Книжка Л. Копелева вводит
читателя в мир творчества
великого немецкого поэта.
«Фауст» является вершиной
творчества Гете; в этом про­
изведении отразилась вся эпо­
ха Гете — конец XVIII — нача­
ло XIX века,—эпоха револю­
ционного перелома в жизни
европейского общества.
Л. Копелев в своей книжке
рассказывает историю созда­
ния «Фауста», над которым ве­
ликий поэт работал всю свою
жизнь, и раскрывает идейное
богатство и художественное
своеобразие этого произве­
дения.
Книжка Л. Копелева помо­
жет читателю оценить ху­
дожественное совершенство
«Фауста» — «величайшего соз­
дания
поэтического
духа»
(А. Пушкин).

Л. КОПЕЛЕВ

ФАУСТ
ГЕТЕ

Л.КОПЕЛЕВ

ФАУСТ

ГЕТЕ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1962

Оформление художника
а,

лвпятского

Памяти друзей —
М. и В. ЛЕВИНЫХ,
Г. ХРОМУШИНОИ

ОТ АВТОРА

Фауст... Услышав это короткое имя, многие
вспоминают прежде всего оперу Шарля Гу­
но — саркастический смех Мефистофеля, его
зловеще насмешливые куплеты о власти зо­
лота, сладкую грусть любовных излияний, за­
вораживающую мелодию вальса...
Опера французского композитора радует
людей в разных краях. Но этот «Фауст» —
музыкальное преображение только одной гра­
ни в огромном многогранном поэтическом и
философском творении.
«Фауст» — драматическая поэма в двух ча­
стях— самое значительное из всего, что со­
здал Гете, великий немецкий поэт-мыслитель,
художник-ученый.
5

...Веками, тысячелетиями живут герои, ни­
когда не существовавшие в действительности,
сотворенные могучим воображением худож­
ников. Мысли и страсти, радости и печали, на­
дежды и сомнения, воплощенные в словах или
в красках, в камне или металле, выраженные
в поэтических созвучиях речи или в музыке,
увлекают всё новые поколения, возбуждая в
людях бодрящую радость или очищающую
душу светлую печаль, побуждая к размышле­
ниям.
В бессмертии художественных созданий че­
ловека заключена чудесная тайна: «Heilig
öffentlich Geheimnis» — «Святая тайна, явст­
венная всем», — так назвал Гете жизнь.
Это поэтическое определение в полной мере
относится и к художественному творчеству.
Для всех явственно и вместе с тем глубоко
таинственно в своей неизбывной силе воздей­
ствие образов, созданных древними сказите­
лями и ваятелями, воздействие трагедий
Шекспира и поэзии Пушкина, живописи Ра­
фаэля и музыки Бетховена. Уже в самих по­
нятиях прекрасного и красоты есть нечто
явственное всем и в то же время тайное, зага­
дочное.
Правда, существуют науки: эстетика, искус­
ствознание, литературоведение, и в ряде слу­
чаев прекрасному соответствуют строгие дан­
ные математики; были и сейчас есть проница­
тельные ученые, исследующие общественно­
исторические источники художественной куль­
туры народов, раскрывающие действительные
закономерности развития искусства и литера-­
6

туры. Но все это нисколько не устраняет и не
умаляет чудес, которые таятся в произведе­
нии искусства. Потому что это чудо, когда
песня или стихотворение, повесть или статуя,
драма или картина, возникшие давным-давно,
в ином, далеком, почти неведомом краю,
вдруг увлекают тебя, как встреча с очень
близким родным человеком, и на время забы­
ваешь о себе, обо всем вокруг, испытывая
нежданное и часто даже необъяснимое вол­
нение, и ощущаешь, как возникают новые
мысли, новое видение, казалось бы, давно
знакомых вещей.
Все это испытывает каждый, кто читает
«Фауста», если только начинает читать так
же доверчиво, как начинают беседу с незна­
комым еще человеком, о котором, однако,
известно, что он мудр, образован, добр и
щедро делится своими мыслями и позна­
ниями.
Наша маленькая книга отнюдь не рассчи­
тана на то, чтобы объяснить или пересказать
все, что заключено в «Фаусте», и, уж конечно,
не может служить «шпаргалкой» для тех, кто
слишком нелюбопытен или слишком неуверен
в себе и не решается прочесть великую драму
и приобщиться к чудесным тайнам поэзии.
Здесь просто рассказывается о времени, когда
возникал и создавался «Фауст», о жизненном
и творческом пути его автора, о некоторых
наиболее значительных идеях и проблемах,
воплощенных в основных эпизодах обеих ча­
стей, о тех, которые могут остаться незамечен­
ными при первом чтении.
7

Главная задача этой книги именно в том,
чтобы помочь читателю войти в мир «Фауста»,
многоликий мир бессмертных образов и мыс­
лей, бессмертной поэзии. Тогда он будет снова
и снова читать и перечитывать всю драму и
отдельные сцены и каждый раз совершать все
новые открытия, обогащающие и разум и
Душу.

ВЕК ПРОСВЕЩЕНИЯ И «БУРИ И НАТИСКА»
Все было скверно, и во всей стране
господствовало общее недовольство. Ни
образования, ни средств воздействия на
сознание масс, ни свободы печати, ни об­
щественного мнения, не было даже сколь­
ко-нибудь значительной торговли с дру­
гими странами — ничего, кроме подлости
и себялюбия; весь народ был проникнут
низким, раболепным, жалким торгаше­
ским духом. Все прогнило, расшаталось,
готово было рухнуть, и нельзя было даже
надеяться на благотворную перемену, по­
тому что нация не имела в себе силы
даже для того, чтобы убрать разлагаю­
щийся труп отживших учреждений.
И только отечественная литература по­
давала надежду на лучшее будущее. Эта
позорная в политическом и социальном
отношении эпоха была в то же время
великой эпохой немецкой литературы.
Ф. Энгельс, Положение в Германии

XVIII столетие называют «веком Просве­
щения».
Тогда в Европе даже самые образованные и
мудрые люди были убеждены, что все беды на
земле — войны и нищета, тирания королей и
чванство аристократов — объясняются прежде
всего невежеством, необразованностью, вери­
ли, что, насаждая знания и любовь к прекрас­
ному, можно перевоспитать и угнетателей и
угнетенных.
То было время нараставшего кризиса фео­
дального общественного строя. В некоторых

9

странах этот кризис ознаменовался револю­
ционными потрясениями.
В -Англии буржуазная революция произо­
шла уже в предшествующем столетии в
1640—1650 годах и в первой половине XVIII
века начался промышленный переворот. Созда­
вались паровые машины, усовершенствовались
прядильные и ткацкие станки; ремесленные
мастерские и мануфактуры уступали место
фабрикам и заводам. Во Франции в это время
феодальное абсолютистское государство еще
мешало развитию новой буржуазной эконо­
мики, мешало, но не могло уже его остановить.
Французские буржуа, создавая промышлен­
ность, расширяя торговлю, все более упорно
противоборствовали королевской власти, ари­
стократии и церкви. И поэтому они были уве­
рены, что представляют интересы всего на­
рода, всех «непривилегированных» сословий,
всех угнетаемых и ограбляемых.
В Англии после победы буржуазной рево­
люции, накануне и в ходе промышленного
переворота в сознании образованных буржуа,
ученых, литераторов, общественных деятелей
возникали те идеи, те представления о при­
роде и об истории общества, которые затем
плодотворно развивали просветители во Фран­
ции, в Германии и в-других странах.
Передовые • люди во всех краях Европы
мечтали о справедливом общественном уст­
ройстве, свободном от произвола и мракобе­
сия, о счастье своих народов и всего человече­
ства. Но они были твердо убеждены, что до­
стичь этого можно с помощью науки, всеобщего
образования и искусства.
10

Взгляды европейских просветителей отра­
жали развитие новых общественных сил. На­
растала энергия предприимчивых промышлен­
ников и торговцев, для которых все более
нестерпимыми становились сковывающие за­
коны феодальных государств, убогие возмож­
ности феодальной экономики. Все настойчи­
вее, все чаще звучали голоса бедняков — тру­
жеников, мечтавших избавиться от нищеты,
приниженности, страха. На этой общественно­
исторической почве возникали замыслы пыт­
ливых ученых и стремления гуманных писате­
лей и художников, которые хотели действенно
участвовать в жизни народов. Просветители
были убеждены в неограниченных возможно­
стях человеческого разума и хотели с по­
мощью наук и художественного творчества
воспитывать во всех людях уверенность в сво­
их силах, свободолюбие, гордое человеческое
достоинство.

В Германии, разоренной еще в Тридцати­
летней войне (1618—1648), в течение полутора
столетий жизнь была очень трудной и беспо­
койной. Обнищали и одичали целые обла­
сти, почти непрерывно шли большие и малые
войны.
В ту пору немецкий народ был разделен
государственными и таможенными границами
более чем на 300 «держав»: королевств, гер­
цогств, княжеств, баронств, «вольных городов»
и т. п. У немцев, плативших подати различ­
ным правительствам и различной монетой, го­
воривших на различных наречияхх измеряв­
11

ших свои земельные наделы различными
мерами, исповедовавших различные рели­
гии, было только одно-единственное общее
достояние — их национальный литературный
язык.
Общественные интересы всех антифеодаль­
ных сил в немецких государствах и лучшие
надежды всех передовых людей Германии в
условиях трагической раздробленности народа
сливались с мечтами о национальном един­
стве. И наиболее последовательно и ярко вы­
ражались и воплощались эти мечты именно в
литературе.
Просветители Франции и Англии были гла­
шатаями растущих и крепнущих обществен­
ных классов, начинающих все более ясно со­
знавать свое историческое значение. А просве­
тители в Германии, хотя по существу тоже
выражали интересы всего народа, опирались
лишь на небольшие группы друзей и сочув­
ствующих. Поэтому чаще всего они были
робкими, непоследовательными и ограничен­
ными в своих стремлениях. Они представля-ли собой очень своеобразную социальную
группу.
Оторвавшись от своих бюргерских, пле­
бейских или мелкодворянских социальных
корней, лучшие из деятелей немецкого просве­
щения не пристали ни к феодальной знати,
ни к правительственной бюрократии.
Но, далекие от чванной аристократии и от
жалкой отечественной буржуазии, они оста­
вались чужды и трудовому народу. И, гневно
или брезгливо отстраняясь от уродливой не­
мецкой действительности, они все же испыты­
12

вали ее влияние, не знали настоящей общест­
венной деятельности, настоящей политической
борьбы.
Зато в мире абстрактных идей и художе­
ственного творчества самые великие из нем­
цев, наблюдая труд и страдания своего народа
и вдохновляясь борьбой передовых обществен­
ных сил всех стран Европы, открывали новые
пути научного теоретического познания дей­
ствительности, создавали бессмертные сокро­
вища поэзии.
Многим образованным немцам той поры
присущи были очень широкие международные
интересы, чуткая восприимчивость к новым
идеям, возникавшим в других странах, теоре­
тическая отвага, смелое новаторство в фило­
софии, в эстетике и в художественном твор­
честве.
В XVI—XVII веках и в первой половине
XVIII века раздробленная нищая Германия
считалась европейским захолустьем, страной,
где только немногие потребляют и никто не
создает культурные ценности. Но даже в на­
чальные периоды развития немецкого просве­
щения оно уже дало замечательные плоды,
которые приобрели не только общенациональ­
ное, но и международное значение. То были
философские учения Лейбница и Вольфа, ис­
следования истории и теории искусства в про­
изведениях Винкельмана, Лессинга, Гердера и
все творчество Лессинга — великого мысли­
теля и художника, драматурга, публициста и
поэта, бесстрашного, неутомимого обличителя
мракобесия и вдохновенного поборника гума­
низма...
13

Во второй половине XVIII века резко обо­
стрился общеевропейский кризис феодального
общественного строя. Усиливались нищета и
бедствия народов; все явственнее становилась
полная экономическая несостоятельность и
бесчеловечность абсолютистской государствен­
ности, нелепость феодальных привилегий, кре­
постничества и средневековых цеховых уста­
вов, мешавших развитию промышленности и
торговли. Непосредственными проявлениями
этого кризиса стали: борьба американских ко­
лоний против Англии, которая завершилась
созданием США, крестьянские мятежи и вос­
стания во Франции, Италии, на Корсике, в
России (пугачевское восстание и движение
гайдамаков на Украине), Польше, Нидерлан­
дах и многих немецких областях.
Все эти события и подспудные процессы
по-разному отражались и воплощались в раз­
витии общественной мысли, в философии и ли­
тературе. Так, в частности, они вызывали раз­
рушение тех иллюзий, которыми определялись
просветительские взгляды на общество и на
историю. Слабели надежды на мирный про­
гресс под руководством «просвещенных» мо­
нархов. Все более явственным становилось,
что распространение наук и образования само
по себе не в силах предотвратить ни бедствий,
ни несправедливостей.
Разочарование в либеральных обществен­
но-политических идеалах просвещения часто
влекло за собой и недоверие к его основным
философским предпосылкам. Так возникали
сомнения в могуществе разума, сомнения в
возможности объективного познания мира.
14

В тот поздний, так сказать, критический пе­
риод развития просветительской мысли и ис­
кусства наиболее радикальные, мятежные
литераторы нередко испытывали настроения
трагически сумрачного или насмешливо-иро­
нического недоверия и резкой неприязни к са­
мим понятиям разума, прогресса, цивилиза­
ции; распространялись взгляды крайнего ин­
дивидуализма.
В Англии их выразителями стали в сере­
дине XVIII века писатели-«сентименталисты»:
Юнг, Макферсон, Стерн. Во Франции плебей­
ская самокритика просвещения оказалась наи­
более плодотворной в философской публици­
стике и прозе Ж.-Ж. Руссо...
В Англии кризис просвещения был одним
из последствий уже состоявшейся буржуазной
революции и возник почти через столетие
после того, как английские буржуа отрубили
голову своему королю. Успехи буржуазного
прогресса, промышленный переворот, расцвет
торговли, утверждение парламентаризма не
избавили народ от бедности, жестокой экс­
плуатации, невежества...
Во Франции идеологические споры в среде
просветителей, напротив, предшествовали ре­
волюции. Руссо критиковал и феодализм, и
буржуазно-либеральные теории прогресса,
утверждая, что счастливое и справедливое об­
щество можно создать, только вернувшись к
древним, не испорченным цивилизацией отно­
шениям между людьми, отношениям, основан­
ным на «естественной добродетели», на живой
сердечности, а не на холодных расчетах. Уче­
ники Руссо развивали его теории с оружием в
15

руках на полях битв или в яростной политиче­
ской борьбе на трибунах Конвента и револю­
ционных клубов.
В Германии смешивались и английские
и французские влияния, но в центре интере­
сов оказывались не вопросы политики или
экономики, а общефилософские и эстетические
проблемы.
В начале 70-х годов в среде немецкой бюр­
герской и плебейской молодежи возникло дви­
жение, названное «Бурей и Натиском», кото­
рое оказалось как бы заменителем буржуаз­
ной революций. Буря юношеских страстей и
натиск мятежных идей не вышли за пределы
философских умозрений, воплотились только
в драмах, стихах, романах, критических
статьях и памфлетах, в новых теориях искус­
ства и литературы.
Когда в XVI—XVII веках во Франции, Ан­
глии, Испании образовались централизован­
ные абсолютистские государства, служилые
дворяне и буржуа, просвещенные люди и
скромные труженики, уставшие от жестоких
неурядиц, объединялись в борьбе против ста­
рой знати, против буйного произвола и само­
управства феодальных сеньоров. В этой
борьбе возникали новые понятия: государст­
венная необходимость, незыблемость законов,
общественный долг, подчинение личных инте­
ресов общенациональным... Вместе с этими
понятиями рождалась эстетика классицизма,
воплощенная в драмах Корнеля, Расина и
Мольера, в теориях Буало. Они установили в
литературе и искусстве строгие законы и чет-»
16

кие сословные деления, в которых по сути
отражались правовые и нравственные идеалы
абсолютистского государства.
В героических поэмах и трагедиях могли
быть представлены только боги и знатные
герои — монархи, аристократы; их нельзя бы­
ло выводить в комедиях и сатирах, отведен­
ных для буржуа и простолюдинов.
Сюжеты, композиция, выбор изобрази­
тельных средств так же определялись четкими
правилами.
Литераторы и художники просвещения вос­
приняли многие традиции классицизма. На
первых порах они послушно соблюдали за­
коны классицистской драматургии, позднее
начали расширять, демократизировать и видо­
изменять их. Но сам принцип необходимости
строгих законов в искусстве оставался непоколебленным, по-прежнему считалось, что до­
стичь прекрасного можно, только соблюдая
определенные правила.
Деятели «Бури и Натиска» решительно и
полностью отвергали строгие нормы класси­
цистской эстетики и требовали освободить
творчество вообще от всяких правил и кано­
нов.
Юные бунтари отвергали «холодный и рас­
четливый рассудок» и призывали вернуться к
естественным, неподдельным чувствам, про­
возглашая своеобразный культ безудержной
эмоциональности. Они отвергали религиозную
и феодальную мораль и те сословные деления,
на которых строилось тогда государство. В те­
чение многих столетий для ученых и литера­
17

торов и вообще для всех людей феодального
общества отдельный человек существовал
только как дворянин или буржуа, ремеслен­
ник или крестьянин, военный, чиновник или
духовное лицо. Просветители впервые за­
говорили о человеке как таковом, о «есте­
ственном человеке». Впервые именно просве­
тители открыли, что в людях самое важное не
то, что их различает, — не происхождение, не
цвет кожи, не национальные и не сословные
особенности, — а то, что их объединяет, сбли­
жает, то есть, собственно, человечность —
общественные, нравственные свойства, спо­
собность мыслить, творить, понимать друг
друга. И каждый человек важен сам по себе
именно тем, что он человек, а не представи­
тель какого-то социального вида (слоя, на­
ции, сословия, профессии), возникшего искус­
ственно благодаря цивилизации и существую­
щего только в данное время и только на время,
тогда как человеческий род существовал уже
значительно раньше и будет существовать
всегда...
Поэты и мыслители «Бури и Натиска» осо­
бенно страстно и пылко утверждали достоин­
ство именно отдельной, единственной и непо­
вторимой личности. Их идеалом был одинокий
человек, движимый прежде всего «естест­
венными страстями», а не рассудком, прези­
рающий все искусственные нормы господ­
ствующих законов и господствующей мо­
рали.
Такое анархическое всеотрицание, бунтар­
ство ради бунтарства, безоглядная ломка всех
традиций неизбежно вели к субъективист­
18

скому произволу. Но в то же время этим рас­
чищалась и удобрялась почва для небывалого
еще расцвета немецкой литературы.
Мятежные искания «Бури и Натиска»
вдохновили, пробудили к творчеству таких ве­
ликанов немецкой культуры, как Гете и Шил­
лер, Гегель и Бетховен.

НА РУБЕЖЕ ЭПОХ
Всезрящей мыслию над миром он носился,,
И в мире все постигнул он
И ничему не покорился
В. Чуковский, К портрету Гете

Гете родился в 1749 году и умер в 1832 году.
Он был ребенком и юношей в ту пору, ко­
гда общественный порядок, сохранившийся
еще от средневековья, огромному большин­
ству людей казался незыблемым. Королев­
ская и княжеская власть почиталась божест­
венной, аристократические привилегии и со­
словные различия — вечными. Тогда еще в
Италии и в Испании действовали трибуналы
инквизиции и в Германии сжигали на кострах
ведьм. По дорогам Европы ездили в дилижан­
сах; богатые мужчины щеголяли в пудреных
париках с буклями и косами, в атласных кам­
золах и шелковых чулках, а женщины —
в саженных кринолинах. Весь огромный мате­
рик Америки был разделен пополам между
Англией и Испанией. Ученые верили в «тепло­
род» и в сотворение мира за семь дней. Самой
сложной машиной были башенные часы; и
самым мощным двигателем — ветер, наду­
вающий паруса и вертящий крылья мельниц.
Только-только начали появляться самые пер­
вые паровые механизмы.
20

Гете рос и развивался как мыслитель и
художник в годы великих перемен и начина­
ний. На протяжении его жизни Европу не раз
потрясали войны и революционные бури.
Французский народ совершил первую ре­
волюцию (1789—1794) и отразил натиск
объединенных сил европейской реакции. Армии
Наполеона маршировали по Германии и Ита­
лии, немецкие монархи раболепствовали пе­
ред бывшим генералом французской револю­
ции. Горела Москва. Русские полки шли на
Париж через Берлин... Старые феодальные
вороны каркали о победе на развалинах на­
полеоновской империи. Но снова дрожали
троны в Испании и в Италии и даже у стен
царского дворца в Петербурге строились ко­
лонны мятежных солдат. За океаном росла
огромная буржуазная республика; вместо
испанских колоний возникли новые латино­
американские государства. В 1830 году во
Франции снова грянула революция, после ко­
торой банкиры, адвокаты и журналисты заме­
нили у власти аристократических сановников.
Первые стачки, первые выступления «четвер­
того сословия» на фабриках Манчестера и
Бирмингама знаменовали рождение новой
исторической силы — пролетариата. В Англии
и во Франции уже создавались первые
рабочие союзы. Социализм из умозритель­
ного понятия, возникшего в книгах ученых
мечтателей, становился живой надеждой,
вдохновлявшей сотни тысяч обездоленных лю­
дей, светившей им под сумрачными сводами
заводов, в полумраке нищенских лачуг... В Ан­
глии и Германии прокладывались железные
21

дороги, ходили первые поезда. На реках и мо­
рях пыхтели пароходы. По всей Европе ды­
мили фабрики, дрожавшие от грохота паро­
вых машин. Воздушные шары поднимали
смельчаков за облака. В лабораториях Фара­
дея и Вольта, Ома и Фрауэнгофера рожда­
лись новые науки — новая физика и новая
химия; изобретался электрический телеграф.
И Гете мечтал о том времени, когда будут
прорыты Суэцкий и Панамский каналы...
Гете прожил 83 года, и это не было просто
очень долгое существование. Он никогда не
оставался равнодушным созерцателем и на­
кануне смерти не одряхлел, не брюзжал, не
ворчал на современников, не умилялся воспо­
минаниям о далеком прошлом.
С ненасытной жадной любознательностью
он впитывал все новые знания и новые стре­
мительно сменявшиеся впечатления. И ему
легко дышалось в атмосфере густо насыщен­
ной грозовыми зарядами истории...
В молодости он учился естествознанию у
наивных мистиков, а в старости был одним из
самых горячих сторонников и создателей но­
вой материалистической школы физиологии,
одним из предшественников Дарвина. Воспи­
танный на жеманных и галантных виршах
поэтов первой половины XVIII века, он изве­
дал и преодолел бунтарские искания «Бури
и Натиска» и стал создателем нового класси­
цизма. Но это не помешало ему понять и по­
любить во всем для него новое и во всем иное
творчество Байрона.
В жизни Гете, в развитии его мировосприя­
тия, в его научных и художественных произ­
22

ведениях воплотились и плодотворные и тра­
гически бесплодные противоречия, револю­
ционные и либеральные идеи, замечательные
победы философской и эстетической мысли и
жалкая слабость общественно-исторического
развития Германии в XVIII—XIX веках.
Не менее сложной и противоречивой была
и сейчас еще остается посмертная судьба
Гете.
Везде и всегда его ненавидели реакцио­
неры и мракобесы. Но и некоторые любители
ультрареволюционных фраз, ограниченные
сектанты, вульгаризаторы из мелкобуржуаз­
ных радикалов не раз пытались, ссылаясь на
филистерские элементы противоречивого ми­
ровоззрения Гете, очернить его, зачислить в
консерваторы, принизить его историческое
значение.
С другой стороны, либеральные буржуаз­
ные историки и наиболее ловкие демагоги и
фальсификаторы из лагеря реакции ста­
рались подделать и извратить идейное и твор­
ческое наследство Гете, приспособить его для
своих целей.
Но все эти пигмеи, суетящиеся у подножья
могучей вершины, не могут изменить ни ее
очертания, ни ее недра.
Справедливую, научно-объективную, кри­
тическую и вместе с тем очень высокую оцен­
ку исторической роли Гете дали К. Маркс и
Ф. Энгельс.
В работах Ф. Меринга, Г. В. Плеханова,
А. В. Луначарского и современных литературо­
ведов и критиков — марксистов мировоззрение
и творчество Гете исследуется и оценивается на
23

основе всестороннего научно-исторического и
эстетического анализа.
Творчество, жизнь и человеческий образ
Гете — мыслителя и поэта — вдохновляют
художников-гуманистов и воспитывают новые
поколения мыслящих людей во всех странах
мира.
Из наследства Гете черпали Жуковский и
Гейне, Бетховен и Делакруа, Ромен Роллан,
Томас Манн и многие другие писатели, поэты,
композиторы и художники.
Без этого наследства нет современной
культуры.

