MODERN RUSSIAN LITERATURE AND CULTURE
STUDIES AND TEXTS
volume 19

M. А. КУЗМИН

ПРОЗА
TOM VI

Berkeley, 1986

STUDIES AND TEXTS

volume 19

edited by
Lazar Fleishman Stanford
Joan Delaney Grossman Berkeley
Robert P. Hughes Berkeley
Simon Karlinsky Berkeley
John E. Malmstad Harvard
Olga Raevsky-Hughes Berkeley

Berkeley, 1986

М. А. КУЗМИН

ПРОЗА
VI
ТИХИЙ СТРАЖ
*

*

*

БАБУШКИНА ШКАТУЛКА. РАССКАЗЫ

РЕДАКЦИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ
ВЛАДИ М И РА М АРК О ВА
и
Ф Р И Д Р И Х А Ш О Л ЬЦ А

BERKELEY SLAVIC SPECIALTIES
Berkeley, 1986

Примечания © 1986
Vladimir Markov and Friedrich Scholz

PRINTED IN U.S.A.

ISBN 0-933884-46-X

М. КУЗМИН

Т И Х И Й СТРАЖ
РОМАН

ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ

ПЕТРОПОЛИС
19 2 4

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Матильда Псиювна но выходила вторую неделю. Это,
конечно, но могло не отразиться па ее душевном со­
стоянии, которое и вообще было шатко и неуравнове­
шенно, а последнее время и совсем расстроилось от .раз­
ных забот и неудач, наполовину считаемых ею несчасть­
ями, отчасти бывших и действительными неприятностя­
ми. А теперь еще эта болезнь в шестьдесят лет и скуч­
ное одиночество!
Матильда Петровна жила не одна: с ней жил ее сын
Родион Павлович и полупрнемыш Павлуша. Первого
она почти не видала, второго хотела бы видеть как
можно реже, потому что его не любила по многим при­
чинам. Она вздыхала о своем житье, когда еще был
жив муж ее, Павел Виссарионович Миусов, который, ко­
нечно, причинял ей гораздо больше огорчений, нежели
непослушный сын и нелюбимый приемыш. И как это
ни странно, при каждом необдуманном и взбалмошном
поступке Родиона, Матильда Петровна, скорбя, думала:
«■ Совсем, как отец! такой же неистовый!» И невольно
вспоминались те дни, когда ротмистр, а потом полков­
ник Миусов играл в карты, заводил любовниц, делал
ой сцены, проживал именье и всячески комкал и ковер­
кал ее тихую и стремящуюся к благоустройству душу;
?

она вспоминала ато время с радостью, находя, вероят­
но, в лоря.'же вещей все терпеть, все отдавать, ища на­
грады в сознании своей любви и редких ласках, грубых
н неистовых.
Матильда Петровна пробовала было перенести это
чувство и на взрослого сына, но это ей но так удава­
лось, или потому, что она устала к шестидесяти годам,
или потому, что ее жертвам, чувствам и доброго нужно
было чувственно-сентиментальное основание, которого
теперь она была лишена. Даже ео нелюбовь, почти ионависть к семнадцатилетнему Павлу об’яснялась, может
быть, тем, что у мальчика был тот же тупой и короткий
нос, большие глаза па выкате и черно-рыжио волосы,
что и у покойного полковника.
Она, казалось, не слушала, что читал ей вслух Па­
вел, а взглядывала то на часовую стрелку, придвигав­
шуюся к тром, то на накрытый стол. Наконец она по­
звонила и велела подавать завтрак.
— (Мы не будем ждать Родиона Павловича?
Чего же его ждать? .Наверное, опять где-нибудь за­
крутился. Я даже не знаю, ночевал ли он дома; мо­
жет быть, так до сих пор и сидит у Ольги Семеновны.
— Нет, он ночевал дома и рано утром уехал. Я уве­
рен, что с ним ничего дурного но случилось.
— Да я нисколько и но думаю, что с ним случилось
дурное, он сам может дурное наделать'. . .
— И он ничего дурного не сделает: он — хороший
благородный человек.
Матильда Петровна недовольно взглянула на маль­
чика и проговорила:
— О том, какой он человек, поверь, я гораздо лучше
тебя знаю. И лучше бы тебе в эти дела но путаться, а
учи*гь свои уроки.

— Отчего, Матильда Петровна, вам не нравится, что
я люблю Родиона Павловича? Ведь это нисколько его
любви к вам не уменьшает.
— Я бы, наоборот, удивлялась, если бы ты нс был
к нему привязан. Подумай: что он для тебя сделал!
Тебе бы следом за ним ходить да руки его целовать!
— Вот это вы верно оказали: руки его целовать. И
он стоит этого, стоит! Я потому еще его люблю, что его
никто не понимает, какой он есть человек.
— Ну, вот уж это — вздор! Конечно, я Родиона
люблю (какая же была бы я мать иначе?), даже соглас­
на, что ои не такой плохой человек, но чтобы находить
его непонятой натурой, это уме извини меня! Понятнее
понятного.
Как раз в эту минуту раздался звонок, уже самый
звук которого показывал, что за ручку дернула креп­
кая, нетерпеливая рука.
Родион Павлович никогда не был военным, но так
держался н -носил платье, будто он не привык к штат­
скому. Он был высок и отдаленно похож на мать. Было
что-то немецкое в слишком светлых главах и выдаю­
щемся подбородке. -Несколько обрюзгшее лицо и лило­
вые пятна под глазами подтверждали, казалось, догад­
ки Матильды Петровны.
— Извините, мама, я, кажется, опоздал, — сказал он,
наклоняясь к руке Матильды Петровны.
— Тебе оставлено горячим.
Больше она ничего не оказала, только когда Родион
Павлович, окончив завтрак, заметил, что погода делает­
ся теплее, и, вероятно, скоро будет оттепель, Матильда
Петровна ответила, будто превозмогая себя:
— Неужели ты опять оттуда?

— Откуда это оттуда? — спросил, слегка нахмурясь,
сын.
— Н у . . . от этой женщины . . .
— Если вы имеете в виду Ольгу Ссмоновну, то она
вовсо не «эта женщина», а неловок, которого я очень
люблю и уважаю, и не считаю нужным скрывать это.
А потом, если бы я даже пришел и но от нее, а от кото
■ угодно, то, я думаю, я но маленький и могу иметь ка­
кие угодно отношения, даже связи. Это — постоянная
женская черта в материнском чувстве; вы как будто
меня ревнуете и ведете себя, как самая несносная лю­
бовница!
— Ах, Родион, ты стал невероятно груб!
— Если я вас обидел, извините, но не забывайте, что
я совсем взрослый, мне скоро двадцать шесть лет, и нс
зовите возмужалость грубостью.
Матильда Петровна незаметно вздохнула и закаш­
лялась. Очевидно, Миусову показалось, что мать каш­
ляет нарочно, чтобы показать, что вот она — старая,
больная, а он ей грубит и неглижирует ею. Он снова
начал, будто желая вызвать возражения:
— Я очень люблю Ольгу Семеновну и, даже если бы
пробыл несколько дней там, не видел бы ничего предо­
судительного в этом. Она одинокая и несправедливо
обиженная женщина. Кроме того, я знаю, что у нас в
доме отличная прислуга, и Павел всегда при вас. И
телефон моей службы и телефон Ольги ‘Семеновны вам
известен, вы всегда можете мепя вызвать, если бы слу­
чилось что-нибудь экстренное.
— Ты можешь успокоиться! никто тебя вызывать нс
будет, а что при мне Павел, — ведь это емвшпо. Про
эту особу я не буду ничего говорить; когда ты увлечен,
ты ничего не видишь. Конечно, ты можешь сослаться

s a пример отца, но не забывай, это во всех своих увле­
чениях Павел Виссарионович оставался человеком бла­
городным.
— Что вы хотитс этим сказать? и поверьте, я уважаю
память отца не меньше <вас, которая только и делала,
что мучила его своею глупою ревностью и видом
жертвы!
— Не надо, Родион Павлович, не надо ! . . — восклик­
нул Павел, хватая на рукав Миусова, но Матильда Пет­
ровна ужо встала из - за стола, вся бледная, вероятно
находя, что об’яснение дошло уже до достаточной на­
пряженности.
— Твой отец никогда не был грубияном и не мог по­
ступать подло! — проговорила Матильда Петровна, вы­
ходя в двери.
— Кто же, по вашему, поступает подло? — прогово­
рил 'Родион уже в пространство. Оп оставался сидеть
над тарелкой с куриными костями и размазанным соу­
сом, как будто желая показать, что он нисколько не
взволнован, что ему все ии по чем, и, действительно,
лицо его не было раздражено, а носило выражение ка­
кого-то сонного недовольства. Павел, не сходя с места,
сказал тихо:
— Я там был, Родион Павлович; Ольга Семеновна
ждет вас к семи часам.
— Больше она ничего не передавала?
— Нет. Она хотела что-то сказать, но потом переду­
мала; решила, что скажет вам лично. Я думаю, что
она хотела просить у вас денег.
— Можешь оставить свои догадки при себе.
— Только, Родион Павлович. . .
Мнусов молча поднял глаза на мальчика.
U

— . . . не надо так гневаться. Это н вам неприятно,
и огорчает Матильду Петровну. Разве нельзя любить
бед гнева?
— Очень много ты понимаешь!
— Вы напрасно думаето: я олень многое могу по­
нять. А есл и . . . если у вас сейчас случайно нет де­
нег, которые нужны Ольге Семеновне, я их могу достать.
— Ты, кажется, совсем с ума сошел! какие деньги? и
где ты их достанешь?
— Я их достану — упрямо повторил Павол.
Млусов некоторое время молчал, потом, молчи же, тя­
жело поднялся, будто собираясь уходить.
Павел быстро обошел вокруг стола и, подойдя к Ро­
диону, сказал тихо:
— Вы на меня но сердитесь, Родион Павлович, н не
забудьте. . .
— Что?
— . . . что к семи часам вас ждут на Караванной. . .
И не поспел 'Родион (Павлович что-нибудь ответить,
как тот быстро поцеловал его руку.
— Отстапь, Павел, и без тебя тошно!
— Неужели со мною еще тошнее!?

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Зимний свот как нользя лучше подходил к белым гру­
дам скроенного и сшитого белья, сроди которого, как
среди сугробов снега, сидели три девушки в светлых
платьях и штук (пять учениц в белых передниках. Пе­
ред окнами был дровяной двор с занесенными поленни­
цами, и мокрый снег крупно к липко падал, предвещая

близкую оттепель. -Сама хозяйка, до смешного белоку­
рая, пересчитывала готовую партию рубашек в 'Неболь­
шой, узкой комнате, где на стона* были приколоты бу­
лавками раскрашенные картинки, вырезанные из «Солн­
ца России», и семейные фотографии. Один портрет в
круглой рамс на .ножках помотался на комоде, покры­
том вязаной салфеткою. «На нем был изображен воен­
ный в форме времен Александра III с тупым и прямым
носом н темными глазами на выкате.
Вошедшая девушка была иооколько темнее своей ма­
тери, но, высокая и дородная, она казалась скорее сест­
рой, чем дочерью Анны Ивановны Денежкиной, чья бе­
льевая мастерская снабжала не слишком модным, но
аккуратным н крепким товаром невзыскательных ще­
голих Измайловского полка.
Девушка пришла и молча села около матери.
— Ты что, Валентина?
— Ничего, обедать скоро будем.
— Устинья опять тебя чем-нибудь расстроила?
— Я не понимаю, мама, что вы имеете против Усти.
— Да то, что она слишком много тебе рассказывает,
чего знать не нужно. Слава Богу, ей скоро тридцать
лот, а тебе всего шестнадцать.
Анна Ивановна прекратила на секунду свое занятие
и не то сокрушенно, не то умиленно проговорила:
— Уле не знаю, Валентина, в кого ты и вышла такая
большая. Ведь что с тобою будет через три года:
страшно подумать! просто хоть в цирке показывай.
Девушка с улыбкой оглядела себя н сказала:
— Ну что же делать, мама? я ведь не нарочно. А
лотом, бывает и так, что в шестнадцать лет вытянутся,
а потом перестают расти. Лет через десять я буду в
самую пропорцию.

Заглянувшая в двери девочка сказала, что обед по­
дан. Обедали все вместе в полутемной комнате, при
чем подавала какая-нибудь из учениц по очереди. У
Анны Ивановны была и кухарка, так как, несмотря на
незатейливое хозяйство^ она считала, что ей самой
нужно присматривать за всем, и что, занимайся она
кухней, это было бы в ущерб мастерской. Неизвестно,
почему Анна Ивановна жаловалась на болтливость
Устиньи, потому что во время обеда та сидела, будто
воды в рот набрала. Это была очень маленькая жен­
щина с длинным, слегка перекошенным лицом и такими
красными щеками, что они казались нарумяненными.
Большие, темные глаза смотрели сонно и презрительно.
Очевидно, хозяйка не была строгой, потому что млад­
шие и старшие девушки так же смеялись и щебетали
•вздор, как и без нее. За громким смехом не было
слышно звонка, и только когда случайно настала тиши­
на, и кто - то хотел было сказать: — «тихий ангел про­
летел», — опять задребезжал звонок, и вместо с тем
послышались быстрые удары рукою в дверь.
— Батюшки! никак кто-то целый час звонит, а мы и
не слышим!
— Трещите, как сороки, — вот ничего и не слышите.
Павел обедать отказался « имел вид расстроенный и
недовольный.
— Что у вас там что-нибудь не благополучно? —
сказала Анна Ивановна, уводя сына в узкую каморку.
— Нет, ничего: все по старому.
— Ну, да ведь и старое нужно было хвалить пого­
дить. А я вот сейчас вижу по твоему лицу, что у вас
что-то случилось. Удивляюсь только, что ты все так
близко к сердцу принимаешь. Ведь как ни как, они
fe6e люди чужие.

— Родион Павлович мне не чужой.
— Ну, не ближе же родной матери?
Будто не обратив внимания на слова Анны Иванов­
ны, Павел продолжал:
— И потом, близок тот, кого любишь. Может посто­
ронний человек сделаться роднее родного.
— За что тебе их любить? Я не спорю и очень бла­
годарна Родиону Павловичу и за себя и за тебя: он
помог мне устроить эту мастерскую, поднял на ноги,
воспитал тебя, и я знаю, что он человек не такой бо­
гатый, ому это было не легко сделать; но любит ли
он тебя? нисколько. Так зачем же тебо его любить?
Будь к нему почтителен, молись за него . . . зачем же
сердце о т д а в а т ь ? .. Украли они, купили твое серд­
ц е ! . . и зачем, спрашивается, раз оно им не нужно?
— Я люблю не потому, что меня любят, а потому, что
я люблю, н еще потому, что Родион Павлович — высо­
кой души человек. Этого никто не знает, он сам не
знает, а я знаю, он сделал из меня человека, воспитал
меня, а я из него ангела сделаюL Опять ты говоришь:
ему моя любовь не нужна, а любовь всегда нужна. Он
может и не знать про это, а любовь свое дело делает.
Он может на Кавказ уехать и заболеть, а я из Петер­
бурга ого люблю, н он выздоровеет. А знать ему об
этом не надобно, не обязательно ! . .
— Вот это я понимаю! вот это ты, Павлуша, хорошо
говоришь! — сказала вошедшая В ал ен ти н а... — Если
бы я полюбила, я так же бьг рассуждала.
— Теперь как-то все по новому выходит. Я рассуж­
даю так, что, куда меня не спрашивают, я туда и не
лезу. Если я человеку не нужна, если я ему противна,
зачем же я буду к нему приставать? Ну, конечно, вот
как девицы влюбляются, это другое дело. Говорится:

«любовь зла, полюбишь л кouла». Иногда и -пьяница, н
негодяй, смотреть на тебя не хочет, а ®се за ним бе­
гаешь. Но ведь вы же в господина Мнусова не влюб­
лены!
— Я Родиона Павловича слишком мало знаю, и -по­
том, зачем мно в «его влюбляться? это было бы смеш­
но! — ответила Валентина холодно, почти сердито.
— Ну, ведь если влюбишься, так и насмешить людей
недолго.
— Нет, я в Родиона Павловича не влюблена нисколь­
ко, а, что Павлуша говорит, то понимаю.
Уже Павел давно ушел, и зажгли большие висячие,
лампы, отчего белье пожелтело » перестало быть по­
хожим на снег, а Валентина все оставалась в узкой
комнате, не зажигая света. В двери постучались и, не
дождавшись ответа, вошли. Валентина сидола у нож­
ной мапшнки, смотря в окно.
— Ты что, Валя, не плачешь ли? — проговорила
У стинья.. — не надо, не надо этого делать! вспомни,
что я тебе говорила. Выкинь эти глупости из головы!
не губи свою душу. Стоит ли это того, чтобы минуту
и з - з а этого расстраиваться ?
— Ах, Устя, уок очень тяжело так жить, а так, как
ты живешь, я жить не могу.
— Опять за шушуканье принялись? — сказала Анна
Ивановна, зажигая лампу. — Уж ета мне Устинья! как
змея: в любую щелку пролезет, только не -догляди!
— Я вас, Анна Ивановна, опекала.
— Что меня искать? я все время на виду в ма­
стерской сидела. А зачем я тебе понадобилась?
— Хотела попроситься, чтобы меня отпустили се­
годня. У нас завтра большой праздник в /моленной:
Дмитрия Солунокопо, нужно бы к всенощной сходить.

Сами- знаете, ободни у нас не полагается, только за
всенощной и помолиться. . .
— Д а иди, иди. Когда я тебе в этом отказывала?
II когда Устинья вышла з а дверь, Анна Ивановна
проворчала:
— Вот еще этой Устиньи я не понимаю: и она бо­
гомолка, и она девица, и -четверо детей растут. Сама
на клиросе псалтырь читает, а об амурных делах нач­
нет -говорить, так хоть святых вон выноси.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Тот же зимний свет не так бело и безмятежно ло­
жился в кабинет Лариона Дмитриевича Верейского.
Конечно, это происходило от того,, что комната была
солидно и темно обставлена, лредназначаясь не для
приема посетителей, а для домашних ученых занятий.
Хозяин занимался без скуки, но и не радостно, и ча­
сто, подняв глаза от книг, находил, что солидность его
помещения имеет вид несколько запущенной, траурной
помпы. Мебель была еще отцовская, восьмидесятых
годов, безвкусно и тяжеловесно торжественная. Ларион Дмитриевич мало это замечал, вообще не обращая
много внимания на внешние предметы и не дейая ни­
каких аналогий между ними и событиями, так оказать,
душевными. Ему ни на минуту не приходило в го­
лову, что, может быть, книжные шкафы и большие
диваны кажутся еще заиыленнее, еще пустыннее с тех
пор, -как его покинула его жена Ольга Семеновна Они
разошлись без видимой причины и без скандального
шума, но с тех пор не видались. Он находил это в

ПорйДко Вощсй, и только его 1>асссяшюетыо молено об'яташть, что он раньше не замечал, насколько но под­
ходит к ному и к ото обиталищу веселая и упрямая
хохлушка, какою была Ольга Семеновна девушкою. II
женился, и разошелся Верейский <в состоянии какойто невозмутимой рассеянности. Неизвестно, в каком со­
стоянии выходила замуж Ольга Семеновна, но ушла
от него отнюдь не рассеянно, а наоборот, присмотрев
себе пристальным взором нечто, по ее мнению, более
подходящее-. Ларион Дмитриевич даже не убрал со
своего письменного стола портрета жены, смотря на
него без удивления и без досады. Он был доктор, но
занимался больше исследованиями, нежели практикой.
Чувствовал ли он какую- нибудь горечь и обиду от­
того, что Ольга Семеновна wo бросила, угадать было
трудно, тем более, что себя в сорок пять лет он счи­
тал стариком, а тридцати летнюю жену молодой жен­
щиной. Отчасти, конечно, он был прав, потому что при
взгляде на его незначительное лицо, очки и лысый че­
реп никому не приходил в голову вопрос, молод ли
доктор Верейский, или стар, а увидя Ольгу Семеновну,
всякий бы решил, что эта дама еще только собирается
жить. Она отличалась некоторой полнотой и несораз­
мерно развитым бюстом, что она сама и все ее зна­
комые об’ясняли тем, что она учится петь и мечтает
рано или поздно выступить в роли Долилы, обладая
большим меццо - сопрано.
Почему-то .именно в этот день Ларион Дмитриевич
взглянул на женин портрет меное рассеянно « даже по­
ложил его перед собою на развернутую книгу, яг лаже
именно думал о том, что от вокальных упражнений
расширяется грудная клетка, и удалось ли Ольге Се­
меновне при свете рампы спеть «От страсти зам гг-

раю ...» . Он думал об атом машинально, без гнева,
почти боз любопытства. Иа этого .размышления док­
т о р Верейского вывел звонок, .вообще довольно редко
слышимый в его квартире. Ещо большо удивило Лариона Дмитриевича то, что ото была не почта, не кни­
ги из магазина, а визит, и ери том дамский, о чем с
некоторой паникой сообщила ему .прислуга. 'Практика у
него была только по знакомым домам, куда он ездил
сам. Даже на дверной дощечке не была указана его
профессия, так что незнакомая дама не могла быть
случайной пациенткой. Но мало ли что может придти
в женскую голову, особенно в голову такой молодой
женщины, которая стояла перед «нм, болое чем скром­
но одетая.
Отличаясь некоторою медленностью в переходах от
одной мысли к другой, и смотря на довольно плотную
фигуру гостьи, доктор Верейский спросил:
— Вы, очевидно, занимаетесь пением?
— Пет; почему? ведь вы — доктор Верейский?
— Я.
— Лариои Дмитриевич?
— Вы не ошиблись. Но откуда вы узнали мой ад­
рес? Вы чем-нибудь больны?
— Нот, благодарю вас, я совершенно здорова. Я
пришла к вам по частному долу. Я извиняюсь заранее,
что отнимаю у вас время. Я знаю, как вы заняты, но
мне очень, очень нужно с ва-ми поговорить.
Доктор /Верейский все не мог отогнать мысли, что
его посетительница /занимается пением, и далее в уме
перебирал немногио известные ему оперы, ища подхо­
дящей ей роли. Потому он перевел свои глаза с бюста
на ео лицо, но почти детская наружность полпой блоп-

динки, покрытая теперь румянцем, но подходила ни к
одной из оперных героинь.
— Вы еще нигдо не выступали? — опять спросил
он, думая об одном.
— Я не понимаю, о чем вы говорите. Я не певица,
и вообще позвольте покуда но говорить мне, кто я. Это
совсем нс относится к делу. Нужно сказать, что я при­
шла к вам по такому странному долу, что «сак только
сообщу вам его, вы можете мно сейчас же указать на
дверь. Но почему - то мне кажется, что вы этого не
сделаете.
— Разумеется, вы но ошиблись: зачем я буду ука­
зывать вам на дверь, особенно, если вам нужно со
мной поговорить? И потом, эти комнаты так редко ос­
вещаются такими молодыми лицами! особенно, с тех
пор, как я один.
— Именно об этом я и хотела с вами поговорить.
Отчего вы не вернете к себе Ольгу Семеновну? Это
смешно, конечно: приходит к акая-то особа с улицы
и говорит вам о семейных, интимных делах. Но я Ду­
мала, что вы без предрассудков. . .
— Я — без предрассудков, вы совершенно правиль­
но угадали, т. - е. без таких предрассудков, которые вы
имеете в виду. А Ольга Семеновна но возвращается
ко мне по очень простой причине: потому что она это­
го не хочет.
— Но вы делали какие-нибудь шаги, вы сами?
— Я не люблю делать бесполезных вещей, из кото­
рых заведомо ничего не выйдет.
— Вы позволите мне быть откровенной?
— Мне кажется, вы и так достаточно откровенно го­
ворите.
— Знаете, ваша нерешительность, ваша боязнь сде­

лать бесполезный mar приносит несчастье четырем или
пяти людям.
— Весьма возможно. Никогда полная '[засчитать по­
следствия самых невинных поступков. Но кто же эти
пять неловок, если это не секрет?
— Во первых, конечно, вы и ваша жена; остальные
вам неизвестны, но от этого не менее несчастны. —
Дама помолчала и потом вдруг спросила с запинкой:
— Вам ис кажется, что наше об’яснение похоже на
сон?
— Н от. . . отчего же? и потом, я нс могу быть судь­
ею. Я так привык жить .в «лигах, что многие самые
обыкновенные вощи кажутся мне прочитанными пове­
стями или сном, если вам угодно.
— Но вы не сердитесь на меня за оригинальность
моего визита?
— Нот, хотя и готов найти его оригинальным, если
это вам доставит удовольствие.
Гостья вдруг заговорила очень быстро, как будто то­
ропясь высказать свои мысли, которым’ она не нахо­
дила подходящих выражений:
— Вы не подумайте, Ларион Дмитриевич, что я хо­
чу вас принудить, как - то влиять на вас. У меня нс
было такой мысли, и потом, вы меня не знаете, едва
ли мы встретимся с вами. Мне просто подумалось,
что, может быть, вам не приходит в голову, что ваше
дело, которое вы справедливо считаете делом личным
и вашим частным, оказывает сильное и тягостное влия­
ние на людей вам посторонних. А в вашем разрыве
с Ольгой Семеновной многое зависит от вашего жела­
ния.
Доктор Верейский вдруг будто ч то-то понял и, за­
волновавшись, спросил:

— Милое дитя, а вас но Ольга Соменовна послала
who? вы >можото мно оказать откровенно.
— Нет, я пришла сама но ссбо. Ольга Семеновна
едва ли меня знает. Может быть, слышала.
ко

— В таком случае вы, наверное, одно из тех трех
лиц, которые страдают от моей размолвки с жоной?
— Может быть.
— Тогда мой совет: не страдать и но расстраивать­
ся из - за всяких пустяков. Жизнь так коротка! Луч­
ше занимайтесь вашим искусством. Я все думал, гля­
дя на вас, какая роль вам больше всего подходила бы,
но профессора знают это лучше меня, конечно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Неизвестно, горели ли уши у Ольги |0еменовны Ве­
рейской, когда на другом конце города Валентина уго­
варивала ее мужа, -чтобы тот вернул к себе беглую же­
ну, да если бы они и горели, тр Ольга Семеновна этого
не почувствовала бы, потому что в это время мирно
спала. Не столько спала, сколько лежала в занавошанной опально и даже не очень мирно. В ее голово быст­
ро и досадно вертелись обрывки вчерашнего вечера
•мельницей. Она мечтала несколько о другой жизни,
покидая Лариона Дмитриевича, но, конечно, я то, что
она имела теперь, было лучше печального затвора в
квартире мужа. Иногда ей казались пошлыми и вуль­
гарными эти консерваторы и консерваторки, неудач­
ные учительницы пения и маленькие певицы, подозри­
тельные антрепренеры и второсортные поклонники,
старые, хотевшие казаться богатыми я откровенно ищу­

щие, гдо бы поживиться, молодые люди, сплотни, сва­
ры, интриги, ненависти, фиктивные протекции и эко­
номические кутежи, какое-то душевное разгильдяй­
ство и погоня, даже не безумная, а к ак -то непрерыв­
но и бессильно возбужденная, за известностью, блестя­
щею жизнью и богатством, богатством! Иногда напа­
дало отчаянье, и все казалось таким смешным и не­
нужным. Но Ольга Семеновна гнала эти мысли, как
ослабляющие ео энергию, которую она считала необ­
ходимой для продолжения этой косной и мертвенной
суматохи.
Ей было далее лень позвонить, и она, не переменяя
позы, закричала: — Даша, Даша! — Прислушавшись
к звуку своего голоса, она взяла песколысо ужо вокаль­
ных нот и сразу вспомнила, что к ней сегодня должен
придти Владимир Генрихович Тидеман поговорить о
дело. Она определенно не знала, о каком деле хочет
с ней говорить papa Тадеман, тем более, что этот гос­
подин неоднократно оказывался дельцом в самых нео­
жиданных областях. Конечно, что - нибудь насчет ан­
гажемента, потому что не будет же Генрихович пред­
лагать ей биржевые операции или приглашать в рево­
люцию!
За Тидеманом она вспомнила о Родионе Павлович о
Миусово и о том, что у нее нет денег.
-Наскоро умывшись, она подошла к большему зерка­
лу и стала озабоченно себя рассматривать.
Нет, кажется, еще не очень растолстела!
Вошедший толстый такс остановился перед зерка­
лом рядом с хозяйкой и несколько раз. тявкнул не то,
чтобы пожелать ей доброго утра, не то, чтобы несколь­
ко ее подборить, но Ольга Семеновна не обратила на
это внимания, и озабоченность не сходила с ее лица.

Такс удалился, а Верейская принялась зп простывший
кофей.
Очевидно, нс вес участники вчерашней вечеринки
встали так поздно, потому что но успела Ольга Семе­
новна дочитать описание сенсационного убийства в
«Петербургской газете» и просмотреть об’явления «Но­
вого времени», как к ней пришли господин и две дамы,
сразу наполнивши комнату театральными восклицани­
ями и писком. Это и был Тидоман с женою и Майя
Шпик, будущая колоратурная звезда. Казалось, она
даже в 'разговоре пользовалась нотами высшего ‘реги­
стра. Ее худощавость составляла постоянный предмет
тайной зависти н явных насмешек веек более увеси­
стых певиц.
•Ольга Семеновна слегка поморщилась на дам, думая,
что они будут мешать деловому разговору, но потом
примирилась с неизбежностью и сама отвечала на об’ятья поцелуями, на восторженность восклицаниями.
— Ты, кажется, Володя, хотел поговорить со мною
о деле? — отнеслась она к papa Тидемаиу, предвосхи­
щая артистическую привычку быть со всеми на ты.
— Да, да, Ольгушка, и я, и Генрихович хотели с то
бой поговорить, — заговорила Тидеманша. — У нас
предполагается замечательная поездка. . . в п осту. . .
Ты непременно должна участвовать. . . мы сначала не­
сколько опасались тебе говорить, потому что знали, ка­
кая ты серьезная музыкантша* по после того, как мы
получили согласие Радиной, мы решили сказать тебе.
У нас будет оперетка. . . постой, не прерывай м еня. . .
во - первых, у нас пойдут только старые оперетки, в ко­
торых не стыдились выступать лучшие артисты, а ло­
том, Радина, как »и как, артистка императорских те­
атров! (Действительно, эта маленькая толстушка пе­

ла па Мариинской сдано партии горничных s «Пико­
вой ламе» h «Травиате»). Вес партии travesti будут
отданы тебе. При твоей фигуре, представь, какой это
будет восторг! И Маня поедет, потом Анатолий, Коля
— вообще, все. Будет очень «осело, уверяю тебя. А в
смысле материальном, раз во главе стоит Генрихович,
я думаю, ты можешь быть уверена. Я же буду вашей
общей театральной мамашей. Итак, аю рукам, не прав­
да ли? Мы обратились к тебе последней, потому что
знали, что ты не ломака, а человек решительный. И
вообще, ты, Ольгупгка, замечательный товарищ. Это —
такая редкость! Возьми хоть ту же Маньку Ш пик. . .
И Тидсмапша, оглянувшись на колоратурную диву,
которая уже жарила полонез Филины, начала шепо­
том сообщать о ее коварствах.
Генрихович хранил подозрительное молчание.
— Я но знаю. Конечно, я — человек .решительный,
но тут есть некоторые обстоятельства. . .
— Ах/ ты думаешь о Миусове! он отлично может
взять отпуск и поехать вместо с нами, а потом, если
вы расстанетесь на шесть недель, то это только уве­
личит вашу любовь. Ах, любовь, любовь ! . .
И она запела под аккомпанимент полонеза: — Всо
мы жалсдем любви! — очевидно, вполне войдя в 'роль
опорсточной мамаши.
— Но ты и (Миусов — это прямо пример! Я всегда
говорю Генриховичу: это — Ромео и Джульста. Я даже
пришла к такому выводу, что законное венчание толь­
ко портит: появляются обуза, привычка, и никакой по­
эзии.
— Да я бы и не могла выйти замуж, ведь я не раз­
ведена.
— Но муж тебе по крайней мере выдает деньги?

— Во всяком случае я тебе дам ответ « е раньше
■ завтрего.
— Конечно, конечно, поговори с ним. Завтра — это
еще но поздно.
Господин Тидеман, медленно подойдя к Ольге Соменовно, оказал ей вполголоса:
— Я тебо могу устроить авале, и даже значитель­
ный, если ты дашь мне возможность поговорить с Ро­
дионом Павловичем.
— О чем?
— О деле, в котором ты пичего не понимаешь.
— Да он бывает у меня каждый день. Приходи, ког­
да хочешь, поговори.
— Нужно, чтобы нам никто не мошал. Часа два, не
больше.
Ольга Оеменовна, подумав, спросила просто:
— Сколько?
— Тысячи полторы,,
— Когда?
— Как только поговорю.
— Вот тоже дурочку нашел! ты преспокойно пого­
воришь, и поминай тебя, как звали. Хочешь: тысячу
вперед, пятьсот потом?
— Кто тебя научил быть такой?
— Какой?
— Выжигой.
— Вот такие же люди, как ты, мой друг, они меня
и научили.

ГЛАВА ПЯТАЯ.
Ольга Семеновна как-то не щерила в осуществление
поездки, о которой ей говорили Тидеманы. Но верила
главным образом потому, что это турнэ ос неособенно
привлекало. Вообще почему - то визит ео товарищей не
привел ер в лучшее или более определенное настрое­
ние. Оно продолжало оставаться смутным, и жизнь
представляться каким - то печальным развалом. Желая
выйти из этого тягостного состояния, Ольга Семеновна
стала доискиваться причин, и взяв первую попавшую­
ся, преувеличила ее и успокоилась. Конечно, у нее нет
денег, оттого она и нервничает, это так просто! Стало
менее интересно, зато более попятно, но Ольга Семе­
новна никогда нс была и не выдавала себя за роман­
тическую натуру. Решив, что без денег не стоят куданибудь выходить и даже одеваться и вообще нужно
вести себя к ак -то особенно, она так и осталась в ка­
поте, то ходя по небольшой темной гостиной, то играя
такта два из Грига, которого считала трудным и к ко>торому прибегала только в минуты дурного настрое­
ния. Считалось, что она ждет Родиона Павловича.
Вместо Мнусова пришел Павел с записочкой, где го­
ворилось, что Родион Павлович будет на Караванной
только к семи часам. Ольге Семоновно было лень вы­
ходить в переднюю, и потому она попросила Павла,
не снимая пальто, пройти в комнаты. Мальчик вошел
розовый, деряса форменную фуражку в руке.
— А теперь Родион Павлович дома?
— Когда я уходил, он был дома, но куда - то соби­
рался.
— Если вы знаете, куда он пошел, будьте так доб*.
ры, позвоните к нему туда или сами сходите, если у

вас есть время, и -попросите его придти ко мне, как он
может скорое. . . Я бы сама это сделала, но, знаето,
неудобно, когда звонит или приходит д а м а . . . могут
подняться разговоры.
— Хорошо, я это сделаю.
Уже когда Павел, попрощавшись, собирался уходить,
Ольга Семеновна вдруг спросила:
— Это правда, что вы — брат Родиона Павловича?
— Вы, может быть, не знаете, Ольга Семоновш, что
моя фамилия — Павлов, а Родион Павлович зовется
Ми усовым. Конечно, я с детства у них росту, он меня
воспитывал и скорое мог бы считаться отцом, — вот
и все.
■ Верейской было очень мало дола до того, как при­
ходится Павел Родиону, потому она произнесла совер­
шенно равнодушно, но « а всякий случай кокетливо:
— Вы или очень наивный, или большой хитрец.
Помолчав, она добавила:
— 'Почему все вы его так любите?
— Потому что он очень хороший человек и всегда
был добр ко мне.
— Да, у Родиона Павловича удивительная душа! Ну,
а теперь идите, будьте вестником моей любви и по­
старайтесь, чтоб он был здесь как можно скорее! Я
полагаюсь на вас, понимаете?
Но Родион Павлович не только не -пришел тотчас,
как ему было передано приглашение Верейской, но да­
же когда стрелка показывала четверть восьмого, ого
еще не было в темной гостиной, и Ольга Семеновна все
сердитее и сердитее разыгрывала Грига. Наконец тя­
желоватые шаги раздались -в передней.
— Отчего ты так поздно? разве Павел тебе не пере­
давал моей просьбы?

— Прости, я никак не мог быть раньше. Я же ока­
зал, что приеду в семь часов. Но отчего ты в капоте
до сих пор?
— Я все ждала тебя.
Неожиданность »того ответа даже умилила Родиона
Павловича. Он обнял со, улыбаясь, и сказал:
— Ну, тогда давай скорее ободать!
— А у меня сегодня обеда нет.
— Отчего? о чем же ты думала?
— О чем я думала? о массе вещей. А есть мне про­
сто не хотелось. Если хочешь, это была с моей сторо­
ны даже маленькая хитрость. Мно сегодня так скучно,
сама не знаю, почему. Вдруг мне страшно захотелось
отобедать с тобою в ресторане. Я знаю, что тьг не
очень-то любишь со мной показываться,. и потому я
хотела сделать так, чтобы ты (поневоле пошел.
— Отчего же в галсом случае ты еще не одета?
— Для того, чтобы ты не сразу догадался о моей
хитрости.
— Как в армянских загадках?
— Вот, (ВОТ.
Ольга Семеновна стала переодеваться с необыкно­
венной быстротой. Если бы но Родион Павлович, ко­
торый полопал ее то в спину, то в щиколодку, к аза­
лось, (Верейская была бы готова минуты через дво.
Мнусов предложил ей поохать к Палкину, хотя Оль­
га Семеновна очень не любила этого ресторана, находя
его слишком московским. Она сначала кротко согла­
силась, но потом вдруг спросила:
— Отчего к Палкину? ты жо знаешь, что я его тер­
петь не могу. Я понимаю: ты думаешь, что там не
встретишь никого из знакомых, потому что кто туда
пойдет?

— Какой вздор приходит тебе в голову! Просто я
очень голоден, а это — ближайший ресторан и, дей­
ствительно, удобный для тех, кто хочет быть вдвоем,
потому что там никогда никого нс встретишь.
Ольга Семоновна хотела что - то ответить, но они уже
входили в переднюю, и доносившиеся сверху звуки ор­
кестра, очевидно, придали новое, более веселое течение
мыслям Верейской, так что уже Родион Павлович сам
начал, будто продолжая прерванный разговор:
— У тебя, по моему, болезненное воображение, и те­
бе самой доставляет удовольствие считать себя как бы
выброшенной из общества. Ведь этого же нет на самом
деле. Все к тебе относятся с уважением, которого ты
вполне заслуживаешь. Что ты не так часто бываешь
у моей матери, так это единственно потому, что вы не
сходитесь характерами и во взглядах, но оффициально
вы знакомы. Все мои знакомые также знакомы и тебе.
Я не тони маю, чего ты хочешь.
— Я ? решительно ничего. Я хочу обедать, и чтобы
ты не 'ворчал. И потом, ты сам так ведешь себя и раз­
говариваешь со 'мною, как человек из общества, кото­
рый ужинает с кокоткой.
Родион Павлович только пожал плечами и стал за ­
казывать обед.
Очевидно, не один Миусов считал Палкипа за такое
место, где никого нельзя встретить, и потому там бы­
вают встречи самые неожиданные. По крайней море
Родион Павлович очень удивился, когда чорез залу
прошли господин и дама — его дальние родственники
п большие друзья. Они издали поклонились .и по по­
спели сесть на диван, как дама уже направила свой
лорнет на спутницу Мнусова.

— Она однако — порядочная невежа, твоя кузина!
Разве можно так лорнировать людей?
— Она просто но разглядела с «ем я, и при том
близорука. Конечно, это — любопытство, но вполне
простительное.
— У тебя всегда всо правы, кроме меня!
После рыбы Миусов, извинившись, встал и подошел
к своим знакомым. Ольга Семеновна ждала его, ку­
сая губы.
— Ну, что же они тебе сказали?
— Да ничего особенного, просто поздоровались. Я
очень Депо люблю и давно етх> но видал.
— Отчего же Петру Александровичу самому не по­
дойти к нам?
— Ну, я не знаю. Он считает это неудобным. Ду­
мает, что помешает нам.
— Отчего же ты не думал, что помешаешь им?
— Да как же я им помешаю? водь он со своей соб­
ственной женою.
— А ты — со своей любовницей?
— Я повторяю, что зто все — твоя фантазия. Но
если и фантазия' приносит огорчение, конечно, ее
нужно устранить. Разведись со своим мужом, и хоть
завтра я на тебе женюсь.
— Он мне 'развода не даст, « дело совсем не в
том.
— А в чем же?
— ß том, что £вбе первый встречный дороже меня,
что ты готов дружить и быть близким с людьми, ко­
торые меня 'нисколько не уважают и оскорбляют на
каждом шагу. И все это потому, что в глубипо души
ты сам на меня так жо смотришь. Я по спорю, может
быть, ты меня любишь, но такой любви — грош цена.

Любовь всегда есть выбор, предпочтение, а представь­
ся такой случай, что тебе пришлось бы выбирать
между мною и твоими знакомыми, ты меня сейчас же
бы выставил за дверь. Да, ты меня любишь, я тебе
нравлюсь, но ты меня кожей любишь, не глубже.
— Что яс ты хочешь, чтобы1 я сделал?
— Именно то, что ты считаешь нужным?
— Ты хочешь, чтобы я раззнакомился ©о своими
друзьями?
— Я хочу, чтобы ты не был с теми людьми, кото­
рые меня ненавидят.
— Я таких не знаю. Составь мне список.
— Послушайте, Родион Павлович, почему вы со
мной разговариваете, как с дурой, злой дурой?
— Потому что я хочу определенного от вас ответа.
Я хочу знать, чего вы от меня хотите?
— Чтобы вы поступали так, как поступает благо­
родный человек, когда он любит, и когда он уважает
ту, которую любит.
— То есть, вы хотите, чтобы я прекратил знаком­
ство и, моясет быть, дрался бы на дуэли со всеми
теми, кто, по вашему мнению, к вам недостаточно поч­
тительны?
— Да.
— Но ведь вы моясетс ошибаться.
— Это — мое дело.
— Хорошо, я вам обещаю это.
Ольга Семеновна отпила вина и, помолчав, продол­
жала другим тоном:
— Ты меня должен простить, Родион. Я несколько
устала все эти дни, но то, что я говорила, верно. В
другую минуту я, может быть, не сказала бы этого,

сказала бы в другой форме, по отчасти я даже рада,
что все так вышло, как говорится, на чистоту.
— Перестанем говорить об этом. Я тебе обещал и
слово свое держу.
— Но, может быть, тебе это будет трудно делать?
— Нет, потому что я люблю тебя не только кожей.. .
— Какой ты злой! все -помнишь. . . мало ли что ска­
жешь, не подумав!
Он взял небольшую, полную и смуглую руку Ольги
Семеновны и, нежно проводя по ней пальцем другой
своей -руки, стал медленно говорить:
— Любить кожей! и его — не плохо! знать каждую
впадинку, каждый кусочек этой твоей -руки я чтобы
к нему привязаться так, чтобы он был почти как свой
собственный, почти не желанный, а между тем немыс­
лимо жить без него! У кого эго? у Мицкевича сказано,
что -родина похожа на здоровье, о нем вспоминают,
когда его лишены. Или это у Гейне? Мицкевич, как
поляк, слишком серьезен н «поэтичен» для такой шут­
ки, а у Гейне не было никакой .родины. И вот так
же любить кожей, а потом эта любовь притянет к себе
и сердце, и ум, я всю жизнь.
Он говорил несколько -печально, и Ольге Семеновне
показались опасными такие размышления о любви.
Она сама подняла свою руку так, чтобы Миусов мог
ее поцеловать, и сказала небрежно:
— Да, Тидеман хотел с тобой поговорить о чем-то. . .
— О чем нам говорить? у пас нет, кажется, никаких
общих дел.
— Не знаю. Тидеман без всякого дела не искал бы
свидания. Он слишком серьезный человек, и попом, он
большой мне друг я всегда относится ко мне пре­
красно.

— Хорошо, я поговорю с «над. Ты скажи, когда, —
ответил Мнусов равнодушно, «с переставая разгляды­
вать смуглую руку Ольпи Семеновны, которую не вы­
пускал из своей.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Матильда Петровна все еще не выходила, хотя, ка­
залось бы, в такой ясный, солнечный день можно было
бы рискнуть покинуть комнаты. От стекол свет ка­
зался узорным и так радостно проходил в дальний
угол, где стояли искусственные цветы, вдруг оказав­
шиеся пыльными, что даже сидеть в комнате было ве­
селее. Если бы не воспоминания и нс заботы о сыне,
можно было бы спокойно и просто жить изо дня в
день, хотя бы и не въ Петербурге. Именно даже не в
Петербурге, а в маленьком уездном городе или усадьбе,
сведя жизнь только к солнечному лучу, снегу, небу,
может быть, к церковным службам, отбросив все дру­
гие чувства, которыми она жила, и которые ей достав­
ляли только смутные н горькие волнения.
Матильда Петровна взял а клубок желтой шерсти и
передвинула его на солнце. Осветилась и кисть ее
руки, старая, почти прозрачная, с синими жилками.
Может быть, действительно, больше ничего не надо
этой, к огд а-то целованной руке и самой Матильде
Петровне, — как чувствовать тепло, видеть солнце на
желтой шерсти и слышать вдали едва различаемый
благовест. Хорошо бы, если бы за окном была видна
снежная равнина, — делаешься легкой, простой и по­
корной, почти неживой! И, вероятно, там придется дол­
го итти не то по снегу '(только не холодному), не то

U

по облакам, ни о чем не думая, чувствуя только тепло
и зимнее небо и слыша колокола оттуда, куда идеш ь!..
Да, но Матильду (Петровну беспокоили и волновали
чувства и воспоминания. Она беспокоилась и стра­
дала — значит, жила.
Ей казалось, что голос Родиона доносился .издалека,
между тем как Миусов стоял совсем против нее у
рабочего столика.
— Вы немного заснули, мама, или задумались?
— Мне очень хорошо было, Родя; будто ангел меня
пером зад ел . . . наверное, я скоро умру.
И Матильда Петровна, открыв глаза, с которых буд­
то еще не сов сам спала светлая пелена, посмотрела
на лицо сына, несколько обрюзгшее, такое земное, на
котором была печаль, недовольство и смущение.
— Я не слышала, как ты вошел, верно, в самом даче
задремала, хотела было выйти сегодня, да так просто
на солнышко просидела. Может быть, вто и лучше! те­
перь мне очень хорошо, а на дворе, может быть, хо­
лодно, я потом, ходят всякие люди . . . Одна суета!
— Я хотел немного поговорить с вами — и в голосе,
и в лице Родиона Павловича можно бьгло заметить, что
то, о чем он хочет говорить, совсем не подходит к те­
перешнему настроению матери, будто они говорили бы
на разных языках. Но он так сильно думал об одном,
что этого не заметил. Не получив приглашения к раз­
говору, он продолжал сам:
— -Вы, мама, пожалуйста, не сердитесь, если не мо­
жете, — скажите мне прямо, но мне очень нужны
деньги.
— Тебе очень нужны деньги?— повторила Матильда
•Петровна так, будто до нее дошли только буквы, а не
смысл фразы.

— Да, очень нужны. Я знаю, что особенно лишних
у вас нет, но может быть, вам удастся как - иибудь
устроить. Я вам обещаю, что раньше весны эту сумму
вложу в банк. Мне очень стыдно, но я счел за луч­
шее быть откровенным и попросить у вас, чем тайно
обращаться к ростовщикам. Они бы мне, конечно, дали,
но ведь это всегда невыгодно. Мне нужно не очень
много» каких - нибудь рублей пятьсот, но у меня их
нет сейчас, а между тем это не сделает особенной
бреши в вашем напитало.
Очевидно смысл некоторых слов достиг соображения
Матильды Петровны, потому что лицо ее оживилось,
сделавшись сухим, печальным и упрямым.
— А зачем тебе нужны деньги?
— Не все ли вам равно, р а з вы мне верите, что они
мне нужны?
— Ты хотел 'быть откровенным, — так будь открове­
нен до конца. Ты мог бы. со мной посоветоваться.
— Нет, в этом деле я не могу ни, с кем советоваться.
— Ах, Боже мой! неужели ты думаешь, что я не
понимаю в чем дело, и неужели ты думаешь также,
что я тебе дам хоть копейку? Это не значит, что а
против каких - иибудь твоих связей, даже увлечений,
но 4гмонно эта женщина! она даже не шикарна! прямо,
какое - то навождвние!
— Оставимте этот разговор! Все ваши рассуждения
я знаю наизусть. Откуда вы знаете, что я прошу де­
нег для нее? Быть может, у меня есть карточные
долги?
— Ты бы их сказал мне.
— Да, я бы сказал, признался б ы . . . Я еще не по­
спел этого сделать, а теперь, когда вы встали на дыбы,
конечно, я не скажу ни слова.

— Откровенность!.. сказать по правдо, я откровен­
ности совсем не хочу. Если тьг ищешь помощи, тогда
конечно, признание необходимо, а если ты сделал дур­
ной поступок н знаешь, что это дурно, то какая за­
слуга сейчас бежать и разбалтывать всем? Исправься
сам по себе и вперед не делай, а я ничего дурного про
тебя ни от других, ни от тебя самого слышать не хочу
и люблю иметь тебя в сердце таким, каким тебя вижу,
и каким ты мог бы быть, не будь разные посторонние
влияния.
— Одним словом, денег вы мне не дадите?
— Нет, не дам.
— Так бы просто и ответили, а то вечные сцены,
ведь это скучно!
В соседней комнате то жо солнце освещало развер­
нутые тетради, в которых писал что-то Павел. Под­
няв голову на проходившего Миусова, мальчик тихо
сказал:
— Родион Павлович, зачем вы так ссоритесь с Ма­
тильдой Петровной?
— А ты что же, подслушивал?
— Я по лицу вашему это вижу.
— Потому что меня злят все ее слова! Иногда я
готов запустить тарелкой, а между тем я очень люблю
ее. Я прихожу с открытым сердцем, а потом ожесто­
чаюсь. 'Когда я нришел к ней сегодня, мне стоило уси­
лия, чтобы не расплакаться: такая она была слабая,
светлая, какая - то не ж и вая. . . Я готов был целовать
ее косынку и туфли (бедные, истоптанные туфли!),
так ясно почувствовал, что еще несколько лет, и ее не
будет. . . этих рук, этих косточек не будет, а между
тем, вот, чем все это кончилось!..

Родион Павлович походил по комнате, потом искоса
посмот1юл ни Павла н, будто что вспомнив, начал:
— Да, кстати, Павел! ты мне как-то говорил, что
ты мог бы ...
Но нс докоитшв фразы, Миусов 'Покраснел и быстро
вышел из комнаты.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Последние слова Родиона нс выходили из головы
Павла, когда он шел домой. Быстрые сумерки будто
воочию падали с неба вместе с мокрым снегом. Он сам
нс знал, откуда, как, сколько он мог достать денег, он
только знал, что это нужно сделеть, и хотел этого, по­
тому был уверен, что это исполнится. Как - то странно
слова 'Родиона были у него в голове сами m себе, но
думал он о другом, о Миусове же. Почему - то он вспо­
минал, как в первый раз « его матери (у пес тогда не
было .мастерской, жила она в одной комиато » каза­
лась, да была и на самом деле, совсем молодою), как
в первый раз к «им пришел Родион 'Павлович. Он долго
говорил, запершись с Анной Ивановной и потом, вый­
дя, сказал Павлу: — 'Одевайся, Павлуша. Ты поедешь
со мною и будешь жить у меня. Ведь ты хочешь этого,
не правда ли? Я — твой брат. — И потом отнесся
к матери: — Я вам очень благодарен, что вы согла­
сились на мое предложение. Павел нисколько не от­
нимается от вас. 'Вы можете его видеть, когда вам
угодно, а сами спокойно займетесь устройством ва­
шего дела. Поверьте, что я поступаю так но только
потому, что л считаю это своим долгом, но н по сор-

ДРЧЙОМУ, душевному желанию. Я ужо полюбил этого
•мальчика.
Павел опросил у маторн:
— Отчего этот господин та«ой .красивый?
— Он вовсе но красивый, Павлуша/, aJ он делает
божье дело, потому таким кажется.
•Таким Мнусова сохранил «авсогда Павел в памяти
своего сердца.
Павел не поспел сообразить, он ли это закричал, или
кто-нибудь другой, отчего он летит на землю, отчего
фырканье, топот, другие крики « тупой удар в затылок.
0п снова стал соображать, когда увидел около себя
господина в шубе и меховой шапке, толпу любопытных
и лошадь, которую держали под уздцы дворники.
— Попробуйте встать, — проговорил господин в
шапке.
Павел встал.
— Я был уверен, что нот сорьоопых повреждений.
Он только .получил сотрясение и испугался. Садитесь
в мой экипаж, я живу в двух шагах отсюда. Вы. успо­
коитесь, и мои лошади свезут вас, куда вам нужно.
Господин помог Павлу подняться в коляску, дал око­
лоточному визитную картонку и велел кучеру охать.
Действительно, менее чем через две мипуты они ужо
входили в под’езд, причем улица Павлу была поэнакома.
Только проведя Павла «в гостиную, хозяин загово­
рил с ним:
— Вам сейчас нужно выпить чаю с коньяком. Это
— ничего, что вы не пьете, теперь это нужно сделать.
Вы просто испугались и озябли. Я очень извиняюсь
за неосторожность кучера, но вы сами, шли так заду­

мавшись, что не слышали окриков. О вас никто не
будет беспокоиться дома?
— Нет. Я просто так шел. Моня никто не ждал, а
дома обо мне беспокоиться не будут. Я шел но одному
делу.
— Как же это вы просто так шли по одному делу?
— Так. Мне нужно было сделать одно дело, а как
его сделать — я не знал. Я думал, что бог приведет
меня туда, куда нужно.
— А бог вас привел ко мне?
— 'Оказывается! — сказал Павел н улыбнулся.
Коньяк жег ему рот, и мысли о Родионе Павловиче
снова наполнили ему голову.
— А вы уверены, что бог привел вас именно туда,
куда нужно?
— (Когда веришь, любишь и хочешь, — то как лес
иначе?
— Часто совершенно простым сплетениям случайно­
стей мы склонны приписывать некоторую целесообраз­
ность. Это, конечно, обман довольно невинный, но тем
не менее, — самообман.
— Разве вы не верите в бога?
— Как вьг смешно спрашиваете! Если хотите, я в
него верую, но думаю, что ему ни до меня, ни до
вас нет никакого дела.
— Как ему нет дела? ! (Без его воли, без любви
к нему, вы думаете, может распуститься малейший
цветок? Я знаю, какими прекрасными, красивыми де­
лаются люди, когда исполняют его волю! Они сияю т...
Вы не видели этого, нет?
И Павел даже схватил з а рукав хозяина, как будто
не спрашивая, а настаивая, чтобы тот поверил, его сло­
вам. Часы пробили семь, пора было уходить, но хо-

зянн вес удерживал Павла, находя, что тот снова раз­
волновался.
— Что же, вы думаете, что бог вам поможет сделать
и то дело, но которому вы шли, не зная «уда?
— Уверен.
— Такая уверенность доставит вам много разочаро­
ваний, но, может быть, облегчит вашу жизнь. Наш раз­
говор так странен, что хочется сделать его еще стран­
нее. Все — случайно. Вероятно, мы с вами больше
никогда нс увидимся, может быть, вы не откажетесь
об’яснить мне в общих чертах, в чем ваше дело. Мо­
жет быть, я могу помочь в а м !..
—
—
—
—
—

Мне просто нужны деньги н нс для меня.
Сколько?
Рублей четыреста.
Хотите, я вам дам >их?
Этого не может быть!

— Я вас спрашиваю: хотите, я вам дам их?
— Этого не может быть!
— Отчего вы так мало веруете?
— Этого нс может быть! Зачем вы будете давать
мне деньги?
— Может быть, я хочу хоть на минуту сделаться
таким прекрасным, как люди, делающие добро, и по­
смотрю на себя в эе,ркало, насколько я похорошею.
— Зачем так надо мной смеяться? зачем так му­
чить меня?
— Пройдемте в кабинет. Я вам напишу сейчас чек,
и вы завтра получите.
Павлу казалось, что он во сне видит, как хозяин
доставал чековую книжку и аккуратно выводил сумму
и подпись.

— Боже мой, боже мой! Неужели это правда? —
подумал Павел « вдруг воскликнул:
— Откуда у вас это?
— Что вас удивляет? Это — портрет моей близкой
знакомой. Вы хотите его разглядеть поближе?
И хозяин передал Павлу фотографию молодой не­
сколько полной брюнетки, стоявшую у него на столс
— Да, да, это — она! Ольга Семеновна Верейская1
— Вы угадали. Разве и вы ее знаете? Может быть
простите, вы для нее и деньги достаете?
— Нет, я достаю деньги не для нее, но для очень
близкого ей человека.
— Вот видите, как прекрасно! всегда приятнее ока­
зать услугу людям знакомым.
И он передал Павлу чек. Чек был на четыреста руб­
лей « подписал «Илларион Дмитриевич Верейский».
Павел положил бумагу на стол « сказал:
— Я у вас не возьму этих денег. Вы же муж Ольги
Семеновны.
— Да. Ну и что же из этого? Тем более вам нужно
взять.
— Это невозможно! Вы сами понимаете, что это не­
возможно. Я сам не знаю, что я делаю, теперь поздно...
мне ничего не надо!
— Вам надо добыть эти деньги для человека, кото­
рый вам очень близок, и который настолько был в вас
уверен, что послал вас, почти ребенка, доставать ому
эти деньги.
— Он меня не посылал. Это неправда! А в вас 'Го­
ворит ревность!
— Отлично. Если вы не возьмете этих денег, я
завтра пошлю их господину Миусову; ведь вы его име­
ете в виду? Так что вот и •подумайте.

Ларион Дмитриевич подошел к продолговатому зер­
калу и как бы про себя заметил:
— Я не наблюдаю никакой перемены в моей наруж­
ности, а между том, я как будто сделал доброе дело.
— Это потому, что вы его сделали нс с том чув­
ством и не с тою целью, с какой нужно.
— А с какою же?
— Я не знаю.
Отступая от зеркала, Веронский снова сказал:
— Так как же: вы боретесь передать эти деньги, ко­
нечно, но говоря, откуда они, господину Мнусопу? Они
всо равно будуг ому пересланы. Вы бы меня избавили
от лишних хлопот, и, кроме того, я был бы вполне
уверен, что мое инкогнито по откроется.
— Хорошо, я это сделаю.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Уже давно кончили работу, и все мастерицы, стар­
шие к младшие, ушли спать, а Валентина с Устиньей
ждали Айны Ивановны, ушедшей куда - то по делам.
Так как зажжена была только одна слабая лампочка
без колпака, то в комнате было тускло, темновато и
неуютно. Валентина почему-то даже лежала одетая
на кровати, а другая сидела в ногах, слушая, что та
говорила, и слова были какие-то тусклые, ноуютныо
и скучные, хотя говорила Валентина, повидимому, о
любви.
— Я ничего не говорю, Валя, ты моложе меня, но
даже я это чувствую. Очень трудно с телом бороться,
да я не знаю, и нужно ли. Водь это такие пустяки, а

на то, чтоб себя удерживать, уходят силы. Водь их
можно бы и на что-нибудь лучшее определить. Весь
грех, вся тяжесть в том, чтобы считать это за чтото важное, за середину, а ты так смотри, будто на
тебя болезнь нашла, ну, оспа, что ли, а потом прошла,
и нет ее, что ж об ней думать? И потом, если чело­
век здоровый и соблюдает себя, оп словно безумным
делается. Ему кажется, что будто оп все время об од­
ном заботится, как бы соблюсти себя, а на самом деле
все дни, все часы, все минуты он мыслит о том, от
чего соблюсти себя желает. Значит, силен был соблазн
у преподобного Мартиньяна, что он в два года сто
шестьдесят городов обежал, от женщин спасаясь, и все
■ нз головы их не мог выкинуть. Уж луч d e тогда сделай
— и позабудь; вот ты и покойна.
— Я нс знаю, Устя. Вот я — молодая и здоровая,
кажется, а тело у меня спит, ничего не просит. А
между тем, я не могу тебе рассказать, как я его люблю!
Когда Павел начнет говорить, так сердце у меня па­
дает, над ает. . . и холодно станет, будто в подполье
проваливаешься. . . Наверное, я его душой люблю,
Устя.
— Ну, а когда ты думаешь о н е м , ..........................
.....................тебе не х о ч е т с я ,................................................
...................................................
. .чтоб он тебя целовал,
Знаошь, когда пить очепь хочется, н чай пьешь горя
чий, та« будто внутри есть такая точка........................
что обжечь нужно. Обожжешь — и хорошо станет. Так
и тут. А потом все косточки ломит, хорошо ломит,
будто побил кто тебя, или горячка начинается. . . Это­
го ты пе думаешь?
— Устя, м илая. . . не надо, не надо!

— Да ты не стыдись, скажи мне. Чегог меня сты­
диться! ведь думаешь?..
— Ну, думаю. Ну и что лее?
— Вот тут - то грех и есть — думать - то . . . .

— Ой, Устинья, ты что - то мне не то «говоришь.
— А «будешь думать — все к этим думам и при­
вяжется. Покажется тогда тебе, что ты любишь того
человека, душу ему отдашь, колдовать «начнешь, от бо­
га для него откажешься, а на самом деле, ты о нем
только думаешь, д а и не о нем, о ком - то думаешь;
он только под руку подвернулся ....................................
— А как лее» в «романах все описывают?
— Да потому что не «понимают, потому и описы­
вают. Еще, слов боятся: вместо одного другое ставят.
— Вот ты говоришь, что думать — грех, а зачем
же ты «мне «все это рассказываешь?
— Потому что «мне жалко тебя, Валя.
— Когда ты «вот так говоришь, мне страшно дела­
ется, а сама яеду, нс дождусь, когда ты говорить на­
чнешь. Ты ведь, Устинья, ветренница, скольких ты лю­
била, тебе все ни но чем, а мне, кроме Родиона «Пав­
ловича, никого не надо, лучше в старых девках про­
живу.
— Был у нас «на деревне такой мужик, вое гово­
рил: «зажарь мне, баба, фазана. Ничего, кроме него,
но хочу. Лучше с голоду помру, a кроме фазана, ни­
чего есть не буду».
— Ну и что же?

— Да что, — наверное, с голоду номер. Откуда фа­
зана достать? Бели бы этот мужик святой был, тогда
мог бы хорохориться, а он был просто так, дурак приве­
редливый.
— Иу уж ты там как хочешь со обоим мужиком,
а я своей любви нс отдам, так и умру о нею. Ведь ты
подумай, Устя, что я сделала! Ведь я к мужу этой
Ольги Семеновны, к доктору Верейскому ходила. . . уп­
рашивала его с женой помириться!
— Ну ч то -ж он тебе сказал?
— Д а что он мне сказал? сказал, что жена возоращатьей к нему не хочет, а неволить он ее отказы­
вается. Так, с виду показался мне человеком порядоч­
ным и совестливым. А я бы ее, негодяйку, по этапу бы
вытребовала, за волосья притащила бы, не то, что порт­
реты по столам расставлять! Впрочем, люди ученые
всегда бывают какими-то рохлями. От такого, конеч­
но, и сбежать не грех, но зачем ей Родион Павлович
понадобился? Она —- женщина красивая, поет, везде
вертится, кого хочет, обольстить может, зачем жо ей
именно он понадобился?
— А затем же, зачем и тебе!
— Так ведь я же люблю его!
— .Может быть, и она его любит!
— Не смеет любить его, вот и все!
Раздался звонок. Все время лежавшая Валентина, не
меняя позы, сказала:
— Наверное, мама пришла! опять будет ворчать, что
мы с тобою здесь сидим.
‘Но в комнату, вместо Анны Ивановны, вошел, не
снявший пальто, Павел.
— Не могу дома сидеть. Мие до смерти нужно было
Родиона Павлов1Гча, а его ни дома, яи у Ольги Се-

меиовны «от. Mire очоиь спешно ого нужно. Я к вам
только на минутку. . . Если б ты знала, Валентина, ка­
кие странные вощи со мною делаются! Я ведь сегодня
был у Верейского. . . только вы, пожалуйста, никому
об этом я е говорите.
— Ты тоже никому не говори, а я сама была у него.
— Ты, Валентина? Зачем?
— Лучше по спрашивай, все (равно, ничего не вышло.
— Если б у вас был телефон, я позвонил бы домой,
не приехал ли Родион Павлович.
— Если вам нужно, я могу сбегать в аптеку позво­
нить, — вызвалась Устинья.
— Да, уж, пожалуйста, сходите, я вам буду очень
благодарен.
Не поспела Устинья выйти за дверь, как Павел, на­
гнувшись к Валентине, спросил:
— Зачем ты, Валентина, была у Верейского? он
очень дурной человек н непонятный, что меня еще бо­
лее беспокоит. . .
Валентина вдруг прижалась к брату, стала крепко
и. беспорядочно целовать его лицо.
— Зачем я была у Верейского? потому что я не
могу больше, П авлуш а!..

— Разве ты, Валентина?..
— Ну, конечно. Неужели ты не знал этого раньше?
— Милая моя! милая, милая! — шептал Павел, от­
вечая на поцелуи сестры.
Вернувшаяся Устинья сказала, что Родион Павлович
только что возвратился домой и скоро опять уезжает.
В выходных дверях Павел столкнулся с высшим моло­
дым человеком, белокурым, худощавого и болезненного
вида. Не дав ему поздороваться, Валентина закричала:

— Евгений Алексеевич, я знаю, что вы — благород­
ный и прекрасный человек, что вы моля любите ис­
кренне, что вы готовы все для меня сделать. Я все это
знаю. Никто меня не любит так, как вы, но сейчас
я вас видеть не хочу, донимаете, не хочу. Уйдите
ради бога!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Но дома Родиона /Павловича Павел не застал. Ма­
тильда Пет|ювна у иге спала, тал что он даже не мог
спросить куда и надолго ли ушел его брат. Ольги Се­
меновны не было дома, по крайней мере из ее квар­
тиры никто не отвечал. Он решил дождаться возвра­
щения Родиона .Павловича, когда бы тот ни пришел, и
вместе с тем ему казалось немыслимым сидеть без
сна в «тих стенах, которые почему-то особенно да­
вили и беспокоили его сегодня. Он знал, что, рае Миусова нет в это время дома, его не будет часов до
шести.
На Невское« было еще людно, и фонари 'ресторанов,
шипя, гороли. Павел хотел пройти да набережную, ду­
мая, что пгтрокал полоса снега его успокоит, — как
вдруг его окликнули по фамилии. Он не сразу узнал
своего бывшего товарища Колю Зайцева, которого не
видел с тех пор, как того выгнали из училища. Обла­
дая злым, ленивым и строптивым характером, он тем
не менее всегда проявлял какую • то нежность к Павлу,
так что того не только не удивила, но даже обрадова­
ла встреча с ним.
— Куда идешь, Павлов? я тебя, Бог знает, сколько
времени не видел!

— А просто так себе прогуливаюсь.
— Что же, какую - нибудь девицу захороводить хо­
чешь?
— Нет, зачем же непременно? Тьг знаешь, что я
этим не особенно интересуюсь.
— Я просто так сказал. Иначе зачем же будет по­
рядочный человек ночью по Невскому гулять? Это вот
нам, хулиганам, позволительно.
— Что ты, Коля? какой же ты хулиган?
— А кто же я, как не хулиган? Ты уж, ■ пожалуйста,
эти барские идиллии брось и розовой краской меня не
крась, что, мол, 'Коля Зайцев милый и несчастный маль­
чик. Нисколько я не милый и нисколько не несчаст­
ный, а .как хочу, так и существую. Конечно, я не все
свои желания исполнять могу, я только к этому стрем­
люсь, но одно могу сказать, что никогда никому не
подчинюсь. Прошу меня не жалеть.
— Что же ты делаешь?
— А вот видишь: гуляю по Новокому.
— Так сейчас и я гуляю по Невскому. Нет, а во­
обще?
— И вообще то же, что сейчас, ничего не делаю, по­
тому что не могу делать того, что хочу.
— А чего бы ты хотел?
— Ну, если это (рассказывать, пожалуй, до завтрего
не хватит времени. У тебя нет денег?
— Немного есть. А что?
— Зайдем куда - ннбудь в ресторан. Ты меня по­
кормишь, и поговорим с тобой.
— Так водь меня же в формо никуда не пустят.
Я тебе денег охотно дам; пойди и поешь один.
— Тебе, может быть, и ходить со мною стыдно?
— Какие глупости! я же говорю, меня не пустят.

— Вздор! .как не найти таках) «пивного места, куда
не пустили бы в какой угодно форме? Есть на Зна­
менской такой трактирчик: с черного хода всех впустят,
особенно, со мною. Только там тебе грязненько, по­
жалуй, покажется.
— Да что же ты меня за какую - то белоручку счи­
таешь! Ведь ты знаешь, нз какой я семьи. . .
«Когда Коля снял шляпу с отогнутыми полями и осен­
нее пальто, он оказался высоким, худым блондином с
мелкими чертами лица и слегка накрашенными щека­
ми. Узкио губы он как - то все время кривил и гово­
рил сиплым басом. Несмотря на то, что он был года
на три старше Павла, он казался моложе последнего.
Выпив, он стал развивать не столько теории, сколь­
ко свои желания относительно того, как должен был
бы быть устроен мир, даже не мир, а он сам, Коля Зай­
цев. Ou должен был бы быть богат, иметь все удоволь­
ствия, ничего не делать и не только не повиноваться,
а командовать всеми.
— Так ведь тогда ты бы стал как р аз таким чело­
веком, которых теперь ты так ненавидишь!
— Так я и ненавижу их за то, что они имеют все,
что мне нужно, и на что я «имею право!
— Значит, ты говоришь это и з зависти?
— Нет, потому что они всо — скоты и мне мешают.
— Чем же они тебе мешают?
— Тем, что у них есть, а у меня нет. И потом, ко­
нечно, если так устроено, что одни другим мешают,
то я предпочту быть тем, кто мешает, чем тем, кому
мешают.
— А я думаю, что это гораздо тяжелее. И как мо­
жет в 'божьем мире один человек мешать другому?

— Ну, это оставь. Это — рассуждения божественные
и годные только для рабов, а я человек свободный.
— Какой же ты свободный человек, |раз ты на все
злишься, и все тебе мошают! Я видел свободных лю­
дей: они совсем не такие. Они даже от себя самих
свободны, потому что они в боге.
— А я плюю на такие рассуждения. Свободен тот,
кто имеют власть и богатство, и всех может искоренить.
Нам нужны сильные люди, а не кисляи. Вот погоди,
дай мне немножко опериться, я вам покажу!
— Да что же ты покажешь? то, что мы видели с на­
чала мира. И потом, если для счастья, для свободы че­
ловека нужно так много внешних условий, если они
так от многого зависят, то какое же это счастье, какая
свобода? Конечно, я говорю про настоящую свободу и
понимаю, что, если человек с голоду умирает, ему труд­
но быть веселым, но это по человеческой слабости, а
не по свободе. А счастье свободного человека не з а ­
висит от того, сколько у него рублей в кармане. З а­
ставить тебя дурно поступать и, особенно, дурно ду­
мать никто ею может, я все человеческие запреты сво­
дятся к тому, что в церкви нельзя курить, а в обще­
ственных парках ходить <по траве, — так ведь это т а ­
кие пустяки! Причем тут твоя свобода ? ! .
— Эти правила созданы для стада, и как только
явятся на смену вам сильные — все полетит к чорту!
— Мне очень жаль, Коля, что ты такой озлоблен­
ный. Озлобленный — значит и не справедливый, н не­
великодушный. Конечно, великодушие бывает иногда
оскорбительным, но я говорю о хорошем великодушии!
Ты много испытал лишений (это все равно, по своей
вине, или по чужой, для действия, которое оказывают
эти лишения, это вое равно), а они никогда не облаго­

раживают, не очищают души, только гнетут и давят,
особенно лишения и страдания физические и матери­
альные. Ты — слабый, слабый и злой зверек, может
быть, вредный. Ты был бы вреден, если бы при твоей
слабости у тебя была малейшая власть. А, может быть,
у тебя тогда прошла бы злоба, но мне тебя от души
жалко.
— Из твоей жалости шубы не сошьешь. И вообще,
жалость, как и великодушие, чувства, конечно, оскор­
бительные для того, на кого они направлены. Но в бу­
дущем их не будет.
— Зачем так печально думать?
— Не печально, наоборот, очень хорошо.
От выпитого вина лицо Зайцева как - то распусти­
лось и сделалось еще моложе, незначительнее и наив­
ное. Было такое несоответствие между словами, кото­
рые он говорил, и выражением его лица, что Павел не­
вольно улыбнулся, чувствуя себя старшим.
— Ты что? — спросил подозрительно Николай.
— Ничего. Я на свои мысли улыбнулся.
— Ты не сердись, что я так неистовствовал. От
слов до дел далеко, а, например, тебя я очень люблю,
и именно за то, что в тебо есть все, что я ненавижу.
— Ты уже парадоксы стал говорить: значит, пора
домой. Ты где живешь - то? или нигде?
— Нет, я живу на Пушкинской. Нас трое живет в
одной комнате. Бели интересуешься наблюдать нра­
вы, можешь зайти. Да, кстати, ты не слышал про та­
кого господина Тидемана?
— Тидемана? нет, ч т о -т о не слышал.
— Ну и слава Богу! как только услышишь, бега ко
мне.
— И что же ты сделаешь?

