Автор: Беркштейн П.С.   Зоргенфрей В.А.  

Теги: драматургия   стихи   собрание сочинений   литературоведение   переводная литература  

Год: 1929

Похожие

Собрание сочинений. Т.5. Роковые мгновения

Собрание сочинений Т.6

Собрание сочинений. Т.6

Собрание сочинений Т.6

Текст 
                    Stefan Zweig
DREI DICHTER
IHRES LEBENS
Обложка
р аботы
M. А.
Кирнарсяого
Ленинградский
Областлит
No
22432
Тираж
4.000 — 20
л.
Заж ав
No
510
Государств,
типог р аф ии
нм.
Евге ни я
Соколовой.
Ле н инг рад,
просп.
Кр.
Команд., 29


СТЕФАН
ЦВЕЙГ


СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИЙ
СТЕФАИА
ЦВЕЙГА
АВТОРИЗОВАННОЕ
ИЗДАНИЕ
С
ПР ЕД ИС ЛОВИЕМ
М.
ГОРЬКОГО
И
КРПТИКО-БИОГРАФИ-
Ч
Е
СК
И
М
ОЧЕ РКО М
РИХ АРДА
ШПЕХТА
том
VI
КООПЕРАТИВНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ВРЕМЯ
ЛЕНИНГРАД


СТЕФАН
ЦВЕЙГ
ТРИ
ПЕВЦА
СВОЕЙ
ЖИЗНИ
КА ЗА НОВА
—
СТЕНДАЛЬ
ТОЛСТОЙ
ПЕРЕВОД
П.
С.
БЕРНШТЕЙН
В.
А.
ЗОРГЕНФРЕЯ
ТРЕТЬЕ
И З ДАНИЕ
К ООПЕ Р АТИВ НОЕ
И ЗДАТЕ ЛЬС ТВО
«ВРЕМЯ»
ЛЕНИНГРАД
—
1 929


Максим у
Г орь кому
бла г одарно сть ю
и
уважением


f-Uiic. & -V 73^.^'S e^.
у
e£ ajLeJK,
- ^e^e. V -v-tie ùc.
tysfâ (ЛЛ йсл^ (ил .
2-î rS
<v
Д-У
-Л>х Сг
^С
iöl
~
✓
(ЛкЛ.
Kt^Ce-L^c^ t&A, à4.SSi\!dL&a ^рАл- Л Сй -
г ^ЛЗ с^с А,^- (лЛ -б -С^Г


^ФЗСАЛ,
!Ч
(^2.
У
^г/-&лс } н^
Факсимиле
Стефана
Цве йга —
предисловие
к
шестому
тому
собра н ия
соч инени й,
напи санно е
в
Москве
14-г о
сентября
1928 г.


ПРЕДИСЛОВИЕ
СТ ЕФ АНА
ЦВЕЙГА
К
Р УССК ОМУ
ИЗДАНИЮ
VI ТОМА
Нежданная
радость
для
мен я,
что,
будучи
приглашен
на
торжества
в
память
Ль ва
Тол ст ого,
я
могу
написать
эти
строки
в
Москве.
В
этом
этюде
и
в
другом
— противо­
поставляемом
ему
— этюде
о
Достоевском
я
попытался
изобразить
ру с ский
гений
в
дву х
его
проявлениях.
Мне
думал ось,
что
ценой
долголетнего
изучения
и
долголетней
люб ви
я
прио бре л
на
это
право.
Здесь,
в
са мой
России,
работа,
предпринятая
в
Европе
без
знакомства
с
русским
я зык ом,
кажется
мне
д ерз кой
затеей.
За
эти
несколько
дн ей
у
меня
набралось
много
отдельных
впечатлений:
будь
они
пережиты
ра ньше,
они
могли
бы
с
пользою
с ка­
за ться
в
свое
время
на
мое м
изложении.
Но
оправдывает
ме ня
все
же
то
обстоятельство,
что
за
гр аниц ей
эти
два
очерка
немало
повысили
восхищение
пе ред
обоими
ру с­
скими
гениями
и
и н терес
к
ним.
Я
зна ю,
что
тому
по­
служила
истинная
любовь,
а
всякое
служение
духовного
пор яд ка
так
или
иначе
плодотворно.
Я
не
о тваж ива юсь
истолковывать
Росс ии
вели ки х
ее
писателей,
но
все
таки
интересно,
может
статься,
узнать,
ка ким
име нно
образом
и
как
страстно,
а
пре жде
все го
—
как
л юбовн о
боремся
мы
с
русским
духом
и
каким и
и з-за
нашего
рубежа
представляются
нам,
европейцам,
ва ши
великие
художники.
9


Как
утверждают
мои
друзья,
в
это м
издании
—
един­
ственно
авторизованном
—
слов о
мое
передано
точно,
и
у
мен я
создается
чувство,
будто
я
сам
беседую
с
русским
чи та телем
и
говорю,
как
важно,
как
нео б хо димо
стало
для
всего
нашего
духовного
развития,
для
поз на ния
нами
при род ы
чувств
всту па ть
в
общение
с
русским
духом.
Москва
14 сентября 1928


ПРЕДИСЛОВИЕ
The proper study of mankind is
man.1
Pope
В
ря ду
изображений
«Строители мира», в котором
я
пытаюсь
пояснить
творческие
ус тре мле ния
духа
самыми
яркими
ти пами ,
а
типы,
в
свою
очередь,—образами,
этот
том
противопоставляется
двум
другим
и
до по лняет
их.
В
«Борьбе с демоном»
показаны
Гильдерлин,
Клейст
и
Ницше,
как
три
различных
воплощения
гонимой
дем он ом
траги­
ческой
душевной
природы,
переступающей
в
бор ьбе
с
бес ­
пре дел ьным
границы,
положенные
как
ей
самой,
так
и
реальному
ми ру.
«Три мастера»
показывают
Баль­
за ка,
Диккенса
и
Достоевского,
как
ти пы
мировых
эпиче­
ск их
изобразителей,
создавших
в
кос м осе
своих
романов
втор ую
дейст вите льно сть
на
ря ду
с
существующей.
Пут ь
«Трех певцов своей жизни»
ведет
не
в
беспредельный
мир,
как
у
п ер вых,
и
не
в
реальный,
как
у
вторых,
а
обр атно—к
собственному
«я».
Важнейшей
задачей
сво­
его
искусства
они
невольно
считают
не
отражение
макро­
косма,
то
ест ь
полноты
существования,—а
демонстриро­
вание
п еред
миро м
микрокосма
собственного
«я»: для них
нет
реальности
более
значительной,
чем
ре а льно сть
их
собственного
существования.
В
то
в ремя
как
создающий
мир
по эт , extroverte,2 как его
называет
психология,
то
ест ь
обращенный
к
миру,
растворяет
свое
«я»
в
объектив­
нос ти
произведения
до
полного
исчезновения
личности
1 Отдельный человек —
сжатый
этю д
вс его
чело ве чест ва .
2 Обращенный во вне.
И


(совершеннее всех Шекспир—ка к
человек,
с тавши й
ми­
фом),—субъективно
чу вс тв ую щи й , introverte, 1 обращен ­
ный
к
себ е,
сосредоточивает
весь
мир
в
своем
«я»
и
стано­
вится
пре жде
вс его
изобразителем
своей
собственной
жиз ни.
Какую
бы
форму
он
ни
избрал,—драму,
эпос,
лирику
или
автобиографию,
он
всегда
бессознательно
в
цент р
своего
про из ведения
ставит
свое
«я», в каждом изображении он
прежде
всего
изображает
себя.
Задачей
этого
тома
явл яется
попытка
продемонстрировать
на
трех
образ ах—К аз ан овы ,
Стендаля
и
Толстого—этот
тип
поглощенного
собой
с убъ­
ективного
ху до жника
и
х а ра ктернейш ую
для
нег о
худо­
жественную
форму—автобиографию.
Казанова,
Стендаль,
Толстой,—я
зн аю,
сопоставление
э тих
трех
имен
звучит
скорее
неожиданно,
чем
убеди­
т ельно ,
и
трудно
се бе
представить
плоскость,
где
беспутный,
аморальный
жулик
и
сомнительный
художник
Казанова
встречается
с
таким
героическим
по б ор ником
нравствен­
ности
и
со в ершенны м
изобразителем,
как
Толстой.
В
де й­
ствительности
же
и
на
эт от
раз
совмещение
в
одной
кни ге
не
указывает
на
размещение
их
в
пределах
одной
и
той
же
духовной
плоскости;
наоборот,
эти
три
имени
симво­
лизируют
три
ст упе ни—о дну
выше
др угой ,
ряд
восхо­
дящих
проявлений
однородной
фо рмы;
они
явл яются,
по­
вто ря ю,
не
тремя
равноценными
формами,
а
тремя
ст у­
пенями
в
пределах
одной
и
той
же
творческой
ф у нкции:
самоизображения.
Казанова,
разумеется,
п ред ставл яет
только
первую,
самую
низкую,
самую
примитивную
ступень,—
наивное
самоизображение,
в
котором
чел ове к
р а ссма­
тривает
жизнь
как
совокупность
вне шних
чу вс твенн ых
и
фактических
пе режи ван ий
и
простодушно
знакомит
с
те­
чен ием
и
событиями
своей
жизни,
не
оценивая
их,
не
у глу б ляясь
в
св ой
внутренний
мир .
У
Стендаля
самоизо­
бражение
уже
стоит
на
более
высо ко й
ступени—пси­
хологической.
Оно
не
удовлетворяется
простым
ра­
портом,
голым
curriculum vitae, тут собственное «я»
за­
интересовалось
самим
собой;
оно
рассматривает
механизм
своих
побуждений,
ищет
мотивы
св оих
действий
и
своего
бездействия,
драматические
эл емен ты
в
области
душ евног о .
Это
открывает
новую
перспективу—двойного
рассмотре-
1 Обращенный внутрь.
12


ния
своего
«я»
как
субъекта
и
объекта,
дв ойно й
би о­
гр аф ии:
вне шней
и
внутренней.
Наб люд ающий
наблю­
д ает
се бя,
переживающий
проверяет
свои
переживания,—
не
только
в нешняя ,
но
и
псих ич еска я
жизнь
вошла
в
кру гоз ор
изобразителя.
В
Толстом—как
типе—это
само­
наблюдение
достигает
выс шей
ступени:
оно
становится
уже
этически-религиозным
самоизображением.
Точный
наблюдатель
описывает
св ою
жизнь,
меткий
психолог
—
разъединенные
рефлексы
переживаний;
за
ними,
в
с вою
оч е редь,
следит
но вый
эле мент
самонаблюдения—неуто­
ми мый
глаз
совести;
он
наблюдает
за
правдивостью
каждого
слова,
за
чистотой
каждого
воззрения,
за
действенной
силой
каждого
чувства:
самоизображение,
вышедшее
за
пределы
любопытствующего
самоисследования,
я вляе тся
самоиспытанием,
самосудилищем.
Художник,
изображая
себя,
интересуется
не
только
ме тодо м
и
формой,
но
и
смыслом
и
ценностью
своего
зе мн ого
пути .
Пр ед ста ви тели
это го
тип а
художников-самоизобрази-
те лей
уме ют
каждую
литер а ту рную
форму
оплодотворить
своим
«я», но лишь одну они наполняют собой всецело:
автобиографию,
эпос,
охва ты вающ ий
это
собственное
«я» .
Кажды й
из
них
бессознательно
ст рем ится
к
не й,
немногие
ее
осуществляют;
из
всех
художественных
форм
а вто­
биог ра фия
ре же
всего
оказывается
удачной,
ибо
это
самый
о тв етс тв енный
род
искусства.
За
нее
редко
при­
нимаются
(в неисчислимой сокровищнице мировой лите ­
ратуры
едва
ли
удас т ся
насчитать
дю жину
значительных
произведений
эт ого
ро да ), редко берутся и за ее психо­
логическую
критику,
ибо
она
неизбежно
принуждает
сп у­
с кать ся
с
прямолинейной
литературной
з оны
в
глубо­
чайшие
лабиринты
науки
о
душе.
Разумеется,
мы
не
о тва­
жимся
в
те сных
рамках
предисловия
да же
приб лиз ит ельно
наметить
возможности
и
границы
самоизображения;
пу сть
лиш ь
тематика
проблемы
и
несколько
намеков
послужат
пр ел юд ией.
С
первого
взгляда
самоизображение
должно
ка за ться
приятнейшей
и
легчайшей
задачей
каждого,
художника.
Ибо
чью
жизнь
изобразитель
знае т
лу чше,
чем
сво ю?
Кажд ое
событие
этого
существования
ему
известно,
самое
13


тайное—явно,
самое
ск ры то е—о свещ ено
изну три ,
и
ем у,
что бы
изобразить
«правдиво))
св ое
настоящее
и
прошлое,
нужно
лишь
п ерели ста ть
страницы
памяти
п
списать
жизненные
факты,—всего
один
ак т,
едва
ли
более
труд­
ный,
чем
поднятие
занавеса
для
дем онс триро в ания
уже
поставленного
сп ек так ля;
нуж но
лишь
отодвинуть
чет­
вертую
стену,
отделяющую
«я»
от
ми ра.
Бо льше
того!
Как
фотография
не
требует
живописного
таланта,
ибо
в
ней
отсутствует
фан та зия
и
она
яв ляет ся
лишь
механи­
ческим
закреплением
уже
сло ж ивше йся
де йств ит ельно сти,
гак
и
искусство
самоизображения,
собственно
говоря,
т ре­
буе т
не
художника,
а
только
честного
регистратора;
в
при нци пе,
кажд ый
желающий
мог
бы
быть
ав то био­
графо м
и
мог
бы
литературно
изо бра зит ь
свою
судьбу
и
пережитые
опасности.
Но
история
уч ит
нас,
что
никогда
обыкновенному
самоизобразителю
не
удавалось
сделать
что-нибудь
большее,
чем
просто
зарегистрировать
пережитое
им
по
во ле
чи­
стого
случая;
создать
изображение
своей
д уши
может
только
о пыт ный
проницательный
художник,
даже
среди
них
лишь
немногие
вполне
справились
с
этим
исключительно
ответственным
опытом.
И бо,
освещенный
лишь
мерца­
нием
блуждающих
огней
сомнительных
воспоминаний,
путь
спуска
ч елов ека
с
ясной
поверхности
во
тьму
его
глубин,
из
живой
современности
в
заро сш ее
прошлое,
оказывается
самым
недоступным
из
всех
путей.
Сколько
отваги
должен
он
проявить,
чтобы
про б ра ться
ми мо
пропасти
своего
«я»
по
узкой
скользкой
тропе—между
самообманом
и
слу­
ча йной
забывчивостью—в
абсолютное
уединение,
где,
как
на
п ути
Фауста
к
«матерям», образы пережитого витают
л ишь
как
си мвол ы
сво его
реального
бытия
в
прошлом,—
«неподвижно,
б езж изне нно ».
Каким
ге роич ес ким
терпе­
нием
и
ка кой
уверенностью
в
се бе
он
должен
обладать,
чтобы
иметь
прав о
произнести
возвышенные
слова: «vidi
cor meum!» — «я
познал
собственное
сердце!» И как тя­
гостно
возвращение
из
тайников
эт их
глубочайших
глу­
бин
в
противоборствующий
мир
творчества,—от
само-
обозрения
к
самоизображению
! Ничто не может яснее
доказать
неиз мерим у ю
трудность
такого
предприятия,
чем
нечастый
его
успех
: хватит пальцев руки,
чтобы
пе ре­
сч ита ть
ко л ичес тво
людей,
которым
удалось
душевно­
U


пластическое
самоизображение,
облеченное
в
литератур­
ную
форму,
и
да же
сред и
этих
относительных
уд ач
—
сколько
пробелов
и
скачков,
ск ол ько
искусственных
до-
полненпй
и
заплат!
Как-раз
самое
близкое
в
искусстве
оказывается
самым
трудным,
мнимо
легкая
задача—огром­
но й:
любого
человека
своего
времен и ,
и
даже
вс ех
времен ,
легче
изо брази ть
правдиво,
чем
свое
собственное
я.
Но
что
же
от
поколения
к
поколению
искушает
люде й
все
снова
бр а ться
за
эту,
быть
может,
неразрешимую
в
со­
ве рше нс тве
задачу?
Несомненно—стихийное
принудительно
действующее
в
человеке
побуждение:
врожденное
стремле­
ние
к
самоувековечению.
Брошенный
в
поток,
омраченный
тл енно с тью
бытия,
обреченный
на
претворение
и
превра­
щение,
влекомый
не уд ержим о
ле тящи м
временем,
молекула
среди
миллиардов
ей
подобных,
кажды й
че л овек
невольно
(благодаря интуиции бессмертия)
стремится
запечатлеть
свою
однократность
и
неповторяемость
в
какой-нибудь
дли­
т ельно й,
способной
пережить
его
форме.
Зачатие
детей
и
создание
свидетельств
о
сво ем
существовании
является,
в
сущности,
одно й
и
той
же
изначальной
функцией,
одним
и
тем
же
то ждес тве нным
стр емле нием
—
оставить
хотя
бы
мимолетную
зарубку
на
постоянно
разрастающемся
стволе
ч ело вечест ва .
Каждое
самоизображение
является,
таким
обр азом ,
лишь
самой
интенсивной
форм ой
такого
стремле­
ния
к
созданию
сви де тель ства
о
сво ем
существовании,
и
даже
первые
его
оп ыты
нуждаются
уже
в
художественной
форме,
в
помощи
знаков
письма;
камни,
поставленные
над
могилой,
доски,
неуклюжей
клинописью
прославляющие
забытые
деяния,
резьба
на
коре
деревьев,
—
э тим
языком
ре льеф ов
говорят
с
нами
сквозь
пустыню
тысячелетий
первые
п ытав ши еся
создать
самоизображение
лю ди.
Давно
стали
непо стиж имыми
деяния
и
не по нятны м
яз ык
пре ­
вр ати вших ся
в
прах
поколений;
но
они
неопровержимо
док азы ва ют
наличие
ст рем ления
изобразить,
со х ранить
себя
и,
умирая,
оставить
жив у щим
поколениям
сл ед
своего
единственного
и
неповторимого
существования.
Это
еще
не
осознанное
и
тусклое
ст рем ле ние
к
самоувековечению
—
стихийный
пов од
и
начало
каждого
самоизображения.
Ли шь
позже,
спустя
сотни
и
тысячи
л ет,
у
более
созна­
тельного
человечества
присоединилась
к
простому,
неосо­
знанному
желанию
индивидуальная
потребность
познать
свое


«я», истолковать себя ради самопознания:
короче
гов оря ,
стремление
к
самосозерцанию.
Когда
человек,
по
прев о с­
ходному
изречению
Августина,
становится
вопросом
для
самого
себя
и
нач и нает
искать
ответа,
кот ор ым
он
может
бы ть
обязан
себе
и
только
с ебе,
он,
для
бол ее
ясн ого,
более
наглядного
познания,
развертывает
пе ред
со бой
свой
жизненный
путь,
как
карту.
Не
другим
хочет
он
себя
р азъ­
яснить,
а
преж де
всего
се бе
са мом у;
здесь
начинается
раз­
д во ение
п ути
(и в наши дни заметное в каждой автобио ­
графии)
между
изображением
жизни
или
пе ре жива ний,
наглядностью
для
других
или
наглядностью
для
себ я,
объ­
ективно
в нешне й
или
субъективно
внутренней
автобиогра­
фией,
—-
вестью
другим
или
вестью
себ е.
Одн а
группа
тя­
г отеет
к
гласности,
и
формулой
для
нее
становится
ис по­
ведь,
—
исповедь
в
церкви
или
в
книге;
другая
—
пре д­
почитает
монологи
и
удовлетворяется
дн евник ом .
Лишь
действительно
сл ож ные
натуры,
подобные
Гете,
Стендалю,
Толстому,
решились
здесь
на
полный
синтез
и
увек овеч ил и
себя
в
обеих
формах.
Самосозерцание—лишь
подготовительный,
пок а
еще
не
возбуждающий
сомнений
шаг:
всяк ой
истине
легко
оста­
ваться
правдивой,
по ка
она
принадлежит
себ е.
Лишь
п ри­
ступив
к
ее
передаче,
начинает
художник
терзаться;
тогда
только
каж до му
самоизобразителю
нужен
настоящий
героизм
правдивости.
На
ря ду
с
исконным
непреоборимым
ст рем ле­
нием
к
общению,
заставляющим
нас
братски
делиться
непо­
в тор имос тью
нашей
личности,
в
человеке
живет
и
обратное
побуждение—столь
же
стихийное
стремление
к
сохранению
себя,
к
умалчиванию
о
себе;
оно
явл яетс я
продуктом
стыда.
Как
женщина,
побуждаемая
волнением
кр ови
и
уже
готовая
отдаться
му ж чине
телом,
в
то
же
время,
под
дей стви ем
бодрствующего
инст инкта
противоположного
чувства,
хо­
чет
оберечь
себ я,
— так,
в
области
духовной,
же ла ние
испо­
ведаться,
до вери ть ся
миру,
б орет ся
со
стыдливостью
ду ши,
советующей
нам
умолчать
о
сокровенном.
Са мый
тще­
славный
(и,
г лав ным
образом,
он)
не
ощущает
се бя
совер­
шенным,
каким
он
хотел
бы
казаться
перед
другими;
по­
этому
он
хочет
похоронить
с
собой
сво и
некрасивые
тайны,
недо ста тки
и
св ою
мелочность,
вместе
с
тем
лелея
желание,
чтобы
образ
его
жил
сред и
людей.
Стыд,
таким
образом,
яв ляет ся
вечным
врагом
искренней
автобиографии;
он
16


льстиво
старается
соблазнить
на с,
представить
себ я
не
так ими
как
Мы
есть,
а
какими
мы
хотели
бы
казаться.
Ко вар ством
и
кошачьими
ул ов ками
он
соблазнит
честно
стремящегося
к
искре нне му
признанию
художника
скрыть
самое
интимное,
затушевать
самое
опасное,
при кры ть
самое
тайное;
бессознательно
он
у чит
созидающую
руку
выпу ­
стить
пли
лживо
разукрасить
обезображивающие
мелочи
(самые существенные в психологическом отношении!), лов­
ким
распределением
света
и
тени—ретушировать
Характер­
ные
черты,
превратив
их
в
идеальные.
И
кто
по
слабости
воли
уступит
его
льстивому
настоянию,
тот
придет
не
к
самоизображению,
а
к
самоапофеозу
или
самообороне.
Поэтому
каждая
ч естн ая
автобиография
вме сто
простого
и
беззаботного
повествования
треб у ет
постоянной
насто­
роженности
перед
возможным
нападением
тщеславия,
упор­
ной
защиты
от
неудержимого
стремления
земной
п риро ды
оправдать
себя
в
изображении
пре д
ли цом
мира;
тут,
кро ме
честности
художника,
нужно
еще
ос обен ное,
встречающееся
у
од ного
ср еди
миллионов
мужество,
ибо
никто
не
может
проконтролировать
и
дать
очную
ставку
правдивости
соб­
ственного
«я»; свидетель и судья,
обвинитель
и
защитник
со единя ют ся
в
одно м
лице.
Для
эт ой
неизбежной
борьбы
с
самообманом
нет
совер­
шенной
брони.
Как
в
каждом
военном
рем ес ле
для
самой
кре п кой
кирасы
находится
еще
более
крепкая,
пробивающая
ее
пул я,
так
при
каждо м
познавании
сердца
совершен­
ствуется
и
ложь.
Есл и
человек
ре шит ел ьно
захлопывает
дверь
пер ед
ней,
она
станет
увертливой,
как
змея,
и
про­
лезет
сквозь
щель.
Если
он
психологически
проанализи­
рует
ее
козни
и
ухищрения,
чтобы
да ть
им
отпор,
она
несомненно
научится
новым,
более
ловким
уверткам
и
к онт р-а так ам;
как
пантера,
она
вероломно
прячется
в
тем­
ноте,
ч тобы
коварно
выскочить
при
первой
же
неосто­
рожности;
вместе
с
ростом
способности
познавания
и
пс и­
хол огич ес к ого
нюансирования
в
человеке
утончается
и
в оз­
вышается
искусство
самообмана.
Пока
с
ис ти ной
обра­
щаются
грубо
и
неу клю же,
и
ложь
остается
неуклюжей
и
легко
уловимой;
только
у
человека,
стремящегося
к
то н­
костям
познавания,
она
становится
изощренной,
и
распо­
знать
ее
сумеет
ли шь
много
познавший,
ибо
она
прячется
в
запутаннейшие,
отважнейшие
формы
обмана,
и
самая
17


опасная
ее
личина
—
это
искренность.
Как
з меи
охотнее
все го
прячу т ся
под
кам ня ми
и
скалами,
так
и
самая
опасная
ложь
ча ще
всего
гнездится
в
великих,
патетических,
мнимо-
героических
признаниях;
в
каждой
автобиографии,
именно
в
тех
местах,
где
повествователь
осо б енно
см ело
и
неожи­
данно
обнажается
и
нападает
на
себя,
приходится
бы ть
на­
стороже,
—
не
пытается
ли
эта
бурная
исп овед ь
спрятать
за
покаянными
ударами
в
гр удь
утаенное
признание:
в
испо ­
веди
бывает
иногда
некоторая
крикливость,
почти
всегда
указывающая
на
тайную
слабость.
К
осн овны м
тайнам
с тыда
надо
о тн ести
свойство
человека
охотнее
обнажать
самое
ужасное
и
самое
отвратительное,
чем
ничт ож нейш ую
черточку
характера,
выставляющую
его
в
смешн о м
виде:
страх
перед
иронической
улыбкой
я вляе тся
всегда
и
везд е
самым
оп ас ным
соблазном
для
каждой
автобиографии.
Даж е
такой
проникнутый
ст рем лением
к
истине
автобиограф,
как
Жан-Жак
Руссо,
с
подозрительной
основательностью
выложит
все
с вои
сексуальные
извращения
и
будет
искре нно
раскаиваться
в
том ,
что
он,
автор
«Эмиля», знаменитого
трактата
о
в о спита нии,
дал
своим
детям
погибнуть
в
приюте,
в
дейст в ител ьно с ти
же
за
этим
мнпмогероическим
призна­
н ием
скрывается
более
человечное,
по
и
бол ее
трудное,—
что
у
не го,
вероятно,
никогда
не
было
детей,
ибо
он
не­
способен
был
их
прижить.
Толстой
ох отн ее
назовет
себ я
в
своей
исповеди
блудником,
разбойником,
вором,
изм ен­
ником,
чем
хо ть
одним
словом
со зна ется ,
что
всю
св ою
жизнь
не
признавал
своего
великого
соперника
Достоев­
ского
и
не ве лико ду шно
поступал
по
отношению
к
нем у.
Спрятаться
за
раскаянием,
умалчивать,
признаваясь, —это
самый
ловкий,
самый
лживый
трю к
самообмана
в
само-
изображении.
Готфрид
Келлер
о дн ажды
зло
посмеялся
над
этим
обходным
маневром
всех
ав т оби ограф ов : «Один со­
знавался
во
вс ех
семи
смертных
грехах
и
скрыл,
что
у
него
на
лев ой
руке
только
четыре
пал ьца;
другой
описы­
ва ет
и
перечисляет
все
пят на
и
родинки
на
своей
спине,
но
молчит,
как
могила,
о
то м,
что
лжесвидетельство
отя­
гощает
его
совесть.
Е сли
я
подобным
образом
сравню
их
вс ех
с
их
правдивостью,
которую
они
с читал и
крист а льно
- чистой,
я
должен
буду
спро сит ь
себя:
«существует ли правдивый человек,
и
может
ли
он
существовать
?»
18


В
самом
д еле,
требовать
от
чел овек а
в
его
са моизоб -
ра же нии
(и вообще)
абсолютной
правдивости
было
бы
так
же
бессмысленно,
как
требовать
абсолютной
справед*
ливости,
свободы
и
совершенства
на
земном
шаре.
Самоа
страстное
на ме рение ,
самая
решительная
воля
к
прав ди­
вости
в
передаче
фактов
становится
невозможной
уже
п отом у,
что
мы
вообще
не
обладаем
достоверным
органом
истины,
что
мы,
еще
не
нач ав
повествования
о
себе,
уже
обмануты
воспоминаниями
о
де йст вите льны х
пережива­
ниях.
Ибо
наша
память
не
похожа
на
бюрократически
точную
регистратуру,
где
в
на де жно
упакованных
бум агах
исторически
верно
и
неизменно—акт
к
акту—докумен­
тально
изложены
все
деяния
нашей
ж изни;
то,
что
мы
назыв ае м
памя т ью,
заложено
в
нашей
кров и
и
за ли ва ется
ее
во лн ами;
это
живой
орг ан,
п одч ине нный
изменениям
и
превращениям,
а
не
л едн ик,
не
устойчивый
аппа рат
для
хранения,
в
котором
каждое
чу вств о
сохраняло
бы
св ои
о сн овные
свойства,
свой
природный
аромат,
сво ю
былую
историческую
форму.
В
это м
струящемся
потоке,
который
мы
пос пе шно
сжимаем
в
одно
слово,
наз ыв ая
его
памятью,
со б ытия
двигаются,
как
г альки
на
дне
ручья,
шлифуясь
друг
о
друга
до
неузнаваемости.
Они
приспособляются,
они
передвигаются,
они
в
таинственной
мимикрии
прини­
ма ют
форму
и
цвет
наших
желаний.
Ничего
или
поч ти
ничего
не
остается
неизменным
в
этой
трансформирую­
щей
стихии;
каждое
последующее
в печа тл ение
затемняет
предыдущее,
каждое
новое
воспоминание
до
неузнаваемости
и
часто
даже
до
противоположности
изменяет
первона­
чальное.
Стендаль
первый
сознался
в
этой
нечестности
памяти
п
в
своей
неспособности
к
абсолютной
истори­
ческой
верности;
классическим
примером
может
послу­
жи ть
его
при зна ни е,
что
он
не
в
состоянии
отличить,
явл яется
ли
к ар тина
«Перевала через Сан - Б ерн а р», ко­
торая
за печ атле лась
в
его
пам ят и,
воспоминанием
о
де й­
ствительно
пережитом,
или
это
воспоминание
о
попавшейся
ему
позж е
гравюре,
изображающей
эт от
перевал.
И
М ар­
сель
Пруст,
его
духовный
наследник,
подтверждает
эту
изменчивость
памяти
еще
более
ярким
примером,—как
ма ль чик
переживал
иг ру
а ртис тки
Берма
в
одной
из
ее
известнейших
ролей.
Еще
пре жде
чем
он
увидел
ее,
он
в
фантазии
создал
себе
предчувствие,
это
предчувствие
19


совершенно
самостоятельно
и
растворяется
в
непосред­
ственном
чувственном
восприятии;
последнее
ст уше вы­
вается
благодаря
суждению
его
соседа,
а
на
следующие
день
оп ять- так и
искажается
газетной
критикой;
и
когд а
он
чере з
несколько
лет
видит
ту
же
ар тист ку
в
той
же
роли,—он
изменился,
и
она
уже
не
та,—ему
не
уд ает ся
восстановить
в
памяти,
какое,
собственно
говоря,
в печат ­
ле ние
бы ло
«настоящим» .
Это
может
служить
символом
недостоверности
всех
воспоминаний:
памя т ь,
эта
мним о
неизменная
мерка
правдивости,
уже
с ама
по
себе
явля ется
врагом
правдивости,
ибо
прежде
чем
ч ел овек
начал
оп и­
сывать
свою
жизнь,
в
нем
уже
творчески
действовал
какой-то
орган;
вместо
простой
репродукции
память
не-
прошенно
взяла
на
себя
все
творческие
функции:
выбор
существенного,
подчеркивание,
завуалирование,
ор ган и­
ческую
группировку.
Благодаря
эт ой
творческой
фантазии
памяти
каждый
изобразитель
становится,
со бс твен но
го­
воря,
певцом
своей
жизни:
это
зна л
мудрейший
человек
нашего
нового
ми ра
—Гете,
и
название
его
ав тоби о­
графии
с
её
ге ро иче ским
отказом
быт ь
вполне
прав­
дивым—«Поэзия
и
правда» —может
бы ть
названием
каждой
исповеди.
Е сли,
таким
образом,
никт о
не
может
сказать
аб со­
лютной
истины
про
свое
собственное
существование
и
кажды й
автобиограф
вы ну жденно
должен
до
известной
степени
быть
певцом
своей
жизни,
то
все
же
старание
остаться
правдивым
породит
высший
предел
этической
честности
в
кажд ом
исповедующемся.
Без
сомнения,
«псевдо - ис по ве дь », как ее называет Гете,
покаяние
sub rosa,
под
прозрачным
покровом
романа
или
стихотворения,
несравненно
легче,
а
часто
и
в
художественном
смысле
убедительнее,
чем
изображение
с
поднятым
забралом.
Но
так
как
з десь
нужна
не
просто
ист ина ,
а
ист ина
об­
наженная,—автобиография
представляет
собой
героический
акт
художника,
ибо
ниг де
нравственный
обл ик
человека
не
становится
столь
предательским.
Только
зрелому,
ду­
шевно-мудрому
художнику
удается
осуществить
ее;
именно
поэтому
психологическое
самоизображенпе»
так
поздно
вступило
в
ряды
искусства:
оно
принадлежит
исключи­
тельно
нашему
и
гр яду щему
в ре мени.
Чел ове к
должен
был
открыть
свои
материки,
переплыть
сво и
мо ря,
изу­
20


чить
с вой
яз ык,
пре жде
чем
обратить
вз ор
на
сво й
вну­
т ренн ий
мир .
Д ревн ий
мир
ничего
не
подозревал
об
э тих
таинственных
путях:
его
самоизобразители—Цезарь
и
Плу­
тар х—нан изы ваю т
лишь
факты
и
объективные
события
и
не
думают
о
том,
чтобы
хоть
на
дюй м
открыть
сво ю
д ушу.
Раньше
чем
прислушаться
к
своей
душе,
чело ве к
должен
был
прочувствовать
ее
наличие,
и
это
о ткры тие
действительно
прих о дит
лишь
в
христианскую
эпоху:
«Исповедью»
Августина
начинается
внутренний
смотр,
но
вз ор
великого
е писко па
при
испо ве ди
меньше
обращен
на
себя,
чем
на
прихожан,
которых
он
примером
своег о
об­
ращения
наде етс я
обратить
и
на у чить;
его
тр ак тат
дол жен
дейс тво вать
как
исповедь
пе ред
общиной,
как
пример
раскаяния,
—
значит,
телеологически,
целенаправленно,—
а
не
служит
ответом
себе
сам ом у.
Должны
были
про йти
столетия,
пок а
Руссо,
всегда
прокладывающий
новые
до­
р оги,
повсюду
раскрывающий
ворота
и
замки,
с озда ет
самоизображение
ради
себя
с амого, —сам
изумленный
и
испуганный
новизной
эт ого
нач ина ния .
«Я задумал
предприятие,
—
на чина ет
он,
—
не
им ею щее
пр име ра.. .
я
хоч у
н ар исо вать
равного
мне
человека
со
в сей
правд и­
во стью
природы,
и
этот
человек
я
са м.. .»
Но
с
добросо­
в естно с тью
каждого
н ови чка
он
представляет
с ебе
это
«я»—неделимым
единством,
чем-то
измеримым,
и
«прав­
д и во сть », как нечто ощутимое;
он
наивно
предполагает:
«когда раздадутся фанфары страшного суда,
предстать
пе ред
судьей
с
книгой
в
ру ке
и
сказать:
это
был
я».
Наше
позднейшее
по коле ние
не
обладает
честной
довер­
чивостью
Руссо,
но
зат о
владеет
более
сильными,
более
смелыми
про никно вения ми
в
значительные
и
тайные
глубины
д уши
в
ее
то нча йших
разветвлениях:
во
всех
более
смелых
анализах
анатомизирующее
с ебя
любо­
пы тство
пытается
обнажить
каждый
нер в
и
сосуд
каж до го
чув ства
и
помысла.
Стендаль,
Геббель,
Кирке­
г ор,
Толстой,
Амиэль,
храбрый
Ганс
Иегер
открывают
нео жида нны е
области
самопознания
благодаря
своим
самоизображениям,
и
их
потомки,
вооруженные
более
тонкими
орудиями
психологии,
продвигаются
все
даль ше ,
преодолевая
слой
за
слоем,
пространство
за
простран­
ством,
в
наш
новый
б ес пр едел ьный
мир:
в
глубины
человека.
•21


П усть
это
послужит
утешением
всем
пр исл уш ива ющим ся
к
по ст о янным
пророчествам
об
упадке
искусства
в
эт ом
мире
т ех ники
и
трезвости.
Без
сомнения,
мифологическая
изобразительная
си ла
человечества
должна
была
ослаб­
нуть:
фантазия
живее
всего
в
детстве,
народ ы
изобре­
таю т
мифы
и
символы
на
заре
своей
жизни.
Но
место
исчезающей
силы
мечты
занимает
более
ясн ая
и
доку­
ментальная
сила
знаний;
в
на шем
современном
романе,
который
близок
к
тому,
чтобы
ста ть
точной
нау кой
души,
вмес то
того,
чтобы
свободно
и
отважно
изобретать
фабулы,
чувствуется
это
творческое
овеществление.
Но
в
эт ом
соединении
поэзии
и
на уки
не
заглохнет
иску сст во ,
а
возобновятся
лишь
старинные
родственные
узы;
ибо,
ко гда
н аука
во зн ик ала,
во
времена
Ге зио да
и
Г ер акли та,
она
б ыла
еще
поэзией,
су ме речны м
словом
и
кол ебл ю­
щейся
гипотезой;
т епе рь,
пос ле
тысячелетий
разъединения,
исс ле дую щий
ум
соединяется
с
творческим,
вместо
мира
вымыслов
поэ зия
изо бра жа ет
теперь
волшебство
челове­
ческой
жизни.
Она
уже
не
черпает
силы
в
неведомых
странах
нашей
земли,
ибо
открыты
и
тропики
и
антар­
кт иче ские
зоны,
исследованы
звери
и
чудеса
ф ауны
и
флоры
вплоть
до
аметистового
дна
всех
морей.
Нигде
нет
более
мест а
для
миф а
на
наше м
вымеренном,
по­
кры том
наименованиями
и
цифрами
земном
шаре,—ему
о ста ется
отправиться
лишь
в
звездный
мир,—и
ве чно
жа­
ждущий
познания
ум
должен
будет
все
больше
и
больше
об ра ща ться
вну трь ,
навстречу
собственным
мистериям.
Internum aeternum, внутренняя беспредельность,
д уше вная
вселенная
открывает
искусству
неисчерпаемые
сферы:
нахождение
ее
души,
самопознание
станут
впоследствии
все
смелее
решаемой
и
все
же
неразрешимой
задачей
для
обогащенного
мудростью
человечества.
Зальцбург,
Па сха
1928 г.


КАЗАНОВА
ПЕР Е ВОД
П.
С.
БЕРНШТЕЙН
«11 me dit qu'il est un homme libre,
citoyen du monde.»
«Он сказал мне,
что
он
— чело век
св об одны й,
гражданин
вселенной.»
Мюра
о
Казанове
в
письме
к
Альбрехту
фон
Геллеру
от
2Ï июня 1760 ».


Казанова
представляет
собою
ос обый
случай,
еди­
ничный
счаст ли вы й
случай
в
мировой
литературе
уже
потому,
что
этот
блистательный
шарлатан
по пал
в
па н­
теон
творческих
умов,
в
конце
к онцо в,
так
же
нез а­
служенно,
как
Понтий
Пи лат
в
символ
веры.
Ибо
его
поэтическое
дворянство
не
менее
легкомысленно,
чем
нагло
составленный
из
букв
алфавита
ти тул
—шевалье
де-Сенгаль:
несколько
стишков,
импровизированных
между
постелью
и
игорным
столом
в
честь
какой-нибудь
ба­
бенки,
отд ают
му ску сом
и
ак ад ем ич еским
клеем;
чтобы
дочитать
его
«Изокамерон», —чу д о ви ще
сре ди
утопических
романов, —надо обладать овечьим
терпением
в
ос л иной
шкуре,
а
когда
наш
милый
Джиакомо
начинает
еще,
вдо бав ок
ко
всему,
философствовать,
пр их одитс я
сдерживать
челюсти
от
судор ож но й
зевоты.
Н ет,
у
Казановы
так
же
ма ло
пр ав
на
поэтическое
дворянство,
как
и
на
место
в
Готском
Альманахе;
и
тут
и
там
он
паразит,
выскочка
без
пра в
и
родовитости.
Но
так
же
отважно,
как
он,
потасканный
сын
ак тер а,
расстриженный
св ящ енник,
разжалованный
солдат,
подозрительный
шулер
и
«fameux filou» (этим почетным
титулом
награждает
его
парижский
начальник
по лиции,
д авая
его
х а ра к те ри ст и к у), всю жизнь умудряется бывать у импера­
торов
и
к о ролей
и,
в
конце
концов,
ум ере ть
на
руках
у
последнего
дворянина,
принца
де-Линь,
так
и
его
блуждаю­
щая
тень
втерлась
в
круг
бессмертных,
хо тя
бы
в
ро ли
ничтожного
д и лета нт а, unus ex multis—пеп ел
в
разве­
вающем
ветре
времени.
Но—любопытный
ф акт !—не
он,
а
все
его
знаменитые
соотечественники
и
возвышенные
поэты
А р кад ии, «божественный»
Метастазио,
благородный
Парини
е
tutti quanti стали библиотечным хламом и пищей
для
филологов,
в
то
вр емя
как
его
им я,
закругленное


в
почтительной
у лыб ке,
и
в
наши
дни
не
сходит
с
уст.
И
е сть
все
основания
полагать,
что
его
эротическую
Илиаду
ожидают
еще
долгое
будущее
и
пламенные
чита­
тели ,
в
то
время
как
«La Gerusalemme liberata» и
«Pastor fid о»,1 почтенные исторические реликвии,
будут
пылиться
непр очит а нными
в
книжных
шка ф ах.
Одним
ход ом
пройдоха-игрок
обыграл
все х
поэтов
Италии
со
в ре­
м ени
Данте
и
Боккачио.
И
еще
нелепее:
для
такого
огромного
выигрыша
Ка­
занова
не
рис ку ет
ни
малейшей
ставкой, —он
попросту
обесценивает
бессмертие.
Никогда
не
ощущает
этот
игрок
громадной
ответственности
истинного
художника,
не
ощ у­
щает
под
чувственной
теплотой
м ира
тем ной
нелюдимой
бар­
щины
в
рудниках
труда.
Он
ничего
не
зн ает
о
п уг ающем
на­
слаждении
начинаний
и
трагическом,
подобном
вечной
жа жде,
ст рем ле нии
к
завершениям;
ему
неведомо
молчаливо
повелительное,
вечно
неудовлетворенное
с трем ле ние
фор м
к
з ем ному
в опл о щению
и
идей—к
свободному
сфериче­
скому
парению.
Он
ничего
не
знает
о
бессонных
ночах,
о
днях,
про ве денн ых
в
угрюмой
рабской
шлифовке
слова,
пока
нако нец
смысл
яс но
и
радужно
не
засверкает
в
линз е
языка,
не
знает
о
мног ообр азн ой
и
все
же
невидимой,
о
неоц ене нно й,
подчас
лишь
по
про ше ст вии
ве ков
получаю­
щей
признание
работе
поэт а,
не
зн ает
о
его
героическом
отречении
от
теплоты
и
ши ри
бытия.
Он,
Ка зан ов а, —бог
свидетель!
—
всегда
облегчал
себе
жизнь,
он
не
принес
в
жертву
суровой
богине
бессмертия
ни
одн ого
грамма
своих
радостей,
ни
одного
золотника
наслаждений,
ни
одного
ч аса
сна,
ни
одной
минуты
своих
удовольствий:
он
ни
разу
в
жизни
не
двинул
пал ьцем
ра ди
славы,
и
все
же
она
потоком
лье тся
в
ру ки
этого
счастливца.
П ока
есть
золотой
в
его
карм ане
и
ка пля
масла
в
с вети ль­
н ике
любви,
п ока
де йс твит ельно сть
еще
милостиво
дарит
этому
бал ов ню
вселенной
об лом ки
игру ш ек,
ему
не
при­
ходит
в
голову
сво ди ть
знакомство
со
с т рогоок им
ду­
ховным
призраком
иску сст ва
и
всерьез
марать
пальцы
черн и ла ми.
Только
уже
выброшенный
всеми
за
дверь,
выс меян ный
же нщина м и,
одино кий,
обнищавший,
импотент-
1 «Освобожденный Иерусалим» — Т орк ва то
Тассо
и
«Верный
П асты рь » — Гварини.
26


ный,
став ший
тенью
невозвратимой
жизненной
силы,
этот
истасканный
ворчливый
старик
ищет
убежища
в
работе,
как
в
суррогате
пе режи ва ния,
и
только
нехотя,
от
скуки,
истер­
занный
досадой,
как
бе ззуб ый
пес
чесоткой,
вор ча
и
брюзжа,
принимается
он
р асск азы вать
омертвелому
семидесятилет­
нем у
Казанеусу-Казанове
собственную
его
жизнь.
Он
рассказывает
с ебе
сво ю
жизнь,
—
в
этом
все
его
литературное
достижение,—но
зато
какая
жизнь!
Пять
ро­
манов,
два
десятка
комедий,
несколько
дюжин
новелл
и
эпизо­
дов ,
обилие
перезрелых
г ро здпй
прелестнейших
ситуаций
и
анекдотов,
выжатых
в
одно
бу рн ое,
через
край
бурлящее
существование:
здесь
пе ред
нами
жиз нь
полная
и
з акр уг­
лен ная,
как
законченное
художественное
произведение,
уже
не
нуждающееся
в
упорядочивающей
помощи
художника
и
изобретателя.
Так
разрешается
у б едите льнейшим
образом
эта ,
на
первый
взгляд
смущающая
тайна
его
славы;
ибо
не
в
том ,
как
описал
и
рассказал
свою
жиз нь
Казанова,
проявляется
его
гений,
а
в
то м,
как
он
ее
прожил.
С амо
бытие—мастер­
с кая
этого
мирового
художника,
оно
и
материал
и
форм а;
именно
этому
ист инно му ,
глубоко
личному
художествен­
н ому
про изв едению
он
о тд ался
с
той
страстью
к
вопло­
щению,
которую
обыч но
по эты
обращают
на
с тих
и
прозу
в
пламенной
решимости
пр идат ь
ка ждом у
мгновению,
каждой
нерешительно
настороженной
возможности
вы сшее
д рама ти ческ ое
выра жен и е.
То,
что
другому
приходится
изобретать,
он
испытал
в
жизни,
то,
что
другой
с озда ет
умом,
он
пе режил
своим
горячим
сладострастным
телом,
поэтому
пе ру
и
фантазии
не
пр ихо дит ся
разрисовывать
дей­
ствительность:
им
достаточно
скалькировать
уже
драм ат и­
чески
оформленное
существование.
Ни
один
п оэт
из
его
современников
(иедваликто-нибудь
из
более
поздних,
есл и
не
считать
Бальзака)
не
изобрел
стол ьк о
вариаций
и
сит уа ций,
сколько
п ере жил
Казанова,
и
ни
одна
реальная
жиз нь
не
протекала
в
таки х
смелых
извилинах
через
целое
столетие.
Попытайтесь
сравнить
биографии
Гете,
Жан -
Жак а
Ру ссо
и
других
его
со в реме ннико в
по
насыщенности
событиями
(не в смысле духовного содержания и глу ­
би ны
по з нава ния)
с
его
биографией,—как
пря мо л инейно
про лож ены,
как
одн ообр азны ,
как
стесн е ны
простором,
как
провинциальны
в
области
общения
с
людьми
эти
целеустремленные
и
руководимые
властью
творческой
27


воли
жизненные
пу ти
в
сравнении
с
бурными
и
стихий­
н ыми
путями
авантюриста,
меняющего
города,
по ло жени я,
профессии,
м иры,
женщин,
—
как
белье,
везде
ч увству ю­
щего
себя
своим,
приветствуемого
все
новыми
^сюрпри­
зами,—все
они
дилетанты
в
на сл а ждениях ,
как
он—дилетант
в
творчестве.
Ибо
в
этом
вечная
трагедия
человека,
отдавшегося
творчеству:
име нно
он,
призванный
и
жажду­
щий
познать
всю
ширь,
всё
сладострастие
существования,
о ста ется
прикованным
к
своей
цели,
раб ом
своей
ма с тер­
ской,
скованным
принятыми
на
себя
обязательствами,
п ри­
крепленным
к
пор я дку
и
к
земле.
Каж дый
истинный
художник
проводит
большую
ча сть
своей
жизни
в
оди­
ночестве
и
единоборстве
со
своим
произведением;
не
непосредственно,
а
лишь
в
творческом
зеркале
дозволено
ему
познать
желанное
мно гооб раз ие
существования,—все­
ц ело
отдавшись
непосредственной
действительности;
сво­
бодным
и
расточительным
может
бы ть
лишь
бесплодный
жуир,
живущий
всю
жиз нь
ради
жизни.
Кто
ставит
себе
цель,
тот
проходит
мим о
случайностей:
каждый
художник
обычно
создает
л ишь
то,
что
он
не
успел
пережить.
Но
их
противоположности—беспутным
жуирам—обычно
не
х ват ает
умения
оформить
мн огооб ра зие
переживаний.
Они
всецело
отдаются
мгновению,
и
благодаря
этому
оно
пропадает
для
др угих,
в
то
время
как
художник
всегд а
сумеет
увековечить
даже
само е
ничтожное
событие.
Таким
образом,
крайности
расходятся
вме сто
того,
что бы
пл о­
дотворно
пополнять
др уг
друга:
од ни
лишены
вина,
дру­
гие —кубка.
Неразрешимый
парадокс:
люди
действия
и
жуиры
могли
бы
повествовать
о
бо лее
зна чит ельных
пере­
живаниях,
чем
все
поэты,
но
они
не
умею т,
художники
же
должны
изобретать,
потому
что
они
слишком
редко
пере­
живают
события,
чтобы
повествовать
о
них.
Редко
поэты
имеют
биографию,
и,
наоборот,
люд и
с
настоящей
би огр а­
фией
редко
обладают
способностью
ее
написать.
И
вот
попадается
эт от
великолепный
и
поч ти
единствен­
ный
сч аст ливый
случай
с
Казановой:
человек,
страстно
преданный
наслаждениям,
типичный
по жи рат ель
мг но вений,
к
тому
же
наделенный
со
стороны
судьбы
—фантастическими
приключениями,
со
стороны
ума—демонической
памятью,
со
стороны
характера—абсолютной
несдержанностью,
расс ка­
зывает
св ою
огромную
жизнь
без
морал ьных
прикрас,
без
28


поэтической
слащавости,
без
философских
украшений,
совершенно
объективно,
такой,
как
она
была—страстной,
оп ас ной,
беспутной,
беспощадной,
веселой,
подлой,
непри­
стойной,
наглой,
рас пу тно й,
но
всегда
нап ряж е нной
и
н ео­
жиданной,
—
и
рассказывает
не
из
литературного
честолю­
бия
или
догматического
хвастовства,
не
и з-за
готовности
к
покаянию
или
показной
жа жды
испо ве ди,
а
совершенно
спо ко йно
и
беспечно,
как
трактирный
вет ер ан
с
трубкой
во
рту ,
угощ ающ ий
непредубежденных
слушателей
несколь­
кими
хрусткими
и,
быт ь
может,
пригорелыми
приключе­
ниями.
Здесь
поет
не
прилежный
фантаст
и
изобрета­
тель ,
а
маэстро
вс ех
поэтов, —сама
жизнь,
бесконечно
богатая
пр ич удам и,
фантастически
окрыленная;
он
же,
Казанова,
должен
отвечать
л ишь
самым
скромным
требо­
в аниям ,
предъявляемым
к
художнику:
сделать
правдопо­
добным
са мое
н е пра вдоп одобно е.
Для
этого,
несмотря
на
чрезвычайно
причудливый
французский
язык,
у
пего
достаточно
искусства
и
умения. 1
Но
этому
дрожащему
от
подагры,
еле
передвигающему
но ги
старому
ворчуну
на
его
си неку ре
в
Дуксе
не
с нило сь,
что
над
этим и
воспомина­
ниями
когда-нибудь
будут
гнуть
спины
седобородые
фило­
логи
и
ис то рики,
изучая
их,
как
с амый
драгоценный
па­
лимпсест
восемнадцатого
столетия;
и
с
каким
бы
самодо­
вольством
ни
любовался
добрый
Джиакомо
своим
отраже-
1 Я не люблю примечаний и тем более полемики .
Но
сп ра­
ведливость
вынуждает
м еня
указать
здесь,
что
для
исч ерпы в ающ ей
оценки
прозаического
художественного
н аследи я
Казановы
еще
и
се год ня
нет
надлежащего
фундамента, — то-есть
ори ги н альн ого
текста
его
мемуа ров .
То,
что
мы
знаем,
к
сож а л ению,
только
произвольное
и
совершенно
сам о во льное
искажение,
которое
изда­
тельство
Ф.
А.
Брокгауза,
владеющее
рукописью,
сто
лет
тому
назад
заказало
у чи телю
французского
языка.
Е стест веннее
всего
было
бы
дать,
наконец,
нау ке
возможность
заглянуть
в
настоящий
текст
Казановы,
и,
конечно,
ученые
всех
стран,
чле ны
Акад ем ий,
самым
настойчивым
образом
добивались
эт ого
р аз р ешения.
Но
с
Бро кгауз ам и
и
бо ги
б ор ются
на пра сно;
рукопись,
благодаря
праву
собственности
и
упрямству
владельцев,
ост авала сь
незримой
в
не­
сг ора емом
шка фу
фирмы,
и
мы
являемся
свидетелями
странного
сл уч ая,
ко гда
в
рез ульт ат е
произвола
единичной
личности
одно
из
с амых
интересных
произведений
мировой
литературы
может
быть
прочи т ано
и
оценено
лишь
в
грубом
искажении.
Ука за ние
веских
причин
этого
враждебного
искусству
упрямства
по
сег од няш ний
день
остается
долгом
фи рмы
Брокгауз
перед
о бще ство м.
Ст.
Ц.
29


нием
в
зеркале,
он
все
же
принял
бы
за
грубую
шутку
сво его
врага,
господина
домоправителя
Фельдкирхнера,
соо б щение ,
что
через
сто
двадцать
лет
после
его
смерти
обр а­
зуется
«Société Casanovienne», в недоступном для него при
жизни
Па риже,
только
для
того,
чтобы
внимательно
из у­
ча ть
кажду ю
его
собственноручную
записочку,
каждую
да ту
и
искать
следы
тща те льно
стертых
и мен
так
приятно
ско мпро мет иро ва нных
да м.
Сочтем
за
счастье,
что
эт от
тще сла в ный
человек
не
подозревал
о
св оей
славе
и
поску­
пился
на
этику,
пафос
и
психологию,
ибо
только
непредна­
меренность
может
породить
т акую
беспечную
и
потому
стихийную
откровенность.
Ле ниво ,
как
всегда,
по д ошел
в
Дуксе
этот
старый
игрок
к
письменному
столу,
как
к
последнему
игорному
столу
своей
жизни,
и
бросил
на
него,
как
последнюю
ставку
против
судьбы,
св ои
мемуары:
он
встал
из-за
стола,
пре ждев ре ме нно
унесенный
см ерть ю,
раньше
чем
увид ел
произведенный
эффе кт.
И
удивительно,
ка к-ра з
эта
по с ледняя
ставка
выиграла
бессмертие:
там
он
прочно
поселился—эксбиблиотекарь
из
Дукса—рядом
с
гос ­
подином
Вольтером,
его
противником,
и
другими
великими
поэтами;
еще
много
книг
предстоит
ему
прочесть
о
себе,
ибо
за
целое
столетие,
протекшее
после
его
с мерти ,
мы
еще
не
покончили
с
изучением
его
жизни,
и
неисчерпаемое
все
снова
и
снова
привлекает
наших
поэтов,
стре мящи хс я
вновь
во спе ть
его.
Да,
он
в елико лепно
в ы играл
свою
игру,
старый
«commediante in fortuna», этот непревзой­
денный
актер
сво его
счастья,
и
против
этого
ныне
б ес­
сильны
и
пафос
и
протест.
Можно
презирать
ег о,
нашего
обожаемого
друга,
и з-за
недостаточной
нра вс тве нно сти
и
отсутствия
этической
серьезности,
можно
ему
возр аж ать ,
как
историку,
и
не
признавать
ег о,
как
художника.
Только
о дно
уже
не
удастся:
снова
сделать
его
смертным,
ибо
во
всем
мир е
ни
од ин
п оэт
и
мыслитель
с
тех
пор
не
из о­
брел
романа
более
романтического,
чем
его
жизнь,
п
образа
более
фантастического,
чем
его
образ.


ПОРТРЕТ
ЮНОГ О
КАЗАНОВЫ
«Знаете,
вы
оч ень
красивый
м уж­
чин а «, сказал Казанове Фридрих Ве­
ликий
в
1764 г.
в
парке
Сан-Суси,
оста нав ли вая сь
и
оглядывая
его.
Театр
в
небольшой
резиденции:
п евица
сме лой
ко­
лоратурой
закончила
арию;
словно
град,
посыпались
аплодисменты;
но
теперь,
во
вре мя
возобновившихся
по­
степенно
речитативов,
внимание
ослабевает.
Франты
де­
лают
визиты
в
ложи,
дам ы
наводят
лорнеты,
едят
сере­
бряными
ложечками
прекрасное
же ле
и
оранжевый
ш ерб ет;
шутки
арлекина
с
проделывающей
пируэты
Коломбиной
ока зы ва ются
почти
излишними.
Но
вот
внезапно
все
вз оры
обращаются
на
запоздавшего
незнакомца,
смело
и
небрежно,
с
настоящей
аристократической
непринужден­
ностью
появляющегося
в
партере;
его
никто
не
знает.
Богатство
окружает
геркулесовский
стан,
пепельного
цвета
тонкий
бархатный
камзол
раскрывает
св ои
с кла дки,
пока­
зывая
изящно
вышитый
парчевый
жил ет
и
др агоце н ные
кружева;
золотые
шнуры
обрамляют
темные
линии
велик о ­
ле п ного
одеяния
от
пряжек
брюс с ел ьс кого
жабо
до
шел ­
ковых
ч улок.
Р ука
небрежно
держит
парадную
шляпу,
украшенную
белыми
перьями;
тонкий
сл а дкий
аромат
розового
масла
или
модной
помады
распространяется
во­
круг
знатного
незнакомца,
кот о рый,
не брежн о
п рисло ­
ни вшис ь
к
барьеру
пе ред
первым
рядом,
на дм енно
о пи­
рается
усеянной
ко ль цами
рукой
на
укр аш енную
драго­
ценными
камнями
шпагу
из
английской
стали.
Слов но
не
замечая
вызванного
им
внимания,
он
подымает
свой
31


зол от ой
лорнет,
чтобы
с
де ланн ым
равнодушием
окинуть
взглядом
ложи.
Ме жду
тем
на
всех
сту ль ях
и
скамейках
уже
шушукается
любопытство
маленького
городка:
князь?
богатый
иностранец?
Головы
сдвигаются,
почтительный
шоп от
указывает
на
осыпанный
бриллиантами
орден,
болтающийся
на
груди
на
ярко-красной
ленте
(орден,
который
он
так
обростил
блестящими
камня м и,
что
никто
не
мог
бы
узнать
под
ним и
жал кий
папс к ий
крест,
стоящий
не
дороже
е жев ики).
Певцы
на
сцене
быстро
заметили
осл аб ле ние
внимания
зрителей;
р ечита тивы
теку т
ле нив ей,
появившиеся
из -за
кулис
танцовщицы
высматривают
поверх
скрипок
и
гамб,
не
занесло
ли
к
ним
набитого
д укатам и
герцога,
сулящего
прибыльную
ночь.
Но
прежде
чем
сотням
людей
в
зале
уда лос ь
раз гад ать
шар аду
этого
чужестранца,
тайну
его
происхождения,
да мы
в
ложах
с
некоторым
смущением
заметили
другое:
как
красив
этот
незнакомый
мужчина,
как
красив
и
как
му же ств ен.
Высокая
мощная
фигура,
широкие
плечи,
цепкие
и
мясистые,
с
крепкими
мускулами
руки,
ни
одной
мягкой
линии
в
напряженном,
стальном,
мужественном
теле;
он
стоит,
слегка
наклонив
вперед
голову,
как
бык
перед
боем.
Сбоку
его
лиц о
напоминает
профиль
на
рим­
ской
монете,
—
с
такой
мета лли ческ о й
резкостью
в ыде­
ляется
каж дая
отдельная
линия
на
меди
этой
темной
го­
ло вы.
Красивой
линие й
под
каштановыми,
нежно
вьющи­
мися
волосами
выр и сов ыва ется
лоб,
которому
мог
бы
позавидовать
любой
поэт,
наглым
и
смелым
крючком
вы­
дается
нос,
кр епки ми
костями
—подбородок
и
под
ним
—
выпуклый,
величиной
с
двойной
орех
кад ык
(по поверью
женщин,
верный
залог
му жск ой
си лы); неоспоримо:
каждая
че рта
этого
лица
гов орит
о
напо ре ,
победе
и
решительности.
Только
губы,
очень
яркие
и
чувствен­
ные,
обр азуют
мягкий
влажный
свод,
подобно
мякоти
граната,
обн аж ая
б елые
зер на
зубов.
Красавец
медленно
поворачивает
профиль
в
сторону
тем ной
коробки
зритель­
ного
зала:
под
ровными
закругленными
пушистыми
бр о­
вями
ме рца ет
из
ч ерных
зрачков
неспокойный,
нетерпе­
лив ый
взор
—
взор
охотника,
высматривающего
добычу
и
г ото вого,
под обн о
орлу,
одним
в зм ахом
схватить
на ме­
ченную
жертву;
пока
он
ли шь
мерцает,
еще
не
разг о-
32


ревшись.
Точно
сигнальный
огонь,
он
ощупывает
взором
лож и
и,
минуя
мужчин,
рассматривает,
как
то вар,
теплоту,
обнаженность
и
белизну,
скрывшуюся
в
тенистых
гнездах:
женщин.
Он
осматривает
их
од ну
за
другой,
вы би рая,
как
знаток,
и
чувствует,
что
он
зам ече н;
при
э том
слегка
раскрываются
чувственные
губы,
и
дуновение
ул ыбки
вокруг
сытого
рта
впервые
обнажает
блестящие,
с ияю щие,
большие
белоснежные,
звериные
зубы.
Эта
улыбка
пока
не
направлена
ни
к
одной
из
эт их
женщин,
он
посылает
ее
им
вс ем —ве чно
женственному,—таящимся
под
платьем
наг оте
и
тепл у.
Но
вот
он
замечает
в
ложе
знакомую;
его
в зор
становится
сосредоточенным,
в
толь к о-
что
дерзко
вопрошавших
глазах
п о явл яется
бархатный
и
вм есте
с
тем
сверкающий
блеск,
левая
рука
ост авл яет
шпагу,
правая
о хва ты вает
тяж елу ю
шляпу
с
перьями,
и
он
приближается
с
готовыми
с лов ами
приветствия
на
устах.
Он
грациозно
склоняет
мускулистую
шею ,
чтобы
поцеловать
протянутую
руку,
и
заводит
вежливую
реч ь;
по
смя тени ю
отстраняющейся
обласканной
им
дамы
вид но,
как
нежно
проникает
в
нее
томное
ариозо
эт ого
голоса;
она
смущенно
оборачивается
и
представляет
его
своим
спут­
никам: «Шевалье де-Сен
га ль ». Поклоны,
церемонии,
обмен
любезностями.
Гостю
предлагают
место
в
ложе,
он
скромно
отказывается
от
нег о;
отрывочные
у чти вые
слова,
на­
конец,
выливаются
в
бе се ду.
Постепенно
К азан ова
по­
выш ает
голос,
заглушая
других.
Он,
по до бно
актерам,
мягко
растягивает
гласные,
ритмично
тек ут
согласные,
и
все
настойчивее
его
голос,
громко
и
х васт ли во,
про­
никает
в
соседние
лож и:
ибо
он
хочет,
чтобы
насторо­
жившиеся
соседи
слышали,
как
остроумно
и
свободно
он
болтает
по -фран цуз ск и
и
по-итальянски,
лов ко
вст а вляя
цитаты
из
Горация.
Как
будто
случайно
кладет
он
укра­
шенную
кольцами
ру ку
на
барьер
ложи
так,
что
даже
издали
видны
драгоценные
кружевные
манжеты
и,
особенно,
гром адный
солитер,
сверкающий
на
па льц е;
он
протяги­
вает
осыпанную
бриллиантами
табакерку,
предлагая
ка ва­
лерам
мексиканский
нюхательный
табак.
«Мой друг,
испан­
с кий
посланник,
прислал
мне
его
вчера
с
курьером» (это
слы шно
в
соседней
ложе); и когда кто-то
из
мужчин
вежливо
восхищается
миниатюрой,
вделанной
в
табакерку,
он
говорит
небрежно,
но
достаточно
громко,
чтобы
было


елыш но
в
з але ; «Подарок моего друга и милостивого го ­
сп одина ,
курфюрста
Кельнского».
Он
болтает
как
будто
вполне
непринужденно,
но,
бравируя,
эт от
х вас тун
бросает
направо
и
на лево
взоры
хищной
птицы,
наблюдая
за
произведенным
впечатлением.
Да,
все
заняты
им:
он
ощущает
сос ред ото ченно е
на
нем
любопытство
женщин,
чувствует,
что
он
вызывает
изумление,
уважение,
и
это
делает
его
еще
см еле е.
Ловким
маневром
он
перебрасы­
ва ет
беседу
в
соседнюю
ложу,
где
сидит
фаво ри тка
кня зя
и
—он
это
чувствует
—благосклонно
прислушивается
к
его
па ри жск ому
произношению;
и
с
почтительным
жестом,
рассказывая
о
прекрасной
женщине,
бро са ет
он
галантно
любезность,
которую
она
принимает
с
улыбкой.
Его
дру зья м
остается
лишь
представить
шевалье
высо ко по­
ставленной
да ме.
Игра
уже
выиграна.
Завтра
он
будет
обедать
со
знатью
города,
завтра
веч еро м
он
примет
при­
глашение
в
од ин
из
дворцов
на
иг ру
в
фараон
и
будет
обирать
хозяе в ,
завтра
ночью
он
будет
спать
с
одной
из
этих
блестящих
дам,
наготу
которых
он
угадывает
сквозь
платье,
и
все
это
благодаря
его
сме лому ,
уверенному,
энергичному
нас ту плению ,
его
воле
к
победе
и
муже­
ственной
красоте
его
смуглого
лица,
которому
он
обязан
всем:
улыбкой
женщин,
солитером
на
па ль це,
украшенной
бриллиантами
часовой
цепо чко й
и
золотыми
п ет ли цами,
кредитом
у
банкиров,
дружбой
знати
и,
что
великолепнее
всего,
свободой
в
неограниченном
многообразии
жиз ни.
Тем
врем ен ем
примадонна
готовится
начать
новую
арию.
Уже
получив
настойчивые
приглашения
от
оч аро­
ванных
его
светской
беседой
кавалеров
и
милостивое
пред­
ложение
яви ться
к
утреннему
приему
фаворитки,
он,
глу ­
бо ко
поклонившись,
возвращается
на
свое
место,
садится,
опираясь
левой
рук ой
на
шпагу,
и
наклоняет
впер ед
кра­
сивую
голову,
собираясь,
в
качестве
знатока,
прислушаться
к
пению.
За
ним
из
ло жи
в
ло жу,
из
уст
в
уста
пере­
дается
все
тот
же
нескромный
вопрос
и
от вет
на
него:
«Шевалье де-Сен г а ль».
Больше
о
нем
никто
ничего
не
знает,
не
знают,
откуда
он
явился,
чем
занимается,
куд а
н а пра вляе тся,
только
имя
его
жужжит
и
звенит
в
темпом
любопытном
зале
и,
танцуя
повеем
устам,—незримое
м ер­
цающее
пламя,—достигает
сцепы
и
слуха
сто ль
же
любо­
пытных
певиц.
Но
вот
раздается
смеш ок
маленькой


в енециа пско й
танцовщицы,
а
Ше валь е
де-Сенгаль?
Ах,
жу­
лик
он
эдакий!
Ведь
это
же
Казанова,
сын
Буранеллы.
маленький
аббат,
кот о рый
пять
лет
то му
назад
ловкой
бол­
товней
выманил
у
моей
сестры
девственность,
придворный
шут
старого
Бригадина,
лгун,
негодяй
и
авантюрист.» Но ве­
селая
девушка,
невидимому,
не
слишком
обижена
его
пр о­
делками,
ноб
она
из -за
кулис
дела ет
ему
знак
глазами
и
кокетливо
по дно сит
кончики
паль це в
к
губам.
Он
это
замечает
и
вспоминает
ее;
но
—пустяки!-—она
не
ис пор тит
ему
этой
маленькой
игр ы
с
знатными
дураками
и
пр едп о­
чте т
провести
с
ним
сегодняшнюю
ночь.


АВАНТЮРИСТЫ
«Знают лп они,
что
твое
е дин­
ственное
достояние
з аключ ается
в
гл упо сти
л юд ей?»
Казанова
шулеру
Кроче
От
сем
плетней
вой ны
до
французской
революции
—
почти
чет ве рть
века—над
Европой
душный
штиль;
ве­
ликие
династии
Габсбургов,
Бурбонов
и
Гогенцоллернов
наво евал и сь
до
изнеможения.
Буржуа
пус каю т
кольца
табачного
дыма,
солдаты
пудрят
свои
кос ы
и
чистят
ста вше е
ненужным
оружие,
измученные
страны
могут,
на ко нец,
немного
передохнуть.
Но
князья
ск уч ают
без
войн ы.
Они
убийственно
скучают, —все
немецкие,
итальян­
ские
и
про чие
крохотные
к няз ьки
хотят
веселиться
в
свои х
лилипутских
резиденциях.
Ужасно
скучно
эт им
бедным,
ничтожно-великим,
мнимо-великим
курфюрстам
и
герцогам
в
их
сырых,
холодных,
заново
отстроенных
в
стило
ро­
ко ко
за мка х,
несмотря
на
увеселительные
сады,
фонтаны
и
оранжереи,
несмотря
на
з ве ринцы,
картинные
галлереи,
охотничьи
парки
и
со кров ищницы;
кро вав о
выжатые
у
народа
деньг и
и
пар ижские
та нцм ейст еры ,
обучающие
манерам,
даю т
возможность
подражать
Трианону
и
В ер­
салю
и
играть
в
резиденции
и
roi-soleil >.
От
ску ки
они
становятся
даже
меломанами
и
любителями
литературы,
переписываются
с
Вольтером
и
Дидро,
коллекционируют
китайский
фар фо р,
средневековые
монеты,
барочные
кар­
тины,
за ка зы вают
французские
комедии,
итальянских
п ев-
1 Король-со лнце
Прозвище
Людовшш
XIV.


цов
и
танцоров,
и
только
Веймарский
повелитель
бл аго­
родным
жестом
пригласил
к
своему
двору
неск ол ьки х
не мц ев, —их
звали
Шил ле р,
Гете
и
Г ердер.
В
остальном
охоты
па
ка бано в
перемежаются
с
водяными
пантомимами
и
театральными
дивертисментами,
ибо
всегда,
когда
мир
устает,
приобретает
особую
важность
мир
игры, — театр,
мо ды
и
танцы;
ит ак,
князья
щеголяют
друг
перед
другом
богатством
и
дипломатическими
акт ами ,
что бы
друг
у
дру га
отби ть
лучши х
увеселителей,
лучших
танцоров,
му зы­
кан т ов,
ка стр а тов,
философов,
алхимиков,
откармливателей
каплунов
и
органистов.
Они
хитростью
переманивают
д руг
от
друга
Г енд еля
и
Глюка,
Метастазио
и
Гасс е,
так
же
как
ко лд унов
и
кокоток,
пиро тех нико в
и
лов ­
чих ,
либ ретис то в
и
балетмейстеров;
ведь
к аждый
из
этих
крохотных
кня зь ков
хоч ет
иметь
при
с воем
дворике
самое
новое,
са мое
лучшее,
самое
модное, —больше,
собственно
говоря,
в
пику
со седу ,
царствующему
за
сем ь
миль
от
его
сто ли цы,
чем
для
собственной
пользы.
И
вот
теперь
о ни,
к
счастью,
имеют
церемониймейстеров
и
церемонии,
ка­
менные
театры
и
оперные
залы,
сцены
и
балеты,
и
им
не
хва тает
лиш ь
одного,
чтобы
убить
скуку
маленького
го­
родка
и
прид ать
ло ск
настоящего
хорошего
общества
беспощадно
мо но то нным,
вечно
один аков ы м
физиономиям
шес ти
д есятк ов
дворян:
знатных
визитеров,
инт ер е сных
гостей,
космополитов-чужестранцев,
нес ко льки х
изюминок
в
кислое
т есто
провинциальной
скуки,
ле гк ого
ветерка
бол ьшог о
све та
в
удушливом
воздухе
насчитывающей
тридцать
улиц
резиденции.
Ед ва
донесся
об
эт ом
слух,— и
фъють!—уже
слета ютс я
а ван тюр исты
под
сотнею
личин
и
маскарадных
на ряд ов;
никто
не
знает,
из
какого
прито на
каким
ветром
их
п ри­
несло.
Н очь
прошла, —и
они
тут
как
тут
в
дорожных
колясках
и
анг лийс ких
каретах;
не
ск уп ясь
сн им ают
они
самые
элегантные
аппартаменты
в
аристократических
го­
стиницах.
Они
носят
фантастические
формы
какой-нибудь
индостанской
или
монгольской
армии
и
обладают
помпез­
ными
именами,
которые
в
действительности
являются
pierre
de strass—по дде л ьны ми
драгоценностями,
как
и
пря жки
на
их
сапогах.
Они
говорят
на
всех
языках,
у твержд а ют,
что
знакомы
со
всеми
кн язь ями
и
великими
л юдьми ,
ув е­
ряют,
что
служили
во
всех
армиях
и
учились
во
все х
37


университетах.
Их
ка рма ны
набиты
проектами,
на
языке
? ник смелые обещания,
они
прид умыв ают
лотереи
и
осо-
ые
налоги,
союзы
государств
и
фабрики,
они
пре д ла­
гают
женщин,
ордена
и
кастратов;
и
хотя
в
кар мане
у
них
нет
и
деся ти
золотых,
они
шепчут
каждому,
что
знают
секрет
1тс1 ига е
апп.
1 Каждому двору показы ­
вают
они
новые
фок ус ы,
здесь
таинственно
маскируются
масонами
и
розенкрейцерами,
там
пр ед ставл яются
зна­
токами
х имиче ско й
кухни
и
трудов
Теофраста.
У
сладо­
страстного
повелителя
они
готовы
быть
энер гичны ми
ростовщиками
и
фальшивомонетчиками,
сводниками
и
сва­
там и
с
богатыми
.связями,
у
воинственного
кн язя
—
шпионами,
у
покровителя
искусств
и
на ук
— философами
и
рифмоплетами.
Суеверных
они
подк упаю т
составле­
ни ем
гор оск опов ,
доверчивых
—
проектами,
игроков
—
крепленными
картами,
наивных
—
светской
элегантно­
сть ю,
—
и
все
это
под
шуршащими
складками,
под
не­
проницаемым
покровом
необычайности
и
тай ны
—
не-
Еазгаданной
и,
благодаря
этому,
вдво йн е
интересной.
^ак блуждающие огни,
с верк ая
и
маня,
они
мерцают,
трепещут
в
ленивом,
нездоровом,
болотном
воздухе
дв о­
ро в,
появляясь
и
ис ч езая
в
призрачной
пляске
лжи.
Они
пр и няты
при
дворах,
ими
забавляются,
не
ув ажая
их:
их
так
же
мало
спр аш иваю т
о
чистоте
их
дво ­
рянского
происхождения,
как
их
жен
о
брачном
кольце
и
пр ивез енных
ими
д еву шек
об
их
девственности.
Ибо
т ого,
кто
до ста вля ет
удовольствие,
кто
смягчает
хот ь
на
час
скуку,
—
самую
ужасную
из
всех
княжеских
бо­
лезней,
—
тог о
без
дальнейших
расспросов
радостно
пр и­
ветствуют
в
эт ой
безнравственной
расслабленной
атм о­
сфере.
Их
охотно
терпят,
как
продажных
девок,
пока
они
развлекают
и
не
сл ишк ом
нагло
г ра бят.
Иногда
этот
сброд
художников
и
мошенников
получает
сиятель­
ный
пинок
в
зад
(как Моцарт,
н а п рим ер), иногда они
скользят
из
бальной
зал ы
пр ямо
в
тюрьму
и
даже,
как
директор
императорского
театра
Аффлизио,
на
га­
леры.
Самые
лов ки е,
крепко
уцепившись,
становятся
сборщиками
налогов,
любовниками
куртизанок
или,
в
ка­
честве
любезных
мужей
придворных
проституток,
даже
1 Приготовление золота.
38


настоящими
дворянами
и
баронами»
По
лучше
им
не
ждать,
пока
пригорит
жаркое,
ибо
все
их
очарование
за­
кл юча ется
в
новизне
и
таинственности;
ес ли
они
слишком
явно
жульничают
в
картах,
сли шк ом
глубоко
запускают
руку
в
чужой
ка рм ан,
слишком
долго
засиживаются
при
од ном
дворе,
может
найтись
чело век ,
который
решится
приподнять
мантию
и
обратить
внимание
на
клеймо
вора
или
следы
наказания
плетью.
Ли шь
пос то янна я
пе рем ена
воздуха
может
освободить
их
от
виселицы,
и
потому
эти
рыцари
сча сть я
бе с прер ывно
разъезжают
по
Европе,—воя­
жеры
те мн ого
ремесла,
цыгане,
странствующие
от
двора
к
двору;
и
так
вер тится
все
восемнадцатое
столетие,—все
та
же
жульническая
карусель
с
одними
и
теми
же
ли­
цами
от
М адр ида
до
Петербурга,
от
Амстердама
до
Пресс-
бурга,
от
Парижа
до
Неаполя;
сперва
отмечают,
как
слу ча йно сть,
что
Казанова
за
каждым
игорным
столом
и
при
каждом
дворике
встречает
все
тех
же
мошенников-
б ра тьев
по
ремеслу:
Тальвиса,
Аффлизио,
Ш ве рина
и
Сен-
Жер мен а,
но
для
по св ящ енных
эго
беспрерывное
бр одя ж­
ничество
об озн ачае т
скорее
бегство,
чем
удовольствие,—
только
при
кратких
визитах
они
м огут
считать
себя
в
безопасности,
только
совместной
иг рой
могут
они
дер­
жа тьс я,
ибо
все
они
составляют
один
кру жок ,
орден
авантюристов
—
масонскую
общину
без
лопатки
и
сим­
волов.
Где
бы
они
ни
встречались,
они
—
один
другому,
жу лик
жулику—подставляют
лестницу,
они
втяг ива ют
друг
др уга
в
знатное
общество
и,
признав
своего
товарища
по
шорн ому
столу,
тем
самым
удостоверяют
сво ю
личность;
они
меняют
жен,
плат ья ,
имена,
только
не
профессию.
Все
они ,
пресмыкающиеся
при
дворах
арт ист ы,
та нцо ры,
музыканты,
искатели
приключений,
про ст иту тки
и
ал хи­
м ики,
совместно
с
иезуитами
и
ев реями ,
являются
ед ин­
ст венн ым
интернациональным
элементом
в
мире,
среди
оседлой,
уз ко лоб ой,
недалекой
аристократии
и
еще
не­
освобожденной
тусклой
буржуазии,—не
принадлежащие
ни
к
одним,
ни
к
другим,
с кита ющ иеся
между
странами
и
клас с ами,
двуличные
и
неопределившиеся,
пираты
без
фл ага
и
родины.
Они
прокладывают
пут и
новой
эпохе,
новому
искусству
грабежа;
они
не
обирают
больше
без о­
ружных,
не
грабят
карет
на
проезжих
дорогах,
они
на­
дувают
тщеславных
и
облегчают
кошельки
легкомыслен-
89


вы х.
Вм есто
сил ьно й
мускулатуры
у
них
присутствие
духа,
вместо
бурного
гнева—ледяная
наглость,
вместо
гру бо го
воровского
кулака—более
тонкая
игра
на
нервах
и
психологии.
Этот
новый
род
плутовства
закл юч ил
с оюз
с
космополитизмом
и
с
утонченными
манерами:
в место
старых
способов—убийств
и
поджогов—они
грабят
кре­
пленными
карт ам и
и
фальшивыми
векселями.
Это
все
та
же
отважная
р аса,
которая
переправлялась
в
Новую
Индию
и,
в
качестве
наемников,
мародерствовала
во
всех
армиях;
которая
ни за
что
не
хотела
буржуазно
ско р отать
сво й
век
в
преданной
службе,
предпочитая
од ним
взмахом,
одной
оп асно й
ста вкой
набить
себ е
карманы;
только
ме­
тод
стал
бо лее
утонченным,
и
благодаря
этому
изменился
их
облик.
Нет
более
неуклюжих
кула ков ,
пьяных
физио­
номий,
грубых
солдатских
манер,
а
вмест о
них
—благо­
родно
усеянные
кольцами
руки
и
на пуд ренны е
парики
над
беспечным
челом.
Они
лорнируют
и
проделывают
пи­
ру эты,
как
настоящие
танцоры,
произносят
бравурные
монологи,
как
актеры,
мрачны,
как
настоящие
философы;
смело
сп ря тав
св ой
беспокойный
взгляд,
они
за
игор ны м
сто лом
передергивают
карты
и,
ве дя
ос тр оум ную
беседу,
подносят
женщинам
приготовленные
ими
любовные
на­
стойки
и
поддельные
драгоценности.
Нельзя
отрицать:
в
них
заложено
известное
тяготение
к
одухотворенности
и
психологии,
что
придает
им
свое­
обр азн ую
привлекательность;
некоторые
из
них
дох од ят
до
гениальности.
Вторая
половина
восемнадцатого
век а
является
их
героической
эпохой,
их
золо ты м
в еком,
их
классическим
периодом;
как
прежде,
в
царствование
Лю­
дов ика
XV, подвизалась блестящая плеяда французских
по этов ,
как
потом
в
Германии,
в
изумительный
Ве ймар­
ск ий
миг ,
творческая
форма
гения
вопл о тил ась
в
не­
мно гих
и
навеки
памятных
ликах,
—
так
и
в
эту
эпоху
победоносно
блистало
над
в сей
Европой
яркое
се миз вез дие
во з вышенных
жуликов
и
бессмертных
а ван тюр истов.
Их
скоро
перестает
удовлетворять
запускание
руки
в
кня­
жеские
карманы,
грубо
и
величественно
вс тупа ют
они
в
со быт ия
ве ка
и
вер тят
грандиозную
ру л етку
ми ров ой
истории;
вместо
того,
чтобы
с лу жить
и
вы сл уж ива ться,
они
начинают
нагло
лез ть
вп ер ед,
н
для
второй
пол ов ины
восемнадцатого
века
нет
б олее
характерной
приметы,
чем
40


авантюризм.
Джон
Доу,
неизвестно
откуда
яви вши йся
ирландец,
своими
ассигнациями
стирает
в
порошок
фран­
цуз ские
фина нс ы,
Д’Эон,
гермафродит
сомнительного
про
псхожденпя
и
сомнительной
ре пу та ции,
руководит
между­
народной
по лит ико й;
мал е нький
круглоголовый
барон
Нейгоф
ста но витс я
— кто
поверит!—королем
Корсики,
хот ь
н
конч а ет
зате м
сво п
дни
в
долговой
тюр ь ме;
Калиостро,
деревенский
парень
из
Сиц или и,
который
за
всю
жиз нь
не
мог
научиться
грамоте,
видит
у
своих
ног
Париж
и
п ле­
тет
из
знаменитого
ожерелья
веревку,
которая
душит
ко­
р ол евств о.
Старый
Тренк—самая
трагическая
фиг ура ,
ибо
это
авантюрист,
не
лишенный
благородства,
’ сложивший
голову
на
гильотине, —в
кра сно й
шапке
изображает
тра­
гического
героя
свободы;
Сен-Жермен,
маг
без
возраста,
видит
кор оля
Франции
у
пог
своих
и
до
сих
пор
тайной
своего
пр оис хож де ния
води т
за
нос
любознательность
науки.
В
их
руках
больше
могущества,
чем
у
самых
могучих,
они
приковывают
к
себе
фантазию
и
внимание
всего
мира,
они
ослепляют
уч ен ых,
обольщают
женщин,
обирают
богатых
и
тайно,
не
имея
должности
и
св я­
занной
с
ней
ответственности,
дергают
нити
по лит и­
ческих
марионеток.
И
на ко нец
последний,
не
самый
худш ий
из
них,
наш
Джиакомо
Казанова,
историограф
эт ого
цеха,
который,
рассказывая
о
себе
самом,
изобра­
жа ет
их
вс ех
и
превесело
замыкает
сотней
проделок
и
приключений
семерку
незабытых
и
незабвенных.
Каждый
из
них
знаменитее,
чем
все
поэт ы,
деятельнее,
чем
все
их
с ов рем енники- по л итики;
они
недолговечные
вла с те­
лины
уже
обреченного
на
гибель
мира.
Ибо
всего
лишь
т ридцат ь
пли
сорок
лет
продолжается
в
Европе
герои­
ческая
эпо ха
этих
великих
талантов
наглости
и
мис ти­
ческого
актерства;
она
са ма
уничтожает
себ я,
создав
наиболее
законченный
ти п,
самого
совершенного
гения,
поистине
демонического
авантюриста—Наполеона.
Тений
всегда
действует
с
величественной
серьезностью
та м,
где
талант
лишь
играет,
он
не
удовлетворяется
эпизоди­
ческими
ролями
и
тр ебует
для
себя
одного
сцену
в сего
мира.
Когда
маленький
н ищий
корсиканец
Бонапарт
принимает
имя
Наполеона,
он
не
прячет
трусливо
с вое
мещанство
за
дворянской
маской,
как
делают
Казанов а*
Сенга.ть
или
Бальзамо-Калиостро,
он
повелительно
заявл яет
41


о
сво ем
дух ов ном
превосходстве
над
эпо хой
в
требует
триумфов,
как
должного,
не
стараясь
добыть
их
хи т­
ро ст ью.
С
Наполеоном,
гением
всех
эти х
талантов,
ав ан­
тюризм
проникает
из
княжеских
прихожих
в
тронные
зал ы,
он
дополняет
и
заканчивает
это
восхождение
неза­
конного
на
вы соты
могущества
и
на
кратк ий
час
возла­
гает
на
чел о
авантюризма
великолепнейшую
из
всех
ко­
рон-корону
Европы.


ОБРА З ОВА НИЕ
И
ОДАРЕННОСТЬ
«Говорят,
что
он
был
литератором,
но
вместе
с
тем
обладал
коварным
умом,
что
он
бывал
в
Англии
и
Фр ан­
ции
и
извлекал
н епо зво лите льн ые
вы­
го ды
из
з нако мств а
с
кавалерами
и
да ма ми,
ибо
он
и мел
привычку
жить
на
сч ет
других
и
п ле нять
доверчивых
л юде й...
Подружившись
с
означенным
Казановой,
в
нрм
не
трудно
обнаружить
устрашающую
сме сь
н евер ия,
л жив ости,
безнрав­
стве нно сти
и
сла дост расти я.»
Тайное
дон есен ие
в
Венецианскую
инк виз ицию
1755 г.
Казанова
никогда
не
отрицал,
что
он
авантюрист;
напротив,—он,
надув
щеки,
хвастается,
что
всегда
предпо­
ч итал
ловить
д ура ков
и
не
оставаться
в
дураках,
стричь
овец
и
не
давать
обстричь
себя
в
эт ом
мире,
который,
как
знали
уже
римляне,
всегда
хочет
быть
обм ану ты м.
Но
он
решительно
возражает
против
того,
что бы
из-за
эт их
принципов
его
счи та ли
ординарным
предо(авителем
трактирной
грабительской
черни,
каторжников
и
ви се ль­
ников,
которые
гр убо
и
от кров е нно
воруют
из
кар манов
вмес то
того,
чтобы
кул ьт урным
и
элегантным
фокусом
выма нит ь
деньги
из
рук
дурака.
В
своих
мемуарах
он
всегд а
тщательно
отряхивает
пл ащ,
когда
прих одит ся
говорить
о
встречах
(и,
де йств ительно ,
это
не
вполне
р ав­
ные
встречи)
с
шуле рам и
Аф фл изио
или
Тальвисом;
х отя
они
и
вс тре ча ются
на
одной
пло ско с ти,
они
все
же
приходят
из
разных
миров:
Казанова
сверху,
от
культуры,
а
те
снизу
—
из
н ичег о.
Так
же,
как
бывший
студент,
высоконравствен­
на


ный
предводитель
шайки
разбойников
—
шиллеровский
Карл
М оор
презирает
своих
товарищей
Шппгельберга
и
Шу ф-
терле,
превращающих
в
жестокое
кровавое
рем есл о
то,
что
ложно
направленный
энтузиазм
заставляет
его
сч и тать
месть ю
за
подлость
мира,
так
и
Казанова
всегда
энергично
обособляется
от
шулерской
че рни,
отнимающей
у
ве ли че­
ственного
божественного
авантюризма
все
его
благород­
ство
и
изящество.
Ибо,
в
самом
д еле,
наш
друг
Джиакомо
требует
чег о- то
в
роде
почетного
титула
для
аван тюр изм а,
философского
обрамления
для
того,
что
мещане
счита ют
бесчестным
и
благонравные
люди—возмутительным;
он
хо­
чет,
что бы
все
это
оценивали
не
как
нечистоплотные
про­
де лки,
а
как
тончайшее
искусство,
ар тис тич еску ю
радость
ша рл ата на.
Есл и
послушать
его,
то
единственным
нра в­
ственным
долгом
философа
на
зе мле
окажется
—весел ить ся
за
сче т
все х
глупцов,
оставлять
в
дураках
тщ еславн ы х,
надувать
простодушных,
облегчать
кош е льки
скупцов,
наставлять
ро га
мужья м, —кор оче
говоря,
в
качестве
по­
сланца
божественной
справедливости
наказывать
всю
земную
глупость.
Обман
для
него
не
только
иску сст во ,
но
и
сверхморальный
долг,
и
он
исполняет
его ,
эт от
храб­
рый
принц
беззакония,
с
белоснежной
совестью
и
не ср ав­
ненной
уверенностью
в
своей
правоте.
И
в
самом
деле,
Казанове
легко
поверить,
что
он
ста л
авантюристом
не
из
нуж ды,
не
из
от вр ащ ения
к
труду,
а
по
в ро жденно му
те мпер ам енту ,
благодаря
вл екущ ей
его
к
авантюризму
гениальности.
Унаследовав
от
от ца
и
ма­
т ери
актерские
способности,
он
весь
мир
превращает
в
сцену
и
Европу
в
кулисы;
шарлатанить,
осле пл ять ,
од у­
рач ив ать
и
водить
за
нос
для
него,
как
некогда
для
Эйленшпнгеля,
является
ест ест ве нным
отправлением;
он
не
мог
бы
жи ть
без
радостей
к арнав ала,
без
маски
и
шуток.
У
него
сотни
с луч аев
впрячься
в
чест ну ю
про ф есси ю,
сотни
солидных,
теплых
возможностей,
но
ни как ой
с обл азн
его
не
удержит,
никакая
приманка
не
приру чит
его
к
мещанству.
Подарите
ему
мил лионы ,
пре дло жи те
должность
и
сан,
он
их
не
воз ьм ет,
он
убежит
обр ат но
в
свою
первобытную
бездомную,
легко­
кры лую
стихию.
Таким
образом,
он
имеет
прав о
отгра­
ничиваться
от
дру гих
рыцарей
сч ас тья,
ибо
он
ст ал
в
их
ря ды
не
с
отчаяния,
а
по
прихоти,
и,
кроме
то го,
он
не
44


вышел,
как
Ка лиос тр о,
из
во нюч его
мужицкого
гнезд»
ил и,
как
граф
Сен-Жермен,
из
непроветренного
(и,
вероятно,
гож е
не
благоуханного)
инкогнито.
Мессер
Казанова
во
всяком
случае
зак он норо ж де нный,
из
довольно
поч­
тенной
семьи;
его
мать ,
прозванная
«1а ВпгапеПа»,—из­
вестная
певица,
подвизавшаяся
во
всех
опе рных
театрах
Европы
и
да же
окончившая
сво ю
карьеру
с
званием
по­
жизненной
камерной
певицы
Дрезденского
королевского
придворного
театра.
Имя
его
брата
Франческо
можно
найти
в
кажд ой
истории
искусств;
он
там
красуется,
как
выдающийся
ученик
тогда
еще
«божественного))
Рафаэля
Менгса;
его
большие
батальные
сцены
и
в
наш и
дни
зани­
маю т
видное
ме сто
во
в сех
галлереях
христианского
мира.
Все
его
родственники
посвящают
себя
чрезвычайно
почтен­
ным
занятиям,
носят
т огу
адв окат ов ,
нотариусов,
священ н о­
служителей,—из
э того
можно
заключить,
что
наш
Ка занов а
вышел
не
из
канавы,
а
из
таких
же
близких
к
искусству
буржуазных
слоев,
как
Моца рт
и
Бетховен.
Так
же,
как
они.
получает
он
великолепное
гум анит ар ное
образование
и
из у­
ч ает
ев ро пейские
языки;
несмотря
на
сво и
дурачества
и
ран ­
нюю
близость
с
же нщина ми ,
он
сво ей
свет лой
головой
бы­
ст ро
усваивает
латинский,
греческий,
французский,
древ не ­
еврейский,
немного
испанский
и
английский
языки, —лишь
наш
милый
немецкий
язык
на
тридцать
лет
за вяз
у
не го
неразжеванным
между
зубами.
В
математике
он
так
же
пре­
успевает,
как
в
философии,
в
кач ест ве
теолога
он
уже
на
шестнадцатом
го ду
жизни
произносит
в
одной
из
вене­
цианских
цер к вей
конфирмационную
речь;
как
скрипач,
он
наигрывает
себ е
в
течение
года
в
театре
Сан-Самуэль
насущный
хлеб.
Правомерно
или
мошеннически
был
им
по л учен
в
Падуе
в
18-летнем возрасте докторский диплом,—
остается
пока
серьезной
проблемой,
вызывающей
драки
ср еди
зна менит ых
казановистов;
во
всяком
случае,
он
об­
ладает
не
малыми
академическими
познаниями,
он
сведу щ
в
химии,
медицине,
истории
философии,
лит ера ту ре
и
осо­
бенно
в
более
лег ких —иб о
менее
исследованных—науках:
астрономии,
поисках
искусственного
золота,
алхимии.
К
тому
же
этот
ловкий
красивый
малый
справляется
со
всеми
пр идв орным и
искусствами
и
физическими
упражнениями—
танцами,
фехтованием,
верховой
ездой,
иг рой
в
ка рты-
блистательно,
не
хуже
любого
знатного
кавалера,
и
есл и
*5


прис ое динит ь
ко
в сем
этим
хорошо
и
быстро
усвоенным
Знан ия м
на личи е
положительно
феноменальной
пам ят и,
удерживающей
семьдесят
лет
все
лица,
все
выслушанное,
все
прочитанное,
все
высказанное,
все
виденное,
то
мы
получим
материал
исключительной
интеллектуальной
к ва­
лиф ика ции:
почти
ученого,
поч ти
поэта,
почти
философа,
почти
кавалера.
Да,
но
только
почти,
и
это
«почти»
немилосердно
обличает
хрупкость
многоликого
таланта
Казановы.
Он
во
всем
почти:
п оэт
—
но
не
со все м,
вор—и
все
же
не
про ­
фессионал.
Он
почти
достигает
духовных
вершин
и
не
да лек
от
ка то рги;
ни
одн ого
дарования,
ни
одного
при­
звания
он
не
развивает
до
совершенства.
Как
самый
закон­
че нны й,
сам ый
универсальный
дилетант
он
знает
много
во
вс ех
отраслях
искусства
и
науки,
даже
непостижимо
много,
и
ли шь
немногого
ему
не
достает
для
подлинной
пр од уктив но сти:
воли,
решимости
и
терпения.
Го д,
прове­
денный
за
книгами,
сделал
бы
его
необыкновенным
юри­
стом,
гениальным
историком:
он
мог
бы
стать
про ф ес­
сором
любой
наук и,
так
ясно
и
быстро
работает
эт от
великолепный
моз г;
но
Казанова
никогда
не
думает
о
то м,
чтобы
сделать
что-нибудь
основательно,
его
натуре
игр ока
претит
всякая
серьезность
и
его
о пьянению
жизнью
всякая
су хая
объективность.
Он
не
хочет
быть
к ем-
нибудь
и
предпочитает
к аза ться
всем :
кажущееся—обманы­
вае т,
а
обманывать
для
него
приятнейшее
занятие.
Он
знает,
что
искусство
надуванья
глупцов
не
требует
гл у­
бокой
учености;
есл и
он
обладает
в
какой-нибудь
области
хотя
бы
крупицей
знания,
к
нему
сейчас
же
под ск акива ет
великолепный
помощник:
его
колоссальная
наглость,
его
бесстыдная,
мо ше нниче ска я
храбрость.
Какую
бы
задачу
ни
поставили
Казанове,
он
никогда
не
признается,
что
являетс я
новичком
в
данн ом
вопросе,
и
с
ми ной
с пециа ­
листа
будет
лав иров ат ь
как
прирожденный
жулик,
см еш ает
карты
как
пр офе сс ио наль ный
гад альщ ик
и
всегда
выйдет
с
достоинством
из
самой
подозрительной
аферы.
В
Париже
его
с про сил
как-то
кард инал
де
Берни,
см ы слит
ли
он
что -
нибудь
в
ор ган изац ии
лотерей.
Разумеется,
он
не
им ел
об
этом
ни
малейшего
понятия
и,
разумеется,
как
всякий
пусто­
мел я,
с
серьезным
видом
дал
утвердительный
ответ
и
с
невоз-
мути мо й
самоуверенностью
изл о жил
в
комиссии
финан


сов ые
проекты,
точно
он
по
ме н ьшей
ме ре
двадцать
лет
был
пройдохой-банкиром.
В
Валенсии
требовалось
ли­
бретто
для
итальянской
опе ры:
Казанова
садится
и
выса­
сывает
его
из
пальца.
Есл и
бы
ему
предложили
написать
и
музыку,—без
сомнения,
он
ловко
наб рал
бы
ее
из
старых
оп ер.
У
русской
императрицы
он
появляется
в
к а честве
реформатора
календаря
и
ученого
астронома,
в
Курляндии,
быстро
съимпровизировав
роль
сп ециал иста ,
осматривает
рудники,
Венецианской
ре спу б лике
он,
выдавая
себя
за
химика,
предлагает
нов ый
спо соб
окраски
шелка,
в
Испании
он
выступает
как
зе мельн ый
реформатор
и
колонизатор,
императору
Иосифу
II он представляет обширный трактат
против
ростовщичества.
Для
герцога
Вальдштейн
он
сочи­
ня ет
комедии,
для
герцогини
У рфе
он
устраивает
древо
Дианы
и
про чие
алхимические
фокус ы,
у
госпожи
Румэн
отк ры вает
ключом
Сол ом она
денежны й
шкаф,
для
фран­
цу зск ого
правительства
покупает
акции,
в
Аугсбурге
вы­
ступает
в
рол и
португальского
посланника,
во
Фра н ции
он
является
попеременно
то
фабрикантом,
то
случником
королевского
оленьего
парка,
в
Болонье
сочиняет
пам­
флеты
прот ив
медицины,
в
Триесте
пише т
ис т орию
поль­
ского
государства
и
переводит
Илиаду
октав ами .
Короче
говоря,
у
него,
как
у
сказочного
Ганса
- бродяжки,
нет
своей
верх ов ой
лощади,
но
на
всяк ой ,
как ая
попадё(ся,
он
сумеет
проскакать,
не
опозорившись
и
не
ок аз авш ись
смешным.
Е сли
просмотреть
переч ень
всего
написан­
н ого
им,
то
покажется,
что
имеешь
дело
с
униве рса ль ­
ным
философом,
с
новым
энцикл оп едис то м ,
что
по­
явился
новый
Лейб ниц .
Тут
рядо м
с
толстым
романом
можно
найт и
оперу
«Одиссей и Цирцея», опыт об удвоении
ку ба
и
пол итич еский
диалог
с
Робеспьером;
и
ес ли
бы
кто-нибудь
предложил
ему
дока зат ь
существование
бога
или
сочинить
гимн
целомудрию,
он
не
поколебался
бы
и
дву х
минут.
Все
же,
како е
дарование!
В
каж дом
направлении—
в
науке,
искусстве,
дипломатии,
коммерции—его
бы
хва­
ти ло
для
и ск лючит ельны х
достижений.
Но
Казанова
созна­
тельно
распыляет
сво и
т ал анты
в
мгновениях;
и
тот,
кто
мог
бы
стать
всем,
предпочитает
бы ть
никем,
но
сво­
бо дны м.
Его
гор аз до
больше
может
осчастливить
свобода,
несвязанность
н
легкомысленное
шатанье,
чем
какая-
47


ниб удь
профессия,
требующая
оседлости,
а Мысль
обосн о­
ваться
где-нибудь
всегда
б ыла
мне
чужда,
разумный
образ
жи зни
противен
моей
натуре.»
Его
не
привлекает
надолго
ни
хорошо
оплачиваемая
дол жно сть
заведующего
лоте­
реями
его
христианнейшего
вели чес тв а,
ни
профессия
фа б­
риканта,
ни
скрипача,
ни
писаки;
достаточно
ему
влезть
на
седло,
чтобы
сразу
же
начать
тя го т иться
однообразной
ры сью
коня,
и
он
храбро
выскакивает
из
своего
великолепия
на
большую
дорогу
и
поджидает
возможности
вновь
усесться
в
карету
сво его
счастья.
Он
чувствует,
что
его
истинная
про­
фессия—не
иметь
никакой
профессии,
слегка
коснуться
всех
ре месл
и
на ук
и
снова,
по доб но
ак тер у,
менять
костюмы
и
роли.
Зачем
же
про чно
устраиваться:
вед ь
он
не
хочет
что-нибудь
иметь
и
хранить,
кем-то
прослыть
или
чем-то
владеть,
ибо
он
хо чет
прожить
не
одну
жизнь,
а
вм ести ть
в
своем
существовании
сотню
жизней, —этого
требует
его
бешеная
страстность.
Так
как
он
хочет
только
свободы,
так
как
деньги,
удовольствия
и
женщ ины
ему
нужны
лишь
на
ближайший
ча с,
так
как
он
не
нуждается
в
длительности
и
постоянстве,
он
может
с меясь
проходить
ми мо
домашнего
очага
и
собственности,
всегда
связываю­
щей;
он
смутно
предчувствует
то,
что
по здн ее
так
кра­
сиво
выр азил
Грильпарцер
в
о дном
стихотворении:
«Чем ты владеешь,
то
тобой
в ла деет,
Над
чем
господствуешь,
тому
ты
сам
слуг а».
Но
Казанова
не
хочет
быть
нич ьим
слугой,
кроме
святого
случая,
который
хо ть
и
то лка ет
его
иногда
до­
вольно
грубо,
зато
в
благодушные
минуты
дар ит
ему
не
мало
сюрпризов;
чт обы
остаться
верным
ему,
он
отбрасы­
в ает
даже
самые
лег кие
узы, —будучи
вольнодумцем,
не
в
доктринерском
смысле
этого
слова.
«Мое величайшее
сокровище, —гордо
зая вл яет
он,—в
том,
что
я
сам
себе
гос под ин
и
не
боюсь
нес ча ст ья»: мужественный девиз,
который
облагораживает
его
больше,
чем
заёмный
ти­
тул
шевалье
де-Сенгаля.
Он
не
интересуется
тем,
что
думают
о
н ем,
он
проносится
мимо
мор аль ных
заго­
родок
с
очаровательной
беспечностью,
равнодушный
к
бешенству
оставшихся
позади
и
возмущенных
собствен­
ников,
во
владения
которых
он
вступает
наглы ми
стопами.
48


Только
в
полете,
в
постоянном
бе ге
наслаждается
он
су­
ществованием,— никогда
в
по кое
или
уюте,—и
благодаря
этому
легкому,
беспутному
стремлению
вдаль,
мимо
всех
препятствий,
с
птичьего
полета
ему
кажутся
смешными
все
честные
лю ди,
тепло
закутавшиеся
в
свои
вечно
од ни
и
те
же
занятия;
ему
не
импонируют
ни
военные,
дерзко
гр ем ящие
саблями
и
трепещущие
при
окрике
генерала,
ни
ученые—эти
жу ки- т о чил ьщики,
по жира ю щие
бумагу,
бумагу,
бумагу
—о дну
книг у
задругой,
ни
богачи,
которые
трусливо
дрожат
над
денежными
мешками,
проводя
бес ­
сонные
но чи
около
своих
ларцов,—его
не
привлекают
ни
ст ран ы,
ми
чины,
ни
одеянья»
Ни
одна
женщина
не
может
удержать
его
в
своих
объятиях,
ни
один
государь
в
своих
вл ад ени ях,
ни
одна
профессия
в
своей
ск уке:
и
здесь
он
ломает
все
преграды,
ох о тнее
рискуя
св оей
жизнью,
чем
давая
ей
закиснуть.
Весь
талант,
ум,
все
знания,
всю
силу
и
отвагу,
пылающие
в
эт ом
горячем,
крепком
теле,
он
неизменно
бросает
навстречу
неведо­
мому—фортуне,
богине
игры
и
превращений;
его
су ще­
ствование
никогда
не
застывает
в
раз
навсегда
от лит ой
форме,
оно
подобно
текучей
воде,
то
вздымающейся
светлым,
обращенным
к
солнцу
и
счастью,
стр емящ и мся
к
небу
фонтаном,
то
низвергающейся
грохоч ущ им
кас­
ка дом
в
темную
г луб ину
пропасти.
Он
с
быстротой
молнии
перелетает
от
княжеской
трапезы
к
тюрьме,
от
м ото вства
к
ломбарду,
от
роли
соблазнителя
женщин
к
р оли
свод­
ника
и,
собрав
все
силы,
направляет
их
в
единый
поток
и
вновь
подымается
на
поверхность,
—
высокомерный
в
счастьи,
с по койный
в
несчастьи,
всегда
и
всюду
пол ный
мужества
и
уверенности.
Ибо
му жес тво—э то
подлинное
зерно
жизненного
искусства
Казановы,
его
основное
даро­
вание:
он
не
береж ет
своей
жизни,
он
рискует
ею;
он
единств енный
из
многих
и
осторожных
решается
рисковать,
рисковать
всем—собой,
каждым
шансом
и
случаем.
Но
суд ьба
любит
отважных,
бросающих
ей
вызов,
ибо
иг ра
—
ее
ст их ия.
Она
д ает
пагым
больше,
чем
прилежным,
грубым
охотнее,
чем
терепсливым,
и
потому
одному,
не
знающему
меры,
она
удел яе т
больше,
чем
целому
поколению;
она
хв атае т
его,
бросает
в низ
и
ввер х,
катит
по
странам,
подымает
ввы сь
и
при
с амом
лучшем
прыжке
подставляет
ногу,
она
снабжает
его
женщинами
и
дурачит
за
иг орн ым
49


столом,
она
щекочет
его
страстями
и
обманывает
в
удо ­
в летв ор ении
их;
нико г да
она
не
оставляет
его,
не
дает
ему
скучать
и,
неутомимая,
всегда
находит
и
изобретает
для
неутомимого,
своего
верного
и
готового
к
игр е
парт­
нера
новые
прев ра ще ния
и
рискованные
предприятия.
И
жизнь
его
становится
шир око й,
цветистой,
многооб­
р азно й,
бог ат ой
развлечениями,
фантастической
и
пестрой,
не
имеющей
подобных
на
протяжении
веков,
и
тол ько
когда
он
повествует
о
ней,
он,
который
никогда
не
был
и
не
желал
быт ь
ничем
определенным,
то
превращается
в
не­
сравненного
поэт а
бытия,
правда,
не
по
своей
во ле,
а
по
воле
самой
жизни.


