
гатство государства: картины, ценности, — он пытался спасти духовное.
Да, многое воспринималось по верхам, а он был человек основатель­
ный, и невозможность проникнуть раздражала. Очень трудно привыкал к
консультантам.. Их услуги оплачивались как бы его достоинством, не ге­
неральским — человеческим. Стыдно притворяться понимающим, а пред­
метов было много. В основе каждого лежала страсть, вдохновение. И ког­
да он понял, что предметов искусства ему не освоить, взялся за людей.
Тут он чувствовал себя специалистом, да и люди были такие же, как все,
правда, с небольшой червоточинкой, так вот самое интересное было эту чер­
воточинку разгадать. Он делил интеллигентов на чистых и с червоточин­
кой. Он предугадывал муку, предстоящую тем, вторым, и все делал, чтобы
отсрочить ее, очень часто он чувствовал себя целителем.
Со стариком было как с тайфуном: видишь точку на горизонте, пони­
маешь, тайфун приближается с невероятной скоростью к тебе, но стоишь
оцепенело и ждешь каждый раз в одном и том же месте зарождение тай­
фуна, стоишь опустив руки.
Он знал о старике все. У старика уже не было собственной биографии,
она принадлежала генералу, старик об этом не подозревал, но натура про­
должала принадлежать старику. Какая-то непостижимая, надменная нату­
ра, спесивая до крайности и добрая до чрезвычайности, во всем и всегда
непоследовательная, но все же действующая по плану. Собственному или
завещанному? Возможно, завещанному, но где этот план — на бумаге или
в голове у старика, как прочитать? Это генерал не знал и бился, бился,
злился и бился, злился и бился.
Старику мало было мировой славы, хотел искупаться в дерьме, вку­
сить, так сказать, остренького, и все он впутывался в какие-то истории с
подделкой «малых голландцев», в махинации с драгоценностями. Конечно,
его испортил отец, этот маклер, лавочник, торговец антиквариатом, владе­
лец собственного публичного дома в Киеве под названием «Семейный уго­
лок», хорош семейный уголок, и как это отца не расстреляли в двадцатых!
Сын вырос талантливый, конечно, но шлейф спекулянтства тянулся,
тянулся, нутро давало себя знать, он спокойно ценную вещь видеть не мог,
он ее приобретал, а потом, как безумец, дарил без разбора, иногда тем,
кого любил, иногда первому встречному. Нет, чудно, чудно, самоубийца,
руки у него золотые, ему позавидовать можно, и как с такой головой, та­
кими руками заниматься всем этим паскудством?
«Ах, все, что нельзя,— все можно»,— сказал он когда-то генералу.
Чудовище! Вы только вдумайтесь, ведь это целая умопомрачительная про­
грамма, замысел, его надо было унять, а мировая печать вопила: «Оставь­
те гения в покое!» Это кто кого не оставляет в покое, хотел бы я знать!
Прощай, генеральство, если тебе не дано понять простых вещей!
Теперь о гениях. Механизм создания гениев формально давно уже был
понятен, консультанты объяснили: сначала слушок, заметочка на родине,
затем как бы случайная перепечаточка там, на Западе, а дальше все ка­
тилось, как снежный ком, в течение двух-трех лет создавалась репутация,
потом они перекачивали произведения гениев туда и брали деньги за это,
все понятно, но почему и как срабатывал этот механизм, оставалось непо­

стижимым. Получалось, что человек на Западе добровольно соглашался
оставить себя в дураках. Чем этот творец лучше того? Что в нем такого
объективно ценного, чтобы считаться товаром? Что — вечного? Эмоции?
Они возникают на волне общего восторга и мало значат. Уважение вызы­
вал у генерала только возраст вещи, старина, здесь он еще мог понять,
разобраться. Если вещь сохранилась, не испортилась, это работа, это на­
до спасать. Но они и тут кощунствовали, создавали такие искусные под­
делки, обесценивали подлинные вещи, самоутверждались, и опять возни­
кали консультанты, сличали, умничали. Они все знали, насмешники, а он
негодовал, как мальчишка, на это расточительное отношение к собствен­
ным талантам, разбазаривание себя.
Были ли за всем этим деньги? Несомненно. Но только ли они? Нет,
было вечное мальчишество, желание покуражиться и обвести вокруг паль­
ца его, генерала, а этого он уже не прощал.
Старик же сам себя называл гением, другие называли его гением то­
же, а по-моему, не гений он, а стихия, больше ничего. А вдруг стихия и
есть гений?
Здесь начиналась мистика, а это уже было по другому ведомству, ту­
да генерал не вступал.
— Кто вы такой? — спрашивал он старика.
— Я стакан, которым забивают гвозди, — отвечал тот.
— Зачем вам все это нужно?
— Мне ничего не нужно — нужно вам.
— Славы ищете?
На этот вопрос старик отвечал таким презрительным взглядом, что ге­
нерал отводил глаза. «Вы мне надоели, генерал, ох, до чего же вы мне на­
доели, случайный человек, пристаете с глобальными вопросами, да если
хотите, нам судьбой даже случайной встречи не предназначалось, даже в
трамвае, а тут сидим, сидим, двадцать лет сидим, только я иногда после
наших бесед один сижу, пока вы на свободе разгуливаете. Ну и как, со­
весть не мучает вас? Или рады, что освободились на время? Ну, а как
истина, в результате моей отсидки напали на что-нибудь? Зачем вы, за­
чем я, например? То-то, ваше превосходительство, кто вступил на тропу
размышлений — погибнет, надо действовать, действовать. Действовать тем,
кто бежит, и тем, кто догоняет. Надо бежать, проклиная и виня друг дру­
га. Удивительно! Убийца всегда возмущается тем, кто хочет догнать его и
убить, догнавший и убивший проклинает потом убийцу. И во всем вино­
ват каждый: и преследуемый, и преследователь, только один считает себя
вправе действовать, потому что его в спину толкает государство, другой
же действует по наитию. Защищать и оправдывать можно только детей,
товарищ генерал, взрослые защиты недостойны.
Певец успокоился, взял верную ноту, начал.
4
Он ждал Лизоньку на углу у института художеств, он пришел рань­
ше, за сорок минут, и вот уже четверо сумасшедших подходили к нему и
задавали разные вопросы. Чем-то он привлекал безумцев, они слетались
на него, как на мед. Всему виной живописный его вид. Выглядел он, как
патриарх безумцев. Он мог отсортировать их, как крысолов, но тогда ему
пришлось бы увести за собой целый город. Москва была нездорова. Какоето тупое равнодушие на лицах, привычка к несчастью. Он никогда не срав­
нивал настоящее с прошлым, не говорил: «А вот в моей молодости...»
И в его молодости без него было мало хорошего, и в его московской
молодости было исключение с последнего курса института и первый срок,
условный. Сразу же после суда он забыл, за что его судили, такие глупо­
сти не интересовали старика никогда. Людской суд не пугал его, но он
искал житейского вдохновения, всего, что мудрецы называют суетой, он
любил, когда его окружают, жужжа, милые пустяки: радуются покупкам,
развлекают детей, украдкой целуются, украдкой воруют, размахивают бес­
смысленно руками, перекликаются, шуршат. Он любил суету как свидетель­
ство неумирания жизни.
Москва всегда была суетлива, и вот в этот приезд ему показалось, что
суеты стало гораздо меньше. Конечно, он еще успеет нарушить, поднять

базар посреди города из-за какого-нибудь пустяка, забрести туда, куда по­
сторонним забредать не полагается, устроить автомобильную пробку, изо­
бражая темного неотесанного провинциала, не там перешедшего улицу
Горького, они станут тыкать в него пальцами, засвистит миллиционер, все
оживятся, а он будет стоять, жалкий, потерянный, и торжествующе слу­
шать, как наконец-то они вышли из себя, проклятые рабы, умеющие толь­
ко оскорблять друг друга. За удовольствие нарушить старик готов был
платить. Он стоял и думал, что случилось бы с миром, если бы его, ста­
рика, не стало.
...Да, я пропал, да, я пропал навеки-и-и! И густая ария Каварадосси
крутила голову такими восторженными мыслями,, такими неисполнимыми
делами, что он слегка прикрыл глаза крылом.
А менее патетично не можешь? Я все могу, но не хочу. Так, значит,
есть великая любовь! Она клубится от тебя на расстоянии, не хочет знать,
что ты не виноват. Так вот какая ты, великая любовь, а я-то думал, что
ты умерла вместе с пафосом. Я похоронил Пафос и эту профурсетку Па­
тетику и ушел.
...Всем, кто меня найдет,— награда. И хлынули лавиной с гор. Это
ведь я пропал, я. А награда ждала посреди комнаты, на стуле, в огромной
океанской раковине розовый котенок, полуслепой и квелый. Это рождение
Бога, пока еще слепого, но погладьте, и вот он таращит глазенки, пыта­
ется провернуть буравчики, и взгляд его принесет вам счастье.
...Родился Бог, пока еще слепой, а вы рукой по шерсти проведите, и
вот уже глазенки он таращит, чтобы взглянуть на вас как Бог и осчаст­
ливить.
...По-королевски вас благодарю, вы потрудились, люди дорогие, и с
той поры, как вы зачем-то пошли меня искать, я благодарен вам.
...Желающие погладить мои яйца звоните по телефону 1544017 Сва­
нидзе Игорю Самуиловичу.
Провернув весь этот фарш, старик удовлетворенно хмыкнул и понял,
что Лиза уже давно вышла из института и стоит рядом, разглядывая его.
— Я говорил сам с собой? — спросил старик.
— Это неважно, вы хотели меня видеть?
— Ты дочь Михаила, я всегда хочу тебя видеть. Здравствуй, Лизонь­
ка. — Он взял ее руку и поцеловал, рука показалась послушно вялой.
Старик встревожился.
— Ничего, что я отвлекаю тебя от занятий, мне было нужно видеть
тебя.
— Дядя Георгий, мама говорит о вас плохо...
— Да, да, я знаю, но разве о ком-нибудь она хорошо говорит?
Тут девушка задумалась. Видно было, что думать она умеет глубоко
и крепко. Что-то убедило ее в словах старика.
— Вы хотели мне что-то сказать?
— Да. Что я люблю тебя, что ты дочь Михаила, значит и моя, не
перебивай, мама здесь ни при чем, я выполняю волю покойного, ты зна­
ешь, последние минуты я был с твоим отцом, и ты не думай — это были
не худшие наши с ним минуты, а у нас было много, очень много хорошего.
Вот. — Старик достал из кармана кольцо, огромный опал в золотом обод­
ке. — Не знаю, богатство ли это, но это память.
— Я не возьму, дядя Георгий.
— Отец завещал тебе, он сказал — пусть хранит, а оно будет хра­
нить ее, опал — твой камень, это кольцо сделал твой отец, оно выглядит
как старинное.
— Ко мама...
— Мама не поймет, она понимает сейчас только свое горе, маму по­
свящать необязательно, это не обман, я знаю — ты не любишь и не уме­
ешь обманывать, просто поднимется шум — кто, откуда? А отец передал
мне эту вещь в тишине, даже птицы не сумели подслушать нас.
— Хорошо, я возьму, — подумав, сказала Лиза.
— И спрячь, — благодарно сказал старик. — А когда ты получишь
право носить отцовский подарок открыто — приходи ко мне. Никакой бе­
ды не случится с тобой, если ты посвятишь меня вовремя, ты знаешь, я
умею отводить зло.
Когда старик говорил долго, речь становилась гортанной, набирала си­
лу, уходила в высоту.

Ей хотелось верить ему, отец верил, и ей хотелось, но имя старика в
их доме было сопряжено с такой любовью и с такой гадостью, что невоз­
можно было разобраться. Когда мать хотела обидеть отца, она кричала,
что друг его — сифилитик и он непременно заразит его сифилисом, сна­
чала отец пресекал оскорбления, потом махнул рукой. Лиза слышала мно­
го хорошего о нем от отиа, но больше ее интересовало, не что он говорил,
а что думал о нем. Незадолго до болезни отца, живя вне дома в Москве,
она вдруг поняла, что любит отца до сокровенного в нем и не успокоится,
пока не поймет это сокровенное. Собственно, она и была — отец. Так го­
ворила мама, когда хотела обидеть, говорили все, кто знал его раньше.
Кого за это благодарить, Лиза не знала. Всю жизнь она прислуши­
валась к этой благоговейной тишине, которая называлась ее отцом, и хо­
тела жить в ней. Он был тихий человек, тихий человек, который умел де­
лать все. Реставрировал мебель, делал богатые украшения, собирал кар­
тины. И все эти умения открылись ему, когда он был уже очень-очень зре­
лым человеком, и открытием этим он обязан был Георгию. Именно Геор­
гий сбил его с нормального жизненного пути.
— Что же он сделал, папа?
— Он объяснил мне красоту вещей.
И с этой минуты полетело к черту все спокойствие мамы, если оно
вообще было когда-то в природе, это спокойствие. Она стала женой юве­
лира, богача, как считали в городе, а значит, все ночи ждала обысков и
арестов. Жизнь стала совсем невыносимой, с каждой новой отцовской за­
теей чахла мама и ломала руки, покупки для себя ограничила, Лизе даже
пощеголять в новом было нельзя, чтобы чего-нибудь не подумали, и в то
время, как бедные люди жили богато, они, богатые, жили скупо и бедно,
ничего у них не было, кроме отцовской тишины, в которой возникали вол­
шебные вещи.
Однажды отцу принесли несколько маленьких бриллиантов из патри­
архии, он делал что-то на заказ самому патриарху, это было почти офици­
ально и очень лестно, но мама так дрожала, что, конечно, один из брил­
лиантиков пропал!
Родители допросили Лизу, мама на коленях с фонариком и лупой опол­
зла всю их небольшую квартиру, весь отцовский кабинет, отец зажег весь
свет и почему-то свечи, он был очень задумчив, не он один, даже старый
пес Николка расхаживал по квартире в раздумье — куда девался брилли­
ант патриарха, он вошел в положение, не просился на улицу, простил им
эту счастливую оплошность, а она оказалась счастливой, потому что вече­
ром, отчаявшись найти, Лизонька, перед тем как выгулять пса, расчесала
его и обнаружила бриллиант в густой и крепкой шерсти Николки.
С тех пор Николка в отцовский кабинет не допускался, и мама расче­
сывала его собственноручно и особенно тщательно.
Отец показал Лизе, как плавится золото. В тигле кусочек твердого
металла становился подмигивающей живой каплей, желтком. Капля, му­
торно светящаяся, морочная. Тяжелая, как беременная женщина, беремен­
ная великолепием и богатством, оно убежит сейчас, это богатство, его при­
зывают к себе боги, вытянется и устремится к небу, будет им втянуто, ук­
рашение богов, жидкое, горящее изнутри зерно, против воли растворен­
ное, развращенное, само в себе перекатывается. Твердеет же оно некра­
сиво и сразу, сворачивается в кусочек металла, перестает полыхать, гаснет,
прячет жаркую тайну свою.
А перед тем закрывались шторы, чтобы соседи не подглядели, и ма­
ма закрывала лицо руками и уходила спать. Они были втроем: она, отец
и вечер. И всему этому научил его Георгий. Но главное — он научил его
не бояться. «Ах, все, что нельзя, — все можно». Она помнит телеграмму
и панику в доме, этой телеграммой наделанную. «Появилось золото в не­
ограниченном количестве срочно вылетайте». Телеграмма была из Льво­
ва от дяди Георгия. Дрожащими руками мама приняла ее от почтальона
и в тот же день прокляла отца, Георгия, все свое трагическое замужество,
она обнимала Лизу и называла сироткой. Отца она, конечно, никуда не
пустила. Но через день телеграмма повторилась. «Золото может уйти при­
езжайте немедленно». Терять было нечего, мама ушла жить к бабушке,
забрала с собой Лизу, а выехавший во Львов по зову друга отец действи­
тельно убедился, что в мире еще существует золото в неограниченном ко­
личестве, это золотая мебель Эстергази, умер старый врач-венгр, и Геор­

гий купил у вдовы в подарок другу целую гостиную. Ну, как, как он мог
дать обыкновенную телеграмму, если появилась возможность поразить бо­
гатством, он представлял изумленные лица тех, кто принимал и переда­
вал эту телеграмму, ему нравились возможные последствия, но, конечно,
больше всего ему нравилось доводить маму до инфаркта.
— Пусть забирает эту мебель себе, провокатор,— сказала мама, и
мебель скоро ушла от них, но не к Георгию, а в одно из обкомовских се­
мейств.
Ах, мама, великая трусиха, она так боялась жить. Георгий был ей
противопоказан, к нему у нее была идеосинкразия. Ни мировая слава, ни
глубокая нежность и почтение отца не могли лишить ее страха, что рано
или поздно Георгий окончательно разрушит ее дом, похитит мужа. И, ког­
да случилась эта болезнь, она рвала все письма Георгия, призывающие дер­
жать Михаила в доме, не отдавать в больницу, рвала, но все же, смертель­
но боясь Георгия, уже не защищенная мужем, не отдавала, терпела, сколь­
ко могла, а потом пребывание тяжело больного человека в доме стало не­
выносимым.
Только один раз приезжала Лиза во время болезни отца. Все случи­
лось как-то сразу. Он сидел в маминой шляпе, потому что лысина его
мерзла, кровь не проникала в больную голову. Они сидели на диване и
рассматривали вместе альбомы по Венеции: мосты, дворцы, арки, гробни­
цу Пановы, потолок церкви Сан-Себастьян, расписанный Веронезе, карти­
ны Тициана, жирные от обилия золота и пурпура.
Альбомы были сверкающие, как зеркала, в которых отражался кар­
навал. Он собирал эти альбомы всю жизнь. А теперь, когда она раскры­
вала их, долго всматривался, а потом поднимал на нее изумленные глаза.
— Ну да, Венеция, — подтверждала Лиза. — Ты не ошибся, папа.
Он считал Венецию не городом, миражом, принадлежащим ему одно­
му. И вот она на самом деле сделалась для него миражом.
Лиза сидела, обняв его, и говорила с ним, как с нормальным, обо всех
своих делах, как тогда, когда он приобретал какую-нибудь редкую фарфо­
ровую вещицу или рисунок Гончаровой и блаженствовал, слушая ее де­
вичьи восторги. А она значение вещи не понимала, просто подыгрывала
ему, он так часто говорил, что коллекция перейдет к ней, что ничего в му­
зей отдавать не надо, вещи должны принадлежать тому, кто знает в них
толк и нуждается в них, только редкие люди имеют право видеть эти ве­
щи, а в музей приходят все кому не лень и, даже придя, пройдут мимо,
это тщета и тщеславие отдавать свою коллекцию в музей, все равно твое
имя, имя дарителя, рядом с именем художника — звук пустой. Не надо
в музей, но можно передать на хранение тому, кто понимает.
Нет, жизнь была хороша, хороша, интересней всех библиотек приклю­
чений, всех уличных происшествий и густо пронизана волей почти неиз­
вестного ей дяди Георгия. Когда она начала рисовать, отец не удивился,
он подсовывал ей листы бумаги, дарил карандаши, краски, он послал ри­
сунок маминой головки в Киев Георгию и, кажется, получил благословение,
участь ее была предрешена.
Отец рассказывал о кладах, это были не обязательно драгоценности,
украшения, кладами он называл необнаруженные рукописи, старинные фо­
лианты, гниющие в монастырских подвалах, библиотеки царей. Он дер­
жал в Нижнем Тагиле алмаз Демидовых в руках, один из самых прекрас­
ных в мире, на простой веревочке носила его жена Демидова, затем он
перешел к Беррийскому герцогу, затем к Жозефине и вернулся черт зна­
ет откуда снова в Тагил к пьяному слесарю, который обещал алмаз отцу
за бутылку водки продать, но в ту же ночь сгинул куда-то.
Лиза рано поняла, что родилась в стране несметных богатств — и еще
в стране равнодушных к этим богатствам. Она, эта страна, была похожа на
обжору, который, проголодавшись во сне, просыпался и начинал жрать
все без разбора, не вникая, что ест, лишь бы нажраться и осоловеть и так
до следующей ночи, когда ему снова захочется жрать. А пока библиотеки
были не разысканы, клады не открыты, фолианты ел жучок.
— Ты со мной не хотела встречаться, потому что тебе запретила
мама?
— Ах, да что мама, при чем тут мама, это вы все придумали, отца
уже нельзя было спасти, вы не можете победить смерть.
— Могу, — серьезно сказал старик.

Человек ходил и открывал крышки роялей.
— Петров, — читал он. — Стейнвей...
Пальтишко на нем блокадное, худое, шляпа из фетра. Он был пря­
мой-прямой и наклонялся под прямым углом, читая, а потом выпрямлялся
так резко, что, казалось, движение это причиняет боль.
у
Георгий давно наблюдал за ним. Мальчишки прятались за рояли, це­
лясь в Георгия из луков, а он, забыв об игре, наблюдал за этим странным
человеком.
Тот последовательно и методично совершал свои прогулки. Может быть,
проверял, все ли рояли на месте?
«Наверное, бывший музыкант,— думал Георгий.— Или настройщик?»
Но куда могли деться рояли, с этими-то не знали, что делать, двена­
дцать тысяч роялей гнили под дождем на Охтинском поле. Довезти-то их
офицеры из Германии довезли, а дальше что?
И пока офицеры искали свободный транспорт, чтобы развезти рояли
по городам и весям, мальчишки драли струны на луки, это были велико­
лепные луки, они звенели во время спуска, их стрелы летели высоко в не­
бо, это были великолепные луки, и мальчишки не знали, за что благода­
рить офицеров больше — за Победу или эти оставленные без присмотра
трофеи.
Все вместе называлось Победой, и то, что рояли стояли немые, как
гробы под дождем, а дождь отплясывал, отплясывал по их черным декам,
как по лужам, камаринского, и то, что стрелы летели высоко-высоко.
— Мы победили! — хотелось крикнуть Георгию.— Мы победили, ста­
рик, разве это не победа — выставить рояли на Охтинском поле, чтобы
они охрипли и сгнили? Вот она, Германия, вся здесь, под дождем, все эти
скрюченные над нотами чистенькие фрекен, разучивающие Генделя и Баха.
— Мы победили! — крикнул Георгий и побежал дальше, стреляя в не­
бо из лука.
Прямой не обратил на крик никакого внимания.
— Петров,— читал он.— Стейнвей.^
6
Он колотил тлеющим полотенцем по кухонному столу. Обожженная
бахрома отлетала и гасла. Так было всегда. Если он брал чайник или кастролю полотенцем с огня, оно обязательно возгоралось, и он гасил его уда­
рами по кухонному столу. В привычку вошло быть поджигателем и гасить
пожары.
— Ты снова сжег полотенце? — спросила она.
— Дорогая...
Старик затрясся всем телом, он бросился к вошедшей женщине, чтобы
погасить дрожь.
— Если бы знала, как мне все это надоело.
— Свет не зажигай, — попросила она. — Проснется Мария, а я не хо­
чу ни с кем сейчас, кроме тебя, разговаривать.
— Что-нибудь с маленьким? — в ужасе спросил старик.
— Не с маленьким — с маленькой. Я не в порядке. Воспользовалась
каникулами — и к тебе.
«Значит, снова разочарование, — подумал старик. — И снова она бу­
дет говорить о любви. Как избежать рассказов о любви, которой никогда не
было?»
— У меня ничего, кроме чая,— сказал он.— Я крикну соседей, они
соберут.
—. Тихо, не суетись, тихо, мне ничего не надо, только ты, я ненадолго.
«Только я, — подумал старик. — Ей ничего не нужно, кроме меня, та­
кая малость».
Они прошли в большую комнату, наверное, в обычных домах эта ком­
ната называлась бы столовой, но здесь все теряло свое обычное предназна­
чение, срасталось в общее с другими комнатами -тело, уходило в темноту, в
космос, но в какой-то очень уютный космос с запахом кожи, красок, свеже­
го дерева. Это громадное тело, жившее в холостяцкой квартире, было оп­

рятно. Конечно, если зажечь свет, обнаружатся арбузные корки на столах,
посуда в жирных пятнах, но какая это была посуда и какими гранями по­
вернуты корки! Все в этом доме становилось искусством и должно было ос­
таваться на местах, пока позволяло время.
На ощупь она провела по его лицу, бороде, только она одна знала, что
стариком он не был. Она гладила его руки, ей нравилось их гладить*
— Ты влюблена? — спросил старик.
— Я всегда влюблена.
— Кто он?
— Если бы я знала, кто они, те, в кого я влюблена. Скоро все кончит­
ся. Ты влюблен?
— Да, в юношу, прекрасного, как лань. Скоро все кончится.
— Он знает?
— Зачем ему знать? Я захвачу его врасплох, я воспою его в поэме, и
он уступит мне.
— А потом?
— Потом все кончится.
— И ты будешь навсегда .принадлежать мне?
— Я и так всегда принадлежу тебе. Что маленький?
— Его бес водит. Он хочет заработать большие деньги, не знаю — за­
чем они ему, какие-то друзья, девки, он очень красив.
— Говорит обо мне?
— Никогда, со мной никогда. Но думает. Я всегда знаю, когда он ду­
мает о тебе.
— Я ваш позор.
Она улыбнулась в темноте, убрала руку.
— С Марией по-прежнему ссоритесь, все отдельно?
— Я проклял ее.
— Родную сестру?
— Да, проклял. Она пожалела брату стиральный порошок.
— Как это «проклял»?
— Тогда я накупил этого проклятого порошка и осыпал ее с головы
до ног, потом я окатил ее водой из моего ведра, и, когда она вспенилась, я
крикнул ей: «Забери весь мой стиральный порошок, я дарю его тебе, будь
ты проклята!»
— Боже мой, а она?
— Она долго смотрела на меня, вся в мыльной пене, как Ведьма-Сне­
гурочка, а потом вцепилась, и мы катались с ней в пене по линолеуму, вы­
крикивая проклятия, мы катались туда и назад вдоль террасы, пока не по­
катились вниз по лестнице на двор, и за это время она припомнила мне все,
я и не знал, какая злая у нее память: какие-то неоплаченные счета за
электричество, разбитые чашки, неверно поделенное наследство и даже то,
что я в четыре года взял у нее четырнадцать копеек на соску и не вернул.
— А ты?
— После того, как все кончилось, я простил ее.
— И сейчас у вас мир?
— Почти.
Она подошла к окну и стала на фоне безжизненно светящегося гости­
ничного неона, стала в профиль, нарочно, он любил разглядывать ее про­
филь.
— Я никогда не могла привыкнуть к этой резкой смене ненависти и
любви.
Хотелось обрисовать ее силуэт на фоне окна, перевести на стекло и
прямо на силуэте ее, ближе к сердцу, повесить распятие, пульсирующее,
как сердце. Будет идти дождь и сжиматься распятие, взойдет солнце, и оза­
рится ее силуэт.
— Давай обвенчаемся, — неожиданно предложил старик.
— Что?
— Давай обвенчаемся в Софийском соборе, я хочу, чтобы Бог увидел,
какие мы красивые и как подходим друг другу.
— Развестись, чтобы потом обвенчаться?
— А-а-а, что это за развод, что это за развод? Я боялся подвести тебя,
сына, я давал вам свободу.
— А сейчас ты хочешь отобрать ее назад?

— Я ничего не хочу, только колоколов, обряда, свечей, и золота, и
жадных глаз гостей, и восторга неба над нами.
— Ты всегда хочешь невозможного.
Он обнял ее.
— Я праздника хочу, для всех праздника, я хочу взлететь вместе с то­
бой над миром, невеста моя. А свадебный подарок я буду делать так долго,
что вручу тебе только в день моей смерти. Представляешь, что это будет
за подарок!
Восторженные слова пузырились в темноте, теперь говорили оба: он и
Каварадосси, говорили одновременно, она не перебивала, слушала обоих, за
этим признанием ехала она сюда, потому что недолговечная ее красота
нуждалась в подтверждении, а все, о ком он расспрашивал, только брали,
брали от нее как от вечности, не подозревая, что это он, старик, которого
враги называли старым педерастом, создал ее как женщину двадцать лет
назад, и ее тихая жизнь влеклась за .его бурной, скандальной, несчаст­
ливой.
Он жил без сына. Она знала, что это для него значит. Все, что сын ус­
лышал, когда отца первый раз сажали, так поразило мальчика, что могло
довести до самоубийства, трудно было падать с головокружительных вы­
сот своего детства, так убедительно лгали судьи, так хотели опорочить, что
расхотелось жить и только дух противоречия спас его. Ему захотелось дей­
ствовать вопреки, он изменился до неузнаваемости, фамилию менять отка­
зался, хотя она закрывала доступ в любой институт, приходил домой изби­
тым почти каждый день, так как защищал эту фамилию яростно, а ребята,
наслушавшись сплетен, имя его отца оскорбляли. Мальчик вырос сильный,
плечистый, дерзкий. Отец, но не защищенный вдохновением. Ему бы надо
приезжать сюда, но он не хочет. Ему бы надо спросить, но он не спрашива­
ет. Она не могла догадаться, о чем он хотел спросить отца. Ей же самой
было достаточно прилететь в Киев, заехать сюда на ночь и в объятиях кре­
сла с ковровым покрытием, среди всех скрытых тьмой картин и кукол, всех
забав его души, держать голову старика на коленях, слушать, слушать не­
разборчивый бред этой одинокой жизни и до первого солнца покинуть дом,
чтобы сестра не узнала о ее приезде и не задала слишком много лишних
вопросов.
Но всегда, уходя, она чувствовала в спину взгляд сестры из-за неплот­
но прикрытых ставен. Это был его взгляд, это был их взгляд, они смотрели
ей вслед, как сгяотрят заключенные, как смотрят узники в концлагере,
смотрели, благословляя на жизнь.
7
Керосинщик проснулся с мыслью, что принести старику, и старуха про­
снулась с мыслью, что отнести старику, все мальчишки проснулись с мыс­
лью, что отнести старику, весь город проснулся с мыслью, что отнести ста­
рику.
Одна только безумная соседка Клавдия знала, что старику от нее нуж­
но, и последние нитки искусственного жемчуга, купленного еще до войны,
отнесла в огород за домом и приодела в него кукурузные початки. Кому
придет в голову искать жемчуг в кукурузе?
Полюбовавшись, вернулась домой. Там старый колдун не найдет, а о
том, что жемчуг прилетали и склевывали птицы, Клавдия не догадывалась.
Куда бы ни спрятать — лишь бы спрятать, иначе придет и выцыганит для
каких-то своих затей. Сверкал жемчуг на тонкой кукурузной шее далеко
от стариковых глаз.
Кладбищенский мастер Яков спрятал дрожащий листок сусального зо­
лота в конверт, потом подумал, руганул себя за жадность и присовокупил
еще один. Это место на кладбище купил ему у артели старик еще десять
лет назад, когда вернулся из тюрьмы Яков, где и познакомился со стари­
ком, вернулся, чтобы убить неверную свою жену. Долго размышляли они
вместе на стариковской мансарде, отговорил старик убивать.
«Руки у тебя золотые, Яков,— сказал он.— Мы им другое примене­
ние найдем, убить — дело нехитрое». И нашел, дай Бог ему здоровья, са­
мые жестокие мысли здесь, за этой работой, уходили в землю. Яков строил

надгробья, сам выбивал по кальке лица покойников, сам буквы золотил.
Листки сусального золота предназначались старику.
Маленькая девочка шла вокруг своего дома и нашла медную пуговицу,
на пуговице — якорь. Сначала она долго терла ее о кофточку, пока та не
засверкала, потом начала играть ею, а наигравшись, вспомнила о старике
и понесла ему пуговицу.
Семья морского адмирала в это воскресенье сложила целую посылку
для старика, хотя на почту идти было не надо: доехать на автобусе из цент­
ра до дома старика и передать. В ней было все, о чем просил старик, когда
адмирал умер: часы адмирала, компас, золотое шитье адмиральского мун­
дира, эполеты, брелок, орден Андрея Первозванного, фотографии деда и
штуку сукна, тоже оставшегося от деда, чтобы старик сшил себе костюм
или приспособил для каких-то иных затей.
Не дожидаясь, пока старик придет за пластмассовыми амурчиками, ко­
торые шли на люстры, председатель артели инвалидов по производству
люстр сам отложил в картонный ящик с десяток амурчиков, прикрыв их
несколькими гроздьями пластмассового винограда.
Мальчишки, купаясь в Днепре, выбрасывали на берег сверкающие на
солнце черные раковины — они тоже предназначались старику.
Вера Петровна, библиотекарь санатория «Криница», вырезала для не­
го из списанных иллюстрированных журналов картины старинных ма­
стеров.
Портной собирал цветные лоскутки в узел, внутренне сокрушаясь, что
отдает волшебные заплатки, а сам старик, стоя в полный рост на чердаке
своего дома, смотрел в старый полевой бинокль, как сносят ему со всех
сторон драгоценную добычу люди.
Ему несли все, жизнь не пропадала. Если не несли, он отбирал сам,
уговаривал, сопротивляться было бессмысленно, он переводил их существо­
вание в вечность, ничто не пропадало.
Ему всегда было нужно моментально, ждать он не умел, жизнь как
материал была под рукой. Он бросал взгляд, и возникала идея. Возникала,
от взгляда — не наоборот. А так как она почти всегда была чудом, каждый
пытался оказаться в поле его взгляда. Жизни нельзя было дать пропасть,
это несправедливо.
Он брал в руки грязный кусок мешковины и говорил: «Это мешкови­
на — моя современница».
Он рылся в мусоре, как динозавр, он отвлекался от новостроек, от все­
го приглаженного и рылся, он был зорок, оброненная иголка не могла ук­
рыться от его взгляда, при нем не страшно было терять, он находил вещь
обновленной, он обнаруживал в ней все задатки великого творения. От него
нельзя было укрыться.
Ой, ратуйте, люди, он идет на майдан, — бесцеремонно' раздвигая тол­
пу плечами, подталкивая животом, да толпа и так уступает ему дорогу, он
идет за никому не нужными вещами. И то, что другой не заметит, — взгляд
его вырвет из гущи, руки подберут.
Лоскут парчи, кусок старинной кожи, медный набалдашник, подста­
канник, перчатки.
Старые женщины несли ему свои марлевые времен эвакуации платья,
выкрашенные раствором лекарств, красные — акрихином, зеленые — хи­
ной. Эти платья он не менял, оставляя такими, как есть. Он знал цену этим
марлевым нарядам.
Жадный, ему нужно было все — все переварить и переделать. Оказы­
вается, у всего была возможность превращения, и фабричное клеймо —
это еще не судьба. Судьба — он сам. Людей не покидала надежда на бес­
смертие, когда они видели, что делает он из старых вещей, кто знает, мо­
жет быть, кому-нибудь пригодятся их старые кости?
Ему несли все.
— Хорошо подумать — прежде чем выбросить,— говорил он.
Входил в дом и переставлял вещи, они действительно находили свое
место, должны были стоять так, а не иначе. Бесполезно было не согла­
шаться, все равно переставлял, он не считался с прцвычками, только со сво­
им искусством. И, когда люди соглашались с его перестановками, души у
них становились добрее, всегда хотелось вернуться в родной дом.
2. «Октябрь» № 3

Дети несли ему все, он учил детей .красть у -взрослых, дети не просили
родителей купить им игрушки, они ждали их от Георгия.
Он пересоздавал жизнь властными артистичными своими пальцами, тя­
нулся и чуть-чуть сдвигал предмет, чтобы по нему скользило солнце.
Вещи надо было спасать, он это понял давно.
После рассказа Михаила ему это стало особенно ясно.
История принадлежала Михаилу, но могла принадлежать каждому, кто
нес старику то, что на Украине называют грубым словом «шмотье».
Так вот, о шмотье. Отец Михаила — известнейший профессор геоло­
гии — был после войны переведен с Урала, откуда родом вся их семья, в
Киев, можно сказать, переброшен с Урала укреплять геологию Украины.
Он привез с собой сыиовей-близнецов Михаила и Илью, дочку Наташу
и жену Анну Михайловну. Они не растерялись в Киеве только потому, что
были вместе. А быть вместе означало для них слушать стихи отца, он был
еще и замечательным поэтом, знать, что творится в душе у каждого из них,
обойтись друг без друга они уже совершенно не могли и объяснить, как это
получилось, не могли тоже. Каждый из них, где б он ни был, нес >в себе
частицу семьи, и, только собравшись, они становились целым.
Мамино хлебосольство, когда она в байковом о цветами халате, чутьчуть как-то конфузливо кутаясь в этот халат, обходила стол и смотрела че­
рез плечо каждого, чего тому не хватает, какая-то неуемная энергия отца,
знания, которые он не хотел унести с собой, делился с ними, они были до­
пущены очень рано в отцовскую библиотеку, собственно, это была их общая
библиотека, по взаимному сговору сюда сносились любимые книги, и чаев­
ничали, обсуждая прочитанное, они тоже здесь.
Потом вышла замуж сестра и привела в дом мужа, довольно скоро
после этого умер отец, затем женился Илья и ушел из дома, затем Михаил.
Но по первому их желанию они могли явиться в дом, где оставались
мама, сестра с мужем, отцовская библиотека.
Они приходили сюда уверенные, что все это неизменно, пока жив хоть
один из них.
Затем заболела сестра, у нее отнялись ноги, вскоре она умерла.
Мама осталась жить в доме с зятем. Братья после смерти сестры стре­
мились в дом еще больше, виня себя во всем, что происходит, и спасая от
горя маму. Затем умерла мама.
Муж сестры через два года женился, привел в дом (новую жену, но
право заходить в библиотеку отца никем не было отменено, и однажды,
взяв какую-то нужную ему книгу после довольно долгого неприхода в от­
чий дом, Михаил уединился в туалете, сел на толчок и увидел, что мешо­
чек на гвозде, из которого торчали газеты, сшит из байкового маминого ха­
лата. Больше он в этот дом не приходил.
Михаил никого не хотел винить, старик тоже, но оба знали, что вино­
вато время, оно приносит забвение. А это слово старик ненавидел.
Мусорный ветер бил в лицо, он хватал ветер руками, жизнь либо бы­
ла, либо ее не было, мы умрем, наши вещи переживут нас, пусть их вид не
заставит краснеть за нас. Взгляните: только что это было сиденьем стула, и
вот уже рама и в ней улыбающееся лицо девочки-куклы. Все очень просто,
надо только увидеть предназначение, заставить жить заново. И что же, пос­
ле всего этого вы будете утверждать, что всему есть предел? Дураки, каж­
дая материальная пылинка содержит в себе частицу духовного.
Главное — непредвзятость. Это стул — на нем сидят? Это стол — за
ним едят? Почему? Когда исчезнут инструкции, начнется искусство. Ин­
струкция — подлая бумажка, чтобы снять с себя ответственность, надо воз­
вращать вещь изготовителю переделанной — сводить его с ума.
8
«И как этому старому педерасту удалось приручить весь город?» —
спросила сама себя вслух его сестра Мария и перевернула на сковороде
толстолобика. Она знала, что брат терпеть не мог рыбный запах, сама тоже
рыбу не любила, но отыскивала, где только могла, и жарила по утрам.
Отчий дом теперь принадлежал им, обоим. Всю жизнь она прожила с

родителями, здесь вышла замуж, отсюда хоронила отца, но вернулся Геор­
гий, и покойная мать отдала ему лучшую половину. Она ненавидела его не
за то, что вернулся, втайне она сострадала брату, считая его неудачником,
.она ненавидела за то, что материнский подарок принял он как должное.
Он все принимал как должное, гений, мир был обязан ему всем; когда не
было еды, он кричал соседям, чтобы принесли, и те несли; когда не было
денег, он продавал какую-нибудь дорогую вещь из родительского наслед­
ства, не спрашивая ее, Марию, и все ночи напролет торчали на его полови­
не гости, которым почему-то интересно было знать, о чем думает этот ста­
рый неуч, не прочитавший ни одной книжки, она-то знала, что в доме у не­
го ни одной книжки не было, а в детстве, когда еще можно было прочесть,
ничего, кроме рисования, его не интересовало.
Она, умная, образованная женщина, кандидат экономических наук,
сидела на своей половине одна, а он кормил гостей чужой едой и своими
байками.
Обидней всего, что мама любила сына больше дочери, мама, хитрая
мудрая женщина, становилась с ним совсем идиоткой, позволяла де­
лать все.
Часто он сажал ее, как куклу, на диван, обряжал в какие-то тряпки,
пристраивал на колени к ней диковинную свою картину, на которой была
она же, только в детстве, одетая почти так же, фотографировал. Он гово­
рил не переставая, а мама слушала и следила за его руками, потому что он
не просто говорил не переставая, он не переставая строгал, пилил, -клеил,
паял, вырезал, все это будто возникало прямо из его пасти, из этого сонма
глупых слов, которые он, уже почти охрипнув, ухитрился произнести за ве­
чер, за жизнь, мама слушала, смеялась, однажды она видела, как он, бро­
сив работу, элегантнейше, надо быть справедливой, при всей своей полно­
те он был легок, как шарик, подхватив маму, танцевал с ней под музыку
недавно приобретенного им старого патефона, который он купил на май­
дане совершенно сломанным и сам отремонтировал. Мария хотела войти и
отругать их обоих, но вместо этого тут же, у двери, заплакала, так хорошо
стало на сердце от музыки ее юности.
Маму он хоронил так, как сейчас уже не хоронят дети родителей. Об­
резал головки розам и ковровым узором выстелил вокруг ее головы, гроб
стоял на персидском ковре на фоне огромного семейного шкафа семнадца­
того века, а на самом шкафу он повесил иконы, и сам стоял среди икон,
как бог Саваоф, чтобы все люди видели, как он плакал и какой он любя­
щий сын.
Ей же место нашлось в углу на стуле в толпе соседок спиной ко всей
этой ораве иностранцев, которым почему-то обязательно захотелось похоро­
нить их маму, и теперь они стояли, смотрели с состраданием не на гроб —
на шкаф, к которому в трагической позе прислонился этот паяц, и о чем-то
шептались на разных своих языках.
Ее горе было тихим и личным, эхо его горя разнеслось на весь мир, и
как этому старому педерасту удается обмануть такую ораву людей?!
Когда они делили имущество и она со злорадством спросила, как это
он собирается поделить шубу из выхухоля, древнюю шубу, семейную релик­
вию, которую родители прятали от всех революций и погромов, он молча
взял ножницы и раскроил шубу пополам, о, почему у нее не нашлось сил
схватить нож и его разделить на две части!
Правда, потом он сделал из своей половины удивительные береты с ка­
кими-то необыкновенными перьями, с драгоценными заколками и поместил
береты в стеклянные ларцы, эти ларцы и береты выпрашивали у него и де­
монстрировали на каких-то всемирных выставках, куда этого старого рас­
путника, конечно же, не пускали, а свою половину она спрятала в шкаф,
пусть сожрет моль, только бы не досталась ему и его так называемому ис­
кусству эта последняя половинка памяти о маме. Ах, до чего же она была
несчастна, что доживать он вернулся в отчий дом! Пока его не было и па­
мять о его невозможных поступках в детстве как-то затмевала другие со­
бытия, с ним происходящие в других городах, где он работал, попадал в пе­
редряги, она даже сочувствовала ему и втайне, хотя это и повредило делам
ее собственным и покойного мужа, гордилась, что брат ее один из немно­
гих смельчаков, рискнувших защитить себя и свое искусство в борьбе про­
тив этой машины, этого сокрушительного государственного Молоха, она

понимала тогда, что материалы, компрометирующие брата, ищутся на него
параллельно с тем главным обвинением, которое боялись назвать публично,
перед всем внимательно относящимся к делам брата миром. Брат предпо­
читал свободу всему на свете, и другие благодаря брату начинали понимать
этой свободе цену. Но когда он приехал, о, когда он приехал, все оказалось
совсем иначе, сплошным разочарованием, пусть герои не возвращаются до­
мой с победой, не надо умирать, но пусть побеждают долго, а не обрушива­
ют свои триумфы на головы мирных и несчастных людей. Она была недо­
вольна всем.
Она была огорчена, как в детстве, когда он решил научиться жонгли­
ровать ножами и исцарапанный, порезанный царапал и резал все в доме.
Взлетало вверх столовое серебро, дробило старинную мебель, ранило его.
Да пусть хоть совсем убьет, дом-то тут при чем?
Так они жили. Иногда она просыпалась по ночам и тихо шла к его
спальне, чтобы услышать его храп и убедиться, что он в порядке, спит. Это
было в те часы, когда она понимала, что без него она останется на всей
земле совсем одна. Так они жили.
9
Он проклеил по углам рассохшуюся старинную раму и сжал ее руками
так, что в нее вернулась душа. Он вырезал из цветной журнальной репро­
дукции картины старинного мастера головку женщины королевских кровей.
Он перевернул свою детскую фотографию тыльной стороной и наклеил на
нее головку знатной дамы. Теперь они будут всегда вместе. Он обил кар­
тинку крошечными мебельными гвоздиками, и они засверкали, как звезддочки. Он поместил картинку по центру задней стенки рамы. Так он до­
бился иллюзии глубины. Теперь было необходимо достойное головки окру­
жение. Он извлек свои богатства. Пустое пространство между головкой и
рамой он инкрустировал раковинами. Раковины были разных размеров, не­
которые из них, те, что побольше, развернуты своей перламутровой сторо­
ной. В эти большие раковины он вложил крупные розовые жемчужины. То
здесь, то там между раковинами вспыхивали лоскуты старинной ткани. Он
приклеил к ткани легких пластмассовых амурчиков, и они взлетели над го­
ловкой, заиграли на свирели, они побежали по часовой стрелке вдоль ста­
ринной рамы. Раковины вышли из глубины и теперь поддерживали глав­
ную раму вверху. Но всего этого ему показалось мало, и чтобы не пока­
заться скупым, он в трех местах приклеил три серебряных монеты с изоб­
ражением лиц императорской крови. Так дама получила достойных кава­
леров.
Проделав все это, он надел на головку дамы сверкающую диадему из
уже перечисленных раковин, жемчуга, старинной ткани, добавил несколько
великолепных светящихся пуговиц и привесил кисть театральной бижуте­
рии от уха прелестной незнакомки к шее. Снизу он выпустил на поверх­
ность рамы пластмассовую кисть винограда, не забыв покрыть ее позо­
лотой.
И посвятил все это памяти Бенвенуто Челлини.
Ю
Его били в армии — свои, в коридорах общежития — вьетнамцы, и это
было особенно унизительно, когда тебя бьет маленький восточный человек,
бьет по-восточному, и ты не знаешь, как оградить себя. Восточный человек
уже не улыбается, он страдальчески морщится, нанося удары.
Его старались бить по голове, и поэтому в драке он был занят не столь­
ко обороной, сколько спасением головы. Его били везде, его хотели бить, и
все это началось, когда они расстались с отцом, который за всю жизнь не
ударил его ни разу.
— Мой сын не может быть угрюмым, — говорил отец. — Что застит
ему свет? Покажите. Я смахну это «что» рукой.
Сейчас он понимал, что отец произнес очередную фразу. Эта фраза дол­

жна была зацепиться за крюк истории и повиснуть в воздухе, как на ве­
шалке. Она была брошена в вечность, а Олег остался шить на земле.
Конечно, это было не совсем так, отец и сейчас звал его к себе, но
ехать не хотелось, хотелось пить и пить обиду, обжигая гортань, хотелось
наполниться обидой на всю жизнь.
Не то было обидно, что отец — враг системы, важнее, что, кроме Оле­
га, у отца было еще ЧТО-ТО, гораздо-гораздо более главное, и это ЧТО-ТО
он умело скрывал от сына.
Все объяснения в любви были ложью. Это он перед Богом хотел оп­
равдаться, что любит кого-то, а на самом деле не любил, просто он хотел
хоть единое живое существо привязать к себе. И привязал, а потом бросил.
Чем он лучше восточного царька, бьющего Олега в коридоре общежития
ногами?
Они шли по тундре, делясь всем потому, что были нужны друг другу,
они могли работать только в цепи, не нарушая связи, они шли к левому,
незарегистрированному месторождению апатитов, которое прошлым летом
обнаружил геолог Костик и сохранил свое открытие в тайне. Но не от них,
они были нужны Костику, чтобы разбогатеть, апатитов было много, он го­
тов поделиться, они прилетели на вертолете в самый дальний от Мурман­
ска населенный пункт и, притворившись поисковой экспедицией, отправи­
лись. Они шли гуськом, в затылок, повязанные общей тайной, они риско­
вали, они не любили друг друга, и нужно было очень уметь не любить, что­
бы идти по тундре четыре дня и четыре ночи не любя. Они были жадные
люди, и сам Олег был жадным, рассчитанным на короткий век.
Это напряжение связи, эта постоянная зависимость сводила с ума, не­
возможно было идти и смотреть в затылок тем, кто при других обстоятель­
ствах обязательно попытался бы избить тебя.
Зачем он пошел? Этого не хотела мать, и он пошел. Отец был бы про­
тив, и он пошел.
Самоцветы вставали перед ним, как столбы, в полный рост, на них
были надеты бушлаты, они светились.
Он ничего не знал про камни, кроме того, что они — цветные, лежат
далеко и найти их трудно. Он хотел их взять живыми — ни у отца, ни у де­
да при том, что камушки они любили, на это не хватило бы мужества. Тор­
говцы!
Отец ничем не рисковал; стоило с ним чему-то случиться, все цивили­
зованное человечество вступалось, а Олег погибнет тут, в тундре, и унесет в
землю последнюю капельку отцовской крови.
Еще он знал, что камни много стоят, А деньги были нужны ему, они
давали независимость, в деньги он верил, они сводили и разлучали, в день­
ги он верил больше, чем в бескорыстие отца, потому что легко быть беско­
рыстным, когда талант твой стоит миллионы.
Они шли по тундре, к которой относился он равнодушно, не умел от­
личать одно дерево от другого и не притворялся. Он не различал голоса
птиц и тоже не притворялся. Если летел сыч — это летел отец, если кри­
чал зверь — это кричал отец, если пугало дерево — отец пугал, прикинув­
шись деревом. Так он шутил над сыном.
— Ты мне отец, сын, друг и брат, ты мне все, — говорил отец.
Прошлым летом, когда они вот так же шли за самоцветами, Олегу по­
казалось, что он умирает. Он всегда искал место, где лучше умереть, и не
умирал только потому, что никто не заметил бы его смерти: ни отец, ни
мать.
Они были слишком независимы, цтобы заполнить жизнь горем.
— Жизнь моя подчинена какому-то закону утрат, — говорил у костра
очень спокойно, очень трезво редко бывающий трезвым взрывник Захар. —
Сестры, мать, отец, сын, одну сестру я сам убил, другую — мать.
Олег ужаснулся.
— Сами убили?
— Мы в Самарканде жили, в кишлаке, мне пять лет, сестре два годи­
ка, мать оставила меня сестру в люльке качать, ну, я разыгрался, она и вы­
скочила, а пол глинобитный.
— А вторую?
— Мать во сне заспала. Тоже маленькую. Брюхом придавила. Сына
моего в Афганистане убили, саму мать сосед зарезал, когда за жену его хо­

тела вступиться, отец спился, мне два пальца на правой руке амовитом от­
хватило — и вот живу.
«Господи, Господи, прибери меня, тундра!» Олег был сильный малый,
рожденный дать отпор, но, глядя на людей, он не понимал — от кого защи­
щаться.
Выли у йего планы? Да, были, несомненно, были. Вот, правда, забыл,
какие.
Нет, почему же — увидеть мир! Конечно же, увидеть мир. Дед обещал
на будущий год пригласить в Брюссель, в посольство, а ото значит, он уви­
дит Европу, может, там все другое? Хотя лично он сомневается. Там приук­
рашенное То же Самое.
Языки давались ему легко, он был уверен, что разберется.
Можно было жениться на иностранке и остаться в Париже, можно бы­
ло пристроиться в какой-нибудь бар и пожить в Риме, можно было бы, на­
свистывая, пройти по миру от угла до угла и дать отцу телеграмму: «Я ви­
дел все, что тебе не показали. Прощай».
Можно было, и он не сомневался, что увидит, но вот хотел ли он все­
го этого, сказать не мог.
За последние два года он прошел .весь Кольский полуостров, торговал
самоцветами, воровал самоцветы под маскировочной палаткой, перебро­
шенной друзьями через проволоку, всю ночь лежал на самоцветах, а потом,
перебросив назад и самоцветы и палатку, выходил утром из лагеря как
свой. Тут все строилось на доверии, и сообщники не убегали, его доля оста­
валась с ним. Но эта мерзлая земля, в которую ты уткнулся рожей и кото­
рую всю ночь роешь невесть зачем, невесть для чего, а прожектор шарит, и
тебе грозит быть застреленным или схваченным, а ты роешь, как зверь,
всю ночь, и ни единой мысли, ни единой мысли!
Вот бы посмотрел отец, как добывает единственный его сын хлеб на­
сущный.
Тюрьма всегда была открыта для него, иногда ему казалось, что она и
есть цель его и единственное желание. Иногда ему казалось, что и нарыва­
ется он, чтобы попасть в тюрьму и испытать то, что тот испытал, но в то
же время Олег все делал, чтобы не попасться.
И ,все-таки он был мужчина, а отец его — трепач и старый педераст.
Он с удовольствием смачно повторял эти слова. Да, да, трепач и старый
педераст.
— Ты — мой отец, сын, друг и брат...
«Ложь, все ложь, я дитя случая, каприз, затея, а ты великий человек,
и как тебе не стыдно было смущать маленькую доверчивую душу, со мной
гора говорила, а я думал — отец!»
— Не подходите! — орал он, стоя посреди этого проклятого месторож­
дения синих ненавистных ему камней, держа над головой лопату. — Не под­
ходите ко мне, здесь все мое, все!
Глядя на измученные темные их лица, понял он, что после этих слов
произойдет, отбросил лопату и прикрыл голову.
11

Тейерь пришло .время просить. Старик вышел в одной рубашке и запел.
Что он пел?
«Найду ли я что-нибудь для себя в этом мире, если мой единственный
сын...»
Тут он обнаружил в себе что-то костяное, выпуклое. Он постучал по
этому костяному. Глухой, безжизненный звук. Еще раз. Глухой, безжиз­
ненный звук. Он понял, что попался. Пришло горе. Надо было торопиться
ломать препоны. Он написал записку сестре и положил в условленном
месте на веранде.
«Знаешь, Мария, у меня горе».
Ответа не пришло.
Он написал вторую: «Я не шучу».
Пришел ответ: «Чего ты хочешь от меня?»
Он написал: «Олега арестовали».
«Сделай что-нибудь»,— написала она.

«Подскажи мне»,— попросил он.
«Есть же люда»,— она.
«Они хотят только моей смерти»,— он.
«Я буду тебя презирать»,— написала она.
И он пошел.
Т2

,

А за ним пошли куклы. Такой процессии не видел город давно. За ним
шла вся рухлядь города — его куклы. Он и не знал, что создал столько
мертвецов. Они подыгрывали его горю на дудочках, повторяли каждое его
движение, они пытались лопотать на своем языке. У них это получалось
плохо, они были немы — с единственным выражением на мордочках, его
выражением — Идиотически-Счастливым.
Куклы шли и размазывали по мордочкам слезы. А он шел, подпрыги­
вая впереди процессии, иногда зависая в воздухе, пораженный этим своим
умением, возникшим только сейчас.
Куклы шли, а люди выходили из дворов и бросали куклам монеты, лю­
ди выносили куклам хлеб, куклы не останавливались, они спешили, моне­
ты остались лежать в пыли.
И тут куклы запели, они запели тоненько и несильно, но достаточно,
чтобы спугнуть птиц с деревьев, птицы крикнули последний раз и полетели
куда-то рассказывать, что видели.
И была среди кукол пара одна. Они бесстыдно обнимались среди об­
щего горя, отец старика и мать.
Они останавливались, чтобы обняться, и вся процессия останавлива­
лась. Разжимали объятия, и процессия трогалась.
— Я не могу догадаться, мои дорогие,— сказал старик.
И тогда они снова обнялись.
Старик вернулся домой, сшил из заранее приготовленного на этот слу­
чай куска сурового полотна два небольших мешочка, догнал процессию, на­
кинул на отца и мать эти два мешочка. И тогда они пошли дальше.
«К дому губернатора! — кричали куклы.— К дому губернатора!»
Какого губернатора? В доме губернатора давно был дом пионеров. От
губернатора ничего не зависело, от пионеров еще меньше.
Старик, кривляясь, подходил к дому губернатора, он требовал осво­
бождения сына. Куклы подвывали ему. Из дворца выбежали пионеры.
У них давно были сломаны все игрушки. Они расхватали кукол и стали так
размахивать ими по воздуху, что быстро разогнали всякое скопление горя.
Старик пришел не вовремя. Губернатор отсутствовал. Наверное, он
умер.
13
— Я ничего не могу для вас сделать, — сказал генерал. — Это все пло­
ды, плоды...
Он никак не мог припомнить, что за плоды, и только постучал пальцем.
Время играло против него, не историческое — конкретное время иг­
рало, потому что за это время он успел стать для старика влиятельным,
сильным, почти всемогущим, и вот когда пришло время в этом убедиться,
время сыграло против, вся репутация пошла насмарку. Менять законы он
не мог. Он так и сказал.
— Понимаете, над законами я не властен.
Старик поднял на него огромные серые глаза.
— Но там же сидят ваши, — сказал он.
— Кто это «ваши»?
— Ну, в мундирах.
— Я не понимаю, что вы имеете в виду.
— Вы можете приказать.
— Шутить изволите! — взвился генерал. — Да у нас генералов как
кур нерезаных.
Старик укоризненно покачал головой.

— Кто же вам давал право командовать мной?
— Я не командовал, я хотел докопаться до истины.
— Что есть истина?
Старик не пародировал, он спрашивал совершенно серьезно, Каварадосси тоже ждал генеральского ответа.
— Годы вы чего-то добивались от меня, и вот пришло время, и вы не
хотите мне помочь. Меня сажали — вы получали повышенйе, выпускали —
у вас возникало широкое поле деятельности, а должно было быть совсем
иначе: хорошо мне — вас повышают, еще лучше — у вас новая звездочка,
и вот пришло время, когда вы можете мне помочь, и отказываетесь. Разве
это справедливо, генерал?
— Я не понимаю, — сказал генерал. — Это что — претензии?
— Да, претензии. Или вам кажется, что я не имею на это права?
Ярость ведомства зажглась в глазах генерала, прыжками пронеслись
какие-то звери, а потом возникли кресты, кресты, кресты, их скопилось
столько, что генерал стал раздирать глаза кулаками.
Старик смотрел на него и ждал.
— Не вашего друга, — сказал генерал. — Вас надо было упечь в сума­
сшедший дом.
— Со мной была бы морока, — сказал старик. — Вам могли приписать
политические мотивы.
— Знаете, кто вы? Вы старый хулиган.
— Вы тоже не помолодели за все эти годы, — сказал старик. — Не
взвинчивайте себя, лучше что-нибудь сделайте.
— Кому вы в пятьдесят восьмом продали бриллианты князей Голи­
цыных?
— Никому не продавал. Я подарил их одной замечательной своей по­
друге. Дело закрыто за отсутствием доказательств.
— А скрипку Лоренцо Сториони у кого купили в Ленинграде? Или вы
думаете, что мы попались на эту липу мистера Тимкина, будто он привез с
собой из Штатов и с ней же возвращается? Мы сразу поняли, что он при­
вез обыкновенную фабричную, с этикетом Лоренцо Сториони, который ему
кто-то из ваших сообщников сумел передать. Привез подделку, вывезти ус­
пел настоящую. Знаете ли вы, старый человек, что целый год наше ведом­
ство выясняло биографию этой скрипки Сториони, весь ее славный трудовой
путь с того момента, как она вышла из рук мастера в восемнадцатом веке и
до того момента, когда ваш американский друг якобы вывез ее из Штатов?
Мы прочертили этот путь, никогда скрипка Лоренцо Сториони не была в
Штатах! Мы знаем всех вундеркиндов Европы, которые на ней играли, всех
богачей, которым она когда-либо принадлежала, но в Штатах она не была!
Жаль, мы закончили работу, когда Тимкин уехал с украденной вещью. Ина­
че вам пришлось бы сидеть очень-очень долго!
— У вас есть такое исследование? — спросил старик.
— Какое исследование?
— Ну, о скрипке?
— Восемь томов!
— И много у вас таких исследований?
— У нас все есть!
— Вот и смысл! — оживился старик. — Вы должны исследовать, да,
да, вы не следователь, вы именно исследователь, вы должны восстановить
истину ради самой истины, ваши фолианты надо издать, из безымянных
сотрудников сделать известнейших ученых, ведь вы работаете не от случая
к случаю, а день изо дня, это не должно остаться невознагражденным, я сей­
час напишу, напишу...
Но тут оживление прошло, старик захлебнулся словами, обмяк.
— Посоветуйте мне хоть что-нибудь, — сказал он. — Мальчик не ви­
новат.
— Нет, — сказал генерал. И прибавил все резче раз от разу: — Нет,
нет, нет!
— Я всегда был лояльным,— сказал старик.— В детстве, если на ме­
ня нападали, я искал глазами милиционера, я не звал прохожих, сразу бе­
жал к милиционеру и прижимался. В моем детстве были хорошие толстые
милиционеры, к ним хотелось прижаться. Ваше ведомство — другое, но вы
тоже к своем роде милиционеры. Люди в форме никогда не пугали меня.

Ведь эту форму кто-то сочиняет, кто-то шьет, ее не дадут каждому, согла­
ситесь.
— Не дадут, — согласился генерал.
— Ведь она на определенный размер. Делается фуражка на атласной
подкладке... Знаете, сколько труда требует даже обыкновенная фуражка, а
не то что такая, как ваша, с околышем?
— Я не понимаю...
— Мир достоин уважения, любой мир достоин уважения, если он воз­
ник давно. Уважения достойны ремесла и ваше ремесло достойно, потому
что оно возникло давно. Помогите мне, — попросил старик. — Так же нель­
зя, у мальчика есть отец, и он ничего не может для него сделать. Для чего
же нужны тогда отцы?
— Вы неправильно ставите вопрос, — сказал генерал. — Вы его, изви­
ните, как-то дико ставите.
— Я не сумел победить смерть, — сказал старик. — Это действитель­
но трудно, и я пока не знаю как, но помочь живому... Помогите мне.
— Преступление слишком серьезно, слишком.
— Что вы называете преступлением? Несколько отколотых камеш­
ков? Земля богата, она принадлежит всем, она принадлежит и моему сыну
тоже.
— Вы неплохой адвокат, но так надо защищать перед Богом, если он
есть, не перед законом.
— Но закон один — Бог! — крикнул старик. — Нет другого закона, и
вы здесь для поддержания этого закона, вы здесь для того, чтобы напом­
нить мне о Божьих законах, если я их забуду.
— Очень странное толкование функций нашего ведомства.
— Любого ведомства,— поправил старик,— любого ведомства, куда
приходят утром и уходят поздно вечером. Для чего иначе вы засиживаетесь
на работе?
— Я люблю свое дело.
— Вы хотите сказать — людей,— поправил старик.— Вы хотите ска­
зать, что любите людей. Наберите номер, позвоните кому-нибудь в Москву,
пусть отпустят мальчика.
— Кому вы передали бриллианты Голицыных в пятьдесят восьмом
году?
— Французской писательнице Симоне де Бовуар. Она навестила меня
в пятьдесят восьмом.
— Сколько она вам заплатила?
— Нисколько. Я подарил ей.
— Это звучит неправдоподобно!
— Нет, для меня нет. Я делаю своим друзьям дорогие подарки.
— Что вы просили за это у писательницы?
— На что вы намекаете? Она очень немолода.
— Но это бриллианты князей Голицыных!
— А вы что, представитель княжеского рода?
— Вы спекулянт? — спросил генерал.
— Да, я люблю держать в руках хорошие вещи. Через эти руки про­
шло много хороших вещей.
— Почему — на Запад?
— Вещи должны жить, их надо покупать, продавать с аукционов. Ес­
ли я отдам их вам, прекратится кровообращение, они осядут в каких-то ог­
ромных сейфах или их будут носить ужасные, уродливые бабы и тоже не
здесь, а на Западе, во время официальных встреч наших с ихними. Краси­
вая вещь должна принадлежать красивому человеку.
— Богатому?
— Красивому. Я не ошибся, я ненавижу богачей.
Вечер за окном незаметно зажег огни их бесплодной беседы.
14
Бандит Хорава был оранжевый, как пароходная труба. Бог дал ему
сто сорок килограммов весу плюс галстук. Бандит Хорава не сошел с пра­
вильного пути, он родился бандитом.

Когда ты стоял перед его дверью, а он начинал греметь цепями и за­
совами, ты понимал, что с каждым толчком засова, с каждым падением це­
пи все ближе и ближе приближаешься к свободе.
— У нас будет с -вами человек из Верховного суда, мы купим его с по­
трохами, у меня есть такие друзья. Видите,— суетился стосорокакилограм­
мовый Хорава,— сколько перстней у меня на пальцах...
Он стал сдирать с пальца перстень, тот не поддавался, и тогда он схва­
тил нож и, отляпав палец, поднес к самым глазам старика. Перстень золо­
тился на пальце, как шашлык, и кровоточил.
— Не бойтесь, не бойтесь, — говорил бандит Хорава. — У меня еще
много пальцев, вы такой человек, я хочу показать вам все.
— Бандит Хорава, — сказал старик. — Ничего, что я буду называть
вас бандитом Хоравой? Бандит Хорава, мой мальчик должен жить.
— Вы не смотрите, что у меня разорение, вообще я не так живу, у ме­
ня все есть, но когда приходит такой человек, как вы... У меня есть дом,—
продолжал бандит Хорава. — Я свожу туда понравившиеся мне вещи. Вы
способны оценить. Я хочу показать вам этот дом.
— Путь предстоит дальний, — сказал старик. — Я посмотрю потом.
— Нет, сейчас,— зашумел бандит Хорава.— Я не могу допустить,
чтобы наша встреча превратилась в ничто. У меня есть машина, нет, три
машины, нас отвезут.
Они пробирались к загородному дому бандита Хоравы, пересаживаясь
из машины в машину, и на каждой такой остановке останавливалось сердце
старика, его мальчику было плохо. }
Когда они въехали .в лес, бандит Хорава попросил шофера прибавить,
чтобы показать возможности машины, тот прибавил, и случилась самое
плохое из всего, что могло случиться. Медленно и плавно вылетела из ча­
щи ворона под ветровое стекло умирать и была сметена'. Осталось только
черное перо, прилипшее к крыше автомобиля, и потом всю дорогу развева­
лось -над стариком, как плюмаж. Бедный мальчик, как ему не повезло!
— Ничего, ничего, — успокаивал бандит Хорава. — У меня еще много
ворон.
Дом бандита Хоравы был не лучшим местом для жизни. Его перепол­
няли вещи. И около каждой был поставлен часовой, не знавший ей цены,
около каждой был поставлен убийца вещей.
— Все оригиналы, — возбуждался бандит Хорава, заглядывая в лицо
старика. — Я выучил наизусть фамилии, это Коровин, видите, какое яркое,
это Рубенс, видите, какое толстое?
А за окном дома под ветром раскачивалась такая сосна, куда там Ру­
бенсу и Коровину, старик подмигнул сосне, она обнадежила его сердце.
— Здесь есть и -ваше, — продолжал бандит Хорава. — Вы, наверное,
вспоминали, куда оно делось? А его там нет давно, оно у меня.
В бедной простой раме двое: женщина и мальчик у ее плеча, они смот­
рят на старика, слегка склонив головы набок, нимб над головой мальчика
задевал лицо женщины, и они оба, мать и сын, освещались желтоватым
светом. Нежные продолговатые лица, тревожные раскосые глаза, и только
рот капризный и влажный, одинаковый у обоих, -выдавал общее, человече­
ское и смущал душу. Мадонна с младенцем. Мадонна с его младенцем.
— Бандит Хорава, я не могу больше ждать.
— Да что же вы все время торопитесь? Не каждый день вы ко мне
приходите с просьбой, я хочу показать вам все.
Он позвонил в золотой колокольчик, стоящий на столе, и двое часовых
внесли сверток. В свертке спал фельдмаршал Суворов. Он вскочил и стал
выполнять команды, не забывая отдавать бандиту Хораве честь. Нос
фельдмаршала заострился и вспотел. Он очень старался.
Старик схватил Хораву за горло, к нему бросились великаны, бандит
Хорава уменьшился от огорчения в руках старика и крикнул слабеющим
голосом:
— Не смейте трогать, я слишком испытываю его терпение!
Остались барахтающиеся в воздухе смыслы, самих слов не было, ни­
кому не нужные смыслы и ожидание.
— Тише,— наконец сказал бандит Хорава.— Не шумите, он здесь, он
спит, он сделает для -вас все, что я попрдшу.
Под парижским пальто бандита Хоравы спал на диване человек, подо­

гнув ноги. Пальто ее мешало увидеть, что это очень больной человек, что
он пережил два инфаркта, у него болит печень и в детстве его, наверное, не
меньше пяти раз роняли.
Бандит Хорава, сдернув пальто, продемонстрировал сходство.
— Похож? — шепотом спросил он.
— Но ведь это...
— Нет,— сказал огорченно бандит Хорава.— Только его брат. Но так
даже лучше, с тем было бы столько хлопот, а этот ручной...
Забывшись, бандит Хорава ударил спящего по плечу, тот проснулся,
сел на диван растерянно, обнаруживая фантастическое сходство с портре­
тами человека, от которого зависела судьба сына, судьба всей страны. Бан­
дит Хорава дал брату Самого прикурить. Брат курил, не обращая на ста­
рика внимания. Запах табака мешался с запахом перегара.
— Если нам не помогут,— сказал бандит Хорава, — мы вот его предъ­
явим, действует безотказно. Секретное оружие!
И бандит Хорава засмеялся. Детский смех стосорокакилограммового
бандита долетел до сосны за окном, и она заскрипела, предупреждая ста­
рика, что он загостился.
— Пошли, — сказал старик. — Пошли, бандит, бери своего алкаша.
И, не дожидаясь, пока бандит Хорава запихнет в карман свое безот­
казно действующее секретное оружие, мимо часовых, мимо статуй, мимо
возлюбленной мадонны старик побежал к выходу.
15
В парижском пальто бандита Хоравы с секретным оружием в кармане
старик подошел к высокому зданию.
Его впустили. Старика сотрясало подобострастие. Хотелось поцеловать
впустившему руку. Но это был военный, гораздо-гораздо моложе старика.
— Товарищ правительство, — готовился сказать старик. — Дайте я
лизну руку...
Его впустили, это было признанием, славой. В высоком мраморном
холле было холодно, но все так хотели, чтобы он согрелся, что старались
дышать в его сторону. Перистые облачка теплого номенклатурного дыхания
устремлялись в сторону старика и, не долетев, лопались в воздухе.
Старик умилился. Так к нему еще нигде не относились.
По мраморной лестнице спускался человек в полушубке с барашковым
воротником, в руках он держал патефон, пластинка пела: «Если б знали
вы, как мне дороги...»
Старик хотел соврать, что это любимая его песня, но помешал Каварадосси, он чихнул некстати. Ну, хорошо, могла бы быть любимой. «Это точ­
ней»,— согласился Каварадосси.
Старик хотел поблагодарить человека с патефоном, но увидел, что тот
уже не смотрит на него, а бежит мимо к новому вошедшему, туда, вниз,
откуда поднимался старик.
Люди выходили из кабинетов, они приветствовали старика как родно­
го, жали руку, но от пожатий оставалось ощущение неловкости, будто ошиб­
лись, ждали другого. Здесь была та самая долгожданная суета, все поощ­
рительно подмигивали ему.
«Боже, сколько любви, — подумал старик. — Я всегда верил, всегда...»
Тут он почувствовал, что брюки его совершенно мокрые.
«Неужели? — ужаснулся старик.— Когда я успел?»
Он попытался наклониться и отжать штанину, но двери лифта откры­
лись, и он вошел в гостеприимную переполненную кабину, где все привет­
ствовали его, а потом притихли, устремив взгляд куда-то вниз.
«Товарищ правительство,— хотел сказать старик.— Такое со мной
бывает нечасто и всегда от восторга, поверьте!»
Но не стал говорить, потому что людей на каждой остановке прибыва­
ло все больше, лифт летел вверх, и всех охватило это общее устремление
вверх и, кажется, отвлекло от позора старика.
— Ай-яй-яй, — сказал укоризненным голосом разумного отставника
чей-то укоризненный разумный голос. — Ай-яй-яй, так вы засмотритесь и
свой этаж пропустите. А ведь вас ждут, ай-яй-яй.

И его подтолкнули к выходу из кабины на той самой единственно нуж­
ной остановке в руки, какие там руки, в кусты из роз, гвоздик, тюльпанов.
Цветов было столько, что он сумел под их прикрытием переодеть брюки.
Ему отдал свои тот самый сердобольный отставник. Оглянувшись, старик
увидел, как смущенно переминается в поднимающемся лифте отставник,
стыдясь своих голых зябнущих ног.
— Товарищ правительство, я не заслужил,— начал старик.— Слиш­
ком много чести...
Но тут забилось чье-то девичье звонкое сердце совсем рядом, и под
этот перестук через благоухающую приемную под ободряющие улыбки
ждущих своего часа посетителей он вошел в кабинет.
— Товарищ правительство, — произнес он и упал.
Когда очнулся, то понял, что сидит в кресле, и маленький человек, из­
давая волшебный звук пробкой о графин, приводит его в чувство, произ­
нося одно и то же: «Кампанелла, Кампанелла».
— Кампанелла? — переспросил старик.
— Да, да, мы все стали слишком материалисты, слишком, мы забыли
Кампанеллу, мы забыли «Город Солнца», вот что надо читать сегодня, ведь
вы солнечный человек, почему вам не заняться Кампанеллой, это так нуж­
но, Кампанелла, Кампанелла, город Солнца, вы любите Кампанеллу?
— Я люблю Кампанеллу! — закричал старик. — Да, да, я пришел сю­
да, чтобы сказать вам, что люблю Кампанеллу, и, выйдя отсюда, я буду
говорить всем, что люблю Кампанеллу!
— Но не какой-нибудь другой труд? — участливо расспрашивал ма­
ленький с графином.— А «Город Солнца»? Ведь мы с вами уже больше
часа говорим именно про «Город Солнца»?
— А о чем же нам еще говорить? — восторженно спросил старик.
— Все. Вы поняли меня абсолютно. На вашу интуицию, на ваш та­
лант, на вас как на человека-художника я очень надеюсь, — сказал малень­
кий человек и защелкнул графин пробкой.
— Товарищ правительство,— попытался сказать старик.— Вы откры­
ли мне...
Но схватил маленького за руку и обслюнявил ее поцелуем.
— Ну, хватит, — брезгливо оттолкнул его маленький человек. — И ни­
кому, пожалуйста, об этом ни слова.
16
— Не понимаю — почему, но Брат не сработал, — сказал бандит Хорава. — Наверное, вы невезучий. Не обижайтесь. До другого раза.
17
В эту ночь старику, приснился сон. Он узнавал себя и свои шаги: крок,
крок, крок. Он спешил, а придержать себя за руку не мог. И он дога­
дался во сне, что обгоняет самого себя не просто физически, что существует
напряжение сил, дальше которых только вера, вера в себя, и тот первый,
сильный и независимый, уже оторвался и ушел далеко.
18
— Кончай базар,— сказал чей-то голос.— Дай следователю, ведуще­
му дело, взятку, не забирайся так высоко.
Старик послушался и дал. Разверзлась земля. Появились свидетели.
Налетели люди генерала. И ворота тюрьмы в третий раз захлопнулись за
ним.

Часть 2. ЗАКОН
19
Сбив беретик к уху, блистая рыжим чубом, от усердия- высунув кон­
чик языка, Лиза работала. Заказчик с толстым пивным лицом сидел перед
ней и с восторгом следил, как трудилась над его портретом эта фурия. Она
любила рисовать немцев, во время сеанса они почти не шевелились, отно­
сились к себе серьезно. Это была гениальная идея: устроившись среди
уличных художников здесь, в Берлине, рисовать самой, самой зарабаты­
вать на жизнь. Наверное, она выглядела убедительно — лихая амазонка в
беретике, свободная женщина, свободный художник, никому и в голову не
приходило спрашивать у нее разрешение на право рисовать в вестибюле
огромного универмага.
Лиза была довольна, что теперь не зависела от подруги, пригласившей
ее погостить в Берлине.
Трудный субъект: сквозь толщину и здоровье непросто было обнару­
жить сходство с его родителями, а она прежде всего искала это сходство,
тогда черты становились добрей или жестче, облик мягче или мужествен­
ней.
Она упорно искала эту связь между сидящим перед ней человеком и
родившими его людьми, а если честно, то, рисуя, всегда пыталась понять,
чем лицо заказчика, любое лицо отличалось от ее отца. Из сердечной пучи­
ны поднималось лицо отца с омытыми влагой глазами, и она понимала, что
все это наброски, а портрет впереди, ЕЕ портрет.
Германия Лизе нравилась, немецкий она еще в школе знала хорошо,
общаться с заказчиками было легко. Она протянула господину портрет, он
захохотал, как ребенок, ему понравилось: «Зер гут, зер гут»,— замахал
головой, поцеловал ей руку. Она вложила портрет в сочиненное ею же со­
оружение из двух листиков тонкой бумаги, господин рассчитался и ушел
довольный. Она испытывала особое удовольствие заниматься любимым де­
лом и еще получать за это деньги.
Отбоя от заказов не было, нравилась она, нравилась ее работа.
— А погадать не согласитесь ли? — раздалось за спиной.
Лиза, занимаясь очередным заказчиком, решила, что вопрос этот не к
ней.
— Так как же насчет погадать? — спросили за спиной, и она поняла,
что спрашивают по-русски. Лиза оглянулась. Рядом стоял молодой совет­
ский офицер и улыбался. Заказчик смотрел на них напряженно.
— Ой, Трофимов! — громко сказала Лиза и, зажав рот руками, пере­
шла на шепот: — Я совсем забыла, ты ведь в Германии служишь.
— Я-то в Германии, — сказал Трофимов. — А вы-то, фрау, что здесь
делаете?
— Подожди, сейчас расскажу, только закончу.
Но, чтобы не разочаровывать заказчика, торопиться не стала, Трофи­
мов ждал долго, пока обнаруженное сходство позирующего господина с его
родителями не запечатлелось на портрете.
Они гуляли по Берлину, Лизе нравилось, толстый теплый дождик мето­
дично накрапывал, это добродушно напоминал о своем присутствии немец­
кий Бог, они гуляли рядом с зонтами, рядом с витринами, рядом с теми,
кто держит друг друга за руки.
— Ненавижу,— сказал Трофимов.— Все чужое. Так, деньги, шмотки.
Ни за что бы не согласился быть немцем.
— А мне нравится, — сказала Лиза. — Такое чувство, будто я здесь
уже жила когда-то.
— Тебе везде хорошо,— кисло улыбнулся Трофимов.—Такой рыжей.
В конце концов ничего не было удивительного в их встрече, дня не
проходило, чтобы Трофимов не вспоминал ее, и дня не было, чтобы Ли­
зонька после того, как рассталась с первой своей любовью, этим самым офи­
цером советской армии Трофимовым, не пыталась объяснить себе собствен­
ный поступок — добровольный уход от любимого человека к нелюбимому.
Она не анализировала свои поступки, хотела получить ответ сразу.
— А гадать не разучилась? — спросил Трофимов.

— Да это же все розыгрыш! — засмеялась Лиза.
— Почему — розыгрыш? Ты мне карьеру нагадала и несчастную лю­
бовь. Если розыгрыш, то нечестно, я давно уже живу по твоему плану.
— Пашенька, неужели лучше меня нет?
— Все) — ответил Трофимов жестко. — Все лучше тебя. Каждая.
И они шли дальше.
— Ты знаешь, почему я выбрал армию? — спросил Трофимов. — Чтоб
ты ни в чем не нуждалась. Я ведь потомственный садовод, у моего отца
сад есть, пасека, ты знаешь. Я но листьям, как ты по руке, читать могу.
А вот служу.
— Пашенька, — сказала Лиза, — прости меня, хоть ради этой фанта­
стической встречи прости.
— Что с тебя взять? — лениво сказал Трофимов. — В тебе всегда бы­
ло дури много, ты ведь у нас из богатеньких.
Стоило ему Зто произнести, разговаривать Лизе стало неинтересно, от­
вет получен на все сразу, скучно понимал Трофимов жизнь, возможно, для
самого себя и нескучно, возможно, что-то ночами и не давало ему спать,
но не пытался Трофимов понять это что-то, отбивался всеми доступными
ему средствами, видел только видимое — и вот потерял ее.
Диковинное пересечение судеб принадлежало только ей, ее звезде, это
она вела его и многих других по жизни, он же двигался несамостоятельно,
главным образом, в зависимости от дислокации полка, в котором служил.
Она дала Трофимову телефон подруги, и они расстались.
20
«Сказочник вернулся, Сказочник!» — пронеслось по тюрьме.
Весть о том, что Сказочник, так звали старика, снова в тюрьме, скоро
стала известна всем. Перепархивали по тонкой нитке из камеры в камеру
трепещущие, как бабочки, записки, тюремная почта, со скукой наблюдали
за полетом записок надзиратели со двора, они несколько раз на дню вхо­
дили в камеры и обрывали нити.
Становились арестанты на колени, лицом в унитаз и успевали крикнуть
сразу вслед за схлынувшей водой: «Сказочник здесь!»
И проснулась тюрьма и приготовилась слушать.
«Это было в Казани зимой. Я зашел в универмаг погреться как всегда
не без тайной надежды наткнуться на какое-нибудь местное творчество:
глину, вышивку, ковер, но везде были латунь, железки — бессмертный
ширпотреб! Это главная пропагандистская идея — и днем, и ночью напоми­
нать нации о ее поражении, и вещицы вокруг чтобы формой напоминали то
щиты, брошенные татарами на Куликовом поле, то ордена русским воинам
за победу над татарами, глубокомысленные безделушки! И вдруг я на­
ткнулся на нее, она промелькнула в каком-то зеркале и так бы в нем и ос­
талась, не оглянись я мгновенно.
Красавица. Имя ей — Клара. Она красавица, я такой же, как сейчас,
может, только еще чуточку неотразимей, двадцатипятилетний и без боро­
ды. Почти сорок лет назад. Позже я понял, что она никогда не полюбила бы
меня, не будь такой близорукой. Возможно, я показался ей похожим на
Лермонтова. Вы не находите? Впрочем, я думаю, вы Лермонтова пред­
ставляете себе слабо. Это грех, но я вам его отпускаю. Легкий, маленький,
усики над губой хо/геные, черные, заносчивый, это мы с Лермонтовым, ес­
ли не приглядываться. В девятнадцатом веке такого сходства достаточно,
чтобы женщины сошли с ума, гениальный поэт, трагическая участь, но она
была продавщица в галантерейном отделе казанского универмага, татарка
и русских книг почти не читала. Я очень сильно полюбил эту девушку, ее
звали Клара. Я ей обязан, что немного знаком с этим чувством, которое воз­
никает странным образом и исчезает бесследно. Как всегда, я торопился,
мне хотелось все сразу, я хотел красоту как подношение из рук самой кра­
соты получить.
У прилавка в магазине знакомиться глупо, все что-то спрашивают, на­
до долго стоять. Я и стоял, стоял и чувствовал себя счастливым, если бы
мог раздвоиться, то влюбился бы в самого себя. Не верьте, что нехорошо

заговаривать на улице, знакомиться с продавщицами, это снобизм. Если по­
любил — скажи там, где любовь застанет.
Она назвала мне свое имя сразу, я — нет, объяснил, что такое имя, как
мое, нельзя произносить в столь суетном и шумном месте. Мы договори­
лись, что встречу ее после закрытия универмага и тогда назову себя.
Она была доверчива, если бы я знал тогда, что доверие и есть любовь,
то знал бы больше всех в мире, но я был дурак, чертами смахивающий на
Лермонтова.
Вообще это, вероятно, друзья мои, участь великих поэтов, чтобы их
внешность повторили потом дураки. Я знал в коммуналке одного абсолют­
но невежественного типа, наплодившего много детей, чудовищно тупого,
кажется, он был кровельщик, но очень-очень бездарный кровельщик, он
ходил по коридору босой, сидел подолгу в уборной, курил махорку, сидел
часами, если бы читал! Дымил махоркой и думал, если бы думал! — созер­
цал цаука за окном уборной, в фонаре, огромного ржавого паука, и дымил,
не душа — тупик. Так вот, он был похож на Пушкина уникально, он носил
на своей морде пушкинское лицо, он прикрывал глупость Пушкиным, и оп­
равдывало его только то, что он делал это без злого умысла, непреднаме­
ренно, Пушкина он и не читал никогда, но стоило ему сказать, что он на
Пушкина похож, обижался страшно: оказывается, слышал от кого-то, что
Пушкин был урод, а себя-то он считал красавцем.
Так вот, я смахивал на Лермонтова.
Редкий холод тогда стоял в Казани, главное, что он никуда не девался,
именно стоял, не имел движения, будто его свозили всю ночь под окна во­
зами и опрокидывали. Он накапливался, как накапливается грязь. А Ка­
зань на редкость грязный город, а тут еще эти возы холода. Мне было стыд­
но признаться, что я только и думал, как лижет этот холод ее тонкие ноги,
она была в шелковых чулочках, шерстяные рейтузы в магазине, наверное,
еще сняла, чтобы рядом со мной в шерстяных рейтузах идти не стыдно бы­
ло. Так вот, лизал ей мороз то самое место, которое с радостью я бы лизал.
Я и предложил пойти ко мне в гостиницу. Она отказывалась очень дол­
го. Говорила, что пора домой, что у гостиницы, в которой я живу, — дурная
слава, там всегда милиция дежурит, и я сказал ей: «Что ж, пусть мы замерз­
нем, пусть у озера Кабан найдут наши оледеневшие тела, все равно никуда
домой я тебя не отпущу». Она смеялась всем нехитрым моим шуточкам и
все вглядывалась в мое лицо, тогда я думал, что она во мне видит что-то
необыкновенное или поощряюще вглядывается, чтобы я ее поцеловал, а не
болтал на морозе, а она, оказывается, близорукой была и так до самого
конца очки себе и не заказала.
Наши губы отрывались друг от друга только с тоненькой кожурой, та­
кой был мороз, только с болью, потом холод заласкал ее окончательно, и
она решилась пойти ко мне.
Теперь — что' такое гостиница «Казань» в Казани. Это деревянный
ящик, грубо сколоченный, с популярной забегаловкой, которая называется
рестораном и куда без пиджака не пускают, с правом приглашать гостей в
номера только до двадцати двух часов, с тараканами, клопами, крепким за­
пахом керосина. Это такая казарма, ребята, что глянешь, плюнешь и пове­
сишься. А в каждом номере двери открыты, кавказцы, приехавшие торго­
вать на базар, ждут девочек, и на твокУсмотрят так, будто они не продавать,
а покупать приехали и дадут тебе, сколько попросишь, не торгуясь. Нехо­
рошо смотрит наш гостиничный брат! Я провел ее под этими нечистыми
взглядами к себе, как офицер провел, как М. Ю. Лермонтов, прикрывая
щуплым своим телом, и мы остались одни.
Я напоил ее чаем с мармеладом, его тогда продавали шершавой кучей,
чуть более приглядной, чем халва семечковая, та была черная-черная, как
ночь, общее только то, что буфетчица долго сгоняла с этих деликатесов
мух, прежде чем бросить на весы, мы пили чай с мармеладом, и тогда она,
наслушавшись моих рассказов про все на свете, а я звенел, а я звучал, я
пел ей любимые мои арии из опер, я спел ей Каварадосси, говорил, что за­
кончил консерваторию, и почти не обманул, я действительно два года учил­
ся в консерватории, но не вокалу, а скрипке, извинялся, что пою шепотом,
иначе сбегутся и мы не сумеем остаться одни, и тогда она начала умолять
меня признаться — кто я, чем занимаюсь, как мое имя.