— Во всяком случае тебе я ничего дурного не сде­
лаю. Если бы дажо в будущем осе так устроилось, как
я мечтаю, я бы, пожалуй, тебя одного оставил, как об­
щего -молельщика. Мы бы дела делали, а ты бы сидел
где - вибудь, молился бы и всех жалел. Это, конечно,
вздор, никакой пользы от этого не- произошло бы, но и
вреда не было бы.
— А покуда пойдем, я тебя провожу.
Но Николай непременно сам хотел проводить Павла.
Было около четырех часов. Снег -прошел, и маленькая,
по зимнему плоская, луна еле светила. Павлу не хо­
телось домой, тем болос, что он знал, что Родион Пав­
лович еще не вернулся. Остановившись у каких-то
ворот на Загородном, он сказал:
— Ну -вот спасибо тебо, Коля. Я домой но пойду,
зайду сюда.
— Куда же ты сюда зайдешь?
— Тут у меня один знакомый живет.
— Какой же это знакомый, что к ному -можно в че­
тыре часа утра визит делать?
— Он очень рано встает, вообще, мало спит. Вот
если бы ты хотол оставить на свете одного молитвен­
ника, единственного, одного за всех, то уж лучше бы­
ло бы выбрать его, а не меня.
— А кто же он такой?
— Маленький монашек при здешней часовне.
— Может быть, и мне можно зайти с тобой посмот­
реть на будущего молитвенника? — спросил Николай,
ломаясь.
Павел остро -посмотрел на детские черты Зайцева и
произнес: — идем, пожалуй!

Когда Павел входил в квартиру Матвея Петровича
Миусова, он застал только Любу, которая сидела в сво­
ем катальном кресле с книгой в руках и смеялась яро
себя зльгм смешком. Она уже десять лет не встава­
ла с этого кресла, так как у нее отнялись ноги после
пожара, когда они еще жили на Коломенской. Никакие
доктора не помогали, а по знахарям и святым местам
она сама отказалась ездить.
— Ничего, поживу и так. Меньше буду ходить —
меньше людей видеть. Я всегда злюсь, когда их вижу,
уж очень я зла. Наверное, меня Бог за это и наказал.
И наказал, « помог, потому что меньше мне причин
теперь сердиться.
Но это Любе только казалось, что ее озлобление про­
тив несправедливых, глупых н злых людей уменьши­
лось от ее болезни. Она и книги любила такие, где
осмеиваются, бичуются и посрамляются тупые, пустые
н ненавидимые персонажи. Чаще всего она читала Теккерея, сама про себя смеясь и восхищаясь. За чте­
нием она почти все забывала, так что книга отводила
ее и от печальной, калеченной жизни и от горячих,
озлобленных мыслей.
И теперь она, казалось, не слышала, как Павел во­
шел в комнату.
— Родион Павлович, Люба, у вас?
Читающая подняла не спешно от книги свое лицо.
Оно у нее было маленькое, гораздо старше своих во­
семнадцати лет, похожее на галчонка, и к нему очень
не шла медленность поворотов.

— Ах, это вы, Павлушка? Здравствуйте. Что вьг нас
совсем забыли? Ведь вы с ногами, могли бы нас н на­
вестить.
— Родион Павлович, Люба, у вас?
— Да, он у Матвея Петровича.
Лицо Любы, подобревшее было при виде Павла, сде­
лалось серьезным и чужим, н, опустив черные выпук­
лые глаза, она медленно начала:
— Что вам, Павлушка, дался этот Миусов? Самый
обыкновенный и пустой кутила. В нем почти нет ни­
чего человеческого — одно тело. И потом, врет, обма­
нывает, в е р т и тс я ... Как он обращается с матерью!
Как он к вам относится! Я не знаю, какие у него дела
с отцом, но не думаю, чтоб это были хорошие дела.
Отец мой ведь тоже нехороший, и я его тоже не люблю.
И главное, ведь все знают друг про друга, что дряни,
я не смеют не только сказать, подумать этого, потому
что сами такие же и считают, что так и нужно. Все —
трусы, трусы. Боже! Боже мой! пошли ты молнию с
неба, чтобы все пожгла и очистила!
Глаза Любы, поднявшись, пронзительно заблестели,
и она сжала свои сухие кулачки, будто в них была ис­
пепеляющая молния. Помолчав, она начала еще мед­
леннее, разбитым голосом:
— Мне трудно говорить. . . Я ни с кем не говорю.
Когда я с тобою говорю, Павел, я просто вслух дум^ю.
Я — калека, мне каждый год з а десять лет считается.
Люди ищут богатства, власти, любви, а мне этого не на­
до. Если бы у меня ноги действовали, я бы ногой все
это отшвырнула. Я хочу правды и справедливости! А
справедливым был бы ддц всего мира каратель без жа­
лости. Огненным помело* всех бы вымести!
— Тебе бы, Люба, с Колей Зайцевым Поговорить!

— А кто этот Коля? — спросила девушка, медленно
наводя взгляд на Павла.
— Один знакомый есть у меня хулиган. Такой же,
как н ты, неистовый.
— Хулиган? ч то -ж такое? а что неистовый, это хо­
рошо. Теперь люди даже во зло не неистовы. Так, к а­
кая - то гадость пареная.
— Ты, Люба, любишь мало.
— А кого мне любить? за что? Я сердце свое зака­
ляю, .пусть оно ростков не пускает, зато твердо, чисто
и пламенно будет, как алмаз, чтобы никто с нечистой
совестью на него глядеть не мог. Так, из рук в руки
богу его породам. Скажу: «смотри, отец, что я со сво­
им сердцем сделала».
— Холодно это все, Люба, и жестоко, а я бы хотел
быть у Христа за пазухой: там н тепло, и человечно,
и со всячинкой.
— Я знаю, Павел, что ты человек запечный, но ты
и не меняйся, ты таким и хорош. От тебя, как от печ­
ки, всем тепло, кто бы ни подошел, а мне нужно быть
мечем, шпагой! острая, длинная, и ira конце — огонек
синенький!
— Но ты, Люба, мучаешься, а я люблю и радуюсь.
— Нужно же кому-нибудь мучиться! я этим не тя­
гощусь. Я отгоняю н .развеваю, ты — привлекаешь н
соединяешь. Я воров гоню, а ты добрых гостей уго­
щаешь, но в одной мы божьей гостинице.
И Люба опять закрыла глаза, будто ослабела, хотя
руки ее так и остались сжатыми, не разжимаясь. Па­
вел взял одну из них, разжал своею и тихо молвил.
— Не надо так держать руки, Люба: нужно быть
щедрой.

— Конечно, Родион Павлович, я ничего не говорю
про вашу щедрость, которая другим могла бы пока­
заться расточительностью, я вам но судья, но дело в
том, что вы моня не убедили, да если бы и убедили то
в настоящую минуту у меня таких денег нет.
Так проговорил, входя в комнату, отец Любы, обра­
щаясь к шедшему впереди «его Родиону Павловичу.
— Я всегда рад с вами беседовать, Матвей Петро­
вич, но дело в том, что в настоящее время я очень то­
роплюсь, и мно очень жалко, что мои слова оказались
неубедительными. Эти минуты я мог бы употребить
с лучшим для себя .результатом.
— Мне самому очень жаль, что .все так вышло, но,
право, я ничего не могу поделать.
— Вы, Родион Павлович, у отца денег просили? —
неожиданно спросила Люба, как - то странно оживив­
шись.
— Вы отгадали, Любовь Матвеевна, и не подумайте,
что я хотел скрывать это от вас. Но я полагал, что
такие дела вас не интересуют.
— И пана вам отказал?
— Да, Матвей Петрович сам теперь но при деньгах.
— Нот, нет, ничего нет! хоть все карманы выверни­
те, — .подтвердил и Матвей Петрович.
— Ты бы, пана, лучше так не храбрился! — н Люба
быстро, как обезьяна, запустила руку в боковой кар­
ман отца и раскрыла бумажник, из которого вылетело
ей на колени штук восемь сторублевок. Матвей Пет­
рович забормотал:
— Люба, Люба, что ты делаешь? акая шалунья! я н
сам забыл про эти бумажки!
— Не бойся, папа: Родион Павлович их не возьмет,
он человек благородный, а мы ому нх не дадим. Или,

может быть, вы меня будете убеждать, что они вам
нужны?
— Я, к ■ сожалению, не могу приводить вам тех же
доводов, что вашему папаше. Я вам, как девушке, не
могу их говорить. Одно знайте, что деньги мне нужны
до зарезу, и вы сами слышали, Матвей 'Петрович при
вас говорил, что, если бы у него были, он мне их дал
бы. Он просто позабыл про эти деньги.
Люба осторожно складывала бумажки в четыре ра­
за, помещая их обратно в бумажник, наконец, сказа­
ла тихо и просто:
— Матвей Петрович дал бы вам их, а я нс дам.
— Воля ваша.
— Конечно, моя воля.
Миусов вдруг заволновался.
— Я вообще не понимаю, что значит вся эта сцена
Это — подстроенное издевательство, или что? Я давно
замечал, Любовь Матвеевна, что вы меня ненавидите,
но никогда не предполагал, что до такой степени. Мо­
жет быть, вы позволите теперь спросить, чем я заслу­
жил такое отношение?
— А какого отношения вы заслуживаете?
— Вы но обижайтесь, Родион Павлович, на Любу:
она у меля страшная причудница.
— Я .вижу тут больше, чем причуду.
— И я тоже, — подтвердила Люба.
— Какие вы все, господа, горячие и несговорчивые.
— А разве ты, папа, хоцешь отдать эти деньги Миусову?
— Да разве с тобой сговоришься?
— Дело в том, что ты вовсе этого и не хочешь.
— И упрямая ты, Любовь, у меня, как осел.

Лицо Любы раскраснелось, стало злым и почти при­
влекательным. Павел подошел к ней близко и тихо
сказал:
— Я вас, Люба, никогда такой не видал!
— И слава богу, что не видели. Знаете что, Павел?
Уходите поскорее я уводите Родиона Павловича.
— Ах, Павел, и ты здесь? откуда ты взялся? — опро­
сил Миусов, будто только сейчас заметил мальчика.
— Идемте, Родион Павлович, вам нужно торопиться,
а деньги, которые вам нужны, у меня в кармане.
— Вы только раньше опросите, откуда он достал эти
деньги. Вот что вы спросите! — закричала Люба им
вслед.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Войдя в ворота одного и з домов на Александровском
проспекте, вы нашли бы там не узкий каменный двор,
который можно было бы предположить по фасаду урод­
ливого каменного дома, выстроенного в восьмидесятых
годах, а четыре поместительные двухэтажные флигеля,
разделенные между собою довольно широкими прохо­
дами с деревянными мостками. В глубине за поленни­
цей дров виднелись голые ветки сада, за которыми вы­
силась уже обыкновенная каменная стена соседнего
дома. Эти четыре дома были довольно бесформенны,
с редкими окнами и походили не то на сараи, не то на
скитские постройки, тем более, что в нескольких окнах,
несмотря на четверг, видны были лампадки. Почемуто в таких деревянных домах живет очень много наро­
ду, но теперь ян на дворе, ни на одном из крылец не
было никого видно, только из сада брела какая - то за­

кутанная женщина, за которой бежала пестренькая
кошка.
— Вы не знаете, где живут Лосевы? — спросил Па­
вел у женщины. Та, нс останавливаясь, махнула не­
определенно рукою н стала .кликать кошку, которая
бросилась бежать от -чужого голоса.
— Мне кажется, нам нужно туда идти, налево, —
сказала (Валентина брату, указывая на дверь с грузом
над пятью ступенькам«.
— Знаешь, Павлуша, если бы я так не любила Ро­
диона Павловича, я бы ни за что но шла к Лосевым.
Это смешно, не правда ли? идти к человеку, который
тебя любит потому, что любишь другого. Но я как - то
сделалась вообще добрее, и мно жалко кого бы то ни
было обижать, как будто меня самое обидели, и я знаю
по собственному опыту, как это неприятно.
Павел улыбнулся. Валентина заговорила вдруг ве­
село, хотя и до сих пор говорила не печально.
— Знаю, знаю, что ты думаешь! Ты думаешь, что я
иду к Лосеву затем, чтобы иметь Евгения Алексеевича
про -запас. Там еще с Родионом Павловичем неизвест­
но, что выйдет, а Лосева молено потерять. Представь
себе, одно время я сама так думала, не -петому ли я с
ним добра, но чгет, это неправда, я просто стала добрее
и омелое.
— Д а ничего подобного я «е -думал. Какая ты смошная! Отчего нам и не пойти к Лосевым? мы же знаем
их с детства, и притом он настолько тебя любит, что,
как бы ты с ним ни обращалась, он будет тебе предан.
— А знаешь, Па-вел? я все вспоминала, на что по­
хож этот двор. Он совершенно такой же, как тот, где
мы жили маленькими « бегали с Женей. И так же бы­
ла поленница, за которой мы прятались. Один раз она

развалилась мне на голову. Это было незадолго до то­
го, »как ты »переехал к Миусовым.
— Может быть, ты потому и полюбила Родиона »Пав­
ловича?
— А разве на тебя тоже свалилась поленница?
—- На меня свалилось большое счастье.
— Ты потому счастлив, Павел, что ты счастлив. . .
ну, у тебя счастливый характер, тебе ничего не надо,
а мне надо очень многого.
— Тебе даже доктор Верейский понадобился...
— Ну, о докторе Верейском мы лучше помолчим, а
пойдем отыскивать Лосевых. Уж они, наверное, скоро
спать будут ложиться.
В эту минуту дверь, на которую раньше указывала
Валентина, открылась, и »из нее вышлр трое мужчин,
одетых 'по мещански, а за ними, имея пальто в накид­
ку, очевидно, провожавший их, показался и сам Евге­
ний Алексеевич.
— Вообще, немец — человок подозрительный, за
ним очень нужно смотреть, — сказал один из гостей.
— Он нужен для одного дела, которое только он
один и »может сделать, а йотом его сплавим.
Лосев только сейчас узнал в сумерках Валентину и
Павла. Наскоро »простившись с уходившими, он радо­
стно на весь двор заговорил:
— Ах, Боже мой! вот праздник - то! как это вы взду­
мали, Валентина Павловна, Павел Павлович! Да что
лее вы стоите на дворе? идемто скорое! здесь не вы­
соко, »второй этаж. Видите, в каком дворце я живу?
Он так смешно суетился, от смущения пересыпал
свою »речь словами, вродо «рандеву», «иллюзия», «опти­
мизм», — что Валентине сразу стало жалко и скучно,
\ и она почти досадовала, зачем пошла. Но в комнатах

оказалось гораздо лучше. Ей очень понравилась ста­
руха Лосева, которую она помнила още с тех пор, как
бегала по такому же двору. Разговорились. Но была
забыта и поленница, упавшая на голову Валентине.
Мать Евгения Алексеевича все так же кашляла, как
тогда. Он сам, успокоившись, стал говорить нормаль­
но. Несколько несносно было только то, что /Валентина
и Павел казались баричами. И еще Валентине были
неприятны умоляющие, влюбленные и жалкие глаза
Лосева, все время устремленные на нее. Но тут она
ломала себя и иногда отвечала даже улыбкой на его
взор.
— Я никогда не думала, что так тяжело, когда тебя
любят, а сама ничего не чувствуешь. Это хуже, чем
самой любить без ответа, — оказала она тихо Павлу.
Евгений Алексеевич там на дворе, от радости, веро­
ятно, все перезабыл и удивился, что пришла Вален­
тина с братом, а на самом деле этот визит был услов­
ленным, так что было приготовлено угощение для го­
стей, все было /прибрано, и мать Лосева была в накол­
ке. Сначала Евгений Алексеевич угощал красным ви­
ном и /русской мадерою, но лотом, расхрабрившись, сам
сбогал за пивом, прихватив даже н рябиновки. От вол­
нения стал опять /пускать «иллюзии» и «рандеву».
Валентине становилось все скучнее и скучнее. Опер­
шись на стол руками и задумчиво смотря прямо на
Лосева, она вдруг спросила:
— Евгений Алексеевич, что, собственно говоря, вы
делаете, чем занимаетесь? Ну, конечно, я знаю, что
вы служите на заводе, я не об этом спрашиваю. . . Я
не имею в виду также вашей любви ко мне, хотя чув­
ство, конечно, может заполнить всю жизнь. Ну, а еще
что вас интересует?

— Ах, Валентина Павловна, кик вы верно угадали!
Меня интересует огромная вещь. Такал, молено ска­
зать, махинация, что тут не моясет быть вопроса ни о
каких иллюзиях. Мне жалко, что я не могу вам рас­
сказать, а то бы у вас дух, как птица, как аороплан,
взлетел, тем более, что это до вас имеет касательство.
Валентина, слегка нахмурясь, промолвила:
— До меня? при чем же я в этой махинации?
— Не вы одна, а все, и вы, конечно, тоясе. . . чтоб не
могло быть такого случая, чтобы такая умница, кра­
савица, ангел, как вы, страдали от недостойных лю­
дей, не стоющих вашего мизинца,
— Я не понимаю, на что вы намекаете, Евгений
Алексеевич; от кого я страдаю, и что вы об этом зна­
ете?
— Зачем скрываться от меня? Неужели вы думаете,
что я не чувствую, не виясу, не знаю, что с (вами де­
лается? И неужели только потому, что вы не княжна,
не генеральская дочь, вами пренебрегать можно? А
тогда этого не будет: как вы .есть ангел, так за ангела
все вас почитать будут. Все будут равны.
— И теперь перед богом все равны! — отозвался
Павел. — То есть, равны - то, поясалуй, не равны, но в
том смысле, в котором вы говорите, разницы нет.
Валентина помолчала и потом, усмехнувшись, мол­
вила:
— И что же, Евгений Алексеевич, вы бы хотели иск­
ренне, от души, чтобы мною не пренебрегали, чтобы я
нашла то счастье, которого ищу, по вашему?
— Хотел бы! — беззаботно ответил Лосев.
Валентина еще пристальнее уставилась на него и
продолжала:

— Может быть, вы согласились бы даже мне помо­
гать в этом, если -б ото было в вашей власти?
— Согласился бы и помогать.
— Но, Евгений Алексооэич, ведь вы же сами меня
любите?
— Так в том - то и дело, что я вас люблю, a ire себя,
и все для вас готов сделать.
— И вам не было бы это тяжело, не было бы больно?
— Если - б вы мне сердце вырезали, мне не было бы
больно. Только зачем об этом спрашивать, разве это
хорошо?
— Для вас должно все быть хорошо, что я делаю.
Я шла, я думала, сделалась доброе, я только тешила
себя; а как другие со мной, так и я с другими! Ну что
вы на меня смотрите? Ведь вы же знали, что я люблю
другого. . . или не знали? так только болтали, жалкие
слова говорили, «рандеву» да «иллюзии»? Нет, как дру­
гие со мной, так и я с другими! Ах, вы меня любите?
так я вам покажу любовь. Я ее знаю — это — ад нсзаливаемый! Я вас пошлю записки любовные переда­
вать, буду карточки показывать, a вы будете смотреть
д а говорить: «ах, какой душечка!» Потому, что я боль­
ше терпеть не могу! А вы можете, ну и терпите! Вот
если бы вы меня от этого ада избавили, так это была
бы махинация, — а вы каки е-то «рандеву» да «ил­
люзии».

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.
У Тидеманов довольно часто устраивались вечера.
Это казалось тем более естественным, что на этих ве­
черинках царила такая свобода, что никому н в голо-

By не приходил вопрос, зачем они устраиваются. Да
этог вопрос был бы совершенно бесполезен, так как
никаких «почему» и «зачем» в смысле об’яснеиий по­
ступков Тидемапл нельзя было ставить, так же, как
было бы тщетно допытываться, на какие средства он
живет и какими долами занимается. Его занятия всем
казались разными и одинаково неопределенными: ка­
ки е-то антрепризы, мелкие биржевые сделки, какое-то
отношение к политике, — и все его, если подумать, бы­
ло достаточно темно и подозрительно. Казалось, ему са­
мому было важнее отвлечь людей от подобных .размыш­
лений, чем ясно определить свою позицию. Оттого ве­
черинки, оттого вечная сутолока, оживленный .разговор,
как будто откровенный, но всегда и таинственный, от­
того — бегающие глаза. Несмотря на то, что он вы­
давал себя, да, кажется, был и на самом доле, немцем,
он любил называть своих собеседников «батенька», «го­
лубушка», «мамочка», — вообще держался добрым ма­
лым, что всегда подозрительно и тем не менее всегда
действует на людей, которым некогда или не в при­
вычку долго думать. Одно было несомненно, что у
него есть какая - то тайна, и что он что - то знает. Но
его не только не уменьшало, а даже увеличивало его
престиж.
Как уже было сказано, на Тидемановских вечерин­
ках царила полная свобода, так что всякий делал, что
ему угодно; »то было тем удобнее исполнить, что по­
стоянно кто - нибудь пел. Потому никого не удивляло,
что от времени до времени хозяин удалялся в свой
кабинет то с той, то с другой группой посетителей, ко­
торые он имел благоразумие разнообразить. Некото­
рые »того даже совсем не замечали, а другие не знали,
что подумать, так как от думанья отводил их сам же

хозяин, удаляясь иногда в свой (кабинет с ком • нибудь
вроде Маньки Шпик.
Так как состав посетителей часто менялся, и не бы­
ло целесообразны/« запоминать имена и фамилии, то
всем было привычно, что некоторых новых гостей поч­
ти не представляли, и сами хозяева еле зн ала их имена.
•И на этот раз никто не энал высокой, полной блон­
динки, вошедшей в сопровождении худощавого, болез­
ненного молодого человека, и некоторые думал«, что
это новая, начинающая певица, которых здесь всегда
было много, а другие просто ничего не думали. Ее ка­
валер быстро куда-то исчез, а сама она, простояв с полминуты посреди зала и спокойно обозрев прнсутству
ющих, вдруг прямо направилась к Ольге Семеновне, си­
девшей на диванчике за легким трельяжем.
— Вы мне позволите сесть с вами?
Дама улыбнулась, и полусонное лицо ее слегка ожи­
вилось. Ольга Семеновна молча кивнула головой, как
будто была сильно заинтересована номером, исполняв­
шимся за роялем. Вместо с тем ей было неприятно, что
незнакомка слишком пристально разглядывает ее лицо
и платье.
— Откуда Генрихович еще такую дуру достал? —
думалось Верейской, а другая, как бы в подтвержде­
ние этих дум, тихо произнесла:
— Так вот вы какая!
— Простите, вы что-то сказали?
— Мне очень давно хотелось встретиться с вами. Я
почти специально для этого пришла сюда.
— Конечно, мне это очень льстит, но, может быть,
вы не откажетесь об’яснить мне, почему вы так хотели
меня видеть. Вы, вероятно, — певица и хотели бы спро­
сить у меня первых советов.

— Я 'просто хотела вас видеть. . . видеть, ну, по­
смотреть на вас.
_ Странно! Что же во мне особенного, чтобы на ме­
ня смотреть?
— Да вот я теперь и сама нижу, что в вас особен­
ного ничего нет.
— Да откуда вы меня знаете? вам говорил что ли
кто-нибудь про меня?
— Говорил.
— Кто же?
— Один человек, который отлично вас знает.
— Послушайте, милая, вы, кажется, думаете, что
приехал» в маскарад или танцкласс. Что за манера
разговаривать с незнакомыми людьми загадками!
Ольга Семеновна встала, чтобы переменить место, но
белокурая дама кротко взяла ее за руку и сказала -про­
стительно:
— ißu, кажется, рассердились? Кажется, я но ска­
зала ничего обидного. Положим, меня предупреждали,
что вы любите гневаться попусту.
Ольге 'Семеновне самой показалось смешным поды­
мать историю и, неловко рассмеявшись, она снова опу­
стилась на диван со словами:
— Ах, вам даже делали мою характеристику?! Это
интересно! Ну что же, давайте вести маскарадную бе­
седу, если вам этого хочется. Итак, вы не хотите на­
зывать мне то лицо, которое дало вам эти сведения?
но вы но крайней мере знаете, кто я, надеюсь?
— Вы — Ольга Семеновна Верейская.
— В ©том вы травы. Вы, конечно, останетесь не­
знакомой, белокурой дамой. La belle blonde, ou, plutôt,
la grande blonde.

Дама промолчала, очевидно, не понимая француз­
ского диалекта.
— У вас красивые глаза, но ведь вы — тоже тол­
стуха, почти такая же, как и я . . .
— Дальше. Может быть, вам дать левую руку, и вы
мне погадаете?
— Что будет, я не знаю, а что есть теперь, мне из­
вестно in без вашей руки.
— То, что есть, я я сама знаю, насколько это меня
касается.
— ,Вы думаете? Да того, что вас касается, вы. не
знаете и половины.
И помолчав, дама спросила просто:
— А Родиона Павловича -Миусова здесь нет?
— Нет, что - то не видно.
— Где же он?
— Но послушайте! почем я знаю? Я не буду отпи­
раться, я с ним хороша, часто его видаю, но я не сле­
жу эа ним. У него, кажется, не совсем здорова мать,
— может быть, он дома.
В это время 'подошедший хозяин, мельком взглянув
на гостью, обратился к Ольге Семеновне:
— А что - ж, Ольгушка, Миусов сегодня не придет?
— Я не знаю, я сама его жду.
— Это досадно. Нам его очень нужно.
— Какое ни будь дело?
— Ну да, конечно, и очень важное, первостепенно
важное.
— Что - ж ты меня не предупредил? я бы сделала
так, чтоб он пришел.
— Собственно говоря, сегодня он нужен был только
для того, чтобы дать принципиальное согласие я усло­
виться, когда встретиться.

— Я тебе обещаю, что он согласится и приедет, ку­
да нужно.
— Нужно будет охать в Ториоки.
— Это все равно, хоть в Москву. Только ты, Володя,
не забудь о нашем уговоре.
— Нет, нот. Да. если - б я и вздумал позабыть, то
ты мне напомнишь.
— Конечно, напомню.
Не поспел Тидеман отойти от дивана, как незнаком­
ка спросила у 'Верейской:
— Кто этот господин, вы его знето?
— Натурально, иначе я с ним не говорила бы: это
— хозяин.
— Да, но как его зовут?
— Владимир Генрихович Тидеман. Ведь вы же са­
ми здесь в гостях, как же вы этого не знаете?
— У меня очень плохая память, но дело не в том.
Меня удивляет, как вы ручались за Миусова, когда
знаете, что он не согласится и в Териоки не поедет.
Ольга Семеновна рассмеялась.
— Уж предоставьте мне это лучше знать. И вообще,
такой 'разговор, как наш с вами, хорош на пять минут,
не больше.
— Как вам угодно, но Родион Павлович на это дело
не пойдет.
— А это мы увидим.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
Ольга Семеновна любила только то оперы, где были
партии, которые она могла бы исполнять. Вообще му­
зыку, как и многое другое, она ценила исключительно

практически и как - то 'применительно к самой себе. По­
тому Родиона Павловича удивило желание Верейской
отправиться с ним на «Манон», да еще вдвоем в ложу.
Это был такой милый каприз влюбленной, к которым
Миусов вовсе не был приучен, и который вообще ка­
зался несвойственным самой натуре Ольги Семеновны.
Он даже прямо сказал ей:
— Тебе чего - нибудь нужно от меня?
— Нет, почему?
— Отчего же ты так добра?
— Какой ты глупый, Родион! глупый п злой! Отче­
го же мне и не быть доброй? Что же я — злыдня ка­
к ая -то , по твоему! Кажется, тебе нот причин жало­
ваться!
— Я совсем не это хотел сказать.
— Что же ты хотел оказать?
— Ничего. Я .просто хотел тебя поблагодарить.
— Довольно странный способ благодарить!
Но очевидно, Ольга Семеновна была в хорошем рас­
положении духа, потому что она не стала резониться,
а просто пошла одеваться. Она была не только в хо­
рошем расположении духа, но вообще в большом уда­
ре. Никогда еще Миусову не казалась она такой кра­
сивой и видной, немного холодной, немного слишком на­
показ. Не такой, чтобы при виде ее умилиться и неж­
но молча сидеть, не такой, чтобы захотелось схватить
ее в охапку и унести, осыпая поцелуями, а именно та­
кой, чтобы сидеть с ней в ложе вдвоем, а все бы смот­
рели и завидовали бы.
В полумраке зала Миусов тихо говорил:
— Я очень рад, что мы сегодня слушаем именно эту
опору. Ни одна из любовных историй так меня не тро­
гает, В опере, конечно, все прикрашено, и многое про­

пущено, но то, что мы читаем в романе, или скорее че­
рез роман, единственно. Ну что же Ромео и Джульета,,
или Паоло и Франческа? они были лишены жизни
почти в самом начале их любви; что же тут удивитель­
ного? И разве смерть так страшна? Неизвестно, что
было бы с ними, живи они дольше, а здесь уж известно
до конца. Ведь, если говорить без прикрас, Матюн Лес­
ко, любя своего кавалера, была публичной женщиной,
мошенницей и воровкой, заболела дурною болезнью и
была сослана, и де Грие не переставал ее любить.
Он бросил для нее все, сделался шулером и последовал
за нею до последней пустынной дороги, где закопал
ее тело шпагой. Вот это, по моему, любовь!
— Какие ужасы вы рассказываете! откуда вы их вы­
читали?
— Из маленькой книжки аббата Прево.
Ольга Семеновна похлопала арии де Грие и снова
обратилась ж соседу, пристально на него глядя.
— Может быть, вы я правы. Может быть, это н есть
настоящая любовь. Но все - таки я думаю, что все это
преувеличено, и что, если, тогда и встречались кава­
леры де Грие, то теперь едва ли найдутся такие.
— Я думаю, вы ошибаетесь и впадаете в общую
ошибку, которая заставляет проглядывать настоящие
страсти и. драмы только потому, что они. нс облечены
в повествовательную форму, и герои и-х носят модное
платье.
Ольга Семеновна, вспоминая, тихонько запела:
— N’est ce pas ma main,
Que ta main presse,
Tout comme autrefois?.. — и потом вдруг весело
сказала:

— Но если нам недоступны романические страсти,
то нам вполне доступны позтические развлечения. У
меня сегодня вообще день фантазии. Я хочу ого закон­
чить так же, как начала. Мы ни в какой кабак отсюда
не поедем, а поедемте ко мне, 'поужинаем вдвоем. По­
тому вы не дожидайтесь конца, а поезжайте немного
раньше, чтобы купить вина и закусок. Хорошо?
— Отлично. Но как же вы поедете одна?
— Я .поеду с Маней Шпик, я ее здесь видела, и нам
по дороге.
— Но ты ее не завезешь к себе?
— Можно ли так зло шутить?
Не поспел Миусов перейти площадь, как его оклик­
нули но имени и отчеству. Обернувшись, он увидел
двух студентов с 'поднятыми воротниками, дворника и
закутанную женщину. Они шли все отдельно друг от
друга, одинаково быстро.
Так как никто из них к нему не обратился, Миусов
подумал, что он ослышался, и стал торговать извоз­
чика.
— Родион Павлович! — опять раздалось за ним.
Он снова обернулся; т а же женщина стояла около
•него одна.
— Вы очевидно обознались; моя фамилия . . .
— Миусов, Родион Павлович Миусов, — я знаю.
— Может быть; но я вас совсем не знаю.
— И вы меня знаете, только не узнаете.
лентина, сестра Павла.

Я — Ва­

— Ах, здравствуйте, Валентина Павловна. Действи­
тельно, вы так закутались, что вас трудно признать.
Ну, как же вы живете?

— Ничего, благодарю вас, все хотела зайти к вам.
Нужно бы «оговорить, так что очень рада, что сейчас
с вами встретилась.
— Да, но теперь я очень тороплюсь. А всегда рад
вас видеть. Совсем нас забыли, будто избегаете.
— Нет, я но потому. Вы сейчас охать собираетесь?
Позвольте, я с вами немного проедусь.
— Пожалуйста, пожалуйста. А вам куда: домой?
— Нет, я так просто. Ведь вот, как смешно, шла и
встретилась.
— Да, бывает. У вас все здоровы?
Валентина, будто собравшись с духом, вдруг оказала :
— Теперь, конечно, мало времени, и час поздний,
так что вы, Родион Павлович, у меня не опрашивайте
«что» н «>почему» — я вам все об’ясню на свободе, а
теперь примите только мой совет: не ведите никаких
дел с 'Владимиром Генриховичем Тидеманом. Я знаю
наверное, что это принесет вам вред, и говорю это, же­
лая вам добра.
— Я очень благодарен и вполне .верю вам, но дело
в том, что женские оценки деловых людей едва ли
можно принимать в расчет. Тут может быть легко за ­
мешана сентиментальность.
— Да, конечно. Но все - таки при разговоре с ним
вспомните мои слова.
— Я Тидемана так мало знаю и говорю с ним о та ­
ких пустяках, что, право, мне не придет в голову вспо­
минать при этом такие милые, сердечные слова, как
ваши.
Зайдя в винное отделение магазина, где никого не
было, Валентина тихо начала:

— А я вам соврала, Родион Павлович, сказав, что
случайно вас встретила. Я ждала вас у под'езда театра
и шла з а вами.
— Только для того, чтобы 'предупредить меня отно­
сительно Тидемана?
— Нет, не для того.
— Для чего же?
— Для того, чтобы вас видеть, потому что вы не
знаете, Родион Павлович, насколько я вас люблю. Я
знаю, что это безнадежно, и все - таки вас люблю. Я не
только готова была бы умереть, потому что, что смерть?
— а если - б я узнала, что вы — .вор, мошенник, что вы
больны, что вас сослали, я бы « и на шаг от вас не
отступила. Не дай 'Бог, конечно, чтоб это все случи­
лось, но я говорю не пустые слова.
— Зачем, зачем, Валентина Павловна?
— Ах, Боже мой, что вы меня опрашиваете? разве
я знаю, зачем? Так просто: люблю, да и все тут. Вы
не бойтесь: я не буду к вам ходить и клянчить, да при­
том это было бы и бесполезно, — ведь правда? а мне
просто нужно было вам сказать это, чтобы вы знали.
Вот вы знаете — с меня и довольно.
— Ах, Валентина Павловна! всегда сначала кажет­
ся, что довольно, а потом оказывается, что совсем не
довольно.
— Успокойтесь, у меня этого не окажется, а о Тидемане не забудьте.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
Слова Валентины выскочили из головы Миуоова при
первых фразах Верейской. Она уже была дома и гово­
рила с к ем -то по телефону. На вопрос Родиона, по­

чему она так рано вернулась из театра, Ольга Семе­
новна отвотила, что хотела сделать ему сюрприз, и что
конец оперы слишком грустен. Придумали даже по­
чему - то зажечь свечи, потушив электричество. Сама
накрыла маленький стол, поставила между приборами
цветы и была так весела и оживлена, что при неко­
торой фантазии они, действительно, могли бы себя во­
образить героями какой - нибудь чувствительной и фри­
вольной истории. Было приятно забыть ту тяжесть,
которая, конечно, была не только в Миусове, но и в са­
мой |Верейской, не обращать внимания на то, что ве­
селость Ольги Семеновны была в большой степени на­
пускной, и что она часто бросала беспокойные взгляды
на стрелку стопных часов.
Раздался троек телефона. Верейская сняла руку Ро­
диона Павловича со своего плеча, и поговорл с полминуты, вернулась.
— Сейчас приодет Владимир Генрихович.
— Зачем?
Ольга Семеновна пожала плечами.
— Я не знаю. Он приедет на полчаса, не больше.
Он иам не помешает. Он сам поймет, и не будет заси­
живаться.
— Но все-таки он испортит настроение.
— Да, конечно, это досадно, но я как - то не сообра­
зила, да, по правде сказать, не поспела ничего отве­
тить. Он просто опросил, дома ли я, сказал, что гово­
рит уже в пальто, сейчас выезжает ко мне, и повесил
трубку. Он ведь страшный оригинал, артист в душе,
даром, что такой толстяк ! . .
Родион Павлович вспомнил вдруг слова Валентины
и пристально посмотрел на 'Верейскую. Конечно, это
не подстроено! Лицо Ольги Семеновны безыскусствен­

но изображало простодушие и страстность. Оно сдела­
лось совсем наивным и почти простеньким, когда она
сказала:
— Вот, кстати, ты и поговоришь с Генриховичем. Вы
оба — люди занятые и забывчивые. Лучшего случая
ие дождаться. И потом, как у людей деловых, ваш р аз­
говор займет не больше десяти минут.
— Нет, сегодня я не буду говорить с Тидеманом.
— Отчего?
— Не вижу надобности и не имею расположения.
— Насчет расположения я не спорю, это доле твое,
что же касается надобности, то как ты можешь знать,
есть ли там какая - нибудь надобность, раз ты сам не
знаешь, о чем с тобой будут говорить?
— Ну, мне просто не хочется — достаточное это ос­
нование?
— Сделай милость, не говори! что же ты думаешь,
я нарочно устраиваю свиданье, вызываю Тидемана?
Если хочешь, я его не приму, когда он приедет!
— И этого совершенно не нужно делать. Раз он 'при­
едет, пускай приедет, но говорить я с ним не буду.
— Да пожалуйста! Мне только удивительно, что у
взрослого человека могут быть такие капризы.
Но действительно, уж один разговор о предстоящем
посетителе испортил к ак -то всю музыку. Напрасно
Ольга Семеновна подливала вина, улыбалась, болтала,
целовалась и даже пыталась сесть на колени Родиону
Павловичу, — все выходило как - то не так.
Наконец приехал и Тидеман. Он приехал, как всег­
да, оживленный, веселый. Еще из передней закричал:
— А, и Родион 'Павлович здесь! Но сердитесь и не
проклинайте меня! я сейчас же улетучусь. На одну
самую короткую минутку. Сначала кавалер уступит

мне даму, потом дама -кавалера, и я благословлю вас
обоими руками. А чтобы вы нс сердились, и настроение
у вас не падало, я привез три бутылки вина п фрук­
тов.
Не переставая балагурить, он развязал корзинку, сам
открыл бутылки и, разлив вино, остановился, будто со­
бираясь сказать тост. Затем улыбнулся, зажмурился
и произнес:
— Нет. Я молчу. Я пью молча, потому что то, что
я мог бы вам пожелать, нужно было бы выразить толь­
ко отличными стихами, а я не поэт. Да и никакие сти­
хи не выразят того, чего я вам желаю.
Он вздохнул и принялся за еду.
Наконец Ольга Семеновна сказала:
— Ты о чем - то хотел поговорить со мной, Володя?
я к твоим услугам.
— Уж торопишься моня выпроводить? Ох, уж эти
мне влюбленные! И чем это вы, Родной Павлович, при­
ворожили так к себе Ольгушку? Ведь влюблена, как
кошка, а еще хочет -петь Далилу! Какая ты — Делила?
ты — милая кошечка. Ведь вы не будете ревновать, ес­
ли я удалюсь минут на пять, на десять с Ольгой Се­
меновной? Мой возраст и моя комплекция лучшие га­
рантии безопасности.
Ну, насчет гарантии ты ие очень храбрись, но Ро­
дион Павлович может быть во мне уверен, притом я
не буду замыкать дверей.
— Н а всякий случай ! . . — рассмеялся Тидеман н
повел Ольгу Семеновну под руку в другую комнату.
Миуоов стал ходить но ковру. Тидеман казался ему
настолько недалеким и пошлым 'малым, что, повидимому, не представлял никакой опасности. >Но вместе с

тем ему было почти физически противно и как бы уни­
зительно иметь с ним какие бы то ни было дела.
— Я опустился за это время, правда, но не до такой
же степени, чтобы заводить какие - то мелкие мошенни­
чества. А какие же иначе дела были возможны с этим
толстяком? Я очень люблю Ольгу и буду ее любить
во что бы то ни стало, но из этого не следует, чтобы
я исполнял даже не ее капризы, а желание каких - то
милостивых государей. 'Она сама не -понимает, в чем
дело, она милая женщина, но все - таки: женщина, хотя,
если ей об’яснить это серьезно, она поймет. На это у
нее хватит рассудительности.
Новый телефонный звонок прорвал его размышления.
Он сам подошел к аппарату.
— Квартира г-яои Верейской?
-Д а.
— Можно попросить господина Миусова?
— У телефона. Кто говорит?
— Это вы, Родион Павлович?
— Это я. Павел?
— Павел.
— Что - нибудь случилось с мамашей?
— Нет, слава богу. Родион -Павлович . . .
— Ну?
— Сейчас с вами будет говорить г. Тидеман. Не со­
глашайтесь ни на что, что он вам будет предлагать.
Ои -просто — мошенник. Я вам после все -расскажу.
Ольга Семеновна тут не при чем. Она слишком добра
и ничего не понимает. -Вы слушаете? Родион Павло­
вич . . . а, Родион Павлович. . .
Ми ус о-в молча повесил трубку и вернулся в комнату
как -раз в то же время, когда из других дверей в ту же
комнату входили Тидеман -и Верейская.

— Я давно, Владимир Генрихович, «скал случая по­
говорить с вами. Если вы никуда не торопитесь, то
охотно побеседовал бы сейчас. . . — произнес Миусов,
близко подходя к Тидеману. Тот удивленно взглянул
на Ольгу Семеновну, а .Верейская на красное и взвол­
нованное лицо Родиона Павловича.
— Я очень, очень люблю вас, — сказала она, крепко
целуя Миусова в губы « , задержав па секунду Тидемана, шепнула ему:
— Видите, мое обещание исполнено.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.
Устинья жила у своей тетки Анфисы Ивановны Холщевннковой в трех небольших комнатах при частной
старообрядческой молельне « а Гагаринской улице. Вла­
делица этой часовни жила в этом же доме, ее собствен­
ном, этажом ниже, где обретались несколько девиц, но­
ющих церковные службы, образуя род маленького жен­
ского скита. Анфиса же, соединявшая должность уста­
вщицы с (присмотром за чистотой и порядком самого
помещения, жила при самой молельне в шестом этаже,
почти на чердаке. Узенький корридорчнк с окнами в
часовню давал возможность проходить ив большой, тем­
ной передней в закутки Холщевниковой. Это были
очень низенькие, светлые комнаты, каждая по одному
окну, на подоконниках которых всегда толклись жир­
ные голуби с ближайшего рынка. Несмотря на бли­
зость молитвенного места, никаких специальных при­
знаков особливого благочестия в этой квартире не было,
и помещение походило просто на уездный дом, где-

ннбудь на Оке или Волге, в котором молено вообразить
и убийства, и долгое моленье, н смех, и поспи, и щел­
канье больших счетов, но охотное всего представляется
бесцельное глазонье из окон, тупые думы и сонная
одурь.
Устинья не хотела вступать в состав гагаринского
общежития, хотя ото было бы спокойно и выгодно, предпочитая более рискованную, но и более свободную
жизнь собственным заработком, и жила в одной из ком­
нат просто так, в качестве родственницы, иногда уча­
ствуя в хоре и упрямее старух исполняя все правила,
иногда пропадая .по нескольку дней, неизвестно где.
Тетка сначала .ворчала, даже пыталась наказывать Ус­
тинью, но потом, видя бесполезность этого, как бы мах­
нула рукой, не распрашнвая и но стараясь понять, а
когда та приходила, намолившись до усталости, Анфи­
са Ивановна говорила:
— Ах, Устя, как тебе не стыдно такой клад зары­
вать. Светильником тебе бы быть.
— Ну, полно, какой же я светильник? Я просто т а ­
лая баба, только еще совесш не потеряла.
— Мало ли святых прежде блудницами были!
чаянье — страшный, грех.

От­

— Да. я и не отчаиваюсь, только святая из меня .вряд
лн выйдет.
Кажется, именно покой н впечатление дрвмотности
больше всего и понравились Валентине на Гагаринской.
—■ Как здесь тихо! — сказала она, садясь, — так
тихо и так спокойно, будто в раю, или весной на клад­
бище.
— Да уж так тихо, что от такой тишины можно на
гтенку полезть.

— А мне, так нравится. Все, о чем «мы (беспокоимся,
о чем хлопочем, кажется так далеко, что почти не сто­
ит внимания. Если ту т долго жить, то сделаешься
очень кротким .и безжалостным, потому что (будет сме­
шно и досадно, зачем люди по пустякам расстраива­
ются. Мне кажется, что пустынники никогда человече­
ского сердца (ну, настоящего человоческого сердца со
всеми радостями и слабостями, милыми пустяками) не
понимали. Они сами свое сердце очистили и прямо
к (богу взлетали, они молились вообще за людей, .но
каждого отдельного человека, каждую травинку любить
не могли, и никакого житейского совета, утешения не
дали бы. Они знали олова, чтобы горы сдвинулись с
места, а растопить жесткое, бедное, грешное сердце так,
чтобы человеку стало легко и весело, они « е могли.
— Ты по думай, Валя, что, раз Анфиса Ивановна
уставщица, так у пас только о божественном и можно
говорить. У нас о чем угодно можно розговарить, хотя
бы о г-нс Миусове.
— Почему ты мне это говоришь?
— Потому что твои слова, может быть, и правильны,
но совсем к тебе не подходят. Это вот твой брат Па­
вел мог бы так рассуждать, а ты, ведь ты же совсем
не добрая.
— Да, я не добрая. Потому - то мне и нужны добрые.
— Опять талей и это неправда. Нужен тебе только
Родион Павлович. А не добрая ты, знаешь, почему?
— Почему?
— Потому что ты — девушка. Ведь если человек
плотской, да себя сдерживает, так ох, какой изверг по­
лучается. Этот сжечь готов человека за то, что тот по­
лучил то, отчего этот отказался. А к чему, опрашива­
ется, отказывался, кому это нужно? По моему, это од­

на гордость! Т акие-то чистюлькя потом четверговой
свечкой пятой и подпаливают.
— К чему ты ото все говоришь, Устя? Ведь все рав­
но Родион Павлович на меня смотреть не хочет!
Устинья даже всплеснула рукам».
— Ах, боже мой, окажите, какая оказия: смотреть
не хочет! Неужели свет клином сошелся, и, кроме Ро­
диона Павловича, мужиков нет? Д а хоть Лосева того
же помани.
— Евгений Алексеевич мне не нравится.
— По правде сказать, он и мне не нравится: какойто дохлый, а все - таки так вот 'разбираться, по моему,
нехорошо. Из пустяков к ак ое-то дело все-таки де­
лать.
— А иначе уж как - то очень по собачьи выходит.
Устинья вдруг воспламенилась.
— Да, д а , ..............................................................................
. . . я какие ты 'разводы ни -разводи, все на одно
выйдет.
Валентина тихо сказала:
— Нехорошо и жестоко так говорить. Ч то -ж тогда
делать — в Неве утопиться?
— Я не знаю, поймешь ли ты. Я сама это -плохо по­
нимаю, но к ак -то душою чувствую и говорю тебе не
для того там, чтобы учить тебя или наставлять, а что­
бы самой мне яснее стало. Никто не говорит, что мы —
собаки. Озорники или отчаянные могут так говорить.
У нас душа другая, о боге мы можем понимать, опять
таки собака тебе книжек писать не будет, ни картин
рисовать, никаким наукам ее не обучить. . . Ну, а вот
самое простое: спать, есть, любить, быть храбрым, воз­
духом дышать, 'радоваться траве, — это у нас одно, и
особенно украшать и хвалиться тут нечем.

— Нет, нот. Если вот так, как ты говоришь, вес это
делать, тогда, конечно, выйдет то же, что и у зверей.
Но ведь мы душевно любим и одного кого - нибудь.
Зверь этого не поймет. Я слышала, что все делается
от любви: и цветы цветут, и деревья кверху тянутся,
и церкви строят, осе оттого же. Оскопленный ничего
не 'придумает, он далее в попы не годится.
— Постой, опять ты меня запутала. Цвоток, дерево,
— они вообще любят, опять таки, как -собака, — разве
они душевно и одного кого-нибудь любят? И этого
никто не осуждает. Вот там, где выбор и душевность,
т а м -т о яма и вырыта. Если ты душевно выбрала че­
ловека и ему свою общую земляную любовь отдаешь,
ему одному, «то очень хорошо. А если случайно, вот
в эту секундочку на него твоя любовь упала, и ты ло­
том туда же тащишь и выбор, и душу, вот «то плохо,
но моему. . . а может быть, я и п утаю . . . Мне было
прежде ясно, и -я таких, как ты вот, ох, какими ругала,
а теперь опять как - то все затуманилось.
— А как же говорится: не по хорошу мил, а по ми­
лу хорош?
— Так это такие же люди, как ты, н ■ придумали. И
потом, любовь любви -рознь. Конечно, если случай та ­
кой подвернется, можно и с конокрадом на сене поле­
жать, но оттого, что ты с «им полежала, не сделается
он для тебя ангелом небесным.
— Пусть так. Но ведь может -и так случиться, что
ты « будешь знать, что он конокрад -и колотить тебя
будет, а отлепиться от него не сможешь. 'Ведь если
рассуждать так, как ты говоришь, так ведь многим лег­
че жить на свете будет!
— Так что же в «том дурного? жить на свете и дол­
жно быть легко. Тяжело бывает оттого, что люди друг

другу зло делают, — больше не от чего. Л богу ника­
кой тяжести не надобно; оттого он и злых отвергает,
что они и себе, и другим .в тягость.
— А тебе, Устя, жить легко? тебе самой?
— Ну, чтобы очень легко, не могу оказать. Я ведь
часто озлобляюсь и справляться с собой не могу.
— Ведь ты много любила, Устя; неужели ты так ни­
кого и не вспоминаешь?
— Отчего же? Я, например, тебя люблю, всегда о те­
бе и помню. Я и брата твоего люблю, даже Анфису
Ивановну. Девочку свою люблю, которая в деревне. Не
потому, что она моя дочка, а я вообще детей люблю, а
она — ах, какой расчудесный ребенок!
— А если - б ты замуж вышла, любила бы мужа?
— Огала бы жить с ним. Старалась бы, чтобы ему
было покойно и хорошо, а был бы хороший человек, и
любила бы. Д а я бы за дурного и не пошла.
— А если бы влюбилась?
— Влюбилась бы, ну, ходила бы к нему месяц, два,
а зачем же на всю жизнь связываться, раз он дурной?
— Так ведь это же стыдно?
— Что стыдно?
— Вот так ходить к чужому мужчине.
— У меня, голубка, такого стыда нет. Этим я никому
худа не делаю. Захотелось — пошла, 'расхотелось —
иди, милый, на все четыре стороны.
— И яе вспоминаешь никогда?
— Может быть, и вспомню, я не беспамятна, но осо­
бенно в памяти держать не стану.
— Если .встретишься, так глазом не моргнешь?
— А что мне моргать? Поздороваюсь, угощу, чем
бог послал. А моргать зачем же?
— Ты, Устя, бесчувственная?

— Может быть и бесчувственная.
За второй стопкой уж давно раздавалось негромкое
пение. Очевидно, там шла служба. Валентина вдруг
сказала:
— Может быть, Устя, ты хотела пойти в молельню,
а я тебя задержала?
— Ничего, обойдутся сегодня я без меня, да теперь
уж скоро и кончат.
— Мне очень хотелось как - нибудь послушать, как
у вас служат, да ведь меня не пустят.
— В самую молельню, конечно, нс пустят, а за стек­
лянной перегородкой постоять — отчего же? У нас
много даже господ бывает, интересуются.
Действительно, Устинья была права, потому что ми­
нут через пять в комнату вошла Анфиса в сопровожде­
нии высокого мужчины в городском платье.
— Вот посмотри, Устя, какого я гостя привела!
Наш Костромской, Иван Золотарев, Евграфа Василье­
вича сын.
— Давно, Устинья Дмитриевна, не видались. Навер­
ное, уж позабыли меня! — сказал гость, протягивая
РУКУ.
— Нет, зачем забывать? очень даже хорошо помню!
— ответила Устинья, перекосив и без того кривое свое
лицо, и сейчас же добавила:
— Пойду самовар поставлю.
Иван Золотарев оказался не особенно разговорчивым
и больше всего интересовался устройством гагаринского
общежития и распределением дня петербургских от­
шельниц. Наконец Анфиса Ивановна обратилась к В а ­
лентине:

— У вас ноги молодые, пойдите досмотрите, что там
Устинья пропала. Хоть бы сама шла, никто самовар
не у несет.
В маленькой кухне перед поставленным самоваром
Устинья сидела, закрыв лидо руками.
— Устя, что ты так сидишь? Анфиса Ивановна тебя
кличет.
— Устинья отняла руки от щек, лицо ее пылало, бы­
ло восторженно и жалко.
— Устя, что с тобою? что случилось?
— Валя, Валя, не могу я больше! сердце мое но мо­
жет . . . Зачем, зачем он приехал?!
Валентина быстро обняла Устинью и дохнула ей в
ухо:
— Он и есть!?
Устинья кивнула головой, не опуская глаз с потолка.
— Ненавидишь? убить готова?
— Нет, люблю по сю пору!
— Сестрица милая, сестрица милая!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.
У Валентины не выходило из головы то, что она ви­
дела на Гагаринской: и тихий покой, от которого рож­
дается кроткая безжалостность, и слова Устиньи, так
несоответствующие ее волнению, и последняя минута,
когда ее подруга плакала, сидя на табуретке перед ки­
пящим самоваром, — все как - то раздирало воображе­
ние и соображение Валентины. И невольно мысли об­
ращались на самое себя. Особенно ее поражало, что
Устинья, думая и говоря так противоположно ей, Ва-

лентинс, на шторку оказывалась такой же слабой н
олержимой, как и она сама.
— Отчего мы такие несчастные? но я хоть знаю зто,
н так и иду, а та знает другое, а такая я « , как и я.
Лучше ли знать другое? Ведь тогда что же? знаешь,
что тут погибель, и. вес - таки катишься; а я качусь и
думаю, что так и должно, и что надаю я не на острые
камни, а на мягкий, зеленей луг. Да, но все равно то­
го, чего хочу я, не будет! Нет никаких сил, чтобы за ­
ставить судьбу сделать так, как угодно мне. Что лее
я могу? Только любить, желать и молиться. Может
быть, его — и достаточные силы, я ничего но знаю ! . .
Сама того но замечая, она повернула по Гагарин­
ской направо и уже давно шла по набережной. Также
но зная зачем, она села на камшшую скамейку, как
будто от зтого мысли ее могли остановиться и сде­
латься светлое, яснее. Чувствовалась близкая оттепель,
л красновато-черная мгла у взморья дула болезненным
теплом. Такой ли ветер может очистить тяжелую го­
лову?
— Вы не зпаете, который теперь час?
Около Валентины сидела какая - то женщина, которую
та сначала не заметила.
— Теперь, я думаю, около одиннадцати. Я точно но
знаю.
— Только еще около одиннадцати, так рано?
■ Валентина продолжала сидеть, почти не глядя на со­
седку.
— Очень болезненно. . . этот ветер теплый! Я все
не могу к нему привыкнуть, а непривычного человека
он может с ума свести . . . я потом, в нем есть какойто обман, фальшивость. . .
— Которые здесь живут, те привыкли.

— Я здесь три дня.
— По делам?
— Скорее по делу, чем по делам.
— И долго вы пробудете здесь?
— Я совсем не знаю; как повернутся обстоятельства.
Валентина спрашивала машинально, нисколько не ин­
тересуясь ответами, и вместе с тем что - то удерживало
ее, и она бы не удивилась, если бы совершенно незна­
комая встречная начала ей говорить подробно о своих
делах, даже сердечных. Она даже будто желала этого,
чтобы самой в этом красноватом мраке перебросить
свои тревоги в чужое сердце и затем уйти с тем, чтобы
никогда больше не встречать этого человека. От этой
заинтересованной нежности в неизвестному слушателю
Валентино захотелось расспросить свою соседку о жи­
тейских мелочах, внимание к которым, по ее мнению,
показывало бы большую сердечную заботливость, не­
жели- отвлеченно лирический разговор. Самой Вален­
тине было бы облегчением сказать имя и отчество, ад­
рес, где живет тот, кого она любит, сообщить, когда она
его видела в последний р а з: день, число, час; описать
свою квартиру, свой день от утра до ночи, вот так,
все, до последней крапинки. Потому голос ее зазвучал
необычайно нежно, когда она опросила:
— Где же вы живете?
Она даже повернулась, чтобы услышать ответ, н уви­
дела еще не старую женщину с ясно ов-ройским лицом
и слишком большою головою.
— Где же вы живете? — повторила она еще раз.
— Бели хотите, нигде.
— Как, нигде? но ведь вы же сказываете, что вы
здесь третий день!
— Даже четвертый.

— Почему лее вы нигде но устроились?
—. Почему? потому что у меня нет денег, т. е., если
хотите, деньги у меня есть и много денег, сто тридцать
пять рублей, но я их берегу, потому что, может быть,
их придется отдать для дола, а без дела, что же? без
дела я не дышу . . .
— Но разво у вас нет знакомых в городе, у которых
вы могли бы остановиться?
—4 Есть, даже родные, но для дела я не могу там
остановиться. Они не должны знать, что я дышу, а
потом сразу я явлюсь.
Почему - то Валентине показалось, что она говорит
с безумной, но опять она удержалась, желая слышать,
и еще больше самой рассказать, какие - то необходимые
мелочи, которые в данную минуту казались ей важнее
всего, и без которых она не могла бы, но выражению
своей собеседницы, «дышать».
— Хорошо еще, что эти дни не холодно, а то у меня
пальто легкое, на провинциальный климат.
— А откуда вы приехали?
— Лучше опросите, откуда я не приехала. Где толь­
ко я ни была! сколько денег истратила! Когда я из
Белой Церкви выохала, у меня целых двести рублей
было. Сначала, как безумная, тратила. Подумать: в
полтода шестьдесят пять рублей прожила, ж' теперь
наконец нашла.
— Что же вы нашли?
— Мужа нашла.
— Какого мужа?
—* Своего мужа.
—- Куда же он девался?
— В от в том - то и вопрос, куда он девался.
— Он пропал или уехал от вас?

— Уехал или пропал, как хотите, говорите. Уехал
скорее, потому что куда же пропасть такому большому
мужчине? он не наперсток.
— И полгода вы не имели от него сведений?
— Полгода! я дышу, если полгода! Десять лет с пол­
годом, как нет его.
— Вы говорите, что ваш муле пропал вот уже десять
лет? Отчего же вы его раньше не отыскивали?
— Все ждала, что сам вернется; каждый обод лиш­
ний прибор ставила, постель на две подушки раскла­
дывала, а потом не выдержала.
— Может быть, ваш муж уже умер или разлюбил
вас.
— Как умер, как разлюбил? такой большой, толстый
мужчина. Я знаю, что он сделал!
— Что же он сделал?
— На другой женился. Разве я умерла, разве это —
не нога, это вам не живот? Зачем же на другой же­
ниться?
— И вы такого человека отыокиваето?
— Такого человека! Такого человека поискать — не
отыщешь. Белый, как вата, полный, а вы говорите: та­
кого человека!
— Но ведь у вас развод, кажется, дается очень легко;
его даже судить не будут.
— Что такое значит «у нас»? что вы хотите — «у
нас»?
— Я думала, что вы — еврейка.
— Я — еврейка, только еще отец мой был креще­
ный, и зовут меня Пелагея Николаевна. И он кре­
стился, как на мне женился. Не крестился бы, навер­
ное, не пропал бы.
— А как зовут вашего мужа?

— Этого я вам ire гкажу покуда. Когда все дело сде­
лаю, тогда вес и узнают.
— Но как же вы нигде нс живете? может быть, вы
ничего и не одите?
— Нет, я сегодня утром ела в чайной на Пушкин­
ской. Там очень чисто, грамофол далее «х а ira» играет.
— И вы все любите вашего мужа?
— Не дышу, если не люблю! Зачем же я постель на
две подушки раскладывала, зачем я в полгода шесть­
десят пять рублей прожила, зачем я на Пушкинской
кошачью колбасу ом да лхавэ» слушаю? значит — люб­
лю. И какой мужчина, если бы вы видели! дышать бы
перестали!
Валентина вдруг тихо оказала:
— Я вас понимаю, я сама так же люблю.
— А где лее вы моого видели?
— Да я не вашего, я своего люблю.
— Толстый, борода большая?
— У него совсем бороды нет, и не очень толстый.
— Это плохо. Но вы еще девушка молодая, вы «того
не понимаете.
— Знаете что, Пелагея Николаевна? Так как вам не­
куда деваться, идемте со мною. У нас моста хватит,
и вы нас но об’сдито.
— Вы говорите, у вас гарнированный дом? сколько
он в месяц приносят?
— У нас никакого дома нет. Я просто к себо вас
зову.
— Сколько вы с меня возьмете?
— Да ничего с вас не возьму!
— Нет, этого не говорите. Теперь почь, вы говорите:
ничего, а утром папа, мама встанут, скажут: «пять руб­
лей в день», лотом скажут: «диван сломала».

— У меня папы никакого нет, а мать ничего не ска­
жет. Вы мне просто очень понравились, и я вас при­
глашаю гостить.
— Что там, понравилась! я — бедная женщина: серд­
це есть — люблю, две ноги есть — хожу, что тут, по­
нравилась?! А если это серьезное предложение, то я
вам буду платить полтинник в поделю.
— Если это вас успокоит, платите.
Во всю дорогу они почему-то не говорили, так что
Валентина могла свободно проводить какую - то парал­
лель между своим чувством к Миусову и смешною при­
вязанностью Пелагеи к толстому, белому мужчине, ко­
торый десять лет как пропал.
Анна Ивановна, которой Валентина вкратце расска­
зала историю приблудной еврейки, поинтересовалась
только, есть ли у новой квартирантки паспорт, который
последняя н не замедлила вытащить из кармана второй
нижней юбки.
Разоблачившись, она оказалась отнюдь не существом,
у которого только одно сердце, чтобы любить, и две
ноги, чтобы искать бежавшего мужа. Она оказалась
полненькой, приятной дамой, похожей не на бесплодную
1езавель, а скорей из породы добродетельных Реввек,
к которым так идет носить парик и быть окруженной
кучей курчавых ребятишек, которых они народили во
славу божию.
Очевидно, она устала, потому что, сняв платье и две
нижних юбки, она тотчас улеглась на диване, сломать
который не предвиделось опасности, и прошептала пе­
ред тем, как заснуть:
— Вы — добрая девушка. iBac бог наградит, а пол­
тинник, мадам, я вам внесу завтра вперед за неделю.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ.
Когда Люба закрывала глаза, ее веки походили на
куриные. Это было смешно и жутко, особенно при об­
щем ео птичьем виде, но в данную минуту Павел почти
предпочел бы, чтобы она их не открывала, так неуютен
и страшен был ее взгляд. Основанием ее речей и взгля­
дов была как будто (ревность о боге и любовь к нему,
Павлу, но порой казалось, что это основание лежит так
глубоко, что о нем почти забыли, а любовно развива­
ются и холятся только произошедшие от него ненависть
и желание мстить всем настоящим и кажущимся обид­
чикам. «Ангел мстительный» — хотелось бы сказать,
но дело в том, что впечатление страшного происходило
не столько от неистовой жестокости ео желаний, сколь­
ко от соединения ненависти с бессилием, с чем -то
смешным и уродливым. Уродливым не потому, что Лю­
ба была калекой, а потому, что непомерная злоба почти
воочию (разрывала ее бессильное тело, захлестывая и
правду, которую она искала, и любовь, которою горела.
Ее любовь не могла называться желанием, <но она была
лишена всякой любовности, нежности и сожаления, а
скорее представлялась какой - то опустошающей и р аз­
рушающей защитой. Можно было бы вскрикнуть, если
бы она привлекла брата к себо на грудь. Она ненави­
дела не только врагов Павла, но еще больше его дру­
зей, тех, кого он любил или мог бы полюбить, хотя зна­
ла, что полюбить он может только достойных любви
людей. Одного его она берегла, считая «ревность и мсти­
тельность за любовь.
Мальчик вздрогнул, когда она неожиданно прикосну­
лась к его руке своею маленькой воспаленной ладонью

и, подняв куриные веки, опять сухо и безжалостно за­
сверлила глазами, говоря:
— Ты говоришь: Матильда Петровна нездорова?
— Да, она очень слаба.
— Она, наверное, умрет, а твоему Родиону хоть бы
что! Разве это человек? это жеребец заводский! Он
все, все принесет в жертву своему телу. Ну, хорошо,
он твоей любви не видит, ему ее не понять, но он уве­
ряет, что мать свою любит. . . любит, a сам, бог знает
где путается! какая ж» это любовь?
— Он не знает, что положение Матильды Петровны
так тяжело.
— Ты всегда готов его оправдывать; а если бы и
знал, все равно поступал бы так же! Я бы расстре­
ляла этих толстокожих. А что Матильда Петровна ум­
рет, в этом нет пичего удивительного: ее бог наказы­
вает ! . .
— З а что, Люба, наказывает?
— Он еще спрашивает, святая душа! За тебя, ко­
нечно. Если Родион тебя не видит, то мать его тебя
просто терпеть не может. А разве ты виноват, что ты
— сын ее мужа н любишь ее сына больше, чем она са­
ма? Я бы на твоем месте их дом сожгла! Какие сле­
пые дряни! Старухе - то давно нужно о смерти думать,
а она все злобится, всем жить мешает. ;Но она умрет,
умрет, вот увидишь! одна умрет! сынок-то не придет!
— Зачем, Люба, так говорить? Разве тебе легче бу­
дет, если случится так, как ты говоришь?
— Легче, потому что я буду видеть справедливость!
Буду видеть, что правда не забыла нас, что есть бог
в небе!
— Отчего ты, Люба, такая злая?
— Потому что я хочу правды.

— Разве »то 'всегда делает злым человека?
— Я по знаю. Я сделалась такою, какой ты моня
видишь. Моня бог но забывает! — и она шосмотрела
« а плэд, которым были укутаны ео ноги.
— Ты можешь выздороветь.
— Зачем? Я именно вот так в колясочке и хороша.
И потом, вылечись я, — я могу сделаться добрее, это
опять таки не дело. Это, как говорится, не стильно,
понимаешь?
— Зачем шутить и злобиться? ты никого не любишь.
— Я тебя люблю.
— Чего же ты бы хотела?
— Чтобы я была для тебя одна, как ты для меня
один. Чтобы я могла, имела право оторвать голову
всем, кто к тебе подойдет. Только, ради бога, не ду­
май, что я влюблена в тебя.
— Ты говоришь: оторвать голову, .разве »то приятно?
— Я думаю, что довольно приятно! Ах, это Родион
Павлович? — крак — без головы. Матильда Петровна,
добрая старушка? — крак — то же самое! Занятнее
всякого Майн - Рида быть таким божьим щелкунчиком.
И Люба даже щелкнула зубами, но потом рассмея­
лась коротко и сухо. Опустив снова глаза, она немного
помолчала, затем начала спокойно:
— Ну, полно шутить. Расскажи мне лучше, откуда
ты достал тогда деньги для этого дурака?
— Это — целая история! Представь себе, я их до­
стал у Верейского, мужа кож раз той самой женщины,
для которой Родион Павлович и искал эту сумму.
— Я думала, что такие случаи бывают только в
фарсах.
— А вот случилось и в истории, которая совсем
не похожа на фарс.

— Ну, 'положим, но далеко от'ехала. И что же, этот
колпак не знал, что дает деньги любовнику своей
жены?
— Представь себе, что знал.
— Это мне начинает почти нравиться! А другой не
догадался, откуда эти деньги?
— Люба, зачем ты меня об этом спрашиваешь?
— Чтоб посмеяться. Это не каждый день встреча­
ется. Только но понимаю, отчего ты молчишь. Или
боишься выдать своего друга? Ты его выдал уже мол­
чанием. Со мною нужно быть откровенным. Ну, при­
знавайся: он отлично догадался и просил тебя даже
еще раз сходить туда. Не прямо просил, конечно, а
так, делал разные роковые намеки, и ты бегал, док­
тор давал, а Родион брал. Ну, что ж ты молчишь? От­
чего ты не смеешься? Ведь это же колоссально весело!
— Этою не было — сказал Павел!
— Чего не было?
— Я туда больше не ходил.
— Удивляюсь твоему непослушанию. Как же так?
Даме нужно новое белье, а Павел Павлов какое-то
благородство соблюдает! Кому это нужно? «Ведь тебя
не убудет, а Родион Павлович изволит расстраиваться.
— Зачем ты меня мучаешь?
— Я тебя не мучаю, я только правду говорю. Я тебе
верю, что ты не ходил, но все остальное было так,
как я рассказала. Я ведь завела этот разговор не
спроста. Я тебе хотела предложить: у меня часто оста­
ются деньги от хозяйства, так, когда тебе понадобится,
я тебе их дам, но с условием, чтобы ты говорил, что
эти деньги от Верейского.
— Для чего тебе это нужно?
— Я хочу, чтобы Родион (Павлович еще больше тебя

любил, а чтобы тебе легче доставалась эта любовь.
Она вдруг бросила спокойный тон и продолжала не­
обыкновенно пламенно:
— Я хочу, чтобы ты видел своими глазами, какая
пустая дрянь твой идол, н чтобы тогда любил его
если можешь.
— Я его опасу!
— Вот и спасай! Я тебе предлагаю для этого деньги,
хотя и стоило бы ему пустить себе пулю в дурацкий
лоб.
— Я его иначе спасу, Люба.
В ответ Люба громко рассмеялась и смеялась долго,
взмахивая маленькими ручками. Когда ее смех умолк,
оказалось, что в передней давно уже звонит звонок,
как бы отвечая ее смеху.
— Отвори, Павел, — дома никого нет.
Николай ветром вошел в переднюю.
— Я тебя искал везде, Павел. Необходимо очень
быстро действовать, т. е. не столько действовать, сколь­
ко быть на стороже.
— Кто там пришел? что вы там шепчетесь? идите
сюда! — закричала Люба с своего креслица.
— Это ко мне, Люба, — Николай Зайцев.
— Он может приттн сюда; ведь у тебя нет от меня
секретов!
— Ты можешь говорить! — отнесся Павел на вопро­
сительный взгляд Зайцева.
— Вот в чем дело. Я тебе давно говорил о Тндемане. Он запутал твоего родственника, Миусова
Родиона. Он предложил ему от общества, членом кото­
рого он состоит, чтобы тот за большую сумму украл
нз министерства, где он служит, важную для них бу­
магу. Так как я знаю, что ты его очень любишь, я

тебя предупреждаю, чтобы ты следил, как бы он этого
не сделал, потому что Тидеман — изменник и прово­
катор, он не сегодня, завтра всех выдаст, и тогда Миусову не сдобровать; а покуда у Тидемана нет распи­
сок, и от всего можно отпереться. Я их предупреж­
дал, но в Тидемана все верят, и меня просто выгнали.
— Боже мой! Боже мой! — проговорил Павел, не
замечая, как Люба, впившись руками в шгэд я вытя­
нув шею, раскрыла глаза и рот, с каким - то восторгом
впивала каждое слово Зайцева. Наконец, она сказала
совсем чистым голоском:
— А что же, Родион Павлович Миусов согласился
на 'Эту сделку?
— Значит, согласился — ответил просто Николай,
не оборачиваясь к девушке.
Будто какая-то рессора лопнула в Любе. Откинув­
шись на спинку кресла, подняв к потолку лицо и руки,
она снова залилась смехом. Смех пучками вылетал из
ее горла, потрясая н грудь, и плечи, и старое кресло.
Павел, быстро схватил ее за руки, почти прошептал:
— Люба, перестань, перестань сейчас же, а то я
не зн аю . . . я тебя на месте задушу!
Девушка удивленно перестала смеяться и не то
серьезно, не то насмешливо сказала:
— Теперь я вижу, Павел, что ты и вправду в свя­
тые готовишься.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.
•После разговора с Тидеманом Родиону (Павловичу
как - то все стало удаваться. Удаваться, собственно го­
воря, было нечему, но и у него, и у Ольги Семеновны

Оказались деньги, и ins любовь еще больше расцвела.
Миусову больше ничего и не нужно было, как быть
уверенным в той, которую он любил, н не рыскать
по ростовщикам. А Верейская это время сделалась осо­
бенно предупредительной и милой. Хотела быть всегда
вместе и даже в служебные часы раза по два в день
звонила Родиону Павловичу. Ее не смущало некото­
рое облако, которое 'вопреки увеличивающемуся счастью
все чаще набегало « а лицо ее 'возлюбленного, особенно
при взгляде на Владимира Генриховича. Иногда она
заставала Мнусова перед отрывным календарем. Он
перебирал листки, говоря про себя:
— Еще три недели!..
Обняв Родиона, Ольга Семеновна спрашивала:
— А что будет через три недели?
— Ничего особенного. Через три недели я могу еще
получить денег.
— Неужели, уж у тебя все вышли? Эти деньги —
как вода.. Мы, пожалуй, слишком много тратим. А я
не Biwuo: если моя любовь к тебе все таю лее будет
увеличиваться, я прямо лопну через три педели, умру,
задохнусь.
— 'От «того не умираю т. . .
— А хорошо бы! Умереть от любви, вот так!
Й она потянулась, как невысповшаяся кошка, чтобы
показать, как умирают от любви.
Они помолчали, будто не оная, что еще сказать.
Потом 'Верейская произнесла:
— Да, сегодня опять Генрихович куда - то нас та­
щит. По правде сказать, мне отчасти надоело это
шлянье. Хотелось бы посидеть дома с тобою. Я даже
пение к ак -то забросила.