ФИЛОСОФИЯ
ЛЕГКОМЫСЛИЯ
«Я ЖИЛ философом.)*
Последние
слова
Казановы
Столь
щ едро
ра скину то й
в ширь
жизни
по чти
всегда
соответствует
ничтожная
душ евна я
глубина.
Чт обы
плясать
гак
быстро
и
лов ко
на
всех
водах,
как
Казанова,
над о
быть
прежде
всего
легким,
как
пробка.
Так им
образом,
при
вни­
мательном
рассмотрении
специфическая
особенность
его
удивительного
искусства
жизни
заключается
не
в
про ­
яв ле нии
какой-нибудь
особой
положительной
добродетели
и
силы,
а
в
кач ест ве
отрицательном:
в
полнейшем
отсут­
стви и
в сяких
этических
и
моральных
преград.
Е сли
психо­
логически
выпотрошить
э тот
сочный,
полнокровный,
изо­
билующий
страстью
человеческий
экземпляр,
то
придется
раньше
все го
констатировать
полное
отсутствие
всех
мо­
ральных
органов.
Сердце,
легкие,
пе че нь,
кровь ,
м озг,
мус­
кулы
и
не
на
последнем
плане
семенные
железы,—все
это
у
Казановы
развито
самым
лучшим
и
нормальным
обра зо м;
лишь
там,
в
той
душевной
точке,
где
обычно
нравственные
особенности
и
убеждения
сгущаются
в
т аин­
ственное
образование
характера,
поражает
у
Казановы
абсолютная
пустота,
безвоздушное
пространство,
нол ь,
ничт о.
Н икакими
кис лота ми
и
щелоками,
ланцетами
и
ми­
кр оско пам и
не
найти
в
этом,
в
др угих
отношениях
вполне
здоровом
организме
даже
на чатк ов
той
субстанции,
которую
пр инято
называть
совестью,
это го
духовного
сверх-я,
контролирующего
и
регулирующего
чувственные
побуждения.
В
этом
кре пком
чувственном
те ле
совершенно
отсутствуют
да же
зачаточные
формы
моральной
нервной
га


системы.
И
в
эт ом
кроется
разгадка
легкости
и
гениаль­
ности
Казановы:
у
него,
счастливца,
е сть
лишь
чув­
ственность
и
нет
ду ши.
Никем
и
ничем
серьезно
не
связанный,
не
стремящийся
ни
к
каким
целям,
не
обр е ме­
ненный
никакими
сомнениями,
он
может
извлечь
из
себя
жизненный
темп
совершенно
ино й,
чем
у
прочих
це ле­
устремленных,
на груж е нных
моралью,
связанных
социаль­
ным
достоинством,
отяг ч ен ных
нравственными
размышле­
ния ми
люде й
: отсюда его единственный в своем роде размах,
его
ни
с
чем
не
сравнимая
энергия.
Для
этого
мирового
путешественника
нет
материка.
У
него
нет
родины,
он
не
по дчин яет ся
ника ким
зако нам
страны,
будучи
пир ат ом
и
флибустьером
своей
ст ра сти
; как
эти
последние,
он
пре н ебрег ает
обычаями
общества
и
со­
циаль ными
договорами, —неписанными
законами
европей­
ской
нравственности;
все,
что
свя то
для
других
люде й
или
ка жет ся
им
важным,
не
име ет
для
него
цены.
Попы­
тайтесь
пог о во рить
с
ним
о
нравственных
обязательствах
или
об
обязательствах,
налагаемых
эпохой,—он
их
так
же
мал о
поймет,
как
не гр
метафизику.
Любовь
к
отечеству?—
Он,
эт от
гражданин
ми ра,
семьдесят
три
го да
не
им е ющий
со бствен н ой
постели
и
живущий
лиш ь
случ аем ,
пренебре­
гае т
п ат р и оти зм ом. Ubi bene, ibi patria, где полнее можно
набить
кар маны
и
легче
заполучить
женщин
в
постель,
где
удобнее
все го
вод ить
за
нос
дураков,
где
жиз нь
сочнее,
там
он
удовлетворенно
вытягивает
под
сто лом
но ги
и
чу вству ет
себя
дом а.
Уважение
к
р ел игии?
Он
признал
бы
всякую,
был
бы
готов
подвергнуться
обрезанию
или
о тра ст ить,
по­
до бно
китайцу,
косу,
если
бы
новое
вероисповедание
принесло
ему
хоть
каплю
выг оды ,
а
в
душе
он
так
же
пренебрег
бы
им,
как
пренебрегал
своею
христианско-католической
ре­
лигией:
ибо
за чем
нуж на
религия
тому ,
кто
вери т
не
в
будущую,
а
только
в
горячую,
б урн ую,
земную
жизнь?
«Там вероятно нет ничего,
или
же
ты
узнаешь
об
этом
в
сво е
вр ем я», объясняет он,
совершенно
незаинтересо­
ванно
и
б еспеч но:
значит,
в
кл очья
всю
метафизическую
па ути н у. Carpe diem, наслаждайся днем,
удерживай
кажд ое
мгновение,
высасывай
его,
как
виноград,
и
бросай
шкурки
свиньям,—вот
его
единственное
правило.
Строго
придержи­
вать ся
чувственного,
зр имо го,
достижимого
мира,
из
каждой
минуты
в ыж имать
крепкими
пальцами
максимум
услады
и
32


сладострастия,—ни
на
дюйм
дальше
не
продвигается
Каза­
нова
в
своей
философии,
и,
благодаря
этому,
он
может
смеясь
отб ра сы вать
все
этически-мещанские
свинцовые
шары:
честь,
порядочность,
долг,
стыд
и
верность,
кото­
рые
тормозят
свободный
побег
в
непосредственность.
Честь ?
На
что
она
Казанове?
Он
расценивает
ее
не
выше,
чем
тол стый
Фальстаф,
вы ска зы ваю щий
несомнен­
ную
ис ти ну,
что
ее
нельзя
ни
с ъесть ,
ни
в ыпит ь,
и
чем
гот
чес тны й
английский
парламентарий,
который
в
много­
людном
собрании,
слыша
постоянные
разговоры
о
посмерт­
ной
славе,
поставил
во про с,
что ,
собственно
говоря,
по­
том ство
сд ел ало
для
бл агос ос тоя ния
и
благополучия
Англии.
Честь
не
дае т
наслаждения,
ее
не
ощупаешь
рукам и,
она
лишь
обременяет
долгом
и
обязательствами,
ме шая
насла­
ждаться, ergo—она
явл яется
излишней.
Ибо
ничт о
на
з емле
не
вызывает
такой
ненависти
у
Казановы,
как
до лг
и
обя­
за тел ьс тво.
Он
не
приз на ет
их,
не
желает
признавать
ни­
ка ких
обязательств,
кроме
одного—приятного
и
естествен­
но го:
питат ь
бодрое,
сил ьно е
тел о
наслаждениями
и
уде­
ля ть
женщинам
как
мо жно
больше
тог о
же
сладостного
элексира.
По это му
он
не
заботится
о
том,
покажется
ли
дру­
гим
его
бурное
существование
хорошим
или
дурным,
слад­
ким
или
кислым,
сочтут
ли
они
его
поведение
бесчестным
или
бесстыдным.
Ибо
ст ыд
—
что
за
странное
выражение,
какое
непонятное
понятие!
Это
слово
совершенно
отсут­
ст вует
в
его
ж итейс ком
лексик оне.
С
небрежностью
л ацца­
рони
он
спускает
штаны
перед
собравшейся
публикой
и
по­
казывает,
сме ясь
и
весело
подмигивая,
сво и
sexualia; добро ­
душно
и
от крыт о
выбалтывает
то,
что
другой
не
решился
бы
выдать
д аже
под
пыткой:
свои
мошеннические
проделки,
неудачи,
посрамления,
свои
пол ов ые
аварии
и
сифилитиче­
с кие
заболевания,—и
все
эз
о
не
трубным
гласом
в ыкр икив аю­
щего
ис тину
и
предвкушающего
ужас
сл уша те лей
Жа н-Жак а
Руссо,
а
совершенно
просто
н
наивно,
потому
что
(как
показал о
произведенное
выш е
анатомическое
исследование)
он
был
совершенно
лишен
этического
нер ва
и
органа,
опр еделя юще го
нра вст венно ст ь.
Есл и
бы
его
упрекнули
в
т ом,
что
он
сжу ль нича л
в
иг ре,
он
удивленно
о твет ил
бы:
«Да у меня тогда ведь не было денег!» Если бы его об­
винили
в
т ом,
что
он
соблазнил
женщину,
он,
с мея сь,
сказал
бы
«Я ведь угодил ей!» Ни одним словом не на­
59


хо дит
он
нужным
оправдываться;
бесстыднейшим
образом
вытянув
из
кармана
честных
граждан
и
доверчивых
това­
ри щей
их
сб ереж ения ;
напротив,
в
мемуарах
он
нежно
подбивает
сво и
мошеннические
проделки
циническим
аргу­
м ен то м : «Надуть дурака
—
значит
отомстить
за
ра зум ».
Он
не
оправдывается,
он
никогда
ни
в
чем
не
р аск аи вается,
и
в
черный
день,
вместо
того,
чтобы
жаловаться
на
с вою
неу да вш уюся
жиз нь,
которая
кончается
полным
фи на нсовы м
б анкро тс тв ом,
в
ужасной
нищете
и
зависимости,
этот
ста
рый
б е ззубый
барсук
пишет
восхитительно-наглые
строки
:
«Я бы признался в своей вине,
если
бы
я
был
с его дня
бога т.
Но
у
меня
ничего
пет,
я
все
промотал,
это
утешает
и
оправдывает
меня».
Оп
ничего
не
сб ерег
для
царства
небесного,
не
умерил
своих
страстей
во
имя
морали
и
лю дей,
он
ничего
не
скопил
ни
для
себя,
ни
для
других
и
за
семьдесят
лет
ничего
не
приобрел,
кроме
воспоминаний.
И
даже
их
этот
добрый
мот ,
к
счастью,
под арил
на м;
по­
этому
мы
должны
занять
последнее
место
в
ряду
тех.
кого
возмущает
его
щ едро сть.
Итак,
вся
философия
Казановы
свободно
уместится
в
ор ех овой
скорлупе;
опа
начинается
и
кончается
прави­
лом:
жить
земной
ж изнью
беззаботно,
независимо
и
не
обманываться
надеждой
на
возможное,
но
очень
сомни­
тельное
царство
неб есно е
или
уважение
по том ства.
Не
заслонять
теориями
вид
на
непосредственное,
де йств о­
ва ть
не
телеологически
и
целесообразно,
а
ли шь
по
в ле­
ч ению
мгновения
и
нав стр ечу
ему;
всяк ое
заглядыва­
ние
вперед
неизбежно
тормозит
и
ра сс лаб ляет
су ставы .
Поэтому
не
н адо
много
задерживаться
на
рассматрива­
нии
и
оглядках;
какой-то
странный
бог
поставил
перед
нами
иг ор ный
стол—мир;
ес ли
мы
хотим
развл е катьс я
за
ним,
мы
должны
пр инят ь
правила
игры
tel quel, та­
кими,
как
они
е сть,
не
спрашивая,
справедливы
они
или
нет.
II действительно:
ни
одной
секу н ды
своего
времени
не
по тра тил
Казанова
на
теоретические
размышления
над
проблемой,
может
ли,
или
должен
ли
этот
мир
быть
иным.
«Любите человечество,
но
любите
его
таким,
как
оно
есть»,
сказал
он
в
разговоре
с
Вольтером.
Не
надо
вмешиваться
в
дело
творца
мира,
несущего
полную
ответственность
за
это
странное
предприятие,
не
н адо
месить
это
кислое
тесто
и
пачкать
об
н его
ру ки;
нужно
поступать
про ще:
54


проворной
рукой
вык овырив ат ь
из
не го
изюм.
Кто
слишком
много
думает
о
других,
тот
забывает
о
себе;
кто
слишком
ст ро гими
гл азами
см о трит
на
мировой
бег,
у
т ого
устают
ноги.
Казанова
считает
естественным,
что
дуракам
живе тся
плохо,
умным
же
не
бог
помогает:
они
находятся
в
за-
висимо
?ти лишь от себя самих.
Если
уж
мир
так
нелепо
устроен,
что
о дни
носят
шелковые
чулки
и
разъезжают
в
карегах,
а
у
других
иод
лохмотьями
урчит
в
жи в оте,
для
разумного
остается
лиш ь
одна
за да ча:
постараться
самому
попасть
в
карету,
ибо
живешь
только
для
себя,
а
не
для
дру г их.
Эго
звучит,
конечно,
очень
эгоистично;
но
разве
мыс ли ма
философия
наслаждения
без
эгоизма
или
эпику ре йс тво
без
полной
со циа льно й
индпферентности?
Кто
страстно
хочет
жить
для
себя,
до лж ен,
рассуждая
ло­
гически,
быт ь
совершенно
равнодушным
к
судьбе
других
людей.
Равнодушный
ко
в сем
людям,
равнодушный
к
про б ле­
мам,
которые
ставит
человечеству
каждый
нов ый
день,
живет
Казанова
св ои
се мьдеся т
три
года:
его
ничто
не
интересует,
кроме
его
собственных
личных
наслаждений.
И
когда
он
своими
светлыми
глазами
с
любопытством
смотрит
направ о
и
н ал ево,
то
это
делается
ли шь
для
того,
чтобы
развлечься
и
не
упустить
ни
мале йш ей
вы годы .
Но
ни ког да
не
будет
он
г р еметь
возмущением
или,
как
некогда
Иов,
задавать
богу
неприличные
вопросы—почему
и
отчего;
каждый
факт—удивительная
эко но мия
чувств!—он
считает
просто
совершившимся,
не
приклеивая
к
нем у
ярлыка
—
хорош
или
дурен.
Он
отмечает,
как
нисколько
не
волн ую­
щие
его
курьезы,
что
О’ Мо рфи,
маленькая
голландская
пятнадцатплстняя
дрянная
девчонка,
валяется
се год ня,
по­
крытая
вшами,
в
постели,
с
радостью
готовая
пр одат ь
сво ю
девст венно с ть
за
два
тал ер а,
а
через
две
недели,
в
качестве
любовницы
христианнейшего
короля,
осыпанная
драгоцен­
ными
камня ми,
владеет
собственным
зам ком
в
охотничьем
парке
и
вскоре
после
этого
становится
супругой
услужли­
вого
барона,
или
что
он
сам ,
еще
вчера
жалкий
скрипач
в
венецианском
предме ст ье,
на
следующее
утро
становится
богатым
юношей
—
пасынком
какого-нибудь
патриция
—
с
бриллиантами
па
пал ьцах.
Бог
ты
м ой,
так
уж
с оздан
мир
—
совершенно
несправедливо
и
нерасчетливо,
а
так
как
он
вечно
будет
таким ,
то
нечего
пытаться
создать
для
эт ой
катальной


гор ки
что-то
в
ро де
закона
тяготения
или
какой-нибудь
сложный
механизм.
Только
глупые
и
жадные
пытаются
и зо брести
систему
для
игры
в
рулетку
и
портят
се бе
этим
наслаждение)
в
то
время
как
настоящий
игрок
даже
и
в
ми ро­
вой
иг ре
находит
несравненную
и
бесконечную
привлекатель­
но сть
име нно
в
эт ом
отсутствии
определенности.
Когтями
и
кулаками
в ыца рапывай
се бе
все
само е
лучшее,
—
voilà
toute la sagesse: надо быть философом для себя,
а
не
для
человечества,
а
это,
по
понятиям
Казановы,
значит:
быть
с ил ьным,
жадным,
не
знающим
препятствий,
ум еть
быстро
подхватывать
в
иг ре
волн
текущую
секунду
и,
не
заду мы­
ваясь
над
грядущим
часом,
исчерпывать
ее
до
дна .
Ибо
за
пределами
д ан ного
мгновения
все
каж етс я
это му
откровен­
н ому
я зыч нику
сомнительным.
Никогда
не
откладывает
он
часть
своих
наслаждений
на
следующий
ра з,
ибо
он
не
может
п ре дстави ть
себ е
иного
мира,
кроме
тог о
единственного,
ко­
тор ый
можно
ощупать,
в
который
мо жно
проникнуть
всеми
органами
чувств.
«Жизнь,
будь
она
сча стли вая
или
несчаст­
ная,—единственное
достояние
человека,
и
кто
не
любит
жиз­
ни,
тот
не
достоин
е е». Лишь то,
что
дышит,
что
на
наслаж­
дение
отвечает
наслаждением,
что
приб лиж ает ся
к
горячему
телу,отвечая
на
страсть
и
ласку,
кажется
этому
решительному
антиметафизику
дейст вите льно
реальным
и
интересным.
Таким
образом,
ми ров ое
лю бо п ытство
Казановы
исчерпы­
ваетс я
только
органическим
—человеком;
вероятно,
за
всю
с вою
жиз нь
он
не
бросил
ни
единого
мечтательного
взгл яд а
на
звездный
свод,
и
природа
совершенно
ему
безразлична;
никогда
это
торопливое
сердце
не
воспламеняется
ее
сп о­
койствием
и
величием.
Попробуйте
пе релис тат ь
эти
шест­
надцать
томов
мемуаров:
там
путешествует
зо ркий
и
бод­
рый
всеми
чувствами
чело век
по
самым
красивым
стра­
нам
Европы,
от
Позилиппо
до
Толедо,
от
Женевского
озера
до
ру сс ких
ст епей;
но
напрасно
будете
вы
искать
хот ь
о дну
строку,
посвященную
восторгам
перед
красотами
эти х
ты сяч
ландшафтов;
какая-нибудь
грязная
девка
в
солдат­
ском
к абаке
значит
для
н его
больше,
чем
все
произведения
Микель-Анджело;
карточная
и гра
в
непроветренном
трак­
тире—пре кра с нее
захода
солнца
в
Сорренто.
Природы
и
архитектуры
Казанова
вообще
не
замечает,
потому
что
у
него
нет
ор ган а,
связывающего
нас
с
космосом,
совер­
шенно
нет
ду ши.
По ля
и
луга,
блистающие
на
заре,
по­
56


крытые
росой,
купающиеся
в
распыляющем
краски
си янии
утреннего
солнца,—на
это
он
смотрит
просто
как
на
зеленую
плоскость,
на
которой
потеют
и
трудятся
глу­
пые
скоты-крестьяне,
чтобы
у
кня зей
было
золото
в
карма­
нах.
Художественные
боскеты
и
темные
аллеи
еще
прини­
маются
в
расчет,
как
укромный
уголок,
где
мо жно
позаба­
виться
с
женщиной,
растения
и
цветы
годятся
для
случайных
подарков
и
тайных
игр.
Но
для
бесцельных,
непосредствен­
ных,
природных
красок
этот
вполне
человеческий
ч ел овек
остается
совершенно
слепым.
Его
мир —это
мир
городов
с
их
картинными
галлереями
и
местами
для
прогулок,
где
вечер ом
проезжают
ка реты ,
темные
покачивающиеся
гнезда
прекрасных
женщин,
где
кофейни
приветливо
приглашают,
на
горе
любопытным,
мет ну ть
б анч ок;
мир ,
манящий
опе ­
рой
и
публичными
до мам и,
в
которых
можно
достать
свежую
ночную
снедь;
гостиницы,
в
которых
пов ара
изучили
по­
э зию
соусов
и
рагу
и
муз ыку
све тлых
и
темных
ви н.
Л ишь
город
для
этого
жу ира
явл яется
миром,
потому
что
только
в
городе
случай
может
развернуться
во
всем
м ногообр аз ии
своих
неожиданностей,
потому
что
только
там
неведомое
находит
простор
для
самых
зажигательных,
самых
восхи­
тительных
вариаций.
Л ишь
города,
на пол не нные
человече­
с ким
те пло м,
любит
Казанова;
там
ю тятся
женщины
в
един­
ственной
для
н его
пр ие млемо й
форме,
в
изобилии,
в
см е­
ня ющ емся
множестве,
и
в
городах
он
опять-таки
предпо ­
читает
сферу
двора,
роскошь,
потому
что
там
сладострастие
превращается
в
искусство,
а
это т
чувственный
широ ко ­
плечий
парень,
Каз ан ова,
во все
не
явл яется
человеком
грубой
чу вст венно ст и.
Художественно
спетая
ария
может
его
оч а­
ров ать,
стихотворение
о сча с тлив ить,
культурная
беседа
согреть,
как
в ино;
обсуждать
книг у
с
умными
мужчинами,
меч тате льн о
склонившись
к
женщине,
из
тьмы
ло жи
слу ­
ша ть
музыку—это
возбуждает
волшебную
радость
жизни.
По
не
да дим
вве сти
себ я
в
заблуждение:
любовь
к
искус­
ству
не
переступает
у
Казановы
границ
иг ры
и
остается
радостью
дилетанта.
Духо вно е
должно
слу жит ь
жизни,
а
не
жиз нь
духовному;
он
уважает
искусство,
как
то н­
чайший
и
нежнейший
возбуждающий
напиток,
как
ла­
сковое
с редст во
пробуждать
инстинкт,
ув ел ичи вать
вожде­
ление,
служить
скромной
прелюдией
страсти,
тонким
предвкушением
грубого
плотского
наслаждения.
Он
с
удо­
57


в ол ьств ием
состряпает
стихотворение,
чтобы,
пер евяза в
его
шелковой
подвязкой,
поднести
желанной
женщине,
он
буде т
декламировать
Ариоста,
чтобы
воспламенить
ее,
или
остроумно
беседовать
с
кавалерами
о
Монтескье
и
Воль­
тере,
что бы
проявить
свое
развитие
и
отвл ечь
вни ма ние
от
руки,
протянутой
за
их
кошельком,
но
этот
чувс твен­
ный
южанин
никогда
не
поймет
искусства
и
науки ,
тре­
бующ их
труда
и
нап ряж ения ,
становящихся
самоцелью
и
смы сл ом
ми ра.
Этот
игрок
инст инкт ивно
избегает
глубины,
ибо
его
занимает
лиш ь
поверхность,
только
пе на
и
аром ат
бытия,
грохочущий
прибой
слу чая ;
это
вечный
жуир,
в еч­
ный
ди летан т,
и
потому
он
так
изумительно
легок,
так
невесом,
так
окрылен.
Подобно
«Фортуне»
Дюрера,
обнажен­
ными
сто пам и
попирающей
земной
шар ,
несомой
крыльями
и
ветром
с луча я,
нигде
не
задерживающейся,
никогда
не
отдыхающей
и
не
хранящей
верности,
ле гко
пробегает
Казанова
ч ерез
жизнь,
ничем
не
связанный,
чел о век
ми­
нут ы
и
б ыс трых
пре вра щений.
Перемена—-это
для
пе го
«соль наслаждения», а наслаждение,
в
св ою
о чер едь,
един­
ственный
смысл
мира.
Легкий
как
муха-поденка,
пустой
как
мыльный
пузырь,
свер кая
лиш ь
отблеском
событий,
мелькает
он
в
вих ре
времени:
едва
ли
мож но
поймать
и
удержать
э тот
беспре­
рывно
меняющийся
лик
душ и
и
еще
труднее
обнаружить
з ерно
этого
характера.
Что
же,
в
ко нце
ко нц ов,
д обр
Ка­
занова
или
зол?
Правдив
или
лжи в,
ге рой
он
или
негодяй?
Ну,
это
как
придет ся:
он
перекрашивается
в
зависимости
от
обстоятельств,
он
меняется
с
каждой
переменой
их.
Ес ли
у
него
денег
много,
—
трудно
найти
более
благород­
ного
кавалера.
С
очаровательным
задором,
с
си я ющей
вель-
мо жнос тью ,
любезностью
прелата
и
ветреностью
пажа
он
полной
горстью
разбрасывает
вокруг
себя
деньги,
—
бере­
жливость
но
мое
дело,—
щедро ,
как
приро жде нны й
благо­
детель,
пр игл аш ает
чу жих
к
своему
столу,
дарит
им
таба­
керки
и
свертки
дукатов,
открывает
кредит
и
обдает
их
фейерверком
ума.
Но
ес ли
пу сты
его
широкие
шелко­
вые
карманы
и
в
портфеле
шуршат
неоплаченные
векселя,
я
никому
не
посоветовал
бы
удваивать
ставку,
понтируя
против
этого
гал ант но го
кавалера:
он
несколько
раз
пере­
дернет,
всучит
фальшивые
банкноты,
продаст
сво ю
возлю­
бленную
и
сде лае т
сам ую
отчаянную
подлость.
Нико гда
5*


нельзя
предсказать, (как счастья в игре), будет ли он
сегодня
очаровательным
и
изу мит ел ьно
остроумным
со­
беседником,
а
завтра
откровенным
разбойником:
в
по­
недельник
он
будет
с
нежностью
Абеляра
восторгаться
дамой,
а
во
вторник—за
де сять
фунтов
под су нет
ее
в
по­
стель
какому-нибудь
лорду.
Нет,
у
н его
не
хороший
хара­
кте р,
но
и
не
плохой
—у
н его
во все
пет
характера:
хара­
ктер
и
ду шевн ая
субстанция
—свойства
сто ль
же
чуждые
ему,
как
плавники
мл еко пи тающи м,
они
не
свойственны
его
расе.
Он
поступает
не
морально
и
не
антиморально,
а
с
естествен н ой
аморальностью:
его
реш ения
бер ут ся
прямо
с
по толка ,
его
рефлексы
исходят
непосредственно
из
не р­
вов
и
крови,
не
испы т ав
влияния
ра зума ,
логики
и
нрав­
ственности.
Вот
он
почуял
женщину,
и
кровь
начинает
бешено
стуч ать
в
жилах;
со
слепым
неистовством
мчится
он
вп ере д,
подгоняемый
своим
те мпера ме нто м.
Вот
он
увидел
иг о рный
стол,
и
рука
его
уже
дро жит
в
кармане:
п омимо
во ли
и
желания
деньг и
его
уже
звенят
на
столе.
Его
рассердили,
—
и
в ены
на д уваю тся,
точно
готовые
ра­
зо рват ься ,
гор ьк ая
слюна
наполняет
ро т,
глаза
налив а­
ются
кров ью ,
кулаки
сжимаются,
и
он
ударяет
со
слепым
неистовством,
подгоняемый
гневом,
«сыпте пп Ьие»,
как
с казал
его
со от ечествен ни к
и
брат
Бенвенуто
Чел­
лини,
—
словно
беш е ный
бы к.
Но
нельзя
сч ита ть
Казанову
о тветс твен н ым
за
это,
ибо
в
нём
бушует
кровь ,
он
бессилен
перед
стихийными
вспышками
своей
горячности: «у меня
никогда
не
было
и
никогда
не
будет
самообладания». Он
не
размышляет
о
прошлом
и
не
думает
о
будущем;
только
в
минуты
крайности
являются
у
нег о
хитрые
и
под­
час
гениальные
сп асит ельные
мысли,
но
он
никогда
не
сос та­
вляет
пл анов
и
не
рассчитывает
да же
самых
ничтожных
своих
действий,—для
этого
он
слишком
нет ерп елив .
В
его
мемуарах
можно
найти
сотни
подтверждений
том у,
что
реши-
тельнейшие
по ст упки,
самые
грубые
проделки
и
остроум­
нейшие
мошенничества
являются
всегда
внезапным
взры ­
вом
на ст рое ния
и
никогда
—
следствием
расчета.
Одним
взмахом
он
вдруг
скидывает
рясу
аббата;
будучи
солдатом,
он,
пришпорив
л ош адь,
отправляется
во
вражескую
армию
и
сд ает ся
в
пле н;
он
мч ится
в
Россию
или
Испанию
просто
по
какому-то
чутью,
без
должности,
без
рекомен­
д аций,
без
сведений,
не
спросив
даже
себ я
—
почему
и
за-


чем.
Все
его
решения
исходят,
точно
невольный
пистолет­
ный
выстрел,
из
нервов,
из
настроения,
из
накопившейся
скуки.
Они
так
кидают
его
из
одного
положения
в
дру­
г ое,
что
он
сам
иногда
пугается
и
протирает
гл аза.
И,
не
роятно,
именно
этой
отважной
бесцельности
он
обязан
полнотой
переживаний:
ибо
more logico, честно собирая
сведения
и
рассчитывая,
никогда
не
станешь
аван тюр исто м,
и
со
стратегической
системой
нельзя
бы ть
таким
фанта­
ст ичес ким
мастером
жизни.
Поэтому
ошибочны
непо ня тн ые
старания
вс ех
поэтов,
избирающих
нашего
Казанову—человека
непосредственных
по бу ждений
—
героем
комедии
или
рассказа,
наделять
его
чем-то
в
ро де
живой
души,
мечтательностью
или
чем-т о
фаусто-мефистофельским,
его,
чья
п ри влека тель но сть
и
эн ер гия
являются
исключительным
результатом
отсутствия
размышлений
и
аморальной
беспечности.
Влейте
ему
в
ве ны
только
три
капли
сентиментальности,
нагрузите
его
зна­
ния ми
и
ответственностью,—и
он
перестанет
быть
Каза­
новой:
нарядите
его
в
интересную
мрачность,
подсуньте
ему
совесть,—и
он
окажется
в
чужой
шкуре.
Ибо
это
сво ­
бодное
ди тя
мира,
этот
вечный
сын
легкомыслия,
на гло
хватающий
каждую
игрушку,
поспешно
накид ыва ющ ийс я
на
все
развлечения,
жаждущий
женщин,
наслаждений
и
чу­
жих
денег,
не
содержит
в
с ебе
абсолютно
ничего
демони­
ческого:
единс тв е нный
демон,
подг о ня ющий
Казанову,
но­
сит
чре звы ча йно
мещанское
имя,
с
лица
толст
и
расплыв­
ча т,
он
просто-напросто
называется
скукой.
Изрядно
пустой,
без
душ ев ного
содержания,
абсолютное
безвоздушное
про­
странство,
он
должен,
чтобы
не
попасть
в
ла пы
внутренней
гибе ли ,
постоянно
н
беспрерывно
пополнять
себя
внешними
событиями;
чтобы
по
умереть
с
голоду,
ему
необходим
кислород
авантюр;
вот
пр ичина
этой
горячей,
судорожной
жа жды
всего
небывалого
и
нов ог о,
вот
откуда
неутомимо
ищущее,
пл ам енн ыми
взорами
высматривающее
любопыт­
ств о
этого
вечно
алчущего
событий
чел овека .
Непроизво­
дительный
изнутри,
он
беспрерывно
должен
добыв ат ь
жиз­
ненны й
материал,
но
его
бесконечное
же ла ние
владеть
в сем
очень
далеко
от
демонизма
настоящего
захватчика,
далеко
от
Наполеона,
стремящегося
из
страны
в
страну,
от
королевства
к
королевству,
снедаемого
жаждой
б есп ре­
дельного;
так
же
далеко
и
от
Дон -Жуан а,
точно
под
уда-
60


рами
б ича
соблазняющего
все х
женщин,
чтобы
о щу тить
себя
самодержцем
в
другой
беспредельности—в
мире
ж ен­
щин;
жу ир
Казанова
никогда
не
стремится
достигнуть
таких
высоких
ступеней,
он
дор ож ит
непре ры вно ст ью
насла­
ждений.
Не
фанатическая
иллюзия,
как
у
человека
действия
или
интеллекта,
то лка ет
его
к
героическому,
гр озн ому
напря­
жению
чу вств,
—
он
стремится
ли шь
к
т еплу
услад,
к
вос­
п л ам еняющей
рад ос ти
иг ры,
к
авантюрам,
авант юр ам
и
ава н­
тюрам,
к
новым,
все
новым
переживаниям,
к
у т верж дению
жиз ни.
Только
бы
не
быть
одному,
не
содрогаться
в
эт ой
ле­
дяной
пустыне,
только
бы
не
одиночество.
Если
мы
понаблю­
да ем
за
Казановой
в
ту
пору,
когда
он
лишен
игривых
раз ­
влечений,
то
увидим,
что
покой
становится
для
не го
убий­
ствен ным
беспокойством.
Вот
он
приезжает
веч еро м
в
чу­
жой
гор од:
ни
одного
часа
не
может
он
пробыть
н аед ине
с
собой
или
с
кн игой
в
своей
комнате.
Тотчас
же
начи­
на ет
он
рыс кать
по всюду ,
пос ма три вая
по
сторонам,
не
при­
несет
ли
ветер
случая
какое-нибудь
развлечение,
не
при­
годится
ли
на
худой
конец
горничная
в
кач ест ве
ночной
гр е лки.
Внизу,
в
трактире
он
завязывает
разговор
с
сл у­
чайными
знакомыми;
он
готов
в
каждой
тр у щобе
пон ти­
ровать
против
подозрительных
шулеров,
провести
ноч ь
с
несчастной
проституткой;
где
бы
он
ни
был ,
внутренняя
пустота
с
неудержимой
силой
толк а ет
его
к
живому,
к
лю­
дям,
ибо
только
соприкосновение
с
другими
поддерживает
его
жизненную
силу;
наед ине
с
собой
это,
вероятно,
скучней­
ший
и
мрачнейший
малый:
об
это м
свидетельствуют
его
произведения
(за исключением мемуаров)
и
описание
его
одинокой
жизни
в
Дуксе,
где
скуку
он
на зыв ает
«адом,
ко­
торый
Данте
забыл
изоб раз ит ь». Как волчок нуждается в по­
стоянном
подстегивании,
что бы
не
прекратить
свое го
волшебного
танца
и
не
к он чить
кружение
жалким
паде­
ние м
на
землю,
так
и
Казанове
для
его
парения
нужны
подзадоривающие
толчки
извне:
он
(как бесчисленное
множество
других)
является
авантюристом
в след ств ие
убо­
же ства
своих
производительных
си л.
Поэтому,
как
только
естественное
ж изненно е
на пря же ние
ослабевает,
он
прибегает
к
искусственному:
к
игре.
Игра
в
гениальном
рак у рсе
повторяет
напряжение
реальной
ж и з н и ,' она искусственно со­
здает
опасность
и
ускоряет
бег
судьбы;
она
—
убежище
для
людей
мгновенья,
вечное
развлечение
бездельников.
61


Благодаря
игре,
в
стакане
воды
бурлят
отлгсе
и
прилив
чувств;
пустая
секунда,
плоский
час
наполняются
трепе­
том,
страхом
и
ожи дан ием ;
ничто,
даже
женщина,
не
мо­
жет
дать
такого
из б ав ления
от
пресыщения
собой,
как
эта
призрачная
авантюра—игра:
бесподобное
занятие
для
людей,
внутренне
ничем
не
занятых,
Казанова
отдается
ей
всецело.
Он
не
может
взглянуть
на
женщину,
не
нол ^ел ав
ею
обладать,
но
он
равнодушно,
с
недрогнувшей
рукой
смотрит
на
ка тя щиеся
по
игорному
столу
де ньги,
и
д аже
узнав
в
банкомете
изве стно го
грабителя,
коллегу-шулера,
он,
уверенный
в
пр ои грыш е,
про до лжа ет
рисковать
до
по­
следнего
дукат а.
Ибо
Казанова,—хотя
в
ме муар ах
он
ловко
увиливает
от
приз на ния,
но
многочисленными
полицейскими
актами
это
доказано, —Казанова
был
сам
одним
из
опыт не й­
ших
шулеров
и
пере дер гпва т еле й
своего
врем ени
и
всегда
жил ,
е сли
не
считать
разных
мошеннических
проделок
и
сводничества,
только
доходами
от
эт от
прелестного
искус­
ства.
Но
ничто
не
доказывает
нагляднее
его
страсти
к
игре,
его
безграничного,
неудержимого,
азартного
не­
истовства,
чем
то,
что
он,
сам
грабитель,
да ет
се бя
г ра­
бить,
потому
что
не
в
силах
противостоять
самому
невер­
ному
шансу.
Как
проститутка
отдает
су тен еру
тяжко
до­
бытую
плату
за
ласки,
лишь
бы
в
дейс тв ите льн ос ти
испытан,
то,
что
прих одитс я
разыгрывать
перед
другими,
так
и
Ка­
занова
жертвует
ловким
партнерам
все
наглым
и
хладно­
кров ным
мошенничеством
отобранное
у
новичков;
не
ра з?
а
дес ят ки,
сотни
раз
уступает
он
добычу
тяжких
обманов
вечно
смущающему
шансу
счастливой
карты.
Но
именно
это
кладе т
на
него
клеймо
настоящего,
прирожденного
игр о ка:
он
играет
не
ра ди
выигрыша
(как это было бы
с к уч н о!), а ради процесса игры,
так
же
как
он
жив ет
не
ради
богатства,
счастья,
комфорта,
буржуазного
уют а,
а
ра ди
жизни,
—
и
тут
являясь
игроком
в
первобытной
стихии
бытия.
Он
никогда
не
ищ ет
окончательного
раз­
ряжения,
он
стремится
к
длительному
напряжению,
к
веч­
ной
авантюре—хотя
бы
в
пределах
игорного
стола:
от
черн ог о
и
красного,
от
бубен
и
туза
к
трепету
ожидания,
при
котором
он
чувствует
работу
нервов
и
прилпв
страсти;
как
биение
сердца,
как
дыханье
пламенной
мировой
ма те­
рии,
необходимо
ему
обжигающее
перебрасыванье
от
вы
игрыша
к
проигрышу
за
игорным
столом,
завоевание
62


женщин
и
расставание
с
ними,
контрасты
нищеты
и
бо­
га тств а,
бесконечно
длящиеся
авантюры.
И
так
как
пестрая,
подобная
кино-фильму
жизнь
изобилует
интервалами
между
неожиданнейшими
сюрпризами
и
бурными
падениями,
он
на­
гружает
пустые
па узы
ис кусс тв енным
на пря же нием
и гор ной
суд ь бы,
и
именно
его
бешеные,
азартные
выпады
по ро­
ждают
эти
вн еза пные
кривые
сверху
вниз,
эти
потрясаю­
щие
трещины,
это
убийственное
падение
в
ничто;
еще
сегодня
карманы
набиты
золотом,
он
вельможа,
а
завтра
он
наспех
продает
брильянты
еврею
и
закладывает
штаны;
это
не
шутка,
до каз ател ь ством
служат
найде нные
кв ит ан­
ции
на
заложенные
в
Цюрихском
ломбарде
вещи .
Но
именно
такой,
а
не
какой-нибудь
ин ой
жизни
хочет
эт от
архиавантюрист:
—
жизни,
разб ры зганн ой
во
все
с т ороны
внезапными
взрывами
счастья
и
отчаяния;
р ади
них
бро ­
са ет
он
то- и-де ло
судьбе
свое
сильное
существо,
как
по­
с лед нюю
и
единственную
ставку.
Десять
раз
на
дуэлях
находится
он
на
вол осо к
от
см ер ти,
десять
раз
стоит
он
перед
уг ро зой
тюрь мы
и
каторги,
мил л ионы
притекают
и
улетучиваются,
и
он
не
ш евели т
пальцем,
чтобы
удер­
жать
х оть
каплю
из
них.
Но
благодаря
тому,
что
он
постоянно
всем
существом
отдается
кажд ой
игре,
каждой
женщине,
кажд ому
мг но вению ,
каж дой
авантюре,
имен но
потому
он,
уми ра я,
как
жалкий
нищий,
в
чужом
имении,
выигрывает
нак оне ц
самое
высшее:
бесконечную
полноту
жизни.


HOMO EROTICUS
«Я соблазнял?
Нет,
я
лишь
был
на
мес те.
Когда
п риро да
нач ин ала
дел о
Волшебно-нежное;
я
ни
одн ой
не
кинул ,
И
каждой
вечно
бл аг ода рно
сер дце.»
Артур
Шнитцлер.
Казанова
в
Спа
Он
дмлетантствует
честно
и,—обычно,
довольно
пл охо
во
вс ех
созданных
богом
искусствах,
—
пишет
спотыкаю­
щие ся
стих и
и
у с ыпля ющие
философские
трактаты,
к ое-
как
пиликает
на
скр ипке
и
бесед у ет,
в
луч шем
сл у чае,
как
энцик ло педис т.
Лу чше
усвоил
он
игры,
изобретенные
дьяволом
—фараон,
карты,
б ириб и,
кос ти,
домино,
п л уто вство,
ал химию
и
дипломатию.
Но
магом
и
мэтром
Каза нов а
является
только
в
любовной
игре.
Здесь,
в
процессе
твор ­
ческой
химии
сотня
его
испакощенных
и
разодранных
тал а нтов
соединяется
в
чистую
стихию
совершенной
эро­
тики,
зде с ь—и
только
здесь—этот
лицемерный
дилетант
является
бесспорным
гением.
Его
те ло
словно
специально
со здан о
для
служения
Цптере.
Обычно
скупая
п рирода
на
этот
раз
расточительно,
полной
горстью
зачерпнула
из
тигля
сочность,
чувственность,
силу
и
красот},
ч тобы
создать
на
радость
же нщина м
настоящего
му жа,
«mâle» — «дюжего
мужчину»
и
«самца», —
переводи,
как
хоч е шь;
—
силь ны й
и
эластичный,
жестокий
и
пламен­
ный
экземпляр
пре кра сно й
породы,
— массивное
лит ье
и
совершенная
форма.
Ошибаются,
представляя
се бе
физический
обл ик
Казановы-победителя
в
духе
мод­
64


ной
в
наше
вр емя
стройной
красоты:
этот
bel uomo1 из
в
малейшей
степ ен и
не
эф еб,
напротив,
это
жереб ец
с
п ле­
чами
фарнезского
Гер к уле са,
с
мускулами
римского
борца,
со
смуглой
красотой
цыганского
пар ня,
с
на пор исто й
наг­
лостью
кондотьера
и
пылкостью
растрепанного
фавна.
Его
тело
—металл;
в
нем
изобилие
силы:
четырехкратный
си­
филис,
два
отравления,
дюжина
уколов
шпа го й,
уж ас­
ные,
мрачные
годы
в
венецианской
и
вонючих
испан­
ских
тю рь мах,
не о жида нные
п ере езды
из
сицил ианс кой
жары
в
ру сские
морозы
нимало
не
уменьшают
его
по те нции
п
мужс кой
силы.
Где
бы
то
ни
был о
и
ко гда
бы
то
ни
было,
достаточно
ис кры
взгляда,
физического
конт акта
да же
па
расстоянии,
одного
присутствия
женщины,
чтобы
в ос пла­
менилась
и
начала
д ей ствов ать
эта
непобедимая
сексуаль­
ность.
И
целую
трудную
четвер ть
век а
остаётся
он
леген­
дарным
ïiiesser sempre pronto — г о спо дино м
«Всегда готов»
из
ит аль ян ских
комедий,
неутомимо
обуч ае т
женщин
вы с­
шей
математике
любви,
превосходя
самых
усердных
их
лю­
бовников,
а
о
позорном
фиаско
в
постели
(которое Стендаль
считает
достаточно
важным,
ч тобы
п осв ятить
ему
целую
гла ву
в
своем
тр ак тате
«Любовь») он до сорока лет знает
ли шь
по
наслышке
и
рассказам.
Т ело,
которое
н икогд а
не
слабеет,
раз
его
призывают
желания,
и
желания,
которые
не
знают
устали
и
с
настороженными
нервами
выслежи­
ва ют
женщину,
страсть,
не
убывающая,
несмотря
па
бе­
шеную
расточительность,
потребность
в
игре,
не
оста­
навливающаяся
п еред
любой
ставкой;
и
в
самом
деле,
редко
случалось,
чтобы
пр ир ода
доверила
ма ст еру
т акой
полно-
струнный
и
ос мысле нн ый
инструмент
те ла,
т акую
viola
d’amore, 2 чтоб играть на ней всю жизнь.
Но
на
всяком
по прищ е
ма стер ст во
для
полного
своего
проявления
треб у ет
кро ме
приро дно г о
таланта
еще
и
ос обого
залога:
по лнейш ей
преданности,
абсолютной
сос ред ото чен­
ности.
Только
моногамия
стремлений
порождает
максимум
страсти,
только
слепое
следование
в
одн ом
направлении
создает
совершенные
результаты:
как
музыка
для
м узы­
кант а,
со зда ние
фор мы
для
поэта,
деньги
для
скупца,
ре корд ы
для
спортсмена,
так
для
по длинно г о
эро тика
и
же нщи на—
1 Красавец -
мужчина.
2 «Скрипка любви»— ст ари н н ы»
струнный
инструмент,
являю­
щийся
прототипом
современной
скрипки.
65


ухаживание,
домогание
и
овладение—должна
быт ь
ва жней ­
шей ,
нет,
единственной
ценностью
мира.
Благодаря
вечной
р евн ости
одной
страсти
к
другой
он
может
вс ецело
о тда ться
только
эт ой
единственной
из
всех
страстей
и
в
не й,
только
в
ней,
найти
смысл
и
беспредельность
мира.
Казанова,
вечно
изменчивый,
остается
неизменным
в
своей
страсти
к
женщинам.
Пр едло жите
ему
перстень
венецианского
дожа,
сокровища
Фуллеров,
дворянский
п ат ент,
дом
п
ко ню­
ш ни,
славу
полководца
или
поэта,
он
с
легким
сер д цем
отбросит
все
эти
б ез делу шки,
глупые,
не
имеющие
ц ены
в ещи,
р ади
аромата
нового
тела,
неповторимого
сладо­
стного
взгл я да
и
мгновенья
слабеющего
сопротивления,
р ади
переливающегося
блеском
и
уже
затуманенного
насла­
ждение м
взор а
отдающейся,
но
еще
не
принадлежавшей
ему
женщины.
Все
обещания
ми ра,
почет,
власть
и
знат­
ность,
время,
здоровье
и
лю бое
удовольствие
вы п устит
он,
как
табачный
дым,
ради
приключения;
более
того:
ради
о дной
лишь
возможности
приключения.
Ибо
этот
эротический
игрок
не
нуждается
во
влюбленности
для
своих
желаний:
предчувствие,
шуршащая,
еще
не
ощ у­
тимая
близость
ава нтю ры
воспламеняет
его
фантазию
пред­
вкушением
наслаждения
и
страстью.
Вот
один
пример
из
сотен:
эпизод
в
самом
начале
второго
том а,
ко гда
Ка зан ова
по
важнейшим
делам
с
экстренной
почтой
еде т
в
Неаполь.
По
дороге,
в
гостинице,
он
вид ит
в
соседней
комнате,
в
чуясой
постели
у
венгерского
капитана,
кр аси­
вую
ж енщ ину,— пе т,
еще
нелепее:
он,
ведь,
пока
да же
не
знает,
красива
ли
он а,
ибо
он
не
мог
ра ссмо треть
с кры­
той
под
од еял ом
женщины.
Он
слышал
ли шь
молодой
смех,
смех
же нщины ,
и
у
пего
уж
раздуваются
но з дри.
Он
ничего
не
зна ет
про
нее,
не
знает,
соблазнительна
ли
она,
кра­
си ва
или
уродлива,
молода
или
стара,
пожелает
его
или
оттолкнет,
свободна
она
или
связана,
и
все
же
он
бросает
все
планы
вместе
с
чемоданом
под
стол,
велит
распрячь
уже
готовых
л оша дей
и
остается
в
Парме,
ибо
это му
жаждущему
азарта
игроку
достаточно
такой
крохотной
и
неопределенной
возможности
авантюры,
что бы
потерять
рассудок.
Т ак,
казалось
бы,
бессмысленно
и
так
му дро
с
точ ки
зрения
присущего
ему
естествен н ей шег о
смысла
поступает
Казанова
в сегда
и
во
всех
сл учаях .
Ра ди
одного
ч аса
с
неведомой
женщиной
он
готов
д нем
и
ночью,
утром
66


и
вечер ом
на
любую
глупость.
Когда
он
охвачен
вожде­
ле ние м,
когда
хо чет
по б едить,
его
не
пугает
никакая
це на,
никакие
препятствия.
Чтобы
встретиться
вновь
с
женщиной—какой-то
немецкой
б юргсрм ей сте ршей ,— не
слишком,
невидимому,
нужной
ем у,
даже
не
зная,
мо жет
ли
она
его
осчастливить,
он
в
Кельне
нагло
ид ет
без
пригла­
шения
в
чужое
общество,
уверенный,
что
его
не
хотят
там
в иде ть,
и
должен,
ск реж еща
зубами,
выслушать
нраво­
учение
хозяина
и
нас мешк и
присутствующих;
но
разве
раз­
горяченный
ж ереб ец
чувствует
уд ары
кнута?
Каз ано ва
охотно
проведет
целую
н очь
голодный
и
замерзший
в
холод­
ном
погребе
с
кры сами
и
насекомыми,
ес ли
на
заре
явится
возможность
хотя
бы
и
не
сл ишк ом
удо бн ого
любовного
свидания;
он
десятки
раз
риску е т
под верг ну ться
ударам
сабли,
пистолетным
выстрелам,
оскорблениям,
вымогатель­
ствам,
болезням,
унижениям
—и
к
то му
же
не
из-за
Ана-
диомены,
не
из-за
де йств ительн о
любимой,
всеми
фибр ам и
д уши
и
всей
со во ку пно стью
чувств
желанной
женщ ины,
а
из-з а
же ны
л юбого,
из-за
каж дой
легко
доступной
жен ­
щины
только
потому,
что
она
женщина,
экземпляр
д ру­
гого,
противоположного
пол а.
Каждый
свод ни к,
каждый
сутенер
может
самым
лучшим
образом
обо бра ть
всемирно
известного
соблазнителя,
каждый
сговорчивый
супруг
или
услужливый
брат
может
его
втянуть
в
гр язней ш ие
дела,
как
только
разбужена
его
чувственность.
Но
когда
же
она
дремлет?
Ра зве
бы вает
когда-нибудь
вполне
удовлетво­
рен а
эротическая
жаж да
Каз анов ы?
Semper novarum reium
enpidus, он всегда алчет новой добычи,
—
его
вожделения
непре рыв но
стремятся
навстречу
неизвестному.
Город
без
приключений
для
нег о
не
город,
мир
без
женщин—не
мир:
так
же,
как
в
кислороде,
сне
и
дв ижении,
это
мужское
те ло
постоянно
нуждается
в
нежно-сладострастной
ночной
пище,
это
чувств о—в
мелькающем
н апр яж ении
авантюры.
Ме­
сяц,
неделю,
вря д
ли
даже
один
день,
нигде
и
никогда
не
может
он
хорошо
чу вствова ть
се бя
без
женщин.
В
словаре
Казановы
сл ово
«воздержание»
значит—тупость
и
скук а.
Не
удивительно,
что
при
таком
основательном
аппетите
и
неутомимом
потреблении
качество
женщин
не
всегда
на
выс от е.
Когда
чувственность
обладает
таким
ве рбл южьи м
желудком,
прих о дит ся
быть
не
изысканным
гастрономом,
а
обыкновенным
обжорой.
Следовательно,
б ыть
воз лю­
67


бленной
Казановы
само
по
се бе
еще
не
я вляе тся
ос о­
бым
отличием,
ибо
не
на до
быт ь
ни
Еленой,
ни
цело­
мудренной
девственницей,
ни
особенно
умной,
благовос­
питанной
и
соблазнительной,
чтобы
эт от
знатный
гос­
подин
благосклонно
посмотрел
на
нее;
легко
увлекаю­
щемуся
достаточно
того,
что
это
женщина,
тело, vagina,
полярный
пол,
созданный
природой,
чтобы
у до вл етвор ять
его
чувственность.
Красота,
ум,
нежность,
конечно,
прият­
ные
добавления,
но
ка кие
все
это
смехотворные
ме­
ло чи
по
с ра внению
с
единственным
решающим
факто­
р ом—с
чистой
женственностью;
ибо
только
этой
женствен­
ности,
вечно
повой,
вечно
ин ой
во
всех
ее
формах
и
раз ­
новидностях,
жаждет
Каз ан ова.
Поэтому
лу чше
совершенно
оставить
ро ма нт иче ские
и
эстетические
пр ед ставл ен ия
об
этом
обширном
охотничьем
парке;
как
всегда
бывает
у
профессионального
и,
вследствие
эт ого,
неразборчивого
сластолюбца,
коллекция
Казановы
отличается
пестротой,
совершенно
неравноценной,
и
являет
не
бог
в есть
какую
га ллер ею
красавиц.
Некоторые
образы
—
не жны е,
милые
полувзрослые,
девические
л ица
хотелось
бы
видеть
нари­
сованными
его
соотечественниками
—
художниками
Гвидо
Рен и
и
Рафаэлем,
некоторые—написанными
Р убен сом
пли
набросанными
нежными
красками
на
шел ков ых
веерах
рукою
Буше,
но
ря дом
с
ними
—образы
английских
ули ч­
ных
проституток,
де р зкие
физи он оми и
которых
мог
бы
запечатлеть
лишь
жестокий
карандаш
Гогарта,
распутных
старых
ведьм,
которые
заинтересовали
бы
бешеного
Гойю,
лица
зараженных
девок
в
стиле
Тулуз-Лотрека,
крес тьяно к
и
прислуг—подходящие
сюжеты
для
крепко г о
Брейгеля, — дикая
пестрая
смесь
красоты
и
грязи,
ума
и
пош лос ти,
настоящая
я рма рка
безудержного,
не ра збор­
чивого
случая.
Ибо
этот
Па п- эро тик
обладает
в
сладо­
страстии
грубыми
вкусовыми
нервами,
и
ра диус
его
вожде­
лений
тянется
угрожающе
далеко
в
сторону
странностей
и
изв ра щ ений.
Постоянная
любовная
жажда
не
знает
пристрастия;
она
хват ает
все,
что
встречается
на
пути,
она
удит
во
вс ех
ручьях
и
реках,
прозрачных
и
мут­
ных ,
дозволенных
и
запретных.
Эга
безграничная,
всем
пренебрегающая
эро т ика
не
знае т
ни
морального,
ни
Эстетического
удержа,
ни
возраста,
ни
низов,
ни
верх ов,
ни
преждевременного,
ни
запоздалого.
Похождения
Ка за­
68


нов ы
простираются
от
девушек,
возраст
кот о рых
в
н ашу
регламентированную
эпоху
привел
бы
его
к
серье з ным
недоразумениям
с
прокурором,
до
жуткого
ск еле та,
до
семидесятилетней
руины,
герцогини
Ур фе, —до
эт ого
самого
страшного
любовного
ча са,
в
котором
никто
не
реш и лся
бы
бесстыдно
сознаться
в
оставляемых
потомству
мемуа­
рах.
По
всем
странам,
по
всем
кл ас сам
несется
эта
далеко
не
классическая
Вальпургиева
ноч ь;
сам ые
нежные,
самые
чистые
образы,
пылающие
трепетом
первого
стыда,
знат­
ные
жен щины,
закутанные
в
кружева,
во
всем
блеске
своих
драгоценностей
подают
в
хороводе
рук у
по дон кам
публичных
домов,
чудовищам
ма тр осс ких
кабаков;
ци­
ничная
горбунья,
вероломная
хромоножка,
пор оч ные
дети,
сла до стра ст ные
старухи
наступают
друг
дру гу
па
ног у
в
этой
пляске
ведьм.
Тетка
уступает
теплую
еще
п о стель
племяннице,
мать—дочери,
сводники
п од совы вают
ему
в
дом
своих
детей,
услужливые
м^жья
пр ед о ста вляют
вечно
алчущему
му ж чине
своих
жен,
солдатские
д евки
с мен яют
з на тных
дам
для
бы стрых
усла д
той
же
ночи,—
не т,
необходимо,
на ко нец,
отучиться
от
привычки
не во льно
иллюстрировать
любовные
приключения
Ка зан овы
в
ст иле
галантных
гравюр
восемнадцатого
века
н
гр аци оз ных,
а ппе титны х
эротических
безделушек, —нет,
трижды
нет,
нужно,
наконец,
иметь
мужество
признать
з десь
неразбор­
чивую
эр от ику
со
всем и
ее
я ркими
контрастами,
в
де й­
стви те льно м
реализме
пандемониума
мужской
чувствен­
ности.
Тако е
неутомимое,
ни
с
чем
не
считающееся
libido,
как
у
Казановы,
побеждает
все
преп я тстви я
и
ничего
не
пропускает;
чудовищное
привлекает
его
не
менее
обы ден­
ного,
нет
аномалии,
которая
бы
его
не
возбуждала,
нет
абсурда,
который
бы
его
отрезвил.
Вшивые
кр о вати,
гряз­
ное
белье,
со м нительные
запахи,
знакомство
с
сутенерами,
прису тс твие
тайных
или
явных
зрителей,
грубые
вымога­
тел ьства
и
обычные
болезни,
все
это—незаметные
мелочи
для
божественного
быка,
который
мечтает,
как
второй
Ю пите р,
обнять
Европу—весь
мир
женщин
во
всех
его
формах
и
изм ен ениях ,
каждый
станы,
каждый
скелет,—
в
своих
достойных
Пана,
почти
маниакальных
нас ла ждения х
равно
прив ерже нны й
и
к
фантастическому
и
к
естест вен ­
ному.
Но
вот
что
типично
для
мужественности
эт ой
эротики:
как
бы
н епре ры вно
и
бурн о
пп
набегала
волна
крови,
69


никогда
не
выхо д ит
она
из
пределов
естественного
влече­
ния.
Инстинкт
Казановы
тв ердо
пр идержив а етс я
гра ниц
пола:
отвращение
овладевает
им
при
прико с но ве ния
к
ка­
страту,
п алкой
отгоняет
он
похотливых
мал ьч иков :
все
его
извращения
с
необычайным
постоянством
де ржа тся
в
гра­
ница х
мира
женщин
—
единственной
и
необходимой
для
него
сферы.
Но
здесь
его
пылкость
не
знает
ни
границ,
ни
у держ а,
ни
перерыва;
без
раз бо ра,
без
числа
и
без
остановок
сияет
это
желание
навстречу
любой,
с
той
же
жадной,
опьяняющей
его
при
появлении
каждой
новой
женщины
му жско й
силой
гре ческо го
фавна.
И
именно
Эта
достойная
Па на
пьян ящ ая
си ла
и
естественность
его
вожделений
дает
Казанове
неслыханную,
почти
непобеди­
мую
власть
над
женщ ина ми.
Внезапно
пробуждающимся
инстинкто м
кипящей
крови
они
чуют
в
нем
человека-зверя,
гор яще го,
пылающего,
летящего
им
навстречу,
и
они
подчиня ют ся
ем у,
потому
что
он
всецело
подчинен
им.
они
отдаются
ему,
потому
что
он
весь
отдается
им,
но
нр
ей
одной,
а
им,
всем
женщинам,
его
противоположности,
другому
полюсу.
Инт у иция
пола
говорит
им,
что
это
тот,
для
которого
мы
важнее
всего,
непохожий
на
др у­
ги х,
уст алых
от
дел
и
обязанностей,
ленивых
и
женатых,
торопливых,
ве чно
спешащих,
ли шь
меж ду
прочим
ухажи­
вающих
за
ними;
этот
стремится
к
нам
с
нераздро-
бленпо
бурной
силой
все го
сво его
сущест ва ,
эт от
не
скуп,
а
щ едр,
этот
не
задумывается,
не
разбирает.
И
действи­
те льно ,
он
от дае тся
весь:
последней
капл ей
насл а жд ения
сво его
тела,
последним
дукатом
из
своего
кармана
он,
не
раздумывая,
готов
пожертновать
ра ди
каждой
из
них
лиш ь
потому,
что
она
женщина
и
в
эт от
миг
утоляет
его
жажду.
Ибо
видеть
женщину
счастливой,
прия тно
пор аж ен­
ной,
восторгающейся,
улыбающейся
и
влюбленной—для
Казановы
высшая
точка
наслаждения.
Он
награждает
каж дую
любовно
выбранными
дарами,
льстит
роскошью
и
легкомыслием
ее
тщеславию,
он
любит
богато
нарядить,
о ку тать
кружевами,
прежде
чем
обнажить—поразить
невидан­
ными
драгоценностями,
опьянить
бурей
расточительности
и
пылким
огнем
страсти, —и
в
с амом
д еле
это
бог,
дар ящи й
Юпитер,
который
вместе
со
зноем
крови
проливает
на
возлю­
бленную
и
золотой
дождь.
И,
вновь
уподобляясь
Юпитеру,
он
исчезает
в
облаках:
бе зумн о
любил
ж епщпп,
по
70


всегда
предпочитал
им
с в ободу»,— от
это го
пе
блекнет,
нет,
напротив,
я рче
сияет
его
ореол,
ибо
им енно
благо­
д аря
грозовым
его
появлениям
и
исчезновениям
же нщин ы
хранят
в
памяти
единственное
и
искл юч ите льно е,
ни
с
чем
не
сравнимое
опьянение
и
увлечение,
сумасбродство
восторга,
неповторимое
великолепное
приключение,
не
прев рати вш ееся ,
как
с
другими,
в
трезвую
привычку
и
банальное
сожительство.
Каждая
женщина
ин стинктив но
чу вств ует ,
что
подобный
мужчина
немыслим
в
р оли
мужа
или
верного
о бо жа теля;
в
ее
крови
хранится
память
о
нем,
как
о
любовнике,
о
боге
одной
но чи.
Хоть
он
по ки­
д ает
всех,
тем
не
менее
ни
одн а
не
хочет,
чтобы
он
был
иным.
Поэтому
Казанове
нужно
б ыть
только
тем ,
что
он
ес ть ,—честным
в
ве роло мс тве
св оей
страсти, —и
он
овла­
дее т
кажд ой.
Человек,
подобный
ему,
не
должен
предста­
вляться,
не
должен
казаться
возвышенным,
не
должен
п ри­
думывать
лирических
и
хитрых
способов
соблазна:
Казанова
должен
лиш ь
предоставить
действовать
своей
искренней
страсти,
и
она
постоит
за
него.
Робкие
юноши
напрасно
будут
перелистывать
его
шестнадцатитомное
Ars amandi,1
чтобы
вырвать
у
м астер а
тайну
его
побед:
искусству
соблазна
так
же
нельзя
научиться
из
книг ,
как
ма ло
изучить
поэтику,
чт обы
писать
поэмы.
У
э того
маст ер а
ничему
не
научишься,
ничего
не
выу диш ь,
ибо
не
существует
особого
се кре та
Казановы,
особой
т ех ники
завоевания
и
приручения.
Вся
его
тайна
—
в
честности
вожделений,
в
стихийном
про ­
явле ни и
страстной
натуры.
Я
то лько - что
говорил
о
честности
—
странное
сло во
в
прим ене нии
к
Казанове.
Но
ничего
не
поделаешь:
не об­
ходимо
засвидетельствовать,
что
в
любовной
игре
э тот
неисправимый
шулер
и
продувной
мо ш енник
обладает
своеобразной
честностью.
От но шения
Казановы
к
женщи­
нам
честны,
потому
что
соприкасаются
со
стихией
крови
и
чувственности.
Ст ыдно
сознаться,
но
неискренность
в
любви
всегда
я вля ется
результатом
вм еша тел ьства
во з­
вышенных
ч увств.
Ч естно е
тел о
не
лжет,
оно
никогда
не
выносит
сво его
на пря жения
и
вожделения
за
пре ­
делы
ест ествен н о
достижимого.
Только
когд а
вмешиваются
ум
и
чувство,
благодаря
своей
окрылеппости
достигающие
1 Искусство любви.
71


беспредельного,
страсть
становится
преувеличенной
—•
следовательно,
лживой, —и
пр ивно сит
воображаемую
беско­
нечность
в
наш и
зем ные
отношения.
Казанове,
который
нико1Д л
не
возвышается
над
пределами
физического,
легко
исполнить
то,
что
он
обещает,
из
блестящего
склада
сво ей
чувственности
он
да ет
наслаждение
за
наслаждение,
те ло
за
тело,
и
его
душа
никогда
не
остается
в
долгу.
Поэ то му
женщины
post festum не чувствуют себя обманутыми
в
пла то ниче ских
ожиданиях;
он
всегда
избавляет
их
от
отрезвления,
ибо
эт от
соблазнитель
не
требует
от
них
н ичег о,
кроме
половых
спазм,
ибо
он
не
во знос ит
их
в
сентиментальные
беспредельности
чувства.
Каждому
д оз­
волено
назыв ать
этот
род
эро ти ки
низ шей
любовью,—
половой,
телесной,
бездушной
и
животной,
но
не
надо
сомневаться
в
ее
честн о сти .
И бо,
не
действует
ли
этот
свободный
ветреник
со
своим
откровенным
и
прямолиней­
ным
желанием
искреннее
и
благотворнее
в
отношении
женщин,
чем
романтические
вздыхатели,
в ели кие
любов­
ники,
к ак,
например,
чувственно-сверхчувственный
Фау ст,
который
в
душевном
экстазе
призывает
и
солнце
и
луну
и
звезды,
беспокоит
во
имя
своего
чувства
к
Гретхен
бо га
и
вселенную,
чтобы
(как заранее знал Мефистофель)
закончить
возвышенное
созерцание
подобно
Казанове
и
со­
вершенно
по-земному
лишить
бедную
четырнадцатилетпюю
девушку
ее
сокровища?
В
то
в ремя
как
на
жизненных
п утях
Ге те
и
Байрона
остается
целый
рой
сло млен н ых
женщин,
согнутых,
разбитых
существований,
именно
по­
тому,
что
высшие,
космические
натуры
невольно
так
р ас­
ширяют
в
любви
душевный
мир
женщины,
что
она,
лишившись
эт ого
пл ам енног о
ду но в ения,
не
мо жет
во­
плотить
его
в
земные
формы,—зажигательность
Каз анов ы
доставила
чрезвычайно
мало
душевных
страданий.
Он
не
вызывает
ни
гибели,
ни
отчаяния,
многих
женщин
он
с де­
лал
сча стли выми,
и
ни
одной
—истеричной,
все
они
после
простого
чувственною
приключения
во звр ащ аются
нев ре­
димыми
в
обыденность,
к
св оим
мужьям
или
любовникам.
Но
ни
о дна
не
кончает
самоубийством,
не
впадает
в
отча­
яни е,
ее
внутреннее
равновесие,
иов ид имо му,
не
нарушено,
даже
ед ва
ли
затронуто,
ибо
прямолинейная
и
в
своей
е стес тв енно сти
здоровая
ст ра сть
Казановы
не
проникает
в
их
судьбу.
Он
обвевает
их
лишь,
как
тропический
ветер,
72


в
котором
они
расцветают
для
более
пылко й
чувственйостй.
Он
согревает,
но
не
сжигает,
он
побеждает,
не
разрушая,
он
соблазняет,
не
губя,
и,
благодаря
то му,
что
его
эротика
концентрируется
ли шь
в
ткани
тела,— более
крепкой,
чем
легко
уязвимая
душа,—его
завоевания
не
дают
наз ре ть
ката­
строфам.
По это му
в
Казанове-любовнике
нет
ничего
демо­
нического,
он
никогда
не
становится
тра г ичес ким
героем
в
судьбе
д р угого
и
сам
никогда
не
являе тся
не по нят ной
натурой.
В
любовной
иг ре
он
остается
самым
гениальным
мастером
эпизодов,
какого
зна ет
мировая
сцена.
Но
эта
бездушность,
бесспорно,
вызывает
вопрос:
—
мо жно
ли
вообще
это
физическое,
разжигаемое
появлением
каждой
ю бки
libido назвать любовью?
Конечно,
п ет,
есл и
сравнить
Казанову,
этого
homo eroticus пли eroticissimus, 1
с
бессмертными
любовниками
Вертером
или
Сен-Пре.
Эта
почти
благоговейная
экзальтация,
при
появлении
обр аза
возлюбленной
готовая
сродниться
со
вселенной
и
бо­
го м,
э тот
расширяющий
душ у,
порожденный
Эросом
подъем
остается
недоступным
для
Казановы
с
первого
до
послед­
н его
д ня.
Ни
о дно
его
письмо,
ни
од ин
его
стих
не
сви ­
детельствуют
о
чу встве
настоящей
любви
за
пределами
часов,
про ве де нных
в
постели;
явля ется
даже
вопрос,
можно
ли
допустить
у
нег о
способность
к
де йс твит ельно й
страсти?
Ибо
с т рас ть , amour-passion, как называет ее
Стендаль,
несо вм ест има
в
своей
неповторяемости
с
обы­
денным,
она
редко
появляется
и
возникает
всег да
из
д олго
копившейся
и
сбереженной
силы
чув ств ;
освобо­
жденная,
она,
как
молния,
бросается
навстречу
люб и­
мому
образу.
Но
Казанова
постоянно
расточает
с вою
пла­
менность,
он
слишком
часто
разряжается,
чтобы
быть
способным
на
высшее,
молниеносное
напряжение;
его
страсть,
чисто
эротическая,
не
знает
экстаза
великой
единственной
страсти.
Поэтому
не
нужно
беспокоиться,
ко гда
он
в падае т
в
страшное
отчаяние
из-за
ухода
Ге н­
риетты
или
прекрасной
португалки;
он
не
возьмет
в
р уки
пистолета, —и
действительно,
ч ерез
два
дня
мы
находим
его
у
другой
женщины
или
в
публичном
доме.
Мона­
шенка
С.
С.
не
может
больше
притти
из
Мураио
в
ка­
зино,
и
вместо
нее
появляется
сестра
М.
М.;
уте шен ие
1 Человек эротичный или эротичнейший.
73


настает
невероятно
быстро,
одна
сменяет'
другою,
и
таким
образом
не
тр удно
установить,
что
он,
будучи
подлинным
Эротиком,
никогда
не
был
де йств ител ьно
влюблен
ни
в
о
д
н
у
из
многих
встречавшихся
ему
женщин;
он
был
влюблен
ли шь
в
их
совокупность,
в
по ст оя нную
смену,
в
много­
образие
авантюр.
У
него
самого
как-то
вырвалось
опасное
с ло во: «Уже тогда я смутно чувствовал,
что
любовь
только
б олее
или
менее
живое
лю б о пыт ств о», и нужно ухватиться
за
это
определение,
чтобы
понять
Казанову,
нуж но
раско­
л оть
сло во
любопытство
надвое:
любо-пытство
—
т.
е.
вечное
желание
исп ыты вать ,
и скать
вечно
нового,
вечн о
иного
любовного
опыта,
с
вечно
иными
же нщина ми.
Его
не
привлекает
ед иничн ая
лич но сть,
его
влекут
варианты,
вечно
новые
комбинации
на
неисчерпаемой
шахматной
доске
Эроса.
Его
победы
и
расставания
являются
чисто
функцио­
на л ьным
отправлением
организма,
естественным
и
сам о
собою
ра зу ме ющим ся,
как
вд ох
и
выдох,
п
это
объясняет
на м,
почему
Казанова
в
роли
художника
не
д ает
среди
опи­
саний
тысячи
женщин
ни
одног о
пластичного
душевного
обр аза :
откровенно
говоря,
все
его
опи сани я
возбуждают
подозрение
в
том,
что
он
не
заглянул
как
следует
в
лицо
своим
любовницам,
а
всегда
рассматривал
их
ш
сеНо
рип1о,
только
с
некоторой,
весьма
обыд ен ной
точки
зрения.
Ег о,
как
обыч но
всех
настоящих
южан,
приводят
в
восторг
и
«воспламеняют»
все
те
же
гру бо
чувственные,
за метн ые
даже
к рес тьян ам
ощутительные
и
бросающиеся
в
гл аза
половые
о тл ичия
женщин,
все
снова
и
снова
(до при ­
торности)
повторяются
«алебастровая грудь», «божествен­
ные
п олу ш ар и я», «стаи Юпопы», всегда в силу какой -н и буд ь
случайности
обнаженные
«тайные прелести»,—все
то,
что
щекотало
бы
зрачок
похотливого
гимназиста
при
в иде
гор н ичной .
Итак,
от
неисчислимых
Генриетт,
Ирен,
Ба-
бет ,
Ма риу ччий,
Эрмелин,
Марколин,
Иг наци й,
Лючий,
Эстер,
Сар
и
Клар
(надо было бы списать все святцы!)
не
осталось
почти
ни ч его,
кроме
окрашенного
в
телесный
цвет
желе
теп лых ,
сладострастных
женских
тел,
в акхи­
ческой
путаницы
циф р
и
платежей,
достижений
и
востор­
гов,
совсем
как
у
пья н ого,
который,
просыпаясь
утр ом
с
тяжелой
головой,
не
знает,
что,
где
и
с
кем
он
ночью
п ил.
В
его
изображении
ни
один
контур
тела ,
тем
более
д уши
этих
сотой
женщин
не
отбрасывает
пластической,
74


психо-физической
те ни.
Он
насладился
лишь
их
кожей,
ощутил
их
эпидер му ,
узнал
их
плоть.
Итак,
точный
мас­
ш таб
искусства
показывает
нам
ярче,
чем
жизнь,
громад­
ную
разницу
ме жду
простым
эротиком-
и
д ейств ит ельно
любящим,
между
тем,
кто
выи гр ы вает
и
ничего
не
удер­
жи вает,
и
тем,
кто
добивается
малого,
но,
благодаря
душев­
ной
силе,
это
мимолетное
воз выш ает
в
длительное.
О дно
единственное
пере жив а ние
Стендаля,
в
достаточной
степени
жалкого
героя
любви,
благодаря
возвышенному
ч увс тву,
дае т
в
осадке
больший
процент
душевной
субстанции,
чем
три
тыс ячи
ночей
Казановы;
все
шестнадцать
том ов
его
ме муаров
дадут
мен ь шее
пон я тие
о
глубине
чувств
и
экстазе
дух а,
ко то рые
способен
породить
Эрос,
чем
четыре
строфы
стихотворения
Ге те.
Подвергнутые
рассмотрению
с
высшей
точки
зрения,
м ем уары
Казановы
представляют
собой
ско ­
рее
статистический
ре фе рат,
чем
роман,
больше
дневник
военного
похода,
чем
Codex eroticus,1 это западная Ками -
с утра ,2 Одиссея путешествий по плоти,
Илиада
вечн ого
мужского
в леч ения
к
вечной
Елене.
Их
ценность
закл ю­
чается
в
количестве,
а
не
в
качестве,
и
ценны
они
как
варианты,
а
не
как
отдельные
слу чаи ,
многообразиеАм
форм,
а
не
душевной
значительностью.
Им енно
полнота
этих
пере жив аний
и
изумление
перед
физическими
подвигами
заста вил и
наш
ми р,
рег и стри­
рующий
только
рекорды
и
редко
измеряющий
душевную
силу,
возвести
Джиакомо
Казанову
в
символ
фаллического
триумфа
и
украсить
его
дра г о ценне йшим
венком
славы,—
сделав
его
имя
поговоркой.
Казанова
на
немецком
и
других
е вро пейских
языках
значит—неотразимый
рыцарь,
по жира ­
тель
женщин,
ма стер
соблазна;
в
му жск ой
мифологии
он
яв ляется
тем,
чем
Елена,
Фрина
и
Нино н
де
Ланкло—в
ми­
фо логи и
женщин.
Чтобы
из
миллиона
св оих
однодневных
личи н
создать
бессмертный
тип ,
человечество
всегда
должно
свод ить
общ ий
случай
к
единично му
об раз у;
так
на
долю
этого
сына
венецианского
актера
выпадает
неожи­
данная
честь
прослыть
ц ветом
всех
героев-любовников.
Правда,
он
должен
разделять
этот
завидный
пьедестал
с
другим,
и
притом
даже
легендарным
т ов а рищем;
рядо м
1 Эротический кодекс .
3 Известный утомительно длинный и схоластически эротиче ­
ский
тра кта т
индус ов .
75


с
ним
стоит
более
бл аг ор одный
по
крови»
более
мр ачны й
по
складу
и
более
демонический
по
внешности—испанский
его
соперник
Дон-Жуан.
Часто
говорили
о
скрытом
кон­
трасте
между
этнки
мастерами
соблазна
(впервые и,
по-
моему,
уд ачне е
всех—Оскар
А.
Г.
Шмитц);нотакже,
как
вр яд
ли
когда-нибудь
будет
исче рпа на
до
конца
духов на я
антитеза
между
Ле о нардо
и
Микель
Анджело ,
Толстым
и
Достоевским,
Платоном
и
Аристотелем,
ибо
каждое
поко­
ление
типологически
ее
повторяет,
таким
же
неисчерпае­
мым
останется
н
это
противопоставление
двух
пер вобы тн ых
форм
эротики.
Хот я
оба
они
и
ид ут
по
одному
направле­
нию ,
оба,
как
ястребы,
к ид аются
на
женщин,
в ечно
вры­
ваясь
в
их
застенчиво
или
блаженно
испуганный
рой,
все
же
душевный
их
строй
по
существу
и
в
его
проявлениях
представляется
нам
происходящим
от
совершенно
различ­
ных
рас.
Дон-Жуап
в
противоположность
свободному,
бе з­
з абот ном у,
безродному,
безудержному
Казанове
явл яется
не по движно
застывшим
в
кастовом
достоинстве
гидальго,
дворянином,
испанцем
и
да же
в
бунте—католиком
в
душе.
Как
у
pur sangre 1 испанца,
все
его
лмысли
и
чувства
вер­
тятся
вокруг
по ня тия
о
чести;
как
средневековый
кат олик ,
он
бессознательно
подчиняется
церковной
оценке
всего
пл от ск ого,
как
«греха» .
Любов ь
вне
бр ака
(и поэтому
вдвойне
соблазнительная)
представляется
с
этой
трансцен­
дентной
точки
зрения
христианства
чем-то
дьявольским,
без­
божным
и
запретным,
ере сью
пло ти
(мысль,
возбуждавшая
у
вольнодумца
Казановы,
в
чьих
жилах
еще
т екла
кро вь
сво бод ног о
ренессанса,
лиш ь
здоровый
смех), а женщина,
жена
— инстру м енто м
эт ого
греха:
все
ее
по мыс лы
и
чув ­
ства
служат
лиш ь
«злу». Одно ее существование
на
свете
уже
явля ется
соблазном
и
опасностью,
поэтому
д аже
кажу­
щаяся
совершенной
добродетель
же нщины
ес ть
не
что
иное,
как
и ллюзи я,
обман
и
личи на
зм еи.
Дон -Жуан
но
вери т
в
чистоту
и
целомудрие
пи
одной
представительницы
эт ого
дьяв о льског о
рода ,
видит
кажд ую
обнаженной
под
ее
од е­
янием,
доступной
соблазну;
и
только
стремление
уличить
женщину
в
ее
слабости
an mille е tie 2 примерах,
док а­
за ть ,—се бе
и
богу, —что
всех
этих
не прист у пных
до нн,
1 Чистокровного .
2 На тысяча трех .
76


эт их
м нимо ве рных
жен,
эт их
мечтательных
пол у дете й,
пос вящ енных
богу
невест
Христ а ,
всех
без
исключения
лег ко
заполучить
в
по ст ель,
что
они
только
anges à l’église
и
singes au lit—а нг елы
лиш ь
в
церкви
и
все
без
исклю­
чен ия
по-обезьяньи
чу встве нн ы
в
пос тел и,—это
и
только
это
неутомимо
го нит
одержимого
женщинами
чело век а
к
вечно
новому,
страстно
повторяемому
ак ту
соблазна.
Нет
ничего
глупее,
чем
изображать
До н-Жуа на,
неумо­
лимого
вр ага
женского
ио ла,
как
amoroso, 1 как друга
женщин,
как
нежного
любовника;
его
никогда
не
во лну ет
истинная
любовь
и
симпатия
ни
к
одной
из
них,—лишь
кр ай­
няя
ненависть
дем он ич ески
гонит
его
на вс тречу
женщине.
Овладение
женщиной
является
для
него
не
удовлетворе­
ние м
же ла ний,
а
с тре мл ением
лишить
се
самого
драго­
ценного:
выр ва ть
у
нее
честь .
Его
в о ждел ения
нс
исходят,
как
у
Казановы,
из
се менны х
желез,
а
являются
про­
дуктом
мозга,
ибо,
отдаваясь
им,
эт от
садист
души
стре­
мится
унизить,
опозорить
и
оскорбить
в есь
же нск ий
пол;
его
наслаждение
ид ет
окольными
путями, —оно
в
фанта­
стическом
предвкушении
отчаяния
каждой
опозоренной
женщины,
у
кот о рой
он
отнял
чес ть
и
сорвал
личину
с
ее
грубой
похотливости.
Благодаря
этому
(в противопо­
ложность
Казанове,
которому
приятнее
вс ех
та,
кот о­
рая
проворнее
вс ех
сб р асыв ает
платье)
для
Дон-Жуана
охот а,
чем
она
труднее,
тем
увлекательнее;
чем
непри­
сту пн ее
женщина,
чем
меньше
вероятность
овладеть
ею,
тем
полноценнее
и
дока з а те льнее
для
его
тезиса
о кон­
чательная
победа.
Где
нет
сопротивления,
там
у
До н-
Ж уана
нет
желания:
немыслимо
вообразить
его
се бе,
по­
до бно
Казанове,
у
проститутки
или
в
публичном
доме,
его,
возбуждаемого
лишь
дьявольским
акт ом
уничиже­
ни я,
толчком
на
пу ть
греха,
единичным,
неповторяемым
актом
прелюбодеяния,
лишения
девственности,
посрамления
монашеского
сана.
Удалось
ему
овладеть
одной
из
них,
э кспе рим ент
окончен,
соблазненная
становится
цифрой
и
числом
в
с писке,
для
вед ен ия
которого
он
держит
нечто
в
род е
личного
бухгалтера—своего
Лепорелло.
Ни­
когд а
не
подумает
он
о
том,
чтобы
нежным
взгл я дом
оки­
нут ь
возлюбленную
по с ле дней,
единственной
ночи,
ибо
как
1 Нежно-в л юб ле нног о.


охот ник
не
останавливается
над
подстреленной
дичью,
так
и
этот
профессиональный
соблазнитель
после
произведен­
ного
эксперимента
не
остается
около
своей
же ртвы ;
он
должен
стремиться
все
дал ьше
и
дальше,
все
за
новой,
за
большей
добычей,
ибо
его
основное
побуждение—охота—
пр евра ща ет
его
люциферов
облик
в
демонический;
она
гонит
его
по
пут и
неизбывной
его
миссии
и
страсти, —на
приме ре
вс ех
женщин
да ть
абсолютное
мировое
д оказ а­
тел ьс тво
нравственной
неустойчивости
всего
женского
по ла.
Эротика
Дон-Жуана
не
и щет
и
не
находит
поко я
и
услады.
Эта
вечная
война
мужчины
с
женщиной
является
своеобразной
местью
крови,
и
дьявол
вооружил
его
самы м
с ове ршенны м
ор у жием
—
богатством,
молодостью,
знат ­
ностью,
физической
ловкостью
и
самым
гла в ным:
п ол­
нейшей,
ледяной
бесчувственностью.
И
дейс тви тел ьно ,
ж ен­
щины,
попавшие
в
лапы
его
холодной
техники,
вс по ми­
наю т
о
Дон-Жуане,
как
о
дь явол е,
они
ненавидят
со
вс ей
горячностью
вчерашней
любви
обманувшего
их
сверх­
врага,
который
на
др угое
утро
осыпает
их
стр а сть
ледя­
ным
издевающимся
смехом
(Моцарт обессмертил его).
Они
стыдятся
своей
слабости,
они
сердятся,
возмущаются,
бе с­
нуются
в
бессильном
гневе
против
мошенника,
который
им
нал гал,
обо брал
их,
обманул,
и
в
его
л ице
они
не на­
видят
весь
мужской
пол .
Каждая
женщина,
донна
Анна,
до нна
Эль вира,
—
все
1003 женщины,
у ст упив шие
его
ра счет ливым
настояниям,
остаются
навеки
душевно
отра­
вленными.
Женщины,
отдавшиеся
Казанове,
благодарят
его
как
бога,
охотно
вспоминая
горячие
вст реч и
с
ним,
ибо
он
не
только
не
оскорбил
их
чувства,
их
жен­
ственности,
но
подарил
им
новую
уверенность
в
их
бытии.
В
то м,
что
испа нский
сатанист
До н-Жу ан
принуждает
их
пре з ира ть,
как
последнее
унижение,
как
животную
п охот ь,
как
дьявольский
миг,
как
же нс кую
слабость,—
в
жгучем
слиянии
тел а
с
телом,
в
пламенном
соединении,-
именно
в
это м- то
Казанова—нежный
магистр
аг11ит
ег о-
Ис агшп 1
—
уч ит
их
видеть
истинный
смы сл,
бла жен н ей­
ший
долг
женской
натуры.
Отказ,
сопротивление,
—
так
наставляет
их
этот
добрый
про по вед ник
и
твердый
эпику ­
ре ец ,—это
гр ех
против
святого
д уха
плоти,
против
угод но го
1 Любовного искусства .
78


богу
существа
природы,—и,
благодаря
его
благодарности,
восторгаясь
его
восторгами,
они
чув ству ют
себя
оправдан­
н ыми
от
в сяких
обвинений
и
освобожденными
от
всех
преград.
Легкой
и
любовной
рукой
он
вместе
с
платьями
снимает
с
этих
полуженщин
всю
робость
и
весь
страх:
лишь
отдавшись
ем у,
становятся
они
настоящими
женщи­
нами;
счас тли вы й,
он
д ает
им
счастье,
св оим
благодарным
экстазом
он
оправдывает
их
участие
в
наслаждении.
Ибо
наслаждение
женщиной
лишь
тогда
становится
для
Каза­
нов ы
совершенным,
когда
партнерша
разделяет
его
всем
своим
существом.
«Четыре пятых наслаждения заключа ­
лись
для
ме ня
в
том,
чтобы
дать
счастье
женщинам», он
хочет
наслаждения
за
на сла ждение,
как
другой
требует
любви
за
лю бов ь,
и
ге рку лес ов скими
достижениями
он
стр емит ся
истомить
и
удовлетворить
не
столько
свое
соб­
ственное
тело,
ск ол ько
те ло
женщины,
которую
он
ласкает.
Такому
аль тр уи сту
Эро са
незачем
прибегать
к
с иле
или
хитрости
для
достижения
чисто
физического
наслаждения,
и
его
привлекает,
в
противоположность
его
испанскому
противнику,
не
грубое
или
спортивное
овладение,
а
только
обладание
добровольно
отдавшейся
женщиной.
Поэтому
его
следовало
бы
назват ь
не
развратителем,
а
соблазнителем,
увлекающим
в
но вую
и
страстную
игру,
в
которую
он
хо­
тел
бы
втянуть
весь
т яжелы й,
ленивый,
утомленный
пр е­
пятствиями,
мо ра лью
и
правом
мир,—в
Эросе,
как
и
во
всем,
стр е мясь
лишь
к
легкости
и
к
бурным
пере ме на м;
только
беззаботность
освобождает
от
зе мных
тяг от,
и,
де й­
ствительно,
каждая
женщина,
о тда вша яся
ем у,
становится
больше
женщиной,
бо лее
знающей,
более
сладостраст­
ной,
более
безудержной;
она
открывает
в
своем
до
тех
пор
равнодушном
теле
нео жида нн ые
источники
насла­
жде ния,
она
вп ер вые
в идит
прелесть
своей
наготы,
скр ы той
дотоле
покровами
стыда,
опа
позн ае т
богатство
своей
женственности.
Весел ы й
ма стер
расточительности
научил
ее
не
скупиться,
дарит ь
наслаждение
за
наслажде­
ние
и
считаться
ли шь
с
теми
чувствами,
которые
захва­
тывают
ее
всецело.
Итак,
он,
со бст вен но
говоря,
в ер­
бу ет
женщин
не
для
се бя,
а
для
радостных
форм
насла­
ждения,
и
они
тотчас
же
подыскивают
новых
в еру ющих
в
это т
культ,
дарующий
счастье:
сестра
приводит
к
алтарю
младшую
сестру
для
нежной
жер твы ,
м ать
ведет
доч ь
к
ла-
79


сковому
учителю,
каждая
возлюбленная
понуждает
другую
приобщиться
к
о бря ду,
хороводу
щедрого
б ога.
В
силу
безошибочного
ин ст инкта
единения
сес тер-ж енщи н,
с обл аз­
ненная
Дон
- Жуаном
старается
предостеречь
его
новую
избранницу
(всегда тщетно!) от врага своего пола,
а
со­
блазненная
Казановой,
отбросив
ревность,
рекомендует
его
др угой ,
как
боготворящего
их
пол
мужчину,
и
так
же,
как
он
в
единичном
образе
объединяет
весь
ж енс кий
пол,
так
и
они
любя т
в
нем
символ
стра ст но го
мужа
и
мастера
любви.
Не
м аг,
не
мистический
кудесник
любви
побеждает
в
Казанове,
а
с ама
природа,
ее
добрая
и
прямая
сила:
в
мужественности
и
человечности
—весь
его
се кре т.
Есте­
ственный
в
своих
желаниях,
че ст ный
в
сво их
чувствах,
он
вносит
в
любовь
великолепный
common sense: 1 справедли ­
вое
и
правильное
жизненное
равновесие.
Он
не
провозгла­
шает
женщин
святыми
и
не
делает
из
них
чувс твенн ых
дем о­
нов;
он
желает
и
любит
их
по-земному,
как
товарищей
в
веселой
игре,
как
угодную
бо гу
и
бог ом
данную
форму,
дополняющую
собой
мужскую
си лу,
дарящую
ей
насла­
ждение.
Хо ть
он
г о рячее
и
полнокровнее
всех
лириков,
однако
никогда
не
возводит
он
ид ею
любви
в
мировое
на­
чало,
по
воле
которого
звез ды
движутся
вокруг
нашего
маленького
земного
шара,
сменяются
и
проходят
времена
год а,
ды шит
и
умирает
все
человечество,
во
«вселенское
ам и н ь », как именует любовь набожный Новалис, —его
пр я­
мой
и
з драв ый
антично-свободный
вз ор
не
видит
в
Эросе
ничего,
кроме
нежнейшей
и
интереснейшей
возможности
земных
наслаждений.
Таким
образом
Казанова
низводит
лю­
бовь
с
неб ес
и
высей
в
область
человеческого,
в
которой
каждому,
обладающему
смелостью
и
желанием
наслаждаться,
доступна
каждая
женщина.
И
в
то
самое
время,
ко гда
Руссо
и зо бр етает
для
французов
сентиментальность
в
любви,
а
Вертер
для
немцев
—восторженную
меланхолию,
упоен­
ный
св оим
бытием
Казанова
воспевает
языческую
рад ос ть
любви,
как
лучшу ю
помощницу
в
вечно
необходимом
деле
освобождения
мира
от
его
тягот.
1 Здоровый смысл.


ГОДЫ
ВО
МРАКЕ
»Как часто делал я в жизни то,
что
самому
мне
было
п ро тивно
и
чег о
я
не
пон и мал.
Но
меня
то л­
кал а
таинс тве нная
с ила,
ко торо й
я
сознательно
не
сопротивлялся.»
Казанова
в
своих
мемуарах
Спр авед ливос т и
ради
мы
не
должны
упр ек ать
женщин
в
том ,
что
они
так
беспрекословно
отдавались
этому
вели­
к ому
соблазнителю:
ве дь
при
встрече
с
ним
мы
сами
каж­
дый
раз
ри скуем
поддаться
его
манящему
и
пламенному
искусству
жизни.
И
в
са мом
деле,
нужно
сознаться:
не
легк о
му жч ине
читать
ме му ары
Казановы,
не
испытывая
бешеной
зависти.
Как
часто
тяготят
нас
часы,
ко гда
наше
мужественно-авантюристическое
начало
стремится
уй ти
от
обыденности
по все дневны х
дел,
от
строго
распре­
деленного
и
специализировавшегося
сто лети я;
и
в
та кие
не тер пелив о
неудовлетворенные
минуты
бурное
су щество­
вание
этого
авантюриста,
пол ны ми
горстями
собираю­
щего
наслаждения,
его
присосавшееся
к
жизни
эпикурей­
ст во
представляется
нам
мудрее
и
ест ест вен н ее,
чем
наши
эфемерные
духовные
радости,
его
фил ос офи я—ж из неннее,
чем
все
ворчливые
учения
Шопенгауера
и
хладнокамен­
ная
догмат ика
о тца
Канта.
Как им
бедным
в
такие
се­
кунды
кажется
нам
наше
плотно
заколоченное
существо­
вание,
крепкое
одним
только
отречением,
в
сравнении
с
его
жизнью;
и
с
горечью
познаем
мы
цену
нашей
духо вно й
вы­
держки
и
нравственных
стараний:
она
св одит ся
к
пре­
понам
на
пут и
к
непосредственности.
От лив ая
нашу
един­
ственную
земную
жиз нь
в
пластические
формы,
мы
тем
81


самым
строим
плотины,
удерживающие
мировой
прибой,
заслоны,
з ащ ища ющие
нас
от
бушующего
напора
дикого
и
но
разбирающего
случая.
Таков
в ечно
преследующий
нас
рок:
когда
мы
стр еми мся
увековечить
себя
и
дей ствуем
за
преде­
лами
настоящего,
мы
тем
самым
отнимаем
у
настоящего
часть
его
жизненности;
отд ава я
внутреннюю
энергию
делу
сверх­
временного,
мы
грабим
беззаботное
на с ла ждение
жизнью.
У
нас
есть
предрассудки
и
рефлексия,
мы
влачим
цепи
совести,
гремящие
при
к аждом
наше м
шаге,
пребываем
в
плену
у
самих
себ я
и
потому
тяжело
сту па ем
по
з емле
в
то
время
как
этот
легкомысленный
ветреник
обладает
всеми
же нщина ми ,
облетает
все
страны
и,
па
бурных
к ачел ях
слу ча я,
то
вздымается
в
небеса,
то
низвергается
в
преисподнюю.
Нельзя
отрицать,
что
ни
один
настоящий
мужчина
не
может
подчас
читать
мемуаров
Ка за новы
без
зави­
сти,
не
чувствуя
себя
никуд а
негодным
по
ср ав нению
с
эт им
знаменитым
ма стеро м
искусства
жизни,
а
иной
раз
нет,—
сотни
раз—хотелось
бы
лучше
ста ть
им,
чем
Гет е,
Ми­
кель-Анджело
пли
Бальзаком.
Если
вначале
хо лодн о
посме­
ива еш ься
над
умничаньем
жулика,
на ряд ившег о ся
фило­
софом,
то,
читая
шестой,
десятый
пли
двенадцатый
т ом,
уже
скл о нен
считать
его
мудрейшим
человеком,
а
его
философию
легкомыслия
—очаровательнейшим
учением.
Но,
по
сча ст ью,
Казанова
сам
предохраняет
нас
от
преждевременного
восторга.
Ибо
в
его
реестре
иск усства
жизни
ест ь
опасный
пробел:
он
забыл
про
старость.
Эпикурейская
т ех ника
наслаждения,
направленная
только
на
чувственное,
на
ощутимое,
предназначена
исключительно
для
юн ых
чувств,
для
свежих
и
сильных
тел.
И
как
только
угасает
в
кр ови
веселое
пламя,
тотчас
ясе
остывает
и
вся
философия
наслаждения,
пр евр ащ аясь
в
теп л овату ю
пре с ную
кашу:
только
со
свежими
мус кул ами,
с
крепкими
блестящими
зубами
можно
заво ева ть
жиз нь,
но
горе,
если
начнут
выпадать
зубы
и
умолкнут
чувства;
тогда
умолкнет
сразу
и
услужливая
самодовольная
философия.
Для
чело­
века,
отдавшегося
гр убым
наслаждениям,
кривая
существо­
вания
неминуемо
опускается
вниз,
ибо
рас точи те ль
живет
без
запасов,
он
растрачивает
и
отдает
сво й
жар
мгно­
венно,
в
то
вр емя
как
чел ов ек
интеллекта,
казалось
бы,
жив ущ ий
в
отречении,
точно
в
аккумуляторе
со бир ает
избытки
жара.
Кто
отдался
духовному,
тот
и
на
склоне
82


ле т,
ча сто
до
глубокой
старости
(Гете!) испытывает пре­
вращения
и
претворения,
про св етл ения
и
преображения;
с
охлажденной
кровью,
он
еще
возвышает
существование
интеллектуальными
прояснениями
и
неожиданностями,
и
по ни женну ю
эластичность
тела
возмещает
с мело
паря щ ая
игра
понятий.
Чело век
же
чувственный
—и
только
чув ствен­
ный,
которого
взвинчивает
только
действительность,
в
ко­
тор ом
ли шь
поток
событий
возбуждает
внутреннее
дв иже ние,
останавливается,
как
мел ьнич но е
колесо
в
засохшем
ручье.
Старость—это
для
не го
падение
в
ничто,
а
не
переход
в
новое;
жизнь,
неумолимый
кредитор,
треб у ет
с
лихвой
воз вра та
пр еждев рем енно
и
слишком
поспешно
забранного
безудер­
жным и
чувствами.
Так
и
мудрость
Казановы
кончается
с
уходом
счастья,
а
счастье
с
уходом
молодости;
он
ка же тся
мудрым,
п ока
он
пре кра с ен,
полон
сил
и
явля ется
побе д и­
телем.
Если
втайне
ему
зави до вал и
до
сорокалетнего
во з­
раста,
то
с
этого
времени
он
возбуждает
сострадание.
Ибо
карнавал
Казановы,
самый
пе стры й
из
всех
ве не­
цианских
карнавалов,
кончается
пре жд евр ем енно
и
печально
меланхолическим
постом.
Постепенно
по явл яются
т ени
на
весел о м
повествовании
жизни,
как
мо рщи ны
на
старею­
щем
лице;
все
меньше
триумфов,
все
больше
огорчений:
все
чаще
впутывают
его
—конечно,
кажды й
раз
невинно-
в
афе ры
с
поддельными
векселями,
фальшивыми
ба нкн о­
там и,
за л ож енными
драгоценностями;
все
реже
при ни­
ма ют
его
при
кн яжес ких
д вор ах.
Из
Лондона
он
должен
бежать
но чью
за
нес кол ько
часо в
до
ареста,
который
повлек
бы
за
собой
виселицу;
из
Варшавы
его
выгоняют
как
преступника;
из
Вен ы
и
Ма дри да
его
в ысел яют;
в
Барселоне
он
сорок
дней
проводит
в
т юр ьме,
из
Фло­
ренции
его
выкидывают,
в
Париже
«lettre de cachet» 1
пр инуж да ет
его
немедленно
оставить
любимый
город:
никому
не
нужен
больше
Казанова,
кажд ый
отстраняет
его
и
стряхивает,
как
вошь
с
шубы .
Удивл енно
спр аш ива ешь
себ я:
что
н атвор ил
эт от
добрый
малый
и
почему
мир
так
немилостив
и
строг
к
пре жне му
своему
любимцу?
С тал
он
злонравен
или
лжив,
изм енился
ли
его
любезно-осторожный
характер,
что
все
от
него
отворачиваются?
Н ет,
он
о ста лся
тем
ясе,
он
н авсег да
останется
не из менны м,
—
соблаз-
1 Ордер об аресте .
8В


ни теле м
и
шарлатаном,
весел ьч ак ом
и
остряком
до
по­
следнего
вз дох а,
—
не
хватает
лишь
о дн ого,
что
по д­
тягивало
и
держало
в
на пря же нии
его
энергию:
не
хва­
тает
уверенности
в
себе,
победоносного
со знан ия
моло­
дости.
Где
он
больше
всего
грешил,
там
и
наказан:
прежде
всего
же нщ ины
оставляют
своего
любимца;
маленькая,
жалкая
Далила
на нес ла
первый
уд ар
этому
Самс он у
Эроса, —хитрая
плутовка
Шарпильон
в
Лон дон е.
Этот
э пи зод,
сам ый
прекрасный
в
его
мемуарах,
потому
что
самый
пр ав див ый,
самый
человечный,
изображенный
художественно,
с
потрясенной
душой
и
потому
с
потря­
сающей
душу
трогательностью,
я вляе тся
поворотной
точ­
ко й.
В
первый
раз
этот
опытный
соблазнитель
обманут
женщиной
и
вдобавок—не
бл аго родн ой,
недоступной
женой,
добродетельно
отвергающей
его ,
а
молоденькой
про й­
дохой-проституткой,
сумевшей
довести
его
до
бешенства,
выманить
у
не го
все
деньги
и
все
же
ни
на
шаг
не
подпустить
его
к
своему
телу.
Казанова,
пре зр ител ьно
от­
вергнутый,
несмотря
на
плату
и
плату
щедрую,
Казанова,
презираемый
и
вынужденный
смотреть,
как
эта
проститу­
точка
тут
же
д аром
осчастливливает
гл уп ого,
наглого
мал ь чиш ку,
парикмахерского
ученика,
дарит
ему
то,
к
че му
он,
Казанова,
стремился
жа дны ми
чувствами,
затратами,
хитростью
и
насилием,—это
убийственный
удар
по
самоуверенности
Казановы,
и
с
этого
ча са
его
торже­
ствующее
поведение
становится
несколько
неуверенным
и
ко леб лю щи мся.
Преждевременно,
на
сороковом
году
он
с
ужасом
замечает,
что
мотор,
благодаря
которому
удался
его
победоносный
набег
на
мир,
действует
не
безупречно;
и
в
первый
раз
о влад ев ает
им
страх
перед
возможной
замин­
ко й: «Больше всего огорчало меня то,
что
я
должен
был
констатировать
признаки
утомления,
связанные
обыч но
с
приб лиж аю щейс я
старостью.
У
м еня
не
было
той
беззабот­
ной
уверенности,
которую
дают
молодость
и
сознание
сво ей
с и лы». Но Казанова без самоуверенности,
Казанова
без
своей
бесконечной,
пьянящей
женщин
сверхмужественной
сил ы,
без
красоты,
без
потенции,
без
денег,
без
дерзкого,
ре ши­
тельного,
победоносного
щегольства
в
рол и
любимца
Фал­
лус а
и
Фортуны,—что
представляет
он
собой,
лишившись
Это го
главного
козыря
в
мировой
и гр е ? «Господин из­
вестн ог о
возраста,—отвечает
он
сам
меланхолически,—
84


о
котором
счастье
и
тем
более
же нщ ины
ничего
не
хотят
зн ат ь», птица без крыльев,
му жчина
без
мужской
силы,
лю бовни к
без
удачи,
игрок
без
капитала,
печаль­
ное,
скучное
тело
без
энергии
и
красоты.
Уничтожены
все
фанфары
торжества
и
мудрости
наслаждения:
словечко
«отречение»
впер вы е
вкрадывается
в
его
философию.
«Время,
когда
я
влюблял
в
себя
женщин,
про ш ло,
я
должен
или
отказаться
от
них,
или
покупать
их
услуги.»
Отказ
—
са мая
непостижимая
мысль
для
Казановы—становится
жестокой
былью,
и бо,
чтобы
пок упа ть
женщин,
ему
ну жны
был и
де ньг и,
а
деньги
в сегда
доставлялись
ему
женщинами
:
чу де сный
круговорот
остановился,
иг ра
подходит
к
концу,
пор а
скучной
серьезности
наступает
и
для
ма ст ера
всех
авантюр.
И так
—
старый
Казанова,
бедный
Казанова-жуир
становится
пресмыкающимся,
любознательный—шпионом,
игрок—мошенником
и
нищим,
вес елый
собеседник—оди­
ноким
писателем
и
паск вил янто м.
Потрясающее
зрелище:
Казанова
разоружен,
старый
ге рой
неисчислимых
любовных
битв,
божественный
на­
г лец
и
отважный
игрок
становится
осторожным
и
скром­
н ым;
тихо,
подавленно
и
молчаливо
уходит
ве л икий
со ш-
mediante in fortuna со сцены своих успехов .
Он
сни ­
мае т
богатое
од ея ние , «не соответствующее положению»,
откладывает
в
сторону
вместе
с
кольцами,
бриллиан­
товыми
пря жкам и
и
табакерками
ве личав ую
надменность,
сбрасывает
под
стол,
как
битую
карту,
сво ю
филосо­
фию,
старясь,
сгибает
голову
перед
жел ез ным,
не поко­
л ебим ым
законом
жизни,
благодаря
которому
завядшие
проститутки
превращаются
в
сводниц,
игроки
в
ш уле­
р ов,
а ван тюри сты
в
приживальщиков.
С
тех
пор
как
кровь
не
так
горячо
бурлит
в
его
теле,
старый
citoyen du
monde 1 вдруг начинает мерзнуть в когда - т о
стол ь
любимой
беспредельности
мира
и
даже
сентиментально
т оск овать
по
родине.
И
прежний
гордец—бедный
Казанова,
не
сумевший
благородно
до ве сти
жизнь
до
конца!—раскаяв­
шись,
вин ов ато
склоняет
чел о
и
жалостливо
просит
вене­
цианское
п р ави тель ство
о
про ще нии,
он
пишет
льстивые
донесения
инквизиторам,
сочиняет
патриотический
пам­
фле т— « о пров ерже ние»
на пад ок
на
венецианское
правитель-
1 Гражданин вселенной .
86


ство,
па мф лет,
в
котором
не
постеснялся
написать,
что
тюрьмы,
где
он
ко гда-т о
томился,
представляют
«поме ­
щения
с
хорошим
воздухом»
и
явл яются
даже
рае м
гуман­
ности.
Об
этих,
самых
печальных
эпизодах
его
жизни
ничего
не
сказано
в
мемуарах,
кот о рые
обрываются
раньше
и
не
повествуют
о
годах
стыда.
Он
прячется
во
ть ме,
мо­
жет
быть,
чтобы
скрыть
крас ку
стыда,
и
по чти
что
ра­
дуешься
этому,
ибо
как
печально,
как
жалко
пародирует
Эта
ободранная,
хромающая
тень
смелого
вои на
иг ры
и
люб ви,
этот
обратившийся
в
чучело
самец,
этот
безголо­
сый
певец, —
побе д пог ов
есельчака,
которому
мы
так
упорно
зави до вал и!
А
потом,
в
продолжение
целого
ряда
лет,
бродит
не­
слышно
ио
Мер черии
толс тый
полнокровный
господин,
не
с л ишком
хорошо
о деты й,
внимательно
прислушивается,
о
чем
гов о рят
венецианцы,
заходит
в
кабак и,
чтобы
на­
бл юда ть
за
подозрительными
лич но ст ями,
и
царапает
вече ­
рами
длинные
шпионские
доносы
инквизиторам:
именем
Анджело
Пратолини
подписаны
эти
нечистоплотные
инфор­
мации,
псевдонимом
помилованного
провокатора
и
услужли­
вого
шпиончика,
за
несколько
золотых
ввергающего
лю­
дей
в
те
же
тюрьмы,
где
сам
сиживал
в
молодости
и
оп и­
сание
ко тор ых
сд ела ло
его
известным.
Да,
разукрашенный,
как
чепрак,
шевалье
де-Сенгаль,
люб и мец
женщин,
превра­
ти лся
в
Анджело
Пратолини,
откровенного,
презренного
доносчика
и
негодяя;
некогда
осыпанные
бриллиантами
пальцы
роются
в
гр я зных
делах
и
разбрызгивают
черниль­
ный
яд
и
желчь
направо
и
н ал ево,
пока
Вен еци я
не
на­
ходит
наконец
нужным
освободиться
от
этого
надоедливого
сутяги
пинком
но ги.
О
последующих
годах
сведений
нет,
и
никто
не
знает,
какими
печальными
путями
двигалось
по лураз бит ое
судно,
п ока
не
потерпело
на кон ец
полного
кру шения
в
Богемии;
еще
раз
кочует
этот
старый
ава нтю­
рис т
по
всей
Европе,
разливается
со лов ьем
перед
богатыми,
пробует
сво и
старые
фо кус ы:
шулерство,
кабалистику
и
сводничество.
Но
покровительствовавшие
его
молодости
боги—наглость
и
уверенность
в
се б е—о ставил и
ег о,
же н­
щи ны
смеются
ему
в
морщинистое
лицо,
он
больше
не
по д ыма ется,
он
т яжко
коротает
дни
в
рол и
секретаря
(и,
вероятно,
оп ять
шпио на )
при
пос ла ннике
в
Вене,
жал­
кий
писака,
ненужный,
неже ла нны й
и
вечно
выгоняемый
86


полицией
гос ть
всех
ев ро пейских
городов.
В
Ве не
он
наконец
собрался
жениться
на
нимфе
с
Грабепа, 1 чтобы
благодаря
ее
прибыльной
профессии
бы ть
несколько
более
обеспеченным
; но и это ему не удается.
Наконец,
богатей­
ший
граф
Вальдштейн,
ад епт
та йных
на ук,
узнает
в
Париже
о
poète errant de rivage en rivage,
Triste jouet des flots et rebut de naufrage,2
сердобольно
его
отыскивает,
находит
удовольствие
в
раз
говоре
с
постаревшим,
но
все
еще
занимательным
ц ини ком
и
милостиво
берет
с
со бой
в
Дуке
па
должность
би­
блиотекаря,
а
заодно
и
придво рно г о
шута;
за
тысячу
гульденов
ежегодного
жалованья,—правда,
всегда
за бр ан­
ного
вперед
у
ростовщиков,—покупают
эт от
ку рье з,
не
переплачивая
за
него.
И
т ам,
в
Дуксе,
он
живет—вернее,
умирает
—тринадцать
лет.
В
Дуксе
вд руг
появляется,
по сле
долгих
лет
пребывания
в
тени,
эт от
образ,
Казанова
или,
ск о рее,
что-то
смутно
напоминающее
Казанову,
его
мумия,
иссохшая,
худая,
колючая,
замаринованная
в
собственной
желчи,
странная
музейная
реликвия,
которую
г раф
охотно
демонстрирует
сво и
го стям .
Вы
скажете,
что
это
выжженный
кратер,
забавный
и
безопасный,
смехотворно
холерический
ю жа нин,
медленно
погибающий
от
ск уки
в
богемской
клетке.
Но
Этот
обманщик
еще
раз
дурачит
мир .
Когда
все
думают,
что
с
ним
уже
поко пче но,
что
его
ждет
лиш ь
кладбище
и
гроб,
он
в
воспоминаниях
снова
возеоздает
с вою
жизнь
и
хитрой
авантюрой
пролезает
в
бессмертие.
1 Улица в Вене.
2 Поэт,
ст ра нст вующи й
от
берега
к
бер егу ,
игрушка
вол н
и
жертва
крушения.