— Клара. — сказал я, — я откроюсь т$бе первой, хотя, если ты выдашь
меня, мне грозит смерть.
— Я не выдам тебя, — сказала она тоже шепотом.
Разговаривали мы в темноте, под каким-то предлогом я погасил свет,
кажется, сказал, что так труднее догадаться, есть ли кто-нибудь в номере.
— Клара, — сказал я ,— доклянись, что не бросишь меня, если призна­
юсь.
— Я никогда не брошу тебя, — сказала Клара.
— Так вот, — сказал я, не зная, что скажу в следующую минуту. —
Я шпион, Клара.
Если бы вы слышали, какая тишина возникла в комнате, слышно было,
как упал в стакан таракан, и кавказский гортанный смех пронесся из дале­
кого номера зловеще.
— Я так и думала, — сказала она. — Бедненький!
Боже мой! Какой же она оказалась тактичной — ни одного вопроса о
моей шпионской деятельности, кто мои хозяева, на кого работаю. Так про­
сто обольщать тех, кто тебе доверяет, из жалости к участи моей она отда­
ла мне первому все, чем обладала, а обладала она, помимо красоты и юно­
сти своей, чем-то способным возникать неисчерпаемо, не хищным, а беско­
нечно ласковым, своим, она слушала меня собой, я боялся включить свет,
мне казалось, что если я увижу эту красоту при ярком свете, то умру сразу
и она догадается, что таких шпионов на свете не бывает.
Напряжение был такое, будто мы обмениваемся чем-то хрупким и бью­
щимся. А потом началась облава. Но здесь уже другая история, друзья
мои. Спокойной ночи».
21

Днем они шили мешки и ждали продолжения истории, они плюнули
бы на эти мешки и разгромили бы все, дай он им хоть один только знак, что
хочет продолжать сейчас, здесь, но он так сосредоточенно проталкивал су­
ровую нитку сквозь мешковину, так усердно перекусывал ее, будто заня­
тие это доставляло ему громадное наслаждение.
— Чур, ребята — ничего не выбрасывать, — говорил он им. — Дого­
ворились?
— Договорились, — отвечали они почти хором и думали сосредоточен­
но, как бы сэкономить на этих мешках третьей категории, предназначен­
ных для перевозки сахара-песка из Винницкого свеклосахаротреста, чтобы
ему достались лучшие обрезки.
22

Всю ночь вспоминал Олег, как кричали эти люди. Им было все равно,
главное — докричаться. Дом был высокий, десять этажей, помимо обыкно­
венных жильцов, в нем шили семьи охраны, он возвышался над двором
тюрьмы, а они, эти люди, взобрались на крышу и кричали, рассчитывая,
что какое-нибудь слово дойдет, докричатся.
— Скажите Коле Еременко, что Щербаков показывать на него не бу­
дет! — орал сорванным голосом пожилой костлявый мужчина. — Не будет
показывать Щербаков.
Лающее эхо отзывалось в камерах: ей, ай, ов. Но кому надо было ус­
лышать, тот слышал или ему передавали. Это понимал и тот, на крыше, и
надрывался, вопил. Старушке рядом было потяжелей, она и стояла-то с
трудом, боясь высоты, боясь быть снесенной ветром. Вообще вся эта толпа
держалась на крыше, как на ковре-самолете, они рассчитывали оторваться
и полететь, потому что наверх уже мчалась милиция их стаскивать.
Старушка поглядывала на костлявого с ненавистью, тоненько что-то,
как дудочка, выпевая в воздух, одно только слово доносилось, когда кост­
лявый замолкал: «Леночка-а-а», и потом еще раз: «Леночка-а-а».
Толпа на крыше буйствовала и кричала, начальник тюрьмы в мегафон
увещевал народ разойтись.
Тюрьма была следственной, и любая информация, способная повредить

ходу следствия, была запрещена, но толпа завидовала птицам, она готови­
лась взлететь и ничего не боялась.
— Васенька Николаев, я тебя люблю,— орал пьяный женский го­
лос. — Я тебя люблю, Николаев!
И в какой-то камере чесоточный Васенька Николаев, рецидивист й
убийца, заливался слезами.
Как они попадали на крышу, почему их не останавливали внизу, Олег
не понимал.
И тогда тюремное начальство приказывало всем выходить из камер
с вещами. Это был хитрый прием. Их сгоняли с мест, нужно было переез­
жать со всем скарбом в новую камеру, если толпа не угомонится. И они
сами, стоя во дворе, в окружении охраны, кричали тем наверху: «Валь­
ка, заткнись, все заткнитесь к чертовой матери, из-за вас нам теперь новую
квартиру обживать, да заткнитесь же вы!»
И ранее в восторге взревевшая при их появлении толпа растерянно
замолкала.
Ему не кричал никто, да он и не вслушивался, как вообще не вникал
во все происходящее с ним. Ему удалось принадлежать себе, так разы­
грать карту жизни, чтобы ответственными за него стали выигравшие. Он
забыл об отце сразу, как попал в следственный изолятор, попросил в пись­
ме мать отказаться от защитника, оставить его в покое.
Он восхищался своим хладнокровием, он бил в цель и очень метко,
ничто не могло его остановить. Теперь он ничем не отличался от отца, у
него было даже преимущество — пойманного на настоящем преступлении
человека, а не эфемерное подтасованное отцовское дело. Превосходство
уголовника над политическим стало для него очевидным. Что будет даль­
ше, Олег не знал, главное — подольше сохранить это превосходство.
Но одновременно какая-то биологическая брезгливость проснулась в
нем — к тюремному быту, к соседям по камере, в голову лезли мысли
о неизлечимых болезнях, а о смерти он не мечтал, так далеко его планы не
заходили.
Его пугали сразу возникающие связи в камере, необязательные, откро­
венные, как в пути, когда ты случайному попутчику рассказываешь всю
свою жизнь.
*
У него не было своей жизни, и значит, не было, что рассказывать. Он
отказался принимать передачи/ письма со свободы, от мамы, написал
только деду письмо с извинениями, что, наверное, помешал его диплома­
тической карьере. Это была насмешка, карьера деда, юриста при советском
посольстве в Бельгии, кончилась уже давно, свой век в посольстве он до­
живал из милости, пользуясь симпатией посла.
Олег искал, кого еще обидеть, но не нашел. Мысли об отце он оставил
на потом, когда положение его станет еще более безнадежным. Он уже
знал, как сладко ему будет думать об отце по ночам после приговора, раз­
глядывая над собой нары и грызя ногти.
23
«...Облава началась внезапно — с резкого стука, с резкого голоса и,
конечно, тогда, когда нас уже нельзя было отделить друг от друга.
— Мы знаем, у вас гражданка, открывайте, у вас гражданка, мы
знаем.
И я услышал, как паскудно смеются соседи, поощряя бесноватую ко­
ридорную.
— Открой, парень, иначе она дверь выломает, — сказал чей-то гор­
танный голос, и я почувствовал в этот момент, именно в этот момент, ког­
да голос, стук, когда она заплакала подо мной от радости и страха одновоеменно, я почувствовал, что стал мужчиной. Мне было ради кого жить
с этой минуты, кого защищать, прятать. Я совершенно не понимал, что
случится, когда они откроют дверь, но ничто на свете не заставило бы
меня молчать или поступить, как поступали подстрекающие коридорную
торгаши, они научились прятать своих подружек под матрацы, прямо на
железной сетке под матрацем и держали это в тайне настолько крепко,
что даже милиция ничего не обнаруживала. Стоило мне представить всех
3. «О ктябрь» № 3

этих пэтэушниц на сетке под матрацем, становилось так нехорошо, что я
спешил вниз и вливал в себя стакан водки.
'— Как твоя фамилия? — спросил я у нее, пока она поспешно одева-.
лась.
Она ответила.
ч
— Где ты живешь?,
Она тоже^ ответила.
— Менязовут Георгий, — сказал я. — И я твой жених.
.Она охнула, но я уже зажег свет и открыл двери коридорной, мили­
ционеру и двум небритым субъектам.
— Это понятые,— сказал милиционер.— Вы знаете, что после два­
дцати двух...
— Я знаю, что после двадцати двух, но это моя жена.
— Какая жена? — возмутилась коридорная. — В этом номере ты
один прописан.
— Это моя жена, — сказал я. — Ее зовут Клара. Нас пытались разлу­
чить, но я нашел ее, и сейчас я прошу вас всех, добрые люди, оставить нас
до утра, а утром поехать с нами к ней домой, чтобы я мог' сказать ее ро­
дителям при свидетелях, что нашел свое счастье.
Они смотрели на меня как на сумасшедшего, никто в мире так не
оправдывался и не защищался, если его настигали в номере с девушкой,
они хотели возразить, но радость переполняла меня, я наполнил граненые
стаканы вином, их было два, вручил милиционеру и горничной и запел,
уже в полный голос, фальшиво, забыв про свое консерваторское образова­
ние: «Як тебе не любити, Киеве мШ...»
Как зачарованные, смотрели они то на нее, то на меня, но я видел,
что -под защитой этого взбудораженного моей волей ликования, любви, не­
истовства они успокоились. Милиционер захотел посмотреть Кларин пас­
порт.
Нас оставили до утра, мы больше не ложились, мы обсуждали наше
будущее под непристойное дыхание всех этих гостиничных ослов за дверью.
Они прислушивались, но не услышали того, что им больше всего хоте­
лось.
На другое утро, проводив Клару на работу, я поехал к ее родителям.
Оказалось, раньше меня здесь успела побывать милиция. В Казани
народ вообще очень бдительный, и заморочить им мозги до конца не уда­
лось.
Увидев, что Клары рядом нет, мать спросила: «А девка что, на ра­
боте?»
— Д а,— сказали.— Я проводил ее.
. — Не опоздали? — спросил отец, тонкий, красивый, как Клара, воз­
раст только седина выдавала, седой татарский юноша.
Он сидел у стола, покрытого красной скатертью, наверное, он сидел
так всю ночь. Вообще в этой квартире преобладал красный цвет, куда ни
глянь, плыли в пространстве.комнаты красные шалевые пятна. И еще за­
пах вытопленного сала, а я знал, что татары не едят сала.
— Нет,— ответил я. — К самому открытию пришли.
— Успели, значит, — медленно произнес отец и вскочил, выхватив
из-под себя табурет.— Ну говори: на смерть пришел? Ну, говори, какой
смерти хочешь?
И тут началось такое, друзья мои! Я люблю потасовки, скандалы, но
в этом было что-то ужасное и не потому, что меня могли убить, а потому,
что могли ТАК убить и именно эти люди, чью дочь я любил и собирался
защищать всю жизнь.
Он бил меня табуреткой, на которой сидел только что, да, друзья мои,
вы никогда не видели, как бьют человека табуреткой и при этом стонут,
будто не мне, а ему больно.
Как я защищался, не помню, но, наверное, достойно, потому что даже
лежа в углу ухитрялся сохранить достоинство и не поддаваться на прово­
кацию, а это для вспыльчивого дикого народа было потрясением.
Чрезмерная вспышка утомила отца Клары, он наклонился ко мне, что­
бы убедиться, основательно ли я избит, и, убедившись, вернулся с табу­
ретом за красный стол, на прежнее место.

— Простите его, — сказала женщина, отирая мое лицо полотенцем. —
Но его можно понять, чего вы хотите?
— Взять Клару в жены, — сказал я.
Отец снова вспыхнул и хотел вскочить, но мать остановила его.
— Клара обручена, — сказала мать.
— Это неважно,— в запале возразил я.
— Для вас неважно, — подчеркнула мать. — Для вас, постороннего
человека, неважно, а для нас — дело другое. За нее уже заплачен калым.
Тут отец Клары обнял голову и, качаясь, стал выть и плакать, плакать
и выть.
— Папа, — сказал я, подсаживаясь к столу. — Вы не бойтесь, из лю­
бого положения есть выход, я предлагаю откупиться, у меня есть,фамиль­
ные драгоценности, я богатый наследник.
— Ты проклятый русский, — сказал отец. — Пошел знаешь куда со
своими драгоценностями. — Он схватил тулуп и, напялив на себя, напра­
вился к выходу, по дороге бросив жене: — Что ты хочешь? У него нет
веры, что можно хотеть от человека без веры?
Мы остались одни.
История принимала новый оборот. Ради Клары я готов был стать хоть
чертом, но мусульманином я не готов был стать, у меня есть друг — архи­
тектор, с детства он мечтал создать такой дворец, как в Падуе, в Италии,
ДЕорец всех религий, всех культов, очень талантливый человек, наверное,
в моей ситуации ему было бы легче, я любил Клару телом, душой, но
к идеологическим переменам в связи с моей любовью был не готов. И во­
обще, когда в двадцатипятилетием возрасте тебе предстоит обрезание, есть
о чем задуматься.
Как только в любовь вмешиваются посторонние, а родители в любви
те же посторонние, они начинают рассматривать ее с какой-то другой, не­
человеческой стороны. Я знал русскую женщину, брак которой с евреем
ее родители признали только потому, что «в конце концов апостолы тоже
евреи».
Их можно понять, родных, они хранители традиций, память держит
какие-то воспоминания о тяжких бедах, причиненных их народу другим,
это неискоренимая атавистическая, какая-то странная память, она срабаты­
вает в крайних обстоятельствах, когда вариантов нет.
Кому мешает любовь? Поразительно! Ничто в мире так не мешает
людям, как любовь, все имеют на нее право, причем собак спускают сра­
зу, не задумываясь. Это потому, что люди несерьезно относятся к любви,
некоторые даже не всегда понимают, когда сами любят, другие связывают
любовь с неудобством, с душевной болью, она то, что надо пережить и за­
быть. Как сделать прививку, чтобы никогда не заболеть больше? Дети не
рождаются в этом мире от любви, они возникают в результате совокупле­
ний. А я еще при первой встрече захотел, чтобы эта женщина носила под
сердцем моего ребенка. Пусть хоть мой ребенок родится во дворце, если
отцу его не суждено было стать царем, а ее чрево именно дворец, где он
кувыркается, и, когда прикоснется случайно ножкой к натянутой на животе
коже, раздастся струнный звук.
— Уходи,— сказала мать.— Зачем она тебе? Ты его видел. Неужели
ты не понял: он убьет ее? Уходи. Все равно он убьет ее.
Я уходил из Клариного дома с отметинами на голове и лице и с такой
тоской неразделенного признания, будто это она сама отказала мне.
Иногда я наталкивался на человека в тулупе, и мне казалось, что это
подстерегает меня Кларин отец, чтобы убить. Я очень не хотел умирать тог­
да, такие замыслы роились во мне, что нелепо было бы погибнуть. Я берег
не себя, а замыслы.
Если бы не эта проклятая зима, все было бы не так страшно, а тут
холод, гнев родителей, уплаченный калым и чулочки. Боже мой, с ума меня
сводят ее коленки в чулочках, только вспомню.
Нас провожали ее подруги из магазина, тоже татарки, они все время
оглядывались, будто ждали кого-то, и она оглядывалась, по, к счастью,
никто не пришел. Мы были дети, это спасало, не хватало даже моей фан­
тазии, чтобы представить, каким бывает наказание за любовь.
Пока мы ехали, проводники-татары распродали на станциях по частям
весь уголь, сами в предусмотрительно приготовленных тулупах, валенках

не выходили из купе, дули чай или спирт, черт их душу знает, а мы всю
дорогу просидели обнявшись. Из счастливой красавицы она превратилась
в найденыша, маленького несчастного моего найденыша. Она отдалась мне
вся, безрассудно, размышлять было поздно, теперь за все последствия от­
вечал я.
Больше отвергнутого жениха она боялась отца, жених ее, азербайд­
жанец Тахир, заканчивал в Казани агротехникум, родители их дружили,
сейчас он служил в армии, по ее словам, он был юношей добрым, не спо­
собным возненавидеть ее.
Я же оставался в ее глазах героем, шпионом, разведчиком, она продол­
жала верить в это, и тогда что ее опасности рядом с моими, что ее страхи?
Она не знала, что, кроме страха за нее, никаких других в моей жизни
не было. Я взвалил на плечи свои неожиданную ношу и мог ответить за
эту ношу жизнью. Если бы я знал тогда силу своей фантазии, своего во­
ображения, если бы я знал, что бессердечно пользоваться вдохновением,
чтобы покорить сердце продавщицы галантерейного отдела.
Это было слишком мощно для нее, понимаете, слишком мощно. Это
то, чего не ждут, не догадываются, что такое бывает на свете. Но, когда
это происходит, женщина тихо говорит: «Он». Будто Божье опознание про­
исходит, ткнет в тебя пальцем: он.
Родители мои тогда жили в очередном разводе. Разводиться их застав­
лял страх перед Софьей Власьевной, так шифровали в нашей семье Совет­
скую власть, когда она проявляла большой интерес к делам моего отца.
Все антиквары под Богом ходят, и отец с мамой, публично разругавшись,
они эту комедию разыгрывали каждый год перед всей улицей, разъезжа­
лись. Мать обвиняла его в неверности, отец не снимал с себя вины, народ
верил, основания для этого были, и они разъезжались, поделив добро, при­
чем мама обычно увозила с собой то, что больше всего могло заинтересо­
вать Софью Власьевну и довести отца до тюрьмы.
Комедия о разводе была многоактной, ловко выстроенной, много раз
сыгранной, одним словом, репертуарной.
Мы приехали в переворошенный этой инсценировкой отчий дом к очень
довольному отцу, который восторженно принял свою будущую невестку и
сообщил мне, возведя долу загадочные глаза, так, чтобы она не слышала:
«Татарки — потрясающие женщины, тебе повезло»,
И, сверкнув золотым своим зубом, повел ее рассматривать оставшийся
в доме, в магазине хлам, а дом и магазин как бы существовали вместе,
были объединены.
Ее профессия, женская суть и его экстаз при виде красоты сливались
во что-то такое, чему слов нельзя подыскать. И мать, если бы знала, что
происходит в доме после ее отъезда, вернулась бы со всеми вещами и от­
дала отца правосудию.
Он ходил по дому довольный собой, как верблюд, он поил ее молодым
вином, он взял мою скрипку, на которой не играл лет тридцать, и извлек
из нее несколько приятных пассажей, он катал ее на качелях в саду и сви­
стел.
Слыхали ль вы, как свистит семидесятилетний человек при виде жен­
ской красоты? Ничего вы тогда не слыхали, этот свист сливался во что-то
такое прекрасное, что смущало душу, ты понимал, что так нельзя, это слиш­
ком интимно, а сам отец становился нежным сочинителем мелодий. Он
просвистел за меня весь медовый месяц, только ночью оставляя нас в покое.
Мать была женщиной опытной и при знакомстве с какой-нибудь моей
пассией сразу пыталась понять, какая грозит опасность любимому ее
сыну.
Увидев Клару, она как-то особенно загрустила.
Я спросил:
— Почему ты грустишь, мама?
— Ах детка моя, — сказала она, — что ты наделал!
Я знакомил Клару с друзьями, мне нужно было подтверждение моей
удачи, и почти всегда слышал: «Да, она, она».
Через месяц после нашей женитьбы Клара поехала в Казань, мириться
с родителями, меня она с собой не взяла.
— Все равно ты ничего не поймешь по-татарски, — сказала Клара.
Я отпустил ее, потому что был уверен — она убедит их, убедит хотя бы

потому, что под сердцем у нее наш ребенок, а он поможет ей убедить, и
еще потому, что я, вечно улыбающийся, худенький, похожий на Лермон­
това, не способен быть врагом никому, они должны понять.
Отец мой сделал дорогие подарки, из рук правосудия уплыли: старин­
ный фарфоровый сервиз, фамильный жемчуг, столовое серебро...
Многие говорят, что ее сбросили под поезд, чтобы ограбить. Дай Бог,
чтобы это было так, тогда я выброшу из головы страшную догадку, при­
шедшую ко мне сразу, как только я узнал о ее гибели. Пусть Бог простит
мне кощунственную мысль, что она не была жертвой обычного ограбления,
а ее убили сознательно и страшно, но тогда почему остался нетронутым ее
багаж в купе — фамильный жемчуг, столовое серебро — и кто выбросил
ее за две станции до Казани вниз, под рельсы?
Хоронить ее в Казань я поехал вместе с моим отцом. Мне выдала ее
милиция, я принял ее под расписку, отвез ее на татарское кладбище, роди­
тели Клары не пришли ее проводить, стояли над мусульманской могилой
два посторонних человека, я и мой отец, и думали об исчезнувшей ее
красоте,
Почему посторонних? Мы любили ее и имели право стоять, мы не вос­
питывали ее .для себя, не строили никаких планов, она умерла в полном
неведении, что никакой я не шпион, а просто веселый ,трепач, и жизнь ей
предназначалась не за семью замками, в глубоком подполье, подальше от
людей, а полная любви и веселья. Только и хорошего было у нее, что бо­
жий свист моего отца, раскачивающего качели, и наши ночи.
Отец уехал, а я остался в Казани, договорился с местными кладбихценскими резчиками, что заплачу им по полной, но буду строить мусульман­
ское надгробье сам, с ними только советоваться. Они согласились, не очень
веря, что у меня это получится.
Я спал в мастерской на кладбище, я спал недалеко от ее могилы, будто
с ней рядом спал, и сон мой рядом с ее могилой был безмятежен.
С утра я начинал работу, у меня был станок, сверла, весь инвентарь,
сари выбрал гранит, сам ходил по кладбищу и примерялся к уже выстроен­
ным надгробьям. Я не хотел оскорблять традиций, нарушать каноны, это
должна была быть очень высокая вертикальная плита и на ней какие-то
слова из Корана и ее имя. Эти слова из Корана мне аккуратно выписала на
бумажке одна из кладбищенских старух и каждый день приходила смот­
реть, правильно ли я их выбиваю.
Я выучил эти слова наизусть, не сами слова — линию слов, я не вни­
кал в их смысл, просто верил, что они не принесут вреда моей девочке.
На меня приходили смотреть татарские дети и кладбищенские псы,
тело мое тогда не производило особого впечатления, было жарко, работал
я по пояс голый, и никто не мог сказать, глядя на меня, что мое тело рас­
считано на долгие годы и трудную жизнь.
Через восемь дней плита была готова, и артель резчиков вместе со
мной вогнала эту плиту в землю над Кларой. Могила была на склоне, и пли­
та стояла чуть под углом, смотрела на кладбище вниз.
Мы оплакали ее все в том же домике на кладбище, мы пили водку из
кружек, я говорил им о нашей любви, но ни словом не обмолвился о раз­
молвке с родителями Клары и своих предположениях о таинственной ее
смерти,
*В первую же ночь к утру, пока мы пили и плакали, сильным и мощным
ударом была надколота плита над Кларой. Я обнаружил глубокую трещину,
когда пришел на другое утро прощаться с ее могилой.
Ни о чем не догадавшиеся резчики предложили мне бесплатно сделать
новую, но я не разрешил, я снова начал резать гранит с еще большей
опытностью и с большим вниманием к словам из Корана работать над вто­
рым Клариным надгробьем, которое грозило превратиться в шедевр.
Но зачем варл говорить, что и эту мою работу постигла та же участь?
Я не вызвал милиции, я не нарушил тишины кладбища и покоя Клары,
я поехал к ее родителям.
Отец встретил меня во дворе, он не изменился с тех пор, как мы рас­
стались, полный решимости седой юноша.
— Уезжай,— сказал он.— Мы все сделаем сами. Уезжай от греха
подальше.

Я взглянул на его лицо и понял: надо уезжать, ни в своей судьбе, ни
в судьбе моей возлюбленной я больше ничего не изменю».
— Д а,— после долгого общего молчания сказал старик.— Поверьте
совету старого педераста: остерегайтесь случайных встреч.
24
Никто, кроме Трофимова, теперь помочь Лизе не мог. После их встре­
чи прошло полгода, подруга говорила, что кто-то звонил и не назвался.
Лиза поехала к Трофимову в часть. Он вышел какой-то уж совсем рас­
слабленный, с неприсущей ему ленцой во всем теле, слушал невниматель­
но, затем спросил:
— Чего ты от меня хочешь?
Это прозвучало для их отношений так неожиданно и грубо, что Лиза
засмеялась.
— Я от тебя ничего не хочу, Пашенька, плакать одной не хотелось,
приехала к тебе пожаловаться. И попрощаться.
Трофимов смотрел в небо.
— Значит, твоя подруга больше тебя приглашать не будет? — неожи­
данно спросил он.
— Не будет, Пашенька, она уезжает.
— А ты к Германии привыкла, немцев своих рисовать привыкла,
так?
— Ты очень правильно понимаешь, Пашенька, мне здесь нравится.
— Еще бы! — хмыкнул он, но, вероятно, что-то более существенное,
чем желание ее обидеть, захватило его мысли.
— Паспорт с собой? — спросил он.
— Чей?
— Твой, конечно. Где мой, я знаю.
— Вот он.
Лиза дала Трофимову паспорт.
— Смотри-ка,— сказал он, разглядывая фотографию на паспорте.—
Такая же, как была раньше. И фамилию не поменяла.
— Я никогда фамилии Не поменяю, Пашенька, это фамилия моего
отца.
— Поменяешь, — сказал он. — На такого нападешь, не захочешь —
поменяешь... Ладно.— Он сунул паспорт Лизы в задний карман.— При­
дешь завтра. Попробую я продлить твое счастье.
— Пашка, отдай паспорт.
— Придешь завтра.
Он хотел уйти, но неожиданно повернулся и протянул руку к папке
с рисунками.
— Это что, — то, что для себя, или твои клиенты?
— Для себя.
Он сел на бордюр у решетки и раскрыл папку. Седобородый старик
смотрел на него надменно. Он протягивал Трофимову золотое кольцо с ка­
ким-то голубым камнем.
— Твой отец?
— Нет, друг его.
— А при чем тут кольцо?
— Здесь, Пашенька, целая история, я не сумею ее рассказать.
— Когда надо — расскажешь, — загадочно произнес Трофимов и сно­
ва вгляделся.
— Слушай, где ты берешь таких типов? — спросил он. — Сама выду­
мываешь?
— Я уже сказала — это друг моего отца.
— Странные у твоего отца друзья, — произнес Трофимов. — Стран­
ные. Не хочу смотреть.
И он, вложив портрет в папку, вернул Лизе.
— Завтра вечером придешь сюда, — сказал Трофимов. — Завтра —
и с вещами.

Трофимов не обманул, он встретил Лизу у входа, взял вещи, провел
мимо дежурного, сказал ему только:
— Жена приехала. Запомни и всегда пускай — есть я, нет меня.
Лиза сначала опешила: потом нагнала его уже во дворе городка и
спросила:
— Какая я тебе жена?
— Ты мне никто,— сказал Трофимов.— И всегда будешь никто,
а для него ты моя жена, мне удалось тебя вписать в мой паспорт, а меня
в твой, тут такие специалисты есть, если тебе не нравится, забирай вещи
и возвращайся в Россию, может, там тебя этот старик с кольцом встретит.
— Пашенька, а это не опасно? — спросила она.
— Менее опасно, чем по Европе одной шлендрать, шалаве рыжей,—
с какой-то страшной обидой в голосе сказал Трофимов, потом успокоил­
ся. — У меня две комнаты, жить будем в разных, ты мне не нужна, я тебе
не нужен.
Так Лиза стала женой Трофимова.
25
Когда она оглянулась, а их вокруг не было: ни Олега, ни Георгия, и все
происшедшее должно быть как-то постигнуто, а потом сдвинуто с глертвой
точки ею самой, она растерялась, она не была предназначена жизнью для
острой боли, для крутых решений. Она умела уклоняться от столкновений
с жизнью, но это когда касалось лично ее, ее самой.
А тут сразу и муж, и сын, а посоветоваться было не с кем, советы
родителей слишком просты и в этом деле непригодны.
Отказ Олега взять защитника убивал, а она стояла сейчас над очеред­
ной кандидатурой в защитники, дамой в оранжевом костюме с медальоном
на шее и недовольным лицом. Дама была раздражена до крайности — пол­
часа назад она говорила с Олегом. Дама была последней надеждой, не
только потому, что ей дали прозвище Последняя Надежда, двусмысленное
прозвище, а просто потому, что дама — четвертый защитник, не желающий
работать с Олегом.
Она стояла над ней и уговаривала, уговаривала, она так долго угова­
ривала, что похудела, сердце ныло и стало жалко себя. Но все-таки больше
она жалела сына. Если бы это было не так, она удрала бы куда-нибудь на
Балатон, как это случалось раньше, в попутчиках отказа не было, Удра­
ла бы, и документы ее были бы оформлены вовремя, ее как-то выделили
из семейного трио, но все эти намерения оставались в фантазиях их—от про­
цессов над Георгием, но от дела Олега она не могла и не пыталась скрыть­
ся. Это были ЛЮБИМЫЕ, тяжелое, обретенное, сдвинутое в вечность
слово, это были ЕЕ любимые, навсегда, по гроб жизни.
Она ничего не могла объяснить адвокату, стояла над ней, как малень­
кая, и повторяла: «Пожалуйста, ну, пожалуйста».
— Да что же вы все на жалость бьете! — возмутилась адвокат. —
Ну как, скажите, как поступать, вы тоже женщина, вы должны меня понять,
когда молодой умный парень, которому ты предлагаешь себя в защитники,
с ходу хамит тебе!
— Этр он не со зла, это от другого!
— Я не знаю от чего, но он же вменяем, его признали вменяемым,
или я ошибаюсь?
— Вы не ошибаетесь,— сказала маленькая женщина напряженно.
— Не знаю,— продолжала адвокат.— Может быть, сказывается пло­
хая наследственность, но говорить об отце ничего опрометчивого не хочу.
Вполне возможно, что именно отец увлек его разными своими планами,
и если бы мне удалось развить эту версию...
Адвокат увлеклась, былая элегантность вернулась к ней, задор, она
затеребила губу пальцем. Палец тоже выглядел элегантно, портил его толь­
ко полустертый маникюр.
— Вы это успели ему сказать? И вы еще ж и е ы ? — спросила малень­
кая женщина.
— А что, он так любит отца?
— Нет, он ненавидит тех, кто его не любит.

— Ну, знаете! — возмутилась адвокат. — Решайте семейные пробле­
мы сами, так нельзя, эдак нельзя, в конце концов ваш сын, для меня он
только клиент, вздорный, невыносимый мальчик. Ему грозит большой
срок, неужели вы не понимаете, что годится любая версия? Что грозит
вашему мужу? Он все равно в тюрьме, а версию можно было бы очень
эффектно развить. Ну, хотите, я встречусь с вашим бывшим мужем? Я
уверена, он согласится, он, насколько я знаю, мудрый человек.
— На вас Бога нет,— сказала женщина и дернула адвоката за ме­
дальон.— Вот вы, наверное, крещеная, а где ваш Бог, нет на вас Бога.
— Сумасшедшая! — вскочила та.
— Вот вы говорите — мой муж, а что вы знаете о моем муже?
Она не выпускала медальон из рук и все тянула его к себе, заставляя
адвоката^ сопротивляться, по-мужски некрасиво набычив шею. Наконец та
вырвалась.
— Все трое — ненормальные!— закричала она.— Да вы же рано
или поздно не только других — друг друга перережете!.. Ну и семейка,—
сказала адвокат, выходя.— И черт меня надоумил...
Маленькая женщина осталась в комнате, казалось, она должна бы­
ла быть особенно удручена, сын лишился последней надежды, но на самом
деле она была впервые в жизни довольна собой.
26

— Откройте рот, — сказал Олегу дантист, и Олег с удовольствием
распахнул перед ним огромный розовый зев.
Дантист всунул туда голову, долго сопел, осматривая, вылез наружу.
— Чисто,— сказал он ассистенту, который записал что-то в большую
канцелярскую тетрадь.
— Не дышите,— сказал Олегу рентгенолог, и юношу просветили до
глубины души, стало стыдно, что для самого себя уже ничего не осталось.
— А теперь еще ниже, еще, вот так, — сказал врач, и, убедившись,
что Олег перед ним весь как на ладони, сказал: — Чисто, никаких предме­
тов в нем нет.
Так и записали.
Пожилой хирург в резиновых перчатках задумчиво попросил Олега
спустить трусы и сунул один из резиновых пальцев в задний проход.
Унизительней боли было унижение, но и это еще было не то униже­
ние, и Олег не сказал ничего.
Он шел к Голгофе, так ему казалось, шел по пути отца своего, пото­
му что, конечно же, с тем проделывали то же самое. Он с удовольствием
представлял, как вел себя в подобных ситуациях его отец, вероятно, шутил,
чтобы не выглядеть жалким, или задавал врачам тонкие профессиональные
вопросы, чтобы и здесь не ударить в грязь лицом, а может быть, кричал,
сопротивлялся. Черт один знает, что придумал отец, чтобы превратить
обычное медицинское обследование в пытку для тюремных врачей и в акт
своего очередного торжества над правосудием.
А может быть, Олег не прав и отец к этому времени устал от всех
этих чудес, которые проделывала с ним судьба, а может быть, вспоминал
его, Олега, и всеми силами души молил, чтобы с ним не случилось такое.
Но с ним случилось, случилось, вопреки отцовской воле, вопреки пред­
сказаниям, вопреки обстоятельствам, которые всегда отодвигали его кудато в сторону от отцовской жизни, отцовских дел. И если бы отцу предстояло
попасть в ад, он, Олег, туда последовал бы за ним, хотя бы доказать, что
не боится.
Его вернули в камеру, где он сразу улегся на свою койку, лицом
к стене. Над ним сгущались тюремные тени, хотя это неправда, в камере
нет теней, потому что почти нет солнца, и это неправда, в камере есть тени,
эти тени — люди.
Они разговаривали, они играли в карты, затевали драки, иногда даже
танцевали, ерничая, они делали все, что делают на свободе, только в отве­
денном три на шесть пространстве, они проделывали все это, чтобы не ра­
зучиться, когда их выпустят на свободу, а Олег не принимал участия ни
в чем, чтобы забыть.

— Чем хуже, тем лучше, — повторял он, но никак не мог понять, что
может быть хуже. Стать одним из тех, кто с ним рядом? Непостижимым,
с последовательно черной биографией, со вздутой на лбу жилкой, преступ­
но бьющейся?
Он всюду провожал Олега взглядом, куда бы тот ни пошел, но ни
разу не заговорил с ним. Или этим маленьким жалким байстрюком, лезу­
щим в друзья, вымаливающим подачки? Олег уже подарил ему все, что
разрешили принести со свободы: авторучку, шоколад, жвачки, остался
только маленький стеклянный шарик, который Олег не выпускал из рук
как талисман уже много лет, этот шарик напоминал ему раба, свернувше­
гося в поклоне. Вернее, не ему, а отцу, так определившему суть шарика.
Олег всегда вертел этот шарик, ему удалось оставить его при себе. Если
шебутной претендует на шарик, тогда драка неминуема, Олег не отдаст,
и вмешается, конечно, тот, с пульсирующей жилкой на лбу, и остальные,
которых Олегу не хотелось разглядывать, и тогда начнется то, самое,
последнее, потому что здесь, думал Олег, если бьют, бьют насмерть.
— И хорошо, — подумал он, засыпая. — И хорошо, и слава Богу.
27
Сначала Мария свернула на Константиновскую, потом через Верхний
Вал вышла к Андреевскому спуску, она никак не могла решиться. Потом,
заметив знакомого, вошла в подъезд и постояла там недолго, презирая
себя, затем вышла из подъезда, снова повернула на Верхний Вал и совер­
шила весь путь назад, только не домой, а к самой близкой от дома церкви.
Она с опаской посмотрела на церковный крест, подошла к оградке,
вгляделась и увидела, что, кроме старушки, молящейся у входа, никого во
дворике нет.
— В конце концов я тоже старушка,— сказал себе Мария и реши­
тельно пошла к входу в церковь.
В церкви один только силуэт угадывался где-то сбоку в притворе, это
одинокий мужчина спиной к ней просил о чем-то Бога. Там же над муж­
чиной висело изображение круглолицего седобородого старца, она опасли­
во взглянула на седобородого, вероятно, он слыл здесь большим шутни­
ком и, когда народу было мало, как сегодня, позволял себе всякие шуточ­
ки. Мария от него отвернулась.
Теперь Мария медленно двигалась вперед к алтарю как бы навстречу
кому-то незнакомому, назначившему ей свидание. Нечеловеческим уси­
лием она соединила три пальца так, как помнила по детству, и неловко,
застенчиво перекрестилась.
«Если бы мои видели, что я делаю»,— подумала Мария, очень плохо
представлявшая в этот момент, какие «мои» должны были ее увидеть:
сумасшедшая соседка по двору, подруга-портниха Ася, давно не выходя­
щая из дома, продавцы в магазинах, где она покупала еду? Кто «мои»,—
умершие родители, Георгий?
— Господи, — шептала Мария, не зная, куда деть руку с тремя
впившимися друг в друга пальцами.— Прости этого негодяя, прости ему,
что я, культурная женщина, экономист, кандидат экономических наук, как
жалкая попрошайка пробираюсь по улицам к тебе от людей, от стыда и по­
зора, чтобы просить тебя, Господи, облегчить участь непутевого моего
брата. В детстве он был хорошим, это люди испортили его, Господи, и та­
лант, который ты дал ему. Он возомнил, что ему все можно, что можно
не считаться с единственной сестрой, образованной женщиной, кандидатом
экономических наук. Прости ему, Господи, что он за всю жизнь ни разу
не прочитал книги Божьей, но и мне прости это прегрешение, хотя я начи­
нала, но не смогла одолеть до конца. Столько газет, Господи, я выписы­
ваю, столько газет, что дай Бог хоть с ними справиться.
Прости ему, Господи, что не увидел он прямой дороги жизни, а уви­
дел петляьощую кривую и посчитал ее главной.
Прости мне, что не нашла ни слов, ни доводов убедить его заняться
тихим ремеслом и не смущать людей своими рассказами. Так же прости
мне, Господи, что была несдержанна и часто желала ему смерти. Это в на­

шем роду в привычку вошло: желать смерти тем, без кого не можешь жить
ни минуты.
Прости, что желала ему, прости, что не всегда кормила, когда у него
нечего было есть. Возьми, если ты в силах, часть бед с его головы и перенеси на мою. Позаботься о нем, Господи, он стар, у него начинается диа­
бет, и только гордыня заставляет его делать глупости. Избавь его от нее.
Сделай это для меня, Господи, и еще не обойди милостями своими сына
его, племянника моего Олега, о котором я не знаю что сказать, но думаю —
грешен, потому что грешник не может родить святого. И еще передай от
меня...
И уже совсем свое тихое-тихое начала просить у Господа Мария, и ве­
черний солнечный луч пронзил насквозь церковь, и весело зашевелились
в этом луче пылинки.
Выходя^из церкви, Мария невольно скосила глаза в сторону седоборо­
дого святого и могла поклясться, что увидела, как он подмигнул ей.
28

«Я боюсь напутать и рассказать что-нибудь не так, но это была осо­
бенная лошадь, и аттракцион был особенный, не под руководством заслу­
женного джигита, а с дрессировщиком во фраке, с небольшим хлыстом
в руке, вполне светским, респектабельным, даже немного мешковатым
мужчиной.
Вероятно, он был немолод, и огромные черные круги под глазами
тщательно запудривал перед представлением.
Такие истории скучны тем, что они рассказываются как бы по анало­
гии, как бы это рассказал человек, а тут надо — как бы это рассказала
лошадь.
Вообще-то в нашем желании сделать животных похожими на людей
есть презрение к ним, надменность: человек, мол, царь и прочее. Взгля­
ните на себя, ну, какие мы с вами цари?
Эту лошадь звали Арсена. Она была черная, блестящая, выводили ее
под красной попоной, с белым султаном, она была под стать хозяину, та­
кая же приглядная и аристократичная. Они были бы прекрасной парой, не
будь он человеком, а она лошадью. Я не был знаком ни с ним, ни с нею.
То есть, как видите, я знал этот аттракцион, но только из партера, я не
имел чести быть представленным им обоим за кулисами цирка.
А случайный собутыльник мой, от которого я узнал всю историю, ра­
ботал в цирке, или, как говорят, служил, он был прислугой, сторожем,
смотрителем, убирал конюшни, у него много было всякой мелкой работы
по цирку, но в основном он ходил за животными, кормил их. Это был
человек, родившийся между цирком и рынком, цирки очень часто распо­
лагаются рядом с рынками, и никакой другой философии, кроме цирковой,
этот человек не имел. Когда он выходил из цирка на свежий воздух, то
очень долго не понимал, где находится, в чувство его могла привести толь­
ко выпивка. Да, да, между цирком и рынком.
Арсена его чуть не прибила копытом как муху, когда он однажды от
восхищения шлепнул ее по крупу во время сна, лошади, как известно, спят
стоя, он едва успел отскочить, и удар пришелся по стенке стойла. Она и не
знала, что могла убить человека, сделавшего ее имя бессмертным.
Лошадь всегда думает немного в сторону, немного криво, и выражение
морды у нее всегда такое, будто ей все время неудобно, что-то заклинило в
области позвонка. Когда говорят «косит глазом», не понимают, как' она
иначе тебя видит, а она и не видит тебя, она чувствует, ей не обязательно
видеть, как коронованной особе не обязательно видеть каждого, кто при­
сутствует при дворцовой церемонии.
У лошадей вообще все недостатки царственных особ, они доверчивы и
надменны. И участь их трагическая: с таких высот, такого парения — и на
бойню.
Арсена была особенно хороша, хозяин иногда и сам не понимал, как
она все это проделывает. Они относились друг к другу, как профессиона­
лы, — с любовью. Когда ты на своей шкуре понимаешь, как другому труд­
но, то и отношение к нему соответственное. Где профессионализм, там доб­
рота, любовь.

Я никогда понять не мог, почему в цирке особые отношения между
людьми и животными. Это не зоопарк, где животные отдельно, люди от­
дельно. Вроде как у нас, да, ребята? В цирке все вместе, как в древности,
когда мы не боялись друг друга и не относились друг к другу высокомерно.
На какое же расстояние надо было отойти, чтобы запихнуть другого в
клетку?'
Хозяин любил Арсену. Она работала всегда под музыку Штрауса из
той самой оперетты «Цыганский барон», где героиню звали ее именем —
Арсена. И сам хозяин казался мне не старым опытным цирковым дресси­
ровщиком, а влюбленным цыганским бароном, когда она выбегала, нет, са­
мим Иоганцом Штраусом, я даже думаю, что он часто советовался с каки­
ми-нибудь специалистами, как превратить ее в женщину и жениться на ней.
Ничего удивительного, в детстве я безумно был влюблен в сибирскую кош­
ку Мумку и всерьез считал ее своей невестой.
Работали вместе они долго, а потом начались хвори, болела она очень,
он уже и в аттракционе стал ее беречь, работать разрешал все меньше, но
не знаю причины, наверное, все-таки старость, стала она уставать и, выпол­
няя все честно, двигалась медленней, медленней, а под конец совсем вяло.
Что поделаешь, возраст, дорогие мои. А когда приходит возраст, лошадей
отправляют на бойню.
Так вот, рассказывал мне этот служитель, что на бойню не хотел дрес­
сировщик ее отдавать, никак не хотел, его уговаривали: и начальство цир­
ковое, и врачи, и еще девица одна, жонглер, не последняя для него девица,
ух, как обручи умела крутить, жар-девица, не хотел отдавать — и все.
А животных с человеком только одно сближает: чувство вины и страх
смерти. И так они благодарны, когда ты их жалеешь, неописуемо. Живое
вообще нуждается в ласке, а дряхлеющее живое особенно.
Он сам стал ее кормить, ходить за ней, служитель только самую гряз­
ную работу выполнял, чистил стойло, дежурил по ночам. И вот, когда уже
уговорили, пришла машина везти ее на бойню, а вы такие фургоны для пе­
ревозки лошадей знаете, и как их по настилу вверх толкают, чтобы в фур­
гон загнать, а они упираются, и вот их уже куча взмокших мужиков толка­
ет, а они все упираются — так вот, когда пришла машина и стала у цирка,
хозяин сказал: «Нет».
А человек он был мягкий, казалось, легко его окрутить, все рассчиты-'
вали на его благоразумие—-не кормить же всю жизнь нерабочую лошадь —
и на влияние той бойкой дамочки-жонглера.
— Нет,— сказал он так, что все притихли и поняли, что есть минуты,
когда власть и дамочки и цирковой дирекции кончается.
Конечно, после этого Арсена приобрела в цирке много врагов, и все
время это чувствовала, и, вероятно, много сердца потратила, чтобы выдер­
жать такое отношение к себе как к нахлебнице, но были у нее и доброже­
латели, вот мой служитель, обессмертивший ее имя, был одним из них,
В аттракционе ей теперь отведено особое место — надзирающей лоша­
ди, она становилась как бы соавтором дрессировщика по аттракциону. Он
держал ее под уздцы, пока шло представление, в другой руке у него был
хлыст, и он отдавал приказы лошадям-артисткам, не отпуская Арсену от
себя.
Кланяться они выходили последними и вместе. Публика никак не мог­
ла понять, кто эта черная красавица: то ли всем мать, то ли ему жена?
Никто не знал, чего ей стоила эта роль, это стояние, когда другие в
мыле зарабатывают свой кусок хлеба, а она наблюдает да еще выходит кла­
няться, Никто не знал, как она настрадалась.
Как я уже говорил, мой служитель подрабатывал в цирке еще и сторо­
жем, и-вот однажды ночью, когда цирк, как известно, спит, обошел он все
гримерки, все коридоры, конюшни, на арену заглянул, и тут...
Вначале он даже не понял, что происходит, черное двигалось внутри
черного, падая, взлетая, несясь, несколько дежурных лампочек мало помо- ,
гали разглядеть, но потом догадался, что что-то происходит на самой аре­
не, вгляделся, а там она, Арсена, вдохновенно выполняла все те, освоен­
ные ее душой за всю счастливую актерскую жизнь номера, которые ей бы­
ло запрещено исполнять во время представления. Она не могла уснуть спо­
койно рядом со своими уставшими подругами, пока один за другим не вы­

полнит все обязательные по законам вольтижировки приемы, пусть даже
перед пустыми креслами, не под взглядом специалистов, для себя самой.
Потом она закончила работу и раскланялась, не так, как после вечер­
него представления примазавшаяся к чужой славе, а удовлетворенно рас­
кланялась и гордо.
Раскланялась и, слегка покачиваясь от усталости, вернулась в стойло.
Когда это повторилось на следующую ночь, мой служитель пришел к
дрессировщику и все рассказал. Тот выслушал, ни один мускул не дрогнул
у него на лице, непонятно было, поверил или нет, но ночью в то самое вре­
мя стояли они уже оба под трибунами и ждали.
И вот выбежала она, красивая, благоуханная, выбежала, когда все за­
кончилось, когда никому не была нужна, но так выбежала, будто цирк был
полон и будто знала, что где-то в темноте притаился он, ее учитель, ее ку­
мир, ее мужчина, и наблюдает.
Она сделала вид, что не видит его, и под звуки немого оркестра понес­
лась по арене. Все, что она делала в этот вечер, она делала для него и вдох­
новенно. Это был поистине ее бенефис, ее звездный час, она показывала не
только то, чему он учил, но и что сочинила сама, она давала ему представ­
ление — на что способна лошадь ее породы и класса и на что способна лю­
бовь.
Когда она подогнула передние ноги и опустила в поклоне голову, дрес­
сировщику и служителю показалось, что больше она не встанет.
Но она иолежала-полежала, уронив морду в опилки, потом встала, а
встав, обежала арену и исчезла в черном проеме под оркестром.
Цирк взорвался овацией. Оба ждали, пока закончатся аплодисменты,
которых не было, светлела ночь, но еще долго присутствие лошади остава­
лось в воздухе, тепло ее натруженного тела.
— Держи в тайне,— сказал тогда дрессировщик служителю. Гордо так
сказал: — Держи в тайне.
И зарыдал».
29
— Сколько заработала? — спросил Трофимов, глядя, как жадно гло­
тает Лиза суп. День в Берлине был ветреный, и она промерзла, проголода­
лась за работой.
— Хорошо заработала, — сказала Лиза. — Тебе — зачем?
— Затем, — Трофимов поджал губы, — что нехорошо тебе, девочка,
иждивенкой жить, полтора месяца живешь на офицерской квартире, подруге-то небось платила?
— Я думала...
— Тебя никто думать не просит, в этом доме я думаю, а вот деньги —
вынь да положь.
— Но мы...— сказала Лиза растерянно.— Я же продукты покупаю,
стираю тебе.
— Это все нежности, — сказал Трофимов. — Мы с тобой не муж и же­
на, чтобы нежности рассусоливать. Деньги будешь давать мне, все, поняла?
А я — выдавать тебе на жизнь, сколько — я сам знаю, не маленький.
— Трофимов,— сказала Лиза, — не стоит так со мной, а, Трофимов?
Или ты шутишь?
— Я не шучу, я сегодня у универмага целый день по твоей милости
проторчал, ты с клиента сколько дерешь за портрет — тридцать марок?
— Тридцать, — ответила Лиза.
— Значит, всего должно быть двести сорок. Давай!
И Трофимов взял Лизину сумочку.
— Сама! — крикнула Лиза. — Я сама!
Путаясь в пальцах, она с трудом расстегнула сумочку и стала бросать
Трофимову в лицо мятые бумажки. Деньги не долетали, крутились в, возду­
хе, мягко опускались на пол.
— Подбери, — сказал Трофимов, и глаза его хищно заблестели. — Под­
бери, говорю.
Рука его потянулась к пряжке ремня, и Лиза поняла, что сейчас ее
ударят, первый раз в жизни, и ударит этот самый смазливый офицер, пер-

вал ее любовь, ударит здесь, на немецкой земле, вдали от могил родителей,
которые за всю жизнь руки на нее не подняли, ударит ее, свободно мысля­
щего человека, только потому, что она воспользовалась его гостеприимством,
разрешила обмануть себя.
Это было невозможно, невозможно, все построение жизни летело к
черту,- так долго накапливаемое доверие рушилось, это было невозможно,
потому что не могла же она так ошибиться пять лет назад, когда без памя­
ти влюбилась в печального мальчика Пашеньку Трофимова!
— Подбери, — повторил он.
Лиза подняла и, пока Трофимов пересчитывал деньги, смотрела на его
приглаженные волосы и думала: неплохо бы его сейчас, а?
— Убить ты меня не убьешь,— сказал Трофимов.— Тебе без меня —
конец. А деньги отдавать будешь. Все. До пфеннига.
— На! — Он протянул Лизе несколько бумажек. — На бумагу хватит.
Ну, бери же! — крикнул он,
И Лиза взяла, поспешно, как нищенка, чуть не произнеся: «Спасибо».
30
Всю ночь мучил старика Михаил. Он шел по степи и тащил на себе
ковер. Он пытался перенести свернутый в трубку ковер через степь.
Ковер не умещался на его узких плечах, распадался и краем волочил­
ся по земле. Тогда Михаил хватал упирающийся ковер руками и тащил его
за собой. Ковер постепенно раскрылся ессь, казалось, чго не ковер Михаил
тащит за собой, а всю бескрайнюю степь.
— Помоги, — попросил Михаил.
— Как я могу помочь тебе,— сказал старик,— когда я в тюрьме?
— Зачем же ты,— спросил Михаил,— впутал меня в эту историю с
коврами, нельзя же в самом деле все ковры на Украине скупить?
— Можно, — сказал старик. — Не пропадать же коврам, они краси­
вые, а в селах зерно на них сушат.
— Нутро у тебя спекулянтское,— сказал Михаил, бросил ковер и лег.
— Это наследственное. Если за день ничего не куплю или не продам —
день зря прожит.
Михаил лежал на ковре, закрыв глаза. Веки, нагретые солнцем, дро­
жали.
— Ты только еще раз не умри, — попросил старик. — Я этого не пере­
живу.
— А ты и меня продай, — сказал Михаил. — Видишь, какой я стал.
Руки его, и без того тонкие, стали еще тоньше, он усыхал до размеров
стебля,
— Без тебя невозможно, — сказал старик. — Бессмысленно без тебя.
Взгляд старика стал подниматься над Михаилом, парить, будто это не
взгляд, а сам старик взлетал, стараясь не упустить друга из виду. Стебель
оставался, улетал старик,- ковер превращался в точку, и вскоре размыло
ковер в степи...
Неприятнейший сон! Старик проснулся, барак спал, как одно огромное
тело, которому снятся разные сны. Кто храпел, кто свистел, кто попукивал.
Чье-то дыхание особенно грозно накапливалось в груди и разрывалось
осколками. Многие спали спокойно, но это не означало, что им не снятся
тяжелые сны и они не теряю г во сне друзей и женщин. Здесь все были рав­
ны перед сном.
Барак спал, старик вышел на двор помочиться. Часовой на вышке спал
стоя. Ему снилось, что у него украли затвор.
На фоне неба показался старику прислоненный к столбу силуэт часо­
вого силуэтом вахтенного на мачте, а барачное строение фрегатом со спу­
щенными парусами.
«Эй, вахтенный! — хотел крикнуть старик.— Что ты там видишь на
горизонте? Не видны ли где новые земли, которым нужен сумасшедший ху­
дожник и спекулянт? Если ты видишь пироги с индейцами, скажи, что я
охотно отдам все свои игрушки в обмен на их блестящие погремушки. Я бе­
ру все, только бы оно было подлинным и несло на себе отпечатки веков.
Скажи им, я согласен остаться на островах, как Гоген, и обучить их всему,

что умею сам. Эй, вахтенный, скажи им, они поймут, они давно уже ждут
меня!»
Старик хотел крикнуть, но не крикнул, он боялся разбудить барак, да
и часовой мог спросонья разрядить автомат в темноту. Старик не крикнул,
но еще раньше встревоженные движением старика проснулись люди в ба­
раке, многие вспомнили о своем и на ощупь в темноте, держась за чужие
нары, двинулись к выходу. Потом пристроились рядом со стариком у сте­
ны и в ожидании струи замерли.
«Зачем они мне? — думал старик.— У меня всегда была тяга к пари­
ям — откуда? Я благовоспитанный мальчик из богатой семьи, почему мне
всегда нравилось падать? Что это — наивная романтика, затянувшееся дет­
ство? Но в детстве я хотел быть царем... Вот они стоят рядом со мной, спят,
я научил их не выбрасывать окурки, подбирать сухие цветы, показал им воз­
можности вещей, вывернул все старые вещи наизнанку, перелицевал
жизнь. Я отвлек их чуть-чуть. Я научил их делать коллажи, рисовать, и
многие почувствовали себя художниками. Вряд ли они от этого станут луч­
ше, да и что такое лучше? Человек не способен меняться, но они отвлек­
лись, они вникли в иное, они уверовали, да, да, уверовали, что жизнь бес­
смертна. А сам я в это верю? Сам я, потерявший все, кроме своих способ­
ностей рисовать, лепить, строить, сам я верю в это?
У меня была жена — я с ней расстался, друг — он умер, сестра — она
обижена мной, сын — он в тюрьме, я ничего не сумел изменить. Осталась
только моя слава, но что она и долго ли будет тревожить мою могилу? Хо­
чется плакать, а все почему, все потому, что хочется плакать.
Зачем приходил Михаил? — думал старик, возвращаясь в барак. —
Неужели только затем, чтобы обидеть меня?»
Он забрался на нары и в ожидании, пока разместятся соседи и уснет
барак, тихонько задремал сам. Он дремал в позе младенца, как всегда, на
боку, соединив ладони рук у груди. И вдруг взметнулся.
— Боже мой! — простонал старик в темноте.— Боже мой, значит Ли­
за уже надела кольцо с опалом.
31
Тот, с пульсирующей жилкой, наконец нарушил молчание, он подошел
к Олегу и спросил:
— Вы сын Георгия? Не стыдитесь, я угадал правильно, не мог не уга­
дать, дело не только в фамилии и сходстве, я давно наблюдаю за вами.
— Мне это было очень неприятно, — ответил Олег.
— Я знаю! Потому-то и наблюдаю так долго. Ваш отец заслуживает
самой сттэашной участи.
— Что вам надо от меня? — спросил Олег.
— Участия. Причем столько участия, чтобы вы могли искупить грехи
своего отца. Как минимум участия, дорогой юноша, потому что годы уже
прошли, их. как говорится, не вернешь.
— Я не имею отношения к делам моего отца.
— О, здесь не надо иметь отношение, надо сидеть и тихо слушать, ти­
хо, потому что не все еще кончено, и мне бы не хотелось, чтобы моя идея
стала известна всей этой шушере.
И он кивнул в сторону сокамерников.
— Я не расположен слушать, — сказал Олег.
— Это-то меня и забавляет, вы не расположены слушать, я располо­
жен говорить, ваш отец не расположен отвечать за свои поступки, никто не
вернет мне несколько потерянных лет, и потому вам придется слушать, при­
дется — вы должны знать, что за человек ваш отец.
— Ну, хорошо.
— Тут начать надо мощно, чтобы вы весь, так сказать, масштаб ощу­
тили. Я ненавижу вашего отца, мне легче будет с чистосердечного призна­
ния начать, чтобы потом перейти к сути.
— Я.не люблю, когда оскорбляют отца.
— О, что вы, это не оскорбление, это. выстраданное, так сказать, чув­
ство — ненависть, достойное такой личности, как ваш отец, чувство, и тут
уж вы, пожалуйста, потерпите... Да, потерпите,— шепотом повторил он, те­

ряя самообладание. — Вы мне самой судьбой посланы, потому что ваш ба­
тюшка выслушать меня не захотел, а ведь я приходил к нему с болью, с
болью, а он меня: «Я с дураками не разговариваю». Ну, ладно, ладно, все
это позади, а сейчас я тут с вами, фамилия моя вам ничего, конечно, не го­
ворит, вы еще маленький были, когда фамилия эта звучала, дважды зву­
чала, первый раз как официальная, а второй, так сказать, с минусовым эф­
фектом.
Я историк, мои архивные изыскания стали известны еще в университе­
те, я в Ленинграде кончал, занимался Севастопольской обороной, об этом
еще Толстой писал, Тарле. Не читали? Но там еще не все точки были рас­
ставлены, масса дневников, писем, трагических судеб. Я, видите ли, патри­
от, и все касательно моего Отечества волнует меня страшно. За работу свою
я даже тогда одну из премий получил, в двадцать лет, еще в университете,
писали обо мне много, а вот за ту мою деятельность, как я сказал — со зна­
ком минус, я получил первый срок.
Копаясь <в архивах, я кое-что из ранней биографии РКП(б) откопал, а
это, знаете, как бикфордов шнур, если ты честный исследователь, доста­
точно только начать, а там, если вовремя не отбежишь, взорвешься.
Мои находки стали известны, и меня сразу отовсюду выперли: из ар­
хивов, с работы, о Севастопольской обороне никто и не вспомнил. Знаете,
что чувствует ребенок, когда ему делают дорогой подарок и тут же отбира­
ют, с вами такое не случалось? Думаете, плачет? Нет, друг мой, з а п о м и ­
н а е т . А это очень страшно, когда ребенок запоминает, лучше бы плакал.
Я запомнил и, когда предоставился случай, все свои находки передал
тем, кого сейчас правозащитниками принято называть, обнаружить их ока­
залось нетрудно, два моих однокурсника-правдолюбца издавали один та­
кой нелегальный журнал с сенсационными разоблачениями нынешней вла­
сти, материала у них исторического было мало, узнали они о моей истории
и предложили сотрудничать, я согласился. Я'согласился не потому только,
что з а п о м н и л , а потому, что ничего тогда не боялся и считал себя в гло­
бальном смысле личностью неприкосновенной, да, выгнали, да, лишили, но
дальше пойти они не ,посмеют, за мной Толстой, Тарле, мудрость и вера
моя, огромная вера, что моя страсть и любовь к Отечеству возобладают.
Но Отечество, оказывается, .все любят, оно вкусное,, это Отечество, с
какого конца ни откуси. И те, кто пришел меня арестовырать и журнал за­
крывать, тоже любили свое Отечество, вот так.
Тогда-то в тюрьме я и встретился с вашим отцом. Это было лестно —
сидеть рядом с таким человеком, что твоя мелкая судьба рядом с его, ты
будто компанию ему составляешь, чтобы ему не так одиноко в тюрьме си­
деть было, участь его разделяешь. Что твои дела и слезы матери, если та­
кого человека, как ваш батюшка, создавшего шедевры, так сказать, берут
и упекают туда же, куда и тебя, да здесь скорее таким самомнением про­
никнешься, что никакой другой судьбы себе и не пожелаешь.
Не скажу, чтобы он меня в друзья облюбовал, люди, как я потом по­
нял, его все одинаково интересовали, иначе говоря — все были безразлич­
ны, но во мне еще не было этого унылого политиканства, как в других, ког­
да одна сплошная революционная деятельность, одно сплошное ниспровер­
жение, я еще верил в чудеса и особенно в искусство верил. А батюшка ваш
это искусство даже из водуха, можно сказать, творил. Да жизнь мало от­
дать за такой дар, что у вашего отца, а он не берег его, рассыпал направо
и налево и с такой одержимостью, с такой отдачей раздаривал всем подряд
свои сумасшедшие идеи, что я не раз хотел подойти к нему и сказать:
«Опомнитесь, посмотрите, кто рядом с вами, да они не услышат вас, их
уши политикой заложены, они только от гордости раздуваются, что вы с ни­
ми в одной тюрьме сидите, вы всего лишь факт их биографии, они завтра
такое о вашей отсидке напишут, что мир содрогнется, нет среди них ни од­
ного достойного ваших идей и мыслей».
Но все это я, конечно, про себя говорил, батюшку своего вы знаете,
ему поперек не скажешь. Продолжал он свои идеи недоучившимся студен­
там раздаривать, а потом дошла очередь и до меня.
Это я сейчас помню, как глаза его особенно сверкнули, когда он со
мной говорить начал, а тогда казалось — ничего особенного. Как со всеми.
— Слушайте, патриот,— сказал он мне, он всегда называл меня «пат­

риотом»,— вам не приходило в голову, что, занимаясь военными архива­
ми, можно невероятно разбогатеть?
— Я вас не понимаю, — сказал я. — Да занимаясь военными архива­
ми, если ты не генерал какой-нибудь и мемуары пишешь, на кусок хлеоа
не заработаешь.
— Это смотря какие цели ставить,— говорит он.— Если ради куска
хлеба, действительно ничего не заработаешь, а если ворваться как вихрь и
если к тому же у тебя не только талант, но и масштаб есть, можно стать од­
ним из самых богатых в мире людей.
— Каким образом? — спрашиваю.
— Вы никогда не инте|ресовались историей мародерства? Никогда не
задумывались, куда увезли богатства, по всей Европе во время войны на­
грабленные?
— Ну, говорю, как куда увезли, давно эти богатства по тем же гене­
ральским квартирам, многое продано и в пушки перелито, кое-что в музеях.
— Нет, — говорит ваш отец. — Историческим мышлением вы, возможно, и обладаете, а вот нюха у вас нет никакого. А вот я, милый мой, ут­
верждаю, что добра было столько — никаких пушек не хватит, чтобы пере­
лить, и многое, очень многое так и осталось неоприходованным, на тайных
каких-то складах, а склады эти в глубинках, и никому до них дела нет,
кроме деда в треухе и с берданкой. Никому. Добро лавой текло, понимае­
те? Цены ему не знали. Конечно, если увозили содержимое банков, то уво­
зили в нужном направлении, если грабили для своей родни, тоже знали, ку­
да везти, я говорю о том, что награблено впрок, где и как попало, вывезе­
но и сброшено. Знал я один такой склад в Киеве, мне оттуда сторож мала­
хитовые плитки выносил и за бутылку водки отдавал.
— Невероятно, — сказал я. — Но как же все это найти?
— Проследить путь, — загадочно говорит он, — проследить путь от
пункта назначения к пункту прибытия с учетом, что там по дороге случить­
ся могло. Многих в эту историю не впутывать, стараться идти самому, ведь
интересно же, черт, что еще надо? Да тут еще и богатство. Надо воспользо­
ваться тем, что у нас ничего не изменилось, и если склад был не оприходо­
ван и не сдан, можете не сомневаться, таковым он и останется на веки веч­
ные, неоприходованным и несданным.
— А что, — говорю я, — это не такая уж сумасшедшая мысль.
— Вот вы и дерзайте, юноша, — говорит ваш отец, — хватит эту сра­
ную власть обличать,, ее от ваших обличений не убудет, займитесь делом.
В случае успеха не забудьте меня — не откажусь от какой-нибудь неболь­
шой картины Рембрандта.
Идея была грандиозна, а? Не правда ли, грандиозна, чтобы заразить
ею мальчика с авантюристическими наклонностями и слабым здоровьем?
В ней было все: и политика, и богатство, и авантюра, и не так уж она не­
реальна, как кажется на первый взгляд.
Я вышел из тюрьмы одухотворенным, звезда моя светила надо мной, и
зажег ее ваш отец. Ничего другого я не хотел, ни о чем другом не думал,
он отгадал мою душу, она никогда не была архивной, мои желания постичь
тайны истории никогда не ограничивались копанием в бумагах, я знал, что
предназначен для большего, еще в детстве я содрал лак со скрипки Стради­
вари моего покойного деда, чтобы разложить и узнать тайну этого лака, за
что был страшно бит отцом, но узнать тайну лака не отказался, я не мог
объяснить себе, что со мной, это же преступно — уничтожать Страдивари,
но что один экземпляр, когда благодаря .выведенной формуле лака их воз­
никнет множество? Я не рассказывал вашему отцу моей истории, вообще
ничего не рассказывал, он просто понял меня и решил воспользоваться
этим.
Я вышел вооруженный программой действий, но как действовать, как,
если доступ в архивы, да еще в военные, был после тюрьмы навсегда за­
крыт, да еще с моей статьей, политической? •
Что прикажете делать? Я размышлял, размышлял и, когда я понял,
что дело умрет не начавшись, предложил свои услуги ведомству. Это был
единственный шанс, вы это скоро поймете. Я воспользовался их предложе­
нием о сотрудничестве, когда меня таскали по делу с этим журналом, тогда
я отказался, хотя мои изыскания были бы тотчас прощены, но любовь все
к тому же Отечеству заставила отказаться, а здесь сам взял и пошел — та­

кова была сила убеждения у вашего отца, такой дар! Он заполнил своей
идеей всю мою жизнь.
Не скажу, чтобы мне очень обрадовались или поверили сразу, много
устраивали всяческих проверок, здесь не время об этом рассказывать, но
постепенно, очень постепенно лед недоверия стал таять. Тогда напали на
след такой вот правозащитной деятельности одного очень крупного истори­
ка, необходимо было доказать его шпионскую деятельность, чтобы заса­
дить, и тут пригодилась моя репутация бывшего политзаключенного, чтобы
пристроить меня к нему в секретари, и я сам собственной рукой вложил в
письменный ящик его секретера письмо с секретными данными, за которое
потом ему и дали порядочный срок, уж больно идея вашего отца о несу­
светном богатстве жгла мне мозг.
А потом я узнал, что ведомство много заявок получает от союзников и
несоюзников о пропавших в годы войны ценностях, таких, как Янтарная
комната, например. Я предложил свои услуги, как историк и архивист, они
неохотно к моему предложению отнеслись, видно было, очень не хочется
им, чтобы разыскиваемое нашлось, но стоило мне намекнуть, что нетрудно
так сделать, чтобы оно никогда не нашлось, а если и нашлось, то в пользу
ведомства, как согласились, и был я тогда включен в специально создан­
ный отдел розыска пропавших после войны ценностей. Вот тут все и нача­
лось. Звезда, зажженная вашим отцом, ровно и надолго заняла свое место
на небосклоне, и в поисках того самого деда с берданкой у заброшенного
склада я зарылся в бумаги.
Но перед тем я женился, иначе говоря, еще раз плюнул в свою душу,
я взял простую девку из деревни, поехал в Рязанскую область и взял ог­
ромную, дебелую, с вечно красными губами и таким прямодушным харак­
тером, что диво!
Ее испортил какой-то шофер по пьянке, с тех пор мужиков она боя­
лась, я же ни под какие ее представления о мужчинах не подходил, так,
неопределенность одна, успокоил, взял в жены. О какой любви могла идти
речь? Мне нужна была баба, не вмешивающаяся в мои дела, мы общались
только посредством пережевывания пищи, наша любовь состояла из чав­
канья, ночи вы тоже можете себе представить, она была очень неискусна, а
мне всегда нужно что-нибудь эдакое, понимаете? Бить ее для возбуждения
тоже оказалось невозможно, она ответила мне один раз так, что чудом по­
том отлежался. Это действительно была подруга на всю жизнь, И вот, ос­
нащенный идеей вашего отца, в согласии с подругой, я начал поиски.
Мало кто знает — какой страсти и воображения требует архивная ра­
бота, здесь, кроме кропотливости, аккуратности и терпения такая интуи­
ция нужна, чтобы тебя одна за другой догадки посещали, чтобы ты, не зная
о существовании документа, не сомневался, что он существует, и находил
его.
Очень я был вдохновлен вашим отцом, и розыски мои постепенно об­
рели удачу. Я обнаружил, правда, очень нечетко, возможность существо­
вания таких хранилищ где-то на Урале, я перепроверил тысячу раз и убе­
дился, что, возможно, так оно и есть. Для этого мне мысленно нужно было
тысячу раз вместе с нашими эшелонами туда и назад проехать всю Евро­
пу, совершенствоваться в двух языках, чтобы прочитать много всяческих
инструкций и документов, наше ведомство работает тщательно, ваш отец
сделал меня очень образованным человеком и все для того, чтобы обнару­
жить забытый Богом склад где-то в Челябинске.
Теперь нужно было ухитриться, чтобы начальству об этогл не сооб­
щать, и время выждать между моей догадкой щ началом действий. Я вы­
ждал и в ближайший отпуск поехал на Урал.
Дело в том, что если ты хоть раз совершил подлость по отношению к
кому-нибудь, то будь уверен, что всю жизнь будешь подозревать в подло­
сти по отношению к тебе любого. Вот я и ехал, озираясь, будучи уверен­
ным, что никогда мое прошлое ведомством прощено не будет и что всю
дорогу еду я в сопровождении. Я не столько тюрьмы боялся, как того, что
не пустят меня больше в архивы и лишится жизнь моя всякого смысла.
И вот в метель, именно в метель, озираясь с полной уверенностью, что
кто-то тащится за мной в эту проклятую погоду, пробирался я куда-то на
окраину Челябинска к своему просчитанному объекту N 1. И что вы ду­
маете — нашел! Знаете, Олег, самые безумные прозрения вашего отца
4. «Октябрь» № 3

имеют реальную почву, в этом я сам убедился. Правда, не дед охранял с
берданкой, а бабка, но это не значит, что и деда какого-нибудь не было.
На воротах написано: склад треста такого-то. Эта надпись меня не
ужаснула, не могло же быть написано: «Здесь лежат несметные богатства,
вывезенные с покоренных нашей армией территорий!»
Было у меня желание эту бабку тут же по голове ударить, взломать за­
мок и удрать, но куда с таким богатством удирать, и разве имею я право
погубить все дело в самом начале?
Пропускаю, как подружился с бабкой, как убедился, что никакой
здесь не склад треста, что она представления не имеет, что охраняет, — за
тридцать лет только раз какие-то военные приезжали, все посмотрели, ма­
терились очень, потом уехали. Сколько сил мне пришлось положить, чтобы
в тот склад проникнуть, тоже рассказывать неинтересно, но вот, когда про­
ник... А, заволновались, Олег, думаете, миллионера перед собой видите?
Нет, дорогой мой, то, что я увидел, даже -вашему папаше в голову не при­
дет. Да, там были миллионы, самые настоящие миллионы, там была про­
павшая без вести библиотека рейхстага, древние фолианты, рукописи Гете,
манускрипты, которым нет цены, тысячелетия лежали здесь, культура, ис­
точенная червями, к ним было страшно прикасаться, мое сердце, сердце
архивиста рыдало, я понял тогда, о каких миллионах говорил ваш отец, о,
безжалостная, безжалостная страна!
Мы крепко выпили с бабкой, и я вернулся. Теперь мой план несколько
изменился, обнаруживая очередной труп, я докладывал, мои познания по­
ражали, я притупил бдительность своего начальства настолько, что, кроме
меня, теперь уже официально на эти объекты никого не посылали. После
моей инспекции они подлежали уничтожению. Их просто обливали кероси­
ном и жгли. Так я стал не самым богатым человеком Европы, а палачом ее.
Тогда я поехал к вашему отцу в Киев и спросил его: «За что?»
— Но ты же был счастлив,— сказал он.— Что тебе еще нужно?
— Я продал душу, — сказал я.
— Это потому, что ты дурак,— сказал он,— хитрый, злобный дурак,
а не безумец. Настоящий безумец никогда не заложит душу. Да и кому
она понадобилась, эта твоя душа? Никогда не поверю, что нашелся такой.
Патриот ты, одним словом.
— Я уже давно не патриот, — ответил я.
— Да? — удивился он и рассмеялся. — Ну, тогда продай Ленинград.
— Как это — Ленинград? — ужаснулся я.
— А ты подумай, — ответил твой отец и закрыл передо мной дверь.
32
«Откуда эти двое? — думал Трофимов, когда увидел, как мальчишка
снова взбирается на табурет перед Лизой/а отец его пристраивается за
ним. — Они приходят сюда каждый день, как на работу, о чем она с ними
разговаривает?»
«Это не дело, — подумал Трофимов. — Так не работают, они нам всех
клиентов распугают».
Действительно, не все клиенты дожидались, пока Лиза кончит рисо­
вать эту странную пару, многие уходили.
Взметнулась Лизина рыжая челка, открылось лицо, и Трофимов уви­
дел, что она смеется. Чем это они сумели рассмешить ее?
К тревоге Трофимова примешивалась боль. Там происходило то не из­
веданное им или забытое, немец смотрел на Лизу так, как когда-то он,
Трофимов. Трофимов знал, что означает, когда смотрят так, но он забыл,
как это удается так смотреть. Единственное, что он понял, что не позволит
этой немчуре т а к смотреть на Лизу.
Мальчишку отцу приходилось держать на табурете силой, чтобы он
сидел спокойно, но стоило отцу заболтаться с Лизой, как мальчишка сры­
вался с табурета и начинал кружить по вестибюлю универмага, отец гонял­
ся за ним с неестественными воплями, как козел, но и это веселило Лизу,
она оставляла мольберт и начинала кружить с ними третьей. Потом они ло­
вили мальчишку и водружали на табурет. Вскоре он снова сползал и пов­
торялась вся эта чертовня, они ловили и водружали. Посетителей универ­

мага забавляла эта беготня, к детям здесь относились легкомысленно, им
прощалось все, считалось нормальным, что дети ведут себя, как йридурки,
пукают в общественном месте, отрыгиваются.
«Скоты,— думал Трофимов.— Немецкие скоты».
Но подойти не мог, его вмешательство могло быть расценено как акт
политический, и потом он еще больше распугает клиентов, если они пой­
мут, что советский офицер имеет отношение к этой рыжеволосой худож­
нице.
Наблюдая за суетой в вестибюле, Трофимов чувствовал себя глупо —
это не входило в его планы, он привык знать, что Лиза никуда не делась,
сидит на своем рабочем месте. А здесь — вроде и на рабочем и нет. Раз­
влекается с этой немчурой. Что они, семейную галерею решили создать,
что ли? Тогда почему только двое, где остальные — родня, все эти сестры,
кузены, тетки? Где, наконец, мама этого странного мальчика, жена назой­
ливого типа?
Каждый день приезжает, вот его велосипед стоит, у столба,, а сам, этот
немец, — почему не работает? Обязательно надо поинтересоваться этим
немцем, гоняет за ребенком по универмагу, а в это время занятой совет­
ский офицер в течение дня должен следить за ним из-за угла, черт знает
что!
Вот они оба, отец и сын, рассматривают готовый рисунок, ну, конеч­
но, сейчас малый рванет, вырвет его из рук — и готово, начинай сначала.
А платить кто будет?
— Трофимов, я тебя в сутенеры не нанимала,— говорила Лиза.
— О чем он с тобой говорит?
!
—: Говорит, что умрет, если на мне не женится, что его мальчик спо­
коен только со мной, что сам он спокоен только со мной.
— Врешь ты все! — засмеялся Трофимов.
Ему нужно было говорить только правду, правде он не верил.
— Пусть он пялиться на тебя перестанет.
— Он позирует мне.
— А смотрит так, будто ты ему позируешь! И еще этот его полудурок.
— Зачем так о ребенке, Трофимов?
— Это не ребенок, зверь какой-то!
— Он перевозбужден, их оставила мать, у него дурная наследствен­
ность.
— Вот, вот, сумасшедший! Оба сумасшедшие, чудная для тебя ком­
пания!
— Что бы ни случилось, я буду регулярно вносить вам свою квартир­
ную плату, Трофимов.
— А ничего не случится, ничего не может случиться, поняла? Ты мне
не угрожай! — крикнул Трофимов. — Я вас всех вот так! — И он сжал ку­
лак до хруста.
Все было отвратительно в их жизни, кроме счастья говорить ему прав­
ду, она говорила ему, что он ей мерзок, что в нем спесь одна, ничего боль­
ше, что наступит время, когда умрут его родители и на земле не останется
ни одного по-настоящему привязанного к нему существа.
Он слушал с интересом, потому что хотел знать о себе все, а ей он до­
верял, как доверяют специалисту, вещунье, в юности он верил ее гаданью,
и оно сбылось, ему было интересно, что она еще о нем скажет, потому что
ему еще не встречалась в жизни натура сложней его собственной. Он смот­
рел на нее и думал: почему, живя рядом в одной квартире, ни разу не при­
шел к ней в постель, не попытался овладеть? Наверное, ждал, когда она
придет сама? Больше всего Трофимов боялся быть ун-иженйым. Часто он
создавал острые ситуации с однополчанами, раздражая начальство, но сто­
ило возникнуть возможности унижения, ускользал.
А сейчас, когда их с Лизой ничто хорошее уже не ждало, с того дня,
как он потребовал денег, Трофимов с тревогой ждал, когда и как она попы­
тается его унизить.
33
Она вертелась, с интересом оглядывая зал суда: что изменилось? Она
так оживленно -вертелась, что какой-то суровый дядька за спиной накло­
нился и сказал: «Не мешайте слушать!»

Так сказал, будто' она была здесь посторонней и не ее сына судили.
О, она знала, помнила этот зал! И день помнила, когда проходящий
как свидетель по делу двух стариков-ювелиров Георгий крикнул четырем
дюжим автоматчикам: «Это вы нас от таких стариков охраняете? Как вам
не стыдно! На Даманский, на Даманский!»
Конечно же, это было на следующий день после кровавых боев наДамайском, когда братья навек перессорились и стали стрелять друг в дру­
га. Всех очень возбуждала возможность нашествия китайцев, все не пред­
ставляли в достаточной степени мощи своей державы, казалось, что ки­
тайцам надо только хлынуть, их не остановишь.
А тут четыре молодца охраняли двух стариков.
Вообще он чудовищно нарушал судопроизводство, Георгий, вмеши­
вался, обрывал адвоката, его несколько раз выводили, и кончилось тем,
что оказался рядом со стариками, на той самой скамье, где сейчас сидит их
сын.
Никогда бы она не поверила раньше, что станет женой и матерью пре­
ступников. Она всегда была хорошенькой и законопослушной. Законы со­
здавались, чтобы защитить ее, дочь дипломата и знаменитой спортсменки,
чтобы защитить ее наряды, ее кукол, ее выпускные вечера, флирты с га­
лантными роковыми мужчинами, поездки за границу, ее домашние туфли,
ее книги и ни к чему не обязывающие праздные мысли. Это были ее за­
коны.
А вместо этого над всей ее жизнью, как труба, зычный оглушитель­
ный голос Георгия, и она вертелась сейчас в зале суда, чтобы услышать
сейчас этот победный рев, но он не раздавался, а мальчика их судили.
Погодите, он еще явится, дураки, и тогда посмотрим, как вы разбежи­
тесь кто куда — в окна, двери, норы, столы!
«Согласно статье уголовного кодекса...»
Ах, при чем тут статья уголовного кодекса, когда мальчик просто сошел
с ума от несправедливости жизни, которая развела любимых его родителей
да еще заклеймив отца грязным приговором, и родители расстались так,
будто с этим приговором согласились.
Все не так, мой мальчик, все не так, твоих родителей не так просто
разлучить. Мы обманули судьбу, эти олухи, сами того не зная, помогли
нам обрести идеальную форму совместной жизни — жизни врозь.
Когда-нибудь ты поймешь, сколько добра они совершили этим поступ­
ком, они лишили наших недругов возможности звонить тебе по телефону
совсем маленькому и просить передать маме, какими грязными делами за­
нимается твой отец, они лишили их возможности тыкать мне в спину: мол,
вот дура, а он в это время... Они лишили нас возможности думать друг о
друге плохо, и главное — они позволили нам в любой день начать все сна­
чала. Не обязательно жить с любимым, чтобы знать, чем он занимается и
когда у него болит сердце.
«Сообразуясь со статьей уголовного кодекса...»
Прости, что я думаю о нем, когда судят тебя, но что поделаешь, если
мы с тобой — это он, и твой процесс — еще одна страничка его биографии.
Повезло ли нам? О, это как сказать, я всегда стыдилась оказаться случайно
на чужих фотографиях в чужих альбомах, знаешь, как бывает, когда когото снимают, а ты проходишь, ни о чем не подозревая, где-то сзади да еще
с идиотским выражением лица? «Кто это?» — спрашивают потом чужие
дети. «Деточки,— отвечают им,— это чужая тетя, вы смотрите не туда».
С ним я перестала бояться быть чужой тетей, если хочешь знать, все мы
только фон его жизни.
Это тебя бесит, а ты не бесись, ты взгляни на них в зале и выбери себе
отца лучше, матерей сколько угодно, а вот найди себе второго такого отца.
Можно попытаться вырваться, и ты вырвешься, я верю, а я не хочу, пото­
му что знаю, как там, в его жизни, тепло и весело, как там, поверь мне, че­
ловечно. У тебя хороший отец. Он крикун, брызжущий слюной, это прав­
да, он скандальный и быстро отходчивый тип, но в нем горит огонь жела­
ний, он кричит тебе «Айда!», и ты срываешься с места и несешься за ним,
совершенно не понимая, что заставляет тебя нестись. Это дар жизни. Поче­
му я должна все бросить и отойти? Потому что он порочен? Это еще надо
доказать.
Но, даже если это так, я прощу. Его не возбуждали больные, изломан­

ные юноши, он любил охоту на оленей, олений бег, если ему хотелось об­
нять прекрасного юношу, которого согласна обнять и я ,— почему его рев­
новать ко всему в мире, ко всему, что он мял своими пальцами, преобра­
жал?
Я спросила его: «Ты не боишься смерти?» «Боюсь, если внезапно,—
сказал он. — Я хотел бы кое с кем успеть попрощаться».
— Так вот, сопоставляя все эти свидетельства очевидцев...
Она была из тех «кое с кем», и потому все предупреждения были из­
лишни, все эти разговоры непосвященных, догадки, домыслы. Их пугало
его распутство, они называли распутством то, что на самом деле было
страстью. Конечно, мало кому в жизни хватит сил занимать в жизни люби­
мого человека только отведенное тебе место. Но если ты согласишься, все
остальные побеждены, он вернется, потому что знает, где тебя искать!
Конечно, он всеяден, это правда. Ничто в жизни, ни одно пиршество
не может пройти без его участия. Он не читает книг, потому что они дикту­
ют ему, куда идти. Хотя я подозреваю, что в детстве он прочитал самые
главные.'
Оперу он слушает, как вопль собственной жизни, он так орет в опере,
забрасывает артистов цветами, целует дирижера в лысину, он так орет,
что ты начинаешь думать, что опера — это единственная реальность, а все
остальное — блеф, что все это нагромождение нелепостей, помпезность,
мишура, трубадуры, виолетты, жирные тела актеров и есть настоящая
жизнь, он так счастлив, что заставляет тебя верить не задумываясь, как
умеет заставить по-настоящему счастливый человек. Разве хочется спо­
рить со счастливым? С ним все всегда согласны.
Он оставляет туфли перед музейными залами и ходит по залам в нос­
ках, смотрительницы с ужасом смотрят на его рваные носки, но он так
смотрит картины, что ему все прощается, упоенно, как ни один из этих
благовоспитанных посетителей, он не завидует, ему нравится все хорошее,
что сделал до него другой, он уверен — живи тогда, сумел бы сделать не
хуже, это очень наивно, но очень правильно. Когда-нибудь ты это поймешь.
Гармония разлита в мире, она не в уравновешенности и соразмерности, она
разлита в мире, он идет по следу гармонии.
Однажды при мне он подарил бриллиант незнакомой женщине только
потому, что она похожа на его мать. А стоит кому-нибудь признать, что он
гениален, о, тот или та уходит от него, унося платье Евы Браун, или пер­
стень Талейрана, или кепку Уинстона Черчилля. Разве это и в самом деле
не гениально?
— Строит хорошую мину при плохой игре,— говорят обо мне подру­
ги.— Бедная.
Ах, эти во все века подлые подруги, что вы знаете, ах, вы, восхити­
тельные любовники, что вы можете? Их попытки воспламенить жизнь без­
успешны. Заглядывая ей в глаза, они догадывались, что она видела другой
огонь, это бесит их, но сделать ничего не могут. Да, она видела другой
огонь. Все, что он делает,— весело, вот что главное, весело, иначе не вы­
держать нагромождения нелепостей и чудес, весело, чтобы пощадить ее,
весело, чтобы рассмешить других, весело, чтобы самому расхохотаться пе­
ред сном, вспомнив об очередной своей проделке. Весело, потому что иначе
жить не стоит.
Я жила с веселым человеком и подарила ему мрачного сына.
— Поздравляю вас,— сказал защитник.— Кажется, мы выиграли.
Когда Олег подходил к матери, он смотрел не на нее, а поверх, будто
искал кого-то.
— Где он? — спросил Олег.
— Он в тюрьме, — ответила она. И Олег заплакал.
34
У мальчика были трагические мутноватые глаза, будто он страдал бес­
сонницей или всегда смотрел в самого себя. Взгляд его уловить было не­
возможно, он перебегал, этот взгляд, с предмета на предмет, но мальчик
успевал оказаться у предмета еще раньше собственного взгляда, движения
его были резки и некрасивы, и тогда Хорст бежал к нему, как бы пытаясь

сгладить впечатление, производимое его сыном, любой неуклюжий посту­
пок превратить в шутку. Это была очень серьезная игра двух любящих
людей.
— Правда, Хельмут странный?
— Ничего странного.
— У него безумная мать, я тоже не подарок, Хельмут ’будет очень не­
счастен, если ты откажешься стать моей женой.
— Это нечестно!
— О, я вообще нечестный, подлый немец, я обольщаю молодых рыже­
волосых художниц и отдаю их на съедение Хельмуту. Мальчику хорошо с
тобой, ему еще ни с кем не было так хорошо.
Все на нем выглядело свободно: и вечный комбинезон, который он
почти никогда не снимал, и ботинки с ^едозавязанными шнурками* и при­
спущенные очки на носу, из-под которых глядели такие беззащитные и лю­
бящие ее глаза, что хотелось крикнуть: «Забирай меня, не жди, пока по­
люблю, забирай сейчас же, не мучайся!»
Но Лиза не кричала, а рисовала все это. На портретах Хорст был рас­
терян и доверчив, принадлежал не себе, а нарисовавшему его художнику.
Он был весь на портрете.
В его лице Лиза обнаруживала самое большое сходство со своим от­
цом, когда он, сидя рядом с ней на диване, больной, в маминой шляпе, слу­
шал ее бредни о будущем и смотрел на нее такими же растерянными гла­
зами. Он хотел помочь ей, но не знал как. Куда она хочет уехать, чего ждет
от этой жизни?
Прикосновением руки он убеждался, что она еще здесь, с ним, и успо­
каивался.
Она рассказала Хорсту об отце, сначала не будучи уверенной, что он
поймет, потом все шире и шире. Если Хорст не понимал — говорил, что не
понимает, не притворялся, а здесь затосковал и не в угоду ей, а как-то
сразу.
— Ты же .его не знал,— говорила Лиза.— Зачем грустить?
— У меня тоже был отец, — отвечал Хорст. — Он был хороший меха­
ник, только пил много, он брал меня на руки и говорил: «Я очень хороший
механик, ты тоже будешь хорошим механиком, мы оба — механики, не сер­
дись на меня, Хорст».
Когда я разбился и врачи по кусочкам собрали меня, упаковали мой
мозг, наладили сердце, я сказал врачу: «Я очень хороший механик, вы то­
же хороший механик, мы оба механики». И врач смеялся.
Жена прислала ему отказ от ребенка, ребенок-теперь принадлежал ему,
он чувствовал в мальчике скрытое безумие его матери, но рассчитывал, что
пронесет, не все же ему собирать жизнь по кусочкам, все в мальчике нравилось'ему, кроме этого воспоминания о жене.
Он женился из жалости на этой странной, вечно нечесаной дочке свое­
го друга по мастерской. Он увидел один раз, как она сидела утром на шпа­
лах у фабрики, держа в руках котенка, и гладила его. Всем казалось, что
она провела здесь всю ночь, да так оно, наверное, и было.
Держала в руках котенка, гладила и смотрела перед собой мутными
глазами. Все приветствовали ее, она не отвечала. Подходил отец и прика­
зывал идти домой, она не шла.
Тогда-то Хорст и решил жениться на ней, слухи, которые шли по фаб­
рике о ее безотказности, его не занимали. Он хотел чувствовать себя ко­
тенком в ее руках.
i
Но жизнь шла, болезнь прогрессировала, ей не советовали рожать, ког­
да они уже жили вместе, но она родила по его настоянию, и это не только
не спасло ее, а сделало невменяемой... Самое страшное — она ненавидела
ребенка, она смотрела на него как на нечто, возникшее без ее участия для
того, чтобы орать и мучать, мучать и орать. Хорст все время был начеку,
боялся за Хельмута.
Он привык превращать все в шутку. Что бы ни случилось, при друзьях
и без них, вспыхнет ли она неожиданно, разденется при гостях догола или
грубо столкнет ребенка на пол с дивана, он все превращал в шутку, и дви­
жения его становились все более и более суетливыми.
Его заботой было не оставлять их вдвоем, и когда однажды в его от­
сутствие она забрала ребенка и уехала к своей сестре в другой город, а он,

схватив машину, помчался туда, представляя все, что только можно себе
представить, самое страшное, тут-то оно и произошло, он врезался на
встречной полосе в грузовик и распался на кусочки.
После того, как его собрал тот самый механик, он понял, что, если
мальчик жив, он спасет его, заберет к себе навсегда!
И хотя Хорсту после такой аварии и самому дали инвалидность, реше­
нием суда было передать ребенка отцу. Родители жены брать мальчика то­
же не хотели.
— Я буду заботиться о тебе, а ты будешь заботиться о моем сыне, я
соберу велосипед, на котором поместятся трое, и мы поедем в дальнее путе­
шествие.
— Почему — трое? — смеялась Лиза.
— Чтобы не расставаться, и потом, если один устанет, педали начнет
жать другой.
— Ты простой человек, Хорст.
— О, я очень, очень простой человек! — смеялся он.
Но глаза его темнели, капли пота выступали на лбу, когда он видел,
как двадцатимарочную бумажку кладет она не в сумочку, а прячет на
груди.
— Ты не его жена, он грабит тебя, я люблю тебя, но не могу быть с
тобой, это подлость, но я не могу поставить его на место. Если я ударю его,
меня посадят, мальчик мой останется один, этот человек будет продолжать
издеваться над тобой. Какой-то заколдованный круг!
Он устремлялся вслед за Хельмутом, мальчик — от него, игра стано­
вилась мучительной и невыносимой.
— Ты возбужден, Хорст, и мальчишка возбужден, нельзя так перевоз­
буждать мальчика, Хорст.
— Это потому, что мы оба любим тебя. Хочешь, мы станем перед то­
бой на колени. Хельмут, иди сюда.
— Хорст, не смей, не смей, Хорст! Поднимайся, Хельмут, немедлен­
но поднимайся!
Она схватила мальчика, он недолго сопротивлялся, сразу прижался
к ее бедру головой и затих.
— Хитрый,— сказал Хорст.— Он счастливей меня, у него есть такая
подушка.
— Только один человек может спасти нас, — сказала Лиза.
35
Взрослый напряженно сидел, прислушиваясь к объявлению о посадке.
Мальчик сидел непривычно тихо, прислушиваясь к дыханию отца.
Оба ждали.
— Вот, — сказал отец. — Это наш.
Взял мальчика за руку, и они пошли к самолету.

Часть 3. ИТАК, Я УМИРАЮ
36
Их кружил Киев. Побуждаемые надеждой, они шли в. гору, чтобы тут
же, бесполезно достигнув вершины, начать спускаться и попасть в сад, а по­
пав в сад, кружиться уже в саду между хлещущими тебя по лицу деревь­
ями, пытаясь обойти горку снизу, чтобы выйти, но всегда оказывалось, что
этот сад и есть самый короткий путь наверх, и они с Хельмутом послушно
возносились, чтобы попасть в новый сад на новой вершине.
Их кружил Киев. Возносил и сбрасывал, возносил и сбрасывал.
И когда, очерчивая круг, они думали, что уже все кончено — пришли,
их возносило на новый склон, чтобы с него бросить в еще более пышный,
богатый плодами сад.

Их кружил Киев. Что-то хлопало и взрывалось под ветром сзади них,
там, где они уже были, на каждой вершине жил свой ветер, что-то ухало
за углом, который им предстояло обойти, их кружил Киев; ни дна ему, ни
покрышки, славный такой украинский город.
Они не верили, что продвигаются к цели, все препятствовало ходьбе,
все грозило сбросить тебя с круч в днепровскую воду, и даже в центре го­
рода ты чувствовал себя неспокойно, как на кружащемся диске, который,
разогнавшись, спешит перебросить тебя на следующий, чуть поменьше, но
тоже бешено крутящийся. Пусть крутился бы себе и крутился, только б
стояли спокойно сады и дома, но их тоже было не удержать на месте, и они
тоже взбирались на склоны, соскальзывали с них, хватаясь друг за друга,
чтобы не перевернуться и с головокружительной высоты не загудеть в
Днепр.
Кружат птицы, кружат дома, склоны, деревья, Днепр, и только когда
начинаешь кружиться ты сам и падают сумерки, зажигаются высокие фо­
нарные дуги в парках и звезды в небе, головокружение прекращается, ты
наконец находишь то, что искал.
Дверь открыла Мария.
— Можем ли мы видеть Георгия? — спросил Хорст.
— Он в тюрьме, — сказала Мария.
— Почему? — не понял немец. — Мне говорили; он замечательный че­
ловек.
— Можно подумать, что у вас все замечательные люди на свободе, —
заметила Мария.— Он в тюрьме, но скоро будет на свободе. Входите.
На каком говорили они языке, неважно, важно, что понимали друг
друга.
Потом она будет смотреть на Хельмута, как он бегает по двору, и пой­
мет что-то гораздо большее, чем понимаешь на языке. Она поймет, что уже
трудно помочь этому ребенку, но можно показать ему такое, что заставит
его отвлечься от себя самого на несколько часов.
Для этого надо провести их в комнаты Георгия, подержать немного в
темноте и ослепить внезапностью чуда, неожиданно резко включив свет.
Шагнет навстречу прислоненная к шкафу скульптура Наполеона, по­
плывут малахитовые рыбки, и засверкает панно из золотых клеточек, сре­
ди которых гуляют нарядно одетые дети под руку с куклами.
Шляпы, забытые кавалерами прошлых эпох, небрежно лежат на ди­
ване и креслах, а сами кавалеры где-то тут, недалеко, они проводят дам и
обязательно вернутся, потому что сервирован стол в комнате Георгия севр­
ским фарфором, серебряными приборами, высокими рюмками с цветной
эмалью.
«Вот только чем их кормить? — подумала Мария. — Все-таки немцы».
— Это половина моего брата, — сказала она. — Он здесь живет, когда
приезжает.
И запнулась.
— Из тюрьмы? — спросил Хорст.
— Не обязательно. Его приглашают по всему миру, но ему не хочется
отсюда уезжать. Так было всегда, в детстве он не любил в школу уходить
из дома.
— Я тоже! — засмеялся Хорст. — Терпеть не мог ходить в школу. Мой
отец ставил меня к себе спиной и поддавал коленкой. Я вылетал за калит­
ку, а там уже меня ждали друзья, они хохотали, им нравилось это развле­
чение.
— Наш отец никогда не поднимал на детей руку, да он и не занимался
нами, знаете — магазин. Детьми занималась мать, а она была очень доб­
рая женщина.
— Мой отец тоже. Но он любил поддавать коленкой.
— А-а-а, тогда это можно понять. Проблемы воспитания — очень не
простая вещь, у меня нет своих детей, но я об этом много думаю.
А в мозгу у Марии вертелось: «Чем их кормить? На рынок поздно, да
и никаких денег не хватит, в магазине ничего нет, одна рыба, чем их кор­
мить?»
— Вы, наверное, голодны, товарищи?
— Хочешь есть, Хельмут? — спросил Хорст.

