МОРЕК.Ч НЕМ»1А\ I 1ТЕНАТЕНЕ АМ) СЕЕТЕВЕ

ЬП/Н/ 5 \\1) ГЬХТЧ

га/ите 2!

М.А. КУЗМИН

ПРОЗА

ГОМ \ III

Вегкеку. )990

МОВЕК1М К11881АМ Е1ТЕКАТЕКЕ АКВ СЕЕТЕКЕ

$ТУО1Е$ АХО ТЕХТ$

уо!ите 21

есШей Ьу

Ьагаг НсчзИгпап 81ап/огд
Зоап Ое1апеу (Згоззтап Вегке!еу
КоЬеП Р. Ни^Ьез Вегке!еу
51топ КагПпзку Вегке!еу
ЗоЬп Е. Ма1гп81ас1 Нагуагд

О1$а КаеУзку-Ни^Ьез Вегке!еу
М.КУЗМИН

ПРОЗА

VIII
ЧУДЕСНАЯ ЖИЗНЬ ИОСИФА БАЛЬЗАМО,
ГРАФА КАЛИОСТРО

НЕИЗДАННАЯ И НЕСОБРАННАЯ ПРОЗА

РЕДАКЦИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ

ВЛАДИМИРА МАРКОВА

и

ФРИДРИХА ШОЛЬЦА

ВЕККЕЬЕУ $ЬАУ1С 8РЕС1А1Т1Е8

Всгкс1еу, 1990
«Примечания» © 1990

У1аШт1г Магкоу апс! Епебпсй 8сЬо1г

РК1МТЕИ и 8.А

15>Е^ 0-933884-48-6


М. КУЗМИНЪ.

ЧУДЕСНАЯ ЖИЗНЬ
ЮСИФА БАЛЬЗАМИ,
ГРАФА КАЛ10СТР0.

ВЪ ТРЕХЪ КНИГАХЪ.

ПЕТРОГРАДЪ.

1919.

У Чарльса Диккенса, въ прекрасномъ,
но мало извЪстномъ романЪ «Нашъ
общш другъ», мистеръ Бофинъ, читая
бюграфш Плутарха Херонейскаго, испы-
тываетъ разнообразный сомнЪн^я: то
онт» вЪритъ всему написанному, то
ничему не вЪритъ, то даритъ своимъ
довЪр1емъ одну половину жизнеопи-
сан1'я, при чемт» не знаетъ, которой
отдать предпочтете.

Будучи далекъ отт» мысли равняться
съ Херонейскимъ мудрецом!», я легко
могу представить подобныя затруднения
у своихъ, хотя бы и снисходительныхъ
читателей, тЪмъ болЪе, что, предприни-
мая «Новаго Плутарха», я отнюдь но
думалъ предлагать на общее внимание
компилятивныя 61’ографш и еще менЪе
выдавать свои фантазии за историчесюя
изслЪдовашя. Конечно, я не буду легко-
мысленно утверждать, что Микелан-
джело жилъ въ двадцатомъ вЪкБ, и не
поселю Платона кт» зулусамт», но, ис-
ключая самыя основныя бюграфичесюя
очертажя, въ подробностяхъ, краскахъ,
а иногда и въ ходЪ описываемыхъ собы-
тий предоставляю себЪ полную свободу.
Главнымъ образомъ, меня интересуютъ
многообразные пути Духа, ведущее къ
одной цЪлп, иногда не доводяцце и
позволяющ5е путнику свертывать въ бо-
ковыя аллеи, гдЪ тотъ и заблудится не-
сомнЪнно.

МнЪ важно то мЪсто, которое запи-
маютъ избранные герои въ общей эво-
люц1и, въ общемъ строительствЪ Божьяго
пира, а внешняя пестрая смЪна картипъ
и событий нужна лишь какъ заниматель-
ная оболочка, которую всегда можетъ
заменить воображеше, младшая сестра
ясновидЪшя.

МнЪ бы хотЪлось, чтобы изъ моихъ
жизнеописанш узнали то, что лишь са-
мый внимательный, почти посвященный
чтецъ вычитаетъ изъ десятка хотя бы
самыхъ точныхъ и подробныхъ, факти-
ческихъ бюграфш,— единственное, что
нужно помнить, лишь на время плЪпяясь
игрою забавныхъ, трагическихъ и чув-
ствительныхъ сплетений, все равно, до-
стовЪрныхъ или правдоподобно выду-
манныхъ.

«Новый Плутархъ» будетъ заключать
въ себЪ около пятидесяти бюграф!й и,
конечно, подлежитъ разсмотрЪшю лишь
по окончанш, но миЪ казалось, что и
отдельно взятыя главы оттуда могуть
представлять некоторый интересъ для
читателя.
ЖИЗНЬ КАЛЮСТРО.



В. 3* Мейерхольду.

КНИГА ПЕРВАЯ.

1.

Феличе Бальзамо старалась взглянуть
на маленькое существо, лежавшее около
нея на широкой купеческой кровати, и
говорила мужу:

— Смотри, Пьетро, как1е блнстаюцре
глаза у малютки, какой умъ напнсанъ
у него на лобикЪ!.. НавЪрное, онъ будеть
если не кардиналомъ, то, во всякомъ
случай, полковником!»!..

По правдЪ сказать, ничего особеннаго
не было въ болынеголовомъ мальчуганЪ,
корчившемъ свои распеленутыя ножки;
нельзя даже было сказать, на кого ре-
бенокъ похожъ, на отца или на поху-
дЪвшую Феличе. ТЬмъ не менЪе, синьоръ
Бальзамо, на минуту оторвавшись отъ
большой расходной книги и засунувъ
перо за ухо, повернулся къ кровати и,
не подходя къ ней, отвЪтилъ:

— ВЪроятнЪе всего онъ будетъ чест-
нымъ купцомъ, какъ его отецъ и дЬдъ.
Можетъ-быть, впрочемъ, онъ будетъ
адвокатомъ; это теперь выгодное занят!е.

Будущей адвокатъ залился горькимъ
плачемъ, можетъ-быть, отъ судьбы, ко-
торую ему предсказывали родители, или
отъ солнца, которое какъ-разъ на пего
бросало 1юньск|й квадратъ. Бабка Софо-
низба быстро поднялась отъ столика, гдЪ
она пила кофей около очага, передви-
нула ребенка въ тЪнь, закрыла его одЪ-
яльцемъ и, тихо шлепнувъ для окончагпя,
подняла очки на лобъ и промолвила:

— Браки и должности въ небЪ рЪша-
ются. Никто не знаетъ, кто кЪмъ будетъ.
Вотъ если онъ сделается графомъ пли
чудотворцемъ, то я удивлюсь и скажу,
что онъ—молодецъ.

Феличе, закрывъ глаза, тихонько хло-
пала рукою по голубому одЪялу, улы-
баясь и словно мечтая, что будетъ сь
маленькимъ Беппо, недавно окрещен-
нымъ въ Палсрмскомъ соборЪ.

ЛБтшй жаръ уже сломился, и Пьетро
Бальзамо отправился въ прохладную
лавку; ушла и повивальная бабка Софо-
низба, а Феличе все лежала, стараясь
скосить глаза, чтобы увидЪть 1осифа,
который уже тихо таращилъ свои боль-
ппе кар!е глазки. Действительно, не мо-
жетъ быть у купца такихъ глазъ, такихъ
странныхъ бугровъ па лбу, такой печати
(конечно, печати) необыкновенности на
всей большой головЪ.

И мать, и сынъ оба думали и видЪли
(по крайней мЪрЪ, Феличе), какъ на стЪнЪ
выскакивали, словно картонные квадраты,
на которыхъ было написано поочередно:
кардиналъ, полковникъ, адвокать, ку-
пецъ, чудотворецъ, графъ. ПослЪднш
квадратъ появлялся чаще друшхъ и
былъ весело-желта го цнЪта.

Въ сумеркахъ Пьетро вернулся, жена
только-что проснулась и, подозвавь къ
<ебЪ мужа, тихо сказала:

— Несомненно онъ будетъ графомъ!

Бальзамо хотЪлъ-было послать за док-
торомъ, думая, что у жены начинается
бредъ, н<» Феличе остановила его, ска-
завъ, что она совершенноздорова. Пьетро
сЪлъ у кровати и сидЪлъ долго, не за-
жигая огня и смотря на безмолвный па-
кетикъ, гдЪ заключался будущш полков-
никъ. Такъ досидЪли они до первыхъ
ЗвЪздъ, когда служанка принесла свЪчи
и стала накрывать на столъ для ужина.
V®'»

2.

Мальчикъ росъ, какъ растутъ всЪ д’Ьти
небогатыхъ купцовъ, хотя родители ему
предоставляли больше свободы, чЬм ь это
принято. Феличе огорчалась, что 1о<*ифъ
плохо растетъ и будетъ маленькаго роста,
нисколько утЪшаясь тЪчъ, что онъвсе-
таки крЪпкаго сложения, широк оплечь,
имЪеть высокую грудь, маленьюя руки
и ноги (какъ у графа) и выразительное
смЪлое лицо. И характеръ имЪлъ смЪлый,
предприимчивый и открытый, не безь
некоторой вспыльчивости впрочемъ.
Былъ щедръ, почти расточителен!», скоръ
на руку и крайне самолюбива». Часто,
когда Беппо прибЪгалт» домой и съ жаромъ
разсказывалъ объ уличныхъ дракахъ,
отецъ качалъ годовою и полушутливо,
полусерьезно говорила»: «нЪта», братъ,
плохой иза» тебя выйдета» купецъ! РазвЪ
только матросъ на торговомъ судн'Ь.
Ужа» очень ты задорена» и важенъ, такъ
жить нельзя!» Мать ласкала сына и ра-
довалась словама» Пьетро, потому что
вовсе не считала положеше купца саммит»
выгоднымъ и достойнымъ для своего
любимца.

Однажды утромъ онъ разсказалъ ей
удивительный сонъ.

Ему не спалось, и сначала наяву онъ
увидБлъ, какъ по темному воздуху дви-
гались и сплетались блестящая голубо-
ватый фигуры въродЪтЪхъ, что онъ какъ-
то замЪтилъ въ учебникЪ геометрии:
круг», треугольники, ромбы и трапецш.
Соединялись онЪ въ необыкновенно раз-
нообразные узоры, так1е красивые, что,
казалось, ничего на свЪтЪ не могло быть
лучше ихъ, хотя и были онЪодного цнЪта.
Какъ-будто вмЪстЪ съ ними носились
как!е-то инструменты каменщиковъ, со-
всЪмъ простые: молотки, отвЪсы, лопаты
и циркули. Потомъ онъ заснулъ и
очнулся въ большой залЪ. наполненной
одними мужчинами, посрединЪ стоялъ
большой столъ, какъ на придворныхъ
обЪдахь, съ хоръ раздавались скрипки,
флейты, трубы и контрабасы, а самъ
1осифъ висЪлъ въ воздухЪ, сидя на го-
лубомъ облакЪ. Внизу, прямо подъ пимъ,
на маленькомъ столикЪ стоялъ графинъ
съ чистой водою, и около находился голый
мальчикъ съ завязанными глазами; руки
его были скручены за спину полотен-
цемъ. И 1осифъ понялъ, что этотъ ппръ—
въ честь его; у него горЪли щеки, онъ
чувствовалъ, какъ билось у него сердце,
между тЪмъ какъ голубое облако, опи-
сывая мелюе (все мельче и мельче) круги
опускалось прямо на столикъ съ графи-
номъ. Ему было такъ радостно, что онъ
проснулся, но и проснувшись, продол-
жал!» чувствовать,какъбьется его сердце,
и какъ пахнетъ варенымъ краснымъ ви-
номъ, смЪшаннымъ съ анисомъ и розами.

Фелнче весь этотъ сонъ поняла по-
просту и объяснила, что Джузеппе же-
нится на графинЪ, будетъ держать от-
крытый домъ и каждый день обЪдать съ
музыкой, которая будетъ играть арш
Перголезе. Но, кажется, она боялась сгла-
зить предсказание, потому что усиленно
просила сына никому не разсказывать
объ этомъ видЪньи, обЪщая и со своей
стороны полный и стропи секрстъ.

ВскорЪ послЪ этого сна 1осифъ, гуляя
въ отдаленной части города, засмотрелся
на недавно отстроенный домъ, съ кото-
раго не успЪли еще снять лЪсовъ. Онъ
былъ очень красивъ, въ четыре этажа,
выкрашенный въ розовую краску; на
крышЪ стояли гппсовыя вазы, вероятно,
чтобы потомъ сажать туда вьющееся
цвЪты. На крыльцЪ сидЪла худая жен-
щина съ ребенкомъ. Очевидно, она при-
шла издалека и нисколько дней не Ъла,
такъ блЪдпо и худо было ея лицо. Нищая
не обратилась къ 1осифу, она его не за-
метила, да и потомъ, естественно было
подумать, что такой маленьюй мальчикъ
едва ли можетъ оказать какую-либо по-
мощь, развЪ сбЪгать въ аптеку или по-
лиц1ю. Но у Тосифа всегда почти были
деньги. ИмЪя доброе и быстрое на рТ>-
шен!я сердце, онъ, не дожидаясь обра-
щения, самъ подошелъ къ сидящей жен-
щин!) и молча протянулъ ей маленькн>
голубой кошелекъ, гдЪ бренчало нЪ-
сколько монетъ, который онъ 011 и предо-
ставилъ. Такъ какъ 1осифъ былъ ма-
ленькаго роста, то на вндъ ему казалось
не больше восьми лЪтъ. Нищая съ удн-
влешемъ посмотрела па благотворитель-
ного малютку вь чистомъ синемъ кам-
ЗольчикЪ и не прятала кошелька, оче-
видно думая, что деньги не принадле-
жать мальчику, или что онъ самъ не со-
ображаетъ, что дЪлаетъ. Но синьоръ
Бальзамо очень важно замЪтилъ:
— Не безпокойтесь, это мои деньги,
и сейчасъ онЪ мнЪ не нужны. Я буду
очень радъ, если онЪ вамъ пригодятся.

Женщина разразилась благословенья-
ми и поцЪловала руку 1осифу, которую
тотъ не отдернулъ,но,наоборотъ, очень
охотно, повидимому, подставилъ для по-
цЪлуя.ЗатЪмъ онъ, не спЪша, повернулся
и хотЪлъ-было уже отправиться домой,
какъ вдругъ увидЪлъ, что его благодЪя-
Н1е не осталось безъ свидетелей. У со-
сЪдняго дома стоялъ высокий молодой
человЪкъ въ сЪромъ плащЪ и внима-
тельно смотрЪлъ на 1осифа. Самъ маль-
чикъ не понималъ, что заставило его по-
дойти къ незнакомцу и почтительно при-
поднять треуголку. Тотъ улыбнулся, но
продолжалъ молчать и не двигаться.
Остановился и 1осифъ. Наконсцъ, чело-
вЪкъ въ сЪромъ плащЪ взялъ Госифа за
руку и спросилъ какъ-то странно:

— ХотЪлъ бы ты имЪть такой домъ?

Мальчикъ не любилъ, когда посторон-
те говорили съ нимъ на «ты» и притомъ
совсЪмъ не былъ подготовленъ къ та-
кому вопросу; поэтому онъ промолчалъ
и только перевелъ глаза на розовое зда-
ше. Незнакомецъ продолжалъ:

— Но насколько прекраснЪе вы-
строить такой домъ, нежели владЪть
имъ.

Мальчикъ все молчалъ.

— Какъ хорошо бы выстроить пре-
красный свЪтлый домъ, который вмЪстилъ
бы всЪхъ людей, и гдЪ всЪ были бы
счастливы.

— Дома строятъ каменщики!

— Да, дитя мое, дома строятъ камен-
щики. Запомни, что я тебЪ скажу, но
забудь мое лицо.

При этомъ незнакомецъ наклонился
къ 1осифу, какъ-будто именно для того,
чтобы тотъ его лучше разсмотрЪлъ. Лицо
его было прекрасно, и мальчикъ какъ
бы впервые понялъ, что есть лица обык-
новенный, уродливыя и красивыя. Мо-
лодой человЪкъ пробормотать:

— Какъ ни таращь свои глаза, все
равно ты позабудешь, чего тебЪ не нужно
помнить!
Потомъ выпрямился и и а чал ъ ни-
сколько торжественно:

— 1осифъ, у тебя доброе сердце и слав-
ная голова, смЪлый характеръ и веселый
нравъ. Я не говорю о другихъ дарахъ.
Никогда не употребляй ихъ во зло дру-
гимъ и для достижешя мелкихъ, ничего
нестоющихъ выгодъ. Будьразсчетливымъ
купцомъ, въ этомъ я согласенъ, пожалуй,
съ твоимъ батюшкой, потому что злодей-
ство, въ копцЪ концовъ, есть вещь невы-
годная для самого злодЪя и ни къ чему
доброму не приводитъ. У тебя же большой,
огромный путь! Ты даже самъ не пред-
полагаешь, какая участь тебЬ готовится.

Мальчикъ вдругъ замЪтилъ:

— Нужно много учиться!

— Да. Ты будешь учиться, но никогда
не забывай двухъ самыхъ вЪрныхъ учи-
телей.

Тутъ онъположилъ одну свою руку на
сердце 1осифа, другую поднялъ къ небу.

— Это—природа и чистое сердце. Они
тебя научать вЪрнЪе и лучше многихъ
книгъ!
Молодой человЪкъ поцЪловалъ маль-
чика и быстро ушелъ, а 1осифъ никому
нс разсказывалъосвоей встрЬчЪ. но когда
старался вспомнить лицо незнакомца, то
никакъ не могъ воспроизвести въ своей
памяти его черты. Осталось впечатлТлпе
только чего-то необыкновенно прекрас-
на го и милостиваго. 11 потомъ еще 1о-
сифъ былъ увЪренъ, что всегда узналъ
бы этого человека, гдЪ бы и когда бы
онъ ни встретился еще разъ.

НЪсколько странно, что у 1осифа
после этого случая появилась и быстро
стала развиваться повышенная релипоз-
ность. Онъ не пропускалъ ни одной
службы и, наконець, попросился у роди-
телей въ монастырь «маленькихъ брат-
це въ», находившийся неподалеку отъ ихъ
дома. Такъ какъ 1осифъ нс высказы-
валъ желанья постригаться, а хотЪлъ
только жить въ монастыре, где жило
па такихъ же услов!яхъ еще несколько
мальчиковъ и молодыхъ людей, то су-
пруги Бальзамо его отпустили, темъ бо-
лее, что Феличе помнила про возмож-
ность для ея сына сдЪлаться кардина-
ломъ, а Пьетро разсуждалъ такъ, что
все равно, гдЪ учиться, лишь бы учиться,
а изъ монастыря онъ можетъ взять об-
ратно 1осифа въ любую минуту, когда
тотъ понадобится.
№



3.

Тосифъ учился довольно прилежно,
особенно пристрастившись къ химш и
такъ называемымъ таинымъ наукамъ,
въ которыхъ былъ достаточно опытенъ
братъ Пуццо, предложивши! моло-
дому Бальзамо отправиться съ нимъ
на островъ Мальту. 1осифу было уже
двадцать три года, а онъ не только
ходилъ еще, къ огорчечыо своихъ ро-
дителей. холостымъ, но даже не имЪлъ,
невидимому, никакихъ любовныхъ свя-
зей. Въ город!) по этому поводу были
разные неверные и смЪшные слухи, но
у «маленькпхъ братцевъ» знали навер-
ное, что 1осифь ведетъ себя целомуд-
ренно, отдавая все время, оставав-
шееся отъ занятш, прогулкамъ за горо-
домъ и простынь играмъ.

ВмЪсте съ 1оснфомъ и братомъ
Пуццо на Мальту отправился еще кава-
леръ д’Аквино, старинный еще знако-
мецъ добраго монаха, очень скоро по-
дружившейся съ молодымъ Бальзамо.
несмотря на разницу въ лВтахъ. Кава-
леру о ту пору было лЪтъ подъ со-
рокъ; онъ имЪлъ мягкёя, вкрадчивыя
манеры, прёятный голосъ, интересо-
вался тайнами природы, магнетнзмомъ.
велъ замкнутый обра.зъ жизни и счи-
тался человЪкомъ очень богатыми. Къ
(осифу онъ отнесся такъ, какъ-будто
тотъ былъ ему кЪмъ-нибудь заранее
рекомендованъ съ самой лучшей сто-
роны. 1осифа это не удивляло, такъ
какъ онъ бы «ъ нЪсколько ле|комыс-
лень и прпнималъ ласковое обраще-
ние какъ вЪчто должное. Впрочемъ, ка-
валеръ былъ, повидимому, такимъ доб-
рымъ и достопнымъ человЪкомъ, что
могъ бы прюбрЪстп ДОвЪр1С кого угод-
но, не только двадцати трехл'Бтняго
юноши, не видавшаго ничего на свЪтЪ,
кромЪ своего Палермо.

1оспфъ отправился въ путешеств!е
въ свЪтскомъ платьЪ, при чемъ кавалеръ
настоялъ, чтобы онъ прпнялъ отъ него
известную сумму денегъ какъ прибавку
къ ассигнованным ь ему на обмундирова-
ше отъ родителей, и одЪлся, не торгуясь
и не соблюдая излишней экономш.

Бальзамо обрадовался неожиданному
подарку, такъ какъ отличался нристра-
ст1емъ къ щегольству, хотя часто ходилъ
небрежно и даже неряшливо одЪтымъ.

Родители сердечно простились съ сы-
номъ.п самъ онъ отъ души прослезился,
махая платкомъ и смотря, какъ все
уменьшался гористый бсрегъ, н все ту-
маннЪе становился родимый городъ. Но
долго ли можетъ грустить молодой че-
ловЪкъ ст» живымъ характеромъ, любо-
пытнымъ умомъ и легкимъ сердцемъ,
впервые отправляясь въ далекое пла-
ванье, особенно, когда онъ увЪрснъ,
что не только жизнь и продовольств!е,
но и извЪстныя развлечения обезпечены
ему кошелькомъ преданнаго и состо-
ятельнаго друга?

Конечно, островъ Мальта и образъ
жизни рыцарей не очень подходили че-
ловЪку, ищущему веселого времяпро-
вожденья, и больше напоминаютъ мЪсто,
куда 'Ьздятъ поучаться и брать примЪръ
строгой и духовной жизни, но такъ какъ
1осифъ, повторяю, ничего еще не ви-
дЪлъ и, кромЪ того, имЪлъ искреннее и
сильное влечете къ запят!ямъ, то онъ
очень радовался и интересовался всЪмъ
устройствомъ и жизнью ордена и завелъ
много знакомствъ, насколько пр!ятныхъ
и поучитсльныхъ, настолько и могущихъ
быть полезными впосд'Ьдств1и. Кавалеръ
д’Аквино, вероятно, принимая въ сообра-
ЖСН1С молодость своего спутника и бо-
ясь, чтобы онь все-таки нс соскучился,
на рыцарскомъ островЪ, предложилъ ем\
проЪхаться въ Испатню, на что 1осифъ,
конечно, съ радостью и согласился. Братъ
же Пуццо остался на МальтЪ.

Море производило на 1осифа необык-
новенное впечатлЪ1пе. Несмотря на то,
что все его путешествие состояло изъ
коротенькаго переЪ.зда съ Сицилш на
Мальту и болЪс значительной, но тоже
небольшой переправы съ острова на
Испанскш материкъ, — ему казалось,
глядя на широк1я блестяцря волны и
пЪнныя борозды корабля, что онъ объ-
Ъхалъ чуть не весь м!ръ, побывалъ
и въ Турции, и въ ЕгиптЪ, и на Ро-
досЪ.

Ночи были безлунны, но все небо
было засыпано звЪздами, какъ золотыми
зернами. Часто на па.ибЪ кавалеръ бе-
сЪдовалъ съ Бальзаме. Откинувъ на-
задъ голову, какь он ь имЪлъ привычку
дЪлать, исполненный блсстящихъ пла-
повъ, Тосифъ говорилъ:
— Как1я звЪзды, снпьоръ! II это все
лпры, въ сотни разт» болыше, чЪмъ наша
планета. А сколько солнечныхъ системъ!
Какъ лпръ огроменъ, таинственъ и пре-
красенъ! II подумать, что челов’Ькъ, пы-
линка, можетъ прюбр’Бсти власть падъ
всЪми вселенными. Сказать: «стой, солн-
це!», и оно остановится. Можно умереть
отъ восторга, сознавая все ве.пгпе чело-
вЪческаго духа!

— Ты—львенокъ, 1осифъ!—говорилъ
кавалеръ, а Бальзамо, не опуская го-
ловы, широко разводилъ руками, будто хо-
тЪлъ заключить въ объяпя весь звЪзд-
ный куполъ, всЬ земли, и море, и па-
лубу, и кофейный столикъ, па которомъ
дымились чашки, и желтЪла рюмка съ
ромомъ, такъ какъ Бальзамо до такой
степени пристрастился къ кофею, что
не могъ и часу существовать безъ пего.

— Я завоюю весь м1ръ!—воскликнула»
1осифъ послЪ молчашя.

Кавалеръ посмотрЪль па него уди-
вленно. Тотъ продолжалъ медленно, слов-
но читая въ небЪ написанныя слова:
— Я овладею силами природы, зем-
ными, водяными, огненными и воздуш-
ными! Я овладЪю сердцами людей, ихъ
душами, ихъ волею. Я сдЪлаюсь могу-
щественнее Цезаря, Александра и Тамер-
лана—и па земле настанутъ благость,
миръ и кротость!

— Ты овладеешь прежде всего са-
мимъ собою, своими страстями и жела-
Н1ями и освободишь свой духъ.

— Да, конечно!—отв'Бтилъ1осифъуже
обычнымъ тономъ и принялся за кофей.

— Потому что это большое искуше-
ше—власть, особенно власть духа. Одно
изъ трехъ искушешй 1исусу.

— Но я чувствую въ себе такую
силу!

— Сила въ тебе велика, тЪмъ осто-
рожнее нужно съ нею обращаться. И
потомъ не слЪдуетъ забывать повино-
венья. Кто не умБетъ повиноваться,
едва ли сможетъ повелевать.

— Разве я когда-нибудь нарушалъ
послушаше?—спросилъ Тосифъ, ласково
беря за руку Аквино.
Тотъ задумчиво посмотр'Ьлъ за бортъ.

— 1осифъ, тебЪ прсдстопть великая
будущность, но и велпьч'я исиыташя, но
Богъ тебЪ поможстъ.

Бальзамо тряхнулъ волосами, будто
онъ былъ такь увБренъ въ своихъ си-
лахъ, что почти не нуждался въ по-
мощи, и ничего не отвЪтилъ.

Кофей уже простылъ, ромъ былъ
выпитъ, на синемъ-сппемъ небЪ будто
вооч1ю вращался звЪздный кругъ; отъ
Юпитера шелъ бледный столбъ въ водЪ
разбиваемый ночной рябью, и теплый,
почти удушливый вЪтеръ доносилъ ши-,
рокими потоками изрЪдка горьковатый
запахъ померанцевъ. Опи приближались
къ Испаши.
4.

Шелъ уже второй годъ, какъ у'Бхалъ
1осифъ и все не возвращался. Старый
Бальзамо схватилъ гдЪ-то злокачествен-
ную лихорадку, которую не выдержалъ
его уже некрЪпкш организмъ. ПослЪ
смерти мужа, Феличе сама вела тор-
говлю, расплатилась съ кредиторами и на-
няла знающаго приказчика. Но, конечно,
она думала, что было бы гораздо лучше,
если бы скорЪе вернулся сынъ и взялъ
все въ свои руки. Особенно теперь,
когда она и сама свалилась съ ногъ и
совершенно не знала, какъ окончится
ея болЪзнь. Съ отъЪздомъ 1осифа и
смертью стараго Пьетро сами комнаты
стали какъ*то темнЪе, меньше и каза-
лись болЪе пыльными и затхлыми. Фе-
личе лежала на той же кровати, гдЪ
родился 1осифъ, покрытая тЪмъ же одЪ-
яломъ, и печально думала о своей оди-
нокой теперь жизни и, можетъ-быть,
близкой смерти. Вдругъ она услышала,
какъ брякнуло кольцо у входной двери,
еще разъ, еще... сильнЪе—и въ комнату
быстро вошелъ коренастый молодой ще-
голь такихъ лЪтъ, когда уже нужно
бриться черезъ день. Онъ быстро
подошелъ къ кровати, отдернулъ по-
логъ.

— Джузеппе, дитя мое!

— Милая мама, добрый день.

Феличе смЪялась и плакала, осыпала
сына поцЪлуями, разсматривала его
лицо, носъ, глаза, губы, даже ощупывала,
какъ слЪпая. 1осифъ смахнулъ слезу и
сталъ разсказывать свои странств1я, но
казалось, Феличе ихъ не слушала, а
только смотрЪла на это лицо, на эти
глаза, будто она завтра же должна была
ихъ потерять и хотела теперь насмо-
треться досыта. Сердце ея не обмануло:
она не увидела больше сыновняго лица
радостно и спокойно, а если и замечала
его, то въ разодрапныхъ видЪшяхъ пред-
смертныхъ мукъ, потому что бедная
женщина умерла въ ту же ночь, словно
ея организмъ не выдержалъ радости. У
нея было спокойное и довольное выра-
жение, какъ у человЪка, который до-
ждался хозяина, заперъ двери, пере-
далъ ключъ владельцу и мирно ушелъ
домой.

Джузеппе не былъ хозяиномъ, кото-
рый вернулся въ насиженный домъ. Не-
поседливость, любопытство и стремление
къ знашю увлекали его дальше. Впро=
чемъ, это желаше поддерживалъ въ
нсмъ и кавалеръ д'Аквино, пр^Ъхавшш
съ нимъ въ Палермо. Ликвидировав!»
родительскую торговлю и снявъ поло-
женный трауръ, Тосифъ отправился въ
Римъ, снабженный рекомендательнымъ
письмомъ къ графу Орсини. Это было
весною 1768 года.

Папскш Римъ, несмотря на духов-
ный санъ государя, жплъ весело и сво
бодно. Тосифъ бЪгалъ первые дни какъ
сумасшеднпй, осматривая памятники
языческой и папской старины, пьянясь
пышностью богослужежй и процессий,
или глядя черезъ окна кофеенъ на сус-
тящ«йся и будто всегда карнавальный
народъ.

Бывалъ онъ только у графа Орсини,
не прерывая заброшенныхъ-было первое
время по прГБздЪ занятш. КромЪ общей
пестроты и оживленности улицъ, его не
мало привлекали окна магазиновъ, ре-
месленныхъ заводе нШ, гдЪ, казалось,
были выставлены предметы, свезенные
со всЪхъ концовъ м1ра. Жаръ не быль
особенно жестокъ и позволялъ 1осифу
гулять по городу даже въ тЪ часы, когда
римляне по привычкЪ отдыхаютъ послЪ
обЪда.

Однажды, проходя по рстрадЪ Пел-
легрини, 1осифъ замЬтилъ въ окнЪ од-
ного литейщика чугунное кольцо, укра-
шенное старинными эмблемами, напо-
мнившими ему его давнишнш сонъ. На
порог'Ь стояла д’Ьвушка лЪтъ пятна-
дцати, съ всселымъ и живымъ лпцомъ,
озабоченно и удивленно глядя на замЪш-
кавшагося молодого человека. Она спро-
сила, не можстъ ли ч'Ьмъ служить синьо-
ру, при чемъ туть же прибавила, что
отца, 1осифа Фсличьяни, въ лавкЪ нЪтъ,
а она сама, дочь его—Лоренца. Баль-
замо представился въ свою очередь и
спросилъ насчстъ кольца. Лоренца ска-
зала, что она не знаетъ, за сколько
отецъ продаетъ эту вещь, и чтобы, если
господину нетрудно, онъ зашелъ завтра
утромъ.

— Тогда отецъ будетъ здЬсь, и вы
съ нимъ потолкуете.

— Хорошо. И синьора Лоренца бу-
детъ завтра тутъ?

— Синьора ЛоренцаРНе знаю. РазвЪ
это васъ интсресуетъ? ИмЪйте въ виду,
что синьора Лоренца нрекапризное су-
щество и никогда нс можетъ ска-
зать, что она будетъ дЪлать чсрезъ
минуту.

— Будемъ надЪяться, что завтра мы
увидимся. Итакъ, до завтра.

Лоренца сморщила носъ и присЪла,
при чемъ 1осифъ замЪтилъ, что дБвушка
немного хромаетъ на лЪвую ногу. Давъ
покупателю отойти нЪсколько шаговъ,
она окликнула его:

— Послушайте, господинъ въ зсле-
номъ кафтанЪ! Вы не думайте, что я
совсЪмъ глупая дЪвочка, и меня можетъ
провести любой молодчикъ. МнЪ уже
пятнадцать л'Ьтъ, и я отлично понимаю,
что вы вовсе не Бальзамо и даже не
1осифъ.

— А кто же я по-вашему?

— Вы—графъ!

— Отлично. Какъ же моя фампл1я?

— Фамилия? Ахъ... да... фамилия. Ну,
хотя бы Калиостро.

— Почему же именно Ка.постро?—
спросплъ 1осифъ, раздувая щеки отъ
смЪха.
— Не смЪйтесь, пожалуйста. У меня
есть тетка Калиостро.

— Графиня?

— Лхъ, н’Ьтъ! Еслп-бь она была гра-
финей!

— Что же бы тогда было?

— Я была бы графининой племян-
ницей! НТ»тъ, правда, вы не отпирай-
тесь, что вы—графт». Я это вижу по гла-
за мъ. Только вы -ск\пы и, думая, что
отецъ возьметъ съ васъ дороже, за то,
что вы—графъ, скрываете свой титхль.
Вотъ и все! Но я васъ выдамъ папЬ,
будьте увЪрены.

— Какъ вамъ угодно. До свиданья,
синьора Лоренца.

— До завтра, графъ.

— Кал (остро?

— Кал (остро.

Оба разсмЪялись, во на слЪдующее
утро Лоренца, дЬйствительно, предста-
вила Бальзамо какъ графа Ка.постро, и
литейщикъ даже сталь разспраншвать,
не въ родствТ) ли молодой человЪкъ ст»
нхъ теткой Цезариной Ка.постро. Кольцо
1осифъ купить, по па слЪдующее утро
пришелъ на эстраду Пеллегрини опять,
уже въ качествЪ простого знакомаго.
Лоренца въ одинъ изъ визитовь Тосифа
сказала:

— Сппьоръ графъ, у меня есть къ
вамъ маленькая просьба.

— Въ чемъ дЪло, синьора?

— Скоро настанетъ карнавалъ, лю-
бимое мое время... Я всегда гуляла
съ нашпмъ знакомымъ мЪднпкомъ
Труффи, по онъ такъ лЪнивъ, безтол-
ковъ и неповоротливъ, что это отни-
мало для меня почти всю прелесть ве-
селой прогхлки... Вотъ если бы... впро-
чемъ, это слпшкомь большая для меня
честь!..

— Вы хотите, крошка, чтобы я васъ
сопровождалъ во время карнавала?

— НЪтъ, нЪтъ. Я просто такъ сболт-
нула... я нс подумала. Нс обращайте
внимания.

Лоренца притворно краснЪла, опу-
скала глаза, стыдилась, но но лукавой
улыбкЪ видно было, какъ ей хотЪлось,
чтобы Бальзамо понялъ се и самъ пред-
ложилъ свое общество для всселыхъ дней
масленицы. Лоренца присЪла и приба-
вила:

— Благодарю васъ, ваше а’ятельство,
благодарю васъ! Я постараюсь достать
себЪ костюмъ, достойный васъ.
5.

Лоренца была прелестна въ красном
маскЪ; широкое зеленое платье «гра-
фини», какъ она выразилась, дЪлало
почти незамЪтпымъ ея хромоту, и 1о-
спфъ, которому все-таки было только
двадцать пять лЪтъ, съ удовольствием!»
взялъ дЪвушку подъ руку,—и они от-
правились по улицамъ, сплошь напол-
нсннымъ маскированной, кричащей, по-
ющей толпой. Все пЪло, кувыркалось
цЪловалось, ленты взлетали въ воздухъ,
петарды трещали, свистки, гремушки,
трещотки, барабаны раздирали уши, и
на минуту, когда они вдругъ разомъ
стихали, слышались струны гитаръ, будто
кто въ бочку сыпалъ крупный горохъ,
а вь ней гудЪлъ фаготомъ майскшжукъ.
Выпущенные разноцветные пузыри съ
веревками летЪли, цЪпляясь и тыкаясь
въ балконы, украшенные старыми ков-
рами, кусками парчи и цветными одЪ-
ялами. Надувая щеки, трубилъ арлекинъ
передъ балаганомъ, а на занавЪсЪ дру-
гой, громадный, манернымъ пальцемъ
указывалъ на входъ. «Алина, королева
Голконды», «Посрамленный Труфаль-
дино», «Сундукъ бЪдствш». Ребята грызли
куполъ св. Петра, вытисненный на боль-
шихъ коричневыхъ пряникахъ; собаки,
лая, отдыхали въ антрактЪ съ красными
колпачками на ученыхъ головахъ. Обе-
зьяна вычесывала сверху блохъ на маски-
рованныхъ дамъ, бросавшпхъ въ нее
объЪдками яблокъ. Ракета! Разсыпалась
розой, роемъ разноцвЪтныхъ родинокъ,
рождая радостный ревъ ротозЪевъ. Ко-
леса кружились, качели, коньки, юбки
парусомъ, чулки, полоски тЪла надъ ними.
Кто-то качаетъ высоко верблюжью морду,
какъ насосъ. ВсЪ шарахаются разомъ,
будто самъ Климептъ ХШ пастырскимъ
помеломъ перегоняетъ паству съ мЪста
на мБсто. Съ горы льется ручей, пестрый,
словно кухарка вылила ведро, гдЪ куски
и томата, и моркови, и зелснаго лука,
капуциновь, свеклы и краснаго перца, и
жирная жидкость. Ахъ, серенада въ бе-
сЪдкЪ! А она на слонЪ двигается, будто
ссйчасъ всБхъ раздавить. Трескъ вЪе-
ровъ,—арлекинъ сдЪлалъ неприличный
жестъ. Блестятъ глаза и густо хрусталь-
ный см'Ьхъ исчезаетъ въ повечерЪвшемъ
небЪ. Загорались фонтаны. Кавалеры
брызжутъ на пискливыхъ маркизъ и ки-
таянокъ. Бубенчики. Лопаются трико.
Все темнЪе. Виденъ мЪсяцъ. ГдБ ясс ме-
четь? Онъ одинъ повисъ безь минарета.
Съ Палатина потянуло свЪжей землей и
травою. Прощай, день! СосБднее Аге
Мапа звякаетъ, какъ мирное стадо.
Облако такъ тихо стоить, будто бы не
знаетъ, плыть ли дальше, или вернуться,
нлп какъ бЬлып подолъ опуститься на
площадь.

Лоренца, растрепанная, помятая, счаст-
ливая, возвращалась медленно домой
подъ-руку съ Тосифомъ. Опп тихонько
переговаривались, вспоминая проведен-
ный день: какъ они Ъли мороженое,
рубцы и пряники въ палаткЪ, пили жел-
тое орвьето, какъ смотрЪли фантошей,
гдЪ деревянная королева была л бита ду-
бинкой за невЪрность, какъ имъ гадалъ
астрологъ, какъ къ ЛорснцЪ присталъ
монахъ съ носомъ въ полтора аршина и
въ шелковыхъ, вышнтыхъ золотомъ чул-
кахъ; какъ собачкЪ отдавили лапу: она
ее поджала, а директоръ успокаивалъ
публику, говоря, что теперь пострадав-
шей въ нЪкоторомъ отношении будетъ
удобнЪе: не нужно будетъ утруждать
себя поднимать лапку. И все, все,—всЪ
мелочи они вспоминали, будто дЪтп или
влюбленные.

Лоренца шла, снявъ маску и болтая
ею на ходу. Глаза ея были задумчивы и
нЪжны, а мушка со щеки съЪхала со-
всЪмъ къ ноздрЪ, придавая лицу смЪш-
ной и трогательный видъ. Она нЪсколько
печально говорила:

— Вотъ и прошелъ день я раньше
бхддщаго года не вернется, да вернется
\же нс такимъ же. Я буду старше, нс
Сидеть васъ, мало ли что можетъ изме-
ниться? Вы понимаете, какъ грустно,
когда что-нибудь кончается? И я уже не
графиня! Я очень глупая и, можетъ-быть,
ветреная мечтательница, но вотъ я
часто мечтаю... Вы не смейтесь, я этого
никому не говорю, а между тЪмъ я должна
это сказать, иначе я лопну... МнЪ бы
хотелось не то, что быть богатой или
знатной, а бывать ими... Всегда, это
скучно! А такъ: сегодня богатая княгиня,
завтра поденщица, послезавтра мона-
хиня... Можетъ быть, я рождена быть
картежницей, или актрисой. Я вЪдь очень
веселая и выносливая... Или авантюрист-
кой! Но одной скучно! И потомъ я
обожаюпутешеств1я. Вы счастливы, всего
такъ много видЪли. А мнЪ ужъ пятна-
дцать лЬтъ, а между тЪмь я никуда не
выЪзжала изъРима,—вЪдьэтоже ужасно.'
Но что объ этомъ толковать'.. Судьба не
всегда отъ насъ зависитъ. Простите, что я
такъ болтаю. Едва ли это вамъ инте-
ресно...

1осифъ пробормоталъ какую-то лю-
безность и поцЪловалъ руку у дЪ-
вушки. Больше они не говорили, тЪмъ
болЪе, что дошли уже до дома Феличьяни.

Черезъ нисколько дней лавку на
ЭстрадЪ Пеллегрини посЪтилъ графъ
Орсини и долго бесЪдовалъ съ хозяиномъ,
причемъ они заперли двери и Лоренцу
выслали на улицу. Хотя дЪвушка ничего
противъ этого не имЪла, но все-таки ей
показалось, что отецъ съ гостемъ совЪ-
щаются что-то ужъ очень долго. Нако-
нецъ, они вышли. Старый Феличьяни
долго смотрЬлъ въ слЪдъ ухолившему
графу Орсини, не накрывая головы шля-
пой. потомъ обратился къ ЛоренцЪ:

— Ну, стрекоза, можешь себя по-
здравить.

— Не знаю.съчЪмъ!—ответила дочь,
пожимая плечами.
Отецъ объяснилъ ей, что графъ при-
ходилъ въ качеств!) свата отъ 1осмфа
Бальзамо, и что онъ, Феличьяни, далъ
свое соглаае, такъ что теперь дЪло только
за нею. Лоренца, вспыхнувъ, воскликнула:

— Вотъ я и буду графиней! Но какой
плутъ этотъ вашъ молодой человЪкъ!
Хоть бы слово мне шеппулъ.

Феличьяни, конечно, не очень охотно
отдавалъ Лоренцу за человека, который
не имЪлъ никакого мЪста, не занимался
никакимъ ремесломъ, ни искусствомъ и
не получил!» наследства, но Орсини объ-
яснилъ ему, что Бальзамо готовится къ
ученой деятельности, и что на первыхъ
порахъ ему будутъ помогать друзья,
такъ что молодая чета не только не бу-
детъ ни въ чемъ нуждаться но даже
будетъ жить въ полпомъ довольстве. Де-
вушка радовалась, хотя и нс была влю-
блена въ Тосифа, такъ что, пожалуй,
этотъ последим более нетерпеливо ждалъ
свадьбы, которая и произошла 20 апрЪля
1768 года въ церкви св. Мар!и на горуш-
кахъ.
Лоренца и слышать не хотЪла, что
Бальзамо не графъ Калиостро, говоря,
что ей ея мечты и фантазии дороже ка-
кихъ-то тамъ полицейскихъ бумагъ. 1о-
сифъ не слишкомъ горячо убЪждалъ, до
такой степени привыкнувъ къ своем)
графству, что когда, иногда въ минуты
нежности, жена называла его «Бальзам-
чикъ мой!», онъ совершенно серюзно
хмурилъ брови и думалъ, кого имЪетъ
въ виду графиня. Чтобы совсЪмъ не по-
ходить на 1осифа Бальзамо, онъ даже
измЪнилъ свое имя, называя себя и под-
писываясь: «Александръ, графъ Кали-
остро». Впрочемъ, онъ вообще любилъ
инкогнито и псевдонимы, зовясь еще
графомъ Фениксомъ и графомъ Гара, но
это было впослЪдствш.

Молодые жили еще восемь лЪтъ въ
РимЪ. Калюстро укрЪплялъ свое знаше,
силу и мудрость подъ опытнымъ руко-
водствомъ. Лоренца немного выЪзжала,
посещала театры п прогулки, нашила
себЪ платьевъ, но все-таки была очень
рада, когда мужъ объявилъ ей въ 1776 г.,
что имъ предстоять отправиться въ Лон-
донъ. Предъ Лоренцой уже рисовалась
жизнь, полная превратностей, приключе-
Н1й, велич1я и паден1я, о какой она меч-
тала въ тотъ далекш день карнавала.
6.

Они пр>Ъхали въ Лондонъ яснымъ
1юльскнмъ днемъ. Солнце достаточно
грЪло, и улицы были, пожалуй, ожи-
вленнее, нежели въ РимЪ, такъ что не
будь небо такъ блЪдно, будто хорошо
вымытый голубой ентецъ, и толпа не
такъ молчалива, можно было бы поду*
мать, что они не покидали благословен*
ной Италш. Лондонскш народъ иногда
и шумЪлъ, но это не былъ веселый гулъ
южной площади, а брань и плачъ и вы-
крики закоптЪлыхъ оборванцевъ, голод-
ныхъ дЪтей въ слишкомъ длинныхъ
сюртукахъ и поломанныхъ шляпахъ, да
накрашепныхъ женщинъ, теснившихся
у самыхъ стЪнокъ и одЪтыхъ такъ, будто
каждая часть пхъ туалета была выужена
мусорщикомъ изъ герцогскихъ помой-
ныхъ ямъ, гд'Ь она пролежала съ пол-
года. ОнЪ держались робко и молча,
только временами пронзительно переру-
гиваясь между собою, или съ проходив-
шими мастеровыми. Впрочемъ, дальше
отъ старыхъ кварталовъ улицы дЪлалпсь
шире; неболыше домики, обвитые хмЪ-
лемъ, съ широкими низкими окиамп имЪли,
несмотря на то, что были крашены въ
темную краску или построены изъ не-
крашенного кирпича, довольно уютный
и приветливый видъ, Около многихъ изъ
нихь были насажены кусты бузины и
разбиты огороды съ цвЪтами и хозяй-
ственными травами, на окпахъ висЪли
клЪтки съ Канарскими птичками и внутри
почти въ каждой комнатЪ былъ виденъ
большой, занимавши» чуть не четверть
всего пространства, очагъ съ котел-
комъ.

Въ одномъ изъ такихъ домовъ на
\У1нгсоп1Ъ51гееГЪ и поселился Кал’юстро,
снявъ верхней ртажъ у миссъ Жульеты.

Калиостро минуло тридцать три года.
Онъ придавалъ большое значение этому
обстоятельству, думая, что это—время
его выступления на историческую арену,
и считая жизнь до этого года лишь за
подготовку, да и то, можетъ-быть, недо-
статочную, къ этому шагу. ВъЛондонБ
онъ былъ посвященъ въ масонской ложЪ
«Надежда». Это не была аристократиче-
ская ложа, но скромное содружество,
состоявшее, главнымъ образомъ, изъ жив-
шихъ въ Англии французовъ. Калиостро
выбралъ именно эту ложу, не имЪя до-
статочныхъ связей въ ЛондонЪ и, можетъ-
быть, желая болЪе замЪтнымъ образомъ
проходить первыя ступени, будучи един-
ственнымъ титулованнымъ лицомъ въ
этомъ обществ!). КромЪ того, онъ не могъ
не видЪть, что въ смыслЪ практическихъ
знанш и способностей къ изучению при-
родныхъ тайнъ и мапи онъ превосхо-
дить мпогихъ, кто стоялъ выше его въ
лож!) «Надежда». Дома онъ продолжалъ
занят)я химией и математикой, д'Блая
опыты надъ увеличиваш’емъ алмазовъ и
стараясь проникнуть въ систему азарт-
ныхъ игръ. КромЪ того, онъ изслЪдовалъ
высшую гипену, которая давала бы воз-
можность организму периодически воз-
становляться и противодЪйствовать вл1-
ян1ю времени, для чего каждый мЪсяцъ
два дня онъ налагалъ на себя стропй
постъ и строгое уединеше, даже непри-
бЪгалъ кт» любимому имъ кофею и об-
ществу Лоренцы. ДЪйствительно, графъ
был-ь очень моложавъ и въ свои три-
дцать три года казался двадцатидвух-
лЪтнимъ юношей, хотя и страдалъ при
невысокомъ ростЪ нЪкоторою тучно-
стью.

Лоренцу послЪдже опыты мужа ин-
тересовали больше всего, и, хотя она была
на десять лЪтъ моложе Калиостро, она
часто просила его после ежемесячного
двухдневного затворничества передать и
ей часть живительной силы.

Графъ, улыбаясь, сжпмалъ ей голов}
обеими руками, потомъ проводил!, ла-
донями по ея лицу, шее, плечамъ и груди.
увЬряя, что ей еще рано прибегать кт.
чудеснымъ средствам!.. Лоренца чувство-
вала некоторую теплоту и словно уколы
въ крови отъ прпкосновенп! мужа, но для
вбрности белилась, притиралась и румя-
нилась напропалую. Впрочемъ, малень-
кая, съ занятной мордочкой, веселыми
ужимками, она л теперь похожа была
на девочку.

Лоренца была не совсЬмъ довольна
жизнью въ Лондоне, она совсемъ не
такъ себЬ ее представляла въ своихъ
мечтахъ. Согласитесь сами, довольно
скучно живой молодой жсищинЬ сидЬть
целыми днями въ маленькомъ домикЬ и,
надевши наряды, смотрЬть на капуст-
ный гряды, межъ темъ какъ мужъ все-
время проводить въ лаборатории или хо-
дптъ по масонскимъ собран!ямъ, оста-
вляя ее безъ внимания. ДЪлу помогла
миссъ Жульета, хозяйка дома. Видя, что
пр1Ъзж1е достаточно богаты, и что Ло-
ренца скучаетъ и, можетъ-быть, желая
пристроить своихъ знакомыхъ, она пред-
ложила Калюстро взять себЬ секретаря и
компаньонку супругЪ. У миссъ Жульеты
какъ-разъ была въ виду подходящая пара
г-жа Блевари и синьоръ Вителлини. Пер-
вая была разорившейся португалкой, вто-
рой—проигравшимся любителемъ химш.

— Какъ разъ для васъ!—ораторство-
вала миссъ Жульета.—Мистриссъ Бле-
вари знаетъ Лондонъ, какъ свои пять
пальцевъ, и видБла лучине дни; это
настоящая лэди! Она васъ не унизить
своимъ обществомъ. Мистеръ Вителлини
честнЪйшш малый; опъ бЪдепъ, это
правда, но со всякимъ можетъ случиться
несчастье. Опъ хорошо пишетъ и, какъ
и графъ, интересуется химией. Онъ бу-
детъ вамъ полезенъ, увЪряю васъ. Это
доброе дЪло, повБрьте. Къ тому же они
ваши соотечественники.
Добрая миссъ Жульета и португалку
причислила къ дочерямъ Ита.н'и. Хозяйка
совершен но напраснотратила свое красно-
рЪ’йе, потому что графъ и графиня ровно
ничего не имЪли противъ ея протеже, и
на следующее утро Лоренца, выйдя въ
залу, увидЬла сидевшими у дверей двЬ
странпыя фигуры. Графиня всплеснула
руками и, воскликнувъ:—вотъ такъ уро-
ды!—не отв'Ьчая на низк!е поклоны,
бросилась за мужемъ.

Знавшая лучине дни, мистрисъ Бле-
вари оказалась маленькимъ, толстымъ
существомъ съ усами, какъ у жандарма,
чернымъ какъ нечищенный сапогъ, одТ>-
тымъ въ красную робу, зеленую шляпу
и лиловые чулки. Ея толстыя кривыя
ноги висЪлв, не доходя до полу; отъ
пудры, которая обильно осыпалась на
ея выступающую грудь и почти такт,
же выдающуюся спину, лицо ея каза-
лось еще черпЪе и усы задорнЬе, паль-
цы были въ кольцахъ съ крупными
цвЪтными стеклами. Около нея еле си-
дЪла задыхающаяся толстая моська, вы-
суня языкъ, раскорячивъ ноги и все
время чихая. По другую сторону двери
осторожно, согнувшись въ три раза, си-
дЪлъ старикъ въ зеленыхъ очкахъ и
съ зеленымъ козырькомъ надъ глазами.
Онъ нюхалъ табакъ и тоже поминутно
чихалъ, стараясь дЪлать это нс въ разъ
съ моськой.

Лоренца, введя Ка.постро, снова всплес-
нула руками и сЪла на дивань отъ
смЪха. Уроды встали и низко поклони-
лись. Графиня, преодолЪвъ смЪхъ, под-
бежала къ мистриссъ Блевари и быстро
заговорила:

— Никогда не снимайте этого платья,
дорогая синьора, никогда. Мы такъ бу-
демъ Ъздить по городу, и ваша душка
мосенька съ нами! Какъ ее зовутъ? Пси-
хея? Прекрасно! МнЬ будетъ казаться,
что всегда карнавалъ! Иногда и синьоръ
Вителляни будетъ насъ сопровождать
(тутъ любитель химш и Психея разомъ
чихнули). Мы весьЛондонъсведемъсъума!

И она стала крутить португалку.
Моська не двигалась вслбдъ за ними,
только чихала всяк1Й разъ, когда онТ»
кружились около нся. На следующее
утро Вителлини перевезъ свой чемоданъ,
а Блевари свой сакт>, г дБ была испан-
ская шаль, кастаньеты, двТ> бутылки
хереса, молитвенппкъ и три рубашки, и
семейство графа увеличилось двумя пер-
сонами, не считая Психеи.
7.

У Вителлини было много свободваго
времени, которое онъ проводилъ обык-
новенно въ кабачкЪ «Трехъ китовъ»,
гдЪ былъ давнишнимъ завсегдатаемъ и
имЪлъ много друзей. УвидЪвъ, что «лю-
битель химш» не слишкомъ полезенъ
при опытахъ, Калиостро пользовался
имъ для посылокъ, но и на это дЪло
«честнЪйшш малый» оказался мало при-
годенъ, такъ какъ постоянно пронадалъ
и возвращался домой ночью съ пому-
тившеюся памятью и преувеличеннымъ
сознан1емъ собственнаго достоинства.

Желая помочьсвоимь собутыльникам!»
въ случавшихся иногда денежных!» за-
труднен1’яхъ. онъ имъ посовЪтоваль
обратиться къ графу Калшстро, говоря,
что тотъ чсловЪкъ богатый, добрый и
притомъ «философъ», слЪдоватсльно не
будетъ очень разбираться, правду ли ю-
ворятъ просители. Между другими былъ
косоглазый мистеръ Скоттъ и нЪкая
Мэри Фрей, которымъ Вителлини долго
не говориль о граф!) Калшстро. Нако-
нецъ, у нихъ дошло д'Ьло до того, что
прямо хоть полЪзай въ петлю.

Тогда Вителлини открылъ и этимъ
свовмъ приятелям ь о доброт'Ь своего
патрона.

На ихъ несчастье у Калшстро въ
данную минуту не было денегъ, онъ
ждалъ присылки изъ Рима. Мэри Фрей,
назвавшаяся для большей простоты су-
пругой мистера Скотта, едЪлала печаль-
ное лицо и медлила уходить. У лея было
пр!ятное, откровенное лицо съ свЪтлыми
глазами и нисколько большимъ ртомъ, въ
данную минуту завуаленное досадой и
озабоченностью.

Калшстро постоялъ нисколько ми-
нуть, утЬшая гостью, но печаль не схо-
дила съ ея физюномш. Мэри сидЬла,
опусти въ глаза, и готова была заплакать.

— Пу, такъ я пойду. Простите, что
я васъ безпокоила, графъ. Благодарю
васъ за доброту...—и она, пошатнувшись,
оперлась на спинку кресла, будто что-
бы нс упасть.

Графь даль ей стаканъ воды и о
чемь-то задумался, смотря, какъ Мэри
жадно глотала и, повидимому, не собира-
лась уходить.

— Вы очень огорчены, мистриссъ
Скоттъ, очень нуждаетесь?

Мэри молча развела руками.

— Я вам ь могу, пожалуй, помочь. Вы
играете на королевской лотереЪ?
— Я? НЪтъ, сэрт».

— Завтра 14-г<> ноября. Поставьте
на 1-й ну мер ь. Если вы не довЪряете
мнЪ, то завтра только слЪдите за нуме-
рами и провЪрьте мое указание. Поста-
вите послезавтра на 20-п или 18-го на
55-й и 57-й.

Мэри слушала графа внимательно,
но нисколько удивленно.

Потомъ молвила скорбно:

— Благодарю васъ, но мнЪ нечего
ставить, у меня ничего нЪтъ.

— На ставку я вамъ дамъ,—сказалъ
Ка.постро, вынимая два золотыхь.

— Да наградить васъ небо, сэръ!—
сказала Мэри, низко присЪдал, и вышла
изъ комнаты.