ПОРТРЕТ
КАЗАНОВЫ
В
СТАРОСТИ
Altera nunc rerum facies, me
quaero, nec adsum. Non sum, qui
nieram, non putor esse: fui.1
Над пис ь
на
ею
портре те
в
старости
Годы
1797—1798. Кровавая метла революции покончила
с
галантным
веком,
головы
христианнейших
короля
и
королевы
скатились
в
кор зи ну
гильотины,
и
мал е нький
корсиканский
генерал
послал
к
чорту
де сять
дюжи н
кня ­
зей
и
князьков,
а
с
ни ми
и
гос под
венецианских
инквизи­
торов.
Теп ерь
читают
не
энцикло педию,
не
Вол ьте ра
и
Руссо,
а
трескучие
бюллетени
с
театра
военных
действий.
Великий
пост
покр ыл
пеплом
Е вро пу,
кончились
карнавалы,
и
миновало
рококо
с
его
кринолинами
и
напудренными
париками,
с
серебряными
пряжками
на
туфлях
и
брюс­
сельскими
кружевами.
Уж
не
носят
бархатных
камзолов,
—
их
сме ни ли
мундир
и
бур ж уаз ный
костюм.
Но
странно:
живет
человек,
забывший
о
времени, —ста-
рый- прест а ры й
человечек,забившийся
где-то
там ,
в
самом
тем­
ном
уголке
Богемии,
как
кавалер
Глюк
в
легенде
ß. Т.
А.
Гоф ­
ма на, —сред и
белого
дня
спу ска етс я
тяжелой
поступью
по
неровной
мостовой
похожий
на
пест ру ю
птицу
ч елов ечек
в
бархатном
жилете
с
позолоченными
пуговицами,
в
пон о­
шенном
пал ьт о,
в
кружевном
воротнике,
в
шелковых
ч ул­
ка х,
украшенных
цветочками
подвязках
и
пар адной
шляпе
с
белыми
перьями.
1 Все изменилось:
я
исследую
се бя
и
нич его
не
нахожу:
я
не
тот ,
что
был,
не
считаю
се бя
существующим:
я
только
суще­
с тв овал
когда-то.
88


Эт от
живой
кур ьез
носит
еще
по
ста р инно му
обычаю
косу,
хотя
и
плохо
напудренную
(у него теперь нет слуг!),
и
дрожащая
р ука
величественно
опирается
на
старомодную
трость
с
золотым
набалдашником,
—
такую,
как
носили
в
П але- Ро яле
в
1730 году.
В
самом
деле,—это
Казанова
или,
верн ее,
его
мумия;
он
все
еще
жив,
несмотря
на
бед ­
ность,
злобу
и
сифилис.
Ко жа
стала
пергаментной,
нос—
крючковатый
клюв—выдается
над
дрожащим
слюнявым
ртом,
гус тые
по се дев шие
брови
растрепаны;
все
это
гопо-
рит
о
ст арос ти
и
тлении,
об
омертвении
в
желчной
злобе
и
книжно й
пыли.
Только
черные,
как
смоль,
глаза,
пол­
ные
прежнего
беспокойства,
зло
и
остро
бегают
под
полузакрытыми
веками.
Но
он
не до лго
бросает
взгл яд ы
направ о
и
палево,
он
угрюмо
ворчит
и
брюзжит
про
себ я,
ибо
он
не
в
духе :
Казанова
всегда
не
в
духе
с
тех
пор,
как
судьба
швырнула
его
в
эту
богемскую
навозную
кучу.
Зачем
подымать
глаза,
ес ли
кажды й
взор
буд ет
слишком
большой
честью
для
этих
глупых
ротозеев,
эти х
широ ко ­
морды х
немецко-богемских
пожирателей
картошки,
кот о рые
не
высовывают
носа
за
пределы
своей
гр я зной
деревни
и
даже
не
п ри ветс тву ют,
как
должно,
его,
кавалера
де- С ен галь,
который
в
св ое
время
всадил
пу лю
в
живот
польского
гофмаршала
и
получил
из
собственных
рук
папы
золотые
шпоры.
И
женщины—это
еще
неприятне е—н е
оказывают
ему
уваж ени я;
они
пр ик ры вают
рот
рукою,
что бы
сдержать
грубый,
мужицкий
смех;
они
знают,
над
чем
смеются:
служанки
ра сск аза ли
па ст ору,
что
старый
подагрик
нередко
залезает
рукой
под
юб ки
и
на
сво ем
непонятном
языке
шепчет
им
на
ухо
всякие
глупости.
Но
эта
че рнь
все
же
лучше,
чем
проклятая
челядь,
на
волю
кот ор ой
он
отдан
дома,
«ослы,
пинки
которых
он
должен
те рпе ть», —
прежде
всего
Фельткирхнер,
домоправитель,
и
Видерхольт,
его
помощник.
Канальи!
Они
на роч но
вчер а
оп ять
п ере­
солили
его
суп
и
сожгли
ма карон ы,
вы рва ли
портрет
из
его
«Изокамерона»
и
повесили
его
в
клозете;
эти
не годя и
осм ел илис ь
поко л от ить
его
маленькую,
в
черных
пятнах,
со­
ба чку
Мелампигу
(Чернозадку), подаренную ему графиней
Роггендорф,
только
за
то,
что
милый
зверек
на па кос тил
в
комнатах.
О,
где
прекрасные
времена,
когда
эт от
лакейский
сб род
можно
было
просто
заков ат ь
в
колодки
и
переломать
кости
вс ей
своре,
вместо
того,
чтобы
терпеть
подобные
89


дерзости.
Но
в
наши
дни ,
благодаря
Робеспьеру,
эти
ка­
нальи
подняли
гол ов у,
якобинцы
замарал и
эпоху,
и
сам
он
те перь
только
старый,
несчастный,
беззубый
п ес.
Тут
не
помогут
сетования,
брюзжание
и
воркотня,
лучш е
наплевать
на
э тот
сброд,
подняться
в
сво ю
ко мна ту
и
чи­
тать
Горация.
Ио
с ег одня
не
приходится
роптать:
как
марионетка
дергается
и
торопливо
перебегает
из
комнаты
в
комнату
эта
мумия.
Он
натянул
на
себя
старый
придворный
ко­
стюм ,
нацепил
орден
и
тщательно
почистился,
чтоб
не
оста­
л ось
ни
одной
пылинки,
ибо
граф
дал
знать,
что
собствен­
ной
высо ко й
персоной
прибудет
сегодня
из
Теплица
вм есте
с
принцем
де-Линь
и
еще
несколькими
знатными
господами;
за
с толом
будут
беседовать
по -фра нц узс ки,
и
зав ист ли вая
банда
слуг,
скрежеща
зубами,
должна
будет
прислуживать
ему,
согнув
спину,
подавать
ему
тарелки,
а
не
кидать
на
стол,
как
ко сть
собаке,
переперченную,
испакощенную
еду.
Да,
сегодня
он
обе дае т
за
бо ль шим
столом
с
австрийскими
кавал е рами,
так
как
они
ум еют
еще
ценить
утонченную
беседу
и
с
уважением
слушать
философа,
к
которому
бла­
говолил
сам
господин
Вольтер
и
которого
в
былое
в ремя
почитали
короли
и
императоры.
Вероятно,
когда
уйд ут
дамы,
гр аф
или
принц
собственной
высокой
персоной
будут
про сит ь
ме ня
прочесть
что-нибудь
из
известной
р уко писи,
да,
господин
Фельткпрхнср,
грязная
ваша
рожа, —будут
просить
мен я,
высокорожденный
граф
Вальд-
штейн
и
го спод ин
фельдмаршал
пр инц
де- Лин ь
попро­
сят
меня,
чтобы
я
снова
прочел
главу
из
мо их
исклю­
чи тель но
интересных
в ос по мина ний,
и
я,
может
быть,
сд е­
лаю
это—может
быть!
ибо
я
не
слуга
господина
графа
и
не
обязан
его
слушаться,
я
не
принадлежу
к
лакейской
сволочи,
я
его
гость
и
библиотекарь, an pair1 с ним;
ну,
да
вы
не
по нима е те,
якобинский
сброд,
что
это
значит.
Но
несколько
анекдотов
я
им
все-таки
расскажу, cospetto,
несколько
анекдотов
в
прелестном
жанре
моего
у чит еля
господина
Креб ильо на
пли
поперченных,
в
венецианском
стиле. —ну,
мы
ведь,
дворяне,
в
своей
среде
и
умеем
разби­
ра ться
в
оттенках.
Будут
смеяться,
поп ив ая
темное
кре п­
кое
бургундское,
как
при
дворе
его
христианнейшего
вели-
1 На равной ноге.
90


честна,
будут
болтать
о
войне,
алх ими и
и
книгах
и,
пре жде
всего,
слушать
рассказы
старого
философа
о
свете
и
жен-
щинах.
Взволнованно
шныря ет
по
открытым
залам
эта
ма­
ленькая,
высохшая,
сердитая
пт ица
с
злобно
и
отважно
свер ка ющ им
взглядом.
Он
начищает
фальшивые
ка мни,—
настоящие
драгоценности
уже
давно
пр од аны
английскому
еврею,—обрамляющие его
о рде нский
крест,
тщательно
пудрит
волосы
и
перед
зер кал ом
упражняется
(с этими неучами
можно
забыть
все
манеры)
в
старомодных
реверансах
и
покл онах
времен
Лю дов ика
XV.
Правда,
основательно
хрустит
спина;
не
безнаказанно
та ска ли
старую
разва­
лину
семь д есят
три
год а
вдоль
и
по пер ек
по
Европе
во
всех
почтовых
каретах,
и
бог
знает,
ско л ько
сил
отдал
он
женщинам.
Но
зато
не
иссякло
еще
остроумие
там,
наверху,
в
черепной
коробке;
он
сумеет
занять
господ
и
снискать
их
уважение.
Витиеватым,
закругленным,
слегка
дрожащим
почерком
пер еписы ва ет
он
на
роскошной
бумаге
французский
стишок
в
чес ть
принцессы
де- Рек,
пот ом
украшает
помпезным
по с вя щением
свою
новую
комедию
для
любительского
т еат ра:
и
здесь,
в
Дуксе,
не
разучились
себя
д ерж ать
и
по мн ят,
как
кавалеры
должны
принимать
лит ера ту рно
образованное
общество.
И
в
самом
деле,
когда
начинают
съез жа ться
кареты
и
он
на
своих
скр юче нных
подагрой
ногах
спускается
им
на вст речу
с
в ысо ких
ступенек,
гр аф
и
его
гости
небрежно
бросают
слугам
шляпы,
шу бы
и
пальто,
а
ег о,
по
дворянскому
о быч аю,
обнимают,
представляют
прие ­
хавшим
с
н ими
господам,
как
знаменитого
кавалера
де -С ен-
гал ь,
восхваляют
его
литературные
труды,
и
дамы
напе­
рерыв
стараются
сесть
рядом
с
ним
за
столом.
Еще
не
убраны
блюда
со
стола,
еще
дымятся
тру б ки,
когда—ведь
он
пре двид ел
это—принц
справляется,
как
подвигается
его
ис клю чи тель но
инте ресно е
жизнеописание,
и
в
один
голос
мужчины
и
дам ы
просят
про че сть
главу
из
этих
мемуаров,
которым,
несомненно,
суждено
ста ть
знаменитыми.
Как
отказать
в
ис пол не нии
желания
любезнейшему
из
вс ех
графов,
его
милостивому
благодетелю.
Господин
библ и о­
текарь
про во рно
ков ыл яет
наве рх
в
свою
комнату
и
вы­
бирает
из
пятнадцати
фолиантов
один,
в
который
зара не е
вложена
шелковая
з аклад ка:
главное
и
лучшее
его
худо-
91


яв ст венно е
произведение,
о дно
из
немногих,
не
боящихся
прису т ств ия
дам:
описание
бегства
из
венецианской
т юрьмы.
Как
часто
и
кому
только
ни
читал
он
про
это
несравнен­
ное
приключение:
курфюрстам
баварскому
и’кельнскому,
собранию
а нг лийс ких
двор ян
и
варшавскому
двору;
но
они
должны
убедиться,
что
он
рассказывает
иначе,
чем
скучный
пруссак,
госп оди н
фон
Тренк,
наделавший
столько
шу ма
сво им
описанием
тюрем.
Ибо
он
недавно
вставил
несколько
выражений,
несколько
вели ко леп ных ,
поразительно-слож­
ных
эп из одов
п
закончил
превосходной
цитатой
из
боже­
ственного
Данте.
Громкие
аплодисменты
награждают
чтеца;
граф
обнимает
его
и
лево й
рукой
тайком
опускает
ему
в
карман
сверток
дукатов;
чо рт
воз ьм и,
он
знает,
куда
их
девать,—если
о
нем
и
заб ыл
весь
свет,
то
кредиторы
про ­
дол ж ают
осаждать
его
да же
здесь,
в
этом
отд ал енн ом
углу.
Смотрите-ка,
по
его
щекам,
в
самом
деле,
ск аты вается
не­
ско ль ко
круп ны х
слезинок,
ког да
сама
принцесса
поздра­
вляет
его
и
все
по дыма ют
бокал
за
скорейшее
окончание
блестящего
про из ве дения .
Но,
ув ы,
на
следующий
день
лош ади
не тер пелив о
брен­
чат
упряжью,
к ол яски
ждут
у
ворот,
так
как
знатные
господа
отп ра вл яются
в
Прагу,
и
х оть
господин
библио­
текарь
трижды
то нко
намекал,
что
у
н его
име нно
там
всякие
неотложные
дела,
тем
не
менее
никто
не
берет
его
с
собой.
Он
должен
остаться
в
этом
громадном,
хо­
лодном,
пр ониз анн ом
сквозниками
каменном
ящике
Дукса,
во
власти
наглой
богемской
челяди,
которая,
ед ва
ул егл ась
п ыль
за
колесами
графской
кареты,
тотчас
же
возобно­
вляет,
растягивая
рот
до
ушей,
сво и
идио т ские
насмешки.
Кругом
одни
варвары,—нет
человека,
с
которым
можно
было
бы
поговорить
п о-фр анцу з ски
или
по-итальянски
об
Ариосте
или
Жан-Жаке,
а
невозможно
ве дь
все
вре мя
писать
одному
только
погрязшему
в
делах
господину
Опицу
в
Часлоу
да
нескольким
люб ез ным
дамам,
уд ос таи вающи м
еще
под­
держивать
с
ним
пе репис ку .
Как
серый
дым ,
туск ло
и
сон ­
ливо
обволакивает
с кука
нежил ые
комнаты,
и
заб ы тая
вчера
подагра
с
удвоенной
зло бой
терзает
ноги.
Угрюмо
сни­
ма ет
Казанова
придворный
костю м
и
согревает
зябнущие
кос ти
п лот ным
шерстяным
турецким
халатом;
угрюмо
пле ­
тется
он
к
последнему
убежищу
воспоминаний—к
письмен­
ному
столу:
очиненные
перья
жду т
ря дом
с
горкой
ч истых
92


листов
in folio, в ожидании шуршит бумага.
И
вот
он
садится,
вздыхая,
и
пишет
дрожащей
рукой
все
дальше
и
дальше—благословим
же
подгонявшую
его
скуку!—историю
своей
жиз ни.
Ибо
за
высохшим,
как
у
мертвеца,
лб ом,
под
кожей
муми и
живет
свежая
и
цветущая
за
костяной
с кор лупо й,
как
белое
яд ро
ореха,
гениальная
память.
В
это й
малень­
кой
костяной
коробке—между
лбом
и
затылком—аккуратно
и
нетронуто
сложено
все,
что
в
тысяче
авант юр
жадно
ловили
блестящие
гл аза,
шир ок ие,
вдыхающие
нозд ри
и
крепкие,
алчные
руки;
узловатые
от
подагры
пальцы
за ставл яют
гусиное
перо
тринадцать
часов
в
день
бегать
по
бумаге
(«тринадцать часов,
и
они
проходят
для
мен я
как
тринадцать
мину т »), вспоминая о всех гладких женских те­
лах,
обласканных
неко г да
ими
с
таким
наслаждением.
На
столе
лежат
вперемежку
пожелтевшие
письма
возлюбленных,
заметки,
локоны,
счета
и
памя т ки,
и
как
серебрящийся
дым
над
угасающим
пламенем,
витает
незримое
облако
нежного
аромата
над
поблекшими
воспоминаниями.
Каждое
объятие,
каждый
по цел уй,
каждое
сломленное
сопротивление,
подымаются
из
этой
красочной
фантасмагории,—нет,
такое
заклинание
прошлого
не
работа,
а
на сла жд ение
«le plaisir
de se souvenir ses plaisirs». 1
Гл аза
старого
подагрика
блестят,
губы
дрожат
от
у с ердия
и
возбуждения,
он
шепчет
вы дум анные
или
наполовину
сохранившиеся
в
памяти
ди а­
логи,
невольно
подражает
голосам
былых
собеседников
и
смеется
собственным
ш утка м.
Он
забывает
об
еде
и
питье,
несчастьях,
нужде,
унижении
и
имп от ен ции,
о
го ре
и
ме р­
зос ти
старости,
возрождая
в
меч тах
сво ю
юность
перед
зеркалом
воспоминаний;
к
нему
приближаются,
улыбаясь,
вызванные
им
те ни
Генриетты,
Бабетты,
Терезы,
и
он
наслаждается
призрачным
их
прису тс твие м,
может
быть,
больше,
чем
наслаждался
в
действительности.
И
вот
он
пишет
и
пишет,
создавая
авантюры
пальцами
и
пером,
как
прежде
пл аме нным
телом,
бродит
взад
и
вп ер ед,
де кла­
мирует,
смеется
и
забывает
о
себе.
Пер ед
дверью
стоят
болваны-лакеи
и
скалят
зубы: «скем
он
там
пересмеивается,
этот
старый
итальянский
дура к ?»
Насмехаясь,
они
указывают
на
лоб ,
говоря
о
его
чудаче-
1 Наслаждение вспоминать свои наслаждения .
98


ствах,
потом
шумно
спускаются
по
лестнице,
чт об
приняться
за
вино,
оста вив
старика
в
одиночестве
в
его
мансарде.
Ник то
во
всем
ми ре
не
помнит
о
н ем, —пи
близкие,
ни
дальние.
Он
живет,
старый,
сердитый
ястреб,
в
своей
башне
в
Дуксе,
как
на
вершине
ледяной
горы,
никому
неизвестный,
всеми
з абыт ый;
и
когда,
нак оне ц,
в
ко нце
ию ня
1798 года раз ­
ры вает ся
старое
дряхлое
с ердц е,
п
жалкое
те ло,
которое
пламенно
обнимали
тысячи
же нщ ин,
зарывают
в
землю,
то
не
знают
даже,
как
его
назвать
в
церковной
з а писи.
«Казанеус,
в е не ци ане ц», пишут они неверное имя, «восемь­
десят
четыре
года» —неверный
возраст, —он
стал
чужим
для
вс ех
окружающих.
Никто
не
заботится
ни
о
его
могиле,
ни
об
его
сочинениях,
в
тлен
обращаются
забытое
тел о
и
забытые
письма;
забытые
томы
его
произведений
стран­
ствуют
где-то
по
равнодушным
воровским
рукам;
и
с
1798
по
1822 год— чет ве рть
века
—никто,
кажется,
не
мертв
так,
как
этот
живейший
из
всех
жи вых.


ГЕНИЙ
САМОИ ЗО БРАЖ ЕНИ Я
«Надо лишь иметь мужество .»
Предисловие
Аван тюр на
его
жиз нь,
авантюрно
и
его
воскресение.
Тр и­
надцатого
де каб ря
1820 года —кто
помнит
еще
Казанову?—
из вестн ый
издатель-книготорговец
Брокгауз
получает
пис ьмо
от
ник ому
неведомого
господина
Ген це ля
с
запросом,
не
пожелает
ли
он
опубликовать
«Историю моей жизни до
1797 года», написанную столь же неведомым синьором
Казановой.
Книг о прод ав ец
на
всякий
случай
выписывает
эти
фолианты,
специалисты
их
просматривают:
можно
себ е
представить,
в
какой
они
приходят
восторг.
Рукопись
тот­
час
же
приобретают,
переводят,
вероятно
грубо
иск аж ают,
при крыв ают
фиговыми
листочками
и
делают
годной
для
упо т реб ления .
После
в ыпу ска
четвертого
томика
усп ех
уж
так
ска н­
дально
громогласен
и
широк,
что
французское
произведение,
переведенное
на
немецкий
язык,
снова
переводится
находчи­
вым
парижс ким
пира то м
на
французский,
—
т.
е.
искажается
вдв ойне ;
и
вот
Брокгауз
ударяется
в
амбицию,
швыряет
в
до-
гонку
французскому
переводу
собственный
французский
пе­
ревод,—короче
говоря,
омоложенный
Джиакомо
живет
такой
же
полной
жизнью,
как
и
раньше,
во
всех
странах
и
городах;
только
его
рукопись
торжественно
пох ор оне на
в
несгораемом
шкаф у
гос под ина
Брокгауза
и,
быть
может,
только
бог
и
Брокгауз
знают,
какими
т айными
и
воровскими
путями
стра нство ва ли
все
двадцать
три
года
эти
томы,
с кол ько
из
них
потеряно,
исковеркано,
кастрировано,
подделано
и
из­
ме нено ;
вся
эта
афе ра,
достойное
наследие
Ка зан овы^
пол на
95


таинственности,
авантюризма,
непорядочности
и
темных
действий;
но
ка кое
отрадное
чудо,
что
мы
все
же
обла­
даем
этим
са мым
дерзким
и
самым
сочным
ав антю рны м
романом
всех
вр ем ен!
Он
сам,
Казанова,
никогда
серьезно
не
верил
в
опубли­
кование
этого
чудовища.
«Семь лет моим единственным
занятием
являет ся
пи са ние
мемуаров,—исповедуется
однажды
эт от
ревматический
отшельник,—и
для
меня
ста ло
посте­
пе нно
необходимостью
довести
это
дело
до
конца,
хотя
я
о чень
жалею,
что
нач ал
ег о.
Но
я
пишу
в
надежде,
что
моя
ист о рия
никогда
не
увидит
света,
ибо,
уже
не
говоря
о
то м,
что
подл ая
цензура,
эт от
гасильник
ума,
никогда
не
позволит
ее
напечатать,
я
ра ссч итыв аю
во
время
моей
последней
бол е зни
бы ть
достаточно
благоразумным,
чтобы
велеть
сжечь
перед
моими
гла за ми
все
тетради.»
К
сча сть ю,
К азан ова
ос та лся
в ерен
се бе,
он
не
стал
благоразумным,
его
«вторичная краска стыда», как он однажды выразился,
то
ес ть
краска
стыда
за
то,
что
он
ник ог да
не
краснеет,
не
помешала
ему
бодро
взяться
за
палитру
и
ежедневно,
ден ь
за
днем,
по
двенадцати
часов
заполнять
свои м
кра­
сивым,
круг лым
почерком
все
новые
листы.
Ведь
эти
воспоминания
бы ли
«единственным лекарством,
не
позво­
лявшим
зойти
с
ума
или
у ме реть
от
гнева, —от
гн ева
из-за
неприятностей
и
ежедневных
из де ват ель ств
завистливых
негодяев,
ко то рые
бок-о-бок
со
мно й
проживают
в
зам ке
графа
Ва л ьдш тейн а».
Хлопушка
для
мух
от
скуки,
лекарство
против
интел­
лектуального
ом ертвен и я,—кл я н усь
Зевсом,
это
недоста­
точный
пово д,
чтобы
писать
мемуары, —могут
возразить
сомневающиеся;
но
не
следует
пренебрегать
скукой,
как
импульсом
и
понуждением
к
творчеству.
Одино ким
годам
тюремного
заключения
Сервантеса
мы
обязаны
Дон -К ихо­
том ,
луч шим и
страницами
С те ндаля
—
годам
его
ссылки
в
болота
Чивитта-Веккии,
может
быть
даже
Комедией
Дан те
мы
обязаны
и сключ итель н о
его
изгнанию
(во Флоренции
он
со
шпагой
и
секирой
в
руках
писал
бы
кровью,
а
не
терцинами); только в camera obscura— в
искусственно
за т емне нном
пом ещ ении
— создаются
самые
пес трые
кар­
тины
жизни.
Е сли
бы
гра ф
Вальдштсйн
вз ял
с
со бой
д обро го
Джиакомо
в
Париж
или
в
Вену,
хорошо
бы
его
кормил
и
дал
бы
ему
п очу ять
женск ую
пл оть,
е сли
бы
96


в
салонах
ему
ока зал и
honneurs d’esprit,1 —
эти
веселые
рассказы
были
бы
преподнесены
за
шоко лад ом
и
шербетом
и
никогда
не
были
бы
запечатлены
на
бумаге.
Но
старый
барсук
одино ко
мерзнет
в
богемской
дыре
и
рассказы­
вае т,
точно
вещая
из
цар ства
см ерт и.
Его
друзья
умерли,
его
приключения
з аб ыты,
его
ч увства
оледенели,
отвер­
женным
призраком
блуждает
он
по
чужим
холодным
залам
боге м ск ого
замка,
ни
одна
женщина
не
Посещает
его ,
никто
не
оказывает
ему
ни
внимания,
ни
чести,
никто
его
не
слу ша ет,
и
вот
стар ый
чародей,
только
чтобы
доказать
се бе
сам ом у,
что
он
живет
ил и,
по
крайней
мере,
жил
—
«vixi ergo sum»,2 — ещ е
раз
кабалистическим
искусством
вызыв ает
былые
образы
и
рассказывает
для
собственного
уд ово л ьствия
о
б ылых
радостях.
Так
голодные
на сы щаю тся
ар ом атом
жаркого,
инвалиды
войны
и
Эроса—рассказами
о
своих
приключениях.
«Я возрождаю наслаждение,
вспо­
миная
о
нем.
И
я
смеюсь
над
былым
горем,
потому
что
не
ис пыт ываю
ег о.»
Только
для
себ я
Казанова
р а сста вляет
п анорам у
прошлого,
детскую
игр ушку
старца,
он
старается
забыть
жалкое
настоящее
за
пестрыми
воспоминаниями.
Большего
он
не
хочет,
о
большем
не
мечтает,
и
это
пол ­
нейшее
равнодушие,
этот
обычно
отрицательный
эле­
ме нт
безразличия
ко
всем
и
ко
всем у
обусловливает
психологическое
зна чен ие
его
произведения,
как
опыта
самоизображенпя.
Ибо
рассказывающий
сво ю
жиз нь
делает
это
п очти
всегда
с
какой-нибудь
цел ью
и
некоторой
театральностью;
он
выходит
на
сцену
уверенный
в
зрите­
ля х,
заучивает
бессознательно
осо бую
манеру
держать
себя
пли
инт ере сны й
характер,
заранее
учитывает
впеча т ление,
преследуя
зачастую
какую-нибудь
ос обую
цель.
Вениамин
Фра нкл ин
делает
из
своей
жиз ни
учебник,
Бисмарк—доку­
мент,
Жа н-Ж ак
Руссо—сенсацию,
Гет е
—
художественное
произведение
и
подобную
роману
поэму,
Наполеон
на
острове
св.
Елены
—
бронзовое
иску пл ение ,
ст ано вит ся
статуей
и
памятником.
Все
он и,
благодаря
уверенности
в
истори­
ч еском
значении
своего
существования,
уже
за ран ее
пред­
видят
дейст вие
их
самоизображенпя, — будь
то
с
моральной,
исторической
или
литературной
точки
зрения,
—и
всех
их
1 Честь по уму.
2 Я жил,—сл едов ат ел ьно,
я
существую.
97


эта
уверенность
обременяет
или
задерживает
сознанием
ответственности.
Знаменитые
люди
не
могут
бе зза бот но
созд ават ь
свое
самоизображение,
ибо
их
жи вой
по ртрет
сталкивается
с
портретом
уже
существующим,
в
воображе­
нии
или
наяву,
у
бесчисленного
множества
людей,
и
они
про­
тив
во ли
вынуждены
приспосабливать
собственное
изображе­
ние
к
уже
скроенной
легенде.
Он и,
эти
знаменитости,
должны,
во
имя
своей
славы,
считаться
с
родиной,
дет ьми,
моралью,
почитанием
и
честью,
бессознательно
заг л яды­
в ают
они
в
зеркало
сужденной
им
роли
и
достоинства,
и
потому
у
тех,
кто
многим
принадлежит,
много
и
о бя­
занностей.
Но
Казанова
может
се бе
позволить
ро ско шь
полнейшей
безудержности
и
смелость
анонима,
потому
что
он
больше
никому
не
обя з ан,
ни
с
чем
не
связан,
—
ни
с
прошлым,
забывшим
е го,
ни
с
будущим,
в
ко то­
рое
он
не
верит;
его
не
тревожат
ни
се мейные ,
пи
этиче­
ские,
ни
объективные
сомнения.
Своих
дете й
он
рас с овал
по
чуж им
гнездам,
словно
кукуш ка
свои
яйц а,
женщины,
с
которыми
он
спал,
давно
уже
гн иют
в
итальянских,
испанских,
а нг лийских
и
немецких
могилах,
его
самого
не
сдерж ивае т
ни
родина,
ни
религия, —к
чорту,
кого
мне
ща дить :
меньше
всего
себ я
самого! — То,
о
чем
он
ра сск а­
зыва ет,
уже
не
принесет
ему
пол ьзы
и
ис
повр ед ит,
он,
заживо
у ме рший,
стоит
уже
по
ту
сторону
добра
и
зла,
уважения
и
возмущения,
одобрения
и
злобы,—угас­
шая
в
памяти
людей
звезда,
тайно
пылающая
под
омерт­
велой
корой.
«Почему же, —спрашивает
он
себя, —мне
не
быть
искр енним?
Се бя
никогда
не
обманешь,
а
п ишу
я
только
для
себя.»
Быть
искренним
—это
не
значит
для
Казановы
уг лу бля ть­
ся,
анализировить
себя,
закладывать
внутрь
психологические
штольни,
это
значит
быть
безудержным,
бессты дн ы м,
прене­
брегать
всем.
Он
раздевается,
оголяется,
ус траи в ается
уютно,
еще
раз
окунает
омертвевшее
те ло
в
теплый
п оток
чу в­
ственности,
весело,
нагло
б ьет
и
шлепает
по
с воим
воспо­
минаниям,
совершенно
равнодушный
к
существующим
или
воображаемым
зрителям.
Он
повествует
не
как
литератор,
полководец
или
поэт,
во
славу
свою,
а
как
бродяга
о
своих
удар ах
ножом,
как
меланхоличная
стареющая
кок отка
о
своих
любовных
часах,—бесстыдно
и
бе ззаб от н о. «Non cru-
besco evangelium»— я
не
краснею
за
с вое
приз на ние ,
— по-
98


ставл ено
эп играф ом
перед
его
«Précis da ma vie», 1 он не
надувает
щек
и
не
заглядывает
в
буду щее :
реч ь
л ьется
свободно.
Не
удивительно,
что
его
книга
стала
одной
из
са­
мых
обнаженных
и
самых
естественных
в
мировой
истории;
она
отличается
почти
статистической
объективностью
в
об л асти
эротики,
истинно
ант и чной
откровенностью
в
области
аморального,
подобную
которой
можно
встретить
лишь
в
(слишком мало известной)
автобиографии
испа н­
с кого
буяна
Контрераса.
Несмо тря
на
грубую
чувственность,
на
Лукиановскую
наглость,
на
чва н ство
самодовольного
атлета
игрой
сл иш ком
о че видно
(для нежных душ)
фалли­
ческих
мускулов,—это
бесстыдное
ще го льс тво
в
тысячу
раз
лу чше,
чем
трусливое
п л уто вство
в
о бл асти
эротики.
Есл и
вы
сравните
другие
эротические
произведения
его
эпохи,—
розовые,
прито рные ,
как
муск у с,
фривольности
Грекура,
Кребильона
или
«Фоблаза», наряжающие Эроса в нищен­
с кое
пастушеское
одеяние
и
представляющие
любовь
сл а­
дострастным
chassé croisé, галантной игрой,
ко тор ая
по
дас т
ни
дете й,
ни
сифилиса, —если
вы
сравните
все
это
с
прямыми,
точными
описаниями
Казановы*
изобилующими
здоровой
и
пышной
радостью
полнокровного,
честного
в
своей
чувственности
человека, — вы
вполне
оцените
их
человеч­
ность
и
их
стихийную
естественность.
Казанова
изо бра жа ет
м ужс кую
любовь
не
голубовато-нежной
с л адкой
водицей,
в
которой
нимфы,
за ба вл яясь,
освежают
ног и,
а
громадным
естественным
потоком,
который
на
поверхности
отражает
мир,
а
по
дну
тащит
т ину
и
грязь
все й
земли, —Казанова
лучше
всех,
бравшихся
за
самоизображение,
переда ет
бурно
набухающий
рост
мужского
полового
влечения.
Он
первый
им ел
смелость
разоблачить
полное
слияние
плоти
и
ду ха
в
мужской
любви,
он
рассказывает
не
только
о
де лах
сен­
тиментальных,
не
только
о
любовных
связях
в
чи стых
к ом­
натах,
но
и
о
приключениях
в
закоулках
у
проституток,
об
обна же нн ых
и
чисто
физических
половых
переживаниях,
о
всем
сексуа л ьн ом
ла б иринте ,
через
который
проходит
каждый
мужчина.
Это
не
з на чит,
что
остальные
великие
ав то­
биогр аф ы,
Гете
или
Руссо,
неискренни,
но
бывает
неискрен­
н ость
и
в
недоговоренности
и
в
умалчивании,
и
оба
они
(как
вообще
все
автобиографы,
за
ис клю чением ,
бы ть
может,
сме-
1 «Очерк моей жизни»,
99


лого
Ганса
Йег ера )
тща т ельно
умалчивают,
с
сознательной
или
закрывающей
глаза
забывчивостью,
о
менее
аппетитных,
чисто
сексуальных
эпи зодах
их
любовной
жизни,
останавли­
ва ясь
лиш ь
на
духовно
з на чите льных ,
сентиментальных
или
страстных
любовных
переживаниях
с
Клерхен
или
Гр ет хен.
Они
п ок азы вают
в
своих
био гр аф иях
только
тех
женщин,
у
которых
д уша
достаточно
чиста,
чтобы
не
стесняясь
мо жно
было
взять
их
под
руку
на
общественном
гуляньи,
остальных
они
трусливо
и
осторожно
ост авл яют
во
мраке
их
переулков
и
черных
лестниц,
бессознательно
искажая
и
тем
самым
возвышая
подлинную
картину
мужской
эро­
тики:
Гете,
Толстой,
даже
обычно
не
сл иш ком
чопорный
Стендаль
быстро
и
с
нечистой
совестью
проходят
ми мо
бесконечных
по ст ельных
приключений
и
встреч
с
venus
vulgivaga, земной,
слишком
земной
любовью,
и,
не
будь
эт ого
нагло
- искреннего,
вел ич аво
- бесстыдного
пар ня
Казановы,
который
приподымает
все
завесы,
мировой
лите­
ратуре
не
доставало
бы
вполне
честного
и
пол н ого
обозре­
ния
мужской
половой
жизни.
У
не го
показана
вся
сек­
суальная
механика
чувственности
в
действии,
весь
мир
пло ти, ”
зачастую
грязный,
илистый,
болотный,
все
под­
земелья
и
пропасти:
эт от
бездельник,
авантюрист,
шулер,
не годя й
обладает
бол ь шим
мужеством,
чем
все
наши
поэты,
ибо
он
показывает
мир,
как
конгломерат
красоты
и
мерзости,
духовности
и
грубой
жизни
п ола,
и,
в
про­
тивоположность
другим,
не
идеализирует,
не
производит
химической
чистк и
действительности.
Казанова
выска­
зывает
in sexualibus не просто истину,
а
—неизмеримая
разница! —всю
истину;
ли шь
в
его
изображении
любовный
мир
правдив,
как
действительность.
Казанова
прав див ?
Я
слышу,
как
филологи
во з му щенно
вс какив ают
со
свои х
сту льев ,—ве д ь
открыли
ясе
они
за
пос ле дние
п ятьд есят
лет
пулеметную
ст рельб у
по
его
исто­
рическим
ош ибк ам
и
убили
не
одну
я сир ную
лож ь.
Но
терпение,
терпение!
Без
сомнения,
этот
опытный
шулер,
этот
профессиональный
лгун
и
в
своих
мемуарах
ис кус но
смешал
карт ы, il corrige la fortune 1 этот неисправимый
жулик,
и
часто
приставляет
тяжеловесному
случаю
быстрые
ноги.
Он
украшает,
гарнирует,
перчит
и
солит
свое
возбу-
1 Он поправляет ошибки фортуны
100


ждающее
р агу
всеми
ингредиентами,
порожденными
взвин­
че нной
лишениями
фантазией,—часто
сам
того
не
сознавая.
Ибо
ча сто
повторяемые
украшения
и
ложь
постепенно
укрепляются
в
памяти,
и
лжец,
в
ко нце
концов,
не
знает
точно,
что
в
его
рассказе
действительность,
что—вымы­
сел.
Не
над о
заб ы вать:
Казанова
всю
св ою
жизнь
был
своеобразным
рапсодом,
он
заслуживал
гостеприимство
знатных
лю дей
приятной
болтовней,
ловкой
беседой,
рас­
сказами
о
причудливых
аван тюр ах ,
и
как
некогда
пр и­
двор ны е
певцы
ради
вящего
интереса
вплетали
в
пе сню
все
новые
эпизо ды,
так
и
он
вынужден
был
романти­
чески
укр аша ть
свои
приключения.
Каждый
раз,
напри­
ме р,
ра сска зы вая
историю
своего
бегства
из
венециан­
ско й
тюрьмы,
он,
что бы
сделать
ее
з а нима те льнее,
вкл е ивал
новый
опасный
эпизод
и
таким
образом
все
у гл уб лялся
в
вымысел.
Не
мог
же
добрый
Джиакомо
до­
гадываться,
что
специальная
историческая
полиция
име ни
Казановы
чере з
сто
пятьдесят
лет
после
его
смерти
нач­
нет
ворошить
все
документы,
п исьм а,
архивы
и
вычи­
слять
всякую
дату,
контролировать
каждую
встречу
и
за
каждую
воровскую
у хват ку,
за
каждый
недостоверный
год
пребольно
колотить
его
научной
линейкой
по
пальцам.
Без
сомнения,
они
несколько
шатки,
его
даты,
и
е сли
грубой
рукой
вз ять ся
за
ни х,
с
ними
рухнут
самые
за­
бавные
по стр ойки,
как
карточный
д омик
от
ду нове ния .
Таким
образом,
ему
те перь
уже
доказали,
что
вся
роман­
тическая
кон ст антин опо л ьска я
история
была,
вероятно,
ли шь
сладострастным
сном
старика
из
Дукса,
и
что
бедного,
ни
в
чем
неповинного
кардинала
де -Бе рни
он
совершенно
на­
прасно
втянул
в
качестве
участника
и
зрителя
в
мо на ше­
ску ю
авантюру
с
прекрасной
М.
М.
Он
говорит
о
встречах
с
тем и
или
иным и
лицами
в
Париже
и
Лондоне
в
то
время,
когда
они,
по
достоверным
ист о чника м,
были
в
других
ме­
стах,
он
хоронит
маркизу
д’Урфе
на
десять
лет
раньше,
по­
то му
что
она
ему
мешает,
он
проходит,
погруженный
в
мысли,
за
час
времени
тридцать
один
километр
от
Цюриха
до
мо­
настыря
Эйнзидельн,
—
то
есть
развивает
скорость
еще
не
существовавшего
в
то
время
автомобиля.
Нет,—нельзя
в
его
лице
искат ь
фанатика
единой
истины,
надежного
историка,
и
чем
внимательнее
следит
наук а
за
пал ьцами
нашего
доб ро го
Казановы,
тем
глубже
он
залезает
в
долги.
Но
все
эти
мал е нь­
101


кие
обманы,
хронологические
ошибки,
мистификации
п
ве тре ные
поступки,
эта
произвольная
и
часто
вполне
по­
нятная
забывчивость
не зна чите льны
по
сравнению
с
огром­
ной
и
дейс твит ельно
беспримерной
правдивостью
всеобъем­
лющего
любовного
мира
этих
мемуаров.
Без
сомнения,
Ка­
занова
широко
использовал
неоспоримое
пра во
художника
сгущать
временное
и
пространственное
и
представлять
с обы­
тия
более
образными,
чем
они
б ыли
в
действительности.
Но
как ое
это
имеет
значение
в
сравнении
с
честным,
откро­
венным,
наглядным
методом,
при
помощи
ко тор ого
он
ра ссм атри ва ет
сво ю
жиз нь
и
свою
эп оху
в
целом?
Не
он
один,
а
целое
сто лети е
внезапно
возникает
на
сцене
как
жи­
во е;
в
драматических,
шум ящи х
контрастами,
за ря же нных
электричеством
эп изод ах
проходят
в
пестром
с ме шении
все
слои
и
классы
общества,
нации,
стра ны
и
сферы,—
бесподобная
картина
нравов
и
безнравственности.
Он
не
спускается
в
глубины
и
не
объединяет
в
интеллектуальном
обзо ре,
подобно
Стендалю
или
Гете,
особенностей
отдельных
народных
групп,
но
именно
эт от
ка жу щийся
недостаток,
эта
поверхностность
его
взглядов,
любопытно
бросаемых
из
цент ра
с об ытий
ио
сторонам,
и
притом
ли шь
на
близкие
иредметы,—делает
его
обозрение
сто ль
ценным
документом
для
истории
культуры;
Казанова
не
извлекает
абстракт­
н ого
ко рня
из
соб ытий
и
не
извращает
тем
самым
суммы
явлений,
нет,
он
оставляет
все
шатк им ,
неупорядоченным,
в
порожденных
слу чае м
соединениях, —не
сортируя,
не
кри­
сталлизуя.
Все
располагается
у
не го
на
одной
линии
зна­
чительности,—было
бы
только
заба в но;
в
это м
единствен­
ный
его
кр итерий
для
оц енки
мир а!
Он
не
знае т
великого
или
малого
ни
в
морали,
ни
в
жизни,
не
различает
добра
и
зл а.
Поэтому
разговор
с
Фридрихом
В ел иким
он
передает
не
подробнее
и
не
взволнованнее,
чем
разговор
с
маленькой
проституткой
за
десять
ст ра ниц
до
того;
с
одинаковой
объективностью
и
основательностью
о пи­
сы вает
он
публичный
дом
в
Париже
и
З имний
дво рец
императрицы
Екатерины.
Количество
дукатов,
выигран­
ных
им
в
фа ра он,
так
же
важно
для
него,
как
число
одер­
жанных
им
в
од ну
но чь
побед
над
госпожей
Дюбуа
п
Еленой
или
забота
о
сохранении
для
истории
литературы
беседы
с
господином
Вольтером, —ни
одному
явлению
в
мире
не
придает
он
ни
морального,
ни
э стети ческ о го
102


веса,
и
потому
так
блестяще
они
сохраняют
свою
есте­
ственную
окраску.
Именно
то,
что
мемуары
Казановы
в
и нте ллек туа льно м
отношении
стоят
не
на
много
выше
за мето к
обыкновенного
умного
путешественника
по
инте­
реснейшим
ландшафтам
жизни,
дел а ет,
из
ни х,
правда,
не
фи лос офс кий
трактат,
но
зато—исторического
Бедекера,
Кортиджиано
восемнадцатого
столетия
и
занимательную
Chronique scandaleuse,1 поперечный разрез будней сто­
л етия.
Никто
не
ознакомил
нас
лучше
Казановы
с
повсе­
дневностью
и
вместе
с
тем
с
культурой
восемнадцатого
век а, —с
его
балами,
театрами,
кондитерскими,
праздни­
ками,
гостиницами,
игорными
залами,
публичными
д ома ми,
охотами,
монастырями
и
тюрьмами.
Благодаря
ему
мы
знаем,
как
путешествовали,
е ли,
играли,
танцовали,
жили,
лю били
и
веселились,,
знаем
нравы,
обычаи,
ман еру
вы­
ражат ьс я
и
обра з
жизни.
И
эта
неслыханная
полнота
фак­
то в,
практических,
объективных
реальностей
дополняется
хороводом
людей,
достаточным,
чтобы
наполнить
двадцать
р оман ов
и
снабдить
материалом
одно—нет,
десять
поко­
лений
новеллистов.
Какая
полнота!
Солдаты
и
к нязь я,
папы
и
короли,
бродяги
и
шулера,
ку пцы
и
нотариусы,
кастраты,
сводники,
певцы,
де вст венницы
и
про стит у тки,
писатели
и
философы,
мудрецы
и
дураки,—забавнейший
и
богат ей ший
человеческий
зверинец,
который
когда-либо
сгонялся
в
загородку
одной
книги.
И
притом
у
всех
обра­
зов
внутри—полое
пространство,
ни
один
не
проанализиро­
ван
и
не
до вед ен
до
конца,—он
сам
пишет
как-то
Опицу,
что
лишен
психологического
таланта,
не
умеет
поз на вать
«внутренних физиономий», —и
пусть
не
удивляются,
что
с
тех
пор
несметное
ко лич ес тво
поэт ов
выжимало
сок
из
этого
южного
виноградника.
Сот ни
но велл
и
драм
обязаны
своими
лучшими
образами
и
ситуациями
его
про из вед ению ,
и
все
же
этот
рудник
не
исчерпан:
как
из
Forum romanum2
д есять
поколений
брали
камни
для
новых
построек,
так
ряд
литературных
по ко лений
будут
еще
заимствовать
у
этого
сверх
расточителя
фундаменты
и
образы
для
своих
про ­
изведений.
Но
образом
обр аз ов
его
книги,
незабвенным,
ста­
вшим
уже
поговоркой
и
по сл о вицей,
остается
его
со б-
1 Скандальную хронику .
2 Римский форум .
103


с тв енный
образ
—
Казановы,
отважной
смеси
человека
ренессанса
с
со в реме нным
мошенником,
сплав
негодяя
и
гения,
поэта
и
аван тюр иста :
не
устаешь
без
конца
лю­
боваться
им.
Нагло
приподнявшись
в
стременах,
наподобие
бронзо­
в ого
соотечественника
его
—-
Коллеони,
про чно
стоит
он
в
самой
гу ще
жизни
и
с
вызывающим
равнодушием
см о­
трит
в
да ль
веков
в
глаза
насмешке
и
порицанию:
никто
с
таким
бесстыдством
не
дае т
рассматривать,
порицать,
пересуживать,
высмеивать
и
през ира ть
себ я;
он
не
пря­
че тс я,—и
действительно,
этого
железного
парня,
этого
огромного
неисчерпаемого
му ж чину
знаешь
лучше,
чем
своих
бр а тьев
и
кузенов.
Сов ершенно
излишни
долгие
и
основательные
психологические
исследования,
поиски
задних
и
ск р ытых
пл ано в:
их
у
Казановы
по про сту
не т;
он
говорит,
не
нарумянив
губы
и
расстегнувшись
до
последней
пуговицы.
Без
всяких
церемоний,
без
удерж)
и
двусмысленности
он
весело
берет
чи тател я
под
руку,
б езз аб отно
рассказывает
ему
самые
неприл ич ные
свои
похождения,
вводит
его
в
спальню,
к
раскрытой
постели,
в
та йные
сборища
обманщиков
и
в
х им ичес кие
склады
мошеннических
снадобий.
Перед
совершенно
чужими
людьми
он
обнажает
сво ю
любовницу
и
себя
са м ого,
сме ясь
показывает
самые
гадкие
св оп
проделки
с
кр апле ны ми
кар­
тами,
д ает
себя
поймать
в
самых
нечистоплотных
си­
туациях,
—
все
это
не
в
силу
какой-нибудь
от вр ати тель­
ной
Кандавловой
извращенности,
не
из
бахвальства,
а
со­
вершенно
наив но ,
с
врожденным
очаровательным
до брод у­
ши ем
безудержного
сын а
природы,
видевшего
в
раю
на гую
Ев у,
но
не
вкусившего
от
того
опасного
плода,
которым
даруется
по знан ие
о тлич ий
добра
от
зла
и
нравственности
от
безнравственности.
Здесь,
как
всегда,
простота
делает
рассказчика
совершенным.
Самый
оп ытн ый
психолог
и
все
мы,
работающие
над
его
портретом,
не
сумеем
так
пластично
изобразить
Казанову,
как
сделал
это
он
сам.
благодаря
своей
совершенной
незадумывающейся
беспечно­
сти:
как
ясен
его
хар а ктер
благодаря
беспримерной
откро­
венности,
не
останавливающейся
даже
перед
физиологией!
Мы
видим
его
в
каждом
жизненном
положении
с
оп тич еско й
отчетливостью,—например,
в
состоянии
яро сти ,
когда
вены
на
лбу
синеют
и
наливаются
от
раздражения
и
белые,
зверп-
104


ные
зубы
сжимаются,
чтобы
не
выпустить
набегающую
горь­
кую
слюну;
или
в
опасности—с
дер зко
поднятой
гол ов ой,
не
теряющего
прису тст вия
духа,
находчивого
в
прит во рст ве,
с
холодной
улыбкой
на
црезрительно
опущенных
губах
и
с
рукой,
бес трепе тн о
опирающейся
на
шпагу;
или
в
о бщ естве,
в
больших
салонах:
чванный,
хва стливы й ,
са­
моуверенный.
с
выпяченной
грудью
и
блестящими
от
за­
дор а,
алчными
глазами,
спокойно
беседующий
и
вме сте
с
тем
со
сладострастной
развязностью
разглядывающий
женщ ин.
И
молодым
человеком
и
старой
беззубой
разва­
ли ной
он
всегда
представляется
пластически,
ощутимо
близким,
и
кто
читает
эти
мемуары,
т ому
кажется:
ес ли
бы
этот
покойник
появи л ся
сейчас
из -за
угла,
его
легко
было
бы
узнать
ср еди
со тен
тысяч,
—
так
я сно
по дар ен­
ное
мир у
самоизображенпе
эт ого
не-писателя,
не-поэта,
не-психолога.
Ни
Гете
с
его
Вертером,
ни
Клейст
с
его
Колыаасом,
ни
Жан-Жак
Ру ссо
с
Сен- Пре
и
Элоизой,
никто
из
его
современников
и
поэтов
не
создал
сто ль
вы­
пуклого
образа,
как
этот
mauvais sujet г —изобразив
себ я
с ам ого;
да
и
во
вс ей
ми ро вой
литературе
нет
сто ль
закон­
ченных
автопортретов,
как
этот,
сделанный
не
м астер ом
искусства,
а
мастером
жизни.
Поэтому
не
помогут
презрительные
возражения
про ­
тив
двусмысленности
его
дарования,
возмущение
непо­
зволительным
поведением
его
на
земле
или
высоко­
мерные
ссылки
на
его
философское
ребячество,
—
не
по­
могут,
не
помогут,—Джиакомо
Казанова
вош ел
во
все ми р­
ную
литературу,
как
висельник
Виллон,
как
не
мал о
дру­
гих
темн ых
личностей,
и
переживет
несметное
ко личе ­
ство
в ысо ко нра вст венных
поэтов
и
судей.
Как
в
жизни,
так
и
post festum2 он привел ad absurdum3 все обыч­
ные
законы
эстетики,
нагло
шв ы рнув
под
стол
мо рал ь­
ный
катехизис:
про дол жите льно сть
его
воздействия
до­
казала,
что
нет
необходимости
быт ь
ос обен но
одаренным,
прилежным,
приличным,
благородным
и
возвышенным,
чтобы
проникнуть
в
священные
черт ог и
литературного
бессмертия.
Казанова
до казал ,
что
можно
написать
самый
1 Негодяй .
2 После праздника .
3 К абсурду .
105


забав н ый
роман
в
мире,
не
будучи
поэтом,
соз да ть
самую
совершенную
картину
эпохи,
не
будучи
историком, —ибо
в
последней
инстанции
ид ут
в
счет
не
пути,
а
произве­
денный
эффект,
не
мораль,
а
сила.
Всякое
совершенное
ч увство
может
бы ть
плодотворно,
—
бесстыдство
так
же,
как
и
стыд,
бесхарактерность
так
же,
как
характер,
злость
—
как
добро та ,
нравственность
—
как
безнравственность:
для
бессмертия
решающее
значение
имеет
не
душевный
склад,
а
м ощь
человека.
Только
она
увековечивает,
и
чем
сильнее,
жизнеспособнее,
сосредоточеннее
жив ет
чело век ,
тем
за­
метнее
становится
его
явление.
Бессмертие
не
знает
нравственности
и
безнравственности,
добра
и
зл а;
мери­
лом
для
него
служат
лишь
деяния
и
сила,
оно
требует
от
чело век а
цельности,
а
не
чистоты,
требует,
чтобы
он
был
примером
и
выпуклым
образом.
Мораль
для
него
ничто,
интенсивность
—в се.


СТЕНДАЛЬ
UKРЕВОД В.
А.
ЗО РГ ЕНФ РЕЯ
Qu’ai-je été? Que suis-je? Je serais
bien embarrassé de le dire.
Чем
был
я?
Что
я
такое?
Я
бы
затруднился
о тве тить
на
это.
С тен дал ь, «Анри Брюлар»


ЛЖИ ВОСТЬ
И
ПРАВДОЛЮБИЕ
«Всего охотнее ходил бы я в маске
и
менял
и ме на.«
Из
письма
Мало
людей,
ко то рые
лгали
бы
больше,
чем
Стендаль,
и
мистифицировали
мир
вдохновеннее,
чем
он;
мало
и
та­
ких ,
которые
полнее
и
глубже
его
говорили
бы
правду.
Нет
числ а
его
обличьям
и
превращениям.
Не
успеешь
раскрыть
книгу,
как
с
обложки
или
из
предисловия
выска­
кивает
уже
первая
личина, —ибо
признать,
скромно
и
по­
просту,
свое
подлинное
имя
авто р
книги,
Анри
Бейль,
ни
в
каком
случае
не
согласен.
То
жалует
он
себ е,
со бс твен­
ною
властью,
дворянский
ти тул,
то
предстает
пере д
чи та­
те лем
как
«Сезар Бомбё», то предпосылает своим инициалам
А.
Б.
таинственные
А.
А.,
за
которыми
ни
один
дьявол
не
угадает
весьма
скромного
«ancien auditeur» —
нечто
в
ро де
бывшего
к андид ата
на
судебную
до лжно с ть;
только
под
псевдонимом,
в
подтасовке,
чув ству ет
он
себя
уверенно.
Порою
он
маскируется
австр ий ски м
пенсионером,
порою
как
«ancien officier de cavalerie»; 1 охотнее же всего
прикрывается
загадочным
для
сво их
соотечественников
именем
Стендаль
(по названию маленького прусского го ­
родка,
стяжавшего,
благодаря
его
прихоти,
бессмертие).
Проставленная
им
дата ,
можно
ручаться,
неверна;
пу сть
в
предисловии
к
«Пармскому монастырю»
рассказывает
он,
что
книга
эта
написана
в
18^0 году в расстоянии 1200 миль
от
Парижа,
—
озорство
это
отнюдь
не
опровергает
то го
1 Бывший кавалерийский офицер .
109


обстоятельства,
что
роман
сочинен,
в
действительности,
в
1839 г.
и
притом
в
самом
центре
Парижа.
Равным
образом
и
в
области
жизненных
событий
противоречия
громоздятся
друг
на
друга
весьма
непринужденно.
В
одн ом
из
автобиогра­
фических
очерков
он
торжественно
повествует
о
т ом,
как
уч аствовал
в
сражениях
при
Ваграме,
Асперне
и
Эйлау,—
сплошная
ложь,
ибо,
как
неопровержимо
сви де тельств ует
дневник,
в
это
самое
в ремя
он
преспокойно
сидел
в
Париже.
Несколько
раз
упоминает
он
о
продолжительном
и
весьма
важном
разговоре
с воем
с
Наполеоном,
но—увы! —в
с ле­
дующем
то ме
читаем
приз на ние
более
до сто в ерно е : «Наполеон
не
пускался
в
разговоры
с
дур ня ми
вроде
ме ня». Приходится,
таким
обр азом ,
осторожно
относиться
к
каждому
из
сообщ е­
ний
Стендаля
—и
о сто ро жнее
всего
к
его
письмам,
которые
он,
будто
бы
из
страха
перед
по ли цией,
датирует
созна­
тельно
неправильно,
подписываясь
каждый
раз
другим
псевдонимом.
Прогуливаясь
по
улицам
Ри ма,
он
помечает
сво ю
кор рес пон ден цию
Орвпэто;
отправляя
письмо
как
будто
из
Бе зан сон а,
ои
на
самом
деле
проводит
этот
день
в
Гренобле;
год
и
чаще
всего
месяц
ука заны
н еверн о;
подпись,
почти
как
прав и ло,
вымышленная.
Усердные
биографы
выудили
более
двухсот
таких
фа нт а стиче ских
посланий;
Стендаль
(на самом деле Анри Бейль)
под пи сы­
вается
в
письмах
Коттинэ,
Доминик,
Дон
Ф лег ме,
Гейяр,
А.
Л.
Фебюрье,
бар он
Дорман.
А.
Л.
Шампань,
или
да же
присваивает
име на
писателей:
Ламартин
пли
Жюль
Жанэн.
Вопреки
мнению
мн оги х,
причиною
эт ого
шутовства
был
не
только
стра х
перед
черным
кабинетом
австрийской
поли­
ци и,
но
врожденная,
по
природе
присущая
стр аст ь
дур а­
чить,
изумлять,
притворяться,
пр ята ть ся.
Стендаль
не
прочь
прив рат ь
без
всякого
внешнего
повода—только
для
того,
чтоб ы
заинтересовать
собою
и
скрыть
свое
собственное
«я»:
по доб но
искусному
бойц у,
сверкающему
шпагою,
ограждает
он
себя
вихрем
мис тиф ика ций
и
измышлений,
чтобы
не
дать
любопытным
приблизиться
к
себ е.
Ни ког да
не
де лал
он
тайны
пз
этой
своей
страстной
приверженности
к
обман}
и
притворству;
на
письме
одного
из
д ру зей,
горько
сетую­
ще го
на
наглый
обман,
он
помечает
сбоку
«vrai»—«пра­
вильно».
Храбро
и
не
без
иронического
самодовольства
проставляет
он
в
св оих
служебных
документах
неверный
служебный
с таж
и
расписывается
в
лойяльности
то
к
Бур­
но


бонам,
то
к
Наполеону;
все
написанное
им,
как
печатное,
так
и
рук опи сн ое,
кишит
неправдоподобием,
как
п руд
икрою. II—рекорд
всяческой
лживости!—последняя
из
его
мистификаций,
согласно
на сто ят ельно му
смыслу
его
заве­
щания,
увековечена
даже
в
мраморе,
на
гробнице
его,
на
Монмартрском
кладбище.
Там
и
ныне
мо жно
прочесть
несоответствующее
истине:
Арр иджио
Бейле,
из
Милана.
Так
обозначено
ме сто
последнего
упокоения
того,
кого,
как
до бро го
француза,
окрестили
именем
Анри
Бейль
и
кто
родился
(к огорчению своему!) в глухом провинциальном
городке
Гренобле.
Да же
пе ред
лицом
смерти
захотелось
ему
предстать
в
маске;
ради
нее
облекся
он
в
романти­
ческое
одеяние.
И
все-таки
и
вопреки
всему,
мало
кто
из
людей
пове­
дал
миру
так
мн ого
осознанной
правды
о
себ е,
как
этот
иск у сный
притворщик.
Стендаль
умел
при
слу чае
быть
правдивым
в
той
же
степени
совершенства,
которой
дости­
гал
в
излюбленной
нм
лжи.
Он
первый
с
безудержностью,
сначала
ошеломляющей
и
даже
внушающей
страх
и
ли шь
потом
в сец ело
б ер ущей
ве рх
над
вами,
во
всеуслышание
и
без
обиняков
пов е дал
о
некоторых
та ких
пережи­
ваниях
сокровеннейшего
характера,
которые
другими
людьми
тщательно
затуманиваются
или
подавляются
у
самого
порога
сознания;
добровольно
и
исчерпывающе-
правдиво
признается
он
там,
где
в
других
слу ча ях
ника­
кою
спл ою
не
вырвешь
приз на ния
из
клещей
ст ыда.
Ибо
Стендаль
столь
же
мужественен,
более
того,
столь
же
де р­
зок
в
правд е,
как
и
во
лжи;
и
там
и
здесь
ои
с
вел ик о­
лепною
беспечностью
б ерет
все
барьеры
общественной
мор али,
контрабандно
переходит
рубежи
и
границы
внутрен­
ней
цензуры;
боязливый
в
жизни,
робеющий
перед
женщи­
нами,
таящийся
и
окапывающийся
в
искусно
созданных
блиндажах
своего
притворства,
он,
едва
взяв
в
руки
перо,
преис по л няет ся
храб рос ть ю;
никакие
задержки
ему
уже
не
ме шают ;
наоборот,
обнаружив
в
се бе
какие-нибудь
со про тивле ния,
он
хватается
за
них
и
извлекает
на
св ет,
чтобы
анатомировать
с
величайшей
деловитостью.
С
тем,
что
больше
всег о
подавляло
его
в
жизни,
лучше
всего
спр а вляет ся
он
как
психолог.
На
эт ом
пу ти
он
интуитивно,
с
удачливостью
гения,
уже
в
1820 году рас­
познал
секрет
так их
замысловатых
пру жин
и
затворов
ду*
111


шевной
механики,
которые
психоанализу
ли шь
столетие
спустя
удалось
разложить
на
составные
э лемен ты
и
рекон­
струировать
при
помощи
сложнейших
и
тончайших
прие ­
мов ;
его
в ро жде нный
и
искушенный
у пра жне нием
психо­
логический
опыт
одним
ск ачком
опередил
на
целое
сто­
летие
терпеливо
продвигавшуюся
вперед
нау ку.
И
при том
в
распоряжении
Стендаля
нет,
кроме
собственного
его
наблюдения,
ино й
лаборатории;
устремляясь
впе ред ,
в
неиз­
вестное,
он
не
опирается
па
застывшую
теорию;
единствен­
ным
его
орудием
остается
непреклонное,
остро-отточенное
любопытство,
единственною
профессиональною
доброде­
телью—
неукротимый,
ни чем
не
смущающийся
дух
прав­
доискательства.
Он
наблюдает
с вои
чувства
и
говорит
о
них
свободно
и
открыто,
и
чем
свободнее,
тем
красноречивее,
чем
инт имне е,
тем
стра стн ее.
С
наибольшим
удовольствием
разбирается
он
в
самых
дурных
своих,
самых
затаенных
чув­
ствах;
достаточно
вспомнить,
как
часто
и
фанатически
х ва­
ли тся
он
своею
ненавистью
к
отцу,
как
рассказывает,
г лум ясь,
о
том,
что
целый
месяц
тщетно
пытался
поч у вствовать
скорбь
по
поводу
известия
о
его
с ме рти.
Мучительнейшие
св ои
переживания
на
почве
сексуальных
задержек,
своп
п ост оянн ые
неудачи
у
женщин,
взрывы
своего
тщеславия,—
все
это
преподносит
он
читателям
с
точностью
и
дело­
витостью
расчерченной
генеральным
штабом
карты.
Сооб­
щения
наиболее
интимного
и
деликатного
свойства,
нз
тех,
о
которых
не
заикнулся
до
нег о
пи
один
челове к,
не
говоря
уже
о
том,
чтобы
доверить
их
печати,
даны
у
Стендаля
в
клинически
бесстрастном
освещении.
Насквозь
прозрач­
ный ,
эгопстически-холодный
кристалл
его
и нте ллек та
на­
ве ки
зам кнул
в
с ебе
и
сохранил
для
потомства
наиболее
ценные
признания
человеческой
душ и.
Не
будь
этого
своеобразнейшего
из
притворщиков,
мы
знали
бы
много
меньше
о
ми ре
наших
чувств
и
о
про ва лах
этого
мира.
Так
разъясняется
мнимое
противоречие.
Именно
р ади
усовершенствования
в
искусстве
познания
истины
доб и­
вается
Стендаль
ма стер ст ва
в
притво рс тве ,
в
те х нике
л жи.
Ничто,
по
собственному
его
призна нию ,
не
повлияло
на
не го
психологически
так
благоприятно,
как
то
обстоятель­
ство,
что
он
жил
в
неинтересной
семейной
обстановке
и
с
детства
вынужден
был
при тво рят ьс я.
Ибо
т олько
тот ,
кто
сотни
раз
на
самом
се бе
наблюдал,
как
легко
112


срывается
с
языка
ло жь
и
как
молниеносно
быстро
перекра*
шивается
п
изв ра щае тся
ощущение,
на
п ути
от
сердца
к
устам,
только
такой,
ис ку ше нный
в
увер тка х
и
уловках
чел о век
зна ет
(и насколько'
лу чше
знает,
чем
честные
и
благомыслящие
ту п и ц ы), «какие нужны меры предосто ­
рожности,
чтобы
не
солгать».
Путем
бесчисленных
о пы­
тов
над
самим
собою
эт от
острый
и
искушенный
ум
убе­
дился,
как
быстро
всякое
чувство,
ед ва
обнаружив,
что
за
ним
наблюдают,
впадает
в
стыд
и
нем ед ля
облекается
в
одежду;
приходится,
та ким
образ о м,
од ним
рывком,
молнпепоспо-быстро
и
резко,
как
рыбак
добычу
на
удочке,
подсекать
и
в ытя гив ать
истину
в
тот
короткий
ми г,
когд а
она ,
без
со р очки
и
без
одеяния,
не
подозревая,
что
за
пей
наблюдают,
нагая
подступает
к
бере гу
и
бросается
в
пото к
сознания.
Ловить,
наблюдая
самого
себя,
такие
ми ги
и
нанизывать
их
на
кар андаш ,
прежде
чем
они
скроются
в
об л асть
подсознательного
пли
пр имут
защитную
ок ра ску
притворства, —вот
что
со ст ав ляло
своеобразную
п ре лесть
для
это го
ис куш енн ого
и
страстного
охотника
за
истиной;
он
был
достаточно
умен,
что бы
знать,
как
редк и
такие
миги
удачи
и
как
бесконечно
ценны
они, —не
меньше,
чем
сам а
добыча.
Ибо
— удивительно!—
немногие
в
пр одо л жение
в сей
своей
жизни
хр анил и
такое
уважение
к
истине,
как
Стендаль,
чемп ио н
лжи ;
он
знал,
конечно,
что
она
не
ж дет
на
ши­
рокой
и
людн ой
улице,
греясь
в
лучах
дневного
солнца,
готовая
к
ласкам
лю бых
грубых
рук,
к
подчинению
любому
благодушному
наставнику;
он
зна л,
хитроумный
Одиссей,
пл авающ ий
по
волнам
сердца,
что
ист ины —э то
Лацерты,
живущие
в
пещерах,
боящиеся
свет а,
от ска к иваю щие
при
звук ах
неуклюжих
шагов,
быстро
ускользающие,
когда
их
хватают;
нужна
тихая
поступь,
что бы
подкрасться
к
ним,
нуж ны
легкие
и
нежные
рук и
и
глаза,
умеющие
видеть
и
в
темноте.
И
прежде
всего
нужна
страсть,
духом
иску­
шенная,
окрыленная
сердц е м;
нужно
любопытство
—по д­
слушивать
и
выслеживать;
нужно,
как
говорит
о н , «набраться
мужества
и
снизойти
до
ме ль чайш их
подр обн ост ей »,—
под
темные
своды
души,
к
лабиринту
нервных
сплетений;
только
там
схватишь
иной
раз
крохотные
афоризмы
позна­
ни я,
малые,
но
совершенные
истины ,
оско лк и
и
частицы
той
вечно
недостижимой
и
необъятной
«Истины», которую
грубые
умы
полагают
заключенною
в
мавзолеях
сво их
ИЗ


систем
и
в
сквозных
клетках
св оих
теорий.
А
он,
эт от
мни мый
скептик,
ценит
ее
мн ого
выше;
он,
иску шенны й,
знает,
как
мгновенна
она
и
как
необычайна,
знает,
что
ее
не
загонишь,
как
дом ашню ю
скотину,
в
хлев,
не
про ­
дашь,
не
сб у дешь,
что
по зна ние
дается
только
познающему.
Оценив,
таким
образ о м,
Истину,
Стендаль
ник ог да
не
навязывал
никому
своих
собственных
ист ин,
не
нахвали­
вал
их;
единственно
важною
была
для
него
откровенность
с
самим
собою
и
по
отношению
к
се бе.
Отсюда
и
бе зу­
держность
его
лжи
в
отношении
др угих;
ник ог да
не
почув­
ствовал
этот
убежденный
эгоист,
эт от
вдохновенный
самонаблюдатель,
м алей шей
потребности
п оу чать
окру­
жающий
м ир—в
особенности
относительно
се бя
с ам ого;
наоборот,
он
щ етинилс я
всеми
игл ами
острой
своей
злости,
только
бы
не
даться
в
руки
неуклюжему
любопытству
и
без
пом ехи
прокапыв ат ь
свои
пути,
эти
своеобразные
глубокие
ходы
в
собственных
глубинах.
Вводить
др у­
гих
в
заблуждение
было
источником
его
неустанного
удо­
во ль стви я;
бл юсти
честность
по
отношению
к
себе—его
длительной
и
своеобразной
страстью.
Ложь
недолговечна
и
об р ыва ется
временем,
а
сознанная
и
осознанная
че ло­
веком
истина
пе режив ае т
его
в
веках.
Кто
хо ть
однажд ы
был
ис крен ен
с
собою,
тот
ст ал
таковым
н авсегд а.
Кто
р азгадал
свою
собственную
тайну,
тот
разгадал
ее
и
за
других.


ПОРТРЕТ
«Tu es laid, mais tu as de la
physionomie.»
«Ты безобразен,
но
y тебя есть
сво е
лицо.»
Дяд юшка
Ганьон—юному
Ан ри
Бейлю
Сумерки
в
тесной
мансарде
на
улице
Ришелье.
Две
восковые
св ечи
освещают
письменный
стол;
с
п ол удня
работает
Стендаль
над
своим
романом.
Раз ом
он
бросает
перо:
довольно
на
сегодня!
Отдо х ну ть,
выйти
на
улицу,
пообедать
как
сл еду ет
в
об ществ е,
позабавиться
неприну­
ж денно й
беседой,
развлечься
с
женщинами!
Он
приводит
себя
в
порядок,
над ева ет
сюртук,
взби­
вает
во лос ы;
тепе рь
только
короткий
взгляд
в
зеркало!
Он
смотрит
на
себя,
и
в
тот
же
миг
сардоническая
складка
кривит
угол
его
рт а:
нет,
он
с ебе
не
нравится!
Что
за
не и зящ ная,
гру бая ,
бульдожья
фи зио ном ия
—
кр углая ,
красная,
мещански-дородная!
Как
противно
рас­
положился
то лс тый,
мя систы й,
с
раздувающимися
ноздрями
пос
по сред и
этого
провинциального
лица!
Правда,
гл аза
но
так
уж
плохи,
небольшие,
че рны е,
блестящие,
оз арен ­
ные
беспокойным
светом
любопытства;
но
сл ишк ом
глу­
бо ко
запал и
они
под
г уст ыми
бровями,
под
тяж ел ым
к ва­
дра тн ым
лб ом;
и з-за
этих
глаз
дразнили
его
le Chinois, ки ­
тайцем,
еще
в
пол ку.
Что
еще
в
эт ом
лице
хорошего?
Стендаль
злобно
всматривается
в
себя.
Ничего
хорошего,
ничего
изящного,
никаких
черт
одухотворенности,
все
тяжело
и
пошло,
ма с сивно
и
широко—отчаянное
мещан­
ство!
И
притом,
эта
круглая,
обрамленная
темными
воло­
сами
голова
ещ е,
пожалуй,
самое
лучшее
из
всего
несуразного
115


тела;
ибо
сейчас
же
за
подбородком
зоб а сто
выпирает
из-
под
те сно го
воротника
слишком
короткая
ш ея,
а
ниже
лучше
и
не
смотреть,
ибо
он
ненавидит
свое
глупое
вы­
пяченное
пузо
и
некрасивые,
сл ишк ом
короткие
ноги,
несущие
тяжкий
вес
Ан ри
Бейля
с
таким
трудом,
что
еще
в
шк оле
товарищи
прозвали
его
«бродячей башней».
Все
еще
ищет
Стендаль
в
зеркале
ч е го-ниб удь
утешитель­
ного.
Вот
руки,
да,
они
сошли
бы
еще ,
пожалуй,—
женственно-нежные,
ги бки е,
с
отточенными,
наполиро­
в анны ми
ногтями,
в
них
есть
и
ум
и
благородство;
и
кожа,
девственно-тонкая
и
гладкая,
она
с пос обна
в ну­
шить
сочувствующей
душе
представление
об
изяществе
и
д еликат но сти!
Но
кто
видит,
кто
замечает
в
мужчине
такие
немужские
мел о чи?
Женщины
интересуются
только
лицом
и
фигурой,
а
л ицо
и
фигура
у
него
—он
знает
это
уже
пять десят
лет
—безнадежно
пл еб ейские.
«Обойщик», —
сказал
про
его
наружность
Огю е тэп
Филон,
а
Мо нсе лэ
дал
ему
про зв ище
«дипломат с физиономией аптекаря»;
но
и
такие
о пре дел ения
кажутся
ему
с л ишком
любез­
ным и,
слишком
дружественными,
ибо
сейчас,
угрюмо
всмотревшись
в
безжалостное
зеркало,
Стендаль
сам
вы­
носит
се бе
приговор: «МасеПаю КаНапо» —итальянский
мясник.
И
хотя
бы
это
тело,
жирное
и
тяжеловесное,
было
крепко
и
мужественно! —Есть
ведь
ж енщины ,
пи таю щие
до ве рие
к
ши ро ким
плечам,
женщины,
кот ор ым
в
ины е
минуты
казак
нужнее,
чем
дэнди.
Но
каким-то
подлым
образ ом—о н
это
хорошо
знае т
—его
неуклюже-мужицкая
фигура,
его
полнокровие
только
обман,
притворство
плоти.
В
эт ом
гигантском
мужском
теле
дрожит
и
вспыхивает
клубок
чувствительных
до
болезненности
не рво в ; «чудо­
вище
чув стви тел ьн о сти )), с изумлением говорят про него
все
врачи.
И
—
на см ешка
судьбы!
—
такая
мотыльковая
душа
заключена
в
такое
изобилие
плоти
и
жира.
В
колы­
бели,
ночью,
подменили
ему,
очевидно,
душу;
дрожит
и
др огн ет
она,
болезненно
чувствительная,
при
каждом
волнении.
От крыл и
окно
в
соседней
комнате,
и
острый
холод
пронизывает
уже
топкую,
в
жилках,
кожу;
хл опну ли
д в ерью,
—
и
ди ко
взд ра ги вают
нервы;
дурно
запахло,—
и
у
н его
кружится
го лов а;
рядом
с
ним
женщина, — и
на
него
нападает
смутный
страх:
оп
тру сит
пли
от
застенчи-
116


вости
ве дет
себя
грубо
и
непристойно.
Непонятное
сме­
шение!
К
чему
столько
мяса,
столько
жира,
та кой
живот,
такой
неуклюжий
извощичий
костяк
в
качестве
оболочки
для
стол ь
тонкого
и
уязвимого
чувства?
К
чем у
это
тяжелое,
неинтересное,
неуклюжее
т ело
при
столь
нежной,
о тзы вчи вой
и
сложной
душе?
Стендаль
отворачивается
от
зеркала.
Дело
безнадеж­
н ое,
он
знает
это
с
юности.
Тут
не
поможет
и
чародей-
портной,
тот,
что
соорудил
ему
скрытый
корсет,
подпи­
раю щий
кверху
висячий
живот,
и
изготовил
ему
чудесные
пант алоны
из
лионского
шелка,
чтоб
скрыть
смешную
короткого!ость;
не
поможет
пи
с редс тво
для
волос,
на­
вод ящ ее
кашт ано в ый
цв ет
мужества
на
дав но
по се девш ие
бакенбарды,
ни
изящный
пари к,
прикрывающий
лысый
череп,
пи
консульская
фо рма
с
золотыми
кантами,
ни
гл адко
отполированные
сверкающие
ногти.
Эти
приемы
и
приемчики
только
чуть-чуть
устраивают
и
украшают,
прикрывая
тучность
и
распад,
но
вот
—ни
од на
же нщина
не
об ерн ется
к
не му
на
бульваре,
ни
одна
не
взглянет
ему,
в
порыве
восторга,
в
глаза,
как
мадам
де-Реналь
его
Жю лье ну
или
м адам
де-Шастелле
его
Люсьену
Ле вену .
Нет,
никогда
не
обращали
они
на
него
внимания,
даже
когда
он
был
юным
лейтенантом;
что
же
теперь,
когд а
душа
заплыла
жиром
и
старость
бороздит
лоб
морщинами.
Кончено,
пр опал о!
С
так им
лицом
не
будет
сча стья
у
жен ­
щин,
а
др уг ого
с ча стья
нет!
Итак,
остается
од но:
быт ь
умным,
л ов ким,
духов но -
притягательным,
интересным,
отвлекать
чужое
внима­
ние
от
наружности
к
внутренним
достоинствам,
ослеплять
и
обольщать
неожиданностью
и
кр асно ре ч ием : «Les talents
peuvent consoler de l’absence de la beauté», —г и бк ост ь
ума
мо жет
заменить
красоту.
При
сто ль
несчастной
нару­
жности
на
женщин
над о
дей ство вать
умом;
распалять
их
лю бо пытс тво
в
тончайших
его
нервных
разветвлениях,
раз
не
можешь
распалить
их
ч ув ство
эстетически.
Быть,
следо­
вательно,
меланхоликом
с
сентиментальными,
циником
с
фривольными,
а
ино гда
и
наоборот,
держаться
настороже,
проявлять
неизменное
остроумие.
«Amusez une femme et
vous l’aurez».1 Умно пользоваться каждой слабостью,
каждой
1 Сумейте занять женщину,
и
она
будет
вашей.


минутой
скуки,
притворяться
пылким,
когд а
ты
холоден,
н
холодным,
когда
пы лаеш ь,
поражать
пере мена ми,
запуты ват ь
ловкими
ход ами ,
все
время
показывать,
что
ты
не
так ой,
как
д руг ие.
И
прежде
вс его
не
упускать
пи
одн ого
шанса,
не
бояться
неуспеха,
ибо
порою
женщины
забывают
да же,
как ое
лицо
у
мужчины,—ведь
поцеловала
же
Т ит ания
однажды
летней
ночью
ос лину ю
голову.
С т ендаль
на дева ет
модную
шляпу,
б ерет
в
руки
же лтые
перчатки
и
пробует
перед
зеркалом
улыбку,
насмешливо-
холодную.
Да,
так им
он
должен
явит ься
се го дня
ве­
чером
у
мада м
де-Т. —насмешливым,
циничным,
дерз ко ­
не прину жде нны м
и
холодным,
как
лед;
надо
поразить,
За инте рес ов ать,
ослепить;
надо
нахлобучить
на
эту
в оз­
мутительную
физиономию
блестящую
маску
красноречия.
Только
поразить
нужно
сильно,
сразу,
с
перво г о
д виж ения
привлечь
на
себя
внимание;
это
лучшее,
что
можно
сде­
лать—скрыть
в нут ренню ю
слабость
за
сплошною
беззастен­
чивостью.
Спускаясь
с
лестницы,
он
обдумывает
план
эф фек т­
ног о
вы сту пления :
он
прикажет
лак ею
доложить
о
с ебе,
как
о
коммерсанте
Сезаре
Бомбе ,
и
только
тогда
войдет
в
сал он;
он
изобразит
громкоголосого
говоруна,
торговца
шерстью,
никому
не
даст
произнести
ни
слова,
и
будет
говорить,
блестяще
и
нагло,
о
своих
предприятиях
до
тех
по р,
пока
смешливое
люб оп ытс тво
не
станет
все­
це ло
его
достоянием
и
женщины
не
освоятся
с
его
лицом.
Потом
фейерверк
анекдотов,
остроумных
и
кре пких ,
с по­
собных
привести
их
в
возбуждение,
потом
темный
уголок,
ко то рый
скроет
недостатки
его
внешности,
пара
стака­
нов
пунша.
И,
может
быть,
может
б ыть,
к
полночи
дам ы
признают,
что
он
все-таки
мил .


КИНОЛЕНТА
ЕГО
ЖИЗНИ
1799-й
го д.
Почтовый
дилижанс
па
пут и
из
Гренобля
в
Париж
остановился
в
Немуре
для
смены
лошадей.
Воз­
буж де нные
гр упп ы,
плакаты,
газеты:
мо лод ой
генерал
Бонапарт
вчера
в
Париже
сломал
шею
республике,
дал
ко нве нту
пинка
ного й
и
объявил
себя
консулом.
Па сса­
жиры
оживленно
обсуждают
события,
и
лиш ь
о дин
из
них,
парень
лет
шестнадцати,
широкоплечий
и
к ра сно­
щекий,
проявляет
к
ним
ма ло
интереса.
Какое
ему
дело
до
республики
или
консульства?
Он
е дет
в
Париж
—фор­
м аль но,
чтобы
пос ту пить
в
Политехническую
школу,
а
на
самом
де ле,
ч тобы
избавиться
от
провинции,
добраться
до
Пари жа ,
Па рижа ,
Парижа!
И
сразу
же
бездонная
чаша
Этого
з вука
—Париж! —наполняется безудержными
грезами.
Париж
—
это
блеск,
изящество,
радость,
ок рыл енно с ть,
Задор,
Париж—это
то,
что
не
провинция,
это
свобода,
и
прежде
все го
женщины,
множество
женщин.
Он
не­
ожи данн о
познакомится,
как-ни будь
ро ма нтич ески ,
с
одною
из
них,
юною,
прекра сно ю,
нежною,
изя щно ю
(может
быть
похожею
на
Викторину
Кабли,
гренобльскую
актрису,
которую
он
робко
обожал
из дал и ), он спасет ее,
бро­
си вши сь
наперерез
взбесившимся
лошадям,
несущим
ра з­
битый
кабриолет,
он
совершит
для
не е,
так
грезится
ем у,
что-нибудь
великое,
и
она
станет
его
возлюбленной.
Дилижанс
к ати тся
да льш е,
безжалостно
поп ира я
коле­
сам и
эти
ра нние
гр езы.
Мальчик
по чти
не
глядит
на
окружающее,
почти
не
разговаривает
со
спутниками;
он,
Это т
теоретический
Дон-Жуан,
фантазирует
о
приключе­
ниях ,
романтических
подвигах,
о
женщинах,
о
прекрасном
Париже.
Д илижа нс
останавливается,
на ко нец,
перед
за­
ставой.
С
грохотом
к атятся
колеса
по
горбатым
улицам
119


в
узкие,
грязные,
глубокое
пр ова лы
между
дом ам и,
по л­
ные
ис па рений
про го ркл ых
кушаний
и
п ота
нищеты.
В
испуге
гля дит
разочарованный
путник
на
обиталище
сво их
грез.
Так
это
Пар и ж , «ce n’est donc que eda?»
Это-то
и
ес ть
Париж?
Впоследствии
он
постоянно
будет
повторять
эти
слова
—после
первой
битвы,
пр^
перех о де
армии
через
С .-Бернард,
в
но чь
первой
любви.
Действи­
тел ьно с ть,
после
сто ль
необузданных
гр ез,
в ечно
будет
казаться
тусклой
и
бледной
перед
лицом
безмерного
роман­
тического
во ж делени я.
Они
останавливаются
перед
бесцветной
гостиницей
в
улице
св.
Доминика.
Там,
в
мансарде
пятого
этажа,
с
люком
вм есто
окна,
узкой
и
по
тюремному
темной,
в
ра с са днике
злостной
меланхолии,
проводит
Анри
Бейль
несколько
пед ел ь,
не
заглянув
ни
разу
в
уч е бник
ма те­
мат ики.
Часами
шатается
он
по
ули цам ,
глядя
вслед
женщинам, —как
обольстительны
о ни,
полуобнаженные
по
последней
римской
моде,
с
какою
готовностью
перекиды­
ваются
шут кам и
со
своими
поклонниками,
как
умеют
смея т ься,
легко
п
привлекательно;
но
сам
он
не
решается
подойти
пи
к
одной
из
них,
неуклюжий
гл упый
мал ь­
чишка,
в
темном
провинциальном
плаще,
м ало
элегантный
и
еще
менее
предприимчивый.
Д аже
к
пад ким
до
денег
девушкам,
из
тех,
что
бродят
под
фонарями,
не
см еет
он
подступиться
и
ли шь
мучительно
завидует
более
смелым
това ­
рищам.
У
него
нет
друзей
и
знакомых,
нет
рабо ты ;
угрюмо
бродит
он,
погруженный
в
гр езы
о
ро ма нт ичес ких
приключе­
ниях,
по
грязным
улицам,
весь
уйдя
в
себя,
подвергаясь
порою
опасности
бы ть
раздавленным
встречною
каретой.
В
конце
концов,
приниженный,
изголодавшийся
по
раз­
говору,
теплу
п
уюту,
приходит
он
к
своим
родствен­
ник ам,
богатым
Дарю.
Они
милы
с
ним,
приглашают
его,
открывают
ему
дв ери
своего
прекрасного
дома,
но
—первород­
ный
г рех
в
глазах
Анри
Бейля! —они
сами
родом
из
про­
в инции,
и
этого
он
не
может
им
простить;
они
живут
как
буржуа,
богато
и
привольно,
а
его
кошелек
тощ,
что
наполняет
его
горечью.
Угрюмый,
неловкий,
мол ч али вый,
втайне
вр аг
своим
хозяевам,
сидит
он
за
ст оло м,
скрывая
под
личиною
мелочного,
иронического
уп р ямства
острую
тоску
по
человеческой
нежности;
«неприятный,
не­
благодарный
родственник»,
думаю т,
вероятно,
старики
120


Да рю.
Поздно
вечером
возвращается
из
военного
мини­
ст ерс тва
домов
измученный,
усталый,
неразговорчивый
Пьер
(впоследствии граф)
Дарю,
главное
лицо
в
семье,
правая
рука
всемогущего
Б он апарт а,
единс тв е нный
до­
верен ны й
его
военных
захмыслов.
Следуя
внутреннему,
скрытому
влечению,
этот
стратег
охотнее
все го
стал
бы
поэтом,
как
и
ю ный
гость
(которого он,
за
его
за мкну ­
то сть
и
молчаливость,
считает
гл упым
увальнем
и
притом
еще
невоспитанным); ибо он,
Пьер,
переводит
в
часы
досуга
Горация,
пишет
философские
оч ерки
и
впослед­
ствии,
сняв
форму,
составит
историю
Венеции;
теперь,
однако,
пребывая
в
близости
Наполеона,
он
занят
более
в ажным и
задачами.
Не
зна ющ ее
устали
существо,
он
дни
и
ночи
проводит
в
особом
кабинете
генерального
штаба
за
составлением
пл ан ов,
расчетов
и
писем, —неизвестно
с
какой
це лью.
Юны й
Анри
ненавидит
его
за
то,
что
тот
хоч ет
помочь
ему
выдвинуться
и
продвинуться,
а
ему
нс
хочется
продвигаться,
он
хочет
уйти
в
себя.
Но
в
од ин
прекрасный
де нь
Пьер
Дар ю
призывает
лен ив ца
с
тем,
чтоб ы
тот
немедля
отправился
с
ним
в
военное
министерство:
для
него
приготовлено
место.
Под
строгим
присмотром
Д арю
приходится
пухлому
Ан ри
писать
пис ьма,
доклады
и
рапорты,
с
деся ти
ча сов
утр а
до
часу
ноч и,
так
что
рук у
ломит.
Он
не
знает
еще,
к
чему
это
неистовое
сочинительство,
но
мир
скоро
узнает
об
это м.
Сам
т ого
но
подозревая,
работает
он
над
осу­
ществлением
итальянского
п охо да,
который
на чнетс я
Ма­
ренго
и
кончится
Империей;
наконец
«Moniteur» откры­
вает
тайну:
во йна
объявлена.
Мал е нький
Анри
Бейль
переводит
дыхание:
сла ва
Богу!
тепе рь
эт от
мучитель
Да рю
о тп ра вится
в
г лав ную
квартиру,
ко нец
ун ыло му
сочинитель­
ст ву!
Он
торжествует.
Лучше
война,
чем
ужа с
без
конца,
чем
две
вещи,
наи бол ее
ему
ненавистные:
работа
и
скук а.
Май
1800-г о
года.
Арьергардный
от ряд
итальянской
ар мии
Бонапарта
в
Лоза нн е.
Несколько
кавалерийских
офицеров
съехались
в
кучку
и
см еются
та к,
что
качаются
султаны
на
ки вера х.
Коми­
ческое
зрелище:
на
ст ро птив ой
к ляче
сидит
торчком,
не­
уклюже,
по-обезьяньи
вцепившись
в
нее,
кор от кон огий
то лстый
мальчишка
и
воюет
с
упря мы м
животным,
упор но
121


норовящим
сбросить
неумелого
всадника
на
землю.
Его
огромный
палаш,
перекосившийся
на
перев яз и
у
живота,
бьется
о
кру п
и
раздражает
несчастную
кобылу,
которая,
наконец,
не
выдерживает
и
в
высшей
степени
рискован­
ным
га ло пом
несет
жалкого
кавалериста
по
полям
и
канавам.
Офицеры
веселятся
по-королевски.
«Ну-ка ,
впер ед!
—
говорит,
наконец,
сжалившийся
капитан
Бюрельвилье
своему
денщику,
—
помоги
этому
дурачку!» Денщик пу­
с кае тся
следом
в
галоп,
в сыпа ет
чужой
кобыле
пару-
Здоровенных
ударов,
так
что
она
останавливается,
потом
бер ет
ее
под
уздцы
и
тащит
но вичк а
назад.
«Что вам
нуж но
от
меня?» —спрашивает
тот,
с
багрово-красным
от
ст ыда
и
негодования
лицом;
вечн ый
фантазер,
он
по­
мышляет
уже
об
а ресте
и
дуэли.
Но
забавник-капитан,
узнав,
что
перед
ним
двою ро дн ый
бра т
всесильного
Дарю,
становится
тотчас
же
вежливым,
зна ко мит ся
и
спрашивает
странного
новобранца,
где
он
был
до
сих
пор .
Ан ри
краснеет:
не
признаваться
же,
в
самом
деле,
в
глупой
вы хо дке
—в
то м,
что
он
стоял,
со
слезами
на
глазах,
перед
домом,
где
род ил ся
Жан-Жак
Руссо,
в
Же­
нев е.
И
он,
напустив
на
себя
бойкость
и
нагловатость,
повествует
о
своей
отваге
так
неуклюже-неумело,
что
привлекает
симпатии.
Оф ицеры
для
начала
по-товарищески
обуч ают
его
высокому
искусству
д ерж ать
поводья
межд у
сред­
ним
и
указательным
пальцами,
правильно
оп оя сы ваться
с аб­
лей
и
кое-каким
другим
солдатским
тайнам.
И
сразу
же
Ан ри
Бейль
на чина ет
чувствовать
себ я
солдатом
и
ге ро ем.
Он
чувствует
себя
героем;
во
всяком
слу ча е,
он
не
допустит,
чтобы
кто-либо
усомнился
в
его
храбрости.
Он
скорее
откусит
с ебе
язык,
чем
задаст
вопрос
некстати
или
выкажет
страх.
После
всемирно-известного
перехода
ч ерез
С .-Бернард
он
небрежно
поворачивается
в
седле
и
почти
презрительно
задает
капитану
свой
вечный
во­
пр ос : «И это —в се?» Услышав орудийный гулу форта Бард,
он
опять
притворяется
и зу млен н ым: «Это и есть война,
только-то
и
всего?» Все-таки
он
п он юхал
теперь
по роху;
частица
девственности
в
этой
жизни
утрачена;
и
он
не­
терпеливо
пришпоривает
коня,
торопясь
на
юг,
в
Италию
—
утратить
и
др угие
вид ы
девственности,
от
быстротечных
в оен ных
авантюр—к
непре хо дящ им
любовным
авантюрам.
122


М ил ан, 1801-Й
гид.
Корей
у
Порта
Ормептале.
Война
ослабила
узы
плена,
сковывавшего
женщин
Пьемонта.
С
тех
пор ,
как
в
стране
французы,
дам ы
еже ­
дне в но,
с няв
вуали,
разъезжают
в
низ е ньких
каретках
по
свер ка ющи м
под
голубым
небом
улицам,
ост ан ав ли ваю тся,
болтают
с
возлюбленными
или
со
своими
чичисбеями,
не
без
удовольствия
улыбаются
в
глаза
нахальным
молодым
офицерам
и
многозначительно
поигрывают
веерами
и
бу­
кетами.
Продвинувшись
в
узкую
полосу
тени,
семнадцатилетний
унтер-офицер
с
в о ждел ением
смо тр ит
на
эл ега нт ных
жен­
щин.
Да,
Ан ри
Бейль
стал
неожиданно
унтер-офицером
6-г о
дра гун с кого,
не
проделав
ни
одной
битвы;
буд учи
кузеном
вс ем огу щего
Дарю,
м ало
ли
чег о
добьешься.
Над
головой
развевается,
качаясь,
прикрепленный
к
блестящей
каске
черный
д ра гу нский
султан,
под
бел ым
кавале­
рийским
пл ащом
ужасающе
зв яка ет
огромная
сабля,
у
от­
воротов
сапог
звенят
шпоры;
поистине,
он
глядит
воя­
кой,
не дав ний
м альч иш ка,
то лстый
и
пух лы й.
Со б ств енно
говоря,
ему
следовало
бы
быт ь
при
своей
части
и
гнат ь
австрийцев
за
Минчио,
вместо
того,
что бы
таск ать ся
на
Корсо,
во лочит ь
по
мостовой
саблю
и
созер­
цать
с
вожделением
женщин.
Но
уже
в
сем над ц ать
лет
он
не
любит
ничего
вульгарного,
он
сделал
открытие,
что
«не требуется много ума,
чтоб ы
рубануть
саблей».
Будучи
куз ено м
великого
Дар ю,
можно,
вместо
т ого,
чтобы
отла­
мывать
поход,
побыть
и
здесь,
в
ослепительном
Ми лан е;
ведь
па
бив уак ах
нет
прекрасных
женщин
и,
главное,
нет
Scala, божественного театра Скала с операми Чимарозы,
с
восхитительными
певицами.
Здесь,
а
не
в
пала тке
па
каком-нибудь
верхне-итальянском
болото
и
не
в
комнатке
генерального
штаба
в
Каза
Бовара
устроил
се бе
Анри
Бейль
гла вну ю
квартиру.
Здесь
он
неизменно
первый
но
ве чер ам,
когда
начинают
од на
за
другою
освещаться
ло жи
все х
пя ти
ярусов,
появляются
д амы
«piu ehe seminuda» —
больше
чем
напо л ов ину
обнаженные
под
легким
шелком,
и
над
сверкающими
их
плечами
клонятся
мундиры.
Ах,
как
прекрасны
они ,
итальянские
дамы,
как
блаженно
и
весело
на сл аж даются
они
те м,
что
Бонапарте
привел
в
Италию
пятьдесят
тыс яч
молодых
людей,
на
горе
супругам
и
в
об­
легчен и е
им.
123


Но
увы,
ни
одна
из
них
до
сих
пор
не
подум ала
о
т ом.
чтобы
среди
эт их
пятидесяти
т ысяч
остановить
св ой
выбор
на
А нри
Бе йле
из
Гренобля.
Да
и
как
знать
ей,
пышной
Андж еле
Пьетрагруа,
кругленькой
доч ке
торговца
сукнами,
охотно
обнажающей
перед
гостями
белую
гру дь
и
любящей,
чтобы
губы
ее
щекотали
офицерские
усы,
как
знать
ей,
что
этот
маленький
круглоголовый
то лст як
со
сверкаю­
щими
и
узенькими
черными
гл азкам и, «il Chinese» — ки та ец,
как
она
называет
его
в
шут ку
и
слегка
равнодушно,
влю­
бл ен
в
нес,
что
дне м
и
ночью
он
мечтает
о
не й,
отнюдь
не
жестокосердной,
как
о
недостижимом
ид еал е,
и
со
вр е­
менем,
благодаря
своей
романтической
любви,
сд ела ет
ее.
невесту
из
ме ща нско го
дома,
бессмертной?
Правда,
он
каждый
веч ер
вместе
с
другими
офицерами
приходит
играть
в
ф ар аон,
сидит
робко
и
нс
произнося
ни
слова
в
уг лу
и
бледнеет,
когда
она
заговаривает
с
ним .
Ио
разве
он
хо ть
раз
пожал
ей
руку,
т ихо нько
коснулся
коленом
ее
колена,
по­
сла л
ей
письмо
или
шепнул
ей
«mi piace».1 Привы кша я к бо ль ­
шей
выразительности
со
стороны
французских
офицеров-
дра гун ,
полногрудая
Анджела
едва
замечает
ничтожного
младшего
офицера,
и
он,
неловкий,
упускает
се
благосклон­
ность,
не
зная,
не
подозревая
того,
как
охотно
и
радостно
и
обильно
дарит
она
свою
любовь
всяко м у
жел а ющем у.
Ибо
не смо тря
на
свой
огромный
палаш
и
свои
сапоги
с
отворотами,
Анри
Бейль
все
еще
по-парижски
застенчив;
робкий
д он- Жуан
до
сих
пор
храпит
девственность.
Каждый
ве чер
принимает
он
решение
пойти
в
атак у,
старательно
заносит
в
записную
книжку
поучения
своих
ста рши х
това­
рищ ей
относительно
того,
как
в
открытом
бою
побороть
ж енс кую
добродетель;
по,
едва
о чу т ившись
в
близости
любимой,
божественной
Анджелы,
м нимый
Ка зан ова
т от­
час
же
ощущает
робость,
теряется
и
краснеет,
как
девушка.
Чтобы
стат ь
мужчиной
до
конца,
решает
он,
на ко нец,
пожертвовать
своей
девственностью.
Не кая
миланская
про­
фессионалка
(«я начисто позабыл,
кто
и
как ая
опа
была »,
заносит
он
позднее
в
св ои
заметки)
предлагает
ему
себя
в
кач ест ве
жертвенного
алтаря,
но,
к
со жа л ению,
ответный
ее
дар
значительно
менее
благороден:
она
возвращает
французу
ту
болезнь,
которую,
как
гов о-
1 Мне приятно .
194


р ят,
принес ли
в
Италию
спутники
коннетабля
Бур бонского,
и
которая
с
тех
пор
именуется
французской.
И
таким
обр а­
зом
служителю
Марса,
м ечта вшем у
нести
нежную
службу
Венере,
приходится
долгие
годы
слу жить
строгому
Меркурию.
П ари ж, 1803-й
год.
Снова
в
мансарде
пятого
этажа,
снова
в
штатском.
Сабля
исчезла,
кист и,
шпоры,
шнуры
и
патент
на
лейтенантский
чин
заброшены
в
угол.
Довольно
с
не го
солдатчины,
довольно
до
тошноты
— «J’en suis saoul».
Как
только
эти
дурни
решили,
что
он
возьмется
за
гарни­
зонную
службу
в
грязных
деревнях,
станет
ч истит ь
сво ю
лош адь
п
подчиняться
н ача л ьству,
Ан ри
Бейль
удра л.
Не т,
подчиняться
не
его
призв а ние,
высшее
счастье
для
это го
упрямца
«никому не отдавать приказов и не быть ни у кого
в
подчинении)).
И
вот
он
н ап исал
пис ьме цо
министру
с
просьбой
об
отставке,
и
одновременно
другое
—своему
скаредному
отцу,
с
требованием
денег,
и
отец,
которого
Ан ри
в
книгах
своих
злостно
оклеветал
(и который,
ве­
роятно,
любил
своего
сы на
так
же
неумело
и
зас тен чи во,
как
тот
ж е н щин ), этот «father», этот bâtard,1 как именует
его
Анри,
издеваясь,
в
своих
заметках,
действительно,
каждый
месяц
посылает
ему
де ньг и.
Не мно го,
правда,
но
достаточно
для
того,
ч тобы
заказать
приличный
ко стю м,
купит ь
шикар ны й
г а лстук
или
бел ую
писчую
бумагу
для
сочинения
комедий.
По вое
решение:
Ан ри
Бейль
не
хоч ет
больше
изучать
математику,
он
хочет
стать
драма­
тическим
писателем.
Начинает
он
с
того,
что
часто
п о являе тся
в
«Comédie
Française», дабы учиться у Корнеля и Мольера.
Потом
но вое
открытие,
чрезвычайно
важное
для
будущего
драм а­
т урга:
ну жно
узнать
женщину,
ну жно
любить
и
быть
люби­
мым,
най ти
«belle âme», прекрасную душу, «âme aimante».
И
вот
он
начинает
ухаживать
за
маленькой
Адель
Ребуффе
и
вдоволь
наслаждается
романтической
радостью
безответ­
ной
лю бви;
к
счастью,
пышнотелая
ее
мать,
как
отмечает
он
в
дневнике,
несколько
раз
в
неделю
утешает
его
зем­
ною
любовью.
Зт< >
забавно
и
поучительно,
по
все
же
это
не
настоящая,
поэтическая,
великая
любовь.
И
он
неуклонно
ище т
высокого
идеала.
В
ко нце
концов
маленькая
актриса
г
Ублюдок.