— Еще как! — сказал Хельмут. То есть он сказал это по-немецки, но
Мария поняла.
Она пошла к сумасшедшей соседке, прятавшей от Георгия жемчуг.
— К моему брату приехали друзья,— сказала Мария.— Взрослый и
маленький мальчик, его сын.
N
И соседка накопала картошки. Копала молча, преисполненная важно­
сти задачи.
Библиотекарь Вера Петровна принесла холодец. Она несла его в плос­
ких эмалированных судках с красными розами по стенкам, эти судки очень
любил старик. Несла быстро, чтобы холодец не растаял.
Портной достал из-за шкафа бутылку вина. Перед тем как достать, он
несколько раз оглянулся, чтобы жена не подглядела, где он прячет вино.
Он поболтал бутылкой в воздухе — нет ли осадка, долго смотрел, пока ус­
покоится кристально чистая зеленая влага, и отнес Марии.
Внук адмирала принес капустный пирог. Это было семейное фирмен­
ное. Адмирал при жизни обожал такой пирог. Пирог был подернут светлокоричневой корочкой и под ножом аппетитно рассыпался.
Дети принесли яблок, их было столько, словно они сговорились обо­
брать все прибрежные сады. Яблоками Мария выстелила всю веранду, они
лежали на тумбочках, на парапете, в детской коляске, на линолеуме. По
ним бродила недовольная кошка.
А цветов было столько, что Хорсту показалось, что он в Германии, ни­
куда они не уезжали и сегодня у них с Хельмутом день рождения.
— Какие хорошие люди! — сказал Хорст.
— Друзья моего брата, — сказала Мария. — Их целый город.
Она хотела добавить — целый мир, но потом решила, что для Георгия
достаточно и города, еще возомнит о себе невесть что.
— Мир велик, — сказал портной. — Люди приезжают и уезжают, но
сердце их остается.
— Сколько же тогда у человека сердец? — спросил кладбищенский
мастер Яков.
— Сколько друзей, — ответил председатель артели по производству
пластмассовых люстр. — На каждого друга по сердцу.
— Выпьем за Георгия,— предложил портной.— Если бы не он, к нам
сегодня не приехали бы гости.
\
— За Георгия, — согласились с ним. — За Георгия.
И задумались. Никто не знал, что сейчас делает Георгий, но все бы­
ли уверены, что он не делает никому зла.
— Когда вы увидите нашего друга,— сказал Яков,— вы поймете, ка­
кие бывают люди, это вам кажется, что вы уже все знаете. Когда вы уви­
дите Георгия...
— Я ничего не знаю, — поспешил сказать Хорст. — Я только умею чи­
нить велосипеды.
— Георгий тоже умеет чинить велосипеды,— сказала Вера Петров­
на. — Но он давно этого не делает, потому что никто не просит. Мы не зна­
ем, чего не умеет Георгий.
— Мой брат не умеет молчать,— сказала немного захмелевшая Ма­
рия. — Но это семейное, это у нас в роду.
— Что с того, что он говорит во время работы? — возразил председа­
тель артели.— У меня в артели одни глухонемые, но если бы вы знали —
сколько они говорят!
— Он хочет сказать, что его сотрудники объясняются пальцами, — по­
яснил портной приезжим.— Ну, знаете, такая азбука.
— Я знаю, — кивнул Хорст.
— Мой брат,— упрямо продолжала Мария,— не просто любит гово­
рить, он говорит лишнее. У моего брата столько лишнего!
— Что с того, что он не контролирует себя? — спросила библиотекарь
Вера Петровна.— Вот мы вечно контролируем себя, и чего мы достигли?
— Но о нас нельзя сказать, что мы непорядочные люди, — возразил
внук адмирала. — О нас этого нельзя сказать.
— Что правда, то правда,— согласились с ним.
— Вы очень хорошие соседи, — сказала Мария. — Вообще у нас очень
хороший город, правда, Хорст?

И запела: «Як тебе не любити, Киеве мШ».
Подпевали ей все, хор получился разнобойный и жиденький, но такой
знающий, что петь, такой репертуарный, заслушаешься. А может быть,
просто не пели давно?
— Скоро приедет Георгий, — сказал председатель артели.
— Да, еще полгода, — сказал портной. — Я отмечаю.
— А может быть, скостят, — сказал кладбищенский мастер Яков. —
Такое бывает.
— Конечно, скостят, — сказала Вера Петровна. — Времена сейчас
другие, и не такое прощается.
«Приедет Георгий,— подумала Мария.— И мы снова начнем ссорить­
ся из-за стирального пороища, бельевой веревки, родительского наследст­
ва, мы начнем кричать друг на друга и даже подеремся. Мы будем шуметь,
шуметь так, что огорчим весь район. О Господи, скорей бы!»
Вечер кончился быстрее, чем хотелось бы гостям, слишком быстро бы­
ло допито вино, съеден пирог.
37
Всю 'дорогу Трофимов думал о телеграмме. Для чего вызывали роди­
тели? Почему телеграммой? Неужели отец?
Он не знал, как будет жить, если с отцом что-нибудь случится. Он не
помнил, чтобы когда-нибудь, разве что в самом детстве, намекнул отцу на
такое свое отношение к нему. Семья была суровая, говорили мало, труди­
лись в саду, дети обращались к родителям на «вы», не до нежностей.
Но нежность была, это Трофимов понимал, какая-то стыдливая, непроявленная нежность, но так как другой Трофимов не знал, он и привык эту
непроявленность, это щемящее и подавляемое волей, это несовершенное
считать нежностью. И тут телеграмма. Конечно же, горе, да, да, конечно
же, горе.
Он вез им деньги, много денег, таможня не станет проверять офицера,
и он вез им все, что заработал сам и что заработала Лиза. Он не думал, как
станет жить дальше, главное — телеграмма.
} Деньгами отца не вернешь, это он понимал, но как-то компенсировать
ту недовыраженную нежность очень хотелось. Отец бы расширил пасеку,
купил чехлы для деревьев. Но почему ни в одном письме о нездоровье, не­
ужели скоропостижно? А вдруг мать?
Мать —*,это тоже было больно, мать Трофимов любил, как полагается
любить матерей детям, но он всегда помнил, что мать была женщиной, а
значит, должна была безотказно работать, работать и когда-нибудь умереть.
Собственно, она уже давно умерла, растворившись в нем, Трофимове,
сестрах, отце, она уже давно умерла, о ее существовании надо было напо­
минать, мать могли похоронить без Трофимова. Нет, отец, конечно же,
отец.
Когда он с чемоданчиком в руках выгрузился на Белорусском вокза­
ле, у вагона стояла высокая женщина в черном платье. Пожалуй, она бы­
ла среднего роста, но что-то значительное в лице повелело Трофимову счи­
тать ее высокой.
— Вы Трофимов? — спросила она.
— А в чем дело? — спросил Трофимов, и у него заболело сердце.
— Пойдемте,— сказала женщина и повела по перрону. Она провела
Трофимова к зданию вокзала, и там, найдя свободное место в углу, сели
на скамью.
. — Кто вы? — начал нервничать Трофимов. — Что с моим отцом?
— Ваш отец здоров, — сказала женщина. — И мать, и сестры. У вас
хорошая семья.
— Я не понимаю — при чем тут вы, и при чем тут эта телеграмма?
— Это я дала вам ее,— сказала женщина.
—- Вы? Зачем?
— Отпустите Лизу, — сказала женщина.
И тут он догадался, собственно, догадался он почти сразу, он мог дать
честное слово, что, встретив эту женщину, он сразу предположил что-то

такое, не укладывающееся в сознании, что могло исходить только от Лизы
и быть связанным только с ней.
— Что с моими? — крикнул Трофимов. — У меня телеграмма. Вот,
вот...
И он стал рвать пуговицы кителя дрожащими руками, пытаясь достать
бланк.
— Я виделась с вашей мамой, она жива.
— А отец?
— Он тоже здоров.
— Вы... Вы говорили с ними?
— Да. Я сказала, что вы хороший офицер и очень хороший сын, что
вы все время думаете о других людях, я сказала им, что у вас доброе сер­
дце. И еще я сказала, что у вас есть друзья.
— Зачем вы это сделали?
— Отпустите девочку, — повторила она. — Ее любят, пусть будет сча­
стлива, отпустите ее.
— Как вы не понимаете, я тоже люблю ее!
— Нет, не любите. Когда любят — оставляют в покое. Лучше бы вам
рассказал об этом мой брат, но его нет сейчас, приходится мне.
— Что же мне делать? — спросил Трофимов после долгого молчания.
— Дай ей свободу, офицер! — неожиданно резко сказала женщина.
— Я не о том. Что же мне делать сейчас, ехать назад?
— Мне кажется, вы должны навестить своих,— сказала женщина.—
Вам теперь нечего стыдиться.
— Здесь такая история, — сказал Трофимов. — Вы понимаете, пони­
маете...
Он чувствовал, что хочет рассказать ей все, его распирали слова, но
все это были какие-то мертворожденные слова, осколки слов, они громозди­
лись, как льдинки, друг на друга, когда вырывается из-под гнета льда по­
ток, и теперь душили Трофимова, не давая ни сообразить, ни понять, что
же все-таки происходит с ним сейчас, почему хочется броситься в ноги этой
чужой старой женщине и жаловаться, жаловаться, почему ему хочется со­
знаться, что он, кадровый офицер, ненавидит свою службу, ненавидит Гер­
манию, ненавидит тех, кто всему на свете предпочитает службу, что ему
хочется в отцовский сад, в отцовский сад, но он спросил только: «Что пере( дать Лизе?»
— Привет от Георгия и Марии, — сказала женщина.
Гордая, прямая, она уходила от Трофимова, обходя тюки, чемоданы,
тележки носильщиков, всю эту снующую по белому свету братию.
Он хотел предложить ей помощь или попросить ее о помощи, Трофи­
мов не знал — чего он хотел, знал только, что ее надо остановить, что те­
перь она не появится в его жизни до лго, возможно, никогда, но идти за ней
не было сил.
38

Сначала прибыли куклы. Куклы возвращались из тюрьмы. Их освобо­
дили первыми. Через неделю должен был приехать сам Георгий.
Куклы и картины ехали в нескольких ящиках и вели себя смирно под
наблюдением выпущенных ранее Георгия на свободу бывшего рецидиви­
ста Степана и торгового работника Аркадия Ильича.
На каждой станции по пути к Киеву друзьям хотелось выпить, они вы­
ходили на перрон, но тут же возвращались, вспомнив про кукол.
— Целый музей, — сказал Степан. — Вот морока.
— Могока-то, могока, — сказал Аркадий Ильич. — А вот, пгедставьте
себе, сколько эта могока стоит.
— Сколько она может стоить? — сказал Степан. — Не золотые же они?
— Пгоизведения искусства бесценны, мой дгуг, — сказал Аркадий
Ильич.— Пгоизведения искусства каждый год поднимаются в цене.
— Что, и моя игрушка поднимается в цене? — спросил Степан.
— Ваша иггушка меньше, потому что это всего лишь габота подмастегья, но она тоже что-то стоит. Я говогю о габотах самого Геогия.
.— Ну неужели так дорого? — спросил Степан.

— Очень. И, заметьте, если мы похитим хоть одну бутылку пива из
этого лагька, нас посадят, а скгойся мы со всем этим добгом, никто не обгатит никакого внимания. И здгасьте-пожалуйста, мы с вами — богачи.
— Ты предлагаешь мне...— начал Степан.— Ах, ты, жидовская
морда!...
— Вы полный идиот, Степан, ничего я вам не пгедлагаю. Неужели
я такой дугак, чтобы гади денег отказываться от бессмегтия?
— Какого еще бессмертия?
— Самого настоящего. Как ваша фамилия?
— Вы же знаете.
— Нет, скажите.
— Яцкин.
— Мою вы тоже знаете. Так вот, если в огхомных словагях по искус­
ству будут упоминать мою фамилию я вашу — не удивляйтесь.
— Какую фамилию? Зачем упоминать?
— Потому что мы с вами, догогой Степа, совегшили великое дело, вы­
везли из тюгмы и довезли до гогода Киева в целости и сохганности все
пгоизведения мастега, сделанные им в неволе, понимаете, Степа, вы и я,
а не кто-нибудь дгугой.
— Это обязательно, — согласился Степа. — А как же! В целости и со­
хранности.
— А посему, догогой мой, и мы теперь с вами не пгосто Яцкин, а че­
ловек, внесший свою лепту в газвитие культугы.
— Да ну вас к черту, Аркадий Ильич! — покраснел Яцкин. — Говори­
ли мне ребята — не езди с ним, он тебя заговорит.
— Гебята пгосто завидуют вам, Степа, а я поздгавляю — вы обессмегтили свое имя.
Степан озабоченно посмотрел на ящики, куклы лежали неподвижно и
смотрели на него сквозь щели. А ведь и в самом деле красота. Как подума­
ешь, из чего только они ни сделаны: куски ваты, катушки, спичечные ко­
робки, подошвы, мешковина, цветы, вилки, пуговицы, вся их тюремная
жизнь, все годы здесь — в этих куклах.
Если бы не они, срок казался бы бесконечным, неистощимым, но явил­
ся старик — и закипела работа. Никто не знал, что из этого получится. Са­
мое удивительное; что все рождалось в голове старика, но и в этом Степан
не был уверен, он заметил — пока старик не получит свой мусор, и сам не
знает, что будет делать дальше. Как ребенок, который все может превра­
тить во что угодно.
— Значит, в энциклопедиях, говорите? — спросиД Степа у Аркадия
Ильича.
— В энциклопедиях, непгеменно в энциклопедиях.
— И на какую букву? На «Я»?
— Нет, догогой, видите, какие у вас аппетиты! Мы с вами — сноска,
понимаете, сноска? А буквой будет фамилия самого Геогия.
— Здорово! — сказал Степан.— Хорошо, что сноска, правильно, что
сноска, там и наше с вами здоровье есть, хорошо, Аркадий Ильич.
И поправил выбившийся из ящика башмачок.

39
Наклонись к лицу, я шепну: «Все, что сделано,— сделано на раз».
Я нырну в такую глубину, где неважно ни «потом», ни «сейчас».
Сидел, не зажигая света, не мешая темноте расползаться вокруг. Си­
дел, вглядываясь в темноту. Когда-то он здесь уже был, это несомненно.
Оставалось вспомнить — когда.
Сидеть было удобно. Он пошарил рукой. Ага, подушка. Вот почему
так удобно. Он сидел на подушке. Он знал каждый виток орнамента на ее
чехле, но не помнил, откуда она взялась. Знал мастера, создавшего орна­
мент. Это был он сам. Но вот откуда подушка и почему здесь?
Ударили большие часы, им подвыли другие, маленькие, встроенные в
буфет.

f

Он сам встроил их, оставалось вспомнить — зачем и когда.
«На шкафу должна лежать скрипка»,— подумал он. Поднялся. Скрип­
ка в кожаном футляре лежала на шкафу, кто полошил ее туда?
По дороге к шкафу отразился в зеркале какой-то косматый человек —
кто бы это мог быть?
Вот зазвенела мелочь. Это отец вошел в спальню. Когда он снимал на
ночь брюки, из них всегда высыпалась мелочь. Завтра надо будет пошарить
под диваном и найти пятикопеечную монету. Пятикопеечной можно бить'
по краю других монет, они лягут орлом, и ты выиграешь много денег.
Утром он войдет в спальню и увидит в стакане розовый полумесяц. Он
подойдет и начнет рассматривать его. Это зубной протез отца. Его можно
украсть, но тогда отец станет старым, как он, и умрет. Его придется хоро­
нить рядом с бабушкой, это хлопотно, кладбище забито, но он, конечно,
договорится. Отец будет лежать недалеко от бабушки. Всем хватит места.
Потеснятся.
Его смущали картины. Все было хорошо: и отец, и бабушка, он только
не мог вспомнить: откуда взялись картины? Иконы помнил, они здесь с са­
мого детства, а остальное?
Что на них изображено? Кто принес, зачем развесил? Кто развлекался
в его отсутствие?
А он ведь отсутствовал долго, он и сейчас отсутствует.
Боже мой, почему так темно, неужели бомбежка и надо спускаться -в
бомбоубежище? Сколько может продолжаться эта война? Что это за дом?
Как он сюда попал?
Да, да, он открыл дверь ключом, ключ нашел под ведром на веранде,
достать его оказалось нелегко, ведро во время его отсутствия кто-то напол­
нил водой. Он всю жизнь привык класть ключ под ведро.
«Ага, это мой дом,— догадался Георгий.— Я теперь здесь буду жить».
— Георгий, что ты сидишь в темноте, ты себя плохо чувствуешь? —
спросила откуда-то Мария.
«Это голос моей сестры. Ее зовут Мария. Значит, я не одинок».
Щели в полу светились. Это светились отцовские драгоценности. Там,
внизу, был магазин. Надо приложить глаз к щели, чтобы увидеть камни.
С годами щели расширились до размера мизинца, но камней больше
нет. Что же там светится? Боже мой, что же там светится и поет? Он при­
ложил глаз к щели. Ничего не видно. Но он мог поклясться, что только что
был свет. Он постарался, но сколько ни смотрел — мрак внизу.
Он постарался расширить щель еще больше.
Нет магазина, нет прилавка с выставленными под стеклом старинны­
ми монетами, микроскопом, цепью маленьких дребезжащих драгоценностей.
Нет магазина. Мрак один.
Он лежал на полу и вглядывался во мрак. За таким занятием его за­
стало утро.
Я разрываюсь между правдой
И тем, что принято желать.
Я разрываюсь между правдой
И нежеланьем умирать.
Я жду волшебного прихода
Сознания, что я — природа.

40
Теперь он забирался на самый верх холма и смотрел на Днепр.
Если бы мог, забрался бы еще выше, для этого у него всегда были си­
лы. Он должен был смотреть еще и еще. В городе ему становилось тесно.
Для ходьбы он выбирал самые широкие улицы. Он набирал скорость.
По-прежнему шел наперекор потоку машин, это ему ничем не грозило.
Милиция тоже перестала обращать на него внимание, он был слишком
знаменит для штрафов. Обычное желание задраться ушло, было желание
смотреть жадно, не исчерпывая впечатления взглядом. Он учился видеть.

Мир был свободе^, и свобода была дарована миру не самим Георгием,
а кем-то другим. Это так потрясало, что .ни о чем другом думать он не мог.
Если мир свободен, то его достаточно показывать таким, как он есть,
без затей самого Георгия. Если мир свободен, то чудеса преображения не
нужны, пусть он сам решает, во что ему превращаться.
Опускались руки. Нет, еще было чем удивлять, но делать это расхо­
телось.
Он ходил и смотрел. Он оказался удивительно прилежным учеником.
Он видел только то, что видел, больше ничего. Видел полно, безраздельно,
только для себя. И не знал способа этим поделиться.
Его, это новое, нельзя было потрогать, в руки оно не давалось, оно
пришло после каких-то больших его стараний все изменить. Оказывается,
он насиловал мир, желающий остаться неизменным.
Мысль о творчестве приводила его в бешенство. А что он сейчас де­
лает — прогуливается?
Он творит, каждый день творит, отказываясь от глупостей своих и оши­
бок. Творит безрезультатно. А это самое большое счастье, доступное че­
ловеку.
Раньше я подбирал крохи мира, теперь обладаю им полностью. Разве
можно сравнить мое новое состояние с прежним? Разве существует крите­
рий полезности пребывания на земле? Полезен только праздный человек,
праздный и благодарный за эту праздность.
Все было создано без него и создано по такому грандиозному плану,
что самого плана как бы не было видно. А он-то лез помогать создателю!
Я зрею вместе с ветром,
Активная пора.
А на столе объедки
Того, что ел вчера.
А на столе — достаток,
А за окном — закат.
И сердцу непонятно/
Как это люди спят?
Освобожденная из-под гнета воображения жизнь, да, незадачливая, да,
пугливая, несовершенная, да, но тебе принадлежащая жизнь, жизнь, жизнь.
Он отвел глаза. Это зрелище было прекрасно. Мир свободен, мир све­
тел, с тех пор, как он это понял, его нельзя было остановить.
Он снял со стены картины, он снес их в сарай.
— Давай запрем до следующего ледникового периода, — сказал он
Марии. — А там посмотрим.
— Старый черт! — рассвирепела она. — Старый педераст, старый
черт!
И стала выбивать плечом дверь сарая, но слишком поздно, картин уже
не было, ничего не осталось в мире, кроме, конечно, справедливости.
Не перечитывай жизнь,
Это не ново.
Только покрепче держи
Слова основу.
И по слогам, по слогам ,
Дальше, украдкой,
Столько в душе пустяков
И непорядка.
Простой деревянный крест — идеально найденный знак величия и
скорби.
Больше ничего не нужно. Даже человека на кресте не нужно. Креста
достаточно.
41
Была зима, когда он навестил семью грека Иониди. Грек ужинал.
Приход Георгия застал его врасплох.
— Ну и гость, — сказал грек. — Мы только что говорили о вас.

— Накликали, — сказал старик.
— Раздевайтесь, прошу вас, вся семья в сборе, вы ведь знаете, что
их стоит собрать всех вместе, они будут рады. Да вот и они!
Семья грека уже неслась из столовой, все были возбуждены приходом
старика, что-то спешно дожевывали и вытирали сальнее руки об оденаду,
чтобы с ним поздороваться.
— Я не хотел тревожить ваше славное семейство своим приходом,—
сказал старик. — Но знаете, когда хочется быть честным, время не выби­
раешь.
v
— А что случилось? — удивился грек. — Что случилось, дорогой
Георгий?
— Пять лет назад я продал вашей жене платье. Помните такое синее,
обшитое бисером?..
— Да, синее,— подтвердила жена грека,— я его до сих пор ношу,
это мое любимое платье.
'
— Я сказал, что это платье Евы Браун.
— Да, вы сказали что-то в этом .роде.
— Так вот, я солгал. Где-то я вычитал, что Ева Браун умерла в синем
платье, я сказал вам, что это платье, тоже синее, из гардероба Евы Браун.
Я солгал. У Евы Браун было только одно синее . платье, в нем ее сожгли.
Я принес вам деньги. Здесь по новому курсу.
— Но, Петр, — сказала жена, — я не понимаю, я не хочу отдавать назад свое любимое платье.
— Объяснитесь, дорогой Георгий,— сказал Иониди.— Может, мы
чего-то не понимаем.
— Это платье одной милой женщины, моей учительницы музыки, оно
никогда не принадлежало Еве Браун. Я солгал.
— Да черт с ней, Евой Браун! — сказал грек.— Я уже не помню,
кому, вы сказали, оно тогда принадлежало, я прошу вас раздеться и ото­
бедать с нами.
— А-а-а, — протяжно сказал Георгий. — Значит, вам все равно, вам
все равно за давностью лет? Ну, до свиданья.
— Куда вы? Я вас не отпущу, на улице вьюга, почему вы не хотите
остаться?
— Извините. Я вспомнил кое-что. Мне надо еще очень-очень много
успеть.
После ухода Георгия семья вернулась в столовую.
— Какой чудак, — сказал сын.
— О каком платье он говорил? — спросила дочь. — О твоем синем,
мама?
— Ну да, о синем.
— Но такие платья теперь не моДные.
— Какая мне разница? Это историческая вещь. Это платье самой Евы
Браун.
— Но Георгий сказал...
— Мало ли что говорят, когда хотят' получить свою’ вещь обратно.
Ешьте.
Георгий шел, с трудом вынимая ноги из снега, ботинки были совер­
шенно мокрые. Ветер- бил в поясницу, пытался его согнуть, он шел
прямо.
— Не лгать — это раз, — шептал он. — Не лгать — два. Не лгать, не
лгать, не лгать, не лгать, не лгать.
Ему стало легче, что он помнит сразу столько заповедей. Ветер его не
пугал.
«Деньги на ветер,— подумал он.— Надо пустить деньги на ветер». *
Он остановился под фонарем и, вынув из . кармана толстую пачку де­
нег, снял с нее резинку и уже собирался бросить, как ветер сам вырвал
пачку из рук, разметал и стал играть с бумажками на снегу. Он догонял
их, прибивал плотно к снегу, прижимал к домам, подбрасывал и гнал.
«Удивительная судьба у этих денег, — думал Георгий. — Вот так об­
радуется Мария, узнав, что их у меня уже нет».
Он спешил домой, пытаясь обогнать ветер. Он знал, что дома его ждет
куча дел, неясно даже — с какого начать. Так что он, пожалуй, вообще не

начнет. Он ляжет в-постель и станет думать. А потом уснет. Теперь он сво­
боден настолько, чтобы проснуться в любое время и начать делать свои
дела. Лучше бы уничтожить все свои дела, чтобы их совсем не осталось.
«Но как это сделать, если я такой инициативный? Может быть, надо уни­
чтожить меня?» — подумал Георгий, и эта мысль ему понравилась.
— Вот и занятие, — обрадовался он. — Есть о чем поразмыслить.
Глухая стена между мною и вами,
Как в детства дворе.
Притаюсь за дровами
И буду смотреть* как болтаете всуе
И близите миг поцелуя.

42

Тучная женщина с головой пчелы, желтоволосая до боли, сидела в
витрине.
— Виола, прости меня.
— Это ты, Георгий?
— Узнала?!
— Ты всегда считал меня дурой, Георгий.
— Нет, не дурой, не дурой — наивной.
— Наивной?
— Ты Виола, ты финский нежный сыр «Виола», ты магазин «Виола»
на Крещатике, я хитрый юноша, любуюсь стоящей в витрине вазой.
— А я из магазина любовалась тобой, ты был очень красив.
— Ах, Виола, кто не красив, Виола, когда влюблен, а ваза была ог­
ромна, как ты, и так же недоступна.
— Ну, не скажи, если бы ты только попытался...
— Но я был влюблен, я был влюблен в вазу и тоже называл ее Вио­
лой, я не знал, как извлечь ее из витрины. И тогда я пришел и сказал:
«Виола, тебе грозит опасность, на дворе шестьдесят второй год, мы на по­
роге войны с китайцами, а в. витрине твоего магазина стоит китайская ва­
за, ты положишь партбилет, Виола».
— Я испугалась.
— Испугалась? Ты просто уссалась от страха, ты села на стул и ста­
ла смотреть на меня огромными, как чашки, глазами, ты спросила: что
делать?
— Да, я так спросила, я была очень напугана.
— И я сказал — отдать эту чашу мне, я уничтожу ее там, где никто
не увидит, я истолку черепки в муку, отдай эту чашу мне, Виола, и я ни­
кому не напомню, что она стояла в витрине твоего магазина, магазина
«Виола».
— Я так. была благодарна тебе.
— Ах, Виола, я обманщик, тебе ничто не грозило, я просто влюбил­
ся в вазу, всю ночь я тащил ее домой, не в силах обхватить, опускал ее на
землю, я думал — это ты, Виола. А дома она разонравилась мне, и я отдал
ее бандиту Амирану.
— Ты знал Амирана?
— Я знал всех разбойников нашего города. Я отдал эту вазу Амира­
ну, и он спрятался в ней„ когда пришли его забирать. Никто не догадался
заглянуть в вазу, вот что ты сделала для людей, Виола, спасла бандита.
— Я готова была оказать тебе любую услугу.
— Ты — щедрая, ты — великодушная, но почему ты — Виола? У те­
бя, наверное, есть имя?
— Да, Ида.
— Да, да, ты Ида, самая лучшая Ида на свете, самая желанная. При
чем тут Виола, «Виола» — сыр, а ты Ида, директор магазина «Виола»,
красавица Ида, добрый ангел Амирана.
— У меня есть еще одна ваза в кабинете. Приходи. Двухметровая
ваза из фарфора с двумя отдыхающими на скамье вождями — нашим и
китайским.

— О великодушная Ида, куда мне? Взгляни, я уже не в силах под­
нять эту вазу. Пусть отдыхают вожди. Прощай, Виола.
— Прощай, Георгий/
— Прощай, Виола, я очень устал.
— А я умерла, Георгий.
Сюжет: В 1962 году в магазине «Виола», где продавался лучший сыр
в Киеве, на витрине стояла огромная китайская ваза. На нее-то он и зас­
мотрелся, ее и отдала ему Виола, когда он объяснил, как опасно члену
партии с подозрительной национальностью держать китайскую вазу в вит­
рине в дни китайско-советского инцидента. Легче списать вазу, чем риско­
вать партбилетом.
И благодарная за помощь Виола, она же Ида Наумовна, отдала ему
вазу. Он нес ее всю ночь домой, при свете дня ваза показалась ему
огромным ночным горшком, он подарил ее забредшему на огонек бан­
диту Амирану, и тот при очередной облаве спрятался в этой вазе. Вот
и все, и вся история, и совершенно необязательно было расписывать
ее маслом.
Нехорошо молчишь, мой друг, не надо.
Колеблется над нами полог ночи.
Нехорошо молчишь, мой друг, а рядом
Уснула девушка, рукой прикрывши очи.
Ах, разнотолки — дети темноты...
Не любишь, любишь, разлюбить намерен.
Спит рядом девушка, спокойные черты,
Которым больше, чем себе, ты можешь верить.

43
Старик пыхтел, старик сопел, старик задыхался, рубашка выбилась
из брюк, он поддерживал брюки рукой.
— Валерий! — кричал он юноше. — Это я, не убегай, Валерий!
На старика было стыдно смотреть, так не бегут, так валяют дурака,
так валятся с ног от усталости.
— Валерий, подожди меня, Валерий!
Юноша и не думал убегать, он шел, как идут к ней, легко, глухой
ко всему, кроме предстоящей ему встречи, еще три дома — и он на месте.
А тут старик. Старик бежит по улице, окликает чужим именем, что нужно
старику?
Юноша обернулся. С жалким, растерзанным лицом приближался к не­
му старик.
— Я не Валерий, — сказал юноша. — Вы ошиблись.
Старик вглядывался. Юноша не мог быть Валерием. Валерию было бы
сейчас лет тридцать, а этот двадцатилетний. И глаза не те.
— ‘Извините,— сказал старик сокрушенно. — Так бежать...
Когда-то он попросил Валерия раздеться до пояса, стать за открытым
окном так, чтобы только обнаженный торс предстал перед гостями, разбро­
сал на полу комнаты лепестки роз, и, поддуваемые двумя скрытыми вен­
тиляторами, взлетали лепестки, лаская тело самоубийцы. Затем он вклю­
чал Бетховена, и перед изумленными гостями представала в раме окна
новая работа старика, давая повод кривотолкам и сплетням. Любил ли он
его? Я не прикоснулся к нему, это все розы, лепестки роз, красные цветы.
Их потом долго выметала из комнаты Мария, проклиная фантазию
брата.
Валерий смотрел на его руки, и время убегало, стекло становилось
витражом, глина — тельцем, из ничего возникала вещь. Все сочеталось
одно с другим, все как-то ладно складывалось и оживало от прикосно­
вения.
Юноша сидел с полуоткрытым ртом, губы его были доверчиво полу­
открыты, воображение блуждало, сердце билось, он следил за руками ста­
рика, они существовали отдельно от самого мастера.
— Чем живет ваша душа во время работы? — спрашивал он старика.
— Тем же, чем и руки,— отвечал тот.
5. «Октябрь» № 3

/
Из вцнтиков и часовых механизмов руки создавали лицо атлета, оно
было мужественным, это лицо, и в то же время вздрагивало, как часы, дви­
галось, тикало на портрете беспрестанно. Эта нервная дрожь вещей, бегу­
щая из пальцев старика в портреты, заставляла юношу нервничать и дро­
жать. Чувство прекрасного было знакомо ему.
Ему снился старик. Он с ужасом представлял, что будет, когда старик
исчезнет. Тогда и он исчезнет вместе с ним. И вот исчез старик — и маль­
чика не стало.
Вроде и легче, некого любить, не за кого отвечать, но пальцы колдо­
вали над вещами уже неохотно, не могли привыкнуть жить без обожания.
Обожание мужчины — это обожание равного.
Старик не помнил ни запаха Валерия, ни голоса, только глаза, нем­
ного косящие и безумные,— глаза жеребенка.
Эти глаза необходимо было сохранить, вправить в глазницы картон­
ных вождей, всех этих восточных красавцев, вырезанных и склеенных
стариком. Глаза придадут им жизнь. Только он один будет знать смысл
этого безумного взгляда. Пусть оттуда, из этих надрезов-щелок, следит
Валерий за движениями стариковских рук. Под немигающим его взглядом
будут возникать шедевры, он никуда не ушел, он смотрит, это будет тай­
ной старика.
Он вернулся домой и вырезал из всех фотографий глаза Валерия, он
переснял глаза, увеличил и размножил в маленькой своей фотолаборато­
рии, он развесил глаза сушиться вдоль веранды на бельевой веревке. Они
висели на прищепках в воздухе.
Когда их увидела пришедшая молочница, она выронила бидоны и умер­
ла тут же, на веранде, от разрыва сердца. Бидоны еще долго раскатывались
и гудели. Глаза самоубийцы сверкали торжествующе и гневно.

44

Он стал франтом. Когда Мария обнаружила это, было уже поздно. Он
стал франтом.
— Я сегодня в рубахе адмирала, — говорил он.
Сначала это казалось игрой, но вскоре она поняла, что свою одежду
он уже давно не носит — только из гардероба умерших.
Он приходил к знакомой вдове и говорил: «Подари мне костюм твоего
покойного мужа, не бойся, я сохраню его».
И вдова дарила. Хотя ей было больно встречать на улице Георгия,
одетого по будням в воскресный костюм ее мужа.
Странно, костюм диктовал походку, чужая вещь заставляла иначе дви­
гаться, тело подчинялось ритму чужого дыхания — дыхания костюма.
И вместе с этим дыханием вечно длилась жизнь ее мужа. Получалось, что
Георгий воскрешал умерших. Делал ли он это нарочно? Нет. Ему просто
было удобно в том, что уже разносил до него другой человек. Он не любил
новое, а все это были одежды друзей и знакомых, он как бы не расставал­
ся с ними. Он открывал шкаф и выбирал себе на сегодня собеседника.
Одежда тоже была ему благодарна, она не чувствовала себя брошенной.
— Я не буду шить новое. Я не успею его сносить, дурная твоя голова,
Мария, как ты не понимаешь, я не хочу перемен.
— Но ты же ходишь как нищий! Вещи с чужого плеча...
— Я и есть нищий, Мария.
— О господи!
Лежали около дома остатки недавних похорон — надломленные или
упавшие с гроба цветы, их сгреб дворник в кучу, чтобы потом собрать и
выбросить на свалку.
Шел в гости человек, не подозревающий о похоронах, видит — лежат
цветы, наклонился, подобрал, сложил букет и вошел в дом. Ничто не про­
падало в мире, просто называлось другим именем.
Нет, ни за что не откажется он от своей привилегии носить одежду
Друзей.

45

— Я еще очень молод, — сказал старик. — Поверишь ли, Яков, я еще
очень молод. Ты не смотри, что я седой.
— Да вы мальчишка еще совсем.
—. Нет, не мальчишка, но меня еще хватило бы на одну-две жизни.
Когда я умру, похорони меня, Яков, в этой земле безымянно, поставь про­
стой крест и ничего не пиши на могиле, а то сестра такое напишет! Я наде­
юсь на тебя, Яков.
— Не беспокойтесь, я напишу, я знаю, что написать.
— Ничего не надо писать, чудак. Ты видел когда-нибудь, как уми­
рают белки? Вообще животные? Не когда их убивают, а своей смертью?
Я не видел, животные целомудренны. Это стыдное дело, никто не должен
видеть тебя мертвым, хочется заблудиться и пропасть для всех, но это мне
не удастся, Яков, и тогда хотя бы не пиши ничего на моей могиле.
— Не беспокойтесь, я вас всегда помнить буду, я такое напишу!
— Ах, ты чудак, Яков! Я тебе про Ивана, ты мне про Якова.
— А у нас недавно лилипута хоронили...
— Какого лилипута?
— Самого настоящего. Маленького-маленького. Вижу, идут дети и
несут большой гроб. А это он завещал, чтобы его в настоящем гробу по­
хоронили. А дети — не дети, лилипуты.
— Ах, Яков, значит, сбылась его мечта!
— Сбылась, Георгий Николаевич!
— Чтобы в большом!
— Чтобы в большом, Георгий Николаевич!
— Если бы ты знал, Яков, что мне рассказал сейчас.
— Да ничего особенного, Георгий Николаевич, у нас этих историй
каждый день.
Придя домой, он разложил картон, взял карандаш, нарисовал обрыв,
кладбище под обрывом все в крестах и деревьях, идут по краю обрыва
маленькие люди, дети не дети — лилипуты, несут своего товарища в боль­
шом открытом гробу.
Подумал немного и нарисовал скользящее за ними между ветвей
солнце.
46
Олег все ждал и ждал, когда же старик его обидит, но тот, по-види­
мому, и не думал обижать.
Недоверие возникло где-то перед самой дверью и граничило со стыдом.
Жутким стыдом. Все казалось ему пижонством: и мешок с одноразо­
выми шприцами, который он, чтобы преодолеть неловкость, сбросил в угол
комнаты со словами: «Мама писала, что у тебя диабет, колись на здоровье»,
и то, что стыд его был замешен на страхе, страхе какого-то непонятного
разоблачения; Он, так боялся, что отец не узнает его. Боялся на всем пути
из Парижа, боялся на ' аэродроме, боялся перед самой дверью. Он успо­
коился только, когда увидел отца. Стыдно признаться, но его обрадовало,
как одряхлел отец, вернее, не обрадовало, а как бы уравняло их — моло­
дого элегантно одетого здорового человека и этого старого и больного
льва.
Но все равно он не давал себе расслабиться, старался не смотреть <в
глаза отцу и отвечать, не попадая впросак. Он чувствовал, что сдает экза­
мен, и ничего не мог сделать, чтобы избавить себя от этого чувства.
Он никого не предавал, но все же не принадлежал самому себе, не мог
совладать с нервами.
— В детстве я смеялся над этими словами — сахарная болезнь, —
сказал старик. — Мне казалось, что это болезнь сладкоежек. У нас на ули­
це жили двое юношей, больных диабетом. Им все время хотелось гшть.
Они пришли к нам во двор и прогнали нас, детей, от крана, в детстве все
игры где-то вокруг крана, они припали к струе губами чуть ли не одновре­
менно, вспугнули ос, те разозлились и вцепились без объяснений в губу

одного из них. Как он кричал, Господи, как он кричал, мы торжествовали,
осы «вернули на(М кран, теперь они, эти двое, никогда не помешают нам
играть с водой. С тех пор я боюсь ос — у меня две болезни: та, что у юно­
шей, и новая — страх перед этими маленькими полосатыми насекомыми.
— А что теперь с этими юношами? — глупо спросил Олег.
— Не знаю, но надеюсь — они излечились.
Они сидели, как два зверя, старый лев и задерганный львенок, сиде­
ли и обнюхивали друг друга. Их могли примирить только запахи, идущие
издалека.
Старик помнил запах волос сына, когда тот был еще ребенком. Он
крал тогда у ребенка этот запах, вбирал до конца самозабвенно ноздрями
этот горьковатый запах только что остриженной мальчишеской головы.
Олег помнил запах какого-то кислого козлиного мужского пота, запах от­
цовских подмышек, когда тот обнимал его. Они искали друг друга по за­
паху.
Старик забыл, как надо себя вести с сыном, которого не видел много
лет, с таким сыном, он не признавал в нем своего, но знал, что это его сын,
единственный, грызущий зубами связывающую их пуповину, что это вер­
нувшийся к нему сын, может быть, недобровольно, под воздействием ма­
тери, но вернувшийся, и, самое главное, старик знал, что перед ним настра­
давшийся человек. И больше всего боялся, что речь пойдет о страданиях.
Но косноязычие Олега и робость души помогли им обоим.
Они сидели и не догадывались, что им мешают вернуться не утерян­
ные воспоминания, а то общее, терпкое, навсегда въевшееся в душу и те­
ло. Им надо было искать это новое, сегодняшнее, так отдельно друг от
друга безразличное им, но необходимое теперь, когда их стало двое.
— У тебя не очень обременительная работа? — спросил старик.
— Нет. Если не считать поездок.
— Ты видишь мир, — оживился старик. — Ну и как он?
— Ничего интересного, то есть интересно все, но я не умею расска­
зывать, я всегда думал, что не мне, а тебе следовало ездить, ты так дивно
устроен, я люблю твои рассказы больше, чем путешествия.
— Ездить надо в молодости, — сказал старик.
— Почему в молодости? Мне попадалось много пожилых людей.
— Это чепуха, — отмахнулся старик. — Они надеются обвести смерть
вокруг пальца. Впечатления не отдаляют человека от смерти. Все, что я
хотел увидеть, я увидел.
— Представляю, как ты ненавидишь эту страну, ты столько натер­
пелся.
— Ненавижу? — переспросил старик. — Да я благодарен этой стране
за все.
— Как благодарен?
— Да, да, я благодарен жизни за все надежды, тюрьмы, взлеты, ра­
зочарования, я благодарен этой стране за все.
Они сидели на балконе, над ними висело полное звезд небо, старик
говорил, как всегда, громко, и тоже, как всегда, Олегу было немножечко
стыдно, что их могут услышать.
— У меня было все, — сказал старик. — Счастье мужчины, счастье
художника, счастье друга, счастье отца. Я помню, как я лежал на соседней
своей кушетке, в метре от тебя, во время очередной твоей болезни, а болел
ты часто, и врач бегал между нами, брал у меня кровь, чтобы влить ее в
тебя. Это было второе смешение моей крови с твоей. Если бы у меня была
несчастливая кровь, ты бы умер. Я отдавал и приподнимался на локте,
смотрел в твою сторону, мне говорили: «Лежите, вам нельзя тревожить­
ся», а я не тревожился, они не понимали, я ощущал свою силу, нашу связь
и твою зависимость от меня — зависимость любви.
— Ты так любил меня? — спросил Олег.
— Сильнее, — сказал старик. — После того как это произошло, про­
шло много времени, а любовь моя циркулирует в твоей крови, я не просто
люблю тебя, это страдание.
— Значит, я причиняю тебе боль? — спросил Олег.
— О. конечно, нестерпимую боль, боль возмездия за все, что я не
успел для тебя сделать.
— Ну, как Париж? — неожиданно спросил старик.

— Париж как Париж.
— Нет, в самом деле? Похож на все, что мы видели и слышали о нем?
Я боюсь Парижа, мне кажется, что в нем так тесно от впечатлений, нет
места для меня.
«Ты Париж, — хотелось сказать Олегу. — Взгляни на себя, и ты уви­
дишь Париж, ты увидишь Монмартр и Нотр-Дам и Помпиду с вывернуты­
ми наружу цветными кишками и проституток на Сан-Дени и художников
на Монмартре.
Посмотри на себя, и ты увидишь Мольера у Комеди Франсез, и Лувр,
и Гранд-Опера и проституток на Сан-Дени. Ты Париж, потому что тебе
ничего не надо, достаточно самого себя».
У него запершило в горле. Захотелось рассказать о встрече у ГрандОпера, когда серебристой змейкой тянулась за ним вздымаемая осенним
ветром парижская пыль и немецкая семья — очкарик в комбинезоне, ры­
жеволосая девушка и странный, с резкими, некрасивыми движениями
мальчик — поедала горячие каштаны, хохоча и обжигаясь, а он прибли­
зился к ним, чтобы понять, над чем они хохочут, как это вообще можно
так хохотать, и, когда подошел, девушка взглянула на него так беспокойно,
что ему показалось, будто она его узнала, а может быть, и не узнала, про­
сто надеялась встретить кого-то другого и разочарована тем, что тот, дру­
гой, не пришел, а пришел он, Олег.
А потом она обняла своих спутников, одного за шею, другого за пле­
чи и они ушли по направлению к Лувру.
Рыжеволосая девушка, Париж, отец, каштаны.
Ему расхотелось ночевать у отца, больше всего он боялся, что совер­
шит ошибку и начнет привыкать к тому, что он здесь. Он бежал от отца,
как бегут, когда боятся разоблачений, как бегут из Парижа, боясь его ра­
зочаровать.
У самой двери отец остановился и взял Олега за руку, взял крепко,
повыше локтя и, стискивая руку, задышал тяжело, и долго-долго они стоя­
ли так.
Наконец попросил:
— Скажи мне что-нибудь.
— Что? — спросил Олег и зажмурился тревожно, потому что, ка­
жется, понял, каких слов ждет от него отец. — Что ты хочешь, чтобы я ска­
зал тебе?
47
— Ты видел, какие у тебя красные глаза? — разволновалась Ма­
рия. — Ты натер их грязными руками, у тебя конъюнктивит. Дай мне не­
медленно глаза!
И она закапала несколько капель маленькой пипеткой.
Старик сидел на днище перевернутой лодки во дворе, подняв к солнцу
старое, как у ящера, лицо, и белые струйки альбуцида выливались из
глаз и застывали на солнце. Смотреть на него было неприятно.
— Ну, входите, входите, — сказал он кому-то, не открывая глаз. —
В вашем возрасте и звании неловко быть топтуном.
— Меня никто не посылал,— сказал генерал.— Я сам зашел приг­
ласить вас на рыбалку.
— Вы придумали легкий способ от меня отделаться. Вам известно,
что я не умею плавать?
— Нет, я просто еду на дачу — и вот зашел к вам.
— Не представляю, — сказал старик, — что будет, если нас увидят
ваши сослуживцы.
— Плевать я хотел на сослуживцев!
— Я поеду — с условием, что вы не станете мне говорить о своем
разочаровании в советской власти.
— Почему вы решили? — опешил генерал.
— Нам нельзя,— сказал старик.— Нам поздно лгать.
Генерал сел рядом.
— Неплохо выглядите,— неуверенно сказал он.
— Еще лучше чувствую, —• сказал старик.

— О вас много пишут, — сказал генерал. — Вот и вчера в «Новом
времени» интересная статья.
— Пусть они подотрутся своей статьей, — сказал старйк. — Что вам
нужно?
— Надо ехать, Георгий Николаевич,— мир посмотреть, себя показать, мы так решили — сколько можно человека мурыжить, вы в конце
концов жизнью своей доказали, что вам можно верить. Ну, а что касается
прошлого, вы уж тут простите — статьи закона не нами сочиняются, не
нами отменяются.
— Дорогой мой, — сказал старик. — Да меня расстрелять было мало,
я ведь всю Украину, можно сказать, обобрал.
— Что значит — обобрали? — опешил генерал.
— Скупил на корню, по дешевке, что было можно, мы с друзьями не
жалели сил, пока вы дрыхли. Ковры, народные изделия всякие, одежда,
драгоценности, гарнитуры, я тогда на фильме художником работал, что-то
для кино, что-то для себя. Веселое было время!
— Я не для этого пришел, — сказал генерал. — Это в конце концов
на вашей совести. Я предлагаю вам поехать в Швейцарию.
— Что я там потерял? — спросил старик.
— Они хотят организовать вашу выставку в Женеве, они жалуются,
что вы до сих пор не ответили ни на одно предложение.
— И не отвечу.
— Почему?
— Не хочу.
— Вам не нравятся условия, вы так богаты*
5
— Это какое-то свинство, генерал! Вы уговариваете меня ехать!
— А почему нет?
— Ну, как вам объяснить? Неужели вы не понимаете сами? Это же
безумие!
— Почему безумие? Общество созрело, времена изменились, я делаю
вам вполне официальное предложение.
— Как старому другу?
---- Если хотите, как старому другу.
— Тогда вот что, ответьте мне, старый друг, кто был осведомителем
по делу ювелиров?
— Я не имею права.
— А по дружбе?
— Не имею права.
— Ну, тогда, что это за дружба, вы же мне вопросы задавали!
— Да, задавал. По службе. А сейчас не имею права.
Помолчали, потом старик спросил:
— Тяжело стало работать?
— Очень.
— Тяжелей, чем раньше?
— Несравнимо. Раньше вас было немного, закон нарушали изобре­
тательно, работать было интересно, почти все личности талантливые. Вы
Волкова помните?
— Я его не знал. Я ведь так, больше любитель.
— Очень талантливый человек, он и сейчас в тюрьме сидит, стены в
Лефортове от скуки расписывает, конечно, никакой он не Волков, фами­
лия у него, сами понимаете, определенной национальности. Когда мы его
посредника, который вещи перевозил, взяли, дипломата, а я опись начал
производить, среди вещей были две очаровательные фарфоровые статуэт­
ки, одну из них наш фотограф ненароком возьми и столкни.
— Ай-яй-яй!
— Подождите. А из нее, представьте себе, брильянты! Дипломат опе­
шил просто, они ведь свою долю с суммы берут, он об этих брильянтах ни
сном ни духом, пришлось разбить вторую.
— Там то же?
— Там то же.
— У нас был один тип, — сказал старик. — Он в зону спирт странным
образом проносил: заглотнет презерватив со спиртом, зубами конец пре­
зерватива прижмет и несет.

— Голь на выдумки хитра.
— Ух, хитра, неисчерпаемо хитра!
— Знаете, что сейчас они с наркотиками придумали, не поверите,
растворенным составом покрывают чемодан: ни цвета, ни запаха, идет се­
бе, помахивает блестящим чемоданчиком.
— Что, и собака не берет?
— Не берет.
~ Да-а-а.
— А золотая цепь? Во влагалище двухметровая, золотая цепь во
влагалище — не хотите?
'
— Дама?!
— И какая дама! Красавица, балерина, а научили, представьте себе,
опять же гращдане определенной национальности, я, конечно, ничего пло­
хого сказать не хочу...
— А я правильно воспринимаю. Что же нам всем надо — глотаем,
запихиваем, проносим, неужели только деньги?
Генерал замахал руками.
— Я раньше тоже думал — деньги. Нет, здесь что-то другое кроется.
— Сейчас модно говорить— наследственность,— сказал старик.
— Ну, так далеко наше ведомство не проникает. Здесь, знаете, наив­
ное любопытство есть: накажут — не накажут?
— Да, да, это близко, накажут — не накажут. Это вообще в человеке
сидит: «А вдруг пронесет?» Это жизнетворчество такое.
— Ну, хорошо, у них жизнетворчество, а вам-то зачем? — спросил
генерал.
— Мне-то? Чтоб от людей не отставать, я там, где люди.
— Не шутите. Вы грандиозного таланта человек.
— А что, талант по струнке обязывает ходить? Главное, чтобы жить
нескучно было.
— В тюрьмах веселей?
— А знаете, в тюрьмах, пожалуй, было и повеселей, чем у вас здесь,
на воле. Я ведь везде работал. Где застанет жизнь, там и тружусь. Ком­
форта, конечно, маловато, но возможностей не меньше.
— Так не поедете, Георгий Николаевич?
— Не поеду.
— Так и доложить?
— Так и доложите. Они все засранцы, — сказал старик, — смотрят
фигню и радуются.
— Я всегда относился к вам с интересом, — сказал генерал, вставая.
— Да уж, я монеты в задницу не засовывал.
— Ну, до скорого,— сказал генерал.
— Все там будем, — ответил старик.
48
Он вышел к гостям в трусах и майке. Мария не успела прикрыть его
собой.
— Простите, но у меня нет смокинга, чтобы достойно встретить вас.
— Как же! — очнулась Мария. — Я принесла вчера пиджак из чистки.
— Нет также свежей сорочки, бабочки и пары блестящих штиблет, —
продолжал старик. — Если вас все это не смущает, пожалуйста, заходите.
— Вот смотрите, — сказал он уже в столовой. — Как едят гении. Сей­
час я буду есть. Переведите гостям.
Переводчица, смущаясь, перевела. Гости понимающе загалдели и ста­
ли рассаживаться. Один из них, толстый господин в очках, не отводил от
старика особенно восторженных глаз.
— Смотрите, я буду есть борщ,— сказал старик.— Я привык есть
борщ с чесноком. Ничего, что от меня будет дурно пахнуть?
И, наклонившись над тарелкой, он стал есть, нарочно громко чавкая
и прихлебывая. Пока он так ел, гости вертели головами, пытаясь рассмот­
реть висящие на стене картины. Толстый господин в упор рассматривал
старика.
— Здесь нечего смотреть, — сказал старик. — Лучшее я снес в са­
рай. Но там теперь тоже ничего нет. Правда, Мария?

Гости с тревогой посмотрели на Марию.
— Какой позор! — сказала она.— До чего я дожила! Он^шутит,
обратилась Мария к гостям.— Переведите, мой брат — большой шутник.
У него есть костюм, у него есть рубашки, я слежу за ним, просто у него
сегодня такое веселое настроение. Переведите, скорее переведите, а то они
обидятся и уйдут.
'
— Мы никуда не у й д ем ,— с небольшим акцентом сказал толстый
господин, продолжая рассматривать старика.— Нам очень интересно.

— А-а-а, интересно, — сказал старик. — То-то я смотрю, он от меня
не отрывается.
— Я тебя сейчас изобью! — злобным шепотом, приблизившись к бра­
ту, сказала Мария. — Здесь же при всех изобью.
— Злая сестра, сумасшедший брат — классическая схема, — сказал
старик, вставая. — Вы уж извините, я накину на себя что-нибудь.
Он вышел на минуту и вернулся в расшитом золотом толстом бухар­
ском халате. Гости ахнули. Переводчица заулыбалась.
— Нравится? Это халат моего покойного друга, профессора Берга.
Ничего, если я к вам в таком виде приеду? Не в протокольном, так ска­
зать?
— Ничего, — сказал толстяк, не отводя от старика взгляда. — Вы мо­
жете приехать в любом виде.
— Ну да, ну да,— засуетился старик.— Чем бы вас развлечь?.. Ма­
рия, — обратился он к сестре. — Принеси наше богатство.
— Какое богатство?
— Мамину шкатулку. Я хочу, чтобы они увидели, с каким миллио­
нером пытаются иметь дело.
— Ты сумасшедший, не собираюсь я приносить шкатулку.
— Мария, не позорь меня перед гостями, ты сама хотела как лучше.
— Но это мои драгоценности!
— Мария, ты создаешь о нашем доме превратное впечатление, надо
же мне их чем-нибудь занять, тащи шкатулку.
— Я тебя убью, покажи им свои картины.
— Мои картины их совершенно не интересуют, они даже меня не
интересуют, им нужно другое. Хорошо, я сам схожу.
— Сиди! Ну, старый негодяй!.. Извините, пожалуйста,-г сказала Ма­
рия гостям. — У брата такая причуда. Я сейчас, сейчас.
Она вошла в свою спальню, открыла маленьким ключом дверь черного
секретера, где было последнее ее богатство. Она защитила его от старика,
не дала раздарить, не дала разодеть очередную его куклу — мамины дра­
гоценности. А теперь своими руками он заставлял принести их гостям, от
него можно было ожидать чего угодно, почему он не умер в детстве, по­
чему его не убили в тюрьме такие же, как он, зачем вернулся, садист, на
ее старую голову?
Она посмотрела на фотографию родителей, висящую над ее кроватью.
Красавец мужчина с вздернутыми, как у Вильгельма, кончиками пышных
усов и аккуратно причесанная женщина с бархатными добрыми глазами.
Головка к головке.
— Паразит,— сказала Мария и пошла к гостям.
— Вот, — сказал он, принимая из ее рук шкатулку.— Теперь я буду
вам рассказывать. Будьте внимательны и садитесь ко мне поближе. Вы, —
обратился он к переводчице,— сядьте со мной рядом, так будет легче пе­
реводить. Вот. — Он извлек из шкатулки массивное золотое кольцо. — Это
кольцо с сапфиром герцога Бенвенутского, Талейрана-Перигора, которое
он получил в подарок от Осман-паши и впервые надел на Венском конгрес­
се, это кольцо принесло счастье человечеству, в нем Талейран заключил мир
на выгодных для поверженной Франции условиях. Ну, это вам, конечно,
известно.
— Какого Талейрана? — удивилась Мария. — Это кольцо моего отца,
он купил его во время гражданской войны у одного еврея.
— Не обращайте на нее внимания, — сказал старик. — Она не в курсе
дела. Не обязательно все переводить. Передайте по кругу.
Кольцо с сапфиром стало оплывать комнату, переходя из рук в руки.
Гости зачарованно рассматривали золотое кольцо герцога Бенвенутского,
Талейрана-Перигора.

— Это ожерелье Марлен Дитрих, — сказал старик. — Она сама пода­
рила его мне, когда увидела одну из моих кукол, сделанных в тюрьме.
Я думаю, это не такая уж ценная вещь. То ожерелье, что было на моей
кукле, стоило гораздо дороже. Но Дитрих все-таки, сами понимаете.
— Я был знаком с Марлен Дитрих, — сказал толстяк.
— Вот видите...
— Какое ожерелье, какая Марлен Дитрих, когда ты ее видел? — рас­
свирепела Мария. — Верни вещи обратно в шкатулку!
— Моя сестра не до конца посвящена в историю этой коллекции. Она
экономист, человек точных цифр и расчетов, жизнь всегда была моей при­
вилегией.
— При чем тут моя профессия?
— Вот серьги. Видите, какие брильянты маленькие, а граней здесь
сотни. Итальянский народ вырвал их из ушей любовницы Муссолини преж­
де, чем повесить ее за ноги на площади, и передал эти серьги в подарок
мне. Вы, конечно, помните, прекрасные, стройные ноги подруги Дуче,
когда ее повесили вниз головой рядом с ним, фотография обошла весь мир.
Что поделаешь, гнев народный!
И в это время погас свет.
Мария опешила только на секунду.
— Руки! — крикнула она.— Руки на стол, немедленно всем руки на
стол! Сидеть!
И, выскочив на веранду, схватила керосиновую лампу и тотчас вер­
нулась. Потом зажгла фитиль дрожащими руками и обвела лампой застыв­
шие фигуры гостей.
— Где брильянты? — спросила Мария.
— Они все здесь,— почти заикаясь, ответила переводчица.— Не бес­
покойтесь, пожалуйста, они не украдут.
— Этого мы знать с вами не можем, — сказала Мария.
— Мария, — сдерживая смех, сказал старик, — ты позоришь нашу
славную семью.
— А ты, — начала она, но в это время зажегся свет. Испуганно глядя
на Марию, гости положили на стол драгоценности.
— Продолжим,— сказал старик.— Вот монета времен римского им­
ператора Антиоха, важна не сама монета и даже не то, что она из чистого
золота, важнее, при каких обстоятельствах она была обнаружена и как по­
пала в эту шкатулку... Мария,— обратился он к сестре,— тебе не кажется,
что уже можно погасить лампу?
— Да? — сказала Мария. — А если снова погаснет свет?
Тут старик не выдержал и расхохотался так, что в комнате сразу ста­
ло легко и весело. Все с обожанием посмотрели на Марию, а толстяк, по­
качав головой, сказал: «Темперамент».
49
— Что ты можешь сшить мне, Николай? Разве сегодня такой крой,
как у адмиральского пиджака, это пиджак наших с тобою отцов, я вытирал
о край отцовского пиджака нос, когда плакал, вкусный пиджак, любимый
пиджак. Что ты можешь скроить, Николай?
— Не беспокойтесь, не беспокойтесь, — бормотал портной, забираясь
в подмышки Георгию, щекоча метром ляжки.— Сию секундочку...
А там, забросив метр на шею, быстро и ладненько заносил цифирки
в записную книжку.
— Все ясно,— говорил он и уходил шить новый костюм. Ему дейст­
вительно все было ясно. Он был хороший мастер.
Но почему-то, и это самое необыкновенное, на примерке ладилось,
все было впору Георгию, а вот натягивал уже сшитые брюки — и разле­
тались пуговицы в разные стороны.
— Нет, это вы нарочно! — ужасался портной.
— Бог — свидетель,— повторял Георгий.— Бог — свидетель.
— Но не могли же вы так поправиться за два дня!
— Не мог, — печально соглашался Георгий. Он был обречен носить
чужой гардероб, Мария этот позор терпеть.

Мария шла рядом с братом. На нем был новый синий в полоску ко­
стюм. Он уезжал далеко. Она сияла, как будто только что родила его за­
ново. Она взяла его под руку, брат не сопротивлялся, недоверчиво взгля­
нула — не смеется ли? Нет, был серьезен. На них смотрели из, окон. Так
они не шли никогда.
Когда проходили мимо церкви, Мария мысленно поблагодарила Бога.
Брат принадлежал ей. Ненадолго, до отъезда, но потом он будет принад­
лежать ей всегда. Она в его отсутствие приведет в порядок дом, объединит
их половины, согласие она уже получила. Пусть он живет вместе с ней в
ее комнатах, а там откроет галерею, надо списаться, чтобы разбросанные
по всей стране его ъещи собрать в одном месте. То, что она затевала, было
грандиозно, ни одна жена не способна была сделать для него большего.
Она поняла главное: с ним не надо делиться планами, он все отрицает,
пока своими глазами не увидит. Как маленький. И он увидит, увидит!
Она шла под руку с братом, ликующая, она шла есть мороженое в
парк, она шла открывать галерею в новом перестроенном доме. И неза­
метным движением счастливая Мария прикоснулась к лацкану его пид­
жака.
51
Все было сделано без него.
По стенам великолепного зала развешана и подсвечена его жизнь так,
как ее понимали другие люди. Они понимали ее неплохо, и в их понимании
эта жизнь представлялась значительной.
Один только он знал — из какого мусора она состояла. Он отвечал на
поздравления сдержанными мудрыми кивками. Он не понимал длинных
монологов -на чужом языке и не вникал особенно в слова переводчика. Но
отвечал на поздравления значительно.
«Художник должен грешить величественностью»,— неожиданно по­
думал он.
Потом он пошел по выставке, слегка раскачиваясь, как петух, и такой
же надутый, преисполненный важности.
— Это замечательно,— подскочила к нему маленькая седенькая ста­
рушка. — Просто шок! Из какой фактуры это сделано?
Выслушав перевод, старик сказал с важной миной:
— Из дерьма, мадам, все, что вы видите, сделано из дерьма.
Старик не знал, что сказал переводчик, но отошла старушка от него
еще более потрясенная, чем когда приблизилась.
— Теперь надо дать интервью, — сказал переводчик. — Вы не могли
бы ответить на несколько вопросов?
— Что они хотели бы знать?
— Прежде всего вашу биографию.
— Моя биография,— важно сказал старик газетчикам,— это биогра­
фия страны. У вас есть в библиотеках подписка «Правды» за последние
шестьдесят лет, там вся моя биография.
— А детали? Им интересно знать детали.
— Там и детали... Слушай, парень, — обратился он к переводчику.—
Где у них здесь вода? Душно, принеси мне, пожалуйста, воды.
— Можно вернуться в гостиницу, — заволновался переводчик. — Если
вы себя плохо чувствуете. Или врача?
— Не поднимай шума, едем в гостиницу.
В номере, успокоив переводчика, что все хорошо, избавившись от него
наконец, старик разбил ампулу, наполнил шприц, но руки дрожали, ему
никак не удавалось сделать себе укол. Он вдруг почувствовал такую бес­
помощность и слабость, что заплакал.
— Мария, — позвал старик, — Мария.
В дверь постучали.
— Кто там еще? — спросил старик. — Нельзя.
Но в комнату уже вошла рыжеволосая девушка. Увидев сидящего на
кровати старика со шприцем в руке, она застыла от изумления.

■— Лиза, — сказал старик. — Это ты, Лиза?
— Что с вами, дядя Георгий? Вас узнать нельзя.
— Я болен, Лиза, — сказал старик и начал терять сознание.
Он понимал, что не должен его терять, и пытался зацепиться хоть за
что-нибудь, чтобы удержаться на поверхности... и уцепился. Михаил возник
на том краю степи и помахал старику рукой, старик увидел его, пошел
навстречу и очнулся...
— Ну, дядя Георгий, такой встречи я от вас не ожидала, — сказала
девушка. — Что это я вам вколола?
— Инсулин, Лизонька, а ты думала, что я ко всему прочему еще и
наркоман?
— Не думала я ничего, кроме желания вас увидеть, и когда узнала
о выставке, приехала сюда. Вы теперь такой знаменитый.
— Это потому, что они ничего не понимают, Лизонька, — сказал ста­
рик, — рассматривают мое дерьмо и радуются.
— Не к каждому приходит при жизни слава, дядя Георгий.
— Ах, детка моя, какое отношение моя слава имеет к искусству?
Это все политика, вся грязь моей жизни, которую я так ненавижу, сканда­
лы, процессы. Я — это экзотика, понимаешь? Их Гогены теперь все в
чистеньком ходят, а я грязный совковый ободранный старик, они меня
усыновить хотят. Расскажи о себе. Счастлива?
— Довольна, дядя Георгий, скорее довольна.
— Это не любовь?
— Любовь ли? Нет, скорее судьба.
— A-а, это важнее, девочка, это гораздо важнее. Ах, какая у нас с
Михаилом хорошая дочь.
— Дядя Георгий, у меня есть идея.
— Ну, говори.
— Только не думайте, что это слишком сумасшедшая идея. Когда мы
еще раз встретимся! Да и мне самой вырваться из дома трудно, Хельмута
оставить не с кем, Хорст ревнив.
— Ну, говори, говори.
— Хотите, в Венецию махнем, дядя Георгий?
— А где это?
— Ну, не прикидывайтесь, отсюда поезд идет прямой, четырнадцать
часов — и мы в Венеции. Я, когда на вокзале увидела расписание, чуть
с ума не сошла. Четырнадцать часов — и Венеция. Я сразу подумала о вас.
— Что я потерял в твоей Венеции, девочка?
— Ну, ради встречи, дядя Георгий. И папа всегда хотел в Венецию.
Деньги у меня есть.
— Да что деньги, они мне этого добра столько надавали.
Он достал из пиджака бумажник, надел очки и стал рассматривать
банкноты.
— Какие удивительные бумажки! — произнес он. — Интересно, мож­
но ли их подделать? Ну-ка, ну-ка...
— Дядя Георгий, поедем, поедем, пожалуйста.
— Венеция — это, кажется, в Италии? — спросил старик.
— В Италии, в Италии. Зачем вы спрашиваете?
— И Михаил, говоришь, хотел?
— Очень хотел.
— Ты не перепутала, он, кажется, в Рим хотел?
— Нет, в Венецию, в Венецию, у нас дома много альбомов по Венеции
было.
— А-а-а, это уже после меня, — сказал старик. — Ну, что ж, Венеция
так Венеция.
— Ура-а-а! — закричала Лиза.
— Если ехать, — сказал старик, — то немедленно. Представляешь, как
будет потрясающе, — они хватятся, а меня нет!
52
Маленький катер, очень похожий на днепровский, с такой же давно
немытой палубой, ржавыми поручнями, небритыми моряками, так же бе­
зумно тарахтя, двинулся в туман.

Старика поразило, что переход от железной дороги к морю совершился
буднично и просто. Всю дорогу он был убежден, что они въедут в море с
разбега и утонут.
Но дорога уткнулась в вокзал, а море и причал оказались рядом.
Было зябко. Лиза обняла старика и заглянула ему в лицо.
— Вот и сбылась папина мечта, — сказала она. — Мы в Венеции.
Он вглядывался и никак не мог понять: откуда вырастают эти призрач­
ные здания, почему они стоят в воде?
Он знал, что ему предстоит увидеть то, что люди веками считают пре­
красным, то, что он остерегался видеть, чтобы не напугать собой, он пред­
почитал такие же немытые, нечесаные страны, как он сам. Венесуэла,
например. А тут — Венеция. Почему они выстроили ее там, где сохранить­
ся вообще ничего не могло, и сохранили назло реальности? Люди вообще
какие-то жуткие мазохисты, они ставят себя в невозможные условия, а
потом всю жизнь выпутываются, выпутываются. Зачем им этот город в
море? Эта капля искусства в воде?
Он сидел рядом с Михаилом и Лизой на диване третьим, и они листали
альбом.
Он не имел отношения ко всей этой красоте, он был старик, всего лишь
неопрятный старик, а здесь Тьеполо, Джорджоне, Тициан. И тогда лихора­
дочно, пока его не прогнали, он стал искать свою Венецию, которая могла
примириться с его существованием. И он нашел ее.
Он представлял людей, сбрасывающих с кораблей в море огромные
плиты, людей в окружении одного только горизонта, бросающих
морю вызов. Он видел мастеров, людей грубоватых, прошедших нужду и
каторгу, ничем не отличавшихся от моряков, кроме чувства прекрасного,
таинственным образом созревшего в их душах. Он слышал шум воды и стук
молотков, он видел движение начинающего возникать из воды города, он
жарил барашка,' разложив костер на выстроенных уже площадях, и ел
вместе с ними куски жирной баранины, солоноватый от близости моря хлеб
и запивал кислым итальянским вином. Он слышал пение Каварадосси,
слышал явно, как раньше, когда ничего другого, кроме Каварадосси, он
не слышал.
— Ма io muoio disperato-o-o-o.
— Ля Феличе,— услышал он голос Лизы.— Знаменитый оперный
театр Ля Феличе.
Красный тяжелый занавес сопротивлялся. Маленький урод, держа за
край, сидел в углу и тащил его в свою сторону. Старик не имел ничего
против уродов. Он сам считал себя уродом. Но сейчас ему было некогда.
Следовало сорвать занавес и обнаружить все великолепие пустой оперной
сцены, никем не охраняемой, когда пожарники и актеры спят, второй час
ночи, она уже готова для пения, и ты крадешься по узким нарисованным
улочкам, Обнаруживая грубую работу художника, все несовершенство кисти
театрального маляра. Он ничего не имел против маляров. Он сам себя счи­
тал маляром. Если в молодости ему удавалось помочь разрисовать театраль­
ный задник с ущербным замком и ущербной надкусанной луной, он чувст­
вовал себя счастливым. По вечерам ударяла в луну музыка, и он знал, что
способствовал этому взаимному притяжению музыки и луны.
— Ля Феличе,— сказал старик.— Ля Феличе, Михаил, Каварадосси.
Хорошо дремать летним днем в духоте кулис знаменитого оперного
театра, втираясь в недра пока еще не выставленного на сцену высокого
кресла, позолоченного небрежно, как пасхальное яйцо, с багровой обивкой.
Первые увертюры, первый разврат, вернее, догадки о разврате. Тогда еще
был выбор: поднимать змейку, так внезапно застрявшую на платье у при­
мадонны, или помогать натягивать лосины маленькому томному принцу из
Жизели. Как виновато смотрели глаза принца, с поволокой глаза в абажюре
ресниц. Принц стоял потупившись, а старик, тогда еще мальчик, натягивал
на него лосины. ‘ А музыка доносилась как бы из-под земли, а под нее
ни одно из твоих движений не могло пройти незамеченным, лишиться
смысла.
Они сидели в театре Ля Феличе. Давали «Тоску». Театр не был полон.
Много детей. Это его поразило. Все как дома, когда на вечерние спектакли
пускают всех, потому что нет аншлага. А может быть, сегодня поет не
лучший состав?

В детстве он хотел быть певцом. Когда его привели в музыкальную
школу, педагог после прослушивания сказала маме: «Ваш мальчик, как
струна. Берегите его».
Она имела в виду не голос, что-то другое... Что?
Он прислушался. Сладчайшие мелодии, сладчайшие мелодии! Будто
кто-то очень нежный и льстивый ладонью-лопаточкой успел войти в душу
и извлечь вовремя, прежде чем она закрылась, сладчайшую мелодию.
Птица прорезает зиму. Близорукие глаза. Меня кто-то проклинает за
глаза. Я найду в тюрьме затворку. В узкой щелочке ответ. И в ответ услы­
шу тонко: Нет.
Почему так сладко по-итальянски... Ма io muoio disperato... почему
по-русски нельзя? Итак, я умираю... Нет, по-итальянски лучше... т а io
muoio disperato...
Каварадосси т о л с т ы й , все тенора толстые, как сам старик. И такие же
великолепные. Ах, как замечательно стоит он на своих толстеньких муску­
листых ножках в плисовых штанах, и голос его, высокий и сильный, пере­
крывает оркестр. Как он кричит, этот мученик вокала, этот счастливец
Фортуны!
Кричи, дружок, кричи, Бог дал такое горло, кричи!
Лиза дышала где-то рядом. Теперь старик был за нее спокоен, он
передоверил все Каварадосси и уснул в кресле.
р

От автора. Моя бы воля, Георгий умер, как редко, но все же случается
в жизни, в оперном театре города Киева, он пришел бы в новом костюме
вместе с Марией, Мария сияла бы гордостью за себя и брата, и все огля­
дывалась бы, оглядывалась, она сто лет не была в театре, даже во время
увертюры она что-то говорила бы брату, не заметив, что он навсегда уснул
в кресле с красной обивкой, так и не дождавшись выхода Каварадосси.
Но это в жизни...

Владимир

Но в ые

ГАНДЕЛЬСМАН

с т и х и
&* *

Эту бы зиму проспать,
подлости бы не видеть,
холода бы не знать,
только бы не ненавидеть,
только бы мышье «боюсь»
с телом трусливым не зналось,
только бы не казалось:
строчкою зацеплюсь.
Эту бы ночь пробубнить...
— Ты и не так еще сгинешь,
самое трудное примешь,
вовсе захочешь не быть.
*

is *

Слушай! Когда тишина над рекой бессловесна,
там, на кольце сорок пятого с семьдесят первым,
там, где деревья стоят над рекою отвесно
в чем-то сыром — то коричневом, то светло-сером,—
дни моей жизни таким убывают манером,
что пресловутому сердцу становится тесно.
Слушай! В ветвях облетевших не больше смиренья,
чем — в оживленных листвой, но в осенних пробелах
ищет смиренных сестер сиротливое зренье
прямолинейнее... И в монотонных пределах
низкого неба, среди облаков крупнотелых,
осени блеклое солнце — ему озаренье.
Что же, не зря облюбован был мной этот угол,
где по ночам, в черноту непроглядную в оба
глядя, твердил: примирись! если кто и напутал*
в жизни — ты сам, примирись, привыкай к форме гроба
в этой каморке, где затхлости запах особый,
где ты безверие зябко в иронию кутал.
Что же, отъявленный бред полагать, что за ширмой
был кукловод, разве он уместился бы в образ,
нет, никогда, никогда ты не слышал надмирный
голос Того, для Кого ты придумывал голос,
хоть и не верил в него и осенняя морось
все застилала, как жгучей тоскою обширной.
Слушай! Когда, вкруг полуденной точки свернувшись,
день, не успев посветлеть, угасал, там, где вечер
осени поздней под дверь мою сбрасывал тушку

голубя — вот благовещенье! там, где я встречи
этой пугался и вздрагивал, там, где диспетчер
метрах в двухстах, на кольце, превращалась в старушку,
слушай! там дни моей жизни текли неизбывно,
впрочем, щадя и ночные часы замедляя,
там, где последний автобус гасил свои бивни,
там, где инерцию наглого слова теряя,
я засыпал и вставал, уже не понимая
прошлого дня с его пульсом тяжелого ливня.
* * *
ты бы не мог не знать,
ты бы не жил тогда...

Когда бы знал, что ждет,
не захотел бы жить,
но ты всегда лишь тот,
кто и не мог не быть,

И говорю: прими,
ты не обманут, но
лишь окружен людьми,
и потому — темно.

но если здесь дышать,
таких измен, как та,
* * *
Троллейбус, что ли, крив,
раздрызгай и знобящ,
что едешь, полужив,
завертываясь в плащ,

Да, я бы мог не жить,
не видеть вообще,
и слов не говорить,
и не дрожать в плаще,

дрожишь, облокотись
на отсвет свой в окне,
без тела-то сейчас
ему теплей, чем мне...

но если это Бог
мне зябкий подал знак,
то как Он одинок,
собой расщедрясь так...
* *

Вечер капель синь
Уличный фонарь
мокрый апельсин
Зарево и хмарь

Мост Не Ватерлоо
Тело по пятам
Кто во мне идет
на исходе дня
тело завернет
за угол меня

Ложное торчит
тело Ты мое
Как я нарочит
Лодочка-чутье

Островок сухой
от его пяты
стянется водой
Что здесь было Ты

Влажное весло
вспыхивает там
*

гк

*

Над дебаркадерам ползет черно-серое небо,
пожиратель стоит пирожков,
и дымятся лотков маслянистые недра,
и в крестовом походе летящего снега
я прочитываю: Петергоф.
Все. Пора. Все. Пора. Затолкать себя в тамбур,
набирая и скорость, и хруст,
пусть мехи меж вагонами хрипло болеют катаром,
а на станциях двери, расфыркавшись паром,
останавливают вдали чернокуст.

Ради слова, растущего ветвью, энергией взрыва —
промахнувшись, бесспорно попасть —
ради внутрислогового в суставах его перебива,
перелома, сращенного верно и криво,
я и трачу построчную страсть.
Разве речь одержимого не пробирает до дрожи,
и ее осязаемый пыл
через голову смысла бросается на бездорожье
ослепительных суждостей, но — и не тронутых ложью,
и исполненных сил.
Разве из черноты набегают огни Петергофа,
или это скорей
называние жизни, и тяжеловесные строфы,
и ворчанье с ворочаньем в шубе, сцепления грохот,
шаг вовне из разверстых дверей.
* * *
Кто знает отдельную муку
глядящего в сторону Леты,
он разве расскажет кому-то
о сдвигах душевных пластов без просвета,
о мертвых толчках нутряного,
о выжженной к жизни охоте,
ему не до легкого, пьяного слова
на выдохе жаждущей плоти,
тоска его тяжеловесна,
из мощных провалов и сжатий,
ей каждое сердцебиение тесно,
тем более — слово некстати,
но вот и она проступает
на том берегу, где, возможно,
тяжелый законченный стих отдыхает,
и пробует жить осторожно...

Ир и н а М У Р А В Ь Е В А

Д

о

р

о

г

а
РАССКАЗЫ

Вечер в вишневом саду

\ / тром я поехала в аптеку. Не помню, что там было раньше, в этом поме** щении, кажется, тоже аптека — двухэтажная, неподалеку от бывшего
метро «Проспект Маркса», рядом с бывшим магазином «Подарки». Забо­
левшей подруге нужно было купить что-то от ангины. Или от гриппа. В об­
щем, у нее болело горло, и она всю ночь прокашляла. Первый этаж аптеки,
объяснили мне, работает на рубли, второй — на валюту. Чувствуя приятное
тепло американского доллара сквозь двойную кожу — кошелька и сум­
ки,— я бегом бросилась на второй этаж. (Бегом, потому что московское
время не терпит промедлений, похоже, что кто-то невидимый подстегивает
тебя!) За прилавком стояла симпатичная блондинка с длинными ресница­
ми. Вежливая, но безразличная: не она же кашляет. «Полоскание от горла
есть у вас?» «Полоскание есть,— холодновато ответила блондинка.— Од­
но, германское». «Одно? — огорчилась я .— А хорошее?» Блондинка пожа­
ла плечами: «Мы не пробовали». Вмешался бывший со мной муж подру­
ги: «Покажите, пожалуйста». «Пожалуйста».— Она вытащила из ящика
коробочку с пространным немецким описанием. Мы немножко смутились.
Но в конце концов невозможно же знать все языки на свете! Поэтому я при­
творяться не стала и спросила только: «Это ведь химия, да? А натурально­
го ничего нету? Эвкалипта, календулы?» Слабое презрение мелькнуло под
длинными ресницами. «Одно у нас полоскание, женщина. Я же сказала».
«Ну, хорошо, — мягко перебил муж подруги. — А внутрь есть лекарство? От
ангины?» «Одно,— скучая, ответила блондинка.— Одно есть». «Можно
описание? Только по-русски». Она протянула лист бумаги, исписанный
круглым детским почерком. Я ужаснулась. Иноземное лекарство, хоть и
сулило вылечить горло и трахею, зато обещало все возможные виды кро­
вотечений, язву, сердцебиение, кишечные боли, головокружение и, кажет­
ся, даже полную потерю памяти. Кроме того, не рекомендовалось детям,
старикам и инвалидам. Лицам, страдающим астмой и беременностью. Мо­
лодым матерям, кормящим младенцев. Про отцов, кажется, ничего сказа­
но не было. Мы ошарашенно посмотрели друг на друга. Легко ли взять на
себя решение судьбы близкого человека! Горло, конечно, болит, и кашель...
Но ведь тут такое надвигается! Не сравнить с горлом. «Давай все-таки ку­
пим,— пробормотала я .— Пусть хоть попробует...» «Не хочу! — разда­
лось вдруг слева приятным бархатным басом. — Нет! Не надо мне белых!
И голубых не надо! Только розовых!» «Розовых» требовала смуглая чер­
ногривая дама в длинной норковой шубе. «Розовыми» должны были быть
ватки, намотанные на палочки, которыми прочищают уши. Не белыми и —
Боже сохрани! — не голубыми. Черногривая еле сдерживала рыдания.
«Ну, класс! — завистливо подумала я .— Кто это сказал, что Москва —
столица мира? Как в воду глядел!» Сжимая в руке пакетик со смертельно
опасным для жизни лекарством, мы спустились вниз. Похоже, что за руб­
ли в Москве никто и не болеет. Все давно поправились и теперь только мо­
ются. Прилавки первого этажа были плотно уставлены бутылями с розо­
вым шампунем и пирамидами из мыла. Выздоровел — и давай быстро в
ванну, мой до дыр, чего у тебя там осталось! Впрочем, вру. «Одно лекар­
ство» было и тут. Не веря глазам, я прочитала написанное тем же круг6

«Октябрь» № 3

лым детским почерком: «Лучшее средство от шизофрении. Цена: две ты­
сячи восемьсот рублей». Дьявольский соблазн сверкнул в моей голове:
«Две тысячи восемьсот — не такие уж и деньги! А средство луч-ше-е! На­
до брать! Кто ж его знает, что у меня там внутри? Сейчас вроде ничего, а
завтра? Болезнь таинственная, художественная... Друзей много, все нерв­
ные...» Но так и не купила: не решилась и пожадничала. А вечером об
этом пожалела. Ах, как пожалела!. Не помешала бы мне вечером пара таб­
леток лучшего средства от шизофрении, совсем бы не помешала! Вечером
мы — моя американская подруга и я —-были приглашены в театр. Шел
Чеховский фестиваль, и в старом МХАТе давали «Вишневый сад». Тут мне
придется сразу обнаружить свое катастрофическое невежество: никогда
прежде не блышала я имени Петера Штайна, поставившего где-то в «Гер­
мании туманной» последнюю пьесу Чехова. Не слышала — и все тут. Хо­
тя мне, конечно, очень стыдно. В театр отправились на машине пригласив­
шей нас приятельницы. Не доезжая до проезда МХАТа, машину пришлось
оставить: все движение на этом пятачке земли было прекращено. Тысяче­
головая толпа с ревом напирала на шеренгу сцепивших крепкие руки во­
оруженных милиционеров, которые, скрипя зубами, еле сдерживали ее на­
тиск. Голос в рупоре угрожал: «Пропускаем по десять человек! Без билетов
никто не пройдет! Предъявляйте билеты! Впереди еще три заслона! Безби­
летники, зря стараетесь!» Толпа в ответ только ревела и напирала единой,
бурно дышащей грудью. Опять я ужаснулась своей отсталости. Господи!
Вот ведь, оказывается, как это важно: «Петер Штайн...» И все до единого
его знают. Побросали дела, грудных детей оставили без присмотра, берут
штурмом старенький МХАТ, потому что жизни им нет без немецкого «Виш­
невого сада». Вот это духовность! А у меня что? Как-то само собой случи­
лось, что и нас вдавило в эту жаркую телесную гущу. Не коснувшись нога­
ми земли, мы взмыли вверх: туда — сюда — обратно — дух захватывает!
Туда — сюда — обратно! Ах, здорово! «Девушка, что у вас из кармана
торчит? Кинжал, что ли? Вы меня всего продырявили!» «Сами вы кин­
жал!» «Люда! Где ты? Держишься?» «Держусь!» «Держись, Лю-ю-да!»
«А вчера на «Дяде Ване» еще хуже было!» «Ну да?» «Клянусь! А ниче­
го — прорвались!» Впереди мячиком подскочила потерявшая всякую фор­
му голова моей американки. Рот ее был в ужасе открыт. Может, ей пока­
залось, что мы попали на похороны Сталина, которые она запомнила по
фильму Кончаловского «Ближний круг». Вдруг чья-то холодная рука цеп­
ко схватила мою руку. Оглянувшись, я увидела Свету. Незачем объяснять,
какую именно Свету. Интересно только, что эту самую Свету — неблизкую
свою знакомую по переводческому семинару — я видела последний раз лет
восемь-девять назад. Изменилась она не слишком. Такая же черногла­
зая, и голос тот же. «Билет у тебя есть?» — так, словно мы вчера расста­
лись, спросила она. «Есть»,— поддавшись этому тону и одновременно чув­
ствуя желание проглотить таблетку от шизофрении, ответила я. (Голова
медленно пошла кругом!) «Ну, тогда я тебя не выпущу,— твердо решила
Света.— По одному пройдем». Опять мы взмыли над землей, крепко дер­
жась за руки. Рядом легонько ойкнула какая-то нетренированная старуш­
ка. «Что-то тебя давно не видно,— небрежно сказала Света, паря в возду­
хе.— Где пропадаешь-то?» «Не видно? — удивилась я, проглотив комок
холодного осеннего воздуха.— Я вообще-то в Бостоне живу». «Все за аме­
риканцев повыходили! — весело засмеялась Света. — Ну, и как тебе с
ним?» Я не успела ответить: слабое сомнение промелькнуло в ее черных
глазах. «Хотя, подожди! Ты же вроде замужем была! Еще все бегала на
семинарах звонить, волновалась, дали ли ребенку кефир вовремя? Или я
путаю?» «Не путаешь,— с облегчением согласилась я .— С кефиром — это
точно. А замужем как была, так и осталась. Эмигрировали мы». «Ну?» —
требовательно начала она, но не успела: мощная волна поднесла нас прямо
к разгоряченным милиционерам. Я в страхе закрыла глаза. Сзади надави­
ло сильно, что-то хрустнуло, и мы прорвались. Остальные заслоны были
сущими пустяками: так, бабульки какие-то -в беретиках. В раздевалке чер­
ноглазая подруга выпустила мою онемевшую руку: «Я ж тебе говорила, что
пройдем! Ладно! Встретимся во втором антракте, пирожных поедим! Пом­
нишь, как в ЦДЛ ели?» Еще бы не помнить! Она исчезла — кусочек моей
молодости с цепкими пальцами и веселыми глазами. Сверкнула улыбкой
на прощанье. Неверной походкой приблизилась американская приятельни­

ца, поправляя перекрутившуюся в уличном бою юбку. «Иришечка,— ска­
зала она с сильным английским акцентом по-русски. Потом по-английски
упавшим голосом: — Я не успела прочитать «Вишневый сад».— Потом ше­
потом: — Ты знаешь, что пьеса будет на немецком языке?» Восхищение
охватило меня. Значит, все эти люди, прорвавшиеся сюда, рискуя жизнью,
не ^только люфят Чехова и неизвестного мне Петера Штайна, но и немец­
кий — неправдоподобной трудности язык — выучили! Ай да Москва —
столица мира! Сдерживая волнение и всеми порами впитывая звуки, запа­
хи, шелесты московского театра, эту забытую праздничность, которая все­
гда предшествует началу спектакля, я прошла в первый ряд, как было ука­
зано в билетах. Американка за мной. Мы сели. Прямо перед глазами была
пустая сцена старого МХАТа. Время сместилось, пространство раздвину­
лось. Сколько мне лет, Господи? Где я? Здесь ли мы с дедом смотрели ког­
да-то «Синюю птицу»? Погасили свет. Театр притих. Вдруг прямо на нас
выскочил неизвестно откуда взявшийся маленький гражданин в костюме и
белой рубашке с галстуком. Лицо разбойника. Схватил за руку мою аме­
риканку: «А ну уходите с моего места! Живо!» Просто даже не знаю, как
и прокомментировать эту сцену. Ну, не принято в Америке хватать за руки
незнакомых женщин. Нет в этой стране такой замечательной раскованно­
сти. Не доросли. Кроме того, ведь и по-русски тоже не все понимают. Бед­
ная моя подруга чуть не потеряла сознание: что этот человек от нее хочет?
«Покажите билет! — бушевал разбойник в костюме и галстуке.— Прова­
ливайте с моего места!» Вокруг недовольно зашуршали. «Девушка, встань­
те и уйдите! — раздались сердитые голоса.— Наглость какая: села, куда
захотела! Побыстрее, сейчас спектакль начнется!» Понимая, что ничего
другого не остается, я вскочила со своего места, уступив его разбойнику,
который сразу же развалился, шумно дыша и торжествуя победу. Задевая
за колени, сумки и извиняясь, я протиснулась к дверям, где в три рядастояли безбилетники и чернели силуэты осветительных приборов. Ввинтившись
между двумя симпатичными юношами и до боли вытянув шею, чтобы ви­
деть хоть боковой срез сцены, я замерла в ожидании. Все равно мне было
хорошо. Москва. МХАТ. С места согнали. Сколько мне сейчас, почему я
здесь? Занавес поднялся, и, громко стуча каблуками, вбежала русоголовая
женщина, задыхаясь и крича что-то по-немецки. Я догадалась, что это бы­
ла Варя. Начался спектакль. На сцене говорили, кружились, называли
друг друга «Анья» и «Петья», плакали. Шея моя болела от напряжения, и
тогда я повернулась в сторону зрительного зала. В неверной полутьме бе­
лели лица. Не дыша, Москва смотрела и слушала. Ни неловкости, ни ску­
ки не было в этих внимательных блестящих глазах, устремленных на
«Анью» и «Петью». У меня вдруг застучало сердце. Ведь это в городе, где
простой батон белого хлеба стоит двадцать два рубля, а заболевшее горло
и прополоскать нечем! В городе, где на каждом шагу торгуют газетами с
объявлениями типа «молодая волшебница подарит незабываемую ночь со­
стоятельному мужчине» или другими газетами с рассказами о том, как ев­
реи убили святую Русь. В городе, где никто не знает, что тебя ждет завт­
ра! Но вот засветился искусственными цветами «Вишневый сад» на сцене
старого МХАТа. И к этому вишневому саду надо прорваться! С ревом,
с риском. Без билета. С билетом втридорога. Непременно...
В антракте, оторвавшись от американки и пригласившей нас знакомой,
я стояла, прижавшись спиной к колонне, чувствуя радостную свободу от
того, что здесь меня никто не знает, не жужжит со всех сторон: «Здрассьсе, здрассьсе!», как на всех эмигрантских сборищах, стояла и смотрела.
Проходили мимо меня постаревшие актеры и актрисы, еле узнаваемые зна­
комые. по университету, интеллигентные, чисто и тускло одетые женщины,
держащиеся под руку. Разные проходили люди. Но в лицах было что-то
общее: приятная праздничность, ощущение неожиданного отдыха, какое-то
почти ребяческое любопытство. На стенах пестрели те же фотографии. Вот
и чернобровая Книппер, которую, как я помню по детству, моя бабушка
презирала за то, что та «о Чехове не заботилась, а только притворялась!».
Как висела эта фотография тридцать лет назад, так и висит.
Перед началом второго акта выяснилось, что любитель хватать за ру­
ки незнакомых женщин был совершенно неправ: его место оказалось с дру­
гой стороны. Старенькие билетерши певуче стыдили разбойника: «Что о
нас иностранцы подумают! Вы бы прежде, чем сгонять женщину, — жало­

стливый кивок в мою сторону, — в билете бы посмотрели, где вам садить­
ся! Ай, стыд какой!» Хулиган пытался извиниться на корявом английском,
шаркал ногами, скрипел тесным галстуком. Ничего, помирились. «В Му­
ромских лесах тебе место, а не во МХАТе, даром что галстук надел»,—
злорадно подумала я, расцветая улыбкой в лицо обидчику.
Занавес поднялся. Вся сцена была щедро завалена соломой. Золоти­
лись снопы явно привозного, не отечественного происхождения: уж больно
чисты и красивы. Как на картинке. Но то, что это была настоящая солома,
я ручаюсь: с первого ряда не перепутаешь. Появились гуляющие под зон­
тиками «Лубофф Андрээфна», «Петья», «Анья», «Варья», Лопахин и Га­
ев, на которого моя отчаянно пытавшаяся понять содержание происходяще­
го американка кивнула: «Чей он муж?» «Да ничей,— с досадой шепнула
я .— Ничей он не муж. Бездельник. Сейчас увидишь». И тут началось: жи­
во говоря непонятное, все герои-мужчины начали закуривать, жестикули­
руя и рискуя уронить горящую спичку на эту чистую, золотую, только и
ждущую, чтобы вспыхнуть, солому. Подруга моя помертвела: «Что они де­
лают?!» Мне тоже стало как-то не по себе. Ну, покурили и хватит. Нет, по­
жалуйста, вот и Трофимов (уж, кажется, в чем душа держится, а туда же!)
задымил папироской, развалившись в стогу и глядя в небо. Размахивает
рукой с неверным огонечком, верит в будущее. «У нас бы,— просвистела
мне в ухо американка, — .пожарный департамент за такое... Ты знаешь, что
у нас бы было? А тут! Ведь посмотри: мы даже выбежать не успеем! Двери
заблокированы!» Двери действительно были плотно заблокированы телами
готовых на смерть безбилетников, и сквозь них нам, загоревшимся первы­
ми, прорваться было бы труднее, чем через цепь нерадивых милиционеров.
Наверное, хитрый Петер Штайн подговорил своих актеров всласть поку­
рить на опасной соломке, вкладывая в это явно символический смысл: иг­
рала русская интеллигенция с огнем и — поглядите в зал! — доигралась.
По мысли, конечно, глубоко, я не спорю. Но уж больно рискованно. Й затя­
нуто, как хотите, затянуто. Зачем надо было Шарлотту выпускать туда же,
в золотые стога, с ее фокусами? Взяла эксцентричная особа в рот три де­
ревянных палочки и подожгла! И все три — запылали! На сцене—гул не­
мецкого восхищения, а у моей американки нос в холодном поту. Так весь
второй акт и промучились: быть или не быть? Занавес опустился под руко­
плескания. Оказалось, что, кроме нас, избалованных бостонскими пожарни­
ками (есть огонь — тушат, нету огня — на всякий случай приезжают!), ни­
кто не обратил на смертоносные трюки никакого внимания. В Москве дру­
гие масштабы, другие мерки. Пир во время чумы тянется в ней, и не видно
ему ни конца ни края. Все испытывает «сердце смертное» на закалку и
прочность, все «гибелью грозит».
За пирожными в буфете была длинная очередц, и мы стоять в ней не
стали, хотя есть очень хотелось. Пригласившая нас приятельница подвела
мою американскую подругу к седому, с прозрачным зеленым взором Ни­
ките Михалкову. Ах, как играет нами время, крутит — перекручивает! Был
ведь широко улыбающийся мальчик, прошагавший с мажорной песенкой
всю Москву, и вот стоит иронично приподнявший кончики усов седеющий
господин... «Я лублу ваша фылм «Раба лубвы»,—страстно сказала амери­
канка по-русски. До неузнаваемости изменившийся Михалков приподнял
брови и, дрогнув усами, ответил на замечательном английском: «Помилуй­
те, это так давно было, я и сам его плохо помню. А последнюю мою карти­
ну вы видели?» Короче, разговор завязался, и я отошла. На лестнице стол­
кнулась лицом к лицу с грустным, милым Калягиным. Потом еще с кем-то,
из постаревших, памятных по прошлому, симпатичных. И, как это всегда
бывает со мной в Москве, вдруг почувствовала приближение тоски. Не ску­
ки, не отстраненности, не усталости даже, а этой, не поддающейся словам,
в самое нутро мое заползающей, тоски. До кома в горле, до слез — зна­
комой.
На сцене плясали и топали каблуками, шел веселый, жутковатый бал,
затеянный беспечной Раневской, катились по полу последние золотые из
ее бархатного ридикюля, кавалеры приглашали дам, русоголовая Варя,
громыхая связкой ключей, кричала единственно знакомое слово «Шнель!
Шнель!» и била кулаками бородатого Лопахина. А тихая, родная Москва
моя, не боящаяся пожаров, завороженно смотрела на них и слушала. По­
кашливала в платки.

