/
Похожие
Текст
21
МОСКВА
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ
ЛИТЕРАТУРА»
1979
В-РБЕЛИНСКИИ
СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИЙ
В ДЕВЯТИ
ТОМАХ
•
Редакционная коллегия:
Н. К. ГЕЙ, В. И. КУЛЕШОВ. Ю. В. МАНН, С. И. МАШИНСКИЙ,
М. Я. ПОЛЯКОВ, Г. А. СОЛОВЬЕВ, Ю. С. СОРОКИН
ах
МОСКВА. «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА». 1979
ВТ-БЕЛИНСКИИ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
о
ТОМ ЧЕТВЕРТЫЙ
СТАТЬИ, РЕЦЕНЗИИ И ЗАМЕТКИ
март 1841 — март 1842
Ш
МОСКВА. «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА». 1979
8Р1
Б 43
^ 70202-349
028 (01)-7а
Редактор тома
[ С. И. Маши некий |
Подготовка текста
В. 0. Бог рада
Статья
Ю. В. Манна
Пр имечаиия
А. Л. Осповата и Л. С. Пустил ьник
Оформление художника
М. Шлосберга
подписное
СТАТЬИ
(МАРТ 1841 — МАРТ 1842)
(РОССИЯ ДО ПЕТРА ВЕЛИКОГО)
ДЕЯНИЯ ПЕТРА ВЕЛИКОГО, МУДРОГО ПРЕОБРАЗИТЕЛЯ РОС¬
СИИ, собранные из достоверных источников и расположенные по годам.
Сочинение И. И. Голикова. Издание второе. Москва. 1837—1840. Томы
1-ХШ.
ИСТОРИЯ ПЕТРА ВЕЛИКОГО. Сочинение Вениамина Бергма¬
на. Перевел с немецкого Егор Аладьин. Второе, сжатое (компактное)
издание, исправленное и умноженное. Санкт-Петербург. 1840. Три тома.
О РОССИИ В ЦАРСТВОВАНИЕ АЛЕКСИЯ МИХАЙЛОВИЧА. Совре¬
менное сочинение Григорья Кошихияа. Санкт-Петербург. 1840.
СТАТЬЯ I
Все народное ничто перед чело¬
веческим. Главное дело быть людьми,
а не славянами. Что хорошо для лю¬
дей, то не может быть дурно для
русских; и что англичане или немцы
изобрели для пользы, выгоды чело¬
века, то мое, ибо я человек!
Карамзин. Письма русского
путешественника,
т. III., стр. 167 1
Мы, русские, беспрестанно упрекаем самих себя в холодно¬
сти ко всему родному, в равнодушии ко всему отечественному, рус¬
скому 2. Справедливо ли это? — И справедливо и нет! Справедливо,
потому что это факт; несправедливо, потому что в уразумении этого
факта принимают следствие явления за самое явление. Что такое
любовь к своему без любви к общему? Что такое любовь к род¬
ному и отечественному без любви к общечеловеческому? Разве
русские сами по себе, а человечество само по себе? Сохрани бог!..
Только какие-нибудь китайцы особны и самостоятельны в отно¬
шении к человечеству; но потому-то они и представляют собою
7
карикатуру, пародию на человечество, и человечество отвраща¬
ется от братства с ними. Но и китайцы еще не пример в этом во¬
просе, потому что было время, когда и китайцы были связаны с че¬
ловечеством, выразив собою первый момент его сознания в форме
гражданского общества;3 этому и обязаны они своим дивным го¬
сударственным устройством, в котором все определено и ничего
не оставлено без сознания и которое теперь потому только смешно,
что, лишенное движения, представляет собою как бы окаменевшее
прошедшее или египетскую мумию довременного общества. Нет,
здесь в пример идут разве какие-нибудь якуты, буряты, камча¬
далы, калмыки, черкесы, негры, которые действительно ничего об¬
щего с человечеством не имели, которых человечество не признает
живою, кровною частию самого себя и для которых, может быть,
есть только будущее... Итак, разве Петр Великий — только по¬
тому велик, что он был русский, а не потому, что он был также
человек и что он более, нежели кто-нибудь, имел право сказать о
самом себе: я человек — и ничто человеческое не чуждо мнеР4
Разве мы можем сказать о себе, что любим Петра и гордимся им,
если мы не любим Александра Македонского, Юлия Цезаря, На¬
полеона, Густава Адольфа, Фридриха Великого и других предста¬
вителей человечества? Что он к нам ближе всех других, что мы
связаны с ним более родственными, более, так сказать, кровными
узами — об этом нет и спора, это истина святая и несомненная; но
все-таки мы любим и боготворим в Петре не то, что должно или
может принадлежать только собственно русскому, но то общее,
что может и должно принадлежать всякому человеку, не по праву
народному, а по праву природы человеческой. Гений, в смысле
превосходных способностей и сил духа, может явиться везде, даже
у диких племен, живущих вне человечества; но великий человек
может явиться только или у народа, уже принадлежащего к се¬
мейству человечества, в историческом значении этого слова, или
у такого народа, который миродержавными судьбами предназна¬
чено ему, как, например, Петру, ввести в родственную связь с че¬
ловечеством. И потому-то есть разница между великими людьми
человечества и гениями племен и, так сказать, заштатных наро¬
дов; есть великая разница между Александром Македонским,
Юлием Цезарем, Карлом Великим, Петром Великим, Наполео¬
ном— и между Аттилою, Чингисом, Тамерланом: первые должны
называться великими людьми, вторые — les grands kalmuks... *
Да! Мы холодны к своему, равнодушны к родному, но не по¬
тому, чтоб холодность и равнодушие лежали в нашей натуре, не
потому, чтоб они были каким-нибудь нашим недугом, а потому,
что мы еще холодны и равнодушны к общему, к мировому, кото¬
рое заслонено от нас личным. Слово «интерес» мы еще прини¬
маем в смысле «выгоды», а не живого и страстного сочувствия ко
всему человеческому, в высшем и благороднейшем значении этого
* великие калмыки (монголы) {франц.). ~ Ред
8
слова. Мы еще только пачинаем соглашаться, что не худо иногда,
перед вистом, в ожидании, пока подойдет четвертый, долженст¬
вующий дополнить партию,— поговорить и об искусстве, и об ис¬
тории, и о Наполеоне, и о Шекспире, словом — о «Байроне иома-
терьях важных»...5 Петр Великий есть величайшее явление не
нашей только истории, но и истории всего человечества; он боже¬
ство, воззвавшее нас к жизни, вдунувшее душу живую в колос¬
сальное, но поверженное в смертную дремоту тело древней Рос¬
сии: и что же? чем показали мы свое неравнодушие к такому ве¬
ликому для нас явлению? Ничем, потому что громкие фразы, ве¬
ликолепные реторические восклицания еще меньше, чем ничто.
Любовь проявляется в деле; следовательно, вопрос в том, что мы
сделали для того, чтоб понять Петра Великого как великое исто¬
рическое явление. Собрали ли мы материалы для его истории? —
Нет! Сверили ль, сличили ль между собою, поверили ль историче¬
скою критикою хотя известные нам факты? — Нет! Есть ли у нас
хоть какие-нибудь, сколько-нибудь заслуживающие внимание по¬
пытки изобразить в стройной исторической картине жизнь и дея¬
ния Великого? — Доселе еще — нет!6 Правда, был у нас один, ко¬
торый мог бы алмазным пером своим, как на меди или мраморе,
нетленными чертами передать вечности дела и образ Великого;
но преждевременная смерть вырвала волшебное перо из творче¬
ских рук и надолго лишила Россию надежды иметь учено-художе¬
ственную историю творца ее будущего величия и счастия...7 Из
прежних попыток сделать что-нибудь для истории Петра Вели¬
кого достоин величайшего уважения только бескорыстный и про¬
стодушный труд Голикова. Прекрасное, отрадное явление в рус¬
ской жизни этот Голиков! Полуграмотный курский купец, выучив¬
шийся на железные гроши читать и писать, чувствует сильную
потребность во что бы то ни стало узнать историю Петра Вели¬
кого. Недостаток в средствах лишает его возможности собирать ма¬
териалы; однако он делает для этого всевозможные пожертвова¬
ния, урывками от коммерческих занятий и житейских забот, чи¬
тает он все, что попадается ему под руку о Петре, делает выписки,
и таким образом полагает начало своему труду, огромности кото¬
рого и сам не предчувствует. Вдруг подпадает он уголовному суду,
лишается свободы и чести; но через два с половиною года осво¬
бождается из заключения вследствие милостивого манифеста, по
случаю открытия в Петербурге монумента Петру Великому8. Из
тюрьмы спешит он в церковь, оттуда на Петровскую площадь и,
в священном исступлении, упав на колени пред статуею великого,
громко и всенародно клянется достойно отблагодарить его за бла¬
годеяние. С тех пор каждая минута жизни его посвящена на
совершение высокого подвига. Тридцать томов остались памятни¬
ком его благородного рвения, и в безыскусственном, беспорядоч¬
ном его рассказе нередко заметно одушевление, достойное пред¬
мета, его возбудившего; в основе лежит бессознательное, но тем
не менее верное созерцание идеи, выраженной явлением Петра
9
Великого. Явись Голиков у англичан, французов, немцев — не
было бы конца толкам о нем, не было бы счета его биографиям;
гипсовые изображения его продавались бы вместе с статуйками
Наполеона, Вольтера, Руссо, Франклина; портреты выставлялись
бы в окнах эстампных магазинов, виднелись бы на площадях и
перекрестках.
Итак, труд Голикова есть почти все, что сделано нашею ли¬
тературою для истории Петра Великого. Карамзин еще далеко не
дошел до нее9, Пушкин смертью застигнут в приготовительных
работах к ней. Записные наши исторические критики заняты во¬
просом «откуда пошла русь» 10 — от Балтийского или от Черного мо¬
ря. Им как будто и нужды нет, что решение этого вопроса не делает
ни яснее, ни занимательнее баснословного периода нашей исто¬
рии и. Норманны ли забалтийские или татары запонтийские — все
равно: ибо если первые не внесли в русскую жизнь европейского
элемента, плодотворного зерна всемирно-исторического развития,
не оставили по себе никаких следов ни в языке, ни в обычаях, ни
в общественном устройстве, то стоит ли хлопотать о том, что нор¬
манны, а не калмыки пришли княжити над словены; если же это
были татары, то разве нам легче будет, если мы узнаем, что они
пришли к нам из-за Урала, а не из-за Дона, и вступили в словен¬
скую землю правою, а не левою ногою?..12 Ломать голову над по¬
добными вопросами, лишенными всякой существенной важности,
которая дается факту только мыслию,— все равно, что пускаться
в археологические изыскания и писать целые томы о том, какого
цвета были доспехи Святослава и на которой щеке была родинка
у Игоря. А между тем этот первый и бесплодный период русской
истории поглощает, или по крайней мере поглощал, всю деятель¬
ность большей части наших ученых исследователей, которые и
знать не хотят того, что имена Рюриков, Олегов, Игорей и подоб¬
ных им героев наводят скуку и грусть на мыслящую часть пуб¬
лики и что русская история начинается с возвышения Москвы и
централизации около нее удельных княжеств, то есть с Иоанна
Калиты и Симеопа Гордого. Все, что было до них, должно соста¬
вить коротенький рассказ на нескольких страничках, вроде вве¬
дения, рассказ с выражениями вроде следующих: «летописи гово¬
рят, но думать должно; вероятно; может быть; могло быть» и т. д.
Подобное введение должно быть коротко, ибо что интересного
в подробном повествовании о колыбельном существовании хотя
бы и великого человека? И малые и великие люди в колыбели
равно малы: спят, кричат, едят, пьют. Даже и собственно история
московского царства есть только введение, разумеется, несрав¬
ненно важнее первого,— введение в историю государства русского,
которое началось с Петра. В этом введении встречаются интерес¬
ные лица, сильные и могучие характеры, даже драматические по¬
ложения целого народа; но все это имеет чисто человеческий, а не
исторический интерес; все это так же интересно в русской исто¬
рии, как и в истории всякого другого народа во всех пяти частях
10
света. История есть фактическое жизненное развитие общей (аб¬
солютной) идеи в форме политических обществ 13. Сущность исто¬
рии составляет только одно разумно необходимое, которое связано
с прошедшим, и в настоящем заключает свое будущее. Содержа¬
ние истории есть общее: судьбы человечества. Как история на¬
рода не есть история мильонов отдельных лиц, его составляющих,
но только история некоторого числа лиц, в которых выразились
дух и судьбы народа, — точно так же и человечество не есть со¬
брание народов всего земного шара, но только нескольких народов,
выражающих собою идею человечества. Мы уже намекнули, что
и самый Китай имел всемирно-историческое значение, выразив
собою первый момент общественности; но хотя китайцы и теперь
существуют, да еще в числе, как говорят, чуть ли не ста мильонов
голов, однако они столько же принадлежат к человечеству, сколько
и мильоны рогатых голов их многочисленных стад. Индийцы, егип¬
тяне, и особенно племена семитические, греки и римляне,— каж¬
дый из этих народов был звеном в цепи развития человечества,—
был, но теперь уже не есть, ибо индийцы и египтяне теперь не¬
что вроде окаменелостей, а греки и римляне исчезли совсем с лица
земли, уступив родную почву другим племенам. Мухаммеданский
восток раскинулся пышным, хотя и мгновенным цветом; но и
этому он обязан был той односторонней истине, которую выразил
в многосторонней лжи своей. Аравитяне имели влияние на самую
Европу и тем придали мухаммеданству характер исторической не¬
обходимости и спасли его от забвения. Но когда односторонняя
истина его содержания сшиблась с общею, мировою истиною хри¬
стианского европеизма,— он уступил, потом пал, и теперь одрях¬
левший и безжизненный труп Турции держится только милостию
европейских держав. Умерший Рим завещал богатое наследство
своей жизни разрушившим его варварам: он дал им христианство,
цивилизацию и законы. С тех пор человечество явилось в лице
тевтонского племени, широким потоком разлившегося по Европе;
все же остальное представляло собою явления случайные, которые
возникали бог знает откуда и как и исчезали бог знает где и как,
подобно ветру в степях Аравии... Аттилы и Тамерланы основы¬
вали огромные монархии и грозили всему миру и Европе; но мир
и Европа остались, а грозные воители исчезли вмале; вместе с ни¬
ми исчезли и их эфемерные монархии, возникшие и развившиеся
не изнутри, подобно явлениям растительного и животного царств
природы, а снаружи, чрез налипание, подобно минералам, не ор¬
ганически, а химически и механически. Случайно было их явле¬
ние, случайно было и их падение: могущество отдельной от чело¬
вечества личности воззвало их к бытию, а смерть этой личности
возвратила их в прежнее ничтожество. Между тем Европа росла,
крепла и развивалась, выдержала' ужасные напоры случайных
сил и в существенных стихиях собственной.жизни нашла разре¬
шение противоречий этой жизни, а в борьбе разумной необходи¬
мости с случайностию открыла неисчерпаемый источник, богатое
И
содержание неизжнваемой жизни,— и только простодушное неве¬
жество или жалкое суеверие и фанатизм могут видеть последние
дни и смертное томление Европы в успехах ее цивилизации, в тор¬
жестве человеческого разума 14. В каком смутном брожении, в ка¬
кой свирепой борьбе элементов и сил является история Европы
средних веков! Но в этом хаосе немолчно раздается всемогущий
глагол жизни, творческое «да будет!»;15 дух божий носится во
мраке над ярящимися волнами беспредельных вод... и вот почему,
при всей пестроте, при всей яркости цветов, при всем разнообра¬
зии и смешении борющихся между собою элементов, история Ев¬
ропы представляет стройную и величественную картину разумных
и великих событий; взор мыслителя усматривает в форме этой
многосложной картины единство диалектически развивающейся
мысли.
Чтоб лучше показать, какая разница между интересным ха¬
рактером народа, не жившего жизнию человечества, и интерес¬
ным характером всемирно-исторического народа, сравним Иоанна
Грозного и Лудовика XI16. Оба они — характеры сильные и мо¬
гучие, оба ужасны своими делами: но Иоанн Грозный — важное
лицо только для частной истории России: он довершил уничтоже¬
ние уделов, окончательно решил местный вопрос, многозначитель¬
ный только для России,— между тем как тирания Лудовика XI
имела великое значение для Франции и, следовательно, для Ев¬
ропы: Лудовик нанес ужасный удар феодализму, сколько можно
было сосредоточил государство, поднял среднее сословие, устано¬
вил почты, хитрою и коварною своею политикою отстоял Фран¬
цию от Карла Смелого и других опасных врагов, и пр. В харак¬
тере и действиях Лудовика XI выразился дух эпохи, конец сред¬
них веков и начало новейшей истории Европы. Иоанн интересен
как человек в известном положении, даже как частно-историче-
ское лицо; Лудовик XI — как лицо всемирно-историческое. Иоанн
пал жертвою условий жизни народа, на котором вымещал свою
погибель; Лудовик, чувствуя на себе влияние времени, был в то
же время не только рабом его, но и господином, ибо давал ему на¬
правление и управлял его ходом.
История России от времен Калиты и особенно от Иоанна III
до Петра Великого, без всякого сомнения, несравненно интерес¬
нее, чем в период уделов и первой половины татарского ига; но
чем интереснее становится она, тем менее обращает на себя вни¬
мание и трудолюбие ученых деятелей. По крайней мере в послед¬
нее время издано много исторических памятников, относящихся
к этому периоду, чему обязаны мы более просвещенному содейст¬
вию правительства, нежели ревности частных лиц. Что же до са¬
мой интереснейшей эпохи нашей истории — царствования Петра
Великого, ее как будто и не существует в глазах наших ученых,
поглощенных общими местами о происхождении Руси. А между
тем каждый, если случится ему написать имя Петра, почитает за
долг выйти из себя, накричать мноя^ество громких фраз, зная, что
12
бумага все терпит. Иные из писавших о Петре, впрочем люди бла¬
гонамеренные, впадают в странные противоречия, как будто вле¬
комые по двум разным, противоположным направлениям: благо¬
говея перед его именем и делами, они на одной странице весьма
основательно говорят, что на что ни взглянем мы на себя и кру¬
гом себя — везде и во всем видим Петра; а на следующей стра¬
нице утверждают, что европеизм — вздор, гибель для души и тела,
что железные дороги ведут прямо в ад, что Европа чахнет, уми¬
рает и что мы доляшы бежать от Европы чуть-чуть не в степи
киргизские...17
Мы очень рады, что появление второго издания Голикова, ис¬
тории Бергмана и сочинения Кошихина дает нам случай и воз¬
можность сказать несколько слов о величайшем явлении русской
истории и об одном из величайших явлений всемирной истории —
о Петре Великом. Просим наших читателей не быть слишком взы¬
скательными, не выпускать из вида великости предмета и незна¬
чительности средств к его уразумению, не забывать также, что
в журнальной статье нельзя высказать всего так, как бы хоте¬
лось. Мы почтем себя вполне достигшими цели, если статья наша
займет не одни глаза читателя, но и душу и разум его, и наведет
его на мысли и думы, которых еще не возбуждали в нем истори¬
ческие возгласы о Петре Великом.
Собрание фактов, касающихся до истории Петра Великого,
критическое рассмотрение и поверка материалов ее — вот что
прежде всего ожидает деятелей. Прагматическое изложение этих
фактов — второе великое дело, пока еще тщетно ожидающее для
себя труда и таланта. Но ни то, ни другое не может обойтись без
определения настоящей точки зрения на Петра Великого, как на
исторического действователя. Пусть всякий делает свое: мы по¬
стараемся изложить свою мысль, или, если угодно, свое мнение
о деле Петра, подкрепляя его, где будет нужно, живым свиде¬
тельством исторических фактов.
В чем заключается дело Петра Великого? В преобразовании
России, в сближении ее с Европою. Но разве Россия и без того
находилась не в Европе, а в Азии? — В географическом отноше¬
нии, она всегда была державою европейскою; но одного географи¬
ческого положения мало для европеизма страны.
Что же такое Европа и что такое Азия? — Вот вопрос, из ре¬
шения которого только можно определить значение, важность и
великость дела Петра.
Азия — страна так называемой естественной непосредствен¬
ности, Европа — страна сознания; Азия — страна созерцания, Ев¬
ропа — воли и рассудка. Вот главное и существенное различие
Востока и Запада, причина и исходный пункт истории того и дру¬
гого. Азия была колыбелью человеческого рода и до сих пор оста¬
лась его колыбелью: дитя выросло, но все еще леяшт в колыбели,
окрепло — но все еще ходит на помочах. В жизни, действиях и
самом сознании азиатца видна только первобытная естествен¬
13
ность — п больше ничего. Азиатца нельзя назвать животным, ибо
он одарен смыслом и словом; но он животное в том смысле, в ка¬
ком можно назвать животным младенца. Младенец есть возмож¬
ность человека в будущем, но в настоящем — что такое жизнь
его? — растительность и животность. Воплем и слезами изъявляет
он страдание и горесть; криком и смехом — радость и удовольст¬
вие. Источник его радостей и страданий — его организм: здоров
он и сыт — он доволен; может лакомиться — он счастлив; болен и
голоден — он страдает; есть у него пища, но нет лакомств — он
спокоен, но уныл, страсти его молчат, живость ощущений притуп¬
ляется; увидит лакомства — он испускает вопли радости, глаза его
сверкают огнем и странною живостию. Таков и азиатец. Основа
его общественности есть обычай, освященный древностию, дав-
ностию и привычкою. «Так жили отцы наши и деды» — вот основ¬
ное правило и высшее разумное оправдание азиатца в его быте и
образе жизни. Прекрасное правило, все оправдывающая при¬
чина! Это альфа и омега всякой мудрости, это последний ответ на
все вопросыразума! И, к тому же, оно так легко для уразумения,
так коротко! Спросите черкеса, зачем он свято соблюдает права
гостеприимства в своей сакле и грабит, режет своего гостя на до¬
роге, подстреливает его из-под куста, как дикую птицу, или хва¬
тает на аркан, заковывает в железо и заставляет всю жизнь пасти
стада,— он ответит вам: «Так делали отцы и деды наши». Хо¬
рошо ли это, дурно ли, разумно или бессмысленно,— подобные
вопросы не приходят ему в голову; это слишком тяжелая, слиш¬
ком неудобоваримая пища для его головы. Так же точно ни¬
сколько не думает азиатец о своей человеческой личности — о зна¬
чении ее и правах. Сегодня богат он, завтра нищ; сегодня он не¬
ограниченный повелитель мильонов, завтра раб презренный и без¬
гласный; сегодня движение руки его, мание бровей его изрекают
войну и мир, жизнь и смерть,— завтра подносят ему шелковый
снурок, который он сам надевает себе на шею. Почему все это так,
а не иначе, и должно ли все это быть так, а не иначе,—он об этом
никогда не спрашивал ни себя, ни других. Так было задолго до
него, так бывает не с одним им, а со всеми; следовательно, такова
воля аллаха! И потому он так же хладнокровно распоряжается
счастием или несчастней, жизнию и смертию ближних, как хлад¬
нокровно сам подчиняется велениям судьбы. Вследствие этого
ценность человеческой крови для него нисколько не выше ценно¬
сти крови домашних животных. Отсюда неограниченный деспо¬
тизм и безусловное рабство. Отсюда же совершенный произвол,
с одной стороны, и совершенное отсутствие чувства законной при¬
верженности и непоколебимой верности, с другой. Турок не роп¬
щет, если дурное расположение духа властелина сажает его на
кол или вешает на петле; но турок же не задумается ни на ми¬
нуту пристать к смелому мятежнику против законного власти¬
теля, к сыну против родного отца. Вот непрочность одних естест¬
венных связей, не сознанных посредством рассудка! Семействен¬
14
ность есть общая форма азиатского быта; самое государство на
Востоке — семейство в огромном размере. Но посмотрите, как нич¬
тожны там узы родства! У детей нет матери, потому что мать их
не человек, не женщина, а самка и матка; но у детей нет и отца,
ибо и отец их только самец, владеющий известным числом самок,
и притом господин и повелитель и своих самок, и своих детены¬
шей, неограниченный властелин, при котором они, как рабы,
должны безмолвно стоять, потупив глаза в землю, приложив руку
к груди. И потому кровавые сцены в семействе на Востоке — обык¬
новенные события и далеко не возбуждают такого мистического
ужаса, как в безнравственной и безбожной (по мнению китайских
мандаринов пятой степени) Европе. В некоторых мусульманских
землях повелитель, восходя на трон отца своего, умерщвляет всех
своих братьев, а в некоторых только велит им выкалывать глаза.
Разумеется, подобное право не простирается на частных людей;
но что освящено употреблением и обычаем, то не может казаться
особенным преступлением, не может внушать особенного ужаса.
Вот что значат естественные права крови, не освященные любо-
вию и духом, не сознанные разумением! Кажется, никто так не
близок к природе, как животные, и, следовательно, ни у кого узы
крови не должны быть так крепки и нерушимы, как у животных;
но у них-то и нет совсем никаких уз родственных: тигр пожирает
детей своих даже без крайней необходимости, тигрица пожирает
детей в голоде, и вообще самка какого бы то ни было животного
только до тех пор мать своим детям, пока кормит их грудью, а ее
порождения только до тех пор ее дети, пока сосут ее; после же
этого термина взаимные отношения детей к матери и матери к де¬
тям как-то странно изменяются...
Почти все это можно видеть и между людьми на Востоке: тор¬
говля детьми (особенно дочерьми) — один из главнейших промыс¬
лов у некоторых азиатских племен. Где нет любви, там нет и вза¬
имной доверенности, а узы родства там только увеличивают вза¬
имную недоверчивость, ибо личные интересы родных чаще всего
сталкиваются враждебно. Сила личного самохранения не может
ослабевать или усыпляться от родства, если любовь не освобож¬
дает от подозрения и страха. В Европе власть родительская осно¬
вана на праве любви сознательной и разумной, вышедшей из
любви естественной; и потому в Европе право родства утрачивает
всю силу свою, как скоро перестает опираться на право любви.
Об исключениях говорить нечего; но можно почитать общим пра¬
вилом, что отец не имеет права жаловаться на дурных детей, по¬
тому что только у дурных родителей могут быть дурные дети.
А так как отношения столь близких между собою людей, как род¬
ные, не могут быть предметом верного и непогрешительного суда
посторонних, то эти отношения и приведены в общие и законные
формы. Закон смотрит только на внешнее, на форму, на прили¬
чие, не позволяя себе проникать во внутреннее, которое передает
в высшую инстанцию — в судилище совести. И потому граждан¬
15
ский закон в Европе требует от детей только внешнего уважения
к родителям, но не любви, для которой нет гражданских законов.
С другой стороны, права родителей над детьми ограничены обще¬
ственным мнением; в известные лета дети становятся полными
господами своей участи и своих поступков. И потому в Европе
можно видеть примеры, как дети судятся с своими родителями
или родители с детьми; но только в Азии можно видеть примеры
детоубийства и отцеубийства; в Европе те и другие — чудовищ¬
ные и редкие исключения.
Сознание азиатца спит, ибо заключено в магическом кругу
младенческой естественности, непосредственности. Мысль его
преимущественно проявляется в религиозной сфере; но и тут
далее естественного пантеизма она не восходила. Исключение оста¬
ется за одними евреями, которым высшая воля поручила хране¬
ние сокровища, цены которого они сами не умели ценить. По¬
этому и христианство могло развиться только в Европе. Но в ис¬
ламизме Азия увидела полное выражение своего духа. «Ни о чем
не думай, ибо за тебя думает святая книга; наслаждайся чувст¬
венными удовольствиями и властью, если предопределение даст
тебе их; погибай без ропота, ибо так написано на деках предопре¬
деления; губи без смущения, ибо так написано на деках предопре¬
деления твоей жертвы» — вот основание исламизма 18. Коран пред¬
писывает любовь к ближнему, гостеприимство; высшим блажен¬
ством называет он созерцание бесконечных совершенств аллаха;
но эта любовь к ближнему уничтожается понятием о предопреде¬
лении и простирается только на правоверных, а не на поганых
джяуров, которых истинный мусульманин должен фанатически
ненавидеть; но это созерцание божеских совершенств переходит
в дремоту души, утомленной чувственностию, и в бессмысленную
формалистику, которая предписывает известное число повторений
«нет бога, кроме бога» и пр., намазы 19 и т. п.
Основание всех религий, возникших в Азии (кроме одной —
единой, безусловной и божественной), есть физический пантеизм
(всебожие), или обожествление субстанциальных сил природы.
Как скоро этот пантеизм истощает все свое содержание и от при¬
роды должен возвыситься до духа,— он тотчас же и уничтожается,
впадая в отвлеченные случайности и мертвый формализм. Он дви¬
жется, но в ограниченной сфере самого себя, или, лучше сказать,
круяштся на одном месте, а не движется от исходного пункта
своего вдаль по прямой линии. По крайней мере в индийском пан¬
теизме были видоизменения, была борьба сект, были свои секты,
тогда как исламизм явился чем-то определенным, без всякой воз¬
можности даже кружения, не только развития,— в стоячей и мерт¬
венной неподвижности. Отвергши, по-видимому, всякий форма¬
лизм служения, всякое чувственное представление божества, и
чрез то, по-видимому, став исповеданием в духе,— он в существе
своем тот же индийский пантеизм, то же робкое обожествление
природы, а не духа, только более ограниченное и уже совершенно
16
непосредственное н бессознательное. Это самые крепкие оковы
для ума человеческого; это самый мягкий и роскошный диван для
его лени и усыпления. Исламизм нисколько не допускает в себя
элемента свободного и разумного мышления; от этого дикий фана¬
тизм и ожесточенное невежество есть его опора, сила и характер.
Поэтому же самому неподвижность есть условие исламизма; он
сгниет и разрушится действием собственного гниения, но не изме¬
нится, не обновится, не примет в себя новых элементов. Он пред¬
лагает свои догматы и законы как повеления, а не как истины на
основании каких бы то ни было доказательств. После сего, уди¬
вительно ли, что христианство не могло укорениться на Востоке:
оно убеждает, а не порабощает, оно отвергло материю и поста¬
вило над нею духа святого, который есть любовь и разум...
Та же неподвижность и в общественном быте азиатцев. Усло¬
вия его немногосложны и просты, как условия стад и табунов:
соединенные родственным инстинктом, животные спокойно па¬
сутся, не мешая друг другу; а когда в них разыграются страсти,
то решают действительность прав своих превосходством силы, кре-
постию рог и копыт. Право возмездия — древнейшее из всех прав,
потому что оно самое «естественное право». Христианство от¬
вергло его с особенною энергиею; но это потому, что христиан¬
ство было освобождением человечества от оков грубой естествен¬
ности. Для азиатца право личности — не в законе, а в кинжале;
его обидели, кровь закипела — и кинжал в груди оскорбителя;
убийца не всегда даже и хлопочет о спасении: если на деках пре¬
допределения не написано умереть ему от казни, его не казнят, а
написано — ничем не спастись. Судилищ и судейской процедуры
азиатец не терпит: суд совершается в доме судьи, решение зависит
не от силы и разума закона, а от мудрости судьи. Тут я?е и бла¬
годетельная фалака20, а если нужно, и виселица — дело только
в петле, виселицею же может служить первое попавшееся на глаза
окно мирного гражданина. Азиатец лучше хочет быть невинно
бит по пятам палками, повешен, посажен на кол, только чтоб сию
же минуту, без проволочки,— чем подвергаться судебному след¬
ствию, которое лишило бы его возможности сидеть поджав ноги,
делать кейф или творить намаз. Турок от искреннего сердца ди¬
вится глупости неверных франков, проклятых джяуров, которые,
попавшись под суд, хотят, чтоб их судили, и не требуют того, чтоб
их поскорее отколотили по пятам или посадили на кол.
Однообразна частная жизнь азиатцев. Это — или дикие оргии
грубой чувственности, или молчаливая беседа гостей, прерывае¬
мая изредка вежливым вопросом: «Каково состояние вашего
мозга?» и не менее деликатным ответом: «Оно сладко, как сахар».
Наскучив наконец сидеть поджав иод себя иоги и курить завет¬
ный кальян, или прокурившись до последней крайности,— мусуль¬
манин, бывало, снимал с стены свою дамасскую саблю и с диким
бешенством вторгался в пределы франков грабил Серйию, Вен¬
грию, Польшу, полуденную Россию . а насытившись боевою трево¬
17
гою и разжившись военным грабежом, снова садился под тень спо¬
койствия, на ковер наслаждения и погружался в созерцание бо¬
жества, повторяя: «Нет бога, кроме бога, и Мухаммед пророк
его»,— и разве только для невинного рассеяния рубил головы ра¬
бам своим и бросал в море мешки с своими женами. Прекрасная
жизнь! Она вся в чувстве — мятежный разум не смеет и издалека
подойти к ней, чтоб смутить ее животное блаженство!..
Неподвижность и окаменелость слиты с Азиею, как дупта
с телом. Какова она была за несколько тысячелетий до рождества
Христова, такова и теперь, и так пребудет всегда, если Европа не
подломит оснований ее непосредственного состояния и не преоб¬
разует ее христианством. В Азии нет ни науки, ни искусства,
а есть, вместо их, предание и обычай. Нигде не льется столько
крови, как в Азии, нигде люди не режутся так много, как в Азии,—
и все-таки там нет военного искусства! Победу дает случай, сле¬
пой случай, а не ум, не искусство и не всегда даже превосходство
в силе. В самом деле, если не случайность, то тут часто участвует
вдохновение, власть минуты. В Европе храбрость храбростию,
одушевление одушевлением — а математический, прозаический
расчет своим чередом. Европеец умеет помирить вдохновение
с рассудком, азиатец весь в распоряжении минутного расположе¬
ния духа, которое и в массах, как и в человеке, часто зависит от
одной случайности. Правда, Китай служит как бы исключением
из этого правила; но это только кажется так: иначе отчего же бы
все его изобретения стали на полдороге, все учреждения окаме¬
нели при возникновении своем, и он сам — трехмесячный ребенок
с седыми волосами, с желтою, морщиноватою, как печеное яблоко,
кожею, с сгорбленным станом?.. Скажут, что сами китайцы всеми
мерами поддерживают самое безусловное status quo * в своем го¬
сударстве, поняв, что оно только этим и может существовать. Глу¬
бок же источник жизни в том государстве, которое при отступле¬
нии от условий старинного своего быта, приемля новые открытия
и обычаи, должно разрушиться, как набальзамированный и хо¬
рошо сбереженный труп в свинцовом гробе разрушается от при¬
косновения к нему воздуха!..
И вот Азия! Знаем, что мы тут ничего нового о ней не ска¬
зали; но не та была и цель наша: нам нужно было только напом¬
нить читателю уже известное всем об Азии, чтобы он, при чтении
этой статьи, не выпустил из вида, что такое для человека, на¬
рода и человечества пребывание в так называемой естественной
непосредственности сознания.
Еще менее можем сказать мы нового о Европе касательно ее
противоположности с Азиею; но и это не цель наша: нам опять
нужно только привести для соображения читателю две-три самые
резкие черты; собственная его проницательность дополнит осталь¬
ное.
* существующей положение .(лат.). — Ред,
18
Еще во времена язычества, в древнем мире, характер Европы
был противоположен характеру Азии. Противоположность эта
состояла в нравственной движимости и изменяемости Европы, ко¬
торых причина заключалась в вечном усилии европейских на¬
родов силою сознания посредствовать с собою все отношения свои
к миру и жизни. Воспользовавшись чувством и вдохновением, как
моментом развития, как необходимым элементом жизни, европеец
издревле дал полную волю своей мыслящей способности, суди-
тельной и анализирующей силе своего ума, привел в движение
свой рассудок, разрывающий полноту всякой непосредственности.
Созерцание помирил он действием и в созерцании своей деятель¬
ности нашел свое высочайшее блаженство,— и деятельность его
состояла в том, чтоб беспрестанно вносить в жизнь свои идеалы и
осуществлять их в этой жизни. Для грека жить значило мыслить:
другой жизни не понимал он. Его верование было тот же пан¬
теизм, но не отвлеченный и неподвижный, а распавшийся на мно¬
жество живых и прекрасных божественных личностей. Грек
всегда предчувствовал больше, чем понимал: доказательство —
воздвигнутый им в афинском храме алтарь богу неведомому21.
Грек диалектически пережил свое верование, дошел до точки, где
оно стало знанием. Он перепробовал все формы жизни обществен¬
ной и гражданской; он принадлежал и семейству, но жил на пло¬
щади, в храмах, в мастерских художников, в садах академий и
лицеев, слушая ораторов и философов; конец его внутренней
жизни был концом и его политического существования. Суровый
римлянин развил своим политическим существованием идею
права, основанного на авторитете чистого мышления, отвлечен¬
ного рассудка. Для римлянина легче было увидеть себя ложно
обвиненным и несправедливо осужденным, нежели оправданным
не по форме суда, не на основании закона, а по произволу судя¬
щих. Закон для него был не преданием и не обычаем, но созна¬
нием,—и вместе с развитием его сознания развивалосьи его право,
так что, не зная истории Рима при каких-нибудь Горациях и Ку-
риациях22, нельзя знать, откуда и как явилось то или другое уза¬
конение при том или другом императоре до Юстиниана. Развив
вполне отвлеченное понятие положительного права, Рим совер¬
шил свое назначение, изжил всю свою жизнь,— и его история, от
эпохи собрания законов в кодексы до падения от мечей варваров,
есть журнал смертельной болезпи, который врач ведет, наблюдая
своего пациента до последней его минуты. Христианство возро¬
дило Европу и дало ей неизживаемый запас жизни. Не будем
говорить о рыцарстве, об обожании женщины, о возникновении
городов и среднего сословия, словом, о всех этих изменениях,
вследствие которых варварский Север стал в главе человечества
и постыдил своим духовным развитием образованный Юг. Что
общего между полудиким норманнским рыцарем, с ног до головы
закованным в железо, ломающим копье в честь своей дамы, и
Наполеоном в сером сюртуке, с маленькою шпагой? Что общего
19
между презираемым мещанином средних веков, который еще не
забыл боли от ошейника, и между могучим банкиром Ротшиль¬
дом? Что общего между монахом средних веков, в тишине кельи,
при свете лампы, писавшим свои простодушные хроники, п про¬
фессором нашего времени, с кафедры критически рассматриваю¬
щим наивную летопись монаха? Что общего между алхимиком
средних веков, таинственно, с опасностию подвергнуться пытке и
сожжению за колдовство, отыскивавшим философский камень, и
Кювье, Жоффруа де Сент-Илером, Гумбольдтом, открыто, перед
всем человечеством совлекающими с природы таинственные ее по¬
кровы? Что общего между бродячим трубадуром средних веков,
украшавшим своими песнями пиры царей, и между поэтом новей¬
шей Европы, или гонимым от общества, или носившим ливрею
знатных бар, и наконец — между Байронами, Гете, Шиллерами,
Вальтер Скоттами — этими гордыми властелинами нашего вре¬
мени? — Что общего? — Ничего! Однако ж все эти противополож¬
ности — не иное что, как крайние звенья одной и той же великой
цепи духовного развития и цивилизации. Самое непостоянство
мод в платье и мебели выходит в Европе из глубокого начала
движущейся и развивающейся жизни и имеет великое значение.
Год для Европы — век для Азии; век для Европы —■ вечность для
Азии. Все великое, благородное, человеческое, духовное взошло,
выросло, расцвело пышным цветом и принесло роскошные плоды
на европейской почве. Разнообразие жизни, благородные отноше¬
ния полов, утонченность нравов, искусство, наука, порабощение
бессознательных сил природы, победа над материею, торжество
духа, уважение к человеческой личности, святость человеческого
права,— словом, все, во имя чего гордится человек своим челове¬
ческим достоинством, через что считает он себя владыкою всего
мира, возлюбленным сыном и причастником благости божией,—
все это есть результат развития европейской жизни. Все чело¬
веческое есть европейское, и все европейское — челове¬
ческое...
Россия не принадлежала, и не могла, по основным элементам
своей жизни, принадлежать к Азии: она составляла какое-то уеди¬
ненное, отдельное явление; татары, по-видимому, должны были
сроднить ее с Азиею; они и успели механическими внешними
узами связать ее с нею на некоторое время, но духовно не могли,
потому что Россия держава христианская. Итак, Петр действовал
совершенно в духе народном, сближая свое отечество с Европою и
искореняя то, что внесли в него татары временно азиатского.
Обратимся теперь к творениям, подавшим нам повод к этим
мыслям. Вот книга Кошихина «О России в царствование Алексия
Михайловича». Но сперва нам следует дать читателям сведение
об авторе этой книги.
Г-н Соловьев, профессор Александровского университета23,
во время своего путешествия по Швеции в 1837 году, узнал, что
в Стокгольмском государственном архиве хранится рукопись, ко¬
20
торая содержит в себе описание России при царе Алексие Михай¬
ловиче и которая есть перевод с оригинального русского сочине¬
ния, принадлежащего подьячему Посольского приказа Кошихину.
В скором времени г. Соловьеву удалось отыскать и самый под¬
линник, хранившийся в библиотеке Упсальского университета.
К заглавию этой рукописи есть приписка: «Григорья Карпова Ко-
шихина, Посольского приказа подъячего, а потом Иваном Алек¬
сандровичем Селицким зовимого, работы в Стокхолме 1666 и
1667». В предисловии к шведскому переводу рукописи Кошихина
находятся некоторые известия о жизни ее автора. Кошихин слу¬
жил в Посольском приказе, был неоднократно употребляем для
письмоводства при дипломатических сношениях с иностранными
дворами и ездил гонцом в Стокгольм. Князь Ю. А. Долгорукий,
сменивший прежних начальников Кошихина, князей Черкасского
и Прозоровского, потребовал от Кошихина, чтоб он сделал лож¬
ный донос на своих бывших начальников. Благородный подьячий,
не чувствуя себя в состоянии выполнить такое дело и вместе с тем
ожидая всего от мести, бежал в Польшу (около 1664 года), где
скрывался под именем Селицкого, потом странствовал в Пруссии
и был в Любеке, после чего, пробравшись в Лифляндию, предался
покровительству рижского генерал-губернатора Гельмфельдта,
который исходатайствовал ему дозволение на свободное пребыва¬
ние в Швеции. Прибыв в Швецию в 1666 году, Кошихин, по тре¬
бованию государственного канцлера графа Магнуса Делагарди,
окончил свое сочинение «О России», начатое им вскоре по побеге
из-под Смоленска. Кошихин был казнен в Стокгольме за убиение
своего хозяина Анастасиуса, совершенное в нетрезвом виде, в ссоре
по подозрению в любовной связи с его (?) женою24.
Рукопись Кошихина издана Археографическою комиссиею,
под редакциею почтенного члена ее г. Бередникова.
Следующие выписки из книги Кошихина дадут читателям
лучшее понятие о самой книге.
Вот как вступали в брак русские цари:
...А вшед в церковь, царь и царевна станут середи церкви, близко ол-
таря, и постелют под них, на чом стояти обьяри золотой сколько доведется,
и с одну сторону царя держит под руку дружка, а царевну сваха; и протопоп,
устрояся во одеяние церковное, начнет их венчати по чину, и в то время
царевну открывают; и возлагает на них протопоп венцы церковные, а по
венчании подносит им из единого сосуда пити вина французского красного,
и снимет с них церковные венцы, и взложит на царя корону. И потом прото¬
поп поучает их, как им жити: жене у мужа быти в послушестве и друг на
друга не гневатися, разве некия ради вины мужу поучпти ея слегка жезлом,
занеже муж жене яко глава на церкве, и жили бы в чистоте и в богобоязни,
неделю и среду и пяток и все посты постили, и господьския праздпики и в
которые дни прилучится празновати апостолом и евангелистом и иным на¬
рочитым святым греха не сотворили, и к церкве божией приходили и подая¬
ние давали, и со отцем духовным спрашивались по часту, той бо на вся
блага научит. А соверша протопоп поучение, царицу возмет за руку и вдаст
21
ю мужевн, и велит им меж себя учпнити целование, и по целовании царицу
покроют и потом протопоп и свадебный чин царя и царицу поздравляют
венчався.
А как начнет царь с царицею опочивать, в то время конюшей ездит
около той полаты на коне, вымя меч наголо, и близко к тому месту никто
не приходит; и ездит конюшей во всю ночь до света. И испустя час боевой,
отец и мать, и тысяцкой, посылают к царю и к царице спрашивати о здо¬
ровье. И как дружка приходя спрашивает о здоровье, и в то время царь от-
вещает, что в добром здоровье, будет доброе между ними совершилось; а
ежели не совершилось, и царь приказывает приходить в другой ряд, или
в третей, а дружка потому ж приходит и спрашивает. И будет доброе меж
ними учинилось, скажет царь, что в добром здоровье, и велит к себе быти
всему свадебному чину и отцам и матерям, а протопоп не бывает; а когда
доброго ничего не учинится, тогда все бояре и свадебной чин разъедутся в
печали, не быв у царя. А как свадебный чип приходит к царю, и отцы и
матери и весь чин, царя и царицу поздравляют еочетався законным браком,
и царь жалует подает им кубками и ковшами шпья, и потом и царица по¬
дает же; и потом царь велит принесть себе и царице есть легкое, потому что
тот день весь постили, и едят с царицею вместе. А как откушают, и в то
время сказывает царь свадебному чину, чтоб они ехали к себе, и наутрее
были к обеду, и съезжались бы все преж обеда; а сам с царицею начнет по-
прежнему опочивать. И наутрее того дни царю и царице готовят мыл ни,
разные, и ходит царь в мылню, а с ним дружка и постелничей; а как царь
выходит из мылни, и в то время возлагают на него срачицу и порты и пла¬
тье иное, а прежнюю срачицу велит сохранити постелничему; и после того
слушает царь заутреню, доколе царица в мылни; и как ее во одеяние наря¬
дят, и в тож время и бояре съезжаются к царю. А как царица пойдет в
мылню, и с нею мать и иныя ближния жены и сваха, и осматривают ее
сорочки, а осмотря сорочки покажут царской матери и иным сродственным
женам немногим, для того, что ее девство в целости совершилось, и те со¬
рочки, царскую и царицыну, и простыни, собрав вместо, сохранят в тайное
место, доколе веселие минется; и потом из мылни выходит в свои палаты.
А как царю о том ведомо учинится, что уж из мылни вышла и по чипу из¬
готовились, и в то время царь со всем своим поездом ходит к царице; а ца¬
рица в то время бывает во всем своем одеянии и в венце царском; и чинов¬
ные люди царя и царицу поздравляют; а потом царица подносит мылные
дары царю, и бояром, и всему свадебному чину, сорочки и порты, а бывают
те сорочки и порты тафтяные и полотняные, шиты золотом и серебром. И
потом царь с поезжаны ходит к патриарху, и патриарх его благословляет;
и от патриарха ходит царь по церквам своим и молебствует, а по молебство-
вании прикладывается к образам (стр. 8—10).
За сим начинается ряд пиров, обедов, раздача подарков, ми¬
лостей, вкладов в церкви, в монастыри, в богадельни, подачи хлеб¬
ным и деньгами низшему церковному клиру.
А по всей его царской радости, жалует царь по царице своей отца ее,
а своего тестя, и род их, с низкие степени возведет на высокую, и кто чем
не достанет, сподобляет своею царскою казною, а иных разсылает для про¬
кормления по воеводствам в городы, и на Москве в приказы, и дает поместья
и вотчины; и они теми поместьями и вотчинами, и воеводствами и приказ¬
ным сиденьем побогатеют (стр. 12).
Вот подробная картина семейного быта царского:
У царя и у царицы покои свои особые; и видают царицу бояре и ближ¬
ние люди времянем, а простые люди мало когда видают. И на празд¬
ники государские, и в воскресные дни, и в посты, царь и царица почивают
в своих покоях порознь; а когда случится быти опочивати им вместе, и
22
в то время царь по царицу посылает, велит быть к себе спать или сам
к ней похочет быть. А которую нощь опочивают вместе, и на утрее ходят
в мылню порознь, или водою измыются; а не быв в мылпе, или не измывая
водою, в церковь и ко кресту не приходят, понеже поставлено то в
нечистоту и в грех, и не токмо царю и царице, но и простым людям запре¬
щено.
Сестры же царские, или и дщери, царевны, имеяй свои особые ж покои
разные, и живущие яко пустынницы, мало зряху людей, и их люди; но
всегда в молитве и в посте пребываху и лица свои слезами омываху, понеже
удовольство имеяй царственное, не имеяй бо себе удовольства такого, как
от всемогущего бога вдано человеком совокупитися и плод творити. А го¬
сударства своего за князей и за бояр замуж выдавати их не повелось, по¬
тому что князи и бояри их есть холопи и в челобитье своем пишутся холо-
пьями, и то поставлено в вечный позор, ежели за раба выдать госпожу;
а иных государств за королевичей и за князей давати не повелось, для того
что не одной веры, и веры своей отменити не учинят, ставят своей вере
в поругание, да и для того, что иных государств языка и политики не знают,
н от того б им было в стыд (стр. 12).
При рождении царевича бывают великие пиры и богатые раз¬
даются вклады, подарки и милостыни. При рождении царевны эти
расходы бывают вполовину меньше. Если кормилица царевича или
царевны дворянского рода, мужу ее дается воеводство или вот¬
чина, а если низшего звания, то повышают чинами и награждают
большим жалованьем. «А как приспеет время учити царевича гра¬
моте, и в учители выбирают учительных людей, тихих и небраж-
ников; а писать и учить выбирают из посольских подьячих; а иным
языком, латинскому, греческого, немецкого, и некоторых, кроме
русского поучения, в Российском государстве не бывает». До 15-
летнего возраста, кроме близких людей, царевича никто не видит;
после же этого срока он ходит с отцом своим в церковь и на по¬
техи; «а как уведают люди, что уж его объявили, и из многих го¬
родов люди на дивовище ездят смотрити его нарочно». Когда же
царевны и молодые царевичи ходят в церковь, то, чтобы никто
не мог их видеть, около них несут суконные полы, и в церкви
завешивают тафтою. Экипажи завешивались тафтою во вре¬
мя поездок по монастырям. Когда царь умирает,— подобно тому
как и при женитьбе его, преступники освобождаются из тюрем.
Горе тогда людям, будучим при погребении, потому что погребение
бывает в ночи, а народу бывает многое множество, московских и приезжих
из городов и из уездов; а московских людей натура не богобоязливая, с му-
жеска пола и женска но улицам грабят платье и убивают до смерти; и сы¬
щется того дни, как бывает царю погребение, мертвых людей убитых и за¬
резанных болши ста человек... И изойдется на царское погребение денег на
Москве и в городех, близко того, что на год придет с государства казны
(стр.17).
Свадьбы бояр совершались почти так же, как и царские: раз¬
ница — в отношениях царя к подданным, и наоборот. Сватовство
производилось всегда не самим женихом, а кем-нибудь из его род¬
ственников или из друзей; и только в церкви, под венцом, мог же¬
них увидеть подругу всей своей жизни. Венчанью предшествовал
23
формальный контракт, или записи, в которых отец невесты вы¬
ставлял ее приданое, а жених обязывался жениться в такой-то
срок времени. Когда новобрачных отведут спать, гости, по наив¬
ному выражению Кошихина, «учнут есть и пить по-прежнему».
Спустя час боевой, посылают к новобрачным справляться о здо¬
ровье; в случае удовлетворительного ответа, боярыни идут
в спальню, поздравляют и пьют заздравные чаши; потом остав¬
ляют новобрачных и разъезжаются, вместе с гостями мужеска
пола, домой, «а жених с невестою учнет по-прежнему опочивать».
На другой день, после бани, жених бьет челом родителям моло¬
дой, что соблюли ее в целости; в противном случае пеняет им
по-тиху, однако так, что об этом все узнают, и царь не принимает
его к себе с челобитьем. Если узнают, что новобрачные в родстве
или кумовстве, их разводят, с правом искать — ему другой жены,
а ей — другого мужа; а попа отставляют, взыскав с него большую
пеню.
Таким образом бывают свадьбы и у прочих дворян, «как кто
может по силе своей славну и честну свадбу учинити кроме того
что ездят к царю челом ударить только думные люди и спалники».
«Также и меж торговых людей и крестьян свадебные сговоры и
чин бывает против того ж обычая, во всем; но только в поступках
их и в платье с дворянским чином рознится, скол ко кого станет».
А будет у которого отца, или матери, есть две или три дочери девицы,
и первая дочь увечна очми, или рукою, или ногою, или глуха и нема, а
другие сестры ростом и красотою и речью исполнены и во всем здоровы; и
будет кто учнет свататься у того человека на дочери его, и посылает смот-
рити мать свою или сестру и кому верить, и те люди вместо тое своея увеч¬
ный дочери, назвав именем тое дочери, за которую не ведаючи учнут сва¬
таться, показывает другую или третьюю дочерь, и та присланная смотря де¬
вицы тое излюбит и скажет жениху, что она добра и женитися ему на ней
мочно: и как жених по тем словам полюбит и о свадбе у них с отцем и с
матерью учинится сговор, что ему на той именем девице жениться на срок,
а тому человеку тое свою девицу за него выдать на тот же уставленной
срок, и напишут в писме своем заряды великие, что платить виноватому не
мочно; а как будет свадба, и в то время за того жениха по сговору выдают
они замуж увечпую или худую свою дочерь, который имя в записях напи¬
шут, а пе тое, которую сперва смотрилщице показывали, и тот человек, же-
няся на ней, того дни в лицо ее не усмотрит, что она слепа или крива, или
что иное худое, или в словах не услышит, что она нема или глуха, потому
что в тое свадбу бывает закрыта и не говорит ничего, также ежели хрома и
руками увечна и того потому ж не узнает, потому что в то время ее водят
свахи под руки, а как от венчания и от обеда пойдет с нею спать, и тогда
при свече ее увидит, что добре добра, век с нею жить, а всегда плакать и
мучиться — и потому умыслит над нею учинить, чтоб она постриглась; а
будет по доброй его воле не учинит, не пострижется, и он ее бьет и мучит
всячески, и вместе с нею не спит, до тех мест что она похочет постричися
сама... А который человек, видя свою жену увечную, или несовестливую,
отступя от нее сам пострижется; а иные мужья, или жены, много того чи¬
нят, велят отравами отравляти... Также у которого отца одна дочь девипа,
а увечна будет чем нибуди худым, и вместо ею на обманство показывают
нарочно служащую девку или вдову, назвав имянем иным и нарядя в пла¬
тье в иное. А будет которая девица ростом невелика, и под нее подставли-
вают стулы, потому что видится доброродна, а на чем стоит того не видеть.
24
Благоразумный читателю! не удивляйся сему; истинная есть тому
правда, что во всем свете нигде такого на девки обманства нет, яко в Мос¬
ковском государстве; а такого у них обычая не повелось, как в иных госу¬
дарствах, смотрити и уговариватися временем с невестою самому (стр.
124—126).
Прочие описания частной жизни бояр у Кошихина также
любопытны. Кушанья готовились без приправ, и всякий клал
в них уксуса, соли и перца уже на столе. Число яств за обедом
простиралось до 50 и до 100.
Обычай же таковый есть: пред обедом велят выходити к гостем челом
ударить женам своим. И как те их жены к гостем придут, и станут в полате,
или в избе, где гостем обедать, в болшом месте, а гости станут у дверей, и
кланяются жены их гостем малым обычаем, а гости женам их кланяются
все в землю; и потом господин дому бьет челом гостям и кланяется в землю ж,
чтоб гости жену его изволили целовать, и наперед, по прошению гостей,
целует свою жену господин, потом гости един по единому кланяются женам
их в землю ж, и пришед целуют, и поцеловав отшед потому ж кланяются
в землю, а та кого целуют, кланяется гостем малым обычаем; и потом
того господина жепа учнет подносити гостем по чарке вина двойного, или
тройного с зельи, величиною та чарка бывает в четвертую долю квартаря,
или малым болши; и тот господин учнет бити челом гостем и кланяется
в землю ж, сколько тех гостей ни будет всякому по поклону, чтобы они
изволили у жены его пити вино; и по прошению тех гостей, господин при¬
кажет пити наперед вино жене своей, потом пьет сам, и подносят гостем,
и гости пред питьем вина и выпив отдав чарку назад кланяются в землю ж;
а кто вина не пьет, и ему вместо вина романеи, или ренского, или иного
питья по кубку; и по том питии, того господина жена поклонясь гостем
пойдет в свои покои, к гостем же, к боярыням тех гостей к женам. А жена
того господина, и тех гостей жены, с мужским полом, кроме свадеб, не обе¬
дают никогда, разве которые гости бывают кому самые сродственные, а
чюжих людей не бывает, и тогда обедают вместе. Таким же обычаем, и в
обед, за всякою ествою господин и гости пьют вина по чарке, и романею, и
ренское, и пива поддельные и простые, и меды розные. И в обед же как при¬
носят на стол ествы круглые пироги, и перед теми пирогами выходят того
господина сыновни жены, или дочери замужние, или кого сродственных лю¬
дей жены, и те гости встав и вышед из-за стола к дверям тем женам кланя¬
ются, и мужья тех жен потому ж кланяются и бьют челом, чтоб гости жен
их целовали и вино у них пили; и гости целовав тех жен и пив вино садятся
за стол, а те жены пойдут по-прежнему, где сперва были. А дочерей они
своих девиц к гостям не выводят и не указывают никому, а живут те дочери
в особых дальних покоях. А как стол отойдет, и по обеде господин и гости
потому ж веселятся и пьют друг про друга за здоровья, розъедутся по до¬
мам. Таким же обычаем и боярыни обедают и пьют меж себя, по достоин¬
ству, в своих особых покоях; а мужского полу, кроме жен и девиц, у них не
бывает никого (стр. 118—119).
Вот как Кошихин представляет наше боярство.
Когда в посольстве назначались люди, равные породою и ро¬
дом, но неравные заслугами отцов, из которых одни никогда не
бывали в должностях такого рода,— то потомки дедов, бывавших
в посольствах, отказываются ехать с другими, а эти бьют челом
царю на них в бесчестии. Царь приказывает справиться в разряд¬
ных книгах, и если оказывается, что тем и другим «ехати мочно»,
велит ехать; а если «не мочно», назначает других. В случае не¬
25
послушания после справки, царь выдает виноватого головою ос¬
корбленному. Фраза «выдать головою» не раз подавала у нас по¬
вод к ложным толкам; вот в чем состоял и вот как производился,
действительно процесс «выдачи головою».
И которого дни прикажет царь кого боярипа, или околничего, или стол-
ника, за бесчестье отослать головою к боярину, или думного человека и
столника к околничему, и того дпи тот боярин, или околничей, у царя не
бывает, а посылают к нему с вестью, которые люди с ним быть не хотели
пришлют к пему головою; и он того ожидает. А посылают к ним таких лю¬
дей с дьяком, или с подьячим, и взяв тех людей за руки, ведут до боярского
двора приставы, а на лошади садитися не дают; а как приведут его на двор
к тому, с кем он быти не хотел, поставят его на нижнем крылце, а дьяк, или
подьячей, велит тому боярину о своем приходе сказать, что привел к нему
того человека, который с ним быти не хотел, и его бесчестит, и боярин к
дьяку, или подьячему, выдет на крыльцо; и дьяк и подьячей учнет говорить
речь, что великий государь указал и бояре приговорили того человека, кото¬
рый с ним быти не хотел, за его боярское бесчестье, отвесть к пему боярину
головою; и тот боярин на царском жалованье бьет челом, а того кого при¬
ведут велит отпустить его к себе домовь, и отпустя его домовь на дворе у
себя на лошади ему садитися и лошади водити на двор не велит. И тот, кого
посылают к кому головою, от царского двора идучи до боярского двора и у
него на дворе, лает его и бесчестит всякою бранью; а тот ему за его злоре¬
чивые слова ничего не чинит, и не смеет, потому что того человека отсылает
царь к тому человеку за его бесчестье, любячи его, а не для чего иного, чтоб
тот человек учинил над ним убойство, или увечье; а кто б что над таким
отсыланным человеком что учинил, какого злого бесчестья и увечья, и тому
б человеку самому указ был против того вдвое, потому что он обесчестит
не того, кого к нему отошлют, истинно будто самого царя. А кто таких лю¬
дей отводит дьяк, или подьячей, и тот боярин, к которому отводят, дарит их
подарками не малыми. И назавтрее того дни ездит тот боярин к царю, а
приехав бьет челом царю на его жалованье, что оп к нему велел за бесчестье
противника его отослать головою. И после того царь велит с тем боярином,
или околничим, быти иному человеку, кому мочно, а прежняго оставя; и
бывает царь на того человека гневен, и очей его царских не видит многое
время.
А которые не думного чину люди не по хотят быть, по указу царскому
и по сыску, с теми людми, с кем им быть велено, и тем бывает за ослушание
и за бесчестье наказание в тюрму, по царскому разсмотрению; а иным за
такое их ослушание и за бесчестье того, с кем быти не хотят, учинят нака¬
зание, бьют батоги в приказех и в верху перед царскими полатами; а на
иных за бесчестья правят денги, против жалованья, и отдают тому, кого они
бесчестят; а у ипых за такие ослушания бывает наказание, отоймут честь
и поместья и вотчины, и бив кнутом или батоги, ссылают в ссылку на веч¬
ное житье в Сибирь в казаки.
Также как у царя бывает стол на властей и на бояр, и власти у царя
садятся за столом, по правой стороне, в другом столе. И как те бояре учнут
садиться за стол, по чину своему, боярин под боярином, околничей под окол¬
ничим и под боярами, думный человек под думным человеком и под окол-
пичими и под боярами, а ипые из них ведая с кем в породе своей ровность
под теми людми садитися за столом не учнут, поедут по домам, или у царя
того дни отпрашиваются куды к кому в гости, и таких царь отпущает. А бу¬
дет царь уведает, что они у него учнут проситися в гости на обманство, не
хотя под которым человеком сидеть, или не прошався у царя поедет к себе
домовь: и таким велит быть и за столом сидеть, под кем доведется. И опи
садитись пе учнут, а учнут бити челом, что ему ниже того боярина, пли
околничего, или думного человека, сидети не мочно, потому что он родом с
ним ровен, или и честняя, и на службе и за столом преж того род их с тем
родом, под которым велят сидеть, не бывал: п такого царь велит посадитп
26
сплно; и он посадити себя не дает, и того боярина бесчестит и лает. А как
его посадят силно, и он под ним не сидит и выбивается из-за стола вон, и
его не пущают и розговаривают, чтоб он царя не приводил на гнев и был
послушен; и оп кричит: «хотя де царь ему велит голову отсечь, а ему под
тем не сидеть» и спустится под стол; и царь укажет его вывесть вон и по¬
слать в тюрму, или до указу к себе на очи пущати не велит. А после того,
за то ослушание отнимается у них честь, боярство, или околничество и дум¬
ное дворянство — и потом те люди старые своей службы дослуживаются
вновь.
А кому за такие вшты бывают наказания, сажают в тюрму, и отсылают
головою, и бьют батоги и кнутом: и то записывают в книги, имянно, впредь
для ведомости и спору (стр. 34—36).
Выписываем слова Кошихина об администрации.
И кто что в посолстве своем говорпл какие речи, сверх наказу, или
которые речи не исполнят против наказу: и те все речи, которые говорены,
и которые не говорепы, пишут они в статейных своих списках не против
того, как говорено, прекрасно и разумно, выславляючи свой разум на обман-
ство, чрез чтоб достать у царя себе честь и жалованье болшое; и не срамля-
ются того творити, понеже царю о том кто на них может о таком деле
объявить?
Вопрос: Для чего так творят?
Ответ: Для того: Российского государства люди породою своею спесивы
и необычайные ко всякому делу, понеже в государстве своем поучения ни¬
какого доброго не имеют и не приемлют, кроме спесивства и бесстыдства и
ненависти и неправды: и непаучениом своим говорят многие речи к против¬
ности, или скоростию своею к подвижности, а потом в тех своих словах
времянем запрутся и превращают на иные мысли; а что они говоря каких
слов запираются, и тое вину возлагают на переводчиков, будто изменою
толмачат... Благоразумный читателю! чтучи сего писания не удивляйся.
Правда есть тому всему; понеже для пауки и обычая в иные государства
детей своих не посылают, страшась того: узнав тамошних государств веру и
обычаи, начали б свою веру отменять и приставать к иным, и о возвраще¬
нии к домам своим и к сродичам никакого бы попечения не имели и не мыс¬
лили. И о поезде московских людей, кроме тех, которые посылаются по
указу царскому и для торговли с проезжими, ни для каких дел ехати пикому
не поволено. А хотя торговые люди ездят для торговли в иные государства,
и по них по знатных нарочитых людях собирают поручные записи, за креп¬
кими поруками, что им с товарами своими и с животами в иных государст¬
вах не остатися, а возвратитися назад совсем. А который бы человек, князь
или боярин, или кто-нибудь, сам, или сына, или брата своего, послал для
какого-нибудь дела в иное государство без ведомости, не бив челом госу¬
дарю, и такому б человеку за такое дело поставлено было в измену, и вот¬
чины, и поместья, и животы взяты б были на царя; и ежели б кто сам пое¬
хал, а после его осталися сродственники, и их пытали, не ведали ли они
мысли сродственника своего; или б кто послал сына или брата, или племян¬
ника, и его потому ж пытали б, для чего он послал в иное государство, не
напроваживаючи ль каких воинских людей на московское государство, хотя
государством завладети, или для какого иного воровского умышления по
чьему паучению и пытав того таким же обычаем (стр. 41).
Это суждение Кошихина очень замечательно: оно доказывает,
что еще до Петра Великого умные люди сетовали на невежество
высшего класса.
Замечательно у Кошихина описание известного бунта черни,
по поводу введения медных денег, в царствование Алексия Ми¬
хайловича. Царь в то время был в селе Коломенском и стоял
в церкви, из которой, увидев толпы народа, вышел к ним. Чернь
27
начала требовать выдачи бояр, «и царь их уговаривал тихим обы¬
чаем, чтоб они возвратилися и шли назад, к Москве, а он царь кой-
час отслушает обедни будет в Москве, и в том деле учинит сыск
и указ; и те люди говорили царю и держали его за платье за пу¬
говицы: ’’чему де верить?“ и царь обещался им богом и дал им на
своем слове руку, и один человек из тех людей с царем бил по ру¬
кам, и пошли к Москве все».
...почали у царя просить для убийства бояр, и царь отговаривался, что
он для сыску того дела едет к Москве сам; и они учали царю говорить сер¬
дито и невежливо, с грозами: «будет он добром им тех бояр не отдаст, и они
у него учнут имать сами, по своему обычаю». Царь, видя их злой умысл, что
пришли недобро и говорят невежливо, с грозами, и проведав, что стрельцы к
нему на помочь в село пришли, закричал и велел стольником, и стряпчим,
и дворяном, п жильцом, и стрельцом, и людем боярским, которые при нем
были, тех людей бити и рубити до смерти и живых ловити. И как их почали
бить и сечь и ловить, и им было противитися не уметь, потому что в руках
у них не было ничего, ни у кого, почали бегать и топитися в Москву-реку —
и потопилося их в реке болши 100 человек, а пересечено и переловлено
болши 7000 человек, а иные розбежались. II того ж дни около того села по¬
весили со 150 человек, а досталным всем был указ, пытали и жгли, и по
сыску за випу отсекали руки и ноги и у рук и у ног палцы, а иных бив
кнутьем, и клали па цели на правой стороне признаки, разжегши железо
на красно, а поставлено на том железе «буки» т. е. бунтовщик, чтоб был до
веку призпатсп; п чиня им наказания, разослали всех в дальния городы,
в Казань и в Астрахань, и на Терки и в Сибирь, на вечное житье, и после
их, по сказкам их, где кто жил и чей кто ни был, и жен их и детей потому
не за ними разослали; а иным пущим вором того ж дни, в ночи, учинен
указ, завязав руки назад, посадя в болшие суды, потопили в Москве-реке.
А которые люди пришли в то село для челобитья дел своих, до того смутного
времяни, и люди их знали, и челобитные их сыскались: и таких уволтшли.
А все те, которые казнепы и потоплены и разосланы, не все были воры, а
прямых воров болши не было, что с 200 человек; и те невинные люди пошли
за теми ворами смотреть, что они, будучи у царя, в своем деле учинят, а
вором на такое множество людей надежно было говорить и чинить что хо¬
тели, и от того все погинули, виноватой и правой. А были в том смятении
люди торговые и их дети, и рейтары, и хлебники, и мясники, и пирожники, и
деревенские и гуляющие и боярские люди; а поляков и иных иноземцев
хотя на Москве множество живет, не сыскано в том деле ни едпнаго чело¬
века, кроме русских. И на другой день приехал царь к Москве и тех воров,
которые грабили домы, велел повесить по всей Москве у ворот человек по
5 и по 4; а досталным был указ таков же, что и иным (стр. 81—82).
Многие уголовные дела предавались суду патриарха, а не
светской власти.
А будет учинят (бояре и дворяне) над подданными своими, крестьян¬
скими женами и дочерьми, какие блудные дела или у жопки выбьют ро-
бенка, или мученая и битая с робенком умрет, и будет на таких злочпнчев
челобитье: и по их челобитью отсылают такие дела, и истцов и ответчиков,
па Москве к патриарху, а в городех к митрополитам и к архиепископам и к
епископу, и судят такие дела и указ по ним чинят, до чего доведется, у них
на дворех, а в царском суде до того дела нет (стр. 114).
Перейдем теперь к судопроизводству, преимущественно уго¬
ловному. Кошихин говорит, что судьи в старину были страшные
взяточники.
28
Однако ж хотя на такое дело положено наказание н чинят о тех посу¬
лах крестное целование с жестоким проклпнателством, что посулов не
иматн п делати в правду, по царскому указу и по уложению: ни во что их
вера и заклинателство и наказания не страшатся, от прелести очей своих
и мысли содержат не могут и руки свои ко взятию скоро допущают, хотя
не сами со5ою, однако по задней лестнице чрез жену или дочерь, или чрез
сына и братэ, и человека, и не ставят того себе во взятые посулы, будто про
то и не ведают (стр. 93).
Главнейшее орудие уголовных процессов была пытка.
А на которых они (разбойники) людей скажут и станы свои укажут, и
тех людей, сыскав всех, поставят с очей на очи и тех воров пытают на¬
крепко, впрям ли те люди, на которых они говорят, с ними в том воровстве
товарищами или становщиками и оберегалщиками были и ненапрасно ль
на них говорят, по насердке: и будет с пыток скажут, что впрям ли те люди
нх товарищи и становщики или оберегалщики, и тех всех потому ж начнут
пытать. (А устроены для всяких воров пытки: сымут с вора рубашку и руки
его позади завяжут, подле кисти, веревкою, обшита та веревка войлоком, и
подымут его к верху, учинено место что и виселица, а ноги его свяжут рем¬
нем: и один человек палач вступит ему в ноги на ремень своею ногою, и
тем его отягивает, и у того вора руки станут прямо против головы его, а из
суставов выдут вон; и потом сзади палач начнет бити по спине кнутом из¬
редка, в час боевой ударов бывает тридцать или сорок; и как ударит по
которому месту по спине, и на епппе станет так слово в слово будто боль¬
шой ремень вырезан ножем, мало не до костей. А учинен тот кнут ремен¬
ной, плетеной, толстой, па конце ввязан ремень толстой шириною на палец,
а длиною будет в 5 локтей). И пытав его, начнут пытать других потому ж, и
будет с первых пыток не винятся, и их спустя неделю времяпи пытают
вдругорядь и в третие, и жгут огнем, свяжут руки и ноги, и вложат меж рук
и меж ног бревно, и подымут на огонь, а иным розжегши железныя клещи
накрасно ломают ребра: и будет и с тех пыток не повинятся, и таких са¬
жают в тюрму, доколе по них поруки будут, что им впредь за худым делом
не ходити и вперед худого ничего не мыслити никому... А бывают мужеску
иолу смертные и всякие казни: головы отсекают топором за убийства смерт¬
ные и за иные злые дела, вешают за убийства ж и за иные злые дела; жи¬
вого четвертают, а потом голову отсекут за измену, кто город сдаст не¬
приятелю, или с неприятелями держит дружбу листами, или иные злые из-
менные и противные статьи объявятся; жгут живого за богохульство, за
церковную татьбу, за содомское дело, за волховство, за чернокнижство, за
книжное преложение, кто учинит вновь толковать воровски против апосто¬
лов и пророков и святых отцов с похулением, оловом и свинцом заливают
горло за денежное дело, кто воровски делает, серебреником и золотарем,
которые воровски прибавляют в золото и в серебро медь и олово и свинец;
а иным за малые такие вины отсекают руки и ноги или у рук и у ног
палцы; ноги ж и руки и палцы отсекают за конфедератство или и за
смуту, которые в том деле бывают маловинны, а иных казнят смертию;
также кто на царском дворе или где-нибудь, вымет на кого саблю, или нож,
и раиит или и не ранит, также п за церковную за малую вину, и кто чем
замахивается на отца бить и матерь, а не бил, таковы ж казни; за царское
бесчестье, кто говорит против пего за очи бесчестные или иные какие по¬
носные слова, бив кнутом вырезывают язык. Женскому полу бывают пытки
против того же, что и мужскому полу, окроме того, что па огне жгут
и ребра ломают. А смертные казни женскому полу бывают: за богохуль¬
ство и за церковную татьбу, за содомское дело жгут живых; за чаровст-
ео п за убойство отсекают головы; за погубление детей и за иные такие
Ж злые дела живых закопывают в землю по титки, с руками вместе по¬
таптывают ногами, и от того умирают того ж дни пли на другой и на тре¬
тий день; а за царское бесчестье указ бывает таков же, что мужскому полу.