из
Comédie Française, Луазон,
приковывает
его
кипучую
страсть
и
принимает
его
поклонение,
не
позволяя
пока
ничего
большего.
Но
Анри
любит
тем
сильнее,
чем
уп ор­
нее
женщина
ему
про тивит ся,
ибо
он
любит
только
недостижимое;
и
в
самом
скором
времен и
двадцати­
летний
Бейль
вес ь
пламенеет
л юбов ью.
Ма рсел ь, 1803-й
год.
Изумительное,
почти
невероятное
пре вр ащ ение.
Он
ли
это,
действительно,
Ан ри
Бейль,
экс-лейтенант
наполеоновской
армии,
парижский
д энди,
вчерашний
поэт ?
Он
ли
этот
конторщик
фирмы
Менье
и
К0, —
оптовая
и
розничная
торговля
колониальными
товарами,— подвязав­
ший
се бе
черный
пе редник
и
с идящий
на
высоком
табу­
рете
в
тесном
подвальном
помещении,
пропахшем
маслом
и
винными
ягодами,
в
одной
из
душных
зап адны х
ул иц
мар­
сельс ко й
гавани?
Неу ж ели
тот
высокий
ум,
что
вчера
еще
пел
в
рифмованных
строках
тончайшие
чувства,
занялся
ныне
сбытом
изюма
и
кофе,
сахара
и
му ки,
пишет
напо­
минания
клиентам
и
торгуется
с
чиновниками
в
таможнях?
Да,
это
он,
круглоголовый
упрямец.
Есл и
Тристан
оделся
нищим ,
чтобы
приблизиться
к
любимой
Изольде,
если
ко­
ролевские
дочери
нарядились
пажами,
чтобы
следовать
в
крестовый
поход
за
свои м
рыцарем,
то
он,
Ан ри
Бейль,
совершил
нечто
б олее
героическое:
он
ст ал
конторщиком
колониальной
фирмы,
подмастерьем-пекарем
и
лавочником-
сидельцем,
чтобы
последовать
за
своею
Луазон
в
Марсель,
куда
она
получила
ангажемент.
Что
за
бе да
днями
пач­
каться
в
сахаре
и
муке,
ес ли
веч еро м
можешь
проводить
из
теа тра
на
дом
акт рис у
и
уложить
ее
в
постель,
в
ка­
честве
своей
возлюбленной,
ес ли
можешь
любоваться
ее
стройным
мо ло дым
телом,
лас кае мым
в олнам и
юж ного
мор я,
и
впервые
чувс тву ешь
горд ос ть
обладания?
Чудесное
время,
чудо
сбывшейся
мечты!
К
со ж але нию,
нет
ничего
более
опасного
для
романтика,
как
подойти
слишком
близко
к
своему
идеалу.
Уз нае шь,
что
Марс е ль,
собственно,
столь
же
провинциален,
со
своим и
ш у мными
южанами,
как
и
Гренобль,
а
улицы
его
так
же
грязны
и
вонючи,
как
улицы
Па риж а.
И
даже
ж ивя
с
богинею
сво­
его
се рдца,
можно
притти
к
печальному
выв оду,
что
бо­
гиня
хоть
и
прекрасна,
но
непроходимо
глупа,
и
тогда
Г26


начинаешь
скучать.
В
ко нце
концо в
даж е
радуешься,
когда
театр
отказывается
от
богини
и
она
облачком
уплывает
в
Париж;
из леч ива ешься
от
од ной
и ллюз ии
с
те м,
чтобы
завтра
же
неутомимо
пу ст иться
в
поиски
другой.
Брауншвейг, 1806-й
год.
Нов ый
маскарад.
Снова
мундир,
но
не
грубый
унтер-офицерский
мундир,
привлекающий
исключительно
маркитанток,
портних
и
го р­
ничных.
Теперь
головы
немцев
почтительно
обнажаются,
когда
пр едста вител ь
интендантства
великой
ар м ии , monsieur
l’intendant Анри Бейль проходит по улицам с г-ном
фо н-
Штромбах
или
другим
каким-нибудь
видным
представите­
лем
брау ншв е йгс кого
общества.
Вп р очем
нет,
это
уж
не
Анри
Бейль,
не
угодно
ли
внести
небольшую
поправку:
с
тех
пор
как
он
в
Германии,
и
притом
в
сто ль
в идном
по лож е нии,
он
именует
себя
г-ном
фон-Бейлем, «Henri de
Bcylc». Правда,
Наполеон
не
пожал ов ал
ему
дворянства,
он
да же
не
отметил
низшею
с тепе нью
Почетного
Ле гио на
или
другим
каким-нибудь
украшением
в
пе тл ицу
заслуг
эт ого
сомнительного
воина,
который
прекра сно
устраивался
во
всякой
во йне
и
умел
занимать
неду рн ые
места,
благодаря
своему
кузену
Дарю;
но
Анри
Бейль,
со
свойственным
ему
даром
прозрения,
примет ил,
что
бравые
немцы
падки
до
титулов,
как
мухи
до
ме да;
и
неприятно
ведь
в
бла гор од­
ном
обществе,
где
хорошенькие
и
аппетитные
блондинки
так
и
маня т
тебя
протанцовать
с
ними,
появиться
в
ка­
чес тве
об ыкнов е н ного
буржуа;
а
две
соответствующие
буквы
ал ф авита
прид ают
б лес тящей
форме
еще
и
особый
ореол.
Собственно
говоря,
на
г-н а
Бейля
возложена
неприя тна я
мис сия :
он
должен
выкач ат ь
еще
сем ь
миллионов
ко нт ри­
буции
из
основательно
обобранной
области
и
притом
поддерживать
порядок
и
вносить
орг ани заци ю;
он
и
пр о­
делывает
это
одной
рукой
достаточно,
повидимому,
ловко
и
проворно,
но
другая
его
рука
остается
свободной
для
игры
на
биллиарде,
охотничьих
упражнений
и
для
еще
более
тонких
удовольствий:
ибо
и
в
Германии,
оказывается,
ес ть
недурные
женщины.
Платоническим
его
запросам
от­
вечает
ка кая -н ибудь
белокурая,
благородного
происхожде­
ния ,
Минх ен,
а
более
грубые
удовлетворяются
по
ночам
услужливою
подругою
одного
из
др узе й,
укр а шенн ою
звуч­
ным
именем
Кнабельхубер.
Таким
образом
Анри
oiyuy
127


устроился
с
прия тно с тью.
Не
завидуя
маршалам
и
ге не ра­
лам,
которые
в арят
себе
суп ,
настоенный
на
лаврах
Иен ы
и
Аустерлица,
он
тихонечко
сидит
себе
в
те ни
т ыла,
читает
книги,
велит
переводить
для
себя
немецкие
стихи
и
снова
пишет
чу дес ные
письма
сестре
св оей
Полипе;
все
более
и
более
развертывается
он
в
тонкого,
вышколенного
зн а­
ток а
жизненного
иску сс тв а,
этот
неторопливый
ту рист
во ен­
ного
тыла,
дил ета нт
в
художествах;
и
по
мере
познания
мира,
учась
наблюдать
его,
все
более
и
более
уходит
в
себя.
1809- й
го д, 31-е
мая.
Вена.
Раннее
утро,
темная
шо т­
ландская
церковь,
наполовину
пу стая.
У
пе рвой
скамьи
—несколько
кол ен опре кл оне нных,
б едно
одетых,
в
трауре,
старичков
и
старушек
—родственники
покойного
папаши
Гайдна
из
Рорау.
То
обстоятельство,
что
ядра
французских
орудий
стали
не о жида нно
залетать
в
любимую
Вену,
на- см ерть
пе репуг а ло
дряхлого,
трясу­
щегося
от
старости
композитора;
автор
народного
гим на
умер
патриотически,
со
сл ов ами
этого
гимна
на
дрожащих
устах,
и
пр и шлось
спешно,
под
гр охот
в ступ ающе й
в
город
армии,
вынести
детски-легкое
тело
старика
из
небольшого
домика
в
Гумпендорфском
цредместьи
и
пре да ть
к ое -как
земле.
И
вот
музыкальный
мир
Вены
с
опозданием
прав ит
по
ма эстро
з ауп окой ную
мессу
в
шотландской
це рк ви.
Немало
людей
отважилось
покинуть
в
честь
поко йн ого
свои
занятые
постоем
дома;
может
быть,
стоит
среди
них
и
коротконогий
чу дак
со
спутанной
львиной
гривой,
гос­
подин
ван
Бетховен;
может
быть,
в
х оре
мальчиков
наверху
поет
и
двенадцатилетний
Фра нц
Шуберт
из
Лихтенталя.
Но
никто
не
интересуется
в
этот
миг
друг
другом,
ибо
внезапно
появляется
в
полной
форме
высокопоставленный
с
ви ду
французский
офицер,
в
сопровождении
второго
г о спо дина,
в
ра сши том
парадном
ак ад ем ическо м
мундире.
Все
невольно
вз дра ги вают
от
испу г а:
неужели
хотят
эти
незваные
при­
шельцы -ф ра нцу зы
за прет ить
им
в оздат ь
последнюю
честь
доброму
старому
Гайдну?
Не т,
вовсе
не т,
г-н
фон
Бейль,
аудитор
великой
армии,
явился
совершенно
нео ф ициа льно ,
он
узнал
как-то,
что
при
отпевании
будет
исполнен
реквием
Моцарта.
А
для
того,
чтобы
послушать
Моцарта
или
Чнмарозу,
этот
сомнительный
вояка
способен
проехать
сто
миль
верхом;
для
не го
сорок
тактов
его
лю бимы х
128


мастеров
значат
больше,
чем
грандиозная,
историческая
битва
с
сорока
тысячами
убитых.
Осторожно
подходит
он
к
скамье
и
прислушивается
к
первым
медленным
аккор дам.
Странно,
реквием
ему
не
очень
нравится,
он
находит
его
чересчур
«шумным», это не « е го»
Моцарт,
легкокрылый,
от решенный
от
земной
тяжести;
и
всегда,
всякий
раз,
когда
искусство
переходит
ту
ясную,
мелодическую
линию,
за
которою
взамен
голосов
человеческих
начинают
зву ча ть
иные,
страстные
и
неистовые
голоса,
голоса
вечных
сти­
х ий,
это
искусство
становится
ему
чуждым.
И
вечером,
в
театре
Ке р нт не рт ор , «Дон-Жуан»
не
сразу
им
во спр ини­
ма ется ;
и
если
бы
его
сосед
по
креслам,
го спо дин
ван
Бетховен
(о котором он ничего не знает)
обрушил
бы
на
него
ураган
своего
те мпер ам ента ,
он
испугался
бы
этого
священного
ха оса
не
менее,
чем
его
великий
в ейм арск ий
собрат
по
творчеству,
господин
фон
Гете.
Месса
окончилась.
С
д ов ольным
лицом,
свер ка я
мунди­
ром
и
высокомерием,
выходит
Анри
Бейль
из
церкви
и
иде т,
не
торопясь,
по
Грабену;
он
находит
очаровательным
этот
прекрасный,
чистый
город
и
его
жителей,
умеющих
сочи­
нять
хорошую
музыку
и
при
этом
не
быть
такими
ж ест­
кими
и
угрюмыми,
как
другие
немцы,
т ам,
на
Севере.
Собственно
говоря,
ему
следовало
бы
о тпр ави ться
сейчас
в
сво ю
канцелярию
и
проявить
заботу
о
снабжении
вели­
кой
армии,
но
это
ка жет ся
ему
не
столь
важны м.
Кузен
Дарю
работает,
ведь,
как
во л,
а
Наполеон
сам
уж
дорвется
ка к-н ибудь
до
победы;
слава
господу
бо гу,
создавшему
таки х
чудаков,
кот орым
работа
о дно
удовольствие,
можно
н еду рно
пожить
за
их
спиною .
И
кузен
Бейль,
с
юности
усовершен­
ствовавшийся
в
дьявольском
искусстве
неблагодарности,
избирает
с ебе
др угое ,
более
прия тно е
и
свободное
заня­
т ие—у теша ть
живущую
в
Вене
ма дам
Дарю,
страдающую
от
неистового
трудолюбия
супруга.
Можно
ли
луч ше
от­
пла тит ь
св оему
благодетелю,
чем
облагодетельствовать
его
же ну
неясностью
сво его
чувства?
Они
верхом
катаются
по
Пратеру,
в
разрушенном
увеселительном
замке
за вяз ы­
ваются
н ити
близости.
Они
осматривают
галлереи,
сокро­
вищницы,
з агород ные
дворянские
замки,
-добираются
до
Венгрии
в
удобных
рессорных
колясках,
в
то
время
как
при
Ваграме
раск алыв ают
солдатам
черепа,
а
бравый
супруг
Дарю
исходит
чернилами.
Дн евн ые
часы
посвящены
129


любви,
вечера—театру
Кернтнертор,
предпочтительно
Мо­
царту
и,
во
всяком
случае,
музыке;
постепенно,
постепенно
начинает
понимать
этот
чудак
в
интендантском
мундире,
что
смысл
и
радость
в сей
жи зни
для
него
в
одн ом
ли шь
искусстве.
1810—1812 годы .
Париж.
Расцвет
Империи.
Жизнь
все
прекраснее.
Е сть
деньг и,
и
нет
о бязан н осте й.
Бог
сви детел ь !
Без
всяких
ос обых
заслуг,
бл агод аря
то н­
кому
женс ко му
влиянию,
получено
звание
члена
Госу да р­
ственного
Совета
и
Управляющего
Имп ер ск ими
Движи­
мыми
Имуще ства ми .
Но
Наполеон,
по
счастью,
не
слпш-
ком-то
нуждается
в
своих
советниках,
вре мя
у
них
есть ,
и
они
могут
разгуливать
—
вернее,
разъезжать! —сколько
угодно.
Анри
Бейль,
с
кош ел ьк ом,
основательно
наби ты м
бла­
годаря
неожиданному
новому
званию,
за вел
теперь
со бс твен­
ный,
сверкающий
новой
л акиров ко й
кабриолет,
обедает
в
Café
de Foy, заказывает костюмы у лучшего портного,
состоит
в
связи
с
кузиною
и
кроме
тог о
—
идеал
его
с
юны х
лет! —
содержит
танцовщицу,
по
фа мил ии
Берейтер.
Как
странно,
что
в
тридцать
лет
больше
удачи
в
любви,
чем
в
двадцать,
как
непонятно,
что
чем
ты
холоднее,
тем
страстнее
же н­
щина.
Теперь
и
Париж,
который
показался
юному
студенту
таким
отвратительным,
начинает
н ра вить ся.
Поистине,
жи знь
становится
чудесной.
И
чудеснее
всего
— есть
де н ьги,
и
есть
врем я,
столько
времен и ,
что
для
соб ствен ­
ного
уд ово ль ствия,
в
сущности
только
для
того,
чт обы
лишний
раз
вспомнить
о
люб имо й
Италии,
пише тся
книга
из
того
ми ра , «Histoire de la peinture».1 А х,
писать
труды
по
истории
искусства,
какое
это
приятное,
какое
необя­
зывающее
занятие,
ос обен но
ес ли,
по дра жая
Ан ри
Бейлю,
на
три
четверти
списывать
их
с
других
книг,
а
в
оста ль ­
ном
на по лня ть,
не
стесняясь,
анекдотами
и
курьезами;
сча­
сть е
уже
в
том ,
чтобы
жить
близостью
к
области
духа
! Может
быть,
думает
Анри
Бейль,
когда-нибудь,
к
старости,
ста н ешь
сочинять
кни ги,
чтобы
возобновить
в
памяти
ушедшее
время
и
женщин.
Но
не
сейчас.
Жизнь
еще
слишком
богата,
пол на
и
интересна,
чтобы
убив ат ь
ее
за
письменным
столом.
1 История живописи,
13Q


1812- й
год.
Небольшая
помеха
—
Наполеон
опять
за­
теял
войну,
на
этот
раз
на
несколько
тысяч
мил ь
дальше.
Но
Россия,
сказочно
далекая
ст ра на,
манит
вечно-неудо­
влетворенного
туриста.
Какая
неповторимая
возможность
взглянуть
на
Кремль
и
на
жителей
Москвы,
двинуться
за
сч ет
государства
на
восток
— конечно,
в
арьергарде,
сп о­
ко йно
и
не
подвергаясь
опасности,
так
же,
как
некогда
в
Италии,
Германии,
Австрии.
И
дейст вит ельно ,
он
полу­
чает
от
Марии-Луизы
объемистый
пакет,
полный
писем
к
высокому
супругу;
он
торжественно
уполномачивается
доставить
тайную
корреспонденцию
в
Москву,
пользуясь
срочным
сообщением
в
к ар етах
и
санях
с
теплыми
мех о­
выми
полостями.
Так
как
война
—
он
знает
это
по
л ич­
ному
опыту
— смертельно-скучна
на
бли зк ом
расстоянии,
он
частным
образом
забирает
к о е-что
с
соб ою
для
л ич­
ного
развлечения,
а
именно
двенадцать
ру ко пис ных
то мов
своей
«Histoire de la peinture», в зеленом сафьяновом пе ­
реплете,
и
начатую
комедию.
Где
же
и
работается
лучше,
чем
в
главной
квартире?
В
ко нце
концов
явятся
в
Москву
и
Тал ьма
и
Б ольш ая
опера,
будет
не
с ли шком
скучно,
а
нотой—
нов ая
разновидность,
польские
и
русские
женщины...
Бейль
останавливается
по
пути
только
та м,
где
ест ь
театр;
на
войне
и
в
путешествии
он
не
может
обойтись
без
му зыки,
всюду
ему
должно
сопутствовать
иску сст во .
Но
в
России
его
ждет
зрелище
более
потрясающее:
Москва
пылает
на
весь
мир
пожаром,
какого
ни
од ин
п оэт
не
со­
зерцал
еще
со
вре мен
Не ро на.
Но
этот
патетический
миг
не
вдохновляет
Анри
Бейля
на
сочинение
каких-либо
од,
и
в
своих
письмах
он
мало
распространяется
о
неприят­
ном
для
нег о
событии.
Уже
с
давних
пор
во енна я
како ­
фон ия
представляет
для
этого
утонченного
жизнелюбца
меньший
ин т ерес,
чем
десять
тактов
музык и
или
умная
книга;
бла горо дн ое
биение
сердца
потрясает
его
больше,
чем
Бородинская
канонада,
и
больше
всяких
других
исто­
рий
занимает
его
ис т ория
личной
своей
жизни.
Из
грандиоз­
но го
пожарища
он
выуживает
для
себя
Вольтера
в
краси­
вом
переплете,
собираясь
захватить
его
с
собой,
на
память
о
Моск ве.
Но
на
этот
раз
войн а
ледяными
своими
стопами
напирает
и
на
фантазеров
тыла.
У
Березины
аудитор
Бейл ь
(единственный офицер,
помышляющий
о
таких
пустяках)
успевает
еще
безукоризненно
по б риться ,
но
потом
—во
131


всю
пры ть
через
рушащийся
мост,
иначе
вра г
настигнет.
Д не вник , «Histoire de la peinture», чудесный экземпляр
Вольтера,
лошадь,
шуба
и
ве щев ой
мешок
достались
каза­
кам.
В
оборванном
платье,
грязный,
затравленный,
с
по­
лопавшейся
на
морозе
кожею,
попадает
он
в
Пруссию.
И
пер вая
его
мысл ь
—
оп ять
об
опере
; чтобы освежиться,
он
спешит
окунуться
в
музыку,
как
другие
в
ванну.
И
весь
русский
поход
и
гибель
великой
армии
обращаются
для
Ан ри
Бейля
всего
лиш ь
в
интермеццо
ме жду
дву мя
вечерами,
ме жду
«Clemenzia di Tito» в Кенигсберге,
при
возвращении,
и
«Matrimonio secreto» в Дрездене,
при
выст уп лени и
в
поход.
1814 —1821 годы Милан,
опять
в
штатском.
Анри
Бейлю
надоела,
по
горло
над оел а
война.
На
близком
ра сс тоя нии
о дно
сражение
ниче м
не
отличается
от
др угог о,
в
каждом
видишь
то
же
самое, «то-есть
ни ч его». Довольно с него всяких
пол ном о чий
и
должностей,
отечеств
и
би тв,
бум аг
и
офи­
церов.
Пусть
Наполеон,
подверженный
своей
«courromanie»,
своему
военному
неистовству,
еще
раз
завоюет
Францию,
пусть
—
по
без
всякого
содействия
гос по дина
аудитора
Бей ля,
который
хоче т
только
одного:
никому
не
отдавать
приказов
и
никому
не
подчиняться,
который
хоч ет
тол ько
самого
ес теств енног о
и
вместе
с
тем
самого
трудного
—
жить,
нако не ц,
своей
собственной
жиз нью.
Еще
три
года
то му
назад,
в
промежутке
между
двумя
обычными
наполе­
оновскими
войнами,
удрал
он,
сча стли вый
и
довольный,
как
дитя,
в
отпуск,
в
И та лию,
с
двумя
тысячами
франков
в
кармане;
уже
тогда
нача лас ь
у
не го
та
тос ка
по
юности,
которая
не
оставляла
стареющего
Бей ля
до
по­
следнего
часа;
а
имя
его
юности
—
Ита.мтя,
Италия
и
Анд­
жела
Пьетрагруа,
которую
он
любил
робко
и
застенчиво,
будучи
ничтожным
субалтерн-офицером,
и
о
которой
он
думает
неустанно,
пока
карета
катится
по
знакомым
уще­
льям
куда-то
вниз.
К
вечеру
он
прибывает
в
Милан.
Наскоро
умывшись
и
переодевшись,
он
спешит
туда,
на
р одину
се рдца ,
в
Скала,
послушать
музыку,
и
действительно,
как
сам
он
выр аз ился, «музыка пробуждает любовь».
На
следующее
утро
он
торопится
к
ней,
велит
доло­
жи ть
о
себе;
п о явля ется
она,
все
еще
прекрасная,
п ри вет­
ствует
его
вежливо,
но
с держ а нно.
Он
п ред ста вл яется
—
Анри
Бейль,
но
и
имя
не
говорит
ей
нич е го.
То гда
он
132


начинает
всп ом и нать
Жуанвиля
и
других
то в ар ищей.
И
тут
любимое
лиц о,
т ысячи
раз
ему
грезившееся,
озаряется
улыб­
кой.
«Ach, Ella è il Chinese» — « Ах,
это
вы—китаец!» Пре­
зрительная
кличка
—
это
вс е,
что
осталось
в
памяти
Анд­
желы
Пьетрагруа
от
ее
романтического
поклонника.
Но
Анри
Бей лю
уже
не
семн ад ца ть
лет ,
и
он
не
но вичо к;
смело
и
страстно
признается
он
в
своей
прежней
лю бви
к
ней
и
в
любви
нас то ящ ей.
«Почему же вы тогда мне не
сказали?» — изумляется она.
Она ,
оказывается,
охотно
пошла
бы
ему
навстречу
в
такой
мелочи,
ничего
не
стоящей
для
же нщины
с
сердцем;
к
сча сть ю,
и
теперь
не
позд но,
и
вскоре
романтик
получает
возможность,
правда
с
опозда­
нием
на
одиннадцать
лет ,
р ас по рядит ься,
чтобы
на
его
по­
моч ах
вышили
дат у
любовной
победы
над
Анджел о й
Пьетрагруа
—
21 сентября,
днем,
в
половине
двенадцатого.
Но
потом
барабаны
еще
раз
потребовали
его
н азад,
в
Париж.
Еще
раз,
в
последний
раз,
в
1814-м
году,
при­
шл ось
ем у,
ради
неистового
корсиканца,
управлять
про ­
винциями
и
защищать
отечество,
но
к
сча ст ью
появи­
лись
в
Париже
три
императора,
—
к
счастью,
ибо
Ан ри
Бейль,
никуда
не
годный
француз,
смертельно
рад,
что
пришел
ко нец
войнам,
хо тя
бы
и
в
результате
по раже ния.
На ко нец-т о
и
окончательно
может
он
отбыть
в
Ита л ию,
на всег да
освободившись
от
всяческих
должностей
и
оте­
ч еств.
Чу де сные
годы,
всецело
отданные
музыке,
женщи­
нам,
разговорам,
творчеству,
искусству!
Годы,
проведен­
ные
с
возлюбленными,
правда,
с
так им и,
которые
п озор но
обманывают,
как
чрезмерно-щедрая
Анджела,
или
отвер­
гаю т
из
целомудрия,
как
прекрасная
Матильда.
И
все- таки
годы,
в
которые
все
больше
и
больше
чувству ешь
и
по­
знаешь
свое
«я», каждый вечер наново омываешь душу
муз ык ой
в
Скала,
наслаждаешься
порою
беседою
с
благо­
роднейшим
поэтом
современности,
г -ном
Байроном,
и
в би­
раешь
в
себя
все
красоты
страны,
все
богатства
ху дож е­
ственного
тво рчеств а
на
пространстве
от
Н еапо ля
до
Ра­
венны.
Ник ому
не
по дч инен,
никого
по пе рек
до рог и,
сам
себ е
господин
и
в
недалеком
будущем—мастер!
Несравнен­
ные
год ы
св об о ды! «Evviva la Liberia!»1
1 Да здравствует свобода.
133


1821-й
год.
Париж.
Еулчуз
1а 1лЬ е г(а?
Не т,
невыгодно
теперь
толковать
о
свободе
в
И тал ии,
австрийские
власти
си льно
морщатся
при
этом
слове.
Не
следует
также
писать
книг,
ибо
ес ли
даже
они
представляют
чи ст ейший
плагиат,
как
«Письма о Гайдне», или на три четверти списаны
с
дру гих
авторов,
как
«История итальянской живописи»
пли
«Рим,
Флоренция
и
Неаполь», то все-таки,
сам
того
не
замечая,
рассыпешь
кое-где
между
стр аниц
некоторое
кол ичес тво
перца
и
соли,
а
это
щекочет
нос
австрийским
властям;
и
тогда
строгий
цензор
Вабрушек
(лучше имени
не
придумать,
по,
бог
сви д ете ль,
так
его
и
зовут!)незамед­
лит
поставить
в
известность
министра
полиции
Седлниц-
кого
о
«бесчисленных предосудительных местах».
В
ре­
зультате
человеку
свободомыслящему
и
свободно
выбираю­
щем у
се бе
место
жительства
угрожает
опасность
б ыть
принятым
австрийцами
за
карбонария,
а
итал ьян цами
—
за
шпиона,
а
потому
лучше,
поступившись
еще
одной
иллюзией,
по ка зать
пятки.
И
потом,
для
свободы
еще
ко е-
что
нужно,
а
име нно
деньг и,
а
этот
ублюдок-отец
(Бейль
редко
им е нует
его
более
веж ли во)
доказал
теперь
с
пол ­
ной
ясностью,
какой
он
был,
при
в сей
сво ей
скупости
и
трудолюбии,
круглый
дурак
—
не
сум ел
даже
оста­
вить
небольшой
ренты
своему
отщепенцу-сыну.
В
Гренобле
задохнешься
от
ску ки,
а
приятным
прогулкам
в
т ылу
ар­
мии
пришел
коне ц,
с
тех
пор
как
грушевидные
головы
Бур бон ов
жи рно
и
лениво
отпечатлелись
на
монетах.
Итак,
на зад
в
Париж,
в
мансарду.
То,
что
бы ло
до
сих
пор
только
уд овол ь стви ем
и
люб итель ством ,
станет
отныне
работою:
писать
книги,
книги,
книги.
1828- й
го д.
Салон
мада м
де
Траси,
с упр уги
философа.
Полночь.
Свечи
по чти
догорели.
Мужчины
играют
в
вист,
ма дам
де
Траси,
пожилая
дама,
болтает,
сид я
на
со фе,
с
гостьей-маркизой
и
с
одною
из
подруг.
Но
она
сл уш ает
рассеянно,
все
время
беспокойно
настораживаясь.
Сзади,
из
другой
комнаты,
где
кам ин,
доносится
подозрительный
шум,
пронзительный
женс кий
сме х,
сопровождаемый
при­
глушенным
му жск им
басом,
потом
в новь
возмущенные
вы­
клики
«Mais non, c’est trop!» 1 и вновь этот внезапный,
1 Нет,
это
слишком!


быстро
подавляемый,
странный
см ех.
Мад ам
де
Траси
не рв­
ни чае т:
конечно,
это
несносный
Бей ль
оп ять
уг оща ет
taM пикантными разговорами .
Умный
и
то нкий
человек,
оригинальный,
занимательный;
но
близость
с
актрисами
и
в
частности
с
этой
итальянкой,
мадам
Паста,
повлияла
на
его
манеры.
Она
просит
изв ине ния
и
спешит
в
другую
комнату
на вест и
порядок.
В
самом
деле,
он
здесь:
стоит
со
стаканом
пунша
в
руке,
подавшись
в
тень
камина
с
явн ой
целью
скрыть
свою
тучность,
и
сыплет
анекдотами,
от
которых
по кра сне ет
мушкетер.
Да мы
готовы
обратиться
в
бегство,
они
смеются
и
протестуют,
но,
захваченные
тал ант ом
рассказчика,
не
в
силах
сдер жат ь
любопытство
и
волнение,
все-таки
остаются.
Он
подобен
Силену,
р ас­
красневшийся
и
тучный,
с
искрящимися
глазами,
отражаю­
щ ими
благодушие
и
мудрость;
увидев
мад ам
де
Траси,
он
под
ее
строгим
взором
разом
обрывает
речь ,
и
да мы,
поль­
зуясь
удобным
слу чае м,
со
смех ом
кидаются
из
комн ат ы.
Вскоре
огни
гаснут;
лакеи
с
подсвечниками
в
ру ках
провожают
гостей
вниз
по
лестнице;
у
подъезда
ждут
три-четыре
экипажа,
дамы
са д ятся
со
своими
спутниками;
Бейль,
мрачный,
остается
один.
Ни
одна
не
берет
его
с
собою,
ни
од на
не
приглашает
его.
Как
рассказчик
анекдотов
он
еще
хорош,
в
остальном
не
пр ед ста вляет
для
женщин
никакого
интереса.
Графиня
Кюриаль
дал а
ему
отста вку ,
а
на
т анцо в щицу
не
хватает
денег.
Понемногу
старишься.
Угрюмо
шагает
он
под
ноябрьским
дожд ем
к
своему
до му
на
улице
Ришелье;
не
бода,
е сли
костюм
запачкается,
портному
все
рав но
не
заплачено.
В ообщ е,
вз дыха ет
он,
лучшее
в
жи зни
позади,
нужно
бы,
собственно
го воря ,
положить
коне ц.
Он
взбирается
сердито
на
верхний
этаж
(одышка,
при
его
короткой
шее,
уже
да ет
себя
з на т ь), зажигает свечу,
роется
в
бум агах
и
счетах.
Печаль­
ный
ба л анс!
Состояние
прожито,
книг и
не
прино с ят
ника­
кого
дохода;
в
течение
нескольких
лет
его
«Amour» разо­
шел ся
ровным
счетом
в
чи сле
двадцати
семи
экземпляров.
«Можно сказать,
священная
книга:
никто
не
решается
до
нее
д отр о нуть ся», цинично пошутил вчера издатель.
Оста ют ся
пя ть
франков
ренты
в
день,
может
быт ь
и
много
для
хоро­
ш ен ького
мальчика,
но
убийственно
м ало
для
пожилого,
страдающего
полнотою
мужчины,
любящего
св об оду
и
жен­
щин .
Лу чше
бы
всего
положить
конец.
Анри
Бейль
берет
135


чистый
л ист
бумаги
большого
формата
и
чет вер тый
раз
в
это м
меланхолическом
месяце
ноябре
пишет
з а веща ние:
«Я,
н ижепо дписа в шийся ,
за веща ю
своему
двоюродному
брату
Ромэну
Коломбу
вс е,
что
мне
принадлежит
в
моей
квартире,
ул ица
Ришелье, 71.
Про шу
отвезти
меня
прямо
на
кл ад бище.
Погребение
не
должно
стоить
дороже
три д­
ц ати
фра н к о в». И приписка: «Прошу прощения у Ромэна
Коломба
за
причиня емы е
ему
хлопоты;
также
прошу
не
скорбеть
по
поводу
неизбежного
ко нца ».
«По поводу неизбежного конца», —д ру зья
поймут
эту
осторожную
фр азу
за втра ,
ко гда
их
призовут
и
окажется,
что
пул я
из
армейского
р евол ьв ера
перекочевала
в
его
черепную
коробку.
Но,
по
сча ст ью,
Анри
Бейль
устал
сегодня,
он
от­
кладывает
самоубийство
до
следующего
вечера;
а
утром
прих одя т
друзья
и
поднимают
его
настроение.
Разгуливая
по
комнате,
один
из
них
в идит
па
письменном
столе
белый
лис т
с
заголовком
«Жюльен». «Что это?»—спр а ши вает
он
с
люб оп ытс твом.
«Ах,
я
хотел
начать
ро ма н », поясняет
Стендаль.
Друзья
воодушевляются,
подбадривают
меланхо­
лика,
и
он
в
самом
деле
начинает
роман.
Заглавие
«Жюльен»
зачеркивается
и
заменяется
другим,
сн ис кавш им
вп осл ед­
ствии
бессм ерт ие : «Красное и черное».
И
действительно,
с
А нри
Бейлем
с
этого
дня
пок онч е но:
возник
другой,
на
ве чные
врем ен а,
и
имя
ему
Стендаль.
1831-й
го д.
Чивитта-Веккия.
Новое
превращение.
Канонерские
л одки
салю тую т,
приветственно
разве­
ваются
флаги, —тучный
г ос подин
в
величественной
форме
французского
дипломата
сходит
с
парохода
на
пристань.
Всяческое
почтение!
Эт от
господин,
в
расшитом
жилете
и
панталонах
с
позументами, —французский
консул,
Анри
Бейль.
Переворот
снова
выр учил
его:
когда-то—война,
а
те пе рь— июл ьская
революция.
Либерализм
и
неуклонная
оппозиция
гл упым
Бурбонам
принесл и
пользу:
благ одаря
усердному
женскому
предстательству
он
сразу
же
назначен
консулом
на
л юб имом
юге ;
собственно
говоря,
в
Триест,
но,
к
несчастью,
господин
фон
Мет т ерних
пр изн ал
пребы­
вание
там
автор а
вредных
книг
нежелательным
и
отказал
в
визе.
Приходится,
таким
образом,
представлять
Ф ра нцию
в Чивитт а -В еккии,
что
менее
приятно;
но
вс е-та ки
это
Италия,
и
годовой
оклад
жалованья
—пятнадцать
тыся ч
франков.,
13Г»


Стыдно,
может
быть,
сразу
же
не
ук аза ть
на
карте,
где
находится
Чивитта-Веккия?
Отнюдь
не
стыдно:
из
всех
итальянских
городов
это
самое
унылое
гн езд о,
раскален­
ный
до
бе ла
ко тел,
где
вск ип ает
под
африканским
солнцем
африканская
л ихо рад ка,
узк ая,
забитая
песком
гавань
вр е­
мен
древне-римских
парусных
судов,
выпотрошенный
город,
мрачный,
скучный
и
п у ст ынн ы й, «с тоски подохнешь».
Больше
всего
нравится
Анри
Бейлю
в
это м
ссыльном
пункте
почтовая
дорога
в
Рим,
потому
что
дл ина
ее
—всего
сем над ца ть
миль,
и
г-н
Бейль
сразу
же
решает
пользоваться
ею
чаще,
чем
своими
консульскими
прерогативами.
Ему,
собственно,
следует
работать,
сочинять
донесения,
зани ­
маться
дипломатией,
пребывать
на
своем
посту,
но
ве дь
эти
осл ы
из
м инисте рст ва
иностранных
дел
все
р авно
не
читают
его
отчетов.
К
чем у
же
тратить
духовную
эн ер гию
на
чиновников,—лучше
свалить
все
дела
на
своего
под чи­
ненного,
пройдоху
Лизимаха
К афт апг лиу
Тавернье,
злобную
бестию,
ко тор ая
его
ненавидит
и
кот ор ой
придется
вых ло­
потать
орден
Почетного
Ле гион а,
чтобы
него дя й
не
драл
глотки
по
поводу
его
частых
отлучек.
Ибо
и
здесь
А нри
Бейль
пр едпоч ита ет
относиться
к
своей
службе
не
с ли шком
серьезно:
обм аныв а ть
государство,
которое
загоняет
своих
писа те лей
в
такое
болото,—это,
по
его
мнению,
долг
чести
для
всякого
уважающего
себя
эгоиста;
не
лучше
ли
осматри­
вать
римские
г ал лереи
в
обществе
умных
людей
и
под
вс я кими
предлогами
мчаться
в
Париж,
чем
ув я дать
з десь
медленно
и
верно?
Разве
мыслимо
ходить
все
к
одному
и
тому
же
антикварию,
к
с иньор у
Буччи,
и
беседо­
вать
все
с
теми
же
полудворянами?
Не т,
уж
лу чше
беседовать
с
самим
собою.
Разы с кать
в
старых
б ибл ио­
тек ах
и
купить
несколько
том ов
хр они к,
и
лучшее
исполь­
зо вать
для
новелл;
в
п ятьд есят
лет
рассказывать
самому
себ е,
как
ты
юн
душою.
Да,
это
самое
лучшее—загля­
н уть
внутрь
самого
себя ,
чтобы
забыть
о
времени.
И
таким
далеким
ка жет ся
солидному,
тучному
консулу
изо бра жа­
емый
им
робкий
ма льчи к
из
далекого
прошлого,
что,
с идя
за
письменным
столом,
он
помышляет
об
«откры ­
ти ях
относительно
другого».
Так
пишет
г-н
Бейль, alias1
Стендаль,
о
сво ей
юности,
зашифровав
ее,
что бы
никто
1 Иначе.
137


не
догадался,
кто
этот
А.
Б., этот Анри Брюлар;
и
в
ра­
дужно-обманной
игре
самоомоложения
забывает
сам
о
себе,
всеми
за быт ом.
1836—39
годы.
Париж.
Поразительно!
Еще
раз
воскресение,
еще
раз
возврат
к
свету.
Благословение
божье
над
же нщина ми ,
все
доброе
от
них! —о ни
так
неу то мимо
льстили
великолепному
графу
де
Моле,
ста вше му
министром,
что
он
соизволил,
наконец,
зак ры ть
глаза
на
то
противное
интере са м
государства
обстоятельство,
что
г-н
Анри
Бейль,
я вл яющи йся,
с об­
ственно
говоря,
консулом
в
Чивитта-Веккии,
растянул,
нагло
и
ни
слова
не
говоря,
сво й
т рех нед ел ьный
отп уск
в
трехлетний
и
не
думает
возвращаться
на
свой
п ост.
Да,
три
г ода
консул,
вмест о
своего
болота,
сидит
в
Париже,
пр едо ставив
орудовать
на
юге
мошеннику-греку,
и
полу­
чает
з десь
полное
содержание;
у
не го
свободное
вре мя
и
хор оше е
настроение,
он
может
посещать
общество
и
еще
раз,
теперь
уже
очень
робко,
искать
любовного
знакомства.
Он
может
делать
что
угодно
и,
главное,
то,
что
пред­
с та вляет ся
ему
луч шим
в
жизни:
ход ить
вза д
и
впер ед
по
комнате
отеля
и
диктовать
ро м ан , «Пармскпй монастырь».
Ибо
при
крупном
окладе
и
не
служа,
можно
равнодушно
относиться
к
глу пым
издателям,
выплачивающим
таким
пустым
болтунам,
как
г-н
Шат об ри ан,
сотни
тысяч,
и
тор­
гующимся
с
ним
и з-за
лишнего
франка.
Можно
позволить
с ебе
роскошь
и тти
против
течения,
писать
без
прит ор ной
сладости
и
без
цветочных
ароматов,
потому
что
ты
сво ­
бод ен.
А
для
А нри
Бе йля
нет
иного
неба
над
зем лею,
как
свобода.
Но
небо
это
внезапно
обрушивается.
Сл авн ый
и
снисхо­
дительный
министр,
г раф
де
Моле,
его
покровитель
—
пора
бы
воздвигнуть
ему
памятник!—смещается,
и
в
ми­
нистерстве
иностранных
дел
по явля ется
новый
властитель,
маршал-солдат
Сульт.
Он
ничего
не
зна ет
о
Стендале
и
видит
в
списках
только
консула
А нри
Бейля,
которому
платят
за
представительство
в
Папской
Области
и
который
взамен
эт ого
три
года
благодушествует
в
парижских
театрах.
Генерал
сн ача ла
изумляется,
потом
обрушивает
свой
гнев
на
ленивца,
жуирующего
вместо
того,
что бы
ко р петь
над
акт ами .
Сл едуе т
строгий
приказ
выехать
без
промедления.
Анри
Бейль,
брюзжа,
облекается
в
мунд ир
и
со влек ает
138


с
се бя
писателя
Стендаля;
усталый
и
недовольный,
он
в
пятьде­
сят
четыре
год а,
под
палящим
летн им
солнцем,
снова
должен
отправиться
в
изгнание;
и
он
чу вств ует—в
последний
ра з!
22 марта 1841- го
года.
Париж.
Крупный,
тяжеловесный
му жчи на
с
трудом
тащится
ио
излюбленному
своему
бульвару.
Но
где
то
блаженное
время,
когда
он
любовался
зде сь
женщинами,
кокетливо,
как
дэнди,
ра зма хив ая
изящной
тро ст ью?
Теперь,
при
каждом
шаге,
дрожащая
его
рука
опирается
на
твердую
палку.
Как
постарел
он,
Стендаль,
за
пос ледний
год!
Когда-
то
блестящие
глаза
блекло
глядят
из-под
тяж ел ых
сине ­
ватых
век,
нервный
тик
сводит
губы.
Несколько
месяцев
назад
его
впервые
поразил
удар ,
страшное
на помин ание
о
первом
любовном
дар е,
давн о
когда-то
заполученном
в
Ми­
лане:
ему
пу стил и
кровь ,
мучили
мазями
и
микстурами,
и,
наконец,
министерство
согласилось
на
отъезд
его
из
Чи-
вптта-Веккии.
Но
что
значат
Париж,
восторженная
статья
Бальзака
о
«Пармском монастыре»
и
первые,
робкие
ростки
сла вы
для
человека,
которого
«однажды уже коснулось
ни ч то», к которому простерла свои костлявые пальцы
см ерть ?..
Устало
тянется
печальная
человеческая
тень
к
свое му
жилищу,
едва
взирая
на
бы стрые ,
блестящие
экипажи,
на
праздно
болтающих
пешеходов,
на
ко ко ток,
шуршащих
ш ел­
ком,—медленно
продвигающееся
черное
пятно
грусти
на
бле­
стяще м
свето вом
экране
переполненной
по
вечернему
улицы.
Внезапно
собирается
толпа,
теснятся
любопытные:
то л­
стый
господин
свалился
навзничь
у
самой
Би ржи
и
лежи т,
с
выпученными
глазами
и
с
синим
лицом, —его
сразил
вто­
рой,
смертельный
уда р.
Слабый
хрип
вырывается
у
н его
из
горла,
в
то
время
как
шею
его
высвобождают
из
тес­
но го
воротника;
его
относят
в
аптеку,
а
пото м
наверх,
в
м але нькую
комнату
отеля,
заваленную
бумагами,
замет­
ками,
начатыми
трудами
и
тетрадями
дневников.
И
в
одной
из
них
н ахо дят
внушенные
странным
прозрением
слова:
«Не вижу ничего смешного в том,
чтобы
у мер еть
на
улице,
есл и
только
это
не
преднамеренно».
1842-й
год.
Ящик.
Гр омад ный
деревянный
ящик,
подпрыгивая,
пр о дви­
гается
малою
скоростью
из
Чивитта-Веккии,
через
всю
Италию,
во
Францию.
Его
везут
к
Р омэну
Коломбу,
дв ою­
139


родному
брату
Стендаля
и
душеприказчику,
который
из
чу вства
долга
(ибо кто еще вспомнит о покойнике,
удо­
стоенном
газетами
не крол ога
в
ше сть
строчек)
думает
издать
полное
собрание
сочинений
этого
чудака.
Он
ве лит
вскрыть
ящик;—боже,
что
за
изобилие
бум аг и,
испещрен­
ной
притом
ш иф рами
и
условными
знаками,
какой
ск учны й
писательский
хлам!
Он
выу жи вает
две-три
наиболее
подхо­
дящих,
разборчивых
рукописи
и
снимает
с
них
ко пии;
по­
том
и
этот
преданный
человек
устает.
На
романе
«Люсьен
Левен»
он
делает
скорбную
пометку
«Rien à faire»—«Не
го ди тс я»; также и автобиография, «Анри Брюлар», откла­
дывается
в
сторону,
как
непо дх одя ща я;
и
это
на
де ся ти­
летия.
Что
же
делать
теперь
со
всем
этим
«fatras», с никому
не
нужной
грудой
бумаги?
Коломб
сно ва
укладывает
все
в
ящ ик
и
посылает
к
Крозе,
др угу
юности
Стендаля,
а
Крозе
переправляет
ящик
в
гренобльскую
библиотеку,
на
вечное
упокоение.
Та м,
согласно
исконному
библиотеч­
ном у
обычаю,
к
каждой
из
отдельных
рукописей
приклеи­
ваются
нумерованные
я рлы ки,
шт емп елю ются
и
вносятся
в
р е е ст р: Requiescant in расе!1 Шестьдесят томов in folio,
тр уд
всей
жизни
Стендаля
и
за пе чат ле нная
им
самим
ж изнь,
стоят,
схороненные
по
уставу ,
в
обширной
книжно й
у сы­
пальнице
и
могут
без
помехи
превращаться
в
п ыль.
Ибо
в
течение
сорока
лет
никому
не
прих о дит
в
голову
пачкать
пальцы
плесенью
уснувших
фолиантов.
Ноябрь
1888-г о
г ода.
Париж.
Население
прибывает,
город
неу держ имо
ширится.
В
Пар иже
вос емь
миллионов
человеческих
н ог,
которые
не
желаю т
ходить
пешком;
и
Общество
Парижских
Ом ни­
бусов
зад ум ы вает
новую
линию
на
Монмартр.
На
пути
встречается
дос адное
пр е пя т ст в ие— cimetière, Монмартрское
кладбище;
что
же,
т ех ника
справится
с
этим
п ре пятств ием ,
мо жно
соорудить
над
мертвыми
мо ст
для
жив ых.
Правда,
при
это м
нельзя
не
потревожить
несколько
могил;
и
вот,
в
четвертом
ряду,
под
номером
одиннадцатым,
н ахо дят
за­
бытую,
з апущ ен ную
могилу
с
забавной
над пис ью : «Arrigio
Beyle, Milanese, visse, scrisse, amô».2
1 Да почиют в мире!
2 « Аррид жио Бейле,
из
Милана.
Жил,
писал,
лю би л».
НО


Итальянец
на
это м
кладбище?
Странная
н адп ись,
стран­
ный
покойник!
Случайно
кто-то
из
мимо
идущих
всп о­
ми на ет,
что
был
когда-то
французский
п иса тель
Ан ри
Бей ль,
изъявивший
желание
бы ть
пох оро нен ным
в
так ом
ч уждом
обличьи.
Наскоро
орг ани зуют
комитет
и
со бир ают
неко ­
торую
сумму,
чтобы
приобрести
новую
мраморную
доску
для
старой
надписи.
И
вот
заглохшее
имя
снова
зазвучало
внезапно
над
и стлевши м
телом ,
в
ты сяча
восемьсот
в ос емь­
дес ят
в ос ьмом
году,
после
сорока
шести
лет
забвения.
И
странный
с лучай:
в
тОхМ
самом
году,
когда
вспоми­
нают
о
его
могиле
и
вновь
извлекают
те ло
из
не др
земли,
молодой
п ол ьский
пр еп од авател ь
языков,
Ст анисл ав
Ст риен-
ский,
з аброш ен ный
в
Гренобль
и
отчаянно
скучающий
там,
роется
как-то
в
библиотеке
и,
увидев
в
углу
старые,
запы­
ленные
рукописные
фолианты,
начинает
их
читать
и
рас­
шифровывать.
Чем
больше
он
чи тае т,
тем
и н тересн ее
ст а­
новится
материал;
он
ищет
и
находит
издателя;
по яв л яются
па
св ет
дневник,
автобиография
«Анри Брюлар»
и
«Люсьен
Л евен
», а вместе с ними,
впервые,
и
подлинный
Стендаль.
Его
и ст инные
современники
восторженно
узнают
в
нем
брата
по
душе,
ибо
он
тр уди лся
не
для
своей
эпохи,
а
для
грядущего,
следующего
поколения.
«Je serai célèbre vers
1880»,1 часто встречается в его книгах, —в
то
время
не­
значащие
слова,
обращенные
в
пустоту,
ныне
потрясающая
действительность.
В
то
самое
время,
когда
пр ах
его
и звле­
к ается
из
г луб ины
земли,
восстает
из
мрака
минувшего
и
труд
его
жизни;
с
точностью
почти
до
года
пр е дск азал
свое
воскресение
тот,
кто
внушал
вообще
так
м ало
дове­
рия,—поэт
всег да
ив
каждой
своей
строке,
а
в
этих
стро­
ках
еще
и
пророк.
1 Я буду знаменит около 1880
г.


«Я»
И
ВСЕЛЕННАЯ
«Il ne pouvait plaire, il était trop
dillérent.»
«Он не мог нравиться,
в
нрм
не
было
цел ь но сти.»
Т во рческ ая
раздвоенность
явл яется
в
Анри
Бейле
при ­
рожденной
; уже родители его представляют собою две разно­
родные,
м ало
подходящие
друг
к
другу
личности.
Шерюбэн-
Бей ль
—п ри
эт ом
имени
отнюдь
не
следует
вспоминать
Моцарта!—отец,
или
bâtard, как именует его злобно Анри,
его
ожесточенный
сын
и
враг,
являет
со бою
з ако нч енный
тип
крепкого,
коренастого,
житейски-умного,
окаменев­
ш его
в
денеж ны х
расчетах
провинциального
буржуа,
каки м
пригвоздили
его
Флобер
и
Бальзак
гневной
своем
рук ою
к
позорному
столбу
литературы.
От
н его
Анри
Бейль
ун асл едо вал
не
только
физическое
строение
—массивность
и
тучность,
но
и
эгоистическую
од ержимо с ть
п лоти
и
духа.
Ино е
д ело
его
мать,
Анрпетта
Ганьон,
женщина
юж но­
р ом анск ого
происхождения
и,
с
точки
зрения
психологии,
чисто-романский
тип.
Натура
южная,
порывисто-чувстви­
тель на я,
тонко-музыкальная,
она
могла
бы
представлять
соб ою
персонаж
ламартиновского
творчества
или
сентимен­
тализма
Жа н-Жак а
Руссо.
Ей,
рано
у ме ршей,
обязан
Ан ри
Бейль
своею
страстностью
в
любви,
неистовостью
чувства,
болезненною
и
почти
женскою
нервной
восприимчивостью.
Неп р ер ывно
толкаемый
в
противоположные
стороны
этими
двумя
разнородными
стр уям и
в
своей
крови,
Анри,
поро­
ждение
глубоко-различных
характеров,
всю
жизнь
к ол еб лется
межд у
материнским
и
отцовским
наследством,
между
ром ан­
тико й
и
реализмом
; будущему писателю навсегда суждено
сохранить
дво йств енно сть
и
расколотость
мироощущения.
J42


Как
тип
резко-реагирующий,
маленький
Ан ри
опреде­
лился
очень
рано:
он
любит
мать
(любит даже,
как
он
сам
признается,
с
по доз рит ельно й
страстностью
преж дев ре ме нно
созревшего
чувства)
и
ненавидит
отца, «Га1Ьег’а», ревниво
и
презрительно,
испански-холодною,
цинически-мрачною,
пытливо-инквизиторскою
ненавистью;
ед ва
ли
найдется
для
психоанализа
бол ее
совершенный
«Эдипов комплекс», чем
тот ,
что
запечатлен
па
первых
страницах
стендалевской
ав т обио гр афи и, «Анри Брюлар».
Но
эта
преждевременная
напр яже нно с ть
чувства
внезапно
обрывается:
мать
уми­
рает,
ко гда
Ан ри
минуло
семь
ле т;
а
па
отца
сво его
маль­
чик
склонен
смотреть,
как
на
умершего,
с
т ого
мо мен та,
как
покидает,
в
шестнадцатплетпем
возрасте,
в
поч то вом
дилижансе
Гренобль;
с
этого
дня
он
мнит
его
умерщ­
вл енным
и
схороненным
своим
молчаливым
презрением,
сво ей
ненавистью.
Но
и
засыпанный
щелочью,
зал ит ый
известковой
жидкостью
пренебрежения,
его
жилистый,
рас­
четливый,
деловитый
буржуа-отец
Бей ль
п ятьд есят
лет
еще
продолжает
жить
под
телесной
оболочкой
Анри
Бей ля
и
повелевать
его
кровью;
пятьдесят
лет
бор ют ся
в
нем
пр аотц ы
двух
враждующих
душевных
рас,
Бе йли
и
Ганьоны,
дух
деловитости
и
дух
романтизма,
и
ни
тот,
ни
другой
не
могут
взять
вер х.
В
эту
вот
минуту
Стендаль—истин­
ный
сын
сво ей
матери;
но
в
следующую,
а
часто
и
в
ту
же
с амую
он
уж
сын
сво его
отца;
то
он
роб ко-за ст е н чив,
то
иронически-тверд,
то
романтически-мечтателен,
то
насто­
ро же нно-д ел ови т,
то
музыкально-меланхоличен,
то
ло ги-
чески-неуязвим;
даже
в
неуловимый
промежуток
между
дв умя
секундами
жар
и
холод
в ступ ают
в
нем
в
яростное
противодействие,
бурлят
и
подавляют
друг
друга
в
непре­
станном
приливе
и
отли ве.
Чу вство
переливается
ч ерез
рассудок,
интеллект
ставит
препоны
восприятию.
Нет
мо­
мента,
что бы
это
ди тя
противоречий
принадлежало
одной
какой-нибудь
сфере;
в
изв ечно й
войне
ума
и
ч у вства
редко
имели
мест о
бит вы
более
величественные,
чем
та
грандиоз­
ная
психологическая
борьба,
которую
мы
именуем
Стендалем.
Следует
оговорить
сразу
же:
борьба
не
решающая,
не
на-смерть.
Стендаль
не
побежден,
не
растерзан
своими
противоречиями;
от
рокового
исхода
эта
эпикурейская
на­
тура
з а щищена
своеобразным
морал ьным
равнодушием,
холодным
нас то ро женны м
люб о пытс твом .
В
про до лже ние
143


вс ей
жизни
этот
бдительный
дух
умеет
уклоняться
от
раз­
рушительных,
демонических
сил,
ибо
первое
прав ило
его
мудрости—самосохранение;
и
подобно
тому
как
на
войне
настоящей,
наполеоновской,
он
всегда
нах одил
возможность
оставаться
в
тылу,
вдали
от
перестрелки,
так
и
в
битве
душевной
С т ендаль
охотнее
держится
спокойной
позиции
наблюдателя,
чем
передовых
позиций,
где
борьба
иде т
на
жизнь
и
смерть.
В
нем
нет
во все
духа
последнего,
мо­
рального
самоотречения,
свойственного
Паскалю,
Ницше,
Кле йсту ,
которые
каждый
с вой
душевный
конфликт
дов одя т
до
решающего
конца;
он,
Стендаль,
довольствуется
тем.
что,
переживая
чувственный
конфликт,
страхует
себя
ду­
ховно,
созерцая
этот
конфликт
как
э сте тическо е
зр ел ище.
Поэтому
в
существе
сво ем
он
не
потрясается
противоре­
чиями;
он
даже
к
своей
раздвоенности
не
питает
не­
нависти,
даже
любит
ее.
Он
любит
сво й
алмазно-твердый,
точный
ум,
как
нечто
очень
ценное,
потому
что
он
дае т
ему
по нима ние
мир а
и
в
разгаре
чу вствен н ых
смя тени й
став ит
им
точные
и
безусловные
пределы.
Но,
с
другой
стороны,
Стендаль
любит
и
чрезмерность
своего
чувства,
сво ю
сверхвпечатлнтельность,
потому
что
она
отрешает
его
от
тупых
и
пошлых
будней,
потому
что
эти
внезапные
эм оц ии,
подобно
музыке,
высвобождают
ду шу
из
тесной
темн и цы
тел а
и
увод ят
ее
в
бесконечное.
Точно
так
же
ве домы
ему
и
опасности
этих
дв ух
жизненных
п олю сов:
свойственная
инт ел ле кту
способность
сообщать
трезвость
и
холодность
самым
высоким
мгновениям
—и
прис у щее
чу вств у
ст рем ле ние
увлекать
слишком
далеко
в
расплыв­
чатость
и
недостоверность
и
тем
самым
губить
ясность,
явля ющуюся
для
не го
усл ови ем
жизни.
И
он
охотнее
вс его
придал
бы
каждому
из
этих
дву х
душевных
скла­
дов
чер ты
другого;
неустанно
пытается
Стендаль
с ооб­
щ ить
интеллектуальную
ясность
своему
ч увству
и
внести
страстность
в
сво й
ин телл ек т,
до
конца
жизни
со единя я
под
одно й
напряженной
и
восприимчивой
обо­
лочкой
романтического
интеллектуалиста
и
интеллектуаль­
ного
романтика.
Таким
образом,
каждая
формула
Стендаля
содержит
две
переменных,
никогда
не
с вод ясь
к
одной
из
них ;
тол ько
в
такой
двойственности
мировосприятия
проявляет
он
себ я
до
конца.
Достижения
его
интеллекта,
взятого
отдельно,
144


оказались
бы
невысоки,
как
и
лирическое
напря же ние
его
чувства;
его
наиболее
си льн ые
моменты
вытекают
именно
пз
воздействия
и
взаимодействия
его
природных
противо­
р ечий.
«Lorsq’il n’avait pas d’émotion, il était sans esprit»
говорит
он
о
себ е,
то-есть:
он
не
может
правильно
мыслить,
не
получив
чувственного
возбуждения;
но
вместе
с
тем
он
не
может
и
чувствовать,
без
того
чтобы
не
про ­
верить
тотчас
же
биение
своего
собственного
сердца.
Он
обожествляет
гр езы,
как
ценнейшее
ус ло вие
сво его
жиз ­
ненного
чувства
(ceque^J’ai le plus aimé, était la rêverie),
и
не
может
вмест е
с
тем
жи ть
без
противоядия
их,
без
бдительной
настороженности
(si je ne vois pas clair, tout
mon monde est anéanti). Ему до ро г в с е бе,
таки м
образом,
и
острый
интеллектуалист
и
не
знающий
ме ры
романтик,
и
прежд е
всего
дорого
ему
вибрирующее,
до
истоков
нервов
доходящее
взаимодействие
этих
про т иво реч ий.
Подобно
тому
как
Гете
признается
одна жды ,
что
понятие,
именуе­
мое
в
просторечии
н ас лаж д ен и ем, «заключено для него
где-то
между
чу в ств енно стью
и
раз у мо м», так и Стендаль
только
благодаря
огненному
с меше нию
дух а
и
крови
вос ­
принимает
всю
кра с оту
мира.
Он
знает,
что
только
от
постоянного
т рения
др уг
о
друга
его
контрастов
возникает
то
душевное
электричество,
то
пощипывание
и
те
ис кре­
ния
в
нервных
пу тях,
та
напряженная,
покалывающая,
потре­
скивающая
жизненность,
которую
мы
и
сейчас
чу вству ем ,
вз яв
в
руки
любую
книгу,
любую
ст ра ницу
Стендаля;
только
благодаря
эт ому
междуполюсному
жизненному
по­
току
вызывает
он
в
с ебе
творческую
светоизлучающую
силу,
и
его
никогда
не
слабеющий
инст инкт
са мов оз вы-
шения
страстно
поддерживает
необходимое
высокое
напря­
жение.
В
рях у
св оих
бесчисленных
и
выдающихся
наблю­
дений
в
области
п с ихол огии
он
высказывает
однажд ы
замечательное:
по добно
тому,
как
мус кул ы
нашего
тела
ну жд аются
в
постоянной
г имна ст ике,
что бы
не
ослабнуть,
так
дол жны
быть
непрестанно
упражняемы,
разв ив аемы
и
наново
образуемы
и
психические
си лы;
этот
т руд
самосо­
вершенствования
С т ендаль
выполнял
более
упорно
и
после­
д овател ьн о,
чем
кто-либо.
Он
холит
и
леле ет
обе
стороны
своего
существа,
для
познания
жизни,
с
такою
же
лю бовь ю,
как
артист
св ой
инструмент,
как
солдат
свое
оружие;
неу ко снит ельно
тренирует
он
св ое
«я». Чтобы поддержать
145


высокое
на пря же ние
ч ув с т ва , «érectisme morale», он еже­
вечерне
подогревает
сво ю
экспансивность
оперною
музык ою
и,
будучи
уже
пожилым,
намеренно
ищет,
для
самовоз­
буждения,
новой
влюбленности.
Заметив
признаки
осла ­
бления
памяти,
он,
для
укрепления
ее,
проделывает
сп е­
ци аль ные
упражнения;
как
бритву
по
утр ам
оттачивает
он
на
ремн е
самонаблюдения
свою
способность
правиль­
ного
во сприят ия.
При
помощи
книг
и
бесед
он
старается
обеспечить
себ е
е же дне вный
подвоз
новых
ид ей;
он
нагру­
жается,
возбуждается,
напрягается
и
самоограничивается
в
целях
все
более
и
более
тонкой
настроенности;
не уто­
мим о
точит
он
сво й
ум,
облагораживает
чу вство .
Благодаря
такой
мудрой
и
изощренной
технике
само­
совершенствования
Стендаль
как
интеллектуально,
так
и
эмоционально
достигает
совершенно
необычной
степени
душевной
утонченности.
Нужно
обратиться
к
исчисляемой
десятилетиями
давности
в
мировой
литературе,
чтобы
найти
пис ате ля
с
такой
то нкой
восприимчивостью
и
одновре­
менно
с
таким
острым
умом,
сто ль
обнаженную,
нервно
ор ганиз о ван ную
чувствительность
на
ря ду
с
хол од ным
и
чи стым ,
как
ле д,
интеллектом.
Правда,
т акая
душевная
орг а­
ни за ция
не
достается
бе зн ака занно ;
тонкость
всегд а
озна­
чает
легкую
уязвимость,
и
то,
что
для
искусства
явл яется
благом,
почти
всегда
обращается
для
художника
в
бед­
ствие.
Как
с тра ждет
эта
сверхорганизованная
на тур а,
Стен­
даль,
среди
окружающего
ми ра,
как
уг рюм
он,
как
чу жд
своей
слезливой
патетической
эпохе!
Столь
интеллектуаль­
ное
чу вс тво
такта
до лжно
оскорбляться
каждым
проявле­
н ием
духовной
ограниченности,
так ую
романтическую
душ у
кошмаром
гнетут
толстокожесть
и
моральная
тупость
среды.
Как
принцесса
в
сказке
чувствует
гор оши ну
под
сотнею
перин
и
одеял,
так
и
Стендаль
болезненно
воспринимает
каждое
неискреннее
слово,
каждый
обманный
же ст.
Всякая
лже-романтика,
всякое
грубое
преу в елич ение
и
трусливое
замалчивание
действуют
на
его
изощренный
инстинкт,
как
холодная
вода
на
больной
зуб.
Ибо
свойственное
ему
чу вств о
искренности
и
естественности,
его
духовная
муд­
рость
стр ада ют
как
от
избытка,
так
и
от
недостатка
чужой
в осп ри им чи вос т и— «mes bêtes d'aversion ce sont le vulgaire
et. l'affecté»—ка к
от
пошлости,
так
и
от
на пыщен ност и.
О дна
фраза,
переслащенная
чувством
или
вспучившаяся
J46


на
дрожжах
патети ки,
может
испортить
ему
всю
книгу,
одно
неудачное
дв иже ние
отравит
всякое
любовное
при­
к лючен ие.
Случилось
однажды
в
волнении
наблюдать
одну
из
на по лео но вских
битв:
нагромождение
смертей,
гро хот
орудий,
нечаянная
игра
заката
на
фоне
багровых
туч
—
все
это
действует
на
его
артистическую
душу
неотразимо-
пь яня ще.
Он
стоит,
содрогаясь
от
участливого
волнения.
И
тут ,
по
несчастию,
одного
из
генералов
осеняет
мысль
отметить
это
потрясающее
зрелище
каким-нибудь
значи­
тельным
сло вом . «Битва гигантов!»—
говорит
он,
довольный,
свое му
соседу,
и
это
неуклюже-патетическое
определение
разом
от нима ет
у
Стендаля
всякую
возможность
дальней­
шег о
восприятия.
Он
торопливо
ух о дит,
огорченный,
разо­
чарованный,
ограбленный,
проклиная
остолопа-генерала;
и
всякий
раз,
как
его
непомерно
чувствительное
нёбо
при­
м етит
малейший
привкус
фразы
или
лжи
в
изъяснении
чужого
чувства,
его
собственное
чу вств о
такта
возмущается.
Неясное
мышле ни е,
многословие,
всякое
афиширование
и
выпячивание
вызывают
у
этог о
гения
чу в ств ител ьнос ти
эстетическую
тошноту;
искусство
с ов рем енников
доста­
вляет
ему
мало
удовольствия
по
одному
тому,
что
оно
принимает
чересчур
уж
слащаво-романтические
(Шато -
брпан)
или
псевдогероические
(Виктор Гюго)
поз ы;
по
той
же
причине
не
выносит
он
большинства
людей.
Но
эта
экзаль­
тированная
сверхчувствительность
обращается
в
той
же
степени
и
против
него
самого.
Всякий
раз,
когда
он
п ой­
мае т
се бя
на
малейшем
уклонении
от
нормы,
на
ненужном
crescendo, на соскальзывании в сентиментальность или на
трусливом
размазывании
п
нечестности,
он
сам
себя
бь ет
по
пальцам,
как
строгий
учитель.
Его
ве чно
бодрствую­
щий
и
неумолимый
разум
крадется
за
ним
по
пятам
в
его
самых
затаенных
ме чта ниях
и
беспощадно
срывает
с
него
все
защитные
покровы.
Редкий
художник
столь
осн о ва­
тельно
воспитывал
в
с ебе
честность,
редкий
блюститель
душ
столь
сурово
сторожил
сво и
затаеннейшие
и
изв и­
ли стые
пути.
З ная
себя
так
хорош о,
Стендаль
лучше
всякого
другого
понимает,
что
эта
чрезмерная
нервная
и
ин теллекту аль на я
чувствительность—его
гений,
его
добродетель
и
вместе
с
тем
угроза
для
него.
«Ce que ne fait qu’effleurer les
autres, ine blesse jusqu’au sang»: то, ч т о
лиш ь
слегка
затра-


гпвает
дру гих ,
в
кровь
ранит
его,
чрезмерно-восприимчи­
во го.
И
поэтому
Стендаль
с
юности,
инстинктив но ,
во с­
принима ет
этих
«других», «les autres», как полярную про­
тивоположность
своему
«я», как представителей чуждой
душевной
расы,
с
которыми
у
не го
нет
общего
языка
и
какой-либо
возможности
столковаться.
Это
«другое»
с
ранних
лет
почувствовал
на
се бе
в
Гренобле
маленький,
неук л ю­
жий,
неприветливый
от
застенчивости
мальчик,
глядя,
как
шу мно
веселятся
его
беззаботные
товарищи
по
школе;
еще
болезненнее
исп ыт ал
это
на
се бе
впоследствии
ново ис пе­
ченный
унтер-офицер
Анри
Бейл ь
в
Ита лии ,
когда,
мучи­
тельно
за вид уя
и
не
в
силах
подражать,
он
изумлялся
уме­
нию
дру гих
офицеров
укрощать
миланских
дам
и
велеречиво,
» сознании собственного достоинства,
г рем еть
са блею .
Но
в
то
время
он
еще
стыд илс я
своей
изнеженности,
молча­
ливости,
способности
краснеть,
своей
застенчивости
и
чув­
ствительности,
считая
это
недостатком
для
мужчины,
до­
садн ым
пороком.
Годами
пытался
он—глупо
и
без
всякого
результата!—пересилить
св ою
природу,
подражать
шумной
и
х вас тли вой
черни
и
впутывался
в
глупейшие
герои­
ческие
истории,
чтобы
только
казаться
похожим
на
этих
бойких
па рней
и
произвести
на
них
впечатление.
Лишь
постепенно,
с
трудом,
находит
он
в
своей
неизлечимой
отчу­
жденности
какое-то
меланхолическое
очарование.
Крайне
неудачливый
у
женщин,
благодаря
своей
робо ст и
и
неу­
местным
припадкам
целомудрия,
он
начинает,
со
свой­
ствен н ыми
ему
вниманием
и
остротою,
допытываться
у
сам ого
себя
о
п ричин ах
своего
неуспеха;
в
нем
пр обу­
жда е тся
психолог.
Почувствовав
любопытство
к
самому
себ е,
он
начинает
делать
относительно
себя
открытия.
Пр ежде
всего
Стендаль
уста н авли ва ет,
что
он
не
тако й,
как
другие:
т оньш е,
чувствительнее,
проникновеннее.
Никто
кругом
не
чувствует
так
страстно,
никто
так
четко
не
мыслит,
никто
не
создан
так
своеобразно,
что,
воспринимая
все
до
тонкости,
неспособен
вмест е
с
тем
добиться
на
прак ти ке
самых
ничтожных
результатов.
Несомненно,
должны
сущ е­
ствовать
и
другие
люд и
этой
замечательной
разновидности,
Этого
«être supérieur», 1 ибо как мог бы он понимать
Мо нтеня ,
ос тры й,
глубокий
ум,
чуждый
всем у
плоскому
и
1 Высшее существо .
148


грубому,
ес ли
бы
не
был
той
же
породы;
как
мог
бы
он
чувствовать
Моцарта,
есл и
бы
та
же
душевная
легк о сть
не
вла дела
ими
обоими.
И
вот
в
тридцать
лет
Стендаль
впервые
начинает
подозревать,
что
он
вовсе
не
неудачный
экземпляр
человеческой
породы,
а
скорее
экземпляр
осо­
бый,
родственный,
может
быт ь,
редкой
и
благородной
расе
тех
«êtres privilégiés», 1
кот о рые
встречаются
во
всех
странах,
у
всех
народов,
вкрапленные
в
них
как
благо­
родные
камни
в
простую
породу.
Он
чувствует
себ я
их
соотечественником
(общность с французами он отвергает,
как
с та вшее
чересчур
тесн ым
пла ть е), разделяющим дру ­
гую,
незримую
родину
с
людьми
с
гораздо
более
тонкой
душою
и
нервной
системой,
которые
никогда
не
соби­
раются
в
бесформенные
т олпы
или
деловые
шайки,
и
лишь
в ремя
от
вре м ени
посылают
эпохе
своего
полномочного
п ре дста вителя.
Для
них
одних,
для
«happy few»,2 для про­
никновенных
знатоков
жизни
с
острым
взором
и
тонким
слу хом ,
ко то рые
про ч тут
и
неподчеркнутое
и
инст инкто м
сердца
понимают
всякий
знак
и
всякое
мгновение,
для
них
пишет
он,
через
головы
своих
современников,
св ои
книги,
им
одним
открывает
он
тайнопись
сво его
чувства.
С
тех
пор
как
он
научился
презрению,
какое
ему
дело
до
шум­
ной,
громкоголосой
черни,
которой
в
глаза
бросаются
только
яркие,
гр убо
намалеванные
пл акаты ,
которой
по
вкусу
только
жирное
и
пересоленое? «Quem'importentles
autres ? —
как ое
мне
дело
до
дру г их,
гордо
говорит
его
Жюльен,
по
это
крик
его
собственного
сердца.
Нет,
не
стыд и ться
того,
что
не
имеешь
успеха
в
т аком
п одлом
и
пошл ом
мире,
у
этих
тяжеловесов
и
т яж ел од ум ов ; «l’égalité
est la grande loi pour plaire», нужно быть на одном уровне,
что бы
соответствовать
этому
сброду,
но,
слава
бог у,
ты
существо
вы сше е, «être supérieur», «être extraordinaire»,
ты
единственный,
особенный
инд ив иду ум,
дифференциро­
в анная
личность,
а
не
баран
из
стада.
Все
в нешние
уни­
жения—служебные
тернии,
неудачи
у
женщин,
пол нейший
неуспех
в
литературе
—
Стендаль,
после
этог о
открытия,
воспринимает
с
каким-то
изощренным
торжеством,
как
при­
зн ак
своего
превосходства.
Прежнее
чувство
принижен-
1 Существа привилегированные.
2 Счастливое меньшинство.
149


кости
по б едно
перех о дит
в
надменность,
тонко
пр оявл яе­
мую
и
заметную
только
для
посвященных,
величественно-
безмятежную
стендалевскую
надм енно ст ь.
Сознательно
он
отделяется
тепе рь
все
больше
и
больше
от
тесн ог о
общения
с
людьми
и
занят
только
одной
мыслью
«de travailler son
caractère», выработать себе определенный характер,
свою
собственную
душевную
организацию.
Только
своеобразие
имеет
ценность
в
эт ом
американизированном,
тейлоризо-
ван ном
м и ре , «il n’y a pas d’intéressant que ce qui est un
peu extraordinaire»— так
буде м
своеобразны,
укр епи м
в
себ е
корень
самобытности!
Ни
один
голландец,
из
числа
поме­
шанных
на
тюльпанах,
бережнее
не
лелеял
редкой,
путем
скрещивания
полученной
породы,
чем
Стендаль—свое
свое­
обр азие
и
свою
двойственность;
он
обрабатывает
их
своей
особой
духовной
э ссенцией,
которую
называет
«бейлизмом»,
г.
е.
философией,
равнозначащей
искусству
сохранения
в
А нри
Бейле
то го
же
Анри
Бейля
неприкосновенным.
Он
отгораживается
кол ючи м
пл етне м
своеобразия
и
вся­
ческих
мистификаций,
охраняет
со кро вищниц у
своего
«я»
с
фанатизмом
скряги
и
едва-едва
позволяет
кому-либо
из
дру зей
бросить
беглый
вз ор
чер ез
о кно
и
реше тк у
во
в ну­
тренние
сво и
покои.
Только
для
того,
чтобы
прочнее
у е динит ься
от
всех
других,
он
вступает
в
сознательную
оппозицию
своей
эпохе
и,
как
его
Жю льен,
живет
«en
guerre avec toute la société». 1
В
области
поэзии
ou пре­
зирает
высокую
форму
и
объявляет
свод
гражданских
у за­
к оне ний
образцом
«агtis poeticae»;2 в качестве солдата
глумится
над
войной,
как
политик
иро нич ес ки
относится
к
истории,
как
француз
из дев а ется
над
французами;
везд е
и
всюду
ограждается
он
от
людей
окопами
и
колючей
проволокой,
только
чтобы
они
не
подошли
к
нему
на
сл ишком
близкое
расстояние.
Са мо
со бою
понятно,
что
на
этом
пут и
ему
приходится
отказаться
от
всякой
кар ьер ы,
от
успеха
на
военном,
дипломатическом,
литературном
попр ище ,
но
это
только
усиливает
его
гордость; «я не
баран
из
стада,
стало-быть
я—ничто»; да,
только
бы
бы ть
ничем
для
этих
плеб ейских
душ ,
остаться
нич ем
для
эт их
ничтожеств.
Он
сча стлив ,
что
не
подходит
ни
к
каким
их,
1 В вовне со всем обществом.
2 Поэтического искусства .
150


классам,
расам,
со сл ови ям,
отечествам;
он
в
восторге,
что
на
собственных
своих
дву х
ногах ,
двуногим
парадоксом,
может
ш ество ват ь
собственным
путем,
вместо
то го
чтобы
ши ро кой
до рог ой
удачи
топотать
среди
эт ого
по дъя рем­
но го,
рабо че го
скота.
Лучше
отстать,
лучше
стоять
в
сто­
ро не
одному,
только
бы
остаться
свободным.
И
Стендаль
гениально
уме л
оставаться
свободным,
ос во божд ат ься
от
всякого
принуждения
и
влияния.
Есл и
в
сил у
крайности
ему
приходится
п ри нять
какую-нибудь
должность,
надеть
форму,
то
он
дает
только
ми нимум
необходимого
для
того,
чт обы
у де ржат ься
у
общественного
корыта,
и
ни
на
грош
больше.
На
всяко й
должности,
при
всякой
профессии,
чем
бы
он
ни
занимался,
умеет
он,
действуя
ловкостью
и
пр итво рство м,
оставаться
совершенно
свободным
и
не з ави­
симым.
Облачит
его
кузен
Дарю
в
гусарский
доломан,
от
этог о
он
отнюдь
не
почувствует
се бя
солдатом;
пишет
он
роман—это
не
значит,
что
он
причислил
себя
к
профес­
сиональным
литераторам;
если
ему
прих одит ся
надеть
ши­
тый
мун дир
дипл омат а,
он
в
служебные
часы
сажает
за
п исьм енны й
стол
некоего
г- на
Бейля,
у
которого
только
и
есть
со
Стендалем
общего,
что
кожа
да
кости,
да
круг­
лый
живот.
Но
ни
искусству,
ни
науке,
ни
тем
менее
службе
не
отдает
он
и
ча сти цы
подлинной
своей
сущ­
ности;
и
де йс тв ительно ,
ни
один
из
его
товарищей
по
службе
за
всю
жиз нь
не
заподозрил,
что
проделывает
строевые
у пра ж нения
вместе
с
величайшим
писателем
Франции
или
строчит
акты
за
од ним
сто лом
с
ним.
И
даже
его
знаменитые
собратья
по
литературе
(кроме Бальзака)
видели
в
нем
всего
только
занимательного
говоруна,
быв­
шег о
офицера,
любительски
упражняющегося
в
их
искус­
с тве.
Из
всех
его
со в реме ннико в,
может
быть,
один
только
Шопенгауер
жил
и
творил
в
таком
же
абсолютном
духов­
ном
уединении,
в
та кой
же
разобщенности
с
людьми
и
с
таким
же
в нешних м
неуспехом,
сто ль
яге
гордясь
своей
обособленностью,
как
его
в е ликий
собрат
в
области
психо­
логии,
Стендаль.
Таким
образом,
какая-то
последняя
частица
стендалев-
ск ой
сущности
оставалось
все
в ремя
в
сто ро не,
и
единствен­
ною
подлинною
и
постоянною
заб от ою
Ст е ндаля
было
химически
и сслед ова ть
состав
этого
замечательного
веще­
ства
и
поддерживать
его
действенное
на пря жени е.
Он
сам
151


никогда
не
отрицал
самоценности,
аутоэротичности
т акой
жизненной
установки;
наоборот,
он
хвалится
своей
о тъ-
единенностью
и
именует
ее
новым
в ызыв аю щим
словом:
эго т изм.
Эготизм
—не
опечатка:
отнюдь
не
сл еду ет
смеши­
ват ь
его
с
его
незаконнорожденным
братом,
плебеем
с
ув есис тым и
кулаками—эгоизмом.
Эгоизм
попросту
хочет
забрать
себе
все,
что
принадлежит
другим,
у
н его
алчные
р уки
и
ис ка жен ный
завистью
облик.
Он
недоброжелателен,
неве ликоду шен,
ненасытен,
и
да же
примесь
духовных
влечений
не
спасает
его
от
врожденной
ему
грубости
восприятия,
не
окрашенного
фан т азие й.
Стендалевский
же
эгот и зм
ни
от
кого
ничего
не
хочет,
он
с
аристократи­
ческой
надменностью
оставляет
корыстным
—их
деньги,
т щесл авны м
—их
вл а сть,
ка рь ер истам
—их
ордена
и
з на чки,
литераторам—мыльные
пузыри
их
славы:
пусть
блажен­
ствуют!
Он
презрительно
улыбается
сверху
вниз,
глядя
как
они
тянут
шею
за
золотом,
подобострастно
гну т
спину,
украшаются
титулами,
нашпиговываются
отличиями,
как
они
сбиваются
в
группы
и
группочки
и
тщатся
управлять
миром.
НаЬеапО
НаЬеапО
1 иронически улыбается он,
без
зависти
и
без
алчности:
пу сть
набивают
себе
карманы
и
живо ты !
Эготизм
Стендаля—это
ли шь
страстная
само­
защита;
он
не
про никае т
в
чужие
владения,
но
и
за
свой
пор ог
не
пускает
ник ого .
Он
ограждает
себя
китайской
стеною
от
всякого
постороннего
вли яни я,
от
всякой
воз­
можности
проникновения
в
его
душу
чужих
идей,
мыслей,
суждений;
свой
чисто
личного
п оряд ка
спор
с
миром
раз­
решает
он
в
благородном
поединке,
к
которому
чер нь
не
име ет
доступа.
Его
эготизму
свойствен
один
т олько
вид
честолюбия
—создать
в
ду ше
человека,
име нуе мо го
Анри
Бе йлем,
совершенно
изолированное
пространство, —теплицу,
где
беспрепятственно
может
распускаться
редкий
тропи­
ческий
цветок
индивидуальности.
Ибо
свои
взгляды,
свои
склонности,
сво и
восторги,
свои
притязания
и
чуд а че­
с тва
Стендаль
хочет
выр ащи ват ь
только
из
себя
са­
мого
и
только
для
себя
самого;
ему
п ре дста вл яется
совершенно
безразличным
и
неважным,
что
значит
та
или
ина я
книга,
то
или
иное
событие
для
других;
он
выс ок о­
ме рно
игнорирует
воздействие
да нног о
факта
на
современ-
1 Пусть получают!
152


кос ть,
мир
или
даже
вечность;
хорошим
он
называет
только
то,
что
ему
нравится,
правильным
— что
он
в
дан­
ный
миг
сч ита ет
у местн ым,
презренным—то,
что
он
пре­
зирает
; и его нисколько не беспокоит возможность остаться
одному
при
своем
мне нии,
на оборот ,
одиночество
дарует
счастье
и
укрепляет
его
самоощущение.
«Que m’importent
les autres!)) Девиз Жюльена применим для этого подлин­
но го
и
умудренного
эготиста
и
в
области
эстетики.
«Но, —мо гу т
возразить
зде сь
несколько
поспешно,
—
к
чем у
такое
торжественное
слово
эготизм
для
определе­
ния
определеннейшего
из
по нят ий?
рто
ведь
так
есте­
ственно
—
называ ть
прекрасным
то,
что
на ходи шь
пре­
красным,
и
строить
жиз нь
по
своему
единоличному
ус мо­
т ре нию !» Конечно,
так
хо чется
ду ма ть,
но,
ес ли
присмо­
треться,
ко му
удается
до
конца
независимо
чувствова ть,
независимо
мыслить?
И
кто
из
тех,
кто
составляет
свое
мне ние
о
книге,
картине,
событии
будто
бы
самостоятельно,
обладает
в
дал ь нейш ем
мужеством
неуклонно
о тстаи вать
его
перед
целой
эпо хой ,
целым
миром?
Все
мы
подвержены
бессознательным
влияниям
в
большей
степени,
чем
мы
предполагаем:
воздух
эп охи
про ника ет
в
наши
л ег кие,
д аже
в
сердце;
н аши
суждения
и
в згл яды
подвергаются
непрестанному
т рен ию,
вс треча я сь
с
бесчисленными,
о днов реме нно
существующими
суждениями
и
взглядами,
острия
и
лезвия
их
стираются
и
сгла жи ва ютс я;
атмосфера
невидимо,
как
радиоволнами,
пропитана
внушением
м ас­
совых
идей;
таким
образом,
ест еств е нным
рефлексом
чело­
века
явл яется
отню дь
не
самоутверждение,
а
приспособле­
ние
своего
миросозерцания
к
миросозерцанию
эпохи,
капитуляция
пер ед
чувствами
большинства.
Если
бы
у
п од авл яющего
большинства
человечества
не
было
сп о­
собности
чрезвычайно
лег ко
приспособляться,
если
бы
миллионы
людей,
в
си лу
инстинкта
или
косности,
не
отка­
зыва л ись
от
своих
личных,
час тн ых
взглядов,
гигантская
машина
дав но
бы
остановилась.
Поэтому
нужна
кажды й
раз
ос обая
энергия,
особое ,
мя т ежно
напряженное
муже­
ство,—а
как
м ало
его
у
людей! —чтобы
противопоставить
этому
духовному
г нету
в
ми лл ион
атмосфер
сво ю
изолиро­
в анную
во лю.
Совершенно
особые
и
испытанные
силы
должны
с ое динит ься
в
од ном
индивидууме,
чтобы
он
мог
отстоять
свою
самобытность:
пр оч ное
знан ие
мира,
бы­
153


стр ый
и
зо ркий
ум,
царственное
презрение
ко
всякой
стад­
ности
и
кучности,
не
знающая
моральных
задержек
реши ­
тельность
и
прежде
вс его
мужество,
мужество
трижды,
непоколебимая,
ничем
не
смущающаяся
уверенность
в
сво ей
правоте.
Этим
мужеством
обладал
Стендаль,
эготист
из
эготистов,
искушенный
во
многих
схватках,
лов кий
бое ц
и
мудрый
искусник,
ры царь
без
страха
и
упрека
в
за щите
своего
«я».
От ра дно
смотреть,
как
см ело
устремляется
он
на
сво ю
эп оху,
один
против
всех,
как
пробивается
на
протяжении
полувека,
молниеносно
у вер тыва ясь
и
яростно
нападая,
не
имея
ин ого
панцыря,
кроме
своего
высокомерия;
не
раз
по­
ражаемый,
обливаясь
кров ью
из
тайных
р ан,
он
держится
до
последнего
мгновения,
не
ус ту пив
и
пяди
своей
самобыт­
ности
и
своего
самоволия.
Оппозиция
—е го
ст их ия,
са мо­
утверждение—его
страсть.
Достаточно
проследить
по
сотне
примеров,
как
дерзновенно,
как
смел о
и дет
против
обще­
ственного
мне ния
эт от
непрекл онны й
спо рщ ик,
как
храбро
б росает
он
ему
вызов.
В
эпоху,
ког да
все
бредят
битвами,
ког да
во
Франции,
по
его
с лов ам, «понятие героического
мужества
неизбежно
соединяется
с
представлением
о
там бу р­
м а жо ре », он изображает Ватерлоо,
как
необозримую
пут а­
ницу
хаотических
сил;
он
признается
без
стес нен и я,
что
зверски
скучал
во
время
русского
похода
(который воен ­
ные
пи сатели
именуют
эпопеей
в
мировой
истории). Он
не
боится
утверждать,
что
поездка
в
Италию
для
св идан ия
с
возлюбленной
бы ла
ему
важнее,
чем
судьба
отечества,
а
ария
Моцарта
интереснее
любого
политического
кризиса.
«Il se fiche d’etre conquis», плевать ему на то,
что
Ф ра нция
занята
чужими
войсками,
и бо,
гражданин
Европы
и
космо­
полит,
он
ни
на
минуту
нс
задумывается
о
бешеных
поворотах
военного
сча с тья,
о
признанных
мнениях,
о
па-
трио тиз ма х
(«le ridicule le plus sôt») 1 и национализмах;
он
думает
единственно
о
проявлении
и
претворении
в
жизнь
своей
духовной
природы.
И
это
личное
оттеняет
он,
среди
ужасающего
грохот а
мировых
переворотов,
так
властно
и
любовно,
что ,
чит ая
его
дневники,
сомневаешься
иногда,
был
ли
он
лично,
в
сам ом
д еле,
св и дете лем
этих
истори­
ч еских
событий.
И
в
некотором
смысле
Стендаль
де й-
1 Глупейшая из смехотворностей.


с тви тель но
отсутствовал
даже
в
те
мо мен ты,
ког да
проез­
жал
верхом
на
кон е
по
театру
в о енных
действий
или
сидел
в
сво ем
служебном
кресле:
всегда
он
был
только
сам
с
со бою
и
никогда
не
сч ита л,
что
внешнее
участие
в
с обы­
тиях,
не
затрагивающих
его
душу,
обязывает
его
все
же
к
душевному
участию;
и
по доб но
то му,
как
Гете
в
свои х
хрониках
отмечает
высоко-исторические
дни
записями
о
китайской
литературе,
так
и
Стендаль,
в
часы
ис тори ­
ческих
потрясений,
зан ос ит
в
св ой
дневник
исключительно
интересующие
его
частности
личной
его
жизни;
ист о рия
его
вр еме ни
и
его
собственная
история
пользуются,
как
будто,
ра зным
алфавитом
и
разным
словарем.
Поэт ом у
Стендаль
представляется,
в
отношении
окружающего
его
мира,
свид етел ем
сто ль
же
мал о
достоверным,
сколь
надежен
он
в
отношении
своего
внутреннего
мира;
для
него,
совер­
шеннейшего,
пр изн анн ого
и
непревзойденного
эготиста,
все
происходящее
сводится
только
к
вопросу
об
аффекте,
испытываемом
при
этом
неким
единс тв енным
и
не пов то­
римым
индивидуумом,
Стендаль-Бейлем;
может
б ыть,
ни­
когда
ни
од ин
художник
не
боро лс я
за
свое
«я»
упо рн ее
и
яро стн ее
и
не
развил
э того
«я»
в
св ое
собственное
«я»
искуснее,
чем
эт от
героический
себялюбец
и
убежденный
эготист.
Но
им енно
благодаря
этой
б ереж но
- ревнивой
замкну­
тости,
этой
тщательной
и
герметически
притертой
ук у­
п орке
стендалевская
э ссенция
дошла
до
нас
в
чистом
ее
виде,
не
потеряв
пи
крепости,
ни
аромата.
Изоляция
сохраняет;
по до бно
закостеневшему
в
глуби
янтаря
насе­
ком ому,
подобно
отпечатку
доисторического
папоротника
на
камне,
сущность
Стендаля,
благодаря
предельно-отъ-
единяющему
действию
его
эготизма,
спасена
от
разруши­
тельного,
обезличивающего
влияния
эпохи
и
сохранена
в
своей
подлинности.
В
нем,
не
окрашенном
расцветкою
времени,
можем
мы
н аблю дать
человека
par excellence,1
из вечный
индивидуум
в
его
редкой
и
тончайшей
разновид­
ности,
психологически
отделенный
от
окружающей'
среды.
И
в
самом
деле,
ни
одпо
творение
искусства
и
ни
один
характер
то го
века
во
Фр ан ции
не
со х ранил ись
в
такой
нетронутой
свежести
и
новизне;
он
отверг
время,
и
тво-
1 По преимуществу .
155


рения
его
действуют
вневременно;
он
жил
жизненнейшею
своею
сущностью,
и
потому
так
живо
его
воздействие
на
нас.
Человек,
сохранивший
себя
до
конца,
сослужил
чело­
вечеству
та кую
же
службу,
как
и
тот,
кто
до
конца
себя
отдал;
оберегая
сво е
я,
он
оберегает
неповторимый
обра з
земной
правды
от
всесокрушающего
потока
превращений.
Чем
более
живет
чел ове к
в
современности,
тем
вернее
умирает
он
вместе
с
не й.
Чем
бол ее
хранит
в
себе
чело­
век
подлинную
сво ю
сущность,
тем
вернее
сохраняется
он
в
веках.


ХУДОЖНИК
«A vrai dire, je ne suis moins que
sûr d’avoir quelque talent pour me
faire lire. Je trouve quelquefois beau­
coup de plaisir à écrire. Voilà tout.»
«Говоря по правде,
я
вовсе
не
уверен
в
т ом,
что
обладаю
достаточ­
ным
та лан том,
ч тобы
заставить
себ я
чи та ть.
Иной
раз
мне
доставляет
бол ьш ое
удовольствие
писать.
Вот
и
в се.»
Сте ндал ь
—
Бальзаку
Ничему
не
отдается
Стендаль,
этот
ревностнейший
себялюбец,
до
конца—ни
человеку,
ни
про фессии,
ни
до лжно с ти.
И
ес ли
он
создает
книги,
романы,
новеллы,
психологические
очерки,
то
в
эти
книг и
он
вписывает
себ я
самого
ил и,
есл и
у годн о,
пишет
направленные
по
своему
адресу
кни ги;
и
эта
стр а сть
служит
исключительно
его
самоудовлетворению.
Стендаль,
гордящийся,
по
его
собственным
словам,
т ем,
что
«ничего никогда не делал,
ин аче
как
для
собственного
у до во л ьст вия », был художни­
ком
ли шь
в
меру
сообщаемого
ему
эт ой
профессией
воз­
буждения;
он
служит
искусству
постольку,
поскольку
ис­
кусство
служит
его
конечной
цели:
его
«düetto», его
приятному
са моч увс тви ю,
его
самоудовлетворению.
Не­
вольно
возникает
искушение
назвать
его
дилетантом,—
если
бы
только
в ысо ко мерие
современных
профессионалов
не
исказило
первоначальный
смысл
слова,
которое
когда-то
являлось
искренним
и
почтительным
обозначением
аристо­
крата
духа,
предающегося
художеству
по
влечению,
в
сил у
подлинного
ч ув ст в а , «diletto», а не ради унылого ремесла


или
заработка.
И
ес ли
Стендаль,
как
писатель,
приобрел
значение
в
мире ,
то
грубой
ош ибк ой
был о
бы
предпола­
гат ь,
что
сам
он
пр идав ал
по доб ное
значение
своему
искус­
ству .
Бо же,
как
возмутился
бы
эт от
фанатик
независимости,
узнав,
что
его
причисляют
к
писательскому
це ху,
счи та ют
литератором
по
призванию
; и совершенно самовольно,
сознательно
искажая
последнюю
волю
Стендаля,
его
душе­
приказчик
воплотил
в
камне
эту
литературную
переоценку.
«Scrisse, visse, amô» начертал он на мраморе,
в
то
время
как
в
завещании
указана
б ыла
другая
последовательность:
«visse, scrisse, aniô», ибо Стендаль,
верный
своему
д евиз у,
хотел,
чтобы
такою
последовательностью
увековечено
было
его
предпочтение
жизни
пе ред
писательством;
на­
слаждение
казалось
ему
важнее
творчества,
жиз нь
была
ценнее,
чем
тр уд
жизни,
а
все
его
писательство
являлось
ничем
иным,
как
только
занимательным
приемом
самораз­
вития,
одним
из
многих
тонических
с редс тв
против
скуки.
Мало
знает
его
тот,
кто
не
согласится
с
очевидностью:
литература
был а
для
этого
вдохновенного
ценит еля
жизни
только
случайной,
отнюдь
не
решающей
формой
выр аж е­
ния
своей
личности.
Правда,
мо ло дым
ч елове ком ,
то лько - что
прибыв
в
Па­
риж ,
он,
по
предельной
своей
на ивно с ти,
тоже
хотел
с на­
ч ала
сделаться
писателем—знаменитым
п ис ат елем,
конеч­
н о,—но
кто
же
в
семнадцать
лет
не
хотел
то го
же?
Он
сочиняет
в
эт от
период
философские
трактаты,
рабо­
тает
над
комедией
в
с ти хах,
ко то рой
не
су жд ено
быть
законченной,
но
все
это
без
ос обого
жара
и
тщ есла вия ;
пот ом
он
на
четырнадцать
лет
совершенно
заб ы вает
ли­
тературу,
проводит
время
в
седле
или
за
канцелярским
ст оло м,
прогуливается
по
бульв арам ,
ухаживает
с
мелан­
хол иче с кой
безнадежностью
за
лю бим ыми
же нщина ми
и
думает
гор азд о
более
о
жив о писи
и
м узы ке,
чем
о
писа­
тельстве.
В
1814-м
году,
испытывая
денежные
затрудне­
н ия,
он
наскоро,
под
чуж им
и мен ем,
выпускает
книгу
«Жизнь Гайдна»; вернее говоря,
он
наг ло
обкр ады вае т
автора
этой
книг и,
несчастного
итальянца
Капрани,
кот о­
рый
в
дальнейшем
мечет
громы
и
молнии
по
адресу
не­
ведомого
г-н а
Бомбе,
ограбившего
его
так
неожиданно.
Потом
компилирует
он
ис то рию
ита льян ско й
живописи,
оп ять- так и
по
чужим
книгам,
сдабривая
ее
несколькими
158


анекдотами;
частью
потому,
что
это
д ает
деньг и,
частью
на ходя
удовольствие
в
работе
пером
и
в
одурачивании
люде й
при
помощи
всяческих
псевдонимов,
он
импровизи­
ру ет
с е годня
как
историк
искусства
пли
пол итико -эко но м
(«Заговор против промышленности))), завтра как литера ­
турный
критик
(«Расин и Шекспир») или как психолог
(«О любви»), рти случайные попытки убеждают его в том,
что
писать
во все
не
так
уж
трудно.
Е сли
есть
го лова
на
пле ­
чах
и
мысли
легко
соскал ь зы вают
с
язык а,
то,
собственно
г ово ря,
между
писанием
и
разговором
не
очень
уж
большая
разница,
а
еще
меньше
различия
между
разговором
и
диктов­
кою
(к форме Стендаль до того равнодушен,
что
он
набра­
сывает
свои
книги
просто
к ара нда шом
или
диктует,
мал о
за дум ыв ая с ь); таким образом,
литература
для
него
в
луч ­
шем
случае
приятное
и
оригинальное
занятие.
Уже
одно
то,
что
он
никогда
не
удосужится
подписаться
своим
настоящим
именем
Анри
Бейль,
достаточно
сви д етель­
ствует
о
его
равнодушии
к
признанию
света .
«Ancien
officier de cavalerie», хотя и не считает ниже своего до­
стоинства
писать
книги,—мещанского
«достоинства»
Стен ­
д аль
не
признает, —но
и
не
видит
в
этом
занятия,
кото­
рым
мог
бы
гордиться
джентльмен
по
духу
и
которому
можно
отдать
св ою
подлинную
страсть.
И
в
сам ом
д еле,
пока
ест ь
служба
и
д еньг и,
г-н
аудитор
Анри
Бейль
чрезвычайно
мало
беспокоится
о
писа те ле
Стендале
и
пр я­
чет
его
в
дал ьни й
угол
своего
существа.
Только
в
сорок
лет
начинает
он
чаще
садиться
за
ра бо ту.
Почему?
Потому
ли,
что
он
стал
честолюбивее,
вдохновеннее,
преданнее
искусству?
Нет,
отнюдь
не т.
Только
потому,
что
прибавилось
массивности,
за
пись­
менным
с толом
удобнее
сидит ся ,
чем
в
седле,
и
потому
—
ув ы!
—
что
нет
успеха
у
женщин,
гор азд о
меньше
денег
и
гораздо
больше
лишнего,
ничем
не
заполненного
вре мени;
короче:
потому
что
ну жны
суррогаты
«роит
se désennuyer», чтоб
не
соскучиться.
Как
пари к
за­
местил
густые
когда-то
кудр и,
так
и
роман
являетс я
ныне
заменою
жпзни;
недостаток
действительных
п ри­
ключений
он
возмещает
фантазиями;
в
ко нце
концов,
он
находит
да же
писательство
занимательным,
а
в
себ е
с амом
видит
собеседника
более
приятного
и
остроумного,
чем
все
салонные
краснобаи,
вмест е
вз яты е.
Да,
ес ли
не
159


относиться
к
де лу
сл ишко м
серьезно,
нс
по теть
и
не
на­
дуваться
тщеславием,
как
эти
па рижские
литераторы,
то
писа ние
романов—занятие
очень
полезное,
чистое,
благо­
родное,
достойное
эготиста,
изящная,
мало
обязывающая
иг ра
ум а,
все
более
и
более
зав лекаю щая
человека
в
го­
да х.
Дело
к
то му
же
не
из
очень
трудных:
в
три
м есяца
продиктуешь
роман,
без
предварительной
черновой
прора­
ботки,
какому-нибудь
писцу
не
из
дор огих
и
потра­
тишь
таким
образом
не
с л ишком
много
времени
и
труда.
Кро ме
того,
попутно
можно
развлечься,
выставляя
иной
раз
в
смешном
виде
своих
вр аг ов,
изд ева ясь
над
ту­
постью
света;
можно
поведать
самые
та йные
движения
своей
души,
приписывая
их
какому-нибудь
вымышленному
юноше,—такая
маска
нужна,
чтобы
не
выдать
себя
и
не
подвергнуться
насмешкам
первого
попавшегося
дур ака;
можно
проявить
страстность,
не
компрометируя
себя,
п
грезить
в
пожилом
возрасте
по-мальчишески,
не
стыдясь
себ я
самого.
И
вот
творчество
становится
для
Стендаля
радостью,
затаеннейшим
самоуслаждением
умудренного
себялюбца.
Но
ни ког да
не
прих одит
ему
в
голову,
что
он
творит
большое
дело,
—
ис то рию
литературы.
«Je parlais des choses que j’adore, et je n'avais jamais
pensé à l’art de faire un roman», 1 открыто
признается
он
Бальзаку;
он
не
думает
о
форме,
о
критике,
о
пу­
блике,
о
газе т ах
и
вечности;
в
качестве
безупречного
эг о­
тис та
он
д ум ает,
когда
пишет,
только
о
себ е
и
о
своем
удовольствии.
И,
в
конце
концов,
поздно,
очень
поздно,
достигнув
лет
пятидесяти,
он
делает
странное
открытие:
мо жно
даже
зарабатывать
деньги
книгами,
немного,
правда,
но
зато
сохраняя
независимость,
не
сгибаясь
и
не
пр и­
служиваясь,
не
смешиваясь
с
лю дьми ,
не
отдавая
отче та
в
своих
действиях
какому-нибудь
начальнику-бюрократу.
И
это
подбадривает
его,
так
как
высшим
иде алом
Анри
Бей ля
остается
одиночество
и
независимость.
Впрочем,
книги
не
имеют
сколько-нибудь
заметного
ус пе ха,
желудок
чи тателя
не
привык
к
таким
сухим,
не
подмасленным
с енти мент ал ьно стью
блюдам,
и
ем у,
на
р яду
с
созданными
уже
образами,
прих о дится
измыслить
1 Я говорил о вещах,
к ото рые
люблю,
п
ни к огда
не
думал,
как
ну жно
писать
ром аны .
160


с ебе
другую
публику,
дальнюю,
в
другом
столетии,
избран^
ни ко в, «happy few», поколение 1890- х
или
1900- х
го­
дов.
Но
равнодушие
с о вре меннико в
не
слишком
огор­
ча ет
Стендаля,
он
слишком
презирает
окружающее;
в
конечном
итоге
книги
эти
всего
только
письма,
адре­
сованные
ему
самому,
опыты
чувства,
им ею щие
целью
повысить
его
собственное
жизнеощущение
и
р аз вить
дух,
м ысль,
сознание
наиболее
до ро гой
для
него,
единственной
личности
—Анри
Бей ля.
Если
ем у,
застенчивому
толстяку,
отказывали
женщины,
то
он
может
наяву
перевоплотиться
в
образы
стр о йных
и
прекрасных
мол оды х
людей,
в
ка­
кого-нибудь
Жюльена
или
Фабрицио
и
смел о
говорить
лю бимым
некогда
женщина м
то,
на
что
ни ко гда
не
ре­
шался
маленький
Анри.
Ес ли
идиоты
из
министерства
инос тра нных
дел
не
дали
ему
возможности
проявить
себя
на
дипломатическом
по прище ,
то
зде сь
ему
представляется
случай
п оказат ь
св ою
способность
к
интригам,
св ой
«ма ­
ки ав елл и зм », в запутанных хитросплетениях и сложней ­
шей
и гре
ума,
и
попутно
осудить
и
осмеять
их
самих,
тупиц
«in effigie». 1
Мо жно
посвятить
несколько
теплых
строк
карт инам
любимой
природы,
воскресить
незабвен­
ные
миланские
дни.
Постепенно
Стендалю
во
всей
пол­
н оте
открывается
высшая
сладость—приводить,
пребывая
вдали
от
других,
в
уединении,
сво е
од ино кое
«я»
в
сопри­
косновение
с
миром,
с
ми ром
по
та ким
пошлым
и
гру­
бым,
как
настоящий,
а
с
другим,
стоящим
па
уровне
его
духовной
воли,
более
вдохновенным,
страстным,
буйным
и
одновременно
более
му др ым,
блистательным
и
свобод­
н ым.
—
Que m’importent les autres? —
Стендаль
пишет
только
для
себя.
С тар еющий
эпикуреец
нашел
новую,
по­
след ню ю
и
тончайшую
усладу
—писать
или
диктовать
при
двух
свеча х ,
за
деревянным
ст оло м,
у
себ я
наверху,
в
мансарде,
и
эта
интимная,
обособленная
беседа
со
своей
душой
и
своими
мыс ля ми
ст ано вит ся
для
не го
к
концу
жизни
важнее,
чем
все
же нщ ины
и
ут ехи,
чем
Café Foy,
дебаты
в
салонах
и
д аже
музыка.
Наслаждение
в
од ино­
честве
и
одиночество
в
наслаждении—этот
свой
первый
и
иско нне йший
идеал
пя тидеся тил ет ний
Анри
Бейль
нах о­
дит
в
искусстве.
1 В их изображении.
161


Поздняя,
закатная
услада,
конечно,
уже
омраченная
мыслями
о
ко нце.
Ибо
творчество
Ст ен даля
вступает
в
свои
права
слишком
поздно
для
того,
чтобы
тво рчес ки
определить
его
жизнь;
оно
заканчивает
л ишь,
п рон изы­
ва ет
му зыко й
его
умирание.
В
со рок
три
года
Стендаль
начинает
свой
первый
роман
«Красное и черное» (более
ра нний
«Армане»
не
может
ит ти
в
сч ет), в пятьдесят
лет
—вт ор ой, «Люсьен Левен», в пятьдесят четыре года —
т р е т и й, «Пармский монастырь».
Тр емя
романами
исчер­
пываются
его
литературные
достижения,
тремя
романами,
которые,
если
привести
их
к
одному
движущему
центр у ,
представляют
со бою
только
один;
три
вариации
одного
и
того
же
основного,
первичного
переживания—юношеской
истории
Анри
Бейля,
которую
стареющий
Анри
Бейль
неустанно
воскрешает
в
себе,
не
давая
ей
отмереть.
Все
три
могли
бы
носить
данное
его
последователем
и
хулителем
заглавие
«L'éducation sentimentale» —« В о с пита ние
ч увс тва».
Ибо
все
эти
три
мол оды х
человека,
крестьянский
сын
Жюльен,
изнеженный
маркиз
Фа б рицио
и
Люсьен
Левен,
сын
банкира,
вступают
с
тем
же
пылким
и
безмерным
идеализмом
в
свое
холодное
столетие,
все
трое
грезят
Наполеоном,
г еро йским и
под ви гам и,
величием,
свободой;
все
они
по
началу,
в
изб ы тке
чувства,
ищу т
форм
более
высоких,
топких
и
окрыленных,
чем
те,
в
которые
вопло­
щается
действительная
жиз нь.
Все
они
несут
нав стр ечу
ж енщ ине
смятенное
и
нетронутое
сердце,
полное
затаен­
ной
стра ст и,
романтику
юн ост и,
по
угас шу ю
от
соприкос­
новения
с
пошлым
жизненным
расчетом.
И
все
трое
горестно
пробуждаются
от
вн е зап ного
сознания
то го,
что
в
этом
ледяном,
враждебном
мир е
нужно
таить
сердеч­
ный
пыл ,
подавлять
грезы,
извращать
свою
ист инну ю
сущность;
нх
чистая
душа
туск н еет
от
тяжелого
дыха­
ния
эпохи,
всецело
посвятившей
себя
наживе,
от
ме­
лочности
и
мещанской
радости
«других», этих извечных
врагов
Стендаля.
Понемногу
они
постигают
ходы
своих
противников,
их
пронырство
в
игре
неуловимых
уверток,
их
дерзк ие
расчеты,
искусство
интриги;
они
становятся
изощренными,
л жив ыми,
холодно-светскими.
Или
еще
хуже,
они
умнеют
эгоистически-расчетливо,
как
старею­
щий
Стендаль,
становятся
б ле ст ящими
дипломатами,
ге­
ниальными
де льцам и
и
надменными
ецнекопами*
короче
163


они
входят
в
сде лку
с
де йств ите льн ос тью
и
приспособляются
к
ней
тотчас
же
после
того,
как
с
болью
в
сердце
со­
з нают
себ я
извергнутыми
из
подлинного
мира
своей
души,
м ира
юности
и
чи сто го
идеализма.
Ради
этих
трех
молодых
люд ей
или ,
вернее,
ра ди
ушед­
шего
вд аль
молодого
человека,
который
когда-то,
тая сь,
жил
в
его
душе,
робкий
и
пылкий,
д овер чивы й
и
замкну­
ты й,
ради
того,
чтобы
еще
раз
пережить
«sa vie à vingt
ans», свою жизнь в двадцатилетием возрасте,
и
пп сал
пяти­
дес ятил етний
Ан ри
Бейль
свои
романы.
В
кач ес тве
ума
хол одного,
ум уд рен ного
и
разочарованного
рассказывает
он
в
них
юность
сво его
сердца,
в
качестве
искушенного
и
точного
интеллектуалиста
воспроизводит
вечную
роман­
ти ку
расцвета.
Так,
чудесным
образом,
примиряются
в
эт их
романах
противоречия
его
духа:
в
них,
с
ясностью
зре лых
лет
пре дст авле на
благородная
смятенность
молодости
и
борьба
все й
жизни
Стендаля
—борьба между
рассудком
и
чув­
ством,
между
реализмом
и
романтикой,
поб ед но
проведенная
в
трех
незабываемых
битвах,
из
кот о рых
каждая
столь
же
памятна
человечеству,
как
Маренго,
Ватерлоо,
Ау с те рлиц.
Три
молодых
человека,
с
различною
судьбой
и
ха­
рактерами,
пр ина дле жа щие
к
разным
расам,
явл яются
брать­
ями
по
чувству;
тот,
кто
их
создал,
передал
им
по
наследству
романтику
своего
«я»
и
завещал
развивать
ее.
И,
равным
обра зом ,
три
противопоставленные
им
лица,
граф
Моск а,
банкир
Лев ен
и
гра ф
де
ла
Мол ь,
являются
ли цом
е диным ;
они
во з соз дают
т ого
же
Бейля,
но
в
качестве
кристалли­
зовавшегося
в
чистейший
ум
интеллектуалиста,
позд не й­
шего,
умудренного
возрастом
человека,
в
котором
рен т ге­
новски м и
лучами
рассудка
выжжен
понемногу
и
убит
вся­
кий
идеализм.
Эти
три
ли ца
символически
повествуют
о
то м,
что
дела ет
жизнь,
я
конце
ко нцо в,
из
юн ост и,
как
«l’exalté en tout genre se dégoûte et s’éclaire peu à peu» 1
(Анри Бейль о своей собственной жизни).
Героические
грезы
отмерли,
волшебное
опьянение
возмещается
безра­
достным
превосходством,
тактическим
и
практическим,
природная
страстность—холодной
иг рою
расчета.
Они
пр а­
вят
миром:
гр аф
Моска—княжеством,
банкир
Левен—бир-
1 Восторженный во всех отношениях проникается отвращением
а
постепенно
просветляется


жей,
граф
де
ла
Моль-дипломатией;
но
они
не
любят
ма ри­
онеток,
танцующих
по
их
указке,
они
презирают
людей,
потому
что
слишком
близко,
слишком
явственно
наблю­
да ют
их
убожество.
Они
способны
еще
отраженно
чу в­
ство вать
красоту
и
героику,
но
именно
отраженно,
и
отдали
бы
все
свои
свершения
за
смутную,
порывистую,
неумелую
юношескую
страсть,
которая
ничего
не
дости­
га ет
и
ве чно
грезит
обо
в сем.
П одо бно
Антонио,
уму­
др енн о-холо дно му
вельможе,
пе ред
лицом
Тассо,
юн ого
и
пылкого
поэта,
противостоят
эти
прозаики
бытия
своим
юным
соперникам,
наполовину
гот ов ые
помочь,
наполовину
враждебные,
с
презрением
во
взоре
и
с
затаенной
в
ду ше
зави­
стью—так
же,
как
ум
противостоит
чув ству
и
явь—сну.
Между
этими
дву мя
полюсами
человеческой
судьбы,
между
юношески
смутной
тоскою
по
прекрасному
и
уве­
ренной
в
сво ем
превосходстве
волею
к
власти,
вращается
сте нда л евский
ми р.
Между
конечными
точками
существо­
вания
мужчины,
между
старостью
и
юно ст ью,
между
роман­
тикой
и
зрелостью
эпически
колышатся
и
вл еку тся
волны
вздымающегося
чу вства.
Навстречу
юношам,
робко
и
жгуче
вожделеющим,
вы хо дят
женщины;
их
вски па ющу ю
страсть
приемлют
они
в
звенящие
сво и
фиалы,
музыкой
своей
благости
смиряя
яро стн ое
неистовство
их
требований.
Чистым
све том
горит
и
разгорается
чу вс тво
нежных,
благородных
даже
в
страсти
женщин
Стендаля:
м-м
де
Реналь,
м-м
де
Шастелле,
герцогини
ди
Сансеверино;
но
даже
свя­
тость
любовной
жертвы
не
может
сохранить
в
кристаль­
ной
чистоте
душ и
их
возлюбленных,
ибо
кажды й
жизнен­
ный
шаг
все
глубже
и
глубже
завлекает
этих
мол о дых
людей
в
тину
человеческой
пошлости.
Возвышенной,
с ла­
достно
ши ря щей
д ушу
стихии
этих
героических
женщин
противостоит
все
та
же
пошлая
действительность,
плебей-
с ки-ра с четл ивый ,
з мепно му дры й,
змеинохолодный
род
ме л­
ких
интриганов,
стяжателей
—словом,
людей,
какими
они
неизменно
представляются
Стендалю,
в
его
презрении
ко
всяк ой
посредственности.
Хра ня
и
в
зрелости
влю блен н ость
с вою
в
любовь,
преображая
женщин
романтическим
све­
том
юн ос ти,
благоговейной
рукою
низводя
их,
как
с озда н­
ные
своею
грез ою
кум иры ,
с
таинственных
выс от
сердца
к
св оим
героям,
он
одновременно
со
всей
силою
своего
накипевшего
гневи
толкает
на-с це ну,
как
на
плаху,
шайку
164