Калюстро долго стоял ь, задумавшись,
наконецъ, пробормоталъ:

— НЪтъ, я поступилъ правильно.
Если бы л желать только провЪрки мо-
ихъ вычислены, кто бы мнЪ помЪшалъ
поставить самому на данные номера, но
я знаю, что не слЪдуетъ обращать сво-
ихъ знашй на корыстный цЪли, я хо-
тЬлъ сделать доброе дЪло этимъ бЪд-
някамъ.

Мнимая мистриссъ Скоттъ, не выходя
еще изъ дома графа, записала на бу-
мажке указанные ей графомъ нумера;
вечеромъ распили втроем!» со Стономъ
и Вителлинп дюжину портера и, убе-
дившись, что 14-го ноября действитель-
но выпаль первый номеръ, 15-го уже
поставили на 20-ый. Успехъ превзошелъ
ихъ ожпдашя. 18-го уже все трое поста-
вили все свои деньги и выиграли це-
лое состоите.

Вителлини хоте.гь хлопнуть себя по
лбу, но, угодпвъ по зеленому козырьку,
темъ не менее, воскликну.гь:

— Ну, что? Не говорилъ я вамъ, что
графъ философъ? Кто же, кроме фило-
софа, удержался бы отъ лотереи, зная
способъ играть наверняка.

— Тогда бы его заметили и выслали
бы изъ А НГЛ1И,—заметила Мэри Фрей.

— Она права!—добавить Скоттъ,—
даже намъ, друзья мои, благоразумнее
играть поочередн, чтобъ не возбудить
подозрЬшй. Сначала я, потомъ Мэри,
потомъ млстеръ Вителлини.

— Ловко придумано! Но какъ же мы
будемъ играть, не зная нумеровъ?

Скоттъ покосился на говорившую и
спросилъ:

— А ты думаешь, онъ больше не
скажетъ?

— Можетъ сказать, можетъ и нЪтъ.

— А если его пригласить въ долю?

— НЪтъ, на это онъ не пойдетъ!—
заявилъ секретарь.

Въ молчанш нЪкоторое время тянули
портеръ, глядя на потрескивающий каминъ.

— Мистриссъ Скоттъ придется еще
разъ сходить и придумать новую псто-
р1ю,—посовЪтовалъ Вителлини.

— Но разъ онъ колдунъ, онъ узнаетъ,
что я вру.

Итальянецъ вдругъ загорячился и за-
чихалъ; прочихавшись, онъ началъ со-
всЪмъ не такъ бурно, какъ можно было
предположить по вступлешю.

— Онъ не узнаетъ. Вы мнЪ повЪрьте.
Во всякомъ дЪлЪ есть специальность.
Онъ колдунъ по угадыванью лотерей-
ных!» нумеровъ, по совсЪмъ дитя въ
смыслЪ отгадыванья мыслей. МоемнЪнье,
что разжалобить его можно.

— Ну, хорошо, мистриссъ Скоттъ
пойдетъ, но съ услов!емъ,—что вы вы-
играете, половина мнЪ, моя же доля не
дЪлится.

Графа не было дома, когда пришла
Мэри Фрей. Лоренца, выйдя на голоса,
остановилась-было въ дверяхъ, по посе-
тительница, быстро что-то сообразивъ,
подошла сама къ ней и представи-
лась:

— Мистриссъ Мэри Скоттъ.

— Вы къ граф)?

Мэри вдруг* заплакала.

— Что вы, что вы, успокойтесь!..
хМистриссъ Блевари, скорЪе соли, я бо-
юсь, что синьора лишится чувствъ.

Едва португалка скрылась, какъ
Мэри Фрей заговорила торопливо:

— Ваше с!ятельство... я бЪдная жен-
щина... у меня трое д'Ьтей... мистеръ
Скоттъ, мой мужъ, ужасный игрокъ и
пьяница... я на улиц'Ь... и трое малю-
токъ. Графъ былъ такъ добръ, что уже
помогалъ мнЪ, но этотъ игрокъ все от-
нялъ н пропплъ. Я боюсь даже... я такъ
счастлива, что встретила васъ... вы мо-
жете попросить за меня графа. Вы ви-
дите, какъ я мучаюсь... но я боюсь, что
графъ не будетъ великодушенъ во вто-
рой разъ. О, какое несчастье! Если бы
вы видЪли малютокь, графиня!

Мэри подняла глаза къ небу и оста-
лась такъ, будто въ ней испортился ме-
ханизмъ, и она не могла уже опустить
глаза безъ механической помощи. Ло-
ренца была очень взволнована.

— Милая мистриссъ, зачЪмъ вы такъ
огорчились. Я увЪрена, что мужъ вой-
детъ въ ваше положено и поможетъ
вамъ, чЪмъ можетъ. Я со своей сто-
роны тоже готова...

Лоренца стала искать кошелекъ, но
Мэри остановила ее рукой и сказала:

— Благодарю васъ, но я хотЪла про-
сить не денегъ.

— Чего же?
Мистриссъ Скоттъ поднесла платокъ
къ глазамъ, и вЪроятно это было доста-
точной механической помощью, потому
что, когда она опустила руку, ея взглядъ
былъ уже вполнЪ нормаленъ.

— Чего же вамъ нужно?—переспро-
сила Лоренца.

— Нумеръ лотереи на седьмое де-
кабря.

Лоренца даже вскочила съ ларя, на
которомъ спдЪла (объяснение происхо-
дило въ передней).

— Какой нумеръ лотереи? ВЪдь это
же вашъ мужъ игрокъ, а не вы!

— МнЪ нужно знать, какой нумеръ
выиграетъ седьмого декабря,—повторила
Мэри монотонно и уныло.

— И графъ вамъ можетъ это сказать'1

— Можетъ, если захочетъ.

Лоренца разсмБялась.

— Право, вы принимаете мужа за
ярмарочнаго шарлатана.

— Вашъ супругъ, графъ Калюстро-
велиюй и мудрый человЪкь!—ответила
Мэри серьезно.
— Можетъ-быть, но при чемъ тутъ
лотерейные нумера? ЗачЪмъ онъ будетъ
ихъ отгадывать?

— ЗатЪмъ,чтобы помочь несчастнымъ.

Графиня принялась ходить по пе-
редней, нахмурившись и заложивъ за
спину руки.Мало-по-малу нахмурившееся-
было ея лицо прояснилось и сделалось
почти веселымь, когда она обратилась
къ мистриссъ Скоттъ.

— Хорошо. Я поговорю съ мужемъ.

Мэри бросилась цЪловать ей руки,
какъ вдругъ у входной двери раздался
ударъ кольца.

— Боже мой, это графъ! Все погибло!

— Идите скорее сюда, это выходъ
прямо на дворъ. Приходите въ восемь
часовъ подъ окно, я дамъ сигналъ!—по-
спЪла прошептать Лоренца, толкая го-
стью къ стеклянной двери.

НеизвЪстно, что говорила Лоренца съ
мужемъ, но, когда мистриссъ Скоттъ ве-
черомъ подошла къ условленному окну,
оно было темно, и только въ лабораторш
графа чуть св'Ьтился красноватый огонь.
Наконецъ, показался слабый огонь свЬчи,
рама полуоткрылась, къ ногамъ Мэри
упалъ свертокъ, и въ снЪжноп тишинЪ
раздалось: «восемь».

Въ сверткЪ оказалась гинея, завер-
нутая въ бумажку, на которой было на-
писано то же число 8.
8.

Графиня выЪзжала съ португалкой,
главнымъ образомъ, за покупками. Она
покупала изъ любви покупать, ей нра-
вилась почтительность приказчиковь,
свЪтлыя или полутемныя лавки, загро-
можденный массою интереспыхъ, краси-
выхъ и дорогихъ предметовъ, приходя-
Щ1Я и уходяцпя покупательницы, шур-
шанье матерш. разговоры и споры, тол-
котня, запахъ духовъ и легкая пыль надъ
прилавками. Она смотрела на лавки,
какъ на женскш клубъ. свела не мало
мимолетпыхъ знакомств!, и никогда не
отказывалась выпить чашку чая въ ма-
ленькой комнатке за лавкой, стоя.

Однажды она встретилась съ ми-
стриссъ Скоттъ. Лоренца ее узнала, а
Мэри все время поводила глазами, будто
ища кого-то и, увидя Лоренцу, успокоилась,
однако, не подошла къ ней, а, наклонив-
шись надъ голубымъ кашемиромъ, стала
тихонько говорить съ приказчикомъ.
Вскоре вошли Вителлини и косоглазый
Скоттъ. Лоренца протЬснилась къ Мэри
и заговорила весело:

— Дорогая мистриссъ, рада васъ ви-
деть! Я думала, что вы уЪхали! Помните,
вы собирались сделать что-то въ этомъ
родЬ! Какъ вашъ су пругъ, вы кажется
были не очень довольны его образомъ
жизни... Надеюсь, теперь все благопо-
лучно?

Мэри печально ответила:
— Благодарю васъ, графиня. Теперь
все болЪе, чЬмъ благополучно. Пусть
небо наградить графа! Я была у него
(не думайте, что я неблагодарна), но васъ
не было дома въ то время.

— Онъ мн'Б ничего нс говорилъ.
Жалко, что меня не было.

Лоренца вынула табакерку и пред-
ложила мистриссъ Скоттъ, но та живо
возразила:

— Позвольте, я васъ лучше угощу.
Небывалый табакъ, онъ смочснъ въ меду
и продушенъ резедой, кромЪ того къ
нему подмЪшана китайская травка.

— Не вредно ли?—спрашивала Ло-
ренца. набивая маленькую ноздрю.

Скоттъ и Вителлини были совсЬмъ
рядомъ и кланялись ей.

— Восхитительно! Никогда ничего по-
добнаго нс нюхала. Синьора Блеваря,
попробуйте (вы позволите?), нужно дать
и Психе!).

Лоренца смбялась и чихала, совала
въ носъ португалкЪ, которая, обороняясь
и пятясь, наступила на моську. Приказ-
чики улыбались и прюстановилп хлопать
свертками материй, такъ какъ всЪ поку-
пательницы повернулись спиною къ при-
лавку, наблюдая происходившую между
Лоренцой и мистриссъ Скоттъ сцену:
мЪстахъ въ трехъ поднимался паръ отъ
чайныхъ чашекъ, невидныхъ въ толпТ».

— Благодарю васъ,—сказала Лоренца,
отдавая коробочку владЪлицЪ.

— НЪтъ, нЪтъ, графиня, оставьте у
себя. Это—слабое выражеюе моей благо-
дарности.

— ЗачЪмъ, дорогая мистриссъ? Ко-
нечно, табакъ восхитителенъ, но я даже
не знаю, куда его пересыпать! Я не хочу
мЪшать его съ моимъ. Джо (обернулась
она къ лавочному мальчику въдлинномъ
зеленомъ фартукЪ)! НЪтъ ли у васъ пу-
стой табакерки?

— Я не позволю’—вступилась Мэри,—
вы примете отъ меня этотъ маленькш
подарокъ не иначе, какъ съ коробочкой:
она не слишком!» плоха!

Табакерка была золотая съ эмальиро-
ванною крышкою, гдЪ былъ изображен!»
охотянкъ, цЪлящшся въ утку и не за-
мечающей, какъ изт> рЪки вы.гЪзаетъ
осторожно испуганная купальщица.
ПосмотрЪвъ, Лоренца сказала задум-
чиво:

— Табакерка очень хороша, но я не
могу ее принять, она слишкомъ дорога,
графъ будетъ недоволенъ.

— Почему? Почему? Графъ не будетъ
вмешиваться въ маленьк|'я женсюя лю-
безности, поверьте. Если вы ко мнЪ рас-
положены хоть немного, вы сохраните
эту безделку. Я ея не покупала, это до-
сталось мне отъ покойной тетушки. Не
пренебрегайте мною, умоляю васъ. Я
смотрю на васъ, какъ на благодетель-
ницу, я встану на колени и не поды-
мусь, пока вы не согласитесь исполнить
мою просьбу.

Мэри говорила почти съ неприличной
страстностью; въ толпе перешептыва-
лись, пожимали плечами, разсматривали
черезъ плечо графини табакерку; кто-то,
поднявшись на цыпочки, пролилъ чай на
Психею, которая зачихала; становилось
неловко и комично. Лоренца все стояла,
вертя коробочку въ рукахъ.

— НЪтъ, мнЪ не слЪдуетъ этого дЪ-
лать!—проговорила она.

Мэри съ шумомъ бросилась на колЪни,
сваливъ платьемъ съ ногъ какого-то ка-
рапуза, приведеннаго бабушкой, который
тотчасъ заревЪлъ и не покатился только
потому, что вокругъ было слишкомъ
много ногъ.

— Графиня, я васъ умоляю.

— Встаньте, встаньте, дорогая ми-
стриссъ.' Я беру вашъ подарокъ, благо-
дарю васъ.

Мэри вскочила еще быстрЪе, чЪмъ
опустилась, и стала съ жаромъ цЪловать
Лоренцу. Дамы, видя представление окон-
ченнымъ, повернулись снова къ прилав-
камъ, зашуршали шелка, сукна и каше-
миры: ребенокъ успокоился, и Психея пе-
рестала чихать.

Калиостро былъ очень недоволенъ этой
историей, которую Лоренца разска^ала
ему вечеромъ, но онъ былъ разсерженъ
окончательно, когда оказалось, что въ
табакеркЪ двойное дно, и въ тайномъ
помЪщенш находилось ожерелье значи-
тельной ценности и золотой футлярчикъ,
гдЪ вмЪсто зубочистокъ были вложены
свернутые банковые билеты. Онъ рас-
кричался на графиню, будто она была
виновата, говорил*. что знаетъ эти
штучки,—мошенники хотят* подкупить
Лоренцу, а потомъ опять вымогать у
него предсказанья. Лоренца, которая уже
надЪла ожерелье и разглаживала на столЪ
рукою свернувилесл билеты, заметила
спокойно:

— Неизвестно еще, будутъ они къ
вамъ обращаться или нЪтъ. Отъ васъ
зависитъ не давать имъ больше указа-
ний. А если они—мошенники, такъ имъ
и нужно. Эти деньги мои, и никуда я ихъ
отсылать не буду. Я была глупа, что
призналась вамъ во всем*. Я васъ не
спрашиваю, откуда у васъ деньги, когда
вы ихъ не зарабатываете, и вамъ нЪтъ
д'Ьла до моих* денег*.

— Лоренца!—возвысить голос* графь.
— Ну, что-жъ? Я знаю, что я Лоренца!
— Какъ вы говорите со мною?

— Попросту. Я еще разъ скажу, что
денегъ я отсылать не буду.

- Изъ этого могуть произойти не-
мал ыя 611ДСТВ1Я.

Графиня пожала плечами.

— Вы можете ошибаться, Александр!».
Если бы вы никогда не ошибались, вы
видЪли бы, съ кЪмъ нмЪете дЪло, и не
водились бы со всякою дрянью.

Помолчав ь, Ка.постро промолвилъ,
будто про себя:

— Пусть все совершается, что пред-
назначено: можетъ-быть, такъ будетъ
лучше!

ВЪроятно Лоренца не слышала, что
говорилъ мужъ, потому что, помолчавъ,
заметила только:

-- А, можетъ-быть, мы ошибаемся, и
мистриссъ Сжоттъ вовсе не мошенница.
Съ вашей помощью она выиграла много
денегъ и захотЪла въ моемъ лиц'Ь васъ
отблагодарить. Н>жно отдать ей спра-
ведливость, она сдЪлала это очень дели-
катно. И я почему-то увЪрена, что она
больше не будетъ къ вамъ обращаться
за отгадываньсмъ лотерейныхъ нуме-
ров ь.

— Дай Богъ, но для большей вЪрпости
мы перемТшимъ квартиру, чтобы меня
нс такъ скоро отыскали.
9.

И графъ, и графиня оказались оравы:
супруги Скоттъ нс спрашивали больше
лотерейныхъ нумеровано, конечно, очень
подходили подъ опредЪлеше «мошен-
ники».

Въ начал!) 1777 года Калюстро пе-
реЪхаль на другую квартиру, какъ-разъ
нонань въ тотъ домт», гдГ) верхнее жилье
снимала Мэри. но последняя только рас-
кланивалась при встрЪчахъ. не дЪлая
попыток!» вытянуть у графа деньги и
не стараясь сблизиться съ Лоренцой. Ея
видь заставлял!» подозревать какой-то
нланъ, который и не замедлил!» обнару-
житься. Можетъ-быть, |рафъ и подозрЪ-
валъ его, и имЪлъ предчувствия, но 7-го
февраля его очень удивиль вечернш
визитъ судебнаго пристава и шести ио-
лицейскпхъ, явившихся, чтобы аресто-
вать его за долгъ Мэри Фрей въ раз-
мЪрТ» двухсотъ фунтовъ стерлинговъ.

Калшстро отвЪти.гь, что онъ не знаетъ
никакой Мэри Фрей, не подозревая, что
миссъ Мэри Фрей и .мистриссъ Скоттъ—
одно и то же лицо, и что онъ никому
ничего не долженъ, но ему показали бу -
магу, гдЬ его долгъ подтверждается кля-
твенными заявлешя.ми самой миссъ Фрей
и двухъ свидЪтелей.

Калшстро пожалъ плечами и хот’Ьлъ-
было уже идти за сбирами, какъ вдругь
въ сосЪдней комнат!» послышался шумь
и звукъ ломаемой мебели. Быстро отво-
ривь двери, онъ увидЪл ь, что двое людей
старались открыть стЬнной шкапь, гд'Ь
хранились его рукописи и разныя мелк!я,
необходимый для опытовъ, вещи, межъ
тЬмь какъ разбросанный бумаги, вскры-
тое бюро и вообще полный безпорядокь
ясно показывали, что злодЪи определенно
чего-то ищутъ, пренебрегая ценностями
и деньгами, которыя лежали нетрону-
тыми.

— Арестуйте взломщиковъ вмЪстЪ
со мною!—закричалъ графъ, обращаясь
къ полицейскимъ,—какого еще надо до-
казательства ихъ преступленья?!

— Мы дЪйствуемъ на основами за-
кона!—отвЪчалъ одивъ изъ нихъ, косо-
глазый, котора го Ка.постро гдЪ-то видЪлъ.

— Они дЪйствуютъ на освованш за-
кона!—какъ эхо повторили полицейские.

Графъ яро оглянулся, но сдержался,
только, скомкавъ платокъ, бросилъ его въ
стЪну и презрительно воскликнулъ:

— Законъ!

Потомъ прнбавилъ насмешливо:
-- Для васъ будетъ совершенно без-
полезно то, чего вы ищете, какъ грече-
ская грамматика водовозу.

— А развТ* графъ зпаетъ, что мы
и щемъ.’—обратился къ нему косой.

Кал1остро не отвЪтилъ на вопросъ.
но, выходя изъ дома, остановился и про-
изнесъ торжественно:

— Вы думаете, мнЪ трудно было бы
освободиться отъ васъ сейчасъ же и всЪм ь
доказать свои» невинность? Но еще не
пришло время. Пусть совершается пра-
восуд)’е, чтобы обративпне на меня его
мечъ отъ него же погибли.'

Мистеръ Скоттъ (теперь Калшстро
точно узналъ его) отвЪтилъ:

— Къ сожалЪшю, англшское право-
суд!с, какъ и всякое, имЪетъ не только
глаза завязанными, но и уши заткну-
тыми, такъ что ни прекрасный рЪчп, ни
важныя мины на него недЪйствуютъ. Оно
только взвЪшиваетъ, а иногда и вЪшаетъ.

Но графъ самъ был ь похожъ на 6е-
миду: ничего не слыша и даже, кажется,
не видя, онъ шлепаль по грязи между
полицейскими, изредка взглядывая на
пасмурное лондонское небо.

Действительно, сворованная мисте-
ромъ Скоттомъ книга, гдЪ были записаны
изыскашяграфа о лотерейныхъ билетахъ,
и коробочка съ краснымъ порошком,.,
оказались совершенно йену жпыми. А
между тЪмъ вся истор!я была затеяна
именно для того, чтобы добыть этотъ
манускрннтъ, съ помощью котораго, по
увЪрешю Вителлини, и безъ Ка.постро
можно было угадывать номера, и крас-
ный порошокъ, необходимый для обра-
щешя любого металла въ золото. Мошен-
ники воспользовались англ1*йскимъ зако-
ном,., но которому кредитору, подтвердив-
шему подъ присягой и нашедшему двухъ
клятвенныхъ свидетелей, что такой-то ему
долженъ. давалось право подвергнуть аре-
сту должника. Надеясь во время сума-
тохи выкрасть нужное имъ, Скоттъ самъ
отправился вместе съ полицейскими,
часть которыхъ была съ ними въ долЪ.

Вителлини долго разематривалъ ру-
копись со всехъ сторонъ, наконецъ, объ-
явилъ, что часть ея написана по-еврей-
ски. Привлеченный по этому случаю к ь
дЪлу мнстеръ Симонсъ,оптикъ, сказалъ,
что книга написана по-арабски. Не имЪя
возможности найти араба, Скоттъ посо-
вЪтовалъ Вителлини почитать ее, пере-
вернувши зеленый козы рекъ задомъ на-
передъ, лншилъ его участья въ будущем ь
барышЪ, а самъ подалъ еще двЪ жалобы
на графа, обвиняя его въ вымогательствЪ
и колдовствЪ.

Анг.ийское правосуд1е длилось почти
годъ, пока не обнаружилась истина, и
графъ Ка.иостро не быль оправданъ.
Даже поручители отъ него отказались
и, похитивъ изъ мЪста его жительства,
перевезли въ Кпнгсбенгеву тюрьму. То
его отпускали на поруки, то сажали въ
темницу, то разлучали съ Лорснцой, то
вновь соединяли, но графъ хотЪлъ, чтобы
все шло чисто-юриднческимъ путсмъ, и
только въ декабрЪ 1777-го года Ка.по-
стро, оправданный, реабилитированный,
покину лъ Лондонъ, потерявъ за время
суда три съ половиной тысячи гиней.
Оправдались и слова графа относительно
меча правосудия. Изъ четырнадцати глав-
пыхъ его обвинителей и судебныхъ вра-
говъ въ течете года десять умерло, не
будучи ни старыми, ни особенно болЪз-
ненными, и только четверо остались въ
живыхъ, завидуя мертвымъ: прокуроры
Райнольсъ и Айлетъ, выставленные къ
позорному столбу за лжесвидетельство,
судебный приставъ Саундерсъ, заклю-
ченный въ тюрьму, и, паконецъ, ми ст ерь
Скоттъ, скрывшшся въ глубь Шотландш,
гдЪ, безъ друзей, безъ крова, онъ влачилъ
свое су чествован 1е, съ ненавистью видя
богатство и благосостояние другихъ.

И Мэри Фрей съ чистыми глазами, и
старый Вителлина съ зеленымъ козырь-
комъ, и добрая синьора Блеварн—всЪ,
всЪ ушли въ ту страну, гдЪ нЪтъ ни
лотерей, ни табакерокъ, ни судовъ, кромЪ
нелицемЪрнаго Божьяго суда.
КНИГА ВТОРАЯ.

1.

Поел!) Лондона Калюстро больше года
провелъ въ странств!яхъ, хотя и вся его
жизнь со времени отъЪзда изъ Рима—
не что иное, какъ странств!е, не только
въ томъ смысл!'), что ВСЯК1Й рожденный
человГжъ есть лутникъ па землЪ, но и
въ смысл!) сама го обыкновенна™ коче-
вашя съ мТнта на мЬсто. Пробывъ нТ>-
которое время въ Брюссел Ь, гдЪ онъ нЪ-
сколько поправилъ свои разстроенныя
денежный дЪла, отчасти получивъ суб-
сид1и отъ друзей, отчасти увеличивая
брилл!анты, графъ посЬтилъ Голландно,
Льежъ и мнопе города Германш. Будучи
посвященнымъ масономъ, онъ повсюду
встрЪчалъ сердечный привЪтъубратьсвъ-
каменщиковъ и вступилъ въ голланд-
скую ложу, называемую «большою», и въ
льежскую «Совершенного равенства».
Всзд'Ь онъ высказывалъ свои убЪждежя
относительно доктрины п ритуала, изло-
женный пмъ впослЪдствш подъ пазвапь
емъ «Египетского посвящежя», совЪто-
валъ остерегаться суевЪр1я и политики
и старался уничтожить вл!яше порту-
гальца Хименеса и англЖскаго раввина
Фалькъ. А Фалькъ былъ не послЪднш
чародЪй: это онъ далъ герцогу Орлеан-
скому талисманъ, разбить который впо-
слЪдстви! удалось только молитвТ) г-жи
(1е 1а Сго1х. Тогда Филиппъ Эгалите по-
блЪдпЪлъ въ конвентЪ и лишился
ЧУВСТВ!,.
Такъ какь часто не только свою мис-
сию, но и происхожден|’е, и имя графъ
Калшстро скрывалъ, то въ нЪкоторыхъ
мЪстахъ его принимали недоверчиво и
совсЪмъ не за того, кЪмъ онъ былъ.
Такъ, напримЪрь. въ Кенигсберг!) баронь
Корфъ счелъ его за подосланна! о 5езуита
и такъ возбудил!» против!» него все об-
щество, что графъ принужденъ былъ
покинуть городъ. Говорили, будто онъ—
С.-Жермэнъ, чего онъ не опровергал^
самъ же себя опъ имсновалъ иногда гра-
фомъ Фениксомъ и графомъ Гара, будто
умышленно усиливал мракъ и путаницу
вокругъ своей личности.

Въ самомъ концЪ февраля 1779-го
года графъ и Лоренца прибыли вькур-
ляндсюй городъ Мнтаву и остановились
въ гостииицЪ на базарной площади. Они
пр!Ъхали около полудня, и Калшстро рТ>-
ши.гь отдохнуть раньше, чЪмъ идти къ
Меде мт», къ которымъ у него было ре-
комендательное письмо. Были уже су-
мерки, и растаявшая за день земля снова
замерзла. Со двора, через ь который нужно
было проходить вь домъ г-жи Медемъ,
ДОНОСИЛИСЬДТУГСКШ КрИКЪ II громК1С взрывы
смЪха. Ка.постро обернулся и увидЪлъ
невысокую ледяную горку, съ которой
на шнрокнхъ саночкахъ катались трое
малютокъ, четверо или пятеро осталь-
ных!» прыгало и смЪялось на деревян-
ной верху шкЪ горы, тормоша высок} ю
дЪвушку лЪть восемнадцати въ мЪховой
шапкТ) съ наушниками и съ большой по-
лосатой муфтой. Лицо ея, круглое и ру-
мяное, освЪщенное послЪднимь отбле-
скомъ зари и снЪга, и оживляемое дЪт-
скимъ весельемъ, казалось почти аяю-
щимъ. Короткая полудЪтская юбка по-
зволяла видЪть маленьк)я ноги, обутыя
въ высоюе валовые сапожки, оторочен-
ные мЪхомъ. Она смЪялась и бросала
въ слЪдъ катившимся куски скатаннаго
снЪга.

— Лотта, Лотта, катись за нами!—кри-
чали ей снизу.

— На чем ь я покачусь? На своей
шубкЬ? Возвращайтесь скорее съ сан-
ками.
Потомъ, подобравши шубку, она стала
усаживаться въ широкая. но все же слиш-
комъ тЪсныя для взрослаго человека,
санки къ общему веселью дЬтей.

— Ну, кто со мною?

— Я! я! И я! И я, Лотхенъ, и я!

— Ну, вались всЪ кучей!

II она сгребла действительно смЪю-
щейся и визжавшей кучей всЪхъ жела-
ющихь. Санки тронулись. Отъ непра-
вильной тяжести свернули въ сугробъ.
опрокинулись, и всЪ пассажиры разсы-
пались и покатились уже самостоятельно,
безъ санокъ, въ разныя стороны, теряя
шапки, рукавички, мелькая ногами въ
теплыхъ пестрыхъ чулкахъ, крича отъ
испуга и восторга. Сама Шарлотта долго
не могла встать отъ смеха. Наконсцъ,
ее подняли общими уси.пями, и она, от-
ряхнувшись отъ снега, легкой походкой
въ кругу дЪтей отправилась къ дому.

Калиостро, снявъ шапку, спросилъ:
— Какъ пройти къ г-ну Медемъ?

Девушка остановилась въ нЪкото-
ромъ изумленьЪ.
— Вы къ напЪ?

— Я къ граф) Медемъ, я не знаю,
батюшка ли онъ вамъ.

— Да. Это моя отецъ. У меня еще
есть дядя, тоже Медемъ... Я сейчас»,
васъ проведу. Подождите, д’Ьти, не хо-
дите за мною н поклонитесь господину.

— Не безпокойтесь, я самъ дойду,
вы мнЪ только укажите вчодъ. Я нехоч)
мЪшать вашимъ развлечешямъ.

ДЬвушка покраснела.

— Вы давно смотрите, какъ мы ду-
рачимся?

— Довольно.

— Вы наверное подумали: какая глу-
пая дЪвушка, уже взрослая и возится съ
ребятами. Я люблю дЪтей.

— Это дЪлаетъ честь вашему доб-
рому сердцу.

- Ахъ. Лотта такая добрая, такая
добрая!

— Сестрица совсЪмъ какъ ангелъ!

— Тише, дЪти, тише!

— Это ваши братья п сестры?—спро-
сил ь графъ.
— Нс всЪ.

— НЬть, всЪ, ты всЪмь сестрица,
всЪмъ!

— Видите, какъ васъ любятъ.

Шарлотта стояла, опершись рукою
на голову самаго малснькаго, и, улыбаясь,
ответила:

— Вы ихъ простите, сударь, они ма-
леньше дикари и говорятъ безъ прикрасъ.
И еще простите, что случайно вамъ
пришлось попасть въ такое шумное
общество.

— МнЪ случай далъ возможность
быть свидЪтелемъ очаровательной сцены.

— Благодарю васъ! — отвЪтила дЪ-
вушка, присЪдая, потомъ, указавъ графу
подъЪздт» и подождавъ нЪсколько се-
ку ндъ, вдругь спросила вдогонку:

— Вы не изъ Берлина, сударь?

— Моя послЪдняя остановка была
въ КенигсбергЪ, но я былъ и въ Бер-
линЪ.

— Вы графъ Калюстро?
— Да, это я.

— Васъ ждуть.

Графъ поклонился и продолжалъ идти
къ высокому крыльцу.
9

«м •



Если вообще Калюстро ждали въ се-
мействЪ Медемъ, то въ даиный вечеръ,
казалось, никто не былъ приготовленъ
къ его появленью.

Два брата Медемъ, потар1усъ Гинцъ
и г-жа Кайзерлипгъ спокойно играли въ
карты при свЪчахъ и со спущенными
шторами. Графиня Медемъ, г-жа Бирепъ
и молодая г-жа Граггаузъ рядомъ вязали
за круглымъ столомъ; въ сосЪдпсм ком-
натЪ кто-то игралъ па фортешано; при
каждомъ громкомъ пассажЪ собачка под-
нимала голову и ворчала, а г-жа Кай-
зерлипгъ, не отрываясь отъ картъ, кри-
чала:
— Тихо, Фридъ! Это совЪтппкъ Шван-
деръ играетъ Гайдна. Все въ порядкЪ.

Через ь три комнаты служанка рЪзала
хлЪбъ н разставдяла тарелки; парень
съ фонаремъ стоялъ у порога, принеся
молоко съ погреба, и говорилъ о погодЪ.

Все было въ порядкЪ, все было какъ
всегда, въ этотъ мирный митавскш ве-
черъ.

ПрГЬздъ незнакомаго человЪка нару-
шилъ спокойствие ужина. Прочитавъ пе-
реданное ему письмо, Медемъ поцЪло-
вался съ графомъ, и, показавъ на него
рукою своимъ семейнымъ, произнесъ:

— Это онъ.

Когда дошла очередь пожать руку
Калюстро до совЪтника Швандера, по-
слЪдшй, посмотрЪвъ на гостя поверхъ
очковъ, спросилъ:

— Не графъ ли Фениксъ вы въ одно
и то же время?

— Да, я иногда называюсь и этимъ
именемъ, когда нужно соблюдать осо-
бенную тайну. Я думаю, что это не мЪ-
няетъ дЬла.
— О, конечно! Намъ писал» о васъ
майоръ Корфъ.

— Изъ Кенигсберга?

— Вы угадали.

Калиостро нахмурился. Г-жа Кайзер-
лингъ, складывая и раскладывал карты,
который опа держала въ рукЪ, заме-
тила про себя:

— СовЪтникъ вЪренъ себЪ, какь
часы!

Калиостро сдержанно, словно съ не-
охотой, произпесъ:

— Г. Корфъ прекрасный человЪкь
насколько я могу судить...

— Прекрасный, вполнЪ достойный!—
съ удареньсмъ подтвердилъ Шван-
деръ.—Но иногда легкомысленно судить
о пЪкоторыхъ всщахъ и людяхъ, кото-
рые вполнЪ заслуживаютъ болЪе ссрьез-
наго и осмотрительнаго отношения къ
нимъ!

— Вы отлично говорите, но я думаю,
что въ всщахъ важныхъ именно рта-то
осмотрительность и руководить всегда
майоромъ.
Графъ очевидно начиналъ приходить
въ волненье и даже нЪкоторын гнЪвъ.
Осмотревшись, онъ говорить:

— Меня удивляетъ ваше недоверие,
господа. Когда я снабженъ такими пись-
мами отъ обществъ...

— Вы пхъ показывали и въ Кеиии-
бергЪ?

— Конечно!

— И, однако, они не убЪдили майора!

Калюстро только мигнулъ глазами и
продолжалъ:

— Я прГВзжаю въ дикую и варвар-
скою страну...

— Позвольте, господинъ гость! Не
слЬдуетъ порочить тЪхъ людей, кото-
рые оказываютъ вамъ гостепршмство.
Мы вовсе не такъ дики, какъ вамъ
хгодно думать: у насъ есть посвящен-
ные и общество; кромЪ того, почтенный
докторъ Штаркъ уже давно лреподаетъ
намь церемониальную маню.

— Церемониальная мапя! — нетер-
пЪливо воскликнулъ графъ и обер-
нулся.
На порог?) стояла Анна-Шарлотта
Мсдемъ, окруженная тЪмн же дЪтьми.
Кал’юстро быстро подошелъ къ нимъ.

— Тутъ есть какой-нибудь ребенокъ
нездЪшнш?

— Какъ нездЪшн^й?—спросила Шар-
лотта,—они всЪ нзъ Мита вы.

— Я хотЪлъ сказать, не изъ этого дома.

— Вотъ маленький Оскаръ Ховенъ, ему
давно пора домой!—отвЪтила дЪвушка,
выдвигая впередъ мальчика лЪтъ шести.

— НЪтъ!—проговорилъ тотъ упираясь.

— Какъ, ты не Оскаръ Ховенъ?

— Не надо домой!

— Пусть онъ останется па полчаса!—
сказалъ Калюстро и затЪмъ продолжалъ
властно, будто отдавая приказаше:—
остальпыя дЪти пусть удалятся. Пошлите
письмо къ г-жЪ Ховепъ, пусть узнаютъ,
что она дЪлала въ семь часовъ, по-
дробно и точно. ЗдЪсь все свои?

Медемъ молча наклонилъ голову въ
знакъ утверждешя.

Заперевъ двери, Калюстро положилъ
руки на голову маленькаго Оскара и под-
нллъ глаза къ небу, словно въ мыслен-
ной молитвТ). ЗатЪмъ произпесъ стран-
нымъ голосомъ, совсЪмъ не тЪмъ, что
говорилъ до сихъ поръ:

— Дитя мое, вотъ книжка съ картин-
ками, ты увидишь тамъ маму. Говори
все, что заметишь.

При этомъ онъ обЪ руки СЛОЖИЛ!»
тетрадкой и пом'Ьстилъ ихъ ладонями къ
глазамъ малютки. Тотъвздыхалъ и мол-
чалъ, его лобъ покрылся испариной. Было
такъ тихо, что было слышно, какъ по-
трескиваютъ восковыя свЪчп па карточ-
номъ столЪ,и тихоньковорочается собака.

— Говори'—повторилъ Калшстро еле
слышно.

— Мама... мама шьетъ, и сестрица
Труда шьетъ. Мама уходить, кладетъ
шитье, подвигаетъ скамеечку подъ ди-
ванъ... сестрица одна... ай, ай! Что это
съ сестрицей? Какъ она поблЪднБла...
держитъ руку у сердца. Вотъ опять мама,
она цБлуетъ Труду, помогаетъ ей встать...
А вотъ пришелъ Фридрихъ... онъ въ
шапкЪ... кладетъ ее на сундукъ... обни-
маетъ маму... Труда улыбается... Фрид-
рихъ очень красный...

Ребенокъ умолкъ. ВсЪ оставались не-
подвижно на мЪстахъ, часы тикали. Лицо
мальчика перестало быть папряженнымъ,
и опт. заснулъ спокойно. Въ двери по-
стучали.

Въ письмТ) г-жи Ховепъ было напи-
сано.- «Въ семь часовъ я шила съ Гер-
трудой, потомъ вышла по хозяйству.
Вернувшись въ комнату, я увидЪла, что
съ дочерью сердечный припадокъ, она
была страшно блЪдна и рукою держа-
лась за сердце. Я очень испугалась, стала
ее цЪловать, стараясь перевести въ
спальню. Тутъ совершенно неожиданно
для насъ вошелъ Фридрихъ, который
вернулся изъ имТнпя раньше срока, и ко-
тораго мы считали за десять верстъ отъ
Митавы. Дочери стало легче, такъ что
она лаже стала улыбаться. Тутъ при-
шелъ вашъ посланный, и вотъ я пишу».

Медемъ читалъ письмо вслухъ. Не
успЪлъ онъ его окончить, какъ Шар-
лотта черезь всю комнату бросилась къ
Калюстро, смЪясь и плача стала цЪло-
вать ему руки и колЪни, восклицая словно
уступленная:

— Дождались, дождались! О, учитель!
Какой счастливы!! день!

— Милое дитя!—нЪжно сказалъ Кали-
остро, цЪлуя Шарлотту въ лобъ и под-
нимая ее съ пола.

Графъ Медемъ почтительно подошелъ
къ Калюстро и сказалъ, наклоняя голову:

— Учитель, простите лп вы нашу не-
доверчивость, наше сомнЬше? Поверьте,
только желаше искренняго разсмотрЪшя
и добросовестность .заставили насъ нс
сразу раскрыть сердца. Дии лукавы, а
враговъ у братьевъ нс мало.


3.

Порывь Шарлотты никого, невиди-
мому не удивилъ. Она была извЪстна,
какъ дЪвушка экзальтированная, поры-
вистая и переменчивая. Обладая острымъ,
слегка насмЪшливымъ умомъ, прекрас-
нымъ и благороднымъ сердцемъ, дЪт-
скимъ и мечтательнымъ характеромъ,
она пользовалась болыпимъ вл{ян1емъ не
только въ ееменномъ кругу и у митав-
скихъ масоновъ, но у многим. людей,
даже мало ее знавшихъ, такъ что ея
мнЪн1Я и поступки иногда служили со-
вершенно неожиданными примерами.
Но въ кружкЪ Медемовъ перемЪны на-
строений непостоянной Шарлотты дей-
ствовали, можетъ-быть, болТ>е, .чЪмъ сле-
довало, и отражались неизменно какъ
давлеше атмосферы на барометръ, такъ
что Калиостро даже самъ не предпола-
галъ, какую одсржалъ победу, покоривъ
сердце девушки.

КромЪ того, имея черезъ отца боль-
ппя связи, Анна-Шарлотта ихъ энергично
поддерживала, будучи яростной коррес-
понденткой и, сидя въ Мптаве, имела
новости, привязанности, поручения, дЪла,
бездел1е, сведЪн1я о книгахъ, автографы
знаменитостей почти изъ всЪхъ горо-
довъ Германии, России, Польши, Фрапцш
и Англш. Она знала почти все европей-
ские языки и была хорошей музыкант-
шей, играя на фортепьяно, скрипке и
арфЪ и обладая пр1ятнымъ, несколько
сухимъ голосомъ.

На слЪдующее утро Лоренце сделали
визптъ Шарлотта съ матерью, ея тетка,
г-жа Кайзсрлингъ и друпя дамы ихъ
кружка, а скоро графъ и графиня пере-
селились къ Медемамъ, чтобы Калюстро
удобнЪе было наставлять своих ь новыхъ
учениковъ. Пошли вессншс дожди, не по-
зволяя часто выходить изъ дому. Калн
остро былъ всецЪло занятъ устройствомъ
новой ложи, и даже часть дома Меде-
мовъ передЪлывали специально, чтобы
можно было собираться и д'Ьлать опыты
ясновидЪшя, точно слЪдуя указашямъ
новаго учителя. Лоренца нисколько ску-
чала, хотя и подружилась съ Шарлоттой.
Но идеалистическая экзальтированность
дЪвицы Медемъ не очень нравилась
итальянкЪ и была ей даже непонятна,
такъ что графиня чаще проводила ве-
чера за картами съ пожилыми дамами.

Это было уже въ началЪ апрЪля.
Графъ пошелъ погулять по уединенной
дорогЪ, рЬдко обсаженной березами и ве-
дущей къ кладбищу. На серединЪ пути
было выстроено довольно неуклюжее
круглое сооружение съ тремя окнами,
называвшееся «кладбищенской бесЪдкой»,
туда никто не заходилъ, такъ какъ оно
стоялъ въ сторонЪ и казалось мало при-
влекательнымъ съ виду. Сюда-то и за-
шелъ Ка.постро не столько отдохнуть,
сколько для того, чтобы остановить бы-
стро бЬгуцпя мысля, который рисовали
уже ему Петербурге», куда онъ намЪре-
вался отправиться, дворъ, сЪверную Се-
мирамиду, будущую свою славу, вл!я1ис
и новый путешеств1я, новые успЪхи,
новые ученики. Калшстро отгоняль эти
мысли, но, когда случалось ему быстро
ходить, особенно одному, всегда эти кар-
тины, эти мечты приходили ему въ го-
лову. На этотъ разъ графу показалось,
что его мЪсто уже занято, такъ какъ
изъ бесЪдки раздавались голоса, но ока-
залось, что внутри никого не было. Ка-
лшстро заглянулъ въ окно; оказалось,
что по другую сторону здан1я, гдЪ былъ
пустырь, находилась скамейка, гдЪтеперь
сидЪло двое молодыхъ людей, одного изъ
которыхъ графъ сейчасъже узпалъ за бра-
та Анны-Шарлотты, молодого Амедея Ме-
демъ, другой ему былъ неизвЪстенъ. Они
продолжалиразговоръ громко, очевидно не
думая, что ихъ кто-нибудь усльнпитъ, къ
тому же зная, что мЪсто очень пустынно.
— Я такъ измучился въ разлукЪ!—го-
ворплъ тотъ, кого графъ не зналъ,—я
считалъ нс только дни, часы тамъ, вда-
лекЪ отъ всЪхъ васъ, отъ тебя, отъ не-
наглядной Шарлотты... Помнить ли она
обо мнЪ?

— Она тебя любитъ попрежнему...
но теперь... отецъ вЪдь запретилъ гово-
рить о тебЪ послЪ того, какъ ты по-
ссорился со своимъ батюшкой...

— Съ тЪхъ порь, какъ разнесся слухъ,
что отецъ лишилъ меня наслЪдства и
выгналъ изъ дома?

— ЗачЪмъ такъ горько говорить?
Конечно, отецъ, желая сдЪлать свою
дочь счастливой, не можетъ опираться
на одни твои чувства.

— А и на капиталъ?

— Не па капиталъ, а на твое поло-
жеше и доброе имя. Сестра и сама могла
бы всЪмъ пренебречь, если бы...

— Если бы меня любила?

— Она тебя любитъ, Петръ. Ты не
можешь ничего сказать противъ этого.
Это вЪрно. Но она нс хотЪла огорчать
отца. Вообще зл'Ьсь всЬ протпвъ тебя
очень возстановлепы.

— И это изъ-за дЪтской шалости!

— Изъ-за дЪтской шалости!

Молодые люди помолчали. Потомъ
Амедей спросилъ:

— Какъ ты вернулся? Ты помирился
съ барономъ, или этоть прхЪздъ навле-
четъ на тебя еще большей гнЪвъ?

Слышно было, что тотъ только вздох-
нулъ.

— Что же, Петрь, ты не отвЪчаешь,
или ты уже не считаешь меня своимъ
другомъ?

— Я не изменился, я все тотъ же
Петръ Биренъ, но я никому бы не по-
совЪтовалъ уЪзжать на полгода; самыя
крЪпюя, самыя евлщенныя привязан-
ности не выдерживаютъ такого срока.
О, Лотта!

— Я тебя ув'Ьряю, что сестра моя
любить тебя попрежнему. И вотъ что
я предложу тебЪ! Если ты явился тай-
комъ и не хочешь, чтобы тебя видЪли,
поселись въ моей рабочей комнатЪ, туда
никто не ходить, а обЪдъ я тебе буду
носить, какь тюремщик ь. Можетъ-быть
л даже намекну ЛоттЪ и устрою вамъ
маленькое свидание.

— Амедей, ты настоящш другъ!

— А ты не в’Ьрилъ этому? Но пой-
демь. Становится темно. Но все-таки въ
МитавЪ трудно прожить инкогнито...

Действительно, становилось темно,
въ зеленоватомъ небе засветились зве-
зды, и едва можно было различить лужи
на дороге. Калиостро, подождавъ, когда
уйдутъ друзья, сталь входить тоже, какъ
вдругь ему показалось, что по дороге
мелькнула сЬрая тЪнь. Будучи полонъ
только-что слышаннаго разговора, графъ
крикнуль въ сумерки:

— Шарлотта! Анна-Шарлотта!

ТБнь остановилась. Калиостро быстро
по лужамъ подошелъ къ ней; действи-
тельно, это была сестра Амедея. Она
была въ сЪромъ плаще и вся дро-
жала.

— Отчего вы здесь, дитя мое, и иъ
такой часъ?
Желая преодолеть волнение, она от-
ветила, стуча зубами:

— Я могла бы задать тотъ же самый
вопросъ вамъ, графъ.

— Мне никто не можетъ задавать
вопросовъ. Но вы вся дрожите, вамъ
холодно... Куда вы идете?

— Туда!—ответила девушка тоскливо,
протягивая руку впередь.

— На кладбище?

Шарлотта кивнула головою.

— Зачемъ? Что за безум)е!

— Къ брату.

— Къ вашему брату Амедею?

— Нетъ, къ моему брату Ульриху!

Она отвечала монотонно и уныло,
вроде ясновидящей, была совершенно
непохожа на ту Лотту, что каталась съ
горы въ дЬтской куче, но Калиостро,
успЬвнпй нЪсколько привыкнуть къ ха-
рактеру Анны-Шарлотты, уже не уди-
вился зтимъ перемЪнамъ. Между темь
дЪвушка продолжала:

— Мой братъ Ульрихъ скончался про-
шлый годь... О, ни одна душа но была
мнЪ такъ близка, какъ его! Оиа и послЪ
смерти имЪетъ постоянный сношешл со
мною. Я слышу его голосъ... чувствую
его мысли, желаш’я!.. Это странное и слад-
кое блаженство. Учитель, не препят-
ствуйте мнЪ.

Она продолжала дрожать и, казалось,
ено минуту могла упасть. Ка.постро взллъ
ее за руку.

— РазвЪ вашъ братъ здЪсь похоро-
ненъ?

— НЪтъ, онъ похороненъ въ Страс-
бург^ но онъ любилъ это мЪсто, и его
душа охотпо сюда прилетаетъ.

— Успокойтесь! Она уже здось. Вы
слышите?

Выплыла неполная и блЪдная луна,
освЪтивъ лужи и колонны бесЪдкп.тихш
в'Ьтеръ качнулъ прутья березъ. Шар-
лотта закрыла глаза и склонилась на
плечо Ка.постро.

— Да, я слышу, я чувствую! Какъ хо-
рошо!—шептала она.

Графъ повелъ ее домой, закрывъ отъ
сырости полой своего плаща и подтержи-
вая одной рукою. Она едва передвигала
ноги и улыбалась какъ больная. ТЪни
отъ голыхъ деревьев!» смутнымъ рисхн*
комъ бродили по лицу и фигур!) иду-
щихъ.

— Учитель, не оставляйте меня.'—ска-
зала Шарлотта.

Ка.постро, помолчавъ, отвЪтилъ:

— СкорБе вы меня оставите, дитя
мое, чЪмъ л васъ покину.

— Я васъ оставлю? Это можетъ слу-
читься, если вы оставите сами себя!—съ
жаромъ прошептала Шарлотта и снова
склонилась на его плечо.
4.

Старуха Медемъ видимо была раз-
строена и невнимательно слушала Шар-
лотту. Та сидЪла на низенькомъ таб)-
ретЪ и пЪла, аккомпанируя себЪ на арфЪ.
Казалось, д'Ьвушка похудЪла, хотя лицо
ея не было меланхолическимъ, а осве-
щалось скрытой, чуть теплившейся на-
деждой. ПослЪдше дни Анпа-Шарлотта
была особенно неровна, то молча сидя
часами, то вдругъ прорываясь какой-то
буйной радостью. Сегодня былъ день
тихой, элегической грусти. II романсъ,
который «па пЪла, подходиль къ ея на-
строению. Въ нсмъ говорилось о разлу-
ченных ь влюбленныхъ, которые одиноко
повЪряютъ свои жалобы, одна—лЪсным ь
деревьямъ, др\ гой—морскимъ волнамъ, и
арфа передавала то влюбленные стоны,
то шумъ дубравы, то морской тих1й при-
бой. Окончивъ пЪсню, дЪвушка не под-
нималась, а разсЪянно перебирала струны,
словно нс желая, чтобы звуки улетЪли
безслЪдпо.

— Чьи это слова, Лотта? Я что-то по-
забыла.

— Чьи это слова?—задумчиво повто-
рила Шарлотта и поправила волосы.

— Да. Ты сама вЪрно не знаешь.

— НЪтъ, я знаю очень хорошо.
— Чьи же?

Шарлотта улыбнулась.

— Имени этого поэта я не могу про-
износить въ вашсмъ домЪ.
— Что за странное выражеше «въ
вашемь домЪ»? РазвЪ ломъ твоихъ ро-
дителей, вмЪстЪ сътЪмъ, не твой ломъ,
дитя мое?

— Конечно, такъ, но не я устанавли-
ваю въ нсмъ разный правила и запре-
щения, я подчиняюсь и нисколько не вы-
ражаю неудовольствия.

— Можно подумать, что ты въ
тюрьмЪ.

— Никто этого нс иодумаетъ, милая
мама, и я нс думаю.

Мать подошла къ ШарлоттЪ, все про-
должавшей сидЪть на табуреткЪ, и при-
жала голову къ своей груди.

— Любишь?—спросила она,помолчавъ.

ДЪвушка отвЪтила, слегка усмЪхаясь:

— Ты видишь, я благоразумна и скры-
ваю довольно хорошо свои чувства. Я
не настолько люблю того, кого нельзя
здЪсь называть, чтобы изъ-за этой при-
вязанности забыть все, но я ни за кого
не пойду замужъ, кромЪ какъ за него
Я думаю, что я этимъ никому не при-
чиняю огорчения.
— БЪдная Лотта!—проговорила г-жа
Модемь и задумалась.

— Но, мама, что съ тобою? Ты сама
чЪмъ-то разстроена.

— НЪтъ, ничего!

— Ну, какъ же ничего! Я вижу, чув-
ствую. Ты не сможешь обмануть моего
сердца. Скажи, дорогая, скажи, какъ я
тебЪ сказала.

Г-жа Медемъ вздохнула и тихо отве-
тила.

— Очень горестно ошибаться въ лю-
дяхъ, встрЪчать вмЪсто дружескаго уча-
стия черствый педантизмъ. Особенно въ
тЪхъ людяхъ, къ которымъ идешь съ
открытымъ сердцемъ...

Не зная, къ чему велеть свою рЪчь
старая дама, Шарлотта глядЪла вопро-
сительно и молчала, ожидая продолжения.

— У меня случились маленыия денеж-
ный затруднения, который мнЪ не хо-
телось доводить до свЪдЪшя мужа и
твоего ляли. Собственно говоря, это д'Ьло,
подробности которого тебЬ нЪть необ-
ходимости знать, меня не очень огор-
частъ. Меня огорчило совсЪмъ другое
обстоятельство, им'Ьющее впрочемъ ка-
сательство къ этому дЪлу... Я обратилась
къ графу...

— Къ графу К ал । остро? — спросила
дочь, нахмурившись.

— Да, къ графу Ка.постро, нашему
хчителю и другу.

— Простите, мама, что я васъ пере-
биваю... Но что вамъ нужно было, деньги?

— Если хочешь, деньги, притомъ та-
К1Я, о которыхъ никто бы не зналъ. Я
попросила графа придти мнТ> на помощь
и употребить свои знашя въ алхимш и
свойопытъ въ увеличиваншбрильянтовъ.

— По, мама.’—воскликнула съ упре-
комъ младшая Медемъ и даже слегка
отстранилась отъ матери.

— Что «мама»? Онъ сдЬлалъбы доб-
рое дЪ.10 и поступилъ бы дружески по
отношение къ нашему семейству. Док-
торъ Штаркь, несомненно, это бы сд'Ь-
лалъ.

Шарлотта молчала, крайне взволно-
ванная: наконецъ, беззвучно спросила:
— И что же графъ?

— Отказалъ... наотрЪз* отказалъ. Ска-
зал*, что это все временныя заботы
(будто я не знаю, что это затрудненье
временное! Но я не святая’), что знанье
преследует* друпя нЪли, цЪлую кучу
вощен! Былъ надменен* и неприятен*.
Боюсь, что наша дружба его пор-
тит*.

Старуха хлопнула табакеркой и не-
довольно умолкла.

Молчала и Шарлотта, лицо ея пяло,
из* глаз* текли слезы. Наконец*, опа
сползла къ колЪнямъ матери и заговорила
восторженным* голосом*:

— Онъ отказался, благодаренье Небу!
Онъ отказался, а ты так* просила! Ми-
лый граф*, дорогой учитель, вы выдер-
жали большое испытанье! Мама, мама,
не огорчайтесь, вы были только орудь
емъ въ Божьих* руках*. А затруднения,
они минуют*! Бог* пошлет* своего слугу,
можетъ-быть, он* уже на порогЪ, чтобы
избавить нас* слабых* и отъ этих* мел-
ких* забот*!
Оиа цТиовала и гладила старую даму,
какъ вдруг*, взгляну въ въ зеркало,
вскрикнула и вскочила;

— Графъ, и съ нимъ... и съ нимъ ба-
ронъ Петръ фонъ-Биренъ!

— Шарлотта!—строго начала г-жа Мс-
демъ.

— Разъ онъ идетъ подъ руку съ гра-
фомъ Калиостро, значить можно произ-
носить его имя: Петръ фонъ-Биренъ,
Петръ фонъ-Биренъ! Возлюбленный мой.

И дЪвушка спрятала свое пылающее
лицо на груди г-жи Медемъ, которая,
выпрямившись и насторожившись, смо-
трЪла на двери.

На порогЪ, улыбаясь, показался графъ
подъ руку съ высокимъ молодымъ че-
ловЪкомъ съ маленькой головой, прямымъ
носомъ и выдающимся подбородкомъ.
Онъ то краснЪлъ, то блЪднЪлъ, вертЪлъ
въ слишкомъ длинных* рукахъ треуголку,
вообще казалось, что Ка.постро насильно
тащитъ упирающагося юношу.

Не давъ времени заговорить г-жЪ Ме-
демъ, графъ быстро и громко началъ:
— Аина-Шар.ютта права: имя этого
молодого человЪка можетъ звучать въ
этомъ домЪ какъ имя всякаго благород-
ного и честна го человЪка. Г-жа Медемъ,
баронъ Петръ фонъ-Бирень является
какъ отвЪтъ на ваше желаюе. Онъ по-
мирился со своимъ отцомъ, со своею
совЪстью и возстановляется во всЪхъ
своихъ правахъ. Только черствый сердца
могутъ помнить прошлое, заглаженное
раскаяньемъ и добродЪтелью, зло. При-
мите юношу изъ моихъ рукъ. Еще при-
бавлю: Петръ Бирснъ любитъ вашу дочь
и она—его. Не слЪдуетъ тушить чистаго
пламени ихъ сердецъ, чтобы ихъ души,
ожесточившись, не загор'Ълись тусклымъ
огнемъ страсти. Г-жа Медемъ, я обра-
щаюсь къ вамъ, какъ къ матери, какъ
къ благородной и великодушной жен-
щинЪ, какъ къ ученицЪ—взгляните на
нихъ' У васъ доброе сердце. Благосло-
вите ихъ. УбЪдить вашего супруга
берусь я.

Г-жа Медемъ долго молчала, смотря
то на пришедшихъ, то на застывшую
па ея груди Шарлотту, наконецъ, ска-
зала:

— Добро пожаловать, молодой другъ.