ОДИНОКИЙ БУНТАРЬ И МЯТЕЖНЫЙ МУЧЕНИК
Жил я в безумное время и сделаться так же безумен
Не преминул, как того требовал век от меня.
Гете, Эпиграммы. 1790

Гете был зачинателем «Бури и Натиска» в
публицистике, лирической и философской
поэзии и прежде всего в драматургии. От
вдохновенных статей о творчестве Шекспира
и традициях немецкого искусства, от героиче­
ских преданий народного прошлого он пришел
к созданию драмы «Гец фон Берлихинген»
(1772).
Это был единственный пример в немецкой
литературе XVIII века, когда художник обра­
тился к событиям крестьянской войны XVI ве­
ка, величайшего массового революционного
движения в истории Германии.
Но уже в самом выборе темы и прообраза
героя сказалась глубокая противоречивость,
двойственность мировоззрения Гете.
Он выбрал в качестве революционного ге­
роя рыцаря Геца, который, хотя и стал союз­
ником крестьян, но в то же время оставался
обособленным от них и даже противополож­
ным им. Реальный исторический Гец фон Бер­
лихинген был в действительности еще более
чужд крестьянам, изменил им и жил еще
25

долго после поражения восстания в своем
замке.
Но Гете в этой драме провозглашал новые
идеалы свободы и человечности; он утвер­
ждал по-настоящему народные представления
о добре и зле, красоте и безобразии и откры­
вал новые просторы для народного языка,
освобожденного от светских и книжных услов­
ностей. В этом величие и революционное зна­
чение не только первой драмы, но и всего ран­
него творчества Гете.
Однако даже в тот юношеский бунтарский
период идейно-эстетического развития он
оставался сыном своего класса и своей эпохи.
Отец Гете, богатый и образованный бур­
жуа, был одним из самых почтенных граждан
Франкфурта — города, которым управляли
именитые бюргеры, где причудливо сочетались
феодальные законы и буржуазная экономика,
идеи просвещения и средневековые традиции.
Автор «Геца» ощущал историческую необ­
ходимость революционной борьбы, но в то же
время осуждал ее, как нарушение законов
«нравственной и разумной человечности»;
Принимая народное мироощущение, которое
воплощалось в образах героев, ва всем разви­
тии сюжета и в языке, он отвергал обществен:
ную активность самого народа, как мятеж
«черни», «слепой толпы».
Но в конечном счете главной ведущей ме­
лодией драмы все же остается гордое и смелое
утверждение права на восстание, на борьбу за
свободу.
«Данью уважения памяти мятежника»
назвал ее Энгельс.
26

В философских стихотворениях и поэмах
Гете воспевал одиноких и мятежных героев:
«Прометей» (1773—1774), «Магомет» (1772—
1773).
После издания романа «Страдания моло­
дого Вертера» (1774) двадцатичетырехлетний
автор стал известен во всей Германии и да­
леко за ее рубежами.
Успех этой книги превзошел все, что до
тех пор знала немецкая литература. Вертер
оказался настоящим героем своего времени.
Страдания несчастной любви и унижения
человеческого достоинства привели к самоубий­
ству образованного, даровитого и впечатли­
тельного юношу. В нем олицетворило'сь миро­
восприятие нескольких поколений бюргер­
ской и плебейской молодежи. Его мятежная,
но отвлеченная мечтательность оказалась тра­
гически бессильной в столкновении с настоя­
щей жизнью. Пушкин назвал Вертера «мятеж­
ным мучеником». И действительно, выстрел
Вертера был мятежом, но его мятеж мог быть
только мученическим, только самоубийствен­
ным. Французские ровесники Вертера полтора
десятилетия спустя стреляли на улицах Па­
рижа, на полях битв. А в Германии его гнев­
ные и слезные излияния стали такой же мо­
дой, как «вертеровский костюм», — синий
фрак и желтые панталоны, — в котором еще
долго щеголяли молодые немцы. Несколько
юношей застрелились, подражая книжному
герою...
Своеобразна судьба этой книги. Ею зачи­
тывались, над ней плакали и в королевских
дворцах, и на привалах бродячих ремеслен­
27

ников. Робеспьер читал ее в ночь накануне
казни, и Наполеон возил с собой в походах.
«Страдания молодого Вертера» — вершина
мировой литературы «чувствительного инди­
видуализма».
Повышенный интерес к эмоциям человека,
к непосредственным ощущениям — одна из су­
щественных примет литературы и обществен­
ного сознания второй половины XVIII века,
особенно в последний критический период Про­
свещения. Именно поэтому его многие назы­
вают периодом сентиментализма (то есть
«чувствительности»).
Социально-исторические противоречия эпо­
хи проявлялись и как внутренние противоре­
чия индивидуального сознания. В литературе,
в искусстве чаще всего общие великие проб­
лемы истории отражаются именно в конкрет­
ных и личных проблемах, в конфликтах
разума и чувства, любви и сословных пред­
рассудков, в трагически неразрешимых проти­
воречиях отдельных человеческих судеб. На­
растал интерес к «частной жизни» простых
обыкновенных людей. В стихах и в прозе, на
сцене и в живописи утверждалась значитель­
ность внутреннего мира отдельного человека,
его мыслей, чувств, горестей и надежд. Все
это стало своеобразным художественным от­
ражением классовой борьбы той эпохи. Абсо­
лютную ценность отдельного человека, инди­
видуалистические принципы сентиментализма
просвещенные буржуа и многие мыслящие
труженики противопоставляли сословной, ро­
довой, династической идеологии аристократов
и рационалистической государственнической
28

идеологии чиновников и либеральных просвети­
телей. В пику им утверждалось «превосходство
сердца над рассудком». Живые естественные
чувства людей и нарочито преувеличенные сти­
хийные страсти должны были противоборство ­
вать искусственным ухищрениям «расслабляю­
щей и бесплодной» цивилизации.
Некоторые проявления такого «чувстви­
тельного» индивидуализма бывали и болезнен­
ными и ущербными, ограничивали возможно­
сти правдивого отражения действительности.
Но вместе с тем именно сентиментализм опре­
делил и новые существенные открытия в худо­
жественном познании общества и человека,
открыл новые возможности изучения психоло­
гии, создал новые выразительные средства и
стал одним из источников лирической поэзии,
психологической прозы и драматургии XIX
века.
«Вертер» был первым лирическим и со­
циально-психологическим романом, в котором
личные судьбы и страдания людей неотде­
лимо органично связаны с трагизмом общест­
венной действительности, а развитие и все
противоречия индивидуальной психологии от­
ражают развитие и противоречия обществен­
ного сознания.

Именно в это время в «бурное» шестилетие
своей жизни (1770—1775) Гете задумал драму
о Фаусте и написал первый вариант — так на­
зываемый «Прафауст», в котором уже заклю­
чены многие элементы первой части будущей
трагедии. Тогда же он написал трагедию
29

«Клавиго», сатирический фарс «Боги, герои и
Виланд» и сцену «Ярмарка в Плюндеревейлере», много лирических и философских сти­
хов, статей и рецензий. Свободное уверенное
владение строгими классическими формами
стиха и драмы он непринужденно сочетал с
сочным и грубоватым народным юмором, со­
здавал и возвышенно идеализированные, и
остро гротескные, и вместе с тем неподдельно
реалистические образы.
Необычайная щедрость и разнообразие
поэтического мастерства, дерзновенная сме­
лость мысли и уверенное владение словом, —
короче говоря, все то, что уже в ту пору отли­
чало творчество Гете, — было наиболее полно
сосредоточено в первом варианте «Фауста».
Но он не был тогда ни завершен, ни опубли­
кован, ни даже продуман до конца. Автор
еще только начинал обретать тот опыт, кото­
рый стал затем источником основных мыслей
второй части трагедии.
Молодой Гете не довольствовался успехами
поэта и драматурга. Он обратился еще и к об-:
щественной государственной деятельности.

ЖИЗНЬ В СТРЕМЛЕНИЯХ
...Жизнь в стремленьях вся прошла..,
Гете, Фауст, II ч.
Мое стремленье — дело, труд.
Гете, Фауст, II ч.

Революционная энергия «Бури и Натиска»
не могла стать .силой, владеющей массами, не
могла повести их на штурм бастилий, не мо­
гла сокрушить феодальные привилегии. Гро­
зовые разряды этой энергии потрясали только
подмостки театров да раскатывались в за­
стольных беседах пылких штюрмеров. И это
были одинокие воины или небольшие группы
друзей-единомышленников,
преисполненные
дерзкими мыслями и горячими страстями, но
не способные свершать революционные дей­
ствия, ни даже осуществлять конкретные пре­
образования.
Гете в отличие от всех своих друзей попы­
тался действительно претворить в жизнь
мечты и надежды просветителей и направить
пылкие страсти «Бури и Натиска» на кон­
кретные социально-политические цели. В ма­
леньком Веймарском герцогстве, куда он пе­
реехал в 1775 году, он надеялся осуществить
хотя бы некоторые из гуманистических идеа31

лов просветителен, веривших в возможность
разумной прогрессивной ' государственности.
При этом он вовсе не был наивным фантазе­
ром-утопистом. Он имел очень большое влия­
ние на молодого герцога и на его мать и с их
помощью, казалось, мог рассчитывать на по­
степенное осуществление своих замыслов. Еще
до отъезда в Веймар он писал одному из дру­
зей: «Исправлять общество — ради этого я
бросил бы в болото всю свою поэзию».
Гете занялся государственной деятель­
ностью со всем пылом молодого штюрмера и
со всей убежденностью просветителя, воспи­
танного в представлениях о могущественной
силе разума.
...Веймарское герцогство было очень ти­
пичным для тогдашней немецкой феодальной
чересполосицы.
Карликовым государством (100 000 насе­
ления), которое пересекали владения других
князей, управляли самодержавный герцог,
тайный совет и сановная бюрократия. Сель­
ское хозяйство было нищенским, торговля
ничтожной, промышленное развитие представ­
лялось жалким даже в сравнении с другими
крайне отсталыми немецкими государствами
(несколько почти заброшенных рудников, ка­
меноломен и небольшие текстильные мануфак­
туры).
С 1775 до 1782 года Гете попеременно
возглавлял различные управления и везде
упорно стремился осуществлять прогрессив­
ные реформы. Руководя Военной коллегией,
он почти вдвое сократил «армию» — с 600 сол­
дат до 310, добился уменьшения военного
32

бюджета. Он организовал восстановление за­
брошенных каменоломен, заботился о про­
кладке и сохранности дорог, старался упоря­
дочить финансы и даже сократил расходы на
герцогский двор (по тем временам неслыхан­
но дерзкий акт). Гете запретил применение
пыток и устранил некоторые наиболее жесто­
кие средневековые законы и правила уголов­
ного судопроизводства. По его инициативе и
под его руководством был учрежден постоян­
ный театр, он усиленно заботился об Йенском
университете, оставался его попечителем до
конца жизни.
Как ни осторожно, как ни рассудительно
действовал Гете-министр, как ни благоволили
к нему герцог и его семейство, но все эти про­
грессивные начинания встречали упорное и
часто озлобленное сопротивление дворянства
и сановников. Веймарская аристократия не­
навидела «выскочку» — бюргера, исподволь
подкапывавшегося под устои ее власти.
В 1782 году Гете стал главой правитель­
ства — премьер-министром и одновременно
руководил управлениями финансов, лесовод­
ства и личных земельных владений герцога.
Он стал готовить самые существенные ре­
формы— введение единого земельного налога,
отмену феодальных повинностей.
И тогда-то обнаружилось, что, казалось
бы, трезвые расчеты великого поэта, ставшего
преобразователем маленького государства,
также беспочвенны, как и многие другие
идеалистические просветительские иллюзии.
Добрых чувств и намерений герцога хватило
только до тех пор, пока его беспокойный друг
33

не стал угрожать основам феодального
порядка. Гете не удалось осуществить ни одно­
го из задуманных им значительных хозяйствен­
ных и политических преобразований. Неуда­
чей закончились и его попытки вести просве­
тительскую гуманную внешнюю политику. Гете
хотел создать нейтральный мирный союз
мелких немецких государств, независимый от
крупных хищников — Пруссии и Австрии, с
тем чтобы избавить их от участия в соперни­
честве этих двух государств, которое то и дело
приводило к военным столкновениям; хотел
добиться полного запрещения вербовки вей­
марских граждан в иностранные армии. Но
из этого ничего не вышло.
Уродливая немецкая действительность неумолимо парализовала почти все хозяйствен­
ные и политические начинания Гете, обнару­
живая иллюзорность его самых скромных
деловых замыслов. Великий и мудрый поэт
оказался незадачливым наивным государ­
ственным деятелем, бессильным преобразо­
вать даже карликовое феодальное государ­
ство.
«Не понимаю, как это судьба умудрилась
припутать меня к управлению государством
и к княжескому дому», — писал Гете в 1784 го­
ду своему другу. И в том же году в другом
письме он высказывался еще более резко:
«Меня уже больше не удивляет, что государи
в большинстве своем так вздорны, пошлы и
глупы. Мало у кого из них имеется столько
способностей, как у нашего герцога, мало кто
окружает себя таким множеством разумных
и хороших людей, а воз ни с места... Лягушка

34

хоть и может какое-то время попрыгать по
земле, но создана она все-таки для болота».
Гете был единственным, кто попытался
претворить в действительность хотя бы часть,
хотя бы наиболее скромные из идеалов про­
свещения и «Бури и Натиска». Он стал влия­
тельным сановником, другом главы государ­
ства, но увяз в зыбучих топях немецкого убо­
жества.
И все же в конечном счете его старания и
труды оказались не совсем бесплодными.
Мечты и деятельность Гете были наиболее
явным и концентрированным выражением
стремлений всех лучших сил немецкого наро­
да — его передовой просвещенной молодежи.
Именно поэтому в Веймаре — в той точке, где
эти силы оказались приложенными с таким
гениальным упорством, — они обнаружили и
наибольший возможный, так сказать, коэффи­
циент полезного действия.
В маленьком захолустном Веймаре нашли
своеобразно символическое выражение основ­
ные закономерности исторического развития
Германии. «Эта позорная в политическом и
социальном отношении эпоха была в то же
время великой эпохой немецкой литературы»
(Энгельс). Даже гениальный мыслитель Гете,
действовавший к тому же в самых благоприят­
ных условиях, оказался бессилен и не смог
добиться социально-политического прогресса
в своем герцогстве. Но там же в литературе,
философии и искусстве оказались сосредото­
чены все лучшие творческие силы передовой
интеллигенции. В Веймаре постоянно жили
Гете, Виланд, Гердер, Шиллер; в Йенском
35

университете (в 20 километрах от Веймара)
преподавали Шиллер, Фихте, Александр и
Вильгельм Гумбольдты, Гегель, Шеллинг.
К концу века именно в Веймаре, — а не в
Берлине, не в Вене, не в Мюнхене, — образо­
вался подлинный центр общенациональной
немецкой литературы. Причинами этого были
отнюдь не добродетели герцогской семьи и не
какие-либо сверхъестественные силы Веймар­
ского государства. Напротив, именно относи­
тельная слабость третьеразрядного феодаль­
ного герцогства определила своеобразие его
культурного развития. Оно было слишком
мелким, чтобы тягаться с крупными феодаль­
ными державами, а дворянство и аристокра­
тия, хотя и оказались достаточно сильны,
чтобы помешать хозяйственным и политиче­
ским преобразованиям Гете, уже не могли
по-настоящему противостоять идеологическо­
му наступлению новых общественных сил.
Веймарский герцог должен был всерьез
считаться и с Гете, и с Виландом, и с Герде­
ром, и с Шиллером. Ведь только их слава, их
деятельность придавали блеск и величие его
убогим владениям. И только в просветитель­
ском либерализме, только в покровительстве
искусствам и наукам мог его двор надеяться
соперничать с Берлином и Петербургом, Па­
рижем и Веной.
Но всего этого Гете, разумеется, еще не
предвидел в те годы, когда одна за другой
рушились его надежды на возможность осу­
ществления его общественных идеалов.
В течение десяти лет, занятых преимуще­
ственно государственной деятельностью, он,
36

хотя и не «выбросил в болото всю поэзию», но
не создал, — вернее, не завершил ни одного
из прежде задуманных крупных произведений.
Он урывками работал над планами и пер­
выми набросками больших драм: «Фауст»,
«Эгмонт» и «Тассо», над романом «Театраль­
ное призвание Вильгельма Мейстера»; закон­
чил вчерне первый прозаический вариант
драмы «Ифигения в Тавриде». Зато он писал
множество мелких пьес «на случай», фарсов и
оперетт для придворного театра, на подмост­
ках которого подвизались в качестве актеров
родственники герцога и придворные. В нем
нарастало горькое чувство разочарования,
бессилия и одиночества. И в 1786 году он
резко и решительно покончил со всем. Никого
не предупредив, он уехал в Италию тайно,
под чужим именем. Герцога известил письмом,
что «ищет исцеления», хочет начать «новую
жизнь».

ГИГАНТ В ПЛЕНУ У ПИГМЕЕВ
. .Если дух неистов вдохновенный,
Нам любо обуздать его цепями;
Пусть совершенными дарит трудами,
Хотя волнуем страстью дерзновенной.
Гете, Сонет, 1800

Разочарование в возможностях государст­
венной деятельности благоприятствовало но­
вому направлению идейно-эстетического раз­
вития Гете. Он 'видел убожество немецкой
действительности, не мог и не хотел отказы­
ваться от своих гуманистических идеалов. Но
не находил никаких средств для того, чтобы
преодолеть эту действительность и утвердить
свои идеалы. Его трезвая мысль отвергала
утопии; а вследствие всего полученного им
воспитания он не мог стать революционером.
И в то же время могучий поэт-мыслитель
и бессильный министр был одержим неосла­
бевающей ни на миг жаждой знания и упор­
ным стремлением действовать. В нем жила
всегда неизменная и неутомимая потребность
исследовать и творить, учиться и созидать.
Поэтому он решил отстраниться от бес­
плодной политической деятельности и цели­
ком отдаться поэзии, искусству, науке. Только
в них он мог творить, не поступаясь своими
идеалами и принципами.
38

Такое самоограничение приводило Гете к
новым, эстетическим исканиям. Буйное свое­
волие литературы «Бури и Натиска», без­
удержная эмоциональность и нарочитая лом­
ка всех традиционных художественных форм
не могли удовлетворить поэта, который искал
в творчестве утверждения положительных
ценностей и был убежден, что только в искус­
стве достижимы гармония, мир, свобода, столь
желанные и столь недосягаемые в обществен­
ной жизни.
Так Гете вступил на путь, ведущий к но­
вому классицизму. В последние годы перед
своим бегством в Италию он усиленно изучал
эстетические работы Винкельмана и Лессинга;
в первых набросках начатых им в ту пору
произведений ощутимы искания новых гар­
монических и строгих форм, способных вопло­
тить спокойное, величавое отстранение от
тщетной и низменной суеты, отразить стрем­
ление к вечным ценностям правды, красоты,
человечности.
Поездка в Италию, в заповедную страну
искусства, была таким образом не только бег­
ством, но и последовательным завершением
предшествовавшего десятилетия неудачных
административных опытов и творческих иска­
ний.
Там Гете заново написал «Ифигению в
Тавриде», закончил «Эгмонта» и полностью
написал «Торквато Тассо». Там он изучал
замечательные творения художников, скульп­
торов и зодчих античности и итальянского
Ренессанса. И в то же время серьезно зани­
мался естественными науками — ботаникой,

*30

геологией, минералогией и внимательно
наблюдал жизнь итальянского народа.
Через два года он вернулся в Веймар
«исцеленным» и от иллюзий и от разочарова­
ний. Он уже не пытался заниматься государ­
ственными делами, писал стихи и драмы, ис­
следовал природу, руководил театром.
Первое время самым сильным чувством
была тоска по Италии, по ее «радостному
небу». Так возникли «Римские элегии» (1788).
В этих стихах улыбается и грустит, любит и
тоскует, размышляет и шутит поэт — мудрый
ученый и влюбленный в жизнь художник. В про­
зрачно ясных звучных строках запечатлено
глубокое отвращение к холодному аскетизму
христианства, к мелочной ханжеской морали­
стике и угрюмой пошлости самодовольных
обывателей...
Те же идейно-поэтические особенности
присущи и первой публикации «Фауста»
(«Фрагмент»), осуществленной в 1790 году.
В отличие от «Прафауста» герой стал более
значителен, более сложен. Именно во «Фраг­
менте» Фауст впервые говорит о том, что
хочет разделить удел всего человечества. В по­
следующем окончательном варианте это зву­
чит так:
Все счастье человечества, все горе,
Все соберу я в грудь свою одну.
(Перее. Н. Холодковского)

Появилась уже и сцена в лесной пещере,
которой не было в «Прафаусте». А ведь имен­
но эта сцена убеждает, что радости любви
40