низких
д ел ьцов.
Из
огня
и
гр язи
формпруе!
ОН
. ÔV-
<ей,
прокуроров,
министров,
парадирующих
офицеров, ' са­
лонных
болтунов,
все
эти
мелкие
сплетнические
душонки,
из
которых
к аждая
в
отдельности
податлива
и
липка,
как
испражнение;
но— из ве чный
фатум! —все
эти
нули,
поста­
влен н ые
в
ря д,
раздуваются
в
чи сла
и
сверхчисла,
и,
как
всегд а
на
земле,
им
удается
раздавить
истинное
величие.
Так
в
эпическом
его
стиле
переливается
траги-мелан-
хо лия
неизлечимого
романтика
в
остро
ра нящ ую
иро нию
разочарованности.
Мастер
в
обеих
сферах,
сродни
обои м
мир ам,
он
в
своих
романах
п ро явил
в
изображении
де й­
ствительного
ми ра
столько
же
ненависти,
сколько
вложил
страстности
и
о гня
в
изображение
мир а
идеального
и
мнимого.
Но
им енно
в
том-то
и
заключается
особая
прелесть
и
значительность
стендалевскпх
романов,
что
они
явля­
ю тся
творениями
поздними,
где
живой
еще
поток
воспо­
минания
сливается
в
одно
целое
с
формирующимся
уже
созерцанием;
в
них
молодость
чувства
и
превосходство
осознавшей
себя
мысли.
Ибо
только
на
расстоянии
познаются
творчески
смысл
и
очарование
всякой
страсти
«Un homme dans les transports de la passion ne distingue
pas les nuances»— то т ,
кто
захвачен
каким-либо
впечатле­
нием,
не
чувствует
в
этот
миг
оттенков,
не
постигает
источника
и
границ
своего
восприятия;
он,
может
быть,
в
состоянии
выразить
свой
экстаз
в
лир ич еских
гимнах,
о бра ще нных
в
безбрежность,
но
не
сумеет
воплотить
его
в
эпос.
Истинный,
эпический
анализ
неизменно
треб ует
ясного
взора,
успокоенной
крови,
бдительного
ума,
бес­
страстия;
он
т реб ует
удаления
во
времени
и
ровного
пульса
в
творческой
руке.
Стен дал ев ски е
романы
великолепным
образом
соединяют
в
себе
это
одновременное
наличие
внутреннего
переживания
и
созерцания
извне;
в
них,
на
грани
расцвета
и
отмирания
своей
мужественности,
худож­
ник
знающе
воспроизводит
чувство;
он
еще
раз
отраженно
чувствует
свою
страсть,
но
он
уже
понимает
ее
и
спосо­
бен,
тво ря
эту
страсть
извнутрп,
ставить
ей
границы
во
вне.
И
в
одном
только
и
чувствуется
при
чтении
стенда-
левс ко го
романа
творческий
им пул ьс
и
глубочайшая
ра­
дость
автора—это
в
созерцании
самых
глубин
своей,
вн овь
вызванной
к
жизни
страсти;
внешняя
фабула,
техника
165


романа
чрезвычайно
ма ло
его
инт ересу ю!, и он сочи ­
няет
все
это
в
порядке
чистейшей
импровизации
(он сам
признается,
что,
кончая
одн у
главу,
никогда
не
знал,
что
произойдет
в
с леду ю щей); отдельные эпизоды и ха­
рактеры
не
всегда
согласованы
и
часто
перепутываются
до
пол ного
неправдоподобия.—это
заметил
еще
Гете,
о дин
из
его
первых
и
в нима т ельнейш их
ч ит ате лей.
Го­
воря
откровенно,
чи сто
мелодраматические
элементы
его
романов
могли
бы
быт ь
созданы
любым
КМ.
Его
самого,
Стендаля,
чувствуешь
до
конца,
как
ху до жника ,
только
в
патетические
миги
его
гер оики .
Художествен­
ная
мощь
и
живость
его
произведений
обусловлены
еди н­
ственно
вну т ренним
движением.
Они
лучше
всего
там ,
где
обнаруживается
его
душевное
соучастие,
и
всего
несрав­
неннее,
когда
собственная
ду ша
Стендаля,
пугливая
и
та я­
щаяся,
пер елива е тся
в
слова
и
дейст вия
его
лю бим ых
героев,
когда
он
заставляет
их
страдать
от
собственной
раздвоенности.
Опи са ние
битвы
при
Ватерлоо
в
«Париском
монастыре»
представляет
со бою
подобную
гениальную
аббр ев иат уру
вс ей
его
итальянской
юно с ти.
Как
некогда
сам
он
в
Италию,
так
и
его
Жю льен
отправляется
к
На­
полеону,
чтобы
на
полях
сражений
об рести
ту
героику,
к
кот ор ой
тянется
его
душа;
но
шаг
за
шаг ом
действитель­
нос ть
обрывает
его
идеальные
представления.
В место
звуч­
ного
грохота
кавалерийских
ат ак
переживает
он
бессмы­
сл енны й
хаос
современной
битвы,
вместо
великой
ар мии
встречает
шайк у
г рубых,
из река ющ их
хулы
наемников,
вместо
героев—людей,
одинаково
посредственных
и
дюжин­
ных
как
под
простой
одеждою,
так
и
под
шитым
мундиром.
Эти
миги
отрезвления
освещены
им
с
мастерствохм
исклю­
ч ител ьным;
ни
о дин
художник
с
большим
совершенством
не
показал
того,
как
душ ев ная
восторженность
неизменно
посрамляется,
в
земном
нашем
ми ре,
холодной
действи­
тельностью;
в
моменты,
когда
нер вы
м озга
и
чувства,
наэлектризованные,
готовы
да ть
вспышку,
когда
обн аж а­
ется
двойственность
Стендаля,
психологический
его
гений
неизменно
торжествует.
Только
там,
где
он
д ает
сво его
героя
в
родственных
себе
переживаниях,
он
становится
художником
пре выше
своего
понимания
искусства;
его
образы
совершенны
только
тогда,
когда
они
вызваны
к
жизни
родственностью
ду ш.
Таким
образом,
последние,
166


заключительвые
слова
его
автобиографии
вскрывают
и
последнюю
та йну
его
искусства: «Quand il était sans
émotion, il était sans esprit».
Но
странно,
именно
эту
тайну
своего
соучастия
хочется
Стендалю,
сочинителю
романов,
скрыть
како ю
бы
то
ни
было
ценою.
Он
стыдится
то г#, что случайный и,
может
быт ь,
ир онич е ски
настроенный
чи тат ель
отгадает,
сколько
душевной
своей
наготы
вложил
он
в
этих
воображаемых
Жюльенов,
Люсьенов
и
Фабрицио.
Пусть
никто
не
запо­
доз рит,
что
каждый
его
нерв
дрожит
в
унисон
описыва­
емому,—того
т ребу ет
его
странное
душевное
целомудрие.
Потому
и
притворяется
Стендаль
в
своих
эпич ес ких
пр о­
из ведения х
холодным,
как
лед;
он
прикидывается,
будто
д ает
в
чис то
деловом
изложении
хр о нику
каких-нибудь
д ал ьних
событий
романического
свойства,
он
сознательно
ле денит
сво й
ст и ль : «Je fais tous les efforts, pour être
sec». 1
Но
он
ска зал
лучше
и
искреннее: «pour paraître
sec»—к аз ать ся
безучастным,
ибо
нужно
иметь
очень
уж
не то нкий
слух,
чтобы
это
нарочитое
«secco» 2
обма­
н уло
относительно
эмоционального
соучастия
писателя.
Кто-кто
из
романистов,
только
уж
не
Стендаль
был
в
своем
повествовании
холоден,
он,
патетик
из
патетиков!
На
с амом
д еле,
с
тою
безнадежностью,
с
которой
он
в
своей
личной
жизни
противился
«de laisser deviner ses senti­
ments»— вы дав а ть
свои
чу вства ,
пытается
он
и
в
своих
п ро изв е дениях
стыдливо
скрывать
свое
волнение
ровным
и
бесстрастным
тоном.
Публичное
ис пов ед ание
чувства
отвратительно
этому
поклоннику
так та,
этому
сверх-впе-
ча тли тель н ому
чело век у,
как
открытая
напоказ^
зияющая
рана;
его
замкнутая
д уша
отвергает
всякий
участливый
трепет,
подступающие
к
горлу
слезы,
шатобриановский
«ton déclamatoire»», актерскую напыщенность,
перекоче­
вавшую
из
театра
в
литературу.
Нет,
лу чше
ка за ться
жестким,
чем
сле зли вым,
лучше
безыскусственность,
чем
пафо с,
лучше
уж
логика,
чем
лирика!
Он
и
пу стил
в
обо­
рот
набившие
в
дальнейшем
оскомину
слова, —что
каждое
ут ро
пер ед
работой
он
читает
свод
гражданских
узаконе­
ний,
на си льно
приучая
себя
к
его
сухому
и
де лов ому
1 Я всячески стараюсь быть сухим .
2 Сухо.
167


ётилю.
Но
при
этом
Стендаль
вовсе
не
рассматривал
су­
хость,
как
сво й
идеа л;
на
самом
деле
за
э тим
«amour
exagéré de la logique», за любимой своей прозрачностью
он
искал
единственно
стиля
незаметного,
который
сло вно
улетучивается,
создав
предста в ление: «Le style doit être
comme un vernis transpdï-ent: il ne doit pas altérer les
couleurs ou les faits et pensées, sur lesquels il est placé». 1
Слово
не
до лжно
выпирать
ли рич ески,
при
помощи
за­
тейл ивы х
к о ло рат ур, «iiorituri» итальянской оперы,
на
первый
план;
наоборот,
оно
должно
исчезать
за
пред­
метностью,
оно
должно,
как
хорошо
скроенный
костюм
джентльмена,
не
бросаться
в
глаза
и
л ишь
точно
в ыр ажать
душевные
движения.
Ибо
точность
для
Стендаля
дороже
всего;
его
галл ьс кий
инстинкт
ясности
ненавидит
все
расплывчатое,
затуманенное,
патетическое,
на пы щенно е,
раздутое,
и
прежде
всего
тот
самоуслаждающийся
сенти­
ментализм,
который
Ж ан-Жак
Руссо
перетащил
во
фр ан­
цузскую
литературу.
Он
хочет
ясности
и
правды
даже
в
самом
смятенном
ч увстве,
добивается
св ета
для
самых
затененных
извилин
сердца.
«Ecrire» —п ис а т ь—з на чит
для
него
«anatomiser», т.
е.
разлагать
сложное
ощущение
на
его
составные
части,
у стан авл и вать
градусы
жара,
клини­
чески
наблюдать
страсть,
как
некую
болезнь.
Ибо
в
искусстве,
как
и
в
жизни,
все
зап ут ан ное
бесплодно.
Кто
опьяняет
сам
себя
грезами,
кто
с
закрытыми
гла за ми
бросается
в
свое
собственное
чув ство ,
тот,
в
очаровании
усл ады,
упускает
высшую,
духовную
ф орму
наслаждения
— познания
в
нас ла ждении;
только
тот,
кто
точно
мерит
свою
глубину,
мужественно
и
во
всей
пол но те
ею
наслаждается;
т олько
то т,
кто
наблюдает
сво ю
смятенность,
познал
красоту
соб­
ственного
чувства.
Поэтому
охотнее
всего
упражняется
Стендаль
в
старой
перс идс ко й
добродетели—осмысливать
ясным
умом
то,
о
чем
поведало,
в
своем
о пьяне нии,
востор­
женное
сердце;
душою
преданнейший
слу га
своей
страсти,
он,
по
рассудку,
ее
постоянный
гос по дин.
Познать
свое
сердце,
придать
новое
очарование
та йне
своей
страстности,
разумом
измеряя
ее
глубины, —вот
фо р­
му ла
Стендаля.
И
так
же
точно,
как
он,
чувству ют
и
его
1 Стиль,
как
прозрачный
лак ,
не
дол жен
изменять
окраски,
т.
е.
действия
и
мысли,
им
п рикр ыв ае мые.
168


духовные
чада,
его
герои.
И
они
не
хотят
поддаться
об­
ману,
по зволи ть
слеп ом у
чу вс тву
увлечь
себя
в
неизвест­
ность;
они
хотят
быть
на сто ро же,
наблюдать
это
ч увс тво,
иссл ед овать
ег о,
анализировать,
они
хотят
не
только
чув­
ствовать
сво п
чувства,
но
одновременно
и
понимать.
Ни
од на
фаза,
ни
одно
изменение
не
должны
скрыться
от
их
бд ител ьно с ти;
непрестанно
поверяют
они
себ я,
подлинно
ли
данное
ощущение,
или
ложно,
не
кроется
ли
за
ним
другое,
еще
более
глубокое.
Когда
они
любят,
они
врем я
от
времени
переводят
двигатель
своей
страсти
на
холостой
ход
и
следят
по
стр елке
за
числом
атмосфер,
давлению
которых
они
подвержены,
ста т истики
своего
собственного
серд ца,
упорно
мыслящие,
чуждые
сентимен­
тальности
и сслед ова тели
своих
чу вств.
Неустанно
спраши­
ва ют
они
с е бя: «Полюбил я уже ее?
Любл ю
ли
ее
е ще?
Что
чувствую
я
в
эт ом
ощущении,
и
почему
не
ч у вствую
бо льше?
Искренно
ли
мое
влечение,
или
надуманно?
Может
быть,
я
сам
себ е
внушаю
чу вство
к
ней
или,
может
быт ь,
просто
разыг рыв аю
ч то- то;»
Неустанно
держат
они
ру ку
у
пульса
своей
возбужденности,
сра зу
замечая,
есл и
хоть
на
мгновение
кривая
сердечного
жара
об орв ется;
их
бди­
тельность
бе спощ адн о
контролирует
их
самозабвение,
с
механической
точностью
учи ты вают
они
расход
своего
чувства.
Даже
в
моменты
сам ых
увлекательных
пе режив аний
торопливый
ход
повествования
прерывается
этими
вечными
«pensait-il», «disait-il à soi-même», этими «п о ду ма л
он»,
«сказал он сам себе»; для всякого движения,
для
всякого
нервного
толчка
ищут
они ,
как
физики
или
физ иол о ги,
рассудочных
объяснений.
Это
соо бща ет
им
особенную,
чисто-стендалевскую
двойственность:
вдохновенно
рассчи­
тывают
они
св ои
чувства
и
после
холодного
размышления
решаются
на
страсть,
как
на
предприя тие.
В
качестве
примера,
для
того,
чтоб
показать,
с
каким
головным
ра с­
четом,
с
какой
прозорливой
бдительностью
С те ндаль
за­
ста вл яет
действовать
своих
ге роев
даже
в
пы лкие
мг но­
вения
увенчавшейся
обладанием
юношеской
страсти,
беру
опи сан ие
знам е нит ой
любовной
с цены
из
«Красного
и
черного».
Жюльен,
рискуя
жи зн ью,
в
час
ночи
взби­
рается
по
лестнице
к
м-ль
де
ла
Моль,
бл из
открытого
ок на
ее
матери,—поступок,
истекающий
из
романтического
серд ца
и
про веренны й
страстным
расчетом,—но
в
разгаре
169


страсти
над
обоими
берет
вер х
разум.
«Жюльен был очень
смущен,
он
не
знал,
как
де ржа ть
себя,
он
не
ч увство ва л
никакой
любви.
В
св оей
застенчивости
решил
он
быть
смелым
и
попробовал
ее
обнять.
«Фу», сказала она и от­
толкнула
его.
Он
остался
очень
до во лен
этим
и
то ро­
пли во
огляделся
кр угом ». Так рассудочно-с озн ат ел ь но,
так
холодно-осторожно
мыслят
герои
Стендаля
даже
в
самых
своих
рискованных
приключениях.
И
прочтите
теперь
про до лж ение
сцены,
когда,
в
ко нце
концов,
после
вся­
ч еских
волнующих
соображений,
гордая
дев уш ка
отдается
секретарю
своего
отца.
«Матильде стоило некоторого
труда
ск азать
ему
«ты».
И
так
как
это
«ты»
произнесено
было
без
нежности,
оно
не
доставило
Жюльену
ника­
ког о
удовольствия;
он
с
уд ивл ен ием
со обр азил ,
что
не
чувствует
пока
ника ко го
счастья.
Для
того,
что бы
вс е-
т аки
по чув ство ват ь
его,
он
в
конце
концов
обратился
к
рассуждению:
он
представил
себе,
что
по льз уе тся
бл а­
госклонностью
молодой
девицы,
которая
до
сих
пор
ни
о
ком
не
отзы ва ла сь
до
конца
благосклонно.
Благодаря
т аким
соображениям
он
создал
се бе
счастье,
исходившее
из
удовлетворенного
самолюбия».
Значит,
в
силу
«сообра­
ж ен и я», без всякой нежности,
без
какого
бы
то
ни
бы ло
пылкого
порыва
соблазняет
этот
мозговой
эротик
роман­
тически
любимую
девушку;
а
та,
в
сво ю
очередь,
до­
словно
гов ор ит
с ама
себе,
непосредственно
«après»:1 «надо
теперь
говорить
с
ним,
так
полагается,
с
возлюбленным
ве дь
ра зг о ва рива ю т». «Кто женщиной подобною владел?», прихо­
дит ся
спросить
вместе
с
Шекспиром;
реш и лся
ли
какой-
нибудь
п иса тель
до
Стендаля
заставить
людей,
в
самый
миг
обольщения,
так
х оло дно
и
с
таким
расчетом
себя
контроли­
ровать,
да
еще
людей ,
в
жилах
которых,
подо бно
вс ем
стендалевским
характерам,
отнюдь
не
ры бья
кровь.
Но
тут
мы
близко
подходим
к
со кро в еннейшим
приемам
Стендаля,
как
мас тер а
психологической
изобразительности,
разлагающего
даже
высший
жар
на
градусы
и
дробящего
чувство
по
его
им пульс ам.
Никогда
Стендаль
не
рассма­
тр ива ет
страсть
в
целом,
а
всегда
дели т
ее
на
составные
элементы;
он
сл едит
за
ее
крис та лл иза цией
в
лупу,
да же
в
лу пу
времени;
то,
что
в
реальном
пространстве
проте-
1 аПоТОМи .
170


кает
как
единой
судорожное
движений
его
гениальный
аналитический
ум
рассекает
на
бесконечное
множество
молекул
вр ем ени;
он
искусственно
замедляет
психические
движения,
чтобы
сд елат ь
их
более
ясными
нашему
уму.
Действие
стендалевских
романов
разыгрывается,
так им
образом,
исключительно
в
пределах
психического,
а
не
земного
времени,—в
эт ом
их
новизна!
Оно,
это
д ейств ие,
протекает
не
столько
в
области
вещественных
событий,
сколько
на
молниеносных
не рвн ых
путях,
со единя ю щих
м озг
и
серд ц е;
начиная
со
Стендаля,
эпическое
искусство
вп ервы е
обращается
к
освещению
бессознательных
фун к­
циональных
процессов,
обещая
да л ьнейшее
развитие
в
эт ом
направлении; «Красное и черное»
открывает
соб ою
тот
«roman experimental»,
которому
суждено
впоследствии
создать
кровное
ро д ство
меж ду
психологической
наукой
и
по эти че ским
творчеством.
Нас
не
должно
удивл я ть,
что
современники
Стендаля,
еще
не
подготовленные
к
такому
по чти
математическому
анализу
ч увс тва,
отвергали
по
началу
этот
новый
род
искусства,
считая
его
грубой
механизацией
душевных
переживаний;
в
то
время
как
сам
Б ал ьзак
(не говоря уже о других)
преувеличивал
и
объ ­
единял
каждое
душевное
дв ижение
почти
до
пределов
мономании,
Стендаль
уп орн о,
при
помощи
микроскопа,
и щет
бацилл,
возбудителей
всяк ой
страсти,
ищет
незримых
носителей
и
передатчиков
той
особой
болезни,
которую
психология,
пребывающая
еще
в
пеленках,
об озна ч ает
н еясн ым
и
чрезмерно
обобщ ающ им
словом
«amour»,
люб овь ;
его
интересуют
им енно
вар иан ты
любви,
в
п ре­
делах
этого
широкого
понятия,
дробление
чувства
на
мельчайшие
клеточки,
движущий
момент
каждого
дв и­
жени я.
Несомненно,
от
такого
неторопливо-исследователь­
ск ого
метода
тер яется
кое-что
в
плавности
и
нарастающей
с иле
импульсивного
воспроизведения;
некоторые
страницы
Стендаля
отзываются
трезвостью
лабораторной
обстановки
или
прохладою
шко льног о
помещения;
но
тем
не
менее
художественная
напряженность
Стендаля
с толь
же
твор-
ч ес кп- дейст ве нна,
как
и
у
Бал ьз ака,
и
л ишь
обр аще на
к
логике,
к
фанатическому
иск а нию
ясности,
к
познанию
душевных
тайников.
Его
мир о во сприят ие
есть
лишь
об­
ходный
пут ь
к
в ос пр иятию
души,
его
образотворчество
лишь
опыт
на
п ути
создания
собственного
образа.
Ибо
171


Стендаль,
эгоист
в
высшем,
самом
высшем
смысле
этого
сл ова,
д ает
образы
страсти
ли шь
затем,
что бы
вернуть
их
се бе
обр ат но
усиленными
и
осознанными;
он
старается
узнать
человека
лишь
затем,
что бы
лу чше
узнать
самого
себя;
искусства
ради
искусства,
радости
объективного
изображения,
изобретательства
и
со чините льств а ,
самодо­
влеющего
творчества
Стендаль—тут
его
граница—никогда
не
знал
и
никогда
к
этому
не
с трем ился .
Никогд а
не
до­
ходит
этот
себялюбивей
ши
й
из
художников,
э тот
мастер
в
области
духовного
аутоэротизма,
до
бескорыстного
отказа
от
себя
во
имя
вселенной,
до
потребности
р ас тво­
риться
до
конца
в
чу встве ,
до
широкого
душевного
дв и­
же ни я : «Прими,
о
мир ,
меня
в
о б ъя тья»; неспособный
чу вство ва ть
такое
самоотречение,
Стендаль,
несмотря
на
с вое
выдающееся
по нима ние
иску сст ва ,
неспособен
понимать
и
творчество
таких
писателей,
которые
чер­
п ают
сво ю
мис тич еску ю
м ощь
не
только
из
области
чело­
веческой,
но
и
из
первоисточника
всякого
хаоса,
из
ко с­
мо са.
Все
паническое,
все
титаническое,
все
про никн ут ое
чу вств ом
вселенной—Рембрандт,
Бетховен,
Гете—пугает
это го
чело век а
и
только
человека;
всякая
сумрачная
и
неосмысленная
до
конца
красота
остается
безнадежно
сокрытой
отего
острого
умственного
взора,—он
постигает
прекрасное
только
в
аполлиническп
- выдержанных,
отчет­
ливых
очертаниях—Моцарта
и
Чимарозы,
мелодически-
ясных
в
музыке,
Рафаэля
и
Гвидо
Рени,
сл ад ос тн о-по­
нятных
в
живописи;
он
остается
полностью
чужд
другим,
великим,
раздираемым,
гневио-расщеиленным,
гон имы м
демо ниче ск ими
силами.
Сре ди
шумного
ми ра
его
страст­
ное
любопытство
приковано
только
к
человечеству,
а
среди
чел ов еч ества— тол ьк о
к
одному,
непостижимому
до
кон ца
человеку,
к
микрокосму,
к
Стендалю.
Для
того,
что бы
постигнуть
эт ого
единственного,
стал
он
писателем;
стал
тво рц ом
только
для
того,
чтобы
его
сотворить.
О дин
из
совершеннейших
художников
в
си лу
своего
гения,
Стендаль
лично
никогда
не
служил
искусству;
он
п ольз овалс я
им
только,
как
тончайшим
и
духовнейшим
из
инструментов,
чтобы
измерить
полет
д уши
и
воплотить
его
в
м узы ку.
Никогда
не
бы ло
оно
для
нег о
целью,
а
всег да
только
средством,
ведущим
к
единственной
и
вечной
цели
—
к
открытию
своего
«я», к радости самопознания.


DE VOLUPTATE PSYCHOLOGICA
«Ma véritable passion est celle de
connaître et d’éprouver. Elle n’a jamais
été satisfaite.»
«Моею истинною страстью было
познавать
и
испытывать.
Эта
страсть
так
п
не
получила
полно го
уд овл е­
тво рени я.»
Как-то
в
обществе
подходит
к
Стендалю
добрый
буржуа
и
в
вежливо-благодушном
то не
осведомляется
у
незнакомого
ему
господина
об
его
профессии.
Тотчас
же
ков арная
улыбка
кривит
рот
этого
циника,
в
маленьких
глазках
по явл яется
надменный
блеск,
и
он
отвечает
с
наигранной
вежл и востью :
«Je suis observateur du coeur humain», наблюдатель чело ­
веческого
сердца.
Ирония,
конечно,
порожденная
мгно­
венной
глумливой
мыс лью
поразить
мещанина,—но
все
же
к
эт ой
шут оч ной
иг ре
в
прятки
примешалась
добрая
доля
откровенности,
так
как
в
действительности
Стендаль
всю
сво ю
жизнь
ничем
не
занимался
так
планомерно
и
цел е­
устремленно,
как
наблюдением
над
душевными
процессами;
ничт о
так
длительно
не
разжигало
его
страсть,
как
«de voir
l’intérieur des cerveaux».
Его
справедливо
можно
причислить
к
ис кус нейшим
психологам
вс ех
времен,
к
великим
зн а­
токам* души,
и
признать
его
новейшим
Коперником
в
области
ас тро но мии
се рдца ;
и
в се-так и
Стендаль
в
праве
улыбнуться,
ес ли
ему
самому
или
кому-либо
другому
слу чит ся
по
ошибке
признать
пс ихо л огию
его
призванием.
Ибо
призвание
обо­
значает
во
вс ех
слу ча ях
полнейшую
увлеченность,
означает
профессиональную,
целе уст рем ле нну ю
деятельность,
в
то
время
как
Стендаль
никогда
не
занимался
изучением
ду ши
систематически,
на уч но,
а
всегда
как
бы
мимоходом, ambu-
173


lando, прогуливаясь и развлекаясь.
И
ес ли
до
сих
пор
не­
од нок рат но
упоминалось,
то
придется,
в
целях
ясности,
настоятельно
по дчеркну т ь
и
еще
ра з:
всегда
и
во
всех
случаях,
когда
Стендалю
приписывают
сколько-нибудь
серь­
езное
отношение
к
работе,
строгую
деловитость,
пафос
или
мораль,—его,
в
отношении
его
характера,
понимают
плохо,
с удят
вкривь
и
вкось.
Даже
св ои
страстные
увле­
че ния
э тот
поразительно
легкий
це ните ль
жизни,
избрав­
ший
себ е
дивизом
«L’unique affaire de la vie est le plaisir», 1
переживал,
не
морща
значительно
лоб,
не
выполняя
у сид­
чи во
программу,
а
единственно
для
«diletto», для личной
сердечной
утехи,
бесцельно
и
непринужденно.
Нико гда
не
закабаляется
он
своему
тв о рению
с
м аниак альн ой
безза­
ветностью
какого
- нибудь
Бо д лера
пли
Фло бер а
; творя
образ ы ,
он
поступает
т ак,
чтобы
в
них
полнее
насладиться
со бою
и
вселенною;
равным
образом,
и
в
сво их
пут е ше­
ствиях
он
не
уподобляется
какому
- нибудь
Гумбольдту,
тща те льно
обследующему
и
обмеряющему
встречные
земли,
а
ведет
себя
как
турист,
восхищающийся
на
прогулке
видом,
нравами
и
чу же зе мными
ж енщина ми.
Точно
так
же
и
психо­
логией
он
не
занимается
в
качестве
«главного предмета»,
как
можно
было
бы
выразиться
про
ученого
(к каковым
он
не
о т нос ится ); никогда не бросается он навстречу
познанию
со
сверлящей
и
жгучей
совестливостью
Ницше
или
с
покаянной
жаждой
Толстого;
познание,
так
же,
как
искусство,
для
не го
лишь
род
наслаждения,
усиленного
прохождением
через
мозг;
он
любит
позн ани е
не
как
за­
дачу,
а
как
одну
из
осмысленнейших
игр
ума.
Поэтому
к
каждой
из
его
склонностей,
к
ка ждо му
увлечению
при­
меш ив ает ся
легкий,
радостный
тон,
что -то
не
по
ремеслен­
ному
музыкальное,
блаженное
и
дающее
крылья,
что-то
от
легкости
и
жгучей
страстности
огня.
Нет ,
он
не
похож
на
суровых,
усердных
пролагателей
путей
в
глубины
этого
мира,
на
нем ецких
уч е ных,
не
п охож
и
на
таких
пылких,
г оним ых
жаждой
охотников
за
последним
познанием,
как
Паскаль
и
Ницше.
Мышление
Стендаля—это
опь яня ющая
радость
мысли,
чисто-человеческая
утеха,
св етл ая
и
зв е­
нящая
иг ра
нервны х
це нтро в,
подлинное
и
настоящее,
ист инно е
и
редкое
в
мире
сладострастное
любопытство.
1 Единственное дело в жизни — эт о
удовольствие
т


Стендаль
знал,
как
немногие,
это
логическое
сладо­
стра сти е
и
служил
ему
в
степени,
близкой
к
порочности;
но
как
овеяно
его
тонкое
опьянение
тайн ам и
сердца,
как
легко,
как
одухотворяюще
его
психологическое
иск у сств о!
Из
мудрой
не рвн ой
системы,
из
тонкой,
ясно-прозревающей
чувствительности
возникает
его
любопытство
и,
п р отяг ивая
свои
щупальцы,
с
какою-то
возвышенною
похотью
выса­
сыв ает
сл адк ий
мо зг
духа
из
живых
в ещей.
Это т
гиб кий
интеллект
не
нуждается
в
том,
чтобы
хватать
с
на лету ,
не
душит
св оих
жерт в
и
не
ломает
им
костей,
д абы
уло­
жи ть
в
прокрустово
ложе
своей
системы;
стендалевский
анализ
блещет
неожиданностью
внезапных
счас тли вых
открытий,
новизной
и
свежестью
случайных
вст реч .
Его
благородная
и
мужественная
страсть
с ли шком
горда
для
того,
чтобы,
в
пот у
и
запыхавшись,
гнаться
за
частиц ам и
по зна ния
и
травить
их
на
с мерть
сво ра ми
аргументов;
он
брезгливо
презирает
не привл ека т ельно е
ре месл о
непре­
станного
вспарывания
животов
у
фактов
и
разглядывания
их
внутренностей,
по
обр азцу
древних
жр ец ов—е го
тонкая
во сприимч иво ст ь,
высоко
развитое
в
области
эстетики
ося­
зан ие
не
нуждаются
в
гру бой
и
алчной
хватке.
Аромат
вещей,
неуловимое
дыхание
их
сущности,
их
легчайшие
излучения
вполне
опр еде ля ют
для
эт ого
гения
в куса
их
смысл
и
их
тайну;
по
ничтожному
движению
он
узнает
чу вство ,
по
анекдоту—историю,
по
афоризму
— человека;
ему
достаточно
мимолетной,
еле
осязаемой
д етал и, «rac­
courci», слабого намека,
чтобы
острым
взором
уловить
целое;
он
знает,
что
эти
разрозненные
наблюдения, «les petits
faits vrais», имеют в психологии решающее значение. «II п’у
а
d'originalité et de vérité que dans les détails!» 1 говорит
в
его
романе
банкир
Лев ен,
и
сам
Стендаль
превозносит
мето д
«справедливого предпочтения деталей», предчувствуя
следующее
столетие,
которое
перестанет
возиться
с
пу сты ми,
тя жел ове сным и,
пре тенду ющ ими
на
широкий
охват
психо­
ло г ическим и
гипотезами
и
будет
по
молекулярным
истинам
о
кле т ках
и
бациллах
возсоздавать
тело,
а
по
кропотливым
на бл юден иям
над
деталями,
по
легчайшему
трепету
н ерво в—
исчислять
напряжение
душ .
В
то
самое
время,
когда
пре­
емники
Канта,
Шеллинг,
Гегель
и
им
подобные,
с
л ов-
1 Только я деталях правда я оригинальное?^


костью
фокусников
ловят
с
кафедры
в
своп
профессор­
ские
шляпы
мировую
истину,
этот
о т шельник,
влекомыв
к
познанию
себялюбием,
знает
уже ,
что
пора
м но гоба­
шенных
дредноутов
от
философии,
пора
гигантских
систем
безвозвратно
миновала,
и
что
только
легко
с ко льзя щие
подводные
лодки
ма лых
наблюдений
господствуют
в
океане
дух а.
Но
как
одинок
он,
в
сво ем
искусстве
умной
до гад ки,
среди
односторонних
профессионалов
и
потусторонних
по эт ов.
Как
обособлен
он,
как
опе ре дил
их,
усердных,
вышк о лен ных
пс ихол огов
то гдаш н его
времени,
как
далеко
о пер едил
он
их
тем ,
что
не
тащит
за
спиною
груза
начи­
ненных
эрудицией
г ипоте з;
он,
вольный
стрелок
в
великой
войне
ду ха,
никого
не
хочет
за воева ть
и
по ра бот и ть —«jene
blâme, ni approuve, j’observe»,1 он гонится за познанием ради
игры,
ради
спорта,
ради
собственной
мудрой
услады!
Подобно
своему
собрату
по
ду ху,
Новалису,
так
иге ,
как
он,
опередившему
философию
по этич ес ким
своим
вымыслом,
он
любит
только
«пыль от цветка»
познания,
эту
случайным
ветром
зане­
сенную,
но
пронизанную
сущностью
всего
живого
пыльцу,
плодотворящую
стихию,
в
которой
заложены
все
возможные,
широко
разветвляющиеся
си стемы
познания.
Наблюдатель­
ность
Стендаля
неизменно
напр авл ен а
лиш ь
на
мельчайшие,
доступные
только
микроскопу
изменения,
на
короткие
мгно­
вения
первичной
кристаллизации
чувства.
Т олько
тут
под ­
ходит
он
жизненно-близко
к
то му
таинственному
мо ме нту
с лия ния
дух а
и
тела,
который
схоластики
высокопарно
име ну ют
«мировою загадкою»; в минимуме восприятия
ви дит
он
залог
величайшей
истины.
Таким
образом
его
пс ихол огия
кажется
по
нача лу
филигранной,
кажется
иску сст во м
миниатюры,
игрою
в
тонкости,
ибо
везде,
в
том
чис ле
и
в
ром ана х,
открытия
Стендаля,
его
дог адки
и
п ро­
зрения
к асают ся
только
предельных
проявлений,
последних,
едва
уж
воспринимаемых
движений
чувства;
но
он
дер­
жится
непоколебимого
(и справедливого)
убеждения,
что
малейшее
достоверное
проявление
чувства
больше
да ет
для
познания
движущих
сил
душ и,
чем
всякая
теория: «Lecoeur
se fait moins sentir que comprendre»; нужно научиться
чита ть
душевные
из мене ния
по
с о кро венне йшим
симптомам,
под обн о
тому
как
читают
градусы
ж ара
по
тонким
деле-
1 Я не порицав,
не
одо бря ю,
а
только
наблюдаю.
176


ни ям
ртути
в
термометре,
ибо
на ука
о
душе
не
распо­
лагает
иным,
более
надежным
доступом
во
мрак,
как
только
эти ,
случайно
проявляющиеся
восприятия, ailn’yadesûre­
ment vrai, que les sensations».
И
вот
достаточно
ав
те чение
вс ей
жизни
внимательно
наблюдать
пят ь-ше сть
идей» —и
уже
обозначаются—не
директ ивно ,
а,
кон е чно,
только
для
инди­
видуального
наблюдателя—законы,
своего
рода
духовный
строй,
понять
который
или
хот я
бы
угад ать
составляет
радость
и
нас ла ждение
для
всякого
истинного
психолога.
Таких
мелких
удачных
наблюдений
Стендаль
сделал
бесчисленное
множество,
множество
мгновенных
открытий,
из
которых
некоторые
стали
аксиомами,
фундаментом
для
всякого
художественного
воспроизведения
душевной
жизни.
Но
сам
Стендаль
не
придает
никакой
цен ы
этим
находкам;
мысли,
его
осенившие,
он
не бреж но
бросает
на
бумагу,
не
п риво дя
их
в
порядок
и
трм
более
в
систему;
в
его
письмах,
дневниках,
романах
можно
найти
эти
зер на
д об­
ротной
истины
рассыпанными
среди
гр уды
фактического
м атер иал а;
случайно
найденные
и
брошенные
туда,
они
беззаботно
пр едо ставл ен ы
случаю,
который
вновь
может
их
обнаружить.
Все
его
психологические
труды
состоят
в
общем
итоге
из
сотни
или
двух
со тен
сентенций;
сам
ои
да ет
се бе
иногда
труд
связа ть
две-три
мыс ли
воедино,
по
никогда
не
приходит
ему
в
голову
спа ять
их
в
одно
упоря­
доченное
целое,
в
о дну
законченную
теорию.
Даже
един­
ственная
его
монография
на
психологическую
тем у,
вы пу­
щенная
им
в
свет
между
двумя
другими
кн ига ми,
моно­
г раф ия,
посвященная
любви,
является
смесью
отрывков,
сентенций
и
анекдотов;
из
осторожности
он
называет
св ой
тр уд
не
«L’amour» —« Люб ов ь», a «De Гатоиг — « О
лю бви »;
правильнее
бы ло
бы
перев ест и
«Кое-ч т о
о
любви». Он огра­
ни чи ва ется
установлением
наскоро,
без
особой
проработки
вопроса,
нескольких
разновидностей
любви:
amour-passion —
любовь
по
с т ра ст и, amour physique, amour-goût, и набра ­
сывает,
не
долго
думая,
теорию
ее
возникновения
и
уг а­
сания,
но
все
это
поистине
карандашом
(он и в самом деле
писалг
книгу
ка ра ндашо м).
Он
ограничивается
намеками,
предположениями
и
мало-обязывающими
гипотезами,
кото­
рые
перемешивает,
в
непринужденной
беседе,
с
анекдотами;
ибо
Стендаль
ни
в
коем
случае
не
хотел
бы ть
глубоко­
мыслящим,
думать
«до конца», думать для других;
никогда
177


не
давал
он
себе
тру да
п ро след ить
случайно
найденное
•
Усидчивый
труд
по
продумыванию,
пр ор абот ке
и
возве­
де нию
в
систему
он,
этот
беззаботный
турист
по
Европе
человеческой
ду ши,
великодушно
и
не брежн о
предоставляет
лом овым
извозчикам
и
носильщикам
психологии,
людям
труда;
и
в
с амом
д еле,
целое
поколение
французов
п ере-
компановало
большинство
мотивов,
наигранных
его
легкой
рукой.
Де сятк и
психологических
романов
возникли
из
его
знаменитой
теории
кристаллизации
любви
(эта теория срав­
нивает
осознание
чувства
с
«rameau de Salzbourg», с вет ­
к ою,
давно
когда-то
побывавшею
в
соленой
воде
и
насы­
щенною
солью,
которая,
поп ав
в
щелочную
во ду
из
р удника,
в
одну
с екунду
обрастает
кр и ста лла ми); одному,
в ск ользь
брошенному
им
замечанию
о
влиянии
р асы
и
среды
на
ху­
до жника ,
Тэн
обяза н
своей
пухлой,
тяжеловесной
гипоте­
зой,
а
заодно
и
св оей
знаменитостью.
Но
сам
Стендаль,
не
работник,
а
лиш ь
гениальный
импровизатор,
не
выходил
в
своем
увлечении
психологией
за
пределы
отрывочной
мысли,
афоризма,
следуя
в
данном
случае
примеру
свои х
учителей-французов:
Паскаля,
Шамфора,
Ларошфуко,
Во-
венарга,
которые,
так
же
как
и
он,
из
чувства
благого­
вен ия
к
крылатости
подлинной
истины,
никогда
не
уплот­
няли
своих
взглядов
в
единую,
полновесную,
широко
раз-
севшуюся
Истину.
Он,
ни
о
чем
не
заботясь,
бро са ет
свои
догадки,
равнодушный
к
тому,
угодны
они
людям
или
не т,
будут
ли
они
признаны
уж
се г одня,
или
только
через
сто
л ет.
Он
не
беспокоится
о
том ,
нап иса но
ли
уже
это
до
н его
кем-нибудь,
или
другие
спиш ут
с
него;
он
думает
и
наблюдает
так
же
легко-естественно,
как
живет,
говорит
и
пишет.
Искать
спутников,
последователей
и
учеников
никогда
не
приходило
в
голову
этому
свободному
мыслителю;
его
счастье
в
том ,
чтобы
созерцать
и
все
глубже
со з ерца ть,
думать
и
все
яснее
думать.
Как
всякая
простая
чел ов ече­
с кая
радость,
ра до сть
его
мышления
щед ра
и
общительна.
В
том
и
все
вели к олеп ие
стендалевского
преимущества
над
всеми
психологами,
деловитыми
и
маститыми,
что
он
предается
это й
науке
сердца
мудро,
беззаботно
и
с
Насла­
жде ние м,
как
искусству,
а
не
как
серьезному
профессио­
нальному
занятию.
Он
не
только
обладает
мужеством
мышления,
как
Ницше,
но,
при
случае,
и
чар ующи м
за­
дором
мысли;
он
достаточно
силен
и
дерзок,
что бы
всту ­
178


пит ь
в
игру
с
ис т иной
и
любоваться
познанием
с
почти
пл отс ким
сладострастием.
Ибо
духовность
Стендаля
не
только
мозговая;
в
качестве
подлинной
и
полновесной
жизненной
интеллигентности
она
напоена
и
пропитана
всеми
жиз ненны ми
эле мен та ми
его
существа.
В
ней
пр ивк ус
теплокровной
чувственности
и
соль
острой
иронии;
сухая
горечь
переживаний
пересыпана
в
ней
перцем
колющей
Злости;
чувствуется
ду ша,
гревшаяся
под
солнцами
многих
небес,
впитавшая
в
себя
ветр ы
все го
обширного
мира;
чув ст ву ется
все
богатство
жа дно
открытой
и
в
пятьдесят
лет
все
еще
не
насытившейся
и
не
ув яд шей
жизни.
Как
пенится,
обильно
и
легко,
как
искри тс я
этот
ум
от
пере­
ливающегося
через
край
ж изненн ог о
ч увства ! —и
все-таки
все
его
отдельные
афоризмы—только
разрозненные,
ка пли
его
душевного
богатства,
случайно
выплеснувшиеся;
а
под­
линная
его
сущность
все
время
остается
в
нем,
одновре­
менно
и
огне н ная
и
ледяная,
в
то нко
отшлифованной
чаш е,
которую
разобьет
только
смерть.
Но
в
эт их
выплеснув­
шихся
каплях—светлая
и
окрыляющая
мощь
духовного
о пья не ния;
они,
как
хорошее
шампанское,
ускоряют
ме д­
ленное
биение
сердца
и
поднимают
п адаю щий
жизненный
дух.
Его
психология
— это
не
геометрический
метод
хорошо
вышколенного
мозга,
а
сконцентрированная
сущность
це­
лой
жизни,
мыслительная
субстанция
одн ого
из
подлинных
людей;
это
дел ает
его
истины
т акими
правдоподобными,
его
взгляды-
такими
проникновенными,
его
домыслы—
такими
ценными
и
сообщает
им,
при
их
импровизирован­
ности,
т акую
длительную
прочность, —ибо
никакое
ус ерд ие
в
мышлении
не
да ст
сто ль
полного
ж изненно г о
о хв ата,
как
радость
самопроизвольной
мысли,
как
беззаветный
задор
свободно
определившего
себя
ума.
Все
целеустремленное
застывает
в
своей
цели,
все
временное
ко стен еет
во
вре­
мени.
Идеи
и
теории,
как
те ни
гомеровского
Аида—только
голые
схемы,
бе спл от ные
отражения
во
вне;
лишь
тогда,
ког да
напоит
их
человеческая
кровь,
приобретают
она
голос
и
плоть
и
м огут
говорить
че лов ече ству .


САМО ИЗОБ РАЖ Е НИЕ
«Qu’ai-je été? Que suis-je?
Je serai bien embarrassé de le dire.»
«Чем был я?
Что
я
такое?
Я
бы
затруднился
о твети ть
на
это.»
В
своем
поразительном
мастерстве
самоизображения
Стендаль
не
и мел
других
учителей,
кроме
самого
себя.
«Pour connaître l’homme il suffit de s’étudier soi-même,
pour connaître les hommes il faut les pratiquer», 1 говорит
он
к ак- то,
и
тут
же
добавляет,
что
люд ей
он
знает
только
по
книгам,
что
все
свои
наблюдения
он
производил
един­
ственно
на
себе
самом.
Стендалевская
психология
исходит
неизменно
от
н его
самого
и
неизменно
возвращается
к
нему.
Но
в
это м
кружном
пу ти
заключена
вся
о бл асть
душевной
жизни
человека.
Первую
школ у
самонаблюдения
Стендаль
проходит
в
дет­
ств е.
Покинутый
ра но
умершей
матерью,
страстно
им
лю­
бимой,
он
видит
вокруг
себ я
только
враждебность
и
равно­
душие.
Он
прину жден
прятать
и
скрывать
свою
д ушу,
чтобы
ее
не
заметили,
и,
благодаря
постоянному
при­
творству.
рано
научается
«искусству рабов» — лгат ь.
Заби в­
ш ись
в
угол,
молчаливый,
та ясь
от
грубых
и
лице­
мерных
провинциалов,
в
круг
которых
он
попал
по
ка­
кому-то
природному
недоразумению,
он
пользуется
перио ­
дами
своей
мрачности
и
обиженности
для
того,
что бы
выслеживать
и
наблюдать
отца,
тетку,
гувернера,
вс ех
сво их
муч ите лей
и
угнетателей,
и
ненависть
сообщает
его
взо ру
1 Чтобы узнать человека,
достаточно
изучить
самого
себя;
чтобы
узнат ь
людей»
нужно
с
ними
водиться.
180


злобную
остроту, —ибо
всякое
одиночество
делает
человека
бд ите льне е
к
себе
и
к
другим.
Т ак,
еще
в
д етск ом
воз­
расте
научается
он
злорадно
подсматривать,
безжалостно
разоблачать,
преследовать
с воим
любопытством,—-постигает
все
защитные
приемы
угне тен ного, «рабье искусство»
чело век а
зависимого,
который
в
каждой
сети
и щет
петлю,
чтобы
проскользнуть,
в
каждом
человеке—его
слабость;
кор оче
говоря,
он,
прежде
чем
приобрести
по з нания
свет­
ские
и
деловые,
приобретает
по знан ия
психологические,
благодаря
потребности
в
самозащите,
понуждаемый
своей
непонятостью.
Вторая
ступень
для
эт ого,
слишком
уж
ра но
под гот о­
вленного
юноши
д ли тся,
со бс твен но
говоря,
всю
жизнь;
его
высшею
школою
становится
любовь,
же нщины .
Д авно
известно,—и
сам
Стендаль
не
отрицает
этог о
грустного
факта,—что,
как
любовник,
он
не
оказался
героем,
завое­
вателем,
победителем,
и
мен ее
всего
Дон -Жуа но м,
каковым,
тем
не
менее,
очень
охотно
рядился.
Мериме
сообщает,
что
никогда
не
видел
Стендаля
иначе
чем
влюбленным,
и,
к
сожалению,
почти
всегда
несчастно
влюбленным.
«Mon
attitude générale était celle d’un amant malheureux»,
«Почти всегда был я несчастен в любви»,—прих од ится
при­
знаться
ем у;
прих о дит ся
призна ться
и
в
том,
что
«немно ­
гие
офицеры
наполеоновской
армии
имели
так
ма ло
жен­
щин,
как
он ».
При
этом
его
широкоплечий
от ец
и
южанка-
мать
передали
ему
по
нас ле дств у
весь ма
осязательную
чувственность,
«un tempérament de feu»,
и
вз ор
его
разгорается
при
виде
женщины.
Но
хот я
его
темперамент
и
допытывается
нетерпеливо
относительно
каждой,
можно-
ли
ее
«иметь», и в бумажнике у него хранится бережно
рецепт
од ного
из
товарищей
по
полку,
как
луч ше
в сего
побороть
добродетель,
хотя
на
вопрос
одного
из
прия те ле й,
как
в лю бить
в
себя
женщину,
он
и
дает
бравурный
совет:
«Ayez-la d’abord»,1 —
вопреки
всем у
этому
наигранному
дон-жуанству
Ст е ндаль
всю
с вою
жизнь
остается
в
лю бви
рыц аре м
довольно
печального
обр аз а.
Дома,
за
письменным
столом,
вдалп
от
п оля
битвы,
этот
т ипичны й
фантазер-
сладострастник
отличается
в
любовной
стратегии
(«loin
d’elle il a l’audace et jure de tout oser»); он заносит
1 Для начала владейте ею.
181


fr свой дневник день и час,
ког да,
по
его
расчету,
свер­
шит ся
падение
его
сегодняшней
богини
(«In two days I could
have her»
н0
едва
оказавшись
в
ее
близости,
этот
Ка­
занова
тотчас
же
превращается
в
гимназиста;
первая
атака
неизменно
кончается
(он сам в этом признается)
крайне
неприятным
для
мужчины
конфузом
пер ед
лицо м
готовой
уже
сдаться
женщины.
В
са мой
неподходящий
момент
ка ка я-то
досадная
робость
подавляет
его
прекрасный
порыв;
когда
его
галантность
должна
принять
активные
формы,
он
становится
«timide et sot», 2 впадает в цинизм,
когд а
следует
проявить
нежность,
и
поддается
сентиментальности
перед
са мой
атакой;
короче
говоря,
благодаря
расчетам
и
д ушевны м
задержкам
он
упускает
удобнейшие
случаи.
И
избыток,
чрезмерная
утонченность
его
восприятия
делают
его
неуклюжим
и
неловким;
в
сознании
своей
за­
стенчивости,
боясь
показаться
сентиментальным
и
«d’être
dupe»,3 этот романтик некстати прячет свою нежность
«sous le manteau de hussard»—,под
гусарским
плащом
сплош­
ной
грубости
и
солдатского
обхаживания.
Отсюда
его
«фиаско»
у
женщин,
его
хранимое
в
тайне
и
в
конце-
концов
разглашенное
др узья ми
отчаяние.
Ни
к
чему
не
стремился
Стендаль
всю
свою
жизнь
так
страстно,
как
к
легким
любовным
успехам
(«L’amour a toujours été pour
moi la plus grande des affaires ou plutôt la seule),
и
ни
к
кому,
ни
к
како му
философу
и
поэту,
даже
к
Напо­
леону
не
питает
он
такого
искреннего
почтения,
как
к
своему
дяде
Ганьону
или
двоюродному
брату,
вояк е
Дарю,
ко тор ые
обл адал и
нес метны м
числом
женщин,
не
пользуясь
какими-либо
особыми
пс ихол огич е ск ими
прие мам и;
может
быт ь,
им енно
по
эт ой
пр ич ине
он
им
и
завидует,
ибо
при­
шел
постепенно
к
сознанию,
что
ничто
так
не
тормозит
реального
успеха
у
женщин,
как
перегруженность
чрезмер­
ной
вп еч а тл ит ел ьно ст ью ; «успехом пользуешься у женщин
только
в
том
случае,
ес ли
прилагаешь
для
победы
не
более
уси л ий,
чем
нужно
для
выигрыша
биллиардной
партии»,
внушает
он
себе
в
ко нце -к онц ов.
Значит,
и
здесь,
по
его
мнению,
недостаток
заключается
в
чрезмерно
восприим­
чивой
душе вно й
организации,
в
изб ы тке
ч увства ,
по ни-
1 На протяжении двух дней я рассчитываю овладеть ею.
’ Робок и глуп.
3 Остаться в дураках.
1S2


жающем
силу
необходимого
в
данном
случае
напора;trJ’ai
trop de sensibilité pour avoir jamais le talent de Lovelace»;
он
приз на ет
себя
с ли шком
тонко
организованным,
чтобы
иметь
положительный
успех
в
жизни
и,
в
частности,
успех
в
качестве
соблазнителя,
каковым
он
был
бы
в
тысячу
раз
охотнее,
чем
пи са телем,
художником,
дипломатом
Стендалем.
рта
мысль
о
своей
дон-жуанской
несостоятельности
постоянно
угнетает
Стен да ля;
лш
над
одной
проблемой
не
раздумывал
он
так
много
и
напряженно,
вновь
и
вновь
к
ней
возвращаясь.
И
име нно
эт ой
нервной,
внушенной
неуверенностью
в
се бе
ана том ич е ской
работе
над
своей
Эротикой
обязан
он
(и мы вместе с ним)
сто ль
полным
проникновением
в
сокровеннейшие
сплетения
чувственных
в ос прия тий.
Сам
он
рассказывает,
что
нич то
так
не
п од­
готовило
его
к
психологической
проблеме,
как
любовные
неу да чи,
мал ое
ч исло
его
побед
(которых он насчитывает
всего
шест ь
пли
се мь,
в
том
чис ле
главным
образом
не­
о днокр а тно
бравшиеся
уже
другими
крепости
пли
добр о­
вольно
капитулирующие
добродетели);имейон,
как
другие,
успех
в
любви,
никогда
бы
не
был
он
поставлен
в
необ­
ходимость
так
упо рно
наблюдать
женскую
ду шу
в
ее
тон­
чайших
и
нежнейших
эма на циях ;
на
женщинах
научился
С т ендаль
испытывать
св ой
ду х;
отчужденность
и
здесь
создала
из
наблюдателя
совершенного
знатока.
То,
что
это
систематическое
самонаблюдение
пр и вело
его
не обыча йно
рано
к
самовоспроизведению,
им еет
еще
и
ос об ую,
крайне
своеобразную
при чину :
этот
чело век ,
желающий
знать
себя
до
конца,
то-и-дело
се бя
забывает.
У
Стендаля
пл охая
или,
лучше
сказать,
очень
своевольная
и
капризная
память,
во
всяком
случае
ненадежная,
и
по­
этому
он
никогда
не
выпускает
из
рук
каран даш а.
Без
устали
делает
он
заметки
—на
полях
книг и,
на
отдельных
листках,
на
письмах,
и
пр ежде
всего
в
своих
дн евни ка х.
Опасение
забыть
какие-либо
важные
пе ре жива ния
и
тем
подвергнуть
риску
непрерывность
своей
жизни
(этого един­
ственного
произведения
иску сс тв а,
над
которым
он
рабо­
тает
планомерно
и
длительно)
приводит
к
тому,
что
он
сразу
же
отмечает
всякое
движе ние
чу вств а,
всякое
событие.
На
письме
графини
Кюриаль,
потрясающем,
раздираемом
рыданиями
любовном
письме,
он
с
каменною
делов ит ост ью
заправского
регистратора
ставит
дат ы,
начала
и
ко нца
их
183


связи;
он
отмечает,
когда
и
в
каком
им енно
часу
он
одер­
жал
окончательную
побе ду
над
А нджело й
Пь от рагр уа;
с
оди­
наковой
точностью
он
вед ет
запись
своим
с окр ов еннейшим
душе в ным
та йнам
и
расходам
на
обе д,
книги
или
стирку
белья.
Непрерывно
делает
он
пометки,
всегда
и
обо
вс ем;
часто
к а жется,
что
думать
он
начинает,
только
взяв
в
руки
перо.
Эгой
нервической
графомании
обязаны
мы,
в
конце-
концов,
шестьюдесятью
пли
сем ь юд есятью
томами,
воспро­
изво дящ им и
его
самого
во
вс ех
мыс лим ых
формах
—поэти­
ческой,
эпистолярной
и
а некд отич ес кой
(до сих пор и
половина
их
еще
не
оп у бли к о ван а ). Стендалевская биогра­
фия
сохранена
для
нас
в
тако й
пол нот е
не
в
силу
его
тщеславных
п об у ждений
пли
болезненной
потребности
в
самообнаженип,
но
исключительно
благодаря
эгоисти­
ческому
его
опасению
—
упустить,
при
своей
непрочной
памяти,
хотя
бы
каплю
той
неповторимой
субстанции,
имя
кот ор ой
Стендаль.
Эту
особенность
своей
памяти,
как
и
все,
ему
прису­
щ ее,
Стендаль
подверг
анализу
с
про зо рл иво стью
яс но­
видящего.
Пр ежде
всего
он
устанавливает,
что
память
его
архи-эгоистична,
иначе
гов оря ,
не
удерживает
того,
что
не
относится
к
Стендалю,
—
да
и
как
могло
бы
бы ть
и на че ? «Je manque absolument de mémoire pour ce qui ne
m’intéresse pas».
Что
не
касается
его
лично,
что
не
врезается
зано зою
в
его
сердце
или
сердечную
оболочку,
то
сразу
же
заживает
без б олез ненно
и
без
следа.
По­
этому
он
запоминает
так
мало
внешнего,
например
цифры,
хронологические
даты,
названия
местностей;
он
начисто
забывает
все
подробности
важнейших
исторических
с обы­
тий;
не
помнит,
ког да
вс тр етился
с
тою
или
иною
женщи­
ной
или
с
другом
(даже с Байроном и Россини); он мешает
и
перепутывает
св ои
воспоминания
с
сознательными
или
бессознательными
вымыслами;
дал е кий
от
того,
чтобы
отрицать
эт от
недостаток,
он,
по
задумываясь,
признается
в
не м: «Je n’ai de prétention à la véracité, qu'en ce qui
touche mes sentiments». Ли шь по сто л ьку ,
поскольку
затро­
нут о
его
чувство,
Стендаль
ручается
за
фактическую
до­
стоверность;
он
настойчиво
утверждает
в
одном
из
своих
произведений,
что
никогда
не
б ерет
на
себя
см елость
изо­
бражать
вещи
в
их
реа льно ст и,
а
воспроизводит
лишь
впечатление
от
ни х. («Je ne prétends pas peindre les choses
184


en elles-mêmes, mais seulement leur effet sur moi»). Ни чт о,
таким
образом,
не
свидетельствует
очевиднее
о
то м,
что
события
в
се бе, «les choses en elles-mêmes», вовсе не суще­
ств уют
для
Стендаля
и
облекаются
реальностью
лишь
в
мере
их
в оз дейс твия
на
душу;
зат о
в
эт их
слу чая х
его
абсолютно-односторонняя
чувственная
память
реагирует
с
быстротою
и
точностью,
не
им еющим и
се бе
равных;
тот
сам ый
Стендаль,
который
совершенно
не
уверен,
говорил
ли
он
когда-нибудь
с
Наполеоном,
или
нет ,
который
не
знает,
помнит
ли
он
д ейств ите льно
самый
переход
ч ерез
С .-Бер­
нар д,
или
только
гравюру,
его
воспроизводящую
и
попав­
шуюся
ему
на
глаз а
через
десять
лет,
этот
Стендаль
спосо­
бен
с
кристаллической
ясностью
вспомнить
мимолетный
же ст
женщины,
ее
ин т онаци ю,
ее
движение,
поскольку
он
когда-либо
был
ею
внутренне
затронут.
Его
способность
к
запоминанию
определяется
единственно
душевной
ре ак­
цией
на
то
или
и ное
событие,
но
ни
в
кое м
случае
не
у дельны м
весом
самого
события.
При
всех
обстоятельствах,
ко гда
чувство
не
участвовало,
все
заволакивается
надолго,
часто
на
дес ятил етия ,
темн ою
и
недв ижно ю
облачною
завесою
; и странно:
в
тех
случаях,
когда
чувство,
наоборот,
проявилось
с
чрезмерною
силою,
стендалевская
способность
к
запоминанию
также
ру шитс я.
Сот ни
раз,
и
притом
в
са­
мые
на пря же нные
мо мен ты
своей
жизни
(при описании
перехода
че рез
Альпы,
путешествия
в
Па риж,
перво й
лю­
бовной
но чи)
утверждает
он
неукоснительно: «Я не со­
хранил
воспоминания
об
этом,
впечатление
было
чересчур
сильное».
Избыток
душевного
переживания
дает,
таким
образом,
у
Стендаля
нечто
в
роде
взрыва
чу вства ,
когда
впечатление
дробится
на
атомы,
как
бутылка
—
на
легкие
осколки;
так,
где
он
ничего
не
почувствовал
или
прочув­
ствовал
слишком
сильно,
он
не
может
д ать
правдивого
описания;
так
же,
как
его
любопытство
и
его
прозорли­
вость,
так
и
его
способность
припоминания,
его
огл яд ка
назад
направлены
исключительно
на
об ла сть
интимного,
на
детали
душевной
жизни.
Таким
образом
во спо мина ние
может
выкристаллизиро-
ваться
у
С т ендаля
только
тог да,
когда
поч ва
его
сердца,
с
одной
стороны,
на пое на
чувственным
восприятием,
а,
с
другой,
ко гда
она
не
наводнена
до
чрезмерности
бурным,
дик о
свергающимся
потоком
истинной
страсти.
Вне
этого
185


кр уга
чувств
память
Стендаля
(как и его художественная
мощь)
неб езупреч на:
a Je ne retiens que ce qui est peinture
humaine. Hors de là je suis nul»,—тол ь ко
про ше дшие
чере з
душу
впечатления
противятся
забвению
у
Стендаля.
По­
этому
в
своих
автобиографических
трудах
этот
безусловный
Эго цен тр ик
не
является,
перед
лицом
мира,
достоверным
свидетелем;
он,
собственно
говоря,
не
способен
мыслить
в
про ше дше м,
он
может
только
чувствовать
в
про­
шедш ем .
Обходным
пу тем,
чер ез
душевный
рефлекс,
а
не
механическими
приемами
запоминания,
восстанавливает
он
дейст вит ельны й
п ро ц есс ; «il invente sa vie»;1 вместо того
чтобы
находить
в
памяти,
он
и зо брета ет,
творит
события
из
памяти
чувства.
Таким
о бр азом,
его
автобиографии
при ­
суще
что-то
от
романа,
так
же,
как
его
р ома нам
—
неч то
автобиографическое;
в
обоих
слу чая х
произведения
Стен ­
даля
явл яю тся
ро ма нтичес ко ю
реальностью.
Поэтому
точностью
в
воспоминаниях
Стендаля
отли­
чаю тся
только
отдельные
элементы,
дет а ли;
не
сл еду ет
от
пе го
ждать
стол ь
законченного
отображения
со бств енно го
мира,
ка к,
например,
в
«Поэзии и правде»
Гете.
И
в
ка че­
с тве
автобиографа
Стендаль,
естественно,
оказывается
масте­
ром
отрывка,
импрессионистом;
свойственная
ему
по
природе
форма—дневник,
заметка
сегодняшнего
дня,
молниеносно
мелькнувшая
мыс ль.
Действительно,
он
на чина ет
свой
портрет
с
разрозненных
случайных
черточек
и
заметок
в
том
сам ом
«Journal», в своем
де сят ки
лет
в еденно м
дневнике,
который
он,
са мо
собою
разумеется,
предназна­
чает
только
для
себ я
(un tel journal n'est fait que pour
celui qui l’écrit); правда,—y
Стендаля
нет
конца
двойствен­
но стя м,
обходным
движениям,
усложненности, —предназна­
ча ет
он
дневник
для
дв ойн ого
«я»: с одной стороны,
для
«я»
пи шущег о,
самоуслаждающегося
в
1801-м году,
и,
с
др угой,
для
более
позднего
Стендаля,
которому
он
намерен
изло­
жи ть
и
объяснить
св ою
жизнь
(«ce journal est fait pour Henri,
s’il vit encore en 1821. Je n’ai pas d’envie de lui donner
occasion de rire aux dépens de celui qui vit aujourd’hui» 2).
1 «Он изобретает свою жизнь».
2 «Этот дневник предназначается для Анри,
есл и
он
еще
будет
жив
в
1821 г.
Я
не
хочу
давать
ему
случ ая
посмеяться
за
счет
сегодняшнего
Анри.»
186


В
с воем
непо ко леб имо м
с трем лении
найти
себя,
объ­
яснить
и
подняться
вы ше
ч ерез
самопознание
(«de se per­
fectionner dans l’art de connaître et d’émouvoir l’homme»)
этот
девятнадцатилетний
юноша
уже
представляет
себе
в
бу ду щем
контроль
над
собою,
в
лице
более
позднего
и
более
умного
«я», «Henri plus méfiant», более позднего и холод ­
н ого
Стендаля,
которому
он
предложит
эти
«Mémoires pour
servir à l’histoire de ma vie», словно этот полумальчик знает
в
самом
д еле,
что
в
дальнейшем
взр о слый
мужчина
будет
стра­
стно
искать
материалов
для
цельного
самоизображения.
Здесь
налицо
о дно
из
наиболее
таинственных
проя­
влений
стендалевского
гения—та
совершеннейшая
самопод­
готовка
для
це лей
сво его
«я», которая задолго,
в
полном
не ве дении
формы
и
без
отчетливого
представления
о
целях,
начинает
с
абсолютно
целесообразнейшего,
а
име нно
с
фикс а ции
отдельных
душевных
мигов,
с
с обир ания
с амых
ценных,
самых
естественных
в печ ат лений
в
качестве
пе р­
вичного
материала.
Он
держ итс я
крепко ,
удерживая
в се,
что
ему
попадается
в
рук и,
о тмеча я
все
эти
«petits faits
vrais», эти мелочи и песчинки,
по
которым
позднее
он,
иску шенный
опы то м,
о тм ерит
в
своих
песочных
часах
ход
своей
жизни.
Т олько
отм еча ть
хотя
бы,
только
удерживать
эти
ма лые
впечатления,
пока
они
го рячи ,
пок а
они
бе с­
покойно
бьются
в
руке,
как
се рдце
пойманной
птич ки.
Тол ько
бы
не
дать
им
упорхнуть,
все
хватать
и
задержи­
вать,
ничего
не
д овер яя
пам ят и,
этому
ненадежному
потоку,
который
в
св оем
течении
все
смывает
и
уносит.
Не
бояться
складывать
в
по ме стит ельны й
ящи к
пустяки,
детс кие
иг­
р ушки
чувства,
всякий
хл ам;
кто
знает,
может
быть,
став
взрослым,
скл он ишься
охот не е
всего
над
курьезом
и
неза­
мы сл ова тостям и
своего
отзвучавшего
сердца.
Гени аль ны й
инс тинкт
побуждает
юношу
заботливо
собирать
и
хранить
эти
незначительные
вспышки
чувства;
зрелый
м уж,
опыт­
ный
пс ихол ог,
художник-мастер
с
чувством
благодарности
и
со
знанием
дел а
приведет
их
в
порядок
для
величествен­
ной
кар т ины
своей
юношеской
истории,
для
своего
жи з­
неописания,
которое
он
назовет
«Анри Брюлар», для этого
чудесного
прозрения
в
свое
детство.
Ибо
лиш ь
очень
поздно,
так
же,
как
и
к
своим
ро манам,
прист у пае т
Стендаль
к
духовному
воссозданию
своей
юности
в
осознанном
автобиографическом
произведении,
поздно
и
187


в
торжественный
миг
меланхолического
расставания
с
прош­
лым.
На
ступенях
св.
Пет ра
в
Риме
сидит
пожилой
чело ­
век
и
раздумывает
о
своей
жизни.
Еще
д ва- три
месяца,
и
ему
ис по лнит ся
пятьдесят;
уш ла,
навсегда
ушла
молодость,
а
с
нею
же нщины
и
любовь.
Пора,
кажется,
задать
вопрос:
«Чем же был я?
Что
представлял
я
собою?» Миновало
время,
ко гда
сердце
напрягалось,
чтобы
быт ь
го товы м
и
сильным
для
порыва
и
приключения;
возраст
требует
под­
ведения
итогов,
оглядки
на зад
на
самого
себя,
а
не
уст­
ремления
в
неизвестность.
И
вечером,
только-что
верн у в­
шись
с
раута
у
посланника,
где
бы ло
так
скучно
(скучно,
потому
что
больше
не
одерживаешь
побед
над
женщинами
и
устаешь
от
бе ссвязн о й
б ес ед ы),он решает внезапно: «Нужно
описать
свою
жизнь.
И
ко гда
это
будет
сделано,
я
через
два
или
три
года
буду,
может
быть,
знать,
каков
же
я
бы л:
весе­
лый
или
меланхолик,
остроумный
пли
тупица,
му жест вен ный
или
трусливый—и,
пре жде
всег о,
с част ливый
или
несчаст­
ны й».
И
стареющий
Стендаль
решает
осуществить
чаяния
мальчика,
дать
це льно е
описание
своей
жизни—совершенное
самопознание
через
совершенное
самоизображение.
Легко
ска зать ,
но
трудно
выполнить!
Ибо
Стендаль
решил
бы ть
в
этом
«Анри Брюларе» (где он пользуется
шифром,
чтобы
укрыться
от
всяческого
люб оп ытст ва) «по­
просту
п ра вд ивым » —«simplement vrai» ; но как трудна— он
зн ает
это—эта
правдивость,
эта
неу кло нна я
правда
в
отно­
шении
себ я
самого,
это
ш ныря ние
между
многочисленными
капканами
тщеславия,
при
такой
расплывчатой,
та кой
свое­
вольной
пам я ти!
Как
найтись
в
сумрачном
лабиринте
ми­
нувшего,
как
различить
свет
от
блуждающих
огней,
как
увернуться
от
лжи,
назойливо
поджидающей,
в
обличьи
ис тины,
за
каждым
поворотом
дор оги ?
И
Стендаль,
психо­
л ог,
находит—впервые
и,
может
быть,
единс тв енны й
из
всех—гениальный
способ
не
даться
во
власть
чрезмерно­
услужливому
фальшивомонетчику —воспоминанию
и
избе­
жать
неправдоподобия,
а
именно:
писать,
не
кладя
п ера
в
сторону,
не
пе речи тыва ть ,
не
передумывать
(je prends
pour principe de ne pas me gêner et d’effacer jamais), по­
лагаться
на
первый
набросок,
как
на
правильный, «pour
ne mentir par vanité». 1 To-е ст ь
попросту
откинуть
ст ыд-
1 Чтобы не лгать оэ тщеславии.
188


лтквость
и
обдуманность,
разражаться
неожиданными
при­
знаниями,
пре жде
чем
суд ья
и
цензор,
там,
внутри,
опо ­
мн ит ся.
Не
д авать
времени
художнику
стилизировать,
пр и­
украш иват ь
сказанное!
Уподобляться
в
работе
не
живо­
писцу,
а
фотографу-моменталисту!
Все
время
ловить
вну ­
тренние
движения
в
характерных
для
них
очертаниях,
прежде
чем
они
примут
искусственную
театральную
позу
и
кокетливо
по ве рну тся
к
наблюдателю!
Стендаль
пишет
воспоминания
о
самом
се бе
легким
пером,
в
один
прием,
и
в
самом
деле
никогда
не
перечи­
ты вает
написанного,
не
заботясь
о
с тиле,
о
це льно с ти,
о
рельефности
до
та кой
степени,
словно
бы
все
вмест е
было
только
частным
пис ь мом
к
приятелю
((J’écris ceci
sans mentir, j’espère sans me faire illusion, aves plaisir, comme
une lettre à un ami».
В
э той
фразе
верно
каждое
слово:
Стендаль
работает
над
воспроизведением
себя
самого, «как
он
надеется», поистине «не
делая
для
с ебя
никаких
иллю­
з ий », «с удовольствием»
и
«как над частным письмом»
и
пр ит ом , «чтобы не лгать в художественной форме,
как
Жан -Жак
Ру ссо». Он сознательно жертвует красотою своих
мемуаров
рад и
искренности,
иску сст во м
ради
пс ихол огии .
В
самом
деле,
с
чисто-художественной
точки
зр ения,
его
«Анри Брюлар», также как и продолжение его, «Sou­
venirs d'un égotiste», 1 представляют достижения сомни­
тел ьны е,
—
то
и
другое
набросано
слишком
поспешно,
небрежно,
бессистемно.
Всякий
вспомнившийся,
ему
фак т
Стендаль
с
быстротой
молнии
заносит
в
книгу,
не
заботясь,
подходит
ли
он
к
данному
месту,
или
нет.
Так
же
точно,
как
и
в
его
записных
книжках,
высокое
ок аз ыв ается
в
непосредственном
соседстве
с
мелким,
от­
ступления
на
общие
те мы
—с
интимнейшими
личными
при­
знаниями,
и
р ас плывча тое
многословие
нер едко
задерживает
нарастание
собственно
драматического.
Но
именно
эта
не
прину жд енно ст ь,
эта
работа
спустя
рукав а
вызывает
его
на
так ие
откровенности,
из
которых
каждая,
в
кач ест ве
психологического
до кум е нта,
действует
сильнее,
чем
люб ой
том.
Признания
сто ль
решительные,
как
знаменитое
зая­
вление
о
рискованном
влечении
к
матери
и
о
сме ртел ьной,
звериной
нена в исти
к
отцупризнания,
которые
трусливо
1 « Воспоминания эготиста» .


прячутся
у
других
в
дальние
утолки
подсознания,—не
смеют
у
не го
вырваться,
пока
цензор
б дит;
эти
интимности
конт -
рабандно
переходят
границу—иначе
выр аз ить ся
трудно—
в
моменты
сознательно
самовнушенного
морального
без­
различия.
Только
благодаря
своей
гениальной
пс и хол оги­
ческой
системе—не
давать
ощущениям
времени
причесаться
под
«красивость»
или
«мораль»
или
на ве сти
на
себя
румяна
стыдливости—он
ловит
эти
интимно ст и
в
самые
их
щекот­
ливые
миги,
когда
от
других,
более
неуклюжих
и
медли ­
тель ны х,
они
отскакивают
с
криком;
до
гол а
обн аж ен ные
и
еще
не
успевшие
устыдиться,
эти
застигнутые
врасплох
грехи
и
чудачества
ок аз ы ваются
внезапно
пер енесе нными
на
бумагу
и
впер вы е
глядят
прямо
в
глаза
человеку
(ибо
некоторых
д ета лей
никто
еще
не
выманивал
из
их
потаен­
ных
нор,
до
эт ого
неустрашимого
Крысолова).
Какие
по­
разительные
стр оки,
какие
взрывы
демонически-гневного
чувства
возникают
в
этом
д етск ом
сердце!
Можно
ли
за­
бы ть
сцену,
где
маленький
Анри
«падает на колени и бла­
годарит
бога»
за
то,
что
умерла
ненавистная
ему
тетка
С ер аф и ? («один из двух дьяволов,
посланных
моему
несчаст­
ном у
д ет ству »,—д ру гим
был
отец). И тут же рядом—ибо
чувства
у
Стендаля
перекрещиваются
как
ходы
лабиринта-
пустячное
замечание,
что
даж е
эт от
дьявол
однаж ды
на
одну
(в точности описанную)
секунду
возбудил
в
нем
раннее
эротическое
чув ство .
Какое
глубинное
с меш ение
изна­
чальных
восприятий,
како е
мастерство
и
ясность
в
обос о­
блении
их
среди
ди кой
путаницы,
какая
смелость
открытого
призна ния!
Едва
ли
кто-нибудь
до
Стендаля
постиг,
как
многосложен
человек,
как
близко
соприкасаются
у
ко нчи­
ков
его
нервных
волокон
противоречия
и
противостремле-
ния,
и
как
еще
не опер ивша яся
де тск ая
ду ша
содержит
уже
в
се бе,
в
то нча йших
наслоениях,
пласт
за
пластом,
пошлое
и
возвышенное,
суровое
и
не жное ;
и
именно
с
этих
слу­
ч айн ых,
незаметных
открытий
на чина ет ся
в
его
автобио­
графии
анализ.
Стендаль,
первый
из
всех,
отказывается,
в
отношении
се бя,
от
идеи
однородности,
прису щей
еще
и
Жан-Жаку
Ру ссо
(не говоря уже о таких наивных авто­
био граф ах,
как
Казанова,
которым
их
«я»
представляется
очевидностью,
а
вме сте
с
тем
единственным
рычагом
для
овладения
жи знь ю); он отчетливо сознает нагроможден-
ность,
спутанность,
перегруженность
своих
на сл о ений,
и
190


подобно
т ому
как
археолог
по
осколку
вазы,
по
надписи
на
камн е
получает
предст а вл ение
о
древних,
гигант с ких
Эпохах,
оставивших
сл ед
в
это м
наслоении,
так
и
Стендаль
открывает
по
ничтожным
намекам
бесконечные
о бла сти
души
человеческой,
ее
властителей
и
тиранов,
ее
во йны
и
битвы;
производя
самораскопки
и
восстан авл и вая
себ я
на­
нов о,
он
пролагает
своим
преемникам
и
по сл едо вател ям
пут ь
к
новым
смелым
завоеваниям.
Ед ва
ли
откровенное,
голое
любопытство
к
самому
с ебе
одного,
отдельного
чело­
века
оказалось
когда-либо
более
тво р ческ им
и
на укообр аз­
н ым,
чем
эта
небрежно
проведенная,
но
от
гения
ис ход я­
щая
попытка
самоизображения.
Ибо
им енно
эта
небрежность,
это
безразличие
к
форме
и
построению,
к
потомству
и
литературе,
к
морали
и
кр и­
тике,
великолепная
интимно ст ь
и
са мо цельно с ть
стенда-
левс кой
попы тки
делают
«Анри Б рюл ара»
несравненным
документом
души.
В
романах
своих
Стендаль
хотел
все -
таки
быт ь
художником,—здесь
он
только
человек
и
инди ­
видуум,
одушевленный
люб оп ытств ом
к
самому
себ е.
В
его
автопортрете
неописуемая
пр еле сть
отрывочности
и
прав д и­
во сть
непреднамеренной
импровизации;
им енно
отсутствие
по с ледней
определенности,
по сле дней
законченности
сохра­
н яют
для
нас
живым
очарование
его
личности;
никогда
не
узнаешь
Стендаля
до
конца
ни
по
его
про из ве дению ,
ни
по
его
автобиографии.
Чувствуешь
непрестанное
влечение
ра зга дать
его
загадочность,
понять
его
в
позн ани и,
поз на ть
в
понимании.
Этот
дух
иску шения
о вла дева ет
каждым
новым
поколением
его
потомков.
Так
и
поныне
продол­
жа ет
его
сумеречно-озаренная,
одновременно
холодная
и
пылкая,
вибрирующая
всеми
нервами
душа
вдохновенно
действовать
на
все
живое;
вопл о тив
сам ого
себя,
он
сво е
страстное
любопытство
и
свое
искусство
прозрения
вопло­
тил
в
нов ом
поколении
п,
в
качестве
истинного
ценителя,
пр ирож ден ного
и
присяжного
любовника
сво ей
Единствен­
ности,
научил
нас
всей
ослепительной
прелести
са м овы-
спрашивания
и
самосозерцания.


СТЕНДАЛЬ
В
СОВРЕМЕННОСТИ
«Je serai compris vers 1900.»
«Меня поймут около 1900
г.»
Стендаль
Стендаль
пере ша гну л
ч ерез
цело е
столетие—девятнад­
цатое;
его
старт
—
dix huitième, 1
век
грубого
мате­
риализма
Дидро
и
Вольтера,
а
финиш—средоточие
нашей
Эпохи,
эпохи
психофизики
и
научного
ра з реш ения
вопро­
сов
о
душе.
Потребовалось,
как
выразился
Ницше, «два
по ко ления ,
чтобы
догнать
его,
разгадать
часть
загадок,
его
волновавших».
Поразительно
немногое
в
его
про изве ­
дениях
состарилось
и
отмерло;
добрая
до ля
предвосхищен­
ных
им
открытий
стала
уже
общим
достоянием,
а
неко­
тор ые
из
его
пророчеств
теперь
только
сб ы ваю тся.
Остав­
шись
далеко
позади
своих
современников,
он,
в
ко нце-
концов,
опередил
их
всех,
за
исключением
Ба льзака;
ибо
как
ни
противостоят
они
др уг
другу
в
отношении
худо­
жес тве нно го
творчества,
только
они
дв ое
воплотили
св ою
эпоху
в
грядущем:
Бальзак—тем,
что
усилил
до
чудовищ­
ных
размеров,
вне
современных
ему
отношений,
по ня тия
слоев
и
наслоений,
идею
социологической
мощи
капитала,
механизма
политики,
а
Стендаль
—
тем,
что
«своим про ­
вид ящим
зрением
психолога,
сво им
про никно ве нием
в
с ущ­
ность
вещей»
размельчил
и ндив идуум
и
определил
его
оттенки.
Бальзак
дал
правильную
идею
развития
общества,
а
Стендаль—новую
психологию;
ибо
их
мерки,
по-тогдаш-
1 Восемнадцатый век.
192


не му
с лиш ком
преувеличенные
или
чрезмерно
дифферен­
цированные,
как
нельзя
лучше
подходят
к
современному
индивидууму
и
современному
обществу.
Бал ьза к
в
своем
прозрении
ми ра
предсказал
нашу
эпоху,
а
Стендаль
в
своей
интуиции
—человека
наше й
эпо хи.
Ибо
люди
Стендаля—это
мы,
сегодняшние,
более
и ску­
шенные
в
самонаблюдении,
более
разбирающиеся
в
психоло­
гии,
люди
с
более
радостным
сознанием,
с
бол ь шей
нравствен­
ной
свободой,
более
развитые
нервно
и
любопытствующие
в
отношении
самих
себя,
уставшие
от
всяческих
мертвя щи х
теорий
познания
и
ли шь
жадные
к
познанию
собственной
кров и.
Для
нас
дифференцированный
человек
больше
уж
не
чудище,
не
исключительный
слу чай
—
в
про тивно ст ь
чу вство ва вшем у
себя
таковым
среди
романтиков
Сте нд алю,
ибо
но вые
научные
идеи
в
психологии
и
психоанализе
дали
с
тех
пор
в
наши
руки
всевозможные
тонкие
орудия
для
освещения
таинственного
и
уяснения
запутанного.
Но
как
много
зн ал
уже
вместе
с
нами
«этот удивительно
прозорливый
ч ел овек » (вторично именует его так Ницше)
в
сво ю
эпоху
дилижансов
и
в
своем
наполеоновском
мун­
дир е!
До
какой
степени
наш ими
уст ами
говорит
его
догма­
тизм,
его
ранний
всеевропеизм,
его
отвращение
ко
всякому
механическому
упрощению
мира,
его
ненависть
ко
всему
мас­
сово-героичному
и
напыщенному!
Как
справедливо
его
про­
светленное
высокомерие
по
отношению
к
сентиментальным
из ъявле ни ям
чувства
в
его
эпоху,
как
точно
угадал
он
свой
час
в
наше м
столетии!
Бесчи сле нн ы
пути
и
вех и,
намеченные
им,
в
его
окольных
изысканиях,
для
на шей
литературы.
Расколь­
ни ков
Достоевского
был
бы
нем ыс лим
без
его
Жюльена,
не­
мы с лимо
толстовское
описание
Бородинской
битвы
без
его
классического
прообраза—правдивого
изображения
битвы
при
Ватерлоо,
и
мало
кто
из
людей
так
поддержал
творче­
ско е
неистовство
Ницше,
как
Стендаль
с воим
словом
и
свои ми
произведениями.
Так
пришли
они
к
нем у,
эти
«âmes
fraternelles», эти «êtres supérieurs», которых он тщетно
искал
при
жизни;
его
поздняя
родина,
та
единственная,
которую
он
признавал
своею
свободною
д ушою
космопо­
ли т а,—« люди,
похожие
на
не го », дали ему право граждан ­
ства
и
увенчали
его
вен цом
гражданства.
Ибо
никто
из
его
современников,
кроме
Бальзака,
единственного
братски
его
признавшего,
не
стоит
к
нам
по
своему
уму
и
чу вс тву
193


так
по-совремеппому
близко,
как
оп.
Ч ерез
психологиче­
ское
посредство
печатных
букв ,
в
бездушной
бумаге
чувс тву ем
мы,
вплотную
около
себя,
его
образ,
непости­
жимый,
хотя
он
и
постигает
себя,
как
немногие,
колеблемый
противоречиями,
фосфоресцирующий
загадочностью,
вопло­
щающи й
тайное
и
в
та йне
замыкающийся,
законченный
в
себе
и
все
же
не
доведенный
до
конца,
и
всегда
живой,
живой,
живой.
Ибо
как -ра з
то го,
кто
стоит
в
стороне
от
эпохи,
призывает
всего
настойчивее
следующая
эпох а
как
свое
средоточие.
И
самым
неуловимым
душевным
движе­
ниям
присуща
наиболее
длительнал
волна
колебаний
во
времени.


ЛЕВ
ТОЛСТОЙ
ПЕРЕВОД
П.
С.
БЕРНШТЕЙН
ПОД
РЕДАКЦИЕЙ
Б.
М.
ЭЙХЕНБАУМА
«Нет равного по силе воз­
дей стви я
и
подч ине ­
нию
в сех
л юдей
к
одному
и
то му
же
н астро ению,
как
де ло
жизни
и
под
конец
целая
жизнь
человеческая.»
23 марта 1894.
Д нев ник


ПРЕЛЮДИЯ
(»Суть не в моральном совершен ­
стве,
а
в
процессе
его
д остиж ения .»
Днев ник
старости
«Был человек в земле Уц .
И
был
чело век
это т
непо­
рочен,
с прав ед лив
и
удалялся
от
зл а.
Имения
у
н его
был о
семь
ты сяч
мел к ого
скота,
три
тысячи
верблюдов,
пятьсот
ослиц
и
множество
прислуги.
И
был
чел овек
этот
знаме­
нитее
всех
сынов
востока.»
Так
начинается
ис т ория
Иова,
благословенного,
пока
не
поднял
бог
наказующего
пе рс та,
по ра зив
его
проказой,
дабы
он
пробудился
от
косности
своего
благосостояния,
терзал
сво ю
душу
и
вос ста л
против
него.
Так
начинается
и
ис то рия
жизни
духа
Льва
Николаевича
Толстого,
который
в
своей
стране
был
знаменитее
вс ех
со вре меннико в.
И
он
«был первым»
среди
могущественных,
богато
и
сп окойн о
жил
он
в
унаследованном
доме.
Его
тело
полно
здо'ровья
и
силы,
любимая
им
девушка
стала
его
женой
и
родила
ему
тринадцать
де тей.
Д ело
его
рук
и
его
души
вросло
в
ве чнос ть
и
окружает
его
ореолом:
благоговейно
скло­
няются
мужики
в
Ясной
Поляне,
когда
могучий
боярин
проносится
мимо
них
на
коне ,
благоговейно
скл о няе тся
пер ед
его
рокочущей
славой
вселенная.
Так
же,
как
Ио ву
до
ниспосланного
ему
испытания,
Ль ву
Толстому
нечего
больше
же лать ,
и
в
одном
из
своих
пи сем
он
выск а зывае т
самое
отважное
человеческое
изре­
че ние : «Я безмерно счастлив» .
И
вдруг
—в
одн у
ночь
— все
потеряло
и
смысл
и
з на­
чение.
Привычный
к
рабо те ,
он
возненавидел
работу,
жен а
стала
ему
чужда,
дет и
безразличны.
Ночью
он
встает
197


с
раскиданной
постели,
как
больной
бе сп око йно
бродит
в зад
и
вперед,
дне м
сидит
погасший,
с
вял ой
рукой
и
не­
подвижным
взором,
за
своим
письменным
столом.
Однажды
он
поспешно
поднялся
по
лестнице
и
запер
в
шкаф
охот­
нич ье
ружье,
чтобы
не
направить
ду ло
в
себ я;
время
от
времен и
он
стонет,
точно
от
невыносимой
бол и,
иногда
рыдает
как
ребенок,
запертый
в
тем ной
комнате.
Он
не
распечатывает
писем,
не
принимает
дру з ей.
С
недоумением
смотрят
сы но вья,
с
отчаянием
— жена
на
в нез апно
омра­
чившегося
му жа.
Где
иск ать
прич ину
этой
не ож ид анной
перем ены?
Не
подтачивает
ли
тайная
болезнь
жизненные
с илы,
не
по­
крылось
ли
проказой
его
тел о,
не
случилось
ли
с
ним
внезапное
несчастье?
Что
произошло
со
Львом
Ни колае ­
вичем
Толстым
—
могущественнейшим
среди
своих
совре­
менников,
отчего
он
лишен
в сех
радостей
жизни;
что
произошло
с
сильнейшим
в
стране,
—
отч его
вдруг
траги­
че ски
омр ач ило сь
его
чел о?
Ужа с ный
ответ:
ниче го !
Ничего
не
произошло
или,
вернее,
еще
ужаснее:
ничт о.
То лст ой
узрел
«ничто»
за
вещами.
Что-то
оборвалось
в
его
ду ше,
образовалась
внутренняя
трещина,
узк ая
черная
трещина,
и
потрясенный
взор
с
неумолимой
пристальностью
направлен
т уда
—
в
эту
пустоту,
в
это
новое,
чужое,
холодное,
бесформенное,
не­
постижимое,
скрывающееся
за
нашей
теплой,
на с ыщенно й
кров ью
жизнью,
—
в
это
вечное
«ничто», скрывающееся за
мимолетным
бы т ием.
Кто
хо ть
раз
заглянул
в
эту
бездонную
пропасть,
тот
не
отведет
больше
взора
от
нее,
ум
заволакивается
мраком,
блеск
и
ц вет
жи зни
угасают.
Смех
за стыв ает
на
устах;
к
чему
бы
он
ни
прикасался,
он
ощущает
холод,
распро­
страняющийся
от
кончиков
п альц ев
до
в
ужасе
сжи м аю­
щегося
се рдца,
на
чем
бы
ни
остановился
его
взор,
он
вспо мина е т
об
этом
«ничто».
Завядшими
и
бессмыслен­
н ыми
п р едста вляю тся
вещи,
которые
еще
нед авн о
б ыли
пол ны
эмоцией;
слава
стала
погоней
за
ветр ом,
искусство—
шутовством,
деньги
— желтыми
отбросами,
и
собственное
дышащее
здоровьем
т ело
—
жилищвхМ
червей:
из
всего
це н­
ного
эта
черная
невидимая
г уба
высасывает
сок
и
сладость.
Мир
замерзает
для
того,
кто
х оть
раз,
охваченный
перво­
бытным
ужасом,
узрел
эту
страшную
гложущую
мрачную
198


пустоту,
э тот
«Maelstrom» Эдгара По,
который
уносит
все
За
собой,
эту
«gouffre» — пр о па сть
Паскаля,
гл уб ина
ко то рой
глубже
все х
доступных
духу
высей.
Тщетно
скрывать,
тщетно
играть
в
прятки.
Не
станет
легче,
ес ли
эту
мрачную
тоску
назовешь
богом
и
буд ешь
го вор ить
св я­
щ енные
слова.
Не
станет
легче,
есл и
зак л еишь
эту
черную
трещину
листками
из
евангелия:
тьма
проникает
скво зь
пергамент
и
гасит
све чи
в
цер кв и,
ледяной
хол од
полюсов
вселенной
не
отогреть
теплым
дуновением
речи.
Не
помо­
гает
подобн ое
пен ью
ребят,
старающихся
заглушить
свой
страх
в
лесу,
громкое
чтение
проповедей,—оно
не
мо жет
положить
конец
невыносимо
тягостной
тишине:
мрачно
воз выша ется
молчаливая
пустота
над
бодрствующим
созна­
нием.
Н ика кая
воля,
никакая
мудрость
не
освещают
более
однажды
напуганную,
омраченную
душу.
На
пятьдесят
ч етвер том
го ду
своей
де ятель н ой
жизни
То лст ой
впервые
ощутил
огромную
пустоту,
как
сво ю
общечеловеческую
судьбу.
И
с
этого
часа
до
самой
смер ти
с
неумолимой
пристальностью
направлен
его
вз ор
в
эту
черную
бездну,
в
этот
н епос тижим ый
вну т ренни й
ми р,
скрывающийся
за
с пиной
бытия.
Но
да лее
устремленный
в
пустоту,
взо р
такого
гиганта,
как
Лев
Толстой,
остается
остр ым
и
ясным
—мудрейший,
одухотвореннейший
вз ор
чел ове ка
нашей
эпо хи.
Впервые
еще
с
так ой
гигантской
силой
вступ ил
ч ел овек
в
борьбу
с
невыразимым
трагизмом
тленности,
впервые
так
решительно
противопоставил
во­
прос
судьбы
человека
вопросу
судьбы
человечества.
Никто
не
пережил
эт ого
пус т ого
и
сосущего
душ у
взора
глубже,
никто
не
перенес
его
величественнее,
ибо
зде сь
муж с кая
совесть
противопоставила
мрачной
настороженности
чер­
ного
зрачка
я сный,
смелый
и
полный
энергии
наблюда­
тельный
взор
художника.
Никогда,
ни
на
одну
секу нду ,
Лев
Толстой
не
отводил
трусливо
своего
взгляда
от
тра ­
гической
проблемы
бытия,
этого
самого
бдительного,
правдивого
и
самого
неподкупного
в
на шем
современном
искусстве
взгляда:
поэтому
нет
ничего
более
величествен­
ного,
чем
эта
героическая
попытка
даже
непостижимому
д ать
со з ида ющий
смысл
и
неизбежному—его
истину.
Тридцать
лет,
от
д вад цато го
года
своей
жизни
до
пяти­
десятого,
Т олс той
жил
жизнью
творца—беззаботный
и
с воб о дный.
Тр идцат ь
лет,
от
пятидесятого
г ода
до
конца
199


своих
дней
он
жив ет
в
поисках
смысла
жизни
и
познания
ее,
в
бор ьбе
за
непостижимое,
прикованный
к
недостижи­
мому.
Ему
жилось
легко,
пока
он
не
поставил
себ е
не­
померную
задачу—спасти
этой
бор ьбо й
за
истину
не
только
се бя,
но
и
все
человечество.
То,
что
он
взялся
за
эту
задачу,
заставляет
причислить
его
к
ли ку
героев,
пожалуй,
даже
свят ых .
То,
что
он
изнемог
под
ее
тяжестью,
делает
его
самым
человеч ным
из
всех
людей.


ПОРТРЕТ
«Лицо мое было такое,
как
у
про­
стого
мужика.»
Его
лицо—лесная
чаща:
зарослей
больше,
чем
лужаек,
и
это
не
дает
возможности
заглянуть
вглубь.
Его
разве­
в ающ аяся
по
в етру
патриархальная
боро да
ши рок им
пото­
ком
разливается
по
щека м,
на
дес ят илети я
пряча
чувствен­
ные
губы
и
покрывая
коричневую,
одеревенелую,
как
кора,
кожу.
Перед
лбом,
точно
корпи
деревьев, —кустарники
всклокоченных
могучих
бровей,
над
чело м
волнуется
сере­
бристое
море—неспокойная
пена
густых
беспорядочных
прядей;
п овсю ду
с
тропической
пышностью
плодится
и
путается
первобытная,
стихийно
заполняющая
все
расти­
тель н ост ь.
Как
и
в
лице
«Моисея»
Микель-Анджело,
в
эт ом
образе
наимужественнейшего
му жа,
в
ли це
Толстого
нашим
вз орам
открывается
сперва
лишь
белая
пенящаяся
волна
огром но й
бороды.
Чт обы
распознать
духов ным
о ком
наготу
и
сущность
этого
скрытого
лиц а,
необходимо
устранить
заросль
бо­
роды
(его портреты в молодости,
безбородые,
ока зы вают
огромную
помощь
для
таки х
пластических
откровений).
Сделав
это,
приходишь
в
ужа с.
Ибо
совершенно
оч е­
видно,
совершенно
неоспоримо:
контуры
лица
этого
дворя­
нина,
чел о века
высокой
к ульт уры,
выточены
грубо,
они
ни чем
не
отличаются
от
контуров
ли ца
кре стья нина .
Приземистую
изб у,
дымную
и
закопченную,
настоящую
русскую
киб итку ,
избрал
себ е
жилищем
и
мастерской
гений:
не
греческий
Демиург,
а
нерадивый
д ерев енский
плотник
соорудил
вмест ил ищ е
для
э той
многогранной
201


душ и.
Неуклюжие,
неотесанные,
с
толстыми
ж ила ми,
низкие
поперечные
балки
лба
над
крошечными
оконцами-
глазами,
кожа—земля
и
глина,
жирная
и
без
блеск а.
В
ту скл ом
четыреугольнике
нос
с
шир оки ми
открытыми
звериными
ноздрями,
за
всклокоченными
волосами
дряблые,
т очно
приплюснутые
уда ром
кулака,
бесформенные,
отвис­
шие
уши;
между
впалыми
щеками
толстые
губы,
ворчли­
вый
рот;
топорные
формы,
грубая
и
почти
в ульгар ная
обыд е ннос ть.
Тен ь
и
мрак
повсюду,
придавленность
чувствуется
в
этом
трагическом
лице
мастера,
ни
наме ка
на
возвы­
шенный
полет,
на
разливающийся
свет,
на
смелый
духов­
ный
подъем
— как
в
мраморном
куполе
лба
Достоевского.
Ни
единого
луча
света,
ни
сияния,
ни
блеска, —идеализи­
рует
и
л жет
то т,
кто
отрицает
эт о:
не т,
ли цо
Толстого
несомненно
остается
простым
и
недоступным,
оно
не
храм,
а
крепо с ть
мыслей,
беспросветное
и
тусклое,
невеселое
и
безобразное,
и
д аже
в
мол одые
годы
То лсто й
сам
отдает
себе
отчет
в
безотрадности
своей
внешности.
Всякий
на­
мек
на
его
внешность
«больно оскорбляет его»; он думает,
«что нет счастия на земле для человека с таким широким
носом,
толстыми
губами
и
мал ен ьким и
серыми
глазами».
Поэтому
еще
юнош ей
он
прячет
ненавистные
для
не го
чер ты
л ица
под
густой
личино й
темной
бороды,
которую
по здно ,
очень
поздно
старость
серебрит
и
окружает
благо­
говением.
Лишь
последнее
десятилетие
рассеивает
мрачные
тучи,
только
в
позднюю
пору
благословенный
луч
крас от ы
о за ряет
этот
трагический
ландшафт.
В
приз емис то м,
тус кл ом
помещении
—
обыденном
рус ­
ском
лице,
за
которым
мож но
предположить
решительно
все,
кроме
одухотворенности,
поэ зи и,
творчества,—в
тел е
Толстого
нашел
приют
вечно
стр анс тв ую щий
гений.
Ма ль­
чиком,
юн ош ей,
мужчиной,
да же
ста рце м
То лсто й
всегда
действует
как
од ин
из
многих.
Всякое
одеяние,
всякая
шляпа
ему
к
лицу:
с
таким
анонимным
общерусским
лицом
можно
председательствовать
за
министерским
сто лом
так
же,
как
и
пь янство вать
в
притоне
брод я г,
про дават ь
на
рын ке
бул ки
или
в
шелковом
облачении
митрополита
осенять
кре ­
стом
коленопреклоненную
толпу:
ниг де,
ни
в
каком
обще­
стве,
ни
в
каком
од ея нии,
ни
в
к аком
месте
России
это
лицо
никому
не
могло
броситься
в
гла за
чем-л иб о
из
ряд а
202


вон
в ых одя щим.
В
студенческие
годы
он
выглядит
зауряд­
ным
студентом,
офицером
он
похож
на
любого
но сит еля
ор ужия ,
дворянин-помещик—он
типичный
сельский
хозяин.
Когда
он
еде т
рядом
с
седобородым
слугой,
то
нужно
осн о­
вательно
с пр ави ться
по
фотографии,
кто,
собственно
говоря,
из
дву х
сидящих
на
облучке
стариков
гр аф,
кто
кучер;
если
видишь
его
на
снимке
разговаривающим
с
мужиками,
не
зн ая
его,
не
угадаешь,
что
это
Лев
в
среде
деревенских
жите ле й,
гр аф
и
вд обав ок
в
м илл ион
раз
значительнее,
чем
окружившие
его
Григории,
Ив аны,
И льи
и
Петры.
Точно
он
один
представляет
вс ех
вмест е
взятых,
точно
гений,
вм есто
того,
что бы
пр и нять
образ
исключитель­
ного
человека,
пе рео делс я
в
крестьянское
платье,—столь
анонимным,
стол ь
общерусским
пр ед ст авл яется
его
лиц о.
Именно
потому,
что
То лст ой
воплощает
в
с ебе
всю
Россию,
у
н его
не
исключительное,
а
только
чисто
русское
лицо.
Поэтому
его
внешний
вид
разочаровывает
всех,
кто
ви дит
его
в
пер вый
ра з.
Много
мил ь
они
сделали
сперва
по
железной
дороге,
по том
от
Тулы
на
лошадях;
теперь
они
сид ят
в
приемной,
благоговейно
ожидая
мастера;
каждый
в
д уше
жд ет
подавляющего
впечатления
и
рисует
его
се бе
могучим,
ве лич естве нн ым
мужем
с
широко
раз­
ли ва юще йся
бородой,
выс оким
гор дым
гигантом
и
гением.
Дрожь
ожидания
заставляет
их
невольно
опускать
плечи
и
гл аза
пер ед
ве лич ест ве нной
фигурой
патриарха,
которого
они
увид ят
чере з
м иг.
Наконец,
дверь
раскрывается,
и
—
о,
удивление:
ма ле ньк ий,
приземистый
че л овек
входит
так
быстро,
что
развевается
борода,
поч ти
бегом,
и
неожи­
данно
останавливается
с
приветливой
улыбкой
перед
и зу­
мленным
посетителем.
Он
обращается
к
нем у
веселым,
быстрым
говором,
легким
движением
протягивает
ру ку.
Вы
берете
эту
рук у,
в
глу б ине
ду ши
потрясенные.
Неужели
э тот
уютный
чел овек
действительно
Лев
Николаевич
Толстой?
Трепет
перед
его
величивхМ
исчезает;
осмелев­
ший
любопытный
взор
касается
его
л ица.
Но
вдр уг
кровь
останавливается
в
жилах
взглянувшего
на
не го.
Точно
пант ера ,
и з-за
густых
джунглей
бровей
бр о­
сается
па
вас
взгляд
серых
гла з,
тот
изумительный
то л­
стовский
взгляд,
не
переданный
ни
од ним
пор трет ом ,
о
ко то­
ром
все
же
говорят
люди,
заглянувшие
в
лицо
эт ого
ко­
лосса.
Как
удар
ножом,
твердый
и
сверкающий,
как
сталь,
203


этот
взо р
сковывает
каждого.
Нет
сил
шевельнуться,
нет
мо чи
укрыться
от
него,
к аждый ,
точно
под
гипнозом,
должен
терпеть,
пока
этот
любопытный,
причиняющий
боль
взор,
как
зон д,
пронижет
вас
до
сокровенных
глубин.
Против
первого
удара
глаз,
нанесенного
Толстым,
нет
защиты;
как
выстрел,
он
пробивает
щит
пр итво рс тва,
как
алм аз,
он
ра зрез ает
все
зеркала.
Никто—Тургенев,
Г орь­
кий
и
сотни
других
подтверждают
это
—не
может
лгат ь
перед
этим
пронизывающим
взором
Тол ст ого.
Но
только
один
миг
этот
взо р
останавливается
на
вас
так
холодно,
так
испытующе.
Ир ис
снова
расцветает,
свер­
ка ет
сво им
сер ым
с вето м,
мер цает
сдержанной
улыбкой
или
умиротворяющим
мягким
блеском
доброты.
Как
тен и
облаков
над
водой,
отражаются
все
оттенки
чувств
в
эт их
ма г ич еских
беспокойных
зрачках.
Гнев
за ста вля ет
их
свер ка ть
холодной
молнией,
не годо ва ние
замораживает
их
в
ледя н ой
кристалл,
благодушие
светится
в
них
теплыми
лучами,
и
ст ра сть
загорается
я рким
огнем.
Они
мог ут
у лы­
баться,
эти
таинственные
з везд ы,
озаренные
внутренним
све­
том,
ко гда
неподв ижно
замкнут
рот,
и
умеют,
как
крестьянка,
«проливать ручьи слез», когда их умиляет музыка.
Они
умеют
и злуча ть
св ет
от
избытка
духовного
удовлетворения
и
внез а пно
омрачаться
под
натиском
ме л анхо лии—у йти
в
с ебя
и
ста ть
непроницаемыми.
Они
уме ют
набл юдат ь,
холодно,
немилосердно,
умеют
резать,
как
хирургический
но ж,
и
просвечивать
насквозь,
как
рентгеновские
лучи,
потом
снова
тонуть
в
ми га ющем
рефлексе
в спы шек
любо­
п ытств а;
они
беседуют
на
языках
всех
пере жив аний,
они,
эти
«красноречивейшие глаза», светившиеся когда -л иб о
на
чело­
веческом
лице.
И
Горький,
по
обыкновению,
находит
для
них
самое
меткое
определение: «У Л.
Н.
был а
тыс яча
глаз
в
одной
паре».
В
эт их
глазах,
и
благодаря
им,
в
ли це
Толстого
ви дна
г ениа л ьно сть.
Вся
озаряющая
сила
этого
чел овек а
со бра на
во ед ино
в
его
взгляде,—так
же,
как
у
Достоевского
вся
красота
ско нце нтр иро ва на
в
м рам ор­
ной
выпуклости
л ба.
Все
остальное
в
лице
Толстого
—
его
борода-кустарник
не
что
иное,
как
оболочка,
вмести­
лище
и
покров
для
драгоценностей,
вкрапленных
в
эти
ма г ич еские
светящиеся
камни,
впитывающие
в
себя
целый
мир
и
целый
мир
излучающие, —самый
точный
спек тр
вселенной,
известный
нашему
веку.
Эти
линзы
делают
204


более
видимым
даже
ничтожнейшее
из
произрастающего
на
земле;
стрелой,
как
ястреб
из
недосягаемых
выс от
набрасывается
на
спасающуюся
мышь,
они
накидываются
на
все
детали
и
вместе
с
тем,
точно
в
панораме,
охваты­
ва ют
все
ши ри
вселенной.
Они
могут
воспламеняться
на
духовных
вы сях
п
в
ясновидении
бродить
по
душевной
мгле.
В
них,
в
этих
радио-кристаллах,
достаточно
пл аме ни
и
чистоты,
чтобы
в
экстазе
обратиться
к
богу
и
иметь
муже ство
испыту ю ще
заглянуть
в
ока мен елы й
лик
медузы-
пустоты.
Нет
невозможного
для
этого
взора,— за
исклю­
чением
одного:
быть
пассивным,
дремать,
радоваться
чистой
спокойной
радостью,
наслаждаться
счастьем
и
милостью
мечты.
Ибо,
едва
лишь
открылось
веко,
этот
взор,
нем и­
ло сер дно
бодрствующий,
неумолимо
трезвый,
точно
под
властью
принуждения
ищет
добычи.
Он
опрокинет
всякий
обман,
обличит
каж дую
ложь,
разо бье т
всякую
вер у:
перед
эти м
п р они кающим
вглубь
о ком
все
обнажено.
Поэтому
ох ватыв ает
ужас,
когда
он
на пр авляе т
этот
серый,
ста ль­
ной
меч
на
себя:
его
лезвие
жесто к о
вонзается
в
глубо­
чайшие
глубины
се рдца.
Тот,
кто
обладает
та ким
взором,
видит
истину;
ему
под ­
властны
и
мир
и
познавание.
Но
не
будет
сча стл ив
тот,
кто
обладает
этим
вечно
правдивым,
ве чно
бодрствующим
взор ом.