29
А которые люди воруют с чужими женами и с девками, и как их изыма¬
ют, и того ж дни или на иной день обеих мужика и жонку, кто б
таков ни был, водя по торгам и по улицам вместе нагих, бьют кнутом
(стр. 91—92).
Теперь оставим Кошихииа и обратимся к другому очевидцу
и свидетелю времени, непосредственно последовавшего за тем,
которое описано Кошихиным. Мы разумеем здесь Желябужского,
о любопытных записках которого, объемлющих собою период вре¬
мени от смерти царя Феодора Алексиевича до 1709 года, было го-
ворено в У1-й книжке «Отечественных записок» 1840 г. (том X).
Здесь нам кстати и даже необходимо опять напомнить читателям
об этой книге25, чтоб дополнить картину внутреннего быта преж¬
них времен России, из которых исторгла ее могучая воля Петра
Великого.
...В том же году учинено наказание Петру Васильеву сыну Кикину: бит
кнутом перед стрелецким приказом за то, что он девку растлил. Да и преж
сего он Петр пытан был на Вятке за то, что подписался было под руку дум-
наго дьяка Емельяна Украинцова. — В 193 году Федосей Фидипов сын Хво-
щииский пытан из стрелецкого приказу в воровстве, и за то его воровство,
на площаде чинено ему наказанье: бит кнутом за то, что он своровал: на
порожнем столбце составил было запись. — Князю Петру Кропоткину чи¬
нено наказанье перед московским судным приказом: бит кнутом за то, что
он в деле своровал, выскреб и приписал своею рукою. — Степану Коробьину
учинено наказанье: бит кнутом за то, что девку растлил (стр. 15). Биты
батоги перед холопьим приказом, Микита Михайлов сын Кутузов, да Ма-
рышкип за то, что они ручались по Касимовском царевиче в человеке. —
В том же году князь Яков Иванов сын Лобанов-Ростовский да Иван Андреев
сын Микулин ездили на разбой по Троицкой дороге, к красной сосне, раз¬
бивать государевых мужиков с их великих государей казною, и тех мужи¬
ков они розбили, и казну взяли себе, и двух человек мужиков убили до
смерти. И про то их воровство разъискивано, и по розыску он князь Яков
Лобанов взят с двора и привезен был к красному крыльцу, в простых са-
нишках, и за то воровство учинено ему князь Якову наказанье: бит кнутом
в железном подклете по упросу верховой боярыни и мамы княгини Анны
Никифоровны Лобановой-Ростовской. Да у него ж князь Ивана отнято за то
его воровство бесповоротно четыреста дворов крестьянских. А человека его
колмыка, да казначея, за то воровство повесили. А Ивану Микулину за то
учинено наказанье: бит кнутом на площади нещадно, и отняты у него по¬
местья и вотчины бесповоротно, и розданы в роздачу, и сослан был в ссылку
в Сибирь, в город Томег. — В том же году чинено наказанье Дмитрию Арте¬
мьеву сыну Камынину, бит кнутом перед поместным приказом за то, что
выскреб в поместном приказе, в тяжбе с патриархом. — В том же году Бог¬
дан Засецкой, и с сыном, кладены на плаху, и снем с плахи, биты кнутом
нещадно, а поместья и вотчины розданы были в роздачу бесповоротно. Дело
у него было с Петром Безтужевым. — В том же году, в земском приказе пы¬
тан Иван Петров сын Булаков, по челобитью боярина князь Василья Василь¬
евича Голицына, для того, что вымал у него след. С пытки он Иван не ви¬
нился, сказал: «землю для того де в платок взял и завязал, что ухватил его
утин, и преже сего то бывало, где его ухватит, тут де землю он и берет»
(стр. 18—22). В 201 году князь Александру Борисову сыну Крупскому чи¬
нено наказанье: бит кнутом за то, что он жену убил. — В том же году пытан
черкасский полковник Михайло Гаднцкой в государственном деле. С пытки
он ни в чем не винился, очистился кровью и сослан в ссылку. А который
чернец на него доводил, казнен в черкасском городе Батурине. — В 202 пы¬
тан в стрелецком приказе Лесптпй Кривцов за то, что он выскреб в деле,
30
да п в иных разбойных делах, и сослан в ссылку. — В том же году пытай
и сослан в ссылку Федор Борисов сын Перхуров за то, что он подьячаго
убил. — В том же году в приказе сыскных дел пытан дьяк Иван Шапкпн:
с подьячим своровали в деле в приказе холопья суда. — В том же году бит
батогою в стрелецком приказе Грнгорей Павлов сып Языков за то, что сво¬
ровал с площадпым подьячим с Яковым Алексеевым: в записи написали зад¬
ними числами за пятьпадцать лет. А подьячему вместо кнута учинено нака¬
зание, бит батоги на Ивановской площади, и от площади отставлен. — В том
же году, в Семеновском, бит кнутом дьяк Иван Харламов. — В том же году,
в стрелецком приказе пытан Володимер Феодоров сын Замыцкой, в под¬
говоре девок, по язычпой молвке Филиппа Давыдова. — Земского приказу
дьяк Петр Вязьмитин, перед Московским судным приказом подымай с ко¬
зел и, вместо кнута, бит батоги нещадно: своровал в деле, на правеж ставил
своего человека вместо ответчика (стр. 26—27). — Дворянин Семен Кулешов
бит кнутом за разныя лживыя сказки. — Гепваря в... день в стрелецком при¬
казе пытаны кошпряпе дети боярские: Михайло Баженов, Петр да Феодор
Ерлоковы, за воровство. — Генваря в 24 день, на Потешном дворце пытан
боярин Петр Аврамович Лопухин прозвище Лапки, в государственном в ве¬
ликом деле, и генваря в 25 день в ночи умер.
В тех же числех явились в воровстве, по язычной молвке, стольники
Володимер, да брат его Василей Шереметев. Князь Иван Ухтомский пытан.
Лев да Григорей Игнатьевы дети Ползиковы, и они в том деле пытаны.
Также явились и иные многие. А языки на них с пытки говорили:
Ивашко Зверев с товарищи, что на Москве, они приезжали середи бела дни
к посадским мужикам, и домы их грабили, и смертное убивство чинили и
назывались большими. И Шереметевы свобождены на поруки с записьми и
даны для бережи боярину Петру Васильевичу Шереметеву. И после того
языки их казнены Ивашко Зверев с товарищи (стр. 42). — И того же 203
года изменил из Московского государства Феодор Яковлев сын Дашков, и
поехал было служить к польскому королю, и пойман на рубеже, и приведен
в Смоленск и роспрашиван. А в роспросе он перед стольником и воеводою
перед князем Борисом Федоровичем Долгоруким, в том своем отъезде по¬
винился. А из Смоленска прислан окован к Москве в посольской приказ, а
из посольскаго приказу освобожден для того, что он дал Емельяну Украин-
цову двесте золотых. — Дьячей сын Константин Литвинов в стрелецком при¬
казе бит батоги за то, что он обманул было на польском дворе грека: принес
сто рублев медпых депег вместо серебреных, и с тем был приведен в стре¬
лецкой приказ. — Из того же приказу вожены в застенок люди Тимофея Ки¬
рилова сына Кутузова два человека в том, что они били великих государей
слесаря и пару пистолей у него отняли. И в застенке те люди повешены на
виску, да третей человек подымал же Петра Безтужева, и на пытке он ви¬
нился, что того слесаря они били по приказу Тимофея Кутузова, и сам он
Тимофей бил и пару пистолей отнял (стр.'50—52).
Представив быт России в том виде, в каком изображают
его нам очевидцы, перейдем теперь к тому светлому, благодатно¬
му моменту в истории нашего отечества, когда Петр своим мощ¬
ным «да будет» разогнал тьмы хаоса, отделил свет от тьмы и воз¬
звал страну великую к бытию великому, назначению всемир¬
ному.
Все сказанное до сих пор просим принять только за пре¬
дисловие ко второй статье, которая будет уже в следующей
книжке.
31
СТАТЬЯ II
Россия тьмой была покрыта много лет:
Бог рек: да будет Петр — и бысть в России свет!
Старинное двустишие 26
Борода принадлежит к состоя¬
нию дикого человека; не брпть ее
то же, что не стричь ногтей. Она
закрывает от холоду только малую
часть лица: сколько же неудобности
летом, в сильный жар! сколько пе-
удобности и зимою, носить на лице
иней, снег и сосульки! Не лучше ля
иметь муфту, которая греет не одну
бороду, но все лицо? Избирать во
всем лучшее есть действие ума про¬
свещенного; а Петр Великий хотел
просветить ум во всех отношениях.
Монарх объявил войну нашим ста¬
ринным обыкновениям, во-первых,
для того, что они были грубы, не¬
достойны своего века; во-вторых,
и для того, что они препятствовали
введению других, еще важнейших
и полезнейших иностранных ново¬
стей. Надлежало, так сказать, свер¬
нуть голову закоренелому русскому
упрямству, чтобы сделать нас гиб¬
кими, способными учиться и пере¬
нимать...
Все жалкие иеремиады об из¬
менении русского характера, о по¬
тере русской нравственной физионо¬
мии или не что иное, как шутка, или
происходят от недостатка в основа¬
тельном размышлении. Мы не тако¬
вы, как брадатые предки наши: тем
лучше! Грубость, наружная и внут¬
ренняя, невежество, праздность, ску¬
ка были их долею и в самом выс¬
шем состоянии: для нас открыты
все пути к утончению разума и к
благородным душевным удоволь¬
ствиям.
Карамзин. Письма русского
путешественника, т. III, стр. 165—
167.
Для Росспп наступает время сознания. Несмотря на холод¬
ность и равнодушие, в которых мы, русские, не без причины
упрекаем себя, — у нас уже не довольствуются общими местами и
истертыми понятиями, но хотят лучше ложно и ошибочно судить,
нежели повторять готовые и на веру или по лености и апатии при¬
нятые суждения. Так, например, многие, не слыша новых сужде¬
ний о Пушкине и сомневаясь в справедливости давно высказан¬
ных и устаревших, сомневаются и в поэтическом величии Пуш¬
32
кина. И это явление отрадно: оно есть выражение потребности са¬
мостоятельной мыслительности, потребности истины, которая
прежде и выше всего, даже самого Пушкина27. Amicus Plato, sed ma-
gis arnica veritas * — премудрое изречение! Что истинно велико, то
всегда устоит против сомнения и не падет, не умалится и пе за¬
тмится, но еще более укрепится, возвеличится и просветится от со¬
мнений и отрицания, которые суть первый шаг ко всякой истине,
исходный пункт всякой мудрости. Сомнения и отрицания боится
одна ложь, как боятся воды поддельные цветы и неблагородные
металлы. Мы не раз уже повторяли эту истину, говоря о людях,
отрицающих великость Пушкина как поэта. Мы думаем диамет¬
рально противоположно с такими людьми; но, если их мнение вы¬
ходит не из каких-нибудь внешних и предосудительных причин,
мы готовы с ними спорить ради истины и уверены, что только че¬
рез такие споры явится истина и войдет в общее сознание, сде¬
лается общим убеждением. Тем более мы далеки от того, чтоб
смотреть на таких людей, как на раскольников, на исказителей
истины, оскорбителей памяти великого поэта и чувства нацио¬
нальной гордости. Скажем более: мы понимаем, что могут быть
и такие отрицатели гения Пушкина, которые в тысячу раз достой¬
нее уважения многих безусловных почитателей славы великого
поэта, повторяющих чуяше слова. Явление таких отрицателей об¬
наруживает не холодность общества к истине, но скорее рождаю¬
щуюся любовь к ней: ибо безусловное признание чего-нибудь без
рассуждения, без поверки разумом, скорее, чем сомнение и отри¬
цание, есть признак апатического равнодушия общества к делу
истины. Нет, явление таких отрицателей в молодом обществе есть
признак рождающейся мыслительной жизни. В безусловном ува¬
жении к авторитетам и именам иногда действительно выражается
и любовь и жизнь, но любовь и жизнь бессознательная, просто¬
душная, детская. Смешно же требовать или желать, чтобы обще¬
ство неподвижно оставалось в состоянии детства, когда этого не
требуют и не желают от человека, а если он, вопреки законам раз¬
вития, останется навек ребенком, то презирают его, как идиота.
Говорят, что сомнение подрывает истину: ложная и безбожная
мысль! Если истина так слаба и бессильна, что может держаться
не сама собою, но охранительными кордонами и карантинами про¬
тив сомнения, то почему же она истина, и чем же она лучше и
выше лжи, и кто же станет ей верить? Говорят: отрицание убивает
верование. Нет, не убивает, а очищает его. Правда, сомнение и
отрицание бывают верными признаками нравственной смерти це¬
лых народов; но каких народов? — устаревших, изживших всю
жизнь свою, существующих только механически, как живые трупы,
подобно византийцам или китайцам. Но может ли это относиться
к русскому народу, столь юному, свежему и девственному, столь
могучему родовыми, первосущными стихиями своей жизни,— на-
* Платоп мне друг, но еще больший мне друг — истина23 (л а т.). — Ре д.
2 В. Белинский, т. 4
33
роду, который с небольшим во сто лет своей новой жизни, воззвап-
ный к ней творящим глаголом царя-исполина, проявил себя и
в великих властителях, и в великих полководцах, и в великих го¬
сударственных мужах, в великих ученых, и в великих поэтах; на¬
роду, который во сто лет своей новой жизни уже составил себе
великое прошедшее, «полный гордого доверия покой» 29 в настоя¬
щем, по выражению поэта, и которого ожидает еще более великое,
более славное будущее? Нет, мы унизили бы свое национальное
достоинство, если б стали бояться духовной гимнастики, которая
во вред только хилым членам одряхлевшего общества, но которая
в крепость и силу молодому, полному здоровья и рьяности обще¬
ству. Жизнь проявляется в сознании, а без сомнения нет созна¬
ния, так же как для тела без движения невозможно-отправление
органических процессов и жизненного развития. У души, как и
у тела, есть своя гимнастика, без которой душа чахнет, впадая
в апатию бездействия.
В предыдущей статье мы говорили о том, как мало сделано
у нас для истории Петра Великого и как много наговорено о
Петре. В самом деле, ему писали похвальные слова, его прослав¬
ляли и в стихах и прозе. Ломоносов сделал его даже героем эпи¬
ческой поэмы, на манер «Энеиды»30. В подражание достохваль-
ному и почтенному по цели своей труду Ломоносова, два другие
поэта — Грузинцев и Шихматов-Ширинский — с неменьшим ус¬
пехом — воспели Петра в лиро-эпических поэмах31. Но все это, и
хорошее и посредственное, как-то не шевелило души. С почтен¬
ными авторами все соглашались безусловно в похвалах Великому,
но читали их мало или совсем не читали. Причиною тому было,
что все эти господа сочинители и писали и пели как-то на один
манер и на один голос, и в форме их фраз заметно было какое-то
утомительное однообразие, свидетельствовавшее об отсутствии
содержания, то есть мысли. Самые жаркие похвалы, самые востор¬
женные излияния удивления к Великому отличались каким-то
официальным характером. Так продолжалось до времен Пуш¬
кина, который один, как великий поэт и выразитель народного
сознания, умел говорить о Петре языком, достойным Петра. Но
в сочинениях ученого содержания говорилось все по-старому, с тою
только разницею против прежнего времени, что возбуждало уже
не холодное согласие, а скорее досаду. Наконец, несколько лет
назад, начали появляться какие-то темные сомнения в безуслов¬
ной непогрешительности главного дела Петра — преобразования
России. Говорили, что здание этого преобразования было постро¬
ено без фундамента, ибо начато было сверху, а не снизу, что оно
состояло в одних внешних формах и, не привив к нам истинного
европеизма, только исказило нашу народность и обрезало крылья
национальному гению32. Далее, в нашей статье, мы коснемся этих
возражений, как ни поверхностны и ни пусты они в своей сущно¬
сти; но теперь скажем только, что в минуту их появления в пе¬
чати они многим полюбились и обратили на себя общее внима¬
34
ние33. Одни как будто увиделп в них собственное мнение, до того
самим им неясное; другие, не соглашаясь с ними, все-таки увидели
в них не общие фразы и надутые возгласы, а самостоятельное и
притом новое мнение, и некоторые даже удостоили их энерги¬
ческих, хотя и косвенно сделанных возражении. Итак, сомнение,
вместо того чтобы охладить к Петру, только усилило общий ин¬
терес к нему, как великому историческому явлению, заставило
всех больше и думать, и говорить, и писать о нем. Но время скоро
решило вопрос и неосновательность сомнений: теперь уже только
люди, живущие задним числом, могут не шутя упрекать Петра,
зачем он начал свое преобразование сверху, а не снизу, с вельмож,
а не с мужиков, зачем придавал большую важность формам —
одежде, брадобритию и пр., зачем построил Петербург и т. п.
Итак, сомнение не принесло никакого вреда, а только принесло
пользу, ибо, проявившись, уничтожило себя самим же собою и
повело к другому сомнению, более основательному, которое, в свою
очередь, минет и уступит место если еще не истине, то третьему
сомнению, которое приведет уже к истине. Теперь вопрос о Петре
перешел в явное противоречие: многие, почитая преобразования
Петра столько же необходимым, сколько и великим, благоговея
перед памятью преобразователя, в то же время уничтожают,
сами того не замечая, всю великость его дела, отрицая европеизм
и усиливаясь не только отстоять и оправдать историческое разви¬
тие и народность, уничтоженные Петром, но и противопоставить
и даже возвеличить их пред европеизмом. Как ни странно это
противоречие, но оно есть уже шаг вперед и выше прежнего
утвердительного сомнения, хотя и вышло прямо из него: лучше
явно противоречить себе и тем как бы невольно признавать власть
истины, нежели, ради любимого и одностороннего убеждения, от¬
вергать и прямо закрывать глаза на фактическую достоверность
противоречащих доказательств.
Противоречие, о котором мы говорим, чрезвычайно важно: в его
примирении заключается истинное понятие о Петре Великом.
Одно уже это указывает на разумность этого противоречия. Реше¬
ние задачи состоит в том, чтобы показатьидоказать: 1) что хотя
народность и тесно соединена с историческим развитием и обще¬
ственными формами народа, но что то и другое совсем не одно и
то же; 2) что преобразование Петра Великого и введенный им ев¬
ропеизм нисколько не изменили и не могли изменить нашей народ¬
ности, но только оживили ее духом новой и богатейшей жизни и
дали ей необъятпую сферу для проявления и деятельности.
В русском языке находятся в обороте два слова, выражаю¬
щие одинаковое значение: одно коренное русское — народность,
другое латинское, взятое нами из французского — националь¬
ность. Но мы крепко убеждены, что ни в одном языке не может
существовать двух слов, до того тождественных в значении, чтобы
одно другое могло совершенно заменять и, следовательно, одно
другое делать совершенно лишним. Тем менее возможно, чтобы
2*
35
в языке удержалось иностранное слово, когда есть свое, совер¬
шенно выражающее то же самое понятие: в их значении непре¬
менно должен быть оттенок, если не разница большая. Так и
слова народность и национальность только сходственны по своему
значению, но отнюдь не тождественны, и между ними есть не
только оттенок, но и большое различие. «Народность» относится
к «национальности», как видовое, низшее понятие к родовому,
высшему, более общему понятию. Под народом более разумеется
низший слой государства: нация выражает собою понятие о со¬
вокупности всех сословий государства. В народе еще нет нации,
но в нации есть и народ. Песня Кирши Данилова есть произве¬
дение народное: стихотворение Пушкина есть произведение нацио¬
нальное: первая доступна и высшим (образованнейшим) клас¬
сам общества, но второе доступно только высшим (образованней¬
шим) классам общества и не доступно разумению народа, в тес¬
ном и собственном значении этого слова. Образованный вельможа
нашего времени понимает и речи, и дела, и образ жизни сво¬
его брадатого предка времен допетровых; но если бы его предок
встал пз могилы,— он не понял бы ничего в жизни своего обри¬
того потомка. Всякий образованный человек нашего времени, как
ни удален он формами и даже сущностию своей жизни от наро¬
да,— хорошо понимает мужика, не унижаясь до него, но мужик
может понимать его или возвысившись до него, или когда тот
унизится до его понятия. Между тем иностранец, не в России
родившийся и воспитывавшийся, не поймет русского мужика,
хотя бы и столько знал русский язык, что был бы в состоянии
составить себе имя в русской литературе. Следовательно: между
нашим прошедшим и нашим настоящим, между вельможею
в охабне и с окладистою бородою и вельможею во фраке и с вы¬
бритым подбородком, между мужиком, мещанином и брадатым
купцом и между так называемым барином (в смысле европей¬
ски образованного человека) есть нечто общее. Но это общее
есть совсем не народность, а национальность; последняя свободно
разумеет первую (ибо, как высшее, заключает ее в себе), но,
чтоб говорить понятным языком с первою, должна наклоняться
до нее34. Полное владычество народности необходимо предпола¬
гает в государстве состояние естественной непосредственности, со¬
стояние патриархальности, когда различие в сословиях заклю¬
чается даже и не в формах, а только в оттенках форм, но уже
нисколько не в сущности. В таком состоянии была Россия до
Петра Великого. Прочтите Кошихина,— и вы увидите, что, как
женился последний деревенский мужик, так женился и первый
боярин: разница заключалась в обилии яств, в ценности платья,
словом, в важности н количестве издержек. Один и тот я^е кнут
тяготел и над мужиком и над боярином, и для обоих их он был
несчастием, а не бесчестием. Холоп легко понимал своего боя¬
рина, не усиливаясь подняться ни на волос своими понятиями;
боярин понимал своего холопа, не имея нужды приноравлнвать-
36
ся к его разумению. Та же горелка веселила сердце того и дру¬
гого: разница была в том, что один пил полугар, а другой — чи¬
стый пенник. Один и тот же мед был услаждением для того и
другого: разница состояла в том, что один пил его из деревян¬
ного стакана пли железного ковша, а другой из серебряной или
золотой стопы. И вдруг все так быстро и так круто перемени¬
лось волею Петра; как мало понимал русский простолюдин слова:
виктория, ранг, армия, генерал-аншеф, адмирал, гофмаршал и
пр.,— так мало понимал он и язык и дела не только своего госу¬
даря или вельмож, но и всякого армейского офицера с его го¬
нором, его менуетом, его рейтузами и прочим. Высшее по-преж¬
нему понимало низшее, но низшее перестало понимать высшее.
Народ отделился от бар и солдат. Но в государственном смысле
народа уже не было — была нация. Иностранное слово это сде¬
лалось необходимо и бессознательно вошло в общее употребле¬
ние и получило право гражданства в словаре русского языка.
Сущность всякой национальности состоит в ее субстанции.
Субстанция есть непреходимое и вечное в духе народа, кото¬
рое, само не изменяясь, выдерживает все изменения, целостно и
невредимо проходит чрез все фазисы исторического развития.
Это зерно, в котором заключается всякая возможность будущего
развития. Смотря на желудь, мы знаем не то, что из него непре¬
менно выйдет огромный столетний дуб, но что из него может
выйти огромный вековой дуб, а не яблоня, если он будет поса¬
жен, и не срубится прежде времени или не погибнет от других
случайных обстоятельств, которые могли бы помешать его сво¬
бодному развитию. И мы знаем это потому, что в желуде заклю¬
чается субстанция дуба, то есть возможность его толстого ствола,
широких листьев и других признаков, свойственных его форме.
Смотря на грудного ребенка, мы знаем, что из него может сде¬
латься со временем не только кипящий избытком физических и
духовных сил юноша, но и дряхлый, седовласый старец, и даже
не просто взрослый, но и гениальный человек. Ибо в младенце,
в сокровенных тайниках самого его организма, заключается уже
его субстанция, то есть возможность всего того, чем он может
быть впоследствии, чем он назначен природою быть со временем.
Хорошим солдатом или хорошим офицером может быть почти
всякий; но великим полководцем может быть только тот, в чьей
субстанции от рождения лежала возможность быть великим пол¬
ководцем. В субстанции заключается причина, почему один мо¬
жет быть великим поэтом и не может быть даже посредственным
математиком, а другой в состоянии изобресть паровые машины
и не в состоянии сварить себе горшка щей или зашить дыру на
платье. Каждый народ имеет свою субстанцию, как и каждый
человек, и в субстанции народа заключается вся его история и.
его различие от других народов. Субстанция римлян была совсем
другая, чем субстанция греков, и потому римляне — по преиму¬
ществу народ гражданского права и не созерцательный, а чисто
37
практический народ, а греки по преимуществу народ деятельно-
созерцательный и артистический. Как бывают гениальные суб¬
станции у отдельных личностей, так и некоторые народы возни¬
кают с великими субстанциями и относятся к другим народам,
как гении к обыкновенным людям.
Народность, как мы уже показали выше, предполагает что*
то неподвижное, раз навсегда установившееся, не идущее впе¬
ред; показывает собою только то, что есть в народе налицо, в
настоящем его положении. Национальность, напротив, заключает
в себе не только то, что было и есть, но что будет или может
быть. В своем развитии национальность сближает самые проти¬
воположные явления, которых, по-видимому, нельзя было ни
предвидеть, ни предсказать. Народность есть первый момент на¬
циональности, первое ее проявление. Но из ссго отнюдь “не сле¬
дует, чтобы там, где есть народность, не было национальности:
напротив, общество есть всегда нация, еще и будучи только на¬
родом, но нация в возможности, а не в действительности, как
младенец есть взрослый человек в возможности, а не в действи¬
тельности: ибо национальность и субстанция народа есть одно и
то же35, а всякая субстанция, еще и не получивши своего опре¬
деления, носит в себе его возможность.
Итак, Россия до Петра Великого была только народом и
стала нациею, вследствие толчка, данного ей ее преобразовате¬
лем. Из ничего не бывает ничего, и великий человек не творит
своего, но только дает действительное существование тому, что
прежде него существовало в возмояшости. Что все усилия Петра
были направлены против русской народности36 — это ясно, как
день божий; но чтобы он стремился уничтожить наш субстанци¬
альный дух, нашу национальность — подобная мысль более чем
неосновательна: она просто нелепа. Правда, если бывают народы
с велпкими субстанциями, то бывают народы и с ничтожными
субстанциями, и если первые неизменимы и не подвластны воле
одпого человека, как бы ни был он могуществен, то вторые мо¬
гут уничтожаться даже от случайностей, даже сами собою, не
только волею гения; но зато из этих вторых никакой гений ни¬
чего и сделать не может: лучшее, что можно сделать из свекло¬
вицы,— это голову сахару; но только из граниту, мрамору и
бронзы можно создать вековечный памятник. Если бы русский
народ не заключал в духе своем зерна богатой жизни,— реформа
Петра только убила бы его насмерть и обессилила, а не оживила
и не укрепила бы новою жизнию и новыми силами. Мы уже не
говорим о том, что из ничтожного духом народа и не мог бы
выйти такой исполин, как Петр: только в таком народе мог
явиться такой царь, и только такой царь мог преобразовать та¬
кой народ. Если бы у нас и не было ни одного великого человека,
кроме Петра, и тогда бы мы имели право смотреть на себя
с уважением и гордостию, не стыдиться нашего прошедшего и
смело, с надеждою смотреть на наше будущее...
38
Отчего у одного народа такая субстанция, у другого иная,—
это почти так же невозможно решить, как и если бы дело шло
об отдельном человеке. Если принять гипотезу, что народы об¬
разовались из семейств,— то первою причиною их субстанции
должно положить кровь и породу (race). Внешние обстоятель¬
ства, историческое развитие также имеют влияние па субстан¬
цию народа, хотя, в свою очередь, и сами зависят от нее. Но нет
ни одной причины, на которую бы так смело можно было ука¬
зать, как на климат и географическое положение страны, зани¬
маемой народом. Все южные народы резко отличаются от север¬
ных: ум первых живее, легче, яснее, чувство восприимчивее, стра¬
сти воспламеняемее; ум вторых медленнее, но основательнее,
чувство спокойнее, но глубже, страсти воспламеняются труднее,
но действуют тяжелее. В южных народах преобладает непосред¬
ственное чувство, в северных —дума и размышление; в первых
больше движимости, во вторых больше деятельности. В послед¬
нее время Север далеко оставил за собою Юг в успехах искусства,
науки и цивилизации. Есть большое различие между народами
горными и народами долинными, между народами приморскими,
или островитянами, и между народами, отдаленными от моря.
И это различие не внешнее, но внутреннее; оно замечается в са¬
мом духе, а не в одних формах. Взглянем в этом отношении на
Россию. Колыбель ее была пе в Киеве, но в Новегороде, из кото¬
рого, через Владимир, перешла она в Москву. Суровое небо уви¬
дели ее младенческие очи, разгульные вьюги пели ей колыбель¬
ные песни, и жестокие морозы закалили ее тело здоровьем и кре-
постию. Когда вы едете зимою на лихой тройке и снег трещит
под полозьями ваших саней, морозное небо усеяно мириадами
звезд и взор ваш с тоскою теряется на необъятной снежной рав-
нипе, осеребренной уединенным скитальцем-месяцем, местами
прерываемой покрытыми инеем деревьями,— как понятна пока¬
жется вам протяжная, заунывная песня вашего ямщика, и как
будет гармонировать с нею однообразный звон колокольчика,
надрываюи^ий сердце, по выражению Пушкина!37 Грусть есть
общий мотив нашей поэзии — и народной и художественной. Рус¬
ский человек в старину не умел шутить забавно и весело, он шу¬
тил или плоско, или саркастически, и лучшие народные песни
наши — грустного содержания, протяжного и заунывного напева.
Нигде Пушкин не действует на русскую душу с такою неотра¬
зимою силою, как там, где поэзия его проникается грустию, и
нигде он столько не пационален, как в грустных звуках своей
поэзии. Вот что говорит он сам о грусти, как основном элементе
русской поэзии:
Фигурно иль буквально: всей семьей,
От ямщика до первого поэта,
Мы все поем уныло. Грустпый вой
Песнь русская. Известная примета!
Начав за здравие, за упокой
39
Сведем как раз. Печалию согрета
Гармония и наших муз и дев.
Но нравится их жалобный напев38.
Но эта грусть — не болезнь слабой души, не дряблость не¬
мощного духа; нет, эта грусть могучая, бесконечная, грусть
натуры великой, благородной. Русский человек упивается грустью,
но не падает под ее бременем, и никому не свойственны до такой
степени быстрые переходы от самой томительной, надрывающей
душу грусти к самой бешеной, исступленной веселости! И в этом
случае поэзия Пушкина великий факт: нельзя довольно нади¬
виться ее быстрым переходам в «Онегине» от этой глубокой
грусти, источник которой есть бесконечное духа, к этой бодрой
и могучей веселости, источник которой есть крепость и здоровость
духа.
Итак, вот уже мы и нашли общее, которое связывает нашу
народную поэзию с нашею художественною, национальною
поэзиею. Следовательно, родовое, субстанциональное начало в нас
не подавлено реформою Петра, но только получило через нее
высшее развитие и высшую форму. И в самом деле, разве со
времен Петра пространство России сузилось, а не расшири¬
лось, разве степи наши не так же просторны и раздольны,
снега, их покрывающие, не так же белы и не так же серебрит
их унылый свет месяца?.. Какие хорошие свойства русского че¬
ловека, отличающие его не только от иноплеменников, по п от
других славянских племен, даже находящихся с ним под одним
скипетром? — Бодрость, смелость, находчивость, сметливость, пе¬
реимчивость — на обухе рожь молотит, зерна не обронит, нуждою
учится калачи есть, — молодечество, разгул, удальство, — ив горе
и в радости море по колено! Но разве европеизм может изгладить
эти коренные, субстанциальные свойства русского народа? Разве
образованный русский человек теперь не так же, как и прежде,
размашист и в горе и в радости и не родной брат тому, который
некогда, приложив руку к уху, певал богатырским голосом на
весь божий мир:
Высота ли, высота подиебеспая,
Глубота ли, глубота океан-море,
Широко раздолье по всей земле,
Глубоки омуты днепровские 39.
Смешно думать, что европеизм есть какой-то уровень, все
сравнивающий, сглаживающий, подводящий под один цвет.
Англичанин, француз, немец, голландец, швейцарец — все они
равно европейцы, во всех них есть много общего, но националь¬
ные различия их непримиримо резки, и никогда не изгладятся:
для этого нужно было бы сперва уничтожить их историю, изме¬
нить природу их стран, переродить самую кровь их.
Национальность нельзя характеризовать и в целой книге,
не только в журнальной статье, особенно национальность народа,
40
который недавно начал жить и еще весь погружен в своем на¬
стоящем. Национальность есть совокупность всех духовных сил
народа: плод национальности народа есть его история. И потому
мы не беремся высказать полно и удовлетворительно, в чем
именно заключается русская национальность —довольно с нас и
намекнуть на это. Но мы, не обинуясь, можем сказать, что нацио¬
нальность состоит не в лаптях, не в армяках, не в сарафанах,
не в сивухе, не в бородах, не в курных и нечистых избах, не
в безграмотности и невежестве, не в лихоимстве в судах, не
в лепи ума40. Это не признаки даже и народности, а скорее на¬
росты на пей — следствие испорченности в крови, остроты в со¬
ках. И все это было в России до Петра Великого, и со всем этим,
как с двенадцатиглавою гидрою, боролся наш божественный
Иракл41 и одолел ее неотразимою палицею своего мощного гения.
Говорить правду (особенно — которую все хорошо понимают
и чувствуют) и оскорблять — не всегда одно и то же. Пусть
боится правды глупый и пьяный; но умному не беда сознаться,
что и он делывал промахи на своем веку, а трезвому, что п он
бывал навеселе от вина. Национальная гордость есть чувство вы¬
сокое и благородное, залог истинного достоинства; но националь¬
ное хвастовство и щекотливость есть чувство чисто китайское.
Отрицание или унижение субстанции народа, национальности
в истинном значении этого слова, есть оскорбление народа (1ё8е-
наНоп); но нападки (даже преувеличенные) на недостатки и
пороки народности есть не преступление, а заслуга, есть истин¬
ный патриотизм. Что я люблю всем сердцем, всею душою, всем
существом моим, к тому я не могу быть равнодушен, в том я
сильнее, чем в другом, люблю хорошее и (по тому же закону)
сильнее ненавижу дурное. Наши квасные патриоты с особенною
любовию имеют привычку указывать на англичан, которые лю¬
бят отпускать национальные фарсы и до сих пор оставляют су¬
ществовать некоторые варварские и нелепые обычаи дикой и не¬
вежественной старины, от набитого шерстью мешка, на котором
сидит президент палаты, до права продавать на рынке жену
свою42. Эти господа (т. е. квасные патриоты) любят подобными
ссылками делать упреки равнодушию, с которым мы, русские,
расстаемся с преданиями нашей длиннополой старины, и охот-
ности, с которою мы пришшаем и усвоиваем все новое. Что до
меня, — каюсь в грехе: я вижу в этом хорошую черту нашей на¬
циональности, залог нашего будущего величия и уж, разумеется,
не унижения, а превосходства над англичанами, которые, впро¬
чем, во всем другом великая нация, но только в этом не могут и
не должны быть для нас примером, а сделали б лучше, если б
нам подражали. Да, это великая черта русского народа: она по¬
казывает, что мы имеем способность и желание безусловно от¬
решаться от всего дурного; что же до хорошего, которое состав¬
ляет основу и сущность нашего национального духа, — оно вечно,
непреходяще, и мы не могли бы от него отрешиться, если б и за¬
41
хотели. Но мы более, нежели кто-либо другой, имеем возможность
и право не стыдиться наших национальных недостатков и по¬
роков и громко говорить о них. Национальные пороки бывают
двух родов: одни выходят из субстанциального духа, как, напри¬
мер, политическое своекорыстие и эгоизм англичан; религиозный
фанатизм и изуверство испанцев; мстительность и склонный
к хитрости и коварству характер итальянцев; другие бывают след¬
ствием несчастного исторического развития и разных внешних и
случайных обстоятельств, как, например, политическое ничто¬
жество итальянских народов. И потому одни национальные по¬
роки можно назвать субстанциальными, другие — прививными.
Мы далеки от того, чтобы думать, что наша национальность
была верх совершенства: под солнцем нет ничего совершенного;
всякое достоинство условливает собою и какой-нибудь недостаток.
Всякая индивидуальность уже по тому самому есть ограничение,
что она индивидуальность; всякий же народ — индивидуальность,
подобная отдельному человеку. С нас довольно и того, что наши
национальные недостатки не могут нас унизить перед благород¬
нейшими нациями в человечестве. Что же до прививных, — чем
громче будем мы о них говорить, тем больше покажем уважения
к своему достоинству; чем с большею энергиею будем их пресле¬
довать, тем больше будем способствовать всякому преуспеянию
в благе и истине. Внутренний порок есть болезнь, с которою ро¬
дится нация, — отвержение которой иногда может стоить жизни;
прививной порок есть нарост, который, будучи срезан, хотя бы
и не без боли, искусною рукою оператора, ничего не лишает
тело, а только освобождает его от безобразия и страдания. Недо¬
статки нашей народности вышли не из духа и крови нации, но
из неблагоприятного исторического развития. Варварские тевтон¬
ские племена, нахлынув на Европу бурным потоком, имели сча¬
стие столкнуться лицом к лицу с классическим гением Греции и
Рима — с этими благородными почвами, на которых выросло ши¬
роколиственное, величественное древо европеизма. Дряхлый, из¬
неможенный Рим, передав им истинную веру, впоследствии вре¬
мени передал им и свое гражданское право; познакомив их
с Виргилием, Горацием и Тацитом, он познакомил их с Гомером,
и с трагиками, и с Плутархом, и с Аристотелем. Разделяясь на
множество племен, они как будто столпились на пространстве,
недостаточном для их многолюдства, и беспрестанно, так сказать,
ударялись друг о друга, как сталь о кремень, чтобы извлекать
из себя искры высшей жизни. Жизнь России, напротив, началась
изолированно, в пустыне, (чуждой) всякого человеческого и об¬
щественного развития. Первоначальные племена, из которых
впоследствии сложилась масса ее народонаселения, занимая оди¬
наково долинные страны, похожие на однообразные степи, не
заключали в себе никаких резких различий и не могли действо¬
вать друг на друга в пользу развития гражданственности. Боге¬
мия и Польша могли бы ввести Россию в соотношения с Евро¬
42
пою и сами по себе быть полезны ей, как племена характерные;
но их навсегда разделила с Россиею враждебная разность веро¬
исповеданий. Следовательно, от Запада она была отрезана в са¬
мом начале; а Византия, в отношении к цивилизации, могла по¬
дарить ее только обыкновением чернить зубы, белить лица и вы¬
калывать глаза врагам и преступникам. Княжества враждовали
между собою, но в этой вражде не было никакого разумного на¬
чала, и потому из нее не вышло никаких хороших результатов.
Удивительно ли после этого, что история удельных междоусобий
так безмысленна и скучна, что ей не могло придать никакого
интереса даже и красноречивое повествование Карамзина? На¬
хлынули татары и спаяли разрозненные члены России ее же
кровью. В этом состояла великая польза татарского двухвекового
ига; но сколько же сделало оно и зла России, сколько привило
ей пороков! Затворничество женщин, рабство в понятиях и чув¬
ствах, кнут, привычка зарывать в землю} деньги и ходить в лох¬
мотьях, боясь обнаружиться богачом, лихоимство в деле право¬
судия, азиатизм в образе жизни,’лень умДд_невежество, презрение
к себе, — словом, все то, что искоренял Цетр Великий, что было
в России прямо противоположно европеизму, — все это было не
наше родное, но привитое к нам татарами. Самая нетерпимость
русских к иностранцам вообще была следствием татарского ига,
а совсем не религиозного фанатизма: татарин огадил в понятии
русского всякого, кто не был русским, — и слово басурман от та¬
тар перешло и на немцев.
Что самые важнейшие недостатки нашей народности не суть
наши существенные, кровные, но прививные недостатки, — луч¬
шее доказательство то, что мы имеем полную возможность осво¬
бодиться от них, и уже начинаем освобождаться. Обратим внима¬
ние на язву нашей народности — лихоимство. Конечно, грустное
зрелище представляет собою дурно образовавшаяся обществен¬
ность, истребляющая и подавляющая даже в своих благородней¬
ших членах их личную человеческую доблесть тем, что ставит их
в необходимость или быть выскочками, оскорбляющими всё об¬
щество, или, с пользою самим себе, без нарушения совести, как
бы законно и только что ие формально, кривить весами право¬
судия и расхищать государственные сокровища, вверенные их
хранению и соблюдению. В Китае это называется «иметь выгод¬
ное место», и там всякий мандарин без зазрения совести говорит
в обществе, что он «служит прибыльно», и, как основной догмат
нравственности, завещает сыну прежде всего быть хорошим му¬
жем и отцом, чтобы не пустить семейства, по миру и не унизить
своего чина и звания, а всем молодым людям пуще всего сове¬
тует —
Учились бы, как делали отцы,
На старших глядя 43.
Но что касается до нас, мы еще не имеем причины отчаи¬
ваться в этом пороке. В гнилом обществе нет выскочек, нет иро-
43
тиворечия н противодействия общей испорченности: в Китае все
взяточники, и человека, который вздумал бы восставать против
лихоимства и подкреплять свое восстание безукоризненным по¬
ведением, сочли бы дураком и засадили бы на цепь в сумасшед¬
ший дом, но, к счастию мандаринов и моралистов, там и нет
таких дураков, но всё одни умные и благонамеренные люди.
У нас, напротив, благодаря преобразованиям Петра, не замедлила
явиться оппозиция общему злу. К чести нашей литературы, —
в ней в первой возпикла эта благородная, благодетельная оппо¬
зиция. Муза Сумарокова объявила непримиримую войну подь¬
ячим и клеймила лихоимство и казнокрадство печатню позора и
отвержения. Заметим мимоходом, что, в этом отношении, литера¬
турное направление Сумарокова было, так сказать, жизненнее
чисто реторического направления Ломоносова, — и вот причина,
почему бездарный Сумароков был любимее, а даровитый Ломо¬
носов— только уважаемее публикою своего времени44. «Ябеда»
Капниста была сильным ударом ябеде. Нахимов составил себе гром¬
кое имя в литературе своего времени постоянным вдохновением
против кривосудия. Хотя остроумие Фонвизина было устремлено
преимущественно против невежества, но мимоходом доставалось
от него порядком и сутяжничеству. В наше время «Ревизор»
Гоголя явился истинным бичом этого порока, который, бла¬
годаря успехам просвещения и благотворпым усилиям правитель¬
ства, уже прячется в норы и только оттуда осмеливается, и то
украдкою, высовывать свою неблагообразную и непристойную
физиономию. Говоря о заслугах литературы святому делу пре¬
следования лихоимства бичом сатиры, нельзя не упомянуть и
о Грибоедове: хотя его бессмертная комедия устремлена и не
прямо против этой гидры стоглавой, но горящие клейма наложил
он па ее бесстыдные лбы стихами, подобными следующим:
Как будешь представлять к крестишку пль местечку —
Ну, как не порадеть родному человечку!45
И благородные усилия литературы не остались тщетными:
общество отозвалось на них. Замечательно, что даже посредствен¬
ные сочинения в этом духе и направлении всегда принимались на¬
шею публикою с особенным восторгом, вместо того чтобы оскорб¬
лять ее. Наконец стали появляться люди, которые, уже не боясь
прослыть за людей беспокойных и опасных и не стыдясь назва¬
ния глупцов, гордецов, выскочек и мечтателей, говорят вслух, что
скорее готовы умереть с голоду, нежели богатеть воровством, —
и с голоду не умирают, а если богатеют, то честными средствами.
И хотя такие вольнодумцы являются не тысячами, но все-таки
число их умножается со дня на день. До времен же Петра Вели¬
кого их не бывало не только в действительности, но и в фантазии
самых пылких людей. Следовательно, — общество наше идет впе¬
ред и, не теряя своей национальности, только расстается с дур¬
ною народностию. И уже близко то время, когда не останется
44
и следов такой народности. А с чем можно расстаться, от чего
можно отрешиться,— то не в крови, не в духе; то просто дурная
привычка, приобретенная в дурном обществе. Только те пороки
делают бесчестие нации, которые неистребимы, неисправимы.
Вообще все недостатки и пороки нашей общественности вы¬
ходят из невежества и непросвещения: и потому свет знания и
образованности разгоняет пх, как восход солнца ночные туманы.
Пороки китайца и персианина слиты с их духом: просвещение
сделало бы их только утонченнее, коварнее и развратнее, но не
благороднее. Просвещение действует благодетельно только в та¬
ком народе, в котором есть зерно жизни. Мы уже представили
самый разительный факт, как неопровержимое доказательство,
что в русском обществе есть здоровое и плодотворное зерно жиз¬
ни. Прибавим к этому, что многого можно надеяться от народа,
который, после нарвского сражения, дал полтавскую и бородин¬
скую битву, потряс турецкую империю46 и, как сказал его вели¬
кий поэт, «повалил в бездну кумир, тяготеющий над царствами,
и кровью своею искупил свободу, честь и спокойствие Евро¬
пы»...47 Едва пробудившись к жизни, он громом побед возвестил
Европе о своем пробуждении; едва примкнувшись к Европе, он
уже решил ее великое дело, дал ответ на мудреный вопрос...
Мы высказали наше задушевное мнение о вопросе щекотли¬
вом со всею искрепностию и прямотою свободного убеждения,
и готовы так же ответить на всякое возражение, сделанное нам
с такою же искренностию и прямотою. Не только не уклоняемся
от спора, но вызываем его ради большего уяснения столь близкой
к сердцу всякого русского истины. Наше убеждение равно далеко
и от мертвого космополитизма и от квасного патриотизма, — и та¬
кое убеждение смело может быть высказываемо в стране, где
преследуется не свобода, а своеволие мысли. После этого мы
можем прямее приступить к причинам, делавшим необходимою и
коренною реформу Петра, не боясь быть ложно понятыми и
ложно истолкованными.
В предыдущей статье мы говорили о различии Европы от
Азии; теперь мы хотим показать отношение России до Петра Ве¬
ликого к Европе и Азии. По географическому положению своему
Россия занимает середину между этими двумя частями света.
Многие заключают из этого, что она и в нравственном отношении
занимает эту середину. Подобная мысль нам кажется вдвойне не¬
справедливою: географическая середина не всегда бывает нравст¬
венною серединою, а нравственная середина не всегда бывает
выгодна. Как угодно, но трудно вообразить себе середину между
светом и тьмою, между просвещением и невежеством, между че¬
ловечностью и варварством; но еще труднее найти такую сере¬
дину выгодною и прийти от нее в восторг. Серый цвет может
0ыть хорош на произведениях природы, искусства и ремесл; но
в духе человеческом серый цвет — цвет отвержения, нравствен¬
ного унижения. «Кто не за меня, тот против меня» 48 — середины
45
нет. Вследствие татарского ига, кроме религии, в России не было
ничего общего с Европою; но она много отличалась от Азии. На¬
ходясь под туманным небом, в суровом климате, она не представ¬
ляла собою той роскоши, той поэзии чувственной, ленивой и сла¬
дострастной жизни, которая в Азии так обаятельно соблазни¬
тельна и для европейца. Страсти в ней были тяжелы, но не остры,
отуманивали, а не раздражали, больше спали и редко просыпа¬
лись. Разнообразие страстей в ней было неизвестно, потому что
основы общества были однообразны, интересы ограниченны. Для
азиатца существует наслаждение; он по-своему обожает красоту,
по-своему любит роскошь и удобства жизни. Ничего этого не бы¬
вало у русских до времен Петра Великого. Красоту у них состав¬
ляло дородство, «ражесть» тела, молочная белизна и кровяной
багрянец лица — кровь с молоком, как говаривали наши старики
и как теперь говорят наши простолюдины. В самом деле, по¬
смотри на то, что брадатые торговцы нашего времени называют
красотою, посмотря на разбеленные и разрумяненные ланиты и
черные зубы их очаровательниц, не получишь слишком высокого
понятия об эстетическом вкусе наших праотцев. И какая разница
между азиатским сатрапом или пашею, который, грабя вверен¬
ный его грабительству пашалык, лениво и роскошно упивается
всеми обаяниями чувственности в своем гареме — этом земном
раю, обещанном ему на небе Мухаммедом, в кругу соблазнитель¬
ных одалык — этих земных гурий и пери, под немолчный говор
фонтанов, в сладостном дыму аравийских курений,— какая раз¬
ница между ним и древним русским боярином, который тоже был
посылан на кормление, то есть на грабление какой-нибудь про¬
винции49, который много и безвкусно ел за обедом, еще больше
пил, а после обеда спал богатырским сном; по субботам наслаж¬
дался банею, паримый вениками в адском жару, в случае
нездоровья выпивал на полке пенничку с перечком, а после бро¬
сался в сугроб снегу; для которого, после еды, питья и бани, ве¬
личайшее наслаждение было — охота с соколами, ломка с медве¬
дями или разделка с холопями!.. На Востоке есть понятие о вдох¬
новении и творчестве: там высоко ценится искусство «нанизывать
жемчуг на нить описаний» и «рассыпать жемчуг по барха¬
ту», то есть писать стихами и прозою. На святой Руси в древ¬
ности и не слыхивали о таком странном занятии, а если бы и
услыхали, то назвали б его «пересыпаньем из пустого в порож¬
нее». Какое прозаическое понятие о поэзии! Другое важное от¬
личие русского мира от азиатского — отсутствие мистицизма и
религиозной созерцательности50. Наше славянское язычество
было так слабо и ничтожно, что не оставило по себе никакой па¬
мяти51. Великий князь Владимир одним словом мог уничтожить
его, и народ без всякого фанатического сопротивления крестился.
Правда, несколько голосов закричали было: «Выдыбай, боже!»52,
но это не по языческому религиозному чувству, а по уважению
к серебряной бороде и золотым усам Перуна. Вообще, Россия
46
была Азиею, только в другом характере, чему причиною было и
христианство, формально объявленное Владимиром государствен¬
ною религиею. Посему нашп князья хотя и кололи друг другу
глаза, но это было больше следствием влияния византийских
обычаев, чем азиатизмом. Русский мужичок и теперь еще полу-
азиатец, только на свой манер: он любит наслаждение, по пола¬
гает его исключительно в «пенном», в еде п лежании на печи.
Когда урожай хорош и хлеба у него вдоволь, — он счастлив и
спокоен: мысль о прошедшем и будущем не тревожит его, ибо
люди в своем естественном состоянии, кроме утоления голода
и других подобных нужд, ни о чем не умеют мыслить. Приходит
купец нанимать его под извоз на ярмарку — куда! — наш мужи¬
чок ломит с него цену непомерную, даже говорит с ним неохот¬
но, и гордо остается на своих полатях. Голод — он едет за бездели¬
цу, чтоб только не есть дома и не кормить лошадь домашнею
соломою. Вопрос о своем состоянии и средствах улучшить и
обеспечить его на будущее время, пользуясь благоприятными об¬
стоятельствами, урожаем и пр., никогда не заходил в его остри¬
женную в кружало и плотно выстриженную на макушке голову.
Он пашет, как пахали отцы и деды, не прибавит ни колушка
к сохе *. Изба его похожа на хлев, и зимою он радушно разделяет
ее с телятами, ягнятами, поросятами и курами. И это не всегда от
недостатка в средствах (немец с теми средствами, которые имеет
свободный русский мужичок, жил бы барином), а от естествен¬
ного пребывания на лоне матери-природы и от глубокомысленной
причины: «Так жили отцы и деды наши, а они были не глупее
нас — не хуже нашего умели есть-то». Чудак от всей души ве¬
рит, что уметь есть хлеб великая мудрость!.. О правосудии у него
свои, совершенно азиатские понятия: «Ои на то и алистратор,
чтоб взятки брать», говорит наш мужичок о подьячем, и охотно
развязывает мошну — лишь бы только дело-то ему сделали.
Штрафов платить он не любит и боится их пуще смерти; а за
скулы, зубы и хребтовую кожу не стоит — они ведь заживут,
а денег — не воротишь. «Ученье свет, а неученье тьма», — говорит
наш мужичок, но грамоту охотно предоставляет знать за себя
дьячку или подьячему. Да и от одних ли мужичков услышите
вы заветное: «Отцы наши не хуже нас живали, хоть и неученые
были»? — Это говорит и старый подьячий нашего времени, него¬
дующий на то, что книги о запрещениях на имения лишили его
возможности добывать хлебец справочками и что «Свод законов»
дает возможность знать законы всякому грамотному человеку,
даже и не имеющему никакого чина; это же говорит и старый
помещик, которого новое время застало врасплох в отъезжем
поле, с арапником в руках, и которому страх не хочется ни па¬
* А малороссиянин так еще далее простирает свое уважение к преда¬
ниям старины: он пи за что не хочет поганить навозом землю, на которой
родится дар божий, то есть хлеб. Вот Азия-то!
47
хать землю по новым теориям, ни везти детей в столицу для обра-
зования.
Возвращаясь к прошедшему России, сокрушенному желез-
ною волею царя-исполина, мы видим перед собою картину груст¬
ную, раздирающую душу. Быт того времени, изображенный Ко-
шихиным, невольно заставляет содрогаться сердце, которое тем
радостнее, торжественнее и выше бьется при мысли о посланнике
божием, искупившем кровавым потом царственного чела своего
тяготу и унижение темной годины России. Бессилие при силе,
бедность при огромных средствах, безмыслие при уме природном,
тупость при смышлености природной, унижение и позор челове¬
ческого достоинства и в обычаях, и в условиях жизни, и в судо¬
производстве, и в кознях, и притом унижение человеческого до¬
стоинства при христианской религии: вот первое, что бросается
в глаза при взгляде на общественный и семейный быт России до
Петра Великого. Дух народный всегда был велик и могущ: это
доказывает и быстрая централизация Московского царства, и ма-
маевское побоище, и свержение татарского ига, и завоевание тем¬
ного Казанского царства, и возрождение России, подобно фениксу,
из собственного пепла в годину междуцарствия, когда, подобно
восходящему солнцу, прогоняющему призраки ночи и предрас¬
светную мглу, на престол, по единодушному избранию народа,
взошел благословенный дом Романовых, даровавший России
Петра Великого53 и целый ряд знаменитых и славных властите¬
лей, возвеличивших и облагодеиствовавших вверенный богом по¬
печению их народ. Это же доказывает и обилие в таких характе¬
рах и умах государственных и ратных, каковы были — Александр
Невский, Иоанн Калита, Симеон Гордый, Димитрий Донской,
Иоанн III, Иоанн Грозный, Андрей Курбский, Воротынский,
Шейн, Годунов, Басманов, Скопин-Шуйский, князь Дмитрий
Пожарский, мещанин Минин, святители— Алексий, Филипп,
Гермоген, келарь Авраамий Палицын... Это же доказывают и
произведения народной поэзии, запечатленной богатством фанта¬
зии, силою выражения, бескоиечностшо чувства, то бешено
веселого, размашистого, то грустного, заунывного, но всегда
крепкого могучего, которому тесно и на улице и на площади,
которое просит для разгула дремучего леса, раздолья Волги-ма¬
тушки, широкого поля... Но такова участь даже и великого на¬
рода, если враждебная судьба или неблагоприятное историческое
развитие лишают его потребной ему сферы и для необъятной
силы его духа не дают приличного ей содержания: в минуты ис¬
пытания, когда малые духом народы падают, он просыпается,
как лев, окруженный ловцами, грозно сотрясает свою гриву и
ужасным рыканием оледеняет сердца своих врагов; но прошла
буря — и он опять погружается в свою дремоту, не извлекая из
потрясения никаких благоприятных результатов для своей циви¬
лизации. В самом деле, все великие перевороты и испытания
судьбы только обнаружили великий характер русского народа, но
48
нисколько не развили его государственных сил и не дали толчка,
его цивилизации; тогда как роковой 1812 год, пропесшийся над
Россиею грозною тучею, напрягший все ее силы, не только не
ослабил ее, но еще и укрепил, и был прямою причиною ее нового
и высшего благоденствия, ибо открыл новые источники народного
богатства, усилил промышленность, торговлю, просвещение: вот
какая разница между одним и тем же народом в его непосредст¬
венном, естественном и патриархальном состоянии и в разумном
движении его исторического развития! В первом состоянии и ве¬
ликое событие у народа рождается как бы без причины и окан¬
чивается без результатов, — и потому его история лишена всякого
общего, разумного интереса; во втором состоянии даже всякое
событие имеет разумную причину и разумное следствие и есть
шаг вперед, — и его история полна драматического интереса, дви¬
жения, разнообразия, поэтически интересна, философски поучи¬
тельна, политически важна. Но народ один и тот же, и Петр не
пересоздал его (такого дела, кроме бога, никто бы не мог совер¬
шить), а только вывел его из кривых, избитых тропинок на
столбовую дорогу всемирно-исторической - жизни. Шереметев,
Меншиков, Репнин, Долгорукий, Апраксин, Шафиров, Голицып
(Михаил), Головин, Головкин, — все эти люди, одаренные такими
блестящими талантами, «сии птенцы гнезда Петрова» 54, по вы¬
ражению Пушкина, были природные русские и родились в цар¬
ствование Алексея Михайловича — в кошихииские времена Рос¬
сии. Итак, Петр отрицал и уничтожал в народе не существенное
и кровное, но наросшее и привившееся, и тем отверз новые пути
в духе народа, до того времени остававшиеся затворенными для
принятия новых идей и новых дел. Обвиняющим его в попрании
и уничтожении народного духа Петр имел бы полное право отве¬
тить: «Не думайте, что пришел нарушить закон или пророков:
я не нарушить пришел, но исполнить»...55
Читатели наши могли видеть верную картину общественного
и семейного быта России — в выписках, сделанных нами в пре¬
дыдущей статье из книги Кошихина, изданной нашим просве¬
щенным правительством. Они могли видеть, что в России до
Петра Великого не было ни торговли, ни промышленности, ни
полиции, ни гражданской безопасности, ни разнообразия нужд и
потребностей, ни военного устройства, ибо все это было слабо
и ничтожно, потому что было не законом, а обычаем. А нравы? —
какая грустная картина! Сколько тут азиатского, варварского, та¬
тарского! Сколько унизительных для человеческого достоинства
обрядов, например, в бракосочетании, и не только простолюдинов,
но и высших особ в государстве! Сколько простонародного и гру¬
бого в пирах! Сравните эти тяжелые яденья, это невероятное
питье, эти грубые целования, эти частые стуканья лбом о пол,
эти валяния по земле, эти китайские церемонии, — сравните цх
с турнирами средних веков, с европейскими пиршествами
XVII столетия... Хороши были наши брадатые рыцари и кава¬
49
леры! Да не дурны были и наши бойкие дамы, потягивавшие
«горькое»!.. Славное было житье: женились, не зная на ком, оши¬
бившись в выборе, били и мучили жен, чтобы насильно возвысить
их до ангельского чину, а не брало это — так отравляли зельями;
ели гомерически, пили чуть не ушатами, жен прятали и, только
разгоревшись от полусотни перечных кушаний и нескольких ве¬
дер вина и меду, вызывали их на поцелуи... Все это столько же
нравственно, сколько и эстетично... Но все это опять-таки ни¬
сколько не относится к унижению народа ни в нравственном, ни
в философском отношении: ибо все это было следствием изоли¬
рованного от Европы исторического развития и следствия влия¬
ния татарщины. И, как скоро отворил Петр двери своему народу
на свет божий, мало-помалу тьма невежества рассеялась — парод
не выродился, не уступил своей родной почвы другому племени,
но уже стал не тот и не такой, как был прежде... И потому, гос¬
пода защитники варварской старины нашей, воля ваша, а Петру
Великому мало конной статуи на Исакиевской площади: алтари
должно воздвигнуть ему на всех площадях и улицах великого
царства русского!..
Взглянем ли на боярство со стороны его политического и го¬
сударственного значения, — то же зрелище, которое на минуту
может обмануть своею внешностию, своим именем, но которое,
в сущности, совсем не то. Прочтете опять Кошихина — и вы не¬
вольно воскликпете: «Так вот та мнимая аристократия, которую
наши безусловные поклонники старины мечтают видеть в азиат¬
ской боярщине древней России!..» В самом деле, некоторые из
этих господ, вообще недовольных реформою Петра Великого,
одним из главнейших обвинений против него поставляют, будто
бы он унизил и уничтожил аристократию, и тем навсегда отстра¬
нил всякое уравновешение законности против произвола56. Это
премудрое обвинение основывают они на пустом, формальном, ни
права, ни силы, ни мысли, ни даже особенного смысла не заклю¬
чавшим в себе выражении: «Царь указал, бояре приговорили»57.
Напротив, Петр Великий основал у нас нечто вроде аристокра¬
тии (что приличнее назвать вельможеством) и силою заставлял
ее противоборствовать самому себе, для чего иногда умышленно
уклонялся от справедливости. Так, однажды стал он просить ад¬
миралтейское начальство, чтобы его поместили на открывшуюся
тогда вакансию вице-адмирала: ему отказали, заметив, что есть
некто старше его по службе, кто имеет большее право на то место.
Что же сделал Петр? — Он сказал: «Если бы они были столь ра¬
болепны, что из ласкательства предпочли бы меня моему достой¬
ному сверстнику, то действительно я заставил бы их горько рас¬
каяться в этом». И вообще, что значит это бессильное, формаль¬
ное, не на праве и законе, а на обычае основанное «бояре приго¬
ворили» — что значит оно в сравнении с противоречиями князя
Якова Феодоровича Долгорукова Петру Великому?..53 Да, Петр
Великий основал и создал паше вельможество, которое при Ека¬
50
терине Великой расцвело таким пышным цветом знатности, могу¬
щества, богатства, образованности, просвещения и, прибавим, та¬
ланта и достоинства внутреннего. Только азиатские души могут
ставить Петру в упрек то, что он придал вельможеству характер
бюрократии, сделав его доступным людям низкого происхожде¬
ния, но высокого духа, людям даровитым и способным. Если бы
наше вельможество и могло когда-нибудь превратиться в чистую
бюрократию, то в этом Петр нисколько не виноват: значит так
должно, так нужно быть; значит иначе быть не может; значит
нет в вельможестве субстанциальной силы, которая дала бы ему
возможность не изменяясь пройти сквозь все изменения граждан¬
ского устройства и быта России. Что такое аристократия? — При¬
вилегированное сословие, исторически развившееся, которое,
стоя на вершине государства, посредствует между народом и выс¬
шею властию, и развивает своим бытом и деятельностию идеаль¬
ные понятия о личной чести, благородстве, неприкосновенности
их прав, из рода в род передает высшую образованность, идеаль¬
ное изящество в формах жизни. Такова была аристократия в Ев¬
ропе до конца прошлого века, такова и теперь аристократия
в Англии. Если в средние века короли могли употреблять во зло
свою власть над могучими вассалами, — все-таки они могли ли¬
шить их только жизни, но не чести, — отрубить голову, а не бить
батогами, плетьми или кнутом. И лишить жизни своего вассала
король мог не иначе, как по форме судопроизводства и приговору
(хотя бы и не всегда справедливому) суда. Понятие о чести, со¬
ставляющее душу и кровь истинной аристократии, вышло в Ев¬
ропе из того, что все аристократы были сперва сами владетель¬
ными особами, а рыцарство еще более придало благородный и
человечественный характер их понятиям о чести. Наши бояре
тоже были сперва владетельными особами; но, перестав быть го¬
сударями, тотчас же сделались только почетными слугами: та¬
тарское иго, сокрушившее феодальную систему, было для наших
воображаемых феодалов тем же, чем было рыцарство для феода¬
лов Запада. Невыгодное тождество!.. И потому наш боярин не
считал себе за бесчестье не знать грамоты, не иметь ни познаний,
ни образования: все это, по старинным понятиям, было приличнее
последнему холопу, чем боярину. По этому же самому он считал
для себя бесчестием не розги, не батоги, не плети, пе кнут, не
застеночную пытку, не тюрьму, — а «место» за царским столом
ниже боярина, равного с ним по породе, но не равного по чести
своих предков, или высшего заслугами, но низшего родом. По
этому же самому наши бояре, по выражению Кошихина, лаяли
друг друга, а не переведывались оружием по-рыцарски.
Защитники патриархальных нравов против цивилизованных
с особенным торжеством ссылаются на непоколебимую верность
и беспрекословное повиновение народа высшей власти во времена
старой России. Но исторические факты слишком резко противо¬
речат этому убеждению и слишком ясно доказывают старинную
51
истину, что «крайности сходятся». Мятежи и крамолы стрелец¬
кие еще в малолетстве Петра Великого, беспрестанные покушения
на жизнь его даже во время его единодержавия, доказывают, как
мало прочны естественные отношения народа к высшей власти,
что гораздо прочнее их отношения, проникнутые разумною созна-
тельностию своих обязанностей и прав. Во время народного мя¬
тежа по случаю упадка курса денег, вследствие медной монеты,
многие держали царя Алексея Михайловича за пуговицы, и «один
человек из тех людей с царем бил по рукам»: это больше, чем
санкюлотская59 дерзость, — это грязная и отвратительная живот¬
ность в понятиях и чувствах.
Защитники нашей патриархальной старины обыкновенно
говорят, что и в Европе, во времена варварства, было не лучше,
чем у нас. Но во времена ее варварства, а у нас в XVIII веке (до
царствования Екатерины Великой) было то, что в Европе было
в IV и V веках — были пытки, изуверство, суеверие, но не было
кнута, подаренного нам татарами. Но, что всего важнее, — в Ев¬
ропе было развитие жизни, движение идеи; подле яду там росло
и противоядие — за ложным или недостаточным определением
общества тотчас же следовало и отрицание этого определения
другим, более соответствующим требованию времени определе¬
нием. И потому-то невольно миришься со всеми ужасами, быв¬
шими в Европе тех времен, миришься с ними за их благородный
источник, за их благие результаты. Но Россия была скована
цепями неподвижности, дух ее был сперт под толстою ледяною
корою и не находил себе исхода.
Некоторые думают, что Россия могла бы сблизиться с Евро¬
пою без насильственной реформы, без отторжения, хотя бы и
временного, от своей народности, но собственным развитием, соб¬
ственным гением. Это мнение имеет всю внешность истины, и
потому блестяще и обольстительно; но внутри пусто, как боль¬
шой, красивый, но гнилой орех: его опровергает самый опыт,
факты истории. Никогда Россия не сталкивалась с Европою так
близко, так лицом к лицу, как в эпоху междуцарствия. Димитрий
Самозванец, с своею обольстительною Мариною Мнишек, с сво¬
ими поляками, был не чем иным, как нашествием немецких
обычаев па русские, но главнейшая причина его гибели, кроме
дерзости, была та, что он после обеда не спал на лавке, а осмат¬
ривал публичные работы, ел телятину и по субботам не ходил
в баню. Швед Делагарди был другом юному русскому герою
Скопину-Шуйскому; но по смерти его принужден был сделаться
врагом русским60. Но есть факт, еще более поразительный: это —
Новгород. Прекрасно русское выражение: «новогородская воль¬
ница» и странно мнение многих ученых, которые от чистого серд¬
ца, то есть не шутя, видели в Новгороде республику61 и живой
член ганзеатнческого союза. Правда, новгородцы были друзья
«немцам», беспрестанно обращались с ними, но немецкие идеи и
не коснулись их. Это была не республика, а «вольница», в ней
52
не было свободы гражданской, а была дерзкая вольность холо-
пей, как-то отделавшихся от свонх господ, — и порабощение Нов¬
города Иоанном III и Иоанном Грозным было делом, которое
оправдывается не только политикою, но и нравственностию. От
создания мира не было более бестолковой и карикатурной рес¬
публики. Она возникла, как возникает дерзость раба, который
видит, что его господин болен изнурительной лихорадкою и уже
не в силах справиться с ним, как должно; она исчезла, как исче¬
зает дерзость этого раба, когда его господин выздоравливает. Оба
Иоанны понимали это: они не завоевывали, но усмиряли Новго¬
род, как свою взбунтовавшуюся отчину. Усмирение это не стоило
им никаких особенных усилий: завоевание Казани было в тысячу
раз труднее для Грозного. Нет! была стена, отделявшая Россию
от Европы: стену эту мог разрушить только какой-нибудь Самп¬
сон, который и явился Руси в лице ее Петра62. Наша история
шла иначе, чем история Европы, и наше очеловечение должно
было совершиться совсем иначе. Нецивилизованные народы обра¬
зуются безусловным подражанием цивилизованным. Сама Европа
доказывает это: Италия называла остальную Европу варварами,
и эти варвары безусловно подражали ей во всем — даже в поро¬
ках. Могла ли Россия начинать с начала, когда перед ее глазами
был уже конец? Неужели ей нужно было начать, например, во¬
енное искусство с той точки, с которой оно началось в Европе
во времена феодализма, когда в нее стреляли из пушек и мортир,
а нестройные толпы ее могли поражать стройные ряды, воору¬
женные штыками, повертывавшиеся по команде одного человека?
Смешная мысль! Если же Россия должна была учиться военному
искусству, в каком было оно состоянии в Европе XVII века, то
должна была учиться и математике, п фортификации, и артилле¬
рийскому и инженерному искусству, и навигации, а если так, —
могла ли она приниматься за геометрию не прежде, как арифме¬
тика и алгебра уже укоренятся в ней и их изучение окажет пол¬
ные и равные успехи во всех сословиях народа. Однообразие
в одежде для солдат есть не прихоть, а необходимость. Русская
одежда не годилась для солдатской униформы, следовательно, не¬
обходимо должно было принять европейскую; а как же можно
было сделать это с одними солдатами, не победивши отвращения
к иностранной одежде в целом народе? И что бы за отдельную
нацию в народе представляли собою солдаты, если бы всё прочее
ходило с бородами, в балахонах и безобразных сапожищах? Чтобы
одеть солдат, нужны были фабрики (а их, благодаря патриархаль¬
ности диких нравов, не было): неужели же для этого надо было
ожидать свободного и естественного развития промышленности?
При солдатах нужны офицеры (кажется, так, господа старо¬
обрядцы и антиевропейцы?), а офицеры должныбытьизвысшего
сословия против того, из которого набирались солдаты, и на их
мундиры нужно было сукно потоньше солдатского: так неужели
же это сукно следовало покупать у иностранцев, платя за него
53
русскими деньгами, или дожидать, пока (лет в 50) фабрики сол¬
датского сукна придут в совершенство п из них разовьются тон¬
косуконные фабрики? Что за нелепости! Нет: в России надо
было начинать все вдруг, и высшее предпочитать низшему: фаб¬
рики солдатского сукна фабрикам мужицко-сермяжного сукна,
академию — уездным училищам, корабли — баркам. Мало осно¬
вать уездное училище — надо было дать им учителей, которых
всего лучше могла образовывать академия; падо было составить
учебные руководства, что опять могла сделать только академия.