не могут принести успокоения Фаусту. Но зато
«Фрагмент» лишен заключительных сцен, су­
ществовавших уже в первом варианте (воз­
вращение Валентина; Гретхен в тюрьме).
Почти все прозаические диалоги «Прафауста»
к тому времени были заменены стихотвор­
ными...
И в «Прафаусте» и во «Фрагменте» уже
заключены основные проблемы первой части
драмы. Трагическая коллизия и даже общее
настроение остались неизменными в оконча­
тельном варианте.
Гете отстранился от постылой действитель­
ности, отстранился величаво, презрительно,
сдержанно и... по сути примиренно. Он слиш­
ком презирал эту убогую, болотную немецкую
действительность, слишком убежден был в ее
безнадежной живучести и слишком ценил то,
что считал настоящим смыслом жизни, чтобы
открыто высказывать свое настоящее отноше­
ние ко всему, что его окружало. Он пришел
к убеждению, что жить стоит для науки,
поэзии, искусства и вечных простых земных
радостей — любви, дружбы, общения с при­
родой. Ради этого он отказывался от политиче­
ской борьбы, от шумной и бесплодной защиты
прекрасных, но неосуществимых идеалов,
ради этого он стал принимать окружаю­
щее таким, как оно есть. Он тщательно соб­
людал все общепринятые внешние формы по­
ведения, этикета. Но зато с тем большей от­
вагой погружался в научные и поэтические
исследования прошлого и настоящего, изучал
анатомию, ботанику, зоологию, археологию,
историю искусства, законы оптики. И с особой
41

увлеченностью стремился проникнуть в тай­
ники человеческих мыслей и чувств, стараясь
познать глубинные законы, управляющие от­
ношениями людей друг к другу и к миру во­
круг них.
Начиная уже со студенческих лет, Гете вел
серьезные исследования по физиологии, бота­
нике и зоологии. Он сыграл значительную роль
в развитии современного естествознания и, в
частности, в разработке теории эволюции ви­
дов. Еще в 1784 году Гете открыл существова­
ние межчелюстной кости у человека, в
1790 году’ он выпустил книгу «Опыт о мета­
морфозе растений» и несколько работ о строе­
нии животных и т. д. К
Уже к концу 80-х годов сложились основ­
ные черты мировоззрения Гете — поэта и уче­
ного, проницательного, мудрого наблюдателя
и исследователя самых различных сторон
природы, общественной жизни и человече­
ского сознания.
Но чем более смело и плодотворно разви­
вался его универсальный гений, тем явствен­
нее становилась противоположность Гете всей
окружающей его среде и вместе с тем все
тверже и все тягостнее были неразрывные
связи с немилым, но единственно возможным
для него миром. Этим определялся неизбыв1 Одна из наиболее обстоятельных и значительных
работ о научном' творчестве Тете была написана в ка­
мере Шлиссельбургской каторжной тюрьмы в 1913—
1914 годах русским революционером В. О. Лихтенштадтом, который погиб в бою в 1920 году, — В. О. Л и хтенштадт, Гете. Борьба за реалистическое мировоз­
зрение, Гос. изд., Петербург, 1920.
42-

ный трагизм жизни и творчества Гете, тра­
гизм, обычно глубоко запрятанный. Он укры­
вался то под строгими покровами олимпий­
ского величия, в мраморном холоде его фило­
софских произведений, то в многоцветных
лепестках, на первый взгляд таких беззаботно
легкомысленных, игривых и шутливых сти­
хов и комедий, то за громоздкими фолиантами
научных трудов, то под личиной чопорно веж­
ливого сановника — почетного веймарского
министра, личного друга герцогской семьи.
Но время от времени прорывалась на по­
верхность раскаленная лава гетевского стра­
дания. Прорывалась и застывала могучими
глыбами монологов Фауста, причудливыми
узорами лирических стихов... Застывала — и
снова одинокой, мирной и холодной верши­
ной возвышался над окружающей суетой его
высокопревосходительство тайный советник и
многих орденов кавалер...
«...B нем постоянно происходит борьба ме­
жду гениальным поэтом, которому убожество
окружающей его среды внушало отвращение,
и осмотрительным сыном франкфуртского
патриция, достопочтенным веймарским тай­
ным советником, который видит себя выну­
жденным заключить с этим убожеством пере­
мирие и приспосабливаться к нему. Так Гете
то колоссально велик, то мелок; то это непо­
корный, насмешливый, презирающий мир ге­
ний, то осторожный, всем довольный, узкий
филистер», — писал Энгельс («Карл Грюн
„О Гете с человеческой точки зрения“»).
Эта характеристика очень точно опреде­
ляет природу постоянно действовавших про­
43

тиворечий мировоззрения и мироощущения
Гете.
Некоторые историки литературы упрощен­
но считают, что Гете в молодости был рево­
люционером, а потом «утихомирился» и стал
консерватором. Но это совсем не так.
Даже «Гецу» и «Вертеру» наиболее рево­
люционным произведениям его бунтарской
юности свойственны по существу те же внут­
ренние противоречия, которые Энгельс справед­
ливо называет «постоянными». Ими опреде­
ляется все развитие мировоззрения и творче­
ства Гете до самого последнего дня его жизни.
С годами, с нарастанием жизненного, на­
учного и творческого опыта, изменялось соот­
ношение этих противоречий. Но изменения не
были однозначными и во второй части «Фау­
ста», и в некоторых философских стихах по­
следних лет его жизни подчас больше объек­
тивно-революционного содержания, чем в иных
сценах «Геца» или поэмах, насыщенных
отвлеченным индивидуалистическим бунтар­
ством «Бури и Натиска».
Сложным, но и плодотворным было разви­
тие внутренних противоречий мировоззрения
и творчества Гете. Это особенно явственно
сказалось в годы Французской революции и
в пору веймарского классицизма.

ИСКУССТВО, РОЖДЕННОЕ РЕВОЛЮЦИЕЙ,
ХОТЯ И В СПОРЕ С НЕЙ

(Веймарский классицизм)
Лишь в чувстве меры мастерство приметно,
И лишь закон свободе даст главенство.
Гете, Природа и Искусство, 1800

Над миром царствует разлад,
Тебе ль не быть с собой в разладе?
Гете, Вступительное сетование, 1815

Залпы отважных парижан, штурмовавших
Бастилию в 1789 году и королевский дворец
в 1792 году, грохот пушек под Вальми (1792),
где только что созданные революционные
отряды уже дали решительный отпор профес­
сиональным войскам европейских монархий,
набатный язык декретов и воззваний Кон­
вента разбудили всю Европу, тревожа и
вселяя надежды, ужасая и восхищая, вы­
зывая неистовую злобу и самозабвенную лю­
бовь.
Громовые голоса новой исторической эпохи
звучали уже не только на западном берегу
Рейна. Армии Французской республики, неся
«мир хижинам и войну дворцам», вторглись в
немецкие земли. И многие немцы радостно
устремлялись навстречу победным знаменам
революции.
45

Но революционное движение крестьян и
городской бедноты, возникшее после Француз­
ской революции в некоторых областях Герма­
нии, было беспощадно подавлено объединен­
ными силами реакции — полками, пригнан­
ными из всех немецких государств. А немецкая
буржуазия и немецкая буржуазная интелли­
генция не только не объединились, но стали
еще более далекими и чужими своему народу
и чаще всего были даже прямо враждебны
его стихийно-революционным порывам.
Гете в то время уже примирился с дейст­
вительностью во имя науки и искусства. Он
верил в прогресс человечества, в конечное тор­
жество разума и справедливости. Но пола­
гал, что достичь его можно после длительного,
постепенного развития общества, с помощью
науки, творческой деятельности ученых и
практиков, с помощью нравственного и эсте­
тического воспитания людей. Он не мог по-на­
стоящему понять и тем более не мог принять
революцию, резко осуждал боевые наступа­
тельные действия плебейских масс, суровую
расправу народа со своими угнетателями.
Даже в годы бурной мятежной юности
Гете либо прославлял одиноких бунтарей,
либо поэтически оправдывал «оборонитель­
ные» революции, когда герои отстаивают за­
конные права народов, нарушенные тиранами
(«Гец» и «Эгмонт»). И даже в этих случаях
«опасливый сын франкфуртского патриция»
то и дело оттеснял народного поэта и пыл­
кого бунтаря.
Поэтому к настоящей революции он мог
отнестись только осуждающе. Правда, он
46

раньше и проницательнее многих своих со­
временников почувствовал историческое зна­
чение революционных событий. В ночь после
битвы при Вальми Гете сказал: «С этого дня
начинается новая эпоха всемирной истории».
Однако в то же самое время он с откровен­
ной враждебностью относился к силам, тво­
рившим эту новую эпоху. В «Венецианских
эпиграммах» (1790) он нападал на француз­
ских революционеров, в пьесах «Гражданингенерал» и «Мятежные» (1793) высмеивал
тех немецких крестьян и плебеев, которые хо­
тели бы последовать примеру французов. Но
правда истории мстила за себя поэту. Те про­
изведения гениального Гете, которые были
непосредственно направлены против револю­
ции, оказались слабыми, тусклыми. Неудовле­
творенный литературным творчеством, он в
эти годы с особенным увлечением занимался
наукой, главным образом оптикой, пробле­
мами восприятия красок.

Своеобразно сложилась личная жизнь
Гете, в ней также отразилось его глубоко про­
тиворечивая и трагическая судьба — гордость
и смирение, величие и униженность. В 1788 го­
ду он полюбил девушку из плебейской
среды — цветочницу Христиану Вульпиус.
Она помогала ему в занятиях ботаникой, за­
тем стала его домоправительницей, женой и
матерью его сына. Но только в 1806 году их
брак был официально оформлен. В продол­
жение восемнадцати лет все веймарское свет­
ское общество возмущалось «безнравствен­
47

ностью» Гете, не пытавшегося даже скрывать
свое необычное семейное положение. Он пре­
зрительно игнорировал сплетни и пересуды и
все больше замыкался в своих научных ра­
ботах. Так и жил он двойной жизнью: при
дворе и в свете — безукоризненный сановник,
щепетильно следовавший традиционным пра­
вилам этикета, у себя дома — свободный и
гордый ученый и поэт, презревший все
условности церковной, светской и филистер­
ской морали во имя любви к простой де­
вушке.
В 1794 году началось десятилетнее идейно­
творческое сотрудничество Гете и Фридриха
Шиллера (1759—1805). Оба великих поэта
стали выразителями нового периода в исто­
рии немецкой литературы — периода веймар­
ского классицизма.
Еще в середине XVIII века Винкельман и
Лессинг в своей полемике против феодальной
идеологии и, в частности, против дворянского
классицизма обращались к культурному на­
следству Древней Греции.
Искусство античных республик восприни­
малось просвещенными людьми XVIII века —
века буржуазных революций, прежде всего
как живое воплощение демократии, как оли­
цетворение свободы в мышлении и в обще­
ственной жизни.
Французская революция оказала очень
большое и многообразное влияние на все евро­
пейские страны. В немецких землях это влия­
ние наиболее ощутимо и явственно проявилось
прежде всего в развитии культуры и искус­
ства.
48

Революционные буржуа и плебеи Франции
в своей политической борьбе широко исполь­
зовали именно античные традиции, — идеоло­
гическое наследство и внешние формы рим­
ской демократии. «В классически строгих
традициях Римской республики гладиаторы
буржуазного общества нашли идеалы и худо­
жественные формы, иллюзии, необходимые им
для того, чтобы скрыть от самих себя бур­
жуазно-ограниченное содержание своей борь­
бы, чтобы удержать свое воодушевление на
высоте
великой исторической трагедии»
(К- Маркс, Восемнадцатое брюмера Луи
Бонапарта).
Древнегреческие идеалы, воскрешенные
Винкельманом и Лессингом, и древнеримские
идеалы французских республиканцев приоб­
ретали особое значение для лучших мастеров
немецкой культуры именно в тревожные годы
революции.
Победы французского народа обнаружили
гниль и ветхость феодального порядка в Ев­
ропе, обнаружили жалкое мелкодушие и бес­
силие немецкой буржуазии.
Но грозный прибой народного гнева — ре­
волюционный террор во Франции — вызывал
ужас и отвращение у большинства немецких
интеллигентов. Они видели в этом только «сле­
пую, кровавую стихию» насилия. Когда после
контрреволюционного переворота в 1794 году
во Франции воцарилось циничное стяжатель­
ство и беспринципное политиканство, многие
немцы видели в этом только «естественное»
развитие революции. Когда Французская рес­
публика перешла в наступление, на знаменах
49

ее армии все еще было начертано: «Свобода,
равенство и братство». Однако, захватывая
немецкие области, французы не только отме­
няли феодальные привилегии, но и лихо гра­
били и мародерствовали. А немецкие бюргеры
воспринимали все это как проявление все той
же революции.
В таких условиях республики Древней Гре­
ции и Рима, просветленные тысячелетним от­
далением, представлялись
воплощениями
идеальной незапятнанной чистой демократии.
И античные традиции, которые для французов
были условными декоративными формами бур­
жуазной революции, для немцев стали ее за­
меной. В обращении к античности веймарские
классики видели едва ли не главное средство
преобразования общества.
Гете и Шиллер, независимо друг от друга,
уже к концу 80-х годов пришли к сходным мы­
слям о значении философского и художествен­
ного наследства древности. В 90-е годы они
сошлись и стали друзьями, прежде всего имен­
но потому, что обнаружили близость своих
взглядов на важнейшие события современно­
сти и на основные задачи искусства.
Так, в Веймаре вырастал новый класси­
цизм, родственный революции и в то же время
противопоставляемый ей, буржуазный по сво­
ей исторической природе, но пронизанный гу­
манистической критикой буржуазного обще­
ственного строя, буржуазного корыстолюбия и
аморализма.
Развитие творчества Гете и Шиллера опре­
делялось передовыми гуманистическими, де­
мократическими идеями их времени, настрое­
50

ниями лучшей части немецкой интеллигенции,
но вместе с тем и внутренней логикой их по­
лемики против победоносной французской
буржуазии.
Так веймарский классицизм, сменивший
«Бурю и Натиск», стал завершающим этапом
того развития, которое было своеобразной не­
мецкой заменой Французской революции,—
социально-политическая борьба заменялась
философскими и эстетическими умозрениями,
поэзией, театром и музыкой.
Реакционные буржуазные историки позд­
нейших времен пытались доказывать, что вся
суть величайших достижений немецкой куль­
туры на рубеже XVIII—XIX веков заключает­
ся якобы в их антиреволюционности. На са­
мом деле все наоборот. Именно революцион­
ное происхождение, революционные влияния
и по-настоящему прогрессивная антифеодаль­
ная гуманистическая природа самых значи­
тельных творений мысли и искусства, создан­
ных в годы веймарского классицизма, опре­
делили их бессмертное идейно-эстетическое,
значение.
Под непосредственным влиянием событий
и политического опыта Французской револю­
ции Гете и Шиллер убедились в том, что судь­
бами народов и отдельных людей неумолимо
управляют великие, объективные силы исто­
рической необходимости. Гете и Шиллер счи­
тали, что эти силы приносят больше зла, чем
добра, но сознавали их неотвратимость; стре­
мились постичь их и воплотить в художествен­
ных образах и при этом были убеждены в ко­
нечном торжестве разума и добра.
51

Унаследованные от просветителей пред­
ставления об общественно-воспитательных за­
дачах литературы и искусства Гете и Шиллер
творчески развивали, расширяли, а временами
абсолютизировали. Так, например, Шиллер
провозгласил эстетическое воспитание глав­
ным заменителем революции и основной ре­
альнодостижимой целью гуманного прогресса.
Но эти же особенности мировоззрения Гете
и Шиллера определяли их необычайно высо­
кую требовательность к себе. Они жили и тво­
рили в сознании огромной исторической от­
ветственности художника. И поэтому в каж­
дом произведении неутомимо и тщательно
обрабатывали каждую деталь, каждый отте­
нок поэтической мысли, каждое слово.
Наиболее значительными произведениями
Гете, созданными за эти годы, были: сатири­
ческий эпос «Рейнеке-лис» (1793), роман
«Ученические годы Вильгельма Мейстера»
(1796), поэма «Германн и Доротея» (1797),
баллады: «Ученик волшебника», «Коринфская
невеста», «Искатель кладов», «Бог и баядера»
(1797), «Цветок прекрасный» (1798) и др.;
драма «Побочная дочь» (1802).
В
сатирическом эпосе «Рейнеке-лис»
Гете, используя образы средневекового немец­
кого и французского фольклора, высмеивает
принципы монархической государственности и
религиозное ханжество, обличает хищное ко­
рыстолюбие.
...В поэме «Германн и Доротея» величавые
неторопливые строфы, наследующие формы
древнего греческого эпоса, славят крестьян­
52

ские и бюргерские нравственные идеалы —
честность, доброту, трудолюбие, скромность,
отзывчивость к чужому горю, здравый СМ.ЫСЛ,
верность, опрятность, домовитость... Однако
и в этой поэме воплотились непосредствен­
ные влияния Французской революции. Ведь
это она впервые открыла европейским ин­
теллигентам историческое величие и нрав­
ственные силы народных масс. Но вместе с
тем, создавая идиллические, идеализирован­
ные картины мирного народного быта, Гете
пытался открыто спорить против грозной ре­
альности народной революции.
...Самозабвенная преданность искусству ку­
печеского сына Вильгельма Мейстера, — ода­
ренного, но безвольного, доброго, но непосто­
янного, исполненного наилучших намерений,
но бессильного в реальной жизни, — выраста­
ла в своеобразный реалистический символ, как
бы олицетворяя мудрую и беспощадную само­
критику веймарского классицизма.
Вильгельм Мейстер начинает с того, что
ищет счастье для одного себя в любви, в твор­
ческом самоутверждении в искусстве. Но при­
ходит он к сознанию того, что нельзя быть
счастливым одному, что только в содружестве
с другими людьми и в творческой практиче­
ской деятельности для блага общества жизнь
человека обретает настоящий смысл.
«Ученические годы Вильгельма Мейстера»
были прозаическим вариантом именно той ве­
ликой темы, которая стала основой «Фауста».
Не закончив первой части драмы, Гете
обратился к «Ученическим годам».
53

Много лет спустя он стремился закончить
роман и в нем разрешить наконец трагически
неразрешимую задачу сочетания творческой
личности с обществом, с миром. Однако «Годы
странствия Вильгельма Мейстера» (1807—
1829)—утопический роман о создании счаст­
ливого трудового общества за океаном остался
незаконченным. Оказалось, что нельзя по-на­
стоящему воплотить средствами реалистиче­
ской прозы ни иллюзорные представления о
современности, ни самые лучшие мечты о бу­
дущем...
Но зато была завершена вторая часть
«Фауста» (1825—1831)...

НА ВЕРШИНЕ
В ничто прошедшее не канет,
Грядущее досрочно манит,
И вечностью заполнен миг.
Гете, Завет, 1829

Безвременная кончина Шиллера, который
умер весной 1805 года, едва достигнув сорока
шести лет, жестоко потрясла Гете.
На некоторое время он вообще отошел от
литературы, от поэзии. Зато тем более напря­
женно занимался физическими исследования­
ми, метеорологией, геологией, закончил пер­
вую часть своего труда «Учение о цвете», на­
писал монографию о Винкельмане и читал
публичные лекции по естествознанию...
В последующие годы, — когда по немецким
землям перекатывались наступавшие и отсту­
павшие армии, неделями не умолкал грохот
боев, рушились княжества и империи, то в
Тильзите, то в Вене перекраивалась карта Ев­
ропы,— Гете продолжал усиленно заниматься
физикой (оптикой) и физиологией. Но в то
же время он завершил первую часть «Фау­
ста», дополнив ее сценами «Вальпургиевой
ночи» (1808), написал роман «Избирательное
сродство» (1809), автобиографическую по­
весть «Поэзия и правда. Из моей жизни»
55

(1811 —1813) и работал над продолжением ро­
мана о Вильгельме Мейстере.
В пору, наиболее густо насыщенную воен­
но-политическими событиями, в 1813—1815 го­
дах он увлеченно изучал средневековую иран­
скую поэзию Гафиза и слагал философские и
любовные стихи. В них слиты зрелая сила
мысли проницательного, мудрого старца, и
неувядающая юношеская свежесть любования
жизнью, и отважная непосредственность поэ­
тического, образного мировосприятия.
В 1816 году умерла жена Гете, самозаб­
венно преданная ему, веселая и добрая по­
друга— Христиана. Тридцатилетняя любовь и
дружба связывали великого поэта и «малень­
кую садовницу». Боль утраты была тем острее
и мучительнее, что светское окружение тай­
ного советника не разделяло, не понимало и
даже не верило в возможность его горя.
Гете становился все более одиноким.
В 1817 году он отказался от руководства
театром, так как не мог примириться с той
вульгарной и слащавой модной драматургией,
что все больше заполняла сцену. С той поры
он ни разу даже не вошел в созданный им
театр. Он по-прежнему упорно и неустанно
работал. Занимался строительством и ком­
плектованием Йенской библиотеки. Написал
автобиографическую повесть «Итальянское
путешествие» (1816— 1820).
В стихах последних лет жизни Гете — про­
зрачно ясных, мелодичных и непринужденно
свободных и легких, словно дыхание, — вопло­
щены глубокие и диалектически сложные
мысли.
56

В этих стихах достигнуто поразительное
единство живой поэзии и научных, философ­
ских умозрений. Отвлеченные понятия вне­
запно обретают обаяние конкретного поэтиче­
ского образа и непосредственного эмоциональ­
ного воздействия.
Вот, например, короткое стихотворение, в
котором выражено не больше не меньше как
целое диалектическое мировосприятие:
Мирозданье постигая,
Все познай, не отбирая:
Что — внутри, во внешнем сыщешь;
Что — вовне, внутри’ отыщешь.
Так примите ж без оглядки
Мира внятные загадки.
Нам в правдивой лжи дано
Жить в веселье строгом:
Все живое — не одно,
Все живет — во многом.
(Перее. Н. Вильмонта)

Гордым жизнеутверждением продиктован
«Завет», написанный в 1829 году, то есть уже
80-летним Гете. Нераздельно сплавлены здесь
властная могучая мысль, светлое душевное
волнение и музыкальное поэтическое слово:
Кто жил, в ничто не обратится!
Повсюду вечность шевелится.
Причастный бытию — блажен!
Оно извечно; и законы
Хранят, тверды и благосклонны,
Залоги дивных перемен...
В ничто прошедшее не канет,
Грядущее досрочно манит,
И вечностью заполнен миг.
(Перее. Н. Вильмонта)
57

В стихах последних двух десятилетий жиз­
ни Гете звучат непосредственные отголоски
мыслей и чувств, воплощенных в «Фаусте».
Вторую часть «Фауста» он закончил в 1831
году за несколько месяцев до смерти.
Эта философская и вместе с тем лириче­
ская трагедия отразила и воплотила весь дол­
гий и сложный путь идейного и творческого
развития поэта-мыслителя, а с ним и целую
эпоху истории человечества.