ЖИЗНЕННАЯ
СИ ЛА
И
ЕЕ
СОПРОТИВЛЯЕМОСТЬ
«Я бы хотел долго,
оче нь
долго
жить,
и
мысль
о
смерти
наполняет
меня
де тс ким
поэ т ич еским
страхом.»
Юношеское
письмо
Первобытное
здоровье.
Тело,
построенное
на
столетие.
Креп ки е
кости,
развитые
мускулы,
настоящая
медвежья
сила:
леж а
на
ио лу
молодой
То лс той
одной
р укой
подни­
м ает
на
воздух
тяжелого
со лда та.
Эл ас тичны е
сухожилия:
без
р азбе га
он
с
легкостью
гимнаста
перепрыгивает
с амый
высокий
барьер;
плавает,
как
рыба;
ез дит
верхом,
как
казак;
косит,
как
крестьянин;—усталость
это
же лезн ое
тел о
испы ­
ты вает
ли шь
от
духовной
работы.
Каждый
нер в
натянут:
гибкий
и
твердый,
как
толедский
к лин ок,
он
вместе
с
тем
обладает
максимальной
способностью
вибрации;
все
органы
ч увств
полнозвучными
проворны.
Нигде
нет
пробела,
не­
достатка,
трещины,
недочета,
дефекта
в
периферии
жи з­
ненной
силы,
и
благодаря
этому
серьезной
болезни
никогда
не
уд ает ся
проникнуть
в
его
каменное
тело:
неимоверная
физическая
сила
Толстого
остается
защищенной
от
вс яких
признаков
слабости,
замурованной
от
старости!
Беспримерная
жизненная
сила;
все
художники
нового
времени
ря дом
с
этой
ш ум нобор од ой,
библейски
дик ой
мужицкой
мужественностью
представляются
женственными
и
изнеженными.
Да же
те,
кто
творили
столь
же
долго,
даже
у
них
утонченно
старится
тело,
изнемогающее
под
тя же стью
пл ам енно го
охотничьего
духа.
Гете
(родившийся
под
одной
звездой
с
ним—в
тот
же
день
— 28 августа
и
также
закончивший
св ой
творческий
пу ть
на
вос емь ­
206


деся т
тр еть ем
год у
жизни), Гете,
в
шестьдесят
лет
уже
ожирезший,
прячется
от
зимы
за
боязливо
закрытыми
окнами.
Вольтер
окостенел,
исп исы вая
за
своим
б юро
бесконечные
листы
бумаги;
он
больше
похож
на
чучело
зл ой
птицы,
чем
на
человека.
Кант—механизированная
мумия
— напряженно,
с
трудом
та щитс я
по
своей
Кенигс­
бергской
а ллее;
в
противовес
им
Толстой,
пышащий
здо­
ровьем
старец,
отфыркиваясь,
окунает
раскрасневшееся
от
мороза
т ело
в
ледяную
вод у,
работает
в
саду
и
быстро
носится
за
мячами,
играя
в
теннис.
В
шест ьдеся т
сем ь
лет
он
хочет
учиться
ездить
на
велосипеде,
в
се мьдес ят
он
носится
на
коньках
по
зеркальному
кат ку,
в
во семь ­
десят
ежедневно
тренирует
мус кулы
гимнастическими
упражнениями
и
в
восемьдесят
два
года,
на
вер шок
от
сме рти, —о н
сви стящ им
кнут ом
стега ет
сво ю
кобылу,
когда
она
останавливается
или
упрямится
пос ле
двадцативерст­
ного
пробега
диким
галопом.
Не т,
бросим
сравнения:
девятнадцатый
век
не
знает
др уг ого
примера
так ой
со­
противляемости
жизненной
силы.
Уже
тянется
к
небу
гл убоч айш ей
старости
вершина,
и
все
еще
не
подточен
ни
оди н
корень
эт ого,
пропитан­
ного
соком
до
последней
жилки,
гигантского
русского
дуб а.
Острое
зрение
сохраняется
до
смертного
часа;
во
вр емя
прогулки
верхом
его
любопытный
вз ор
следит
за
мельчайшим
жуком,
вы п ол зающим
из
коры,
невооружен­
ным
глазом
следит
он
за
полетом
сокола.
Яс ный
слух,
вп иты ва ющие
наслаждение
широкие,
поч ти
животные
но здр и:
какое-то
опь яне ние
о хва ты вает
седобородого
пили­
грима
каждую
весну,
когда
до
не го
доносится
острый
з апах
удобрения,
соединенный
с
благовонием
оттаиваю­
щей
земли;
он
отчетливо
вспоминает
восемьдесят
бы лых
весен,
восстанавливая
в
памяти
каждую
из
них
в
отдель­
ности
с
ее
по ст епе нным
нарастанием;
с
так ой
потрясаю­
щей
силой
он
ощущает
этот
единый
наплыв
ароматов,
что
глаза
вд руг
наполняются
слезами.
Тяжело
ступают
по
мок рой
земле
в
увесистых
мужицких
с апо гах
жилист ые
охотничьи
н оги
с т арца,
никогда
не
ослабевает
в
старче­
с ком
дрожании
р ука,
буквы
его
прощального
письма
не
отл ича ю тся
от
больших
детских
букв
почерка
мальчугана.
И
великолепным,
непоколебимым—как
его
сухожилия
и
нервы—остается
его
ум:
по прежне му
ис критс я
его
речь,
207


острая
память
хранит
кажд ую
померкшую
де т аль.
Ничто
пе
теряется
в
эт ой
памяти,
никакое
на пря же ние
не
обессили­
вает,
не
стирает
его
о
жесткую
терку
вре мени,
попрежнему
хмурятся
гневно
брови
при
каждом
возражении,
смех
по-
прежнему
срывается
с
его
уст,
по преж нему
формируется
в
образы
его
речь,
попрежнему
бушует
волнующаяся
кровь.
Когда
семидесятилетнему
старику
кто-то
при
обсуждении
«Крейцеровой сонаты»
бросил
у прек,
что
в
его
возрасте
не
трудно
отрекаться
от
чувственности,
глаза
старца
сверкнули
го рдо
и
гневно;
это
не вер н о, «плоть еще сильна,
она
заставляет
меня
бороться
и
пересиливать
е е».
Лишь
эт ой
непо кол еб им ой
жизненной
сил ой
можно
объяснить
такое
неугасимое,
неувядаемое
творчество:
ни
один
год
из
шестидесяти,
отданных
миро в ым
творениям,
не
остался
пустым
и
неиспользованным.
Ибо
никогда
не
отдыхает
его
со з идающ ий
дух,
никогда
не
сп ит
и
не
др емл ет
в
уюте
э тот
блестящий,
бодрствующий
и
живой
ум.
Настоящей
бол е зни
Толстой
не
знал
до
старости,
у ста­
лос ть
не
овладевает
им
во
время
десятичасовой
работы;
органы
чувств
всегда
наготове,
они
не
нуждаются
в
искус­
ственном
подъеме.
Не
нуж но
возбуждающих
средств,
в ина
или
кофе;
никогда
он
не
подогревает
себя
ни
пламенем,
ни
наслаждениями
плоти;
напротив
того:
таким
здоровьем,
напряжением,
изобилием
отли ча ются
эти
дисциплиниро­
ванные
органы
чу вств,
что
малейшее
прик о сно в ение
п ри­
водит
их
в
движение,
капля
переполняет
чашу.
Несмо тр я
на
свое
крепкое
телосложение
Толстой
«тонкокожий»,—
разве
он
мог
бы
б ыть
художником
без
эт ой
высшей
чувствительности!
—
Лишь
с
большой
осторожностью
можно
касаться
клавиатуры
его
чрезвычайно
кр епк их
нервов,
ибо
сил а
р икоше та
обращает
всякое
во л нение
в
опасность.
Поэтому
он
боится
(как Гете,
как
Платон)
музыки,
она
слишком
волнует
таинственную
глубину
моря
чу вст во ва ний,
она
больно
задевает
наполненный
кровью
и
жизненной
силой
нерв,
управляющий
ст ра стя ми . «Музыка
ужасно
действует
на
ме ня», сознается он,
и
действительно
в
то
время,
как
его
семья,
уют но
собравшись
у
рояля,
равнодушно
внемлет
музыке,
его
ноздри
вздрагивают,
брови
недовольно
сдвигаются,
он
исп ытыва ет
«какое -т о
странное
давление
в
гор ле »—и
вдруг
резко
отворачивается
и
выхо­
дит ,
ибо
слез ы
ручьями
текут
из
гл аз.
«Que me veut cette
208


musique?» сказал он однажды,
испугавшись
своего
волне­
ни я.
Да,
он
чувствует,
музыка
чего - то
требует
от
него ,
она
грозит
узнать
о
то м,
чег о
он
р ешил
никогда
не
выда­
вать;
о
том,
что
он
спрятал
в
тайниках
своей
души
и
что
те перь
подымается
мог уч им
брожением,
готовое
прорвать
преграды.
Зашевелилось
что-то
сверхмогучее,
с илы
и
избытка
ч его
он
опасается;
с
о тв ра щением
он
чувствует
себя
в
глубине,
в
дал еко й
глу б ине
задетым
волной
ч ув­
ственности
и
втянутым
в
неверное
течение.
Но
он
не на­
в идит
(или боится)
вероятно
лишь
ему
одному
из вестн ог о
в зрыва
чувственности,
поэтому-то
он
и
преследует
«ту»
женщину
с
нее стествен н ой
для
здорового
человека
о тш ель­
нической
ненавистью.
«Безвредной»
ему
кажется
же н­
щ ина, «пока она поглощена обязанностями материнства,
целомудренна
или
защищена
оградой
возраста»,—другими
словами,
находится
по
ту
сторону
половой
жизни,
которую
он
всегда
ощущал
как
«тяжелый грех плоти» .
Женщина
и
му зыка
пр ед ста вляютс я
этому
ант иэлл ину ,
этому
искусственному
христианину,
этому
насильственному
монаху
настоящим
злом,
потому
что
та
и
другая
чарами
чу вст венно ст и
лишают
нас
«присущих от природы муже­
ства ,
ре шимо с ти,
рассудка,
чувства
справедливости», потому
что
он и,
как
впоследствии
проповедует
отец
Толстой,
влекут
«к плотскому греху».
И
ж енщины
«требуют чего-т о
от
нег о », что он отказывается им дать;
они
приближаются
к
каким-то
грозным
силам,
которые
он
боится
пробудить,—
не
на до
большого
ума,
чтоб
разгадать,
какие
си лы:
его
собственную
повышенную
чу в ств енно сть.
Музыка
раз­
вязывает
узы
воли: «зверь»
пробуждается.
Женщины! —
раздается
кровожадный
вой
стаи
собак,
потрясающий
железную
ограду.
Только
по
безумной
монашеской
бо язни ,
по
фанатической
дрожи
Толстого
перед
здоровой,
бодр ой ,
естественно-обнаженной
чу в ств енно стью
можно
у гада ть
затаенную
в
нем
колоссальную
мужественность
чело век а-
зверя,
забавлявшегося
в
юности
безудержными
выходками,—
«неутомимым. .. »
называет
он
себя
в
разговоре
с
Чеховым,—
потом
п ятьд есят
лет
проводит
замурованным
в
погребе,—
замурованным,
но
не
погребенным;
ли шь
одно
обстоятель­
ст во
дает
возможность
заключить
по
его
строго-моральным
сочинениям,
что
чувственности
у
этого
сверхздорового
чело век а
всю
жизнь
был о
в
избытке;
эт от
самый
страх,
209


мо на шеский,
сверххристианский,
насильно
отводящий
в
ст о­
рон у
глаза,
отчаянный
страх
перед
«женщиной», перед
соблазнительницей
—в
действительности
же
перед
соб ствен­
ны ми
и,
очевидно,
непомерными
желаниями.
Это
чувствуется
п овсюд у
и
везде:
нич то
не
внушает
Толстому
такого
страха,
как
он
сам,
как
его
собственная
медвежья
си ла.
Опьяняющее
подчас
счастье
сверх зд о ровь я
бесконечно
омрачается
страхом
пе ред
животно-неукроти­
мым
инст инкто м.
Он,
конечно,
обуздывал
его
с
беспри­
мерной
силой,
по
соз н авал:
не
безнаказанно
он
роди лс я
русским,
следовательно,
человеком
из лишес тв ,
фанатиком
э к сц ессов,
рабом
крайностей.
Поэтому
его
мудрая
во ля
пытает
т ело
утомлением,
поэт о му
он
постоянно
стремится
занять
чем-нибудь
свои
чувства,
д ает
нм
возможность
излиться,
находит
для
них
безопасные
игры,
д ает
им
во з­
душную,
ве сел ую
пищу.
Он
утруждает
мускулы
неистовой
рабо той ,
косой
и
плугом,
утомляет
их
гимнастическими
игр ам и,
плаванием
и
верховой
ездой;
что бы
обезоружить,
обезвредить
их,
он
выталкивает
избыток
мощи
из
личной
жизни
в
приро ду ;
он
в
изобилии
отдает
ей
все,
что
в
личной
жизни
сковано
волевыми
усилиями.
Поэтому
страстью
страстей
его
была
охот а:
в
ней
находят
с ебе
выход
все
инс тинкты ,
светлые
и
те мные .
Обычно
подавляемые
перво­
бытные
инстинкты
московитских
и,
бы ть
может,
татарских
пр едков ,
воинственного,
кочующего
ро да
вс адник ов
с
демо­
нической
силой
пробуждаются
в
его
обычно
сдержанной
натуре;
снова
беспредельная
чу в ств енно сть
подымает
пл а­
менную
голову.
То лсто й
до-апостольского
пер иода
опья­
няется
запахом
лошадиного
пота,
во лне нием
бешеной
вер­
ховой
езды,
нервным
напряжением
ох оты
и
стрел ь бы
в
це ль,
даже
стр а хом
(непостижимо у будущего фанатика
ми ло с ерд и я), мучениями загнанной,
окровавленной
дичи,
ее
п рис тал ьным
угасающим
взглядом.
«Я испытываю
истинное
наслаждение
при
виде
страданий
умирающего
животного»,
сознается
он,
расколов
сил ьны м
ударом
палки
череп
волка, —и
лиш ь
при
этом
торжествующем
крике
кровавого
наслаждения
начинаешь
подозревать
о
гру­
бых
инс тинкта х ,
которые
он
подавлял
в
се бе
всю
жизнь
(кроме бешеных юношеских лет).
Даже
ко гда
в
сил у
мор альн ых
убеждений
он
отказался
от
охоты,
руки
его
невольно
под ы ма ются
в
тоске
по
выстр елу ,
есл и
он
210


видит
прыгающего
по
полю
зайца.
Но
он
побеждает
это,
как
и
все
другие
желания,
с
решительным
постоянством;
в
ко нце
концов,
его
стремление
к
чувственному
наслаждению
удовлетворяется
лиш ь
лицезрением
живущего, —но
к акое
это
сильное
и
сознательное
наслаждение!
Как
они
бродят,
текут,
наслаждаются
—ег о
радостно
игривые
чув ства ,
когда
он
дает
им
вол ю
на
ло не
природы;
как
немного
нужно,
чтобы
в ызва ть
его
восторг,
воспламенить
его !
Блаженная
улыбка
раздвигает
его
уста,
ког да
он
проходит
ми мо
кра ­
сивого
коня;
поч ти
сладострастно
он
похлопывает
и
л аск ает
теплый
шелковистый
изг иб,
ощущая
пальцами
пульсирую­
щую
животную
теплоту:
все
чисто
животное
приводит
его
в
умиление.
Часами
он
настороженными
гла зами
может
следить
за
танцами
мол од ых
девушек,
лю бу ясь
изяществом
свободных
д вижений;
а
если
он
встретит
красивого
м уж­
чину,
красивую
женщину,
он
останавливается,
прерывает
разговор,
что бы
лу чше
всмотреться
в
них
и
восхищенно
воскликнуть: «Как это хорошо,
когда
чел овек
красив!»
Ибо
он
любит
тело,
как
сосуд
живой
жизни,
как
свето­
чувстви тел ьн ую
поверхность,
как
орган,
воспринимающий
пряный,
из
тысячи
истоков
стекающийся
воздух,
как
пок ров
г оря чей
крови,—он
его
люби т
с
его
теплой
колы­
хающейся
плотской
страстью,
как
смысл
и
д ушу
жизни.
Да,
он
любит
как
с амый
страстный
в
литературе
ани­
малист
свое
тело,
он
любит
ег о,
как
художник
свой
инст ру ­
мент,
он
любит
плоть,
как
самую
естественную
форму
человека,
и
в
се бе
самом
он
ценит
больше
свое
си льно е
тело,
чем
шат кую
лице мерну ю
д ушу.
Он
любит
его
во
всех
формах,
во
все
вр емен а
с
начала
до
конца,
и
первое
сознательное
во с прият ие
этог о
аутоэротизма
нач ина ет ся
—
это
не
описка! —со
второго
го да
его
жизни.
На
втором
году
его
жизни, —это
подчеркивается,
чтобы
можно
было
понять,
с
какой
кристальной
ясностью
и
резкостью
оч ер­
чено
у
Толстого
всякое
воспоминание
в
потоке
в реме ни.
Гете
и
Стендаль
ясно
помнят
се бя
ли шь
с
се дьмо го
или
вос ьмо го
го да
жизни,
а
двухлетний
Толстой
чувствует
уже
так
же
сильно
и
отличается
так ой
же
концентрической
собранностью
всех
орг анов
ч увст в,
как
и
будущий
худож­
ник .
Вот
описание
его
первых
плотских
ощущений: «Ясижу
в
корыте,
и
ме ня
окружает
новый,
не
неприятный
запах
какого-то
вещества,
которым
трут
мое
маленькое
те льц е.
211


Вероятно,
это
был и
отруби
и,
вероятно,
в
во де
и
корыте,
но
но ви зна
впечатлений
отрубей
разбудила
мен я,
и
я
в
пе р­
вый
раз
з амет ил
и
пол юбил
свое
те льце
с
видными
мне
реб ра ми
па
груди,
и
гладкое
темное
корыто,
зас уч е нные
ру ки
ня ни,
и
теплую,
парную,
страшенную
во ду
и
зв ук
ее,
и
в
особенности
ощущение
гладкости
мокрых
краев
корыта,
ког да
я
водил
по
ним
ручонками».
Прочитав
это,
следует
разложить
эти
воспоминания
детст ва
по
их
чувс твенн ым
зонам,
чтобы
по
до сто инст ву
оце ни ть
универсальную
остроту
органов
чувств,
которыми
Толстой
в
крошечной
личинке
двухлетнего
ре б енка
ох ва­
ты вает
окружающий
его
ми р:
он
видит
няню,
он
обо­
няет
запах
отрубей,
он
различает
но вые
впеча­
тле ния,
он
чувствует
теплоту
во ды,
он
слы шит
шум ,
он
ося з ает
гладкость
стенки
деревянной
ванночки,
и
все
эти
одновременные
ощущения
различных
нер вов
сли вают ся
в
единое
«приятное»
самообозрение
тела—един­
ственной
проницаемой
для
в сех
жизненных
ощ ущ ений
поверхности.
Тогда
можно
понять,
как
рано
в
данном
случ ае
прис о сы
чувств
цепляются
за
существование,
с
какой
силой
и
сознательностью
разносторонний
натиск
явлен ий
внеш­
нег о
м ира
у
ре бе нка
Толстого
превращается
в
ясные
впе­
ча тл ения;
можно
соразмерить,
сра вн ить
с
тем ,
как
у
взрос­
ло го
Толстого
до
крае в
на пол ненны е
мозгом
и
мускулами,
обостренные
сознанием
чувства,
напряженные
от
жизн ен­
ного
лю бо пыт ства
нервы
выросшего
организма
утончают
и
возвышают
каждое
впечатление.
И
это
маленькое
игру ­
шечное
детское
любование
своим
крохотным
телом
в
узкой
в анно чке
е стествен н о
ра сширяе тся
в
дико е,
почти
бе шен ое
наслаждение
существованием,
как
и
у
ребенка,
объединяю­
щего
в
единое
всеобъемлющее,
гимноподобное,
пьянящее
чувство
св ое
«я», мир,
природу
и
жиз нь.
И
действительно,
это
ощущение
слияния
со
вс еленно й
с
опьяняющей
силой
овладевает
иногда
Тол сты м;
ну жно
прочесть,
как
этот
грузный
ч ело век
изредка
подымается
и
выходит
в
лес
посмотреть
на
ми р,
который
избрал
его
среди
миллионов,
чтобы
могущественнее
и
сознательнее,
чем
эти
миллионы,
воспринимать
его
величие;
как
он
вдруг
в
экстазе
расправляет
плечи
и
простирает
ру ки,
точно
пытаясь
в
шумно
веющ ем
воздухе
схвати ть
беспре­
дельное,
волнующее
его
душу;
или
как
он,
равно
потря­
212


саемый
ничто жнейш им
явле ние м
и
космическим
вел ичи ем
природы,
нагибается,
чтобы
нежно
выпрямить
растоптанный
чертополох
или
с
страстным
на пряже нием
наблюдать
за
сверкающей
игрой
стрекозы,
и
поспешно
отворачивается,
ч тобы
скрыть
навертывающуюся
на
глаза
слезу,
когда
замечает,
что
друзья
следят
за
ним.
Ни
од ин
поэ т
совре­
менности,
даже
Уот
Уитмен,
не
ощущал
так
могущественно
физическое
наслаждение
земными,
плотскими
явлен и ями ,
как
э тот
ру сс кий
со
своей
чувственной
пылкостью
Пана
и
великой
вездесущностью
античного
бога.
И
не
трудно
понять
его
непомерно
гор дое
изречение: «Ясам —природа».
Незыблемо—сам
вселенная
во
вс ел ен ной—э тот
круп ­
ный ,
поднявшийся
ввыс ь
человек
врос
корнями
в
родную
русскую
почву;
ничто,
казалось
бы,
не
может
потрясти
его
могучего
мировоззрения.
Но
и
земля
иног да
сотрясается
в
сейсмических
колебаниях,'—подчас
колеблется
в
своей
уверенности, mediain vita, и Толстой.
В друг
останавли­
вается
неподвижный
взгляд,
ко леб л ется
направленная
в
пустоту
мысль.
В
поле
его
зрения
вступило
нечто,
чег о
он
не
может
ни
по нят ь,
ни
ощ ут ить,
что -то
пребывающее
вне
физического
тепл а
и
жиз ненно го
обилия,
чт о-т о,
че го
он
не
может
постичь,
как
бы
ни
напрягал
нервы , —
что-то
остающееся
неведомым
для
него,
чел ове ка
мысли,—
ибо
это
не
земная
вещь,
материя,
которую
он
мог
бы
воспринять,
растворить,
а
нечто
враждебно
взирающее
на
все
радостное
и
откровенно-чувственное,
нечто,
не
позволяющее
ко сну ться
его,
взвесить
или
ввести
в
ряд
вечно-жаждущих
мирских
чу вств.
Ибо
как
усвоить
ужасную
мыс ль,
прорезавшую
вд руг
круг
явлений,
как
допустить,
что
эти
бушующие,
дышащие
ч увства
когда-нибудь
умолк­
нут,
оглохнут;
рук а
ок о стен еет
и
станет
бесчувственной,
это
на гое
прекрасное
тело,
еще
согр ет ое
течением
крови,
станет
пищей
червей
и
окаменелым
скеле то м?
Чт о,
ес ли
Это
обрушится
и
на
не го
—
сегодня
или
за втра
—
эта
пу­
стота,
эта
мгл а,
это
неотвратимое,
нигде
яс но
не
ощутимое
нечто, —если
оно
обрушится
на
него,
сейчас
еще
пол н ого
здоровьем
и
силой?
Когда
Т ол стой
поглощен
мыслью
о
тленном,
кровь
стынет
в
его
жилах.
Первый
раз
она
ему
явл яется
в
детстве:
его
приводят
к
трупу
матери,
там
лежит
нечто
холодное,
застывшее,
в
чем
вч ера
еще
б ыла
жизнь.
В
течение
восьмидесяти
лет
он
не
может
213


забыть
это
зрелище,
ко то рое
он
тогда
не
охватывал
еще
ни
ду шев но,
ни
мысленно.
Но
пятилетнее
дитя
издает
крик,
испуганный,
про нзит ел ьны й
крик,
и
в
бе ше ной
панике
у бега ет
из
комнаты,
чувс твуя ,
что
за
ним
гонятся
все
Эринии
стра ха .
Мы сль
о
смерти
завладевает
им
с
той
же
убийственной
силой,
когда
умирают
его
брат,
его
отец,
его
тетка:
все гда
опа
обдаст
его
холодом,
эта
л ед яная
рука,
и
р вет
нервы.
В
1869 году,
еще
перед
кризисом,
ио
незадолго
до
пего,
он
описывает
белый
уж ас , la blanche terreur, подобного
набега
мысли.
«Я лег было,
ио
только-что
улегся,
вдруг
вскочил
от
ужаса.
И
тоска,
тоска,
какая
бывает
пе ред
рвотой,
что-то
разрывало
мою
душу
па
части
и
не
могло
разодрать.
Еще
раз
попытался
заснуть;
все
тот
же
ужас
—
красный,
белый,
кв адр ат ный.
Рвется
что-то
и
не
разры­
вается».
Случилось
ужасное:
раньше
чем
пе рст
смерти
коснулся
тел а
Толстого,
за
сорок
лет
до
кончины,
пред­
чувствие
ее
вонзилось
в
д ушу
живого,
и
избавиться
от
него
ему
не
удастся.
В е ликий
страх
сидит
ночью
у
его
постели,
он
гложет
его
жизненную
радость,
он
сгибается
межд у
листками
его
книг
и
грызет
по раж ен ные
гниением
черные
мысли.
Из
э того
явствует:
страх
перед
см ерт ью
так
же
сверх­
человечен
у
Толстого,
как
и
его
жизненная
сила.
Было
бы
трусостью
назв ат ь
это
нервным
страхом,
сходным,
пожалуй,
с
нев ра ст енич ески м
отвращением
Эд,
ара
По,
мистически
сладострастной
дрожью
Новалиса
и
меланхолическим
за­
тмением
Л ена у ,—нет,
здесь
прорывается
животный,
обн а­
женный
дик ий
террор,
яр кий
ужас,
ураган
страха,
паника
проснувшегося
жиз ненно г о
инс тинкт а.
Не
как
мыслящий
чело век ,
не
как
мужественно-героический
ум,
боится
Тол­
ст ой
смерти;
точно
клейменый
алым
раскаленным
желе­
зом
пожизненный
раб
эт ого
призрака,
он
содрогается,
безумно
вскрикивая,
тер яя
самообладание:
его
страх
про ­
являет ся
как
животный,
труслпво-трясущпйся
взрыв
ужаса,
как
шок
—
первобытный
страх
вс ех
созданий
ми ра,
заго­
воривший
в
единой
ду ше.
Он
не
хочет
останавливаться
на
эт ой
мысли,
он
не
хочет,
он
отказывается
и,
как
сх ва ч енный
за
гор ло,
простирает
вперед
руки,
—
ибо
не
надо
заб ы вать,
что
Т ол стой
совершенно
не ож иданн о,
в
дни
полного
спокойствия
подвергается
нападению.
Для
этого
214


московитского
ме дв едя
пет
переходной
ступени
между
жизнью
и
смертью,
—
с мерть
для
такого
первобытно
здо­
рового
чел о века
абсолютно
чуждое
явление,
в
то
время
как
для
среднего
чел о века
обычно
устанавливается
ча сто
посещаемый
мост:
болезнь.
Остальные,
средние
люд и
уже
в
пятьдесят
лет
носят
в
с ебе
ча с тицу
эт ой
смерти,
ее
близость
для
них
не
представляется
совершенной
невоз­
можностью,
она
для
них
уже
не
будет
неожиданностью,
поэтому
онп
не
содрогаются
так
растерянно
перед
ее
пе рвым
энергичным
набегом.
Та к,
напр имер,
Достоевский,
с
завязанными
глазами
стоявший
у
столба
в
ож идании
зал па
и
ка ждую
нед елю
бившийся
в
эпилептическом
при­
падке ,
приученный
к
страданиям,
спокойнее
смотрит
в
глаза
смерти,
чем
этот
совершенно
неподготовленный,
пышащнй
здоровьем
человек:
поэ том у
тен ь
уничтожительного,
почти
позорного
страха
не
так
холодит
его
кровь,
как
у
Т ол­
стого,
кот ор ый
при
дуновении
э того
сло ва,
при
первом
пр иб лиж ении
мысли
о
смерти
уже
начинает
т русл иво
тр я­
с тись.
Ему,
чрезмерно
ощущавшему
с вое
«я»
и
окружаю­
щую
ж и з нь, «опьяненному жизнью», малейшее уменьшение
жизненной
силы
пр ед ставл ял ось
родом
бол е зни
(в тридцать
ше сть
лет
он
себя
называет
«стариком»).
Благодаря
по­
вышенной
чувствительности
мысль
о
смерти
пронзает
его
насквозь,
как
выстрел.
Только
тот,
кто
так
сильно
ощ у­
ща ет
бытие,
может
с
такой
абсолютной
полнотой
и
интен­
сивностью
ощущать
небытие;
именно
потому,
что
здесь
истинно
демо ничес ка я
жизненная
си ла
сталкивается
с
та­
ким
же
демоническим
страхом
перед
смертью,
образуется
у
Толстого
т акая
гигантская
пропасть
между
бытием
и
не­
бы тием
—
быт ь
может,
самая
бо льш ая
во
всемирной
лите­
рат ур е.
Ибо
только
испо ли нские
натуры
оказывают
испо­
линско е
с опро т ивлен ие:
повелитель,
вол е вой
силач,
подобный
Толстому,
не
отступит
без
бор ьбы
пер ед
пустым
местом,—
тотчас
же
после
первого
приступа
испуга
он
берет
себ я
в
руки,
напрягает
мускулы,
чтобы
покорить
вдруг
восстав­
шего
врага;
нет,
сто ль
упругая
жизненная
сил а
не
отс ту­
пает
без
борьбы.
Едва
оправившись
от
первого
удара,
он
укрывается
за
окопами
философии,
подымает
мосты
и
на па­
да ет
на
незримого
врага
с
кат апульт ами
из
арсенала
своей
логики,
над еясь
прогнать
ег о.
Сперва
он
сопротивляется
пр ез ре ние м : «Я не могу интересоваться смертью,
главным
215


обр аз ом
потому,
что,
пока
я
жив,
она
но
су щ еству ет»*
Он
называет
ее
«непостижимой», высокомерно утверждает,
что
он
«не боится смерти,
а
л ишь
страха
п еред
смертью»,
он
все
время
уверяет
(целых тридцать лет!), что он ее
не
бои тс я,
без
страха
думает
о
ней.
Но
он
нико го
не
может
этим
обмануть,
даже
самого
себя.
Нет
сомнения:
насыпь
душевно-чувственной
уверенности
разрушена
при
первом
же
набе г?
страха,
все
нервы
и
мысл и
беззащитны
пе ред
нападением,
и
То лст ой
борется
с
пятидесятилетнего
возраста
обломками
своей
был ой
жизненной
уверенности.
И
чем
ожесточеннее
он
старается
оторваться
от
на вяз­
чивого
представления,
тем
более
он
обнаруживает
непо­
бедимый
зах ва т.
Он
до лже н,
отступая
шаг
за
шагом,
согла­
с иться ,
что
с мерть
не
только
«призрак», не «ого род ное
п угал о», а очень серьезный противник,
которого
не
на пу­
гаешь
одними
словами.
Толстой
ищет
возможности
даль­
не й шего
существования
совместно
с
неумолимой
тлен­
ностью
—
и,
так
как
в
борьбе
со
смертью
жизнь
немыслима,
решает:
жи ть
совместно
с
не й.
Лишь
благодаря
эт ой
уступчивости
начинается
втор ая
и
на
этот
раз
плодотворная
фаза
мыслей
Тол с того
о
см ерт и.
Он
больше
«не противится»
факту
ее
наличия.
Он
не
рассчитывает
прогнать
ее
софизмами
или
во лев ым
усилием
устранить
ее
из
ц ар ства
м ысл ей,
—
он
п ыта ется
дать
ей
место
в
сво ем
существовании,
ра ств ор ить
ее
в
сво ем
вос­
приятии
бытия,
закалиться
против
не изб еж но г о, «привык­
нут ь»
к
нему.
Смерть
непобедима,
с
этим
он—жизненный
ве­
ликан—
должен
примириться,
но
не
со
страхом
см ерт и:
и
вот
он
направляет
все
св ои
силы
только
на
борьбу
с
э тим
страхом.
Как
испанские
трапписты
еженощно
ложились
сп ать
в
гроб,
чтобы
умертвить
всякий
страх,
Толстой
внушает
себе
упорными
еже дне вным и
волевыми
упражнениями
самогипнотизирующее
постоянное
memento mori; он при­
нуждает
се бя
постоянно
и
«со всей душевной силой»
думать
о
сме рти,
не
содрогаясь
пер ед
мыслью
о
ней.
Кажд ую
за пись
в
д невнике
он
с
эт ого
времени
начинает
мис т иче­
скими
б уква ми
Е.
б.
яс.
(«если буду жив»), каждый месяц
на
протяжении
многих
лет
он
зан ос ит
в
дневник
напоми­
нан ие
с е бе: «Я приближаюсь к смерти».
Он
пр ивыка ет
смотреть
ей
в
глаза.
Прив ыч ка
устраняет
отчужденность,
побеясдает
боязнь,—и за тридцать
лет
пререка ний
со
смертью
216


из
внешнего
фак та
она
становится
внутренним,
из
врага
чем-то
вро де
друга.
Он
приб л ижа ет
ее
к
себе,
впитывает
в
себя,
делает
смер ть
частицей
своего
д ухов ного
бытия
и
вместе
с
тем
бы лой
страх—«равным
н ул ю »; спокойно,
даже
охотно
—
убеленный
сединами
и
мудрый
—
смотрит
он
в
глаза
тому,
что
прежде
было
фантомом
ужаса; «не
нужно
думат ь
о
не й,
но
нужно
ее
всегда
видеть
пе ред
собой.
Вся
жиз нь
станет
праздничнее
и
воистину
плодо­
творнее
и
радостнее».
Из
необходимости
родилась
добро­
детель-Толстой
(вечное спасение художника!) справился
со
своим
страхом,
сделав
его
объективным;
он
отстранил
от
себя
смерть
и
страх
пере д
смертью,
вселив
его
в
дру ­
гих,
в
св ои
творения.
Таким
образом
то,
что
в
начале
к аз алось
уничт о жите льны м,
стало
лишь
углублением
в
жи знь
и,
совершенно
неожиданно,
великолепным
подъемом
его
искусства;
ибо
с
тех
пор
как
он
по чу вст вов ал,
что
ему
предназначена
см ерть,
он
по дру жилс я
с
ней:
благодаря
его
боязливому
ис следо ва нию ,
тысячекратному
предвари­
тельному
умиранию
в
воображении,
этот
жизнеспособней­
ший
ч елов ек
становится
самым
про никно в ен ным
изобра­
зителем
см ерт и,
главою
всех
мастеров,
ваявших
когда-либо
смерть.
Страх,
в ечно
предупреждающий
дейс тв ите льно с ть,
поспешно
изучающий
все
возможности,
окрыленный
вообра­
жением,
питаемый
всеми
нервами,
все гда
производительнее,
чем
тупое
глухое
здоровье,
—
каков
же
этот
ужасный,
па ниче ский,
десятки
лет
бодрствующий
первобытный
страх,
свято й
horror и stupor этого могущественного человека!
Благодаря
ему,
То лсто й
знает
все
симптомы
телесн о го
умирания,
кажд ую
черту,
каждый
знак,
который
о ста вляет
у
гр обов ой
д оски
рез ец
на
тленной
плоти,
знает
трепет
и
ужас
уходящей
ду ши;
художник
чувствует
в
с ебе
м огу­
чее
приз ва ние,
рожденное
по зна ние м.
Смерть
Ива на
Ил ьича
с
его
отвратительным
воем
«я не хочу,
я
не
хоч у», жал­
кое
умирание
брата
Левина,
разн ор од ные
уходы
из
жизни
в
романах, «Три смерти»
—
все
эти
настороженные
при­
сл уши ван ия
над
крае м
сознания
принадлежат
к
крупнейшим
психологическим
достижениям
Толстого;
они
б ыли
бы
невозможны
без
эт ого
катастрофического
потрясения,
без
испытанного
им
ужаса
глубочайших
вскапываний,
без
этого
нового
настороженно-недоверчивого,
сверхз емн о го
страха;
чтобы
описать
эти
сто
смертей,
Т ол стой
должен
217


был
собственную
смерть
до
тончайших
ниточек
мы сли
предчувствовать,
перечувствовать
и
пе реж ить.
Как
раз
эт о,
предст а вля юще еся
бессмысленным,
внезапное
угасание
про­
буждает
в
художнике
Толстом
новый
строй
мыслей,
ибо
каждое
ч увство
всегда
предполагает
сочувствование:
лишь
пережитый
страх
нап рав ил
его
творчество
от
поверхности,
от
созерцания
и
срисовывания
действительности
в
гл убин ы
познания.
Он
научил
его
избыточному
чувственному
реа­
ли зму
Рубенса
и
прорывающемуся
изну тр и
почти
мета ­
физическому
рембрандтовскому
просветлению
с реди
траги­
ч еских
затмений.
Только
потому,
что
Т олс той
ярч е
чем
кто-либо
переж ил
смерть
при
жизни,
он
су мел
пок азат ь
ее
нам
с
небывалой
реальностью.
Каждый
криз ис
—
дар
судьбы
спя щем у
человеку:
так
в
художественном
творчестве
Толстого
и
в
его
духовной
позиции
на кон ец
создается
новое
и
возвышенное
равно­
весие.
Контрасты
про ница ют
друг
друга,
ужасный
кон­
фликт
жизненных
на сла ждений
с
их
тр аг иче ским
пр оти в­
ни ком
уступает
место
мудрому
и
гармоничному
соглашению:
медленно
угасающая
жизнь
и
близкая
на дви га ющаяся
сме рть
текут
прекрасно
и
плодотворно,
волна
за
волной,
в
героических
сумерках
его
старческих
л ет.
Со ве ршенно
в
ду хе
Спи нозы
поко итс я
на ко нец
умиротворенное
чувство
в
чистом
полете
межд у
страхом
и
надеждой
последнего
ч ас а: «Не хорошо бояться смерти;
не
хорошо
ее
желать.
Весы
нужно
так
поставить,
чтобы
с трелк а
стояла
ровно
и
ни
одна
чаш а
не
перевешивала:
это
лучшие
усл ови я
жи зни ».
Траг иче ск ое
разногласие
на ко нец
улажено.
Старец
Т ол­
стой
не
питает
больше
не нав исти
к
смерти
и
жд ет
се
терпеливо,
он
не
избегает
ее,
он
не
боре т ся
с
ней:
он
видит
ее
лишь
в
сп окойн ых
размышлениях,
как
художник
мечтает
о
еще
незримом,
но
уже
существующем
творении.
И
поэтому
последний
трепетно
жданный
час
дар ит
ему
полную
милость:
кончину,
ве ли кую,
как
его
жиз нь,
т во­
рение
его
творений.


ХУДОЖНИК
«Нет истинного наслаждения кроме
того,
ко тор ое
проистекает
из
тв ор­
чества.
Можно
создавать
карандаши,
сапо г и,
х леб
п
детей,
это
значит
создавать
л юдей;
без
тво рч еств а
нет
и стинног о
наслаждения,
нет
такого,
которое
не
соединялось
бы
со
стра­
хом,
стра да нием,
упреками
со ве сти
п
с тыдом .»
Пись мо
Каждое
художественное
произведение
только
тогда
достигает
само й
вы с окой
степени,
когда
забываешь
о
его
-художественном
созидании
и
ощущаешь
его
существование
как
несомненную
реальность.
У
Толстого
этот
возвышен­
ный
обман
доведен
до
совершенства.
Никогда
не
осм е ли­
ва ешься
под ума ть,
—
столь
ощутимо,
правдиво
они
нас
к аса ются,
—
что
эти
р асск азы
придуманы,
что
действую­
щие
лица
вымышлены.
Читая
их,
кажется,
заглядываешь
в
открытое
окно
реального
мира.
Ес ли
бы
существовали
только
такие
х у до жники,
как
Толстой,
можно
было
бы
притти
к
заключению,
что
искус­
ст во
—
нечто
чрезвычайно
простое,
искренность
—
вещь
са ма
собой
понятная,
творчество
—не
что
иное,
как
точный
пересказ
действительности,
копня,
нс
требующая
высшего
умственного
напряжения,
и
нужно
для
нег о,
по
его
соб ­
ственному
и зр еч е ни ю, «только одно отрицательное качество:
не
лгать».
Ибо
с
потрясающей
несомненностью,
с
наивной
естественностью
ландшафта,
буш ующ ее
и
богатое,
стоит
произведение
перед
нашими
взорами,
оно
—
сама
природа,
такая
же
правд ивая ,
как
та,
другая.
Все
таинственные
силы
219


ярости,
пылающего
огня,
фосфоресцирующих
видений,
смелого
и
часто
внелогичного
вымысла
—
основные
э ле­
менты
творчества
поэта
—
кажутся
в
толстовском
эпосе
излишними
и
отсутствующими:
не
опьяненный
демон,
а
трезвый,
ясномыслящий
человек,
представляется
нам,
без
всякого
напряжения,
чисто
объективным
наблюдением,
прилежным
срисовыванием
создал
дубликат
реальности.
Но
и
здесь
совершенство
художника
обманывает
бла­
годарн о
наслаждающийся
ум,
ибо
что
мо жет
быть
труднее
передачи
истины ,
что
—
кропотливее
ясности?
Документы
свидетельствуют
о
том,
что
То лс той
не
облад ал
даром
лег­
кого
творчества,
он
был
о дним
из
самых
возвышенных,
самых
терпеливых,
самых
прил ежных
работников,
и
его
г ра нди озные
мировые
фрески
представляют
со бой
х удож е­
ственную
и
трудную
мозаику,
составленную
из
бесконеч­
ного
числа
разноцветных
кусочков,
из
миллиона
крохот­
ных
отдельных
наблюдений.
За
кажущейся
легкой
прямо­
линейностью
ск р ыва ется
у по рнейш ая
ремесленная
работа—
не
мечтателя,
а
медлительного
объективного
те рпелив ог о
мастера,
который,
как
ст аринные
не мецк ие
живописцы,
осторожно
грунтовал
холст,
обдуманно
измерял
пл ощадь ,
б ережн о
намечал
контуры
и
линии
и
за тем
накладывал
краску
за
краской,
пре жде
чем
ос мыслен н ым
ра спреде ле ­
нием
света
и
тени
дать
жизненное
освещение
своему
эп и­
ческому
сюжету.
Се мь
раз
переписывались
две
ты сячи
страниц
гро ма дн ого
эпоса
«Война и Мир»; эскизы и за­
метки
наполняли
большие
ящики.
Каждая
историческая
мелочь,
каждая
смысловая
деталь
обоснована
по
подобран­
ным
документам;
чтобы
придать
описанию
Б ор одинско й
битвы
положительную
точность,
Толстой
объезжает
в
те­
чен ие
дву х
дн ей
с
картой
генерального
шт аба
поле
битвы,
ед ет
много
ве рст
по
железной
дороге,
чтобы
добыть
от
какого-нибудь
оставшегося
в
живых
участника
войны
ту
или
иную
ук ра ша ющую
де т аль.
Он
откапывает
не
только
все
книги,
обыскивает
не
только
все
библиотеки,
но
обра­
щается
даже
к
дворянским
семьям
и
в
архивы
за
забы­
ты ми
документами
и
частными
письмами,
чтоб ы
най ти
в
них
з ерны шко
ист ины.
Так
го дами
собираются
мал е нь­
кие
шарики
ртути
—
десятки,
сотни
тыся ч
ме лких
наблю­
дений,
до
тех
пор ,
пока
они
не
на чина ют
постепенно
сли ­
ватьс я
в
округленную,
чистую,
совершенную
форму.
220


И
только
когда
закончена
борьба
за
истину,
начинаются
поиски
ясности.
Как
Б о длер,
лирический
художник,
шл и­
фует,
поправляет
и
полирует
каждую
строку
своего
сти­
хотворения,
так
с
фанатизмом
безупречного
художника
сколачивает,
смазывает
и
смягчает
Толстой
свою
прозу.
Одна
какая-нибудь
выпирающая
фраза,
не
совсем
подхо­
дящее
прилагательное,
попавшееся
среди
десяти
ты сяч
строк,
—
и
он
в
ужасе
вслед
за
от ос лан ной
корректурой
телеграфирует
метранпажу
в
Москву
и
требует
остановить
машину,
что бы
изменить
тональность
неудовлетворившего
его
слога.
Эта
первая
корректура
о пять
поступает
в
ре­
торту
духа,
еще
раз
расплавляется
и
снова
вливается
в
форму,
—
нет,
е сли
для
ког о- нибуд ь
искусство
не
бы ло
ле гким
трудом,
то
это
именно
для
него,
чье
искусство
ка жет ся
нам
самым
естественным.
На
про т яж ении
с еми
лет
То лс той
работает
вос емь ,
десять
часов
в
день;
неуди­
вительно,
что
да же
этот
обладающий
крепчайшими
не р­
вами
муж
после
каждого
из
своих
больших
романов
пси­
хически
подавлен;
же луд ок
перестает
переваривать
пищу,
мозг
тускнеет,
ч увство
неудовлетворенности
овл ад евает
им
всег да
после
окончания
какого-нибудь
кр упн ого
пр оизв е­
дения
и
выливается
в
форму
тяж е лой
меланхолии;
он
вы­
нужден
иск ать
спасения
в
абсолютном
одиночестве,
вд али
от
всяк ой
культуры;
он
поселяется
в
избе,
ле читс я
кумы­
сом
и
восстанавливает
душевное
равновесие.
Именно
этот
творец
гомеровского
эпоса,
это т
естественнейший,
кри­
стальный,
почти
народно-примитивный
рассказчик
явл яется
в
глубине
души
чрезвычайно
неудовлетворенным
му че ни­
ком-художником
(бывают ли другие?).
Но
милость
мило­
ст ей
—
труд
творчества
остается
незримым
в
бытии
за­
кон че нн ого
про из ве дения .
Подобными
безначальной,
бес ­
предельной
пр про де
представляются
нам
уже
не
ощути­
мые
как
произведения
искусства
прозаические
творения
Толстого,
действенные
в
наше
время
и
вместе
с
тем
во
все
времена.
Они
никогда
не
носят
хара кте р ного
отпе­
чатка
известной
эпохи;
ес ли
некоторые
из
его
рассказов
без
им ени
их
творца
попались
бы
кому-нибудь
впервые
в
руки,
никто
бы
не
осмелился
сказать,
в
каком
десяти­
ле тии,
даже
столетии
они
написаны,
настолько
это
по ве­
ствование
стоит
вне
времени.
Народные
леге н ды
«Три
старца»
или
«Много ли человеку земли нужно»
могли
так
же
221


быт ь
написаны,
как
Руфь
и
Иов,
за
тысячелетие
до
изо­
бретения
книгопечатания
или
в
эпо ху
появ лен ия
письмен,
борьба
Ивана
Ильича
со
сме рт ью , «Поликушка»
или
«Хол -
стомер»
принадлежат
сто ль ко
же
девятнадцатому,
как
и
двадцатому
и
тридцатому
векам,
ибо
не
современная
душа
находит
здесь
свое
соответствующее
эп охе
психиче­
ское
в ыра же ние,
как
то
имее т
место
у
Стендаля,
Руссо,
Достоевского,
а
основное,
вечное,
пе
под верже нное
изм е­
нениям
—
земная
рпеиш а ,
первобытное
чувствование,
пер ­
вобытный
страх,
первобытное
одиночество
человека
пер ед
лиц ом
вечности.
И
так
ясе
как
в
абсолютном
м ире
чело­
вечества,
так
и
в
относительном
мире
творчества
его
не
колеблющееся
и
ра вно мерн ое
ма сте рств о
уничтожает
время.
Толстой
никогда
не
изучал
повествовательного
искусства
и
потому
пе
мог
его
забыть,
его
природный
г ений
не
знает
ни
роста,
пи
увядания,
ни
прогресса,
ни
регресса.
Описание
ландшафта
двадцатичетырехлетпим
То лст ым
в
«Казаках»
и
это
незабвенное
сияющее
пасхальное
у тро
в
«Воскресенью,
нап ис анн ое
через
п ятьд есят
лет,
от де­
ле нные
о дно
от
др угог о
протяжением
целой
че ловеч еск ой
жизни,
д ышат
одной
и
той
же
неувядаемой,
непосредствен­
ной,
ощущаемой
всеми
нервами
св ежес тью
восприятия
природы,
той
ясе
пластической,
прощупываемой
пальцами
на гля днос тью
изображения
неорганического
и
органиче­
ского
мира.
В
искусстве
Толстого
нет
ни
изучения,
ни
забвения,
ни
подъе ма ,
ни
упа дка,
ни
перехода;
в
те­
чение
полувека
оно
дает
равно
совершенные
ценности;
как
скалы
остаются
суровыми
н
прочными,
неподвижными
и
неизменными
в
каяедой
линии
перед
лицом
бога,
так
и
его
произведения
—
перед
л ицом
гибк ого
и
изменчивого
в рем ени.
Но
как
раз
благодаря
этому
ровному
и
потому
не
инди­
видуализированному
совершенству
почти
не
чу вству ется
в
его
пр о изве де ниях
прису т ств ие
художника:
не
поэтом
фантастического
ми ра
является
здесь
Толстой,
а
м аст ер ским
повествователем
действительности.
В
самом
деле,
боишься
ино гда
называть
Толстого
поэтом,
ибо
под
этим
то рже­
ственн ым
словом
невольно
подразумеваешь
явл ени е
др уго го
порядка,
нечто
сверх-человеческое,
таинственную
связь
с
ми­
фом
и
магией.
Толстого
же
ни
в
каком
случае
нельзя
назвать
человеком
«высшей»
формации,
он
совершенно
222


земной,
не
сверхъестественный,
—
он
сущность
всего
зе м­
ног о.
Нигде
он
не
переступает
узкой
меж и
пон ят но го,
ясн ого,
наглядного,
—
но
какое
совершенство
в
эт их
ра м­
ка х!
Он
не
обладает
ника ким и
исключительными
му-
з ичес кими
пли
магическими
качествами,
кроме
самых
обыкновенных,
но
за то
этими
владеет
с
небывалой
силой:
его
органы
чувств
работают
интенсивнее,
он
ви дит,
слы шит ,
обоняет,
ося зае т
яснее,
ярче,
пр они кно­
веннее,
сознательнее,
чем
нормальный
человек,
он
помнит
дольше
и
логичнее,
он
мыслит
быстрее,
комбинаторнее
и
точнее;
коротко
говоря,
всякое
человеческое
качество
выступ а ет
в
исключительно
совершенном
аппарате
его
организма
с
во
сто
крат
большей
интенсивностью,
чем
в
обыденной
натуре.
Но
никогда
Толстой
не
переходит
границы
нормального
(и благодаря этому так редко при­
меняют
к
не му
столь
естественное
по
отношению
к
До­
стоевскому
оп ре де ле н ие: «гений»), он не витает ни в сфе­
рических,
ни
в
мистических,
ни
в
пророческих
мир ах,
в
этих
надземных
царствах,
из
которых
через
щель
или
люк
иногда
подается
пламенная
вест ь
м е чтателям
и
визи­
он ерам ;
никогда
упом инан ие
Толстым
демона
или
непо­
стижимого
не
бывает
одухотворенным.
Отсюда
его
ясность,
его
доступность;
эта
прикованная
к
земле
фантазия
не
может
изобрести
чего-либо,
находящегося
по
ту
сторону
реальной
памя т и,
что-нибудь,
чего
бы
не
существовало
в
пр едел ах
обыденно-человеческого,
поэтому
его
искус­
с тво
всегда
останется
объективным,
ясным,
че лове чн ым,
—
искусством
яркого
дня ,
увеличенной
дейс твит ельно ст ью .
Толстой
никогда
не
творит
в
фантастическом
духе,
он
не
создает
мир ов
за
пределами
нашего
мира,
он
пе реда ет
ли шь
дейс твит ельно ст ь:
поэтому,
когд а
он
рассказывает,
кажется,
что
это
не
художник
говорит,
а
сами
вещи.
Люди
и
животные
вы ступ ают
из
его
сочинений
точно
из
сво их
собственных
тепл ых
жилищ;
чувствуешь,
—
это
не
ох ва­
ченный
страстью
п оэт
преследует
их,
подгоняя
и
подзадо­
ривая
подобно
Достоевскому,
подхлестывающему
свои
образы
лихорадочным
бичом
т ак,
что
он и,
разгоряченные,
воющие,
с
криками
бросаются
на
арену
своих
страстей.
Когда
рассказывает
Толстой,
его
дыхания
не
слышно.
Он
рассказывает
так,
как
горцы
поднимаются
ввер х:
медленно,
равномерно,
ступень
за
ступенью,
шаг
за
ша­
223


гом,
без
прыжков,
терпеливо,
без
у ста ли,
не
ослабевая,
и
биение
его
се рдца
никогда
не
отражается
в
его
голосе;
здесь
кро е тся
прич ина
нашего
совершенного
спокойствия,
ко гда
мы
сопровождаем
его.
С
Толстым
не
подымаешься
молниеносно,
как
с
Достоевским,
на
ошеломляющие
выси
восторга,
не
па дае шь
вдруг
в
головокружительные
бездны
пропасти,
не
уносишься
на
крыльях
в
сферы
фантасти­
ческих
мечтаний:
искусство
Толстого
заставляет
бодр­
ствов ать,
как
познавание.
Колеблешься,
сомневаешься,
не
устаешь,
подымаешься
шаг
за
шагом,
поддерживаемый
его
сильной
рукой,
по
в ысо ким
скалам
эпоса,
и
ступень
за
ст упен ью
ширитс я
горизонт,
растет
кругозор.
Медленно
развиваются
события,
лишь
постепенно
проясняются
дали,
но
все
совершается
с
неизменной
первобытной
уверен­
ностью,
с
которой
утренняя
заря
заставляет
сверкать
по­
степенно
возникающий
из
глубины
ландшафт.
То л стой
рассказывает
пр ос то,
без
подчеркиваний,
как
творцы
эпоса
прежних
вр емен ,
рапсоды,
псалмопевцы
и
летописцы
рас ­
сказывали
своп
ми фы,
когда
люди
еще
не
познали
нетерпе­
ния,
природа
не
бы ла
отделена
от
своих
творений,
не
был о
никакой
градации,
высокомерно
отделяющей
ч ел овека
и
зверя,
растения
и
камни,
и
поэт
самое
незначительное
и
са­
мое
могучее
награждал
одинаковым
благоговением
и
обо­
жествлением.
Ибо
Толстой
смотрит
в
перс пе ктив е
уни ве р-
зума,
потому
совершенно
антропоморфично,
и
хо тя
в
мо­
ральном
отношении
он
более
чем
кто-либо
дал ек
от
эл­
линиз ма ,
как
художник
он
чув ству ет
совершенно
па нте и­
стически.
Для
него
нет
разницы
между
воющей,
под ыха ю­
щей
в
судорогах
собакой
и
смер тью
украшенного
орденами
генерала
или
падением
сломленного
вет ро м,
умирающего
дер ева .
Прекрасное
и
безобразное,
животное
и
раститель­
ное ,
чистое
и
нечистое,
магическое
и
человеческое,
на
все
он
см о трит
взгл яд ом
ху до жника ,
но
все
же
глубоко
про никно венным
взглядом,
—
мы
прибегаем
к
иг ре
сло в,
что бы
выразить
это
яснее,
чтобы
по пы та ться
различить,
уподобляет
ли
он
челов ек а
природе
или
природу
—
че ло­
веку.
Нет
в
области
земного
сферы,
закрытой
для
него,
его
чу вств о
переходит
от
розового
тел а
младенца
к
дряб­
лой
ко же
загнанной
клячи,
от
с итцев ой
кофты
кр есть­
янки
к
мундиру
знатного
полководца;
в
каждом
теле,
в
каждой
душе
одинаково
зн ающ ий,
кровно
связ ан ный
224


с
ним и,
он
с
непостижимой
уверенностью
разбирается
в
самых
тайных,
в
самых
плотских
ощущениях.
Часто
женщины
испуганно
спрашивали,
как
су мел
э тот
человек
о пи сать
их
затаеннейшие,
не
пережитые
им
телесные
ощ ущ ения
—
давящую
тяжесть
в
груди
от
из бытк а
мол ока
у
ма терей
или
холодок,
приятно
пробегающий
по
впервые
о б на женным
для
бала
рукам
молодой
де в ушки.
И
ес ли
бы
животные
был и
н аде лены
речью,
они
выразили
бы
сво е
удивление
и
спро сили
бы,
—
благодаря
какой
пугающей
интуиции
он
мог
уг адат ь
м у чите льное
наслаждение
охот­
ничьей
собаки,
чув ству ющ ей
запах
вальдшнепа,
или
ин­
сти нкт ив ные
мысли,
вы ражен н ые
в
движениях
породистой
лош ади
у
старта;
ну жно
про чес ть
описание
охоты
в
«Анне
Карениной»,—
тончайшие
ощущения,
переданные
с
ин­
туитивной
точностью,
превосходящей
все
эксперименты
зоол огов
и
энтомологов
от
Бюффона
до
Фабра.
Точность
Толстого
в
его
наблюдениях
не
связана
ни
с
какими
гр адаци ями
в
отношении
к
порождениям
земли:
в
его
любви
нет
пристрастий.
Наполеон
для
его
неподкупного
взо ра
не
в
бо л ьшей
степени
чело век ,
чем
последний
из
его
со лдат ,
и
эт от
последний
опять
не
важнее
и
не
су ще­
ственнее,
чем
собака,
которая
бежит
за
ним ,
или
камень,
которого
она
касается
лапой.
Все
в
кругу
земного
—
чело­
век
и
масса,
растения
и
животные,
мужчины
и
женщины,
ст ар ики
и
де ти,
пол ков одцы
и
мужики
—
вливается
с
к ри­
стал ьн о
све тлой
равномерностью
в
его
органы
чувств,
чтобы
так
же,
в
таком
же
порядке,
вылиться.
Эт0
придает
его
иску сс тву
сходство
с
вечной
равномерностью
непод­
купной
пр ир оды
и
его
эпосу
—
морской
м оно то нный
и
все
же
великолепный
ритм,
всегда
напоминающий
Гомера.
Кто
видит
так
много
и
так
совершенно,
не
им еет
нужд ы
изобретать,
кто
наблюдает
так
вдумчиво,
не
имеет
нужд ы
выдумывать.
Т олс той
целую
жиз нь
воспринимал
только
орга­
нами
чувств
и
виденное
формировал
в
обр азы:
мечта
за
пре дел ами
ре ал ьного
ему
незнакома.
Его
искусство
не
спускается
сверху,
оно
ид ет
вг лубь ,
оно,
по
превосход­
но му
выражению
Нетцеля,
искусство
подземной
разра­
ботки,
а
не
в оз в едения
зданий.
Абсолютно
т р езвый
ху­
дожник,
в
противоположность
ме чта телю
Достоевскому;
ему
ни ко гда
не
приходится
переступать
через
пор ог
реаль­
ности,
чтобы
добраться
до
исклю чит ельног о ;
он
не
225


в ывол акивае т
событий
из
надземного
царства
фантазии,
а
погружает
в
обыкновенную
зе млю,
в
обыкновенного
че ловек а
свои
смелые
отважные
штольни.
И
в
области
человеческого
Толстой
может
се бе
разрешить
заняться
заблудшими
и
патологическими
натурами
или
даже,
как
Шекспир
и
Достоевский,
вызвать
к
жи зни
промежуточ­
ные
ступени
между
богом
и
зверем,
Ариелем
и
Але­
ше й,
Калибаном
и
Карамазовым.
Да же
с амый
об ы ден­
ный ,
самый
обыкновенный
крестьянский
парень
стано­
вится
на
достигнутой
Толстым
глубине
загадкой:
п ро стой
мужик,
солдат,
пьяница,
собака,
лошадь
да ют
ему
доста­
то чный
ма тери ал
для
проникновения
в
о т да леннейш ие
ущ елья
духов ног о
царства;
он
удовлетворяется
созданиями,
совершенно
незначительными
в
кругу
нормального
и
по­
вседневного,
так
сказать,
самым
дешевым
ч еловечески м
материалом,
—
ему
не
нужны
др агоц енн ые
хру пкие
ду ши:
у
этих
посредственнейших
субъектов
он
извлекает
неп о­
ст ижимы е
душевные
переживания,
не
идеализируя
их,
а
лишь
углубляя.
Он
по ль зу ется
только
простым,
ос тро
ре жущим
инстру м енто м
—
ис тино й
и
вонзает
эт от
жесткий
бурав
с
такой
немилосердной
силой
в
каждое
событие,
в
кажд ый
предмет,
что
изумленному
взору
открывается
в
про ст ых
явлениях
ми ра
глубочайший
мир ,
духовные
слои,
досе ле
не
до б ытые
ни
одним
рудокопом.
Он,
словно
ваятель,
может
лепить
ли шь
из
земли,
камня
и
глины,
а
не
п одобн о
музыканту
—
из
окрыленного
воздуха;
и
это
не
случайность,
что
То лс той
не
с оч инил
ни
одн ого
стихо­
творения,
—
по эзия ,
естественно,
должна
быт ь
антиподна
такому
архиреалисту.
Его
искусство
гов орит
язы ком
реаль­
ности,
—
это
его
гр а ницы,
но
ни
один
поэ т
не
достиг
т акого
совершенства
выразительности,
—
в
этом
его
мощь.
Для
Толстого
красота
и
истина
—
синонимы.
Так им
образом
—
выр аж аясь
еще
яснее
—
он
с амый
в идящ ий
из
всех
художников,
но
не
ясновидящий,
—
со­
в ерше нне йший
из
вс ех
повествователей
действительностей,
но
не
изобретательный
поэт.
Для
не сл ых анно
обширного
и
многостороннего
ми ров ого
строительства
у
н его
нет
др угих
помощников,
кроме
физических
земных
пяти
орга­
нов
ч у вств,
—
необыкновенно
настороженных,
тонких,
бы­
стрых
и
точных,
но
все
же
до
известной
степени
телесно-
механических
инст ру мент о в.
226


Не
нервами,
как
Достоевский,
не
видениями,
как
Гельдерлин
или
Шелли,
притягивает
к
себ е
Толстой
самые
утонченные
ощущения,
а
единственно
ли шь
с
помощью
лучистых,
как
сияние,
реющих
органов
чувств.
Как
пчелы,
они
постоянно
выле таю т,
чтобы
принести
новую
цвет и­
ст ую
пыл ь
наблюдений,
которая,
пе реб ро див
в
страстной
объективности,
перерабатывается
в
зол от ой
мед
худо­
жественного
пр о изв еде ния.
Только
он и,
его
удивительно
по слу шн ые,
ярко
видящие,
ясно
слышащие,
крепкие
и
все
же
тонкоощущающие,
настороженные,
в зв еши­
вающи е,
пробирающиеся
кошачьими
шагами
в
тончайшие
глубины
души,
чрезмерно,
почти
животно
чувствительные
органы
чувств
с об ирают
для
него
с
каждого
мирского
явления
тот
бе сприме рный
материал
чувственной
су б­
станции,
которую
таинственная
химия
этог о
бескрылого
художника
так
же
медленно
претворяет
в
чувствования,
как
химик
терпеливо
извлекает
самые
эфирные
вещества
из
растений
и
ц ве тов.
Постоянная
необычайная
простота
повествования
Толстого
явл яется
сле дс тви ем
неисчисли­
мого
р азноо бр азия
мир иад ов
е диничных
наблюдений.
Иб о,
чтобы
проникнуть
в
мысли
и
ч увства
че ло века,
То лсто й
должен
сперва
изучить
в
каждо м
шифре,
движе­
нии
и
каждой
детали
все
складки
и
превращения
его
физического
обл ика.
Как
врач,
он
начинает
с
общего
исследования,
проверяя
его
индивидуальные
физические
особенности,
пре жде
чем
применить
этот
х имиче ский
п ро­
цесс
ко
всем у
ми ру
сво их
романов.
«Вы не можете
себе
п ред стави ть,
—
п ишет
он
сво ему
другу,
—
как
мне
трудна
эта
предварительная
работа
глубокой
пахоты
того
по ля,
на
котором
я
прину жден
се ять.
Обдум ать
и
пер ед ума ть
вс е,
что
може т
случиться
со
всем и
будущими
людьми
предстоящего
сочинения,
очень
бол ь шого,
и
обдумать
мил лион ы
возможных
сочетаний
для
того,
чтобы
выбрать
из
них
миллионную
часть,
—
ужасно
трудно».
И
так
как
это
скорее
механический,
чем
изобретательский
процесс
постоянного
просмотра,
повторения
каждого
изображае­
мо го
лица
от
отдельных
деталей
до
сгущения
их
в
един­
ство,
попр обуй те
сосчитать,
сколько
пылинок
перемолото
и
вновь
собрано
в
этой
мельнице
терпения,
пре жде
чем
они
выливаются
в
форму.
Чтобы
создать
роман,
Толстой
должен
сделать
выбор
из
ты сячи
ситуаций
и
образов,
227


извлечь
образы
из
отдельных
частиц
существа,
точно
со­
гласовать
их,
пр ежде
чем
построить
для
них
крив ую
душевной
жизни,
ибо
только
путем
сло ж ения
не исчисл имых
внешних
признаков
с озд ает
Толстой
единую
физиономию.
Каждое
единство,
каж дый
чел ове к
собран
из
тысячи
де та лей,
каж­
дая
деталь
из
бесконечно
малых
частиц,
ибо
он
изучает
кажд ый
характерный
признак
с
холодной
и
непо гре шимо й
точностью
л упы.
В
стиле
Гольбейна,
че рта
за
чертой,
создается
рот,
верхняя
губа
отделена
от
нижней
всеми
ее
индивидуальными
аномалиями,
с
точностью
отмечается
каждое
дрожание
углов
рта
при
иных
душевных
пережи­
ваниях,
так
же
как
графически
измеряются
манера
улы ­
ба ться
и
с кладка
гнева.
Потом
уже
мед лен но
придается
окраска
этой
губе,
незримым
паль це м
ощ уп ы ваются
ее
толщина
и
крепо с ть,
сознательно
вкрапливается
оттенок
—
маленькое
затемнение,
ко то рое
даю т
усы,
и
это
все
еще
только
сырой
материал,
только
физическая
конструкция
г уб,
она
дополняется
характерными
фу нкц иям и,
ритмикой
гов ора,
типичным
выражением
голоса,
органические
ос о­
бенности
которого
приспособляются
к
данной
форме
рт а.
И
так
же
как
здесь
изолирована
од на
единственная
губа,
так
в
анатомическом
атласе
его
изображения
определяются
нос,
щ ека,
подбородок
и
волосы
с
жутко-точной
тщатель­
ностью,
одна
деталь
аккуратно
пригоняется
к
другой;
все
эти
наблюдения
—
акустические,
фонетические,
о пт иче ские
и
моторные
—
еще
раз
взвешиваются
и
сц епля ют ся
в
не­
зримой
лаборатории
художника.
В
этой
фантастической
сумме
детальных
наблюдений
художник,
упорядочивая
их,
находит
ос нов у,
головокружительное
множество
деталей,
просеивает
их
чер ез
очищающее
решето
выбора,—и
щедро
собранные
наблюдения
очень
экономно
распределяются
в
про из ве де нии,
но
они—эти
окончательно
выбранные
наб л юдения
—
настойчиво
проходят
через
всю
книгу,
пок а
мы
под
влиянием
в ну шения
не
начнем
с
каждым
данным
образом
сейчас
же
соединять
представление
об
его
характеристике.
(^паИз агИГех!
Как ой
тонкий
ма стер
спрятан
за
кажущейся
случайностью
и
непре дна ме ре н­
но стью
его
изображений;
дейст вите льно ,
на до
б ыло
бы
написать
це лую
книгу,
чтобы
подробно
проследить
механизм
эт ого
процесса,
чтобы
доказать,
что
как
раз
у
Толстого,
производящего
впе ча тле ние
безыскусствен-
228


ности,
очевидное
единст во
его
обра з ов
составлено
из
головокружительного
множества
наблюдений.
Ибо
только
ког да
все
чувственное
установлено
с
геоме­
трической
точностью,
закончено
физическое
изучение,
на­
чинает
говорить,
дышать
и
жи ть
голем.
У
Толстого
ду ша,
П си хея,
—
божественная
бабочка,
пойманная
в
тысяче­
п етельн ые
сети
тончайших
наблюдений,
по па вшая ся
в
па­
у тину
из
кожи,
мускулов
и
нервов.
У
Дос тоев с ког о,—
ясновидящего,—его
гениального
противника,
характери­
стика
начинается
совершенно
противоположным
образом:
с
д уши.
У
пего
душ а
на
первом
плане:
само вла стн о
она
к ует
свою
судьбу;
те ло
свободно
и
легко,
как
покров
насекомого,
облекает
ее
просвечивающее
пламенное
зерно.
В
самые
сча стл ивы е
секу нды
она
может
его
п рож ечь
и
подняться
в
высь,
вз л ететь
в
сферы
чувств,
в
обл а сть
чистого
экстаза.
У
Толстого,
—
зорковидящего,
—
насто­
роженного
художника,
душ а
не
может
подняться
в
высь,
не
может
даже
свободно
дышать,—всегда
т ело
толстой
тя жело й
корой
обволакивает
ду шу,
всегда
по дчиня ет
ее
жестокому
закону
тяготения.
Поэтому
и
самые
окры­
ленные
его
создания
не
могут
подняться
к
бо гу,
не
могут
воз выс ить ся
над
земным
и
освободиться
от
мир а;
они
с
трудом,
как
носильщики,
шаг
за
шагом,
точно
таская
на
сп ине
собственную
тяжесть,
задыхаясь,
ст у пень
за
сту­
пен ью,
по ды м аются,
чтоб
о чис тит ься
и
освятиться,
все
больше
и
больше
утомляясь
от
тяжелой
но ши
и
прико ­
ванности
к
земле.
Ни ког да
Пс их ея,
божья
бабочка,
не
мо жет
непосредственно
вернуться
в
свое
платоническое
ца рств о;
она
может
только
свертываться
в
куколку
и
пе­
реживать
превращения
в
борьбе
за
очищение
и
тяжкое
освобождение
от
законов
тяжести,
но
не
может
вс еце ло
избавиться
от
тяготения
плоти,
к
которой
прикованы
все
типы
Толстого,
как
к
допотопному
наследственному
греху.
Вероятно
часть
трагической
мрачности
Толстого
зависит
от
этого
примата,
от
власти
плоти
над
душой.
Ибо
эт от
бескрылый,
лишенный
юмора
художник
всегда
заставляет
нас
с
болью
вспоминать,
что
мы
ж ивем
на
тесной
земле
и
окружены
смертью,
что
мы
не
можем
бежать
и
сп а­
стись
от
при крепленности
нашей
пл оти
к
земле,
что
мы
окружены
media in vita наступающей пустотой . «Я жела ю
вам
больше
духовной
св о бо д ы», мудро написал однажды
229


Тургенев
Толстому.
То
же
са мое
можно
поже лат ь
его
образа*!—
немного
больше
ду хов ного
полета,
отхода
от
реальности
и
плотского,
радости,
или
ясности,
или
безза­
ботности,
или
ясе,
по
крайней
мере,
способности
ме чт ать
об
этих
более
чист ых ,
более
ярких
мирах.
Хотелось
бы
это
назват ь
ос енним
искусством:
конт уры
отделяются
яр ко
и
остро
от
ров н ого
гори з онта
русской
степи,
и
горький
запах
увядания
и
тления
тя нетс я
из
бледножелтых
лесо в.
Не
реет
заманчиво
над
зем лей
улы­
бающееся
облако,
не
выглядывает
солнце,
и
трудно
даж е
до гад ать ся
о
его
присутствии;
так
и
холодный
яр кий
св ет
Толстого
не
вливает
настоящего
т епла
в
душу:
это т
равнодушный
св ет
дейст ву ет
совсем
иначе,
чем
све т
весенний,
всегда
в ызыв ающ ий
в
душе
страстную
надежду
на
скорый
р асц вет
пр ир оды
и
с ердец.
Ланд­
шафт
Толстого
всегда
осенний:
ско ро
настанет
зима,
ско ро
смерть
настигнет
природу,
скоро
все
лю ди
—
и
вечны й
человек
внутри
нас
—
окончат
свое
суще­
ствование.
Мир
без
мечты,
без
иллюзии,
без
лжи,
ужа­
сающе
пустой
мир,
мир
далее
без
бога,
—
его
вводит
Толстой
в
свой
космос
ли шь
позж е
в
поисках
оправ да­
ния
смысла
жизни,
как
Ка нт
в
поисках
смысла
госу­
дарства,
—
э тот
мир
не
имеет
иного
света,
кро ме
света
его
неумолимой
ист ины,
ничего,
кроме
ясности,
столь
же
неумолимой.
Б ыть
мо жет,
у
Достоевского
душевное
царство
еще
мрачнее,
чернее
и
трагичнее,
чем
эта
ра вно­
мерное
холодное
освещение,
но
Достоевский
иногда
проре­
зывает
свою
ночную
ть му
молниями
опьяняющего
экста­
за,
на
мг но в ения,
по
крайней
мер е,
сердца
подымаются
в
небо
мечты.
Искусство
же
Толстого
не
знае т
опьяне­
ния ,
не
знает
утешения,
оно
всегда
священно-трезвое,
прозрачное,
пьянящее
не
более,
чем
вода,—во
все
его
глубины
можно
заглянуть,
благодаря
этой
изумительной
прозрачности,
но
это
позн ани е
никогда
не
наполняет
душу
восторгом
и
вдо х но ве нием.
Кто ,
как
Толстой,
не
умеет
мечтать,
не
умеет
подняться
над
настоящим,
кто
не
знает
лирического,
торжествующего
экстаза
красоты,
кому
он
кажется
излишним
рядом
с
истиной,
тот
буд ет
о стро
ощ уща ть
заключенность
в
собственном
теле,
уча сть ,
тяготеющую
над
всем
з емн ым,
но
не
свободу,
бла год аря
ко тор ой
душа
уносится
от
ею
же
созданного
мрака.
Оно
230


требует
серьезности
и
вдумчивости,
как
наука
со
своим
к аме нным
светом,
своей
све рлящ ей
объективностью,
но
не
дае т
сча стья,—та ко во
искусство
Тол ст ого.
Но
как
же
он,
превосходящий
всех
в
познавании,
ощущал
жестокость
и
трезвость
св оей
стро г ой
наблюда­
т ельно ст и,
искусство
без
бл агод ат ного
сверкания
золотой
мечты,
без
уносящих
крыльев
радости,
без
ми лос ти
му­
зыки?
В
глубине
души
он
его
не
любил,
потому
что
оно
ни
ем у,
ни
другим
не
дари ло
ясного,
утверждающего
смысла
жиз ни.
Ибо
с
убийственной
безнадежностью
разверты­
вае тся
жизнь
пер ед
этим
немилосердным
зрачком;
душа—
тр епещу щий
мал е нький
механизм
плоти
среди
обволаки­
ва ющей
тишины
тленности,
история
—
бессмысленный
хаос
случайно
нагроможденных
фа кт ов,
живой
ч елов ек
—
бродячий
скелет,
закутанный
на
кра тк ий
срок
в
теплый
пок ров
жиз ни,
и
вся
непонятная
беспорядочная
суета
бе с­
цельна,
как
тек ущ ая
в ода
или
увяд аю щий
л ес.
Никог да
ни
на
од ну
минуту
музыка
не
о вевае т
э того
тусклого
течения
по все дневно ст и,
ни ко гда
нет
взл ета
над
сто ль
тяжелым
нигилизмом.
Только
одно
постоянное,
немилосердное,
же­
стоко
трезвое
срисовывание
этой
мглы,
не преры вно е
ко­
панье
в
этой
безумной
игре, —всегда
только
творчество
с
крепко
стиснутыми
г оре стны ми
губами,
с
ст ро гими,
вдум чиво
настороженными
глазами,
ко то рых
не
обманет
утешительная
мечта.
Удивительно
ли,
что
после
тридцати­
летнего
созидания
затененных
образов
Толстой
отворачи­
вается
от
сво его
искусства,
что
этог о
чело век а
охваты­
вает
глубоко-человечное
же ла ние
не
проповедывать
чело­
вечеству
только
безвыходность
его
земного
существо­
вания?
Удивительно
ли,
что
он
стремится
к
совершенству,
чт обы
раскрепостить
э тот
гнет
и
облегчить
другим
жизнь,
что
он
тоскует
по
и ск у сс тву , «пробуждающему в людях
высшие
и
лучшие
чу вств а», что и он,
на коне ц,
желает
коснуться
серебряной
лиры
надежды,
которая
при
малейшем
звучании
находит
д овер чивы й
отз вук
в
груд и
человечества,
что
он
тос куе т
по
искусству,
освобождающему,
избавляющему
от
глухого
гнет а
все го
земного?
Но
напрасно!
Жестоко
ясные,
бдительные,
сверхбдительные
взоры
Толстого
спо ­
с обны
узреть
жиз нь,
как
таковую,
лиш ь
затененной
смертью,
ту ск лой
и
трагичной;
никогда
это
творчество,
не
умеющее
и
не
желающее
лгать,
не
излучает
настоящего
душевного
231


утешения.
Таким
образом
в
стареющем
Толстом,
кот ор ый
настоящую
реальную
жиз нь
видит
и
изображает
не
иначе,
как
в
трагических
тонах,
могло
пробудиться
желание
изменить
жиз нь,
исправить
людей,
д ать
им
утешение
в
форме
нравственного
идеала,
соз да ть
небесное
царство
душ и
для
их
тусклой,
механически
скованной
плоти.
И
действительно,
во
вторую
эп оху
своей
жиз ни
Толстой-
художник
не
удовлетворяется
пр о стым
изображением
жизни,
он
сознательно
ищет
идею,
оправдывающую
его
творчество,
этическую
цель,
заставляя
ее
служить
д елу
облагораживания
и
возвышения
ду ши.
Его
роман ы,
его
рассказы
стремятся
уже
не
к
описанию
мир а,
а
к
созданию
н ов ого,
путем
яркого
отделения
про­
образов
хор оши х
деяний
от
недостойных,
не
проникну­
тых
истиной,
и
всл ед ств ие
этого
они
приобретают
«воспи ­
тательное»
значение;
в
это
время
Толстой
создает
новы й
род
художественных
про из ве дений,
которые
должны
быть
не
только
занимательными
и
созидающими,
но
и
зарази­
тельными,—другими
словами,
должны
примерами
уд ерж и­
ва ть
чит ате ля
от
дур ног о,
прообразами
укреплять
его
в
ид ее
добра;
Толстой
по з дней
эпохи
превращается
из
певца
жизни
в
судью
над
жиз нью .
Эта
целенаправленная
поучительная
тенденция
про­
скальзывает
уже
в
«Анне Карениной» .
Уже
ту т,
хотя
еще
бессознательно
и
неясно,
нравственные
и
безнравственные
отделены
судьбой
друг
от
друга.
Вронский
и
Анна,
люди
чувственные,
не
верующие,
эгоистичные
в
своей
страсти,
«наказываются»
и
приг ов оре ны
к
мучениям
душевной
тре­
воги;
напротив
того,
Китти
и
Левин
вознаграждены
п ро­
цв ета нием ;
впервые
пытается
здесь
доселе
неподкупный
изобразитель
вы ска зы вать ся
за
или
против
своих
образов,
потому
что
он
наш ел
критерий
—мо рал ьны й.
И
эта
т ен ден­
ция
под черк ив ать,
как
это
делается
в
учебнике,
основные
заповеди,
так
сказать,
снабжать
их
восклицательными
зна­
ками
и
кавычками,—эта доктринерская
побочная
це ль
вы сту­
пает
все
явственнее.
В
«Крейцеровой сонате», в «В о ск ре­
сении»
лишь
то нкий
прозрачный
покров
облекает
в
ко нце
концов
голое
богословское
нравоучение,
и
ле генд ы
(в заме ­
чательной
фо рм е!) служат материалом проповеднику .
Искус­
ство
перестает
быть
для
Толстого
конечной
ц елью,
самоцелью,
и
он
«красивую ложь»
может
любить
ли шь
постольку,
232


пос кол ьку
она
служит
«истине», —но
теперь
уже
не
той
прежней
истине—правдивой
передаче
действительности,
чувственно-душевной
ре ал ьно сти,
а,
как
он
полагает,
вы с­
шей
—
духовной
религиозной
истине,
которая
ему
откры­
л ась
в
результате
пережитого
кризиса.
«Хорошими»
к ни­
гами
Тол сто й
отныне
называет
не
богато
задуманные
и
ге­
ниальные,
а
только
те
(не касаясь их художественной ценно ­
с ти ), которые ратуют за « до б ро», которые помогают человеку
ста ть
т ерпелив ее,
мягче,
более
х рис тиа нски
нас тро енны м,
бол ее
гуманным,
любвеобильным,
так
что
че стный
и
ба­
нал ьный
Бер тол ьд
Ауэрбах
к а жется
ему
важнее,
чем
«вре­
дит ель »
Шекспир.
Все
ча ще
кр итерий
художника
заме­
няется
критерием
нравственного
доктринера:
несравненный
изобразитель
человечества
сознательно
и
благоговейно
уступает
дорогу
исправителю
человечества,
моралисту.
Но
искусство,
нетерпимое
и
ревнивое,
как
все
божествен­
ное,
мстит
тому,
кто
его
не
признает.
Та м,
где
оно
должно
служить,
не
будучи
свободным,
подчиненное
мни­
мой
высш ей
си ле,
оно
не у держ имо
ускользает
из
рук
прежде
любимого
мастера,
и
как
раз
в
тех
местах,
где
То л­
стой
перестает
творить
непреднамеренно
и
начинает
по­
учать,
угас ает
и
бледнеет
непосредственная
прочувство-
ванность
его
образов,
их
заливает
с ерый
холодный
с вет
ра зум а,
сбиваешься
и
спотыкаешься
о
логические
подроб­
ности
и
с
тр удом
пробираешься
к
вы ход у.
Пусть
он
вп о­
след ствии
из
морального
фанатизма
презрительно
называет
сво и
мастерски
написанные
про из веде ния
«Детство,
о тро­
чество
и
юность», «Войну и Мир» «скверными,
ничтож­
ными
и
безразличными
книгами», потому что они отве­
ч ают
ли шь
эстетическим
требованиям,
следовательно
«на ­
слаждению
низше го
п ор яд ка»,—слышишь
ли,
Аполлон! —
в
де йств ите льно с ти
они
остаются
мастерскими
произве­
дениями,
а
тенденциозно-моральные —более
слабыми.
Ибо
чем
больше
Толстой
отдается
своему
«моральному деспо­
т изм у», чем дальше он отдаляется от основной способности
своего
гения,
от
передачи
восприятий
органов
чувств
к
диалектическим
далям,
тем
больше
он
утрачивает
с вою
художественную
ровность:
как
Антей,
он
получает
всю
си лу
от
земли;
там,
где
То лсто й
направляет
свои
ве ли ко­
лепн ые,
острые,
как
алмаз ,
глаза
на
чувственное,
он
остается
гениальным
до
глубокой
старости;
ко гда
он
во з­
233


нос ит ся
в
обл ака
и
обращается
к
метафизике,
тревожно
уменьшается
его
удельный
ве с.
И
почти
потрясенный
смо­
тришь,
какое
на с илие
делает
над
собой
художник,
желая
во
что
бы
ни
стало
витать
и
носиться
в
духовных
сф ер ах,
несмотря
на
то,
что
ему
предназначено
судьбой
тяжелыми
шагам и
ходить
по
земле,
боронить
ее,
вспахивать,
позна­
в ать
и
изображать.
Трагическое
разногласие,
испо ко н
веков
повторяющееся
во
вс ех
творениях
и
временах;
то,
что
должно
был о
в оз­
высить
художественное
произведение,—убеждение,
стремя­
щееся
убедить
других,
—
бол ь шей
частью
ум ал яет
худож­
ник а.
Истинное
искусство
эг о истично ,
оно
ничего
не
хо­
чет,
кроме
себя
и
своего
совершенства;
истинный
худож­
ник
должен
думать
только
о
сво ем
пр оиз в еде нии,
а
не
о
человечестве,
которому
он
его
предназначил.
Так
и
Толстой
являет ся
великим
художником
там,
где
он
нетро­
нутым
и
неподкупным
оком
созерцает
чувственный
мир.
Как
только
он
становится
милосердным,
хочет
помогать,
и спр авл ять,
руководить
и
обучать
своими
произведениями,
его
искусство
теряет
сво ю
захватывающую
сил у,
и
по
в оле
судьбы
он
сам
становится
более
потрясающим
образом,
чем
все
образы,
со здан ные
им.


САМОИЗОБРАЖЕНИЕ
«Познать свою жизнь значит по­
знать
себя.»
Русако ву> 1903
Неумолимо
этот
суровый
в зор
направлен
на
мир ,
не­
умолимо
сурово
—
и
на
себя.
Натура
Толстого
не
терпит
неясностей,
не
терпит
спутанностей
и
тен ей
ни
в
себ е,
ни
во
вн ешн ем
мире:
так
не
может
художник,
привыкший
с
вынужденной
точностью
отмечать
линии
контура
каждого
дерева
или
судорожные
движения
ис п уганн ой
собаки,
при­
мириться
с
собственным
тусклым,
неясным,
смешанным
образом.
Поэтому
непреодолимо
и
неутомимо
с
самого
ран­
не го
возраста
его
стихийная
любознательность
направлена
на
самого
себя.
«Я хочу познать себя всецело», записы­
ва ет
девятн адц ат ил етни й
То лсто й
в
сво ем
дне внике,
и
с
этого
времен и
никогда
уже
не
прекращается
острое,
наблюдательное,
недоверчиво-настороженное
отношение
к
собственной
душе
—
вплоть
до
восьмидесяти
двух
лет.
Безжалостно
Толстой
кладет
каждый
н ерв
своего
чувство­
вания,
каждую
еще
сочащуюся
теплой
кровью
мысль
под
клинический
нож
самоанализа;
таким
сильным,
как
он
сам
—
жизнеспособнейший
г игант ,
таким
же
ясным
должно
быт ь
его
представление
о
сво ем
«я».
Фа нат ик
истины,
подобный
Толстому,
не
может
не
быть
страстным
автобиографом.
Но,
в
противоположность
изображению
ми ра,
авто­
по рт рет
ни ко гда
не
за ка нчи вае тся
однократным
наблюдением,
дост аточ ны м
для
художественного
произведения.
Чуж ой
образ,
вымышленный
или
яв л яющи йся
результатом
наблю­
дения,
творец
может
закончить,
вкл юч ив
его
в
св ое
произве-
235


дение;
пуповина
отделяется
по сле
ро жде ния,
ос во бож ден­
ный
вымышленный
обра з
продолжает
свое
духовное
суще­
ство ван и е.
Он,
как
ребенок,
вышедший
из
лон а
матери,
самостоятелен
и
самовластен;
выковывая
е го,
худ ожни к
от
него
освобождается.
Собственное
же
«я»
невозможно
совершенно
отсечь,
изобразив
его,
потому
что
е динично е
наблюдение
постоянно
меняющегося
«я»
не
дае т
закон­
ченности.
Поэтому
великие
автопортретисты
повторяют
собственное
изображение
всю
с вою
ж изнь.
Все
они
—
Дюрер,
Рембрандт,
Тициан
—
начинают
в
юности
с
авт о­
портретов
перед
зер кал ом
и
прекращают
их,
когда
рука
уже
бессильна,
ибо
их
равно
интересуют
в
собственном
физическом
облике
как
неизменно-постоянные,
так
и
не­
прерывно
меняющиеся
чер ты,
а
поток
времени
погло­
ща ет
каждый
пр еж ний
портрет.
Точно
так
же
в е ликий
изобразитель
истины
Толстой
не
может
закончить
св ой
автопортрет.
Едв а
он
д ал,
как
ему
кажется,
окончательную
форму
св оему
обр аз у,
—
будь
то
Нехлюдов,
Безухов
или
Левин, —он
перестает
в
законченном
про из ве дении
узн а­
вать
св ое
лицо;
и
чтобы
уло ви ть
обновленную
форму,
он
должен
сн ова
приняться
за
де ло.
Так
же
неуто­
мимо,
как
Толстой
- художник
ловит
св ою
душ евн ую
тень,
его
«я»
стремится
в
душевном
б еге
к
вечно-новой
и
не испо лнимо й
задаче;
этот
гигант
воли
чувствует
се бя
при зв анны м
овладеть
ею.
Поэтому
за
шес ть дес ят
лет
ти­
танической
работы
нет
ни
одного
про из веде ния,
которое
в
ка ком -ни будь
обр азе
не
явл яло
бы
облик а
самого
То л­
стого,
и
вместе
с
тем
нет
ни
од ног о,
кот ор ое
давало
бы
представление
о
в сей
многогранности
этого
человека;
только
в
сумме
все
его
ром аны ,
рассказы,
днев ни ки
и
пис ьм а,
цел ый
поток
произведений,
да ют
его
самоизобра-
жение;
но
зато
это
самый
разносторонний,
проработан­
ный,
внимательный
автопортрет
из
в сех
созданных
в
на­
шем
столетии.
Никогда
не
может
эт от
неизобретающий,
способный
лишь
передавать
переживания
и
восприятия
ч ело век
исключить
из
своего
кругозора
се бя
самого
— живущего
и
восприни­
мающего.
Приходя
в
отчаяние
от
своей
эгоцентричности,
он
не
теряет
ощущения
своего
«я»
даже
во
мгновения
экс т аза;
его
анализирующая
настороженность
не
с мыка ет
ве ки
даже
в
минуты
страсти.
Никогда
не
уд ае тся
Толстому,
236


столь
непоколебимому
во
все м
остальном,
—
чего
бы
он
ни
да л,
чтобы
освободиться
от
гнета
собственного
«я»! —
всец ело
отд ел ит ься
от
своей
плоти,
забыть
себя;—он
не
может
самозабвенно
отд ать ся
даже
своей
любимой
стихии.
«Я люблю природу,
когда
со
всех
сторон
она
окружает
меня—(нужно
обратить
внимание
на
«меня»
и
«я»)—и
пот ом
р аз вива ется
бесконечно
вдаль,
но
когд а
я
нахожусь
в
н ей.
Я
люблю,
когд а
со
всех
сторон
окружает
меня
жарк ий
воздух
и
этот
же
воздух,
клубясь,
уходит
в
беско­
не чную
даль,
когд а
те
самые
сочные
листья
травы,
ко­
торые
я
раздавил,
с идя
на
них,
делают
зе лень
бесконечных
луг о в». Даже
ландшафт,
пр ино ся щий
ему
величайшую
ра­
дость,
он
—
это
яс но
чувствуется
—
ощущает
только
как
радиус
и
ок ру жно сть,
в
центре
которой
находится
его
«я»,
этот
непо дви жн ый
центр
тяжести
для
всех
движен ий;
имен но
так
вр ащ ается
весь
духовный
мир
вокруг
его
телесно-духовной
ли чно сти.
Не
то,
что бы
Толстой
был
тщеславен
в
мелком
смысле
этого
слова,
—
заносчив,
самоуверен,
считал
бы
себя
п упом
мира, —
нет,
не
было
человека,
который,
зная
се бя
так
хор ош о,
был
бы
столь
недоверчив
по
отношению
к
своей
моральной
значи­
мости,
—
но
он
с лиш ком
прикреплен
к
собственной
мо­
гучей
плоти,
скован
о щу щением
самого
себя;
он
не
может
отвл еч ься
от
себя,
забыть
свое
«я» .
Непрерывно,
вы ну­
жденно,
часто
против
воли
и
всег да
помимо
своей
воли,
он
должен
изучать
се бя
до
изнеможения,
по дсл у шивать ,
объяснять,
д ень
и
ночь
«быть настороже»
по
отно­
шению
к
собственной
жизни.
Его
автобиографический
пыл
не
прерывается
ни
на
мгновение,
так
же,
как
те­
чение
крови
в
его
жилах,
биение
сердечного
молота
в
груди,
ход
мыслей
за
его
лбом:
творить
—
значит
для
н его
судить
и
обсуждать
себя.
Поэтому
нет
формы
само-
изображения,
в
которой
Тол сто й
не
упражнялся
бы ,—
на ивно е
и
про сто е
повествование,
чисто-механическая
ревизия
фактического
материала,
во спо м ина ний,
пе дагоги­
ч ес кий,
моральный
контроль,
нравственное
обвинение
и
духовное
раскаяние;
таким
образом,
самоизображение
является
одновременно
самоусмирением,
самоподжига-
нием;
автобиография
—
акт ом
эстетическим
и
религиоз­
ным,—нет,
невозможно
описать
в
отдельности
все
формулы,
все
манеры
его
самоизображения.
С
уверенностью
мо жно
237


ск аза ть
одно:
Толстой,
сфотографированный
большее
чис ло
ра з,
чем
кто-либо
из
людей
нового
времени,
вмес те
с
тем
и
лучше
известен
нам ,
чем
кто-либо
другой.
Мы
знаем
его
в
семнадцатилетнем
возрасте
из
его
дневников
не
хуже,
чем
в
восьмидесятилетием,
мы
знаем
его
юно­
шеские
ув лечен и я,
его
семейные
тра г едии,
его
са мые
интимные
мысл и
с
так ой
же
архивной
точностью,
как
его
са мые
обыкновенные
и
самые
безумные
поступки;
ибо
и
ту т,—
прямая
противоположность
Достоевскому,
жившему
«с замкнутыми устами», —
Толстой
хотел
провести
свою
жизнь
«при открытых дверях и окнах» .
Благодаря
такому
фанатическому
самообнажению
мы
знаем
каждый
его
ша г,
все
мимолетные
и
не зна чит ельны е
эпизоды
восьмидесятого
года
его
жизни
так
же,
как
мы
знаем
его
физический
обл ик
по
бе ско нечны м
снимкам,
—
за
шитьем
сапог
и
в
разговоре
с
м ужика ми,
верх ом
на
лошади
и
за
плу го м,
за
письменным
столом,
за
лау н-т енн ис ом,
с
женой,
с
др узья ми,
с
внучкой,
спящим
и
даже
умершим.
И
это
ни
с
чем
не
сравнимое
изображение
и
самодокументирование
еще
допо лнено
б еск онеч ными
воспоминаниями
и
записями
вс ех
окружавших
е го,
ж ены
и
дочери,
секретарей
и
репор­
теро в
и
случайных
посетителей:
я
думаю,
что
можно
был о
бы
еще
раз
вырастить
л еса
Ясной
Поляны
из
бу­
маги,
использованной
для
воспоминаний
о
Толстом.
Ни­
ког да
пи сател ь
сознательно
не
жил
так
о ткро ве нно;
редко
кто-либо
из
них
от крыв ал
свою
душу
людям.
Посл е
Гете
мы
не
знаем
личности,
так
хорош о
документированной
внутренними
и
внешними
наблюдениями.
Это
с тр емле ние
к
самонаблюдению
у
Толстого
на чи­
нается
со
времени
пробуждения
сознания.
Оно
гнездится
уже
в
розовом
нел овк о
дви га ющем ся
детском
теле,
еще
до
овладения
яз ык ом,
и
исчезает
на
восемьдесят
третьем
год у
жизни,
на
с мертн ом
одре,
ког да
желанное
слово
уже
не
мо жет
принудить
к
повиновению
яз ык
и
умирающие
уста
непонятными
дуновениями
колышат
воздух.
Но
в
этом
громадном
промежутке—от
молчаливого
нач ала
до
молча­
ливого
конца
—
нет
минуты
без
слова
и
записи.
Уже
в
девятнадцать
лет,
едва
окончив
гимназию,
студент
покупает
дн евни к.
«Я никогда не имел дневника,
—
пи­
шет
он
на
первых
же
листках,
—
потому
что
не
видал
никакой
пользы
от
него.
Теперь
же,
когда
я
занимаюсь
238


ра звити ем
сво их
спо со б ност ей,
по
дневнику
я
буду
в
состоянии
судить
о
ходе
своего
развития.
В
днев­
нике
должна
находиться
та бл ица
правил,
и
в
д нев­
ник е
дол жны
быт ь
то же
определены
мои
будущие
деяния)).
В
безбородого
юношу
уже
в селилс я
будущий
ми р овой
педагог
—
Толстой,
который
с
са мого
начала
смо тр ит
на
жизнь
как
на
«серьезное дело»,
которое
нуж но
в ести
разумно
и
постоянно
контролировать.
По-
ком м ерч ески
он
от кры вает
се бе
сче т
обязанностей,
дебет
и
кре дит
намерений
и
и спо лн ений.
О
внесенном
капит але
—
своей
ли чно сти
—
девятнадцатплетний
Толстой
судит
уже
вполне
здраво.
Он
констатирует
при
первой
инвентаризации
своих
данных,
что
он
«исключительный
человек», с «исключительной»
задачей:
но
вместе
с
тем
эт от
полумальчик
уже
нем ило с ердно
отмечает,
какую
громадную
си лу
во ли
он
должен
развить,
чтобы
принудить
свою,
склонную
к
лени,
неуравновешенности,
нет ерп ению
и
чувственности
натуру
к
моральным
жиз ненн ым
п одв игам.
С
волшебно-сознательным
инстинкто м
рано
созревший
пс ихол ог
чувствует
сво и
опаснейшие
свойства,—типично
ру сск ую
переоценку
себя,
расточение
своих
сил,
трату
времени,
необузданность.
И
он
устанавливает
контроль­
ный
а ппа рат
ежедневных
достижений,
чтоб ы
не
пропадал
ни
од ин
золотник
времени:
д невн ик
так им
образом
служит
стимулом,
педагогически
подталкивающим
к
самоизучению,
и
должен
—
все
вспоминается
изречение
Толстого
—
«сте ­
речь
собственную
жиз нь» .
С
немилосердной
беспощад­
ностью
мальчик
резюмирует
рез уль тат
дня: «с 12
до
2
говорил
с
Бегичевым,
слишком
откровенно
тщеславно
и
обманыв ая
себя.
С
2до4
гимнастика;
ма ло
твердости
и
терпения.
От
4до6
обедал
и
п окупки
сделал
ненужные.
Дома
не
писал,
лен ь;
долго
не
реша л ся
ех ать
к
Вол ко н­
ским;
у
них
говорил—слабо —трусость.
Вел
себя
пл охо:
трусость,
тщ есла ви е,
необдуманность,
слабость,
л ен ь»4.
Так
рано,
так
беспощадно
сурово
детская
р ука
сжимает
гор ло,
и
эта
с та льная
хватка
продолжается
шестьдесят
лет;
как
девятнадцатилетний,
так
и
восьмидесятидвухлетний
Толстой
держит
наготове
плеть:
так
же,
как
в
молодости,
он
в
дневнике
поздних
лет
награждает
с ебя
ругательствами
«трусливый,
скверный,
лен и вый », когда усталое тело не
подчиняется
беспрекословно
спартанской
дисциплине
воли.
239


От
первого
до
последнего
мгновения
Т олс той
стоит
на
страже
своей
жизни,
с
пру сск ой
суровостью,
неистово
верный
долгу
вахм и стр
самодисциплины,
окрикам и,
угр о­
за ми
и
сердитыми
у дарам и
ружейного
приклада
подго­
няющий
себя
от
отдыха
и
лен и
навстречу
совершенству.
Но
так
же
рано,
как
пре жде вре менно
зрелый
моралист,
взывает
в
То лст ом
к
самоизображению
и
худ ожн ик:
в
двадцать
три
года
он
начинает—единственный
случай
в
мировой
литературе
—
трехтомную
автобиографию.
Взгляд
в
зеркало
— первый
взгляд,
схваченный
Толстым.
Юношей,
еще
не
знающим
света,
в
двадцать
три
год а
он
избирает
се бе
предметом
для
описания
собственные
пере ­
живания—единственные,
кот о рые
у
него
имеются, —пере­
ж иван ия
детства.
Так
же
на ивно ,
как
двенадцатилетний
Дю рер
берется
за
серебряный
карандаш,
чтоб ы
нарисовать
на
случайном
листке
бумаги
свое
девически-тонкое,
еще
не
тронутое
жиз нью
детское
лицо,
пытается
еле
оперив­
шийся
поручик
Толстой,
заброшенный
в
кавказс кую
к ре­
пость
артиллерист,
рассказать
се бе
свое
«детство,
отро­
чество
и
юность».
Для
ко го
он
п ишет,
об
э том
он
тогда
не
ду мал,
и
меньше
всего
думал
он
о
литературе,
газетах
и
гласности.
Он
инс тинкт ивн о
подчиняется
расту­
щ ему
стр емлен и ю
к
самоопределению
с
помощ ью
из о бра­
жения;
эта
неясная
потребность
не
освящена
целью
и
еще
меньше
—
как
он
впоследствии
требует
—
«светом
моральных
требований».
Маленький
офицер
на
Кавказе
действует
исключительно
по
влечению,
он
зарисовывает
на
бумаге
картины
своей
родины
и
своего
детства
из
люб о пыт ства
и
от
ску ки;
он
еще
ничего
не
знает
о
появившихся
вп ослед стви и
у
Толстого
же с тах,
достойных
армии
спасения,
об
«Исповеди»
и
стр емле ни и
«к добру»,
он
еще
не
стремится
ярко,
предостерегающе
изобразить
«мерзости своей юности»,
чтобы
принести
пользу
другим,—
нет,
он
это
делает
д аже
не
из
желания
кому-нибудь
принести
пользу,
а
из
наивной
потребности
в
игре
отрока,
который
не
пе режил
ни че го,
кроме
впечатлений
детства;
двадцатитрехлетний
юноша
описывает
уголок
своей
жизни,
первые
впечатления,—
отец,
мат ь,
родные,
воспи­
тат ели ,
люди,
животные
и
природа, —и
это
удается,
бла ­
годаря
той
великолепной
откровенности,
которую
знает
только
пишущий
без
цели.
210


Как
далеко
это
беззаботное
пов ес тво в ание
от
серьез­
но го
и
глубокого
анал иза
сознательного
п исател я
Ль ва
Толстого,
который
по
своему
положению
почувствует
себя
обязанным
пр ед стать
перед
светом
кающимся,
перед
ху­
дожниками
художником,
п еред
богом
грешником
и
перед
соб ой
пр име ром
собственного
см ирения ;
повествующий
гут—лишь
свежий
юноша ,
не
ж ела ющий
все
вечера
про ­
водить
за
игорным
столом
и
в
отдалении
тоскующий
по
доброте,
но
теплому,
ро дном у
окружению
дав но
умер­
ших
людей.
Но
ког да
нежданно
случайная
автобиография
дает
ему
литературное
имя,
Лев
Толстой
тотчас*
же
сос та­
вля ет
продолжение
—
«зрелые годы»; писатель с именем
не
находит
т ого
тона,
который
был
сво йс твен
неиз­
вестному
юн о ше , —никогда
пе р}
зрелого
ма стер а
не
уд а­
вался
столь
чис тый
автопортрет.
Сколько
бы
художник
ни
приобрел
опубликованием
своих
про из ве дений,
оно
все
же
безвозвратно
лишает
его
чего-то—этой
откровен­
ности
в
беседе
с
с амим
собой,
неподслмпанности,
непред­
нам еренно ст и,
своеобразной
на ив ной
искренности,
мысли­
мой
лишь
для
скрытого
в
су ме рках
ан оним а.
В
каждом
не
со всем
и спор ч енном
литературой
человеке
подымается
вместе
со
славой
пов ы шен ная
душевная
стыдливость;
естественное
и
интимное
должно
прятаться
за
маской,
чтобы
неизбежно
театральное
или
лживое
не
исказило
искренности,
которой
обладает
только
не
пол уч ив ший
известности,
не
зараженный
св ет ским
любопытством
че­
ловек.
И
это
продолжается
у
Толстого
все
цифры
огромны,
как
русская
земля,
-
полстолетия,
пок а
шут я
подхваченная
юношей
мысль
создать
полное
систематиче­
с кое
самоизображепие
не
захватывает
сно ва
его,
уже
ху­
дожника.
Но
во
что
превратилась,
благодаря
его
повороту
к
религии,
эта
задача?
Она
стала
общечеловеческой,
мо­
рально
педагогической;
как
все
св оп
мысли,
так
и
из о­
бражение
своей
жизни
То л стой
всецело
отдает
человече­
ству
для
назидания,
чтобы
оно
училось
на
его
ошибках,
очищалось,
глядя
на
его
«стирку души». «По возможности
искре нне е
описание
собственной
жизни
единичного
чело­
века
имеет
большое
значение
и
должно
пр инес ти
громад­
ную
пол ьзу
л юд ям», так он оповещает о программе нового
самообозрения,
и
воеьмидесятилетний
стар ик
делает
обстоятельные
приготовления
для
этого
решительного
241


оправдания;
но,
едва
на чав,
он
бросает
эту
работ у,
х отя
и
продолжает
считать,
что
«такая написанная мною биогра­
фия,
хотя
бы
и
с
большими
недостатками,
будет
полезнее
для
л юдей,
чем
вся
та
художественная
болтовня,
ко тор ой
наполнены
мои
12 томов сочинений,
кот оры м
люди
на­
шего
времени
приписывают
незаслуженное
ими
значение)).
Ибо
его
масштабы,
определяющие
искренность,
с
годами
и
познанием
собственной
жизни
возросли,
он
узнал
мно­
гооб раз ную
глубину
и
изменчивые
фор мы
искренности,
и
там,
где
двадцатитрехлетний
юноша
беззаботно
скользит
как
на
кон ька х
по
зеркально-гладкой
поверхности,
там
обе с ку­
раженно
и
боязливо
останавливается
опрокинутый
чувством
ответственности
сознательный
искатель
истины.
Его
стра­
шит
«неискренность,
свойственная
всяк ой
автобиографии)),
он
боится,
что
так ая
биография
бы ла
бы,
хотя
и
не
пр я­
мая
ложь,
но
ложь
всле дств ие
неверного
ос в еще ния,
выст авлен и я
хорошего
и
умолчания
или
сглаживания
всего
ду рно го.
И
он
отк ров е нно
сознается: «когда же я поду­
мал
о
том ,
чтобы
написать
всю
ист инну ю
правду,
не
скры­
вая
ничего
ду рно го
моей
жизни,
я
ужаснулся
пред
тем
вп еча тлен и ем,
кот ор ое
должна
бы
б ыла
произвести
такая
биография».
Чем
упорнее
будущий
моралист
То лстой
взве шив ает
опасности,
он,
заботящийся
тепе рь
бол ьше
всего
о
про изв еденно м
«впечатлении», тем больше он
чувствует
несбыточность
наде жд ы
про б ра ться
благополучно
и
с
незапятнанной
душой
меж ду
«Харибдой самовосхва ­
л ения
и
Сциллой
ци нич ес кой
откровенности», и именно
из
бл агогове н ия
п еред
абсолютной
истиной
остается
не­
выполненным
это
моральное
«с точки зрения добра и зла»
з аду ман ное
самоизображение,
кот ор ое
в
грозном
само­
обличении
должно
было
откровенно
показать
«всю глу ­
п ость
и
мерзость
его
ж и зн и ». Но не будем слишком горе­
вать
об
этой
утрате,
ибо
из
нап ис анн ого
в
то
время,
например,
из
«Исповеди»
мы
твер до
знаем,
что
вле чени е
к
истине
со
в ремен и
религиозного
кризис а
привело
к
том у,
что
каждое
стремление
к
самоизображенпю
неизбежно
превращалось
в
фанатическое
и
флагелантское
наслажде­
ние
самобичеванием
и
все
приз на ния
тех
лет
являются
насильственным
судорожным
по ср ам лением
собственной
жизни.
Толстой
последних
лет
не
хот ел
уже
изображать
себя ,
он
хотел
ли шь
у низ ить
се бя
перед
людьми, «расска-
242


за ть
вещи,
в
ко то рых
он
стыд и лся
сознаться
себе
самому»,
и
его
последний
автопортрет
с
вынужденным
выставле­
ние м
мнимых
«низостей»
и
грехов
был
бы,
вероятно,
иска ­
жением
истины.
К
тому
же
мы
можем
совершенно
обой­
тись
без
него,
потому
что
мы
обладаем
др уго й,
о хваты ­
ваю щей
всю
жиз нь
автобиографией
Толстого, —столь
пол­
ной
не
дал
ни
один
поэт,
кроме
Г е те ,—прав да,
так
же,
как
Гете,
не
в
отдельном
произведении,
а
в
связной,
беспрерывной
последовательной
форм е—в
су мме
сво их
сочинений,
в
пис ь мах
и
дневниках.
Ед ва
ли
меньше,
чем
Рембрандт,
Толстой,
этот
вечно
поглощенный
собствен­
ным
«я»
художник,
в
каж дом
ро ма не,
каждом
рассказе
показывает
себ я
нов ым
и
ин ым;
нет
во
всем
его
длитель­
ном
существовании
значительного
периода
во
внешней,
перелома
во
внутренней
жизни,
кот о рые
бы
он
по
обычаю
поэтов
не
персонифицировал
бы
в
св оем
явном
двойнике.
М але нький
дворянин
—офицер
Оленин
в
«Казаках», спа ­
са ю щийся
от
московской
меланхолии
и
безделья
работой
и
природой,
стремящийся
найти
себ я
самого,—являет
точное
отражение
артиллерийского
поручика
Толстого
до
пос ледне й
нитки
его
костюма,
до
каждой
с кла дки
лица;
м ечтатель ны й
и
меланхоличный
Пь ер
Б езу хов
в
«Войне
и
Мире»
и
его
позднейший
брат-богоискатель,
занятый
жгучей
пого не й
за
смыслом
существования
помещик
Л евин
в
«Анне Карениной», до физического сходства бес ­
спорно
являются
образами
Тол ст ого
накануне
перелома.
Ник то
не
откажется
признать
под
рясой
«отца Сергия» —
достигшего
славы
Толстого
в
поисках
святости,
в
«Дья­
воле»—сопротивление
стареющего
Толстого
чувственному
приключению
и
в
князе
Нехлюдове,
эт ом
удивительнейшем
из
его
образов
(он проходит сквозь все сочинения), глу­
бо ко
затаенное
стремление
его
существа,— идеального
Толстого,
которому
он
приписывает
сво и
намерения
и
этические
поступки,—творческое
зеркало
его
совести.
А
Сарынцов—«И
св ет
во
т ьме
светит»—облачен
в
такой
тонкий
покров
и
так
явно
выдает
в
кажд ой
сцене
семей­
ные
трагедии
Толстого,
что
и
теперь
еще
артист
явл яется
в
его
гриме.
Т акая
многогранная
натура,
как
Толстой,
должна
был а
раздробиться
во
множество
обр азов ;
только
собрав
их
д оска
к
дос ке,
на
обширном
протяжении
в ре­
ме ни,
в
их
совокупности
можно
узнать
единую
личность, —
243


без
пробелов
и
без
тайн.
Поэтому
для
человека,
читаю­
щ его
художественные
произведения
Толстого
с
яс ным
ум ом
и
вниманием,
всякая
биография
и
документальное
описание
являются
излишними.
Ибо
ни
один
посторонний
наблюдатель
не
перещеголяет
эт ого
самопаблюдателя
в
филологической
ясности.
Он
нас
вводит
в
ц ентр
самых
грозных
конфликтов,
обнажает
затаенные
чувства;
так
же.
как
стихи
Гете,
проза
Тол ст ого
явл яется
не
чем
иным ,
как
е дино й,
тянущейся
вдоль
целой
жизни,
картина
за
карти­
но й,
постоянно
пополняющей
себя
огр омн ой
исповедью.
Как
раз
эта
непрерывность
—и
только
она
—возносит
жизненный
т руд
Толстого
на
высшую
ступень
самоизо-
бражения,
подаренную
нам
художником-прозаиком;
оно
несравнимо
с
однократным
самоизображением
Казановы
пли
фрагментарным
—Стендаля:
как
тень
за
телом,
так
Толстой
бежит
за
своими
образами.
Сам
но
себ е
этот
метод—проэкции
своей
личности
в
про из ве дениях
—
свойствен
каждом у
художнику.
Поэт
всегда
заряжен;
это
обремененный
многочисленными
судьбами
человек,
бере­
менный
и
оплодотворенный
каждым
событием;
он
отд ает
звучащие
в
нем
экста з ы
и
пере жит ые
кризисы
своим
творениям.
Но
в
то
время
как
большинство.— такие,
как
Стендаль
в
сво ем
«Фабрицио», Готфрид Келлер в « Зеле но м
Генрихе».
Джо йс
в
«Стефане Дедалусе», — яв ляю тся
пер ед
обществом
в
е дино й,
постоянной
маске.
Толстой,
на
р яд}
с
эт ими
неслыханными
и
постоянными
превращениями,
рису ет
сво й
собственный
портрет
каждое
де ся тилет ие
в
новой
форме,
и
поэ т ому
мы
зна ем
н
видим
его
не
ед и­
ничным
и
неизменным,
но
ребенком
и
ма л ьчико м,
без­
заботным
поручиком,
счастливым
мужем,
Савлом
и
Павлом
эп охи
религиозного
кризис а ,
борцом
и
полусвятым,
ясным
и
успокоившимся
старцем, —всегда
иным ,
всегда
гем
же,
точно
кинематографический
портрет,
текхчий
и
п одв иж­
ный,
вместо
одной
единственной
застывшей
автофотогра­
фи и.
К
этом},
лиш ь
изобразительному
ряд}
присоеди­
няе тся
великолепное
дополнение—}мствекное
самонаблю­
дение
мыслителя:
дневник,
пис ь ма,
которые
ежедневно,
еж ечасн о
сопровождают
бдительного
до
смертного
одра
челов ек а;
в
эт ом
м но гооб разн ом
ду шевн ом
мире
нет
ни
одного
пустого,
неисследованного
мес та,
ни
одной
terra
incognita: обсуждаются все социальные,
личные,
эпиче­
244


с кие,
равно
как
и
лит ера т у рные,
имеющие
временный
ин­
терес
н
метафизические
вопросы;
со
вре мен
Гете
мы
не
видали
стол ь
пол нов е сной
и
исчерпывающей
духовно-мо
раль ной
де яте льнос ти
поэта.
II потому,
что
Толстой,
не
см отря
на
эту
исключительность,
эту
п ре дс тавляю щу юся
сверхчеловеческой
человечность,
остается
норм альн ым,
здоровым,
совершенно
уравновешенным,
ни
в
каком
отно­
шении
не
заблудшим
пли
патологичным
человеком,
со вер­
шенным
экземпляром
рода,
вечным
«я»
и
универсальным
«мы»
в
каждом
вздохе,
в
кажд ом
взг л яде,
потому
мы
ощ у­
щае м
—
опять-таки
как
у
Гете—документально
прове­
ре нное
существование
целого
человечества
в
миниатюре.