Что ни говорите о бедности нашей литературы и ничтожности
нашей книжной торговли, — однако иные книги у нас раску¬
паются же, и иные книгопродавцы одними периодическими изда¬
ниями имели же в ежегодном обороте по 250 ООО рублей. А отчего
это произошло? — Оттого, что наша великая императрица, наша
матушка Екатерина II, заботилась о создании литературы и пуб¬
лики, заставила читать двор, от которого мало-помалу охота
к чтению перешла, через высшее дворянство, к среднему, от него
к чиновническому люду, а теперь уже начинает переходить и
к купечеству.
Да, у нас все должно было начинать сверху вниз, а не снизу
вверх, ибо в то время, как мы почувствовали необходимость сдви¬
нуться с места, на котором дремали столько веков, мы уже
увидели себя на высоте, которую другие взяли приступом. Разу¬
меется, на этой высоте увидел себя не народ (в таком случае
ему не для чего было бы и подыматься), а правительство, и то
в лице только одного человека — царя своего. Петру некогда было
медлить: ибо дело шло уже и не о будущем величии России,
а о спасении ее в настоящем. Петр явился вовремя: опоздай он
четвертью века, и тогда — спасай, или спасайся кто моясет!.. Про¬
видение знает, когда послать на землю человека. Вспомните,
в каком тогда состоянии были европейские государства, в отно¬
шении к общественной, промышленной, административной и во¬
енной силе, и в каком состоянии была тогда Россия во всех этих
отношениях! Мы так избалованы нашим могуществом, так оглу¬
шены громом наших побед, так привыкли видеть стройные гро¬
мады наших войск, что забываем, что всему этому только 132 года
(считая от победы под Лесным — первой великой победы, одер¬
жанной русскими регулярными войсками пад шведами) 63. Мы
как будто всё думаем, что это было у нас искони веков, а не
с Петра Великого. Мы уже забыли и то, что при Петре Великом
у России явился опасный сосед — Карл XII, которому нужны
были и люди и деньги и который умел бы распорядиться и тем
и другим, следуя русской пословице: «Даровому коню в зубы не
смотрят». Любовь к отечеству, могущество народного духа и бо¬
гатство в материальных средствах — действительно сильные ору¬
дия. Но воскресите вы героев Термопил, Марафона, Платеи,
воинов Лакедемона, фаланги македонян, когорты Рима, составьте
из всех их одно войско, сделайте Мильтиада, Фемистокла, Ки-
54
ыона, Аристида, Перикла, Фабия, Камилла, Сципиона, Мария
начальниками отрядов, а в главнокомандующие дайте им Алек¬
сандра Македонского п Юлия Цезаря: это ужасное войско испо¬
линов не устоит против пяти полков нашего времени под коман¬
дою не Наполеона, а хоть кого-нибудь из его генералов. Сила со¬
лому, ломит, говорит пословица, а ум, вооруженный наукою, ис¬
кусством и вековым развитием жизни, ломит и силу, прибавим
мы от себя. Нет, без Петра Великого для России не было никакой
возможности естественного сближения с Европою, ибо в ней не
было живого зерна развития, и без Петра долго бы ей быть ори¬
гиналом картин, нарисованных Кошихиным и Желябужским.
Правда, и без реформы Петра Россия, может быть, сблизилась бы
с Европою и приняла бы ее цивилизацию, но точно так же, как
Индия с Англиею. Повторяем: Петру некогда было медлить и
выжидать. Как прозорливый кормчий, он во время тишины пред¬
узнал ужасную бурю, и велел своему экипажу не щадить ни тру¬
дов, ни здоровья, ни жизни, чтобы приготовиться к напору волп,
порывам ветра,— и все изготовились, хоть и нехотя,— и настала
буря, но хорошо приготовленный корабль легко выдержал ее не¬
истовую силу, — и нашлись недальновидные, которые стали роп¬
тать па кормчего, что он напрасно так беспокоил их. Нельзя
ему было сеять — и спокойно ожидать, когда прозябнет, взойдет
и созреет брошенное семя: одной рукою бросая семена, другою
хотел он тут же и пожинать плоды их, нарушая обычные законы
природы и возможности,— и природа отступила для него от
своих вечных законов, и возможность стала для пего волшебст¬
вом. Новый Навин, он останавливал солнце в пути его64, он
у моря отторгал его довременные владения, он пз болот вывел
чудный город. Он понял, что полумеры никуда не годятся и толь¬
ко портят дело; он понял, что коренные перевороты того, что
сделано веками, ие могут производиться вполовину, что надо
делать или больше, чем можно сделать, или ничего не делать, и
понял, что на первое станет его сил. Перед битвою под Лесным
он позади своих войск поставил казаков и калмыков с строгим
приказанием убивать без милосердия всякого, кто побежит вспять,
даже и его самого, если он это сделает *. Так точно поступил он
и в войне с невежеством: выстроив против него весь народ свой,
он отрезал ему всякий путь к отступлению и бегству. Будь по¬
лезен государству, учись — или умирай: вот что было написано
кровью на знамени его борьбы с варварством. И потому, все ста¬
рое безусловно должно было уступить место новому, все — и
платье, и прическа, и борода, и обычаи, и нравы, и дома, и улицы,
и служба. Говорят: дело в деле, а не в бороде; но что ж делать,
господа, если борода мешала делу — так вон же ее с корнем,
если сама не хочет валиться! Нельзя ничего понимать в частности,
но все должно видеть в связи с общим. Образ жизни, одежда и
* Голиков, т. III, стр. 20 старого издания.
55
самое непостоянство мод у европейцев в тесной связи с их
наукою, образованием, администрациею, военною силою и за¬
конами. У нас теперь есть людп, которые, нося бороды, читают
книги и сами приобрели себе некоторую образованность; но вой¬
дите вы к ним в дом, вникните в их семейные отношения, обра¬
щение с людьми своего мира, — вам станет тяжело и грустно,
если вы порядочный человек, и внутреннее и внешнее изящество
в формах жизни ставите во что-нибудь. Но теперь борода есть
только вывеска уважения к преданиям старины, к обычаям со¬
словия; иной не решается ее сбрить, как и есть в первый раз
устриц: ему смешно своего страху, а все не решается. Это еще
по крайней мере сносно, и больше смешно, чем вредно. Но во
времена Петра бороде придавалось невежеством народа какое-то
религиозное значение. Она торчала между книгою и глазами, и
не давала читать. На бритву смотрели, как на орудие разврата
иноземного, безбожия басурманского. По счастливому выражению
Марлинского, русский человек держался за бороду обеими ру¬
ками, как будто она приросла у него к сердцу 65. Знамя совсем не
то же, что полк; но, если знамя утрачено в сражении, полк счи¬
тается несуществующим, — и потому великая честь отбить у не¬
приятеля знамя. Борода была знаменем невежества, — и Петр
понял, что за нее-то прежде всего и нужно было взяться.
Некоторые приписывают реформе Петра Великого то вредное
следствие, что она поставила народ в странное положение: не
привив ему истинного европеизма, только отторгла его от родной
сферы и сбила с здравого и крепкого природного смыслу.
Несмотря на всю ложность этого мнения, оно имеет основание
и по крайней мере достойно опровержения. В самом деле, если
реформа развязала, так сказать, душевные силы даровитых людей,
подобных Шереметеву, Меншикову и другим, зато из большин¬
ства сделала каких-то кривляк и шаркунов. Понятно, что старые
бояре, отличавшиеся природным умом, упругим характером, не
хотевшие расстаться с своею степенною одеждою и оставить су¬
ровые обычаи старины, как какой-нибудь Ромодановский, по¬
нятно, с каким чувством глубочайшего презрения смотрели опи
на этих нововыпеченных и доморощенных европейцев, которые,
по непривычке, путались ногами в шпаге, роняли из-под мышки
свои кораблики, подходя к дамам к ручке, наступали пм на ноги,
как попугаи, употребляли без толку иностранные слова, любез¬
ность заменяли грубым и наглым волокитством и — могло быть! —
иное платье надевали па себя задом наперед. В другом уже виде,
но и теперь еще заметен у нас этот мнимый, искаженный евро¬
пеизм, эти формы без идеи, эта вежливость без уважения к себе
и другим, эта любезность без эстетичности, это франтовство и
лъвинство без изящности: знаменитый Иван Александрович Хле¬
стаков, прославленный Гоголем, есть один из типов известного
рода европейцев нашего времени. Наши галломаны, англоманы,
львы, онагры, петиметры, агрономы, комфортнсты — так и про¬
сятся в комедию Гоголя — кто рассуждать с Айною Андреевною
о столичной, жизни и обращении с посланниками и министрами,
кто рассуждать с почтмейстером Шпекпиым и с судьею Ляпки-
ным-Тяпкиным о политических отношениях Франции и Турции
к России. Вследствие же реформы Петра Великого, гениальный
ум Ломоносова является в поэзии таким бесплодным и ритори¬
ческим и, за исключением Крылова, до Пушкина литература
наша является рабски-подражательною, бесцветною и не имею¬
щею никакого интереса для иностранцев. Да, всё это правда, но
только за всё это Петра так же нелепо обвинять, как и врача,
который, чтобы вылечить человека от горячки, сперва ослабляет
и истощает его до последней крайности кровопусканиями, а вы¬
здоравливающего мучает строгою диетою. Вопрос ие в том, что
Петр сделал нас полуевропейцами и полурусскими, а следова¬
тельно, н ие европейцами и не русскими: вопрос в том, навсегда
ли должны мы остаться в этом бесхарактерном состоянии? Если
не навсегда, если нам суждено сделаться европейскими русскими
и русскими европейцами, — то не упрекать Петра, а удивляться
должно нам, как он мог совершить такое неслыханное от начала
мира, такое исполинское дело! Итак, вопрос заключается в слове
«будем ли», — и мы смело и свободно можем отвечать на него,
что не только будем, но уже и становимся европейскими рус¬
скими и русскими европейцами, и становимся со времен царство¬
вания Екатерины II, и со дня на день преуспеваем в этом в на¬
стоящее время. Мы уж теперь ученики, но не сеиды66 евро¬
пеизма, мы уже не хотим быть ни французами, ни англичанами,
ни немцами, но хотим быть русскими в европейском духе. Это
сознание проникает во все сферы нашей деятельности, и резко
высказалось в литературе с появлением Пушкина — таланта ве¬
ликого, самостоятельного, вполне национального. Что же до того*
что и теперь не совершился и долго не совершится окончательно
великий акт полного проникновения нашей народности евро¬
пеизмом — это доказывает только то, что Петр в тридцать лет
совершил дело, которое дает работу целым векам. Оттого он и
исполин между исполинами, гений между гениями, царь между
царями. Самому Наполеону есть соперник в древности — Юлий
Цезарь: нашему Петру от начала мира до сего дня ие было ни
соперников, ни образцов; он подобен и равен только самому себе.
И его великое дело совершено безусловным принятием форм и
слов: форма не всегда идея, ио часто ведет за собою и идею; сло¬
во не всегда дело, но часто ведет за собою дело. Литература наша
началась формою без мысли, вышла не из народного духа, а из
чистого подражания, и, однако ж, мы не должны презирать на¬
шей подражательной литературы: без нее мы не имели бы Пуш¬
кина. От литературы можно сделать посылку и ко всему про¬
чему. Солдаты Петра Великого не понимали, для чего их учат
маршировать и выкидывать артикулы; в этом случае они бес¬
смысленно повиновались отцам-командирам — и что же! — ре¬
57
зультатом их бессмысленного повиновения п обезьянского пере-
дразниванья заморских солдат были — взятие Азова, победы под
Лесным и Полтавою, завоевание прибалтийских шведских обла¬
стей. Первые наши светские люди ужасали своим татаризмом
европейские общества, но скоро явились у пас люди, которые
могли быть их украшением и удивляли самих парижан своею
любезностию и хорошим топом.
Построение Петербурга тоже ставится многими в упрек его
великому основателю. Говорят: на краю огромного государства,
на болотах, в ужасном климате, много погублено работников,
многие насильно заставлены строиться и пр. Все это не без осно¬
вания, но вопрос в том: было ли это необходимо, и можно ли
было поступить иначе? Петр должен был оставить Москву — там
шипели против него бороды; ему нужно было отвести безопасный
приют европеизму, сделать этого гостя семейным, своим челове¬
ком, чтобы незаметно и тихо мог он действовать на Россию и
быть громовым отводом для невежества п изуверства. Для такого
приюта ему нужна была почва совершенно новая, без преданий,
где бы его русские очутились совершенно в новой сфере и не
могли бы сами собою не измениться в обычаях и привычках
жизни. Ему нужно было свести их с иностранцами и связать
с ними и службою, и торговлею, и согражданством, поставить их
с ними в беспрестанное соприкосновение. Для этого была не¬
обходима завоеванная земля, которая могла б быть отечеством и
для иностранцев, которых невозможно было бы в большем числе
переманить в Москву, и для русских, которые только вначале
неохотно селились там, но потом, увидев там центр правитель¬
ства, тянулись туда, как железо к магниту. Где же могло быть
лучшее для этого место, как не в «отбитом у шведа крае»? А ве¬
ликая идея создать флот и положить начало заграничной торгов¬
ле не чрез посредство иностранцев, как в Архангельске, а прямо,
собственною деятельностию, и не с одними англичанами, но со
всем земным шаром? — Где же лучшее для этого место, как не
при четверном устье Невы? Стоит только обратить внимание на
важность Кронштадта для Петербурга, чтобы увидеть, как ге¬
ниальны и непогрешительны соображения Петра Великого. По¬
чему бы ему было не перенести столицу на берега Черного или
Азовского моря? Потому, что ему, кроме флота и заграничной
торговли, море нужно было и для успехов европеизма от сосед¬
ства с европейским народом. Азовское или Черное море сблизило
бы нас с татарами, калмыками, черкесами и турками, а не с ев¬
ропейцами. Для Одессы важно соседство Турции, в которую она
отпускает огромные количества пшеницы; но оно не было бы
важно для Петербурга, ибо Одесса только портовой и торговый
город, а Петербург еще и столица сверх того. И мысль Петра
оправдалась делом: Москва бесспорно имеет свое значение для
России, но Петербург истинно европейская столица России,
и Москва только тогда сравпится с ним, когда примет его в себя.
58
Петербург для России — биржа европеизма, из которой европеизм
разносится по России. Всякое удобство, всякий шаг к цивилиза¬
ции делается у нас через Петербург. Он окно и дверь в Европу.
Борода в нем не колет глаз только на извозчицких санках или
дрожках.
Что касается до жертв, с какими построен Петербург — они
искупляются необходимости») п результатом. Петр своими делами
писал историю, а не роман; он действовал как царь, а не как
семьянин. Вся реформа его была тяжким испытанием для народа,
годиною трудною п грозною. Но когда же и где же великие пере¬
вороты совершались тихо и без тяготы для современников?..
Разве легок был для России славный двенадцатый год? Но не¬
ужели поэтому мы должны бранить его, а не гордиться им?.. Спо¬
койных государств только два в мире — Китай и Япония; но луч¬
шее, что производит первый, это чай, а вторая, кажется — лак:
больше о них нечего сказать. Осина ломится и сокрушается вет¬
ром; дуб мужает и крепнет в бурях.
,...Россия молодая,
В бореньях силы напрягая,
Мужала гением Петра.
Суровый был в науке славы
Ей дан учитель: не один
Урок нежданный и кровавый
Задал ей шведский паладин.
Но в искупленьях долгой кары,
Перетерпев судеб удары,
Окрепла Русь. Так тяжкий млат,
Дробя стекло, кует булат67.
Да, тяжело было народу с печей п полатей своих выйти
па такую работу и борьбу. Он не виноват был, что вырос не
учась, и взрослому ему не под силу показалось садиться за
указку. Но худшее, что было в его положении,— это то, что он
не мог понять ни смысла, ни цели, ни пользы перемен, которым
подвергала его железная, несокрушимая воля царя-исполина.
Здесь мы почитаем приличным выписать, или, лучше сказать,
украсить кашу статью выпискою красноречивых строк о Петре
Великом одного из русских ученых: *
Чего ж недоставало русскому пароду? — Преобразования! Его недоста¬
вало для XVII века! Явился царь с горящей мыслию в очах, с отважной
думой на челе и с громоносным словом власти! Он страшный кинул взор на
иарствуюший град, сурово посмотрел на даль прошедшего, и двинул цар¬
ство от него. Что ж не понравилось ему в наследии предков? Что возмутило
Петра в творении его отцов? Но это тайна души великой, глубокая тайна
гения! Мы видели только внешнее этого духа, который, как грозовое облако,
прошел над русскою землею. Мы видели, как он сочувствовал Иоанну Гроз¬
ному, как благоговел пред кардиналом Ришелье, как не терпел византий¬
ского двора, его роскошества и лени, его ханжей и лицемеров. Такое грозное
* Ф. Л. Морошкина, профессора в Московском университете, из речи
его «Об уложении и последующем его развитии», произнесенпой на универ¬
ситетском акте 1839 г. июня 10 дня.
59
соединение стихии в душе смертного, рожденного повелевать и царствовать!
И к этому огненному началу нравственной его жизни присоединилось глу¬
бочайшее сознание собственных сил. Посланник неба, самодержавный
смертный, решительно рожденный для преобразований! В каком (5ы он веке
ни родился, в каком бы народе ни воспитался, он всегда п везде был
бы преобразователем. Это его природа! Если бы он был современным
древнему Язону, его постигла б участь божественного Иракла. Он был
бы слишком тяжел для легкой греческой Армады. Но провидение
знало, где произвести на свет необычайного смертного. Только
русский корабль мог сдержать такого страшного пассажира! Только
русское море могло носить на хребте своем столь отважного мореходца!
Только Россия могла не треснуть от этого духа, который напрягал ее, чтоб
уравнять ее силы с своею исполинскою мощию! Дивное явление! От сложе¬
ния мира не бывало такого государя! Говорят, что крутость его ума и воли
происходила оттого, что он не получил надлежащего воспитания; но, боже
мой, какая наука могла огранить эту адамантовую душу, какое воспитание
могло смягчить эти несокрушимые нервы ума, эти железные мышцы воли?
Если природа должна была уступить ему, то что ж могла сделать из пего
наука? Какой немец мог быть его детоводцем, какой фрапцуз учителем?
И природа и науки отступились, когда этот великий дух помчал русскую
жизнь по открытому морю всемирной истории! Петр Великий не верил сла¬
бостям человеческой природы: только на смертном одре почувствовал, что
и он смертный: „Из меня можно познать, сколь бедное творение есть чело¬
век“,— произнес он в смертных страданиях! Таков был Петр Великий! Ему
ну;кпо было совершить преобразование. И какое преобразование! От конеч¬
ностей тела до последнего убежища человеческой мысли! Он бритвой бреет
бороды и топором рубит невежество. Тысячи стрелецких голов падают на
Преображенском поле! Ни даже крестный ход царствующего града не мог
смягчить его правосудия! (стр. 60—61). ...Преобразователь в течение всей
своей жизни хранил в себе тайное сознание, что не одно рождение возвело
его на престол, но сила высшая призвала его царствовать над народами!
Он чувствовал, что не кровь, а дух должен ему предшествовать. Он отверг
сына и возжелал оставить по себе достойнейшего. Но великий человек не
приобщился нашим слабостям! Он не знал, что мы и кровь и плоть. Он был
велик и силен, а мы родились и малы и худы, нам нужны были общие
уставы человечества! Петру Великому не нравилось наше древнее государ¬
ственное устройство. Государева боярская дума должна была уступить ме¬
сто сенату; областные приказы ландратам и ландрихтерам. Ему не нрави¬
лись и наши целовальники, наши дьяки и подьячие. Он желал бы посадить
на их место пленных шведов, секретарей и шрейберов цесарской службы.
Ему не нравилось прошедшее России. Но все эти перемены ничто в сравне¬
нии с преобразованием государственной службы. Сам, начав с солдата гвар¬
дии, он прошел медленно по лестнице подчинения и завещал ее своим под¬
данным. А что кормление ирежпее, что царский хлеб и соль? В поте лица
ели их слуги Петра Великого. Нигде он не был так грозен своим правосу¬
дием, как против дармоедов, мирских едух и казнокрадов. Не уважая част¬
ной собственности, когда думал об отечестве, за каждую копейку, излишне
взятую сборщиком податей или переданную комиссионером торгашу, он был
неумолим для виновного (стр. 61—62).
Да, тут народу было от чего призадуматься, было от чего
вспоминать с умилением о простодушной старине и поэтизиро¬
вать ее в элегических обращениях к новому и старому времени,
вроде следующего, которым начинается одна сказка, вероятно,
сложенная в ту эпоху.
Соизвольте выслушать, люди добрые, слово вестное, приголубьте речью
лебединою словеса немудрые, как в старые годы, прежние, жили люди ста¬
рые. А и то-то, родимые, были веки мудрые, веки мудрые, народ все право¬
60
славный, живали старики не по-иашему, не по-нашему, по-заморскому, а по-
своему, православному. А житье-то, а житье-то было все привольное да раз¬
дольное. Вставали раным раненько, с утренней зарей, умывались ключевой
водой, со белой росой, молились всем святым и угодникам, кланялись всем
родным от востока до запада; выходили на красен крылец со решеточкой,
созывали слуг верных на добры дела. Старики суд рядили, молодые слу¬
шали; старики придумывали крепкие думушки, молодые бывали во посы-
душках. Молодые молодицы правили домком, красные девнцы завивали вен¬
ки на Семик-день, старые старушки судили, рядили и сказки сказывали.
Бывали радости великие на велик день, бывали беды со кручипами на ве¬
лико сиротство. А что было, то былыо поросло, а что будет, то будет не
по-старому, а по-новому ьв.
И хорошо! Как красно ни рассказывайте, как сладко ни
нойте, а, право, не соблазните нас этим привольным и раз¬
дольным житьем. Гулянья, театры, балы и маскарадь1 мы бу¬
дем предпочитать завиванию венков на Семик-день. Что до ран¬
него вставанья — дело не в том, чтобы раньше встать, а чтоб
недаром встать; кому нечего делать, тот хорошо сделает, если
подольше поспит. Мы не только не кланяемся родным заочно на
все четыре стороны, но и встретившись с ними, если наше род¬
ство с ними заключается только в крови, а не в любви и духе.
Молодые люди бывают и у нас «во посылочках» у старых, но
зато и старые бывают «во посылочках» у молодых: ибо право
начальства принадлежит у нас не старейшему, но достойней¬
шему, а достоинство мы измеряем не сединою, а умом, талантом
и заслугою. На посылках у Суворова бывали не одни молодые
офицеры, ио и генералы, вдвое старше его летами. Да, мы не
можем без улыбки сожаления слушать эти жалобные похвалы
доброму старому времени; но мы понимаем, что простодушный
народ тогдашний по-своему был прав. Скажем же ему от всего
сердца: вечная память и царство небесное! Своими страданиями
и тяжким терпением искупил он наше счастие и наше величие.
Над гробами исторического кладбища не должно быть ни про¬
клятий, ни непристойного смеха, ни ненависти, ни кощунства,
но любовь и грустная, благоговейная дума...
Но такова сила истины, таково непосредственное влияние
гения: еще в разгар и самое тяжелое время реформы Петр имел
почитателей не только в приверженных к себе людях, но и в тех,
которые косо смотрели на его преобразование. Казалось, все,
вопреки своему сознанию, признавали необходимость коренной
реформы. И не могло быть иначе: Петр явился вовремя. По¬
требность преобразования сильно обнаруяшлась еще в царство¬
вание Алексея Михайловича, и уничтожение местничества при
царе Феодоре Алексеевиче было тоже следствием этой потребно¬
сти. Но все дело ограничивалось полумерами, не имевшими важ¬
ных последствий. Нужна была полная, коренная реформа — «от
оконечностей тела до последнего убежища человеческой мысли»; 69
а для произведения такой реформы нужен был исполинский
гений, каким явился Петр. Полтавская битва не могла не иметь
61
сильного нравственного влияния на народ: многие из самых
ожесточенных приверженцев старины должны были увидеть
в этой битве оправдание реформы. Правосудие и справедливость
царя, свободный доступ к нему всех и каждого, эта готовность
прощать личных врагов и злодеев, видя их раскаяние, эта готов¬
ность даже возвышать их, если, при раскаянии, видел в них и спо¬
собности, это божественное самоотречение от своей личности в
пользу вечной правды, это высокое самоуничтожение в идее своего
народа и своего отечества,— все это покорило Петру сердца
и души подданных еще задолго до его кончины. Но когда он
умер, не оставив после себя никого подобного себе,— Русь оце¬
пенела, словно удар грома оглушил ее. Лучшая часть народа,
принесшая великие и невольные жертвы преобразованию, уже
трепетала за участь преобразования и боялась возвращения
прежнего варварства. Русь как будто предугадывала эту темную
годину, когда ей надо будет влачиться по колее, проложенной
Петром, не двигаясь вперед; она как будто чувствовала, что
надолго закатилось ее лучезарное солнце, вновь взошедшее на
ее небосклон с Екатериною Великою, чтобы уж более не остав¬
лять его. Но каким ударом была смерть Петра для его любимцев,
для людей, созданных и образованных его зиждительным духом,
его творческим гением! Вот что писал Неплюев о впечатлении,
каким поразило его известие о смерти Петра: «1725 года, в фев¬
рале месяце, получил я плачевное известие, что отец отечества,
Петр Великий, император первый, отыде от сего света. Я смочил
ту бумагу горестными слезами как по должности о моем госу¬
даре и подданных своих истинном отце, так и по многим его ко
мне милостям; и — ей-ей! не лгу: был более суток в беспамят¬
стве,— да инако бы мне и грешно было. Сей мопарх отечество
наше привел в сравнение с лучшими державами, научил узнавать
нас свои дарования и способности, и одним словом: на что в Рос¬
сии ии взгляни, все его началом имеет, и что б впредь ни дела¬
лось, от сего источника черпать будут; а мне собственно был
государь и отец милосердый. Да вчинит господь душу сего много
трудившегося о пользе отечества монарха с праведниками» *.
Один старый солдат, по прозванию Кирилов, имел у себя
маленький финифтяной портрет Петра, который он ставил
с образами, зажигал перед ним свечу и молился ему. Об этом
донесли нижегородскому архиерею, при доме которого нахо¬
дился Кирилов. Архиерей осмотрел коморку солдата и, указав
на портрет Петра Великого, сказал ему: «Старик, это между
святыми иконами стоит у тебя портрет Петра Перваго?» — Да,
преосвященный владыко, образ батюшки нашего.—«Но он, хотя
был великий и благочестивый государь и достоин всего нашего
почтения, однако ж церковь святая не сопричислила его к лику
святых, а посему и не должно тебе персопу его ставить между
* Анекдоты о Петре Великом, Голикова, стр. 508.
62
образами святых, зажигать перед оным свечу, а меньше еще
молиться ему». — Не должно? (перебил речь его с великим него¬
дованием солдат) не должно? Вы его не знали, а я знал: он был
наш ангел-хранитель; защищал и охранял нас и все отечество
от неприятелей, нес наравне с нами все тяжести в походах,
едал с нами одну кашу, обращался с нами как равный и как
отец; сам бог прославил его победами, не допустя коснуться до
него смерти и раны; а ты говоришь, не должно образу его мо¬
литься! — заключил солдат, проливая слезы. Как ни убеждал его
архиерей, но солдат согласился только не ставить свечи перед
портретом Петра, но оставил его с образами *.
После этого как понятна эта песня, которую предание за¬
ставляет петь солдата на часах при гробе Петра Великого:
Ах, ты, батюшко, светел месяц,
Что ты светишь не по-старому,
Не по-старому и не по-прежнему,
Всё ты прячешься за облаки,
Закрываешься тучей темною...
Расступися ты, мать сыра-земля,
Ты раскройся, гробова доска,
Развернися ты, золота парча,
И ты встань, проснись, православный царь!70
Теперь должно нам перейти к личному характеру Петра,
как государя, преобразователя и человека. Для этого нам нужно
пробежать всю жизнь его и схватить в ней самые резкие черты.
Со страхом и благоговением приступим мы к этому труду в сле¬
дующей статье и постараемся дать почувствовать нашим чита¬
телям возвышенную сладость созерцания такой колоссальной
личности, каковою была личность Петра. Созерцание всякого
великого человека пробуждает нас от дремоты положительной
жизни, от апатического равнодушия в прозе забот и нужд житей¬
ских, настроивает сердца к высоким чувствам и благородным по¬
мыслам, укрепляет волю на благие действия и на гордое презре¬
ние к пустоте и ничтожеству мертвого существования и возвышает
наш дух к началу всяческой жизни, к источнику вечной правды
и вечного блага... А кто же более нашего Петра имеет право на
титло великого и божественного и кто же из героев нашей исто¬
рии может быть ближе к нашему сердцу и духу?..
* Анекдоты о Петре Великом, Голикова, стр. 532—535.
СТО РУССКИХ ЛИТЕРАТОРОВ
ИЗДАНИЕ КНИГОПРОДАВЦА А. СМИРДИНА. ТОМ ВТОРОЙ.
БУЛГАРИН. ВЕЛЬТМАН. ВЕРЕВКИН. ЗАГОСКИН. КАМЕНСКИЙ.
КРЫЛОВ. МАСАЛЬСКИЙ. НАДЕЖДИН. ПАНАЕВ. ШИШКОВ.
Санкт-Петербург. 1841.
Наконец, после долгих ожиданий, из темной и таинственной
области великих замыслов и предприятий появился на свет бо¬
жий второй том «Ста русских литераторов»!..1 Важное и торжест¬
венное событие для русской литературы!.. Среди микроскопиче¬
ских явлений книжного мира в настоящее время, когда романы,
вместо прежних заветных четырех частей, обыкновенно являются
в двух тоненьких книжечках, разгонисто напечатанных, или,
отчаявшись найти себе читателей, растягиваются на страницах
пяти-шести книжек иного объемистого журнала,— теперь книга
«Сто русских литераторов» — это настоящий слон, тяжело и ве¬
личаво шагающий между кротами и кузнечиками в пустыне
русской литературы, поросшей глухою травою. Второй том «Ста
русских литераторов»—явление великое по толщине и не менее
великое по своему значению: оно отмечено перстом судьбы
и предназначено к решению великой задачи. Это особенно дока¬
зывается его несвоевременным, столь поздним появлением в свет.
Явись он в свое время, когда был обещан публике издателем,
то есть с небольшим год назад,— и его значение, его смысл
навсегда были бы утрачены для публики: публика, после не¬
скольких неудачных попыток дочесть — не говорим, эту толстую
книгу, но хоть что-нибудь в ней,— выронила бы ее из рук.
Но теперь другое дело: теперь эта книга явилась в самую пору,
чтоб окончательно решить самый современный, самый свежий
вопрос — вопрос о существовании русской литературы... Для тех,
кому слова наши показались бы загадочными, мы должны заме¬
тить мимоходом, что в последнее время снова возникли сомнения
в существовании русской литературы2. Скептицизм так далеко
зашел, что некоторые дерзкие умы признают истинными и вели¬
64
кими талантами только Пушкина да еще трех-четырех человек,
из которых один явился задолго до Пушкина, другой при начале,
третий при конце, а четвертый после его жизни; 3 всё же прочее
считают более пли менее удачными стремлениями и порываниями
к поэзии,— но по большей части пустоцветами словесного мира.
Но и подобное мпение, как ни отважно оно, куда бы еще ни
шло; хуже всего то, что и на таланты, которые они сами при¬
знают за истинные и великие, эти раскольники смотрят как на
явления общечеловеческие... Хоть мы с ними и нисколько не
согласны, но, признаемся, их возражения не раз приводили нас
в смущение и заставляли задумываться. «Посмотрите,— говорили
они нам,— посмотрите на эти петербургские сады и острова —
ведь это деревья, и еще с листьями, а это розы, и еще в полном
цвету, а все-таки они отнюдь не доказывают, чтоб теперь в Пе¬
тербурге была весна или лето». Так как, читатели, мы решительно
не верим существованию не только весны или лета, но даже
и зимы в Петербурге, но круглый год видим в нем одну про¬
должительную, мрачную, холодную, сырую, грязную и нездоро¬
вую осень,— то это доказательство скептиков, против воли нашей,
имело для нас свою сторону очевидности. В самом деле, если
деревья, без весны и лета, но в осеннюю слякоть могут оде¬
ваться зеленью, а розы распускаться пышным цветом,— то по¬
чему же иному языку ие гордиться несколькими великими со¬
зданиями поэзии, в то же время совсем не имея литературы?..
Конечно, сравнение не всегда доказательство, и все это, может
быть, только парадокс, но парадокс, надо сознаться, очень ловкий,
так что его легко принять и за истину. Но теперь вопрос этот
решается просто и удовлетворительно: второй том «Ста русских
литераторов» неоспоримо убедит всякого в существовании... рус¬
ских типографий... русской литературы, хотели мы сказать...4
В самом деле, подумайте о деле посерьезнее, пооснователь¬
нее, и ваш скептицизм исчезнет перед толстою книжищею «Ста»,
как исчезает туман перед восходом солнечным. Сто литераторов,
сто современных, живых еще (т. е. здравствующих) литерато¬
ров, — шутка ли это!.. Двадцать из них уже предстали пред
российскую публику5, каждый с повестью или каким-нибудь
рассказом, а при них с картинкою, портретом собственной особы
и еще с факсимилем,— так что, по остроумному выражению
одного из двадцати, публика может видеть и голову «сочини¬
теля», и то, что есть лучшего в ней, то есть «мозги», как остро¬
умно выражается тот же «один из двадцати»6. Говорят, что по
почерку можпо заключать о характере человека: следовательно,
в отношении к писателям, публика и с этой стороны удовлетво¬
рена толстым альманахом г. Смирдина: по собственноручной
подписи своих знаменитых имен гг. Зотовым, Масальским и Ве¬
ревкиным она может судить и о личных характерах сих знатных
«сочинителен». Итак, посмотрите, какая богатая литература: вот
уже ничего пе видя — двадцать литераторов услаждают наш вкус
3 В. Белинский, т. 4
05
и зрение своими произведениями и своими портретами, и мы
готовимся увидеться еще с целыми восемьюдесятью персонами
в этом роде.
Правда, из двадцати, представленных публике добродушным
усердием г. Смирдина, шестерых уже нет на свете 7, а несколько
из умерших и из живых совершенно неизвестны публике своими
литературными заслугами; но что до первых, они умерли недав¬
но, и из них только Пушкин не дождался радости увидеть себя
рядышком с Рафаилом Михайловичем Зотовым; а что до вто¬
рых,— если они не написали до сих пор ничего порядочного
и заслуживающего хоть какого-нибудь внимания со стороны
публики к их портретам и факсимилям, то они еще напишут;
следовательно, это не важное обстоятельство. Разумеется, те из
них, которые умерли, не успевши написать ничего такого, что
могло бы дать им право на звание литераторов и сделать инте¬
ресными их портреты, как, например, г. Веревкин, — уже ничего
и не напишут; но в этом виноваты не они, а ранняя смерть их,
не давшая времени развернуться их талантам, которых существо¬
вание, вероятно, не без основания предполагалось г. Смирди-
ным — сим тонким знатоком и ценителем талантов. Итак, двадцать
уже представлены, и восемьдесят литераторов в непродолжитель¬
ном времени имеют быть представлены российской публике —
самой добрейшей, самой расположенной ко всему печатному
(особенно с картинками) из всех бывших, сущих и будущих
публик. И это всё живых, с немногим только числом, и то не¬
давно, так сказать, на днях умерших литераторов; но тут нет
и не будет ни Ломоносова, ни Сумарокова, ни Державина, ни
Хераскова, ни Петрова, ни даже Батюшкова, Грибоедова, Вене¬
витинова и других, умерших ранее 1837 года. И потому, не
считая их — целых сто литераторов, наших современников, лите¬
раторов настоящего времени, настоящего мгновения: какое бо¬
гатство, какое обилие! Да это хоть бы Англии, хоть бы Франции,
хоть бы Германии!.. «Да откуда же их набралось столько, откуда
возьмут других?»—восклицает пораженная недоумением и ра¬
достью публика. Как откуда? — Вольно ж вам не знать русской
литературы, не следить за ее ходом, развитием, успехами, не
затвердить имен ее неутомимых деятелей, ее благородных пред¬
ставителей... «Но,— говорите вы,— Пушкин уже был, Крылов
тоже явился; следовательно, остаются только Жуковский, Одоев¬
ский, Лажечников, Гоголь, Лермонтов, да разве еще двое-трое —
и все тут». Во-первых, из всех этих, может быть, вы ни одного
и не увидите: мы не утверждаем этого наверное, но предпола¬
гаем не без основания; а во-вторых, эти все отнюдь не все,
и, кроме их, можно легко набрать не только сто, но, с маленькою
натяжкою, и целых двести. Вот несколько знаменитых имен на
выдержку, для примера: г. Воскресепский, автор многих превос¬
ходных романов, московский Зотов; г. Славин, что прежде был
г. Протопопов и г. Пртрпрпппрррв — московский Тальма, Кин,
66
актер и сочинитель; г. Межевич, наш русский Жюль Жанен,
ои же и г. Л. Л.; гг. Ленский и Коровкин — достойные сопер¬
ники Скриба; г. Марков, удачный подражатель самой занима¬
тельной части романов Поль де Кока, — сочинитель, талант кото¬
рого до того преисполнен комического элемента, что сумел до
слез пасмешить публику даже Александром Македонским8 —
предметом нисколько не смешным; г. Губер (по словам знаме¬
нитой афиши, изданной покойным Воейковым) 9, не побоявшийся
побороться с великаном германской литературы и победивший
его на смерть, так что «Фауста» можно считать на Руси реши¬
тельно умершим; барон Розен, создавший русскую национальную
драму; 10 г. Тимофеев, наследник таланта и славы Пушкина, как
очень остроумно было объявлено в журнале, обильно наполняв¬
шемся «мистериями» г. Тимофеева; 11 князь Мышицкий, автор
волканического и вместе водяного, то есть морского романа
«Сицкий»;12 г. Олин — отставной романтик, некогда известный
журналист, газетчик, элегист, романист, драматург и пр. и пр.;
г. Ободовский, известный переводчик и сочинитель разных лири¬
ческих и драматических, больших и малых пьес — талант перво¬
степенный и оригинальный; г. Сигов, некогда славный изданием
альманахов, наполненных собственными его сочинениями, но
теперь, к немалому огорчению российских муз, что-то замолчав¬
ший; г. Менцов, поэт даровитый и критик основательно тонкий;
господа Степанов, Траум, Пожарский, Алексеев, Щеткин, Су ги¬
ков, Кропоткин — поэты лирические, элегические, и все до од¬
ного — романтики; г. Федот Кузмичев, известный и знаменитый
«автор природы», как он сам называет себя;13 г. Навроцкий,
известный соперник Фонвизина и кандидат в гении, как он сам
провозгласил себя 14, г. Бахтурин, известный лирик и драматург,
второй в России после г. Полевого; г. Струйский, он же и Три-
лунный, прославивший себя пьесами в восточном духе, каковы:
«Смертаил», «Одинил», «Стихоплетоил» и другие «илы»; 15
г. Б. Ф(0)едоров, автор разных азбук и нравоучительных кни¬
жек для детей, поэт с сильным воображением, хотя и с полубо-
гатыми виршами, прозаик образцовый, хотя и не совсем твердый
в синтаксисе и орфографии;16 ну и прочие, и прочие, и прочие —
всех не перечтешь и на десяти страницах. А сколько издателей
таких издании, которые хотя только и наполняются, что мораль¬
ными статьями и бранью против толстых журналов, в чаянии
вызвать их на неприличный бой с собою и тем обратить на себя
внимание публики, но которых тем не менее всё-таки никто не
знает и не читает! Сколько сотрудников в этих неизвестных
изданиях и полуизданиях, которые с большим талантом и крас¬
норечием пишут об упадке общественной нравственности и вкуса
публики, основывая свое мнение на том, что общество и публика
не хочет читать их нравственных сочинений, восхищаясь без¬
нравственным Пушкиным и безнравственным Лермонтовым! 17
Нет, только стало бы охоты у г. Смирдина продолжать свое
3
67
полезное предприятие, а у публики — читать его издание18,—
а то наберется и тысяча русских литераторов, явятся имена,
никогда не слыханные и, кроме своих владельцев, никому ие из¬
вестные. Итак, не бойтесь, чтобы дело кончилось только гг. Зото¬
вым, Масальским, Веревкипым: много найдется на святой Руси
подобных им талантов. И потому будем надеяться на Аполло¬
на — да исполнит он ожидания наши; а чтобы он не томил нас
долгим ожиданием, воспоем ему громкий пеан да уж заодно —
попросим его, чтобы в третьем томе «Ста русских литераторов»
не увидеть Жуковского среди исчисленных нами знаменитостей,
как увидели мы Пушкина между гг. Зотовым и другими, и Кры¬
лова между гг. Масальским, Каменским, Веревкиным и пр.
В ожидании же следующих томов «Ста русских литерато¬
ров», рассмотрим второй. Одиннадцать произведений десяти
авторов, с десятью портретами и факсимилями и десятью кар¬
тинками; книга в большую осьмушку, почти в семьсот страниц;
и после этого будто еще могут оставаться сомнения не только
в существовании русской литературы, но и в ее неисчерпаемом
обилии, богатстве и роскоши. Не может быть!.. Для большего
удостоверения, советуем нашим читателям ие забывать, что аль¬
манахи — роскошь литературы, плод ее избытков, которых так
много, что их некуда и девать, кроме альманахов; что, следова¬
тельно, альманахи собираются легко, свободно, без натяжек и
усилий и что, наконец, они свидетельствуют о необычайном коли¬
честве и качестве капитальных и больших произведений искусства
и беллетристики, о необычайном числе и достоинстве журналов
всех родов... Итак, честь и слава русской литературе, достойным
представителем которой так кстати явился альманах г. Смир-
дина!.. Взглянем же попристальнее на эту драгоценную книгу...
Она начинается статьею покойного А. С. Шишкова «Вос¬
поминания о моем приятеле», которая есть нечто вроде анекдо¬
тов, так бедных содержанием и так неловко рассказанных, что
решительно нет никакой возможности понять, в чем тут дело и
о чем речь 19. По всему заметно, что эта статья писана в глубоко]!
старости, перед самою смертью, и притом по внешнему, а не
по внутреннему побуждению. Причина последнего обстоятель¬
ства очевидна: издатель допускает в свой альманах только по¬
вести и рассказы, и потому, если бы туда хотел попасть литера¬
тор, век свой писавший об истории, математике или корнесло¬
вии, то непременно доля^ен был бы что-нибудь рассказать —
хоть свой сон, хотя бы в этом сне не было никакого значения.
К статье г. Шишкова приложена картинка, сделанная Брюлло¬
вым,— единственная превосходная картинка во всем альманахе.
Что до самой статьи, о ней можно сказать только то, что и в ней
автор остался верен себе и употребил только одно иностранное
слово, и то в скобках, именно «попугай», которого он по-русски
нарек «переклиткою» 20. Удивительное постоянство! Весь мир пе¬
ременился с тех пор, как А. С. Шишков издал свое знаменитое
68
«Рассуждение о старом и новом слоге российского языка»; сам
российский язык, прошед сквозь горнило талантов Карамзина,
Крылова, Жуковского, Батюшкова, Пушкина, Грибоедова и
других, стал совсем иной, а г. Шишков остался один и тот же,
как египетская пирамида, безмолвный и бездушный свидетель
тысячелетий, пролетевших мимо него... Имя Шишкова имеет
полное право на свое, хотя небольшое, местечко в истории рус¬
ской литературы, если только действительно существует на
свете вещь, называемая русскою литературою. Было время,
когда весь пишущий и читающий люд на Руси разделялся на
две партии — шишковнстов и карамзинистов, так как впо¬
следствии он разделился на классиков и романтиков21. Борьба
была отчаянная: дрались не на живот, а на смерть. Разумеется,
та и другая сторона была и права и виновата вместе; но охрани¬
тельная котерня довела свою односторонность до пес plus ultra *,
а свое одушевление — до неистового фанатизма,— и проиграла
дело. И не мудрено: она опиралась на мертвую ученость, не
ояшвленную идеею, на предания старины и на авторитеты пи¬
сателей без вкуса и таланта, но зато старинных и заплесневе¬
лых, тогда как на стороне партии движения был дух времени,
жизненное развитие и таланты. Шишков боролся с Карамзиным:
борьба неравная! Карамзина с жадпостию читало в России всё,
что только занималось чтением; Шишкова читали одни старики.
Карамзин ссылался на авторитеты французской литературы;
Шишков ссылался на авторитеты — даже не Державина, не Фон¬
визина, не Крылова, не Озерова, а Симеона Полоцкого, Кан¬
темира, Поповского, Сумарокова, Ломоносова, Крашенинни¬
кова, Козицкого, Хераскова и т. д. На стороне Шишкова,
из пишущих, не было почти никого; на стороне Карамзина было
всё молодое и пишущее, и, между многими, Макаров, человек
умный, образованный, хороший переводчик, хороший прозаик,
ловкий журналист22. Правда, котерия движения доходила до
крайности, вводя в русский язык новые, большею частию ино¬
странные слова и иностранные обороты; но какой же поворот
совершался без крайностей, и не смешно ли не начинать бла¬
гого дела, боясь испортить его? Почто же были бы и врачи, если
бы они не лечили больных, боясь сделать им лекарствами еще
хуже? Подметить ошибку в деле еще не значит — доказать не-
правость самого дела. Работают люди, но совершает всё время.
Конечно, теперь смешны слова: виктория, сенсации, ондироватъ?3
(волноваться) и тому подобные; смешно писать аддиция вместо
сложение, субстракция вместо вычитание, мултипликация вместо
умножение, дивизия вместо деление, но ведь эти слова начали
употребляться вместе с словами — гений, энтузиазм, фанатизм,
фантазия, поэзия, ода, лирика, эпопея, фигура, фраза, капитель,
фронтон, линия, пункт, моноюния, меланхолия, и с бесчисленным
* крайних пределов (лат.). — Ред.
69
множеством других иностранных слов, теперь получивших
в русском языке полное право гражданства, и потому нимало
не смешпых, не странных, не непонятных. Люди без разбору
вводили новые слова, а время решило — которым словам остаться
в употреблении и укорениться в языке, и которым исчезнуть;
нововводителп же не зналп и не могли знать этого. Шишков
не понимал, что, кроме духа, постоянных правил, у языка есть
еще и прихоти, которым смешно противиться; он не понималг
что употребление имеет права, совершенно равные с граммати¬
кою, и передко побеждает ее, вопреки всякой разумной очевид¬
ности. У нас есть слово торговля, вполне выражающее свою
идею; но найдите хоть одного торговца, который бы не знал
и не употреблял слова коммерция, хотя это слово во всей оче¬
видности совершенно лишнее? Таким же точно образом можно-
найти много коренных русских слов, прекраспо выражающих
свою идею, но совершенно забытых и диких для употребления.
Например, что может быть лучше слова иже — оно и коротко
и выразительно; а между тем мы заменили его длинным и не¬
уклюжим словом который. Почему так? — Нет ответа на этот
вопрос! Почему можно сказать: говоря речь, делая вещь, а не¬
ловко сказать вия шнурок, пия или пья воду, тяня веревку?
Первоначальная причина введения новых, взятых из своего или
чужих языков слов есть всегда знакомство с новыми понятиями:
а разумеется, что нет понятия — пет и слова для его выражения;
явилось понятие — нужно и слово, в котором бы оно выразилось.
Нам скажут, что явления идеи и слова единовременны, ибо ни
слово без идеи, ни идея без слова родиться не могут. Оно так
и бывает; но что же делать, если писатель познакомился с идеею
чрез ипостраипое слово? — Приискать в своем языке или соста¬
вить соответствующее слово? — Так многие и пытались делать,
но немногие успевали в этом. Слово круг вошло и в геометрию
как термин, но для квадрата не нашлось русского слова, ибо хотя
каждый квадрат есть четвероугольник, но не всякий четверо¬
угольник есть квадрат; а заменить хорду веревкою никому, ка¬
жется, и в голову не входило. Слово мокроступы очень хорошо
могло бы выразить понятие, выражаемое совершенно бессмыслен¬
ным для нас словом галоши; но ведь не насильно же заставить
целый народ вместо галоши говорить мокроступы, если он этого
не хочет. Для русского мужика слово кучер — прерусское слово*
а возницъ. такое же иностранное, как и автомедон. Для идеи
солдата, квартиры и квитанции даже и у мужиков нет более
понятных и более русских слов, как солдат, квартира и квитанция.
Что с этим делать? Да и следует ли жалеть об этом? Какое бы ни
было слово — свое или чужое — лишь бы выражало заключенную
в нем мысль,— и если чужое лучше выражает ее, чем свое,—давай¬
те чужое, а свое несите в кладовую старого хламу. У нас не было
поэзии, как не только непосредственно, но и в сознании народа
существующего понятия,— и потому, когда это понятие должно
70
было ввести в сознание народа, то должно было ввести в рус¬
ский язык и греческое слово поэзия; но как живопись сущест¬
вовала у нас, если не непосредственно, то в сознании народа,
имевшего в ней нужду для изображепия религиозных предме¬
тов,— то в наш язык и не вошло иностранного слова для этого
искусства, но осталось свое, даже с некоторыми термипами,
как-то: черта, чертить, образ, изобраэюение, кисть, краски, тени2А
и пр. Хотя по-гречески ода значит и песнь, но тем не менее
между одою и песнию есть разница, и потому слово ода необ¬
ходимо должно было войти в наш язык.
Каждый народ, занимая страну, более или менее отличную
от других и, следовательно, непохожую на другие, выражает
своим существованием свою идею, которой не выражает уже ни¬
какой другой народ. Вследствие этого каждый народ делает
свои, только ему принадлежащие завоевания и приобретения
в области духа и знания и создает язык и терминологию для
своих духовных стяжаний. Вот почему каждый парод, в смысле
«нации» (ибо не всякий народ есть нация, но только тот, кото¬
рого история есть развивающаяся идея), владеет известным ко¬
личеством слов, терминов, даже оборотов, которых нет и не может
быть ни у какого другого народа. Но как все народы суть члены
одного великого семейства — человечества pi как, следовательно,
все частное каждого народа есть общее человечества, то и необ¬
ходим между народами размен понятий, а следовательно, и слов.
Вот почему греческие слова: поэзия, поэт, фантазия, эпос, лира,
драма, трагедия, комедия, сатира, ода, элегия, метафора, троп,
логика, риторика, идея, философия, история, геометрия, физика,
математика, герой, аристократия, демократия, олигархия, анар¬
хия и бесчисленное множество других слов вошли во все евро¬
пейские языки; точно так же, как арабские — алгебра, альманах,
и вообще восточные, означающие названия драгоценных камней;
латинские: республика, юриспруденция, штат (status), цивили¬
зация, армия, корпус, легион, рота, император, диктатор, цензор,
цензура, консул, префект, префектура, и вообще все термины
науки права и судопроизводства. Поэтому же самому и русское
слово степь, означающее ровное, безводное и пустое пространство
земли, вошло в европейские языки. Мысль Шишкова была та,
что если уж нельзя обойтись без нового слова (а он питал силь¬
ную антипатию к новым словам), то должпо не брать его из
чужого языка, но составить свое, сообразно с духом языка, или
отыскать старинное, обветшавшее, близкое по значению к тому
иностранному, в котором предстоит нужда. Мысль прекрасная,
но решительно невыполнимая и потому никуда негодная! Правда,
иные слова удобно переводятся или заменяются своими, как то
было и у нас, но большею частию переведенные или составлен¬
ные слова уступают место оригинальным, как землемерие усту¬
пило место геометрии, любомудрие — философии; или остаются
вместе с оригинальными, как слова: стихосложение и версифи-
71
кация, мореплавание и навигация, летосчисление и хронология;
или, удерживаясь вместе с оригинальным^, заключают некото¬
рый оттенок в выражении при одинаковом значении, как слова:
народность и национальность, личность и индивидуальность, при¬
рода и натура*, нрав и характер, и пр. Вообще идее как-то»
просторнее в том слове, в котором она родилась, в котором она
сказалась в первый раз; она как-то сливается и срастается с ним,
и потому выразившее ее слово делается слитным, сросшимся
(конкретным, говоря философским термином) и становится не¬
переводимым. Переведите слово катехизис — оглашением, моно¬
полию — единоторжием, фигуру — извитием, период — кругом,
акцию — действием — и выйдет нелепость. Кроме того, как мы
уже п говорили, тут большую роль играет упрямство, капризы
употребления. Выражение: иметь на что или на кого-нибудь
влияние составлено явно против духа и всех правил языка;
а между тем оно вполне выражает свою идею, и заменить его
наитием — значило бы понятное для всех и каждого русского
выражение заменить непонятным и бессмысленным.
Нельзя без улыбки сострадания, а иногда и просто без смеху
читать нападки почтенного защитника старины на Карамзина.
Долго было бы выписывать разбор Шишкова статьи Карамзина
«Отчего в России мало авторских талантов?». Мысль Карамзина,
что нам нужен язык, которым могло бы объясняться образован¬
ное общество и дамы,— эта мысль казалась для Шишкова чуть
не богохульством. Чтобы понять фанатизм староверчества и всю
его нелепость и бесплодность, надобно видеть, как глумится наш
рыцарь старопечатных книг над фразою Карамзина: «Когда
путешествие сделалось потребностию души моей». Он находит
ее противною духу языка, грамматике и логике и от чистого
сердца утверждает, что ее можно заменить фразою: «Когда я
любил путешествовать», думая, что она выражает точь-в-точь
то же самое, только лучше и более по-русски. Удивительно ли
после этого, что Шишков, при всех своих усилиях, не мог про¬
извести никакой реакции реформе Карамзина и что все его уси¬
лия погибли втуне, не принесши плода? А между тем он мог бы
оказать большую пользу русской стилистике и лексикографии,
ибо нельзя не удивляться его начитанности в церковных книгах
и знанию силы и значения коренных русских слов. Но для этого
ему следовало бы, во-первых, ограничиться только стилистикою
и словопроизводством, не пускаясь в толки о красноречии и поэ¬
зии, которых он решительно не понимал; а во-вторых, ему не
следовало бы доводить свою любовь к старине и ненависть к но¬
визне до фанатизма, который был причиною, что его никто не
слушал п не слушался, но все только смеялись даже и над теми
* Хотя природа и натура значат и одно и то же, но в употреблении
иногда не могут заменять друг друга; можно сказать — ото очень нату¬
рально, но нельзя сказать: это очень природно; нельзя сказать — такова при¬
рода этого человека, но говорится — такова натура этого человека.
72
его замечаниями, которые были и дельны. Поставь он себе целию
не остановить реформу, но дать ей прочные основания чрез
знание духа и исторического развития славяно-церковного языка,
ввести ее в должные пределы, — повторяем: его труды не пропали
бы вотще, но принесли бы большую пользу языку и молодым
писателям его времени. Но он вышел из своей роли и часто
бросал то оружие, которое в его руках могло быть и остро,
и крепко, и брался за то, которым не дано ему было владеть.
Главная его ошибка состояла в том, что он заботился о литера¬
туре вообще, тогда как ему должно было заботиться только
о языке, как материале литературы. Он не понимал, что сла¬
вянские и вообще старинные книги могут быть предметом изу¬
чения, но отнюдь не наслаждения, что ими могут заниматься
только ученые люди, а не общество. Он думал, что дамы — не
люди25 и что для них не нужно своей литературы. Ломоносов
был для него высший идеал поэта и оратора, стихотворца и про¬
заика; Кантемир и Сумароков — истинные поэты. О последнем
сн так отзывался: «Хотя нз многих мест можно бы было пока¬
зать, что Сумароков не довольно упражнялся в чтении славян¬
ских книг и потому не мог быть силен в языке, однако ж он при
всех своих недостатках есть один из превосходнейших стихотвор¬
цев и трагиков, каковых и во Франции не много было» (т. II,
стр. 124) 26. В одном месте он утверждает, что, «дабы иметь
право поправлять в языке Ломоносова, надлежит наперед сочи¬
нениями своими показать, что я столько же силен в нем, сколько
и он был, иначе сбудется пословица: яйцы курицу учат» (т. II,
стр. 377); а в другом месте находит трагедии Ломоносова высо¬
копарными и отдает перед ними преимущество трагедиям Сума¬
рокова. Это так забавно, что нельзя не выписать. Вот монолог
какой-то татарской царевны из трагедии Ломоносова:
Настал ужасный день, п солнце на восходе,
Кровавы пропустив сквозь пар густой лучи,
Дает печальный знак к военной непогоде;
Любезна тишина минула в сей ночи.
Отец мой воинства готовится к отпору
II на стенах стоять уже вчера велел.
Селим полки свои возвел на ближню гору,
Чтоб прямо устремить на город тучу стрел.
На гору, как орел, всходя он возносился,
Которой с высоты на агнца хочет пасть;
И быстрый конь под ним как бурной вихрь крутился:
Селимово казал проворство тем и власть.
И пр.27,
Шишков восклицает, выписав этот удивительный монолог:
«Стихи сии гладки, чисты, громки; но свойственны ли они устам
любовницы? Слыша ее звучащу таким величавым (именно!)
слогом, не паче ли она воображается нам Гомером или Демос¬
феном, нежели младою, страстною царевною?»
73
Затем наш критик выписывает, для сравнения, мопологи из
Сумарокова. Мы ограничимся последним; Хорев глаголет своей
полюбовнице Оснельде:
Когда я в бедственных лютейших дня часах
Кажуся тпгром быть в возлюбленных очах,
Так ведай, что во град меня с кровава бою
Внесут и мертвого положат пред тобою:
Не извлеку меча, хотя иду на брань,
II разделю живот тебе (!) и долгу в дапь23.
«Читая сии стихи (восклицает критик) , сердце мое наполня¬
ется состраданием и жалостию к состоянию сего любовника.
Я не научусь у него ни громкости слога, ни высокости мыслей,
но научусь любить и чувствовать» (т. II, стр. 124—127).
Вот истинно тонкая критика!
Да, с таким взглядом на искусство и литературу трудно, или,
лучше сказать, бесплодно было противоборствовать реформе
Карамзина: бой был слишком неравный! Очень забавно видеть,
как наш критик восхищается плоскими и грубыми эклогами
и притчами Сумарокова; как он приводит, в образец красоты,
вирши Симеона Полоцкого. Чтобы показать, какова, по мнению
Шишкова, должна быть изящная проза, выпишем несколько
строк из его перевода «Освобожденного Иерусалима» Тасса:
«Там в несметном числе представляются взорам смердящие
гарпии, и центавры, и сфинксы, и бледные горгоны; там тьмами
уст лают прожорливые скилы, и свистят гидры, и шипят пифоны;
там химеры, черный пламень рыгающие, и Полифемы, и Герионы
ужасные, и новые, нигде не виданные и не слыханные чудовища,
из разных видов во един смешанные и слиянные».
И Шишков умер с мыслию, что славянский язык краше паче
всех языков в мире; что иностранные слова сгубили красоту рос¬
сийского слога; что Сумароков был великий пиита и что он,
Шишков, был хранителем и стражем российского языка и словес¬
ности, хотя тот и другая шли своим путем, мимо своего хра¬
нителя и стража, даже и не зная о его существовании... Прият¬
но умереть в такой сладостной уверенности!..
И между тем из 17 огромных томов сочинений Шишкова
можно извлечь больше 17 страниц дельпых и полезных мыслей
о словопроизводстве, корнесловии, силе и значении многих слов
в русском языке29. Это был бы огромный, тяжелый, но не бес¬
полезный труд...
За статьею покойного Шишкова следует басня Крылова
«Кукушка и Петух». Говорить о заслугах и значении Крылова
в русской поэзии и литературе почитаем излишним, тем более
что читателям «Отечественных записок» известно наше мнение
о великом русском баснописце30. Что до новой басни,— вот она —
пусть судят о ней сами читатели:
74
«Как, милый Петушок, поешь ты громко, важно!»
— А ты, Кукушечка, мой свет,
Как тянешь плавно и протяжно:
Во всем лесу у нас такой певицы нет!
«Тебя, мой куманек, век слушать я готова».
— А ты, красавица, божусь,
Лишь только замолчишь, то жду я, не дождусь,
Чтоб начала ты снова...
Отколь такой берется голосок?
И чист, и нежен, и высок!..
Да вы уж родом так — собою невелички,
А песни, что твой соловей!
«Спасибо, кум; зато, по совести моей,
Поешь ты лучше райской птички,
На всех ссылаюсь в этом я».
Тут воробей, случась, промолвил им: «Друзья!
Хоть вы охрипните, хваля друг дружку?
Все ваша музыка плоха!»
За что же, не боясь греха,
Кукушка хвалит петуха?
За то, что хвалит он кукушку.
К басне Крылова приложена хорошенькая картинка г. Де-
зарно: на ней изображены три человеческие фигуры в библио¬
теке, — одна с головою петуха, другая — кукушки, третья — во¬
робья; две из них тоненькие и с очками на носу; а третья толстая
и без очков, рот ее разинут по-петушьи, и, кажется, слышно, как
дерет она свое петушье горло31.
За баспею Крылова следуют повести гг. Загоскина и Бул¬
гарина. Нам кажется, что не случай, а сама судьба поместила
рядом повести этих знаменитых романистов,— и в этом рас¬
поряжении мы видим глубокое и таинственное значение. По¬
стараемся раскрыть его.
Мы не без намерения распространились о литературном
поприще покойного Шишкова: мы смотрим на книгу «Сто лите¬
раторов» как на вывеску русской литературы, заключающую
в себе статьи и портреты только представителей русской лите¬
ратуры. Следовательно, цель и обязанность нашей статьи и есть —
показать, почему г. Смирдин почитает того или другого писателя
представителем русской литературы. Литературная сметливость
и критический такт г. Смирдина так тонки и верны, что мы
разбором их смело надеемся сделать нашу статью занимательною.
Посему бросим взгляд на литературное поприще гг. Загоскина
и Булгарина.
Мы не без основания сказали, что гг. Загоскин и Булгарин
явились рядышком не по произволу г. Смирдина, но по много¬
знаменательному преднамерению судьбы; г. Смирдин явился
здесь, впрочем совершенно бессознательно, истолкователем та¬
инственной и непреложной воли судьбы. Объяснимся.
В литературной судьбе гг. Загоскина и Булгарина очень
много общего. Просим не забывать, что мы это сходство видим
75
только в литературном поприще обоих этих писателей, а не
в чем-нибудь другом, и под литературою разумеем только книгу,
а не то, для чего п как сочинена пли пущена она в свет. Во всем
нелитературном мы не видим ни малейшего сходства между
г. Загоскиным п г. Булгариным, как между белым и черным,
майским днем и октябрьскою ночью32. Но зато в направлении
и деятельности их талантов какое сходство! Во-первых, лите¬
ратурное направление г. Загоскина чисто моральное и нравст¬
венно-сатирическое; г. Загоскин никогда не забывал благородной
обязанности писателя — забавлять поучая, поучать забавляя, на¬
ставлять осмеивая пороки и осмеивать пороки наставляя. Лите¬
ратурное поприще г. Булгарина тоже чисто исправительное, и
эпитет «нравственно-сатирический» 33 столько же сросся с именем
г. Булгарина, сколько «божественный» с именем Гомера, и титул
«царя поэтов» с именем Шекспира. Правда, первые труды г. За¬
госкина были комедии, а не нравственно-сатирические статейки,
как у г. Булгарина; но, во-первых, здесь разница только в форме,
а не в деле, не в цели, не в таланте и не в достоинстве; а во-вто¬
рых, несколько нравоучительных статеек было напечатано и
г. Загоскиным. Г-н Булгарин прославил Архипа Фадеевича и Вы-
жигина; г. Загоскин прославил Богатонова и Доброго малого34.
Не оставляя нравоописательных и нравственно-сатирических
статеек, г. Булгарин принялся за роман и, после Нарежиого,
действительно первый написал русский, хотя по названию и
по именам действующих лиц, роман. Не оставляя комедии,
г. Загоскин написал первый русский исторический роман.
«Иван Выжигин» и «Юрий Милославский». возбудили в пуб¬
лике, как говорится, фурор и подняли своих авторов на вер¬
шину известности, славы и даже доставили им большие веще¬
ственные выгоды. Обстоятельство очень сходное! Приятели
г. Булгарина превознесли его роман до седьмого неба; неприятели
ставили его ниже известного романа «Похождения Совестдрала
Большого Носа»; приятели г. Загоскина объявили его роман ге¬
ниальным созданием; зато г. Булгарин в «Северной пчеле»
поставил его ниже даже своих собственных романов35. Опять
сходство! Разница состояла только в том, что при равном худо¬
жественном достоинстве роман г. Булгарина отличался отсутст¬
вием вероятности, естественности, теплоты, был холодно-иснра-
вителен, ледяно-беспощаден к своим героям, которые все
окончили свои похождения — кто в собачьей конуре, кто на
виселице, кто в ссылке; роман же г. Загоскина, при отсутствии
идеи, при поверхностности взгляда на жизнь, отличался какою-то
задушевною теплотою, каким-то добродушием, которые сначала
приняты были публикою за силу, глубокость и обширность та¬
ланта. Разница, очевидно, происходившая не от литературных
причин, почему мы и оставляем ее без объяснения. Впрочем,
и в «Юрии Мнлославском», лучшем своем произведении, г. За¬
госкин остался верен своему моральному направлению, почему
70
теперь его с большою пользою могут читать дети. Кстати, опять
разница: «Юрий Милославский» перешил «Ивана Выжигина» —
он до сих пор еще годится хоть для детей и простого народа,
тогда как «Выжпгин» уже ни для кого не годится и не читается
даже простым пародом, хотя и дешево продается на Апраксииом
дворе вместе с «Россиею»36 того же автора. «Дмитрий Самозва¬
нец» г. Булгарина был неудачною попыткою выйти из нравст¬
венно-сатирической и нравоописательной сферы: сначала роман
возбудил, своим заглавием, внимание публики, но по прочтении
был тотчас же забыт ею. Родился он довольно шумливо, благо¬
даря журнальным приятелям и неприятелям г. Булгарина, но
скончался вмале,— и жития его было без малого год. В сочине¬
ниях г. Загоскина не находим параллели с «Дмитрием Самозван¬
цем» г. Булгарина; но прерванное этим романом сходство тотчас
же восстановляется «Рославлевым» 37, который делает собою па¬
раллель «Петру Выжигииу», ибо «Рославлев» точно так же
относится к «Юрию Милославскому», как «Петр Выжигин» отно¬
сится к «Ивану Выжигину»: «Петр Выжигин» есть повторение
«Ивана Выжигина», «Рославлев» есть повторение «Юрия Мило-
славского». О том и другом романе обоих романистов можно
сказать: старые погудки на новый лад! Сходство между ними
увеличивается и содержанием: великая война 12-го года с рав¬
ным успехом представлена в карикатуре обоими сочинителями;
в том и другом романе трудно решить, кто забавнее, смешнее
и ничтожнее — герой или Наполеон. Но в судьбе романов есть
разница: «Петр Выжигин» был уже третьим романом г. Булга¬
рина, которого романическая слава была уже подорвана вторым
его романом «Дмитрием Самозванцем», жестоко обманувшим
блестящие надежды публики, а «Рославлев» был вторым рома¬
ном, следовательно, «Дмитрием Самозванцем» г. Загоскина: подав
великие надежды до своего появления, он уничтожил их своим
появлением. Отсюда сходство литературной участи обоих рома¬
нистов несколько нарушается: г. Булгарин написал четвертый
роман,— «Мазепу», который был слабее и ничтожнее первых
трех; но в это время г. Булгарина поддержала «Библиотека для
чтения»38, в свою очередь, обязанная своим успехом красно¬
речивым объявлениям г. Булгарина в «Северной пчеле». Статья
«Библиотеки для чтения» была ловка: с ожесточением нападая
на неистовство юной французской литературы, рецензент делает
намеки, что и «Мазепа» г. Булгарина очень не чужд этого
недостатка, для чего и выписывает из него описание пытки.
Цель приятельской статейки была вполне достигнута: если роман
никем не был похвален, зато многими был куплен,— а это глав¬
ное. Г-н Загоскин издал третий свой роман «Аскольдову мо¬
гилу», которого даже и приятели автора не хвалили, и враги не
бранили, и публика не читала. В это время обоим романистам
явился опасный соперник — г. Греч, которого «Черная женщи¬
на», благодаря еще более ловкой статье39 «Библиотеки для чтения»,
77
пошла шибко, как выражаются наши книгопродавцы. Сверх
того, романическая слава г. Булгарина еще прежде была сильно
поколеблена более опасным, чем г. Греч, сопернпком: мы разу¬
меем покойного А. А. Орлова, до бесконечности размножившего
поколение Выжигиных40. Г-н Булгарин уже сознавал свое паде¬
ние,— и «Записки Чухина» 41 были его последнею попыткою на
роман; они тихо и незаметно прошли на Апраксин двор и в
мешки букинистов — иначе ходебщиков или ворягов. Тогда
г. Булгарин, подобно Вальтеру Скотту, принялся за историю.
Всем известен блестящий успех его «России»; если же кто бы
не знал о нем, тому советуем справиться на Щукином дворе.
Но истинный гений всегда найдется; обманываясь большую поло¬
вину жизни в своем призвании, он сознает его хоть в старости:
г. Булгарин теперь понял, что паш век не поэтический и не
романический, а гастрономический, и что он, г. Булгарин, не
поэт, не романист и не историк даже, а эконом42, понял, и при¬
нялся за издание поваренного журнала, который «пошел шибко»,
по крайней мере шибче всех наших моральных журналов, начи¬
ная от того, который утверждает, что железные дороги ведут
прямо в ад, до того, который провозгласил Пушкина и Лермон¬
това искусителями и врагами человеческого рода, а г. Навроцкого
великим сочинителем43. Г-н Загоскин остался верен своему рома¬
ническому призванию и только раз изменил ему, написав коме¬
дию «Недовольные» 44, в которой с большим успехом изобразил
нравы русского общества времен Богатоновых и Добрых малых
и в которой очень зло осмеял глупое обыкновение пользоваться
водами, заставив героиню комедии сказать ö водопийцах: «Ну,
батюшки, пошли на водопой!» Комедия имела блестящий успех,
хотя дана всего два раза: сперва в бенефис артиста, а потом для
повторения. Потом (или, может быть, немного и прежде) г. За¬
госкин переделал свой неудавшийся роман «Аскольдову могилу»
в либретто, на которое г. Верстовский написал оперу, особенно
любимую московским простонародьем. Затем последовали два
романа, «Искуситель» и «Тоска по родине», из которых послед¬
ний г. Загоскин опять переделал в либретто, на которое г. Вер¬
стовский написал оперу, не понравившуюся ни порядочному об¬
ществу в Москве, ни простонародью, хотя герой оперы ему и свой
брат и откалывает такие штуки, что уморушка да и только.
О самых романах мы не говорим: de mortuis aut bene aut nihil *.
Что же касается до верности параллели, которую проводим мы
между обоими романистами со стороны литературной участи,—
она очевидна: «Искуситель» и «Тоска по родине» были для
г. Загоскина «Записками Чухина», то есть девятым валом для
его славы романиста. Но сходство и этим не оканчивается:
г. Булгарин прежде сочинял свои романы все в четырех частях,
а после «Петра Выжигпна» стал сочинять уже только в двух,
* об умерших — или хорошее, или ничего (лат.). — Ред.
78
частях,— и его двухчастные романы стали походить на повести,
впрочем довольно плотно сбитые. Г-н Загоскин первый роман
свой издал в трех частях, хотя и маленьких; второй составил
в четырех побольше; третий — опять в трех, но уже больших
частях, которые в чтении могут показаться за двенадцать; но
после «Аскольдовой могилы» он стал сочинять романы уже
только в двух частях,— и его двухчастные романы стали похо¬
дить на повести, разгонисто, с большими пробелами напечатан¬
ные. И это было недаром: оба романиста, поддаваясь духу вре¬
мени, очевидно начали сбиваться на повесть. И в самом деле,
в я^урналах и альманахах начали появляться их повести, как-то:
«Похождения квартального надзирателя», «Кузьма Рощин», «Три
жениха» и пр. Наконец, оба они явились с повестями в толстом
альманахе г. Смирдина, словно Ока и Кама, слившиеся в Волге.