— Но ведь теперь ты видаешь гораздо меньше лю­
дей. Один Тидемая зачастил. Это иногда скучно, но
в общем, он добрый малый и тактичен уходить всегда
во время.
Действительно, з а последнее время не было дня,
чтобы полная фигура n an i Тидемана не показывалась
в комнатах Верейской, между тем как другие ее прия­
тели и приятельницы несколько ее забросили. Старый
антрепренер как бы следил з а нашей парой н часто,
когда чувствовал, что на него не смотрят, обращал бес­
покойный и пристальный взгляд на лицо Миусова. Но
как только внимание возвращалось на него, он вызы­
вал улыбку на свои глаза и обычные шутки на тол­
стые, красные губы. Являлся он всегда с шумом и
грохотом, шутками, цветами, конфектами и вином, ве­
селый и покровительственный и увлекал куда - нибудь
в такое место, где можно было ожидать еще большего
шума и веселья. Он ые только не мешал им, как сказал
Миуеов, но наоборот, как бы поддерживал их страсть
искусственным забвением всего окружающего. Притом
без него было просто - на - просто скучнее. Это как - то
завелось само собою — болтаться и кутить с Генрихо­
вичем, а потом оставаться одним только для нежно­
стей, без всяких разговоров.

Когда они ехали в автомобиле, Миуеов тихо сказал
•Тндеману:
— Вы меня, Владимир Генрихович, так последнее
время опаиваете, будто в старину наемщиков, которых
за плату нанимали итти в солдаты.
— Чего только не выдумает! Вы скоро меня рабо­
владельцем выставите или агентом по экспорту жи­
вого товара. Отчего же друзьям и не повеселиться?
ЮС

Мы все молоды и прекрасны, и значит, да здравствует
любовь!
— О чем «то вы? — лениво спросила (Верейская.
— О совершеннейших пустяках! Ва.м следует хо­
рошенько поцеловать Родиона Павловича, потому что
я заметил, что он моментально впадает в мрачность,
если пять минут вас не целует.
— У него нет никаких причин впадать в мрачность,
— ответила Ольга Семеновна и на всякий случай поце­
ловала Миусова медленно и крепко.
— (Вот так - то лучше! — сказал Тидеман, — и вот
увидите, что не успеем мы доехать до Аквариума, как
Родион Павлович совсем развеселится. Будет, как мо­
лоденький петушок!.. я читал в каком - то меню: «мо­
лодые самоклевы».
— Что это значит? — озираясь, опросил Миусои.
— То же самое, что и молодые петухи.
— Почему же я — самовлев?
— Нипочему. Я .просто так сказал, я — присяжный
шутник, так что нз десяти раз два удачных, а восемь
неудачных. Не обращайте внимания.
Но к в Аквариуме Родион Павлович не очень развесе­
лился. Он, правда, много пял, но все молчал, изредка
пожимая руку Ольге Семеновне. Она тоже была 'не­
разговорчива, и только Тидеман для сохранения контонанса без умолку говорил в пространство. Верейская
скоро запросилась домой, и Генрихович вызвался их
проводить.
— Вы не бойтесь, я не буду заходить, я провожу
•вас только до под’езда. Я вижу, что Ольгуша горит
нетерпением. Счастливый вы человек, Родион Павлови ч !. . .

— Послушайте, Владимир Генрихович, эти постоян­
ные намеки скучны. Как вы этого не понимаете? До­
вольно того, что наши отношения вам известны, и это
уже достаточная неприятность, чтобы не тыкать ею все
время в глаза! — оказал Миусов, подавая пальто Ве­
рейской и не поворачиваясь к своему собеседнику.
— Вы, Родион Павлович, похожи на младенца, кото­
рый бьет собственную кормилицу.
— Это кто же, вы — моя кормилица? или это —
опять тайна вроде самоклевов? Я уже вам по дороге
об’яснял, как я понимаю мое к вам отношение.
Миусов неожиданно обернулся и вдруг встретил бес­
покойный и пристальный взгляд Тидемана.
— Что вы так на меня смотрите? Ну, что же вы
не говорите?
— Я молчу уж. Старый Тидеман умеет только шу­
тить. Его шуток не слушают, шутить ему не позво­
ляют, он и молчит, его нет, он умер!
— Д а что вы, господа, затеваете какие- то глупости!
Чтобы сейчас же оба развеселились, н потом поедемте
кататься! Я раздумала, и домой мне не хочется.
Но веселое настроение не приходило по заказу. Ольги
Семеновны, и хоть мужчины уже не говорили «глу­
постей», но сидели оба молча, словно надувшись, так
что Верейскую стало клонить ко сну. Она очнулась от
громкого крика, раздававшегося с соседнего извозчика.
Женский голос кричал:
— Уж теперь я знаю, теперь я знаю! Вот куда ты
ездишь! Я тоже могу надеть шляпку! Как не стыдно,
мадам, чужих мужчин отбивать!
Ольга Семеновна оглянулась, к кому относятся эти
обращения, но на улице, кроме их мотора я извозчика,
хлеставшего неистово лошадь, никого не было.

— Постой, постой! твоя машина уедет, а ты от меня
но уйдешь! Досять лет ждала, колбасу ела. Конечно,
всякому лестно . . . такой полный мужчина!..
— Что это значит? — опросила Ольга Семеновна,
когда крики отстали за поворотом.
— Какая - то сумасшедшая! — проговорил Тидеман,
не двигаясь.
— Может быть, это к вам относились эти воззвания?
Одна из покинутых Ариадн? — отнеслась Верейская к
Родиону Павловичу.
— У меня никаких покинутых Ариадн нет, вы сами
знаете.
— Я ничего не знаю. Я вам вполне верю, но все
может случиться.
Но вся поездка была уже как - то испорчена, и дома
только неистовые поцелуи Миусова вернули, если не
счастливое настроение, то впечатление сладкого и тя­
желого «все равно».
Они оставили записку, чтобы ни звонки, ни письма,
ни кофе, ни телефон их не будили.
Только когда Миусов встал, горничная передала ему,
что рано утром ему звонили из дому и просили при­
ехать, так как матери его очень плохо. Не раскры­
вая глаз, 'Ольга Семеновна спросила с кровати:
— Что там?
— Нужно сейчас ехать домой.
рова.

Мать очень нездо­

— Ну, да! Опять какая-нибудь Ариадна! Этот Па­
вел — продувной мальчишка, он может протелефониро­
вать о чем угодно. Вы с ним условились, а я как дура,
всему верю !..

— Но послушай, Ольга, это же глупо! Я тебе даьал честное сло-во, что ничего подобного не сущест­
вует.
— Ну, хорошо, я верю, но вес - таки оставайся. Твоя
мать все время больна, не умрет же она в одну ми­
нуту, а если ты уедешь, я буду плакать, плакать и
нс встану до завтрашнего утра.
— Какой ты ребенок!
— Да, я ребенок, и ты будь беззаботным дигей. Иди
сейчас ко м н е ... Вот т а к !., видишь, как хорош о!..

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.
Матильде Петровне, действительно, кажется, прихо­
дили последние дни. Это случилось совершенно неожи­
данно. Все эти дни она была такая же, как и все по­
следнее время, только чаще молчала, смотря в угол
комнаты. Наконец, она совсем замолкла и только же­
стами выражала своя желания. Притом она не могла
сидеть прямо и в кресле все валилась головой ©перед.
Павел послал з а доктором н попросил позволения вы­
звать вместо сиделки сестру. Военный доктор, первый
попавшийся с веселым и румяным лицом, оказал, что
у Матильды Петровны небольшое воспаление легких,
но что вообще старушка очень слаба. Удивился, что ой
только шестьдесят лет, опросил у Павла, куда он со­
бирается итти после реального училища, и ушел, оста­
вив в комнате запах карболки. В кухне начали появ­
ляться .какие-то незнакомые бабы, ожидая, когда на­
ступит их царство, и они проникнут в спальню, столо­
вую, зал.

Валентина,, выходя в кухню, всегда говорила:
— Чего это тут наползло ба<5ья? будто в доме покой­
ник! Матильда Лстровна, даст бог, поправится!
— Где уж тут поправиться! — отвечала с удоволь­
ствием какая - то старуха, — когда у них ноготки по­
синели!
— Д а где ты ви дела ее ноготки - то!
— Да и нс видевши, эго знаю, что, осли человеку
помереть, всегда ноготки синеют; и ручкой так делает,
будто мух отгоняет.
Как раз эти два дня Родиона Павловича но было
дома. Павел хотел за ним с ’ездить, но Матильда Пе­
тровна жестом отклонила этб. Валентине от волнения
показалось, что, действительно, ногти у больной ли­
ловые, будто па каждый исхудалый палец было иосажено по фиалке. Эти два дня показались Павлу и
Валентине длинными неделями; какими же они каза­
лись умирающей, которая сидела, тяжело дыша, на­
клонив голову почти к самым коленям? Никак нельзя
было 'разобрать — спит она, или бодрствует, в созна­
нии, или лишена его, слышит ли, что происходит во­
круг, или слушает совсем другое. Эта тяжелая тишина
казалась еще тягостней от яркого солнца, которое све­
тило эти зимние дни.
Валентина сидела ошло больной, не отводя глаз от
се рук. Павел тут же учил уроки, и изредка потрески­
вали дрова в печке.
— Павел, она не слышит? — тихо спросила 'Вален­
тина.
— Я не знаю. Она все время молчит. Может быть,
и слышит.

— Я все - таки сегодня утром звонила к (Родиону
Павловичу и просила передать, что Матильда П етрова
очень слаба.
— Что же тебе ответили?
— Ответили, что он слит и не .велел себя тревожить.
— Ему передадут, наверное, когда он встанет. Те­
перь только двенадцать часов.
— Дождется ли она его?
— Отчего ты думаешь? Разве, по твоему, скоро?..
— Я не знаю. Я это вижу в первый раз.
— Может быть, доктор знает. Ои скоро приедет.
— Зачем эта тарелка с водой на окне?
— Я не видел, кто ее принес.
— Наверное, одна из старух. Они мне действуют на
нервы!
— Это ничего. Они много знают, чого мы но знаем.
— Как долго нет Родиона Павловича! Уж двадцать
минут первого.
— Можеть быть, ты сама хочешь его видеть, по­
тому и волнуешься.
— Нет. Я почти забыла, что люблю его. Я будто
сама умираю.
— Тише! Она, кажется, пошевелилась.
Действительно, Матильда Петровна открыла глаза н
немного приподнялась. Павел быстро подошел к ней,
спрашивая, не нужно ли чего - нибудь. Больная долго
молчала, не глядя ни на Павла, ни на .Валентину и
шевеля губами. Наконец тихо, тихо сказала:
— Кто это?
— Это я, Павел, а это — сестра моя Паля, помните?
Матильда Петровна отрицательно покачала головой
и опять долго молчала.
— Родион. . .

— Родион Павлович очень устал и опит. Я его сей­
час позову.
»Матильда Петровна опять покачала головой, что мол,
нс нужно. Руки ее не отгоняли мух* а тряслись m ко­
ленях, 'будто она старалась что - то выстукать на пишу­
щей машинке. Наконец она опять сказала:
— Не н а д о ... У м е р ... м е н я ... п р о сти ... Была
з л а . . . Теперь в и ж у . . . Благословляю. . .
Кажется, она хотела перекрестить Павла, но рука
только страшно и почти смешно дрыгнулась кверху.
Вдруг Матильда Петровна совершенно ясно и без оста­
новки оказала:
— Открой окно. Хочу видеть снег.
Валентина и Павел переглянулись между собою, и
снова им бросилась в глаза глубокая тарелка с синими
разводами, наполненная до краев чистой водою. Машльда Петровна снова закрыла глаза, не переставая
шевелить губами. Она все больше и больше выпрямля­
лась по мере того,, как »руки и губы двигались все тише,
покуда не откинулась совсем на спинку кресла, и рот
остался открытым, не поспев замкнуться.
Матильду Петровну еще не начинали обмывать, когда
в комнату вошел Родион Павлович. Молча взглянув на
неподвижную мать в кресле, Валентину и Павла, он
прикрыл глаза рукою и опустился иа стул у дверей.
Потом так же молча бросился на колени перед креслом,
где лежала »Матильда Петровна, и прильнул к ее руке
губами — и так оставался долго,, не отрываясь. Не
было .похоже, чтобы он, плакал, но как бы прилип к руке
»матери. Валентина, опустившись около него на .колени,
тихо тронула его з а плечо. Только когда, не вставая с
пола, он бросил свои руки вокруг »Валентининой шеи и
прижался в ней, только тогда- он заплакал. Он плакал

молча, целуя руки, шею, платье, волосы Валентины. Она
осторожно и восторженно иногда 'Прикасалась губами
к его пробору. Наконец 'Родион 'Павлович встал и, об­
няв Павла, спросил:
— Что она говорила?
— Она простила тебя, верит, что ты не погибнешь,
и, умирая, благословила.

НЮ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

— Иногда мне кажется, что я умру от выстрела.
Я не кончу жизнь самоубийством у себя в комнате,
этого -мне не представляется: испуган нал прислуга, док­
тор, какой - то таз, куски разорванного полотна, поче­
му - то городовой, не то операция, не то родины — во­
обще, катастрофа. Нет. Я умру случайно, .почти неожи­
данно Может быть, выстрел и з - з а угла будет не мне
предназначен . . . И почему-то снег, вот как здесь'
Миусов указал рукою на белую поляну в Таврическом
саду и продолжал, не ожидая реплики со стороны
Павла:
— .Как странно, что снег ложится здесь совершенно
так же, как в Тамбове, Архангельске, Париже. Может
быть, кроме неба, — даже больше неба, потому что
небо всегда разное, — снег больше всего напоминает нам
о том, что общит все страны и все души, о чем - то са­
мом глубоком, что неискоренимо никакими культура­
ми, веками. Может быть, о боге, а вернее — о смерти.
Он все уравнивает: камин, грязь, траву, колдобины,
тротуар. . . все делается ровным, белым, холодным «
прекрасным. Да» это — смерть. И вместе с том ника­
кие цветы, облака, шелка не .могут иметь таких кра­
сок, такого неземного очарования, как снег на

закате. Он будет жидко • красный, когда я буду уми­
рить, гак что будет непонятно, моя ли это кровь, «ли
солнце. Арены посыпали 'розовым .песком, чтобы но
было видно крови. Я буду лежать навзничь, раскинув
рук«, прямо глазами в зеленую зимнюю высь, н ах,
•как будет спокойно, нежно и безразлично! Разве не
кажется затхлой н пахнущей давно невы'ветренным .по­
стельным бельем всякая другая смерть по сравнению
со смертью на снегу? Тонкие, яркие, осчрые краски,
холодная нежность и сознание, что под этою призрач­
ною прелестью — тяжелая спящая земля!
— в ы никогда не будете убиты, и все, что вы гово­
рите, слишком поэтично для такой .простой 'вещи как
смерть. Это и, слишком много « слишком мало!
— Никто не может знать, что с ним будет!
— Ни'кто. Потому мы и можем быть счастливы.
— Мы ищем счастья « понимаем сто темным, душ­
ным, лишающим свободы, а, может быть, оно и есть
в тонком и прекрасном безразличии'!
— Оно в легком и талом ветре, в теплом дуновении.
— Я этого не понимаю . . . Мне показалось, что я го­
ворю один, что я просто думаю. Мне бы на ум не при­
шло высказывать такие поэтические глупости. У меня
есть предчувствие, что меня укокошат и з - з а угла. Но
все такие .предчувствия — .вздор; они происходят от
расстроенных нервов и тяжести в желудке и никогда
не 'приводят ни к чему хорошему. Даже и теперь вме­
сто того, чтобы повернуть направо, мы забрели бог
весть куда.
Мнусов вдруг остановился и, посмотрев на Павла,
спросил:

— И -потом, зачем ты меня провожаешь? Я только
сейчас заметил, что за последнее время ты постоянно
находишься -н-рн м-ио, будто следишь з а мною.
— Мно просто не хотелось, чтобы вы оставались
один, и потом я не все время с вами; я мое не хожу с
вами -на службу или -к -Ольге Оеменовие.
— Еще бы этого не хватало! хотя в сущности, я не
понимаю, отчего бы тебе этого не делать. И вот еще
странно: кажется, я -последнее время дома бывал очень
редко, как - то разошелся- с Матильдой Петровной, a
между том, кро-ме жалости, что она умерла, у -меня еще
есть впечатление невероятной .пустоты в доме. Конеч­
но, привычка, больше ничего!
Они уже шли- .по улице, как вд-руг Миусс®, остано­
вившись, сказал:
— Не удивляйся, Павел, моей просьбе; она смешна
для взрослого человека. Пройди -в-перед, посмотри за
угол, мне -кажется, там -кто - то есть. Чорт знает, в ка­
кую бабу я обратился!
■ Павел сделал пять шагов до перекрестка и, взглянув
налево по Шпалерной, никого не увидел, юромо какогото человека, прижавшегося -к решетке Таврического
дворца. Он стоял неподвижно, с -поднятым воротником,
с руками в карманах, повернувшись -к Павлу спинор.
Павел прошел ми-мо него и потом, будто что позабыл,
повернул обратно.
— Отчего же ты один? — спросил человек, оказав­
шийся Зайцевым.
— А ты что ту т делаешь?
— Я ждал вас. Если ты следишь за своим братом,
то я слежу за вами обоими.
— Отлично, но теперь спрячься куда- - нибудь. Дай
нам п-ройти.

— Идите. Чем я вам мотаю? Зачем мне прягат1.ся?
— Р аз я тебе говорю прятаться, значит, прячься!
Павел сам удивился' тому тону, которым вдруг заго­
ворил. Колька пожал плечами н скрылся куда - то, ска­
зав, что будет ждать Павла.
Родион Павлович стоял у ворот кавалерийской отко­
лы. Его лицо было беспокойно и как - то тупо в одно
и то же 'время.
— Отчего ты так долго? с кем -нибудь говорил?
— С кем же мпе 'говорить? я просто смотрел, нет ли
кого.
— И там никого .не было? — спрашивал Ми усов,
смотря вдоль пустынной улицы, в конце которой раз­
лилась заря.
— Никого, никого. . . — оказал Павел, даже беря за
руку Родиона, будто, чтобы вести его.
— Я сам себе смешон, но мне показалось, что том
спрятал убийца!
— Вас никто не убьет.
— По все-таки там спрятан убийца! .Может быть,
было бы лучше, чтобы он .именно меня убил!
Павел еще крепче сжал руку (Миусову и с нежной
уверенностью повел его от угла.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Зайцев сдержал слово и дождался. Павла на том же
месте. Он .молча пошел вместо с ним, так что Павлу
почти не пришлось останавливаться. Некоторое время
они шли молча, не разговаривая. Наконец Павел тро­
нул соседа за руку и сказал, словно про себя:

— Вот ты, (Коля, всех так ругаешь л хочешь казать­
ся вльгм, а на самом деле тыг 'предобрый.
— Я ? Из чего ты это выводишь?
—. Хотя бы из твоего отношения ко мно. Ведь ты
оказал мне такую услугу, з а которую трудно отблаго­
дарить, и тетерь ты меня не теряешь из виду, даже
стараешься помочь в том, что тебя нисколько не ка­
саются. Почему же ты все это делаешь, кале нс по доб­
роте?
— Если бы все были добры, как я, то не поздоро­
вилось бы.
—- Кому не поздоровилось бы?
— Да вот таким мечтателям, как ты!
— Почему же я мечтатель? Наоборот, я делаю свое
очень маленькое конкретное дело, больше ничего. Из
нас двоих скорее тебя обуревают мечты, но мечты
злые, потому ты и не считаешь себя мечтателем. Но
ведь злы мечты, .или благостны, это их мечтательной
сущности не меняет.
— Я делаю ото потому, что тебя люблю. Это мой
каприз. Ведь и у злодоя могут быть капризы.
— Ну хорошо, не будем спорить. Каприз, так кап­
риз, я и з а него тебе благодарен.
Будто для того, чтобы 'переменить разговор, Коля на­
чал совсем о другом:
— Мне очень нравится зг а твоя родственница —
Люба. Если, бы нам случилось поговорить подольше,
мы бы очень с ней подружились!
— Сомневаюсь. Конечно, и. она зла, но совсем по
другим причинам. Она от любви, такая, а ты от своевол ия.
— Да, но мы оба ищем справедливости !
lié

— Справедливости? Нет. По моему, она ищет мще­
ния, ты — власти, Хорошо още, что у обоих у -вас нет
сил, и вы «га в чом « в 'можете соединиться. Конечно,
вы можете соединиться в чем - инбудь иоважном: ну,
в озлоблении, что ли, но это будет не до конца, не на­
стоящее.
— А знаешь, что? в чем суть - то? и «сак смешно!
Е сл и -б у меня было достаточно денег, многие мои по­
ступки показались бы хорошими, не будучи таковыми
на самом деле. Ничего нет легче, как быть обманщи­
ком, когда имеешь власть. И иметь вид доброго человока не трудно), далее .приятно. Доброта от .пресыще­
ния, от упоения, от презрения. Я думаю, нет ничего
ужаснее, ничего оскорбительное, как доброта безупреч­
ного я всевластного человека, .потому что он добр не
по - братски.
— А я знаю человека безупречного и всевластного,
потому что ему ничего не надо, и между тем который
обладает почти божеской добротой.
— Я думаю, что вот именно «божеская» доброта с а ­
мая неприятная и есть: без сожаления, без слабости,
без любвд ! . .
— Ты ч то -то непонятное говоришь. Там, в этой
любая, есть все, что моясет и что должно быть в ней.
— Ведь я знаю, о ком ты говоришь; наверное^ о том
маленьком монашко, к которому мы заходили ночью.Он забавный. Кстати, мы так заговорились, что дошли
до Загородного; не зайти ли нам к нему? может быть,
он нас чаем угостит. Я все забываю, как его зовут:
Авксентий. . . Аверкий, . .
— Его зовут очень .просто: Алексей.
— Вот не подходит - то! но моему, монах даже не
может быть Алексеем.

— Он сам простой, у ноле л имя простое.
— Уж на что проще. Я буду аваль его Алексис, отец
Алексис. Или он обидится?
— Но думаю, чтобы он обиделся, но нехорошо; за ­
чем же оря хулиганить?
О. Алексис, действительно, но обиделся на свое про­
звище и напоил мальчиков чаем.
Лицо у него было с кулачек, гладкое, без морщин.
Реденькая борода и редкие мочальные волосы но-под
рыжей скуфьи. Голубые же, очень блестящие глаза бы­
ли окружены сетью морщин, (расходящихся лучиками.
Он был очень веселый и все смеялся, говоря самые
обыкновенные, казалось бы, совсем не «божественные»
вещи. Можно было, .конечно, себе представить, что он
будет говорить о предметах высокой и таинственной
важности, но и тогда не хотелось бы сгонять улыбки
с этих тонких губ, едва закрывавших испорченные зу ­
бы. Еще одно: было трудно себе вообразить, чтобы в
присутствии веселого монашка раздавались слова от­
чаянья, злобы и возмущения. Эго было бы так же :противуестественно, как бросить бомбу в круг играющих
детей.
Даже Николай Зайцев несколько стеснялся и не (раз­
вивал особенно своих теорий, ограничившись шутли­
вым прозвищем Алексиса, на которое монашек не сер­
дился, и которое, как ото наг странно, даже подходило
к загородному затворнику. 0. Алексей не любил от­
влеченных 'рассуждений, имея тенденцию все чувства
н моральные правила сводить к .конкретному, вот сей­
час, практическому применению. Эта система избавля­
ла его от лишних споров и. теорий.. Он лепюо мог бы
показаться святым простаком, или простеньким добря­
ком, если бы иногда не его взгляды вдруг остановив-

т и хо я глаз, которые тогда нестерпимо голубели, будто
отражая в себе уже нездешнюю лазурь, причем все
его несколько смешное лицо приобретало неожиданную
важность и благолепное спокойствие.
На этот раз против обыкновения разговор уклонился
в сторону отвлеченности, причем Павел стал развивать
теорию всеобщей любви и блага, а его спутник изла­
гал свои, уже известные нам, взгляды. Лицо Алексиса
выразило почти физическое страдание, когда Николай
окончил свою <речь.
— Ах, молодой человек, неужели вы не понимаете,
неужели, вам не жалко так себя безобразить? Если - б
вы могли представить себе зеркало, душевное зеркало,
то вы бы ужаснулись, увидя свое отражение. Да это
даже и на чертах ваших отражается, — личико у вас
ничего себе, красивое, а каким неприятным може-т де­
латься!
— Вот уж это мно решительно все 'равно, 'какая у ме­
ня наружность! Это дело вкуса. Вам она не нравится,
другим может понравиться. И потом, я у вас 'всего
второй раз, больше, быть может, и. не приду, так что
вам до моего лица!
— Вы его не слушайте! — вмешался Павел, — он
больше на словах злобится, а сердце у него предоброе.
Это вы справедливо заметили про лицо, что на нем ду­
ша отражается. И когда. Николай спит, у него лицо де­
лается как у маленького ребенка, а так он изгримасничался, потому и неприятен.
— Значит, хорош, когда спит? — проворчал Зайцев.
— И я думаю, — продолжал Павел, — что он может
быть способен на высокий поступок, хотя не поручусь,
чтобы он не сделал и злодейства.
О. Алексис сомнительно покачал 'головою.

— Да что ты, Павел, меня расписываешь, будто ме­
ня здесь нет! Все равно батюшка не верит. Относи­
тельно же моей злости, .может быть, ты и прав. Может
быть, тут .много и выдуманного, и если бы мне дали
хоть часть того, что я ищу, я бы 'рассуждал иначе, сде­
лался бы добрее. Вот, о. Алексис, вы человек добрый
и но своему званию должны быть таким, сделайте меня
добрее.
— Д а как же мне вас сделать добрее?
— Дайте мне в долг тысячи три, увидите, каким я
хорошим человеком стану.
— А истратитесь, пуще прежнего обозлитесь? Да я
таких денег и в г л а за -т о не видал. Вот на трамвай
одолжить могу.
— Неправду вы говорите, только прибедниваетесь !
Я знаю наверное, что монахи очень богаты.
— Может быть, есть и богатые, не опорю, но у меня
ничего нет.
— Так, что отказываете мне? Уж если вы, добрый
человек и монах, так поступаете, то что же нам: - то де­
лать?
— Кто что может, пусть то и делает.
— Вот я и злюсь, потому что только зто одно и умею
делать!
И Николай вдруг совершенно серьезно спросил:
— А грех по вашему: отнять что-нибудь у человека,
которому это не нужно, и отдать тому, которому нужно?
(Монашек ничего не ответил, а стал тереть край сто­
ла. Поймав на себе взгляд Павла, он ответил, будто
оправдываясь:
— Показалось мне, что ту т пятнышко красное. . . ду­
мал, вареньем капнули, да пет, ничего нет. Верно, по­
чудилось . . . со мной это случается. . .

Глаза его неопределенно -заблестели, и он обратился
к Николаю к ак -то сразу уставшим голосом:
— Для нас с вами его — грех. Для ‘кого - либудь,
может быть, и не грех, только вы все равно этого нс
поймете.
Когда Павел с Николаем вышли снова на улицу, по­
следний спросил:
— А что, правду Алексис говорит, что у пего ни 'ко­
пейки: нет?
— Откуда же у него деньги? конечно, правда. Че­
рез его ру к » проходит много денег, но они не сто.
— А что Миусов теперь яе нуждается? на Тидемановские кормится?
— Не знаю. 'Вероятна
— <Во всяком случае к Верейскому тебя больше не
посылал?
— Я у Верейского был только один рае, и то меня
никто не посылал, я сам пошел.
— Ну, хорошо, хорошо! положим, что сам пошел,
не в этом дело.
— А в чем же?
— Ни в чем! А Алексис в конце концов совсем зара­
портовался, на 'прощанье какую загадку задал!
— А зачем ты его опрашивал о грехе?
— Интересно было послушать, что он скажет.
— ‘Б ольше ни для чего?
— Ну, разумеется. Для чего же еще я буду спра­
шивать?
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Любовь Миусова к Ольге Семеновне не ослабевала,
но в самом существе своем лишенная сюрпризов, еде-

лалась кале - то еще более (привычной. Заметив эту при­
вычность, Родион Павлович возмутился и1сам себе стал
доказывать, что любовь его все так же неожиданна и
прекрасна; и действительно, страстность его сделалась
еще неистовое, и .притом ему казалось, что он ни ми­
нуты но может лрожить боз (Верейской.
Один его знакомый 'рассказал как -то случайно вы­
читанный анекдот' о Нинон де Ланкло, который не вы­
ходил из головы Миусова, хотя в нем не было ничего
примечательного. Нинон долго не отвечала на искания
Виларко, так долго, что тот от огорчения и нетерпения
слег. Узнав об этом, Нинон обрезала- свои волосы и
послала их ему в доказательство, что никого не будет
принимать н сама не будет никуда выходить. Лихо­
радка тотчас же отпускает Виларко, узнав о чем Нинон
является к нему, ложится рядом с ним в постель, и
так они живут восемь дней, не вставая с кровати.
Ольга Семеновна заметила:
— Я бы себе все бока отлежала, — восемь дней про­
валяться!
'Миусов огорченно замолчал, так как он именно хо­
тел предложить .Верейской повторить этот анекдот, з а ­
бывая, что мы живем не в XVII веке, его дама не
Нинон де Ланкло, он не опасен от смерти вниманием
милой, что Ольга Семеновна никаких волос не стригла
и никогда ни в чем ему1 не отказывала. Но если не
удалось пролежать в .постели восемь дней, то уж
всегда, когда он оставался ночевать на 'Караванной,
они вставали не раньше часа, двух. Даже если оба про­
сыпались раньше, и не было особенной надобности
оставаться в постели, (Миусов пускался на разные хит­
рости, чтобы удержать возле себя Ольгу Семеновну,
рак будто цепляясь з а близость, такую, казалось для

него целительную, любимого, теплого тела. Ольга Семе­
новна но понимала этого, но подчинялась.
— Еще рано. Вот выкурю последнюю папироску . . .
Кажется, на улице холодно. . . А вот вышел вчера за ­
бавный случай. . .
Так начинал Миуюов сваи подходы.
— Хорошо, я полежу. . . — отвечала Верейская про­
сто н несколько равнодушно обнимала его своей уве­
ренной и нежной рукой.
Манька Шпик влетела прямо в спальную, не обра­
щая внимания на опущенные шторьг и присутствие в
кровйти Миусова. Остановившись посреди комнаты и
заученно всплеснув руками, как сумасшедшие героини
опер или кинематографов, она воскликнула:
— Какой ужас: его арестовали!
— Кого? — спросил Миусов, забыв, что Манька мог­
ла н не заметить его присутствия.
— Арестовали! был обыск. Прямо с постели под­
няли. Даже, простите, брюки пришлось ему надевать
в карете. . .
— Но кого, кого? — повторил еще раз Миусов.
— Ах! Боже мой! Ольга, кто это у тебя здесь? жан­
дарм?
— Откуда у меня в постели явится жандарм? Идй
в столовую и пей кофо. Я сейчас выйду, а ты покуда
приди в себя.
Ольга Оеменовна вышла заспанная и сердитая.
— Ну, что случилось? кого арестовали?
— У тебя там никого нет, так что можно все гово­
рить? — ответила Шпик вопросом, указывая на дверь
в спальню.

— Ну, конечно, говори свободно. Кто 1ебя услышит?
— сказали Ольга 'Семеновне, не отвечая на первый во­
прос.
— Арестовали Тидемана.
— Как, Генриховича?
— Ну да, конечно. А то какого же еще Тидемана?
— Да уж очень нелепо, что его арестовали.
— И главное, неизвестно, за что.
— Ну, у Генриховича столько всяких дел, что легко
может случиться, что нам половина из них неизвестна
А куда девалась его жена?
— В том - то и дело, что никому неизвестно, куда
она девалась. Она уехала еще с вечера, она, которая
почти никуда не выезжает, представь себе! Может
быть, отчасти и хорошо, что все его случилось без нес.
Вот тебе и поездка постом!
— Да. Вообще это очень досадно.
Ольга Семеновна сказала это так равнодушно и во­
обще выказала так мало интереса к случившемуся не­
счастью, что гостья поговорила, поговорила и пошла
дальше, искать более сочувствующую душу.
Но если Верейская отнеслась к аресту Тидемана до­
вольно философски, то этого нельзя было сказать про
Родиона Павловича. Не поспела Шпик выйти, как Миусов, остановившись в дверях спальни, спросил у Оль­
ги Семеновны:
— Нашли ли во время обыска бумаги?
— Разве тебе известно, за что арестован Тидеман?
Родион Павлович ничего не ответил, только как бы
про себя1проговорил:
— Впрочем, моих расписок там нет.
— Ты бы оделся, Родион, н с ’ездил узнать, в чем
дело.

— Чтоб я отправился туда и выдал себя с половою,
как дурак!
Ольга Семеновна быстро подошла к Миуеову и, взяв
его за руку, твердо произнесла:
— Ты должен мно ce fi час же сказать, что за дела
были у тебя с Генриховичем, и чем ты можешь себя
выдать.
Миусов будто опомнился и ответил, не смотря в гла­
за Верейской:
— Я просто так. Никаких серьезных дел у меня с
Тидаманом не было.
— Нечего мне лгать. Теперь пришло время тебе и
мне доказать нашу любовь. Мне вовсе не все равно,
что с тобой случится. Ты, может быть, не желая меня
огорчать, скрывал свои дела. Это, конечно, очень пло­
хо, но это можно поправить. Ты мне должен ©се ска­
зать. Я .прошу тебя, я требую этого. Этим ты дока­
жешь, что любишь меня, что относишься, как равный
к равному, а не как, не энаю, к кому.
— Я тебя очень люблю, но, понимаешь, сказать ни­
чего не могу.
— Почему?
— Не молу, уверяю тебя, не могу.
— Ты сделал что - нибудь дурное н боишься, что я
разлюблю тебя?
— Да— Но ведь это же глупости! Разве может любовь
проходить от этого? Если бы я любила за доброде­
тель, то я бы и оставалась сидеть у Верейского.
— Все - таки я не могу. Это — чужая тайна.
— Какая может быть чужая тайна для меня? Раз
ты ее знаешь, я могу ее знать я так же хорошо хра­
нить, как и ты.

— fter, нет, не проси меня! его невозможно.
— Что там невозможно! Ну, сядь сюда, на диван,
и расскажи все, все! Ты увидишь, как тебе самому
станет легче. Ну, тебо удобно сидеть ? . . Н у . . . раз,
два, три ! . . Да будьте же мужчиной, Родион Павло­
вич!
Но Миусов был менее всего похож на сильною муж­
чину, когда начал свой рассказ. Сначала он щадил се­
бя, но потом рассказал все откровенно, находя в пере­
числении подробностей, имен участников, мест, где про­
исходили собрании, какое-то болезненное удовольствие.
Ольгу Семеновну, повидимому, больше всего заинте­
ресовала сумма, которую получил Миусов, и опасность,
которой он подвергался. Но интересовало это ее както только в течение самого .рассказа, .по окончании же
его она воскликнула с искренним лиризмом:
— И этого - то ты мне не хотел говорить? Это скры­
вал? Думал, что я его .разлюблю! 'Милый, милый!
Ведь ты все это сделал для меня, разве я не .понимаю?
И понимало, как тебе не легко было это делать. Я те­
перь тебя гораздо больше люблю, ты мне стал ближе,
а веля что-нибудь случится, я тебя сумею скрыть!
Под одеялом скрою, как ты говорил про Нинон де Ланкло; так две недоли и проложим где - нибудь, никто
нас не увидит. . .
Ольга Семеновна быстро высчитала, что денег, полу­
ченных от Тидемана, хватит ровно на две неделя.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Конечно, арест Владимира Генриховича не мог не
взволновать большого количества людей, имевших с

ним .разнообразные и иногда довольно неожиданные
сношения, но внешне это почт» ничем не выражалось,
особенно для Миусова. Никто не приходил. Квартира
Тидемана была заперта. Его жена неизвестно где. Р аз­
говор с Ольгой Семеновной успокоил его, действитель­
но, и внушил даже известное желание, чтобы случи­
лись какие - нибудь катастрофы, и они оба могли бы
противостать им, любя друг друга. Но время шло, ни­
чего с собой не принося, и желаний утихли, обратясь
в уверенную готовность, не более того.
Родион Павлович даже ночи стал проводить дама,
удивляясь, что после ареста Тидемана его не изве­
щают нн о каких собраниях, и думая, что теперь еще
безопаснее ему можно исполнить свое обещание насчет
министерской бумаги. И страх, который владел им по­
следние дни, к ак -то притупился, но, сделавшись ме­
нее определенным, стал еще тягостнее. Вели прежде
он смотрел на Павла, как « а человека, который может
каким - то странным образом оградить его от внезап­
ной смерти (как, почему, от кого, — он не знал), то с
тех пор, как его опасения и тягость стали более туманвы, уверенность и надежда на Павла увеличились, по­
тому что не нужно было раздумывать, какую именно
помощь может тот дать. От чего-то он спасет, а от
чего, каким образом, не все ли равно, р аз это самому
ему неизвестно? Миусов дюке определенно не знал,
что его больше успокаивало: близость ли теплых лок­
тей и колен Ольпн Семеновны, или сознание, что там,
у него на квартире в небольшой, узкой комнате, спит
Павел. За Верейскую он цеплялся, думая, что она каж­
дую минуту может уйти, там же он был уверен, что
только смерть Павла может их разделить, и смутно,
бессознательно ему казалось даже, что и смерть этого

сделать не может. Будет, конечно, медленнее и затруд­
нительное приходить эта поддержка, но тем не менее
будет. Разница была похожа на то, как получать уте­
шение пли сонет из уст в уста от друга, или этот же
совет и утешение придет в письме из С. Франциско.
Медленнее и печальнее, но по существу то лое самое.
Эта связь не зависела от телесного состава их обоих,
почти даже не от поступков, это был какой - то тонкий
ток, теплый и защитительный, который прямо через
пространство переходил в душу |Миусова и имеющий
целью только возбудить ощущение теплоты и безопас­
ности там, куда он проник. Если бы Павел был в
C.-Франциско или. бы умер, ото влияние стало бы еще
духовнее, будучи лишено последнего земного желания;
а именно: тогда бы любовь Павла, при всей своей благо­
детельности, не требуя, как и теперь, ничего в ответ,
не стремилась бы даже « тому, чтобы спасенный н
успокоенный человек знал, откуда пришло к нему это
спасение и покой. Он спасен и успокоен, и это уже
есть огромная награда для такой любви, потому что,
чем более она самокладеет, чем более лишена возмож­
ности искать ответа и даже благодарности, довольству­
ясь самым фактом благотворения, тем она выше.
Конечно, эти мысли не приходили Родиону Павлови­
чу в такой именно форме. Он чувствовал просто, и эта
простота, столь подходящая к вещам простым, лишая
их ненужной сложности, делала смутными чувства
сложные, не имея достаточно топкой разделитель«ости,
которая необходима, чтобы явление не простое пред­
ставилось нам 'простым и ясным. Родион Павлович
рассуждал сердцем — метод наиболее смутный, ш ат­
кий и ничего не определяющий. К счастью, эти сер­
дечные рассуждения не переходили у него в рассудок,

который не терпит ничбгб непонятного и сердится на
это. Мнусов решительно ничего нс понимал и нс ста­
рался этого долать, а нс рассуждая, смутно, просто и
правильно чувствовал, что «ак - то так вес подошло,
что его спасение в Павле, который может находиться,
где ому угодно, даже совсем но существовать.
Если бы он так подумал, он сейчас же бы отбросил
такую глупость, но дело в том, что он так не думал,
а только так чувствовал, — и жил, сам тому удивля­
ясь, в спокойной! неопределенности, в каком-то сне
под утро, когда спишь, но знаешь, что сейчас провеет
предрассветный ветер, откроешь глаза, и все поймешь,
а покуда видишь сны, злая, что его сиы!
Вдруг Ми усов у стало жалко и страшно, что, может
быть, Павел, действительно, умер, и он понял, что хо­
тя душевное положение егр но изменится, но простона-просто ему будет нестерпимо знать, что он никогда
не увидит этого темно - рыжего мальчика с большими
глазами, видеть которого чаще он нисколько не забо­
тился. Как будто все равно, а узнаешь, что нельзя —
н увидишь, что не все равно. Это гораздо труднее и
болезненнее, чом простенькая пословица: «что имеем,
не храним, потерявши, плачем».
Мнусов зажег свечку и потихоньку пошел в комнату
Павла.
Какая печальная и скучная квартира у них!
Когда была жива Матильда Петровна, было как - то
уютнее. У Верейской тоже неуютная квартира, но там
ото оттого, что все очень безвкусно, а здесь нет ни
вкуса, ни беэвкусья, просто какой - то нежилой дом, a
Матильда Пет,ровна вливала какую - то жизнь в эти ве­
щи. Конечно, сам Мнусов не мог этого сделать, но
почему Павел не делает? или потому, что он хотя и

дитя, но все - таки мужчина? Нет. Миусов видел мно­
го квартир холостых мужнин, которые были полны ую­
та и вкуса, любви « каждому предмету. Вероятно, этой
любви и не хватает Павлу. Это не от возраста, а от
слишком большого равнодушия к обстановке, к вещам.
Слишком «не от мира сего». Как будто вместо него
здесь живет ею портрет. Но когда душа слаба, чело­
вечна и ласкова, как нестерпимо быть в таких пустых,
отвлеченных комнатах! В самых стенах нет никакой
жизни, вся ушла в душу.
Павел спал на сатине, спокойно, покрытый белым сте­
ганым одеялом, поверх которого он положил сложен­
ные руки. Ворот ночной рубашки был высоко застег­
нут, и мальчик дышал так тихо, что можно было поду­
мать, что он не дышит.
Миусов долго стоял, смотря на спящего. Наконец
тот открыл глаза и, не переменяя позы, спросил спо­
койно:
— Это вы, Родион Павлович? вам что-нибудь нуж­
но?
— Я просто пришел посмотреть на тебя.
Мальчик вдруг покраснел и, поправив одеяло, спро­
сил:
— Вам скучно?
— Мне уже давно скучно.
— Но отчего же? Дела ваши идут хорошо, Ольга
Семеновна вас любит. Конечно, жалко, что Матильда
Петровна умерла, но ведь она была стара, умерла спо­
койно н вас благословила. Может быть, вам неприятно
оставаться на той же квартире ? ..
— Да, квартира у нас мрачная какая - то.
— Ее можно переменить.
— Нет, это делу не поможет. Мне не оттого скучно.

— Отчего же?

— Я сам не знаю.
Павел помолчал, потом сказал:
— Е сли-б вы мне позволили говорить, Родион Пав­
лович, я бы вам сказал, отчего вам скучно. Конечно,
это не мое дело, н потом, я могу ошибаться. . .
— Ты? откуда же ты можешь знать, раз я сам не
знаю?
— Ну, позвольте, Родион Павлович, поговорить! мо­
жет быть, вы и развеселитесь.
Рубашка Павла была длинна, гораздо длиннее ко­
лен, в ней он казался выше, тоньше н еще моложе.
Ноги у него были белые, как у рыжих; может быть,
слишком белые, чуть - чуть неприятно. Растрепанные
волосы делали его ребенком. Как - то отпадало впечат­
ление, чей он брат, где он учится, богат ли, беден,
князь, мужик, — как у всякого .раздетого человека.
Остается только прямо тело и прямо душа; никаких
форм и знаков отличия, а только по существу.
— Ты сам на себя не похож, Павел, в этой рубашке.
— Это ваши же рубашки, потому они мне и длинны.
Вот и метка: P. М.
— Ужасно ты в ней смешной: не то институтка, не
то мальчик из католической церкви.
— Да? — спросил Павел и застегнул пуговицу на
рукаве.
— Так вот, Родион Павлович, хотите, я вам скажу,
отчего вы скучны и чем обеспокоены?
— Скажи. Мне самому будет интересно послушать.
— Вы хотели сделать нехороший поступок. Хотели
— значит, сделали. У мирового судьи это не все равно,
но для души это все равна Эта так ж© пачкает. Вот
вы и мучаетесь.

— У тобп какая-то иезуитская мораль. И что же,
по твоему, я хотел сделать дурное?
— Вы взяли допет у Тидемана, чтобы совершить
кражу, и по- простую крадсу, а предательскую и для
дола, которому совершенно не сочувствуете, которого
даже ясно себе не представляете. Фактически вы еще
не довели до конца этого преступления и мучаетесь,
считая себя обязанным это сделать к вместе с там
чувствуя отвращение к этому поступку. Может быть,
ие очень большое, но оно есть — сознайтесь.
Может быть, если бы Павел вел такой разговор днем,
одетый в обычную куртку реалиста, Миусав или рас­
сердился бы, или просто турнул бы его, прекратив раз­
говор, но тут ему все казалось необычайным. Он да­
же забыл, что Павел его брат, а только остро, хотя и
смутно, вновь почувствовал, что с ним находится че­
ловек, от которого он, Миусов, каким-то чудесным об­
разом получает покой и защиту. Защиту не более
сильного человека и вообще не человеческую защиту.
Какую же? ангельскую? Миуюов мельком взглянул на
белую, свою собственную, рубашку о меткою P. М. и
сказал просто:
— Это правда. Что же мне делать?
Павел быстро взмахнулся и, обняв Миусова, стал го­
ворить быстро почти тому в ухо:
— Но доделывайте злого дела, но исполняйте обе­
щания, это но ток важно ! . . Пойдите к ним, откажи­
тесь и верните оставшиеся деньги. Остальные вы смо­
жете заплатить, уверяю вас в там. Да и потом, если
и не сможете, это не так важно. Нельзя из - з а пустой
чести делаться человеком бесчестным. Конечно, и это
не очень хорошо, но из этого не следует, что должно
быть еще хуже. Я вас уверяю, что все устроится, а хо­

роший покой и бодрость это — самое первое. Человек
в унынии никому по нужен, даже самому себе. Вы
растерялись, соберитесь!
И он сжимал плечи Мнусова та«, что свечка не вы­
пущенная последним из рук, тряслась, сжимал, будто
наглядно желая показать, как тому нужно собраться.
— Постой, ты мне советуешь что-то неблагородное!
— Оставьте об этом! взгляните один раа не как Ро­
дион Павлович Миусов, а как человек, в свою душу.
Миусов молчал, наполовину убежденный.
— Вам это трудно сделать? Ну, хотите, я ва вас
сделаю? Са«м пойду, сам все об’ясню н деньга пере­
дам, а вы можете даже уехать, если хотите. Хорошо?
— Нет, зачем же? Уж если делать, так самому де­
лать. Будет стыдно, если у меня окажется меньше
присутствия духа, чем у тебя, мальчика.
— Почему стыдно? и какое присутствие духа? Вам,
Родиону Павловичу -Мяусову, это неловко я неприятно
делать, а с Павла Павлова никто ничего но спросит.
Ему будет только радостно.
Миусов поставил свечку на стул н сказал, зачем -то
взяв Павла за руку:
— Спасибо, Павел. Мы посмотрим. Во всяком слу­
чае ты мне очень помог сейчас. Теперь ночь, запомни,
что я скажу, потому что, может быть, я не повторю
этого в другое время, — но это правда. При том я буду
говорить бестолково, потому что я сам не понимаю, от­
чего я так чувствую. Я теперь вижу, что ты мне страш­
но дорог, дороже многого, дороже, может быть, чем ты
предполагаешь. Наверное, это голос крови, ведь ты же
брат мой. Я так думаю, что это голос крови, потому
что — что же иначе? а между тем, это несомненно!

— Боже мой! Боже мой! — воскликнул Павел и под­
нял руки в-ворх, иго рукава н© упали, как, казалось,
должны были бы, .потому что у узких кистей они были
застегнуты.

ГЛАВА ПЯТАЯ.
Теперь, после смерти Матильды Петровны, Зайцев
иногда, забегал к Павлу в .разное время дня и ноли,
имея вид всегда очень доловой. |Как это ни странно, з а ­
нявшись деятельностью, к которой побудила его нена­
висть, Николай сделался менее злым, .как будто дей­
ствие и практическое применение злобы лишали ее той
интенсивности, которая в ней была, покуда это чувство
находилось потенциально в голове и сердце, не пере­
ходя к какому бы то ни было осуществлению. Даже
лицо его перестало быть капризным и скучающим, а
вастыло в деловитости несколько озлобленной, но не
слишком. Иногда только вдруг прорывавшийся рассе­
янный взгляд давал понять, что не всо мысли Николая
заняты делом, которое он вот сейчас делает, как буд­
то, кроме действий, и которых он принимал участие, и
которые не противоречили, а до некоторой степени со­
впадали с расположением его ума, о « параллельно
строил какие - то другие, более грандиозные, планы, ку­
да он вкладывал уже всю свою душу целиком, и где
были настоящие действия, которые мешали другим, хо­
тя н были с ними однородны. Но всегда слишком пла­
менные мечты затрудняют хотя бы частичное осуще­
ствление, делая его ненужным и мизерным. Будто по­
нимая это, Николай ш ал слишком нетерпеливые же­

ланья и всегда вздрагивал, когда сам себя ловил на
этих рассеянных взглядах.
С таким* же деловым видом, деловым « застывшеозлобленным, очень таинственным (таинственность то­
же не мало привлекала Зайцева) он вошел в переднюю
Миуеова и на этот раз.
Знал, как разнообразны по длительности бывают Ко­
лины визиты, Павел спросил, надолго ли он и не хо­
чет ли1 чая.
— Я никуда не тороплюсь и от чая не откажусь, но
раньше поговорим: очень важные вести. Но ты не пу­
гайся и, главное, не выскакивай. В этом отношении
ты страшная баба: навоображаешь себе бог знает ка­
ких ужасов и потом сгоряча идешь напролом.
— Когда же я так поступал? Я н вообще так мало
поступаю как бы то ни было!
— Это ты посоветовал Миусову отказаться вернуть
деньги и вообще разыграть всю эту комедию?
— Я. Разве это плохо?
— Да, потому что глупо и ненужно. И потом, хо­
рошо то, что приносит хорошие результаты, а эта вы­
ходка только напортила.
— Да чему же она могла напортить? Родион Павло­
вич выказал себя благородным человеком и сделал все,
что мог, чтобы загладить свой поступок.
— Это хорошо тебе так рассуждать, сидя дама, a
людям дела никакого Миуоовского благородства не на­
до. Ему никто не поверил, и все об’яснили совсем ина­
че. Подумали, что он испугался ареста Тидемана, иг­
рает отступного и заметает следы, что далеко не так
благородно, как ты говоришь.
— Но кто же может так превратно истолковывать
самые чистые поступки?

— То, «то сами поступили бы так же.
— Но Родиона Павловича зналот!
— Кто там сто знает! да и потом, можно двадцать
лот знать человека, а на двадцать первом он сделает
неожиданную гадость, потому что это положительная
гадость то, что говорят про Ми усова.
— Ах, мало лн что говорят! Ну, что могут говорить
про него?
— Что говорят? что Родион Павлович, имея доверие
Тидемана и многих других, этим отказам как бы раявявал себо руки, а между тем он не из таких людей,
которые умеют молчать. Он далее уж н проговорился.
Известно, что он почти все рассказал Верейской.
— От кого же это известно?
— От нее самой: она не тралгпистка, обета молчания
не давала.
— Да какое дело Родиону Павловичу до мнения лю­
дей, которые судят о всех по себе и все равно не ве­
рят в благородство хотя бы благороднейшего человека
— На их мнение, конечно, наплевать, но у них, кро­
ме мнения, есть сила и страх, усиливающий эту силу.
Теперь Мнусов для них человек опасный, и от пего
1гулсно отделаться. Правильны или иет такие опасения,
это доле другое.
— Как отделаться? что ты говоришь, Николай?
— Почем я знаю, как! Может быть, даже самым
примитивным способом.
— Убить?! — воскликнул Павел.
— Хотя бы. Но, пожалуйста, не волнуйся и не ска­
чи. Я тебе вовсе не для того это сказал, чтобы ты там
предупреждал или принимал меры. Во-первых, это
не нужно, во-вторых, ничего не делай, не поговорив

со мною. Опять придумаешь какое - нибудь благород­
ное идиотство.
— Убить! убить! и ты остаешься с ними?
— Остаюсь для того, чтобы этого не было.

— Но ты же, Коля, сам поступаешь благородно!
— Я поступаю, как хочу, как мне выгоднее и при­
ятнее. Если это называется поступать благородно, тем
лучше: я слов не боюсь! Еще одно обещай мне: не
сказать и даже ничего не говорить Миусову. Доверься
мне, тем более, что ты едва ли что можешь сделать.
— Но какие люди, какие люди! Начинаешь понимать
Любу ! . .
— Это насчет того, что они решили избавиться от
опасного человека таким простодушным способом? А
знаешь, что? эти люди вовсе не так плохи. Водь это
предрассудок, что убийство — такая ужасная вещь.
Есть вещи гораздо похуже! Притом тут люди убежден­
ные, готовые сами каждую минуту отдать свою жизнь
за дело, так что смерть для них не так ужасна. Если - б
ты видел самого неистового из наших ораторов, ты бы
очень полюбил его. Это человек кристальной чистоты,
а между тем он - то главным образом и свирепствует.
Я думаю даже, что он девственник.
— Кто ж » он?
— Имя я тебе, пожалуй, могу оказать. Оно для тебя
пустой звук. Эго — Евгений Алексеевич Лосев.
— Как, Лосев?
— Да. А ты его знаешь?
— Нет, нет. Так это Лосев настаивал, чтобы осво­
бодиться скорей от Родиона Павловича?
— И он, и другие. Он начал и горячее всех говорил.
Ну, о чем ты так задумался?
— Я все думало о Любе.

— Почему именно о ней?
— Сам не энаю, почему. Вообще то, что ты говорил,
меня совершенно сразило.
— Я тебо ручаюсь, понимаешь, ручаюсь, что ника­
кого несчастья не произойдет, только сиди спокойно.
— Как же я могу сидеть спокойно? Все, все как - то
соединилось против нас.
— Это ничего. Будь покоен! У тебя есть цель жиз­
ни. Пусть ты сам ее выдумал, пусть на чужой взгляд
она покажется мелкою, но она есть. Это хорошо, когда
есть. Я вот все не могу позабыть, какую тогда на про­
щанья о. Алексис мне задал за гад к у !..
— Я даже позабыл, что он говорил тогда.
— Забыл, значит, тебе это но нужно. Да, кстати,
как же теперь Миусов? деньги-то отдал, у вас нет,
наверное, ничего, а вам скоро очень понадобятся.
— Не знаю. Если нужно будет, я схожу к Верей­
скому. Я не знаю только, въ городе ли он.
— Ты, Павел, не ходи. Я тебе завтра денег принесу.
— Зачем? откуда ты возьмешь?
— Я займу у одного человека. 'Ведь Родион Павло­
вич вое равно скоро получит старухино наследство,
тогда и отдаст. А теперь я пойду. Прощай.
■И Николай вдруг поцеловал Павла, чего никогда не
делал. Вид у него был необыкновенно усталый и рав­
нодушный, так что Павел даже заметил:
— Ты очень устал, Коля, у тебя какой-то странный
вид! Ты, может быть, плохо спишь или мало ешь?
— Какие глупости! Вид, как всегда. Я теперь ру­
мяниться бросил, вот и кажусь бледнее. Ну, прощай
еще раз.

Он постоял несколько минут на пороге, смотря на
Павла рассеянным, злым и неясным взглядом, н потом
вышел, к ак -то необыкновенно тихо, будто исчез.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Визит Николая, его странные слова и быстрое исчез­
новение оставили Павла в каком - то смутном и необ’ясянмом состоянии. Родиона Павловича не было до­
ма, и Павел стал расхаживать по темным комнатам,
оставив свет только в передней и кабинете. Действи­
тельно, у них какая - то мрачная квартира, при Ма­
тильде Петровне все казалось другим. Павел остано­
вился у овна. Улица была совершенно безлюдна, и в
свете фонарей был виден снег, падающий откуда-то,
будто ив черной ямы или угольного ящика. Мальчику
казалось, что он ни о чем не думает, просто смотрит
на падающий снег, но между тем мысль об опасности
(и какой!), грозящей Родиону, сама собою не покидала
Павла и наполняла беспокойством и обидою. А Ло­
сев ! . . человек, которому, казалось бы, ничего для се­
бя не надо, самоотверженный и любящий, вдруг решает
убить соперника в любви! Ведь все равно он этим ни­
чего не достигнет. Или, может быть, он хочет избавить
Валентину от напрасных страданий? Как смешны эти
спасатели во что бы то ни стало. А может быть, это
можно, и правило «цель оправдывает средства» не так
уж позорно? О. Алексей говорил ч то -то в таком роде
Кольке. Нет, это Колька спрашивал, a отец Алексей
ему отвечал, что не всем это можно. Не только не
всем, а пиюому нельзя, зачем же, иначе, нам дана сво­
бодная воля, и кому нужен человек, ее лишенный!

Павлу показалось настолько противно всякое наси­
лие, что он даже подумал, не похожи ли его отношения
к Родиону Павловичу на старания Лосева. Он со стра­
хом ш ал эти сравнения, но они тем не менее приходи­
ли к нему. У кого спросить? У Любы, Валентины, Ни­
колая, самого Родиона? Он много бы дал, чтобы Миусов
был дома и не спал, или даже лучше, если бы спал'. . .
Павел зашел бы к нему незаметно, посмотрел бы на
спокойное, спящее любимое лицо и убедился бы, что
благо то, что он делает, и что делается это одною лю­
бовью, без всякого насилия. Но неулсели его решили
убить? Единственно непоправимое. Как у человека
хватает духа не сделать, а подумать даже об этом?
И не знать, когда, где и кто! Положиться на Зайцева?
Несмотря на его рассуждения, столь несхожие с убеж­
дениями Павла, на его явное хулиганство, к акая-то
надежность в Зайцеве чувствовалась, но теперь ее бы­
ло недостаточно. Нужен был совет, утешенье и, глав­
ное, успокоенье, которое мог дать разве один о. Алек­
сей. Еще Родион помог бы, пожалуй (почему, не знал
наверное Павел, но не сомневался в этом), но его не
было.
Павел повернул электричество, чтбы взглянуть на ча­
сы. На минуту комната осветилась, показавшись со­
всем нежилой, несмотря на приготовленную постель,
даже часы будто не шли, хотя секундная стрелка быст­
ро отсчитывала разделения, слегка вздрагивая. Поло­
вина третьего. Павел сел на диван и сейчас же заснул
в темноте, будто сон только и караулил, когда он сядет.
Проснулся он от прикосновенья чьей-то .руки, но ни­
кого не было в комнате. Родион Павлович еще не воз­
вращался. Половина пятого. Павел торопливо надел
пальто и, только вышедши на улицу, подумал, куда же

он тает? Конечно, к о. Алексею, на Загородный. Вспом­
нив это, он опять перестал думать, принявшись даже
считать шаги. На 350-м поймал себя и совсем погру­
зился в какую - то темноту, будто погасил последний
свет. Волн бы не звук собственных шагов да не холод­
ный ветер в лицо, можно было бы подумать, что спишь.
Ноги сами остановились у небольших ворот, как лени­
вые лошади.
— Господи, что же это со мною? — старался поду­
мать Павел, почти не удивляясь, что дверь была не
заперта н как - то сама собой открылась, едва он кос­
нулся ее рукою. В .комнате никого не было, из - за пе­
регородки слышалось неровное шуршанье. Одевается,
что лн, о. Алексей? Павел хотел его окликнуть, но
■ вместо того, не раздеваясь, сел к столу. Какая - то дре­
мота омаривала его. Как сквозь туман он видел круг­
лое красное пятнышко на некрашенном столе, начав­
шее неровно впитываться по краям.
— Вот, о. Алексей искал пятна от варенья, а вот оно
н есть, — подумал Павел н ткнул пальцем в пятнышко,
по сейчас же вскочил и посмотрел на пол, где темнела
лужа в форме Италии. Вдруг ссосем и с ужасом про­
снулся от собственного пронзительного крика. Но
келья, лужа, пятнышко от этого нс исчезли.
Но тотчас, уже сознательно, он подумал, что про­
должает находиться в тяжелом сне, так как рот ого
зажала чья-то рука, а перед лицом он увидел блед­
ного Зайцева.
— Что ты кричишь? и как ты здесь, зачем?
Павел старался отнять горячую ладонь Коли от сво­
их губ, хотя странное чувство приятности (как во сне)
от задьгханья и от близости этой крепкой, хотя и дро-

Ясащей слегла, руки, пахнущей легким потом, заставлйло его вес сла/бое обороняться.
— Обещай не кричать. Слышишь! Хорошо? а то я
тебя задушу, уверяю тебя.
Павел кивнул головою, не опуская глаз с ребяческого
лица Зайцева. Тот отпустил его, и снова сонное оцепе­
ненье как - то исчезло.

— Зачем ты здесь?
— Где о. Алексей? — еле слышно опросил Павел!
— Зачем ты явился, зачем ты мне мешаешь? все рав­
но, теперь изменить уж ничего нельзя. Я все взял на
себя, все так чудесно устроил. . .
— Чудесно, говоришь?
— Чудесно. . . не все ли тебе равно? Всем лучше,
•всем, а до меня какое кому дело, лучше ли мне, Всем
лучше, и мне лучше. Конечно. Зачем же ты мешаешь?
Коля говорил быстро, но, казалось, мог и собирался
долго так повторять одни и те же фразы, будто ничего
не случилось, и. рядом за перегородкой все было спо­
койно. Там и было спокойно, ничего не слышалось.
— Где о. Алексей? — снова произнес Павел.
— Не беспокойся, все сделано. . . сейчас. . . mi сам
наговорил. . . можно, некоторым можно. . . значит, и
м не.. все на м ен я. . . ты — голубь. . . и брат твой
— голубь. . . в с е . . . я один.
Коля ступил в темное пятно на полу и, переставив
ноту, вдруг отпечатлел рядом с Италией Сицилию.
Павлу это показалось нестерпимым, он умер бы от ужа­
са, если бы следы пошли дальше. Схватив Колю за
руку и наклонясь к нему, он в третий раз простонал:
— Где о. Алексей, что ты с ним сделал?
Но Зайцев слушал уже не Павла, прислушиваясь
будто к тому, что делалось на дворе, хотя оттуда не

доносилось Никаких звуков, равно Как и на соседней
комнаты. Вдруг, ничего не говоря, он бросился на
Павла и, повалив его, стал душить.
Тот озирался, чтобы его голова не 'попала в лужу на
полу, будто это было самое главное. В одну секунду
колесом 'промелькнули Родион, о. Алексей, Люба и
Калька, будто, кроме этого душителя, существовал еще
какой - то Зайцев, о котором Павел думал в предсмерт­
ную минуту. Но пальцы сжимали его горло лишь на­
столько, чтобы он не мог обороняться. От неожидан­
ности он как бы оглох, а только видел по движению губ
Зайцева, что тот повторяет все одно и то же слово из
трех слогов. Он никогда .раньше не замечал родинки
у левого угла рта. Он не услышал, а как - то сообра­
зил, что тот говорит: не бойся, не бойся, не бойся, для
большей отчетливости люпота усиленно двигая губами.
Наконец, вдруг так громко, что Павел сразу все стал
слышать, (Колька произнес:
— Эх, не удалось д оду шить! — и поднялся.
Он поднялся не сам, его подняло несколько рук явив­
шихся дворников и городового, явившиеся, очевидно,
на криви Павла. Последнего тоже подняли, расстегну­
ли ворот и дали воды. Он будто нгчего не понимал и
смотрел, как зритель, на все происходившее перед ним.
Николай признался в убийстве и дал себя арестовать
беспрекословно. Никогда еще Павел не в.идел у него
такого милого в своей растерянности лица. Лишь когда
взгляды своего друга он ловил на себе, его глаза ста­
новились деланно-чужими и лицо незнакомым, конечно,
чтобы у присутствующих не явилось ни на минуту по­
дозрения, что оба эти человека чем-нибудь связаны
между собою. Прибыли вызванными еще судебно-по­
лицейские чины. Отарец лежал на полу за перегород­

кой около своей жесткой постели, висок его был пробит.
Очевидно, удар был нанесен еще в первой комнате, от­
куда перенести было совсем не трудно его истончив­
шееся цыплячье тельце. Шкапик под иконами был пе­
рерыт, но не взломан, так как не имел даже замка.
Между писем каракулями, поминаний, кусочков артоса,
адресов, крестиков и двух засушенных цветков денег
не оказалось. Они уже были у Николая, который и пе­
редал их молча следователю. Вообще он после первого
признания уже ничего не говорил, а только растеряннодетски смотрел на 'посеревшие от рассвета окна. Толь­
ко, когда у Павла опросили его адрес, Николай вдруг
произнес в пространство:
— Вторник. Угол Парадной и Госпитальной.
— Это адрес свидетеля? — быстро спросил следова­
тель.
— Нет, ночем я знаю?
— Мой адрес такой - то, — проговорил Павел.
— А что же будет ibo вторник на Парадной?
— Я не знаю.
— Не знаете?

— Право, не знаю, в первый раз слышу.
Рассвет все освещал каким - то грязным светом, лам­
падки погасли в темном углу, и »о всей комнате бле­
стела только слеза на левой щеке Николая, который
даже ие обернулся, когда выходил Навел.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Валентина машинально подошла к окну, откуда ви­
ден был все тот же дровяной двор, занесенный снегом.

Снег, освещенный луной, пустота улицы, темное небо
н очевидный мороз нечем у-то 'привели ей на мысль
тройку, катанье, загород. Ресторана не соединялось у
нее в воображении с поездкой на острова. Ей пред­
ставлялось, что после прогулки они вернулись бы в
очень теплую и уютную, светлую комнату, небольшую,
где пгипел бы самовар, и топилась печка. Это была бы
не их квартира, не помещение Лосевых, даже не ка­
бинет Родиона Павловича, с которым она н думала
быстро, быстро ехать. Быстро ехать — больше ничего,
смотреть на белые поляны, которые не узнал бы (по
новому, радостно не узнал бы) тот, кто видел их толь­
ко летам, изредка взглядывать на профиль соседа и
чувствовать несколько ниже плеча его локоть. Она ни­
когда не ездила на тройке не только с Миусовьгм, но
вообщо не ездила и могла себе представлять, что угод­
но. Она, кажется, и з а городом - то зимою никогда не
бывала. Летом ездила гостить на дачу, но летом везде
похоже одно на другое, это к а к - т о не считается. Ва­
лентина даже покраснела, будто от быстрого, холодно­
го навстречу воздуха, сидя боком на стуле и отдернув
кисейную занавеску. Дома почти никого не было, а
кто был, уже слали.
— Чего же я не сплю? — подумала девушка и сей­
час же вспомнила, что она ждет Пелагею Николаевну,
которая вот уже второй месяц живет у них. Почему
Валентина ждала жилицу, какие вести думала от нее
иметь, она сама не знала.
Было неизвестно, куда ходит Пелагея Николаевна,
когда возвращается; у нее был свой ключ от входных
дверей, так что ждать ее, конечно, не было никакой на­
добности. Валентина снова попыталась вернуться к
мечтам о зимней поездке, но как - то ничего не выхо­

дило, и, вздохнув, она встала, сама не оная, ложиться
ли спать, или взять книгу. Павел давно у них не был,
и Устинья куда - то пропала; нездорова, что ли. Часы
с букетами пробили одиннадцать. Какая долгая будет
ночь! Осторожно ступая на носках, в дверях показа­
лась Пелагея Николаевна. В своем пальто «на провин­
циальный климат» она была порозовевшей и молодой,
будто сама только что быстро мчалась в санках.
— Вы катались? — спросила ее Валентина.
— Кто катался? Боже мой! Разве я похожа на сума­
сшедшую или калеку, чтобы кататься? холод какой, у
меня даже живот дрожит. . .
— Хотите чаю? на плите, кажется, есть чайник . . .
— Спасибо. А мадам спит?
— Опит.
— Хорошо, у кого забот нет, тот может спать ночь
до страшного суда. А заботы, что клш ы : одного
убьешь, другой ползет — откуда берутся!
Валентина вздохнула и молча принесла чуть теп­
ленький распаренный чай. Теперь бы самовар с моро­
за, поело -поездки вдвоем!
— Ну, как ваши дела, ваши хлопоты? — спросила
она, чтобы что - нибудь сказать.
Пелагея неожиданно оживилась:
— liloH дела? Дай бог каждому такие дела — сидит
уж.
— Кто сидит?
— Муж мой. И поверите ли, как сел, еще потолстел.
Конечно, та негодяйка его уже больше не мытарит, и
то с к азат ь . , .
— Позвольте, где же ваш муж сидит?
— Где ему (полагается.
— Он болен?