КРИЗИС
И
ПРЕОБРАЖЕНИЕ
«Величайший акт жизни,— это
со­
знание
своего
я,
и
последствия
его
благодетельнейшие
или
ужаснейшие,
смотря
по
тому,
на
что,
на
т ело
или
на
дух
— будет
направ л ено
это
со­
з нание .»
Ноябрь
1898
Каждая
опасность
становится
милостью,
каждое
заме­
дление
помощью
и
целебным
стимулом
для
творчества,
так
как
они
пробуждают
неведомые
душевные
силы.
Если
жизнь
хочет
быть
продуктивной
для
мира,
она
не
должна
останавливаться,
ибо
духовно-творческая
сила,
так
же,
как
и
физическая,
вырастает
в
результате
уда ра
и
сопро­
тивления.
Нет
ничего
опаснее
для
творческого
существо­
вания,
чем
довольство,
механическая
работа
и
гладкая
до рог а.
Жизненный
путь
Толстого
от меч ен
тол ько
одним
т аким
самозабвенным
разрядом—
этим
сча сть ем
для
чел овек а,
этой
опасностью
для
художника.
Только
однажды
на
пут и
его
паломничества
к
себ е
самому
не­
удовлетворенная
душа
дает
се бе
отдых,—шестнадцать
лет
восьмидесятитрехлетнего
существования;
только
промежу­
ток
в р емени
от
женит ьб ы
до
окончания
двух
романов
«Война и Мир»
и
«Анна Каренина»
Толстой
жив ет
в
ми ре
с
собой
и
своей
работой.
На
тринадцать
лет
(1865 — 1878)
умолкает
и
дневник,
этот
страж
его
с ов ести;
Т олс той
сча­
стливец,
отдавшийся
своему
творчеству,
следит
не
за
со­
бой,
а
только
за
св ет ом.
Он
не
спрашивает,
потому
что
он
создает—семерых
детей
и
два
самых
могучих
эпиче­
ских
произведения;
т огда—
и
только
т огд а-—Т ол стой
живет
246


как
все
беззаботные
—в
йочтенно-буржуазном
эго изме
семьянина,
сча стли вый ,
довольный,
ос в обож де нный
от
^ужасного вопроса—по ч ем у». «Я
не
к оп аюсь
в
свое м
по­
ложении
(grübeln оставлено)
и
в
своих
чу вства х
и
только
чувствую,
а
не
дум аю
в
своих
се мейны х
отношениях.
Это
состояние
дает
мне
ужасно
мн ого
умственного
про ­
стора».
Самоуглубление
не
тормозит
тек у чую
внутрен­
нюю
работу,
неумолимый
стра ж
морального
«я»
отсту­
пает
в
дрем о те
и
дает
художнику
свободу
движений,
полночувственную
иг ру.
За
эти
годы
он
становится
зна ­
менитостью,—Лев
Толстой,—он
в
четыре
ра за
увеличи­
вает
сво е
состояние,
он
воспитывает
детей
и
ра сширя ет
дом,
но
удовлетвориться
счастьем,
насытиться
сла вой ,
толстеть
от
богатства
не
дано
этому
м ора льн ому
гению.
От
каждого
образа
ort всегда возвращается к своей основ­
ной
работе—к
совершенному
созиданию
своего
о бра за,
и
так
как
никто
из
б огов
не
ввергает
его
в
беду,
он
сам
иде т
ей
навстречу.
Так
как
извне
судьба
не
дарует
ему
ничего
трагического,
он
со здае т
вну т ренню ю
трагедию.
Ибо
всегда
жизнь—вдобавок
такая
могучая—должна
удер­
живать
равновесие.
П рерыва ется
прилив
судьбы
из
вн еш­
него
мира,
и
дух
выкапы вае т
себе
внутри
новый
заиграв­
ший
источник,
чтобы
не
иссяк
круговорот
существова­
ни я.
То,
что
Толстому—это
неожиданно
и
непонятно
для
его
современников—приходится
ис пыт ать
около
пя тидес я­
тилетнего
возраста,
а
именно—внезапный
уход
от
искус­
ства ,
его
поворот
к
ре лиг ии,
совершенно
не
нужно
рас ­
сма три ва ть
как
нечто
исключительное,—напрасно
поды ­
скивают
какую-то
ненормальность
в
развитии
эт ого
самого
здорового
человека,—исключительна
только,
как
в сегда
у
Толстого,
был а
си ла
ощущений.
Поэтому
переворот,
который
Толстой
переживает
на
пятидесятом
году
сво ей
жизни,
является
процессом,
остающимся,
благодаря
мень­
шей
вы ра женно с ти,
не за метн ым
у
большинства
мужчин:
неизбежное
приспособление
физического
и
духовного
ор­
ганизма
к
на двиг аю щейс я
старости,
климактерический
пе­
рио д
художника.
«Жизнь остановилась и стала жуткой», так он фор­
мулирует
сам
начало
своего
душевного
кризиса.
П яти­
десятилетний
Т олс той
достиг
той
критической
мертвой
точки,
на
которой
продуктивная
способность
образования
247


плазмы
начинает
о слабев ать
и
душа
грозит
п ерейт и
в
оцепенение.
Уже
не
с
та кой
созидательной
силой
за­
полняют
чувства
податливую
ма ссу
творческих
клеток.
Ярко с ть
окраски
впечатлений
блекнет,
как
постепенно
се­
де ющие
волосы;
начинается
вторая
эп оха,
также
зна­
комая
нам
по
Гете,
-когда
теплая
игра
чувств
ох л ад евает
и
сублимируется
в
прозрачную
категорию
понятий,—
предмет
к
явлению,
изображение
к
символу,
красочное
творческое
наслаждение
к
кристальному
строю
мыс ле й.
Как
каждое
глубокое
пре вра щение
духа,
такое
перерожде­
ние
да ст
и
здесь
прежде
всего
некоторое
неприя т ное
чувство
физического
недомогания,
недоверчивое
ощу ще ние
приближения
ч его -то
чуждого
и
еще
неведомого.
Духов­
ный
страх
перед
хол од ом,
уж ас ная
боязнь
обеднения
пробегает
вдру г
по
беспокойной
душе,
и
легко
возбуждае­
мый
сейсмограф
тела
тотчас
же
отмечает
приближаю­
щееся
потрясение
(мистические болезни Гете при каждом
преображении).
Но—и
тут
мы
в ступ аем
в
ед ва
освещен­
ную
область—в
то
в ремя
как
душ а
еще
не
может
у ясни ть
се бе
наступление
из
страны
мрака
и
только
со­
дрогается
в
боязливом
о щу щении
непонятной
опас нос ти ,
в
организме
начался
уже
самостоятельный
про це сс
сопро­
тивления,
перемещение
в
психо-физическом
существе,
без
ведома,
без
вол и
чел овека ,
в
си лу
особой
предусмотри­
тельности
природы.
Ибо ,
как
те ло
животных
задолго
до
наступления
хо лодо в
покрывается
теплой
зимней
шерст ь ю,
так
п
человеческая
ду ша
в
переходном
возрасте,
е два
перешагнула
опа
зенит,
обволакивается
новым
пре ­
дохранительным
одеянием
—
густым
защитным
покровом,
не
дающим
заст ыть
в
бессолнечной
эпохе
упадка.
Эт от
таин­
ст венный
переход
от
чувственного
к
духовному,
зависящий,
быть
может,
от
деятельности
желез
и
вызывающий
послед­
ние
колебания
творческой
энергии,
эт от
климактери­
ческий
пе рио д,
который
мне
хочется
назв ат ь
антивозму-
жало сть ю,
проявляется
в
душевном
потрясении,
в
тако й
же
мер е
обусловленном
органическими
пе рем ен ами
и
вызы ­
вающем
криз ис,
как
и
самая
возмужалость,
хотя
бы
—
внимание,
психоаналитики
и
психологи! —еще
едва
иссле­
дованная
в
основных
ее
физических
проявлениях,
а
тем
паче
в
духовных.
Над
женщ ина ми,
у
которых
явле ни е
полового
кризиса
п ро являет ся
грубее
и
клиничнее
—
248


в
почти
ощутимых
формах,
—
в
лучшем
случае
с де ланы
некоторые
наблюдения;
совершенно
же
неисследованный
переходный
период
у
мужчин,
но ся щий
более
духов ны й
характер,
и
его
пс их иче ские
последствия
ждут
еще
психо­
логического
освещения.
Ибо
климактерический
период
у
мужчин
является
по чти
всегда
эп охой
серьезных
изме­
нений,
—
ре л игиоз ных,
поэтических
и
интеллектуальных
сублимировании,
—
все
они
являются
предохранительным
од еянием
для
мен ее
пол нок ров ного
бытия,
духовной
за­
ме ной
убывающей
чувственности,
усиление
мироощуще­
ния
является
взамен
отзвучавшего
чувства
собственного
достоинства,
отлива
жизненной
по те нции.
Так
же,
как
и
период
возмужалости,
климактерический
период,
опасный
для
жизни
сл аб ых,
начинает
—
стремительно
у
стреми­
тельных,
продуктивно
у
продуктивных
—
новую,
иначе
окрашенную
творческую
душевную
эр у,
позднее
духовное
возрождение
меж ду
подъемом
и
у падко м.
У
каждого
значи­
тельного
художника
мы
вст реча ем
эт от
неизбежный
по­
воротный
ми г,
ни
у
кого ,
правда,
с
такой
взрывающей
землю,
вулк ани ческ ой
и
п очти
уничтожающей
силой,
как
у
Толстого.
Ес ли
посмотреть
па
это
трезво,
глазами
про­
сто й
объективности,
с
Толстым,
в
пятидесятилетием
воз­
расте,
собственно
говоря,
не
происходит
ничего,
кроме*
того,
что
естественно
для
его
возраста:
он
ч увс твует
приближение
старости.
Это
все,
—
в
этом
все
его
пе ре­
живания.
Он
теряет
несколько
зубов,
память
ослабевает,
иногда
усталость
затемняет
мысли:
обыденное
явление
у
пятидесятилетнего.
Но
Толстой,
этот
крепкий
ч еловек ,
эта
льющаяся,
переливающаяся
ч ерез
кра й
натура
ч ув­
ству ет
се бя
при
первом
осеннем
дуновении
уже
увяд ш ей
и
созревшей
для
смерти.
Ему
к аж етс я, «что нельзя жить,
не
опьяняясь
жи знью »; неврастеническая угнетенность,
беспомощное
смущение
овладевают
этим
здоровым
чело­
веком;
при
первых
признаках
жизненного
охлаждения
и
слабости
он
тотчас
же
сдается.
Он
не
может
пис ат ь,
не
может
мыслить,
—
«мой дух спит,
не
могу
его
разбу­
дить,
мне
нехорошо,
я
потерял
бодрость»; как цепь он до­
тягивает
скучную
и
плоскую
«Анну Каренину»
до
конца,
волосы
внезапно
седеют,
морщины
бороздят
лоб,
желудок
бунтует,
члены
ослабевают.
Он
ту по
раздумывает
и
гово­
р ит, «что ничто его больше не радует,
что
от
жизни
249


ничего
больше
нельзя
ждать,
что
он
ско ро
умрет», он
/(всеми силами рвется из жизни», и быстро,
од на
за
дру-
го й,
п оявл яются
в
дне внике
две
резкие
з а писи: «страх
см ерти »
и
несколько
дней
спустя
«11 faudra mourir seul».
Смерть
же
—
я
пытался
это
из обр аз ить
в
описании
его
жизненной
с илы
—
означает
для
этого
гиганта
жизни
са мую
ужасную
из
в сех
уж ас ных
мыслей,
поэ то му
он
со­
дрогается,
как
только
начинают
осл аб ева ть
несколько
ни тей
его
огро мной
связки
сил.
Конечно,
этот
гениальный
самодиагност
не
впо лне
ошибается,
чуя
ноздрями
дух
тленности,
ибо
де йс тви­
тельно
часть
прежнего
Толстого
угасает
в
это м
кризисе,—
не
этот
полный
с илы
человек,
а
тот
свободный,
б есп еч­
ный
художник,
который
брал
мир ,
как
объ ект ив но
неиз­
менно
существующий,
та кой
же
настоящий
и
принадле­
жащий
ем у,
как
его
собственное
тело.
До
этог о
времени
Толстой
никогда
не
вопрошал
мир
о
его
метафизической
сущности,
он
его
только
обозревал,
как
художник
сво ю
модель,
и
с
нераздумывающей
радостью
ре бе нка
дав ал
со­
бы тиям
приблизиться
к
нему;
они
послушно
сто ял и,
когда
он
зарисовывал
их
портреты,
давали
его
творче­
ским
рукам
погладить
и
ощ уп ать
себя.
Это
чистое
тво р­
ческое
созерцание,
эт от
ли шь
копирующий
об зор
жизни
уже
недо ст упны
ста вш ему
недоверчивым
художнику,
наивное
содружество
нарушено,
между
мир ом
и
его
«я»
зия ет
внезапно
ра скр ыв ша яся,
распространяющая
запах
гнили
и
холода
пропасть.
Явления
не
отдаются
ему
все­
цело,
он
чувствует,
что
они
прячут
от
нег о
что-то
поза ди
них
стоящее,
какой-то
вопрос;
впервые
этот
ясный
ум
чувствует
присутствие
тай ны
в
бытии,
он
пр ед угад ыва ет
смысл,
который
не
может
ох вати ть
одн ими
внешними
чувствами;
впервые
Толстой
видит,
что
он
нуждается
в
новом
инструменте,
чтобы
понять
это
ск рыто е
от
взора,
что
ему
нужен
более
сознательный,
более
зна ющ ий
глаз.
Вынужденно
он
теперь
ищет
в
каждом
явлении
его
моральный
смы сл,
самое
чуждое
п ыта ется
сочетать
со
своей
судьбой.
Примеры
объяснят
это
внутреннее
п ре­
вращение
более
рельефно.
Сотни
раз
Толстой
видел
на
во йне
умирающих
и,
не
заботясь
о
справедливости
или
несправедливости
убийства,
описывал
см ерть
как
художник,
как
поэт,
как
отражающий
зра чек ,
как
воспринимающая
250


с етча тая
оболочка.
Но
вот
он
видит,
как
во
Ф ра нции
с
гильотины
пад ае т,
ударяясь
о
землю,
голова
преступника,
и
сейчас
же
нравственная
мощь
возмущается
в
нем
про
тив
все го
человечества.
Тыс ячу
раз
он,—повелитель,
барии,
граф, —мчась
мимо
св оих
мужиков,
равнодушно
принима л
их
рабски-покорные
поклоны,
как
нечто
вполне
е стест вен ­
но е,
и
обдавал
их
платья
пылью,
которую
подн имал а
нес у­
щаяся
г ал опом
лошадь.
Теперь
он
впервые
замечает
их
босоногость,
их
бедность,
их
запуганное,
бесправное
су ще­
ствование
и
впервые
ставит
себе
вопрос:
имеет
ли
он
пр аво,
глядя
на
их
нужду
и
р абот у,
ж ить
беззаботно.
Не исчис лимо е
количество
раз
мчались
в
Моск ве
его
сани
мимо
толп
мерзнувших
нищих,
и
он
не
обращал
на
них
ни
малейшего
внимания;
бедность,
нищета,
угнетение,
тю рьмы ,
Сибирь
были
для
пего
стол ь
же
обыденными
явл ен иям и,
как
сн ег
зимой
и
во да
в
бочке;
теперь
вдруг,
при
народной
пере писи,
он,
разбуженный,
воспринимает
ужасное
положение
пролетариата
как
обвинение
против
его
избытков.
С
тех
пор
как
он
все
человеческое
уже
не
считает
только
материалом,
который
нужно
«изучать
и
н абл юд ат ь», рушится в его душе спокойный,
живо­
писный
порядок
бытия,
с о круш енный
землетрясением
со­
вести;
он
не
может
больше
хол од но-с оз ер цающ им
взгля­
дом
наблюдать
ж изнь,
он
беспрерывно
д опы ты вается
о
смысле
и
бессмыслице,
о
справедливости
и
несправед­
ливости
каждого
явления,
он
все
человеческое
восприни­
мает
теперь
уже
не
исходя
от
себя,
эгоцентрично,
а
социально,
братски
обращая
во-вне:
сознание
общности
со
всем и
и
со
всем
«сразило»
ег о,
как
болезнь.
«Не надо
думать
—
это
слишком
б о льно », вздыхает он.
Но
поскольку
глаз
совести
раскрылся,
страдания
человечества,
ве ч­
ные
мучения
ми ра
не прем енно
становятся
глубоко
личным
делом.
Именно
из
мистического
страха
п еред
пустотой
вырас та ет
новый
творческий
трепет
пе ред
в селенн ой,
из
совершенного
самоотречения
для
худож­
ника
возникает
задача
еще
раз—и
те перь
уже
в
м орал ь­
ном
плане
—
построить
сво й
ми р.
Где
он
подозревает
смерть,
там
све рша етс я
чудо
воскресения.
Родился
тот
Толстой,
которого
пе
только
как
художника,
но
и
как
самого
человечного
человека
богот в ор ит
все
че ло­
вечеств о.
251


Ни
тогда,
непосредственно
в
грозный
час
разрушения,
в
тот
недоуменный
миг
«пробуждения» (как Толстой впо
следствии
в
утешение
называет
свое
тревожное
состояние),
захваченный
врасплох,
он
еще
не
подозревает
в
пере
ломе
—
преображения.
Пок а
не
раскрылся
эт от
новый
глаз
совести,
он
чу вств ует
себя
слепым,
окруженный
хаосом
и
непроницаемой
ночью.
Его
мир
рушился;
полу-
задушевный
от
ужаса,
он
вглядывается
в
бе ссм ысле нный
мрак.
«ЗачехМ жить,
е сли
жиз нь
так
ужасна?» —•
зад ает
он
вечный
экклезиастовский
воп р ос.
За чем
тр уд ить ся,
е сли
распахиваешь
почву
только
для
см ерти ?
Как
отчаявшийся,
он
ощупывает
поверхность
покрытого
мра ком
мирового
св ода
в
надежде
найти
где-нибудь
выход,
са мо спа сение ,
ис кру
света,
сияние
наде жды.
И
только
убедившись,
что
никто
извне
не
принесет
ни
помощи,
ни
свет а,
он
сам
выкапывает
для
себя
подземный
ход, —планомерно,
систе­
матично,
ступень
за
ступенью.
В
1879 году он пишет
следующие
«безответные вопросы»
на
листке
бум аг и:
а)
За чем
я
живу?
б)
Какая
пр ичи на
моему
и
всякому
существованию?
в)
Какая
це ль
моего
и
вся ко го
существования?
г)
Что
значит
п
зачем
то
раздвоение
добра
п
зла,
ко­
торые
чувствую
в
се бе?
д)
Как
мне
на до
жить?
е)
Что
так ое
смер т ь...
как
мне
спастись?
«Как мне спастись?
Как
мне
надо
жит ь?» —
это
уж ас­
ный
крик
Толстого,
когтями
кризиса
вырванный
из
его
сер дца .
И
этот
крик
раздается
тридцать
л ет,
пока
не
о тка зы ваются
сл уж ить
уста.
Благой
вести,
исходящей
от
ч увств,
он
больше
не
верит,
искусство
не
д ает
утешения,
беззаботность
иссякла,
пылкий
хмель
юности
исчез,
со
всех
сторон
из
глубин
тленности,
из
незримого
пространства
см ерти ,
которая
окружает
жизнь,
просачивается
холод.
Как
мне
спа с тись?
Все
отчаяннее
становится
эт от
крик,
ибо
невозможно,
чтобы
это
кажущееся
бессмысленным
действительно
не
обл адал о
бы
смыслом, —хотя
бы
смы ­
слом,
которого
не
ощутишь
ру ками ,
не
узришь
гл аза ми,
не
вычислишь
з на ниями,
см ыс лом,
паря щ им
над
всякой
ис тино й.
Рассудка
хватает
только
на
то,
чт обы
пости­
гнуть
живое, —но
не
смерть,
поэтому
нужна
новая,
другая
ду шев ная
сила,
что бы
охва тить
непостижимое.
2Ö2


И
так
как
он
не
находит
ее
в
себ е,
в
чело ве ке
разума,
он,
этот
неукротимый,
истерзанный
ужасом,
расслаблен­
ный
боязнью
media in vita, посреди своего пути,
вдруг
покорно
опускается
на
колени
перед
богом,
пр езр ител ьно
отбрасывает
св ое
знание
мир а,
которое
прино сило
ему
в
течение
пятидесяти
лет
несказанное
счастье,
и
неотступно
молит
о
вере: «Подари мне ее,
г ос поди,
и
дай
мне
помочь
другим
найт и
ее ».


ИСКУССТВЕННЫЙ
ХРИСТИАНИН
«Боже мой,
как
трудно
ж ить
только
перед
богом—жить,
как
живут
люди,
заваленные
в
шахте
п
знающие,
что
они
оттуда
не
выйдут
и
что
ни кто
нико гд а
не
узнает
о
том,
как
они
жили
там.
А
н адо,
надо
так
жить,
потому
что
только
такая
жизнь
ест ь
жизн ь.
Помоги
м не,
госп оди !»
Дневник,
ноябрь
1900
«Подари мне веру,
гос поди », взывает Толстой в отчая ­
нии
к
бог у,
до
тех
пор
не
приз на нно му
им.
Но
как
видн о,
этот
бог
не
слу ша ет
тех,
кто
так
неудержимо
к
н ему
взывает,
вм есто
то го,
чтобы
покорно
ждат ь,
пока
его
во ля
им
откроется.
Ибо
страстное
нетерпение,
св ой
глав ный
порок,
То лст ой
распространяет
и
на
веру.
Он
не
удовлетворяется
тем ,
что
просит
о
ве ре,
н ет,
он
должен
ее
получить
сейчас
же,
на
следующее
утро,
готовой
и
ощути­
мой
в
рук ах,
как
топор,
ч тобы
вырубить
всю
ч ащу
сомнений
:
ибо
барин-дворянин,
привыкший
к
быстрому
исполнению
сл уг ами
его
же ла ний,
избалованный
о стро
видящими,
я сно
слышащими
чувствами,
которые
во
мгновение
ока
п ере­
да ют
все
явления
ми ра,
он
не
желает
терпеливо
ждать,
эт от
не с дер ж анный,
капризный,
своевольный
человек.
Он
не
желает
ждать,
о т шельниче ски
у глу бл яясь
в
упорное»
прислушивание
к
постепенному
проникновению
света
свыше
—
да
будет
снова
ясный
де нь
в
ноч ной
ть ме
душ и.
Одним
прыжком,
одни м
взмахом
желает
его
бурно
мчащийся
вперед
ум
проникнуть
в
«смысл жизни», —«п озн ать
бог а»,
«мыслить бога», как он дерзновенно осмеливается говорить.


Веру,
христианскую
жизнь,
смирение,
бытие
в
боге ,
он
наде етс я
изучить
так
же
быстро
и
пос пе шно
в
течение
шести
мес яц ев
ил и,
в
худ шем
слу чае ,
года,—ка к
он
сейчас,
убеленный
сединами,
из уч ает
греческий
и
древне-еврейский
языки,
ст ав
внезапно
пе д агого-т еол ого м
или
социологом.
Но
где
найти
так
внезапно
веру,
есл и
в
самом
не
заложено
зерно
ее?
Как
стать
в
о дну
ночь
сострадатель­
ным ,
милос тив ым,
смиренным,
по-францискански
мя г ким,
есл и
в
течение
пятидесяти
лет
оценивал
мир
беспощадным
взором
наблюдателя,
как
исконно
русский
нигил ист ,
и
ощущал
себя,
как
единственное
значительное
и
су ществе н­
ное
в
нем?
Как
привести
о дним
ударом
такую
каменную
волю
к
снисходительному
человеколюбию,
где
изучить
веру,
где
научиться
отдав ат ь
се бя
высш ей
сверхземной
си ле?
Конечно,
у
тех,
у
кого
эта
вера
име етс я
или
кто,
по
крайней
мере,
мнит,
что
обладает
ею,
—
г овор ит
се бе
Толстой,
—
у
mater ortodoxa, у церкви;
ведь
уже
две
тысячи
лет
опа
держит
в
св оих
руках
пе рс тень
Христа.
Тут
же
(ибо он не теряет времени,
э тот
нетерпеливый
му ж)
Лев
Тол сто й
опускается
на
колени
перед
иконами,
постится,
паломничает
в
мо на сты ри,
спорит
с
епископами
и
попам и
и
п еречи тыв ает
евангелие.
Три
года
он
при­
лагает
все
старания,
что бы
быть
строго
верующим:
но
церковный
во здух
обвевает
ненужным
ладаном
и
хо ло дом
его
застывшую
душу;
быстро
разочарованный,
он
навсегда
захлопывает
дверь,
соединяющую
его
с
правоверными
догмами, —нет,
цер ковь
не
им еет
настоящей
веры ,
решает
он,
или,
вернее:
она
дала
иссякнуть
во де
жизни,
расточила,
фальсифицировала
ее.
И
он
продолжает
по ис ки:
мо жет
быт ь,
философы,
мыслители
знают
больше
об
это м
«смысле
жиз ни) ).
И
тотчас
же
Толстой,
мыш лен ие
которого
ни­
когда
до
тех
пор
не
касалось
сверхчувственного,
неистово
п
лихорадочно
изучает
вдоль
и
попер ек
философов
всех
времен
(слишком быстро,
что бы
их
постигнуть,
пе рева ­
рить)—сперва
Шопенгауера,
вечного
сожителя
душевного
омрачения,
потом
С ократ а
и
Платона,
Магомета,
Конфуция
и
Лао-Тзе,
мистиков,
стоиков,
скептиков
и
Ницше.
Но
быстро
он
захлопывает
книги.
И
они
не
и меют
др уго го
меди у ма
мировоззрения,
кроме
того,
которым
обладает
и
он,
—
чересчур
о строг о,
болезненного
зря чег о
разума,
и
они
скорее
вопрошают,
чем
знают,
и
они
скорее
н етер­
355


пеливо
ищ ут
бога,
чем
пребывают
в
не м.
Они
со зд ают
с исте мы
для
ума,
но
не
мир
для
встревоженной
душ и,
они
даю т
зн ани е,
но
не
утешение.
И
как
измученный
больной,
от
ко то рого
отказалась
наука,
идет
со
своими
страданиями
к
знахарям
и
деревен­
с ким
цырюльникам,
так
Толстой,
эт от
культурнейший
русский,
иде т
на
пятидесятом
го ду
жизни
к
мужикам,
к
«народу», чтобы у них,
неучей,
найт и,
наконец,
настоя­
щую
веру,
найти
мудрость
у
невежественных.
Да,
они.
неу чи,
с
несмущенным
книгами
разумом,
они,
бедные
и
измученные,
безропотно
трудящиеся,
беспрекословно,
как
животные,
уходящие
в
угол,
когда
чувствуют
рост
сме рти
в
себ е,
они,
не
сомневающиеся,
ибо
не
мыслящие.
яапс1а
в шфН сйав , —с вятая
простота, —должен
же
б ыть
в
их
ру ках
с екрет ,
иначе
они
не
мо гли
бы
быть
так
покорны,
так
смиренно
подставлять
шею
под
железное
ярмо
нищеты.
Они
должны
в
сво ей
тупости
что-то
знать,
че го
не
постигли
ни
мудрость,
ни
острый
ум
и
благодаря
че му
эти
умственно
отсталые
д ушев но
опередили
нас.
«Как мы живем —эт о
неправильно,
как
они
жив ут
—эт о
правильно», —поэтому
бог
явно
пребывает
в
их
терпеливом
существовании,
в
то
время
как
ум.
любознательность
со
своей
«досужей сладострастной алчностью»
отд ал яет
сердца
от
истинного
источника
света.
Не
будь
у
них
утешения,
вну тренней
магической
целебной
травы,
они
не
м огли
бы
так
весело,
так
беззаботно,
так
лег ко
переносить
сво е
жалкое
существование:
им
необходима
как ая- нибуд ь
вера,
что-то
возвышающее
над
свинцовой
тя же стью
существования;>1
жажда
овладевает
человеком
мысли,
нетерпение
охватывает
неукротимого
мужа,
он
хочет
завладеть
этим
таинственным
ср едств о м.
У
них,
только
у
«народа -бо гон ос ца», —
уговари­
вает
себ я
Толстой,—у
простых,
у
неярких,
в
созидающей
по ко рно сти,
как
животные,
простодушно
трудящихся,
можно
на у читься
«правильной»
жизни,
великому
терпенью
и
смиренью
тяжкого
су щес тво ва ния
и
еще
более
тяжкой
смерти.
И та к—приб лиз итьс я
к
ним ,
войти
в
их
жизнь,
подс л ушат ь
их
божественную
тайну.
Долой
дворянское
одеяние, —мужицкую
блузу
на
плечи,
подальше
от
стола
с
вк усн ыми
бл юда ми
и
лишними
книгами:
только
не вин­
ные
растения
и
нежное
молоко
животных
д олжны
отныне
питать
тел о:
только
с мирение
по-фаустовски
углублен­
256


ного
духа.
Ит ак,
Лов
Николаевич
Толстой,
властелип
Ясно й
Поляны, —и
больше
того:
властелин
духа
миллионов
людей, —берется
на
пятидесятом
году
жиз ни
за
пл уг,
носит
на
шир око й
медвежьей
спине
бочк у
с
водой;
косит
рожь
рядом
со
своими
му жикам и,
т р удясь
с
неутомимым
упо р­
ством .
Р ука,
на п иса вшая
«Анну Каренину»
и
«Войну
и
Ми р», втыкает теперь шило в самодельные подметки,
выметает
сор
из
комна ты ,
и
он
сам
шьет
себ е
пл атье.
Поближе,
пос ко рее,
к
«братьям», одним взмахом воли Лев
Толс той
н адее тся
стать
«народом»
и
вместе
с
тем
«божьим
христианином».
Он
с пуска е тся
в
дер ев ню
к
почти
еще
крепостным
крестьянам
(при его приближении они смущенно
сни м ают
шапки), зовет их к себе в дом,
где
они
своими
неу кл южим и
сапогами
неловко
ступают
по
зеркальному
п ар кету
как
но
стеклу
и
свободно
вздыхают,
узнав,
что
«барин», милостивый повелитель,
не
з адумал
ничего
дурного,
не
повышает,
как
они
предполагали,
оброка,
и
—странно:
они
растерянно
качаю т
головой, —именно
с
ними
жела ет
он
поговорить
о
боге,
тол ько
о
боге.
Они
вспоминают,
добрые
мужики
Ясной
Поляны,
что
он
уже
прежде
по­
ступал
так, —тогда
он
взялся
за
школы,
этот
владетельный
граф,
и
в
течение
года
(потом ему надоело)
сам
обучал
детей.
Но
чего
он
хочет
те перь?
Они
недоверчиво
п ри­
слушиваются,
иб о,
действительно,
как
шпион
этот
пе ре­
одетый
нигилист
приближается
к
«народу», чтобы выпытать
необходимые
ему
для
похода
к
богу
стратегические
сведе­
ния,—тайну
смирения,
соблюдения
веры.
Но
эта
насильственная
реко г но сциро вка
прино сит
пользу
только
искусству
п
художнику;
прекраснейшими
своими
легендами
То лстой
обязан
деревенским
рассказчикам,
и
его
язык
становится
нагля дным
и
сочным
подобно
наивно
образной
речи
крестьянина,
но
тайпа
простоты
не
п од­
дается
изучению.
Как
ясновидящий,
еще
пер ед
патетиче­
ским
кризисом,
при
выходе
в
св ет
«Анны Карениной»
До с тое вский
ска зал
по
поводу
Левина, —отражения
То л­
ст ого : «вот эти,
как
Левин,
сколько
бы
ни
прожили
с
народом
или
подле
нар ода ,
но
нар одо м
вполне
не
сде­
ла ются
...
Мало
одного
самомнения
или
акта
воли,
да
еще
как
бы
стол ь
причудливой,
чтоб
захотеть
и
ст ать
народом».
Метким
психологическим
выстрелом
попадает
ге ни аль ный
пр ови дец
в
центр
толстовского
волевого
пре ­
257


обряжения,
раскрывая,
насильственный
акт,
искусственное
христианство
отчаявшегося,—не
из
в ро жденно й,
кр ов ной
лю бви,
а
из
ду шев ной
нуж ды
возникшее
братание
Тол -
ст ого
с
народом.
Ибо,
сколько
бы
он
ни
прикидывался
т упым
мужиком,
никогда
не
удастся
чел ове ку
интеллекта—
Толстому—вселить
в
с ебя
узкую
мужицкую
д ушу
вм есто
сво его
ш ир окого,
объемлющего
в есь
мир
понимания
бытия,
ник огда
не
сумеет
тако й
стремящийся
к
истине
дух
принуд ит ь
себ я
к
слепой
ве ре.
Мал о,
по до бно
Верлену,
внезапно
броситься
на
колени
и
молить: «Mon Dieu,
donne-moi de la simplicité», чтобы сразу зацвел в груди
серебряный
побег
см ирения .
Необходимо
бы ть
и
ста ть
тем,
что
исповедуешь:
ни
сближение
с
на ро дом
мистерией
сострадания,
ни
успокоение
с ове сти
слепо
вер у ющей
ре ли­
гиозностью
нел ьзя
с
легкостью,
как
электрический
то к,
вк лючи ть
в
душу.
Носить
мужицкую
блузу,
пить
квас,
косить
луга,
все
эти
в нешние
признаки
ра вен ства
могут
быть
быстро,
играючи
приме нены ,
иг ра ючи
д аже
в
двоя­
ком
смысле
этого
слова,
но
никогда
не
удастся
приту­
пи ть
ум,
закрутить,
как
газовый
рож ок,
бдительность
человека.
С ила
св ета
и
бдительность
ума
остаются
врожденным,
неизменным
мерилом,
красотой
и
с уд ьбой
каждого
человека;
сил а
вл аству ет
над
вол ей
и,
следова­
тельно,
находится
по
ту
сторону
нашей
воли;
да,
ко гда
она
чувствует
угрозу
своему
высокому
на з наче нию
бди­
тельного,
с ияния ,
она
мерцает
бурно
и
беспокойно.
Так
же
как
не льзя
с пирит иче ск ими
забавами
д аже
на
одн у
ступень
по дн ять
вр ожденну ю
способность
к
усвоению
высших
з на ний,
так
же
не
может
интеллект
внезапным
во левы м
актом
спуститься
хо тя
бы
на
одну
ступень
к
опрощению.
Невозможно,
чтобы
Толстой,
эт от
сознательный
и
д ал ьно­
видный
ум,
не
познал,
что
обеднение
его
сложного
интел­
лекта,
поворот
к
опрощению,
даже
при
такой
необычайной
во ле,
как
его,
немыслимы
в
течен и е
одной
ночи.
Он
сам
(правда,
позднее)
изр ек
изумительные
слова: «Итти на­
сильно
на пере кор
уму
то
же,
что
ловить
солнечные
луч и;
как
бы
их
ни
запрятывать,
они
всегда
окажутся
на
поверх­
ности».
На
продолжительное
время
он
не
мог
допустить,
чтобы
его
резкий,
в ои нст венны й,
властный
интеллект
был
способен
к
тупому
смирению:
никогда
не
приходило
м ужи­
258


кам
в
голову
счи тать
его
действительно
своим,
потому
что
он
надел
их
платье
и
разделял
их
внешние
привычки:
всегда
мир
считал
этот
поступок
переодеванием,
а
не
совершенным
пер ево пло щением .
Как
раз
самые
близкие
ему
люди—его
жена,
д ет и, «бабушка», его настоящие друзья
(не профессиональные толстовцы)
—
смотрят
с
самого
на­
чала
недоверчиво
и
с
неудовольствием
на
это
судорожное
на сильс твен ное
жел а ние
«великого писателя земли рус­
ско й» (этими словами Тургенев в письме со смертного
одра
призывает
его
к
возврату
от
проповеди
к
искусству)
спуститься
в
противоестественную
сфе ру
бездуховности.
Жена,
тра г ичес кая
жертва
его
душ ев ной
борьбы,
обрати­
лась
то гда
к
не му
с
убедительнейшим
сл ово м : «Раньше
ты
говорил,
что
ты
не
с пок оен
оттого,
что
у
те бя
нет
веры.
По чему
же
ты
теперь
не
испытываешь
счастья,
когда
ты
говоришь,
что
имеешь
е е ?» Совершенно про­
стой
и
неоспоримый
аргумент.
Ибо
нич то
не
указывает
на
то,
что
он
приня л
бог а
своего
народа,
на
то,
что
он
в
эт ой
вере
нашел
успокоение
души,
нашел
покой
в
боге,
истинное
удовлетворение;
напротив
того,
нельзя
отде­
латься
от
чувства,
чт о,
говоря
о
своем
уче ни и,
он
стремится
заглушить
шатк ость
убеждений
кричащей
уве­
ренностью.
Все
поступки
и
слова
Толстого
как
раз
в
этот
период
перерождения
носят
неприятный
крикливый
оттенок,
что-то
показное,
насильственное,
во рчл и вое,
фанатическое.
Его
христианство
трубит
как
фанфары,
его
см ире ние
распу­
ска ет ся
павлиньим
хвостом,
и
у
кого
слух
потоньше,
тот
услы ши т
в
его
преувеличенном
самоуничижении
отзвук
старой
толстовской
на дм енно сти,
теперь
лишь
преображен­
ной
в
обратную
гордость
—новым
см ире нием .
Нужно
пр о­
честь
известное
место
в
его
«Исповеди», в которой он
хочет
«доказать»
свое
обращение,
оплевывая
и
осрамляя
свою
прежнюю
ж изн ь: «Я убивал людей на войне,
вызы­
вал
на
дуэли,
чтобы
убить,
проигрывал
в
карты,
проедал
труды
мужиков;
каз нил
их,
блудил,
обманыв ал .
Ложь,
воровство,
любодеяние
всех
родов,
пьянство,
насилие,
убийство...
Не
бы ло
пре сту пления ,
которого
бы
я
не
со верш ал ».
И
чтобы
никто
не
простил
ему
как
худ ож­
нику
эти
мнимые
прес т у пления ,
он
продолжает
сво ю
шум­
ную
исп ове дь : «в это время я стал писать из тщеславия,
259


корыстолюбия
п
гордости.
Для
того,
чтобы
иметь
славу
и
де нь ги,
для
которых
я
писал,
н адо
был о
скрывать
хо ро­
шее
и
вы ска зыва ть
дур но е».
Ужасное
признание,
потрясающее
в
своем
моральном
пафосе.
Но
пусть
скажут,
положа
р уку
на
сердце,
прези­
рал
ли
кто - ниб удь
дейс тв ите льн о
Ль ва
Толстого
за
то,
что
он
на
во йне
по
долгу
службы
прив одил
в
действие
свою
батарею,
или
за
то,
что
он,
будучи
холостяком,
как
ч ел овек
большой
потенции,
удовлетворял
с вои
пол овы е
потребности,—
презирал
ли
его
кто-нибудь
на
основании
э того
самообвинения,
как
«низкого и грешного человека»,
как
«вошь», —та к
он
сам
называет
себя
в
фанатическом
нас ла ж дении
самоуничижения.
Не
создается
ли
неприятное
впечатление
пр еу в еличенны х
вы криков ,
подозрение,
что
тут
встревоженная
совесть
хочет
во
что
бы
то
ни
стал о
приписать
себе
эти
грехи,
благодаря
из
ря да
вон
выхо­
дя щей
готовности
исповедываться,
благодаря
высокомер­
ном у
смирению;
з десь
—подобно
дв орник у
в
«Преступлении
и
нака з ании », приписывающему себе убийство,—увл еч енн ая
признаниями
ду ша
желает
«взять на себя крест»
несуще­
ству ющ их
прес т уп ле ний,
чтобы
«проявить себя»
христиан­
ск ой,
смиренной.
Не
обнаруживается
ли
как
раз
э тим
желанием
проявить
себ я,
этим
судорожным,
патетиче­
ским ,
кричащим
самоуничижением
Толстого
отсутствие,
су­
губое
отсутствие
спокойного,
равномерно
дышащего
см ире­
ния
в
потрясенной
душе
или,
бы ть
может,
да же
грозно
сдв и­
нутое
с
прежних
устоев
перевернутое
тщеславие?
Э тот
«но­
вый»
унижающийся
Толстой,
не
вывернут
ли
он
про сто
наизнанку,
не
тот
ли
самый
это
Толстой,
для
ко то рого
«слава
перед
людьми»
б ыла
самой
заветной
целью?
Во
всяком
случае
это
смирение
не
оказывается
смиренным,
напротив
того,
не
придумаешь
ничего
более
страстного,
чем
эта
аскети­
ческая
борьба
со
страстью;
с
ед ва
тлеющей,
еще
не
раз­
горевшейся
искрой
веры
в
д} ше,
не терпе ливо
он
хочет
зажечь
все
человечество,
подобно
тем
варварским
герман­
ским
князьям,
которые,
едва
окропив
голову
свято й
водой,
брали
топор,
что бы
сру б ить
доселе
священные
дубы
и
с
огнем
и
мечом
пойти
против
необращенных
народов.
Ес ли
вер а
означает
покой
в
боге,
а
христианство
—жизнь
в
терпеливом
см ир ении,
тогда
эт от
великолепно
нетерпе­
ли вый
человек
никог да
не
был
ве р ую щим, —п ламе нный
260


и
неудовлетворенный.
он
нико гда
не
был
х рис тиа нино м:
только
если
безграничную
жа жду
религиозности
называют
рел иг ией,
жгучую
тоску
по
боге
христианством,
лишь
тогда
эт ого
ве чно
беспокойного
богоискателя
можно
при­
числить
к
лику
вер ующ их.
Име нно
благодаря
этой
полуудаче
п
сомнительному
достижению
убежденности
кризис
Толстого
символически
перерастает
его
индивидуальное
переживание;
навеки
па­
мятный
пример
того,
что
человеку
с
са мой
сильной
вол ей
не
да но
од ним
усилием
изменить
первозданную
форму
своей
натуры,
актом
энергии
повернуть
данный
ему
ха­
рактер
в
противоположную
сторону.
Данная
нам
форма
жи зни
допускает
исправления,
шлифовку,
заострение,
и
этиче ска я
стр а сть
мож ет
—правда,
уп орной
работой
—под ­
нять
н ра встве нн ые,
моральные
качества,
но
никогда
не
мо жет
просто
стереть
основные
чер ты
на шего
характера,
перестроить
в
ином
архитектурном
пл ане
плоть
и
дух.
Есл и
Т ол стой
предполагает,
что
«от эгоизма можно оту ­
чи ться,
как
от
курения»,
или
же
«завоевать»
любовь,
а
насильно
приобрести»
веру,
то
у
него
самого
не обычай­
ное,
по чти
неистовое
напряжение
порождает
чрезвычайно
скромный
результат.
Ибо
нич то
не
доказывает,
что
Тол­
стой,
эт от
гигант
в оли,
этот
беспощадный
и
н аск возь
ниг ил ист ич еский
наблюдатель,
вспыльчивый
ч еловек ,
«глаза которого сверкают»
при
малейшем
противоречии,
ст ал,
благодаря
нас ильст ве нно му
обр ащ ени ю,
тотчас
же
добрым,
кротким,
любвеобильным,
социальным
х ристиа ­
ни но м , «слугой бога», «братом»
своим
братьям.
Его
«пре­
вращение»
из менил о,
правда,
его
взгляды,
мне ния,
слова,
но
не
его
натуру, «в законе,
в
котором
ты
создан,
дол ­
жен
ты
пребывать,
от
него
ты
не
можешь
уй ти » (Гете);
го
же
самое
уныние,
та
же
му ка
удручает
его
беспокой­
ную
душу
до
и
после
«пробуждения»: Толстой не рожден,
чт обы
бы ть
д ов ол ьным.
Именно
из- за
его
не те рпе ния
бог
не
«наградил»
его
немедленной
верой,—еще
тридцать
лет,
до
последнего
часа
жизни
он
должен
беспрерывно
бороться.
Он
не
достигает
своего
Дамаска
ни
в
один
день,
ни
в
один
год:
до
последнего
вздоха
Толстой
не
у до вле­
творится
ни
одним
ответом,
ник ак ой
в ерой
и
будет
ощу­
щат ь
жизнь
до
последнего
мгновения
как
великолепную,
жуткую
тайну.
261


Так
Толстому
не
дан
ответ
на
его
вопрос
о
а смысле
жи з н и», его алчный,
насильственный
разбег
к
б огу
не
уд ал ся.
Но
худож ник у
всегда
дано
спасение:
когда
он
не
может
с овл адать
со
с воим
разладом,
—
он
бросает
сво е
горе
человечеству
и
ду шевны й
вопрос
обращает
в
вопрос
мировой;
и
так
Толстой
заменяет
эгоистический
крик
уж а са : «что станет со мной?»—бол е е
мо гу чи м: «что ста­
нет
с
н а ми ?» Так как ему не удается убедить собственный
св оев оль ный
ум,
он
хочет
уговорить
других.
Не
будучи
в
силах
из ме нить
себя,
он
хочет
изменить
человечество.
Ре лиг ии
всех
времен,
все
поп ыт ки
исправления
мир а
(Ниц ­
ше,
с амый
проницательный
из
всех,
знает
эт о)
со зда ны
«бегством от себя»
единичного,
чувствующего
опасность
для
своей
душ и
чело век а,
который,
чтобы
сбросить
с
плеч
роковой
вопрос,
кидает
его
всем,
обращая
личное
беспо­
ко йст во
в
беспокойство
мировое.
Он
не
стал
религиоз­
ны м,
хр ис ти анино м-ф ран цис канц ем,
этот
величественный
страстный
человек
с
правдивыми
глазами,
с
твердым
и
горячим
сердцем,
пол ным
сомнения;
но,
познав
му ки
неверия,
он
произвел
самую
фанатическую
поп ы тку
нашего
вр емен и
спасти
мир
от
нигилистической
беды,
сд елат ь
его
более
верующим,
чем
сам
он
когда-либо
был.
Един­
ственное
спасение
от
жизненного
отчаяния
в
передаче
своего
«я»
миру,
и
это
измученное,
жаждущее
истины
«я»
Толстого
бросает
всему
человечеству,
как
предостережение
и
как
учение,
то,
что
для
н его
самого
являлось
ужасным
вопросом.


УЧЕНИЕ
И
ЕГО
НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ
«Разговор о божестве и вере навел
м еня
на
великую,
гром адну ю
мысль,
осуществлению
ко торой
я
чу вс твую
се бя
способным
посвятить
жи знь.
Мысль
эта
— основание
новой
р ели*
г ни,
религии
Христа,
но
очищенной
от
в еры
и
таи нстве ннос ти. »
Юношеский
дневник, 5 марта1855
г.
Фундаментом
сво его
учения,
своей
«вести»
человечеству
делает
То лсто й
собственное
евангельское
с ло во: «Не про­
ти вь тесь
злу»
и
создает
для
него
толкование: «Не про­
тивьтесь
злу
н аси лием ».
Эта
фраза
содержит
в
скр ы том
в иде
всю
толстовскую
этику :
этой
катапультой,
мет аю щей
камни,
великий
борец
бьет
с
такой
ораторской
и
этической
силой
своей
до
боли
напряженной
совести
в
стену
столетия,
что
до
сих
пор
от дае тся
с от рясен ие
в
наполовину
обрушившихся
бал­
ках.
Невозможно
охватить
душевный
эффект
э того
толчка
в
полном
о бъе ме: non-resistance Ганди,
пацифистское
во з­
звание
Роллана
во
в ремя
войны,
героическое
сопротивле­
ние
неисчисл имых
отдельных
неизвестных
людей
насилию
над
совестью,
борьба
против
смертной
казни, —все
эти
еди­
ничные
и
кажущиеся
несвязанными
между
собой
п ро явле­
ния
ново го
столетия
получили
эне рг и чное
поощрение
в
учении
Ль ва
Тол с того.
П овсюд у,
где
в
на ши
дни
от рицае т ся
на силие,
—
будь
это
оружие,
право
или
мнимо-божествен­
ное
установление,
долженствующие
охранять
что-либо
под
тем
или
иным
предло г о м,
—
нацию,
религию,
расу,
соб­
ственность,
—
повсюду,
где
гуманная
этика
про т ивитс я
про ­
литию
крови,
не
хочет
оп равд ыват ь
преступление
войны,
263


отказывается
возвратиться
к
средневековому
кулачному
праву
и
признать
военную
победу
божьим
судом, —по­
всюду
кажд ый
моральный
революционер
получает
еще
сего дн я
авторитетную
и
усердную,
братски
одобряющую
поддержку
Тол ст ого.
По всюду ,
где
независимая
совесть
вместо
застывших
формул
церкви,
требований
жа дно го
к
власти
государства,
заржавленного,
схем ат ич сски -деГ ь
ствующего
правосудия
предоставляет
окончательное
реше­
ние
братскому
че ло ве ческо му
чуветку,
как
единств енно й
мор ал ьной
инстанции,
она
может
опираться
на
образцовый
лютеровский
поступок
Толстого,
который
решительно
ли­
шает
современное
п ап ство
непогрешимой
государственной
власти,
всякого
права
на
единичную
душ у
п
взывает
к
че ло­
вечному
в
людях,
чтобы
каждый
во
всех
случаях
судил
«серд­
це м». Но о каком же « зл е», с которым мы должны бороться,
не
прибегая
к
насилию,
говорит
Толстой?
И менно
об
этом
самом
насилии,
об
абсолютном
насилии,
в
каких
бы
фо р­
мах
оно
ни
пряталось
за
патетической
ветош ью
народ­
ного
благосостояния,
национальных
домогательств
или
ко­
лониальных
экспансий,
как
бы
лов ко
оно
ни
подменяло
властолюбие
и
кровожадность
философскими
и
патриоти­
ческими
идеалами,—мы
не
должны
подд ава ть ся
обману:
д аже
в
с амых
заманчивых
сублимированных
формах
наси­
лие
в
про т иво вес
братанию
приводит
лишь
к
резкому
са мо у тве рждению
е динично й
группы
и
увековечивает
этим
мировое
неравенство.
Всякое
насилие
подразумевает
соб­
ственность,
обладание
и
желание
большего,
поэтому
все
нера в енст во
для
Толстого
связано
с
пон ятие м
собствен­
ности.
Не да ром
мо ло дой
дворянин
проводил
часы
с
Пр у­
д оном
в
Брюсселе:
еще
до
Маркса
Толстом,
как
самый
радикальный
для
того
времени
социалист,
гов ор ит : «Соб­
ственность-корень
всего
зла
н
в сех
страданий,
и
опас­
ность
столкновения
лежит
между
темп,
кто
обладает
ею
в
избытке,
и
те ми,
кто
ее
нс
имеет».
Ибо
для
того,
ч тобы
сохранить
себ я,
собственность
должна
обор оня ть ся
и
да же
наступать.
Насилие
не обходи м о,
чтобы
добыть
и му щес тво,
необходимо,
чтобы
увеличить
собственность,
необходимо,
чтобы
ее
защищать.
Таким
образом
собственность
делает
государство
своим
покровителем;
госу
дарство,
с
сво ей
сто ­
р оны,
для
самоутверждения
вырабатывает
организованные
насилия
—
армию,
суд,
«всю насильственную систему,
204


кот ор ая
служит
только
для
того,
чтобы
оберегать
со бств ен­
ност ь )), п кто приспособляется к государству и признав!
его,
приводит
свою
душ у
к
подчинению
этому
принципу
власти.
Не
подозревая
это го,
по
мнению
Толстого,
даже
кажущиеся
независимыми
интеллигентные
люди
служат
в
современном
государстве
только
с охр ане нию
собствен­
но сти
немногих:
даже
хр истиа нска я
це рк овь , «которая,
пока
исполняла
свое
истинное
назначение,
была
за
отмен)
г о су дар ст ва», отвора чивается « с
лживыми
догмами»
от
своей
са мой
настоящей
обязанности,
благословляет
оружие,
доказывает
несправедливость
настоящего
мирового
порядка
и
потому
застывает
в
формулах,
становится
привычкой,
договором.
Художники,
свободные
ходатаи
совести
по
пр и­
званию,
защитники
человеческих
пр ав,
работали
над
сво ими
башнями
из
слоновой
кости
и
«усыпляли совесть». Со ци а­
лиз м
пытается
бы ть
врачом
неизлечимого,
революционеры,
единственные,
ко то рые
спр авед л иво
хотят
вз ор вать
непра­
ви льн ый
стр ой
мира,
с ами
ошибочно
пользуются
с мерто­
носными
средствами
своих
противников
и
увековечивают
несправедливость,
оставляя
нетронутым
принцип
«зла»,
даже
освящают
насилие.
Неверным
и
гнилым
в
свете
этих
анархических
тре­
бований
пр едста вля ется
фундамент
государства
и
суще­
ствующие
формы
отношений
между
лю дь ми:
поэтому
Толстой
ре зко
отвергает
все
дем о кра ти че ские,
филантро­
пические
и
ре во лю цио нные
исправления
государственного
строя,
как
напрасные
и
неудовлетворительные.
Ибо
ни
дума,
пи
парламент
п
меньше
всего
революция
освобождают
нацию
от
«зла», насилия:
дом
не
может
б ыть
укреплен
на
шаткой
почве,
его
можно
лишь
бросить
н
построить
себе
нов ый.
Современное
государство
основано
на
мысли
о
вл а сти,
а
не
на
мысли
о
братстве:
по это му
оно
в
пр ед­
ставлении
Толстого
бесповоротно
осуждено
па
обвал;
все
социальные
п
моральные
починки
только
удлиняют
его
борьбу
со
см ерть ю.
Нс
гражданско-государственные
отно­
шени я
ме жду
пар одом
и
правительством
должны
измениться,
а
сами
люди :
не
насильственное
о бъ ед инение
с
помощью
государственной
власти,
а
более
тесная
духовная
братская
связь
вс ех
нар одо в
должна
укрепить
устои.
Но
пока
это
религиозное
этическое
братство
не
заменит
существующую
форму
насильственного
гражданства,
до
тех
п ор.
утвер-
265


ж дает
Толстой,
истинная
нравственность
возможна
только
вне
государства,
вне
партий,
—
в
невидимых
тайн иках
индивидуальной
совести.
Так
как
государство
и
насилие
тождественны,
этичный
челов ек
не
должен
отождествляться
с
государством.
Необходима
рел иг иозная
ре вол ю­
ция,
отказ
каж до го
чело век а,
обладающего
совестью,
от
всякого
причастия
к
насилию.
Поэтому
Толстой
сам
ре­
шительным
шагом
становится
вне
государственных
фо рм
и
объявляет
себя
морально
независимым
от
всех
об яза н­
ностей,
кроме
возложенных
на
н его
совестью.
Он
не
признает
«исключительной принадлежности к какому-н ибуд ь
народу
пли
государству
или
подданство
какому-нибудь
пр а ви тель ству », он добровольно исключает себя из право­
сла вн ой
церкви,
он
отказывается
принципиально
от
обра­
щения
к
правосудию
или
к
какому-нибудь
установленному
институту
современного
общества,
только
чтобы
не
ух ва­
титься
за
палец
дьявольского
насильственного
государства.
Поэтому
не
над о
поддаваться
обману
евангелической
кро ­
тости
его
братских
проповедей,
христиански-смиренной
окраске
его
речи,
ссылок
на
евангелие
по
пов оду
вр аж­
дебной
государству
социальной
критики,
по
поводу
це ле­
сообразной
энергии
и
решимости,
с
которой
Толстой,
са­
мый
смелый
ер етик
на шего
века,
как
радикальный
анар­
хис т
эпохи
царизма,
объявляет
открытую
в ражду
церкви
п
всем
установлениям
государственного
объединения.
Его
политика
с амая
ожесточенная
антиполитика,
и
со
врем ени
Лютера
это
первый
полный
разрыв
единичного
человека
с
нов ым
папизмом,
с
мыслью
о
непогрешимости
собствен­
ности.
Даже
Троцкий
и
Л енин
теоретически
hip на шаг
не
в ышли
из
пределов
толстовского
«все должно изме­
ниться», так же,
как
Жан- Жак
Рус с о,—ami des hommes,—
выкопавший
своими
произведениями
для
французской
ре­
волюции
по дзе мные
ходы,
из
которых
она
взорвала
в по­
следствии
королевство.
Толстой
больше,
чем
кто-либо
из
русских,
в ск опал
и
подготовил
почву
для
бурного
взры в а;
Этого
радикал-революционера
мы,
на
За па де,
введен ны е
в
заблуждение
его
патриархальной
бор одо й
и
некоторой
мягкостью
учения,
скл он ны
принимать
исключительно
за
апостола
кротости.
Прав да,
так
же,
как
Руссо
санкюлотами,
Толстой
без
сомнения
возмутился
бы
методами
большевизма,
ибо
он
26Б


ненавидел
па рти и: «какая бы партия ни победила,
ока
должна
для
сохранения
своего
могущества
употребить
не
только
все
наличные
сред ст ва
насилия,
но
и
придумать
нов ы е», сказано у него,
но
правдивое
историческое
изло­
жение
когда-нибудь
докажет,
что
он
больше
чем
кто-либо
проложил
им
пу ть,
что
бомбы
всех
революционеров
меньше
подор вали
авторитет
власти,
чем
открытый
протест
этого
единственного,
величайшего, — против,
казалось,
непобеди­
мых
сил
его
родины:
царя,
церкви
и
соб ствен н о сти.
С
тех
пор
как
гениальнейший
ди агнос т
нашел
скр ыт ую
ошибку
в
конструкции
цив илиз а ции, —ука зал ,
что
наше
гос уда р­
ственное
з дание
зиждется
не
на
гуманности,
не
на
общности
человечества,
а
на
грубости
и
власти
над
людь ми,
он
всю
сво ю
диалектическую
м ощь,
всю
огромную
этическую
по­
ступательную
силу
в
течение
тридцати
лет
направлял
на
беспрерывные
повторения
атак
против
господствующих
в
России
порядков;
Винкельрид
ре во лю ции,
он,
против
своего
желания,
был
социальным
динамитом,
взрывающим
и
разрушающим
со
стихийной
первобытной
силой,
и
тем
бессознательно
исполнял
с вою
русскую
мис сию .
Ибо
рус­
ское
мышление
должно
рад икал ьно
с
корнями
вы рва ть
существующее,
прежде
чем
построить
новое;
не
случайно
ни
один
из
русских
художников
не
избежал
пров ала
в
глубочайшие
шахты
мрачного,
непроходимого
нигилизма,
ч тобы
потом
из
самого
жгучего,
самого
исступленного
отчаяния
ревностно
извлекать
но вые
воззрения;
не
так,
как
мы,
в
Западной
Европе,
р обко
исправляющие,
благо­
говейно
осторожные,
а
резко,
как
дровосек,
с
необходимым
для
опасных
экс перим ент о в
настоящим
мужеством
уничто­
жения,
подходит
к
проблемам
русский
мыслитель,
ру сс кий
поэт,
русский
д еятель .
Ростопчин
не
мед ли т,
во
имя
ид еи
победы,
сже чь
до
основания
Мос кв у,
это
пигаси1ит
тшнИ,
так же
и
Толстой
—похожий
в
эт ом
отношении
на
Савонаролу, —готов
ун ичт о жить
все
культурные
достиже­
ния
человечества—искусство
и
науку—только
для
того,
что бы
оправдать
новую,
лучшую
теорию.
Быть
может,
никог да
религиозный
мечтатель
Толстой
не
отдавал
себе
отчета
в
практических
п осле дст виях
сво его
творческого
штурма,
ни
разу
не
осмелился
по дсч ита ть,
скол ь ко
жизней
поглотит
внезапный
обвал
такого
гро м адн ого
мирового
здания,—со
вс ей
своей
душевной
силой,
со
вс ем
упорством
267


убеждений
потрясая
устои
социального
государственного
здания.
Есл и
та кой
Самсон
пуск ает
в
ход
св ои
кулаки,
клонится
и
гнется
самая
крепкая
крыша.
Поэтому
псе
запоздалые
споры,-
хвалил
бы
пли
хулил
Толстой
боль­
шевистский
переворот,—являются
излишними
пер ед
лицом
голого
факта:
ничто
так
не
приблизило
духовно
русскую
револ ю ци ю,
как
фанатические
проповеди
Толстого
против
излишка
и
(обствеинофп,
петарды
его
брошюр,
бомбы
его
памфлетов.
Никакая
современна
л
крит ика,
да же
Ницше,
который,
как
не мец,
метил
т олько
в
интеллигентов
и
св оим
по этич сс ки- дио писий ским
стилем
закрыл
себе
дорогу
к
влия­
нию
на
массы, - нс
взбудоражила
так
душу?
не
потрясла
так
веру
широких
народных
ма сс;
против
его
желания
п
во ли
герма
Толстого
на
в еки
водружена
в
незримом
пант е оне
в е ликих
революционеров
— разрушителей
власти,
п ре об разо­
вателей
мира.
Против
желания
и
воли:
ибо
То лсто й
резко
отделял
сво ю
христианско-религиозную
революцию,
с вой
гос у дар­
ственный
анархизм
от
революции
активной
и
насильствен­
ной.
Он
пишет
в
«Спелых колосьях»: «мы часто обманы ­
ваемся
тем,
что .
встр е чая сь
с
революционерами,
дум ае м,
что
мы
стоим
близко
рядом.
Нет
государства—нет
госу­
дарства,
нет
собственности
—пег
собственности,
нет
не­
равенства—нет
неравенства
и
мн.
др.
Кажется,
все
одно
и
то
же.
Но
не
только
ес ть
б ол ьшая
разница,
но
пет
более
д але ких
от
нас
людей.
Для
христианина
нет
госу­
дарства,
а
для
них
нужно
уничтожение
государства,
для
х р истиа нина
нет
собственности,
а
они
уничтожаю
г
собствен­
ность.
Для
х р истиа нина
все
равны,
а
они
хотят
унич то жить
неравенство.
Революционеры
борются
с
правительством
извне,
а
христианство
вовсе
неборот
с
я
с
и
и
м,
оно
разрушает
фундамент
государства
изнутри».
Из
этого
видно,
что
То лст ой
не
хотел
видеть
государство
насильственно
уничтоженным,
а
хотел
посредством
па ссив но сти
бесчислен­
ных
е диниц
ослабить
его
авторитет:
частица
за
частицей,
индивидуум
за
индив ид уумо м
должны
уходить
из
его
орбиты,
по ка
наконец
расслабленный
государственный
организм
не
распадается.
Но
конечный
эффект
не
меняется:
ун и­
чтожение
всякого
авторитета,—и
эт ой
цел и
Толстой
страстно
служил
всю
жиз нь.
Пра вда,
он
хотел
вм есте
с
тем
др угог о
порядка,
хо тел
создать
государственную
268


церковь,
государство
более
гуманной,
братской
жизнен­
ной
религии,
прежнее,
но
новое,
истинно-христианское,
толстовско-христианское
евангелие.
Но
при
оценке
этого
творческого
духовного
до ст ижени я
на до
—
честность
на
первом
плане! —провести
резкую
Гранину
между
гениаль­
ным
крит иком
культуры,
земным
гением
зоркости
Тол сты м
н
поблекшим,
неудовлетворяющим,
капризным,
нереши­
тельным
моралистом
—
мыслителем
Толстым,
который,
в
при падк е
педагогического
рвения,
в
ше стиде сят илет нем
возрасте
не
тол ько
погнал
крестьянских
дете й
Ясной
Поля ны
в
ш колу,
но
захотел
и
всей
Европе
вдолбить
вели ку ю
азбуку
единственно
((правильной»
ж и зни , «настоя­
щу ю»
исти ну ,
сд обр енн ую
основательной
дозой
философ­
ского
легкомыслия.
Глубочайшего
благоговения
достоин
Толстой,
пок а
он
—
рожденный
бескрылым
—
пребывает
в
сво ем
ч увствен но м
ми ре
и
своими
гениальными
ор га­
на ми
чувств
изучает
структуру
человеческого;
но
когда
он
свободным
пол е том
подымается
в
об л асть
метафизики,
где
его
органы
чувств
уже
бессильны,
—
где
они
не
видят
и
не
обоняют,
где
эти
топкие
щупальцы
бесцельно
блу­
ждают
в
пустоте,
-
(‘го духовная беспомощность внушает
страх.
Не т.
тут
ну
ясн о
стро гое
разграничение:
Толстой,
как
теоретический,
систематический
философ,
был
столь
же
досадным
явлением
самообмана,
как
Ницше
—его
антипод—
в
роли
композитора.
Так
же,
как
музыкальность
Ницше,
изумительно
плодотворная
в
ме лод ике
ре чи,
поч ти
нс
су ще­
ствует
в
гф ере
чистой
тональности
(т.
е.
композиторской),
так
и
вели к ий
ум
Толстого
не
удовлетворяет,
ког да
он
забирается
в
надчувственные
сферы:
в
сферы
теорети­
че ские,
абстрактные.
Можно
в
каждом
произведении
отме­
ти ть
эту
границу;
в
его
социальном
п амф лете
«Так что ясе
нам
д ела ть ?» первая часть,
например,
описывает
во спр и­
нятые
гл азам и,
про в ер енные
опыт ом
кв арт иры
бедноты
с
таким
мастерством,
что
дух
захватывает.
Ни когда
или
е два
ли
когда-нибудь
социальная
критика
гениальнее
про­
демонстрирована
на
земном
явлении,
чем
в
изображении
э тих
комнат
нищих
и
опустившихся
людей;
но
едва,
во
второй
част и,
утопист
Толстой
переходит
от
диагноза
к
терапии
и
пытается
проповедывать
объективные
методы
исправления,
каждое
по ня тие
становится
туманным,
ко н­
туры
блекнут,
мысли,
подгоняющие
о дна
другую,
споты-
269


каются.
И
эта
растерянность
растет
от
проблемы
к
пр о­
блем е
по
ме ре
того,
как
Толстой
все
см елее
продвигается
впер ед .
И
бог
свидетель,
он
далеко
з аход ит
вперед!
Без
всяко й
философской
подготовки,
с
ужасающим
отсутствием
благоговения,
он
касается
в
своих
трактатах
вечных
не­
разрешимых
вопросов,
носящихся
в
недосягаемых
звезд­
ных
пространствах,
и
«растворяет»
их
легко,
как
желатин.
Ибо
так
же,
как
в
нетерпении,
в
период
своего
кризиса
он
хотел
быстро,
как
шубу,
накинуть
на
себя
«веру», сде­
латься
в
од ну
но чь
смиренным
хри ст иан ино м,
в
эт их
воспи­
тательных
пис а ниях
он
за ста вляе т
«одним взмахом вырасти
л ес»: ион,
в
1878 году отчаянно вопивший: «вздор вся наша
земная
ж из нь », через три года заготовляет для нас свою
у ниве рса льну ю
теологию,
решающую
все
мировые
загадки.
Разумеется,
всякое
противоречие
должно
при
та ких
по спе шных
построениях
мешать
быстро
мыслящему
ум у,
и
потому
Толстой
проповедует,
заткнув
у ши,
проносясь
мим о
непоследовательностей,
и
с
по до зрит ельно й
поспеш­
но стью
до ста вля ет
себе
исчерпывающее
решение.
Как
со­
мнительна
вера,
чувствующая
себя
об язанно й
беспрерывно
«доказывать», как нелогично,
невзыскательно
мышление,
которому
при
недостатке
доказательств
всег да
во- врем я
приходит
на
памя ть
библ е йск ое
изречение,
в
качестве
последнего,
совершенного,
неопровержимого
аргумента!
Нет,
не т,
не т,
нужно
энергично
повторить:
учительные
тра кта ты
Толстого
принадлежат
(несмотря па несколько
несомненно
гениальных
отдельных
утверждений) —corragio,
corragio! —к
самым
неприятным
зелотскнм
трактатам
ми­
ровой
литературы,
это
досадные
примеры
постепенного,
сбивчивого,
надменно
самодовольного
и—у
человека
столь
правдолюбивого,
как
Толстой,
это
потрясает—даже
н ече­
стного
мышления.
И
дейс тв ите льно ,
самый
прав дол ю бив ый
художник,
благородный
и
примерный
моралист,
великий
и
почти
свя­
той
человек,
Толстой
играет
в
роли
теоретического
мы­
сли те ля
в
скверную
и
нечестную
игру.
Чтобы
вместить
вес ь
необъятный
духовный
мир
в
сво й
философский
ме­
шок,
он
прибегает
к
грубому
фокусу,
а
именно:
сперва
упрощает
все
проблемы,
по ка
они
не
становятся
пло с кими
и
удобными,
как
карты.
Он
устанавливает
сперва
про сто
«человека», потом «д обр о», «зло», «грех», «чувственность»,
270


«братство», «веру». Потом он весело тасует карты,
делает
«любовь»
козырем
и
—
смотрите,
пожалуйста
—
выигры­
в ает.
В
од ин
мировой
час
вся
мировая
игра,
необъятное
и
неразрушимое,
то,
что
искали
мил лионы
ч ело ве ческих
поколений,
решено
за
письменным
столом
в
Ясной
Поляне,
и
старик
изумлен,
его
глаза
по-детски
сияют,
сча стли ва я
улыбка
озаряет
его
старческие
г убы,
он
не
уста ет
и зу­
млят ь ся
«до чего все просто».
Во ис тину
непонятно,
что
все
философы,
все
мысли те ли ,
которые
тыс ячи
лет
по­
ко ятся
в
тыс ячах
гро бов
и
тыся чах
стран,
так
муч ите льн о
напрягали
свои
умы
и
не
заметили,
что
вся
«истина»
уже
давно
яс но
изложена
в
евангелии;
нужно,
правда,
предпо­
ло жить,
как
делает
это
и
он,
Лев
Николаевич,
что
в
ты­
ся ча
восем ьс от
семь дес ят
восьмом
го ду
по
Рождестве
Хри­
стовом
«впервые за тысячу восемьсот лег верно поняли»
и,
на ко нец,
осво бод и ли
от
маскировки
божественную
весть.
(Действительно,
он
г ов орит
такие
нечестивые
сло ва!)
Но
теперь
конец
всем
т рудам
и
мучениям,
—
теперь
люди
должны
познать,
как
изумительно
проста
жизнь:
все,
что
меша е т,
н адо
просто
бр осит ь
под
стол,
просто
уничтожить
государственность,
религию,
искусство,
культуру,
собствен­
ность,
брак,
и
эт им
«зло»
и
«грех»
упраздняются
навсегда;
и
е сли
кажд ый
в
отдельности
собственной
рукой
паше т
з емлю,
печет
х леб
и
шье т
себ е
са поги ,
тогда
нет
больше
государства
и
нет
ре лиг ии,
—
и
только
ца рств о
божие
на
зе мле.
То гда
«бог—любовь,
и
любовь—цель
жизни». Итак,
дол ой
все
книги,
не
на до
больше
думать, — не
нуж но
духов ного
творчества,
достаточно
«любви», и завтра же
все
может
ос ущ ес тв и т ьс я , «если люди только захотят».
Представляется,
что
преувеличиваешь,
пер еда вая
точный
тек ст
толстовской
всемирной
теологии,
но,
к
сожалению,
это
он
сам
в
сво ем
рвении
прозелита
до са дно
преу в елич и­
вает,
он,
стремясь
перескочить
через
шаткие
устои
своих
аргументов,
насильно
предпринимает
та кой
тв о рче ский
штурм.
Как
прекрасна,
как
ясна,
как
неопровержима
его
основная
мысль
о
жизни:
евангелие
без
насилия.
То лсто й
требует
от
всех
нас
уступчивости,
духовного
с мир ения.
Он
напоминает
нам,
что бы
предотвратить
неизбежный,
в
виду
все
возрастающего
неравенства
социальных
слоев,
конфликт,
о
необходимости
предупредить
револю ­
цию
снизу,
добровольно
начав
ее
све рх у,
271


и
своевременной
и ст инно
христианской
ус туп чи вость ю
исключить
возможность
насилия.
Богатый
пусть
отка­
жется
от
своего
богатства,
интеллигент
от
своего
вы со ко­
мерия.
художник
пусть
бросит
св ою
башню
из
слоновой
кости,
пусть
станет
доступным
и
приблизится
к
народу:
мы
должны
укротить
на ши
страсти,
нашу
«животную на ­
туру»
и
вместо
алчности
развивать
в
себ е
святую
способ­
н ость
отречения.
Вел и кие
требования,
разумеется,
бе с­
конечно
давно
жел а нные
всеми
евангелиями
мира,
вечные,
все
вновь
повторяющиеся
требования
морального
возвы ­
шени я
человечества.
Но
безграничное
нетерпение
Т ол­
сто го
не
удовлетворяется,
подобно
тем
религиозным
про ­
поведникам,
требованием
этого
возвышения,
как
наи выс ­
ше го
морального
до ст ижен ия
единичных
людей;
он
гневно
требует,
эт от
де спот и чно
нетерпеливый
человек,
покор­
ности
сейчас
Яке
и
от
всех.
Он
треб у ет,
чт обы
мы
по
его
религиозному
приказу
тотчас
отказались
от
всего,
отдали
и
бросили
все ,
с
чем
мы
связаны
чувством;
он
требует
(в шестьдесят лет)
от
молодых
люде й
воздержа­
ния
(не отличавшийся им сам в зрелом возрасте), от
культ урных
лю дей
равнодушия,
даже
презрения
к
ис­
ку сств у
и
интеллектуальности
(которым он посвятил всю
свою
ж изн ь), и чтобы быстро,
да,
молниеносно
уб ед ить
нас
в
тщетности
всего,
чем
живет
наша
культура,
он
раз­
рушает
гневными
у дар ами
кулака
весь
наш
духовный
ми р.
Чтобы
сделать
абсолютное
воздержание
соблазнительнее,
он
оплевывает
всю
нашу
со вре менну ю
культуру,
наш их
художников,
н аших
поэтов,
на шу
технику
и
наук у,
он
прибегает
к
самым
заковыристым
преувеличениям,
к
гру­
бой
неправде
и
всегд а
в
первую
голову
срамит
и
унижает
се бя
с ам ого,
чтобы
иметь
возможность
свободно
вести
ат аку
на
всех
остальных.
Таким
образом
он
компромети­
ру ет
самые
благородные
этические
намерения
с
необуз­
данной
неу ст у пчиво с тью,
для
которой
всяк ое
преу в еличе ние
недостаточно,
ник акой
обман
не
пр ед ставля ется
слишком
грубым.
Верит
ли
в
с амом
деле
кто-нибудь
Ль ву
Толстому,—
которого
всег да
сопровождал
домашний
врач,
следивший
за
ним,—когда
он
медицину
и
врачей
называет
«ненужными
вещами»,
чтение
—
грехом,
опрятность
—
«излишней ро ­
скошью»? Разве он,
чьи
тв о рения
наполняют
целую
полку,
прожил,
де йств ите льн о,
свою
жиз нь
под об но
«ненужному па ­
272


разиту», подобно «травяной
вш и», как он,
пародируя
и
п ре­
увеличивая,
описывает? «Яем,
разговариваю,
слу шаю ,
снова
ем,
пишу
и
читаю,—это
значит,
я
снова
говорю
и
слу шаю,
потом
я
опять
ем,
играю,
ем
и
разговариваю,
еще
раз
ем
и
ложусь
в
постель».
Разве
действительно
так
б ыли
со­
зданы
«Война и Мир»
и
«Анна Каренина»? Разве ему,
плакавшему
во
время
исполнения
шопеновских
сонат,
музыка
действительно
пред с тав ляетс я,
подобно
глупым
квакерам,
ли шь
чортовой
волынкой?
Разве
он
в
с амом
деле
сч ита ет
Бетховена
«возбудителем чувственности»,
драмы
Шекспира
«несомненным вздором», произведения
Ницше
«грубой,
бессмысленной,
многоречивой
болтовней»?
Или
творения
Пушкина
годными
лиш ь
на
то,
ч тобы
слу­
жить
народу
бумагой
для
цыгарок?
Разве
для
него
искус­
ст во,
которому
он
служил
с
бол ьшим
блеском,
чем
кто -
ли бо
дру г ой,
действительно
только
«предмет роскоши для
досужих
людей»
и
мне ние
пор т ного
Гри ши
и
сапожника
Петра
в
самом
дел е
более
выс окая
эстетическая
инст а н­
ц ия,
чем
мнение
Тургенева
или
Достоевского?
Серьезно
ли
верит
он,
ко тор ый
был
в
юности
«неутомимым . .. »
и
в
брачной
по сте ли
прижил
тринадцать
чел о век
де тей,
в
то,
что
тронутые
его
п ризыв ом
юноши
станут
ск опцам и
и
умертвят
св ою
плоть?
Из
эт ого
видно,
что
он,
Толстой,
преувеличивает,
как
оглашенный,
и
преувеличивает,
пользуясь
несостоятельной
логикой
совести,
чтобы
не
дать
почувствовать,
что
он
своими
«доказательствами»
слишком
дешево
отделывается.
Пра вд а,
иногда
в
г лу бине
его
критического
сознания
как
будто
загоралось
подозрение,
что
эт от
кричащий
нонсенс
уничтожает
себя
своим
изо б илие м, «я питаю мало надежды,
что
мои
до каз ате ль ства
будут
приняты
или
серьезно
обсу­
жде ны», пишет он однажды,
и
он
совершенно
прав,
ибо
как
нельзя
спорить
с
этим
мнимо-уступчивым
человеком,—
«Льва Толстого нельзя убедить», жалуется жена,
и
«его
самолюбие
никогда
ему
не
позволяет
сознаться
в
ошибке»,
рассказывает
его
лучшая
подруга,—так
бессмысленно
был о
бы
и
серьезно
защищать
Бетховена
и
Ш е кспира
от
Тол ­
стого:
кто
с
любовью
относится
к
Толстому,
хор ошо
де­
лает,
если
отворачивается
от
него
там,
где
старец
слиш­
ком
открыто
обн аж ает
отсутствие
логики.
Ни
одной
се­
кунды
мало-мальски
серьезный
человек
не
подумал
в
от вет
на
273


теологические
выпады
Тол ст ого
потушить,
как
газовый
рожок,
две
тысяч и
лет
борьбы
за
од ухот в оре ние
жиз ни
и
выбросить
н аши
священнейшие
достижения
на
свалку.
Ибо
наша
Европа,
только
что
принявшая
в
подаро к
такого
мыслителя,
как
Ницше,
который
только
благодаря
духов н ым
радостям
согласен
признать
нашу
грузную
зе млю
возможной
для
жизни,
эта
Евр оп а,
бог
свидетель,
не
бы ла
расположена
поддаться
м ора льн ому
приказу,
требующему
огрубения,
опрощения,
монголизпрования,
по кор ного
сиде­
ния
в
кибит ке
и
отказа
от
в елико л епног о
духовного
про­
шлого,
как
от
«греховного»
заблуждения.
Не
б ыло
и
не
будет
тут
недостатка
в
уважении,
если
мы
постараемся
не
смеши­
ва ть
примерного
моралиста
Толстого,
героического
защит­
ни ка
совести,
с
его
отчаянными
попыт ками
превратить
нервный
кризис
в
мировоззрение,
климактерический
страх
в
политическую
экономию;
мы
всегда
будем
различать
вели­
к олеп ные
моральные
побуждения,
выросшие
из
героической
жизни
этого
художника,
и
мужицки-гневное
изгнание
кул ь­
ту рн ого
навождения
старцем,
спасающимся
в
теориях.
Серьез но сть
и
объективность
Толстого
с
небывалой
силой
углубили
совесть
нашего
поколения,
но
его
угнетающие
тео ­
рии
представляют
собой
сплошное
поку шен ие
на
чув ство
ра­
дости
жизни,
монашески-аскетическое
отталкивание
нашей
кул ьту ры
в
невосстановимое
первобытное
христианство,
выдуманное
уже
не
христианином
и
поэтому
сверххристиани­
ном .
Не т,
мы
не
верим,
что
«воздержание определяет
всю
ж из нь », что мы должны обескровить нашу земную
мирскую
страсть
и
обременять
се бя
только
обязанностями
и
библейскими
изр ечения ми :
мы
не
доверяем
толкователю,
который
ничего
не
знает
о
созидательном
живительном
могуществе
радости,
как
о
факторе,
объединяющем
и
затем­
няющем
н аши
свободные
чувственно-плотские
вожделения,
о
сам ом
возвышенном,
самом
б ла же нном:
искусстве.
Мы
не
хотим
у пра з днить
ни
одн ого
из
достижений
духа
и
т ех ники,
ничего
от
нашего
западного
н а следств а,
ни чег о;
ни
наших
книг,
ни
наших
картин,
ни
городов,
ни
науки,
ни
одн ого
дюйма,
ни
одн ого
золотника
нашей
чувственной,
ви дим ой
дейс твит ел ьно ст и
мы
не
отдадим
из -за
какого-нибудь
философа
и
меньше
всего
за
регрес­
си вн ое,
угнетающее
учение,
которое
нас
толкает
в
сте пь
и
в
духовную
тупость.
Ни
за
какое
небесное
блаженство
274


мы
не
променяем
ошеломляющую
полноту
нашего
суще­
ствования
на
какую-нибудь
узкую
упрощенность:
мы
нагло
п ред по читаем
быть
скорее
«грешными», чем примитивными,
скорее
страстными,
чем
г лупы ми
и
евангельски-честными.
Поэтому
Европа
просто-напросто
сложила
все
собрание
со­
циалистических
теорий
Толстого
в
литературный
архив,
от­
носясь
с
благоговением
к
его
примерным
этическим
стре­
млениям
и
все
же
отстраняя
их
не
только
на
сегодня,
но
и
навсегда.
Ибо
даже
в
высш ей
религиозной
форме,
даже
выраженное
таким
величественным
умом,
регрессив­
ное
и
реа кцио нно е
никогда
не
может
быть
творческим,
и
родившееся
от
смятения
собственной
ду ши
не
может
ра зъ яснить
нам
мир ов ую
душ у.
Поэтому
еще
раз
и
окон­
чательно:
самый
сильный
крит ич ес кий
пахар ь
нашего
врем ен и,
Толстой
не
посеял
ни
одного
зерна
наше й
евро пе йско й
буд ущнос т и,
и
в
этом
отношении
он
все цело
р ус ский,
все цело
гений
своей
рас ы
и
сво его
ро да.
Ибо,
без
сомнения,
смысл
и
назначение
последнего
русского
ст о летия
в
т ом,
чтобы
со
священным
беспокойством
и
беспощадным
страданием
разрыть
все
моральные
глу­
бины,
обнажить
до
самых
корней
все
социальные
про ­
блемы,
и
бесконечно
наше
благоговение
перед
все ми
духовными
достижениями
его
гениальных
художников.
Ес ли
мы
многое
чувствуем
глубже,
если
мы
мн огое
поз на ем
ре шит ель нее,
если
временные
и
вечные
челове­
чески е
проблемы
взирают
на
нас
более
строгим,
более
трагичным
и
немилосердным
взором,
чем
прежде,
мы
этим
обязаны
России
и
русской
лите ра ту ре,
так
же,
как
и
всему
творческому
с тре мле нию
к
но вым
исти­
нам
взамен
стар ых .
Все
русское
мыш лен ие
предста­
вляет
со бой
брожение
ума,
способное
расширяться,
взры­
ваться,
но
не
ясность
ум а,
как
у
С п иноз ы ,. Монтэня
и
некоторых
немцев;
оно
в
высокой
степени
содействует
душевному
развитию
мир а,
и
пи
од ин
художник
нов ого
врем ени
не
рас п ахал
и
не
встревожил
так
силь но
нашу
душу,
как
Тол сто й
и
Достоевский.
Но
порядок,
нов ый
порядок,
они
оба
не
помогл и
нам
обрести,
и
где
они
свой
собственный,
душевно-гибельный
хаос
пытаются
толковать
как
смы сл
мира,
мы
о тр екае мся
от
их
решения.
Ибо
оба,
Толстой
и
Достоевский,
спасаются
от
собствен­
н ого
ужаса,
порождаемого
скрытым
непреодолимым
ни ги­
75


лизмом,
от
пе р вобыт ного
страда
уходят
в
религиозную
реакцию;
оба
рабски
це п ляю тся,
чтоб ы
не
упасть
в
со б­
ственную
пропасть,
за
христианский
крес т
и
заволакивают
обл акам и
русский
мир
в
тот
ча с,
ког да
очистительная
молния
Ницше
разбивает
все
старые
страшные
туч и
и
д ает
в
р уки
ев ропе йцу ,
как
священный
молот,
его
могу­
щество
и
его
свободу.
Фантастическое
зрелище:
Толстой
и
Достоевский,
эти
могущественные
люд и
своей
родины,
—
оба
внезапно
оторваны
апокалиптическим
трепетом
от
своего
дела,
и
оба
подымают
тот
же
русский
крест,
оба
взывают
к
Хрис ту ,
—
и
каждый
из
них
к
другому,
—
как
к
спа си­
телю
и
искупителю
гибнущего
мира.
Как
безумствующие
средневековые
монахи
стоят
они
—
каждый
на
своем
амвоне
—
враждебные
друг
другу
духовно
и
в
жизни;
До сто евск и й—а рх ире акцио нер
и
защитник
сам о дер жа вия,
проповедующий
войну
и
т ерро р,
безумствующий
в
опья­
нении
могуществом
преувеличенной
си лы,
слуга
цар я,
бр о­
сившего
его
в
тюрьму, — поклоняется
империалистическому,
покоряющему
мир
спа си телю .
И
в
противоположность
ему
Толстой,
столь
же
фанатически
насмехающийся
над
тем ,
что
тот
возносит,
столь
же
мис ти ческ и
ан ар­
хичный,
сколь
тот
мистически
раболепен,
ставит
к
по зор­
но му
столбу
ца ря,
как
уб ийцу ,
церковь,
государство,
как
во ров,
проклинает
войн у,
—
но
также
с
именем
Христа
на
устах
и
с
ев а нг елием
в
рук ах, —и
оба
гонят
мир
назад
к
смирению
и
тупости,
побуждаемые
таинственным
стра­
хом
потрясенной
души.
Какое-то
пророческое
предчув­
ств ие
до лжно
бы ло
бы ть
в
обоих,
когда
они
с
криками
выбра­
сывали
в
народ
сво й
апокалиптический
страх, —предчувствие
светопреставления
и
Страшного
с уда,
я сно виде ние
великих
потрясений,
которыми
беременна
русская
земля,
под
их
ногами, —ибо
что
же
явля ется
долгом
и
назначением
поэта,
есл и
не
это
пророческое
предчувствие
грядущего
во
вр еме ни
пла ме ни
и
пребывающего
в
об лаках
гро ма,
если
не
на пряж ение
и
муки
перерождения?
Оба
призы­
вающие
к
покаянию,
гневные
и
неистовые
пророки,
стоят
они
тра г ич ески
освещенные
у
в рат
светопреставления,
еще
раз
пытаясь
отвр ати ть
носящийся
в
воздухе
ужас,—
гигантские
ветхозаветные
фигуры,
каких
уже
не
знает
наше
столетие.
276


Только
предчувствовать
могут
они
грядущее,
но
не
изменить
мировой
порядок.
Достоевский
насмехается
над
революцией,
и
сейчас
же
после
его
похо рон
взр ыва ется
бомба,
убивающая
царя.
То лсто й
бичует
войну
и
тр е бует
любви
на
земле:
и
чет ыре х
раз
не
зазеленела
земля
над
его
гробом,
когда
о тв ра тит ельнейше е
братоубийство
оп о­
зорило
мир.
Образы
его
искусства,
от
которых
сам
он
отрекся,
переживают
время,
а
его
учение
развевается
пе р­
вым
дуновением
ветр а.
Он
не
видел,
но
заподозрил
паде­
ние
своего
божественного
царства,
ибо
в
последний
год
жиз ни,
ког да
он
сп око йно
сид ел
в
кру гу
друзей,
слуга
принес
ему
письмо,
он
его
распечатал
и
прочел: «Нет,
Лев
Николаевич,
я
не
могу
согласиться
с
вами,
что
чело­
веческие
отношения
и сп ра вятся
одною
любовью.
Так
го­
ворить
могут
только
люди
хорошо
воспитанные
и
всегда
сытые.
А
что
с казат ь
человеку
голодному
с
д етства
и
всю
жизнь
страдавшему
под
иг ом
тиранов?
Он
будет
боро тьс я
с
ни ми
и
стараться
освободиться
от
рабства.
И
вот
перед
самой
вашей
смертью
говорю
вам,
Лев
Николаевич,
что
мир
еще
захлебнется
в
крови,
что
не
раз
будет
бит ь
и
ре­
зать
не
только
господ,
не
разбирая
мужчин
и
женщин,
но
детишек
их,
чтобы
и
от
них
ему
не
дождаться
худа.
Жалею,
что
вы
не
доживете
до
этого
в рем ени,
что бы
убе ­
дит ься
воочию
в
своей
ошибке.
Желаю
вам
сча стлив ой
смерти».
Ником у
неизвестно,
кто
напис ал
это
грозовое
пис ь мо.
Был
это
Троцкий,
Ле нин
или
кто-нибудь
из
неизвестных
революционеров,
гнивших
в
Шлиссельбурге:
мы
этого
никогда
не
узнаем.
Но
может
быть
в
это
мг но вение
То лстой
уже
знал,
что
его
учение
было
дымом
и
тщетой
в
реальном
мире,
что
см утн ая
и
свирепая
стр а сть
всегда
будет
могущественнее
меж
люде й,
чем
братская
доброта.
Его
л ицо
—рассказывают
пр и сутство ва вшие
при
это м
—
стало
в
тот
миг
с ерьез ным .
Он
взял
письмо
и
задумчиво
поше л
в
св ою
комна ту;
холодное
крыло
предчувствия
ко­
сн уло сь
стареющего
чел а.