Но прежде, нежели будем говорить об этих двух повестях,
мы должны докончить нашу параллель и вместе с тем, как
требует добросовестность, показать и несходства, чтобы парал¬
лель не вышла натянутою. Говоря об «Иване Выжигине» и «Юрии
Милославском», мы только слегка упомянули о похвалах и по¬
рицаниях, которыми был встречен тот и другой роман, а это
преинтересная история, особенно в отношении к «Ивану Выжи-
гину». Что касается до «Юрия Милославского», он был принят
с общими и безусловными похвалами, которые были преувели¬
ченны, но которых частию роман был и достоин, ибо в нем есть
и оригинальность, и свежесть, и теплота, и даже некоторая сте¬
пень таланта45. Брань встретил «Юрий Милославский» только
в «Северной пчеле»; но это потому, что в «Северной пчеле» по¬
стоянно преследовались все романы, не г. Булгариным и г. Гре¬
чем сочиненные46, исключение оставалось только за плохонькими
и неопасными для романической монополии и еще за «Фантасти¬
ческими путешествиями» Барона Брамбеуса, который сам был
акционером в монополии. Что же касается до «Выжигина», то
едва ли какая книга удостоивалась таких похвал от «Северной
пчелы» и таких нападок со стороны всех других изданий. Осо¬
бенно примечательно то, что «Выжигина» с ожесточением пре¬
следовали и те издания и люди, которые потом с восторгом пре¬
возносили его, как-то: «Московский телеграф», по заключении
мира с «Пчелою», перед выходом первого тома доселе еще не¬
оконченной «Истории русского народа»47; г.• Сомов, имевший
странное обыкновение передаваться от одной партии к другой, и,
наконец, в наши дни, один фельетонист, некто г. Л. Л., писавший
против г. Булгарина в четырех изданиях — в «Телескопе», «Мол¬
ве», «Галатее» и, еще недавно, в «Литературных прибавлениях
к „Русскому инвалиду“», а теперь прославляющий г. Булгарина,
сделавшись фельетонистом «Пчелы»48. Но г. Булгарин, как ис¬
тинный талант, имел и имеет таких врагов, которые неизменны
от колыбели до гроба в своей к нему зависти. Вот как один из
них характеризовал некогда его «Ивана Выжигина»:
79
Менее таланта, но более литературной опытности, язык более гладкий,
хотя бесцветный и вялый, находим мы в «Выжигине», нравственно-сатири¬
ческом романе г-на Булгарина. Пустота, безвкусие, бездушность; нравствен¬
ные сентенции, выбранные из детских прописей, неверность описаний, при-
торпость шуток, вот качества сего сочинения, качества, которые составляют
его достоинство, ибо они делают его по плечу простому народу и той части
нашей публики, которая от азбуки и катехизиса приступает к повестям и
путешествиям. Что есть люди, которые читают «Выжигина» с удовольствием
и, следовательно, с пользою, это доказывается тем, что «Выжигин» расхо¬
дится. Но где же эти люди? — спросят меня. — Мы не видим их, точно так
же, как п тех, которые наслаждаются «Сонником» и книгою «О клопах»; гто
они есть, ибо и «Сонник», и «Выжигнн», и «О клопах» раскупаются во всех
лавках («Денница», изд. М. Максимовичем, 1830 года, «Обозрение русской
словесности 1829 года», стр. ЬХХШ—ЬХХ1У) 49.
Мы, с своей стороны, не скажем, чтоб были совершенно
согласны с таким жестоким приговором, явно внушенным завн-
стию к великому таланту сочинителя «Выжигина». Правда,
действующие лица в этом романе, если читатели не забыли, не
суть живые образы или действительные характеры, но аллегори¬
ческие олицетворения пороков, слабостей и мнимых добродете¬
лей; моральные мысли довольно обыкновенны и походят на
потертую ходячую монету, которой не принимают за настоящую
цену или и вовсе не берут по сомнительности ее истертой цен¬
ности; но слог, хотя лишен движения, жизни и цвета, но гладок,
грамматически правилен. Это — важное обстоятельство, потому
что в те времена (увы! уже давно прошедшие), как и теперь,
русские писатели, даже пользовавшиеся известностию, не отли¬
чались в родном языке такою чистотою и правильностию, как
г. Булгарин в языке чуждом ему. Сверх того, кому бы ни нра¬
вился тогда роман г. Булгарина, но он приучал к грамоте и воз¬
буждал охоту к чтению в такой части общества, которая без
него еще, может быть, долго бы пробавлялась «Милордом англий¬
ским», «Похождениями Совестдрала Большого Носа», «Гуаком,
или Непоколебимою верностию»50 и тому подобными произве¬
дениями фризовой фантазии. Следовательно, заслуга «Ивана
Выжигина» г. Булгарина несомненна,— и нам тем приятнее при¬
знать ее публично и печатно, что почтенный сей сочинитель
не раз обвинял наш журнал в зависти к его таланту. Достоин¬
ство произведения г. Булгарина доказывается еще и его необык¬
новенным успехом, а всякий успех есть доказательство какого-
нибудь, хотя бы й отрицательного, достоинства. Толпа увлекается
или чем-нибудь истинно великим, что никогда не теряет своей
цены, что неизмеримо выше ее, или чем-нибудь таким, что совер¬
шенно по плечу ей, что вполпе удовлетворяет ее незатейливые
потребности. В первом случае она увлекается мнением людей,
которые выше ее целою головою, которые, без ее, и даже без
собственного, ведома и сознания, непосредственно управляют
ею силою своего превосходства; так увлеклась она Пушкиным
и с жадностию раскупала его создания. Во втором случае она
руководствуется сама собою, ибо и она тоже претендует на
ВО
самостоятельность и крепко отстаивает свои права от умных лю¬
дей, невольно увлекаясь превосходством над нею удовлетворяю¬
щих ее вкусу и потребностям сочинителей. Тогда-то видим мы,
как расходится тысячами иное довольно дюжинное произведение.
Но есть разница в обоих этих случаях: успех первого рода
бывает прочен и всегда продолжителен, если не всегда вечен;
успех второго рода всегда бывает минутный, эфемерный и, начи¬
наясь магазином Смирдина, оканчивается Апраксиным двором.
Итак, «Иван Выжигин», получив успех, равный с «Юрием
Милославским»,— испытал несколько различную от последнего
судьбу в отзывах журналистов; но конец их один и тот же: они
мирно встретились и дружелюбно сошлись там, где книги остав¬
ляют свою аристократическую гордость и продаются и промени¬
ваются вместе с плебеями литературного мира. Sic transit gloria
mundi!..* Пример грустно-поучительный!..
Но есть еще сходство между г. Булгариным и г. Загоскиным,
как писателями. Оба они отличаются одним достохвальным на¬
правлением, оба имеют -одну почтенную цель — исправлять
пороки и недостатки общества сатирою и моралью. Каждое
произведение этих авторов есть не что иное, как развитие
какой-нибудь моральной сентенции — у г. Булгарина в форме
юмористической статейки, повести и романа, у г. Загоскина —
в форме комедии, диалога, повести и романа. Сверх того, оба
они — равно пламенные патриоты, оба любят до безумия все
русское. Но любовь их различна. У г. Булгарина она выражает¬
ся преимущественно в уверениях в любви, в анафемах против
равнодушных ко всему русскому, в громких, хотя и не всегда
увлекательных провозглашениях о его драгом отечестве (то есть
России). Притом г. Булгарин часто противоречит себе в своей
любви ко всему русскому, ибо зло критикует в своей литературе
почти все русское: злодеев и чудаков представляет, чересчур
увлекаясь чувством благородного негодования,— такими гнус¬
ными и так непохожими на действительно возможных, что чи¬
тать нельзя, а добродетельных — такими холодными и бесцвет¬
ными, так неправдоподобно, что их нисколько не любишь и су¬
ществованию их нисколько не веришь. Г-н Загоскин, напротив,
искреннее в своей любви ко всему русскому, которое он часто
смешивает с простонародным. Злодеи г. Загоскина всегда не¬
естественны и гадки по причине излишней густоты красок, про¬
исходящей от энергического негодования против всего злодей¬
ского; добродетельные и здравомыслящие его — тоже довольно
ничтожны, бесцветны и скучны; по чудаки у него почти всегда
милы, оригинальны, потому что он рисует их с особенною любо-
вию, и нельзя не подивиться энергическому одушевлению, с ка¬
ким он отстаивает их превосходство над чужеземными героями
и умниками. Вот истинная любовь к отечеству! Хотя Кирша —
* Так проходит мирская слава! (лат.) — Ред.
81
дикарь, получеловек и полузверь, по его невольно любишь и пред¬
почитаешь всякому паладину Западной Европы; хотя Зарядьев51—
человек ограниченный, педант и пешка в военной службе, но
в романе г. Загоскина он заслоняет собою самого Наполеона.
Русские купцы, мещане и извозчики в «Рославлеве>> нисколько
не заставляют жалеть, что они носят бороды, не знают грамоте
и не имеют ничего общего с Европою. Что касается до русского
простонародья — г. Загоскин истинный Гомер его. Правда, его
изображения иного лакея, явившегося к барину с ярмарки с раз¬
битою харею или мечтающего в Испании о кислой капусте, соле¬
ных огурцах и сивухе, в ином, слишком опрятном читателе могут
возбудить не совсем приятное чувство, но и этого причина — до¬
стоинство, а не порок, — излишняя верность природе.
В повестях гг. Булгарина и Загоскина то же сходство, как
и в романах; главная разница в том, что место действия у
г. Булгарина почти всегда Петербург, а у г. Загоскина почти
всегда провинция. Это происходит оттого, что г. Булгарип
совершенно не знает ни Москвы, ни провинции русской (исклю¬
чая остзейских губерний) 52, а г. Загоскин, по любви своей
к Москве, может назваться ее рыцарем, и от всего сердца, от
всей души знает и любит провинцию, особенно низовый край,
заключающий в себе самые хлебородные губернии. Все это
хорошо: пусть всякий сочинитель описывает известную ему
сферу жизни и не берется за незнакомые, то есть г. Булгарин —
за Москву и коренные русские губернии, а г. Загоскин — за
Петербург, Белоруссию и Лифляндию.
Рассматривая повести гг. Булгарина и Загоскина, помещен¬
ные во втором томе «Ста русских литераторов», мы, по долгу
критической добросовестности, должны отдать преимущество
повести г. Булгарина. Повесть г. Загоскина называется «Офи¬
циальный обед», а г. Булгарина—«Победа от обеда»: видите ли,
и в названии повестей есть сходство: обе основаны на обеде!
В городе Бобкове ждут ревизора, Максима Петровича Зо¬
рина. Городничий не слишком хлопочет о его приеме: городни¬
чий человек честный — ему нечего бояться. Он, изволите видеть,
был бессеребреник и, занимая место градоначальника богатого
и торгового города, «покупал на чистые деньги все — все без
исключения, даже чай и сахар, даже пенное вино, которое пил
перед обедом вместо сладкой водки». Главным доказательством
«бессребрености» Костоломова (фамилия городничего) автор
полагает его храбрость в сражении: он с боя взял георгиевский
крест, вскакав первый на неприятельскую батарею. «Воля ваша
(восклицает почтенный сочинитель), взяточник на пушку не по¬
лезет!» Мысль моральная, но согласиться с нею никак невоз¬
можно. Действительность любит противоречить самой себе: в ней
иногда бессеребреник бывает плохим воином, а иногда и просто
трусом, а отъявленный взяточник и грабитель — образцом храб¬
рости. Бессребреностъ городничего очень оподозривается одним
82
обстоятельством: автор не говорит, чтобы у него была деревия
или капитал в банке, а между тем заставляет его жить, как
будто бы он получал губернаторское жалованье. Но это не важ¬
ное обстоятельство: автору нужен был городничий-бессребреник,
и, по праву автора, он приказал ему быть таким — вот и все.
Главное же заключается в том, что жена городничего вертела
им как хотела, пользуясь слабостию своих нерв и частыми
обмороками. Дочь их любит прелестного, но бедного молодого
человека Холмина, а ей хочется выдать ее за Кочку — бога¬
того скрягу и негодяя. Между тем приезжает ревизор и оста¬
навливается не у князя Чухолова, своего родственника, а у
Холмина; чиновничество хочет дать обед ревизору — городничихе
хочется, чтобы это было в ее доме, но Кочка перебивает у нее
эту честь. Однако Кочке дорого обошлась его «интрига»: он
лишился невесты, а обед все-таки был у городничихи. Ревизор
берется быть сватом у Холмина; влюбленная чета соединяется,
и повести конец. Вот содержание нового произведения г. Загос-
кипа. Оно немножко избито и решительно не во нравах нашего
общества: мы хотим сказать, что все это может быть в повести,
но ничего этого, и притом таким образом, не бывает в действи¬
тельности. Правда, мы опустили множество подробностей,— но
нам нельзя же было всего пересказывать. Если читатели прочтут
до конца повесть г. Загоскина,— мы уверены, они сами увидят,
что она есть не что иное, как сто первое повторение всех коме¬
дий, повестей и романов г. Загоскина, что в ней все старо, все
уясе известно публике — и лица, и характеры, и провинциальные
оригинальности, и злодеи, и резонеры, и чудаки. С первой стра¬
ницы тотчас же видишь, в чем дело, что будет дальше и чем
все кончится. А согласитесь, что главный интерес повести в том
и состоит, что, читая ее, вы видите, что все в ней естественно,
правдоподобно, а между тем вы никак не можете угадать, что
будет вперед и чем все кончится. Впрочем, к повести г. Загос¬
кина приложена хорошенькая картинка г. Тимма. Оно — видите
ли — не то, чтобы в ней все было хорошо: напротив, в ней пехо-
рош городничий, потому что похож не на пожилого служаку,
а па молодого водевильного любовника; супруга же его похожа
не на разбитную и пожилую бабу-бой, а на хорошенькую и моло¬
денькую девочку; зато предводитель дворянства, толстый, глу¬
пый обжора, сладострастно пожирающий глазами и ртом подан¬
ного ему на завтрак фаршированного поросенка,— очень недурен;
а стоящий подле его стола частный пристав — в мундире,— руки
по швам, с официальною физиономиею, с благоговением, как
на таинство, взирающий на обжорство высокой персоны,— про¬
сто превосходен. Уверяем, читатели, что нельзя выдумать более
официальной рожи, как физиономия этой полицейской фигуры53.
Повесть г. Булгарина — повесть историческая из «времен
очаковских и покоренья Крыма»54. Она изображает бюрокра¬
тию того времени, которая, впрочем, очень мало изменилась
83
в своем духе с того времени. Бедные, но честные и талантливые
чиновники живут дружно между собою. Не имея никакой на¬
дежды выйти в люди не протекциею и не подлостию, а заслугою,
один из них делается с горя пьяницею — всегдашняя история
многих чиновников; другой остается тверд в добродетели —
и неудивительно: он из немцев, по крайней мере мать его была
швейцарка,— и ей обязан он был человеческим воспитанием
и человеческим образом мыслей. Искрин (фамилия этого чинов¬
ника) любит дочь Карла Федоровича Циттербейна, экзекутора
канцелярии князя Камышенского. Сей Цигтербейн — злодей:
скряга, низкопоклонник, канцелярская гадина. Чины и день¬
ги— его бог, а честь обедать за столом «светлейшего»—идеал
высочайшего блаженства. Он достает за огромные проценты
деньги своему начальнику (то есть дает свои) — и потому для
него — необходимый человек и пользуется его милостию и покро¬
вительством. Разумеется, экзекутору и в голову не входит мысль,
чтоб бедный чиновник осмелился иметь виды на его дочь,—
и потому он позволяет ему видеться с нею; но когда узнает
о тайне любовников, то приходит в ярость и прогоняет
Искрина. Искрин решается, во что бы то ни стало, добиться чес¬
ти — обедать у «светлейшего». Он кропает плохие стишонки —
торжественную оду «светлейшему», которая начиналась так:
Восстани, муза! Петь достоит
Вождя возлюбленна тебе,
Кой тысячам блаженство строит,
Жив поздно роду, не себе 55.
Искрин отправляется к Попову, который определил его па
службу, и просит его превосходительство «быть ему отцом,
благодетелем, заступником» — представить оду «светлейшему».
Ода представлена — и поэт награжден стами рублями... Но
Искрин отказывается, прося в награду чести быть приглашенным
к обеду его светлости. К счастию, во время разговора Искрина
с Поповым подошла к ним графиня Уральская, приятельница
Потемкина; ей понравилась наружность молодого человека —
и на другой день он получил вожделенное приглашение. Достав,
при помощи приятеля, денег от одного ростовщика, который
не мог отказать человеку, приглашенному к обеду «светлейше¬
го»,— Искрин покупает себе приличное платье. За обедом «свет¬
лейший» ничего не ел и изъявил желание отведать севрюжины.
Искрип вызвался сейчас же достать ее,— побежал в трактир
и принес *.
* Забавная пародия па действительный анекдот о Потемкине, которого
раз угощал какой-то вельможа и который на просьбы хозяина покушать от¬
вечал, что ему хотелось бы соленой севрюжины; когда же севрюжина была
привезена из-за сорока верст и изготовлена, пока еще стол продолжался, то
Потемкин не стал ее есть, товоря: «Я потому только спросил ее, что не ду¬
мал, чтобы ее можно было достать».
84
«Светлейшему» понравилась его смелость и проворство —
он спросил о нем — ему сказали, что это тот поэт, что поднес
оду. После обеда явился к Потемкину с пакетом от князя
Камышенского Циттербейн,— Потемкин велел ему распечатать
пакет и прочесть; но тот, увидев Искрина в числе гостей, до
того сробел, что уронил и разбил свои очки; «светлейший» велел
читать Искрину. Окончание повести нетрудно понять: Искрил
женился на своей возлюбленной, сделался знатным барпном,
владельцем капитала больше чем в мильон, вывел в люди всех
своих приятелей, из которых Глазов, как водится в моральных
повестях, исправился и из пьяницы сделался трезвым человеком.
Повестца, как можете видеть сами из этого изложения,
очень незавидная, впрочем не в ущерб книге «Ста русских
литераторов», в отношении к которой она — по Сеньке шапка,
как говорит пословица. Содержание этой повести избито и старо,
как мудрая истина, что добродетель награждается, а порок на¬
казывается; пружины ее не стальные, а мочальные — и те
истертые и истрепанные. В самом деле, что это такое: любов¬
ник, молодой идеальный человек, без роду и племени, без денег
в кармане, но с возможными добродетелями в душе; любов¬
ница, идеальная девица, прекрасная и добродетельная, но
дочь отца столь скаредного, что ему предоставлена скучная
роль разлучника; счастливый случай, всегда готовый к услу¬
гам плохой повести, делает вожделенную развязку, и к концу —
герои совокупляются законным браком, злодеи исправляются,
пьяницы просыпаются и — все счастливы? Повторяем: что это
такое, как не повесть в роде г. Загоскина?.. Но тем не менее
повесть г. Булгарина все-таки неизмеримо выше повести г. За¬
госкина. Всякое сочинение должно быть результатом какой-ни¬
будь причины, так же точно, как всякое намерение должно иметь
какую-нибудь цель. Разумеется, причина или цель сочинения
может быть и внешняя и внутренняя; первой критика не должна
брать в расчет,— и ей решительно нет никакого дела, что автору
нужны были деньги, или хотелось попасть в знаменитое число
«ста литераторов» и полюбоваться своим портретом: она берет
в уважение только внутренние причины или цели, которые могут
состоять только в мысли. Пусть мысль будет выполнена неудачно,
но все-таки приятпее прочесть даже и посредственное произведе¬
ние, написанное с мыслию, чем такое же посредственное произ¬
ведение, написанное без всякой мысли, но так — чтобы только
под чем-нибудь подписать свое сочинительское имя. У г. Булга¬
рина явно была предметом мысль — изобразить быт времен
Екатерины Великой, — и это, несмотря на топорную отделку его
повести, придало ей интерес. Побасенками забавляют только
детей; людей мыслящих можно занимать только мыслию, —
иначе они могут оскорбиться претензиею сочинителя на их
внимание. Г-н Булгарин не может опасаться подобного оскорб¬
ления со стороны своих читателей: его повесть может их не
85
удовлетворить, ио цель ее всегда будет достойною их внимания.
Правда, тут много мыслей или рассуждений, как, например,
о дворянстве, будто бы невольно облагораживающем человека,
о Вольтере и энциклопедистах, как врагах человеческого рода,
и тому подобные, которые уж слишком «сочинительские» и напо¬
минающие лучшие и самые блестящие страницы в этом роде
в сочинениях Р. М. Зотова. Но тут есть мысли и взгляды поис-
тнне дельпые, для доказательства чего довольно выписать сле¬
дующее место:
Звезды носилп тогда не только на кафтанах и на сюртуках, но и на
плащах, на шубах, а весьма многие носили даже на халатах. Это вовсе не
почиталось странностию; напротив, считали неприличием и дерзостью не но¬
сить орденов. В наше время высшие государственные сановники принимают
подчиненных и просителей не иначе, как уже по окончании своего туалета,
редко заставляют себя дожидаться и даже отказывают в просьбе и делают
выговоры вежливее, чем в старину миловали и хвалили. В блаженное екате-
ринпнское время вельможа, или вообще начальник, принимал просителей
или подчиненных в халате, в туфлях, иногда сидя перед зеркалом, бреясь
или пудрясь, или лежа на софе, говорил ты каждому, кто ниже чином и не
принадлежит к знатной родне, и позволял себе всевозможные вольности в
речах. Не весьма женировалисъ даже перед дамами-просительницами, хотя
бы они принадлежали к дворянскому сословию, основываясь на том, что по¬
рядочная женщина должна непременно найти покровителя, который хлопо¬
тал бы за нее. Вежливость, утонченность нравов, любезность, остроумие
имели убежище только при дворе и в гостиных древних родовых русских
бояр, так называемых столповых дворян, превращенных европейскою обра¬
зованностью в вельмож, по образу и по подобию придворных Лудовика XV.
Но в приемных, в канцеляриях и в домашнем быту еще крепко припахивало
дичью и татарщиною. Даже Державин гордился еще предком своим, татар¬
ским мурзою, и искал бессмертных красок для портрета Фелицы в степях
киргизских! В то время между русскими еще можно было найти подлинники
мурз и баскаков!.. Теперь это перешло*в предание!..55
Все это очень умно и очень верно; но нам кажется, что автор
простирает свое нерасположение к екатерининскому времени да¬
лее, нежели сколько позволяет истина и беспристрастие. Несмот¬
ря на все худое, которое можно, не кривя истиною, сказать об
этом веке, — он все-таки был — великий век. Достоинство исто¬
рической эпохи состоит не в том, чтоб быть безусловно разум¬
ною, но в том, чтоб быть разумною в отношении к'самой себе,
сообразно с законами исторической возможности. Всякая эпоха
велика, лишь бы она была эпохою движения и развития. Если
бояре того времени принимали просителей в халате, а Потемкин
и бояр принимал иногда даже без халата,— то ни просители, ни
бояре этим не думали оскорбляться: первые целовали ручки
своих «милостивцев», а вторые низко кланялись перед «светлей¬
шим» и гордились его улыбкою или брошенным словом, как звез¬
дою на своем халате. Тогда не было не только народа, не только
среднего сословия, но даже и среднего дворянства; но было толь¬
ко вельможество и толпа безответная и бессловесная; сама бюро¬
кратия — солнце толпы, была сальною свечою перед вельможе¬
ством. Веку Александра Благословенного суждено было создать
86
в России нечто среднее между высшими ступенями государствен¬
ной лествпцы и ее основанием. Но без века Екатерины Великой
был бы невозможен век Александра Благословенного. Петр разбу¬
дил Россию от апатического сна, но вдохнула в нее жпзнь Екате¬
рина. Пламенником гения была озарена царственная глава этой
великой жены — и этою главою жила Русь. Жизнь государства за¬
ключается в живой, движущейся идее, которая непосредственно
окриляет деятельность всех его членов: блеск царствования Екате¬
рины, гром побед, пиры и роскошь, начало просвещения, искусств,
цивилизации, великие приобретения, множество мужей, могучих
волею, великих умом и талантом,— все это было созданием живой,
зия^дительной мысли, озарявшей царственную главу великой жены...
Картинка к повести г. Булгарина, соч. г. Тимма, довольно
недурна; она представляет кабинет вельможи, в котором украше¬
ния и игрушки на камине взяты с одной Гогартовской картины,
которую можно найти и в «Живописном обозрении».
За повестью г. Булгарина следует повесть г. Масальского
«Осада Углича». Мы не будем ничего говорить о литературном
поприще г. Масальского, потому что ровно ничего о нем не
знаем, а наводить справок не имеем ни времени, ни охоты...57 Что
касается до «Осады Углича» — это, во-первых, повесть без вся¬
кого содержания, всякой правдоподобности, всякого интереса; во-
вторых, крайне бесталанно рассказанная и потому вялая, длин¬
ная и скучная. Сочинитель уверяет, что будто бы он заимство¬
вал содержание своей повести из какой-то старинной рукописи
«О разорении града Углича, нарицающегося древле город
Угло», будто бы доставленной ему одним старожилом угличским;
но мы крепко сомневаемся в существовании этой рукописи, если
только фантазия г. Масальского в самом деле из нее заимство¬
валась. В повести русского духа слыхом не слыхать, видом не
видать; изображенные в ней нравы похожи на пародию на ны¬
нешние нравы, изображаемые плохими романистами. Послу¬
шайте, например, каким романическим языком плохих романов
изволит объясняться стрелецкий голова 1610 года:
...Я жил в Москве. Там сердце указало мне спутницу жизни. Питая друг
к другу любовь чистую, пламенную, мы наконец превозмогли все препятст¬
вия, которые долго мешали нашему счастию, и я назвал ее моею. Все гово¬
рят, что па земле невозможно найти полного счастия. Нет, это несправед¬
ливо, отец Авраамий! Я, я наслаждался этим счастием!.. Правда, оно скоро
улетело и — навсегда! Она покинула меня, милая, незабвенная Ольга! Скоро
ушла она на небо с этой бедной земли! О, как дорого заплатил я за свое
счастие!.. Легче было бы мне, если б оторвали половину моего сердца; но я
не роптал, я даже не плакал — я не мог плакать. Меня утешала мысль, что
я страдаю один, что моя Ольга на небе, где счастие вечно, неизменно, где ее
уже не может постигнуть утрата, подобпая моей. На языке человеческом нет
выражений, чтоб изобразить то, что я чувствовал, когда вокруг гроба ее раз¬
давалось похоронное пение, когда мои запекшиеся уста прильнули к ее хо¬
лодной щеке, где недавно играл так пленительно румянец жизни; к ее руке
неподвижной, которою она, угасая и вперя в меня исполненный любви про¬
щальный взор, в последний раз пожала мою руку!..
87
Оченно хорошо! Кто бы мог подумать, чтобы грубые, брада-
тые, полудикие стрельцы XVII века были так чувствительны на
манер Эраста Чертополохова58 и были такими приторными ри¬
торами!..
Картинка к этой повести очень плоха59.
За повестью г. Масальского следуют стихи г. Масальского
«Дерево смерти». О них можем мы сказать, что в них гений
нового, доселе не известного нам литератора и поэта г. Масаль¬
ского верен самому себе: в них та же реторика, только с риф¬
мами.
Утомленный и усыпленный повестью и стихами г. Масальского?
читатель с жадностию развертывает в «Ста русских литераторах»
повесть г. Вельтмана «Урсул»; но... кто бы мог этого ожидать?.,
его утомление все возрастает и возрастает, силы слабеют, терпе¬
ние истощается... вот уж и последняя страница... вот и конец...
но что же это такое?., в чем дело?.. Гульпешти, Мынчешти, Гра-
дешти, Малаешти, Албинешти, Горешти, Гальбинешти, домну
Ферешти, домну Иоанне... ничего не понимаем... Люди разгова¬
ривают, ходят, спят, едят, бегут, скачут, дерутся, но кто с кем,
из чего, как, когда, почему? — сам Эдип не разрешил бы этой
сфинксовой загадки, которую г. Вельтману угодно было назвать
повестью. Просто-напросто, без обиняков: мы ничего не поняли
в «Урсуле» и скорее смогли бы сочинить свою (хоть плохую, но
понятную) повесть, чем пересказать содержание повести г. Вельт¬
мана. Что это такое?.. Неужели падение таланта —последний,
предсмертный и потому невнятный лепет его?.. Правда, в «Урсу¬
ле» г. Вельтмана есть страницы понятные, есть места живые,
увлекательные, но без всякого отношения к целому. И притом,
к чему это испещрение рассказа молдаванскими словами: кафэ,
utu люле, ни гында, ватава, одубешти, домнешти, логофы ди ей-
етиария, гата? К чему этот натянутый a la Mariinsky, напыщенно
реторический язык: «Ух, какая гроза во мне бушевала! Громы
перекатывались в черепе (?), кровь ходила волнами по жилам,
била в сердце — а сердце как скала!.. Хлынули бы слезы, легче б
было, ио только молния жгла внутренность; в очах переливалось
кровавое зарево; под ногами все рушилось; вихрь крутил меня,
я хватался за воздух...»
Изысканность, вычурность, напыщенность, туманность, бес¬
связность, пестрота, и к довершению всего — хоть разломай себе
голову, а ничего не поймешь в этой повести... Прочтите «Кирд-
жали» Пушкина: содержание сходно с повестью г. Вельтмана;
ио какая простота, безыскусственность, какая непринужденная
сжатость и энергия, какая поэзия и как все понятно и уму и
сердцу!..
Да не подумают читатели, чтобы нашим суяч'дением о пове¬
сти г. Вельтмана управляло пристрастие к ее автору: нет, мы
признаем в г. Вельтмане не только поэтический талант, но даже
большой поэтический талант. В его «Кощее бессмертном», «Свя-
тославпче» 6? и других романах и повестях часто проблескивают
искры высокой поззпп, встречаются картины и очерки, набросан¬
ные художническою рукою; но нигде нет целого, полного, окон¬
ченного,— там рука, тут нога, иногда целая голова удивительной
работы, волшебного резца, но никогда полной статуи, запечатлен¬
ной единством мысли, гармониею целого. И вот причина, почему
г. Вельтман, поэт с большим дарованием, не пользуется на Руси
тем авторитетом, которого заслуживал бы его талант, и заслоня¬
ется, в глазах публики, разными народными и нравоописатель¬
ными писаками. К этому надо присовокупить еще какую-то
странность в направлении, какие-то капризы фантазии, непонят¬
ную наклонность к филологии в области поэзии. И удивительно
ли, что литературное поприще, так блистательно начатое «Ко¬
щеем», заключается теперь «Каломеросом»61 и «Урсулом»?
Г-ну Вельтману уж не раз, и притом не без основания, замечали
наши критики, что мало для поэта быть богатым сокровищами
поэзии, но надо еще и уметь ими распоряжаться: иначе богатство
съедет на нищету... Оно так и делается...
Картинка к повести г. Вельтмана очень плоха 62.
Переворачиваем страницу и видим... о удивление!., повесть
г. Надеждина — «Сила воли»... Итак, и г. Надеждин стал повест¬
вователем... Странно!.. А все виноват г. Смирдин: он своими «Ста¬
ми литераторами» всех литераторов наших превратил в рассказ¬
чиков. Может быть, это выгодно для его книги, но не для лите¬
раторов. Вот хоть бы г. Надеждин: он литератор умный, ученый;
он журналист, профессор эстетики, критик, фельетонист; он хо¬
роший сотрудник «Энциклопедического лексикона»;63 но какой
же он поэт, какой же повествователь, г. Смирдин?..
Г-н Надеждин начал свое литературное поприще в «Вест¬
нике Европы», и начал его борьбою против романтизма. В пер¬
вых статьях своих он явился псевдонимом Надоумкою; 64 но когда
были напечатаны отрывки из его диссертации на доктора, — все
узнали, что Надоумко и г. Надеждин — одно лицо. Статьи Надо-
умки отличались особенною журнальною формою, оригинально-
стию, но еще чаще страниостию языка, бойкостию и резкостью
суждений. Как в них, так и в диссертации65, можно было заме¬
тить, что противник романтизма понимал романтизм лучше его
защитников и был не совсем искренним поборником классицизма
так же, как и не совсем искренним врагом романтизма. Г-н На¬
деждин первый сказал и развил истину, что поэзия нашего вре¬
мени не должна быть нп классическою (ибо мы не греки и не
римляне) 66, пи романтическою (ибо мы не паладины средних ве¬
ков), но что в поэзии нашего времени должны примириться обе
эти стороны и произвести новую поэзию. Мысль справедливая и
глубокая, — г. Надеждин даже хорошо и развил ее. Но тем не ме¬
нее она немногих убедила и не вошла в общее сознание. Много
причин было этому, но главные из них: какая-то неискренность
и непрямота в доказательствах, свойственная докторанту, а не
89
доктору, и явное противоречие между воззрениями г. Надеждина
и их приложением. Г-н Надеждин, понимая, что классическое искус¬
ство было только у греков и римлян, называя французскую поэ¬
зию псевдоклассическою, неестественною и надутою, в то же вре¬
мя с благоговением произносил имена Корнеля, Расина и Молье¬
ра и смело цитировал реторические стихи Ломоносова, Петрова,
Державина и Мерзлякова, уверяя, что в них-то и заключается
всяческая поэзия. Далее, очень хорошо понимая, что Шекспир,
Байрон, Гете, Шиллер, Пушкин совсем не романтики, но пред¬
ставители новейшей поэзии, он с ожесточением глумился над
ними, как над неистовыми романтиками, и смешивал их с героя¬
ми юной французской литературы. Это противоречие едва ли не
было умышленно, во уважение неверных отношений докторанта,
желающего быть доктором и потому, по мере возможности, не
желающего противоречить закоренелым предубеждениям докто¬
ров. По этой уважительной причине г. Надеждин вооружился
против Пушкина всеми аргументами своей учености, всем остро¬
умием своих надоумочныху или — правильнее — недоумочных ста¬
тей67. Время и место не позволяют нам распространиться о его
подвигах в ратовании против Пушкина, ибо это длинная и притом
забавная и занимательная история, которую мы предоставляем
себе рассказать в другое время, как скоро представится удобный
случай. Теперь же скажем только то, что, сделавшись доктором
и получив кафедру, г. Надеждин сделался журналистом — и со¬
вершенно изменил свои литературные взгляды и даже орфогра¬
фию: вместо эсфетический и энфузиазм стал писать эстетический
и энтузиазм; разбирая «Бориса Годунова», заговорил о Пушкине
уже другим тоном, хотя и осторожно, чтоб уж не слишком рез¬
ко противоречить своим недоумочным и эсфетическим статьям68.
Во всяком случае, г. Надеждин — примечательное лицо в нашей
литературе и заслуживает подробной и основательной оценки,
которую мы и предоставляем себе сделать при удобном
случае.
Но тем не менее повесть совсем не дело г. Надеждина, точно
так же, как, например, драма совсем не дело г. Погодина. «Сила
воли» рассказана умно, но холодно и бесцветно, тогда как по ее
содержанию, почерпнутому из кипучей жизни католической Ита¬
лии,— фантазии и чувству было бы где разгуляться.
Картинка, приложенная к повести г. Надеждина, плоха, а
портрет его не отличается большим сходством69.
Теперь следует повесть г. Каменского «Иаков Моле». Опа
особенно замечательна цветистым и театральным рассказом и
картинкою, которая к ней приложена: не знаешь, чему дивить¬
ся — тому ли, что повесть удивительно выражает картинку, или
тому, что картинка удивительно выражает повесть; 70 и не зна¬
ешь, чему отдать преимущество — повести или картинке. Мы ду¬
маем, что то и другое превосходно. О литературном поприще
г. Каменского довольно сказать, что он, г. Каменский,— автор не¬
90
сравненного сатирического романа «Энский искатель сильных
ощущений» 71 и несравненной драмы «Розы и маска».
Г-н Панаев (В. И.), известный наш идиллик, написал для
альманаха г. Смирдина не повесть, а рассказ об истинном проис¬
шествии, который и назван им просто «Происшествие 1812 года».
Рассказ отличается занимательностшо содержания, правильным,
гладким и приятным слогом, но картинка к рассказу очень
плоха 72.
«Любовь петербургской барышни», предсмертный рассказ
г. Веревкина, или Рахмаиного, заключает собою второй том «Ста
русских литераторов». В этом предсмертном рассказе нет ника¬
кого рассказа, потому что нет никакого содержания. Это просто
дурио набросанная болтовня о том, как одна петербургская ба¬
рышня сперва «влюбилась» в одного господина офицера, а потом,
когда ей представилась выгодная партия, разлюбила его. Интерес¬
нее всего в этом рассказе литературные призпаки г. не известпого
в русской литературе сочинителя, признания вроде «Confessions»*
Руссо или жаненовских признаний73. Послушайте:
Около того же времени в первый раз выступил я па литературное поле.
Есть на Руси таинственный человек, которому все невольно удивляются,
хотя многие и злословят его. Не зная этого человека лично, я был влюблен
в него, быть может, столько же, как в Ольгу: ие я один, из нашего молодого
поколения, питал и питаю к нему эту романическую привязанность. По
моим понятиям, такая сила дарования должна была опираться в нем на
душу теплую и благородную, и я не ошибся. Точпо так же, как невинная
Ольга доверчиво вручила свою судьбу мне, почти незнакомому себе (ей?)
человеку, я вручил ему свою, беспредельно, неограниченно (вручить судьбу
беспредельно, неограниченно — как это хорошо сказано!). Любовное письмо,
которое я написал к нему, исторглось у меня также из глубины души: он
так и понял его, и с тех пор его участие, совет, руководство, содействие, по¬
мощь, дружба не оставляли меня. Радость и весьма основательная гордость
моя, по поводу приобретения такого друга, служила некоторым противуве-
сием горести, которую начинала причипять любовь. Дело в том, что в то
самое время, как приобретал друга, я очевидно терял любовницу: ответ,
объяснение не являлись...
Благодаря содействию этого достойного друга маленькие довольно бле¬
стящие успехи начали загромождать путь мой к будущей литературной славе
(вот как!..), которая с тех пор и самому мне показалась возможною к дости¬
жению при дальнейших усилиях и более важных начинаниях (?). Мое имя
было произнесено в гостиных. Литературные интриганты стали штурмовать
меня письмами, стараясь привлечь новое перо мое в журналы своих бес¬
сильных партий. Эти бездарные шакалы мигом чуют поживу за семьсот
семьдесят семь верст, и их мелочные происки, внушая мне отвращение,
очень польстили моему самолюбию: онп заставляли меня верить в мой соб¬
ственный талант, и я уже некоторым образом начинал разыгрывать роль
«писателя». Предчувствия, предсказания Ольги сбывались. Эти первые лучи
славы были, бесспорно, творение рук ее. С каким восторгом украсил бы я
ими прелестную ее головку...
Вот гений-то, так уж гепий! Он не дожидается суда со¬
временников и потомков, но, написав две-трн посредственные
повестцы для приятельского журнала, сам провозглашает себя ге¬
* «Исповеди» (франц.). — Ред.
91
нием и, сбираясь в дальний путь, смело сочиняет апотеоз своей не¬
бывалой славы, выдумывает себе почитателей и врагов, уверяет, что
его наперебой звали к себе журналисты, крича: «К нам, Иван
Александрович, пожалуйте к нам, управлять департаментом!..» 74
Впрочем, все это так нагло и бессмысленно, что надо помочь не¬
доразумению читателей и сказать им, кто такой этот г. Веревкин,
или Рахманный, то есть что такое сделал и чем прославил он себя
в русской литературе. Он написал в «Библиотеке для чтения»
одну или две из тех повестей, которые кажутся столь остроумны¬
ми известному кругу провинциальной публики; потом он был не
то корректором, не то выписчиком забавных мест из московских
романов для литературной летописи «Библиотеки для чтения» —
как было это как-то объявлено во всеуслышание в этом журнале.
Вот и все его права на литературную славу, которой он почитал
себя достигшим. Что же до таинственного человека, которому
будто бы удивляется вся Россия,— его нетрудно угадать по сло¬
гу повести г. Веревкина, которая начинается фразою: «Есть раз¬
ного роду любви»; далее можно в ней найти слова «вражд»,
«мечт» и т. п.75.
Нельзя не поговорить о тоне этой повести — так изящен он.
Вот несколько образчиков:
Ей-ей, не стоило родиться! Лучше уж было родиться лягушкою, по¬
тому что, нет сомнения, у холоднокровных лягушек, живущих в одном и том
же болоте с петербургскими барышнями, любовь, по свидетельству всех фи¬
зиологов, в тысячу раз и горячее, и страстнее, и постояннее. Как бы я те¬
перь был счастлив с моею доброю, чувствительною, любящею лягушкой!
Она посвятила бы мне все свое существование, жила бы только для
меня, заботливо смотрела бы в мои потухающие глаза, и, когда послед¬
ний луч света в них погаснет, сама, своей нежной лапкой, закрыла бы пх
навсегда.
...Меня неприятным образом поразило и самое искусство ее в верховой
езде: эта смелость, эта решительность на коне показалась мне в девушке
противозаконным посягательством на славу киргиз-кайсаков. Я знаю, что
настоящая петербургская барышня должна ездить верхом, как берейтор, и
не уступать в наездничестве маленькому Турниеру.
...Безнадежность эта была, конечно, благодеянием в моем положении:
я рассчитывал, что она скоро сотрет в моем сердце последние следы не¬
уместной и бесполезной страсти, которая, как я ни прогонял ее, как пи за¬
пирал перед нею все входы в грудь, растерзанную, требующую исцеления
забвенпем прошедшего, часто возвращалась ко мне, мерзавка, вместе со
слезамн и грустными предчувствиями.
После этого, как не поверить, что имя сочинителя этой пре¬
лестной повести огласило собою гостиные, а пе гостиницы...
Картинка к повести г. Веревкина, как нарочно, самая пло¬
хая во всей книге, так же как картинка к статье Шишкова самая
лучшая и была бы лучшею и не в таком издании76.
И вот вам весь второй том «Ста русских литераторов»! Плох
был и первый, по он перед вторым, как солнце перед гнилуш¬
кою.
92
Лучшая статья в этом втором томе, без всякого сомнения,
повесть г. Булгарина: этого довольно к оценке целой книги. Вот
тис значит терпение и долголетняя служба —
То старших выключат иных,
Другие, смотришь, перебиты...
Вакаиции как раз открыты77 —
как говорит одно из почтепнейшнх лиц комедии Грибоедова.
А ведь правда: еще лет пять—десять, и если наша литература пой¬
дет все так же, как теперь, то г. Булгарин будет играть в ней
первую роль и сделается ее истинным и достойным представите¬
лем. Дай-то бог!..
РИМСКИЕ ЭЛЕГИИ
Сочинение Гете. Перевод Струговщикова. Сапкт-Пе-
тербург. 1840.
Возможность аптичной поэзии в наше время не так
подражания, а как свободного творчества. — Нравственность
древней поэзии. — Нравственность «Римских элегий» Гете. —
Сущность антологической поэзии. — Антологическая поэзия
в русской литературе — Ломоносов, Дмитриев, Державин,
Гнедич, Батюшков, Пушкин. — Размер, приличный антоло¬
гическим стихотворениям. — О переводе «Римских элегий»
Гете на русский язык.
При выходе в свет «Римских элегий» Гете, переведенных
г. Струговщиковым, «Отечественные записки» ничего не сказали
ни о самом этом произведении германского поэта, ни о его пере¬
воде и ограничились обещанием полного разбора*. Хотя этому
прошло уже более года, мы тем не менее уверены, что никто из
читателей не назовет предлагаемой статьи запоздалою и неумест¬
ною. Отчет о произведении легком, ничтожном, эфемерном, име¬
ющем достоинства и интерес относительные, временные, должен
немедленно следовать за появлением этого произведения: запоз¬
дай он несколькими днями,— интерес и самое значение статьи
уже потеряны. Вот почему мы поспешили разбором второго тома
«Ста русских литераторов» 2. Но литература состоит не из одних
случайных и обыкновенных явлений: в ней бывают произведения
основные, безотносительно важные, безусловно прекрасные, —
капитальные. Такие произведения не проигрывают, но выигры-^
вают от времени и, часто не понимаемые и не замечаемые тол¬
пою и современностию, в новой красоте воскресают для потом¬
ства. Иногда бывает о них рано говорить, но никогда не поздно
о них говорить: они всегда новы, всегда свежи, всегда юны, всегда
современны. Иногда случается, что критика даже обязана говорить
* См. «Отечественные записки», 1840, т. IX, «Библиографическая хро¬
ника», стр. 42
94
о них как можно позже — чтоб дать им время предварительно
завладеть вниманием общества, возбудить в нем интерес собою.
Еслн бы «Римские элегии» п не были вечно юным, никогда не
стареющнмся произведением искусства, если бы даже их худо¬
жественное достоинство было подозреваемо и они проигрывали
ст времени в общем мнении,— и тогда они все-таки останутся на¬
всегда интересным и поучительным фактом литературы. Люди,
подобные Гете, не производят ничего, что не было бы достойно
величайшего внимания, в каком бы то ни было отношении; са¬
мые ошибки их глубоко знаменательны и поучительны.
«Римские элегии», сверх высокого поэтического своего досто¬
инства, важны для нас еще и как особенный род поэзии, опреде¬
ление которого может составить любопытную главу эстетики.
Главная цель предлагаемой статьи состоит в том, чтоб взглянуть
не только на «Римские элегии» Гете, как на типические произ¬
ведения особенного рода поэзии, но и на те собственно русские
произведения, которые относятся к этому роду поэзии. Другими
словами: главный предмет нашей статьи не столько «Римские
элегии», сколько род поэзии, к которому принадлежат они.
Было время, когда наши критики и сами поэты хлопотали о
какой-то так называемой легкой поэзии. Одни из даровитейших
и знаменитейших представителей литературы того времени — Ба¬
тюшков, написал даже особую статью «О влиянии легкой поэзии
на язык» 3. Вся эта статья не что иное, как апология легкой поэ¬
зии. Что же такое эта «легкая поэзия»? В то время понятия об ис¬
кусстве были довольно темны и сбивчивы: с поэзиею смешивали
все, что писалось размеренными строчками с рифмами; чувстви¬
тельная песенка и светский комплимент даме, втиснутый в чет¬
веростишие, с названием: «К Климене» или «К Темире»,—все это
считалось поэзиею, и по преимуществу «легкою», хотя этому яв¬
но противоречила тяжесть дубоватой версификации. Так и Ба¬
тюшков но совсем отчетливо понимал то, что называл «легкою
поэзиею» 4. Он говорил, что на Руси Ломоносов изобрел ее, и вы¬
соко ставил заслуги в «легкой поэзии» Сумарокова, Богдановича,
Державина, Дмитриева, Хемницера, Карамзина, Капниста, Неле¬
динского, Мерзлякова, Муравьева, Долгорукого, Воейкова, В. Пуш¬
кина и других. Вообще можно заметить, что под словом «легкая
поэзия» он разумел мелкие роды лирической поэзии — песню, со¬
нет, элегию, эпиграмму, мадригал, триолет и т. п. Но ближайшее
к истинному воззрение па предмет видим мы в его указании на
Симонида, Феокрита, Сафо, Катулла, Тибулла и Овидия как пред¬
ставителей у древних того, что он называл «легкою поэзиею».
Очевидно, у Батюшкова была мысль, но до того неопределенная,
что он еще не отыскал слова для ее выражения. Ниже увидим,
по его превосходным переводам из антологии5, что он на деле
гораздо лучше понимал и решал вопрос, нежели в теории.
Слово «легкая поэзия» далеко не вполне выражает предпо¬
лагаемое им значение, хотя легкость и есть одпо из главнейших
95
и существеннейших качеств той поэзии, которую разумели под
именем «легкой». Мы думаем, что ей приличнее название «ан¬
тичной», потому что она родилась и развилась у греков; у новей¬
ших же поэтов она — только плод проникновения классическим
духом: у эллинской поэзии заимствует она и краски, и тени, и
звуки, и образы, и формы, даже иногда самое содержание. Впро¬
чем, ее отнюдь не должно почитать подражанием: всякое пред¬
намеренное и сознательное подражание — мертво и скучно. Когда
поэт проникается духом какого-нибудь чуждого ему парода,
чуждой страны, чуждого века,— он без всякого усилия, легко и
свободно творит в духе того народа, той страны или того века.
Эта возможность проникновения чуждым духом основывается
на живом, органическом единстве идеи человечества. Несмотря
на множество и различие существовавших и существующих на¬
родов, все они образуют собою единое семейство, имеющее одних
и тех же предков, одну и ту же историю; это семейство называ¬
ется человечеством. Человечество выше всякого народа, отдель¬
но взятого, так же, как всякий народ выше всякого человека,
взятого отдельно. И потому, как всякая личность живет в народе
и народом, но не во всякой личности живет народ, а только в
избранных своих представителях,— так точно и все народы жи¬
вут в человечестве, но не во всяком народе является человече¬
ство, а только в избранных, и в одном больше, в другом меньше.
Сущность идеи человечества состоит в ее общности, в ее отчуж¬
дении от всего случайного, временного, преходящего, частного:
ее содержание — истина, а истина есть общее, необходимое, веч¬
ное. Очевидно, что чем одностороннее, исключительнее, ограни¬
ченнее идея, выражаемая жизнию народа, чем больше в ней
условного, частного, так сказать, своего домашнего, чисто народ¬
ного,— тем менее может такой народ назваться представителем
человечества. История таких народов малоинтересна и малопо¬
нятна для науки; а народность их почти недоступна для людей,
принадлежащих другому племени6. Напротив, чем многосторон¬
нее, всеобъемлющее, глубже, общее содержание народной жизни,
чем больше в ней истинного, разумного, действительного,—тем
человечественнее такой народ, тем он более бывает представите¬
лем человечества. История таких народов полна интереса даже
в самых мелочных подробностях; национальность их совершенно
доступна всякому образованному человеку, хотя бы он был от¬
делен от нее и своею собственною народиостшо и целыми века¬
ми. Почти все народы древности разработывали своею жизнию
ниву развития человеческого духа,— разумеется, один больше,
другой меньше, и потому история, поэзия и цивилизация каждо¬
го из них имеет свою относительную важность; но все они как
бы уничтожаются перед Грециею и Римом. Особенно первой
пазначена была высокая роль в человечестве судьбами миродер-
жавными. В племенах семитических, в асснриянах, вавилонянах,
персах, финикиянах, египтянах, человечество только как будто
96
силилось проявиться; но в греках его усилия уже увенчались
совершенным успехом; греки явились полными и единственными
представителями человечества и по праву называли варварами
все народы, которые не были греческого происхождения. Если б
можно было представить океан, образовавшийся от стечения
ручьев и рек: это было бы лучшим реторическим подобием для
уяснения отношений всех народов древности к Греции —и Гре¬
ции ко всем народам древности, исключая римлян. Превосход¬
ство греков над всеми другими народами древности состоит в
том, что у них все свое, все народное, частное, семейное, домаш¬
нее, было ознаменовано печатию необходимости и разумности,
отличалось характером общечеловеческим. Удивительно ли после
этого, что мы имена Тезеев, Солонов, Кодров, Леонидов, Миль-
тиадов, Фемистоклов, Аристидов, Кимоиов, Периклов, Алкивиа-
дов, Тимолеонов, Сократов, Платонов узнаём в нашем детстве
прежде, нежели имена героев отечественной истории; что все
образованные народы считают Грецию как бы своим общим
отечеством? Как ни отделены мы от греков и нравами, и усло¬
виями жизни, и образом воззрения на мир, и веками, словом,
как ни противоположна наша жизнь греческой, мы всё понимаем
в истории Греции так же ясно, как и в истории своего отечест¬
ва,— и каждый образованный человек нашего времени легко мо¬
жет представить себя, в своей фантазии, под небом Эллады,
слушающего на площади ораторов или внимающегр, в садах
академии, мудрым урокам божественного Платона. Да, для нас,
при небольшом изучении, грек понятен, будто наш современник,
и на площади, и на поле брани, и в совете, и в портике, и на
пиру, с венком на голове возлежащий за столом, среди благо¬
вонных курений, и в домашней жизни, жалующийся на прозу
брачных уз и житейских забот. Но прошу вас вообразить себя
живо древним персом, который сегодня пресмыкается рабом
последнего раба своего владыки, а завтра дерзко садится на трон
властелина и хладнокровно душит родных и казнит чужих; для
которого вся поэзия жизни — власть и богатство, а назначение
жизни — быть палачом или жертвою!.. Еще труднее вообразить
себя австралийским дикарем, для которого верх блаженства —
дикая, животная воля, кусок человеческого мяса, осколок зер¬
кала, цветной лоскут материи, какая-нибудь побрякушка; кото¬
рого вся жизнь — или остервенелая резня с врагами, или побед¬
ная пляска вокруг костра, где жарятся тела пленников. Чем
жизнь ниже, тем менее понятна она; чем выше, тем понятнее. Со
всем тем, как бы ни была тесна и ограниченна сфера жизни, но
если в ней есть хоть что-ннбудь человеческого,— это малое чело¬
веческого нам понятно. И у дикарей есть чувство любви, хотя в
грубых, животных формах; и для дцкаря существует и радость
и горе; сердце его весело бьется в присутствии милого ему че¬
ловека, слезами и рыданиями изъявляет он печаль при невоз¬
вратней утрате. И когда радость его или страдание, отрешаясь
4 В. Белинский, т. 4
97
от минуты и случая, которыми порождены они, переливаются
в звуки и выражаются общечеловеческим языком поэзии,— мы
понимаем простые и наивные звуки этой поэзии, сочувствуем
ей, потому что находим в ней свое, нам самим принадлежащее,
родное, словом — человеческое. «Я человек — и ничто человече¬
ское не чуждо мне»:7 вот закон, на основании которого мы вы¬
учиваемся чужим языкам, понимаем чужие нравы, интересуем¬
ся чужою историею, наслаждаемся чужою поэзиею, становимся
гражданами уже не существующих народов и протекших веков,
делаемся властелинами прошедшего, настоящего и будущего, цар¬
ствуем над миром и вечностию... Беден и нищ, кто, нося на себе
образ человеческий, чужд всему человечеству,— беден и нищ, хотя
бы он был богаче Креза, могущественнее Чингис-хана! Богат и
могущ, кто все понимает, всему сочувствует,— богат и могущ,
хотя бы он был беднее Ира 8 и назывался владельцем только соб¬
ственной души своей!..
Но эта царственная область мирообладания, это живое чув¬
ство родственности со всеми формами, в каких когда-либо про¬
являлась жизнь человечества,— по преимуществу достояние
поэта. Никому так не легко перенестись в прошедшие века, во¬
скресить почившие народы, населить опустошенные города, под¬
смотреть их обычаи и нравы, подслушать их речь, подстеречь и
уловить сокровенную думу целого их существования! Подобно
Кювье, который по одной вырытой из земли кости безошибочно
определял род, вид, величину и наружную фор^у животного,—
поэт по немногим фактам, часто немым для ученого и всегда
мертвым для толпы, восстановляет целое племя существ, не¬
когда юных, сильных, полных жизни и красоты; из мрака забве¬
ния поднимает чудную историю, полную страстей, движения, ин¬
тереса; волшебным заклинанием поэзии вызывает тени из гро¬
бов и заставляет их снова и любить и ненавидеть, и желать и
стремиться, и страдать и блаженствовать, словом — снова пере¬
живать перед нашими глазами всю жизнь свою. В глупо расска¬
занной сказке «О том, как хитро датский король Амлет отмстил
за смерть отца своего Горденвилла, убитого своим братом Фен-
гоном, и о прочих похождепиях его жизни» — в этой пеленой
сказке он провидит великую драму и из ее скудных материалов
создает «Гамлета»9. В летописи Плутарха, представляющей толь¬
ко внешнюю сторону происшествий, он видит все тайные пру¬
жины, которые давали ход событиям и которые были невидимы
для самого великого жизнеописателя,— и творческою сплою фан¬
тазии вызывает из гробов гигантские тени Кориолана, Брутов,
Цезаря, Антония, Августа, милые, грациозные образы цело¬
мудренной Лукреции и обольстительной Клеопатры10, одевает
их телом, вливает в их жилы теплую кровь, зажигает их глаза
блеском жизни и страстей, и мы слышим их речь, видим их дела,
знаем их сокровенные помыслы — соприсутствуем жизни давно
кончившейся, созерцаем краски давно поблекшие, формы давно
98
исчезнувшие, делаемся современными свидетелями событий, от
которых отделяют нас тысячелетия и веки!.. Задача историка —
сказать, что было; задача поэта — показать, как было: историк,
зная, что было, не знает как было; поэту нужно только узнать,
что было, и он уже видит сам и может показать другим, как оно
было. И потому, если наука оказывает поэзии услуги, сказывая
ей о том, что было, то и поэзия, в свою очередь, расширяет пре¬
делы науки, показывая, как было. Мы недавно видели доказа¬
тельство этого в Вальтере Скотте, который своим романом «Иван-
го»11 обнаружил тайные пружины апглийской истории, нашед
их в борьбе саксонского племени с норманнским, и тем дал тол¬
чок и направление историческим изысканиям новейшего време¬
ни 12. Всем известен был темный слух о смерти Моцарта, будто
бы отравленного Сальери из зависти13, по только Пушкин мог
провидеть в этом предаиии психологическое явление и общую
идею таланта, мучимого завистию к гепию,— и он показал не то,
как действительно случилась эта история, но как бы могла она
случиться и прежде, и нынче, и всегда. А между тем ужасающая
верность, с какою поэт представил положение Сальери к Моцар¬
ту, доказывает отнюдь не то, чтоб подобное положение было
известно ему самому по горестному опыту, а только то, что чем
глубже дух художника, тем доступнее его непосредственному со¬
знанию все, и светлые и мрачные, стороны человеческой приро¬
ды. От этой-то доступности всему, что свойственно природе че¬
ловеческой, проистекает способность поэта переноситься во вся¬
кое положение, во всякую страну, во всякий возраст, во всякое
чувство, вне опыта собственной жизни. Тот не поэт, кто не мог
бы верно выразить чувство отеческое, потому что сам не был
отцом. Если допустить, что не испытанного собственным опытом
поэт не может изображать, то уж нечего и говорить, что поэт,
если он мужчина, не может изобразить ни девушки, ни матери.
Таким точно образом поэту отнюдь не должно быть персиани-
ном, чтоб, начитавшись Гафиза, писать в духе персидской поэ¬
зии14. В поэзии всякого народа отражается природа (местность)
и дух (национальность) страны. Обаяние персидской поэзии не
только может быть доступно для жителя северных стран, но
еще, по закону противоположности, сильнее действовать на него,
чем на природного персианина. Нега и роскошь непосредствен¬
ного бытия на лоне матери-природы также не могут не быть до¬
ступны европейцу, хотя и прямо противоречат условиям его
жизни. Чувственная жизнь есть первый момент жизни каждого
человека в период его бессознательного младенчества; эта же
чувственная жизнь была первым моментом и жизни человечества
на его родном и роскошном Востоке: следовательпо, то, что те¬
перь составляет поэзию персидской жизни,— не что-нибудь слу¬
чайное, но необходимый (а потому и разумный) момент истори¬
ческого развития. Если нам кажется унизительною для челове¬
ческого достоинства такая нравственная дремота чувственного
4*
99
бытия, — это потому, что она не своевременна и что народ,
погруженный в нее, представляет из себя поседелого и дряхлого
младенца; сверх того, в персидской, как и во всякой восточной,
поэзии основный элемент — пантеистическое миросозерцание,
которое для современного человечества — анахронизм, но в свое
время было великим моментом всемирно-исторического развития.
Пылкость южной фантазии, любящая выражаться преувеличен¬
ными образами, яркими и пестрыми формами, странными и, ча¬
сто, изысканными оборотами, также имеет для нас свои интерес,
хотя и внешний, предметный, и понятна нам, так сказать, вчуже.
Следовательно, все, что составляет элементы жизни и поэзии
Персии, не есть что-нибудь чуждое духу человеческому, но все
родственпое и присущпое ему, хотя и под условием прошедшего
исторического момента. Тем более возможности для поэта по¬
гружаться в прекрасный мир Греции и выносить из него чудные
видения, созданные в ее духе и форме. Говорят, немцу нельзя
быть греком? Справедливо: немец не может быть греком до того,
чтоб не быть немцем; но немец, созерцая мир греческой жизни
и до упоения проникаясь ее духом, может смотреть на нее гла¬
зами грека и, на то время, становится греком, не переставая
быть немцем. «Я человек — и ничто человеческое не чуждо
мне», а Греция была по преимуществу страною человечествен-
ности (Humanität).
Дух человеческий всегда один и тот же, в каких бы формах
ни являлся он; форма есть явление идеи, а идея всегда едина
и вечна; следовательно, только случайные формы, лишенные
жизни, чуждые идее, могут быть непонятны. Развитие челове¬
чества есть беспрерывное движение вперед, без возврата назад.
Если мы видим теперь просвещеннейшие страны древнего мира
погруженными во мрак невежества и варварства, а места неве¬
жества и варварства в древности — просвещеннейшими странами
в мире,— из этого совсем не следует, чтоб движение человече¬
ства состояло в каком-то круге, где крайняя точка впадает в
точку исхода. Человечество действительно движется кругом (то
есть, идя вперед, беспрестанно возвращается назад), но кругом
не простым, а спиральным, и в своем ходе образует множество
кругов, из которых последующий всегда обширнее предшествую¬
щего. Человечество в своем ходе подобно путнику, который, за
отсутствием прямой дороги, делает обходы мимо лесов и болот,—
который в иной день далеко уйдет вперед, а в иной возвратится
назад, но у которого, в сумме пройденного пространства, каж¬
дый день является несколько процентов, приближающих, а не
отдаляющих его от цели. Если свет просвещения погас в Вави¬
лоне, Египте, Греции и Италии,— это было проигрышем для
тех стран, а не для человечества. Греция и Рим погибли для
себя, но сохранились для человечества: их приняла в себя вар¬
варская, тевтонская Европа с тем, чтоб, обогатив ими собствен¬
ную жпзиь, возвратить их потом нм же самим. Закон развития
100
человечества таков, что все пережитое человечеством, не возвра¬
щаясь назад, тем не менее и не исчезает без следов в пучине
времени. Исчезнувшее в действительности,— живет в сознании.
Так старец с умилением и восторгом вспоминает не только о ле¬
тах своего зрелого мужества, но и о пылкой юности, и о светлом,
безмятежном младенчестве, и по тому самому не перестает со¬
чувствовать ни мужу, ни юноше, ни младенцу. Человеку нельзя
на всю жизнь оставаться младенцем, но он должен перейти через
все возрасты — от колыбели до могилы. Последующий возраст
выше предшествующего; однако из этого не следует, чтоб пред¬
шествующий, будучи ступенью и средством, не был в то же
время и сам себе целью, а следовательно, не заключал в себе ра¬
зумности и поэзии. Детский возраст безумен, но не глуп. Мы
смеемся, глядя на ребенка в гусарском мундире и верхом на иа-
лочке; но смеемся, в этом случае, только легкости, а не глупо¬
сти его взгляда на жизнь, и, смеясь, завидуем этой легкости,
со вздохом вспоминая о летах своего детства. Дитя, сидя верхом
на палочке, воображает себя всадником, скачущим на борзом
коне: — это глупость, но глупость, так сказать, разумная, ибо
выражение лица этого ребенка, полные огня глаза его обнару¬
живают не только ум, но часто и остроумие и своего рода хит¬
рость, при невинности и простодушии,— тогда как лицо взрос¬
лого человека, который тешится ездою на палке, непременно
должно выражать глупость и идиотство. То же бывает и с че¬
ловечеством. Герои нашего времени не пасут своих стад, не ре¬
жут своими руками баранов и не иекут их на огне, подобно Ага¬
мемнону и Ахиллу, а героини не ходят к светлым ключам
мыть платья своих мужей, отцов и братий, подобно дщерям цар¬
ственного старца Приама; но это не мешает нам, людям новей¬
шего времени, понимать и любить поэзию пасторально-героиче¬
ской Греции, восхищаться неправильными боями, грубыми пир¬
шествами, целомудренно чувственною и наивно нагою любовию
и патриархально семейственными отношениями этих людей-по-
лубогов, этих героев-детей, так божественно воспетых бессмерт¬
ным, вечно юным старцем Гомером. Да, ни один из прожитых
человечеством моментов не теряется ни для жизни, ни для со¬
знания человечества. Только дикие невежды, грубые натуры,
чуждые божественной поэзии, могут думать, что «Илиада»,
«Одиссея» и греческие лирики и трагики уже не существуют
для нас, не могут услаждать нашего эстетического чувства15.
Эти жалкие крикуны, которые во всем видят одну внешность и
совне срывают одни верхушки, не проникая внутрь, в таинствен¬
ное святилище животворной идеи,— эти сухие резонеры опира¬
ются на изменчивость форм и условий жизни. Но они забывают,
что в формах и временных условиях выражается вечная, неуми¬
рающая идея и что поэзия по тому самому и есть высокое, вдох¬
новенное искусство, а не ремесло, что она в создаваемые ею
формы и образы уловляет идею и чрез формы и образы ове¬
101
ществляет идею, а через идею делает вечно юнымп и живыми
формы и образы. В наше время уже невозможны крестовые походы;
но кто же, кроме невежд, не будет видеть в крестовых походах
средних веков — этой эпохе юностп человечества — великого со¬
бытия или станет над ними смеяться, как над пустым и нелепым
предприятием?.. Манчский витязь, благородный Дон Кихот, дей¬
ствительно смешон — именно потому, что он анахронизм; явись
же он в свое время — он был бы велик, возбуждал бы удивле¬
ние, а не смех. В этом смысле смешна и «Энеида», которая, во
время упадка римской доблести, во время разврата, вздумала
прикинуться простодушным эпосом пасторально-героических вре¬
мен и объявить незаконные притязания на родство с божествен¬
ною «Илиадою» 16.
Подражать поэзии известного народа или какого-нибудь
поэта — совсем не то, что писать в духе той или другой поэзии,
того или другого поэта. Всяким подражанием необходимо пред¬
полагается сознательное преднамерение и усилие воли; проник¬
новение же в дух какой-либо поэзии есть действие свободное,
непосредственное. От подражания происходит только мертвый
список, рабская копия, которые лишь по наружности сходны с
своим образцом, но в сущности не имеют ничего с ним общего.
Трагедии Корнеля, Расина и Вольтера могут еще иметь какое-
нибудь значение и какую-нибудь цену, как отголосок современ¬
ных идей, как отражение современного общества, хотя и в не¬
естественной форме; но как подражания трагедиям Софокла и
Эврипида, как изображения греческих характеров и греческой
жизни,— они смешны, нелепы, карикатурны, лишены даже вся¬
кого призрака здравого смысла, не только поэзии. Творчество
в духе известной поэзии, жизнию которой проникнулся поэт,
есть уже не список, не копия, но свободное воспроизведение (repro¬
duction), соперничество с образцом. Для доказательства доста¬
точно указать на «Торжество победителей» и «Жалобы Цере¬
ры» — пьесы Шиллера, так превосходно переданные по-русски
Жуковским. Эллинская речь исполнена в них эллинского духа;
пластические образы классической поэзии дышат глубокоетшо и
простодушием древней мысли; в окончательных стихах первой
пьесы заключается весь кодекс верований, вся мудрость и фило¬
софия жизни греков:
Смертный, силе, нас гнетущей,
Покоряйся и терпи!
Мертвый, мирно в гробе спи,
Жизнью пользуйся, живущий!17
Искусство греков — высочайшее искусство, норма и перво¬
образ всякого искусства. Чуждое всех других элементов, покор¬
ное только самому себе, оно является в первобытной, типиче¬
ской самостоятельности, чистое, беспримесное, исключительно
действующее собственным орудием — формами и образами. В пре¬
красной наготе своей оно дышит целомудрием и какою-то свя-
102
тостию и чистотою мысли. Давно уже все согласились, что на¬
гие статуи древних успокоивают и умиряют волнения страсти,
а не возбуждают их,— что и оскверненный отходит от них очи¬
щенным. Исключение остается за людьми, чуждыми эстетиче¬
ского чувства, не понимающими красоты. Красота — не истина,
не нравственность; но красота родная сестра истине и нравст¬
венности. Красота не служит чувственности, но освобождает
нас от чувственности, возвращая духу нашему права его над
плотию. Животное не требует от своей самки красоты, но тре¬
бует только, чтоб она была самкою. Грустно думать, что требо¬
вания многих людей, в этом отношении, нисколько не разнятся
от таких требований; но еще грустнее думать, что па многих
людей-самцов и людей-самок красота производит действие воз¬
будительного настоя. Кто же виноват в этом — красота или лю¬
ди? Конечно, последние, потому что человек должен быть муж¬
чиною, а не самцом, женщиною, а не самкою. Варвар-турок по¬
купает на базаре женщину, и чем прекраспее она, тем более
готов он купить ее; в средние же века не редкость были рыцари,
подобные Тогенбургу, воспетому Шиллером, рыцари, которые,
не встретив ответа на свое чувство, сражались на отдаленном
Востоке за святой гроб и остаток жизни проводили в шалаше,
не спуская взора с окна жестокой красавицы...18 Торжество ду¬
ха (ибо красота есть явление духа) особенно поразительно в бла¬
городных натурах при взаимной любви. Гордая сила мужчины
робко смиряется при кротком и ясном взоре слабой красоты. За¬
бывая обаяние наслаждения, он ищет блаженства в одном при¬
сутствии красоты, которое веет миром и прохладою на бурю
чувств его. Чувство его полно религиозного благоговения; лю¬
бовь его похожа на обожание; самое наслаждение кротко, цело¬
мудренно и чисто. Не правда ли, что здесь красота производит,
по-видимому, обратное и неестественное действие? — Нет; толь¬
ко такое действие красоты истинно и естественно... Здесь мы
не можем не вспомнить этих слов божественного Платона, пол¬
ных такой глубокой мудрости в смысле и такой силы и поэзии
в выражении: «Красота одна получила здесь жребий — быть
пресветлою и достойною любви. Не вполне посвященный, раз¬
вратный, стремится к самой красоте, несмотря на то, что носит
ее имя; он не благоговеет перед нею, а, подобно четвероногому,
ищет одного чувственного наслаждения, хочет слить прекрасное
с своим телом... Напротив, вновь посвященный, увидев богам
подобное лицо, изображающее красоту, сначала трепещет; его
объемлет страх; потом, созерцая прекрасное, как бога он обо¬
жает, и если бы не боялся, что назовут его безумным, он принес
бы жертву предмету любимому»... * 19
* Эти слова Платона выписаны памп из одной русской книги, весьма
примечательной своими выписками из Геродота, Платона, Аристотеля, Лес¬
синга, Шиллера, Гете, Шлегелей и других.
103
• Конечно, понятия греков и понятия рыцарские о красоте —
не одно и то же, хотя те и другие выходят из одного источника.
Разница заключается в возрасте человечества, выраженном
Грецнею и Западною Европою средних веков: первая выразила,
так сказать, младенчество одухотворенного человечества *, а
вторая — юношеский период его жизни. Грек боготворил при¬
роду, прозревая веяние духа в ее прекрасных формах; средние
века были царством духа, объявившего войну природе. Кроме
климатических причин, строгость в одежде была в средние века
первым условием целомудрия: нагота оскорбляла его. Грек в
наготе видел только изящную природу, а идея красоты уже са¬
ма собою отстраняла в его глазах идею о низком и постыдном.
В этом виден взгляд младенца: дети не стыдятся наготы и по¬
тому самому уже невинны в ней. Но в известный возраст и в
них пробуждается чувство бессознательной стыдливости. Грек
боготворил эту стыдливость, как грацию; она была, в его глазах,
необходимою спутницею красоты, — и его прекрасные статуи
как бы стыдятся своей собственной наготы. Понятия грека об
отношениях обоих полов выходили из понятия о красоте, соз¬
данной для наслаждения, но наслаждения целомудренного. Стыд¬
ливость подруги возвышала для него прелесть и цену наслажде¬
ния. Тайна жизни грека заключалась в естественности, просвет¬
ленной эстетическим чувством, живым созерцанием красоты.