А н а н а сы в ш ам п анском

Сквозь сон просочилось размытое дождем слышанное в детстве: «Гу­
ли-гули-гули...» Потом звук дождя проступил сильнее, и сквозь его усилив­
шуюся густоту опять: «Гули-гули, гули-гули...» Я открыла глаза, и во
вздрагивающей рассветной белизне они выхватили сначала пустую детскую
кроватку, плотно уложенную мешочками с сахаром, потом коробочку с
надписью «Трава «Пустырник», потом банку с мутной жидкостью, затяну­
тую марлей, на подоконнике. Тогда я вспомнила: это Москва, да. Вчера мы
прилетели в Москву. Подошла к окну, отдернула занавеску: под мерно
льющимся дождем согнутая старуха крошила хлеб восковыми пальцами.
Это она бормотала, возвращая мне детство: «Гули-гули-гули...» За стару­
хой чернела развороченная помойка: переполненный бак, из которого вы­
валивалось гниющее содержимое, и две ободранные кошки жадно пожира­
ли что-то, вжав мокрые прилизанные головы. О Господи! Это начиналось
утро, начиналась Москва.
Низкое и сумрачное строение Рижского рынка обросло темными сплю­
снутыми ларьками, ларьки — темными и сплюснутыми людьми. Торговали,
покупали, приценивались, бранились. Те же пучки петрушки и укропа, что
десять и пятнадцать лет назад, те же размокшие розовые сыроежки. Но сам
рынок поразил меня— все прилавки его были завалены экзотическими фру­
ктами: мохнатыми киви, ананасами и похожими на связки золотых полуме­
сяцев бананами. Покупателей было меньше, чем продавцов, может, поэто­
му мне и закричали со всех сторон: «Дэвушка! Подойди сюда! Гляди сюда!!
Бери ананас! Бери лимоны! Дэвушка, а дэвушка!» Я подошла к первому.
Пальцами, испачканными в черной виноградной крови (полураздавленный
виноград чернел в большом тазу с отбитыми краями), он протянул мне ко­
лючий крепкий ананас: «Бери, недорого!» «Сколько?» «Полторы тыщи!
Бери, не жалей!» «Что? — ахнула я .—За один ананас?» «Зачем за один? —
обиделся испачканный сладкой черной кровью человек. — Сейчас взвесим,
увидим, сколько в нем. За килограмм — полторы».
С этого полуторатысячного ананаса наступило ощущение переверну­
тых величин, расползшихся измерений. Я и удивлялась и не удивлялась.
Удивление тут же переходило в защитную отстраненность, ибо оно было
слишком громоздко, и тяжесть его превышала мое душевное пространство,
разламывала его, как, бывает, мигрень разламывает затылок до того, что
кажется, лучше избавиться от всей головы, лишь бы отдохнуть от боли.
Машина ныряла по ухабам разбитых московских мостовых, как подводная
лодка. Быстро темнело. Из подворотен, из старых арок возникали тени,
двигались по трещинам вечерних улиц, иногда их освещало то тут, то там
разведенными кострами. У костров тоже шла какая-то жизнь: кружком си­
дели дети, что-то пили, что-то рассматривали, совещались. Поддерживая
друг друга, прошли два старика, склонились над большим мусорным ба­
ком, пошарили, пошли дальше. Мы остановились у тусклого светофора, и
вдруг молодое, изуродованное ожогом пьяное лицо приникло к ветровому
стеклу, рука в рваной варежке перекрестила нас, лицо залилось готовыми
слезами, и прыгающие губы начали целовать нашего водителя прямо че­
рез стекло. «Сережа! — взмолилась я .— Открой окно! Я ему дам денег!»
Сережа обернул ко мне каменный профиль. «Различать надо, кому давать,
а кому — нет! Ты что, не видишь, что это клоун! Ими весь город кишит!»
Лицо в лишайнике ожога отвалилось, рука показала нам кулак. К сосед­
ней машине подошел мальчишка лет девяти-десяти. Предложил товар:
бутылочку с пепси-колой. Сидящий за рулем плотный, немолодой, в мас­
сивном кожаном пиджаке человек бутылочку не купил, но ленивым жес­
том дал мальчишке закурить, и тот, втянув вихрастую голову в младенче­
ские плечики, проскользнул между машинами обратно к костру, где сидели
такие же, как он, дымили сигаретами...
Где-то в районе Чистых Прудов мы вильнули в переулок, и светящий­
ся огнями, гостеприимно распахнутый подъезд предстал взору, как виде­
ние дореволюционной действительности. Перед подъездом стояли два швей­
цара в добротных ливреях. Мы прошли внутрь. Там было тепло, медовый
свет разливался по вестибюлю, освещая витые столбики ведущей наверх ду­
бовой узкой лестницы, малиновые ковры, странные окна е цветными стек­
лами, оказавшиеся потом ненастоящими. Маленький гардеробщик в залос­

нившемся сюртучке прошлого века принял наши пальто, мелко тряся во­
робьиной головкой. Две девицы в очень открытых вишневых, цветом в ко­
вер, туалетах держали на под носиках блестящие желтые жетончики. «Бе­
рите, берите, пожалуйста!» — сахарно улыбались они, подсовывая мне эти
пластмассовые кружочки. «Что это?» — удивилась я. «Это для игры в ру­
летку. Первые ставки, — объяснили вишневые девицы хором. — Вы мо­
жете уже сейчас попробовать, пока не начался капустник». Пора, наверное,
объяснить: мы попали на капустник, который театр «Современник» давал
в только что открывшемуся клубе московских бизнесменов. Накрытые столы
в большой комнате первого этажа ломились от еды. Черная икра была вы­
ложена прямо на тарелки, и первый раз в жизни я увидела материализо­
ванную метафору — икру ели ложками. Из ананасов, памятных мне по вче­
рашнему Рижскому рынку, варварски вырезали нутро и вставили в каж­
дую освобожденную от плода кожуру красные фонари. Полуторатысячные
экзотические плоды, раскинувшись подобием маленьких пальм по белой
скатерти, горели между тарелками с икрой, лососиной, севрюгой. Боль­
шие, целиком запеченные рыбы с сизыми глазами лежали на овальных под­
носах, и было как-то даже неловко разрушить такое искусство, раскром­
сать его ножом. Комната уже была плотно наполнена телами, а люди все
вливались и вливались из медового освещенного вестибюля, поигрывая
только что полученными от вишневых девиц желтыми кружочками. Вечер,
как сказал бы Толстой, «был пущен».
Сразу стало очень накурено, душно. Чад какой-то стоял в воздухе, и
казалось,, что в этом чаду плывет перед моими слезящимися глазами сон
ли, фильм, не знаю — что угодно, но только не реальная московская жизнь
одна тысяча девятьсот девяносто второго года, на задворках которой ма­
ленькие Гавроши греются у уличных костров. Среди мужчин бросались в
глаза, во-первых, немолодые, седобородые, похожие на золотопромышлен­
ников из пьес Островского, которые золотыми зубами вкусно жевали упру­
гий виноград и подкладывали себе на тарелки влажную лососину. Таких,
правда, было немного, человек шесть-семь. В основном же капиталисти­
ческую Москву представляли джентльмены во фраках не старше сорока
лет. Есть такой особый тип людей — очень тщедушных, маленьких, нерв­
ных, с напряженными'плечами, с быстрыми, бледными, трясущимися паль­
цами, которые стараются ни с кем не пересекаться взглядами и в которых,
кажется, все разбалансировано, все дрожит мелкой внутренней дрожью:
слабые склеротические жилки на висках, мизинцы, запонки, родинки. Такие
люди чаще всего бывают или темными пропойцами, или миллионерами,
одержимыми темными страстями. Мы, судя по всему, оказались среди пос­
ледних. Бегали зрачки, прыгали руки с вилками, кривились тонкие губы и
вдруг растягивались визгливым смехом, брызгали слюной пополам с икрин­
ками. Девицы в вишневых шелках наклонялись к ним полуоткрытой гру­
дью с высоты лаковых каблуков: «Водку? Коньяк? Джин с тоником?» Кро­
ме девиц с подносиками, озабоченно сияющих белыми улыбками, в чадной
зале присутствовали и просто гостьи. Часть из них была в вечерних туале­
тах, часть просто в платьях, претендующих на шик. Прямо передо мной
стояла худая ярко-рыжеволосая женщина с какими-то черными перьями
вместо рукавов, огненным маникюром сжимала бокал с джином и тоником.
Ох, как меня тянуло выйти на улицу, тихо постоять в темноте, подышать
прелыми листьями, редкими дождевыми каплями! Но тут в зал вошли ак­
теры театра «Современник». Память сгустками выталкивала стершиеся
имена: да, Неелова, а эта — не помню фамилию, но [знакомое лицо и играла
в каком-то фильме... Каком? А маленькая, с умными острыми глазами, с
детским тельцем в какой-то синтетической размахайке, в черных чулоч­
ках, — Лия Ахеджакова, а это Гафт, у которого не одно лицо, а два разных,
ибо верхняя половина отведена страдающим собачьим замечательным гла­
зам, а нижняя — полураздавленной змеиной улыбке. И ведь приходится
существовать вместе: змее и собаке, презрению и боли, а каково им вместето? На одном лице? На одной шее? И были еще какие-то совсем из моло­
дых, появившихся, наверное, после моего отъезда, писаная красотка с вы­
зывающим... Чем? А всем: ногами под очень короткой, гщчти незаметной
юбочкой, глазами с сиреневыми веками и мохнатыми ресницами, алыми
губами, похожими на переспелую мокрую клубнику. Короткие волосы взби­
ты и перехвачены черной пиратской повязкой поперек белого выпуклого

лба. Позже я поняла, что все эти вызовы: ног, глаз, губ, волос, — не слу­
чайны. Это и для песен, которые надлежало пропеть-прохрипеть в распа­
ренные уши бизнесменов, песен, сочиненных специально для этого капуст­
ника, специально для этих, со склеротическими жилками на висках, с пры­
гающими пальцами, со счетами в нью-йоркском банке, потому что в их
прыгающих пальцах сейчас все: и меха, и икра, и нефтяные прииски... Но
не только для песен. В Пошедшей стайке «Современника» было сочетание
актерской сценической свободы, отлакированного поведения людей, при­
выкших быть узнаваемыми и жить на виду, с глубоко запрятанным презре­
нием неимущей элиты к денежным мешкам с косноязычной речью, к пры­
гающим рукам с отпечатками долларов на потных ладонях. В дымном чаду
перед моими слезящимися глазами, заслоняемая рыжеволосой головой над
черными перьями рукавов, проходила раздробленная по позвоночнику Мо­
сква, новый вариант «Талантов и поклонников», Раневской и Лопахина,
артистичность, брезгливость и бедность,— сквозь горловой ком — поющие,
хрипящие, сахарно улыбающиеся тем, от которых зависит судьба твоей
пьесы, задуманного фильма, поездка в Италию... Потому и были бравада,
клоунада, вызовы, сдержанная отстраненность завешенной темными очками
Нееловой, алые, как переспелая клубника, губы красотки в пиратской по­
вязке.
А куда деваться-то? А как жить?
Я вышла все же на улицу, постояла в темноте, подышала дождем, пре­
лой московской забензиненной осенью. Вернулась обратно в этот над и ус­
лышала кусок чьей-то пришептывающей речи, с запинками извлекаемой из
тщедушного тела, туго стянутого фраком, «Он дает спич! — Рыжеволо­
сая женщина с огненным маникюром стрельнула в меня круглыми зрачка­
ми.— Слушайте, это интересно!» «Спич давал» председатель клуба. На
указательном пальце блестел перстень с черным камнем. «И вот мы тогда
посовещались,— пришептывая, рассказывал обладатель черного камня,—
и посовещались мы, и решили, чтобы это... чтобы было у нас в нашем горо­
де такое место, это, такое место, чтобы все мы могли, где все мы могли безо
всяких посторонних', я хочу сказать, безо всяких чужих лиц прийти после
тяжелого дня, и, потому что мы работаем нелегко, и мои коллеги, которые
меня здесь слушают, не дадут мне соврать, прийти сюда, в этот гостепри­
имный дом, где нам дадут хорошо покушать и чего-то вкусного закусить и
выпить, и мы в своей среде сможем все расслабиться, и попеть, и хорошо
поплясать с нашими прекрасными дамами...» Черный перстень замер в
воздухе. Зал слегка одобрительно поаплодировал. «Мы надеемся, что этот
клуб не исчезнет о лица нашей матушки-Москвы, и мы сделаем все, чтобы
в нем было чисто и вот так же красиво, как сегодня, и наши гости и те ак­
теры, музыканты и танцоры,' которых мы будем приглашать сюда, смогут
тоже получать от нас удовольствие, как мы от них, поэтому да здравствует
новый московский клуб «Петровские палаты»!» Спич оборвался грохотом
раздавшихся рукоплесканий, и тут же на сцену выскочила красотка с пи­
ратской повязкой на выпуклом лбу и с ней двое мужчин: один в тельняшке,
в матросской шапке, в облезлой чернобурой лисе, перекинутой через тель­
няшку, другой — толстый, с длинными волосами, в каком-то ватнике-без­
рукавке; красотка поставила согнутую ногу на колено чернобуролисого, и
тот объявил, что в честь пригласивших их сюда хозяев клуба будет первый
раз исполнена только что сочиненная песня «Ты гуляй, гуляй, купец». Из
всей залихватской, невероятно громко исполненной песнц я и запомнила
один только рефрен: «Ты гуляй, гуляй, ой, гуляй, гуляй, купец!», во вре­
мя которого пиратка утыкала всклокоченную голову в собственную же со­
гнутую ногу, придавившую каблуком колено парня в чернобурке, а моло­
дец в безрукавке так страшно откидывал назад толстый корпус, что лицо
его на мгновение исчезало совершенно и оставалась только огненно-кра­
сная от напряжения шея, перевитая вздувшимися от крика венами. Потом
были горячие блюда на втрром этаже. И там тоже оказалось не менее дым­
но, душно, чадно, но подавали уже не девицы в вишневых шелках, а офи­
цианты в накрахмаленных белых рубашках. Нвдголовами сидящих, над чи­
стыми круглыми лысинами, над старомодными проборами-ниточками, над
вытравленными перекисью женскими кудрями плыли в ловких растопы­
ренных пальцах серебряные судки с: «Шампиньонников в сметанке не же­
лаете?», «Язычка с хреном?», «Баранинки?», «Карпа свеженького?» Ку-

сок не лез в горло, глаза слезились от духоты и сигаретного дыма. Тут я
заметила веселую, очень немногочисленную компанию крепко подвыпив­
ших тщедушных фраков, которые уже не хотели есть и придумали себе но­
вое развлечение: брали с тарелок розовых раков с отлакированными уса­
ми, с черными бусинками мертвых глаз и ловко насаживали их на ананасо­
вые пальмочки. «А вот и моя птичка прилетела...» — смеялся председа­
тель клуба, закрепив розовый панцирь на зеленой верхушке экзотического
плода. «А мой уже гнездышко свил, пока твоя летела»,— нетвердым бас­
ком перебивал другой и вилкой подцеплял «птичку» председателя так, что
рак падал на стол. «Обижаешь, Сеня!» — возмущался председатель, тря­
сущимися пальцами закрепляя нового усача на пальмочке. «Господа биз­
несмены] — певуче объявила возникшая в дверном проеме блондинка в
черном бархатном платье. — Приглашаем вас вниз на раздачу призов и ло­
терею!» На лестничной площадке стояла симпатичная парочка: один из
купцов Островского и совсем молоденькая, с очень длинными ногами, в
очень низком декольте женщина с гладко зачесанными черными волоса­
ми. Проходя мимо, я уловила только конец фразы: «Можно и вместе во
Флориду слетать. А? Погреться на солнышке-то? Подзагоришь, посвеже­
ешь...» Ответа черноволосой Шахерезады я не расслышала. «А чего не
слетать-то? — пронеслось в моей задымленной голове.—1 Не врет купец: и
подзагоришь, и посвежеешь...»
В зале на .первом этаже притушили свет. Под медленную, мучающую
нервы музыку две молодые, очень белолицые, с кроваво-красными губами
женщины демонстрировали модели меховых изделий. Они не улыбались и
не заигрывали с публикой. Их лица были зловеще неподвижны, глаза слег­
ка безумны, губы полураскрыты, как перед поцелуем в индийском двухсе­
рийном фильме. Один из служителей накидывал шубы на их острые голые
плечи. Зал стонал от восхищения. Шубы и в самом деле были особенные:
не какая-нибудь там лиса-нутрия, а норка белая, серая, голубая, иссинячерная, соболь, подернутый ранней сединой (охотились за ним небось ко­
ролевские егеря, довели зверя до нервного истощения!), голубой песец, та­
кой голубой, что и впрямь «сиял» на всю полутемную, нежно покрашен­
ную алыми ананасами залу, сиял, светился. Каждая из шуб была самым
вычурным образом сшита. Ах, не на московские снега, не на наши колючие
метели шили эти шубки! Для Флориды-то, может, и жарковато, а вот для
парижской ранней весны — как раз. Или для нью-йоркской осени, чтобы
выскочить из роллс-ройса, прижимая к себе кудрявую собачонку на золо­
той цепочке. Белолицые женщины сомнамбулически двигались по зале, не
улыбались. Мертвые невезучие звери переливались на их плечах. Я по на­
ивности .подумала, что эти шубы сейчас будут разыгрывать в лотерею, и
ужаснулась. Но нет, обошлось. Молодой служитель сгреб ворох блестящих
мехов и быстро уволок их куда-то на задворки. Зал громыхал аплодисмен­
тами. Опять грянула разудалая музыка, и началась раздача каких-то при­
зов, непонятно за что. Тут я не все помню, потому что случилась толчея и
неразбериха. Помню только, как, страдая глазами и корчась губами, дву­
ликий Гафт раздавал женщинам бананы — каждой по одному. Я ускольз­
нула в сторону, и мне банана не досталось. Зато моя американская колле­
га получила огромный, слегка даже переспелый и с удивлением прижала
его к груди, не зная, что теперь полагается делать: есть неохота, а куда де­
вать? Вроде ведь приз. А за что? В зале было нечем дышать, никто уже
никого не слышал, потому что шла громкая игра в рулетку, во-первых, а
во-вторых, громко обсуждались планы на будущее в каждой из образовав­
шихся групп и группочек: деловая Москва не любит терять времени даром.
«Я тебе всю документацию представлю завтра же!» — доносилось из одно­
го угла. «А я вам говорю, что нам подвальное помещение не годится! Пле­
вал я, что это в Амстердаме! Я в Амстердаме скоро дом куплю! И все де­
ла!» — брызгало из другого. И тут весь этот гвалт перекрыл глуховатый
голос маленькой Лии Ахеджаковой, которая, давая интервью одной из на­
ходившихся здесь же телепрограмм, кричала в микрофон: «Дорогие, ми­
лые, хорошие бизнесмены! Вы наша надежда, вы наша гордость! Помогите
нам! Посмотрите на нас! Мы умные, мы талантливые, мы добрые, очень
красивые! Помогите нам! Нам так хочется работать! Мы столько можем!
Я мечтаю сыграть в фильме по роману Достоевского! У нас есть бле­

стящие сценарии, замечательные идеи! Помогите нам! Посмотрите на нас!
Слушайте, надо же держаться вместе! Отчего вы не хотите нам помочь?»
Я тихонько потянула за рукав опекающую нас даму с Останкинского
телевидения: «Можно нам домой? Как отсюда добраться-то?» Она куда-то
исчезла и через пять минут вернулась загадочная и счастливая: «Ира!
Только ни о чем не спрашивайте! Вы ничего не должны знать! Это лично
мне сделали любезность, но сохрани вас Бог расспрашивать! Вас повезут
на машине одного...— Голос ее вдруг стал хриплым и страшным, понизил­
ся: — Одного мил-ли-а-арде-ра, вы меня поняли? Он дает вам шофера и
телохранителя ровно на полчаса, туда-обратно, вы меня поняли?» «Госпо­
ди! — взмолилась я. — Не надо мне телохранителя! Такси разве нельзя
поймать?» «Ира! — Гнев зазвенел в ее горле. — Вы как ребенок, ей-Богу!
Объясняю вам: нельзя! Как величайшая любезность! Мне лично! Поняли?
Через пять минут выходите!» Через пять минут мы вышли. Подъехал ма­
ленький «жигуленок». Я не выдержала: «Это и есть мил-ли-а-рдера?» Опе­
кающая в самое мое ухо: «Господи! Это ведь конспирация! Что вы как ма­
ленькая, ей-Богу!»
Два скошенных затылка, косая сажень в плечах — каждый, сидели
впереди. За всю дорогу ни тот, ни другой не проронили ни слова. Крепкие,
видать, ребята, не зря их миллиардер держит. Доставили нас к подъезду.
Я робко спросила: «Мы вам что-нибудь должны?» Затылки отрицательно
мотнулись. Потом телохранитель повернул к нам широкое, лиловатое от
фонарного света лицо: «Доброй ночи». Мы поднялись к себе по неосвещен­
ной лестнице, слабо пахнувшей кошками и валерианкой. Не снимая курт­
ки, я подошла к окну. В доме напротив одно за другим гасли окна. Люди
ложились слать. «Завтра,— вдруг подумала я ,— завтра тоже будет все
это. Москва, дождь, развороченная помойка, детская кроватка в моей ком­
нате, плотно уставленная мешочками с сахаром. И — дай только Бог, что­
бы она опять появилась, эта согнутая старуха, которая кормит голубей и
бормочет, возвращая мне детство: «Гули-гули-гули...»
Дорога
Часть первая

Таким долгим было ожидание взлета в битком набитом самолете, что
плакать хотелось. Две разгневанные стюардессы метались по узким прохо­
дам, помогая всем этим распаренным и растерзанным мужчинам и женщи­
нам в шляпах, съехавших на потные лбы, в пуховых платках поверх вяза­
ных кофт, прижимающим к себе перепуганных детей с грязными полосками
слез на щеках, этим бестолковым, некрасивым людям, простуженно крича­
щим друг другу через весь самолет: «Миля! Куда ты дел мою красную
сумку?» или «Да это ж не ваше место! Кто вас туда посадил?» Професси­
ональное сияние сползло с нежно подкрашенных лиц стюардесс, и в их про­
зрачных глазах ясно вычитывалось: «Господи! Ну, и пассажиры!» А пасса­
жиры были самые обыкновенные — российские беженцы, летящие из Мо­
сквы в Нью-Йорк.
Наконец мы оторвались от земли, и глубоко внизу, под плотными бе­
лыми облаками, остался Шереметьевский аэродром, полный костлявых го­
лодных солдатиков и допотопных грузовиков, на деревянных кузовах кото­
рых жирно, черно и страшно выведено слово «люди».
Кто-то рядом со мной тяжело, всей грудью, всей душою вздохнул.
Я искоса взглянула влево, увидела женщину, довольно молодую, полную,
неухоженную, в ярко-лиловом мохеровом свитере. На коленях ее сжалась
бледненькая, словно мукой обсыпанная, девочка лет семи с огромным кап­
роновым бантом на чахлой головке. «Спи, спи, доченька, — сказала жен­
щина, легонько покачивая девочку.— Спи, засыпай». Девочка закрыла
прозрачные веки, рот ее страдальчески опустился, и через минуту она за­
дышала глубоко и ровно. Между нами было почему-то свободное кресло.
«Я извиняюсь,— тихо сказала мне женщина,— вам не помешает, если я
ребенка уложу?» «Ну, что вы!» — ответила я. Она перекинула худые дет­
ские ноги в голубых колготках и резиновых сапожках на пустое кресло, ос­
торожно стащила с себя мохеровый свитер, прикрыла им эти ноги, а спя­

щую головку с капроновым бантом обхватила большими ладонями и поло­
жила себе на живот, как на подушку.
Через час перед каждым из нас поставили подносик с обедом. Женщи­
на рядом со мной осторожно пошевелилась, высвободила одну руку и близ­
ко поднесла к глазам маленькую круглую коробочку, пытаясь прочитать ан­
глийскую надпись. Потом шепотом спросила меня: «А это что такое?»
«Это? — так же шепотом ответила я .— Соус». «Чудно,— усмехнулась
она, ставя коробочку на место.— В жизни такого не видела». Что-то дрог­
нуло во мне, и прежнее желание обособиться, отоспаться во время полета
за все бессонные московские ночи вдруг уступило место пронзительной жа­
лости. И тогда я спросила ее: «Вы в Нью-Йорк? Насовсем?» «Ох! — вы­
дохнула она.— Насовсем. Страшно, аж сердце останавливается». «А вы
откуда?» — прошептала я. «Мы? Из Тирасполя. Прямо чудом вырвались.
Через Одессу. На машине до Одессы, там машину бросили и на последнем
поезде в Москву. В поезда почти не сажают, там знаете что творится? Ду­
мала, живыми не доберемся». Девочка пошевелилась во сне. Женщина
крепче прижала ее к своему животу и продолжила: «А потом нас сутки в
этом отстойнике продержали на аэродроме. Ни руки помыть, ни поесть, ни
воды попить. Наконец запретили в уборную даже выходить, я извиняюсь
за подробности. Это же ужас какой-то! Как в войну! Издеваются над людь­
ми! Дочка мне канючит: «Мама, я пить хочу!» А пить нечего! Деньги все
отобрали! А у нас ведь еще стариков двое, родители мужа моего, так я бо­
ялась: не дай Бог, у них инфаркт будет!» Глаза ее стали розовыми от набе­
жавших слез. «У вас есть кто-нибудь в Нью-Йорке?» — спросила я. Она
слегка махнула рукой: «Тетка. Сестра свекрови. Они уж там давно. Лет
восемь. Бизнес у них какой-то на Брайтоне. Я толком и не знаю какой.
Темнят что-то». «Ну, на Брайтоне все темнят»,— засмеялась я. Но ей бы­
ло не до смеха. «Мы в Тирасполе, если честно говорить, материально ни в
чем не нуждались. У нас тоже свой бизнес был. Кооператив, что -называет­
ся. Мы иконки делали». «Как это иконки?» — удивилась я. «Ну, иконки
разных размеров, и чтоб на груди носить, и на стенку повесить. Художники
работали, копиисты. Красиво делали, в рамочках, на цепочках. Большим
спросом пользовались. У меня муж очень хорошо все поставил, получилось
у него как-то. А я помогала». Тень вдруг пробежала по ее лицу. «И всетаки уехали?» — спросила я, чтобы что-то сказать. «Убежали,— уточнила
она. — Там же кровь льется, добром не кончится. Может, в других услови­
ях все в нашей жизни и было бы по-другому. Никуда бы мы не двинулись
вместе, никаких бы планов общих не строили». Все сильнее краснели ее
глаза. «Лечу сейчас, как в пропасть, — вдруг всхлипнула она. — Если бы
не вот эта,— кивнула на головку с огромным бантом,— так бы, кажется, и
бросилась с десятого этажа. Чтоб только насмертц, сразу». «У вас что, в
семье что-нибудь?» — решилась я. Она посмотрела на меня внимательно,
словно примериваясь, говорить или нет. «Какая семья? Партнеры по биз­
несу. Единственное, что связывало, — это ребенок. Она у нас чем только
не болела! Сколько я намучилась, Господи!» Вопросы как-то застревали у
меня в горле, спотыкались. Не хотелось вытягивать из нее насильно. Но
она сама вдруг заговорила быстро, хриплым громким шепотом, словно чтото прорвалось в душе: «Это уж года три с половиной продолжается. Жен­
щина у -него появилась. Я ведь даже и не то чтобы против: женщина так
женщина, чего на свете не бывает, правда? Но тогда при чем здесь я? Как
нам теперь жить-то вместе?» «А вы все это точно знаете? Про женщи­
ну?» — неловко спросила я. «Да от меня никто ничего и не скрывал. Сна­
чала, конечно, не знала. Почувствовала, что он меня вроде как сторонит­
ся. Спать ложится поздно, все телевизор смотрит. Я, знаете, так уставала
днем, дочка сто раз на ночь просыпалась, то попить, то пописать, мне уж
и не до чего, только бы до подушки дорваться. Месяца два прошло, может,
больше. А потом мы пошли Новый год встречать. В большую компанию.
Зал в ресторане сняли. Тут-то я все и увидела своими глазами. И как он с
ней танцует, и как на нее смотрит. У меня будто шок наступил, прилипла к
своему стулу, словно мне в лицо плюнули. А подняться и уйти тоже не
могла. В горле ком, ноги ватные. А утром мы поговорили. Он не отпирал­
ся, ничего не придумывал. Он вообще человек честный, мой муж, врать не
любит. Не то чтобы он передо мной тогда утром взял и всю душу наизнан­
ку вывернул, но, в общем, дал понять, что эта Ира для него не случайное

увлечение, любовьих началась еще летом, и, что теперь делать, он не зна­
ет. Она разведенная, молодая совсем, моложе меня намного, и у нее маль­
чик трех, что ли, лет. А мы тогда в отказе сидели. У мужа на прежней ра­
боте секретность была. Ждали, когда срок кончится. Я ему говорю: «По­
ступай, как знаешь. У тебя своя голова на плечах есть, тебе жить. Я треть­
ей лишней быть не хочу»... Ну, и разъехались в разные комнаты. Он из
спальни переехал в маленькую, поставил себе там диван».
Есть ли смысл пересказывать сейчас ее шепот? Это была история —
простая, как кусок хлеба, и знакомая до Мельчайших прожилок всей своей
тяжелой поступью по человеческой жизни, всеми своими надсадными,
скрипящими разворотами: ревностью и истериками («Ира эта могла и но­
чью позвонить!»), кровоточащей гордостью («Ну, влюбился и влюбился, а
я-то при чем? Тогда давай разводиться!»), и вросшей в плоть привязанно­
стью («Мы ведь десять лет вместе!»), и злобой, и жалостью, и чувством ви­
ны («Он за дочку извелся! Не мог же он ребенка бросить!»), а главное —
болью, болью, болью, многослойной, многообразной... Это была история —
старая, как Земля, но никому пока не наскучившая и при всей повторяемо­
сти своей пронзительно новая, хотя в ней всегда одно и то же: тесное про-'
странство комнаты, дома, мира, и в нем все те же: любящие и разлюбив­
шие...
Она выталкивала подробности сгустками хриплого шепота, и при этом
шею ее затягивало огненно-красными пятнами, а руки, прижавшие к живо­
ту детскую головку, дрожали. «Господи, как он метался! У ребенка под
сорок, врачи говорят, надо почки проверить, она звонит сто раз на дню,
трубки бросает, я в конце концов тоже не выдержала и взорвалась: «Про­
валивай,— говорю,— туда, если ты без нее жить не можешь!» Он, конечно,
никуда не уходит, сидит, дочке сказки читает, у самого язва открылась!»
Она рассказывала и становилась все некрасивее, но одновременно все тро­
гательнее, все выразительнее этим обликом, который прямо на моих гла­
зах выжимал по каплям следы долгого страдания, все его отметины: и
дрожащие ладони, и красные пятна на шее, и блестящие привычные слезы,
которые не проливались наружу. Она рассказывала, а я смотрела на нее
как бы двойным взором: своим собственным, сочувствующим ей и улавли­
вающим за некрасотою ее сердечность, терпеливость, ум, и взором дру­
гим — того, крепко спящего через проход человека, на которого она кивну­
ла головой: «Муж». Взором, раздраженно цепляющимся за ее женскую
непривлекательность и туго-натуго притянутым иным обликом: молодой,
белокурой («Она блондинка, интересная, худенькая!»), взором терпящего
и истерики, и слезы, и телефонные звонки по ночам ради тех ночей, в кото­
рые он исчезал из дому и возвращался в него сияющий и виноватый.
Простая история, что и говорить. «А потом нам начали угрожать, ан­
тисемитские записки посыпались. Вроде того, что: «Евреи, перестаньте по­
ганить русские святыни!» Это про иконки, конечно. Про наш кооператив.
А потом мы получили разрешение на выезд». Она перевела дыхание и за­
молчала. Девочка тихонько застонала во сне.
Все то время, пока она говорила, а я слушала, было не земным време­
нем, ибо глубоко внизу, под плотными белыми облаками, осталась земля
с той худенькой белокурой женщиной, которая перевернула жизнь крепко
спящего с открытым ртом человека, и не было оно временем легким, не­
бесным, потому что всех нас подняло в небо с грузом наших бед и ошибок,
на тяжесть которых не рассчитан ни один самолет, — оно было редко вы­
падающим на наше, полное жалких условностей существование, временем
чистой душевной свободы, которое так безошибочно угадывает человече­
ская душа и сразу же судорожно использует, чтобы выразить себя и тем са­
мым освободиться от излишка страдания. Оттого так и разговаривают не­
знакомые люди в пути, часто даже не зная имени друг друга, почти не
различая лиц в сумерках, разговаривают в поездах, автобусах, корабель­
ных каютах, до крови выворачивая то, что и перед самим собою не выво­
рачивается ни в темноте, ни на свету. А может, с этой целью и создана
дорога — глинистое, воздушное, водное растянутое пространством время,
проживаемое в бездействии, в ожидании остановки, может, для того и пода­
рено нам это время — не земное, не небесное, особенное, чтобы душа мог­
ла почувствовать полноту своей неожиданной искренности, высвободить
залежи прожитого и измучившего, обнаружить их перед другой, ничем не

связанной с тобой, ничем не обязанной тебе, совершенно чужой душой.
И вот она замолчала и стала гладить детскую головку с бантом своими
большими ладонями. Вдруг зажглась английская надпись: «Просьба при­
стегнуть ремни». Мы пристегнулись, и она сказала мне шепотом: «А ведь
если это было бы что-то опасное, они, — кивнула на хладнокровных изящ­
ных стюардесс, скользящих по проходам,— они ведь небось тоже бы ис­
пугались, как вы думаете?» И меня обожгло. Это было похоже на мои
собственные детские ощущения: если кто-то рядом с тобой, например, врач,
который смотрит снимок твоих легких, не изменяет выражения лица с без­
различного на тревожное, стало быть, ничего, обойдется, все в порядке.
Это было простосердечное выражение страха смерти, которое вырвалось у
нее и опровергло то, с чего начался наш разговор: «Так бы, кажется, и
бросилась с десятого этажа. Чтобы только — сразу...»
Человек, спящий через проход, сильно вздрогнул всем телом и про­
снулся. Глубокий отдых и то отстранение от существующего, которое дает
очень крепкий сон, не сразу сползло с его лица, и несколько секунд оно
было умиротворенным и ясным. Потом омрачилось, встревожилось. Он по­
смотрел на отца и мать, одинаково сцепивших на груди сучковатые паль­
цы с вросшими в плоть желтыми обручальными кольцами, убедился, что
они еще спят, потом медленно перевел глаза на детскую головку с боль­
шим капроновым бантом, поднялся и подошел к нам. «Спит?» — спросил
он мою соседку, опуская руку на затылок дочери. Теперь на этой малень­
кой теплой поверхности, заросшей слабыми светлыми кудряшками, сквозь
которые просвечивала беспомощная кожа, лежало три руки: две материн­
ские, полные, круглые, белые с остатками малинового маникюра на ног­
тях, и одна отцовская — красивая, четко вылепленная, с заметными голу­
быми венами. Три руки тихо поддерживали, тихо поглаживали спящую го­
ловку, и то согласие, которого не было в их жизни, и тот покой, который
им не удался, вырвала из раздора, несчастья и нелюбви короткая минута
не земного и не небесного — особенного — времени, распластавшего нас
всех над плотными сияющими облаками.
«Спит»,— сказала она, покорно поднимая на него глаза с не высохши­
ми до конца розовыми слезами. «Температуры нет, как ты думаешь?» —
шепотом спросил он. «Пощупай»,— так же шепотом ответила она и ото­
двинула свою руку, уступая его руке то пространство на головке, которое
сразу переходило в прозрачный детский лобик, прижавшийся к ее животу.
Он пощупал лобик, нерешительно пожал плечами, и видно было, что ему
не хочется возвращаться на свое кресло к похрапывающим и постаныва­
ющим во сне старикам. «Садись»,— едва заметно усмехнулась она и вжа­
лась в кресло, расставив колени со спящей на них дочкой так, чтобы он
мог пройти и сесть между нами на пустое место, где лежали только ху­
денькие детские ноги в голубых колготках и резиновых сапожках. На се­
кунду опустив руки ей на плечи, чтобы обрести точку опоры, он протис­
нулся, вдавив ее вместе с ребенком еще глубже, и сел рядом со мной.
У него было красивое лицо с серыми глазами, и по выражению этих глаз я
как-то почувствовала, что у него нехорошо на душе. Теперь мы разгова­
ривали все втроем, они спрашивали об Америке, о Нью-Йорке, она пошу­
тила как-то очень уместно, он грустно засмеялся на эту шутку, на секунду
прикрыл ладонью ее руку, а девочка спала, казалось, все крепче, все без­
мятежней, словно наслаждаясь подаренным ей моментом родительского
мира, и даже бескровные щеки ее слегка порозовели.
Кто-то из стариков, отец, кажется, так и не снявший фетровой шляпы,
проснулся и хрипло позвал его: «Саша!» Он извинился, встал, опять сжал
ее плечи, протискиваясь, и вернулся на свое место. И, словно прочитав мои
мысли, она произнесла: «Вчера, когда мы в этом отстойнике сидели, он
мне, знаете, что сказал?» «Что?» — спросила я. «Он мне сказал: «Вот
прилетим к тетке, и положат нас с тобой опять под одно одеяло...» «А вы
что?» «А я ему нехорошо ответила, — прошептала она и огненно покрасне­
л а.— Я ему гадостью ответила: «Мне, чем с тобой под одним одеялом, так
лучше в гробу спать». «Ничего,— еле слышно сказала я .— Ничего страш­
ного. Кто на слова внимание обращает! — И добавила, чтобы ей стало лег­
че: — Он-то небось вам больше боли причинил!» Руки ее вдруг опять за­
дрожали на пышном капроновом банте: «Да кто же этим считается? Боль
ведь не крупа гречневая, на весах не взвесишь!»

Так быстро прошли эти семь часов, проведенные вместе. Быстрее, чем
семь минут, незаметнее, чем семь лет. Плотные белые облака впитали их,
как бумага впитывает непросохшие чернила. И так бы и осталось все это
ненаписанным, вернее сказать; не записанным мною, отданным облакам,
растворенным в небе, если бы не еще'один, второй мой перелет из Москвы
в Америку, случившийся ровно через год после первого, который и заста­
вил меня мысленно вернуться к этой женщине, восстановить в памяти не
земное и не небесное, отпущенное нам время, когда она летела из одной,
распавшейся жизни в другую, неведомую, сжимая в ладонях спящую дет­
скую головку, и рассказывала мне, и плакала, и мы обе боялись смерти.
Дорога
Часть вторая

Ей бы подошли розовые и желтые цветы с экзотических островов, а
не уродливая московская шляпка с траурной ленточкой. Под шляпкой жи­
ло изображение гогеновской таитянки: так же свисали на круглые плечи
ярко-коричневые кудри, и ни кровинки не было в смуглом, словно бы из
теплого дерева вырезанном лице с большими губами и испуганными глаза­
ми под густыми ресницами. Два огромных тюка, заботливо перевязанных
веревками, лежали на ее коленях и придавливали так, что она не могла
пошевелиться. Я не решилась посоветовать ей положить тюки наверх, пото­
му что не знала, понимает ли она по-русски: кто угодно мог лететь из
Москвы в Париж слезливым октябрьским полднем, воспользовавшись ус­
лугами компании «Air France». Но она сама заговорила: «Вы, может быть,
знаете, когда мы будем в Париже?» У нее был заметный акцент, слово рож­
далось где-то глубоко в горле и появлялось на поверхности, отяжеленное
горловой глубиной, словно вытолкнутое сильным дыханием. Я ответила,
что точно не знаю, и посоветовала ей освободиться от тюков. Она засмея­
лась, сверкнув крупными белыми зубами: «Мне так надо скорей в Париж,
что я не хочу даже устраиваться удобно. Мне скорей, скорей в Париж!»
«Вы живете в Париже?» — вежливо спросила я. «Нет! — воскликнула
она. — Нет! Я там не была ни разу! Но у меня там муж и сын! И я не видела
их два года и два месяца!» Тут уж я воскликнула: «Как это?» «Ах! — зато­
ропилась она.— Ах, я сейчас расскажу!» И попыталась повернуться ко мне
всем телом, но тюки мешали. Я помогла ей засунуть их наверх: тюки были
неподъемными. Тяжело дыша, она сняла уродливую шляпку, и новые вол­
ны гогеновских кудрей посыпались на круглые плечи. Маленькими смуг­
лыми пальцами с обгрызенными ногтями она отвела мешающие ей волосы
и заложила их за уши, как это делают дети. Уши смешно оттопырились, но
все равно она была хороша. Все как-то блестело в ней, хотя ни одной яр­
кой краски не было: только теплая желтизна кожи, маслянистая чернота
волос и глаз, влажная белизна зубов, сквозь которые проталкивалось из
горловой глубины неродное ей русское слово. «Ах! — опять сказала она,
словно без этого «ах!» невозможно было выразить то, что хотелось.— Вы
не поверите, два целых года и еще два месяца! Мой родной муж и мой
сын! Это случилось, потому что мы не могли уехать вместе: вызов был на
мужа от родителей, и он взял ребенка и сказал: «Я поеду посмотрю, как
там. Если будет хорошо, то я позову тебя, а если нет, то мы вернемся!»
И вот я сначала ждала, когда он меня позовет, а потом я так долго, так
ужасно долго оформляла бумаги! И вот только теперь — еду!» «Подожди­
те! — перебила я .— Вы что, из Москвы?» «Я из Камбоджи, мы камбод­
жийцы: и я, и муж...» «А как вы попали в Москву?» Она вдруг крепко
зажмурилась и так, не открывая глаз, произнесла: «Это очень страшная
история. Боюсь говорить. Мне всегда страшно, когда говорю об этом».
«Тогда не надо!» — испугалась я. Она открыла глаза и полоснула меня
их узким черным блеском. «Нет! Я расскажу! А то вы не поймете, почему
я отдала сына, как они уехали. Я расскажу! Когда все это началось, наша
семья разлучилась: две сестры и я оказались у дедушки и бабушки в од­
ном месте, а родители и четверо братьев маленьких — в другом. И это на­
чалось». Она опять зажмурилась, словно пытаясь найти слова, воскреша­
ющие время, когда началось это. «Мне было семнадцать лет, и сестре один­

надцать, и другой сестре девять. Я была самая старшая и з. всех детей.
И мы все: дедушка, бабушка, сестры и я умирали от голода». «Господи!» —
прошептала я. «Да! — вскрикнула она. — Да! Это правда! То, что вы сей­
час сказали! Мы так просили Бога, так плакали, но ничего не помогало!
Я только боялась остаться одна на земле и потом умоляла, чтобы Он по­
зволил мне умереть, пока они еще живы! О, я такая трусливая, такая сла­
бая, вы даже не поверите!» Я невольно улыбнулась, и она, сморщившись,
замотала головой, давая мне понять, что это не шутка, улыбаться нечему.
«Сначала умерла маленькая сестра. И мы все были худые-худые, просто
тени какие-то. Мы варили траву, ели даже червей, но я не буду об этом го­
ворить. Я сама тогда вдруг превратилась опять в ребенка...» «Как это?» —
не поняла я. «Ах! — Она сжала виски маленькими ладонями. — Это был
такой ужас! У меня все пропало, все мое тело, понимаете? У меня уже бы­
ла грудь, как у взрослой женщины, и она исчезла, и я даже стала меньше
ростом, и месячные... понимаете? Все кончилось. Мне было семнадцать
лет, а я выглядела на десять! Мы все еле-еле узнавали друг друга. Нам
стало трудно ходить...» «Господи»,— опять прошептала я. «Мы думали,
что мама и папа убиты. Ведь всех убивали. И иногда мне казалось, что да­
же лучше, если бы нас убили. Но мы жили. А потом умер дедушка. Он
был такой добрый, такой добрый человек, вы не поверите! И очень умный.
Он все понимал, все знал всегда, все чувствовал! Я никогда не встречала
больше такого, как он! У него началась опухоль на ноге, но не было ни­
каких лекарств, совсем ничего не было! Нога почернела и распухла, он
так мучился! Ах, я не буду об этом, я не могу вспоминать! Дедушка умер
на моих руках, потому что бабушка тогда уже не могла подняться. Она то­
же заболела, и я даже не знаю чем, и она умерла через месяц после де­
душки. Но вы знаете что?» Обеими руками она опять отвела от лица все
свои кудри. В лице не было ни кровинки, только сильнее и сильнее сияли
узкие глаза, словно вбивая в себя весь ужас воспоминаний, всю неутихшую
боль, всю душу. «Вы знаете что?» — повторила она почти торжественно.
«Что?» — спросила я. «Когда дедушка умирал, он сказал мне: «Не бойся,
мы с бабушкой тебя не оставим. Нам будет легче помочь тебе». Вы понима­
ете?» Она смотрела на меня настойчиво, словно требуя ответа, словно не
смея продолжать, если окажется, что такого я не понимаю. «Легче, потому
что они будут там, понимаете?» Я кивнула, еще не отдавая себе отчета в
том, что я слышу, боясь надвигающегося признания.
«Они так любили меня! — выдохнула она всем горлом. — Они были са­
мые добрые! И когда они умерли, я поняла, что они всегда будут помогать
мне, никогда, понимаете, никогда не оставят меня! Я стала просить их обо
всем и молиться им, как Богу, потому что я чувствовала, что это правда,
чувствовала, что они со мной!»
Я смотрела в ее ярко сияющие глаза, и мне становилось страшно от
того, что она произносила. Она произносила то, о чем я догадалась задолго
до встречи с ней и проверила всею своею жизнью. Маленькие фотографии
моих собственных дедушки и бабушки, вставленные в старый медальон, ко­
торый я всегда ношу, отчетливо запульсировали в такт моему сердцу, став­
шему вдруг занывшим горячим комком, готовым вытолкнуться наружу.
Она проговаривала мне меня саму на последней тайной глубине моей жиз­
ни. Хрупкая темнота, с которой все началось, именуемая детством, и прон­
зительный свет, радостно заливший то, что детству принадлежит, по про­
шествии долгих лет сжались в темное нутро этого медальона с белизною
двух лиц, на которых уже не различить черт, но я знаю, что слева бабушка,
а дедушка — справа, и в самые трудные минуты моей сегодняшней взрос­
лой жизни мысленно обращаюсь к ним в ту темноту, с которой все нача­
лось для меня, и прошу поддержки у света, который — верю — есть свет
их нынешнего пребывания. Ведь если бы они, заболевшие когда-то инсуль­
том и раком, переставшие дышать, исчезли, стали травой, песком и глиной,
разве чувствовала бы я теперь их любовь и помощь?
Мы летели из Москвы в Париж слезливым октябрьским утром, и не­
знакомая камбоджийка рассказывала мне о пережитом. Совпадение шло
не по обстоятельствам, а по самой сути вещей, по тонкой накалившейся пло­
ти души, которую мы всегда, что бы там ни говорили, ощущаем не возду­
хом, не облаком, а частью собственного привычного тела.
«...И мы с сестрой остались одни. Совсем. Но мы жили. Худые, как

скелеты, еле ходили. А потом через какое-то время нас перевезли в другое
место. И там, недалеко от того дома, где мы шили, был базар». Она
опять зажмурилась, вспоминая. Я понимала, что она перескакивает через
события и, может быть, даж е годы, но это было неважно. «Мы. с сестрой
ходили на базар. Там иногда можно было что-то поесть. И вдруг мы увиде­
ли свою м аму». «М аму?» — ахнула я. «Да! Мы сначала не поняли, что это
мама. У нас мама такая красивая, полная. Очень красивая. И так всегда
хорошо одевалась. У нас такая прекрасная одеж да. Вы знаете, что мы но­
сим?» Я покачала головой. Она заулыбалась, заискрилась. «Ш елковую
кофточку на пуговицах. — Маленькими пальцами с обгрызенными ногтями
пробежала от горла до талии, показывая, где пуговицы. — И длинную юбку,
очень узкую. Все яркого цвета. Кофта, например, желтая, а юбка зеленая.
Или розовая. Ах, как красиво!» И я вслед за ней вдруг увидела, как это
красиво: желтый шелк, и розовый, и синий на зеленой траве, в той земле,
где, наверное, много солнца. Она перестала улыбаться и продолжала: «Но
эта женщина на базаре была совсем непохожа на маму. Она была страш­
ная, серая, вся в рваном. И лицо не мамино, а как у самой глубокой ста­
рухи. Но я все-таки узнала ее. У моей мамы были такие чудесные бровки».
Она не сказала «брови», и это живое слово «бровки», произнесенное с ее
горловым акцентом, почему-то особенно запомнилось мне. «Круглые-круг­
лые, ровные-ровные, как два крылышка». И нарисовала поверх собствен­
ных бровей воображаемые линии материнских. «Я таких ни у кого не ви­
дела больше. Только у этой женщины на базаре. Я стала ходить за ней и
смотреть на нее. И поняла, что это наша мама. И тогда я ...— Она заж м у­
рилась, и слезы покатились из-под ее зажмуренных век. — Я даже не пом­
ню, как я это сделала, но, кажется, я набросилась на нее и закричала:
«Вы наша мама!» «А что она?» — спросила я, глядя в ее зажмуренные
мокрые глаза. Она вытерла их ладонями, крепко, досуха. «Мама испуга­
лась и говорит мне: «Что ты, девочка? Я совсем не твоя мама! Ты перепу­
тала!» Тогда я подтащила сестру, и сестра вся дрожала и тоже кричала
ей: «Вы наша мама!» И тогда она узнала нас... Она опустилась на землю,
она не могла говорить. И вокруг собрались люди. Смотрели на нас. Она
сидела на земле и делала так р ук ам и ,— она растопырила руки и показа­
ла как,— звала нас руками, чтобы мы ее обняли...» «С траш но»,— про­
шептала я. «А х, что вы! Это уж е было не страшно! Видите? Они помогли
нам найти друг друга. Б ез мамы мы с сестрой бы умерли. Или нас убили
бы. Но они сказали, что не оставят меня, и не оставили, правда?» Я согла­
силась молча. По нашей с ней логике это было правдой. «Мама взяла нас
домой. Дома все умерли: и братья, и отец. Мы остались втроем. И тогда я
решила очень хорошо учиться, выучиться на врача или адвоката, чтобы по­
мочь маме и сестре. Попала в Москву. Нас брали в институт Патриса Лумумбы, знаете такой?» «Ещ е бы! — сказала я . — На «Ю го-Западной». Бы­
страя память воскресила голубые низкие корпуса института, автобусную
остановку, на которой коченели от холода чернокожие люди в белых брю­
ках-дудочках и пегих кроличьих ушанках. Вспомнились уличные москов­
ские сплетни о том, что происходит за этими голубыми стенами, где посе­
лили «черномазы х». «И вот он ей говорит: «Пойдем со мной, я тебе го­
стинцев заграничных дам (из разговора на лавочке). А у ей в головц-то
что? Требуха одна. Ни стыда, ничего. Пошли. Ну, дал ей отравы какой-то,
вроде какавы, заделал ребеночка и носу не кажеть. Мать рыдаеть в го­
лос! Нипочем, говорить, с твоим арапчонком гулять на люди не выйду!
Сраму-то!» Ш есть старух в лад качают головами в темных платочках. Из
открытых окон хрипит Высоцкий. Тополиный пух заметает гулкие недра
подворотен. Странно, но ведь в этой самой Москве и я жила тогда. Мы так
легко могли пересечься на автобусной остановке, в вагоне метро... Какая
она была, когда приехала? Маленькая, голодная, худая, в шелковой коф­
точке?
«...М ой муж учился вместе со мной. Он старше на один год, но мы
были в одной школе там, дома, и немного знали друг друга. Он всех поте­
рял. Он думал, что все его родные погибли. И он был такой несчастный,
такой беспомощный! Когда я заметила, что он все время на меня смотрит
и все хочет поговорить, встретиться, я сразу ему сказала: «Ты меня лучше
оставь, потому что я не хочу никого любить, кроме мамы и сестры. Я толь­
ко о них сейчас думаю. Мне нужно заниматься, диплом получить и помочь

им. И больше я ничего не хочу». Она решительно провела ладонью перед
моим лицом, чтобы доказать, как твердо она произнесла тогда эти слова.
«Ну, а он что?» — спросила я. Она покраснела и засмеялась, опустив го­
лову, завесившись своими шоколадными кудрями. «Он меня спросил: «Я
тебе противен?» А он такой красивый! Вы знаете, он просто красавец, мой
муж! Я совсем ему не подхожу, он мог на самой красивой девушке где
угодно жениться! И такой умный! Ну, и когда он меня спросил так, я ему
сказала чистую правду. « Н ет,— говорю, — совсем не противен, но мне
сейчас не до тебя». И он прямо чуть не заплакал. И говорит мне: «У меня
же никого нет. Кому сейчас до меня?» Мы стали встречаться. Что я могла
поделать? Ой, вы не думайте, я такая гордая, у меня характер очень пло­
хой, совсем нелегкий, но с ним я не могла спорить, нет. И мы очень быст­
ро поженились. Знаете, как я его люблю? Я его так люблю, что мне даж е
дышать как-то больно, когда я о нем думаю. И это всегда так было, с са­
мого начала. Нам дали комнату. — Она перевела дыхание, лицо ее стало
счастливым.— Такую хорош ую». «Большую?» — спросила я. «Нет, ма­
ленькую, но очень, очень хорош ую». Она произнесла это как-то укоризнен­
но, словно желая объяснить, что дело совсем не в размерах, что счастье
не измеряется в квадратных метрах. «И мы стали жить. — Помолчала не­
много и опять повторила с этим сильным горловым акцентом: — Ах, как
я его люблю!» Я смотрела на нее, не отрываясь, будто меня заколдовали.
Круглое плоское лицо то тускнело, темнело, то вспыхивало, глаза то от­
крывались широко, сверкая яркими белками, то суживались так, что ниж­
ние и верхние ресницы сцеплялись, но не до конца, меж ду ними оставался
слабый просвет взгляда, поглощенного воспоминаниями, затуманенного
ими, задурманенного. «О, как мы хорошо жили! И я , — голос ее понизил­
ся, — я забеременела. А когда пошла в консультацию — ой, вы не повери­
те! — все врачи сбежались на меня смотреть. Они понять не могли, как это
я после всего, что со мной было... Вы понимаете? — Она засмеялась, верх­
ние и нижние ресницы сцепились. — Они были уверены, что я не доношу.
И велели мне приходить каждые две недели. Потом я лежала в Институте
акушерства — знаете такой? Там больше всего практиканты мной занима­
лись, все себе в тетрадки записывали. Им тоже это казалось чудом — моя
беременность». Я смотрела, как она смеется, закинув голову, и тоже поду­
мала, что это было чудо. Чудом была она сама — маленьким, худым чудом в
рассыпавшихся гогеновских кудрях... «В больнице вам, наверное, неуют­
но было? Тяжело?» — уточнила я, живо вспомнив запах московских боль­
ниц, плохо освещенные коридоры, манную кашу в холодных комочках, се­
рые халаты на завязках. «Что вы! — вскрикнула о н а .— Там было очень
хорошо, прекрасно! Такие хорошие люди! Тепло! Нам почти каждый день
давали мясо! И компот из сухих фруктов!» Мне стало стыдно. Мы жили
в одной и той же Москве, только я была глуха и слепа. Незрячие глаза
мои наталкивались на грязь, скудость, невкусную еду, человеческую гру­
бость, пресловутое отсутствие «демократических свобод», очереди. Я за­
дыхалась и хотела вырваться. Ей ж е, похоронившей обратившихся в скеле­
ты родных, узнавшей мать в похожей на тень оборванной старухе, ей теп­
лая комната, серое котлетное мясо и участливые расспросы незнакомых
русоголовых студентов-медиков казались праздником, отдыхом, пронзи­
тельным счастьем.

«...У меня были нормальные роды, даже не очень тяжелые. Правда,
ребенок был совсем маленький: два килограмма сто граммов. Но такой
красивый!» Она широко раскрыла глаза, почти опаляя меня какой-то ис­
ступленной любовью, от которой все ее лицо опять неожиданно изменилось:
мучительная тоска проступила на нем, мягкие черты резко заострились,
словно ребенок, о котором она заговорила, был сосредоточением постоян­
ной боли. «Мы немного задержались в больнице, потому что у меня ничего
не заживало и не было почти молока. И я так плакала, что не могу его кор­
мить! Ах, как я плакала! И, вы не поверите, но через неделю молоко по­
явилось. Я думаю, что они помогли мне. Вы не сердитесь, что я вам все
это рассказываю?» «Ну, что вы! — сказала я. — Мне очень, честное слово,
очень интересно!» «Нет! — просияла она.— Что же тут такого интересно­
го? Но я так рада, что меня кто-то слушает, а то я бы просто не выдержала
этого перелета. Ведь я ...— И опять зажмурилась, всхлипнула про себя.—
Ведь мы сейчас встретимся. Вы понимаете?» Мне самой стало как-то

страшно. Два года и два месяца, о которых она сказала в самом начале,
два года и два месяца разлуки при этой исступленной любви... Как она вы­
держала? «Н у, вот, я расскажу вам дальше, можно? Мы взяли сына из
роддома и начали жить все втроем. В той же самой комнате. Купили кро­
ватку и ванночку». Я уж е боялась заикнуться о том, что нелегко, навер­
ное, было с грудным ребенком в условиях коммунальной квартиры, с од­
ной кухней на всех, с шумом и гамом студенческого общежития. Но, слов­
но прочитав мои мысли, она сама сказала: «Нам было очень хорошо! Муж
так заботился обо мне! Он все покупал в большом гастрономе, и молоко,
чтобы я пила много молока, и апельсины, а вечером мы мыли сына в ван­
ночке. Он был такой спокойный ребенок и ночами не плакал, так что мы
высыпались и могли заниматься, как раньше». «Н о... — И я опять сказала
глупость (из другого, моего измерения): — Ведь вам, наверное, хотелось
куда-то выйти: в кино, в театр? С кем ж е вы оставляли ребенка?» Она по­
смотрела на меня укоризненно. «К уда выйти? Зачем? Нам было нужно за­
ниматься. И почему мне хотелось, вы думаете, оставить сына? С ним было
так приятно! Разве в кино интереснее, чем со своим ребенком?» И снова я
поняла, что этой маленькой смуглолицей женщине открыто такое, что мне
и не снилось. Она была права в абсолютном, а не относительном смысле
слова. Она была посвящена в суть вещей, и для нее все имело свой прямой
смысл: и земля, и небо, и ванночка для сына, и грудное молоко, чудом по­
явившееся в ее крошечной груди, потому что так надо было, и жизнь, и
смерть, и молитва...
« ...А когда ему исполнилось четыре г о д а ,— вдруг услышала я, отвле­
ченная своими мыслями от ее р асск аза,— и мы уж е оба учились в аспи­
рантуре, муж вдруг получил письмо от своих родителей...» «Как от роди­
телей? Ведь они погибли?» «Это мы так дум ал и ,— упавшим голосом
произнесла она. — Они не погибли, а добрались до Парижа, у его матери
там живет брат, и он богатый человек. Он очень помог. Они долго-долго
разыскивали моего мужа и наконец разыскали. Они даж е не знали, что
он женат. И прислали ем у вызов, вернее, приглашение в гости». Она звонко
проглотила слюну. Ей было больно вспоминать, как она оказалась ни при
чем в этой ситуации, когда родители нашли ее м уж а и прислали ему
приглашение, не подозревая о ее существовании. «Тогда он взял ребенка
и уехал». Ее лицо закрылось от меня кудрями и ладонями. Она плакала
тихо, почти незаметно, сдерживаясь. Я не знала, что сказать. Потом
спросила: «Как же вы их отпустили?» Она отняла ладони от заплаканного
лица. «А что ж е я могла? Ведь это его родители! Они же думали, что он
погиб! И он думал, что они погибли! А разве я могла не отдать ему ребен­
ка? Разлучить их? Разве мой сын простил бы меня, когда вырос?» Все это
было верно. Но верно в ином, не моем, смысле. Верно на уровне ее крово­
точащих абсолютов, где люди не метафорически, а буквально умирают от
голода, где дети теряют родителей, а потом встречают их, как в сказке,
неузнаваемых, через много лет, где чудом рожают и чудом выкармливают
своего новорожденного...
«Они у ех а л и ,— так же тускло продолжала он а.— Я проводила их и
вернулась домой. И я просто легла на свою кровать, на нашу кровать.
Не плакала, ничего. И я так пролежала больше двух недель. Почти не
вставала. Не могла есть совсем. Подруги пытались кормить меня насильно.
Но у меня сразу начиналась рвота. Никакая еда не проходила. Я хотела
умереть, потому что думала, что никогда не увижу их больше. Я мблилась.
А ночью разговаривала с дедушкой и бабушкой. Они успокаивали меня.
Но я так отчаялась, что почти не слышала их. Даж е их я почти не слышала,
вы понимаете? А потом ,— и опять исступленной нежностью засветилось ее
лицо, — пришло письмо от мужа из Парижа. И там он написал, что не
может жить без м еня...» Самолет вдруг резко закачало, затрясло, она
импульсивно схватила меня за руку и сразу же отпустила, засмеявшись:
«Видите, какая я трусливая? Всего боюсь!» « Д а ,— подумала я про себ я .—
Были бы мы все такими трусливыми...»
«От письма я выздоровела. Встала и начала заниматься. Я никуда
не ходила, ничего себе не позволяла, тратила деньги только на еду, чтобы
скопить хоть немного, чтобы сохранить для них. И я молилась, молилась,
молилась. Только бы он не передумал! Только бы пригласил меня прие­
хать! Я готова была пешком пойти! Знаете? — И она опять заж м урилась.—
7. «Октябрь» № 3

Я даж е представляла себе, как я иду к ним в Париж пешком. Иду и иду.
Через мосты, через горы. Иду по снегу, иду по грязи, по траве. Иду и
и д у .— Открыла глаза, мокрые от с л е з.— Вам кажется, что я совсем
глупая, да?» Я отрицательно покачала головой. «А х, очень глупая! Я знаю!
Но я так люблю их, так люблю! Я все сложила в одно место, все вещи,
которые они не взяли с собой, и каждый вечер их рассматривала, гладила,
перекладывала, словно я до них дотрагиваюсь. Подруги мне говорили:
«Никогда он тебя не позовет! Ты ему больше не нужна! Там такие ж ен­
щины! Он уж е давно кого-то встретил!» И я думала, что, наверное, они
говорят правду: он ведь такой красавец! И такой умный! Лучше всех! Но я
совсем не сержусь, если у него какая-то женщина есть сейчас, я понимаю,
что ем у было бы плохо одному, что он бы не смог, я понимаю, понимаю!»
Я только изумилась про себя. Чтобы при такой любви — ни тени ревности...
При такой страсти — ни кусочка обиды... «И он прислал мне вы зов.— Она
глубоко, счастливо вздохнула.— И я начала оформлять бумаги. И это так
долго, ужасно! Меня так мучили! На все это оформление ушло больше
года!» Я не поняла, почему так долго, но не стала расспрашивать. «Я все
время ждала писем. И если письма вдруг не было, я говорила себе, что он,
конечно, передумал. Или что-нибудь случилось. И опять не могла есть.
И только плакала и разговаривала с ними. Мои подруги советовали мне
с кем-нибудь встречаться, чтобы не быть одной. Но я — ни-ни! Что вы! —
Она вдруг огненно покраснела.— Чтобы кто-нибудь до меня дотронулся
после него! Ни-ког-да! Если бы он не позвал меня к себе и я бы не
ум ер л а ,— она убежденно провела ладонью перед моим лицом ,— никто
никогда, никто никогда, верьте!» В это легко было поверить.
«А зато я шить научилась. — И она хитро улыбнулась. — В Москве
такие прекрасные ткани! И я все пошила м уж у и сыну. По их старым
меркам. Все везу с собой! Д аж е если не подойдет, все равно! Пусть он
видит...» «Вы часто переписывались?» — спросила я. «А х, нет! Не очень!
Иногда письма совсем не доходили! Тогда я звонила. Но он редко бывает
дома, мой муж. Он же учится и ещ е работает немного. Я обычно разгова­
ривала с кем-то из его родителей. И ...— Тут она слегка зап н улась.— И...
с сыном. Он, знаете, совсем забыл русский и называет меня «маман».
Он даж е с мужем не хочет говорить ни на каком языке, кроме французско­
го. Он там в садик ходит, дети ведь так легко привыкают, правда? А я ему
везу Чемодан русских книг! Целый чемодан! Таких прекрасных!»
Она щебетала, как птица, всплескивала руками, сверкала зубами,
радостными глазами, закидывала голову, смеясь своим же словам, своим
воспоминаниям. И во всем этом переливалось одно: «Люблю, люблю, люб­
лю! А х, как я их люблю!» Я настолько была поглощена ее обликом, что
иногда даж е теряла нить того, что она рассказывала. Поэтому, когда вдруг
услышала: «И такой белый-белый потолок, а свет — какой-то м ертвы й»,—
то удивилась и переспросила: «Где потолок?» «Н у, я же говорю: в боль­
нице! Меня незадолго до отъезда положили на операцию. И, пока не раз­
резали, никак не могли понять, что у меня. Хмурились вот так. — Сдвинув
брови,, она показала, как хмурились. — Боялись нехорошего. А оказалось -гпросто киста. Но мне кажется, что во время операции я проснулась». «Что
вы! — воскликнула я .— Разве такое бывает?» «Не знаю. Но мне кажется,
что со мной было. Я почувствовала, как из меня что-то вынули, горячеегорячее, и стали это рассматривать и обсуждать. Тогда я испугалась, что
это что-то плохое. И я скорей-скорей попросила и х ,— она сделала п а у зу ,—
дедуш ку и бабушку, чтобы ничего плохого не было... И сразу услышала,
как кто-то говорит: «Обыкновенная киста. На ножке». И я опять заснула.
Она замолчала, сцепив ресницы, словно заново переживая свой сон
наяву, а может быть, мысленно благодаря дедуш ку и бабушку, не знаю.
Потом открыла глаза, спокойная, бледная, сияющая. «Я рассказала м уж у
по телефону, какую мне сделали операцию, а подруги на меня кричали:
«Что ты рассказываешь? Это женские дела! Глупая ты!» А я ничего от
него не скрываю. И он мне, знаете, как ответил? — Она засияла еще ярче,
засветилась! — Он мне говорит: «Вот, чтобы ты не болела всякими глупо­
стями, приезжай скорей, мы с тобой ещ е одного сына сделаем!» — И покра­
снела, завесилась кудрям и.— Такой смешной, правда?» «А как он там
устроен, ваш муж? — прозаически поинтересовалась я. — На что они жи­
вут?» «А я даж е не зн а ю ,— равнодушно отмахнулась она. — То есть я хочу

сказать, что мне это неважно, лишь бы вместе. Муж в письме извиняется,
что купил старую машину, на новую денег не хватило, а мне просто читать
странно: да разве после того, что мы пережили, это имеет какое-нибудь
значение? Ну, скажите?» Я кивнула. Никакого значения. «Что угодно! —
вдруг страстно выдохнула она. — Любой дом, самый плохонький, только бы
вместе! Мне кажется, я их увиж у, прижму к себе, сяду и так просижу
месяц! Закрою глаза — и все! Вы понимаете, что если они будут со мной,
то мне ничего не нужно больше? И ничего не страшно? Понимаете?»
Я вдруг почувствовала, насколько она свободнее не только меня, нет,
всех, кого я знаю. Ибо ей, кроме самого главного, ничего не нужно. Госпо­
ди, как просто! Почему я сама так далека от подобного идеала? И почему
нам всем все время чего-то нужно?
Легко-легко вдруг стало у меня на душ е. Словно то, что годами сжи­
мало ее, отпустило, исчезло. Небо было вокруг — белое, пенное, с голубы­
ми просветами. Все было хорошо, разумно, празднично.
«Как вы д у м а ете,— робко произнесла о н а,— если меня никто не
встретит, я могу переночевать в аэропорту? Не выгонят?» Я ахнула про
себя от этого «не выгонят», доказавшего, что она прошла долгую школу
советской действительности, всеми порами впитала в себя ее унизительные
законы. «Да кто же вас выгонит, что вы!» «Н у, я не знаю ... Скажут: «Чего
вы тут расселись, не гостиница!» «А почему вас не встретят?» «Да я не
знаю, успеет ли м уж получить телеграмму, я ее только вчера вечером от­
правила! Я не знала, на какой рейс мне удастся купить билет, все в пос­
ледний момент решилось! И дозвониться было невозможно! Я на Главном
почтамте шесть часов провела в очереди! Так что не знаю, встретит или
нет, успеет или нет. Но я ничего, я посижу и ночь, только бы меня не
трогали!» «А позвонить разве нельзя?» «А как ж е вещи? — удивилась
она. — Разве можно бросить вещи? Их ж е сразу украдут, а у меня там все!
Я ведь их два года собирала по ниточке!» Я хотела сказать, что могу по­
сторожить ее вещи, но не успела: самолет уж е приземлился.
Вскочив с места, вытянувшись и покраснев от натуги, она стащила
сверху свои огромные тюки, нацепила на шоколадные кудри серую сплюс­
нутую шляпку с траурной ленточкой и, взгромоздив тюки на себя, согнув­
шись, как веточка, под их непомерной тяжестью, уж е не смотрела на меня,
уж е напрочь забыла обо мне. Она стала похожа на язычок темного гибкого
пламени, колеблемого ветром. Первые пассажиры покидали самолет.
И, видимо, будучи не в силах ждать, пока до нас дойдет очередь, она
вдруг, как ребенок, нырнула под чей-то локоть, потом протиснулась м еж ду
двумя старухами и в конце концов оказалась в самом начале устремивше­
гося к выходу неторопливого людского потока. Я только увидела, как
мелькнула в дверях ее серая шляпка, потом огромный тюк, надломивший
плечико, и все. Выйдя из дверей самолета и оказавшись в начале длинной
«кишки», ведущей в здание аэропорта, я ещ е успела заметить, как далеко
от меня, впереди, бежит, нет, летит она со своими огромными тюками,
летит, не касаясь йогами земли, улетает, как пушинка, в ту жизнь, которая
ей неведома — и не страшна.

А. И. Д Е Н И К И Н

О

ч

е

р

русской

к

и

смуты

Глава
X V I . Н А Ш А И АН ГЛ И Й СКАЯ ПОЛИТИКА
В З А К А В К А З Ь Е . Б А Т У М С К О Е ГЕН . ГУБ ЕРН А ТО РС ТВ О .
Ю ГО З А П А Д Н А Я Р Е С П У Б Л И К А

Закавказская проблема стояла перед нами не менее остро, чем вопрос о Се­
верном Кавказе. Главной целью моей было у д е р ж а н и е в г о с у д а р с т в е н ­
ной
связи
с Россией
закавказской
окраины
или
по
крайней мере
территориальное ограничение
распада.
В этом стремлении своем я встретил противодействие и новообразований, и Анг­
лии.
С осени 1918 г. в Батуме, Тифлисе, Баку и Эривани в полуофициальном
положении находились представители Добровольческой Армии **, связь с кото­
рыми была всегда до крайности затруднительной. Полученные ими лично и пись­
менно указания от меня и военного управления относительно направления Доб­
ровольческой политики сведены были позднее в общую инструкцию, данную мною
ген. Баратову, когда в июле он был послан официально в Тифлис в качестве глав­
ного представителя моего в Закавказье. Эта секретная инструкция, помеченная
датой 2 июля 1919 г., является, таким образом, истинным отражением всей на­
шей политики в Закавказье — от начала и до конца — и ключом к уразумению
последовавших там событий.
ИНСТРУКЦИЯ
представителю в Зак авк азье Главноком анду­
ю щ е г о в о о р у ж . с и л Юг а Р о с с и и
Вам надлежит осуществить следующие задачи и руководствоваться следу­
ющими основаниями:
Главному

А) П о ч а с т и

военной

1. Принять все меры для скорейшего и полного вывоза из Закавказья в распоряжейие Главного Начальника снабжения всех видов военного российского иму­
щества, принадлежащего бывшему Кавказскому фронту.
2. Предложить всем русским офицерам, находящимся в Закавказье, при­
быть в распоряжение Дежурного генерала штаба главнокомандующего.
3. Принять меры к обеспечению остающихся в Закавказье семейств офице­
ров, отправляемых и находящихся в составе Вооруж. сил Юга России.
4. Принять все меры к обеспечению связи с Тифлисом.
О к о н ч а н и е . Н ачало т. IV см «О ктябрь», № № 1 —2 с. г.
* «Тиф лисский ц ен тр » н егл асн о возглашиялся ген. от и нф . Ш атиловым: полк. Л а­
за р ев со ст о я л при ан гл ий ск ом к ом ан дован и и в Баку и сн оси л ся с а зер б ей д ж а н ск и м
п равительством : полк. Л если состоя л при а]эмянском п р ави тел ьств е. С м арта 19 г. в Б а­
тум е н а х о ди л ся при ан гл ий ск ом к ом ан дован и и ген . Р ом ан ьк о-Р ом ан ов ск и й .

Б) П о ч а с т и п о л и т и ч е с к о й
Имея в виду, что все Закавказье в пределах границ до начала войны 1914 г.
должно быть рассматриваемо как неотделимая часть Российского Государства,
Вам надлежит подготавливать почву для безболезненного воссоединения этих об­
ластей в одно целое с Россией под верховным управлением общероссийской го­
сударственной власти.
Что касается будущего государственного устройства, то, не предрешая част­
ностей его до волеизъявления всего населения российского государства, необходи­
мо иметь в виду, что в решении этих вопросов примут участие представители
всех областей и народов России и что широкая внутренняя автономия в делах
местной, краевой и народной жизни составляет одно из оснований будущей го­
сударственной жизни России.
Одновременно с тем, в п р е д ь д о о к о н ч а т е л ь н о г о у с т а н о в л е ­
ния о б щ е г о с у д а р с т в е н н о й р о с с и й с к о й власти, д о п у с к а ­
ется са мо стоятельное у п р а в л е н и е этих о бл ас тей , ныне
в них о б р а з о в а в ш е е с я и с у щ е с т в у ю щ е е .
В частности: а) по отношению к Г р у з и и :
Главное командование вооруж. сил Юга России требует полного очищения
грузинскими войсками Сочинского округа, с отводом их за реку Бзыбь.
По выполнении этого непременного условия возможны два положения во
взаимоотношениях с Грузией: 1) если ею будет признана принадлежность Гру­
зии к Российской Государственности и прекращены гонения на русских, людей,
силою обстоятельств находящихся в Грузии,— то возможно установление вполне
дружелюбных отношений, с восстановлением свободного товарообмена и со сня­
тием таможенных ограничений; 2) если же указанные выше в п. 1 условия Гру­
зией осуществлены не будут, то, сохраняя нынешнее состояние товарообмена и
таможенных ограничений, возможно лишь обоюдное обязательство на прекра­
щение военных действий.
До отвода же войск из Сочинского округа за р. Бзыбь какие-либо иные вза­
имоотношения, кроме готовности к боевому противодействию против этого поку­
шения на целость Российской Государственности, не представляются возможными.
б) По отношению к А з е р б е й д ж а н у :
Главное командование вооруж. сил Юга России, считая Азербейджан неот­
делимой частью России, допускает временное самостоятельное управление Азербейджана впредь до окончательного установления общероссийской государствен­
ной власти и не имеет никаких намерений к переходу в наступление южнее гра­
ниц Дагестанской области, если со стороны Азербейджана не будут проявлены
какие-либо попытки к агрессивным действиям.
в) В отношении А р м е н и и :
Вполне сочувствуя стремлениям армянской народности к ее объединению в
этнографических границах и считая армян тесно связанными в их исторических
и экономических интересах с Единою, Неделимою Россией, в пределы которой
входит наиболее цветущая часть Армении, главное командование вооруж. сил
Юга России, так же как и в отношении Грузии и Азербейджана, допускает вре­
менное самостоятельное управление Армянских областей, впредь до окончатель­
ного установления общероссийской государственной власти, не имея никаких аг­
рессивных в отношении Армении намерений, но всемерно стоя на страже Един­
ства Российской Государственности.
В связи с этим на Вашей обязанности лежит:
1. Охранение и защита интересов всего постоянного русского населения в
Закавказье и православной русской Церкви;
2. Забота о русских беженцах, ныне водворенных на места своих постоян­
ных жительств в Закавказье;
3. Периодическое осведомление Военного управления о военно-политическом
состоянии края.
В) П о ч а с т и э к о н о м и ч е с к о й на Вас возлагается:
а) Содействие и обеспечение свободного хождения по всему Закавказью де­

нежных знаков, устанавливаемых к обязательному обращению на всей террито­
рии вооруж. сил Юга России и
б) в зависимости от выполнения временными властями Грузии и Азербейджана основ взаимоотношений, указанных выше в инструкции по части политиче­
ской, подготовка соглашений по снятию таможенных границ и по установлению
товарообмена, а также защита интересов гражданских управлений при главноко­
мандующем в получении различных предметов и оборудований, принадлежащих
Российскому Государству, оставшихся в пределах Закавказья * < ...>

Глава

X V II. Г Р У З И Я

Своеобразную картину представляла из себя жизнь Г р у з и н с к о й р е с ­
публики.
Для европейского общественного мнения благодаря усилиям грузинской за­
граничной делегации это была маленькая культурная страна, окруженная недру­
гами и героически борющаяся за свое существование, имеющая свободно избран­
ное с о ц и а л и с т и ч е с к о е правительство, пользующееся народным доверием:
страна, текущая млеком и медом и нуждающаяся только в признании «de jure» и
в надлежащих границах, чтобы явить миру «чрезвычайно интересный пример но­
вого демократического типа организации государства».
Действительность далеко не соответствовала этому идиллическому представ­
лению.
Власть (правительство, парламент и Учредительное собрание) находилась в
руках небольшой тесно сплоченной группы, члены которой обладали большим
опытом революционной деятельности. Их связывало и племенное (большинст­
во — имеретины), и зачастую кровное родство, партийная принадлежность (с.-д.,
меньшевики) ** и общая работа по разрушению — вначале из подполья, потом с
вершин — российской государственности ***. В их однородности и узком кастовом
составе была и сила, и слабость: внутренняя дисциплина, с одной стороны, и отор­
ванность от населения, отсутствие технически подготовленных сил — с другой.
Грузинское крестьянство, составлявшее до 90% населения, получив добавочную
землю за дорогую плату, не считало себя вовсе облагодетельствованным. При пер­
вобытных способах землепользования, крайней бедности в сельскохозяйственных
орудиях и инвентаре оно и не могло почувствовать сколько-нибудь заметного улуч­
шения своего быта. Между тем общие условия жизни с каждым днем станови­
лись все тяжелее. Падали «боны», росла дороговизна, усиливался товарный и
продовольственный голод. Грузинские газеты отмечали новое растущее зло — не­
потизм, кумовство, землячество, наложившее отпечаток на все правительственные
учреждения и приведшее к небывалому взяточничеству, спекуляции и хищениям.
Не устанавливался и правопорядок. «Высокие фразы и лозунги,— писал ор­
ган национал-демократов «Сакартвело»,— щедро бросаются правительством в на­
род, а последний жаждет мира и спокойствия и испытывает то тяжелое положе­
ние, когда личность человека не ограждена правосудием закона и самой админи­
страции. К несчастью, деятельность нашей правящей партии всегда измеряется
партийными расчетами, и только этим объясняются бесконечная анархия и беспо­
рядки, существующие в нашей стране». Известная пристрастность в осуждениях
политических противников, видевших причину зла в одном лишь правительстве,
не исключает, вероятно, большой доли и его ответственности.
Грузия не выходила из финансово-экономического кризиса. Первое полугодие
показало наглядно*, что она живет исключительно русским наследством, бюдже­
* П одлисансинач. в оен. уп р ав , ген . Л уком ским и нач. отд ел а ген. В язьм и ти н о вьем ,
у т в е р ж д ен о гл авнок ом ан дую щ и м .
** В В п р ави тел ьств е — вс© c .-д., к р ем е одного; в у ч р ед . собр ан и и — 109 с.-д. и з
общ его ч и сла ч ленов 130.
* * * Г лавнейш ие
п осты заним али: Ной Ж ор дан иа — п р едсед ател ь п р авительства;
Г еор гадзе — военны й министр; Рам иш вили — м и н истр в н утр ен н и х деле Г егечкори — м и ­
н и ст р и н остр ан н ы х дел; Л ор д к и п ан и д зе (акуш ер по сп ец и ал ьн ости ) — м и н истр п утей
сообщ ен и я ...

та свести нельзя и что-это обусловливается не только лихо летнем, что было бы
естественно и непредотвратимо, но и природной бедностью страны *. Поэтому не
только по мотивам политическим грузинские правители тянулись к сухумскому
табаку, к батумским субтропическим культурам и к богатым Закаталам. Министр
финансов Журули сводил государственную роспись теоретически, с превышени­
ем в четыре раза расходов над доходами (600 милл. и 150 милл.), практически
ожидал восьмикратного превышения расходов и представлял поэтому один за
другим законы об усилении налогового обложения. Но, так как население горо­
дов было ничтожно численно и очень бедно, налоговый пресс должен был при­
жать исключительно крестьянское население. А это было политически небезопа­
сно и практически неосуществимо: деревня, как и везде, замкнулась в свой ук­
лад, не платила налогов и не хотела нести государственных повинностей. Надеж­
ды на экономическую помощь Англии также не сбылись: англичане ввиду не­
прочности положения уклонялись от участия своим кредитом и капиталом в хо­
зяйственном восстановлении Грузинской республики. В грузинской общественно­
сти английская экономическая политика производила такое впечатление, как буд­
то «англичане хотят поставить Грузию перед собою на колени...»
В Тифлисе наряду с правительственными учреждениями восседал совет ра­
бочих и солдатских депутатов — «полномочный орган» почти несуществующего и,
во всяком случае, ничтожного численно пролетариата Грузии. Этот тяжелый при­
весок составлял традицию соц.-дем. правительства, с которой нельзя было рвать,
не вступая в слишком большие противоречия со своей партийной идеологией, и
который к тому же опирался на «национальную гвардию». Оттуда предъявлялись
неимоверные экономические требования, с трудом удовлетворяемые правитель­
ством в ущерб вопиющим государственным нуждам. Туда грузинские правители
несли еще свои утопии, свой деланный пафос и революционное словоблудие, ко­
торым после их русского опыта не могло быть более места ни на кафедре парла­
мента, ни в практической деятельности правительства.
Вообще положение соц.-дем. интернационалистов, ведущих шовинистическую
политику, было необыкновенно трудным, и вождь грузинских соц.-дем. Жордания
оправдывался перед русскою социал-демократией, из состава которой вышли гру­
зины, классической по своей изворотливости фразой: «Соц.-дем. партия Грузии
является организацией не н а ц и о н а л ь н о й , а т е р р и т о р и а л ь н о й , с
призывом поддерживать независимость Грузии» **. Достойно внимания, что даже
такая позиция правящей партии была неприемлема для грузинских национал-де­
мократов, которые жестоко нападали на правительство за его пристрастие к рус­
ским меньшевикам— «к злосчастной русской демократии», которая «не являет­
ся уже никакой политической силой в России...» «Думать и заботиться ныне о
восстановлении дружбы с Россией — это было бы не только осмеянием великого
исторического акта, но и беспримерным политическим шантажом... Все счеты со
всем, что является русским, должны быть покончены...» ***.
Совдеп являлся связующим звеном с советской Россией, отношения с кото­
рой официальной Грузией никогда не прерывались; тем более что, кроме столкно­
вения летом и осенью 1918 г. в районе Сочи — Сухум, грузины вооруженной
борьбы с большевиками не вели. Чхеидзе в Париже усиленно подчеркивал, что
«Грузия никогда и не вступит в борьбу с советской Россией... Мы не согласны с
большевизмом, но мы являемся противниками того, чтобы внешние силы препят­
ствовали развитию советской республики...» ****. Гегечкори в тифлисском совдепе
должен был оправдываться против обвинения в «двусмысленной и соглашатель­
ской политике по отношению к Добровольческой Армии в сентябре 1918 г.»:
* Х леба К ахети и и -К ар тал и н и и н е хв атал о н а всю р есп убл и к у; сад ов одств о и ви­
н о д е л и е встреч ал и к он к ур ен ц и ю р ай он ов , б о л ее бл и зк и х к ры нкам сбыта; угли имели
лиш ь м естн о е зн ач ен и е; л ес по б езд о р о ж ь ю н е вы возил ся вовсе; ф абр и к и зав од ов не
было; главны й п р едм ет эк сп ор т а, дал ек о н е покры вавш ий в в о за ,— м ар ган ец (добы ча
д о 50 милл. п удов в год).
** Из р еч и 4 д ек абря на о б ъ ед и н ен н о м за се д а н и и с.-д. ор ган и зац и й .
*** Орган н д. (гр узи н ск ой н ац и он ал ьн о-дем ок р ати ч еск ой п а р т и и .— Р ед.). «Питало
К лдэ».
**** А п рель 19 г.