— Ой, ой! Зачем болен? какой у вас дурной язык!
зачем так говорить? В тюрьме сидит, еще белее с т а л . . .
— Кед в тюрьме? я ничего не 'понимаю.
— Что лее вам .понимать, если это не ваш мужчина.
Арестовали, (посадили, и си д и т. . .
— З а что же его арестовали?
— А вы думаете, это очень .прекрасно вторую жену
брать? Что же, я не дышу, или калека, чтобы от меня
на другой жениться?
—• Значит, его обвиняют в двоеженстве? ведь его мо­
гут сослать ! . .
Пелагея Николаевна спокойно посмотрела и так же
отвечала:
— Конечно, могут: стоит того.
— И это вы на пего донесли?
— Я. Я с ним в Сибирь поеду.
— А если и другая жена захочет с ним поехать?
Пелагея подумала, лотом чмокнула языком и прене­
брежительно отвечала:
— Э! зачем ей ехать?
— Затем же, зачем « вам.
— Так водь я же его люблю.
— Может быть, и та его любит.
— Полноте, (пожалуйста! Раш е она лсдала, трати­
лась, искала? Подошла и ваяла —
>какая же это любовь?
Это оке петухам на смех! Нет, нет, вы меня ле реаоньте! Теперь муж мой, как моя юбка, никуда не уйдет.
— Ушел лов прежде.
— Когда прежде?
— Д а десять лет тому назад.
— А теперь не уйдет.
— Отчего вы так уверены?
— А вот уверена.

— Тогда, конечно, 'нечего с вами оперить, -рае вы та­
кая уваренная, что думаете, что муж будет вас любить
после того, как вы ему гадость сделали.
— Я ? ему? гадость ? ..
— Ну, неприятность.
— Вы не видали той мерзавки; я — королева, роса
перед ней, а вы говорите: гадость. Надо понимать, что
говорите. . .
— Да вы, «алеется, 'рассердились, Пелагея Никола­
евна?
— Что мне сердиться на пустые слова?
Валентина задумалась, потом села ближе к Пелагее
и начала ласково:
— Не надо сердиться, милая Пелагея Николаевна.
Я спрашивала вас так, потому что хотела узнать, по­
нять . и вот поняла, что я совершенно такая же, как
и вы, и точно так же поступила бы на вашем месте.
Бели - б я знала, была уверена, что могу доставить то
счастье, которое ему нужно, я бы не остановилась ни
перед чем. Сделала бы ему неприятность, гадость, да­
же совершила бы преступление. Не смотрите на меня
так, ото ворно! теперь я это знаю. И насильно сделала
бы человека счастливым!
Валентина умолкла и сидела, улыбаясь в потолок.
Пелагея Николаевна похлопала глазами, потом начала
нерешительно:
— Я вас не понимаю. . . какое преступление? з а это
в тюрьму сажают. Зачем так страшно? все гораздо
прощ е, , . ничего особенного я не делала и не говорила;
откуда, что вы взяли ! . .
— Нет, нет, это т а к . . . вы сами не понимаете, как
важно для меня то, что вы ск азал и . . .
В дверях тихо раздался звонок.

— Кто бы это мог быть? — недоумевала Валентина,
но встала отворить.
— Не «о «п о ли, не от мужа ли? — сказала ей вслед
Пелагея и стала прислушиваться, что делается в перед­
ней. Там было все тихо, даже шопота не было слыш­
но. Наконец, в комнату вернулась Валентина в сопро­
вожден ин Лосева. Он шел на цыпочках, в пальто, дер­
ж а шляпу обоими руками. Говорили совсем: тихо, иног­
да Евгений от волнения возвышал высокий голос, но
девушка его сейчас же останавливала. Глаза гостя бе­
гали по сторонам, на лице краснели два ровных круга,
ярких, как у чахоточных. Пелагея, увидев, что пришли
не к ней и не от мужа, села поудобнее, оправив платье,
будто собираясь смотреть на представление.
— Евгений Алексеевич, что вы так поздно? что-ни­
будь случилось?
— Н е т. . . а впрочем, если хотите, случилось. Я при­
шел вас спросить об одной вещи ? . .
— Почему же так поздно? Или это очень спешно?

— Очень.
— Говорите тише. В чем же дело?
Лосев остановился и, прижав скомканную шляпу к
груди обеими руками, сказал, несмотря на замечание
Валентины, очень громко:
— -Можно ли сделать насильно человека счастливым?
— Что такое?
— Можно ли насильно сделать человека, другого че­
ловека, не себя, счастливым?
— Да, вот ответьте - ка! — вставила Пелагея со сво­
его места.
— Отвечу. .Только скажите мне раньше: вы это к
чему-нибудь опрашиваете или просто так?
— Не все ли равно?

— Нет, вы окажите.
— Разве это меняет ваше мнение? Может быть, про­
сто так, может быть, к чему - нибудь. Но отвечайте,
будто я вас опрашиваю просто так.
Валентина провела рукою по лицу, будто собирая
воспоминания или отгоняя ненужные мысли. Хотя Ло­
се® не смотрел на нее, и глаза его продолжали бегать,
видно было, что он ждет, что все его существо прикова­
но к этим губам, из которых он услышит «да» или
«нет», благословение или запрещение.
— Что вы у меня спрашиваете, Евгений Алексее­
вич ? . . почем я знаю? Вы умнее м еня. . . если вы но
знаете, опросите у кого - нибудь другого. Почему у ме­
ня, почему именно у меня?
— Я кочу знать ваше именно мнение. . .
— Мое? ну что же? — Лоб Валентины покрылся ис­
париной, будто она в томлении не решалась произнести
какой «то .приговор (.кому? себе, Лосеву, другому? она
сама не знала). — Д а , , . так вы спрашиваете, можно
ли насильно сделать человека счастливым? человека,
которого любишь, конечно, иначе как же ! . . Теперь так
поздно. . . мама спит, все с п я т . . . что это вам вздума­
лось, Евгений Алексеевич ? ..
Она остановилась, но Лосев молчал, ожидая; молчала
и Пелагея Николаевна; становилось тягостно и почти
странно, почему девушка не .может, действительно, от­
ветить на простой вопрос. Но все трое, казалось, пони­
мали, что от ее слов зависит что - то важное. Наконец,
она подняла опущенные глаза, обвела ими вокруг стен,
словно ища помощи, вздохнула и начала:
— Что -ж, Евгений Алексеевич, по моему, можно.
Она еще ч то -то хотела оказать, но ее прервал Лосев,
вдруг порывисто бросившийся, причем шляпа упала на

пол, схвативший Валентину за обе руки и ©пившийся
в со лицо переставшими бегать главами.
— Да, да. Спасибо. Я так и думал. И сам так ду­
мал и предполагал, что вы так думаете. Как же иначе?
Конечно, можно! Того, кого любишь! И .для того, что­
бы сделать ого счастливым, можно доставить ому вре­
менную неприятность (когда же насилие приятно?).
Можно пойти на преступление, только бы он был сча­
стлив! Д а 'ведь?
— Говорят, будто сговорились! — заметила Пелагея.
— Что вы изволили сказать?
— Ничего, ничего, я про себя.
Но прерванный в своей речи, Лосев, казалось, .уже не
мог ее продолжать. Подобрав шляпу, он только еще раз
пожал 'Валентине обе руки и проговорил:
— Спасибо, большое спасибо. Вы сияли большую тя­
жесть с меня. В сущности, я и не сомневался, что вы
одобрите: вам самим ведь не очень легко.
— Да, да, — повторяла Валентина, как бы сама не
понимая, что она говорит, что вообще происходит.
— О чем мы говорили, Евгений Алексеевич?
— .Вы сами отлично понимаете, Валентина Павловна,
о чем мы говорим, и на что вы мне сказали «да».
— Нет, нет! — вдруг закричала девушка.
— Вы мне сказали «да», я это помню и глубоко бла­
годарен вам.
Валентина рукою еще раз сделала отрицательный
жест, но Лосев уже ушел, будто ббялся, что т а разду­
мает и возьмет обратно свои слова. Может быть, она
бы и сделала это, пробудь гость еще минут пять, ми­
нуты две, а так она постояла несколько секунд в ка­
к о м -то забвении, потом вдруг бросилась в переднюю,
как бы придя в себя, но там уже никого не было.

Пелагея Николаевна, которая во время разговора В а­
лентины о Лосевым тихонько сняла не только ботинки,
но и шерстяные полосатые тулки, видя, что, невиди­
мому, все кончилось, направилась было к своей посте­
ли, как вдруг услышала стук в передней, будто упал
какой-нибудь предмет. Выбежав туда в одних нитя­
ных чулках, она увидела, что Валентина лежит на полу
бее чувств. 'Расстегнув лежащей ворот, Пелагея стала
поливать ее чуть тепленьким чаем, ворча:
— Какие беспокойные люди! крик, гам, обмороки,
ночью, и неизвестно, отчего. У тебя муж в тюрьму по­
пал, да и то но скандалишь, а т у т . . .
-Валентина открыла глава, снова их закрыла и тогда
уже прошептала:
— Он его убьет!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Состояние тяжелого забвения после того утра в часоано никак не могло пройти у Павла. Кромо непо­
средственного ужаса ото 'всего, что он видел там, на
Загородном, в его уме, сердце происходили переста­
новки, переоценки различных отношений, которые но
будучи ему понятны, смущали, тревожили и пугали его.
Не говоря уже о том, как тяжела была ему смерть о.
Алексея, да еще такая неожиданная, насильственная, и
виновником которой был — кто же? — Коля Зайцев,
которого, несмотря ни на что, Павел все-таки любил.
Но и сам Коля задал ему загадку, которую не легко
было разгадать. Ведь говорить и рассуждать не труд­
но в каком угодно направлении, можно развивать са­
мые кровожадные планы, но привести их в исполнение

— какое для второ нужно присутствие духа, какое зло­
действо прирожденное или страсть, которая делала бы
человека слепым, или энтузиазм, восторг, фанатизм! И
как мог Зайцев это сделать? Павел вспоминал его вид,
растерянный, влой, но по детски нежный. . . И для че­
го? Чтобы уничтожить живое противоречие ©го тео­
риям или чтобы достать денег? Но для чего? уж не
для него ли? Павел вдруг вспомнил, даже не вспом­
нил, а неожиданно оказалось, что он отлично помнит
свой разговор с Колькой перед убийством.
Неясно выступала какая - то аналогия между его от­
ношениями к Родиону (Павловичу и оа)ботами Зайцева
о нем, Павле. Выступила и испугала, но, испугавши,
не исчезла. Против его воли ив всего, что он запомнил,
одно обстоятельство выделялось ярче других, даже как
бы заслоняя собою печальные и ужасные подробности:
это то, что в пятницу на углу Госпитальной и Парад­
ной нужно что-то предотвратить. Даже когда он не
думал специально об этом, адрес раздавался в его
ушах, будто все время с ним шел кто - то, кто шептал
ему н а ухо: «угол Госпитальной и Парадной», — и в
этих звуках для Павла соединялись воспоминания о
произошедшем злодействе и предостережение относи­
тельно будущего.
Миусову он ничего не сказал, а тот не расспрашивал,
во-первых, едва ли даже зная о существовании о.
Алексея, во-вторых, будучи сам слишком занят свои­
ми собственными волнениями.
Приготовившись к обыску, к аресту, к скрывательству, он как - то растерялся от того, что все эти непри­
ятности так медлят приходить. Вместе с тем ничто не
указывало на то, что опасность миновала, и что можно
уже держаться вольно, так что выбитый из обычного

образа жизни, и не имея достаточно очевидны* причин
жить как - то особенно, он находился в тягостной не­
определенности, которая была ему неприятна и нервила его. Несколько раз он даже сам начинал разговор
с Павлом о том, как его беспокоит отсутствие повесток,
личных приглашений и вообще всяких извещений о
том, что делается у его бывших друзей. Об опасности,
грозившей ему со стороны последних, Миусс® не мог
знать и ждал неприятности только от полиции.
Его это так беспокоило, что он сказал раз даже Пав­
лу, с которым вообще не говорил об этих делах:
— Что же у них там делается? не понимаю, почему
так долго нет никаких извещений, не переловили уэк
и * там всех . . .
— Не знаю.
— Кажется, этот твой приятель, Зайцев, там болтал­
ся, — ои не знает лн чего? ты его давно не видел?
— Давно, — с трудом отвечал Павел, вдруг ясно
вспомнив часовню и близко, близко к глазам бледное
лицо Кольки.
В передней раздался звонок. Павел, сам не зная, по­
чему, бросился к двери .
— Куда ты? отворят без тебя.
Павел вернулся очень скоро и сказал, что кто - то
ошибся квартирой.
— А я думал, не повестка ли?
— Нет, нет. Это просто ошибка, в шестой номер ка­
кой - то господин.
— Что же он без глаз или неграмотный? Ты его об­
ругал, по крайней мере, как следует?
— Да, да, я сказал ему: будьте внимательнее.
Помолчав, 'Павел пошел из комнаты, будто его что бес­
покоило.

— Ты куда?
— Пойду вымою руки.
— Но ведь ты сейчас только умывался.
— Не знаю, запачкался где-то.
— Ну, н у . . . Возвращайся скорее. Скоро ты по но­
чам будешь ходить и тереть руки, как леди Макбет.
Я думаю, у нее и пятнышко - то было маленькое, как
капля вишневого варенья.
Павел обернулся со страхом на Родиона; тот сидел
пасмурный, но спокойный; ничто не указывало, что он
что-нибудь знает.
— Что же ты стал? иди, мойся.
Щелкнув замком, Павел торопливо вынул из карма­
на письмо и, разорвав конверт, убедился, что он был
прав, что именно эту записку и нужно было скрыть от
Родиона Павловича, перехватив у почтальона. В ней
приглашали Миусова в пятницу к 8К* часам к у д а-то
на Пески; адрес совпадал с указаниями Кольки.
— Слава богу! — прошептал Павел, еще раз посмот­
рел на адрес и, сунув бумагу в печку, зажег ее. Вста­
вая с пола, он почувствовал страшную слабость в ко­
ленях, голова кружилась, так что он принужден был
даже ухватиться з а край ванны, чтобы не упасть. Ког­
д а он вернулся в столовую, Родион сидел ©се в той же
позе н будто дремал. Павел молча смотрел на это осу­
нувшееся, но все же припухлое лицо, светлые глаза,
слегка сгорбившуюся теперь фигуру, — и необыкновен­
ная жалость вдруг охватила его сердце. Опять осла­
бели колени, и он остановился в дверях, не подходя к
брату.
— Я вот что придумал, Павел. Меня так тяготит эта
неизвестность, что я больше не могу ждать. Я сам пой­

ду и узнаю; не охватят же меня, как только я пока­
жусь на улице!
— Хотите, я схожу, узнаю? — .мог только выгово­
рить Павел.
Нет, я сам хочу это сделать. Завтра, послезавтра, —
Родион Павлович остановился, будто что - то высчиты­
вая, — в пятницу! да, в пятницу вечером и пойду.
— В пятницу?
— Да, а что?
— Нет, нет, ничего. . . (Кажется, Ольга Семеновна хо­
тела к вам придти в пятницу.
— Ольга Семеновна? что же, она телефонировала?
И, не дожидаясь ответа, Миуоов продолжал:
— Можно отложить. Я с ней сегодня увижусь и
спрошу ее.
Павел едва мог дождаться, когда уйдет Родион Пав­
лович, чтобы тотчас скорей, скорей бежать на Кара­
ванную. Чего он ждал от Верейской, что хотел ей ока­
зать, он сам точно не знал. Прежде всего, конечно,
чтоб она не выдавала его и действительно назначила
Миусову свидание на пятницу. Н<) кроме этого, он еще
чего - то ждал от нее, какой - то помощи, не очень же­
ланной, не совсем приятной, но помощи. Опять напала
слабость, так что Павел должен был даже сесть на тум­
бу, а между тем так необходимо было торопиться.
Только бы Ольга Семеновна была дома! Служанка на
вопрос Павла замялась, но ив корридора донесся 'ве­
селый голос Верейской:
— Кто это, Павел? идите, идите, не стесняйтесь и не
обращайте внимания на мой вид. Я тут от нечего де­
лать с Дашей подушки перебираю, все комками сваля­
лись — добавила она с наивной и гордой откровеино-

стыо и почему - то потупилась, краснея. Помолчав, она
еще добавила, будто в свое оправдание:
— Ничего, вы — свой человек.
В .полутемной людской горела лампадка, и пахло
плохо выветренной комнатой. Ольга Семеновна в бе­
лой, длинной, расиускиой кофте, с «©прибранными во­
лосами казалась проще, красивее и даже моложе. В
воздухе летал пух, и, медленно кружась, опускались к
полу более тяжелые, .редкие перья. Павел некоторое
время молча смотрел, как проворные, полные руки Оль­
ги Семеновны и Даши вынимали из .розовых наволочек
сероватую мягкую массу, мяли ее, разбирали и снова
осторожно клали в другую розовую же сатинетовую на­
волочку. Рыжая кошка внимательно следила за их дви­
жениями, иногда робкой лапкой пробуя играть с закру­
ченным пером или чихая, когда пух садился ей на мор­
дочку.
— Ольга Семеновна, — начал Павел, — я к вам по
делу, собственно говоря.
— Д а уж догадываюсь. . . вы без поручений - то не
очень балуете меня своими визитами.
Верейская даже говорить стала проще, будто вся
простота зависела от распускной кофты.
— Ну что же Родион Павлович велел вам передать?
— Нет, это не Родион (Павлович, я — сам от себя.
— Вот чудеса-то! Ну чем же я могу служить? го­
ворите, Павлуша.
— Приходите, пожалуйста, к нам, т. е. к Родиону
Павловичу, в пятницу вечером.
— И это вы сами от себя приглашаете?

— Да.
— Странно.

— А вы но удивляйтесь. И даже попрошу вас, ока­
жите Родиону Павловичу, что вы сами этого хотите и
давно собирались. Про мою просьбу не говорите.
Верейская внимательно посмотрела на Павла, не пе­
реставая мять серый пух.
— А вы меня « е путаете, Павлуша?
— Нет, нет; уверяю вас, что для Родиона Павловича
это очень нужно.
Хозяйка еще помолчала, будто не слышала слов Пав­
ла, наконец, серьезно молвила:
— Хорошо, я сделаю э т а
— Благодарю вас.
Павел хотел поцеловать ей руку, но Ольга Семеновна
остановила его.
— Не стоит, у меня .руки- в пуху.
Помолчав и видя, что Павел не уходит, она вдруг з а ­
метила:
— За что вы меня так не любито?
— Я? да нет, наоборот.
— Нечего отпираться. Или вы ко мно ревнуете Ро­
диона Павловича?
— Ног знает, что вы выдумываете, Ольга Семеновна.
— В наше время все возможно. . . Или вы думаете,
что я заставлю Родиона Павловича сдолать завещание
в мою пользу и лишу вас наследства?
— Нет, я об этом не думал. Я вообще но думал шг
о деньгах, -ни о смерти Родиона Павловича.
— Так я тоже « е думаю, но ведь все может случить­
ся. Идет человек по улице, а его воэьмут да и убьют
ошибкой.
— Что это вы говорите? — вдруг закричал Павел так
громко, что Верейская подняла голову, а кошка чих­
нула.

— Я ничего особенного не говорю, так к слову приш­
лось. От слова не сделается.
— Не надо так говорить, — повторил Павел, бледнея.
— Не надо, так не надо. Полениться вам бы следо­
вало, Павлуша. Л в пятницу я к вам непременно буду.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Павел сам не понимал, почему у него как - то выпала
ш памяти Люба, которую он, кажется, не видал с са­
мого того дня, как был у них имеете с Родионом. Можту тем всего естественнее, конечно, было бы пойти
именно к ней в эти дни какого - то всеобщего расстрой­
ства и тревоги. Хотя таким людям, которые не ищут
тревоги и катастроф, всячески стараются их предотвра­
тить и только в случае необходимости подчиняются, —
что им могла дать Люба? Только раздуть и без того ко­
леблемое во все стороны пламя? Но Павел не потому
забыл про Любу, а просто его мысли были слишком з а ­
няты Родионом Павловичем, чтобы оставить какое - нибудь место для других забот. Хотя он «поговорил с Оль­
гой «Семеновной и почему - то верил, что она почувство­
вала важность положения и свое слово сдержит, в пят­
ницу придет, но он не был уверен, что она поняла все
до конца и, в случае нежелания Миусова, станет наста­
ивать, сумеет удержать того достаточно долго, — во­
обще, все исполнит так, как нужно. Потому его тревога
и томление нисколько не уменьшились, а даже будто
увеличились после разговора с Верейской: выйдет ли?
удастся ли? и что делать, если не удастся? Последний
вопрос, может быть, и заставил вспомнить про Любу,
потому что в этом случав необходимо было быстрое и

решительно« что - то, чего -сам Павел, конечно, придумать но мот. Останавливала ого опять таки совершенно
неожиданная боязнь насмешек н выговоров со стороны
Любы, о которых он прежде (никогда не думал. Да, ведь
она же еще не знает ничего ни об убийстве о. Алексея,
ни об аресте Зайцева! Вероятно, не знает! Откуда же
было бы ей знать? Так как эта мысль лрипхла Павлу
последнею, ему вдруг показалось, что он именно за
этим - то и идет к Любе, чтобы сообщить эти новости,
а вовсе не спрашивать советов.
Матвея Петровича не было дома, н Люба сидела одна,
далее, против обыкновения, без всякой книги, так про­
сто, смотря в окно, будто поджидая кото.
Павлу обрадовалась было, но тотчас, заметив его рас­
строенный ви д сама затуманилась и всполошилась в
своем кресле.
— Что с вами, Павлуша? на тебе лица нет! (Люба
всегда, говоря с Павлом, путала «ты» и *вы»). Чтонибудь дома случилось? Опять с Родионом Павлови­
чем? он всегда любит попадать в истории, из которых
другим приходится его выкручивать, — все-таки уди­
вительная способность!
— Нет, дома ничего не случилось, но вообще - то про­
изошло большое несчастье.
— Что такое?
— Ты помнишь, у меня был большой друг, больше
други, гораздо больш е. . . о. Алексей?
— Н у . . . помню. . . что же случилось? он умер?
— Его убили.

— Как? Боже мой! за что лее?
— Его убил Коля Зайцев.
Люба посмотрела на Павла, будто не понимая, что он
говорит, потом долгое время молча разглаживала руч­

кой плед на ногах, словно ей мешала, беспокоила ее
как ая-то складка. Напала медленно и тягостно, будто
повторяя чьи - то вспоминаемые или слышимые ею од­
ною слова:
— Коля Зай цев. . . несчастный Коля Зай цев. . . у не­
го была злоба, святая елоба. . . Господи, кто может, у
кOJO есть сердце не злобиться, не гореть ненавистью
к людям?! Такую мелочь, несправедливость, издева­
тельство над лучшими видя, кто не захочет быть кара­
телем, истребителем?! Если бы у меня была сила, воз­
можность! но что я могу сделать? Я знаю, чувствую,
что каратели.— это временно и не настоящее, настоя­
щее — это ты, о. Алексей. Но, голубь мой Павлуша,
нельзя еще, нельзя быть святым, слишком рано! Мы
вам дорогу очищаем. . . Сейчас я скажу страшную и
соблазнительную вещь, но ты не соблазняйся. . . вы
нам мешаете, потому что хотите сейчас вот делать то,
чему время еще не пришло. Оба прекрасные люди, о.
Алексей и Зайцев, оба одного духа, но они — злейшие
враги друг другу, как и я — тебе. Боже мой! как тут
быть? Но, конечно, нужно было быть очень ослеплен­
ным своею страстью, может быть, святою страстью, что­
бы решиться пролить такую кровь ! . .
Люба но только опустила веки, но даже прикрыла
их рукою, словно для того, чтобы лучше видеть, сде­
лав себя слепою. Потом вздрогнула, но ничего не ска­
зала. Верно, увидела, что хотела. Посидела и с откры­
тыми глазами, потом беззвучно произнесла, будто дох­
нула:
— Еще что?
— Родиону Павловичу тоже грозит смерть. Его хо­
чет убить Лосев, Евгений Алексеевич. Это — целая
длинная история. Он ведь без ума влюблен s мою се­

стру Валентину, Лосев - то, я думает, что та потому
аму не отвечает, что сама любит Родиона Павловича.
Может быть, он и нрав, но не в етом дело, конечно.
Вам долго это об’яспить, но кале бы там ни было, ре­
шили устранить Родиона Павловича.
Лицо Любы, как только Павел завел речь о Миусове,
приняло скучающее и слегка презрительное выражение,
а если брови ео хмурились, и руки сжимались в кула­
ки, то было очевидно, что это происходит от каких - то
посторонних мыслей Любы, а не от рассказа Павла, ко­
торый она даже не особенно слушала. Тот между тем
рассказал все: и о письме, и о Колином предупрежде­
нии, и о своем визите к Верейской. Люба лровела ру­
кою но лбу и спросила голосом, в котором не слыша­
лось никакого интереса:
— Да, ну и что оке ты думаешь делать?
— В том - то и дело, что я не знало, что, делать.
— Да, это трудно.
— Вам, Люба, будто не интересно то, что я говорю.
— Нет, нет. Вы меня простите, Павлуша, у меня бы­
вает это, такие дотсутствия», будто меня здесь нет, или
я не слышу, что мне говорят, но это не так, т. е. это не
значит, что я как - то равнодушна или пренебрегаю. . .
Это неверно. . . Но я удивляюсь, как вы, Павлуша, по­
сле таких ужасов, думаете о каки х-то пустяках, ме­
лочах. Вы понимаете ли, какой это ужас, что Коля,
именно Коля убил о. Алексея?
— Да, но Родиона Павловича тоже могут убить!
— Кто его станет убивать?
— Лосев.
— Но что там Лосев! во-первы х, простите, я этому
не верю.
— Не забывайте, Люба, что Лосев любит, и сильно.

— Действительно, я об этом но подумала! — заме­
тила Люба пренебрежительно н добавила будто про се­
бя, но с жаром:
— Всегда, когда я думаю о чем-нибудь серьезном,
я упускаю из виду то обстоятельство, что люди могут
быть, как говорится, обуреваемы любовью.
— А между тем это так.
— К сожалению, это так. Я этого не понимаю и, не
понимая, не принимаю в рассчет. Конечно, я не права.
Я анаю примеры, когда это (Люба с трудом выговори­
ла) чувство меняло до неузнаваемости очень хороши«
людей, и всегда к худшему! Взять хотя бы в а с . . .
— >Но я, Люба, не знаю такой любви. )Моокет быть,
смешно и несколько стыдно сознаваться в этом, но ведь
я никого так не люблю, как вы имеете в виду. Я не
думал об этом, сейчас только вспомнил, а между тем
это так.
— Да, мне кажется, вы свободны от подобный увле­
чений, но все их недостатки и крайности вы переносите
в свое чувство к Мнусову.
— Люба!
— Что, Люба? я не хочу сказать ничего дурного. А
ты сделал себе кумира, идола и обо всем, обо всех за ­
бываешь, будто ничего больше нет, или тебе пет дола
ни до чего. Что бы ты мог сделать, не ограничивай
так сам себя! А то это вое какие-то домашние дела:
Родиону Павловичу нужны депьги, Родион Павлович
скучает, у Родиона Павловича могут зубы заболеть —
и ты тратишь свои силы, чтобы устроить, устранить
подобные пустяки.
— Не только это, Люба, не только это. Ты всего не
знаешь. Ты, может быть, сама удивилась бы моей дер­
зости, узнав мои замыслы.

Люба улыбнулась, потом знаком пригласила Павла
нагнуться н> положив обо руки ему на ллочн, долго
смотрела ому в глаза. Потом. как - то странно прогово­
рила:
— Уж очень вы, Павлуша, любите господина Миусова!
— Очень, — согласился тот серьезно.
Люба посмотрела еще несколько секунд на Павла, ни­
чего не говоря, потом сняла руки, оттолкнула слегка
мальчика и, прошептав: «ну, что же!?», снова замолкла.
Павел неловко начал:
— Ты говоришь, ни на кого я не обращаю внимания,
у меня не так много сил. Л не ищу, по, когда встре­
чаю, — вижу и помогу по мере сил.
Люба безнадежно махнула рукой, как ворона крылом.
— И попом, как же, например, ангелы. . . ангелыхранители, — они к одному человеку приставлены' —
разве ото так грешно?
Люба сухонько рассмеялась.
— Что ты, Люба?
— Ангел -хранитель! — Затем прибавила -по-фран­
цузски «ange gardien», будто так эти слова звучали еще
смошиее.
— Вы не обижайтесь, Павлуша. Это, конечно, зло и
глупо, что я смеюсь, но мне кажется, что все это —
ваши фантазии, и что Родиону Павловичу ничего этого
не нужно, особенно с вашей стороны; а знаете, насиль­
но делать добро, которого .человек не требует, всегда
опасно и неблагоразумно.
Но эти слова о благоразумии н против насилия вы­
ходили у Любы так фальшиво, что она, будто сама по­
няв это, вдруг оборвала свою речь и совсем другим то­
ном спросила:

— Что же в самом дело ты будешь делать?
— Вот я и не знаю.
— Предупредить полицию.
— Нет, полицию сюда пика« нельзя иутать.
— Да, да, я и забыла, что у Родиона Павловича у
самого рыльце в пушку. Ну что же тогда? Пойти к
Лосеву, отговорить яго, хотя стоило бы наказать его хо­
рошенько.
— Его не отговоришь, пожалуй. Он идеалист, следо­
вательно, упрямец и лотом — слепой человек.
— Гадость какая!
— Да. Но что же делать - то?
— Я бы на твоем месте, — начала Люба, прищурив
глаза, — сама пошла туда.
— Куда? — почему - то топотом спросил П авел. . .
Наступали уже глубокие сумерки, но огня они не з а ­
жигали, и только как • то но памяти Павел догадывал­
ся, как изменяется Любино лицо.
— Ну, туда, на этот угол.

— Да.
— .Оставила бы Родиона Павловича с .Верейской, а
сама пошла бы, ждала бы я . . . тут н жертва, и нака­
зание, и вот какой вопль к небу!
Люба замолкла, молчал и Павел. Ему казалось, что
девушка закрыла глаза, побледнела и продолжает улы­
баться.
— Зажги огонь, Павел, темно. Сейчас придет отец.
Я устала сегодня и говорила вздор. Ты меня не слу­
шай.
— Павел повернул кнопку.
— Я пойду. Спасибо, Люба.
Люба, прощаясь, крепко поцеловала Павла в лоб, при­
держивая руками з а обе щеки.

— А знаоте, Люба, ведь Коля убил о. Алексея совсем
но потому, почему вы думаете, а просто хотел его об­
воровать.
Люба посмотрела на говорившего, потом покраснела
н молвила гневно:
— Ну, это ты брось!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Ольга Семеновна, разумеется, не .предполагала всех
причин, почему Павел просит ее .придти к ним именно
в пятницу, но смутно догадывалась, что у Миусовьгх
произошло или должно произойти ч то -то важное. По­
тому она несколько удивилась, встретив Родиона Пав­
ловича, правда, не очень веселым, но сравнительно спо­
койным, как будто ничего особенного не случилось.
Верейская не особенно часто бывала на квартире у
Родиона, предпочитая свои апартаменты на Караван­
ной, которые н Миусову больше нравились, нежели не­
жилые комнаты покойной матери. Собственно говоря,
неизвестно, почему Павел так настаивал, чтобы Ольга
Семеновна приехала именно к ним, как будто она но
могла с таким же успехом задержать Родиона Павлови­
ча и в другом месте.
Хозяин, повидимому, ждал ес, так как сам отворил
двери, а в столовой виден был уже совсем накрытый
стол с самоваром, вином и холодною едою.
— Домовничать будем? — спросила Верейская, кив­
нув в сторону стола.
— Мы можем и поехать куда - ннбудь, как вам угод­
но.

— НОг, нет. Это очень кстати, мне самой сегодня не
хотелось бы куда - иибудь трепаться, — весело отвечала
Верейская, думая, что главная ее задача состоит в том,
чтобы удержать Родиона Павловича именно дома.
— А где же Павел?
— Не знаю, ушел куд а-то, он водь самостоятель­
ный.
— Странный мальчик! почему он меня так нс любит?
— Он вообще дикий и не скоро привыкает к людям.
Я не думаю, чтобы он вас как-нибудь особенно не
любил. Но ведь и вы сами не особенпо интересуетесь
им, я даже удивлен, что сегодня вы заметили его от­
сутствие.
— Нет, отчего же? мне интересно вес, что близко
касается вас. Он же ваш брат.
— Да, он мне брат, — неохотно согласился Миусов.
— Ну, так вот. Теперь — здравствуйте, как следует.
Верейская скинула шубку и крепко обняла Родиона
своим» полными руками. На ней словно еще оставался
мартовский холодок, и духи были какие-то свежие,
как она сама выражалась, кмокрые», но хозяину пока­
залось, что сразу в унылой комнате сделалось тепло и
светло. Дажо самовар вдруг снова зашумел.
— Я вас будто два года не видел, так рад. Вы сами
не знаете, Оленька, какая вы милая!
— Ничего себе — недурна! — рассмеялась Верей­
ская.
—■ Да не недурна, а просто прелесть и с каждым
•днем все лучше. До чего же вы дойдете? !
— Д а уж и сама не знаю: вероятно, лет через сорок
прямо буду шедевр.
Ольга Семеновна только сейчас заметила, что она
еще не сняла калош. Родион Павлович наклонился

помочь и нетерпеливо сдернул вместе с серым ботиком
и просторную домашнюю туфлю, которые Верейская нс
поспела переодеть дома. 'Небольшая, но какая - то
обрубочком нога гостьи смешно, мило и жалостно ока­
залась в голубом с белыми полосками чулке.
— Ради бога, но надевайте туфель, вы так пре­
лестны.
— Вот глупости! что ж, я буду сидеть в одних
чулках?
Но Родион, забрав обе туфли и целуя их, быстро
прошел в спальню. Топоча необутыми пятками, Ольга
Семеновна побежала sa' ним, ворча на ходу:
— Ну, что это такое? будто маленький! Родион Пав­
лович, отдайте мне мои туфли, право же, я рассержусь!
И рассержусь, и простужусь, у вас полы крашеные —
страшный холод!
Запыхавшись, она подбежала к Родиону, уже си­
девшему на кровати, в темноте, и выхватила туфли, но
Миусов в ту же минуту схватил ее з а обе руки.
— Ну, что еще?
— Ничего.
Миусов поцеловал ее в шею и отпустил, сам продол­
ж ая сидоть, будто ожидая чого-то. Но Верейская
необыкновенно проворно падола свои шлошигцы и сойчас же вышла в освещенную столовую. (Когда минут
чороз пять туда же вошел Родион Павлович, гостья
его но только уже разлила чай, но даже резала кусок
курицы на своей тарелке. Лицо 'Верейской было лу­
каво и чуть - чуть обижено, когда она начала:
— Вот вы говорите, что и — прелесть. Я вам, конечно,
очень благодарна з а такое (мнение, по к сожалению, не
могу того же сказать про вас. По отношению ко мне
вы далеко не прелесть.

т

— Это насчет чего же, насчет ваших туфель?
— Не насчет моих туфель, они тут не при чем, а то,
что у ®ас опять какие-то тайны от меня. Вы будто
забыли, как! вам чуть не навредила скрытность по
отношению ко мне.
— Но, милая Оленька, у меня, по моему, теперь ни­
каких тайн от вас нет.
— Ну вот, но вашему — нет, а по моему — есть.
— Какие же? об’ясните, пожалуйста. Я сам ничего
не знаю.
Ольга Семеновна помолчала, потом как - то ни к чему
спросила:
— 'Почему вы меня хотели видеть у себя именно
сегодня?
— Я всегда вас хочу видеть, а сегодняшний именно
день, насколько я помню, выбрали вы, за что я вас
сердечно благодарю.
— Так что тайн никаких нет?
— Нет, все мои дела и чувства вам известны.
— Ну, относительно чувств то не очень ручайтесь;
иногда человек сам не знает, что у него в сердце сидит.
Вот, например, кажется мне и кажется, что вьг меня
стали меньше любить.
— Как вам не стыдно, Ольга Семоновна, выдумы­
вать всякий вздор!
— Может быть, и не вздор. Прежде вас ничто бы нс
удержало, чтобы пойти ко мне, исполнить мое желание.
— А теперь?
— Неизвестно. Скажем, бросили бы вы теперь боль­
ную Матильду Петровну и пошли бы ко мне, если бы я
вас позвала?
— Нужно сказать, что тогда я поступил нехорошо,
но я не знал, что мать при смерти. Но, к стьгду свое­

му, должен признаться, что если бы теперь произошел
такой случай, я, пожалуй, поступил бы так же.
— Милый мой! ну а -если б это заболел Павел?
— Брат?
— Да.
— Что ты сегодня все про Павла вспоминаешь?
— Нет, ты ответь, кого бы ты выбрал?
— Право, это к ак ая-то игра в фанты: кого пото­
пишь, кого на берег высадишь, кого с собой оставишь?
—- Ну, и пускай игра в фанты, а ты все - таки ответь!
Родион Павлович не поспел ответить, потому что
в ту яве минуту из передней донесся резкий, продол­
жительный звонок.
— Кого еще чорт принес!
— Может быть, Павел, — легок на помине.
— У него ключ есть.
Звонок повторился.
— Пускай звонят — все равно я не отворю.
— Тогда подумают, что в квартир© несчастье, и
взломают двери. Лучше отвори, да спровадь поскорее.
Звонок между тем трещал без умолку, к нему даже
присоединились тупые удары в дверь.
— А, чорт! — выругался Родион Павлович и пошел
в переднюю. Ольге Семеновне слышен был глухой го­
вор н тяжелые шаги нескольких ног. Она поднялась,
чтобы скрыться в спальную, как на пороге показался
Миусов.
— Павла застрелили!
Верейская опустилась на ближайший стул, шепча:
«Господи, Господи, Господи!» (Потом быстро подня­
лась, задела рукавом з а кран самовара, из которого,
дымясь, полился кипяток, и пошла в залу.

Павел лежал уже на диване; никого, кроме Миусова,
не было.
— Но как же это? за что? кто ого (привез? где они?
— Не знаю, ушли, я не знаю нх!
— Родион, нужно же позвонить доктору, хоть Ве­
рейскому, я ничего но умею, не зн аю . . . Ноже мой,
Боже мой, какие мы несчастные, Родион!
Она на ходу прижала, плача, голову Миусова к своей
груди1 и вышла к телефону.
— Нужно послать за Валентиной кого-нибудь.
Ольга 'Семеновна неумело разорвала зачем -то ру­
башку Павла, вымыла кровь, разорвала наволочку для
перевязки. Все это она делала молча, молчал и Ро­
дион Павлович, сидя в темном углу, спиной к окнам.
— Ольга! — вдруг позвал он.
— Что, Родион Павлович? ведь вот какое горе!
— Ольга, посмотри в окно, что видно?
— Что вы (говорите, Родион Павлович?
— Посмотрите в окно, что там видно? — повторил
Миусов, не оборачиваясь и тыкая ладонью по направ­
лению * окну.
Ольга Семеновна отдернула занавеску.
— Ничего не видно. Дома, церкви, сани едут.
— А сн ег?..
— «Какой снег?
— Обыкновенный, белый снег... о н ... лежит на земле?
— Лежит, ведь теперь только начало марта. Тает,
но лежит.
Родион вдруг поднялся, причем показался очень вы­
соким, и громко сказал:
— Это я должен был лежать застреленным на та­
лом снеге, а не он. За м еля. . . понимаете. . . о боже. . .
Он вместо меня убит!

И Миусов громко заплакал, вдруг сов на ковер.
Доктор нашел положение больного опасным, но не
безнадежным. Он давал наставления и распоряжения
Ольге Семеновне, будто она никогда не была его же­
ной. Может быть, он потому обращался « ней, что к
Родиону Павловичу, повндимому, было бесполезно
адресоваться. Он, как опустился, плача, на- ковер, так
в этом положении и оставался.
Только выйдя в переднюю проводить мужа, Верей­
ская молвила, улыбнувшись:
— Вот при каких обстоятельствах
встретиться, .Парной Дмитриевич.

довелось

нам

Доктор внимательно на нее посмотрел и ответил както загадочно:
— Может быть, это не последняя наша с вами
встреча, и и думаю, что мы свидимся при еще более
странной обстановке.
Едва ли Ольга Семеновна могла что - нибудь понять
в словах мужа, но на всякий случай она улыбнулась
еще раю и, крепко пожав ему руку, сказала:
— Спасибо, Ларион Дмитриевич. А он, значит, оста­
нется в живых?
— 'Вероятно. Я .почти ручаюсь.
— Останется! Останется! Слава богу! — раздался за
их спинами чей -то восторженный голос, и, оборнувшись, они увидели двух просто одетых женщин, про­
никших, очевидно, через кухню, куда уже вернулась
служанка. Одна была высокая, полная блондинка, дру­
гая маленькая, с перекошенным слегка лицом. Высокая
быстро подошла к доктору и, схватя его за рукав паль­
то, твердила:
— Он будет жить? Родион Павлович будет жить?

— Мы с вами встречались, по моему, — произнес
Верейский, освобождая пальто.
— Да и я с вами знакома, — добавила Ольга Семе­
новна, вглядываясь в круглое лицо посетительницы,
которая но переставала повторять:
— Так Родион Павлович останотся в живых?
— Родион Павлович мси® и невредим, -и с ним ни­
чего не случилось. Другой человек ранен, — ответил
наконец доктор.
— Слава богу, слава богу! — говорила Валентина,
плача к смеясь.
— Безумная, да ведь твой брат едва по был убит!
— сказала Верейская громко, чтобы заставить опом­
ниться девушку, но та, не переставая плакать и смеять­
ся, повторяла:
— Слава багу! да, д а . . . мой брат Павлугаа! Слава
богу!
Ольга Семеновна пожала плечами и пошла в залу.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Родион Павлович между тем пересол в кресло, но
все время молчал, не отрывая глаз от дивана, на ко­
тором лежал Павел. Он будто не замечал, как хлопо­
тали вокруг лежащего, как приезжал доктор, как при­
шли Валентина с Устиньей. Валентина, кинув взгляд
на брата, бросилась к Миусову, но, не доходя шагов
двух, остановилась, сложив руки на груди, и зашептала,
словно молитву:
— Жив, жив Родиоп Павлович. Слава тебе господи!
Устинья тихонько толкнула Верейскую и, указывая
глазами на Валентину, проговорила вполголоса:

— Что любовь * то делает! ужасно!
— Любовь делает чудеса! — »друг раздался чей-то
голос с порога. Обе женщины обернулись, но не узнали
вошедшей. Даже если б они и видели прежде Любу,
они бы ое не признали в этой барышие, которая ш л а ,
шатаясь, осторожно, но ш л а своими ногами.
Приостановившись на пороге, она еще быстрее по­
шла, будто ее гнал ветер, прямо к дивану, где лежал
Павел, опустилась на колени и прямо в ухо лежавшему
сказала:
— Павлуша, я хожу. Ты скоро откроешь глаза и
увидишь это. Ты будешь жить, ты будешь жить!
Все были так поражены этим явлением, что почти
не заметили, как вслед з а Любой показалась невы­
сокая фигура Матвея Петровича Миусова с радостным
и растерянным лицом, который поклонившись с порога
всей компании, подошел мимо Валентины прямо к бес­
чувственному Родиону Павловичу, пожал тому руку и
начал говорить, не замечая, что едва ли кто-нибудь
его слушал. Его сбивчивая словоохотливость уже по­
казывала, в какой степени возбуждеиья он находился.
Несмотря на то, что в комнате было довольно про­
хладно, Матвей Петрович поминутно отирал пот боль­
шим цветным платком, которым сейчас же затем не­
умело обмахивался, будто флагом. Люба молча цело­
вала руку (Павлу, все другие тоже безмолвствовали,
так что *речь гостя раздавалась так, будто в комнате,
кроме него, никого не было.
— Д ел а-то какие! Подумайте Родион .Павлович!
Сколько лет возил я Любочку по докторам, ничего не
помогало. А тут: раз, два — и готово дело. Вы меня
простите великодушно, что я так не скрываю своей
радости, когда у вас в доме такое несчастье. Ведь

Павлуша и нам не чужой. Но что поделаете: я — отец.
Окажу вам больше, я до си * пор, до самой той минуты,
когда Люба закричала, но понимал, что значит быть
отцом. Не чувствовал. . . Жалел, скорбел, но не чув­
ствовал, а тоиерь до слез почувствовал. . . Я сводил
счета в кабинете, Люба в соседней комнате сидела;
вдруг слышу, кричит, так, знаете, кричит, как при па­
дучей кричат, не своим голосом, каким-то звериным, но
будто ото - то и есть самый наш настоящий голос, толь­
ко мы его никогда не подаем. В х о ж у . . . вижу, стоит
она дыбком у креслица, шатается, плед — у ног, и го­
ворит: «Скорей, скорей, папа, идем! Павлуше худо!»
Как я в первую минуту не сообразил, что чудо про­
изошло, то я только шибко испугался, как бы она не
свалилась. А она старается плед от ног отбросить на
меня не смотрит, .руки .распростерла и все повторяет:
«Скорей, скорей, папа, а то мы опоздаем, и большое
несчастье может произойти». Я плед убрал и не удер­
жался, ножки ее бедные поцеловал. А ей все не тер­
пится; раз шагнула, два — и пошла, пошла. Только
тогда я уразумел, бросился в угол к иконам, повалился
на колени, воплю: .«Слава тебе, господи», а она дошла
до середины зала и остановилась, боится дальше итти.
Сама кричит все время: «Папа, да где же ты? Господи,
нужно торопиться; посылай скорей) за извозчиком!»
Так я был расстроен н восторжен, что, кажется, попро­
си в ту минуту кто угодно у меня хоть пятьсот руб­
лей, дал бы без всякой расписки! До чего человек мо­
жет восхититься! Хорошо, что никого не случилось, а
то бы после волосы на себе рвал. Да знаете ли что?
я бы, .пожалуй, и после не раскаивался в том, что сде­
лал бы в ту минуту. . .
Матвей Петрович умолк среди общего молчания.

Родион Павлович, к которому тот все время обра­
щался, не подавал никаких признаков не только какоголибо внимания, но даже »просто того, что он слышит то,
что ему говорят.
Наконец, раздался голос Любы. Она начала топ о­
том, с половины фразы, так что можно было подумать,
что она все время что - то про себя говорила, и только
теперь услышали ее:
— Что теперь я буду делать? моя злоба сломлена,
а доброй я еще не научилась быть, я просто лишена
той силы, которая у »меня была . . . Так пасть! Боже . . .
Я была калекой и считала себя неуязвимой для той
любви, которую так свысока презирала. Теперь я знаю,
открыл мне господь мою слабость, мою немощь и вер­
нул здоровье. И кого же, кого же я »полюбила! ? брата
моего Павла! может ли быть большее наказание для
гордости? Как мне роптать, как искоренять, как злоб­
ствовать, когда я сама дряннее всякой дряни? А без
осуждения я яе могу, не знаю как жить, как дышать.
До дна мне показано мое сердце, и я ужасаюсь и все
гляжу, не могу оторваться. Вот когда я стала настоя­
щей - то калекой, что без поводыря ступить не сможет!
Боже мой, боже мой, не за то ли ты покарал меня, что
я карателем быть хотела?
Люба умолкла, склонившись над Павлом, Родион
Павлович и Валентина продолжали пребывать в не­
подвижности, »Матвей Петрович, казалось, все еще не
мог притти в себя от виденного. Только Верейская да
Устинья слушали внимательно и как - то растерянно
то, что говорила Люба.
— Бедная, бедная! — прошептала Устинья и хотела
было поднять с колен Любу, но Ольга Семеновна ее
остановила.

— Оставьте, ей так лучше! — сказала она и сейчас
же добавила: — Господи, кто же это еще идет? Кажет­
ся, весь свет сегодня сюда соберется!
Полуда пришла только 'Пелагея Николаевна, об’явившая, что ее послала сюда 'Валентинина мать, чтобы
уяиать в чем дело, и с кем (произошло несчастье. Все
ото Пелагея Николаевна сообщала с таким деловым,
почти веселым видом, будто о происходившем здесь,
вот в этой комнате, совершенно не стоило беспокоиться.
Только услышав стон Любы, она взглянула мельком) на
Павла и сказала, щелкнув языком:
— Какая досада! такой молодой еще человек и та­
кой неаккуратный, ветренный. Как же возможно, под
пулю итти! Вот теперь мадам и убивается! Дети,
поди, совсем маленькие.
— Какие дети, о чем вы говорите? — спросила Ве­
рейская — он же сам еще мальчик.
— Мальчик! здесь в городе до двадцати пяти лет
все мальчики. А когда же о детях думать? в шесть­
десят лет? Фа! Я, простите сяду, так далеко шла. Ведь
знаете, моего мужа осудили, и я за ним в Сибирь
поеду.
— А как фамилия вашего супруга?
— Что фамилия? простая фамилия: Тидеман, но ка­
кой мужчина, увидеть вам!
— Как, Владимир Генрихович?
— Он сам. (Видели? молоко со сливками!
— Видеть - то я его видела, но вы — не жена ему, я
его жену знаю.
— Кто, я — не жена? я тратилась, десять лет ждала
— и я не жена? Что же я мертвая, по вашему?

— Я его жену хорошо знаю, и знаю, ню он с вею
ло настоящему обвенчан, так та на вас нисколько не
похожа.
Пелагея вскочила со стула и, выйдя на середину
комнаты, обратилась почему - то прямо в Матвею Пет­
ровичу, словно решив, что с Ольгой Семеновной не
стоит -разговаривать:
— Посудите сами, господин, хорошо это от живой
жены на другой жениться? По голове гладить за
это? А?
— Какие дела! — произнес тот, не совсем, очевидно,
понимая, в чем дело.
— Д а уж такие дела, что не подай бог. З а такие
дела нужно еще не так судить!
•Верейская словно что - то сообразила.
— Постойте, так значит, ваш муж арестован, как
двоеженец?
— Ну да.
— А ло политическим делам?
— Ф а! велика политика — двух дур обмануть!
— И обыска никакого не было?
— Чего же искать, когда обо налицо?
— Значит, все это было напрасно! — горестно вос­
кликнула Ольга Семеновна, разводя руками. Пелагея
в недоумении на нее посмотрела
— Т. е. как это напрасно?
— Я.совсем не о том, о чем вы думаете.
— Ну, ну. А х какая голова! Я совсем и забыла,
что со мною еще человек пришел.
— Где же он?
— На лестнице остался.
— Почему же он сюда но зашел? н кого ему нужно?

— Вот ее нужно, — ответила Пелагея, указывая на
Валентину, — а на лестнице, что же! Пустяки, он че­
ловек молодой. Если позволите, я позову его.
— Пожалуйста, если ому нужно.
— Кто же бы это .мог быть? — проговорила вполго­
лоса Устинья, переходя к Валентине и смотря на дверь
передней, куда скрылась первая жена Тидемана.
В дверь как • то не вошел, а вдвинулся Лосев, без
тонки, со спустившимися на лоб всклокоченными во­
лосами. Валентина, словно почувствовав его появление,
обернулась к порогу, но тотчас, слегка вскрикнув, отвер­
нулась, закрыв лицо руками. Устинья поспешно обняла
ее за плечи, ничего не говоря.
— Вы хотели ч то -то спешное сообщить Валентине
Павловне. .Мы можем оставить вас вдвоем, или, впро­
чем, лучше .вы пойдите в кабинет, так как здесь боль­
ной, и его нельзя тревожить, — сказала Ольга Семе­
новна к Лосеву.
Тот, не подымая глаз, но всем корпусом обернув­
шись к Валентине, начал сбивчиво, но совершенно
внятно и отчетливо:
— Ничего. . . я могу при всех, хоть на площади.
Валентина Павловна!
Т а вздрогнула и еще плотнее прижала руки к лицу.
— Валентина Павловна, вы можете считать меня зло­
деем, убийцей. Я и действительно, если фактически не
убил г-на Миусова, то твердо имел это намерение, сле­
довательно, в душе выхожу все равно убийцею. Я
сделал ото ив любви к вам, чтобы вы были счастливы,
•потому что я знаю, что, не будь Миусова, вы были бы
счастливы. И <в тот вечер, помните, когда я у вас
спрашивал, вы мне дали ясное согласие. Можете ли вы
теперь сомневаться в моей любви? Идемте, Валентина

Павловна, протяните мне руку! Если она преступна, то
только не - за любви к вам.
— Л убила Павлушу, я ело послала! — вдруг сказала
Люба, не подымая головы, и снова затихла.
— Валентина Павловна, я жду! — повторил Лосев,
и в его голосе была какая - то сухость и самоуверен­
ность, как у человека, который вдруг все теряет. Вален­
тина отвела руки от лица, пристально посмотрела на
Евгения Алексеевича и как - то странно спокойно про­
изнесла:
— Пошел вон, гадина!
И снова закрылась. Пелагея где - то зачмокала язы­
ком:
— Ай, ай, какой скандал!
Лосев пожал плечами и усмехнулся, хотя страшно
побледнел. Потом, к ак -то по - приказчичьи раскланяв­
шись, обратился к присутствующим:
— Господа, я в преступлений сознался, вы можете
звать полицию!
— Конечно, позвать полицию! — начал было Матвей
Петрович, но Ольга Семеновна шепнула ему «не стоит»
н сказала Лосеву.
— Павел вас прощает.
— Великодушно - с. Merci. А вы?
— Что мы?
— Тоже прощаете?
— Мы вас отпускаем. Идите.
Вдруг Люба, поднявшись, быстро подошла к Евгению
Алексеевичу и, пожав ему обе руки, молвила:
— Я вас тоже прощаю, я гораздо виноватее вас.
Если б вы. знали, какая я гадкая!
— Не могу знать! Только зачем, барышня, так уж
себя порочить? — ответил Лосев и вышел не прощаясь.

— Не удавился бы, очень уж развязно себя ведет! —
заметила Верейская Устинье.
Т а только махнула рукой.
— Такие не удавятся..
Ольга Семеновна страшно устала и первая подала
пример чтобы расходиться. Родиона Павловича поки­
нула окаменелость, и он уже видел и говорил. Он чув­
ствовал себя разбитым, как после похмелья. Вероятно,
было часов около шести. Павла перенесли в спальную.
Валентина решила остаться. Подойдя к Миусову, она
вдруг сказала:
— Родион Павлович, помните, я вам сказывала, что
люблю вас. З а эти часы я столько пересмотрела и пере­
чувствовала, что не мое чувство, а мое отношение к
атой любви изменилось, — вы больше об атом не услы­
шите от меня ни слова. И я думаю, что в таком случае
мне можно будет остаться при Павле. То все перего­
рело, испепелилось.
Миусов некоторое время смотрел на Валентину уста­
лыми, осовелыми глазами, лотом ответил:
— Я вам не верю, Валентина. Как вы могли думать
о своей любви сегодня? Нет, л е т . . . конечно, мы не
вольны в нашем сердце, но, знаете, лучше с’ездите за
сиделкой, .Парной Дмитриевич оставил адрес и телефон.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
После несчастья с Павлам к а к -т о все разом оста­
вили квартиру Мнусовых, хотя, может быть, это только
казалось, потому что в тот вечер у них собрался, как
говорила Ольга Семеновна, весь свет. Но Родиону Пав­

ловичу, который бывало никогда по сидел дома, а те­
перь почти всо время проводил у больного, казалось,
что ид все забросили. Каждый день бывал доктор Ве­
рейский, заходила Люба, которая старалась как можно
больше ходить, -как будто чтобы вознаградить себя за
долгое сиденье в кресле, изредка заглядывала Ольга
Семеновна — вот jH все. Дело в том, что он едва ли
даже помнил всех посетителей того вечера, так что,
когда Люба пришла в первый раз, Родиону Павловичу
было новостью, что она выздоровела и может ходить.
Пелагею, Лосева, Устинью и (Матвея Петровича он со­
всем не помнил, а если и помнил, то как какой - то сон.
Состояние какого-то столбняка не проходило, хотя он
теперь уже и слышал, и видел, и говорил, как полага­
ется. Это было скорее внутреннее, сердечное отупение,
спячка, внешним же образом это выражалось разве
только некоторою большею против прежнего одутлова­
тостью лица, рассеянным взглядом слегка осовелых
глаз и молчаливостью.
Вот и теперь, сидя уже полчаса с Любой, дожидав­
шейся, когда проснется Павел, Родион Павлович ничего
не говорил, щуря глаза, словно он сделался близоруким.
Люба казалась горбатой и не очень похорошела от сво­
его исцеления. Даже как будто лицо ее несколько утра­
тило свою птичью определенность и все черты сл ан а
смазались, что очень к ней не шло, лишая выразитель­
ной остроты и не накладывая никакой мягкости. Ноги
ее, когда она сидела, не касались пола, так она была
мала, подбитый вороненок. Хотя она теперь ходила и
даже преувеличенно была все время в движении, было
страшно за каждый ее шаг, за каждый поворот: вот
свалится, вот разобьется. И не только близким, знав­
шим недавнюю Любину болезнь, так казалось, даже на

посторонних она производила такое впечатление, словно
они ходит по льду и л и стеклу.
Родион Павлович отлично знал, что девушка недо­
любливает его, но теперь это сознание не возбуждало в
нем неприязни, а просто несколько стесняло, делало еще
молчаливее, хотя он и не пытался угадать, за что Люба
его не любит. Не любит и не любит, — что ж тут по­
делаешь? Вот Павла любит, да и есть за что. Вообще,
она, кажется, человек справедливый, несколько стран­
ный, впрочем.
Видаясь теперь с Миусовым чаще и бывая с ним бо­
лее продолжительное время, Люба, в свою очедедь, както присматривалась к нему, не то стараясь попять при­
вязанность к нему Павла, не то видя в самом Родионе
какую - то перемену и не зная, куда она поведет. Дей­
ствительно, состояние Мнусова походило на положение
маятника, когда тот на одну терцию, сотую терции
вдруг висит вертикально, и не знаешь, позабыл, куда
направится его размах. Она мало говорила с Родионом
Павловичем, словно остерегаясь или чувствуя себя ви­
новатой перед ним.
Походив безо всякой видимой цели по комнате, Люба
подошла к Миусову и сказала просительно, но сухо;
сухо, почти сердито именно потому, что просительно:
— Родион Павлович, у меня к вам ость просьба.
— Пожалуйста.
— >Вы только не удивляйтесь и не думайте обо мне
худо.
— Что вы, Любовь Матвеевна, зачем же я буду так
думать! В чем же дело? я слушаю.
— Видите ли, в тот вечер . . . ну, когда я выздоровела,
я была очень взволнована. . . вы понимаете все это не­
счастье . . . я говорила, может быть, чего не следовало

бы говорить. . . я имею в виду свое признание, что я
люблю вашего брата. Он, к счастью, не слышал его
— Я тоже был взволнован тогда и тоже ничего не
слышал.
— Ах, да! как это глупо все выходит!
— Но ничего, я теперь слышу, и вы, кажется, менее
взволнованы. Так в чем же ттросьба?
Люба потерла себе висок и будто про себя пробор­
мотала:
— Ужасно глупо! будто институтка. Недостает еще,
чтоб я покраснела!
— Не без этого, — .проговорил Миугов улыбаясь и
вдруг перестал бояться или стесняться этой покраснев­
шей девушки.
Люба заметила улыбку и, рассердившись, по по но­
вому, от собственной слабости рассердившись, умолкла,
будто пойманная с поличным. Рассердившись теперь
уже на свой гнев, она покраснела еще больше. Миусов
молчал, будто наслаждаясь смущением сяоей собесед­
ницы.
— Вы, кажется, (рассердились, Любовь 'Матвеевна?
Простите, что н пошутил, вы уж очень серьезная.
— Да, я очень серьезная, а вы не совсем такой, как
я думала.
— Д а я и изменился за это время.
— И слава богу.
— Уж этого я не знаю.
— Поверьте.
— Охотно верю, со стороны виднее. Но в чем же всетаки ваша просьба?
— Пустяки. Я просто хотела вас просить, чтобы вы
не передавали Павлу тогдашних моих слов.

— Хорошо. Но ведь тогда был не один я, притом
другие слышали, наверное, лучше меня. Например,
Ольга Семеновна или ваш же батюшка.
— Да, ото правда. Но мне не хотелось, чтобы именно
вы об этом говорили Павлу.
Родион Павлович помолчал, вероятно, соображая, по­
чему Любе особенно неприятно будет, ослн именно он
будет об этом говорить. Неизвестно, что он подумал, но
только, улыбнувшись еще раз, он ответил:
— Хорошо, я исполню вашу просьбу. Смешная вы
все - таки, Люба. Сидели в кресле, были какая - то злюка
блаженная (простите, что я так говорю), а стали хо­
дить — сделались барышня, как барышня.
Люба была даже скорей удивлена, чем рассержена та­
кими словами, но и удивлению, и гневу был тотчас же
положен конец, так как из соседней комнаты донесся
голос Павла.
Люба, как всегда теперь, поцеловалась с больным,
но присутствие Родиона так вдруг стеснило ее, что она
повернула голову, и поцелуй вместо щеки попал ей в
нос. Все трое рассмеялись, но от Павла ускользнуло
выражение какого-то смущения, вдругь появившееся
на Любином лице и сейчас же исчезнувшее. Говорили,
как всегда, иовидомому, но когда Павел завел на ми­
нуту глаза, Люба сказала тихонько Родиону Павловичу:
— Я очень жалею, Родион Павлович, о нашем сегоднешнем разговоре: теперь я чувствую себя при вас
стесненной, словно виноватой.
— Ведь вы же отлично знаете, что нет никаких
оснований стесняться со мною сегодня больше, чем
вчера.
— Знаю и тем не .менее стесняюсь.

Павел открыл снова глава и улыбаясь смотрел, как
Люба вполголоса переговаривалась с Мнусовым.
— Ты заснул было, Павлуша! — обратилась Люба
к больному и, словно оправдываясь, добавила: — А я
вот говорю Родиону Павловичу, что летом отец соби­
рается везти .меня за границу.
— Что ж, это тебе было бы полезно, Люба, и ду­
маю. И потом, очень жо интересно. Я бы на твоем
место непременно поехал.
— Вот и поезжай с нами. Папа собирается во .много
мест. И Рим посмотрел бы.
— Рим! — потихоньку повторил Павел, снова улы­
баясь и закрывая глаза.
— А вы, Родион Павлович, никуда не собираетесь?
— Я ? пет. Знаете, когда так одинок, как я, то както не собираются, не хотят, даже если отправляются
куда - пибудь. Так прямо — возьмут, да> и поедут,
без всяких сборов.
— Разве вы уж так одиноки?
Родион развел руками.
— По моему, вы просто неблагодарный человек, а
не одинокий. Не говоря про Ольгу Семеновну (простите,
что я касаюсь этого вопроса, но это я по привычке, счи­
тая себя убогонькой, которой все можно). . . так я го­
ворю, ие считая Ольги Семеновны, вы забываете Павлу­
шу или хотя бьг Матвея Петровича, который все - таки
вам не чужой.
Родион Павлович промолчал, а Павел, открыв глаза,
вдруг вмешался, очевидно, слышав весь разговор:
— Родион Павлович разошелся со всеми родствен­
никами. Это очень жалко.

— Они мне скучны.

— Нужно быть снисходительнее. Помните, у вас был
двоюродный брат, Петруша, вы его любили, кажется.
Где же он теперь?
— Да, Петруша был милый человек, я жалею, что
потерял его из виду, но я должен был это сделать.
— Были должны, а теперь не должны, теперь долги
другие.
—
Я вообще не очень - то люблю быть обязанным чтонибудь делать.
— Может быть, и нет никаких обязанностей. Долг,
который радостен, уже не долг, а счастье, а исполняе­
мый насильно, с трудом и отвращением, никому не
пужен, ни людям, ни богу, ни вам самим.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
Бывая у Миусовых почти каждый день, хотя состоя­
ние Павла вовсе не требовало этого, доктор Верейский
подолгу просиживал у постели больного, неукоснитель­
но, впрочем, уходя всякий раз, кодца ждали Ольгу Се­
меновну. Когда та приходила экспромтом, Ларион Дми­
триевич вежливо кланялся и все-таки уходил. Даже
такого краткого разговора, как в тот памятный для всех
вечер, между ними не повторялось. С Павлом он вел
продолжительные беседы о самых разнообразных пред­
метах, предпочитая отвлеченные, особенно когда ту т не
было Родиона Павловича. Никогда только они не гово­
рили об Ольге Семеновне; сам Верейский не начинал,
а Павлу было неловко и неудобно спрашивать. А меж­
ду тем он так отлично помнил, как он был у Лариона
Дмитриевича, как тот дал ему (сам предложил) нужные

Миусову деньги, причем казалось (да иначе и быть не
могло), что ему известны и отношения Родиона Пав­
ловича к Ольге Семеновне, и многое другое, что ни­
сколько не располагало, повидимому, не должно было
располагать к излишней доброте. И все, что Верейский
тогда говорил, Павлу вспоминалось как - то даже еще
яснее, чем когда он эти же слова слышал от него самого,
— яснее и вместе с тем страннее.
Павел внимательно посмотрел на лысую голову док­
тора, сидевшего у него в ногах, и почти мучился, почему
у Верейского, несмотря на то, что он был человек, по­
видимому, добрый и поступал благородно, даже само­
отверженно, никогда не будет лица прекрасного от сде­
ланного доброго дела, какое он запомнил с детства у
Родиона Павловича.
И ведь тогда - то, когда Павла сшибли с ног оглоб­
лей, тогда сам Верейский это понял и все искал в своих
чертах, смотря в зеркало, изменений от благодеяния. Но
не нашел их, лицо оставалось не преображенным. И
Ларион Дмитриевич сердился на это будто не только
знал, что это должно было бы сделаться, но ждал этого,
надеялся. Словно, осуществись эта бессознательная
или сознательная '(скорее, даже желанная, которую зо­
вут, ищут, — иначе откуда же гнев и разочарование?)
надежда — и ч то -то очень! переменится, откроется,
осветится в его сердце.
— Помните, Ларион Дмитриевич, как я был у вас в
первый раз?
Не зная, что именно (Павел вспомнил, какую подроб­
ность из своего посещения, Верейский ответил неопре­
деленно:

— Да...
— Как странно. . .

— Что странно, мой друг?
— Ведь вы, в сущности, добрый человек, даже
очень. . .
— Я скорей ленивый и любящий покой человек. Но
осли бы я даже был, .как вы говорите, добрым, то что лее
в этом странного? По моему, вы говорите мне что - то
неприятное, Павлуша.
— Нет, я нс хочу сковать ничего неприятного, я толь­
ко удивляюсь несколько, вачем вам доброта? Ведь вы
— человек неверующий?
— Положим. Чему же это мешает? доброта есть
душевное свойство, да если бы даже она была созна­
тельной деятельностью, принципом, тоже могла бы су­
ществовать без веры.
— Вьг хотели бы сделать людей счастливыми?
— Конечно, кто же ответит на это *нет»? Не столько
сделать их, сколько, чтобы они были счастливыми. Если
это произойдет помимо меня, мне все «равно: у меня
нет гордости.
— А сами вы разве счастливы?
— Так себе; не могу сказать, чтоб очень.
Павел вдруг заговорил с большим жаром:
— Да, да. Потому что это от слишком многого за ­
висит! И у всех так, но ведь поймите же, что, если
полагать счастье вне себя, никогда его не достигнешь.
Всегда будет мало. Дойдешь с усилиями до одной сту­
пени, является другая. Разве есть, может быть предел
человеческим желаниям? я говорю про желания направ­
ленные на внешние предметы, на условия, зависящие не
от нас. Потому что, согласитесь, есть счастье, свобода,
силы внешние и внутренние.
— По моему, нет. Сущность их одна. Внешнее есть
выражение, воплощение внутреннего — вот и все. Важ-

нео внутреннее, но полнота в соединении, как «вера и
дела». Я даже не понимаю, почему вы так настаиваете
на «вере без дел», которая, помните, всегда мертва.
— Вы меня путаете, «Парной Дмитриевич.
- Значит, вас очень легко спутать, — я говорю вещи
самые простые.
— Я говорю, что человек счастлив, когда начнет свя­
титься, и, чем больше сердце его очищается, тем он сча­
стливее и свободнее, даже другие делаются счастливее.
— И здесь, вы думаете, его желания менее ограни­
чены, нежели желания, которые вы называете «внешни­
ми»? По моему, вы говорите о внутреннем самоусовер­
шенствовании, — так что же: в нем, вы думаете, есть
такая ступень, где человек уже не хочет итти дальше,
и желания его прекращаются?
— Нет, это не то. Я скажу глупо, может быть, но
счастливый человек всему, что есть, радуется и ничего
не ищет вне себя. Ему ничего не надо, понимаете, не
надо.
— Понимать - то я понимаю, но не знаю, насколько
вам будут благодарны тс, кому вы хотите подарить
такое счастье,
— Я никому ничего не хочу дарить илн навязывать.
Я знаю, верую, что вот этот путь — самый верный к
счастью. Мне жалко людей, но я нх никуда не только
не тяну, далее не приглашаю. Где же мне? I Это вот
Коля Зайцев мечтал осчастливить все человечество. . .
— А кончил тем, что совершил убийство с целью
грабеяса?
Павел некоторое время молча смотрел Верейскому
прямо в глаза, которых тот не отводил.
— Да, совершил убийство с целью грабежа, если хо­
тите. Но он мне в сто раз более понятен и близок

чем вы. Он злобствовал, падал, но горел; кричал, что
а, может быть, только путь приготовлял тем,
что веруют. Мечты у него были смешные и тупые, если
хотите, о каком - то там равенстве, но это все не то, не
то, что у вас, и я его люблю, хотя мы можем казаться
н врагами.
Помолчав, Верейский заметил:
— Видите ли, что вы любите вашего приятеля больше
меня, в этом нет ли чего удивительного, тем более, что
любовь одно из самых 'необоснованных чувств. И ста­
вить г. Зайцева выше меня вы можете, сколько угод­
но, но причины, доводы, почему вы это делаете, вы из­
лагаете так сбивчиво н непонятно, что я себе решитель­
но ничего не уяснил. Одно позволю себе спросить: не
думаете ли вы, что то, что вы называете самоусовершен­
ствованием, есть не что иное, как скрытый эгоизм? По­
ложим, человеку нечем топить; если я могу, я дам ему
дров, а вы будете ждать, когда вы так доусовершенствуетесь, что от одного вашего совершенства ему тепло
станет, или будете стараться его возвести на такую вы­
соту, где не обращают внимания на холод. Ваши уте­
шения обхолодавшомуся человеку будут заключаться в
удивлении, как можно обращать внимание на такие 'пу­
стяки. Если вы под сердитую >руку да на горячего че­
ловека наскочите, так он вас н поколотить может. Ему
надо дров купить; совершеннее от этого он не будет, мо­
жет быть, и счастливее не станет, но ему будет тепло.
Я отлично знаю, что люди слабы к глупы, они своими
капризами, прихотями больше дорожат, чем первыми по­
требностями. У последней богаделки есть капризные
привычки; чай в прикуску, соленые огурцы, лампадки.
Осудите ли вы девочку из мастерской, которую по­
слали з а кружевами, а она на хозяйские деньги ку-

ив верует,

пила дрянного шоколада, с ’ела ого и рассказала со
слезами, что у нее украли кошелек? Она две минуты
считала себя счастливой, может быть мечтала об этих
минутах, у кого же 'подымется рука лишить людей
желаний? Ведь и жизни - то нашей 50—60 лет, самое
большее 70 (или сколько у Давида полагается?), а
дальше «труд и болезнь», так как же, как же лишать
чего - иибудь, что хоть на время может сделать это
существование легче, приятнее?
— И по этой же причине вы тогда дали мне денег
для Родиона Павловича?
— Может быть, и по этой, а может быть, и по дру­
гой еще. (Все-таки, как там ни рассуждай, а чело­
век сам о себе прежде всего думает.
Павел снова посмотрел с удивлением на доктора, но
теперь глаза того были заслонены стеклами очков, в
которых блестела розовая заря, так что вместо глаз
виден был только алый блеск.
— Однако я пойду. Кажется, никогда еще мы с
вами не говорили так откровенно.
— И никогда еще так ни до чего не договаривались.
— Как in во всяких откровенных беседах, может
быть.
— Вы, Ларион Дмитриевич, говорите парадоксами.
Может, и все вообще, что вы сегодня говорили, не
более, как парадоксы.
— Как хотите, так и считайте, а лучше всего — ни­
как не считайте, не думайте о моих словах, если это
вас расстраивает.
Не успел Верейский уйти, как на смену явилась
Ольга Семеновна. Она так скоро пришла вслед з а
Верейским, что должна была встретиться с ним, если

не в передней, то на/ лестнице, о чем н спросил ее
Павел.
— С мужем ? нет. Разве Ларион Дмитриевич был
здесь?
— Только что.
— Ну, он еще приедет сегодня.
— Сегодня? не думаю. Зачем ему еще раз приез­
жать?
— А вот за этим.
И Ольга Семеновна показала на мягкий втрое сло­
женный портфель, где стояли литеры И. В.
— Что это? портфель Лариона Дмитриевича?
— Да. Позабыл. Наверное, заговорился.
— Мы даже о вас говорили.
— Вот как! верно, говорить было не о чем, — ска­
зала Ольга Семеновна, но расспрашивать не стала.
Только немного погодя, словно без всякой связи с пре­
дыдущим разговорам, спросила:
— Ну, как Родион Павлович поживает, как его хло­
поты о наследстве? скоро получит?
— Кажется. Я ведь этими вопросами не особенно
интересуюсь, но ту т был у них разговор с Матвеем
Петровичем, так говорили, что будто бы скоро дело
кончится.
— А Матвей Петрович часто бывав!' у вас?
— Не то что очень часто, но иногда заходит с
Любой.
— Ах да, с Любой!
Помолчав, Ольга Семеновна продолжала:
— Удивляюсь я все-таки Родиону Павловичу, он
как - то изменился.
— Да, он изменился.