ФАУСТ —ГЕРОЙ ЭПОХИ ТИТАНОВ
Легенда о Иоганнесе Фаусте имеет
для наших современников особое таинст­
венное очарование, вероятно, потому, что
в ней так наивно и пластично изображена
та же борьба, которую они сами ведут
сегодня, — борьба между религией и нау­
кой, между авторитетом и разумом, между
верой и мышлением, между смирением,
умеренностью и дерзкой жаждой наслаж­
дения — смертельная борьба, в которой,
быть может, в конце концов и нас черт
заберет так же, как некогда он уволок
бедного доктора. .
Г е н р и х Гейне, Доктор Фауст

Героем первой юношеской драмы Гете был
исторически реальный человек — Гец фон Берлихинген — рыцарь и соратник мятежных кре­
стьян.
Героем последнего и величайшего произве­
дения Гете стал также исторически реальный
человек — доктор Фауст. Он был современни­
ком и соотечественником Геца. И это отнюдь
не случайное совпадение...
Первая половина XVI века Германии —
пора великой крестьянской революции, время
буйных феодальных междоусобиц и время раз­
вития гуманизма.
В современном языке гуманизм означает
человеколюбие или человечность вообще.
В истории европейской культуры это слово
59

имеет еще и очень конкретное, частное значе­
ние. Гуманистами называли передовых ученых
и литераторов XV—XVI веков, которые стре­
мились освободить науку, искусство и худо­
жественную литературу от власти церкви, с
тем чтобы они служили не прославлению
религии, как это требовалось в средние века,
а людям, их пользе и радости. Такими гума­
нистами были Эразм Роттердамский — автор
замечательной сатирической книги «Похвала
глупости», свободолюбивые, просвещенные ры­
цари Ульрих фон Гуттен и Франц фон Зикинген, ученый врач и фармацевт Парацельз и
другие.
В начале XVI века осуществлялись и осва­
ивались великие открытия, которые потрясли
многовековые предрассудки и в корне изме­
нили представления людей о вселенной, о при­
роде земли. Об открытии нового континента —
Америки — в странах Европы стало известно
по-настоящему только в первые десятилетия
XVI века. Первое кругосветное плавание Ма­
геллана состоялось в 1519—1522 годах. Опро­
вергались тысячелетние представления о фор­
мах и размерах земли... Неистовый, вдохно­
венный проповедник, талантливый поэт и
хитроумный политик, Мартин Лютер решитель­
но подорвал незыблемый прежде авторитет
католической церкви... Страстные революцион­
ные призывы Томаса Мюнцера и его друзейанабаптистов стали одной из ведущих идеоло­
гических сил в крестьянской войне 1525 года...
Все больше распространялось изобретенное в
предшествующем веке книгопечатание — мо­
гучее средство, позволявшее передавать чело60

-веческие мысли на любые расстояния в про­
странстве и времени и одновременно в разные
концы...
Мир внезапно оказался много шире и
просторнее, чем думали раньше. Все явственнее становилось, что не только всемогущий
бог и его соперник дьявол, — о которых рас­
сказывали попы и монахи, — но и простые
смертные люди могут совершать чудеса.
В Италии великий художник и ученый Лео­
нардо да Винчи-задумывался над проектом
летательной машины. Алхимики в тайных ла­
бораториях пытались найти «философский ка­
мень» — чудотворное вещество, способное пре­
вращать все металлы в золото, стремились
изобрести снадобье, оживляющее мертвецов,
и даже пытались создавать искусственные жи­
вые существа — «гомункулюсов».
В сознании людей этого беспокойного вре­
мени причудливо смешивались факты и леген­
ды, настоящие открытия и фантастические
слухи, старинные мифы и новые предрассуд­
ки, дерзновенные стремления к знаниям, к
власти над природой и страх перед ее таин­
ственными, непостижимыми силами...
Это время было очень богато дарованиями
художников и поэтов, клокотало страстями
пылких бунтарей, реформаторов и револю­
ционеров. Во многих странах Европы его на­
зывают эпохой Ренессанс-а, то есть Возрожде­
ния, но в Германии чаще говорят: «Эпоха Ре­
формации и гуманизма».
Художники и поэты, скульпторы и драма­
турги все решительнее и смелее высвобожда­
лись из-под влияния церкви. В поисках
61

новых, — земных, а не заоблачных, небес­
ных, — идеалов нравственности и красоты они
обращались к наследству Древней Греции и
Рима, которое раньше было предано церков­
ному проклятию и запрещено как языческий
«соблазн».
Искатели новых путей в науке и искусстве
возрождали забытые или подавленные тра­
диции античных культур, возрождали творче­
ский опыт и принципы смелых и пытливых мы­
слителей и художников древности.
«Это был величайший прогрессивный пере­
ворот из всех пережитых до того времени че­
ловечеством, эпоха, которая нуждалась в ти­
танах и которая породила титанов по силе
мысли, страсти и характеру, по многосторон­
ности и учености» (Ф. Энгельс, Диалектика
природы).
Именно к этой эпохе через два с полови­
ной столетия обратился Гете, искавший в ис­
тории своей родины примеры настоящего ве­
личия и героического размаха. Такие при­
меры, что могли бы помочь раскрепощать умы
и сердца, освобождать их от плесени раболе­
пия, от филистерского ожирения, от черных
тенет поповщины... Такие образы, чтобы их
можно было противопоставить традиционным
героям классицизма, имена которых заимство­
вались из мифологии или истории древности,
а характеры и поведение формировались по
правилам французской классицистской эсте­
тики.
В этих исканиях,то ли вскоре после Ге­
ца, то ли одновременно с ним был обретен
Фауст.
62

О настоящем Фаусте сохранились доволь­
но скудные и противоречивые сведения. Из­
вестно, что некий Иоганнес Фауст (в иных слу­
чаях его называли Георгиус Саббелиус Фаус­
тус, или Георгиус Фаустус Гельметиус) в 20-е
и 30-е годы XVI века появлялся в разных го­
родах Германии, что его подвергали гонениям
как «чернокнижника», «еретика» и что он умер
не позднее 1540 года. Упоминания о Фаусте
встречаются в переписке ученых и монахов
того времени, в публицистике Лютера и его
помощника Меланхтона.
В 1587 году во Франкфурте-на-Майне не­
кто Иоганн Шписс издал книгу, озаглавленную:
«История доктора Иоганна Фауста, про­
славленного волшебника и чернокнижника, по­
вествующая о том, как он договорился с чер­
том на определенный срок и какие за это
время он видел, испытал и сам натворил не­
обычайные приключения, пока не получил на­
конец воздаяния по заслугам. Составлено
большей частью по его собственным сохранив­
шимся записям как устрашающий пример и
поучительное предостережение для всех высо­
комерных, суемудрых и безбожных людей...»
В 1599 году швабский литератор Георг
Рудольф Видеманн издал в Гамбурге беллетризованную «достоверную историю... ужас­
ных и отвратительных грехов и преступле­
ний... Иоганна Фауста». Эта книга переизда­
валась несколько раз и была переведена на
многие языки.
Через два с половиной столетия Генрих
Гейне писал:
63

«Как исторический, так и легендарный
Фауст был одним из тех гуманистов, которые
с энтузиазмом распространяли в Германии
наследство Древней Греции — науку и ис­
кусство».
В народных преданиях и первых литера­
турных обработках этих преданий Фауст Оли­
цетворял дерзкую любознательность ученого,
неукротимое стремление к власти над сокро­
венными тайнами природы и смелое требова­
ние земного счастья взамен райского блажен­
ства на небесах.
С точки зрения господствующей религиоз­
ной морали все это, разумеется, было грехов­
ным, безбожным.
И поэтому история Фауста — это история
связи гордого человека с нечистой силой. Ка­
толические монахи и лютеранские пасторы
всячески обличали его, старались доказывать,
что он был жалким, несчастным шарлатаном,
погиб мучительной смертью и обречен на веч­
ные муки в аду.
Но вопреки этому народная молва припи­
сывала ему сверхъестественные подвиги, бле­
стящие победы в спорах и стычках с врагами,
счастье в любви... И хотя все предания также
начинались с того, что Фауст вступил в сго­
вор с дьяволом, но во многих случаях неведо­
мые авторы склонны были скорее сочувство1 Происхождение и развитие образа Фауста иссле­
довали многие ученые. Одним из наиболее значитель­
ных, итоговых для нашего времени трудов является
книга «Легенда о докторе Фаусте», изданная в 1958 году
Академией наук СССР (составитель, редактор и автор
послесловия В. М. Жирмунский).
64

вать герою и восторженно любоваться им, чем
осуждать его и проклинать.
Именно эти особенности легенды вдохно­
вили одного из предшественников Шекспира,
замечательного английского драматурга Кри­
стофера Марло, который написал «Трагиче­
скую историю доктора Фауста» (1588).
Свободолюбивый английский писатель, от­
вергавший мракобесие и тиранию, воплотил в
этой драме идеологию гордого индивидуа­
лизма. В отличие от наивной религиозной нра­
воучительности немецких «народных книг»
английский драматург вложил в уста Ме­
фистофеля суждения мудрого философаскептика:
Не знает ад пределов. Он в пространстве
Не ограничен. Там, где мы, — там ад,
И там, где ад, — там существуем мы.
(Перее. Л. Гинзбурга)

Пьеса Марло и другие литературные и
фольклорные произведения, в которых рас­
сказы из немецких народных книг переплета­
лись с фабулами еще более старинных анг­
лийских и немецких драматизированных ле­
генд о договорах людей с чертями, стали
источниками нескольких пьес о Фаусте. Их
ставили английские бродячие труппы, стран­
ствовавшие по Европе в XVII веке; Фауст
стал неизменным героем кукольных театров,
особенно -популярных в Германии XVII—
XVIII века. Гете писал в автобиографической
повести, что впервые познакомился с Фаустом
именно в кукольном театре.
65

Герой эпохи Ренессанса и Реформации как
бы снова омолодился в эпоху Просвещения,
«Бури и Натиска».
Великий идеолог и художник немецкого
Просвещения Г.-Э. Лессинг писал драму о Фа­
усте, от которой сохранился, к сожалению,
только небольшой фрагмент. Лессинг намере­
вался изобразить торжество Фауста и тем са­
мым, вопреки всем традициям, совершенно поиному истолковать легенду. Отважный просве­
титель хотел поэтически восславить победу
человеческого разума над силами ада.
Один из литераторов «Бури и Натиска»
Фридрих Мюллер, прозванный «Живописец
Мюллер», опубликовал в 1778 году ряд сцен
незавершенной пьесы «Жизнь Фауста». Его ге­
рой — типичный штюрмер, — буйный индиви­
дуалист, безудержный в страстях, презираю­
щий разум, лихой гуляка и озорник.
Максимилиан Клингер — друг Гете — был,
так сказать, «крестным отцом» движения пыл­
ких немецких сентименталистов. (В 1773 году
он написал драму «Буря и Натиск», и этот за­
головок стал названием целого периода в ис­
тории немецкой культуры.) Клингер опублико­
вал в 1791 году роман «Жизнь, деяния и низ­
вержение в ад Фауста», в котором, помимо
всего прочего, Фаусту приписано изобрете­
ние книгопечатания. Многие страницы этой
книги насыщены страстной антифеодальной
сатирой, но вместе с тем она воплодцает и мо­
тивы горького разочарования, пессимистиче­
ский отказ от некоторых идеалов Просве­
щения.
66

Гете привлекло сказание о Фаусте — ста­
ринный и очень популярный сюжет, знакомый
даже неграмотным, даже детям, посещавшим
ярмарочные балаганы. И Гете взял его так же
уверенно и свободно, как некогда греческие
трагики брали сюжеты из общеизвестных ми­
фов или из поэм Гомера, как Шекспир брал
фабулы для своих драм из популярных лето­
писей, новелл и даже из пьес других авторов.
В первом варианте, в так называемом «Прафаусте» (1770—1775), еще явственно ощутимы
непосредственные влияния кукольного театра
и «народных книг». Они сказываются в содер­
жании, в композиции и в языке, — в грубова­
той прозе сцены в кабачке и преобладающем
значении любовной интриги. Многое из этого
сохранилось и в окончательном тексте.
Впоследствии Гете говорил о некоторых ли­
тературных источниках «Фауста»:
«Что существует, то мое... И все едино, взял
ли я это из жизни или из книги, важно только,
правильно ли я это употребил... Вот, напри­
мер: мой Мефистофель поет песню, сочинен­
ную Шекспиром; а почему бы ему этого не
делать? Зачем я должен был бы стараться при­
думывать свою песню, если шекспировская
оказывается как раз подходящей и выражает
то, что нужно? Вот и в экспозиции моего Фау­
ста есть некоторое сходство с «Книгой Иова».
Это тоже правильно, и меня следует за это
скорее похвалить, чем ругать» (разговор с Эк­
керманом 18.1.1825 года).
В этих словах самодержавное величие ге­
ния, уверенного в неограниченных правах сво­
ей поэзии на то, что ей сродни.
67

Драма Гете как бы поглотила целиком все
созданное ранее легендой и литературой о Фа­
усте; поглотила и необычайно расширила и
преобразовала.
Могучий, многоводный поток можно про­
следить до его истоков где-нибудь в озере или
горных ледниках. Без них не было бы ни буй­
ных и благодатных весенних разливов, ни вет­
вистого многорукавного устья, распахнутого в
простор океана...
Но не только в первичных источниках ро­
ждается мощь реки. Ведь куда больше сил на­
бирает она в пути от притоков, от глубоких
придонных ключей, от ливней и таяния снегов...
Так и скрытые подземные родники истории
и горячие ключи легенды о Фаусте были толь­
ко первоначальными источниками великого
потока философской лирической трагедии, ко­
торая вобрала в себя все богатство мыслей и
идей, знаменовавших развитие эпохи Просве­
щения, все поэтические сокровища, собранные
на протяжении долгого творческого пути Гете,
и все трагические противоречия его жизни, от­
разившей противоречивую судьбу его народа.

«ВЕЛИЧАЙШЕЕСОЗДАНИЕ ПОЭТИЧЕСКОГО ДУХА»
Фауст есть величайшее создание поэ­
тического духа, он служит представителем
новейшей поэзии, точно как Илиада слу­
жит памятником классической древности.
А. С. Пушкин

В «Фаусте» с наибольшей полнотой и в не­
обычайно многогранной поэтической форме во­
плотились основные мысли Гете о человече­
стве, о любви и красоте, о государстве, об
искусстве и природе, высказаны все его нрав­
ственные и эстетические идеалы.
Эта драма — творение почти целой жизни:
начатая примерно в 1770 году, она была завер­
шена в 1831.
На протяжении более чем полувека Гете
вновь и вновь возвращался к образу Фауста.
Многое изменилось за это время в Европе,
в Германии, в личной судьбе и в характере
автора... Движение истории и развитие его
взглядов отразились и в отдельных элементах
содержания, и в общей динамике развития
сюжета.
Но при всей огромности, многоплановости,
даже громоздкости эта поэтическая драма со­
храняет вполне определенное живое единство
формы и содержания.
69

Две части «Фауста» — целая вселенная.
В них заключен земной реальный мир шумных
городов и тихих лесных убежищ, пышных двор­
цов и убогих лачуг, океанов и пустынь, гор и
равнин. В этом мире сменяются ночи и дни,
времена года и исторические эпохи, и люди
всех родов и состояний любят, сражаются, тру­
дятся, веселятся, страдают, торжествуют, гиб­
нут... И рядом с земным реальным миром,
вокруг и внутри него раскрывается другой, ска­
зочный мир безудержно изобретательной,
дерзкой фантазии, — образы древних и новых
мифов, легенд, преданий. И тут же еще один
мир — причудливый мир философских алле­
горий и символов.
Все очень разные, несхожие между собой
части огромной драматической! поэмы объеди­
няет общая основа.
Не просто общая идея, потому что в драме
воплощена не одна, а много идей. Нет, это
именно общая основа — постоянство автор­
ского отношения к действительности, отноше­
ния, которое в самом главном остается неиз­
менным в течение всей жизни Гете. В «Фаусте»
это выражено в неослабном стремлении героя
к творческой деятельности, в его неутолимой
жажде познания, в нераздельности его мыш­
ления и эмоционального мировосприятия.
Непримиримо противоречивые мысли и
чувства Фауста неотделимы друг от друга,
как «две души в одной груди». И драме в це­
лом присущи общие, трагически неразреши­
мые внутренние противоречия.
Пылкое жизнелюбие Фауста и его стрем­
ление к личному счастью часто противоречат
70

и его сознанию, и его совести. Он понимает,
что человек не может быть счастлив в оди­
ночку, что сам он неразрывно связан со всем
человечеством и что его неутолимое желание
утвердить прежде всего свою творческую ин­
дивидуальность противоречит его же меч­
там о гармонической разумной жизни всех
людей.
Представления Фауста (и Гете) о посте­
пенности развития истории, о незыблемости
вечных нравственных законов отрицаются
не только мефистофельской остроумной и ча­
сто почти революционной критикой действи­
тельности, но и воплощенным во всей драме
сознанием необходимости великих коренных
переворотов. ’
Утверждая объективную необходимость
буржуазного прогресса, трагедия вместе с тем
раскрывает и его жестокую бесчеловечность.
Эта противоречивая,— но именно в своей
противоречивости постоянная, — общая идей­
ная основа «Фауста» образовалась как след­
ствие развития мировоззрения Гете в течение
всей его жизни.
Он не писал специальных философских
трудов, но в его стихах и романах, литера­
турно-критических и научных статьях, в пись­
мах, и с особенной силой именно в «Фаусте»
воплощено вполне определенное философское
мировоззрение, принципиально противополож­
ное идеалистическим теориям его современни­
ков— Канта, Фихте, Шеллинга и Гегеля.
Гете представлял себе мир как объектив­
ную реальность, как великое единство, в кото­
ром идеальные элементы неразрывно связаны
71

с материальными. Он был убежден, что разум
и душа человека и его общественное истори­
ческое существование неотделимы от природы
и что жизнь и развитие людей определяется их
практическим взаимодействием со всей окру­
жающей их материальной действительностью.
Поэтому он не мог принять учения Канта,
отделявшего мир субъективно значимых «ве­
щей для себя» от мира объективно сущих, но
не познаваемых «вещей в себе».
Поэтому он отверг и заинтересовавший его
на некоторое время шеллинговский идеалисти­
ческий пантеизм. Шеллинг проповедовал
«абсолютное тождество» материи и духа, осно­
ванное на мистическом, религиозно-романти­
ческом представлении о мире. В противополож­
ность этому для Гете мир всегда был предме­
том разумного естественно-научного позна­
ния.
Поэтому ему был глубоко чужд и субъек­
тивный идеализм Фихте, с его «абсолютным
субъектом» — первопричиной всего сущего.
Поэтому неприемлемой оказалась для Гете
и «абсолютная идея» Гегеля, который во
всем — во вселенной и в политической и куль­
турной истории — видел разные стадии «ино­
бытия духа». В отличие от него Гете не мог
и не хотел отделять человека от природы,
мысль от чувства, дух от материи.
Не могла соблазнить его и гегелевская
идеалистическая диалектика, выраставшая из
познания противоречий, раскрывающихся в
«саморазвитии» все той же абсолютной идеи.
Гете был не настолько проницательным фило­
софом, чтобы под туманной оболочкой идеа­
72

лизма распознать глубокую правду открытых
и сформулированных Гегелем законов разви­
тия. Ведь только Маркс и Энгельс сумели понастоящему обнаружить их истинность и
реальное значение для познания природы и
истории, поставив «с головы на ноги» геге­
левский диалектический метод.
Однако Гете и сам, независимо от Гегеля,
открывал внутреннюю противоречивость от­
дельных явлений и всего хода развития че­
ловеческого общества. Ведь я он, — так же,
как автор «Логики», — учился у той же вели­
кой наставницы, Французской революции,
впервые с такой силой обнаружившей глубо­
кие диалектические закономерности, скрытые
в подпочве истории.
Но гетевская диалектика была стихийной
и конкретной, а не умозрительной,, не отвле­
ченной, была столько же философской, сколь­
ко поэтической. Его гениальные, хотя и не
систематизированные диалектические наблю­
дения воплощались и в работах по физиоло­
гии, и в стихах. Таким же стихийным, не си­
стематизированным, но всегда поэтически
конкретным было все материалистическое ми­
ровосприятие Гете.
Вновь переплавить сплав творенья,
Ломая слаженные звенья, —
Заданье вечного труда.
Что было силой, станет делом,
Огнем, вращающимся телом,
Отдохновеньем — никогда.

Пусть длятся древние боренья.
Возникновенья, измененья —
Лишь нам порой не уследить.
73

Повсюду вечность шевелится,
И все к небытию стремится,
Чтоб бытию причастным быть.
«Одно и все» (1821)
(Перее, Н. Вильмонта)

Гете не знал и не мог знать всех действи­
тельных закономерностей развития человече­
ского общества. Поэтому он отвергал классо­
вую борьбу, революцию. Им он противопо­
ставлял утопические представления о посте­
пенном гармоническом прогрессе. Но он
гениально угадывал в истории многое из того,
что не видели и не хотели видеть даже самые
мудрые из его философских современников, —•
например, материальные причины таких со­
бытий, как мятежи, войны, религиозные рас­
при, развитие государств. Он сознавал объек­
тивную необходимость, неизбежность все
новых и новых видоизменений человеческого
общества и глубоко трагическую противоречи­
вость буржуазного прогресса.

В обеих частях «Фауста» отразились не
только основные принципы, но и многие мель­
чайшие оттенки мировоззрения Гете, едва ли
не все особенности его поэтического мироощу­
щения и все завоевания его зрелого художе­
ственного мастерства.
Уже в самых ранних вариантах первой ча­
сти восприятие мира определяли неутолимая
жажда свободы, счастья и знания и безудерж­
ное стремление жить с людьми, в самой гуще
их повседневных забот, радостей и горе­
стей.
74

Элегическое «Посвящение» — мостик, пере­
кинутый автором между прошлым и настоя­
щим, между началом и завершением его тру­
да. Он обращается к «изменчивым теням», к
образам, которые возникли перед ним еще в
юности и вновь появляются многие годы спу­
стя. В новом мире, чуждом ему и его песням,
они напоминают о прежних мечтах и радостях,
о былой любви, былых друзьях. Но в заклю­
чительных строках грусть как бы отступает
перед силой поэзии, по-своему властно изме­
няющей связи времен:
Все близкое отходит вдаль, а давность,
Приблизившись, приобретает явность1.
(Перее. Б. Пастернака)

В первом прологе («Пролог в театре») ди­
ректор театра, поэт и комический актер бесе­
дуют, спорят об общих вопросах и задачах
сценического искусства.
Поэт говорит о «священных правах» твор­
чества, которое должно быть независимым от
повседневности, рассчитанным на века, дол­
жно воплощать благородные идеи и непод­
дельные страсти.
Но директор и комический актер призы­
вают его творить для сегодняшних зрителей
так, чтобы удовлетворять всем вкусам, чер­
пать из живой действительности и к ней же
обращаться:
Из гущи жизни загребайте прямо,
Не каждый знает, чем он сам живет,
И дорог тот, кто свет сюда прольет...