Кал1остро зааплодироваль, провор-
чавъ: «браво сват)», и толкалъ барона,
чтобы тотъ скорЪе цЪловалъ руку у бу-
1\ щей тещи, какъ вдру гъ Шарлотта, под-
нявъ свое заплаканное и смЬющееся
лицо, бросилась черезъ всю комнату не
къ Бирену, а къ арфЪ, быстро опусти-
лась на табуретъ, рван)ла струны и,за-
кинувъ голову, запЪла полным?» голо-
со.мъ, на этотъ разъ нс казавшимся даже
сухимъ:

Творца нрославимъ: Онъ Великъ!

Любовь—Онъ и благоволенье.

Святимъ въ сердцахъ Господень лик ь,
Любви небесной отраженье.

Г-жа Медемъ стояла растроганная,
прпжавъ платокъ къ глазам ь, опираясь,
съ одной стороны, на во весь ротъхды-
ба вшагося графа, съ другом—на барона
фонъ-Бирена, не отводившего воспален-
ныхъ и восторженныхъ глазъ съ заки-
нутой головы пЬвицы. На порог!) пока
зался г. Медемъ, увпдя группу, остано-
вился, приложит» палецъ къ губамъ,
будто прося нс прерывать музыки, такъ
какъ онъ все понялъ и на все согла-
сился
5.

Деревья уже покрылись зеленымъ пу-
хомъ, дороги просохли, запЪли птицы,
пастухи уже недЪлп двЪ выгопяли стада
въ поле; графъ устроил ь особенную ложу,
посвятивъ все семейство Медемъ, ихъ
родственниковъ, семейство Ховенъ, со-
вЬтника Швандера, нотариуса Гинца, док-
тора Либо и даже кевпгсбергскаго майора
Корфа, бывшаго гонителя Кал’юстро, те-
перь пр1‘Ъхавшаго въ Митаву и сдЪлав-
шагося однимъ изъ самыхъ ревностныхъ
учеником» новаго х чителя. Графъ дЪлалъ
послЪд!пя паставлсшя и проводилъ по-
слЪднхе дни въ кругу друзей, собираясь
вскорЪ отправиться въ Петербурге». Пред-
стоящее путешествие не очень нравилось
митавцамъ, разечитывавшимъ, что Ка.п-
остро надолго, если не навсегда, оста-
нется въ ихъ город'Ь, но наставникъ по-
нимал ь, что его деятельность нс можетъ
ограничиться Курлянд1сй, и что, несмо-
тря на крЪпюя сердечныя привязанности,
путь его лежитъ все дальше и дальше.
Семейство Медемъ считало его вполнЪ
за своего человЪка, особенно Анна-ПТар-
лотта и ея женихъ, видЪвппе въ Ка.п-
остро благодЪтеля и виновника ихъ сча-
стья. Они мечтали, что онъ отложить
свой отъЬздъ до дня ихъ свадьбы, но
Шарлотта не просила объ -ггомъ, зная,
что дЪла болЪе важный, чЪмъ ея личная
судьба, занимаютъ графа, и втайнЪ надЪ-
ясь,что къконцу мая онъвернется въ Ми-
таву . Самъ Калшстро былъ озабоченъи нЪ-
сколько разсЪянъ: часто во время бесЪтъ
онъ умолкалъ, всЪ молча ждали его слова,
черезъ минуту онъ нроводилъ рукою по
глазамъ, извинялся и продолжалъ свою
рЪчь усталымь, разбитымъ голосомь.

13 мая было назначено последнее со-
брате. Лоренца уже уложила сундуки и
баулы, потому что на раннее утро были
заказаны лошади.

ВсЪ были печальны и нервны, какъ пе-
редъ отьЪздомъ. Но обыкновешю, въ ком-
нату, гдЪ стоялъ столъ съ графиномъ чи-
стой воды, заперли«голубя»(назтотъразъ
маленькаго Оскара Ховена, какъ и въдень
пр!Ъзда Ка.постро) и, прочитавъ молитвы,
сначала спрашивали у пего, видитъли онъ,
что д'Ьлается въ залЪ, чтобы знать, готовъ
ли онъ принять ви (Типа. По знаку Ка.по-
стро Шарлотта опустилась передь нимъ
на колЪни, держа въ рукахъ карманные
часики. Самъ графъ стоялъ у двери въ
маленькую комнату, чтобы лучше слы-
шать отвЪты голубя.

— Видишь ли ты насъ?—спрашиваетъ
графъ.
Вижу.'—раздается изъ-за двери.

— Что дЪлаеть Анна-Шарлотта?

— Стоить передъ тобой на колЪняхъ,
въ р\кахъ у нея часы, па часахъ десять
часовъ.

Все это вполнЪ соотвЪтствовало про-
исходившему.

— Что ты еще видишь?

За дверями было тихо.

— Что ты еще видишь?

Опять не было отвЪта. ВсЪ молчали
и напряженно ждали. Шарлотта такь и
осталась, не вставая съ колЪнъ. Вдрчгь
въ голубиной комнатЪ нЪжно и внятно
прозвучал* поцЪ.пй.

— О, небо!—прошептала Шарлотта.

Повременивь, Калюстро снова спро-
силъ:

— Что ты видишь?

— Д\ха, опь въ бЪлой одеждЪ, на
ней кровавый крестъ.

— Какое у него лицо, милостивое или
гнЪвное?

— Я не виж>, онъ закрылъ лицо ру-
ками.
— ('проси объ имени?

— Онъ молчитъ.

- Спроси еще разъ.

— Онъ продолжает* молчать.

— Спроси, какъ слЬдустъ.

— Онъ говорить... онъ говорить, что
позабылъ свое имя.

Калюстро поблЪднЪлъ и произнес*
дрожащим* голосомъ:

— Что ты еще видишь?

Молчаюе. И снова нЪжно и внятно
прозвучалъ воцЪлуй.

— Среди нас* 1уда'—закричал* на
весь зал* графъ, смотря пылающим*
взглядом* на Анну-Шарлотту.

Та закрыла лицо руками, поднялась
среди общаго смятен!л, но когда, отведя
руки, взглянула на неподвижнаго Каль
остро, съ крпкомъ: «онъ сам*» упала
на поль какъ бездыханная.
с».

Лоренца долго нс могла привыкнуть
къ петербургскимъ бЪлымъ ночамъ, она
занавЪшивала тремя занавЪсками неболь-
нпл окна ихъ квартиры близъ ЛЪтняго
сада, закрывалась съ головою одЪяломъ,
даже прятала голову подъ подушку, на-
прасно: болезненная бЪлизна. словно тон-
кий воздухъ или запахъ, проникала че-
резъ всЪ препятств1я и томила душу,
заставляла ныть сердце и кровь оста-
навливаться.

— Ахъ, Александры я не могу! —го-
ворила графиня,—мы живемъ слишкомъ
близко къ полюсу!

На Калшстро цЪлодневное св'Ьтло пе
производило такого болЪзненнаго впе-
чатлЪн1я; наоборотъ, эти ночи нравились
ему и удивляли его, какъ и все въ этомъ
странномъ городЪ. Ему даже казалось,
что призрачный свЪтъ самое подходя-
щее освТ>щен1е для призрачнаго плоскаго
города, гдЪ полный воды Невы и кана-
ловъ, широк)я перспективы улицъ, какъ
рТжи, ровная зелень стриженныхъ садовь,
низкое стеклянное небо и всегда чув-
ствуемая близость болотнаго неподвижна*
го моря, все заставляетъ бояться, что вот ь
пробьютъ часы, пЬтухъ закричитъ,—и
все: и городъ, и рЪка, и бБлоглазые
люди исчезнут!» и обратятся въ ровное
водяное пространство, отражая желтизну
ночного стекляннаго неба. Все будетъ
ровно, свБтло н сумрачно, какъ до со-
творешя М1ра, когда еще Духъ нс де-
таль надъ бездной.

Дни были ясные, холодные и очень
вЪтренные, пыль столбами носилась по
улицам ь, крутилась около площадей и
рынковъ. флаги бились кверху, неко-
торые офицеры Ъздпли съ муфтами, и
сарафаны торговокъ задирались выше
головы.
Первые шаги Кал'юстро въ новомъ го-
родЪ были не совсЪмъ удачны. Свиданье
съ майоромъ Гейкингъ, молодымъ кирасн-
ромъ, повело къ обоюдному неудоволь-
ствию, почти ссорЪ. Графъ въ первый свой
визитъ не засталъ барона Гейкинга, кото-
рый на следующее утро почтительно пр1-
Ъхалъ къ Ка.постро. Но новый учитель не
понравился молодому офицеру. Разстегну-
тый воротъ домашняго платья, красное
толстое лицо, сверкающ!е глаза, перстни
съ огромными (барону показались фаль-
шивыми) камнями, быстрыя движен1я,
ломанный, полу-французскш, полу-италь-
янск|й языкъ, напыщенные обороты рЪчи,
властное обращете—все заставляло его
думать, что онъ видитъ передъ собою
зазнавшегося шарлатана. Это впсча-
тлЪше не ускользнуло отъ внимания Ка-
л|’остро. Онъ пересталъ бЬгать по ком-
натЪ и, круто обернувшись, прокричалъ

— Вы сомневаетесь? Но я васъ за-
ставлю трепетать!

Баронъ усмЬхиулся и замЪтилъ сквозь
зубы:
— ИмЪйте въ виду, что я способен!,
дрожать только отъ лихорадки.

Калюстро все больше и больше вски-
палъ. Опустивъ одну руку въ карманъ,
гдЪ бренчали монеты, и выставивъ дру-
гою въ перстняхъ, онъ произнесъ:

— Видите эти брильянты, слышите
золото? Это добыто моими знан!ями,
высокой наукой.

Гейкингъ молча опустилъ глаза, будто
стыдясь за своего собеседника. Графъ
внЪ себя заоралъ:

— У васъ есть умерипй дядя!

— Есть. Это ни для кого не секрет ь.

— Сейчасъ я вызову его тЪнь, дерзкий
мальчикъ.

— Вызывайте, но съ однимъ усло-
в)'емъ. Я выстрЪлю въ него изъ писто-
лета. Для тЪни это безопасно.

Калюстро секунду смотрЪлъ на ба-
рона, потомъ бомбой вылетЪлъ изъ ком-
наты. Гейкингъ пожалъ плечами и стал ь
тихо ходить по ковру, позвякивая шпо-
рами. Лоренца, слышавшая всю эту
сцену, ломала руки, не зная, что сдЬ-
лаетъ графт», но минуть черезъ пять
Калшстро появился переодЪтымъ въ па-
радный кафтапъ и вЬжливо произнесъ:

— Можетъ-быть, г. баронъ не отка-
жется откушать кофе?

Гейкингь отказался, они поговорили
несколько минуть объ общихъ мптав-
скихъ знакомыхъ и разстались, но офи-
церъ не могъ позабыть смЪшного и по-
дозрптельнаго впечатлен I я, которое про-
извелъ на пего Калюстро, и разсказы
Генкин га о его свиданш съ графомъ
не мало повредили последнему.

Баронъ Карберонъ (впрочемъ, онъ
получилъ баронскш титулъ только въ
1781 г.), наоборотъ, отнесся очень при-
ветливо и радушно къ нашему герою.
Онъ былъ убежденный духовидецъ, пе-
тербургски! масонъ и большой друп» Ме-
лисснно, съ которымъ вскоре и познако-
мился Ка.постро. Выходкх барона Гейкин-
га они объясняли темъ, что тотъ имЪетъ
надменный характеръ и, кроме того,
очень гордь своей» принадлежностью
къ берлинской .1андложЬ. которая во*
обще нисколько пренебрежительно от-
носится къ шведскимъ и англшскимъ
масонамъ.

Карберонъ устроилъ графу и пр!емъ
ко двору. Императрица приняла Кали-
остро съ улыбкой, но милостиво. Опа
уже охладЪла къ масонамъ и хотя не
преслЪдовала ихъ, но далеко не такъ
покровительствовала, какъ лЪтъ пят-
надцать тому назадъ. Къ тому же она
убедилась, что они не такъ ей полезны,
какъ она предполагала, а мечтатель-
ность и прекраснодушное фантазерство
казалось ей смЪшиымъ и опаснымъ.

Калшстро ноказалъ нисколько опы-
товъ во дворцЪ. Екатерина внимательно
слЪдила, но потомъ произнесла:

— Браво, графъ! Но что сказалъ бы
мой другъ, покойный Вольтеръ?

Узнавъ, что Калшстро занимается
медициной и лечить, она советовала
ему обратить особенное внимаше имен-
но на эту отрасль знамя, потому что—
облегчеме человЪческихъ страдами —
достойное занятое мудреца.
Докторъ Роджерсонъ самодовольно
закашлялся, принявъ замЪчаш'е на свой
счетъ, но посмотрЪлъ на Ка.постро
косо.
Первыя пробы лечения Ка.постро
производилъ дома на своей женЪ, когда
у нея болЪла голова или зубы. Поне-
многу онъ сталъ исцЪлять нЪкоторыя
болЪзни, то пользуясь пзвЪстными ле-
карствами, то составляя снадобья самъ,
то наложешемъ рукъ безъ всякихъ ме-
дикаментовъ,то приказывал нездоровью,
какъ слугЬ, покинуть болящаго. Онь
вылечилъ барона Строганова отъ нерв-
наго разстройства, Елагина, Бутурлину
и многихъ другихъ. Наконецъ, онъ изба-
вилъ отъ неизлечимаго рака асессора
Ивана Исленева, чЪмъ особенно про-
славился въ русской столицЪ, потому
что Исленевъ послЪ вы.здоровлешя впалъ
въ какое-то восторженное слабоумие,
запилъ и цЪлыми днями бродилъ по
улпцамъ, прославлял пр!Ъзжаго чудо-
творца, а за нимт» слЪдомъ бЪгала жена
его, ища повсюду своего пьянаго .мужа.

Слава Ка.постро распространялась
по разнымъ слоямъ общества; послЪ
господт» къ нему повалила челядь: лакеи,
повара, кучера, форейторы и горничныя.
Ст» бЪдныхъ опт» ничего не бралъ и даже
снабжалъ ихъ деньгами и платьемъ.
Однажды онъ исцЪлилъ даже на разстоя-
Н1И, сидя у Потемкина во дворцЪ и не
вставая съ кресла. Со свЪтлЪйшимъ его
связывала крЪпкая духовная связь, такъ
какъ Григорий Александровичъ съ пер-
вой встрЪчи по.нобиль графа и увЪро-
валъ въ его силу и знаше. Впрочемъ,
было еще одно обстоятельство, которое
привлекало къ Ка.постро русскаго ба-
ловня и даже приводило его часто въ
небольппя темноватый комнаты у ЛЪт-
няго сала. Потемкин ь полюбилъ не
только графа, но и графиню, и сдТмадь
это, какъ и все, что онъ дЪлалъ, безъ
удержа и безъ оглядки. Калшстро, мо-
жетъ-быть, изамЪчалъ это, но смотрЪлъ
сквозь пальцы, не придавая большого
значешя любовнымъ истор1ямъ, зная
Лоренцу въ сущности вЪрной подругой
и отлично понимая, что, во всякомъ слу-
чай, шума поднимать не слЪдуетъ.

Уже три мЪсяца прошло, какъ графъ
ир|Ъхалъ въ Петербургъ; городъ уже
не такъ удивлялъ чужестранца, и тем-
ный послЪдн1я августовская ночи уже
не томили безеонницей Лоренцу. У По-
темкина горЪли три лампадки передъ
образами, и свЪтъ ихъ мЪшался съ алыми
лучами заката. Въ окна былъ виденъ
золотой прудъ и круглыя, свЪтлыя ивы.
Самъ свЪтл'Ьиш1Й въ халатЪ безъ па-
рика сидЪлъ на низкомъ диванЪ и слу-
шать печально и мрачно, что говориль
ему бЪгавшш по комнатЪ Калшстро.
Наконецъ, тотъ умолкъ. Потемкинъ
медленно, будто съ трудомъ, пачалъ:
— Регенерац1я, говоришь. Регенерация
духа, возрождение... ахъ, графъ, если бы
вЪрить, крЪпко в'Ьрить, что это возможно!
Что это не ал.1егор!я! Душа такъ истоми-
лась, загрязнилась. Порок* самъ ссбЪ въ
тягость! Молитва? Но нужно, чтобы рас-
топилось сердце, чтобы слова молитвы
нс тяжелыми камнями падали куда-то.
И куда? Съ перваго взгляда я полюбилъ
тебя, повЪрилъ, но какъ преодолеть кос-
ность тела, плоти? Охъ, какъ трудно!
Я понимаю, чувствую, что разорви цЪпи,
путы тЪла, желашй нашихъ маленькихъ,
себялюб1я, гордости, корысти, и сде-
лаешься легкимъ, какъ перышко, какъ
стекло свЪтлымъ.

— Я говорилъ вамъ, ваша свЪтлость,
внЪшшя наружный предписашя, ко-
торый способствую™ внутренней по-
бЪдЪ.

— Говорилъ, помню... ВродЪ нашихъ
постовъ. Что-жъ, это хорошо. Но вотъ
что мнЪ смЪшно. Скажемъ, построить
домъ въ этомъ саду, аккуратный, съ
кухней и баней и удаляться туда для
духовнаго возрождения по извЪстнымъ
числамъ! Вотъ, что меня смЪшитъ. НЪтъ,
1П стыни, такъ пл стыни въ лЪсу, въ
тундрахъ у БЪлаго моря, съ комарами
и грязью. Илл въ шумЪ и пьянствЪ,
ничего будто не мЪпяя, вдругъ изме-
ниться. Можетъ-быть, это еще труднЪе.
А такъ, какъ ты говоришь, мнЪ что-то
не очень нравится. Это ыя нЪмцевъ
годится.

— Для всякаго человЪка свои пути,
свои правила спасешя. Я думаю, ваша
свЪтлость, вапгь путь возрождения не
требуетъ измЪнешя вашихъ внЪшнихъ
привычекъ.

— Привычки-то у меня очень затруд-
нительныя.

— Вамъ помогуть Небо и ваши
Друзья.

— Знаешь? На Бога надЪйся, а самъ
не плошай. А друзья? До перваго чина,
до первой бабы. Каше у меня могуть
быть друзья?

— Вы очень мрачно и несправедливо
смотрите на людей.
— ПовЪрь, справедливо. Да я вЪдь
знаю, на что твой намекъ. ТебЪ-то я
вЪрю. Нс вЪрилъ бы—не говорнлъ бы.

Графт, поклонился. Потсмкинъ, по-
молчавъ, добавилъ съ запинкой:

— Еще меня одно смущаетъ. Не от-
водишь ли ты меня отъ церкви? Это
ты брось.

— Помилуйте, ваша свЪтлость, развЪ
я говорилъ когда что-нибудь подобное?
Наоборотъ, крЪпче держитесь за внЪш-
нюю церковь, особенно если она вамъ
помогаетъ.

— Ты очень свободный челов'Ькъ,
графъ, свободный и широки!. Ты во
всемъ это такъ. ВЪдь я передъ тобой
виноватъ.

— Я не знаю вашей вины передо мною.

— Не знаешь?

— Не вижу никакой вины.

Потсмкинъ усмЪхнулся.

— Ну, будь по-твоему: не виноватъ,
такъ не виноватъ. МнЪ же лучше.

Когда Калшстро ушелъ, хозяинъ долго
стоялъ передъ окномъ, смотрЪлъ на по-
темнЪвнпй уже прудъ, перекрестился и
обернулся.

Въ дверяхъ стояла Лоренца, опершись
рукой о косякь и улыбаясь.

— А, вотъ такъ гостья! ТыневстрЪ-
тилась съ мужемъ?

— НЪтъ, а развЪ онъ быль зд'Ьсь?

Не дожидаясь отвЬта, Лоренца быстро
подошла къ Потемкину и обняла его.

— СвЪтлость не въ дух!) сегодня?
Сердится, разлюбнлъ?

— Фу, какъ глупо!

Лоренца взяла со стЪны гитару и
сЪла подъ образами съ ногами на ди-
ва нъ.

— Цыганскш таборъ?

Графиня запЪла вполголоса итальян-
скую пЪсню. Потемкинь сначала стоялъ
у окна, потомъ подсЪлъ къ ЛоренцТ» и,
гладя ея ногу, слушалъ.

— Еще спой, пташка!—попросил ь онъ
и тихо пачалъ говорить, межъ тЪмъ
какъ Лоренца п'Бла.

— Ты колдунья, Лоренца, какъ мужъ
твой колдунъ. Ты звЪрекъ, заморская
пташка, замороженная. Я люблю тебя
за то, что ты хромая, тебЪ этого нс по-
нять. Ты не хромая. Ты хроменькая,
убогонькая. Тебя нужно цЪлый день но-
сить на рукахъ. И хорошо, пожалуй, что
ты не русская. Ты обезьянка и тЪмь
нЪжнЪе мнЪ. Я даже не знаю, есть ля
вь тебЪ душа.

Лоренца кончила и слушала причи-
танья Потемкина. Потомъ спокойно ска-
зала:

— СвБтлость не любить бЪдной Ло-
ренцы, онъ ея стыдится. Онь никогда
нс возьметь ее съ собой въ театръ или
хоть прокатиться. Онь боится.

Потемкинъ нахмурился.

— Бабья дурь! Мало я съ тобой сижу.
Кого Потемкинъ боится?

— СвЪтлость сидитъ со мной! Это
нс то, не то. Что жъ я для него
таракань, который должен ь сидЪть за
печкой?

Лоренца цЪловала его своими тон-
кими губами, закидывая голову и закры-
вая глаза. Лампада погасла. Потемкинъ
твердил», наклоняясь самъ всЪм ь тТмомъ
къ лежавшей:

— Пошла прочь, пошла прочь, обе-
зьяна!

Наконецъ, надолго умолкъ вь поцЪ-
луЪ, отвалился и прошепталъ, улыбаясь:

— Славная регенерац!н!
8.

Вь числЪ пац!ентовъ Кал (остро былъ
бЪсноватый, Василш Желугинъ, кото-
раго родственники посадили на цБпь,
такъ какъ онъ всЪхъ билъ смертнымъ
боемъ, увЪряя, что онъ—Богь Саваоеъ.
Жилъ онъ гдЪ-то на Васильевскомъ ост-
ровЪ. Первый разъ, когда графа ввели
къ больному, тотъ зарычалъ ла него и
бросилъ глиняной чашкой, въ которой
давали ему Ъду. Чашка разбилась о
стЬну, а Калшстро, быстро подойдя къ
бЪсновато.му, такъ сильно ударилъ его
по щекЪ, что тотъ свалился на полъ,
потомъ, вскочивъ, забормоталъ:

— Что это такое? ЗачЪмъ онъ де-
рется? Уберите его сейчасъ же.

Вторая оплеуха опять свалила его съ
ногъ.

— Да что же такое? Что онъ все де-
рется?

Калюстро схватилъ его за волосы и
еще разъ повал иль.

— Да кто есть-то?

— Я? Марсъ.

- Марсъ?

— Да, Марсъ.

— Съ Марсова поля? А я богъ Са-
ваооъ.

Калюстро опять его ударил ь.

— Да ты нс дерись, а давай говорить
толкомъ.

- - Кто это?—спросилъ графъ, указы-
вая больному на его родственниковъ.

— Мои рабы.

- А я кто?

- Дуракь.
Опять оплеуха. Больной былъ босъ,
вь одной рубахЪ и подштанникахъ, такь
что можно было опасаться, что онъ за-
шибется, но КалЕостро имЪлъ свой планъ.

— Кто я?

- Марсъ съ Марсова поля.

-- ПоЪдемъ кататься.

— А ты меня бить не будешь?

- Не буду.

— То-то, а то вЪдь я разсержусь.

У графа были заготовлены двЪ лодки.
Въ одну онъ сЪлъ съ больнымъ, кото-
рый не хотЪлъ ни за что одЪваться и
былъ поверхъ бЪлья укутан ь въ баранш
тулупъ, въ другой поместились слуги
для ожидаемаго графомъ случая. ДоЪхавъ
до середины Невы, Ка.постро вдругъ
схватплъ бЪсноватаго и хотЪлъ бросить
его въ воду, зная, что неожиданный ис-
пугъ и купанье приносить пользу при
подобныхъ болЪзняхъ, но Васи.пй Же-
лугипъ оказался очень сильными и до-
статочно сообразительнымъ. Онъ такъ
крЪпко вцЪпился въ своего спасителя,
что они вмЪстЪ бухнули въ Неву. Ка.п-
остро кое-какъ освободился отъ цБпкихъ
рукъ безумнаго и выплылъ, отдуваясь,
а Желугина выловили баграми, посадили
въ другую лодку и укутали шубой. Гребцы
изо всей силы загребли къ берегу, гдТ>
уже собралась цЪлая толпа, глазЪвшая
на странное зрЪлище. Больной стучадъ
зубами и твердилъ:

— Какой сердитый, вотъ такъ серди-
тый! Чего же сердиться-то? Я не богъ,
не богъ, не богъ, ей-Богу, не богъ. Я
Васька Желугмнъ, вотъ кто я такой! А
вы и не знали.

— А это кто?—спросилъ графъ на бе-
рег), указывая на родителей Жела-
тин а.

— Папаша и на маша! отвЪтилъ тотъ,
ухмыляясь.

— Вы можете его взять домой, раз-
судокъ къ нему вернулся,—молвилъ Ка-
Л1 остро.

Графъ, желая отереть воду, строив-
шуюся по его лицу, сунуль руку въ кар-
мань и не нащуналъ тамъ табакерки-
подаренной ему Государыней.
Васька, видя озабоченное лицо Кали-
остро, засмЪялся.

— Табатерочку ищете? А я ее подо-
бралъ! II откуда-то, какъ фокусникъ, вы-
тащилъ золотую коробочку.

— ГдЪ же ты ее подобралъ?

— У вашей милости съ карманЪ и
подобралъ.

Графъ обвел, глазами присутствую-
щихъ и молвилъ:

— Разсудокъ къ несчастному вер-
нулся.

— Понятно вернулся, разъ табакерку
своровалъ!—раздались голоса.

Тутъ ударила пушка съ крЪпости.
Больной закрестился, залопоталъ: «не
богъ, не богъ!» и хотЪлъ выскочить изъ
шубы и пуститься бЪжать въ мокромъ
бЪльЪ, но его удержали. На набережной
был ь и асессоръ Исленевъ, и жена его;
оба находились въ сильномъ возбуждена,
и асессоръ казался пьянымъ. Калшстро
хотЪлъ-было Ъхать домой переодЪться,
такъ какъ, неразсчитывая самъ на ванну,
не захватилъ съ собою перемЪны платья,
какъ вдрхгъкъ мЪсту происшестшя под-
катила открытая коляска, въ которой
важно сидЪла Лоренца, а рядомъ нахму-
ренный Потемкинъ. Лоренца выскочила
къ мужу и стала его разспрашивать, но
снова толпа шарахнулась, разступилась
и глазамъ всЪхъ предстала Императрица
съ малеиькимъ зонтикомъ и лорнетомъ
у глазъ. Коляска Государыни останови-
лась почти у самаго тротуара. ОбозрЪвъ
мокра го Калюстро, разряженную Ло-
ренцу, смущеннаго Потемкина, мокраго
же въ одномъ бЪльЪ изъ-подъ шубы Же-
лугина и прочихъ, Екатерина улыбну-
лась и промолвила:

— Да тутъ все знакомые! Я думала,
наводнение, а это графъ чудеситъ. Но
что это за люди?

- Я не богъ, я не богъ, я Васька
/Келугинъ!—затараторилъ излЪчившпкя.
пытаясь выскочить изъ своего тулхпа.

— Что это за шутъ? Юродивый?
Екатерина нахмурилась.

— Разумейтеязыцы!—гнусаво и очень
громко возгласить асессорь и ударн.гь
себя въ грудь.—ЦЪлитель и спаситель,
графъ Калоша,благодетель!—онъ тянулся
поцЪловать у Калюстро руку, жена его
тянула за полу, ваточный картузъ сва-
лился, а за нимъ растянулся и сачь
асессоръ.

— Онъ пьянъ! — сказала Императ-
рица,—убрать, пусть проспится.

— Матушка, Государыня, десять лЪтъ
ходилъ съ ракомъ!..—завопилъ-было Ис-
леневъ, но его подняли и уволокли.

— А кто же эта дама?—дальше спра-
шивала Екатерина, снова поднимая лор-
нетъ, который она опустила на время
выступления Желугина и Исленева.

— Моя супруга, графиня Калюстро.

Лоренца присЪла чуть не до земли.
Императрица долго смотрЪла на нее и
на Потемкина, наконецъ, молвила:

— Я и не знала, что графиня такъ
хороша.

— Для меня хороша, она мнЪ жена.

- Ну, я думаю, что графиня и не
для одного графа хороша!— сказала Госу-
дарыня и дала знакъ трогать, но, обер-
нувшись, еще добавила:—Что это, графъ,
я слышала вздоръ какой-то. Думаю, что
враки. ВЪдь ты же полковникъ испан-
ской службы, а Нормандесъ увЪряетъ,
что нЪтъ у нихъ въ спискахъ полков-
ника Калиостро. Путаетъ навЪрно. Ну,
будь здоровъ, не простудись.

ДЪла Калшстро пошли все хуже.
Императрица стала къ нему замЪтно хо-
лодна, съ нею вмЪстЪ и дворъ не такь
еталъ относиться къ графу. Доктора съ
Роджерсоном ь во главЬ заволновались и
стали распускать всяюя сплетни про
своего конкурента. Говорили, что онъ
излЪчиваетъ только нервозныхъ субъек-
те въ или мигрени. Про ребенка, кото-
рого онъ вернулъ къ жизни, увЪряли,
что тотъ былъ просто подмЪненъ дру-
гимъ. Баропъ Гейкинъ и графъ Герцъ
злословили и острили насчеть Калшстро
во всЪхъ салонахъ. Самъ Потемкинъ
еталъ какъ-то неровепъ и не такъ часто
бесЪдовалъ съ учителемъ, предпочитая
почти открыто выставлять Лоренцу какъ
свою любовницу. Эго грозило скандаломъ.
Кавалеръ Карберонъ, Мелиссино и дру-
пе друзья советовали Калюстро уехать,
тЪмъ болЬе, что Адамъ Понинсюй зазы-
валъ графа въ Польшу, а шведскш ко-
роль Густавъ тоже передавалъ свое при-
глашете, спец1ально приславъ въ Петер-
бургъ полковника 'Голля. Проборовшись
съ врачами почти годъ, Калюстро вы-
Тжалъ изъ Петербурга въ апреле 1780 го-
да, при чемъ ПОЛИЦ1И донесли, что графъ
выЪхалъ изъ всЪхъ заставъ. Везд’Ь его
видЪли, и вездЪ опъ оставилъ свою под-
пись. Куда онъ выЬхалъ съ заплаканной
Лоренцой, было неизвестно, но пр!ехалъ
онъ тВмъ же апрелемъ въ Варшаву.
9.

Въ польской столицЪ Калюстро встре-
тили любезно и пышно. 11р1Ъхавппй
раньше пего Понннскш всЪхъ предупре-
диль о прибыли вел ик а го учителя, рас-
хваливал его силу, будто это возвышало
въ общественных!» глазахъ и самого при-
гласившего. Ложа тамшперовъ ждала съ
нетерпЪжемъ графа, ожидал отъ него
новых ъ огкровенш; варшавсме алхимики
п каббалисты, а ихъ было не мало, инте-
ресовались его химическими опытами и
прссловутымъ свЪтящимся камнемъ, о
который можно зажигать св'Ьчи, и кото-
рый гаснетъ отъ простого прикосновсн!я
рукава; дамы мечтали о предсказашях ь
и интересовались графиней Лоренцоп, а
самъ Адамъ Нонинскш фаптазировалъ,
что онъ выпросить у Кал (остро домаш-
него духа и будетъ водить его гайду-
комъ. Собственно говоря, Варшаву они
только проЪхали, прямо отправившись
въ загородный домъ Понинскаго, гдЪдлн
Калшстро были отведены пять комнатъ,
и въ отдЪльномъ флигелЪ тотчасъ же
начали устраивать лабораторт подъ при-
смотромъ пана Мосчинскаго. Въ первый
же свой выходъ въ ложЪ Калшстро всЪхъ
поразилъ следующей демонстрац)ей. Ве-
лЪвь всЪмь присутствующим». подпи-
саться на пергамент!), онъ сжегъ его у
всЪхъ на глазахъ и потомъ тайными
формулами заставилъ тотъ же свитокъ
упасть съ неба петронутымъ, съ пол-
ными, лаже не закоптившимися подпи-
сями. Нисколько свЪтскихъ предсказанш
хпрочили его известность.

Но здЪсь мало говорили о возрождс-
Н1и духа и еще менЪе были склонны къ
сентиментальному прекраснодушию ми-
тавцевъ.

Варшавяне требовали золота, кабба-
листпческихъ брильянтовъ, светящихся
камней и поразительныхъ успЪховъ въ
разныхъ областяхъ, кончая успЪхомъ х
женщинъ. Адамъ Понинскш былъ ка-
призный и великодушный человЪкъ, но,
зараженный духомъ среды, часто пора-
жалъ Калюстро грубостью и недуховно-
стью своихъ желанш и требований.

Лоренца зато была въ полномъ вос-
торг!) отъ привольной и пышной вар-
шавской жизни. ПмЪя и посторонняя зна-
комства, кромЪ масонскихъ кружковъ,
11онинск1Й ввелъ итальянку въ общество,
наполнявшее свое время прогулками,
праздниками, театрами и балами. Время
было лЪтнее, Лоренца часто Ъздила по
усадьбамъ, всегда сопровождаемая име-
витыми и неименитыми кавалерами, ко-
торымъ нравилось свободное обращен!?
и полудЪтская красота графини.

Въ 1юнТ), въ день рождешл графини
Ка.постро, Понинскш устронлъ роскош-
ный вечеръ и ночной празднвкъ у себя
за городомъ. Ожидали массу гостей и
самого короля, песчастнаго Станислава-
Августа Понлтовскаго. ПослЪ обЪда гости
разсыпались по саду; на лужайкЪ пред-
полагались танцы, по озеру Ъздилп ло-
жечники въ голубыхъ кунтушахъ. и эхо
смягчало до нЪжнаго воркованья охот-
ничьи йаПаП и мазурки. Надъ высокими
липами и каштанами лиловЪло сладкое
дымное небо, будто въ истомЪ мерцали
звЪзды; мальчики бЪгали, высоко поднявь
подносы со сластями или темнымъ ме-
домъ, разбуженныя пчелы, жужжа, па-
дали на траву, гдЪ горЪли еле видные
при пестрыхъ фонаряхъ свЪтляки. На-
чался фейерверкъ: кружились, взлетали,
щелкали, шипЪли и лопались разноцвЪт-
ныя брызги; съ далекой псарни каждому
взрыву отвЬчалъ долпй лай, пробуждая
дальше, какъ эхо, лай деревен»кихъ ша-
вокъ за Вислой.

Адамъ Понинск|й, взявъ Ка.мостро
подъ руку и отведя въ темнею аллею,
проговорплъ капризно:

— Вы можете быть довольны. Какой
праздникъ для милой графини.

— Вы слишкомъ добры, сударь!

-- Пустяки! Какой же иначе я быль
бы кавалерь? Но у меня просьба къ
графу.

— Говорите.

— Дайте мнЪ напитокъ, чтобы сло-
мить эту упрямицу пани Кепинску. Вы
не знаете, это необъезженная лошадь!
Но хороша дьявольски.

— Какой напптокъ?

— Пустяки! Капли двЪ. Вы же нс
можете этого не знать!

-- Конечно, я знаю подобный сред-
ства.

— Ну вотъ, и для 11р1ятеля все это
сдЪлаете. Я могу вамъ еще пригодиться.

Калюстро посмотрЪлъ на капризное
лицо поляка, освЪщенное наполовину
желтымъ, наполовину зеленымъ свЪтомъ
бумажнаго фонаря.

— Но зачЪмъ вамъ прибегать къ
такимъ средствамъ? Вамъ пр1’ятнЪе, если
дама полюбить васъ добровольно.

— Чортъ ли мнТ> въ ея доброй волЪ.
Я хочу добиться, больше ничего.

— Я не могу этого сдЪлать.

— Отчего? Вы чЪмь-нибудь недо-
вольны или графиня, кто-нибудь изъ
слугъ вамъ нагрубилъ?

— О, нЪтъ, по я не дамъ вамъ эле-
ксира.

Понинсюй искоса взглянулъ на собе-
седника.

— Можетъ-быть, графъ не знаетъ ре-
цепта, тогда, конечно, другое дЪло.

Калюстро быстро схватилъ Ленин-
ска го за руку.

— Идемте!

- Куда?

Графъ велъ хозяина къ уединенному
павильону на берегу пруда. Въ окно
разноцветно волнами врывались огни,
отраженные водой и небесами, музыка
съ озера и лужайки, запахъ скошенной
травы и сладкой липы. Вь компатЪ было
нисколько стульевъ, столъ, дивань, на
стЪнЪ противъ окна помЪщалось круглое
зеркало.

— Смотрите!—приказалъ Калшстро.

Вь зеркал!), кружась, отражались
уменьшенные огни фейерверка и темное
небо. Постепенно изъ пестрого движены
выплыли прозрачный черты, погни, будто
живая кровь подъ кожей, шевелились
подъ ними. Прямой нось, опущенный
губы и по-китайски приподнятые глаза
выражали веселость, надменность и
своенравье.

— Пани Кеппнска! — воскликнулъ
Адамъ и упалъ на колЪни.

— Это труднее сдЪлать, чЪмъ на:
боттать пузырекъ, котораго вамъ я не
дамъ!—сказалъ Ка.постро, выходя из ь бе-
сЪдки.

Скрипки однЪ уже пЪли съ лужайки,
рожки умолкли. Графъ сЪл ь подъ боль-
шой фонарь и вспомнплъ, что въ кар-
мапЪ у него письмо отъ Шарлотты
Медемъ, которая къ нему не писала
давно. Ему его передали передъ самымъ
обЪдомъ, и онъ не поспТмъ его про-
читать:

«Милый и добрый учитель и брать,
не буду вамъ писать новостей, такъ
какъ ихъ нЪтъ, а старый вы всЪ знаете.
Скажу вамъ то, что давно хотЪла ска-
зать. Знаете, у меня есть зубъ противъ
васъ. Почему вы не заЪхали въ Ми-
таву, гдЪ всЪ васъ такъ любятъ, гдЪ
каждая вещь хранить для меня воспо-
минанье о васъ? Конечно, вашъ велиюй
путь лежитъ мимо насъ, скромныхъ и
незамЪтиыхъ, но, дорогой учитель, боюсь
сказать, до насъ доходятъ тревожные
слухи. Я ихъ гоню, не вЪрю, чтобы даже
слухи не темнили свЪтлаго имени Ка-
лиостро. ВЪдь вы на виду у всего свЪта.
Какая осторожность требуется. Вы да-
ете людямъ то, чего они просятъ, но
то ли имъ нужно, чего они хотятъ? По-
думайте. Они запросить у васъ денегъ,
успЪха, любви, почестей, фокусовъ.
Этимъ вы можете ихъ уловить ко спа-
сенью; ну, хорошо ли это? Я не сужу, я
спрашиваю. Можетъ-быть, я преду-
преждаю и умоляю. Но пЪтъ, я слиш-
комъ увЪрена въ графЪ Калюстро и
знаю, что онъ никогда не свернетъ съ
пути, хотя бы обманчивая видимость и
говорила намъ противное.

Да хранить васъ небо, учитель. ЦЪ-
лую ваши руки. А. Шар. Медемъ».

Калюстро оглянулся, ему показались
такими далекими не только дворъ Ме-
дсмовъ, гдЬ Шарлотта каталась съ горки,
но даже и покои свЪтлЪйшаго, въ ко-
торыхъ тотъ вздыхать о регенерац!и
духа.

Скрипя каблуками по сырому песку,
къ нему быстро подошла Лоренца. По-
ложивъ голову ему на плечо, она по-
молчала, потомъ произнесла будто про
себя:

— Это жизнь! О, Александр'!», я на-
чинаю расправлять крылья! Польскими
прошелся со мной король!

Она опять задумалась, потомъ про-
говорила недовольно:
— Что у тебя вышло съ синьоромъ
Нонипскимъ? Нужно исполнить его
просьбу, вЪдь это пустяки, КЭК1Я-ТО
капли. Онъ такъ щедръ и любезенъ,
можетъ-быть, намъ пригодится и на бу-
дущее.

Графъ ничего не говорилъ, смотря
па звЪзды. Потомъ спокойно и тихо про-
изнесъ:

— Завтра мы уЪзжаемъ, Лоренца.

Графиня подняла-было брови, но,
вдглянувъ на мужа, поняла, что пре-
кословить было бы безполезно.
КНИГА ТРЕТЬЯ.

1.

Чья карста, красная, съ пестро на-
малсваннымъ гербомь, изображавшим!,
въ одномъ углу лазурнаго поля золотею
куропатку, мчалась по Страсбургу съ
шести часовъ утра до поздней иногда
ночи? Мчаласьпо бЪднымъ кварталамъ,
по богатыми улицамъ, иногда въ Ба-
зель, иногда въ Саверыъ. На чьемъ пути
нкщ1с останавливались, крестились и
благословляли небо? Чьи двери осажда-
лпсь больными, начиная съ блестящих!,
офицеровъ и кончая деревенскими ро-
женицами? Чен слуга все время разно-
силъ порошки, мази и капли? Чей са-
лонъ самый многолюдный, самый ожи-
вленный, гдТ» спдятъ по три часа отъ
пяти до восьми, остаются, кто хочетъ.
обЬдать, всегда открытый столъ, гдЪ бы-
ваютъ I рафы, кардиналы, базельсюе бан-
киры и богатый еврейки? Чье имя сло-
жить городскою гордостью, ради кого
гостиницы вЬчно полны прГБзжихъ, до-
роги наполнены пешеходами, бхдто бо-
гомольцами въ храмовой праздникъ?

Кто это?

Графъ Калюстро.

.Лоренца можетъ быть довольна. Ка-
жется. еще никогда они не были окру-
жены такимъ почетомъ, такимъ обожа-
шемь. такимъ прославлен!емъ!

Калюстро вскорТ» по пр|ЪздТ» въ
Страсбургъ показать себя какъ чудо-
творный цЬлитель: его всегда скорая по-
мощь, безкорыстье, вдохновенный и
властный вндъ привлекали къ нему та-
кую массу больпыхъ и любопытныхъ,
что черезъ мЪсяцъ, уже въ октябре
1780-го года, онъ долженъ былъ снять
большое помЪщеше на оружейной пло-
щади, гдЪ и продолжалъ свою деятель-
ность въ самыхъ ши рок ихъ размЪрахъ.
Отъ пяти до восьми у него были ме-
дицинск1е приемы, куда действительно
собиралось не только все страсбургское
общество, но и прП»зж(е спец1ально изда-
лека. ВсЪмъ онъ находил ь приветь, на-
ставленье, средство или просто хлыбку.
Графиня сидела у камина въ сосЪдней
комнате, окруженная дамами, счастливая
и гордая. Главными друзьями графа бы-
ли кардиналъ Роганъ и базельсюй бан-
кнръ Сарразенъ, оба богатЪйннс люди.
Подружились они на почве исцеленш,
такъ какъ кардиналъ былъ освобожденъ
отъ астмы, а кроме того пзбавилъ отъ
скарлатины кузена своего, князя Схбизь,
для чего Калюстро Ъздилъ даже въ 11а-
рижъ на 13 дней, а у Сарразена графъ
вылечилъ жену. Оба крЬпко привязались
къ Калюстро и были до конца верными
друзьями. Вь Страсбург!) Ка.постро по-
чти исключительно занимался медициной,
возбуждая, конечно, зависть врачей, ко-
торая, однако, до середины 1780 года не
смЪла высказываться. Особенно не лю-
билъ Кал!остро докторъ Остергагъ.
Скоро ему нашлись союзники по нена-
висти къ графу. Однимъ изъ нихъ былъ
виконтъ де Нарбоннъ, молодой человЪкъ.
почти мальчикъ, очень красивый, слу-
живши? въ мЪстномъ полку, хвастливый,
влюбчивый и упрямый. Онъ долго уха-
живалъ за Лорснцоп, она, невидимому,
оказывала ему внимаше, но не въ такой
мЪр'Б и не такъ очевидно, какъ ему хо-
телось бы. Однажды въ август!) на обЪд'Ь
у кардинала виконтъ сид'Ьлъ рядомъ съ
Лоренцой. Передавая ей соусникъ, опъ
смотр'Ьлъ на ея лицо своими свЪтлыми
какъ свЪтлыя ф!алки глазами, не заме-
чая, что коричневый соусъ течет ь струей
на розовое платье графини. Лоренца
тоже этого не замЪчала, сама смотря съ
удовольств!емъ и удивлешемъ на розовое
лицо, печальное и страстное, де Нар-
бонна. Г-жа Сарразенъ черезъ столъ за-
кричала:

— Но послушайте, господа, вы ду-
маете, что платье графини—роза, ко-
торую нужно поливать удобрешемъ.

Оба вздрогнули покраснЪли, и соус-
никь окончательно упалъ на колЪни Ло-
ренцы. ВсЪ вскочили, дамы бросились
вытирать пострадавшую, мужчины смЪ-
ялись, графъ нахмурился, а виконтъ
нроворчалъ, отъ см ущелия не вставая
съ мЬста:

— Сколько шума и разговора изъ-за
какого-то соусника!

Г-жа Сарразенъ воскликнула, пово-
рачивая Лоренцу какъ куклу:

— Но вЪдь платье все испорчено,
какая жалость!

— Можно купить новое!—не совсЪмъ
соображая, что говорить, отвЪчалъ де-
Нарбоннъ.

— Я ваиъ говорилъ, графиня, что-
бы вы не садились рядомъ съ этимъ
господиномъ! — замЪтилъ громко Ка-
л (остро.
Виконтъ вскочилъ, съ трескомъ ото-
двинувъ стулъ и гремя амуниц!еп, шпо-
рами, саблей, цЪпочками, будто встрях-
нули мЪшокъ съ металлпческпмъ ло-
момъ.

— Вы нахаль, сударь, я васъ вы-
зываю па дуэль!—закричалт> мальчикъ
сорвавшимся голосомъ и покраснЪлъ
какъ свекла.

— Я не фехтовальщикъ. Это ваше
дЪло,—отвЪтилъ графъ спокойно, но по-
БлЪднЪлъ и сжалъ кулаки.

— Тогда стреляйтесь на пистолстахъ!

— И этого не буду. Мое дЪло возвра-
щать людямъ жизнь, а не отнимать ее.

— Трусъ.

Лоренца бросилась къ графу, крича
«Александр!,», по вдругъ тарелка, бро-
шенная викоптомъ, какъ дискъ мягко
поднялась и со звономъ разбилась о го-
лову Калиостро. Обили крикъ, летитъ
стулъ, по у гламъ чуть не дерутся, споря,
кто правь, графа оттаскиваютъ, онъ рас-
трепанъ, лицо красно, костюмъ растер-
занъ, де Нарбоннь, громыхая, уходить,
хлопаетъ дверью, кардиналъ для чего-то
снялъ парикъ и на его лысину желтым ь
кружкомъ капнхлъвоскь съ люстровых I.
свечей. Лоренца давно безъ чхветвъ,
псиуганныя карсты быстро разъезжа-
ются въ разныя стороны. МнЪн>с мно-
гихъ: вогъ что значить водиться сь
неизвестными графами и графинями, ко-
торые вамъ сваливаются «какъ снЪгъ
на голову». Кардиналъ считается колпа-
комъ; Сарразены что же?—разбогатевнпе
еврейсюе выскочки, а виконтъ де-Нар-
боннъ—мальчикъ изъ хорошей семьи съ
манерами и традиц)ями.

На следующее утро по городу были
расклеены памфлеты па графа, графиню
и кардинала. Было смешно, смеялись
даже те, кто дружилъ съ Калшстро,
докторъ Остертагъ потиралъ руки. Вы-
копали каюе-то слухи, сплетни, не уда в-
ппяся леченья. Родильница и бабка
предъявляли претензш къ графу, его
собственный слуга и помощникъ, К а р.п.
Сакка, разсказывалъ по кофейнлмъо хо-
зяине вещи, какпхъ нс выдумать бы
фельетон иста мъ. Калюстро сократилъ
пр!емы, хотЪлъ уБхать, но остался по
просьбЪ друзей, думая этимъ подтвердить
свою невинность. БолЪе скромная жизнь
только въ кругу философическихъ дру-
зей не была особенно по душЪ ЛоренцЪ,
и она была почти рала, когда графъ по-
кинулъ Страсбурга». Популярность его не
уменьшалась, но шумъ и блескъ его суще-
ствован!я убавились; иностранцы не
прГЬзжали, нЪкоторыхъ онъ самъ не до-
пу скадъ, жену дсржалъ взаперти, моло-
дыхъ людей не зазывалъ п вообще велъ
себя очень сдержанно. Виконтъ де Пар-
боннъ, встречая на улицахъ Лоренцу,
кланялся ей издали, краснЪлъ и поту-
плялся, а графъ грозилъ ему палкой.

Наконецъ, главный другъ Калюстро
кардиналъ де-Роганъ, переЪхалъ въ Па-
рижъ, а изъ Неаполя пришло извЪспе,
что кавалерь Аквино умираетъ и хотЪлъ
бы видЪть стариннаго своего спутника.
Все-таки въ СтрасбургЪ Калюстро про-
былъ около трехъ лЪтъ и был ь знаме-
ни тъ не меньше собора. «Наше солнышко
уЬзжаетъ!»—говорили горожане и подни-
мали дЪтей, чтобы тЪ видТия, какь
быстро катилась размалеванная съ гер-
бами карета, съ одной стороны которой
кланяйся красный графъ, а съ другой—
кивала нарумяненная Лоренца.
2.

Нринявъ послЪднш вздохъ и по-
следнее наставление своего друга и по-
кровителя, Калюстро посЪтиль Бордо и
осенью 1781 года пр!Ъхалъ въ Люнъ.

Его огорчали раздЪлешя между ма-
сонами, различ|'е н соревноваше ложъ,
диспуты и распри; онь хотЪлъ всЪхъ
6рат1й собрать ноль одно крыло, какъ
добрая насЪдка цыплятъ, всЪхъ при-
вести къ «египетскому» согласу, встать
во главЪ и... голова кружилась отъ мысли,
что было бы дальше! Что вЪнценосцы,
что святЪйппй отецъ былъ бы тогда въ
сравнен1и съ нимь, Калшстро?! Теперь
его главнымъ заняпемъ было леченье и
организация обществь. Въ ЛшнЪ была
уже двЪнадцатая ложа; кромЪ того, там ь
были послЪдователи Сведенборга и уче-
ники «неизвЪстнаго философа»—марти-
нисты. Тамъ была извЪстна страсбургская
дЪятельность графа, и его прибьтя
ждали съ сердечнымъ волнен!емъ. Въ
тотъ же день въ честь прймда Калшстро
было устроено (ракельное шеств1е, пе-
редъ гостиницей «королевы», что дер-
жали дамы Форэ, была исполнена сере-
нада, дЪвочки въ бЪлыхъ платьяхъ под-
несли по букету графу л графинЪ; ихъ
наперерывъ пршлашали на обЪды и за-
сыпали подарками. ЛоренцЪ этотъ по-
меть казался скучноватымъ, и она взды-
хала, вспоминая не только варшавсюе
праздники, но и Петербур1Ъ, и даже не-
давно покинутый Страсбургь. Банкиръ
С. Косторъ вполне замЪнилъ графу ба-
зельскаго Сарразена, выдающ!еся и вл!я-
тельные вь духовномъ отношен! и люди
не только относились благосклонно, но
заискивали у новаго учителя, и звЪзда
Кал!остро засветилась мирнымъ, но боль-
шими» и свЪтлым ь огпемъ. Но самь ма-
стеръ тоже не радовался. НадоЪла ли
ему тихая и спокойная работа, питаль
ли онъ болЪе честолюбивый мечты, сму-
щали ли его сомнЪшя, или онъ просто
усталъ, но все печальнЪе и какъ-то тя-
желее становилось его лицо, лишь глаза
горЪли и воспламеняли попрежнему.
Ложа «ПобЪдительной мудрости» была
уже устроена, открылась подписка на
сооружение зданья «храма» въБроттоза
рекой, никакого разделенья не предви-
делось, время шло благочестиво и до-
стойно. Верхь мирной славы графа про-
изошелъ въ среду 24 ноября 1784 года,
когда на собранш братьевъ Калюстро
вызваль тень недавно скончавшагося
Проста де-Ронэ; и она всЪмъ была ясно
видима, говорила со всЪми и всЪхъ бла-
гословила. Простъ де Ронэ умеръ въ
полной бЪдности, все свое огромное иму-
щество раздавь бЪднымъ и обществамъ.
Братья были взволнованы до слезъ по-
явлешемъ почтенной тЪни; всЪ обни-
мались, плакали, бросались къ ногамъ
Калюстро и даже, выходя на улицу, со-
общали свою радость прохожпмъ. Графъ
прпшелъ домой поздно, долго прощаясь
на улицЪ со своими учениками. Лоренца,
повидимому, уже спала, все было темно.
Войдя въ свой кабипетъ, графъ по-
чувствовалъ, что въ комнатЪ кто-то на-
ходится. При этомъ не было холодка,
какъ отъ присутств1я духовъ, а теплый
комнатный воздухъ былъ тихъ и душенъ.
Значить, находился человЪкъ. Можетъ-
быть, воръ? Калюстро громко сказалъ въ
1 ем ноту:

— Кто здЪсь?

ОтвЪта не было. Слабое мерцанье не-
подвижно стояло тамъ, гдЪ были столъ
и книжный шкапъ.
— Кто злЪсь? Я знаю, что здЪсь кто-
то есть,—повторить Калшстро.

— Графъ Калшстро, зажгите огонь.
Пусть будетъ свЪтъ!—раздался му жской
голосъ.

Графъ нисколько разъ сту калъ крем*
пемъ, наконецъ. зажегъ свЪчу на ко-
модТ). У стола стоялъ молодой человЪкъ
въ простомъ темномъ платьЪ, но съ ярко
розовою перевязью черезъ плечо. Ка-
лшстро пе нужно было вглядываться,
онъ сразу узналъ того незнакомца сво-
его дЪтства,—того человЪка съ прекрас-
пымъ лицомъ, и даже не удивился, видя
его совершенно неи.змЪннымъ. Графъ нс
очень любилъ воспоминанья дЪтства.
предпочитая воображать себя суще-
ствомъ, взявшимся неизвестно откуда, но
теперь въ этой комнатной ночной ти-
шлнЪ, съ-глазу-на-глазъ съ таипствен-
ным ь гостемъ, его сердце тепло и мягко
раскрылось. Еще минута, и онъ бросился
бы на шею незнакомому юношЪ. Тотъ
смотрЪлъ печально и строго, словно со-
жалЪя.
— Графъ Калюстро, л нришелъ васъ
предупредить.

— МнЪ грозить опасность?

— Да, но отъ самого себя. Графъ, про-
вЪрьте свое сердце, вспомните ваш\ дЪя*
дельность и только если найдете, что она
никогда не была продиктована корыстью,
тщеслав^емъ, юрдостью или властолю-
б!емъ, только тогда ее продолжайте.

— Моя совЪсть чиста, я не имЪлъ
ни одного изъ перечисленныхъ вами
побуждешй.

Гость помолчалъ, нотомъ ясно вы-
говорилъ:

— Это неправда.

Калюстро вскочилъ.

— Какъ неправда? Что же, вы лучше
меня знаете мои побуждения?

— Лучше.

— Чего же тогда спрашивать, тогда
объявляйте, приказывайте.

— Я нришелъ не приказывать, а
предупреждать.

— Я не знаю, теперь всЪ командуютъ.
Митавсюя дЪвочки шлютъ мнЪ паста-
влепья и не насчетъ того, какъ играть въ
куклы.

-- Аппа-Шарлотта одушевлена луч-
шими стремлеш'ямп, и она васъ не на-
ставляла. а умоляла.

Калюстро пожалъ плечами, потомъ
спросилъ просто:

— Чего же вы хотите?

— Я говорю не отъ себя. Графъ Ка-
люстро, не увлекайтесь честолюбием!.,
не откалывайтесь изъ желанья самосто-
ятельности, ПОТОМУ ЧТО ВСЯК1Й отколъ—
поранеше. не вступайте въ интриги
политическ1я или корыстныя, не пу-
скайте пыль въ глаза бЪднымъ рото-
зЪямъ, не желайте быть прославленным ь.
НадЪйтесь только на Того, чье Царство-
Сила и Слава.

— А если я не исполню этого?

— Вы будете оставлены.

— Оставленъ? КЪмъ?

Незнакомецъ молчалъ. Калюстро при-
нялся бЪгать по комнатТ).

- У меня есть друзья высокихъ сте-
пеней и могущественных'!, в.пяжй, у
меня есть сила, богатство, знание. КЪмъ
могу я быть оставленъ?

— Старайтесь быть другомъ Том)
безъ котораго всЪ друзья ничто.

Графъ расхохотался.

— ПовЪрьте, я лучше васъ знаю
все это.

— Графъ Ка.постро, прошу васъ не
разговаривать со мной такимъ тономь
п перестать метаться изъ угла въ
уголь.

— Простите!

— Я говорю не отъ себя, я васъ пре-
дупреждаю. Если вы не вЪрите, а вамъ
могу дать знакъ.