— Прежде в нем было больше достоинства. А то
что же это такое! Люди его ни в грош не ставят,
всячески обижают, даже не скрывая, что они его тер­
петь не могут, и только пальцем поманили, как он
уже бежать к ним готов. Прямо тряпка к ак ая-то !
Прежде этого не бывало.
— Вы не совсем справедливы, Ольга Семеновна: ни­
кто 'Родиона Павловича не манил, никуда он не бегал,
а если он изменился, то скорее сделался более крепким,
чем прежде, а не наоборот.
— Ну да, Павлуша, вы их (защищаете, потому что
влюблены в Любу.
Павел не мог удержаться, чтобы не рассмеяться.
— Действительно, вы выдумщица, Ольга Семеновна!
кому может притти в голову такой вздор?
— Почему? особенно теперь, когда дочь Матвея Пет­
ровича выздоровела и сделалась богатой невестой. . .
Что же тут особенного? ведь вы уже не мальчик, это
естественно.
— Может быть, это и естественно, но я в Любу ни­
сколько не влюблен; очень дружен с нею, да, но это
совсем другое дело.
— Хорошо, хорошо. . . Я всегда думала н знала, что
вы мальчик скромный. Во 'всяком случае, если вы и
умеете хранить секреты, то Люба откровеннее вас и
•призналась, что в вас влюблена.
— Что же, она вам 'призналась в этом?
— Не мне одной; она говорила всем, кто хотел слу­
шать, так сказать, всенародно. Это было, когда с (вами
случилось то несчастье.
— Что вы говорите, Ольга Семеновна? у меня както не укладывается это в голове.

Верейская похлопала его по плечу и с ласковою на­
смешкой сказала:
— Ну полноте строить святую невинность, будто вы
даже не предполагали ничего подобного. Вы никого
этим не проведете.
— Д а право же, Ольга Семеновна. . . — начал было
Павел* но в эту минуту вошел Родион Павлович.
Ольга Семеновна, вероятно, несколько дней не ви­
дала Миусова, судя по той нежности, с которой она
его встретила Павел был поражен сообщением Верей­
ской, так что даже не слышал, что говорят около него.
Вероятно, Ольга Семеновна звала куда - то Родиона, а
тот не соглашался, потому что первые слова, которые
достигли сознания Павла, были:
— . . . давно не обращалась к вам нн с какой прось­
бой!
— Но почему именно сегодня, сейчас?
— Ну мне так хочется. Могу же я иметь капризы?
я не машина, я — живой человек. (Вечер так хорош,ведь это возьмет каких - нибудь полтора часа.
— Мне хочется посидеть с Павлом.
— Да уж ему посетители надоели, он будет даже
рад, что мы уберемся. Только что был доктор, потом
я тут сидела, болтала. Ему нужно успокоиться.
— Если у Павла было много народа, то я - то его
давно не видел, я для себя хочу остаться, и я его не
утомлю.
— В чем дело? — спросил Павел.
— Да вот зову Родиона 'Павловича прокатиться, а
он упрямится.
— Конечно, поезжайте, Родион Павлович, вечер, ка­
жется, очень хорош. К огда-то мне можно будет вы­
ходить? ! . .

— Вот тогда (В поедем все вместе, а покуда я по*
сижу с тобою.
Верейская вдруг спросила:
— А помните про фанты, Родион Павлович?
— Про какие фанты?
— Да вот про лодочку: кого потопить, кого на бе­
регу оставить, кого с собой взять?
— Ч то -то смутно вспоминаю.
— Плоховата у вас память стала, вот что, — и
вдруг, прервавшись, заметила: — звонок; наверное,
•Парной Дмитриевич. Он забыл свой портфель здесь.
Действительно, это оказался Верейкапй. Извинив­
шись з а беспокойство, он хотел уже уходить, взяв свой
портфель, как вдруг совершенно неожиданно Ольга Се­
меновна обратилась к нему:
— Ларион Дмитриевич, вы на своих лошадях?
— Да, у меня свои, — ответил тот, не понимая, к
чему ведет вопрос жены.
— Вы сейчас свободны?
— Да. Я кончил визиты » еду домой.
— Свезите меня покататься.
— Пожалуйста, — ответил доктор рассеянно.
— Ну чего вы боитесь? Покатаемся с часок, н вы
меня завезете домой. Т ут нет ничего особенного. И
в конце концов, я же вам жена.
— Конечно.
— Вот видите, Родион Павлович, все - таки кататься
я поеду.
— Воля ваша.
Верейская приостановилась на пороге и, прищурив
глаза, сказала голосом, которому хотела придать не то
загадачность, не то угрозу:

— Знаете, я бы не советовала вам все мои поступки
предоставлять моей воле.

ГЛАВА

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

Валентина редко заходила к больному брату. Воаервыхъ, потому, что переехала от матери на Гагарин­
скую к Устиньиной тетке, во-вторы х же, потому, что
не хотела видаться с Родионом Павловичем, считая,
что так для нее будет лучше. История с Павлом, « что
было з а нею, потрясло девушку чрезвычайно. Ей ка­
залось, что перед нею ло очереди все присутствующие
открывали каки е-то бездны, (пропасти 'падений, не­
справедливости, преступлений, проистекавших от нераз­
деленной любви (а иногда и от разделенной) н от
стремления сделать любимого по своему счастливым,
несмотря ни на что, часто даже вопреки его собствен­
ному желанию. Она почти не помнила, как ее довели
до дому Устинья н ‘Пелагея Николаевна, и как села на
сундук в прихожей; так все и сидела, пока те расска­
зывали Анне Ивановне, что случилось съ ее сыном.
Денежкина и горевала о Павле, и з а что - то негодовала
на Миусова и на кажущееся бесчувствие Валентины, н
все это как - то вместе за р а з выливалось у нее в бранч­
ливых слезах. Хотела было тотчас бежать к больному,
да заодно и выговорить Родиону Павловичу, что у нее
накипело на сердце, но Устинья удержала ее.
— Сходите завтра, Анна Ивановна: все равно опас­
ности для ‘П авла нет, а теперь он без сознания, да
и Родион /Павлович в таком состоянии, что едва ли
поймет, что вы будете ему говорить.

— Ага, почувствовал, прошибло, как человека но - за
него, Ирода, чуть не убили!
— Чем же Родион Павлович виноват? — спросила
Валентина, будто очнувшаяся при его имени.
Мать набросилась на нее:
— Уж ты - то( хоть не зли меня, Валентина. По­
молчи часок. Влюбилась тоже в быка »того. И зачем
только он приходил тогда, устроил эту мастерскую,
взял Павла! Знала бы, на порог не пустила бы!
— Что вы мрня Родионом Павловичем попрекаете!
Ну, да, я люблю его, а вы не любили отца Павла? а
разве он лучше был Родиона Павловича?
— Такой же Ирод, Валя, такой же!
Устинья и ничего не знавшая Пелагея Николаевна
рассмеялись, даже сама Анна Ивановна улыбнулась
сквозь воркотню.
— С вами не хочешь, д а согрешишь!
— Ох, и глупы же мы, бабы! — сказала Устинья.
— Ну, это -то , мадам, про себя только можно ду­
м ать! — запротестовала было Пелагея, по Устинья
только махнула рукою: — все, мол, на один фасон!
На следующий день Валентина продолжала быть все
такою же смутной и неразговорчивой, так что мать ее,
сходившая уже к Миусовым и убедившаяся, что Па­
вел вне опасности, даже стала больше беспокоиться
о дочери, нежели о раненом сыне. Там все было ясно,
по крайней мере так казалось Ляне Ивановне, а здесь
состояние Валентины трудно было себе об’яснить, и,
чем оно было загадочнее, тем1 более представлялось
зловещим и угрожающим. Потому Денежкина была
даже рада, когда Валентина дня через три об’явнла,
что на некоторое время она переедет к Устиньиной
тетке. Анна Ивановна знала о существовании гагаринШ

ского скита « яе ясно себе представляла, что ее дочь
будет там делать, но была уже рада, что та выражает
какое бы то ни было желание, строит какие - то планы.
Конечно, она далека была от .предположения, что ло­
вушка задумала постричься, да еще в раскольничьей
обители, но все - таки спросила:
— Ты что же, в монашки хочешь итти?
— В монашки захотела бы, так я бы и пошла в
монастырь; я просто хочу пожить у Анфисы Ивановны,
успокоиться, подумать. . . .Вы не сердитесь, мама, и не
огорчайтесь, я буду к вам ходить, когда и вы собере­
тесь . . .
— Конечно, конечно.
Валентина подумала немного и добавила застенчиво:
— Еще мама, я хотела вам с к азат ь . . . разные глу­
пости на счет г-на Миусова я совсем из головы вы­
бросила.
■— Дочка моя милая, бедняжка ты моя!
— Но я никого не полюблю, никого больше.
Анна Ивановна ничего не сказала Валентине, только
крепко ее обняла, зная, что дочке всего семнадцать
лет. Кто же в этом возрасте не говорит таких слов?
хотя она сама не знала, желать ли Валентине, чтобы
ее сердце, отдохнув, снова загорелось более желанной,
более радостной любовью, или так и лучше: жить де­
вушкой - вековушей, мать беречь да душу спасать, —
печальное житье, но за то .покойно, а может быть, и
счастья 'больше! но по женски ей было до слез жалко
Валентины, и она все крепче обнимала ее полный стан.
Н а Гагаринской встретили Валентину приветливо и
просто, думая, вероятно, что ей надоест все время
стоять за стеклянною перегородкой, что она 'захочет
получить право вступить л в самую часовню и, как

говорится, «перемажется», т. е. присоединится к их согласу. Но видя, что вновь .прибывшая, повидимому, не
тяготится своим положением, особенного благочестия
не выказывает, к службам ходит редко, — ее оставили
в покое жить, как ей угодно.
Она поместилась у Холщевниковой в одной комнате
с Устиньей, едва ли определенно как - ннбудь думая
о своем будущем, прельстившись только покоем, ко­
торый исходил, казалось, из самых стен гагаринской
обители. Устинья ее не расспрашивала, только внима­
тельно наблюдала за подругой. Наконец не вытерпела
и к ак -то раз спросила:
— Ну что же, Валя, ты теперь успокоилась?
Валентина не спеша ответила:
— Я спокойна
— О г-не Миусове не думаешь?
— Нет.
— Значит свободный человек?
•Валентина не отвечала на вопрос, а посмотрела на
загоревшиеся глаза Устиньи, на ее зардевшиеся щеки
и как - то сурово заметила:
— Знаешь, Устинья, ты его брось! И преж де-то
мне не следовало тебя слушать, да глупа была, а те­
перь уже окончательно не подходят такие слова!
— А что такое теперь случилось, что с тобой нельзя
уже и говорить? в игуменьи, что ли, готовишься?
— Нет, просто не хочу этого слушать.
— А сама говоришь, что спокойна!

— Да, я спокойна.
— И явись сейчас Родион Павлович (Валентина, на­
хмурясь, взглянула на Устинью и тотчас отвела глаза)
или Ольга Семеновна, или, скажем, Лосев, — ты выдер­
жала бы?

— Не знаю. Думаю, надеюсь, хочу верить, что вы­
держала. бы, но «т о знает? и з того, что я могу ока­
заться слабой, не следует, чтобы я добровольно стара­
лась развивать эту слабость.
Устинья махнула рукой и пошла было к двери, но
•вдруг остановилась, потому что на пороге стояла, муж­
ская фигура. Устинья так изумилась, что к вновь при­
шедшему первою обратилась сама Валентина:
— Здравствуйте. Евгений Алексеевич. Входите, хотя,
по правде сказать, я несколько удивлена, что вы взду­
мали. меня посетить.
Валентина говорила спокойнее, чем ожидала Устинья
и действительно, какие - то интонации игуменьи уже
слышались в ее голосе. Вероятно, это происходило
от волнения, которого нельзя было показывать, от но­
визны положения, от присутствия Устиньи, перед ко­
торой не хотелось ударить лицом в грязь.
Лосев продвинулся в горницу и, не подходя близко
к Валентине, поклонился ей; та ответ' та низким пок­
лоном.
— Простите меня, если можете, Валентина Павловна.
— Бог вас простит, Евгений Алексеевич.
— Как много я вам зл а сделал!
— Что об этом вспоминать! Вы себе самому больше
зла сделали своими поступками.
— Да, уж и не говорите!
— Как же вы теперь живете?
— Вот жениться думаю и уехать в провинцию.
— Хорошее дело. Невеста ваша, конечно, о всем ос­
ведомлена?
— Да, она все знает.
— Чаю, может быть, хотите?

— Нет, благодарю вас, я, собственно, только затек
и пришел, чтобы просить у вас прощения.
— Спасибо, Евгений Алексеевич, я вас простила, Па­
вел тоже, а других это не касается.
— Вы очень изменились, Валентина Павловна.
— Разве? сама живешь, не замечаешь. Д а и потом,
люде не сухие пеньки, чтобы не меняться. Вбе меня­
ются. Разве вы сами избегли этого?
— Я тоже очень изменился.
—

И

слава босу.

— Слава богу! — печально повторил Лосев и, по­
клонившись, добавил: — так я пойду. До свиданья,
Валентина Павловна.
— До свиданья, Евгений Алексеевич. Христос с
вами.
Провожала Лосева Устинья. Вернувшись в комнату,,
она похлопала Валентину по плечу, воскликнув:
— Молодцом, мать Валентина!
— Оставь, Устья, шутить.
— >Да ты никак всерьез в монахини собираешься?
— Ах, я не знаю, что будет дальше, а покуда этодает мне силы — н то хорошо.
— Да я ничего не говорю, я просто так сказала.
Вообще этот день оказался днем визитов, потому что
почти вслед з а Лосевым явилась Пелагея (Николаевна
перед от’ездом в Сибирь. Покой Холщевнивовских з а ­
кутков действовал, очевидно, раздражающе на первую
жену Тидемана, потому что она сейчас же забеспокои­
лась, нашла, что душно и тесно, и жарко, так что Ва­
лентина в конце концов предложила пройтись в Михай­
ловский сад (в Летний их в платках не пустили, да
н спокойней казалось на той стороне Мойки). Пелагея
говорила быстро и ажитированио, казалась необычайно'

счастливой. Она и но скрывала своего удовольствия,
•что суд наконец кончился, я ее «полный» мужчина пой­
дет в Оибирь, н она с ним.
— Ах, если бы вы знали, мадам, как он илакал,
когда ему сказали, что он виноват. И я плакала, как
дура. И все плакали, а председатель зазвонил .поскорее
в колокольчик, а то бы сам расплакался. Потому что
все вышло так хорошо, так по зак о н у !..
Помолчав, Пелагея продолжала:
— А ведь не все, кого судят, так чувствуют. Один
раз я случайно попала в другую камеру, ошиблась
дверью, так там убийца судился. Совсем еще мальчиш­
ка; ему бы в фотографию или аптеку учеником посту­
пить, а онъ убивать вздумал! Украл, говорят, много
денег, да отобрали от него. Так вот, как ему приговор
■ об’явнлн, вы думаете, он заплакал, попросил прощенья
или хотя бы высморкался? Д а ничего подобного!
Встал, лицо злющее, голос как у петуха, а сам кричит:
«я погибну, другие доделают!» Однако не выдержал
и упал без памяти. Тут к ному подбежал ваш род­
ственник, помните, которому бок отстрелили, и жена
■ его горбатая подбежала, и стали оба убийцу обнимать
я уговаривать.
— Постойте, — остановила расскавшщу (Валентина,
— про какого родственника вы говорите, про Павла?
— Вот, вот!
— Так какая же у него жена?
— А разве эта убогая барышня ему не жена? я
думала, что супруга.
— Нет, нет. А судили не (Николая Зайцева?
— Не помню. У меня тогда голова не на месте была.
Ведь я так счастлива, будто мне две тысячи траста
пятьдесят рублей подарили!

— Почему именно такую сумму?
— Пустяки. Я как - то ночью долго не могла заснуть
и все расчитывала, сколько мне денег нужно, — и
вышло ровно две тысячи триста 'пятьдесят рублей.
Представьте, даже без копеек!
Девушки засмеялись, а Устинья заметила:
— Ну, уж я бьг на этом, не остановилась, — мечтать,
так мечтать!
Пелагея с жаром подхватила:
— Кто же говорит, остановиться? Дайте мне их в
руки — через десять лет, через пять лет сто тысяч
нажила бы!
— Жалко, — тихо проговорила Валентина, — что мы
не зпаем наверное, Зайцев ли это был.
— Наверное, Зайцев, кому же иначе! Любовь Мат­
веевна и Павел не пошл» бы на первое попавшееся
дело.
Валентина помолчала, потом обратилась к Пелагее:
— У меня к вам будет просьба, Пелагея Николаевна.
Вы хорошо видели в лицо этого молодого человека, ко­
торого судили за убийство, могли бы узнать его?
— Ну, как же не узнать? что же я, без глаз?
— Ну так вот, если вы в Сибири 'встретите случайно
его, будьте с ним ласковы, обратите на него внимание:
он наш большой друг.
— Хорошо, девушка, ты сказала. Бог тебя наградит
за это. А я запомню и все для него сделаю, как ты
была ко мне ласкова. Я твою ласку не забуду, как в
комоде она заперта у меня. Неблагодарным быть греш­
но. Так н в книге написано: «неблагодарный — как
дым из печки — только божье небо коптит».

В квартире Миуоовых испортилось электричество и
к а к -т о целый день не удосужились послать за мон­
тером, так что вечер пришлось проводить при свечах,
наскоро добытых в лавке. Хозяйство вообще у них бы­
ло неважное, холостое. Но нежилые комнаты от све­
чей сделались не то что более веселыми или уютными,
а как - то больше сами собою, будто только и ждали
этого теплого, тусклого света, чтобы заставить понять
свою печальную, несколько затхлую прелесть, прелесть
монастырской гостиницы или обиталища губернского
вдового лавочника. Мебель уже имела ту старомодность,
которая позволяет мириться с ее вульгарностью, пустые
углы словно предназначены были пропадать в полу­
мраке, и хаждая «мелочь приняла другой характер, не
более радостный, но более значительный. Особенно
это было заметно теперь, когда заря еще не совсем
угасла, по весеннему медля на косяках окон, меж тем
как глубина комнат была уже темной.
Люба заш ла не надолго, не снимая модной шляпы.
Она одевалась скромно, но по моде, для того, чтобы,
как она уверяла, не обращать на себя внимания. На
самом же деле она привлекала взоры всех своими плать­
ями, так как они сидели на ней так странно и так не
шли (или, если хотите, курьезно шли) к ней, что каза­
лись не то старомодными, не то с чужого плеча, всегда
очень мизерными, а сам а бедная Люба —, ряженой
нищей, немного помешанной. Она ничего не замечала,
н это давало ей свободную и своеобразно - смешную
грацию движений, неуверенную н какую - то сломанную.
Павел, казалось,, не видел ни каррикатурных, ни трога­
тельных сторон Любиной внешности, привыкши иметь

леред глазами всегда внутренний, так сказать, облик
девушки, пламенной, озлобленной, прикованной к сво­
ему креслу и рвущейся. Новой Любы он еще не принял,
да еще такой, про которую Верейская могла говорить
разные разности. Мысль, что Люба в «его влюблена,
до того Павлу казалась смешной и нелепой, что мину­
тами ему хотелось просто - на - просто опросить у нее
самой, правда л « ото. Но он этого не делал тем не
менее, словно был не совсем уверен, что Верейская
сболтнула так себе, на ветер, словно он хотел, чтобы она
была права. Бессознательно, конечно, это iBce происхо­
дило, а свиду только чаще, чем прежде, останавливал
на Любе свои взгляды, от которых та, в свою очередь,
краснела и смущалась, не оная наверное, сдержал ли
Родион Павлович слово, и не проболтался ли кто дру­
гой. Эта некоторая натянутость придавала известную
новую прелесть их отношениям, еще более подчерки­
вая двойное выздоровление и прибавляя к дружбе ка­
кую - то остроту и робость, которых прежде не было.
Потому Люба и не сняла шляпы, узнав, что старшего
Миусова нет дома, оттого не хотела засиживаться и
каждой минутой так дорожила, словно во время за ­
претного свиданья.
Люба опять говорила о заграничной поездке, кото­
рая предполагалась недели через две.
Хотя девушка не сидела, а стояла у стола, свечка
в низеньком подсвечнике освещала ее лицо не снизу,
а прямо, делая его прозрачным и золотистым. Тень
от шляпки смешно дрыгалась по стене, перескакивая
на потолок.
— А ты не поедешь с ними, Павлуша? ведь теперь
Родион Павлович успокоился и, если можно так вы­
разиться, вполне устроен.

— Мне кажется, но еще нужно быть при нем. Я так
чувствую себя, будто поручился з а него кому - то.
— И ты молодец, — Родион Павлович неузнаваем.
Ты знаешь, что, если я к нему и пристрастна, то ско­
рее в худшую сторону. Я и тебя теперь поняла.
— Ты не любишь брата.
— Теперь это прошло. Может быть, я просто тебя
■ ревновала.
— Как не стыдно!
— Очень стыдно, я же вообще дрянная.
— Ну, это вздор, это ты от гордости говоришь. А
относительно Родиона Павловича у меня есть одно со­
мнение, так что, знаешь, я ведь, может быть, я поеду
с вами.
— Уговори Родиона ехать.
— Тогда нужно и Ольгу Семеновну.
— Да, длинный хвост, вроде как бабка эа1 дедку,
дедка за репку.
— А мне бы хотелось поехать.
— Конечно, все увидеть! Рим!
— Мне не поэтому хотелось б ы ... мне яе хотелось
расставаться с тобою, Люба.
Люба испуганно дернулась и, будто, чтоб не дать
прозвучать какому - то слову, сказала:
— Да, теперь, когда Коля не с нами, нам надо быть
вместе!
— И не только потому, а потому, что я очень люблю
тебя, Люба.
Девушка начала было: жзачем?..», но тотчас, опра­
вившись, продолжала спокойно:
— Конечно, Павлуша! я сама тебя люблю, ты это
знаешь.

_ Нет, Люба. Я тебя и так люблю, но я тебя люблю'
еще обыкновенно, как девушку . . .
Павел потупился, а Люба, ухватясь за край стола и
пристально глядя на поникшего мальчика, хрипло про­
изнесла:
— Тебе, Павел, ничего Родион Павлович не говорил?
Тот помотал головою, что «нет».
— И никто не говорил?
Павел поднял голову, глаза его были совершенно
ясны.
— Нет, мне никто ничего не говорил.
Люба вдруг упала на стул, будто мягкий кулечек,
и заплакала.
— Люба, что ты?
Сквозь слезы та отвечала:
— Жалкие мы: я — у,родица, ты — блаженный. Где
нам любить?
— Л ю ба. . . ведь не надо же непременно жениться. . .
ты понимаешь? .. а так мы нисколько не жалкие.
— Конечно, можно не ж ениться!.. — сказала Люба
и еще горьче заплакала; потом как - то разом перестала
плакать, поднялась и пожала Павлу руку.
— Не обращай внимания, милый Павлуша, на мою
слабость. Спасибо тебе, ты гораздо лучше меня. Вот
увидишь, какие мы будем сильные; и Родион Павлович
будет с нами.
— Будет. Только для этого, может быть, нужнобудет сделать одну очень странную вещ ь. . .
— Какую?
— Я скажу потом, да ты и сама увидишь, если
придется к этому прибегнуть, а если так обойдется,
тогда незачем н говорить.
— Как знаешь. Ну, прощай. . .

Даже целоваться ям <5ыло теперь как - то неловко.
— Жених! — прошептала Люба улыбаясь.
— Зачем, Люба, смеяться? ну, и жених, — тут ни­
чего смешного нет.
— Разве ты не видишь, что я от нежности н от
жалости смеюсь, а не от злости? Я даже сама удив­
ляюсь, куда моя злость девалась!
— Бог с ней!
— Конечно, бог с ней, но как - то непривычно, —
будто косу обстригла. . .
Когда Люба ушла, Павел долго не мог приттн в
себя от того, что он, что они наделали. Не только
щеки, лоб, уши, нос — все лицо его горело, и он на­
прасно прижимал его к холодному оконпому стеклу.
Люба стала сразу какой -то чужой для пего « вместе
•с том неприятно, болезненно дорогой. Боже мой, какое
наказание! 'Конечно, они не женятся, но любит - то он
ее так, как те, которые женится. И кого же? бед­
ную, убогую, маленькую Любу. Будто птицу мучаешь,
вырываешь ей перья, жжешь спичками, а она прижи­
мается к твоей руке, глупая. Он вспомнил, как Ольга
Семеновна перебивала подушки. Ее полюбить не стра­
шно. Тело — телу. А Люба, — конечно, они не женятся,
— но будет жалко, смешно и гадко теперь ее целовать.
“Когда она опустит веки и прижмется, захочется быть
•с нею грубым. И между тем вое будет тянуть, чтобы
повторять эти сладкие, противные и больные ми путы . . .
Может быть, если бы все дошло до конца, было бы
проще, чище и святее. Не может быть такой любви, где
одно разжигание. Кто это выдумал, какой демон, (пла­
тоническую любовь», (ангельские лобзания», (voluptés
celestes»?.. Последний грех тут, последний соблазн

и кощунство! Как рай представлялись теперь Павлу
прежние отношения с Любой, месяц тому назад, две
недели, вчера. И зачем это случилось? зачем Ольге
Семеновне нужно было говорить ему, что Люба его лю­
бит! Павлу вдруг показалось, что вдруг все силы его
оставили, и даже -молиться он не может. Он посмотрел
в угол, где еле видна была маленькая иконка при
свете догоравшей на столе свечки. Долго смотрел, на­
конец перекрестился. Нет, молиться -может! Значит,
и силы вернутся. Только но думать о том. Постарался
думать о Родионе Павловиче: действительно, ангелхранитель! Дрянь к акая-то! как он ему -в -глаза по­
смотрит? а нужно, чтобы тот ничего не заметил, по­
куда у Павла это не пройдет, нужно скрыть, солгать!
Да, вот -и лги, но ты не должен -показываться слабым.
Так нужно!
Павел опустился на колени -и долго прижимал лоб
к крашеному полу, тю которому так боялась ходить В'
одних чулках Ольга Семеновна. Он не читал молитвы,
■ качзалось, он неопределенно думал о Родионе -Павловиче,
но покой и крепость приходили словно очевидными -вол­
нами. Ему представилось, что он лежит не на полу, а
на земле с зеленой травой, и он широко раскинул руки
(вроде, как поляки лежат крестом), чтобы лучше забрать
какой -то таинственной, земляной силы. Мать сыра
земля! -Родиону именно такой > то силы и нужно. -Когда
Павел встал, он почти позабыл о разговоре с Любой,
будто это было месяц тому назад, так что, спроси его
сейчас про его отношения к этой девушке, ему бы
почти не пришлось лгать, сказав, что они вое такие же.
Но вернувшийся Родион Павлович об этом Павла ие
спрашивал. Он вернулся несколько позднее, чем воз­
вращался это время, давно уже не проводя ночей вне

дома. Он прямо прошел в комнату Павла, но не найдя
его там, отворил дверь в столовую.
— Ты не спишь, Павлуша? И почему свечка, разве
еще не -поправили электричество?
— Нет, кале видите.
— Нужно будет сказать -завтра утром. Плохие мы
с тобой хозяева.
— <Мы не плохие хозяева, а как - то еще не пришло
время, как следует, заниматься хозяйством.
— Это смешно. Я сам -чувствую, что вот придет вре­
мя, и скоро, когда будет что -то настоящее, крепкое,
хорошее к определенное, а покуда живешь кое-как —
переходные дни. А когда сообразишь, что придет, ока­
зывается, ждать нечего. Между тем я всем сердцем жду
вопреки всяким соображениям, и, отними у меня это
ожидание, я, может быть, не мог бы существовать!
Павел молчал, будто ждал, что сейчас начнется бе­
седа, которой он почему - то боялся, но которую знал не­
обходимой. Родион же (Павлович, обогревшись, продол­
жал более спокойно и не торопясь:
— А знаешь, эти комнаты -при свечах мне больше
нравятся; они не сделались уютнее, но подходят к на­
шему, или моему по крайней мере, житью. В них хо­
рошо ждать, вроде гостиницы, не отэля, а -хорошей ста­
рой гостиницы, куда приезягали на перекладных или
на долгих, и где, действительно, можно -и отдохнуть,
и встретить попутчиков, и разговориться. Я плохо знаю
(и это моя вина, мой эгоизм, моя рассеянность), как
ты живешь, Павлуша, но мне кажется, что ты мой
милый попутчик, притом такой, который знает дорогу,
и с которым будет спокойно и радостно ехать.
Родион Павлович размечтался, его лицо, освещенное
колеблемой свечой, как - то потеряло свою одутлова­

тость, сделалось почти детским, слабым и улыбаю­
щимся. Павел почему - то спросил :
— Вы ог Ольги Семеновны?
Так же благодушно, задумчиво и не спеша (Родион
ответил:
— Нет. Представь себе, где я был? у двоюродного
брата Петруши! Я там больше года не был, а между
тем очень люблю и его, и его жену. Очень рад, что
сходил, и они, кажется, были рады. Нашли что я пе­
ременился.
Миусов не заметил благодарного взгляда Павла, ни
•грго, как брат его покраснел и, встав, прошелся по
столовой.
— Они очень милые! — повторил он еще раз.
— А помните, при Матильде Петровне вы не нахо­
дили пашу квартиру такой унылой, а между тем го­
раздо реже бывали дома, чем теперь.
— Потому, может быть, я и не замечал, какая у нас
•квартира. А это время я сидел отчасти из - за твоей
болезни.
— Благодарю вас, Родион Павлович. И простите, что
я доставил столько беспокойства, может быть, даже
больше, чем беспокойство. . .
Родион Павлович обнял мальчика и тихо начал:
— Как можно так говорить! я знаю, это ты говоришь
искренне, я з скромности, но для другого, для меня та­
кая скромность делаются оскорбительной. Какое беспо­
койство, когда ты своею жизнью жертвовал для меня?
Ты мне спас больше, чем жизнь, ты совсем меня из­
менил. Конечно, ты изменил не тем, что пошел туда,
где была приготовлена мне гибель, но этот вечер, этот
ужас открыл мне как - то глаза на все твое существо, на
твою жизнь, на твою любовь ко мне. Покойная матушка

и я. мы были неблагодарны но отношению к тебе, мы
так виноваты . . .
— В чем, в чем?
— . . . мы так виноваты, но ты не ожесточился и,
ничего не требуя, сделал, столько для меня, сколько
почти не может, не в силах сделать один человек дру­
гому. Тогда я понял это, и не так понял, чтобы на дру­
гой день забыть; я запомнил на всю жизнь, и если не в
каждую данную минуту чувствую с первоначальною си­
лою, то, вспоминая те минуты, знаю силу, одушевляв­
шую нх. Ты понимаешь? еще давно. . . сначала мне
было неприятно (не скрою) твое какое - то обожанье. . .
я считал его некоторым подхалимством. . . но еще давно,
помнишь, когда ты мне советовал вернуть деньги Тидемана и отказаться от своего обязательства, ночью. . .
ты еще был в длинной рубашке, тогда уже у меня
явилось не чувство, а предчувствие важного и значи­
тельного, что свяжет мою жизнь с тобою. Пожалуй, я
и теперь точно не знало, что это талое, но что моя
жизнь, .все, что есть в ней ценного, прекрасного, стоющего, чтобы жить, связано теснейшим образом с тобою,
— это такая же правда, как - то, что ты мне брат, что
матушка умерла, что теперь март. И мне кажется, что
даже такие вещи, как любовь Ольга Семеновны, удача
в делах, мое здоровье, — все зависит от тебя. Уйди ты
— и я .все потеряю. Но ты никуда не уйдешь, я это
тоже знаю. Ведь правда?
Павел, по мере того, как говорил Миусов, все блед­
нел н наконец закрыл глаза, будто впав в легкое заб­
вение.
•Взор его был странен, когда он снова открыл глаза.
— Конечно, я не уйду. Если бы я был в Сибири,
если бы я умер, я был бы с .вами; вы это знаете.

— Да, я это «паю, но л хочу и видеть тебя. Меня
будет тревожить, если я в любую минуту не смогу при­
коснуться к твоей руке, простой, бедной и детской.
— Родион Павлович, вы мне приписываете слишком
много. Я очень гадкий, сегодня я себя узнал еще худ­
шим, чем полагал. Родион Павлович, вы изменились.
— Да, да, тобою, <из-за тебя. Я стал человеком, а
если и не совсем еще, то л знаю, что надо, чтобы
стать нм.
— Я нс мог этого сделать.
— Ты, ты!
— Я не мог этого сделать.
— Кто же?
— Я не мог этого сделать. Это сделал бог; может
быть, и через меня.
— Я не знаю, Павел. Я человек не верующий, я не
верю в бога, я верю в тебя.
Павел быстро закрыл рукой рот Родиона.
— Что вы говорите? да не будет! да не будет! опом­
нитесь! не мне, господи, а имени твоему он сказал ото.
Родион Павлович спокойно повторил:
— В тебя я верю больше, чем в бога. Я изменился,
но я еще слабый человек, Павлуша, мне это нужно.
Павел закрыл лицо руками и в ужасе шептал:
— Что я наделал? что я наделал?
— Ты сделал меня человеком, — тихо ответил Миусов.
Оба молчали, будто оказали что - то непоправимое,
чего боишься, и вот слово вылетело, раздалось в воз­
духе, и его ничем не вернуть.
Когда Павел отвел от лица руки, у «его был такой
вид, будто он перенес тяжелую болезнь. И заговорил он
как - то беззвучно:

— Значит, вы должны верить ai в то, что я ничего
не сделаю, что бы было вам не в пользу.
Родион Павлович обрадовался, будто ребенок, кото­
рого простили :
— Да, да, Павлуша, в это я крепко верю!
— Так и надо.
— Значит, ты не оставишь меня! я было уж испу­
гался.
— Я вас никогда не покину, можето быть уверены.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.
Прошло несколько дней. Действительно, как и п|м>дполагал Павел, дело о наследстве Матильды Петровны
кончилось так же, как дело и о разводе Верейских. Не­
ловкость при свиданиях Павла и Любы все увеличива­
лась, так что первый был почти рад, когда Матвей
Петрович с дочерью уехали в самом начале апреля.
Люба, казалось, ничего не заметила « , улыбаясь, махала
платочком из окна вагона. Выражение выздоравливаю­
щего так с той ночи и но покидало лица Павла, но все
приписывали его расстройство от’езду Любы. Как это
ни странно, з а всеми хлопотами Родион Павлович, ка­
залось, еще больше привязывался к брату. Что - нибудь
удастся — он тихоныкб жмет ему руку, шепча: «спаси­
бо, Павлуша»; идет ли .по какому делу — говорит: «ну,
поцелуй меня, Павел, на счастье!» Казалось, ничто не
грозило, чтобы всякие затруднения благополучно раз­
решились бы. Наконец и развод был утвержден, и наз­
начение дня свадьбы зависело всецело от Ольги Семе­
новны и Миуоова.

Родион Павлович, не снимая пальто, пошел в комнату
Павла, но его там не было. Прислуга подала Миусову
конверт.
«Родион Павлович, нет надобности говорить, насколь­
ко вы мне дороги, дороже всего на свете. И вы знаете,
что, что бы я ни делал, я думаю о пользе, о благе для
вас. Я вас никогда не новину, даже если умру. Но я
уезжаю. Не ищите меня. Вы теперь покуда устроены.
Когда вы научитесь различать з а мною того, во чье
имя я действую, опять я приду. Но к теперь я вас не
покидаю. 'Как умел, я сделал, что нужно. Мы все слабы,
чтобы яснее видна была помощь. Целую вас крепко.
Я буду знать, когда причти, поверьте. Теперь вы можете
быть счастливы и радостны. Бели вы думаете, что мое
отсутствие чего-.то вас лишит, то вы ошибаетесь. Оно
вам откроет глаза, а я всегда с .вами.

Павел».
М а й 1914 — i ю н ь 1915.

М. К У З М И Н Ъ .

Б А Б У ШК ИНА
ШКАТУЛКА.
РАЗСКАЗЫ.

ИЗ ДАШЕ М. И. СЕМЕНОВА.
ПЕТРОГРАДЪ.

Ctf

HE ТОТЪ Н И К О Л А Й ..............................................................................

5

ПОСЛЕДНЯЯ К А П Л Я ..............................................................................
ЗАБЫТЫЙ П А Р А Г Р А Ф Ъ ......................................................................

17
29

НЕРАЗЛУЧИМЫЙ М О Д Е С Т Ъ ................................................................... 43
ПОРТРЕТЪ С Ь П О С Л Ъ Д С ТВ Ш М И .................................................

63

ИСПОЛНЕННЫЙ С О В Ъ Т Ъ ..................................................................

75

БАБУШКИНА Ш К А Т У Л К А ..................................................................

«7

ДАМА ВЪ ЖЕЛТОМЪ ТЮ РБА Н А ......................................................... 105
ГО Л О Л Е Д И Ц А ..............................................................................................117
ПРОГУЛКА ВЪ С У М ЕРК А ХЪ ................................................................. 129
КОСАЯ Б Р О В Ь .............................................................................................. 143

НЕ ТОТЪ НИКОЛАЙ.

Въ одно прекрасное утро служащіе частнаго банка были
поражены двум# разными, но одинаково ошеломляющими но­
востями- ночью (м ожетъ бытъ, впрочемъ, и не ночью, такъ
какъ наканунѣ былъ праздникъ, да и кража могла быть не­
замѣтно совершена дня три передъ этимъ) банкъ былъ обо­
краденъ, а служащій Евгеній Петровичъ Калиткинъ, пожи­
лой уже « закоренѣлый холостякъ, взялъ себѣ въ пріемыши
малярнаго мальчишку Николая Бережного.
Вторая новость к а к ъ -т о даже больше заинтересовала все
банковское населеніе, нежели пропажа нѣсколькихъ тысячъ
ивъ запертаго шкапа, так ъ какъ подозрѣнія высказывались
довольно однообразныя, и вся надежда была только на по­
лицію и слѣдователя. Впрочемъ, во время лѣтней жары, мо­
ж етъ быть, и преступленіе произвело бы ббльшее впечатлѣ­
ніе, если бы не Калиткинъ со своимъ пріемышемъ. Это про­
исшествіе давало столько поводовъ к о всевозможнымъ остро­
тамъ, веселымъ догадкамъ и «разыгрыванію», что ям ъ з а ­
нимались двѣ или три недѣли, тѣмъ болѣе, ч то Евгеній Пет­
ровичъ былъ еще не въ таком ъ чинѣ, который защищалъ бы
его о т ъ товарищескаго обращенія.
Конечно, изобрѣтательностью чиновники не отличались,
и разговоръ большею частью вертѣлся насчетъ того поло­
женія, что Николай Бережной приходится настоящимъ сы­
номъ Евгенію Петровичу, и интересовались только, гдѣ онъ
его держалъ ѳти двѣнадцать пѣть, и на кого мальчикъ по­
хожъ, въ кого уродился

Дѣйствительно, кто хоть-сколько-нибудь зналъ Калиткина, не могъ не удивиться, что онъ ради, добраго дѣла или
ради хотя бы такого дѣла, которое н* приносило ему непо­
средственной выгоды, согласился выноситъ двѣ недѣли раз­
ныя словечки и насмѣшки сослуживцевъ. Не то, чтобы онъ
не былъ добрымъ человѣкомъ, но о н ъ любилъ покой и не
отличался пристрастіемъ к ъ филантропіи, особенно въ Tatкой громоздкой и продолжительной формѣ, к а к ъ брать себѣ
пріемыша, да еще двѣнадцатилѣтняго. Дѣйствительно, случай
не подвергающійся, повидимому, никакимъ правдоподобнымъ
объясненіямъ.
Мальчикъ былъ съ виду хилъ и болѣзненъ, не имѣлъ не
только ни отца, ш матери, но даже никакихъ родственни­
ковъ, казался тихим ъ, немного дикимъ и былъ грамотенъ.
Получалось такое впечатлѣніе, что онъ не удивлялся пере­
мѣнѣ въ своей судьбѣ только потому, что, вообще, ничему
н е удалялся. Но что ещ е удивительнѣе, т а к ъ это то, что
сестра Калш кина, Глафира Петровна, тож е нисколько н е бы­
ла поражена поступкомъ брата, т а к ъ что можно было по­
думать, что сослуживцы Евгенія Петровича были правы, и
что прежняго отца и сына связывалъ какой-то секретъ, ко­
торый былъ извѣстенъ и Глафирѣ. Ее ш чем у-то больше дру­
гихъ заинтересовало извѣстіе о банковской кражѣ, которое
братъ ей передалъ вскользь, какъ -то вяло и осторожно.
Глафира вспыхнула, поблѣднѣла, потомъ опятъ вспыхнула
и, наконецъ, спросила тревожно:
— Григорій Павловичъ былъ въ банкѣ?
— Ну, разумѣется, былъ. Почему бы ему и не быть.
Сестра пытливо посмотрѣла н а Евгенія Петровичаі, по­
томъ долго не сводила глазъ со стоявшаго у дверей Кольки.
— Мальчикъ и зъ т ѣ х ъ маляровъ, что работали въ домѣ,
гдѣ банкъ?
— Кажется, — неохотно отвѣтилъ Калиткинъ. Мальчикъ
осматривалъ комнату, будто говорили' не про него.

— Ты работалъ на Невскомъ? — обратилась Глафира
прямо к ъ нему.
— Да, — отвѣтилъ Николай, не останавливая блуждаю­
щ ихъ глазъ.
—I Ъсть хочешь?
— Спасибо, барыняі
Когда онъ вышелъ, Глафира быстро подошла к ъ Евге­
нію Петровичу и поцѣловала его в ъ щеку.
— Спасибо, братъ, я даже не ожидала о тъ тебя такого
великодушія.
— Да что т ы . . . фантазія, конечно, довольно дикая, но
въ сущности, желаніе обыкновенное. У «асъ пустовато, я,
вѣроятно, не ж еню сь. . . Воспитаніемъ «ногое можно сдѣ­
лать . . . Конечно, нужно было бы посовѣтоваться съ тобою,
но я думалъ, что ты будешь п ротивъ. . .
Калиткинъ завязъ въ своей рѣчи и умолкъ, но сестра
к а к ъ будто не слушала, что т о тъ говорилъ, и сказала какъ70 некстати:
—1 Тебѣ Григорій Павловичъ ничего не сказывалъ?
— Н ѣтъ. А что? онъ сдѣлалъ тебѣ предложеніе? — неумѣло пошутилъ братъ.
Глафира не обратила вниманія на шутку и со странною
настойчивостью повторила:
— Ничего не говорилъ?
— Да1, право же, нѣтъ. Эти дни я даже какъ -то мало го­
ворилъ съ нимъ.
Глафира опя'ть долго молчала. Наконецъ, яйцо ея разъ­
яснилось и, нѣжно взявъ брата з а руку, она серьезно мол­
вила:
•— Пусть такъ! Не будемъ говорить объ этомъ. Тѣмъ
болѣе я цѣню твою деликатность.
Григорій Павловичъ былъ молодымъ человѣкомъ, служив­
шимъ в ъ том ъ же банкѣ, ч то и Калиткинъ, к ъ которому
была неравнодушна Глафира. Эту ея слабость к ъ весело,му

молодому чиновнику зналъ хорош о Евгеній Петровичъ, но,
кажется, в ъ первый р азъ позволилъ себѣ намекнуть на ихъ
отношенія. По правдѣ сказать, никакихъ отношеній между
Калиткиной и Григоріемъ Павловичемъ не было. Была влюб­
ленность /едва ли не стародѣвическая) съ ея стороны и лю­
безная почтительность со стороны чиновника', который к ъ
тому же въ Глафирѣ видѣлъ сестру своего начальника. Онъ
бывалъ очень часто у Калиткиныхъ, иногда вмѣстѣ съ дѣ­
вушкой они ходили въ Троицкій или Малый театръ, повѣ­
рялъ Глафирѣ Петровнѣ свои служебныя или денежныя удачи
и затрудненія, игралъ на балалайкѣ вальсы и улыбался, опу­
ская выпуклые сѣрые глаза въ отвѣтъ на1 ея вздохи. Вотъ
и все. Романъ былъ тѣм ъ болѣе безплодный, что Глафирѣ
шелъ уж е тридцать второй годъ, и она едва ли согласилась
бы лишить брата своихъ заб о тъ и попеченій.

Ц.
Прошли недѣли двѣ. Разговоры о странномъ поступкѣ Калиткина прекратились, дѣлу о кр аж ѣ былъ данъ законный
ходъ, не приведшій покуда ни к ъ каким ъ результатамъ.
Колька привыкалъ и обживался. Было рѣшено, что з а лѣто
Глафира подготовитъ его въ ремесленное училище, а те­
перь для развлеченія, и чтобы «не болтаться», ему поручили
перекрасить кухню и коридоръ. Евгеній Петровичъ плохо
понялъ, что ему тогда говорила сестра и за что благодарила,
но объясненій по этому поводу не спрашивалъ. Иногда, слѣдя
з а пріемышемъ каким ъ-то страннымъ и безпокойнымъ взгля­
домъ, онъ перехватывалъ такой ж е тревожный и присталь­
ный взглядъ Глафіфы, устремленный тож е н а мальчика. Маль­
чикъ чувствовалъ двойной взоръ и, не зная, чего о т ъ него
хотятъ, улыбался, прерывая работу или ученье.
— Ничего, ничего, Коля! —. ободрялъ его Евгеній Петро­
вичъ, а Глафира качала 1 головой брату, будто между ними

была обоимъ извѣстная тайна. Калиткинъ эти х ъ кивковъ
даже не понималъ, и эт о его смущало,
Григорій Павловичъ куда-то пропалъ, такъ что даже Евге­
ній Петровичъ зам ѣтилъ его отсутствіе. Кажется, его дѣла
шли плоха и не со вчерашняго дня, а еще — когда он ъ чуть
не каждый день посѣщ алъ Калиткиныхъ. Въ минуты отчая­
нія онъ не р азъ говорилъ, вызывая мрачную рѣшимость на
свое веселое лицо:
— Хоть бы обокрасть кого-нибудь, т а к ъ

и то

впору!

Глафира терялась, пугалась, моргала глазами и говорила:
— Зачѣм ъ же такія слова, Григорій Павловичъ? Хорошо,
что вы мнѣ ихъ говорите, я, все равно, имъ не повѣрю, а
скаж ете постороннему человѣку, онъ Богъ зн аетъ что мо­
ж етъ о васъ подумать!
Конечно, она охотно предложила бы ему денегъ, не боясь,
что это портитъ отношенія, но у нея у самой, кромѣ рас­
ходныхъ н а каждый день, в ъ которыхъ она должна была
отдавать отч етъ брату, не было. Впрочемъ, м ож етъ быть,
Григорія Павловича безпокоили не денежныя дѣла, а чтонибудь другое, но онъ сталъ бывать все рѣже » рѣже. Уже,
когда 1 у нихъ поселился Николай, Глафира Петровна слыша­
ла, что ея другъ уѣхалъ не то наслѣдство какое-то получать,
не т о жениться. Прощаться передъ отъѣздомъ не заходилъ.
Положимъ, если о н ъ уѣзж алъ жениться, то заходит» передъ
этимъ к ъ Калита иной было бы странно, нѣсколько безце­
ремонно, хотя она и не считалась никогда его невѣстой.
Глафира Петровна сидѣла з а маленькимъ столомъ про­
тивъ Кольки, который училъ урокъ, когда въ комнату в о ­
шелъ Григорій Павловичъ. Калиткина не слышала звонка и,
т а к ъ какъ на окн ахъ о т ъ жары были спущены шторы, она
не сразу узнала гостя.
— Простите, т а к ъ темно, не сразу васъ признала, да,
по правдѣ сказать, и не ожидала, что вы заглянете.

и
Николай хотѣлъ забрать тетрадки и книжки и уйти, но
Глафира остановила его.
— Пріемышъ Евгенія Петровича? — освѣдомился гость.
— Да. Вѣдь вы еще его не видали. Богъ знаетъ, сколько
времени у насъ не были, а ту тъ произошло не мало пере­
мѣнъ, . какъ -то значительно, съ намекомъ проговорила Калиткина.
Помолчавъ, опросила:
— У васъ вѣдь тож е перемѣны: уѣзжали куда-то, не то
женились, не то наслѣдство получили, к а к ъ я слышала.
— И то, и другое! — беззаботно отвѣтилъ Григорій Па­
вловичъ.
— Поздравляю! А знаете ч т о . . . — начала хозяйка и,
почти не останавливаясь, спокойно докончила, — Григорій
Павловичъ}; Вѣдь вы — воръ!
— К акъ эт о — воръ?
— Самымъ обыкновеннымъ образомъ. Вы банкъ обо­
крали.
— Но, послушайте, Глафира Петровна! Если бы вы не
были женщиной, вы бы отвѣтили з а свои слова.
— Не волнуйтесь! Хоть я и женщина, но з а свои слова
отвѣчаю! И потомъ у меня есть живой свидѣтель.
■— Свидѣтель чего?
— Что вы — воръ.
— Интересно!
— Вогтъ — онъ, — и Глафира Петровна, не поднимаясь,
привлекла к ъ себѣ Кольку н стала гладить его по волосамъ.
Григорій Павловичъ в ъ волненіи- заходилъ по комнатѣ.
— - Онъ ребенокъ, его можно научить говорить, что угод­
но, внушить ему, наконецъ, подкупить. Вы сами — лицо з а ­
интересованное , . .
— Чѣмъ же я -заинтересована? Ужъ не вами ли?
— Не з н а ю . . . мнѣ к а за л о с ь . . . вы неоднократно вы­
сказывались . . .

— Мало ли что вамъ казалось! Я не настолько опусти­
лась, чтобы интерес оватьоя воромъ . .
— Глафира, брось! — вдругъ раздался голосъ Калиткина.
Въ темнотѣ никто не замѣтилъ, какъ Евгеній Петровичъ
вошелъ въ комнату.
— Глафира, брось! Пускай Григорій Павловичъ уходитъ,
но ты говоришь про него неправду.
— Довольно странно, согласитесь сам и . . . — бормоталъ
гость, пробираясь к ъ дверямъ.
Сестра и братъ т а к ъ долго молчали, что Колька счелъ
всю исторію конченной, и, поймавъ муху въ кулакъ, произ­
несъ:
— Мухъ сколько, страсть!
'— Пойдемъ, Глафира, въ кабинетъ! — тихо сказалъ Ка­
л и н и н ъ , беря сестру подъ локоть.

III.
Глафира слушала брата съ неподвижнымъ лицомъ, по ко­
торому никакъ нельзя было судить, какое впечатлѣніе на
нее производитъ прерывистая и спутанная иоповѣдь.
. . . — Я увѣряю тебя, ч то Григорій Павловичъ ту тъ ни
при ч е м ъ . . . даже не былъ в ъ городѣ въ эт о время. Я до­
гадываюсь, почему ты так ъ подум ала. . . ты думала, что я
знаю про твою любовь и про его преступленіе, ты думала,
что этотъ мальчикъ, Николай, могъ видѣть . . . конечно. . .
онъ и видѣлъ. . . онъ только молчитъ потому, что хитрый...
и онъ видѣлъ. . . Но Григорій Павловичъ не виновенъ, банкъ
обворовалъ я . . .
Глафира все сидѣла неподвижно.
. . . — Не волнуйся, Глафира, и не удивляйся, я, дѣйстви­
тельно, задумалъ обокрасть кассу, но фактически я не воръ,
и деньги достались не м н ѣ . . . Мнѣ онѣ были нуж ны . . . у

меня тож е была своя тайна, какъ и у т е б я . . . ты любила
Григорія Павловича, я — и гр ал ъ . . . Т утъ возможны всякія
случайности. . . я былъ совсѣмъ безъ денегъ и т а к ъ удру­
ченъ, что простѣйшіе выходы исчезли. иЗъ моей головы . . .
Ну, я и рѣшился. Я себя не оправдываю. . . случайность по­
мѣшала мнѣ, и я не знаю, кому достались, к то собралъ пло­
ды моего проступка. Никого не было, касса была открыта,
потъ лилъ съ меня ручьемъ, капая уже на вынутые банко­
вые билеты . . . Вдругъ й услышалъ пѣніе, к а к ъ маляры по­
ю тъ . . . оглядываюсь. . . мимо окна сверху опускаются, чьито ноги, потомъ туловище, голова. Останавливаются на по­
ловинѣ рамы. Бѣлятъ стѣну. Мальчишка, кажется мнѣ, за­
глядываетъ внутрь. Я поспѣшно захлопываю дверцы шка­
п а . . . улыбаю сь. . . говорю что-То врогаѣ: «Работаете? Ну,
старайся, старайся!» — и бѣгу. Не дум ай. . . не совѣсть во
мнѣ заговорила, й не знаю, что, — страхъ, что ли. Вообще,
у меня было все т а к ъ спутано в ъ душѣ, такой непріятный
киселъ, ч то я не разбиралъ, гдѣ совѣсть, гдѣ страхъ, гдѣ что.
Одно только могу сказать, что я злѣйшему врагу не поже­
лалъ Вы пережить такія 'минуты!. . Я побѣжалъ, не созна­
вая в ъ ту минуту, куда и зачѣм ъ я побѣжалъ. Вышелъ на
улицу, и к а к ъ - to прояснило. Нужно убрать мальчишку. Какъ
же? Не убивать ж е его. Нужно задобрить, приблизить, изо­
лировать. Именно э т о слово и пришло мнѣ тогда 1 въ голо­
ву — «изолировать». Остальное ты зн аеш ь . . .
Григорій
Павловичъ ни при ч е м ъ . . . его не было въ городѣ'. . . то ,
помнится, спрашивала, былъ ли онъ въ б а н к ѣ . . . я только
теперь понялъ, почему ты спрашивала . . . Я тогда отвѣчалъ,
что' онъ былъ, но я ошибся, я самъ не помнилъ, что гово­
рилъ . . . Я все бросилъ открытымъ, я не знаю, к то обо­
кралъ . . . первый, к т о заглянулъ в ъ помѣщ еніе. . . вѣроятно,
найдутъ. Меня э то страшно мучило, я радъ, ч то т ак ъ все
вышло', что мнѣ удалось тебѣ признаться. Мнѣ теперь легче.
Меня безпокоить Николай. Не создалъ ли я самъ себѣ по-

стоянной муки, постояннаго свидѣтеля? Онъ молчитъ, но
онъ видѣлъ ж е все и понялъ, онъ не глупый. . . Иногда в
его почти ненавижу, а, между тѣмъ, онъ — мальчикъ хо­
рошій, добрый и благодарный. . . привязался к ъ н а м ъ . . . Да
и я къ нему привязался. . . ненавижу, а привязался. . .
Лицо Глафиры было неподвижно во время всей рѣчи Ев­
генія Петровича, только губы слепка дергались у угловъ.
Вдругъ и зъ ея открытыхъ, уставленныхъ в ъ одну точку
глазъ выкатилась слеза, одна, другая, чаще, ч а щ е ... Глафира Петровна, не поднимаясь, сползла н а полъ и поцѣло­
вала у брата руку, все сильнѣе и сильнѣе плача.
— Глаша, успокойся, что ты, что ты? Вѣдь все кончи­
лось хорошо.
— Я отъ радости. . . благодарю тебя! Какой грузъ ты
снялъ съ моихъ плечъ! Я подозрѣвала Григорія Павловича
и тоже готова была его возненавидѣть. О нъ женился, раз­
любилъ меня, для меня умеръ, ты понимаешь, к а к ъ важно,
чтобы память ушедшаго о тъ насъ человѣка осталась неза­
пятнанной, чтобы въ сердцѣ можно было его любить, какъ
и преж де!. . Благодарю тебя!
Кажется, никогда еще б ратъ и сестра не чувствовали
себя такими близкими другъ другу, никогда т а к ъ полно не
открывались ихъ сердца, никогда так ъ долго и т а к ъ душевно
они не говорили. Кэлиткинъ дайке не поднялъ сестру съ по­
ла, так ъ она и осталась сидѣть у его ногъ, рука въ его рукѣ,
выплаканная, растроганная и счастливая.
— Ну, а насчетъ Николая к а к ъ ж е? Все-таки странно,
что онъ молчитъ.
— Странно. А т о его не спрашивалъ?
— Н ѣтъ. К акъ ж е спрашивать? Неудобно.
Призванный мальчикъ простодушно, но подробно разска­
зал ъ весь день, когда въ первый р азъ съ нимъ заговорилъ
Калиткинъ, опять ничего не упоминая о конторѣ.
Вдругъ лицо Глафиры выразило удивленіе, почти радость.

к

Она быстро стала опрашивать, сухо и торопливо то Николая,
т о брата:
— Сколько васъ всѣхъ работало?
— Четверо: два маляра, два> мальчика.
— А другого мальчика ка к ъ звали?
•—1 Т ож е Николаемъ. Я — Колька, а то тъ — Николашка.
— Ты откуда красилъ домъ, съ улицы или со двора?
— Съ улицы.
— Со двора не красилъ?
— Нѣтъ, там ъ Николашка красилъ.
■
— Куда, брать, выходили окна кассы?
— 'Во дворъ, во дворъ! — растерянно отвѣчалъ Евгеній
Петровичъ, все уже понявшій.
— Зачѣмъ же я тогда его взялъ к ъ себѣ? — восклик­
нулъ Калиткинъ, оставшись опять вдвоемъ съ сестрой.
Значитъ, это былъ не онъ!
Глафира улыбнулась.
— Не все ли равно? Для тебя онъ, это тъ Николай, сви­
дѣтель твоей слабости; онъ ж е случайно, мимо своей воли,
помѣшалъ тебѣ, удержалъ тебя о т ъ нехорошаго поступка;
онъ ж е вернулъ мнѣ вѣру въ человѣка, котораго я любила.
Не бѣда, что э то ■
— не то т ъ Николай, для насъ — онъ какъ
р азъ тотъ, который намъ нуженъ, свидѣтель нашихъ слабо­
стей и нашей дружбы!

ПОСЛѢДНЯЯ КАПЛЯ.

Степанъ Яковлевичъ Суховодовъ необычайно любилъ по­
рядокъ Это была, скорѣе, даже не сознательная любовь, а
органическое свойство, преодолѣть которое почти невоз­
можно, да и нѣтъ никакой надобности. Казалось, Сухово­
довъ серьезно заболѣлъ бы, если бы ему однажды пришлось
позавтракать въ четыре часа вмѣсто половины второго, — во
всякомъ случаѣ, такое перемѣщеніе было бы для него собы­
тіемъ, о которомъ можно говорить недѣли двѣ. Все въ квар­
тиръ, а тѣм ъ болѣе
на письменномъ столѣ Суховодзаа
должно было оставаться безъ измѣненій. Даже такія пере­
мѣны в ъ жизни, к а к ъ женитьба или рожденіе дочери Н а­
таши, встрѣчались Степаномъ Яковлевичемъ съ нѣкоторымъ
досадливымъ удивленіемъ. Единственно, что его не приво­
дило въ смущеніе, э т о повышеніе по службѣ, которое онъ
считалъ таким ъ ж е естественнымъ и незамѣтнымъ, какъ
ростъ или переходъ и зъ одного возраста въ другой. Смѣ­
щенія съ должности даже его враговъ,.не по случаю смерти
и б езъ повышенія, Степану Яковлевичу казалось ни съ чѣмъ
не сообразными, чудовищными, оскорбительными. Онъ (ста­
рался объ этомъ не думать, а пострадавшихъ считалъ умер­
шими. Суховодовъ не любилъ, когда и у него мѣнялись слу­
жащіе, но не потому, чтобы отличался какой-нибудь тамъ
особенной привязчивостью къ людямъ. Увидитъ новое лицо,
поморщится, потомъ справится, куда дѣвался предшествен­
никъ, узнаетъ, что то тъ соотвѣтственно повысился, и успо­
коится, и новое лицо не то, что сдѣлается привычнымъ, а

перестанетъ для него существовать.
Землетрясеній,
къ
счастью, въ Петроградѣ не бываетъ, но к ъ случавшимся з а ­
тменіямъ, наводненіямъ, особенно сильнымъ грозамъ и про­
чимъ атмосферическимъ эксцентричностямъ Степанъ Яко­
влевичъ относился весьма отрицательно и обыкновенно сей­
часъ же укладывался спать.
Пріемъ для самоуспокоенія у него былъ выработанъ до­
вольно незамысловатый, но вѣрный: онъ просто-напросто
отрицалъ1, не признавалъ тѣ явленія, которыя, по его мнѣ­
нію, нарушали правильное теченіе событій. Но всего невоз­
можно отрицать, нѣкоторыя наглядныя очевидности устоятъ
передъ самымъ ярымъ отрицателемъ. Тогда Степанъ Яко­
влевичъ находилъ ихъ не характерными и не заслуживаю­
щими, вниманія. И здѣсь онъ часто ошибался, н о ни за что
не признался бы в ъ этомъ, готовый все принести въ жертву
своей страсти, даже столь уважаемый имъ здравый смыслъ.
Онъ отлично могъ бы измѣнить извѣстную латинскую по­
говорку такимъ образомъ: «пусть погибаетъ міръ и спра>ведтивость, да живетъ порядокъ!» Хотя какой ж е уж ъ по­
рядокъ безъ справедливости.
К ъ пятидесяти годамъ Суховодовъ достаточно зам ате­
рѣлъ въ этой своей причудѣ, к а к ъ вдругъ. . . Но начнемъ
по порядку.
II.
Замѣтимъ раньше, что у Суховодова, кром ѣ дочери На­
таши, былъ и сынъ. Сережа, находившійся, к а к ъ и многіе
молодые люди его возраста, въ дѣйствующей арміи.
Степанъ Яковлевичъ съ нѣкотораго времени избѣгалъ
обѣдать дома, предпочитая рестораны или такіе дома, гдѣ
меньше чувствовался недостатокъ то той, то другой про­
визіи. Завтракалъ ж е всегда с ъ семействомъ. Н а это тъ разъ
Сухоэодовъ вышелъ и зъ кабинета въ болѣе веселомъ рас­
положеніи духа, повидимому, нежели обыкновенно. Казалось

даже, что онъ напѣвалъ. Степанъ Яковлевичъ никогда этимъ
не занимался, не имѣя ни голоса, ни слуха, да и теперь онъ»
конечно, ничего не напѣвалъ, но выраженіе лица было такое
легкомысленное и довольно мечтательно, ка к ъ у человѣка,
который гуляетъ б езъ особеннаго дѣла и пріятно мурлыка­
етъ несложный мочивъ, иногда тутъ ж е съимправиэироваикый.
Марья Васильевна Суховодова, ждавшая уже за накры­
тымъ столомъ, съ удивленіемъ посмотрѣла на мужа; по­
здоровалась и медлила снимать серебряную крышку съ блю­
да, н а которомъ былъ всего только маседуанъ и зъ моркови
и рѣпы. Но, очевидно, С тепанъ Яковлевичъ былъ совсѣмъ
въ необычномъ настроеніи, потому ч то даже не обратилъ
вниманія на скудный завтракъ и только, очистивъ тарелку,
сказалъ:
— ' Видъ у васъ, Марія Васильевна, убійственный! Не гнаю,
к а к ъ вы его дѣлаете и для чего это нужно!
У г-жи Суховодовой, дѣйствительно, былъ довольно жал­
кій, скорбный видъ, будто она все время шептала: «Боже
мой! Боже мой!» и призывала небо въ свидѣтели своихъ не­
счастій. При словахъ мужа он а поперхнулась и приняла еще
болѣе угнетенный видъ.
— Я не знаю, Степанъ Яковлевичъ, вамъ показалось. . .
у меня, кажется, никакого вида н ѣ т ъ . . . никакого особен­
наго! . .
— М ажетъ быть, оно и не особенно, ваше выраженіе,
но явно демонстративно, » я не вижу ни повода, ни ц ѣ л и . . .
Марьѣ Васильевнѣ извѣстны такія начала, и она со стра­
хомъ и скукой ждала разсужденій мужа, что ничего осо­
беннаго н е происходитъ, что нельзя людямъ мѣшать рабо­
тать, что выставляемая слишкомъ на видь эмоціональность
дѣйствуетъ ему на нервы и т. д. Противъ ожиданія, Сте­
панъ Яковлевичъ ничего подобнаго не сказалъ, а тотчасъ

перевелъ разговоръ .на другую тему, замѣтивъ довольно бла­
годушно:
—■Вчера обѣдалъ у Дмитрія Андреевича, у ХрѢновскаго,
и удивительно. . .
—' Да? — обязательно спросила жена, довольная, что
разговоръ какъ-то минуетъ ея.
— Да, удивительно, к а к ъ люди умѣютъ сохранить свое
достоинство и привычки. Все по старому, к а к ъ было въ про­
шломъ году, к а к ъ было десять лѣтъ назадъ: тотъ же Барзакъ, тотъ ж е старый швейцарскій с ы р ъ . . . говорятъ, те­
перь у Кузнецова его держ атъ только для г. Д. Т акъ и на­
зывается «сыръ г-на Д.». Знаете, съ такой толстой корич­
неватой корочкой. Т о тъ ж е Василій служитъ, лѣто Дмит­
рій Андреевичъ провелъ у себя въ Тульской губерніи. Регу­
лярно посѣщаетъ свой абонементъ. Не будь газетъ, можно
было бы подумалъ, что теперь 1909, 1899 годъ. Я, положи­
тельно, отдыхалъ душой] И вѣдь Дмитрій Андреевичъ вовсе
не обладаетъ особеннымъ состояніемъ, а просто у него есть
присутствіе духа и настоящ ая храбрость имѣть свое мнѣніе.
Это у нихъ въ роду. Сестра Дмитрія Андреевича, Marie, Ма­
рія Андреевна, m ais c ’est un esprit fort! это — необыкновен­
ная умница. Онъ разсказы валъ про нее забавныя вещи. У
нея всегда petit m ot pour rire, теперь эт о уже выводится. На­
примѣръ, она говоритъ, что теперь развелась масса соціаль­
ныхъ положеній,
которы хъ прежде не имѣли понятія: вто­
роразрядники, тартюфы и т. п. Тартюфами она называетъ
пьяницъ. Понимаете, ханж а, ханжистъ,— Тартю фъ, по моему,
очень мило. Она увѣряетъ, ч то теперь н ѣ ть военнаго зва­
нія, всѣ — военные. И правда: прежде видишь человѣка въ
формѣ и ожидаешь извѣстныхъ военныхъ понятій, міровоз­
зрѣній, к а к ъ говорится, складки, или к о сто чк и . . . да вотъ
именно, военной косточки, а теперь человѣкъ въ хаки, а,
н а самомъ дѣлѣ, онъ оказывается помощникомъ присяжнаго

о

повѣреннаго пли еще хуже. К а к ъ это? . .

прапорщ ики. . .

Еще есть русская пословица. . . пѣтухъ не ку р и ц а. . . нѣть,
курица не птица. О, elle est fameuse, chère Марья Андреев­
на 1 Если есть семь такихъ, к а к ъ она, можно спать спокой­
но! . .
— Пустая баба — эта ваша Марья Андреевнаі — раз­
далось за спиной Степана Яковлевича.
В ъ комнату вошла молодая дѣвушка в ъ темномъ платьѣ,
бѣлыхъ рукавчикахъ, проста, нѣсколько старомодно приче­
санная. Слегка выдающаяся челюсть, придававшая ея лицу
чуть-чуть лошадиный фасонъ, указывала на ея близкое род­
ство съ Сух оводовымъ. Степанъ Яковлевичъ строго поднялъ
глаза, но видя, что дочь почти улыбается, спросилъ только:
— Почему это ты так ъ рѣшила?
— Потому что я слышала, что ты разсказывалъ, нахожу,
вообще, всѣ эти шуточки довольно плоскими, а въ настоя­
щее время и совсѣмъ неумѣстными.
— Ч то эт о за «настоящее время»?
— Настоящее время? а вотъ, въ которое мы живемъ:
сегодня, вчера, завтра.
— Чѣмъ ж е оно так ъ отличается отъ всякаго времени?
Наташ а помолчала, потомъ замѣтила:
—«Если ты самъ этого не понимаешь, я затрудняось
тебѣ объяснитъ.
— Острый умъ, какъ и искусство, ка к ъ дѣловыя способ­
ности не имѣютъ времени. И лотомъ, знаешь: «смѣяться
не грѣшно надъ тѣмъ, что каж ется смѣшно».
— Ужъ очень ты смѣшливъ.
— А ты слишкомъ серьезна, Впрочемъ, это и понятно.
Когда ж е и быть разочарованнымъ, к а к ъ не въ восемнадцать
лѣтъ? В ъ моемъ возрастѣ это было бы комично.
•— Я вовсе не разочарована. Серьезна, мож етъ быть.
Степанъ Яковлевичъ вдругъ вспылилъ:
— Вы удивляетесь, что я не обѣдаю дома, но ваши по-

хоромныя мины меня лишаютъ аппетита. Какое бы тамъ
время ни было, человѣкъ имѣетъ право ѣсть!
Наташа разсмѣялась.
— К то же тебя лишаетъ этого права? Потомъ, насколь­
к о я помню, ни мама, ни я не выражали тебѢ неудоволь­
ствія з а то, что ты обѣдаешь въ городѣ. Ты обѣдаешь, гдѣ
хочешь, а мы имѣемъ видъ, какой имѣемъ. В отъ и все. Все
очень просто.
— Не так ъ просто, ка к ъ вы думаете, Наталья Степа­
новна.
— Ну, ты просто придираешься, и я иду к ъ себѣ въ
комнату. О тъ Сережи н ѣ тъ писемъ? — обратилась она к ъ
матери.
Марья Васильевна заморгала и затрясла головой отри­
цательно.
Наташа вышла, а Суховодовъ, чтобы поправить себѣ на­
строеніе, началъ снова' вопоминать словечки Хрѣновской
сестры, о т ъ чего у Марьи Васильевны дѣлался все болѣе
скорбный и угнетенный видъ, и все больше казалось, что
с и з ш епчетъ беззвучно: «Боже мой! Боже мой!» и призы­
ваетъ небо въ свидѣтели своего несчастья.