1 В дальнейшем везде, где не оговорено, перевод
Б. Пастернака,
7Ö

Так драме предшествует поэтически образ­
ное олицетворение тех древних, но всегда со­
временных, мучительных и плодотворных про­
тиворечий, без которых вообще нет искус­
ства.
Художник всегда стремится как можно
полнее выразить себя, свои самые затаенные
думы и чувства, самые высокие мечты. Но эти
субъективные стремления нередко противоре­
чат объективным возможностям восприятия,
противоречат вкусам, привычкам, потребно­
стям большинства читателей и слушателей,
мешают художественному произведению стать
общедоступным, привлекать и волновать мно­
гих людей.
Злободневность и общественно-историче­
ская конкретность — всегда необходимыеусловия настоящего художественного творчества.
Но, для того чтобы плоды этого творчества
стали бессмертны, они должны заключать в
себе и некие общие, всечеловеческие нравст­
венные и эстетические ценности. Нет искус­
ства без тех высоких порывов, которые оли­
цетворяет «поэт» в прологе. Но нет его
и тогда, когда вдохновенный художник за­
бывает о требованиях действительности,
олицетворенных «директором» и «комическим
актером».

Во втором прологе образы бога и дьяво­
ла — создания религиозной и, значит, наибо­
лее широко распространенной в ту пору ми­
фологии — олицетворяют реальные понятия
добра и зла, созидания и разрушения.
76

«Господь» — добродушный, мудрый ста­
рик, мирно беседует и дискуссирует с дьяво­
лом. И оба они явно симпатизируют друг
другу. Господь признается:
Таким, как ты, я никогда не враг.
Из духов отрицанья ты всех мене
Бывал мне в тягость, плут и весельчак.
Из лени человек впадает в спячку.
Ступай расшевели его застой...

Мефистофель уже в самом конце пролога
замечает:
Как речь его спокойна и мягка.
Мы ладим, отношений с ним не портя.
Прекрасная черта у старика —
Так человечно думать и о черте.

Добрая ирония Гете ни на миг не стано­
вится ни кощунственной насмешкой, ни рели­
гиозным умилением. Но тем более уверенно
заставляет он служить себе образы бога и
дьявола, используя их как художественные
символы, придавая тем самым живую поэти­
ческую конкретность отвлеченным понятиям
гуманности, доброты, оптимизма, веры в чело­
века, но так же и понятиям скептического
недоверия, пессимизма, презрения к людям.
В самой картине мирного сосуществова­
ния бога и черта воплощена живая диалек­
тическая закономерность — близость и даже
взаимная зависимость непримиримо противо­
положных сил.
Мефистофель — беспощадный и проница­
тельный обличитель — судит о *людях недву­
смысленно:
77

Человек таков,
Каким всегда был испокон веков.
Он лучше б жил чуть-чуть, не озари
Его ты божьей искрой изнутри.
Он эту искру разумом зовет,
И с этой искрой скот скотом живет.

Впрочем, и дьявол по-своему гуманист:
Человеку бедному так худо,
Что даже я щажу его покуда.

Возражая Мефистофелю, господь вспоми­
нает о Фаусте, которого считает своим верным
слугой.
В ответе Мефистофеля заключены уже
первые черты характеристики центрального
образа и введение,к основной теме трагедии:
Он рвется в бой и любит брать преграды,
И видит цель, манящую вдали,
И требует у неба звезд в награду
И лучших наслаждений у земли.
И век ему с душой не будет сладу,
Что б эти поиски ни принесли.

Бог уверен в Фаусте, и Мефистофель пред­
лагает ему спор:
У вас я сумасброда отобью,
Немного взявши в выучку свою...

Бог принимает вызов:
Ты проиграл наверняка.
Чутьем по собственной охоте
Он вырвется из тупика.

Но Мефистофель твердо рассчитывает на
выигрыш:
Вы торжество мое поймете,
Когда он, ползая в помете,
Жрать будет прах от башмака.

78

В этом споре — экспозиция драмы. Как от­
мечал сам Гете, он перекликается с началом
библейской «Книги Иова», когда бог и дья­
вол спорят о человеке. Дьявол уверяет, что
если добродетельный Иов испытает незаслу­
женные и жестокие беды, то не сможет сохра­
нить чистоту души и верность богу. И хотя
библейская притча должна была служить
прославлению божественного могущества,
она становится прежде всего утверждением
трагического величия человека. Именно это
привлекло к ней и великого богоборца Гете,
хотя в его «Прологе» заключен еще и иной, бо­
лее сложный философский смысл, который
очень точно истолковал Н. Чернышевский в
примечаниях к переводу «Фауста».
«Нет надобности говорить, что у Гете Ме­
фистофель— выражение безграничного отри­
цания, (в теории и в жизни), скептицизма.
Скептицизм есть зло, страдание, но он не гу­
бит сильного душою человека. Так и Мефисто­
фель не в силах погубить Фауста. Отрицание
ведет только к новым, более чистым и верным
убеждениям. Так и Фауст, по мысли Гете, вы­
раженной в прологе, должен выйти из борьбы
с Мефистофелем как победитель его, выйти
еще более прежнего достойным служителем
верховной истины... Чистый дух 1 (то есть, по
смыслу Гете, выражение разума) предчув­
ствует, что человеку (Фаусту) должно до­
стичь истины и добра силою отрицания, без­
граничного сомнения. С отрицанием, скепти­
1 Так в русском переводе во избежание придирок
цензуры был назван бог.
79

цизмом разум не враждебен: напротив, скеп­
тицизм служит его целям, приводя человека
путем колебаний к чистым и ясным убежде­
ниям... Отрицание, скептицизм необходим че­
ловеку как возбуждение к деятельности, кото­
рая без того заснула бы. И именно скептициз­
мом утверждаются истинные убеждения»1.

1 «Звенья», II, Academia, М, — Л. 1933, стр. 99—101.

БЕЗУДЕРЖНЫ СТРЕМЛЕНИЯ И СТРАСТИ
(1-я часть)
«Фауст» Гете, создание одного чело­
века, который сам был полнейшим выра­
жением Германии и который в своем со­
здании представил символ духа своего
отечества, в форме оригинальной и свой­
ственной его веку.
В. Г. Белинский

Фауст предстает вначале как старый уче­
ный, познавший все, что мог извлечь из книг,
но не удовлетворенный бесплодными зна­
ниями. В поисках настоящего смысла жизни
он вызывает Духа земли, сущность которого
В буре деяний...
В извечной смене
Смертей и рождений.

Именно в нем Фауст видит свой «прооб­
раз». Но Дух земли — олицетворение находя­
щегося в вечном движении реального мира —
презрительно отказывается от родства с вы­
звавшим его книжником:
О нет, с тобою схож
Лишь дух, который сам ты познаешь.

Неудовлетворенному собою, своими зна­
ниями и жизнью, Фаусту противостоит его по­
мощник — ограниченный и самодовольный
81

Вагнер, разглагольствующий о мнимых до­
стоинствах формальной науки, о том, что всего
приятней, обращаясь к прошлому, сознавать,
«как далеко шагнули мы вперед». Вагнер оли­
цетворяет плоский оптимизм умеренного и кон­
сервативного просветительства, уверенную в
себе бескрылую эмпирическую мысль.
Ведь человек дорос,
Чтоб знать ответ на все свои загадки.

Фауст не может довольствоваться таким
самообманом. Его гнетет сознание бессилия.
Он понимает, что «переоценил свои права» и
заслуженно посрамлен Духом земли, которого
смог вызвать, но не мог удержать. Он убе­
дился в том, что
У природы крепкие затворы

и она не отдает своих тайн.
В отчаянии он решает покончить с собой.
Чтоб утвердить свое достоинство перед непо­
знаваемыми, безликими силами природы и
судьбы, он приказывает себе:
Распорядись собой, прими решенье,
Хотя бы и ценой уничтоженья.

Он готов был уже осушить чашу с ядом, но
его удержали внезапно раздавшийся коло­
кольный звон и пасхальное пение. Хоры анге­
лов и «жен-мироносиц» (тех, кто согласно
евангелию хоронили Христа) поют о силе всеспасающей любви.
Эти звуки напоминают ему детство, чи­
стые, светлые мечты далекого прошлого.
И Фауст решает остаться жить, решает не из
82

благочестия, которого в нем нет, а потому что
пробужден «веянием... весенним» этих песен.
За этой вначале сумрачной, а затем вдох­
новенно патетической сценой следует шумная,
пестрая картина народного гулянья у город­
ских ворот. Звучат бесхитростные речи горо­
жан и крестьян, подмастерьев, служанок, сту­
дентов, причитает нищий, поют солдаты...
Сюда приходят Фауст и Вагнер. Наблюдая гу­
ляющих и пляшущих, Фауст говорит:
Как человек, я с ними весь,
Я вправе быть им только здесь.

Вагнер, напротив, презрительно сторонится
«забав простонародья». Веселая пляска и
озорная песня крестьян заглушают брюзгли­
вые замечания Вагнера. Народ приветствует
Фауста; в нем узнали сына и помощника того
врача, который во время чумы бесстрашно
помогал людям.
Вагнер восхищен славою своего учителя.
Но Фауст с горечью возражает. Его отец, «не­
людим-оригинал», увлекался алхимией, лечил
больных «мудреным зельем»; Фауст не может
простить себе, что и сам по примеру отца
«отраву тысячам давал», распространял ле­
карства, которые не излечивали, а убивали
больных...
Рассудительный Вагнер утешает его тем,
что необходимо пользоваться «умением... от
старших перешедшем». Но Фауст отвергает
это. Он стремится вырваться из «лжи окруж­
ной»:
В том, что известно, пользы нет.
Одно неведомое нужно.
83

Именно в этой сцене на фоне народного
праздника, в споре с ученым обывателем Ваг­
нером звучит монолог Фауста, в котором вы­
ражено неразрешимое трагическое противоре­
чие его жизни:
...Две души живут во мне,
И обе не в ладах друг с другом.
Одна как страсть любви пылка
И жадно льнет к земле всецело,
Другая вся за облака
Так и рванулась бы из тела...

И снова переход — резкий переход в раз­
витии сюжета, в общем настроении и в харак­
тере сценических выразительных средств.
Мефистофель в образе черного пуделя воз­
никает как зловещая тень и следует за Фау­
стом в его рабочую комнату...
Речь Фауста в новой сцене отчетливо раз­
делена на две темы. Они выражены в ритми­
чески и стилистически разных стихотворных
формах. Так противоречивость, раздвоенность
(«две души в одной груди»), борьба двух
правд — жизнеутверждающей любви и беспо­
щадного скепсиса — выражается наглядно и
внятно. Размышления о первоосновах челове­
ческого бытия прерываются словами, обращен­
ными к пуделю, который беспокойно мечется
по комнате...
Первая тема начинается светлым и вдох­
новенным песенным ладом:
В душе, смирившей вожделенья,
Свершается переворот.
Она любовью к провиденью,
«Любовью к ближнему живет.
84

Вторая тема врывается интонациями раз­
говорной речи:
Пудель, уймись и по комнате тесной не бегай.
Полно ворчать и обнюхивать дверь и порог.
Ну-ка — за печку и располагайся к ночлегу.
Право, приятель, на эту подушку бы лег...

Первую тему в этой сцене завершает пере­
вод евангелия. В этом эпизоде ключ к одной
из очень существенных идеологических основ
всей драмы.
Формуле христианского идеализма «В на­
чале было слово» Фауст противопоставляет
утверждение — «В деянии начало бытия».
Вторая тема перерастает в ряд сцен, кото­
рые становятся открытым началом основного
драматического конфликта. Заклятье Фауста
вынуждает Мефистофеля открыть себя, сбро­
сить личину черного пуделя. Он представ­
ляется, как
Часть силы той, что без числа
Творит добро, всему желая зла.

В споре Фауст свысока третирует черта,
которого он привязал к месту заклятьем. Но
человека усыпляет пение духов — подручных
Мефистофеля, и тот удирает, хитростью вы­
свободившись из магического закрепощения.
В следующей картине продолжается спор
Фауста с вернувшимся Мефистофелем. Фауст
опять одержим неутолимой тоской. Он не мо­
жет довольствоваться теми светлыми наде­
ждами, той гордой уверенностью, которые
вдохновляли его накануне — в предшествую­
щей сцене. Он горько сетует на свое бессилие,
86

на несоответствие стремлений и возможно­
стей:
Я слишком стар, чтоб знать одни забавы,
И слишком юн, чтоб вовсе не желать...
Бог, обитающий в груди моей,
Влияет только на мое сознанье,
На внешний мир, на общий ход вещей
Не простирается его влиянье.
Мне тяжко от неполноты такой...

Нарастает гневный порыв, и Фауст опять
отрекается от жизни и жалеет, что был слаб
«в тот миг разлада», когда не решился покон­
чить с собой. Он разражается проклятьями:
Я проклинаю самомненье,
Которым дух наш обуян,
И проклинаю мир явлений,
Обманчивых, как слой румян...
Я шлю проклятие надежде,
Переполняющей сердца.
Но более всего и прежде
Кляну терпение глупца.

Мефистофель предлагает ему уйти:
Вон из пут и мрака кабинета
В простор большого света.

Он обязуется исполнять все желанья Фау­
ста, обещает дать ему то, «чего не видел
свет», и покорно служить до тех пор, пока тот
не ощутит удовлетворение. Так создается «за­
вязка» трагической коллизии, завязывается
узел основного конфликта, образующего об­
щую сюжетную осйову обеих частей драмы.
Фауст соглашается заключить договор с дья­
волом.
Едва я миг отдельный возвеличу,
Вскричав: «ЛАгновение, повремени!» —
Все кончено, и я твоя добыча.
86

Но согласие Фауста еще отнюдь не озна­
чает победы Мефистофеля, не означает реше­
ния, исхода той борьбы внутренних противо­
речий, которая до этого, начиная с самой пер­
вой сцены, определяла все мысли и действия
героя. Мефистофель еще ничего не достиг,
уговорив Фауста вступить с ним в соглашение.
И тщетно, хитроумный соблазнитель предла­
гает человеку, разочаровавшемуся в науке и
в себе, все мыслимые земные наслаждения и
радости. Фауст ищет иного:
О радостях и речи нет,
Скорей о буре, урагане,
Угаре страсти разговор.
С тех пор как я остыл к познанию,
Я людям руки распростер,
Я грудь печалям их открою
И радостям — всему, всему,
И все их бремя роковое,
Все беды на себя возьму.

В последующей сцене Мефистофель, при­
няв облик Фауста, беседует с любознатель­
ным студентом. Он беспощадно издевается
над различными областями наук и высмеи­
вает предрассудки схоластической философии
и наивные претензии буржуазного просвеще­
ния. Именно здесь произносит он слова, ко­
торые так любили и Маркс и Ленин:
Теория, мой друг, суха,
Но зеленеет жизни древо.

...Начинается новая жизнь Фауста.
Мефистофель вводит его сперва в круг ве­
селых гуляк — любителей вина и песен.
87

Затем увлекает его на кухню ведьмы, чтобы
опоить волшебным зельем, возвращающим
молодость и возбуждающим любовь.
И когда Фауст встречает Маргариту, он
забывает обо всем, захваченный любовью. Он
требует, чтобы Мефистофель помог ему за­
воевать девушку. Он упорно обольщает ее, да­
рит драгоценности, прибегает к содействию
разбитной соседки. Но и в любви Фауст не­
последователен, не может освободиться ни от
мучительной раздвоенности, ни от помощи
Мефистофеля.
...В придаче к тяге ввысь
...Дан низкий спутник мне. Я без него
Не обойдусь...

Трагически безысходны судьбы обоих лю­
бящих— Фауста и Маргариты.
Он не может жить без «тяги ввысь», не хо­
чет довольствоваться только своим, только
личным, только любовным счастьем. По­
этому, искренне любя Маргариту, он все же
не может целиком отдать себя ей, не хочет
замкнуться в том тихом, светлом, добром, но
крохотном мирке, который неизбежно стал бы
завершением их счастливой любви. Но, без­
удержно страстный, упивающийся вновь обре­
тенной молодостью, он не способен устоять
перед соблазнами, не способен отказаться от
радостей этой любви. И тем самым обрекает
возлюбленную на гибель.
Она—добрая, чистая душой, самозабвен­
но и доверчиво любящая — живое олицетво­
рение самых здоровых сил земной действи­
тельности, народности, женственности... Но
88

именно поэтому, бесхитростно простая, обая­
тельная и ограниченная в своем очень кон­
кретном личном обаянии, она не может дать
Фаусту даже одного мгновения полного, ни­
чем не омраченного счастья. Потому что его
мечты и стремления бесконечны. Его влекут
беспредельные просторы познания и та неиз­
бывная творческая деятельность, которая
определила первопричины всего сущего,—
«в деянии начало бытия», — и никогда не
прекратится. Фауст не может довольствоваться
только индивидуальным счастьем:
Все счастье человечества, все горе —
Все соберу я в грудь свою одну.
(Перее. Н. Холодковского)

Он горячо любит все человечество, но его
любовь к Маргарите оказывается эгоистич­
ной и поэтому жестокой, губительной. А Мар­
гарита могла любить только его одного. И лю­
била самоотверженно, безоглядно, жертвуя
всем, забывая обо всем, кроме счастья воз­
любленного... Но она могла и хотела жить
только в своем тесном замкнутом мире.
Беззаветная щедрость ее любви нарушила
строгие моральные законы этого мира. И по­
тому что Маргарита была такой цельной, ду­
шевно чистой, органически чуждой лжи и при­
способленчеству, она сломилась под тяже­
стью своего «греховного» и недолгого счастья.
Она не могла ни продлить, ни отстоять его.
Таким образом, именно те живые черты
женского обаяния и нравственного облика
Маргариты, которые возбудили и все уси­
ливали любовь Фауста, сделали девушку
89

достойной этой любви и в то же время стали
причинами ее неизбежной гибели.
И, напротив, те же особенности мировос­
приятия и психологии Фауста, которые опре­
делили трагическую и губительную незавер­
шенность его любви, в то же время воспрепят­
ствовали успеху низких, коварных замыслов
Мефистофеля. Счастье, обретенное Фаустом
в объятиях Маргариты, не принесло ему того
прекрасного, но рокового мгновения, которое
он захотел бы остановить.
Однако в истории любви и гибели Марга­
риты воплотились не только эти диалектиче­
ские закономерности фаустовской и всечело­
веческой трагедии, — трагедии которую со­
здают непримиримые противоречия между
зыбкими возможностями личного счастья для
отдельного человека и суровыми требова­
ниями общественно-исторической необходимо­
сти, между предписаниями нравственных за­
конов и реальными условиями тех великих
задач, что возникают в служении общему
благу, науке, государству, народу...
В судьбе Маргариты олицетворена еще и
горестная доля многих миллионов девушек,
живших и живущих в таких общественных
условиях, когда женщина считается сущест­
вом низшего разряда, когда радость любви
доступна ей лишь при соблюдении жестких
норм, установленных вековыми предрассуд­
ками, которые оказываются часто непреодоли­
мыми препятствиями на пути к настоящей
любви и к счастью материнства. И в эгоисти­
ческой любви Фауста — правдивое художест-.
венное обобщение неумолимо жестокого мно­
90

говекового опыта взаимоотношений мужчин и
женщин в классовом обществе.
Внутренняя логика событий и коварное по­
собничество Мефистофеля вынуждают Фауста
лгать, обманывать и даже стать убийцей
брата Маргариты. Но ее он любит по-настоя­
щему и хотел бы спасти от казни. Однако
даже хитроумный дьявол не может помочь
там, где противодействует неподвластная ему
живая совесть девушки. И трагическая вина
Маргариты, — убийство ребенка, гибель бра­
та, — искупается очистительной силой ее
любви, ее раскаяния. Она обрекает себя на
смерть, но тем самым нравственно возвы­
шается и над Мефистофелем и над Фаустом.
Характерно,
что Мефистофелю — духу
зла — так и не удалось завоевать ее доверие,
он мог воздействовать на судьбу Маргариты
только через других — влияя на соседку, на
Фауста.
Дьяволу пришлось затратить немало уси­
лий, чтобы сперва разжечь неистовые страсти
и усыпить нравственное сознание Фауста,—
(сцена в лесной пещере), а затем, чтоб от­
влечь его хоть на время от угрызений совести,
от забот об обманутой возлюбленной. Для
этого он увел Фауста на праздник нечистой
силы.
Сцены «Вальпургиевой ночи» занимают в
драме очень существенное и многозначное
место. В них та отвлекающая и притом фан­
тастическая, нереальная и «нечистая» сила,
которая помешала Фаусту быть возле Марга­
риты в роковые дни, когда она родила, убила
ребенка, попала в тюрьму... Эти сцены соз­
91

дают как бы своеобразный ритмический пере­
бой в развитии основной фабулы. Чередова­
ние бешеных темпов дьявольской свистопля­
ски с плавными, эпически неторопливыми
эпизодами подготавливает стремительно раз­
вертывающуюся заключительную картину.
В то же время именно такая нарочитая от­
влекающая промежуточность «Вальпургиевой
ночи» позволяет ей приобрести и вполне само­
стоятельную значимость.
Пляски, песни, диковинные беседы и поэ­
тические излияния ведьм, колдунов, таинст­
венных голосов, «блуждающих огней» и
таких символических персонажей, как «гене­
рал», «красавица», «матрона», «светский чело­
век», «любопытный путешественник», «идеа­
лист», «реалист», «скептик», «подлецы», «лов­
качи», «простаки» и т. д., становятся выраже­
ниями самых разнообразных идей, событий,
проблем. Извергаются каскады афоризмов —
шуточных и серьезных, пародийных и элегиче­
ских, грубо циничных и изящно остроумных
коротких стихотворных изречений. В них
много намеков и прямых указаний на злобо­
дневные события, полемические выпады про­
тив литературных врагов автора и т. д. В при­
чудливом переплетении случайных шуток и
закономерно развивающихся мыслей автора,
великих и малых истин переливается всеми
красками многоликая и пестрая, как сама
жизнь, одновременно и философская и поэтиче­
ская, мудрая ирония Гете. Так, например,
он весело издевается над незадачливым
«идеалистом»:
92

Я — содержанье бытия
И всех вещей начало.
Но если этот шабаш — я,
То лестного тут мало...

И не менее беспощадно высмеивает «скеп­
тика», противопоставляющего идеалистиче­
ским иллюзиям бесплодную пустоту «абсо­
лютного» недоверия.
Забыли, так попутал черт,
Где зад у них, где перед.
Нет, только тот во взглядах тверд,
Кто ничему не верит.