Вокругъ гостя странно зар'Ьяло ка-
кое-то неопределенное ыяше, пред-
чувств1е св'Ьта, воздухъ сделался легче
и теплЪе; казалось, сейчасъ послышится
не то звхкъ, не то запахъ. Ка.постро
протянулъ рук):

— Я вЪрю.

Оба стояли молча.

— Графъ Калюстро, можетъ-быть,
не слЪ.иетъ говорить того, что я скаж\
но ответственность я беру на себя.
1осифъ Бальзамо, не губи себя, прошу
тебя послушаться.

Голосъ незнакомца зазвучалъ со-
вс'Ьмъ по - другому, онъ протянул»
обЪ руки, и Калшстро бросился къ
нему на грудь. Больше гость ничего
не говорялъ; обнлвъ послЪдшй разъ
графа, онъ поклонился, покрылъ
голову треуголкой и вышелъ за
дверь.

Калшстро долго стоялъ смущен-
ный, растроганный, не замЪчая, какъ
по толстымъ щекамъ его текутъ
слезы. Проведя рукою по лицу,
онъ зам’Ьтилъ, что оно мокро. Будто
придя въ себя, онъ бросился къ
двери, словно думая, что тамъ еще
кто-нибудь есть. Потомъ шлепнулся
въ кресло, опять вскочилъ и, сдвинувъ
парикъ на сторону, принялся бЪгать.
шепча:

— Выдумка! И я хорошъ: графъ Ка-
лшстро плачеть въ объяпяхъ мальчишки!
Велмкш мастерь, стыдитесь! Ваша сила,
знаше—все исчезнетъ? Глупости! Воть
я велю свЪчЪ потухнуть — и она
гаснетъ (и, дЪйствительно, свЪча на
комодЪ заморгала, заморгала и по-
гасла, будто кто прикрылъ ее кол-
пачкомъ), воть велю ей горЪть — и
она снова свЪтитъ (правда, свЪча снова
забрезжила и разгорЪлась). Ого, наша
сила еще не исчезла! А не исчезла
сила — и все въ порядкЪ! Я буд>
сильнЪе всЪхъ! Какой восторгъ! ВсЪ люди
мнЪ подчинятся, и я имъ дамъ то, что
имъ нужно. Царство мое будетъ цар-
ствомъ милости и благости. БЪдные
братья, хотите вы золота? Золото къ
вамъ потечетъ изъ моихъ рукъ, какъ
источника, хотите успЪха—успЪхъ идетъ
вамъ навстрЪчу; любви, власти?—Все
вамъ дастся, только признайте меня. Я
беру всЪ ваши слабости, ваши грЪхи на
себя; спите спокойно, только поставьте
меня вершителем!, вашей судьбы! Кто
можетъ становиться между мною и моимъ
Богомъ, как1е самозванцы въ сЪрыхъ
плащах ь? Вее это фокусы! Никто лучше
меня не знастъ Его воли, Его желаний,
Его путей. Пусть меня оставляютъ, я
не буду оставлеиъ!

Калшстро, закинувъ голову, подняла»
глаза, остановился въ какомъ-то непо-
движномъ восторгЪ, какъ вдругъ лети
металлическш трескъ и звякъ привели
его въ чувство. Онъ прямо бросился къ
стЪнЪ, гдЪ висЪла обнаженная шпага.
Теперь па гвоздЪ повнсъ только одинъ
кусокъ, прилегающей кърукояткЪ,осталь-
ные два обломка лежали на землЪ, скре-
стившись. Ка.постро опустился на полъ
и долго смотрЪлъ на мерцающей крсстъ
изъ сломаннаго на-трое лезв)'я, потомъ
вскочилъ такъ порывисто, что свЪча
потухла, и закричалъ:

— Графиня! Лоренца, Лоренца!

Жена, вероятно, спала крепко, по-
тому что никто не отозвался на крикъ
Ка.постро. Закрывъ лицо руками, онъ
прошепталъ: «одинъ, одинъ!», но
вдругъ выпрямился и, толкнувъ брен-
чавшее обломки ногою, произнесъ тор-
жественно:
— СвЪтъ увидитъ, что можетъ сдЪ-
лать одинъ Калюстро, предоставленный
собственнымъ силамъ!
3.

ОтъЪздъ графа 28 января 1785 года,
обставленный полною тайною, для всЪхъ
быль большой неожиданностью; впро-
чемъ Калюстро любилътакгя неожидан-
ности, окружая иногда неважные по-
ступки туманомъ, чтобы они не отли-
чались для непосвященнаго взгляда отъ
такихъ, которые действительно требо-
вали таинственности. Л(онск!е масоны
надЪялись, что мастеръ вернется къ
20-му августа, когда предполагалось
торжественное открытие обновленном
ложи, и предполагали, что въ Парижъ
графа вызвали масонск1я дЪла, такъ
какъ въ февралЪ тамъ долженъ былъ
быть съЪздъ разныхъ ложъ подъ назва-
шемь «Филалеты». Можетъ-быть, Кал!о-
стро и думаль принять участие въ за-
сЪдажяхъ «филалетовь», можетъ-быть,
скорЪе хотЪлъ броситься въ кипучую
парижскую жизнь, бороться, блистать,
удивлять и властвовать, убЪдиться, что
сила его не потеряна, увЪрить себя на
дЪлЪ и скорЪй, скорЪн. А, можетъ-быть,
на его отъЪздь повлияли письма г-жи
де-ла-Моттъ, писавшей ему время-отъ-
времени. Онъ такъ хорошо помнилъ эту
пр!ятельницу кардинала, съ которой онъ
познакомился еще въ СовернЪ! Она была
мила, небольшого роста, съ каштано-
выми волосами, вздернутымъ носомъ,
голубыми глазами и слишкомъ большимъ
ртомъ. Происходя изъ обЪднЪвшей дво-
рянской семьи, выросшая почти въ ни-
щетЪ, пока ее не взяла на свое поме-
чете маркиза Бугэнвиль, Жанна де-ла-
Моттъ, уже скоро пять лЪть, была за-
му жемъ за жандарскимъ офицеромъ,
толстымъ г. де-ла-Моттъ, имЪла свой
салонъ въ Марэ и пользовалась в.пя-
Н1емъ у королевы. Злые языки увЬряли,
что маленькая ла-Моттъ просто сняла
въ ВерсалЪ комнату и спдЪла тамъ
иногда безъ Ъды, просто для вида, когда
слуги важно заявляли, что госпожа по-
Ъхала ко двору. Но, какъ бы то ни было,
многимъ лицамъ она оказывала про-
текции и доставляла мЪста, разумеется,
за плату деньгами или товарами, потому
что она могла выхлопотать и поставки.
Она оказала нЪкоторыя услуги родствен-
нику де-Роганъ, что еще больше скрЪ-
пило ея дружбу съ кардиналомъ. Калио-
стро она легкомысленно и туманно
писала, что его присутствие было бы
очень полезно, такъ какъ ни она, ни
добрый кардиналъ не могутъ рЪшиться
на какое-то дЪло.
Въ Нарижъ графъ прГЬхалъ въ на-
чале февраля и очевидно собирался
устроиться на широкую ногу, такъ как ь,
проведя всего нисколько дней въ отеле,
гдЪ платилъ по пятнадцати луидоровь
въ день, онъ снялъ особнякъ маркизы
д’Орвилье, по соседству съ г-жей де-ла-
Моттъ, въ томъ же Марэ, и обставплъ
его очень быстро богатою мебелью.

«Филалеты» действительно разсчиты-
вали на учаспе Калюстро въ ихъ засЪ-
дашяхъ, но графъ заставлять себя упра-
шивать, предъявлялъ разный требовашя,
чтобы пригласили непременно г. ,1а-
борда, чтобы уничтожили архивъ <фи-
лалетовъ», чтобы раньше признали
обязательнымъ «египетское посвящеше»,
такъ что братья увидели, что, пойдя на
уступки, они тБмъ самымъ предрЪша-
ютъ исходъ совЪщанш, и оставили его
въ покоЪ. Кажется, Калюстро ожидал ь
другихъ результатовъ отъ своей требо-
вательности, но представился вполнЪ
довод ьнымъ и занялся устройствомъ соб-
ственной ложи.
Кардиналъ ждалъ его съ нетерпЪ-
шемъ. Ему столько же нуженъ былъ
совЪтъ Калюстро, сколько хотЪлось про-
сто разсказать про необыкновенное при-
ключенье. Спросивъ мелькомъ про дЪла
графа, кардиналъ съ таинственнымъ и
лукавымъ видомъ произнесъ:

— Ну, графъ, намъ нужна ваша по-
мощь.

— Вы знаете, что мои знания и спо-
собности всегда къ вашимъ услугамъ.

-- Знаю, но тутъ нужно совсЪмъ
особое, непригодное къ другимъ слу-
чаямъ искусство. РЪчь идетъ о слиш-
комъ высокопоставленномъ лицЪ.

— Что вы, мои другъ, говорите?
Какъ-будто не знаете, что для всЪхь
людей дЪйствуютъ одни и тЪ же пра-
вила?

— МнЪ нужно узнать, получила ли
королева ожерелье?

— Какая королева? Мар!я-Антуа-
нетта?

— Ну да, Мар1я-Антуанетта. Видите
ли, милый графъ, вы, конечно, только-что
нр‘|Т)ха.1и и нс знаете, что тутъ проис-
ходило. Это тайна, но вамъ я могу
открыть.

— ТЪлгь болЪе, если вы ищете совЪта.

— Полгода тому назадъ мнЪ нужно
было передать королевЪ прошеше. МнЪ
устроила свиданье наша добрая малень-
кая фея, г-жа де-ла-Моттъ. Это было
лЪтомь въ саду Трианона. Незабы-
ваемый минуты! Ну, хорошо, дЪло было
сдЪлано, все вышло какъ нельзя лучше.
Теперь, мЪсяца два тому назадъ, та же
де-ла-Мотть пишетъ мнЪ, что королева
въ большомъ затруднеши, г. Бсмсръ
сдЪлалъ 'сиец1ально для нея ожерелье,
по королева сейчасъ не нмЪстъ должной
суммы и мщетъ кого-нибудь изъ друзей,
кто въ тайнЪ отъ короля, разумЪстся,
иомогъ бы ей устроить это дЪльце. Я
очень благодаренъ г-жЪ де-ла-Моттъ,
что она меня извЪстила. МнЪ было
стыдно не поспЪшлть помочь нашей
обожаемой королевЪ, когда у меня кру-
жева на праздничной сутанЪ стоятъ
100000 франковъ, п когда я принужден *»
держать четырнадцать дворецкихъ. Че-
тырнадцать! Я только на-дняхъ это
узналъ. Иначе не обойтись. ТБмъ болЪе,
что съ г. Бемеромъ мы условились, что
платежи будутъ производиться частями,
какъ обЪщала и королева возмЪщать
затраты.

— Вы видЪли письма королевы?

— Ну, конечно, и подпись: Мар1я-Ан-
туанетта Францш.

— При чемъ же тутъ Франция?

— Но она королева Францш.

— Все-таки глупо такъ подписы-
ваться.

— Вы стали вольнодумцемъ. Коро-
лева прелестна.

Калюстро былъ разсБянъ и скученъ.
Ему казалось, что кардиналъ какой-то
не тотъ, что бывало. Самый Парижъ
ему представился вдругь мельче, бур-
жуазное и скучнБе. Онъ равнодушно
спросилъ:

— Чего же вы хотите, мои другъ?
На мой взглядъ дЪло запутанное и не
совсБмъ чистое. Хорошо, если вы по-
страдаете только матер)ально, т.-с. де-
нежно. Но разъ всЪ формальности со-
блюдены, услов1я ваши подписаны, и
вещь передана королевЪ, то, значить
дЪло кончено. Чего же вы хотите?

— Узнать, передано ли ожерелье по
назначен) ю.

— Л вы кому его передали?

— Г-жЪ дела - Моттъ, которая при
мнЪ же отдала его посланному отъ Ма-
рш-Антуанетты, котораго я знаювъ лицо,
такъ какъ онъ же сопровождалъ ко-
ролеву на свиданье въ ТрханонЪ.

Калиостро молчалъ; молчалъ и карди-
налъ, очевидно, недовольный, что его
разсказъ не пропзвелъ желаема го впе-
чатлЬшя. Снизу раздался звонокъ. Ка-
.постро замЪтилъ:

— Конечно, я вамъ узнаю, но, ду-
мается, что вамъ □ такъ эта истор!я
стоила нс мало денегъ.

Кардиналъ самодовольно кивнулъ го-
ловою.

— Конечно, г-жа де-ла-Моттъ очень
милая женщина.
— Кто говоритъ, что г-жа де-ла-
Моттъ очень милая женщина? Какъ
графъ Калиостро въ ПарижЪ, и я ни-
чего не знаю? З-’од'Ьи, зюдби! Но вы
загладите вашу вину завтра въ пять
часовъ у меня. Не правда ли? Я живу
въ Марэ, Нефъ с. Жиль. И вы въ Марэ?
Мы всЪ сосЪди. Ну, кардиналъ, я са-
жусь, не дожидаясь приглашенья. Впро-
че.мъ, я такъ болтаю, что вамъ некогда
предложить мн'Ь кресло. Я такъ раз-
строена, г. Бемеръ все-таки не выхо-
дить почему-то у меня изъ головы.
Я такъ впечатлительна. Нашъ ангелъ
королева вчера была вся въ голу-
бомъ. Можно было умереть отъ
восторга.

Хотя кардиналъ и придвинуть кресло
къ камину для г-жи де-ла-Моттъ, она
все же двигалась по комнатЪ, поверты-
ваясь, присЪдая, разводя руками, словно
тандовала менуэтъ. Ужинать р'Ьшили
здЬсь же для тепла и не зажигать лю-
стры, поставивъ только канделябры.
Когда кардиналъ вышслъ зачЪмъ-то, де-
ла-Моттъ, сощурпвъ глаза и понизив],
голось, сказала:

— Вы упрекали кардинала въ расто-
чительности и предупреждали относи-
тельно меня?

— Откуда вы знаете?

— Такъ, я просто слышала. Вамъ
не выгодно со мною ссориться. Вамъ
н\жвы деньги и власть, все это въ мо-
ихъ рукахъ. Если хотите, давайте дру-
жить, вы нс раскаетесь.

Г-жа де-ла-Моттъ говорила очень
быстро, боясь, что войдетъ кардпналъ.
Опа наклонилась къ графу, при чсмъ
онъ видЪлъ всю ея небольшую грудь
въ разрЪзъ открытого платья, и ска-
зала:

— Хотите союзъ? Не пренебрегайте.
Я могу дать недурные совЬты. Когда
будете узнавать объ ожсрельЪ, въ го-
лубки возьмете ла-Туръ, мою племян-
ницу: она очень способная дЪвочка.

Входилъ кардпналъ. Де-ла-Моттъ
разсмЪялась и хлопнула графа по
рукЪ.
— Однако, кама мангры привезъ пзъ
провинцт графъ! Мы это вссзлЬсь пс-
рсдЬлаемъ.

Идя домой, Калюстро вспомнилъ,
что все время властно правила раз-
говоромъ и будто отдавала приказа-
Н1я г-жа де-ла-Моттъ, а онъ, Калюстро.
покорно слушалъ.
4.

Опытъ даже съ очень способной пле-
мянницей г-жи де-ла-Моттъ не удался.
Маленькая ла-Туръ не увидЪла ни ко-
ролевы, никакого духа, а только рас-
плакалась и болтала какой-то вздоръ.
Тетка ее тутъ же приколотила, сказала,
что она и безъ сеанса зпаетъ, что ко-
ролева ожерелье получила, такъ какъ
сегодня отъ нея принесли письмо, гдЪ
опа проситъ подождать, какъ-нмбудь
встроиться до 1-го октября, когда она
внесстъ двойной взносъ, а пока прпсы-
лаетъ тридцать тысячъ въ качеств!) про-
центом». Кардпналъ обрадовался, пода-
рилъ голубкТ) коробочку съ драже и даже
утЬшалъ графа въ неудачЪ.
Съ парижскими существующими ло-
жами Ка.постро постепенно расходился,
устроивъ свою отдельную, но замечаль,
что опыты чаще не удаются, такъ что
приходилось прибегать къ механической
помощи пли даже просто помощи рукъ.
Лоренца служила ему въ этомъ хорошей
помощницей. Графъ нс д Ьлалъ изъ этого
никакихъ заключен!й, только сердился п,
сердясь, упрямей старался добиться того,
что отъ него ускользало. Нс замЪчалъ
или не хотЪлъ замечать и того, что
составъ слушателей его делался все
болЪе легкомысленнымъ и смТппаннымъ.
Правда, оставался кардиналъ, Сарразсны
и Леожанъ—друзья, но первый былт>
увлсченъ и взволнованъ авантюрой съ
ожерельемъ, а вторые были далеко. Мп-
тава, Петербургъ казались оставленными
за мильонъ верстъ. Графъ устроилъ свой
домъ богато и импозантно, и съ впТип-
ней стороны его жизнь была крайне бле-
стяща. Его собрашя обратились въ сме-
шанный салонъ, где посетители меня-
лись каждый день, говорили о дЪлахъ,
назначали свиданья. Между тЪмъ какъ
графъ, собирая обрывки вдр\п» почему-
то нсчсзнувшихъ зпанш, говорил!» на-
пыщснныя и смЪшныя рТ»чи объ Атлан-
тиде, ЕгпптЪ, аркапахъ, философском!»
камне, прерывая ихъ комплиментами
близко сидящпмъ дамамт».

Впрочемъ, суеверная слава о немъ
держалась крепко, и ночью, проходя пу-
стынным!» Марэ, крестьяне со страхомъ
показывали другъ другу на огонь въ его
лаборатории и спешили дальше, крестясь.
Г-жа дс-ла-Моттъ перенесла часть своей
деятельности въ салонъ Ка.постро, что
прибавило ему оживления, по не способ-
ствовало духовности и серьезности об-
щества. Графиня должна была бы радо-
ваться светской жизни, но ее тревожило
состояше Ка.постро, которое, несмотря
на внешне какъ-будто еще увеличив-
шуюся деятельность графа, чувствова-
лось тревожнььмъ и мрачнымъ. Когда
онъ не думалъ, что на него глядеть,
лицо его делалось обрюзгшимъ, печаль-
нымъ и тупымъ. Кроме того, Лоренца,
при веги своей наивности, замечала, чго
чаше и чаще графъ бывасть смЪшнымъ,
что пюпотъ л емТнпки окружающих!»
почти по скрываются, и что онъ слу-
шаетъ растерянно и жадно всякого, кто
властно говоритъ. Наконсцъ, весь Па-
рижъ, евЪтекш, газетный, масонски!,
уличный, придворный, разинулъ ротъ
отъ изумлешя и смЪха: графъ основалъ
женскую ложу «Изида» и мастеромъ вы-
бралъ графиню Лоренцу. СдЪлапо это
было по совЪту г-жи де-ла-Моттъ. Ту-
манный и высокопарный объяснен!я Ка-
люстро о значенш женщинъ въ общей
регенерацш духа еще болЪе смЪшили не
только остряковъ, особенно, когда вспо-
минали, какой рой пустыхъ хохотушекъ,
старыхъ дЪвъ, авантюристокъ и сводень
ринулся въ открытый дверп этого свя-
тилища. Появились памфлеты, стишки и
брошюры, гдЪ «Изиду» сравнивали чуть
не съ публичнымъ домомъ, а Калюстро
изображался въ впдЪ султана среди сво-
ихъ женъ. Особенно смущало однихъ и
веселило другихъ, что послТ» ссансовъ,
на которым, приел гствоваль и Кали-
остро, всЪ переходили вь сосЪднюю залу,
гдЪ были накрыты столы, ждали кава-
леры и запросто > жинали, танцевали и
пЪли куплеты.

Однажды утромъ кардиналъ прГЬхалъ
въ Марэ сильно потрясенный. Прямо
пройдя въ кабинетъ, онъ бросплъ пер-
чатки въ каминъ, вмЪсто того, чтобы
положить ихъ па геридонъ, и началъ,
отдуваясь:

— Графъ, я виноватъ, я скрывалъ
отъ васъ, но теперь я признаюсь и умо-
ляю о совЪтЪ.

— Въчемъ дЪ.ю?—спросплъ Кал'юстро
тоже взволнованно, видя искреннюю тре-
вогу де-Рогана.

— Королева ожерелья не получила.

- Какъ?

— Вемеръ узпалъ это отъ г-жи Кам-
попъ, лектрисы королевы. ВсЪ письма
подложны. Мар1Я-Антуанетта Франки!
вы правы: кто же будетъ подписываться
такъ глупо? Мы всЪ обмануты, но, глав-
ное, задЪта честь королевы. Ювелиры
были уже въ ВерсалЪ, тамъ гее
извЪстно. Боже мой! что же намъ
дЪлать?

— Ъхать къ королю, броситься къ
сто ногамъ п сказать правду.

— НЪтъ, я этого не могу сдЪ-
лать.

— Тогда это сдЪлаетъ за васъ вашъ
другъ.

— II этого не надо! слпшкомъ позд-
но!—и кардиналъ закрылъ полное лицо
маленькими ручками.

Ка.постро молчалъ, глядя въ окно и
стараясь собрать свои силы. Что-то по-
слЪднее рухнуло словно около него. Но
силы пе увеличивались.

Кардиналъ поднялся совсЪмъ старич-
комъ.

— Прощайте, учитель, благодарю
васъ за любовь и за совЪты, которыми
я, къ сожалЪтю, не могъ воспользо-
ваться,—и вышелъ.

Калюстро стоялъ посреди комнаты.
Покинуть! Справится ли? Конечно, есть
и другая сила. Въ компатЪ утромъ Ло-
рснца кроила новый лифь, ножницы и
бумага лежали на солицЪ. Графъ подо-
шслъ къ нимъ, улыбаясь, и машинально
сталъ вырЪдывать мелк!я неровный звЪ-
зды, шепча:

— Есть и друпя силы, друпя
силы!

Въ дверь постучали. Вошелъ чело-
вЪкъ срсднихъ лЬтъ, похожий на адво-
ката. Увидя ножницы въ рукахъ Кали-
остро, онъ попятился, но потомъ сверк-
нулъ глазами и поклонился. Назвался
Франческо ди С. Маурвцю, увЪряя, что
бывалъ у графа на пр^емахъ. Калюстро
молчалъ, ожидая, что будетъ дальше.
Па полу лежали мелкая неровный звЪзды.
Гость еще разь поклонился, прижимая
руку къ сердцу. Было непр1ятпо, будто
онъ безъ костей.

— Не удивляйтесь, что я вамъ скажу.
Насъ никто не слышитъ?

— Никто.

— Я пришел ь васъ спасти. Вы оста-
влены, но несправедливо.

Калюстро нахмурился.
— Почему вы это говорите?

Гость, извиваясь, поклонился.

— Простите. Я васъ зову. МнЪ по-
ручили снова дать вамъ помощь.

— Знакъ, знакъ!—Ка.постро топнулъ
ногою.

— Я знаю, что вы оставлены п скоро
будете вь Бастильи, сударь.

— Что же дальше?

— ОбЪ ваши темницы будутъ раз-
рушены, срыты съ лица земли. По-
вЪрьте мнЪ, я вамъ помогу. Кто же
вамъ поможстъ, эта мошенница дс-ла-
Моттъ?

Калюстро молчалъ, потупясь. Потомъ
глухо спросилъ:

— Что я долженъ дЪлать?

Незнакомецъ изогнулся чуть не до
полу, отвЪчая:

— Помириться съ Апостольской Цер-
ковью.

Калюстро во все горло расхохотался,
потомъ вдругъ замЪтплъ мелюя звЪзды
на полу и медленно подошелъ къ
гостю.
Тогъ стоять, улыбаясь, и нс гнулся.
— Такъ вы?..

— Да, конечно!—отвЪтилъ Франческо,
пожимая протянутую ему руку.
5.

Кардиналъ, какъ оказалось, былъ
лучнпй провидець, нежели графъ Каль
остро: было дЪйствительно поздно обра-
щаться къ королю. Версаль былъ въ
волненьн послЪ депутацш ювелировъ,
которые все разсказалп королю; былъ
тайно созвань совЬтъ мннистровъ, на
которомъ было решено подвергнуть
аресту кардинала дс-Рогань, которого
арестовать самъ король публично на
прхсмЪ 15-го августа, г-жу де-ла-Моттъ,
арестованною 18-го августа, и, наконецъ,
Ка.постро, арестованнаго послЪ всЪхъ,
можетъ-быть, по наговору г-жи де-ла-
Моттъ, 23-го августа въ 7 часовъ утра.
Арестовали и ничего нс знавшую Ло-
ренцу.

Г-жа дс-ла-Могть сопротивлялась
властямъ; хотя аресть ея производился
днемъ, она раздалась, спустила шторы
п легла подъ кровать. Сначала она кри-
чала, что она спитъ, потомъ увЪряла,
что нс можетъ выйтп, такъ какъ со-
всЪмъ голая, сс вытащили за ногу, при
чемь опа укусила въ икру сержанта; она
все буянила и вопила, наконецъ, разбила
объ голову арестовывающего ночной
горшокъ и только тогда предалась въ
руки правосу,йя.

ВсЪмь пзвЪстное дЪло тянулось съ
августа 1785 по понь 1786. Кардиналъ
постарЪль, воль себя смирно, отвЪчалъ
тихимъ голосомъ и не могъ сообщить
ничего, чего бы не знали тотъ же 1>е-
меръ, г-жа Камнонь или любой непри-
частный къ дЬлу человЪкъ. Графъ Ка-
люстро и г-жа де-ла-Моттъ обвиняли
другъ друга. Г-жа де-ла-Моттъ волнова-
лась, плакала, кричала, выдумывала вся-
к1я обвинешя въ родЪ того, что графъ на-
слалъ ей въ камеру блохъ и т. п. Кали-
остро на вопросъ: «кто онь?» отвЪчалъ:

— Знатный путешественникъ
и потомъ, поговорпвъ часа полтора о
сотворен!» м)'ра и тайнахъ природы, на-
зывалъ г-жу де-ла-Моттъ воровкой и
вруньей. Судьи дремали, свЪчи оплывали
и подсудимыхъ разводили по ихъмЪстамъ.
Между тЪмъ нужно было торопиться съ
этимъ дЪломъ, такъ какъ въ немъ была
замЪшана королева. Письма ея сочли
подложными только па основан!» под-
писи «Мар!и-Антуанетты Францш», такь
какъ такая подпись не принята и не
умна. Но вЪдь можно и королевЪ ино1да
быть неумной и въ дЪлахъ пеобычныхъ
подписываться не такъ, какъ принято!
УвЪряли, что и ппсьма были подложпы,
и па свиданье къ кардиналу ходила вме-
сто Марш-Антуанетты судомойка г-жи
де-ла-Мотть (это сходство нс оскорбило
королеву, но вызвало краску на лицЪ
кардинала), и что роль слуги королевы
исполнял* г. Рето, который служилъ у
г-жи де-ла-Моттъ, гдЪ кардиналъ его ви-
д'Ьлъ всякШ разъ, какъ бывалъ тамъ. Нс
было лвныхъ уликъ, но дЪло для всЪхъ
было подозрительнымъ и странным*
тЪмъ болЪе, что отдЬльныя части оже-
релья могли быть пущены въ продажу
через* подставныхъ лицъ кЪмъ угодно.

Начались очныя ставки. НадЪялись
многое выяснить изъ очноИ ставки графа
и г-жи дс-ла-Моттъ; но на этот* разь
Калиостро измЪнилъ своей важности и
краснорЪч!ю. Едва только ввели ее, какъ
Ка.мострозакричаль п обрушился на свою
приятельницу съ извозчичьей бранью.
Г-жа де-ла Моттъ нс осталась въ долгу,
потому что, окончивъ браниться, она
схватила зажженную свЪчку и бросила
ес въ животъ Калиостро, но такъ не-
удачно, что капли сала попали ей самой
въ глаза», и она чуть не окривЪла. Графъ
воскликн) ль:
— Небо тебя покарало!

Г-жа де-ла-Мотгъ показала ему языки
и замолкла.

Наконецъ, 31 мая кардиналу и графу
Калиостро быль выпесенъ оправдатель-
ный прпговоръ. Лоренца была освобо-
ждена еще 26 марта. ПлЪнпиковъ выпу-
стили на волю ночью, около полночи
1-го понл; тБлъ не мснЪе, все простран-
ство породи Бастилией было полно на-
родомъ. Пароль же толпился па лЪст-
ницЪ, ожидая выхода оправдапныхъ.
Какъ-то сразу въ обьят!яхъ Калюстро
очутилась Лоренца.

— Александра Александр!». Небеса
вилять правду!—восклицала она, покры-
вая лицо и руки мужа поцЪлуямп.

Сь улицы доносился шумъ.

— Что это?—спросилъ графъ,—или
это простои уличный шумъ я, отвыкнувъ,
принимаю за народное волнеше?

— Тамь народи приветствуем» осво-
бождение графа, объяснил и подскочивши!
Франческо. Калюстро прислушался.Внизу
гудЪли голоса на одной ровной потТ), на
которой ллр\ гт» выскакивало: «долой
убшцъ!», «долой фальшивомонетчиковь!»,
«да здравствует!» справедливость!» Нако-
нец!», кто-то вдали прокричал!» какъ пЪ-
тухъ «да здравствует!» Калюстро!»

Графт» улыбнулся. Франческо дп
С.-Маурпцю взялт» его подт» локоть и, вз-
виваясь, говорил!»:

— Добрый французский нароль лю-
бить графа. ЦЪлый день стоить толпа,
ожидая вашего выхода. Опи простые и
чистосердечные: съ ними можно дЪлать,
что угодно: они довЪрчпвы.

Ка.постро отстранился нисколько,
будто не помнилъ, что это за человЪкъ,
гдЪ онъ его видЪлъ, и зачЪмъ онъ здЪсь.

— Я—Франческо ди С.-Маурицю. Вы
меня не помните?

Графъ болезненно сморщился. На
Франческо почему-то были рабочая блуза
и замасленный колпакь.

Выйдя на улицу, онъ спяль колпакт»
и, махая имъ какъ дирижеръ,закричалъ:

— Да здравствует!, графъ Калюстро,
невинно пострадавший
Нисколько голосовъ ему отвТпило.
П1ель теплый черный дождь; черная
мокрая толпа гудЪла, кое-гд'Ь видны были
фонари на палкам». Ка.постро протис-
кался, сжимая руку Лоренц!)!

— Можетъ-быть, это самая счастли-
вая минута моей жизни!

Толпа бросилась бЪжать за каретой
графа, то крича «да здравствуетъ Ка.п-
остро!», то «смерть палачамъ!», потомъ
отстала, чтобы громить трактиры Чер-
ный дождь гулко лился. Ка.постро дре-
малъ въ каретЪ, покачиваясь, держа руку
Лоренцы въ своей и всякий разъ, когда
пробуждался, удивляясь, зачЪмъ въ ихъ
каретЪ сидитъ Франческо. Дома была
приготовлена домашняя встрЪча графу,
и на столЪ у него лежало письмо отъ
Шарлотты Медемъ. Ка.постро задумчиво
покачалъ его на рукЪ, потомъ пошелъ
мыться и переодеться.

Въ письмЪ было нисколько строкъ.

— Графъ Ка.постро, я вамъ была
вЪрпа, покуда вы были вЪрны сами себЪ.
Теперь обь этомъ не можетъ быть и
рЪчи. Какъ человека мнЪ васъ жалко
и я готова буду сдТиать все, что вамъ
нужно, но какъ учитель и братъ вы для
меня совершенно} мерли, и я могу только
плакать о васъ ио себЪ всю свою жизнь
Можетъ-быть, даже хуже, чЬмъ умерли,
потому что чсловТжъ мрака хуже мер-
тваго тЪла. Забудьте, что я была когда-
то вашей ученицей,

Анной-Шарлоттой ф. Медемъ.
6.

ВсЪ оправданные, тЪмъ не менЪе, дол-
жны были покинуть Парижъ какъ можно
скорЪе, тЪмъ болЪе, что Мар1*я-Антуа-
нетта, узнавъ о прнговорЪ, была взбТ>-
шепа и легко могла найти способъ из-
бавиться отъ непр1’ятныхъ и неудобныхъ
для нея люден. Кардиналъ уЪхалъ въ
Овернь, а Калюстро съ Лоренцей отпра-
вились въ Лондопъ. ВЪроятно графу хо-
тЪлось теперь въ расцвЪтЪ, какъ ему
показалось послЪ 1-го поня, своей славы
показаться там*, гд'Б были его первые
шаги, но вь Англш сейчась же начал*
против* него газетный поход* знамени-
тый журналист* Морандъ, говорить, под-
купленный французским* правитель-
ством ь. Ка.постро захотЪл* отвЪчать
тБм* же оруя.чемъ и пом'Ьщалъ статьи,
отвТпы, нападешя, письма и^брошторы,
гдЪ чувство достоинства заменялось подо-
зрительным* краснорТнйемъ, а поле-
мика—бранью. Пробыв* меньше году въ
Англ1И, почти исключительно проведя
это время въ борьбЪ съ Морандомъ, такъ
что подъ-конецъ это перестало интере-
совать даже любителей скандаловъ, Ка-
.постро снова переправился на материк*.
Пробыв* некоторое время въ БазелЪ у
Сарразеновъ, онъ направился черезъ
Швейцар|ю в* Рим*, куда давно хоте-
лось графинЪ. По пути Ка.постро вы-
бпралъ м1)ста, гд'Б'у него оставались
вТфныс друзья въ род'Б Сарразеновъ или
люпскаго г. С. Косторъ, или же неболь-
Ш1С городки, гдЪ онъ лечил* съ перс-
мБнчивымъ счастьем*, дЪлалъ кое-как!я
не сохранивнпясл предсказания, да осно-
вывалъ «египетски!») ложи. Въ Эопь
встретился съ Казановой, по оба вслиже
человека другь хругу нс поправились.
Въ швейцарскомъ городкБ Освсредо они
остановились несколько дольше. Это было
въ сентябрь 1788 года. Дни стояли солнеч-
ные и ясные; пзъ окопъ ихъ номера были
видны снЪжныя горы, гдЪ всчеромъ и ут-
ромъ горитъ небесная «альпшская роза».

Лоренца встала очень рано и, от-
крывши окно, выставила голову въ свЬ-
Ж1й прозрачный воздухъ. Почти не было
видно людей, каюя-то старухи спЪшили
въ капеллу, звонюй колоколъ которой
напоминалъ пастушьи звонки; внизу на
озер'Ь ловили рыбу, и вода, и горы, и
лодки—все было молочно-голубого цвета;
кричали пЪтухи, и куры спокойно, еще
по-утрсннему, кудахтали; пахло парнымъ
молокомъ и чуть-чуть сБномъ. Пзъ н'Ь-
которыхъ трубъ поднимался уже дымъ,
голубой на голубомъ небе. Хороню въ
такое утро быть проЪздомъ въ местно-
сти, въ которую никогда не вернешься.
Лоренца не замЪтила, какъ подошелъ
къ ней Калюстро и положнлъ руку ей
на плечо.

— Ранняя птичка!

— Да. Я теперь и забыла, что зна-
чить рано вставать.

Оба помолчали, смотря на голубую
радость за окномъ.

— Какая простая жизнь, какъ жизнь
младенца!—сказалъ задумчиво графъ и
вздохнулъ.

— ТебЪ некогда и отдохнуть, Але-
ксандръ! Завтра всЪ узнаютъ, что ты
прГЬхалъ, и поплетутся больные, калЪки,
твои масоны и желаюцре подачекъ. А
ты усталъ, мой милый! Я даже устала,
а рЪдко женщины, особенно так<я пу-
стыя, какъ я, устаютъ отъ суеты.

— Мой отдыхъ—дЪлать добро.

Лоренца, помолчавъ, спросила:

— Александръ, ничего нс случи-
лось?

— НЪтъ, что могло случиться?

— Я нс знаю, я спрашиваю.

Помолчавъ, она снова спросила:
- - ЗачЪмъ около насъ ртотъ С. Мау-
рицю. Онъ — гадъ. Я не брезглива п
плохо разбираюсь въ людяхъ, мнЪ не
противны мошенники, я даже г-жу де-ла-
Моттъ могу находить милой, но ртотъ
Франческо, зачЪмъ онъ съ нами?

— Его же зд’Ьсь нТ>тъ.

— Да, опъ ждетъ насъ въ РлмЪ. го-
товить тамь квартиру. Римъ! Это моя
родина и потомъ городъ, который нельзя
не любить. Но теперь мое чувство какъ-
то дЪлптся: мнЪ и радостно видЪть мЪсто,
гдЪ я росла, гдЪ мы съ тобой встре-
тились, и, вмЪстЪ съ тЪмъ, будто чье-то
черное крыло все покрывает». МнЪ ка-
жется, это отъ С. Маурпдоо. У тебя
П.ЮХ1С слуги! Вителлини, Сакки, но
Франческо мрачнЪе всЪхъ.

— Ты пристрастна къ нему. Просто
опъ тебЪ не нравится, вотъ и все. Онъ
честный малый.

— Дай Богъ.

Солнце, вставал все выше, позолотило
голубой утренюй свЪтъ.

Лоренца опять начала:
— У тебя, Александр-!», мало друзей
н будетъ еще меньше. У тебя одинъ
настоящей другъ, это—я, но какой же я
тебЪ другъ. Ты знаешь, я нашего брата,
женщпнъ, не очень то высоко ставлю, а
самое себя вижу х\жс многихъ. Курица
какая-то!

— Что ты сказала?—разсмЪявшись.
переснросилъ графъ.

— Курица? Каюя } тебя мысли въ го-
лов!).

Онъ обнялъ еще разъ Лоренцу и ло-
стоялъ молча. Лоренца еще разъ сказала:

— А все-такн, что-то изменилось, и я
даже скажу, съ какикъ поръ.

— Съ какихъ же?

— Незадолго до нашего отъЪзда изъ
Лондона.

Графь ноблЪднЪлъ и закрылъ окно,
но ошибкЪ закрылъ и ставни. Утро ис-
чезло.

— Что ты хочешь сказать, Лоренца?

— ЗачЪмъ ты закрылъ окно?

— Холодно.

— Въ тебб что-то исчезло.
— Лоренца!

— Что-то исчезло...

— Но что?

— Я сама не знаю.

— Не надо никогда этого говорить!

— Хорошо, я не буду, но это такъ.
— Это нс такъ, глупая курица!

Ка.постро начать одЪваться, потомъ
дЪйствитслыю поплелись больные, ка-
льки и т. п., и онъ позабылъ объ ЭТОМ ь
разговорЪ и лишь гораздо позднЪе, въ
римской тюрьмЪ, вспомнилъ о вызвав-
шихъ его досаду словахъ единствен-
ного и глупаго своего друга, Лоренцы.
I .

Франческо ли С. Маурищ’о, въ самомъ
л’ГиГ) отправившись раньше въ Рпмъ,
снялъ тамъ на испанской площади но-
мТ)ще1пе для Калюстро и убралъ его по
своему дсмотрЪнпо. Особенно поражала
свопмъ устропствомъ пр!емная зала:
огромная комната была вымощена зеле-
ным!» мраморомъ, но стЬнамъ виеЪли
чучела обезьянь, рыбь, крокодилов ь, по
карнизу вились греческая, еврейская и
арабсюя нзречешя, стулья стояли полу-
кругомъ, вь центр!) трсножннкъ для
графа, а посредин'Ь зала стоял ь большой
бюстъ Калюстро, сделанный съ ориги-
нала Гудова.

Тайныя занавЪски, потайные входы,
скрытыя лЪстницы въ пзоби.нл разно-
образили помЪщен!е. Графъ остался не
очень доволенъ, но ничего не сказалъ,
тЬмь болЪе, чго Франческо увЪрялъ,
что подобнымъ образомъ обставленная
комната производитъ непобедимое впе-
чатлЪше на римскую публику, вкусы ко-
торой онъ будто бы отлично знастъ. Ло-
ренца просто боялась входить въ эту
залу, особенно когда Калюстро возсЪдалъ
на треножник!) и давал ь отвЬты со-
бравшимся.

Но все вь РимЬ нзмЬнилось за эти
пятнадцать лЬтъ; почти никого изъ
нрежнихъ друзей и знакомыхъ не было,
и общество собиралось смешанное, легко-
мысленное и непостоянное,пожалуй, еще
болЪе жадное до диковинныхъ зрЬлищъ
и опытовъ, нежели парижская публика,
такъ что С. Маурищо былъ отчасти
правъ, устраивая для него такую бала-
ганную обстановку. Калиостро не уда-
лось въ РимЪ устроить собственную ло-
жу, а отъ существующихъ онъ сторо-
нился, такъ что даже почти не былъ ни
на одномъ изъ братскихъ собраний.
Можно было подумать, что онъ слЪдуетъ
первому совЪту Франческо помириться
съ Апостольскою Церковью, но сдержан-
ность графа объяснялась другими при-
чинами. Не закрывая уже глазъ на то,
что силы его слабЪютъ, знание и в.пяше
утрачиваются, опыты часто не удаются,
онъ предпочиталъ делать сеансы у себя,
гдТ) система портьеръ, зеркалъ, выду-
манная С. Маурпщо, много помогала въ
томъ случаЪ, когда приходилось прибЪ-
гать къ механической помощи, а стран-
ный чучела и тексты отвлекали внимаше.

Лоренца, единственный другъ, была
какъ-то въ сторонЪ, проводя большую
часть времени въ прогулкахъ по разнымъ
частямъ Рима не только тамъ, гдЪ она
выросла и гдЪ встречалась съ графомъ,
но и тамъ, гдБ она никогда раньше не
бывала. Словно она хотБла насмотреться
до-сыта ненаглядной и торжественной
красотою упылаго и нрекраснаго города.

Графине шелъ тридцать-седьмой годъ,
она пополнила, и хромота ея стала менБе
замЪтна, а свБжес, безъ единой мор-
щинки, лицо действительно заставляло
подозревать, что Калюстро знаетъ се-
кретъ молодости.

Лоренца зашла какъ-то въ церковь;
это была маленькая приходская церковь,
день былъ буднш, и молодой священникъ
съ мальчикомъ служили тихуюобБднюдля
трехъ-четырехъчеловекъ. Графиня удиви-
лась,она,кажется,со дня своей свадьбы не
была въ церкви. Она не растрогалась,—ей
стало жаль себя и на кого-то обидно.
Она опять вспомнила про Франческо.

Время шло, приближалось Рождество
Христово. Однажды на праздникахъ Ло-
ренца, сидя у окна, вдругъ услыхала
дудки и волынку, то пифферари шли съ
вертепомъ поздравлять христиан!» съ
праздником!.. Лоренца упросила графа
позволить пригласить къ нимъ пиффе-
рари, сама в'Ьтромъ сбЪжала съ лЪстницы.
Дулъ холодный вЪтеръ, и, казалось, скоро
пойдеть снЪгъ. Такая тишина на пло-
щади. мальчики вез\тъ свой картонный
пестрый вертепъ.

Лоренца, накинувъ шубку на одно
плечо, крикнула весело, какъ дЪвочка:

— Мальчики, зайдите къ намъ!

Маленькш сдЪлалъ-было шагъ къ
синьорЪ, ио старили взялъ его за руку
и, посмотрЪвъ на домъ и Лоренцу, отвЪ-
тилъ, не снимая шапки:

— Намъ некогда!

— Почему некогда? Пойдите, по-
играйте. Вонъ, какая у тебя славная во-
лынка.

Мальчикъ нахмурился.

— Мы къ еретикамъ и жидамъ не
ходимъ. Вы проклятые. Для васъ Хри-
стосъ не родился.

Графиня осталась стоять на порогЪ,
шубка на одно плечо, рукой опершись
о косякъ, улыбаясь, будто замерзла. По-
томъ тихо побрела по лЪстницЪ, когда
ужъ маленьюе пифферари съ своимъ
вертеиомъ скрылись изъ виду. Придя
домой, Лоренца бросилась на кровать и
громко зарыдала. Калюстро, даже поза-
бывшей про пифферари, спрашпвалъ
жену съ тревогою:

— Но что съ тобою, Лоренца? Ку-
рочка, что съ тобою?

— Мы проклятые, для насъ Христось
не родился, и даже дЪти, уличные маль-
чишки, гнушаются нами.

Калюстро, помолчав?., сказалъ ла-
сково:

— ВЪдь ты знаешь, что это вздоръ.
Охота вЪрить и придавать значение сло-
вамъ дЪтей.

Однако, Римская кур!я разсуждала не
лучше маленьких?. пифферари и 27 де-
кабря арестовала графа и графиню Ка-
люстро какъ еретиковъ, колдуновъ, ма-
соновъ и безбожниковъ.

Въ доносЪ, на основами котораго
былъ произведен!» этотъ арестъ, было
такъ охотно описано все странное
убранство графскаго помЪщешя и такъ
любовно поставлена каждая мелочь въ
вину, что сдЪлать это могъ только че-
ловЪкъ, устроивннй это убранство, т.-е.
Франческо ди Маурищо, который какъ-

разь куда-то исчезъ.

Такъ какъ масоны думали, что арестъ
графа пов.пяетъ на ихъ судьбу, то всЪ
въ ту же ночь бЪжали: и Вивальди, и
Танганелли, и художникъ Любель; мар-
киза Вивальди, та даже переодЪлась
венгерскимъ гусаромъ для бЪгства. Ни-
кто не раздЪлилъ участи съ Калюстро,
кромЪ несчастнаго пр!ятеля и спутника
его на всю жизнь, бЪдной Лоренцы.
‘ > & • *

8.

Римская кур1я на все привыкла смо-
трЪть съ точки зрЪтя вечности, потому
срокъ ояъ 27 декабря 1789 до 20апрЪля
1791 г. ей казался довольно короткимъ
для того, чтобы вынести свой при говоръ
надъ несчастнымъ заключенным'*. Сна-
чала графа заточили въ крЪпость
Св. Ангела, потомъ перевели въ тюрьму
С. Лео близь Урбано. РЪдко кто выхо-
дилъ къ милой жизни изъ этихъ мрач-
ныхъ затворовъ. РазвЪ только для того,
чтобъ увидать въ послЪдшй разъ зо-
лотое вЪчное римское небо сквозь,цямъ
и искры ерстическаго костра!

Графиню убЪждали давать показашя
протнвъ мужа, какъ нротивъ простого
мошенника и шарлатана, увЪряя, что
такимъ образомъ наказашс будетъ легче;
Калюстро оправдывался, дЪлая логи-
ческая и богословская доказательства
своей правоты и чистоты своего сердца.
Соединяя все вмЪстЪ, получали смЪшную
и чудовищную жизнь учителя, само-
званца, цЪлителя, благодЪтеля человЪ-
ческаго рода и антихриста.

Вспомнили всЪ лондонсюя, парнжск1я.
варшавск!я, пстербургск|'я, страсбургск!я
и Л1онск1я сплетни. Книги протнвъ Ка-
люстро, К0МПНЛЯЦ1И фантазш и клеветъ,
появились во всЪхъ странахъ. Вольфгангъ
Гете Ъздилъ по Пталш собирать материалы
опервыхъ годахъ Калюстро. Даже Анна-
Шарлотта бросила свой камень въ ш>-
кинутаго и заблудившагося учителя.
На допросахъ присутствовалъ папа
П1й VII, что случалось нечасто. Гово-
рилъ ли графъ какъ философъ, его обви-
няли въ масонствЪ, говорилъ ли какъ
хрисп'апинъ, — его обвиняли въ везуит-
ствЪ, а масоны и 1езуиты были почти
одинаково ненавистны святому отду. ВсЪ
были напуганы великимъ шаташемъ,
которымъ уже раскачивалась грозно
растерянная Франщя. Искали и нена-
видЪли виновниковъ сбиравшейся бури.
Когда Ка.постро провозили арестоваи-
наго въ крЪпость Св. Ангела, римская
толпа мрачно бросала каменья, крича
«смерть французамъ». Графъ вспомнилъ
свой выЪздъ изъ Бастилш, тоже среди
толпы, и заплакалъ. Что могли сдЪ-
лать друзья, деньги, в.пян1е? Калиостро
былъ слишкомъ цЪннымъ и нужнымъ
узникомъ для Ватикана. Оставалось
одно: публично отречься отъ заблу-
ждений, чтобы избавиться отъ нозорной
смерти.

Графъ и исполнилъ этотъ обрядъ.
Босой, покрывъ голову чернымъ покры-
валомъ, прошелъ онъ отъ крЪпости
Св. Ангела до церкви Св. Марш и тамъ
предъ пастыремъ прочиталъ свое отре-
ченье, между тЪмъ какъ на сос'Ьдней
площади сжигали его рукописи, письма
и бумаги.

Конечно, будь онъ прежпимъ Ка-
люстро, трудно ли бы ему было сдЪлать,
чтобы дождь залилъ костеръ, распались
цЪпи, самъ учитель былъ перенесенъ
въ Парижъ, Лондонъ, Варшаву, чтобы
освободить Лоренцу. Лоренца была за-
ключена въ монастырь. Тамъ тихо, на
Рождество навЪрное приходятъ мальчики
съ вертепомъ и играютъ на дудкахъ!..

Но теперь Калиостро былъ не тотъ.
Онъ пробовалъ въ тюрьмЪ и напрягать
волю, и говорить заклинанья, и кричать
отъ желанья. Только стуки слышались
въ сырой стЪнЪ, да проносились лило-
ватыя искры. Тогда онъ бросался на
полъ и кусалъ палецъ, чтобы не выть
отъ досады и боли. А то и кричалъ, тре-
бовали себЪвина, просился гулять, бился
головой о стЬну.
Что же? Онъ, какъ флаконъ, изъ ко-
торого вылили духи: легкш запахъ
остался, но онъ пустой, а съ виду та-
кой же.

Покинутый, воистину покинутый. А
у него былъ п)ть, была миссия. ВЪдьне
въ томъ смыслъ его жизни, чтобы дать
примЪръ школьникамъ или исцЪлить нЪ-
сколько тысячъ больныхъ. Но если-бъ
онъ даже умалился до разума дитяти,
что бы было? РазвЪ опъ'можетъ теперь
мыслить какъ ребенокъ,развЪ напрасно
даны были разумъ и сила и свободная
(увы!) воля.

ВмЪсто блестящей звЪзды взлетЪла
ракета и теперь дымится, медленно уга-
сая на землЪ.

Калиостро умеръ въ тюрьмЪ 26августа
1795 года въ 3 часа утра и погребепъ
на холмЪ безъ отпЪвашя и креста. Ло-
ренца умерла нисколько недЪль спустя,
не выходя изъ монастырской ограды.

19 февраля 1797 года французская
войска заняли С. Лео, генералъ Добров-
ск1й спрашивалъ, здЪсь ли Калюстро. Ему
сказали, что узникъ два года какъ умеръ.
Тогда генералъ освободилъ остальныхъ
плЪнннковъ, а крЪпость взорвалъ.

Известно, что Бастилия тоже была
разрушена 14 поля: какой-нибудь мечта-
тель подумаетъ, что эти неодушевлен-
ныя сооружен!» постигла кара за то,
что они скрывали въ своихъ стЪнахъ
Калюстро, но не сл'Ьд}етъ забывать, что
много <гюремъ, гдЪ сидЪлъ Бальзамо
стоятъ до сихъ поръ, а если развалились,
то отъ ветхости, а также и того, что
есть крепости, въ которыхъ никогда не
было Калюстро, а онЪ между тЪмъ были
взорваны. Впрочемъ, мечтателямъ за-
конъ не писалъ.
Напечатано въ 15-ой Государственной
типографш (бывш. т-ва Р. Голике и
А. Вильборгь).

Книжны» украчченгя работы М. В. Добу-
жинскаго.
НЕИЗДАННАЯ И НЕСОБРАННАЯ ПРОЗА

В ПУСТЫНЕ

Долго я шел по бесплодной пустыне все дальше и даль-
ше, гонимый проклятием грехов неомытых; руки были
бессильные от тяжести прошлых объятий, глаза потем-
нели, уставши от взглядов влюбленных.

Дальше, все дальше шел я по желтой пустыне, необо-
зримой и страшной; порою меж розовых скал виднелось
далекое море — и снова пустыня; дни за днями шел я;
солнце всходило, солнце садилось; одного лишь меня
озаряя. Шел я к далекой, неведомой цели, зная, что бу-
дет предел. И я дошел до предела, хотя все была та же
пустыня, но я знал, что это предел. Я пал на горячий
песок; покорно, недвижно лежал я, как шакал, ожида-
ющий смерти, как отдыхающий раб.

Из-за безбрежной пустыни, из-за далекого неба шло
большое сияние; как смерч песчатый, как столп Вавило-
на, было оно огромно. В страхе закрыл я глаза; казалось,
я уже умер; в тяжелой, немой тишине я не слышал, как
билось сердце.

Когда я открыл глаза, Сияющий был предо мною;
руки скрыты в складках одежды, сквозь белый хитон
виднелась кровавая рана, как от копья, иль от клыка
дикого вепря. Я был недостоин смотреть на лицо Его, я
только подполз к Его ногам, и тяжелые крупные слезы,
как первые капли дождя, упали в песок пустыни. Я пал
ниц и плакал, плакал, от рыданий грудь разрывалась;
она очищалась от всех грехов и проклятий, от всех объя-
тий и поцелуев, душа исходила в рыдание; я не чувство-
вал плоти, я все забыл — только бы плакать, плакать,
разлиться, как море, в слезах, исчезнуть, чтоб вновь
родиться. И небо содрогнулось от моих рыданий, и зве-
зды померкли.

Казалось, я плакал годы и годы. И я воззрел на Него
— Он улыбался, благостный; милосердный, Он простер
ко мне руки прощения. Он становился все выше и выше,
Его тело касалось вечерних звезд; Его сияние бледнело,
разливаясь в пространстве; я уже видел через него и пус-
тыню, и белые кости павших верблюдов, и угасающий
запад. И Он исчез, разлившись в пустыне; на всей пус-
тыне Его улыбка; Его сияние; бесплодная степь обрати-
лась в рай неземной, в светлые долы Иордана. Встал я
исполненный сил могучих — грешником плачущим пал
я, ратником Божьим встал.

То не руки — то мечи священные, крылья лебяжьи!
то не очи, то лампады светлые, озера горные! Ратник
Христов, страстником, вперед против плоти! тебе даны
меч и кольчуга — вперед на великую брань!

1897
МЕДНЫЙ ЗАЛ.

Я сидел на высоком троне посредине большого зала,
его стены были из меди, у него не было окон, и огром-
ная дверь была заперта; потолком служил медный шит
с висящими лампадами; щит медленно двигался, и лам-
пады вращались подобно небесным светилам; откуда-то
слышалось бряцание кадильниц. За мной стоял ангел с
сумрачным ликом, в медной кольчуге, его крылья блис-
тали как золото, и свет от лампад казался тусклым.

Я сидел неподвижно в высокой митре, в тяжелых пар-
чевых одеждах, в браслетах и кольцах на обнаженных
руках. Я не мог шевелиться, я сидел опустив веки, но я
видел и медную дверь, и лампады, и ангела с сумрачным
ликом я видел, хоть был он за мною; и я видел себя как
чужого: я сидел на высоком троне посредине большого
зала, откуда-то слышалось бряцание кадильниц. И в
тишине раздался голос, как звук металла: «пусть совер-
шается должное!»...

Он стоял предо мной на коленях, я видел сквозь за-
крытые веки его бледную, тонкую шею, склоненную под
тяжестью кудрей, его лиловатые одежды. Я не видел,
как он пришел —медная дверь не отворялась — я его
вдруг увидел пред собою; казалось, он всегда был здесь
коленопреклоненным. В моих руках были длинные золо-
тые ножницы — они всегда были в моих руках. Я должен
был сам срезать эти кудри, и для меня это было равно
гибели; я не мог ослушаться, я творил лучшую волю,
но для меня это было равно гибели. Блистающий крыль-
ями стоял за мною, нахмурив брови, кадильницы тихо
бряцали.
Я взял прядь кудрей левой рукою, левой рукой я под-
нял его нежные, мягкие кудри — и неземная слабость
наполнила меня. Это было слаще, чем ребенку спать у
груди матери, чем смотреть на далекие звезды весною,
чем петь священные гимны солнцу на вершинах гор; это
было слаще чистого меда, слаще молока и запаха жасми-
на, слаще поцелуя возлюбленной, слаще благодетель-
ной смерти! Я стриг его кудри правой рукою, и бесшум-
но падали пряди волос на ступени трона, как мертвые
листья, как розы на священном пути богини. Все было
кончено... лампады вращались подобно небесным све-
тилам. Одежды бледнели и таяли как облако, скользя
вдоль медных стен зала, и вся душа моя стремилась за
ними, будто в них было счастье и жизнь; она дрожала,
как тетива спущенного лука, как струна священной арфы;
желание трепетало, как птица; тяжесть спадала с меня,
как оковы; в жилах струилась радость жизни, высшая
воля казалась далекой, невозможное казалось близким
— я поднял веки, давно не поднимавшиеся веки!

Ангел с сумрачным взглядом, ангел в медной кольчуге,
ангел от века стоявший недвижно — стал предо мною.
Высоко поднял свой щит он, чтоб скрыть от меня виде-
ние; его крылья блистали как солнце, его лик был страш-
нее молнии. Казалось, прошли века.