И потому он с детским простодушием называл, все вещи, все
предметы их настоящим именем. Батюшков называет это грубо-
стию, но справедливо замечает, что «эта грубость может даже
соединиться с некоторым простодушием, совершенно противным
нашему искусству выражать все полусловами и развращать серд¬
це, пе оскорбляя слуха и вкуса» **. Вот отчего Гомер мог рисовать
такие картины, на которые художник нашего времени никогда
не осмелится; вот почему эти картины не только не безнрав¬
ственны, но даже в высшей степени нравственны,— и те оши¬
баются, которые думают, что они могут иметь вредное влияпие
на фантазию и чувство юноши, недавно вышедшего из отроче¬
ства, или молодой девушки. Грех состоит в сознании греха: дитя
может очень неринно говорить о самых виновных предметах; а
взрослый человек с испорченною нравственностью и о самых
невинных предметах может говорить очень виновно. Грех со¬
стоит не в том, чтоб знать, но в том, чтоб ложно, криво, дурно
знать. Для людей молодых нет ничего вреднее знания, тайком
приобретенного. Это своего рода контрбанда. В известные лета
сама природа непосредственно открывает людям тайны, которых
они и не подозревали в своем детстве. В это время не только не
* Младенчество человечества в естественном состоянии выражено
азиатскими народами и египтянами; в Греции человечество является уже
вышедшим из пелен природы и оков естественного закона.
** В статье «О греческой антологии». См. «Сочинения Батюшкова», 1834.
Ч. II, стр. 24420.
104
должно скрывать от молодых людей известные тайны природы,
но, напротив, открывать их: это единственное средство спасти
их от сетей пагубной чувственности. Только это должно делать
умеючи и тайны природы просветлять чувством красоты п цело¬
мудрия, передавать их не как смешные предметы, годные только
для кощунства, но как великое таинство творящего духа. У нас
обыкновенно думают, что девственная чистота состоит в мла¬
денческом неведении: ложная мысль! Если добродетель есть
неведение, то все животные — предобродетельные особы. Добро¬
детель девушки не в том, чтоб она младенчески не знала, но
в том, чтоб она младенчески знала и, в знании, оставалась чи¬
стою и девственною. Поэтому чтение Гомера не только не вред¬
но, но положительно полезно молодым людям обоего пола. Только
надобно, чтоб этому чтению не придавалось никакой тайны,
чтоб оно было законно, явно н не прерывалось при входе посто¬
роннего человека. Что же касается в особенности до юношей —
Гомер преимущественно должен быть предметом их школьных
изучений, классных занятий.
Что может быть прекраснее, грациознее и невиннее следую¬
щей картины из «Илиады», — хотя ее предмет, сам по себе или
изображенный не эстетически, мо! быть и не совсем невинен? —
Желая отвратить внимание Зевеса от боя троян и греков, чтоб он
не вздумал подать помощь ненавистным ахеянам, волоокая Гера
решилась обаять его чарами любви и наслаждения:
Гера вошла в почивальню, которую сын ей любезный
Создал Гефест; к вереям нримыкались в ней плотные двери
Тайным запором, никем от бессмертных еще не отверстым:
В опую Гера вступив, затворила блестящие створы,
Там амврозической влагой она до малейшего праха
С тела прелестного смыв, умастилася маслом чистейшим,
Сладким, небесным, изящнейшим всех у нее благовоний:
Чуть сотрясала его в медностенном Кропиона доме,
Вдруг с земли и до неба божественный дух разливался.
Им умастивши прекрасное тело, власы расчесала,
Хитро сплела и сложила, и волны блистательных кудрей,
Пышных, небеснодушистых, с бессмертной главы ниспустила.
Тою душистой оделася ризой, какую Афина,
Ей соткав, изукрасила множеством дивных уборов;
Ризу златыми застежками выше грудей застегнула.
Стан опоясала поясом, тьмою бахром окруженным.
В уши прекрасные серьги, с тройными подвесями, вдела,
Ярко игравшие: прелесть кругом от богини блистала.
Легким покровом главу осенила державная Гера,
Пышным, новым, который, как солнце, сиял белизною.
К светлым ногам привязала красы велелениой плесницы.
Так, для очей восхитительным тело украсив убранством,
Вышла из ложницы Гера и Зевсову дочь Афродиту
Вдаль от бессмертных других отозвала и ей говорила:
«Что я скажу, пожелаешь лн, милая дочь, мне исполнить?
Или отвергнешь, Кпприда, в душе на меня сокрывая
Гнев, что я за данаев, а ты благосклонна к троянам?»
Ей отвечала немедленно Зевсова дочь Афродита:
♦Гера, богиня старейшая, отрасль великого Крона!
105
Молви, чего ты желаешь; исполнить сердце велит мпе,
Если исполнить могу я и если оно исполнимо».
Ей, коварствуя сердцем, вещала державная Гера:
«Дай мне любви, Афродита, дай тех сладких желаний,
Коими ты покоряешь сердца и бессмертных и смертных,
Я отхожу далеко, к пределам земли многодарной,
Видеть бессмертных отца Океана и матерь I офису,
Кои питали меня и лелеяли в собственном доме,
Юную взявши от Реи, как Зевс беспредельпо гремящий
Крона под землю низверг и под волны бесплодного моря.
Их я иду посетить, чтоб раздоры жестокие кончить.
Долго, любезные сердцу, объятий и брачного ложа,
Долю чуждаются боги: вражда их вселилася в души.
Если родителей я примирю моими словами,
Если на одр возведу, чтобы вновь сочетались любовью;
Вечно остануся я и любезной для них и почтенной».
Ей, улыбаясь пленительно, вновь отвечала Киприда:
«Мне невозможно, не должно твоих отвергать убеждений;
Ты почиваешь в объятиях бога всемощного Зевса».
Так говоря, разрешила на персях иглой испещренный
Пояс узорчатый: все обаяния в нем заключались;
В нем и любовь и желания, в нем и знакомства и просьбы,
Льстивые речи, не раз уловлявшие ум и разумных.
Гере его нодала и такие слова говорила:
«Вот мой пояс узорный: на лоне сокрой его, Гера!
В нем заключается все; и в чертоги Олимпа, надеюсь,
Ты не придешь, не исполнивши пламенных сердца желаний».
Так изрекла, улыбнулась лилейнораменная Гера
И с улыбкой сокрыла блистательный иояс на лоне.
К сонму богов возвратилась Зевсова дочь Афродита21.
Засим следует встреча Геры со Сном, которого она прекло¬
няет «усыпить громовержцевы ясные очи в тот миг, как она при¬
мет на ложе в свои объятия бога», и обещает за это Сну лучшую
свою хариту — Пазифею, по которой тот вздыхал все дни... Опа¬
сение слишком увеличить выписками статью заставляет нас про¬
пустить этот прелестный эпизод. Сон преклонился на желание
Геры, и —
Оба они взвились и оставили Имбра и Лемна пределы;
Оба, одетые облаком, быстро по воздуху мчались.
Скоро увидели Иду, зверей много видную матерь;
Около Лекта оставивши Понт, божества над землею
Быстро текли, и от стоп их дубрав потрясались вершины.
Там разлучилися: Сон, от Кронидовьтх взоров таяся,
Сел па огромнейшей ели, какая в то время на Иде
Высшая, гордой главой сквозь воздух в эфир уходила:
Так он сидел, укрываясь под мрачными ветвями ели,
Птице подобяся звонкоголосой, впталице горной,
В сонме бессмертных слывущей Халкидой, у смертпых Каминдой,
Гера-владычица быстро всходила на Гаргар высокий,
Иды горы на вершину: увидел ее громовержец.
Только увидел, и страсть обхватила могучую душу
Тем же огпем, с каким наслаждался он первой любовью,
Первым супружеским ложем, от милых родителей тайным.
В встречу супруге восстал громовержец и быстро воскликнул;
«Гера, супруга! почто же ты шествуешь так от Олимпа?
Я ни коней при тебе, ни златой колесницы не вижу».
106
Зевсу, коварствуя сердцем, вещала верховная Гера:
«Я отхожу, о супруг мой, к пределам земли даровитой
Видеть бессмертных отца Океана и матерь Тефису.
Беги питали меня и лелеяли в собственном доме.
Их я иду посетить, чтоб раздоры жестокие кончить.
Долго, любезные сердцу, объятий и брачного ложа
Долго чуждаются боги; вражда их вселилася в души:
Кони при мне, у подошвы обильной потоками Иды
/Кдут и оттоле меня по суше помчат и по влаге.
Но сюда я, Кронид, прихожу для тебя от Олимпа,
Ты па меня, о супруг, не разгневался б, если безмолвно
В дом отойду Океана, глубокие льющего воды».
Быстро ответствовал ей воздымающий тучи Кронион:
«Гера, супруга, идти к Океану и после ты можешь.
Ныне почием с тобой и взаимной любви насладимся,
Гера, такая любовь никогда, ни к богине, нп к смертпой
В грудь не вливалася мне и душою моей не владела!
Так не любил я, пленяся младой Иксиона супругой,
Родшею мне Парифоя, советами равного богу;
Ни Данаей прельстясь, белоногой Акризия дщерью,
Родшею сына Персея, славнейшего в сонме героев;
Ни владея младой, знаменитого Феникса дщерью,
Родшею Криту Милоса и славу мужей Радаманфа;
Ни прекраснейшей смертной пленяся Алкменою в Фивах,
Сына родившей героя, великого духом Геракла,
Даже Семелой, родившею радость людей, Диониса;
Так не любил я, пленясь лепокудрой царицей Деметрой,
Самою Летою славной, ни даже тобою, о Гера!
Ныне пылаю тобою, желания сладкого полный!»
Зевсу, коварствуя сердцем, вещала державная Гера:
«Страшный Кронион! какие ты речи, могучий, вещаешь?
Здесь ты желаешь почить и объятий любви насладиться,
Здесь, на Идейской вершине, где все открывается взорам?
Что ж? и случиться то может, если какой из бессмертных
Нас почивших увидит и всем населяющим иебо
Злобный расскажет? Тогда не посмею, восставшая с ложа,
Я в олимпийский твой дом возвратиться: позорно мне будет!
Если желаешь и если твоей душе то приятно,
Есть у тебя почивальня, которую сын твой любезный
Создал Гефест и плотные двери с запором устроил.
В оной почить удалимся, когда ты желаешь покоя».
Гере быстро ответствовал туч воздыматель Кронион:
«Гера, супруга, ни бог, на меня положися, ни смертный
Нас не увидит: такой над тобою кругом распростру я
Облак златой; сквозь него не проглянет и самое солнце,
Коего острое око все проницает и видит».
Рек и в объятия сильные Зевс заключает супругу.
Быстро под нимп земля возрастила цветущие травы,
Лотос росистый, сафран и цветы гиакинфы густые,
Гибкие, кои богов от земли высоко поднимали.
Там опочили они; и одел почивающих облак
Пышный, златой, из которого светлая капала влага.
Если бы эта картина, вместо глубокого, но спокойного вос¬
торга, тихого и светлого созерцания, произвела в ком-нибудь не¬
чистое и буйное упоение,— повторяем: в этом был бы виноват не
Гомер. Пьяный мужик будет плясать и под «Requiem» * Моцар-
«Реквием» (\гат.). — Ред.
107
та и под симфонию Бетховена, которым посвященные внимают
с благоговейным восторгом. Посему мы думаем, что строгие мо¬
ралисты, указывающие на подобные места в поэзпи с воплями
на безнравственность, этим самым обнаруживают только грубую,
животно-чувственную натуру, на которую всякая нагота дейст¬
вует раздражительно. И потому, понимая, как следует понимать
этих почтенных господ, оставим их в покое ворчать на опасного
для них демона соблазна,— а сами, под эгидою мудрой русской
поговорки: к чистому нечистое не пристанет, воскликнем вместе
с великим Гете, к которому нам уже давно бы пора обратиться:
Любящим нам подобает смирение; каждому богу
Мы в тишине поклоняемся, свято всегда исполняя
Заповедь римских владык. Нам доступны кумиры
Всех народов, хотя б из базальта грубо и резко
Их изваял египтянин иль грек утонченный изящно,
Мягко и нежно из белого мрамора создал; обители
Наши отверсты всегда и для всех. Одну лишь особенно
Чествуем, любим, одной предпочтительно служим богине:
Ей наши заветные жертвы, наш ладан и мирро!
С нею что встреча — то праздник, где гости — веселье и шалость!22
После всего сказанного, надеемся, никто не удивится, что
мы не видим ничего странного в мысли молодого немецкого
поэта23 записывать свои мимолетные ощущения гекзаметрами,
на манер древних, прикидываться в своих элегиях каким-то гре¬
ком. Всякому возрасту свои радости и свои горести, свои на¬
слаждения и свои лишения: это закон хранительного и любя¬
щего промысла. Отвратителен молодящийся старичок, но не луч¬
ше его и юноша, который корчит из себя старца: всему свое
время и свое место; все благо, чи велико, и разумно — в свое вре¬
мя и на своем месте:
Все чередой идет определенной,
Всему пора, всему свой миг;
Смешон и ветреный старик,
Смешон и юноша степенный...
Пока живется нам, живи;
Гуляй в мое воспоминанье;
Усердствуй Вакху и любви
И черни презирай роптанье:
Она не ведает, что дружно можно жить
С Киферой, с портиком, и с книгой, и с бокалом,
Что ум высокий можно скрыть
Безумной шалости под легким покрывалом 24.
Рыцарская платоническая любовь может вспыхнуть и в ду¬
ше двенадцатилетнего отрока; и это чувство будет в нем пре¬
красно, хотя и не действительно. Пусть он пламенеет священным
огнем и вздыхает тайком про себя: со временем он сам будет
смеяться над своим чувством, но оно все-таки спасет его от мно¬
гого дурного и разовьет в его душе много благих семян. Но как
ни прекрасно такое чувство, оно в богатой натуре не погасит
108
потребности другого, более соответствующего возрасту чувства.
В лета юности крайности легко сходятся, и молодое сердце не¬
редко в одно и то же мгновение питает противоположные стре¬
мления: пламенная вера идет об руку с холодным сомнением,
идеальные порывы сменяются увлечением земных страстей.
В первой молодости человеку всего сроднее та любовь, которая,
не пуская в сердце глубоких корней, любит перелетать от пред¬
мета к предмету, которая вспыхивает от каприза, разгорается
от препятствия и погасает от удовлетворения. Много жизни, мно¬
го радостей в золотом бокале юности,— и благо тому, кто не
осушал его до самого дна, кто не ведал тоски пресыщения!25
Много счастия, много восторгов в любви безумной юности,— и
лишь бы ее бурные упоения, ее младые шалости не были жи-
вотны и грубы, но умерялись, облагораживались и просветля¬
лись эстетическим чувством, напутствовались харитами,— они
будут и безгрешны и нравственны. Такая любовь в натуре глу¬
бокой, в душе благодатной не может быть утехою целой жизни,
но всегда бывает необходимою данью возраста и — у одного
раньше, у другого позже — уступает место чувству более духов¬
ному, более высокому. Но этот возраст соответствует греческому
периоду жизни человечества и есть необходимый, великий мо¬
мент развития, хотя он и должен уступить место еще высшему
моменту. Юность выше младенчества, возмужалость выше юно¬
сти; но из этого не следует, чтоб человек не жил, а только про¬
зябал до возмужалости. И младенчество и юность суть великие
моменты развития; каждый из них — сам себе цель и полон ра¬
зумности и поэзии. Как в эллинской жизни отношения полов
облагороживались и освящались идеею красоты и грации, так и
в юности человека самое мимолетное чувство и все наслаждения
любви долишы быть эстетичны, чтоб не быть безнравственными.
Разврат состоит в животной чувственности, в которой уже не
может быть никакой поэзии, потому что в поэзию могут входить
только разумные элементы жизни, а в том нет разумности, что
унижает человека до животного.
Любовь первой юности, любовь эллинская, артистическая —
основный элемент «Римских элегий» Гете. Молодой поэт посе¬
тил классическую почву Рима; душа его вольно раскинулась под
яхонтовым небом юга, в тени олив и лавров, среди памятников
древнего искусства. Там люди похожи на изящные статуи, там
женщины напоминают черты Венеры Медичейской. Ленивая,
сладострастная, созерцательная жизнь, проникнутая чувством
изящного, там вполне соответствует идеалу художника. Гете
бросился в эту жизнь со всем забвением, со всем упоением поэ¬
та; дни свои посвящал он учению, ночи — любви, как он сам
говорит в этой прекрасной элегии:
Весело, славно живу я здесь па классической почве;
Утро проходит в занятьях: читая творения древних,
Ум постигает ясней век и людей современных;
109
Ночь посвящаю богу любви: пусть вполовину
Буду я только учен, — да за это блажен я трикраты!
Впрочем, учиться могу я и тут, как везде, созерцая
Формы живые лучшего в мире созданья; в ту пору
Глазом смотрю осязающим, зрящей рукой осязаю
Тайну искусства, мрамор и краски вполне изучая2б.
Кто не разделит этого пламенного одушевления, этого арти^
стического восторга художника, с каким он видит себя на родной
ему почве классической страны!
О, как мне весело в Риме, если я вспомню, когда
Бремя туманного, серого неба на мне тяготело,
Вспомню то время, когда пасмурный северный день
Душу томил, предо мною бледный покров расстилая;
Беден, гол и бесцветен мир мне казался, — и я,
Вечно ничем не довольный, сам о себе размышляя,
Грустно в путь безотрадный взоры мои устремлял.
Ныне счастливца главу окружает эфир животворный!
Феба веленьем послушны мне формы и краски; с небес
Негою веет, и тихо в ночи светозарной льются
Мягкие, сладкие песни. Луч италийской луны
Светит мне ярче полярного солнца — и бедному смертному,
Мне, жребий достался чудесный!..27
Да, обвеянный гением классической древности, где и при¬
рода, и люди, и памятники искусств,— все говорило ему о богах
Греции, о ее роскошно поэтической жизни,— Гете должен был
сделаться на то время если не греком, то умным скифом Анахар-
сисом, в чужой земле обретшим свою родину28. Период жизни,
который он переживал, артистическая настроенность духа,— все
соответствовало в нем духу эллинской жизни. И как идет гекза¬
метр к его элегиям, дышащим юностию, спокойствием, наив-
ностию и грациею! Сколько пластицизма в его стихе, какая рель¬
ефность и выпуклость в его образах! Забываете, что он немец и
почти современник ваш, забываете, как и он забыл это, при¬
нявши капитолийскую гору за Олимп и думая видеть себя при¬
веденным Гебою в чертоги Зевеса.
Подобно антологическим стихотворениям древних, каждая
элегия Гете схватывает какое-нибудь мимолетное ощущение,
идею, случай и замыкает их в образ, полный грации, пленяю¬
щий неожиданным, остроумным и в то же время простодушным
оборотом мысли. Вот два примера:
Друг, когда говоришь, что в детстве ты людям не нравилась,
Или что мать не любила тебя, что тихо, одна
Ты вырастала и поздно сама развилася,— охотно
Верю тебе; приятно, сладко подумать, что ты
Малым ребенком еще от других отличалась. Подруга!
Участь твоя, что цветок виноградный: чужды ему
Нежные формы и яркие краски; но грозды созрели —
Боги и люди мгновенно ими венчают себя29.
В Ш-ей элегии вот как оправдывает он поспешность, с ко-*
торою предалась ему его милая;
110
Друг, не кайся ты в том, что мне предалася так скоро;
Верь мне, не дерзко, не низко думаю я о тебе:
Стрелы Эрота бывают различного свойства: иные
Действуют медленным ядом; тяжко и долго от них
Ноют сердечные язвы; другие — в мгновение ока,
Быстро парящею силой кровь обращают в огонь:
Некогда, в век героизма, когда еще боги любили,
Взгляду следило желанье, желанью восторги — и, друг!
Думаешь, долго богипя любви размышляла, случайно
В роще увидев Анхпза! И только замедли луна
В ночь разбудить поцелуем Юпитера дивного сына,
Верь мне, мгновенно б Аврора в объятья его приняла.
Геро, взглянув на Леандра, смутилась, и страстный любовник
В ночь, по волнам Геллеспонта, уже на свидание плыл.
Сильвия Рея едва показалась на береге Тибра,
Тотчас воинственный бог страстью ее оковал;
Грудью одною вспоила волчица великого Рима
Родоначальников славных, Марсовых двух сыновей!
«Римские элегии» Гете явно есть то, что у нас в прошлом
веке называлось легкою поэзиею, а теперь получило название
антологической поэзии. Название это произошло от сборника
мелких произведений греческой поэзии, или эпиграмм. Вот как
характеризует Батюшков древнюю эпиграмму:
Мы называем эпиграммою краткие стихи сатирического содержания,
кончающиеся острым словом, укоризною или шуткою. Древние давали сему
слову другое значение. У них каждая небольшая пиеса, размером элегиче¬
ским писанная (то есть гекзаметром и пентаметром), называлась эпиграм¬
мою. Ей все служит предметом: она то поучает, то шутит и почти всегда ды¬
шит любовию. Часто она не что иное, как мгновенная мысль или быстрое
чувство, рожденное красотами природы или памятниками художества. Ино¬
гда греческая эпиграмма полна и совершенна; иногда небрежна и не конче¬
на — как звук, вдали исчезающий. Она почти никогда не заключается рази¬
тельною, острою мыслию, и чем древнее, тем проще. Этот род поэзии укра¬
шал и пиры и гробницы. — Напоминая о ничтожности мимоидущей жизни,
эпиграмма твердила: «Смертный, лови миг улетающий!», резвилась с Лаи-
сою и, улыбаясь кротко и незлобно, слегка уязвляла невежество и глупость.
Истинный Протей, она принимает все виды; и когда мы к ее пленительной
жпвости прибавим неизъяснимую прелесть совершеннейшего языка в мире,
языка, обработанного превосходнейшими писателями; тогда только можем
иметь понятие ясное и точное, с каким восхпщенпем, с какою радостию лю¬
битель древности перечитывает греческую антологию *30.
Очевидно, что под антологическими стихотворениями древ¬
них должно разуметь то, что мы называем мелкими лирически¬
ми пьесами. Поэзия древних во всех родах — и в лирике и в дра¬
ме, отличается эпическим характером; гимны Гезиода, оды Пин¬
дара похожи на эпические поэмы даже по своему объему: почти
все они очень велики для лирических пьес. Следовательно, эпи¬
граммы древних соответствуют тому, что мы называем песнию,
элегиею, сонетом, канцоною, стансами, надписями, эпитафиями
и т. п. Оды Анакреона и Сафо — тоже эпиграммы. Отличитель¬
ный характер эпиграммы — краткость, единство ощущения или
* Сочинения Батюшкова. Ч. II, стр. 239—240.
111
мысли, спокойствие, наивность выражения, пластицизм и мра¬
морная рельефность формы. Вот три образца таких эпиграмм,
художественно переведенных пластическим Батюшковым:
I
Явор к прохожему
Смотрите, виноград кругом меня как вьется!
Как любит мой полуистлевший пень!
Я некогда давал ему отрадну тень;
Завял: но виноград со мной не расстается.
Зевеса умоли,
Прохожий, если ты для дружества способен,
Чтоб друг твой моему был некогда подобен
И пепел твой любил, оставшись на земли.
II
Свершилось: Никагор и пламепный Эрот
За чашей Вакховой Аглаю победили...
О радость! здесь они сей пояс разрешили,
Стыдливости девической оплот.
Вы видите: кругом рассеяны небрежно
Одежды пышные надменной красоты;
Покровы легкие из дымки белоснежной,
И обувь стройная, и свежие цветы:
Здесь все развалины роскошного убора,
Свидетели любви и счастья Никагора!
III
Сокроем навсегда от зависти людей
Восторги пылкие и страсти упоенья;
Как сладок поцелуй в безмолвии ночей,
Как сладко тайное любови наслажденье!31
Новейшие поэты европейских литератур давно уже обрати¬
ли свое внимание на греческую антологию и то переводили из
нее, то писали сами в ее духе,— в обоих случаях соперничест-
вуя с классическим гением древности. Этим они внесли новый
элемент в поэзию своего языка — элемент пластический, и им
возвысили ее: ибо идеал новейшей поэзии — классический пла¬
стицизм формы при романтической эфирности, летучести и бо¬
гатстве философского содержания. Гете, поэт пластический по
натуре своей, еще более усвоил себе эту пластическую форму
через знакомство с древними. Пламенный, энергический Шил¬
лер, поэт по преимуществу романтический, любил отдыхать и
забываться душою в светлом мире греческой жизни. Он так по¬
этически оплакал падение прекрасных богов Греции;32 он так
поэтически воспел в «Четырех веках» золотой век Сатурна! Мно¬
го выиес он из древнего мира светлых и дивных явлений. Прав¬
да, он в греческое содержание внес какой-то оттенок новейшего
миросозерцания; но это еще более возвышает цену его произве¬
дений в древнем роде. Мы уже упоминали о «Торжестве победи¬
112
телей» и «Жалобах Цереры», так прекрасно переданных по-рус¬
ски нашим Жуковским; но есть у него много пьес п в чнсто анто¬
логическом роде.
По сродству с классическим гением древности, итальянские
поэты должны часто напоминать древних вообще, а следователь¬
но, и их антологическую поэзию. Вот в этом роде пьеса Тасса,
вольно переведенная Батюшковым:
Девица юная подобна розе нежной,
Взлелеянной весной под сению надежной:
Ни стадо алчное, нп взоры пастухов
Не знают тайного сокровища лугов;
Но ветер сладостный, но рощи благовонны,
Земля п небеса прекрасной благосклонны 33.
Хотя гений французского языка и французской литературы,
отличающихся характером какого-то прозаизма, и диаметрально
противоположен гению языка и поэзии греческой,— однако ж
и у французов есть поэт, которого муза родственна музе древ¬
них и которого многие пьесы напоминают древние антологиче¬
ские стихотворения. Мы говорим об Андрее Шенье, которого
наш Пушкин так много любил, что и переводил из него, и под¬
ражал ему, и даже создал поэтическую апофеозу всей его слав¬
ной жизни и славной смерти. Вот две пьесы Андрея Шенье, из
которых первая переведена Пушкиным, а вторая Козловым:
Близ мест, где царствует Венеция златая,
Один ночной гребец, гондолой управляя,
При свете Веспера по взморию плывет,
Ринальда, Годфреда, Эрминию поет.
Он любит песнь свою, поет он для забавы,
Без дальних умыслов; не ведает ни славы,
Ни страха, ни надежд и, тихой музы полн,
Умеет услаждать свой путь над бездной волн.
На море жизненном, где бури так жестоко
Преследуют во мгле мой парус одинокой,
Как он, без отзыва утешно я пою
И тайные стихи обдумывать люблю.
Стремятся не ко мне с любовью и хвалами,
И много от сестры отстала я годами.
Душистый ли цветок мне юноша дарит —
Он мне его дает, а на сестру глядит;
Любуется ль моей младенческой красою,
Всегда примолвит он: как я сходна с сестрою.
Увы, двенадцать раз лишь мне весна ивела!
Мне в песнях не поют, что я сердцам мила,
Что я плененных мной изменой убиваю!
Но что же — подождем: мою красу я знаю!
Я знаю: у меня во блеске молодом
Есть алые уста с их ровным жемчугом,
И розы на щеках, и кудри золотые,
Ресницы черные и очи голубые!34
ИЗ
Батюшков говорит, что у нас первые начали писать в анто¬
логическом роде Ломоносов и Сумароков35. Что касается до по¬
следнего — мы, не желая говорить о пустяках, умолчим о его
антологических стихотворениях. Ломоносов написал в антоло¬
гическом роде пьесу «Мокрый Амур» 36, которая несказанно вос¬
хищала его современников; но мы не видим в ней ни вкуса, ни
таланта, ни поззии; антологического же в ней еще меньше. Ан¬
тологическая поэзия требует большого таланта, ибо требует в
высшей степени художественной формы, недостатка которой не
может искупить ни пламенное чувство, ни богатство содержа¬
ния37. Батюшков упоминает еще об удачных подражаниях ан¬
тологической поэзии Вольтера, будто бы мастерски переведен¬
ных по-русски Дмитриевым38. Чтоб не завлечься далеко сличе¬
ниями, не скажем, до какой степени удачны его подражания
антологии Вольтера; но можем сказать утвердительно, что в ма¬
стерских переводах Дмитриева решительно нет ничего мастер¬
ского — нет ни призрака пластичности, ни искры поэзии или
таланта. Это проза в стихах, которые в свое время действитель¬
но были хороши, а теперь стали очень плохи. Дмитриев был
человек необыкновенно умный, острый; он оказал большие услу¬
ги русскому языку и литературе; но его поэзия — поэзия головы
и рассудка, а не сердца и фантазии; в его духе не было ничего
родственного с духом эллинизма; стих его -прозаичен, образы
вялы и отвлеченны. Первый начал у нас писать в антологиче¬
ском роде Державин. В своих так называемых анакреонтиче¬
ских стихотворениях он является тем же, чем и в оде,— челове¬
ком, одаренным большими поэтическими силами, но не умевшим
управляться с ними по недостатку вкуса и художественного
такта. В целом, все произведения Державина — какие-то безоб¬
разные массы грубого вещества, блещущие драгоценными кам¬
нями в подробностях. Но целого у него никогда не ищите; пре¬
восходнейшие стихи перемешаны у него с самыми прозаическими,
пленительнейшие образы с самыми грубыми и уродливыми.
Потому-то Державина теперь никто не читает, хотя и все спра¬
ведливо признают в нем огромный талант. Напрасно думают
многие, что дурной язык и некрасивые стихи ничего не значат
и могут искупаться полнотою чувства, богатством фантазии и
глубокими идеями: сущность поэзии — красота, и безобразие в
ней не какой-нибудь частный п простительный недостаток, но
смертоносный элемент, убивающпй в создании поэта даже истин¬
но прекрасные места. Один дурной стих, одно прозаическое выра¬
жение, одно неточное слово иногда уничтожает достоинство
целой и притом прекрасной пьесы. Пушкин потому и великий
художник, что каждая его пьеса выдержана от начала до конца,
ровна в тоне и в малейших подробностях соответствует своему
целому. Для доказательства справедливости наших слов нарочно
выписываем здесь большую, поэтическую по мысли и отличаю¬
щуюся необыкновенными красотами анакреонтическую оду Дер-<
114
жавина — «Рождение красоты». Чтоб быть понятными для всех
без лишних слов, слабые места, безвкусные выражения, дурные
стихи, неточные слова — мы означим курсивом:
Сотворя Зевес вселенну,
Звал богов всех на обед.
Вкруг нектара чашу ненну
Разносил им Ганимед.
Мед, амброзия блистала
В их устах, по лицам огнь,
Благовоний мгла летала,
И Олимп был света полн.
Раздавались песен хоры,
И звучал весельем пир;
Но незапно как-то взоры
Опустил Зевес на мир, —
И увидя царства, грады,
Что погибли от боев,
Что богини мещут взгляды
На беднейших пастухов,
Распалился столько гневом,
Что, курчавой головой
Покачав, шатнул всем небом,
Адом, морем п землей *.
Вмиг сокрылся блеск лазуря;
Тьма с бровей, огонь с очес,
Вихорь с риз его, и буря
Восшумела от небес;
Разразились всюду громы,
Мрак во пламени горел,
Яры волны будто холмы,
Понт стремился и ревел;
В растворенны бездн утробы
Тартар искры извергал,
В тучи Феб, как в черны гробы,
Погруженный трепетал;
И средь страшной сей тревоги,
Коль еще бы грянул гром,
Мир, Олимп, чертог и боги
Повернулись бы вверх дном **.
Но Зевес вдруг умилился:
Стало, знать, красавиц жаль;
А как с ними не смирился,
Новую тотчас создал:
Ввил в власы пески златые,
Пламя — в очи и уста,
Небо в очи голубые,
Пену в грудь — и красота
Вмиг из волн морских родилась;
А взглянула лишь она,
Тотчас буря укротилась,
И настала тишина.
Сизы, юные дельфины,
Облелея табуном,
* По нашему мнению, эти четыре стиха — торжество державинской
поэзии, — и несмотря на пх как бы шуточный тон, они исполнены антологи¬
ческой грации и вместе классического величия.
** Какая трескотня надутых реторнческпх фраз! какое безвкусие в об¬
разе выражения!
115
На свои ее взяв спины,
Мчали по пучине волн.
Белы голуби станицей,
Где откуда ни взялись,
Под жемчужной колесницей
С ней на воздух поднялись;
И летя под облаками,
Вознесли на звездный холм;
Зевс обнял ее лучами
С улыбнувшимся лицом *.
Боги, молча, удивлялись,
На красу разиня рот,
И согласно в том признались:
Мир и брани — от красот39.
Вот уж подлинно глыба грубой руды с яркими блестками
чистого, самородного золота! И таковы-то все анакреонтические
стихотворения Державина: они больше, нежели все прочее, слу¬
жат ручательством его громадного таланта, а вместе с тем и того,
что он был только поэт, а отнюдь не художник, то есть, обладая
великими силами поэзии, не умел владеть ими. Ни одна пьеса
его не чужда реторики, слабых, растянутых и вялых стихов,
вставочных мест, а потому все они лишены индивидуальной це¬
лостности, общности впечатления, лишены этой виртуозности,
которую придает произведению окончательная отделка художни¬
ческого резца поэта. Тем не менее Державину первому принад¬
лежит честь ознакомить русских с антологическою поэзиею, —
и его анакреонтические пьесы, недостаточные в целом, блещут
неподражаемыми красотами в частностях, хотя и нужно иметь
слишком много самоотвержения, свойственного пламенным ди¬
летантам, чтоб усмотреть в них красоты, несмотря на восторг,
беспрестанно охлаждаемый дурными стихами.
Державин только начал; но действительно познакомили нас
с духом древней классической литературы, и переводами и ори¬
гинальными произведениями, два поэта — Гнедич и Батюшков:**
первый своим переводом «Илиады» — этим гигантским подвигом
великого таланта и великого труда, переводом идиллии Теокрита
«Сиракузянки», собственною идиллиею «Рыбаки» и другими про¬
изведениями. Муза Батюшкова была сродни древней музе. Жаль
только, что дух времени и французская эстетика лишили этого
поэта свободного и самобытного развития. До Пушкина не было
у нас ни одного поэта с таким классическим тактом, с такою
пластичною образностию в выражении, с такою скульптурною му-
зыкальностию, если можно так выразиться, как Батюшков. Мы
уже приводили в пример его истинно образцовые, истинно арти-
* Какие превосходные два стиха, полные гомерического величия и
грации!
** Имя Мерзлякова также заслуживает упоминания в деле знакомства
нашей литературы с древнею поэзиею: некоторые его переводы из древних
весьма примечательны; переведенная им элегия «Сафо к Венере» особенно
интереспа и сама по себе, и в сравнеппп с этою самою пьесою Державина40.
110
стпческие переводы из антологии: сам Пушкин не отрекся бы
назвать их своими — так хороши некоторые из них. И между
тем все, зная «Умирающего Тасса» и другие большие произведе¬
ния Батюшкова, как будто и не хотят знать о его переводах из
антологии — лучшем произведении его музы. И это понятно: про¬
изведения в древнем роде, подобно камеям и обломкам барелье¬
фов, находимым в Помпее, могут услаждать вкус только глубоких
ценителей искусства, приводить в восторг только тонких знатоков
изящного; для толпы они недоступны. Толпа обыкновенно зе¬
вает на кумир, которого глубокое значение известно одному
жрецу. Сколько грусти, задушевности, сладострастного упоения,
нежного чувства и роскоши образов в этом антологическом стихо¬
творении:
В Лаисе нравится улыбка на устах.
Ее пленительны для сердца разговоры;
Но мне милей ее потупленные взоры
И слезы горести внезапной на очах.
Я в сумерки, вчера, одушевленный страстью,
У ног ее любви все клятвы повторял,
И с поцелуем к сладострастью
На ложе роскоши тихонько увлекал...
Я таял, и Лаиса млела...
Но вдруг уныла, побледнела, —
И слезы градом из очей!
Смущенный, я прижал ее к груди моей;
Что сделалось, скажи, что сделалось с тобою? —
Спокойся, ничего, бессмертными клянусь;
Я мыслию была встревожена одною:
Вы все обманчивы, и я — тебя страшусь...
Сколько роскоши и вакханального упоения в этом апотеозе
сладострастия:
Тебе ль оплакивать утрату юных дней?
Ты в красоте не изменилась
И для любви моей
От времени еще прелестнее явилась.
Твой друг не дорожит неопытной красой,
Незрелой в таинствах любовного искусства.
Без жизни взор ее стыдливый и немой,
И робкий поцелуй без чувства.
Но ты, владычица любви,
Ты страсть вдохнешь и в мертвый камень;
И в осень дней твоих не погасает пламень,
Текущий с жизнию в крови.
Какая пластическая образность, умеряющая внутреннее кло¬
котание страсти и просветляющая его до идеального чувства,
в этой последней антологической элегии Батюшкова перевода:
Изнемогает жизнь в груди моей остылой;
Конец борению; увы, всему конец!
Киприда и Эрот, мучители сердец!
Услышьте голос мой последний и унылой.
Я вяну и еще мучения терплю;
Полмертвый, но сгораю.
117
Я вяну: но еще так пламенно люблю
И без надежды умираю!
Так, жертву обхватив кругом,
На алтаре огонь бледнеет, умирает
И, вспыхнув ярче пред концом.
На пепле погасает!41
Пушкин, которого поэтический гений носил в себе все эле¬
менты жизни, которому доступны и родственны были все сферы
духа, все моменты всемирно-исторического развития человече¬
ства, который был столько же поэт классический, сколько поэт
романтический и поэт новейшего времени,— Пушкин с особен¬
ною любовию обращал свое внимание на обаятельный мир древ¬
него искусства. Его неистощимая и многосторонняя художни¬
ческая деятельность обогатила нашу литературу множеством
превосходнейших произведений в антологическом роде, в кото¬
рых дивная гармония его стиха сочеталась с самым роскошным
пластицизмом образов: это мраморные изваяния, которые дышат
музыкой... Мы не имеем нужды в больших выписках для дока¬
зательства нашей мысли: все стихотворения Пушкина известны
наизусть каждому сколько-нибудь образованному человеку на
всем пространстве великой Руси. Потому приведем в пример
только три небольшие пьесы — и то не в оправдание нашего
взгляда на их художественное достоинство, а для того, чтоб яс¬
нее и очевиднее показать, что такое антологическая поэзия и как
высказывается эллинский дух в «божественной эллинской ре¬
чи» 42 — как назвал ее сам Пушкин.
Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду,
На утренней заре я видел Нереиду.
Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть:
Над ясной влагою полубогиня грудь
Младую, белую, как лебедь воздымала
И пену из власов струею выжимала43.
Чистый лоснится пол; стеклянные чаши блистают;
Все уж увенчаны гости; иной обоняет, зажмурясь,
Ладана сладостный дым; другой открывает амфору,
Запах веселый вина разливая далече; сосуды
Светлой, студеной воды, золотистые хлебы, янтарный
Мед и сыр молодой: все готово; весь убран цветами
Жертвенник. Хоры поют. Но в начале трапезы, о други,
Должно творить возлиянья, вещать блаювещие речи,
Должно бессмертных молить, да сподобят нас чистой душою
Правду блюсти: ведь оно же и легче. Теперь мы приступим:
Каждый в меру свою напивайся. Беда не велика
В ночь, возвращаясь домой, на раба опираться; но слава
Гостю, который за чашей беседует мудро и тихо!44
Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила;
К ней на плечо преклонясь, юноша вдруг задремал.
Дева тотчас умолкла, сон его легкий лелея,
И улыбалась ему, тихие слезы лпя.
118
Эти три пьесы могут служить высочайшим идеалом антоло*
гической поэзии. Вот перечень других: «Дориде», «Редеет обла¬
ков летучая гряда», «Дорида», «Муза», «Дионея», «Дева», «При¬
меты», «Земля и море», «Красавица перед зеркалом», «Ночь»,
«Ты вянешь и молчишь», «Сафо», «Буря», «Ответ Ф. Т.», «Соло¬
вей», «Кобылица молодая», «Город пышный, город бедный»,
«Птичка», «К портрету Жуковского», «Лиле», «Именины», «Ве¬
селый пир», «Не пленяйся бранной славой», «Поедем, я готов»,
«Рифма», «Труд», «Каков я прежде был», «Сетование»45, «Худож¬
нику», «Три ключа», «ЬУН ода Анакреона», «Бог веселый вино¬
града», «Мальчику», «Из Анакреона», «Добрый совет», «Счастлив,
кто избран своенравно» 46, «Подражание арабскому», «Лейла» 47,
«Последние цветы», «Лук звенит, стрела трепещет» и пр. Многим,
может быть, покажется странно, что мы относим к числу антоло¬
гических не только такие стихотворения, которых содержание
принадлежит скорее новейшему миру, нежели древнему, но даже
и подражание арабской пьесе, тогда как аравийская поэзия не
имеет ничего общего с греческою. На это мы ответим, что сущ¬
ность антологических стихотворений состоит не столько в содер¬
жании, сколько в форме и манере. Простота и единство мысли,
способной выразиться в небольшом объеме, простодушие и воз¬
вышенность в тоне, пластичность и грация формы — вот отличи¬
тельные признаки антологического стихотворения. Тут обыкно¬
венно, в краткой речи, молниеносном и неожиданном обороте,
в простых и немногосложных образах, схватывается одно из тех
ощущений сердца, одна из тех картин жизни, для которых нет
слова па вседневном языке человеческом и которые находят свое
выражение только на языке богов в поэзии, в опровержение лож¬
ного мнения людей добрых, почтенных, но ничего не разумею¬
щих в деле искусства, которые утверждают, в простоте ума и
сердца, что слово недостаточно для мысли, как будто слово не
есть явление мысли... Вот, например, антологическое стихотво¬
рение одного неизвестного, но даровитого поэта, в котором выра¬
жено обаяние спа, или, лучше сказать, усыпления, после про¬
гулки фантастическим вечером мая: прочтите его,— и вы сами
поймете лучше всяких объяснений, что поэзия есть выражение
невыражаемого, разоблачение таинственного — ясный и опреде¬
лительный язык чувства немотствующего и теряющегося в своей
неопределенности!
Когда ложптся тень прозрачными клубами
На нивы спелые, покрытые скирдами,
На синие леса, на влажный злак лугов,
Когда над озером белеет столп паров,
П, в редком тросгпике медлительно качаясь,
Сном чутким лебедь спит, на влаге отражаясь,
Иду я под родной, соломенный мой кров,
Раскинутый в тени акаций и дубов,.
И там, с улыбкой на устах своих приветных,
В венце из ярких звезд и маков темноцветных,
И с грудыо белою под черной кисеей,
119
Богиня мирная, являясь предо мной,
Сияньем палевым главу мне обливает
II очн тихою рукою закрывает,
И, кудри подобрав, главой склонясь ко мне,
Лобзает мне уста и очи в тишине48.
Что это такое? — Вздох музыки, палевый луч луны, играю¬
щий на поверхности спящего пруда, поэтическая апотеоза про¬
стого действия природы в фантастическом образе легкой феи,
успокоительной царицы сна? — Что бы ни было — вы его пони¬
маете, оно вам знакомо, вы не раз испытали его, это что-то, ко¬
торому поэт дал и образ и имя... Это — ощущение, всем знакомое
и всем общее в жизни. А вот и картина: вспомните Пушкина
«Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила». Глубок смысл
этой прелестной картины: она — одно из обычных явлений моло¬
дой любви, она выражает общий характер любящего женского
сердца, которое изливается в упреках и ненависти от полноты
оскорбленной любви, и — все от той же любви — сторожа покой
милого ему оскорбителя, изливается тихими слезами, готовыми
уступить место и тихой радости и бурным восторгам...
Содержание антологических стихотворений может браться из
всех сфер жизни, а не из одной греческой: только тон и форма
их должны быть запечатлены эллинским духом. Из приведенных
нами примеров ясно можно видеть, в чем состоит эллинизм фор¬
мы. Посему к антологическим же стихотворениям Пушкина дол¬
жно причислить и следующую пьесу, хотя она взята и совер¬
шенно из другого мира поэзии:
В крови горит огонь желанья,
Душа тобой уязвлена,
Лоозай меня: твои лобзанья
Мне слаще мирра и вина.
Склонись ко мне главою нежной,
И да почию безмятежный,
Пока дохнет веселый день
И двигается ночная тень!
Мало этого: поэт может вносить в антологическую поэзию
содержание совершенно нового и, следовательно, чуждого клас¬
сицизму мира, лишь бы только мог выразить его в рельефном
и замкнутом образе, этими волнистыми, как струи мрамора, сти¬
хами, с этою печатью виртуозности, которая была принадлежио-
стию только древнего резца. К таким пьесам причисляем мы
Пушкина: «Простишь ли мне ревнивые мечты», «Ненастный
день потух», «Я вас любил» и «Безумных лет угасшее веселье».
Но «Воспоминание» и «Под небом голубым страны своей род¬
ной» уже не могут быть отнесены к разряду онтологических сти¬
хотворений, сколько по содержанию, слишком полному думы и
вникания, и притом так грустных и печальных,— столько и
по форме поэтической, но не пластической. Антологическая поэ¬
зия допускает в себя и элемент грусти, но грусти легкой и свет¬
120
лой, как таинственный сумрак жилища теней, как тихое безмол¬
вие сада, уставленного урнами с пеплом почивших... Грусть в
антологической поэзии — это улыбка красавицы сквозь слезы...
Что же касается до пластицизма антологической поэзии, —
этот пластицизм отнюдь не должен быть каким-нибудь внешним
нарядом, искусственною отделкою или известною манерою, но
выражением внутреннего и сокровенного духа жизни, которым
дышит всякое художественное произведение,— творческой, живо¬
начальной идеи. Переводчик «Римских элегий» Гете говорит о
них в своем кратком предисловии так: «Способность великого
создателя „Фауста“ подчинять самые пылкие порывы одушевле¬
ния законам изящного дала этим отрывкам всю прелесть художест¬
венной отделки, пакинула на обольстительные образы завесу
грации и вкуса: причуды гениального воображения, игривые
движения души поэта не оскорбляют ни чувства, ни теории». —
Мысль не совсем верная, или, по крайней мере, не совсем верно
выраженная! Ее значение таково, как будто Гете подкрасил
само по себе не совсем красивое, соблазнительное сделал только
обольстительным, тогда как он в самом деле прекрасное по
идее и сущности выразил в прекрасной форме. Художественна
только та форма, которая рождается из идеи, есть откровение
духа жизни, свежо и здорово веющего. В противном случае —
она поддельна, вроде вставных зубов, румян и белил, и при¬
надлежит не к сфере искусства, а к сфере магазинов с галан¬
терейными вещами. Есть большая разница между пластическою
художественностию Гомера и пластическою художественностию
Виргилия: первая — выражение внутренней жизненности, и
потому — изящество; вторая — внешнее украшение, и потому —
щегольство. Гомер — изящный художник; Виргилий — ловкий,
нарядный щеголь. Мало того, чтоб хорошо владеть гекзамет¬
ром и часто употреблять выражения в древнем духе: надо,
чтоб этот гекзаметр и эти выражения в древнем духе были пло¬
дом вдохновения, проявлением внутренней жизненности идеи
стихотворения.
В дополнение к сказанному присовокупим несколько слов о
размере, свойственном антологическим стихотворениям. В наше
время смешно и нелепо указывать поэту, какой именно и не¬
пременно размер должен он употреблять в том или другом роде
поэзии; но тем не менее общее согласие мастеров поэзии, руко¬
водимых своим художническим инстинктом, установило на это
что-то вроде постоянных правил, хотя и допускающих исключе¬
ния. Так, например, для новейшей драмы преимущественно
употребляется пятистопный ямб без рифм; в мелких поэмах и ли¬
рических произведениях — четырехстопный ямб, и т. д. Для анто¬
логических стихотворений преимущественно употребляется гекза¬
метр и шестистопный ямб. О гекзаметре нечего и говорить: он
сын эллинского гения. Но удивительно хорошо идет к антологи¬
ческим стихотворениям шестистопный ямб: он был так опрозаен
121
прежними стихотворцами и пиитами, что его считали уже ни на
что пе годным, кроме эпических шиш вроде «Россиады» и на¬
дутых трагедий вроде «Димитрия Донского» 49. Пушкин освятил
его своею музою, возродил, пересоздал, придал ему какую-то
особенную гармонию, непостижимую прелесть и грацию. Для
значительно большего произведения шестистопный ямб был бы
монотонен, но к антологическим стихотворениям он идет не мень¬
ше гекзаметра: его плавно перекатывающиеся, мягко перелива¬
ющиеся полустишия так отзываются какою-то живою, упругою
выпуклостию и делают его так способным задвинуть и замкнуть
пьесу, сообщив ей характер полноты и целости: обратите осо¬
бенное внимание на последние три, и особенно на шестой стих
этой пьески:
Я верю: я любим; для сердца нужпо верить.
Нет, милая моя не может лицемерить;
Все непритворно в ней: желаний томный жар,
Стыдливость робкая, харит бесцепный дар,
Нарядов и речей приятная пебрежность
И ласковых имен младенческая нежность 50.
Для истипного поэта все размеры одинаково хороши, и оп
каждый из них умеет сделать приличным для избранного им
рода стихотворений. Говоря о гекзаметре и шестистопном ямбе,
как о приличнейших размерах для антологической поэзии, мы
только заметили факт, существующий в нашей литературе. После
гекзаметра и шестистопного ямба с особенным эффектом упо¬
требляется и четырехстопный хорей.
Из новейших языков только немецкий и русский могут иметь
гекзаметр и уже по одному этому более других способны к пере¬
даче древних произведений и к оригинальному созданию в их
духе. Гете избрал гекзаметр для своих «Рнмских элегий»,—
наш переводчик передал их также гекзаметром. Несмотря на не¬
отъемлемое достоинство стихов г. Струговщикова, все же нельзя
не заметить, что бороться с гекзаметром Гете мог бы только
разве Пушкин. Желание вернее передавать подлинник нередко
отвлекало переводчика от заботливой отделки гекзаметра,— раз¬
мера, по преимуществу гармонического и пластического,— и по¬
тому у него иногда попадаются стихи, подобные следующему:
Гаснет лампада. О други! и тут, несказанно добрая, и пр.51.
Но это только недостаток отделки, который переводчику
всегда легко исправить. Гораздо большего упрека заслуживает
он за выпуски и изменения против подлинника. Заметим их.
Вторая элегия оканчивается у переводчика:
Исполнять безусловно желания друга,
Вот ее первая радость, вместе п первый закон.
Щедро ей платит за это пришлец рассказом про спежные
Горы, леса дремучие, льдины, моря и гранит;
Нет ей отказа пи в чем. Рада римлянка полярному
Гостю, а оп, варвар, полный ее властелин!
122
У Гете это полнее, п переводчик выпустил самые характери¬
стические подробности об отношениях героя элегий к его пре¬
красной:
Sie ergötzt sich an ihm, dem freien, rüstigen Fremden,
Der von Bergen und Schnee, hölzernen Häusern erzählt;
Teilt die Flammen, die sie in seinem Busen entzündet,
Freut sich, dass er das Gold nicht wie die Römer bedenkt.
Besser ist ihr Tisch nun bestellt: es fehlet an Kleidern,
Fehlet am Wagen ihr nicht, der nach der Oper sie bringt.
Mutter und Tochter erfreun sich ihres nordischen Gastes,
Und der Barbare beherrscht römischen Busen und Leib *.
Но особенно неприятное впечатление производят пропуски в
V-и элегии, которая и у самого Гете более других дышит всею
роскошью пластической красоты. Вот перевод:
. . Пусть вполовину
Буду я только учен,— да за это блажен я трикраты!
Впрочем, учиться могу я и тут, как везде, созерцая
Формы живые лучшего в мире созданья: в ту пору
Глазом смотрю осязающим, зрящей рукой осязаю,
Тайну искусства, мрамор и краски вполне изучая.
Если ж подруга уснет, я уношуся далеко,
Глядя на образ прекрасной, где жизнь и покой сочетались:
Мысли одна за другою текут вереницей, и тщетно
Гаснет лампада. О други! и тут несказанно добрая,
Нежным дыханием сердце она согревает, надолго
Римского лика черты в памяти мне оставляя.
У Гете:
Und belehr’ ich mich nicht, indem ich des lieblichen Busens
Formen spähe, die Hand leite die Hüften hinab?
Dann versteh’ ich den Marmor erst recht; ich denk’ und vergleiche.
Sehe mit fühlendem Aug’, fühle mit sehender Hand.
Raubt die Liebste denn gleich einige Stunden des Tages,
Gibt sie Stunden der Nacht mir zur Entschädigung hin.
Wird doch nicht immer geküsst, es wird vernünftig gesprochen;
Überfällt sie der Schlaf, lieg’ ich und denke mir viel.
Oftmals hab’ ich auch schon in ihren Armen gedichtet,
Und des Hexameters Mass leise mit fingernder Hand
Ihr auf dem Rücken gezählt. Sie atmet in lieblichem Schlummer,
Und es durchglühet ihr Hauch mir bis ins Tiefste die Brust.
Amor schüret die Lamp’ indes und denket der Zeiten,
Da er den nämlichen Dienst seinen Triumvirn getan.
Это уже и не подражание — не только не перевод. Как ни
досадно нам искажать дивную поэзию Гете нашею пошлою про¬
зою, но мы не можем не передать смысла его стихов в следую¬
* Она восхищается им, свободным и сильным чужестранцем, который
рассказывает о горах и снеге, о деревянных домах, делит пламя, которое
она зажигает в его груди, радуется, что он не хлопочет о золоте, подобно
римлянам; теперь лучше накрыт ее стол, нет недостатка ни в платьях, ни
в экипаже, который доставляет ее в оперу. Мать^и дочь радучотся своему
северному гостю, и варвар покорил римские сердце и плоть (нем.). — Ред.
123
щем, почти буквальном переводе, чтобы все читатели могли быть
судьею в этом обстоятельстве:
И разве я не учуся, исследуя формы любимой груди, водя моею рукою
по прекрасному телу? Тогда только вполне понимаю я мрамор; я думаю и
сравниваю, вижу осязающим оком, осязаю зрящею рукою. И ежели любез¬
ная похищает у меня несколько часов дня, то она дает мне в вознагражде¬
ние часы ночи. Не все же целоваться — иногда мы и разумно беседуем; и
если она предается сну, я лежу и много думаю. Часто мой гений творил в ее
объятиях, и меру гекзаметра тихо считал я на ее плече пальцами руки моей.
Она дышит в сладостном сне, и ее дыхание прожигает меня до глубины
груди. Амур снова поправляет лампу и думает о временах, когда он оказы¬
вал такую же услугу своим триумвирам.
Впрочем, это единственная элегия, совершенно переделанная
переводчиком; во всех прочих встречаются только частные изме¬
нения и отступления. Так, в III-ей элегии Эндимион назван сы¬
ном ЮпитераЪ2, и вообще мысль оригинала передана темно.
Впрочем, что касается до мелких недостатков перевода
г. Струговщикова, они много выкупаются верностию веющего в
нем Гетева духа. Конечно, перевод г. Струговщикова далеко не
заменяет подлинника, но дает о нем понятие не словами, а ко¬
лоритом и благоуханием, словом — более или менее удачно схва¬
ченною в нем жизнию... Не знающие немецкого языка обязаны
г. Струговщикову знакомством с «Римскими элегиями» Гете; вы¬
учившись языку подлинника, они найдут в них не что-нибудь
незнакомое, но сердце их радостно и весело забьется от того
чистого, первоначального звука, которого самое эхо так очаро¬
вывало их и заставляло с таким упоением прислушиваться. Это
может делать только истинный талант: ибо дух открывается и
дается только духу, не повинуясь мертвому знанию буквы и уме¬
нью или навыку передавать ее хотя бы и в гладких, звучных
стихах. Недостатки перевода г. Струговщикова, после трудности
бороться с таким исполином поэзии, как Гете, происходят даже
едва ли и от поспешности и недостатка труда, а скорее от лож¬
ного взгляда на искусство переводить. Впрочем, многие элегии,
особенно VII и VIII, переданы столько же близко и верно, сколь¬
ко и поэтически. Пятую элегию г. Струговщикову надо перевести
вновь; недостатки в прочих исправить: его таланта на это ста¬
нет! Во всяком случае, его перевод «Римских элегий» Гете был
бы подвигом, достойным хвалы и удивления даже и не при на¬
стоящем положении нашей литературы, представляющей из себя
зрелище мелких, ничтожных явлений и торговых спекуляций.
Честь же и слава человеку, который гордо сохраняет чистую и
возвышенную любовь к истинному искусству и, не гоняясь за
эфемерными успехами и не обращая внимания па толпу, жадную
только до литературных мелочей, с замечательным успехом по¬
свящает данный ему богом талант на усвоение родному языку
великих созданий великого поэта Германии!..
<СТАТЬИ О НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ)
ДРЕВНИЕ РОССИЙСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ, собранные Кирш ею
Даниловым и вторично изданные. Москва. 1818.
ДРЕВНИЕ РУССКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ (,) служащие в дополнение
(дополнением?) к Кирше Данилова (у?). Собранные М. Сухановым.
Санкт-Петербург. 1840.
СКАЗАНИЯ РУССКОГО НАРОДА, собранные И. Сахаровым. Т. I,
Кн. 1, 2, 3, 4. Издание третие. Санкт-Петербург. 1841.
РУССКИЕ НАРОДНЫЕ СКАЗКИ. Часть I. Санкт-Петербург. 1841.
СТАТЬЯ I
Общая идея народной поэзии
«Народность» есть альфа и омега эстетики нашего времени,
как «украшенное подражание природе» было альфою и омегою
эстетики прошлого века *. Высочайшая похвала, какой только
может в наши дни удостоиться поэт, самый громкий титул, ка¬
ким только могут теперь почтить его современники или потомки,
состоит в слове «народный поэт». Выражения: «народная поэ¬
ма», «народное произведение» часто употребляются теперь вме¬
сто слов: «превосходное, великое, вековое произведение». Вол¬
шебное слово, таинственный символ, священный гиероглиф
какой-то глубоко знаменательной, неизмеримо обширной идеи,—
«народность» заменила собою и творчество, и вдохновение, и
художественность, и классицизм, и романтизм, заключила в одной
себе и эстетику и критику2. Короче: «народность» сделалась
высшим критериумом, пробным камнем достоинства всякого
поэтического произведения и прочности всякой поэтической
славы. Но все ли, говоря о народности, говорят об одном и том
же предмете? не злоупотребляют ли это слово? понимают ли его
истинное значение? Увы! С «народностью» сделалось то же, что
125
некогда произошло с «романтизмом» и со многими другими
словами, которые потому именно и утратили всякое значение,
что слишком расширились в значении, которые сделались нено-
нятпы ни для кого потому именно, что казались всем слишком
понятными! Чтоб уяснить значение слова «народность», мы
должны изъяснить процесс исторического развития идеи, заклю¬
чающейся в этом слове, должны показать, когда начали думать
о «народности», что разумели под нею прежде и что должно
разуметь под нею в наше время.
Было время, когда все литературы только из того и бились,
чтоб не быть народными, но быть подражательными. Подража¬
тельность в литературе рождена римлянами. Народ практиче¬
ский, народ меча и закона, римляне были обделены от природы
эстетическим чувством. Республика по справедливости могла гор¬
диться своим энергическим и благородным красноречием, кото¬
рое родилось, выросло и расцвело на республиканской почве,
вместе с гражданственностию, и которое с монархиею перероди¬
лось в реторику; но республика не имела поэзии как искусства:
вся ее поэзия заключалась в гражданской доблести, в великих
делах и подвигах свободного и могучего народа. О поэзии как
искусстве римляне узнали от греков, которые, умерши в настоя¬
щем, жили своим великим прошедшим, в настоящем бесславии
утешались прошедшею славою и, за неимением всякого другого
дела, изучали в школах памятники поэзии цветущего времени
своей истории, которое навсегда прошло для них. Завоевав труп
некогда столь прекрасной Эллады, варвар-римлянин впервые,
так сказать, столкнулся с гением ее дивного искусства и обо¬
шелся с ним истинно по-варварски: известно, что консул Муммий,
сожегши и разграбив великолепный Коринф, отправляя в Рим
статуи и картины, сделал с перевозчиком условие, по которому
тот, в случае утраты статуи или картины, обязывался предста¬
вить взамен такую же, а попорченную исправить на свой счет.
Однако ж, несмотря на ненависть Марка Катона к греческой
философии и учености, вкус к ней начал быстро распространять¬
ся в Риме. Знаменитые люди Рима той эпохи воспитываются
греческими выходцами; изучение греческой литературы делается
необходимостию для образованного римлянипа. Но римская поэзия
началась не прежде, как когда Август затворил храм Януса и
мертвым, обманчивым покоем заменил кровавые волнения рес¬
публики3. Отпущенный раб Гораций называл себя подражате¬
лем Пиндара и, посвятив свою сговорчивую музу хвалению
своего доброго барина, благодетеля, отца и заступника,— Меце¬
ната, ввел в моду поэзию прихожих, которая так восхищала
французов до времен Восстановления4. Виргилий потщился
явить в своем лице римского Гомера —и, чахоточный отец не¬
много тощей «Энеиды»5, с большим успехом перепародировал
божественную «Илиаду», или — как говорили эстетики прошлого
века — весьма удачно подражал Гезиоду и Теокриту. Более его
126
поэтический Овидий передавал в своих стихах поэтические пре¬
дания эллинской мифологии6. Впрочем, рабство римлян в поэзии
не было результатом только политического унижения: нацио¬
нальный дух римлян всегда был чужд поэзии, и истинная ла¬
тинская литература заключается в памятниках красноречия и
исторических сочинениях, между которыми достаточно указать
только на записки Юлия Цезаря и летопись Тацита, чтоб уви¬
деть великое значение латинской литературы. Но тем не менее
подражательная латинская поэзия стала на ряду с греческою в
глазах новейшей Европы. Последний представитель француз¬
ской критики, Лагарп, отдавая «Илиаде» преимущество пред
«Энеидою»,— преимущество в силе,— «Энеиду» ставит несрав¬
ненно выше «Илиады» со стороны изящества7. Вероятно, первою
причиною этого было, что новейшая Европа с латинскою поэ-
зиею познакомилась прежде, чем с греческою. Из латинского
языка образовались почти все новоевропейские языки, кроме не¬
мецкого, и латинский язык был богослужебным языком новейшей
Европы, которая на нем приняла книги Священного писания.
Схоластическое направление европейской учености средних ве¬
ков также много способствовало преобладанию духа латинской
поэзии. Французы, гордые новым просвещением, основанным на
изучении древности, отверглись от преданий средних веков и
всех романтических элементов, столь родственных их националь¬
ному духу, как и вообще духу всей новейшей Европы, возмечтали
создать себе литературу, основанную на подражании греческой,
которой они нисколько не понимали (потому что не попимали
никакой истинной поэзии), и латинской, которая более соответ¬
ствовала их практическому, социальному духу. «Ars poética» *
Горация родила «L’Art poétique»** Буало, которое и сделалось
с того времени кодексом, алкораном их эстетики. Но, думая под¬
ражать грекам в трагедии, французы и тут, назло себе, оставались
французами: их трагедия столько же походила на драматические
поэмы Софокла и Эврипида, сколько придворные Лудовика XIV
походили на Агамемнонов и Клитемнестр героической Греции.
Чтоб сделать подражание как можно ближе к подлиннику, они
не только навязали греческим и римским героям и героиням
любезность и любезничанье, сентиментальность и надутость
своих маркизов и маркиз, но даже и одели их в огромные
парики, шитые кафтаны и робы с фижмами, и на лица на¬
лепили множество мушек. В подражании латинской поэзии
французам удалось лучше: если сентиментальные эклоги их
идиллпков — г-жи Дезульер, Флориана и других уж чересчур
были пошлы даже в сравнении с эклогами Виргилия, — зато
«L’ Art poétique» и сатиры Буало едва ли были ниже «Ars poé¬
tica» и сатир Горация, а Вольтерова «Генриада» решительпо
* «Наука поэзии» (лат.).—Ред.
** «Поэтическое искусство» (франц.). — Ред.
127
ничем не уступает Впргнлпевой «Энеиде». Кроме многих других
причин, переход французов к подражанию древним был очень
понятен еще и как противодействие сентиментально-аллегориче¬
скому направлению их литературы, которым ознаменовалась
эпоха, разделявшая средние века от новейшей истории. Не уди¬
вительно, что влиянию французского вкуса покорились немцы,
которые совсем не имели литературы, когда у французов уже
была литература; но удивительно, что влиянию французского
вкуса покорились англичане, которые имели Шекспира, когда
еще у французов не было даже и Корнеля, а были только Рон-
сары, Скюдери и подобные им. Конечно, причиною этого должпо
полагать общежительное влияние Франции на Европу, которое
и теперь продолжается, как и всегда будет продолжаться: в деле
жр1вой, общественной литературы французы всегда были и всег¬
да будут впереди всех. Даже в рабской подражательности непо¬
нятым образцам древних литератур французы оставались вер¬
ны себе, были национальны в духе, будучи подражателями в сло¬
вах и внешних формах; но англичане, в лице Драйдена и Попе,
отказались сами от себя, и их подражательная литература была
пустоцветом в полном смысле этого слова... Вдруг все измени¬
лось. Восстал от апатического усыпления национальный гений
немцев. Энергический Лессинг — этот литературный Лютер —
мощно восстал против французского направления и победоносно
низверг его8. Самобытные гении Гете и Шиллера взошли на
небосклоне юной германской литературы блестящими солнцами,
которых живительные лучи оплодотворили почву национального
гения. Романтическая школа Шлегелей явилась крестовым похо¬
дом на классический исламизм,— и один из этих примечатель¬
ных поборников романтизма сражался с классицизмом в самой
столице его — Париже9. Национальный гений Англии также
воспрянул снова, и, в лице Байрона, явился у ней новый титан
поэзии; Вальтер Скотт создал совершенно новую поэзию — поэзию
прозы жизни, поэзию действительной жизни. Сама Франция
отказалась от своих вековых предубеждений, изменила своей
национальной гордости и отреклась от богов своего Парнаса,
которые доставили ей владычество над всею Европою. И все это
было сделано ею во имя «романтизма»! Представители ее нового
направления назвались «романтиками» и для дикого мрака сред¬
них веков навсегда расстались с светлым небом Эллады и Авзо-
нии 10. Что же такое был этот романтизм? В каком отношении
находился он к классицизму? Каким образом одна крайность так
быстро, без всякой постепенности, без всякого посредствующего
перехода, могла замениться другою, враждебною и противопо-
ложною ей крайностию?.. Но точно ли эти крайности так враж¬
дебны друг другу, что между ими нет ничего общего, нет ника¬
кой возможности примирения?.. Или, не кстати ли здесь вспо¬
мнить очень умную французскую поговорку: les extrêmes se
128
touchent?.. * В самом деле, не охладели ли мы теперь и к самому
романтизму, как еще недавно и так внезапно охладели к клас¬
сицизму? — Что ни говорите, но слово «романтизм» уж редко
встречается теперь в наших критиках и эстетиках; оно уже по¬
теряло для нас свое прежнее значение, уж не служит ответом
на все вопросы... Скажем более: «романтизм» давно уже уволен
вчистую, давно на покое, хоть и избитый, измученный, изранен¬
ный — не столько своими врагами, сколько поборниками... Это
преинтересная история, которую надо исследовать критически...
Помним мы, что «романтизм» в своем начале шел об руку с «на-
родностию», часто был принимаем за одно с нею; но — увы! —
его уж нет, этого прекрасного молодого человека, столь энерги¬
ческого и пламенного, хотя немного и с растрепанными чувст¬
вами; его уж нет, а «народность» все еще скитается каким-то
бледным призраком, словно заколдованная тень, и, кажется, еще
долго ей страдать и мучиться, долго играть роль невидимки, ка-
кого-то таинственного незнакомца, о котором все говорят, на
которого все ссылаются, но которого едва ли кто видел, едва ли
кто знает... Взглянем же прямо в лицо этому существу, чтоб по¬
знакомиться с ним настоящим образом, узнать все его приметы,
уловить настоящую его физиономию и тем положить конец его
«инкогнито».
Во всяком понятии заключаются две стороны, по-видимому,
враждебные между собою, но на самом деле единосущные; сто¬
роны эти, по-видимому, никогда не могут сойтись между собою,
но тем не менее непременно должны примириться, слиться друг
с другом и образовать новое, уже полное, органическое понятие.
Это примирение совершается не вдруг, но чрез постепенное раз¬
витие; оно бывает плодом разделения, раздвоения, борьбы; оно
совершается по законам необходимости, в жизненном, органиче¬
ском процессе. Этим понятие, или философская мысль, идея, от¬
личается от простого представления. Представление есть нечто
внешнее, готовое, неподвижпое, без начала, без конца, без раз¬
вития. Понятие (мысль, или идея) есть нечто живое, заключаю¬
щее в себе силу органического развития из самого себя, способ¬
ное совершить полный круг развития в самом себе, следователь¬
но, выходящее из самого себя и заключающееся самим же собою.
Представление может быть сравнено со свяким неорганическим
предметом в природе; понятие может быть сравнено с зерном,
которое заключает в себе живительную силу, развивающуюся
в ствол, ветви, листья и цветы растения, и которое, совершив
полный круг своего развития, снова делается зерном. Живое,
пстишюе поиятпе есть только то, которое носит в самом себе
зародыш борьбы и распадения, в котором заключается возмож¬
ность разделения па самого себя, и потом прпмпрекня с самим
собою; всякое другое есть или понятие мертвое и ложное, или
: крайности сходится (франц.).— Ред.
5 В. Белииский, т. 4
129
простое, эмпирическое представление. Процесс развития живого
понятия — следующий: ум наш сперва принимает только одну
сторону понятия; другую, противоположную ей, отвергает, как
ложь. Приняв за истину одну сторону понятия, ум доводит ее до
крайности, которая впадает в нелепость и тем самым отрицает
себя: это первый акт процесса развития идеи. Увидев ложь в до¬
веденной до крайности стороне понятия, ум отрицает эту сто¬
рону и бросается непременно в противоположную ей сторону,
которую также доводит до крайности, а следовательно, и до не¬
обходимости отрицания: это второй акт процесса развития идеи.
И вот понятие распалось на две противоположные и враждебные
стороны, которые нельзя помирить никаким посредствующим,
третьим понятием — иначе примирение будет натянутое и внеш¬
нее. Между тем, несмотря на свою враждебную противополож¬
ность, обе стороны разделившегося понятия не могут равнодуш¬
но расстаться или положиться на посредничество чуждого им
понятия; они борются между собою; ум уже не признает реши¬
тельно ложною или решительно истинною ни одной из них, и он
переходит то к той, то к этой,— как вдруг начинает замечать,
что в каждой из них есть своя доля истины и своя доля лжи и
что, для искомой им истины, обе стороны, так сказать, нужда¬
ются друг в друге, обе проникают и ограничивают себя взаимно:
это третий акт процесса развития понятия. Наконец, ум ясно
видит, что обе противоположные крайности не только не чужды
одна другой, но даже родственны, что они — только две стороны
одного и того же цельного понятия, что они ложны только в своей
отвлеченной односторонности, но что искомая им истина заклю¬
чается в их примирении, в котором они сливаются друг с другом
и образуют новое целое понятие: это последний акт процесса
развития понятия. После этого акта понятие, так сказать, нахо¬
дит самого себя, но уже развившимся, совершившим свой жиз¬
ненный процесс, сознавшим себя: это зерно, которое, прошедши
все фазы растения, снова стало зерном. Скажут: в этом еще нет
большой важности, что зерно снова стало зерном. Так, но, для
верности сравнения, нам должно условиться, что здесь дело идет
о зерне незнакомом: то ли же оно будет в наших глазах, когда
мы снова увидим его, уже зная, какое растение из него выхо¬
дит и какой цвет дает оно?..11
Смотря с этой точки, вы увидите, что французский псевдо^
классицизм и отчаянный романтизм юной словесности Фран¬
ции —суть две стороны одного и того же понятия, и что в при¬
мирении этих обеих сторон заключается истинная идея искус¬
ства нашего времени,— увидите, что как классицизм, так и юный
романтизм французской литературы, сами по себе, в своей одно¬
сторонности, суть ложь, хотя и в каждом из них есть своя сто¬
рона истины. Равным образом, ясно будет, что и понятие о «на¬
родности» само по себе есть также ложь, что оно есть только
одна сторона другого, высшего понятия, противоположная сто¬
130
рона которого есть «общность в смысле человечества». Да, мы
увидим, что националисты в литературе имеют значение только
как противники поборников безразличной всеобщности, которая,
думая быть доступною всему человечеству, нема и мертва для че¬
ловечества. Все сказанное нами очень легко пояснить в прило¬
жении к истории классицизма и романтизма.