Интермедия «Сон в Вальпургиеву ночь»,
в которой одновременно выступают персо­
нажи шекспировской комедии-сказки «Сон в
летнюю ночь» (Оберон, Титания, Пук) и па­
родийные изображения современников Гете,
служит воистину «интермедией», то есть про­
межуточным действием. Это веселая и беспеч­
ная шутка, развлекающая и отвлекающая чи­
тателя и зрителя, чтобы он отдохнул после
кошмара Вальпургиевой ночи и перед мрач­
ными событиями заключительных сцен.
За этим следует эпизод, единственный в
обеих частях драмы написанный прозой. Он
остался почти неизмененным от «Прафауста».
Н. Чернышевский предполагал, что своеобра­
зие этой сцены необходимо автору, «вероят­
но, для того, чтобы сильнее было впечатле­
ние, производимое ритмическим движением
следующей (последней) сцены, чтобы и внеш­
нею формою отличить раздумье (в Пасмур­
ном дне) от драматизма последней сцены»1.
1 «Звенья», II, стр. ПО.
93

В заключительной сцене в тюрьме речи
и песня обезумевшей Маргариты, страдания
Фауста, увидевшего страшные последствия
своей грешной любви, создают все нарастаю­
щую напряженность, которая внезапно раз­
ряжается как бы ударом грома в сшибке не­
примиримых сил: «Она погибла!»— «Она спа­
сена!»
Этим завершается двойное поражение Ме­
фистофеля. Устоял перед ним Фауст, — упи­
ваясь любовью, он не пожелал остановить
мгновение. Устояла и Маргарита — малень­
кая, слабая женщина не захотела его помощи,
отказалась спасать жизнь и счастье ценой со­
вести.
В автобиографической книге «Поэзия и
правда» Гете вспоминает, как его — молодого
студента — увлекла пьеса о чернокнижнике,
продавшем душу черту, которую он видел в
кукольном театре.
«Ведь я так же в ту пору много возился
во всяческих науках и довольно скоро обна­
ружил их тщеславие. И я так же за многое
принимался в жизни и каждый раз возвра­
щался все более неудовлетворенный и изму­
ченный».
«Лирической поэмой в драматической
форме» назвал «Фауста» восхищенный Белин­
ский. Это очень правильно, и доныне трудно
найти в мировой литературе другой пример
такого сочетания, казалось бы, несовмести­
мых элементов — драмы и лирики, сказочной
фантастики и просветительской, критической
94

мысли. Действие «Фауста» основано на зара­
нее данном традиционном сюжете; поступки и
речи разнообразных действующих лиц также
во многом определяются традиционными
источниками, созданы преданием. Но драма­
тическая фабула и взаимодействие персона­
жей становятся живой, образной и словесной
плотью лирического самовыражения поэтамыслителя, поэта, который всегда и прежде
всего был неуемным искателем сокровенного
действительного смысла в жизни отдельного
человека, в жизни народа и всего человече­
ства. И поэтому его лиризм, трагически нераз­
решимые, но плодотворные противоречия его
мировосприятия и мировоззрения и неутоли­
мая жажда деятельного слияния с окружаю­
щим миром, — так сказать, стремление к «мировоздействию», — не могли ограничиться ни
эпическим повествованием, ни призывной
риторикой, а требовали живого, динамичного,
непосредственно образного воплощения.
Так возникал «Фауст», в котором поэтиче­
ский гений Гете и его могучая, пытливая
мысль, расчленяющая мир и бесстрашно обоб­
щающая конкретный опыт ученого и поэтасозерцателя в художественных образах-сим­
волах, достигли того состояния, которое лучше
всего может охарактеризовать изобретенное
Герценом очень хорошее, несправедливо за­
бытое слово одействотворение.
Так, в первой части «Фауста» драматиче­
ский лиризм Гете стал живой плотью слож­
ного противоречивого, идейно-творческого
опыта его поколения, его эпохи.
95

Мечты, и надежды, и разочарования просве­
тителей; мятежные порывы «Бури и Нати­
ска»; страстная, гордая и тревожная любовь
к полузабытым преданиям национальной
старины; неудержимые и непоследовательные
стремления к слиянию с живой народностью;
глубокая вера в силы разума и презрительное
недоверие к плоской рассудочности, к уме­
ренному здравому смыслу; вдохновенное
утверждение и насмешливое отрицание; все
новые и новые непримиримо противоречивые
попытки решить древний спор между отдель­
ным человеком и обществом, его породив­
шим, воспитавшим, кормящим и угнетающим...
Все это так или иначе высказано непосред­
ственно, либо воплощено в образах или собы­
тиях первой части «Фауста».
Но в ней еще далеко до вывода. Только по­
ставлены вопросы, и притом еще не все из
тех, что задавал Гете истории и современно­
сти, человечеству и себе.
Понадобилось еще много лет, чтоб воз­
никли и созрели вторая часть, оба пролога и
посвящение, образуя великое единство завер­
шенного «Фауста».

ГИБЕЛЬ И ТОРЖЕСТВО ФАУСТА

(2-я часть)
...Пристают ко мне с вопросом, какую идею хо­
тел я воплотить в «Фаусте». Как будто я сам это
знаю и могу выразить. С небес через мир и дале
в ад — вот какова примерно моя мысль; но это не
идея, а ход действия. Я хотел далее показать, что
человек, непрестанно стремящийся к лучшему буду­
щему путем тяжких заблуждений, может достигнуть
избавления, а дьявол проиграет в этом споре; это,
правда, действенная, добрая мысль, которая многое
объясняет, но это не идея, лежащая в основе всей
трагедии вообще и каждой ее сцены в частности.
Хороша была бы моя трагедия, если бы я поста­
рался нанизать на тощую нить одной-единственной
сквозной идеи всю богатую, пеструю, в высшей сте­
пени разнообразную жизнь, какую изобразил в «Фа­
усте» .
Мне, как поэту .. было, в общем, не свойственно
стремиться к изображению абстрактного Я воспри­
нимал душою впечатления чувственные, полные жиз­
ни, прелестные, пестрые, бесконечно разнообразные:
живое воображение развертывало их предо мною;
мне как поэту оставалось лишь придавать художест­
венную форму созерцаемому и воспринятому, изо­
бражая его так живо, чтобы другие, прочитав или
услышав, получили те же впечатления, что и я.
Гете в разговоре с Эккерманом 6 мая 1827 года

В этих словах Гете истина неотделима от
вымысла, объективные внутренние законы
искусства от субъективных предрассудков
художника.
Настоящий поэт, настоящий художник
действительно не станет «нанизывать на то97

щую нить одной идеи» все обилие жизни,
кипящей вокруг него и наполняющей его тво­
рения. Такое «нанизывание» — дело не вдох­
новенных художников, а расчетливых иллю­
страторов.
Но тот процесс непосредственного восприя­
тия, творческой обработки и художественного
воссоздания впечатлений, о котором говорит
Гете, — разумеется, не просто стихийное дви­
жение образов из жизни в сознание худож­
ника и оттуда на бумагу (или на сцену, или
на полотно)... Нет, весь ход этого процесса
в конечном счете определяется теми идеями,
которые владеют сознанием художника.
Сравнивая обе части «Фауста», Гете гово­
рил:
«Первая часть целиком субъективна; все
в ней вырастает из более ограниченного мира,
более страстной индивидуальности и создает
полумрак... А во второй части нет почти ни­
чего субъективного, здесь предстает более
высокий, более обширный, более светлый, бо­
лее бесстрастный мир, и тот, кто не имеет из­
вестного образования и жизненного опыта, от
нее ничего не получит» (разговор с Эккерма­
ном 17. II. 1831).
Так он сам определял различие двух ча­
стей своего произведения — двух периодов
своей творческой деятельности, прежде всего
как различия идейные, различия точек зрения
художника. В схематическом плане «Фауста»,
составленном в 1800 году, Гете писал, что пер­
вая часть — это «смутная страстность» и
стремления к «личным наслаждениям жизнью,
которые черпаются извне», а вторая — «насла­
98

ждение от деятельности, направленной во­
вне».
Итак, в первой части герой прежде всего
субъективен, занят только своими страстями.
От них зависят и его отношения с внешним
миром. Фауст — заклинатель духов и возлюб­
ленный Маргариты — и по характеру, и по
мировосприятию, и по своим действиям
ближе всего к «бурным гениям», к неистово
эмоциональным индивидуалистам «Бури и На­
тиска».
Во второй части у Фауста уже существен­
но иное мировосприятие, иная деятельность.
Он занят главным образом не своими лич­
ными делами, а наслаждается «деятель­
ностью, направленной вовне».
Вторая часть не имеет ни сквозной единой
темы, ни такой четко определенной коллизии,
как первая. В ряду необычайно разнообраз­
ных сцен и эпизодов многие чередуются словно
без видимой связи между собой.
Гете говорил Эккерману (13 февраля
1831 года): «...При такой композиции важно
лишь то, чтобы отдельные части были по­
нятны и ясны, тогда как целое оставалось бы
необозримым, но именно поэтому снова и
снова привлекало бы людей так же, как при­
влекает всякая неразрешенная задача».
В первой сцене — прологе — на цветущем
лугу спит Фауст и над ним поет хор эльфов:
Достижимы все стремленья;
Посмотри, заря ясна
Меж медлительной толпою
99

Будь творцом отважных дел.
Всемогущ, кто чист душою,
Восприимчив, быстр и смел.

Гете объяснял смысл этого пролога: «Если
вспомнить, какие ужасы обрушились на Грет­
хен в конце первой части и как это должно
было потрясти всю душу Фауста, то ясно, что
я не мог сделать ничего иного, как полностью
парализовать героя, видеть и его погибшим,
чтобы затем уже после этой мнимой смерти
возжечь новую жизнь. Ради этого мне при­
шлось обратиться к тем благодетельным и
мощным духам, которых наши предания изо­
бражают в виде эльфов. В них все сострада­
ние и глубочайшее милосердие. Они не судят,
не спрашивают о виновности или невиновно­
сти, как это следовало бы в человеческих су­
дах. Для эльфов все это не имеет значения.
Им все равно, кто он — святой или злодей,
погрязший в грехе, «по заслугам ли несчастье
или без вины оно»... Их единственная цель,
чтобы он в глубоком, крепком сне освобо­
дился от ужасов и пробудился, омытый росой
забвения».
Фауст пробуждается и в поэтических раз­
мышлениях о земле и солнце, о природе и че­
ловеке высказывает по-прежнему тревожную
неудовлетворенность собой и страстную лю­
бовь ко всем воплощениям жизни, недоверие
к своим силам и стремление к подвигам...
В тронный зал императорского дворца при­
ходит Мефистофель; он готов заменить вне­
запно выбывшего из строя придворного шута.
100

Он издевательски комментирует доклады
канцлера, начальника войск, казначея и смо­
трителя дворца, которые один за другим со­
общают о нарастающих бедствиях, разорении
казны, междоусобицах, развале государства
и всяческих неурядицах.
В их речах развертывается неподдельно
реалистическая картина жизни феодальной
Германии. При этом конкретные описания хо­
зяйства и общественно-политического быта
XV—XVI веков становятся образами, в кото­
рых обобщаются закономерности развития
всякого классового общества, характерные
черты всех видов собственнических, хищниче­
ских взаимоотношений между людьми.
Мефистофель предлагает искать в недрах
земли средства, необходимые для того, чтобы
одолеть нужду. Это могут осуществить
Пытливый дух с природой в лад.

Педант-канцлер яростно возражает ему,
изобличает в ереси:
Природа — грех. Дух — сатана. И оба
Родят сомненья, недоверье, злобу.

В ответ на это Мефистофель весело изде­
вается над слепотой догматического мышле­
ния:
Узнал ученого ответ.
Что не по вас, — того и нет.
Что не попало в ваши руки, —
Противно истинам науки.
Чего ученый счесть не мог, —
То заблужденье и подлог...
101

В речах Мефистофеля, императора, канц­
лера, астролога и в репликах народа звучат
лапидарные афоризмы, остроумные и мудрые
суждения, многие из которых стали крыла­
тыми словами, пословицами, вошли в живой
фонд немецкого языка. В этом «Фауст» срод­
ни «Горе от ума».
...Спим на заложенной перине.
...Что шут нашепчет на ушко,
Мудрец объявит широко.

...Потемки — истине во вред.
...Кто блага ждет — пусть будет благ.

...Кто хочет вина — пусть давит гроздья.

Мефистофель завоевал доверие легкомыс­
ленного императора, но тот откладывает все
дела на время карнавала.
В сцене маскарада в праздничном шествии
проходят группами и поодиночке разнообраз­
ные аллегорические маски. Одни олицетво­
ряют отвлеченные понятия: «боязнь», «наде­
жду», «мудрость», другие представляют опре­
деленные общественные группы или ремесла:
«садовницы», «садовники», «дровосеки», «па­
разиты», «полишинели». Образы античной
мифологии: Плутон — бог подземного царства
и владелец недр, наполненных сокровищами,
Парки — богини судьбы, сатиры, грации,
нимфы сменяются образами старонемецких
сказок — гномами, великанами. Реалистиче­
ские маски — «пьяный», «скряга», «тощий», «са­
тирик», «мать» — выступают рядом с фантасти­
102

ческими: «венок», «оливковая ветвь», «почки
роз».
Такое смешение и чередование личин и на­
рядов достаточно убедительно мотивировано
внешними обстоятельствами — карнавальной
ночью.
Но каждый из участников маскарада и ру­
ководящий ими всеми Герольд, — который то
и дело поясняет и комментирует происходя­
щее,— говорят о самых разнообразных фило­
софских, естественно-научных, социальных и
эстетических проблемах. Многое из сказанного
в этой сцене так же стало крылатыми рече­
ниями и поговорками.
Веселые «садовницы», расхваливая искус­
ственные цветы, украшающие их прически,
поют о том, что
суть искусства
Женской сущности сродни.

Их партнеры «садовники» поют о раз­
личных видах художественного познания
мира:
Розы могут быть воспеты,
Чуть распустится их кисть,
Яблоко же и поэту
Надо перед тем разгрызть...

Могучие и грубые дровосеки, вторгаясь в
веселый хоровод девушек и птицеловов, гово­
рят им и всем зрителям:
Без нашей дюжей
Работы черной
Замерзли б в стужу,
А то и хуже.

103

...Но мы вас греем
Теплее шубы,
Когда потеем
Мы, лесорубы.

Гномы — добытчики руд, сказочные доб­
рые духи горняков — рассказывают о своей
любви к труду, о том, как добывают сокро­
вища недр, и добавляют:
Хорошим людям мы — друзья,
Но нашим золотом из гор
Воспользуется сводник, вор,
Железо наше попадет
В распоряженье воевод,
Не мы виной, само собой,
Что гонят войско на убой.
...Тут наша общая беда...

Так, полушутя, полусерьезно причудливые
создания фантазии высказывают и непосред­
ственно представляют «в лицах» то, что поэт
думает о судьбах мира, об искусстве, природе,
истории.
И все вместе они создают ярко пеструю,
разноголосую и разноликую картину — алле­
горию беспредельного противоречивого много­
образия жизни.

Мефистофель и Фауст помогли императору
избавиться от затруднений. Они вводят бу­
мажные деньги, — казна пополнена, войска
получили жалованье, придворные осыпаны на­
градами. Император назначает Фауста и Ме­
фистофеля «хранителями всех недр».
Получив богатство, император пожелал,
104

чтобы в завершение карнавала ему показали
героев древних мифов Париса и Елену — об­
разы, олицетворяющие идеальную мужскую и
женскую красоту. Однако эта задача невы­
полнима для Мефистофеля — ведь он черт
христианского мира, а древним «язычникам
особый отдан ад», ему не подведомственный.
Чтоб добраться туда, необходимо обратить­
ся к самым таинственным всемогущим бо­
гиням— «Матерям», о которых даже Мефи­
стофель вспоминает с почтительным трепе­
том.
«Матери» — олицетворение таинственных
предвечных сил, животворных, материальных
основ бытия.
Их вечное жилище — глубина.

Гете не выводит их на сцену. Никакой зри­
мый или слышимый образ не может передать
того ощущения тайны и величия, которое
вызывает и дрожь безотчетного страха, и вме­
сте с тем непреодолимое желание прибли­
зиться, увидеть, постичь.
Для Гете первооснова мира — материя,
беспредельная во времени и в пространстве,
всеобъемлющая, бесконечно познаваемая и ни­
когда не познанная до конца, вечно живая и
вечно рождающая новые жизни, таинственная
и простая. Поэт-ученый воспринимает мате­
риальность мира необычайно живо,— одновре­
менно и философски и поэтически, — как слож­
ное диалектическое единство отвлеченных по­
нятий и конкретных предметов, как сочетание
тайных, непостижимых и явных, подвластных
105

людям сил и как самое первое ощущение
человека — ощущение близости матери. Это
восприятие и выражено в теме «Матерей».
Фауст отважно решается на подвиг, пугаю­
щий даже Мефистофеля. Он спускается к
«Матерям»...
Благодаря их помощи он вызывает образы
Париса и Елены, вызывает на потеху импе­
раторскому двору. Но при этом и самого
Фауста охватывает непреодолимая любовь к
Елене.
Второй акт второй части начинается сце­
ной, которая разыгрывается в старом жилище
Фауста, в обстановке первой сцены первой
части.
Фауст лежит в забытьи. Мефистофель на­
девает его старый плащ, вызывая пение озор­
ного «хора насекомых». Бакалавр, который в
первой части был робким студентом, слушав­
шим иронические поучения Мефистофеля, те­
перь беспредельно уверен в себе и уже сам
готов поучать.
Все опыт, опыт. Опыт это вздор.
Значенья духа опыт не покроет.
...Мир не был до меня и создан мной...
В пути мой светоч — внутренний мой свет-

Разглагольствования бакалавра пароди­
руют основные положения философии солип­
сизма. К отрицанию объективной реальности
мира вели в конечном счете и субъективно­
идеалистические умозрения Фихте, и его уче­
ников. Впрочем, сам Гете в разговоре с
106

Эккерманом (16. XII. 1829) говорил, что в об­
разе бакалавра не подразумевается никакое
определенное философское течение.
«...B нем персонифицирована та самона­
деянность, которая свойственна особенно мо­
лодежи. ...В молодости каждый так полагает,
что мир начался вместе с ним и существует
только для него».
В последующих сценах второго акта поэти­
ческий спор Гете со своими философскими
современниками еще более расширяется,
углубляется и становится уже необходимой
составной частью всего драматического сю­
жета.
Вагнер создает в колбе искусственного че­
ловечка — «гомункула». В течение многих ве­
ков алхимики верили, что можно искусственно
сотворить человека, найдя заветное смешение
элементов. Для Гете образ Гомункула служит
ироническим и в то же время трагическим
выражением неутомимой активности, но вме­
сте с тем и ограниченности отвлеченного мыш­
ления вообще.
Гомункул — порождение чистой мысли, и
в эпизодах, связанных с ним, воплощено отно­
шение Гете к идеалистической философии как
таковой. Он чтил отважные умозрения Канта,
Фихте и Гегеля, но видел сугубую отвлечен­
ность их теоретических систем и был убежден
в том, что они в конечном счете чужды на­
стоящей жизни.
Гомункул возникает как своеобразный про­
тивовес Фаусту.
Земной, живой, деятельный Фауст ищет
абсолютного .безграничного знания, абсолют­
107

ного бытия и абсолютной красоты (Елена),
то есть стремится к отвлеченному, общему,
безусловному.
Искусственное творение, воплощенная аб­
стракция— Гомункул, напротив, стремится к
живой ограниченности, к конкретному, част­
ному, обусловленному реальной действитель­
ностью.
Вот неизбежная вещей изнанка:
Природному вселенная тесна,
Искусственному ж замкнутость нужна..,
Пока я есть, я должен делать что-то,
И руки чешутся начать работу, —

говорит о себе Гомункул.
Но у него есть еще и непосредственно сю­
жетная драматическая функция. Он должен
стать проводником Фауста к Елене. Потому
что, хотя власть творческого воображения
Гете, казалось бы, самодержавна, он чтит и
блюдет законы внутренней логики искусства.
Мефистофель — немецкий, средневековый, ро­
мантический дьявол — не может сам по себе
вторгаться в иную эпоху, в языческую клас­
сику. В первый раз Фаусту помогли «Матери»,
но их таинственное величие не допускает по­
вторения. И Гете создает еще одно фантасти­
ческое соединительное звено, чтобы связать в
одной драме два мира, две эпохи.
Мефистофель считает себя сродни Гомун­
кулу— они даже величают друг друга «брат­
цем», «кузеном»: ведь они оба рождены чело­
веческой мыслью, беспокойной, томимой
сомнениями и страстями и неуемно деятель­
ной.
Гомункул — порождение дерзкой мечты
108

средневековья, становится проводником в мир
античной древности. Он покидает своего со­
здателя-эмпирика Вагнера и вместе с Мефи­
стофелем уносит Фауста, который стремится
к Елене.