Я сижу на высоком троне посредине большого зала,
медная дверь заперта, лампады движутся тихо, подобно
небесным светилам, ангел с сумрачным ликом недвижно
стоит за мною, откуда-то слышно бряцание кадильниц.

1897. Август.
КАРТОННЫЙ ДОМИК

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Кто же вошел третьим?»

— Никого: нас двое.

«Милая Маня, у тебя двоится в глазах от волнения».

Вошедшие два господина в чем-то одинаковых, несмо-
тря на разность цвета, костюмах были охвачены ярким
для небольшой в виде коридора с четырьмя зеркалами
комнаты светом пяти лампочек, говором, криком, но-
сящейся пудрой, дымом папирос.

Сидевшая перед зеркалом, где на розовой ленточке,
будто у девичьей постели, висел образок «Взыскание
погибших», кричала в пространство, не поворачивая
головы и накладывая на веки синюю краску:

«Пелагея Петровна, голубушка, готова пелеринка для
«Напрасного Путешествия»? Поторопитесь!»

Через стенку где-то отвечали издалека. Искусственно
восторженные, не привыкшие к небольшому помеще-
нию голоса снова хором защебетали навстречу высокой
блондинке с красивым, сухим и ординарным лицом.

«Надя! сколько лет, сколько зим! правда ли? ты нас
бросаешь? ты больше не играешь?»

— Надежда Васильевна изволит капризничать, — за-
метил длинноносый господин со скучным лицом.

«Вовсе нет. Вы не знаете, Олег Феликсович, как было
дело. Вы помните начало сцены: я вхожу со словами:
добрый вечер, дорогая фру Текла. Варвара Михайловна
сама мне говорила...»

— Еслиб на генеральной у меня отняли роль, я бы не
знаю, я бы в Мойку бросилась! — истерически докла-
дывала сидящая у зеркала.
Раздавались звонки по коридорам, где стихал шум,
занавески раздувались.

«Вчера мы катались с гор, я не заметила, как отмо-
розила ухо; только дома узнала, что было 23 градуса».

— Отчего вы таким именинником?

«Я получил очень приятное извещение, что скоро сюда
приедет мой друг Мятлев из Москвы».

— Да? и скоро? —

«Очень: завтра жду».

— Вы очень рады?

«Конечно: я ему — большой друг».

«Забавно, что мне уже сегодня представилось, что вы
вошли ко мне втроем».

— Это напоминает старую арию — заметил старший
из двух в желтом жакете:

«Если двух влюбленных встретим,

Мы их встретим вместе с третьим,

Третий кто? сама любовь.»

«Разве вы — влюбленные?»

— Конечно, постоянно, только не друг в друга.

Она уже бежала по лестнице, не слушая и напевая:
«Мятлев приедет, Мятлев приедет».

— Тише! дают занавес! — высунулся помощник.

За кулисами стихло и странно доносился со сцены
голос главной актрисы, падающий и волнующий: «Если
б ты знала как сладостно, как неудержно влечет меня
голос любви!..»

Два господина, в чем то одинаковых, несмотря на раз-
ность цвета, костюмах, тихо прошли в темный партер,
на половину пустой.
ГЛАВА ВТОРАЯ

Сырые страницы толстой почтовой бумаги были быс-
тро безостановочно покрываемы мелким неровным
почерком. В большой, почти пустой комнате, только с
книгами по стенам, с цельного стекла без занавесок ок-
ном, под неясным светом двух свечей на небольшом
столе, сидели двое молча, и только скрип пера слышался
в воздухе, где плавали синие кольца папиросы второго.

Приложив печать с головой Антиноя к лиловому сур-
гучу на запечатанном конверте, писавший продолжал
молчать, глядя перед собою.

— Это — кончено? письмо разрыва? — спросил ку-
рильщик.

«Это кончено; письмо разрыва» — неуверенно и не сей-
час отозвался Демьянов.

— Вы любите делать решительные шаги. Скажите,
вы никогда не раскаиваетесь?

«Я не делаю никаких шагов, все делается само, а рас-
каяние, как Египтяне, готов считать смертным грехом».

— А мне очень жаль весны и этого лета! —

«Да» задумчиво проговорил первый, «как это было
давно!»

— Это было три месяца тому назад.

— Помните наши путешествия в сад?

«Это когда я временно жил у вас, Налимов был по-
стоянно с нами!»

— Поездка в «Славянку»...

«Однажды мы возвращались чуть не вчетвером на
единственном извощике...»

— И купили на мосту роз —

«Они были несколько увядшие и осыпались по всей
лестнице, по коридору, по комнате, будто усыпая путь».

— На следующий день вы были в Сестрорецке.

«Это было давно, мы два раза купались, но это было
без вас».

— Потом и со мной.

«Там мы все пили Шабли Мои(оп ВипоиКп».

— Мы часто играли Е^аго...

«А мой отъезд?»

— Вы очень страдали на Волге?

«Ужасно; помните отчаянные письма, телеграммы,
ранний приезд?»

— Вы были очень несносны своим влюбленным эго-
измом.

«Разве вы не предпочитаете меня таким как я теперь —
свободным и легким?»

— Надолго ли?

«Кто знает? Острота страдания — верный признак
конца любви; это какие-то роды, у меня лично, конечно».

— Вы совсем холодны теперь? —

«Я сохраняю нежное воспоминание и знаю, что это
тело — прекрасно, влюбленности же нет. И потом я не
могу желать невозможного».

— Это рассудочность.

«Это у меня органически. Любовь приходит и уходит
помимо меня и вдруг милосердно вынимает стрелу из
сердца».

— Это очень поэтично.

«Это очень правда и очень таинственно».

Вошедшая после стука в дверь служанка доложила: «К
вам, Михаил Александрович».

— Кто? — спросил Демьянов вставая.

«Петя Сметанин».

Гость и хозяин переглянулись, и последний поспеш-
но закрыл только что написанное письмо, где стояло:
Петру Ивановичу Сметанину. Вошедший высокий бело-
курый молодой человек с прямым, несколько вздерну-
тым носом стал здороваться с неловкой развязностью.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Если это забавно, когда Матильда вам садится на
живот и говорит, что она химера, когда вы в один вечер
имеете до десяти глупейших (ёге-ач&е’ов самого ком-
прометирующего вида, когда вы выслушиваете до двад-
цати поэтов — то мы очень забавлялись. Но, между
нами, все это в значительной мере приелось. —

«Да, очень скучно».

Серый бессолнечный день ровно падал в четыре окна
большой сине-зеленой комнаты. У большого рабочего
стола наклонившись сидел Андрей Иванович Налимов,
составляя сосредоточенно и обдумывая какую-то об-
ложку для новой книги. Демьянов стоял у окна, за кото-
рым виделся еще не замерзший канал, редкие прохожие,
ряд старых домов на том берегу. На открытом рояле
лежала партитура Гретри. Они молчали, как близкие и
привыкшие друг к другу, забывши о чае, стынувшем на
низком столе.

«Вы неблагодарны, Налимов, вы не умеете жить».

— Это правда, и я очень тягощусь этим, но вы — разве
вы счастливы? —

«Часто — очень счастлив, теперь нет, потому что не
занят».

— Вы удивительно ветреный.

«Я адски верен, покуда верен, но вдруг проснешься с
чувством, что то, к чему привязан, совершенно чуждо,
далеко, нелюбимо».

Налимов, сняв очки, кончил работать и равнодуш-
но слушал, глядя своими грустными и умными, как у
собаки, глазами. Все более и более темнело, и друзья,
сидевшие уже на диване, еле виднелись в свете уличного
фонаря через окно.

«Какая скука!»

— Вы не видите больше Пети Сметанина? —

«Нет, почему? он изредка заходит. Почему вы спро-
сили это?»

— Так. Прежде вам бывало с ним весело. —

«Да».

— Вы очень неверны к вашим друзьям. —

«Намек на Темирова?»

— Вы обедаете с нами, неправда ли? только отец и я,
посторонних никого не будет.

«Не знаю» — откуда-то совсем из темноты был ответ
Демьянова.

Громкий звонок заставил повернуть электричество,
осветивши ясно и холодно двух вставших навстречу мо-
лодому человеку в форме с тонким, чем-то неприятным
лицом, узкими глазами, с большими вьющимися воло-
сами. Поздоровались; слегка картавя, он тотчас опус-
тился на кресло в некрасиво томной позе. Прерываясь,
он начал несколько новостей зараз, перескакивая и не
оканчивая, торопясь и уставая. Прежние с улыбкой слу-
шали картавый ажитированный говор.

— Откуда ты? — спросил равнодушно Демьянов —
от них? от маленьких актрис?

«Какая пошлость, вовсе нет, я был по делам кружка
у Матильды Петровны».

— Какое отношение у Матильды Петровны к вашему
кружку?

«Ах, как вы не понимаете? я был сначала по делам,
потом у Сакс?»

— Что же ты путаешь?

«Ах, ты только придираешься. Знаешь, Мятлев при-
ехал. Ну какая победа, я тебя поздравляю!»

— Какие глупости! но над кем? —
«Да, ведь Матильда Петровна же в тебя влюблена

как...»

—Как змей? —
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В глубине длинного зала, украшенного камелиями в
кадушках, серо-земными полотнами и голубыми фо-
нарями, на ложе, приготовленном, будто для Венеры
или царицы Клеопатры, полулежал седой человек, мед-
лительным старческим голосом, как архимандрит в
великий четверг, возглашая:

«любезная царица наша Алькеста, мольбы бессонных
ночей твоих услышаны богами, вернется цветущее ра-
достное здоровье супруга твоего, царя Адмета».

— Зачем Вы устроили ему такое поэтическое ложе? —-
«Я же не знал, какого он вида и возраста».

Сдержанный смех, шопот раздавались от двери, где
толпились актрисы, не хотевшие надолго засаживаться
вперед к почетным гостям.

Повернув свое бледное с лоснящимся, как у покойника,
лбом лицо на минуту к шепчущимся, перевернув шумно
и неспешно страницу, сидящий на ложе снова начал.

Мимо Демьянова, стоявшего тоже у двери, прошел,
слегка расталкивая публику, молодой человек с очень
бледным круглым безбородым лицом, темными воло-
сами несколько англицированного вида; он бегло и остро
взглянул какими-то казавшимися незрячими глазами и
потом, делая вид, что задержан толпою, еще раз обер-
нул на Демьянова свое круглое, казавшееся смертельно
бледным при голубых фонарях лицо.

«Кто это?» — спросил тот у стоявшего рядом Нали-
мова.

«Не знаю, я здесь в первый раз, какой-нибудь актер.
Спросите у Темирова».

— Темирова нет, вы знаете.
— «Весну» сыграйте, «Весну»! «Михаил Александро-
вич, Ваша очередь» — летели какие-то две актрисы с
раздувающимися платьями, как ангелы Берландало
(Гирландайо).

Главная актриса сидела, окруженная поэтами, и со-
чувственно улыбалась, когда не понимала смысла того,
что говорил ей высокий розовый, с нимбом золотых
волос, человек в пенсне, покачиваясь, то поднимаясь
на цыпочки, то снова опускаясь, будто он все время тан-
цован какой-то танец.

Играя, Демьянов все время видел через головы других
бледное круглое лицо с будто незрячими глазами, устрем-
ленными на него. Это его смущало и сердило и, тороп-
ливо кончив песенки на свои же слова, чувствительные
и фривольные, он спешно вышел в соседнюю залу, где
не интересовавшиеся чтением и музыкой закусывали
болтая.

«Можно поздравить с успехом» — кричал еще издали
маленький Вольфрам Григорьевич Даксель, жуя бутер-
брод; Демьянов рассеянно взял что-то на тарелку, не
отвечая. Другой не унимался: «что с вами, вы сердитесь,
или имели сегодня эскападу? отчего Вы такой аЬзогЫ?

— Вы не знаете, кто этот бледный господин, что стоял
у второго окна, когда я играл?

«Ведь я не был в зале. Который? Вот не этот?» —
спрашивал, вертясь и поводя носом, Даксель, указывая
на пробиравшегося между людьми молодого человека с
круглым бледным лицом, темными волосами, серыми,
будто незрячими глазами.

— Мы с вами не познакомились. Мятлев — большой
ваш поклонник — сказал он, будто задыхаясь, подходя
к Демьянову.

«Да? очень рад —- Демьянов» — несколько бледнея,
ответил тот.
Только что выпавший снег таял, и теплый, обманно
весенний день делал впечатление поста на кладбище.

На крыльце большой церкви толпились нищие, и из
открываемой входящими двери неслось тихое печаль-
ное пение. Демьянов шел за двумя женщинами по уз-
ким мосткам между сплошными памятниками направо,
налево к неизвестной ему могиле, как вдруг был оста-
новлен знакомыми голосами, доносившимися из попе-
речной дорожки. Три актрисы в уже зимних платьях,
преувеличенно громко говоря, неловко пробирались в
сопровождении двух мужчин. Михаил Александрович,
скрытый большим памятником, слышал их разговор,
бессвязный и аффектированный.

«Я так люблю „Верую“ Чайковского».

— ис тех пор они все время проводят в мастерской
вдвоем.

«Может быть, это сплетни».

— Маня милая, не сплетни, уверяю тебя не сплетни.

«Но давно ли он приехал! и такая уже близость»

— Я думаю, нужно совсем не знать репутации Мят-
лева, чтобы видеть в этом опасность. — Добавил муж-
ской голос проходившего куда-то налево.

Демьянов отыскал своих дам уже за решеткой могилы.
Раиса ела на развернутом платке просвирку, Татьяна же
Ильинишна тихо несколько, нараспев, говорила: «и что,
Раечка, тут произошло, скажу я тебе». Увидев подо-
шедшего, она, не прерывая рассказа, улыбнулась ему,
подбирая платье, чтобы очистить место. Раиса равно-
душно, как известное, слушала, сосредоточенно жуя
просвирку, худенькая и некрасивая с острым носом.
— «всего больше она Маргариту Ивановну, Аркадия
Ильича вдову, любила и ласковей всех к ней была, и
вот в утро, как ей помереть, сижу я в спальне, шторы
спущены, лампады одни теплятся; входит Маргарита
с ласкою, спрашивает о здоровье, о том, о сем — ни-
чего в ответ, смотрит во все глаза, а ничего не говорит.
Маргарита взывает к ней: «что Вы, тетя милая, или меня
не узнаете? я — Маргарита, Аркадия Ильича покойника
вдова. Или вы разлюбили меня? Та вдруг отвечает, с
тихостью: «я вижу, что ты — Маргарита, Аркадия
Ильича покойника вдова, и слышу, что ты говоришь,
а любить я тебя, по правде сказать, не люблю». Мар-
гарита к ней ринулась: «что же это, тетя? что я сделала,
чем провинилась»? — «Ничего ты не сделала, ни в чем не
провинилась, а любовь от Господа; как приходит, так и
уходит, как тать в нощи. Люблю я теперь Семенушку».
— Мы ушам своим не верим. Никакого Семена, кроме
лавочного мальчика, у нас не было, а его бабинька, пом-
нится, и не видела. Вечером позвали Сеньку к бабиньке,
она и не взглянула на него, а ночью померла».

Раиса, помолчав, заметила: «вот тоже Клавдия Гу-
бова вдруг разлюбила, разлюбила жениха и видеть его
не может, а прежде не могла насмотреться. Но я думаю,
что это одна иллюзия, разве можно так вдруг, в одно
прекрасное утро, разлюбить»?

— Я думаю, что это не так уж невозможно, как ка-
жется —заметил Демьянов, до сих пор молчавший.

«Вы, Михаил Александрович, справьте день Вашего
Ангела у нас вместе с Мишенькой, — право», добавила
старуха Курмашева поднимаясь, чтобы уходить.

— Благодарю Вас, только я хотел бы позвать кое-кого
из приятелей.

«Так что же? наш дом — ваш дом, так и считайте».
ГЛАВА ШЕСТАЯ

Снова раздавшийся звонок по коридору заставил пони-
зить голоса и без того говоривших вполголоса четверых
людей в узкой уборной с цветами на некрашенном столе.
Олег Феликсович беседовал с каким-то человеком в ос-
трой бороде и вихрах, бархатными брюками напоминав-
шим уже вышедший из моды тип художника.

«...нужно почувствовать аромат этой веши, се серо-
синий тон женской страдающей души... а? мы это все
обдумаем, не так ли? это может выйти неплохо».

Тот, тряхнув кудрями, заговорил: «я имею некоторые
мысли для костюма Варвары Михайловны! цвета гряз-
новатой раздавленной земляники, так: юбка, потом
другая ниже колен того же цвета, на ней расходящаяся
грязно кирпичного, сверху (ай!еиг ярко зеленого веронез,
белый жилет... а? Жалко, что действие происходит в
Норвегии, а то у меня есть дивный проект с пальмами.

— Это ничего, главное — аромат вещи. Действие
можно перенести — вы покажите Ваши пальмы. У Ко-
миссаржевской перенесли же «Зобеиду» из Персии в
Тифлис и вместо персидских дали еврейские платья.

«По моему там второе действие перенесено даже не
в Тифлис, а в отдельный кабинет покойного «Алька-
зара»... — заметил Демьянов улыбаясь.

Давши художнику уйти, Темиров обратился к сидев-
шему озабоченно за столом режиссеру.

— Это не будет нескромностью, любезный Олег Фе-
ликсович, спросить у Вас, что у Вас идет, это сканди-
навское чудодействие с пальмами, или «Отчий дом»
Зудермана?

«Отчий дом?» от кого Вы слышали? — встрепенулся
тот.
— Успокойтесь, от своих, от Васи-маляра, который,
кажется, ставит Зудермана. В обществе же только и
говорят о скандинавском.

«Это — тактика, Николай Павлович, нужно возбуж-
дать интерес... Вы этого не поймете»...

— Да, но ведь предвыборный прием уток едва ли дей-
ствителен несколько раз...

Вошедший Валентин прервал разговор, со вздохом
опустившись на скамейку после рукопожатий.

— Томишься? — спросил Демьянов: ну, как вчера? я
не знаю, в кого именно ты влюблен, но ведь вчера были
все претендентки, помнится?

— Мы возвращались уже утром, зашли в собор ку-
пить просвиру и ели ее с молоком в сливочной. Она —
прелестна, у нее дивные глубокие глаза и ангельская
улыбка. — Ну, я не стану продолжать, — рассердился
он, заметив улыбку слушавших.

—Я слушаю с живейшим вниманием — бросил вдруг
как-то омрачившийся Демьянов, закуривая папиросу. —
Скажите, Темиров, не будет ничего иметь Мятлев, если
я посвящу ему свою последнюю вещь? при работе я все
думал о нем... об его искусстве: это будет заслуженно.

«Ах, он будет в восторге, он бредит Вами и только
ищет, где бы познакомиться».

— Это так легко сделать — промолвил Михаил Алек-
сандрович — он не согласился бы поехать с нами завтра
четвертым?

«Я передам; наверное да. Ну мне пора», простился
Темиров, уводя режиссера под руку.

После молчания, Валентин тихо заметил будто про
себя: «Говорят, нельзя верить словам Мятлева».

Демьянов вопросительно посмотрел на юношу.

«Говорят — он тщеславный, суетный».

— Что за выпад? какая муха тебя укусила? Он — твой
соперник у Овиновой, что ли?

«Нет».

— Ну, так что же? ты его не знаешь.

«Отчего ты волнуешься? разве ты мог его знать? мо-
жет быть, я забочусь о тебе».

— Обо мне! вот идея!

«Мне не совсем все равно видеть тебя одураченным».

— Знаешь, это — очень пошло то, что ты говоришь,
это —плохая французская пьеса.

«Может быть, мне все равно».

Они замолчали оба, и снова раздавшийся звонок по
коридору не заставил их изменить поз рассерженных и
сосредоточенных курильщиков.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Было приятно — после долгой езды, то быстрой, то
шагом, после длинных снежных дорог мимо заколочен-
ных дач, покинутых старинных театров, замерших ре-
чек, после мороза, лунной ночи, пустынных полян на
краю островов — было приятно, проехав сквозь двор-
ников на узковатый двор, войти в запорошенных шубах
и шапках в широкие светлые теплые сени, куда из залы
неслись визгливые звуки Румын.

— Ведь мы спросим сухого? не правда ли? Пипер Гейд-
сик ЬгШ? — проговорил Демьянов, опускаясь рядом с
Петей Сметаниным против Мятлева, сидевшего около
Темирова.

Старый гобелен изображал Приама в палатке Ахилла,
стены в темной дубовой обшивке напоминали столовые
в старинных домах, старые слуги с лицами евнухов мол-
ча созерцали группу почти единственных посетителей.
Уже ели сыр, и на соседнем незанятом столе синий огонь
лизал бока фарфорового кофейника. Петя подпевал мат-
шиш музыкантам, беря рюмку двумя пальцами, жеман-
но отставив мизинец. Вспоминали прошлые поездки,
смешные случаи, мелочи, собеседников, марки вин; зала
несколько наполнялась поздними гостями, музыка не-
истовствовала; Демьянов не спускал глаз с бледного
лица Мятлева, стараясь в беглых, будто незрячих взгля-
дах, бросаемых тем временем, найти какой-то ответ.
Замолкли, истощивши разговор, выкуривши последние,
уже без аппетита, папиросы.

Снова прямая дорога, мелькавшие дачи, снег на де-
ревьях наводили сон, и Петя спал, слегка прижавшись к
плечу Демьянова. В лунном свете странно темнели глаза
на преувеличенно бледных лицах.

— Я в таком состоянии, что готов отвечать правду на
какие угодно вопросы — заявил Мятлев, будто с вызо-
вом: — и первое, что я скажу, что ничье искусство меня
так не волновало, как ваше! —

«Ну, а любишь ты Михаила Александровича?» —
спросил Темиров.

— О, да. —

«Как?»

— Как угодно. —

«Всячески?»

— Всячески. —

«А я, Вы думаете, люблю Вас?» —• осмелился спросить
уже сам Демьянов.

—О, да. —

«Когда Вы это подумали?» — как-то трепеща про-
должал спрашивающий.

— С первой встречи. —

«Вы не думали, что я вам это скажу?»

— О, нет, еслибы вы не сказали, я бы это сказал. —

«Первый?»

— Первый. —

«Вы будете помнить завтра слова сегодня?»

— Вы думаете, я пьян? —

«Вы знаете, как важно то, что мы говорим?»

-Да. -

«Какая гибель или какая заря искусства, чувств жизни
может выйти из этого разговора?»

Мятлев, бегло улыбнувшись, снова повторил:

— О да! —

«Как это страннно, будто во сне, вам не кажется вся
эта поездка, весь этот разговор чем-то фантастичес-
ким?» — вмешался до сих пор будто дремавший Теми-
ров.
Уже ехали по набережной, Петя проснулся и зевал,
что-то силясь напеть, другие молчали чем-то занятые.
Поцеловавшись на прощание с Петей и Темировым,
Демьянов ограничился рукопожатием с Мятлевым, смо-
тревшим на него в упор своими будто незрячими гла-
зами.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Звон разбитой чашки выдал волнение Раечки, когда
она заметила входящих Мятлева под руку с Демьяновым
в комнату, уже наполненную разряженными девицами,
двумя, тремя студентами и розовыми молодыми людь-
ми в пиджаках. Покрасневшая девушка так и осталась
с протянутой рукой, из которой выпала чашка, между
тем как Татьяна Ильинишна, качая головой, говорила:

«Ах Раечка, как же это ты — такая неосторожная!»

— Вот, тетя, друг мой — Мятлев, художник — гово-
рил Демьянов, подводя кланяющегося юношу.

«Очень рады, очень рады, Михаила Александровича
друзья — наши друзья. Дочь моя — Раиса» добавила
старуха Курмышева, указывая на все еше не оправив-
шуюся девушку.

— Много о вас слышала от брата, от Валентина... я
никак не думала... я так рада видеть вас здесь... бормо-
тала она, опуская бегающие глаза.

«Оракул! оракул! ваш фант, Валентин Петрович,
нечего скрываться, пожалуйте» щебетала стая до смеш-
ного похожих одна на другую барышень в светлых пла-
тьях, показываясь на пороге соседней большой ком-
наты.

«Подойдемте и мы» — шепнул Мятлев Михаилу Алек-
сандровичу, направляясь к сидящему под большим пледом
Валентину. «Двое» пискнул кто-то, когда они с разных
концов приложили осторожно по пальцу к голове изо-
бражающего оракул.

И они смотрели внимательно и с улыбкой друг на
друга под пытливыми взглядами присутствующих, пока
раздавался измененный, шуточно-торжественный голос
прорицателя: «эти двое будут скоро принадлежать друг
другу».

Громкий смех, встретивший предсказание, не был
разделен только Раисой, с трепетом, затаив дыхание,
следившей за происходившим.

— Нельзя ли мне пройти вымыть руки куда-нибудь?

—несколько задыхаясь, обратился Мятлев к Демьянову.

«Сейчас! пройдемте в спальню Татьяны Ильинишны,
ближе всего».

«Вот» — сказал он, указывая на ясно видный при свете
лампад у почти целого иконостаса старинных икон умы-
вальник.

— Мне он не нужен — прошептал Мятлев, запирая
дверь на ключ. — Разве вы не понимаете?

«Неужели это правда? почему сейчас? здесь?» бормо-
тал Демьянов, как подкошенный опускаясь на кровать
Татьяны Ильинишны.

— Так нужно, так я хочу — сказал другой, вдруг крепко
и медленно его целуя.

Демьянов широко перекрестился, и опустясь на пол,
поцеловал ботинку Мятлева.

— Что вы делаете? — несколько смутился тот.

«Благодарю наши иконы, что они Вас послали сюда,
и целую Ваши ноги, приведшие Вас на мое счастье, на
мою радость».
«Чтоб покончить счеты с жизнью
Архитектором я стал
И черчу, черчу, черчу —
Все сердечки я черчу».

Женщины, встретившие громким смехом и рукоплес-
каниями чувствительную и нелепую песенку, были, по
уговору, в разноцветных однофасонных костюмах из
тонкой бумаги, перевязанных тоненькими же цветными
ленточками, в полумасках, незнакомые, новые и моло-
дые в свете цветных фонариков. Танцовали, кружились,
садились на пол, пели, пили красневшее в длинных ста-
канах вино, как-то нежно и бесшумно веселясь в полу-
темной комнате; в темных углах сидели пары, вежливо
и любовно говоря. Выйдя в соседнюю комнату, Демья-
нов увидел сидевшего Валентина с закрытым руками
лицом. Он встал около юноши, положив руку ему на
плечо.

— Это глупо; зачем мучиться? зачем страдать? разве
не радость — любовь? — как-то деланно начал он.

«Зачем ты говоришь пустые слова? ты сам знаешь,
что это неправда», не отнимая рук, ответил тот.

Помолчав, Демьянов снова начал: — Это Овинова —
та, которую ты любишь?

Валентин молча кивнул головой.

«Ты ей говорил об этом?»

«Нет».

— Отчего? ты не смел? — хочешь, я поговорю с ней?

«Нет... а вот если хочешь мне сделать добро, поговори
лучше с Мятлевым».
— С Мятлевым? о чем?

«О ней же».

Демьянов сдержанно проговорил: мне кажется, ты
ошибаешься, считая его имеющим какое-то отношение
к ней.

«Поговори, прошу тебя, ему все равно, а ей, а мне это
так важно».

— Хорошо, я поговорю; пустяки какие-нибудь, на-
верно.

«Тише, они идут в переднюю» — прошептал Вален-
тин, и они замерли, меж тем как голоса вошедших в
переднюю ясно слышались на фоне тихой музыки из
залы.

— Знаете, слышался голос Нади Овиновой, — когда
Вы уедете, я уйду из театра, потому что единственно
Вы меня здесь интересовали. Это очень глупо говорить
Вам, Вы так последнее время со мной обращались, хо-
лодно, сухо, почти не говорили, что я решилась теперь
в последний день сказать Вам это.

Голос Мятлева, несколько задыхающийся, отвечал:
«Надежда Васильевна, Вы сами избегали встреч, я не
изменился к Вам нисколько».

— Зачем обманывать — горестно воскликнула девушка
— разве я не вижу? разве я не чувствую? И я скажу Вам,
с каких пор Вы стали таким и почему. Хотите? сказать?

«Скажите» — с ужимкой отвечал Мятлев.

— Хорошо! и она тихо сказала что-то, не долетевшее
до ушей взволнованных слушателей.

Несколько секунд длилось молчание, не нарушаемое
даже шопотом, затем Мятлев еще более задыхающимся
голосом проговорив: — знаете, если бы это сказал мне
мужчина, я бы дал пощечину! — ушел, хлопнув дверью.

Долгое вновь наступившее молчание прервал Демья-
нов.
— Ты видишь, что я был прав.

«Я вижу, как она его любит, и вижу, что ни ты, ни
Мятлев, ни я, никто ничего тут сделать не могут».

— Зачем принимать все так трагически?

«Я просто говорю, что есть».

И Валентин не глядя на оставшегося Демьянова быс-
тро вышел в залу, где Темиров снова начинал ту же
нелепую и чувствительную песенку.
«Спе Ье11е 1еиге (Гатоиг!» — холодно проговорил
Налимов, протягивая двумя пальцами обратно Мятлеву
сложенную записку; тот стоял рядом с Демьяновым,
радостный и розовый от света зари через незанавешен-
ные окна; камелии еще более краснели в этом же свете, и
дама в высокой пудренной прическе одна и неожиданно
выделялась на уже потемневшей стене. Он притащился
радостный и оживленный, будто не перед разлукой.
Налимов, улыбнувшись, прибавил:

«Михаил Александрович любит и умеет писать пись-
ма, и это еще не лучший образец, что Вы мне так лю-
безно показали».

— Зачем Вы это сделали? — спросил Демьянов, вы-
ходя с Мятлевым на пустынную набережную канала.
Тот, бегло взглянув, радостно и торжествующе улыб-
нулся.

— Я горд вашей дружбой, я всему свету готов кричать,
трубить о ней. Вот я приеду вскоре, и мы будем нераз-
лучно, неотступно вместе, я буду ходить с вами всюду
в знакомые и незнакомые дома, в театр, в концерты.

— Я буду посылать вам свои эскизы, писать письма
каждый день, несколько раз в день.

— Как буду ждать я их. Все время, все часы я буду
думать о вас, о вашем скором приезде, каждый стих,
каждая нота будут принадлежать вам.

«Какое счастье, какое неожиданное счастье».

— Какое неожиданное счастье! — как эхо отозвался
Демьянов.

«А если я останусь надолго в Москве, вы приедете к
нам, не правда ли? У нас забавный лиловый дом, вход со
двора, особняк, ворота желтые всегда на запоре, нужно
стучаться, внутри теплые лестницы; у нас две собаки, у
меня в комнате отличный умывальник, шкаф, на дворе
яблоня, одна; видны деревья парка, весной отлично».

—• Милый друг мой — совсем тихо заметил Демьянов,
прижимая локоть своего спутника своей рукой. Они шли
легкой, казалось, окрыленной походкой; встречные ка-
зались милыми, нарядными, беспечными в эти ранние,
еще светлые сумерки; заходили есть пирожки, беспри-
чинно смеялись, глядели друг на друга.

— Я провожу вас на вокзал, у вас есть билет?

«Нет еще, и пожалуйста не беспокойтесь; я заеду за
вещами; может быть»..

— Что может быть?..

«Может быть, мне не удастся сегодня выехать»...

— Как? разве это возможно еше?

«Отчего это вас тревожит? разве это не все равно».

— Нет, ничего, я сам не знаю, отчего я встревожился,
пустяки, конечно.

Они легко поцеловались, будто расставаясь на час, и
Мятлев долго махал шапкой, когда удалялся извозчик
Демьянова, потом он сел на другие сани и поехал в дру-
гую сторону от места, где он жил. Поднявшись по тем-
ной лестнице во дворе до двери, где значилось: «Елена
Ивановна Борисова», он позвонился, и отворившая гор-
ничная со свечей, сказавши, что барышня дома, впустила
его в узкую и темную переднюю.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Лицо Валентина все более и более печалилось, по мере
того как Демьянов неуверенно и продолжительно гово-
рил ему какие-то утешения. Наконец, поднявши до тех
пор опущенные глаза прямо на собеседника, он значи-
тельно проговорил:

«Тебе, конечно, небезызвестно, что Мятлев вчера еще
приехал обратно сюда, пробывши только две недели в
Москве».

Демьянов сдержанно ответил, краснея: «Может быть».

— Зачем скрывать? При вашей близости, ты не мог не
знать даже раньше, что он будет здесь.

«Может быть», повторил снова Демьянов беззвучно.

— И ты знаешь, ты должен знать, что его появление
опять лишает меня почти еще не приобретенного покоя.

«Ты уверен в том, что Мятлев действительно при-
ехал?»

Валентин пожал плечами, не отвечая.

— Вы видели, конечно, Павла Ивановича? — подошел
Олег Феликсович к говорившим.

«Возможно» — с улыбкой ответил Демьянов, чувствуя
как вся комната начинает кружиться.

— Полноте скромничать; ходили даже слухи, что он и
не думал уезжать в Москву, а прожил это время у вас.

«Какая глупость! от кого же ему скрываться?»

— Вы уходите уже? так рано?

«Да, я ухожу, страшная мигрень».

«Приехал, приехал — и я узнаю это из третьих рук!
Две недели молчания, не предупредить о приезде, не
известить по прибытии! Вот дружба, вот любовь! и чем
я заслужил это?»
Михаил Александрович в волнении сошел с извозчика,
прошел некоторое время пешком, опять сел и погнал с
горящей головой и каким-то опустошенным, падающим
сердцем.

— Вот просили вам передать домик и карточку, —
сказал заспанный швейцар, отворяя дверь Демьянову и
роясь на столе в передней.

«Что за домик? кто такой?»

— Да вот — детская игрушка, я даже сам удивился.
Молодой господин, часто у вас прежде бывали, Мятлев,
кажется, будут по фамилии. Вот... — нашел он карточку
Мятлева.

На обороте не было ничего написано.

«Они сами заезжали?»

— Сами.

«Поздно?»

— Часов в девять.

Домик был, как продают перед рождеством разнос-
чики, из толстого картона с прорезными дверями и
окнами с переплетом в обоих этажах; в окна была встав-
лена прозрачная бумага, красная и зеленая, чтобы да-
вать пестрый свет, когда внутри дома зажигали свечу.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Надя Овинова с сухою складкою у рта, бесстрастно
смотря на трепанного, серого, будто три ночи не спав-
шего Валентина, говорила: «Мне очень жаль Вас, милый
друг, но поверьте, всякое чувство проходит; это Вам
только кажется, что Ваша любовь — необорима и вечна.
Будемте друзьями, я даже думаю, что Вы придете на
мою свадьбу».

Она говорила сухо и оживленно, и около рта шевели-
лось что-то неприятное, почти физическое. Валентин
поднял свои глаза на девушку:

«Зачем Вы это делаете? Разве Вы любите Вашего же-
ниха?»

— Кому какое дело, почему что я делаю? — сердито
бросила Овинова.

«Я же знаю, что Вы любили Мятлева, и неужели это-
го достаточно, достаточно, чтобы навсегда портить
жизнь?»

Овинова пожала плечами не отвечая.

«Я не говорю о своей любви к Вам, но ведь Вы же мо-
жете полюбить другого, Вы сами говорите, что всякое
чувство проходит: зачем же так навсегда губить себя?»

Надя сказала хмурясь:

— Кто Вам сказал, что я люблю Мятлева? Я к нему
совершенно равнодушна; я не скрою, что не влюблена
страстно в своего жениха, но он человек очень достой-
ный и которого я уважаю... и потом это — мое личное
дело; я так хочу наконец!

«Конечно, это Ваше дело», — заметил уныло Вален-
тин. Надя ничего не возразила, откинувшись на спинку
кресла, нахмуренная и сухая. Горничная вошла с до-
кладом: «Михаил Александрович Демьянов».

Овинова вскочила:

— Ты его впустила? —

«Да, они снимают пальто в передней», — несколько
удивленная отвечала горничная.

— Нет, нет, я не хочу! скажите, что я уехала, что боль-
на, что меня нет, что я умерла — что хотите. Пожалуй-
ста, Маша.

«Слушаюсь» — проговорила та, удаляясь.

Овинова, прислушавшись к стуку хлопнутой двери,
облегченно вздохнула.

«Ушел!» — сказала она, снова опускаясь в кресло.

— Отчего Вы не пустили его? — спросил Валентин.

«Как Вы не понимаете, что я любила и люблю Мят-
лева и теперь этот брак — все равно, что самоубийство.
Я бы вышла за всякого, я бы вышла за Вас, если бы Вы
меня не любили. Но тот не должен знать, как тяжела
мне его нелюбовь; он не узнает никогда! Я буду счаст-
лива, я буду весела вопреки всему! и она горько запла-
кала.

— Зачем Вы плачете: вот я — Вам друг... — начал
было мальчик, но женщина прервала его, крикнув:

«Разве Вы не видите, что Вам нужно не быть здесь!?»
На лестнице внизу Валентин увидел, будто поджи-
давшего его, Демьянова.

«Ты откуда?» спросил он у юноши. Тот молча кивнул
головою. Молча они пошли рядом. Что-то жгло губы
Демьянова; наконец он выговорил:

«Он — не там?»

— Кто — он? испуганно встрепенулся Валентин.

«Ну Мятлев» — с запинкой вымолвил спутник.

— Нет, зачем? он — в Москве же!

«Я не знаю, я месяц как не имею сведений; ты же сам
говорил, что он приезжал; уехал ли он, здесь ли, я ничего
не знаю; я не могу ни ездить, ни ходить; сегодня ночью я
думал, что я умираю, и я подумал, что он приехал и
скрывается у Овиновой — а?»

— Почему именно у нее? —

«Потому что он... потому что она к нему так была
расположена».

— Если ты так беспокоишься, отчего ты не телегра-
фируешь его родным с ответом? —

«Да, да; это — самое простое, как мне не пришло в
голову? это так просто. Ты ясно видишь».

— Всегда видишь ясно в не своих делах, что нужно
делать —проговорил Валентин, прощаясь у подъезда с
Демьяновым.

«Нет, я пройду сейчас же на телеграф» — сказал Де-
мьянов и они оба пошли в разные стороны уже при фо-
нарях под мелким сухим снегом.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.

Длинный рассказ Татьяны Ильиничны о чудесном
сне близился к концу, и Раечка как-то лениво протыкала
иглу вверх и вниз, наклонясь над пяльцами. Демьянов
вспоминал, озирая комнату с лампадами перед целым
иконостасом старинных икон, пастелью старой Кур-
мышевой, зарей, ударявшей красно и холодно в окно,
— тот вечер, недавний и уже так далекий, когда они с
Мятлевым ходили мыть руки в эту спальню.

«... и вдруг вместо Сереженки у меня в руках — пе-
тух... петух и петух: хвост, гребень, лапы. Маргарита,
будто, кричит: «бросьте, тетенька, петуха!», а я в ответ:
«Это не петух, а Сережа». Но тут он крыльями захлопал,
закукарекал и полетел из моих рук в окно на солнышко»
— кончила Татьяна Ильинишна и умолкла.

— Темно работать — после молчания сказала Раиса,
откидываясь на спинку в полосу уже смягченной поро-
зовевшей зари.

«Не стоит утруждать себя, Раечка, последние дни» —
проговорила старуха, выходя распорядиться об огне.

«Надолго Вы уедете, Раиса Алексеевна?» — спросил
тихо Демьянов у бабушки, будто еще похудевшей.

— Как поживется; может, и долго и совсем там оста-
немся, ведь мы с мамашей никаким делом не связаны. —

«Скучно станет».

— Полноте, что за скука? там тетя Клеопатра с се-
мьей, близко монастырь, дом у нас теплый; замуж я не
собираюсь, да если бы и вздумала, так и там можно
найти человека. —

«Вы никогда там не живали?»

— Нет. —
«И не были даже?»

— Ну так что же? если быть всегда, где бывал, так на
одном месте весь век просидишь. —

Помолчав, она спросила:

— А Вы, Михаил Александрович, как? —

«Что как?»

— Куда думаете весной ехать? —

«Не знаю сам еще куда».

— Вот приезжайте к нам. —

«Благодарю Вас».

Опять помолчав, она снова завела тихо и робко:

— Что я у вас спрошу: Павел Иванович Мятлев, же-
нился он или нет?

«Женился?! отчего вы думаете?»

Раиса молчала в темноте.

«Отчего Вы это думаете?» — снова с тревогою спро-
сил Демьянов.

— Я не думаю, я спрашиваю. Отчего же бы ему и не
жениться? — каким-то не своим голосом говорила Раиса.
Помолчав, она прибавила: — Помните, как Вы свои
именины у меня справляли? —

«Еще бы! этот день навсегда мне памятен!»

— И мне тоже — сказала Раечка протяжно и умолкла.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

«Свое долгое молчание считаю простительным, теперь
я совершенно спокоен и счастлив: я женюсь на Елене
Ивановне Борисовой, которую люблю безумно; я очень
занят и часто не буду иметь возможности отвечать на
письма; желаю Вам счастья и всякого благополучия.
Надеюсь видеть Вас в случае Вашего приезда в Москву».

Так как тут сидел Валентин, Демьянов молча положил
письмо в карман пиджака.

«Письмо от Мятлева?» — спросил молодой человек.

— От него. —

«Ну и что же? что он пишет?»

— Ничего особенного — ответил Демьянов, вставая.

«Ты идешь?»

-Да. -

«В какую сторону? нам не по дороге?»

— Не знаю — тут, в одно место — рассеянно ронял
хозяин.

Кажется, шел снег: кажется, Налимова не было дома;
кажется, в театре тоже никого еще не было; какие-то
улицы сменялись другими, знакомые сменялись незна-
комыми, чтобы опять дать место известным; стучало
в ушах, в голове, билось сердце, подкашивались ноги,
и поздно ночью, придя домой, он еще долго ходил по
комнате, куря папиросу за папиросой, и лег усталый,
с пустой головой, уничтоженным сердцем, разбитым
телом, ясно чувствуя порог свадьбы.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.

Громкий смех встретил входившего Демьянова.

«Ну, как Валентин всех напугал своим письмом, осо-
бенно Матильду Петровну!»

— Да, я уже имел удовольствие сегодня по телефону
быть названным бездушным, бесчувственным, мумией
и т.п. Вероятно, она думала видеть меня уже выбро-
сившимся из окна. —

«Я думаю, Вы этим доставили бы удовольствие не
одной ей».

— Вы думаете о самом заинтересованном персона-
же? —

«Вот именно».

— Ну, этой радости, пожалуй, от меня не дождать-
ся! —

«Вы все-таки ответили на письмо?»

— Сейчас же поздравил очень любезно: всякий волен
искать счастья, где ему угодно. —

Темиров смотрел на говорящего, но ничего особенного
не было в сегодняшнем лице Демьянова.

«Вы проигрываете с веселым лицом?»

— Вовсе нет, я просто не иду за невозможным; этот
человек для меня не существует — вот и все; я совер-
шенно свободен. —

«Вы не страдаете?»

— Теперь, конечно, нисколько. —

«Вы не забыли, что мы хотели сегодня делать?»

—Выбирать купоны на жилеты: я для этого и приехал
к Вам. —

«Я все-таки несколько удивляюсь Вам» — тихо сказал
Темиров, когда уже в шестом магазине они рылись в куче
материй на прилавке.

— Мне очень лестно, что, так хорошо меня зная, Вы
еще находите во мне нечто достойное удивления, —
улыбнулся Демьянов, снова наклоняясь над грудой пес-
трых материй.
ДВОЙНОЙ НАПЕРСНИК

(ПОВЕСТЬ)

1.

Еще не была «спасена», бросая в небо все выше и выше
свою молитву, Маргарита, еще Мефистофель не осве-
щался красным огнем подпольного ада, Фауст не терял
надежды к бегству склонить возлюбленную детоубийцу,
когда Модест Брандт, неловко пробираясь между чужих
ног, вышел в сени театра.

Мимо зеркала поспешая, увидел баки, круглые блуж-
дающие глаза, высокий лоб, тонкий кривой рот, мундир.

Высокая в меху дама остановила его рукой без пер-
чатки украдкой за локоть, как близкая к нему.

— Жду вас завтра, друг.

— Разве завтра четверг? — шопотом воскликнул тот.

— Да, но не бойтесь; кажется, все были на той неделе,
будут только свои... Мне много нужно сказать вам, —
прибавила, помолчав; отыскала белесоватыми глазами
старого в цилиндре господина и пошла медленной, сле-
гка прихрамывающей походкою.

Выйдя на снег и луну, он быстро пошел к Фортову,
Виктору Андреевичу, живущему недалеко по тихому,
спокойному каналу. Друг его ждал, условившись зара-
нее.

Шагая по узкой пустынной набережной, думал о бе-
лых огромных глазах Ревекки, ее всегда черном, всегда
шелковом платье, ее собраниях, ее чем-то таинствен-
ных, чем-то влекущих словах, теплых, несколько полных
полулюбовных полуматеринских руках и груди, медлен-
ной прихрамывающей походке...
Звезды, острые и мелкие, булавками серебрились.

Виктор Андреевич сам отворил большие с медью крас-
ные входные двери и помог раздеться, поцеловавшись.
Зло и легко говорил о знакомых в театре, сам наливая
чай в синие чашки, вино по стаканам, кладя кусочки
торта с абрикосами. Как условились, были вдвоем.

Взявши вино, перешли в кабинет, и, ходя по непокры-
тому ковром паркету, больше куря, чем имел привычку,
Виктор Андреевич, краснея и так румяным лицом, с
улыбкою говорил, будто продолжая что-то, начало чего
было бы известно слушавшему.

— Модест, ты не удивляйся, если я скажу тебе о новой
любви.

— Твоей? Почему я должен удивиться?

— Конечно, моей или, вернее, ко мне. Меня полюбила
одна девушка, которую я весьма ценю, кроме шуток.
Начало — очень пошло, но не без романтизма: пере-
писка, тайные свидания в саду, сцены, слезы, поцелуи,
благословения.

Модест Карлович слушал, изредка вскидывая глазами
на говорившего. Тот, овладевая собою, говорил легко и
уверенно.

— Да, она все знает. Может быть, это ее мысль спа-
сать меня. Меня это занимает тем более, что изобра-
жать по отношению к ней чистую любовь весьма не-
трудно.

— Она красива?

— Да, по-моему, безусловно.

— Отчего ты только теперь мне говоришь об этом?

— Не знаю. Меня занимал этот слезливый и высоко-
страстный роман в стиле Бальзака, и ваши смешки мне
бы его испортили.

— Она сама написала тебе, пришла к тебе?

— Да, она сама пришла ко мне. Вообрази: Павел не
хотел ее пускать сначала.

Долго длился рассказ молодого человека, рассеянно
слушал его другой, вертя в руках белый нож, вино в
недопитых стаканах желтело, как бледная заря в окнах.
Под конец Модест, вставая, спросил:

— А кто она — это секрет?

Виктор Андреевич кивнул головой, что «да».

Улыбнувшись, тот заметил:

— Ты меняешься: вот уже скрытность.

Поспешно рассказчик сказал:

— Ты все равно ее не знаешь, а зовут ее Настасья;
видишь, как поэтично?

— Настасья? Что ж? ничего.

2.

Еще не выходя из лифта, слышал Модест звуки форте-
пьяно с этажа, занимаемого Ревеккою Вельтман. Опус-
тившись около двери, не здоровавшись, слушал он шум-
ную и аффектированную игру высокого бритого юноши
в сиреневом большом галстуке.

Ревекка издали наобум кивала приветственно головой,
щуря близорукие белесоватые глаза. У ног ее на полу
сидела белокурая девушка в черном, еле видная в полу-
мраке; человек восемь, десять тонули по углам и дива-
нам; самовар курился у смягченного света. Сидевший
рядом почти мальчик шептал: «наверное, Ревекка Ми-
хайловна имеет видение; посмотрите, как она сидит?
Она сказала мне удивительные вещи насчет четвертой
сонаты, — вы знаете?»

— Адвентов читал уже стихи? — спросил Модест, зная
наперед программу собраний.
— Нет еще: он, кажется, будет раньше беседовать
с Ревеккой Михайловной; его «Вождь» имеет вполне
таинственное происхождение, — волнуясь и краснея,
говорил сосед с гордостью осведомленного человека.

Рядом с Ревеккой, сидевшей, закинув далеко большую
голову с каской льняных волос, помещался небольшой
черный худой человек с лысиной и глазами ниже, чем
следует.

Подошедшему навстречу встрепенулась, взмахнула
серыми крыльями глаз, осветившись улыбкой, и тихо
молвила: «Я должна говорить с вами, друг; после меня
пройдите ко мне. Милый, милый».

Пахнула струею сладких духов, проходя из залы, по
мягким коврам бесшумно хромая. Девушка осталась на
полу, поцеловав руку ушедшей. Музыка смолкла, и ти-
хий улей разговоров в углах внезапно был обнаружен
наступившим молчанием.

«Из сердца, пронзенного розой, течет голубая кровь!»
—донеслись громче других восклицаний слова поэта.

Девушка на коленях выпрямилась, не вставая, готовая
слушать. Молодые люди с бутоньерками говорили о
балете, смеясь. Выходя в широкий коридор, Модест
услышал голос Адвентова, несколько деревянный и вол-
нующий.

Коридор делался уже при поворотах, ведя в помеще-
ния, скрытые от предположений гостей. На стук сказали:
«войдите», и дверь сама без шума за вошедшим закры-
лась. Ревекку сразу трудно было заметить в глубоком
кожаном кресле за горшками лилий, приторным запахом
кружащих голову. Портрет какого-то длиннобородого
человека стоял между высоких свечей в углу на столике.
В натопленной маленькой келье пахло ладаном, было
тихо и томно.

— Сядьте, — сказала.
Близко к ее коленям он сел, чувствуя, как подступает
дремота.

— Как давно я вас не видала, здравствуйте!

Слаше и продолжительнее поцеловала, чем сестра,
обнимая теплыми, полными руками.

— Ну, как вы? Все делаете, что я вам сказала?

— Да, — беззвучно, будто падая в воду, ответил он.

— Не думайте, что это — смешные мелочи. Это так
формирует человека, душу, понимаете? И в три часа не
бросайте. Я так много думала о вас эти дни: вы не чув-
ствовали этого?

Не слова, а голос, запах, свет на него наводили сла-
достную истому, взгляд огромных белых глаз будто
пил его тело. Повернулся, чтобы не заснуть. Голос жур-
чал уже о другом: о Викторе. Не несчастен ли он, не надо
ли к нему прийти, помочь, направить. Говорила, что
он полюбил, что она видела эту девушку.

— Небольшая, черненькая, смелый вид, но зеленая,
очень зеленая, без томления духа, знаете? Едва ли его
спасет. Вы поговорите с ним; он вас любит; это ничего,
для дела все можно. Это вас не лишит меня, понимаете?
Общего для всех не может быть правила; все ад Ьопн-
пет. Я могу благословить вас. Важнее, чтоб он не был
для нас потерян...

Из скрытого шкафа достала черные четки, отстегнула
крестик, давая, сказала:

— Это ему: пусть молится и крепится.

Снова стала его целовать, и белые молнии забегали из
глаз в глаза. Незаметно она влекла его к дивану; отстра-
нившись, сказал:

— Нет, не сегодня; я знаю, что сейчас не надо.

— Да, да, да, вы правы, — забормотала Ревекка скон-
фуженно и матерински, с непотухшими зарницами в
белых глазах.
Вышел он один, в гостиную не заходя, где слышен был
неясный гул голосов.

Свежий воздух мороза был так отраден, так отраден!

3.

Видаясь по-прежнему почти беспрерывно, друзья толь-
ко и разговора вели, что о любви Виктора к Насте. Без
устали, без докуки слушал Модест эти рассказы о сви-
даниях, лишь для влюбленного глаза различимых одно
от другого; не пресны, не приторны были ему эти до-
клады любовных слов, заплетая сладкой привычкой
сладких признаний. Не замечая некоторой пошлости в
описаниях друга, строил он сам, куря, сцену за сценой и
дома, спать ложась, гадал, что ему завтра: какие поце-
луи, объятия, слезы —скажут алые уста Фортова.

Говорил ли тот, как в сад она приходила, румяная, в
мерлушковой кофточке с розой на шляпе; сообщал ли
Виктор Андреевич, как в детской радости бросала Настя
руки свои вокруг его шеи, шепча: «милый, милый»; пере-
давал ли нежную строгость возлюбленной, на чистоту со
слезами его благословившей, — ровно принимал Модест
признания друга, сердцем впивая слова не своей любви.

О своей ли любви говорил и румяный рассказчик?

Ревекка, встречая Брандта, спрашивала отчетов о
студенте и Насте, выговаривая, недовольная, что не так
все идет, как она бы хотела, вещая сивилла. Упрекала за
лень и бездействие.

Сходились ли в скучных собраниях, сидели ли в теплой
и томной келье, встречались ли мельком на людных
улицах, — говорили все об одном, будто забывая на
время, есть ли другое что в жизни.
И смотря на вечерней зарею орумяненный сад внизу,
слушал все те же настойчиво-мягкие сладкой власти
слова офицер. Ревекка Михайловна перешла из кресла в
кресло, не переставая плести кому-то нужные сети.

— Но как же? Не вас ли я выбрала вести Фортова? Не
вас ли он любит? Не вы ли должны были отвлечь его от
пагубной страсти, — и что же? Вы чуть ли не потакаете
этому пошлому роману!

— Он не так пошл, как вы думаете, как многое.

— Да, да, конечно, но все же эта девица Веткина не
может быть нашею.

— Кто знает? — надеждой оправдать себя думая, вы-
молвил тот.

— Но Виктор Андреевич-то любит ли ее, по крайней
мере?

— Она больше, чем он.

— Слава Творцу, но чем же тогда объясняется эта
смешная и странная канитель?

Помолчав, спросила:

— Крест вы ему передали?

— Да, да, — сказал он, вспоминая о том, что забыл
это сделать.

— В пятницу в семь часов?

— Да, — краснея в полумраке, подтвердил тот.

Закрывши веки пальцами, закинула голову, вдруг
вещею бледностью покрывшись, Ревекка умолкла, слег-
ка подымаясь вверх всем полным телом. Опустив глаза,
ждал Модест, когда, вздыхая, открыла будто пеленой
еще покрытые очи и проговорила:

— Я видела — зеленая поляна — едет Виктор с одним
крылом и мой крест в руке, в горсти держит. Ехать ему
надо в путь.

Быстро поднялся, оправляя мундир, нащупывая не
отданный крест в кармане и потупя блуждающие зрачки,
вымолвил тонким ртом:

— Все будет сделано... он уедет.

И вечером, снова куря в старом Фортовском доме
на тихом канале, едва вспомнил, весь в плену самим
перекрашенных сказок, наставления мудрой белогла-
зой Ревекки.

— Ты бы уехал, — сказал он будто лениво.

— Я и сам это думал, — просто ответил младший.

Вместе письмо Насте писали, как вместе же прежде
обдумывали шаги, слова и поступки одного из влюб-
ленных.

Виктор Андреевич, руки в карман, хвастливо и детски
повторял, ходя взад и вперед:

— Это в первый раз будто шахматная игра, будто
война, но сам при этом должен быть вполне холодным.
Это занятно.

— Тут для тебя не только эта есть новизна.

Вспомнив, тот сказал: «А? ну, эта-то новость не весь-
ма интересна!» И снова стали обдумывать фразы письма
перед отъездом.

— Послезавтра поеду к сестре; увидимся еще?

— Безусловно.

Поцеловавшись расстались. Спешил в высокую келью
двойной наперсник тотчас же весть о скором отъезде
передать.

Сам и письмо опустил, зная его наизусть. Со скукой
думал о полных теплых руках материнской возлюблен-
ной.

4.

Приняв равнодушно: «прощай» с напутствием: «пи-
ши!» из дверец вагона, миновав не спешивших уйти про-
вожатых, зная час поздним для театра и ранним для
сна, Брандт пешком пошел в далекий от вокзала и дома
ресторан, ритмичным шагом военной походки умеряя
пустынность, вдруг наступившую, головы. И с чего бы?

Щеки Фортова нежно алели на смуглом овале, и тем-
ный блеск глаз не уменьшился, когда уезжал, покидая
новую любовь и старого друга. Морозно звезды блес-
тели выше чем летом.

Ресторан уже пустел, тесный и чадный. Музыки не
было, и без прикрас выступал пьяный гул голосов жалко
и гадко. Одиноко сидел Модест, ел и пил, думая, как бы
скорее уйти, боясь не заснуть дома, чувствуя снова гул-
кую пустоту в голове, умеренную было ходьбою.

С соседнего стола долетевшее: «Фортов» заставило
его поднять голову. Наверное, ослышался. Там было
четверо: два студента, старец с козлиной бородкой,
штатский мальчик; другие к ним подходили и уходили,
садились, пили, здороваясь и так, кланялись только и
долго говорили; четверо постоянных. Прислушался;
снова будто иностранная речь стукнула ему в ухо. Го-
ворили о ком-то, браня, смеясь, кому-то не нравились
чьи-то любовные интриги, называли: «прохвост, него-
дяй, растлитель, продажный». Снова мелькнуло: «Фор-
тов». Ослышался.