Ш.
Через> нѣсколько дней Наташа', войдя въ комнату ма­
тери, застала Марью Васильевну в ъ слезахъ съ разверну­
тымъ письмомъ на колѣняхъ.
— Мама, что случилось что нибудь съ Сережей?
Марья Васильевна еще сильнѣе заплакала и затрясла го­
ловой,
Наконецъ, произнесла слова, которыя, казалось, посто­
янно беззвучно ш ептала: «Боже мой, Боже мой!» — и под­
няла глаза к ъ небу.

Наташа не спрашивала больше, взяла письмо съ колѣнъ
матери и, нахмурясь, стала читать.
Въ двери тихонько постучались, ещ е разъ . Не получая
отвѣта, горничная и зъ -за двери доложила:
— Барыня, куш ать подано.
— Хорошо, — отвѣтила дочь и дѣловито добавила, о б ­
ращаясь к ъ матери:
— Нужно узнать въ ш табѣ хорошенько, но, конечно,
надежды мало. Бѣдный Сережа!
— Боже мой, Боже мой.! — повторила Марья Василь­
евна, — я ли не молилась, я ли не плакала?
— Не надо, мама, ропталъ! Подумай, сколько семей те­
перь въ такомъ же положеніи.
— Но почему именно онъ, именно онъ, мой Сережа?
Наташа молча ждала, покуда плакала мать, потамъ спро­
сила:
— Отецъ знаетъ?
— Н ѣтъ, что ты, Наташенька! Не знаю, к а к ъ ему и ска­
зать.
— Придется сказать. Потомъ, я не думаю, чтобы папу
очень разстроило э т о извѣстіе; онъ вѣдь человѣкъ очень
сдержанный.
— Но у него есть сердце, у него есть сердце. Ты к ъ
нему несправедлива, Наташа.
— Дай Богъ. Нужно завтракать идти, Поля стучала.
— К акъ, сейчасъ? . . Ну, погоди. . . Поля не стучала.
I— Нѣтъ, мама, она стучала.
— Развѣ? Ну, знаеш ь что, Наташенька, я к ъ завтраку
не выйду. Я совсѣмъ не хочу ѣстъ. А т ы . . . как ъ нибудь
предупреди Степана Яковлевича. Ты это сумѣешь сдѣлать
деликатно, ты у м н ая. . .
— Хорошо. М ожетъ быть, вамъ сюда прислать завтракъ,
если вамъ не хочется выходить?
— Право, не стоитъ, у меня совсѣмъ нѣтъ аппетита.

— Я велю прислать. Папа правъ: какое бы ером» ни
было, ѣсть все-таки нужно. Не огорчайтесь, мама., я увѣре­
на, что Сережа умеръ хорошо, бодро и доблестно. Думайте
объ этомъ. А теперь я пойду.
— Иди, дитя, Христосъ съ тобою!
И Марья Васильевна мелко закрестила все нахмуренную
дочь.
Суховодова о т ъ огорченья ли, отъ волненія ж , к а к ъ про­
изойдетъ объясненіе Степана Яковлевича с ъ Наташей, сей­
часъ ж е легла на широкую деревянную кровать и даже з а ­
крылась одѣяломъ. О тъ завтрака, дѣйствительно, она отка­
залась и все прислушивалась к ъ голосамъ в ъ столовой. Смут­
но доносился говоръ и легкій стукъ посуды, но отдѣльныхъ
славъ или даже интонацій нельзя было 'разобрать. Наконецъ,
все смолкло, и послышались шаги по коридору. Марья Ва­
сильевна натянула одѣяло н а голову. Въ комнату, постучали
и вошли Суховодовъ и Наташа. Лицо Степана Яковлевича
было почтительно соболѣзнующимъ, будто онъ дѣлалъ ви­
зи тъ постороннему человѣку, понесшему потерю. Подойдя
к ъ кровати, онъ взялъ Марью Васильевну за руку и долго
стоялъ молча. Наконецъ, произнесъ:
— Вы сами не расхворайтесь, Марья Васильевна, это
будетъ уж е совсѣмъ не порядокъ. Сережа у насъ взятъ, да
вы еще заболѣете, что ж е э т о будетъ? А съ этой суффражистаой (онъ кивнулъ на Наташу) мнѣ не ужиться.
— Боже мой, Боже мой) — завздыхала лежавшая, •—
бѣдный мой мальчикъ)
— Да, очень горестная утрата и неожиданная. Но онъ
могъ и здѣсь захворать тифомъ, дифтеритомъ. Э то такая
случайность, такая лотерея. Намедни мнѣ говорила» Марья
Андреевна'. . .
Суховодовъ готовъ былъ разсказать какой-то подходя­
щій к ъ случаю печальный анекдотъ, но жена т а к ъ умоляюще

взглянула на него, что онъ только поцѣловалъ ей руку и
вышелъ.
Н аташ а быстро подошла к ъ матери и заш ептала въ не­
годованіи:
— Что нужно, что ещ е нужно, чтобы вывести этого че­
ловѣка и з ъ его тупого покоя, если смерть сына на него ни­
к а к ъ не дѣйствуетъ?
Марья Васильевна кратко замѣтила:
— У него есть сердце, повѣрь, и чувства есть, только
к ъ нимъ нужно найти дорогу.

IV.
Наконецъ, дорога к ъ чувствамъ Степана Яковлевича, ка­
жется., была найдена. Это случилось само собою, силою
внѣшнихъ обстоятельствъ. С ъ утра таинственныя и не су­
лящія ничего добраго вѣсти принесла горничная, сообщивъ,
что баринъ ушли, не пивши чая. Женщины с ъ тревогой ожи­
дали возвращенія Суховодова. Наконецъ, онъ вернулся, хлоп­
нулъ дверью, прямо прошелъ в ъ кабинетъ и черезъ минуту
показался в ъ столовой. Марья Васильевна, при одномъ взгля­
дѣ на появившагося мужа, едва не лишилась чувствъ и даже
позабыла прошептать свои коронныя —« «Боже мой, Бооке
мой!» Степанъ Яковлевичъ ш елъ порывисто, глаза блестѣли,
к а к ъ начищенныя оловянныя пуговицы, въ одной рукѣ онъ
несъ разломанную булку, въ ф у г о й вазочку съ желтымъ
сахарнымъ пескомъ. Помѣстивъ оба предмета на столъ, онъ
нѣкоторое время молчалъ. Ж ена прошептала въ простран­
ство:
— В отъ о н а . . . послѣдняя капля!
М ужъ с ъ необъяснимой яростью подхватилъ:
— Да, послѣдняя капля! Въ ка к о е время мы живемъ,
если я долженъ питаться сѣрой булкой и желтымъ саха­
ромъ. Р азвѣ это булка? это — навозъ, а не булка! Я былъ

слѣпъ, теперь все вижу и себя покажу. Ты права, Наталья,
наш е время — особенное. Я . . . я испытываю нѣчто подоб­
ное только, когда полотеры -приходятъ въ мой кабинетъ!
Т ак ъ жить нельзя! Пресѣчь, прекратитъ, воспретить! Я го­
товъ н а что угодно, но нужно, чтобы мнѣ дали дышать. Вы
меня еще не знаете. Я не могу быть спокоенъ, когда весь
міръ верхъ дномъ. Бѣгу к ъ Марьѣ Андреевнѣ. Гдѣ э т а ужас­
ная булка? Забираю, чтобъ показать, чѣмъ я долженъ пи­
таться. Это — стачка, конечно! Будто во всемъ городѣ хо­
зяйничаютъ полотеры! Н о т а к ъ не будетъ, надо ж е жить!
Выходъ его былъ т а к ъ ж е неожиданъ, к а к ъ и появле­
ніе. Забравъ булку в ъ карманъ визитки, дѣлая пряімые, но
безпорядочные жесты, онъ вышелъ, не прощаясь, но не пе­
реставая говорить, при чемъ и зъ передней уж е доносилось:
— Полотеры. . . прекратить . . . питаться!
Мать и дочь молча переглянулись.
— Мама, онъ не сошелъ съ ума?
— Нѣтъ. Это послѣдняя капля. Наконецъ, онгь реаги­
руетъ.
— Ну, знаешь, лучше бы и не реагировалъ. Э то смѣш­
но, жалко и оскорбительно. Весь смыслъ папиной жизни
быть хорошей машиной. А когда машина оказывается съ
чувствами и фантазіей, — получается что-то невѣроятное.

ЗАБЫТЫЙ ПАРАГРАФ!.

Два глаза, носъ между ними, подъ нимъ рогь, две руки,
две ноги — делаютъ ли одного человека похожимъ на дру­
гого? Можетъ быть, одинаковые ишедалы усиливаготъ
сходство’ Или то, что оба человека асивуть въ одномъ и
точъ же городе’ Локтева звали Николаемъ Ивановичемъ, а
фалишя Николая Семеновича была Ламдьшгавъ; оба жили въ
Петрограде, — первый быль вьгоокшъ молодьгмъ человекомъ,
изъ, такъ назьшаемыхъ, «красивыхъ мужчмнъ», второго по
фигуре, особенно, со спины, можно было принять за че­
тырнадцатилетияго подростка, такъ онъ былъ малъ и тонокъ; лицо у него было кругленькое, носъ защипкой, рыж!е усы торчали стрелками, и вообще нельзя его было на­
звать красивым ь Ландышевъ былъ робакъ, чувствителенъ
и влюбчивъ; Локтевъ же отличался самонадеянностью, беэсердеч!емъ и некоторою грубостью. И, тЬмъ не менее, Ни­
колая Ивановича было трудно отличить отъ Николая Семе­
новича, такъ одинаково они мысдили, говорили и поступали,
эти два, столь не noxowie съ виду и по характеру, челове­
ка. Дело въ томъ, что будучи со школьной скамьи товарищемъ Локтева, Николай Семеновичъ привыкъ относиться съ
обажашемъ къ красивому и удачливому Николаю Иванови­
чу и перенимать все его взгляды и привычки, думая, что они
къ нему будутъ такъ же блистательно подходить, какъ къ
предмету его поклонешя. Сначала это выражалось, что Ко­
ноша (это — Ландышевъ) училъ те уроки, которые училъ
Коля (Локтевъ), и пренебрегалъ теми, которыми тотъ пре-

небрегалъ, увлекался теми же видами спорта и носилъ бо­
тинки съ высочайшими каблуками, наружными и внутренни­
ми, чтобы хоть на полвершка догнать въ росте свой, идеалъ. Любилъ тЬ же лакомства, такъ же причесывался, такъ
■ же подергивалъ правымъ плечомъ и хоть и не ухаживалъ
за) теми же барышнями, за которыми ухаживалъ Коля, но
выбиралъ ихъ блиэкихъ подругь, чемъ-нибудь похожихъ на
«Локтевойую», а, главное, въ манере, методе ухаживанья
слепо слЬдовалъ своему образцу. Какъ это ни странно, Локтевъ, видемшй все это, не иаходилъ удивителыньгмъ такое
подражан1е и даже какъ будто не замЪчалъ его. Положимъ,
Николай Ивановичъ былъ, действительно, замечательно удач­
ливый молодой человекъ: все ему .удавалось, все его люби­
ли, со всеми онъ бьглъ въ отличныхъ отаошежяхъ, ■— такъ
что невольно являлось желан!е быть похожимъ на него. Можегъ быть, только Ландышевъ ошибался, приписывая удачи
Локтева какнмъ-то его качестваиъ и манере думать и дер­
жаться, а' не простой удачливости, прюбрести которую до­
вольно трудно. Но, главнымъ образомъ, Коноша удивлялся
и завидоеалъ Колиному уменью вести романы, быстро ихъ
развивать и находчиво вснвремя прекращать. Въ своихъ
собственныхъ онъ всегда: какъ-то застреиалъ, и постоянно
признажя, иоторыя онъ делалъ своему другу, были, вместе
съ темъ, и уроками труднаго и высокаго искусства'.
И.
У обонхъ друзей возлюбленный носили имя Марит: Марья
Петровна Вихорева — у Коли, и Марья Львовна Слатина —
у Кокоши. Можеть быть, не будь Слатина! Марьей, и не
будь Локтевъ влюблень въ Марью Петровну, Ландышеву и
въ голову не пришло бы обратить внимаже на скромную съ
виду блондинку, жену какого-то банковскаго чиновника.
Обе дамы были замужними, что, конечно, усиливало ко-

мильфотность и романичность романовъ съ ними. Съ барыш­
ней же какой романъ, и чемъ онъ можетъ кончиться? Въ
лучшемъ случай, «ели барышня порядочная, то законными
бракомъ, а> непорядочная девушка. — это что-то до такой
степени неестественное и чудовищное, что сразу весь рачантизмъ пропадаеть. Романъ съ дамой, нисколько не вредя
ея реиутацш, имЪетъ въ себе настоящую романическую пре­
лесть. Оба романа были въ самомъ начале, особенно, у Кокоши, но и у Коли ничего решительно еще не происходило,
по крайней мере, судя по раэсказамъ, въ которыкъ едва
ли онъ что-нибудь утаивали отъ своего друга1. Но сегодня,
повидимому, что-то случилось, судя по тому, какъ быстро
во'шелъ Локтевъ въ небольшую комнату Ландышей, не
снимая пальто, сейчасъ же сели на кушетку и, не здоро­
ваясь, смотрели на' хозяина, улыбаясь и хлопая снятой (та­
кой разглаженной, что трудно было ее принять за надеван­
ную) перчаткой по коленке. Николай Семеновичи тоже «мол­
чали и пристально смотрели на гостя, словно изучая, какъ
веф тъ себя настояние молодые люди въ решительные и
счастливые дни. — и почему-то ему казалось, что весь игикъ
•и очарованье Локтева (вотъ въ данную минуту) заключается
въ новенькой перчатке и въ точи, какъ они хлогаетъ себя
ею по полооатымъ' коленками. Накснецъ, Коля возгласили:
— Можеип» меня поздравить!
Кокоша издали неопределенный и радостный звуки.
— Мари — моя! — продолжали Коля, снимая перчатку
и съ левой руки.
— Сегодня. . . Это было головокружительно.
Николай Семеновичи ухватился за' край стола, чтобы
не упасть, до такой степени на него нахлынула радость, гор­
дость, зависть, сознан« собсгееннаго ничтожества, твердая
решимость быть, какъ Коля («будемъ, какъ солнце») и раз­
ный друпя бурныя и противоречивыя чувства.
Коля уже сняли пальто, не переставая улыбаться, ока-

зался 8ъ визита Ъ и синемъ галстухЪ и, пересЪзъ ближе къ
хозяину, началъ сомнабулически:
— Она была въ бЪломъ платъЪ и стояла у окна. Услышавъ, вероятно, мои нервные шаги, она обернулась такъ
быстро, что не успела прогнать со своего лица выражешя
восгорженнато удивлеН1я. Я моментально остановился, Мари
сейчасъ же приняла свое обычное привйтливо-наючйшливое
выражение. (Ты знаешь, какъ нестерпимо видеть въ любиМомъ существ^ притворство, маску! И потомъ, холодная лю­
безность меня совершенно обезоруживаетъ). Но то первое
выражение не ускользнуло отъ моего напряженнаго, влюбленнаго внимашя.
Коноша даже раскрыли ротъ, восхищенный Колкнкмъ
кра'снор%ч1емъ. Нужно сознаться, что тоть сохранили такую
серьезность, говорилъ съ такими паео'сомъ. съ такими же­
стами, были такъ, если хотите, красивъ со своими матовыми
лицоми, черными усами и большими глазами, что не только
Ландышеву моги показаться идеальными героемъ любовнаго
свЬтскаго романа, «графомъ» или «маркизомъ».
— Я ступили шаги и произнеси: «Мари!» Она опустила
глаза. Я продолжалъ: «Не притворяйтесь, я вииЬлъ ваше
настоящее лицо минуту тому назади. Вы меня любите! СомнЪтя быть не можетъ. Напрасно вы стали бы отпираться!
Теперь я знаю наверное, что вы меня любите!» Я сказали
»то очень проникновенно, фиксируя ее своимъ взглядомъ.
Она хотела было улыбнуться, но ясно было видно, что еще
минута — и она затрепещетъ. Наконецъ, она овладела со­
бой и сказала: «Не говорите такъ громко, васъ могутъ услы­
хать». Очевидно, это было не болЪе, какъ уловка, потому
что, вопервыхъ, я говорилъ воВсе не такъ громко, во-вторызсъ, дома никого не было, кроМЪ глухой бабушки 'ея му­
жа. Я подошелъ къ Мари, взялъ ее за руку и долго смотрйлъ молча. На всяк!й равнодушный взглядъ лицо ея ничего
не выражало, кромЪ некоторой досады, но я чувствовалъ,

что внутри идетъ борьба. Я наклонился и поцеловали ни­
сколько разъ ея руку, быстро вышелъ, ничего не говоря.
Такге уходы, несмотря на некоторую банальность npiewa,
всегда производить неотразимое впечатлен« на женщини.
Я не ошибся и теперь: вечеромъ я полумиль записку, где
она назначала мне свиданье. Я тебе говорю — это было го­
ловокружительно . . .
Николай Ивановичи умолкъ, тогда хозяинъ какими-то
пересохшими голосомъ спросили только:
— Когда?
— Третьяго дня. Но я и вчера ее видели, прост« таки,
быль, какъ добрый знакомый.
— НЪти, когда все было?
— Третьяго дня. Что жи, ты не понимаешь?
— Ви которомъ часу говорилъ?
•— Ахи, это! Не помню. Около четырехъ, кажется. По­
чему это тебя таки интересуеть?
Но Николай Семеновичи ничего не ответили, они вы­
нули записную книжку и стали въ нее что-то заносить.
Суля по времени, они записали туда не только часъ, кото­
рый «го таки интересовали, но и много еще чего-то.
III.
Марья Львовна Сталина была низенькой блондинкой,
довольно полной и кудлатой. Особенно это было заметно
теперь, когда она' стояла у окна. На улице еще было свет­
ло, и оишуэтъ Марьи Львовны плотно, но не слишкомъ чер­
но темнели мохнатыми контурами. Слатиньг жили въ яалекихъ ротахъ Измайловекаго полка, таки что едва ли что
интересное на безлюдной улице могло привлечь вниман!е
Марьи Львовны. Но не заметно было, чтобы она и поджи­
дала кого-нибудь, она, повидимому, случайно стояла, маши­
нально налраея свой взоръ на городской пейзажи. Как!е-то

неровно топочуцре шаги заставили ее обернуться. На по­
рог^ стоялъ Ландышевъ въ новенькихъ лерчаткахъ, страш­
но тараща уставленные въ одну тоМку (именно, на Марью
Львовну) глаза. Лицо у Слатиной было незначительно и за­
мечательно добродушно. Кроме того, она любила1 говорить
и совсймъ не умела выдерживать паузь'. Потому, видя гостя
молчащимъ и въ какомъ-то необычайномъ состоянии, она
быстро воскликнула:
— Входите, входите, Николай Семеновичъ, я слышала,
кто-то идетъ, но не думала, что это вы-. Какъ это вы про­
шли безъ звонка? На улице тепло, кажется? Я еще сегодня
не выходила.
Марья Львовна начала очень бойко и любезно, но
видя, что Ландышевъ все .молчигь и только таращить гла­
за, смутилась, какъ бы испугалась и, понижая тонъ, кон­
чила растерянно и жалобно. Хотела было подойти къ нему,
повдорсв'аться попросту, но странный вииъ посетителя удержа'.ть ее. Секунду она подумала даже, не сумеречный ли это
лриэракъ, какъ вдругъ Николай Семеновичъ сделать шагъ
впере'дъ и заговорилъ хриплымъ голосомъ: «Мари».
Марья Львовна охнула, колыхнулась и снова1 застыла.
Ландышевъ, между тймъ, продолжать, словно вспоминая за­
тверженную роль:
— Не притворяйтесь. Я видйлъ ваше настоящее лицо
м!Я1уту тому назадъ.
— Не надо, не надо, — зашептала Марья Львовна и
даже попробовала зймахать ручкою, но тотъ продолжать не­
укоснительно:
— Вы меня любите! СомнЪжя быть не можетъ: напрас­
но вы стали бы отпираться.
Онъ остановился, выташи1лъ быстро изъ кармана запис­
ную книжку, поомотрелъ на нее, опять спрятать и продол­
жать', не меняя тона:
— Теперь я знаю наверное, что вы меня любите!

а?
Марья Львовна опустилась на ближайший студъ и со
страхомъ продолжала смотреть на Ландышева, словно ожи­
дая, что же будегь дальше. Но тотъ стоялъ, уже молча,
будто вспоминая, что ему слЪдуетъ делать. Постепенно
страхъ исчезали съ лица Слатиной и сменялся улыбкой, все
более и более добродушной и веселой.
Ну? — тихо сказала она, почти разсмЬявшись. Ка­
залось, это краткое слово вернуло всю память Ландышеву;
онъ нахмурился, шатнулъ разъ, шагнулъ два, какъ трагиче­
ское актеры, лодошелъ къ Марье Львовне и, наклонившись,
долго не отнимали губъ оть ея толстенькой руки. Она не
пыталась высвободить своей руки, только все явственнее
смеялась, говоря тихенько между смЪхомъ:
— Ну, ну, Николай Семеновичи, довольно!.. ну до­
вольно. Ну, что это такое? я прошу васъ, перестаньте ду­
рачиться! . .
Но молодой человЪкъ долго не поднимали головы. Наканецъ, молча отладь оть руки, взглянулъ убшетвенно ис­
подлобья на сидевшую, сделали широюй неопределенный
жесть, круто повернулся и вышелъ испанцемъ изъ комнаты,
хлопнувъ дверью.
Онъ быль доволенъ самъ собою и почти не сомневался,
что результатъ только что равыгранной сцены будетъ та­
кой же, какъ у Коли Локтева. Онъ до вечера ходилъ по
комнате, ероша волосы, теребя усы и прислушиваясь къ звон­
ку. Наконецъ, лоследжй раздался. Николай Семеновичи
ветромъ влеггелъ въ переднюю, не дожидаясь, пока девуижа
откроетъ двери. Да, посыльный, письмо оть Мари! Разве
могло быть иначе, этотъ Коля прямо гежаленъ!
— Дорогой Николай Семеновичъ! Вы, конечно, были
сегодня въ очень хорошемъ расположен™ духа и шутили,
дурачились. Но, знаете, ваша шутка несколько встревожила
меня и произвела самое непршное впечатлеше. Сначала я
очень смеялась, но потомъ задумалась, и мне стало какъ-

то не по себЪ... (Ага! — торжествующ« воскликнуть Ландьгшевъ). Приходите какъ можно скорее, хотя бы сегодня
вечером*., и будьте лрежничъ милымъ Николаем* Семено­
вичем*, котораго мы такъ любимъ и уважаем*». М. Слатина».
Письмо не было похоже на назначение свидажя, но Ландьзшевъ какъ-то такъ прочелъ его, что сейчасъ же сталъ
крутить усы, посмотрелся въ зеркало и, довольно крякнувъ,
повернулся на каблуках*».
IV.
Неизвестно, что произошло въ тотъ вечерь у Слатиныхъ, потому что, хотя Коноша, давая отчетъ своему то­
варищу, и хвастался уопЪхомъ, но дЪлалъ это такъ настой­
чиво и неуверенно, что всяшй другой человЪкъ, а не Лок­
тев*., могъ бы легко его заподозрить въ преувеличены или
искажены истины. ВЬроятнЪе всего, что ничего не произо­
шло, а Николай Семеновимъ попросту пилъ вечерн!й чай съ
супругами Слатиными и былъ именно прежним* милымъ
Ландышевым*, каким* его и желала видЪть добрейшая Марья
Львовна.
Но Кокоша отъ Коли это утаилъ, а тотъ не допыты­
вался истины, потому что, по правдЬ сказать, мало интере­
совался своимъ другамъ, ц'Ьня въ немъ только поклонника
и восгоржевнаго слушателя. Ему даже не показалось смЪшнымъ ни неудачное подражаше его пр1емамъ, ни собственная
система вести романтичесюя объяснен!я, оказавшаяся столь
удобной для пародш. Ничего этого онъ не заметил*, а оба
романа и конфиденцЫ двухъ друзей шли своимъ порядкам*,
и у Николая Ивановича, повидимому, уже подходило къ кон­
цу.
Наконецъ, въ одно прекрасное утро явившись въ ка­
морку Ландышева., онъ объявил*, что съ Мари все кон­
чено.

Объявивъ это съ места въ карьеръ, онъ задумался и
.началъ лирически:
— Странная вещь — человеческое сердце. . . его при­
вязанности, любовь. . . какъ появляется нежданно, такъ не­
жданно же и уходить!.. Мари мне не изменила, и я не
охладелъ къ ней. . . до самаго того дня, когда мне все от­
крылось съ неумолимою ясностью, я любилъ ее. Знаешь, бываютъ таюя утра осенью, необычайно стеклянный. . . воздухъ такъ проэраченъ и холоденъ, и все такъ четко видно....
И вотъ я проснулся и вижу, что Мари для меня — ничто,
ничего не составляетъ, что я совершенно ея не люблю. Хотя
таше случаи бывали и прежде, но они всегда меня удивля­
ли. . . Такъ и теперь. Я думалъ, что я грежу. Тронулъ себя
за руку. . . нетъ, не сплю. Стараюсь вызвать въ памяти
обравъ Мари, — ничего не получается. Получается Марья
Петровна Вихорева, не больше, чужая, даже не привлекаг
тельная для меня женщина. Надеваю пальто, выхожу. Ты
помнишь, какой чудный день быль въ среду? Только дошелъ до угла Морской и Невского. . . она въ моторе. Киваетъ, улыбается, останавливает» экмпажъ. . . Чужая, с о
всъмъ чужая. Я подхожу. Она нанинаетъ: «Куда же вы про­
пали!» Я отвечаю тихо по-французски: «Я васъ не люблю
больше! вы мне чужая». Она лелечеть: «Но за что? за что?»
Я пожимаю плечами, вынимаю панку ея лисемъ (всегда со
мною) и передаю ей съ поклономъ. . . Она восклицаеть:
«А я, а я!» рыданья не даютъ ей окончить. Машетъ рукою.
Моторъ исчезаетъ. Я свободенъ.
Локтавъ умолкъ. Казалось, оба друга были раздавлены
раосказомъ. Наконецъ, Ландышевъ дрожащимъ голосомъ
пронэнесъ:
— Знаешь, ты — эелихъ! и мне кажется, что и я уже
не люблю Марьи Львовны.
Но хотя Николай Семеновичъ и признался, будто ни­
сколько изменились его отношешя къ г-же Слатиной, ему

казалось, что для полнаго подтверждены необходимо про­
снуться въ ясное утро (именно, проснуться въ ясное утро)
ооэобожденнымъ отъ любви. Такъ какъ, къ несчастью, ближайипя утра были все темныя и даже дождливый, то онъ рЬшидъ, что, пожалуй, уже не стоить ждать ясной погоды и
можно переменить свои чувства w въ сумрачную.
Вообще, развязка романа не такъ удавалась, какъ за­
вязка. Напрасно Николай Семенавичъ каждый день дежу­
рить на углу Неескаго и Морской, — Марья Львовна не пока­
зывалась ни въ автомобиле, ни въ какомъ другомъ экипаже.
И то сказать, .она ведь не читала записной книжки Ландышева, где то параграфамъ были знесены все советы, изучешя, послужи и объяснелня его идеала, Коли Локтева. Тамъ
было сказано, что Мари должна проследовать въ моторе ми­
мо угла Неескаго и Морской, но Марье Львовне все это было
неизвестно, такъ что съ ея стороны вполне простительно
не исполнить некоторыхъ предписашй изъ Ландышевской
записной книжки.
Быль сильный дождь-и грязь, когда', наконецъ, Николай
Семенавичъ заметилъ подъ опущеннычъ верхомъ одной изъ
пролетокъ, проЬзжавшихъ мимо Гостинаго двора, кудлаггую
голову Слатиной. Онъ такъ быстро бросился къ экипажу,
что, поскользнувшись на .мокрыхъ торцахъ, упалъ и едва
не быдъ раздавленъ несущимся моторомъ. Какъ онъ ни
испугался, онъ памнилъ крикъ узнавшей его Марьи Львов­
ны, ея испуганное лицо и растерянные жесты. Шляпа, отка­
тившаяся подъ колеса, погибла безнадежно, колено боле­
ло, — .и вообще все выходило, какъ на смехъ, Слатина вта­
щила его къ се)бе до пролетку, грязнаго, безъ Шляпы, злого
и испуганнаго.
— Вы не ушиблись?
Вдругь Коля по-французски залепеталъ.
— Я васъ не люблю больше1
— Что? у васъ жаръ! я отвезу васъ домой.

— Вы мне чужая.
— Хорошо, хорошо. Объ этомъ ПОСЛ&.
Ландашевъ досталъ изъ кармана письма, записную
книжку, паслортъ и все вручилъ испуганной Марье Львовне.
Ока. приняла все это, будто не желая противоречить
сейчасъ на улице, но на следующее утро Ландышевъ получилъ обратно паспорть и книжку съ записочкой.
— Я была нескромна' и пробежала вашу книжку, ду­
мая что, можетъ быть, въ ней найду некоторое объяснеже
вашимъ странны.мъ поступкамъ. Я не ошиблась, но вы за­
были одинъ пэраграфъ, довольно важный, а именно, что не
всегда то, что подходитъ одному, такъ же подходить и дру­
гому. И мне жалко, что при вашемъ добромъ характере и
сердце вы разыгрываете, въ сущности, пустую и смешную
роль!

НЕРАЗЛУЧИМЫЙ МОДЕСТЪ.

Почему-то кучеръ повернули на Надеждинскую. Впрочемъ, на Воскресенскую набережную, где жили Петровы, и
такъ (можно было проехать. Васса Петровна! машинально
обратила внимание, какъ темно на этой улице Она никогда
не понимала, почему въ Петрограде вдругъ устроили кро­
мешную тьму, будто по просьбе убжцъ и грабителей, да
какъ-то и не замечала, что фонари горятъ черезъ десять.
Balcca Петровна, вообще, мало что замечала, вотъ уже три
(да, именно, три) это началось еще въ ноябре) месяца. Она,
какъ и прежде, рано вставала, одевалась, завтракала!, обедала,
выслушивала отчеты старшаго приказчика, проверяла до‘Машше и магазинные счета, следила даже иногда за пась­
янсами тети Веры или за сплетнями и жалобами П1амы Ва­
сильевны, но ничего не замечала. Не замечала! лицъ, домовъ, погоды, думая все объ одномъ. Только въехавши на
Надеждинскую, она вдр>гъ заметила и печально очувствовала, какая темная и унылая эта улица вечерамъ.
— Вотъ мне бы подходило теперь здесь жить, — про­
мелькнуло въ голове Ваосы Петровны, но она сейчасъ же
добавила про себя
— Впрочемъ, у насъ и на Воскресенской достаточно
уныло!
Она оглянулась, словно удивляясь, какъ это она вдругъ
все видитъ- и рЬдюе фонари, и мокрую мостовую, и звезда
между быстро бегущими облаками. Она даже заметила два
широкихъ конуса света, приближавшихся сзади и вдали рас-

ползаюшихся по скучнымъ дсмамъ. Въ детстве такой светъ
бывалъ отъ волшебныхъ фонарей, теперь бываетъ въ кинематографахъ. Верно, едетъ моторъ. Онъ проЪхалъ шумно
и быстро, освещенный внутри. Позади красный фонарь, за­
пасная шина, вроде спасательнаго круга, и номеръ — 457.
Почему-то сердце упало у Вассы Петровны. Она только сейчасъ сообразила, что въ освещенной кожаной карете сиделъ Модестъ Несторовичъ: она не могла ошибиться. И потомъ, иначе, зачемъ бы такъ падало сердце? Нужно его до­
гнать!
— ВасилШ, живей, голубчикъ! •—< обратилась она> къ
кучеру, про себя твердя безъ всякаго омысла: «457, 457, 457.
На что делится это число? Ни на два, ни на три, ни на
пять, даже на семнадцать не делится. Можетъ быть, на де­
вятнадцать? Скучно думать!»
Моторъ замедляеть ходъ, останавливается. Такъ вотъ
это где!

Кучеръ Петровой Остановился напротивъ.
Васса Петровна не была уверена-, действительно ли Деболинъ, Модесгь Несторовичъ, быль тотъ высокШ господинъ,
который вошелъ въ освещенный подъездъ.
Но зачемъ же тогда такъ падало сердце!
Она подождала, пока гоеподинъ поднялся, и сама на­
правилась къ той же двери.
Вестибюль быль грязновать, но съ претенз!ей на па­
радность. Вдоль красньгхъ стенъ бележ статуи Флоры и
Помоны подъ белымъ карниэомъ. Старичокъ швейцаръ уже
услелъ взяться за газету.
— Модестъ Несторовичъ Дебо'линъ еще не уезжали?—
храбро опросила Васса Петровна, хотя въ глубине души бо­
ялась, сама не зная чего. Старике посмотрелъ на нее черезъ
очки, не вставая, и просто ответилъ.
— Нетъ, они еще въ девятомъ номере. Только переДъ
рами поехали. Прикажете поднять?

— Въ девятомъ номерЪ, вы говорите?
,— Да, у г-жи Жадынской, Елизаветы Николаевны.
— Благодарствуй! нЬть, я не буду подыматься.
— Передать что прикажете?
Кажется, швейцаръ смутно понималъ, что проговорил­
ся, но Васса Петровка сунула ему два рубля и задумчиво
сказала:
*— НЪтъ. Передавать ничего не надо. Даже прошу васъ
не говорить ни Модесту Несторовичу, ни г-жЪ Жадынской,
что я заезжала. Завтра я ихъ увижу м переговорю.
— Слушаюсь.
Увидя собственный выЪздъ, швейцаръ еще больше сму­
тился, долго стоялъ на' тротуарЪ безъ шапки; вернувшись,
взялъ было снова вверхъ ногами газету, но, тотчасъ ее ®гложивъ, побрелъ въ свою подвальную каморку, гдЪ пылалъ
строй разноцвЪтныхъ ламтгадокъ.
Кучеръ ВаскшЙ понялъ безъ словъ по виду, съ которымъ хозяйка с!ла въ экиггажъ, что теперь надо гнать во­
всю: когда Васса Петровна бывала въ задумчивости, она лю­
била быструю Ъзду, будто последняя нисколько разгоняла
ея невеселыя мысли. А въ последнее время все чаще и чаще
приходилось гонять лошадей.
— Жалюй человйкъ! — почти вслухъ произнесла Васса
Петровна, но мечты, мимо воли, несли ее къ этому жалкому
человеку и даже не къ первымъ мЬсяцамъ ихъ люб!ви (такъ
давно), а къ послЪднимъ недЪлямъ, тяжельгмъ и унизтггельнымъ. Какъ она валялась въ нргахъ тамъ, у него на холо­
стой квартирЪ! ужасно! и все-таки онъ не смягчился, не
открылся и не остался. Хоть бы «спомнилъ, что она, соб­
ственно говоря, « обмеблировала эту квартиру. Положить,
онъ .потомъ ей вьшатилъ стоимость, когда получилъ мЪсто,
но тогда-то онъ ничего не имЪлъ, да и м^стомъ обязанъ
ей же. Теперь, конечно, бна не нужна ему больше, — г-жа

Жадьгнская милее. Жадьгнская! полька какая-нибудь. Васса
Петровна гнала отъ себя недобрыя, лоэорныя мной и сжи­
мала' виски, тонкими, но крупными ладонями, а кучеръ ко­
сился на барыню и все сильней стегалъ еетюковъ.

II.
А года три тому назадъ, когда* Модесту Несторовиму
шелъ двадцать четвертый годъ, а Вассе Петровне, только
что овдовевшей, едва' минуло двадцать восемь, — было совсемъ не такъ. Тогда Василю не приходилось хлестать ло­
шадей, чтобы мчать барыню, сжимавшую ладонями бьюгщеся
виски. Тоща медленно катались вдвоемъ или съ тетей Ве­
рой на' острова, или ездили въ' театръ. Васса. Петровна не
долго носила трауръ, родные пробовали было на это вор­
чать, но молодую адову взяла подъ защиту та же тетя Вера.
Вера Прокофьевна не была купчихой изъ Островокаго; вос­
питанная въ семидесятыхъ годахъ, она' была заражена некоторымъ свобадомысл1емъ, любовью къ труду и легкимъ
атеизмомъ. Любила спорить, курила и одевалась полукурсисткой. Но Васса Петровна верила, больше крови, чемъ
вослиташю, и со дня на день ждала, что тетя Вера скинетъ
свой квакерскш ‘мундиръ, переселится «а антресоли, затеп­
лить все лампадки и созоветъ старухъ, монаховъ и странниковъ.
— Я сама такая! — оправдывалась молодая Петрова:—
ведь совсемъ дама, если хотите, даже европейская дама-,
везде бывала, все видела, три языка знаю, могу понимать
современное искусство, а случись ч т о 1— эопомню свою кровь
и кость — и работницей буду, и за прилавокъ стану, и съ
обозомъ поеду, и въ монастыре дело найду. Я это очень
чувствую. Еще вотъ я чувствую, что я какъ будто покорна
и покладиста, а самодуръ во мне сидитъ, и еще какой, —
самый фантастически!

Тетя Вера молча слушала, раскладывая пасьянсъ и по­
пыхивая лапирооочкой «Бабочка».
А Васса Петровна, правда; могла показаться не то, что
покорной, но какой-то равней; шной к слишкомъ разсудительной. Можно было подумать, что ло расчету выходила
она замуокъ, соединяя свой капиталь съ хапиталомъ мужа,
что жила она. съ покойнымъ Николаемъ Константиновичей
какъ во сне: ласково, покорно и равнодушно. Мужъ ея былъ
апатичный и болезненный молодой человЬкъ, который не
предъявлять къ ней особенныхъ требаважй и черезъ два
года умерь. Детей у нихъ не было, родные огорчались этимъ,
но не особенно удивлялись, такъ какъ, вообще, въ семей­
стве Летровыхъ дети рождались редко. Вотъ тутъ и по­
явился Модестъ Несторовичъ Деболинъ; онъ былъ еще студентомъ, познакомились съ нимъ, кажется, на даче, какъ
соседи, — ничего романическаго. Васса Петровна не обра­
щала особенного внимажя на новаго знакомаго, считая его
за мальчика и интересуясь его судьбою почти по родствен­
ному. Ей даже не приходило въ голову, что тоть можетъ
влюбиться въ нее. Это было незадолго до смерти мужа; Вас­
са Петровна проверяла Kaxie-то счета (ужъ и тогда почти
все дела вела она). Деболинъ въ стороне читалъ книгу. Бы­
ла весна и, несмотря на шестой часъ вечера, солнце ясно
освещало довольно просторную, но невысокую комнату. Когда
Васса Петровна оторвала глаза' отъ разграфленыхъ страницъ
и случайно взглянула ка Модеста, она увидела, что тотъ
опустилъ книгу на колени и странно пристально на нее,
Вассу Петровну, смотритъ.
Модестъ тутъ ничего не ответить, медленно отвелъ
глаза и снова принялся за книгу, но Васса Петровна не могла
позабыть этого взгляда. И, вообще, ей показалось, что въ
ту минуту она въ первый разъ увидела Деболина, какъ следуетъ. Вскоре умерь мужъ; его смерть принесла не столько
огорчежя Вассе, сколько доставила хлопотъ, но она имъ

была почти рада'. Потомъ устраивала Деболина. Если тетя
Вера была похожа на англичанку, то Васса Петровка безссенателъно подражала а-герикшнкамъ въ преувеличенной про­
стого обраицежя, въ практичности сваихъ разсуждетй, въ
невозмутимости и т. п. Но, конечно, очень немного нужно
было бы поскрести, чтобы подъ этимъ а'мериканизмомъ най­
ти русскую купеческую особу. Домаште смотрели на друж­
бу молодой вдовы съ Деболинычъ почти сочувственно, не
находя ничего предосудительнаго, что бездетная Вдова со­
бирается выйти замужъ. Сама Васса Петровна была> далека
оть простодушныхъ предположен^ тети Веры и П1амы Ва­
сильевы, но скоро настало лето, вдова вздумала ехать за
границу и предложила Деболину сопровождать ее; тотъ съ
неделю подумалъ, потомъ согласился. Тутъ-то все и про­
изошло. Васса Петровна почти не помнила, какъ совершился
этоть переходъ отъ покровительственной дружбы къ люб­
ви, -— такъ все было обыкновенно и опить таки не ромакично. Всю силу своей любви она узнала- гораздо позднее,
мажетъ быть, слишкомъ поздно! Когда1 они вернулись, до­
машне не заметили въ нмхъ никакой перемены и только
удивлялись нисколько, почему Васса такъ -медлить со свадь­
бой. Вероятно, она сама, не смогла бы ответить на этоть
воПросъ. Модестъ быль скроменъ, нЬженъ и почтителенъ,
почти безцв-Ьтенъ. Можетъ быть, Васса Петровна ждала,
чтобы онъ сделался определеннее, мужественнее. И опять
она- ошиблась въ расчете. Конечно, случайно совпало по­
лучение Деболиньгмъ черезъ протекщю своей возлюбленной
более или- менее обеэпеченнаго места съ темь обстоятельсгвамъ, что онъ сталъ какъ-то более разсеяннымъ, менее
предупредителънымъ, а, наконецъ, попросту сталъ манкиро­
вать и неглижировать. Сомнен!я еще не западали въ душу
Вассы Петровны, она все присматривалась съ некоторымъ
презрен!емъ, какъ вдругъ безъ всякаго уже сомнешя, очевидно, отлично поняла, что Модестъ не только ея не лю­

бить, «о любить другую. Вотъ тутъ-то она и узнала, какъ
велика была ея любовь, какъ обманчива была американская
внешность, какъ она сама не знала, что за простая женщина,
что за русская баба въ ней сидела. Какъ она бросилась,
плакала, умоляла, бранилась, упрекала, грозила, цеплялась!
Но не следила. . . нЪтъ, этого «етъ! только сегодня дошла.
Но и самъ Модесгь Несторовичъ изменился: его мягкШ отпоръ, молчаме при упрекахъ, вежливость при безобразныхъ
сценахъ, оказались сильнее всякой силы. Васса Петровна
злилась и на него и на себя, и отъ злости, отъ любви безъ
памяти поступала такъ, что становилась сама себе против­
ной.
Дома себя сдерживала и автоматически занималась де­
лами, при чемъ имела такой видь, что никто не смелъ опра­
шивать, что произошло. А между темъ, все видели, что Деболинъ пропалъ, а хозяйка вне себя. У нея не спрашивали,
но зато между собою страстно и фантастически на все лаг
ды обсуждали, собьпля. Даже тетя Вера принимала ynacTie
въ этихъ заседа(шяхъ, происходившихъ обыкновенно въ ком­
нате у Пгамы Васильевны. Васса же Петровна только все
энергичнее занималась делами, вдругъ обнаруживъ даже
некоторую скупость, делала все более безполезныя и без­
умный попытки вернуть ветреннаго друга, да все чаще при­
казывала кучеру погонять лошадей. Такъ какъ Петровы
жали очень замкнуто, то вся эта истор1я не произвела въ
городе никакого скандала.
III.
Шама Васильевна совершенно не знала, какъ себе объ­
яснить, что черезъ несколько дней, после обеда, Васса Пе­
тровна довольно небрежно сказала ей:
— Шама Васильевна, вы не заняты? Зайдите ко мне
на минуту, мне надо поговорить съ вами.

Шама скачала испугалась, потомъ проаяла и мелкой
рьгсцой побежала за Вассой,
Пройдя въ кабинетъ, Петрова замкнула дверь на ключъ,
молча открыла ящикъ стола, вынула двадцатипятирублевку,
и, молча» же лередавъ ее старухе, начала:
— Вы человЪкъ догадливый, и съ ва,ми не нужно тра­
тить словъ попусту.
Шама Васильевна подобострастно развела руками, слов­
но отказываясь огь эвашя догадавато человека. Васса Пет­
ровна продолжала:
*— Съездите на Надеждинскую . . . можетъ быть, вамъ
придется несколько разъ это сделать. Тамъ, въ доме такомъ-то, въ девятомъ номер-ь жизетъ г-жа Жадынская, Ели­
завета Николаевна. Постарайтесь ее .увидать, но такъ, что­
бы васъ никто. . . понимаете? никто не замети лъ. Больше
ничего.- Потомъ придете ко мне и раэскамоете. Получите
сто рублей. Это достаточно. Поняли?
Пиша Васильевна бросилась было къ ручке, но Васса
Петровна какъ-то недовольно ее отстранила.
— Не надо, не надо! постарайтесь, Шама Васильевна».
— Да ужъ я! Господи! плевое дело! благодетельница.
— Ну, вотъ и прекрасно.
И Васса Петровна снова сжала виски руками, а Шама,
бурей вылетЬвъ въ девичью, эа»кричала, потрясая кредиткой:
—- Прорвало! Прорвало! послала евоную выследить.
Сердце-то- не камень! Господи, можетъ, теперь у насъ почеловечески все пойдетъ, в то — на что же это похоже?
тутъ и сама-то съ ума сойдешь!
Васса» Петровна не выражала неудовольсгая или нетерпен!я, что ея поручен!е не было выполнено дня четыре,—
только новая складка легла между бравей. Наконецъ, Шама
Васильевна, яодкарауливъ хозяйку въ коридоре, шепнула
ей съ ведомъ заговорщицы:

— Видела!..

Васса Петровна будто вздрогнула, но сказала) спокойно:
— Пройдемте ко мне!
Очевидно, поручеше, данное Шаме, ни отъ кого, не оста­
лось тайной, такъ какъ даже тетя Вера, увидя шепчущихся
въ коридоре, сделала видъ, что ничего не замечаете.
Опять Васса Петровна заперла дверь, вынула сторублев­
ку, но не передала ее Шаме, а положила лередъ собою и
сказала>:
— Разсказывайте. Только, пожалуйста, не врать.
— Видела, -матушка! ну ужъ и красавица, — не на
что и смотреть: маленькая, черная, худая, на правую ногу
будто прихрамываетъ. И чЬмъ, спрашивается, прельстила?
Ведь вы-то у насъ королева!..
— Это оставьте!
— Да какъ же оставить. Ведь та, полька-то — шкура
ведь, прямо шкура. А глаза, какъ плошки, огромные! и не
франтовата даже!
— Одевается не важно? — почему-то заинтересова­
лась Петрова. Шама тонко разсмЪялась.
— Какъ огородное чучело! Все висить, а ноги и руки,
какъ опички, торчать. Не иначе, какъ опоила чЬмъ Моде­
ста Несторовича.
Лима въ первый разъ вслухъ и определенно назвала
Деболина по имени и отчеству. Васса Петровна словно при­
шла въ себя: долго смотрела на старуху, не говоря ни слова,
потомъ прошептала чуть слышно: «какая гадость», быстро,
быстро передала сто рублей, почти бросила и дала энакъ,
чтобы Шама Васильевна оставила ее .одну. О Деболине и
Жадынской будто позабыли; Петрова- съ виду даже несколько
успокоилась и словно повеселела, такъ что дома подумывали,
что эта истор1Я уже кончилась, хотя, по правде) сказать,
она только что начиналась.
Однажды, утромъ, Васса Петровна, по обыкновешю
пившая чай раньше Веры Прокофьевны, хъ приходу послед­

ней оказалась въ нЪкоторомъ волнении, и при томъ въ волненш, словно бы радостномъ. Кжъ-то весело поговорила о
дЪлахъ, опросила о здоровье, о хозяйстве, а сама все улы­
балась, поглаживая какую-то записку карандашом ъ, вроде
выписаннаго адреса. Тетя Вера еще подивилась, какъ ожи­
влена сегодня Васса, подивилась и порадовалась, но виду не
подала, боялась, какъ бы та не обиделась. Въ сумерки Пет­
рова вышла изъ дому, при чемъ не велела подавать лошадей,
а пошла пЪшкомъ, потомъ взяла извозчика).
Собственно говоря, было не совсЪмъ понятно, зачемъ
она выписала адресъ изъ газетнаго объявлежя, потому что
отправилась она въ домъ и квартиру, номера которыхъ, ко­
нечно, твердо помнила всегда, хоть ночью ее разбудите.
Еще въЪхавъ только на Надеждинскую улицу, она опу­
стила довольно плотный вуаль, завязанный на1затылке длиннымъ бантомъ съ лопастями, а, входя въ незабытый ею ве­
стибюль съ Флорой и Помоной, ощущала легкую дрожь.
— Зеркало въ девятомъ номере продается? .—> спроси­
ла она у швейцара, боясь, чтобы тотъ ея не узналъ, какъ
будто можно было запомнить съ одного раза.
— Да, да, пожалуйста. Не знаю только: не продано ли
ужъ; MHorie приходили смотреть.
— Господа уЪзжаютъ куда-нибудь изъ города', что продаютъ вещи?
— Не слыхалъ. Не знаю, почему они лродаютъ. Верно, не понравилось чЬмъ нибудь.
Васса Петровна говорила со швейцаромъ, словно нароч­
но медля подыматься, боясь встретиться съ той, встреча съ
которой только что казалась ей такой необходимой. Къ
счастью, двери отворила ей пожилая горничная, которая и
провела покупательницу въ небольшую темноватую гости­
ную, банально занаейшаиную кисеей, где стояло самое
обыкновенное большое зеркало на деревянныхъ колонкахъ.
Васса Петровна разсеянно спрашивала о цене, обводя гла­

зами ©сю комнату, будто ища чьихъ-то слЪдовъ, воспоминан!й о коми-то. Она почти не соображала, безвкусна ли
или со вкусомъ была обстановка, мебель, картины. . . Мы­
сли все время шептали ей:
— Воть тутъ они целовались, туть онъ признавался
въ любви, здесь, можетъ быть, вспомидалъ о цей, у этихъ
оконъ они стояли обнявшись и смотрели на зажигаюнцеся
фонари. . .
— Нельзя ли мне увидеть барыню? — вдругъ опросила
Петрова.
— Барыня дома. . . — неопределенно ответила девушка
и вышла, зажегши зачемъ-то свети. Впрочемъ, въ комнате
были уже густыя сумерки. Въ зеркале Васса Петровна отра­
жалась толще и ниже рочтомъ, подъ вуалью лицо казалось
темными и воспаленными.
— Вы желаете переговорить о цене?
Въ комнату быстро вошла Еливавета Николаевна Жадынская. Она, действительно, была мала ростами и очень
худа, но руки не торчали спичками, какъ уверяла П1ама
Васильевна, наоборотъ, были очень гибки и красивы. Всего
же замечательнее были, ея глаза: они были огромны и вс*
время горели какими-то неугасаемыми огнемъ, то страст­
ными, то печальными, то гневными, то веселыми, то сме­
лыми. Казалось, эта женщина должна была быть непрестан­
но одушевлена паеосомъ, разнообразными и увлекательными.
Теперь она, повидимому, не замечала внимаШя, си кото­
рыми разсматривала ее незнакомая дама1, и какъ-то застен­
чиво и откровенно лепетала:
— Я, право, не знаю. . . я ведь не изъ нужда.. . . Про­
сто, это зеркало не нравится моему. . . мужу (она выгово­
рила довольно храбро, хотя и покраснела), у него бывають
причуда. . . А мне все равно, хотя я суеверна, к мне жал­
к о . . . это смешно, конечно. . . знаете? по моему въ эеркалахъ остаются наши частицы. . . а въ этомъ таки часто

отражались мы едвоемъ, что въ немъ, безусловно, останется
что-то оть нашей любви.
— Вы правы! — хриплыми голосомъ прервала ее Васса
Петровна. Въ эту же минуту раздался громкш звонокъ.
Гостья поднялась, почему-то адругъ заторопившись, словно
испуганная:
— Простите, къ вамъ кто-то идетъ! Можетъ быть, по
делу или вашъ суиругъ.
Жадынская съ удивленiе\чъ глядела на волнетае своей
посетительницы.
— Какъ же съ зеркаламъ? Вы берете его?
— Не знаю, право, я вамъ напишу!
Почему-то Вассе Петровне стало ясно, что еще одной
надеждой на возвращение Деболина стало меньше.
IV.
Васса Петровна почти никогда не заходила въ комнату
nia'Mbi Васильевны, разве по большой какой надобности; по­
этому ея появлеже сделало некоторый переполохъ: вскочили
со овоихъ .месть горничная и кухарка, тетя Вера стала уси­
ленно протирать очки, куда-то скрылись, словно въ сундукъ
провалились, два приказчика и буфетчикъ, — лишь одна
niajvia, сидевшая спиною къ двери, продолжала, очевидно,
блиэюй къ окончанию разсказъ:
— . . . И вотъ онъ, милыя мои, затосковалъ, затосковалъ, места себе нигде не могъ найти, и, наконецъ, прислали
письмо, что, молъ, такъ-то и такъ-то, жить безъ тебя не
могу и къ Пасхе вернусь. . .
— Кто это затосковалъ и къ Пасхе вернулся? >
—
строго спросила хозяйка.
П1ама Васильевна не очень смутилась, наоборотъ, съ
видимой охотой ответила:

— Мужъ моей крестницы дурилъ, такъ она его вер­
нула.
— Какъ же она его вернула?
— Очень просто. Простонародное еще средство.
— Ну?

— Сорокоустъ за упокой его души сказала.
— По живомъ?

— По живомъ. По живомъ-то и служатъ, чтобы, зна­
чить, душенька его стосковалась.
— Каюя глупости!

— Вотъ и я говорю, что глупости, дикое cyeobpie! —
отозвалась тетя ВЬра, снова надЪвъ очки.
— Ужъ этого я не знаю, а что помогло, такъ это, на­
верное, знаю! — торжествующе заключила! niama. Васса
Петровна сказала только, обращаясь къ горничной:
— Катя, закройте у меня въ спальне трубу и не за­
будьте послать за техникомъ — звонки опять испортились.
Модестъ Несторовинъ былъ для нея теперь, после
посетцешя Жадьшской, какъ мертвый, и вместе съ темъ
никогда, можетъ быть, она его такъ не любила'! Она сообра­
жала, что его не вернуть, а сердце все надеялось, все же­
лало невоэможнаго.
Васса Петровна очень редко бывала въ церкви, только
на Пасху, на Страстной да на свои именины. Она пошла
черезъ весь городъ куда-то въ Коломну, чтобы ее не узнали
случайно. Обедня подходила уже къ концу. Петрова пере­
говорила со сторожемъ и съ мужчиной у свечного ящика,
заплатила деньги . . .
Батюшка уже пере облачился и начинать возгласъ. Оста­
лось — старушки четыре съ зажженными свечами.
«Боже мой! что я делаю? что я делаю?» — вертелось въ
голове у Петровой.
Всяю'й разъ, какъ она слышала'.- «раба Божьяго Моде­

ста», — будто кто ударялъ ее въ лицо. Она сама не заме­
чала, какъ у нея текли слезы » смочили края вуалетки.
Свя.щенникъ утешалъ ее после панихиды, спрашивалъ,
близкаго ли родственника она потеряла. Она отвечала отры­
висто и сердито:
— Да, батюшка.
<— Отца, супруга, можетъ быть?
— Сына, батюшка.
— Младенецъ еще?
—■ Взрослый, батюшка.
— Вы сами — вдова?
— Вдова, батюшка.
— Вторично въ бракъ не собираетесь?
»— Не думала, — и попросила поскорее блатословежя.
Только придя домой, Васса Петровна поняла, что она
наделала. Будто отпела самое себя, будто камень наложила
и на него и на себя. Но вместе съ гЬмъ и спокойнее какъто стало, будто Модеста Несторовича; действительно, не
было въ живыхъ. А чтобы вызвать въ памяти образъ г-жи
Жадынской, Вассе Петровне нужно было большое напряжеHie воли<.

V.
Для Вассы Петровны настала какая-to странная жизнь,
ни съ чемъ несравнимая, До сихъ поръ она страдала, лю­
била, сердилась, негодовала, желала вернуть Модеста, —>
но все это было въ понятной хситейской плоскости., не вы­
ходило изъ круга доступныхъ жизненныхъ чувствъ. Теперь
же она вступила въ другую область, которая тяготила' ее и
успокаивала; не столько успокаивала, сколько лишала силъ,
нужныхъ для беэпокойства и волнеэдй. Будь она верующей,
можетъ быть, ея состоите было бы ужаснее, но понятней.
Туть же она ничего не понимала и жила будто подъ водой
(можетъ быть, подъ землей?); Модеста ждала и любила, но

лицо его какь-то сразу позабыла, Кроме того, навязчиво
вертелись у нея въ памяти цифры: номеръ случайнаго авто­
мобиля, па которомъ тогда ехалъ Модестъ, номера дома и
квартиры Жадьшской и ея же телефонъ.
Временами ВассЬ Петровне казалось, что она больна,
но тедшература была нормальна, и никакого недомошня она
не чувствовала. Дела несколько запустила, часто стояла у
окна, ничего не делая, будто чего поджидая.
Однажды увидела автомобиль № 457 и обрадовалась,
какъ маленькая.
Глаза этой Жадынской похожи вовсе не на плошки, а
на автомобильные фонари! Это сравнеше показалось Петро­
вой очень мЪткимъ и почему-то смЪшнымъ. Она долго смея­
лась, стоя у окна.
Прошло недели две. Вдругъ отъ Деболина пришло пись­
мо. Кажется, онъ не писалъ уже полгода, даже не отвечали
на письма. Въ письме не сообщалось ничего особеннаго,
оно было не дЬловое, просто онъ писалъ, что чувствуетъ
себя очень удрученно, скучаетъ по Вассе Петровне, только
теперь лонялъ, какъ ее любилъ, и выражалъ желан1е уви­
деть ее.
Васса Петровна довольно улыбнулась, перекрестилась и
спрягала письмо подъ ключъ. Въ деадцатый день ездила въ
Коломну на панихиду, при чемъ плакала такъ, будто, дей­
ствительно, потеряла единственная близкая человека. Священникъ даже заметилъ:
— Не следуетъ такъ убиваться, сударыня! Это даже
грешно.
— Ничего, батюшка. Это я отъ радости.
Священникъ только посмотрелъ на нее, покачалъ го­
лового и молча побрелъ разоблачаться. И опять Вассе Пет­
ровне показался ея несоответственный ответь очень смешнымъ.
Домой она npiexana довольная <и дагасе улыбающаяся, въ

Схжищанти завтрака прошла къ себЪ въ комнату и встала
у окна, раскрывъ форточку. Былъ теплый и темный мартов­
ею й день. Разбрызгивая грязь, тяжело проковылялъ автомо­
биль. Ну, конечно, онъ и есть! 457! Васса Петровна высу­
нулась въ окно и хотЬла что-то крикнуть, какъ вдругъ моторъ остановился, и къ нему побежали быстро npoxoMcie.
Что это случилось? Васса соскочила съ подоконника и тихо
сказала: «навсегда неразлучимы».
Въ домЬ, далеко, послышалась какая-то возня: хлопали
дверями, что-то тащили, кричали. Что это?
Въ комнату быстро вошла ВЪра Прокофьевна.
— Васса, дружокъ, не пугайся, пожалуйста, случи­
лось несчастье. Модестъ Нестороеимъ попаяъ подъ автомо­
биль и указалъ на нашъ домъ, какъ на ближайшй знако­
мый. Хорошо, что воломнилъ. Его принесли сюда. Ты, ко­
нечно, ничего не имеешь лротовъ. Но не пугайся, ради Бога!
Ничего ужаснаго не лроизойдетъ.
Васса Петровна едва ли слушала, что говорила тетка.
Улыбаясь, она быстро прошла къ комнатЬ, гдЬ находился
пострадавший. УвидЪвъ его, ока* бЬгомъ бросилась къ кро­
вати и, охвативъ голову своего возлюбленнаго, шептала:
— Наконецъ-то, наконецъ-то! Неразлучимы, неразлу­
чимы!
— Да», — ответить тотъ, поднявъ томные глаза: — неразлучшо твой. Я такъ усталъ.
Больной впалъ въ забытье. Васса Петровна, все время
улыбавшаяся, вышла на цыпочмакъ къ телефону и сообщила
обо всемъ происшедшемъ ЕлизаветЬ Николаевич Жадынской,
прося ее немедленно прижать.
Та поблагодарила и примчалась черезъ двадцать минуть.
Васса Петровна попросила провести» пргЬзжую даму къ себЧ.
Самая любезная улыбка не сходила съ устъ хозяйки.
— Модестъ Несторовичъ немного забылся, его нельзя
тревожить. Вы можете немного подождать?

— Да, да, разумеется. Благодарю васъ за участье. Ка­
кой ужасный случай!
— Ужасный? Пустяки!
— Т. е., какъ это пустяки?
Не отвечая на восклицаше гостьи, Васса Петровна
вдругь спросила:
— Вы меня не узнаете?

— Неть.
— А, между темъ, я у васъ была. Я у васъ зеркало
торговала.
— Ахъ, такъ это были . . .
— Я, я. Вы тогда говорили насчетъ отражен»"! вашего
и г-на Деболина, будто въ зеркале остались каюе-то тамъ
следы. Такъ это все пустяки! Модестъ Несторовичъ любить
одну меня и — неразлучимо мой!
ВаСеа Петровна поднялась съ дивана, вся розовая и улы­
бающаяся, будто ее лалшгь огонь; поднялась и Елизавета
Николаевна.
— Вое это можетъ быть, но я могу ваме не поверить.
Я бы хотела слышать это отъ самого Модеста Несторовича.
— И услышите!
— Можетъ быть, его здесь неть, вы вызвали меня
только, чтобы издеваться надо мной?
— Нетъ, онъ здесь и все подтвердить вамъ.
— Странно!
— Идемте, милая, не волнуйтесь, — покровительствен­
но сказала Васса Петровна и, взявъ соперницу за руку, по­
вела ее къ двери. Остановившись, она поцеловала Жадынокую и еще разъ повторила:
— Не волнуйтесь.
Но оне не успели открыть двери, какъ последнюю рас­
пахнула тетя Вера.
— Васса, Васоа!.. Модестъ Несторовичъ... Какое н е
счастье!.,

Она не докончила.
Васса Петровна, не выпуская руки Жадынской, зашеп­
тала:
•— Неразлучимо мой! не-раз-лу-чи-мо!
Не-раз-лу-чи-мо!

ПОРТРЕТЪ СЪ ПОСЛѢДСТВІЯМИ.

К акъ и слѣдовало ожидать, «женщина съ зонтикомъ»
обратила на себя вниманіе почти всѣхъ. Кто интересовался,
почему картина, изображавшая дзіму, сидѣвшую за неболь­
шимъ столомъ и поднявшую рюмку краснаго вина на свѣтъ,
называется «женщина с ъ зонтикомъ», — и тщетно искалъ
этого предмета на полотнѣ. К то восхищался нѣжными, то­
ками ткани, лица, освѣщеннаго снизу, и краснымъ звѣзди­
стом ъ отблескомъ свѣта черезъ вино на прозрачной рукѣ
Кто высказывалъ свое мнѣніе о красотѣ изображаемой да­
мы и дѣлалъ догадки о ея происхожденіи, національности и
характерѣ Ея отношенія къ художнику тоже не мало з а ­
нимали праздное воображеніе зрителей. Кто она жена, лю­
бовница, случайная модель, пожелавшая остаться неузнан­
ной, или профессіональная натурщица’ Это было трудно
прочесть въ чувственныхъ и нѣсколько надменныхъ чертахъ
высокой брюнетки, съ низкимъ лбомъ, прикрытымъ, к ъ тому
же, длинной чож ой.
Конечно, названіе могло бы легко счесться не за вы­
зо в ъ (для этого было слишкомъ незначительно), а з а нѣко­
торую шалость, з а желаніе подразнитъ публику. Въ углу
картины, впрочемъ, былъ виденъ кусочекъ закрытаго Зон­
тика цвѣта «винной гущи», и, о тъ цвѣта1 ли матеріи, отъ
названія ли картины, хотѣлось видѣть раскрытымъ этотъ
зонтикъ з а спиною дамы, чтобы онъ тож е наложилъ тя­
желый красноватый оттѣнокъ на сидящую, вродѣ
вино бросало на ея тонкую руку, — так ъ что, пожалуй,

тага, что

художникъ имѣлъ нѣкоторое основаніе так ъ ее отмѣтить
бъ каталогѣ.
На самомъ дѣлѣ э т а дама не была ни натурщицей, ни
эксцентричной заказчицей, ни женой и ни любовницей Дмит­
рія Петровича Рындина, — она была женщиной, которую онъ
любилъ. Она была и зъ порядочнаго семейства, и если н и ­
кому не была1извѣстна, то только потому, что долгое время,
почти съ дѣтства, жила за границей. О нъ бьглъ еще начи­
нающимъ художникомъ и писалъ этюды в ъ Швеціи, таімъ
они и познакомились, и Феофанія Яковлевна Быстрова уви­
дѣла в ъ его наброскахъ то, чего не видѣли, другіе и чего
не вполнѣ сознавалъ даже онъ самъ. Она' будто открыла
глаза' художнику на всю значительность и остроту его т а ­
ланта. С ъ того н началась ихъ дружба. Мать Феофаяіи или
Фанни, ка к ъ ее называли, рѣдко выходила изъ дому, будучи
все время больной и словно офиціально взявъ на себя к ъ
тому ж е роль «несчастной женщины»; художникъ и ба­
рышня Быстрова, въ качествѣ иностранцевъ, пользовались
большой свободой,
т а к ъ что никто не удивлялся, встрѣ­
чая ихъ всегда вмѣстѣ, будь то в ъ маленькомъ залѣ про­
винціальнаго курорта', или н а берегу моря, или въ лѣісу, гдѣ
Дмитрій Петровичъ сидѣлъ з а мольбертомъ, а Фанни поОда'ль лежала на пледѣ съ книжкой въ рукѣ, иногда читая,
иногда смотря на высокія облака сквозь пушистыя вѣтки.
Межъ' ними велись долгія «г разнообразныя бесѣды, но
не было сказано слова «люблю». Дмитрій Петровичъ зналъ
э то б езъ словъ и почему-то думалъ, что онъ' самъ такж е
не безразличенъ для Фанни. И в о т» ч то странно: несмотря
на' то, ч то все эт о (ну, это тъ романъ, если хотитеУ происхо­
дилъ лѣтамъ, Рындину казалось, что сто и ть ясная, мороз­
ная зима. Иногда: это впечатлѣніе было т а к ъ сидъно и ощу­
тительно, что ему требовалось усиліе воли, чтобы не пред­
ложить, напримѣръ, своей спутницѣ .побѣгать на’ лыжахъ.
Вѣроятно, въ лицѣ, голосѣ, манерахъ дѣвушки было что-

—'

нибу'Дь, что напоминало эиіиній ясный день съ солнцемъ,
обѣщающимъ близкую золотую кашель.
Однажды, Рындинъ былъ, к а к ъ всегда, у Быстровыхъ
и собирался идти на этюды, к а к ъ вдругъ увидѣлъ черезъ ши­
рокое окно в ъ мелкихъ клѣткахъ, что все небо съ моря
растушевано большой рваной тучей.
>— Пойдетъ дождь, пожалуй! — сказалъ онъ задум­
чиво.
— Если пойдетъ дождь, это будетъ надолго! — отвѣ­
тила стоявшая у того же окна Фанни.
Дмитрію Петровичу вдругъ показалось, что она гово­
ри ть совсѣмъ не о дождѣ и что дѣвушка- это знаетъ. Т акъ
что онъ имѣлъ въ виду совсѣмъ не погоду, когда продол­
жалъ:
— Вы думаете?
— Я увѣрена въ этомъ.
Конечно, Фанни догадалась, о чемъ говорилъ худож­
никъ, потому что, нисколько не удивившись тому, что онъ
вдругъ поцѣловалъ ея руку, чего онъ прежде никогда не
дѣлалъ, она протянула- ему и другую, свободную, улыбаясь,
межъ тѣмъ, к а к ъ косой ливень сразу залилъ клѣтчатое
стекло, « рваные края посѣрѣвшей тучи вытянулись въ ров­
ную линію.
В отъ и все, что было. Съ тѣ х ъ поръ Феофанія Яко­
влевна замѣнила Рындину все: друзей, товарищей, род­
ныхъ, учителей, была ему сестрой, вдохновительницей и ж е­
ланной возлюбленной, о которой вздыхаютъ. Переѣздъ въ
столицу мало измѣнилъ и хъ жизнь: они так ъ же почти все
время находились вмѣстѣ, тѣм ъ болѣе, что Дмитрій Петро­
вичъ началъ портретъ Фанни. Н а это тъ портретъ они оба
возлагали большія надежда, справедливо разсчитывая, что
онъ сразу выдвинетъ молодого художника, дастъ ему имя
и бодрое, веселое желаніе работать дальше. Феофанія Яко­
влевна так ъ волновалась, т а к ъ заботилась, чтобы увѣрен-

ноетъ не покидала Рындина, давала ему столько совѣтовъ,
т а к ъ неутомимо позировала иногда) по семи часовъ въ сут­
ки, — что могла считаться авторомъ произведенія почти въ
такой же мѣрѣ, к а к ъ и самъ художникъ. Наконецъ, карти­
на была- окончена. Фанни, долго смотрѣла, будто не на свое
изображеніе, на надменную слегка, такую странную и пре­
красную даму, державшую на свѣтъ бокалъ краснаго вина,
и тихо молвила:
— Т акъ вотъ я какая!
Рындинъ озабоченно заговорилъ:
— Развѣ вы находите, что не похоже? М ожетъ быть,
въ данную минуту вы и не совсѣмъ такая, но я хотѣлъ по­
казать васъ настоящею, такою, какою я васъ вижу и васъ
люблю!
Сказалъ и испугался. Но Быстрова, не отводя глаізъ
отъ полотна, улыбнулась и прошептала попрежнему тихо:
— Да, вы меня любите, я это вижу. И вы знаете, что я
весь такж е люблю, ваіеъ и ваш ъ талантъ, вашъ' геній, — и
®то навсегда, что бы ни случилось!
•— Но что же можетъ случиться? . .
— Не знаю. По моему, ничего дурного не произойдетъ.
Васъ ждетъ удача и слава!
Дѣйствительно, ничего дурного не произошло, публика
и критика сразу обратили вниманіе на «женщину съ' зонти­
комъ», и Рындинъ впервые жадно глоталъ сладкую отраву
успѣха. Фанни не дѣлила открыто торжества своего худож­
ника, такъ какъ , отчасти по просьбѣ матери, отчасти по
собственному желанію, онйі нигдѣ не появлялась с ъ Дмитрі­
емъ Петровичемъ, сохраняя свое положеніе вдохновитель­
ницы только для самой интимной, сердечной жизни.
Она не была даже на1 открытіи выставки и только изъ
газетны хъ зам ѣтокъ да разсказовъ самаго Рындина знала'
объ «ихъ» торжествѣ. Она отправилась посмотрѣть на свой
портретъ лишь черезъ три-четыре дня утромъ, чтобы было

меньше публики. Н о кое-какой народъ все-таки былъ. Феофанія Якоалеина сѣла на стулъ у окна!, спиной к ъ свѣту, и
долго смотрѣла, будто
первый р азъ видѣла эту даму, за*
которой т а к ъ хотѣлось бы увидѣть распущеннымъ зонтикъ
«В|инной гущи», съ удивленіемъ и восторгомъ узнавая въ
ней себя. Фанни блаженно размечталась, к а к ъ вдругъ ее
вернули к ъ дѣйствительности1 чьи-то голоса. Передъ карти­
ной стаяли молодой человѣкъ и дама или барышня. Сидѣв­
шей они, ловидимому, не замѣчали. Господинъ говорилъ:
— Великолѣпны
А дама ему отвѣчала:
— Картина безусловно прекрасна, но какая противная
изображена особа, вульгарная кривляка. Она воображаетъ,
что ту тъ есть усталая чувственность, загадочность, демо­
низмъ! Ничего подобнаго: одна поза. Вы думаете, я не знаю
всѣхъ этихъ устарѣлыхъ ш тучекъ? Отлично знаюі Имъ —
грошъ цѣна.
— Вы — строгая! М ожетъ быть, н а самомъ дѣдѣ эта
дама совсѣмъ не такая, к а к ъ вы думаете.
— Я не знаю, мож етъ бытъ. Я вижу только, что изо­
бразилъ художникъ, какъ онъ ее видѣлъ, а какая она на
самомъ дѣлѣ, я не знаю, да это и не важно, Т ак ъ какъ
картина прекрасна, она останется навсегда такою вульгар­
ною позеркой. А сама э т а дама, Богъ съ ней! Умретъ она,—
и к т о о ней вспомнитъ? Только близкіе.