В сценах «классической Вальпургиевой
ночи» действуют боги и полубоги, духи земли
и вод, сирены, ламии, сфинксы, дриады, не­
реиды, тритоны и действительно существовав­
шие некогда греческие философы-материали­
сты Анаксагор и Фалес.
Эти сцены требуют, пожалуй, наибольшего
числа комментариев и пояснений. Их содер­
жание полностью может быть воспринято
только заранее подготовленными читателями
или зрителями.
«Старая Вальпургиева ночь», — сказал Ге­
те, — монархична, потому что там везде чтут
дьявола как единственного главаря; а класси­
ческая совершенно республиканская, потому
что все течет вровень, в одной плоскости и
каждое существо значит столько же, сколько
другое, никто никому другому не подчиняется
и ни от кого другого не зависит» (разговор с
Эккерманом 21.11. 1831 года).
«Классическая Вальпургиева ночь» — при­
мер беспредельной дерзости гетевской фанта­
зии, которая в то же время отлично ужи­
вается с обширной философской, филологиче­
ской и естественно-научной эрудицией. Причем
и то и другое — и фантазия и эрудиция —
находят выражение в пластических скульп­
109

турных образах и в многообразно музыкаль­
ных стихах.
Гете вполне отдавал себе отчет в том, что
многие элементы его драмы и, в частности,
многие образы «Вальпургиевой ночи» по-на­
стоящему доступны только «посвященным»
людям, сведущим в мифологии, истории, ан­
тичной литературе, знающим искусство раз­
ных эпох. Но он был убежден, что со временем
все больше и больше людей будут обладать
этими знаниями.
Однако прежде всего он создавал цельное
произведение, которое должно было воздейст­
вовать на разум и чувства всей массой обра­
зов, всей силой драматического напряжения и
стихотворного лада.
Уже в самом сочетании понятий классич­
ности и «Вальпургиевой ночи» осуществля­
лось то фантастическое, но мотивирован­
ное внутренним развитием драмы слияние
античной древности и немецкого средневе­
ковья, научной реальности и поэтической
сказки, которым проникнута вся 2-я часть
«Фауста».
«Вальпургиева ночь» — конкретный образ
немецкого полуязыческого, полухристианского
фольклора средних веков. Это ночь на 1 мая —
праздник ведьм на горе Брокен. Гете переме­
щает ее в столь же конкретно обозначенное
место Греции (Фарсальские поля, верховья
реки Пеней). И переносит на другое число —
ночь на 9 августа. Это число — годовщина
битвы, в которой Юлий Цезарь разбил Пом­
пея и тем самым покончил с республикой и
заложил основы Римской империи. В самом
110

первом эпизоде все это объясняет колдунья
Эрихто (предсказавшая некогда гибель Пом­
пею). Затем действие растекается по трем
отдельным руслам.
Во-первых, Фауст продолжает искать Еле­
ну и находит новых помощников: мудрого кен­
тавра—Хирона, врачевателя и воспитателя
многих героев греческой мифологии, и проро­
чицу Манто. Они направляют его в преиспод­
нюю по следам Елены.
Во-вторых, Мефистофель ведет беседы с
многообразными сказочными и мифологиче­
скими существами, осваиваясь в незнакомом
ему мире античной и новосозданной поэтом
чертовщины. Вначале ему предстают грифы —
твари с орлиными головами, крыльями и льви­
ными туловищами, которые, согласно древ­
ним легендам, сторожат клады. С грифами
постоянно воюют аримаститы — племя одно­
глазых всадников. Сфинксы, полуженщины
полульвы, хранители самых древних старо­
египетских тайн, донимают смертных хитро­
умными загадками и умерщвляют недогадли­
вых. Сирены — хищные птицы с девичьими
лицами и волшебно чарующими голосами —
увлекают на гибель доверчиво прислушиваю­
щихся к ним путников. Ламии — кровожадные
существа — принимают обличья прекрасных
женщин. Форкиады — уродливые дочери мор­
ского бога Форкоса. Именно у них Мефисто­
фель заимствует новую личину для себя. Фор­
киады — самые безобразные существа антич­
ной
мифологии — оказываются
наиболее
подходящими образами для перевоплощения
111

немецкого дьявола, скептика и реалиста, свя­
завшегося с античным миром.
В-третьих, Гомункул, отделившись от Фа­
уста и Мефистофеля, стремится к тому, чтоб
из чистой мысли, из олицетворенной отвлечен­
ности превратиться в нечто конкретное, жи­
вое —
...полностью на свет произойти.

Он решается последовать совету Мефисто­
феля:
Кто не сбивался, не придет к уму,
И, если ты не крохоборец жалкий,
Возникни сам, сложись своей смекалкой.

Все, что происходит с Гомункулом, — поэ­
тическое выражение некоторых очень важных
философских и естественно-научных проблем,
занимавших Гете и его современников. В об­
разах древнегреческих философов Анаксагора
и Фалеса, журавлей и пигмеев, Сейсмоса
и Нерея олицетворены две теории происхо­
ждения земли, соперничавшие на рубеже
XVIII и XIX века.
«Вулканисты» утверждали, что поверх­
ность земли возникла в результате вулканиче­
ских процессов извержений и землетрясений,
а «нептунисты» полагали, что началом всей
жизни был мировой океан и земная почва об­
разовалась как следствие подводных процес­
сов, осаждений, коралловых образований
и т. п.
...След извержений гор зигзаги, —

говорит Анаксагор.
112

...Вся жизнь проистекла из влаги, —

возражает Фалес.
Но этот спор шире и значительнее конкрет­
ных геофизических вопросов. У Гете он обре­
тает новое общефилософское и даже общест­
венно-политическое значение.
«Вулканизм»
Анаксагора
оказывается
учением о естественной необходимости рево­
люционных переворотов, а «нептунизм» Фа­
леса — последовательной универсальной эво­
люционной теорией.
Во всем большом есть постепенность,
А не внезапность и мгновенность.

Гомункул должен выбирать между ними.
А враждуют они не только в теоретических
умозрениях. За Анаксагором — вулканистом
и революционером — стоят
...Мирмидоны,
Пигмеи, муравьи, народ смышленый,
Трудолюбивый, хоть и мелкота»

Фалес же ссылается на крылатых жу­
равлей, которые обитают в облаках и на во­
дах и побивают пигмеев — жителей горных
недр.
Гете в начале сцены как будто сочувствует
эволюционистам-нептунистам. Победителем в
споре остается Фалес, а его противник — Ана­
ксагор, воззвавший к луне с просьбой оказать
помощь пигмеям, только вызвал катастрофу:
обрушился лунный обломок, который давит,
не разбирая, правых и неправых.
113

Фалес уводит Гомункула на праздник
моря. Здесь морские боги — вещий Нерей и
постоянно беспредельно изменяющийся Про­
тей— должны посоветовать Гомункулу,
Как сделаться ему как все тела?

Протей зовет его в «извечную пучину»...
«на обрученье с Океаном». Фалес одобряет
этот совет:
Начни творенья путь сначала.
...Пройди созданий ряд законный,
До человека далеко.

Таким образом, устами Фалеса здесь воз­
вещается основной принцип эволюционной
теории происхождения видов. Тогда эта тео­
рия только начинала возникать, и Гете-ученый
был одним из предшественников Дарвина.
Здесь Гете-поэт противопоставляет Гомунку­
лу — беспокойному и бесплотному созданию
человеческой мысли — образ прекрасной Га­
латеи, богини морской пены.
Несмотря на свой бесстрастный
Олимпийский вечный род,
По-людски она прекрасна
И, как смертная, влечет...

Устремившись к ней, Гомункул разбивает­
ся и «вытекает в волну целиком».
Так фантастическая тень Фауста на свой —
прямо противоположный — лад повторяет тра­
гическую коллизию первой части.
Любовь Фауста к Маргарите не могла за­
вершить его исканий, не могла примирить его
с самим собой и принесла гибель девушке,—
114

гибель в этой жизни и спасение в ином, идеаль­
ном мире.
Любовь Гомункула к Галатее губит самого
искателя, вернее, уничтожает его условное
идеальное существование в колбе и сулит
иную, настоящую жизнь в материальных сти­
хиях воды, огня, земли и воздуха.
Сирены поют хвалу Эросу, в котором «на­
чало всего», и действие завершает торжест­
венный ликующий хор всех участников «клас­
сической Вальпургиевой ночи»:
Слава воздуху. Хвала
Тайнам суши без числа.
Всем у этой переправы
Четырем стихиям слава.

Эрос — предвечная сила взаимного притя­
жения, созидания, рождения, сила творческого
развития природы и человеческой любви.
Таким образом оказывается, что в споре
Анаксагора и Фалеса, то есть вулканическо­
го — революционного и нептунистского — эво­
люционного мировоззрений Гете все же не
сделал однозначного выбора. И хотя субъек­
тивно он больше сочувствует «либералу» Фа­
лесу, но в итоге он решает диалектически, —
приемлет живое единство противоречий огня
и воды, воздуха и суши и славит все сочетаю­
щий Эрос.

В отдельных образах и во всем развитии
эпизодов «классической Вальпургиевой ночи»
заложены еще и другие мысли и наблюдения
поэта-ученого.
115

Так, например, советский исследователь
Н. Вильмонт в предисловии к «Фаусту» спра­
ведливо отмечает определенную поэтическую
закономерность последовательного чередова­
ния эпизодов. В начале «...толпятся низшие
стихийные силы греческой мифологии, чудо­
вищные порождения природы, ее первые мощ­
ные, но грубые создания: колоссальные
муравьи, грифы, сфинксы, сирены; все это
истребляет друг друга, живет в непрестанной
вражде. Над темным кишением стихийных сил
возвышаются уже менее грубые порождения:
полубоги, нимфы, кентавры. Но и они еще
бесконечно далеки от искомого совершенства.
И вот предутренние сумерки мира прорезает
человеческая мысль—философия Фалеса и
Анаксагора: занимается день благородной эл­
линской культуры. Все возвещает появление
прекраснейшей».
Однако при всем обилии и необычайном
разнообразии мыслей, идей, сказочных и науч­
ных образов «классическая Вальпургиева
ночь» представляет собой в общем цельную
картину — поэтическое и драматическое — и,
значит, слышимое и зримое единство.
Говоря об этих сценах, Гете заметил, что
не мог бы написать их, «если бы всю жизнь
не занимался изобразительным искусством».
Он сам отчетливо зрительно представлял сёбе
все это, и зримость, скульптурная объемность
отличает почти все созданные им образы —
даже «бестелесного» Гомункула.
Гете возражал Эккерману, который выска­
зывал опасения, что не все будет понятно
читателям:
116

«Почему же нет... ведь все рассчитано на
чувственное восприятие, на сценическое пред­
ставление и будет для каждого достаточно
обозримым. Большего я и не хотел. Лишь бы
только подавляющему большинству зрителей
доставило удовольствие само внешнее явле­
ние, а посвященные — уже не упустят и более
высокого смысла представления» (15.1.1827).
Третий акт посвящен Елене и ее браку с
Фаустом.
Первый эпизод: Елена и ее спутницы —
пленные троянки — прибыли в Спарту ко
дворцу мужа Елены, царя Менелая; отсюда
ее некогда похитил троянский царевич Парис.
Именно это похищение стало поводом для
войны соединенных греческих племен против
Трои, которая закончилась победой греков.
Елена вернулась «славой и стыдом покры­
тая», не зная, что ее ждет. Она получила от
мужа, который должен прибыть позднее, толь­
ко одно приказание — подготовить все для
жертвоприношения. Скрывавшаяся в пустом
дворце уродливая Форкиада, — то есть Мефи­
стофель в обличье Форкиады, — объясняет
Елене, что это ей самой предстоит быть жерт­
вой,—ей и ее спутницам.
Но, вызвав сперва ужас и отчаяние,
Форкиада-Мефистофель тут же предлагает
спасение — убежище в замке пришельцев
северян.
Второй эпизод разыгрывается во дворе
замка, в окружении «причудливых строений
117

средневековья», которые за несколько мгнове­
ний «под покровом тумана» заменили портал
спартанского дворца. Здесь происходит ветре*
ча и сближение Елены и Фауста.
Образ идеальной античной красоты вклю­
чен в пеструю оправу средневековья.
И снова, казалась бы, ничем не ограничи­
ваемое самодержавное воображение поэта
прибегает к мотивировкам, в которых сказка
и миф переплетаются с исторической реаль­
ностью. Замок Фауста оказывается одним из
тех укреплений, которые в этих краях действи­
тельно воздвигали западноевропейские рыцари
в XIII веке, когда крестоносцы, разгромив
Византию, создали в Греции свои новые фео­
дальные государства. Об этом говорят башен­
ный сторож Линкей в нескольких страстных
монологах, обращенных к Елене, и сам Фауст,
когда он отдает распоряжение военачаль­
никам. Так в своеобразном единстве места
совмещаются образы и события, разделенные
во времени двумя тысячелетиями.
Образ Гомункула и воскрешение прекрас­
ной Елены не были выдумкой Гете. Он заим­
ствовал их из народных преданий о черно­
книжнике Фаусте, заклинателе духов и лю­
бовнике прекрасной Елены.
Но в драме Гете любовь Фауста и Елены
олицетворяет прежде всего иную, сложную и,
казалось бы, чисто отвлеченную тему.
Фауст — герой средневекового сказания,
пытливый ученый-гуманист эпохи Возрожде­
ния и вместе с тем пылкий, мятущийся инди­
118

видуалист «Бури и Натиска» — сочетается с
Еленой, античным идеалом совершенной кра­
соты. Первый раз он увидел ее, когда вызвал
из небытия по прихоти императора для уве­
селения придворной челяди. Потом она стала
его возлюбленной, матерью его сына.
Уже сама эта ситуация аллегорично отра­
жает социальную и эстетическую сущность
веймарского классицизма и некоторые собы­
тия в личной жизни Гете. И он при дворе сво­
его герцога налаживал финансы и руководил
увеселениями; и он стал возрождать в поэзии
и драме идеалы античной красоты сперва на
потеху досужей светской черни.
В юности он воспел «Геца», восхищался
готическим зодчеством, песнями и преданиями
немецкого средневековья, и его увлекали мя­
тежные стремления «Бури и Натиска». Но,
плененный красотой античных образов, он
создал «Ифигению», «Римские элегии» И’
«Коринфскую невесту». И точно так же его'
друг и тоже бывший штюрмер Шиллер со­
здавал произведения, проникнутые духом ан­
тичных идеалов: «Боги Греции», «Идеалы»,
«Порука», «Ивиковы журавли» и др., в кото­
рых старался воскресить живые черты гармо­
нического свободного искусства древних гре­
ков.
В образах античности Гете и Шиллер на­
ходили новые творческие силы.
Светлую жизнерадостную человечность бо­
гов и героев, мифов и былей Древней Эллады
они соединяли с преданиями немецкой фа­
устовской старины, с неостывшим пламенем
своей мятежной штюрмерской юности и с жи­
119

вым опытом своей по-фаустовски деятельной
и ненасытной научной любознательности.
В таких сочетаниях, пронизанных беспо­
щадной мефистофельской критикой, рожда­
лось новое искусство. Это было искусство
веймарского классицизма. Его поэтический
символ — бракосочетание мудрого и дерзновен­
ного Фауста с чудотворно воскрешенной
Еленой.
Так, в одном из наиболее фантастических
причудливых эпизодов драмы Гете отразил и
свою судьбу, и целую эпоху развития немец­
кой культуры.
Факел, зажженный между несколькими
зеркалами, пылает в несчетных отражениях,
вновь и вновь повторяющих его и все, что им
освещено, и многократно отраженный свет
становится ярче и многообразнее, чем его
первоисточник.
Так судьба веймарского олимпийца отра­
жается в драматических событиях и образах
его многогранного творения и с нею отра­
жается вся эпоха, его породившая и озарен­
ная его гением...
Третий эпизод третьего акта — драматиче­
ская поэма об Эвфорионе1, сыне Фауста и
Елены, рожденном в «идиллии любовной», в
тихом убежище, вдали от житейской суеты.
1 Эвфорион — по-гречески означает «легкий» и
«хорошо себя чувствующий». Этим именем в одном из
менее популярных мифов назван сын Елены и Ахилла,
тоже любившего и похищавшего прекрасную Спартан­
скую царицу.
120

Форкиада-Мефистофель рассказывает о
необычайном ребенке, который все время
стремится ввысь, порывается лететь.
Мать кричит в испуге: «Прыгай, как душе твоей угодно,
Берегись летать, однако, запрещен тебе полет!»
А отец увещевает: «Верен будь земле, в ней сила,
Оттого ты вверх взлетаешь, что земли коснулся пяткой,
Прикоснись к ней и окрепнешь, словно сын земли Антей».

Счастье Елены и Фауста, казалось бы, уже
достигает блаженного совершенства в «еди­
нении троих». Но этому препятствует неуем­
ная резвость Эвфориона. Напрасно пытаются
родители удержать сына. Он узнает, что в
дальнем краю идет бой.
Я не зритель посторонний,
А участник битв земных, —

и Эвфорион устремляется ввысь.
В этом эпизоде значительны все детали
не только поэтического текста, но и авторских
ремарок.
...«Прекрасный юноша падает к ногам ро­
дителей. Лицо умершего напоминает другой
знакомый образ. Все телесное вскоре исчезает.
Ореол в виде кометы возносится к небу, на
земле остаются лира, туника и плащ».
«Другой знакомый образ» — это Байрон.
Именно ему посвящено «похоронное пение»
хора:
...Был ты зорок, ненасытен,
Женщин покорял сердца,
И безмерно самобытен
Был твой редкий дар певца.
121

Ты стремился неуклонно
Прочь от света улететь,
Но, поправ его законы,
Сам себе расставил сеть.
Славной целью ты осмыслил
Под конец слепой свой пыл,
Сил, однако, не расчислил,
Подвига не завершил.
Кто тот подвиг увенчает?
Рок ответа не дает,
Только кровью истекает
Пут не сбросивший народ.

Так Гете любовно и вместе с тем критиче­
ски почтил память Байрона. Он восхищается
им, но убежден, что пыл его «слеп» и что он
«сам себе расставил сеть» и «сил... не рассчи­
тал».
Но суть всего этого эпизода все же не
только в драматизированном поэтическом рек­
виеме великому английскому поэту. Заверше­
ние сказочной аллегории Фауст — Елена вопло­
щает внутренние закономерности целой эпохи
культурного развития Германии и Европы
Гибель Эвфориона означает конец брака.
Елена возвращается к небытию.
...Счастье с красотой не уживается.
Фаусту остаются только ее одежды, кото­
рые, впрочем, тоже обладают чудотворною
силой и уносят его ввысь, поднимая «над ми­
ром низменным».
Между тем одежду и лиру Эвфориона под­
бирает Форкиада-Мефистофель, насмешливо
возвещая*
Пущу находку эту в дело.
Хоть пламя, правда, догорело,
Мир и останкам будет рад.
122

Я буду гения наряд
Давать поэтам напрокат,
Скрывающим одеждой старой
Отсутствие живого дара.

Этими строками Гете метит в романтиков.
Так, в образах и в драматических коллизиях,
в звучных стихах и поэтических размышле­
ниях героев осуществляет Гете живое слияние
самых противоречивых начал — вдохновенного
пафоса и злой насмешки, сказочной мифоло­
гической фантастики и злободневной публи­
цистики, бескорыстных порывов Фауста и хо­
лодной иронии расчетливого Мефистофеля.
Так, в судьбе Эвфориона заключено и тор­
жественно-скорбное напоминание о Байроне, и
вместе с тем ироническое олицетворение ро­
мантизма вообще. Недолговечное своенравное
дитя отрывается от земли и покидает родите­
лей: Фауста, то есть традиции национальной
старины, и Елену, то есть традиции идеальной
античности. Взлетев в поднебесье, он гибнет
и гибелью своей разрушает источник своего
возникновения.
Но ничто бесследно не проходит. Остались
одежды Елены — «чудесный дар», возносящий
Фауста как ковер-самолет, остаются и спут­
ницы Елены — хор безымянных образов, оли­
цетворение той же древней поэзии, умершей
и бессмертной в новых превращениях.
Свету солнца мы отданы
Не отдельными лицами,
'А все вместе, всем множеством,
И в Аид не вернемся мы...
Но природа бессмертная
Обо всем позаботится.
123

Кончается пора нового возрождения антич­
ных идеалов, не удержать в мире ни прекрас­
ной Елены, ни других призраков Эллады, не­
долговечен оторвавшийся от земли романтизм.
Остаются их покровы, остаются безымянные
земные духи, служившие им, растворившиеся
в «природе бессмертной».
Безвозвратно исчезли красота и поэзия од­
ной эпохи; но скорбь по ней не ослепляет Гете.
Он верит, предвидит: будет новая, иная кра­
сота, новая, иная поэзия.
Печальную сцену завершает эпическое по­
вествование о празднестве Диониса, о буйном
хмельном веселье. Последние слова хора зву­
чат грубовато и многозначительно:
Пьяный тянется за чашей, переполнены кишки.
Некоторые крепятся, но пред наполнением новым
Надо от остатков старых выпорожнить бурдюки.

Трагическое несовершенство брака с Еле­
ной спасло Фауста от гибельного успокоения,
от такого счастья, которое побудило бы его
остановить хотя б одно прекрасное мгнове­
ние.
Мефистофель пытается соблазнить его
властью, богатством и славой, предлагает ему
стать правителем города и владельцем обшир­
ного поместья, а заодно и гарема. Фауст пре­
небрежительно отказывается. Мефистофель
спрашивает, — может быть, неисправимый
мечтатель хотел бы посетить луну, и Фауст
отвечает:
О нет. Широкий мир земной
Еще достаточен для дела.
Еще ты поразишься мной
И выдумкой моею смелой.
124

Он высмеивает незадачливого черта, не­
способного понять настоящие стремления че­
ловека, и рассказывает о своей заветной
мечте.
Он видел, как море в часы прилива зали­
вает обширное пространство побережья, при­
нося бесплодие земли. Ему «обидна дерзость
произвола стихии»—
Разбушевавшуюся бездну
Я б властно обуздать хотел..,
И я решил: построив гать,
Валы насыпав и плотины,
Любой ценою у пучины
Кусок земли отвоевать.

Мефистофель соглашается помочь Фаусту,
но для этого необходимо еще выручить импе­
ратора, который за время их отсутствия снова
оказался в беде. Он был слишком доброду­
шен и легкомыслен, в стране начался разлад
и наконец вспыхнул мятеж. Подстрекаемые
попами, бунтовщики выдвинули нового импе­
ратора, более властного и сурового. Предстоит
решающий бой. Нужно принять в нем участие,
добиться победы и в награду просить во вла­
дение тот желанный участок побережья.
Мефистофель зовет на помощь трех злове­
щих витязей. Они воплощают три военных
страсти и три поколения воинов. Первый —
молодой Рауфебольд, — то есть «драчун»;
второй — средних лет, Габебальд, — то есть
«грабитель», «добытчик», и третий — старик
Гальтефест, — то есть «крепко держащий»,
«жадный». С их помощью и благодаря маги­
ческим чарам Мефистофеля одержана победа.
125

В награду император, по просьбе Фауста, да­
рит ему землю, затопляемую морем. В этих
сценах Гете развертывает широкую историче­
скую панораму. Как поэт и как ученый изоб­
ражает он возникновение феодального строя
и рост влияния католической церкви в обще­
ственной жизни средневековых государств, не­
насытное стяжательство попов, их стремление
к власти, способной обеспечить неограничен­
ную наживу и безнаказанный грабеж.

В композиции драмы предусмотрены конт­
растные переходы от акта к акту и от сцены
к сцене. Этим создается живое разнообразие
и поддерживается внимание читателя и зри­
теля, которых могли бы утомить чередования
однородных картин.
От шумной пестроты карнавала во двор­
це— в затишье старого жилища Фауста. От­
туда в многоликую суматоху «классической
Вальпургиевой ночи». Затем последовательно:
строгая пластика первого появления Елены с
хором; тесный, «причудливо застроенный» двор
средневекового замка; «романтическая мест­
ность» — полет Эвфориона и вакхический хор.
После неторопливого диалога на «вершинах
скал» битва в горном краю; разноцветная и
болтливая толпа царедворцев в шатре импе­
ратора... Сразу же за этим в начале пятого
акта — «открытая местность», мирный, тихий
сад, добрая неспешная беседа приветливой
старой четы Филемона и Бавкиды с их го­
стем— странником... Эту сцену сменяет эпи­
зод в дворцовом саду «на берегу широкого
126

прямого канала». Снова резкий переход от
укромного, естественного убежища над морем
к величавому искусственному сооружению.
Фауст стал властителем целой области на
побережье. Он посвятил себя созиданию, борь­
бе против стихий, заботам о благоденствии и
процветании нового края. Но Мефистофель
по-прежнему его неизменный спутник и по­
мощник. Он и «трое сильных» (то есть дра­
чун, грабитель и скряга) добывают нужные
Фаусту деньги и товары морским разбоем. Ме­
фистофель говорит:
В ком больше силы, тот и прав.
Никто не спросит: «Чье богатство?
Где взято и какой ценой?»
Война, торговля и пиратство —
Три вида, сущности одной.