Основание псевдоклассической французской теории заклю¬
чалось в понятии, что искусство есть подражание природе, но что
природа должна являться в искусстве украшенною и облагоро¬
женною. Вследствие такого взгляда, из искусства были изгнаны
естественность и свобода, а следовательно, истина и жизнь, ко¬
торые уступили место чудовищной искусственности, принужден¬
ности, лжи и мертвенности. Форма перестала быть явлением
духа, но сделалась, так сказать, футляром отвлеченных пред¬
ставлений, ошибочно принимавшихся за идеи. Солдаты загово¬
рили одним языком с полководцами, земледельцы и поденщики —
с царями, слуги — с господами; пастушки оделись в фижмы и
испестрили свои лица мушками; книксены, менуэтная выступка,
театральные позы и надутая декламация сделались вывескою и
необходимым условием «украшенной и облагороженной приро¬
ды». Чтоб не слишком резко противоречить себе, поэты и теоре¬
тики нового классицизма исключили из поэзии простолюдинов и
мещан и дали в ней место только царям, их придворным и героям
благородного происхождения. Так как современная жизнь не
давала материалов для поэзии, то все бросились на греков и
римлян, одетых в кафтаны и робы с фижмами маркизов и мар¬
киз. Не было оригинальности, не было «народности»; действи¬
тельные лица были заменены отвлеченными призраками, не
принадлежавшими ни к какой стране, ни к какому веку. Даже
комедия, на долю которой оставили современность, даже и коме¬
дия не представляла действительных лиц, а выдумывала
призраки, олицетворяя ими сентенции мелкой ходячей морали о
добродетелях и пороках. Но вдруг все изменилось, когда само¬
стоятельный гений германской нации разбил оковы псевдоклас¬
сицизма и низложил во прах, с алтарей храма искусства, минья-
тюрные восковые статуйки Корнелей, Расинов, Мольеров, Буало,
Вольтеров, Дюсисов и Кребильонов с братиею. Благодаря немцам
вся Европа узнала Шекспира, которого Вольтер заклеймил про¬
звищем «пьяного дикаря» 12. Мало того, немцы доказали, что
древние были оклеветаны, что Аристотель и во сне не думал
утверждать нелепости, во имя его распространенные францу¬
зами, что поэзия греков запечатлена духом Греции, что она —
полное выражение ее народности, зеркало ее действительности.
Вследствие этого народность была провозглашена необходимым
условием всякой поэзии. Вместо греков образцом сделался Шек¬
спир, как поэт нового, нашего, христианского мира. На искус¬
ство стали смотреть не как на подражание природе, но как на
воспроизведение действительности, как на творчество новой, выс-
5*
131
шеи действительности. В самой Франции не замедлила возго¬
реться отчаянная война между классиками и романтиками13.
Дружина молодых и рьяных талантов основала там свою роман¬
тическую школу, которая, как реакция псевдоклассицизму, так
же ложно поняла романтизм, как прежняя школа ложно пони¬
мала древнюю классическую поэзию. В новом французском ро¬
мантизме действительность не только сбросила с себя парики,
кафтаны, фижмы и мушки, но и свякое одеяние, явилась нагою
и цинически естественною.
Если классицизм французов походил на младенца в англий¬
ской болезни или на восковую статую с стеклянными глазами,
то романтизм их стал походить на буйную вакханку с бесстыд¬
ным упоением в горящем взоре, с растрепанными волосами, ис¬
ступленными и дикими движениями или на австралийского
дикаря, пирующего на костях съеденных им врагов 14. Конечно,
преимущество на той стороне, где есть жизнь, и в буйной вак¬
ханке или в дикаре более поэзии, нежели в восковой статуе; но
тем не менее французский романтизм может иметь значение
больше как реакция ложному классицизму, нежели как истин¬
ная поэзия. Мало того: даже идеальный и возвышенный роман¬
тизм Шлегелей важен больше как реакция псевдоклассицизму,
нежели как истинная поэзия,— и вот причина, почему братья
Шлегели пережили сперва с таким успехом и так энергически
проповедываемый ими романтизм. В самом деле, кому теперь
придет охота, забыв целую историю человечества и всю совре¬
менность, искать поэзии только в католических и рыцарских
преданиях средних веков?.. И по тому, как быстро бросились на
эти средние века, так скоро и догадались, что Восток, Греция,
Рим, протестантизм и вообще новейшая история и современность
имеют столько же прав на внимание поэзии, сколько и средние
века, и что Шекспир, на которого Шлегели, по странному проти¬
воречию с самими собою, думали опираться, был не столько ро¬
мантиком, сколько поэтом новейшего времени, поэтом полной
действительности, а не одного какого-нибудь из ее моментов.
А между тем заслуга Шлегелей все-таки велика: если б они не
впали в свою односторонность,— более жалкая и более ложная
односторонность французского классицизма не была бы ниспро¬
вергнута.
Борьба классицизма и романтизма, ознаменовавшая движе¬
ние европейских литератур в конце XVIII и начале XIX века, от¬
разилась и в русской литературе. Так как мы думаем, что изло¬
женные нами идеи будут для читателей понятнее и яснее в при¬
менении к отечественной литературе, то и обратимся к ней, оста¬
вив Европу, о которой мы уже сказали сколько нужно для связи
и последовательности нашей статьи.
Всем известно, что, исключая Крылова, до Жуковского и Ба¬
тюшкова наша поэзия была неудачным подражанием француз¬
ской 15. Говорим — неудачным, ибо, заимствовав все недостатки
132
своего образца, она не заимствовала у него ни гладкого и звуч¬
ного стиха, ни образованного языка, ни внешнего изящества. Жу¬
ковский познакомил нас с немецкою литературою; но как в его
время не было еще на Руси журналов в смысле проводников но¬
вых идей в обществе,— то его нововведение осталось без резуль¬
татов, исключая разве одно обстоятельство, именно, что наши
пииты, по-прежнему не переставая греметь торжественными ода¬
ми и варварскими виршами закалывать Атридов и Брутов, затя¬
нули еще нескладными голосами кладбищенские баллады 16. Что
до Батюшкова,— господствовавший тогда дух подражательности
обессилил его самобытное и прекрасное дарование, развившееся
не на национальной почве. С двадцатых годов, то есть с появле¬
ния Пушкина, и у нас была объявлена война классицизму17.
Хотя Пушкин и был провозглашен главою и хорегом наших ро¬
мантиков, но, как истинный гений, подобно Байрону, Вальтеру
Скотту, Гете и Шиллеру, он пошел своей дорогою, по которой не
угоняться было за ним нашим романтикам: они брали у него, для
своих произведений, русские имена, ножи, кинжалы, яд, внешнюю
гладкость и легкость стиха, но даже и не дотрогивались до его
поэзии и идей. И потому-то, кроме Грибоедова, дарования само¬
бытного и оригинального, все остальное не может быть упомянуто
при его имени, как предмет, не имеющий с ним ничего общего.
Критики того времени безусловно восторгались произведениями
Пушкина до той самой поры, как гений его возмужал: не подо¬
зревая того, что он им стал уж слишком не по плечу, они, по
свойственному человеческой слабости самолюбию, заключили, что
он пал 18. Вот ясное доказательство, что или Пушкин не был гла¬
вою наших романтиков, или что наши романтики не имели с ним
ничего общего. Кажется, то и другое одинаково справедливо. Тем
не менее ясно, что Пушкин произвел литературную реформу и
увлек за собою толпу, хотя она и нисколько не понимала его.
В тридцатых годах число прозаиков стало превышать число сти¬
хотворцев. Все ударились в прозу и сделались романистами и ну-
веллистами. Впрочем, начало этого прозаического движения восхо¬
дит гораздо ранее тридцатых годов. Новая повесть явилась вместе
с блестящим Марлинским и тотчас объявила претензии на «ро¬
мантизм» и «народность». Но пока весь ее романтизм состоял
в замепешш пошлой сентиментальности реторпческих повестей
классического периода нашей литературы какою-то размашистыо
в языке и чувствах, а вся ее народность состояла в том, что она
начала брать содержание из русской исторической и современной
жизни19. Но романтическая кипучесть чувств была не более
истинна, как и водяпая чувствительность «Бедной Лизы» и
«Мсфышси рощи»:20 та и другая были равно натянуты и неесте¬
ственны, а народность состояла в одних именах. В последнем
отношении новая русская повесть столько же выражала содержа¬
ние ^усс:;оп жизни, сколько французская трагедия выражала со¬
держание греческой и римской жизни. Это точь-в-точь забытая
133
теперь драма г. Хомякова «Ермак»: имена в ней не только рус¬
ские, но даже исторические русские, а дух и склад речи принад¬
лежат идеальным буршам немецких университетов; русского же
духа в ней слыхом не слыхать, видом не видать21. Правда, новая
русская повесть иногда удачно передразнивала русскую речь, не
скупясь на пословицы и поговорки, а иногда и на летописные вы¬
ражения, взятые из истории Карамзина; но эта речь нисколько
не выражала русского духа, а только, подобно меди звенящей и
кимвалу бряцающему, поражала один слух,— точь-в-точь, как в
другой драме г. Хомякова «Димитрий Самозванец». Тем не менее
новая повесть заслуживала уважение по похвальному, хотя и не¬
достаточному стремлению к народности. Она не довела поэзии
нашей до настоящей русской повести, но приготовила толпу к
уразумению ее. Еще Марлинский далеко не кончил своего по¬
прища, как явился на сцену литературы роман с претензиями на
народность, нравоописательность, нравственность и на многое,
чего и тени в нем не было; но нижние слои толпы, увидев, что
действующие лица романа называются Иванами и Петрами и ти¬
тулуются по отчеству, охотно поверили русскому происхождению
романа и раскупили его22. Вслед за тем не замедлил явиться
и исторический русский роман той же фабрики и той же пробы,—
и участь его была та же: сначала приняли его по имени, а после
поступили как с пройдохою и самозванцем23.
Здесь мы должны воротиться несколько назад. Повесть и ро¬
ман, о которых мы доселе говорили, силились быть народными,
не унижаясь до простонародности. Вместе с Марлинским явля¬
лись и повести г. Полевого. Они в свое время были замечены
публикою, но не имели такого блестящего успеха, как повести
Марлинского, хотя были и не хуже их: не отличаясь фантазией,
они отличались умом и не были чужды чувства; язык их был
простой, не натянутый, обработка литературная. Но в то же время
писал повести и г. Погодин. Он хотел проложить себе свою до¬
рогу и, во что бы то ни стало, сделать повесть русскою донельзя,
и — надо отдать ему полную справедливость — он успел сделать
для повести гораздо больше, чем А. Е. Измайлов для басни: на-'
родность его повестей еще ужаснее, чем народность басен г. Из¬
майлова24. Отселе начинается в нашей литературе новое стрем¬
ление к той народности, отцом которой был почтенный «отстав¬
ной квартальный, советник титулярный» Измайлова25. «Юрий
Милославский» против своей воли утвердил это жалкое направле¬
ние: разманенные чрезвычайным успехом этого романа, бездарные
ппсаки подумали, что все дело тут в лычной обуви, сермяжной
одежде, бородах и плоских поговорках действующих лиц; они не
заметили ни занимательности, ни теплоты рассказа г. Загоскина,
ни самой умеренности его в изображении простодушной народ¬
ности. Как бы то ни было, но с «ЮрияМилославского» начинается
как бы новая эпоха нашей литературы: с одной стороны, явля¬
ются истинно народные и поэтические повести Гоголя; сам Пупь*
134
кин, незадолго перед тем напечатавший превосходную главу из
предполагавшегося им романа («Арап Петра Великого»), начи¬
нает обращаться к прозе и пишет впоследствии «Пиковую даму»,
«Капитанскую дочку» и «Дубровского». Вскоре же после «Юрия
Ыилославского» является поэтический роман Лажечникова «Но¬
вик» 2б, за ним — другие романы Лажечникова — «Кощей бес¬
смертный» и «Святославич» 27 г. Вельтмана — создания, странные
в целом, но блещущие яркими проблесками национальной поэзии
в подробностях, относятся к этому же периоду русской литера¬
туры. С другой стороны, ложно понимаемая народность разлилась
огромным болотом, тщанием и усердием пишущей братии низшего
разряда. Мужики с бабами, кучера и купцы брадатые не только
получили право гражданства в повестях и романах этих господ, но
и сделались их единственными, привилегированными героями.
Удачное подражание языку черни, слогу площадей и харчевен
сделалось признаком народности, а народность стала тожествен¬
ным понятием с великим талантом, поэзиею и «романтизмом». Это
направление явилось господствующим особенно в Москве. «Раз¬
гулье купеческих сынков в Марьиной роще»28 получило там
идеальное достоинство народной эпопеи. Ваньки и Степки с раз¬
битыми рылами и синяками под соколиными очами стали выво¬
зиться напоказ даже в Лондон и Мадрит, чтоб там «тосковать по
родине», то есть по соленым огурцам и сивухе29.
Но теперь уже начинают чувствовать цену такой народности;
теперь уже называют ее простонародностию и площадностию.
Между тем даже и такое народное направление было необходимо
и принесло великую пользу. Выше сего сказали мы, что всякое
живое понятие открывается людям сперва в своих крайностях,
которые истинны, как содержание понятия, но ложны, как его
односторонности. Французский псевдоклассицизм был ложен как
абсолютная идея искусства, но и в нем была своя сторона истины.
Искусство действительно не есть и не должно быть природою, как
она есть, но природою облагороженною, идеализированною. Толь¬
ко дело в том, что элементы идеализирования природы должны
заключаться не в условных и относительных понятиях о приличии
в какую-нибудь эпоху общественных отношений, но в вечной и
неизменной субстанции идеи. Французский классицизм принял за
идеал поэтической действительности не дух человечества, разви¬
вающийся в истории, а этикет двора французского и нравы свет¬
ского французского общества от времен ЛудовикаХ1У; украшение
природы он понял не как представление действительности сооб¬
разно не с самою действительности»), а с требованиями идеи це¬
лого произведения, но в китайском значении этого слова: извест¬
но, как китайцы уродуют ноги своих женщин, желая их сделать
прекрасными, то есть маленькими. В этом и состояла ошибка
французского классицизма. С другой стороны, псевдоромантизм
так же точно грешил против истины, требуя в искусстве — при¬
роды, как она есть, и забывая, что иная естественность отврати¬
135
тельнее всякой искусственности. Искусство не имеет права иска¬
жать природу; оно может и должно быть естественно в своих
изображениях; но, во-первых, эта естественность не должна воз¬
мущать в нас эстетического чувства; во-вторых, она не должна
быть в искусстве главным, не должна быть в нем сама себе
целью. В искусстве только идея сама себе цель, а идея просвет¬
ляет и облагораживает самые возмущающие душу явления дейст¬
вительности; проникая их собою, она идеализирует их. Шекспир,
в драмах своих «Генрих IV» и «Генрих V», вывел на сцену рас¬
путство, вывел пьяного Фальстафа с ватагою негодяев, вывел
Квикли и Доль Тиршит — эти отребия женского пола, для кото¬
рых настоящего названия нельзя приискать в литературном язы¬
ке, но вывел их совсем не для того, чтоб усладить ими вкус черни
или похвастаться пред публикою своим уменьем естественно изо¬
бражать низкие явления действительности, а для того, что ему
нужно было представить, как в великой натуре человека величие
проглядывает сквозь самый разврат, как умеет он отрешаться от
грязи порока и выходить из нее чистым, когда придет час его,—
между тем как натуры слабые и мелкие навсегда остаются в этой
грязи, если раз попали в нее. Тут есть идея, и идея великая; тут
заключается важный урок для сухих моралистов, которые судят
по внешности о нравственности человека, и часто негодяя, веду¬
щего себя благопристойно, принимают за нравственного человека,
а человека с искрою божиею в душе, но который, будучи увлекаем
кипящею юностию и страстями, на время поскользнется в грязи
жизни, клеймят названием «безнравственного». С этой точки зре¬
ния, Фальстаф с ватагою, мистрисс Квикли и мисс Доль получают
уже другое, высшее, идеальное значение: они занимают место
в драме Шекспира так же, как и в самой действительности,— не
сами для себя; поэт вызвал их ради беспощадной истины, делая,
так сказать, невольную уступку действительности, но не для того,
чтоб он, не понимая их гадости, сам любовался ими или хотел
пленить ими других. Он изобразил их верно, чертами типически¬
ми; их язык груб, даже неприличен; но эта грубость и неприли¬
чие имеют свои границы, и поэт, много показавши, дает нам дога¬
дываться еще о большем. Он не украсил, не смягчил, не облагоро¬
дил их языка, чтоб не сделать его неестественным; но он сдер¬
жал его, не позволил ему говорить всего, чтоб не сделать его
слишком естественным и потому отвратительным. Сверх того, он
смягчает эти сцены комизмом, который, так сказать, прикрывает
грубую наготу естественности. Шекспир выводит в своих траге¬
диях и царей, и придворных, и героев, и мужиков, и мошенников
вместе, потому что смешение существует в самой действительно¬
сти; но он всякому указывает приличное место, и, уж конечно,
муза его берет более обильную дань поэзии с людей высших слоев
общества. Нам скажут: в гениальном мужике больше поэзии, чемЬ
в слабоумном вельможе. Празда; но правда и то, что если б этот
гениальный мужик получил образование вельможи, он был бы
136
еще гениальнее. 1ем-то человек и отличается от животного, что
полученные от природы дары возвышает образованием и знанием
и что, без этой обработки, они похожи у него на дорогие мате¬
риалы в сыром состоянии,— на золото в виде руды.
Итак, очевидно, что органическая, живая полнота искусства
состоит в примирении двух крайностей — искусственности и есте¬
ственности. Каждая из этих крайностей сама по себе есть ложь;
но, взаимно проникаясь одна другою, они образуют собою истину.
Искусственность, как односторонность и крайность, произвела
мертвый псевдоклассицизм; естественность, как односторонность
и крайность, произвела литературу площадей, кабаков, тюрем,
боен, домов разврата. Но та и другая были необходимы в процессе
исторического развития понятия об искусстве: сперва была выра-
зумлена одна сторона понятия, потом другая; но эта другая, при
всей своей видимой противоположности с первою, вышла явно из
нее же: ибо когда представление, дошед до крайности, впадает
в нелепость, то утомленный и оскорбленный ум быстро переходит
к совершенно противоположному представлению. Результатом
этого перехода опять бывает утомление и оскорбление, потому что
и вторая односторонность должна дойти до крайности и, впавши
в нелепость, тем самым отрицать себя. Тогда ум обращается к
первой односторонности, беспрестанно отыскивает ее истинную
сторону, которую и примиряет с истинною стороною второй одно¬
сторонности, и чрез этот процесс достигает до сознания полной
и действительной истины, понятия. В этом примирении ясно вид¬
но сродство крайностей. Так было и с искусством: отвергши псев¬
доклассицизм, мы отвергли и псевдоромантизм и в созданиях ге¬
ниальных поэтов, на авторитет которых думают опираться мелкие
таланты, видим истинное искусство, заключающее и примиряю¬
щее в своей органической полноте все свои противоположности 30.
Обыкновенно народность смешивают с естественностию, тогда
как это два совершенно особенные представления: хотя истинно
народное не может не быть естественным, но истинно естествен¬
ное может быть нисколько не народным. Сверх того, некоторые
из наших писателей, заметив, что европейское образование сгла¬
живает угловатости народности, и смешивая форму с идеею, обра¬
тились преимущественно к низшим классам народа. Истинный
художник народен и национален без усилия; он чувствует нацио¬
нальность прежде всего в самом себе и потому невольно налагает
ее печать на свои произведения. Хотя Татьяна Пушкина и читает
французские книжки и одевается по картинкам европейских мод,
но она — лицо в высшей степени русское — и тогда, как мы ее ви¬
дим «уездною барышнею», и в то время, как она является кня¬
гинею и светскою дамою. Для изображения таких благородных
личностей нужна гениальность или великий талант; маленьким
дарованиям, а особепно посредственности, сподручнее мужики,
бабы, лакеи: стоит только заставить их говорить их языком — и
народность готова. Зато мужики и бабы гениальных поэтов бы¬
137
вают благороднее господ и вельмож маленьких дарований и по¬
средственности: няня Татьяны Пушкина, при своей простоте и
ограниченности, как изображение, дышит художественною гра-
циею и достолюбезностию: мы смеемся над нею, но любим и ува¬
жаем ее; ее простодушная, бессознательная любовь к Татьяне
приводит нас в умиление,— и вместе с Татьяною мы вздыхаем над
могилою ее бедной няни.
Где жизнь, там и поэзия; но жизнь только там, где идея,—
и уловить играние жизни, значит уловить невидимый и благоухан¬
ный эфир идеи. Для искусства нет более благородного и высокого
предмета, как человек,— а чтоб иметь право быть изображеиу ис¬
кусством, человеку нужно быть человеком, а не чиновником 14-го
класса или дворянином. И у мужика есть душа, сердце, есть же¬
лания и страсти, есть любовь и ненависть, словом — есть жизнь.
Но чтоб изобразить жизнь мужиков, надо уловить, как мы уже
сказали, идею этой жизни,— и тогда в ней не будет ничего гру¬
бого, пошлого, плоского, глупого. Вот отчего «Вечера на хуторе
Гоголя, посвященные изображению простого быта Малороссии,
дышат такою полнотою художественности, очаровывают такою
неотразимою прелестпю, такою дивною поэзиею. Но, повторяем, для
этого нужен гений и гений, талант и талант. Скажут: гений и та¬
лант еще нужнее в изображении высших слоев общества. Нет:
если для изображения художественного, то нужен такой же та¬
лант, как и везде; но не всякий талант есть художник, а литера¬
тура состоит не из одних художественных созданий,— и беллетри¬
стика — этот насущный хлеб большинства общества, это практи¬
ческое, житейское искусство толпы— также требует талантов, и
даже больших талантов. Вот этим-то талантам всего опаснее спу¬
скаться в низшие слои общества, откуда, вместо народности, они
могут вынести только грубую простонародность; и им-то всего
лучше браться за изображение средних и даже высших слоев об¬
щества, где жизнь разнообразнее, обширнее, отношения человеч¬
нее, утонченнее, многосложнее, игривее, глубже. В беллетристике
внешняя цель может иметь и большую пользу и важное значение,
тогда как в искусстве одна цель — само искусство. Теперь, если
беллетрический писатель, выводя на сцену чудаков, невежд, под¬
лецов, даже самую чернь, имеет в виду действовать на образова¬
ние общества, пускать в оборот человеческие понятия, новые
мысли,— я низко кланяюсь ему, если он делает это с талантом:
его место высоко, его призвание священно, его имя честно и
славно. Но когда он рисует грязь общества, подонки народа, не
для чего иного, как для того, чтоб самому насладиться и пленить
меня этим зрелищем,—то чем естественнее, чем правдоподобнее
будут его изображения, тем они для меня отвратительнее и бес¬
смысленнее. Не должно забывать ни на минуту, что герой искус¬
ства и литературы есть человек, а не барин, еще менее мужик.
Если Шекспир давал место в своих драмах всем людям без раз¬
бора,— он это делал потому, что видел в них людей, а отнюдь не
138
по пристрастию к черни. Предпочитать мужиков потому только,
что они мужики, что они грубы, неопрятны, невежественны, пред¬
почитать их образованным классам общества — странное и смешное
заблуждение! И сам гений в изображении жизни черного народа
всегда найдет меньше элементов поэзии, чем в образованных
классах общества: беллетрический же талант не найдет в жизни
черни никакой поэзии. Впрочем, мы далеки от того, чтоб отнимать
право у талантливого литератора касаться жизни простого наро¬
да; но мы требуем только, чтоб он это делал не по любви к му¬
жицкому жаргону, не по склонности к лохмотьям и грязи, но для
какой-нибудь цели, в которой была бы видна человеческая мысль.
Объясним это примером. Г-н Погодин31 написал некогда повесть
«Черная немочь», которая в свое время обращала на себя вни¬
мание публики, подобно многим, теперь забытым произведениям.
В этой повести действуют купцы, попадьи, батраки и подобный
тому люд; язык ее блещет всеми красотами, свойственными языку
подобного общества; но повесть все-таки заслуживает похвалу по
своему намерению. Главный герой ее молодой человек, сын купца,
томимый святою жаждою знания. Окруженный действительно-
стию, от которой страждет обоняние, зрение и человеческое до¬
стоинство и которая автором скопирована во всей ее наготе и
естественности,— он погибает жертвою этой грязной действитель¬
ности. Правда, герой изображен не совсем естественно, довольно
слабо, без теплоты и увлекательности; но мы говорим не о таланте
(а таким предметом не погнушался бы и гений), но о добром на¬
мерении сочинителя. По этому доброму намерению повесть может
быть сочтена за заслугу со стороны г. Погодина русской литера¬
туре. То же можно сказать и о его маленькой повести «Нищий».
Но когда г. Погодин стал рассказывать, как купеческая дочь за¬
душила под периною парня, как баба, потчуя дьячка сивухой,
сказала ему: «Кушай на здоровье», а тот отвечал ей любезностью:
«Маслецо коровье»; или пересказывать похождение на ярмарке
разудалой бабы-чиновницы и пересказывать ее языком; а потом
героиню повести, порядочную женщину, из любви к мужу застав¬
лять жить в подвале, в сонмище пьяниц, воров и мошенников;
или изображать психологические явления мужиков, которые ре-
ЖУТ других и давятся сами 32,— признаемся, это верх романтизма,
верх народности, которые хуже всякого классицизма. Мы уважа¬
ем «Юрия Милославского» г. Загоскина; но, признаемся, решитель¬
но не понимали в его других романах прелести ярмарочных сцен и
языка героев этих сцен. Мы отдаем полную справедливость юмо¬
ристическому таланту, с каким написан «Пан Халявский» г. Ос-
новьяненка; еще выше ценим прекрасную цель, с какою написана
эта забавная сатира на доброе старое время, но не можем восхи¬
щаться многими из произведений г. Основьяненка за то только,
что в них мужики говорят чистым мужицким языком и никак не
выходят из ограниченной сферы своих понятий. Напротив, нам
приятнее было бы в подобных произведениях встречать таких
139
мужиков, которые, благодаря своей натуре или случайным обстоя¬
тельствам, несколько возвышаются над ограниченною сферою
мужицкой жизни...
Но, слава богу, теперь начинают понимать цену такой народ¬
ности, и начинают понимать ее потому именно, что теперь эта
народность находится в своей апогее, дошла до последней степени
нелепости: для ее распространения появились на манджурской
границе особые издания, слух о которых доходит до нас через
Кяхту, вместе с китайским чаем. В этих изданиях (говорят, их
существует целых два, из которых одно объявляет себя отцом
другого, хотя они тискаются и в разных местах Срединного цар¬
ства), в этих изданиях нас приглашают учиться у черни не только
литературе, но и нравам, и обычаям, и даже тому, что составляет
внутреннюю жизнь и свободное убеждение каждого порядочного
человека33. Деревенские старосты и богомольные старухи пред¬
ставляются у них образцами нравственности, созерцательных
откровений и даже образованности и просвещения. Так-то спра¬
ведливо, что ложь гораздо опаснее и страшнее, когда существует
невидимкою и призраком: чтоб уничтожить ее, должно не мешать
ей дойти до своей последней крайности, впасть в нелепость, сде¬
латься смешною, вполне проявиться, принять образ и лицо, сло¬
вом — созреть; тогда она прорвется и сама собою уничтожится.
Когда преследуешь зло, надо видеть его перед собою, чтоб можно
было показать его другим. Вот почему те, которые хлопочут в его
пользу, сражают его скорее других, ему противоречащих. Это
единственная и притом очень важная заслуга со стороны людей,
которые всю жизнь свою бьются из разных, полезных их благо¬
состоянию, лжей. Истина только вначале встречает сильное со¬
противление, но чем больше выясняется, чем больше становится
фактом, тем большее число приобретает себе друзей и поборни¬
ков. Ложь идет обратным ходом: сильная, пока не вполне про¬
явится, она уничтожается сама собою, подобно призраку, исче¬
зающему от лучей света.
«Народность» — великое дело и в политической жизни и в ли¬
тературе; только, подобно всякому истинному понятию, она сама
по себе — односторонность, и является истиною только в ирими-
ренип с противоположною ей стороною. Противоположная сто¬
рона «народности» есть «общее» в смысле «общечеловеческого».
Как ни один человек не должен существовать отдельно от обще¬
ства, так пи один народ ие должен существовать вне человече¬
ства. Человек, существующий вне народной стихии,— призрак;
народ, не создающий себя живым членом в семействе человече¬
ства,— не нация, но племя, подобное калмыкам и черкесам, или
живой труп, подобно китайцам, японцам, персиянам и туркам 34.
Без народного характера, без национальной физиономии, государ¬
ство — не живое органическое тело, а мехапичеекпи препарат, по-
добио Австрии. Но, с другой стороны, и национального духа еще'
недостаточно для того, чтоб народ мог считать себя чем-нибудь
140
существенным и действительным в общности мироздания. В том
и другом случае народ есть односторонность и крайность, а сле¬
довательно, и призрак. Чтоб народ был действительно историче¬
ским явлением, его народность необходимо должна быть только
формою, проявлением идеи человечества, а не самою ндеею. Все
особное и единичное, всякая индивидуальность действительно су¬
ществует только общим, которое есть его содержание и которого
она только выражение и форма. Индивидуальность — призрак без
общего; общее, в свою очередь, призрак без особного, индивидуаль¬
ного проявления. И потому люди, которые требую* в литературе
одной «народности», требуют какого-то призрачного и пустого
«ничего»; с другой стороны, люди, которые требуют в литературе
совершенного отсутствия народности, думая тем сделать литера¬
туру всем равно доступною и общею, то есть человеческою, также
требуют какого-то призрачного и пустого «ничего». Первые хло¬
почут о форме без содержания; вторые — о содержании без фор¬
мы. Те и другие не понимают, что ни форма без содержания, ни
содержание без формы существовать не могут, а если сущест¬
вуют, то в первом случае, как пустой сосуд странного и нелепого
вида, а во втором, как миражи, которые всем видимы, но которые
в то же время почитаются несуществующими предметами. Оче¬
видно, что только та литература истинно народна, которая, в то
же время, есть литература общечеловеческая; и только та лите¬
ратура — истинно человеческая, которая в то же время и народна.
Одно без другого существовать не должно и не может. Нам ска¬
жут в опровержение, что нет племени на земле, которое бы, при
всей своей ничтожности, не имело у себя поэзии; а как всякая поэ¬
зия есть действительно существующий факт, то, следовательно,
можно иметь народную поэзию и не принадлежа к семейству че¬
ловеческого рода. Возражение, только кажущееся основательным!
Нет на земле племени, которое не принадлежало бы к семейству
человеческого рода; но дело в том, что одно племя меньше, а дру¬
гое больше принадлежит человечеству, и что, в этом отношении,
все племена и народы представляют собою цепь, которой звенья
с обоих концов постепенно увеличиваются к центру. Египтяне
так же исторический народ, как и евреи; но важность их для
человечества далеко не одинакова: первые внесли особый эле¬
мент в многосложную жизнь Греции, и только этим упрочили свое
существование в истории; результатом же существования евреев
была божественная книга, покорившая теперь под свою спаси¬
тельную власть лучшую часть человечества и готовая скоро поко¬
рить весь мир35. Потому нет нужды говорить, который из этих
двух народов более принадлежит человечеству. Где только чело¬
век владеет словом, любит и ненавидит, блаженствует и страдает,
там уже и является человечество, там уже есть и жизнь и поэзия;
но большая разница в объеме слова, любви, ненависти, блажен¬
ства и страдания, между диким отаитянином и образованным
европейцем, между финном, калмыком, тунгузом и — французом,
141
немцем, англичанином. Такая же разница и между литературами.
Есть люди, которые посвящают целую жизнь изучению греческой
литературы; но едва ли человек с умом и душою посвятит всю
жизнь свою на изучение чухонской литературы!..36
Важность и достоинство народов определяется их историче¬
ским значением. Народ, не имеющий истории,— ничто, хотя бы
занимал собою половину земного шара и считал свое народонасе¬
ление сотнями мильонов. Так, нынешние персияне хотя и со¬
ставляют значительное государство в Азии, не имеют истории,
потому что перемены династий и властителей еще не составляют
истории. Есть народы, которые имеют внутреннее историческое
значение, как выражающие своею жизнию идею: таковы в Евро¬
пе народы галльско-римско-тевтонского образования. Есть наро¬
ды, которые имеют только внешнее историческое значение, как
действовавшие на других силою тяготения и существования не
для себя: таковы монголы, турки, такова теперь Австрия. Не
нужно говорить, что важность первых субстанциальная, а вто¬
рых — относительная. Есть народы, которые имели мгновенное
историческое значение и с окончанием его погибли: таковы древ¬
ние ассирияне, мидийцы, персы, финикияне, карфагеняне и проч.
Есть народы, которые, имев мгновенное или продолжительное
историческое значение, пережили его как бы навсегда: таковы
теперешние евреи, китайцы, японцы, индусы, аравитяпе. Есть,
наконец, народы, которые имели или имеют историческое значе¬
ние не сами собою, а только тем, что приняли от чуждого им
племени субстанциальное начало жизни, особенно религию: таков
теперь весь мухаммеданский Восток, покоренный аравийским ис¬
ламизмом. Все эти различия очень важны, потому что ими опре¬
деляется степень достоинства каждого народа, а следственно, и
его поэзия и литература37. И у персиян есть поэзия; но ее ос¬
нова — мухаммеданско-пантеистическое миросозерцание, занятое
от арабов; следовательно, ее отнюдь не должно равнять с араб¬
скою поэзиею.
Поэзия каждого народа есть непосредственное выражение
его сознания; от этого поэзия тесно слита с жизнию народа. Вот
причина, почему поэзия должна быть народною, и почему поэзия
одного народа не похожа на поэзию всех других народов. Для
всякого народа есть две великие эпохи жизни: эпоха естественной
непосредственности, или младенчества, и эпоха сознательного су¬
ществования. В первую эпоху жизни национальная особность
каждого народа выражается резче, и тогда его поэзия бывает по
преимуществу народною. В этом смысле народная поэзия отли¬
чается резкою особностию, и потому более доступна уразумению
всей массы этого народа и более недоступна для других народов.
Русская песня сильно действует на русскую душу, но нема для
иностранца и не переводима ни на какой язык. — Во вторую
эпоху существования народа поэзия его делается менее доступ¬
ною для массы народа и более доступною для всех других нароч
142
дов. Русский мужик не поймет Пушкина, но зато пушкинская
поэзия доступна всякому образованному иностранцу и удобопе-
реводима на все языки. Если народ ничтожен в историческом
значении, его естественная (народная) поэзия всегда выше его
художественной поэзии, потому что последняя более требует об¬
щечеловеческих элементов, и если не находит их в жизни народа,
то делается подражательною. Так, народная чешская поэзия и
богата и сильна, а художественная не представляет ничего вели¬
кого. Естественная (или собственно народная) поэзия более за¬
висит от субстанции народа, чем от его исторического значения.
Вот почему римляне — всемирно-историческая и великая нация —
не имели народной поэзии. Что касается до греческой поэзии —
она составляет собою как бы исключение из общего правила: она
никогда не была собственно народною, но всегда, будучи народ¬
ною, в то же время была и общечеловеческою, всемирно-истори¬
ческою. Причина этого — бесконечное миросозерцание, лежавшее
в субстанции эллинского племени: в самых древнейших мифах
эллинов заключаются абсолютные идеи, художественно выражен¬
ные, и в этом отношении их древнейшие поэты, до Гезиода и
Гомера существовавшие, равно как и сами Гезиод и Гомер, отли¬
чаются от позднейших— Софокла и Еврипида больше степенью
исторического развития искусства, чем художественного достоин¬
ства. Художественная поэзия всегда выше естественной, или соб¬
ственно народной. Последняя — только младенческий лепет на¬
рода, мир темных предощущений, смутных предчувствий; часто
она не находит слова для выражения мысли и прибегает к услов¬
ным формам — к аллегориям и символам; художественная поэзия
есть, напротив, определенное слово мужественного сознания,
форма, равновесная заключающейся в ней мысли, мир положи¬
тельной действительности; она всегда выражается образами опре¬
деленными и точными, прозрачными и ясными, равносильными
идее. Мы помним, как, в разгаре романтического брожения, мно¬
гие утверждали у нас, что народная песня выше всякого художе¬
ственного произведения и что будто бы какой-нибудь Пушкин за
честь себе ставил подделаться под простой и наивный склад на¬
родной песни: смешное заблуждение, впрочем, понятное в эпоху
одностороннего увлечения! Нет, одно небольшое стихотворение
истинного художника-поэта неизмеримо выше всех произведений
народной поэзии, вместе взятых! И если художник-поэт настрои-
вает свою разнообразную, гармоническую лиру на монотонный
лад народной мелодии — он делает этим честь народной поэзии
и обнаруживает могущество Протея38, способного являться во
всех формах. Его народная песнь выше всех собственно народ¬
ных песней, вместе взятых: произведение, которое выходит из
творческого духа, обладающего своим предметом, всегда выше
того, которое выходит из духа, покоренного своим предметом.
И со всем тем, в народной или естественной поэзии есть нечто
такое, чего не может заменить нам художественная поэзия. Ни¬
143
кто не будет спорить, что опера Моцарта или соната Бетховена
неизмеримо выше всякой народной музыки,— это доказывается
даже и тем, что первые никогда не наскучат, но всегда являются
более новыми, а вторая хороша вовремя и изредка; но тем не
менее неоспоримо, что власть народной музыки бесконечна над
чувством. Не диво, что русский мужичок и плачет и пляшет от
своей музыки; но то диво, что и образованный русский, музыкант
в душе, поклонник Моцарта и Бетховена, не может защититься
от неотразимого обаяния однообразного, заунывного и удалого
напева нашей песни... Возраст мужества выше младенчества —
нет спора, но отчего же звуки нашего детства, его воспоминания
даже и в старости потрясают все струны нашего сердца и радо-
стию и грустию и вокруг поникшей головы нашей вызывают
светлых духов любви и блаженства?.. Оттого, что младенчество
есть необходимый и разумный период нашего существования, ко¬
торый бывает только раз в жизни и больше не возвращается...
Это время нашего единства с природою, в котором так много про¬
стодушной и невинной любви; время нашего непосредственного
сознания, в котором все было ясно, без тяжких дум и тревожных
вопросов, как будто бы сильфы и феи дружелюбно нашептывали
сердцу священные откровения, и небесная манна сама падала на
землю, не орошенную потом труда и забот... Славное то время
было, читатель мой, когда солнышко улыбалось вам с чистого неба,
когда цветочек наклонением стебелька ласково приветствовал вас,
мотылек манил вас бегать по лугу, кузнечик пел вам свою одно¬
образную песенку, и старый ручей, по выражению гениального
сумасброда Гофмана, рассказывал вам чудные сказочки!..39 Вы
и природа были тогда — одно, и все в природе было для вас дру¬
жеским откровением священной тайны любви и блаженства!..
Выше же бокал мой за вас, счастливые лета моего младенче¬
ства! — говорите вы. Я теперь умнее, чем был тогда; я не про¬
меняю разума на самое блаженство, но мне все-таки жаль вас,
радужные дни моего счастливого детства!..
Да, мысль выше непосредственного чувства, пора мужества
выше поры младенчества; но все же и в непосредственном чув¬
стве и в поре детства есть нечто такое, чего нет ни в разумном
сознаппп, пи в гордой возмужалости, что бывает только раз в
жизни и больше ие возвращается... Так и для народа: он все
тот же и в эпоху разумного сознания, как и в эпоху непосредст¬
венного чувства; но его непосредственное чувство было почвою,
из которой возник и развился цвет и плод его разумного созиа-
ппя. Все последующее есть результат предыдущего: разумная
мысль часто есть только сознанное предание темной старины,
а знание часто есть только уясненное предчувствие; а страна
мифов и таинственных предречений есть страна, полная очарова¬
ния и чудес... Жизнь распадается на множество сторон и вновь
совокупляется в единое и целое; единое выше множества, целое
выше частей, но и во всякой отдельности есть нечто свое, не за¬
144
менимое целым. В художественной поэзии заключаются все эле¬
менты народной, и, сверх того, есть еще нечто такое, чего
нет в народной поэзии: однако ж тем не менее народная поэ¬
зия имеет для нас свою цену так, как она есть,— в ее чистом,
беспримесном элементе, в ее простой, безыскусственной и часто
грубой форме.
Многое еще можно сказать об общих чертах народной поэ¬
зии; но это удобнее сделать в применении к русским песням и
сказкам,— что мы и исполним в следующей статье, а эту просим
считать только общим взглядом на значение всякой народной
поэзии.
СТАТЬЯ II
Значение «общего» и «особного» в искусстве. — Отношение народной
поэзии к художественной, и наоборот. — Всеобщность и художественность
греческой народной поэзии. — Элементы общего в народных легендах тев¬
тонских племен
В первой статье мы сказали, что как естественное противопо¬
лагается в поэзии искусственному, так народное противополагает¬
ся общему, и наоборот, и что как народное, так и общее суть
понятия родственные, заключающиеся в самой сущности творче*-
ства. Теперь нам должно объяснить значение общего (мирового,
абсолютного) и особного (частного, исключительного). Что такое
«общее»? — Сущность всего сущего, единство всякого разнооб¬
разия, душа вселенной, начало и конец всего, что было, есть и
будет, словом — идея. Почему же, спросят нас, это новое и при¬
том такое странное, произвольное название для предмета старого
п давно уже получившего себе имя? — Почему же «общее», а не
просто «идея»?..40 — В этом новом слове,— отвечаем мы,—один
из существеннейших признаков, которым вполпе определяется
предмет, берется за самый предмет, чтоб тем яснее было значе¬
ние предмета. Слово «идея» требует определения философиче¬
ского, не многим интересного и доступпого; слово «общее»
(Allgemeinheit) может быть объяснено для всех более или менее
ясно и удовлетворительно. Чтоб вернее достичь нашей цели, бу¬
дем подтверждать наши умозрения примерами и подобиями. Все
общее сеть источник и причина существования всего особного и
частного. Общее необходимо, и потому вечно; особное случайно,—
н потому преходяще. Вы видите перед собою животпое, напри¬
мер, льва. Его рождение, продолжительность или краткость жиз¬
ни, его смерть — все это случайно, ибо этот лев мог и быть и не
быть, и издохнуть, едва родясь, и дожить до старости. Природа
и мир так же равнодушны к его существованию, как и к его не¬
существованию. Но лев, как целый, отдельный род животных,
составляющий собою звено в цепи мироздания, не какой-нибудь,
не этот лев (le Hon пли ип lion), а лев вообще {Поп) есть уже
не случайное и не частное, а необходимое и, следственно, общее
145
явление. Ежедневно истребляется множество животных, но роды
их неистребимы: равнодушная к участи особных явлений, при¬
рода попечительно хранит роды и виды. Особные явления для
нее — случайности; роды и виды — идеи, следственно, общее.
Итак, вот уже мы и нашли в беспредельном: многоразличии при¬
роды то, что в ней должно называться общим. Если сообразить,
что род, как идея, совокупляет в себе бесчисленные признаки,
равно общие множеству предметов, выражающих его,— то слово
«общее» уже никому не может казаться произвольным или стран¬
ным. Роды и виды в органических явлениях природы, от минера¬
лов *, чрез растения и животных, доходя до человека, суть не
иное что, как необходимые моменты ее развития, те ступени, на
которых она, так сказать, отдыхала и успокоивалась в своем
творческом стремлении к сознанию себя чрез индивидуализиро¬
вание. Все сущее, каждый предмет в природе есть не что иное,
как воплотившаяся, обособившаяся идея абсолютного бытия41.
Будучи источником всего видимого, конечного и преходящего,
словом, будучи матерью всякого чувственного бытия, абсолютная
идея, оставаясь в своем элементе чистого, недоступного чувствам
бытия, подобна нулю, который, сам по себе не будучи ничем, тем
не менее принимается математиками за абсолютное начало всякой
величины и всех величин. Только тот в состоянии уразуметь та¬
инственное значение этого нуля, чей взор столько глубок, что
может провидеть сущность вещей, мимо самых вещей, чей ум так
могуч, что в силах совлечь с мира его покровы и не затрепетать
от ужаса, увидевшись с духом лицом к лицу. Здесь мы приводим,
для ясности, образное и поэтически созерцательное выражение
этой мысли, принадлежащее великому поэту Германии — Гете.
Фауст, дав обещание императору вызвать перед него Париса и
Елену, прибегает к помощи Мефистофеля, который неохотно ука¬
зывает ему единственное средство для выполнения этого обеща^
ния. «В неприступной пустоте,— говорит он,— царствуют богини;
там нет пространства, еще менее времени: то матери». — «Мате¬
ри? — восклицает в изумлении Фауст: — матери! матери! — повто¬
ряет он — это так странно звучит...»—«Богини,—продолжает
Мефистофель,— неведомые вам, смертным, и неохотно именуе¬
мые нами. Готов ли ты? Тебя не остановят ни замкй, ни запоры;
тебя обоймет пустота. Имеешь ли ты понятие о совершенной пу¬
стоте?» Фауст уверяет его в своей готовности. «Если б тебе надо
было плыть,— продолжает снова Мефистофель,— по безгранич¬
ному океану; если б тебе надобно было созерцать эту безгранич¬
ность, ты увидел бы там по крайней мере стремление волны за
волною, ты увидел бы там нечто, ты увидел бы на зелени усми¬
рившегося моря плескающихся дельфинов, перед тобою ходили бы
* Здесь слово «органический» берется в обширном смысле, как проти¬
воположность всему «техническому», не самою природою, а умом человека
производимому.
146
облака, солнце, месяц, звезды; но в пустой, вечно пустой дали ты
не увидишь ничего, не услышишь своего собственного шага, ноге
твоей не на что будет опереться». Фауст непоколебим: — «В тво¬
ем ничто,— говорит он,—я надеюсь найти все» (In deinem
Nichts hoff ich (das) All zu finden).
Мефистофель после этого дает Фаусту ключ. «Ступай за
этим ключом,—говорит он ему,—он доведет тебя до матерей».
Слово «матери» снова заставляет Фауста содрогнуться. «Мате¬
рей! — восклицает он,— как удар, поражает меня это слово! Что
это за слово такое, что я не могу его слышать?..» «Неужели ты
так ограничен,— отвечает ему Мефистофель,— что новое слово
смущает тебя?..» Мефистофель потом дает ему наставления, как
он должен поступать в своем дивном путешествии,— и Фауст,
ощутив новые силы от прикосновения к волшебному ключу, топ¬
нув ногой, погружается в бездонную глубь. «Любопытно,— гово¬
рит Мефистофель, оставшись один,— возвратится ли он назад?»
Фауст возвратился, и возвратился с успехом. Он вынес с собою
из бездонной пустоты треножник, тот треножник, который был
необходим для того, чтоб вызвать в мир действительный красоту
в лице Париса и Елены42.
Этот поэтический миф Гете, или, лучше сказать, эта поэти¬
ческая апофеоза самого отвлеченного понятия, очень ясно говорит
уму своею образностию. Подобно Фаусту, всякий, в ком воля спо¬
собна возвышаться до самоотречения, отважившись ринуться в
безграничную пустоту — таинственное местопребывание царст¬
венных матерей всего сущего,— вынесет оттуда с собою волшеб¬
ный треножник всяческого знания и всяческой жизни43. Из пу¬
стоты возвратится он в высшую действительность, в ничто найдет
все: ибо что же и все, как не ничто, ставшее действительно-
стию, как не бестелесные «матери», воплотившиеся в миры?.. Об¬
щее, то есть идея, чтоб перейти из сферы идеальной возможности
в положительную действительность, должно было перейти чрез
момент отрицания своей общности и стать особным, индивидуаль¬
ным и личным. И это общее, обособившись в планете и предме¬
тах ископаемого и растительного царства природы, начало инди¬
видуализироваться в предметах царства животного. Мы уже выше
сказали, что как обособление, так и индивидуализирование об¬
щего в природе совершалось в правильной постепенности восхож^
дения от низшего рода и вида к высшему роду и виду. Цель
этого творчества движения была — сознание, возможное только
для личности, для субъекта, до которых общее достигло, став че¬
ловеком. Но как природа была, так сказать, бессильна вдруг до¬
стичь своей цели, став человеком, то стремление ее к средству
сознания — личности, началось с низших моментов; сперва с обо¬
собления (планеты, минералы, растения), потом индивидуализи¬
рования (животные); переходя от низшего к высшему, природа
ознаменовала свое творческое стремление стройным рядом су¬
ществ, постепенно приближающихся к человеку. Явно, что оран¬
147
гутанг был последнею неудачною попыткою ее сознать себя, по¬
сле которой ей уже было возможно достичь последнего, высшего,
абсолютного типа существ — личности, субъекта, человека и что,
достигши цели своего стремления, она вдруг как бы лишилась
своей творческой силы и деятельности, как уже более не имею¬
щей цели, а потому и ненужной.
Человеком оканчивается царство природы, и им же начи¬
нается царство духа. Мы видели, что в природе общее (идея) яв¬
ляется в родах и видах веществ и существ: теперь посмотрим, как
оно является в человеке.
Что такое общечеловеческое? Разумеется, то, что составляет
общий интерес всех и каждого, то, что всех волнует, во всяком
находит отзыв, служит невидимым рычагом деятельности всех
и каждого. «Стало быть — деньги! — воскликнет иной читатель.—
Чему же другому и быть!» Не спорим с теми, кто уже так глубок
в этом убеждении, что его нельзя переспорить; но для многих
других, еще не слишком крепких в подобном веровании, и для
немпогих, совершенно чуждых ему, скажем несколько слов об
«общем» людей. Так как общее людей есть то, что связывает
людей между собою, то не спорим, что и взаимные нужды и от¬
ношения суть общее. Но это еще не то общее, о котором говорим
мы: есть между людьми другое высшее, благороднейшее, достой¬
нейшее их общее: это — любовь. Но любовь есть только чувство,
и потому что-то инстинктуальное, невольное и бессознательное.
Любовь как чувство свойственна и животным, в половых и семей¬
ных отношениях. Любовь человека должна быть выше, а для
этого она должна быть сознательною, должна иметь разумное
содержание. Вы, читатель, имеете друга; он погибает,— и вы спа¬
сете его с опасностию собственной жизни или с пожертвованием
собственного благосостояния. Это высокий и прекрасный подвиг,
но это еще не любовь, а только действие любви: любви должно
искать в причинах вашей любви к другу, в том, что связывает
вас с ним дружбою. Мы нисколько не отвергаем действительности
факта, что и величайшие злодеи иногда погибают друг за друга;
но причина этого — привычка считать жизнь ни за что и еще
более — взаимная нужда друг в друге, то есть сперва бессозна¬
тельность ожесточения, а потом эгоизм: следственно, тут о любви
нечего и говорить. Связывают людей еще и общие страсти, при¬
страстия, привычки, как-то: вино, карты, сплетни и проч.; но
в подобного рода связях не бывает примеров самоотвержения.
Итак, ваша любовь к другу, доказанная самопожертвованием,
должна же на чем-нибудь основываться, вы за что же нибудь
должны любить вашего друга, а он вас, словом, между вами
должно же быть что-нибудь общее?.. Так,— и, уж конечно, это
общее — то, что составляет человеческое достоинство, что делает
человека человеком, что называется благом, истиною, красотою,
долгом, обязанностию, знанием и т. п. А благо, истина, красота,
долг, честь, слава, доблесть, знание, все это — идеи, следственно,
148
все это «общее». И потому, любя вашего друга, вы любите в нем
не что-нибудь частное, случайное, ему одному принадлежащее
(как, например, цвет волос, голос, лицо), но тот Прометеев огонь,
то божественное начало, которое есть общее наследие человече¬
ской натуры, словом — идею. Вы скажете, что, несмотря на то,
вы все-таки любите и лицо, и голос, и поступь, п манеры, и всю
непосредственность вашего друга: оно так п должно быть, ибо
в том-то и состоит взаимное отношение общего к особиому и особ-
ного к общему, что они в человеке не приклеиваются друг к другу
внешним образом, так что можно было бы сказать, что в нем
общее и что особное, но взаимно проникают друг друга, нераз¬
рывно, органически сливаются друг с другом. Человек состоит
из тела и души, но ведь нельзя же сказать: вот в нем тело, а вот
душа; доселе анатомия и физиология еще не нашли (и никогда
не найдут) места в теле, где живет душа, и как тело без души,
так и душа без тела есть отвлеченное понятие, а не действитель¬
ное явление, не человек. Чем более проникнут человек общим, тем
разительнее достоинство и прелесть его личности, тем он особнее,
так сказать, и мы, думая любить его за черты лица или голос,
любим его за душу, а думая любить за душу, любим за лицо,
речь и манеры. Определительно на этот счет можно сказать толь¬
ко то, что особное получает свое достоинство исключительно от
общего и что любить можно только идею. Нам возразят, что есть
люди, которые одарены сильною способности«) любить и которые
часто устремляют свою любовь на предметы, не совсем достойные
ее, или видя в них мнимые достоинства, или просто по привычке,
или вследствие особенной обстановки обстоятельств. Это ничего
не доказывает, кроме бессознательности. Позорно в человеке от¬
сутствие всякого чувства; но любовь всегда есть признак челове¬
ческого достоинства, на какой бы ступени ни стояла она; высшая
же, действительная любовь есть любовь сознательная, ра¬
зумная 44.
Назначение каящого человека — развить в себе все челове¬
ческое, общее, и насладиться им. Все люди илеют равное право
на дары духа,— разумеется, в той мере, в какой каждый из них,
по своей натуре, может вместить в себе. Но есть особый род лю¬
дей, которые по преимуществу могут назваться любимцами неба:
это — великие исторические действователи. История, некоторым
образом, представляет собою явление, параллельное природе: как
в природе общее является в родах и видах, так в истории это об¬
щее является в избранниках судеб божиих. Они выражают своею
личностшо все, что составляет сущность народа или человечества
в их эпоху; они страдают и блаженствуют за мильопы; они —
олицетворенная идея, «личное общее» своего времени. II потому
их личности не суть что-нибудь преходящее, но вечное, никогда
не умирающее. Они представляют собою «общее», и потому до
них всем и каждому дело, всякая живая душа откликнется на их
имя, все интересуются их участыо, даже малейшими подробно¬
149
стями их частной жизни. Заговорите с последним безграмотным
и полудиким русским мужичком в глуши отдаленной провинции,
заговорите с ним о Петре Великом, о Наполеоне,— и он будет вас
слушать, будет с участием вас расспрашивать. «Что ж ему
Гекуба?»45 — спрашиваете вы вопросом Гамлета... «Общее,
общее!»—отвечаю я вам. В чем бы ни проявилось оно — в испо¬
линской ли мысли Петра преобразовать народ; в исполинской ли
мысли Наполеона дать законы всему миру; в исполинской ли ху¬
дожественной деятельности Шекспира; в ужасающем ли патрио¬
тическом фанатизме Брута, палача горячо любимых детей своих;
в религиозном ли рвении Иоанна Гуса;46 и как бы ни кончилось
оно — полною ли победою и полным оправданием при жизни,
островом ли св. Елены47, полнотою ли славы при жизни, сделав¬
шейся в тягость, костром ли,— оно общее, всем равно принадле¬
жащее, и потому каждый и знает о нем, как о своих собственных
нуждах, хотя бы и века отделяли его от него...
Итак, предмет искусства есть общее, в значении которого мы
условились с читателями. Но в искусстве, как и в природе и в ис¬
тории, общее, чтоб не оставаться отвлеченною идеею, должно обо¬
собляться в отдельные органические явления. Посему всякое ху^
дожественное произведение есть нечто отдельное, особное, но про¬
никнутое общим содержанием — идеею. В художественном про¬
изведении идея с формою должна быть органически слита, как
душа с телом, так что уничтожить форму значит уничтожить
идею, и наоборот. Сущность искусства — уравновешение общего
с особным, идеи с формою. В искусстве форма прежде всего, по¬
тому что все в ней; она не должна быть внешним средством для
выражения идеи, но самою идеею в чувственном проявлении.
И посему, как трудно определить значение того или другого че¬
ловека, почти так же трудно и определить идею художественного
произведения. Единосущность идеи с формою так велика в искус¬
стве, что ни ложная идея не может осуществиться в прекрасной
форме, ни прекрасная форма быть выражением ложной идеи. Если
в произведении искусства форма преобладает над идеею,— это
значит, что идея не довольно определенна и ясна для созерцания
творящего, и тогда форма не может быть вполне прекрасна, и
произведение может быть даже уродливо, как неудачный порыв
к творческому сознанию. Таковы грубо изваянные или грубо вы¬
резанные идолы языческих племен, стоящих на низшей степени
развития. Причина их безобразия не младенческое состояние тех¬
нической стороны искусства у племени, а бедность и, следственно,
неопределенность идеи, которая не может подняться выше туман¬
ного предчувствия истины. Вообще, недозревшая мысль если и
высказывается иногда удачно в искусстве, то в подробностях,
а не в целом. Этим объясняется чудовищность символических
храмов и идолов Индии, равно как и чудовищная огромность «Ма-
габгараты» и «Рамайяны» 48, в которых целое поглощается длин¬
ными эпизодами, а высокие красоты поэзии мешаются с дикими
150
образами и случайностями. Египетские статуи уж ближе к истин¬
ному искусству; они отличаются даже изяществом внешней от¬
делки; но их лица бедны выражением, позы принужденны и свя¬
занны. В греческой статуе жизнь и свобода сочетались с красо¬
тою и грациею; эго истинные боги, сошедшие на землю. Вообще,
в греческом искусстве идея уравновесилась с формою, и потому
искусство греков есть более искусство, чем даже искусство новей¬
шего времени. Если в искусстве преобладает идея над формою,
тогда искусство теряет свое чистое, первоначальное значение и,
по степени преобладания, соприкасается с другими абсолютными
сферами сознания, делаясь для них как бы средством и чрез то
приобретая не менее важное, но уже новое значение.
Идея народности в искусстве вытекает прямо из процесса
обособления общего. Самое человечество, хотя и нет ничего выше
его из существующего вовне, есть уже нечто особное,— тем более
народ. Если художник изображает в своем произведении людей,
то, во-первых, каждый из них должен быть человеком, а не при¬
зраком, должен иметь физиономию, характеры, нравы, свои при¬
вычки, словом, все индивидуальные признаки, какими каждая
личность отличается в действительности от всякой другой лич¬
ности. Потом, каждый из них должен принадлежать к известной
нации и к известной эпохе, потому что человек, вне националь¬
ности, есть не действительное существо, а отвлеченное понятие.
Из этого ясно видно, что национальность в художественном про¬
изведении есть не заслуга, а только необходимая принадлежность
творчества, являющаяся без всякого усилия со стороны поэта.
И потому, чем выше произведение в художественном отношении,
тем оно и национальнее, и хвалить великого художника за нацио¬
нальность его творения — все равно что хвалить великого астро¬
нома за то, что при вычислениях своих он не ошибается в таб¬
лице умножения. В самом деле, что за заслуга со стороны рус¬
ского, что его дети отличаются русскою физиономиею? Конечно,
чтоб быть национальным поэтом, нужно сперва быть великим че¬
ловеком, представителем духа своей нации; но из этого-то и сле¬
дует, что великий талант делает поэта национальным, а не на¬
циональность делает его великим поэтом: последнее есть только
необходимое следствие первого. При известии о вновь родив¬
шемся человеке никто не спрашивает, есть ли у него глаза и
руки, сколько ног и нет ли рогов и хвоста: если он человек, так
уж само собою разумеется, что у него есть и глаза и руки, ног
только две, а не четыре, а рогов и хвоста вовсе нет. Так и в искус¬
стве: если произведение художественно, то само собою оно и на¬
ционально; в противном же случае оно не может быть и худо¬
жественным произведением, а будет аллегориею, символом или
просто надутым и холодным призраком, где общее не обособилось
органически, а только прикрылось лоскутьями натянутого вы¬
мысла, который не вывел, вовне, а только закрыл его смысл. Это
относится не к одним тем произведениям, которых содержание
151
берется из действительной жизни, как в романе, повести, драме,
комедии, но и к лирическим поэмам. «Фауст» Гете — мировое,
общечеловеческое произведение; но тем не менее, читая его, вы
видите, что оно могло родиться только в фантазии немца, и Бай¬
ронов «Манфред», явно навеянный «Фаустом», уже нисколько не
веет германским духом. Хотя Шекспир, в своих драмах, выводил
и не одних англичан, но и французов, и немцев, и итальянцев, и
даже древних римлян и греков, но, читая его, вы понимаете, что
только в Англии мог явиться такой драматург: кому эта мысль
показалась бы странною, тех просим прочесть в «Отечественных
записках»* статью Филарета Шаля «Мария Стюарт»: этот исто¬
рический отрывок представляет все элементы драмы, кроющиеся
в английской истории. Как ни разнообразен, как ни мирообъем-
лющ Гете в своих созданиях, но каждое из них веет немецким и,
сверх того, еще «гетевским» духом. Хотя в большей части лири¬
ческих пьес Пушкина, и даже в некоторых эпических его произ¬
ведениях, как в «Дон Хуане» 49, и содержание, и форма, по-види¬
мому, чисто европейские, но и в них Пушкин является истинным
национальным русским поэтом, уже потому только, что их ни¬
когда нельзя смешать ни с байроновскими, ни с гетевскими, ни
с шиллеровскими созданиями, и нельзя иначе назвать, как «пуш¬
кинскими». Повторяем: это необходимо, это лежит в сущности
творчества: из какого бы мира ни брал поэт содержание для своих
созданий, к какой бы нации ни принадлежали его герои, сам он
всегда остается представителем духа своей нации, смотрит на
предметы ее глазами и кладет на них ее печать. И чем гениаль¬
нее поэт, тем общее его создания, а чем общее создания, тем они
национальнее и оригинальнее. Чем отличается гений от талан¬
та? — тем, что, будучи оригинальным, он в то же время и общее
таланта. Гофман великий талант, но он — далеко низшее явление
в сравнении с Гете и Шиллером: он выразил только одну сторону
германского духа, тогда как те, каждый по-своему, исчерпали всю
глубину его, выразили все стороны его. И потому оригинальность
Гофмана для многих кажется странностию, и многие люди с эсте¬
тическим чувством, понимая Шиллера и Гете, не понимают Гоф¬
мана. Причина этому не оригинальность Гофмана, а ее источ¬
ник,— источник не столько общий, чтоб мог возвысить ее до
абсолютного: оригинальность все-таки остается необходимым усло¬
вием не только гения, но даже самого незначительного таланта:
только сфера бездарности отличается безличною общностью, для
которой не существует ни пространства, ни времени, ни нации,
ни колорита, ни тона,— которая во всех странах и во все времена,
от начала мира до наших дней, выражается одним языком и од¬
ними и теми же словами.
Но условия обособления общего в произведениях искусства
не оканчиваются только национальностию и оригинальностию:
* Том XV, 1841, книжка 4, «Науки».
152
без типизма нет ни той, ни другой. Тип (первообраз) в искусст¬
ве — то же, что род и вид в природе, что герой в истории. В типе
заключается торжество органического слияния двух крайностей —
общего и особного. Типическое лицо есть представитель целого
рода лиц, нарицательное имя многих предметов, выражаемое, од¬
нако же, собственным именем. Так, например, Отелло — собствен¬
ное имя, принадлежащее только одному лицу, изображенному
Шекспиром; но, видя человека в припадке ревности, мы называем
его Отелло, хотя бы этот человек назывался Иваном или Петром
и был русский или немец, а не мавр. В этом же смысле все герои
поэм, драм и повестей Пушкина, «Горя от ума» Грибоедова, пове¬
стей Гоголя — типы. Боже мой, если посмотреть, на скольких лю¬
дей приходится так ловко, как будто по них шито, достославное
имя одного Ивана Александровича Хлестакова/.. Это не эклекти¬
ческое собрание резких черт одной и той же идеи, а общая идея,
обособившаяся в художественно созданном лице, это лицо и вме¬
сте — идея; а как одна и та же идея является в действительности
в бесконечном разнообразии, то в лице, вполне выразившем ее
собою, видится множество лиц.
Но и здесь еще не конец условиям обособления общего в ис¬
кусстве. Художественное произведение должно быть целым, еди¬
ным, особным и замкнутым в себе миром. В нем общая идея,
прияв плоть и образ, так сказать, приковывается к пространству
и времени, и притом к известному пространству и к известному
времени. Оно овеществляется, явившись в форме; но, делаясь ма¬
тернею, оно не перестает быть духом: принадлежа ничтожному
клочку земли, на котором разыгралась драма, оно гражданин все¬
го мира; принадлежа к ничтожному мгновению, в которое совер¬
шилось событие, оно достояние вечности. И потому художествен¬
ное произведение и конечно и бесконечно вместе: конечно — по¬
тому что состоит в куске мрамора, в лоскутке полотна, в книге,
может быть взято руками, перенесено, истреблено, а главное
потому, что выражает один известный случай, небольшое число
людей или мгновенное ощущение; оно бесконечно потому, что
выраженный им случай заключает в себе возможность бесчислен¬
ного множества подобных случаев; изображенные им люди за¬
ключают в себе множество людей, которые были, есть и всегда
могут быть, а мгновенное ощущение одного поэта есть достояние,
собственность мильонов людей,— словом, потому что в его конеч¬
ной форме выразилось бесконечное, общее, непреходящее — идея,
дух. Кто не умеет в своем разумении примирить этих двух проти¬
воположных понятий — конечного и бесконечного, тот прав в от¬
ношении к себе, хотя и виноват перед истиною, думая, что
«Илиада» для нас — мертвая буква, ибо-де «мы не греки и не
римляне» 50.
Истинное и полное слияние общего с особным возможно
только чрез уравновешение идеи с формою, следственно, только
в художественной поэзии. Мысль младенчествующего народа
15?
всегда более нлп менее темна, неопределенна, а потому и не мо¬
жет найти себе равновесного выражения в форме. Мысль младен-
чествующего народа есть не разумное сознание, возросшее до
определенности в выражении, а только темное предощущение
истины, которое, силясь выразиться, не говорит, а лепечет, допол¬
няя условными знаками неуловимый для самой себя смысл своей
речи. Одним уже этим достаточно определяется отношение есте¬
ственной или народной поэзии к художественной поэзии. Первая
есть несвязный детский лепет; вторая — определенное слово му¬
жа. Первая намекает, вторая полагает и утверждает. Художествен¬
ная поэзия идет прямо к своей цели, и таинственное, неизглаго-
лаиное выражает в определенном слове; естественная поэзия
прибегает к иносказанию, к мифу, которых смысл может прови¬
деть только посвященный, тогда как толпа видит одну басню и
слепо верит ей, как непреложному историческому факту. Но ху¬
дожественная поэзия находится в тесном сродстве с естествен¬
ною, потому что, так сказать, вырастает на ее почве. Оттого она
так любит пользоваться мифическими преданиями народа и, от¬
деляя от них все случайное, воссоздавать их в новой лепоте. Од¬
нако ж эта живая, родственная связь, это отношение матери к до¬
чери, между естественною и художественною поэзиею возможно
только при одном условии, sine qua non: * естественная поэзия
только тогда может развиться из самой себя в художественную,
когда она полна элементов «общего». Для доказательства этого
стоит только указать на греческий и тевтонско-германский миф51.
Прометей похитил с неба огонь, возжег теплотою и светом его
дотоле мертвые тела людей; Зевс, увидев в этом восстание против
богов, в паказание приковал Прометея к скале Кавказских гор и
приставил к нему коршуна, который беспрестанно терзает вну¬
тренности Прометея, беспрестанно зарастающие. Зевс ожидает от
преступника покорности; но жертва горделиво сносит свои стра¬
дания и презрением отвечает палачу своему. Вот миф, который
один только может служить источником и почвою для развития
величайшей художественной поэзии, а у греков было множество
таких мифов, находившихся в живой, органической связи между
собою, и переданных им, как откровение абсолютных истин, са¬
мою их природою. Удивительно ли после этого, что подобный миф
мог дать содержание для величайшей трагедии одному из вели¬
чайших национальных гениев — Эсхилу? 52 Удивительно ли, что
тот же самый миф мог дать содержание гению новейшего време¬
ни—Гете, для одного из колоссальнейших его произведений —
«Прометей»? Поговорим о первом, чтоб проникнуть в мысль мифа
и в его басне провидеть общее содержание.
Кратос (сила, могущество, власть, авторитет), Биа (сила) и
Гефест (бог огня) приводят Прометея (провидца) к скале Кав¬
казских гор, чтоб приковать его к ней по повелению Зевеса. Кра-
* непременное условие (лат.). — Ред.
154
тос велит Гефесту немедленно приступить к делу: «Прометей,-^
говорит он,— похитил огонь, лучшее твое достояние и орудие
всех искусств, и сообщил его смертным; за это преступление он
должен испытать величайшие муки — да научится покоряться во¬
ле Зевеса». Гефест повинуется, но изъявляет Прометею свое со¬
жаление, как равному себе богу, и притом караемому за доброе
дело. «Смелый сын Фемиды (правосудия, справедливости), я про¬
тив тебя и против себя должен приковать тебя к этому утесу
неразрушимыми цепями; вот что приобрел ты за свою филантро¬
пию (любовь к людям)! Напрасно будешь ты жаловаться и сте¬
нать: сердце Зевеса непреклонно, потому что новый повелитель
всегда жесток бывает *. Кратос упрекает Гефеста за его состра¬
дание к Прометею, как за слабость, и Гефест, не переставая изъ¬
являть Прометею своего соболезнования, приковывает к утесу
обе его руки, приковывает ноги и вбивает в грудь железный
гвоздь. Кратос саркастически издевается над страдальцем: «Хва¬
лись теперь, с обычною твоею гордостию,— говорит он,— хвались
похищением божественных сокровищ, которые ты передал своим
эфемерам! Кто из них облегчит твои мучения? Ошибаются назы¬
вающие тебя Прометеем (провидцем); тебе неприлично это имя;
тебе бы самому нужен был Прометей для предохранения тебя от
этого бедственного положения». Кратос, Биа и Гефест уходят;
Прометей, хранивший дотоле молчание, призывает в свидетели
сделанного ему насилия эфир, ветры, источники рек, волны мор¬
ские и землю — матерь всего существующего. «Но,— говорит
он,— к чему это? Я предвижу все, что должно случиться,— не мне
страшиться непредвиденных бедствий: зная непобедимую силу
необходимости, предадимся определению судьбы!» Является хор
морских нимф, дщерей Океана, жалобно взывающий во изъявле¬
ние своего сострадания к Прометею. Хор говорит ему, что удары
Гефестова молота отдались даже в безднах моря и что возмущен¬
ные этим нимфы поспешили сюда на колеснице, полунагие и
босые. Утешая Прометея, они обвиняют Кронида в несправедли¬
вости и жестокосердии. Тогда Прометей говорит им, что Зевес
должен будет прибегнуть к нему же, чтоб узнать о новом враге,
долженствующем низвергнуть его с престола; но что тщетно будет
умолять его и грозить ему, ибо он решился хранить тайну. Далее,
Прометей рассказывает нимфам свою историю, начиная ее с борь¬
бы между Кроном и Зевесом, который победил Крона, следуя со¬
ветам Прометея. «И вот как вознаградил он меня! Но никому не
доверять, даже друзьям своим — обыкновенная болезнь тиранов!»