въ

— Боже мой, какія у васъ мрачныя мысли!
— Ну, поѣдемте, Сережа: пора завтракать; мама бу­
детъ сердиться, если' мы опоздаемъ.
Они ушли съ легкимъ сердцемъ куда-то завтракать, гдѣ
ихъ ждала мама, а Феофанія Яковлевна все сидѣла у окна,
словно не видя уж е другихъ посѣтителей, которые прохо­
дили мимо, останавливались н а минуту-двѣ передъ «женщи­
ной съ зонтикомъ». Весеннее солнце больно припекало ей
затылокъ, и сквозь раскрытую въ сосѣдней залѣ форточку

было слышно, к а к ъ ворковали голуби. Выждавъ, когдаі пе­
редъ картиной никого не было, Фанни вплотную подошла
к ъ ней и, нахмурясь, долго смотрѣла на даму, поднявшую
красный бокалъ.

И,
Дмитрій Петровичъ съ таким ъ эгоистическимъ нетер­
пѣніемъ ожидалъ, когда вернется съ выставки Фании, что
даже не замѣтилъ, какъ блѣдна и непохожа сама на себя
была вернувшаяся.
— Ну какъ ? Видѣла? Много народа? Не правда; ли, не
дама, въ офиціальномъ, так ъ оказать, мѣстѣ картина имѣ­
е т ъ совсѣмъ другой видъ? — говорилъ онъ, не дожидаясь
отвѣтовъ и не помогая дѣвушкѣ раздѣться. Впрочемъ, она,
поводимому, и не собиралась снимать пальто и шляпы, даже
не подняла вуалетки, изъ-подъ которой странно блестѣли
блуждающіе глаза.
— Теперь у меня колоссальный планъ большой карти­
ны, и вы поможете мнѣ его разработать. Если бы вы> знали,
к а к ъ я вамъ благодаренъ, к а к ъ люблю ваісъ, Фамни! Но что
съ вами? Отчего вы молчите
вообще, какая-то странная?
■— Вы меня совсѣмъ не любите! — тихо и горестно
сказала дѣвушка.
— Т. е., к а к ъ эт о не люблю?
— Вы меня совсѣмъ не любите! — повторила ещ е р азъ
Феофанія Яковлевна и вдругъ заплакала!. Рындинъ казался
упавшимъ съ неба. Наконецъ, Фанни разсказала о случаѣ
н а выставкѣ.
Художникъ вспылилъ.
•— Мало ли на свѣтѣ идіотовъ! Охота обращать внима­
ніе н а ихъ слова!
—■ Дѣла въ томъ, что я потомъ сама долго смотрѣла
и нашла, что эти идіоты были совершенно правы. Я тамъ
изображена противной кривлякой.

к,

— Но почему, почему? В ъ чемъ э т о видно? Что вы
приподняли бокалъ съ виномъ и красный бликъ н а р у к ѣ ? . .
Но мы ж е вмѣстѣ придумали эту позу, и намъ она казалась
очень красивой. . . въ чемъ же?
— Во воемъ: в ъ выраженіи, в ъ позѣ, даж е въ чер­
тахъ. Значитъ, вы меня такою считаете, такою видите. . .
Слѣдовательно, вы меня не любите, даже презираете. А,
между тѣмъ, вы знаете, что вы для меня были ■— все. Вы
знаете, к а к ъ я относилась к ъ вамъ, к ъ вашему искусству.
Рындинъ стоялъ, кусая губы в ъ недоумѣніи, наконецъ,
началъ:
■— Это все вздоръ. Я так ъ люблю васъ, что не можетъ
быть рѣчи о другомъ. Это все праздный фантазіи. Я думаю
только, к а к ъ вы хотъ минуту могли подумать, что эти идіо­
ты правы.
— Я сама это провѣрила и сама себя нашла на вашемъ
портретѣ отвратительной.
— Бож е мой! Вы же знаете, что там ъ выражены всѣ
мои мечты о любви и красотѣ, которая для меня заключены
въ васъ одной, только въ васъ!
— Я видѣла эти мечты, и всѣ видѣли.
—■Но вы знаете меня. Неужели то , что вы повторяете
съ чужихъ словъ, сколько-нибудь похож е на меня, на мое
отношеніе к ъ вамъ?
—1 Значитъ, вы выразили въ вашей картинѣ не то, что
хотѣли.
Рындинъ молча взглянулъ на дѣвушку и опустилъ гла^
за. Дѣвушка, слепка усмѣхнувшись, продолжала:
— Вы не обижайтесь, Дмитрій Петровичъ, но вотъ
что я скажу: или вы меня не любите и совсѣмъ не пони­
маете, и л и . . . портретъ не так ъ удаченъ, к а к ъ намъ каза­
лось . . . — не давъ ему возразить, она быстро подошла къ
нему и заговорила вкрадчиво:
— Вѣдь это не умаляетъ вашего таланта, — у кого не

случалось неудачныхъ вещей? Особенно, первая в е щ ь . . .
при томъ никто не зн аетъ
вашей неудачѣ, всѣмъ каротина
нравится, только мы двое понимаемъ, чего там ъ недоста­
етъ. Мы будемъ работать, вы напишете другую картину,
лучшую, которою будемъ гордиться съ открытымъ сердцемъ.
—« Н ѣть, картина хороша, я знаю это.
Не упрямьтесь, это васъ недостойно. . . снимите съ
выставки эту неудачную в ещ ь . . .
— Что? Снять съ выставки? Ни за что!
— И вы говорите, что вы меня любите?
Я 8асъ люблю, но не согласенъ исполнить пустые
капризы. Вы можете ошибаться.
— Нѣтъ, я не ошибаюсь: картина отвратительна, —
печально промолвила Фанни, очевидно, совершенно не ожи­
дая взрыва, который произведутъ ея слова. Рындинъ вско­
чилъ и принялся бѣгать по комнатѣ.
— Боже мой, к а к ъ я ошибался! К то 'могъ предполагать,
что одно пустое тщеславіе руководило вами все время! —
чисто женское желаніе прославиться на чужой счетъ. Что
вамъ з а дѣло до меня, до моего таланта, р а зъ он ъ не слу­
ж и тъ вашей славѣ? Теперь мнѣ все понятно: и ваше вни­
маніе, и ваша дружба, и совѣты, и так ъ называемая любовь!
Они исчезаю тъ о тъ первыхъ словъ глупца:, показавшихся
вамъ оскорбительными.
— Вы меня опозорили 1 ^ тихо сказала Фанни, осво­
бождая свою руку.
— Я васъ обезсмертилъ!
— Не будемъ спорить. Вопросъ рѣшится очень просто.
Ж елаете вы снять вашу картину съ выставки?
— Не желаю.
—- Отлично. Тогда мнѣ нечего больше говорить. До
свиданья!
— До свиданья!
— Не до свиданья, а прощайте! это навсегда. . .

о

— Прощайте!
Но не послѣда, дѣвушка дойти до двери, к а к ъ Рын­
динъ ее окликнулъ:
— Фанни!
— Ну что?
— Фанни, подумайте, вѣдь я ж е люблю васъ, вы мнѣ
кажетесь необходимой! Ж изнь надолго померкнетъ для меня
безъ васъ.
Феофанія съ порога спокойно спросила:
— Снимете картину?
— Прощайте! — закричалъ художникъ и т ак ъ быстро
закрылъ дверь, что чуть не прихлопнулъ подола Феофаніи
Яковлевны.

Ш.
Барышня съ Сережей к ъ завтраку не опоздали, хотя
шли пѣшкомъ черезъ лужи, в ъ которыхъ синими кусочками
небо разбросалось по мостовой. Мама не сердилась и р а з­
спрашивала про выставку и про «женщину съ зонтикомъ».
— Ты, Зина, несправедлива, — говорилъ молодой че­
ловѣкъ: — не только картина превосходная, но и дама, изо­
браженная на ней, прелестна, вовсе не пошлая кривляка. Въ
ней столько дѣвственной чувственности, одержанной силы
и какой-то влекущей загадочности, — что просто надо уди­
вляться, гдѣ о н ъ такую нашелъ. Навѣрное, прикрасилъ.
г— Неужели ты думаешь, что я не поняла всего этого.
Дѣло е ь томъ, что ты не замѣтилъ, там ъ какъ р азъ сидѣла
э т а дама, с ъ которой писанъ портретъ. Я съ нею незнако­
ма, но узнала ее тотчасъ. Мнѣ почему-то показалось смѣш­
нымъ, что сидитъ и см отритъ на собственный портретъ, и
мнѣ захотѣлось ее подразнить, Конечно, шалость.
— А т ы думаешь, она слышала?
— Увѣрена въ этомъ.
Помолчавъ, Сережа замѣтилъ:

— А вдругъ она обидѣлась и выйдетъ у нея съ худож­
никомъ какая-нибудь непріятность.
— Если она понимаетъ искусство, умна и любитъ ху­
дожника, конечно, она пойметъ, что я говорила вздоръ, —
а если она обидчивая дура', т о Рындину не большая потеря,
если сна и поссорится съ нимъ.
— Трудно судить.
— У артистовъ сердце легко, и во всѣхъ сердечныхъ
бѣдахъ искусство подъ рукой.
Затѣм ъ Зина засмѣялась.
— Я так ъ рада, Сережа1, что ты у насъ не художникъ,
не поэтъ, а просто молодой человѣкъ, и меня любишь.
— Спокойнѣе?
— Вотъ, вотъ.

ИСПОЛНЕННЫЙ СОВѢТЪ.

Казалось бы, ничего особеннаго не было въ письмѣ,
полученномъ Анной Яковлевной Звонковой. К акъ писатель­
ницѣ, ей часто приходилось отвѣчать разнымъ неизвѣст­
нымъ корреспондентамъ, тѣмъ болѣе, что романы ея затра­
гивали1 вопросы по большей части любовные или семейные
Всѣ спрашивали у нея совѣтовъ, какъ у романистки съ чут­
кой душой и свободной о тъ всяческихъ предразсудковъ
Она охотно писала подробные и душевные отвѣты, не тяго­
тилась, что они отнимаютъ у нея драгоцѣнное, казалось бы,
время, и считала эту корреспонденцію к а к ъ бы второй поло­
виной, не менѣе цѣнной, своей дѣятельности.
Н о почему-то сегодняшнее письмо взволновало* Анну
Яковлевну. Она долго сидѣла, нахмуривъ свои густыя тем­
ныя брови, надъ раскрытымъ листкамъ, исписаннымъ не­
твердымъ почеркамъ.
Письмо было о тъ мужчины, молодого, который полюбилъ
какую -то дѣвушку и не зналъ, к а к ъ порвать съ прежней
любовью к ъ пожилой женщинѣ, которую онъ очень ува­
ж алъ теперь, и только.
Анна Яковлевна вспомнила глаза Георгія Васильевича
Гуляра, какими она ихъ замѣтила вчера днемъ. Сѣрые, они
необыкновенно, нестерпимо вдругъ посинѣли во время обык­
новеннаго разговора, и даже вое лицо его показалось бо­
лѣе молодымъ и розовымъ о т ъ этого. Если б ъ тутъ не было
дочери Анны Яковлевны, Катеньки, ея подруги Лидіи, Пети
и Васи, она непремѣнно спросила бы у Георгія Васильеви-

ча, что значитъ это внезапное преображеніе. Кстати, сколь­
ко ему можетъ быть лѣтъ? Л ѣтъ двадцать пять? Нѣтъ, на­
вѣрное, больше! А то, что оке, онъ, выходитъ, только на
три года старше Катеньки. Аннѣ Яковлевнѣ хотѣлось, что­
бы молодому человѣку было лѣтъ тридцать. Она отыскала
лежавшее здѣсь же на столѣ, подъ бумагами и книгами,
ручное зеркальце и стала разсматривать свое лицо. Никто
не дастъ ей сорока пяти, лѣтъ, особенно, если не видѣть ея
фигуры. Морщинъ мало, нѣсколько красноватый цвѣтъ ли­
ца здоровъ и крѣпокъ, полныя губы свѣжо улыбались, весе­
лые и большіе глаба глядѣли бодро и энергично.
Нѣтъ, навѣрное, Георгію Васильевичу лѣ тъ тридцать!
Анна Яковлевна обратила вниманіе,
что поверхность
зеркала была покрыта толстымъ слоемъ пыли. Вообще, у
нихъ плохо убирали комнаты,
хозяйство шло кое-какъ,
было іряано, растрепано, безпорядочно. Все семейство пи­
сало. Мужъ Анны Яковлевны, Леонтій Ивановичъ Звонковъ,
ученый изслѣдователь, историкъ, выбралъ себѣ спеціаль­
ностью «Восемнадцатый вѣ къ въ Венеціи», находилъ, что
и хъ семейство похоже н а семейство графовъ Гоцци, и на
этом ъ успокоился. Дочь Катенька писала стихи, помѣщая
ихъ віь еженедѣльникахъ. Петя и Вася тоже что-то пи­
сали,- сама Анна Яковлевна съ утра до мочи писала рома­
ны, или отвѣчала на письма. Она выкуривала, не вставая съ
мѣста, до сотни папиросъ въ день, и чѣмъ пыльнѣе и гряз­
нѣе было вокругъ нея, чѣмъ больше к ъ ней приставали съ
хозяйственными невзгодами, тѣмъ больше ей хотѣлось вы­
водить в ъ овоихъ повѣстяхъ богаты хъ молодыхъ велико­
свѣтскихъ людей со сложными эротическими переживаніями,
изысканныхъ, свободныхъ и современныхъ. Иногда' прихо­
дилъ Леонтій Ивановичъ, въ туфляхъ, разсказать только
что вычитанный анекдотъ о Казановѣ. А ш а Яковлевна слу­
шала, не выпуская пера изъ рукъ, и, глядя отупѣлыми гла­
зами, говорила равнодушно: «занятно!» — и снова приніи-

малаСь скрипѣть по бумагѣ. Гости бьгоали часто, разнооб­
разные и непонятные, ими никто особенно не занимался.
Анна Яковлевна едва замѣчала и хъ прибытіе и отъѣздъ,
хотя она и вообще мало что замѣчала, она почти не замѣ­
тила, к а к ъ .родились у нея Петя и Вася, и временами думала,
что у нея только дочь Катенька.
К акъ-то незамѣтно сблизилась она и съ Георгіемъ Ва­
сильевичемъ ГуляроМъ и только вотъ сейчасъ, получивъ
э то письмо о т ъ неизвѣстнаго, поняла, насколько плотно и
незамѣнимо вошелъ въ ея сердце и жизнь Ж оржъ.
Со стороны могло показаться, что у Звонковыхъ идетъ
жизнь, хотя и безалаберная, но веселая, легкая и приволь­
ная: всегда народъ, музыка, говоръ, смѣхъ, импровизиро­
ванная ѣда. Всѣхъ гостей Анна Яковлевна считала моло­
дыми, называя Леонтія Ивановича' и его профессоровъ — на­
чальствомъ. Ойа не предполагала', ч то К атенька ее самое
з а глаза назы ваетъ этим ъ ж е именемъ. Катеньку ж е въ
свою очередь начальствомъ величали Петя, Вася и ихъ маль­
чики.
Да, но нужно отвѣтить на письмо неизвѣстнаго корре­
спондента.
Анна Яковлевна нахмурилась и даже, что съ нею ни­
когда не случалось, два раза принималась' писать отвѣтное
посланіе. Она совѣтовала отбросить ненужную жалость, ко­
торая, мож етъ быть, ни что иное, кіаікъ сила привычки, о т ­
крыто поговорить съ прежней подругой и любить на здо­
ровье новую, молодую и прекрасную, потому что «любовь
требуетъ ж ертвъ; единственно и зъ -за этого великаго чув­
ства' можно доставлять другимъ страданія. Въ сердцѣ никто
«е воленъ. Нужно быть откровеннымъ и смѣлымъ до кон­
ца, только тогда вы испытаете чувство настоящей и свобод­
ной любви».
Она остановилась; письмо ей казалось суховатымъ. З а ­
тянувшись папироской, она добавила:

«Только тогда вы заглянете въ ту жуткую и сладкую
бездну, которая зовется «страсть» и при которой так ъ не­
бывало 'Измѣняются всѣ мѣрки и критеріи.
— Все за работой? — громко окликнулъ ее мужской
голосъ.
Георгій Васильевичъ наклонился поцѣловать ей
руку и продолжалъ тѣмъ шутливымъ и пріятнымъ голосомъ,
который является, когда чувствуешь себя молодымъ, кра­
сивымъ, знаешь, что тебя любятъ, любуются тобою и мно­
гое тебѣ простягъ.
Вѣчная труженица! Опять успокоили какую-нибудь
тоскующую, мятущуюся душу?
Анна Яковлена какъ -то нѣжно сразу раскисла, задер­
жавъ свою руку в ъ рукѣ молодого человѣка (конечно, ему
было н е больше двадцати пяти лѣтъ!), и проговорила размор енно:
— Знаете, Ж оржъ, мое правило: отвѣчать въ то тъ ж е
день, иначе никогда не соберешься.
Онъ в ъ первый разъ слышалъ о такомъ ея правилѣ, но,
кажется, и сама Звонкова не придавала значенія своимъ сло­
вамъ, смотря томно на гостя.
— Интересное письмо? — спросилъ онъ словно равно­
душно.
Анна Яковлевна часто, не соблюдая секрета корреспон­
дентовъ, разсказывала ему содержаніе особенно пикантныхъ
писемъ. На это тъ разъ она только слегка нахмурилась и
проговорила неопредѣленно:
— Ничего особеннаго.
Сѣрые глаза Гуляра, смотрѣвшаго въ садъ, вдругъ снова
необыкновенно посинѣли, и лицо залилось краской. Анна
Яковлевна схватила его з а руку, подумавъ, что вотъ минута
спросить его объ этихъ удивительныхъ измѣненіяхъ, но
остановилась, т а к ъ к а к ъ к ъ балкону совсѣмъ близко под­
ходили дочь1 ея Катенька и Катенькина подруга — Ліадія.
«■Все-таки неудобно у насъ какъ -то устроено, въ

первый разъ пришло въ голову Аннѣ Яковлевнѣ, — что все
время находишься на народѣ, нельзя даже поговорить съ
человѣкомъ безъ того, чтобы объ этом ъ не узналъ весь
домъ».

II.
На это тъ разъ, кажется, Георгій Васильевичъ жалѣлъ,
что въ квартирѣ Звонковыхъ нѣтъ мѣста, куда бы можно
было уединиться, гдѣ бы не писали, не вели -литературныхъ
споровъ и не принимали гостей. Правда, можно было удаг
литьс-я въ спальню Анны Яковлевны, но онъ этого не хо­
тѣлъ, так ъ ка к ъ эта комната со спущеннымъ всегда тюлемъ
на окнахъ и постелью, которая всегда имѣла видъ разворо­
ченной, наводила на него скуку. При то м ъ подобный уходъ
въ спальню неминуемо понимался Анной Яковлевной, какъ
символическое приглашеніе. А, между тѣмъ, по тому, к а к ъ
онъ ходилъ ПО' комнатѣ и покусывалъ маленькіе усики, было
видно, что ему необходимо о чемъ-то переговорить. Хо­
зяйка, поводимому, не замѣчала его волненія и торопливо
что-то набрасывала на неровные и рваные куски бумаги.
■
— Вы очень заняты, Анна' Яковлевна?
— К акъ всегда, не больше. А что, дружокъ?
— Мнѣ бы надо поговорить съ вами.
— Пройдемте ко мнѣ! — радостно воскликнула Звонкова
и торопливо стала собирать свои письменныя принадлежно­
сти, будто намѣреваясь и ихъ взять съ собою.
— Н ѣтъ. Вы меня не такъ поняли. Я, дѣйствительно, ж е­
лаю поговорить съ вами.
— Въ чемъ дѣло?
Анна Яковлевна начинала серьезно тревожиться.
— Намъ здѣсь никто не помѣшаетъ?
— Не знаю. Вѣроятно. Пойдемте лучше ко мнѣ.
— Н ѣтъ, я не хочу туда идти.
Анна Яковлевна растерянно вздохнула, положила обрат­

но на столь перо и бумагу и ждала. Георгій Васильевичъ
также молча шагалъ ло комнатѣ.
— Я васъ слушаю I — напомнила- ему хозяйка..
— Да. Вотъ въ чемъ д ѣ л о . . . — началъ было онъ, оста­
навливаясь, но не докончилъ и снова принялся бѣгать. Въ
дверь просунулась было голова прислуги., но Анна Яковлевна
т ак ъ страшно замахала на нее руками, что та спряталась
обратно, не сказавъ ни слова.
— Ну? .— повторила она еще разъ болѣе безпокойнымъ
уже тономъ.
Георгій Васильевичъ, казалось,
набрался достаточной
храбрости. Онъ подошелъ почти вплотную к ъ креслу, гдѣ
сидѣла Анна Яковлевна, и произнесъ тихо, но рѣшительно:
«—' Дѣло въ томъ, что я уже не люблю васъ, Анна Яко­
влевна, я полюбилъ другую, — и прежняя моя связь съ вами
меня тяготитъ. Нужно это какъ-нибудь кончитъ.
Хозяйка на креслѣ колыхнулась, но не издала никакого
звука, даже не вздохнула, будто ждала, что будетъ дальше.
Молчалъ и ея собесѣдникъ, отвернувшись к ъ окну. Наконецъ,
Анна Яковлевна начала какъ -то разбито, словно голосъ ея
доносился издалека:
— Ж оржъ, но этого ж е не м ож етъ б ы ть !. . Пятъ лѣтъ
такой настоящей, такой вѣрной любви, неужели э то ничего
не значитъ?! Я не знаю, что произошло, что измѣнилось?
Если вы чѣмъ-нибудь недовольны, можно1 сказать, можно
объясниться. Нѣтъ так и х ъ затрудненій, такихъ положеній,
изъ которыхъ нельзя было бы выйти. Ж оржъ, ну, что же
вы молчите?
— Я не люблю васъ больше, Анна Яковлевна.
Звонкова пасмурно взглянула заплаканными глазами, подъ
которыми какъ-то сразу образовались синіе мѣшки.
— Вы говорите, вы полюбили другую, — э т о вздоръ,
этого не можетъ быть. Вы не можете полюбить другую! Ко­
нечно, вы человѣкъ молодой, у васъ могутъ быть увлеченія,

но только увлеченія, не больше. И неужели я не смогу все
понять, все простить? Но покинуть меня вы не можете такъ
же, к а к ъ не можете полюбить другую.
— Я люблю другую, Анна Яковлевна.
— ■Н ѣтъ, нѣтъ. М ожетъ быть, это банальна — то, что я
говорю, ню когда дѣло идетъ о собственномъ сердцѣ, тутъ
не до оригинальности! Ну, что вы там ъ приклеились у окна?
Ж оржъ, Георгій Васильевичъ, подите сюда, к о мнѣ! Это
даже неучтиво.
Гуляръ медленно повернулся; лицо его было взволнованно,
печально, но рѣшительно. Анна Яковлевна сразу осѣклась.
Она долго смотрѣла на молодого человѣка и, наконецъ,
хрипя выговорила:
— Молодая?
Т отъ молча кивнулъ головою. Вдругъ н а лицѣ Звонковой
отразился неподдѣльный ужасъ, и она даже поднялась съ
мѣста.
— Вы влюбились въ Катю?
Н ѣтъ, слава Богу! К акъ вы меня напугали! Можно
ли выдумать такой ужасъ?
— Все возможно! — равнодушно отвѣтила Анна Яко­
влевна, но успокоилась и снова опустилась въ кресло. Ге­
оргій Васильевичъ, видя ее тихой, снова подошелъ к ъ ней
и взялъ ее за руку. Звонкова, казалось, не обратила на это
вниманія.
— Милая Анна Яковлевна, я всегда уважалъ васъ, цѣ­
нилъ и считалъ женщиной умной и чуткой.
— Всегда считаю тъ умной и чуткой, когда собираются
оставить въ дурахъ! — проворчала Анна Яковлевна.
— Вы должны понимать, что н ѣ тъ ничего вѣчнаго. Осо­
бенно ж е эфемерно чувство любви. М ожетъ быть, есть на­
стоящая, вѣчная любовь, но, значитъ, я васъ любилъ не
настоящею любовью, потому что вотъ она исчезла 1 Тепе­
решнее мое чувство, мнѣ каж ется, прочнѣе, но я не хочу

вамъ о немъ говорить. Мнѣ хотѣлось быть откровеннымъ
и смѣлымъ до конца, чтсбы испытать настоящую и свобод­
ную любовь, чтобы заглянуть въ ту жуткую и сладкую без­
дну, которая зовется «страсть», и при которой так ъ небы­
вало измѣняются всѣ мѣрки и критеріи.
Анна Яковлевна поблѣднѣла и отняла1 руку, насторожив­
шись.
— Откуда это? — спросила она какъ-то нелѣпо.

Но Георгій Васильевичъ, очевидно, понялъ ея вопросъ
и молчалъ.
I—' Откуда это? — ещ е болѣе грозно повторила Звон­
кова.
— Ваши же золотыя слова! — еле слышно отвѣчалъ Гуляръ, низко наклоняя голову.
Анна Яковлевна задохнулась, покраснѣла, закашлялась.
— Т акъ зн а ч и т ъ . . . так ъ зн ач и тъ ?. . — волненіе мѣ­
шало ей докончить фразу.
Георгій Васильевичъ быстро и виновато заговорилъ:
— Вы должны меня л рЬ сп лъ . Мнѣ хотѣлось знать ваше
искреннее мнѣніе. . . я рѣшился на маленькій о бм ан ъ. . . это
я былъ вашимъ корреспондентомъ. . .
Анна Яковлевна закрыла глаза и откинулась на спинку
кресла. Георгій Васильевичъ хотѣлъ ужъ идти за водой,
к а к ъ Звонкова, не спѣша, снова-подняла вѣки и начала тихо:
— , К акъ вы не понимаете, что одно дѣло — писать ро­
маны, рѣшать судьбу своихъ героевъ. . .
— Да, но отвѣчая на письма, давая совѣты, вы рѣшаете
судьбу не только вымышленныхъ персонажей, но и живыхъ,
хотя и неизвѣстныхъ вамъ людей.
— Ахъ, Боже мой, разсуждаешь логически, красиво и
увлекательно, забывая глупость и слабость человѣческаго
сердца.
—- Я думалъ, что въ моемъ письмѣ т а к ъ похоже, так ъ
прозрачно изображены наши отношенія, что вы поймете.

И вашъ отвѣтъ я считалъ не только отвѣтомъ неизвѣстному
корреспонденту, а к а к ъ деликатный, сердечный совѣтъ въ
настоящемъ моемъ затрудненіи. . .
— I Боже той , Боже мой! — простонала Звонкова, хва­
таясь за голову.
— Кого же, по крайней мѣрѣ, вы любите? — спросила
она, нѣсколько успокоившись.

— Подругу вашей дочери, Лидію Петровну.
— Вѣдь это все вздоръ!
— Не думаю.
Анна Яковлевна постукала пальцами по столу и вдругъ
совершенно неожиданно бурно привлекла к ъ себѣ растеряв­
шагося Георгія Васильевича и стала покрывать его лицо по­
цѣлуями, крѣпко сжимая шею полными руками.
— Н ѣ т ъ . . . это неправда. . . я тебя не о т д а м ъ . . . это не
р о м а н ъ . . . ты — мое сердце, мое т ѣ л о . . . Я не отдамъ тебя
так ъ п р о с то . . . Ладія ■— дѣвчонка, она ничего не понима­
етъ . . . Я . . . я . . . т ы . . . н ѣ т ь . . . н ѣ т ъ . . .
Гуляръ', освободившись о т ъ объятій, стоялъ, потупя гла­
за. Казалось, сама Анна Яковлевна была сконфужена своимъ
порывомъ.
— Что вы со .мной дѣлаете? — опросила она укориз­
ненно.
— Исполняю вашъ совѣтъ.
Звонкова долго смотрѣла на молодого человѣка, нако­
нецъ, тихо и отчетливо произнесла: «подите о тъ меня, у
васъ нѣтъ сердца!» — и, взявъ перо, большими буквами на1писала: «Глава восьмая».

БАБУШКИНА ШКАТУЛКА.

Лія

Павловна любила сама- стирать пыль у себя въ ком­
натѣ. Кромѣ того, что такимъ образомъ ея вещи всегда со­
хранялись въ идеальной чистотѣ, э т а помогало ей отгонять
печальныя и скучныя мысли, которыя одолѣвали ее по тысячѣ
причинъ.
З а этимъ же занятіемъ засталъ ее и Антонъ Василье­
вичъ Бѣлогоровъ, зашедшій въ ея комнату, какъ старый
знакомый всего семейства и большой другъ самой Ліи Па­
вловны.
— Опять чистоту наводите? по моему, это даже не со­
всѣмъ патріотично обладать такою нѣмецкою чертою!
— Простите, я не даю вамъ руки въ пыли воя.
—■ Ничего, я подожду.
Дѣвушка присѣла на подоконникъ, держа въ одной рукѣ
полотняную тряпку, другою — поддерживая на колѣняхъ
довольно большой черный ящичекъ
— Что это у васъ за ящ икъ’ я будто прежде его не
видѣлъ1
— Вотъ и не видѣли' вы думаете, что вы знаете всѣ мои
вещи, а у меня есть секреты.
•—< Даже отъ' меня?
—- Вы что-то стали очень самонадѣянны, Антонъ Василье­
вичъ.
Бѣлогоровъ подошелъ ближе къ дѣвушкѣ. Она сидѣла
спиною к ъ свѣту, и рыжеватые завитки на шеѣ казались со­
всѣмъ красными на солнцѣ.
— Старинная вещь?

*— Не знаю. Я въ этомъ не понимаю.
.—I Ручаюсь, что письма отъ бомушки!
Шя помолчала; потомъ серьезно ответила :
— НЪтъ, это не письма оть бомушки. Это бабушкина
шкатулка.
— Зачймъ же она у васъ?
— Бабушка дала мнЪ ее и велЬла открыть послЪ смер­
ти, Воть и ключикъ.
>—Романично!
— Да, если хотите.
— И вы не знаете, что въ ней находится?
— Конечно, н'Ьть. Откуда же мнЪ знать?
— Я думалъ, что Настасья Петровна сказала вамъ.
— НЪтъ, бабушка ничего не говорила.
— И это не бомушкины письма?
W. Да нЪтъ же! какой вы, право!
— Но брать-то въ руки эту шкатулку можно кому-ни­
будь, кромъ васъ?
— Ну, конечно.
Антонъ Васильевичъ принялъ ларч!икъ и незаметно
езвЪшивалъ его на рукахъ, дЪлая видь, что разснатриваетъ
перламутровую инкрустацию, изображавшую двухъ голубковъ, съ большимъ трудомъ тагцившихъ, хлопая крыльями,
на' широкой лентЪ перламутровое же сердце.
— Мило! — зам'Ьтилъ онъ, ставя ящичекъ на подоконникъ. Потомъ добавить:
—« Можетъ быть, это — деньги.
— Можетъ быть.
—« Вы не любопытны.
Я думаю, всяшй будетъ не любольггенъ, если это свя­
зано со смертью другого человека, да еще такого, какъ ба­
бушка.
— Да, но вы могли разспроситъ Настасью Петровну.
— Зачймъ? Она бы сама сказала, если бы могла. А я,

правда, he любопытна. Я даже не хочу знать, почему васъ
это такъ интересуетъ.
— Меня? ну, просто, какъ вашего друга1.
Л'1Ядавно уже принялась опять за свою пыль, перегоняя
молча гостя съ кресла1на кресло. Наконецъ, онъ замЪтилъ,
улыбаясь:
— Ну, знаете, Л1я, вы несносны сь вашей тряпкой, какъ
полотеры!
— А за/ч&мъ вы ходите ко мнЪ во всякое время? СндЪли бы съ дядей Митей.
И она хлопнула тряпкой чуть не по головб БЪлопорова.
— Нельзя даже поговорить съ вами)

— Отчего нельзя? Мы же говоркмъ.
/Ля остановилась.
— Ну, что же вы хотели сказать?
.— Знаете, Л1я, что? не меньше пятисотъ тысячъ!
— Что такое?
—I Въ этой шкатулкЪ, если это деньги.
<-н Ахъ, вы вое еще о бабушкиной шкатулкЪ. Какъ это
васъ интересуетъ.
— Натурально)
—I А меня такъ нисколько)
— Васъ ничто, кромЪ бомы Михайловича, не интересуетъ.
<Не знаю... нЬтъ. . . интересуетъ. . . Но я вЪдь люб­
лю его.
— ТЬмъ ботгЬе должна васъ заботить матертальная сто­
рона вашей будущей жизни. ВЪдь Завьяловъ совсЪмъ ничего
не имЬеть.
— Ну такъ что же?
— Будетъ очень трудно.
Л)я н-Ьжно терла стекло маленькой фотографы, гдЪ былъ
изображенъ безусый молодой человЪкъ въ военной формЬ,

будто хотЪла протереть ее насквозь. О,на спросила н!жно
и ласково:
— Сколько вамъ лЪтъ, Антонъ Васильевичи?
— Мн1?
— Да, вамъ.
— Тридцать два года.
— Отчего же вы такой старый? старше бабушки.
— Благодарю покорно! Вотъ и будь послЪ этого старымъ друге мъ.
БЪлогоровъ шутилъ, но, кажется, нисколько обидЪлся,
или, во всякомъ случай, огорчился. ДЪвушка протянула ему
руку, забывъ, что она въ пыли, и ласково добавила:
— Не сердитесь! Я знаю, что вы хороши! человЪкъ и
меня любите. А шкатулку я спрячу, ада слшлкомъ васъ нервитъ, какъ я вижу.

II.

Л\я Павловна считала себя какъ бы обрученной бомушкЪ
Завьялову, хотя до его отъЪзда на войну у нихъ ничего не
было сказано ни о свадьбЪ, ни о любви по настоящему. Бы­
ло ухаживаше, но отъ другикъ флиртовъ Лш этотъ отли­
чайся только тЬчъ, что адъ былъ последними по времени,
и теми, что онъ прервался до некоторой степени насиль­
ственно отъЪздомъ молодого человека. Она не думала, дол­
жна ли она сохранить верность уехавшему, но само собою
вышло, что разлука, частыя письма, опасность, которой под­
вергался бомушка, некоторая романтичность положен!я не­
весты, у которой женихъ на войне все такъ завлекло Лго,
что она подлинно переживала и волнешя, и радости, и стра­
дания настоящей любви. Бабушка и дядя съ теткой, у которьгхъ жила Л|'я Павловна, сирота, относились, пааидимому, довольно равнодушно и легко къ этому роману, не ста­
вя никак ихъ препятствМ, но и не поощряя его особенно.

Впрэчемъ, Настасья Петровна иногда долго смотрела на
внучку, когда после лнсемъ съ войны последняя казалась
особенно влюбленной я растроганной, потомъ привлекала ее
къ себе, гладила но рыжммъ волосами, целовала и вздыха­
ла, приговаривая:
— Акъ, деточка моя, деточка!
— Что, бабушка?
>— Ничего, жалко мнЬ тебя.
— Чего же жалко?
— Потомъ ты сама узнаешь! — говорила бабушка какъто загадочно, и Л!я Павловна не допытывалась, что значить
эта слова.
Этогь коротки! разговоръ лронсходилъ еще давно, за>долго не только до того, какъ Белогороэъ увиделъ у Лж
бабушкину шкатулку, «о даже до того, какъ Настасья Пе­
тровка передала ее внучке. Теперь, вотъ уже две недели,
старушка лежала &ъ занавешенной опалине я ждала смерти,
хотя, по уверешю доктора, не страдала никакою опасною
болезнью, а просто была стара и слаба.
Кстати о БЪлогоровЬ. Онъ, действительно, былъ старнннымъ другомъ какъ бабушки, такъ и дяди Мити, а следо­
вательно, и Лж. Она знала и помнила ею еще съ детства
и считала старикомъ, такъ какъ онъ былъ на четырнадцать
лЪпгь старше ея. Ей до сихъ поръ не приходило въ голову,
что БЪлогоровъ, въ сущности, .молодой челов'Ькъ, который
можегь, какъ и все, влюбиться, вести романъ и, вообще,
считаться въ качестве кавалера. Какъ это ни странно, въ
первый разъ Л1я объ этомъ подумала именно, когда у нихъ
зашелъ разговоръ о бабушкиной шкатулке, тогда же въ
первый разъ она и разглядела, какъ следуегь, Антона Ва­
сильевича. По правде сказать, у него было очень пртятное
лицо, несмотря на слегка длинный носъ и поредевцпе опе­
реди волосы. Даже больше, Л!е Павловне показалось, что
говоря о томъ, что1 онъ ее любить, Белогоровъ имедъ въ

виду не собсЬмъ обыкновенное чувство. Впрочемъ, все это
какъ-то смутно представлялось дЪвушкЪ, не доходя до опредЪленнаго сознан!я, въ которомъ она давала бы себЪ отчете.
Л\я Павловна медленно обрывала листки отрывного ка­
лендаря, иногда мелькомъ прочитывая свЪдйтя, меню и
анекдоты, напечатанные на оборотной сторонЪ. Вероятно,
она читала машинально, потому что озабоченное и печаль­
ное выражеше ея лица нисколько! не менялось. Она даже
какъ будто не заметила, какъ вошель Антонъ Васильевиче
и стоялъ уже соесЪмъ близко около нея.
—• Что это вы дЪлаете? — спросилъ БЪлогоровъ, но де­
вушка ничего не отвечала, словно не слышала, такъ что
гость еще разе повторилъ:
— Что это вы делаете, Л\я Павловна?
— Обрьшаю календарь.
— Благодарю васъ, это я и такъ вижу. Но почему та­
кая предусмотрительность? У насъ еще только пятое марта,
а вы уже срываете десятое, одиннадцатое, двенадцатое. «И
жить торопится, и чувствовать опешить»? Или вы-высчи­
тываете, когда можете придти письмо стъ бамушкм, и на­
казываете дни, когда заведомо этого произойти не можете?
— Я это делаю для бабушки, — ответила серьезно Л1я,
внимательно взглядывая на Антона Васильевича.
— Для Настасьи Петровны? Но позвольте: по-моему,
какъ это ни печально, но она лежите почти въ безпамятстве и едва ли наблюдаете sa числами.
— Да, она слаба, но, наоборотъ, очень интересуется,
когда будете десятое марта.
— А что такое десятое марта?

— День роадешя бабушки.
*-* А!
—■ Вы не думайте, что она ждете своего рождешя, какъ
праздника1. Htm>, она ждете смерти.
— Странно!

Л1я Павловка опять взглянула на собеседника и начала
серьезно:
— Еще въ молодости, когда бабушка была барышней, ей
было предсказаше, что она' умрегь, когда ей минетъ семьдесять лЪтъ въ день своего рождешя. Конечно, она не все
время объ этомъ думала, но лослЪдте годы все чаще и чаще
вспоминала это давнишнее предсказанie и, наконецъ, теперь
каждую минуту умираетъ раньше, чЪмъ пришла« сама смерть.
— Конечно, много значить самОвнушеше. Я не особенно
в1|рю въ преасказан!я.
—« Вотъ для того, чтобы избегнуть самовнушешя, я и
обрываю календарь.
Лицо Антона Васильевича изобразило удивлен1е.
— Какъ вы не сообразительны! Ну, я хочу обмануть ба­
бушку, увЬрить ее, что день рождежя прошелъ', опасность
миновала, и пора выходить изъ своей занавбшанной спальни.
Она потеряла счетъ днямъ въ полутачнотЬ. . . когда она
спить, мы переводнмъ ч а ш ... Она1вЪритъ. Она думает», что
десятое марта уже прошло.
— И что же, еще не поправляется?
— Не очень.
1— Значить, это не самовнушете.
-ГПя Павловна просительно взглянула на БЪлогороза и про­
изнесли съ волиешемъ:
— Вотъ мы и увидимъ. Это не проба, но дЪло идетъ о
жизни бабушки, которую мы всЬ такъ любимъ. Знаете, хва­
таешься за соломинку. Докторъ вЪдь сказалъ, что у нея
нЪтъ особенной болЬзни, она просто слаба и сама себя уби­
вает» предчувсгв!ями.
— Конечно, будемъ надеяться, что все обойдется хо­
рошо. Старушка повЬритъ и поправится.
Антонъ Васильевичъ утЪшалъ Л1ю какъ-то равнодушно,
будто думая о другомъ, но она, казалось, тоже не очень об­
ращала вшмаже на угЬшежя БЪлогорова. Если нельзя было

догадаться, о чемъ задувалась девушка, то гость отчасти
выдалъ свои мысли, вдругъ спрошвъ:
— Ну, что же, .Шя Павловна, вы еще не узнали, что на­
ходится въ шкатулкЬ Настасьи Петровны?
— Нетъ, откуда же, — ответила, не оживляясь, /Ия,
лотомъ заметила:— если бы меня такъ не огорчила болезнь
бабушки, я бы могла найти, что нетъ худа беэъ добра. Съ
нЪкоторыхъ поръ дядя и тетя страшно изменились ко мне.
Я ничего не говорю, они всегда были очень милы и родствен­
ны по отношешю ко мне, но эти дни меня даже трогаетъ
ихъ заботливость и предупредительность. Если бы я сама не
была раэстроека, меня бы поразила такая перемена.
—1 Да? вотъ видите! — неопределенно заметилъ Антонъ Васильевичъ и, не дожидаясь ответа, продолжали бо­
лее определенно:
— Можетъ быть, они что-нибудь знаютъ « счнтаютъ
васъ богатой наследницей?
.Шя сделала брезгливую гримасу, пожавъ плечами. Антонъ Васильевичъ взялъ тихонько руку девушки и началъ
друтамъ тономъ:
— Вы не думали, о чемъ я вамъ говорилъ?
— Я что-то не помню, чтобы вы мне говорили что-ни­
будь такое, о чемъ нужно было бы не забывать!
— А вы припомните!
— Решительно не знаю! Опять что-нибудь насчетъ ба­
бушкиной шкатулки?
— Нетъ, насчетъ лшихъ чувствъ къ вамъ.
— Боже мой! но ведь вы же, Антонъ Васильевичъ, зна­
ете меня чуть не съ колыбели!
— Такъ что же? Разве это обстоятельство делаетъ нееозможнымъ чувство любви?
— Я не это хотела сказать. Но какъ-то странно: зна­
ете меня чуть не пятнадцать летъ к вдругъ сейчасъ только
заметили, что любите меня, Это смешно!

— Можетъ быть, и смешно. Но прежде вы были девоч­
кой, ребенкомъ, теперь же выросли и можете выслушивать
подобный признажя. И потомъ...
— Что потомъ? — съ живостью подхватила Ш
я и не
безъ лукавства добавила:
— Теперь я богатая наследница? Видите, какъ опасно
приписывать другимъ низюя побуждешя? Обвинеже сейчасъ
же можетъ обратиться на вашу собственную голову. Я шу­
чу, конечно, Антонъ Васильевичъ, и энаю,. что вы — человЪкъ благородный и вполне уважаемый. Я привыкла къ вамъ,
верю, что и вы расположены ко мнЬ, имели время меня разсмотреть, но разве этого достаточно для любви?
— Для влюбленности, можетъ быть, и не достаточно,
но я говорю о любви и имею въ виду не мимолетное какоенибудь увлечете. Къ тому же, если бы я былъ уверенъ, что
не вызову еашихъ насмешекъ, я бы вамъ признался и во
влюбленности. Знаете, когда я ухожу отъ васъ, я всегда пе­
рехожу на ту сторону улицы посмотреть на ваши освещен­
ный окна. Иногда просто, возвращаясь поздно домой, я де­
лаю крюкъ, чтобы только увидеть оветъ въ вашемъ окне. . .
четвертое отъ трубы, третШ этажи У себя я воображаю,
почти вижу васъ, съ вашей походкой, вашей улыбкой, тихо
входящей въ мой кабинеты Вы нежно говорите: «пойдемъ
пить чай», въ рукахъ развернутая книга, которую вы чи­
таете, въ волосахъ зеленая лента. . . Почему зеленая, не
знаю. . . Вероятно потому, что вы несколько рыж]еватая
все-таки. . . Конечно, глупости! Я не гимназисгь.
Антонъ Васильевичъ поцеловалъ руку Лм и умолкъ.
Та сидела молча, вся красная.
— Милый, Антонъ Васильевичъ, благодарю васъ. Для
меня это неожиданно. . . И потомъ . . .
Она остановилась, будто сама позабыла, что же «по­
томъ». Затемъ быстро добавила:
— И потомъ — ведь я люблю Завьялова!

— Я могу (Ждать, я не прошу быстраго ответа.
Антонъ Васильевичъ всталъ, сделавшись вдругъ какимъто офищальнымъ и привлекательнымъ. Даже пожаль руку
церемонно.
— Вы только we сердитесь, хорошо? Пожалуйста, не сер­
дитесь! — твердила Л\я съ пылающими щеками.
111.
Настасья (Петровна, действительно, чувствовала себя го­
раздо лучше. Она велела поднять шторы, откинуть занавески,
и въ комнату, где летуче пахло камфорой, до сумерскъ сво­
бодно вливалось мартовское солнце. Л\я все время находи­
лась съ бабушкой, почти не думая объ опасности. Признаше
Белогорова сдЪлало, вообще, ее менее чувствительной ко
всему, что не касалось непосредственно ея сердечной судьбы.
Она1 не переставала нежно любить Настасью Петровну, но
какъ-то и она сама, и ея болезнь для Лш отошли на второй
лланъ. И она думала не только не о ромъ, вероятно, о чемъ
думала бабушка, но даже не о томъ, о чемъ последняя го­
ворила, сидя въ кресле передъ незанавешеннымъ окномъ.
— Въ самомъ деле, какъ люди глупы! Поверила такимъ
пустякамъ! Какое, ты говоришь, число-то сегодня?
— Четырнадцатое.
— Ну вотъ! Десятаго я помереть должна была, а я жи­
ву себе, да живу. ВсЪхъ перехитрила и смертный часъ свой
проспала. Теперь хоть ангелъ мне что, предреки, я не по­
верю. Сказали, какъ первую звезду увидишь, такъ и духъ
вонъ, а она, голубушка, какъ живая, горитъ, а мне хоть
бы что! и не думаю на тотъ свЪтъ отправляться.
Л1я думала, что бабушка бредить, такъ какъ она сама не
видела никакой звезды на сумеречномъ, но еще совсемъ
светломъ небе.
— Где же, бабушка, звезда?

— Какъ где? да что ты, ТПюшка, хуже меня видишь, а
глаза у тебя молодые. Вонъ, иэдъ крышей блестит», малень­
кая.
Девушка посмотрела въ окошко, но все-таки никакой
звезды не увидела.
— Завтра гулять выйду! — заявила вдругъ Настасья Пе­
тровна.
— Конечно, бабушка, — согласилась Л'ш, несколько уди­
вленная такимъ повсротомъ разговора, но бабушка чего-то
забезпокошась и стала шарить вокруп» себя руками.
— Что вамъ, бабушка?
— Какъ темнеэтъ рано теперь; не поспеешь позавтра­
кать, ужъ «и темно.
Внучка тревожно осмотрелась, не замечая никакой осо­
бенной темноты, но Настасья Петровна все не успокоивалась и продолжала:
— И звезда куда-то пропала, закатилась что ли?.. Jlia!
Л!я I — вдругъ закричала она, — куда ты ушла?
— Я здесь, бабушка.
— Что же я тебя не вижу?
— Бабушка, бабушка, что съ вами?
Настасья Петровна поднялась, будто слепая, и, ощупывая
воздухъ передъ собою, ступила шага два. Потомъ останови^
лась и такъ же громко проговорила:
— Вижу, вижу! И тебя вижу, и звезду — вое вижу!
Господи, да ведь сегодня же десятое марта.
— Нетъ, нетъ, бабушка, сегодня четырнадцатое! Голубчикъ, сядьте! звезды нетъ никакой, успокойтесь, милая!—
шептала Ш
я, стараясь оттащить Настасью Петровну отъ
окна, где теперь уже ясно горела звезда. Вдругъ она по­
чувствовала, что бабушка какъ-то странно потяжелела и
склонилась ей на руки. Наконецъ, ей удалось снова поса­
дить бабушку въ кресло, но, кажется, Настасье Петровне
было уже все равно, сидеть или стоять, светить ли звезда

или нЬлъ, какое сегодня число и, вообще, вешая таюя об­
стоятельства, который люгугъ интересовать только живого
человека.
IV.
Правду говорятъ, что бЬды не ходятъ въ одиночку. Не
поспели еще похоронить Настасью Петровну, какъ Л1я Па­
вловна получила изв-Ьсте о смерти бамушлки. Она упала безъ
чувствъ и неделю была больна, «о потомъ сделалась снова
будто прежней /Ней, только никогда не говорила о ЗавьялогBt и перестала читать военный извЬсНя. Бе даже сердило
несколько, что домашн1е словно щадили ея горе и относи­
лись къ ней съ осторожностью, какъ къ больной. Она очень
горевала о бомушке, но къ этой грусти присоединялась и
сладость, обожаже какого-то далекаго, умершато, -полуотвлечешаго, можетъ быть, иесуществующаго героя. Такъ мечтаютъ о лорде Байроне, и можно влюбиться въ Печорина
или, не дай Богь, даже въ Демона. Печаль о самомъ б о ­
мушке Завьялове съ его руками и ногами, простымъ лицомъ и прсстымъ сердцемъ, куда-то исчезла, давъ место
сладкой и дремотной верности. Л1я не гнала этого чувства,
хотя и предполагала смутно его опасность.
Антонъ Васильевичъ бывалъ не чаще обыкновенна™ и
съ девушкой гозорилъ мало, совсЪмъ не упоминая о своемъ
приэнанш. Что иге касается до шкатулки, т6 первою о ней
вспомнила /Пина тетка.
Какъ-то сидя вечеромъ за столомъ, где и /Ля Павловна
читала книгу, она вдругь спросила, будто невзначай, но не­
которая робость показывала, что вопросъ этотъ давно уже
былъ готовь слететь съ ея губъ, да она все не решалась.
— А что, /Ля, ты еще не смотрела бабушкиной шка­
тулки?
— Какой?

— Которую Настасья Петровна передала тебе съ тЪмъ,
чтобы ты сама открыла ее после бабушкиной смерти.
Тетушка мелко перекрестилась.
— Ахъ, той! нЪтъ еще. А что?
— Ничего. Я просто такъ вспомнила.
— Сегодня посмотрю, — ответила Л\я, помолчат».
На следующее утро почему-то весь домъ всталъ необы­
кновенно рано, будто дожидаясь результатов!» .Шиныхъ изыскажй. А та, какъ нарочно, спала, во всякомъ случай, не
выходила изъ своей комнаты чуть не до полудня.
V.
Вт» ящике было письмо, адресованное на имя JIin, связ­
на старыхъ писемъ и две тетрадки въ розовомъ коленкора.
Денегъ или Ц'Ьнныхъ бумагъ «икакихъ не оказалось.
Девушка разорвала конвертъ и остановилась; воспоминашя о Настасье Петровне и почему-то о Оомушке вдругъ
стали такими яркими, что первыя строки она читала зату­
маненными оть слезъ глазами.
— «Дитя мое, конечно, я должна была* бы тебе раньше
сказать то, что пишу теперь, но стыдно было. Глупо. Все
равно ты узнаешь изъ этихъ бумагъ про свою бабушку все,
что она хотела было скрыть и что, можеть быть, псм!шаеть
тебе вспомнить о ней такъ безмятежно и ласково, какъ ей
хотЬлось бы. Лишу это не какъ признаше (ты мне не духовникъ и не судья), а какъ примерь къ предостережена.
Ты, ТПечка, теперь уже въ такомъ возрасте, что не сегодня
завтра переменишь свою судьбу. Все-таки главное въ жизни
всякой девушки есть бракъ. Ведь это на всю, можеть быть,
долгую жизнь! Верь мне и не слушайся одной страсти. Я
сама знаю эту радость и гибель, это проклятье! Я узнала
ее, будучи уже замужемъ за дЬдомъ твоимъ, и только лю­
бовь къ нему спасла меня, да и то не совсемъ, стъ страсти.

Конечно, не всегда мы властны въ своемъ сердцЪ, въ овоемъ
тЪлЪ, «о нужно знать, на что идешь, что выбираешь: труд­
ный, страдный путь (не скрою, и радостный минутами, ахъ,
какой радостный!), или' среднюю ласковую дорогу. Думай
объ этомъ, выбирая мужа. Да, выбирай его съ расчетомъ.
Говорится: «холодный» расчетъ, а у тебя пусть онъ будетъ
не холодный, а любовный, теплый, снисходительный, но все
же расчетъ, иначе не будетъ счастья, какого я тебЪ отъ
души желаю. Ты — нЪжная: страсть тебЪ к не по плечамъ.
Поступай, какъ захочешь, но не забудь совЪта бабушки,
которая такъ много перенесла отъ глупаго, неудержммаго и
страстного сердца. Какъ прочтешь, все оожти. Ты одна бу­
дешь знать гр-Ьхъ мой. ВЪрую, что ничего худого тебя не
постипнетъ въ жизни. Твоя бабка Анастаая Курятина».
Изъ писемъ И’ дневника Настасьи Петровны складывался
печальный, страстный и трагический романъ 70-хъ годовъ
между уже замужней женщиной, любившей своего мужа, и
молодымъ офицеромъ (Павлюмъ, фамилш нигдЪ не было),
убитымъ въ турецкую кампагию. Не положи смерть конца
этой HCTopin, «еизвЬстно, чЪмъ бы рна кончилась.
Шя Павловна долго сидела надъ раскрытой шкатулкой,
силясь представить себЪ такое милое лицо бабушки моло­
дымъ, на которомъ гор'Ьлъ бы и пропадалъ румянецъ страсти.
Потомъ собрала всю кину бумаги и сожгла въ печкЪ.
VI.
ВсЪхъ, конечно, удивило сообщенie Лги, что въ шкатулничего не оказалось, — Настасью Петровну никто не
помнилъ шутницей, — но такъ какъ въ завЪщаши бабуш­
кой никто не былъ забыть, то къ дЪвушкЪ не приставали,
и скоро весь случай со шкатулкой былъ забыть. Дольше
всего его помнилъ, какъ оказалось, БЬлогоровъ. Уже лЪтомъ
онъ спроснлъ разъ ЛЬо:
k ï.

— Вы меня испытываете?
— Какъ это?
— Насчетъ шкатулки Настасьи Петровны. Хотите по­
смотреть, не изменюсь ли я, увидавъ, что тамъ не было денегъ. Но я не изменюсь и повторяю свое предложен'^.
Л1я махнула рукой.
— Какое тамъ испытание! Тамъ, право, не было ни по­
лушки. Ню я вамъ верю, что вы не разсчитывали на пятьсоть тысячъ. Да если бы и разсчитывали, беда еще не ве­
лика: ведь и я сама вамъ нравлюсь! Но все-таки признай­
тесь, что обратить на меня анимате васъ побудила мысль,
что я богатая невеста.
— Можетъ быть.
— А теперь и безъ денегъ берете, узнавши меня?
Антонъ Васильевичъ поцелозалъ Л ш у руку.
— Ну что же? я согласна. Бедная бабушка!
Антонъ Васильевичъ не понялъ восклицажя Лт, такъ
какъ не зналъ, даже не предполагалъ, какая тайна храни­
лась въ бабушкиной шкатулке.

ДАМА ВЪ ЖЕЛТОМЪ ТЮРБАНѢ.

Въ этотъ день вся мебель въ гостиной у Вятскихъ была
приведена въ сравнительный порядокъ, обивка выколочена,
деревянныя части тщательно протерты масломъ, металличе­
скіе гвоздик« вычищены мѣломъ,—однимъ словомъ, все бы­
ло въ возможномъ блескѣ. За этой реставраціей провела
почти всю ночь Прасковья Ивановна. Дочь Лизанька то по­
могала ей, несмотря на протесты матери, то сидѣла и молча
смотрѣла, какъ старушка хлопотала проворно и не слорко.
Несмотря на нѣкоторое оживленіе, которое вносится всякой
уборкой, обѣ Вятскія были печальны « говорили между собою
мало, да и тѣ немногія слова, которыми онѣ перекидывались,
были уныли и безнадежны.
— Рублей семьдесят ь пять дастъ, я думаю, — говорила
Елизавета Евграфовна.
— Хорошо бы' — помолчавъ, отвѣчала Старшая и еще
усерднѣе терла ножку безобразнаго дивана.
— Что, мама, вздыхаете?
— Боже мой, Боже мой, до чего мы дружокъ, дошли1
Я не могу подумать безъ ужаса. Вѣдь съ каждой вещью у
меня связаны воспоминанья. Большинство, да всѣ почти, куп­
лены еще Евграфомъ Матвѣевичемъ.
— Ну, что же дѣлать? — со всякимъ мажетъ случить­
ся! Наши дѣла перемѣнятся, и мы отлично заживемъ.
— Охъ, перемѣнятся ли? Что-то плохо вѣрится мнѣ, Ли­
занька.

ins
— Конечно, перемѣнятся. Это даже грѣши» такъ ду­
мать.
— Но все-таки вѣдь это же позоръ — мебель преда­
вать. Что мы, лавочники что ли, или игроки!
— Ну что же дѣлать, мама! Какая вы смѣшная. Тутъ
никакого позора нѣтъ, мы ни у кого не воруемъ и даже
не просимъ никого объ одолженіи.
Прасковья Ивановна, оторвавшись на минуту отъ работы,
скорбно обозрѣла комнату, важно называемую гостиной, хо­
тя она съ равнымъ успѣхомъ могла бы называться и столо­
вой, и будуаромъ, и кабинетомъ, и даже шкалной, — и ска­
зала:
—’ Когда придетъ-то?
— Обѣщалъ въ десять.
— Придетъ ли?
— Навѣрное, разъ обѣщалъ.
Сердито и уіныло постоявъ еще посреди комнаты, старуха
направилась въ спальню, унося маленькую керосиновую лам­
пу изъ жести, которую почему-то зажигала, несмотря на
электричество въ квартирѣ, во всѣ тяжелыя минуты жизни.
Сегодня, въ знакъ, вѣроятно, особенно затруднительнаго по­
ложенія, утлая лампочка коптила во-всю.
Ожидаемый посѣтитель не обманулъ, и ровно въ десять
часовъ утра въ извѣстную уже намъ гостиную Вятскихъ всту^пилъ небольшой человѣчекъ въ очкахъ съ розовымъ и весе­
лымъ лицомъ. Выраженіе веселости, ловидимому, казалось
г-ну Трынкину самымъ удобнымъ для того, чтобы скрывать
за нимъ всѣ измѣненія лица и глазъ, всѣ мысли, чувства и со­
ображенія, которыхъ ему, какъ коммерсанту и дипломату
по ремеслу, никакъ нельзя было обггаруживать. Шутя и по­
смѣиваясь, онъ быстро бѣгалъ по гостиной, осматривая каж­
дую вещь съ равнымъ вниманіемъ, такъ что никакъ нельзя
было бы заранѣе сказать, на чемъ онъ остановится.
Прасковья Ивановна поморщилась было на то, зачѣмъ по-

купатель снялъ пальто въ передней (гость, что ли, при­
шелъ?) «о потомъ, вспомнивъ, вѣроятно, свое вдовье поло­
женіе и нѣкоторую зависимость отъ этого коротенькаго че­
ловѣчка, снова приняла спокойное, почти привѣтливое выра­
женіе.
Лавка Савелія Ильича Трынкина была не особенно казиста,
но онъ самъ никакъ не мсгъ почитаться за рядового мебель­
щика. Конечно, у него была для денегъ ходовая рыночная
меблировка, буфеты іюдъ орѣхъ и подъ воскъ, вѣнскіе рас­
хлябанные стулья, никеллированныя кровати и прочая рух­
лядь,—но онъ былъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, и антикваръ и люби­
тель, и покупалъ отъ времени до времени случайную старин­
ную прелесть, при чемъ имѣлъ какое-то особенное чутье
отыскивать ее въ самыхъ неожиданныхъ мѣстахъ. Требо­
валась вся его дипломатія «и напускная веселость, чтобы блескъ
глазъ нли измѣнившійся голосъ не выдалъ его волненія при
видѣ стоявшаго въ углу облупившагося небольшого комода,
который Прасковья Ивановна даже не вытерла масломъ, повидимому, никакъ не надѣясь продать такую непрезентабель­
ную развалину.
— Всю обстановку, сударыня, мѣнять будете? — обра­
тился Трынкинъ къ хозяйкѣ, которая пристально и печаль­
но слѣдила за его движеніями.
— Всю не всю, а что пожелаете, то продадимъ,— рѣзко­
вато отвѣтила Прасковья Ивановна, словно умышленно не же­
лая ни скрывать бѣдственности своего положенія, ни назы­
вать его какими-либо другими, болѣе мягкими названіями.
Оказалось, что Трынкинъ пожелалъ купить именно ста­
рый комодъ, взявъ какъ бы для приличія еще диванъ, два
кресла и овальный столъ подъ воскъ. Старушка удивилась
нѣсколько, но такъ какъ покупатель далъ шестьдесятъ руб­
лей и довольно настойчиво, хотя и въ шутливой формѣ, вы­
ражалъ желаніе купить именно этотъ комодикъ в ъ числѣ дру­
гихъ вещей, то она и стала очищать расшатанные ящики.

no
По правдѣ сказать, комодъ былъ нисколько »е нуженъ Пра­
сковьѣ Ивановнѣ, и она хранила въ немъ всякую дрянь: ве­
ревочки, коробки отъ мармелада, старыя выкройки и обрѣз­
ки матерій. При томъ комодъ не запирался и былъ слиш­
комъ малъ.
Обѣ Вятскія смотрѣли въ окна, какъ во дворѣ Савелій
Ильичъ, сдвинувъ котелокъ на затылокъ, наблюдалъ за на­
грузкой на ручную телѣжку купленныхъ вещей. Мебель вни­
зу между камнями мостовой, казалась маленькой, грязной и
гадкой; покуда стояла на мѣстѣ, до тѣхъ поръ и сохраняла
еще какой-нибудь видъ. Комодъ имѣлъ совсѣмъ срамной
видъ и едва не развалился, когда его привязали веревками.
— Нѣтъ, все-таки этотъ Трынкинъ далъ еще божескую
цѣну и не все обобралъ. Если разставить мебель пошире,
будетъ почти не замѣтно, что вещей мало.
— Ну, конечно, мама! Видишь, какъ хорошо! А ты еще
стѣснялась и. волновалась.
II.
На слѣдующее утро Савелій Ильичъ явился уже безъ при­
глашенія. Къ его обычному виду непроницаемаго весельчака
теперь примѣшивалась еще какая-то таинственность, повидимому, впрочемъ, не обѣщающая ничего дурного. Не по­
спѣвъ войти' въ комнату, онъ заговорилъ такъ, будто гово­
рить началъ еще не доходя до улицы, гдѣ жили Вятскія.
— Вотъ пришелъ доплатитъ, пришелъ доплатить! Долгъ,
такъ сказать, чести! Только одно, извините, что безъ ваше­
го разрѣшенія позволилъ себѣ оставитъ вещицу у себя. Но
будьте увѣрены, что это самая точная цѣна. Справьтесь у
кого угодно. Вѣдь я очень просто могъ бы скрыть, утаить,
но это не въ моихъ правилахъ, мнѣ это противно, тѣмъ бо­
лѣе, что я — любитель, искреннѣйшій любитель. . .
Говоря это, ежъ вынулъ изъ бумажника три сторублевки
и махалъ ими по воздуху, какъ фокусникъ.

Прасковья Ивановна смотрѣла то на дочь, то на Трынкина, будто думая, не сошелъ ли тотъ съ ума, наконецъ, спро­
сила:
— Что это за деньги, которыми вы такъ усердно маше­
те, г. Тръжкинъ? Вы вѣдь намъ все уплатили за свою вче­
рашнюю покупку, такъ о какомъ же долгѣ чести вы тол­
куете?
— Такъ я и зналъ, такъ я и зналъ! Конечно, покупаю­
щій какое-либо вмѣстилище, вмѣстѣ съ тѣмъ покупаетъ и
все, что въ этомъ вмѣстилищѣ находится, — но я не та­
ковъ, и не желаю пользоваться законами явно несправедли­
выми. Потому и долгъ чести.
Прасковья Ивановна снова взглянула на Лизаньку и, буд­
то что пенявъ, сразу ступила къ мебельщику и молвила ка­
кимъ-то сорвавшимся голосомъ:
— Вы эти деньги (пожалуйста, перестаньте ими такъ
махать: это меня раздражаетъ), нашли въ старомъ комодѣ?!
Трынкинъ залился смѣхомъ.
— Вогтъ именно, вотъ именно! Три сотенныя, каждая
1906 года!
Не замѣтивъ несообразности такихъ словъ, Прасковья
Ивановна долго молчала, потомъ вдругъ подошла еще бли­
же къ мебельщику и произнесла такимъ низкимъ и груд­
нымъ голосомъ, какого никогда не слыхала отъ нея Елиза­
вета Евграфовна.
— Г-нъ Трынкинъ, вы — благородный человѣкъ. Я бла­
годарю васъ отъ души.
И она пожала Савелію Ильичу руку, отчего послѣдній еще
болѣе захохоталъ и завертѣлся по комнатѣ, не выпуская изъ
пальцевъ бумажекъ. Вятская была такъ изумлена такимъ
впечатлѣніемъ отъ ея благодарности, что воскликнула съ ис­
креннимъ негодованіемъ:
— Не знаю, что нашли вы смѣшного въ моихъ словахъ?
Конечно, вы высказали, благородство души, найдя въ комодѣ

деньги, и не у таявъ ихъ, а возвративъ владѣльцу. Тутъ ни­
чего смѣшного нѣтъ.
Трынкмнъ пересталъ хохотать и сказалъ просто и пе­
чально:
—
да в ъ

Н икакихъ
комодѣ

д ен егъ ,

ваш ей

тѣм ъ

болѣе

прабабуш ки

не

кр еди токъ
бы ло,

но

1906

там ъ

го­

была

з а к л ю ч е н а г о р а з д о б о л ѣ е ц ѣ н н а я вещ ь.

— Объясните!
— Вотъ, видите ли, вашъ почтенный комодъ разсы­
пался, стукнувшись на какомъ-то поворотѣ объ острый
угодъ дивана. Сначала я очень разсердился к огорчился, но,
когда среди щепокъ и обломковъ мы нашли миніатюру Бо­
ровиковскаго (вы понимаете, что это значитъ?) я пересталъ
сожалѣть о комодѣ. . . хотя, конечно, если бъ онъ и не
развалился, я бы сумѣлъ найти миніатюру (у меня есть нюхъ
на такія вещи!). . . Я подумалъ и, вѣроятно, не ошибся, что
вы не откажетесь ее продать, и принесъ вамъ ея цѣну. Смѣю
васъ увѣрить, что это — настоящая цѣна и больше вамъ
едва ли кто дастъ.
— А ч т о и з о б р а ж а е т ъ э т а м и н іа т ю р а ? — вд р угъ сп р о ­
сила Л и за н ь к а .

— Портретъ молодей женщины въ желтомъ тюрбанѣ.
Вѣроятно, ваша родственница.
Прасковья Ивановна съ опасеніемъ посмотрѣла на дочь
и поторопилась еще разъ поблагодарить Трынкина и спря­
тать деньги.
Уже лежа обѣ въ постеляхъ при свѣтѣ одной лампадки,
Вятскія »се мечтали, что снѣ сдѣлаютъ на тѣ триста руб­
лей, которые свалились къ нимъ прямо съ неба и покупа­
тельная способность которыхъ казалась имъ неистощимой.
•
— Вотъ теперь мы и съ дровами и съ квартирой! — го­
ворила изъ своего угла Прасковья Ивановна:
— Можно будетъ въ Павловскъ съѣздить! — отвѣчала
со своей кровати Лизанька.

— Новые башмаки тебѣ обязательно куплю. Я по­
томъ, вчера я проходила мимо Аравина, такой чудный сатинъ
тамъ выставленъ. Нужно будетъ тебѣ, Лизанька, на платье
взять.
— Спасибо, мама! А я . . . пойду къ этому Трынкину и
посмотрю, какой на портретъ тюрбанъ, оебѣ такой же за­
веду . . .
— Какъ же, дружокъ, ты будешь ходить въ тюрбанѣ?
Это неудобно. Тогда была мода такая, можетъ быть, а те­
перь всѣ на тебя будутъ пальцами показывать.
— Я, мама, буду дома носить его. . .
— Ахъ, дома,—это другое дѣло! — отвѣтила уже за­
сыпающимъ голосомъ Прасковья Ивановна.

HI.
Черезъ день Елизавета Евграфовна объявила, что все —
вздоръ, что можно обойтись, какъ онѣ и раньше разсчитыва­
ли, съ одними шестьюдесятью рублями, а триста нужно
вернуть Трынкину и отобрать у него миніатюру, которая,
вѣроятно, принесетъ имъ счастье и продавать которую, дѣй­
ствительно, неудобно и даже какъ бы поЗсрно до извѣст­
ной степени.
Прасковья Ивановна, привыкшая уже къ мысли, что сил
обладаетъ тремя стами рублей, плохо разумѣла дозоды до­
чери, подъ конецъ только сообразивъ, что, если Трынкинъ
ее беретъ ни слова не говоря за триста, значитъ сна, са­
мое дешевое, стоитъ рублей пятьсотъ.
Она согласилась на уговоры дочери, но не очень ра­
достно и даже, когда та принесла миніатюру своей бабушки,
то Прасковья Ивановна почти не взглянула на воздушныя
краски, изображавшія женщину лѣтъ двадцати пяти съ высо­
кимъ лбомъ, слетка прикрытымъ волосами, на которыхъ по-

коился, дѣйствительно, оранжевый тюрбанъ, сильно оттѣняя
ихъ смоляной отливъ.
Такъ и рѣшили обойтись шестьюдесятью рублями, а ба­
бушку въ желтомъ тюрбанѣ повѣсить на стѣну. Но проле­
жавъ больше полвѣка въ темномъ потайномъ ящикѣ комо­
да, дама Боровиковскаго совершенно неожиданно оказалась
очень безпокойной особой, даже успѣла завести романъ изъ
своей крѣпкой деревянной рамки.
Вскорѣ послѣ водворенія бабушки изъ лавки Савелія
Ильича Трынкина, нѣдра семейства Вятскихъ посѣтилъ очень
странный визитеръ. На визитной карточкѣ онъ именовался
Петромъ Семеновичемъ Имбиревымъ, самъ же оказался вы­
сокимъ молодымъ человѣкомъ съ маленькими баками, вост­
рымъ носомъ и поминутно сваливающимся пеионэ. Встрѣти­
ла его Прасковья Ивановна сначала тонно, поджимая губы:
«чѣмъ могу служить?», какъ вдругъ молодой человѣкъ со­
вершенно нелѣпо воскликнулъ:
— Она у васъі
Прасковья Ивановна поглядѣла направо, налѣво, но про­
молчала. Гость повторилъ съ удареніемъ:
— Конечно, она у васъ! Гдѣ же ей больше и быть?
— Простите, сударь, я все не могу взять въ толкъ, о
чемъ вы говорите. Туда ли вы попали?
Но молодой человѣкъ поправилъ пенснэ и сказалъ болѣе
спокойно, даже съ сожалѣніемъ улыбаясь на непонятливость
своей собесѣдницы:
— Я говорю о миніатюрѣ Боровиковскаго, что нѣкото­
рое время находилась въ магазинѣ Савелія Ильича, о дамѣ въ
желтомъ тюрбанѣ.
— Вы говорите о портретѣ нашей' бабушки? Онъ
у насъ, да.
— Продайте мнѣ его!
— Мы не антиквары и вещей семейныхъ не продаемъ.
Эта миніатюра совершенно случайно попала въ руки г-на

Трынкина, и мы ее сейчасъ же выкупили не для того, чтобы
черезъ два дня продавать самимъ.
— Я дамъ пятьсотъ рублей.
— Совершенно напрасно.
— Ну, шестьсотъ, семьсотъ, семьсотъ пятьдесятъ, ну,
тысячу.
— Какой вы настойчивый!