Фауст не одобряет этого («трое сильных»
жалуются: «Стоит угрюм перед слугой, на пол­
ный трюм глядит брюзгой»), но бессилен по­
мешать разбою.
Гете убежден, что зло неотделимо от ак­
тивной человеческой деятельности, — пусть
даже направленной на благо, — когда она при­
нимает широкий размах, захватывает большие
массы людей, требует больших усилий, боль­
ших затрат.
Фауст, захваченный такой деятельностью,
становится вольно и невольно вершителем зла.
Ему — всевластному строителю — не дает по­
коя расположенный вблизи домик Филемона и
Бавкиды1. Даже мирный звон колокола их
1 Снова мифологические образы — чета, в которой
олицетворено тихое семейное счастье простых добрых
людей.
127

домашней часовни вызывает в нем бешенство:
«Проклятый звон. Как в сердце нож».
Старикам предложено переселиться, но они
не хотят покидать родное место, в котором воз­
никло и окрепло их мирное счастье. Такое
упорство невыносимо для Фауста. Ему
Неприятен недочет
Средь общего великолепья.

Разгневанный, он решает «плевать на пра­
восудие» и велит Мефистофелю и его подруч­
ным любыми средствами, хоть силой, но пере­
селить стариков в другое отведенное им место.
Мефистофель обещает, что там они скоро за­
будут об испытанном ими насилии.
Но старики не подчинились; странник, ко­
торого они приютили, сопротивлялся и был
убит, а Филемон и Бавкида умерли от страха
и сгорели вместе со своим домом.
Так опять из древних поэтических симво­
лов возникает картина, воплотившая трагизм
нового времени. Неумолимо бесчеловечной
оказывается цивилизация, осуществляемая с
наилучшими намерениями.
Фауст — созидатель, расчищая и устраивая
землю для будущего, для счастья новых, еще
не рожденных поколений, беспощадно губит
счастье живущих рядом с ним людей, хотя
они даже не противодействовали его замыс­
лам, просто были в стороне и возбудили его
гнев только своим неучастием, неподчине­
нием.
Так деятельное величие, и притом деятель­
ное во имя добра, в стремлениях к высокой
доброй цели — все же вершит зло.
128

Безоговорочно добры только смиренные,
кроткие, только Филемоны и Бавкиды.
Эту мысль Гете выражал неоднократно.
В частности, в афоризмах, которые служили
приложением к «Годам странствия Виль­
гельма Мейстера», он формулировал ее так:
«У того, кто действует, совесть всегда нечи­
ста; лишь созерцающий обладает чистой сове­
стью».
Именно таким представлением о нрав­
ственных закономерностях общественной жиз­
ни проникнуты первые эпизоды заключитель­
ного акта. В них выражены те основные фило­
софские и социально-этические идеи, которыми
определялось отношение Гете к событиям сво­
его времени и вообще к законам истории.
Он сознавал, что во все эпохи побе­
ждают творчески деятельные, революционные
силы общества, что их победы исторически
необходимы и в конечном счете плодотворны.
В его пору это были силы буржуазной рево­
люции, буржуазного прогресса, и Гете — про­
зорливый человеколюбец — видел внутренне
противоречивую сущность их торжества, губи­
тельного для многих простых «маленьких»
людей.
Гениальная проницательность Гете здесь,
как и всегда, неотделима от его слабостей, от
филистерского либерализма, свойственного
«опасливому сыну франкфуртского патриция».
Но стихийная диалектичность его мышления
и поэзии вырастала из настоящего человеко­
любия, питалась живыми соками народных
нравственных идеалов. И благодаря этому
129

Гете-художник отразил творческие силы, раз­
буженные революцией.
Поэтому он до конца дней своих радостно
верил в конечное торжество человечности. По­
этому теневые стороны его творчества и его
мышления, филистерские и консервативные
оговорки сегодня воспринимаются как ветхие
узоры, оставленные ушедшим временем и
только причудливо оттеняющие бессмертное,
светоносное обаяние его поэзии.

Наибольшей'силы поэтического и философ­
ского обобщения Гете достигает в последних
сценах «Фауста». В них главные выводы ве­
ликой трагедии.
...Неугомонный искатель Фауст постарел.
Он не утратил прежней могучей энергии и
воли, * его не сломили разочарования. Но
мудрость, обретенная в опыте многих исканий
и дерзаний, изменила и строй и устремлен­
ность его душевных сил.
В первой части он говорил:
В том, что известно, пользы нет.
Одно неведомое нужно.

А теперь его влечет уже не к потусторон­
ним отвлеченным идеалам, не к тайнам неве­
домого, а к посюсторонним, конкретным свер­
шениям. Теперь его уже не соблазняют никакие
призраки личного счастья, ни Маргарита,
ни Елена. Его не искушают уже ни сверхче­
ловеческая красота, ни тайны загробного
мира. Он стремится созидать счастье для
других в пределах земного реального мира,
130

неисчерпаемого для познания и ежедневно
познаваемого в бесконечном плодотворном
труде.
Фауст уже не знает сомнений, утверждая
новое мировосприятие.
...Я этот свет достаточно постиг.
Глупец, кто сочинит потусторонний,
Уверует, что там его двойник,
И пустится за призраком в погоню.
Стой на своих ногах, будь даровит,
Брось вечность утверждать за облаками!
Нам здешний мир так много говорит!
Что надо знать, то можно взять руками.
Так и живи, так к цели и шагай.
Не глядя вспять, спиною к привиденьям,
В движенье находя свой ад и рай,
Не утоленный ни одним мгновеньем!

Но в мире Фауста, в мире Гете нет
и не может быть чистой истины, чистого
счастья...
В полночь приближаются к герою четыре
седые тени: «нехватка», «нужда», «вина» и
«забота».
Фауст богат. Ему не страшны нехватка и
нужда.
Фауст уверен в себе. Его не тяготит вина.
Но нельзя преградить путь заботе.
Именно теперь, когда он достиг вершины
земной мудрости, впервые обрел настоящий
смысл жизни, его ослепляет забота. Он не
сдается. Вопреки всему он твердо уверен в
себе:
Я презираю власть твою, забота.

И, ослепнув, он не признает своего пораже­
ния:
131

Но свет внутри меня ведь не погас,
Бессонна мысль...

Одинокий, незрячий, дряхлый, он все еще
силен и горд. Значительно более силен и неиз­
меримо более уверен в себе, чем когда-либо
раньше. В этом горькая ирония, но в этом и
торжество человеческого духа/
Уродливые черти — лемуры — роют могилу
Фаусту. А в скрежете их лопат ему слышится
шум созидающего труда. Его неизменный спут­
ник, явный слуга и тайный советник, ближай­
ший друг и злейший враг Мефистофель угрю­
мо предсказывает:
И ты узнаешь силы роковые,
И в разрушенье сам, как все, придешь.

Но именно теперь Фауст прозревает ис­
тину. Побежденный судьбой и стихиями, он
впервые торжествует победу. Обессиленный,
умирающий, впервые испытывает счастье, на­
столько великое, что ради него готов на веч­
ную гибель.
Жизни годы
Прошли недаром, ясен предо мной
Конечный вывод мудрости земной:
Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день за них идет на бой!
Всю жизнь в борьбе суровой, непрерывной
Дитя, и муж, и старец пусть ведет,
Чтоб я увидел в блеске силы дивной
Свободный край, свободный мой народ!
Тогда сказал бы я: мгновенье,
Прекрасно ты, продлись, постой!
И не смело б веков теченье
Следа, оставленного мной.
В предчувствии минуты дивной той
Я высший миг теперь вкушаю свой.
(Перее. Н. Холодковского)
132

В эпизоде с Филемоном и Бавкидой вопло­
тилось очень существенное, но все же частное
противоречие буржуазного прогресса, — неуто­
лимая жестокость его вторжения в судьбы
скромных, мирных и только желающих быть
независимыми людей.
В пятом акте «Фауста» раскрывается тра­
гизм буржуазного прогресса вообще. Ста­
рания Фауста погубили не только Филе­
мона и Бавкиду, но и его самого, и к тому же
вообще бесплодны: там, где ему чудится
стройка, — в действительности возникает его
могила.
«Все кончено», — торжествует Мефисто­
фель, предвкушая свою победу, — победу всеотрицающего, всепрезирающего зла.
В этом трагически скорбном завершении
жизни героя отразилось и чисто субъектив­
ное восприятие поэтом общих социально­
исторических проблем, и вполне определенная
объективная правда современной ему исто­
рии.
Гете был свидетелем великих дерзаний
Французской революции, жертвами которых
пали немало Филемонов и Бавкид. Он видел,
как один за другим погибали гордые, мятеж­
ные и властолюбивые Фаусты — его современ­
ники. Достигая вершин славы и власти, по­
гибли Мирабо, Дантон, Робеспьер. И плоды
их усилий были совершенно иными, чем хоте­
лось, мечталось им самим... Маленький корси­
канский офицер Бонапарте, словно чудом воз­
несенный на недосягаемую высоту, стал вла­
стелином Франции и многих других стран. Во
имя величия своей державы он разорил не­
133

сметное число мирных очагов, издавал законы,
покровительствовал наукам и учреждал госу­
дарства. В Германии по его повелениям стро­
или заводы и отменяли крепостное право.
Но в зените своего величия он рухнул, ослеп­
ленный и погубленный собственным дер-занием, и лемуры старой феодальной Евро­
пы закопали его и разрушили его импе-рию...
Отголоски этих великих трагедий звучат
в сцене кончины Фауста. А злорадный Мефи­
стофель готов подвести последний итог:
В борьбе со всем, ничем не насытим,
Преследуя изменчивые тени,
Последний миг, пустейшее мгновенье
Хотел он удержать, пленившись им.
Кто так сопротивлялся мне, бывало,
Простерт в песке, с ним время совладало..,

Что мог противопоставить этому худож­
ник? Что в бесчеловечном мире вокруг него,
что в судьбе его героя могло опровергать не­
умолимо жестокий вывод: нет и не может быть
счастья на земле?
Но Гете и в старости, трагически оди­
нокий, утративший счет разбитым иллюзиям,
оставался гениально-прозорливым и чутким
сыном своего века. А то был век Просвещения,
обожествившего человеческий разум, эпоха
народных революций, рождавших новые обще­
ственные силы, новые надежды...
" Поэтому, вопреки всем бедам и лихоле­
тьям, вопреки §сем большим и малым траге­
диям, которые губили отдельных людей и обез­
доливали целые народы, не могло угаснуть
пусть смутное, но властное ощущение неиз­
134

бежности грядущих перемен. Гете чувствовал
и знал, что бессмертны всходы новых челове­
ческих надежд, проросшие у бивачных костров
американских' республиканцев и на развали­
нах Бастилии Эти всходы яростно вытапты­
вали сапожищами и прикладами, но они снова
и снова прорастали и на декабрьском снегу
на Сенатской площади Петербурга, и на рас­
каленных июльским солнцем 1830 года париж­
ских мостовых, в книгах и песнях...
И, значит, не мог торжествовать Мефисто­
фель. Значит, не могли быть напрасными дер­
зания человека.
Уже в сцене кончины уверенность ослеп­
ленного заботою Фауста, величие его твор­
ческой души возвышают его над Мефисто­
фелем, который, хотя и самонадеян попрежнему, но заметно потускнел именно
к тому времени, когда якобы достигает
победы.
Ведь даже в тот миг, когда, исполняя ро­
ковое условие договора, Фауст говорит о са­
мом счастливом мгновении своей жизни, это
все же не малое счастье удовлетворенности
настоящим, а высокое счастье предчувствия
грядущей борьбы и творческих свершений...
Вот почему он торжествует даже в этом
формальном поражении. И, упав бездыхан­
ным к ногам Мефистофеля, он продолжает
возвышаться над ним в своем неуклонном
и самозабвенном стремлении к великой
цели.
Вот почему, несмотря на самые противоре­
чивые критические толкования, несмотря на
сложность второй части драмы, именно за135

.ключительный монолог Фауста всегда вос­
принимается как вдохновенное утверждение
революционного
деятельного
человеколю­
бия.
Гордые слова о жизни и свободе — «конеч­
ный вывод мудрости земной» — стали духов­
ным оружием, действующим уже независимо
от контекста драмы, от первоначальных за­
мыслов автора. Эти слова приводил в послед­
нем письме из тюрьмы вождь немецких ком­
мунистов Эрнст Тельман. Эти слова повторяли
и повторяют сотни и тысячи людей нового века,
укрепляя себя в труде и в борьбе против вся­
ческого зла, в спорах с большими и малыми
Мефистофелями.
Безмерно отважный, дерзновенный мысли­
тель, Гете в поэзии оставался верен законам
художественной правды. Реальная действи­
тельность его времени исключала возмож­
ность торжества Фауста. Оно и немысли­
мо в любую другую эпоху истории классового
общества.
Утопические иллюзии, — и даже не иллю­
зии, а просто чисто умозрительные представ­
ления о грядущем, мечты, не основанные
на реальном, живом опыте непосредственных
восприятий, — не могут служить материа­
лом для художественного, образного твор­
чества.
Гете изведал это сам. В «Годах странствия
Вильгельма Мейстера» он пытался художе­
ственными средствами воплотить идеал разум­
ного общества. Он избрал для этого самый
13U

емкий и податливый жанр — роман — и строил
утопическое целое в виде мозаики из реаль­
ных частиц, изображая идеализированные
содружества реальных лкЬдей: ремесленников,
крестьян, интеллигентов...
В ряде глав он преуспел как мыслитель,
публицист, но как художник потерпел пора­
жение. Роман не удался.
В драме, к тому же в драме такого масш­
таба, как «Фауст», могли быть любые аллего­
рии, любые фантастические и гротескные
образы и положения, но немыслимо было уто­
пическое, нереальное решение основной колли­
зии. Поэтому Фауст не мог просто «осилить»
Мефистофеля.
Однако закончить всё поражением Фауста
и победой Мефистофеля было так же невоз­
можно. Это полностью противоречило и миро­
воззрению Гете — наследника просветителей, и
его
мироощущению поэта — современника
Французской революции.
Поэтому он и не завершил драму кончи­
ной Фауста, а дополнил ее аллегорическим
апофеозом «в небесах». Религиозные образы,
создания христианской мифологии здесь так
же, как в прологе, играют роль определенных
условных символов. Связанные с этими обра­
зами отвлеченные и конкретные, нравственные
и эстетические представления создают общий
возвышенный и торжественный фон.
6 апофеозе утверждается нравственная
победа Фауста. Вечно ищущий, вечно неудов­
летворенный, вечно деятельный и устремлен­
ный в грядущее человек предстает в свете са­
мой высокой, самой светлой и чистой славы.
137

Ведь и «царство божье», и все «небожи­
тели» — это символы высочайшего и чистей­
шего бессмертия, представления о котором
выработаны многовековой традицией христиан­
ской культуры «Фауст» менее всего может
служить укреплению религиозной мифологии.
Ведь совершенно явственно отважное бого­
борчество земного, человечного Фауста; и
столь же откровенна поэтическая ирония в
изображении бога и его слуг, и, наконец,
слишком уж очевидны сказочность, невероят­
ность всей драмы («Вальпургиева ночь», эпи­
зод с Гомункулом, Еленой, Эвфорионом и т. д.
и т. п.). Но зато образы религиозной мифоло­
гии служат возвеличению Фауста и воплощен­
ных в нем идеалов. Привычные для многих
миллионов людей старинные представления о
святости и величии небесного мира становятся
основой и фоном для победного апофеоза тра­
гически противоречивой силы человеческого
величия. Торжествует мятежный, разрушаю­
щий и созидающий, отважно рвущийся в не­
ведомое, неукротимый творческий дух чело­
века:
Чья жизнь в стремленьях вся прошла,
Того спасти мы можем.

Гете называл эти слова ангельского хора
«ключом к спасенью Фауста».
Так утверждение победы Фауста и вопло-*
щенных в нем идей революционного, посту-*
пательного развития человечества не ста­
новится оправданием буржуазного прогресса,
не идеализирует его, не «снимает» его
противоречий, весь трагизм которых вира-*
138

жен в предыдущей сцене земной кончины
героя.
В заключительной песне «Мистического
хора» торжественно провозглашается один из
основных выводов трагедии:
...Цель бесконечная
Здесь — в достиженье.
Здесь — заповеданность
Истины всей.
Вечная женственность
Тянет нас к ней.

Так, снова напоминая о Маргарите, то есть
о земной любви, озарявшей начало исканий
Фауста, и, перекликаясь с темами «Матерей»,
Галатеи и Елены, светлым завершающим ак­
кордом могучей трагедии становится гимн
вечной женственности, то есть вечно живой и
животворящей материальной силе бытия и
рождаемым этой силою самым чистым идеа­
лам человечности и любви.
«Фауст» — поэтическая вселенная, в кото­
рой живут воплощенные в образах идеи, мы­
сли, проблемы, страсти и настроения всей дол­
гой жизни Гете и жизни его поколения, его
эпохи. Необычайному богатству и многообра­
зию содержания отлично соответствует его
драматическая и поэтическая форма.
Большая часть сцен написана стихами, и,
пожалуй, нет во всей мировой литературе дру­
гого произведения, в котором с такой полно­
той, естественностью и внутренней последова­
тельностью были бы представлены все извест­
139

ные в ту пору стихотворные формы, стили и
жанры: величественные античные гекзаметры
и бесхитростные «спотыкающиеся» тактовики
древнегерманских сказаний и средневекового
фольклора; изысканные терцины и легкие
изящные рондо; грубоватый и свободный стих
балаганных и шутовских речей и строгие лады
церковных хоралов; простенькие ритмы на­
родных песен и изощренные сложные построе­
ния поэзии барокко. Все размеры, все виды
строфики встречаются здесь, иногда чередуясь
даже в пределах одного монолога. Но при
этом никогда не возникает диссонанса, на­
столько органически соответствуют видоиз­
менения стихотворной формы различиям об­
разов или настроений. И все переходы, пере­
ключения мелодий и ладов происходят с такой
же дерзкой, но убедительной непринуж­
денностью, как и переходы от фантастических
сцен к реалистическим, от беседы театраль­
ного директора с драматургом к диалогу бога
с Мефистофелем, от пестрых веселых картин
народного гулянья к сумрачной сцене с уча­
стием духов и дьявола, от гротескной сказоч­
ности Вальпургиевой ночи к будничным пере­
судам кумушек у колодца.
Так в последнем и самом значительном
произведении Гете слились в один поток все
живые источники его идейного и творческого
развития, нераздельно сплавились все драго­
ценные руды его мысли и поэтического ма­
стерства.
Очень хорошо сказал А. Луначарский:
«Фауст особенно дорог всем людям, осо­
знающим значение движения, прогресса, вра­
140

гам застоя и косности, именно тем, что в ней
с необычайной силой, с такой силой положи­
тельно впервые провозглашено было право на
сомнение, поиски, ошибки, срывы, доходящие
почти до преступления, — словом, на прокла­
дывание новых путей, право на свободную
мысль и свободную страсть при смелом утвер­
ждении, что, несмотря на страдание и вину,
которые вырастают на этом пути, он является
единственно спасительным, подлинно ведущим
человека вперед».

КРАТКИЙ СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

И. В. Гете, Фауст, перевод Н. А. Холодковского
под ред. М. М. Лозинского, предисловие и комментарии
Ю. А. Спасского, 2 тома, М.— Л. 1936.
Гете, Фауст, перевод Б. Пастернака, вступительная
статья и комментарии Н. Н. Вильмонта, Гослитиздат,
М. 1960.
«К. М а р к с и Ф. Энгельс о литературе»,
Гослитиздат, М. 1958, стр. 199—227.
Ф. Меринг, Литературно-критические статьи,
Academia, М. — Л. 1934, т. I, стр. 522—553.
А. В. Луначарский, «Гете и его время» в кн.
Статьи о литературе, Гослитиздат, М. 1957, стр. 568—
588.
А. В. Луначарский, «Доктор Фауст» в кн. О те­
атре и драматургии, Искусство, М. 1958, т. II, стр. 371—
392.
В. Жирмунский, Гете и русская литература,
Гослитиздат, Л, 1937.
Мариэтта Шагинян, Гете, изд. АН СССР,
М. —Л. 1950.
С. В. Тураев, Иоганн Вольфганг Гете. Очерк
жизни и творчества, Учпедгиз, М. 1957.
Н. Вильмонт, Гете. История его жизни и твор­
чества, Гослитиздат, М. 1959,

142

СОДЕРЖАНИЕ

От автора...................................... . . . . .

5

Век Просвещения и «Бури и Натиска» ... 9
На рубеже эпох................................................... 20
Одинокий бунтарь и мятежный мученик . . 25
Жизнь в стремлениях............................
31
Гигант в плену у пигмеев ........ 38
Искусство, рожденное революцией, хотя и
в споре с ней (Веймарский классицизм) .
• 45
На вершине .
.
............................ 55
Фауст — герой эпохи титанов ...... 59
«Величайшее создание поэтического духа» 69
Безудержны стремления и страсти (1-я часть) 81
Гибель и торжество Фауста (2-я часть) . . 97

Краткий список литературы 4 g й s й

а 142

Лев Зиновьевич Копелев
«ФАУСТ»

ГЕТЕ

Редактор С. Гиждеу
Художественный редактор Г. Андронова
Технический редактор Л. Платонова
Корректор М. Фридкина
Сдано в набор 21/Ш 1962 г Подписано
к печати 31/VII 1962 г. А-07519. Бумага
70 X 92*/з2 — 4,5 печ л = 5,27 усл. печ л.
4,92 уч.-изд л. Тираж 30 000 экз Заказ 1402
Цена 20 коп.

Гослитиздат
Москва, Б-66, Ново-Басманная, 19.
Ленинградский Совет народного хозяй­
ства. Управление полиграфической про­
мышленности
Типография № 1 «Пе­
чатный Двор» им А М. Горького. Ленин­
град, Гатчинская, 26.

20 н.

«МАССОВАЯ
ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНАЯ
БИБЛИОТЕКА»

Вышли из печати:
Д. ЛИХАЧЕВ. «Слово о полку
Игореве» — героический
пролог русской литера­
туры.

М. ШКЕРИН. Школа мужест­
ва. О «Поднятой целине»
М. Шолохова.
С. МАРКИШ.
поэмы.

Гомер и его

Готовятся к печати:
Е. ЛЮБАРЕВА. Поэма А. Твар­
довского «За далью —
даль».

В. ЕРМИЛОВ. Роман Л. Тол­
стого «Анна Каренина».
Б. БУРСОВ. Роман М. Горь­
кого «Мать».