БОР ЬБА
ЗА
ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ
«Легче написать 10
томов
фило ­
софии,
чем
приложить
какое -ниб удь
одно
начало
к
практике.»
Дневник, 1847
В
евангелии,
которое
Лев
Т олс той
в
те
годы
так
упорно
перелистывает,
он
не
без
волнения
находит
про­
роческие
сл о ва: «Кто посеет ветер,
пожнет
бурю», ибо
эта
суд ьба
постигает
его
собственную
жизнь.
Никогда
ни
один
чел ове к,
и
менее
всего
столь
могущественный,
не
бро с ает
сво ю
духовную
тревогу
в
мир,
не
получ ив
за
то
воз мезд ия :
т ысячек ра тны м
рикошетом
см яте ние
ударяет
в
его
собственную
грудь.
Сего дн я,
когда
спор
д авно
утих,
мы
не
в
состоянии
постигнуть,
как ое
фанатическое
ожи­
дание
вызвал
первый
призыв
Тол ст ого
в
России
и
во
все м
м ире:
это
должно
был о
бы ть
душевным
смятением,
на­
сильственным
про б у ждением
совести
целого
нар ода .
Бес­
полезно
поспешное
запрещение
правительства,
испуганного
таким
революционным
эффектом,
выпускать
полемические
произведения
Толстого;
в
копиях,
перепис анны х
на
пишу­
щей
машине,
хо дят
они
из
рук
в
ру ки,
они
проникают
контрабандой
в
загр ани ч ные
изд ани я;
и
чем
сме лее
напа­
дает
То лсто й
на
основы
существующего
строя,
на
госу­
дарство,
ца ря,
цер ко вь,
чем
пламеннее
он
требует
лу чше го
мирового
поря дка
для
че лов ече ства ,
тем
с
большей
страстью
обращаются
к
нему
сердца
человечества,
восприимчивые
к
ка ждой
обещающей
счастье
вести.
Всякий
раз,
когда
единичный
чел овек
обращается
с
за вето м
к
че лов ечест ву,
он
прикасается
к
нерву
тоски
по
вере,
и
бесконечная,
27«


накопленная
жертвенность
стучится
к
ка ждом у,
кто
берет
на
себя
см ело сть
подняться
и
сказать
самое
ответственное
слово: «Я знаю истину».
Таким
образом
ми лли оны
духовных
взоров
со
всей
России
направляются
в
ко нце
столетия
навстречу
Тол ­
стому,
как
тол ько
он
оповещает
мир
о
сво ем
апостоль­
ском
сл ове.
«Исповедь», ставшая для нас уже давно лишь
психологическим
документом,
о пьяня ет
верующую
моло­
дежь
как
благая
весть.
Наконец,
торжествуют
о ни,
могу­
чий
и
свободный
человек,
вдобавок
величайший
п оэт
Рос­
сии,
потребовал
того,
о
чем
до
сих
пор
только
проливали
слезы
обездоленные
и
шептались
полукрепостные:
наш
современный
мировой
стр ой
несп р аведл и в,
безнравствен
и
поэтому
непрочен,
нео б хо димо
найти
лучшую
форму.
Неожиданный
толчок
дан
недовольным,—и
притом
его
дал
не
про ф ес сион альны й
прогрессивный
пустослов,
а
незави­
симый
и
неподкупный
ум,
в
авторитете
и
честности
кото­
р ого
никто
не
осмеливается
усомниться.
Своей
собствен­
ной
жизнью,
каждым
поступком
сво его
обнаженного
сущ е­
ствования,—раздаются
голоса,—этот
муж
хоче т
быт ь
при­
мером;
граф—он
хочет
отказаться
от
своих
привилегий,
богатый
человек—от
своей
собственности
и
первый
из
имущих
и
великих—смиренно
влиться
в
трудящийся
класс,
стереть
отличия
от
рабочего
народа.
До
необразо­
ванных,
до
муж иков
и
неграмотных
доносится
в есть
о
но­
вом
спасителе
обездоленных,
уже
собираются
пер вые
уче­
ники,
с екта
толстовцев
нач инае т
дословно
исполнять
сло во
учителя,
и
за
ним и
пробуждается
и
жд ет
неисчислимая
масса
угнетенных.
Так
за жи гают ся
миллионы
сердец,
мил­
лионы
взоров
на вст речу
вестнику
и
жадно
смотрят
на
каждый
поступок,
каждое
деяние
его
значительной
для
ми ра
жизни.
«Ибо он научился,
он
научит
на с».
Ио
странно:
Толстой
сначала
не
отд ает
себ е
точного
отчета,
какую
тя желу ю
ответственность
он
взваливает
на
се бя,
св язы вая
сто ль
нео жид анну ю
миллионную
толпу
по­
сле до ва телей
со
св оей
частной
жиз нью.
Он,
конечно,
обла­
дает
достаточно
я сньш
взором
и
знает,
что
про во з вес тник
такого
учения
жи зни
не
мо жет
о ста вить
его
в
холод­
ных
буквах
на
бумаге
и
что
он
должен
осуществлять
его
в
собственной
жизни.
Но—и
в
это м
его
первое
за­
блуждение—он
ду ма ет,
ему
каж етс я,
что
он
делает
доста­
ну


точно,
е сли
символически
намечает
проведение
новы х
с оци­
альных
и
этических
треб о в аний
в
обр азе
своей
жизни
и
иногда
подает
признаки
своей
принципиальной
гот ов­
ности.
Он
одевается
как
мужик,
что бы
уничтожить
внешнее
ра з личие
между
барином
и
сл угой,
он
работает
на
п оле
с
сохой
и
плугом
и
дает
ри сова ть
се бя
в
таком
ви де
Ре пину ,
чтобы
кажды й
мог
ясно
убедиться,
что
работы
в
поле,
грубой
честной
работы
из-за
куска
хл еба
я
не
стыжусь
и
никто
не
должен
стыд ит ься
ее,
ибо
—смотрите! —
я
с ам,
Лев
Толстой,
которому,
как
вам
известно,
этого
не
нужно
и
который
достаточно
оправдал
св ою
жизнь
духов­
ным
трудом,
я
ра до стно
бер у
его
на
себя.
Он
передает,
чтобы
больше
не
запятнать
свою
душу
«грехом», все иму ­
щество,
все
богатство
(к тому времени уже больше полу­
ми лл иона
рублей)
ясене
и
семье
и
отказывается
пол учат ь
за
свои
сочинения
деньги
или
ин ые
ценности.
Он
раздает
м ило стыню ,
и
самому
чу жому ,
самому
незначительному
человеку,
который
обращается
к
не му,
уд еля ет
время,
бесе­
дуя
и
переписываясь
с
ним ;
каяедому,
претерпевающему
зло
и
несправедливость,
он
с
братской
любовью
протяги­
в ает
р уку
помощи.
И
все
же
ско ро
он
познает,
что
от
него
требуют
еще
большего,
ибо
грандиозная
грубая
масса
верующих,
им енно
тот
«народ», к которому он стремится
всеми
нитями
своей
души,
не
удовлетворяется
приду ман­
ным и
символами
смирения,
а
требует
от
Ль ва
Толстого
иног о:
пол н ого
отказа,
совершенного
растворения
в
его
нищете
и
несчастьи.
Только
мученический
подвиг
создает
действительно
верующих
и
убежденных,—поэтому
всег да
в
начале
каждой
ре лиг ии
стоит
че л овек
по лне йшег о
само­
отречения,
а
не
только
нам ек ающи й
или
обещающий.
И
все ,
что
Лев
Толстой
до
тех
пор
сделал
для
доказатель­
ства
применимости
его
уче ни я,
было
лишь
жестом
само­
уничижения,
религиозно-смиренным
символическим
акт ом,
сравнимым
лишь
с
возлагавшейся
католической
церковью
на
па пу
и
верующих
императоров
обязанностью
—еж е­
годн о
в
ве л икий
четверг
омывать
ног и
двенадцати
стар­
ца м;
этим
оповещают
и
да ют
понять
нар од у,
что
даже
самая
низменная
работа
не
унижает
ве ликих
мир а
сего.
Но
в
так ой
же
степени,
как
папа
или
император
А встри и
и
Италии
благодаря
этому,
раз
в
году
повторяющемуся
акт у
покаяния
отказывались
от
своего
мо гу ще ства
и
дей­
280


ств ит ель но
стан ови л ись
банщиками,
и
эт от
большой
п оэт
и
д вор янин
становился
по
истечении
часа,
проведенного
с
шилом
и
колодкой,—сапожником,
по
истечении
дв ух­
ч асово й
полевой
работы—крестьянином,
после
передачи
своего
и му щества
членам
сем ьи—нищ им .
Толс той
показывал
только
возможность
проведения
в
жизнь
своего
учения,
но
не
пров од ил
его.
Но
как
раз
этот
народ,
которому
(по глубокому инстинкту)
с имво лы
недостаточны,
которого
может
убедить
только
полнейшая
жер тва ,
ждал
ее
от
Льва
Толстого,
ибо
всегда
первые
последователи
тол ку ют
слова
своего
учи тел я
з на чите льно
буквальнее,
стро же
и
дословнее,
чем
сам
учитель.
И
во з­
никает
глубокое
разочарование,
когда
они,
паломничая
к
пророку
добровольной
нищ еты ,
видят,
что
точно
так
же,
как
и
в
других
дворянских
по мест ьях ,
мужики
Ясной
По­
ляны
продолжают
в
бедности
тянуть
свою
лямку,
он
яс е,
Лев
Толстой,
граф,
как
пр ежде
по-барски
принимает
го стей
в
господском
дом е
и
все
еще
принадлежит
к
«классу»,
который
«разными фокусами отнимает у народа необхо­
димое».
Эта
громко
провозглашенная
передача
состояния
не
воспринимается
ими
как
действительный
отказ,
сам
Т олст ой
не
пр ед став ляется
им
неимущим,
бедняком,
они
видят
поэта,
наслаждающегося
всеми
прежними
удобствами,
и
д аже
этот
часок
п аха нья
в
по ле
и
шитье
с апог
никак
не
может
их
убедить.
«Что это за человек,
который
пропо­
ведует
одно,
а
делает
другое?»—ворчит
возмущенно
старый
кр ес тьянин,
и
еще
рез че
высказываются
студенты
и
настоя­
щие
коммунисты
об
этом
двусмысленном
колебании
между
учением
и
делом.
Постепенно
разочарование
таким
поло­
в инча тым
образом
действий
охватывает
самых
убежденных
п осле довате лей
его
теории;
письма
и
частые
грубые
нападки
напоминают
ему
все
настойчивее
о
необходимости
или
опровергнуть
свое
учение,
или
же
на ко нец
следовать
ему
бук ва ль но,
а
не
только
на
случайных
си мво ли ческ их
при­
мерах.
Испу г анны й
этим
призывом,
Толстой,
наконец,
сам
по­
знает,
какое
огромное
требование
он
предъявил
к
самому
себ е,
познает,
что
не
слова,
а
только
факты,
не
агитаторские
при­
меры,
а
лиш ь
совершенное
изменение
обр аза
жизни
може т
оживить
его
весть.
Кто
как
оратор
стоит
на
трибуне
перед
народохм
на
самой
вы сок ой
трибуне
девятнадцатого
столе­
281


тия ,
освещенный
я рким
рефлектором
славы,
под
бдитель­
ными
в зора ми
миллионов
людей,
тот
должен
окончательно
отказаться
от
всякой
частной
жизни,
тот
не
имеет
права
свои
в згля ды
намечать
случайными
символами;
лишь
действи­
тельное
самопожертвование
мо жет
служить
достоверным
сви д етелем .
«Чтобы быть услышанным людьми,
ну жно
под­
кр еп ить
истину
страданиями
и
еще
лучше
сме р тью ». Таким
образом
в
лично й
жизни
Толстого
выр аст ает
обязанность,
кот о рой
апостол-доктринер
никогда
раньше
не
подозревал.
С
трепетом,
смущенный,
неуверенный
в
своей
силе,
напу­
ганный
до
глубочайших
глубин
своей
ду ши,
Т олс той
при­
нимает
крест,
который
он
взвалил
на
себя,—он
отныне
во
все м
сво ем
образе
жизни
вс ецело
олицетворяет
сво и
моральные
требования;
ср еди
весело-насмехающегося
и
болт­
ливого
мира—святой
слу га
своих
религиозных
убеждений.
Свято й:
сло во
произнесено
напе реко р
улыбающейся
иро нии.
Ибо ,
конечно,
святой
в
на ше
трезвое
время
ка­
жется
совершенно
не мыс ли мым
и
невозможным
явлением,
анахронизмом
забытого
средневековья.
Но
тол ько
эмб ле ма
и
культовое
окружение
каждого
душевного
типа
побеждают
тленность;
каждый
ти п,
раз
вступив
в
кр уг
зе мно го,
после­
довательно
и
в ыну жденно
вращается
в
бесконечной
иг ре
аналогий,
которую
мы
называем
историей.
Всегда
и
в
каждую
эпоху
лю ди
должны
будут
создавать
с вят ых,
ибо
религиозное
чувст во
человечества
всегда
нуждается
в
э той
вы сшей
форме
души;
только
ее
осуществление
должно
будет
внешне
измениться
с
течением
времени.
Наше
понятие
о
преоб­
ражении
посредством
духовного
усердия
ничего
общего
не
имеет
с
политипажными
фигурами
Ье£еш1а
апгеа
и
со
столпами
отцов-пустынников,
ибо
мы
да вно
отделили
образ
святого
от
церковного
собора
и
папских
к онкл а­
вов , «святой»
обозначает
для
нас
только
героический
в
смысле
полнейшего
посвящения
жизни
религиозно
про­
чувствованной
идее.
Ни
на
дюйм
интеллектуальный
экстаз
отрекшегося
от
ми ра
богоу бий цы
из
Силье-Марии
или
потрясающая
нетребовательность
амстердамского
шлифо­
вальщика
алмазов
не
представляется
нам
менее
значи­
тельным,
чем
экстаз
бичующих
себя
фанатиков;
даже
по
ту
сторону
чудес,
при
пишу щей
машине
и
электри­
че ском
освещении,
по с реди
наших
изрезанных
улицами,
за литы х
светом,
наводненных
людьми
городов
еще
и
се-
282


годна
встречается
духовная
святость,
но
нам
уже
не
ну жно
этих
чудесных
и
редких
люд ей
рассматривать
как
божественно-непогрешимых,
напротив
того,
мы
л юбим
этих
великолепных
искусителей,
этих
грозно
ис ку шенных ,
как
раз
в
их
кризисах,
в
их
борьбе
и
глубже
всего
име нно
в
их
погрешимости.
Ибо
наше
поко л ение
хочет
почитать
св оих
святых
не
как
посланных
бог ом
из
небесных
далей,
а
как
самых
земных
среди
людей.
Поэтому
нас
задевает
в
гра нди озн ой
попытке
Тол с того
дать
пример
собственной
жизнь ю —его
колебание,
и
ока­
завшееся
по-человечески
несостоятельным
осуществление
этой
по пы тки
волнует
нас
больше,
чем
волновала
бы
его
с вят о сть . Hic incipit tragoedia! Когда Толстой берется за
героическую
задачу
и
пр обуе т
от
существующих
общепри­
нятых
фо рм
жизни
перейти
к
тем ,
которые
диктует
ему
совесть,
его
жизнь
становится
тра г ичес ким
зрелищем,
бол ее
трагическим,
чем
все,
сви детел ям и
которых
мы
были
со
времени
возмущения
и
гибели
Фридриха
Ницше.
Ибо
та кой
н аси льс твенн ый
отказ
от
вс ех
обычных
отношений
с
с емье й,
дворянством,
от
собственности
должен
вызвать
разр ыв
тысячи
ните й
нервных
сплетений,
нанести
болезненные
раны
себ е
и
бли зким .
Но
Толстой
совершенно
не
боится
боли,
напротив
того,
как
настоящий
русский
и,
следова­
тельно,
экстремист,
он
жаждет
ист ин ных
мучений,
как
наглядного
доказательства
своей
искренности.
Он
дав но
уст ал
от
благополучия
своего
существования;
плоское
семейное
счастье,
слава,
которую
ему
д ост авили
его
сочи­
нения,
бл агогов ен ие
б лижних
претит
ему, —бессознательно
тоскует
в
нем
творец
по
более
напряженной,
более
раз но­
обр азн ой
судьбе,
по
более
глубокому
сли яни ю
с
первобыт­
ны ми
силами
человечества,
по
бедности,
нужде
и
страда­
ниям,
творческий
см ысл
кото ры х
познал
он
впервые
в
период
своего
криз иса .
Что бы
апостольски
доказать
чистоту
своего
учения
о
см ире нии,
он
хот ел
бы
вести
жизнь
самого
последнего
человека,
лишенного
кр овл и,
денег,
семьи,
грязного,
вшивого,
презренного,
преследуемого
государством,
отлу­
ченного
от
церкви.
Он
хотел
бы
собственной
плотью
и
собственным
мозгом
п ережи ть
то,
что
он
изображал
в
своих
книгах,
как
самую
важную
и
единс тв енн ую
обога­
щающу ю
д ушу
форму
истинного
человека,
лишенного
283


родины
и
собственности,
как
осенний
лист
гонимого
ду­
нов ением
су дьбы .
Толстой
(тут великий художник- ис т о ­
рия
снова
строит
одну
из
своих
гениальных
и
траги­
ч еских
ан т ит е з), собственно
говоря,
требует
себ е
по
в ну т реннему
побуждению
ту
судьбу,
ко то рая
уделена
его
антиподу
Достоевскому
против
его
во ли.
Ибо
Достоевский
испытывает
всем
нам
видимы е
страдания,
жестокости,
проявления
нена вис ти
судьбы,
которые
Толстой
из
пед а­
гогического
принципа,
из
жажд ы
мученичества
хотел
бы
заставить
себя
испытать.
К
Достоевскому,
как
рубаха
Несуса,
пр илип ла
настоящая
мучительная,
жгучая,
ли­
ш ающая
радости
бедность;
безродный,
он
скитается
по
всем
странам
земли,
болезнь
разбивает
его
тело,
солдаты
цар я
привязывают
его
к
смертному
столбу
и
бросают
его
в
сиб ирску ю
тюрьму;
все,
что
Толстой
хотел
бы
пережить
для
де мо нстра ции
своего
учения,
как
мученик
этого
уче ­
ния,
щедро
дано
в
уде л
Достоевскому,
в
то
время
как
на
до лю
Толстого,
жаждущего
внешних,
видимых
страданий,
не
выпадает
жребий
преследований
и
бедности.
Н ико гда
не
удается
То лсто му
дать
убеждающее
мир
по дтв ерждение
и
наглядное
доказательство
стремления
к
страданиям.
П овсюд у
иро ничес ка я
и
насмешливая
суд ьба
закрывает
ему
дорогу
к
мученичеству.
Он
хотел
бы
быть
бедным,
подарить
свое
состояние
человечеству,
н икогда
больше
не
получать
денег
за
сво и
про из ве дения,
но
семья
ему
не
разрешает
быт ь
бедным;
против
его
во ли
большое
состояние
беспрерывно
растет
в
руках
его
родных.
Он
хотел
бы
б ыть
одиноким;
но
слава
наводняет
его
дом
репортерами
и
любопытными.
Он
хотел
бы,
чтоб
его
презирали,
но
чем
больше
он
себя
срамит
и
униж ае т,
с
нена вист ью
умаляя
достоинство
своих
трудов
и
зап о­
дазривая
с вою
искренность,
тем
благоговейнее
ль нут
к
нему
люди.
Он
хотел
бы
в ести
в
безвестности
жизнь
му жика
в
низких,
дымн ых
ш алаш ах
или
богомольцем-
нищим
бродить
по
дорогам,—но
семья
окружает
его
забо­
там и
и
к
вящ ему
его
мучению
вдвигает
даже
в
его
ком­
нату
все
удобства
те х ники,
которые
он
пу бли чно
пори­
цает.
Он
хот ел
бы
исп ыта ть
заключение
и
бичевание,—
«мне совестно жить на свободе», —н о
начальство
мягко
отводит
его
в
стор он у
и
ограничивается
на ка зан ием
его
приве рженцев
и
ссылкой
их
в
Сибирь.
Он
при­
284


бегает
к
крайности,
оскорбляет
даже
царя,
чтобы
быть,
на­
конец,
наказанным,
со слан н ым,
осужденным,
чтобы,
наконец,
когда-нибудь
быть
привлеченным
к
ответу
за
свои
убе ­
жде ния ;
но
Никола й
II отвечает поддерживающему обвине­
ние
м инистр у: «я прошу не трогать Льва Толстого,
я
не
намерен
сделать
из
него
мученика».
Этим
име нно
му че­
ником
своих
убеждений
хотел
Толстой
стат ь
в
по с ледние
го ды,
и
как
раз
этого
ему
не
разрешает
судьба;
да,
она
учреждает
злу ю
опеку
над
этим
жаждущим
мученичества
человеком,
уберегая
его
от
несчастья.
Как
неистовый,
как
сумасшедший
в
сво ей
гуттаперчевой
камере,
ме чет ся
он
в
незримой
тюрьме
своей
славы;
он
оплевывает
соб­
ственное
имя,
он
делает
ужасные
гримасы
государству,
церкви
и
вс ем
могущественным,—но
его
веж ли во
выслушивают,
де ржа
шляпу
в
руках,
и
оберегают
его
как
знатного
и
не­
опасного
безумца.
Никогда
ему
не
удается
наглядный
по­
ступок,
окончательное
доказательство,
показное
мучениче­
ство.
Между
стремлением
к
распятию
и
ос у щест вл ением
его
дьявол
поставил
славу,
которая
отражает
все
у дары
судьбы
и
не
дае т
ст р ад аниям
приблизиться
к
нему.
Но
п о чему ,—н ет ерпелив о
сп ра ши вают
с
недоверием
все
его
приверженцы
и
с
насмешкой
его
противники, —почему
Лев
Толстой
не
порывает
решительным
волевым
у си лием
этого
неприятного
про тиво реч ия?
Почему
он
не
выметает
из
до му
репортеров
и
фотографов,
почему
он
разрешает
семь е
прод ават ь
его
сочинения,
по чему
он
не
настаивает
на
ис­
полнении
своей
вол и,
а
всегда
уступает
воле
окружающих
его,
кот о рые,
совершенно
пренебрегая
его
требованиями,
счит а ют
богатство
и
уют
высшими
благами.
Зачем?
Почему
он
не
следу ет
наконец
о пре дел енно
и
я сно
вел ен иям
своей
совести?
Толстой
сам
никогда
не
от вети л
людям
на
эт от
ужасный
вопрос
и
никогда
не
извинился
пе ред
ними;
на­
против
того,
никто
из
досужих
болтунов,
грязными
паль­
цами
указывавших
на
ясное,
как
день,
противоречие
между
стр емлен и ем
и
проведением
в
жизнь,
не
осуждал
эту
по­
ловинчатость
де йстви й
или,
вернее,
бездействия,
эт ого
Ыззег-Гапе
и
уступчивости,
резче,
чем
он
сам .
В
1908 г.
он
пишет
в
своем
дневнике: «Если бы я слышалпросебя
со
с т орон ы,—про
чело век а,
живущего
в
? роскоши,
отби­
рающего
все,
что
может,
у
крестьян,
сажающего
их
в
острог
и
исповедующего
и
проповедующего
христианство,
285


и
дающего
пятачки,
и
для
все х
сво их
гн усны х
дел
прячу­
щего ся
за
мил ой
ж ено й—я
бы
не
усумнился
наз ват ь
его
мерзавцем.
А
это-то
самое
и
нужно
мн е,
чтобы
мне
осво­
бодиться
от
сла вы
людской
и
ж ить
для
души».
Нет,
Ль ву
То лсто му
никто
не
должен
был
разъяснять
его
моральных
пр о тив оре чий,
он
сам
ежедневно
терзал
ими
свою
душ у.
Есл и
он
в
дневник,
в
свою
совесть,
вонзает
во про с,
словно
раскаленное
ж елезо : «Скажи,
Лев
Толстой,
жи вешь
ли
ты
по
правилам
своего
уч ен ия ?», озлобленное отчаяние от­
вечает: «Нет,
я
умираю
от
стыда,
я
вин овен
и
заслужи­
ваю
презрения».
Он
отдавал
себ е
полный
отчет
в
т ом,
что
его
испо в еда ние
логически
и
этич ески
требовало
единственной
формы
жизни:
оставить
св ой
дом,
отка­
заться
от
дворянского
титула,
бросить
св ое
искусство
и
паломником
бродить
по
до ро гам
Рос си и.
До
этого
самого
необходимого
и
единственно
убе дит ел ьно го
решения
про ­
п оведн ик
никогда
не
мог
подняться.
Но
э тот
секрет
его
последней
слабости,
эта
неспособность
к
принципиальному
р адик али зму
мне
представляется
по сл едней
красотой
Тол ­
стого.
Ибо
совершенство
возможно
только
по
ту
сторону
человеческого;
каждый
святой,
даже
апостол
к ро тости
должен
уметь
быть
твердым,
он
должен
поста вить
учени­
кам
жестокое
тр е бов ание
ос тави ть
отца
и
мать,
же ну
и
дете й
во
имя
святости.
Последовательная,
совершенная
жизнь
осуществима
ли шь
в
безвоздушной
отделенной
индивидуальности, —но
не
индивидуальности,
с
кем-либо
объединенной
и
соединенной;
поэт ом у
ш аги
святого
всегда
направлены
в
п ус тыню
как
в
е динст в енно
подходящее
для
пе го
жилище
и
убежище.
Так
должен
был
и
Толстой,
если
он
хо тел
с
полной
п осле дова тельн ос тью
провести
в
жизнь
свое
учение,
о тлучи ться
не
только
от
церкви
и
государства,
но
и
от
т ес ного,
уютного
и
ц епко го
семей­
ног о
круга;
тр идц ать
лет
не
мо жет
набраться
сил
для
такого
грубого,
жестокого
акта
этот
слишком
человечный
свя то й.
Дважды
он
уходил,
дважды
возвращался,
ибо
мысль,
что
же на
могла
бы
наложить
на
себя
руки,
подрывает
в
последнюю
минуту
его
волю;
он
не
мог
решиться
—
и
в
эт ом
его
духовная
в ина
и
его
земная
человеческая
красота! —пожертвовать
даже
одн им
человеком
во
имя
своей
абстрактной
идеи.
Раздору
с
детьми
и
самоубийству
жены
он,
вздыхая,
предпочитает
гнет ущ ий
кр ов ,“* ставшую
286


лишь
физической
общность;
в
полном
отчаянии
он
уст у­
пае т
св оей
семь е
в
решительных
вопросах,—таких,
как
вопрос
о
завещании
и
продаже
книг ,
и
предпочитает
стра ­
дать,
чем
причинять
страдания
дру г им;
он
в
горестном
смирении
соглашается
променять
участь
стойкого,
как
скала,
святого
на
уча сть
слабого
человека.
Итак,
он
публично
начинает
обвинять
себя —и
тол ько
себя
—в
недо с та тке
решимости
и
в
половинчатости.
Он
знает,
каждый
мальчишка
может
издеваться
над
ним,
каждый
искре нний
у со мнитьс я
в
н ем,
кажды й
из
его
при­
верженцев
судить
е го,
но
это —и
г лав ным
образом
это—ста­
но ви тся
мученическим
деянием
Толстого
во
все
эти
мрачные
годы,
когда
он
с
крепко
сжатыми
устами,
не
оправдываясь,
выслушивает
обвинения
в
двойственности.
«Пускай думают дурно, —и н ог д а
это
нужно,
только
бы
поручение
было
ис пол н ено », записывает он,
потрясенный,
в
сво й
дне вн ик
в
1898 году,
и
медленно
он
начинает
по­
з на вать
особый
смыс л
своего
испытания,
познавать,
что
это
мученичество
без
торжества,
эти
страдания
без
противле­
ния
и
опр ав дан ий,
стали
более
жестокими
и
тяжкими,
чем
б ыло
бы
мученичество
показное,
театральное,
кото­
рого
он
жаждал
год ами.
«Я часто желал пострадать,
желал
гонения.
Это
значит,
что
я
был
лен ив
и
не
хотел
рабо­
тать,
а
чтобы
другие
за
мен я
работали,
муч ая
мен я,
а
мне
тол ько
терпеть».
Самый
н етер пе ливый
из
всех
людей,
ко торы й
охотно
одним
пры жком
пры г нул
бы
в
мучения
и
в
непомерное
раскаяние,
дал
бы
себя
сже чь
у
жертвен­
н ого
столба
своих
убе жде н ий,
познает,
что
на
нег о,
как
более
жестокое
ис пыта ние,
возложено
горение
на
медленно
тлеющем
ог не:
неуважение
непосвященных
и
вечное
беспокойство
собственной
сознающей
совести.
Ибо
какие
беспрерывные
угр ызе ния
совести
для
так ого
бдительного
и
правдивого
с амо н аб люд а теля, —каждый
день
с нова
созна­
вать,
что
он,
су ет ный
человек,
Лев
Толстой,
в
сво ем
со б­
ственном
доме
и
в
жизни
не
в
состоянии
соблюсти
эти­
ческ их
требований,
которые
апостол
Лев
Толстой
предъ­
являет
к
миллионам
людей,
и
что
он,
не
взирая
на
это,
познав
св ою
немочь,
не
перестает
дальше
и
дальше
про-
поведывать
свое
учение!
Что
он,
который
дав но
уже
не
вери т
себе
самому,
от
других
все
еще
требует
веры
и
по­
ко рност и.
Здесь
рана
нарывает,
это
гнойное
место
в
со­
287


вести
Толстого.
Он
знает,
что
миссия,
которую
он
взял
на
себя,
дав но
стала
ролью,
зрелищем
см ирени я,
все
сн ова
разыгрываемым
пе рёд
миром;
с
одной
стороны,
у
не го
не
хватает
сил
исполнить
свое
собственное
жертвоприноше­
ние ,
с
другой
с тор он ы—нет
сил
бросить
сво и
религиозные
требования:
он
пребывает
в
роли
апостола
—исправителя
мира
и
все
же
в
душе
сознает
свою
неспособность
с тать
истинным
примером
своего
учения.
Самый
искренний
в
своих
намерениях,
То лстой
остается
неискренним
в
по­
ступках,
не ис кренним
перед
собой,—полусвятым,
иску с­
ствен ны м
хр ист иа нино м.
Глупы
и
узколобы
его
против­
ники,
которые
на
это
патетическое
покаяние
смотрят
просто
как
на
тщеславную
комедию;
г лупы
и
фанати­
ческие
то лсто вц ы,
которые
эт ого
колеблющегося
и
слабо­
вольного
человека
хотят
насильно
причислить
к
лику
св ятых ;
им енно
в
нерастворимой
смеси
сознательного
ст рем лен ия
к
честности
и
бессознательной
склонности
к
театральному—роковая
роль
Толстого.
Он
не ис кре нен
в
своей
честности
и
честен
по
отношению
к
своему
т ще слави ю,
он
исповедуется
перед
зеркалом,
кается
п еред
объективом
фотографа
п
проповедует
пе ред
записными
книжками
репортеров;
но
наедине,
сам
с
собой,
в
диалоге
дневника
и
мыслей
он
бичует
св ои
недостатки
с
истинно-
героической
жестокостью.
Невольно
разыгрывающий
ко­
ме дию,
соблазненный
славолюбием,
неумолимо
преследую­
щий
себя
п еред
публикой,
он
ста но вит ся
строжайшим
судьей
всяк ой
неправды,
ког да
н ае дине
заглядывает
в
с вою
душу:
с ебе
То лсто й
никогда
не
л гал
и,
сознавая
св ое
по­
зерство
и
свою
половинчатость
лучше,
чем
его
озлоблен-
нейшие
враги,
превратил
свою
жиз нь
в
личную
трагедию.
Кто
хочет
знать
или
тол ько
хо тя
бы
почувствовать,
до
какой
степени
самоотвращения
и
самобичевания
доход ил а
эта
правдолюбивая
измученная
душ а,
тот
пусть
почитает
рассказ,
найденный
в
его
н а сле д ст ве, «Отца Сергия». Так
же,
как
святая
Те р еза,
испуганная
своими
видениями,
робко
спрашивает
своег о
духовного
отца,
действительно
ли
эти
обещания
ис хо дят
от
б ога,
или ,
быть
может,
они
ниспосланы
его
врагом
—дьяволом,
чтобы
испытать
ее
на дменно ст ь,
так
и
То лсто й
спрашивает
себя
в
эт ом
рассказе,
дей ств и тель но
ли
его
учение
и
деяния
боже­
ственного—другими
словами,
эти ч еск ого
и
спасительного
288


происхождения, —или
они
исходят
от
дьяв ол а
тще слави я,
от
славолюбия
и
наслаждения
фимиамом.
Под
очень
про­
зрач ны м
покр ов ом
он
описывает
в
лице
эт ого
святого
собственное
положение
в
Ясной
По ляне :
как
к
нему
паломничают
верующие,
любопытные,
восторженные,
так
к
тому
чудотворцу
- монаху
тянутся
сотни
кающихся
поклонников.
Но,
п од обно
самому
Толстому,
эт от
двойник
его
совести
спрашивает
себя
среди
суетни,
поднятой
его
при­
верженцами,
в
самом
ли
деле
он,
ком у
все
поклоняются,
как
свят ому ,
живет
в
святости;
он
ставит
се бе
вопрос: «На­
ск ольк о
то,
что
я
делаю,
для
бо га
и
насколько
для
людей?»
И,
укоряя
себя,
отвечает
То лсто й
устами
о тца
Сергия:
«Он чувствовал в глубине души,
что
дьявол
подменил
всю
его
деятельность
для
бога—деятельностью
для
людей.
Он
чувствовал
это
потому,
чт о,
как
прежде
ему
тяжело
б ыло,
когда
его
отрывали
от
его
уединения,
так
те перь
ему
тя жело
было
его
уединение.
Он
тяготился
посетите­
лями,
уставал
от
них,
но
в
глубине
душ и
он
радовался
им,
радовался
тем
восх вален иям ,
которыми
окружали
ег о... .. ...
Все
меньше
и
меньше
оста ва ло сь
времени
для
духовного
укрепления
и
молитвы.
И ногд а,
в
св ет лые
ми­
нуты,
он
ду мал
т ак,
что
он
стал
подобен
месту,
где
прежде
был
ключ.
«Был слабый ключ воды живой,
ко­
торый
т ихо
тек
из
меня, —через
меня...
но
с
тех
пор
не
успевает
набраться
вода,
как
жаждущие
приходят,
теснятся,
отб и вая
друг
друга.
И
они
затолкли
вс е,
оста­
ла сь
одна
грязь»...
Не
бы ло
у
не го
те перь
любви,
не
было
и
смирения,
не
было
и
чистоты».
Можно
ли
придум ат ь
более
ужасный
приговор,
чем
это
резкое
самоотрицание,
которое
навсегда
должно
по­
ложить
конец
в сяко му
поклонению?
Этим
признанием
То лсто й
уничтожает
для
хрестоматии
штампованное
клиш е
святого
из
Ясной
Поляны;
с
ка кой
си лой
вы сту­
п ает
з десь
истерзанная
со вес ть
слабого,
нестойкого
чело­
века,
который
сваливается
под
тя жест ью
ответственности,
взято й
им
на
себя ,
вмес то
ореола
святого.
Поклонение
целой
страны,
льстивые
восторги
его
учеников,
ежеднев­
ные
паломнические
шес тв ия,
все
эти
пьянящие
и
шум­
ные
одобрения
не
могли
обмануть
его
недо ве рчивы й
дух,
его
неподкупную
совесть
в
вопросе
о
театральности
этого
литературного
искусственного
х ристиа нс тва ,
в
вопросе
289


о
затаенном
в
уничижении
славолюбии,
в
вопросе
о
не­
искренности,
приставшей
за
долгие
г оды
к
постоянной
испов еди
coram publico, и о патетической евангельской
позе,
примешавшейся
к
первоначально
чистому
стремле­
нию
к
религиозности.
И
нена с ыт ный
в
своей
жестокости
к
самому
се бе,
Толстой
при
этом
сим в олич еско м
самоана­
ли зе
начинает
сомневаться
в
честности
первоначального
стремления.
Совсем
робко
продолжает
он
допрос
устами
своего
д в ой ни к а : «Но ведь была доля искреннего желания
служить
бо г у ?» И снова ответ замыкает все двери
к
святости.
«Да,
но
все
это
было
загажено,
заро сл о
люд­
ской
славо й .
Нет
б ога
для
того,
кто
жил
как
я
для
сл авы
люд ск ой ». Он потерял веру из-за
бесконечных
разговоров
о
вере.
Те атр аль ная
по за,
принятая
перед
собравшейся
литературой
Европы,
патетические
исповеди
вместо
мол ча­
ливого
смирения,
эт о —так
чув ств ует
и
признает
в
зорком
самонаблюдении
Толстой—сделало
невозможным
осуще­
ствление
святости.
Только
когда
отец
Сергий
откажется
от
мира,
от
славы,
от
тщ есла ви я,
его
совесть
приблизится
к
богу;
и
это
гл убоко
прочувствованные
слова,
ко то рые
он
в
ко нце
своих
скит аний
вкладывает
в
его
уста,
полное
тоски
и зрече ни е: «Буду искать его» .
«Буду искать его»,—
это
с лово
содержит
искреннее
желание
Тол с тог о,— его
настоящую
судьбу:
не
найти
бог а,
а
иск ать
его.
Он
не
был
святым,
не
был
спасающим
мир
пророком,
даже
не
всегда
—
честн ым
ст ро ител ем
своей
жизни:
ве личе ст венный
в
ин ые
мгновения,
неискренний
и
тщ есла вный
—
в
д руг ие!
Че ло век
со
слабостями,
недо­
статками
и
раздвоенностью,
но
всегда
т ра гиче ски
знаю­
щий
свои
ошибки
и
с
беспримерной
страстностью
стре­
м я щийся
к
совершенству.
Не
святой,
но
стремящийся
к
святости,
не
ве ру ющий,
но
с
титанической
вол ей
к
в ере,
не
божественный
образ,
по ко рно
и
удовлетворенно
по­
ко я щийся
в
себе,
а
символ
человечества,
которое
ни­
когда
не
может
самодовольно
отдыхать
на
своем
пу ти,
а
неустанно,
каждый
час,
каждый
де нь
борется
за
более
чист ое
существование.


ДЕ НЬ
из
ЖИЗНИ
толстого
«В семье мне грустно,
потому
что
я
не
могу
разделить
чувств
мо их
близких.
Вс е,
что
их
радуе т ,
— экза­
мены,
успехи
в
свете,
покупки,—все
это
я
считаю
несчастьем
и
злом
для
них
самих,
но
не
см ею
этог о
выска­
зать.
Я,
пра вд а,
осмеливаюсь
и
го­
ворю,
но
никто
мо их
слов
не
по­
нимает.»
Дневник
Вот
как
я
себе
рисую,
благодаря
свидетельствам
его
друзей
и
по
его
собственным
словам,
од ин
из
тыс ячи
дней
жи зни
Ль ва
Толстого.
Раннее
утро:
сон
медленно
слетает
с
век
старца,
он
про бу жда ет ся,
оглядывается, — утренняя
заря
уже
окрасила
стекла
окон,
настает
день.
Из -за
сумеречной
завесы
выступают
мысли
и
под ы­
ма ется
первое,
уди вл ен но-бл аж е нное
чувство:«я ещежив».
Вчера
вече ро м,
как
еженощно,
он
лег
на
свою
п ос тель
в
покорной
готовности
больше
не
вставать.
При
мигаю­
щем
свете
лампы
он
в
своем
дневнике
перед
датой
гр я­
дущего
дня
поставил
три
буквы: «е.
б.
ж.»—е сли
буд у
жив;
и,
о
чудо,
еще
раз
ему
оказана
милость
бытия,
—
он
жив,
он
еще
дышит,
он
здоров.
Как
приветствие
божие
он
глубоко
дышащей
грудью
впитывает
в
себя
воздух,
и
жадн ыми
сер ыми
гл азам и
—
свет:
как ое
чу до,
он
еще
жив,
он
здоров.
Проникнутый
благодарностью,
он
встает,
этот
с та рец,
и
обнажается;
обливание
ледяной
водой
ру­
мянит
хорошо
сохранившееся
тел о.
С
наслаждением
гим­
наста
он
сги б ает
и
разгибать
туловище
пока
не
начинает
291


болеть
гру дь
и
хрустеть
сустав ы .
По том
накидывает
рубаху
и
домашнюю
блузу
на
до-красна
растертую
кожу,
распахи­
в ает
ок на
и
собственноручно
выметает
комнату;
бросает
поленья
в
быстро,
с
тр еск ом
разгорающийся
огонь , —свой
собственный
слуга,
св ой
собственный
работник.
Он
спускается
в
столовую
к
завтраку.
Софья
Андреевна,
д оче ри,
секретарь,
несколько
друзей
уже
на
месте,
самовар
кипит.
На
п одн осе
секретарь
приносит
ему
пеструю
груду
писем,
журналов,
книг,
заклеенных
марками
четы рех
стран
света.
Недовольным
взором
Толстой
окидывает
бумажную
башню.
«Фимиам и тягота, —дум ае т
он
про
себя, —во
вс я­
ком
случае
смятение!
Надо
бы
больше
оставаться
одному
и
с
богом,
не
разыгрывать
из
себя
постоянно
пуп
вселен­
но й,
отстранить
от
себ я
вс е,
что
беспокоит,
смущает,
что
делает
тщесл авн ым ,
славолюбивым
и
не искр енним .
Бы ло
бы
лу чше
все
бросить
в
печку,
чтобы
не
размениваться,
не
растрачивать
свои
силы,
не
см у щать
высокомерием
душу».
Но
любопытство
сильнее;
быстрыми
хрустящими
пальцами
он
перебирает
пестрое
многообразие
скопив­
шихся
здес ь
про сьб ,
обвинений,
выпрашиваний
милостыни,
деловых
предложений,
извещений
о
посещениях
и
пустой
болтовни.
Брамин
из
Индии
пишет
о
том,
что
он
не
верно
понял
Буд ду,
пре ст упник
рассказывает
историю
своей
ж изни
и
просит
совета,
мол од ые
люди
обращаются
к
нему
в
своем
смятении,
нищие
—
в
отчаянии,
все
смиренно
прибегают
к
нем у,
как
к
единств енно му ,
говорят
они,
кто
бы
мог
им
помочь,
—
как
к
совести
мира.
Мо рщин ы
на
лбу
выступают
резче .
«Кому я могу помочь,
—
думает
он,
—
я,
не
умеющий
пом очь
себе;
я
бл ужда ю
ото
дня
ко
дню,
ищу
нового
с мыс ла,
чтобы
вынести
эту
непостижи­
мую
жиз нь,
и
х вастл иво
болтаю
об
истине,
чтобы
обма­
н уть
себя.
Удивительно
ли,
что
они
все
приходят
и
голо­
сят:
Лев
Николаевич,
научи
нас
жить!
Ложь
все ,
что
я
делаю,
—
хвастовство
и
обман,
в
действительности
я
дав но
исчерпан,
ибо
я
ра стр ачи ваю
себя,
отдаюсь
тысячам
и
ты­
сячам
людей,
вм есто
то го,
чтобы
зам к ну ться
в
себ е
и
п ри­
сл уши вать ся
в
ти ши
к
действительно
душевному,
ис крен­
нему
слову.
Но
я
не
должен
обмануть
доверие
людей
ко
мн е,
я
должен
им
от ве тит ь». На одном письме он оста­
н авл и вается
дольше,
прочитывает
его
вторично,
потом
в
тр етий
раз:
письмо
студента,
который
злобно
из д евае тся
292


над
тем,
что
он
проповедует
воду
и
п ьет
вин о.
Пор а
ему,
наконец,
покинуть
сво й
д ом,
отдать
свою
собственность
мужикам
и
о тпр ави ться
в
паломничество
по
божьим
доро­
гам.
«Он прав,
— думает
Толстой,
—
он
ска зал
то,
что
го­
ворит
мне
совесть.
Но
как
ему
растолковать
то,
что
я
не
могу
объяснить
себе,
как
защищаться,
когда
он
меня
обвиняет
во
имя
мое ».
Эт0
пис ьмо
он
берет
с
собой,
чтобы
сейчас
же
ответить
на
него;
он
вста ет,
отправляется
в
свою
рабочую
комнату.
У
дверей
его
останавливает
секретарь
и
напоминает,
что
к
обеду
приедет
корреспон­
дент
«Таймса», чтобы проинтервьюировать его;
желает
ли
он
его
принять?
Лицо
Толстого
омрачается.
«Вечно это
приставание!
Что
им
нуж но
от
меня:
только
заглядывать
в
мою
жизнь.
То,
что
я
говорю,
на писа но
в
моих
со чи­
нениях;
каждый
грамотный
поймет
их ».
Но
тщеславная
слабость
быстро
заставляет
его
согласиться.
«Пусть при­
ходит,
но
только
на
полчаса». И не успел он перешагнуть
порог
св оей
рабочей
ком нат ы,
как
совесть
возвышает
свой
ворчливый
г ол ос : «Зачем я опять уступил;
все
еще,
с
се­
дыми
волосами,
на
шаг
от
смерти,
я
продолжаю
быть
т ще­
славным
и
тешусь
люд ск ой
болтовней;
всякий
раз
я
у сту­
паю
их
пр иста ваниям .
Когда
же
я
наконец
научусь
пря­
тат ься
и
молчать!
Помоги
мн е,
го спод и,
помоги
же
мн е!»
Наконец
он
од ин
в
своей
рабочей
комнате.
На
го лых
стенах
ви сят
ко са,
грабли
и
топор,
на
хорошо
нач ищенно м
полу
перед
неуклюжим
столом
стоит
тяжелое
кресло,
больше
п ох ожее
на
пень,
чем
на
ме сто
для
отд ыха;
келья
—
полу­
монашеская,
полукрестьянская.
С
предыдущего
дня
лежит
на
столе
неоконченная
стат ья
«Мысли о жизни».
Он
пе­
реч иты вае т
сво и
слова,
вы чер ки вает,
меняет,
начинает
снова.
Беспрестанно
останавливается
рука ,
быстро
выводя
чрезмерно
большие,
де тские
буквы.
«Я слишком легко­
мыслен,
я
с лиш ком
не терпе лив.
Как
я
мог у
писать
о
боге,
ес ли
мне
самому
неясно
это
понятие,
есл и
во
мне
нет
ув е­
ренности
и
мысли
колеблются
изо
дня
в
де нь?
Как
мне
яс но
и
по ня тно
для
каждого
выразить
мои
мысли,
ког да
я
говорю
о
боге,
невыразимом,
и
о
жизни,
вечно
непо­
ст ижимо й?
То,
что
я
предпринял,
превосходит
мои
силы.
Боже,
как
был
я
силен,
когда
писал
художественные
про­
изве дения,
рисовал
жизнь
такой,
ка кой
ее
дал
нам
бог,
а
не
такой,
к акой
я,
ста ры й,
по т еря вший
устои,
ищущий
293


человек ,
хотел
бы
ее
видеть.
Я
не
святой,
нет,
и
не
до л­
жен
учить
людей;
я
только
один
из
тех,
кого
бог
нагр ад ил
более/острым
зрением
и
луч ши ми
органами
чувств,
чем
т ысячи
других,
чтобы
прославлять
его
мир.
И
мо жет
бы ть
я
был
искреннее
и
лучше
тогда,
когда
я
служил
только
иску сс тв у,
ко то рое
я
так
безумно
тепе рь
проклинаю».
Он
останавливается
и
нев ол ьно
о гля дыв ае тся,
точно
его
могут
подслушать,
потом
вынимает
из
потайного
ящ ика
рассказы,
над
кот оры ми
он
те перь
работает
тайком
(ибо публично
он
осмеял
и
унизил
искусство
как
«излишество»
и
«грех»).
Вот
они
перед
ним,
эти
тайно
на пис а нные,
ск р ытые
от
лю­
дей
про из в еден ия: «Хаджи- Му ра т», «Фальшивый купон»;
он
начинает
их
п ер ели стыва ть
и
прочитывает
нескол ь ко
страниц.
Глаза
снова
начинают
теплиться.
«Да,
это
хо­
рошо
написано,
—
он
чувствует
эт о,
—
хо рош о.
Ме ня
при­
звал
бо г,
что бы
я
описывал
его
мир,
а
не
от гады вал
его
мыс ли.
Как
прекр а сно
искусство,
как
чисто
твор­
чество,
и
как
мучительны
мысли!
Как
я
был
счастлив,
пока
писал
эти
страницы;
у
меня
самого
текли
слез ы
из
глаз,
когда
я
описывал
весеннее
утро,
и
еще
ночью
приш ла
Софья
Андр еев на
со
сверкающими
г лазам и
и
об­
ня ла
меня;
переписывая,
она
остановилась
и
благода­
рил а
мен я,
и
мы
б ыли
счастли вы
всю
ночь,
всю
жизнь.
Но
для
м еня
нет
возврата,
я
не
могу
разочаровывать
лю­
д ей,
я
должен
продолжать
свой
путь ,
потому
что
они
ждут
от
мен я
помощи
в
своей
нужде.
Я
не
должен
останавли­
ваться,
дни
мои
сочтены».
Он
вздыхает
и
снова
сует
до­
рогие
листочки
в
потайной
ящик;
как
по
заказу,
молч а­
ливо,
сердито
он
про долж ае т
писать
теоретический
трактат;
лоб
изборожден
глубокими
морщинами,
подбородок
опущен
так
низко,
что
белая
борода,
изредка,
с
шорохом,
задевает
бумагу.
Наконец,
полдень!
Достаточно
работать
сегодня!
Прочь
перо:
он
вскакивает
и
мелкими,
семенящими
шажками
быстро
спускается
с
лестницы.
Там
у
конюха
уже
на го­
то ве
«Делир», его любимая кобыла.
Одним
прыжком
в ска­
кивает
он
в
седло,
и
сра зу
выпрямляется
сгорбившаяся
спина ,
он
кажется
выше,
с ильнее,
моложе,
жив ее,
когда,
выпрямившись,
свободно
и
легко,
как
казак,
мчится
в
лес
на
тонконогой
лошади.
Белая
борода
разливается,
разве­
вается
в
бушующем
ветре,
широко
и
сладострастно
раскры­
294


ваются
губы,
чтобы
глубже
вдохнуть
испарения
полей,
чтобы
ощутить
живую
жиз нь
в
стареющем
те ле,
и
сладо­
страстие
взбудораженной
крови
тепл о
и
сладко
журчит
в
венах,
пробегая
до
кончиков
пальцев
и
звенящей
рако­
ви ны
уха.
Въезжая
в
молодой
ле с,
он
вдруг
останавли­
вается,
чтобы
еще
и
еще
раз
взглянуть,
как
блестят
ра с­
пу с тившие ся
на
весеннем
солнце
липкие
почки
и
тянется
к
небу
тонкая,
дрожащая,
нежная,
как
кружево,
зелень.
Острым
толчком
в
бок
лошади
он
гон ит
ее
к
березкам,
его
соколиный
глаз
взволнованно
след и т,
как
один
за
другим,
вперед
и
назад,
микроскопическими
бусинками,
шествуют
м ур авьи
вдоль
коры,—
одни
уже
сытые,
с
раздувшимся
брюшком,
дру гие
еще
обхватывающие
своими
крохотными
филигранными
щ упальцами
дре ве сные
крошки.
Очарован­
ны й,
этот
седовл а сый
старец
несколько
мгновений
сто ит
непо движно
и
смо т рит
на
малое
в
великом,
и
гор ячие
слез ы
струятся
по
боро де .
Как
это
чу де сно,
— больше
семиде­
ся ти
лет
все
повторяющееся
чудо,
—
это
бож ье
отражение
природы,
од новр еме нно
молчаливое
и
говорящее,
вечно
изобилующее
новыми
картинами,
вечно
живое
и
в
своем
молчании
более
му др ое,
чем
все
мы сли
и
вопросы.
Не­
т ер пеливо
фыркает
под
ним
л ошадь .
Толстой,
пробужден­
ный
от
своей
мечтательной
задумчивости,
крепко
сжимает
бо ка
коб ыл ы,
что бы
в
вихре
ветр а
ощутить
не
только
мал ое
и
нежное,
но
и
бури
и
страстность
чу вств.
И
он
ск аче т,
скачет
и
скачет,
счастл ивы й
и
беззаботный,
скачет
двадцать
верст,
пок а
блестящий
пот
не
пок ро ет
белой
пеной
бока
кобыл ы.
Тог да
он
спокойной
рысью
напра­
в ляе тся
к
дому.
Его
взо р
ясен,
его
душ а
легка,
он
счастлив
и
радостен,
—
эт от
стар ый ,
бесконечно
старый
человек ,
—
как
мальчик,
в
эт их
лесах,
на
этой,
за
семьдесят
лет
ста вше й
родной
до рог е.
Но
вдруг,
когда
он
подъезжает
к
дере вн е,
омрачается
о свещен н ое
сол н цем
лицо.
Взо ром
знатока
он
осмотрел
поля:
вот
посреди
его
имения
лежит
плохо
возделанное,
запущенное
поле,
за бор
сгнил,
и
половина
его ,
вероятно,
обращена
в
топл и во,
земля
не
вспахана.
Гневно
он
п ри­
ближается,
чтобы
потребовать
объяснений.
В
дверях
по­
явл яется
босоногая,
со
свисающими
прядями
волос
и
о пу­
щен ны ми
глазами,
гр я зная
женщина:
двое,
трое
полуна-
гих
малюток
ве ртя тся
вокруг
ее
оборванного
платья,
и
>ю-
296


Зади
—
в
низкой,
дымной
избе
пищит
четвертый
ребенок.
Насупившись,
он
спрашивает,
почему
запущено
поле.
Женщина
скво зь
сле зы
выбрасывает
несвязные
слова,
—
вот
уже
шес ть
недель
как
ее
муж
в
тюрьме,
он
посажен
за
кражу
дров.
Как
ей
заботиться
о
пол е
без
него,
силь­
ног о,
прил ежно го ;
и
украл-то
он
от
г оло да,
ведь
барин
знает
о
плохой
жатве,
вы сок их
налогах
и
а ре нде.
Дети ,
глядя
на
плачущую
мать,
тоже
начинают
рев ет ь;
поспешно,
чт обы
прервать
дальнейшие
объяснения,
То лсто й
опускает
р уку
в
карман
и
подает
ей
деньги.
II он скачет дальше,
словно
бе гле ц.
Его
лицо
омрачилось,
его
р ад ость
улету­
чилась.
«Вот что происходит на моей
—
не т,
подаренной
мной
ж ене
и
детям—земле.
Но
почему
же
я,
соучастник
и
виновник,
всегда
трусливо
п рячу сь
за
спину
жены?
Про ст ым
лицемерием
перед
миром
—
ничем
и ным
—
бы ла
эта
передача
состояния;
ибо
как
я
сам
насыщался
бар­
щинным
т рудом
кр ест ьян,
так
теперь
мои
родные
выса­
сывают
деньги
из
этих
нищих.
Я
все
знаю:
каждый
кир­
пич
нового
дома,
в
котором
я
живу,
сдел ан
из
пота
эт их
крепостных,
это
их
ок ам еневш ая
плот ь,
их
работа.
Как
я
смел
подарить
своей
жене
и
своим
детям
то,
что
не
принадлежало
мне,
зе млю
тех
крестьян,
ко то рые
ее
па­
шут
и
обрабатывают?
Стыдиться
я
должен
перед
богом,
во
имя
которого
я,
Лев
Толстой,
проповедую
людям
спра­
ведл ивость ,
я,
в
окна
которого
ежедневно
заглядывает
чу­
жая
нищета».
Гн ев
разливается
по
его
лицу,
и,
мрачно
пр ое зжая
мимо
каменных
к оло нн,
он
возвращается
в
свою
б арск ую
резиденцию.
Лакей
в
ли врее
и
ко нюх
спешат
к
нему,
чтобы
помочь
сойти
с
л оша ди.
«Мои рабы»,
Злобно
насмехается
в
душе
бичующий
стыд.
В
широкой
столовой
уже
ждет
его
длинный
белоснеж­
ный
накрытый
сто л,
на
нем
све рка ет
серебро;
графиня,
до чер и,
сы но вья,
секретарь,
домашний
врач,
француженка,
англичанка,
несколько
соседей,
революционер-студент
в
ка­
честве
домашнего
у чи теля
и
эт от
английский
репортер;
разношерстное
собрание
людей
весело
бо лта ет.
Но
при
его
появлении,
охваченные
благоговением,
они
тотчас
же
умолкают.
Серьезно,
аристократически
вежливо
Толс той
приветствует
гостей
и
молча
садится
за
стол.
Когда
лакей
в
ливрее
подает
ему
изысканные
вегетарианские
блюда,—
выращенную
за
границей,
нежно
приготовленную
спаржу, —
296


он
вспоминает
о
женщине
в
рваном
платье,
крестьянке,
кот о рой
он
дал
д есять
копеек.
Он
угрюмо
смо три т
ушед­
шим
в
себя
взор о м.
«Если бы они могли понять,
что
я
не
могу
и
не
х очу
ж ить
окруженным
лакеями,
иметь
к
обеду
четыре
блюда,
поднесенных
на
сереб ре,
пол ьз о­
ваться
всеми
излишествами,
в
то
время
как
у
других
нет
самого
необходимого;
вед ь
все
они
знают,
что
я
требую
от
них
только
того,
чтобы
они
отказались
от
ро ско ши,
от
этого
постыдного
гр еха
по
отношению
к
богу
желан­
ном у
равенству
ме жду
людьми.
Но
о на,
моя
жена,
кото­
рая
должна
бы
р аз делять
мои
мысли,
как
мое
ложе
и
мою
жизнь,
она
является
врагом
моих
м ыс лей.
Мельничный
камень
на
мо ей
шее,
бре мя
совести,
которое
мен я
втяги­
вает
в
фальшивую,
л живую
жизнь;
давно
мне
след о вало
разрезать
веревк и,
которыми
они
мен я
связ ыва ют.
Что
у
меня
общего
с
ним и?
Они
мне
мешают
в
моей
жизни,
и
я
мешаю
им
в
их
жизни.
Я
зде сь
лишний,
в
тягость
се бе
и
им» .
Невольно
он
обр ащае т
на
С офью
Андре ев ну ,
свою
жену,
враждебный,
гн евн ый
взгляд.
Бо же
м ой,
как
она
по ста рел а,
как
поседела,
ее
лоб
испещрен
морщинами,
и
го ре
наложило
св ою
печ ать
на
ее
запавший
ро т.
И
мяг кая
волна
врывается
вдруг
в
сердце
старца: «Боже
мой ,
как
она
стала
мрачна,
как
печальна,
она,
молодая,
веселая ,
невинная
д евуш ка,
с
кот ор ой
я
соединил
св ою
жизнь.
Полвека,
сорок,
сорок
пять
лет
жи вем
мы
в мест е,
д евушк ой
я
ее
взял,
уже
будучи
полуотжившим
чел ове ко м,
и
она
принесла
мне
тринадцать
детей.
Она
мне
помогала
в
мо их
работах,
вскормила
моих
детей,
и
что
я
сделал
из
н ее?
Отча явш уюс я,
почти
сумасшедшую,
ра з драж ител ь­
ную
женщину,
от
которой
прих о дится
п рята ть
снотворные
с редств а,
что бы
она
не
погубила
свою
жизнь,—столь
не­
счастной
я
ее
сделал.
И
вот
мои
сы но вья, —я
знаю,
они
м еня
не
любят,
и
вот
мои
дочери,
которым
я
отравляю
их
молодость,
и
вот
секретари,
которые
записывают
каждое
мое
сл ово
и
подбирают
е го,
как
воробьи
лошадиный
помет;
они
уже
заготовили
в
ящике
баль зам
и
ладан,
чтобы
сохра­
н ить
для
музея
мою
мумию.
И
там
этот
дурак-англичанин
ж дет
с
записной
книж ко й,
чтобы
записать
мое
об ъя снение
«жизни»; грех перед богом и истиной —э то т
стол,
этот
дом
—отвратительно
откровенный
п
нечистый,
и
я,
лжец,
297


уют но
сижу
в
эт ом
аду,
наслаждаясь
теплом
и
удобствами,
вместо
того,
чтобы
вскочить
и
пойти
своей
дорогой.
Лучше
был о
бы
для
ме ня
и
для
ни х,
ес ли
бы
я
был
уже
ме ртв;
я
живу
слишком
долго
и
непр ав едно :
дав но
уже
настало
мое
время»
Опять
п однос ит
ему
лаке й
новое
блюдо,—заморожен­
ные
сл ад кие
фрукты
с
взбитыми
сливками;
гневным
дви ­
жением
он
ото дв игае т
серебряный
поднос.
«Не хорошо
приготовлено?—испуганно
спрашивает
Со фья
Андреевна,—
оно
сли шко м
тяжело
для
тебя?».
Но
Толстой
с
го ре чью
отвечает: «Вот это и тяжело
для
мен я,
что
оно
слишком
хорошо».
Сыновья
смо тря т
с
досадой,
жена
с
удивлением,
репор­
тер
с
напряжением:
ему
хочется
запомнить
этот
афоризм.
Наконец
обе д
око нче н,
они
в стают
и
переходят
в
гости­
ну ю,
Толстой
спорит
с
молодым
революционером,
который,
несмотря
на
св ое
благоговение,
с мело
и
живо
возражает
ем у.
Глаза
Толстого
сверкают,
он
говорит
бурно,
отры­
висто,
почти
кричит ;
он
все
еще
спорит
с
неистовой
страстностью,—как
пре жде
охотился
и
играл
в
теннис.
Вдруг
он
уличил
себя
в
несдержанности,
принуждает
себя
к
смирению
и
волевым
усилием
понижает
г оло с: «Но,
может
быть,
я
ошибаюсь,
бог
рассеял
св ои
мысл и
между
людьми,
и
никто
не
знает,
его
ли
собственные—те,
кото­
рые
он
выск а зыва ет» .
И
чтобы
отвлечься
от
эт ой
темы,
он
обращается
к
ост аль н ым: «Не пройтись ли нам по
парку?»
Но
перед
эт им
еще
маленькая
задержка.
Под
древним
вязом,
против
лестницы
дома,
у
«дерева бедноты»,
ждут
Толстого
посетители
из
народа,
нищие
и
сектанты,
«темные люди».
За
двадцать
верст
они
притащились,
чтобы
получить
совет
или
немного
денег.
Загорелые,
усталые,
в
запыленных
сапогах,
они
жд ут
его .
Когда
«господин», «барин»
приближается,
некоторые
кланяются
по
русскому
обычаю
до
земли.
Быстрым,
легким
ша гом
приближается
к
ним
Тол с т ой : «Есть у вас вопросы?»
«Я хотел спросить,
ваш е
с и ятель с тво. ..» «Я не сиятель­
ство,
никто
не
сиятельство,
кроме
бо га », накидывается на
него
Толстой.
Мужичок
испуганно
ве ртит
шап ку,
наконец
начинает
многоречиво
задавать
вопросы,—в
самом
ли
деле
т еперь
земля
будет
принадлежать
му жикам ,
и
когд а
он
получит
сво й
кусок
земли?
Толстой
отвечает
не терпе ливо ,
298


все
неясное
озлобляет
его.
Очер ед ь
за
лесником,
у
кото­
р ого
накопился
ряд
религиозных
вопросов.
Умеет
ли
он
читать,
спрашивает
Толстой—и,
получив
утвердительный
ответ,
велит
прине ст и
т р ак т ат: «Так что же нам делать?»,
вр уч ает
его
мужику
и
отпускает
его.
Подходят
нищие
од ин
за
другим.
Наскоро
Толстой,
уже
по те ряв ший
тер­
пенье,
от делы ва ется
от
них,
раздав
им
по
п ятачк у.
Когда
он
поворачивается,
он
замечает,
что
журналист
его
сфото­
графировал.
Снова
его
лицо
омрачается: «такони снимают
меня,
Толстого,—доброго
с
мужиками,
подающего
мило­
стыню,
бл агор одн ого,
помогающего
ближним
человека.
Но
кто
су мел
бы
заглянуть
мне
в
душу,
тот
бы
узнал,
что
я
никогда
не
был
добрым,
а
только
ст рем ился
на­
учиться
доброте.
В
действительности
мен я
интересовало
только
мое
«я». Я
никогда
не
подавал
по мо щи,
за
всю
с вою
жиз нь
я
не
роздал
бедным
и
половины
того,
что
я
в
былое
вре мя
в
Москве
в
о дну
ночь
проигрывал
в
карты.
Ни ко гда
мне
не
приходило
в
голову
п ос лать
Достоевскому,
когда
я
знал,
что
он
голодает,
те
двести
ру б лей,
которые
могли
бы
его
спасти
на
мес яц
или ,
может
быть,
навсегда.
И
все
же
я
тер пл ю,
что бы
м еня
хвал или
и
возносили,
как
самого
бл агор од ного
человека,
хотя
и
знаю
в
душе,
что
я
стою
лиш ь
у
начала
начал».
Его
тянет
прогуляться
по
парку,
и
проворный
старичок
с
развевающейся
бор од ой
бежит
с
такой
не те рпелив ой
быстротой,
что
остальные
не
поспевают
за
ни м.
Нет ,
больше
не
надо
разговаривать:
хочется
о щу тить
мускулы,
л овк ость
связок,
немного
полюбоваться
игрой
доч ере й
в
теннис,
невинностью
проворных
т ел одв ижений.
Заин­
тересованный,
он
следит
за
каждым
движением
и
с
гордой
улыбкой
приветствует
каждый
хороший
удар;
его
мрачность
рассеивается,
он
болтает,
смеется,
с
про св етле нны ми,
спо­
койными
мыслями
бродит
по
мяг к ому
благоухающему
м ху.
Но
потом
он
сно ва
возвращается
в
рабочую
комнату,—
немного
почитать,
немного
отдохнуть:
иногда
он
чувствует
себя
очень
усталым,
и
но ги
тяжелеют.
Л ежа
в
одиноче­
ств е
с
закрытыми
глазами
на
клеенчатом
диване,
ощущая
усталость
и
старость,
он
думает
про
себ я: «Так хорошо:
где
это
ужасное
вр емя,
когда
я
еще
боялся
смерти,
как
призрака,
хотел
спрятаться,
отнекивался
от
нее.
Теперь
нет
больше
страха
во
м не,
да,
я
чувствую
себя
хорошо
299


в
близости
к
ней)).
Он
прислоняется
к
спинке,
его
думы
витают
в
тиши.
Иногда
он
карандашом
быстро
за пи сывае т
слово,
потом
долго
п
серьезно
глядит
перед
собой.
Прекрасно
ли цо
этого
усталого
старца,
отражающее
ду мы
и
мечты,
когда
он
находится
наедине
с
собой
и
со
своими
мыслями.
Веч ер ом
он
еще
раз
с пус кае тся
в
круг
разговоров:
да,
работа
закончена.
Гольденвейзер,
друг
п
пианист,
про ­
сит
позволения
сыграть
на
ро яле.
«Пожалуйста,
пожалуй­
ст а!» Толстой прислонился к роялю,
р уками
заслоняя
глаза,
чтобы
никто .
не
заметил,
как
захватывает
его
магия
сливающихся
зв ук ов.
Он
в не млет,
гл убоко
дыша
и
оп у стив
веки.
Чудесно:
м узы ка,
так
громко
порицаемая
им,
летит
ему
навстречу,
чудесно
взбудораживая
все
добрые
чув­
ства;
она
после
тя желы х
размышлений
дела ет
душу
с ни­
сходительной
и
хорошей.
«Как я смел его бранить,
это
и ск усств о?—дума е т
он
про
себя.—Где
же
утешение,
если
не
в
н ем?
Все
мысли
во
мраке,
все
знания
в
смятении,—
и
где
же
ясн ее
ощутить
сущность
бога,
чем
в
образном
сло ве
и
творении
художника?
Вы
мне
братья—Бетховен
и
Шопен,
я
чувству ю
ваши
взоры
в
себ е,
и
се рдце
чело­
вечества
бьется
во
мне .
Простите
м еня,
братья,
что
я
вас
бранил».
Игра
заканчивается
зву чны м
аккордом,
все
аплодируют,
и
Толстой,
после
небольшого
замедления,—также.
Все
беспокойство
заглохло
в
нем.
С
нежной
улыбкой
он
в ходит
в
круг
собравшихся;
ве се лье
и
спокойствие
наконец
ове­
ваю т
е го;
м но гообр азн ый
день,
каж етс я,
благополучно
окончен.
Но
еще
ра з,
прежде
чем
лечь
в
по стель ,
он
входит
в
сво ю
рабочую
комнату.
Прежде
чем
окончится
день,
Толстой
пре дс та нет
перед
собственным
судом,
он,
как
обыч н о,
потребует
от
себя
отчета
за
каждый
ча с,
как
и
за
всю
сво ю
жизнь.
От кры тым
ле жит
пер ед
ним
дневник;
глаз
совести
с мо трит
на
н его
с
пустых
листков,
То лсто й
вспоминает
кажд ый
час
текущего
дня
и
вершит
суд.
Он
в спом инае т
мужиков,
по
его
вин е
возникшую
нищету,
ми мо
которой
он
прос кака л,
оказав
единственную
по­
мощь
маленькой
жалкой
монеткой.
Он
вспоминает,
что
был
нете рпелив
с
бедными
и
злобно
думал
о
жен е.
И
все
эти
прегрешения
он
записывает
в
свою
книгу,—книгу
обвинений,—и
же сто ким
к ар анд ашом
вносит
в
нее
приго-
300


во р: «снова был ленив,
слаб
душой.
Сделал
мало
добра!
Все
. еще
я
не
научился
любить
людей
вокруг
себя,
а
не
чел о вече ст во.
Помоги
мн е,
гос по ди,
помоги
мн е!»
Потом
дат а
следу ю ще го
дня
и
таинственное
«е.
б.
ж.»,
если
буду
жив .
Тепер ь
де ло
закончено,
де нь
снова
про жит
до
конца.
С
тяжело
о пу щенным и
плечами
проходит
ста­
рик
в
сос едню ю
комнату,
снимает
блузу,
неуклюжие
са­
пог и,
опускает
те ло,
тяжелое
тел о
на
кров ат ь
и
д ум ает,
как
всегд а,
пре жде
всего
о
см ерти .
Еще
витают
беспо­
койно
мысли
—пе ст рые
бабочки
над
его
челом,
но
посте­
пе нно
они
исчезают,
как
моты льки
в
лес у,
погружаясь
в
густеющий
сумрак.
Сон
спускается
все
ниже
и
ниже...
Но,
чу! —ои
испуганно
вскакивает
—не
ш аги
ли
эт о?
Да,
он
слышит
шаги
рядом,
в
рабочей
комнате,
тихие,
крадущиеся
шаги.
Он
быстро
вскакивает,
бесшумно,
не
одеваясь,
и
устремляет
пылающий
в зор
в
скважину.
Да,
в
соседней
комнате
свет,
кто-то
с
лампой
вош ел
и
роется
в
письменном
столе,
перелистывает
тайны
дневника,
что бы
прочесть
слова
беседы
с
его
совестью.
С офья
Андреевна,
его
жена.
И
последнюю
его
та йпу
она
подслушивает,
даже
с
богом
не
ост авля ет
его
на едине :
п овсюд у,
везде,
в
доме,
в
жизни,
в
душе
он
окружен
людской
алчностью
и
любо­
пытством.
Его
руки
дрожат
от
возмущения,
он
берется
за
ру чку
дверей,
чтобы
распахнуть
дверь,
застать
врасплох
жену,
предавшую
его .
Но
в
последнюю
минуту
он
сдержи­
вает
свой
гнев.
«Может быть и это мне ниспослано как
ис пыт а ние». И он плетется обратно на свое ложе,
мол ча,
не
дыша ,
как
в
высохший
колодец
загля д ыв ая
в
себя.
И
так
он
еще
долго
лежит,
бодрствуя, —он,
Лев
Николае­
вич
Толстой,
вели чай ши й
и
могущественнейший
муж
своей
эп охи,
преданный
в
собственном
доме,
истерзанный
сомнениями
и
дрожащий
от
ледяного
одиночества.


РЕШЕНИЕ
И
ПРОСВЕТЛЕНИЕ
«Чтобы верить в бессмертие,
н адо
ж ить
бессмертной
жизнью
з де сь.»
Днев ник, 6 марта 1896
1900 год.
В
сем иде ся тиле тие м
возрасте
Толстой
пере­
ступил
по рог
столетия.
Еще
бодрый
умо м,
но
вме сте
с
тем
уже
легендарный
образ,
этот
героический
старец
ид ет
на­
вс тре чу
своему
концу.
Снисходительнее
прежнего
свети тс я
обрамленное
снежной
бородой
ли цо
земного
странника,
и
как
проз рач ный
пергамент
испещрена
многочисленными
морщинами
и
рунами
желтеющая
кожа.
См ир енная
терпе­
лив ая
улыбка
ч аще
по коитс я
на
успокоенных
устах,
реже
сдвигаются
в
гневе
пушистые
брови,
мягче
и
просветлен­
нее
он
в
своих
требованиях,
этот
старый
гн евн ый
Адам.
«Как добр он стал!»—у д ив ляется
родной
брат,
который
всю
жиз нь
знал
его
лиш ь
вспыльчивым
и
неукротимым,
и
дей­
с тв ител ьно,
чрезмерная
страстность
отзвучала,
он
боролся
до
усталости,
до
усталости
измучен;
спокойнее
ста ло
ды­
хание
ду ши,
она
разрешает
се бе
покой:
новое
сияние
до­
броты
освещает
его
лик
в
час
посл едне й
вечерней
зари.
Это
некогда
сто ль
мр ач ное
зрелище
ст ало
трогательным:
точно
природа
во семь де сят
лет
лишь
затем
так
жестоко
властвовала
здесь,
чтобы,
нако не ц,
в
этом
последнем
офор­
млении
раскрыть
его
настоящую
красоту,
о гро мное
про­
светление
и
всепрощающее
величие
старца.
И
в
это м
ра­
достном
освещении
запечатлевает
в
св оей
памяти
чело ве­
чество
вне шний
облик
Толстого.
Так
поко л ения
за
поко­
лен ия ми
благоговейно
хранят
в
сво их
д ушах
его
серьез­
ный,
спокойный
лик.
302


Лишь
в
старости,
обычно
умаляющей
и
дробящей
образы
героических
людей,
по яв ляетс я
на
его
омраченном
л ице
действительное
в ел ичие.
Суровость
стала
величествен­
ностью,
стр астно сть —до бр от ой
и
бр атск им
сочувствием.
И
дейст вите льно ,
ли шь
мир а
жаждет
стареющий
борец,
«мира с богом и людьми», мира со своим злейшим вра­
гом,
со
сме рт ью.
Прошел,
милостиво
покинул
его
жу т кий,
па ниче ский,
животный
страх
пер ед
сме рть ю;
у спо ко енным
взо р ом,
в
полной
готовности
смотрит
старец
навстречу
близкой
тленности.
«Я думаю:
легко
может
случиться,
что
меня
завтра
уже
не
будет
в
живых,
каждый
день
я
ст ре­
м люсь
подружиться
с
этой
мыслью
и
все
больше
прив ыкаю
к
не й.»
И
удивительно:
с
тех
пор
как
эт от
судорожный
страх
пер ест ал
тревожить
его,
сно ва
появляется
стремле­
ние
к
художественному
творчеству.
Как
Гете
на
скло не
лет
еще
раз
возвращается
от
ра з вл ечения
наукой
к
с во­
ему
«главному делу», так и Толстой,
проповедник,
мора­
лис т,
в
невероятном
десятилетии
—между
семидесятым
и
восьмидесятым
годом
жизни—еще
раз
возвращается
к
долго
находившемуся
в
пренебрежении
искусству;
еще
раз
подымается
в
ново м
ст оле тии
могущественнейший
пи­
сатель
столетия
прошедшего,
с
таким
же
великолепием,
как
прежде.
В
смелом
полете
па ря щий
над
сводом
своего
существования
старец
в спо мина ет
пе режива ния
казацких
лет
и
лепит
из
них
подобную
Илиаде
поэму— «Хаджи-
Мурат»,—героическую
легенду,
бряцающую
оружием
и
войной,
рассказанную
просто
и
величественно,
как
в
дни
его
вели чайш ег о
подъема.
Тра геди я
о
«Живом трупе»,
ма ст ерские
рассказы
«После бала», «Корней Васильев»
и
множество
маленьких
легенд
доказывают
возвращение
и
очищение
художника
от
недо вол ьс тва
моралиста;
никто
не
заподозрит
в
этих
по зд­
них
про из ве дениях
мо рщинист у ю
руку
усталого
старца,
ибо
как
льющееся
в
су ров ую
вечность
журчащее
время
течет
его
проза,
прозрачная
до
пос ле дних
душевных
гл у­
би н:
неподкупно
и
непоколебимо
вз веш ивае т
сер ый
взор
старца
всегда
потрясающую
судьбу
человека.
Судья
бытия
ста л
сн ова
поэтом,
и
в
этих
чудесных
старческих
испове­
дях
благоговейно
склоняется
п еред
непроницаемостью
бо­
жественного
когда-то
возгордившийся
у чи тель
жизни;
властное
нетерпеливое
люб оп ытс тво
к
последним
жиз нен-
303


ным
вопросам
сменяется
смиренным
прислушиванием
к
все
ближе
журчащим
волнам
бесконечности.
Он
стал
истинно
м удрым,
Лев
Толстой,
в
по сл едние
год ы
своей
жизни,
и,
еще
не
утомившийся,
он
неустанно,
как
мировой
земле­
делец,
обрабатывает—пока
не
выпадает
перо
из
застываю­
щих
рук
—неистощимое
поле
мыслей.
Ибо
еще
не
дано
отдохнуть
неутомимому;
ему
суждено
судьбою
до
крайних
пределов
бороться
за
ист ину .
По­
след н яя,
самая
священная
работа
ждет
своего
завершения;
она
относится
уже
не
к
жизни,
а
к
его
собственной
близкой
смерти;
из образи т ь
ее
достойно
и
при мерн о
бу дет
по сл едней
жизненной
задачей
могучего
тво рц а,
на
нее
он
тратит
все
накопленные
силы.
Ни
над
одним
из
своих
художественных
произведений
Толстой
не
ра­
ботал
так
долго
и
страстно,
ни
одну
проблему
так
основательно
и
кропотливо
не
обд умы в ал,
как
сво ю
соб­
ственную
смер ть :
как
ис т инный
и
неудовлетворенный
художник,
он
хочет
это
последнее
и
самое
человечное
с вое
деяние
пер еда ть
человечеству
чистым
и
безукоризненным.
рта
борьба
за
чи ст ую,
правдивую,
достойную
с мерть
ст ано ви тся
реша ющей
битвой
в
се мпде ся тпл ет ней
войне
мятежного
чел о века
за
истину
и
вместе
с
тем
битвой
самоотверженнейшей, — ибо
она
направлена
против
соб­
ственной
крови.
Еще
одно
дело
осталось
д овер ши ть,
ко­
торого
он
со
страхом,
теперь
лишь
ясным
для
нас ,
все
время
избегал:
это
его
окончательный
и
бесповоротный
отказ
от
собственности.
По добн о
Кутузову,
который
из­
бегал
решительного
боя,
н ад еясь
стра т ег ичес ким
отсту­
плен ием
победить
страшного
противника,
То лстой
все
вре мя
боялся
окончательных
распоряжений
по
поводу
своего
состояния
и
спасался
от
совести
в
«мудрости не­
про тивл ения» .
Кажд ая
п опыт ка
за ста вить
отказаться
от
права
на
его
сочинения
и
после
его
сме рти
всегда
вст ре­
чала
самое
ожесточенное
сопротивление
семьи:
он
был
сл ишко м
сл аб
и
воистину
сл ишк ом
человечен,
чтобы
оборвать
его
резким
поступком;
он
удовлетворился
тем,
что
года ми
не
прикасался
к
деньгам
и
не
пользовался
сво ими
доходами.
Но
он
обвиняет
сам
с е бя: «в основе
этог о
игнорирования
лежало
то,
что
я
принципиально
не
признавал
собственности
и
из
ложного
стыда
перед
людьми
не
заботился
о
св оем
иму ще ств е,
чтобы
м еня
не
мог ли
304


обвинить
в
непоследовательности».
Все
снова,
после
многократных
бе спло дных
попыток,
каждая
из
кот о рых
вызывала
трагедию
в
тесном
кругу
семьи,
он
откладывает
на
неопределенное
время
ясно е
и
обязывающее
решение
по
поводу
завещания.
Но
в
1908 г.,
на
восьмидесятом
го ду
жизни,
ко гда
семья
по
случаю
юбилея
затрачивает
большой
капит ал ,
чтобы
выпустить
в
свет
новое
и зда ние
собрания
его
сочинений,
открытому
врагу
со бств ен но сти
невозможно
дальш е
бездействовать;
на
восьмидесятом
году
жизни
Лев
Толстой
должен
с
открытым
забралом
вступить
в
решительный
бой .
Таким
обр азом
Ясная
Поляна,
о све­
щенна я
вечерней
зарей
славы
дв ух
миров,
место
палом­
нич ест ва
для
вс ей
России,
становится
за
закрытыми
дверьми
ареной
борьбы
Толстого
со
своей
семьей,
тем
более
ожесточенной
и
отвратительной,
что
речь
идет
о
малом,—о
деньгах;
даже
са мые
пронзительные
крики
дн евник а
не
даю т
ясного
понятия
об
ужасе
эт ой
борьбы.
«Как тяжело освободиться от грешной собственности»,
взд ы хает
он
в
эти
дни
(25 июля 1908), ибо в эту соб­
ственность
половина
семь и
вц еп илась
цепкими
когтями.
Самые
отвратительные
сце ны
из
бульварных
р оман ов—
взломанные
ящики,
разрытые
шкафы,
подслушанные
р аз­
говоры,
попытки
назначить
опеку—чередуются
с
сам ыми
трагическими
моментами, — с
по куш ение м
на
самоубий­
ст во
жены
и
угрозами
ухода
Толстого.
«Ад Ясной По­
лян ы», как он выражается,
открывает
сво и
врата.
Но
именно
в
этих
самых
отчаянных
мучениях
Толстой,
нако­
не ц,
че рпа ет
сам ую
отчаянную
решимость.
Наконец,
за
несколько
м ес яцев
до
смерти
он
решается
во
имя
чист о ты
и
честн ос ти
эт ой
смер ти
покончить
с
двойствен­
ностью
и
неясностями, — оставить
потомству
завещание,
в
котором
он
бесповоротно
пе реда ет
свою
духовную
соб ­
ственность
человечеству.
Нужна
еще
одна
последняя
ложь,
чтобы
осуществить
эту
последнюю
правду.
Чувствуя
себя
до ма
под
надзором,
восьмидесятидвухлетний
старец
едет
верхом,
точно
на
обычную
прогулку,
в
соседний
лес,
и
там
на
пне
дерева—это
самый
драматический
момент
нашего
века
—
Толстой
в
присутствии
трех
св идетел ей
и
не терпе ливо
фыркающих
лошадей
подписывает,
на ко нец,
эт от
ли ст ок , kotOj ый после смерти придает его воле дей ­
ственную
с илу
и
зьячимость.
305


Теп ерь
он
сбросил
оков ы
и
убежден,
что
решительный
шаг
сделан.
Но
самый
тяжк и й,
самый
важный
и
самый
нео б х одимый
еще
жде т
его.
Ибо
невозможен
секрет
в
этом
напо л не нном
людьми
до ме
с
болтливой
со вест ью.
Подозрение
и
шушуканье
сочится
и
протекает
по
все м
углам,
шопот
и
шелест
пробегают
от
одного
к
другому,
уже
догадывается
жен а,
уже
знает
семья,
что
Т ол стой
сделал
тайком
св ои
последние
распоряжения.
Они
разыски­
ваю т
завещание
в
ящиках,
в
шкафах,
роются
в
дневнике,
чтобы
найти
след.
Графиня
угрожает
самоубийством,
есл и
ненавистный
помощник
Ч ертко в
не
перестанет
посещать
дома.
Тогда
Толстой
познает,
что
здесь,
о кр уж енный
страстями,
алчностью,
ненавистью
и
беспокойством,
он
не
сумеет
создать
свое
последнее
художественное
произ­
ведение-смерть;
старец
боится,
что
семь я
может
его
«в духовном отношений лишить этих драгоценных минут,
б ыть
может,
сам ых
ве лико л епных ». И вдруг из глубочайших
глубин
его
чувствований
подымается
мысль,
иску шав ша я
его
душу
все
эти
годы,
мысль,
что
рад и
завершения
он
должен
во
имя
святости,
как
треб ует
евангелие,
оставить
жену
и
детей,
с об ствен н ость
и
корысть.
Дважды
он
уже
уходил^
в
первый
раз
в
1884 г. ,
но
на
пол д ороге
его
о ста вили
сил ы.
Он
принудил
себя
вернуться
к
жене,
которая
муч ила сь
родами
и
в
ту
же
ночь
принесла
ему
реб енка —т у
самую
дочь
Александру,
кот о рая
его
в
это
время
поддерживает,
оберегает
его
завещание
и
готова
быть
ему
опорой
в
по­
следнем
пути.
Че рез
три на дц ать
лет ,
в
1897 году,
он
вт о­
рично
подымается
и
оставляет
своей
жене
бессмертное
письмо,
в
котором
излагает
принуждение
совести: «Я решил
уйти,
потому
что
эта
жизнь
с
годами
все
больше
и
больше
гнетет
меня
и
я
бесконечно
тоскую
по
одиночеству
и
во-
вторых
потому,
что
дети
тепе рь
подросли
и
мое
пр ис ут­
ствие
в
дом е
из лишне.
Главное
же,
это
то,
что
—подобно
индийцам,
спасающимся
в
лес,
достигнув
шестидесяти
лет,—
каждый
религиозный
человек
в
старости
чувствует
желание
свои
по с ледние
го ды
посвятить
«богу», а не шуткам и за­
бавам,
сплетням
и
теннисному
спорту.
Так
и
моя
душа
на
се мидес ят ом
год у
жизни
жаждет
со
в сей
силой
покоя
и
одино чес тва ,
чтобы
жить
в
согласии
с
совестью
или—
и
если
это
не
вполне
удастся
—
то
все
же
уйти
от
вопию­
щ его
несоответствия
между
мо ей
жиз нью
и
веро й ».
306


Но
и
тогда
он
вер ну лся
из- за
победившей
ч ело ве чно сти.
Еще
недостаточно
сильна
была
уверенность
в
себе,
не
так
могуществен
пр и зыв.
Но
т епе рь,
спустя
тринадцать
лет
после
второй
попытки,
дважды
три на дц ать
лет
после
первого
бегства,
болезненнее,
чем
когда-либо,
п ро рыва ется
неимо­
вер ная
жажда
ухода,
могущественно-магнетически
притя­
гивает
непостижимая
сила
железную
совесть.
В
июле
1910 г.
То лст ой
записывает
в
сво й
дневник: «Я не могу
сделать
ничего
иного,
как
уйти
и
я
теперь
думаю
об
этом
серьезно,—теперь
яви
свое
христианство.
C’est le moment
ou jamais. Здесь никому не нужно мое присутствие.
Помоги
мне,
бог
мо й,
научи
меня;
я
хотел
бы
тол ько
одного—
исполнить
твою
вол ю,
а
не
свою.
Я
это
пишу
и
спрашиваю
себя:
действительно
ли
это
так?
Не
притворяюсь
ли
я
перед
тобой?
Помоги!
Помоги!
По мо ги!» Но все еще он медлит,
его
удерживает
страх
за
судьбу
других:
он
пугается
своего
грешного
желания
и
все
же
прислушивается,
трепетно
углубленный
в
собственную
душу,
не
ус лы шит
ли
он
при­
зы ва
изнутри,
вести
св е рху,
непреодолимо
требующей
та м,
где
ме длит
и
роб еет
собственная
воля.
Словно
на
коленях,
в
молитве
пр ед
не про ницае мо й
волей,
кот ор ой
он
от да лся,
и
мудростью,
которой
доверяет,
он
исповедует
дневнику
свой
страх
и
св ое
беспокойство.
Точно
лихорадкой
стано­
вится
это
ож ида ние
воспаленной
совести,
точно
единый
грандиозный
трепет—эта
настороженность
потрясенного
сердца.
И
вот
ему
уже
представляется,
что
судьба
не
внемлет
ему ,
что
он
осужден
на
безумие.


ПОБЕГ
К
БОГУ
«Приблизиться к богу можно лишь
в
одиночестве.»
Дневник
Двадцать
восьмого
окт яб ря
1910 года около шести часов
утра,
когда
в
деревьях
еще
висела
темная
ночь,
несколько
чело век
подкрадываются
к
господскому
д ому
в
Ясной
Поляне.
Звенят
ключи,
осторожно
открываются
двери,
в
конюшне,
по дст елив
со ло му,
кучер
бесшумно
запрягает
лошадей,
в
двух
комнатах
блуждают
беспокойные
тени
с
потайными
фонарями
в
ру к а х .; они перебирают разные пакеты,
откры­
ва ют
ящики
и
шкафы.
Они
проскальзывают
через
ти хо
открывающиеся
дв ери,
шушукаются,
сп оты к аясь
проби­
раются
через
гр я зные
разросшиеся
корни
деревьев
парка.
Бесшумно,
стараясь
миновать
дом,
через
ворота
парка
проезжает
коляска.
Что
происходит?
Набег
ли
воров?
Или
полиция,
нако­
нец,
окружила
квартиру
находящегося
под
по до зре нием
человека,
чтобы
сделать
обыск?
Нет,
никто
не
ворвался,
это
Лев
Николаевич
Толстой,
как
вор,
выр ы ва ется
из
по­
жизненной
тюрьмы
на
свободу,
сопровождаемый
тол ько
своим
врачом.
Призыв
им
услышан,
знак
ему
подан,—
неоспоримый,
решительный
знак.
Опять
он
ночью
застал
жену,
когда
она
тайно,
в
пр ипа дке
истерии
рыла сь
в
его
бумагах;
внезапно
твердо
и
порывисто
в
нем
созрело
реше­
ние
покинуть
т у, «которая покинула его душу», бежать
куда-нибудь—к
богу,
к
себе
самому,
в
собственную
пред­
назначенную
ему
см ерт ь.
Быстро
он
н акин ул
на
рабочую
блузу
пальто,
наде л
грубую
шапку,
галоши,
не
захватил
308


ничего
из
своих
вещей,
кроме
того,
что
нужно
для
духов­
ного
общ е ния
с
человечеством:
дневник,
карандаш
и
перо.
На
во кз але
он
еще
нас кор о
п ишет
письмо
жен е
и
посылает
его
че рез
кучера
домой: «Я делаю то,
что
обыкновенно
делают
старики
моего
возраста,—уходят
из
мирской
жизни,
чтоб ы
жить
в
уединении
и
тиши
последние
дни
своей
жизниэ.
Они
садятся
в
поезд;
на
грязной
скамье
вагона
третьего
класса
сидит,
закутанный
в
пальто,
сопровождаемый
лиш ь
сво им
вра чом ,
Лев
Толстой,
бе гу щий
к
богу.
Но
Лев
Толстой—этого
имени
больше
не
существует.
Как
некогда
Карл
Пятый ,
в ла стит ель
двух
миров,
добро­
вольно
сложил
с
себя
знаки
своего
могущества,
чтобы
закопать
себя
в
могилу
Эскуриала,
так
и
Толстой
отказался
не
только
от
денег,
семьи
и
славы,
но
и
от
своего
им ени.
Те­
перь,
стр емя сь
найти
новую
жизнь
и
чистую
праведную
сме рть,
он
назвался
Т.
Николаевым.
Сброшены,
наконец,
все
узы,
теперь
он
может
ст ать
с тр анн иком
на
бо л ьших
дор ог ах,
сл угой
учения
и
слова
ис тины.
В
монастыре
Шамардино
он
прощается
с
своей
сестрой-игуменьей:
два
седых
дряхлых
чел овек а
сидят
ря дом
сре ди
кротких
монахов,
озаренные
покоем
и
шеле ст ящим
одиночеством;
че рез
несколько
дней
приезжает
дочь,—дитя,
рожденное
в
ту
ноч ь
неудавшегося
пе р вого
по бе га.
Но
и
тут,
в
это й
тишине,
ему
не
терпится,
он
боится
быть
узнанным,
боится
погони,
боится
быт ь
настигнутым,
боится
возврата
в
это
неясно е,
неправедное
существование
в
собственном
доме.
И
во т,
снова
послушный
не зр имо
указующему
персту,
тридцать
пе р вого
октября
в
четыре
ч аса
утр а
он
будит
до чь,
настаивает
на
том,
чтоб ы
двинуться
дальше,—куда-нибудь,
где
слава
и
люди
не
могут
нагнать
его ,
к
одиночеству
с
собой,
с
богом.
Но
г розн ый
враг
его
жизни,
его
учения—слава—его
мучитель
и
искуситель
еще
не
оставляет
сво ю
жертву.
Мир
не
разрешает
«ему», Толстому,
принадлежать
своей
собственной,
сознательной
во ле.
Еще
не
у спел
загнанный
ч ело век
сесть
в
купе,
глубоко
надвинув
ш апку
на
лоб,
как
кто-то
из
сосед ей
узнал
вели­
кого
мастера,
уже
знают
об
это м
все
в
поезде,
уже
пр е­
да на
тайна,
уже
толпятся
у
дв ерей
вагона
му жч ины
и
жен­
щины,
чтобы
посмотреть
на
нег о.
Газеты,
которые
вез ет
тот
же
поезд,
полны
длинными
сообщениями
о
драгоцен­
ном
звере,
вырвавшемся
на
волю;
он
уже
предан
и
окру­
309


жен;
еще
раз—и
в
пос ледний
раз—стоит
сла ва
на
его
пути
к
завершению.
Телеграфные
провода
рядом
с
мчащимся
по ез дом
жужжат,
нагруженные
вестями,
все
ст анции
изв е­
щены
по л ицией,
все
чиновники
мобилизованы,
дома
уже
заказаны
экстренные
по езда ,
и
репортеры
мчатся
из
Мос кв ы,
из
Петербурга,
из
Нижнего
Новгорода,
со
вс ех
четырех
стран
света—за
ним,
за
скрывшейся
дич ью.
Святейший
синод
отп ра вляет
св ященника ,
чтобы
удержать
раскаявше­
гося,
и
вдруг
появляется
в
поезде
чу жой
господин,
про ­
ходит
мимо
купе ,— еще
раз
и
еще
раз,— э то
сыщик,—нет.
сл ава
не
да ет
убе ж ать
своему
пленнику.
Лев
То лсто й
не
должен
и
не
с меет
остаться
нае дине
с
собой,
люд и
не
поз ­
воляют
ему
принадлежать
с ебе
и
вступить
на
путь
святости.
Он
окружен,
он
осажден,
нет
лесной
чащи,
в
которой
он
мог
бы
скрыться.
Есл и
поезд
дойдет
до
границы,
ч ино вник,
веж ли во
приподняв
шляпу,
будет
его
привет­
ство вать
и
не
даст
ему
перешагнуть
через
н ее;
где
бы
он
ни
захотел
отд охн уть,
слава,
широкая,
тысячеустая,
крик­
ливая,
усядется
ря дом
с
ни м;
нет,
не
убежать
ему,
когти
цепко
держат
его.
Но
вот
дочь
замечает,
что
у
старика-
отца
озноб.
Усталый,
он
прислоняется
к
скамейке.
Пот
выступает
из
всех
пор
дрожащего
тел а
и
каплями
спадает
со
лба.
Лихорадка
выступила
из
его
крови,
болезнь
завла­
дел а
им,
чтобы
спасти
его .
И
сме рть
гот ов ит
св ой
ч ер­
ный
плащ,
чтобы
укрыть
ег о"
от
пог он и.
В
Астапове,
на
маленькой
железнодорожной
ст анции,
они
вынуждены
остановиться;
смертельно
больной
старик
не
может
больше
двигаться.
Ни
гостиницы,
ни
о теля,
ни
княжеского
замка, —чтобы
приютить
его.
Стыдливо
начальник
ст ан ции
предлагает
св ою
служебную
комнату
в
од ноэт аж ном
деревянном
д оме
в окза ла
(с тех пор место
паломничества
для
русских).
Дрожащего
от
озн оба
старца
вводят
туда,
и
вдруг
все
свершилось
так,
как
он
мечтал:
маленькая
комната,
низка я
и
тусклая,
на по лненна я
дымом
и
запахом
нищеты,
железная
кровать,
скудный
свет
ке ро­
синовой
лампы—неожиданно
далеко
от
роскоши
и
удобств,
от
которых
он
убежал.
В
смер тны й
час,
в
последние
мгно­
венья,
все
дела е тся
так,
как
он
желал
в
глубине
души:
ч ис тый,
незапятнанный,
возвышенный
символ
—смерт ь
все­
цело
подчиняется
руке
художника.
В
несколько
дней
воз ­
двигается
великолепное
здание
этог о
умирания,
возвышен­
310


ное
доказательство
его
уче ни я,
не
поддающееся
подкопу
людского
недоброжелательства,
непоколебимое,
неразруши­
мое
в
своей
первобытной
простоте.
Напрасно
пе ред
закры­
той
дверью
нетерпеливо,
с
пересохшими
губами
стоит
на
страже
запыхавшаяся
слава,
напрасно
репортеры
и
любопытные,
шпионы,
полицейские
и
жандармы,
послан­
ный
синодом
св ящ енник,
назначенные
царем
офицеры
то лп ятся
и
ждут:
их
кричащая
и
бесстыдная
суетливость
бессильна
п еред
нерушимым
последним
одиночеством.
Только
дочь,
друг
и
врач
оберегают
е го,
спокойная
и
по­
корная
любовь
молчаливо
окружает
е го.
На
ночном
с то­
лике
лежит
маленький
дневник,
связующий
его
с
бо гом,
но
лихорадочные
р уки
уже
не
владеют
карандашом.
И
он
с
прерывающимся
дыханием
угасающим
гол ос ом
ди кту ет
дочери
сво и
последние
мысли,
называет
б ога
«той безгра­
ничной
вселенной,
от
которой
ч ело век
чувствует
себ я
ограниченным,
его
откровением
в
материи,
во
в реме ни
и
про ст ра нстве »
и
проповедует,
что
соединение
этих
зем ­
ных
созданий
с
жиз нью
других
существ
совершается
лиш ь
любовью.
За
два
дня
до
смерти
он
еще
раз
напрягает
сво и
ч ув ства,
чтобы
постигнуть
высшую,
недосягаемую
ист ину .
Только
после
эт ого
мрак
постепенно
опу ска е тся
на
эт от
сияющий
мозг.
За
дв е рьми
любопытно
и
навязчиво
толпятся
лю ди.
Он
их
уже
не
ощущает.
В
окна,
сквозь
текущие
из
глаз
слезы,
смо тр ит
терзаемая
раскаянием
Софья
Андр ее вна ,
его
жена,
прожившая
с
ним
сорок
во семь
лет;
она
стре­
ми тся
хо ть
издали
узреть
его
лик:
он
ее
уже
не
узнает.
Все
бол ее
чужими
становятся
самому
зоркому
из
всех
людей
земные
предметы,
все
прерывистее
пробегает
тем­
неющая
кровь
по
умирающим
венам.
В
ноч ь
на
четвер­
тое
ноября
он
еще
раз,
со б ра вшись
с
силами,
вздыхает:
«Но мужики,
как
же
умирают
му жи ки?» Еще сопроти­
вляется
эта
необыкновенная
жизнь
необыкновенной
смерти.
Лишь
седьмого
ноября
смерть
настигает
б ессм ертно го.
Побелевшее
чело
опускается
на
подушки,
угасают
глаза,
смотревшие
на
мир
сознательнее,
чем
чьи-либо
др угие .
И
теперь
лишь
нетерпеливый
искатель
позн ае т
истину
и
смысл
жизни.


ФИНАЛ
«Человек умер,
но
его
связь
с
ми­
ром
продолжает
действовать
на
лю дей
и
не
только
как
при
жи зни,
но
го*
раздо
сильнее;
и
его
действие
увели­
ч ива ется
с
ростом
их
разумности
и
любви
и
раст ет
как
все
живущее
без
перерыва
и
без
конца.»
Пи сьмо
Ч ел ов ечне йшим
человеком
наз вал
как-то
Ль ва
Толстого
Максим
Горький:
бесподобное
слово.
Ибо
он
был
человек
подобный
нам
вс ем,
сле плен н ый
из
той
же
непрочной
глины
и
на г ра жденный
теми
же
земными
недостатками;
но
он
гл убже
вника л
в
ни х,
больнее
ст ра дал
от
них.
Не
иным,
не
более
возвышенным,
чем
другие
люд и
его
века,
был
Лев
Толстой,
но
больше
чел ове ко м,
чем
други е,
более
нравственным,
зрячим,
бдительным
и
страстным;
он
был
точно
самым
серье зны м
и
ясны м
отражением
невидимой
первозданной
формы
из
мастерской
мирового
художника.
Пронести
ср еди
мирской
сумятицы
чпстым
и
совер­
шенным
это
отражение
вечного
человека,
чья
призрачная
и
часто
уже
неузнаваемая
тень
покоится
в
нашей
основе,
вот
жизненная
задача,
которую
ставит
се бе
То лстой ;
беско­
нечная,
недостижимая
и
потому
вдвойне
героическая
зад ача .
Он
искал
и
изобразил
чел овек а
во
всех
его
про ­
яв ления х,
благодаря
несравненной
искренности
чувств;
он
ис кал
и
допрашивал
его
в
темн ых
тайниках
своей
совести,
спускаясь
в
глубины,
которых
можно
достигнуть
ли шь
поранив
себя.
Со
свирепой
серьезностью,
с
немилосерд­
ной
жестокостью
этот
эпический
гений
бесконечно
р ас­
312


капывал
собственную
душу,
чтобы
освободить
прообраз
совершенства
от
его
земной
коры
и
показать
всему
чело­
вечеству
его
благородный
и
богоп одо бный
л ик,
как
задачу,
к
которой
должен
ст рем иться
кажды й.
Не
покл адая
рук,
нико г да
не
удовлетворяясь,
никогда
не
разрешая
сво ему
искусству
беззаботного
наслаждения
чистой
игрой
форм,
этот
неустрашимый
создатель
работает
восемьдесят
лет
над
великим
делом
самоусовершенствования
посредством
самоизображения.
Со
времени
Ге те
ни
один
поэ т
не
пока­
зал
так
яр ко
своей
сущности
и
вместе
с
тем
сущности
вечн ого
человека.
Но
это
только
кажется,
что
героическое
стремление
к
облагораживанию
мира
испытанием
и
совершенствова­
нием
собственной
души
кончилось
с
последним
взд ох ом
этого
единственного
в
своем
ро де
человека:
непр еры вно
формируя
и
переформовывая
про до лжа ет
действовать
мо гу­
чий
импу льс
его
существа.
Еще
живы
сви д етели
его
земного
существования,
ко то рые
с
трепетом
загл яд ыв али
в
серые
острые
глаза,
которые
осязали
его
братскую
руку
во
плоти,
а,
вместе
с
те м,
Толстой
как
ч ело век
давно
уже
стал
мифом,
его
жизнь—возвышенной
ле ге ндой
человечества,
и
его
борьба
с
с амим
собой—примером
для
нашего
и
для
все х
поко л ений.
Ибо
все
жертвенные
мысли,
все
герои­
ческие
поступки
на
нашей
тесной
зе мле
явля ют ся
не
инди­
видуал ьными
действиями,—они
пред на зна ч ены
для
всех,
и
величием
отдельного
чел о века
возвеличивается
все
чело ­
вечество.
Только
благодаря
самопризнаниям
истинно
прав­
дивых
находит
ищущий
дух
сво и
г ра ницы
и
законы.
Только
благодаря
самоизображению
художника
ду ша
чело­
вечества
постигается
в
ее
земной
сущности,
гений
стано­
ви тся
образом.


СО ДЕ РЖАН ИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ
СТЕФАНА
ЦВЕЙГА
К
РУССКОМУ
ИЗ ДАНИЮ
VI ТОМА..............................................
9
ПРЕДИСЛОВИЕ
...................................................................................
И
КА ЗАН ОВА.
П еревод
П.
С.
Бернштейн..................................
23
Портрет
юного
Казановы..........................................................
31
Авантюристы...................................................................................
36
Образование
и
одаренность..........................................................
43
Филос офи я
легкомысленности.......................................................
51
Homo eroticus...................................................................................
64
Годы
во
мраке...................................................................................
81
Портрет
Казановы
в
старости..................................................
88
Ге ний
самоизображения...............................................................
95
СТЕНДАЛЬ.
Перевод
В.
А.
Зоргенфрея.................................
107
Лживость
и
правдоподобие...........................................................
109
Портрет................................................................................................
115
Кинолента
его
жизни
.
.
.
119
«Я»
и
вселенная................................................................................
142
De voluptate psychologica...............................................................
157
Самоизображение...............................................................................
180
Стен даль
в
современности..........................................................
192
ЛЕВ
ТОЛСТОЙ.
Перевод
П.
С.
Бернштейн
под
редакцией
Б.
М.
Эйхенбаума.....................................................................
195
Прелюдия............................................................................................
197
Портрет............................................................................................
201
Жизненная
с ила
и
ее
сопротивляемость.............................
206
Художник............................................................................................
219
Самоизображение...............................................................................
235
Кри зис
и
преображение..............................................................
246
Искусственный
христианин....................
254
Учение
и
его
несостоятельность..............................................
263
Борьба
за
осуществление...............................................................
278
День
из
жизни
Толстого..............................................................
291
Ре ше ние
и
просветление..............................................................
302
Поб ег
к
богу...................................................................................
308
Финал....................................................................................................
312


КООПЕРАТИВНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ВРЕМЯ»
Ле нингр ад ,
С тре мянна я,
д. 4. Тел.
184-61
СОБРАНИЕ
СОЧ ИНЕ НИЙ
СТЕФАНА
ЦВЕЙГА
АВ ТОРИЗ О ВАНН ОЕ
ИЗДАНИЕ,
е дин ств енное
на
р ус ском
языке,
разрешенное
автором,
с
предисловиями
М.
ГОРЬКОГО
И
АВ ТО РА,
специально
написанными
для
русского
издания,
с
к ри­
тико-биографическим
очерком
Рихарда
Шпехта
(Вена)
и
портретом
автора,
сделанным
для
Изд-ва
«Время))
Ф РАНСО М
МАЗЕРЕЛЬ
(Париж) .
T. I. ЖГУЧАЯ ТАЙНА.
Содержание:
Рассказ
в
су мер ках .—
Гув ерна нтка. — Жгучая
тайна. — Летняя
новелла.
Изд . 4-е.
Ст р. 208. Ц.
1 р. 20 к., в переплете 1
р.50к.
T. II.
АМОК.
Содержание:
А мо к. — Женщина
и
ландшафт.—
Фант аст ич еск ая
н очь. —Пись мо
незнакомки. — Улица
в
лунном
свете.
Изд. 4-е.
Стр. 256.
Ц.1р.
50к., впер.1р.80к.
Т.
111. СМЯТЕНИЕ ЧУВСТВ.
Со де рж ание
: Двадцать четыре
часа
из
жизни
женщины. — Закат
одного
сердца. —
Смятение
чувств.
Изд. 4-е.
Стр. 192.
Ц.1р.30к.,впереплете1
р.60к.
T. IV. НЕЗРИМАЯ
КОЛЛЕКЦИЯ.
Содержание:
Ле поре лл а.—
Незримая
ко л л екц ия. — Принуждение. — Случай
на
Женевском
озе ре .—Страх.—Тайна
Бай рон а.
Изд. 4-е.
Ст р. 192. Ц.
1 р. 20 к., в переплете 1
р.50к.
T. V. РОКОВЫЕ МГНОВЕНИЯ.
Содержание:
Легенда
о
се­
с тр ах-б л из не цах.—Глаза
извечного
бр а та .—Лионская
л ег енд а.— Рок овые
мгновения:
Миг
Ватерлоо. — Ма-
риенбадская
эле гия . — Открытие
Э льд ора до.—Смерт­
ный
миг. — Борьба
за
Южный
полюс.
Изд. 3-е.
Стр. 176. Ц. 1 р. 20 к., в переплете 1
р.50к.
T. VI.
ТРИ
ПЕВЦА
СВ ОЕЙ
ЖИЗНИ. — Казанова. — Стен­
даль. — Толстой.
Из д.
3-е.
Стр.
320.
Ц.
1р.
90 к.,
в
пер епл ете
2р. 20 к.
T. VII.
ТРИ
М АСТ ЕРА. — Достоевский. — Диккенс.
-Бальзак.
Готовится
к
печ а ти.
КАТАЛОГ
ИЗДАТЕЛЬСТВА
ВЫ СЫ ЛАЕТ СЯ
ПО
ТРЕБОВАНИЮ
БЕСПЛАТНО


КООПЕРАТИВНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ВРЕМЯ»
Ленинград,
Стремянная,
д . 4. Тед. 184-61
СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИЙ
СТЕФАНА
ЦВЕЙГА
ИЗ
ОТЗЫВОВ
ПЕЧАТИ:
«.. .Стефан Цвейг—о дин
из
наиб олее
сейчас
рас про стра нен­
ных
в
Германии
беллетристов
— обязан
св оею
п оп улярн ость ю
действительно
виртуозному
ли тер ату р ному
пис ьму ».
«Печать и Революция», 1926 »., »4^* 3.
«.. .Стеф ан
Цвейг
— один
из*лучших
писа тел ей
Запада,
и
мы
горячо
рекомендуем
его
м олодом у
поколению.
Цв ейг
по­
к оряет ,
прежде
всего,
своим
л ите ратур ным
талантом.
Сам ые
щекотливые
тем ы
Цвейг
передает
иногда
прямо
с
потрясаю­
щей
силой,
в сегда
с
пораз ите льной
тонкостью
и
чуткостью».
«Смена*, орган Сев. -Зап.
Обл,
Бюро
ЦК
В ЛКСМ,
1927 г.,
No
ЮЗ,
«...Цвей г —
исключительный
мастер;
ограниченный
и
в
то
же
время
удивительно
обшир ный
мир
инт им нейш их
переживаний
больше
всего
привлекает
внимание
этого
автора,
и
в
это й
обл асти
он
дал
ряд
превосходных
произ­
веде ний» . ..
«Книга и Профсоюзы», изд,
ВЦСПС, 1928 г,, <No37,
а..
.Автор
по дход ит
к
своей
теме
с
великой
чистотой,
с
глубокой
серьезностью
и,
в сюду
говоря
об
Эросе,
никогда
не
унижается
до
низ м енной
эротики».
ъТКизнь
И ску сст ва*, 1925 г,, <No 29,
«Стефан Цвейг —пр ир ож де нн ый
художник,
тво рчес тво
ко­
торо го
не
зависит
от
во йны
или
мира.
Лирик,
новеллист,
кр и­
ти к,
драматург,
рассказчик
и
перев од чик,
Стефан
Цв ейг
ра но
дост иг
известности,
заставляя
с
высоким
мас те рств ом
звучать
лю бую
струну».
«Красная Газета», веч,
вы п.
1927 г., <No 37,
«.. .Для познания Цвейга-ху д ож ни ка
не обх од имо
познако­
мить ся
со
всеми
его
книгами».
Еж емес,
Литер,
Приложение
к
«Учительской Газете»,
1927 г., <No 10.
КАТАЛОГ
ИЗДАТЕЛЬСТВА
ВЫСЫЛАЕТСЯ
ПО
ТРЕБОВАНИЮ
БЕСПЛ АТН О


КООПЕРАТИВНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ВРЕМЯ»
Ленингр ад ,
Стремянная,
д. 4.
Тел.
184-61
ВЫШ ЛИ
В
СВЕТ:
ДЖОЗЕФ
КОНРАД
НО СТР ОМО
РОМАН
Перевод
с
английского
Марка
Волосова
Обл о жка
и
супер-обложка
работы
С.
М.
П ожа рс кого
Стр. 272.
Цена
2р. 85 к.,
в
переплете
3р. 10 к.
«По общему мнению западно -евр оп е йск о й
кр ити ки
—
Джозеф
Конрад
оди н
из
самых
интересных
прозаиков
послед­
них
лет .
Конрад—не
новатор;
он
це ли ком
примыкает
к
к лас си­
ческой
проз е
XIXвека, точнее—к Флоберу
и
Мо пас са ну;
его
ори­
гинальность
—в
способе
изображения,
в
чрезвычайно
гибкой
и
утонченной
композиции
и
в
стиле,
более
сдержанном,
чем
он
мог
бы
быть.
Конрад
— художник
больших
за мыслов ,
г лу­
бокого
знания
и
беспощадного
ан ализ а».
«Печать и Революция* .
АНН
ПА РРИШ
ВЕЧН ЫЙ
ХОЛОСТЯК
Р ОМАН
Пе рев од
с
английского
М.
И.
Ратнер
Обложка
работы
М.
А.
Кирна рск ого
Стр. 256.
Ц.
1р. 75 к.
«Узкий семейный мирок,
замкнутый
тесный
круг
буд­
ничных
пер еж ив аний
и
затаенных
ли чных
драм
изображен
автором
с
большой
художественной
силой
и
психологической
глубиной.
Действующие
лица
— живые
люди;
каждый
имеет
сво е
индив иду аль ное
л ицо.
Быт
американской
про винции
—
скульптурно
выпуклый.
Книга
ч ита ется
легко.
(Из отзыва Библ .
Комиссии
Научно-Метод.
Совета
ЛГОНО,
1435).
КАТАЛОГ
ИЗДАТЕЛЬСТВА
ВЫСЫЛАЕТСЯ
ПО
ТР ЕБОВАН ИЮ
БЕСПЛАТНО


КООПЕРАТИВНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ВРЕМ Я»
Ле нингр ад ,
Стремянная,
д. 4.
Тел . 184-61
ВЫШЛИ
В
СВЕТ:
ГЕРМАН
ЗУДЕРМАН
ЖЕ НА
СТЕФФЕНА
ТРОИ Х
ОЛЬТА
РОМАН
Пе ре вод
с
немецкого
Б.
Евгенпева
и
Е.
Э-
Бл ок
Обложка
работы
Е вг.
Белухи
Стр. 484.
Цена
3р. 40 к.
«Весь драматургический опыт Зудермана по обрисовке
и
характеристике
действующих
лиц
пригодился
в
романе
для
из умител ьно
ч етког о
рис у нка
его
персонажей...
Рома н
про­
из во дит
впечатление
полной
ч аши
жизни,
со
всем
ее
трепетом
и
нас ы щенн ос тью. ..
Зуде рман
дал
п от ряса юще
полну ю
ка ртину
гер манск ог о
общества;
он
поставил
нанов о
извечный
вопрос
об
отношениях
художника
к
бра ку,
м ора л и, «филистерам»
и
ко
вс ему
социально-бытовому
укладу
об ществ а
в
условиях
капитал ис тич еског о
строя
страны...
Э тот
роман
Зудермана—
весьма
значительное
явление
среди
оскудевшей
и
з ам етно
об ме лев шей
литературы
послевоенной
Ге рх мании».
к Красная
Газета*, веч,
вып ., 1928 i., <No 306.
ЖОР Ж
Д Ю АМЕЛЬ
ПРИНЦ
ЖАФФАР
РОМАН
Перевод
с
франц,
под
ред. H.
Н.
Шульговского
Стр . 232.
Ц.
1р.
10 к.
«Вся книга—п е ст ра я
россыпь
очень
ярких
и
впечатляю­
щих
«картинок» .
Пе ред
читателем
развертывается
совре­
менный
Тунис.
Страна
с
большими
кул ьт урным и
т р адици­
ями
и
с
бол ьш им
историческим
прошлым,
сдавленная
ныне
пятой
французского
империализма...
Картинки
п рирод ы,
быта
и
выраз и тель ная
галлерея
типов
со вре менног о
Туниса
дан ы
в
«Жаффаре»
замечательно
ярко,
вып у кло
и
отчетливо».
«Книгоноша», 1925 г. ,
6.
КАТАЛОГ
ИЗДАТЕЛЬСТВА
ВЫ СЫ ЛАЕТ СЯ
ПО
ТРЕБ О ВАНИЮ
БЕСПЛ АТНО


КООПЕРАТИВНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ВРЕМЯ»'
Ле нингр ад ,
Стремянная,
д. 4.
Т е л. 184-61
ВЫШЛИ
в
СВЕТ:
ЖАН-ЖАК
БР УС СОН
ИЗ
ПАРИЖА
В
БУЭНОС-АЙРЕС
Перевод
с
французского
С,
М.
Ге
р
ш
б
е
р
г
и
А.
С.
Ку
л
и-
ш
е
р
под
редакцией
и
с
предисловием
проф .
А.
А.
Смирнова
Об ло жка
работ ы
С.
М.
Пожарского.
Стр. 256.
Ц.1
р.75к.
„«Из Парижа в Буэнос-Ай рес» прямо е
продолжение
и
завершение
мемуаров
об
А.
Фр анс е,
нач ат ых
его
бы вшим
се кре тар ем
Ж.
Ж.
Бруссоном
книг ой
«Анатоль Франс в ха­
ла т е»...
Это
-
мастерски
скомпанованный,
з ахв атыв аю щий
роман
... Это —
не
просто
мемуары,
а
мемуарная
беллетри­
стика,
со
всеми
вытекающими
из
этого
последствиями...“
(Из предисловия проф,
А.
А.
Смирнова),
ЭДУАРД
ЭС ТОН ЬЕ
ЛАБИРИНТ
РОМАН
Перевод
с
французского
В.
М.
Вельс
к
о
г
о.
Обл ожка
работы
С.
М.
По ж арск ого.
Стр.
240.
Цена
1р. 70 к.
а.. -Это
выдающийся
мастер
сов р еменно го
французского
п сихо логи ческ ого
романа...
Эстонье
— это
кул ьту ра
и
боль­
шая
кул ьтура ».
«//а литературном посту», 1928 г,, <No 23 .
«... Роман читается с интересом,
заставляет
з а думатьс я
над
целым
ряд ом
вопросов
этического
и
психологического
порядка».
(Из отзыва Библ.
Ко мис сии
Нау чно - Ме тод.
Совет а
АГОНО
No
1936).
КАТАЛОГ
ИЗДАТЕЛЬСТВА
ВЫСЫЛАЕТСЯ
ПО
ТРЕБОВАНИЮ
Б ЕСПЛ АТНО


КООПЕРАТИВНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ВРЕМЯ»
Ленинград,
Стремянная,
д. 4.
Тел.
184-61
ВЫШЛИ
В
СВЕТ:
ДЖОЗ ЕФ
ХЕРГЕШЕЙМЕР
ТАМПИКО
РОМАН
Пер ево д
с
английского
Ма рка
Воло сова
Обл о жка
работы
Н.
П.
Акимова
Стр. 264.
Цен а
1р. 60 к.
«...Р оман Д .
Хергешеймера
«Тампико»
построен
в округ
беспокойной
т емы
о
захвате
мексиканской
нефти
американ­
ск им
капиталом».
Ежемес.
Литер
Пр ило жение
к
«Учительской Газете* .
1927
<No 1.
В
опубликованном
амер икан ски м
журналом
«Пеблишерс Уикли*
(1928 ъ. } <No 16) списке наиболее популярных в Америке писателей,
книги
которых
пользуются
в
на сто ящее
время
значительным
спро­
сом,
—
Джозеф
Хергешеймер
Зан има ет
одно
из
первых
мест.
(См.
«Бюллетень ГИЗ>, 1928 г . , <No 28).
БЕРТА
РЭК
Р ИППЛ
МЕ РЕ ДИТ
РОМАН
Перевод
с
английского
Л.
С.
Савельева
Обложка
раборы
Л.
С.
Х иж инск ого
ВТОРОЕ
ИЗДАНИЕ
Стр. 328.
Це на
1р. 75 к.
«.. .Конфликт между любовью и
приз ва нием
ав тор
разре­
шает
в
пользу
любви
и
семь и,
но
при
условии
нового
по д­
хо да
му жч ины
к
женщине,
не
как
самца,
но
как
ра вно пр ав­
ного
и
чуткого
др уга
и
тов арищ а.
Ибо
это
отношение
не
отнимает
у
же нщины
с вободы
выбора,
не
закрывает
перед
ней
навсегда
из бр анног о
пути.
Рома н
написан
легко
и
занимательно;
заинтересует
широкий
кру г
читателей,
в
особенности
чита­
тел ьниц >.
(Из отзыва Библ .
Комиссии
Н/
чно-Метод.
Со вета
ЛГОНО
<No 1055).
КАТАЛОГ
ИЗДАТЕЛЬСТВА
ВЫ СЫ ЛАЕ ТСЯ
ПО
ТР ЕБ ОВАНИЮ
БЕСПЛАТНО