«Правительство являлось врагом советской России,— говорил он,— из-за анар­
хического характера советской власти»; теперь же выяснилось, что «советская
власть все более эволюционирует в сторону социализма, и поэтому возможно и
необходимо выровнять единый фронт...» В Москве находилась не признаваемая
официально, но исполняющая некоторые консульские обязанности грузинская
дипломатическая миссия; Москва и Тифлис обменивались какими-то подозритель­
ными радиограммами; большевистские комиссары, бежавшие с северного Кавка­
за, пользовались в Тифлисе полной свободой, вниманием и были в тесном содру­
жестве с тифлисским совдепом, снабжая его литературой и деньгами. Уже post
factum осенью 1919 г. по поводу большевистских восстаний мин. иностр. дел Рамишвили докладывал Учредительному собранию давно известные истины: «Кав­
казский областной комитет большевиков действовал по директивам Москвы и,
прежде всего, выполнял стратегические поручения московского правительства.
В Грузии на организацию восстания большевиками было израсходовано 12 милл.
руб.» *.
Это культивирование грузинскими соц.-дем. большевизма велось отнюдь не
для внутреннего потребления, а исключительно для эксдорта: в глубоком нашем
тылу образовался форпост большевизма, который имел в Тифлисе свой печатный
орган, работал пропагандой, деньгами, формированием и посылкой агитаторов и
интернированных красноармейцев на Черноморское побережье, в южную Осетию
и вообще повсюду сеял вражду против Добровольческой Армии. Это было для
Грузии, хотя и несколько опасно, но вместе с тем п о л е з н о . И грузинское пра­
вительство не прочь было расширить рамки противодобровольческого фронта
привлечением в орбиту своего влияния другого сильного и влиятельного в Закав­
казье центра Российского большевизма — бакинской рабочей конференции. На
призыв Тифлисского совдепа к объединению для вооруженной борьбы с армиями
Юга России (май — июнь) конфередция откликнулась горячим сочувствием и
предложением немедленного, не позже половины июня, созыва всех совдепов За­
кавказья в Тифлисе.
Это предложение было неожиданным и слишком опасным, возбуждая мысль
о троянском коне, так как ни бакинские организации, ни большевистские комис­
сары, принимавшие участие в заседаниях тифлисского совдепа, не слишком скры­
вали свои истинные намерения — водворения в Закавказье московской советской
власти. Правительство Жордания согласилось вначале на созыв съезда, но под
условием, чтобы темою* его была исключительно «деникинская опасность»; по­
том предъявлены были новые условия, чтобы «бакинские рабочие 'предваритель­
но признали руководство в борьбе с гевералом Деникиным за правительством
Грузии». Все эти требования подозрительно быстро и охотно принимались бакин­
цами... Разговоры тем не менее все затягивались и, наконец, правительство взяло
обратно данное на созыв съезда разрешение. Произошло это не без серьезной
борьбы. Меньшевистским лидерам пришлось самоотверженно тушить раздутый
ими самими пожар: в бурном заседании тифлисского совдепа бакинские делегаты
скорбели, что «рука бакинского пролетариата повисла в воздухе», и называли
грузинских меньшевиков социал-предателями; последние заявили, что «рука,
протянутая большевиками, тянется к горлу грузинских меньшевиков» и что «Зу­
рабов ** и большевистские комиссары — тайные и явные агенты генерала Дени­
кина». Так говорил командующий народной гвардией, грузинский большевик
Джугели, отрекаясь от русского большевизма. В результате тифлисский совдеп
принял резолюцию, гласившую: переговоры выяснили коренные разногласия
между пролетариатом Грузии и Баку: «Коммунисты перед лицом деникинской
опасности пытаются использовать момент для того, чтобы навязать демократии
Грузии свою тактику, направленную к полному разрушению Грузинской респуб­
лики; при таких условиях созыв Закавказского рабочего съезда в данный момент
нецелесообразен». Тем не менее заседание выразило уверенность, что «незави­
* «К олоссал ьн ость этой сум м ы ,— говорил Р ам ш и ви л и ,— б у д ет очевидн а, есл и е е
сравнить с р а сх о д а м и , п р ои зв ед ен н ы м и всем и политическш ии парти ям и на вы борах
в У ч р едител ьное с о б р а н и е ,— 500 ты сяч р убл ей ».
** Л идер больш евиков в сов д еп е.

симо от всяких политических разногласий в борьбе с деникинской контрреволю­
цией весь пролетариат Азербейджана и Армении выступит так же сплоченно,
как и пролетариат Грузии...»
Этот эпизод вызвал охлаждение, но разрыва не произошло. Большевистские
организации и деятели приберегались для разрушительной работы вне пределов
Грузии. Грузины пользовались ими, они пользовались грузинами... Их не хотели
трогать, быть может, не смели — в предвидении всяких политических возможно­
стей... Даже в ноябре, после ряда большевистских восстаний, когда Рамишвили
испросил у Учр. собр. * декрет против пришлых большевиков, он облек его в та­
кую тонкую и туманную форму: «Временно для борьбы с анархией предоставить
мин. вн. дел право запретить существование на территории Грузии такой партии,
которая представляет часть иностранной партии и подчиняется руководству глав­
ных партийных органов, находящихся в иностранном государстве, если она дей­
ствует против независимости Грузии или вмешивается в ее внутренние дела; и
вместе с тем закрыть печатный, орган подобной партии...» Конечно, никаких сан­
кций для арестов и изгнания целых категорий русских граждан и закрытия рус­
ских газет, если они были не большевистского толка, от собрания не требова­
лось. Велик был страх грузинских правителей перед Москвой и не напрасен.
Для характеристики специфических приемов грузинской дипломатии не лиш­
не заметить, что информированный ею начальник штаба Уоккера серьезно уве­
рял полковника Зинкевича о существовании «документальных данных, что рус­
ское главнокомандование ведет в Грузии пропаганду большевизма...» **. .
Культивируя очаги брожения против Добровольческой Армии, Грузия с
равным вниманием относилась к комитету бежавших из Темир-хан-Шуры быв­
ших горских правителей, возглавленному Цаликовым, Джабагиевым и Богдано­
вым, игравшими ранее видную роль в деле подчинения Сев. Кавказа советской
власти. На грузинские деньги они издавали свой печатный орган, вели агитацию
и находились в тесном контакте одновременно с тифлисским совдепом и с эрзерумским штабом.
Партийная диктатура, непотизм, злоупотребления, голод, безденежье, банди­
тизм и прочие недуги, разъедавшие страну, ставились — правильно или непра­
вильно — в вину правительству и подрывали доверие к нему в народе. Прави­
тельство Жордания не имело сторонников в партиях меньшинства *** и тяготилось
дорогостоящей, иногда слишком опасной поддержкой пролетариата (совдеп). Не­
обходимо было отвлечь общественность и партии от внутренних больных вопро­
сов и объединить вокруг себя и националистические, и большевистские элементы
одной общей идеей, выполнением одной общей задачи.
Таким громоотводом, сулившим к тому же неограниченные и, вероятно, не­
повторяемые возможности благодаря замутившейся политической жизни России,
стали в н е ш н и е з а в о е в а н и я и в обратном преломлении — опять-таки
препятствующая им « д е н и к и н с к а я о п а с н о с т ь » .
Грузинские меньшевики-интернационалисты простирали свои руки к Закатальскому округу ****, населенному лезгинами; они подавляли вооруженной силой
сопротивление южной Осетии *****, стремившейся к национальному объединению с
Северной; устремлялись к Сочи, Батуму, Ардагану, к северным уездам Армении.
Результатом такого национального шовинизма и империалистических стремлений
был целый ряд местных восстаний, грузино-армянская война и то хроническое
состояние «вооруженного нейтралитета», прерываемого вспышками локальной
войны на Черноморском побережье, которое в равной мере ослабляло и нас, и
грузин и доставляло торжество третьей стороне — московской власти.
* О ткры лось 27 ф ев рал я , 13 м ар та им бы л сан к ц и он и р ов ан ед и н огл асн о акт
бы вш . Н ационального сов ета о сам остоя тел ьн ости Грузии.
**Доклнд начальн и ка ген. ш таба А р м ен и и полк Зи н к ев и ча от 17 ав густа 19 г.
*** С оц .-ф едер ., н ац.-дем . и соц .-р ев . (Речь и дет о р ев ол ю ц и он н ой парти и соц иали ст о в -ф ед ер а л и ст о в Грузии, гр узи н ск ой н ац и он ал ьн о-дем ок р ати ч еск ой партии и парти и
соц и а л и сто в-р ево л ю ц и он ер ов Г р узи и .— Ред.)
**** В со ст а в е А зер б ей д ж а н а .
***** Н агорны е части Горийсисого и Д у т е т с к о г о у е зд о в Тиф лисской губ.

Для ведения такой политики нужна была армия. Серьезного боевого испы­
тания грузинская армия не имела, и потому от оценки ее боевых качеств я воз­
держусь. Численно в начале 1919 г. она составляла около 8 — 10 тыс., сведенных
в две пехотные дивизии и одну кавалерийскую бригаду, с большим количеством
артиллерии — до 100 орудий. Командный состав состоял исключительно из офицеров-грузин русской службы, во главе с ген. Гедевановым, Квинитадзе и Эрнсто­
вым. Независимо от этой регулярной армии имелась еще «национальная гвар­
дия» под начальством Джугели, находившаяся в большей зависимости от сов­
депа, чем от правительства. Численность ее простиралась до 10— 12 тыс., хотя
более половины состава распускалось обыкновенно по домам. Комплектовалась
она исключительно добровольцами по рекомендации с.-д. партии, совдепа и профес. организаций, относилась пренебрежительно к регулярной армии и враждеб­
но к грузинскому офицерству и отличалась отсутствием дисциплины, бесчинства­
ми — и невысокими боевыми качествами. Правительство, тяготясь своими прето­
рианцами, не решалось, однако, расстаться с ними и лишь в июне вошло с пред­
ставлением в Учред. соб. о реорганизации армии, которая должна была впредь
состоять из 4-х отд. бригад, из которых только одна национальной гвардии.
Грузинская армия была очень бедна денежными ресурсами, но зато богаче
всех армий Кавказа, не исключая и Добровольческой, артиллерией, боевыми за­
пасами и военным снабжением, захваченными с быв. Кавказского русского фрон­
та. Настолько богаче, что все это в изобилии посылалось грузинским правитель­
ством сочинским повстанцам, ингушским, чеченским и дагестанским сепарати­
стам, поднявшимся летом 1919 г. против власти Добровольческой Армии. < . . . >

С осени 1918 г., после разрыва переговоров с Грузией, войска Добровольче­
ской Армии на Черноморском побережье занимали передовыми частями с. Лаза­
ревское, между Туапсе и Сочи, имея перед собой у станции Лоо грузинскую национ. гвардию ген. Кониева.
Положение русских войск было ненормальным в военном отношении — «ни
мира, ни войны», и весьма тягостным в морально-политическом. В Сочинском
округе продолжалось спешное расхищение грузинами русского казенного и ча­
стного имущества, всевозможные притеснения, аресты и высылки элементов, тя­
готевших к России, и вместе с тем покровительство большевикам и вооружение
их. Шли повальные грабежи и разбои. Десятипроцентный сбор натурой со всех
продуктов сельского хозяйства и товаров вызвал прекращение подвоза и торгов­
ли и усилил еще больше голод... Население Сочинского округа целым рядом де­
путаций и письменных постановлений обращалось в Екатеринодар с просьбой об
избавлении от грузин; с той стороны фронта слышна была часто ружейная паль­
ба, временами артиллерийская; прорывавшиеся через грузинский кордон русские
и особенно армяне — жители окрестных селений — приносили на наши передо­
вые посты рассказы о творимых над ними расправах и просьбы о помощи. В то
же время из Сочи приходили воззвания и газеты российской революционной де­
мократии («Свободная Мысль» * Цвангера и гагринские «Телеграммы»), жалкие
по содержанию, от имени «всего населения» поддерживавшие грузинскую окку­
пационную власть и одновременно с приведением демагогических посулов грузин­
ских комиссаров обливавшие потоками грязи Добровольческую Армию.
9 декабря в связи со вспыхнувшей армяно-грузинской войной ** неожиданно
для нас началась эвакуация грузинскими войсками Сочинского округа. Я прика­
зал войскам продвигаться вперед и, не вступая в бой с грузинами, занимать ос­
тавляемую ими территорию Черноморской губ. 16 дек. грузины оставили ст. Лоо,
которая и была занята нашим полком. Дальнейший отход грузинских войск при­
остановился, и противники-стояли на р. Лоо в течение целого-месяца, не вступая
в бой.
*Орган со ч и н ск ого ком и тета с,-д. р абоч ей партии.
** Р ечь и дет о б а я х в к онц е н оябр я 19£8 г. м е ж д у ар м я н ск и м и и гр узи н ск и м и в ой ­
сками в Б орчали нск ом у е з д е , н асел ен н ом ар м я н ам и (43,5%) и гр узи н ам и (1,5%), з а х в а ­
ченном до этого тур кам и (Ред.).

Через несколько дней перехваченные документы разъяснили несколько об­
становку: 15 декабря «командующий Приморским фронтом» ген. Кониев сооб«
щил населению*, что «правительством (приказано освободить Сочинский округ от
войск республики Грузии», но что «всем административным учреждениям и дол­
жностным лицам (надлежит) оставаться на своих местах и продолжать исполнение
служебных обязанностей». 16 дек. Кониев пояснил мотивы этого распоряжения:
«Сочинский
о к р у г по с о г л а ш е н и ю с а н г л и ч а н а м и п р и ­
з н а е т с я н е й т р а л ь н ы м . В силу этого соглашения вступление вооружен­
ных войск какой бы то ни было армии или государства на территорию округа не
может иметь места... Управление в округе остается грузинским»...
Такое вмешательство англичан, без предварительного согласия главного ко­
мандования и даже без уведомления его, вызвало протест наш, обращенный к
ген. Пулю. Ввиду того, что Сочинский округ составляет искони неотъемлемую
часть русской Черноморской губ., ген. Драгомиров от моего имени просил содей­
ствия Пуля немедленному введению русских войск й русской администрации во
всем округе. Это обращение, равно как и ряд других — по вопросам о расхище­
нии грузинами имущества и притеснениях русских людей в Сочинском округе,—
оставлялись Лондоном и Константинополем без ответа. Вместе с тем 9 января
мы получили через английскую миссию сообщение ген. Уоккера ** о том, что он
«получил инструкции поддерживать грузин, пока их поведение (?) удовлетвори­
тельно», и что поэтому «дальнейшее продвижение войск Д. А. в Сочинском окру­
ге без предварительного сношения с ген. Уоккером не должно иметь места». Это
требование английского начальника дивизии, о существовании которого мы тогда
узнали впервые, вызвало вновь мое обращение к Мильну ***, в котором я под­
тверждал, что «в этом крае должна быть немедленно водворена русская власть»
и что я «не могу допустить с его стороны подобное несправедливое отношение к
русским интересам».
Между тем на почве притеснений грузинами вспыхнуло восстание армян­
ских селений ****, охватившее весь прифронтовый и адлерский районы. В наши ру­
ки попала телеграмма комиссара Хочолава, после заседания с участием ген. Кониева доносившего правительству выяснившиеся причины восстания, которое лег­
ко было бы предотвратить, «если бы местные власти в лице комиссаров, а также
регулярные войсковые части стояли на должной высоте». «Мне самому,— писал
он,— пришлось лично видеть результаты ряда недопустимых деяний, хищений
и грубого отношения к населению со стороны солдат». Хочолава ввиду грозных
событий 17 янв. требовал «или уходить, или закрепить положение» и получил
ответ правительства, что оно «в ночном заседании (на 18-е) постановило Сочин­
ский округ не очищать». Грузинские войска предприняли широкую карательную
экспедицию; в течение нескольких дней шли бои, грузинская артиллерия громи­
ла армянские села; к нам доходили вопли о помощи. Дабы положить конец этому
кровопролитию, я приказал войскам Приморского отряда занять Сочинский ок­
руг.
24 января войска наши с боем перешли р. Лоо и заняли Сочи, где были
встречены с большою радостью населением; в течение ближайших четырех дней
Добровольцы очистили от грузин весь Сочинский округ, и начальник дивизии,
ген. Черепов, дойдя до р; Бзыби, послал грузинам телеграмму о прекращении им
военных действий ввиду окончанйя возложенной на него задачи. Генерал Кониев
и его начальник штаба, полк. Церетели, были взяты в плен; в Сочи интерниро­
вано 43 офицера и 700 солдат, причем офицерам оставлено оружие, а солдаты
были обезоружены. Все воинские чины и оружие были отправлены морем в Гру­
зию. Тем временем начались репрессии со стороны грузин: старик, ген. Шатилов,
и другие наши представители в Тифлисе, многие русские офицеры, даже из числа
не имевших отношения к Добр. Армии, в Сухуме, Поти, повсеместно были аре­
стованы и ввергнуты в тюрьмы; грузины арестовали также и выслали президиум
заступившегося за русских офицеров русского национального совета (Лебедева
* П риказы № № 11 и 12.
** П исьмо, п о дп и сан н ое полк. К изом , № 129.
*** П исьмо от 14 янв ар я . № 45.
**** в С очинском ок р уге 36,7% сел ь ск ого н асел ен и я — ар м я н е.

и Шубинского), вообще усилили репрессии в отношении русских граждан* и в
моральном, и в материальном отношении. Так, в четверг на страстной седьмице
грузинская милиция вторгнулась в тифлисский кафедральный собор во время бо­
гослужения и потребовала прекращения службы. Ввиду единодушного протеста
клира и молящихся служба была закончена, после чего грузины опечатали собор
и отняли его у русского прихода. 24 февраля грузинское правительство обнаро­
довало закон, по которому были конфискованы земли русских земледельцев, бе­
жавших в свое время от турецкого нашествия и не успевших к сроку, указанно­
му в законе, именно к 1 ф е в р а л я, т. е. на 23 дня ранее опубликования самого
закона, вернуться в места своей оседлости. Это было уже прямо надругательст­
вом и над русскими людьми, и над правом.
Под влиянием нашего наступления начались восстания абхазцев и армян в
Сухумском округе, и представители его вновь обратились ко мне с просьбой из­
бавить абхазский народ от насилий, могущих вызвать кровавую смуту. 1 февра­
ля я отправил телеграмму ген. Мильну и Уоккеру (№ 176), указывая необходи­
мые и неотложные меры для умиротворения Абхазии и устранения поводов вза­
имных столкновений наших с Грузией: «1) объявить Сухумский округ нейтраль­
ным, 2) немедленно вывести оттуда грузинские войска и администрацию, 3) воз­
ложить поддержание порядка на абхазские власти, свободно ими самими выбран­
ные, и на военные отряды, сформированные из абхазцев»...
Сочинский эпизод принял совершенно неожиданный для нас оборот. 3 фев­
раля нашей радиостанцией принята была телеграмма «всем, всем» из Тифлиса,
подписанная воен. мин. Георгадзе. В ней обычным стилем грузинской диплома­
тии наше наступление названо было «актом самочинно-грубого насилия и веро­
ломства». «Сочинский округ занимался нами,— писал министр,— по соглашению
и настоянию (!) английского командования... 31 января (н. ст.) грузинским пра­
вительством было получено от английского командования в Константинополе
письменное заявление, что со стороны ген. Деникина не будет предпринято ника­
ких враждебных действий против Грузинской республики»... Вслед за сим ген.
Уоккер сообщил грузинскому правительству телеграмму «верховного союзного
командования», что «Британское правительство приказало (!) ген. Деникину вы­
вести свои войска из Сочи». При посещении Уоккера 8 февраля делегацией пар­
ламента, принесшей ему благодарность по поводу этого решения, Уоккер заявил:
«Последнее время отношение грузинской печати к Великобритании очень часто
меняется... Несмотря на это, великобританское правительство, если и имеются
какие-либо нарушения его политики к Грузии, всегда готово исправить таковые
к выгоде грузинского народа»... Посланный Уоккером полк. Уайт прибыл в Сочи
и предъявил требование о немедленном выводе войск Добровольческой Армии из
Сочинского округа, в котором «будет установлен английский контроль». Полу­
чил ответ, что «Сочинский округ очищен не будет» **. < ...>
Весна 1919 г. была периодом тяжелых боевых испытаний для армий Юга:
оставление французами Одессы, потеря почти всего Крыма, критическое положе­
ние Донского фронта и угроза Тихорецкой со стороны Царицына требовали со­
средоточения всех сил на угрожаемые направления. Получив письменное руча­
тельство ген. Бриггса, что «ввиду занятия британскими войсками линии р. Бзыби
исключается всякая возможность каких бы то ни было наступательных дейст­
вий со стороны грузин против Добровольческой Армии» ***, я ослабил значительно
Сочинский фронт. Между тем вскоре оттуда начали приходить тревожные све­
дения: грузины мобилизовали два возраста, вооружали интернированных в Веро
большевиков и отправляли их в Сухумский округ, подвозили к Бзыби тяжелую
артиллерию и понтоны. Во второй половине марта грузины сосредоточили за
Бзыбью 5 — 6 тыс. шт. и до 20 орудий, явно готовясь к нападению. На глазах у
* З ая вл ен и е Уайта 8 ф ев рал я , п исьм о его 7 ф ев р ал я и тел егр ам м а начальника
ш таба Р ом ан овск ого 10 ф ев р ал я , № 02072.
** Н уж н о зам ети ть, что и « гр узи н ск и е гр аж д ан е», и п р осто гр узи н ы , п ребы в ав ­
ш и е на тер р и то р и и В. С. Ю. Р„ н и к огда н е п одв ер гал и сь никаким огран и ч ен и я м и тем
и з н их, к отор ы е состоя л и на г о су д а р ств ен н о й сл у ж б е, п р ед о ста в л ен о бы ло п р о д о л ­
ж ать ее.
*** Нота от 18 ф ев р ал я 19 г.

английской роты грузины строили второй мост через Бзыбь и на протест по
этому поводу начальника нашего отряда ген. Бурневича полк. Файнс ответил,
что «это к военному делу не относится» (?)... Английские посты пропускали бес­
препятственно с грузинского на наш берег всех желающих, не исключая и гру­
зинских солдат, требуя только, чтобы они были безоружны... Был даже случай,
что на глазах у английского офицера и караула грузинские солдаты на нашем
берегу захватили Добровольца — поручика Бенуа, абхазца по происхождению —
и увели его через мост в свое расположение...
Вновь начинались какие-то странные недоразумения, которые английская
миссия при всем желании предотвратить не могла, так как части 27 англ, диви­
зии подчинялись командованию в Тифлисе.
В то же время при содействии грузин в Сочинском округе подымалось вос­
стание з е л е н ы х .
Это движение имеет свою сложную историю, на которой я остановлюсь в
другом месте; здесь же ограничусь лишь указанием на специально местные чер­
ты его характера. Революционные организации обосновавшихся в Черноморье
российских социалистов совместно с покровительствующими им грузинскими вла­
стями усиленно внушали крестьянам мысль, что при содействии англичан округ
может быть «нейтрализован» и это избавит их от реквизиций, податей, налогов,
вообще от несения всяких государственных повинностей, в том числе и от набо­
ра. И потому, когда объявлена была в середине марта мобилизация 4-х призыв­
ных классов, военнообязанные стали уходить поголовно в леса, там организо­
вались в отряды, снабжаемые в изобилии оружием и патронами от грузин. И 26
марта поднялось вооруженное восстание в д. Пластунской, распространившееся
вскоре на весь район Сочи — Красная Поляна — Адлер. А 31-го были закончены
и приготовления грузин к переходу в наступление. < . . . >
Ввиду открытия военных действий грузинами я приказал закрыть границу,
выслать всех грузинских официальных представителей за пределы вооруж. сил
Юга и воспретить заход наших судов в грузинские порты. Войскам Черноморья
приказано было перейти в наступление и выбить грузин из Сочинского и Сухум­
ского округов.
Начались приготовления по сбору сил и подготовке десанта *. Тем временем
ген. Бриггс, принимавший горячее участие в наших делах, снесясь с Константи­
нополем, сообщил мне, что главнокомандующий (ген. Мильн) считает действия
грузин «прямым нарушением данных британскими властями указаний» и «посы­
лает британские войска для предотвращения дальнейших продвижений...» **.
Ввиду этого ген. Бриггс просил меня не предпринимать наступления, выражая
твердую уверенность в мирном разрешении вопроса.
Англо-грузинские переговоры затянулись. Грузинское правительство опять,
как в начале года, кыразило пожелание начать переговоры с главным командо­
ванием при посредстве английского представительства. Генерал Бриггс взял на
себя лично эту миссию и в начале мая поехал в Тифлис, ознакомившись предва­
рительно с моими требованиями****. После двух заседаний 8 и 10 мая (в Батуме и
Тифлисе), выяснивших, между прочим, что инициатором приглашения был ген.
Гедеванов, по-видимому, искренно стремившийся к примирению с Добр. Армией,
ген. Бриггс пришел к заключению, что он «напрасно потерял время, так как у
грузин не было желания идти на уступки».
Основное требование об очищении грузинами Черноморской губ. отводом
* К 20 ап р ел я в С очинском р ай он е уд ал ось стя нуть в сего д о 2800 ты с. ш тыков при
13 о р у д и я х . О слаблять главны е ф р онты не п р едстав л ял ось в озм ож ны м , а слабы й в то
врем я Ч ер ном ор ски й ф лот был зан я т у А к м ан ай ск и х п ози ци й (Крым).
** Нота 8 ап реля ,№ 66387.
*** Не повторяю и х. так как они быяи, и зл ож ен ы в и н стр ук ц и и Баратову; прибавил
п о ж ел а н и е н ей т р а л и зац и и С ухум ск ого ок руга, н е став я, од н ак о, в оп р ос этот ул ьти ­
мативно.
**** Г е н . Г е д е в а н о в м отивировал н еобход и м ост ь границы по М ехады ри тем ,
что тогда «мы (грузины ) б у д ем владеть узк и м к ор и дор ом , удобн ы м для прикры тия Гру­
зи и от н а х о дя щ и х ся с нам и в войн е или н ед р у ж ел ю б н о н аст р оен н ы х к н ам армий» (!)
Гегечкори:
«Мы хоти м им еть такую гран и ц у, которая н ас вполне о б е с п е ­
чит от п р они к нов ен ия бол ьш ев и зм а».
Р а м и ш в и л и : «Линия эт а — е с т е с т в е н н а гран и ца А бхази и ...»
П ротокол за се д а н и я 10 мая 1919 г.

войск за Бзыбь было отвергнуто****; о нейтрализации Сухумского округа тем бо­
лее они не хотели и слушать, и потому дальнейшие прения имели чисто академиче­
ский характер, выясняя лишь общие взгляды грузинского правительства на от­
ношения к России вообще. Вероятно, с большим удивлением и впервые грузин­
ские правители услышали из уст английского генерала такие фразы: «Англичане
и итальянцы уйдут, но Россия останется навсегда; и дружеские отношения с
нею — это лучшее, что может быть... Лига наций еще не вылилась в определен­
ную форму... Мирная конференция закончится, Россия же будет великой и могу­
щественной, и вы подготовляете себе не особенно благоприятную будущность...
Генерал Деникин (считает, что) не имеет права и полномочий изменять границы
областей России до Всероссийского народного собрания, которое одно может раз­
решить этот вопрос...» К сожалению, позиция ген. Бриггса была не особенно
прочной, когда Гегечкори не без иронии предложил ему вопрос: «Мы желали бы
слышать — личное ли это мнение ген. Бриггса или... британского командова­
ния...» Так как «мы имеем сведения, что вопрос о границах будет разрешен не
на Всероссийском собрании, а на Парижской мирной конференции... Мы имеем
уверение, что Британское правительство поддержит нашу независимость от Рос­
сии...»
Эта уверенность во всемогуществе Мирной конференции была у грузинских
правителей очень прочной, а перспектива решить вопрос своего суверенного су­
ществования и территориального распространения п р и о т с у т с т в и и России
слишком заманчивой... Этим обстоятельством в гораздо большей степени, чем
стратегическими соображениями, обоснована была та торопливость, с которой ве­
лись грузинские захваты, та цепкость, с которою отстаивались приобретаемые
ими границы «Великой Грузии». Поставить Мирную конференцию перед свер­
шившимся фактом — это казалось самым главным. Вопрос же о «народном во­
леизъявлении» представлялся уже более легким: для этого существовали такие
влиятельные факторы, как усиленная колонизация, национальная гвардия и...
Мцхетский замок~.
Все на Черноморском побережье осталось по-прежнему. Ген. Мильн, буду­
чи у меня 9 апдх, заявил, что он потребовал отхода грузин за Бзыбь, -то же по­
вторила английская миссия 12 июня. Но, видимо, британский авторитет был уже
недостаточен ни для предупреждения, ни для ликвидации столкновения. Или,
вернее, Лондон не желал подкрепить его аргументом более веским, чем бумаж­
ные ноты.
Грузины остались на Мехадыри. Между правительствами В.С.Ю.Р. и Гру­
зии по-прежнему не существовало официальных отношений. Граница была за­
крыта. А войска двух армий стояли на побережье друг против друга в постоян­
ной боевой готовности» рискуя каждую минуту тем, что в силу какого-либо не­
предвиденного-случая «заговорят сами» ружья и пушки.
Глава

X V III.

АЗЕРБЕЙДЖ АН

Взаимоотношения наши с другой закавказской «державой» — Азербейджаном — носили еще более оригинальный характер. Между нами не было никаких
территориальных спорое, никаких посягательств на ту границу, за которой само­
определился Азербейджан. «Самостоятельность» его правительства до Всерос­
сийского учредительного собрания была признана мною с самого начала... Армия
Юга ни разу не угрожала границам Азербейджана. В ответ на это мы встретили
злобу и ненависть правительства и правящей партии, так сказать a priori, тяг­
чайшие оскорбления по адресу командования, правительства и Армии — в офи­
циальной печати, в официальных речах и актах, наконец, бессильное бряцание
оружием и открытую поддержку — материальную, финансовую, вооружением и
формированиями — наших недругов. Эта «глава» нашей истории, когда она тво­
рилась, была распькпена во времени и в массе событий и впечатлений. Теперь,
когда она пишется и появилась возможность сосредоточиться на ее содержании,
становится еще более ясным долготерпение и миролюбие командования и прави­
тельства Юга и выдержка Армии. Вывали неоднократно моменты, когда заня­
тие всей территории Азербейджана в военном отношении не представляло за­

труднений, и этим положен был бы, без сомнения, конец волнениям на Северном
Кавказе... Политика Азербейджана являлась как будто сплошной провокацией в
этом отношении главного командования. Но за этим актом явно виделась пер­
спектива всеобщего закавказского пожара, в котором легко было опалить зарож­
дающуюся мощь Армий Юга. На чашки весов поставлено было — на одну досто­
инство вождей и Армии, на другую успех белого движения.
Естественно, что вторая перетянула.

Все в Азербейджанской республике было искусственным, «не настоящим»,
начиная с названия, взятого заимообразно у одной из провинций Персии. Искус­
ственная территория, обнимавшая лезгинские Закаталы, армяно-татарские Ба­
кинскую и Елисаветпольскую губернии и русскую Мугань и объединенная турец­
кой политикой в качестве форпоста пантюркизма и панисламизма на Кавказе...
Искусственная государственность, так как на этих землях, лежавших на пути
великого переселения народов и подвергавшихся воздействию разнообразных
культур сменявшихся завоевателей, жили всегда разрозненные мелкие племе­
на *, враждовавшие друг с другом и доныне еще сохранившие черты кочевого
быта. Наконец, искусственно держалось и Азербейджанское правительство —
первоначально волею Нури-паши, потом ген. Томсона и в дальнейшем — просто
по инерции.
Когда в Баку появились англичане, туркофильское правительство хана Хойского, не имевшее решительно никакой опоры в стране и почти никакой воору­
женной силы, покорно ждало решения своей участи. Ген. Томсон, не получив,
по-видимому, указаний из Лондона, стал первоначально на точку зрения «рос­
сийской державности» и стремился к построению временной коалиционной власти
чисто административного характера в составе представителей трех главных на­
циональностей, населяющих край,— русских, татар и армян**. Томсон обратил­
ся прежде всего за содействием к русской общественности, но встретил там та­
кой непримиримый антагонизм, что соглашение оказалось невозможным.
Русская организованная общественность представлена была в то время в
Баку следующими группами: 1. Р у с с к и й
на циональн ый комитет,
возникший инициативным порядком и потом пополнивший свой состав кооптаци­
ей различных общественных организаций (союз офицеров, учителей, «русского
демократического общества» и т. д.). Возглавлялся комитет *** лидером местных
к.д. Подшибякиным, именовал себя беспартийным, но в целом разделял кадет­
скую идеологию и всецело поддерживал Добровольческую Армию. Комитет счи­
тал возможным войти в состав правительства лишь при условии «признания
принципа Единой России и разрешения вопроса о самостоятельности Азербейд­
жана (только) Всероссийским учредительным собранием». 2. С о в е т с л а в я н о ­
р у с с к о г о о б щ е с т в а — организация, созданная лицами, прибывшими из
Тифлиса ****, находившимися в близких отношениях к азербейджанскому министру
внутрен. дел и получавшими субсидии от правительства. Политическая физионо­
мия его была крайне неопределенна (с уклоном вправо), тактика — соглашатель­
ская. Комитет «откликнулся с чувствам глубокого удовлетворения на призыв му­
сульманских руководящих кругов принять участие в политической жизни Азер­
бейджана», надеясь тем «еще более укрепить русское влияние и сознание необ­
ходимости единения с Великой Россией *****. з. « П р и к а с п и й с к о е п р а в и ­
т е л ь с т в о » , созданное Бичераховым, в составе русских и армянских соц.-рев.,
переехавшее из Петровска и претендовавшее на управление Северным Кавказом
* В XVIII и XIX в ек а х на п р ед г о р ь я х р асп ол агал и сь м елкие хан ства: Щ ер бен тск ое,
К убин ск ое, Ш ем ахи н ск ое, Б ак и н ск ое, Талы ш инское, Ш уш и нск ое, Н ухи н ск ое, Ганжинск о е и Е л и суй ск ое в З ак атал ах.
** В Б аш ш ск ой и Е л и саветп ольской губ. по данны м 1917 г. чи сл и л ось р усск и х
96 ты с., арм ян 344 ты с., татар 1019 тыс.
*** П о зд н ее н азв ал себ я Советом.
**** Д оклад м не к ом и тета от 12 ав густа № 354 так говорит о его п р о и схож д ен и и :
«В Б ак у был к ом ан дир ов ан и н ж ен ер В и н оградов, к отор ы й, зав я зав св я зи с п р и ходам и и
н айдя п о д д ер ж к у в лиц е н аст оя т ел ей д в у х н а и б о л ее зн ач и тел ьн ы х ц ер к в ей ,., п р иступ ил
к о р га н и за ц и и о б щ ест в а , что ем у и у д ал ось с у сп ех о м вы полнить».

***** Idem.

и Прикаспием, включая Бакинскую губ. и «Закаспийскую республику». «Прави­
тельство» считало себя в духовной связи с «Комучем» и Уфимской директорией
и полагало необходимым свергнуть азербейджанское правительство и установить
свою власть. 4. Наконец, левые организации — партия «с.р.-интернационалистов», рабочие, профессиональные союзы, объединенные в «рабочей конферен­
ции», не говоря уже о чисто большевистских, проповедовали и работали деятель­
но в пользу установления советской власти.
Соглашение между русскими небольшевистскими организациями не состоя­
лось. Точно так же безрезультатными оказались совещания, устроенные Рус.
нац. комитетом с представителями татар и армян, вследствие решительной не­
примиримости татар.
При таких условиях Томсон решил опереться на существующее азербейд­
жанское правительство. В составе его дано было два места русским и одно или
два армянам; точно так же в созываемом парламенте русским было предоставле­
но 10 мест, несколько мест армянам и евреям и по одному грузинам и полякам.
Представителей этих «национальных меньшинств» предложено было избрать со­
ответственным национальным советам. В состав правительства и парламента от
русского населения прошли только члены Славяно-русского общества *.
Правительство хана Хойского в большинстве своем состояло из членов пар­
тии Муссават, и путем административного воздействия такое же большинство по­
лучилось в парламенте.
13 декабря на торжественном заседании парламента председатель его объ­
явил, что он «остановился на хане Хойском как на лице, наиболее достойном
формировать новое правительство». Хан Хойский прочел декларацию, в которой
определена была «первая и важнейшая задача» правительства: «единодушное
желание, которое было высказано здесь (в парламенте) представителями всех
фракций, а именно — о н е з а в и с и м о с т и А з е р б е й д ж а н а,— правитель­
ство всемерно будет стараться разрешить окончательно», что, однако, не иск­
лючает возможности «свободному Азербейджану вступить в теснейшую связь с
другими государствами, образовавшимися на территории России, а также и са­
мой центральной Россией». А через два дня ген. Томсон октроировал рожденную
им власть особой «Прокламацией»: «Ввиду образования коалиционного азербейджанского правительства под председательством хана Хойского сим объявляю, что
союзное командование будет оказывать полную поддержку этому правительству
как единственной местной законной власти в пределах Азербейджана».
И политические партии в Азербейджане, пришедшие на свет только в 1918 г.,
были какими-то ненастоящими. Их было три: Муссават, Иттихад и Гюммет. Со­
вершенно невозможно определить программы и идеологии первых двух. По со­
ставу своему правящая партия Муссават включала среднюю буржуазию и тре­
тий элемент, многие представители которого недавно вышли из рядов россий­
ской к.д. партии. Иттихад комплектовался крупной тюркской буржуазией, по­
мещиками и духовенством. Если первых по русской терминологии можно назвать
«кадетами» с социалистической личиной, не мешавшей им поддерживать фео­
дальный земельный строй, то вторым приличествует имя «октябристов». Партия
Муссават проявляла исключительную враждебность по отношению к России, пе­
ренесенную всецело на Добр. Армию, панисламизм и тяготение к Турции. Пар­
тия Иттихад весьма сочувственно отнеслась к туркам во время их кратковремен­
ной оккупации, перенесла свое благоволение на англичан, когда они были в си­
ле, не оставляя в то же время сношений с русским национальным комитетом и
мысли о возвращении к России. Обе партии разделяли со всем тюркским насе­
лением ненависть к армянам, проявляя ее широко и в административной прак­
тике.
Сцмой малочисленной и наименее влиятельной была партия Гюммет — от­
кровенно большевистская **. Вся остальная крайне немногочисленная вообще
* Пять — в п ар лам ен т и двое в прави тельство: м и н истр ф и н. П р отасьев и мин.
п р о д о в .— п р ед с ед а т ел ь общ еств а, поляк Л изгар.
** П артия Гуммет («Энергия») — соц и ал -дем ок р ати ч еск ая ор ган и зц и я бол ь ш ев и ст ­
ск ого н ап р ав л ен и я , с о зд а н а в 1Ф04 г. В 1920 г. вош ла в состав АКП (б)„ (Ред*).

тюркская интеллигенция оставалась пассивной политически, именовалась «беспар­
тийной», составляла лояльную оппозицию правительству в парламенте и склоня­
лась скорее к русской ориентации.
Во внутренней жизни политика правительства сводилась к 'восстановлению
русского права, суда и русских учреждений, так как народ без культуры и пра­
вительство без идеологии не могли и приступить к созданию новых форм жизни.
Неудержимое стремление к национализации перевернуло только вверх ногами
иерархическую лестницу: из низов без всяких стажей и цензов, не исключая и
морального, всплыли на поверхность татары-муссаватисты, захватив все видные
и выгодные материально посты, а русские — люди науки, техники и админист­
ративного опыта — скатились вниз, в силу тяжелых материальных условий ми­
рясь с подчиненным положением. Ими, однако, держался весь механизм адми­
нистративного управления. Неоднократные приказы правительства о замещении
должностей лицами тюркского происхождения или владеющими по крайней ме­
ре тюркским языком оставались мертвой буквой за неимением своих служилых
кадров и даже попросту образованных людей. И русский язык оставался по-преж­
нему языком государственным. Не прошел и выработанный правительством за­
кон о подданстве — юридически безграмотный, имевший в своей основе нелепое
положение, что азербейджанскими подданными признаются все те лица, которые
сами или их родители родились в Бакинской и Елисаветпольской губерниях. Един­
ственная область, в которой национализация имела известный, весьма , печаль­
ный успех,— это была школа, где бывшие российские к.д-ты начали с установ­
ления в младших классах обучения на тюркском языке и изъятия преподавания
русской истории и географии. Парламент, по примеру Грузии, вотировал учреж­
дение в Баку университета. Но т. к. весь ученый персонал его поневоле оказал­
ся русским, то «Союз трудовой интеллигенции» протестовал против его откры­
тия на том основании, что университет станет орудием русификации и что от­
крытие его возможно только после полной национализации средней школы.
Национализация административного аппарата привела к тому, что в глазах
населения «старый полицейско-бюрократический режим» оказался гуманнейшим.
Насилие, произвол и повальное взяточничество превзошли всякие ожидания, а
в районах с преобладающим населением «национальных меньшинств», особенно
армянского и русского, создали невозможные условия существования. К прави­
тельству Армении, в Русский нац. комитет, в Ос. Совещание стекались жалобы
порабощенных «меньшинств». Дома, поля, инвентарь, имущество людей, бежав­
ших от турецкого нашествия и теперь вернувшихся, были захвачены татарами,
и положение беженцев оказалось безвыходным. «Мы обили все пороги,— писа­
ли мне молокане Шемахинского уезда,— нагайки и тюрьма — единственный от­
вет, который получают потерпевшие... Нас грабят в деревнях, грабят по дорогам,
грабят на работах, грабят и в столице — в гор. Баку, доводя до отчаяния» *...
Губернии Бакинская и Елисаветпольская находятся в исключительно благо­
приятных условиях по своим колоссальным природным богатствам **, и поэтому
правительству Азербейджана было легче, чем другим, справиться с финансовоэкономическим вопросом. Но поставить рационально бюджет правительство не
могло или не сумело, и базой его, как и во всех новообразованиях, служил пе­
чатный станок. В 1918 г. Азербейджан находился в этом отношении в зависимо­
сти от Грузии, пользуясь общими закавказскими бонами, печатавшимися в Тиф­
лисе ***, а в 1919 г. стал печатать свои в неограниченном количестве, свободно
субсидируя и меджлис горских народов. Эти боны имели, впрочем, хождение
только в самом Азербейджане и отчасти в Дагестане. Но по мере переполнения
нефтяных приемников и застоя в вывозе нефти благодаря блокаде Астрахани
падала ценность жидкого золота, падал и курс азербейджанских бонов, вызывая
усиление дороговизны, невзирая на наличие других богатейших ресурсов края.
* П р ош ен ие п ов ер ен н ы х м олокан н а осн ован и и п р иговор ов, "выданных общ еств ам и
1 8 — 2‘2 ию ня 1919 г.
** П ровенан сы А зе р б е й д ж а н а видны и з сл ед ую щ его н еп ол н ого п еречня: хл опок ,
м асла, н еф ть , р ы бн ы е п ром ы сла, цинк, св и н ец , с е р а и т. д.
*** П равительство бед н ой и зав и си м ой от а зер б ей д ж а н ск о го в воза Грузии ст р ем и ­
л ось у д ер ж а т ь в св о и х р у к а х эм и сси ю , д авав ш ую ей бол ьш ие выгоды . По п ер в о е мая
1919 г. на долю Г рузии п р и ш л ось 380 милл. р у б ., А рм ен и и — 240 -милл. р у б .~ и А зе р б е й ­
д ж а н а — 160 милл. р у б л ей .
8. «Октябрь» № 3

Англичане проявили исключительное внимание к каспийскому судоходству
и к бакинской нефти, взяв в свои руки управление судоходством, нефтяное дело
и бакинск. отд. гос. банка. Весьма характерно, что, удалив с территории Азербейджана русские войска и лишив нас военной флотилии, Томсон неоднократно
обращался к ген. Эрдели, предлагая принять в ведение главного командования
Юга военный порт в Баку и все морские учреждения, а также принять на сред­
ства русской казны содержание команд судов и личного состава Бакинского пор­
тового правления. При явном недружелюбии английского командования, враж­
дебности азербейджанского правительства, невозможности иметь свою портовую
администрацию и какую-либо вооруженную силу, на которую можно было опе­
реться, такое предложение имело вид злой иронии.

И армия азербейджанская была ненастоящей. Те формирования, преиму­
щественно из турецких добровольцев, которые вместе с войсками Марсала-паши
брали Баку, под давлением англичан были распущены, и правительство присту­
пило к формированию новых частей под руководством генералов русской служ­
бы Мехмандарова (воен. мин.), Сулькевича (бывш. крымский правитель), АлиАга-Шахлинского (нач. артил.) * и др. К весне 1919 г. была сформирована одна
пех. дивиз., одна кон. бриг, и три батареи, общим числом номинально 12—
15 тыс., фактически не более 3 —5 тыс. Ввиду того, что мусульмане Закавказья
не несли никогда воинской повинности, эта армия не имела никаких кадров и
строилась совершенно заново. Кроме высших командных постов, все офицерские
должности занимались русскими офицерами (90%), а из числа остальных —
тюркского происхождения — большинство сохраняло традиции русской армии и
симпатии к России.
В силу крайнего нерасположения закавказских татар к регулярной службе
формирование армии решительно не удавалось, а повальное дезертирство рас­
страивало окончательно ее ряды. И ген. Мехмандаров однажды в парламенте
вынужден был заявить, что его армия небоеспособна и не в состоянии противо­
стоять Армии Добровольческой **.
Положение русских офицеров ввиду шовинистической политики правитель­
ства было тягостным и весьма щекотливым. Еще в конце декабря 1918 г. воз­
горелся спор между Закав. рус. нац. сов. и ген. Лебединским ***, поощрявшим
поступление русских офицеров в азербейджанские войска, «дабы вывести офи­
церов из тяжелого материального положения». Спор поступил на мое разреше­
ние. Принимая во внимание, что пути в Добровольческую Армию не были зака­
заны никому, и, с другой стороны,— что русскому офицерству невместно было
вооруженной рукою создавать враждебную России азербейджанскую государст­
венность, я высказался против поступления русских офицеров в азербейджан­
скую армию. Позднее, в июне, когда Азербейджан готовился к войне с нами, по­
ложение там русского офицерства стало вконец невозможным. При посредстве
моего представителя в Баку офицерству. отдано было секретное распоряжение о
переходе в Добровольческую Армию. Оно было исполнено не только большим
числом русских офицеров, но и частью грузин и мусульман, что еще более рас­
строило ряды азербейджанских войск.
В конечном итоге положение азербейджанского правительства определялось
четырьмя факторами: присутствием английских войск; лояльной оппозицией Иттихада и беспартийных; враждебностью армянского народа; полною аполитич­
ностью, темнотой и инертностью тюркского народа, в котором революция не про­
извела тогда еще никаких социальных сдвигов; она усилила только бытовое яв­
ление — абречество, попросту разбой, лишенное социальных мотивов и искусно
направляемое правительством в сторону национальной нетерпимости, религиоз­
ного фанатизма и территориальных захватов. Наконец, большое давление ока­
* П осл едни е двое о к азал и сь крайн и м и р у соф обам и . Ш ахлинский у с п е л д а ж е п о ­
сл уж и ть тур кам и у ч аствов ал во в зя ти и ими Б аку.
** Р а зв едк а о п р едел я л а силы , м огущ и е быть вы ставленны м и п р оти в Д обр. А рм ии,
за в ы делен и ем войск н а ар м ян ски й и л ен к ор ан ск и й театр ы , в д в е с половин ой ты сячи.
*** П р едседатель л ик ви дац ион н ой к ом и сси и бывш. К авк азск ого ф р он та.

зывал на власть многочисленный и организованный бакинский пролетариат, ко­
торый был резко враждебен «реакционному правительству тюркских феодалов,
буржуазии и паразитического духовенства» и под интернациональными лозунга­
ми проводил идею единства всероссийской советской власти. И только в одном
интересы обоих противников сходились вполне — в противодействии «деникин­
ской опасности». При этом пролетариат откровенно заявлял, что он готов в этом
вопросе идти вместе с «реакционным правительством» в расчете, что «потом мы
справимся сами с ханами — Хойскими и Усуббековыми...» * Вероятно, в силу
этой общности настроений, правительство терпело большевистские организации,
прессу** и пропаганду, выступая против них активно при помощи англичан толь­
ко во время всеобщих забастовок, имевших место в декабре и в мае. <2~.>

С главным командованием Юга у Азербейджана не было вначале ни об­
щей границы, ни официальных сношений. Мой представитель в Баку, полковник
Лазарев, состоял при английском командующем; представитель Азербейджана в
Екатеринодаре, Рустамбеков,— при кубанском правительстве. Со времени про­
движения нашего к Владикавказу и Грозному отношение к нам азербейджанского правительства, парламента, печати, политических организаций становилось все
более враждебным, а реальная помощь восставшим горцам и горскому меджли­
су все более явной и значительной. По инициативе парламента возникла «интер­
партийная комиссия», которая 17 апр. обратилась к народу с воззванием:
«Граждане, братья Азербейджана!
На северном Кавказе свободолюбивые горцы, верные заветам своих пред­
ков и принципам свободы и независимости малых народов, истекают кровью в
неравной схватке с реакционными силами Деникина и К°. Геройская защита гор­
цев своей независимости должна пробудить в гражданах Азербейджана созна­
ние, что ген. Деникин, представитель мрака и порабощения, не пощадит само­
стоятельности и Азербейджана. Святой долг каждого мусульманина своевремен­
но прийти на помощь братьям горцам.
Интерпартийная комиссия формирует на помощь горцам Азербейджанский
добровольческий отряд под руководством опытных офицеров.
Граждане, записывайтесь в ряды добровольцев! Запись производится в зда­
нии Парламента».
Занятие Добровольческими войсками в мае Петровска и Дербента вызвало
и в Азербейджане, и в Грузии взрыв нового озлобления, смешанного с чувст­
вом страха. Большевистский «Набат» так определял произведенное этими собы­
тиями впечатление: «Деникинцы заняли Петровск и Дербент, они стучатся в
двери Баку. Воскресный номер «Азербейджана» вышел без единого слова об
этих убийственных для трудовых масс Азербейджана фактах. Усуббековское пра­
вительство потеряло голову перед грозной опасностью и предалось, кажется, вос­
точной апатии. Стамбул заснул перед грозой!...»
Считая задачу В. С. Ю. Р. с занятием Дагестана выполненной, я приказал
полковнику Лазареву передать азербейджанскому правительству следующее: «Мы
считаем Азербейджан частью России, До восстановления в России Верховной
власти допускаем самостоятельное существование Азербейджана». Позднее, в се­
редине мая, я телеграфировал вновь, что «мои войска в Азербейджан не всту­
пит и не перейдут южнее линии главный хребет — Кизил Бурун, если не будет
враждебных действий со стороны азербейджанского правительства» ***. Полковник
Лазарев позволил себе проявить личную инициативу: передавая мою телеграм­
му Усуббекову, он выпустил первую фразу («Мы считаем Азербейджан частью
России») и в препроводительном письме от имени главного командования развил
теорию конфедерации, признав безусловную самостоятельность Азербейджана и
пояснив, что, «когда Россия будет освобождена от большевиков, то вводить в
* Б аки н ская р абочая к он ф ер ен ц и я А зе р б е й д ж а н а , Д агестан а и З ак асп и я . Май 1919 г.
** «Зем ля и Воля» — левы й соц .-р ев . ор ган , «Н абат» — ор ган п р оф . со ю з, больш ей^
«Заря» — тю ркск . и р у сск . бол ы п ев.. «И скра» — соц .-дем .
*** Телеграм м ы от 28 ап р еля , № 0124, 18 мая. № 07389 и 12 ию ля, № 08637.

соглашение с вновь образовавшимися государствами будет делом народного со­
брания или той верховной власти, которой все вооруженные силы, борющиеся
против большевиков, передадут свои права» *.
Усуббеков огласил в парламенте две моих телеграммы в изложении Лаза­
рева и заявил, что «парламент и он не верят этим заявлениям. Что же касается
взгляда Добровольческой Армии на независимость Азербейджана, то он для рес­
публики неприемлем, т. к. в конечном итоге сводится к присоединению ее к Рос­
сии»... К тому же вскоре последовала известная уже нота ген. Кори, требовав­
шая отвода Добровольческих войск до линии в 5 верстах южнее Петровска, и
определенное заявление бакинского английского командования, что, пока мы «не
исполним требования британского правительства, англичане (Добровольцам) ни
в чем помогать не будут **. И правительство заняло вновь непримиримую пози­
цию, парламент вотировал новые кредиты на армию и бряцал оружием, печать
еще резче ополчилась против Добровольческой Армии, а рабочая конференция
протягивала руку правительству для борьбы с общим врагом, требуя полномо­
чий на формирование «рабочий отрядов».
Ввиду такого соответствия настроений и задач Закавказской конференции,
заседавшей в Тифлисе для разрешения территориальных споров, предложено бы­
ло Грузией заключить военный союз трех республик для борьбы против Добро­
вольческой Армии. 3 июня между Грузией и Азербейджаном заключен был до­
говор ***, обязующий «договаривающиеся государства выступить совместно всеми
вооруженными силами и военными средствами против всякого нападения, угро­
жающего независимости или территориальной неприкосновенности... респуб­
лик...» ****. Параграфом 10 договора предусматривалось право Армении «в двух­
недельный срок присоединиться к этому соглашению». Но Армения присоеди­
ниться не пожелала. Устами своего представителя на конференции, мин. ин. дел
Тиграняна, она заявила: «Едва ли у Добровольческой Армии стоит вопрос о за­
нятии всего Закавказья... Армяне видят другую для себя опасность — именно со
стороны Турции. От этого соглашения пахнет кровью. Такие союзы крепки, ког­
да сами союзники живут между собой в мире и согласии. Этого армяне не видят.
В Карабахе льется армянская кровь (Азербейджан)... Армению стараются за­
морить голодом (Грузия), предоставив в ее пользование всего 400 жел. дор. ва­
гонов...»
Заключением этого договора окончательно закрепилась группировка дейст­
вующих на Кавказе сил.

Г лаем,

X IX . АРМ ЕН И Я . РЕЗУЛ Ь ТА ТЫ АН ГЛ И Й СКО Й
ПОЛИТИКИ

После дипломатического поражения, понесенного в войне с Грузией, поло­
жение А р м е н и и стало еще более тяжелым. Окруженная со всех сторон врагами *****, связанная с внешним миром единственной ветвью ж. д. (Эривань — Александрополь — Тифлис), продолжение которой находилось в руках грузин и ко­
торая к тому же в любой момент могла быть перерезана борчалинскими татарами ******; разоренная революцией и турецким нашествием; переполненная бежен­
цами со всех областей Закавказья и из Турции, не пропускаемыми в места своего

* П исьмо от 21 мая. № 98. И стинны й тек ст м ои х т ел егр ам м н е мог вы звать н и к а­
к их сом н ен и й , так как он тотчас бы л дан оф и ц и ал ьн о в п ечати. Л азарев был за м ен ен
п олковником П алицыным.
** Д ок лад полк. Л азар ев а 24 ию ня 1919 г., № 210. Как и зв ест н о, эт о т р ебов ан и е
бы ло отм ен ен о.
*** П одписали со стор он ы гр узи н — Г егечкори, Р ам иш вили, ген. Г едеванов и Одиш ел и дзе; со стор оны А зе р б е й д ж а н а — Д ж аф ар ов , ген. М ехм ен дар ов и Сулькевич.
**** Ген. р у сск ой сл уж бы , гр у зи н О диш елидзе, был н а зн а ч ен общ им главнок ом ан ­
дую щ и м .
***** Т ерри торию А рм ен и и до к он ц а ап р еля 1919 г. состав ля ла Э риванская губ , и с ­
клю чая Н ахи ч еван ск и й и Ш ар уро-Д ар ал агезск и й у езд ы , о б р азов ав ш и е тат ар ск ую «Аракск ую р есп у б л и к у » .
В н о я б р е 1918 г. у А рм ен и и бы ло в сего 4 —6 п ар ов озов и 60 вагонов. О стальной
со ст а в бы л угнан г р у зи н ам и .

поселения ни англичанами, ни турками, ни татарскими республиками,— страна
буквально задыхалась. Из русского наследия, стоя в стороне от важнейших стра­
тегических направлений и составляя по территории всего лишь 5% Закавказья,
она получила очень немного. Организм ее изнурял недостаток, иногда полное
отсутствие, трех важнейших элементов борьбы за существование: х л е б а , д е ­
нег и оружия.
Такое катастрофическое положение страны обусловило деятельность парла­
мента и правительства, сводившуюся к изысканию способов удовлетворения этих
насущных нужд ее и к поискам той внешней силы, которая могла бы хоть вре­
менно обеспечить ее существование.
В период турецко-германского нашествия стремление к России армянских
правящих кругов было единодушным. Оно сохранилось и в первое время англий­
ской оккупации, но вскоре поблекло под влиянием настойчивого и резкого воз­
действия англичан. Английские представители — Уоккер, Бич и другие — опол­
чились против русофильства армян, прибегая к давлению и запугиванию и, с
другой стороны, рисуя армянам заманчивые перспективы самостоятельного су­
ществования соединенных русской и турецкой частей Армении с выходом к Чер­
ному морю... Ген. Уоккер официально в резкой форме ставил в упрек армянско­
му правительству его тяготение к России, нахождение на службе Армении рус­
ских офицеров и, в частности, присутствие в Эривани Добровольческого предста­
вителя *. Все это, по словам Пападжанова **, «создало у многих ярмян опасе­
ние — не потому ли англичане лучше относятся к грузинам, что т§ определенно
отвернулись от русских».
Когда в конце декабря парламент обсуждал наказ делегации, посылаемой
в Париж, прежнего единства мыслей не оказалось. Правящая партия дашнакцаканов разделила свои голоса: часть стояла за автономию или федерацию обеих
Армений с Россией; другая требовала «Великой и независимой Армении» с Кипикией и выходами к /Черному и Средиземному морям. Это был американский
проект, рожденный фантазией победителей, живших тогда еще иллюзиями свое­
го могущества; он приводил бы к соотношению на новой территории мусульман­
ского населения к армянскому, как четыре к одному. Армянская «народная пар­
тия» (либер.) высказалась за воссоединение с Россией; к ней присоединились
соц.-рев., в то время как соц.-дем., связанные тесно с грузинскими, поддержи­
вали отделение от России вне зависимости от того или другого решения судеб
страны ***.
Наказа делегации я не знаю, но, по свидетельству одного из членов ее, наст­
роение их было далеким от утопий: «Армянский народ достаточно истек кровью,
он стремится к спокойствию и мирному развитию... Правительство и народ впол­
не сознают, что самостоятельно Армения существовать не может.../Сознавая свою
слабость, мы не думаем предъявлять никаких требований и помиримся со всем,
что решит конференция» ****. Без сомнения, это решение находилось в полном
соответствии с настроением армянского народа, который, сохраняя явное, даже
усилившееся пережитыми несчастиями тяготение к России, готов был, однако,
признать над собой чей угодно протекторат — «хоть черта»', как говорили в на­
роде,— какую угодно власть, лишь бы она избавила от голода и физического
истребления.
Официально никаких деклараций о разрыве с Россией правительство пока
не объявляло.
Вскоре обнаружилось, что надежды на англичан не оправдались. С декаб­
ря до конца марта политика англичан была явно недружелюбна Армении. Ни
финансовой, ни экономической помощи от них Армения не получила: боевого
снабжения — также, под предлогом «строгого нейтралитета Англии»; сотни ты­
сяч беженцев по-прежнему задыхались на площади не целых трех уездов. Ар­
мяно-грузинская распря была разрешена с явным пристрастием в пользу гру­
* Д оклад нач альн и ка ген. ш таба А р м ен и и 17 ав густа 191© г.
** Л идер а р м я н ск ой н ар одн ой п артии, член п ар и ж ск ой дел егац и и .
*** П осл едни е д ве п ар ти и были сов сем малочисленны .
**** Д оклад ген. Т ом ш ю ва о б е с е д е с П ап адж ан овы м ,

зин. Росло-разочарование и вместе с тем усиливались вновь два течения обще­
ственной* мысли и народных симпатий, идущие — одно к России, другое — к ве­
ликой заатлантической республике, о всесильном заступничестве которой появи­
лись и некоторые фактические данные, и еще больше легенд.
В конце апреля в связи с обострившимися англо-турецкими отношениями и
возросшим панисламис^ским движением в средней Азии англичане изменили свою
тактику: при их вооруженном содействии палй две суверенных татарских рес­
публики— «Юго-западная» и «Аракская», занятые затем армянами, и присоеди­
нена армянская «республика Андроника» — народного героя, официально «от­
ступника», предвосхитившего роль д’Аннунцио и Желиховского и обосновавшего
свою суверенную власть на официальной территории Азербейджана *. Таким об­
разом, в начале апреля Армения занимала всю Карсскую область, всю Эриванскую и юго-западную часть Елисаветпольской губ.
Эти события вернули вновь симпатии армян к англичанам, но не надолго:
категорический отказ англичан в дальнейшем от реального заступничества за ар­
мянский народ во время кровавых событий в Карабахе и Зангезуре, когда анг­
личане заявили, что вооруженной помощи не окажут, а «используют лишь свой
моральный авторитет», окончательно подорвал доверие и симпатии армян к анг­
личанам. Председатель правительства Хатисов ** с горечью и недоумением го­
ворил ген. Уоккеру: «Мы удивляемся, что в то время, как в Лондоне нас уве­
ряют в любви к армянам, здесь мы видим отношение обратного свойства. Мы
ждали союзников как избавителей, теперь приходится разочароваться в этом».
А политические деятели Армении пришли понемногу к безнадежному заключе­
нию, что «англичане стараются создать буфер против России из Азербейджана
и Грузии и уничтожить Армению — из тех соображений, что последняя будет слу­
жить проводником русского влияния, могущего провести к Средиземному мо­
рю...» ***.
Между тем в Армению прибыла американская благотворительная миссия,
которая вместе с идеей «Великой Армении» с ранней весны принесла с собой ис­
страдавшемуся от голода и эпидемий населению более реальные ценности —
хлеб, рис, медикаменты и медицинскую помощь. Впечатление от этого филантро­
пического шага было огромно, надежды неумеренны, и поэтому в парламенте и
в правительстве смолкли всякие трения и колебания и установилось полное един­
ство ориентации — «на Америку». 15-го мая глава правительства Хатисов, осно­
вываясь на постановлениях состоявшегося в конце марта в Эривани съезда ту­
рецких и русских армян, объявил торжественно стране, что «согласно воле всего
народа правительство провозглашает Армению на вечные времена объединенной
(турецкая и русская) и независимой». «Правительство Армении в Закавказье,—
говорилось в особом акте,— в настоящее время объявляет себя правительством
объединенной Армении — с установлением в качестве формы правления демокра­
тической республики». Парламент— бывший Национальный совет, образованный
в свое время путем соглашения политических партий, был распущен, и новый,
«всенародный», предположено было созвать в июле.
Весьма интересны мотивы, приведенные на решительном заседании парла­
мента, заставившие дашнакцаканов переменить «русскую ориентацию на амери­
канскую»: «Цель независимости — стремление собрать весь армянский народ,
чтобы уберечь его от рассеяния по всему свету, подобно евреям. Для этого нуж­
на площадь, освобожденная от мусульман, и нужен покровитель, который защи­
тил бы и поднял экономически будущую Армению. Россия как страна людей...
равно относящихся ко всем нациям, не позволит армянам выселить татар. Что же
касается экономической помощи, то она может быть оказана Россией только че­
рез 15 лет...» ****.
* Зан гезурски й ^ и Ш уш иескийггуезды Е л и саветп ольск ой губер н и и .
** П ервы м п р ед с ед а т ел ем был К ачазн ун и , ком ан дированн ы й в ср ед и н е января в
А м ери к у за х л еб о м и п р отек тор атом .
*** Из до к л а д а н аш его щ эедстави теля в Э ривани, полк. Зи нк евича, от 4 октября
1919 г., № 36.
**** Из до к л а д а н ач альн и ка ген. ш таба А рм ен и и, полк. Зи н к ев и ча от
17 ав густа
1919 г.

Армянские деятели, не искушенные в политической игре мировой дипло­
матии и плохо осведомленные, играли в руку пантурецкому движению, подогре­
вая фанатизм турок. Они не понимали,' что среди Согласия нет ни одной дер­
жавы, которая пожелала бы проливать кровь за армян, что появившийся вслед
за благотворительной миссией американский полк. Хаскель — «Верховный комис­
сар Антанты в Армении» —- приехал с широкими полномочиями * и... с заранее
предрешенным постановлением «не посылать ни одного американского солдата
в Армению». «Моральный авторитет Америки» должен был остановить кровопро­
литие в воинственных странах ближнего Востока, где только сила внушала к себе
уважение, страх и покорность^.

Увеличение территории Армении в апреле, устранив чрезмерную скучен­
ность населения, имело, однако, два неблагоприятных последствия — увеличение
числа голодных ртов и введение в организм страны новых значительных контин­
гентов враждебного ей мусульманского населения.
Американская помощь была спасительной, но далеко недостаточной. В фи­
нансовом отношении республика зависела от Грузии, получая закавказские бо­
ны из тифлисской экспедиции. Это обстоятельство становилось критическим в
такие моменты, как, например, в дни армяно-грузинского конфликта, когда у
военного министра Армении (к 30 дек.) оставалось в казне 220 тыс. рублей!
Страна нищая, не имевшая экспорта, не могла решиться на выпуск своих де­
нежных знаков, заранее обреченных на полное обесценение. Поэтому, когда в
июле были израсходованы закавказские боны, правительство «независимой Ар­
мении» прибегло к средству совсем незаконному, но весьма показательному: от
имени Эриванского отделения Р о с с и й с к о г о государственного банка было вы­
пущено на несколько сот миллионов «чеков». Эти чеки, имевшие подзаголовок
«специальный текущий счет республики Армении», спасли страну от банкрот­
ства и имели обращение весь период ее самостоятельного существования **.
Недостаток вооружения и, главным образом, боевых припасов был еще бо­
лее чувствителен и препятствовал надлежащему ^развитию армянской армии ***.
Она состояла из дивизии пехоты (к лету — из трех отдельных бриг.), бригады
артиллерии, конного полка и небольших технических частей. Состав ее, опреде­
ленный штатами для мирного времени в 22 тыс. человек и для военного — в
44 тыс., фактически терпел большие колебания, не превышая никогда 10 — 15
тыс. Было одно время, непосредственно после армяно-грузинской войны, когда
за отсутствием продовольствия и боевых припасов дивизию пришлось довести
временно до 4 тыс.
Июльские события застали армянскую армию в беспомощном положении:
полное отсутствие запаса винтовок и наличность всего лишь 300 тыс. трехлиней­
ных патронов ограничили ее боеспособность и лишали всякого смысла мобили­
зацию.
Между тем весь юг и юго-восток страны были объяты восстанием мусуль­
ман. Оно подкатывалось с юга к Эривани, угрожало Карсу и Александрополю и
в нейтральной зоне у Садахло **** нависло грозной опасностью перерыва единст­
венной питательной артерии страны...
Армян резали по всему Закавказью, по Анатолии и Киликии, а Верховный
комиссар отвечал на обращенные к нему недоуменные вопросы, что «вопрос о
мандате на Армению еще не решен» и что в настоящее время делаются «глубо­
кие изыскания», от которых будет зависеть рещение. Ген. Харборд с огромной
американской миссией совершал в это время путешествие на Диарбекир — Эр* В о ф и ц и ал ь н ом уведом лении: м ен я о- н азн а ч ен и и «В ер хов н ого к ом и ссар а» бы­
ло у к а за н о , что «на К иликию власть его н е р а сп р о ст р а н я ет ся » .
** Этот «подлог» обратил н а себ я вни м ан и е О собого С овещ ания, но вви ду безв ы ­
х о д н о с т и п о л о ж ен и я А р м ен и и р еш ен о бы ло н е чинить ей п р еп я тстви й , чтобы не о б е с ­
цени вать чеков.
*** К ом андовали ею п осл ед ов ат ел ь н о ген. р усск ой сл уж бы Силиков и Н азарбеков; в
со ст а в е ар м и и бы ло много р у сск и х оф и ц ер ов .
**** Станция ж ел .-д ор . линии Э ривань — Т иф лис,

зерум — Муш — Карс — Эривань-— Тифлис для «изучения армянского вопроса
с точек зрения этнической, экономической, финансовой, военной и проч.»
Перед несчастным народом с особенной яркостью встанет вопрос об его су­
ществовании. Суровая действительность рассеет все иллюзии об иностранной по­
мощи, и мы увидим вновь резкий поворот общественного мнения в сторону Рос­
сии.
Сообразно с переменами армянским правительством «ориентации» менялись
взаимоотношения его с Добровольческой Армией.
Во время германо-турецкой оккупации из Армении приезжали негласно по­
сланцы правительства, боявшегося «скомпрометировать» себя в глазах завоева­
телей. Они свидетельствовали о верности Армении русской государственности и
просили помощи. В ноябре в Екатеринодар прибыл уже официально полк. Влась­
ев, имевший титул «представителя Армянской армии при Добровольческой Ар­
мии». Он также описывал яркими красками русофильское настроение Армении,
в частности, особенное расположение там к Добровольческой Армии. Власьев про­
сил о сформировании и отправке через Батум армянского отряда, о помощи хле­
бом и боевыми припасами, о помощи армянским беженцам и возвращавшимся
с запада бывшим военнопленным. На основании этих данных в конце ноября был
послан ген. Драгомировым в Эривань полк. Лесли с полномочиями «войти в сно­
шения с представителями Армянской республики по вопросам политическим» и
с письмом ген. Драгомирова министру иностр. дел, в котором указано было на
желательность «делегирования представителей Армянской республики в г. Екатеринодар, с целью информации о своих местных нуждах».
Лесли пришлось сильно разочароваться в екатеринодарских информациях.
Прибыв в Эривань в самый разгар надежд на спасительницу Англию, он был
встречен чрезвычайно холодно, и доморощенные армянские дипломаты вовсе не­
двусмысленно дали ему понять, что «лучше подождать, не открывая свои кар­
ты, так как неизвестно, кто сильнее, кто настоящая Россия — вы, Колчак или
большевики». От Власьева армянское правительство отреклось, заявив, что он
был только «разведчиком военного министерства, а не представителем...» Состо­
явший в то время начальником штаба армянской дивизии полк. Зинкевич пере­
давал, что правительство не решается послать своего представителя в Доброволь­
ческую Армию, «боясь скомпрометировать себя в глазах союзников, на случай,
если вопрос о переходе Армении под протекторат другой державы является воп­
росом решенным или возможным». Не последним аргументом был, вероятно,
и страх «скомпрометировать» себя и в другом направлении: весною парламен­
том принято было постановление, без всякого видимого повода, о «невмешатель­
стве армян в борьбу Добровольческой Армии с советской Россией...»
Хотя увлечение английской ориентацией прошло и после небольшого пери­
ода сомнений и колебаний симпатии Армении всецело перешли к Америке, но
в русском вопросе ничего не изменилось: «Хаскель потребовал от правительства
Армении,— сообщал полк. Зинкевич,— чтобы оно не сносилось с главнокоманду­
ющим помимо него. Кроме того, в тех случаях, когда американцы видят про­
явление симпатий к России, они убеждают армян, что Россия никогда больше
не будет великим государством и что поэтому на нее нельзя рассчитывать в
смысле помощи» *.
В результате с марта до августа между Арменией и главным командоваем Юга никаких официальных сношений не было, хотя в Екатеринодаре нахо­
дился посол Армении при кубанском правительстве Сагателян**. Негласно, од­
нако, он бывал у меня и у ген. Драгомирова, просил не ставить в вину его пра­
вительству ту позицию, которую оно в ы н у ж д е н о было занять в отношении
вооруженных сил Юга, находясь в полнейшей зависимости от внешних сил и не
желая раздражать Грузию, и без того «сдавившую армянам горло» ***. Я ответил,

* Доклад 30 сентября 1919 г., № 7.

** Член Гос. думы, К.-Д.
*** В л аден и е вы ходом Э риванской ветви ж е л дор.

что сочувствую несчастному армянскому народу, понимаю щекотливое положе­
ние правительства и не придаю значения задевающим нас декларациям.
В мере наших ограниченных возможностей мы оказывали некоторую помощь
Армении, главным образом, заботами об ее беженцах и их реэвакуации. Отправ­
ка хлеба через Грузию была невозможна, и транспорт его, посланный в январе
1919 г., был захвачен или не пропущен грузинами. Впрочем, в июле, в самую
тяжелую минуту, нам удалось переправить в Эривань с огромными трудностями,
минуя Грузию, через Батум на Ардаган по сухопутью транспорт с несколькими
миллионами патронов.
Осенью изменилась вновь «ориентация» и в связи с этим — отношение к
нам: в августе приехал в Екатеринодар «нач. ген. шт. Армении», полк. Зинке­
вич, который вернулся в Эривань уже в качестве «военного представителя Воор.
Сил Юга России», встреченный там «подчеркнуто торжественно, по высшему
ритуалу».
Таким образом, наш «союз с Арменией», который так пугал грузин и не
нравился англичанам, принадлежал к одной из грузинских легенд. Но она со­
служила нам, несомненно, большую службу, отвлекая силы и умеряя в значи­
тельной степени воинственный пыл Азербейджана и Грузии, считавших свой тыл
при наступлении на север открытым для удара армянской армии.
Первое полугодие английской оккупации Закавказья показало наглядно, что
ни одна из тех задач, которые провозгласили англичане или которые приписы­
вались им общественным мнением Юга России и закавказских новообразований,
выполнена не была. Край пылал в огне восстаний и межплеменной вражды, не
мог считаться ни « о б е с п е ч е н н ы м т ы л о м в о о р у ж е н н ы х с и л Юг а»,
ни « п р о ч н ы м б а р ь е р о м , п р и к р ы в а ю щ и м П е р с и ю » , ни — в силу
общего разочарования английской политикой — « б л а г о п р и я т н о й а р е н о й
для а н г л и й с к о й колонизации».
К весне 1919 г. русская политика англичан несколько изменилась: внутрен­
ние политические затруднения в Англии, осложнения с Турцией, трения в Вер­
ховном совете и, по-видимому, подозрительность и соревнование держав Согла-сия поставили на очередь вопрос об у х о д е а н г л и ч а н и з З а к а в к а з ь я
и з а м е н е и х и т а л ь я н ц а м и . Появились уже итальянские квартирьеры и
военные миссии, посетившие Баку, Батум и Тифлис и очаровавшие закавказских
правителей своими взглядами и щедрыми обещаниями...
К этому времени отношения наши с англичанами начали несколько налажи­
ваться. Военное снабжение шло в широких размерах; екатеринодарская миссия
по-прежнему поддерживала нас в спорных вопросах; ген. Мильн, посетивший Ека­
теринодар 10 апреля, воспринял лично нашу точку зрения на взаимоотношения с
закавказскими новообразованиями; адмирал Сеймур проявлял полное доброже­
лательство в вопросах помощи нам силами английского флота, принимавшего
участие в обороне акманайских позиций; наконец, высшее командование в Тиф­
лисе и Батуме было сменено, и екатеринодарская миссия ставила это обстоятель­
ство в связь с предстоящим изменением всей английской политики в Закав­
казье. < . . . >
Глава
X X . У К РА И Н А : ИЗМ ЕНЕНИЕ ПО ЛИ ТИКИ
С П А Д Е Н И Е М ГЕ Р М А Н И И . БОРЬБА П А Р Т И Й .
ВОО РУЖ ЕННАЯ СИЛА

После опубликования германского мирного предложения (от 22 и 29 сен­
тября) в правящих кругах Украины наступили полное смятение и растерянность.
Неизбежность и близость падения центральных держав требовали спешных мер
для закрепления шаткого положения украинской государственности и существу­
ющей власти и спешной политической перестраховки. Между тем эти же пред­
видения усилили напор на власть извне со стороны всех сил, ей враждебных.
Украинский национальный союз (У.Н.С.) предъявил тотчас гетману требо­
вание об образовании нового демократического правительства из состава членов

союза, сводившееся к фактическому возрождению покойной директории. Этот шаг
нашел энергичную поддержку в германской оккупационной власти и вместе с
тем путем сношений Винниченко с Москвою был обеспечен некоторыми гаран­
тиями со стороны совета комиссаров. У.Н.С. торопился захватить власть в свои
руки, чтобы поставить державы Согласия перед совершившимся фактом.
Германцы, готовясь к исходу, старались также создать себе обстановку, бла­
гоприятную ц ближайшем будущем. Интересы самой Украины, как и России, бы
ли для них глубоко чужды и безразличны; они поддерживали и насаждали там
те силы, которые могли быть союзны им и противопоставлены державам Согла­
сия или по крайней мере могли бы создать последним большие затруднения. По­
этому ген. Тренер *, продолжая широкое покровительство большевистским ор­
ганизациям на Украине, вместе с тем потребовал от гетмана создания «нацио­
нального правительства», путем удаления из кабинета «русофильских элементов»
и включения членов У.Н.С.
Эти домогательства встретили противодействие: в кабинете, среди некоторых
членов его,— по мотивам самосохранения, в российской общественности — в си­
лу побуждений национальных, в союзе хлеборобов, «Протофисе»,— из-за опасе­
ния прихода к власти социалистического правительства.
Под напором всех этих влияний гетман колебался, и переговоры о реконст­
рукции кабинета затягивались. Но в начале октября произошло событие, вызвав­
шее министерский кризис и ускорившее развязку вопроса.
На Украине шла безвозбранно, на глазах у всех, большевистская пропаган­
да и организация восстания. Извне ими руководила «девятка» ** во главе с Пя­
таковым и Бубновым***, которая обосновалась в Курске, формировала кадры
«повстанческой армии», организовывала новые повстанческие отряды на терри­
тории Украины и помогала деньгами и оружием уже существующим. В самом
Киеве такую же работу вела «мирная делегация» Раковского, советское консуль­
ство и военный эксперт делегации, бывший полк. Егоров, а в Одессе организу­
ющий центр создал Дыбенко. Большевистские центры подготовляли повсеместно
«революционные комитеты», производили учет сил и вербовку красноармейцев
якобы для Восточного фронта — настолько открыто, что адреса регистрационных
бюро зачастую не были секретом и объявления об их функциях появлялись иног­
да в печати. Обеспокоенные этим явлением украинские власти пробовали бороть­
ся с ним, что удавалось отчасти в Одесском районе, занятом австрийцами, но в
зоне германской оккупации встречало решительное противодействие военной гер­
манской власти.
Неоднократные представления по этому поводу генералу Тренеру успеха не
имели. Украинский совет министров телеграммой от 11 октября обратился к
германскому правительству «с настойчивым указанием и предостережением, что
при таких условиях (правительство) слагает с себя ответственность за могущее
произойти восстание большевиков и что в значительной степени (оно) должно
будет обвинить в этом вредящую деятельность германских властей на Украине...»
Это обращение также никакого успеха не имело.
Мин. вн. дел Кистяковский счел себя вынужденным, наконец, произвести
арест Егорова, Дыбенко и обыск в помещении делегации и консульства. Резуль­
татом был ряд новых арестов и изъятие важных документов, которые установи­
ли широкий организационный план большевистского восстания, тесный контакт
делегации Раковского с председателем У.Н.С. Винниченко и полную осведомлен­
ность, если не прямое соучастие в этом'... немецкого штаба. Произошло крупное
столкновение: временный заместитель барона Мумма, советник Тиль, в крайне
резкой форме потребовал немедленного освобождения арестованных, возвраще­
ния захваченной переписки и... удаления с поста министра Кистяковского.
* Н ачальник ш таба ок к уп и р овав ш ей У краину гер м ан ск ой группы .
** Из со ст а в а бышв. в н ачале года р абоч е-к р ест ь я н ск ого прав-ства Украины.
*** Пятаков Г. Л (1 8 9 0 — 1937) — член бол ьш ев и стск ой п арти и с 1910 г. П осле Ок­
т я брьск ой рев олю ц и и входи л в сост ав со в ет ск ого п р ави тел ьств а У краины . Р е п р е с ­
си рован .
Б убнов А. С. (1 8 8 4 — 1940) — член бол ьш ев и стск ой п арти и с 1903 г. В 1918— 1920 гг.
входи л в состав со в ет ск ого п р ави тел ьств а Украины. Р еп р есс и р о в а н (Ред.}.

Первым результатом этого эпизода был демонстративный выход в отставку
9 министров, заступившихся за Кистяковского и подавших гетману записку «о не­
обходимости совместной борьбы объединенными силами всех частей бывшей Рос­
сии с большевиками». Вторым — капитуляция гетмана и назначение по согла­
шению с Тренером и Винниченко нового министерства, в составе которого оста­
лись Лизогуб (председатель) и самостийники прежнего кабинета и вошло пять
кандидатов У.Н.С. из числа соц.-федералистов. В новом составе правительства
было обеспечено вполне преобладание резко самостийного и немцефильского те­
чения.
Лизогуб от имени нового правительства делал боевые заявления о том, что
отныне он будет «стремиться к более резкому выявлению лица Украинской дер­
жавы». Но фактически под гнетом грозной обстановки деятельность правитель­
ства носила следы растерянности и нерешительности. Положение его было дей­
ствительно необыкновенно трудным.
Мирные переговоры с советской Россией прервались. Раковский уехал в
Москву. Еще 10 октября ген. консул Украины Кривцов прислал из Москвы тре­
вожную телеграмму о возможности «радикального изменения политики совнар­
кома по отношению к Украине», так как «с аннулированием Брестского догово­
ра все обязательства совнаркома отпадают, следовательно, отпадает и обязатель­
ство заключения (с ней) мирного договора». Совет комиссаров слал грозные уль­
тиматумы по поводу оскорбления своей делегации и грозил репрессиями. В «нейт­
ральной зоне» сосредоточивались две советские дивизии; большевистские отряды
появились в северных уездах Черниговской и Харьковской губерний... И хотя
заместитель Раковского Мануильский уверял, что это «сепаратные акты недис­
циплинированных частей» и что советы не имеют никакого желания, «по крайней
мере в настоящий момент», воевать с Украиной, но положение северного фрон­
та, лишенного украинских войск и прикрытого только колеблющейся уже «сте­
ной» германских штыков, становилось критическим.
В то же время внутри страны шла тайно и явно деятельная работа украин­
ских социалистов, объединенных в У.Н.С., которые спешно (к 4 ноября) созы­
вали Национальный украинский конгресс из состава отделов союза, чтобы пу­
тем симуляции воли народной принять окончательно падавшую из рук гетмана
власть. Вероятно в противовес гетман также торопил правительство с созывом
Державного сейма, чтобы закончить выборную кампанию до немецкого исхода...
Сколько-нибудь правильные выборы в назначенные сроки были абсолютно не­
возможны, но к прибытию — казавшемуся несомненным — войск Согласия «го­
лос народа» должен был сказать решительное слово. При этом все три группы
(немцы, гетманское прав-ство и У.Н.С) по разным побуждениям сходились в од­
ном — в стремлении «утвердить самостоятельность Украинской державы»...
Мирное предложение Германии всколыхнуло, конечно, и общественную
жизнь на Украине и в особенности в Киеве. Оно вызвало громадный подъем в
политических организациях и во многих произвело полный переворот «ориента­
ций» и тактики.
Прежде всего изменилось отношение к существу гетманской власти тех
групп, которые были ее опорой. « С о ю з х л е б о р о б о в » на всех съездах —
уездных, губернских, в главном Совете — спешил отречься от украинской само­
стийности. 1 октября гетмана посетила делегация Союза *, которая внушала гет­
ману идеи о временном характере самостийности Украины, о необходимости рав­
ноправия русского языка с украинским, недопустимости социалистического пра­
вительства и — главное — об единстве России. Гетман бранил немцев, со всем
соглашался, призывал к терпению. На 1 ноября н. ст. в Киеве был назначен
всеукраинский съезд, хлеборобов, но правительство — знамение времени — пре­
пятствовало созыву той организации, которая была восприемницей рожденного
немцами гетманства... Только после заверения руководителей съезда* что вопрос
об единой России подыматься не будет, заседания его были разрешены. В отно­
шении социальном съезд раскололся, по существу, распался, на почве неприми­
римого отношения помещиков к вопросу об отчуждении земель, невзирая на то,
* Граф Гейден, Н енароком ов, Д уосан и д р уг.

что крестьянство ставило требования более чем умеренные: сохранение частной
собственности и в ы к у п ч а с т и п о м е щ и ч ь е й з е м л и . В отношении поли­
тическом, хотя и косвенным путем, съезд проявил полное единодушие: он горячо
приветствовал гетмана, посетившего заседание, и в тот же день еще более бур­
ными овациями встретил речь Пуришкевича * об... единой России.
Киевский «Протофис», с его «интернационализмом», германофильством и
неизменной поддержкой гетманской политики, потеряв почву под ногами, пере­
живал период растерянности. Он присоединился официально к позиции Союза
хлеборобов, искал сближения с Национальным центром: дружил с гетманом и
будировал в отношении социалистического правительства; поддерживал близкие
отношения с немецким штабом в надежде, что не все еще потеряно, и делал уже
неудачные попытки военных формирований для защиты Киева и Украины.
Так или иначе гетман мог убедиться в лояльном отношении к нему лично
Союза хлеборобов, «Протофиса», но ни на какую поддержку с их стороны ни
самостийности, ни своему правительству рассчитывать более не Мог. Одно еще
сближало их — это стремление сохранить германскую оккупацию. В середине
октября, после переговоров с германским командованием, веденных профессором
Пиленко, от имени Союза и «Протофиса» послана была телеграмма Вильсону с
просьбой оставить германские войска на Украине. Это обстоятельство вызвало
большое возмущение в широких кругах российской общественности и еще более
уронило в их глазах престиж обеих организаций. Точно так же выбита была вре­
менно из колеи деятельность Монархического блока и союза «Наша Родина»,
связанных с организацией Южной, Астраханской и Северной армий: с переменой
германского правительства и новым курсом в украинском вопросе («национали­
зация и демократизация») немцы прекратили всякий денежный отпуск и под­
держку этих организаций. Первые две армии за полной невозможностью дальней­
шего самостоятельного существования перешли на иждивение Дона.
Монархический блок сохранял близкое общение с гетманом и находился в
контакте с Красновым. Ввиду полной неудачи, постигшей правых в Киеве, Замысловский был отправлен в Ростов, где к началу ноября он собирал монархи­
ческий съезд, стараясь привлечь на него «представителей Добровольческой и Ку­
банской армий». Там должен был образоваться «единый фронт», имеющий ло­
зунгом «великую, единую и неделимую Россию, на основе законопреемственной
монархии». Что касается ориентации, «то этот вопрос, по словам Замысловского **,
при революции, вспыхнувшей в Германии, должно признать утратившим свою
остроту, ибо ориентироваться на государство, находящееся в состоянии револю­
ции, явно невозможно».
Киев в это время, осенью 1918 г., продолжал вбирать в себя всю соль рос­
сийской буржуазии и интеллигенции. Сюда постепенно перекочевывали из Моск­
вы и отдельные деятели, и целые организации. Здесь происходили сложение и
дифференциация сил, падение одних и нарождение других группировок, которые
затем, перенеся свою деятельность на Юг России, играли известную роль в его
судьбах.

< .~ >
Глава

XXL

УКРАИНА:

ПОСЛЕДНИЕ Д Н И ГЕТМ АН СТВ А

1 ноября я был поражен представленной мне лентой телеграфного разгово­
ра: ген. Ломновский из Киева передавал начальнику моего штаба» ген. Рома­
новскому:
«В местных газетах объявлен ваш приказ о подчинении всех войск на тер­
ритории России генералу Деникину и мобилизации всех офицеров ***. Сейчас я
П уриш кевич В. М. (1870 — 1920) — крупны й пом ещ ик, один и з ор ган и зат ор ов м о­
н а р х и ч еск и х п арти й Р о сси и , д еп утат т р ех Г осуд ар ствен н ы х дум . (Ред.).
** Из п ись м а Зам ы словск ого к ген ер а л у Л ук ом ск ом у от 5 н оября.
* * * В « Р осси и » бы ла п ер еп еч атан а в ы дер ж к а и з этого п р и к аза и з «Голоса К иева»
(31 октября) в такой редакции: «Сего чи сла я вступи л в к ом ан дован и е в сем и в оен н ы ­
ми силам и... Все о ф и ц ер ы , н а х о д я щ и ес на т ер р и т ор и и бы вш ей (?) Р осси и , объ яв л яю т­
ся м оби л изован ны м и ». В том м есте, где м н оготочи е, по д ок л ад у «А збуки», ц ен зу р а вы ­
п усти л а ф р а зу : «На У краине и в Крыму^.

был приглашен к гетману, который просил передать: сегодня командиры дружин
и местных полков являлись ему и доложили о своем переходе в подчинение вам.
Ввиду сложного и тревожного положения в Киеве осуществление этого может
вызвать неурядицы. Необходимо выждать несколько дней до прихода сюда войск
Согласия. Теперь здесь идут формирования дружин, и отлив офицеров может
повредить делу. Мы находимся в области слухов, мало ориентированы».
Ге и. Р о м а н о в с к и й : «Приказа такого главнокомандующий не издавал.
Был приказ о мобилизации офицеров только на территории, занятой Доброволь­
ческой Армией. Само собой разумеется, что войска на этой территории подчи­
няются главнокомандующему. Таким образом, приказ, появившийся в киевских
газетах, результат какого-то недоразумения».
Я до сих пор не знаю автора этого приказа.
Через два дня получена была телеграмма укр. мин. ин. дел Афанасьева по
тому же поводу, в которой он просил «разъяснить подлинный смысл («моего»)
приказа с сохранением авторитета власти гетмана... во избежание разрушения
дисциплины в Украинской армии».
Положение мое было весьма затруднительным. Нарождающаяся киевская
вооруженная сила решительно отказывалась идти под знаменем гетмана само­
стийной Украины. Для поддержания патриотического подъема офицерства и со­
хранения края от вторжения большевиков до ожидаемого прихода союзников я
решил дать киевским формированиям флаг Добровольческой Армии. Поэтому я
ответил Афанасьеву: «Приказа в редакции, появившейся в киевских газетах, я не
отдавал. Генералу Ломновскому — представителю Д. А. в Киеве — приказано
объединить управление всеми русскими добровольческими отрядами Украины,
причем ему вменяется в обязанность всемерно согласовать свои действия с ин­
тересами края, направляя все силы к борьбе с большевиками и не вмешиваясь
во внутренние дела края...» *.
«Приказ главнокомандующего,— сообщала «Азбука»,— произвел потрясаю­
щее впечатление. Все моментально, как по щучьему велению, словно картина в
кинематографе, перевернулось. Тысячи людей сразу осмелели. С других тысяч
людей сразу отлетела украинская одурь, и они вновь почувствовали себя рус­
скими людьми... За всем этим — за приказом вырисовывалась вся мощь под­
держки союзников и весь колоссальный престиж их... Все помыслы огромного
большинства Малороссии устремились навстречу союзникам и Добр. Армии».
Если в нарисованной картине краски и сгущены, то нельзя отрицать, что
весь этот эпизод дал некоторую опору и уверенность русским национальным
элементам в Киеве и вместе с тем послужил одною из причин дальнейших серь­
езных политических событий.
29 октября Германия приняла тяжкие условия перемирия, продиктованные
победителями, признав свое полное поражение.
26 октября французский посланник в Яссах гр. Сент-Олер высказал Коростовцу пожелание, чтобы гетман «чем-нибудь проявил перемену германофильской
политики и согласие (свое) поддержать работу союзников по восстановлению по­
рядка в России».
1 ноября киевские военные начальники заявили гетману, что войска их вы­
ходят из его подчинения, являясь поборниками общерусских интересов.
Эти события произвели окончательный переворот в гетманской политике,
результатом которого была «грамота ко всем украинским гражданам и казакам»,
опубликованная 2 ноября. В ней говорилось: .
«...После пережитых Россией великих потрясений условия ее будущего бы­
тия должны, несомненно, измениться. На иных началах, на началах федератив­
ных, должно быть воссоздано прежнее величие и сила Всероссийской державы,
и в этой федерации Украине надлежит занять одно из первых мест.
...На этих началах, которые — я верю — разделяют и союзники России —
державы Согласия, которым и не могут не сочувствовать все без исключения
остальные народы не только Европы, но и всего мира, должна быть построена
будущая политика нашей Украины. Ей первой надлежит выступить в деле соз­
* Т елеграм м а 4 н оябр я 1918 г., № 446.