— Да, я настойчивый.
— Можетъ быть, эта вещь и не стоитъ такихъ денегъ,
какія вы предлагаете, и—потомъ я уже сказывала вамъ, что
мы не собираемся ничего продавать!. .
— Тогда подарите мнѣ ее?
Прасковья Ивановна даже разсмѣялась на странную прось­
бу визитера. Но смѣхъ у нея пропалъ въ горлѣ при видѣ,
какъ Имбиревъ, осторожно поднявъ колѣни брюкъ, опус­
тился на колѣни » , простирая руки къ перепуганной Пра­
сковьѣ Ивановнѣ, началъ:
— Я не могу безъ нея жить! Вся моя жизнь до той ми­
нуты, какъ я ее увидѣлъ въ витринѣ Савелія Ильича, была
только поиски, безплодные поиски идеаловъ красоты, кото­
рой я могъ бы всего себя и все свое отдать на служенье.
Сударыня, умоляю васъ, выслушайте меня!. . . Я богатъ, я
очень богатъ. . . я могу купить очень многое, не только вашу
миніатюру. . . Умоляю. . . я просто влюбленъ въ эту вещь.
Я очень упрямъ къ тому же.
По мѣрѣ того, какъ волненіе Имбкрева возростало, его
голосъ становился все пискливѣе; молодой человѣкъ, окон­
чательно потерявъ пенснэ, подвигался на колѣняхъ къ Пра­
сковьѣ Ивановнѣ, стараясь схватить ее то за подолъ, то за
ногу. Та спотыкалась, чуть не падала и взволнованно твер­
дила:
— Оставьте насъ. . . вы сумасшедшій!..
Наконецъ, ихъ возню покрылъ чей-то громкій голосъ:

— Итакъ, молодой человѣкъ, вы влюблены въ даму въ
томъ тюрбанѣ?
На порогѣ стсялаі Лизанька. Да, полно, Лизанька ли это
была! Высокій лобъ скрывали смоляные волосы, на которыхъ
покоился оранжевый тюрбанъ; воздушныя, немелкія черты
дошали прелестью и величіемъ. Обычный костюмъ былъ поч­
ти неузнаваемъ, такъ его измѣнило преображенное Лизанькино лицо. Даже Прасковья Ивановна въ первую минуту не
узнала дочки и перекрестилась, такъ Елизавета Евграфовна
была похожа на бабушку. Имбиревъ пересталъ преслѣдовать
Прасковью Ивановну и сѣлъ на полъ, разинулъ ротъ. Въ
молчаніи опять раздайся голосъ Лизаньки:
— Вы влюблены въ даму Боровиковскаго? Вамъ не за
чѣмъ ее покупать, вы можете ходить къ намъ и ею любо­
ваться!
Сначала Имбиревъ издавалъ какіе-то неопредѣленные зву­
ки, которые, наконецъ, вылились въ слѣдующую рѣчь:
— О, миніатюра. . . дама въ желтомъ Боровиковскаго,
благодарю -васъ! Моя любовь, повидимому, оживила васъ. . .
Это восхитительно! Признаться, я не ожидалъ. Я приду,
воспользуюсь любезнымъ приглашеніемъ.
— Приходитеі — загадочно отвѣтила Лизанька.
— -Но, дружокъ мой, вѣдь онъ, совсѣмъ глупый! — гово­
рила Прасковья Ивановна, когда Имбиревъ скрылся.
— Ничего, мама! Онъ не глупый. Онъ только смѣш­
ной, потому что фантазеръ. Зато онъ умѣетъ быть влю­
бленнымъ. А чего же больше и нужно дамѣ въ -желтомъ
тюрбанѣ?

ГОЛОЛЕДИЦА.

Павлу Ниханоровичу Епанчину казалось, что вѣтеръ
ждалъ его за каждымъ угломъ. Онъ со страхомъ прибли­
жался къ перекрестку, заранѣе представляя себѣ, какъ про­
нзительный порывъ налетитъ, закрутитъ, обовьетъ, шапка,
лэнснэ, полы пальто взовьются, всего его повернетъ бокомъ
и шлепаками погонитъ по гладкому льду. Только что опо­
мнишься, отдышишься, всѣ части одежды придутъ въ свое
естественное положеніе, какъ новый уголъ, новый набѣгъ.
Будіо вѣтеръ впередъ забѣжалъ и опять всталъ за угломъ
караулить, какъ злой шалунъ.
И снова крутитъ, и рветъ, и вертитъ, и хлопаетъ по чему
попало, словно валькомъ или холоднымъ сырымъ полотен­
цемъ Поджидая прохожихъ (Епанчину казалось, что спе­
ціально его подкарауливаетъ угловой вихрь), перегоняетъ съ
мѣста на мѣсто, съ крыши на крышу сухой снѣгъ, стараясь
вывести все какія-то М и Л, волнистыя, словно чей дорогой
вензель. Сверху снѣгу не шло. Если посмотрѣть изъ окна,
да еще натопленной комнаты, погода могла показаться очень
красивой Не по петроградскому ясное вечернее небо, зе­
леное съ алыми длинноперыми сблаками, мигающіе фонари на
немъ,—несмотря на рѣзкость красокъ,—было мечтательно
и восторженно. Голубоватый ледъ на тротуарахъ вовсе не
казался такимъ опаснымъ и неудобнымъ для ходьбы, какъ
это было на самомъ дѣлѣ
Павелъ Никаноровичъ пропустилъ мимо себя штукъ пять
трамваевъ, увѣшанныхъ со всѣхъ сторонъ черными и жал-

кими гроздьями непомѣстившихся внутри пассажировъ. Ва­
гоны, блистая и по-морозному треща, будто они сію секунду
развалятся вдребезги, и весь народъ, какъ чернослииная на­
чинка изъ пирога1, высыплется на ледъ, на вѣтеръ и стужу,
подкатывались, задерживались на секунду и, вздрогнувъ, мет­
нувшись вправо, влѣво, катили дальше, а кучка ожидающихъ
сваей рчереди влѣзть въ блистающій ящикъ все не убавля­
лась, только становилась какъ-то все болѣе и болѣе жалкой
и -заброшенной. Епанчинъ, какъ истинный петроградецъ,
привыкъ, конечно, къ такимъ положеніямъ, но сегодня по­
чему-то (можетъ быть, отъ яснаго неба и уже закурившейся
зари) ему стало тоскливо стоять въ сиротской кучкѣ ожидателей, и онъ предпочелъ искать извозчика или даже пойти
пѣшкомъ. Теперь всѣ извозчики заняты, или предлагаютъ
вамъ ѣхать къ Смоленскому кладбищу, тогда какъ вашъ
путь лежитъ въ Измайловскій полкъ.
Именно о выгодномъ и независимомъ положеніи извоз­
чиковъ и думалъ Павелъ Никаноровичъ, скользя и торопясь
по Конюшенной площади. Ему было' неудобно, руки мерзли,
вѣтеръ забивался подъ пальто, портфель ползъ изъ-подъ
локтя, — какъ, вдругъ. - . пригоршня сухого снѣга въ носъ,
въ пенснз, шаги длинно поѣхали въ разныя стороны, крикъ,
какой-то, ноги будто чужія взметнулись по зарѣ, больно за­
тылку, шапка прокатилась котомъ, вензеля на крышахъ очу­
тились внизу, огромныя копыта прямо около близорукихъ
глазъ, освѣщенный крестъ конюшенной церкви- перескочилъ
къ Невскому, Невскій трамвай къ Марсову полю, рука сразу
безъ перчатки словно прилипла къ льду.
Какъ только, Павелъ Никаноравичъ вскочилъ на ноги,
онъ сталъ искать портфель. Кругомъ, на гладко выметен­
ной, словно паркетной площадкѣ, ничего не было. Съ кри­
комъ уѣзжалъ извозчикъ, увозя закутаннаго въ высокой
шапкѣ сѣдока. Онъ, навѣрное, и подобралъ портфель, покуда
Павелъ Никаноровичъ барахтался. Другой извозчикъ стоялъ

и спалъ. Епанчинъ отлично помнилъ, что никакихъ извозчи­
ковъ не было. Ну, тотъ, что, очевидно, его сбилъ съ ногъ и
теперь уѣзжаетъ, могъ изъ-за угла лоязтъся, а спящій-то
откуда? И какъ онъ мотъ такъ скоро заснуіь? Оказался
незанятымъ, но все спалъ и валился на бокъ, между тѣмъ,
какъ Павелъ Никаноровичъ волновался и торопилъ его, ста­
раясь догнать первыя сани. Почему-то ему вообразилось, что
уѣзжавшій въ высокой шапкѣ господинъ именно и похитилъ
его портфель. Замѣтилъ, схватилъ, несмотря (дома разбе­
ремъ!) и не останавливаясь, покатилъ дальше. А для устра­
шенія и уничтоженія Павла Никаноровича принялся кричать
и извозчику тоже велѣлъ.
При выѣздѣ на Казанскую спящій кучеръ вдругъ пробу­
дился, передвинулъ шапку на ухо и совершенно неожиданно
погналъ лошадь такъ, что Епанчину пришлось уже его сдер­
живать, чтобы не обогнать похитителя, а только прослѣдить
и накрыть его съ поличнымъ. Павелъ Никаноровичъ былъ
такъ увѣренъ въ справедливости своего подозрѣнія, что почти
пересталъ безпокоиться о пропажѣ, а думалъ злорадно
только о томъ, какъ господинъ выйдетъ, изъ санокъ съ чу­
жимъ портфелемъ, а онъ, Павелъ Никаноровичъ — тутъкакъ тутъ и предъявитъ свои требованія, между тѣмъ из­
возчикомъ все болѣе одолѣвало самолюбіе и соревнованіе, и,
Не слушая сѣдока, онъ все хлесталъ свою лошадь, неровно
дергавшую оглобли.
Епанчинъ могъ уже имѣть удовольствіе видѣть, какими
бываютъ изъ себя похитители чужихъ портфелей. Рыжіе,
густые усы, толстый носъ, припухлые глаза. — Боже мой!
Да вѣдь это же — Евгеній Дмитріевичъ!! Женя Брякинъ!—
И останавливается у своего подъѣзда.
— Женя! — окликнулъ Епанчинъ для провѣрки.
— Павлуша! Каким« судьбами?..
Лицо Брякина выражало тупость н добродушіе. Какъ об­
манчива' бываетъ внѣшность! Подъ мышкой Евгеній Дми­

тріевичъ несъ свернутый мягкій, портфель.
старался разглядѣть стальную монограмму,
плотно закрыта рукавомъ пальто.

Епанчинъ все
но она была

II.
Наружность Евгенія Дмитріевича Бря>ки;на оказалась во­
все не такъ обманчива, какъ думалъ это Епанчинъ. Ника­
кого портфеля онъ не только не бралъ, но и не видѣлъ, Павла
Никаноровича тоже не примѣтилъ, когда тотъ былъ распро­
стертъ на льду, и ко всему разсказу отнесся какъ-то подо­
зрительно, предполагая не то, что у его друга жаръ, не то,
что тотъ хватилъ гдѣ-нибудь лишнее. Оба эти подозрѣнія
показались Епанчину нѣсколько обидными, и онъ умолкъ, но
отъ предложенія зайти выпить чаю не отказался, тѣмъ бо­
лѣе, что послѣ всѣхъ потряоеній ему казалось полезнымъ
посидѣть въ теплой комнатѣ за самоваромъ. Смущала толь­
ко мысль, что дома его заждалась Софья Петровна, да и про­
пажи было жалко. Въ портфелѣ были бумаги и деньги. Хо­
рошо еще, что его собственныя, а не казенныя. Ну, жену
успокоитъ по телефону, а съ другимъ какъ быть? Мысли
у Павла Никаноровича то быстро и прерывисто неслись, то
останавливались въ удивленіи передъ самыми простыми ве­
щами, а то шарахались въ сторону, какъ пугливая деревен­
ская лошадь въ городѣ. Его какъ-то испугало, что Софьи
Петровны дома не оказалось и очень удивило, что у Евгенія
Дмитріевича — молодая и миловидная жена. Онъ зналъ, что
Брякинъ женился по любви и самому ему было не больше
тридцати лѣтъ и все-таки ожидалъ встрѣтить въ г-жѣ Брякиной почтенную старушку. Опять онъ словно оробѣлъ, уви­
дѣвъ благодушную, веселую, чернобровую хохлушку Васи­
лису Ивановну, сейчасъ же принявшуюся уставлять столъ
разными снѣдями: колбасками, саломъ, вареньями и налив­
ками. Робость у Епанчина смѣнилась приливомъ довѣрчивой

откровенности, и ему неудержимо захотѣлось разсказать
этой милой it красивой женщинѣ о своемъ несчастьѣ.
Самъ Бряішнъ успокаивалъ гостя, какъ могъ, и словно
подсмѣмзался, но Василиса Ивановна приняла всю истерію
очень близко къ своему малороссійскому сердцу, растрога­
лась и растрогала Павла Никаноровича. Ему самому показа­
лось такимъ трога тельнымъ, что онъ свалился, потерялъ порт­
фель и деньги, что ему скоро пятьдесятъ лѣтъ, что онъ не
большаго роста и слабаго здоровья, что онъ попросту рас­
плакался.
— Охъ, сиротина! Выпейте скорѣе сливянки, да смо­
трите, не поперхнитесь, — совсѣмъ куренокъ вы, Павелъ
Ннканорошгчъ! — воскликнула хозяйка и сама налила твер­
дей рукою малиновую густую влагу въ граненую рюмку.
Теперь всякому могло бы придти въ голову, что Павелъ
Никаноровкчъ не то бсленъ, не то выпилъ лишнее. Рѣдкіе
волосы его смокли и растрепались, носикъ покраснѣлъ и все
тянулся вверхъ: несмотря на элегическое настроеніе владѣль­
ца, глаза блестѣли, и самъ Павелъ Никаноровичъ все жалѣлъ,
чі о нѣтъ у Бряюгныхъ піанино или гитары.
— Да зачѣмъ тебѣ піанино, развѣ ты играешь? — спра­
шивалъ Евгеній Дмитріевичъ, слишкомъ отчетливо выговари­
вая всѣ буквы.
— Пою! — громко отвѣтилъ Епанчинъ и ударилъ себя
въ трудъ.
Хозяинъ вышелъ за гитарой, а Василиса Ивановна притя­
нула къ себѣ Павла Никаноровича и крѣпко поцѣловала въ
губы. Тотъ полежалъ съ секунду на широкомъ бюстѣ г-жи
БрякиМОй, дѣйствительно, вдругъ очень похожій на куренка,
потомъ выпрямился, удивился и произнесъ:
— Василиса Ивановна!
Та спокойно прожшала колбасу и жалобно отвѣтила:
— Жаль мнѣ очень, что у васъ пропажа случилась!
Епанчину дали мелочи на извозчика, самъ Евгеній Дми­

тріевичъ усадилъ его въ сани, записалъ номеръ » крикнулъ:
«Съ Богомъі!».
Вѣтеръ стихъ, и темное красноватое отъ фонарнаго за­
рева небо обѣщало скорую оттепель. Видъ улицъ и выметен­
ныхъ тротуаровъ снова возобновилъ въ памяти Епанчина пе­
чальное происшествіе, и ему снова стало себя до слезъ жалко.
Къ этой жалости примѣшивалось теперь еще и чувство не­
ловкости, что онъ возвращается домой поздно и въ довольно
растрепанномъ состояніи. Павелъ Никаноровичъ никогда не
былъ гулякою, а въ пятьдесятъ лѣтъ это уже и совсѣмъ какъ
будто некстати. Ему все представлялось лицо «го жены, доб­
рое » всегда перепуганное
«Отчасти хорошо, — подумалъ онъ, — что я вернусь
поздно. Обо всемъ можно будетъ сообщить Сонечкѣ уже
утромъ, когда всѣ бѣды кажутся болѣе поправимыми».
Но надеждѣ Епанчина не удалось осуществиться. Несмо­
тря на поздній часъ. Софія Петровна еще не спала и ожи­
дала мужа какъ-то радостно. Дажіе всегдашній испугъ ис­
чезъ съ ея лица и оставался только* гдѣ-то въ глубинѣ зрач­
ковъ. Входя бокомъ въ столовую, Павелъ Никаноровичъ не­
опредѣленно произнесъ:
— Не спишь, Соня?
— Не сплю, тебя ждала.
— Зачѣмъ это?
— Теперь еще не такъ поздно. Павля, какой случай со
мною произошелъ! Прямо, какъ въ сказкахъ.
Ш.

Епанчинъ не вѣритъ своимъ глазамъ и ушамъ: Софья
Петровна, ложившаяся спать въ одиннадцать, находитъ, что
три часа — не такъ поздно, улыбается, не приходитъ въ
ужасъ, радуется чему-то. Онъ протеръ пенснэ и замѣтилъ,
что съ «имъ тоже произошелъ неожиданный случай.

— Хорошій, или не хорошій? — улыбаясь, спросила
Софья Петровна.
— Да какъ тебѢ сказать. . .
— Ну, значитъ, нехорошій. . . тогда разсказывай ты сна­
чала. Можетъ быть, мся исторія твою на ноги поставитъ.
И Софья Петровна плотнѣе запахнула фланелевую кофту,
словно собираясь слушать длинное повѣствованіе, но разсказъ
Павла Никаноровича вышелъ какъ-то очень короткимъ, ко­
роче даже, чѣмъ, когда снъ его разсказывалъ Василисѣ Ива­
новнѣ. Полежимъ, жена и слушала не такъ растроганно,
какъ г-жа Брякина. Софья Петровна не прерывала мужа и
только, когда онъ умолкъ, произнесла довольно равнодушно:
— Непріятно!
Вмѣсто того, чтобы порадоваться, что жена не такь
близко принимаетъ къ сердцу обстоятельство, въ сущности,
непоправимое, и облегчаетъ ему этимъ самымъ тягостное со­
общеніе, Епанчинъ обидѣлся и даже хотѣлъ высказать Со­
фьѣ Петровнѣ свое неудовольствіе, но она предупредила его,
сама начавъ:
— Это очень непріятно, Поль, конечно, но огорчаться
особенно тутъ нечѣмъ. Слава' Богу, что ты не ушибся и что
деньги были не казенныя. Деньги дѣло нажикное, а послѣ
случая, случившагося со мною, я начинаю вѣрить въ какуюто справедливость, зависящую не отъ насъ. . . въ Провидѣніе, что л и . . . Тѣмъ болѣе, что внѣшнія обстоятельства такъ
похожи. ..
Павелъ Никаноровичъ все свое неудовольствіе вложилъ
въ насмѣшливую улыбку. Жена замѣтила эту усмѣшку, но
не приняла1 вызова, а торопливо начала разсказывать, чтобы
самыми событіями уничтожить недовѣріе мужа.
— Ты самъ знаешь, какъ сегодня было скользко. . .
самъ свалился. . . Прямо катокъ!. . Вотъ и я тоже упала,
больно упала, но удачнѣе твоего. . .
— Покуда не вижу замѣчательной удачи. . .

— Постой, посто й... Упала я у самаго Гостинаго двора.
Ушиблась, и главное страшно перепугалась, потому что упа­
ла я не на тротуарѣ, а на мостовой. Встать не могу, но чув­
ство самосохраненія подсказало мнѣ откатиться въ сторону,
чтобы не быть раздавленной. Только j t o я повернулась раза
два, какъ на меня еще валится какая-то дама . . . Вѣроятно,
я ее сбила съ ногъ. . .
— Можетъ быть, это —■ твоя удача?
— Ты угадалъ. Нечего кривить ротъ! Именно съ этоготс и началась удача, потому что я подшибла не болѣе, не ме­
нѣе, какъ Валерію Васильевну. Ты уже не помнишь, повидимому, кто такая Валерія Васильевна, — моя родная тетка,
съ которой я не видѣлась вотъ уже лѣтъ восемь. Но дѣло не
въ томъ. Я сначала, конечно, we разглядѣла, что свалив­
шаяся дама была тетей Валеріей. Ну, свалилась и свалилась,
а кто такая, не все ли равно. Но увидѣла я сумочку около
себя и опять по какому-то инстинкту подобрала ее, думая,
не стащилъ бы кто-нибудь, такъ какъ къ намъ бѣжали уже
на помощь/ Ну, подняли насъ. Я вдругъ почувствовала, что
ногу зашибла больно, идти не могу и сѣла на тумбу. Та
дама отряхивается и бранится. Я по голосу узнала, что это
тетя, обращаюсь къ ней и говорю:
— Валерія Васильевна, вотъ ваша сумочка.
Та впопыхахъ не обратила вниманія, что незнакомая дама
называетъ ее по имени и только поблагодарила за сумочку,
но потомъ спохватилась и спрашиваетъ:
— Да откуда же вы меня знаете, сударыня?
— Я ваша племянница, если помните, Соня, Петра Ва­
сильевича дочь.
Тетя сначала нахмурилась, стала говорить, что, кажется,
я была непослушной дочерью м мужъ у меня безпутный, но
потомъ смягчилась, начала меня разспрашивать, какъ я живу,
осматривать со всѣхъ сторонъ, нашла, что я пополнѣла и
стала похожа на покойную Любу, — и предложила довезти

меня въ своемъ автомобилѣ. Тутъ мы окончательно разгово­
рились и помирились. Кажется, главнымъ образомъ, ее плѣ­
нило и тронуло, что я потолстѣла. Во всякомъ случаѣ, звала
меня къ себѣ, сдѣлала намекъ, что не забудетъ меня въ
своемъ завѣщаніи и настояла, чтобы я взяла третью часть
денегъ, что были въ сумочкѣ. Какъ я ни отговаривалась,
пришлось взять, а тамъ было до трехъ тысячъ, такъ какъ
тетушка только что была въ банкѣ.
— Такъ что ты получила около тысячи?
— Девятьсотъ восемьдесятъ пять рублей.
Софья Петровна, доведя разсказъ до конца, задумалась,
можетъ быть, о предстоящей смерти тети Валеріи. Во вся­
комъ случаѣ, черезъ нѣсколько секундъ сна произнесла меч­
тательно:
— Вѣдь ей уже семьдесятъ семь лѣтъ, скоро восемьде­
сятъ.
— А нога у тебя не болитъ? — спросилъ опятъ мужъ,
словно желая умалить значительность встрѣчи у Гостинаго
двора. Софья Петровна такъ и поняла его слова, потому что
съ живостью отвѣтила:
— Ой нѣтъ! .— я и позабыла' про нее!
Уходя ко сну, она еще разъ, кромѣ обычнаго, поцѣловала
мужа, шепнувъ:
— Не сердись, Поль, что для меня гололедица оказалась
счастливѣе, чѣмъ для тебя.

ПРОГУЛКИ ВЪ СУМЕРКАХЪ.

Солнце уже почти сѣло Мѣстность казалась незнакомой
и дикой Болотистая низменность, опускавшаяся къ озеру,
готова была задымиться вечернимъ туманомъ Ласточки чертѵ&ли быстро и спутанно зеленоватое, безоблачное, какое-то
пустое небо. На холмикѣ ярко горѣли красные кирпичные
сараи
Другихъ построекъ не было видно, хотя горизонтъ
былъ достаточно открытымъ. Только изъ лѣсу, справа, на
разстояніи верстъ семи или восьми, (вѣроятно, подымался да­
мокъ, указывая какое-то жилье. Сплошной коверъ лидоватыхъ колокольчиковъ и розовой липкой гвоздики казался
отблескомъ тихой, стоячей зари Одинъ корнетъ-а-листанъ,
дребезжавшій изъ станціоннаго флигеля модный маршъ, дѣ­
лалъ нѣсколько реальнымъ этотъ безлюдный, словно австра­
лійскій пейзажъ. Невысокія дикія яблони, растущія тамъ и
сямъ по равнинѣ, производили впечатлѣніе карликовыхъ ра­
стеній съ длинными, впятеро длиннѣй самого дерева, тѣнямѵі
Вѣроятно, два дня шелъ проливной дождь, такъ какъ лужи
свѣтлѣли блѣдно-зелеными озерцами по всей дорогѣ съ ека­
терининскими березами Воздухъ былъ тихъ и тепелъ, за­
пахъ мяты и меда временами наплывалъ сладко съ еще б алѣе
тепдами волнами еле замѣтнаго вѣтра
Маврикій Ивановичъ бывалъ на этой станціи лѣтъ десять
тому назадъ, но не узнавалъ мѣстности, хотя все, повиачмому, въ этомъ безлюдьи оставалось безъ перемѣнъ Без­
людье, впрочемъ, было довольно обманчивымъ, такъ какъ
верстахъ въ девяти былъ лѣсной поселокъ, населенный по-

просту самыми обыкновенными дачниками. Перемѣна была
развѣ только въ томъ, что за заборомъ станціоннаго двора
не было ш одного деревенскаго экипажа, какъ это всегда
бывало. Объяснялось это, быть можетъ, довольно позднимъ
часомъ, вчерашней бурей, сломавшей, по словамъ сторожа,
мостъ черезъ ручей, и тѣмъ, что поѣздъ опоздалъ почти на
четыре часа.
Маврикій Ивановичъ помнилъ несложную дорогу, былъ
одѣггь по-дорожному, даже въ высокихъ сапогахъ, не имѣлъ
ручного багажа и держалъ въ карманѣ револьверъ. Пройти
нѣсколько верстъ въ эти странныя сумерки казалось нетруд­
нымъ, почти пріятнымъ. Его переговоры со сторожемъ вни­
мательно слушала дама, сошедшая вмѣстѣ съ нимъ на этой
малопосѣщаемой желѣзнодорожной остановкѣ. Въ вагонѣ
онъ ея не видѣлъ, даже не замѣтилъ, какъ она сходила, но,
.очевидно, что это была тоже пріѣзжая, такъ какъ въ рукахъ
у вея былъ маленькій клѣтчатый сакъ, и потомъ — откуда
бы быть на маленькой станціи такой элегантной жительницѣ?
По городскому она была одѣта почти скромно, но здѣсь,
на болотистой равнинѣ, ея сѣрое платье, маленькая шляпа съ
лиловымъ бантомъ, хрупкій зонтикъ и высокіе сѣрые бо­
тинки казались необыкновенными по изяществу. Она имѣла
видъ нѣсколько растерянный, но довольно равнодушно отнес­
лась къ отсутствію лошадей. Спросила, нѣтъ ли на станціи
гостиницы, постоялаго двора, комнаты при вокзалѣ, гдѣ
можно было бы переночевать. Конечно, ничего подобнаго не
оказалось. Не выпуская изъ рукъ чемоданчика, дама смо­
трѣла на розово-лиловый лугъ съ мелкими яблонями. Хотя
она, повидимаму, нм къ кому уже не собиралась обращаться
за помощью, Маврикій Ивановичъ, предполагая, что они по­
путчики, рѣшилъ предложить ей отправиться вмѣстѣ пѣш­
комъ. Дама приняла его предложеніе просто, безъ ужимокъ,
спросила, знаетъ ли онъ дорогу, и передала ему свой сакъ.
Звали ее очень обыкновенно — Ольга Николаевна Краснова.

У нея были мелковатыя отъ природы, словно удивленныя
черта лица, узкіе сѣрые глаза и большой тонкій ротъ. Маври­
кій Ивановичъ обратилъ вниманіе на ея походку, слегка раз­
винченную, большими и твердыми шагам», при чемъ нога д ви ­
галась отъ самаго бедра. Можно было подумать, что ей мно­
го приходилось ходить пѣшкомъ. Онъ спросилъ объ этомъ,
думая, что подобный вопросъ все-таки деликатнѣй, чѣмъ
обычныя долытыванья, къ кому она ѣдетъ, откуда, почему и
зачѣмъ.
— Да, я много ходила пѣшколіъ. Не у насъ, конечно, а
въ Италіи « Швейцаріи.
— Тамъ безопасны такія путешествія?
— Я ходила не одна, съ братомъ или мужемъ.
■—■ Вы замужемъ? — не удержался все-таки Маврикій
Ивановичъ.
— Да. Моя дѣвичья фамилія Лейстикода.
— Тутъ будетъ ручей. . . говорятъ, мостъ сломанъ.
■— Ничего: у васъ сатохпи, at я разуюсь и перейду. Теоерь
тепло. Конечно, можно было бы обойтись и безъ такихъ
приключеній, но что же дѣлать. Ужаснаго покуда ничего
нѣтъ.
— Да и не будетъ, смѣю васъ увѣрить.
— Кто можетъ знать?
Подумавъ, она разсмѣялась:
— Вы, кажется, больше меня боитесь неожиданностей.
Это забавно!
Солнце совсѣмъ сѣло, только слегка позолотивъ край
стекляннаго небосвода. Почти сейчасъ же затрепетала топа­
зомъ звѣзда. Лягушка-бучалка уныло и мелодично пускала
ноту изъ луговой ямы. Ольга Николаевна, »е останавливаясь,
указала зонтикомъ на болото и озеро И сказала:
— Какой странный пейзажъ. Я тутъ въ первый разъ
Совсѣмъ не похоже на русское. Мнѣ кажется, сейчасъ взле­

тятъ розовы« фламинго, или по водѣ изъ тростника скольз­
нетъ китайская лодка. Очень странно!
—1 Освѣщеніе необыкновенное.
Я знаю эту мѣстность
давно. Въ ней нѣтъ ничего особеннаго, но сегодня, сейчасъ,
она, дѣйствительно, какая-то необычайная. Можетъ быть,
мнѣ такъ кажется отъ вашихъ славъ.
Фраза звучала комплиментомъ или любезностью. Маври­
кій Ивановичъ слегка испугался, рѣшивъ держать себя без­
укоризненно, но спутница его, мельхомъ улыбнувшись, про­
говорила небрежно:
— Ну, моими словами и впечатлѣніями я не совѣтую вамъ
заражаться. Я ужасная фантазерха. Можетъ быть, я от­
того и несчастна.
Теперь уже Ольга Николаевна начинала что-то вродѣ
признаній, такъ что Маврикій Ивановичъ успокоился относи­
тельно своей маленькой галантности. Между тѣмъ, Краснова
продолжала не задумчиво и разсѣянно, а, наоборотъ, ожи­
вленно и дѣловито, словно разсказывала о хорошо знако­
мыхъ лицахъ, м не обращая большого вниманія на1 слушателя.
Н.

— Да, я, можетъ быть, и фантазерка, и-непригодна для
жизни, но я не могу переносить равнодушныхъ, закрытыхъ
для всего, мертвыхъ людей. Я привыкла быть откровенной,
смѣлой « естественной, это считается ненатуральнымъ. Я
люблю все прекрасное и не скрываю э т о г о , не считаю нуж­
нымъ скрывать, — это называютъ претенціозностью. Я та­
кою родилась и выросла, зачѣмъ я буду себя ломать: я не дѣ­
лаю никому злаі, я думаю. Алексѣй, мой мужъ, показался
мнѣ человѣкомъ, способнымъ это понять. Конечно, я не по­
тому пошла за него, сиъ мнѣ просто нравился, а потомъ я
его полюбила. Онъ моложе меня на нѣсколько мѣсяцевъ, но
кажется моложе лѣтъ на пять. Вѣроятно, я старообразна.

Мнѣ всего двадцать пять лѣтъ. Алексѣй — прелестный мо­
лодой человѣкъ, на него можно оборачиваться при встрѣчахъ.
Онъ мнѣ напоминаетъ нѣкоторыя картины во Флоренціи, по­
тому, вѣроятно, я и полюбила его. Онъ одѣвается слишкомъ
обыкновенно, я пробовала его убѣдить, но это его дѣло
Онъ заботится обо мнѣ, не стѣсняетъ меня. Слишкомъ не
стѣсняетъ; можно подумать, что онъ меня мало любитъ, не
обращаетъ на меня вниманія. И вое съ книгами, читаетъ ма­
тематическія сочиненія. Можете себѣ представить! Но онъ
любитъ и понимаетъ искусство, и не банальна понимаетъ. Но
онъ безчувственъ, неодушевленъ, я не знаю. . . Я пробовала
всячески пробудить его ревность, я пробовала его подозрѣ­
вать, — ничего. Я подняла цѣлую исторію, когда онъ поду­
чилъ наслѣдство послѣ какого-то своего друга.
Противъ
сердца, конечно, потому что я, какъ никто, чувствую, что
Алексѣй такой прелестный человѣкъ, что всѣ друзья должны
были бы дѣлать его наслѣдникомъ, а всѣ женщины — сходить
съ ума. Бго корректность, его кротость выводятъ меня изъ
себя! И, между тѣмъ, « не могу на него смотрѣть, такъ онъ
хорошъ. Ну, что жъ. Я завела романъ, очень пошлый, ка­
кой попала (Почти на глазахъ у мужа. Однажды онъ во­
шелъ въ комнату, когда мы тамъ находились. Я думала, вотъ
сейчасъ прорвется. Взялъ книгу изъ шкапа и ушелъ, сдѣ­
лавъ видъ, что ничего не замѣтилъ. Что мнѣ дѣлать?
Ольга Николаевна такъ прямо задала этотъ вопросъ, что
Маврикій Ивановичъ поспѣшилъ пробормотать:
— Не знаю, право.
— Чего вы не знаете? — вдругъ сердито спросила
спутница, словно удивляясь, что онъ еще здѣсь.

его

— Не знаю, что вамъ посовѣтовать.
— Кто же спрашиваетъ у васъ совѣта?
— Вы говорили, что вашъ супругъ какъ-то пренебрегаетъ
вами. . .

— С ъ чего вы взяли? Мой мужъ —■ прекраснѣйшій чело­
вѣкъ. Онъ только вялъ м не ревнивъ — вотъ и все.
Ручей уже шумѣлъ шатакъ въ двадцати. Въ сумеркахъ
бѣлѣли березовыя перила тоненькаго и, дѣйствительно, со­
вершенно развороченнаго моста. На тамъ берегу чернѣлъ
низкій и густой лѣсъ. У самаго схода виднѣлся большой плос­
кій камень, какъ будто нарочно для того, чтобы было гдѣ
сѣсть разуться.
Маврикій Ивановичъ тревожно взглянулъ на черную, каза­
лось, стоячую воду и сказалъ нерѣшительно:
— Можетъ быть, проще будетъ перенести васъ на ру­
кахъ? Вы не бойтесь, я достаточно силенъ.
— Нѣть, благодарю васъ. Это не трудно, я скоро. К а­
кая теплая вода! Это доставитъ мнѣ удовольствіе. Вы ездите
впередъ и подождите меня.
— Оставить васъ одну?
— Ну конечно. Вѣдь вы же будете въ двухъ шагахъ.
Я понимаю, что теперь никого не удивишь голыми ногами,
но все-таки лучше ищите впередъ. Идите, идите. . . я сейчасъ.
Она уже сѣла на камень « положила одну ногу на колѣна
другой, чтобы разстегнуть ботинокъ. Онъ еще разъ обра­
тилъ вниманіе на ея ноги. Длинныя, съ плоской и не малень­
кой ступней, анѣ говорили о привычкѣ ходить и умѣньи долг*
и быстро бѣгать.
«Діана-охотница!» — подумалъ онъ, и вдругъ сѣверный
болотистый ручей ему представился итальянскимъ или грече­
скимъ темнымъ заливчикомъ, круглымъ и потаеннымъ, какъ
купальня богини.
Ольга Николаевна разулась очень быстро, такъ что Мав­
рикій Ивановичъ едаа успѣлъ выйти на другой берегъ у, хо­
тѣлъ, обернувшись, сказалъ ей, чтобы при переходѣ дер­
жаться боллпе лѣвой стороны, танъ какъ по правой ямы и
камни, — какъ увадѣяъ, что его спутница сидитъ на камнѣ

уже с ъ голыми ногами, спустивъ ихъ одну ниже другой в ъ
воду, по которой медленно расходились круги, стѣсняемые бе­
регами. Все эт о очень напоминало до боли банальную кар­
тину любого (парижскаго салона, но Маврикій Ивановичъ по­
смотрѣлъ на э то иначе. Тѣнистый ручей послѣ свѣтлаго при­
зрачнаго болотистаго поля показался ему еще болѣе стран­
нымъ и таинственнымъ, вся фигура Ольги Николаевны, ея при­
знанья, то, что она говорила, так ъ смѣло и довѣрчиво, ея
мысли, чувства, — все ему казалось необычайнымъ; ея лицо,
на которомъ бродили остатки зари, привлекало с ъ необыкно­
веннымъ очарованіемъ.
Она замѣтила его остановку, но, поводимому, не разсер­
дилась, печально проговоривъ:
— Все-таки не могли удержаться: обернулись.
Ольга Николаевна осторожно ступила в ъ воду, поднявъ
одною рукою зонтикъ, другою лиловые чулки и высокіе бо­
тинки. Она двигалась очень медленно, останавливаясь на
каждомъ шагу, словно боясь оступиться. Маврикію Ивано­
вичу о н а казалась дорогой и близкой, к а к ъ никакое другое
существо в ъ мірѣ. Это чувство пришло к ъ нему внезапно,
будто что осѣнило его, будто снъ не жилъ до сихъ поръ, не
ощущ алъ ни жизни, ни своего сердца до этого страннаго ве­
чера.
— Я люблю васъ, я только сейчасъ понялъ, что значитъ
это слово! — говорилъ онъ со своего берега.
Дама шла, не подымая головы, осторожно выбирая мѣсто,
куда шагнуть; вода тихонько шипѣла и словно лѣнилась у
ея ногъ темноватой пѣной, болѣе темной, чѣмъ ея тѣло.
— Повѣрьте мнѣ! — продолжалъ, Маврикій Ивановичъ, —■
я умру, если вы не выслушаете меня!
Ольга Николаевна ничего не отвѣчала, по прежнему не по­
дымая головы н словно не слыша, что ей говоритъ Маврикій
Ивановичъ. Онъ сбѣжалъ подать ей руку. Она подняла на нет*

свои глава, они были спокойны и тихи1, »ирное удовольствіе
въ никъ читалось, будто она дѣлала что-то очень простое,
домашнее, но необыкновенно пріятное. Даже прирожденная
имъ удивлшность пропала.
— Вы что-то говорили мнѣ, покуда я шла? Я не слы­
хала, т а к ъ была занята переходом ь . . . Вѣдь это не было
что-нибудь такое, чего нельзя повторить?
Не было похоже, что э т о уловка или кокетство, слова
звучали совершенно естественно, какъ впрочемъ
все, что
она говорила.
— Ну! — поторопила она Маврикія Ивановича, соби­
раясь натяпивать чулки.
— Я говорилъ в а м ъ . . . простите, м ож етъ быть, это
стишкомъ смѣло съ моей стороны, но вы сами удостоили ме­
ня своимъ довѣріем ъ. . . т а к ъ много, т а к ъ прекрасно р аз­
сказали мнѣ о вашей ж и зн и . . . И потомъ теперь, сегодня
вообще так ъ стр ан н о . . . Я люблю васъ, я в ъ первый р азъ
испытываю так о е чувство... оно только что открылось мнѣ...
И я не знаю, к а к ъ его выразить. Всю нѣжность, полноту и
необыкновенность! Я могу только повторять хоть до з а ­
втра: я люблю в а с ъ !. .
Маврикій Ивановичъ умолкъ, так ъ какъ Ольга Николаевна
не перебивала его. Она сидѣла на камнѣ спокойно и нѣсколь­
ко застыло, к а к ъ передъ фотографомъ; руки ея повисли вдоль
боковъ, лицо ослабѣло и углы губъ страдальчески опусти­
лись. Наконецъ, она проговорила задумчиво:
— Если бы здѣсь былъ Алексѣй!
— Ваш ъ мужъ?
— Да.
— Ч то ж е тогда было бы?
— М ожетъ быть, услыша ваши слова, онъ повѣрилъ бы
въ билу вашей любви и сталъ бы меня ревновать!
— Не знаю. Это для меня слишкомъ сложно! — про­
ворчалъ Маврикій Ивановичъ.

и

Ольга Николаевна тихо встала и подала руку своему кава­
леру, словно извиняясь за непріятность, которую ему до­
ставила. Нѣкоторое время оба молчали; Маврикій Ивановичъ
нѣсколько р азъ взглядывалъ на свою спутницу и всегда ло­
витъ на себѣ ея удивленный взоръ и виноватую улыбку. Онъ
началъ говорить, чтобы разсѣять неловкость.
— Вѣдь вы уѣхали отъ мужа?
Она молча кивнула головою.
— Куда же

бы

идете?

— Куда глаза гл ад ятъ !. .
Э то было сказано очень печально, но, невидимому, не со­
всѣмъ соотвѣтствовало дѣйствительности, потому-что шла
она опредѣленно к ъ дачному поселку, крыши к;ѵгораго уже
виднѣлись невдалекѣ. Маврикій Ивановичъ спросилъ пря­
мѣе:
—I У васъ кто-нибудь живетъ здѣсь?
— Да, мама.
— Я бы хотѣлъ васъ видѣть еще разъ.
— Нѣтъ, н ѣ т ъ . . .
мерки.

меня можно видѣть только въ су­

— Ну, хорошо, можно и въ сумерки.
— Н ѣтъ. Прощайте.
пойду. Прощайте.

Не смотрите, въ какой домъ я

Онъ еще р азъ поцѣловалъ ея руку и отвернулся по ея
просьбѣ. Когда онъ снова повернулся, дамы уже не было.
Маврикій Ивановичъ давно н е былъ так ъ взволнованъ и по­
трясенъ до такой степени. Машинально найдя дачу своего
друга, Кости Зайцева, онъ прямо прошелъ въ отведенную ему
и заранѣе приготовленную комнату, но спать не могъ, іи всю
ночь проходилъ и зъ угла въ уголъ, куря, мечтая, удивляясь и
строя планы. Какой-то чудный, необыкновенный, не повто­
ряемый вечеръ, и эта Ольга Николаевна!

не
Hl.
На слѣдующее утро мѣстность — равнина, озеро — по­
казались совсѣмъ обыкновенными. Встрѣча съ Ольгой Ни­
колаевной казалась сномъ. Впечатлѣніе странности не ис­
чезло, но было странна, что вчера онъ так ъ увлекся, что могъ
объясняться въ любви почти незнакомой дамѣ.
Все-тани утромъ Маврикій Ивановичъ разсказалъ свое до­
рожное приключеніе Зайцеву. Т о тъ выслушалъ внимательно:
— Ну, послушай, я ж е отлично знаю твою незнакомку:
она — жена Алеши Краснова, Ольга Николаевна, рожденная
Лейстикоша?
Отрицать не было никакой необходимости. Оказалось,
Зайцевъ, отлично зналъ и мужа Ольги Николаевны, и ея мать,
и всю ихъ семейную жизнь. Можетъ быть, если бы Ольга
Николаевна знала, к ъ кому в д еть в ъ поселокъ Маврикій Ива­
новичъ, она не была1бы так ъ откровенна.
— А что? Развѣ она мнѣ все солгала?
— К акъ тебѣ сказать? Факты сна передала вѣрно, но
освѣщеніе, вотъ что главнѣе всего. И замѣчательно, что она
не переиначила событій, какъ лицо заинтересованное, а пере­
дала ихъ, к а к ъ ф ан тазер к а !. . Алеша Красновъ — очень
милый мальчикъ, но она его замучила причудами и измѣнами.
Ихъ женили родители. Впрочемъ, мож етъ быть, они и сами
чувствовали склонность другъ к ъ другу. . . Не знаю.
— Ея мужъ, дѣйствительно, так ъ красивъ, как ъ она го­
ворить?
■
—■По правдѣ сказать, никогда объ этомъ не думалъ.
Кажется, ничего себѣ. Но я не понимаю, чего ей нужно!
Т о возилась съ Алексѣемъ, заставляла его носить средне­
вѣковый костюмъ, гулять съ нею при лунѣ, то начала заво­
дить романы съ кѣм ъ попало у него подъ нооомъ. Теперь
вотъ совсѣмъ сбѣжала. Вѣдь нужно ангельское терпѣніе,
чтобы не прибить ее хорошенько.

— А знаешь, она, я думаю, была бы къ восторгѣ,
есди-бъ e t прибили. Она объ этотъ мечтаетъ.
Зайцевъ, помолчавъ, н а ч а л е
— Потомъ, вѣдь это все уже старо — такіе талы! Кого
она удивитъ?
— Вотъ меня удивила.
— Т ак ъ это случайно, пришелъ такой часъ, сумереч­
ный, странная встрѣча, странная исторія, необычайная про>гу л к а.. . при том ъ она вѣдь интересна, Ольга-то Николаевна.
— А, что могли значить ея слова, что ее можно видѣть
только въ сумерки,?
— Ничего не значили. Поэтическая непонятность.
— Мнѣ почти смѣшно, что я в ъ нее совсѣмъ влюбился
вчера.
— Ничего! Со всякимъ можетъ случиться, особенно въ
сумерки. Въ такое время все странно мѣняется на минуту:
и лица, н слова, и чувства, и природа. М ожетъ быть, Ольга
Николаевна была и права, говоря, что видѣть ее можно толь­
к о въ сумерки.

КОСАЯ БРОВЬ.

Говорятъ, что любовь требуетъ жертвъ, но часто она за ­
ставляетъ и дѣлать усилія, и заниматься тѣмъ, к ъ чему мы
н>? имѣемъ никакой склонности, ни способности, ставитъ
насъ в ъ смѣшныя положенія, толкаетъ насъ на преступле­
нія, — вообще, это — такой господинъ (по-русски выхо­
дить даже — госпожа, так ъ к а к ъ слово «любовь» женскаго
рода), который очень похожъ на капризнаго тирана. А,
между тѣмъ, какое чувствительное и по-настоящему благо­
родное сердце не признаетъ этого господства?
Что, какъ не любовь, заставило барышню Куртивину, ми­
лѣйшую Антонину Петровну, никогда не исполнявшую чтонибудь серьезнѣе романса Чайковскаго «Средь шумнаго ба­
ла», — пѣть пѣсни Дебюсси? Что «дѣло ее в ъ зеленое платье,
которое ей шло, какъ игумену шелъ бы гусарскій мундиръ’
Что научило ее игрѣ в ъ шахматы’ Что заставило ее по­
любить русскія иконы и сухарный квась’ Одна любовь.
А, между тѣмъ, Антонина Петровна вовсе не безхарактер­
на, умна, не красавица, но весьма привлекательна, — въ
чемъ же дѣло? Дѣло въ томъ, что у нея въ груди находи­
лось необыкновенно нѣжное, горячее и упорное, несмотря
на свою чувствительность, сердце. Кромѣ того, Антонина
Петровна была не то что любопытна, но романтична, и ее
привлекали событія, книги и люди, въ которы хъ заключа­
лось что-нибудь таинственное, непонятное. Конечно, на «аш ъ
взглядъ, въ Викторѣ Андреевичѣ ивинѣ таинственнаго было
очень мало, но барышня Курлмнина полагала иначе

Это было на дачѣ. Вѣроятно, Ивинъ жилъ, к ак ъ и всѣ,
съ конца мая или начала іюня, но для Антонины Петровны об­
наружился только въ августѣ.
Куртинина принадлежала к ъ семейству, которыя, к ъ
счастью, при всѣми признанномъ распадѣ семьи, ещ е « е пере­
велись. Я имѣю въ вицу большія семьи съ массой домашней
молодежи, съ постоянными гостями, пріѣзжими родственни­
ками, дѣтьми, большимъ (сравнительно) ш татомъ прислуга»,
б езъ Зкономіи в ъ Ѣдѣ, безъ заботъ и сомнѣній, что отецъ,
сидящій гдѣ-то там ъ въ кабинетѣ, все раздобудетъ, вое устро­
итъ, на все достанетъ денегъ, на все нужное, а мать выпро­
ситъ у него для дѣтей жіе и на' ненужное. Такія семейства
очень любятъ разные поставщики и лавочники. Конечно,
вполнѣ развернуться такому житью удобнѣе всего гдѣ-ни­
будь в ъ Имѣніи, въ деревнѣ, — но и на дачѣ, гдѣ вое го­
раздо тѣснѣе и скареднѣе, можно прожитъ весело, тѣмъ
болѣе, что скука какъ-то н е выноситъ молодого воздуха и
улетаетъ оттуда, гдѣ сосредоточено (много молдежи. Не
думайте, что я описываю какое-нибудь необыкновенное по
своей привлекательности и достоинствамъ семейство. Нѣтъ,
домъ Куртининыхъ былъ довольно обыкновеннымъ домомъ.
Единственная его особенность, что люди там ъ жили боль­
шимъ гнѣздомъ, довольно дружнымъ. И молодая компанія
ничѣмъ не отличалась отъ другихъ молодыхъ -компаній и
была на взглядъ многихъ, вѣроятно, довольно банальной. Ну,
что жіе особеннаго и оригинальнаго в ъ студентахъ, гимназис­
тахъ, юнкерахъ и молодыхъ офицерахъ? Дѣвицы тож е были
такщ, каки х ъ тысячи: кто н а курсахъ, к т о въ театральной
школѣ, к т о въ консерваторіи; та пѣла, одна танцовала, дру­
гая рисовала. И все понемногу, б езъ таланта, покуда за ­
мужъ не вышли. Но вооало, шумно и молодо.
Антонина Петровна просто жила у родителей, читала и
ходила в ъ театры. Лицо у нея было бы совсѣмъ обыкновен­
нымъ (какъ по паспорту) русскимъ лицомъ, если бы не бро-

въ

ви. Дѣло
томъ, что прапая бровь у иея лежала ровно надъ
глазомъ, а другая, расширяясь к ъ концу, к а к ъ хвостъ к о ­
меты, лѣзла куда-то вверхъ, н а високъ. О тъ этого казалось,
что іи лѣвый глазъ ея — выше іи больше праваго, и вообще
вое лицо пріобрѣтало нѣкоторую несимметричность, ко то ­
рая любителю могла бы показаться пикантной. И нравомъ
своимъ, и поведеніемъ Тонечка тож е мало отличалась отъ
своихъ ■подругъ : так ъ же смѣялась, т а к ъ же играла въ тен­
нисъ. нсаила бѣлое короткое платье и по вечерамъ ходила со
всѣми на недалекія пргулки.
Въ овну и зъ такихъ прогулокъ и открылось для нея су­
ществованіе г. Ивина. К акъ осегда, всѣ шли одна группа за
другой, переговариваясь не очень оживленно, так ъ к а к ъ за
лѣто успѣли яругъ другу понадоѣеть, а всѣ дачные романы
находились въ наиболѣе элегической «передотыѣздной» ста­
діи. Вечеръ былъ темнымъ и холоднымъ, даж е звѣзды к а за ­
лись осенними, и только неровно алѣющія папиросы и вдругъ
освѣщенныя губы около нихъ казались ещ е болѣе теплыми и
уютными.
Временами можно было подумать, что уже настала осень
и сейчасъ подмерзнетъ. Земля была твердой и гулкой, осо­
бенно это было замѣтно, когда по ней стучали палкой. Даже
на нашу непритязательную и не очень чувствительную ком­
панію холодный вечеръ произвелъ впечатлѣніе, — всѣ как ъ т о притихли, замедлили шагъ « даже, казалось, прижались
другъ к ъ другу. Дачи были уже наі-половину пусты, дру­
гія — не освѣщены. Вдругъ и зъ одного окна небольшой
д ву х этаж н о й дачи послышались нѣжные и странные звуки,
словно к т о пересыпалъ ееребряю й лопаточкой стеклянныя
бусы, а окѣ разбѣгались и сбѣгались, образуя еле уловимый,
зыблюшійся узоръ.
Куртинина остановилась, человѣка три и зъ ея компаніи
тож е прислушались. Можно было разобрать, что мужской
голосъ поетъ (скорѣе страстно И тихо говорить нараспѣвъ) :

«Je tremble, en voyant ton visage
Flotter avecque
désirs».
К ъ омну, которое, несмотря на прохладный воздухъ, бы­
ло открыто, подошла женщина и сказала:
—■Витя, я закрою окно, — ■холодно! .— И звуки совсѣмъ
заглушились.
Куртш ина пошла дальше, уже задумавшись, словно меч­
тая, при чемъ музыка, только что ею слышанная, вовсе не
быта причиною этого ея настроенія. Антонина Петровна пло­
хо поняла странные звуки, но думала, маисъ оказалось, о
нихъ.
— К акъ странно! — сказала она тихо, ни к ъ кому, повидимому, не обращаясь.
— ’ Что странно, Атнонина Петровна? — спросилъ въ
темнотѣ одинъ изъ сопровождавшихъ.
Кургиняна отвѣтила не тотчасъ и будто не то, что ду­
мала:
— Странную музыку игралъ это тъ господинъ.
— Онъ вообще чудакъ.
— К то — «онъ»?
— Ивинъ, Викторъ Андреевичъ. О нъ живетъ на этой
дачѣ, мимо которой мы только что проходили.

mes

— Вы его знаете?
■
— Кланяюсь. Особенно к е знаком ъ. Положимъ, между
нами нѣтъ ничего общаго.
— Ничего общаго? — повторила Тонечка разсѣянно, но
съ волненіемъ, относившимся, казалось,
не к ъ разгово­
ру. Молодой человѣкъ, польщенный, что Кургикина съ
нимъ т а к ъ долго говоритъ и что его свѣдѣнія на что-то го­
дятся, отвѣчалъ охотно и торопливо.
Чувствовалось, ч то
онъ весь красный «, несмотря н а холодъ, вспотѣлъ.
— Ничего общаго! Мы просто учились вмѣстѣ и потомъ
иногда встрѣчались въ знаком омъ домѣ. Ивинъ — большой
сриг/налъ. Онъ, конечно, образованный человѣкъ, нелто-

вовсе

дичь іи любиггъ разныя экстравагантности : то собираетъ ико­
ны и всякій старый хламъ, то ударится въ модернизмъ, —
только « говоритъ, что о послѣднихъ французскихъ музы­
кантахъ, чуть ли не о футуристахъ. И не то, что у него это
случалось полосами, то одно, то другое.
Нѣтъ у него
все это кскъ -то со в ѣ щ аетс я. Вообще — н енорм алъ. . .
Молодой человѣкъ умолкъ и, кажется, застыдился, что
так ъ долго занималъ собою вниманіе своей спутницы. Но
та, невидимому, не тяготилась его разсказом ъ, вгогмателъно прослушала и спросила просто:
— Онъ брюнетъ или блондинъ?
— Право, не знаю.
— Значитъ вы его не видали!
— Какъ же не вздаілъ! С то р азъ ввдѣлъ, но не обра­
тилъ вниманія, какіе у кето волосы. Нужно у сестры опро­
сить.
— Бритый, по крайней мѣрѣ?
— Да, да, это — да. Ни бороды, ни усовъ. Кажется, да­
ж е голова бритая.
— Ну, уж ъ это лишнее.
— М ожетъ быть, голсва и не бр<ттая! — охотно согла­
сился молодой человѣкъ.
— Вы вое путаете!
— Право ж е не путаю. Увѣряю васъ, Антонина Петроача!
Куртинина казалась нѣсколько разсерженной, но прости­
лась съ молодымъ человѣкомъ душевнѣе, чѣмъ с ъ другими,
т а к ъ что то тъ готовъ былъ уже чувствовать себя героемъ
вечера. Вообще, онъ. кажется, былъ скоръ на преждевре­
менные и нѣсколько легкомысленные выводы.

II.
Вскорѣ Куртин иной представился случай самой убѣдить­
ся, что у Ивина .далеко не бритая голсва, и хотя у него не

было, к ак ъ , можетъ быть, ей хотѣлось бы, поэтической ше­
велюры, однако волосы росли плотно б езъ всякихъ рѣдинокъ.
Былъ о н ъ брюнетамъ, довольно небольшого роста, съ м атое ы м ъ лицомъ и правильными, невыразительными чертам».
Усовъ « бороды, дѣйствительно, не носилъ.
Все, это, какъ добрый сыщикъ, замѣтила Антонина Пе­
тровна, когда, наконецъ, гуляя ежедневно в ъ разные часы дня
мимо дома, занимаемаго Ивинымъ, увидѣла Виктора Андрее­
вича выходившимъ и зъ калитки. Его провожала женщина или
дѣвушка въ темномъ платьѣ, съ печальнымъ и серьезнымъ
лицомъ. Когда она заговорила, Антонина Петровна сразу
по голосу узнала въ ней ту особу, которая тогда вечеромъ
закрывала окно. Кто она: сестра, любовница, жена? Вѣдь Ант о ю » а Петровна не знала даже: женатъ или холостъ Вик­
торъ Андреевичъ.
Послѣ всѣхъ разспросовъ и разсказовъ Куртиккной до­
статочно было взглянутъ одну минуту на Ивина, чтобы серд­
це, ея забилось не совсѣмъ так ъ , к а к ъ при игрѣ въ горѣлки.
Ея сердце стремилось к ъ таинственному и необыкновенному,
хотя понятіе объ этомъ таинственномъ Антонина Петров­
на имѣла очень обыкновенное, будучи, и вообще, дѣвушкой
обыкновенной, едтаственая странность которой была только
косо посаженная бровь.
Одной минуты было довольно, чтобы понять, что это
«онъ», таинственный, интересный нелюдимъ, любящій стран­
ныя вещи. Крамѣ того, Куртинина смутно поняла, что онъ к а ­
кой-то яругой породы и что получить «го любовь придется
не б езъ труда, к то знаетъ, не безполезнаго ли?
Дама подымалась уж е одна по ступенямъ балкона в ъ
домъ. Н а порогѣ она остановилась, поправила' какой -то цвѣ­
т о к ъ у перилъ, вздохнула и скрылась за' стеклянной дверью.
А нтош кѣ Петровнѣ показалось, ч т б порвалась послѣдняя
связь между нею и Викторамъ Андреевичемъ. Она уже лю­
била н эту даму, кто бы она ни была. Она даже думала, что

э т а печальная и серьезная женщина скорѣе пойметъ ее и
чѣмъ-то поможетъ. Можетъ быть, Антонина Петровна свои
чувства считала тоже серьезными и даже печальными. А мо­
ж етъ быть, 'ею руководила очень практическая и достаточно
догадливая імыоль — ттоэнакомшъся съ этой дамой, которая,
очевидно, была очень близка Ивину, и проникнуть въ домъ.
К акъ бы то ни было, но Куртинмна дернула за звонокъ,
а сама поблѣднѣла и оперлась рукой о рѣшетку сада. Вы­
шедшая служанка нашла у дверей незнакомую барышню въ
полуобморочномъ состояніи, которая не моша или не хо­
тѣла отвѣчать ни на какіе вопросы.
Горничная т а к ъ растерялась, что, оставивъ незнакомку
безъ помощи, бросилась обратно в ъ домъ. Вскорѣ она вер­
нулась съ дамой въ черномъ платьѣ, и обѣ' помогли блѣдной
Антонинѣ Петровнѣ войти по четыремъ ступенькамъ.
Дама дала ей веды и молча- хлопотала, ни о чемъ не раз­
спрашивая. Гостья скоро очнулась и, повидимому, успокои­
лась, потому что, довольно весело оглянувшись, произнесла
любезно, будто пришла къ пріятельницѣ съ визитомъ:
— У васъ т у тъ очень мило!
Дама тоже обозрѣвала комнату и участливо спросила:
— К акъ вы себя чувствуете?
— Благодарю васъ.
Вы — сестра Виктора Андрее^
виічаі?
Курткш на вдругъ почувствовала храбрость отчаянія и
говорила по вдохновенію, думая, что естественность и даже
наивность смогутъ послужитъ хоть небольшимъ оправда­
ніемъ ея поведенія.
— Вы знаете брата? Моокетъбьгть, вы его желали «itдѣть? Его нѣтъ дома.
Антонина Петровна встала и ходила по комнатѣ, осма­
тривая висѣвшіе снимки съ картинъ, рядъ иконъ на полкѣ,
ноты н а раскрытомъ пюпитрѣ н книги на кругломъ столѣ.

— Вотъ это -то самое! — воскликнула она, беря одну
и зъ тетрадокъ и прочла медленно:
J e trem ble en voyant ton visage.
Flotter avecque mes désirs».
Перевернувъ обложку, она снова прочла: «Дебюсси» и,
вздрогнувъ, добавила: — Я совсѣмъ »e знаю этой музыки.
Дама молчала м съ удивленіемъ наблюдала Куртиннну. —
Вдругъ та, улыбнувшись, обратилась къ ней:
— К акъ васъ зовутъ?
— Зоя.
— Зоя Андреевна?
— Да.
— И ваша фамилія тоже Ивина?
— Да, я не замужемъ.
— Вы мнѣ очень понравились. Меня зовутъ Антонина
Петровна Куртинина-. Позвольте мнѣ заходить къ вамъ, к о ­
гда , конечно, Виктора Андреевича не будетъ дома.
Зоя улыбнулась.
— К ъ чему так ая таинственность? — Вы можете при­
ходить и при братѣ.
— Ахъ, нѣтъ, н ѣ ть. Ваш ъ братъ — такой странный че­
ловѣкъ и, каж ется, не долюбливаетъ гостей.
— Откуда у васъ такія свѣдѣнія?
— Мнѣ говорилъ 'Петя Бобковъ. Вы его знаете?
— Не помню. Но дѣло въ томъ, что мы послѣзавтра
уѣзж аемъ в ъ городъ, т а к ъ что уж ъ милости просимъ на Са­
перный.
— Ахъ, вы уѣзжаете!
— Это ничего не мѣняетъ. Приходите.
— Почему у васъ мебель и занавѣски ярко-зеленаго
цвѣта?
— Братъ любитъ это тъ цвѣтъ. Это тож е — странно
по вашему?
— Не смѣйтесь, что я так ъ глупа.

—
этого.
—
—
—

Что вы, милая Аэтоніша Петровна! Я и не думаю
Я просто пошутила.
Вашъ братъ тож е любитъ шутить?
Еще больше меня, т а к ъ что вы берегитесь.
Я тогда лучше не .праду.
— Н ѣтъ, приходите, пожалуйста, и непремѣнно при Вик­
торѣ. Вы увидите, что онъ вовсе не такой бука и чудакъ,
какъ вамъ кажется. Онъ просто человѣкъ со вкусомъ.
Куртинина вздохнула. Но Зоя Андреевна была так ъ лас­
кова, что скоро Антонина Петровна совершенно освоилась
и не торопилась бы уходить, если б ъ не думала, что Вик­
торъ Андреевичъ можетъ с ъ минуты на минуту вернуться.
Прощаясь съ Зоей, записала ихъ городской адресъ, заглавія
нѣкоторыхъ книгъ, которыя замѣтила въ шкафу и вдругъ
спросила:
— Дорогая Зоя Андреевна, у васъ, навѣрное, большая
трагедія въ прошломъ!
Та разсмѣялась превесело, а К у р тш ім а надула губы.
— Чему вы смѣетесь?
— Простите. 'Почему вы думаете, что у меня какое-то
несчастье, а потомъ к т о васъ научилъ т а к ъ смѣшно выра­
жаться ? «Трагедія въ прошломъ*.
— Я ж е говорила, что я очень глупа!
— Простите меня. Вы вовсе не глупы, вы очень милая
дѣвушка, но у васъ смѣшныя слова и смѣшныя мысли. Прос­
тите меня.
Новыя подруги скоро помирились и разстались, взявъ обѣ­
щанія видѣться.

ІИ.
Съ этого и началось переустройство Антонины Петровны.
Она пылала любовью. Была счастлива, что ѳвдится съ Иви­
нымъ, слушаетъ, к а к ъ онъ поетъ, разговариваетъ съ нимъ.
У Ивиныхъ, дѣйствительно, бывало очень мало гостей, « ш -

эиты влюбленной и простодушной Курттамной ВНОСИЮЛ уютъ
« тепло въ и х ъ гармоничное, но холодноватое существова­
ніе. Зоя Ашдрееана чаще улыбалась и думала:
«Все-таки всякая женщина въ глубинѣ души сваха!»
Она давно уже знала о любви Антонины и, казалось, по­
кровительствовала ей слегка. Одного она не знала, да и ни­
кто н е подозрѣвалъ.
Тайкомъ ото всѣхъ Антонина Петровна разучивала пѣсни
Дебюсси, брала уроки англійскаго языка, практиковалась въ
шахматы, сшила себѣ зеленое платье и накупила цѣлый уголъ
Иконъ. К акъ это было трудно, одной любви извѣстно! Но
Куртинмна хотѣла сдѣлаться женщиной с о вкусомъ и быть
достойной своего избранника, чтобы ничто не стояло между
ними.
Всѣми этими новостями она собиралась поразить Ивина
у себя н а вечерѣ, который откладывала со дня на день, что­
бы лучше подготовиться.
Наконецъ наступилъ и самый вечеръ. Антонина Петров­
на, красная, взволнованная, принимала т ѣ х ъ же гостей, ко­
торые бывали у нихъ м лѣтомъ. Зеленое платье удивительно
не шло к ъ ней и дѣлало лицо ея ещ е болѣе воспаленнымъ.
Всѣ переглядывались, когда о н а вставляла в ъ разговоръ ан­
глійскія фразы, но верхъ удивленія былъ, когда «а просьбу
спѣтъ что-нибудь, сна подошла к ъ роялю и начала не «Средь
шумнаго бала», а романсъ Дебюсси. Пѣла она тщательно и
добросовѣстно, но тяжело и деревянно.
— Ну, что это! Тенечка, спой что-нибудь и зъ преж­
няго! — раздались голоса. — «То было раннею весной!»
«Ямщикъ, не тонн».
Антонина Петровна заявила, что больше пѣть не будетъ,
и, проходя -мимо .Ивина, не удержалась, чтобы не шепнуть:
— Вы довольны?
— Я очень люблю это тъ романсъ! — отвѣтилъ то тъ

уклончиво, но вообще смотрѣлъ добродушно и весело. На­
клонясь къ собесѣдницѣ, о н ъ уже шопотомъ сказалъ:
— МнѢ* нужно паговарип» с ъ вами.
Антонина Петровна торопливо взяла его подъ руку и
они прошли въ столовую.
Наконецъ, раздались такія обыкновенныя, всегда волную­
щія слова признанія. Ивинъ выражался именно, какъ всегда
говорятъ въ так и х ъ случаяхъ.
Куртинина шептала, восторженно глядя в ъ потолокъ.
— Что вы шепчете? — удивимся Викторъ Андреевичъ.
— Я т а к ъ ждала этой минуты, что сочинила ваши слова
заранѣе и теперь говорю ихъ.
— И что ж е си и совпадаютъ съ моими настоящими сло­
вами?
— В полнѣ!

Оба разсмѣялись.
— А знаете, я то ж е сочинить ваш ъ отвѣтъ.

—

Какой

же онъ?

— Я согласна, поговорите съ папой.

Совпадаетъ?

— Вполнѣ!
Кургиняна мечтательно начала:
— Я так ъ старалась передѣлать себя, свои вкусы, быть
достойной васъ, и вы оцѣнили это. Я полюбила то, ч то вы
любите, стала другой, совсѣмъ другой, и вы полюбили меня.
— Простите, Антонина Петровна. Я вамъ очень благо­
даренъ за ваши старанья, но если вы думаете, что это какънибудь повліяло на мое рѣшеніе предложить вамъ стать моей
женой, т о вы ошибаетесь.
— Что ж е на васъ повліяло? Не то же, что я дѣвушка
и зъ хорошей семы»?
— Отчасти и это. Но нуж енъ былъ толчекъ, что бы я
постарался узнать съ васъ добрую и милую дѣвушку. Тол­
чекъ любта дала мнѣ ваш а косая бровь.
— Какая косая бровь?

— У вгісъ одна бровь леж итъ выше другой, и это при­
д аетъ необыкновенно милую плѣнительность вашему лицу.
Это меня привлекало, заставило васъ полюбитъ, узнать, ис­
к а т ь вашей, руки.
— Т акая мелочь!
— Мелочь, которую я благодарю о т ъ души. Вѣдь я люб­
лю васъ! А Дебюсси вы спѣли прескверно. И столько труда.
Антонина Петровка подошла к ъ зеркалу и долго смотрѣ­
ла на свою брсвь.
— Вы находите э т о красивымъ?
— Очаровательнымъ.
— А если бы вы знали, сколько я плакала и зъ -за этой
сам ей косой брови!

Тихий страж .
Вышло как том седьмой Собрания сочинений в 1916 г.
в изд-ве М. Семенова в Петрограде. Вторым изданием,
которое здесь воспроизводится, вышло в Берлине («Пе­
трополис») в сентябре 1924 г.
8,20
Ч то же его ждать?
51,17-18
а не по существу трудно: именно по сла­
бости, а не по свободе
60,11
не пошла
81,11
отдельно
84,28
беспамятная
97,21
что вы шепчетесь?
увеличившемуся
99,8
Во
2-ом
изд. нет фразы «Н ет, этого не может
103,14
случиться».
многое знают
106,15
не начали
107,22
124,8
отвечал
коленки
154,29
174,11
шатаяся
178,8
В двери
191,30
богаделенки
202,1
удовольствия от того, что
на пользу
214,2
что было нужно
215,11
Цензурные выпуски в ч. I, гл. 8 и гл. 15 в берлинском
издании так и не были восстановлены.

Бабушкина ш катулка.
Вышло в сентябре 1918 г. в иэд-ве М.И. Семенова в Пе­
трограде. Над заглавием на титульном листе стоит:
Собрание сочинений. Том II (римская цифра).
Не т о т Николай. Впервые в ж. Огонёк 1916/32:[2-6]:
15,4-5 сн. В журнале после «Неудобно» следует с но­
вой строки « — Я спрошу».
Последняя капля. Впервые в ж. Лукоморье 1916/12:2-6
(с опечатками):
23,14
Что ты рассказывал, и нахожу
Забы ты й параграф. Впервые в ж. Лукоморье 1916/23:2-5
(с опечатками):
39.5
не изменяла
39.5 сн.
произносит
Неразлучимый М одест. Впервые в ж. Аргус 1916/3:43-52:
46.27
под белым же карнизом.
49.28 [вставить абзац]:
— Что вы на меня так смотрите, Модест
Несторович? — спросила Петрова и сей­
час же поняла, что не надо было спраши­
вать и что никто еще на нее так не смо­
трел.
54.10
выписывала адрес
55,22
неугасимым
56,17
какой необходимости;
57.6
заказала.
60.10
дверьми
П о р тр е т с последствиями. Впервые в ж. Лукоморье
1916/7:1-6 (с опечатками).

Исполненный совет. Впервые в ж. Солнце России 1916/
338(32): 1-4.
Бабушкина ш катулка. Впервые в ж. Лукоморье 1916/19:
2-8 .
Д ам а в ж елтом тю рбане. Впервые в ж. Лукоморье 1916/
31:2-6:
113.1 сн.
громовый голос
Гололедица. Повидимому, до книги не публиковалось.
Прогулки в сумерках. Впервые в ж. Огонёк 1916/48: [1-5J
под названием «Прогулка в сумерках» (что и правильно,
так как в рассказе идет речь об одной прогулке).
Косая бровь. Впервые в ж. Огонёк 1916/42:[2-8]:
148.1 сн.
образованный человек, но нелюдим
133,13
Прощаясь, она поцеловалась с Зоей, за­
писала

СОДЕРЖАНИЕ

Тихий страж

3

Бабушкина шкатулка
Не тот Николай

[219]

Последняя капля

[231]

Забытый параграф

[243]

Неразлучимый Модест

[257]

Портрет с последствиями

[277]

Исполненный совет

[289]

Бабушкина шкатулка

[301]

Дама в желтом тюрбане

[319]

Г ололедица

[331]

Прогулка в сумерках

[343]

Косая бровь

[357]

Примечания к шестому тому

371

Kuzmin, Mikhail Alekseevich, 1872-1936.
P ro za.