Далее рассказывает, что Зевес, одолев Крона, начал раздавать
богам милости и дары, чтобы утвердить свое владычество, а не¬
счастных смертных решился совершенно истребить; но что он, Про¬
метей, один воспротивился тому, сообщил людям огонь, могущий
споспешествовать к открытию многих искусств, просветил и укре¬
* Намек на похищение Зевесом Кронова престола.
155
пил души их, исцелил их от боязни смерти и возродил в них
утешительную надежду... Наконец, Прометей убеждает нимф сой¬
ти с их окриленной колесницы, чтоб удобнее расслушать повесть
о его несчастиях,— и нимфы оставляют «безоблачный эфир, слу¬
жащий птицам путем к горячей вершипе скалы». Вдруг появля¬
ется Океан на «птице с быстрыми крыльями», утешает Проме¬
тея, советует ему не раздражать Зевеса обидными выражениями
и обещает выпросить ему у Кронида освобождение. Прометей от¬
вечает ему, что это будет бесполезно для страдальца и опасно для
ходатая, благодарит его за участие и отказывается от помощи.
По удалении Океана Прометей говорит нимфам: «Если молчу я,
то не думайте, что от гордости или оскорбления; но я в мыслях
пожираю сердце мое, видя себя столь несправедливо утеснен¬
ным» 53. Потом он исчисляет свои благодеяния людям и предре¬
кает, что владычество Зевеса должно иметь конец, что ему, Про¬
метею, известно как время, когда это совершится, так и имя того,
кто низвергнет Кронида. На мольбу нимф открыть им эту тайну
Прометей возражает: «Напрасно будете вы упрашивать: я дол¬
жен и буду хранить эту ужасную тайну». Зевес посылает Гермеса
к Прометею, чтоб исторгнуть у него роковую тайну. Прометей
говорит, что он знает ее, но не скажет,— и, в горделивом презре¬
нии к низкому слуге, веселится мыслию о неизбежном падении
его властелина. Гермес грозит ему молниями и громами тучего¬
нителя; но Прометей непоколебим: в сознании правоты своей, он
презирает Зевеса и власть его. Молния расшибает скалу — и Про¬
метей исчезает вместе с нею...
Мы взяли бы на себя слишком смелый и тяжелый труд, если б
захотели объяснить удовлетворительно смысл великого мифа
о «Прометее», и потому довольно будет намекнуть на него. Про¬
метей и Зевес — это божество, разделившееся на самого себя, это
сознание, распавшееся на две стороны, которые, по закону диа¬
лектического развития, враждебно стали одна к другой. Зевес —
это непосредственная полнота сознания; Прометей — это сила
рассуждающая, дух, пе признающий никаких авторитетов, кроме
разума и справедливости. Зевес восстал на отца своего, Крона,
с громами и молниями; Прометеи восстал на Зевеса с мыслию и
словом. Прометеи вправе был сказать своему могучему против¬
нику: «Ты сердишься, Юпитер: следовательно, ты ие прав!» И по¬
тому Зевес мог его уничтожить, но не устрашить и пе преклонить.
Горделивое, полное сознания своего достоинства и своей правоты
самоотвержение Прометея было оправданием его пророчества
о конце власти Зевеса: Зевес пе прав, и потому должен будет
уступить свое владычество другой, более справедливой власти.
Что же значит кершу и, терзавший беспрестанно сраставшиеся
внутренности похитителя небесного огня? — На это у Эсхила луч¬
ший ответ дает сам Прометей: «Я в мыслях пожираю сердце мое!»
Это грустная ду'ш, как червь, грызущая сердце и подтачпваюшая
корпи шкзпи; это муки распадения. Зевес ие прав, но он еще
156
существует, н власть его еще сильна: он еще мстит своему про¬
тивнику. Зачем же он силен, если он не прав? Затем, что Проме¬
тею суждено только начать великое дело, а не кончить его; он
только очистительная жертва общего дела, а не торжествующий
победитель; он дал движение сознанию, которое без него коснело
бы в недеятельности, но он еще не видел результата сознания;
он начал борьбу, но не ему суждена полная победа. Что же такое
огонь, похищенный Прометеем с неба и сообщенный им людям? —
Это мысль, сознание, пробудившее людей от мертвого сна живот¬
ной непосредственности. Прометей дал знать людям, что в ис¬
тине и знании и они — боги, что громы и молнии еще не доказа¬
тельства правоты, а только доказательства неправой власти. Про¬
буждено сознание в людях,— и падение Зевеса уже неизбежно;
рано или поздно, но алтари его сокрушатся, и колени смертных
преклонятся пред богом правды и истины, любви и милости...
Глубоко знаменательный миф, необъятный, как вселенная, веч¬
ный, как разум!..
«Прометей» Гете, в некотором смысле, есть поэтический ком¬
ментарий на Эсхилова «Прометея». Это та же древняя мысль, но
высказанная яснее, определеннее, развитая подробнее, и вместе
с тем мысль, получившая новую силу и новое значение вследст¬
вие всемирно-исторического развития. Борьба идеи с авторитетом
не кончилась с Прометеем: она не раз возобновлялась и даже
едва ли решена и теперь. Достоверно можно сказать только, что
вопрос теперь вполне уяснился, и Прометеи нашего времени за¬
ранее торжествуют победу и уже не боятся хищного коршуна.
От этого «Прометей» Гете имеет для нас значение самобытного
создания, и по преимуществу есть поэма нашего времени. Мы
слишком отдалились бы от своего предмета, если б стали изла¬
гать содержание великой поэмы Гете; но следующий отрывок мо¬
жет намекнуть на ее основную мысль. Прометей начисто отка¬
зывает Меркурию в повиновении богам; Меркурий напоминает
ему, что они заботились о нем, когда он был дитятею; Прометей
ему отвечает:
За это тешились они
Моим повиновеньем
И мной, ребенком, управляли
По ветру прихотей своих.
Меркурий
Они тебе защитой были.
Прометей
А от чего? — от бедствий,
Перед которыми дрожали сами?
Они предохранили разве сердце
От змей, меня снедавших втайне?
Они ли оковали силой грудь
На страх титанам?
Не время ль мужем сделало меня,
157
Всесильное, единственное время,
Наш общий властелин?
Меркурий
Несчастный! ты богам бессмертным
Дерзаешь это говорить?
Прометей
Богам? — А я не бог?..
Всесильные? Бессмертные?
Ну, что вы?
Вы можете ли все пространство
И неба и земли
В деснице заключить моей?
Властны ли вы
Меня от самого себя отторгнуть?
Вы можете ли увеличить,
Распространить меня на целый мир?
Меркурий
Судьба!
Прометей
Ее могущество
Ты, стало, признаешь?
Я также.
Иди, я не служу рабам!54
Недаром боги греческие признавали над собою неотразимую
власть судьбы: судьба — это была та темная граница, за которую
не переступало сознание древних; христианство перешагнуло че¬
рез эту границу,— и последний, великий язычник Юлиан55 тщет¬
но силился поддержать всею силою своего гения сокрушающиеся
алтари богов: они пали сами собою...
«Илиада» — народное произведение; но посмотрите, как общи
элементы этого дивного создания древности! Оставляя в стороне
его основную мысль, оставляя в стороне всех других героев, взгля¬
нем только на Ахилла. Рьяный и могучий герой, он тяжко оскорб¬
лен Агамемноном; он мог бы вызвать его на бой, как равный рав¬
ного, как царь царя; он победил бы его, как герой и полубог,
а если бы и пал сам, по крайней мере не пережил бы позора оби¬
ды. И что же? Он удаляется в шатер, играет на лире и льет ти-*
хие слезы... Что ему победа и отмщение? ему нужна справедли¬
вость; его сердце страждет не от бессилия, а от несправедливости;
ему нужна не победа, а справедливость со стороны обидчика...
Видите ли вы здесь «человека» в эпоху зверского героизма?.. Убит
друг его юности, брат его сердца,— он, могучий, бросается на
землю, покрывает пеплом свою прекрасную главу, бьет себя в
перси, горько рыдает, не зная сна и пищи. Но наступила мину¬
та — и он восстает, страшный, могучий,— и горе тебе, Гектор,
убийца Патрокла! Двенадцать полоненных юношей принесено
в жертву горестной тени Патрокла: связанные, пали они от копья
Пелида... Зверство! — скажете вы; но тогда было время зверства,
158
и тем утешительнее видеть проблески человечности в самых зве-
рях-людях. Мщение не утоляет тоски Ахилла: много принесено
кровавых жертв Патроклу; сам убийца его, Гектор, пал от руки
Ахилла, а Ахилл по-прежнему не смыкает глаз, стеня и рыдая...
Только раз сомкнулись на минуту очи героя — и ему явилась
бледная, молящая тень безвременно погибшего друга —
Призрак величием с ним и очами прекрасными сходный;
Та ж и одежда, и голос ют самый, сердцу знакомый!
Бесщадно губя троян, Ахилл встречается с одним из При-»
амовых сыновей: обнимая колени губителя, молит его несчастная
жертва о пощаде и жизни, обещая за себя богатый выкуп:
но услышал не жалостный голос:
«Что мне вещаешь о выкупах, что говоришь ты, безумный?
Так, доколе Патрокл наслаждался сиянием солнца,
Миловать Трои сынов мне иногда бывало приятно,
Многих из вас полонил и за многих выкуп я принял,
Ныне пощады вам нет никому, кого только демон
В руки мои приведет под стенами Приамовой Трои!
Всем вам, троянам, смерть, и особенно детям Приама!
Так, мой любезный, умри! И о чем ты столько рыдаешь?
Умер Патрокл, несравненно тебя превосходнейший смертный!
Видишь, каков я и сам: и красив и величествен видом,
Сын отца знаменитого; матерь имею богиню!
Но и мне на земле от могучей судьбы не избегнуть;
Смерть придет и ко мне поутру, ввечеру или в полдень,
Быстро, лишь враг и мою на сражениях душу исторгнет,
Или копьем поразпв, иль крылатой стрелою из лука».
(Песнь XXI) 5«
Кто не увидит в этом героя и полубога? А героическое и бо^
жественное только в общем, в идее. Но «Илиада», как и все про^
изведения Греции, нейдет в пример народной поэзии, полной эле-*
ментов «общего»: в греческой поэзии совершился процесс гармо^
нического уравновешения идеи с формою, и потому греческая
поэзия, будучи народною, в то же время и художественна в выс¬
шей степени и не в пример другим. Если мы ссылались на нее,
то для того, чтоб яснее, живым фактом, объяснить читателям, что
мы разумеем под «элементами общего» в искусстве. Теперь мы
можем обратиться к поэзии чисто народной, совершенно естест¬
венной, но в то же время и полной «элементами общего», — к поэ¬
зии народов тевтонского племени, представителей новейшего евро¬
пеизма. Здесь мы будем кратки, ибо после предшествовавших
объяснений нам достаточно самых легких указаний. Итак, прежде
всего просим читателей вспомнить разбор наш Тегнерова «Фри-
тиофа», переведенного по-русски г. Гротом*57. Действие этой поэ-*
мы происходит во времена варварства; но сколько человеческого,
* «Отечественные записки». 1841. Том XVII, книжка 8, «Библиографи¬
ческая хроника».
159
великого, возвышенного совершается в это время варварства! Ка-
кне дивные семена мысли кроются в делах, чувствах и воззрении
на жизнь этих полудиких скандинавов! Это мир рыцарства в за¬
родыше, это мир великих подвигов, благородного самоотвержения,
обожания чести, славы и красоты, мир доблести, любви, верности
обетам, неизменяемости клятв, мир возвышенных страстей, стрем¬
ление к бесконечному, общественной нравственности! Чтоб не
зайти далеко в отступление, укажем только на ответ Фритиофа
пестуну его, представлявшему ему несбыточность его надежд,
высокость сана обожаемой им женщины:
Нет, женам мужество любезно,
И сила стоит красоты!
Итак, для этих диких сынов Севера уже было решено, что кра¬
сота — великое явление духа, что ей все жертвы, все обожание,
что ей и сладчайшие надежды пылкой юности, и умиленный во¬
сторг седой старости... Да, для этих разбойнических орд, грабив¬
ших Европу, вопрос о достоинстве красоты был уже решен... Кто
же зародил в них этот вопрос? кто решил его им? — Никто; по
крайней мере, не они: все это было непосредственным проявле¬
нием субстанции их духа... Итак, красоте отданы все ее права:
варвар-норманн настаивает только на том, что и мужество стоит
красоты... Следовательно, по его понятию, женщина была не хо¬
зяйка, а представительница красоты на земле, вдохновительница
на высокие подвиги и награда за них; мужчина не хозяин, а пред¬
ставитель силы и могущества, подвигоположник; тот и другая
вместе — дуб, осеняющий широколиственными ветвями прекрас¬
ную розу... Какое верное понятие об отношениях полов! в нем
видна мысль...
Теперь скажем, или, лучше, перескажем одну немецкую бо¬
гатырскую сказку; — это же и кстати, потому что сейчас пам
должно будет говорить о русских сказках. — В мифические вре¬
мена Германии, гораздо задолго до Тацита, оставившего нам изве¬
стия о древнегерманском быте, жил богатырь, огромный, пре¬
огромный до того, что высочайшие сосны и дубы, которые выры¬
вал он с корнем могучею рукою, едва годились ему па посохи.
У этого богатыря был друг, тоже великий богатырь; п еще была
у него — как бы сказать? — по-нашему, по-русски — любовница,
пли полюбовница, а по-немецки Geliebte —- возлюбленная. (Кста¬
ти: наши русские слова «любовник» и «любовница» ужасно опо¬
шлились, так что дерут уши, а «возлюбленный» и «возлюбленпая»
немного отзываются «высоким слогом»...) И вот Geliebte, или
возлюбленная богатыря влюбилась в его друга, да и давай пре¬
следовать его своею любовью; по, верный дружбе, честный бога¬
тырь с богатырскою решимостпю отвергнул ее любовь. Оскорблен¬
ная отказом, она заменяет любовь мщением и клеветами; доку¬
ками, ласками доводит своего мужа до того, что он убивает сво¬
его друга сонного... Но это было с его стороны не злодейством,
160
а минутою слабости; поддавшись обаянию любимой женщины, он
вдруг просыпается в сознании своего ужасного преступления.
«Поди от меня прочь! — говорит он обольстительнице,— ты не
нужна мне больше; из любви к тебе я сделал злодейство — убил
моего друга, моего брата; после этого я не могу ни любить тебя
больше, ни жить!» И на могильном холме своего друга он принес
себя в жертву его оскорбленной тени...58
Из нашего короткого пересказа этой трагической легенды чи¬
татели поймут, в чем дело,— и в грубой сказке увидят основания
человечности, элементы «общего»... После этого понятно, как мог¬
ла у немцев явиться такая великая59 художественная литература:
для нее была готова родная почва, богатая дивными семенами...
Теперь мы можем обратиться к русской народной поэзии на
основании сборников, заглавия которых выставлены в начале этой
статьи.
СТАТЬЯ III
Поэзия всякого народа находится в тесном соотношении с его
историею: в поэзии и в истории равным образом заключается та¬
инственная психея народа, и потому его история может объяс¬
няться поэзиею, а поэзия историею. Мы разумеем здесь внутрен¬
нюю историю народа, которою объясняются внешние и случай¬
ные события в его жизни. Но как есть народы, существовавшие
только внешним образом, то их поэзия может служить не объяс¬
нением их истории, а только объяснением ничтожества их истории.
Источник внутренней истории народа заключается в его «миро¬
созерцании», или его непосредственном взгляде на мир и тайну
бытия60. Миросозерцание народа выказывается прежде всего в
его религиозных мифах. На этой точке, обыкновенно, поэзия сли¬
та с религиею, и жрец есть или поэт, или истолкователь мифиче¬
ских поэм. Естественно, эти поэмы самые древнейшие. В век
героизма поэзия начинает отделяться от религии и составляет
особую, более независимую область народного сознания. За герои¬
ческим периодом жизни народа следует период гражданской и
семейной жизни. На этой точке поэзия делается вполне самостоя¬
тельною областию народного сознания, переходит в действитель¬
ную жизнь, начинает совпадать с прозою жизни, из поэмы стано¬
вится романом, из гимна песнию; тогда же возникает и драма,
как трагедия и комедия. В последнем периоде поэзия из естест¬
венной, или народной, делается художественною. Если же народ,
пережив мифический и героический период своей жизни, не про¬
буждается к сознанию и переходит не в гражданственность,
основанную на разумном развитии, а в общественность, основан¬
ную на предании, и остается в естественной бессознательности
семейного быта и патриархальных отношений,— тогда у него не
может быть художественной поэзии, не моя^ет быть ни романа,
ни драмы. Эпопею его составляют сказка и историческая песня,
6 В. Белинский, т. 4
161
которой характер, по большей части, онять-такп сказочный. Срав¬
нение казацких малороссийских песен с русскими историческими
песнями лучше всего подтверждает нашу мысль: характер пер¬
вых— поэтически-исторический; характер вторых, как мы увидим
далее, чисто сказочный, и притом больше прозаический, чем по¬
этический. Лирическая поэзия всякого, хоть бы и гражданского,
но еще не сознавшего себя общества состоит только в песне —
простодушном излиянии горя или радости сердца, в тесном и огра¬
ниченном кругу общественных и семейных отношений. Это или
жалоба женщины, разлученной с милым сердца и насильно вы¬
данной за немилого и постылого, тоска по родине, заключающейся
в родном доме и родном селе, ропот на чужбину, на варварское
обращение мужа и свекрови. Если герой песни мужчина, тогда —
воспоминание о милой, ненависть к жене, или ропот на горькую
долю молодецкую, или звуки дикого, отчаянного веселия — на¬
сильственный мгновенный выход из рвущей душу тяжелой тоски.
Таково, по большей части, содержание всех русских народных
песен. Это содержание почти всегда одно и то же; разнообразия
и оттенков чувства нет, а мысль вся заключается в монотонном и
простодушном чувстве. Такая поэзия лучше самой истории сви¬
детельствует о внутреннем быте народа, может служить меркою
его гражданственности, поверкою его человечности, зеркалом его
духа. Такая поэзия нема и бесполезна для людей чуждой нации
и понятна только для того народа, в котором родилась она,— по¬
добно бессвязному лепету младенца, понятному и разумному
только для любящей его матери.
В мифической и героической поэзии народа заключается суб¬
станция его духа, по которой, как по данному факту, можно су¬
дить о том, чем будет народ, что и как может из него развиться
впоследствии. Здесь слова «что» и «как» показывают историче¬
скую судьбу народа: так, например, мы увидим ниже, что из па¬
мятников русской народной поэзии можно доказать великий и
могучий дух народа... Вся наша народная поэзия есть живое сви¬
детельство бесконечной силы духа, которому надлежало, одна¬
ко ж, быть возбуждену извне. Отсюда понятно, почему величай¬
ший представитель русского духа — Петр Великий, совершенно
отрывая свой народ от его прошедшего, стремясь сделать из него
совсем другой народ, все-таки провидел в нем великую нацию и
не вотще пророчествовал о ее великом назначении в будущем.
Отсюда же понятно, почему величайший и по преимуществу на¬
циональный русский поэт — Пушкин воспитал свою музу не на
материнском лоне народной поэзии, а на европейской почве, был
приготовлен не «Словом о полку Игоревом», не сказочными по¬
эмами Кирши Данилова, не простонародными песнями, а Ломо¬
носовым, Державиным, Фонвизиным, Богдановичем, Крыловым,
Озеровым, Карамзиным, Дмитриевым, Жуковским и Батюшко¬
вым — писателями и поэтами подражательными и нисколько не
национальными, за исключением одного Крылова, которого бас-
162
ии, будучи национальными, все-таки не суть вполне самобытное
явление, ибо их образцы найдены Крыловым не в народной поэ¬
зии, а у француза Лафонтена61. Такова естественная поэзия всех
славянских племен: богатая чувством и выражением, она бедна
содержанием, чужда элементов общего, и потому не могла сама
собою развиться в художественную поэзию. Если русские, и, мо¬
жет быть, еще чехи, могут гордиться несколькими великими или
примечательными поэтическими именами,— они первоначально
обязаны этим соприкосновенности своей истории к истории Евро¬
пы и усвоенным у Европы элементам жизни. Прочие славянские
племена — болгары, сербы, далматы, иллирийцы и другие оста¬
лись при одной народной поэзии, которая бессильна возвыситься
на степень художественной. Что же касается до малороссиян, то
смешно и думать, чтоб из их, впрочем прекрасной, народной поэ¬
зии могло теперь что-нибудь развиться: из нее не только ничего
не может развиться, но и сама она остановилась еще со времен
Петра Великого; двинуть ее возможно тогда только, когда луч¬
шая, благороднейшая часть малороссийского населения оставит
французскую кадриль и снова примется плясать тропака и го¬
пака, фрак и сюртук переменит на жупан и свитку, выбреет го¬
лову, отпустив оселедец,— словом, из состояния цивилизации, об¬
разованности и человечности (приобретением которых Малорос¬
сия обязана соединению с Россиею) снова обратится к прежнему
варварству и невежеству. Литературным языком малороссиян
должен быть язык их образованного общества — язык русский.
Если в Малороссии и может явиться великий поэт, то не иначе,
как под условием, чтоб он был русским поэтом, сыном России,
горячо принимающим к сердцу ее интересы, страдающим ее стра¬
данием, радующимся ее радостию. Племя может иметь только
народные песни, но не может иметь поэтов, а тем менее великих
поэтов: великие поэты являются только у великих наций, а что
за нация без великого и самобытного политического значения?
Живое доказательство этой истины в Гоголе: в его поэзии много
чисто малороссийских элементов, каких нет и быть не может
в русской; но кто же назовет его малороссийским поэтом? Равным
образом, не прихоть и не случайность заставили его писать по-
русски, не по-малороссийски, но глубоко разумная внутренняя
причина,— чему лучшим доказательством может служить то, что
на малороссийский язык нельзя перевести даже «Тараса Бульбу»,
не только «Невского проспекта». Правда, содержание «Тараса
Бульбы» взято из сферы народной жизни, но в нем автор не
был поглощен своим предметом: он был выше его, владычество¬
вал над ним, видел его не в себе, а перед собою, и потому во мно¬
гих местах его рассказа заметен его личный взгляд, его субъек¬
тивное воззрение; эти-то места и нельзя передать на малороссий¬
ское наречие, не опростонародив, так сказать, не омужичив их,—
не говорим уже о том, что вся повесть, исключая разговоров дей¬
ствующих лиц, написана литературным языком, каким никогда
6*
163
не может быть язык малороссийский, сделавшийся теперь про¬
винциальным и простонародным наречием62.
Мы сказали, что племя или даже народ, еще не пробудив¬
шийся из естественного состояния к самосознанию, может иметь
только народные поэмы и песни, но не может иметь поэтов, а тем
более — великих поэтов. Истина этого положения доказывается
самыми фактами. Кроме греков, которые по причинам, изложен¬
ным нами во второй статье, не могут служить примером, когда
дело идет о чисто народной (в смысле естественной, непосредст¬
венной) поэзии,— кроме греков, у всех народов или мало извест¬
ны, или и совсем не известны творцы народных произведений;
но везде сам народ является их творцом. Разумеется, всякое от¬
дельное народное произведение было обязано своим началом од¬
ному лицу, которое, с горя или с радости, вдруг запело его; но,
во-первых, это лицо, сочинив, или, говоря его собственным язы¬
ком, сложив песню, само не знало, что оно — поэт, и смотрело на
свое дело не как на дело, а скорее как на безделье от нечего де-
йать; во-вторых, песня, переходя из уст в уста, претерпевала мно¬
го изменений, то увеличиваясь, то убавляясь, то улучшаясь, то
искажаясь, смотря по степени присутствия или отсутствия поэти¬
ческого чувства в певших ее. Если у народа нет письмен,— его
поэтические произведения по необходимости хранятся в народной
памяти и изустно передаются от поколения к поколению; если
у народа есть письмена,— его поэтические произведения опять-
таки хранятся в памяти и живут в устах его, потому что народ,
не возросший до самопознания, почитает унижением для высокого
искусства писания заниматься «пересыпаньем из пустого в по¬
рожнее», то есть поэзиею. Так по крайней мере было на Руси,
хотя и не так было даже у восточных народов — индусов, арабов,
персов, китайцев и других. Какие бы ни были причины этого яв¬
ления, но автором русской народной поэзии является сам русский
народ, а не отдельные его лица,— и скудная сокровищница его
произведений состоит большею частию из бесчисленных вариан¬
тов слишком немногих текстов63. Обратимся к ним и начнем
с эпических произведений.
Эпические поэмы бывают трех родов: космогонические и ми¬
фические, в которых выражается непосредственное воззрение на¬
рода на происхождение мира, религиозные и философические со¬
зерцания; сказочные, в которых видна особенность народной фан¬
тазии и которые составляют эхо баснословно-героического быта
младенчестБующего народа, и исторические, в которых хранятся
поэтические предания об исторической жизни народа, уже став¬
шего государством. Первых, то есть космогонических и мифиче¬
ских, у нас нет почти совсем, а если б что в этом роде и нашлось
со временем, так едва ли стоит внимания. Причина очевидна:
мифология, всех славян вообще, особенно северо-восточных, игра¬
ла в их жизни слишком незначительную роль. Одно слово вели¬
кого князя киевского могло в один день и навсегда уничтожить
1С)4
наше язычество64. Его подданные как будто чувствовали, что не
из чего хлопотать и не за что стоять, а все люди уж так созданы,
что из ничего и не бьются. Одна уже мысль Владимира послать
послов во все земли для узнания чужих вер достаточно указы¬
вает на отсутствие всякого своего верования, которое имело бы
какую-нибудь субстанциальную действительность. Хотя г. Саха¬
ров в своей книге «Сказания русского народа» и сильно восстает
против Гизеля, Попова, Чулкова, Глинки и Кайсарова за иска¬
жение славяно-русской мифологии; но его, впрочем энергическое,
восстание доказывает только, что совершенно не из чего и не за
что было восставать. Г-н Сахаров признает истинными славян¬
скими богами только тех, о которых упоминается в хронике Не¬
стора, а в ней упоминается, и то вскользь, мимоходом, только
о семи богах (Перуне, Волосе, Даждьбоге, Стрибоге, Семергле,
Хрсе и Мокоше), почти без всякого объяснения их значения,
атрибутов, обрядов богослужения и пр. Г-н Сахаров ожидает от
будущих трудов наших археологов великих открытий и поясне¬
ний касательно славянской мифологии: что касается до нас, мы
ровно ничего не ожидаем, по самой простой причине: археоло¬
гия прекрасная наука, но без данных, без фактов, она решитель¬
но ни к чему не служит, потому что, как ни мудрите, а из ни¬
чего не добьетесь ничего... Итак, этот предмет в сторону — на
нет и суда нет; а если когда что найдется, так мы тогда и пого¬
ворим.
Древнейший памятник русской народной поэзии в эпическом
роде есть, без сомнения, «Слово о полку Игореве». Хоть известно
несколько сказок, в которых упоминается о великом князе Вла¬
димире Красном солнышке, о его знаменитых богатырях — Доб-
рыне, Илье Муромце, Алеше Поповиче и пр., но эти сказки явно
сложены в гораздо позднейшее время, после татарского влады¬
чества: в них нет ни малейшего признака язычества, которое, ка¬
ково бы оно ни было, не могло же не отразиться хоть внешним
образом в современной ему эпохе, когда христианство еще не
успело утвердиться в народе. В этих же сказках незаметно ни
малейшей смеси языческих понятий с христианскими. Мало это¬
го: дух и тон этих сказок явно отзываются новейшим временем,
когда Русь была уже переплавлена горнилом татарского ига в еди¬
ное государство. Какая-то прозаичность в выражении, простона¬
родность в чувствах и поговорках царствует в этих сказках. Ни¬
чего этого нет и тени в «Слове о полку Игореве»: это произведе¬
ние явно современное воспетому в нем событию и носит на себе
отпечаток поэтического и человечного духа Южной Руси, еще не
знавшей варварского ярма татарщины, чуждой грубости и дико¬
сти Северной Руси. В «Слове» еще заметно влияние поэзии язы¬
ческого быта; изложение его более историческо-поэтическое, чем
сказочное; не отличаясь особенною стройностию в повествовании,
оно отличается благородством тона и языка. Понятно, как
некоторым могла прийти в голову мысль, что это произведе¬
165
ние есть подделка вроде Оссиановых поэм:65 в нем боярыни не
пьют зелена вина* не бьют друг друга; нет площадных выраже¬
ний, нет чудовищных образов, нет признаков тех грубо мещан¬
ских обычаев, которыми преисполнен сборник Кирши Дани¬
лова.
«Слово о полку Игореве» подало повод к жестокой войне меж¬
ду нашими археологами и любителями древности: одни видят
в нем дивное произведение поэзии, великую поэму, благодаря
которой нам нечего завидовать «Илиаде» греков; другие отвер¬
гают древность его происхождения, видят в нем позднейшее и
притом поддельное произведение; третьи не видят в «Слове» ни¬
какого поэтического достоинства66. Что касается до нас, мы ре¬
шительно не согласны ни с теми, ни с другими. «Слово о полку
Игореве» так же похоже на «Илиаду», как славяне его времени
на греков, а Игорь и Всеволод на Ахилла и Патрокла. Певца «Сло¬
ва» так же нельзя равнять с Гомером, как пастуха, прекрасно
играющего на рожке, нельзя равнять с Моцартом и Бетховеном.
Но тем не менее это — прекрасный, благоухающий цветок сла¬
вянской народной поэзии, достойный внимания, памяти и уваже¬
ния. Что же касается до того, точно ли «Слово» принадлежит XII
или XIII веку67, и не поддельно ли оно — об этом странно и спра¬
шивать: на подобные вопросы сама поэма лучше всего отвечает,
и вольно же скептикам судить о ней по разным внешним сообра¬
жениям, а не на основании самой поэмы!
Очень жаль, что, имея «Слово о полку Игореве» вполне, мы
должны читать его отрывками, потому что многие места его иска¬
жены писцом до бессмыслицы, а некоторые темны потому, что
относятся к таким современным обстоятельствам, которые вовсе
непонятны для русских XIX века68. Да и притом, кто поручится,
что в единственной найденной рукописи «Слова» не пропущены
целые места? Кому случалось читать в рукописях ходячие по
рукам поэмы Пушкина, тот не будет удивляться искажению «Сло¬
ва» каким-нибудь безграмотным и невежественным писцом Х1У-го
или ХУ-го века69. Если по одному из подобных списков надо было
восстановить через два столетия текст, например, хоть «Кавказ¬
ского пленника», то восстановитель принужден был бы отказаться
от такого несовершимого подвига. А что бессмыслицы и темноты
«Слова о полку Игореве» принадлежат не его автору, а писцу —
неопровержимым доказательством этому служат поэтические кра¬
соты в подробностях и интерес целого повествования поэмы. Но
восстановить текста нет никакой возможности: для этого необхо¬
димо иметь несколько рукописей, которые можно было бы сли¬
чить. Хоть наши любители русской старины не только пытались
объяснить и переводить сомнительные места в поэме, но и оста¬
лись в уверенности, что успели в этом, однако ж мы тем не менее
должны отказаться от мысли видеть в «Слове» полное и целое
сочинение. Для доказательства справедливости нашей мысли при¬
водим здесь значительную часть бессмыслиц и темнот.
166
Помняшеть бо пръвых времен усобице; тогда пущашеть 10 соколов на
стадо лебедей который дотечаше, то преди песнь пояше, старому Ярославу,
храброму Мстиславу, иже зареза Редедю пред пълкп касожьскымн, крас¬
ному Романови Святъславличю70.
В первом издании 1800 года «Слова о полку Игореве» это
место переведено так: «Памятно нам по древним преданиям, что,
поведан о каком-либо сражении, применяли оное к десяти соко¬
лам, на стадо лебедей пущенным: чей сокол скорее долетал, тому
прежде и речь71 начиналася, либо старому Ярославу, либо храб¬
рому Мстиславу, поразившему Редедю перед полками косожски-
ми, или красному Роману Святославличу». Очевидно, что это пе¬
ревод произвольный, основанный на неудачной догадке,— перевод
мысли, которой нет в тексте; к тому же в этом переводе нет ло¬
гического смысла, хотя и есть смысл грамматический72. Шишков,
переделавший «Слово» в реторическую поэму наподобие «Гон-
зальва Кордуанского» или «Кадма и Гармонии» 73, объясняет это
место с большею основательностию, но все-таки произвольно,—
и если в его переводе есть смысл, зато текст все-таки остается без
смыслу. Вот его перевод: «Из древних преданий известно нам, ка¬
ким образом славные во бранях князья и полководцы решали со¬
стязание свое о преимуществе. Десять мужей выезжали на чистое
поле, каждый с соколом в руке; они пускали их на стадо лебеди¬
ное: чей сокол скорее долетал, тот и первенство одерживал, тому
и песнь воспевалася, либо старому Ярославу, либо храброму Мсти¬
славу, поразившему Редедю пред полками косожскими, либо бла-
гозрачному Роману Святославичу».
Тогда Игорь възре на светлое солнце и виде от него тьмою вся своя
вой прикрыты...
Перевод: «Тогда взглянул он на солнце светлое и, увидев
мраком покрытое все войско свое, произнес...»74 Шишков: «Но
Игорь пребывает непоколебим в намерении своем; не устрашает
его грозное чело нахмуренной природы...» Текст стоит перевода,
и переводы стоят текста!..
Спала князю умь похоти, и жалость ему знамение заступи, искусити
Дону великаго.
Перевод: «Пришло князю на мысль пренебречь худое предве¬
щание и изведать счастья на Дону великом». Шишков совершен¬
но изменил это место, переделав его в высокопарную шумиху
слов и фраз75.
Солнце ему тъмою путь заступаше.
Перевод: «Солнце своим затмением преграждает путь ему».
Шишков: «Помрачась, мешало ему идти». Если так переводить,
то, конечно, нет на свете бессмыслицы, которой бы нельзя было
перевести и ясно и красноречиво...
О русская земле! уже не шеломенем еси.
167
Перевод: «О русские люди! уже вы за шеломянем». Шишков
переводит так же76.
Дети бесови кликом поля прегородиша, а храбрые русицы прегородиша
чрвленными щиты.
Перевод: «Бесовы дети оградили стан свой крипом, а храб¬
рые россияне багряными щитами». Шишков: «Нечестивые чада
устремляются на них с воплем: храбрые россы противопостав¬
ляют им щиты свои». В последнем переводе есть смысл; но где ж
он в подлиннике?77
Бориса же Вячеславлича слава на суд приведе; и на канину зелену па-
полому постла, за обиду Олгову храбра и млада князя.
Перевод: «Бориса же Вячеславича слава на суд привела; он
положен (?) на конскую попону зеленую за обиду молодого храб¬
рого князя Олега». Шишков совсем выпустил это место, вероят¬
но, по невозможности объяснить, зачем именно клали князя на
конскую попону...78
С тоя же Каялы Святоплъкъ повелел отца своего междю угорьскими
иноходцы к святей Софии к Киеву.
В книге г. Сахарова в этом месте слово «повелея» заменено
словами «повезе я».
Перевод: «С той же Каялы вел Святополк войска отца своего
сквозь венгерскую конницу в Киев ко святой Софии». Шишков
совсем выпустил это место, и не мудрено: в нем нет и тени даже
грамматического смысла: что такое «повелея»? — тут нет смыслу.
Что такое «повезе я»?—То же самое — бессмыслица. О войске
и помину нет в тексте. Притом, неужели «угорьскии иноходци» —
точно венгерская конница, кавалерия?79
Тогда по русской земли ретко ратаеве кикахуть.
Перевод: «И в русской земле редко веселие земледельцев раз¬
давалось»— это перевод наудачу: что значит слово «кикахуть»
и было ли такое слово? 80
Убуди жирня времена.
Перевод: «Разбудила времена тяжкие». Почему же здесь
слово «жирня» переведено словом «тяжкие»?81
За ним кликну Карна и Жля, поскочи по русской земли, смагу мычючп
в пламяне розе.
Перевод: «Воскликнули тогда Карна и Жля и, прискакав
в землю русскую, стали томить и огнем и мечом». Опять не пере¬
вод, а произвольное толкование!82
Чръпахуть ми синее вино е трудом смешено.
В переводе сказано «с ядом смешанное»; а где же доказа¬
тельства, что здесь труд значит яд?83
Всю нощь с вечера босуви врани Езграяху.
Что такое «босуви»?84
Уже тресну нужда на волю.
Перевод: «Уже насилие восстало на вольность»85.
А уже не вижду власти сильнаго и богатаго и много вой брата моего
Ярослава с черниговскими былями (?), с могуты (?), и с татраны (?), и с
шельбиры (?), и с топчаны (?), и с ревугы (?), и с ольберы (?). Тии бо бес
щитов с засапожникы кликом плъкы побеждают, звонячи в прадедшою
славу.
Не приводим перевода: он так же ясен, как и текст86.
Великому хръсови влъком путь прерыскаше.
Об этой фразе сам Шишков сказал: «Невразумительно!»87
Игорь спит, Игорь бдит.
Перевод: «Игорь лежит, Игорь не спит»...88
Можно б было и еще столько же привести необъяснимых
темнот и бессмыслиц; но довольно и этих, чтоб читатели могли
судить, до какой степени можно наслаждаться в целом «Словом
о полку Игореве». Тем не менее все темноты и бессмыслицы мы
приписываем не «Слову», а рукописи и ее писцу, ибо неестествен¬
но допустить бессмыслицы в пьесе, отличающейся смыслом в це¬
лом и поэтическими красотами в частностях. Чтоб произнести суд
над поэтическим достоинством этой поэмы, нам должно изложить
ее содержание.
Автор «Слова» начинает обращением к слушателям, обещая
им песню по «былинам своего времени, а не по замышлению
Бояню: Боян бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то ра-
стекашется мыслию по древу, серым вълком по земли, шизым
орлом под облакы». Это указание на Бояна очень любопытно:
значит, был человек, прославившийся песнями. Наши литераторы
и пииты доброго старого времени (которое, впрочем, очень недав¬
но было еще новым) сделали из Бояна нарицательное имя вроде
минстреля, трувера, трубадура, барда и, обрадовавшись этому, на¬
чали прославлять процветание богатой русской литературы до
XII века. Но из «Слова» ясно видно, что Боян имя собственное,
принадлежавшее одпому лицу, вероятно, жившему во времена
язычества или вскоре по его падении, которое было вместе и па¬
дением поэзии, с тех пор ставшей на Руси бесовскою потехою,
«пересыпаньем из пустого в порожнее». Частые обращения певца
Игорева к Бояну,— обращения, исполненные энтузиазма и благо¬
169
родных поэтических образов, не допускают никакого сомнения
в существовании этого Бонна, «соловья старого времени». Конеч¬
но, это не был Гомер своего рода, как думал Шишков89, ни даже
что-нибудь похожее на творца «Илиады»; но после похвал даро¬
витого автора «Слова» нельзя не сожалеть искренно о том, что
время и невежество истребили песни Бояна, который «своя ве-
щиа пръсты на живая струны вскладаше — они же сами князем
славу рокотаху».
«Почнем же, братие, повесть сию от старого Владимера до
нынешнего Игоря»,— говорит певец,— и начинает совсем не
с старого Владимира, а прямо с Игоря, «иже истягну умь крепо-
стию своею и поостри сердца своего мужеством, наплънився рат-
наго духа, наведе своя храбрые плъки на землю половецькую за
землю русскую». Хочу, сказал он своей дружине, переломить с
вами, русици, копье на земле половецкой, хочу либо положить
свою голову, либо испить шеломом Дону. Не буря занесла соко¬
лов чрез поля широкие — то летят стадами галици * к Дону ве¬
ликому: тебе бы воспеть это, внук Велесов, Боян вещий! Кони
ржут за Сулою, гремит слава в Киеве; трубы трубят в Новеграде,
веют знамена** в Путивле; Игорь ждет милого брата Всеволода.
И молвил ему буйтур *** Всеволод: «Един ты брат у меня, един
свет светлый, о Игорь! оба мы Святославичи! Седлай ты, брате,
своих борзых коней, а мои давно готовы для тебя и стоят оседла¬
ны у Курска. А куряне мои в метании стрел искусны, под звуком
труб они повиты, концем копья вскормлены, пути им ведомы,
овраги знаемы, луки у них натянуты, колчаны отворены, сабли
изострены; сами скачут, как серые волки в поле, ища себе чести,
а князю славы». Тогда Игорь-князь вступил в златое стремя и
поехал по чистому полю.
За сим следует темное и нескладное (вследствие искажения
текста писцом) описание грозных предвещаний природы. «Орлы
клектом сзывают зверей на трупы, лисицы лают на багряные
щиты воинов. Дружина Игорева уже за шеломенем. День мерк¬
нет, свет зари потухает, мгла покрывает поля, засыпает щекот
славий, умолкает говор галичий». Очевидно, что весь этот отры¬
вок, поневоле сокращенный нами, по причине искажения текста,
в первобытном подлиннике полон высоких красот поэзии. Сколь¬
ко можно чувствовать, несмотря на искажение, есть что-то зло¬
вещее, фантастическое в изображении грозно настроившейся при¬
роды, особенно в этом клекте орлов, сзывающем зверей на кро¬
вавый пир, и в лае лисиц на багряные щиты воинов.
Поутру русичи потоптали поганые полки половецкие и, рас¬
сыпавшись, словно стрелы, по полю, помчали красных девиц по¬
* галки.
** В подлиннике: «Стоять стязи в Путивле».
*** Буйтур составлено из слов дикий (буй) и еол (тур); по основатель¬
ному замечанию Шишкова, вероятно, из «буйтура» впоследствии произошло
слово «богатырь» 90.
170
ловецких, а с ними злато, и паволоки, и драгие оксамиты; япон-
чицами и кожухами начали мосты мостить по болотам и грязо-
вым местам и всякими узорочьями половецкими. Червленый стяг,
белая хоругвь, багряная челка, серебряное древко храброму Свя¬
тославичу. Дремлет в поле храброе гнездо Олегово — далеко зале¬
тело оно; не родилось оно на обиду ни соколу, ни кречету, ни
тебе, черный ворон, поганый половчаиин!
На другой день, вельми рано, появляется свет кровавой зари,
идут с моря черные тучи, хотят закрыть четыре солнца, блещут
синими молниями; быть грому великому, литься дождю стрелами
с Дону великого; поломаться тут копьям, притупиться тут саб¬
лям о шеломы половецкие, на реке Каяле, у Дону великого. Се
ветры, внуки Стрибожии, веют с моря стрелами на храбрые пол¬
ки Игоревы; земля звучит, реки мутно текут; мглою поля покры¬
ваются; знамена голос дают, половцы идут от Дона и от моря,
и ото всех сторон. Русские полки отступили. Яр туре Всеволод!
стоишь ты на борони91, прыщешь на врагов стрелами, булатными
мечами гремишь о шеломы их. Куда ни бросишься ты, туре, зо¬
лотым шеломом своим посвечивая, там лежат поганые головы по¬
ловецкие, и поскепаны калеными саблями оварские шеломы от
тебя, яр тур Всеволод! Что ему раны, когда забыл он и почести,
и жизнь, и город Чернигов, и золотой престол отеческий, .и свы¬
чаи и обычаи своей жилой хоти, прекрасной Глебовны!
(Здесь певец делает отступление, обращаясь к смутам и меж¬
доусобиям прежних времен и не находя в них ни одной битвы,
которая могла бы сравниться с битвою Игоря и Всеволода с по¬
ловцами.)
С утра до вечера, с вечера до света летят стрелы каленые,
звучат сабли о шеломы, трещат копья булатные в поле незнаемом,
среди земли половецкой. Черная земля под копытами костьми
была посеяна, а кровию полита; возросла на ней беда для земли
русской. Что мне звенит рано перед зарею? Игорь полки повора¬
чивает: жаль бо ему милого брата Всеволода. Билися день, били-
ся другой: на третий день к полудню пали знамена Игоревы. Тут
разлучилися братья на береге быстрой Каялы. Недостало тут вина
кровавого; тут и кончили пир храбрые русичи: сватов попоили, да
и сами легли за землю русскую. Поникла трава от жалостд, и
дерево к земле преклонилось от печали.
(Здесь опять следует небольшое отступление, состоящее в жа¬
лобах на междоусобия. Все эти отступления особенно интересны
как свидетельство, что поэма современна воспетому в ней собы¬
тию.)
О, далеко залетел ты, сокол, гоня птиц к морю: а Игорева
храброго полку уже не воскресити] Тогда взревели Карна и Жля
и ринулись в русскую землю с огнем и мечом. Всплакались жены
русские, приговаривая: уже нам своих милых лад ни мыслию
взмыслити, ни думою вздумати, ни очами узрети; а золота и среб¬
ра не возвратити! Взстонал тогда, братие, Киев тугою, а Чернигов
171
напастьми; тоска разлилася и печаль жирна потекла по земле
русской; а князи сами на себя крамолу ковали...
(Здесь снова жалобы на междоусобия; воспоминание, как
сильны были прежде князья русские, как громили они землю по¬
ловецкую, как страшен был половцам великий князь киевский
Святослав Грозный, отец Игоря и Всеволода.)
Немци и венедици, греци и морава поют славу Святославлю,
кают * князя Игоря, «иже погрузи жир во дне Каялы, реки поло-
вецкия, русского злата насыпаша». Святославу-родителю при¬
снился дурной сон. «В Киеве, на горах, в сию ночь одевали меня
(говорит он боярам) черным покровом, на тесовой кровати. На¬
ливали мне синего вина, с трудом смешанного; высыпали мне на
лоно из пустых колчанов нечистые раковины с крупным жемчу¬
гом и неговали меня; а в моем златоверхом тереме все доски без
перекладины**. Всю ночь с вечера каркали враны». И отвечали
бояре князю: «Печаль одолела ум наш, княже; слетели бо два
сокола с золотого престола отеческого поискати града тьмутора-
канского либо испити шеломом Дону, и тем соколам обрублены
крылья саблями нечестивых, и сами они попались в путы желез¬
ные. Темно стало на третий день: два солнца померкли, оба ба«
гряные столбы погасли, а с ними и молодые месяцы — Олег и
Святослав — тьмою заволоклися. На реке на Каяле тьма свет по¬
крыла: по русской земле рассыпались половцы, как из леопардова
логовища. Раздаются песни красных девиц готских на берегу си¬
него моря; звеня русским золотом, воспевают они время Бусово,
лелеют песнь Шароканову ***. Тогда великий Святослав изронил
слово злато, с слезами смешано, и молвил: «О, сыны мои, Игорь
и Всеволод! не вовремя вы начали добывать мечами землю поло¬
вецкую, а себе славы искать. Нечестно ваше одоление, неправедно
пролита вами кровь вражеская. Сердца ваши из крепкого булата
скованы, а в буести закалены. Того ли ожидал я от вас серебря¬
ной седине моей? Уже не вижу я власти сильного и богатого
брата моего, Ярослава, и его дружины великой! Они и без щитов,
кликом одним врагов побеждали, гремя славою предков. Не го¬
ворили они: предстоящую славу сами похитим, а прошедшею
с другими поделимся. А диво ли, братие, старому помолодети?
Когда сокол в мытех бывает, то высоко гонит птиц и не даст
гнезда своего в обиду. Но то горе, что мне князья не в пособие;
время все переиначило.
(Непонятно то, что тотчас же следует за сим местом; есть
ли это продолжение речи князя Святослава или тут поэт начи¬
нает говорить от себя?93 Все это место состоит в жалобах на «усо¬
бицу», как причину настоящих бедствий, и в воззвании к совре¬
менным князьям, которые, по своему разъединению, уже не в си¬
* хают, порицают.
** В тексте: «Уже дьскы без кнеса в моем тереме злотовръсем».
*** Намек на какой-нибудь удачный набег на землю русскую92.
172
лах подать помощь плененному Игорю. Воззвание начинается
с князя Всеволода):
Великий князь Всеволоде! не помыслишь ли ты прилетети
издалеча постоять за златой престол отеческий? Ты можешь
Волгу раскропить веслами, а Дон шеломами вычерпать. Когда ты
был здесь, чага (?) ходила бы94 по ногате, а кощей по резани*.
Ты можешь посуху стреляти живыми ше<ре)ширами **96 — уда¬
лыми сыновьями Глебовыми. И ты, буй Рюрик и Давыд, не вы
ли плавали в крови по шеломы золоченые? Не ваша ли храбрая
дружина рыкает подобно волам, израненным саблями калеными
в поле незпаемом? Вступите, государи, в стремена златые, за
обиду нашего времени, за землю русскую, за раны Игоря, буего
Святославича! А ты, Ярослав, осмосмысл97 галицкий! высоко си¬
дишь ты на своем златокованом престоле, подпер ты горы угор¬
ские своими полками железными, заградил ты путь королю, за¬
пер ворота к Дунаю, меча бремена (?)98 за облаки, творя суд до
Дуная! Гроза твоя по землям течет, отворяешь ты врата киев¬
ские, с отчего престола стреляешь в салтанов далеких! Стреляй,
господине, в Кончака, кощея поганого, за землю русскую, за
раны Игоря, буего Святославича! А ты, буй Роман и Мстислав,
храбрая мысль носит ваш ум на дело. Высоко плаваете на дело
в буести, словно соколы ширяяся на ветрах, стремяся и птицу
одолеть в буести! У вас латы*** железные под шлемами латин¬
скими; от них потряслася земля и многие страны ханские. Литва,
ятваги, деремела и половцы повергли перед вами свои копья****
и главы свои преклонили под ваши мечи булатные!..***** Загра¬
дите в поле путь своими острыми стрелами, за землю русскую,
за раны Игоря, буего Святославича! Уже Сула не течет струями
серебряными ко граду Переяславлю, и Двина болотом идет
к грозным половчанам под кликами поганых. Един лишь Изяс-
лав, сын Васильков, позвенел своими острыми мечами о шеломы
литовские; помрачил славу деда своего, да и сам поблек под чер¬
влеными щитами, на кровавой траве, от литовских мечей. Не за¬
хотел скончаться на одре и рек самому себе: «Дружину твою,
княже, крылья птиц приодели, а звери кровь полизали!» Не было
тут с ним брата Брячислава, ни брата Всеволода: один он изро-
нил жемчужную душу из храброго тела, чрез златое ожерелье.
Уныли голоса, поникло веселие. О, Ярослав и все внуки Все-
слава! поникнуть знаменам вашим, вложить вам в ножны свои
мечи поврежденные; отстали вы от славы дедовской! Вы, своими
крамолами, начали наводить нечестивых на землю русскую, на
* Ногата и резань - самые мелкие монеты того времени95.
** Ше <ре> ширы — вероятно, название какого-нибудь военного
орудия.
*** В тексте: папорзи ".
**** в хексте; сулици.
***** Пропущено целое место, которого никак нельзя понять, а сле¬
довательно, и перевести 10°.
173
жизнь Всеславову. Когда прежде бывало насилие от земли по¬
ловецкой?
(Здесь следует опять совершенно непонятное место, которое
выписываем в подлиннике: «На седьмом веце Трояни върже Все-
слав жребий о девицю себе любу. Тъй клюками подпръся о кони,
и скочи к граду Кыеву, и дотчеся стружием злата стола киев-
скаго. Скочи от них (от кого?) лютым зверем в плъночи из Бела
града, обесися сине мгле, утр же воззни стрикусы (?) отвори
врата Новуграду, расшибе славу Ярославу, скочи влъком до Не-
миги с Дудуток». По всем вероятиям, темнота этого места проис¬
ходит сколько от описок в рукописи, столько и оттого, что тут не
описывается, а только намекается на обстоятельство слишком
современное, а потому всем известное в эпоху певца «Слова»101.
Всеслав, о котором идет речь, вероятно, был удалец из удальцов,
и все это место есть поэтическая апофеоза, в духе того времени,
его подвигов, отличавшихся удальством и быстротою. Клюки, ко¬
торыми он подперся о кони, могут означать не костыли, необхо¬
димые для хромого, а название какого-нибудь прибора для верхо¬
вой езды. Что же касается до «седьмого веку Трояни» — Троянов
век и Троянова земля очень часто упоминаются в «Слове», и еще
никто не объяснил их значения102. Хотя все последующее за вы¬
писанным нами в тексте местом также непонятно в историческом
значении, однако понятно, за исключением одной фразы, по смы¬
слу и полно необыкновенной поэзии):
На Немиге снопы стелют головами, молотят цепами булат¬
ными, на току жизнь кладут, веют душу от тела. Кровавые береги
Немиги не травою засеяны: засеяны они костьми русских сынов.
Всеслав-князь людей судил, князьям города раздавал, а сам по
ночам волком рыскал от Киева до Курска и Тьмутаракани. Ему
в Полоцке рано зазвонили заутреню у святой Софии; а он в
Киеве звон слышал. Хотя и вещая душа была в его друзе (?)
теле 103, но и он часто от бед страдал. Про него-то вещий Боян
сложил сей разумный припев: ни хитру, ни горазду, ни птицю
горазду, суда божиа не минути! О, стонать тебе, земля русская,
вспоминая прежние времена и прежних князей! Того старого
Владимира нельзя было пригвоздить к горам киевским...
Ярославнин голос раздается рано поутру:
Полечу я по Дунаю зегзицею, омочу бобровый рукав в Каяле-
реке, отру князю кровавые раны на жестоцем теле его!
Ярославна рано плачет в Путивле на городской стене, ар-
кучи:
О ветер, о ветер! зачем, господине, так сильно веешь? Зачем
на своих легких крыльях мчишь ханские стрелы на воинов моей
лады? Или мало для тебя гор, чтобы веять под облаками, ле-
леючи корабли на синем море? Зачем, господине, развеял ты мое
веселие по ковыль-траве?
Ярославна рано плачет в Путнвле на городской стене, ар-
кучи:
174
О Днепр пресловутый! ты пробил каменные горы сквозь’
землю половецкую, ты лелеял на себе ладьи Святославовы до
стану Кобякова: взлелей же, господине, мою ладу ко мне, чтобы
не слала я к нему по утрам слез моих на море,
Ярославна рано плачет в Путивле на городской стене, ар-
кучи:
Светлое и пресветлое солнце! всем и красно и тепло ты: за-
чем, господине, простер горячий луч свой на воинов моей лады,
в безводном поле жаждою луки им сопряг, печалию им колчаны
затянул?
Прыснуло море в полуночи; идут смерчи мглами: князю Иго¬
рю бог путь кажет из земли половецкой на землю русскую, к зла-»
тому престолу отчему. Погасла заря вечерняя: Игорь испит и не
спит. Игорь мыслию поля мерит от великого Дону до малого Донца.
Конь готов с полуночи: Овлур свистнул за рекою, чтоб князь дога¬
дался. Уже нет там князя Игоря. Застонала земля, зашумела тра¬
ва, всколебалися вежи половецкие; а Игорь-князь горностаем бро-*
сился к тростнику и гоголем на воду; вскочил на борзого коня,
и соскочил с него босым (?) волком, и побежал к лугу Донца, и
полетел соколом под облаками, избивая гусей и лебедей на завт¬
рак, обед и ужин. Когда Игорь соколом летит, тогда Влур вол¬
ком бежит, отрясая с себя росу холодную; ибо истомили они
своих борзых коней. И молвил Донец: «Княже Игорю, не мало
для тебя величия, а Кончаку нелюбия, а русской земле весе¬
лия!» И молвил Игорь: «О Донче! не мало тебе величия, что ты
лелеял князя на волнах, постилал ему зелену траву на своих се¬
ребряных берегах, одевал его теплыми мглами под сению зеленого
дерева, стерег меня и гоголем на воде, и чайками на струях, и
чернядями104 на ветрах. Не такова, примолвил он, река Стуг-
на: дурна струя ее, пожирает чужие ручьи и разбивает струги
о берег. Юноше князю Ростиславу затворил Днепр берега
темные. Плачется мати Ростислава по юноше князе Рости¬
славе. Уныли цветы от жалости, и древо с тугою к земле прекло¬
нило».
По следу Игореву ездит Гзак с Кончаком. Тогда враны не
каркали, галицы помолкли, сороки не стрекотали; ползая по
сучьям, только дятлы тектом путь к реке кажут, соловьи весе¬
лыми песнями свет поведают. Молвит Гзак Кончаку: «Когда со¬
кол к гнезду летит, то соколенка * расстреляем своими стрелами
золочеными». Молвит Кончак к Гзаку: «Когда сокол к гнезду ле¬
тит, то опутаем соколенка красною девицею». И сказал Гзак
Кончаку: «Если опутаем его красною девицею, то не будет у нас
ни соколенка, ни красной девицы, и почнут нас птицы бить
в поле половецком».
Сказал Боян: тяжко голове без плеч, худо телу без головы,
а русской земле без Игоря. Солнце светится на небеси, а Игорь-»
* Относится к сыну Игоря, оставшемуся в плену.
175
князь в русской земле. Девицы поют на Дунае. Вьются голоса
через море до Киева. Игорь едет по Боричеву ко святой Богоро¬
дице Пирогощей. Страны рады, грады веселы, поют песнь ста¬
рым князьям, а потом молодым. Пета слава Игорю Святославичу,
буйтуру Всеволоду, Владимиру Игоревичу. Да здравствуют князи
и дружина, поборающие за христиан на неверные полчища!
Князьям слава, дружине аминь!105
Мы хотели было ограничиться только изложением содержа¬
ния «Слова о полку Игореве», и, чтоб некоторым образом заста¬
вить его говорить за себя, хотели только местами выписывать са¬
мые характеристические выражения и самые оригинальные об¬
разы; но против нашей воли до того увлеклись его красотами,
что, вместо голого содержания, предйтавили читателям полный
по возможности перевод. Думаем, что читатели не посетуют на
нас за это: «Слово о полку Игореве» играет в нашей литературе
роль какого-то невидимки; публика слышит о нем самые проти¬
воречащие мнения, которых поверить ей нет возможности. При¬
чина очевидна: не у всякого станет терпения и охоты прочесть ис¬
каженный подлинник, писанный языком столь устаревшим, что
он по своей устарелости требует гораздо больше труда, нежели
сколько в состоянии доставить наслаждения, исполненный непо¬
нятных слов и оборотов, сомнительных, темных, а часто и бес¬
смысленных мест. Переводы же не дают о нем верного понятия,
потому что переводчики хотели переводить его все — от слова
до слова, не признавая в нем непереводимых мест. Некоторые из
них просто пересочиняли его и свои собственные, весьма неинте¬
ресные изделия 106 выдавали за простодушную и поэтическую по¬
весть старых времен. Мы же, во-первых, исключили из нашего
перевода все сомнительное и темное в тексте, заменив такие ме¬
ста собственными замечаниями, необходимыми для связи разо¬
рванных частей поэмы; а в переводе старались удержать колорит
и тон подлинника, а для этого или просто выписывали текст, под¬
новляя только грамматические формы, или между новыми сло¬
вами и оборотами удерживали самые характеристические слова
и обороты подлинника. И потому наш перевод может дать до¬
вольно близкое понятие о «Слове» и вместе с тем даст читателю
возможность поверить наше мнение об этом примечательном
произведении народной поэзии древней Руси.
Мы не считаем за нужное доказывать, что «Слово о полку
Игореве» отличается неподдельными поэтическими красотами,
оно исполнено наивных и благородных образов: мы для то¬
го 107 и включили его в нашу статью, чтоб не толковать о том,
что дважды два — четыре. Читайте и судите сами; если не по¬
нравится, нам нечего делать с этим: кому само дело не говорит за
себя тем уж не помогут толкования. Между читателем и крити¬
176
ком необходимо должно существовать нечто вроде симпатии, не¬
что вроде заранее заключенного условия о том, что хорошо и что
худо; иначе они не будут понимать друг друга. Дело критика не
доказывать, поэтическое или непоэтическое такое-то произведе¬
ние: подобный вопрос решается непосредственным чувством чи¬
тателя, а не доказательствами критики; дело критика — показать
не поэтическое достоинство, а степень поэтического достоинства
в данном произведении, его идею, полноту, оконченность. На этот
счет мы не обинуясь скажем, что «Слово о полку Игореве» отли¬
чается неподдельными красотами выражения; что, со стороны
выражения, это — дикий полевой цветок, благоухающий, свежий
и яркий. Но в поэтических произведениях выражение еще не со¬
ставляет всего: все заключается в идее, и выражение по той мере
возвышает достоинство произведения, по какой в нем высказыва¬
ется идея. В «Слове о полку Игореве» нет никакой глубокой
идеи. Это больше ничего, как простое и наивное повествование
о том, как князь Игорь с удалым братом Всеволодом и с своей
дружиною пошел на половцев, сперва разбил их, а потом сам
был разбит наголову, попался в плен, из которого, наконец, уда¬
лось ему ускользнуть. Беспрестанные обращения к междоусо¬
биям князей, или намеки на них, также составляют содержание
и, сверх того, исторический фон поэмы. Источником историче¬
ского произведения поэзии может быть только история народа,
и произведение в той только степени может отличаться глубокою
идеею, в какой полна «общим содержанием» жизнь народа. Вре¬
мена междоусобий с первого взгляда могут показаться самым поэ¬
тическим периодом в русской истории; но если глубже и при¬
стальнее заглянете в сущность и значение этого времени, то уви¬
дите, что в нем не было никаких элементов, которые могли бы
дать поэзии содержание; там были только элементы для поэзии
чувства и выражения, по общему закону — где жизнь, там и поэ¬
зия. Есть резкое различие между поэзиею души человеческой и поэ-
зиею общества человеческого, поэзиею историческою: первая су¬
ществует и у диких племен; вторая только у народов, играющих
великую роль на арене всемирно-исторического развития челове¬
чества. И потому «Слово о полку Игореве» не только нейдет ни
в какое сравнение с «Илиадою», но даже и с поэмами средних ве¬
ков вроде «Артура и рыцарей Круглого стола». Для пояснения
этой мысли 108 сравните жизнь Западной Европы средних времен
с жпзнию Руси в XII веке: какая разница! В феодализме заклю¬
чалась идея; удельная система, по-видимому, была случайностию,
порождением естественных, патриархальных понятий о праве
наследства. Феодализм вышел из системы завоевания: целый на¬
род двигался на завоевание другого народа; покорив его, основы¬
вался, делался оседлым на завоеванной земле. Так как у завое¬
вателя личную силу давало не рождение, а храбрость и заслуга,
то избранный главою войска брал себе часть завоеванной земли,
а все остальное делил на участки между своими сподвижниками.
177
Отсюда произошли бесчисленные следствия, без сознания кото¬
рых не может быть объяснена даже современная нам история
Европы. Сподвижники главного вождя, получив свои участки, ес¬
тественно, смотрели на него не как на своего властелина, а как
на старшего товарища по оружию, во всем прочем равного им, и
почитали себя вправе по собственному произволу смотреть на
него как на друга или как на врага и, сообразуясь с этим, ста¬
новиться к нему в приязненное или неприязненное отношение.
Простые воины, не получившие участков, поступали на жало¬
ванье к своим патронам, а не властелинам,— селились на их
земле и платили им за то военною службою: образовался класс
вассалов — свободных воинов, не рабов. Завоеванный же народ,
по праву завоевания, делался собственности]», рабом завоевателя,
кроме, разумеется, людей высшего сословия, которым политика
завоевателей предоставляла равные права, на условии покорно¬
сти. Из этого положения возникала борьба, результатом которой
было разумное развитие. Завоеванный народ, питая ненависть
к завоевателю, образовывал собою самостоятельный элемент го¬
сударственной жизни,— и борьба не переставала ни на минуту.
Когда же языки обоих народов сливались в один язык, а оба на¬
рода в один народ, тогда элемент завоевателя образовался в ари¬
стократию, элемент завоеванного — в низший класс общества, и
из борьбы возникали, с одной стороны — натиск утвержденных
временем исключительных прав, с другой — упругий отпор, или
оппозиция. Отличительное свойство идеи таково, что она не,стоит
на одном месте, не является ни на минуту чем-то особенным,
определившимся, оторванным от прошедшего и будущего, но бес¬
престанно движется, из старого рождая новое. Право аристокра¬
тии сперва было не чем иным, как правом сословия, справедливо
гордившимся высокостию своих чувств, благородным образом
мыслей, и не без основания почитавшим себя вправе с презре¬
нием смотреть на низкую чернь, как на предназначенную от при¬
роды для низких нужд жизни. Возникновение городов и среднего
сословия было первым шагом к изменению этих отношений. Еще
прежде завязалась борьба между государями и феодалами,
борьба, бывшая не случайностию, а естественным результатом
положения дел, и необходимая для сформирования государ¬
ства в единое политическое тело. Монархизм нашел себе естест¬
венного союзника в городах, города — в монархизме, и оба
они стали грудью против рыцарства, до тех пор, пока рыцар¬
ство, переродившееся в аристократию, или вельможество,
снова не явилось естественным союзником монархизма, и толь¬
ко в другом виде, но все прежним врагом и среднего сословия
и народа.
Мы потерялись бы во множестве элементов, из которых сла¬
гается европейская жизнь, которые все вышли из одного источ¬
ника и суть не что иное, как единая, бесконечно развивающаяся,
вечно движущаяся из самой себя идея. Нет ни тени этого
178
в Древней русской жизни. Удельная система была точь-в-точь то
же самое, что помещичья система: отец-помещик, умирая, раз¬
деляет поровну своих крестьян между своими сыновьями.
В России не было завоевания, и потому одинокий элемент народ¬
ной жизни, не сшибаясь в борьбе с другим элементом, лишен
был возможности развития. Что ни говорят господа скандинаво-
маны и сколько трактатов ни пишут они, но, вопреки всем их
обветшалым доказательствам, если Русь и призвала иноземных
властителей княжити и володети,— кто бы ни были эти власти¬
тели—турки или поморские славяне (померанцы), только не
скандинавы109. Норманны, хоть бы и были сами призваны мирно
и честно, не пришли бы с малою дружиною, не потеряли бы
в управляемом ими племени своей народности, но внесли бы
в его жизнь свою народность, внесли бы феодализм, военное
право, рыцарские понятия, и самый русский язык не оставили
бы в его первобытной чистоте, но вместе с новыми понятиями
ввели бы и множество новых слов и оборотов. Этого не было,
даже и следов этого не видно, и потому варяжские или, пожалуй,
русские князья были просто-напросто или припонтийские татары
(хозары), или прибалтийские славяне. И потому из немудреной
причины и произошли немудреные следствия. Удельная систе¬
ма самая естественная и простодушная из всех систем в
мире — принесла только внешнюю • пользу России, сделавшись
причиною ее внешнего расширения и потом — сплочения. В меж¬
доусобиях князей нет никакой идеи, потому что их причина — не
племенные различия, не борьба разнородных элементов, а просто
личные несогласия. Народ тут не играл никакой роли, не прини¬
мал никакого участия. Черниговцы дрались с киевлянами не по
племенной ненависти, а по приказанию князей своих. В повести
Пушкина «Дубровский» превосходно выражена удельная борьба
в раздоре крестьян Троекурова и Дубровского: бары поссори¬
лись, а слуги начали драться, вытаптывать поля, бить скот
и поджигать избы.
«Слово о полку Игореве» принадлежит к героическому перио¬
ду жизни Руси; но как героизм Руси состоял в удальстве и охоте
подраться, без всяких других претензий, то «Слово» и не может
назваться героическою поэмою. Действие героической поэмы
должно быть сосредоточено на одном лице, которое должно
осуществлять собою все, или, по крайней мере, хоть одну из
субстанциальных сторон духа народа. Игорь же только внешним
образом является героем «Слова»: это какой-то образ без лица;
в нем нет ничего индивидуального; он лишен всякого характера;
личности его нисколько не видно; нет никаких данных считать
его представителем народа. Сверх того, он заслоняется то удалым
братом своим, буйтуром Всеволодом, то отцом своим, Святосла¬
вом, то, наконец, своею храброю дружиною. Участие его в поэме
больше страдательное, чем деятельное. Он объявляет дружине,
179
что хочет или сложить голову в земле половецкой, или испить
шеломом Дону великого; приглашает храброго брата своего Все¬
волода, ведет свою дружину в половецкую землю, выигрывает
битву, потом проигрывает другую и, попавшись в плен, исчезает
из поэмы: большая часть ее состоит из речи Святослава и плача
Ярославны. Потом уже, в конце поэмы, Игорь снова является на
минуту, убегая из плену. Вообще, он ничем не возбуждает к себе
нашего участия. Хотя Всеволод тоже обрисован очень слабо
и как бы вскользь, однако он больше является героем в духе
своего времени. Его речь к Игорю дышит страстью и вдохнове¬
нием боя. В битве он рисуется на первом плане и заслоняет
собою бесцветное лицо Игоря. Святослав является не как дейст¬
вующее лицо, но голосом истории, выразителем политического
состояния Руси: за ним явно скрывается сам поэт. Вообще, в
поэме нет никакого драматизма, никакого движения; лица погло¬
щены событием, а событие совершенно ничтожно само по себе.
Это не борьба двух народов, но набег племени на соседнее
племя. Очевидно, все эти недостатки поэмы заключаются не
в слабости таланта певца, но в скудости материалов, какие могла
доставить ему народная жизнь. Здесь причина и того, что сам
народ является в поэме совершенно бесцветным: без верований,
без образа мыслей, без житейской мудрости, с одним богатством
живого и теплого чувства. И потому вся поэма — детский лепет,
полный поэзии, но скудный значением, лепет, которого вся пре¬
лесть в неопределенных, мелодических звуках, а не в смысле
этих звуков...
Мы выше сказали, что «Слово о полку Игореве» резко отзы¬
вается южнорусским происхождением. Есть в языке его что-то
мягкое, напоминающее нынешнее малороссийское наречие, осо¬
бенно изобилие гортанных звуков и окончания на букву ъ в гла¬
голах настоящего времени третьего лица множественного числа.
Но более всего говорит за русскоюжное происхождение «Слова»
выражающийся в нем быт народа. Есть что-то теплое, благород¬
ное и человечное во взаимных отношениях действующих лиц
этой поэмы: Игорь ждет милого брата Всеволода, и речь Всево¬
лода к Игорю дышит кроткою и нежною родственною любовию
без изысканности и приторности: «Один брат ты у меня, один
свет светлый, о Игорь, и оба мы Святославичи!» Игорь отступает
с полками не по боязни сложить свою голову: ему стало жаль сво¬
его милого брата Всеволода. В укорах престарелого Святослава
сыновьям слышится не гнев оскорбленной власти, а ропот оскорб¬
ленной любви родительской,— и укор его кроток и нежен; обви¬
няя детей в удальстве, бывшем причиною Игорева плена, он в то
же время как бы и гордится их удальством: «О сыны мои, Игорь
и Всеволод! рано вы начали добывать мечами землю половецкую,
а себе славы искать. Нечестно ваше одоление, неправедно про¬
лита вами кровь вражеская. Сердца ваши из крепкого булата
скованы, а в буести закалены! Сего ли ожидал я от вас серебря¬
180
ной седине своей!» Но особенно поразительны в поэме благород¬
ные отношения полов. Женщина является тут не женою и не
хозяйкою только, но и любовницею вместе. Плач Ярославны
дышит глубоким чувством, высказывается в образах, сколько
простодушных, столько и грациозных, благородпых и поэтиче¬
ских. Это не жена, которая после погибели мужа осталась горь¬
кою сиротою, без угла и без куска, и которая сокрушается, что
ее некому больше кормить: нет, это нежная любовница, которой
любящая душа тоскливо порывается к своему милому, к своей
ладе, чтоб омочить в Каяле-реке бобровый рукав и отереть им
кровавые раны на теле возлюбленного; которая обращается ко
всей природе о своем милом: укоряет ветер, несущий ханские
стрелы на дружину милого и развеявший по ковыль-траве ее ве¬
селие; умоляет Днепр — взлелеять до нее ладьи ее милого, чтоб
она не слала к нему слез на море рано; взывает к солнцу, кото¬
рое «всем и тепло и красно»—лишь томит зноем лучей своих
воинов ее лады... И зато мужчина умеет ценить такую женщину:
только жажда битвы и славы заставила буйтура Всеволода забыть
на время «своея милыя хоти, красныя Глебовны, свычаи и обы¬
чаи»... Все это, повторяем, отзывается Южною Русью, где и те¬
перь еще так много человечного и благородного в семейном
быте110, где отношения полов основаны на любви, и женщина
пользуется правами своего пола; и все это диаметрально противо¬
положно Северной Руси, где семейные отношения дики и грубы
и женщина есть род домашней скотины и где любовь совершенно
постороннее дело при браках: сравните быт малороссийских му¬
жиков с бытом русских мужиков, мещан, купцов и отчасти
и других сословий, и вы убедитесь в справедливости нашего за¬
ключения о южном происхождении «Слова о полку Игореве»,
а наше рассмотрение русских народных сказок превратит это
убеждение в очевидность.