— Дура, жалкая, вредная дура, — твердил старик —
эта Настасья! Как она не видала, как она не слыхала,
кому на шею висла? И что она в нем нашла? Херувим
вербный...

— Может быть, она спасти его хочет, вывести на путь
истинный? всему своему сословию пользу принести; ведь
мерзавец красив, — хихикнул студент.

— Но что он может? теперь все наоборот: 511а ]еипеззе
роиггак, 81 1а УтеШеззе заигак! — с тайною гордостью
заявил с седой бородкой. Мальчики молча переглянулись
с улыбкой. Студент ляпнул, откинувшись на спинку и на
ножках стула качаясь:

— По-моему, госпожа Веткина вполне достойна своего
партнера. Вместе стакнулись, чтобы репутацию этого
господина поднять в известных глазах! — сказал и ози-
рался, ища возражений.

Модест поднялся и, тихо подошел, спросил строго:

— Вы о господине Фортове говорите?

— Да, может быть, а что вам за дело?

— Он — мне лучший друг.

— Поздравляю!

— Моя фамилия Брандт, я запрещаю вам так гово-
рить.

Старичок примирительно захлопотал.

— Конечно, конечно, быль молодцу не укор; это все
Настька, сука, вертит хвостом.

Модест тихо молвил:

— Анастасия Максимовна редкой чистоты человек, я
не позволю вам так говорить!

Заморгав глазами, старичок хотел продолжать.

— Только ваша близость к могиле удерживает меня
точно ваше поведение назвать. К вам же, — обратился
Модест к застывшему в растерянно-наглой позе студен-
ту, — к вам же завтра будут с визитом мои друзья.

— Вы воображаете, я буду драться с каждым встреч-
ным мне дураком? — крикнул тот вслед уходящему
офицеру, пробиравшемуся через толпу запоздалых гу-
ляк и лакеев.

Ничем кончилась эта пьяная ссора; отрезвевший сту-
дент приезжал извиняться, смущаясь неловко. Звали его
Ражак.

На утро Модест получил незнакомым почерком над-
писанный узкий конверт.
«Многоуважаемый г-н Брандт, не имея удовольствия
знать вас лично, смею вам сказать свою благодарность
за выражение вашей прекрасной дружбы к Виктору Ан-
дреевичу Фортову. Жму руку. Уважающая вас.

А. М. Веткина».

Как это стало известным? Он вспомнил, что мальчика
в штатском видел у Вельтман, когда неровный почерк
вешей Ревекки увидел на другом конверте.

«Что слышу? — писала та. — Ссоры по трактирам,
дуэли из-за госпожи Веткиной? Так ли уместен ваш ры-
царский пыл? Жду сообщений и вас, милый брат. Что
Виктор? Придите как можно скорее.

Ваша Ревекка».

Все эти дни зимние с солнцем и без солнца (с зимним,
коротким, ах! милым солнцем!) провел Модест безвы-
ходно дома. Фортов писал, как он приехал к сестре в
деревню, длинное, полное мелочей письмо, какие пишут
в дальнем досуге.

«Если бы ты приехал, ты увидел бы наш старый дом с
рядом комнат, обставленных еще в 20-х годах, обвет-
шалых и милых. Печи трещат по утрам. Просыпаясь, я
уже слышу воркотню взятого отсюда Леонида, не при-
выкшего смотреть за печами и не допускающего ко мне
толстую Марфу. Прочитав газеты и письма, дождав-
шись к завтраку уходящую по хозяйству сестру, я уезжаю
в санках один; так отрадно, мирно и жалостливо в полях
зимою! Я не видел этого прежде. Вечером мы играем
в четыре руки с сестрою старые ноты, читаю ей вслух,
пьем чай, болтаем о городе, не виданном ею уже лет
восемь. Несмотря на разницу лет, она живо интересуется
моими делами, даже амурными, будучи до такой степени
без предрассудков, что мой роман с Настей ее тронул
менее других. Смотря за хозяйством, вставая до зари,
она не теряет ни к чему интереса и читает Брюсова не
морщась, я не говорю про французов. С соседями вида-
емся редко, тут типы — клад для Сологуба или Ремизо-
ва. Подружился я с одним пажем, приехавшим на празд-
ники, и часто к ним езжу. Пришли мне те книги, что
заказаны, но не взяты еще у Вольфа, 3 фунта инбирных
цукат и английских драже банки 3. Пробуду еще с месяц.
Что вы все? Что Ревекка Михайловна? «Оргия» на Ан-
глийской набережной, Петя Климов? Милые друзья?
Пришли мне также корректуры последних стихов, как
только вышлют. Павел тебе их выдаст. Целую тебя.
Всем поклоны».

5.

Дни за днями проходили для Модеста однообразно в
своей пестроте. Будто задули фонарь на дворе, и стали
потемки. Те же друзья, знакомые, театры, сплетни и
книги, та же жизнь почему-то вдруг утомляла, приев-
шаяся. И чаще прежнего темные утра, бессолнечные дни,
тихие вечера проводил он дома вдвоем со старым отцом,
или тихо гуляя в непринятое для прогулок время. По-
худел. «Будто влюблен» подумал с усмешкою сам, но
влюблен не был, с Ревеккой же связан был ослабевшим
старым узлом. Так казалось. По привычке все думал о
романе Виктора с Настей, теперь предоставленный весь
одному своему воображению. Так же строил сцену за
сценой, будто рассказы с алых Фортова уст слетали
веселым роем. Рисовал все более мрачно: будто Настю
все обижают, сам его друг кинул бедную, он, Модест, их
миря, ее утешает, встает защитой. Так ясно видел ее,
будто был знаком с нею и знал бы в лицо. Из деревни
писалось нередко, но мало о городской любви в письмах
тех говорилось.

Однажды приятель с Брандтом, близ Марсова поля
идя, равнодушно заметил:

— Вот идет Веткина!

Не вздрогнув, Модест глаза поднял на выходящую из
подъезда под снег, отвел: не такая она была в его по-
вести, Настя.

Невысокая, но и не маленькая барышня садилась на
санки под белым снегом, обернув к проходившим воен-
ным свое смуглое кругловатое лицо без улыбки, в мод-
ной прическе под шляпой. Кивнула головою на поклон,
не взглянув на Модеста. Муфтой от белого снега засло-
няя глаза и нос, отъехала быстро.

— Это Веткина, Настасья Максимовна?

— Да. Ты ее знаешь?

— Слыхал. Лично — нет.

Заговорили о другом: о службе, о театре; так же почти
забыл и Модест лицо Веткиной. Но и прежняя Настя
потускла и не так свободно и легко являлась на зов в его
сказках. Бледным светлым местом стала она. Захотел
проверить память, помня улицу и дом, откуда под снег
тогда девушка вышла.

Таяло; ветер с моря веял далеко обманной весною;
было темно и тепло, серо и сыро.

Стоя у церкви на другой стороне улицы, ждал, не
откроется ли дверь подъезда, как все, и не выйдет ли
невысокая девушка в мерлушковой кофточке, как у всех,
как у всех. Голуби громко ворковали к теплу, из труб
бежала тонкой струйкой вода, лошади брызгали, ступая
глубоко в бурую жижу. Так она и не вышла. Он не знал,
что это его так расстроит. На письмо Ревекки отказ
написав, остался чай пить вдвоем с отцом, надев даже
туфли. Старик вдруг спросил, будто давно его не видав-
ши:

— Что ты, Модя, так похудел? Нездоров что ли? Надо
беречься, надо беречься.

— Я здоров, папа, — молвил сын.

Поплелся старик к себе на ночь кашлять.

Сидел Модест в кресле жмурясь у печки, туфлю с ноги
роняя, не вспомнил, что долго ему друг не писал, дождем
заплаканные окна желтой шторой закрыл, думал. Вы-
плыли мельком белые глаза, солоделый запах духов,
полные руки. Проснулся. «Что это, Господи!?» снова
думал, согретый теплом, пока сонная нянька не стукнула
чашкой о чашку и не сказала ему:

— Шли бы, Модест Карлович, спать, чем тут-то дре-
мать.

Ночью все были сны. Какое длинное время! Кто это
сделал минуты словно часами?

На завтра снова пошел; был удачнее день.

Настя вышла и шла пешком; она была выше, чем
прежде казалось и чем говорила Ревекка. Скромно и
торопливо шла по замерзшим лужам, не оборачиваясь
на Модеста. Деньги нищему доставая, уронила зонтик.
Поднял, сказала: «благодарю», не взглянувши; бледной
казалась; голос был глухой, незвучный, низкий.

Еще ходил, то видая, то не видая, в мыслях приняв ее
такою, не зная, как мог ее думать другою.

Фортов писал о не очень скором приезде, о жизни не-
вольной ссылки в милую глушь, о новом приятельстве,
о книгах, о петербургских сплетнях, — о Насте, любви
— ни слова. Скромен уж очень был, наверное.

Ревекка все звала говорить о Викторе Андреевиче, что
он и как он и что ему нужно. «Да ничего ему не нужно!»
ответил было Модест, но дама: «да, да, да, вы правы»
согласительно захлопотав на минуту, снова через час
беспокоилась о Фортове, что он и как он и что ему нуж-
но. Горела.

6.

Умолкший голос докладчика большую дал возмож-
ность Модесту слышать, что говорила ему сидевшая
рядом Ревекка. Все то же о себе и о другом.

Над столом, где сидели духовные и светские с духов-
ным видом люди, высились странные пейзажи невидан-
ных солнечных стран. Ряд картин же висел и по стенам
помещения, где в прочее время была выставка. Речь
одного сменялась речью другого, исчезая в воздухе, — то
бородатые, то безбородые, длинноволосые, стриженые
головы чередовались, звякали слова тихих храмов рядом
со словами трибунов. «Христос», «христианство», «про-
гресс», «молитва», «эволюция», «социализм» — в оту-
пляющий звон сливались. Старец сюсюкал о браке и
детях внебрачных. Политик свою либеральную речь же-
вал как мочалу во сне. Черный лысый еврей с жаром
ставил «д» вместо «в», громя христианство. Всходили,
садились. Жарко было. Ревекка шептала:

— Неделю — я нарочно пришла. Вы думаете, мне ну-
жен весь этот хлам? Вы можете меня разлюбить, но
дела бросать не можете.

Безусый студент, детским голосом шепелявя, гово-
рил, на иерея глядя, что тот едва ли христианин, называя
его Алексеем Петровичем вместо «отец Алексей». Тот
хватался, краснея, за крест наперсный. Адвентов, сопро-
вождаемый выше его юнкером, прошел, стуча каблу-
ками, по входу. Ревекка шептала:

— Дезертирство немыслимо; так далеко зайти — и
потом вам известно, как тесно мы связаны — наши души
предопределенно слиты — милый, милый. — Говорили
уже из публики. Высокий седой офицер стоя кричал,
крестясь, что имя нечистого чаще здесь произносится,
чем имя Христово. Другой уже студент требовал, чтобы
вообще молчали:

— Молитесь; делайте вашу политику, но не болтайте.
Что вас согнало сюда? пустота, скудость и праздность.
Иерей, почему ты не служишь полуночниц? Мужчины,
отчего вы не по кабинетам? Жены, отчего вы не у детей
ваших? Молитесь, если вы веруете, но не болтайте. Жив
Христос, не делайте его отвлечением искусной мысли!

Голос его срывался, как у молодого петуха; все умолк-
ли, потупясь: толстый, как диакон, черный философ
начал речь, временами дергая красивым лицом.

Модест в упор взглянул на глаза Ревекки и произнес: —
Да, я не люблю вас больше, Ревекка Михайловна.

Так как она молчала, то он повторил:

— Да, я не люблю вас больше.

Издала какой-то хриплый звук, опять молчала.

— Я люблю другую, — сказал он, не совсем сознавая,
что он говорит.

— Кого? — скорей догадался по движению губ, чем
услышал.

— Веткину, — кто-то сказал за него. Не он же это
сказал! И внезапный свет вошел в его душу, как будто
лампу внесли в подвал. Так. Правда. И он повторял
громко и радуясь:

— Я люблю Веткину, я люблю Веткину.

Ревекка, приблизив свое лицо к нему, схватив за руку,
забыв о чужих ушах и глазах, шопотом крикнула:

— Опомнитесь, Модест! Модест, вы не сказали этого!
Это ужасно!

— Я люблю Веткину, — с упрямою радостью твердил
тот.
— Вы не знаете, какие последствия несет это в себе.
Откажитесь, опомнитесь.

— Я люблю Веткину.

— Я запрещаю вам зто, как ваш учитель. Вы знаете,
как я снисходительна, но это я вам запрещаю и имею
право это делать.

Офицер молчал, улыбаясь.

Расходились. Старец, окруженный свояченицей и пад-
черицами, сюсюкал все еще о внебрачных детях.

— Как ваша собачка? — кто-то спросил.

— Пришлось пристрелить.

— Вы отказались от вашей фантазии, не правда ли,
друг? — говорила вещая дама, беря за руку молчавшего
Модеста.

— Я люблю Веткину, — ясно повторил тот. Закинув
голову с льняною каской волос, распахнув уже накину-
тую ротонду, она вскричала гневно и горестно:

— Несчастный! я проклинаю вас, я отлучаю вас, я
предаю вас Сатане. Через три дня вы умрете жалкою
смертью, клянусь, телесною смертью, духовно же вы
уже погибли. Знайте. Помните. Через три дня вы ум-
рете. Вот я даю вам смерть!

Она дунула на него всем существом и белыми глазами,
и грудью, и широким лицом. Вышла. Модест улыбался.

7.

Но через три дня осужденный на смерть не умер, даже
не думал о том, что он осужден умереть. Большая свет-
лая пустота вошла в его душу, будто горница озарилась
светом без тепла и блеска. Будто другой кто сказал: —
ты любишь Настю Веткину, — и все стало ясно ему
самому, но не радостно. Не радостно еще потому, что
должен на днях был приехать Виктор Андреевич, и не
знал Модест, как встретит он эту новость, неизвестную
самой его новой возлюбленной. На вокзале ему с прово-
дов Фортова не приходилось быть, тем живее он вспом-
нил вечер отъезда четыре месяца тому назад, первый
вечер, когда он встал защитить незнакомую ему девуш-
ку. Фортов вышел будто слегка похудевший, не утратив-
ший роз, алевших на смуглых щеках. С нежностью друж-
бы обнял Модеста, будто старший, щедро и мужески;
тот виновато дал себя прижать, желая не то сиротливо
прильнуть, не то оттолкнуться. В лучистом счастье юно-
сти расточительной тот не заметил колебаний друга.
Улыбался великолепно, стал будто еще выше, прямее,
моложе. Отдавал приказания слуге ясно и весело; весело
тот суетился в меру, без шума. «Победительный Вик-
тор», думал без зависти Брандт, в плену снова темных
глаз и улыбок через меру ставшего молодым другого;
старался быть таким же веселым решительностью люб-
ви, как и тот, громче говорил, шагал шире, в ногу по
платформе к ждавшим во тьме экипажам. В старом до-
ме на канале все было по-прежнему; быстрым шагом,
спешно раздевшись, обошел Виктор все комнаты, каж-
дую вещь быстрым оком приветствуя. Сели к раньше
готовому чаю; тогда только начали говорить новости, не
упомянутые в письмах. Долго говорил о новой дружбе,
о жизни тихой с сестрою вдвоем в усадьбе зимою, о
планах, писаниях, мечтах. Безжалостно прышушей жиз-
нью веяло от ровного голоса; бедным и пустоватым
сараем казался Брандту храм его одинокой любви. Ута-
ился покуда, спросив только: — А что твой роман?

— Отлично, чудно, мы будем и в городе часто видеть-
ся, близко жить друг к другу, летом поедем вместе, по-
знакомлю.

— Как и в городе!? — воскликнул собеседник. — Ты
не о том думаешь; я говорю о Настасье Максимовне
— забыв скрыть, что знает больше, чем имя, в любви
вскричал.

— Ах, да, о Насте Веткиной, — жестоко не тая секрета
фамилии, поморщась впервые, промолвил Виктор.

— Да, ты прав. Я писал ей, она — тоже, — несколько
спавшим тоном прибавил.

— Разве что случилось?

— Решительно ничего.

— Разве твоя любовь изменилась?

— Ничто не бывает неизменным. Ты — как ребенок.
Я люблю ее.

Неловкое молчание вползло в радостный говор дру-
жеской встречи. Слова падали как камни в воду, лицо
Фортова застыло вдруг в досадливой жесткости, по-
прежнему юное. Пожалел Модест, что и начал расспрос,
отгоняя мысли «почему? почему? сказать ли?»

— Она мне писала, что ты выступал в кабаке ее ры-
царем? — с усмешкой вымолвил один. — Она писала
тебе, кажется? напрасно ты не познакомился: я не рев-
нив, а ты мог бы оказать мне дружескую услугу.

Говорил, будто гвозди вколачивал, алый рот стал сух
и насмешлив.

— Я могу это сделать, что ж?

Слова без ответа пропали.

— А что Ревекка Михайловна? — снова пытал.

— Я с нею расстался.

— Разве что случилось? разве твоя любовь измени-
лась? — его же словами спросил Фортов.

Модест, вспыхнув, заметил:

— Что с тобою? разве же это может сравниваться?

Должно быть, понял — так отвечал:

— Отчего же и нет, рыцарь «незнакомки»?

Стал ходить, еще говорили, крылатая дружба куда-то
на миг отлетела. Виктор Андреевич, остановившись,
сказал:

— Мне надоели, Модест, твои наставления. Я люблю
Веткину или, если хочешь, я ее не люблю. Иметь ее я
никогда не имел, если тебе угодно, и не хочу. Если ты
влюбился в нее, тем лучше, предоставляю тебе свободу,
даже помощь, если хочешь.

«Зачем и он мне говорит о моей любви?» подумал
Модест и сказал:

— Я ее не знаю.

С жалостью посмотрев, друг промолвил:

— Напрасно.

Снова кто-то другой заколотился в Модесте и закри-
чал в лицо другому, победительному, слепительному:

— Я ее знаю, и адрес, и дом, и как она одевается, и
видел ее, говорил с ней, имел свидание и меня она цело-
вала!..

— Тем лучше, — хмуря брови, не улыбаясь, сказал
Фортов. Сразу осел, размяк, сломился.

— Я все вру, Виктор, ты прости; я ее не знаю, я болен.

— Ты болен, — сухо сказал другой. Ты болен тем, что
ее любишь, не зная; ты, мой милый, чистейший роман-
тик, я не предполагал.

Вышел его проводить, снова ласковый, щедрый сле-
пительной юностью.

Не выходила походка у Брандта, все путался, заплетая
ноги, пришлось взять извозчика, хотя и хотел успоко-
иться мерным шагом военной походки.

8.

Любовь и досада, опустошив его душу, пылали. Пусть
низко, бесчестно, но он написал письмо Насте, будто
открывая глаза ей на Виктора, скрыв свой недуг. Имя
его еще она не забыла, наверное. Написал и, откинув-
шись, долго смотрел на адрес без мыслей, кроме одной:
«сделал, ступил». Послал с посыльным, спеша иметь
решение и ответ на просьбы свидания. Все будто замер-
ло, кроме ожидания. Ходил от окна к окну, к двери от
двери, из шкапа брал книгу, то одну, то другую, делая
вид, что читает. Стук в дверь без звонка. Бросился; из-за
черной вуали белые глянули глаза.

— Вы?! — воскликнул, отпрянув.

Прохромала к дивану, не снимая шляпы, не ответив;
села и начала прерывисто к стоящему поодаль Модесту:

— Я пришла к вам... Вы поступили дурно, очень дур-
но, не по отношению ко мне...

Вздрогнул, думая все об одном. Дама продолжала,
не смотря, но упорно.

— Но в вас есть так много силы, что многое, непрос-
тительное другим, должно быть прощено вам. Вы сами
не знаете, что вы делаете, но водитесь вы другим, кто
лучше вас и меня знает, что нужно для спасения и пользы
братьев...

Она поднялась и спросила громко:

— Вы утверждаете, что вы любите Настасью Макси-
мовну?

Он кивнул без слов головою, не двигаясь. Она про-
должала.

— Так нужно, но оставайтесь и с нами — вот. Оста-
вайтесь прежним и не уходите от нас.

Тише тоном закончила, вдруг взмахнув белыми пят-
нами глаз. Он понял; тихо, тихо сказал:

— Я вам не верю.

— Как, милый? — тихостью речи обманутая, спросила
она нежно.
— Я вам не верю, — еще тише прошептал он и доба-
вил: — Зачем это? это грешно, так все спутано... Боже
мой, ведь вам же сорок семь лет! — Лепетал как во сне.
Начала было: «да, да», потом, «что вы, что вы», умолк-
ла, снова сев на диван. Молча надела шляпу, спустила
вуаль и сказала, медля уходить:

— Об одном я могу вас просить просто как порядоч-
ного человека?

— Говорите.

— Пусть никто не знает, что произошло между нами.
Никто не должен этого знать, как бы вы на меня ни смо-
трели.

— Да, конечно, без просьбы было бы так.

Вышла. Спешивший слуга, дав ему записку, стал,
удивленно взглянув, подавать пальто даме. Жгла бумага
руку как уголь. С улыбкой Ревекка сказала:

— Не беспокойтесь, идите читать: может быть, нуж-
ное что.

— Барышня Веткина ждут вас сегодня в восемь, —
вступил слуга. В зеркало видел, как молний пучок, как
в руке громовержца, из белых пропастей глаз стоящей
метнулся и сгинул. Зачем она медлит? зачем она вдруг
отклоняется, гнется? всею тяжестью вдруг опустилась
назад на его подоспевшие руки, снизу взглянув нестер-
пимо светлым взглядом. Выпила воды, принесенной
слугою, и ушла навсегда.

«Благодарю вас за жестокую услугу, рада, видя вас
другом; должна говорить; если можете, сегодня в 8 ча-
сов, если нет —назначьте сами.

А. Веткина».
9.

Не видел улицы так хорошо известной, где жила она,
не видел подъезда, не видел комнаты, мебели — ничего
не видел, ее почти не видел, как стояла она в небольшой
комнате в черном платье. Так и осталась стоять и его
сесть не пригласила. Голос был глухой и низкий. Зор-
ко посмотрела на пришедшего, будто припоминая; не
вспомнив, сказала: «я благодарна вам за письмо, хотя
не знаю ясно, чем вы руководились, когда его писали.
Считая вас другом Виктора Андреевича и не будучи зна-
кома с вами, я несколько недоумеваю. Я вам верю и
благодарна, нп что вас побудило оказать мне эту услу-
гу?»

— Дружба и к вам.

— Ее еще нет, — несколько недружелюбно и поспешно
прервала его Настя.

— С моей стороны только, с моей стороны. Я не го-
ворю о будущем, я не навязываюсь.

— Я этого и не хотела сказать, и потом вы имеете
право так говорить. Но вот что я хотела бы знать: все,
что вы пишете о Фортове, относится к прошлому, хотя
бы самому недалекому, или к настоящему?

— К настоящему.

— Да, конечно, иначе ваш поступок не имел бы смы-
сла; но как же тогда все его поведение по отношению
ко мне?

Стала ходить по комнате, забыв зажечь огонь, слу-
шая, что говорил тихо и бессвязно из угла ей Модест.
Неповторимы были его слова и казались бесцельны, но
в ответ на каждое являлась у нее мысль, иногда совсем
нежданная, не связанная с данным звуком. Долго ли так
говорили, не знала. Наконец донеслось до ушей Модеста:
«так водить за нос, так быть обманутой!» И она села в
кресло; тогда он приблизился к ней и, не наклоняясь,
стал говорить о своей любви. Так же безмолвно и долго
слушала она и эти не более связные речи. Наконец под-
нялась и сказала почти сердито:

— Послушайте, ваша любовь могла бы внушить мне
недоверие к вашим словам о другом, но это — увы! —
слишком похоже на правду, слишком верно. Скажу вам,
чего никому бы не сказала, кроме близкого друга. Его,
того, для меня не существует, он умер, его нет, но других
следствий из этой перемены моих чувств не произошло.
Вас я не люблю нисколько. Простите.

Видя его медлящим уходить, она добавила:

— И я не думаю, чтобы стала любить вас, — и встала,
не давая ему руки.

Июль — август 1908 г.
ОХОТНИЧИЙ ЗАВТРАК

4-го июня. Как удивилась бы Мари, Клавдия, Петр
Иванович, добрейший барон и все мои друзья и подруги,
увидя меня в этой комнате на антресолях, где стоит ста-
ринная мебель, крытая пестрым ситцем, а из окон виден
широкий двор, окруженный красными каменными служ-
бами, поросший травой и залитый солнцем. Единствено,
что напоминает мне о самой себе, это — почтовая бумага
с конвертами на столе и желтенькая книга последнего
романа. Так жарко, что я не могу двинуться. Не знаю,
для кого я навезла сюда свои платья. Кому их показы-
вать? Сергею Ивановичу или Косте? Но первый для меня
глубоко не интересен, а второй — совершенный маль-
чишка, и потом, он надоел мне своим декадентством.
Деревенские развлечения меня мало привлекают, и я на-
полняю свой досуг, роясь в разрозненной библиотеке;
отобрала массу книг, но едва ли их буду читать. От жары
я положительно тупею. Сегодня к обеду думаю надеть
аметистовую брошь.

7-го июня. Каждая почта приносит мне письма от
Поля. Пишет, что скучает без меня, но верить ему осо-
бенно нельзя. Сужу по себе: я покуда что спокойна, и
мне кажется, что я могу прожить здесь долго-долго, без
печали, без радости, без интриг и трагедий, без высоких
страстей и флирта. Положительно, деревня успокаивает.

15-го июпя. Я не понимаю, как Настя может жить
в этой норе круглый год, да еще с таким мужем, как
Сергей Иванович. У него красивые глаза, недурная фи-
гура, но какой медведь! И потом, как любить человека,
встающего до света, занимающегося хозяйством, в сво-
бодное время бродящего по лесу с ружьем и уходящего
спать чуть не с десяти часов. Положим, он встает в пять.
16-го июня. Сегодня мы разговорились с Настей о
прошлом, когда еще жив был ее отец и они жили в Пе-
тербурге. Казалось, что прошло с тех пор лет десять,
на самом же деле всего два года. Время летит совсем не
так быстро, как это принято думать. По-моему, Настя
поглупела, иначе я не могу себе объяснить ее любви к
Сергею Ивановичу. Когда она о нем говорит, в ее голосе
положительно звучит тревожная нота. Надеюсь, Настя
меня не опасается. Костя ездил верхом; он хорошенький
и моложе своих 24-х лет; притом рейтузы и высокие са-
поги делают фигуру очень стройной. Кажется, я целую
неделю не отвечала Полю; конечно, это свинство, но я
как-то обленилась. Мне даже иногда лень переодеваться
к обеду.

25-го июня. Это чудесно! Сергей Иванович, по-види-
мому, неравнодушен ко мне. По крайней мере, вчера,
когда мы расходились по своим комнатам и я начала уже
подниматься к себе на антресоли, он догнал меня и про-
шептал: «Софья Николаевна, неужели вы не видите,
как я страдаю?»..

У него был пресмешной вид побитой собаки, и дышал
он так тяжело, что свеча в моих руках чуть не потухла.
Я действительно сначала не поняла в чем дело и совер-
шенно искренно спросила: «Но что с вами?» Он закрыл
лицо руками и сказал: «Разве вы не видите, что я влю-
блен в вас как мальчишка?» — «Что вы говорите?» —
воскликнула я и быстро поднялась по лестнице. Когда
я, не зажигая лампы, села к окну и стала вспоминать
предшествовавшие дни, я убедилась, что только моя
невнимательность позволила мне не заметить отноше-
ний Сергея Ивановича.

Все это время, когда он бывал дома, он не отходил от
меня, делал множество мелких услуг, не сводил с меня
глаз и даже, такой занятой, иногда гулял со мною по
саду до пруда и обратно. Кто бы мог подумать, что под
медвежьей внешностью скрывается такое нежное серд-
це! Услышав в кустах под окном чьи-то тяжелые шаги, я
выставила голову в темноту и шопотом спросила: «Это
ты, Василий?» Василий был здешний садовник; конечно,
я отлично знала, что в саду шевелился не Василий, и мое
предположение вполне оправдалось, так как на мой шо-
пот раздался голос Сергея Ивановича. Наклонившись, я
сказала с нежною твердостью: «Идите спать, друг мой,
вы видите, я не сержусь и забочусь о вас». С радостным
криком он бросился к окну, но я захлопнула раму и
потушила свечу, отчего настала окончательная темно-
та... Ну, чем не глава из романа?

29-го июня. Все это время мы ведем себя как-будто
после ссоры: не смотрим друг другу в глаза, избегаем
оставаться вдвоем, стесняемся, молчим, зато каждое
слово, каждый жест приобретает какое-то новое значе-
ние. Я присматриваюсь. Что Сергей Иванович имеет
своеобразную, «свою» привлекательность, не может
быть и спора. Более меня удивляет детскость и наивное
простодушие этого взрослого ребенка. Почти робость.
Он не задумается остановить бешеную тройку на полном
скаку, но краснеет и мнется как школьник, когда ему
приходится передать за столом мне чашку или тарелку.
Кажется, его влюбленность не остается незамеченной,
так как Костя уже делает прозрачные намеки. Мне это
тем неприятнее, что Костя — невероятный болтун, а мне
бы вовсе не хотелось, чтобы и Настя догадалась, что
делается с ее мужем. Нужно завтра поговорить с маль-
чиком и пококетничать с ним. А может быть, это напор-
тит: будто я придаю значение положению дел. Предо-
ставляю все на волю Божию и ничего говорить не буду.
Я даже позабыла, когда последний раз писала Полю.
Можно подумать, что я сама полюбила.
30-го июня. Сегодня всем домом поехали к соседу на
черствые именины. Я не большая любительница таких
увеселений и думала избавиться этой чаши, мечтая, как
я весь долгий день проведу одна, по своей воле, лежа
на кушетке с книжкой в руках, но Сергей Иванович так
жалостно и умоляюще смотрел на меня, что я не реши-
лась привести в исполнение своего желания. Может
быть, это глупо, тем более, что мое самопожертвова-
ние, кажется, не было даже достаточно оценено. Ехала я
с Костей в бричке без кучера, временами второй экипаж
обгонял нас, и на минуту через пыльное облако я видела
улыбающееся, счастливое лицо Настиного мужа и ее
большую шляпу. Я не думала, что окрестности здесь так
красивы. Конечно, все это слишком идиллично, но когда
мы ехали вдоль опушки по крутому и зеленому берегу
бурливой речки, за которой виднелись деревни, луга и
холмы (может быть, курганы), впечатление было при-
ятное. Мой спутник все время занимал меня разговорами
о городе и литературе. Признаюсь, в большом коли-
честве это — малоинтересно, и потом, у нас совсем не
умеют писать, — пишут будто для курсисток и акуше-
рок. В театре поневоле смотришь до конца, а когда так
легко исполнимо желание отложить книгу в сторону,
тогда не мудрено, что мне не удается дочитать ни одной
современной книги. Дом старый, со старинною мебе-
лью, но это уже понадоело. Ну, конечно, поили и кор-
мили до отвалу, водили показывать скотные дворы и
парники, ходили на «эхо» и к «поэтову заливу», ели зе-
млянику с молоком, вечером мужчины сели за карты,
дамы же заболтали домашние сплетни и секреты. Я
заранее знала всю программу до мелочей. Возвращалась
же я с Сергеем Ивановичем. Ночь была черна как сажа; в
Петербурге нельзя даже подумать, что возможна такая
чернота. Но ехали мы быстро, изредка вспугивая каких-
то тяжелых птиц во ржи. Сергей Иванович делился впе-
чатлениями вечера, причем в его оживленном голосе
слышалась радость. Наконец, истощивши все воспоми-
нания, он умолк и вздохнул. Я притворилась глухой и
тоже молчала, как вдруг я услышала сдавленный шопот:

— Как же, Софья Николаевна?

— Что как же?

— Как же вы думаете поступать?

— Относительно чего или кого?

— Ну, относительно ваших, то-есть, моих чувств к
вам...

— Я вас не понимаю.

— Вы знаете, как я люблю вас, но вы-то, любите ли
вы меня?

Я промолчала. Обождав несколько минут, он снова
повторил свой вопрос.

Тогда я ответила еле слышно:

-Да.

Он поцеловал мне руку, сказав: «Благодарю вас», и
потом я почувствовала в темноте, как он обнял меня
и крепко, но беззвучно поцеловал в щеку. Я тихонько
отстранилась и сказала: «Не надо, милый». Я до по-
следнего слова, до последней черты помню этот вечер
и разговор.

Дома нас ждали: комнаты были освещены и кипел
самовар. Не снимая шляпы, я весело и громко загово-
рила:

— Ну, Настя, нечего сказать! Твой муж всю дорогу
занимал меня пересказами того, что было в гостях. Так
что я все пережила дважды.

— Не совсем так. Я передавал вам все в исправленном
и дополненном виде, — так же громко и весело говорил
Сергей Иванович.

— Не заметила, не заметила! — шутила я, сбрасывая
парусинный балахон.

Настя промолвила, сдержанно улыбаясь:

— Так было не скучно.

Я шумно ее поцеловала, и все направились к чайному
столу.

1-го июля. Что мне сказать? Случилось то, что долж-
но было случиться, то, что можно было предполагать.
Но что говорить об этом? Я очень счастлива и нисколько
не раскаиваюсь. Конечно, я несколько виновата перед
Настей, но это — ее вина, что она не сумела удержать
любовь своего мужа. Меня тревожит только то, что
Костя, кажется, пронюхал кое-что. По крайней мере, его
иронические взгляды и улыбки, шуточки и намеки ясно
говорят, что он что-то знает и покровительственно-
презрительно молчит. Наконец, я не вытерпела и, улучив
удобную минуту, сказала ему:

— Послушайте, Константин Максимович, мне это
надоело.

— Что именно?

— Ваше поведение.

— Какое же мое поведение?

— Вы сами знаете, какое.

Костя пожал плечами, промолвив:

— Ей Богу, я ничего не понимаю, Софья Николаевна.

— Да, именно. Потому-то я вас и прошу не торопиться
слишком явно выказывать свое отношение к тому, чего
вы не понимаете.

Но мы, конечно, с ним не поссорились, потому что
поссориться с Костей Гамбаковым довольно трудно. В
сущности, он добрый малый, но страшный болтун и вер-
топрах.

4-го июля. Все-таки я решила объясниться с Сергеем,
чтобы он был осторожнее. Он страшно легкомыслен,
как оказывается, и хочет идти напролом. Костю страшно
ругал, о жене отзывается пренебрежительно. Я ему за-
претила это, но в глубине была польщена. И потом,
меня почти пленяет такое безрассудство.

6-го июля. Сегодня, когда мы расходились ко сну,
Настя меня остановила, сказав:

— Пойдем на минуту к тебе, я должна поговорить с
тобою.

— Пожалуйста, — ответила я, смутясь.

Настя вошла в комнату, стала спиною к печке и после
довольно продолжительного молчания начала прямо:

— Сергей Иванович любит тебя?

— Кого? Меня? Я не знаю... Зачем ему любить меня?

— Сергей изменил мне?

— Я не знаю; спроси у него. При чем тут я?

Тогда она заговорила быстро-быстро, опустясь передо
мною на колени:

— Соня, я умоляю тебя, скажи мне, он не признавался
тебе, не целовал, не клялся?

Она хватала меня за колени и плакала, смотря мне
прямо в глаза. Я собрала все свое мужество, гладила ее
и утешала, как могла. Когда она успокоилась немного,
я сказала:

— Настя, ты веришь мне?

— Да, — чуть слышно отозвалась она.

— Ну так вот, я даю тебе слово, что ничего Сергей
Иванович не говорил, ни в чем не признавался, ни о чем
не намекал. Я клянусь тебе, что едва только я услышу
или увижу что-нибудь похожее на любовь с его стороны
по отношению ко мне, я скажу тебе и уеду. А теперь спи
спокойно.

— Спасибо, Соня, ты истинный друг, — сказала На-
стя, поднимаясь и целуя меня.

Я была как разбитая и не смыкала глаз до утра. Когда
это все узнал Сергей, он пришел в страшный гнев и стал
обращаться с Настей действительно возмутительно; он
не говорил с ней иначе, как бранясь. Мои уговоры дей-
ствуют на него только обратно.

15-го июля. Больше недели я не притрагивалась к этой
тетради. Все идет по старому: я все больше привязы-
ваюсь к Сергею; он безумствует; Настя страдает и слепо
мне верит; Костя скучает и фланирует по саду. Сегодня,
смотря на кумачный закат за мельницей, я подумала,
сколько заложено жестокости во всяком счастьи.

20-го июля. Сегодня первый день, как дали вдруг ока-
зались четкими и очень ясными: скоро осень. Положим,
еще не очень скоро, завтра же покажется вновь теплая
дымка, но первый знак, первое предостережение осенью
дано. Сергей с управляющим отправились на охоту еще
с вечера. Я не совсем понимаю эту мужскую страсть:
бродить по трущобам, спать в деревне, пить водку и
стрелять каких-нибудь ничтожных чирков, — что тут
интересного? Завтракали и обедали без Сергея. Я ка-
чалась на качелях, когда он вернулся. Не обращая вни-
мания на Костю, сидевшего невдалеке, забыв всякую
осторожность, я бросилась к черному крыльцу, куда
подошли охотники. Он был весь в пыли, в тине, в грязи,
малиновая кровь запеклась на рябеньких птицах, висев-
ших головам и вниз. Едва поздоровавшись, он крикнул,
чтобы давали обедать, сам же пошел отмываться.

Обедал он один, так как мы уже отобедали, но все
присутствовали за столом, будто Сергей вернулся из
Америки. Меня сердит это подчеркивание мелочей, и я,
делая вид, что все идет нормально, сидела с романом в
соседней комнате. Но вошедшая Настя так мило и жа-
лостно меня позвала послушать Сергеевы рассказы,
что я уступила ей. Охотничьи рассказы! Можете себе
представить! Я сгорела со стыда за Сергея, тем более,
что тут присутствовал и Костя, внимательно слушавший
весь разговор, изредка бросая на меня торжествующие
взгляды. Я была как на иголках; еще никогда я так не
страдала. Сергей, очевидно, проголодался, ел курицу,
беря кость в руку и обгладывая мясо, потом облизал не
совсем отмытые пальцы. Сам он ничего, казалось, не
замечал, потом, бросив салфетку на стол, он откинул-
ся на спинку стула и блаженно проговорил: «Уф, Бог
напитал, никто не видал, теперь айда спать». Настя
смотрела с обожанием на мужа, радуясь, что видит его
не хмурым.

По-моему, у него начинает расти брюшко. Боже мой!
Боже мой!

Костя шепнул мне:

— Я вас понимаю... Бедная Софи!

— Оставьте меня в покое! — крикнула я на всю сто-
ловую.

— Что это, ссоритесь? — равнодушно спросил Сергей,
с шумом отодвигая стул, чтобы идти спать.

— Боже мой, какой позор!

21-го июля. Сегодня вечером я сказала Насте:

— Настя, выйдем в сад, поговорим.

— Что же ты мне скажешь? — заволновалась та.

— Я завтра чуть свет еду.

— Что ты, зачем?

— Помнишь наш разговор?

— Ах, так?..

— Да, так нужно.

— Как странно, именно теперь это случилось, когда я
начала успокаиваться, менее всего ждала этого.

— Никогда нельзя предугадать, что будет. Ты дума-
ешь, мне легко?

— Прости, я думала только о себе.

— Ты — святая, Софи, положительно святая и насто-
ящее благородное сердце.
— Полно, какая я святая?

—* Притом же мне нужно ехать все равно, это очень
удачно совпало, если только это может быть удачно.

— Но ты Сергея не любишь?

— Нет.

— Я этого никогда не забуду, Софи, детям велю мо-
литься за тебя.. И она, склонившись, поцеловала мне
руку, которую я быстро отдернула.

22-го июля. Еду. Никто не знает, не провожает. Будто
бегство. Мысль о Сергее гоню прочь. Потом, осенью, и
тогда даже я постыжусь рассказывать, как я попалась.
Можно ли быть такой наивной в 24 года?..

1910 г. Март.
КАПИТАНСКИЕ ЧАСЫ

Только подойдя почти к самому берегу, пароход бывал
виден из города; до того времени его скрывала длинная,
поросшая лесом, коса. Приходил он два раза в неделю,
служа предлогом для прогулок по «бульвару», как гром-
ко назывался ряд тощих прутьев, воткнутых в безнадеж-
ную пыль.

Гуляли не только мальчишки и реалисты, но и дамы:
почтмейстерша, полицмейстерша, председательница и
прокурорша, раскрыв пестрые зонты. Может быть, это
было на Волге, может быть на Оке, а может быть даже
на Днепре. Не все ли равно? где река, там пристань, где
русский город —там пыльная площадь с собором, почта
и гостиный двор с голубями.

А где гостиный двор, там милые русские дамы, у ко-
торых предполагаются мужья чиновники, потому что
какая же дама бывает без мужа и какой же муж — не
чиновник?

Ах, да, конечно, в провинции есть еще капитаны, под-
полковники и полковники и даже, к радости всех, кто
ценит молодость и красоту, поручики и подпоручики.
Кто не воспевал оружие? а русских демонов с светлы-
ми пуговицами научил нас любить Лермонтов, и мы
не перестали их любить, что бы ни говорили свободные
мыслители. Скажите, вы, дамы, положа руку на сердце
(конечно, добродетельное, неиспорченное, настоящее
сердце), если бы вам предстоял выбор между книгой
Куприна «Поединок» и беседою с офицером, неужели вы
живого корнета в галифэ принесли бы в жертву неряш-
ливой книге в серой обложке? Не верю, тысячу раз не
верю. Скажу больше: я бы сам этого не сделал, хотя я
и не дама, а сердце у меня, разумеется, испорченное.

К сожалению, мой герой был не корнет, а капитан, и
весь демонизм его заключался разве только в капитан-
ском чине. Лет ему было сорок, росту ниже среднего,
тучен, большие усы кверху и изрядная лысина. Мне очень
жалко, даже стыдно, но звали его Евграф Ильич Ма-
точкин. Что же мне делать, что его так звали? хорошо
еще, что мне не приходится вам передавать, как его про-
зывали в полку. Я же могу его называть просто «капи-
тан», или «наш капитан» — будет и благородно и вроде
как по иностранному.

Итак, наш капитан, или лучше, наш добрый капитан
(почему же ему не быть и добрым?) в тот день, притом
воскресный, с которого начинается наше повествование
и в который как раз прибегал из-за мыса пароход «Лю-
бочка», — сидел в своей комнате и задумчиво смотрел
на помещавшееся насупротив казначейство.

За воротами казначейства стояла неизвестно кому при-
надлежащая горничная и в ожидании прохожих смотрела
на кур, купавшихся в пыли.

Наконец, показался реалист и, проходя мимо выше-
упомянутой горничной, ущипнул ее. Может быть, он
читал «Санина», а может быть, своим умом додумался.
Девушка радостно визгнула, а капитан у окна одобри-
тельно крякнул, поместившись удобнее на стуле, чтобы
наблюдать дальнейший ход действий, но в этом ему
помешал певучий голос, который произнес над самым
его ухом:

«А я думала, что вы на бульваре, Евграф Ильич! По-
жалуйте кушать». — Около самого капитана стояла
полная высокая жещина, вошедшая в комнату по до
бродетельной провинциальной привычке без всякого
стука.

Женщина, выведшая нашего капитана из задумчи-
вости, если наблюдения за пикантной уличной сценой
можно назвать задумчивостью, не поразила бы с пер-
вого взгляда, но всякий, кто пристально в нее вгляделся
бы, нашел бы в ней много приятностей. Высокая, но не
громоздкая, полная, но не дряблая, она, конечно, не на-
поминала фигурой Венеру Милосскую, но и не походила
на вермишельных женщин Боттичелли, которые претен-
дует ценить современный столичный обыватель.

Если хотите сравнить Домну Ивановну Захарчук, то,
конечно, скорее всего это можно сделать с каким-нибудь
произведением из теста: с куличом, бабой, или, наконец,
пирогом с малиной, именно: пирог с малиной. Ее белые
наливные щеки и полуоткрытая шея со складочками за-
ставляли предполагать такие плечи, такой бюст, что
всякие сухопарые видения Боттичелли исчезли бы, как
дым. Маленький точеный носик, ямочки на подбородке и
по щекам, тонкие круглые брови и большие карие глаза
придавали нечто персидское этому чисто русскому, ка-
залось бы, лицу. Маленькие же полные, очень белые
ручки походили живо на ручки красавиц восьмидесятых
годов и казались предназначенными держать пахитоску
и делать быстрые округленные жесты во время споров о
женской свободе. Разумеется, Домна Ивановна пахитос
не курила и о женской свободе, если и имела свои прак-
тические мнения, то никогда не рассуждала. Вообще,
она рассуждала о предметах только самых обыкновен-
ных, к каким никак нельзя причислить женскую свободу,
говорила обстоятельно и рассудительно, голос имела
вкрадчивый и мелодический; впрочем, это был, так ска-
зать, ее нормальный и официальный голос, в моменты
же сильного подъема и душевных эмоций, которых тща-
тельно избегала Домна Ивановна и которые чаще всего
ею овладевали при объяснениях с ее работницей Мав-
рой, ее голос, не теряя своей мелодичности, приобретал
металл и известную повелительность.

Но чье перо опишет ее походку? Если Шекспир Джу-
льетину мамку назвал кораблем, то с чем же сравнить
Домну Ивановну: с фрегатом, броненосцем, с чем? Спе-
шила ли она на базар, вступала ли в горницу капитана,
шествовала ли в собор к обедне, — она всегда плыла
торжественно и скромно, достойно и смиренно, недо-
ступно и соблазнительно. Шли ли вы ей навстречу, сле-
довали ли за нею по пятам, наблюдали ли ее с любого
бока, — везде это была одна прелесть, один почтитель-
ный восторг и чистое желание. Какой Далькроз может
научить такой русской походке? с нею нужно родиться,
и секрет ее уносится в могилу. Но я должен сказать и
о недостатках Домны Ивановны; во-первых, она была
вдова, если это недостаток, во-вторых, она, вероятно,
была не первой молодости, что уже почти достоинство,
принимая в соображение, что женщина только к 28-30
годам определяется; но третье то, что она была родом
из Киева, близкое соседство к которому Лысой горы
всегда внушает некоторое недоверие к его уроженкам

Может быть, и это предрассудок, но, во всяком слу-
чае, довольно распространенный. Не думайте, что я так
подробно живописую госпожу Захаручук безо всякой
цели и что я таким же образом буду поступать с каждым
новым персонажем моей повести.

Боже упаси! зачем мне так злоупотреблять терпением
читателя, да и моим собственным? например, я не оста-
навливался же на реалисте и горничной, и вы даже ни-
когда не узнаете, чем кончилась их история.

На Домне же Ивановне я остановился не только по-
тому, что она мила моему сердцу, но и потому, что она
сыграет видную роль в самой повести и в жизни нашего
доброго капитана, Вы догадывались об этом, не правда
ли? Но у вас не останется ни малейшего сомнения, когда
вам станет известен дальнейший их разговор. Домна
Ивановна сказала:

«А я думала, что вы на бульваре, Евграф Ильич! по-
жалуйте кушать: сегодня ваши любимые пельмени».

Капитан, спешно вздев китель в рукава, проворчал
ласково:

— Баловница вы, Домна Ивановна, право, баловница.
Зачем это?

— Вы у меня один: за кем же мне и ходить, как не за
вами?

«И скромны некстати, неужели только потому вы и
балуете меня, что вам больше ухаживать не за кем?»

— Разве я за вами ухаживаю — с притворным недо-
вольством проговорила Домна Ивановна и опустила
глаза.

— Ну, я не так выразился; не ухаживать, а оказывать
такое внимание, которого я совсем не заслуживаю.

— Человек никогда не знает, чего он заслуживает, со
стороны виднее — задумчиво молвила хозяйка и умол-
кла, разливая малиновый борщ. Затем, взмахнув ресни-
цами, будто отгоняя настойчивые мысли, вдова спро-
сила:

— Что же вы, Евграф Ильич, в праздник и дома си-
дите, даже «Любочку» пропустили.

— Все ждал повестки.

— Крепко засела у вас в голове, как я посмотрю, эта
повестка: сегодня ведь и почту-то не разносят.

«Вы совершенно правы: я — идиот и мальчишка: такой
простой веши сообразить не мог. До седых лет дожил,
а ума не нажил».

— Кокетничать изволите и напрасно себя ругаете.
Это очень часто бывает: что в голову засядет, все дру-
гое испаряется, как туман находит, и не только в ваших
чинах, а и с генералами случается. У нас в Киеве был
генерал Коленка, кур разводил, только об этом и меч-
тал. И вот на плацпараде, в Благовещение, митрополит
был, губернаторша, перед всей армией возьми да скажи
вместо «здорово, молодцы, молодцы» — «куры дох-
нут», — вот смеху-то было.

Видя, что ее история не развеселила капитана, вдова,
помолчав, прибавила: —Только я не понимаю одного:
как может неодушевленная вещь, предмет, принадлеж-
ность так занимать умницу вроде вас.

Капитан оживился.

«От Павла Бурэ выписал, да не в часах, конечно, дело,
а хочу все подогнать ко дню производства, чтобы все
было готово в лучшем виде. Я думаю, вам и самой было
бы приятно, чтобы ваш подполковник был во всеору-
жии».

Понизив голос и сжав под столом хозяйкину руку, ка-
питан прибавил:

«И тогда я опять повторю свой вопрос, от которого
зависит будущее мое существование».

Домна Ивановна вспыхнула и молвила степенно:

«Дайте мне подумать, Евграф Ильич, вот когда будет
производство, мы и посмотрим».

— Неужели вам чины нужны, дорогая? Не ожидал я
этого от вас. «Полюби нас черненькими, беленькими-то
нас всякий полюбит». Буду я полковником, любая за
меня пойдет, хоть губернаторская дочка.

«Она хромая».

— Наплевать хромая, да губернаторская!

«Чего же лучше, вот и прекрасно», ответила вдова
со скорбной певучестью в интонации. Капитан сразу
остыл.

«Не гневайтесь и не огорчайтесь, дорогая Домна Ива-
новна, никого я не возьму кроме вас, потому что я вас
люблю сердечно, но не мучайте меня долгим ожида-
нием и не ставьте мое счастье в зависимость от какого-
то производства, которое все равно будет очень скоро.
Пускай наша помолвка будет в тот день, как придут ча-
сы; не думайте, что я придаю этой вещице какое-нибудь
значение, но пусть это будет символическое совпадение».

Едва ли вдова Захарчук поняла конец капитанской
речи, но видя его непритворное волнение, не нашла воз-
можным поддерживать роль неприступницы и сказала
умиротворяюще:

«Ну, что с вами поделаешь, теперь все равно пост, поп
венчать не будет, а помолвку сыграть можно. Только
чтобы я о хромой губернаторской дочке больше не слы-
шала».

— Ревнивица! — воскликнул восторженный капитан
и крепко сжал в своих объятиях упругий стан киевской
красавицы.

«Ах, что вы, Евграф Ильич, пустите, мы еще не по-
женились!» вздыхала та, отворачивая голову, так что
поцелуи капитана приходились на открытую шею со
складочками.

Наконец долгожданная посылка от Павла Бурэ при-
шла. С каким трепетом распарывал наш капитан холст,
в который был зашит небольшой ящик из тонких до-
щечек, где в другой, картонной коробочке в вате и па-
пиросной бумаге лежали они — часы от Павла Бурэ,
вестники производства, помолвки и других счастливых
событий. Думал ли мастер, делавший бездушные стрел-
ки, рычаги и колесики, все внутренности золотого тельца
(и такие милые, аккуратные, чистенькие внутренности
— не то что кишки и печенка!) — думал ли он, что они
отныне будут отмечать с верностью на два года толь-
ко блаженные минуты и не менее блаженные секунды?
Он, конечно, так не думал, но в этом были уверены и
добрый капитан, и вдова Захарчук, и работница Мавра,
благоговейно взиравшая на откопку часов, будто она
присутствовала при открытии мощей.

«Недурна штучка, а? сто рублей плачены», произнес
капитан, осторожно передавая часы Домне Ивановне.
Ты взвесила часы на полной ладони и ответила довольно
равнодушно: «видно, хороши, когда таких денег стоит».

— О Господи! вздохнула Мавра и скрылась в кухню.

«Не разберу я, что это за цветы тут разведены: не то
касатики, не то что», проговорила Домна Ивановна,
вглядываясь в мелкий узор декадентского пошиба по
крышке.

— Иностранные «Леиг$ де Мсе», решил капитан, тоже
взглянувший на непонятные растения.

«Не иначе, как иностранные», заметила вдова и почему-
то вздохнула.

«Нет, видная вещь, что ни говорите! — не унимался
Евграф Ильич — золотой предмет всегда благороден».

«Сами-то вы — золотой, Евграф Ильич», успокои-
тельно произнесла хозяйка, ласково улыбнувшись, будто
желая этой улыбкой пополнить недостаток восторга,
выраженного ею по поводу столичной обновки. Капи-
тан, очевидно, принял эту улыбку за приглашение к бо-
лее интимным объяснениям, потому что, обняв Домну
Ивановну, он прошептал достаточно страстно: «Теперь
можно будет уже объявить нашу помолвку, вы уж по-
хлопочите насчет угощения, дорогая, я же пойду позову
кое-кого. Вот вам на расходы».

Домна Ивановна пожалела слегка, что у нее в городе
нет ни родных, ни близких, спрятала аккуратно две крас-
ненькие, данные ей капитаном, и вышла в кухню к Мавре,
с которой она, несмотря на стычки, всегда делилась ра-
достями и горестями. Долго еще в горницу капитана
доносились два певучих голоса, ворковавших сдержанно,
но удовлетворенно, причем чаше всего долетало до его
слуха слово «полковница». Он же взял лист бумаги и
начал составлять список желательных гостей. В сущ-
ности, он мало дружил со своими сослуживцами, имея
нрав спокойный и домоседливый и не желая никуда
выходить из дому, где такой покой и уют умела ему
устроить вдова Захарчук, в которой был только один
недостаток, — это то, что родом она была из Киева. Он
как-то сам не заметил, как постепенно полная и теплая
рука Домны Ивановны отвела его не только от знако-
мых, от офицерского собрания, от семейных сослужив-
цев, но даже создала ему круг приятелей, довольно раз-
ношерстный, где капитану было свободно, не надо было
стесняться и сдерживаться. Он осел, а, может быть, и
опустился и сам себе даже представлялся далеко не тем
несколько тучным, спокойным, но бравым, с извест-
ными порывами и стремлениями, капитаном, каким
был года три тому назад. Теперь какие же стремления,
какие порывы? вот производства, часы, пельмени за
обедом... ах, да, теперь у него есть любовь, настоящая,
крепкая, основательная и спокойная любовь! Не лучший
ли это из порывов?

Капитан встал и погляделся в небольшое заркальце
над умывальником. «Немного обрюзг, как будто, но
это от спокойной жизни, нужно больше ходить пешком,
хотя бы по бульвару». Затем он сел и быстро написав
на листке: «Кирьянов Паша, Завьялов 2-ой Кеша», оста-
новился и задумался. Кого же еще приглашать, неужели
Пашей и Кешей и ограничиваются его личные, неофи-
циальные приятели? Подумав, он прибавил «отец про-
топоп; Савел Тихонов, лабазник; Печковские супруги».
Последних Евграф Ильич поместил, так сказать, для
души, потому что представительства никакого они ока-
зать не могли, будучи простой почтовой четой. Капи-
тан их ценил как людей молодых, благородных и чув-
ствительных. Притом, питая слабость опять-таки к
благородной и чувствительной музыке, он с большим
удовольствием всегда слушал, как госпожа Печковская
разыгрывала на разбитом пианино «Молитву девы» и
«О 8о1е гпю». При этих пьесах капитан неминуемо вспо-
минал свое детство, свою мать и имение под Порховым;
конечно, его мать не играла еще «О 8о1е гпю», но очень
часто «Молитву девы». Ария Макса из «Фрейшюца»
была второю любимицей маленького Граши. Даже
когда он приезжал уже кадетом по летам в Маточкино,
скромный сельский дом ему казался особенно привле-
кательным и привольным. Как сладко было загорелому
малышу прижаться нежно к плечу матери, когда она уже
ослабевшими пальчиками играла арию Макса. Ах, она
была благородная и чувствительная женщина, бедная
мама, вечно ходившая в вязаных косынках и с очками на
лбу! Таких женщин теперь уже нет, а если и есть, то
играют они где-нибудь среди Порховских болот забы-
тые арии, — и никто их не слышит и не видит. И Граша
слушал, мечтая, будто и не он четверть часа тому на-
зад дрался, лазил по лопухам и крапиве, вваливался в
пруд, съедал за завтраком по десяти котлет, — словом
был кадет как кадет. Все это не с такою же силой, но с
остротою навсегда утраченных вещей, чувствовал вновь
капитан, когда жена почтового чиновника садилась за
старое пианино и начинала «Молитву девы», слегка от-
кинув небольшую голову в русых локонах.

Не удивительно тогда, что Евграф Ильич любил су-
пругов Печковских и притом любил именно для души
и для воспоминаний, потому что сама по себе эта чета
ничего особенного не представляла даже на тусклом
фоне глохлого города.