дания всероссийской федерации, конечной целью которой явится как восстанов­
ление Великой России, так и обеспечение экономического и культурного преус­
певания всего украинского народа на прочных основах национально-государст­
венной самобытности.
...Вновь сформированному мною кабинету * я поручаю ближайшее выпол­
нение этой великой, исторической задачи».
Об этих событиях гетман беседовал на другой день после опубликования
«грамоты» с В. Маркозовым, явившимся за боевыми припасами для Добр. Армии.
«В грамоте я ясно высказал то, что давно хотел (высказать), но не мог
раньше,— говорил гетман.— Вы знаете, что о н и — «щирые»— хотели меня на
днях арестовать, но я им сказал, что этого не стоит делать, так как беспорядки
от этого еще больше усилятся; они и оставили эту мысль. Вообще теперь очень
тяжело. Я, собственно, не хотел еще перемены кабинета — хотел дождаться от­
вета от вел. кн. Николая Николаевича*, но ответ задержался. А обстоятельства
требовали на что-нибудь сейчас решиться. Я ему писал **, что прошу и предла­
гаю принять верховное командование всеми войсками бывшей России и управ­
ление. И в его лице объединить всех нас — генералов, а то мы только ссоримся.
Когда он сделается не только Верховным главнокомандующим, но и Правителем,
тогда я с радостью немедленно передал бы ему всю власть. К получению ответа
хотелось приурочить и новый кабинет» ***.
В том же разговоре гетман с горечью коснулся вопроса по поводу нежела­
ния моего «с ним сообщаться»... Я решительно не мог, не могу и теперь стать
на ту упрощенную точку зрения, которая разительную противоположность идео­
логии, стимулов и лозунгов движения претворяет в «ссоры генералов». Гетман
не желал понять, что между идеологией «Единой, Великой и Неделимой России»
и той, которую до последних дней исповедовал гласно он — гетман: «во всех
взаимоотношениях, как с нашими ближайшими соседями, так и со все^ми другими
мировыми государствами, мы стоим и будем стоять непоколебимо на почве са­
мостоятельной и независимой Украинской державы...» ****, что между этими идео­
логиями лежит непроходимая пропасть, через которую не перекинуть мостика
с л у х а м и , будто это — лишь политическая игра, обман, средство, чтобы сквозь
узкую щель украинского шовинизма пролезть легче в широкие ворота свободной
российской государственности.
До конца сентября гетман не делал никаких шагов для сближения. Только
с изменением положения центральных держав, 9 и 11 сентября н. ст. гетман при
посредстве своего адъютанта гр. Олсуфьева устроил встречу с представителем
киевского Добровольческого центра, полк. Неймирком *****, причем уверял пос­
леднего в своей русской ориентации, в необходимости личины самостийности как
«единственной оппозиции большевизму» и в расположении своем к Добр. Армии.
Неймирок не получил никаких указаний от моего штаба и вел беседу от себя
лично. В начале октября в Екатеринодар приехал Шидловский ****** и от имени
гетмана предложил помощь оружием и снаряжением на условиях отказа моего от
союзнической ориентации и признания «нейтралитета» в отношении Германии...
Наконец, 21 октября, после свидания своего с гетманом на станц. Скороходово,
атаман Краснов писал ген. Лукомскому, что гетман «предполагает на этих днях
обратиться к Добр. Армии, Дону и Кубани, если возможно — к Тереку, Грузии
и Крыму... выслать депутатов на общий съезд. Цель... выработка общего плана
борьбы с большевиками и большевизмом в России».
Все эти попытки гетмана с а.м о с т о я т е л ь н о й и в р а ж д е б н о.й в о т ­
н о ш е н и и Р о с с и и Украины я считал бесцельными. Но когда мин. ин. дел
нового украинского правительства Афанасьев в телеграмме ко мне (3 ноября)

* М ини стерство Г ербеля ив лиц р осси й ск о й ор и ен т ац и и или в осп р и н яв ш и х т а ­
ковую (К истяковский).
** Или п ослал ск азать — М аркозов точно не помнил.
*** Из п ись м а В. М аркозова ген. Д р агом и р ову от 18 н оябр я н. ст.
**** Из р еч и , ск азан н ой м и н и стр ам 23 ок тябр я, т. е. з а н ед ел ю ,д о «грам оты » о ф е ­
д ер а ц и и с Р о сси ей .
***** См. т. III. гл. V.
****** Быв. член Госуд, •Совета, хар ь к ов ск и й губерни алъ н ы й ст ар ост а.

заявил, что «украинские силы в> согласии с Доном и параллельно с Д. А. направ­
ляются на борьбу с большевиками и на в о с с т а н о в л е н и е е>,д пш с т в а
Росе
я ответил тотчас же: «Раз Украина стала на путь русской государст­
венности, представляется необходимым войти в соглашение по вопросам единого
фронта, единого командования — для борьбы с большевиками и единого российс­
кого представительства на международном конгрессе» *.
В середине ноября от донского правительства получена была вторая теле­
грамма Афанасьева, повторяющая предложение гетмана о съезде в Киеве, причем
целью съезда ставилось: «Установление общего плана борьбы с большевизмом...
разрешение вопросов, касающихся... отношений к нейтральным странам, к дер­
жавам Согласия, к Германии и бывшим ее союзникам и установление прочной
государственной власти в России». Ген. Драгомиров послал ответ о нашем сог­
ласии участвовать в съезде, но с указанием: 1. что ввиду военной обстановки
(к Киеву подступал Петлюра) как место съезда предпочтительнее Екатеринодар
или Симферополь; 2. что Д. А. не имеет никаких оснований пересматривать свои
отношения к союзникам; и 3. что участие грузинского правительства, враждеб­
ного к России и к Добр. Армии, недопустимо.
Эта телеграмма в Киеве не была еще, очевидно, получена, когда Афанасьев
разослал третью — с указанием срока съезда на 5 декабря.
На этом наши сношения пресеклись, так как одновременно радио принесло
известие, что гетман отрекся от власти и белый Киев агонизирует.

< ...>
Глава
X X I I . Н А Ц И О Н А Л Ь Н А Я Д И К Т А Т У Р А . ОСОБО Е
СО ВЕЩ АН И Е: СОСТАВ И О БЩ ЕЕ Н А П Р А В Л Е Н И Е П О Л И Т И К И

На юге России, на территории, освобождаемой Добровольческой Армией,
без какой-либо прокламации, самим ходом событий установилась д и к т а т у р а
в лице главнокомандующего.
Основною целью ее было свергнуть большевиков, восстановить основы го­
сударственности и социального мира, чтобы создать тем необходимые условия
для строительства земли соборной волею народа. Жизнь стихийным напором вы­
бивала нас из этого русла, требуя немедленного разрешения таких коренных го­
сударственных вопросов, как национальный, аграрный и другие, окончательное
разрешение которых я считал выходящими за пределы нашей компетенции. Худо
ли, хорошо ли и что целесообразнее — это вопрос другой, но диктатуре н а ц и о ­
н а л ь н о й , к осуществлению которой стремились на Юге, свойственны -иные
задачи и иные методы, чем диктатуре б о н а п а р т и с т с к о й .
«Непредрешение» и «уклонение» от декларирования принципов будущего
государственного устройства, которые до сих пор вызывают столько споров, были
не «теоретическими измышлениями», не «маской», а требованием жизни. Вопрос
этот чрезвычайно прост, если подойти к нему без предвзятости: все три полити­
ческие группировки противоболыневистского фронта — правые, либералы и уме­
ренные социалисты — порознь были слишком слабы, чтобы нести бремя борьбы
на своих плечах. «Непредрешение» давало им возможность сохранять плохой
мир и идти одной дорогой, хотя и в перебой, подозрительно оглядываясь друг
на друга, враждуя и тая в сердце — одни республику, другие монархию; одни
Учредительное собрание, другие Земский собор, третьи «законопреемственность».
Неужели спасение России не стоило того, чтобы на время отложить эти
споры?
Что касается лично меня, то такая постановка вопроса нисколько не сму­
щала мою совесть и была вполне искренна уже потому, что я решил твердо и го­
ворил об этом не раз — что за формы правления я вести борьбы не буду.
Личный элемент в вопросе о диктатуре — тема для меня вообще, слишком
деликатная. Я коснусь одной только стороны ее.
В конце 18-го и в начале 19 годов на роль диктатора и Верховного главно­
* Телеграмма 4 ноября 1918 г., Jsfe 446.

командующего выдвигался, как известно, определенными кругами, преимущест­
венно правыми, вел. кн. Николай Николаевич. Живя в Крыму, в Дюльбере, он
оставался центром внимания этих кругов, из которых к нему обращались не раз,
первоначально — с просьбой о возглавлении армий Украинской, Южной и Астра­
ханской *. Все эти предложения великий князь отвергал, справедливо видя в этом
явную авантюру. Другие группы правых, в том числе «Государств, объединение»,
признавая в принципе верховное возглавление вел. князя весьма желательным,
считали выступление его тогда на политическую арену несвоевременным и в ме­
стном масштабе не соответствующим. Его авторитет приберегался ими до того
момента, когда все четыре фронта — Колчака, Деникина, Юденича и Миллера —
приблизятся к Москве... Оттого подчинение мое адм. Колчаку в конце мая 1919 г.,
укреплявшее позицию всероссийского масштаба, занятую Верховным правителем,
встречено было правыми кругами несочувственно. Что касается прочих полити­
ческих групп, левее стоящих, там к возглавлению движения великим князем от­
носились отрицательно.
Я лично в непосредственных сношениях с великим князем не состоял.
В Дюльбере его посетил официально ген. Лукомский и встретил там весьма ра­
душный прием. Вообще вел. князь держал себя в отношении Южной власти с
величайшим тактом, стремясь не давать ни малейшего повода к каким-либо по­
литическим осложнениям.
Весною 1919 г., когда обозначилась прямая угроза Крыму со стороны на­
ступавших с севера большевиков, местопребывание там императорской семьи
сделалось невозможным, о чем мною было сообщено в Крым. Незадолго до от­
ступления наших войск к Акманаю все лица императорского дома на англ, воен­
ном судне выехали за границу. Вел. кн. Николай Николаевич поселился в С. Маргерита, в Италии. Вскоре после вторичного овладения нами Крымом до моего
сведения дошло, что он томится на чужбине и сожалеет, что не может жить в
России. По моему поручению ген. Лукомский 7 июля сообщил вел. князю, что
в данное время для него представляется полная возможность безопасного пре­
бывания на южном берегу Крыма. В начале сентября был получен ответ, что
велик, князь «отказывает себе в счастье вернуться на Родину, т. к. приезд его в
Россию неминуемо повлечет за собой всевозможные толки о выступлении его
как политического деятеля, чем еще больше осложнится общее положение дел».
Впрочем, им не исключалась возможность жить в Крыму «частным лицом на
общих .основаниях по водворении полного порядка». Но въезд в Россию был обус­
ловлен «совместным решением этого вопроса адм. Колчаком, ген. Деникиным и
союзниками»... Мы получили ответ этот в октябре, когда на Южном фронте на­
зревала опасность, а на Восточном уже созрела, и вопрос о переезде затих.
Прочие лица императорской фамилии **, находившиеся на Юге, в политичес­
кой жизни никакого участия не принимали. Вел. князь Андрей Владимирович
обращался ко мне в ноябре 1919 г., выражая желание «вступить в ряды войск,
борющихся за освобождение России». Я вынужден был ответить, что «полити­
ческая обстановка в данное время препятствует осуществлению его патриоти­
ческого желания». На службе состоял только герцог Лейхтенбергский (младший)
в Черноморском флоте, в чине капитана II ранга; был дружен со Слащевым, ко­
торый хотел использовать его для своих особых целей, до военного переворота
включительно. Но безуспешно.
О с о б о е С о в е щ а н и е функционировало первоначально применительно
к утвержденному 18 авг. ген. Алексеевым положению и проекту нашей «консти­
туции», выработанной для установления взаимоотношений с казачьими войска­
ми ***. Жизнь раздвигала эти узкие рамки, облекая" Особое Совещание всеми

* «М он архически й блок», со ю з «-Наша Р оди н а», гетм ан — н а к ан ун е п ад ен и я и др .
** В довствую щ ая и м п ер атр и ц а ж и л а в Кры му до п ер вой эв ак уац и и его. Вел. к ня­
зья "Борис и А н д р ей В ладим ировичи, в ы р учен ны е полковн. Ш куро и з К исловодск а, и
мать и х вел. княгиня Мария П авловна ж ил и в А н апе. Вел. к ня гин я Ольга А л ек сан д р ов ­
н а ж и л а т а к ж е на К убани в одной и з стан иц .
*** См. гл. XXXVI и XXXVII, т. III.

функциями власти исполнительной и законодательной. Только 2 февр. 1919 г.
было утверждено и опубликовано «Положение об Особом Совещании при глав­
нокомандующем В. С. Ю. Р», в основу которого положено, в известной степени,
совмещение круга деятельности совета министров и старого Гос. Совета.
Ни этим положением, ни каким-либо другим государственным актом не
определялось существо власти главнокомандующего, и только косвенно неогра­
ниченность ее вытекала из сопоставления отдельных статей законоположений.
Точно так же не предусматривался в законодательном порядке вопрос преемства
власти — ни гласно, ни тайно. Только осенью 1919 г., под влиянием постоянных
настойчивых сведений о готовящихся на мою жизнь покушениях, я счел себя обя­
занным указать своего преемника. Я составил «завещание-приказ» вооруженным
силам Юга о назначении главнокомандующим моего начальника штаба, генераллейтенанта Романовского. Этим актом я готовил ему тяжкую долю. Но его я
считал прямым продолжателем моего дела и верил, что Армия, хотя в среде ее
и было предвзятое, местами даже враждебное отношение к Романовскому, пос­
лушается последнего приказа своего главнокомандующего. А признание Армии —
все. Приказ этот в запечатанном конверте лежал в моем несгораемом шкафу, и
о существовании его знали, кроме меня, только два человека: сам И. П. Рома­
новский и генерал-квартирмейстер Плющевский-Плющик. Когда я сказал им об
этом обстоятельстве, Романовский не проронил ни слова, и только на лице его
появилась скорбная улыбка. Словно подумал: «Кто знает, кому уходить первым...»
Я вполне уверен, что оба они сохранили тайну. Но некоторые изощренные
умы проникали интуитивно за ее покровы. Так, когда в конце октября был отдан
приказ о назначении на должность одного из двух «помощников главнокомандую­
щего» — генерала Романовского, неофициальная контрразведка отдела пропаган­
ды, установившая тайное наблюдение за главнокомандующим, требовала от своего
агента в Таганроге «разведать и быть все время au courant: как относятся к наз­
начению ген. Романовского и как расценивается этот шаг в политическом отно­
шении в кругах Ставки? Значит ли это, что ген. Р. будет заместителем Глав­
кома?»
Слух пошел, и борьба, веденная против Романовского, усилилась.
Совмещение законодательных * и правительственных функций в лице Ос.
Совещания, напоминавшее до известной степени конструкцию Временного пра­
вительства, отвечая духу чистой диктатуры, имело и свои большие неудобства.
Помимо естественного переплетения з а к о н а и п р а в и т е л ь с т в е н н о г о
р а с п о р я ж е н и я — переплетения, ослаблявшего силу и устойчивость закона,
это совмещение заключало всю законодательную работу в четыре стены Сове­
щания, ослабляя связи ее с общественностью, заменяя трибуну «Освагом» и ли­
шая Совещание должного авторитета. Зачастую необходимость мероприятия и
причины его вызвавшие оставались неясными для массы, вызывая беспричинную
подозрительность, искажая его смысл и цели. Даже меры, уже принятые и осу­
ществляемые, ввиду технических затруднений нескоро становились известными
в стране. Та политическая борьба, которая свойственна парламенту и которая
велась среди политических организаций Юга, невольно врывалась сквозь стены
Особого Совещания вместе с прениями по законодательству, претворяясь там в
борьбу внутреннюю и поселяя рознь. А эту рознь в преувеличенном и извращен­
ном виде разносила стоустая молва, возбуждая глухое недовольство в обществе
и в Армии. Наконец, работа законодательная и административная — в общих и
частных заседаниях Совещания, в бесчисленных комиссиях и в ведомственных
управлениях — была непосильна для членов Совещания. Она утомляла их и тер­
зала нервы, приковывала к месту нахождения правительства и отрывала от дей­
ствительной жизни в крае, от непосредственной осведомленности в делах под­
чиненных органов.
Чтобы услышать «глас народа», приходилось не раз важнейшие законода­
тельные предположения раньше утверждения их давать в печать. Насущная
* По су щ ес т в у , О собое С овещ ание бы ло ор ган ом зак он осовещ ател ьн ы м .
9. «О ктябрь» № 3

потребность связи со страной чувствовалась многими и вызывала в свое время
различные предложения*. Я говорил уже о первой негласной попытке Родзянко,
еще в мае 1918 г., воскресить 4-ю Государственную Думу, с присоединением к ней
трех предшествовавших составов. В ноябре того же года он выступил уже гласно
с призывом «к русским людям» — создать Национальный совет в составе всех
четырех Дум, Всероссийского церковного собора и Совета республики при Вре­
менном правительстве как «носящих символ законноизбранных государственных
учреждений». В качестве Национального собрания предлагал свою организацию
в конце октября 1918 г. Совет государственного объединения... Было и вовсе
странное для настроений Юга стремление «Юго-Восточного комитета членов
учредительного собрания» под главенством Шрейдера провести в качестве вер­
ховной власти и вместе с тем законодательного органа — Уфимский «Комуч»
(конец окт. 1918 г.).
Все эти комбинации были совершенно искусственны или носили узко поли­
тический характер, не могли иметь почвы и авторитета в стране и не отражали
бы ее мнения. Вместе с тем принятие какой-либо из них еще более затрудняло
бы возможность нашего объединения с казачьими областями, на которое еще не
была потеряна надежда.
Идея создания особого законосовещательного учреждения имела своих по­
следователей и в Ос. Сов. Так Н. И. Астров в марте 1919 г. сделал заявление об
образовании Совета из представителей местных самоуправлений; управляющий
отделом законов К. Н. Соколов в мае представил мне записку об учреждении
такого же органа, но «из лиц по назначению главнокомандующего», причем Ос.
Совещанию в обоих случаях оставлялись бы функции совета министров.
Разделяя взгляд на необходимость представительного законосовещательного
органа, я предполагал создать его из выборных представителей казачьих обла­
стей, горских округов и освобожденных от большевиков губерний; состав его
предполагалось дополнить членами по назначению — из числа людей науки и
практики, включая широко и видных представителей таких демократических
учреждений, как кооперативы, профессиональные союзы и т. д. Но до лета 1919 г.
казачьи области не шли на государственное объединение; земское положение,
могущее дать базу для выборов, все еще выработывалось, возбуждая бесконеч­
ные споры; территория, подчиненная командованию, была невелика и могла бы
дать представительный орган интеллектуально не выше губернского земского
собрания... Когда же с июня наши пределы расширились до Днестра, Десны
и Волги и, с другой стороны, когда конференция южнорусского союза ** выходила
как будто на путь соглашения, в духе моих предположений был выработан ко­
миссией проект Высшего совета, созыв которого зависел только от срока окон­
чания конференции. А она затягивалась безнадежно. Я хотел было назначить
созыв, не дожидаясь соглашения с казаками; посоветовался с Особым Совеща­
нием, которое отнеслось к этому предположению отрицательно*
Конференция спорила о духе, о форме, о словах — главным образом сабо­
тировали ее кубанские делегаты во главе с И. Макаренко — до тех пор, пока
армии не покатились от Орла к Дону и далее к Кубани, когда весь вопрос поте­
рял' свое значение.
Что дал бы нам Высший совет в области устроения страны, неведомо. Счи­
тая и ныне образование его для того времени психологически и политически необ­
ходимым, я, однако, не уверен — не прибавил ли бы он только лишнего звена в

* Л ю бопы тна и ст ор и ч еск ая сп р авк а, д ан н ая п р оф . Н овгородцевы м : «В а п р ел е 1612
года, по прибы тии в Я рославль, к н я зь П ож арск и й и в сех чинов лю ди, с ним бы вш ие, от­
правили грам оты по городам , п р ося п р исл ать оп олч ен ц ев и ср ед ст в а для казны , а т ак ­
ж е «и зо в сяк и х чинов л ю дей ч ел ов ек а по два, по три» для «зем ск ого сов ет а». В гр ам о­
тах в ы р а ж а ется п р о сьба, чтобы г ор од а в ы ск азал и м н ен и е, как бы в т ак ое т р у д н о е в р е ­
мя н е остать ся б езг о су д а р н ы м , как стоять проти в врагов р усск ой зем л и , как ссы латься
б е з ц аря с и ностр ан ны м и г осуд ар я м и и как устр а и в ать в п р едь госуд ар ств ен н ы й п о­
рядок.
С огласно и ссл едов ан и я м п р оф . П латонова, такой «зем ск и й сов ет» или «зем ск и й
собор » дей стви тел ь н о со ст оя л ся в Я росл авл е, и зем ск и е лю ди п риним али у ч аст и е в д е ­
л ах г о су д а р ств ен н ы х , как по в неш ней , так и по в н утр ен н ей политике.
** В со ст а в е п р едстав и тел ей ком ан дован ия, Дона, К убани и Терека. И стория п опы ­
ток со зд а н и я ю ж н о р у сск о го со ю за — в сл ед у ю щ ем том е.

той цепи соборных опытов, которая началась Демократическим совещанием и
Советом республики... Тем более что три главнейшие течения общественной мы­
сли, представленные на Юге — Сов. госуд. объед., Над. центром и Союзом возрожд. России, невзирая на усилия многих своих членов, не находили обыкновен­
но ни общего языка, ни общего-пути.
Особое Совещание гшкогда не пользовалось расположением русской общест­
венности и навлекало на себя суровую критику и тогда, и теперь. При этом оно
находилось всегда под двойным обстрелом — по обвинению, с одной стороны,
в «черносотенстве», с другой — в «кадетизме». Формулы одинаково сакрамен­
тальные и «вины» одинаково непростительные в глазах разных политических
группировок. Прежде всего было бы справедливым разложить историческую от­
ветственность Особого Совещания. Давая в свое время определенные указания
по кардинальным вопросам законодательства и управления и утверждая все за­
коноположения, прежде всего разделяю эту ответственность в полной мере я.
Во-вторых, невзирая на отсутствие парламентаризма, общественное начало бы­
ло далеко не чуждо Особому Совещанию: все важнейшие законоположения, пре­
жде чем попасть на рассмотрение Совещания, вынашивались в недрах двух ос­
новных политических организаций и в группе кадетской партии, по существу,
впрочем, растворившейся в Нац. центре. Их мнения преломлялись в прениях Со­
вещания, в котором участвовали и видные представители организаций. Только
Союз возр. не имел там своего голоса, хотя косвенно принимал известное участие
в обсуждении дел путем редких, правда, собеседований со мной и личных отно­
шений с руководителями Нац. центра. И если в общем направлении политики
Юга — в той с р е д н е й л и н и и — равнодействующей политических течений,
к которой стремился я и которую в конце концов с уклоном вправо проводило
Ос. Сов., организованная общественность неповинна, то во многих важных ме­
роприятиях и ответственных назначениях есть немалая доля ее участия. Теперь,
после всяческих переоценок и превращений, соблюдается часто библейский обряд
омовения рук и прошлое как-то забывается...

<•>
Программа правительства не объявлялась. Две речи, сказанные мною в
Ставрополе и на открытии Кубанской рады, исчерпывали официальное изъяв­
ление нашей идеологии и политического курса; они служили темой для пропа­
ганды, политических дискуссий и экспорта за границу *.
В их неопределенности и «непредрешениях» различные секторы русской
общественности, одни с тревогой и подозрительностью, другие с признанием и
надеждой,— видели маскировку, скрывающую «истинные» побуждения и наме­
рения. Из кругов умеренно социалистических и либеральных, из Крыма, Киева,
Одессы, от «русского политического совещания» из Парижа шли все более на­
стойчивые предложения «раскрыть лицо Добровольческой Армии». Между тем
«непредрешениях являлись результатом столько же моего убеждения, сколько
и прямой необходимости.
В самом деле: «Борьба с большевизмом до конца», «Великая, Единая и-Неделимая», «автономии и самоуправления», «политические свободы» — вся эта
ценная кладь могла быть погружена на государственный воз явно при общем или
почти общем (кроме федералистов и самостийников) сочувствии. Казалось, что
с одной этой кладью под трехцветным национальным флагом можно будет до­
везти его до Москвы, а если там при разгрузке произошло бы столкновение раз­
номыслящих элементов, даже кровавое, то оно было бы, во всяком случае, ме­
нее длительным и изнурительным для страны, чем большевистская неволя... Но
* В т ел егр а м м е С азон ову от 2 янв. 19 г. я писал: «Мы бор ем ся за сам ое бы тие
Р о сси и , не п р есл ед у ем н и к ак и х р еак ц и он н ы х ц ел ей , н е п од д ер ж и в а ем и н т ер есо в к а­
кой-либо одной п ол и тической партии и н е п ок р ов и тел ьствуем ник ак ом у отдельн ом у
сосл ови ю . Мы н е п р ед р еш а ем ни бу д у щ его го су д а р ств ен н о го у ст р ой ств а, ни путей и сп о ­
собов , коим и р у сск и й н ар од объ яв и т свою волю».

идти дальше этого было уже труднее: в некоторых случаях пришлось бы вскры­
вать разъедавшее нас разномыслие.
Однажды осенью 1918 г. по поводу толков о необходимости декларации мои
оба ближайших помощников сказали мне, что работать под лозунгом Учредитель­
ного собрания они считают для себя невозможным. Это было убеждение, широко
распространенное в военной среде и правых кругах, где понятия «учредилка»
и «учредиловцы» встречали презрительное отношение. Но и в либеральных кру­
гах в то время признание Учред. собр. было далеко не безоговорочным. На ка­
детском съезде в Екатеринодаре мы слышали, например, из уст Милюкова та­
кие слова: «Я против предрешения как форм, так и способов создания новой
власти. Идея народовластия и свободного волеизъявления народов более чем по­
колеблена... Необходима крайняя осторожность по отношению к Учред. собра­
нию...»
Оставляя в стороне другие паллиативные решения, оставалось деклариро­
вать кому-либо «самозарождение» или «законопреемственность», чтобы в мину­
ту порвать слагавшееся с таким трудом, весьма непрочно сшитое единство воен­
но-общественного фронта.
Это отношение к идее Учред. собр. под влиянием разнообразных причин со
временем начинает вновь меняться, вероятно, не столько по убеждению, сколько
по тактическим соображениям. Так, на заседании представителей Гос. об., Над.
центра, Союза возр. и бюро Советов объед. земств и городов Юга России *, пред­
ставлявшем первую попытку объединения более широкого общественного фронта,
возбужден был и этот вопрос; протокол заседания говорит:
«Учредительное собрание, как суверенный орган государственного строи­
тельства, возникающее на основе народного волеизъявления,— признано прием­
лемым в принципе, но н е п о н а и м е н о в а н и ю членами всех представленных
организаций. Члены Земско-городск. объединения, Союза Возр. и Госуд. об. в
лице Е. Н. Трубецкого** признают его категорически, оставляя и название. Член
Гос. об. Масленников считает неизбежным установление самого органа народ­
ного волеизъявления, не предрешая его названия. Член Над. цен. М. Федоров
считает вопрос о наименовании несущественным, но предпочитает название «На­
родного Собрания», настаивая при этом, главным образом, на установлении того
момента выборов, который дал бы уверенность в разумном исходе голосова­
ния» ***.
Пока мужи совета, таким образом, искали путей, чтобы обойти не то острые
углы взаимных отношений, не то друг друга, в Армии эти трения находили так­
же отклик, но гораздо более элементарный: одни проливали кровь, не мудрствуя
лукаво, другие заявляли:
— Мы за «учредилку» умирать не будем...
Поэтому я призывал Армию бороться просто за Р о с с и ю .

С большими еще трудностями проходил другой важный вопрос — а г р а рный. После долгих мук, споров, взаимных уступок Ос. Сов. подошло, наконец,
к основным его положениям. В двадцатых числах марта 1919 г. состоялись за­
седания под моим председательством, окончательно установившие руководящие
основания. Это было еще очень немного, но по крайней мере дело сдвигалось с
мертвой точки. Когда возник вопрос, в какой форме объявить о принятом реше­
нии во всеобщее сведение, один из членов Совещания высказал взгляд, что объ­
являть не следует вовсе; к нему присоединилась большая часть правых членов
Совещания. Я выразил свое удивление и заявил, что принятые положения счи­

* Б ю ро вы делилось на С и м ф ер оп ольск ом с ъ е зд е .
** Только его лично. В собр ан и и п р и сутств овал и ещ е члены Сов Гос об. В. Б об­
р и нский, А. Х рипунов, Л. М асленников.
Из проток ола заседан и я 3 январ я 1919 г .— Х ар ьк овск ое со в ещ ан и е партии Н а­
родной Свободы в н оя бр е 1919 г. в ы ск азал ось за «д ов еден и е стр аны до В сер осси й ск ого
П р е д с т а в и т е л ь н о г о с о б р а н и я», проти в «попы ток н ем ед л ен н ого объ яв л ен и я
постоян н ой ф орм ы г осуд ар ств ен н ого устр ой ств а» и п ротив н ем ед л ен н ого по св ер ж ен и и
больш евик ов созы ва У чредител ьного собр ан и я .

таю обязательными и они будут опубликованы в ближайший день. «Декларация»
как результат этого обсуждения составлялась в Над. центре и принадлежит перу
Н. И. Астрова. Я изменил ее редакцию, оставив сущность, и придал форму пред­
писания на имя председателя Ос. Сов. * Оно гласило:
«Государственная польза России властно требует возрождения и подъема
сельского хозяйства.
Полное разрешение земельного вопроса для всей страны и составление об­
щего для всей необъятной России земельного закона будет принадлежать зако­
нодательным учреждениям, через которые русский народ выразит свою волю.
Но жизнь не ждет. Необходимо избавить страну от голода и принять неот­
ложные меры, которые должны быть осуществлены незамедлительно. Поэтому
Особому Совещанию надлежит теперь же приступить к разработке и составле­
нию положений и правил для местностей, находящихся под управлением глав­
нокомандующего вооруженными силами Юга России.
Считаю необходимым указать те начала, которые должны быть положены в
основу этих правил и положений:
1. Обеспечение интересов трудящегося населения.
2. Создание и укрепление прочных мелких и средних хозяйств за счет ка­
зенных и частновладельческих земель.
3. Сохранение за собственниками их прав на земли. При этом в каждой
отдельной местности должен быть определен размер земли, которая может быть
сохранена в руках прежних владельцев, и установлен порядок перехода осталь­
ной частновладельческой земли к малоземельным. Переходы эти могут совер­
шаться путем добровольных соглашений или путем принудительного отчуждения,
но обязательно за плату. За новыми владельцами земля, не превышающая уста­
новленных размеров, укрепляется на правах незыблемой собственности.
4. Отчуждению не подлежат земли казачьи, надельные, леса, земли высо­
копроизводительных сельскохозяйственных предприятий, а. также земли, не имею­
щие сельскохозяйственного назначения, но составляющие необходимую принад­
лежность горнозаводских и иных промышленных предприятий; в последних двух
случаях — в установленных для каждой местности повышенных размерах.
5. Всемерное содействие земледельцам путем технических улучшений зем­
ли (мелиорация), агрономической помощи, кредита, средств производства, снаб­
жения семенами, живым и мертвым инвентарем и проч.
Не ожидая окончательной разработки земельного положения, надлежит
принять теперь же меры к облегчению перехода земель к малоземельным и под­
нятию производительности сельскохозяйственного труда. При этом власть долж­
на не допускать мести и классовой вражды, подчиняя частные интересы благу Го­
сударства».

< ...>
Несравненно легче проходил рабочий вопрос, не вызывая ни такой страст­
ности, ни такого разномыслия, как аграрный. В тот же день, 28 марта, на имя
председателя Ос. Сов. было мною послано предписание:
«Русская промышленность разрушена совершенно, чем подорвана государ­
ственная мощь России, разорены предприятия и лишены работы и хлеба миллио­
ны рабочего люда.
Предлагаю Особому Совещанию приступить немедленно к обсуждению мер
для возможного восстановления промышленности и к разработке рабочего зако­
нодательства, принять в основу его следующие положения:
1. Восстановление законных прав владельцев фабрично-заводских пред­
приятий и вместе с тем обеспечение рабочему классу защиты его профессио­
нальных интересов.
2. Установление государственного контроля за производством в интересах
народного хозяйства.
3. Повышение всеми средствами производительности труда.
* От 23 м арта 19 г., № 45.

4. Установление 8-часового рабочего дня в фабрично-заводских предприя­
тиях.
5. Примирение интересе® работодателя и рабочего и беспристрастное ре­
шение возникающих между ними споров (примирительные камеры, промысло­
вые суды).
6. Дальнейшее развитие ^страхования рабочих.
7. Организованное представительство рабочих в связи с нормальным раз­
витием профессиональных обществ и союзов.
8. Надежная охрана здоровья трудящихся, охрана женского и детского тру­
да, устройство санитарного надзора на фабриках и заводах и в мастерских; улуч­
шение жилищных и иных условий жизни рабочего класса.
9. Всемерное содействие восстановлению предприятий и созданию новых
в целях прекращения безработицы, а также принятие других мер для достиже­
ния той же цели (посреднические конторы по найму и проч.).
К обсуждению рабочего законопроекта надлежит привлечь представителей
как от предпринимателей, так и от рабочих. Не ожидая окончательной разработ­
ки и осуществления рабочего законодательства, во всех случаях текущей жизни
и административной практики в мере возможности применять эти основные по­
ложения и, в частности, оказать государственное содействие к обеспечению ра­
бочих и их семейств предметами первой необходимости за счет части заработка».
«Рабочая декларация» была принята обществом и печатью также без осо­
бой страстности. В екатеринодарский период борьбы торгово-промышленный класс
не имел в кругах, близких к Армии и Ос. Сов., таких сторонников своих инте­
ресов, как аграрии.
В результате обецх деклараций образованы были две комиссии: для разра­
ботки земельного вопроса — под председательством нач. управ, земл. Колокольцова и для разрешения рабочего вопроса — под председательством М. М. Федо­
рова.
Настойчивые пожелания необходимости общей политической декларации
правительства Юга для западной Европы приходили от русского политического
совещания из Парижа и от екатеринодарских иностранных представителей.
В. Маклаков подсказывал и общие основные начала ее: «временный характер
военной власти, имеющей целью по восстановлении единства и порядка обеспе­
чить свободное выражение народного суверенитета (?)... В земельном вопросе —
правовое урегулирование совершающегося стихийного процесса... Утверждение
самобытного устроения и развития народностей в пределах органически единой
России в формах автономий или федерации» и т. д.
В начале апреля председ. Ос. Сов. ген. Драгомиров доложил мне, что ген.
Бриггс настойчиво просит объявить декларацию, которая могла бы рассеять пре­
дубеждение о реакционности Южной власти, создавшееся в демократических кру­
гах Европы, и дала бы возможность искренним друзьям Добровольческой Армии
оказывать ей более серьезную помощь. Ген. Бриггс предложил и проект декла­
рации, которая могла бы, по его словам, удовлетворить английскую рабочую пар­
тию *. По существу, почти все положения этого проекта были приемлемы и в той
* П роект Д екларации.
1.
Наши враги у т в ер ж д аю т, что мы р еак ц и он н ая сила, в едущ ая б о р ь б у для
в осстан ов л ен и я стар ого р еж и м а.
Это н епр ав да.
Мы, гл ав нок ом ан дую щ и й в оор уж ен н ы м и силам и Юга Р о сси и и члены О собого
при н ем С овещ ания, им ея в в иду о п р о в ер ж ен и е в озв од и м ого на н ас обв и н ен и я в
р еа к ц и о н н о сти , т о р ж ест в ен н о объ яв л яем , что мы п р есл ед у ем н и ж есл ед у ю щ и е цели
1. У ни ч тож ен и е бол ьш ев и стск ой тиран и и и в осст ан ов л ен и е п орядк а.
2. В осста н о в л ен и е м огущ еств ен н ой еди н ой и н ед ел и м ой Р осси и .
3. Созы в Н ац ион альн ого С обрания н а осн о в а х в сео б щ ег о и тай н ого гол о­
совани я.
4. У станов лени е ш и р ок ого м естн ого сам оуп р ав л ен и я в обл астя х, к отор ы е то­
го п ож ел аю т.
5. Н ем едл ен н ы е зем ел ь н ы е р еф ор м ы в соотв етств и и с н уж дам и к аж дой м е ст ­
ности.
6. Гарантии полной гр аж д ан ск ой св ободы и св ободы в ер ои сп ов ед ан и я .
7. Р а б о ч ее зак он одат ел ь ст в о, обесп еч и в а ю щ ее т р удя щ и еся классы от эксплоатации и х к апиталом или Г осудар ством .
(Текст в п ер ев о д е с англий ск ого).

или другой форме объявлялась командованием; но внесение в проект Националь­
ного Собрания шло значительно дальше «непредрешения».- И то обстоятельство,
что оно не возбудило протеста в правом секторе Ос. Сов., означало уже «большой
сцвиг.
10 апреля была составлена в несколько измененной мною редакции и посла­
на английскому, французскому и американскому представителям нота, подпи­
санная мною и всеми членами Особого Совещания **.
Вряд ли эта декларация имела какое-либо влияние на изменение междуна­
родного положения Юга. В отечественных же политических кругах она не удов­
летворила никого. Органы важнейших противоболыневистских группировок выс­
казались сдержанно, но явно несочувственно. «Великая Россия» нашла, что обе­
щаний дано слишком много и «исполнение их принадлежит самой жизни рус­
ской — такой бурной, такой взбаламученной, что нет никакой возможности пред­
видеть, в каком реальном размере будет осуществлена эта декларация»... «Утро
Юга» находило, что сказано слишком мало и слишком неопределенно, в особен­
ности в части, касающейся Народного Собрания, в рамки которого «может вме­
ститься даже Булыгинская дума»... А «Свободная Речь» в изысканных, но ту­
манных выражениях отдала преимущество «простым, но исполненным патрио­
тического одушевления и не отравленным партийным буквоедством» словам,
сказанным ранее **, в сравнении с декларацией, «вызванной дружественной лю­
бознательностью союзников». И успокаивала умы взыскующие; «Не приспело
еще время, не сложилась еще та обстановка, при которых можно пустить в об­
ращение новые, отлитые пытливым проникновением в туманную даль — отчет­
ливые представления».
Можно было подумать, что и те и другие являются обладателями верного
средства спасения страны, но таят его до времени под спудом, не желая открыть
своей тайны непосвященным.
Создавался понемногу политический тупик, из которого могли вывести
только победы Армии.

Глава
X X I I I . О СО БО Е С О В Е Щ А Н И Е : Г Р А Ж Д А Н С К О Е
УП РА В Л ЕН И Е И САМ О УП РАВЛ ЕН И Е; РАБО ЧЕЕ
И А ГР А Р Н О Е ЗАКОНО ДАТЕЛЬСТВО

Вопрос о национальностях и связанный с ним — о территориальном устрой­
стве Российского государства разрешались в полном единомыслии мною и всеми
членами Ос. Сов.: единство России, областная автономия и широкая децентра­
лизация. Наши отношения к западным лимитрофам выражались только в декла­
ративных заявлениях; с Украиной, Крымом, Закавказскими республиками и ка­
зачьими областями нас связывали многочисленные нити во всех областях жизни,
борьбы и управления. Об них я говорю в соответствующих главах. Эти взаимоот­
ношения были очень трудны и ответственны, а среди управлений Ос. Сов. не бы­
ло органа, который мог бы руководить ими: управ, ин. дел старалось всемерно
П о-видим ому, этот п р оек т был и зв ест ен за б л а го в р ем ен н о ф р а н ц у зск и м и а м е ­
р и кан ск им п р едстав и тел я м . В ан гл ий ск ом т ек сте ф р а за «Н ар одн ое со б р а н и е» и м е­
ла н а ч ер та н и е «N ational A ssem b ly»; во ф р а н ц у зск о м — « A ssem b lee N ation ale» —
п оняти е, и м ев ш ее со в ер ш ен н о о п р едел ен н ы й см ы сл — У чр еди тел ьн ого С обрания
(1789 и 1871).
* О п о сл ед н ем п р оси л у си л ен н о Бриггс.
«П рош у Вас дов ести до св ед ен и я В аш его П рави тельства о том, к аки е ц ели п р е­
сл ед у ет К ом ан дован ие в о о р у ж ен н ы х си л Юга Р о сси и в в о о р у ж ен н о й бо р ь б е с с о ­
в етской властью и в госу д а р ств ен н о м ст р ои тел ьств е.
1. У ни ч тож ен и е бол ьш ев и стск ой ан ар хи и и в од в о р ен и е в ст р а н е п равов ого п о­
рядка.
2. В о сста н о в л ен и е м огущ еств ен н ой еди ной , н ед ел и м ой Р о сси и .
3. Созы в Н ародного С обрания на о сн о в а х в сео б щ ег о и зби р ат ел ь н ого п рава.
4. П р оведен и е д ец ен т р а л и за ц и и власти п утем уст ан ов л ен и я о бл астн ой авто­
ном ии и ш и р окого м естн ого сам оуп р ав л ен и я.
5. Гарантия п олной гр аж д ан ск ой св ободы и свободы в ер ои сп ов ед ан и я .
6. Н ем едлен ны й п р и ступ к зем ел ь н ой р е ф о р м е для у ст р а н ен и я зем ел ь н ой н у ­
ж ды т р у дя щ егося н асел ен и я .
7. Н ем едл ен н ое п р о в ед ен и е р абоч его зак он одат ел ь ст в а, обесп еч и в аю щ его т р у ­
д я щ и еся классы от эк сп л оатац и и и х г осуд ар ств ом и к апиталом ».
** «Н еп р едреш ен и я » — речь моя на откры тии К убанск ой рады .

устраниться от этого дела, полагая, что принятие в свое ведение сношений с но­
вообразованиями послужит косвенным признанием их суверенитета; управ, внут.
дел по всей своей структуре и психологии было не приспособлено к такого рода
работе. В конце концов сношения с новообразованиями вел лично я совместно
с председателем Особого Сов. при посредстве его канцелярии и при содействии
начальника штаба и нач. воен. управ.— в части, касающейся военных обстоя­
тельств и военного представительства *. На еженедельных заседаниях Ос. Сов.,
под моим председательством, я знакомил членов его с принятыми мерами и за­
частую обращался за советом, не встречая никогда сколько-нибудь серьезных
расхождений **.
Областное автономное устройство предполагалось не только в отношении
территорий, населенных инородцами, но и русских. В январе 1919 г. по инициа­
тиве В. В. Шульгина возникла «комиссия по национальным делам» ***, бюджет
которой был отнесен на счет В. С. Ю. Р. Целью своей комиссия поставила сбор
и разработку материалов для защиты русских интересов на мирной конференции
и для выяснения отношений России к национальным движениям, а также иссле­
дование вопроса об автономном устройстве ее, в частности Юга. Работы комис­
сии отразились на административном подразделении территории В. С. Ю. Р. на
области ****. В плане предстоящего устройства страны нам представлялась пос­
ледовательная цепь самоуправлений от сельского схода до областных дум, снаб­
женных в период подготовительный расширенными значительно правами губерн­
ских земских собраний и получающих впоследствии функции местного законо­
дательства из рук будущего Народного Собрания. Но линия фронта далеко еще
не выражала пределов фактического распространения войны. Вся небольшая
вначале территория Добровольческой Армии являлась по существу театром воен­
ных действий. Это обстоятельство побуждало к принятию исключительных мер
для в р е м е н н о г о усиления и централизации власти на местах. Временные
положения «о гражданском управлении и о государственной страже», вырабо­
танные Ос. Сов. по схемам Нац. центра и выпущенные в марте 1919 г., должны
были считаться с этим обстоятельством и поневоле ограничивать общественную
инициативу. Трем ступеням административной лестницы — главноначальствую­
щему, губернатору и начальнику уезда — по принадлежности был предоставлен
надзор за состоянием и деятельностью всех правительственных установлений *****
и мирных самоуправлений. Гражданская стража, имея полувоенную организацию,
находилась в двойном подчинении — местным гражданским начальникам и через
командиров губернских бригад «командующему государственной стражей» —
помощнику нач. управл. вн. дел, на которого возлагалось высшее руководство
деятельностью стражи по предупреждению и пресечению преступлений. Главно­
начальствующий, кроме высшего надзора за управлением нескольких губерний
или области, имел в своем подчинении войска и должен был согласовать дейст­
вия военных и гражданских властей. Ему предоставлялись исключительные права
и принятие чрезвычайных мер в случаях, угрожающих государственному по­
рядку.
С восстановлением и утверждением порядка и полного успокоения в губер­
ниях с начальствующих должны были быть сложены все чрезвычайные полно­
мочия и отпадало действие исключительного положения.
Это устройство, удовлетворявшее правые и либеральные круги, вызвало
жестокую критику в революционной демократии. Она находила в идее такого
управления только «административное усмотрение, полицейскую опеку и произ­
вол»; мы видели в нем необходимые условия, обеспечивающие интересы борьбы
* Л ю бопы тно, что в п р ави тельств е адм. К олчака этот в оп р ос так ж е вы звал с о м н е ­
ние: он был р а зр еш ен вначале в озл ож ен и ем сн ош ен и й с н овообр азов ан и я м и (в том ч и ­
сл е с прав. Юга, С евера и Ю деничем) на мин. и н остр . дел, а с осен и 1919 г .— на мин
вн. дел.
** События на К убани осен ью 1919 г., св язан н ы е с к азн ью К ал абухов а, как у в и ­
дим п о зж е, п р отек ал и б е з участи я О собого С овещ ания.
*** П р ед сед а т ел ем был и збр ан В. В. Ш ульгин В т р у д а х к ом и сси и п риним али у ч а ­
сти е п р оф . И. А. Л инниченко. М. А. Л япунов, А. Б. Б илим ович, П. И. Н овгор одцев и д р уг.
**** Х арьковская, К иевская. Н овороссий ск ая и Сев К авказ
***** Для главнонач. и г у б .-- за и ск л ю чен и ем суд ебн ы х м ест и Контюоля; для нач.
у езд о в — за искл ю ч ен ием , кром е того, уч ебн ы х зав ед ен и й .

и Армии. Она считала это реставрацией; мы — временной мерой, долженствую­
щей расчистить путь для утверждения покоя и нормальных форм самоуправления.
В конце концов центр тяжести вопроса был не столько в системе, сколько
в людях...
Но жизнь перевернула вверх дном все наши умозаключения и не оправдала
ожиданий: наше гражданское управление не внесло законности и порядка, воз­
будив большое разочарование в населении.

< ...>
Комиссия Колокольцова приступила к разработке земельного вопроса, при­
влекая многочисленных сведущих людей и со стороны. В комиссии наметились
сразу три течения: левое с. р. типа, с определенным стремлением к полной лик­
видации помещичьего хозяйства; крайне правое, стремившееся выиграть время
и отстоять интересы класса; наконец, среднее, искавшее путей для введения сти­
хийного процесса в русло государственных интересов. По-видимому, ведомство
Колокольцова принадлежало ко второму течению... Еще в процессе подготови­
тельной работы мне приходилось обращать внимание на внесение проектов, в кор­
не расходящихся с духом декларации. «Правые,— говорит один из участников
комиссии,— были идеологами и страстными, убежденными защитниками вос­
становления помещиков на их землях. Люди писали на бумаге свои чаяния и
мечты, не считаясь с тем, что можно было сделать в новых условиях и чего сде­
лать было уже нельзя. Они представляли цифры и неопровержимые данные, ка­
сающиеся теории вопроса... Вот государственный интерес,— говорили они,—
и нам нет никакого дела до того, что кто-то говорит о революции. Революция
пройдет. Россия останется. Наше решение должно быть для России, а не для
революции».
Колокольцовская комиссия закончила свои работы в начале июля. «Земель­
ное положение», составленное ею, в общих чертах имело следующие основания:
помещичья земля свыше известной нормы продается добровольно или отчуж­
дается в собственность крестьян — за выкуп; норма не подлежащих отчуждению
частновладельческих земель, в зависимости от местности,— от 300 до 500 десят.;
целый ряд изъятий в отношении культурных и заводских хозяйств еще больше
уменьшал общую площадь переходящих к крестьянам земель; отчуждению не
подлежали земли городов, земств, монастырей, церковные, духовных учреждений,
ученых и просветительных обществ. По мере занятия отдельных местностей долж­
ны были немедленно вступать в распоряжение своими угодьями казна, банки,
города, церкви, монастыри, перечисленные выше учреждения, а также, во мно­
гих случаях, частные собственники — как, например, землями, не использован­
ными захватчиками или «находившимися в чужом пользовании в течение вре­
мени не большего, чем необходимо для одного озимого и одного ярового уро­
жая»...
Наконец Положение предусматривало, что земельные органы п р и с т у п я т
к о т ч у ж д е н и ю т о л ь к о по и с т е ч е н и и т р е х л е т с о д н я в о с с т а ­
н о в л е н и я г р а ж д а н с к о г о м и р а во в с е й Р о с с и и!..
Проект этот был мною отвергнут. Колокольцов оставил пост. Проект пере­
дан на рассмотрение новой комиссии под председательством нач. управ, юстиции
Челищева.
Замечательно, что даже это творение — акт отчаянной самообороны клас­
са — вызвало смятение в правых организациях. На проект Колокольцова, став­
ший известным Совету Гос. Об., последний отозвался немедленно письмом Кривошеина и постановлением от 14 июля: «...намечаемое законопроектом огульное
принудительное перераспределение владения возбуждает серьезное опасение в
том, что проведение его в жизнь породит тяжелые продовольственные последствия
для государства и экономическое обессиление его». Совет успокаивал себя толь­
ко тем, что в течение трехлетнего срока «непреложные законы экономического
развития укажут на правильные пути для будущего русского сельского хозяйст­
ва». И рекомендовал ограничиться возобновлением деятельности Крестьянского

банка и созданием землеустроительной и землемерной организации, которые
«внесут в деревню успокоение вернее и скорее, чем самые красноречивые обеща­
ния!»... А Совет всероссийского союза земельных собственников утверждал даже,
что «по сведениям, идущим из деревни, народ сознает ныне глубокую моральную
разницу между своим и чужим и относится к захвату как к действию преступ­
ному и не могущему быть терпимым при восстановлении законной власти».
Не видели или умышленно закрывали глаза?
Были, впрочем, и редкие исключения: в Харькове союз земельных собст­
венников в августе принял резолюцию о необходимости скорейшего издания зе­
мельного закона в духе моей декларации ввиду того, что дальнейшая проволочка
может вызвать опять брожение среди крестьян.
Тем временем подходил сбор урожая и необходимо было дать временные
нормы для надлежащего его использования. Злополучный «третий сноп», вве­
денный еще в период нашего походного законодательства на клочке Старополь­
ской губ. для урожая 1918 г., сохранился в неприкосновенности. В Ос. Сов. был
составлен и мною утвержден ряд положений, имевших тройную цель: обеспече­
ние сельскохозяйственного производства, сохранение принципа собственности и
по возможности меньшее нарушение сложившихся в деревне взаимоотношений.
Закон об урожае оставлял его за посеявшим и требовал уплаты аренды владель­
цу в размере 1/3 хлеба, 1/2 трав и 1/6 корнеплодов; закон о посевах на 1919—
1920 гг. вменял в обязанность лиц, «в действительном пользовании коих земля
находится», пахать и сеять, обещая «обеспечить интересы засевщиков при
сборке урожая», закон об аренде предоставлял фактическим обладателям земли
(захватчикам) продолжать пользование ею на 1920 г. по договору или без дого­
вора, ограничивая известными пределами подесятинную арендную плату. После­
дующими законоположениями уменьшались нормы натурального арендного взно­
са (1/5 — 1/10) и облегчалась возможность дальнейшего пользования землей,
подводя под «право захвата» некоторые юридические обоснования.
Правый член Ос. Сов., одинаково уважаемый за прямоту и искренность обои­
ми флангами, впоследствии говорил: «Из всех мер Ос. Сов. наиболее неудачной,
наибольшей ошибкой были законы о хлебном налоге* и о «третьем снопе». Оба
эти закона вышли из правого крыла Ос. Сов. и вполне на его совести». Это вме­
шательство власти в острые аграрные взаимоотношения не встретило тогда до­
статочно сильного отпора в несоциалистической общественности Юга. «Третий
сноп» вызывал в буржуазной печати горячие споры о нормах, о деталях, но за
редкими исключениями эти споры не колебали принципа. Не раз, когда я при­
носил в Ос. Сов. свои мучительные сомнения о правильности такого нашего кур­
са, я слышал не только справа, но иногда и слева совершенно бесспорные ю р и ­
д и ч е с к и истины, что отношение российских законов к захватам гораздо суро­
вее и что колебание принципа собственности грозит большими потрясениями...
Наконец «демократический»» Дон и сугубо «демократическая» Кубань в своем
законодательстве об использовании урожая 1918— 1919 гг. придерживались тех
же принципов, что и «реакционное» Ос. Сов. **...
А тем временем за войсками следовали владельцы имений, не раз насильно
восстанавливавшие, иногда при поддержке воинских команд, свои имуществен­
ные права, сводя личные счеты и мстя. И мне приходилось грозить насильникам
судом и напоминать властям их долг — предупреждать новые захваты прав, но
не допускать самочинного разрешения вопроса о старых. В местностях, где уже
наступило некоторое успокоение, некоторые землевладельцы возвращались в свои
поместья и вносили вновь элементы брожения непомерным вздутием арендной
платы...

* См. н и ж е.
** П риказ дон ск ого атам ан а от 5 ию ня 1918 г. и К убанск ого к р аевого п р ав и тел ьст­
ва от 13 ию ня 1918 г. С огласно п о сл ед н ем у , н ап р и м ер , в сл уч ае, есл и зап аш к а в л ад ел ь­
ца, а сем ен а п осевщ ик а, п оследн и й получал п ол-урош ая. Если то и д р у го е владельца,
то у р о ж а й цели к ом п ер ех о д и л к п осл ед н ем у, а н езак онн ы й п осев щ ик получал оп лату
св оего тр уда. В и ю ле 1919 г. дон ск и м п р ави тельств ом и зд ан о п ост ан ов л ен и е, в си л у
к отор ого захв атч и к уплачивал вл адел ьц у зем ли «ар ен дн ую плату, сущ еств ов ав ш ую
осен ь ю 1918 г.».

Комиссия Челищева перерабатывала земельный проект при участии нового
нач. управл. землед., проф. А. Билимовича, в значительной степени под его влия­
нием. Но со времени подчинения моего адм. Колчаку самая возможность изда­
ния земельного закона стала спорной по существу.
Телеграммой от 28 августа, определявшей пределы моей власти, Верховный
правитель уведомил меня, что «общее руководство земельной политикой при­
надлежит Российскому правительству». На этой почве между Ос. Сов. и Омским
правительством завязалась переписка, в результате которой последовала на мое
имя в особо секретном порядке телеграмма адм. Колчака от 23 окт., № 1005:
«Телеграмма Нератова относительно предоставления Вам самостоятельно­
сти в земельном законодательстве заставляет меня с полной искренностью вы­
сказать возникающие у меня опасения. Я считаю недопустимой земельную по­
литику, которая создаст у крестьянства представление помещичьего землевла­
дения. Наоборот, для устранения наиболее сильного фактора русской револю­
ции — крестьянского малоземелья и для создания надежной опоры порядка в
малообеспеченных землею крестьянах необходимы меры, укореняющие в народе
доверие и благожелательность к новой власти. Поэтому я одобряю все меры,
направленные к переходу земли в собствендость крестьян участками в размерах
определенных норм. Понимая сложность земельного вопроса и невозможность его
разрешения до окончания гражданской войны, я считаю единственным выходом
для настоящего момента по возможности охранять фактически создавшийся пе­
реход земли в руки крестьян, допуская исключения лишь при серьезной необхо­
димости и в самых осторожных формах. Глубоко убежден, что только такая
политика обеспечит необходимое сочувствие крестьян в освободительной войне,
предупреждая восстания, и у с т р а н и т в о з м о ж й о с т ь разлагающей проти­
воправительственной пропаганды в войсках и населении. Основные принципы
принимаемых правительством мер одновременно Вам сообщаются. Конструкция
изданных здесь постановлений по земельному вопросу не всегда удачна и допус­
кает улучшения и даже изменения, но я глубоко убежден в необходимости твер­
дого соблюдения их основных принципов.
Обстановка, где нет острого земельного вопроса, позволяет отнестись к нему
с объективной спокойной стороны. Думаю, что ссылка на руководящие директи­
вы, полученные от меня, могла бы оградить Вас от притязаний и советов заинте­
ресованных кругов.
Сердечно желаю Вам дальнейших успехов, как военных, так и в не менее
важных делах гражданского и политического устройства.
Адмирал Колчак».
С тех пор работа земельной комиссии получила чисто академическое зна­
чение. Земельное положение было выработано в начале ноября, и я приказал
отдать его печати, чтобы подвергнуть критике широких общественных кругов.
Положение отличалось от колокольцовского лучшей юридической формулиров­
кой, осторожностью и стиранием острых углов, но основные его мысли были те
же. Вот некоторые из его основ: добровольные сделки в течение двух лет; при­
нудительное отчуждение по истечении этого срока; оставление за частными вла­
дельцами усадеб, лесов, открытых недр и земли от 150 до 400 десятин — на
основании твердых максимумов или особой прогрессии; отчужденные земли мог­
ли быть проданы исключительно лицам, занимающимся земледельческим трудом,
преимущественно местным; максимальные нормы для покупающих землю были
установлены от 9 до 45 (на сев.) десятин.
Проект Билимовича — Челищева при всех его спорных сторонах представ­
лял попытку проведения грандиозной социальной реформы и, если бы был осу­
ществлен до войны и революции в порядке эволюционном, законным актом мо­
нарха, стал бы началом новой эры, без сомнения, предотвратил бы революцию,
обеспечил бы победу и мир и избавил бы страну от небывалого разорения. Но
с тех пор маятник народных вожделений качнулся далеко в сторону, и новый
закон не мог бы уже оказать никакого влияния на события и, во всяком случае,
как орудие борьбы был совершенно непригоден.

Для характеристики общественных настроений могут послужить те отзывы
по поводу проекта, которыми полна была печать. Правые органы видели в нем
«огульное уничтожение помещичьего землевладения», и Н. Н. Чебышев, б. член
Ос. Сов., писал в «Великой России»: «Отнять землю от хозяйственно-образован­
ного человека, любовно удесятерившего долгим трудом и затратами производи­
тельность земли, и отдать ее невежде, развращенному безделием, сельскому
хулигану — тяжкая несправедливость, ничем не оправдываемый грех»... И гро­
зил, что «в придачу к Махно мы получим Дубровских»...
«Свободная Речь» признавала «общую схему», спорила о деталях и реши­
тельно уклонялась от моральной ответственности: «Нам ясно, что силы будущей
России — это мелко-крестьянская буржуазия... Мы понимаем, что эти силы долж­
ны служить главной оснозой власти... Но... можно ли спасти хоть что-нибудь и
что именно — это может решить только власть... Если она признает, что во имя
будущей России нужно санкционировать ликвидацию чуть не всего помещичьего
землевладения,—пусть будет так». Харьковский съезд партии к. д. также укло­
нился от конкретного определения своих взглядов на земельную реформу.
Умеренно социалистические органы видели в проекте «стремление сохранить
помещичье землевладение и притом не в виде исключения, а как общее правило».
И стояли твердо п р о т и в проведения аграрной реформы до Учред. Собр.
Только группы, стоявшие еще левее, требовали немедленного и полного чер­
ного передела. Но они находились вне фронта противобольшевистской борьбы —
в стане наших врагов или сохраняли дружественный нейтралитет к советской
власти.
Достойно удивления, как мало внимания уделяла печать всех направлений,
увлеченная этими теоретическими интеллигентскими спорами, настроениям под­
линной жизни деревни, крестьянства, как мало она стремилась проникнуть в
замкнутый круг мужицкой стихии... Только официальные осведомители с упорст­
вом верующих или сильно хотящих изо дня в день твердили:
— Мужик хочет «хозяина» и «синюю бумажку» — нотариальный акт на
купленную землю...
Таким образом, вся обстановка, создавшаяся на Юге России в 1919 г., пси­
хология общественности, соотношение сил и влияний решительно не способство­
вали проведению в жизнь в молниеносном революционном порядке р а д и к а л ь ­
н о й а г р а р н о й р е ф о р м ы . Не было ни идеологов, ни исполнителей. Все,
что можно было — и, вероятно, должно — это соблюсти «непредрешение», отка­
заться вовсе от земельного законотворчества, приняв колчаковскую программу —
узаконения безвозмездного пользования захваченной землей впредь до решения
Народ. Собр., рискуя разрывом с правыми кругами и, следовательно, осложне­
ниями в Армии.
Только новороссийская катастрофа, нанеся оглушительный удар белому дви­
жению, открыла многим людям глаза на тот геологический сдвиг, который со­
вершился в России. Только тогда стало слагаться впечатление, будто «у многих
землевладельцев зреет сознание необходимости жертвенного подвига...» Воз­
можно. У одних, быть может, искреннее, у других — продиктованное безнадеж­
ностью положения и поисками новых, хотя бы «демагогических», средств для
продолжения борьбы.
Только после этого несчастья у многих разверзлись уста, и они свидетельст­
вуют наперерыв, что «знали», «предвидели», «предостерегали» — они, ничего
не предвидевшие, слепые и глухие...

<■..>
В стороне от других ведомств стояло одно — по существу, бескровно-мирное,
но призванное играть огромную роль как средство борьбы: о т д е л п р о п а ­
г анд ы.
В сентябре 1918 г. ген. Алексеев учредил Осведомительное отделение при
председателе Ос. Сов., поставив во главе его Чахотина *. Задачи, поставленные
В п осл едстви и стал см ен ов ехов ц ем .

отделению, заключались «в осведомлении командования о политическом положе­
нии, осведомлении населения о работах и задачах Добровольческой Армии и
пропаганде ее идей». Первоначально отделение состояло из двух бюро — печати
и информационного. Сведения добывались весьма примитивно — «путем опроса
лиц, учреждений и приезжих из разных мест, привлекаемых в бюро особыми
плакатами»... С первых же шагов учреждение, разраставшееся неимоверно в сво­
ем составе, приняло несерьезный характер, обратившись вскоре в убежище для
безработной интеллигенции и вместе с тем в новый орган контрразведки — толь­
ко мелкой, чисто обывательского масштаба. Во «внутренней информации» можно
было, например, прочесть о том, что «лицо, не пожелавшее назвать себя, сооб­
щило фамилии следующих лиц, ведущих большевистскую агитацию в станице
Смоленской (следует перечень)». В «информации внешней» встречались доволь­
но любопытные сведения о ходе мирных переговоров (осень 1918 г.):
«Лансинг передал ответ Вильсона на ноту Германии... что для ведения пе­
реговоров необходимо: 1) гарантия превосходства союзных войск на фронте,
2) прекращение Германией своих действий на суше и на море, которые названы
«бесчеловечными», и 3) сокращение до бессилия той власти, которая нарушила
общий мир и управляет Германией...»
Что же касается агитации, то устная была в то время до крайности элемен*
тарна, а графическая ограничивалась почти одним распространением листовок,
которые не раз вызывали к себе вместо сочувственного отношения насмеш­
ливое.
К началу 1919 г. чахотинское учреждение успело проявить свою несостоя­
тельность в полной мере, и Ос. Сов. постановило учредить новый о т д е л п р о ­
п а г а н д ы , отпустив на него весьма крупные средства, чтобы с первых же ша­
гов поставить широко это важное дело. Главная задача, возлагавшаяся на отдел,
состояла в распространении по всей территории России и за границей правдивых
сведений как о большевизме, так и о борьбе, которая велась против него на Юге.
Пост управляющего отделом был предложен Н. Е. Парамонову — к. д., дон­
скому деятелю, который соединял в себе опыт политической и издательской ра­
боты. После больших дебатов внутри Совещания и переписки с донским атама­
ном центр деятельности пропаганды был перенесен в Ростов как пункт, допус­
кающий мощное техническое оборудование отдела.
С первых же шагов деятельности нового главы пропаганды начались его тре­
ния с Екатеринодаром, главным образом, из-за его желания «повернуть руль
влево».
«Мне левизна особенно необходима,— писал он,— и я очень огорчен, что у
меня туго подвигается набор видных сотрудников, стоящих теоретически в рядах
социалистических партий, но по своему настроению и по кредиту в широких де­
мократических кругах могущих принести нам большую пользу. Окружение себя
сотрудниками из кадетов и направо будет коренной ошибкой. Привлечение вид­
ных более левых элементов — необходимое условие успеха».
Можно было говорить о необходимости «полевения» п о л и т и ч е с к о г о
к у р с а , но самодовлеющее полевение п р о п а г а н д ы внесло бы еще большее
расхождение между словом и делом и запутало бы окончательно и без того не­
обыкновенно сложные политические взаимоотношения, существовавшие на Юге.
После ряда трений, осложненных раздельным существованием отдела про­
паганды и центра управления (Ростов — Екатсринодар), которое препятствовало
личному общению и взаимному пониманию, Парамонов оставил свой пост. Уп­
равление его продолжалось всего месяц, причем большую часть времени Пара­
монов вынужден был уделять заседавшему тогда Донскому кругу, в составе кото­
рого он играл видную роль в качестве лидера оппозиции. И новый управляющий
отделом К. Н. Соколов принял, по существу, наследие Чахотина.
Первые же впечатления Соколова от знакомства с «Освагом» были удруча­
ющие. Настолько, что возникал даже вопрос — не лучше ли разрушить вовсе
старое здание и построить новое?.. Соколову даны были большие средства и
полномочия для реорганизации учреждения.
Отдел пропаганды тем не менее не поднялся.

Я не могу не признать, что и техника, и внутренняя ценность работы много
выросли по сравнению с первыми опытами Чахотина; что деятельность нашей
пропаганды, в особенности осведомительная, своими тщательно обоснованными
обзорами оказывала помощь правительству; что в рядах ведомства было немало
лиц с установившейся высокой литературной репутацией и честным политическим
стажем, что, наконец, не один десяток смелых сотрудников пропаганды пал на
своем посту от руки большевиков... Но в конечном результате работа отдела про­
паганды принесла больше вреда, чем помощи, прежде всего благодаря самому
факту всеобщего отрицательного отношения к нему и недоверия ко всему, что
носило печать «Освага».
Я остановлюсь на важнейших только органических причинах неуспеха этого
учреждения.
Прежде всего, проповедуя единство России, оно нашло жесточайших врагов
в стане национального и областного сепаратизма и среди всех принципиальных
противников правительства. Оно встречало противодействие и осуждение не толь­
ко в аналогичных учреждениях новообразований, но и в наших крупных штабах
и учреждениях, желавших эмансипироваться от отдела пропаганды и вести свою
агитацию, свое осведомление. Та официальная идеология, с которой шли за ар­
мией органы пропаганды, вступала иногда в большое противоречие с заявления­
ми войсковых начальников, вызывая разброд в определениях целей борьбы и
недоверие в населении. Практика некоторых войсковых частей, проходивших с
карами и местью, не вязалась с проповедью порядка и мира. Эти объективные
причины, не зависевшие от отдела пропаганды, далеко, однако, не исчерпывали
вопрос.
Личный состав отдела часто не удовлетворял минимальным условиям техни­
ческой подготовки и полезности работы. Необходимость быстрого развития сети
учреждений пропаганды, недостаток людей, часто полная невозможность для ру­
ководителей дела ознакомиться с политическим и моральным багажом привле­
каемых работников приводили к тому, что на общем поле деятельности встреча­
лись элементы совершенно разнородные: почитаемый писатель, честный журна­
лист, серьезный ученый и наряду с ними — продавец пора и мысли, будирую­
щий против власти социалист-полубольшевик, крайний правый, неблагополуч­
ный по связям с Распутиным, наконец шарлатан — «йог» и «провидец», начи­
навший ткать новую паутину вокруг членов династии... Остов действующих лиц
пропаганды обрастал неимоверным количеством вторых персонажей из не нахо­
дивших другого применения своему труду представителей интеллигенции и бю­
рократии, бронированных от военной службы молодых людей, дам и девиц, при­
дававших сумбурный характер всему учреждению. Усилия мои расчистить его
встречали упорное сопротивление: штатные должности упразднялись, но выра­
стали нештатные — «секретных сотрудников».
Общая линия правительственной политики, если и выдерживалась внешне
этим пестрым конгломератом работников пропаганды, то во всех интимных, труд­
но поддающихся оценке и контролю действиях и отношениях их не раз произволь­
но нарушалась и искажалась. Оттого действительность подносила такие, напри­
мер, сюрпризы: в одном из важнейших узлов нач. агит. отдела рекомендует сво­
им подчиненным «проповедовать директорию», так как он «против диктатуры
главнокомандующего...». Из другого — по освобожденным только что крупным
городам Малороссии командируется для агитации адвокат Зарудный *, который,
к удивлению слушателей, ведет пропаганду в пользу Керенского, возбуждавшего
тогда общественное мнение Европы против белых армий и вождей и почти в оп­
равдание большевизма... С другой стороны, один из секретных отделов централь­
ного ведомства пропаганды поддерживает тесную связь и субсидирует негласны­
ми суммами Союз русских национальных общин ** — правую организацию, враж­
дебную политике командования...

* Бывш ий м инистр ю стиции В рем ен, п р ави тельства, ны не сов ет ск и й сл уж ащ и й .
** На ср ед ст в а С ою за и зд ав ал ся в сен т я бр е 1919 г. в Р остов е еж ен едел ь н ы й п о ­
гром ны й листок «В М оскву», закры ты й в ск ор е Д онским п р ави тельств ом .

Это был не сплоченный общностью взглядов и идеологий орган, а «парла­
мент мнений», недостаточно связанный внутренней дисциплиной и сознанием
нравственной ответственности.
К «Освагу» в обществе привыкли относиться с легким пренебрежением еще
со времен Чахотина. «Осваг» не любили и потому не хотели замечать и некото­
рых положительных сторон его деятельности; не прощали ему и промахов, всегда
возможных в нервной обстановке гражданской войны,— в особенности, когда эти
промахи носили комический оттенок. И то, чего не могли сделать справедливое
возмущение или, наоборот, злоба и зависть, то довершила н а с м е ш к а — это
отточенное и ядовитое оружие общественного мнения.
Насмешка доконала «Осваг».

Глава
X X V . ВНЕШ Н ЯЯ П О ЛИ ТИ КА П РАВИТЕЛЬСТВА
Ю ГА . П А РИ Ж С К О Е ВОЕННОЕ И П О ЛИ ТИЧЕСКО Е
П Р Е Д С Т А В И Т Е Л Ь С Т В О . « Р У С С К И Й В О П РО С »

В конце октября в Екатеринодар прибыл бывш. российский мин. иностр. дел
Сазонов и занял пост начальника управл. иностр. дел в Особом Совещании. На­
значение его принято было общественным мнением сочувственно. Самостийные
круги, хотя и будировали несколько, но признавали авторитет Сазонова; не про­
тестовали и умеренно левые, а «Утро Юга» приветствовало даже назначение Са­
зонова — под тем, однако, условием, чтобы он опирался на «всероссийскую демо­
кратическую власть».
Вопрос замещения этой должности имел большое значение для Юга ввиду
общего стремления к объединению российского представительства на предстоя­
щей мирной конференции. Мы жили иллюзиями, что голос наш будет там услы­
шан...
Отражением взглядов южной российской общественности на характер и за­
дачи этого представительства является «Памятная записка», поданная прави­
тельствам держав Согласия через екатеринодарских их представителей *. Глав­
нейшие положения записки заключались в следующем:
«1. Советское правительство не только не имеет права представлять Рос­
сию... но само существование этой банды убийц и разбойников... не должно быть
терпимо.
2. Россия просит союзников поспешно придти ей на помощь... Мы надеемся,
что в этой войне за гуманность и справедливость будут совместно действовать
союзные и местные (русские) войска.
3. Эфемерные государственные образования... приобретшие мнимую незави­
симость... не могут принимать участия в процессе освобождения и объединения
России, пока они не откажутся от своих притязаний на отдельное существование.
Они не должны претендовать на отдельное национальное представительство.
Необходимо осторожно относиться к притязаниям отложившихся областей,
вроде Украины, Дона, Литвы, Прибалт, губ., Кавказск. республики и даже Фин­
ляндии, независимость которой не была признана Временным правительством...
Будучи представлены отдельно, они усилили бы только элементы разложения и
слабости.
4. Настоящая Россия может быть представлена только единой делегацией,
объединяющей все оставшиеся здоровыми среди разрушения элементы.
Есть два центра объединения ее сил — на сев.-востоке и юго-востоке Рос­
сии».
Преимущество записка отдавала второму — в силу близости к проливам,
экономических условий Юга, существования там Добровольческой Армии и при­
тока «опытных и солидных государственных людей... которые начинают уже об­
разовывать составные части будущего правительства, способного сложиться в
будущем путем добровольного соединения с другими действующими центрами...»
5. Не ожидая конца этого слияния, «наши бывшие послы... могли бы пред­
* З а п и ск у п одписали: А стров, Винавер, Милюков, С тепанов и Ш ульгин.

ставлять Россию и ее интересы... Несколько других, лучше осведомленных о не­
давних событиях, присоединятся к ним в качестве представителей тех центров
объединения, о которых упомянуто выше».
Таким образом, в вопросах внешнего представительства сходился довольно
широкий фронт правой и либеральной общественности, не было в этом отноше­
нии и серьезного расхождения с умеренно-левыми, наконец, и правительство Юга
разделяло эти взгляды.
С целью разработки вопросов, связанных с предстоящей конференцией, в
ноябре учрежден был при управл. ин. дел Совет по делам внешней политики,
под председательством Сазонова. В Совете должны были принять участие А. А.
Нератов, М. М. Винавер, П. И. Новгородцев, Г. Н. Трубецкой и Г. А. Казаков;
предложено было включить в состав его по одному представителю от Дона и Ку­
бани, но обе «державы» уклонились, причем бывший в то время атаман ген.
Краснов, отнесясь вообще отрицательно к предложению, требовал «паритета»
для Дона и Кубани: «Если бы я мог согласиться на то, чтобы на шесть предста­
вителей Добровольческой Армии явился один представитель Донского войска, то
донские казаки (?) с этим никогда не согласятся...» *. Времени для споров не бы­
ло, и я поручил представительство Юга в Париже единолично Сазонову. По со­
общении этого решения новообразованиям к нему присоединились Крым и Дон,
причем атаман настаивал лишь на включении в состав парижской делегации в
качестве советников назначенных им лиц, что не встретило препятствий.
С Кубанью вышло сложнее. На основании постановления Рады правитель­
ство Быча накануне своего ухода в отставку избрало заграничную делегацию
«для широкой информации и защиты интересов края». В состав ее вошли сам
Быч, Савицкий, Намитоков — все члены «черноморской группы». Эта делегация
пожелала взять на себя и представительство на мирной конференции, независи­
мо от правительства. В результате препирательств и компромисса была послана
в Париж одна делегация, «правительственная», но в состав ее были включены
Быч и его спутники и добавлены еще два члена — доктор Долгополов (от прави­
тельства) и Д. Филимонов (от атамана). И хотя в наказе, данном делегации, бы­
ло указано, что она посылается «для содействия общему представителю государ­
ства Российского С. Д. Сазонову», но предварительные прения о наказе выяс­
нили полную непримиримость Быча и его единомышленников с такою точкой
зрения **.
В середине декабря Сазонов уехал в Париж снабженный наказом, вырабо­
танным в Особом Совещании и утвержденным мною. Этот наказ касался исклю­
чительно внешнего положения русского государства и основной задачей призна­
вал восстановление status quo ante bellum в отношении русских владений, за ис­
ключением земель, имеющих отойти к независимой Польше.
Внешне обстановка складывалась как будто благоприятно. В начале янва­
ря 1919 г. адмирал Колчак назначил Сазонова министром иностранных дел Ом­
ского правительства, и, таким образом, в его лице объединено было представи­
тельство Юга и Востока. Но, приехав в Париж, Сазонов застал там уже сущест­
вующее представительство, говорящее от имени России, не признанное в этом
качестве союзниками и, в частности, французским правительством, но персональ­
но находившееся с ним в некоторых сношениях. Это было так называемое Рус­
ское политическое совещание в Париже, во главе с кн. Львовым ***.
* П исьмо к ген. Д рагом и рову, от 30 ноября, № 060.
** В н а к а зе были, м еж д у прочим , такие пункты:
«3. Если, однак о, вопр ос о госуд ар ств ен н ом у ст р о й с т в е Р осси и бу д ет поставл ен
на м еж д у н а р о д н ой к он ф ер ен ц и и , то д ел егац и я долж н а настаивать на у ст а н о в л е­
нии в г о су д а р ств е Р осси й ск ом ф ед ер а т и в н о й р есп убл и к и св обод н ы х н ар одов и
зем ел ь , с п р и зн ан и ем за К убанск и м к р аем прав отдельн ого ш тата.
4. ...Если бы д ел о в оссозд ан и я Р осси и и борьбы с бол ьш ев и зм ом бы ло п р и зн а ­
но за д а ч ей , не д оп уск аю щ ей м еж д у н а р о д н о го в м еш ател ьства, то вви ду с в о ео б р а ­
зия к ультуры и соц и ал ьн ого ук лада К убанск ого края, н астаивать на у ст а н о в л е­
нии дей стви тел ьн ы х м еж д ун ар од н ы х гаран ти й против н ап аден и я и р асп р остр ан ен и я
на К убанский край сов етск ой власти».
*** В со ст а в е его к началу 1919 г. были- М аклаков (посол во Ф ранции), Гире (посол
в Италии), Б ахм еть ев (посол в А м ери к е), И звольский (бывш. мин. и ностр. дел), Ч айков­
ский (п р ед сед а тел ь А р хан гел ьск ого п р ави тельства), Савинков, К оновалов, Иванов (соц.рев.). Титов («Союз возр ож д.»).

Приезд Сазонова был встречен весьма несочувственно: в парижских пробольшевистских газетах под влиянием русских левых кругов появились статьи
по адресу «недобитого царского министра» и «нежеланного гостя»; Клемансо
уклонился от приема Сазонова; члены Политического совещания стали настой­
чиво убеждать его, что имя его одиозно для французской демократии, что изоли­
рованное выступление его невозможно, так как с ним никто из правящих кругов
разговаривать не станет... И Сазонов уступил без борьбы, войдя рядовым членом
в состав Политического совещания, о чем я узнал много позднее.
В первых числах января состоялся обмен телеграммами Сазонова и Макла­
кова с Омском, в результате которого адм. Колчак писал мне: «Согласно этим
телеграммам, я от себя и от имени правительства, образовавшегося на террито­
рии Сибири и Урала, уполномочил представительство России (на мирной конфе­
ренции) в составе: Кн. Львова, Сазонова, Маклакова и Чайковского. Полагаю,
что Вы не разойдетесь со мной в этом важном вопросе» *. Я не противоречил.
В состав Политического совещания должно было войти также по одному
представителю Дона и Кубани. Но, когда после долгих блужданий появилась, на­
конец, в Париже делегация Быча, на соединенном заседании донской и кубан­
ской делегаций было решено не входить в состав Совещания по следующим мо­
тивам: «Вступление в состав Совещания связало бы делегации в их выступлени­
ях и переговорах с союзниками или с другими государственными образования­
ми; с другой стороны — не дало бы практически полезных результатов, ибо по
собранным сведениям к Совещанию со стороны демократических сфер устано­
вилось отрицательное отношение, а в сферах правительственных к голосу Сове­
щания совершенно не прислушиваются». Донцы вскоре вернулись на Дон, из со­
става кубанской делегации вышел, подав протест против ее решения, Долгопо­
лов, а Быч со своими тремя товарищами ** остался надолго в Париже, примкнув
к наиболее непримиримым и враждебным России самостийным организациям.
В первом же своем «меморандуме» державам Согласия делегация Быча заяви­
ла, что «наилучшей для себя помощью кубанцы считали бы прекращение граж­
данской войны, но это невозможно, ибо советская власть добровольно не отка­
жется от притязаний на Кубанский край», и что «кубанцы ведут войну исключи­
тельно оборонительную». Делегация просила «всякой амуниции для своей ар­
мии», а «прежде всего, главнее всего моральной поддержки в борьбе с больше­
визмом как слева, так и справа (черносотенством)...»
Совещание имело совершенно неопределенные функции, Выделенные из со­
става его четыре члена (кн. Львов, Маклаков, Сазонов и Чайковский) только и
имели, по существу, право представительства сибирского и екатеринодарского
правительств. Обращения к союзным державам и Мирной конференции подпи­
сывали иногда Сазонов и Чайковский от имени трех объединенных правительств,
иногда все четыре лица — от имени Совещания. В непосредственном ведении его
находились Экономическое совещание (Рафалович), бюро прессы (Саблин), кан­
целярия и посольство.
В подведомственные отношения и в финансовую зависимость от Политиче­
ского совещания стали также учреждения ген. Щербачева, который взял на себя
представительство, кроме армий Юга, еще и Восточной и Западной (Юденича).
Кроме штаба, его организация состояла из отдела заготовок и снабжений (ген.
Гермониус), отдела, ведавшего личным составом русских военнопленных и бывш.
во Франции русских бригад (адм. Погуляев), и военно-исторического и статисти­
ческого комитета (ген. Палицын). Содержание этих учреждений стоило Совеща­
нию 125 тыс. франков ежемесячно, деятельность же по многим причинам была
весьма ограничена. Для Юга по крайней мере мало ощутима. Главная задача,
которую поставил себе ген. Щербачев,— формирование армий в Чехии и Сербии
из контингентов русских военнопленных и местных добровольцев, вследствие об­
щих политических условий, психологического состояния наших военнопленных и
отсутствия средств ***, не имела никаких результатов.
* П исьмо от 11 января 1919 г., п ол уч ен н ое мною в м ар те или в н ачале апреля.
** Двое — К алабухов и Д. Ф илимонов в ер нул ись таш ке осен ью .
*** Ген. Щ ербачев сов м естн о с эк он ом и ч еск и м сов ещ ан и ем Р аф ал ов и ча и счисли л и
п р едстав и л ф р а н ц у зск о м у м и н и стер ств у ф и н ан сов см ету в 6972 мшил, ф р ан к ов в м е­
ся ц на ф и н а н си р о в а н и е эт и х п р едп р и яти й .
10. «Октябрь» № 3

Политическое совещание представляло из себя далеко не однородное целое.
Об общем характере его один из видных участников Совещания говорит:
«В той работе, которая совершается здесь в Париже русским центром, нуж­
но различать две стороны: 1) отстаивание единства, целости и суверенитета Рос­
сии, которые должны быть дороги всем русским независимо от их политического
направления, и 2) тенденцию при помощи сильных внешних покровителей, союз­
ников, спасти русскую «демократию» и русскую «революцию». Так как союз­
ники требуют от нас «демократизма», а некоторые русские элементы здесь и все
инородцы только и делают, что доносят союзникам на «антидемократизм» рус­
ского национального движения и, в частности, Парижского Политического сове­
щания, то мы все, каковы бы ни были наши политические убеждения, вынужде­
ны считаться с этой атмосферой. Но для одних это — внешняя неотвратимая об­
становка, в которую в силу исторического несчастья вдвинуто дело восстановле­
ния России, для других это — желанная поддержка их собственных «левых» ас­
пираций, которые, как это они не могут не чувствовать, потерпели позорное фи­
аско».
Практически это столкновение взглядов-давало такую картину работы (март
1919 года):
«Три четверти времени уходит на бесполезную грызню между собой, заподозривание друг друга в злых замыслах. Если это продлится еще некоторое время
и выйдет наружу, то мы совершенно погубим себя. И мы это здесь понимаем, и в
последнюю минуту самые, казалось бы, непримиримые останавливаются. Так,
здесь назревал и чуть не разразился большой конфликт между Сазоновым и
представителями общественного мнения, которые находили, Что он слишком от­
стал и недостаточно считается с духом времени. Всем стало ясно, что если не­
что подобное разразится, если ссора между русскими в момент Мирного конг­
ресса выйдет наружу, то всякое уважение к нам пропадет и, может быть, на­
долго» .
Впрочем» решения,— говорит участник,— вырабатывались почти всегда
«единодушные, т. е. ...компромиссные».
Париж и Западная Европа жили, главным образом, теми готовыми умоза­
ключениями, которые им подсказывала русская эмиграция и, прежде всего, ее
политический центр — Париж. Г1о словам кн. Львова *, общественное мнение со­
юзных держав «оценивало наши правительства в такой постепенности по демо­
кратизму»:
«Первым стоит Архангельское. Оно не возбуждает сомнений в реакционно­
сти, главным образом, благодаря Чайковскому и потому, что оно не сильно и не
так существенно.
Затем Омское, которое после переворота Колчака вызвало бурю негодова­
ния, но, когда выяснилась позиция Колчака, опирающегося на демократическорадикальные слои, все-таки с ним мирятся. Здесь нам в этом деле удалось рас­
сеять сомнения.
Что же касается Южного, то оно прямо считается реакционным. В доказа­
тельство приводится все, что угодно: приглашение всех старого режима минист­
ров (?), наличие множества генералов, представительство Сазонова, отсутствие
в составе правительства соц.-дем., отношение к Донскому Кругу и Краснову, ко­
его, как антитезу Добровольческой Армии, выставляют как истинно демократиче­
ское начало, и, наконец, самое офицерство, которое кутит и поет «Боже, царя
храни»
Союзники терялись в тех противоречивых до крайности мнениях, которые
исходили от русской эмиграции. Среди той взаимной ненависти, непонимания,
наветов и обличений друг друга в самых тяжелых, не только политических, но и
уголовных преступлениях...
Париж стал сборищем политических деятелей всех рангов и направлений, в
том числе людей особого типа — коммивояжеров от политики, обивавших все по­
* П исьмо его ко м не от 20 ф ев р ал я 1919 г.

роги со своими жалобами и проектами, со своим вздутым ослепленным самомне­
нием, своим «я», доминировавшим над интересами борьбы и Родины...*.
Революционная демократия в огромном большинстве вложила меч в нож­
ны и ополчилась против реакции, которая «идет на штыках колчаковских и дени­
кинских армий...» **. К ним присоединились всецело представители многочис­
ленных лимитрофов — непримиримые и озлобленные. Весь этот лагерь вел силь­
нейшую борьбу «против Колчака и Деникина», имея особенный успех среди соци­
алистов Запада. Если бы все же эта реакция могла быть донесена до Кремля, на­
сколько свободнее вздохнул бы тогда русский народ!
В кругах, близких к Политическому совещанию, признавалась всецело идея
«борьбы до конца». Но отношение их к борющимся силам было неодинаково.
В нем обозначилось течение, ослаблявшее не раз позицию Юга, и отозвавшееся,
несомненно, на настроениях французов, косвенно на событиях в Одессе и Кры­
му: «За Колчака, против Деникина». К нему примкнули, по-видимому, и оба
наши представителя — Сазонов и ген. Щербачев. Казалось в высшей степени
странным это привнесение со стороны элемента борьбы и соперничества в отно­
шения двух людей, отличавшиеся глубокой искренностью, единомыслием и стрем­
лением к единению...
Думаю, что немалую роль в этом вопросе сыграли два обстоятельства: с од­
ной стороны, непризнание Екатеринодаром руководящей роли за Политическим
совещанием и, с другой — большие стратегические успехи Восточных армий в
начале 1919 г., в то время как Армия Добровольческая, покончив с Северным
Кавказом, только еще поворачивала с тяжелыми боями на север. Во всяком слу­
чае, летом, с выходом Воор. Сил Юга России на московские пути, изменится и от­
ношение Совещания, хотя общее направление политики Южного правительства
не претерпит изменения.
Вообще во внешних и внутренних взаимоотношениях главную роль играл
успех.
Опираясь на представительство таких реальных сил, как Восток и Юг Рос­
сии, Совещание получало известный вес в общественном мнении, но само оно к
силам этим относилось с некоторым высокомерием, как к правительствам «про­
винциального масштаба». Считая себя органом всероссийского значения, Сове­
щание заняло самодовлеющее положение и в отношении иностранцев и в отноше­
нии представляемых им сил, стараясь руководить действиями последних. Не
знаю, как отнеслось к этому Омское правительство, но Южное — отрицательно.
Между прочим, в самый разгар нашей борьбы с кубанскими самостийниками, в
начале апреля, кн. Львов от имени Совещания прислал мне телеграмму с рез­
ким осуждением деятельности Южного правительства:
«Совещание считает необходимым, учитывая критическое положение, соз­
давшееся для дела спасения России, сообщить, что в союзных странах, как и во­
обще в Европе, демократические течения чрезвычайно усилились, не считаться
с ними ни одно правительство не может... Те сведения, которые поступают с Юга
от официальных представителей местных правительств, от общественных деяте­
лей самой различной политической окраски, от агентов союзников о взаимоотно­
шениях между местными правительствами и Добровольческой Армией, усилива­
ют позицию тех, которые защищают здесь большевиков, и ослабляют тех, кто
может и хочет нам оказать помощь. Совещание бессильно чего-либо здесь до­
биться, если на местах не будут учитывать указанной обстановки... Всякий слух
о раздорах военных властей с местными правительствами и выборными прави­
тельственными организациями, внесение политических соображений в военное
дело, а тем более обнаружение реакционных симпатий, стремлений к политиче­
ской реставрации, отобранию земель от крестьян, хотя бы со стороны отдельных
лиц, близких к Добровольческой Армии,— убивает сочувствие и доверие к нацио­
нальному движению... Недостаточно только избегать подобных ошибок, надо ус­
тановить явно дружелюбные отношения к Краевым правительствам, иметь в со­
* См. книж ки М аргули еса, М арголина, К и р дец ова и др уг.
** К еренск и й. Минор, З ен зи н ов , А ргунов и др, обр атил и сь д а ж е с «м ан и ф естом »
к дем о к р а ти ч еск и м п р ави тел ьств ам З ап ада, п р иглаш ая и х н е ок азы в ать п о д д ер ж к и адм.
Колчаку и м не.

ставе правительства популярные имена, восстановить и поддержать широкий по­
литический фронт и сделать так, чтобы большевики были изолированы в своей
борьбе со всей Россией».
О содержании этой телеграммы одновременно с нами была поставлена в из­
вестность Парижем и Кубанская законодательная рада, поместившая ее на стра­
ницах газет самостийного направления. Это обстоятельство заставило меня пре­
дать гласности и мой ответ:
«Париж. Министру Сазонову.
По поводу телеграммы № 669 Маклакова передайте кн. Львову, что я инте­
ресуюсь политической обстановкой и отношениями к России, установившимися в
Париже. Вместе с тем признаю совершенно бесполезным намерение руководить
действиями Екатеринодарского правительства со стороны лиц, оторванных от
России, не знающих и не понимающих вовсе той обстановки, в которой соверша­
ется в ней трудное дело государственного строительства.
Деникин».
Эта переписка ухудшила значительно отношения русского Парижа к Екатеринодару, но, во всяком случае, привела их в полную ясность.
Мало-помалу стало выясняться, что правительство Юга, по существу, не
имеет в Париже н и к а к о г о представительства. Ни в смысле защиты наших ин­
тересов, ни в осведомлении Запада о деятельности и боевых успехах армий Юга,
ни даже простого опровержения тех вздорных слухов и небылиц, которые рас­
пространялись нашими недругами.
С парижским Политическим совещанием я не сносился. Официальные от­
ношения между управлением иностр. дел Юга и Сазоновым хотя и продолжались,
но существенного значения не имели. Реальная политика, касавшаяся не только
интересов Юга и борьбы его, но и некоторых вопросов общегосударственных, ве­
лась непосредственно в Екатеринодаре. И так как до осени 1919 г. иностранные
державы держали при командовании Юга исключительно военные миссии, то,
естественно, многие вопросы проходили мимо нашей дипломатии, разрешаясь,
главным образом, мною совместно с председателем Особого Совещания и отча­
сти начальником военного управления. Общее направление внешней политики, с
которым Особое Совещание знакомилось еженедельно на заседаниях, в моем при­
сутствии, не вызывало никогда розни среди его членов.

Наши ожидания не сбылись: русское представительство не было допущено
на Мирную конференцию ни с решающим, ни с совещательным голосом. Поли­
тическое совещание и делегация («четверка») по собственной инициативе, иногда
по приглашению столпов конференции, отзывались на животрепещущие вопросы,
связанные с судьбами русской державы, декларациями, записками, иногда лич­
ными неофициальными беседами, но выступления их встречали внимания немно­
гим больше, чем «манифесты» Керенского и «меморандумы» державных лими­
трофов.
Было бы ошибочно и несправедливо, однако, отрицать значение этой «дек­
ларативной работы» русского парижского представительства: среди разноязыч­
ной толпы могильщиков России, для которой они изобрели эпитет «бывшей»,
среди громкого гомона «наследников», деливших заживо ее ризы, нужен был го­
лос национального сознания, голос предостерегающий, восстанавливающий исто­
рические перспективы, напоминающий о попранных правах русского государства.
Это было важно психологически и не могло не оказать сдерживающего вли­
яния на крутые уклоны руководителей мирной конференции, на колеблющиеся
общественные настроения Запада.