Отец протопоп и почтенный лабазник были гости
совершенно другого значения и назначения: это были
чисто декоративные фигуры, приглашаемые из тактики
и политики и скорее для удовольствия Домны Ивановны.
Вот Паша и Кеша, те были веселые ребята, рубаха, душа
на распашку, главную привлекательность которых со-
ставляла их неискоренимая беззаботность и ничем не
смущаемое благодушие. Кроме этих приятных качеств,
кажется, никаких свойств за этими бравыми поручиками
не замечалось, так что не только капитаном, но и всем
городом господа Кирьянов и Завьялов 2-ой считались
гостями и знакомыми крайне желательными на всех об-
щественных собраниях, независимо от того, собирался
ли женский пол, или мужская компания, потому что и
танцовать, и ухаживать они оба могли так же, как пить
и играть в карты. Дебоширства же, долги и частные
посещения веселых кварталов им в вину не ставились,
так как нисколько не уменьшали их благодушия и, еще
более, беззаботности, которые, главным образом, и
составляли их добрую славу. Не будем утруждать чи-
тателя описанием их наружности, потому что ничего
замечательного в них не было, а были обычные русские
лица добрых малых.

Когда капитан показал Домне Ивановне список лиц,
которых он желал бы пригласить на вечер, та несколько
удивленно, но достаточно спокойно заметила. «Только-
то? маловато, Евграф Ильич, право, маловато. Будто
вы скрываете от людей, что на мне жениться собира-
етесь. Не ожидала я этого от вас».

И вдова умолкла, подавив вздох. Капитан закипятил-
ся.

«Как вам не грех так думать, дорогая! Ни от кого я
этого своего намерения не скрываю и никого не боюсь,
но рассудите сами, кто же еще у нас есть близких? Если
вы кого припомните, я вам буду крайне признателен,
но я никого не знаю больше. По правде сказать, мне,
кроме вас, никого не надобно».

— Дай мне, кроме вас, никого не надобно, но ведь это
такой исключительный случай, не каждый год случа-
ется; притом же вы не кто-нибудь, вы теперь — лицо,
скоро полковник, неудобно жаться, хоть бы кого из на-
чальства позвали.

«У меня теперь одно начальство, это — вы, Домна
Ивановна, а потому сами и решайте, кого еще позвать.
Прошу вас», галантно предложил капитан, и даже рас-
шаркался.

— Да мне-то что? мое дело — сторона. Вам виднее!

«Нет, пожалуйста, сделайте одолжение!»

Госпожа Захарчук взяла бумажку, аккуратно сложи-
ла и, положив ее в карман, отправилась совещаться с
Маврой, но, кажется, и вдвоем они не могли решить этой
сложной задачи и обратились не то к почтальону, не то
к сидельцу из мясной лавки, потому что дня через два
список был возвращен капитану с прибавлением, напи-
санным огромными каракулями. В добавочном списке
значились почтальон, сиделец, штук семь каких-то, со-
вершенно неизвестных капитану личностей, а кроме
того, действительно, полный состав начальства, как
гражданского и военного, так и духовного, вплоть до
полкового командира Дрейфлейш, который не только
пять лет, как был переведен в другой город, но поспел
уже благополучно скончаться. Капитан посмотрел но-
вый список и спросил:

«Куда же мы их всех посадим? У нас и места-то не
хватит на такую компанию»

— Не беспокойтесь, Евграф Ильич, я уже все приду-
мала: теперь время теплое, можно и в палисаднике за
домом столы накрыть; даже лучше будет: воздуху боль-
ше, проворно отвечала Домна Ивановна.

Капитан просмотрел еще раз бумажку, вычеркнул
покойников и проворчал: «Вы бы уж и Скобелева заодно
пригласили. Только к чему все это, дорогая? повторяю:
мне, кроме вас, никого и ничего не надобно».

— А вот и неправда, вот и врете! — с неожиданною
резвостью подхватила вдова, — а чины надобны, день-
ги надобны, часы надобны? Не надобны были бы, не
выписывали бы.

— «Не надобны».

— Ну, вам не надобны, так мне надобны, вот и все
— и она даже пристукнула полною ручкой по столу, у
которого стояла.

Рассуждения вдовы Захарчук были вполне правильны,
потому что, действительно, в небольшом палисаднике с
тремя яблонями было не только просторнее, чем в самой
большой комнате, но было вообще достаточно про-
сторно, так что свободно разместились все званые гости:
известные и неизвестные, замечательные и ничем не
выдающиеся; кушанья подавали из окон дома, а с грядок
слегка веяло резедой и левкоем.

Нужно оговориться, что многие из начальников, даже
находившихся в живых, не посетили капитанской вече-
ринки к большому огорчению не только вдовы Захарчук,
но и самого Евграфа Ильича, так что главную массу,
если можно так выразиться, публики составляли именно
разные незнакомцы, изобретенные стараниями не то
почтальона, не то сидельца из мясной.

Внимание беспристрастно делилось между удивитель-
ным пирогом, новыми часами, предстоящим производ-
ством и наступающим бракосочетанием. Но, очевидно,
нельзя всего предусмотреть, даже происходя родом из
города Киева. Кто бы мог предвидеть, что после полу-
торамесячной засухи именно сегодня разразится над
городом такая гроза с ливнем? Конечно, по теории веро-
ятностей, всегда нужно полагать, что чем дольше про-
должается одно и то же состояние, тем скорее наступит
его конец, но в людях еще сильнее сила привычки, и нет
никакой возможности, например, убедить горожанина,
собирающегося провести лето в настоящей русской
деревне и до смерти боящегося пожаров, что нужно ему
ехать в ту именно деревню, которая только что пого-
рела, потому что подряд гореть два раза вряд ли она
станет.

Конечно, он поедет в то село, где старожилы пожа-
ров не запомнят, и конечно, тотчас же подвергнется.
Но такова сила привычки. И Домна Ивановна могла
бы сообразить, что раз более шести недель не было ни
капли дождя, так что на площади даже совершали мо-
лебствие на этот предмет, — значит, скоро жар сменится
грозою

Но не будем углубляться в неведомое, а ограничим-
ся только сообщением, что в самой середине трапезы,
праздник капитана был нарушен сильной грозой. Под-
нялся вихрь, закрутилась пыль, щепки, бумажки, за-
хлопали рамы и двери, полетели шапки, развешенные
гостями на яблоне, вдали прогромыхало, будто исправ-
ник проехал по мосту, где-то звякнула посуда, и первые
крупные, как плевки, капли упали в борщ отца прото-
попа. Все пришло в необычайное смятение, как бы в
подражание смуте, начавшейся в природе: поднялся го-
мон и крик, едва слышимый за раскатами грома; гости
сами помогали уносить посуду и стулья в дом, совали
тарелки с борщом на открытые окна, откуда не одна
снова валилась на голову поставившего ее, кто отыски-
вал свою шапку, кто без шапки спасался, кто дожевывал
ватрушку, а нашелся и такой ловкач, который, стоя на
самом ливне, ругал неповинного ни в чем отца прото-
попа.

«Намолили! черти полосатые, что бы на завтра отло-
жить, нет, сегодня непременно понадобилось! приспичи-
ло. У, долгогривые, чего только начальство смотрит!»

Так он орал всякую безлепицу, а отец протопоп, подо-
бравши одной рукою ряску, поспешно удалялся, пома-
хивая другою и растерянно бормоча: «никто, как Бог!
никто, как Бог! что ты, друг, ропщешь?»

Когда, наконец, все именитые и не именитые, но одина-
ково мокрые, опомнились под кровлей, получив возмож-
ность лишь из закрытых окон следить за дальнейшим
развитием стихийной неурядицы, началась другого рода
сложность и затруднение. Дело в том, что всех участ-
ников невозможно было совместить за одним столом,
так что решено было чистую публику расположить в
гостиной, а серую отослать на кухню. Тут-то и подня-
лось местничество и разная глупая кутерьма. Кухонные
гости обиделись и выражали довольно явно свое неудо-
вольствие, часть привилегированных посетителей тоже
чем-то оскорбилась и перешла самостоятельно в низший
разряд, так что в горнице осталось только два началь-
ника, Кирьянов и Завьялов, совершенно мокрый отец
протопоп и, почему-то, почтальон Ермолаев. Лабазник
же совсем куда-то пропал в общей суматохе. Но так как
угощение и питье было совершенно одинаково на обеих
половинах, то скоро вся разница сгладилась, все стали
ходить от стола к столу, целоваться, так что вышло еще
веселее, чем если бы сидеть всем за одним столом.

Даже лабазник снова откуда-то появился. И всем было
так хорошо и свободно, что даже позабыли о главном
поводе всего увеселения, — и когда один из начальников
коснеющим языком произнес «за здоровье нареченных
жениха и невесты», то один из неизвестных, выпучив
глаза, сказал совершенно раздельно и даже очень гром-
ко: «это кто же невеста-то и жених? Дура-то эта толстая,
что ли нареченная?»
Все закричали «ура», оратора сократили, и капитан,
сжав руку зардевшейся Домне Ивановне, шепнул: «Вы —
моя жизнь». Потом все кончилось очень благополучно:
дождь прошел, вышло солнце, у калитки образовалась
огромная лужа, через которую положили тоненькую
доску, так что ходить можно было только по одному,
гости с доски валились, пачкались, обливали других, хо-
хотали и не могли встать, половина осталась ночевать,
лабазник снова пропал и только утром вылез из курят-
ника; танцовали, Паша и Кеша ходили купаться и звали
дам на пруд смотреть, — вообще было очень весело,
хорошо и прилично, и Домна Ивановна осталась до-
вольна.

На следующее утро, едва успел открыть глаза наш
капитан, как взорам его представился Паша Кирьянов,
сидевший на стуле у кровати.

— Ты что, Паша?

«Вот к тебе».

— Разве ты у нас ночевал?

«Нет, я из дому. Ждал, когда ты проснешься, не хотел
будить».

— Да который теперь час?

«Часов одиннадцать».

— Чорт, как проспал!

Паша промолчал, говорил он вяло и сонно, что совсем
не походило на обычную манеру разговаривать, так что
Евграф Ильич снова протер глаза, думая, не сонное ли
это видение, но Кирьянов так же продолжал сидеть на
стуле, на спинке которого висел капитанский китель.

— Як тебе с просьбой, — так же вяло сказал Паша.

«В чем дело?»

— Дай мне твои часы!

«Какие?»

— Новые, что ты выписал. На сегодня; завтра верну
тебе в целости.

«Зачем тебе? вот еще выдумал! еще испортишь, или
потеряешь».

— Зачем же я буду их терять или портить? а нужны
они мне для видимости. Сегодня вечер у Стекловых, хочу
за Катей поухаживать, так с часами удобнее, похваста-
юсь.

«Так ведь Стекловы знают, что часы мои».

— Не знают. Дай, Граша, пожалуйста; сын родится,
крестить к тебе пойду.

«Не знаю, не понимаю что-то, зачем тебе мои часы?»

— Сказал, что для форсу. Завтра утром верну, что с
ними сделается. Я их и заводить-то не стану, ты сам
заведешь и ключ у себя оставишь, как же я могу их ис-
портить? Дай, Граша, кумом буду.

«Что ты все про кума толкуешь? Не выспался еще,
какой-то чудной».

— Дай срок, я сам буду полковником. Часы-то где у
тебя лежат?

«Да ты что думаешь, что я тебе их дам?»

— Конечно: не захочешь же ты свиньей и скрягой ока-
заться.

«Ты пьян, кажется».

— Ни-ни. Так я часы беру.

Паша все время говорил сонно, будто из-под воды,
капитан дремал, и ему было лень соображать, зачем
Кирьянову нужны часы, почему он ему кум, и что все
это значит.

Вернее всего, что все это он видит во сне. Свиньей и
скрягой ему казалось особенно обидно оказываться. Он
сказал — только завтра обязательно принеси.

— Обязательно. Спасибо, кум. Я всегда говорил, что
ты не свинья, дай, я тебя поцелую.

И он наклонился, обдав капитана винным перегаром,
затем вышел боком в двери. Когда он брал часы и брал
ли их, Евграф Ильич не заметил и тотчас по уходе Кирья-
нова снова заснул, так что, когда он пробудился снова,
он не знал хорошо, видел ли он сон, или все это было
на яву.

Лишь когда он не мог нигде найти своих часов, он
уверился, что посещение Кирьянова было действитель-
ностью, хотя последний как-то странно вел себя и раз-
говаривал, а может быть, никакой странности не было,
а все это показалось капитану спросонья после выпитого
вина. Как бы там ни было, но часов Евграф Ильич не
нашел и Домне Ивановне об этом ничего не сказал, ре-
шив не расстраивать ее прежде времени, а подождать
следующего утра. Вдова Захарчук была несколько бледна
и все пила квас, отказываясь от еды, о вчерашнем вечере
отзывалась одобрительно, с приятностью вспоминая
различные эпизоды, часть которых даже ускользнула от
внимания Евграфа Ильича. Про часы как-то не вспоми-
нала, чему был очень рад озабоченный и рассеянный
капитан.

Конечно, читатель ни минуты не сомневался, что опи-
санный случай с часами отнюдь не был сном, и поручик
Кирьянов нисколько не похож на призрак. Спешим уве-
рить его, что и слова поручика были правдивы и без
всякой фальши. Семейство Стекловых действительно
существовало, и действительно на следующий день после
капитанской помолвки у них был назначен вечер, и Катя
существовала, в чем мог бы вас удостоверить любой
обыватель нашего города, особенно если ему не больше
двадцати пяти лет, а еще лучше, если он воспитанник
местного реального училища. Вы бы легко могли ее
видеть летом на бульваре, зимой на катке, вы бы не
обратили не нее, пожалуй, своего внимания, потому что
она ничем не отличалась от прочих гимназисток, но
было правдой и то, что поручик действительно за нею
ухаживал и в этот вечер собирался нанести решительный
удар отчасти при помощи капитанских часов. В одном
он ошибся, это в том, что Стекловы будто бы ничего
не знают о посылке от Павла Бурэ: Катя знала не только
о существовании этого мужского украшения, но ей даже
был известен внешний вид капитанского хронометра.
Поэтому, только что Паша Кирьянов беззаботно вынул
часики, показывавшие тоже не менее беззаботно поло-
вину девятого, как девица Катенька нежным голосом
прощебетала:

«Что это, у вас часы Маточкина?»

— Нет, это мои, простите.

«Покажите-ка?» — и барышня наклонилась, рассма-
тривая венок из Пеигз де Ыюе.

«Совершенно такие же, как у Маточкина, и тоже от
Бурэ».

— Я выписал себе точно такие же, — проговорил Кирь-
янов, благодаря судьбу за то, что они сидели под гус-
тым кустом сирени, тень которой сделала незаметным
густой румянец, покрывший щеки поручика. Неизвестно,
поверила ли офицеру гимназистка насчет часов, но в
этот вечер держалась львицей и бессердечной кокеткой.
Потому вполне понятно, что Кирьянов, вместо того,
чтобы нанести решительный удар, попросту напился и
отправился с Завьяловым вторым в веселый квартал
под красный фонарь, где вполне оценили обновку пору-
чика, а его самого уже давно имели случай оценить.

Капитан, весь день трепетавший, как бы мысли Домны
Ивановны не устремились на отданные часы, нарочно
лег спать спозаранок, сославшись на нездоровье. Но сон
не приходил сомкнуть его глаза: то ему представлялось,
что невеста его ночью захочет еще раз взглянуть на не-
ведомые цветы, вьющиеся по золотой крышке, то у него
являлось беспокойство, что Паша часы потеряет, то он
себя корил за то, что так легкомысленно расстался с
ними, хотя бы на время, ставя это в какую-то таинствен-
ную и не сулящую ничего доброго связь с грозою, сопро-
вождавшей его помолвку. Поистине никогда еще капитан
не испытывал такого беспокойства и, в сущности, по
таким пустякам. Как бы там ни было, как ни говорил
здравый смысл Евграфу Ильичу, что расстраиваться не
из-за чего, что Кирьянов, конечно, беспутный малый, но
не вор и не мошенник, но заснуть он не мог до самого
утра, то вставая, то снова ложась, то куря, то считая в
уме до тысячи. Часов в семь он вскочил и, воспользовав-
шись отсутствием вдовы, ушедшей на базар, бросился
на квартиру своего приятеля. Тот еще спал, разные при-
надлежности туалета валялись в живописном беспорядке
окрест, но часов нигде видно не было, портсигар, зажи-
галка бульдогом, продранное портмонэ, — а часов нет.

«Верно, спрятал куда-нибудь» — утешил себя капи-
тан и сел на стул у кровати дожидаться, когда Кирьянов
проснется, так что первое, что встретил еще не совсем
проснувшийся взгляд поручика, был капитан Маточкин,
сидевший у его постели.

«Ты что, Граша?»

— Ничего. Часы-то целы?

«Фу, как ты меня напугал. Ну, разумеется, целы, что
с ними делается. А я вчера здорово закутил».

— Где же?

«У Семеновны».

— Я спрашиваю, часы-то где?

«Вот пристал со своими часами, тут где-нибудь, они
мне вчера и не понадобились, Катя сразу узнала, что это
твои; она продувная девчонка и кокетка притом первый
сорт».

— Я смотрел уже, тут ничего нет.
«Постой, я сам поищу, тут так наворочено, что ничего
не найдешь».

Поручик встал в одном белье, всклокоченный, и стал
шарить по столу, по всем карманам, ругаясь и не нахо-
дя, потом он перестал ругаться и стал рыться в ящиках
стола, комода, киоте, под кроватью, под подушкой,
даже в ночном шкапике. Наконец, сев снова на кровать,
произнес, улыбаясь:

«Ты сам, Граша, может быть, куда-нибудь их спрятал,
пока я спал, — так ты скажи, потому что шутки плохи».

Капитан только молча пожал плечами. Тогда поручик
снова начал искать по всей комнате, даже по коридору
шарил, — ничего.

— Да ты их снимал где-нибудь?

«Нигде не снимал, так в брюках и оставались. Не ина-
че, как у Семеновны вывалились, сейчас туда поеду. Не
помню, с кем я там и был-то: с Кларкой или с Лизкой.
Семеновна отдаст, посулить ей красненькую, она найдет,
из-под земли выкопает. Ты не беспокойся, я мигом сле-
таю, ты меня подожди, я сейчас. А то, может, вместе
поедем?»

— Зачем же я поеду в такое место, да еще днем? я —
жених, как-никак.

«Да, правда, неудобно; тогда подожди меня, я сейчас
вернусь и, наверно, привезу их, она — шельма, Семе-
новна-™».

Капитан сидел почти все время на том же месте, пока
Паша не вернулся, то-есть, часа два. Он почти ни о чем
не думал и даже удивлялся, что такой вздор может его
волновать. Куда же, в самом деле, денутся часы? Ведь
это не Париж, не Нью-Йорк, в самом деле! Все жители
наперечет, хотя прошлый год пропала у почтмейстера
бобровая шапка, так ее и не нашли, у отца протопопа
вывезли сундук с платьем из кладовки, тоже не отыс-
кали. А теперь особенно, цыгане тут близко останови-
лись, они золотые вещи любят, сбыть легче легкого.
Наверное, Домна Ивановна с обедом заждалась, как
ей-то сказать? Мне-то ничего, а неизвестно еще, как она
к этому отнесется. Пробовал читать «Даму с мертвой
ногой», — еще тоскливее стало. Кирьянов приехал тоже
расстроенный, вошел в комнату, не снимая фуражки, и
не говорит ни слова, будто запыхался. Наконец, закурил
и произнес:

«Ничего не нашли. Всех девок перебудили, везде ла-
зили, — ничего: как сквозь землю провалились, но ты
не горюй, а ручаюсь тебе, что мы их отыщем, весь го-
род вверх-ногами поставлю, а отыщу. Верь этому, как
тому, что я — Павел Кирьянов, спуска не даю, пусть
сама Катенька Стеклова стащила, все равно пощады
не жди.»

Паша воодушевился и будто повеселел. Капитан спо-
койно заметил: «Полно куражиться, пойдем к полиц-
мейстеру, да к мировому; только одно неудобно, если
узнают, что меня в хорошем месте обокрали. А между
тем, часы-то мои, а не твои, так что заявление придется
от моего лица подавать».

«Это вздор: меня обокрали, я и ищу, а часы тебе воз-
вращу».

— Там спросим, как это сделать — ответил вяло Ев-
граф Ильич, и оба приятеля вышли вместе.

Кирьянов оказался совершенно прав. Наш город, это
вам — не Париж, не Нью-Йорк, а добродетельная про-
винция, где все жители наперечет, и где полиция быстра
и отменна. Очень скоро и вор и пропажа нашлись, и
вором оказался не цыган, не какой-нибудь Джэк-потро-
шитель, а простая тринадцатилетняя девчонка, жившая
в услужении у Семеновны. Она никуда не успела или не
сумела кражу сбыть, и часы преспокойно лежали у нее в
тряпках. Итак, все кончилось, по-видимому, благопо-
лучно: порок был наказан, добродетель торжествовала,
часы были возвращены, девчонку посадили, причем
казалось только одно удивительным, почему об этом
событии говорили слишком много, притом вкривь и
вкось; вероятно, потому что сами участники истории
не любили о ней распространяться.

Девчонке не приходилось много разговаривать, а на-
шим приятелям тоже представляло немного интереса
вспоминать все-таки несколько скандальный случай.
Особенно не любила об этом вспоминать вдова Захар-
чук; она даже к самим часам стала относиться как-то
подозрительно после того, как они побывали в веселом
месте. Бывало спросить: «который-то теперь час?»

Капитан вынет часы и скажет: «По моим без четверти
три».

А вдова ему с укором и запустит колкость:

«Уж вы помалкивайте с вашими часами, бесстыдник!»

— Позвольте, дорогая, да причем же я-то тут? Вы
знаете, что я перед вами ни душой ни телом не виноват,
а чист, можно сказать, как первобытный младенец. Так
что мне ваши слова довольно странны.

«Полноте, Евграф Ильич, я не хотела вас обидеть, я
пошутила, а часы-то все-таки опоганились, и прока в них
не будет, поверьте; вы уж их лучше продайте».

— Какой вздор! выписывать из Петербурга часы для
того, чтобы продавать их за бесценок. Да и потом, кому
же я их продам?

«Да хоть тому же Кирьянову: он человек холостой, за
барышнями ухаживает, ему часы даже больше к лицу,
чем вам; вам скорее соответствуют серебряные, боль-
шие, и перстень с печаткой, как вы человек солдиный,
и можно сказать, наполовину женатый».

— Бог знает, что вы говорите, дорогая; неужели из
того, что я завел золотые часы, кому-нибудь может
прийти в голову, что я собираюсь волочиться или зани-
маться тому подобными глупостями?

Положим, Домна Ивановна такого подозрения не вы-
сказывала, но, может быть и имела его в голове, так
что капитан попал в точку, потому что вдова, лукаво
опустив глаза, заметила не то шутя, не то серьезно:

«Бог Вас знает, Евграф Ильич, что вы собираетесь
делать».

— Жениться на вас собираюсь, — вот и все пока.

«Благодарствуйте, что не отдумали», ответила Домна
Ивановна обиженно и низко наклонилась над малорос-
сийским полотенцем, которое она вышивала.

Но госпожа Захарчук напрасно обижалась и беспоко-
илась, если ее обиды и беспокойства касались предсто-
ящего бракосочетания, потому что капитан ни минуты
не думал изменить своего решения и уж отнюдь не пред-
полагал заниматься флиртами.

Тем не менее и к часам и к поручику Кирьянову он
почувствовал некоторое охлаждение; часы лежали все
время на столе в футляре, даже иногда незаведенными,
а к Паше капитан стал заходить реже и встречал его не
с прежним безоблачным радушием. Даже Домна Ива-
новна заметила это и говаривала иногда: «Что же вы,
Евграф Ильич, часов-то не носите? выписали вещь, и так
зря она лежит», — или: «что-то давно вы у господина
Кирьянова не были, нехорошо так друзей забывать, ведь
не так много у вас приятелей-то, изменчивый вы человек,
как я посмотрю, непостоянный».

— Я человек не изменчивый и не непостоянный, а мне
никого, кроме вас не надобно, потому я и сижу все дома,
а Пашу я достаточно в полку видаю.

Тем не менее, как было и раньше условлено, в шафера
Паша Кирьянов был приглашен вместе с Завьяловым
вторым. Бракосочетание мало чем отличалось от по-
молвки в смысле домашнего времяпрепровождения;
конечно, была большая церковная церемония, которая
производила тем более серьезное и чинное впечатление,
что и жених и невеста были не детьми, которым больше
к лицу в куклы играть чем венчаться, а людьми вполне
взрослыми, солидными и рассудительными.

Все обещало прочное и надежное сожительство, тем
более, что невеста была даже вдовою. А дома так же
были накрыты столы под яблонями, так же кушанья
подавались из окон, были приблизительно все те же
лица, с тою только разницею, что праздник не был на-
рушен никакими атмосферическими явлениями вроде
грозы, смерча, наводнения или землетрясения. Все про-
шло спокойно, солидно и благонадежно, как и сама
свадьба. Конечно, для самих действующих персонажей
было еще отличие от помолвки, что они, наконец, дей-
ствительно соединили свои жизни для того, чтобы даль-
ше идти нога в ногу до последнего часа.

Но хотя капитан и не был влюбленным мальчиком,
однако слегка забилось у него сердце и почувствовалось
некоторое щекотание в горле и носу, когда все гости
разошлись и он остался вдвоем с Домной Ивановной за
разоренным столом под потемневшими яблонями.

Из печального размышления его вывел голос Домны
Ивановны, мелодически пропевший: «В дом пора, Ев-
граф Ильич, поздно, да и сыро становится».

Стол уже был совсем убран, свечи унесены, только
звезды жалко виднелись через ветки яблонь, какие-то
робкие, простенькие, провинциальные звезды, вдали
лаял пес, и на реке перекликались рыбаки. Домна Ива-
новна стояла у скамейки, где сидел капитан, близко-
близко, в сиреневом подвенечном платье, но без фаты,
и говорила тихо и певуче, будто совсем не те слова,
которые слышались.

«Пора домой: поздно и сыро».

Отвечая не то на те слова, которые неслышно гово-
рились его женою (как странно: женою!), не то на свои
собственные мысли, капитан произнес тихо и серьезно:

«Пойдемте, Домна Иваоновна; нам нужно идти вме-
сте; поверьте, я очень счастлив. Очень, очень. Остальное
все — вздор».

И он поцеловал церемонно руку своей жены; та не-
сколько удивленно взглянула на него и пошла с ним к
дому, высоко подбирая сиреневое платье, так как трава
была росиста к утру.

В назначенный день Евграфа Ильича Маточкина не
произвели. Как это могло случиться? Не знаю, но его не
произвели; служба была безпорочна, было старшинство,
но производства не воспоследовало. «Невероятно, но
факт», — как пишется в плохих газетех.

В критические минуты жизни ярче выступают разли-
чия темпераментов. Так и теперь: конечно, капитан был
поражен этой неприятностью, если не несчастием, не
меньше своей супруги, но выражали свои впечатления
они совершенно неодинаково, когда, перечитав три раза
«Инвалид», и тот и другая убедились, что никакого про-
изводства капитану Маточкину нет. Сам капитан как
бы остолбенел и после долгого размышления произнес:
«Странно! ну что же делать!?»

— Не странно, Евграф Ильич, а возмутительно, под-
ло, низко. Что же это такое: Бабенчикова произвели,
Дунаева произвели, всякую шушеру произвели, а вас нет.
Жалко, что я — не газетчик, такую бы статью написала.
Тоже порядки называются! Немудрено, что всякие соци-
алисты и манифестанты плодятся: человек почтенный,
женатый, честно трудится, спину гнет, корпит верой,
правдой, а ему хоть бы плюнули.
В голосе Домны Ивановны дрожал металл, как слу-
чалось, когда она на кухне обличала продавцов, обсчи-
тавших на гривенник, или давших несвежую дичь. И,
вместе с тем, казалось, что ее негодование касается
каким-то образом и самого капитана, которого она с
таким жаром отстаивала. Это особенно стало ясно, ког-
да капитан, обняв свою негодующую капитаншу, сказал
печально и примирительно:

«Стоит ли об этом говорить? Люди вообще неспра-
ведливы и рассеянны, подвержены разным совершенно
случайным влияниям, а начальство не есть нечто отвле-
ченное, а тоже состоит из людей, — чему же тут удив-
ляться и на что негодовать? Дойдет очередь и до меня».

Домна Ивановна, очевидно, почувствовала философ-
ское значение капитанской речи и, вместе с тем, его не
одобрила, потому что заметила довольно сердито и да-
же запальчиво:

«Так рассуждать, нужно в монастырь идти, а не с
людьми жить. Сидеть да ждать у моря погоды, — заня-
тие на любителя. Если у вас святая душа, конечно, вы и
не три года, а десять можете прождать, а я в монастырь
не собираюсь, и мне ждать тяжко. Теперь что же? Мне
совестно будет на улицу показаться, «полковницей»
дразнить станут. Коли вы так терпеливы, так и со свадь-
бой могли бы не торопиться, подождали бы до произ-
водства; душа у вас святая, а до других дела нет, хоть
их тут с грязью смешают».

— Ну посудите сами, дорогая, что же я могу поделать?
Подождем до следующего производства; мне очень
жаль, что вам из-за меня приходится переносить такие
неприятности, но, право же, я не виноват.

Домна Ивановна презрительно промолчала, потом,
глянув на тикавшие, как ни в чем не бывало, часики,
добавила злобно:
«Часы тоже завел не по чину, капитану золотых часов
и носить-то не полагается!»

— Бог знает, что вы говорите, дорогая, — молвил,
вздохнув, капитан и тоже умолк.

Но в самом деле, почему капитана Маточкина не про-
извели, когда у него было и старшинство, и служба, и
все такое?

Конечно, в рассуждениях капитана о естественных
слабостях начальства была известная доля благодуш-
ного философствования, но, что бы он сказал, если бы
узнал, что повредили ему часы? Как часы? Именно часы
от Павла Бурэ? Да, часы от Павла Бурэ, что на Невском
близ Казанского. Полноте, ведь вы же рассказываете,
как сами сказывали, современный анекдот, а не сказку
из тысячи и одной ночи, где причины не имеют никакой
связи со следствиями и наоборот. Какое же отношение
могут иметь невинные часы к капитанской неудаче? Вы
меня можете упрекнуть в неправдоподобии, но действи-
тельно, это было так, как я говорю. Вот в чем дело.

Когда начальству, которое, как справедливо выра-
зился наш капитан, состоит не из отвлеченных величин,
а скорее представляет из себя конгломерат обыкновен-
ных существ, обладающих многими, если не всеми «че-
ловеческими, слишком человеческими» слабостями, —
когда этому начальству представили список лиц, име-
ющих быть произведенными в следующий надлежащий
чин, то оно, неизвестно почему заинтересовавшись фа-
милией Маточкина, вопросило:

«Какой это Маточкин?»

Тут подскочило расторопное сведущее лицо, которые
везде, к несчастью, встречаются и без которых не обой-
тись, и любезно отрапортовало:

«Маточкин, это, помните, у которого не так давно
история была с часами, и потом он женился на вдове
Захарчук».
Начальство подняло глаза недоуменно. «Какая вдова?
какая история с часами? Ничего не помню, потому что
ничего даже не слыхал об этом».

— Презабавная история: капитан Маточкин выписал
часы, и потом они пропали в веселом доме, их везде оты-
скивали, обвиняли разных личностей, судили, а потом
часы нашлись в собственной же квартире капитана.
Тогда много все смеялись этой истории и много гово-
рили о ней. А может быть, я и путаю; может быть, часы
принадлежали не капитану Маточкину, а были им взяты
на временное пользование, но, во всяком случае, он бли-
жайше замешан в этой смешной истории.

Сведущее лицо говорило весело и беззаботно, и све-
дения имело довольно приблизительные, как и все осве-
домленные люди, но начальство приняло как-то неожи-
данно серьезно весь этот рассказ, и окраска событий по-
казалась ему подозрительной и неприятной. Оно слегка
нахмурилось и проговорило укоризненно:

«Я не понимаю, Иван Петрович, как вы можете так
легкомысленно относиться к вещам отнюдь не безраз-
личным, особенно для военного ведомства. Рассказан-
ная вами история, хотя и не весьма определенна, но, во
всяком случае, бросает нежелательную тень на имя ка-
питана Маточкина. Конечно, я уверен, что это не более
как россказни, но, тем не менее, неудобно».

И начальство отложило производство ни в чем непо-
винного капитана.

Немного перемен принесли эти три года в семейство,
если можно так назвать одинокую супружескую пару,
Маточкиных. Они оба даже не постарели, будучи не пер-
вой молодости и сложения довольно плотного. Может
быть, Домна Ивановна стала прибегать к каким-нибудь
примитивным притираньям, чтобы сохранить свою при-
влекательность, но вид у нее был приблизительно такой
же, как и три года тому назад, когда она проплывала
по бульвару, или в собор, раскланиваясь приветливо и
милостиво со встречавшимися знакомыми. Когда она
утром вставала с постели и была в дезабилье, лицо у
нее бывало несколько желтовато, яснее чувствовались
мешки под глазами, а щеки и белая шея казались не так
упруги, но, ополоснувшись наскоро холодной водою,
она снова и быстро принимала прежний вид цветущей и
зрелой красоты. Капитан же рос беспризорно, как лопух
у забора, но видимого ущерба от своей беспризорности
как-то не имел; сделался несколько тучнее и краснее
лицом, что не мешало, а, наоборот, даже увеличивало
известную бравурность его физиономии. Это была, дей-
ствительно, созданная друг для друга пара, но, конечно,
скорее полковничья нежели капитанская пара. Домну
Иановну и вправду некоторые называли полковницей,
но она была тактична не принять этого прозвища за на-
смешку и этим обезоружила выдумщиков, если только
они действительно хотели ее оскорбить. Хотя капитан и
далек был от догадок, какую странную и несчастливую
роль в его судьбе сыграли часы от Павла Бурэ, однако он
их держал как-то в забросе и почти никогда не заводил,
держа все время в футляре. Может быть, он так посту-
пал во избежание нареканий со стороны капитанши,
которая неминуемо говорила всякий раз, как злосчаст-
ные часы попадались ей на глаза:

«Ходят еще, негодяи, полковничьи-то!»

Но второй предмет опалы, Паша Кирьянов, был как-
то прошен и снова допущен к прежнему тесному обще-
нию. Положим, кроме работницы Мавры, служившей,
так сказать, сведущим лицом для низшего сословия,
господин Кирьянов был почти единственным звеном,
соединявшим Маточкиных с высшим светом. Вероятно,
по этой причине и взяла его под свое покровительство
Домна Ивановна, хотя капитан на него и не думал на-
падать. Но у капитанши с Пашей расцвела самая пла-
менная дружба; даже когда Евграф Ильич вовсе не был
нездоров и отнюдь не ленился, на бульвар, или в собор,
или к г. Печковским, Домну Ивановну сопровождал
Кирьянов; подержать ли шерсть, помочь ли выложить
варенье, сыграть ли в мельники — все Кирьянов да Ки-
рьянов. Разница в годах Паши и солидной капитанши,
испытанная бесшабашность первого и несомненная до-
бродетель второй исключали всякое подозрение, которое
могло бы явиться у человека более мнительного и менее
уверенного, нежели капитан. Ему же эта дружба служила
отчасти облегчением, потому что ему не всегда хоте-
лось покидать комнаты и показываться на люди, он все
больше и больше привыкал к философскому времяпре-
провождению, то мечтая над страшными английскими-
романами, то куря, то просто лежа на диване в полудре-
моте. Впрочем, он теперь пристрастился, несмотря на
негодование Домны Ивановны и работницы Мавры, к
одному занятию, которое, как ему казалось, может
заменить моцион и прогулки, — а именно, он стал за-
ниматься столярным ремеслом, выписал себе книг, ин-
струментов, хотел было взять урока три у местного
столяра Яшки, но тот так неукоснительно приходил на
занятия пьяным и так ревниво оберегал профессиональ-
ные секреты, что Евграф Ильич очень скоро отказался
от непосредственного обучения, предпочитая остаться
теоретиком и автодидактом. Капитан сделал даже соб-
ственноручно стол, который упрямо хромал и шатался,
как ни подкладывали подо все ножки сложенную бумагу.
Домна Ивановна сослала это капитанское произведение
на кухню к большому неудовольствию Мавры, которая
постоянно проливала на шатком столе то деревянное
масло, то что. И действительно, достаточно было бар-
хатного прыжка кухонного Васьки, чтобы со стола сле-
тело все, что бы там ни стояло. По летам капитан рабо-
тал в сарайчике, а на зиму все принадлежности пере-
таскивал к себе в горницу, где приятно смешивался с
запахом табаку и кожи запах свежих стружек и смолы.
После неудачи со столом капитан принялся за шкап, на
котором и застрял. Так шли дни за днями: капитан стро-
гал, бывал на службе, курил, мечтал и спал; капитанша
плавала по городу и квартире в сопровождении Паши
Кирьянова, госпожа Печковская играла «Молитву де-
вы» и «О 5о1е тю», Мавра стряпала, часы от Павла Бурэ
лежали в своем футляре — все три года, и если бы кто
заснул и проснулся через три года, не нашел бы никаких
перемен в нашем городе, если не считать детей, подрост-
ков и молодых людей.

О, у тех каждый месяц, каждая неделя перемены! Те-
перь я понимаю, почему в юности так непостоянны: как
же можно быть постоянным человеку, у которого чуть
не каждый месяц обновляется весь жизненный состав?
Положим, Петя любит Машеньку; через полгода у него
и кожа вся другая, и усы прибавились, и сам на вершок
вырос, и так как же можно ручаться, что эта новая кожа,
усы и лишний вершок тела (тела!) будут так же и то же
любить, что и прежние, а ведь любит не одно сердце, а и
кожа, и усы, и каждый телесный вершочек. В сорок лет
все установилось, прочно, штемпелевано, о чем же тут
беспокоиться? Просто Паша добрый малый, весельчак,
Домне Ивановне с ним занятно — что же тут удивитель-
ного, а тем более предосудительного? Не девочка же
она, и смешно было бы на старости лет изображать
каких-то Ромео и Джульетту!

Так время шло, пока в один прекрасный вечер Паша не
обратился из-за карт к дремавшему на диване капитану:

«Граша, ведь скоро производства».
— Да что ты, я и позабыл совсем.

— Вам, Евграф Ильич, хоть трава не расти; заспались
совсем, так ведь можно и царство небесное проспать —
проговорила капитанша.

— Да, брат, ты что-то обленился, — подтвердил и
Кирьянов.

«Да что же мне делать-то? Я служу, вот шкап скоро
смастерю», оправдывался вяло Маточкин.

— Видно, из вашей службы, как из вашего столярни-
чества ничего путного не выйдет. Кому это нужно!?
уродов каких-то понаделали, что дотронуться нельзя.
Да, видно, и служба-то ваша не больно кому нужна:
всех производят чуть не в генералы, а вы все в капита-
нах сидите.

«Вы несправедливы, Домна Ивановна, прошлый раз
Грашу не произвели по какому-то просто недоразуме-
нию; я уверен, что теперь ему дадут чин».

— Вашими бы устами да мед пить, а мне уж что-то и
не верится.

А я вот хочу переводиться в Польшу.

«Молодцом, Павел Николаевич, так и надо! что проку-
то на одном месте сидеть, цыплят что ли высиживать?
И потом сиди, не сиди, ни от кого благодарности не
жди; все-то голубчики — одна шайка!»

— Нет, отчего же? Я перевожусь, потому что мне
здесь понадоело. Посудите сами: я человек молодой,
холостой, ничто меня здесь не удерживает, хочется и
другие места посмотреть. Может быть, и хуже, да но-
венькое. Я — вольная птица.

Домна Ивановна слегка покраснела и вкрадчиво про-
изнесла:

«Неужели вас так-таки ничто здесь и не удерживает?
не жалко покинуть знакомых, друзей? всетаки привыкли
немного».
Кирьянов быстро взглянул на капитаншу и ответил,
слегка понизив голос:

«Может быть, вы и правы, дорогая, может быть, меня
и могло бы что-нибудь здесь удержать, но я не знаю, за-
хотела ли бы та особа удерживать меня сама?»

— Так уж совсем и не знаете?

«Совсем не знаю», подтвердил Паша, глядя откры-
тыми глазами, слегка опухшими от пьянства, на от-
крытую шею хозяйки. Домна Ивановна поправила ко-
сыночку и снова покраснела, а Кирьянов, помолчав,
произнес медленно и раздельно:

«Если бы я был уверен, то я бы знал, что никогда не
расстанусь, будь здесь, будь в другом месте, куда меня
закинет судьба. Никогда бы не расстался».

— Вот вы — какой! я и не знала.

«Да я — такой. А не знали вы, какой я, просто потому,
что к слову не приходилось, не говорили мы об этом с
вами никогда».

— Да и о многом мы с вами не говорили, Павел Ни-
колаевич.

— О многом я не говорил, потому что я Грашин друг
и не хочу его обижать.

Домна Ивановна поднесла было палец к губам, как
бы приглашая собеседника к молчанию, но тот глазом
указал на спящего капитана, который, действительно,
заснул под тихое воркованье неожиданной пары.

«Что же вы мне сказали бы, если бы не были другом
Евграфа Ильича?»

— Зачем вы спрашиваете об этом, будто вы не знаете
сами?

Домна Ивановна подошла совсем близко к Кирьянову,
продолжавшему сидеть, и, смотря в упор в его опухшие
слегка глаза, сказала:

«Я не знаю, право, я не знаю: вы меня пугаете, Павел
Николаевич».
Кирьянов продолжал молчать, тогда Домна Ивановна
наклонилась к поручику и неспеша поцеловала его в гу-
бы. Потом тихо спросила: «Правда, да?»

— Да, да — прошептал Кирьянов.

«Милый мой, что же вы молчали до сей поры?«

Читатели, простите мне вольную сцену только что
описанную, и не вините моих бедных героев, тем более.
Этот эпизод, разумеется, не характерен для доброде-
тельных провинциальных нравов и ничего решительно
не доказывает; притом, оба действующие лица не скры-
вались от мужа, который, хотя и в спящем виде, тем
не менее, здесь присутствовал; затем, они так долго
терпели молча; затем, в оправдание Домны Ивановны,
нужно еще заметить, что она была измучена долгим
ожиданием звания полковницы, и потому вполне по-
нятно ее некоторое охлаждение к нашему капитану. А
главное, что всего важнее, что после вышеописанного
диалога больше ничего и не воспоследовало: Домна Ива-
новна тотчас отошла от господина Кирьянова, а тот
продолжал сидеть, как бы не вполне сознавая, что про-
изошло.

Скажем больше, Паша не имел никаких не только
предосудительных, но даже определенных намерений,
когда вел свой разговор с капитаншей. Он просто вел
салонную беседу, обычную в нашем городе, и никак не
ожидал такого быстрого и неожиданного результата.
Конечно, он не принимал во внимание, что он имеет дело
не с девицей, вроде Катеньки Стекловой, а с почтенной,
солидной и, главным образом, добродетельной бывшей
вдовой Захарчук, а ныне супругой капитана Маточкина,
почти полковницей.

Чем же мы объясним себе поведение бывшей вдовы
Захарчук, ныне капитанши Маточкиной, почти полков-
ницы? Ведь она — не легкомысленный Паша Кирьянов,
привыкший ко всевозможным флиртам. Что же ее могло
подвинуть к таким странным речам и даже поступкам,
если поцелуй, данный постороннему мужчине, можно
считать за поступок? Конечно, мы могли бы уклониться
от объяснений, сославшись на то, что «женское сердце —
тайна», но даже если мы будем углубляться в причины,
то все же найдем в них немало таинственного и необъяс-
нимого.

Домна Ивановна была всегда женщиной рассудитель-
ной и сознательной и не то, чтобы она умела, как поется
в «Кармен», соединять «любовь с делами», а просто
даже любовных дел не предпринимала, не взвесив тща-
тельно все выгоды и невыгоды. Это происходило не от
меркантильности ее характера, а скорее от слишком
серьезного отношения к своим чувствам и к чувствам
других. Она не любила строить здания ни на чем, она
всегда предпочитала закладывать твердый фундамент и
выводить прочные стены, она не пустилась бы в откры-
тое море без руля и без ветрил, о, нет! Она всегда запас-
лась бы и картой, и компасом, и подзорной трубой, она
бы изучила заранее и фарватер, и рифы, и всякие «стрэ-
мы», — потому что она слишком добросовестно отно-
силась к себе и к другим. Эта щепетильность чувств
руководила ею при выборе и покойного Захарчука и ны-
не здравствующего Евграфа Ильича. И в глубине души
Домна Ивановна не могла не сознаться, что благоразу-
мие ее несколько обмануло; конечно, она нашла именно
то, чего искала, но она надеялась найти еще больше,
втайне она надеялась всегда на неожиданность какую-
то, которая далась бы ей в награду за ограниченность
ее желаний, и огорчалась, не встречая ее. Может быть,
чин полковника был этою желанной секретно неожидан-
ностью в истории с нашим капитаном; мы не знаем и
боимся, как бы наши объяснения не положили тень на
безоблачную фигуру очаровательной вдовы, выставляя
ее какой-то бессердечной интересанкой. Мы бы очень
этого не хотели не только потому, что вообще пристра-
стны к нашей героине, но, главное, потому, что это ни-
сколько не соответствовало бы действительности. Как
бы там ни было, к концу третьего года своего замуже-
ства с Евграфом Ильичем Домна Ивановна затосковала,
характер ее сделался менее ровным и она стала проявлять
известную нервность которая не совсем соответствовала
ни ее возрасту, ни ее положению замужней дамы. Может
быть, желание неожиданности больше, чем следовало,
больше чем хотела того капитанша, ею овладело, под-
караулив минуту усталости и маленького разочарования.
Но послушайте, какая же неожиданность могла заклю-
чаться для Домны Ивановны в поручике Кирьянове, ко-
торый и вообще был весь как на ладони? Вот уж предмет
где и когда угодно самый ожиданный! Ах, Боже мой,
да не в самом Паше искала капитанша неожиданного, а в
странности, сладкой дикости и какой-то унизительности
флирта, даже романа с самым известным, обыкновен-
ным, пошлым, если хотите, молодым человеком, кото-
рый был к тому же в полтора раза моложе ее. Притом
Домне Ивановне нравились, хотя она в этом себе и не
признавалась, его светлые волосы бобриком, слегка
припухлые, полупьяные глаза и гибкая, несмотря на из-
вестную плотность, фигура. Неужели Домна Ивановна
проявила хотя бы примитивную эстетичность в любви,
которой совершенно лишены женщины? Повидимому,
так; может быть, потому что она не была, повторяем,
увлечена. Не знаем, был ли увлечен и господин Кирья-
нов, потому что ничего предосудительного между ним
и Грашиной женою не произошло, и описанное нами
объяснение было, пожалуй, самым нескромным. Увле-
чения же Павла Николаевича редко не носили характера
явно предосудительного. А то, какое же это, к чорту,
увлечение: кормит, вздыхает, смотрит, руку жмет, да в
крайнем и редком случае поцелует! Роман не для Паши,
да, и между тем он как-то незаметно для себя поддавал-
ся тихим и тревожным чарам медленных обедов, долгих
вышиваний, неспешных прогулок и разговоров вполго-
лоса под храп спящего Граши.

Капитана Маточкина не произвели и второй раз; те-
перь причиной послужило первое непроизводство. На-
чальство, нахмурившись, заинтересовалось, почему ка-
питан не был произведен первый раз.

«Пустяки какие-то, история с часами: у кого-то часы
пропали и Маточкин тут был при чем-то. Сущие пус-
тяки, внимания не стоющие».

Начальство обиделось и внушительно проговорило
легкомысленному смельчаку:

— Вы напрасно полагаете, что на представления к про-
изводству могут влиять нестоющие внимания пустяки.
Поверьте, начальство состоит из серьезных и заслужен-
ных личностей, да-с. И вероятно, вся эта история была
менее невинна, чем вы себе представляете, и ваш фаво-
рит основательно ею скомпрометирован, иначе она не
могла бы повлиять на производство, потому что и стар-
шие не выжили из ума и могут сообразить, что надобно.

Что же оставалось делать легкомысленному собесед-
нику, как не проговорить с поклоном:

«Виноват, я далек был от мысли критиковать действия
начальства, притом же имею самые смутные сведения о
капитанской истории с часами; так, знаете, болтали:
язык ведь без костей».

— А чужой болтовни нечего повторять. Во всяком
случае производство капитана Маточкина следует при-
держать и произвести более точное расследование.

Так наш добрый капитан не был и второй раз про-
изведен, что было для всех и непонятно и еще более
подозрительно. Как это ни странно, но известие о вто-
ричной неудаче не так сильно поразило наших героев,
как можно было бы ожидать. Или, действительно, мож-
но ко всему привыкнуть, и всякие явления поражают
только неожиданностью наше воображение?

Евграф Ильич, не вставая с постели, крикнул: — Дом-
на Ивановна, вот комики-то, опять меня не произвели!
Уж не забыли ли совсем о моем существовании?

— Я так и думала. Не повезло вам, Евграф Ильич;
наверно уж до отставки придется ждать.

«А Кирьянов в Ленчицу переводится, видно, просился,
а мне ничего и не сказал, секретник какой!»

— А где это Ленчица?

«В Польше где-то, в Петроковской что-ли губернии».

— Так ведь они сказывали, что в Западный край хотят,
давно еще сказывали.

«Я не слыхал. А вот меня-то опять с носом оставили:
вот история-то».

— Ничего, не тужите, Евграф Ильич, и так проживем,
я уж привыкла в капитаншах числиться, в полковницах
даже как-то неловко бы себя чувствовала. Наверно, все
к лучшему. — Домна Ивановна говорила спокойно, но
слегка рассеянно, будто о соседях или дальних родствен-
никах, сама же пристально смотрела в окно на казначей-
ство, словно за ним, через него желая узреть далекую
Ленчицу. Больше всего негодовал и бранил начальство
Павел Николаевич, но тоже как-то официально, хлад-
нокровно бездушно, как ругается ломовой извозчик,
воображение которого притупилось от однообразных
выражений родного, материнского языка. Выждав ми-
нуту, когда капитан вышел из горницы, Домна Ивановна
подошла близко к Кирьянову и быстрым шопотом стала
ронять короткие слова; он отвечал так же, будто коно-
крады на ярмарке. Она сказала:

«Милый... уезжаете?»

-Да.

«А я?»

— Со мной.

«Нет, нет. Господи!»

— Конечно.

«А он?»

— Кто?

«Евграф Ильич».

— Граша?

«Да».

— Вздор.

«Нет, нет».

— Вот ваша любовь.

«Приходите сегодня в столярный сарай. Увидите, уви-
дите. Грех вам».

— Милая! когда?

«В семь».

— Милая!

«Тише, идет».

— Чорт!

И они быстро разъединились, будучи неопытными
героями, оба покрасневшие и рассеянные, когда капитан
снова вошел с тем же «Инвалидом» в руках.

«А вот я тут прочел забавное производство... Пом-
нишь Гультикова, с таким еще носом, Сережкой звали?
Так его в Верное загнали... Эх, вырвал самое нужное
место!.. Да что вы оба, как ошпаренные сидите?»

— Уж и скажете! я все о вашей неудаче думаю. Хоть я
и креплюсь, да вы думаете, мне это приятно? Как никак,
я ваша жена, мне ваши интересы дороги.

«А я о Ленчице мечтаю, не знаю, кому мебель про-
дать, не тащить же ее с собою?»
— Там жиды за грош обмеблируют. Ну, что думать,
пойдемте лучше обедать? Вы, Домна Ивановна, так рас-
строились, что и покормить нас позабыли. Не стоит,
дорогая.

Никогда еще не была так привлекательна, молода и
интересна Домна Ивановна, как в тот день за обедом:
румянец то густо вспыхивал, то нежно угасал на ее ще-
ках, карие глаза подернулись влагой и сияли, как звезды,
сквозь тюль, рот был полуоткрыт и позволял любо-
ваться белым рядом зубов, и голос звучал особенно
певуче, как пастушья свирель. Даже капитан обратил
внимание на возрожденную красоту своей супруги и
спросил, придвигаясь к ней ближе и обвивая рукою ее
плотный стан: «что с вами, дорогая, сегодня? Отчего
вы так цветете, как никогда? Можно подумать что вы
влюбились».

Снова зарево румянца залило лицо капитанши, быс-
тро угасло, оставив лишь розоватый отблеск, и Домна
Ивановна пропела, как горлица:

«Я не знаю, вам так показалось, Евграф Ильич, я как
всегда. А люблю я одного вас, вы это знаете, да и в кого
здесь влюбиться? Разве в почтальона? Я уж вашей фа-
милии срамить не буду».

И снова покраснела, взглянов украдкой на стенные
часы. Еще было далеко до семи, но Домна Ивановна не
находила себе места: то принималась за вышиванье,
которое сейчас же бросала, то зачем-то перебирала
посуду в буфете, то даже пела «Стоит гора высокая», то
выходила на крыльцо и смотрела на улицу, где проезжал
только водовоз, расплескивая воду из бочки на грязную
и без того дорогу.

И все движения ее, кроме прирожденной грации, при-
обретали еще новую одухотворенную прелесть, так что
одень Домну Ивановну в соответствующий костюм, по-
мести в подходящую декорацию, — и вы приняли бы ее
за Дидону, Джульетту, Франческу. О магия любви, о
сладкое предчувствие свиданья, вы из почтенной капи-
танши делаете, пусть на миг, пусть на короткий миг,
героиню! А что же ее Эней, Ромео и Паоло? Он слегка и
бессознательно волновался, будто перед парадом или
смотром, почистил свои принадлежности, провел щет-
кою по бобрику, затянулся, оправился, откашлянулся
и вышел гордо, насвистывая, будто он шел и не в столяр-
ный сарай. Но что до места? места освящаются людьми
и чувствами, а не наоборот.

Капитан тоже почему-то волновался, но приписывал
свое волнение служебной неудаче. В половине седьмого
Домна Ивановна накинула платок и сказала, что сбегает
к Печковским за выкройкой.

«Я тотчас вернусь, а вас не зову, чтобы не засижи-
ваться. Уж я вас знаю: сядете «Молитву девы» слушать
и растаете, а там чай да преферанс, так до ночи и про-
сидим, а мне хочется сегодня выкроить да к празднику
платье сшить».

Говорила она свободно и беззаботно, и улыбка сколь-
зила по ее томным губам.

«Не простудитесь, Домна Ивановна, в одном платке,
к вечеру прохладно стало, не июль месяц».

— Ничего, я бегом, всего два квартала.

«А я в горнице постолярничаю».

— Конечно, в горнице, куда в сарай идти с огнем: еще
пожар наделаете. Инструменты-то у вас все здесь? а то
я принесу.

«Все здесь» — отвечал капитан, несколько удивившись
торопливой предупредительности жены.

Домна Ивановна не так быстро вернулась, как пред-
полагала. Капитан кончил шкапную створку, хотел было
идти в сарай за новой доскою, да раздумал, рассчитав,
что слишком грязно, сейчас жена вернется, не стоит
приниматься; вышел к Мавре, велел ставить самовар и
стал накрывать на стол в ожидании Домны Ивановны.
А если бы он вышел за доскою, то увидел бы не только
красную осеннюю зарю, дробившуюся в незамерзших
еще лужах, а еще и то, что двери сарайчика были изнутри
заперты, и услышал бы сдержанный вздох, заглушенные
поцелуи и подозрительный шорох.

Но он ничего этого не видел и не слышал, и никто, к
удивлению, этого не узнал, так что и счастье капитанши,
и капитанов позор остались неизвестными.

И вечерняя заря дала место утренней, та же опять за-
катной, день шел за днем, однообразно и неизбежно, и
было странно, что какие-нибудь перемены возможны,
было непостижимо, почему люди старятся, умирают,
меняются, когда все в природе неизменно и неколебимо.
Но даже среди расчисленных звезд появляется иногда
беззаконная комета, наводя своим хвостом ужас на при-
выкшие к стройности души; так же бывают и события,
выводящие всю жизнь из нормы, из колеи, из предо-
пределенного течения. К таким событиям справедливо
можно причислить приезд в наш город высшего воен-
ного начальства и готовящийся смотр в его присутствии.
Конечно, комета эта была наизаконнейшая, а отнюдь не
беззаконная, притом без всякого хвоста, если не считать
человек шесть сопровождающей свиты, но впечатление
переполоха и даже некоторого ужаса были вполне ана-
логичны. Как это ни странно, но дамы живее всех отнес-
лись к предстоящему событию и стали нашивать себе
платьев, будто старый генерал собирался делать обзор
гардероба полковых жен, а не состояния российских
войск. Говорили, что генерал — человек строгий, весе-
лый, острый на язык и не без странностей, какими отли-
чались многие из отечественных полководцев, начиная
от Суворова вплоть до Драгомирова. Из уст в уста пере-
давали его острые словца и неожиданные резолюции, и
весь город волновался ожиданием. Наконец желанный
день настал. С своего места капитан Маточкин видел,
как постепенно приближалась по фронту к нему неболь-
шая шарообразная фигура, блестя эполетами и звездами.
Вот ближе, ближе; он уже видит толстый в красных
жилках нос, полные губы, насупленные брови и веселые
с холодным огоньком глаза; он слышит последнюю ос-
троту и улыбается, — как вдруг лицо генерала расплы-
вается в улыбку, и зычным на всю площадь голосом он
спрашивает: «Капитан Маточкин, тот, что часы украл?
Нехорошо! Как же это тебя угораздило? Вот и сиди в
капитанах, а брюхо-то полковничье. У врагов послед-
нюю пуговицу тащи, а у своих — ни-ни: не полагается».

Что же это: диакон анафему читает, колокола гудят,
гром, залп, пушки? Что это? Это ему говорят перед
всеми вора? Красно и зелено перед глазами, или это мун-
дир генерала, или новая шляпа Домны Ивановны? Уж
вдали кричат по фронту: «рады стараться». Неужели
это он возвращается в казармы? Господи! вор, он? ка-
кие часы? те старые от Павла Бурэ? они уж и не ходят
давным давно. Может быть сон? нет, ущипнул руку —
слышит. Домой идти? лучше в реку, где «Любочка»
пристает. Капитан вышел. Где он шел, какими улица-
ми, переулками, дорогами, он сам бы не мог сказать.
День был праздничный, мещане ходили стадом с гар-
моникой, постарше сидели на бревнах и за воротами,
лущили семячки, смеялись и бесцельно ругались, жен-
щины одеты ярко, играли в рюхи, попали в собаку, она
визжит и убегает, поджавши хвост. Отчего такое солн-
це? отчего он не голоден и не устал? а может быть, он и
устал. Садится у какого-то дома. Боже мой, да это его
собственный дом! сейчас выйдет Домна Ивановна, что
он ей скажет, как посмотрит ей в глаза? нет, не выходит,
видно, пошла его отыскивать Что скажет? все обратит
в шутку, ведь это же не более, как шутка. Оригинал —
старик-то. И потом, она же знает, как было дело, и все
поймет. Он вошел в горницы, полутемные от сумерек; по
полу валялись какие-то юбки. «Торопилась на смотр и
потом обо мне беспокоилась, потому и не прибрала.
Верно, очень была расстроена, а то ведь она очень акку-
ратная» — подумал капитан, как вдруг взор его упал
на клочек бумаги, положенный на столе. Зажегши лампу,
он прочел каракули карандашом:

«Евграф Ильич, простите, я уезжаю в Ленчицу, я
люблю другого и мне тяжело вас обманывать. А после
сегодняшнего случая жить здесь мне было бы нестер-
пимо. Вы уж меня простите, что ж делать? оба мы ошиб-
лись. Будьте счастливы и забудьте меня».

Капитан выронил листок из рук и долго сидел, не дви-
гаясь и не замечая, что лампа коптит во всю. Потом,
будто его что осенило, встал, подошел к комоду, начал
рыться и, вытащив футляр, вынул часы и бросил их на
пол. Затем, наступив каблуком на тонкую крышку, где
вилась гирлянда «Пеигз де №се», плотно нажал, еще, и
еще раз, пока стекла не брызнули и часы от страха не
затикали. И в этом тиканьи послышалось капитану не
то «Молитва девы», не то ария Макса, которую разы-
грывала разучившимися пальчиками его мать, когда
он мечтал подле нее, набегавшись по крапиве.
ЛЕТНИЙ САД

1. Дамы «из общества»

Мой приятель Поль был отнюдь не провинциал, не
наивный человек и даже не особенно молод, будучи мо-
им сверстником; единственною его странностью была
чрезмерная впечатлительность и упрямство некоторых
предвзятых мнений, и то это касалось только одной,
довольно специальной области. Потому меня не осо-
бенно удивило, когда однажды он вошел ко мне в оче-
видном волнении и доложил:

— Мне надоело возиться с девицами легкого чтения,
и теперь мое внимание будет единственно обращено на
дам из общества.

Зная определенные и не особенно разнообразные цели
его дамских знакомств, я нерешительно выразил сом-
нение, не будет ли несколько скучно обращать свое вни-
мание исключительно на дам из общества.

— Ты ничего не понимаешь! Теперь все изменилось:
они приятны, всегда шикарно одеты (ты знаешь, не
броско, не кокоточно, а с элегантным шиком), потом
образование!., знают всех современных поэтов, приятно
поговорить, пообедать...

— Но какая же дама из общества ни с того, ни с сего
поедет обедать с первым встречным?

— Любая, на пари!

— Да ты пробовал, что ли?

— Пробовал.

— У кого же ты познакомился с такой смелой дамой?

— Ни у кого, в Летнем саду.

— Разве там бывают дамы из общества?
— Почти исключительно!

— Ты, кажется, путаешь наши времена с Пушкинской
эпохой?

— Нисколько. Ты сам отстал.

— Не будем пререкаться. Как же ты познакомился:
просто подошел, раскланялся и пригласил обедать?

— Просто подошел, раскланялся и пригласил обедать.

— И она поехала?

— И она поехала.

— И это была дама из общества?

— Самая настоящая. Внучка известного генерала, вдо-
ва, имеет дочь четырех лет.

— Удивительно!

Но удивительного в этом ничего не было, так как на
поверку оказалось, что и фамилия обеденной дамы, и
дочь четырех лет, и покойный муж, и дедушка генерал
— все оказалось самой настоящей подлинности. Удиви-
тельным было только то, что, когда в следующее сви-
дание у Поля с генеральской внучкой произошло то, что
должно было произойти, последняя попросила пятьде-
сят рублей, а так как у ее кавалера в данный момент
было только сорок, за остальными десятью прислала
свою горничную ранним утром на следующий день. Ко-
нечно, она находилась во «временно стесненном поло-
жении», или как это печатается в газетных объявлениях?

Со следующими дамами Поль познакомился просто,
едучи параллельно им на извозчике, и сейчас же скромно
отужинали вместе. Их было две, очень милые, простые,
порядочные, воспитанные, у одной дочь четырех лет.
Деньги получали от какого-то деда, «спускавшего
живот» в Карлсбаде. Никаких ни пятидесяти, ни сорока
рублей им не было нужно, кроме нормальных трат на
ужины, билеты и автомобили.

Все было очень мило, пока, однажды, одна из них не
приехала к моему приятелю и очень сбивчиво ему объ-
яснила, что случилась задержка с дядиными деньгами,
что они не знают, как быть, что не может ли он, Поль,
их выручить, достать к завтрему шестьсот рублей.

Поль метался по всему городу, тщетно стараясь скрыть,
на что понадобилась ему такая сумма; конечно, не могло
быть и речи о каком-нибудь возврате со стороны милых
дам, даже сами они как-то несколько отделились после
пассажа, а скоро и совсем скрылись с нашего горизонта.
Они не уехали из Петербурга, мы не раз встречали их
там и тут в сопровождении каких-то почтенных господ,
но они всегда смотрели на Поля с таким видом, будто
он был сапожник, которому не доплатили, сказав, что
он испортил сапоги.

Вот все, что касается двух дам, как говорится в араб-
ских сказках.

На смену им появились две девицы, у которых уже не
было дочери четырех лет, так как обе были подлинными
девушками, притом богатыми невестами, так что, веро-
ятно, не только более или менее крупной суммы, но и
сорока рублей им нужно не было.

Не считая моего приятеля за человека настолько со-
лидного, чтобы причислить его к «женихам», они вели
себя с ним свободно, отваживаясь на вещи очень смелые,
строго соблюдая в то же время, так сказать, официаль-
ную девственность, потому что понятие девственности
(если только это — понятие, а не конкретнейшее состо-
яние) и целомудрия далеко не всегда совпадают. Они
были даже очень простые, милые и порядочные. Не
знаю, от чего и с ними разошелся мой приятель, и не
только разошелся, но на них и прекратил свои экскурсии
в область «дам из общества». Вероятно, потому, что
богатые невесты обошлись ему всего дороже. Но как бы
там ни было, однажды он явился ко мне очень расстро-
енным и произнес следующий монолог:

— Нет, довольно порядочных женщин, это — одна
канитель. Куда проще с девицами, с ними, по крайней
мере, все начистоту. Никаких разочарований, пережи-
ваний — ничего. Раз, два, три, налево, кругом...

— Конечно, это гораздо проще.

— Пойдем в Летний сад.

— Но, ведь, там бывают исключительно дамы из об-
щества?

— Встречаются и девочки.

Пошли. Действительно, большинство дам было под
«дам из общества» в синих (аШеиг’чиках, в черных ма-
леньких шляпах, в легком гриме, но разве этот последний
может что-нибудь доказывать?

Поль долго выбирал даму, менее других походящую
на порядочную. Она сидела в ярком туалете, сильно
подкрашенная, нога на ногу, с книгой в руках, одна. Не-
видимому, ее не очень смутило, что мы сели на ту же
скамейку. Поль, не отвыкший от обращения с дамами
из общества, начал разговор деликатно и литературно:

— Увлекательную книгу изволите читать?..

— Да, мне очень нравится.

Она подняла глаза от строчек французского романа.
Лицо у нее было обыкновенное, с милыми чертами и
большими подведенными глазами. Помолчав, Поль про-
должал:

— Вы часто здесь бываете?

— Почти каждый день. Мы живем недалеко.

Опять читает. Поль вынимает часы и говорит громко:

— Пора, пожалуй, обедать, как вы думаете?..

— Благодарю вас, я так зачиталась, что действительно
забыла о времени. Шесть часов? всего хорошего.

— Может быть, вы не откажетесь пообедать с нами?

— Зачем же я буду обедать с вами? Меня дома ждет
муж, и потом я вас, простите, совсем не знаю. Мне жаль,
что я ввела вас в заблуждение, но что же делать?

И она пошла к выходу, опираясь на кружевной зонтик.

Я не решился взглянуть на своего приятеля, и потом,
чтобы утешить его, произнес нерешительно:

— Ну, что ж, сегодня придется пообедать опять с
какой-нибудь дамой из общества.
ЛЮБВИ ГОСПОД ИВАНОВЫХ ОТЦА И СЫНА

Иван Ивнович Иванов старший был знакомым еще
моего отца. Он где-то служил, на ком-то был женат и
имел сына Ванечку. Лица обоих не были ничем замеча-
тельны: лица, как все лица, которые вы встречаете на
улице: нос, два глаза, рот, котелок, фуражка , — вот и
все. Впрочем, как говорится — по Сеньке и шапка. Таким
обыкновенным людям было бы даже странно иметь
необыкновенные физиономии. Скажу даже: несколько
неприлично. Ванечка, конечно, был гимназист. Так как
мы очень часто виделись, то оба Ивановы невольно слу-
жили объектами моих случайных наблюдений и даже
некоторых размышлений в свободное время. Я часто
себе задавал вопрос, неужели обыкновенность этих лю-
дей ничем не может быть нарушена? Даже, например,
таким чувством, как любовь? Но Иванов-отец, по-види-
мому, был добрым семьянином, верным мужем и любил
свою жену так же, как ходил в департамент. А Ванечка,
которому было только 12 лет, конечно, еще не любил, а
только мечтал о любви бессознательно, для чего выби-
рал уединенные уголки, иногда далеко не поэтические...
После таких мечтаний он как-то соловел и руки делались
более потными. Но вот и все. У него, случайно, не было
веселых немецких гувернанток, которые, как недавно
случилось, увозят своих восьмилетних воспитанников, и
последние пишут своим родителям такие записки: «пра-
стите мы с Амалией муш и жена, а пришлите пятьсот
рублей».

Нет, это было бы слишком для Ванечки Иванова. Он
просто со своими товарищами выходил к соседней жен-
ской гимназии и поджидал выходящих оттуда бары-
шень, которые, на время перехода от гимназии к дому,
довольствовались и такими кавалерами, как Ванечка
и его товарищи. Барышни были почти взрослыми, с
завитыми волосами, с черными бантиками и, хотя и в
полукоротких, но модных юбках. Ванечке они нрави-
лись, и потом так делали все. Эти прогулки относились
тоже больше к области мечтаний и заставляли Ванечку
только еще чаще удаляться в те не особенно поэтичес-
кие места, о которых мы говорили выше. Так шло неко-
торое время тихо и прилично, а главное, очень обыкно-
венно. Но вдруг случилось нечто, тоже очень обыкновен-
ное, но не особенно приличное и во всяком случае —
неспокойное.

Однажды, заехав к ним перед обедом, я застал мадам
Иванову одну и в видимом нервном волнении.

— Что с вами, дорогая? Вам как будто не по себе?

— Нет, ничего, хотя Иван Иванович меня очень уди-
вляет.

— А что случилось?

— Он стал теперь пропадать, и его видят то тут, то
там с разными женщинами.

— Ну, если с разными, то это беда еще не такая.

— Ах, почем я знаю, может быть, с одной и той же! Я
не говорю уже о себе, но ведь все эти дамы стоят денег,
а у него семья, взрослый сын.

Я успокаивал, как мог, госпожу Иванову, говоря, что,
кажется, ее муж недавно получил повышение и, веро-
ятно, хотел его справить, угостить сослуживцев, что
вполне естественно. А относительно денег, чего же вам
беспокоиться? Ведь ваш муж, вероятно, так же вам дает
на хозяйство, на платья, остатки кладет на текущий
счет, так же к вам мил и внимателен, так из-за чего же
вам расстраиваться?

— Да, конечно, мне дает деньги, посмел бы он этого
не делать, но он из-за каждой копейки торгуется, как
старьевщик. И почем я знаю, может, он делает долги,
ведь это ужасно.

В эту минуту вошел сам глава семейства и, не ожидая
нападения со стороны жены, сделал диверсию, начав
громко, ех аЬгирго:

— Нет, вы представьте себе, что делает мой Иван!
Действительно, нет больше детей! Вчера возвращаюсь
домой, а он вылезает из комнаты горничной, в самом
развратном виде. Я, конечно, выдрал его за уши, но
Даше нужно отказать и взять кого-нибудь постарше.

— Вы бы лучше рассказали нам, откуда вы ночью
возвращались? —проговорила госпожа Иванова, при-
щуривая и без того узкие глазки.

— Уж ты-то хоть не заводи истории! Достаточно с нас
одного нашего сынка.

— Нет, вы мне глаза не отводите!

Я удалился, найдя, что разговор принимает слишком
семейный характер. Стороной я слышал, что ивановская
Даша вскоре перешла из их семейного дома в родильный
приют; что Иван Иванович-старший сделался опять до-
моседом, а Ванечка поступил в университет, конечно,
на юридический факультет. Не обладая большими сред-
ствами, он мог проводить время с легкими девицами
только очень среднего калибра, но предавался этому
времяпрепровождению с большим усердием.

Однажды, зайдя, после долгого перерыва, к Ивановым
перед обедом, я застал госпожу Иванову одну и в види-
мом нервном состоянии.

— Вы чем-то расстроены, дорогая?

— Меня беспокоит мой сын. Я, конечно, понимаю, что
это молодость, но нельзя же так каждый день; его видят
везде с разными женщинами.

— Ну, если с разными, так это еще не такая беда!

— Ах, почем я знаю, может быть, все одна и та же! И
потом, это стоит денег, откуда он их берет? Он, навер-
ное, делает долги, а нам придется за него платить. Не
кончит университета, что же, пойдет в хулиганы, в двор-
ники?

Я успокаивал, как мог, госпожу Иванову, как вдруг
вошел сам предмет нашей беседы, и, не ожидая напа-
дений, начал очень громко, ех аЬгирю:

— Вот вы меня все попрекаете, что я делаю на сто-
роне, а у себя дома всякую гадость разводить — это
можно? Я вчера возвращаюсь домой, и что же? Мой
папаша вылезает из Глашиной комнаты в виде явно
предосудительном.

— Как ты смеешь против отца! Хулиган! щенок! не-
годяй!

Я снова удалился, найдя, что разговор принимает
слишком семейный характер. Стороной я слышал, что
Глаша перешла из семейного дома Ивановых в родиль-
ный приют, а Ванечка женился на очень милой, прилич-
ной барышне. Через два года у него родился сын Иван, а
Ивана Ивановича-дедушку я имел случай видеть как-то
на катке в Таврическом саду. Старый господин подвя-
зывал коньки какой-то гимназистке и потом бодро стал
резать голубой лед, взявшись с ней за руки. Это была
уже почти взрослая барышня, с завитыми волосами,
с черными бантами, и хотя в полукороткой, но модной
юбке. Конечно, для полноты круга мне нужно было бы
заставить дедушку Иванова мечтать о любви, удалив-
шись в места не столь поэтические, но я боюсь, как бы
мой рассказ не стал похож на сказку про белого быч-
ка. Потому я кончаю, прибавив только, что уже внук
Ивановых теперь гимназист и вероятно так же поджи-
дает на углу соседних гимназисток, потому что едва ли
может придумать что-либо другое, будучи самым обык-
новенным Иваном Ивановичем Ивановым.
РАДОСТНЫЙ ОТДЫХ

Что может быть лучше праздников? Никаких заня-
тий, свобода, веселье — сладкое отдохновение.

Вам не нужно вставать в 9 часов, не нужно никуда
идти; целый день дома; ничто не сдерживает вашего
воображения в смысле изобретения приятных развлече-
ний. Все домашние настроены благодушно и стараются
сделать ваше пребывание в недрах как можно лучшим.

Так думал уже знакомый нам Иван Иванович, просы-
паясь, по привычке, в девять часов. Из принципа про-
валялся до 12-ти. Наслаждаться — так наслаждаться!

Истрепанные по всем юмористическим журналам,
дворники и клопоморы продефилировали где-то там, в
кухне, на заднем плане.

Дамы, особенно прислуга, отнеслись более добро-
совестно к праздникам, — так что даже свой кофе, ко-
торым Иван Иванович так любил обкапывать утренние
газеты, он получил только в час дня. Но зато какая ти-
шина и спокойствие; если бы не Ваня и Петя, которые,
не будучи заняты в гимназии, целый день предавались
боксу. Вышел прогуляться. Еще только два часа!

В сущности, двадцать четыре часа в сутки — это боль-
шая порция. Только в праздники можно себе предста-
вить, как длинна наша жизнь.

Против обыкновения, никого из знакомых на улице
не встретил. Все тротуары были заняты народом, о
существовании которого, в обыкновенное время, даже
не предполагаешь. А еще говорят, что Петербург чинов-
ничий и военный город.

Иван Иванович думал, что это все дворники со своими
семьями, и как много детей. Нет никакой опасности, что
народонаселение уменьшится.

У каждого дворника было по жене и свояченице, ко-
торые вели за руку по ребенку, на руках спали младенцы;
старший отрок болтался перед ногами. Люди холостые
ходили стадами и усиленно толкались.

Иван Иванович пробовал было делать разные соци-
ально-политические соображения и исторические воспо-
минания, думая не то о плебеях на Авентинском холме,
не то о выходе Израиля из Египта, — но ни к каким вы-
водам не пришел.

Вернулся в три, — верно, часы отстают? Нет, верны.

Бокс уже прекратился, и Манечка играла вальс из «Ве-
селой вдовы», а мальчики между собою ругались, вспо-
миная не то украденный перочинный нож, не то какую-
то Лелечку с катка, за которой, по-видимому, оба уха-
живали. Обедали, по случаю праздника, рано. Опять
гимназисты бранились, что никуда нельзя идти; потом
сели играть в девятый вал.

А действительно неудобно, что все закрыто.

Поговорить с женой — куда ехать летом — заняло
полчаса; затем стали рассуждать, какие у них дети ис-
порченные, какие глупые повести помещают в «Ниве»
и какие, в сущности, свиньи все добрые знакомые.

Это несколько развлекло, но было все-таки только
восемь часов.

Хоть бы кто-нибудь зашел из добрых знакомых!

Но в первый день на это надежду брось. Вот когда
Ваня, Петя и Машенька поженятся и будут жить от-
дельно — тогда они будут приходить на праздниках и
уж, конечно, не будут заниматься боксом, а говорить о
своих детях, которые так испорчены, и о своих добрых
знакомых, которые, в сущности, все порядочные свиньи.

В таких мечтах Иван Иванович незаметно заснул.
Бьют часы. Что это? Только — десять?

Мальчики уже кончили играть и опять спорят о том же
перочинном ноже, а Манечка играет вальс из «Веселой
вдовы». В ожидании чая подошел к окну.

В темноте плебеи все так же ползут на Авентинский
холм со свояченицами, старший отрок спотыкается
впереди.

От обеда страшно много осталось; жена хлопочет,
чтобы сохранилось до среды, когда придут добрые зна-
комые.

После чая Ваня и Петя снова занялись боксом.

Конечно, раз завтра не вставать в девять часов, можно
было и посидеть подольше; можно почитать, а то совсем
отстал от литературы. Хоть бы приложение к «Ниве»,
где помещают такие плохие повести. Но вот звонок —
телеграмма, от брата из Киева. Спасибо, что вспомнил.

Ведь вот совсем был пустельга, а сумел устроиться; а
жена у него мотовка и, наверное, за нос его водит.

Горничная ушла со двора, и постели не сделаны.

Разбудили кухарку. Она бранила и горничную и господ
и ушла, шлепая туфлями.

Не забыть бы на ночь принять каскару. Всегда на этих
праздниках так наедаешься.

— Ах, праздники, праздники! Вставать не надо, делай,
что хочешь, и со своими посидишь, а то за делом их как-
то даже мало и видишь. Тишина, спокойствие, благорас-
творение. Даже как-то невольно сам делаешься добрее
и лучше.
«ЛЕКЦИЯ ДОСТОЕВСКОГО»

Илья Иванович Кошкин имел две страсти, которые
легко соединялись между собою: он был коллекционер и
большой поклонник механических изобретений. Все свои
более чем скромные средства он тратил на покупку ста-
ринных часов, курантов, табакерок с музыкой и ящич-
ков, играющих марш из «Прекрасной Елены» или «Розу»
из «Марты», и испытывал почти физическое наслажде-
ние, читая о диктофоне или другом каком техническом
приборе. Вся каморка его была увешана объявлениями о
автомобилях, пианолах и т.п. и заставлена поющими,
тикающими, скрипящими, тренькающими предметами.
Можно было подумать, что в нее насажена горсть боль-
ших металлических насекомых, которые с тихим звоном
шевелят усиками, перебирают лапками.

Живя спартански, он каждый рубль нес туда, в свое
святилище, в свой гарем, в Александровский рынок, где
знали не только его, но и его специальное помешатель-
ство, его влюбленность. Но раньше, чем истратить этот
рубль, сколько планов, мечтаний и проектов относи-
тельно будущей покупки, которая всегда казалась и ока-
зывалась неожиданной и странной. Он сам себе делал
подарки на праздники, не имея никого близких. Он даже
не замечал, несмотря на свои сорок пять лет, что за
своими прогулками в рынок он позабыл жениться. Его
женою, детьми, друзьями были эти игрушки, спокой-
ные, послушные, но имеющие таинственную жизнь,
вложенную когда-то в них давно умершим механиком.

Что же он подарит себе на Рождество? Кошелек давно
уже жег ему карман, так как гам лежали неистрачен-
ными пять рублей. Он нарочно тянул время, чтобы еще и
еще раз мечтать о будущей покупке. Отчего нет поющих
елок или говорящих окороков, как в сказках! Может
быть и были, но как это узнать и где их достать? Во
всяком случае на пять рублей, пожалуй, не достанешь. А
сегодня последний день. С улицы еле слышно донесся
колокольный звон вечерни. Снег идет и тает, темно и
сыро, хозяйки хлопочут, дети ждут; хоть небо и серо,
тихо и огромно зазеленеет звезда, всегдашняя предвест-
ница мира и радости. Илья Иванович соскочил с дивана,
в темноте надел пальто и шапку и вышел в коридор,
где пахло вымытым полом. Он не помнит, как дошел
до рынка, не видя предпраздничной суеты, почти не ду-
мая о покупке, будто вся его фантазия была истощена,
там, дома на диване.

И на этот раз приобретение оказалось неожиданным.
Он купил «Лекцию Достоевского». Как «Лекцию Досто-
евского»? Очень просто. Старый фонограф с пластинкой,
где была запечатана одна из редких речей романиста.

Илья Иванович никак не предполагал, что к празднику
ему достанется именно эта вещь. У него вообще не было
еще фонографа, он как-то даже забыл о нем, а между тем
помнит, что в детстве слышал, будто у его деда, тоже
Ильи Ивановича Кошкина, был фонограф, больше для
забавы, конечно, нежели для деловых или научных це-
лей.

Странный человек был его дед, и кончина его была
какая-то нехорошая: не то его убили, не то сам зарезал-
ся, как раз в сочельник.

Илья Иванович не сразу завел фонограф, а хотел на-
слаждаться торжественно и не спеша. Зажег весь свет,
переслушал все часы и шарманки, сел за стол, где по-
ставлены были закуски и бутылка красного вина, на
стул перед собой поместил новый подарок и зажмурился
для большей иллюзии...
Что же это? верно пластинка попорчена... почему
начинается не «милостивые государыни и милостивые
государи», не «господа», не, наконец, «братья», а прямо
с какой-то середины? Может быть, чтение отрывков из
романа, наверное, «Преступление и наказание», какая-то
Соня упоминается... Старческий голос говорил (или это
от машинного воспроизведения голос так старится?),
женский с ним спорит. На два голоса читают... странно,
очень странно. Илья Иванович вскочил... упоминается
его имя! откуда же это? это не лекция, во всяком случае!

— Я вас в последний раз спрашиваю, Илья Иванович,
отпустите вы меня или нет?

— Нет.

— Смотрите, как бы жалеть не пришлось.

— Угрожаешь, запугать хочешь?

— Что мне запугивать! Просто спрашиваю.

— Ну, вот, и я просто отвечаю, что никуда тебя не
отпущу. Куда тебя отпускать? С новым любовником
целоваться? Имя Кошкиных трепать?

— Бог знает, что вы придумываете, Илья Иванович.
Просто, сегодня сочельник, в церковь хотела сходить.

— И так хороша. Посиди с больным мужем, Богу
угоднее будет, чем в церкви глазами стрелять.

Помолчали; затем тот же мужской голос жалобно
начал:

— Скажи мне, Соня, по совести, любишь ли ты меня,
жалеешь ли?

— В вас самих жалости-то не очень много, что же вам
в других ее искать?

Илья Иванович сидел не двигаясь, будто пораженный
внезапным параличом. Заскрипела будто кровать, часы
пробили одиннадцать, там, у других, что разговаривали.
Старик снова начал:

— Соня, побудь со мною, прошу тебя.
— Нет, нет. Я осталась, но с вами не буду, я не могу,
не могу.

— Ну, прошу тебя, ангел мой, сокровище.

— Нет, оставьте меня, завтра праздник! Нет, нет!

— Софья, не серди меня, у меня достаточно силы,
чтобы принудить тебя, не доводи меня до этого.

— Боже мой, сами вы не доводите меня до греха. Мо-
лю вас, оставьте меня.

— Я муж твой, и ты клялась.

— Господи, прости меня.

Раздался двойной крик, сохраненный с того сочель-
ника. Какая-то возня, и все стихло.

Илья Иванович все сидел в параличе, боясь понять в
чем дело.

Утром хозяйка так и застала его сидящим перед фоно-
графом между догоревших свечей. Слабо двигая рукою,
он мог только хрипло шептать: «убрать, убрать совсем».

Потом позвал дворника и велел при себе разбить мо-
лотком «лекцию Достоевского», чтоб остаться послед-
ним, кто слышал предсмертный разговор его деда. Даже
и другие веши он стал продавать и просто раздаривать,
не то боясь, как бы в невинном романе из «Марты» не
услышать Сониного голоса, не то усомнившись, хоро-
ший ли дух идет от всего этого старья. Старые платья,
старые веши умерших людей, вы носите и легкий и тяже-
лый дух, болезни, святость, злоба и кровь тех, что вами
владели, в шелках, в складках остаются и могут вызвать
темные и дымные призраки давно забытых страстей,
делать нам, живущим, воздух душным и вредным. Го-
ворят, что и на это есть своя дезинфекция, своя сулема,
но Илья Иванович ее не знал и постепенно распростился
с своими курантами и шарманками, чья механическая
жизнь так привлекала его когда-то.
НЕВЕСТА

1.

Как раз против своего бинокля Екатерина Михайловна
опять увидела такие же два стекла другого бинокля с
противоположного ряда ложь и снова ей не удалось рас-
смотреть сидевшей там дамы. Кажется, не только ее
внимание привлекла эта женщина на первом представ-
лении нового балета. Она сидела в ложе почти одна,
потому что маленькая, скромно одетая старушка все
время скрывалась в аванложе и высаживалась вперед
только когда гасили в зале свет. В меру нагримирован-
ная, в ярко желтом, экстравагантного покроя платье,
она смотрела робко и вызывающе, замечая нелестное
внимание публики и порывисто хватаясь за бинокль в
ответ на любопытные взгляды. Несколько мужчин за-
ходило к ней, говорили стоя, не присаживаясь, смеялись
и подталкивали друг друга. В фойэ она не выходила, а с
порога аванложи смотрела на гуляющих по коридору, не
обращая внимания на нескрываемое шушукание. Пред-
ставление, по-видимому, не интересовало ее; ее присут-
ствие в театре носило исключительно характер вызова,
от которого она сама изнемогала.

Екатерина Михайловна Лобанчикова не могла объяс-
нить себе, почему ее так интересует эта женщина. Впро-
чем, ею интересовался и Катин брат Сережа, и жених
Лобанчиковой, Алексей Иванович Турин. Последний
интересовался не столько самой дамой, сколько внима-
нием Кати к противоположной ложе. Он все говорил,
что молодой девушке нельзя так лорнировать людей,
в чем его поддерживала и будущая теща. Сережа громко
засмеялся, а Катина мать сказала:

— Я даже удивляюсь, как на первом представлении
балета могут бывать такие особы.

— Разве ты ее знаешь, мама? — живо обернулась к
ней Екатерина Михайловна.

Та пожала плечами и промолчала.

В антракте Катя, несмотря на отговоры старой Ло-
банчиковой, вышла с женихом пройтись по коридору.
Можно было подумать, что девушка имеет определен-
ную цель, так прямо и быстро она направилась вперед,
почти увлекая за собою Алексея Ивановича.

На пороге аванложи стояла желтая дама, напряжен-
но, робко и нагло шуря глаза. Кате показалось, что она
смотрит прямо на нее, или на Алексея Ивановича. Слегка
повернувшись к жениху, она заметила досадливую и
какую-то извиняющуюся улыбку на его лице, вдруг сде-
лавшемся неприятным и надутым. Екатерина Михай-
ловна внимательно взглянула на лицо женщины, так
что та слегка улыбнулась, заметив этот взгляд. Может
быть, она улыбнулась просто так, независимо от Кати-
ного взгляда.

Они уже шли обратно мимо той же ложи, когда Алек-
сей прижал плотнее Катину руку, прошептав:

— Катя, я прошу вас не смотреть на эту женщину.
Это неприлично, понимаете?

— Почему? — спросила было девушка, но в эту минуту
в публике произошло какое-то волнение. Дама в жел-
том платье вдруг отклонилась, схватясь рукою за косяк.
Она тихо выгибалась назад, меж тем как пожилая дама
тщетно силилась втащить ее в аванложу, отдирая руку,
впившуюся в дверь. Проходившие недоумевали, пере-
смеиваясь. Лобанчиковой почему-то показалось, что
незнакомка была взволнована шепотом Алексея Ива-
новича, который она могла каким-то чудом услышать.

Если она и не слышала, то отлично могла видеть, что
Турин что-то говорил невесте и что эти слова относи-
лись к ней. Меж тем, старуха все тащила свою спутницу
внутрь ложи, и ей никто не помогал. Екатерина Михай-
ловна вдруг освободила свою руку из-под руки жениха
и бросилась вверх по лестнице.

— Катя, куда вы? — спросил было Турин, но та, ни-
чего не отвечая, продолжала подниматься. Вернулась
она почти сейчас же, держа в руке стакан воды. Увидя
воду, все будто поняли, что с барыней просто дурно и,
успокоившись, стали расходиться. Тем более, что звонок
уже звонил конец антракту.

Дама в желтом полулежала на диване, старуха рас-
стегивала ей лиф сзади, ворча и трясясь.

— Пусть она выпьет воды! Не бойтесь, это — простой
обморок, она, наверное, утомилась, в театре так душ-
но!.. — говорила Екатерина Михайловна, рассматривая
молодую женщину. Небольшое лицо с острым носом и
большими темными веками было просто и как-то изыс-
канно. Оно могло бы принадлежать светской даме и про-
стой крестьянке, — очень русское, несмотря на черные,
вероятно, глаза, черные, но не синеватые волосы и про-
долговатый овал.

— Что это за выходки, Екатерина Михайловна? Идем-
те в нашу ложу...Что подумает ваша матушка! — раз-
далось за Лобанчиковой.

— Выходки? Мне не нравится ваш тон, Алексей Ива-
нович! — начала было девушка, но, сдерживаясь, взяла
упавший на пол свой редикюль, и вышла, сопровожда-
емая униженными благодарностями старухи, между
тем как незнакомка только что, может быть, на звук
мужского голоса, медленно открыла огромные, томно
замерцавшие глаза.
2.

Вернулись домой в некотором расстройстве, хотя
Катина мать и не заметила, что Екатерина Михайловна
заходила в ложу к незнакомке. Алексей Иванович был
вежлив и ласков, но известная досада не сходила с его
не особенно выразительного лица. Кажется, это был
первый вечер с тех двух недель, как Турин сделался объ-
явленным женихом Екатерины Михайловны, что они
расстались не то что рассорившимися, а как-то не сов-
сем любовно. Невеста не обратила на это особенного
внимания, все еще не оправившись от происшествия в
балете. В сущности, никакого происшествия не было
и, во всяком случае, оно никаким образом не касалось,
даже не могло касаться Лобанчиковой и ее жениха, но у
нее не выходило из памяти простое и изысканное лицо
дамы, лежавшей в обмороке, ее робкий, стесненный и
вместе с тем вызывающий вид, ее богатое, несколько
смешное платье и мерцающие глаза. Екатерина Михай-
ловна хотела было даже спросить у брата Сережи, не
знает ли он, кто эта женщина, но побоялась его насме-
шек.

Заплетая косы на ночь, она опять вспоминала то лицо
и внимательно взглянула в зеркало. В ночном туалете
она еще больше казалась деревенской барышней. Да
Екатерина Михайловна и в самом деле проводила боль-
шую часть времени в имении, месяца на четыре только
приезжая в Петроград, да и то только последние два
года. До семнадцати лет была в Смольном и тоже не
видела города, выезжая на праздник в деревню.

— Как у меня блестит нос! Нужно попудрить! — поду-
мала девушка, сама не зная, зачем на ночь пудрить нос,
— и протянула руку к редикюлю, где была тетрадочка
с пудреной бумагой. В редикюле тетрадки не оказалось.
Там была крошечная пудреница с венчиком на крышке,
карандаш для губ, сильно надушенный платок в мелких
синих цветочках, полумужское портмоне и связка клю-
чей.

— Боже мой, кто же это мне все сюда положил?

Катя замкнула редикюль и посмотрела на него сна-
ружи. Синий штоф, вздернутый на синие же шнурки,
был ей так знаком! Она обвела комнату глазами и вдруг
быстро подошла к сделанной уже постели. На ночном
столике лежал совершенно такой же редикюль, где на-
ходилась и тетрадка с пудрой и все другие Катины вещи.
Екатерина Михайловна поднесла мешочек к другому —
всякий бы спутал! Наверное она своего не брала... но
чей же этот? Той дамы? Катя, очевидно, ошиблась и
захватила его из чужой аванложи... Она снова открыла
его и с любопытством перебирала каждую вещь, будто
они могли что-нибудь сказать о своей хозяйке... Поню-
хала сильные духи... не очень хорошие! В портмоне бы-
ла мелочь, пятирублевая бумажка и несколько карточек:
Зинаида Евгеньевна Солнцева, Казанская, № такой-то.

— Так вот как ее зовут! Зинаида Евгеньевна. Подхо-
дит! Отчего же с ней случился обморок?

В первый раз Катя не заметила маленькой записной
книжки со сломанным карандашом, из которой почти
все листки были выдраны. На уцелевших было написано:
сторожу на кладбище-15 рублей. Два часа придет Анна
Евграфовна. В переплетную послать. И потом две даты:
17 марта и 2 октября. Эти даты были поставлены ввер-
ху страницы, а под ними карандашом нарисованные в
беспорядке головы, лошади, домик, кораблик, дерево.
Рисунок был неумелый, будто художник не стремился к
искусству, а чертил в задумчивости что придется, думая,
может быть, тяжело, может быть, влюбленно о верхних
двух числах!
Лобанчикова тоже задумалась.

— 2 октября и 17 марта, что это за числа? Знакомые
какие-то!.. День рождения и именины Алексея Ивано-
вича... Они те же. Вот странное совпадение.

3

Екатерина Михайловна никому не сказала о чужом
редикюле, решив отнести его на Казанскую самой. Она
надеялась увидеть Солнцеву, сама не зная точно, для
чего это ей нужно. Выбрала воскресное утро, сказав,
что пойдет к обедне с Сережей — и потом отпустит его,
отпустив его до двенадцати часов, чтобы тогда снова
сойтись в соборе и вернуться вместе — сейчас же сама,
торопясь и оглядываясь, наняла извозчика на Казан-
скую.

Обстановка передней и маленькой гостиной, куда
Екатерину Михайловну ввела та же старуха, опять ни-
чего не говорили Лобанчиковой о хозяйке квартиры.
Комнаты были темны и грязноваты, мебель произво-
дила впечатление старой (но не старинной, а старой), с
отставшей в некоторых местах фанеркой. Затем у окна
стоял комод, покрытый вязаной скатертью, в углу си-
яла лампада перед образом. Странными казались совер-
шенно новенькие кушетки и три пуффа в ярких розах,
поставленные у китайских ширм, сплошь утыканных
фотографиями. Отворила двери ей старуха и недовер-
чиво смотрела на гостью, пока та объяснила о реди-
кюле. По-видимому, эта женщина была и прислугой,
потому что больше никто не появлялся. Поблагодарив
Лобанчикову, старуха стояла, не приглашая Екатерину
Михайловну войти и будто дожидаясь, когда та уйдет.

— Мне нельзя было бы видеть г-жи Солнцевой?
— Вы не беспокойтесь, я мешочек передам.

— Ее нет дома?

— Я, право, не знаю... Сейчас спрошу. Вам по делу?

— По делу.

— Зайдите в комнату. Я сейчас узнаю.

Старуха говорила шопотом и с видимой неохотой. В
зале было необыкновенно тихо. Вдали пробило одиннад-
цать. Среди фотографий не было изображения Алексея
Ивановича (были какие-то мелкие артистки с открытой
сцены, мещанки, молодые люди с усами, два-три юнкера
и молоденький дьякон). Дверная ручка брюкнула, повер-
нутая с другой стороны двери, но никто не вошел. Тихо,
тихо ручка приняла прежнее положение, а старуха вер-
нулась через переднюю.

— Простите, барышня, Зинаида Евгеньевна еще спит.

— Не скоро встанет? Я бы подождала...

— Вы не беспокойтесь, я мешочек передам, а когда она
встанет, это неизвестно.

И опять остановилась, выжидая.

— Это их спальня? — спросила вдруг Лобанчикова,
указывая на закрытую дверь.

— Чего это? — встрепенулась старуха.

— Я спрашиваю — эта дверь в спальню Зинаиды Ев-
геньевны?

— Нет. Это — просто так комната.

И как будто в подтверждение своих слов, она широко
распахнула дверь в соседний покой.

Екатерине Михайловне показалось, что в ту же минуту
как дверь открылась, кто-то хлопнул другой дверью той
же комнаты, торопливо выходя. Тут ничего не стояло,
кроме большого сундука у стены и лампы на подокон-
нике. Комната была узенькой и проходной. Над сунду-
ком висел увеличенный круглый портрет. На фоне мор-
ской декорации сидели Зинаида Евгеньевна и Турин,
оба читали одну книгу, обнявшись. Лобанчикова быстро
подошла к фотографии, сразу узнав жениха. У Солнце-
вой было необыкновено милое и молодое лицо без ма-
лейшей стеснительности и таинственности.

— Давно Зинаида Евгеньевна снималась?

— Года два тому назад.

— Вы знаете Турина?

— Турина? Нет, не знаю.

— Но Зинаида Евгеньевна с ним знакома?

— Может быть. Я не знаю всех ее знакомых.

— Но вот этого господина вы знаете?

Катя указала на группу. Старуха долго из-под руки
смотрела на фотографию, будто видела ее в первый раз.
Наконец произнесла:

— Этого знаю. Я только не знала, что это — Турин.

— Турин, Алексей Иванович, — подтвердила Лобан-
чикова и хотела прибавить, — мой жених... — но оста-
новилась.

— Все может быть! — согласилась старуха.

— Вы давно служите у Зинаиды Евгеньевны?

— Я не служу у них. Я — родственница.

Лобанчикова, выйдя на улицу, перешла на другую сто-
рону и обернулась, чтобы посмотреть снаружи на дом,
где жила Солнцева. В форточку виднелось лицо Зинаиды
Евгеньевны, которая, встав коленями на подоконник,
следила, очевидно, за пришедшей посетительницей. Она
была совсем одета и причесана, так что, по-видимому,
давно встала. Увидев, что Екатерина Михайловна обер-
нулась, та быстро захлопнула форточку и отошла от
окна.
4.

Сережи еще не было в церкви, так что Екатерина Ми-
хайловна поспела пробраться на свое прежнее место.
Визит на Казанскую оставил смутное впечатление не-
определенной загадочности, серьезности и вместе с тем
чего-то родного, полузабытого, будто она побывала
у старой няни. Конечно, это могло быть от того, что
Лобанчикова увидела там портрет своего жениха...
Странно, что Алексей Иванович ничего не говорил ей
об этом знакомстве. А знакомство, очевидно, было не
мимолетное, раз снялись даже вместе. Нужно будет
спросить его.

Катя взглянула искоса на брата и, мелко перекрестив-
шись в последний раз, вышла из церкви. Видно было,
что она хочет что-то сказать, но начал Сергей; начал
задумчиво, почти элегически, что было совсем не в его
характере:

— Я завидую тебе, Катя. Есть какой-то приятный
идеализм в твоей жизни: сначала институт, семья, жизнь
в имении, теперь ты — невеста. Алексей тебя любит.
Будете счастливая пара, потом дети, семья.

Заметив, что сестра улыбается, он продолжал:

— Это смешно, конечно, от меня слышать, но, право
же, я говорю серьезно. Может быть, достанься мне та-
кое счастье, я на третий день повесился бы, но мне надо-
ело мое болтанье! Всегда какой-то невыспавшийся...
даже иногда сам не знаешь, с кем у тебя роман...

Молодой человек как-то окончательно закис и смолк.
Екатерина Михайловна неожиданно спросила совершен-
но ясным голосом, даже будто бы без тревоги:

— Скажи, Сережа, у Алексея Ивановича был роман с
Солнцевой?

— С какой Солнцевой?
— С Зинаидой Евгеньевной.

Лобанчиков даже остановился, глядя на сестру:

— Да откуда ты ее знаешь?

— Не все ли равно, откуда я ее знаю. Ты мне ответь
на вопрос.

— Ну, какой же с ней может быть роман?

— Отчего же с ней не может быть романа? Я ее ви-
дела. Она очень интересная, по-моему.

— Нет, я не могу прийти в себя, Катя, — и заводить
разговор о таких особах! Или ты это от чрезмерной не-
винности?

— Брось, пожалуйста! Ну, что ты думаешь, что я ни-
чего не знаю, никаких слов... ну, что бывают падшие
женщины, камелии, содержанки?

— Фу!

— Видишь: я говорю и не краснею...

— Во-первых, — начал Сережа докторальным тоном,
— теперь никто не говорит «падшие женщины», «каме-
лии» — это устарело. Ты бы еще «погибшее создание»
вытащила из архива! Теперь они называются совсем
иначе. Что же касается «содержанки», то это страшно
грубо. Кто тебя научил таким словам? И все-таки ты
ничего не доказала; ты, наверно, не понимаешь смысла
этих слов.

— Ты ужасно глуп, Сережа! Глупый и грубый! Я тебя
спрашиваю серьезно, а ты говоришь со мною как с под-
ростком. Это нехорошо с твоей стороны.

— Да мы, кажется, сердимся?

— Ну, конечно!

— Ну, что ты хочешь, чтобы я рассказал тебе?

— Что было между Солнцевой и Алексеем.

— Самая обыкновенная история, которой никто не
станет придавать значения.

Екатерина Михайловна долго шла молча, наконец,
сказала:

— А она, может быть, страдает!

— Кто это страдает?

— Эта женщина.

— Зинаида-то? Ну, как же с тобой говорить серьезно,
когда ты в состоянии думать только глупости, что «ка-
мелия», скажем, страдает. Ведь это бывает только в
старых драмах.

— Мне даже стыдно, что ты мой брат и так пошл.
Теперь молодой человек надулся и умолк.

— Как это все сложно! — будто про себя проговорила
Лобанчикова.

— Удивительно сложно! Пять раз в день случается.

— Тем хуже.

— Но Зинаида, во всяком случае, утешилась и никаких
сентиментов не заслуживает. Такая же, как и все. Устро-
илась и прекрасно живет... ты меня заставляешь делать
бестактности! Не могу же я тебе всего рассказывать!
Одним словом, твоя протеже чувствует себя прекрасно.

— Отчего же она падает в обморок при встрече с Алек-
сеем?

— Кто ее знает! Это не в счет абонемента!

Подойдя к дому, Екатерина Михайловна обратилась к
брату:

— Хотя ты мне ничего не открыл, но лучше ничего
не говори о нашем разговоре Алексею Ивановичу. Все
обойдется.

— Конечно, все обойдется! Умные речи приятно и
слышать Хотя стоило бы тебе в наказание все рассказать
Турину, да не хочется путаться в историю.
5.

А история, действительно, поднималась, т.е. не столь-
ко поднималась, сколько сама Лобанчикова раздувала
и растравляла свои собственные чувства. Брошенные
на ветер Сергеевы слова о завидном положении неве-
сты принесли совершенно неожиданный плод. Кате так
самой понравилось быть чистой, идеалистически, не-
сколько по-старомодному настроенной, что ей было
тягостно перенести что бы то ни было, что хотя бы
малейшим образом могло нарушить то идеальное со-
стояние, ту позицию счастливой невесты, которая те-
перь стала казаться необыкновенно привлекательной. Не
вполне выясненная история с Солнцевой томила Катину
душу, и Лобанчикова захотела сама развязать этот по-
следний узел, притом развязать так, чтобы не выйти
из взятого тона, т.е., возвышенно, идеально и благород-
но. Видя, что Зинаида Евгеньевна не очень-то ее прини-
мает, Екатерина Михайловна написала ей письмо, прося
прийти в Летний сад. Но помимо того, что ей хотелось
прочно утвердиться в положении безоблачной невесты
и похвастаться этим перед таинственной, опасной жен-
щиной, имеющей какие-то связи (может быть, права?) с
Алексеем Ивановичем, — кроме того, ее как-то странно
влеклок Зинаиде Евгеньевне, так что не приди та на ее
записку, Лобанчикова не только обиделась бы, но ей
было бы больно, почти как если бы ею манкировал сам
Алексей Иванович.

Она пришла первой и начинала уже беспокоиться, как
увидела издали приближавшуюся к ней Зинаиду. Сначала
она хотела остаться на месте, но, сообразив, что, может
быть, та не помнит ее в лицо и может не узнать, пошла
поспешно к той навстречу.

— Зинаида Евгеньевна, спасибо, что пришли.
— Это вы писали ко мне?

Голос у пришедшей был несколько глухой и низкий,
говорила она как-то «в себя», отчего многих слов не
было слышно.

— Да, да. Пойдемте вот сюда, тут никого нет! — твер-
дила Катя и шла в боковую аллею, не выпуская из рук
тонкой, сухой и горячей руки Солнцевой. Ее лицо было
не таким, что в театре, и уж совсем другим, чем на той
увеличенной фотографии.

— Вы — невеста Алексея Ивановича Турина? — спро-
сила просто и прямо Солнцева.

— Да. Вот о нем-то я и хотела вас спросить.

— Что же я могу вам сказать?.

— Ведь вы любили его?

Зинаида промолчала. Катя повторила свой вопрос.

— Какая там любовь!

— Нет... любили, любили! — настаивала Лобанчи-
кова.

— Ну, хорошо. Ну, скажем, любила, но ведь Алексей
Иванович меня больше не любит.

— Вы думаете?

— Разумеется, думаю, раз он на вас женится.

— Это еще ничего не значит!

— Положим, кое-что значит.

Девушка вдруг крепко сжала руку своей соседки и ра-
достно воскликнула:

— Ну, вот видите! Я говорила вам, что вы его люби-
те!..

Невольно улыбнувшись, Солнцева заметила:

— Вам, по-видимому, этого очень хочется!

Катя встала, сделала несколько шагов и снова села в
видимом волнении. Объяснение выходило как-то совсем
не таким, каким она его ждала. Зинаида сидела серьез-
ная, не то усталая, не то сердитая, полузакрыв глаза.
Днем она казалась гораздо старше, чем в театре.

Лобанчикова заговорила взволнованно, почти каприз-
но, как ребенок:

— Ну что же это такое! Я ждала этого объяснения как
какого-то большого события, была готова на жертвы,
на благородство, и вот ничего не выходит!..

Заметив редикюль у Зинаиды такой же, как у нее са-
мой, она живо добавила:

— А знаете, если б я не захватила тогда вашей сумоч-
ки, я бы ничего, ничего не узнала.

Не обратив внимания на катины слова, Солнцева на-
чала медленно, словно отвечая на молчаливые вопросы
собеседницы:

— Вы угадали: я его очень любила, и он меня тоже...
Хорошее было время! Потом все прошло...

— Ничего не прошло! Милая Зинаида Евгеньевна, все
вернется! Я вам его уступаю!

— Благодарю вас, но Алексей Иванович не вещь, ко-
торую можно передавать из рук в руки. Едва ли он со-
гласится, чтобы вы его мне уступили.

— Нет, я поговорю с ним, — и он поймет, он же чут-
кий человек. Я не хочу никому причинять страдания.
Мое счастье не должно быть омрачено ничьей слезой,
ничьим вздохом.

Катя так волновалась, что почти не заметила, какими
общими, избитыми фразами она говорит. Солнцева
слушала, как старшая, без гнева, слегка умиленно и снис-
ходительно.

— Милая барышня, — начала она ласково, слегка при-
влекая к себе Лобанчикову. — Я верю, что вы искренне
хотите сделать как можно лучше. Может быть, даже
помочь мне, но, право же, нужно раньше поговорить
с вашим женихом.

— Да. Вы позволяете мне? Я это сделаю сегодня же.
Он меня послушается. Нельзя же так страдать, как вы
страдаете!. Он мне ничего не говорил, считает меня за
малолетку... и брат мой Сережа (вы знаете его?) тоже
так же ко мне относится, но уверяю вас, я все могу по-
нять! Клянусь вам, я не хочу ничьего страдания. Милая
Зинаида Евгеньевна, я найду в себе, в своей любви доста-
точно силы, чтобы все вынести!..

Зинаида Евгеньевна долго слушала восторженный ле-
пет Лобанчиковой, причем устало-ласковое выражение
на ее лице сменялось какой-то досадой.

— Все это прекрасно! — резко начала она, — но вы,
кажется, совершенно забыли про меня! Что ж вы ду-
маете, я приму вашего уступленного жениха? Владейте
сами. Вы думаете, что я... что я не могу быть его не-
вестой, так меня можно оскорблять, потому что это —
оскорбление, весь ваш разговор со мной. Сплошная на-
смешка! Вы — чистая девушка, а я — дрянь, которой,
может быть, нельзя подавать руки — и вы со мной гу-
ляете, разговариваете, собираетесь уступить жениха...
Скажите, какая честь! Да я плюю на эту честь! Понима-
ете? Плюю! Я — простая ярославская мещанка, а вы —
барышня, да мне вас не надобно! Ни ваших разговоров,
ни жалости, ни участия не надобно! И жениха вашего не
надобно, полюбуйтесь! Одно только знайте, что никогда
он вас любить не будет, как меня любил!

— Да врёте! — закричала вдруг Лобанчикова, — ни-
когда он вас не любил, а просто увлекался, как с каждым
может случиться!

Зинаида только махнула рукой, ничего не отвечая.
Умолкла и Катя. Наконец старшая начала снова ласково,
но как-то равнодушно.

— Видите, милая барышня, всю эту историю надо
бросить. Вам своя дорога, а мне — своя. Не стоит по-
дымать расстройства. Мой совет: не расспрашивайте
ни о чем Алексея Ивановича и выходите за него, не сом-
неваясь. Все равно, ничего вы в моем сердце не поймете,
да и не надо вам этого. Если хотите быть счастливой,
не касайтесь этого, — не то у вас сердце. Я думала это,
когда сюда ехала, хотела прямо вам сказать, да не при-
шлось. Идите прямо домой, выходите замуж и живите
с Богом, а всякие истории оставьте — это будет для всех
лучше: и для вас, и для Алексея Ивановича, и для меня.

— И для вас?

— Да, и для меня.

Еще раз взглянув на синий мешочек, Катя сказала:

— Зинаида Евгеньевна, давайте, по крайней мере, по-
меняемся сумочками.

— Давайте! — ответила та серьезно.

Она молчала, пока девушка перекладывала вещи из
одного редикюля в другой, затем тихо молвила:

— Ну, Господь с вами! — и вдруг перекрестила Ека-
терину Михайловну. Та тихо пожала ей руку и пошла,
не оборачиваясь. Ей казалось, что она обидит Зинаи-
ду, даже если только посмотрит на ее печальное, такое
милое и снова таинственное лицо. До этой области не
следует ей касаться. Ее судьба быть невинной, чистой
невестой, но как-то эта судьба перестала казаться ей
такой завидной.
ПРИМЕЧАНИЯ К ВОСЬМОМУ ТОМУ

Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо графа Калиостро.
Вышла в изд-ве «Странствующий энтузиаст» в Петро-
граде в 1919 г. с заставками М.В. Добужинского.
Впервые роман появился в альм. Стрелец. Сборник вто-
рой (Пг., 1916) стр. 1-103. На титульной странице под
заглавием стоит в скобках: Из книги жизнеописаний —
«Новый Плутарх». «Введение» названо «Предислови-
ем». Создается впечатление, что для книги Кузмин про-
смотрел текст, поправил опечатки и более тщательно
разбил текст на абзацы. Он также сделал незначитель-
ные поправки:

22,6 сн.  32,1 сн.  39,4 сн.  86,14-15  87,4-5  108,4  134,7-8  136,12  154,4  175,5-6	поспели Аквино Аквино какого еще доказательства чего мы ищем барометр. Так что почтительно и приехал Гейкинг ватошный  а с другой нарумяненная кивала Ло- ренца.
185,17  190,17	успех?  выхлопатывать
Неизданная и несобранная проза

В пустыне и Медный зал, ГПБ, фонд 400, опись 1, ед.
хр. 9. Архив М. А. Кузмина. Автограф в одной тетради.
1897 г. 8 лл.

Картонный домик. Альм. Белые ночи, Спб. 1907, 113-
151. [Заключительные главы к «Картонному домику».
Печатается по снимку с рукописи Кузмина, где на пер-
вом листе им сверху написано: «Главы 12-15 из пове-
сти „Картонный домик" М. Кузмина 1907 г.», а внизу:
«Переписано М. Кузминым для Владимира Владимиро-
вича Руслова [Русслова?] 1 ноября 1907 г. М. Кузмин.»
Кузмин протестовал письмами в редакции разных жур-
налов (см., напр., Весы 1907/6:74) против напечатания
повести в неполном виде и обвинял редакцию альманаха
в потере заключительных пяти (!) глав.] «Картонный
домик» — готап а с!еГ. См. ж. Золотое Руно 1907/5:78;
см. также биографию Кузмина Джона Мальмстада в 3 т.
Собрания стихов, Мюнхен, 1977:103-106.

Двойной наперсник. Ж. Золотое руно 1908/10:27-37.

Охотничий завтрак. Альм. Женщина, кн. 2, М., 1910:
71-80.

Капитанские часы. Альм. Петербургские вечера, кн. 2,
Спб. 1913:115-174.

Летний сад. Ж. Сатирикон 1913/31:2-3.

Любви господ Ивановых отца и сына. Ж. Сатирикон
1913/34:9-10.

Радостный отдых. Ж. Сатирикон 1913/52:2-3
Лекция Достоевского. Святочный рассказ. Синий Жур-
нал 1913/52:2-3.

Невеста. Ж. Лукоморье 1915/39:1-10.
СОДЕРЖАНИЕ

Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо графа Калиостро ... 1

Неизданная и несобранная проза

В пустыне.................................239

Медный зал................................241

Картонный домик...........................243

Двойный наперсник.........................278

Охотничий завтрак.........................302

Капитанские часы..........................312

Летний сад................................357

Любви господ Ивановых	отца	и	сына.........362

Радостный отдых...........................366

Лекция Достоевского. Святочный рассказ....369

Невеста...................................373

Примечания..................................389

Кихпнп, М1кЬаП А1ек5ееу1сЬ, 1872-1936.

Ргога.
|$в\ 0-9.4884-^-й