<

>

Искусство перевода

Эзра

ПАУНД

«Ради нескольких тысяч
з а б ы т ы х к н и г.*.»
Поэт Михаил Зенкевич (1885 — 1973) — один из славной когорты акмеистов.
После расправы над Гумилевым, а затем над Нарбутом и Мандельштамом у слова
«акмеист» появился траурный отзвук. Зенкевич долгие годы жил под постоянной
угрозой ареста. Юрист по образованию, он с юности любил и хорошо знал мировую
поэзию, к тому же владел основными европейскими языками . В двадцатых, а осо­
бенно в тридцатых годах перевод стихов на русский язык стал его основным за­
нятием: в эпоху молчания многие большие поэты уходили в перевод. Благодаря
Зенкевичу зазвучали по-русски голоса английских поэтов Томаса Харди и Ричарда
Олдингтона, «окопных поэтов» времен первой мировой войны Руперта Брука и
Уилфреда Оуэна, французов Виктора Гюго, Андре Шенье, Гийома Аполлинера, нем­
ца Фердинанда Фрейлиграта, испанца Федерико Гарсиа Лорки. Особую любовь
питал Михаил Зенкевич к американской поэзии, которую он не уставал пропаган­
дировать всю жизнь. Вместе с Иваном Кашкиным он подготовил к печати (соста­
вил и выполнил переводы) антологию «Американские поэты» (1939), основной кор­
пус стихов из которой впоследствии несколько раз переиздавался (под разными
названиями и с различными добавлениями). Эдгар По и Уолт Уитмен, Эмили Ди­
кинсон и Эдна Сент-Винсент Миллей, Эдвин Робинсон и Эдгар Ли Мастерс, Карл
Сэндберг и Ленгстон Хью з — вот далеко не полный перечень тех американских поэ­
тов, чье творчество стало известно нам по переводам Михаила Зенкевича. Поэт
еще при жизни стал классиком отечественной переводческой школы.
Не мог Зенкевич пройти и мимо такой интереснейшей фигуры в англоязычной
поэзии, как американец Эзра Паунд (1885 — 1972). Имажист и поклонник антич­
ности, Паунд писал весьма своеобразные стихи, которые до Зенкевича никто и не
пытался переводить на русский язык. Работу над переводами из Паунда Зенкевич
начал примерно в конце двадцатых годов (или даже позже). Сам Паунд давно уже
переселился из Америки в Европу — сначала в Англию, затем во Францию, а с
1924 года перебрался в Италию. Он остался в стране и после прихода к власти
Муссолини (1928). Ж ивя в Европе, Паунд с болью критиковал свою родину, Со­
единенные Штаты, за бездуховность и царивший в стране культ наживы (во мно­
гом справедливо). Эти высказывания были искусно использованы пропагандист­
ской машиной дуче, так что после второй мировой войны Паунд попал под суд по
обвинению в измене родине, однако был признан медицинской экспертизой «не­
вменяемым».
Поэта и переводчика Михаила Зенкевича многое привлекало в творчестве
Паунда, личность которого была прежде всего незаурядна, хотя и противоречива.
Дело не только в том, что они поэты одного поколения, более того — ровесники.
Переводчику была близка едкая ирония паундовских стихов из цикла «Современ­
ные нравы», да и почвенная мощь «Сада» выросла, без сомнения, из ранних сти­
хов самого Михаила Зенкевича, воспевшего в свое время «неплодную жажду жи­
вого зачатья» (его первый сборник «Дикая порфира», вышедший в 1912 году, стал
известен благодаря первозданной красоте и динамичности стихов). Глубоко про­
чувствовал переводчик и антивоенный пафос Паунда — оба ненавидели звериное
лицо вселенской бойни. У Зенкевича были и чисто личные причины ненавидеть
войну — его младший брат пал на поле боя.
Переводы из Паунда предназначались для упоминавшейся выше антологии
«Американские поэты», однако чем ближе был срок ее выхода в свет, тем яснее

становилось, что стихи Паунда напечатаны не будут (поэт успел уже к этому вре­
мени выступить по римскому радио с антиамериканскими передачами). Так оно и
случилось: антология вышла в 1939 году без стихов Паунда, более того, во «Вве­
дении» к антологии к имени поэта прилепили ярлык: «Близок к фашистским, пи­
сателям». После этого «протащить» поэзию Паунда на страницы советских изда­
ний стало невозможно. Зенкевич прервал работу над переводом стихов этого поэта
и никогда больше к ним не возвращался. На долгие годы они легли «в стол» вме­
сте с многими собственными стихотворениями Зенкевича 30 — 60-х годов, кстати,
до сих пор не изданными. Быть может, «безэховностъ» — отсутствие диалога с чита­
телем — и привела к тому, что поэт выплеснул свои творческие силы в переводе
(если не считать Паунда, остальные переводы Зенкевича в печать попадали).
Стихи Паунда в последние годы пробились в отечественные издания. Первая
публикация состоялась в 1982 году, когда в сборнике «Поэзия США» было напе­
чатано шесть его стихотворений в новых переводах. Следующая подборка стихов
поэта увидела свет в журнале «Иностранная литература» № 2 за 1991 год. И на­
конец в 1992 году в московском издательстве «Carte Blanche» вышла первая в Рос­
сии книга стихов Эзры Паунда. Переводы в этой небольшой книжке выполнены
нашими современниками. Нам кажется, настала пора опубликовать и многостра­
дальные архивные переводы Михаила Зенкевича , одного из основоположников со­
временной отечественной школы поэтического перевода, которые должны обога­
тить наши представления о творчестве Эзры Паунда, одной из самых противоре­
чивых и загадочных личностей в литературе X X века.
Анатолий КУДРЯВИЦКИЙ

Современные нравы *
I
М-р Стайракс

М-р Гекатом Стайракс, обладатель большого именья
и больших мускулов,
«Синий» ** и альпинист, женился в 28 лет,
Будучи в таком возрасте девственник,
Термин «virgo» применялся и к мужчинам в средневековой
латыни;
Его неспособность
Повергала жену из одной религиозной крайности в другую,
Она бросила викария,
Потому что у него не хватало темперамента,
И теперь она верховная жрица
Какого-то нравственного культа.
Но даже и теперь М-р Стайракс
Не признает эстетики.
II
Клара

В шестнадцать лет она славилась
Своим отвращеньем к ласкам.
Теперь она пишет мне из монастыря,
Что второй муж не дает ей развода;
Что ее ум, как всегда, недостаточно развшг
И она не видит выхода.
* Данный цикл Паунда, состоящий из 8 частей, не был переведен Зенкеви­
чем полностью. Нумерация оригинала в переводе не сохранена. (Прим, публика­
тора).
** «Синий» — цвет консервативной партии в Англии. (Прим, переводчика)-

Она не хочет детей,
Не хочет больше детей.
Ее честолюбие велико и неопределенно,
Она не хочет ни оставаться, ни уходить.
III
Суаре

Узнав, что мать писала стихи,
И что отец тоже писал стихи,
И что младший сын служил в издательстве,
И что друг второй дочери работал над романом,
Юный американский пилигрим
Воскликнул:
«Чертовски талантливая семейка!»
IV
Нодъе рассказывает

1

У подруги моей жены есть фотография,
Выцветшая, пожелтелая фотография.
Тогда еще носили широкие рукава,
Шелковые, взбитые у «lacertus»,
То есть у предплечья,
И декольте...
На ней леди
Сидит у арфы,
Играя.
А у ее левой ноги в корзинке
Ребенок, месяцев четырнадцати,
Ребенок улыбается матери,
Мать улыбается своему отпрыску.
Корзинка покрыта атласом,
И на арфе атласный бант.
2

И в доме известной романистки
Такой же атласный бант на арфе.
Вы проходите залу за залой,
Оранжерею за оранжереей.
Лилии вздымают символические чашечки,
Куда осыпается символическая пыльца,
И около них я заметил арфу,
И голубой атласный бант,
И экземпляр «Гата йога»,
И груду неразрезанных книг.
И она говорила со мной о монархе
И о чистоте своей души.

R itratto *

Она спросила:
«Вы помните м-ра Лоузль,
Он был ваш посланник здесь?»
Я ответил: «Это было до моего приезда».
Она сказала:
«Он ворвался ко мне в спальню...
(В зто время она перешла к Браунингу)
...ворвался в мою спальню
И воскликнул: «Могу ли я,
Я спрашиваю, могу ли я
Тратить время на званые обеды?»
И я не сказала, что он не может.
Шелли раньше жил в этом доме».
Это была очень старая леди,
И я не видел ее больше.

Сад
En robe de parade.

SAMAIN **
Как моток шелка, расплеснутый по стене,
Она идет вдоль оград
Кенсингтонских Садов,
И вся она — умирающий кусок
какой-то чувственной анемии.
А вкруг нее кишит суматоха
Грязных живучих детей бедняков.
Тех, что наследуют землю.
В ней конец размноженья.
Ее скука изысканна и чрезмерна.
Она б хотела, чтоб с ней заговорили,
И почти испугалась, что я
совершу эту неучтивость.

Они сражались***
I
Они сражались, как никак,
И некоторые веря,
«pro dorno», как-никак...
Кто ради оружья,
кто ради приключений,
кто из страха слабости,
кто из страха порицания,
кто из любви к войне, в воображенье,
узнав потом...
Кто из страха, учась любить убийства,
И многие пали «pro patria»,
но не «dulce» и не «et decor»...
Портрет (итал.)
«В парадном платье» (франц.) — из стихов Альбера Самена (1858— 1900).
Из поэмы «Хью Селвин Моберли».

Погрузись с головой в ад,
веря в старую ложь и разувернсь,
вернулись домой к той же лжи,
домой к прежним обманам,
домой к старой лжи и новой гнусности;
к жирному ростовщичеству
и к площадным лгунам.
Небывалая отвага и расточительство.
Юная кровь, горячая кровь,
Красные щеки, крепкие тела.
Небывалое мужество,
Небывалая откровенность
И небывалая разочарованность,
Истерия, признания в траншеях
И хохот вспоротых животов.
2

Их пало множество,
И самые лучшие из них —
Ради старой гнилозубой суки,
Обветшалой цивилизации.
Обаяние, лучащееся из улыбок,
Из глаз, скрылось под земляной насыпью,
Ради нескольких дюжин разбитых статуй,
Ради нескольких тысяч забытых книг.

Мирный договор
Я заключаю мир с тобой, Уолт Уитмен,—
Я тебя ненавидел достаточно долго,
Я к тебе прихожу, как взрослый сын
К упрямому и крутому отцу;
Я возмужал и ценю друзей;
Это ты прорубал девственный лес,
А теперь время искусной резьбы.
Мы с тобой одного черепка и корня —
Пусть будет мир между нами.

Оставшиеся
О, одиночки моей страны,
Оставшиеся в рабстве!

Вы, не торгующие собой
В угоду успеху,
Вы, желающие творить,
Не хотящие красть повторений.

Творцы, надломленные в борьбе,
Затворники в уединенье,
Осмеянные отщепенцы,

Вы, с изощренным чувством
Отвергающие лжезнанье,
Вы, познающие первыми,
Ненавидимые и гонимые,

Любовники нищие красоты,
Заплутавшиеся в системах,
Потерявшие управленье.

Поймите:
Я почуял бурю,
Я избрал изгнанье.
Перевод с английского Мих. ЗЕНКЕВИЧА
Публикация С. ЗЕНКЕВИЧА

Из л и т е р а т у р н о г о

наследия

Георгий

Д ва

ПЕСКОВ

р а с с к а з а

Согласно зарубежным справочникам, Георгий Песков — псевдоним Елены Аль­
бертовны Дейши-Сионицкой. Родилась в 1898 (?) году. Скончалась близ Парижа
22 ноября 1977 года.
Псевдоним трактуют двояко.. Либо литературно — калька с «Жорж Санд»
(Жорж — Георгий, а «санд» — по-немецки «песок»). Либо семейственно, в бытовом
плане (Георгий — так звали сына писательницы, а Песков — от усадьбы Песочино
в прежней Харьковской губернии).
Находится ли Е. А. Дейша-Сионицкая в каком-то родстве со знаменитой опер­
ной певицей М. А. Дейшей-Сионицкой (1859 — 1932), пока не установлено.
Георгий Песков печатался в эмигрантской периодике («Иллюстрированная Рос­
сия», «Последние новости», «Звено», «Современные записки») и выпустил две кни­
ги: «Памяти твоей» (1930) и «В рассеянии сущие» (1959).
Российская государственная библиотека (бывш. ГБИЛ), судя по каталогу, рас­
полагает лишь ранним сборником с посвящением на обложке:
Глубокоуважаемому Павлу Николаевичу Милюкову
от сердечно преданного автора.
Париж, 22.Ш.30
Милюков редактировал «Последние новости», где Георгий Песков регулярно
публиковался. Вероятно, не без его (Милюкова) содействия появилась и книжка.
Впоследствии она попала в швейцарское собрание Николая Александровича
Рубакина (см. о нем: БСЭ, т. XXII, стр. 339), а затем — по завещанию — в РГБ
(«рубакинский фонд»). Ну, правда, очутилась в спецхране.
Книга вызвала ряд благожелательных откликов, в том числе Федора А в гу­
стовича Степуна, который, среди прочего, указал:
«...не превратить чуда в галлюцинацию — задача огромная .
Пескову она удалась».
Эпоха войн и революций — та самая, когда:

...так близко подходит чудесное
К развалившимся старым домам,
Никому, никому не известное,
Но от века желанное нам.
(Анна Ахматова.
«Все расхищено, предано, продано». 1921)
И, скажем, поручик Сериков — потусторонний гонец — даже своей фамилией
(серый... средний... тусклый... заурядный) намекает, что некие события (в определенный исторический промежуток) могли произойти чуть ли не с каждым.
Поэт Иван Савин (1899 — 1927) вступил в Добровольческую армию.
«После эвакуации Крыма остался в госпитале, больной тифом.
Красные, избивши раненых, погнали их в Мелитополь, где вы­
пускали два раза в неделю просить милостыню. Какой-то солдат
засвидетельствовал, что Савин — не офицер, а писарь. Его отпу­
стили. Он добрался до Петербурга, встретился там с отцом...»
(Юрий Терапиано. Литературная жизнь русского Парижа
за полвека. Париж — Нью-Йорк, 1987, стр. 201)
Лев Николаевич Толстой отобразил некогда комическую сторону спиритизма
(«Плоды просвещения», 1889); Георгий Песков — в свой срок — трагическую. Слу­
чился и трагифарс: бывший видный чекист покаялся на допросе, что общался с
казненными «врагами народа» через столоверчение

Как раз в то время* в середине тридцатых, «имя Пескова исчез­
ло... Уход его из литературы был добровольным, сознательным
актом, продиктованным, по-видимому, религиозными мотивами».
(Глеб Струве, Русская литература в изгнании. Париж, 1984,
стр. 302)
Зарубежная критика относит Пескова к «магическим реалистам», так опре­
деляя это течение:
«...отыскание странного, лирического, фантастического — тех эле­
ментов, благодаря которым повседневная жизнь становится до­
ступной поэтическим, сюрреалистическим, символическим преоб­
разованиям».
(Г. Струве, 301)
Иные укоряли Пескова в «стилистической старомодности»: не грех бы по­
учиться у Белого. Некоторые полагали ; напротив, что бытовая плотность и осно­
вательность рельефнее оттеняют условность, дымчатость, иллюзорность...
Было отмечено редкое в новой литературе религиозное чувство — сознание,
в частности, того, что, как бы ни было тебе плохо, есть люди, которым хуже. Лю­
бовь — в широком смысле — это способность забыть себя. И герои (особенно героини) Пескова такую способность демонстрируют, ну, что ли, на практике, в
страшном пореволюционном быту.

ГОНЕЦ
Жили мы уже не в большом доме, а во флигеле. Александр Глебович
после второго удара не вставал: на. кресле-каталке возили. Дров не было.
Как стемнеет, я хворост в саду собирала. Печи-голландки где ж .натопить!..
Насилу батюшка упросил Тихона сложить нам кирпичную печурку. Дыми­
ла, зато тепло. ‘
А у Александра Глебовича ноги зябли. Бывало, подкачу его к самой
печурке, а на столике «roi*ge et noir» * разложу. Иной раз танк на ночь ,в
кресле и оставался.
О Глебушке каждый про себя думал. Говорить не решались. Не знали
даже, как в молитве-то поминать: о здравии или за упокой?
Никто к нам не ходил, кроме отца Агапита. Я и рада была, что остав­
ляют в покое. Тяжело ведь под старость к новому приноровиться. А со
своими, ушедшими, всегда у нас беседы бывали, и очень оно облегчало.
Александр Глебович раньше, когда молоды были, смеялся надо мною,
сумасшедшею называл, по науке доказывал. А как стряслось это все над
нами, будто и сам уверовал... временами, по крайней мере.
Батюшка меня бранил.
— Вам,— говорит,— известно, что святые отцы возбраняют...
Что делать? Грех, но привыкла. Всю жизнь с усопшими общалась, не
бросать же теперь единственную отраду. И мы ведь их не тревожим. Все­
гда спрашиваем: кто может и хочет с нами беседовать?
— Ну, — говорит отец Агапит, — представляю, кто к вам привязывается!
А что? Конечно, бывает. Смутный дух всегда празден. И от праздности
любопытен. Но по разговору сейчас видно, с кем имеешь дело. Молитву со­
творишь, и отвяжется.
Зато какая радость общаться с дорогими! Часто приходила мать Алек­
сандра Глебовича, дядя Павел Кириллович, дочка Наталочка (двух лет не
было, как ушла от нас). Мило так и забавно лепечет: напася... Александр
Глебович после нее всегда бодрее был. И ночь лучше спал.
Глебушка не приходил. Я радовалась: значит, думаю, еще здесь_. Но
Александр Глебович как-то сказал:
— Неизвестно, почему не приходит.— И нахмурился.
Я не стала спрашивать.
Вот однажды Александр Глебович пасьянс свой раскладывает, я кар­
тошку на ужин чищу. А он, — не выходило у него, видно, — посмотрел на
меня поверх очков и говорит:
— Брось ты эту дрянь — все равно есть не стану. У тебя.руки, как у
кухарки!
* «красное и черное», пасьянс (фр~)~ (Здесь и далее все примечания —- пуб­
ликатора.,)

Не маг примириться... Ах, да что уж теперь! Предводитель, бывало,
наш — Дон Шуан старый — все ручки мне целовал...
— Что-то,— говорю,— граф вспоминается...
— Побеседовать хочет? — И Александр Глебович смешал карты.—
Ну-ка, в самом деле, Мари, попробуем! Авось сегодня счастливее будем...
Сели. Я взяла карандаш.
— Граф Петр Сергеевич, бывший наш предводитель, если хочешь и
можешь, побеседуй с нами.— Александр Глебович положил свою руку на
мою. Карандаш не двигался. — Не хочет старый приятель. Никто нас с то­
бой, Мари, знать не желает!
Карандаш вдруг задергался и вывел: я, я, я.
Александр Глебович засмеялся.
— Опять проходимец какой-нибудь: докер твой из Гулля или повешен­
ный из Ганновера — убийца-рецидивист... только и шляются.
Я перекрестилась. Опять: я, я, я...
— Кто ты?
Карандаш резко чиркнул по бумаге, так что она разорвалась. И в са­
мом углу, направо — я руку с трудом вытягивала — вывелось крупно и
четко: «Гонец».
— От кого и с чем?
Бесконечная спираль. Мы ждем. Только слышится равномерный шо­
рох карандаша. Вдруг быстро-быстро какие-то буквы. Одна за другой. Не
поспевает рука.
Опускаю карандаш. На бумаге написано: «Благовещение».
— Поп, должно быть,— пошутил Александр Глебович.
Опять беремся за карандаш.
«Нет, нет, нет». Выходит, не так поняли?
— Тогда что же? Объяснись.
Опять: «Я, я, я... гонец... благовещение». И дальше — еловое заглав­
ным Г, неразборчиво... Но мы оба поняли. И волнуемся.
— Повтори! — просит Александр Глебович.
Тогда уже вполне ясно: «Глебушка».
— Хочешь ли ты сказать, что мы получим добрую весть о сыне? —
Александр Глебович с трудом перевел дух.
«Да, да, да».
Я не могу сдерживаться. Слезы бегут по щекам. Мой старик сердито
сморкается.
— Оглянулся... оглянулся на нас, наконец...
А я уже знаю наверное: жив мой мальчик, спас его Бог от руки зло­
деев.
•— Спроси, кто он. «Гонец» — как-то неопределенно. Пусть отзовется.
— Не надо, папа. Не спрашивай слишком много.
— Нет, я хочу.
Опять беремся за карандаш.
— Назовись!
— Если хочешь и можешь,— прибавляю я.
Круги, спирали, арабески. Ни одной буквы. Ушел! Не хочет назвать­
ся, не хочет ничего больше сказать нам о бедном нашем мальчике.
Александр Глебович с сердцем отпихивает каталку. Весь багровый.
Давно я не видела его таким.
— Опять... проделки... какого-нибудь... мерзавца!
— Боже упаси, папа!
— Нет, довольно! Это у тебя терпение ангельское. Мне надоело. Но­
чи... ночи без сна... за сына в молитве. А тут рецидивисты ганноверские!
Он отвернулся, и я чувствую: всей силы воли ему недостаточно, чтобы
справиться.
— Папа, Фома говорил: «Не знаем, куда идешь!» *
Обернулся ко мне. Лицо виноватое, жалкое...
— А Христос ответил: «Аз еемь путь, истина и живот».
— Правда. Спасибо, Маша.
* Господь во время прощальной беседы с учениками сказал им: «А куда Я
иду, вы знаете. И путь знаете». Фома же сказал: «Господи! Не знаем, куда
идешь! И как можем знать путь?»

Так мы сидели. Вез слов просили отпустить нам грех Фомы-маловерного. За окном металась белая вьюга, выло в трубе, и казалось, что, кроме
нас, нет в этом хаосе никого. Но я-то знала, что мы не одни.
Вдруг что-то ударило в стекло. Александр Глебович вздрогнул и пере­
крестился. Я к окну. В темноте ничего не разберешь. Опять села и жду.
Теперь сильный стук в дверь. Не с веранды, а с черного хода.
— Кто? Об эту пору? В метель?.. Не отворяй, не спросив!
Снова стучат. Я в кухню. С трудом распахнула примерзшую форточ­
ку. Человек. Кажется, никогда раньше не видела. Худой, высокий...
— Вы к кому?
Он оглянулся и молча, не отвечая, на меня посмотрел.
Я сразу поняла. Бросилась к двери. Пытаюсь открыть. Снаружи наме­
ло, не поддается.
— Скажите только — жив он, жив?
— Шив и здоров, будьте покойны. — И ногой отгребает снег.
Я чувствовала усилие, когда он тащил на себя дверь. Помню все как
сейчас. Помню и светлую радость, и умиление, которые были во мне.
Вот — рванул, дверь отворилась. Только нешироко... С трудом, одна­
ко, протиснулся. Весь запорошен снегом...
— Едва добрел к вам. — И снял папаху, отряхиваясь.
Голос сиповатый.
— Вы, наверное, простудились. Идите скорей в комнаты. Надо вы­
пить горячего.
— Bora ради! Никакого беспокойства из-за меня!
Быстро скинул шинель. Мы вошли.
Английский френч. Слабо блестят погоны. Ну, мой старик разбирается
в знаках различия... Молча и крепко пожали друг друту руки.
— Папа, Глебушка наш здоров,— сказала я плача.
Гость осмотрелся.
— Невесело у вас здесь.
Я усадила его, налила чаю, подала, что было. Не расспрашивали, дали
время опомниться. Он сидел, ни к чему не притрагиваясь. Тут я заметила,
что как-то странно и непрерывно дрожит.
— Нездоровится? — спрашиваю.
— Знобит.
— Ах, Боже мой! Вы из-за нас простудились.
Он был прямо страшен. Словно несколько дней ничего не ел. Вместо
щек — ямы, кожа прилипла к челюстям. Нос и давно небритый подборо­
док — сизые. Глаза провалились, уставились в одну точку.
— Вид у вас нехороший...
— У меня — сыпняк, — сказал равнодушно.
— Как? Тиф?.. Господи, как же вас пустили?!
— Меня послали, — поправил он.
— Ужасно!.. Вам сейчас же необходимо лечь... Я постараюсь привез­
ти дров,..
— Не надо. Что вы? Доктор уже не поможет, и остаться нельзя. Раз­
решите передать то, с чем я послан?
— Ни за что не отпущу вас!
— Разумеется, это невозможно, — поддержал Александр Глебович. —
Останьтесь хоть до утра. Кроме всего прочего, нужно быть осторожным.
Я удивляюсь, каким образом в этой форме, с погонами...
— Теперь я могу ходить в какой угодно форме.
— Напрасно так думаете. Если вы оттуда...
— Вот именно поэтому.
— Вас непременно схватят. Странно, что до сих пор не арестовали.
— Пускай попробуют! — И усмехнулся.
— Лучше спороть нашивки, — настаивал Александр Глебович.
— Не имеет значения. — Гость сделал нетерпеливый жест. — Вот что
поручено мне сказать вам. Я... простите, что раньше не отрекомендовался...
я поручик Дроздовского полка *, фамилия моя — Сериков. Друг вашего
* Корниловцы, марковцы, дроздовцы — в Добровольческой армии военнослу­
жащие полков, позднее — дивизий, носивших имена погибших лидеров белого дви­
жения: Л. Г. Корнилова, С. Л. Маркова, М. Г. Дроздовского. (Белое движение.
М., 1990, стр. 499.)

сына Глеба Александровича. Последний раз видел его в Симферополе, пе­
ред самым приходом красных. По причинам, о которых говорить не буду, я
остался в городе... Тут мы простились. Нет основания сомневаться, что;ваш
сын покинул Крым и находится вне опасности. Вот все, что мне известно.
Впрочем, если бы вы желали узнать больше, могу сообщить адрес одной
сестры милосердия. Ведь лазарет с «безнадежными»,— он злобно скривил
бледные губы,— лазарет бросили... да, на гнев и милость победителей. Так
вот, эта девушка... Ширинцева... сестра Ширинцева... была с нами.
— Боже, какой ужас! Что же сделали с ранеными?
Он глянул на меня своими тусклыми, будто незрячими глазами.
— Меня уже там не было... Ну, а с ними было поступлено, как всегда
в таких случаях: больных пустили в расход, а сестер... Сестра Ширинцева
у них работает. Поневоле, разумеется... Да, случаются курьезы! Она... она
была невестой вашего сына.— И снова дернулся ртом, будто судорога по­
вела.— Упрашивал, умолял, застрелить грозил. Не пошла... Да ладно! Та­
ся его утешит. Веселая, хорошенькая...— Говорил, как в сильном жару,
почти бредил: — А эта... у нее другое на роду написано: с милым не по­
шла, немилого выхаживала...— И посмотрел странным взглядом, словно
только теперь замечая наше присутствие. Встал и неприятно, деланно- за­
смеялся. — Ну, пора мне. Запишите адрес, коли хотите.
— А может быть, все-таки...
— Никак.— И пожал нам руки.
Помню влажно-скользкое прикосновение холодных пальцев. Пошел
было к двери, но внезапно остановился, замялся.
— Будете писать... от меня — поклон.— Хотел что-то прибавить.—
А, все равно! — И вышел.
Когда я заперла за ним и вернулась, папа сидел, дико таращась на
стул, с которого только что встал гость.
— Ушел? — спрашивает. — Сейчас же напиши этой сестре. Может
быть, знает что-нибудь о Глебе. И... об этом... о нем тоже надо узлать.
— Что узнать?
— Что?.. Кто он? Зачем остался? Куда делся, когда красные пришли?..
Слышала: «Меня там не было»... Шпион какой-нибудь, перебежчик..— Не гневи Бога, папа. Он нам благую весть о Глебе принес.
— Знаем мы, кто с нами водится.
На другое утро пришел отец Агапит. Когда я рассказала о вчерашнем
посещении, — недоверчиво покачал головой.
— Нестаточное, матушка Марья Степановна, дело. Откуда бы, ска­
жем, взяться такому гонцу? В ихней аглицкой обмундировке, с погонами...
И чтобы не сцапали? Ежели мы с вами, меча не подъемливши, с трепетом
озираемся и всечасно погибели ждем... Да и следы перед крылечком-то
где? Нешто занесло?
— Он с черного хода.
— С черного? А в сад как прошел?
— В самом деле, Мари, — вмешался Александр -Глебович. — Калитку
ты отпирала?
— Нет.
— Где ж отпереть? — сказал батюшка. — Совсем под сугробом;- утоть
ла... Непременно, матушка, изволили этим бесовским волхвованием зани­
маться. Святых отцов не почитаете. К добру не приведет. Враг на вас-на­
падает.
Ушел. Я не сказала с папой ни слова. Сразу принялась за письмо.
Через две недели пришел конверт с симферопольским штемпелем.
Жутко даже вскрывать... Потом пришлось уничтожить его. Да я столько
раз перечитывала, что помню почти наизусть:
«Глубокоуважаемая Мария Степановна!
Для меня большая радость получить от Вас весточку. Это первая ра­
дость с тех пор, как наши ушли. Но много в Ваших словах неясного.
Больше, чем Вы знаете, я сообщить не могу. Мне трудно говорить о
моих отношениях с Глебом Александровичем. Да и к чему? Теперь уже не
вернешь.
Я не жалею о случившемся. И о своем решении никогда не сожалела.
Иначе нельзя. Что же касается до поручика Серикова, тут очевидное недо-

разумение: поручик Сериков умер от сыпного тифа у меня в госпитале. В ту
самую ночь, когда уходили наши.
Это правда, что он и Глеб Александрович были друзьями. Незадолго
до эвакуации между ними произошла ссора. О ней тоже слишком уж тя­
жело писать. Когда Глеб Александрович пришел проститься со мною, Сери­
ков лежал без сознания. Камфора уже не действовала.
Тут между мною и Глебом Александровичем затеялся разговор, кото­
рый Вы поминаете. Но откуда и как довелось Вам узнать? В палате, кроме
нас двоих, никого не было. Что сказать о теперешней жизни... Если може­
те — простите.
Ваша Зоя Ширинцева».
Я дала письмо папе. Читая, он страшно побледнел. Потом вдруг баг­
ровым сделался.
— Так и есть! Я говорил. Разумеется, проходимец.
— Папа, но ведь он умер!
— Да. Умер, а шарлатан! Воспользовался! Выведать хотел о Глебе.
Я не сумасшедший, чтобы ко мне мертвецы ходили! Впрочем, ты хоть кого
с ума сведешь.
Вечером пришел к нам опять батюшка.
— Ну, отец Агапит,— сказал Александр Глебович,— теперь шабаш:
закаялся спиритизмом заниматься.
— И хорошее дело, Александр Глебович, давно пора. Ежели от ску­
ки, то лучше в картишки — греха меньше.
— Не то что «греха», отец Агапит, а того и гляди, с ума спятишь.
Ведь она меня с Юлием Цезарем беседовать заставляла. По-латыни. ЕйБогу, не лгу! Как вам это покажется? А теперь прямо шпионов в дом та­
щит. И чтоб я их за выходцев с того света принимал. Чего доброго, правда,
рассудок потеряешь.
— Помилуй Бог! — Батюшка перекрестился. — Вам бы, Александр
Глебович, горчичничек на затылок поставить.
В тот же вечер я снова написала в Симферополь. Но ответа уже не
получила. Пробовала заказным, обращалась к заведующему госпиталем,
старшему врачу... Ничего! Как в воду канула.
И никто не откроет, что сталось с Зоей Ширинцевой, которая любила
моего мальчика, но Бога любила больше. О Глебушке тоже ничего не
знаю...
Каждый раз, когда отвожу душу в тайной беседе с ушедшими, прошу
отозваться поручика Серикова. Но он никогда не приходит.
Фома не верил, пока не увидел. А мы, и вложив персты в раны, со­
мневаемся. Господи, отпусти нам, маловерным, грехом Фомы согрешаю­
щим!
1925

Под дождиком, на мокрых плитах,
Пестра, от голода тупа,
Печальных нищих родовитых
Переминалася толпа.
У величавого портала,
Меж облупившихся колонн,
Графиня робко продавала
Свой институтский медальон .
И в грудь себя рукою бивший,
Со шляпою в другой руке,
Морщинистый сановник бывший
Пел на французском языке.
Сутулый и худой священник
Меж двух гранитных львов, в угл у,
Чтоб раздобыть немножко денег,
Хватал прохожих за полу .

Чего желать им в доле низкой ,
Прося на хлеб и на ночлег?
Конец!
Империи российской
Разбился вдребезги ковчег.
Такими стихами поздний советский поэт приветствовал Октябрьскую годов­
щину (Евгений Винокуров. 1957).
Примерно тогда же мы прочитали Бунина:
«Весной восемнадцатого... я жила в Москве , в подвале у торгов­
ки на Смоленском рынке, которая все издевалась надо мной: «Ну,
ваше сиятельство, как ваши обстоятельства?» Я тоже занималась
торговлей, продавала, как многие, кое-что из оставшегося: то ко­
лечко , то крестик, то меховой воротник, побитый молью. И вот
тут, на углу Арбата и рынка.!.»
Незадолго до катастрофы, с точным указанием даты, Ходасевич воскликнул:

О, лет снежинок,
Остановись!
Преобразись,
Смоленский рынок!
(12— 13 декабря 1916 года)
Затем грянул семнадцатый — с Февралем и Октябрем. Гражданская междо­
усобица. Военный коммунизм...
«Смоленский рынок , — рассказывает краевед , — занимал часть
Садового кольца: от Арбата до Проточного переулка... После
Октябрьской революции особенно усилилась продажа старых ве­
щей. Их сбывали выброшенные за борт «бывшие люди». На рын­
ке существовал даже особый «французский ряд», где торговали
разным скарбом ветхозаветные барыни, весь день болтавшие пофранцузски».
(Сытин П. В. Из истории московских улиц. М„ 1948, стр. 222)
Рынок закрылся на излете нэпа. Там выстроили угловое здание с «Гастроно­
мом» — тот самый торгсин, что пылает в «Мастере и Маргарите».

ПОКУПАТЕЛЬНИЦА
Надежда Алексеевна на Смоленский рынок уходит. У нее в руках —
покрытая клеенкой корзина и складной стулик.
Девочки обе дома. Она их запирает. Иначе нельзя: квартира-то всяким
сбродом набита.
Натуся — старшая — ничего не говорит. Большими встревоженными
глазами смотрит.
Веруня пристает:
— Купишь сегодня хлебца? Купи побольше!
— Там лепешки остались и немного молока. Меня не дожидайтесь —
съешьте, как проголодаетесь.
— А когда ты, мамочка? — почти шепотом спрашивает Натуся.
— Постараюсь пораньше. Не бойся.
— Купи же хлебца!
Ключ щелкнул. «Как птички в клетке,— подумала Надежда Алексеев­
на, пробираясь вонючим, заплеванным коридором.— Бедняжки! За что?»...
Да кому же ответить?
В Бога она верует, в церковь ходит и детей учит молиться. Но зачем
оно в нынешнем положении? Когда девочки целыми днями одни, среди чу­
жих людей. А сама она, избалованная, носившая шелковые юбки и брасле­
ты, теперь, е грязным подолом, в дождик, таскается на Смоленский.
Если и молится Богу, то больше по привычке. Тут надобно чудо. Вот
вроде того, как Арина-нянька говорила: «У меня в кошельке деньги не пе­
реводятся — Никола-угодник пособляет». Но Надежда Алексеевна в чудо
не верит. Да и Арина не верила — господ морочила.
На Смоленском у Надежды Алексеевны свое место, всегдашнее. Лишь
бы не прозевать. Не то букинист займет.

Народу ва площади множество. Княгиня — соседка Надежды Алек­
сеевны — представительная и даже в обносках элегантная старуха, усев­
шись на табуретик, разложила на коленях и рядом на мостовой свое доб­
ро: перламутровый бинокль, серебряный тяжелый черпак, связку страусо­
вых перьев, ленты, бронзовые безделушки. На шее — несколько цепочек,
лорнет и четки слоновой цости.
— Вы нынче припозднились, — сказала княгиня низким от утренней
сырости, немного охрипшим голосом.— Я уж за вас воевала...
Старичок-букинист — профессионал — смотрит неодобрительно. Им,
по его понятиям, здесь не место. А разбираться, кто виноват, что они сю­
да попали, — нет охоты.
— Что
ж,
продали
вчера
статуэтку? — спросила
Надежда
Алексеевна.
— Продала. Тому одноглазому. Никто больше не давал.
— ...«Ада» в пачках, «Ир-ра» рассыпная! — кричит, проходя по ря­
ду, мальчик с папиросами.
— Семечки, семечки жареные! Кому семечков?
— Давай сюда.
Толстая баба сыплет в оттянутый карман букиниста.
— Еще?
— Хватит.
— Много ли за подносик просите? — мимоходом интересуется по­
трепанный френч.
— Это не подносик,— назидательно поправляет княгиня,— а ваза.
— Наплевать! Сколько просите?
— Пятьдесят тысяч стоит.
— Такое...— Френч прибавляет нецензурное словцо.— Бери чет­
вертной!
По ряду проходит красивая молодая женщина в накинутой на плечи
богатой мужской шубе. Кожаная куртка без церемоний берется обеими
руками за бобровый воротник.
— Сколько?
— Три миллиона.
— За что три миллиона?
— За шубу.
— А за то, что в шубе?
Кругом засмеялись.
Напротив Надежды Алексеевны сидит старая няня, — господские ве­
щи продает. На голове — ситцевый платок, белый с черными горошина­
ми и желтой каймой. Поверх платка — мужской котелок, который никак
не удается сбыть. По ее адресу то и дело пускают разные замечания, а
старухе хоть бы что — котелка не снимает: эдак виднее!
— Сегодня плохо что-то, — сказала Надежда Алексеевна.
Княгиня глянула на часы.
— Еще рано, успеете. Ваши крошки заперты, никто не обидит.
Они уж давно пересказали друг другу невеселые истории своего жи­
тья-бытья и свои горести. А радостей нет. Откуда возьмешь?
— Что ж ты Лембранта нынче не вынесла? — спросила княгиня, под­
ражая нянькиному произношению.
— Барин сказал: Лембранта снесу антиквару.
— Какой-такой барин? — подлаживается мальчишка с папиросами. —
Господа все вышли!
— Уберите вещи с мостовой! — приказывает милиционер.
— Да что же мне, в зубах, что ли, держать? — огрызается нянька.
— Ну, живей, живей! Разговаривай еще!
Все наспех собирают вещи. Только букинист не трогается: у него —
разрешение.
Милиционер проходит. Вещи опять раскладывают.
— Гражданин, почем хлеба ломоть? — осведомляется какой-то со­
всем неевший в допотопной солдатской шинели.
— По пятерке, — отзывается приземистый и плотный продавец бу­
тербродов. — Только с колбасой.
У того глаза разгорелись.
— А много ли колбасы даешь?
11. «Октябрь» № 3

— За колбасу, милый человек, отдельно заплотишь, — невозмутимо
поясняет продавец.
Шинель отходит.
Несколько деревенских девок с жестяными бидонами обступили кня­
гиню. Продали молоко и теперь закупают обновы.
— Полюха, вон энта, голубенькая, как будто ничего!
— Глядите, жакет-то фасонистый!
Она берет шелковую вязаную кофточку и старается напялить. Не
сходится.
— Смотри, не разорви, — предупреждает княгиня.
Девка натягивает кофточку на толстый живот и вертится перед под­
ругами. Те находят, что жакет как раз.
— Сколько за него?
— Семьдесят пять тысяч.
— Батюшки мои! И жакет-то праховый... Сколько дешевле?
— Ничего.
Девка стащила с себя кофточку, бросила на остальные вещи и отхо­
дит, совещаясь с подругами.
— Tres distinguees! * — сердито засмеялась княгиня.— Навозом ра­
зит, а пальчики, видишь ли, кольцами унизаны.
Надежда Алексеевна до сих пор ничего не продала. Ей сегодня осо­
бенно тревожно. Все чудится: дома неладно. Забыла уходя убрать спички.
Веруня постоянно порывается с ними играть. Вдруг пожар, а они запер­
ты! Как нарочно никто не подходит. За бесценок бы отдала! А Натуся лю­
бит окошко отворять. Выпадет! Ужас!.. Надежда Алексеевна по привычке
крестится: «Господи, помилуй!»
— Что вы нынче сама не своя? — спросила княгиня.— Нездоровы?
— Боюсь за девочек.
— Да будет вам! Разве так можно?
— Хоть что-нибудь продать! Лишь бы на хлеб хватило. Сейчас же
уйду! Так тяжко, как никогда.
Княгиня посмотрела участливо и серьезно.
— Погодите! Вот девки вернутся, возьмут жакет, я вам половину
дам, и ступайте с Богом. Завтра расквитаемся.
— Нет, что вы!
— Пустяки! — говорит княгиня. — Если предчувствие — надо идти.
Материнское сердце — вещун.
— Кому семечков? Кому жареных?
— Гражданочка, идите сюда! — Мрачный татарин с мешком остано­
вился перед Надеждой Алексеевной. — Брука дорога? — Берет брюки,
расправляет, смотрит на свет.
— Отдельно не продаю. Пара.
— А где спинжак?.. Потрепана. Сколько будет?
— Пятьсот тысяч.
— Дорога. Двеста можна?
— Не отдавайте! — шепнула княгиня.
'— Получай денга! — Татарин достал из-под полы толстый кошель.
— Четыреста пятьдесят.
— Двеста плачу.
— Ну, хорошо — четыреста.
Рядом с татарином Надежда Алексеевна заметила вдруг бледную да­
му, одетую бедно и небрежно.
— Сколько вы хотите? — со странной торопливостью спросила дама.
Видно было, что пара ей нужна, что боится упустить...
— Четыреста пятьдесят... за четыреста отдаю.
— Я вам дам четыреста пятьдесят. Только у меня с собой нет. Вы
пойдете со мной?
— Даю двеста. Денга издесь, — сказал татарин.
— Совсем близко,— просила дама.— Я сейчас вернусь... надо хле­
ба купить... Подождете?
— Не ходите с ней! — шепнула княгиня.— Лучше татарину...
Надежда Алексеевна посмотрела на даму. Лицо ее, слишком блед­
* Какая утонченность! (фр.)

ное, казалось, измучено каким-то застарелым горем. Серые беспокойные
глаза широко открыты — сплошные белки... Рот, тонко очерченный, то­
же беспокойный,— подергивается...
— Хорошо, я подожду, — сказала Надежда Алексеевна.
— Мерси! — Дама торопливо пошла дальше.
— Напрасно, напрасно! Разве можно? — сказала княгиня. — Я вас
предупреждала: не соглашайтесь!
— Почему?
— Помилуйте! К молодой женщине на квартиру... Она врет, уверяю
вас. Откуда такие деньги? Хуже нас с вами одета!
У Надежды Алексеевны сердце билось так, что дыхания не хватало.
Четыреста пятьдесят тысяч! Целую неделю все были бы сыты и с долга­
ми разделалась бы.
— Отдайте татарину! Вон он! Позовите его! — приставала княгиня.
Надежда Алексеевна молчала. И ждала даму, как умирающий ждет
священника.
— Вот увидите — она не придет! — сердито сказала княгиня. —
И слава Богу! По крайней мере не затащит вас в какую-нибудь западню.
Вы заметили? У нее — глаза авантюристки.
Время шло. Дама не возвращалась. Надежда Алексеевна совсем от­
чаялась: скоро свисток... и хлеба-то не купить...
Явились молочницы за жакетом. Та, что взяла, вытаскивала из плат­
ка, вручала по бумажке и прибавляла: держите! вот!
Когда они отошли, княгиня протянула Надежде Алексеевне деньги.
— Берите, прошу вас, и ступайте к вашим крошкам. А я ей скажу,
что вы ждали-ждали да ушли.
— Благодарю вас... Все-таки еще постою.
Княгиня обиделась. Не глядя на Надежду Алексеевну, принялась
укладывать вещи в желтый дорожный сак.
Раздался свисток.
«Не пришла!» — И увидела спешившую даму. В руках у той ничего
не было. «Сказала: пойду за хлебом»,— подумала Надежда Алексеевна.
Ложь поразила ее, но она попыталась успокоиться.
— Я боялась, что вы уйдете! — запыхалась дама. — Муж давно со­
бирался купить костюм, и я так рада, что удалось найти подходящий.
Надежда Алексеевна вспомнила, что дама его почти не видела.
— Хотите еще посмотреть?
— О, нет! Зачем? Совсем подходящий. Только брюки как бы не были
коротки. Муж необыкновенно высокого роста.
— Это на большой рост.
— Ну и прекрасно. Идемте. Ваша маман с вами?
— Эта дама — не моя мать, — улыбнулась Надежда Алексеевна.
Покупательница явно не имела ничего против маман...
Надежда Алексеевна наклонилась к княгине.
— Не сердитесь,— шепнула,— завтра свидимся.— И, надев на руку
стулик с корзинкою, пошла за дамой.
— Позвольте, я помогу,— ласково сказала та.
— Нет, что вы? Благодарю вас...
— Почему? Пожалуйста. Я так вхожу в ваше положение. Еще недавно
со мной было то же. Боже мой! Подумать страшно! — Глаза еще больше
расширились. Белки выступили яснее.— Какое счастье, что все кончилось!
У вас дети есть?
— Две девочки.
— А у меня — мальчик... маленький... полтора года... Левушкой зо­
вут... с беленькими кудряшками... Милый такой!
Смешно было бы бояться этой любящей, доброй матери, у которой и
лицо-то посветлело, едва заговорила о Левушке.
— Муж сейчас хорошее место имеет, — продолжала она. — Мы уже ни
в чем, ни в чем решительно не нуждаемся. А раньше... О, это был кошмар!
Когда у Левы дизентерия... и врача нет... кормить нечем!
Подвижное лицо все время меняло выражения. Когда вспоминала про­
шлое, то, очевидно, так сильно переживала, что казалось, будто бы говорит
о настоящем, которое, напротив, походило в ее передаче на давний, забы­

тый, радостный сон... Надежда Алексеевна не то чтобы сознавала это, но
как-то, что ли, неприятно почуяла.
— Еще далеко?
Они прошли уже несколько улиц.
— Нет-нет! Тут, сейчас. За угол, а потом прямо. Муж будет в востор­
ге. Ему хотелось смокинг и брюки в полоску. Это очень элегантно. И недо­
рого, честное слово! Я рада, что татарин не успел купить.
— И я рада, — сказала Надежда Алексеевна.
Искренность дамы покорила ее.
— Вот сейчас и придем. Посидите, отдохнете...
— Нет-нет, спешу к моим девочкам!
— Ничего. Чашку чая или кофе всегда можно... Муж будет пока при­
мерять. У нас уютно, увидите.
Они несколько раз сворачивали, и Надежда Алексеевна совершенно
потерялась. Дома двухэтажные, бревенчатые. Не отличишь... Она вдруг
страшно устала.
Несмотря на симпатию, которую внушала дама, Надежда Алексеевна
смутно почему-то беспокоилась. Старалась убедить себя, что боится, как бы
привередливый муж не отказался от костюма. А боялась другого. Назвать
не умела, но до того боялась, что руки тряслись и слабели ноги.
— Как далеко!
— Это вам кажется. Не больше десяти минут идем.
Как ни была взволнована и рассеяна, Надежда Алексеевна хорошо оп­
ределялась во времени: шли не менее получаса. Странно! Зачем лгать?
Было уже почти темно. Опять повернули.
— Вот, дошли! — И дама остановилась перед четырехэтажным- кир­
пичным домом. Отворила парадное и пропустила Надежду Алексеевну.
Вошла следом и захлопнула дверь.
Лестница не освещалась. Надежда Алексеевна протянула вперед ру­
ки. На мгновение мелькнуло: домой!.. И сейчас же вспомнила девочек, ко­
торые дожидались не евши.
— Почему-то не зажгли электричества, — сказала дама. — Обыкно­
венно всегда светло. Погодите, я первая! — И побежала по ступенькам.
Надежда Алексеевна подумала, судя по ловкости, с которой дама ори­
ентировалась в темноте: об электричестве — опять ложь... Сама же взби­
ралась ощупью, цепляясь за холодные железные перила.
Когда приковыляла наверх, дама уже отомкнула дверь и зажгла не­
большую керосиновую лампу. Фитиль плохо обрезан. Узкая полоска огня
лизала стекло и коптила.
— Раздевайтесь, пожалуйста! Входите! — сказала дама радушно, как
приглашают войти в уютную светлую комнату.
Надежда Алексеевна сразу почувствовала, что в квартире нетоплено,
сыро. От страха едва владела собой, чтобы не броситься вон.
Из заставленной сундуками передней дама прошла в коридор. И отту­
да — в узкую длинную комнату с одним ничем не занавешенным окном.
Надежда Алексеевна — за нею.
Хозяйка опустила на стол жестяную, без абажура лампу. Стол кухон­
ный, простой, без скатерти. Кроме пепельницы с окурками — ничего. Сте­
ны голые: ни картин, ни фотографий. Мебель: два венских стула и обтре­
панный диван... «У нас уютно!» — вспомнила Надежда Алексеевна и за­
стыла от ужаса.
Что-то зашевелилось в углу. Длинная, на коротких лапах, вошла белая
косматая болонка. От старости утратила бедная свойственную породе ми­
ловидность. Унылые глаза гноились. Отгибая губу, торчали непомерно жел­
тые клыки. На морде шерсть порыжела, точно от табака. Болонка остано­
вилась перед Надеждой Алексеевной и не лая печально глядела, будто бы
говорила: «У нас, как видишь, невесело».
— Ступай на место, Флерет *! — сказала хозяйка, не возвышая голо­
са, словно обращалась к человеку.
Собака повернулась и побрела к своему коврику в угол. Посмотрев
туда, Надежда Алексеевна заметила детскую колясочку, почти спрятанную
за дверью. Стало легче: дама не солгала...
* от французского flair — нюх, чутье.

— Я сейчас велю поставить самовар. — И удалилась распорядиться.
А то, что не подошла к коляске, опять показалось неестественным, пу­
гающим. Да и сама коляска... в углу, за дверью... Мелькнуло даже, что в
ней-то и разгадка всему. Ужасная какая-то разгадка... Ох, нервы расходи­
лись!
Лампа по-прежнему коптила. Надежда Алексеевна убавила огня — ста­
ло совсем темно. Опять пустила. Коптит... Хозяйка вошла в комнату.
— Сейчас подадут чай.
— Где же ваш муж? — спросила Надежда Алексеевна.
В пустой комнате слова ее заблудились, не находя, куда бы приткну­
ться.
— Муж еще не вернулся со службы, — беззаботно сказала хозяйка. —
Скоро придет.
Она суетилась и сновала по комнате, бесшумно и порывисто меняя на­
правления, как летучая мышь. И ни разу не приблизилась к колясочке...
Флерет дремала, свернувшись на коврике. Время ползло -безобразно
медленно.
— Не могу больше ждать! — Надежда Алексеевна решительно вста­
ла. Казалось, просиди она еще минуту — случится непоправимое. Ни о
деньгах, ни о девочках не думала. Только б уйти!
— Ну, пожалуйста! — нежно обнимая и заглядывая в лицо, умоляла
дама.— Вы меня прямо обидите, если не останетесь чай пить.
Ее слова, сами по себе приветливые и обыденные, здесь прозвучали не­
уместно. Мелькнуло: «Ни чая, ни прислуги...»
— Нет, мне нельзя! — Надежда Алексеевна освободилась от объятий.
Хозяйка вдруг приложила палец к тубам — заученный жест плохой
актрисы.
— Те-с! Пришел, кажется. Флерет, встречай хозяина! — сказала, как
человеку, и легко побежала в переднюю.
Собака медленно, словно нехотя, потащилась за ней.
Надежда Алексеевна подошла к колясочке, выкатила из угла и повер­
нула к свету. Против ожидания она не оказалась пуста. Ребенок, плотно
укутанный в пеленки, в чепчике, лежал так, что лица не разглядеть.
Секунду Надежда Алексеевна колебалась. Потом в голове что-то обо­
рвалось. В отчаянии схватила ребенка и отшатнулась. В растрепанных пе­
ленках лежал желтый плюшевый Мишка.
Пятясь от колясочки, точно там был мертвый ребенок, она прислони­
лась к стене.
По полу заскреблись когти. Флерет стояла перед нею, облизывая блед­
ным языком заржавленную морду. «Разве ты не понимала?» — спрашива­
ли старческие усталые глаза.
Хозяйка быстро вошла в комнату. Оглянулась на угол, где стояла На­
дежда Алексеевна. Белки со всех сторон охватывали глаза. Жалкая, вино­
ватая улыбка показалась было и стерлась.
— Да, вот видите... Мы с ним одни,— проговорила не прежним, неес­
тественно-веселым, а замученным голосом.— Мы одни: он да я... и еще
Флеретка. Кроме нас, никто не знал Левушку, а мы, все трое, его любили.
Подошла и робко обняла за плечи. Теперь в ее ласке не было ничего
притворного. Вытерла глаза ладонью. Потом бережно вынула Мишку из
коляски и завернула в пеленки.
— Помнишь Левушку? Помнишь, как тебя Микой называл?
Села на стул. Медленно покачивала. Убаюкивала. Чуть слышно запе­
ла.
Флерет подошла, положила передние лапы ей на колени. Не отрыва­
ясь, смотрела старческими усталыми глазами.
Надежда Алексеевна тихо, словно боясь разбудить ребенка, взяла
свои вещи, прокралась в переднюю и, выскользнув на лестницу, опрометью
бросилась вниз.
1925
Не оцененное по достоинству в тридцатые годы творчество Пескова привлек­
ло внимание современных славистов (см. статью Маргарет Дальтон в сборнике
<<Мнемозина», Мюнхен , 1974).
Но и тогда, в тридцатые, Сомерсет Моэм включил рассказ «Покупательница»
в <<Мировую антологию новеллы».
Публикация и комментарий Э. ШУЛЬМАНА.

Публицистика и очерки

Евгений

П Л И М А К,

Вадим

АНТОНОВ

Б ы л ли з а г о в о р
против Сталина?
ПО М А Т Е Р И А Л А М

ЗАРУБЕЖНОЙ

ум в нашей исторической науке,
* связанный с изучением «истоков
сталинизма», вроде бы прошел, новые
события, новые трагедии заслонили со­
бытия и трагедии прошлого. И все же
историческая наука имеет свою, отлич­
ную от политических изломов и зигзагов
общественного интереса, логику разви­
тия — рано или поздно возникает потреб­
ность в повторной оценке сделанного и
сказанного, к выявлению и заполнению
белых пятен, которые, увы, существуют,
несмотря на обилие литературы, а мо­
жет быть, и благодаря этому обилию...
Историк М. Я. Гефтер справедливо
утверждал, что Сталин заново привел в
действие «механизм перманентной граж­
данской войны», составляющий самый
существенный личный его «вклад» в яв­
ление, связанное с его именем и назы­
ваемое «сталинщина».
И он же высказал мнение, что сталин­
ские личные качества и даже его «под­
польное бытие со всеми его извивами и
темными пятнами» не имеют отношения
к проблеме «Как возник Сталин?».
Мы все же полагаем, что без этих ка­
честв и этого «бытия» вообще необъяс­
нима та «избыточная кровь», которой
Сталин «весь, в о ' всех своих действиях
связан», связан настолько, что это «кру­
шит всякое рациональное объяснение —
и его самого, и нас, и истории как тако­
вой» К
Дооктябрьский Коба жил в «великом
Сталине» вплоть до его кончины, менял­
ся лишь масштаб воздействия на окру­
жающий мир его личных качеств. Такой
проницательный критик «сталинщины»,
как Александр Бек, справедливо поста­
вил проблему близости Кобы и Сергея
Нечаева,
отличавшегося
предельным
аморализмом и «прославившегося» убий­
ством одного из своих соратников 12.
1 М. Я. Г еф тер. Сталин у м е р вчера_ Из
т ех и эт и х лет. М., 1991, стр. 239, 243, 249.
2 См. ф р а гм ен т и з р ом ан а А. Б ека «На
др угой ден ь » п од заглав и ем «К оба», н а п еч а ­
танны й в «Н едел е», 1988, № 31.

ПЕЧАТИ

«Сталинщина» и была повторенной в
громадных размерах
«нечаевщиной».
Точнее, Сталин соединил в себе одновре­
менно черты Нечаева, Робеспьера, На­
полеона. Но от первого он отличался
тем, что взял в свои руки кормило госу­
дарственной власти, от второго тем, что
кровавый счет своим жертвам вел уже
не на тысячи, а на миллионы, от третье­
го тем, что использовал для своего вос­
хождения не столько армию, сколько
партаппарат, превращенный в конце кон­
цов в придаток к ОГПУ — НКВД.
Размеры сталинского терроризма, са­
ма его направленность — особенно после
убийства Кирова в декабре 1934 года —
не только против остатков «враждебных
классов», но и против ленинских партий­
ных кадров, целой плеяды советских
административных и хозяйственных ру­
ководителей, наконец, сверхпоспешная
ликвидация в 1937— 1938 годах почти
всей верхушки комсостава Красной Ар­
мии придают сталинским «чисткам» вто­
рой половины 30-х годов особенно зло­
вещий характер. Убийца всегда в чем-то
патологичен, но вряд ли стоит искать в
паранойе истоки сталинского терроризма.
В западной советологии еще в 1956
году была сделана попытка рациональ­
ного объяснения странной направленно­
сти и масштабности сталинского терро­
ра — на основании попавшего в руки
историка Исаака Дон Левина так назы­
ваемого «письма Еремина» о Джугашви­
ли-Сталине как провокаторе царской
охранки. Американский историк Роберт
Такер в разделе «К вопросу о связи с
полицией» своего труда о Сталине3 пи­
шет:
«Пока единственным документальным
доказательством, представленным в под­
крепление тезиса о принадлежности Ста­
лина к полицейской агентуре, является
так называемое «письмо Еремина». Яко­
бы направленный в 1913 г. полковником
3
Р обер т Такер. Сталин. Путь к власти.
1879— 1929. И стория и л и чн ость. М., 1990,
стр. 106.

петербургского управления A. 3YL Ереми­
ным капитану А. Ф. Железнякову в Ени­
сейск документ, характеризует Джуга­
швили-Сталина как агента охранки с
1908-го по 1912 г., после чего он буд­
то бы порвал с нею всякую связь.
В 1956 г. Исаак Дон Левин положил
этот документ в основу книги «Великий
секрет Сталина», в которой доказывал,
что «большая чистка» 30-х годов в Рос­
сии имела целью ликвидировать всех, кто
мог знать о прошлых связях Джугашви­
ли с царской секретной полицией. Как
было, однако, доказано, «письмо Ереми­
на» является фальшивкой» 4.
Споры, о подлинности «письма Ереми­
на» возобновились с новой силой в со­
ветской исторической науке в конце
1980-х годов5, эти споры продолжаются
и поныне6. Не вдаваясь здесь в ‘их суть,
мы отметим только один факт: «письмо
Еремина» не является единственным
свидетельством возможной связи Стали­
на с охранкой. Мы публикуем ниже еще
два документальных свидетельства.
Первое. Письмо А. Орлова (псевдоним
Льва Фельдбина) в журнал «Life» от
23 апреля 1956 года. Бывший генерал
НКВД А. Орлов традиционно считался
у нас «перебежчиком в стан врага», ав­
тором подложной, «написанной за него(!)
антисоветской книжки»; номер журнала
«Life» от 23 апреля 1956 года был во­
обще изъят из подшивок крупных мос­
ковских библиотек (РГБ, ИНИОН), до­
быть материал нам удалось окольным
путем. Только в последнее время — пос­
ле публикации в отечественной и зару­
бежной прессе статей С. Свистунова
«Разведка на пороге открытости», Джо­
на Костелло и Олега Царева «Он слиш­
ком много знал, но выжил», интервью
сотрудников КГБ В. Л. Кирпиченко и
Ю. Г. Кобаладзе «Внешняя разведка: от
СССР — к России» — стало окончатель­
но ясно, что знаменитый наш разведчик
Орлов «не был перебежчиком в обыч­
ном смысле этого слова, а скорее бегле­
цом от сталинских чисток»; созданная
им резидентура в Западной Европе оста­
лась в неприкосновенности и сыграла
позитивнейшую роль в годы второй ми­
ровой войны; «он не выдал своим хозяе­
вам (ФБР.— Авт.) ни одного действую­
щего агента, ни одной важной опера­
ции» 7. Все это говорит о достоверности
4 Такер д ел ает к эт ом у м е ст у так ое п р и ­
м ечан и е: «О п оддел ь н ом х а р а к т ер е д о к у м ен ­
та см. A zo n so n G reg o ry W as S talin a T sarist
A gent? T ytell M artin K. E x p o sin g D o cu m en ta ry
H oax. Д оклад Тайтелла был п р едстав л ен
29 д ек а б р я 1956 г. со бр ан и ю А м ери к анской
а ссо ц и а ц и и со д ей ст в и я
р азв и ти ю
науки.
В п ись м е в «N ew L eader» (1 ок тября 1956 г.)
Дон Л евин со гл а си л ся с тем, что этот д о ­
к ум ен т мог быть сом н и тел ьн ого п р о и с х о ж ­
ден и я ». (Там ж е).
5 См.: «М осковская п р авда» от 30 м арта
и 2 ию ля 1989 г.
6 В п о сл ед н ее в рем я обосн ован и ем п о д ­
лин н ости
«письм а
Ерем ина»
зан и м ался
Ф. Д. Волков в к ни ге «Взлет и п а д ен и е Ста­
лин а». М., 1992.
7 См.- «П равда» от 16 ок тябр я 1992 г.
«Н ью -Йорк Таймс.
Н едел ьн ое
о б о зр ен и е.
М нения. Июль 20 — ав густ 2 1993 г.» (на

сведений, и поныне скрываемых от на­
шей общественности.
Второе. Отрывки из главы «Эпизод
Краков — Вена» книги западного спе­
циалиста по деятельности царского Ох­
ранного отделения Э. Э. Смитса «Моло­
дой Сталин. Ранние годы призрачного
революционера» (Edward Ellis Smith.
The Young Stalin, the early years of an
elusive revolutionary. Cassel London.
1968). Базирующийся на огромном доку­
ментальном материале труд Смитса во­
обще неизвестен нашим историкам, хотя
весь дооктябрьский период жизни Стали­
на изучен у нас крайне слабо (характер­
на в этом отношении книга Дм. Волкогонова «Триумф и трагедия», рисующая
«политический портрет Сталина», начи­
ная, в основном, с Февральской револю­
ции 1917 года).
Предлагая ниже читателю свою под­
борку документов, мы хотели бы уточ­
нить один важнейший момент. Было бы
просто нелепостью сводить истоки такого
сложнейшего явления, как «сталинщи­
на», к агентурному прошлому Сталина.
Но не меньшей нелепостью было бы иг­
норирование социологического значения
того факта, что Департамент царской
полиции рекомендовал еще в 1907 году
в своей инструкции жандармским управ­
лениям и охранным отделениям для вер­
ного и скорейшего проникновения в вер­
хи революционного движения помогать
секретному агенту устранять посредст­
вом арестов окружающих его видных
партийных деятелей и тем самым «по­
дымать сотрудника в наиболее законспи­
рированные центры партии» 8.
По нашим сведениям, существуют по
крайней мере четыре версии сотрудниче­
ства члена ЦК РКП (б) Сталина с цар­
ской охранкой.
Коба, несомненно, был двойником-провокатором охранки, соперничавшим со
своим дружком Малиновским за высшие
места в ЦК и иерархии охранки;
Коба эпизодически входил в контакт
с жандармами не только для партийных,
но и ради личных целей;
Коба сотрудничал с охранкой, был
«внедрен» туда, выполняя задание пар­
тии (признание самого Сталина Молото­
ву, известное через писателя И. Ф. Стаднюка);
И, наконец, Коба никаким царским
агентом не был.
Установить, какая из этих версий бли­
же к истине, надеемся, поможет наша
публикация. Но, подходя к проблеме
серьезно, мы бы повторили предложение,
высказанное еще в 1989 году академи­
ком А. Самсоновым на страницах «Мос­
ковской правды»: «Надо предать гласно­
сти и изучить все документы, связанные
с деятельностью Сталина, создав для
этого компетентную комиссию». Публи­
цистические книги и статьи-скороспелки
р усск . язы ке); «К расная зв езд а » от 30 октя­
бр я 1993 г.
8
См. «Дело п р овок атора М алиновского».
М., 1992, стр . 154.

вряд ли помогут, тут нужно серьезное
соединение сил исторической науки, при­
чем не только отечественной, но и зару­
бежной. На Западе изучение истоков ста­
линского террора началось на несколько
десятилетий раньше, чем в России.
Life-Magazine.
23 апреля 1956 года

СЕНСАЦИОННАЯ ПОДОПЛЕКА
ОСУЖДЕНИЯ СТАЛИНА
Экс-генерал НКВД наконец-то может
раскрыть потрясающие факты, заставив­
шие красных отречься от своего прежне­
го идола.
В 30-е годы Александр Орлов был
одним из высших чинов НКВД и вместе
с покойным Вышинским выступил обви­
нителем на заседаниях советского Вер­
ховного суда. Непосредственно перед
своим переходом на сторону Запада в
1938 году Орлов служил в должности
начапьника разведки в правительствен­
ных силах, участвовавших в войне в
Испании.
В 1953 году в серии статей в журнале
«Life», позднее составивших книгу «Тай­
ная история сталинских преступлений»,
Орлов впервые обнажил подоплеку зна­
менитых чисток и ложных обвинений,
с помощью которых диктатор террором
утвердил в стране свою личную власть.
Во многих случаях подлинность сообще­
ний Орлова была подтверждена не кем
иным, как Никитой Хрущевым, выражав­
шим мнение нынешнего руководства Со­
ветского Союза. Но в то время Орлов
не отважился — и это он объясняет в
письме — раскрыть тягчайшую из тайн
Сталина.
В данной статье Орлов раскрывает
эту тайну и тем самым предлагает убе­
дительную версию поворота вождей Рос­
сии к обвинению и ниспровержению
Сталина.
(Далее следует текст самого Орлова.—
Авт.)
«Осенью 1937 года, отлучившись со
своего поста в Испании, я случайно
встретил в Париже в Советском павильо­
не международной выставки Павла Ал­
лилуева, шурина Сталина и моего друга.
Заметив его глубокую подавленность и
желание поделиться с кем-нибудь сво­
ими тревогами, я договорился с Аллилуе­
вым о встрече в тот же вечер.
Долгое время мы шли вдоль Сены и
наконец очутились в слабоосвещенном
маленьком кафе. Наш разговор вращал­
ся вокруг ужасной картины кровавых
чисток, происходивших тогда в Совет­
ском Союзе. В какой-то момент я, есте­
ственно, спросил его о подоплеке наибо­
лее поразительного эпизода в ряду
страшных событий: казни маршала Ми­
хаила Тухачевского и других маршалов
и генералов Красной Армии.
Павел прищурился и говорил медлен­
но, по-видимому, стараясь, чтобы я хо­

рошо запомнил его слова. «Александр,—
сказал он,— никогда не спрашивай о де­
ле Тухачевского. Узнав об этом, ты слов­
но вдохнешь отравляющий газ».
Я спрашивал себя тогда и два года
спустя в Нью-Йорке, когда прочел сооб­
щение о внезапной и необъяснимой смер­
ти Павла, какое количество отравляюще­
го яда он вдохнул. Он и не подозревал
тогда, сидя со мной в этом захолустном
кафе, что я сам был переполнен опасны­
ми сведениями. Ибо я был, может быть,
единственным из находившихся за грани­
цей в то время, кто знал жуткую исто­
рию, стоявшую за чисткой Красной Ар­
мии в 1937 году, ту историю, которую
я здесь в первый раз излагаю.
Это сообщение является самым сенса­
ционным и, конечно же, тщательнейше
охраняемым секретом в чудовищной
карьере Иосифа Джугашвили, вошедше­
го в историю под именем Сталин. Эта
тайна терзала душу Сталина и обрекала
на смерть любого, кого подозревали в
проникновении в нее.
В своей книге «Тайная история CTaj
линских преступлений», опубликованной
в 1953 году, я заявлял: когда все факты
о деле Тухачевского будут раскрыты,
мир убедится, что Сталин знал, что де­
лал... Я говорю об этом с уверенностью,
ибо знаю из абсолютно несомненного и
достоверного источника, что дело мар­
шала Тухачевского было связано с са­
мым ужасным секретом, который, буду­
чи раскрыт, бросит свет на многое, ка­
жущееся непостижимым в сталинском
поведении.
Сегодня подобное разоблачение бросит
также яркий свет на панические дейст­
вия Хрущева и К°, которые торопятся
отречься от преступлений Сталина и раз­
рушить миф о его величии.
На XX съезде советской Коммунисти­
ческой партии в феврале этого года
Никита Хрущев изумил Россию и мир
следующим заявлением:
Сталин сфабриковал обвинение в из­
мене против маршала Тухачевского и
семерых других руководителей Красной
Армии в 1937 году, казнив их без су­
дебного разбирательства, после чего за
этим убийством последовало убийство
5000 ни в чем не повинных офицеров.
Сталин уничтожил сотни старых боль­
шевиков, включая 70 из 133 членов ЦК.
Сталин ликвидировал сотни тысяч ру­
ководителей промышленности и специа­
листов, что фактически почти парализо­
вало советскую экономику.
Сталин был трусом, который покинул
Москву при приближении войск нацист­
ской Германии9.
Сталин был садистом, который под­
вергал людей пыткам, пока они не начи­
нали давать ложные показания.
«Мы никогда не знали, отправляясь
к Сталину,— сказал Хрущев о себе и
других членах нынешнего правительст­
9
А. Орлов зд есь ош и бается: Сталин М оск­
ву н е покидал.

ва,— вернемся ли мы живыми». Никита
Хрущев со слезами на глазах развенчи­
вал своего умершего хозяина, вскрыв
злодеяния, прикрытые мифом о его бла­
гонамеренности и непогрешимости.
Но Никита Хрущев не сказал худше­
го из того, что знал о Сталине,— глав­
ном злодеянии, ставшем известным ему
и заставившем его начать кампанию де­
сталинизации, которую проводит ныне
Россия у себя дома и за границей.
Все последующее является рассказом
о том, что я узнал еще в давние време­
на, о том, что Хрущев должен был бы
так же знать ныне, но о чем он пока
не говорит.
Нарастающий шторм

В 1936 году нарастал шторм сталин­
ских чисток. В качестве генерала НКВД
я присутствовал на первом московском
процессе этого года, с самого его начала
и вплоть до объявления приговора о
смертной’казни. Тогда я полагал, что это
самая трагическая из человеческих драм,
свидетелем которой мне довелось быть.
Но наихудшее было припасено Ста­
линым для меня, моих друзей, для Рос­
сии.
В сентябре 1936 года Политбюро на­
правило меня в Испанию как советника
при
республиканском
правительстве
страны по контрразведывательной дея­
тельности и для организации партизан­
ской войны за линией войск Франко.
Во время одной из поездок мой авто­
мобиль сбил заграждение, причем я по­
лучил перелом двух позвонков. Некото­
рое время я пребывал в испанском гос­
питале, затем в середине января 1937
года был переведен в Париж и помещен
в клинику. Там мне пришлось свыше
месяца пролежать пластом на спине.
Однажды — в послеобеденное время
15-го или 16 февраля — зазвонил стояв­
ший у моей постели телефон. Это был
резидент НКВД во Франции Смирнов,
голос его звучал весело. «Послушай,—
сказал он,— у меня есть для тебя сюр­
приз, какого у тебя в жизни еще не бы­
ло». Вслед за тем я услышал в трубке
другой голос, который действительно
осчастливил меня.
Это был мой двоюродный брат, Зино­
вий Борисович Кацнельсон. Он только
что прибыл в Париж и хотел навестить
меня.
Зиновий был не просто моим родствен­
ником. Он был другом моего детства, и
наша взаимная привязанность росла из
года в год.
Когда я был зачислен в Московский
университет, я жил с ним в одной ком­
нате в маленькой квартире его матери.
Во время гражданской войны мы вместе
служили в 12-й Красной Армии и вместе
делили фронтовые опасности. Потом мы
оба быстро продвинулись на службе у
нового режима.

Друзья среди
могущественнейших лиц

К 1937 году Зиновий был членом
Центрального Комитета компартии Со­
ветского Союза, а по службе — замести­
телем главы НКВД на Украине. Он имел
звание командарма второго ранга и близ­
ких друзей среди могущественнейших
лиц страны. Одним из них был Стани­
слав Косиор, член Политбюро. Как один
из руководителей тайной полиции Зино­
вий еженедельно встречался со Стали­
ным.
Когда Зиновий со Смирновым вошли
в мою палату, мы были счастливы по­
быть вместе. Зиновий сказал мне, что он
в Париже по случаю встречи с двумя
важными советскими агентами. Мы бол­
тали о всякой всячине, пока не ушел
Смирнов.
Зиновий сразу же сделался серьез­
ным. Он не знал, что я в Париже, и на­
меревался повидать меня в Испании.
«Какое несчастье, что Смирнов знает о
нашей встрече»,— сказал Зиновий.
Я был изумлен. Почему встреча двою­
родных братьев должна оставаться тай­
ной? Зиновий быстро объяснил мне —
почему. На своей госпитальной койке в
Париже я содрогнулся, услышав исто­
рию, которую Зиновий решился мне рас­
сказать.
Я излагаю здесь рассказ Зиновия, до­
бавляя только немногие пояснения в не­
обходимых случаях.
Когда Сталин вместе с шефом НКВД
Генрихом Ягодой разрабатывал режиссу­
ру первого из московских процессов, он
сделал предложение, которое Ягода вос­
принял как приказ. Было бы полезно,
пояснил Сталин, если бы НКВД смог
показать, что некоторые из намеченных
жертв чисток были агентами охранки,
царской тайной полиции перед револю­
цией.
Соответственно Сталин предложил под­
делать «документальные доказательст­
ва». Это не было трудным поручением.
Подделка документов была обычным де­
лом для советской полиции. Однако Яго­
да счел рискованным изготовлять доку­
менты для открытого процесса: обман
мог обнаружиться.
Он решил избрать более безопасный
метод — найти бывшего офицера охран­
ки, уцелевшего во время революции, и
заставить его засвидетельствовать, что
некоторые из отобранных Сталиным об­
виняемых были царскими агентами.
Признания, подтверждающие эти свиде­
тельства, получат от обвиняемых, и за­
тем свидетель и заключенные расскажут
свои версии на открытом процессе. «До­
казательство» того, что предполагаемые
вожди революции были на деле агента­
ми царской охранки — а это наибо­
лее постыдное преступление по совет­
ским меркам,— должно было потрясти
страну.

Находка злополучной папки

детальнейшим образом исследовали каж­
дый документ в подшивке. Хотя и прос­
тым глазом было видно, что документы
подлинные, все же провели необходимую
экспертизу и анализы, чтобы установить
возраст бумаги и, конечно же, идентич­
ность почерка.
Не оставалось и тени сомнения:
Иосиф Сталин долгое время был аген­
том царской тайной полиции и действо­
вал в этом качестве до середины 1913
года. Папка содержала не только аген­
турные донесения Сталина. Оказалось,
что Сталин отчаянно пытался сделать
карьеру в царской тайной полиции.
Некоторые из сталинских сообщений
от 1912 года относились к Четвертой
Думе. Большевистская фракция в этой
Думе состояла из шести депутатов во
главе с Романом Малиновским. Когда
архивы охранки были открыты после
первой, так называемой Февральской
революции, выяснилось, что Малинов­
ский все это время был царским агентом
и ловко обманывал своих коммунистиче­
ских коллег. После прихода большевиков
к власти он был судим, признан винов­
ным и расстрелян.

Однако найти живого бывшего офице­
ра охранки оказалось делом более труд­
ным, чем представлял себе Ягода. Мно­
гие из царских агентов были арестованы
и расстреляны в первые бурные годы
революции, некоторые бежали за грани­
цу, остальные обзавелись фальшивыми
документами, особенно в провинции.
Лучшим способом обнаружить такого
офицера, пришло в голову Ягоде, был бы
розыск в архивах царской полиции. Эти
старые документы должны были навести
на родственников сотрудников охранки,
а возможно, и на них самих.
Полицейские архивы старого режима
были разбросаны по многим городам.
Значительная часть их сохранилась в
Ленинграде. Большое количество доку­
ментов находилось с первых лет совет­
ской власти в одном из помещений, ко­
торым
пользовался
предшественник
Ягоды, Менжинский. Теперь они были
переданы надежному сотруднику НКВД
по фамилии Штейн, который был помощ­
ником начальника отдела, готовившего
московские процессы.
Однажды Штейн наткнулся на изящ­
ную папку, в которой Виссарионов, за­
Доверительное отношение к Сталину
меститель директора Департамента по­
лиции, хранил документы, видимо, пред­
В то время как Ленин руководил дея­
назначенные только для его глаз. Лис­ тельностью партии из-за границы, Мали­
тая их, Штейн увидел анкету с прикреп­ новский был главным депутатом в Рос­
ленной к ней фотографией Сталина —
сии и имел право принимать новых чле­
тогда еще молодого человека. Он поду­ нов в Центральный Комитет партии, когда
мал, что ему удалось обнаружить некие считал это необходимым. Именно Мали­
реликвии, касающиеся деятельности ве­ новский в 1912 году включил Сталина
ликого вождя в большевистском подпо­ в состав Центрального Комитета. Сталин
лье.
жил тогда в Санкт-Петербурге и в ряде
Штейн уже собрался было бежать к случаев служил посредником между Ма­
Ягоде с радостным сообщением о ценной линовским и Лениным. Занимая столь
исторической находке. Но при повторном доверительное место в рядах большеви­
осмотре папки у него возникло подозре­ ков, Сталин несколько раз был аресто­
ние. Приподнятое настроение сменилось ван, но всегда ухитрялся бежать.
страхом и ужасом, когда он приступил
Из сталинских сообщений Виссарионо­
к чтению. Обширные рукописные доклад­
ные и письма были адресованы Висса­ ву совершенно ясно следовало, что Коба
рионову, почерк же принадлежал дикта­ знал все о Малиновском. Было также
очевидно, что Сталин чрезвычайно рев­
тору и был хорошо знаком Штейну.
Папка, действительно, прекрасно харак­ ниво относился к- власти Малиновского
теризовала Сталина, однако не Сталина- как в аппарате царской полиции, так и
революционера, а Сталина — агента-про- в коммунистической партии. Он стремил­
вокатора, который неутомимо работал на ся сам стать основным агентом полиции
в большевистском движении.
царскую тайную полицию.
В январе 1913 года оба, Сталин и Ма­
Несколько мучительных дней Штейн
прятал папку Виссарионова в своем ка­ линовский, присутствовали на конферен­
бинете. Наконец решение было принято. ции, которая состоялась на квартире
Он забрал папку и полетел в Киев, что­ Ленина в Кракове (тогда австрийская
бы показать ее своему бывшему началь­ часть Польши), обеспечивая подробное
освещение ее для охранки. Среди дру­
нику по НКВД, который был к тому же
его лучшим другом. Это был В. Балиц­ гих на конференции были Зиновьев, Ка­
кий, очень влиятельный член Политбю­ менев и Трояновский, будущий посол
ро Украины, член ЦК Коммунистической в Соединенных Штатах. Сталинское
партии Советского Союза. Балицкий так­ донесение шефам полиции оказалось в
же руководил НКВД Украины. Мой папке Виссарионова. Оно характеризова­
двоюродный брат Кацнельсон был близ­ ло названных участников, описывало
ким другом Балицкого с первых дней столкновения их мнений и подытоживало
принятые решения.
революции, а теперь и его заместителем.
Когда Балицкий изучил обжигающую
Вскоре после Краковской конферен­
руки папку, то был потрясен не менее ции Сталин решил устранить Малинов­
Штейна. Он позвал к себе Зиновия. Они ского со своего пути на секретной рабо­

те в охранке. Для достижения этой цели
он стал действовать через головы своих
непосредственных начальников в поли­
ции. Написал письмо товарищу минист­
ра внутренних дел Золотареву, руково­
дившему работой Департамента полиции,
частью которого была охранка. Сталин
вежливо напоминал товарищу министра,
что он имел честь быть представленным
ему в приватной комнате некоего ресто­
рана.
То же письмо содержало нападки на
Малиновского. Пристально наблюдая за
Малиновским на Краковской конферен­
ции, писал Сталин, он пришел к убеж­
дению, что тот в глубине души был на
стороне Ленина и работал усерднее для
дела большевиков, чем для полиции.
Конец агегстурной карьеры Сталина

Но сталинская попытка свалить Мали­
новского не удалась. На полях письма
была начертана резолюция товарища ми­
нистра внутренних дел, которая гласила
примерно следующее: «Этот агент ради
пользы дела должен быть сослан в Си­
бирь. Он напрашивается на это». По-ви­
димому, Золотарев передал сталинское
сообщение Виссарионову и выразил свое
неудовольствие, что агент обратился к
нему, минуя непосредственное началь­
ство.
Несколько недель спустя Сталин был
арестован вместе с другими большевика­
ми в Санкт-Петербурге, по иронии судь­
бы попав в западню, которая была уго­
тована ему Малиновским.
После прежних арестов Сталина обыч­
но ссылали в относительно сносное ме­
сто, и он совершал побег оттуда с удиви­
тельной легкостью. Как ему удавалось
устроить побег, Сталин никогда не гово­
рил. Одно только это давало основания
предполагать, что он был царским аген­
том, которого арестовывали для сохра­
нения внешней видимости и вскоре пос­
ле этого отпускали.
Но в середине 1913 года, поскольку
его хозяева в охранке были сыты им по
горло, Сталин был осужден на четыре
года и выслан в Туруханский край, север­
нее Полярного круга. Легкие побеги его
прекратились. Он оставался в далекой
северной ссылке вплоть до Февральской
революции.
Таково было поразительное содержа­
ние документов, открытых Штейном, до­
ставленных Балицкому и моему двоюрод­
ному брату Зиновию, которые признали
их аутентичными.
Что теперь делать со взрывоопасной
информацией?
Хрущевское руководство знало об этом

Зиновий рассказал мне далее, что он
и Балицкий тотчас сообщили об этих
фактах двум своим друзьям, которые
также считались самыми влиятельными
на Украине. Это были ганерал Якир, ко­

мандующий украинскими вооруженными
силами, и Станислав Косиор, член По­
литбюро, секретарь Коммунистической
партии Советского Союза, в действитель­
ности диктатор на Украине. (Косиор был
также шефом быстро восходящего чело­
века в коммунистической иерархии по
имени Никита Хрущев. Косиор, которого
«ликвидировали» в 1938 году, был «реа­
билитирован» на XX съезде партии.)
Круг посвященных в ужасную тайну
расширялся. Генерал Якир полетел в
Москву и обсуждал дело со своим дру­
гом Тухачевским, человеком из высшего
комсостава Красной Армии, чья личная
неприязнь к Сталину была известна.
Тухачевский
доверился
заместителю
наркома обороны Гамарнику, которого
уважали за моральную чистоту. Уведом­
лен был о происходящем и Корк. Эти
лица были названы мне Зиновием. Дру­
гих военачальников, видимо, уведомили
позже.
Из этого вырос заговор, возглавлен­
ный Тухачевским, с целью положить ко­
нец правлению Сталина. Кошмар крова­
вых чисток, которые тогда происходили,
создавал атмосферу бедствия, морально­
го отвращения и душевных мук, что и
требовалось для заговора. Внезапное
осознание того, что тиран и убийца, от­
ветственный за нагнетание ужасов, был
даже не подлинным революционером, а
самозванцем,
креатурой
ненавистной
охранки, побудило заговорщиков к про­
ведению своей акции. Они решились
поставить на карту свою жизнь ради
спасения страны и избавления ее от воз­
несенного на трон агента-провокатора.
В феврале 1937 года генералы Крас­
ной Армии находились в состоянии «сбо­
ра сил», как назвал это Зиновий. Они
еще не достигли согласия в отношении
твердого плана переворота. Впрочем,
Тухачевский склонялся к следующей
схеме действий.
Под каким-либо благовидным предло­
гом он убедил бы наркома обороны Во­
рошилова (ныне Председателя Президиу­
ма Верховного Совета) просить Сталина
собрать высшую конференцию по воен­
ным проблемам, касающуюся Украины,
Московского военного округа и некото­
рых других регионов, командующие ко­
торыми были посвящены в планы загово­
ра. Тухачевский и другие заговорщики
должны были явиться со своими дове­
ренными помощниками. В определенный
час или по сигналу два отборных полка
Красной Армии перекрывают главные
улицы, ведущие к Кремлю, чтобы забло­
кировать продвижение войск НКВД.
В тот же самый момент заговорщики
объявляют Сталину, что он арестован.
Тухачевский был убежден, что перево­
рот мог быть проведен в Кремле без
беспорядков.
Существовало два мнения, как объяс­
нил мне Зиновий, что делать после этого
со Сталиным. Тухачевский и другие ге­
нералы полагали, что Сталина надо про­
сто застрелить, после чего созвать пле­

нарное заседание ЦК, которому будет
предъявлена полицейская папка. Косиор,
Балицкий, Зиновий и другие (по-видимо­
му, группа лиц, не принадлежавших к
армии) думали арестовать Сталина и до­
ставить его на пленум ЦК, где ему
предъявили бы обвинение в его полицей­
ском прошлом.
Перед тем как покинуть меня, Зино­
вий сказал с тревогой: «В случае прова­
ла, если нас с Еленой пристрелят, я хо­
тел бы, чтобы ты и Мария позаботились
о моей маленькой дочери». Елена была
его женой, Мария — моей. Его дочери
было тогда три года, и он был к ней
страстно привязан. На какой-то момент
у него появились слезы. Я понял, что
ради спасения дочери он был готов про­
делать путь от Украины до Испании, ес­
ли бы это потребовалось, чтобы подгото­
вить меня к доброму или плохому ис­
ходу.
«Но как может все кончиться прова­
лом? — приободрил я Зиновия.— Туха­
чевский — уважаемый руководитель ар­
мии. В его руках Московский гарнизон.
Он и его генералы имеют пропуска в
Кремль. Тухачевский регулярно докла­
дывает Сталину, он вне подозрений. Он
устроит конференцию, поднимет по тре­
воге оба полка — и баста».
Я продолжал говорить, что обычный
риск, связанный с любым заговором,—
возможность того, что один из его уча­
стников провалит всю конспирацию,—
здесь исключен. Никто в здравом рас­
судке не пошел бы к Сталину, чтобы
сказать ему о полицейском досье, ибо
немедленная ликвидация была бы награ­
дой за такое откровение.
Мы обнялись, расцеловались в обе
щеки, и Зиновий ушел. Я никогда боль­
ше его не видел.
Спустя несколько дней я возвратился
в Испанию. Неделя за неделей, месяц за
месяцем следил я за газетами и исполь­
зовал каждую свободную минуту, чтобы
включить на коротких волнах радиопри­
емник. Стоило только кому-нибудь спро­
сить меня: «Вы слышали новости?», и я
подпрыгивал как ужаленный. Я ждал
своих новостей.
11 июня 1937 года я ехал в своем ав­
томобиле от франко-испанской границы
к Барселоне. Погода была чудесной. Я
смотрел на волнистые холмы и слушал
нежную музыку французской радиостан­
ции. Внезапно музыка оборвалась и по­
следовало сообщение: «Радио Тулуза!
Специальный выпуск! Советский маршал
Тухачевский и ряд других генералов
Красной Армии арестованы по обвине­
нию в измене. Они предстанут перед
военным судом».
Уже на следующее утро официальное
советское сообщение поведало поражен­
ному миру, что военный суд состоялся
и восемь высших военных чинов — Ту­
хачевский, Якир, Корк, Уборевич, Путна,
Эйдеман, Фельдман и Примаков — каз­
нены. Позже стало известно, что Штейн,
сотрудник НКВД, нашедший сталинское

досье в охранке, застрелился. Косиор
был казнен, несмотря на свой высокий
пост в Политбюро. Гамарник покончил
жизнь самоубийством еще до ликвидации
генералов. Балицкий был расстрелян.
Где-то в середине июля 1937 года до
меня дошли сведения, что мой двоюрод­
ный брат Зиновий Кацнельсон расстре­
лян. И поныне я ничего не знаю о судь­
бе его жены и маленькой дочери.
После коллективной казни узкого
круга заговорщиков, которые знали о
службе Сталина в охранке, последовали
массовые аресты и казни других, кто мог
знать что-то о папке или кто был близок
к казненным. Каждый военный, который
прямо или косвенно был обязан своим
постом одному из уничтоженных генера­
лов, становился кандидатом на тот свет.
Сотни, а вскоре и тысячи командиров
уволокли со службы и из своих домов
в подвалы смерти.
Первый московский процесс, которо­
му я был свидетелем, скоро стал казать­
ся мягким по сравнению с развязанным
бешеным разгулом террора. Были ско­
шены и свидетели и режиссеры армей­
ской чистки — люди, которые могли
знать тайну досье Сталина. Маршалы
и генералы, которые подписали фальси­
фицированный протокол Военного суда
над Тухачевским, исчезли. Исчезли и
легионы сотрудников НКВД.
В октябре 1937 года один из высших
чинов НКВД, Шпигельглас, прибыл на­
вестить меня в Испанию. Аресты коман­
диров Красной Армии уже коснулись
моего ближайшего окружения. Говоря о
часах, которые предшествовали аресту
и казни Тухачевского, Шпигельглас по­
ведал мне: «На самой верхушке царила
паника. Все пропуска в Кремль были
внезапно объявлены недействительными.
Наши войска НКВД находились в со­
стоянии боевой готовности. Это должен
был быть целый заговор!»
Дело Тухачевского имело удивитель­
ные последствия. Стараясь скрыть ис­
тинные причины чистки, Сталин заклей­
мил генералов как предполагаемых
шпионов нацистской Германии. Обвине­
ние было явно смехотворным хотя бы
потому, что трое из восьми убитых ге­
нералов — Якир, Эйдеман и Фельд­
ман — были евреями. Но сталинский об­
ман был настолько успешным, что в те­
чение ряда лет все больше и больше
журналистов и историков писали о со­
трудничестве маршала Тухачевского с
нацистами как об установленном факте.
Почти все ^писавшие ссылались на пре­
зидента Чехословакии Эдуарда Бенеша
как источник своей информации.
Такой искушенный мемуарист, как
Уинстон Черчилль, писал (хотя и с неко­
торыми оговорками): «...Он (Бенеш) был
информирован, что через Советское по­
сольство в Праге шел обмен сообщения­
ми между важными лицами в России и
германским правительством. Это была
часть так называемого заговора армии
и членов старой гвардии коммунистов,

собиравшихся свергнуть Сталина и вве­
сти новый режим, который вел бы про­
германскую политику. Президент Бенеш,
не теряя времени, сообщил обо всем, что
мог выяснить, Сталину. После этого
последовала безжалостная, но, по-види­
мому, небесполезная чистка среди воен­
ных и политиков в Советской России и
серия процессов в январе 1937 года, в
которых Вышинский, официальный обви­
нитель, сыграл такую блестящую роль».
«Все обстоит как раз наоборот»

Теперь, когда наследники Сталина
признали, что он фабриковал в огром­
ных масштабах ложные юридические
процессы и что генералы Красной Ар­
мии не были шпионами Гитлера, Чер­
чилль должен бы и удивиться, как это
Бенеш подтверждал то, что сам Кремль
заклеймил как ложь. Случилось так, что
я знаю в деталях, в чем дело, и я убеж­
ден, что ныне в свободном мире живут
официальные чешские чиновники, кото­
рые подтвердят фактическую достовер­
ность следующего объяснения.
В 1936 году в Советском посольстве
в Берлине был резидент НКВД по фами­
лии Израелович, которого я хорошо
знал. Среди прочих шпионских поруче­
ний он поддерживал контакты с двумя
информаторами, они занимали важные
офицерские посты в германском гене­
ральном штабе. Но, поскольку встречи
с этими ценными людьми в нацистской
Германии в зоне досягаемости всеведу­
щего гестапо были слишком рискован­
ными, он условился с ними о регуляр­
ных встречах в Чехословакии.
Однажды в 1936-м Израелович встре­
тился с ними в одном из кафе в Праге.
Покончив со своим делом, немцы первы­
ми покинули кафе. Задержавшись из
осторожности, их советский работода­
тель заплатил официанту и небрежно
вышел на улицу. Несколько минут спу­
стя он был арестован чехословацкой по­
лицией и препровожден в штаб-квартиру.
Полиция нашла у него пленку, только что
полученную от двух офицеров.
«Мои люди выследили вас,— сообщил
ему высший чин полиции.— Они видели
вас с немцами. Итак, вы шпионите в
пользу нацистов!».
Израелович, которого я знал как па­
тологического труса, совершенно расте­
рялся Вместо того чтобы потребовать
известить о его аресте Советское посоль­
ство, он начал оправдываться. «Я их
агент? — воскликнул он с профессиональ­
ной гордостью.— Все обстоит как раз
наоборот. Это они мои агенты! А это
пленка, которую я получил от них, фото­
графии секретных документов герман­
ского генерального штаба». Чешский
чиновник, не будь дураком, быстро за­
ставил советского гостя похвастать сво­
ими успехами в разведывательных де­
лах Полиция составила протокол. Из­
раелович его подписал и был отпущен.

О происшедшем было немедленно по­
ставлено в известность министерство
иностранных дел Чехословакии, узнал
об этом и Бенеш. Изо всех сил стараясь
поддерживать дружественные отноше­
ния с коммунистической Россией ввиду
растущей угрозы Чехословакии со сторо­
ны Германии, Бенеш послал полицейский
рапорт и показания Израеловича чеш­
скому послу в Москве с указанием сооб­
щить обо всем этом, если возможно, лич­
но Сталину, а потом уже наркому ино­
странных дел Литвинову. Советское
ведомство иностранных дел тепло побла­
годарило Бенеша от имени Сталина за
дружеские действия. Несчастный Израе­
лович был отозван в Москву, арестован,
и поскольку было ясно, что речь идет о
нервном срыве и трусости, то он отде­
лался всего лишь пятью годами заклю­
чения в концлагере Кемь вблизи Белого
моря.
Год спустя, когда были ликвидирова­
ны генералы Красной Армии, Сталин
использовал этот инцидент для того, что­
бы поставить чехов в известность, что
Израелович в действительности поддер^живал контакты с германской разведкой
в качестве посредника Тухачевского.
Чехи знали лучше, что случилось на де­
ле, но они нуждались в помощи Сталина
против Гитлера еще более, чем год назад.
Они послушно распространяли сталин­
скую лживую версию об Израеловиче,
выдавая ее за правду 10.
После этого Сталин имел полное осно­
вание полагать; что истинные факты о
чистке в Красной Армии никогда не уви­
дят света.
Девятнадцать лет спустя Никита Хру­
щев яростно напал на своего прежнего
хозяина Иосифа Сталина. Почему?
Говорят, что Хрущев и связанные с
ним люди жаждали личной мести Стали­
ну, который столь долго их унижал. Кто
верит этому, тот не знает людей, кото­
рые в течение двадцати лет были под­
ручными диктатора: он всегда учил их
ставить политическую целесообразность
выше личных чувств. Сталин ненавидел
Ленина, который отрекся от него в сво­
ем предсмертном завещании; он травил
вдову Ленина; он уничтожил всех лич­
ных друзей Ленина. Но политик Сталин
знал, что ему было выгодно. Год за го­
дом он возводил Ленина в божество и
представил самого себя подлинным его
пророком.
Почему же Хрущев и его коллеги не
действовали подобно Сталину? Ведь они
были его ближайшими помощниками мно­
го лет. Они унаследовали сталинскую
власть. Почему же они не увековечили
культ Сталина и не воспользовались им?
Переписывая и фальсифицируя исто­
рию, Сталин утвердил себя полководцем
Об этом п оявились в п о сл ед н и е годы
новы е данн ы е. См.: Вальтер Ш еллен берг.
М емуары . М., 1991. Владим ир К арпов. Мар­
шал Ж уков. Его сор атни к и и противники
в дни войны и мира. М., 1992.

Октябрьской революции и единственным
непогрешимым вождем мирового комму­
низма. Он превратил отсталую кресть­
янскую страну Россию в могучую инду­
стриальную империю. Он одержал воен­
ные победы, равных которым не было в
истории России. Он перехитрил своих за­
падных союзников в Тегеране, Ялте и
Китае. Он распространил власть Совет­
ского Союза более чем над 900 миллио­
нами человек. И с таким послужным спис­
ком Сталин не был достаточно хорош
для Хрущева, Булганина и других в ка­
честве их предшественника?
Более того очевидно, что Хрущев и
другие, предъявляя обвинения Сталину,
должны были понимать, что они серьез­
но рискуют. Их внезапное нападение на
Сталина должно было вызвать у русских
людей злобное воспоминание о том, как
Хрущев, Булганин, Каганович, Микоян
и Маленков прославляли Сталина и его
политику перед громадными аудитория­
ми активистов коммунистической партии,
как они оправдывали кровавые москов­
ские процессы и приветствовали расст­
рел генералов Красной Армии как «спра­
ведливую кару изменникам».
Вожди Кремля должны были, безус­
ловно, сознавать, что в умах людей мо­
гут возникнуть законные вопросы об их
соучастии в сталинских преступлениях
и их способности продолжать руководить
Советским Союзом и мировым коммуниз­
мом. И, несмотря на это, Хрущев и ос­
тальные сочли необходимым обнародо­
вать историю сталинских преступлений.
Почему они пошли' на такой риск? По­
чему они сделали это теперь, в такое
время?
Было, несомненно, нечто такое, что
оставляло им только один выход: Пол­
ностью отречься от Сталина и сделать
это быстро. Этим «что-то», я убежден,
явилось открытие неопровержимых дока­
зательств того, что Сталин — агент-про­
вокатор царской тайной полиции.
Мой двоюродный брат Зиновий сооб­
щил мне тогда, в 1937 году, в Париже,
что было изготовлено несколько фотоко­
пий сталинского досье из охранки. Тыся­
чу раз после провала планировавшегося
Тухачевским переворота я спрашивал се­
бя, что случилось с этими документами.
Возможно, что пытками заставили жертв
1937 года указать места хранения одной
или более фотокопий. Но некоторые из
них, а возможно, сам оригинал докумен­
тов, должны были быть сохранены.
Я полагаю, что проклятая папка бы­
ла предъявлена нынешним кремлевским
хозяевам, или кому-то, или через когото, кто сохранял ее или копию ее все эти
годы. Наиболее вероятно, что документы
бережно хранились каким-то военным,
родственником или другом военного че­
ловека.
Но, может быть, документ был пере­
дан генералу Жукову и он довел его до
сведения своих коллег по «коллективно­
му руководству» как раз в тот момент,
когда Хрущев занимался созывом XX

съезда советской Коммунистической пар­
тии?
Я знал генерала Жукова, когда он
прибыл в Испанию в качестве наблюда­
теля во время гражданской войны 11. Не­
сколько раз я разговаривал с ним, и у
меня сложилось впечатление, что он не
был ни придворным, ни игрушкой Ста­
лина. Пятно 1937 года, позорящее честь
Красной Армии, с тех пор должно было
мучить его солдатскую совесть. Пораже­
ния, которые списали во время второй
мировой войны на генералов, и победы,
незаслуженно приписанные
Сталину,
должны были скрести душу. Жуков, по
всей видимости, и мог быть человеком,
который стал обладателем досье из ох­
ранки и пустил его в ход.
Как бы ни было на самом деле, мне
кажется несомненным, что документаль­
ное подтверждение того, что Сталин —
полицейский агент, было предъявлено
нынешнему «коллективному руководст­
ву». У кремлевской компании не было
иного выхода, как попытаться перере­
зать пуповину, которая связывала ее с
узурпатором и самозванцем... Риск был
громадным, но без быстрого и полного
разрыва с царским агентом на них са­
мих могло лечь проклятье. У них не бы­
ло другой возможности навсегда поло­
жить конец просачиванию страшной тай­
ны, после того как не стало Сталина,
скрывавшего ее. Маршал Жуков и дру­
гие могли предупредить их о том, что
факты нельзя будет замолчать иначе,
как только полностью покончив с мифом
о Сталине.
Потрясение для России,
потрясение для свободного мира

Нельзя исключить, что сам Кремль од­
нажды раскроет чернейшую из тайн Ста­
лина, дабы избежать, чтобы она какимлибо иным путем стала известна русско­
му народу. Публикация этой статьи мо­
жет ускорить появление официального
признания. Тем временем, развязав ан­
тисталинскую кампанию, нынешние крем­
левские владыки готовят своих русских
подданных к предстоящему потрясению.
Да и свободный мир лучше бы сде­
лал, также подготовившись к новым по­
трясениям. Наследники Сталина не пор­
вали на деле с его наследием. Они не от­
казались от сталинской политики безжа­
лостного подавления политического ина­
комыслия. Они еще не сломали ворот
концентрационных лагерей, которые за­
полнил Сталин. Хрущев и его «коллек­
тивное руководства» отреклись- на сло­
вах, а не на деле от порабощения иных
наций, которого добивался Сталин. В дей­
ствительности, своими нынешними дей­
ствиями они отчаянно пытаются освобо­
диться от налипшей сталинской порчи,
чтобы тем успешнее следовать его бе­
зумно великим амбициям».
“ Орлов зд есь ош ибается: Ж уков в И спа­
нии н е был.

Почему Орлов так долго молчал

Нижеследующим Орлов объясняет, по­
чему, раскрыв многие злодеяния Стали­
на в 1953 году, он все же ждал до 1956
года, не разоблачив преступления, кото­
рое считал наихудшим.
«После того как я порвал со сталин­
ским правительством в 1938 году и бе­
жал со своей семьей из Испании в Кана­
ду и наконец в Соединенные Штаты, я
написал Сталину пространное письмо и
приложил к нему список преступлений
диктатора, которые мне были известны
из первых рук. Таким путем я намере­
вался спасти жизнь моей тещи и мате­
ри, которые оставались в России. Я пре­
дупредил Сталина, что, если они постра­
дают, я сразу же опубликую то, что знаю
о нем. Я также уведомил Сталина, что,
если я буду убит его палачами, все фак­
ты обнародуют после моей смерти. Я чув­
ствовал, что такие предупреждения мо­
гут сдержать диктатора.
Но я не известил тирана, что посвя­
щен в самую страшную из его тайн.
Иначе, думал я, Сталин придет в ярость
и любой ценой доберется до меня, под­
вергнет пыткам, чтобы узнать, где скры­
ты мои бумаги, убьет меня.
К 1953 году моя жена и я целых пят­
надцать лет ничего не слышали о наших
матерях; мы считали, что их нет в жи­
вых. Так я приступил к напечатанию сво­
их статей в журнале «Лайф» и своей кни­
ги «Тайная история сталинских преступ­
лений».
Однако даже после смерти Сталина я
все еще не осмеливался опубликовать
то, о чем узнал от двоюродного брата
Зиновия. Группа, которая захватила
власть в Кремле, казалось мне, чтила
память Сталина и могла преследовать
меня столь же яростно, как это делал
бы сам Сталин.
Но вероятность того, что я могу быть
ликвидирован или умереть собственной
смертью еще до того, как разоблачу Ста­
лина — наемника царской полиции — му­
чила мое сознание. Летом 1953 года я
положил историю, рассказанную двою­
родным братом, в сейф одного из бан­
ков с поручением вскрыть пакет после
моей смерти.
К счастью, нынешний поворот событий
в Советском Союзе сделал возможным
для меня самому обнародовать факты.
Хрущев, несомненно, знает о них, и уже
нет причин хранить молчание».
Содержание первого документа (пись­
мо А. Орлова в журнал «Life» от 23
апреля 1956 года) мы бы разделили на
две части, неравнозначные по своему со­
держанию.
В первой части изложены данные Ор­
лова об истинной подоплеке «заговора
Тухачевского», имеющие исключительное
значение. Они заставляют в корне пере­
смотреть «дело Тухачевского» — ста­
новится понятной крайняя поспешность,
с которой убивали командный состав

Красной Армии. Орлов в своей книге
«Тайная история сталинских преступле­
ний» высказывает даже предположение,
что сначала многих расстреляли, а за­
тем уже сфабриковали их «дела».
Вторая часть обосновывает собствен­
ное предположение А. Орлова, что имен­
но знание факта провокаторской деятель­
ности Сталина заставило «коллективное
руководство» во главе с Хрущевым за­
няться разоблачением Сталина на XX
съезде. Эти сведения ничем не подтверж­
дены. Ныне известно лишь, что О. Г. Шатуновская (член Комитета партийного
контроля, расследовавшая по поручению
Хрущева преступления Сталина) уже пос­
ле XX съезда докладывала Н. *С. Хру­
щеву об агентурном прошлом Сталина,
но ход этому делу дан не был.
Случай помог нам подтвердить пред­
положение А. Орлова о самоубийстве
Штейна. На одном из семинаров в кон­
це 1980-х годор Е. Г. Плимаку довелось
рассказать аудитории о «деле Тухачев­
ского». Среди присутствующих оказал­
ся один из дальних родственников Штей­
на. Он рассказал, что в семье знали:
Штейн прилежно ходил на работу (оче­
видно, Лубянка), но в один прекрасный
день «застрелился». Родственникам в
НКВД сообщили: в кабинет к Штейну
зашел сам Ежов и застал с некой жен­
щиной (!). Ежов приказал Штейну взять
свой револьвер и застрелиться. Порази­
тельно, что кровавый палач был пред­
ставлен по этой версии в роли защитника
чести мундира НКВД.
За границей данные А. Орлова счи­
таются в высшей степени достоверными,
но судьба его наследия оказалась не­
простой: если его книга «Тайная история
сталинских преступлений» быстро стала
бестселлером, то письмо в «Life» от 23
апреля 1956 года просто затерялось в
потоке информации, шедшей после XX
съезда о преступлениях Сталина.
Текст письма авторам данной публи­
кации удалось найти с огромным тру­
дом — оно оказалось напечатанным в
приложении к книге: A. Orlov. Kremlgeheimniss. Wurzburg.о. J (ГПБ), а так­
же в приложении к документу, имеюще­
му отношение к легитимизации А. Орло­
ва как американского гражданина «The
Legacy of Alexander Orlov» (ИНИОН) от
августа 1973 года (соответственно поме­
си
ра шифров G — и 06402 91 12).
38
Поскольку многие годы А. Орлов
клеймился у нас как «изменник роди­
ны», а все сведения о нем скрывались,
то мы считаем нелишним воспроизвести
оценку «знаменитого разведчика Орло­
ва», данную в интервью «Красной звез­
де» руководителем группы консультан­
тов внешней разведки Вадимом Алексе­
евичем Кирпиченко и начальником прессслужбы СВР Юрием Григорьевичем Кобаладзе: «Судьба его во многом трагич­
на и противоречива. Справедливо опаса^

ясь быть репрессированным, он остался
на Западе. Однако не выдал никого из
тех разведчиков, которых знал. Напри­
мер, знаменитую пятерку вместе с Ки­
мом Филби. Достоверная книга о нем
уже издана на английском и французском
языках. В самое ближайшее время ее
увидит и российский читатель». («Крас­
ная звезда» от 30 октября 1993 года.
Статья «Внешняя разведка: от СССР к
России»).
Второй документ — выдержки из гла­
вы «Эпизод Краков — Вена» книги Эд­
варда Эллиса Смитса «Молодой Сталин.
Ранние годы призрачного революционе­
ра». Содержание книги точно передано
в аннотации: «Автор — специалист по
делам охранки — полагает, что двойная
жизнь Сталина как полицейского агента
и революционера может быть распозна­
на с самой ранней его деятельности. Его
свобода передвижений, несмотря на мно­
гие аресты, его удивительные «побеги»
и исчезновения в критические моменты,
его садизм и недавно обнаруженная пе­
реписка с Малиновским — известным
царским агентом в рядах партии — все
это может служить убедительным дока­
зательством того, что Сталин, виновный
в смерти столь многих людей после
захвата им власти, оставался тем же
самым циничным бунтарем-приспособленцем, каким он обрисован в данной
книге».
«В декабре 1912 года Коба появился
в Кракове, затем он переместился в Ве­
ну. Еще до этого он вызвал негодование
Ленина своим вмешательством в дела
«Правды» в Санкт-Петербурге. 26 де­
кабря 1912 года открылась так называе­
мая «февральская» конференция боль­
шевиков в Кракове, на которой присутст­
вовали Ленин, Зиновьев, Крупская, Ма­
линовский, Петровский, Бадаев, Лобова,
Медведев, Трояновский, Трояновская и
Коба (Джугашвили). Где-то в январе
Джугашвили выберет новую партийную
кличку «Сталин». Во второй половине ян­
варя он будет находиться в Вене и писать
по поручению Ленина работу «Марксизм
и национальный вопрос».
Далее Смите сообщает (страницы
276— 290 книги; цитируется выборочно):
«Не прошло и недели, как Сталин был
в Вене. Там он написал письмо Мали­
новскому в Санкт-Петербург, которое, по
всей вероятности, публикуется здесь
впервые. Подтекст письма очарователен
и в то же время многозначителен. Он
адресовал письмо от 20 января 1913 го­
да (в действительности, на нем постав­
лена западная календарная дата — 2 фев­
раля) Роману Вацлавовичу Малиновско­
му, Пески, Мытинская, 25, кв. 10, СанктПетербург. В письме легко распознается
сталинский стиль с ошибками в русской
грамматике:
Друг, привет. Я все еще сижу в Вене
и... пишу всякую чепуху. Мы увидимся с
тобой. Ответь, пожалуйста, на следую­
щие вопросы: 1. Как дела с «Правдой».

2. Как у тебя дела во фракции. 3. Как
группа. 4. Как А, Ш и Би... 5. Как Алек­
сей.
Ильич ничего не знает обо всем и
тревожится. Если у тебя нет времени,
пусть Б. напишет без промедления. Ска­
жи Ветрову, чтобы не публиковал «Национ. вопрос», а послал его сюда. Адрес:
Вена, Шенбруннер Шлоссштрассе, № 30.
Г. Трояновскому. Если возможно, от­
правь статью в тот же день. Письмо от
Б-ой получено в Вене. Галина шлет по­
клоны ей и тебе. Галина говорит, что от­
дала Ильичу письмо, которое ты оста­
вил для передачи, но Ильич вероятно за­
был вернуть его. Я вскоре буду у Ильи­
ча и постараюсь взять его у него и отос­
лать тебе. Приветы Стефании и детиш­
кам
Твой Вас 12...
Как и можно было ожидать, специ­
альный отдел Департамента полиции в
Санкт-Петербурге спустя три дня пере­
хватил сталинское письмо. А двумя не­
делями позже машинописная копия до­
стигла Иностранного Агентства Департа­
мента Полиции в русском посольстве в
Париже с сопроводительной под грифом
«Совершенно секретно». Как часто бы­
вало с официальными бумагами старого
режима, документ заканчивался нераз­
борчивой подписью офицера специаль­
ного отдела. Она начинается с «К» и пе­
реходит в затейливую завитушку. Тем не
менее это официальный документ за
№ 94182 от 25 января 1913 года. В при­
мечаниях специальный отдел идентифи­
цирует «Ильича» как Ленина (Ульянова)
и «Ветрова» как кличку Савелова, сот­
рудника «Правды». К удивлению, ниче­
го не сказано о других лицах, упомяну­
тых в письме, не указывает охранка и на
то, что «Вас» означало «Василий» —
хорошо известный партийный псевдоним
Сталина в то время, ничего не сообщало
о его авторстве. Не было никакой необ­
ходимости индентифицировать Малинов­
ского, который в то время был главным
агентом Охранного отделения, а также
представителем большевиков в Четвертой
Думе.
Сталин обращался к Малиновскому по­
средством фамильярного «ты», которое
русские приберегают либо для хорошо
известных лиц, либо для друзей. Фа­
мильярность этих обращений вновь под­
нимает вопрос о возможности того, что
агент охранки Малиновский предложил
Ленину на Пражской конференции 1912
года, чтобы благодаря их дружбе Ста­
лин был кооптирован в первый больше­
вистский Центральный Комитет. Ибо это
письмо убедительно доказывает, что Ста­
лин считал Малиновского, по-видимому,
добрым знакомым, если не настоящим
12 К этом у м есту Смите д ает так ое п р и м е­
чание:
«С оверш енно
сек р етны й
докл ад
№ 94182, датированны й 25 января 1913 го­
да
начальн и ку
О хранного
и н остр ан ного
аген тств а в П ариж е от О собого отдела санктп ет ер бур гск ого Д еп ар там ен та полиции. Из
коллекции Гуверовского ун и в ер си тета».

другом, хотя, по всей вероятности, Ма­
линовскому, как и другим, не понрави­
лась навязчивость Сталина.
То, что Сталин отправил письмо Ма­
линовскому по почте, вызывает изумле­
ние. По крайней мере в двух предыду­
щих случаях его письма создавали ог­
ромную опасность для соратников-большевиков. К этому времени, как мы зна­
ем, сталинское чувство конспирации бы­
ло чрезвычайно обостренным и он хоро­
шо знал, что письмо, особенно предста­
вителю в Думе и полученное из-за гра­
ницы, будет перехвачено, распечатано и
с величайшим вниманием прочитано в
Охранном отделении. Очевидно, это его
нисколько не беспокоило. Замена ини­
циалами или первыми и последними бук­
вами фамилий тех лиц, которых он упо­
минал в данном письме, была прозрач­
ным указанием на их идентичность и
не обманывала охранку. Когда он спра­
шивал: «Как дела у А, Ш. и Би...»^,
охранка знала, что «А» было партийной
кличкой Андрея, или Якова Свердлова,
«Ш» означало большевистского депутата
в Думе Шагова, «Б», «Би...» и «Б-на»
относились к Вере Лобовой, сопрово­
ждавшей Сталина из Санкт-Петербурга
в Хельсинки и Краков. Когда Сталин
спрашивал в том же письме: «Как Алек­
сей», он осведомлялся о ее муже, другом
агенте охранки. «Стефания и ребятиш­
ки», которым Сталин слал поклоны,
были г-жой Малиновской и ее двумя
детьми Охранное отделение знало, что
Галина, которая посылала поклоны Вере
Лобовой (Б-ной) и Малиновскому,—
партийная кличка Елены Розмирович,
жены Трояновского...
Во всяком случае, в 1913 году такой
революционер, как Сталин, не^ пошел бы
на риск посылки письма, подобного пись­
му Малиновскому, без серьезной цели и
многих раздумий. Сталин не был челове­
ком, который действовал глупо или под
влиянием рломента. Он всегда был и всег­
да оставался непревзойденным интрига­
ном. За очень немногими исключениями
его жизнь была свободна от опрометчи­
вых или легкомысленных действий. Та­
ким образом, его одно-единственное
письмо из-за границы в Россию является
чрезвычайно важным, тем более что он
исключил его из своего официального
автобиографического Собрания сочине­
ний и даже забыл упомянуть его. Ни одна
из советских работ ничего не сообщает
о нем, только невнятные намеки. Напри­
мер, один советский источник замечает,
что, «находясь в Вене, товарищ Сталин
продолжал руководить работой в России,
и в письме в Петербург от 23 января
1913 года он затребовал подробную ин­
формацию о положении дел с «Правдой»
и думской фракцией» (М. Москалев. Рус­
ское бюроА большевистской
партии,
3.912— март 1917. М., Госполитиздат,
1947, стр. 129).
Сталин не только писал агенту охран­
ки, но также показал интерес в отноше­
нии еще одного, а может быть, и двух12
12. «Октябрь» № 3

других. Публикация полного текста пись­
ма вскрыла бы прозрачную критику Ле­
нина и привела к убийственному заклю­
чению, что его главная работа в области
партийной теории, а именно «Марксизм
и национальный вопрос», была, как он
выражался, «чепухой». Два этих дела
были связаны между собой. И к тому же
Сталин был в Вене, потому что Ленин хо­
тел, чтобы он писал «чепуху».
В письме содержалось также предпо­
ложение, что Ленин не знал, что проис­
ходит в «Правде», был обеспокоен. На­
против, Ленин почувствовал облегчение,
поскольку Сталин был вне Санкт-Петер­
бурга, где он, по мнению Ильича, вредил
газете. Доклады о положении с «Прав­
дой» поступали более регулярно Ленину
в Краков, в то время как Сталин был
в Вене. Просматривается то обстоятель­
ство, что в сталинском указании, чтобы
Вера Лобова «написала без промедления»
и «ответила на следующие вопросы», со­
держалась попытка произвести впечатле­
ние на кого-то, какую-то инстанцию, сво­
ей значительностью. Легко заключить,
что он пытался в 1913 году, за несколько
недель до последнего ареста, продемон­
стрировать свой авторитет в штабе боль­
шевиков Департаменту полиции. Может
быть, он был убежден, что царское пра­
вительство восторжествует над больше­
виками, и, желая вернуться к своему ста­
тусу полицейского агента, выслуживался
перед охранкой. Тайно вредить Ленину
и большевикам — это было в его интере­
сах...
Письмо, которое Сталин попытался бы
взять у Ленина, могло иметь отношение
к «Правде» или организации партийной
школы в Киеве. Настойчивость же, с ка­
кой Сталин заявлял о том, что он возь­
мет письмо у Ленина и пошлет Мали­
новскому в Санкт-Петербург, указывает
на желание Сталина угодить Малиновско­
му. В любом случае нечто важное для
охранки, для ее агента Малиновского или
для Сталина оказалось у Ленина и надо
было его вернуть назад. Возможно, что
загадочная фраза «письмо получено от
Б-ной...» была уведомлением Сталина,
определенным намеком, чтобы его быст­
ро вызвали в Петербург. Также не мо­
жем исключить по тону сталинского пись­
ма к Малиновскому, что он решил: Мали­
новский был, как и считал Ленин, боль­
ше хорошим большевиком, чем шпионом
охранки.
Для Сталина характерно, что он убаю­
кивал своих жертв сладкими речами, пе­
ред тем как их убить. Если он даже
только подозревал о службе Малиновско­
го в охранке, то хорошо рассчитал, что
может вернуться в Санкт-Петербург и
доложить охранке, что Малиновский
не был хорошим агентом и попал под
влияние Ленина. Если дела обстояли так,
то Малиновского уже нельзя было рас­
сматривать как агента охранки среди
большевиков и как большевистского
агента в охранке, что представляло
непреходящий интерес для департамента

полиции. Устранив таким путем Мали­
новского со сцены, Сталин мог претендо­
вать на место главы большевиков в Рос­
сии. Возможно, он увидел быстрый, лег­
кий метод возвыситься и в перспективе
завоевать больший авторитет и у боль­
шевиков, и у охранки.
В короткой истории большевизма было
и будет еще много случаев, когда царили
двусмысленность и таинственность. Бу­
дущие диктаторы — лидеры России как
бы собирались заставить историю полно­
стью закоченеть. Часто они добивались
успеха. Венское письмо Сталина Мали­
новскому 1913 года является парадигмой
конспираторского мрака. Сталин тепло
писал Малиновскому, большевистскому
вождю в России, законодателю в Четвер­
той Думе, первому агенту охранки, позд­
нее, как мы знаем, расстрелянному боль­
шевистским взводом, но в тот момент
важной политической фигуре в Санкт-Пе­
тербурге. Слухи, касающиеся связи Ма*
линовского с департаментом полиции,
начали в то время распространяться до­
статочно широко. И тем не менее сталин­
ское письмо, игнорируя элементарные
правила безопасности и конспирации, вы­
ставляло напоказ по крайней мере одного
из двух агентов охранки. Его наглая от­
кровенность заставляет задуматься над

тем, не были ли Лобовы, трояновские и
Малиновские, как это ни покажется
странным, в какой-то мере причастны
к сети Охранного отделения.
Не было ли у Сталина и Малиновского
какой-то договоренности подставить нож­
ку Ленину? Это выглядит неправдоподоб­
но. Но, во всяком случае, несомненно,
что фамильярные и деловые отношения
существовали между Сталиным и Мали­
новским и некоторыми из их общих дру­
зей, к тому же агентов охранки. По-види­
мому, наиболее значительным является
тот факт, что сталинское письмо всплы­
вает только сегодня. Если бы оно было
в руках у Мартова в 1918 году, когда он
требовал изгнания Сталина из партии,
или о нем знал бы Ленин, или Троцкий
мог бы использовать переписку Сталина
и Малиновского, история нашего време­
ни имела бы совершенно другой исход.»
Версия Смитса в отношении загадоч­
ного письма Сталина Малиновскому пред­
ставляется нам не лишенной оснований.
Видимо, он зафиксировал первые акты
тех действий, которые Сталин начал
предпринимать, подсиживая Малиновско­
го в охранке; следующие акты устанав­
ливаются по письму А. Орлова. Оба до­
кумента говорят сами за себя.

Л итературная критика

Д.

ПАШИН

Ч е л
перед

о в е к
зеркалом

НЕСКОЛЬКО ФРАГМЕНТОВ О ЖИЗНИ
И О СЮЖЕТЕ

1
Т руднее всего отвечать на простые
■ вопросы. Например, зачем нужна
теория литературы или о чем пишет пи­
сатель? Как ответить на них убедитель­
но? А между тем ответы на них нужны,
иначе вопросы накапливаются и уже не
разобрать, какие из них первоочеред­
ные, а какие можно оставить на потом.
Мы уже все потом, говорил Юрий
Олеша.
Был такой писатель. Он стал знамени­
тым, напечатав один-единственный ро­
ман — «Зависть», а несколько рассказов
упрочили успех. Пришла головокружи­
тельная слава. Речь его, произнесенная
на Первом съезде советских писателей,
потрясла всех. Он не славословил новый
класс, а отстаивал собственную правоту.
Четко выговаривая слова, он размыш­
лял о даре художника, о духовном двойничестве и об удивительной «машине
превращений», которая перерабатывает
впечатления жизни в образы искусства,
то есть о воображении. Он говорил о мо­
лодости страны и о своей ушедшей мо­
лодости, о желании написать нечто, со­
звучное эпохе.
Так не говорил никто. Впрочем, так
никто и не писал: цепочки метафор вы­
страивались на страницах, написанных
им. И все ждали, что еще выйдет из-под
его пера... Ждали пять лет, десятилетие.
Он молчал (ведь нельзя серьезно отно­
ситься к тем немногочисленным статьям,
сценариям и рассказам, которые сочинял
он позднее). Слава его померкла, а по­
том и вовсе о .нем позабыли.
В чем же дело? Ведь неспроста был
столь напряженным интерес к этой фи­
гуре, неспроста сочиняли о нем леген­
ды и сплетни, пересказываемые из уст в
уста. И не политика виной тому, что так
невесело сложилась его жизнь. Какая-то
неизбывность висела над ним, пробира­
лась внутрь и впитывалась в написан­
ные строки. Но какая? Чтобы это по­
нять, и следует обратиться к теории ли­
тературы. к терминам, кажется, столь

отвлеченным от действительности, что в
них будто и нет нужды. Однако сначала
чуть-чуть о жизни.
2
Время личности и время культуры не
всегда совпадают, а разлад между ними,
диахрония, терзает души и рвет сердца.
Внешне это выглядит странно: люди чтото пытаются найти, нечто изменить в
собственной жизни, тем более что к вы­
бору как бы подталкивают обстоятельст­
ва, понуждают веяния времени.
Юность Олеши совпала с революцией.
Перелом в социальных формах, формах
культуры и сознания пришелся на его
поколение, перелом этот заставил зано­
во обратиться к основам бытия, все пере­
думывать и перерешать.
Революция, которая была бы должна
все упростить, ничего не решила, а ско­
рее усугубила, усложнила конфликт,
ставший определяющим и для жизни
Олеши, и для его творчества. Что име­
лось сначала? Обыкновенное юношеское
неприятие того, что принято называть
«жизнью отцов», то бишь извечные раз­
ногласия родителей и детей, с легким
оттенком обиды:
«— Подстригите наследника!
Мне это тягостно слушать. И почемуто стыдно. И почему-то помню я до сих
пор эту тягость. Какой же я наследник?
Чего наследник? Я знаю, что папа бе­
ден. Чего же наследник? Вообще папы,
его повторение?» И тем не менее жизнь
мыслилась в формах привычных и «веч­
ных». Представить какие-то перемены
было почти невозможно. Даже к старо­
сти, просиживая дни напролет уже не в
ресторане «Националь», а за столиком
кафе на Пятницкой улице, Олеша все
возвращался мыслью к прошлому и пы­
тался понять, как сложилась бы судьба,
не будь революции. И не приходил ни
к какому решению не только по той при­
чине, что рассуждения лежали в области
«чистой теории», а и потому, что соци­
альные перемены не снимали прежнего
конфликта.

Помимо внешнего воплощения собы­
тий существовали и скрытые пружины,
тайные порою и для самого человека:
«О моем отце я знаю, что он был когдато, до моего рождения, помещиком.
Имение было порядочное, лесное, назы­
валось «Юнище». Оно было продано мо­
им отцом и его братом за крупную сум­
му денег, которая в течение нескольких
лет была проиграна обоими в карты.
Отголоски этой трагедии заполняют
мое детство. /.../ Впрочем, в Елисаветграде имеется у нас еще достаток: мы
ездим на собственном рысаке, живем
в большой полной голубизны квар­
тире».
Уже для ребенка— все осталось в про­
шлом, куда переместился центр достат­
ка, свободы, даже полноты бытия. И эта
свобода, эти радость и полнота не вер­
нутся сами собой, их надо отвоевывать,
добывать. В медленной погоне за ними
придется следовать привычной, от века
сложившейся чередой: учение, взросле­
ние, кропотливая работа, достаток в кон­
це концов. Может быть, в самом конце
жизни. И вдруг пришла революция, и
человек, не успевший занять свое
место в мире, утвердиться, а только
свыкшийся с мыслью, что все потеряно,
теряет второй раз, ничего не имея. Вто­
рой раз приходится начинать заново. Не­
разрешенный конфликт лишь усугубил­
ся. И остался, хотя рухнуло все.
На долю людей начала века при­
шлось еще одно испытание: революция
вторгалась в самую последовательность
жизни, рассекая ее надвое, в куски ло­
мая то, что было освящено временем.
Непрерывная
цепочка:
рождение —
взросление — семья — дети — зре­
лость — смерть — разорвалась.
Рожде­
ние стало социально отделено от смер­
ти, ведь умирали теперь и в каком-ни­
будь бурьяне, попросту под забором, от
голода, от унижения, от пули. Смерть в
собственной, по наследству перешедшей
постели сделалась почти несбыточной,
неосуществимой мечтой. Под сомнение
подпало и понятие пройсхождения, и по­
нятие родства, позднее это отразилось в
прозе 20-х годов — от повествовательных
форм (невнятного бормотания, косноязы­
чия только что обретших речь) до. сути
сюжетного конфликта (отцы и дети
встретились глаза в глаза на поле
боя).
Вопросы, которые задала жизнь и от­
черкнутые красным карандашом револю­
ции, все настоятельнее требовали раз­
решения. Когда в начале 20-х Олеша ока­
зался в Москве, проблема «социально­
го утверждения» для него опять обо­
стрилась. Статус ведущего фельетониста
«Гудка» при всей той славе, которая рос­
ла среди читателей газеты, явно не удов­
летворял Олешу, а нечто большее, чем
просто «комплексы», требовало «вы­
теснения».
Он опять начинал за­
ново.

Другая слава манила его — не журна­
листа, а писателя. Далеко еще роман
«Зависть», славу принесший. Пока сочи­
няются «Три толстяка». Олеша вспоми­
нал, что сочинял эту сказку, лежа на
полу в комнатке при типографии: «Я пи­
сал, пользуясь типографским рулоном,
несколько, правда, отощавшим, но все
же целым бочонком бумаги. Он накаты­
вался на меня, я придерживал его ру­
кой... Другой рукой писал».
Молодой писатель, сочиняющий сказ­
ку просто так, для собственного удоволь­
ствия, все ли он выдумывает, все ли
здесь лишь плоды фантазии? Считается,
что в основу ее положены воспоминания
о детстве в Одессе, автор и сам призна­
вался: вещь написана на основании дет­
ских впечатлений. И все-таки бочонок
бумаги, пусть и отощавший, разворачи­
ваясь наподобие старинного свитка, дол­
жен рождать ассоциации не жизненные,
а скорее литературные.
Итак, откуда берутся образы детской
сказки? Вот, например, маленькая, по­
чти скороговоркой проговоренная сцен­
ка: «На улице появилась необыкновен­
ная процессия. Впереди ехали два всад­
ника с факелами. Факелы развевались,
как огненные бороды. Затем медленно
двигалась черная карета с гербом. /.../
В черной карете с гербом сидел чи­
новник Совета Трех Толстяков. Цветоч­
ницы перепугались. Подняв ладони к ще­
кам, они смотрели на его голову. Она
была видна через стеклянную дверцу.
Улица была ярко освещена. Черная го­
лова в парике покачивалась, как мерт­
вая. Казалось, что в карете сидит птица».
Олеша был известен своими устными
импровизациями, сочинял он и стихотво­
рения на заданные темы и с заданными
рифмами, и даже его стихотворные
фельетоны, подписанные , псевдонимом
Зубило, были своего рода импровиза­
циями на темы рабкоровских писем.
Природа таланта сказалась и здесь. Об­
ратите внимание, как перераспределены
подробности, перенесенные в прозу из
стиха. Не город Трех толстяков, а вечер­
ний Берлин вокруг, и поэт сидит за сто­
ликом кафе.
Что ж? От о зн о б а и п р остуд ы —
Горячий грог или коньяк.
З д есь м узы к а, и звон п осуд ы ,
И лиловаты й полум рак .

А за стеклом, словно рыбы, плывут
трамваи, там чужая и чуждая жизнь, чу­
жой свет и чужое мельтешенье.
И там, ск ользя в н очную гнилость,
На толщ е ч у ж д о г о стек ла
В вагон н ы х ок н ах отр ази л ась
П овер хность м оего стола,
И, п р они к ая в ж и зн ь ч у ж у ю ,
В друг с отвр ащ ен ьем у зн а ю
О трубленную , н еж и в ую ,
Н очную голову м ою .

По видимости, далековатое сопостав­
ление, а все-такй даже парик на голове

чиновника возник не случайно. И в том
ли суть, что сказка изящно стилизова­
на, а потому парики в ней вполне уме­
стны, будто порождены самой сказочной
атмосферой? На известном портрете
Владислава Ходасевича работы Юрия
Анненкова изображена именно такая «от­
рубленная» и «неживая» голова. Скло­
нившись набок, смотрит она одним гла­
зом, по-птичьи, Левый глаз выслеплен
блеском пенсне, а волосы выглядят, буд­
то напяленный криво и незакрепленный
парик, такие же густые и безжизненные,
как бывают в парике. Вглядитесь в этот
портрет, и станет ясно, что его вспоми­
нал сказочник, когда проигрывал тему
чужого стихотворения.
И точно так же, сквозь стихи Влади­
слава Ходасевича, можно прочитать дру­
гой эпизод сказки: «Сотни указательных
пальцев вытянулись влево. Там стоял
обыкновенный дом. /.../ Из каждого окна
торчали головы. /.../ Все головы... стара­
лись увидеть... что происходило на кры­
ше». Сказочник с тщательностью и об­
стоятельностью отнюдь не сказочными
описывает, и куда тянулись указатель­
ные пальцы, и кто высовывался из окон.
Описывает зрителей молодых и старых,
в ночных колпаках и в чепцах. А внизу
толпа, половина которой надрывается от
восторга, а другая половина от негодо­
вания. Впрочем, и из толпы он успевает
выхватить подвыпившего франта, задрав­
шего вверх голову.
«Там по крыше двигалась маленькая
фигурка. Она медленно, осторожно и уве­
ренно спускалась по наклону треуголь­
ной верхушки дома. Железо гремело под
ее ногами.
Она размахивала плащом, ловя равно­
весие, подобно тому как канатоходец в
цирке находит равновесие при помощи
желтого китайского зонта.
Это был гимнаст Тибул. /.../
На площади появились гвардейцы. Зе­
ваки бежали к боковым улицам. Тибул
перешагнул через барьер и стал на кар­
низе. Он вытянул руку, обмотанную пла­
щом. Зеленый плащ развевался, как зна­
мя. /.../ Тибул дошел по карнизу до того
места, где начиналась проволока, отде­
лился от стены и двинулся’ по проволоке
к фонарю.
Толпа ахнула.
Он шел то очень медленно, то вдруг
пускался почти бегом, быстро и осторож­
но переступая, покачиваясь, расправив
руки. Каждую минуту казалось, что он
упадет. Теперь появилась его тень на
стене. Чем более он приближался к фо­
нарю, тем ниже опускалась тень по сте­
не и тем она становилась больше и блед­
нее.
Внизу была пропасть».
Строки, известные каждому с детст­
ва и не потерявшие прелести и таинст­
венности. Всякий раз кажется: а вдруг с
Тибул ом случится нечто ужасное, вдруг
гвардеец, целившийся в него из пистоле­
та, попадет? Нет, все будет, как надо,
потому что в сказке действие доведено

до конца в отличие от стихотворения, по­
служившего одним из источников пове­
ствования.
От кры ш и до кры ш и п р отян ут канат.
Легко и сп ок ой н о и дет ак робат.
В р ук ах его — палка, он весь — как весы ,
А зр и тел и сн и зу зад р ал и носы .
Толкаю тся, ш епчут: «Сейчас уп адет!» —
И к аж ды й чего-то в звол н ован н о ж дет .
Н аправо — стар уш к а глядит из окна,
Н алево — гуляка с бокалом вина.
Но н еб о п р озр ач н о, и п р очен к анат.
Легко и сп ок ой н о идет ак р обат.

Концовка, где поэт сравнивается с
фигляром-канатоходцем, а искусство с
опасным ремеслом хождения по прово­
локе, должна по всему понравиться мо­
лодому литератору. Впрочем, концовка
появилась позднее, а потому вряд ли бы­
ла известна Олеше в то время, когда он
сочинял свою сказку. И попросту не под­
ходит трагическая развязка для такого
радостного и яркого произведения, пусть
и остается за строкой. А вот «прозрач­
ность» неба вполне может пригодиться
для создания площади Звезды.
Однако, несмотря на совпадения, есть
расхождения в деталях. Откуда, напри­
мер, взялся зонт и зачем он нужен, если
существует плащ, которым балансирует
гимнаст Тибул? Как возникла у автора
замечательная мысль о том, что площадь
Звезды накрыта стеклянным колпаком,
то есть похожа на большую комнату или
зал, где и совершается действие? И про­
чие недоуменные «почему». Их можно
разрешить.
В «Трех толстяках» действуют цирка­
чи, артисты, да и сам роман как бы вы­
растает из цирковых трюков, становится
единым цирковым представлением, в ко­
тором разыгрывается самая современ­
ная тема — революция, пусть и проис­
шедшая в сказочном городе. И пока
Олеша у себя дома (так он называл ти­
пографию «Гудка») пишет сказку, ря­
дом — рукой подать — на Воздвиженке,
в странном особняке в псевдомавританском стиле, где размещался театр Про­
леткульта, идет спектакль «На всякого
мудреца довольно простоты» в постанов­
ке Сергея Эйзенштейна. Сюда и трех ми­
нут ходьбы не будет от улицы Станке­
вича. А известия о спектакле будоражат
всю Москву, не знать о нем невозможно.
Молодой режиссер также вкладывал в
устойчивые цирковые формы новое, рево­
люционное содержание, рассказывал, к
примеру, о международном положении.
В неполной машинописной копии ро­
мана проставлена дата — 28 января
1924 года, а спектакль Эйзенштейна де­
монстрировался в мае 1923-го. Нет пря­
мых свидетельств тому, что Олеша
спектакль видел, однако разве нельзя
воспринимать как свидетельство художе­
ственный текст? Обратимся к мемуарам
зрителей той давней постановки.
Высокий зал театра Пролеткульта был
декорирован под цирковую площадку,

внизу создано подобие арены, публика
располагалась «на двух крутых амфите­
атрах». Весь спектакль был насыщен
цирковыми номерами^рабохой жонглера,
балансом на конце длинного тпеста, поле­
тами на трапеции.
А один из героев пьесы (его играл мо­
лодой актер, впоследствии знаменитый
кинорежиссер Григорий Александров)
шел над залом по наклонной проволоке
прямо над головами публики. Все дела­
лось без страховки, а потому зрители
были не только свидетелями, но и участ­
никами спектакля, они также подверга­
лись риску. Восторг, страх, ужас, восхи­
щение смешивались.
Это и был один из ключевых, важней­
ших эпизодов («аттракционов», по назва­
нию Эйзенштейна), об этом «аттракцио­
не» и говорила вся Москва. Александ­
ров спускался с балкона и, балансируя
зонтом, передвигался к импровизирован­
ной сцене. Значит, даже зонт, упоминае­
мый Олешей, и тот существовал в реаль­
ной постановке Эйзенштейна.
В пределах сказки все имеет свои объ­
яснения, сказочные — и необычный го­
род, и площадь Звезды, закрытая стек­
лянной крышей, и проволоки, на которых
крепится громадный фонарь, но и за пре­
делами сказочного пространства истол­
кование этих деталей тоже возможно, ес­
ли вспомнить, что все происходит в до­
ме, в зале с потолком и с крышей, с про­
жекторами, с проволокой, по которой
шагает актер...
Эпизод, разыгрываемый на площади
Звезды, был очередной олешинской им­
провизацией, причем источники, откуда
черпались образы, такие разные. Не
знай читатель подробностей, сказка не
стала бы хуже, но знать их надо, чтобы
понять, как работала «машина превра­
щений».

4
Перед тем как расстаться с городом
Трех Толстяков, надо вспомнить еще об
одной импровизации, в которой отрази­
лись и характер, и дарование Олеши. Тут
не обошлось без легенды: она осеняет
возникновение романа.
Рассказывают, будто однажды шел
Олеша по какому-то переулку и увидел в
окне девочку, читающую книгу. Он поин­
тересовался, что же та читает. Оказа­
лось, сказки Андерсена. И Олеша по­
клялся: он не только напишет книгу не
хуже андерсеновской, но и посвятит ее
этой девочке. Кстати, в первых изданиях
романа так и было торжественно написа­
но: «Посвящается Валентине Леонтьевне
Грюнзайд».
Но главное начинается после. Опять
разыгрывается импровизация, разыгры­
вается на олешинский особый лад. И вот
уже имя и история эти своеобразно пре­
ломляются, варьируются в романе «За­
висть»: «Он позвал вазочку:
— Валя!
Тотчас же в окне, опрокинув вазочку,

бурно появляется девушка в чем-то ро­
зовом. /.../
Наступила тишина. Вода из вазочки
бежала на карниз. /.../ Девушка лежала
на подоконнике ничком, свесив растре­
панную голову».
В романе, написанном несколько лет
спустя после событий, которые произо­
шли в действительности, развивается ка­
кая-то очень характерная для Олеши,
пока не узнанная тема. Она разрастает­
ся, она обыгрывается, делается сложнее
и глубже. Николай Кавалеров будто чу­
жим голосом кричит, заочно объясняясь
с «колбасником» Андреем Бабичевым:
«Да, она стояла передо мной,— да, спер­
ва по-своему скажу вам: она была легче
тени, ей могла бы позавидовать самая
легкая из теней — тень падающего сне­
га... Это понятно вам? Нет? Так вот еще.
От бега платье ее пришло в беспорядок,
открылось, и я увидел: еще не вся она
покрылась загаром, на груди у нее уви­
дел я голубую рогатку вены...
А теперь — по-вашему. Описание той,
которой вы хотите полакомиться. Передо
мной стояла девушка лет шестнадцати,
почти девочка, широкая в плечах, серо­
глазая, с подстриженными и взлохмачен­
ными волосами — очаровательный под­
росток, стройный, как шахматная фи­
гурка (это уже по-моему!), невеликий
ростом.
Вы не получите ее.
Она будет моей женой. О ней я меч­
тал всю жизнь. /.../ Я получу Валю —
как приз — за все: за унижения, за мо­
лодость, которую я не успел увидеть, за
собачью мою жизнь».
Слишком личная интонация слышится
здесь. И при том все фантасмагориче­
ски преломлено, нафантазировано, ведь
началось с посвящения к детской сказке
и вдруг — сымпровизирована целая дра­
ма или даже трагедия. Кажется, будто
автор встретился лицом к лицу с чем-то
страшным, от чего не спастись.
В литературу Олеша пришел с собст­
венной темой, которая дала ему славу, а
после обрекла на молчание: писать ни о
чем ином он не умел, повторяться же не
желал, да и возвращение в мыслях к про­
шлому лишь растравляло старую боль.
Эта тема — жизнь «ровесника века»,
осуществляющего себя в мире и не мо­
гущего осуществиться. Она выступает в
разных обличьях и противопоставлениях:
«прошлое / будущее в виде реализующе­
гося настоящего», «старые чувства / но­
вые чувства или отсутствие чувств у но­
вого человека», «ребенок / взрослый» и
так далее, но число вариантов не беско­
нечно.
Свойственный культуре вообще и
каждому человеку в частности поиск
единства разноименных и разноликих
моментов бытия для поколения «начала
века» был педалирован обстоятельства­
ми истории.
Если в жизни Олеша пытается соци­
ально осуществиться, обрести «статус пи­
сателя», то и в писаниях он жаждет

«осуществиться» и найти некую «об­
щую» для всех и для себя «точку от­
счета» — единое основание. И тут нет
разницы, идет ли разговор о его драма­
тургии, статьях или прозе.
В поисках единства Олешу интересует
проблема некоего всеобщего эквивален­
та (в данном случае — нравственного).
Для «буржуазного мира» — выражение
Олеши — «искусства» — уточняет он да­
лее,— всеобщим эквивалентом являются
деньги (собственно, тут он не уходит от
личного, пусть и детского опыта). Опять
вопрос поставлен и не решен, тема денег
снята революцией, остается лишь конста­
тация: «Миф о Золушке неповторим /.../
В бесклассовом обществе многое будет
обращено на улучшение человека. Тут
возникает соревнование. Кто из нас луч­
ше, чище, умней, изобретательней? Чья
цена выше?
Абсолютная цена. Без миллионов. Без
наследства». Решения не существует,
есть только риторическое построение,
пространство для размышления, не бо­
лее.
Точно так же Олеша пытается осмыс­
лить биологическую природу человека,
размышляет о страстях, чувствах, даже
о «заговоре чувств», и опять недостаточ­
ность этого обоснования рушит построе­
ние.
Тема «социализации человека», тема
«инициации», то есть введения в общую,
«взрослую» жизнь, порою как тема «че­
ловека на своем месте», то есть имею­
щего социальный статус, вновь и вновь
возникает в устных выступлениях и на
бумаге.
Олеша ищет себя как человек и как
писатель в «новом мире», это «его тема»,
и именно в ней он осуществился, не осо­
знавая того сам. И самое время обра­
титься к теории литературы и разобрать­
ся, что к чему, понять, чем отделяется
«свое» от «чужого», где кончаются ва­
риации и начинается тема, как связаны
искусство и жизнь.
5
«Я очень люблю уличные зеркала. /.../
Вы идете, ничего не предполагая, подни­
маете глаза, и вдруг, на миг, вам стано­
вится ясно: с миром, с правилами мира
произошли небывалые перемены.
Нарушена оптика, геометрия, наруше­
но естество того, что было вашим ходом,
вашим движением, вашим желанием ид­
ти именно туда, куда вы шли. /.../ Дога­
давшись, вы спешите к голубеющему
квадрату. Ваше лицо неподвижно пови­
сает в зеркале, оно одно имеет естествен­
ные формы, оно одно — частица, сохра­
нившаяся от правильного мира, в то вре­
мя как все рухнуло, переменилось и при­
обрело новую правильность, с которой
вы никак не освоитесь, простояв хоть це­
лый час перед зеркалом, где лицо ва­
ше — точно в тропическом саду. Черес­
чур зелена зелень, чересчур сине небо».
Знал ли автор романа «Зависть», что

характеризует собственный творческий
метод? Впрочем, не только свой, а всей
новейшей литературы. Если сравнить
произведение с таким вот уличным зер­
калом, то единственное, не искаженное
в нем,— лицо автора. Пусть картина
деформирована, движение поменяло ход,
краски стали ярче, а ушедшее возвра­
щается вспять в стеклянной перспекти­
ве,— есть в картине и нечто устойчивое,
постоянное, константное. Например, ли­
цо, отраженное в зеркале.
Казалось бы, творчество становится
все субъективнее, однако в любой, даже
и в самой субъективной системе сущест­
вуют константные единицы, точки от­
счета, на основании их и судят о стили­
стическом единстве. Единицы эти посто­
янны не в смысле их неизменности, а в
смысле постоянного их присутствия. Они
могут быть заявлены автором, могут
быть для него неизвестны, существуют
они всегда.
В олешинской прозе много повторов:
повторяются ситуации, предметы. Обра­
зы переходят из произведения в произ­
ведение — зеленая лужайка, воздушные
шары, арки, голубой кусок неба. Это не
обыкновенные ситуации, не привычные
зрительные
образы,
но — константы.
Очень важно, что и сам Олеша сознавал
значение таких «картинок» и даже опре­
делил их происхождение: «Когда я был
мальчиком^ продавались замечательного
свойства переводные картинки. /.../... На
бумаге
возникало /.../ изображение,
безумно яркое, новое, неожиданное, не­
известно где до этого находившееся.
Одно из этих изображений я запомнил
на всю жизнь. Тогда я не знал, что оно
означает. Гораздо позже я догадался.
Это был эпизод подавления боксерского
восстания в Китае. Под неописуемо си­
ним небом стояла высокая стена, и через
нее свешивались обезглавленные китай­
цы. И кровь — неописуемо алая — сте­
кала по стене. Картинка эта сверкала,
потому что только что вышла из воды. /.../
В тот момент я убедился, что размеры
и время — вещи относительные, что есть
в мире возможность управлять этой от­
носительностью,
и эта возможность
управлять этой относительностью принад­
лежит искусству. Маленькое, величиной
с карту, изображение не поддавалось
масштабному определению. Оно вошло в
сознание как событие, а не как изобра­
жение события. /.../
Тогда я не мог размышлять, однако
какая-то тень мысли появилась,— мысли
о том, что в соотношениях между про­
странством и человеком (маленькие ки­
тайцы, стена, пустота неба), то есть в
композиции, заключена драматичность».
В этом пространном описании содер­
жится достаточно подробное осмысление
того, что должны были бы анализиро­
вать, по сути, литературоведы или пси­
хологи. Тут указан и генезис «неба», и
генезис яркости. И акцент сделан не на
«изображении событий», а на самом «со­

бытии», то есть отмечены чувство, аф­
фект, возникающие при рассматривании.
Эти переводные картинки родили впе­
чатление столь сильное, что вспоминают­
ся Олешей не единожды.
Скорее всего так же возникли и дру­
гие постоянные «видения». Со временем,
быть может, станет известно, откуда по­
явилась и «лужайка», и прочие повторя­
ющиеся образы. Но и без того принцип
их возникновения понятен. Нетрудно, об­
ратившись к работам историков культу­
ры либо к психоаналитическим вопрос­
никам, вычислить, каковы же семантика
и подспудное, затаенное значение «ар­
ки» либо «лужайки». Дело, однако, не в
том. Дело даже не в психологии творче­
ства, хотя она интересовала и Олешу,
вспомним хотя бы о «машине превра­
щений».
Такие «картинки» — константы — по­
могают понять, как построены его про­
изведения и о чем в них говорится. Эти
«картинки» напрямую связаны у Олеши
с детскими ощущениями, являются мета­
форой детства, в них смоделирована си­
туация, которой тяготился автор. Они
как бы являются бесконечно повторяю­
щейся в разных воплощениях и модифи­
кациях моделью «инициации», которая
необходима человеку, чтобы осуществить
себя. Приведенный пример важен как
наиболее яркий, явный, наглядный, тут
исток ассоциаций. Впрочем, генезис мо­
жет быть скрыт, не выявлен или и вовсе
находиться не в сфере детских впечатле­
ний. Важен единый принцип.
Говоря о константах, надо помнить,
что они распределяются по различным
уровням произведения и находятся меж­
ду собой в сложном соотношении-зави­
симости, из них строится сюжет. Так же
действует и культура в целом, она вклю­
чает различные субъективные ряды, оп­
ределяет эти субъективные ряды своим
существованием и сама ими определяет­
ся. В ней существуют собственные кон­
станты, константы субъективные и куль­
турные определяются друг другом и со­
относятся между собой.
Культура — это упорядоченная систе­
ма ассоциаций, и сюжет и помогает вы­
яснить, какие ассоциативные поля разво­
рачиваются вокруг констант, заданных
автором, как они соотносятся с культур­
ными константами.
В произведениях Олеши существуют
определенные
константные
единицы,
разумеется, они полудесятком упомяну­
тых выше «картинок» не исчерпываются,
их много, хотя в принципе они и подда­
ются подсчету. Важно другое: возможно
ли вдвинуть эти «картинки» в общекуль­
турный ряд, или они так и будут объяс­
няться и соотноситься лишь с субъектив­
ными впечатлениями конкретного чело­
века? Если условно олешинские кон­
станты можно связать с понятием «дет­
ство», то есть ли еще какие-либо ассо­
циативные ряды, связанные с понятием
«детство» в художественной системе
Олеши?

Оказывается,
есть. «Иногда зани­
маешься тем, что придумываешь звон­
кие формулы, в которых стараешься объ­
единить жизнь собственную с жизнью
мира. Так, например, о детстве своем я
могу сказать: мое детство называлось
«братья Райт». Я думаю, что многие из
тех, кому сейчас тридцать пять лет, ска­
жут о своем детстве то же самое: оно
называлось — братья Райт. В детстве я
не думал, что стану писателем и что ис­
кусство станет делом моей жизни. Но так
случилось. Уже и братьев Райт воспри­
нимаю я через искусство. Мне кажется,
например, что наша кинематография мог­
ла бы создать замечательный фильм о
братьях Райт — не узко: историю двух
волшебных братьев, которые изобрели
аэроплан, а широко: изображение всего
века».
Здесь даже настойчивое повторение
словосочетания «братья Райт» подчер­
кивает значимость его, константность. Но
важна и смысловая цепочка: авиация —
аэроплан — жизнь мира. Цепочку можно
и продолжить, ведь перед нами один из
основных олешинских ассоциативных ря­
дов: детство — жизнь мира — писатель­
ство — аэроплан — XX век. Характерно,
что и автор выделяет их как «формулы,
в которых стараешься объединить жизнь
собственную с жизнью мира». Все части
ряда однородны, а потому могут менять­
ся местами, опускаться вовсе, например,
возможна прямая связь «детство — XX
век» или «XX век — авиация».
Субъективные константы не изолиро­
ваны от констант культурных. И если
обратимся ко второй — более узкой —
теме этого сочинения, то можно ска­
зать: сюжет — соотношение субъектив­
ных и культурных констант, а сюжетосложение — попытка построения слож­
ной константной иерархии путем взаим­
ного прояснения, «просвечивания» кон­
стант разных уровней, то есть связь част­
ного и общего.
Почему бы не перечитать заново олешинский рассказ «Цепь» и перечитать
под новым углом зрения?
6

Для культуры 2 0 — 30-х годов характе­
рен конфликт «старого» и «нового», у
Олеши он чаще воплощается в противо­
поставлении «ребенок / взрослый», «ре­
бенок / старик». Поэтому для простоты
дальше будем говорить об «инициации».
Тема «инициации» — это тема приоб­
ретения социального статуса, или «соци­
альной маски», сколь важна она для
творчества и жизни Олеши, уже говори­
лось. На противоположении «я не могу
участвовать в жизни века» (отсутствие
социального статуса) и «я хочу и буду
участвовать в жизни века» (проблема
приобретения социального статуса) по­
строен и рассказ «Цепь».
Казалось бы. чего сложного: к сестре
мальчика приезжает ухажер, мальчик
просит у него разрешения покататься на

его велосипеде и теряет передаточную
цепь. Вот и вся история. И в то же вре­
мя это — самодостаточное и наполненное
Смыслом художественное
построение.
Начиная уже с названия.
«Цепь» присутствует в тексте в трех
воплощениях:
«цепь — передаточная
цепь — передача», каждое имеет опре­
деленную стилистическую окраску. Чет­
вертое, незаявленное, но также сущест­
вующее в тексте: «цепь» как нечто
«сдерживающее»,
«привязывающее»
(любопытно, что с этим значением ис­
пользовалась «цепь» в товарной эмбле­
матике примерно того же времени). Это
значение — ключевое. Рассказ и написан
о том, как человек связан со своим про­
шлым.
А вот одна из смысловых «цепочекуровней: студент Орлов — сестра Вера—
велосипед. В дальнейшем уровень уточ­
няется (достраивается), при мнимом вы­
падении из него одного «звена»: «Пьют
чай: папа, мама. Вера и студент Орлов».
Главный герой рассказа («мальчик») как
будто в этой «цепи» не присутству­
ет, более того, его временная причаст­
ность к одному из звеньев «цепи» — об­
ладание велосипедом — по видимости, и
является причиной выпадения «звена» из
общей «цепочки»: он велосипед ломает.
Как в системе олешинских ассоциаций
«авиация», «аэроплан» соотносятся с по­
нятиями
«большая жизнь»,
«взрос­
лость», «XX век», т. е. понятием «ини­
циации», с этим же понятием соотносит­
ся «велосипед» (ведь рассказ о самом
начале века, когда многое воспринима­
лось иначе и даже поездка на велосипе­
де была чем-то не совсем обыденным), в
тексте соотношение повторяется еще
раз, налаживается «прямая связь» меж­
ду понятиями «авиация» — «велосипед»
(следовательно,
«взрослая
жизнь»):
«У аэроплана колеса велосипедные? —
спрашиваю я. Велосипедные,— это я
знаю отлично».
Проблема «обладания велосипедом»
есть проблема «инициации», приобщения
к «взрослому миру», к «жизни века», но
и включение в «цепочку» другого, более
высокого
иерархического
уровня:
«отец — мать», то есть «родители» и так
далее. Герой не приобщен к нему, как
не имеющий социального статуса, он ни­
кто, обделенный даже именем, не вписы­
вающийся в социальную иерархию, ли­
шенный или почти лишенный «речи». Он
существует по «принципу отрицания»:
он не «студент», не «мама», не «папа».
Даже сестра его наделена именем, она
почти взрослая, за ней ухаживает сту­
дент Орлов. Герой же — лишь «мало­
кровный мальчик», «ребенок», «неосуществившийся», который в данной соци­
альной структуре может утверждать себя
или соглашательством на более высоком
«уровне»: «я кривляюсь, лицемерю»,
или унижаясь на уровне «своем», где это
является одним из естественных прояв­
лений для «ребенка»: «я буду плакать».
«Социальная маска» отсутствует. Однако

вот что интересно: носитель «социальной
маски» имеет достоинства именно как
«носитель» и никак иначе, во всех иных
случаях он явление скорее отрицатель­
ное, что осознают и герои: «Гусь твой
Сева»,— сказал папа Вере».
Уровень этот, как прочие, однороден,
и характеристика одной из частей его от­
носится и к остальным частям. «Мама»,
«папа» и «сестра Вера», вероятно, ничем
не лучше «студента Орлова», иначе об­
щение их не шло бы «на равных», а всетаки уровень этот для героя важен и же­
ланен — и как уровень, где начинается
«взрослый мир», и как ступень перед
уровнем еще более высоким, которого ге­
рой, как ему кажется, достоин.
Проблема «владения велосипедом» как
проблема «инициации» решена метафо­
рически: «Тут треугольник: велосипед,
студент, я». Треугольник почти любов­
ный. «Ситуация такая: у студента был
велосипед, и я этот велосипед испортил.
Можно усилить: у студента была жена,
и я выбил ей глаз».
Но обратимся к уровню, где обитает
герой,— уровню внесоциальному, там
главным является не-воплощенность, внеположность. Именно потому, что уровни
однородны, персонаж, должный выпол­
нить роль «спасителя», включаясь в оп­
ределенный уровень («цепочку»), также
становится невоплощенным, инфантиль­
ным, вне-социальным, каким бы ни был
до того (ведь функционирование на раз­
ных уровнях одного и того же персона­
жа либо предмета меняет его качества).
Знаменитому гонщику Уточкину ставит­
ся в вину та же детская несостоятель­
ность, ущербность: «Уточкин»,— гово­
рят. «Рыжий»,— говорят и вспоминают,
что он заика».
В Уточкине его детскость подчеркну­
та — он ест пирожное, и люди, сопро­
вождающие его, «рыжие» (в том же
сборнике «Вишневая косточка» есть рас­
сказ «В цирке», где упоминается «Ры­
жий» — клоун, коверный). Уточкин подетски не ориентируется в «сложном»
«взрослом» мире, и реагирует он детски,
защищает такую странную, не от мира
этого справедливость. И комплексы у
него ребяческие, говорит он, «заикаясь
и морщась». И конечная оценка Уточки­
на «уровнем социальным» выглядит со­
ответственно:
«Свинья — шарлатан —
сумасшедший»,— кричит вслед удаляю­
щемуся автомобилю студент.
Однако Уточкин будто раздваивается
в зависимости от иерархического уровня.
Он и «рыжий, заика», но и «покоривший
мотоцикл, велосипед, аэроплан», тут он
включается в более высокий уровень, чем
просто «жизнь взрослых», в «жизнь ми­
ра», и тогда Уточкин подымается столь
высоко, что «папа» героя перед ним, как
ребенок, он и «папу» способен наказать.
И тем не менее рассказ не кончается
ничем. Он и не может ничем кончиться,
как не разрешен жизненный конфликт,
как не разрешена драма автора. И кон­
станты, сопоставляемые на разных уров­

нях, выражают одно. Так происходила
проба нового типа сюжета. В конце кон­
цов Олеша в последней своей книге «Ни
дня без строчки» уже и не пытался вы­
страивать какой бы то ни было сюжет, а
просто давал прозаические фрагменты,
где повторялись все те же видения и из­
бывались те же неизбывные чувства, что
и всегда.
Итак, рассказ кончается ничем. Рас­
сказ — бесконечная верификация, про­
верка единого психологического
со­
стояния человека, поиск положения в ми­
ре. По видимости, концовка существует,
однако она ни снимает конфликтного на­
пряжения, ни меняет расстановки сил,
она лишь переводит действие из ряда
«картин», ряда изобразительного, в ряд
выразительный.
Пауза, отмеченная в тексте эмблемой
Эллипсиса — белым полем,— прекращает
повествование, построенное преимущест­
венно по изобразительному принципу.
Писатель ищет интонационный эквива­
лент все той же метафоре.
Именно тут осознается четвертое зна­
чение понятия «цепь», о котором упоми­
налось ранее, «цепь» как нечто, «крепко
удерживающее, связывающее движение».
И нет не только ответа на вопросы, «о и
отклика на них:
«Это рассказ о далеком прошлом.
Мечтой моей было иметь велосипед.
Ну вот, теперь я стал взрослым. И вот,
взрослый, я говорю себе, гимназисту:
— Ну что ж, требуй теперь. Теперь
я могу отомстить за себя. Высказывай
заветные желания.
И никто не отвечает мне».
Интонационный эквивалент найден,
потому что иного разрешения у рассказа
не может быть, ведь проблема невоплощенности существует. Она переходит с
уровня на уровень художественного про­
изведения, меняет обличьц, оставаясь со­
бой.
1

7

Нет нужды проводить подробный ана­
лиз других олешинских рассказов (он бу­
дет аналогичным анализу
рассказа
«Цепь»). Рассказы не имеют однознач­
ного разрешения, они сбалансированы.
«Сюжет» в традиционном смысле тут от­
сутствует, а есть бесконечное повторе­
ние одного и того же, повторение не
только «картинок», но даже и словес­
ных формул. Посредством сложных ас­
социаций и противопоставлений они про­
ходят через все творчество Олегаи.
Посмертно опубликованная книга «Ни
дня без строчки» относится к той же ли­
нии литературы, которая, по давней ха­
рактеристике В. Б. Шкловского, являет­
ся «литературой вне «сюжета». На са­
мом-то деле такое построение — лишь
крайняя точка сюжетного функциониро­
вания.

И именно композиционная свобода
книги, вплоть до произвольного принци­
па составления, группировки материала,
отражает определенным образом ее спе­
цифику. Автор сомневался даже в вы­
боре названия и взвешивал варианты:
«Я делюсь прекрасным», «Что я видел
на земле», «Думаю, значит, существую»,
«Слова, слова, слова...», «Книга воспоми­
наний», «Воспоминания и размышле­
ния». Но, несмотря на то, что составлена
она достаточно условно и не им самим,
это ничего не меняет. Как бы ни пере­
группировывались константы, они все
равно будут функционировать и созда­
вать своеобразную сюжетную систему.
Книга была принята достаточно хоро­
шо, но мнения о ней разделились. Часть
критиков считала, что книга совершен­
но нова и по построению, и по материа­
лу, что это «книга будущего», были и
противоположные утверждения: книга
прекрасна, однако она свидетельство
«распада», ничего нового в ней искать
не приходится. Как ни странно, правы и
те и другие. Почему? Не на всякий во­
прос .надо отвечать.
И все-таки почти перед самым концом
этого нелегкого и замысловатого сочине­
ния читатель вправе спросить: а зачем
это было рассказано и что же такое на­
конец сюжет?
Может быть, стоит ответить еще од­
ной цитатой. Длинноватой, вато послед­
ней: «Так как с ощущением «я живу»
ничего не происходит и оно остается та­
ким же, каким было в младенчестве, то
этим ощущением я воспринимаю себя,
старого, по-прежнему молодо, свежо, и
этот старик необычайно уж нов для ме­
ня — ведь, повторяю, я мог и не увидеть
этого старика, во всяком случае, многомного лет не думал о том, что увижу.
И вдруг на молодого меня, который
внутри и снаружи, в зеркале, смотрит
старик. Фантастика! Театр! Когда, отхо­
дя от зеркала, я ложусь на диван, я не
думаю о себе, что я тот, которого я толь­
ко что видел. Нет, я лежу в качестве то­
го же «я», который лежал, когда я был
мальчиком. А тот остался в зеркале. Те­
перь нас двое, я и тот. В молодости я
тоже менялся, но незаметно, оставаясь
всю сердцевину жизни почти одним и
тем же. А тут такая резкая перемена,
совсем другой.
— Здравствуй, кто ты?
— Я — ты.
— Неправда.
Я иногда даже хохочу. И тот, в зер­
кале, хохочет. Я хохочу до слез. И тот,
в зеркале, плачет.
Вот какой фантастический сюжет!».
Странные вещи происходят на свете.
Странная жизнь выпадает некоторым
людям. И никак не могут они избавить­
ся навсегда и от того, что их томит, и
от какого-то сложного стечения обстоя­
тельств, то ли судьбы, то ли сюжета
своей жизни, да как ни назови.

Отклик

Сборник ВЛАДИМИРА ИВЕЛБВА «ЗВУКИ И МЕЧТЫ» (М., 1991), в который вошли стихи, написанные более чем за тридцать лет творческой жизни,
вышел тиражом 300 экземпляров. Неудивительно, что прошел он совершенно
незамеченным и попался мне только через два года после выхода в свет. Откры­
вает его рисунок, изображающий поэта с пером и горящими свечами в руках.
Ветер колышет штору. В причудливых изгибах ткани угадываются три лица, ви­
димо, одной и той же женщины — в юности, зрелом возрасте и старости. Этот
не лишенный изящества и артистизма рисунок — обложка к предполагаемому
сборнику — выполнен небезызвестным Леонидом Губановым. 0,н является свое­
образным камертоном книжки. Вспоминается группа «Смоки», стилевые поиски
конца шестидесятых — начала семидесятых годов. Ивелев интересен прежде всего
в контексте этого времени, как открыватель новых земель. Любопытен сам ха­
рактер его поисков, пути, по которым он двигался. А шел поэт соглашаясьспоря с Губановым. Соглашался с его вниманием к современности, к фонтани­
рующей, эстрадной речи. А спорил с некоторым засильем смысла над фактурой
и находил в этом споре поддержку, по крайней мере творческую, у лианозовцев.
Многие стихи Ивелева «аккуратно выписаны». Мы видим в них активное исполь­
зование, если так можно сказать, конкретистских приемов. Скажем, лимонов­
ской повторной рифмовки, некрасовского перехода от регулярного стиха к речи,
холинских повторов. Для Ивелева важен ритм стиха — его перебивы и остановки,
судорожные рывки. Ритм, собственно, является стихообразующим фактором, он
противостоит мелодии, лишает текст благозвучия, гладкописи:
Вот осен н и й ден ь, см отр и ,
вот он, ден ь сп окой н ы й , светлы й,
вот он виден и зн утр и .
в ок н ах к вартир,
п р осто ш кольница молчит,
п е р е д н ей м альчиш ка см елы й,
он ее п оцел ов ал, лиц а овал.

Шероховатой форме соответствует и содержание. Перед нами возникают
знакомые ситуации, зарисовки с натуры, фрагменты обыденной жизни, одним
словом, тот сор, из которого растет стих. Ивелев умеет «словописать» точно и
лаконично, вычерчивая одной фразой целый мир:
Д есять п ьян и ц р аспяты в т р аве,
колобочк и мячей волей боль ны х,
бьет ор к ест р по твоей голове
что есть мочи, но это не больно.

Иногда поэт прибегает к простому перечислению, и тогда его тексты начи­
нают чем-то походить на «предметники» Михаила Соковнина. И все-таки Ивеле­
ва трудно причислить к эпикам, ибо прежде всего его интересует ментальность
современника. Сам он держится по отношению к ней на определенном расстоянии,
словно сомневаясь в ее нормальности. Поэт постоянно ерничает, шутит и вроде
бы серьезные вещи говорит как бы походя:
Ж ить я ж ил, а в роде не ж и л .
вспом ни в се. что я п ер еж и л ,
вспом ни все, и п ож ал ей ,
и н ем н ож еч к о налей.
,

Дай побы ть н ем н ож еч к о,
дай п ож и ть н ем н ож еч к о,
полю бить н ем н ож еч к о,
п огр усти ть н ем н ож еч к о.

И это «немножечко» затем идет как рефрен. Автор играет словом и одно­
временно — социокультурной реальностью и своей жизнью. И через игру в ней
герой начинает искать что-то другое — гармонию. Не внешне декларируемую, а
реальную, явленную здесь и сейчас, в стихе, через конкретные содержание и
форму. Можно выделить несколько уровней этой гармонии (хотя для человека
играющего вряд ли существуют какие-либо уровни). Первый завязан на китч, на
расхожую мелодию, банальный сюжет, как это происходит, например, в стихо­
творении «Этот старинный мотив»:
Т р евога за д ел а вас,
остор ож н ы станьте,
не довер я й те, не в ер ьте
красивы м словам .

а м еж д у тем, где-то,
быть м ож ет, и на Т аганке
в р ест о р а н е Кама
ж дет вас
еди н ств ен н ая ваш а лю бовь.

И так далее, вплоть до постели:
И сол ом ен н ая вдова о ф и ц ер а за п а са
вам н е п ом еш ает сы грать этот старин н ы й
мотив.

Второй уровень связан с чистой музыкальностью, с музыкой (надо заме­
тить, что Ивелев исйолнял свои стихи под гитару, и бардовская закваска чувст­
вуется в его творчестве):
Кусты одичалы е
мчатся в п ер ед
на бы стром в етру
под ливнем осен н им ,
но им н е добр аться,
к уда и х н есет ,
на бы стр ом в етр у
п од ливнем осен н и м .

И еще об одном уровне, пожалуй, стоит сказать. Назовем его «нулевым».
И вот почему. В стихе вроде и нет никакого содержания, одна самоирония — а
текст тем не менее живет, вытанцовывает, смеется:
О. мои восторги ,
сл езы ум и л ени я ,
о, моя м ечта,
о. моя суд ь ба,
почек наб ух а н ь е,
веток ш ев ел ен ье,
п ер вая трава,
вот и счастл ив я.

Такова поэзия Владимира Ивелева. Точнее, то, что кажется мне у него
удачным. О недостатках здесь распространяться не буду. Их, к сожалению, не­
мало: и неточные, неправильно употребленные слова, и спорные представления о
«смешно — не смешно», да и фактурного письма не так много, как хотелось бы.
И все-таки будет очень жаль, если творчество поэта останется незамеченным.
Ведь у него есть и бесспорные удачи, любопытные строчки и стилевые ходы. Сло­
вом, Ивелев интересен.
Р. S. Когда писалась рецензия, я и не думал, что этот сборник окажется
единственной прижизненной книжкой. Владимир неоднократно звонил мне, ин­
тересовался, когда же появится обещанный отклик. Но... Человек предполагает,
а Бог располагает. ЗС января 1994 года поэт скончался. Ему не исполнилось и
пятидесяти двух лет.
Борис КОЛЫМАГИН

ОЛЕГ СТРИЖАК. МАЛЬЧИК. СПб, Лениздат, 1993. (Книга удостоена фран­
цузской литературной премии книжного салона г. Бордо, 1993.) Роман Олега Стрижака «Мальчик» нельзя читать, чтобы узнать «чем все закончилось», потому что
все кончается лишь с жизнью. Недаром роман зримо (а согласно авторской идее —
даже демонстративно) распадается на несколько временных пластов, несколько
сквозных фабул, каждая из которых вполне независима и самодостаточна. Объ­
единяющим началом романа, чьи сюжет и топография замыкаются в кольцо, слу­
жит Город — да и подзаголовок: «Роман в воспоминаниях, роман о любви, петер­
бургский роман в шести каналах и реках» — ясно свидетельствует об этом. Образец
петербургской школы, чей отстраненный, чуть манерный стилизованный слог
нельзя спутать ни с каким другим, он сознательно строится на множестве литера­
турных параллелей и аллюзий. Ахматовская «Поэма без героя», стихи Мандель­
штама, проза Бунина создают точки отсчета, которыми выверена мифология соз­
данного автором мира.
Сколько гибел ей ш ло к п оэту,
глупый мальчик, он вы брал эту.

Единственное, что дано в этом мире,—это право выбирать себе гибель. Ис­
тория медленного саморазрушения удачливого писателя, от лица которого ведет­
ся основное повествование, и история темной, самоубийственной гибели его двойнта-янтипода — Мальчика, пожалуй, не так уж занимают самого автора. Важ­
нее то, что обычно проскальзывает мимо наших глаз просто потому, что привыч­
но и обиходно: «...синеватый оттенок утра и желтый упавший лист... все, что при­
помнится. Любая мелочь становится мне дорога, как единственное воспоминание.
Умение же владеть пером предполагает умение выбора единственного из многого».

Потому и ход повествования текуч и размыт, как петербургские сумерки,
словно перескакивает мятущийся взгляд от верхушек заснеженных деревьев
к освещенным окнам домов, потому и жизнь распадается на череду отдельных,
ничем не связанных между собой эпизодов и странные вещи приключаются с хо­
дом времени. Есть в романе и своя мифология — возникает и скользит мимо сю­
жета пьеса «Прогулочная лодка», и некая Елена (Елена Константиновна, как сам
себя все время поправляет автор), которая существует лишь в упоминаниях,
ускользая, как символ тайны и женственности,— ни разу не отвечает герою ее теле­
фон; мимо, вне сюжета, проходит Старуха — лишь для того, чтобы потом, позже,
столкнуть героя лицом к лицу со смертью.
Лукавое и обманчивое повествование — вот-вот доскажет герой что-то очень
важное и нужное по сюжету — тоже все время уходит в сторону — в воспоминания,
в исторические экскурсы (кстати, блистательные), в сбивчивые, неверные диалоги.
И рецензия литератора на роман героя (еще один знакомый символ «романа в
романе») вдруг отступает от официального тона и превращается в нечто совсем
другое. Роман лукав, поскольку все время обманывает ожидания: вот-вот доска­
жет автор историю падения продавшего свою душу писателя (а сколько уже та­
ких историй было) или начнет описывать палату дома скорби, где ведет дневник,
доживая отпущенные ему дни, герой (и не нужно припоминать Гоголя, Поприщина, автор тут же сделает это за вас),— но сюжет сбивается, появляется другой
роман, и заметки на полях, и отступление (примечание? Отдельная повесть?), по­
священное Екатерине Великой. Появляется Приложение, возникают и исчезают
лица — Литератор, Мальчик, Издатель, Редактор и умные, восхитительные и тре­
петные женщины, словно на какой-то миг выхваченные из тьмы лучом прожек­
тора. Ой, не обмануться бы. И не ждать возвращения постоянно меняющихся, лег­
ких, текучих персонажей, которые уходят навсегда. Потому что обещанная авто­
ром и героем романа история, рассказ — никакая не история, поскольку постоян­
но раздваивается, ускользает, замыкается гга самой себе.
Значит, нечто,другое?
М. ГАЛИНА

ГУМАНИТАРНЫЙ ФОНД
В этой культурной и административ­
ной нише счел для себя возможным опре­
делиться бывший самиздат, или анде­
граунд. Одноименное издательство и га­
зета продолжают тиражировать литера­
турный соцарт вперемежку с попартом.
За последним, пожалуй, будущее, так как
соцарт все более нейтрализуется вместе
с уходящей в прошлое политической си­
стемой. Ерническими стишками о Лени­
не, Сталине, пионерах и девушках с вес­
лом удивить уже трудно, тем более
разозлить, скорее ими можно слегка об­
радовать ностальгирующих пенсионеров.
Тем более что даже в эпоху застоя неко­
торым давно: «Обрыдло все... Такая
планида» (Рассказ «Без туфты», май
1977 г. Альманах «Индекс», изданный
по материалам рукописных журналов
Гуманитарным фондом в 1993 г.). Вообще-то андеграунд мне представляется в
несколько двусмысленной позиции: он
как бы вторично обслуживает систему,
помогая не только воспеть, но и отпеть,
дописывает ее трагикомический ракурс.
Впрочем, все это имеет весьма отда­
ленное отношение к альманаху «Ин­
декс», где царит обыденный попе, где
изящные художественные заставки в сти­
ле модерн начала века, выполненные
перед каждым почти рассказом, удачно
диссонируют со стилем и лексикой со­
временной винной забегаловки. Все очень
реалистично и безыскусно. Привычное
понятие современной литературы «чер­
нуха» звучит почти притягательно и ча­

рующе; а здесь уместнее назвать серый
цвет.
Так, героиня рассказа В. Панова, не­
совершеннолетняя алкоголичка, дейст­
вует под влиянием тех же стереотипных
импульсов и чаяний, что и героини мно­
гочисленных мыльных опер, вот только
серой пены побольше.
Стоит еще добавить, что канцелярски
бесстрастное
название альманаха —
«Индекс» — прекрасно сочетается с се­
рым цветом.
Некоторой неожиданностью на этом
фоне становится сборник молодых (до
25 лет) поэтов «Вавилон». Неплохо
лишний раз убедиться, что между апо­
логетикой строя и антикультурой суще­
ствует еще какое-то пространство. К это­
му же ряду явлений стоит отнести и
сборник прозы «Абстинентки».
Хотя нет, есть все же что-то хорошее
и в «Индексе», и это именно то, чего в
нем нет или почти нет. А нет в нем де­
мократических дидактик,
назойливого
мессианства, крестов и плах, чувства
собственного превосходства и непогреши­
мости — этот букет принадлежит боль­
шой прессе. Может быть, так ей легче
воздействовать на массовое сознание, а
может быть, она и есть массовое созна­
ние. И вообще жить приятнее, когда есть
четкие ориентиры, а если во всем сом­
неваться, то это уже не жизнь, а «Сло­
манная головоломка» (сборник прозы
коллектива безымянных авторов, М., «Гу­
манитарный фонд», 1993), где на фоне
дежурных обэриутизмов, т. е. проявле­
ний реального искусства в виде Семен

Семенычей, банок пива, сала и клопов,
можно, впрочем, заметить неплохую па­
родию не на детектив даже (что уже бы­
ло, и не раз), а на восприятие детектива
Семен Семенычем и ему подобными. До­
статочно
неортодоксален и рассказ
«Мальчики», посвященный Кириллу и
Мефодию, основоположникам русской
письменности.
Что касается газеты «Гуманитарный
фонд», то некоторые ее претензии на фациозность и эзотеризм разрешились се­
рией тематических номеров, посвящен­
ных таким организованным явлениям
массовой культуры, как панки, хиппи
и др. Так что те, кто интересуется моло­
дежной культурой — тусовками, стрел­
ками и прочим, смело могут подписаться
на эту газету. Но ведь было же, было же
в ней и только в ней возможно прочитать
следующее: «В подвале одного дома по
Малому Левшинскому пер. годовщина
гибели царской семьи ознаменована была
соревнованием по стрельбе из пневмати­

ческого оружия в означенную семью, на
календаре почтительнейше изображен­
ную; победителем стал С. Миронов (Мо­
сква)» (ГФ, 1993, № 8).
Такой вот свободный литературно-ху­
дожественный процесс, магический и
тривиальный одновременно.
Пока все — у Гуманитарного фонда
не так уж много изданий, финансов и
спонсоров. Я даже не уверена, что упо­
минание о фонде уместно в таком серь­
езном журнале. Для меня же художе­
ственная литература, публицистика —*
это не нравственный приговор, не гото­
вая модель поведения и даже не источ­
ник знания (за последним полезнее от­
правиться в архив или попытаться про­
никнуть на какую-либо политическую
тусовку), а только повод к размышлению.
Я думаю, что к литературе вряд ли мож­
но относиться всерьез; немного порас­
суждать о ней — дело другое.
Алла СВЕРДЛОВА

Дорогие наши читатели!
Н АЧИ Н АЕТСЯ ПОДПИСКА Н А Ж У РН А Л «О К ТЯ БРЬ»
Н А ВТОРОЕ ПОЛУГОДИЕ 1 9 9 4 ГОДА.
Стоимость подписки:
на месяц — 1 4 0 0 рублей
на три месяца — 4 2 0 0 рублей
на полгода — 8 4 0 0 рублей
плюс надбавка местных отделений связи.
Подписка принимается всеми отделениями связи.
МОСКВИЧИ И Ж И ТЕЛИ МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ МОГУТ НЕ
ПЛАТИТЬ Н А Д Б А В К У . Для этого достаточно оформить подписку не­
посредственно в редакции, на улице «Правды», 11, и получать журналы
у няс.
Телефон для справок 2 1 4 -6 2 - 0 5 .

Стоимость подписки:
на месяц— 1400 рублей
на три месяца — 4200 рублей
на полгода — 8400 рублей
плюс надбавка местных отделений связи.

«ОКТЯБРЬ»— 1994
До конца года
предполагаем опубликовать:
Юрий АЙХЕНВАЛЬД. Отцы и деды . Диалог через 70 лет.
Марк АЛДАНОВ. Рассказы .
Анатолий АНАНЬЕВ. П ризвание Рю риковичей, или Тысячелетняя з а ­
гадк а России. Часть вторая.
Иван БЕЛЯЕВ. М емуары ц арск ого генерала.
Эли ВЦЗЕЛЬ. Г ород удачи. П о в е с т ь .
Весть Библии. Главы из книги.
Игорь ВОЛГИН. «В виду безм ол вн ого потом ства...» Достоевский и ги­
бель русского императорского дома. Часть вторая.
Антон ДЕНИКИН. Очерки русской смуты. Том V.
Руслан КИРЕЕВ. Н а б ер еж н а я Стикса. Н о ч н а я п о в е с т ь .
Вячеслав КОНДРАТЬЕВ. Я был власовцем . П о в е с т ь .
Хулио КОРТАСАР. Эссе. Новеллы.
Викентий МАТВЕЕВ. Век страстей , крови и славы. Ж енщ ины королев­
ского д о м а Т ю доров. И с т о р и ч е с к о е п о в е с т в о в а н и е .
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ. И исус Н еизвестны й. Том второй.
Михаил НОВИКОВ. «Я виноват в его см ерти». Письма к Л. Толстому,
М. Горькому, И. Сталину.
Михаил ПРИШВИН. Д невники. 1937 год.
Юрий РЯШЕНЦЕВ. В М аковниках. И больш е нигде. Р о м а н .
Р ассказы Ю.рия БУНДЫ, Людмилы ПЕТРУШЕВСКОЙ, Виктора ПЕ­
ЛЕВИНА, Валерия ПОПОВА, Евгения ПОПОВА, Натальи СУХА­
НОВОЙ, Виктории ТОКАРЕВОЙ, Асара ЭППЕЛЯ.
Стихи Беллы АХМАДУЛИНОЙ, Ольги БЕШЕНКОВСКОЙ, Дмитрия
БЫКОВА, Александра ВЕЛИЧАНСКОГО, Сергея ГАНДЛЕВСКО­
ГО, Льва ЛОСЕВА, Юнны МОРИЦ, Анатолия НАЙМАНА, Вади­
ма ПЕРЕЛЬМУТЕРА, Георгия ШЕНГЕЛИ.
Э ссе, разм ы ш ления, воспом инания Ролана БЫКОВА, Эраста ГАРИ­
НА, Саввы КУЛИША, Василия ЛИВАНОВА, Виктора М ЕРЕЖ­
КО, Юрия НАЗАРОВА, Даниила ХРАБРОВИЦКОГО, Сергея ЮР­
СКОГО.
Статьи Леонида БАТКИНА, Юрия БУРТИНА, Михаила ГЕФТЕРА,
Алексея ЗВЕРЕВА, Андрея ЗУБОВА, Сергея ЛЕЗОВА, Юрия
ПИВОВАРОВА, Григория ПОМЕРАНЦА, Людмилы САРАСКИНОЙ, Бенедикта САРНОВА, Максима СОКОЛОВА, Александра
ЭТКИНДА.

Индекс 73293

360 руб.

В н и м а н и ю н а ш и х чи т а т елей !

ЖУРНАЛ «ОКТЯБРЬ» НАЧИНАЕТ
ВЫПУСК ЛИТЕРАТУРНОГО
прилож ения:
1. Анатолий А Н А Н Ь Е В . Лики бессмертной власти. Царь
Иоанн Грозный.

Роман посвящен одной из сложнейших эпох российской
истории и не менее сложной и противоречивой фигуре/стоя­
щей в центре этой эпохи,— И вану Грозному. Эта книга о судьбе
России, ее прошлом и настоящем. В роман включены малоиз­
вестные исторические материалы.
Цена 2 тыс. руб. (без торговой наценки).
2. Н Е И З В Е С Т Н А Я Р О С С И Я .
«Печальный эпизод из моей жизни при дворе».

Воспоминания фрейлины Александры ТОЛСТОЙ, свиде­
тельницы царствования четырех императоров, о многолетней
любовной связи и морганатическом браке Александра II
с княжной Е. Долгорукой, о гибели императора от рук терро­
ристов.
Георгий И ВА Н О В. Книга о последнем царствовании.

Роман-эссе известного поэта «серебряного» века ставит
вопрос об исторической ответственности Николая II за свер­
шившуюся трагедию России.
Цена 1,5 тыс. руб. (без торговой наценки).
Не

плачь,

казачка. Записки

Книга открывает новую грань таланта прославленной ак­
трисы. Под ее пером интересно все — от рассказов, где дейст­
вуют знаменитости, до будничных эпизодов станичной жизни
и мимолетных встреч.
Цена 1,5 тыс. руб. (без торговой наценки).
Москвичи и читатели Подмосковья могут приобрести эти
книги без торговой наценки. Для этого необходимо заказать и
получить их непосредственно в редакции по адресу: Москва,
ул. «Правды», 11 — с Ю до 18 часов, кроме субботы и воскре­
сенья.
Заказ следует оформить до 31 мая с. г.
При оформлении заказа на все три книги скидка — 10%.
Для других регионов России часть тиража, начиная со
11 квартала с. г., будет распространяться через газетные киос­
ки по заявкам местных агентств Роспечати.
Просим по вопросам приобретения нашего приложения
обращаться в местные агентства Роспечати до 10 мая.

ISSN 0132-0637. Октябрь. 1994, № 3. 1— 192.

3. Нонна М О Р Д Ю К О В А .
актрисы.