Теперь нам следовало бы говорить111 о «Сказании о нашест¬
вии Батыя на русскую землю» и о «Сказании о Мамаевом по¬
боище»; но мы скажем о них очень немного. Оба эти памятника
нисколько не относятся к поэзии, потому что в них нет ни тени,
ни призрака поэзии: это скорее памятники даже не красноречия,
а простодушной реторики того времени, которой вся хитрость
состояла в беспрестанных применениях к Библии и выписке из
нее текстов. Гораздо любопытнее «Слово Даниила Заточника».
Оно также не относится к поэзии, но может служпть образцом
практической философии и ученого красноречия XIV века112.
Даниил Заточник был человек глубокой учености в духе своего
времени; «Слово» его отличается умом, ловкостию, а местами
и чем-то похожим на красноречие. Главнейшее его достоинство
состоит в том, что оно так и дышит духом своего времени. Пи¬
сано оно в заточении, к князю, у которого наш Заточник на¬
деялся вымолить себе прощение п свободу. Не теряя пз виду
главного предмета своего послания, Заточник беспрестанно пу¬
1&1
скается в разные суждения. Между прочим, распространяясь
о своей нищете, говорит:
Богат муж везде знаем есть; ж в чюжой земле друзи имеет, а убог
и во своих невидимо ходит. Богат возглаголет, всл возмолчат и слово его
вознесут до облак; а убог возглаголет, вся на нь кликнут и уста ему за¬
градят: их же ризы светлы, тех и речь честна.
Подлещаясь к князю, он так восхваляет его:
Птица бо радуется весне, а младенец матери, так и аз, княже госпо¬
дине, радуются твоей милости; весна убо украшает цветы землю, а ты, княже
господине, оживлявши вся человеки своею милостью, сироты и вдовицы, от
вельмож погружавши. Княже господине! яви мне зрак лица твоего, яко глас
твой сладок, и образ твой государев красен, и лицо твое светло и благолепно,
и разум твой государев яко же прекрасный рай многоплодовит.
Мольбы Заточника к князю возвышаются иногда до истин¬
ного красноречия:
Но егда веселишися многими брашны, а меня помяни сух хлеб ядуща;
или пиеши сладкое питие, а меня помяни, теплу воду пыоща и праха на-
падша 113 от места заветреня; егда ляжеши на мягких постелях под соболь¬
ими одеялы, а меня помяни под единым платом лежаща, и зимою уми-
рающа, и каплями дождевыми яко стрелами сердце проницающе.
Особенно замечательно следующее место в «Слове» Заточ¬
ника, где он дает князю совет уважать ум больше богатства
и говорит о самом себе с каким-то наивным возвышенным со¬
знанием собственного достоинства:
Княже, господине мой! не лиши хлеба нища мудра, ви вознеси до облак
богатого безумна, несмысленна: нищ бо мудр, яко злато в калне сосуде, а
богат красен несмыслен, то аки паволочитое зголовье, соломы наткано. Гос¬
подине мой! не зри внешняя моя, но зри внутреняя: аз бо одеянием есть
скуден, но разумом обилен; юн возраст имею, а стар смыслом, бых мыслию
яко орел паряй по воздуху. Но постави сосуды скудельничьи под поток
капля языка моего, да накаплют ти сладчайши меду словеси уст моих.
Описывая, далее, глупцов, Заточник впадает в истинный
сарказм:
Не сей бо на браздах жита, ни мудрости на сердце безумных: безум¬
ных бо ни орют, ни сеют, ни в житницы собирают, но сами ся рождают. Как
во утел мех воду литп, так безумного учити; псом и свиниям не надобно
злато и сребро, ни безумному мудрая словеса 114. Коли пожрет синица орла,
коли камение восплывет по воде, коли свиния почнет на белку лаяти, тогда
безумный уму научится.
Заметно, что Даниил Заточник пострадал от злых наветов
со стороны бояр и жены князя; по крайней мере ничем иным
нельзя объяснить следующей грозной филиппики против дурных
советников и дурных жен:
Княже, мой господине! не море топит кораблп, но ветри; а не огонь
творит разжжение железу, но надымание мешное: тако же и князь не сам
впадает во многие в вещи худые 115, но думцы вводят. С добрым бо думцею
князь высока стола додумается, а с лихим думцею думает, и малого стола
лишен будет. Глаголет бо в мирских притчах: не скот в скотех коза, и не
182
зверь во зверех еж, не рыба в рыбах рак, не птица во птицах нетопырь, а
не муж в мужех, кем своя жена владеет; не жена в женах, иже от своего
мужа...; не работа в работах под жонками воз возити. Дивее дива, кто поймает
жену алообразну, пртгбытка ради....116 лепше вол ввести в дом свой, нежели
злая жена понятш вол бо не молвит, ни зла мыслпт; а злая жена биема бе¬
сится, а кротима высится,, в богачестве гордится, а в убожестве иных осуж¬
дает. Что есть жена зла? гостиница неусыпаемая, купница бесовская. Что
есть жена зла? мирскы мятежь, ослепление уму, началница всякой злобе,
во церкви бесовская мытнпца, поборница греху, засада спасению.
Не выписываем до конца этой энергической выходки: этв
только начало, слабейшая часть ее. Вместо ее, выпишем оконча¬
ние Заточннкова послания: оно до такой степени в духе времени,
что из красноречивого становится поэтическим, и потому осо¬
бенно интересно.
Сии словеса аз Даниил писах в заточение на Беле озере, и запечатав
в воску, и пустих во озеро, и взем рыба пожре, и яша бысть рыба рыбарем,
и принесена бысть ко князю, и нача ее пороти, и узре князь сие написание,
и повеле Данила свободити от горького заточения. — Не отметай безумному
прямо безумия его, да не подобен ему будеши. Уже бо престану глаголати,
да не буду яко мех утел, роняя богатство убогим; да не уподоблюся жерно¬
вам, яко те многие люди насыщают, а сами себе не могут насытися, да не
возненавиден буду миру со многою беседою. Яко же бо птица учащает
песни своя, скоро возненавидема бывает. Глаголет бо в мирских притчах:
речь продолжна недобро, продолжена поволока. Господи! дай же князю на¬
шему силу Самсонову, храбрость Александрову, Иосифов разум, мудрость
Соломоню, кротость Давидову, и умножи, господи, вся человеки под руку
его. Люте беснующемуся дати нож, а лукавому власть (?). Паче всего нена-
вижь стороника перетерплива. Аминь.
Кто этот Даниил Заточник и когда он жил — неизвестно.
Известия о его заточении находятся в наших летописях под го¬
дом 1378117. Как бы то ни было, г. Сахаров заслуживает особен¬
ную благодарность за перепечатание в своей книге рукописи
Даниила Заточника, столь интересной во многих отношениях. Кто
бы ни был Даниил Заточник,— можно заключить не без осно¬
вания, что это была одна из тех личностей, которые, на беду
себе, слишком умны, слишком даровиты, слишком много знают
и, не умея прятать от людей своего превосходства, оскорбляют
самолюбивую посредственность; которых сердце болит и сне¬
дается ревноетию по делам, чуждым им, которые говорят там,
где лучше было бы молчать, и мюлчат тамг где выгодно говорить;
словом, одна из тех личностей, которые люди сперва хвалят
и холят, потом сживают со свету и, наконец, уморивши, снова
начинают хвалить...
Теперь нам следует приступить к сказочным поэмам, заклю¬
чающимся в сборнике казака Кирши Данилова. Там их числом
больше тридцати, кроме казачьих, а г. Сахаров по-местил из них
в своей книге,, в отделе «Былины русских людей», только один¬
надцать. Вообще, г. Сахаров обнаруживает к сборнику Кирши
Данилова большую недоверчивость и даже что-то вроде непри¬
язни. Это дело требует некоторого пояснения. Рукопись сборника
Киршп Данилова была найдена г. Демидовым и издана (не
183
вполне) г. Якубовичем в 1804 году, под титулом «Древние рус¬
ские стихотворения». Потом рукопись перешла во владение графа
Н. П. Румянцева, по поручению которого и издана была г. Ка¬
лайдовичем в 1818118 году, под титулом: «Древние российские
стихотворения, собранные Киршею Даниловым и вторично издан¬
ные, с присовокуплением 119 35 песен и сказок, доселе неизвест¬
ных, и нот для напева». В предисловии своем г. Калайдович го¬
ворит: 120
Сочинитель, или, вернее, собиратель древних стихотворений, ибо многие
принадлежат временам отдаленным, был некто Кирша, без сомнения, по
малороссийскому выговору Кирилл, так как Павша — Павел; Данилов, ве¬
роятно, казак, ибо он изредка воспевает подвиги храброго сего войска с
особенным восторгом. Имя его было поставлено на первом, теперь уже поте¬
рянном листе древних стихотворений. За справедливость сего ручается
г. Якубович. В 36 пиесе «Да не жаль добра молодца битого, жаль похмель¬
ного», где он сам себя именует «Кириллом Даниловичем», посвящая сие
произведение вину и дружбе. Место его рождения или пребывания означить
трудно, ибо в пиесе «Три года Добрынюшка стольничал», на стр. 67 12\ гово¬
рит сочинитель:
А не было Добрыне шесть месяцев.
По-нашему, по-сибирскому, словет полгода.
Посему не без вероятия заключить можем, что некоторые из стихотво¬
рений сочинены в Сибири. В статье «Василий Буслаев», на стр. 73:
А и нет у нас такого певца
Во славном Новегороде
Супротив Васплья Буслаева.
II, наконец, в «Чурилье игуменье», на стр. 383, представляет себя жи¬
телем киевским:
Да много было в Киеве божьих церквей,
А больше того почестных монастырей;
А не было чуднее Благовещения Христова.
А у нашего Христова Благовещенья честнова,
А был-де у нас Иван-пономарь.
Собиратель древних стихотворений должен принадлежать к первым
десятилетиям XVIII века.
Г-н Сахаров спрашивает:122 «На чем основано, что собира¬
телем древних стихотворений был Кирша Данилов? На том, что
имя его поставлено на первом листе рукописи. Где этот лист?
Калайдович говорит, что он потерялся. Кто видел лист с
подписью? Один только издатель Якубович, который, по словам
Калайдовича, ручается за справедливость этого известия?»
Коротко и ясно: из всего этого г. Сахаров хочет вывести
следствие, что Кирша Данилов отнюдь не был собирателем древ¬
них стихотворений. Прекрасно; но в чем спор и есть ли о чем
тут спорить? Кирша Данилов — хорошо; не он, а другой, г.А.,
г. Б., г. В. — также хорошо: по крайней мере в обоих случаях сти¬
хотворения не делаются ни лучше, ни хуже. Впрочем, все при¬
чины стоят за Киршу Данилова, и ни одной против него; это
ясно как день123. Во-первых, нужно же какое-нибудь общее имя
184
для означения сборника древних стихотворений: зачем же вы¬
думывать новое, когда уже глаза всей читающей публики пригля¬
делись в печати к имени Кирши Данилова? Во-вторых, что имя
его могло стоять на заглавном листе — это вернее, чем то; что
его не было на нем, ибо это имя упоминается в тексте целой
песни, сочиненной самим собирателем. Вот она:
А и не жаль мне-ко битого, грабленого,
А и того ли Ивана Сутырина,
Только жаль доброго молодца похмельного,
А того ли Кирилу Даниловича.
У похмельного доброго молодца буйна голова болит:
А вы, милы мои братцы, товарищи, друзья!
Вы купите винца, опохмельте молодца.
Хоть горько да жидко — давай еще;
Замените мою смерть животом своим:
Еще не в кое время пригожусь я вам.
Разумеется124, смешно было бы почитать Киршу Данилова
сочинителем древних стихотворений; но кто же говорил или
утверждал это? Все эти стихотворения неоспоримо древние.
Начались они, вероятно, во времена татарщины, если не раньше:
по крайней мере все богатыри Владимира Красна-солнышка
беспрестанно сражаются в, них с татарами. Потом каждый век
и каждый певун или сказочник изменял их по-своему, то убавляя,
то прибавляя стихи, то переиначивая старые. Но сильнейшему
изменению они подверглись, вероятно, во времена единодержа¬
вия в России. И потому отнюдь не удивительно, что удалой
казак Кирша Данилов, гуляка праздный125, не оставил их со¬
вершенно в том виде, как услышал от других. И он имел на это
полное право: он был поэт в душе, что достаточно доказывается
его страстию к поэзии и терпением положить на бумагу 60 боль¬
ших стихотворений. Некоторые126 из них могут принадлежать
и самому ему, как выше выписанная нами песня: «А и не жаль
мне-ко битого, грабленого» 127. На Руси исстари заведено, что
умный человек непременно горький пьяница: так или почти так
справедливо заметил где-то Гоголь 128. В следующей песне, отли¬
чающейся глубоким и размашистым чувством тоски и грустной
црониею, Кирша Данилов является 129 истинным поэтом русским,
какой только возможен был на Руси до века Екатерины Ве¬
ликой:
А и горе, горе-гореваньице!
Айв горе жить — некручинну быть,
Нагому ходить — не стыдитися,
А и денег нету — перед деньгами,
Появилась гривна — перед злыми дци.
Не бывать плешатому кудрявому,
Не бывать гулящему богатому,
Не отростить дерева суховерхого,
Не откормить коня сухопарого,
Не утешити дитя без матери,
Не скроить атласу без мастера.
A rape, горе-гореваньице!
185
А и лыком горе подпоясалось»
Мочалами ноги изопутаны!
А я от горя — в темны леса,
А горе прежде век зашел;
А я от горя — в почестный пир —
А горе зашел, впереди сидит;
А я от горя — на царев кабак —
А горе встречает, уж пиво тащит.
Как я наг-то стал, насмеялся он.
Кирша Данилов жил в Сибири, как это видно из частых
выражений: «а по-нашему, по-сибирскому» и из некоторых поэм,
посвященных памяти подвигов завоевателя Сибири, Ермака.
Очень вероятно, что в Сибири Кирша имел больше, чем где-ни¬
будь, возможности собрать древние стихотворения: обыкновенно
колонисты с особенною любовию и особенным старанием хранят
памятники своей первобытной родины. Вообще, в Сибири и те¬
перь еще сохранился во всей чистоте первобытный духовный тип
старой Руси.
«Древние стихотворения», заключающиеся в сборнике Кирши
Данилова, большею частию эпического содержания в сказочном
роде. Есть большая разница между поэмою иди рапсодом и ме¬
жду сказкою. В поэме поэт как бы уважает свой предмет, ста¬
вит его выше себя и хочет в других возбудить к нему благого¬
вение; сказочник — себе на уме: цель его — занять праздное
внимание, рассеять скуку, позабавить других. Отсюда происхо¬
дит большая разница в тоне того и другого рода произведений:
в первом важность, увлечение, иногда возвышающееся до пафо¬
са, отсутствие иронии, а тем более — пошлых шуток; в основа¬
нии второго всегда заметна задняя мысль, заметно, что рассказ¬
чик сам не верит тому, что рассказывает, и внутренно смеется
над собственным рассказом. Это особенно относится к русским
сказкам. Кроме «Слова о полку Игореве», из народных произве¬
дений у нас нет ни одной поэмы, которая не носила бы на себе
сказочного характера. Русский человек любит небылицы как за¬
баву в праздные минуты долгих зимних вечеров, но не подозре¬
вает в них поэзии. Ему странно и дико было бы узнать, что
ученые бары списывают и печатают его россказни и побасенки
не для шутки и смеха, а как что-то важное. Он отдает преиму¬
щество песне перед сказкою, говоря, что «песня — быль, а сказ¬
ка — ложь». У него нет никакого предчувствия о близком срод¬
стве вымысла с творчеством: вымысел для него все равно, что
ложь, что вздор, что чепуха. А между тем «Древние стихотво¬
рения» не сказки собственно, но, как мы сказали, поэмы в ска¬
зочном роде. Может быть, первоначально они явились чисто эпи¬
ческими отрывками, а потом уже, изменяясь со временем, полу¬
чили свой сказочный характер; может быть также, что, вследст¬
вие варварского понятия о вымысле, и с самого начала явились
они поэмами-сказками, в которых поэтический элемент был оси¬
лен прозою народного взгляда на поэзию. В книжке г. Саха-»
186
рова 130 «Русские народные сказки» есть несколько сказок почти
одинакового содержания и почти так же изложенных, как неко¬
торые «Былины русских людей», помещенные им в «Сказаниях
русского народа» 131. Разница в том, что в сказках есть некоторые
лишние против былин подробности, и в том, что первые напеча¬
таны прозою, а вторые стихами. И мы думаем, что г. Сахаров
сделал это не без основания: хотя и все наши сказки сложены
какою-то мерною прозою, но этот метризм, если можно так вы¬
разиться, составляет в них побочное достоинство и часто нару¬
шается местами, тогда как в поэмах метр, хотя и силлабический,
и притом не всегда правильный, составляет их необходимую
принадлежность. Сверх того, есть некоторая разница в манере,
в замашке рассказа между сказкою и поэмою: первая объемлет
собою всю жизнь богатыря, начинается его рождением, а окан¬
чивается смертию; поэма, напротив, схватывает один какой-ни¬
будь момент из жизни богатыря и силится создать из него нечто
отдельное и цельное. И потому одна сказка заключает в себе
два, три и более эпические рапсода, как, например, о Добрыне
и об Илье Муромце. В тоне сказок больше простонародного,
житейского, прозаического; в тоне поэм больше поэзии, полету,
одушевления, хотя те и другие рассказывают часто об одном и
том же предмете и очень сходно, нередко одними и теми же вы¬
ражениями. Так как русский человек почитал сказку «нересы-
паньем из пустого в порожнее», то он не только не гонялся за
правдоподобием и естественностию, а еще как будто поставлял
себе за непременную обязанность умышленно нарушать и иска¬
жать их до бессмыслицы. По его понятию, чем сказка неправдо¬
подобнее и нелепее, тем лучше и занимательнее. Это перешло
и в поэмы, которые преисполнены самыми резкими несообразно¬
стями. Мы сейчас дадим это увидеть самим читателям нашим,—
для чего и перескажем им вкратце содержание всех поэм, нахо¬
дящихся в сборнике Кирши Данилова.
Нам удавалось слышать до крайности странное мнение, будто
из наших сказочных поэм можно составить одну большую целую
поэму, подобно тому, как будто бы из рапсодов была составлена
«Илиада» 132. Теперь уже и о происхождении «Илиады» многими
оставлено такое мнение, как неосновательное; что же до наших
рапсодов, то мысль склеить их в одну поэму есть злая насмешка
над ними. Поэма требует единства мысли, а вследствие ее —
гармонии в частях и целости в общем. Из содержания наших
рапсодов мы увидим, что искать в них общей мысли — все рав¬
но, что ловить жемчужные раковины в реке Фонтанке. Они ни¬
чем не связаны между собою; содержание всех их одинаково,
обильно словами, скудно делом, чуждо мысли. Поэзия к прозе
содержится в них, как ложка меду к бочке дегтю. В них нет
никакой последовательности, даже внешней; каждая из них —
сама по себе, ни вытекает из предыдущей, ни заключает в себе
начала последующей. Внешнее единство «Илиады» основано на
187
гневе Ахиллеса против Агамемнона за пленницу Бризеиду;
Ахиллес отказывается от боя, и вследствие этого эллины пре¬
терпевают страшные поражения от троян, и погибает Патрокл;
тогда Ахилл мирится с Агамемноном, поражает торжествовав¬
ших троян и убийством Гектора выполняет свою клятву мщения
за смерть Патрокла. Потому-то в «Илиаде» вторая песня сле¬
дует за первою, а третья за второю, и так далее, от первой до
24-й включительно, не по цифрам, в начале их произвольно
поставленным собирателем, а по внутреннему развитию хода
событий. В наших же рапсодах нет общего события, нет одного
героя. Хоть и наберется поэм двадцать, в которых упоминается
имя великого князя Владимира Красна-солнышка, но он явля¬
ется в них внешним только героем: сам не действует ни в одной
и везде только пирует да похаживает по гриднице светлой, рас¬
чесывая кудри черные. Что же касается до связи этих поэм, то
некоторые из них точно должны бы следовать в книге одна за
другою, чего, к сожалению, не сделал Калайдович, напечатавший
их, вероятно, в таком порядке, в каком они находились в сбор¬
нике Кирши Данилова. Но это относится к очень немногим, так
что не более трех могут составить одно,— и это одно всегда имеет
своего героя, помимо Владимира, о котором во всех равно упо¬
минается. Герои эти — богатыри, составлявшие двор Владимира.
Они со всех сторон стекаются к нему на службу. Это очевидно
отголосок старины, отражение давней были, в которой есть своя
доля истины. Владимир не является в этих поэмах ни лицом
действительным, ни характером определенным, а, напротив, ка¬
кою-то мифическою полутенью, каким-то сказочным полуобразом,
более именем, нежели человеком. Так-то поэзия всегда верна
истории: чего не сохранила история, того не передаст и поэзия;
а история не сохранила нам образа Владимира-язычника, поэзия
же не дерзнула коснуться Владимира-христианина. Некоторые
из богатырей Владимира переданы нам этою сказочною поэзиею,
как-то: Алеша Попович с другом своим Екимом Ивановичем, Ду¬
най, сын Иванович, Чурило Пленкович, Иван Гостиный сын,
Добрыня Никитич, Поток Михайло Иванович, Илья Муромец,
Михайло Казаринов, Дюк Степанович, Иван Годинович, Гордей
Блудович, жена Ставра-боярина, Касьян Михайлович; некоторые
только упоминаются по имени, как-то: Самсон Колыванович,
Сухан Домантьевич, «Светогор-богатырь и Полкан другой»,
Семь братов Сбродовичей и два брата Хапиловы... Но пусть само
дело говорит за себя. Начнем с Алеши Поповича.
Из славного Ростова, красна города, вылетывали два ясные
сокола, выезжали два могучие богатыря,
Что по имени Алешинька Поиовпч млад
А со молодом Екимом Ивановичем.
188 •
Наехали они в чистом поле на три дороги широкие, а прп
тех дорогах лежит горюч камень с надписями; Алеша Попович
просит Екима Ивановича, «как в грамоте поученого человека»,
прочесть те надписи. Одна из них означала путь в Муром, дру¬
гая в Чернигов, третья—«ко городу Киеву, ко ласкову князю
Владимиру». Еким Иванович спрашивает, куда ехать; Алеша
Попович решает — к Киеву. Не доехавши до Сафат-реки (?),
остановились на зеленых лугах покормить добрых коней. Здесь
мы остановимся с ними, чтоб спросить, что это была за река
Сафат, протекавшая между Ростовом и Киевом? Вероятно, она
заплыла туда из Палестины... Разбив шатры, стреножив коней,
добры молодцы стали «опочив держать».
Прошла та ночь осенняя,
Ото сна пробуждается,
Встает рано-ранешенько,
Утреннею зарею умывается,
Белою ширинкою утирается,
На восток он, Алеша, богу молится.
Еким Иванович поймал коней, напоил их в Сафат-реке и, по
приказанию Алеши, оседлал их. Лишь только хотели они ехать
«ко городу Киеву», как попадается им калика перехожий.
Лапотки на нем семи шелков,
Подковырены чистым серебром,
Личико унизано красным золотом,
Шуба соболиная, долгополая.
Шляпа сорочинская, земли греческой,
В тридцать пуд шелепуга подорожная,
В пятьдесят пуд налита свинцу чебурацкого.
Вопрос: как же шелепуга могла быть в тридцать пуд, если
одного свинцу в ней было пятьдесят пуд?.. Калика говорил им
таково слово:
«Гой вы еси, удалы добры молодцы!
Видел я Тугарина Змеевича:
В вышину ли он, Тугарин, трех сажен,
Промеж плечей косая сажень,
Промежду глаз калена стрела;
Конь под ним, как лютый зверь,
Из хайлища пламень пышет,
Из ушей дым столбом стоит».
Алеша Попович привязался к калике, отдает ему свое платье
богатырское, а у него просит себе каличьего,— и его просьба
состоит в повторении слово в слово выписанных нами стихов,
изображающих одеяние и оружие калики. Калика соглашается,
и Алеша Попович, кроме шелепуги, берет еще про запас чинга-
лище булатное и идет за Сафат-реку:
Завидел тут Тугарин Змеевич млад,
Заревел зычным голосом,
189
Продрогнула дубровушка зеленая,
Алеша Попович едва жив идет.
Говорил тут Тугарин Змеевич млад:
«Гой еси, калика перехожая!
А где ты слыхал и где видал
Про млада Алешу Поповича:
А и я бы Алешу копьем заколол,
Копьем заколол и огнем спалил».
Говорил тут Алеша каликою:
«А и ты ой еси, Тугарин Змеевич млад!
Поезжай поближе ко мне,
Не слышу я, что ты говоришь».
Подъезжал к нему Тугарин Змеевич млад,
Сверстался Алеша Попович млад
Против Тугарина Змеевича,
Хлестнул его шелепугою по буйной голове,
Расшиб ему буйну голову —
И упал Тугарин на сыру землю;
Вскочил ему Алеша на черну грудь.
Втапоры взмолится Тугарин Змеевич млад:
«Гой еси ты, калика перехожая!
Не ты ли Алеша Попович млад?
Только ты Алеша Попович млад,
Сем побратуемся с тобою».
Втапоры Алеша врагу не веровал,
Отрезал ему голову прочь,
Платье с него снимал цветное
На сто тысячей — и все платье па себя надевал.
Увидев Алешу Поповича в платье Тугарина Змеевича, Еким
Иванович и калика перехожая пустились от него бежать; когда ж
он их нагнал, Еким Иванович бросил себе назад палицу в три¬
дцать пуд, попал Алеше в грудь — и тот повалился с коня за¬
мертво.
Втапоры Еким Иванович
Скочил со добра коня, сел на груди ему:
Хочет пороть груди белые —
И увидел на нем золот чуден крест,
Сам заплакал, говорил калике перехожему:
«По грехам надо мною, Екимом, учинилося,
Что убил своего братца родимого».
И стали его оба трясти и качать,
И потом подали ему вина заморского;
От того он здрав стал.
Алеша Попович обменялся с каликою платьем, а Тугариново
положил себе в чемодан. Приехали в Киев.
Скочили с добрых коней,
Привязали к дубовым столбам,
Пошли во светлы гридни;
Молятся Спасову образу
И бьют челом, поклоняются
Князю Владимиру и княгине Апраксеевне,
II на все четыре стороны;
Говорил им ласковый Владимир-князь:
«Гой вы еси, добры молодцы!
Скажитеся, как вас по имени зовут:
190
А по имени вам мочно место дать,
По изотчеству можно пожаловатп».
Говорил тут Алеша Попович млад:
«Меня, осударь, зовут Алешею Поповичем,
Из города Ростова, старого попа соборного».
Втапоры Владимир-князь обрадовался,
Говорил таковы слова:
«Гой еси, Алеша Попович млад!
По отечеству садися в большое место, в передний уголок,
В другое место богатырское,
В дубову скамью против меня,
В третье место, куда сам захочешь».
Не садился Алеша в место большое
И не садился в дубову скамью,
Сел он со своими товарищи на полатный брус (!!??),
Вдруг — о чудо! — на золотой доске двенадцать богатырей
несут Тугарина Змеевича — того самого, которому так недавно
Алеша отрубил голову,— несут живого и сажают на большое
место.
Тут повары были догадливы:
Понесли яства сахарные и питья медвяные,
А питья все заморские,
Стали тут пить, есть, прохлаждатися;
А Тугарин Змеевич нечестно хлеба ест:
По целой ковриге за щеку мечет,
Те ковриги монастырские;
И нечестно Тугарин питья пьет:
По целой чаше охлестывает,
Котора чаша в полтретья ведра.
И говорил втапоры Алеша Попович млад:
«Гой еси ты, ласковый сударь, Владимир-князь!
Что у тебя за болван пришел,
Что за дурак неотесаной?
Нечестно у князя за столом сидит,
Ко княгине, он, собака, руки в пазуху кладет,
Целует во уста сахарные,
Тебе князю насмехается».
Далее Алеша говорит, что у его отца была скверная 133 соба¬
ка, которая подавилась костью и которую он, взявши за хвост,
под гору махнул: «От меня Тугарину то же будет»«
Тугарин почернел, как осенняя ночь,
Алеша Попович стал, как светел месяц.
Начавши рушить лебедь белую, княгиня обрезала себе ру^
ченьку левую,
Завернула рукавцом, под стол опустила,
Говорила таково слово:
«Гой вы еси, княгини, боярыни!
Либо мне резать лебедь белую,
Либо смотреть на мил живот,
На молода Тугарина Змеевича».
Тугарин схватил лебедь белую, да разом ее за щеку, да еще
ковригу монастырскую. Алеша опять повторяет свое воззвание
191
к Владимиру теми же словами; только, вместо собаки, говорит
о коровище старой, которая, забившись в поварню, выпила чан
браги пресныя и от того лопнула и которую он, Алеша, за хвост
да под гору: «От меня Тугарину то же будет». Потемнев, как
осенняя ночь, Тугарин бросил в Алешу чингалищем булатным,
но Попович «на то-то верток был», и Тугарин не попал в него.
Еким спрашивает Алешу: сам ли он бросит в Тугарина али ему
велит? Алеша сказал, что он завтра сам с ним переведается, под
великий заклад — не о сте рублях, не о тысяче, а о своей буйной
голове. Князья и бояре скочили на резвы ноги, и все за Тугарина
поруки держат: князья кладут по сту рублев, бояре по пятиде¬
сяти, крестьяне (?) по пяти рублев, а случившиеся тут гости ку¬
печеские подписывают под Тугарина три корабля свои с това¬
рами заморскими, которы стоят на быстром Днепре; а за Алешу
подписывал владыка черниговский.
Втапоры Тугарин и вон ушел,
Садился на своего добра коня,
Поднялся на бумажных крыльях под небесью летать.
Скочила княгиня Апраксеевна на резвы ноги,
Стала пенять Алеше Поповичу:
«Деревенщина ты, заселыцина!
Не дал посидеть другу милому».
Втапоры Алеша того не слушался,
Звился со товарищи и вон пошел.
На берегу Сафат-реки пустили они коней в зеленые луга,
разбили шатры и стали «опочив держать». Алеша всю ночь не
спит, со слезами богу молится, чтоб послал тучу грозную; молит¬
ва Алешина дошла до Христа, послал он «тучу с градом дождя»,
подмочил Тугарину крылья бумажные, и лежит он, как собака,
на сырой земле. Еким извещает Алешу, что видел Тугарина на
сырой земле,— Алеша снаряжается, садится на добра коня, берет
сабельку острую.
И увидел Тугарин Змеевич Алешу Поповича,
Заревел зычным голосом:
«Гой еси, Алеша Попович млад!
Хошь ли я тебя огнем спалю,
Хошь ли, Алеша, конем стопчу,
Али тебя, Алешу, копьем заколю!»
Говорил ему Алеша Попович млад:
«Гой ты еси, Тугарин Змеевич млад!
Бился ты со мной о велик заклад,
Биться, драться един на един:
А за тобою ноне силы сметы нет
На меня Алешу Поповича».
Оглянется Тугарин назад себя,
Втапоры Алеша подскочил, ему голову срубил —
И пала глава на сыру землю, как пивной котел.
Проколов уши голове Тугарина, Алеша привязал ее к сед¬
лу, привез в Киев в княженецкий двор и бросил середи двора.
А Владнмир-князь повел его во светлы гридни, сажал за убранм
192
столы — тут для Алеши и стол пошел. За столом говорит ему
Вл а димир-князь:
«Гой еси, Алеша Попович млад!
Час ты мне свет дал;
Пожалуй ты живи в Киеве,
Служи мне, князю Владимиру,—
До люби тебя пожалую».
Втапоры Алеша Попович млад князя не ослушался,
Стал служить верою и правдою;
А княгиня говорила Алеше Поповичу:
«Деревенщина ты, заселыцнна!
Разлучил меня с другом милым,
С молодым Змеем Тугаретиным».
Отвечает Алеша Попович млад:
«А ты гой еси, матушка княгиня Апраксеевна!
Чуть не назвал я тебя сукою,
Сукою-то, волочайкою».
То старика, то и деянье!
И вот, читатели, вы уже знакомы с одним из богатырей
ласкова князя Владимира Красна солнышка; вы уже знаете, за
какую службу и с какими обрядами Алеша был принят ко двору
его. Тут не было рыцарского посвящения; не ударяли по плечу
шпагою, не надевали серебряных шпор; битва была не за кра¬
соту, а против красоты, красоты весьма неграциозной и в словах,
и в манерах, и в характере. Не ищите тут мифов с общечелове¬
ческим содержанием; не ищите художественных красот поэзии;
но в этих странных и оригинальных оборотах все-таки есть по¬
этические элементы, если не поэзия; в этих диких и неопреде¬
ленных образах народной фантазии все-таки есть смысл и значе¬
ние, если нет мысли,— даже, если хотите, есть мысль, только
частная, а не общая, народу, а не человечеству принадлежащая;
и — повторяем — несмотря на дубоватую неграциозность обра¬
зов, выражение, чуждое мысли, очень и очень не чуждо поэзии.
Что же касается до героя, он является с характером. Попович —
это богатырь больше хитрый, чем храбрый, больше находчивый,
чем сильный. Он идет на битву с Тугариным переодевшись, под
чужим видом; завидя врага, он едва жив идет (разумеется, от
трусости);134 на возглас Тугарина прикидывается глухим,—и ко¬
гда тот подходит к нему ближе, чтоб говорить с ним, а не сра¬
жаться,— он вдруг хватает его по голове шелепугою в тридцать
пуд; Тугарин предлагает ему побрататься, но не на таковского
напал: Алеша не дастся в обман по великодушию рыцарскому —
«втапоры Алеша врагу не веровал». Готовясь ко второй битве,
он, в смиренном сознании своих богатырских сил, молится
о дожде, чтоб подмочило у Змея бумажные крылья,— и когда
тот полетел на него, он опять прибегает к обману: «Ты, — гово¬
рит он ему,— держал заклад биться со мною един на един, а за
7 В. Белинский, т. 4
193
тобою сила несметная против меня»; Змей оглядывается назад
и Алеша в эту минуту рубит ему голову. Еким Иванович — доб¬
рый и честный богатырь; но он служит Алеше и без его спросу
ничего не делает. Это — меньшой названый брат его; это добро¬
душная, честная сила, добровольно покорившаяся хитрому уму.
Тугарин — хвастун, нахал, невежа; он при всех весьма не по-
рыцарски, весьма неграциозно любезничает с Апраксеевною; он
у князя, как у себя дома: ковригами глотает, ушатами запивает,
как бы для показания полного своего презрения к обиженному
супругу, как бы для того, чтоб при всех наругаться над ним.
Неужели это идеал старинного русского любовника чужой жены,
которому мало наслаждения — нужно еще и ругаться и ломать¬
ся над несчастным мужем?..135 Мы еще не раз встретимся с этим
лицом, состоящим, как видно, на ролях любовников в репертуаре
народного театра жизни; он еще явится нам и под другим име¬
нем, но всегда змеем. В его безобразном и безобразном лице
православный народ осуществил свое сознание о любви,— и если
этот русский Дон Хуан, этот Ромео не совсем благообразен,—
причина тому народное созерцание чувства любви 136. Любовь до
того изгнана у нас из тесного круга народного созерцания жизни,
что в самом браке является каким-то чуждым, греховным эле¬
ментом, враждебным святости союза, освящаемого религиею;вне
же брака, она — бесоъская прелесть, дьявольское наваждение, не¬
чистое вожделение Змея Горынчата, преступная контрабанда
жизни. Удивительно ли после этого, что эта любовь является
в наших народных поэмах так простонародно-неэстетическою, так
цинически чувственною, так оскорбительною и возмутительною
для чувства, в таких грубых кабацких формах? Удивительно
ли после того, что любовник в наших народных поэмах
является в виде змея с характером хвастуна, наглеца и труса,
а любовница представляется в виде грубой, наглой и бесстыдной
бабы, с манерами площадной торговки, и даже,— как увидим это
ниже,-— в виде колдуньи, злой еретички?.. И самый разврат мо¬
жет иметь свою поэзию и свою грацию, если он выходит из
пламенного клокотания необузданной страсти, из неукротимого
стремления к наслаждению; но в наших «любовницах» не за¬
метно ни тени поэзии или грации. Здесь опять та же причина:
любовь, по нашему народному созерцанию, не есть чувство, не
есть страсть, а какой-то холодный цинический разврат. В кня¬
гине Апраксеевне олицетворен идеал любовницы,— идеал, кото¬
рого полное осуществление мы увидим в Марине, неприятельнице
Добрыни Никитича и любовнице Змея Горынчата137. Странно
только, каким образом народная фантазия, выразившая в Апрак¬
сеевне народный идеал эманципированной женщины138 (femme
émancipée), навязала ее в жены любимцу предания, солнцу сво¬
ей древней жизни и поэзии — князю Владимиру. Нет сомнения,
что Владимир мифический, Владимир, окруженный богатырями,
женящийся от живой жены, есть Владимир-язычник: народная
194
поэзия, как мы сказали, не смела коснуться Владимира истори¬
ческого, п потому не передала нам ни его похода в Корсунь, ни
отношений к Византии, ни последовавшего затем времени его
царствования, переданного псториею и церковью. Если же в этих
поэмах нет ни языческих имен действующих лиц, ни языческих
богов, а, напротив, часто упоминается о церквах, об образах,
о венчании,— то это анахронизм, вроде того, что Владимировы
богатыри, как мы увидим это ниже, беспрестанно сражаются
с татарскими ханами, мурзами и улановьями и беспрестанно ездят
в Золотую Орду. Это служит новым доказательством нашей мыс¬
ли, что эти поэмы или сложены были во время татарщины, если
не после ее (а от старины воспользовались только мифическими,
смутными преданиями и именами), или что они были переина¬
чены и переделаны во время или после татарщины.
Мы еще два раза встретимся с Алешею Поповичем и увидим,
что, даже являясь вскользь, он не изменяет своего характера —
Поповича; теперь же перейдем к другому богатырю, женившему
князя Владимира.
В стольном городе во Киеве,
Что у ласкова, сударь, князя Владимира.
А и было пированье, почестный пир,
Было столованье, почестный стол,
Много на пиру было князей и бояр
И русских могучих богатырей;
А и будет день в половину дня,
Княженецкий стол во полустоле;
Владимир-князь распотешился,
По светлой гридне похаживает,
Черные кудри расчесывает;
Говорит он, сударь, ласковой
Владимир-князь таково слово:
«Гой еси вы, князи и бояра и могучие богатыри!
Все вы в Киеве переженены,
Только я, Владимир-князь, холост хожу,
А и холост я хожу, не женат гуляю:
А кто мне-ка знает супротивницу,
Супротивницу знает красну девицу:
Как бы та девица станом статна,
Станам бы статна и умом свершна,
Ее белое лицо, как бы белый снег,
И ягодицы, как бы маков цвет,
А п черные брови, как бы соболи,
А п ясные очи, как бы у сокола».
Тут большой за меньшого хоронится, а от меньшого ответа
князю нет; тогда выступает из стола Иван Гостиный сын и кри¬
чит зычным голосом, прося слово молвити, слово единое, безо-
палъное: «Я ли-де Иван в Золотой Орде бывал у грозного короля
Етмануйла Етмануйловича и видел его двух дочерей: первая
дочь Настасья королевишна, а другая Афросинья королевишна;
7*
195
сидит Афросинья в высоком терему, за тридесять замками булат¬
ными; а и буйные ветры не вихнут на ее, а красное солнце не
печет лицо: а то-то, сударь, девушка станом статна, станом
статна п умом свершна (следует повторение четырех последних
стихов из речи князя Владимира); посылай ты, сударь, Дуная
свататься». Князь приказал налить чашу зелена вина в полтора
ведра и подносить ее Ивану Гостиному за те слова его хорошие.
Призвал он, князь, Дуная Ивановича в спальню к себе п посылал
его на доброе дело, на сватанье, и давал ему золотой казны, три¬
ста жеребцов и могучих богатырей; подносил он ему, Дунаю,
чару зелена вина в полтора ведра, турий рог меду сладкого
в полтретья ведра, разгорелася утроба богатырская, и могучие
плечи расходилися, как у молода Дуная Ивановича; не берет он
золотой казны, не надо ему триста жеребцов и могучих богаты¬
рей, а просит он себе одного молодца, как бы молода Екима
Ивановича, который служит Алеше Поповичу. А и князь тотчас
сам Екима руками привел: «Вот-де те, Дунаю, будет паробочек».
И приехали добры молодцы, Дунай да Еким, в Золоту Орду,
к тому ли грозному королю Етмануйлу Етмануйловичу. Говорит
тут Дунай таково слово:
«Гой еси, король в Золотой орде!
У тебя ли во палатах белокаменных
Нету Спасова образа,
Некому у тебя помолитися,
А и не за что тебе поклонитися».
Говорит тут король Золотой орды,
А и сам он, король, усмехается:
«Гой еси, Дунай сын Иванович!
Али ты ко мне приехал по-старому служить
и по-прежнему?»
Дунай объявляет королю о цели своего приезда. А п тут
королю за беду стало, а рвет на главе кудри черные и бросает
о кирпигцет пол и говорит, как бы не его, Дуная, прежняя служ¬
ба, велел бы посадить его в погреба глубокие и уморил бы
смертью голодною за те его слова за бездельные. Тут Дунаю за
беду стало, разгорелось его сердце богатырское, вынимал он са¬
бельку острую и говорил таковы слова: «Как бы-де у тебя во
дому не бывал, хлеба-соли не едал, ссек бы по плечи буйную го¬
лову». Тут король неладом заревел зычным голосом, псы борзы
заходили на цепях, а и хочет Дуная живьем стравить теми ко¬
белями меделянскими. Дунай закричал к Екиму, а те мурзы,
улановья не допустят Екима до добра коня, до его палицы тяж-
кия, медныя, в три тысячи пуд; не попала ему палица железная,
что попала ему ось-то тележная, а и зачал Еким помахивати, и по¬
бил он силы семь тысячей, да пятьсот кобелей меделянских.
Король на все соглашался, и Дунай унимал своего слугу верного,
и пошел к высокому терему, где сидит Афросинья,— двери у па¬
лат были железные, а крюки, пробои по булату злачены. «Хоть
196
нога изломить, а двери выставить». Все тут палаты зашаталися,
бросится девица, испужалася, хочет Дуная в уста целовать.
Проговорил Дунай сын Иванович: «А и ряженый кус, да не су¬
женому есть! Достанешься ты князю Владимиру». И хотят они
ехать; спохватился тут король Золотой Орды, отрядил триста
свои мурзы и улановья на тридцати телегах везти за Дунаем
золото, серебро, жемчуг скатный и каменья самоцветные. Не
доехав до Киева за сто верст, наехал Дунай на бродучий след,
велел Екиму везти невесту ко Владимиру «честно, хвально и ра¬
достно», а сам поехал по тому следу свежему, бродучему. В чет¬
вертые сутки наехал он на тех на лугах на потешныих,— куда
ездил ласковый Владимир-князь всегда за охотою,— на бел ша¬
тер, а во том шатре опочив держит красна девица, а и та ли
Настасья королевишна *. Молодой Дунай он догадлив был: пу-*
стил он из лука калену стрелу семи четвертей —
Хлестнет он, Дунай, по сыру дубу,
А спела ведь тетивка у туга лука,
А дрогнет матушка сыра земля
От того удара богатырского,—
Угодила стрела в сыр кряковистый дуб,
Изломала его в черенья ножовые.
Бросилася девица из бела шатра будто угорелая«
А и молодой Дунай он догадлив был,
Скочил он, Дунай, с добра коня 139,
И горазд он с девицею дратися,
Ударил он девицу по щеке,
А пнул он девицу под... —
Женский пол от того пухол живет,
Сшиб он девицу с резвых ног,
Он выдернул чингалище булатное,
А и хочет взрезать груди белые;
Втапоры девица взмолилася:
«Гой еси ты, удалой добрый молодец!
Не коли ты меня девицу до смерти,
Я у батюшки, сударя, отпрошалася,
Кто меня побьет во чистом поле,
За того мне девице замуж идти».
А и туто Дунай тому ее слову обрадовался, думает он разу-*
мом своим: «Во семи ордах я служил семи королям, а не мог
себе выжить красныя девицы; ноне я нашел во чистом поле
обрушницу, сопротивницу». Тут они обручилися, вокруг ракитова
куста венчалися. Приехали они во град Киев, а Владимир-князь
от злата венца шел на свой княженецкий двор, и во светлы
гридни убиралися, за убраные столы сажалися. А и Дунай при¬
ходил во церковь соборпую просить честныя милости у того архи¬
ерея соборного обвенчать на той красной девице. Рады были
тому попы соборные — в те годы присяги не ведали — обвенчали
* Сестра Афросиньи, невесты Владимира. Как она туда зашла — не
спрашивайте: ведь песня —быль, а сказка — ложь...
197
Дуная Ивановича; венчального дал Дунай пятьсот рублей. При¬
ехав ко двору князя Владимира, Дунай велел доложить ему, что
не в чем идти княгине молодой — платья женского только одна
и есть епанечка белая. А втапоры Владимир-князь он догадлив
был, знает он кого послать: послал он Чурнла Пленковича вы¬
давать платьице женское цветное. (После этого пошло столо¬
ванье.) А жили они время не малое. На пиру у князя Влади¬
мира пьяный Дунай расхвастался, что нет в Киеве стрельца су¬
против его. Тут взговорит молода княгиня Апраксеевна (?), что
нету-де в Киеве такого стрельца, как любезной сестрицы ее На¬
стасьи королевишны. Тут Дунаю за беду <угало, бросил с женою
жребий, кому прежде .стрелять. Досталась Дунаю на голове коль¬
цо держать, отмерили версту тысячну., Настасья каленой стрелой
сшибла с головы золото кольцо. Втапоры Дунай становил на
примету свою молоду жену, и стала княгиня Апраксеевна его
упрашивати: «то ведь шуточка пошучена».
Да говорила же и его молода жена:
«Оставимте стрелять до другого дня,
Есть-де в утробе у меня могуч ‘богатырь;
Первой-де стрелкой не дострелишь,
А другой-де перестрелишь,
А третьего-де стрелкой в меня угодишь».
Князья и бояре и все сильны, могучи богатыри стали Дуная
уговаривати, а он, Дунай, озадорился и стрелял нерву стрелу.
И втапоры его молодая жена
Стала ему кланятися и перед ним убиватися:
«Гой еси ты, мой любезный ладушка,
Молодой Дунай сын Иванович!
Оставь шутку на три дни,
Хоть не для меня, но для своего сына нерожденного.
Завтра рожу тебе богатыря,
Что не будет ему сопротивника».
Тому Дунай не поверовал, и третьей стрелой в жену угодил;
прибежавши Дунай к молодой жене, выдергивал чингалище бу¬
латное, скоро порол ей груди белые: — выскочил из утробы удал
молодец, он сам говорит таково слово:
«Гой еси, сударь, мой батюшка!
Как бы дал мне сроку на три часа,
А и я бы на свете был попрыжее
И полутчее в семь семериц тебя».
А и тут молодой Дунай сын Иванович запечалился,
Ткнул себя чингалищем в белы груди,
Сгоряча он бросился во бысъру реку.
Потому быстра река Дунай словет —
Своим устьем впала в сине море.
Теперь мы знакомы с тремя богатырями Владимира. Послед¬
ний выше первых двух — не правда ли? В нем и ум, и сметли¬
вость, и богатырская рьяность, и прямота сплы и храбрости, на
198
себя опирающейся. Еслп Дунай не совсем вежливо и далеко не
по-рыцарски обошелся с Настасьей королевишной — это не его
вина: тут выразилось сознание целого народа о любви и об отно¬
шениях полов. Сама Настасья не видит ничего странного или
обидного для нее ни в том, что Дунай бил ее по щекам и потче¬
вал пинками, ни в том, что он чингалищем булатным хотел
вспороть ей груди белые: она с тем и отпросилась у батюшки,
что кто ее в поле побьет, тот и за себя замуж возьмет. Колоче¬
ная посуда два века живет — русский человек свято верит глу¬
бокой мудрости этой киргиз-кайсацкой пословицы и потому
других бьет — не кается, и самого побьют — не гонится. Притом
же если б Настасья одолела Дуная,— она не задумалась бы вспо¬
роть ему груди белые чингалищем булатныим. В Настасье коро-
левишне осуществлен идеал амазонки по понятию русского
человека. Жена богатыря должна рождать богатырей, а для
этого сама должна быть богатырем своего пола. Поэтому На¬
стасья и мастерица такал из лука стрелять, что за версту сшиб¬
ла кольцо с головы мужа. Отношения полов, по народному со¬
знанию, всего лучше выражаются в смерти Настасьи. Все бога¬
тыри хвастливы, особенно в русских сказках; все богатыри любят
подпить, особенно русские: потому не удивителен вызов Дуная
состязаться с женою в стрельбе. Просьбы других, слезы жены
только более подстрекают его богатырскую рьяность и раздра¬
жают упорный характер. Убив жену, он спешит вспороть ей
белые груди: ни слезы, ни вздоха для нее; но при виде сына,
которому он не дал своею опрометчивостию созреть настоящим
образом, в нем пробуждается отеческое, а следовательно, и чело¬
веческое чувство. Печаль его переходит в отчаяние, разрешаю¬
щееся самоубийством. Обстоятельство, по которому приписыва¬
ется быстрому Дунаю его имя, заключает в себе много поэзии,
и простые, безыскусственные стихи:
Потому быстра река Дунай словет—<
Своим устьем впала в сине море —
дышат каким-то успокоительным и примирительным чувством;
в них высказывается широкое, хотя и совершенно неопределен¬
ное созерцание.
Каким образом Настасья королевишна могла разъезжать по
полям, ища, кто бы побил ее и женился на ней, в то время как
сестра ее Афросинья сидела взаперти, за двенадцатью булатными
замками; каким образом Афроспнья королевишна превращается,
ни с того ни с сего, в княгиню Апраксеевну, которая Дуная
называет зятем, а Настасью — сестрою,— об этом нечего и спра¬
шивать у сказки. И неужели все жены Владимира превращались
В' Апраксеевну?.. Не забудьте притом, что в предшествовавшей
поэме Апраксеевна уже отличалась с Тугарином Змеевичем; она
не могла видеть Екпма прежде замужства Афросиньи, а между
тем Еким видел ее прежде1 чем увидел Афросинью: стало быть,
199
Владимир называл себя холостым и хотел жениться от живой
жены, а Афросинья превратилась в Апраксеевну для того, чтоб
избавить Владимира от греха двоеженства?.. Вот тут и извольте
составлять одну целую поэму из народных рапсодов!..
Читатели, конечно, заметили в предшествовавшей поэме, ко¬
гда Дунай просит платья для своей жены, следующие стихи:
А втапоры Владимир-князь он догадлив был,
Знает он кого послать:
Послал он Чурила Пленковича
Выдавать платьице женское цветное.
Стало быть, где касалось дело до чего-нибудь женского,
Чурила Пленкович был на своем месте? Оно так и есть, как мы
сейчас увидим. В лице Чурилы народное сознание о любви как
бы попротиворечило себе, как бы невольно сдалось на обаяние
соблазнительнейшего из грехов. Чурило — волокита, но не в зме¬
ином роде. Это молодец хоть куда и лихой богатырь. Но он ни¬
сколько не противоречит нашему взгляду на сознание народное
о любви. Крайности сходятся; в фанатической Испании бывали
примеры вольнодумства, а в Риме иерархия встретила себе оппо¬
зицию прежде, чем в самой Германии 140. В этих случаях должно
брать в соображение перевешивающий элемент, а в исключитель¬
ных явлениях видеть или случайности, или возможность в буду¬
щем вступления в свои права и даже перевеса противоположного
элемента. И потому мы смотрим на Тугариных, как на нечто
положительное, действительное и настоящее в жизни древней
Руси; а на Чурилу — как на факт, свидетельствовавший о воз¬
можности в будущем другого рода любовников, как на новый
элемент жизни, только подавленный, но не несуществующий.
Думая, что мы уже довольно познакомили читателей с мане¬
рою и слогом поэмы, расскажем о Чуриле своими словами и ко¬
роче 141.
Во время столования Владимира к нему являются незнаемые
люди, человек за триста избитых, израненных молодцов:
Булавами буйные головы пробиваны,
Кушаками головы завязаны,
Бьют челом, жалобу творят.
Это стрельцы княжие; целый день они рыскали по займи¬
щам и не встретили ни одного зверя, а встретили триста молод¬
цов, которые зверей всех повыгнали и повыловили, а их пере¬
били и переранили, и оттого «князю добычи нет», а им жало¬
ванья нет, «дети, жены осиротели, пошли по миру скитаться».
А Владимпр-князь стольный киевский
Пьет он, ест, прохлаждается,
Их челобитья не слушает.
20Э
Не успела эта толпа сойти со двора — валит другая. Это
рыболовы: с ними та же история.
А Владимир-князь стольный киевский,
Пьет он, ест, прохлаждается,
Их челобитья не слушает.
Не успела и эта толпа свалпть со двора — валят вдруг две
новые: то сокольники п кречетники. И с ними то же. Против
других, они прибавили в своем челобитье, что ограбившая и при¬
бившая их ватага называется дружиною Чуриловою. Тут Влади¬
мир-князь за то слово спохватится: «Кто это Чурила есть та¬
ков?» Выступался тут старый боярин Бермята Васильевич:
«Я-до, осударь, про Чурилу давно ведаю,
Чурила живет не в Киеве,
А живет он пониже малого Кпевца.
Двор у него на семи верстах,
Около двора железный тын,
На всякой тынинке по маковке,
А и есть по жемчужинке,—
Середи двора светлицы стоят,
Гридни белодубовые,
Покрыты седым бобром,
Потолок черных соболей,
Матица-то валженая,
Пол середа одного серебра,
Крюки да пробои по булату злачены.
Первые у него ворота вальящетые,
Другие ворота хрустальные,
Третьи ворота оловянные».
Итак, Чурила Пленкович — щеголь, франт, живет, как сат¬
рап восточный. Владимир-князь едет к нему со двором своим,
в числе пятисот человек. Встречает их старый Плен; для князя
и княгини отворяет ворота вальящетые, а князьям и боярам —
хрустальные, а простым людям — ворота оловянные. Пошло сто¬
лованье великое — веселая беседа, на радости день. Увидев в
окно толпу людей, князь говорил таково слово:
«По грехам надо мною князем учинплося,
Князя меня в доме не случилося,
Едет ко мне король из Орды
Или какой грозен посол».
Старый Пленка Сароженин только усмехается, сам потчевает
и говорит, что то не король и не посол едет, а едет-де дружина
хорабрая сына его, молода Чурилы Пленковича. К вечеру, когда
пир был во полупире, а и стол был во полустоле *, едет сам
* Не скоро ели предки наши,
Не скоро двигались кругом
Ковши, серебряные чаши
С кипящпм пивом п вином.
«Руслан и Людмила».
201
Чурпла Пленкович, а перед ним несут подсолнечник, чтоб не
запекло солнце бела его лица. Брал он, Чурила, ключи золотые,
ходил в подвалы глубокие, вынимал золоту казну: сорок сороков
черных соболей, другую сорок печерских лисиц и камку белохру-*
щату, а цена камке сто тысячей; приносил он ко князю Влади-*
миру, клал перед ним на дубовый стол.
Втапоры Владимир-князь стольный киевский
Больно со княгинею возрадовалися,
Говорил ему таково слово:
«Гой еси ты, Чурила Пленкович!
Не подобает тебе в деревне жпть,
Подобает тебе, Чуриле, в Киеве жить, князю служить!.,»
Втапоры Чурила князя Владимира не ослушался. И вот они
в Киеве; посылает князь Чурилу князей и бояр в гости звать
к себе, «а зватого приказал брать со всякого по десяти рублев».
Обходя гостей звать, Чурила зашел ко старому боярину Бермяте
Васильевичу, ко его молодой жене, к той Катерине прекрасный,—
и тут он позамешкался. Князь Владимир то замешканье ему ни
во что положил. Пошло столованье и пированье. Когда на другой
день рано поутру князи и бояре к заутрени пошли,— в тот день
выпадала пороха снегу белого — и нашли они свежий след, сами
они дивуются: либо зайка скакал, либо бел горностай.
А иные тут усмехаются, сами говорят:
«Знать это не зайка скакал, не бел горностай,
Это шел Чурила Пленкович
К старому Бермяте Васильевичу,
К его молодой жене Катерине прекраспыя».
Чурила Пленкович выдается из всего круга Владимировых
богатырей: это, так сказать, самая гуманная личность между
ими, по крайней мере в отношении к женщинам, которым он,
кажется, посвятил всю жизнь свою. И потому в поэме о нем нет
ни одного грубого или сального выражения; напротив, его отно¬
шения к Катерине прекрасной отличаются какою-то рыцарскою
грациозностию и означаются более намеками, нежели прямыми
словами. В первый раз он позамешкался у молодой жены старого
Бермяты; во второй раз тайна его посещения выдается преда¬
тельскою порошею и оглашается не его хвастовством, а речами
других, и речами, против обыкновения, умеренными, даже поэти¬
ческими. За Чурилу можно поручиться, что он не стал бы ло¬
маться над жертвою своего соблазна, не стал бы хвастаться
победою во честном пиру; тем более можно поручиться* что он не
стал бы бить женщину по щекам или толкать ее пинками —
«женский-де пол от того пухол бывает». А между тем он не не¬
женка, не сентиментальный воздыхатель, а сильный могучий бо¬
гатырь, удалой предводитель дружины храброй. Конечно, он
202
смешон, Когда перед нпм, вместо китайского зонтика, несут под¬
солнечник 142, чтоб не загорелось от солнца его лицо белое; но
он смешон грациозно: он женский угодник, который дорожит
своею наружностию, а не неженка запечный, не беззубый и без-
когтный лев нашего времени.
Просим читателей вспомнить, что в поэме о женитьбе князя
Владимира вскользь является лицо Ивана Гостиного сына: те¬
перь мы познакомимся с ним., как с героем особенной поэмы. Это
представитель другого сословия, всегда столь важного в начале
гражданских обществ: хоть он не торговец, а богатырь, однако
он явно сын купца, силою и храбростию севший при дворе князя
Владимира на богатырское место.
У князя Владимира было пирование — почестный пир, а и
было столование — почестный стол на многи князи, бояра и на
русские могучие богатыри и гости богатые. Будет день в половину
дня, будет пир во полупире: Владимир-князь распотешился, по
светлой грцдне похаживает, таковые слова поговаривает: «Есть
ли-де кто в Киеве таков молодец, что похвалился бы на триста
жеребцов — из Киева бежать до Чернигова два девяносто-та
мерных верст, промеж обедней и заутреней?»
Вызвался Иван Гостиный сын и побился о велик заклад —
не о сте рублях, не о тысяче, о своей буйной головушке. Князья,
бояре и гости-корабельщики держат заклад за Владимира на сто
тысяч; а за Ивана никто поруки не держит; пригодился тут
владыка черниговский и держит за него поруки крепкие на сто
тысячей. Выпил Иван чару зелена вина в полтора ведра, похо¬
дил он на конюшню белодубову, ко своему к доброму коню бу-
рочке, косматочке, троелеточке, падал ему во правое копытечко,
сам плачет, что река льется. Выслушал добрый копь про кручину
Ивана и сказал ему не печалиться:
«Сива жеребца того не боюсь,
Кологрива жеребца того не блюдусь,
В задор войду — у Воронка уйду».
Только велел он своему ласковому хозяину зодпть себя по
три зари, ноить сытою медвяною и кормить сорочинским пше¬
ном. «А как, говорит, придет тот час урочный, ты не седлай,
Иван, меня добра коня, только берись за шелков поводок; вздень
на себя шубу соболиную, котора шуба в три тысячи, пуговки
в пять тысячей; я стану бурка передом ходить, копытами за
шубу посапывати и по черному соболю выхватывати, на все
стороны побрасывати,— князи, бояры подивуются, и ты будешь
жив — шубу наживешь, а не будешь жив — будто нашивал».
И все было по сказанному, как по писанному. Зрявкает бурко
по-турпному, он шип пустил по-змеиному; триста жеребцов
203
нспужалися, с княженецкого двора разбежалися; сив жеребец две
ноги изломил, кологрив жеребец тот и голову сломил, полонен
Воронко в Золоту Орду бежит, он, хвост подняв, сам всхрапы¬
вает, а князи, бояры и все люди купецкие нспужалися, окарачь
они по двору наползалися; а Владимир-князь со княгинею пе¬
чален стал; кричит в окошко косящатое, чтоб Иван уродье увел
со двора, «за просты поруки крепкие, записи все изодраны». Вта-
поры владыко черниговский на почестном пиру у великого князя
велел захватить три корабля на быстром Днепре с товарами за¬
морскими,— «а князи-де и бояры никуда от нас не уйдут».
Трудно объяснить значение этой поэмы иначе, как народным
апофеозом коня — животного высоко уважаемого в ратном деле,
товарища, сподвижника и друга ратнику. Странна неустойка
князя, отказавшегося платить проигранный заклад; еще страннее
нецеремонная разделка с ним со стороны черниговского владыки.
Не менее удивительно и то, что этот черниговский владыко все¬
гда держит заклады против князя и всех за того, за кого никто
не хочет поручиться. Все это должно быть или совсем без зна¬
чения, просто сказочная болтовня, или от времени потерян ключ
к разрешению этих вопросов.
Теперь пора нам познакомиться с знаменитым Добрынею Ни¬
китичем, воспетым в трех поэмах и упоминаемом вскользь и
прямо еще в нескольких. Он и Илья Муромец — знаменитейшие
богатыри двора Владимира.
Жил в Рязани богатый гость Никита, живучи-то Никита со-
старелся,— состарелся; после переставился; его веку долгого
осталось житье-бытье, богатество: матера жена Амелфа Тимофе¬
евна да чадо милое Добрынюшка Никитич млад. Присадила его
матушка грамоте учиться, а грамота Никите в наук пошла. А бу¬
дет ему двенадцать лет, попросился он у матушки купаться на
Сафат-реку; она вдова многоразумная его Добрыию отпускала,
а сама наказывала: «Израй-де река быстрая, а быстрая она, серди¬
тая; не плавай, Добрыня, за перву струю, не плавай ты, Ники¬
тич, за другу струю». Добрыня не послушался: две-то струи сам
переплыл, а третья струя подхватила молодца, унесла во пещеры
белокаменны. Тут откуда ни возьмись лютый зверь — ЗмейГорын-
чище, сам приговаривает:
«А стары люди пророчили,
Что быть Змею убитому
От молода Добрынюшки Никитича,
А ныне Добрыня у меня сам в руках».
204
Говорит Добрыня: «Не честь, хвала молодецкая, на нагое
тело нанущаешься». Хочет змей Добрыню огнем спалить, хобо¬
том ушибить; Добрыня нагреб в шапку песку желтого, и тем
песком змею глаза запорошил, два хобота ушиб. Попалась тут
ему дубина, и он, Добрыня, той дубиной Змея до смерти убил.
Поплыл он по реке и заплыл в пещеры белокаменны, в гнездо
змея, и его малых детушек всех перебил, пополам перервал; на¬
шел он в палатах у змея много злата, серебра и свою любимую
тетушку Марью Дивовну. Владимир-князь о Добрыне больно
запечалился — сидит он, ничего свету не видит, а увидел Добры¬
ню, скочил на ноги резвые, целовал его в уста сахарные. Броси-
лася его матушка родимая, хватала за белы руки, целовала его
во уста сахарные; стали его выспрашивати, а где был, где ноче¬
вал? Послали за тетушкою, привели ее к князю во светлу гридню.
Владимир-князь светел, радошен;
Пошла-то у них пир, радость великая,
А для ради Добрынюшки Никитича,
Для другой сестрицы родимыя — Марьи Дивовны.
Что сказать об этой поэме? Это какая-то бессвязная болтов¬
ня больного похмельем воображения... Тут нет не только мысли —
даже смысла. У Добрыни нет ни лица, ни характера; это просто —
призрак. Подобная нелепица могла бы иметь значение мифа,
если б от ее чудовищных образов веяло фантастическим ужасом;
но в русских сказках, как и во всей народной русской поэзии,
фантастического элемента почти вовсе нет. И потому странно
слышать, когда человек, который на мир смотрит простыми гла¬
зами, не видя в нем ничего таинственного и необъяснимого,—
странно слышать, когда такой человек спокойно, без увлечения,
без экстаза, рассказывает несбыточные вещи. Что за тетушка
Марья Дивовна была у Добрыни, как попала она к Змею Горын-
чату; что за река Сафат, которая через пять строк превращается
в 1/зрай-реку? как Владимир, живя в Киеве, мог знать двена¬
дцатилетнего Добрыню, жившего в небывалой тогда Рязани, и
печалиться, что тот ушел купаться на Сафат-реку?..
Но вторая поэма о Добрыне — одна из интереснейших поэм.
В ее диких, неопределенных образах есть смысл и значение, если
нет мысли.
В стольном в городе во Киеве, у славного, сударь, у князя
у Владимира, три года Добрынюшка стольничал, три года Ники¬
тич приворотничал; он стольничал, чашничал девять лет, на де¬
сятый год погулять захотел по стольному городу по Киеву.
Взявши он колчан с калеными стрелами, идет он по широким по
улицам, по частым мелким переулочкам; по горницам стреляет
воробушков, по повалушкам стреляет он сизых голубей. Зашел
в улицу Игнатьевскую, в Маринин переулок, видит он у Марины
205
у Игнатьевны, на ее высоком хорошем терему, сидят тут
два сизые голубчика, они целуются, милуются, желты носами
обнимаются. Тут Добрыне за беду стало, будто над ним насме¬
хаются: а спела ведь тетива у туга лукау взвыла да пошла калена
стрела. Тут над Добрынею по грехам учпнилося, нога его по-
скользнулася, рука удрогнула, не попал он в сизых голубей,
попал в окошечко косящето, проломил он оконницу стекольча¬
тую, отшиб все причалжны серебряные, расшиб он зеркальцо
стекольчатое; белодубовы столы пошаталися, что питья медвя¬
ные восплеснулпся. А втапоры Марине безвременье было — она
умываласяу снаряжалася; и бросилася она на свой на широкий
двюр: «А кто это невежа на двор заходил? а кто это невежа
в окошко стреляет?» Брала она, Марина, следы горячие молодец¬
кие, клала беремя дров белодубовых в печку муравленую, разжи¬
гала их огнем палящатым, и сама дровам приговаривает: «Сколь
жарко дрова разгораются со теми следы молодецкими, разгора¬
лось бы сердце молодецкое, как у молода Добрынюшки Никитье-
вича». А и божье крепкоу вражье-то лепко! Ваяло Добрыню пу¬
ще острого ножа по его сердцу богатырскому, со полуночи До-
брынюшке не уснется. По его-то щастки великие рано зазвонили
ко заутреням; пошел Добрыня ко заутрени, прошел он церкву
соборную, зайдет ко Марине на широкий двор, у высокого те¬
рема подслушает; у молодой Марины вечеринка была; сидели тут
душечки красны девицы и молоденькн молодушки, все тут жены
молодецкие. К ним бы Добрыня в терем не пошел, а стала его
Марина в окошко бранить, ему больно пенять, да завидел он,
Добрыня, Змея Горынчата — тут ему за беду стало, за великую
досаду показалося. Ухватил он бревно в обхват толщины и вы¬
шиб им двери железные. Учала Марина Добрыню бранить, а
Змеища Горынчшца чуть его огнем не спалил, а и чуть молодца
жоботом не убил, а и сам тут Змей почал бранити его, больно
пеняти: «Не хочу я звати Добрынею, не хощу величать Никити¬
чем, называю те детиною деревенщиною и заселыциною; ночто
ты, Добрыня, в окошко стрелял?» Вынимал Добрыня сабельку
острую, воздымал выше буйной головы своей, грозится Змея
изрубить на мелкие части, туловище разбросать по чистому полю.
А и тут Змей Горынич, хвоят поджав, да и вон побежал; взяла
етрасть, так зачал...; околыши метал по три пуда...; бегучи он
Змей у Марины бывать заклинается: «Есть-де у ней не один
друг, есть лучше меня и повежливее». А Марина высунулась
ко пояс в окно в одной рубашке без пояса, Змея уговаривает:
«Воротись, мил надежа; воротись, друг!» Обещает оборотить
Добрыню во что он Змей похочет — клячею водовозного или гне¬
дым туром. И оборотила она Добрыню гнедым туром, пустила
далече во чисто поле, а где-то ходят девять туров, девять бра-
тавиков, что Добрыня им будет десятый тур, всем атаман — зо¬
лотые рога. И нету о Добрыне слуху шесть месяцев, а по-наше-
му, по-сибирскому, словет полгода.
206
У великого князя вечеринка была, а на пиру были вдовы
честные, и мать Добрыни, честна вдова Афимья Александровна
(Амелфа Тимофеевна?!..), а друга честна вдова, молода Анна
Ивановна, крестная матушка Добрынина. Промежду собою раз¬
говоры говорят — все были речи прохладные. Не отколь взялась
тут Марина Игнатьевна, водилася с дитятами княженецкими, она
больно Марина упивалася, голова на плечах не держится. Она
больно Марина похваляется: нет-де в Киеве и хитрее и умнее
ее, обернула-де она гнедыми турами девять богатырей, десятого
Добрыню Никитича. Втапоры за то слово изымается честна вдова
Афимья Александровна, наливала она чару зелена вина, подно¬
сила любимой своей кумушке, а сама она за чарою заплакала:
«Гой еси ты, любимая кумушка., молода Анна Ивановна! А и вы¬
пей чару зелена вина, поминай ты любимого крестника, а и мо¬
лода Добрыню Никитича: извела его Марина Игнатьевна, а
ныне на пиру похваляется». Проговорит Анна Ивановна: «Я-де
сама эти речи слышала, а речи ее похваленые». А и молода Анна
Ивановна выпила чару зелена вина, а Марину она по щеке уда¬
рила, сшибла с резвых ног ш топчет ее по белым грудям, сама
она Марину больно бранит: «А и сука ты, ...., еретница, ....! Я-де
тебя хитрее и мудренее, сижу я на пиру не хвастаю; а и хошь
ли я тебя сукой оберну? А станешь ты, сука, по городу ходить,
много за собой пеов водить: а и женское дело прелесшвое, пере¬
ходчивое».
Марина обернулась касаткою, полетела в чисто поле, села
Добрыне на правый рог, сама она Добрыню уговаривает: «На¬
гулялся ты, Добрыня, во чистом поле, тебе чистое поле наску¬
чило и зыбучие болота иапрокучили: а и хошь ли, Добрыня,
женитися, возьмешь ли, Никитич, меня за себя?» — «А право
возьму, ей-богу возьму, а и дам те, Марина, поучеяьице, как
мужья жен сбоях учат».
Обернувшись девицею, Марина обернула Добрыню добрым
молодцом; они в чистом поле женилися, круг ракитова куста вен-
чалпся. Пришедпш в Маринин терем, Добрыня говорит: «А и гой
еси ты, моя молодая жена, Марина Игнатьевна! У тебя в высо¬
ких хороших теремах нету Спасова образа: некому у тебя помо-
литися, не за что стенам ноклонитися; а и чай моя острая сабля
заржавела». А и стал Добрыня свою жену учить, молоду Мари¬
ну Игнатьевну, еретнлцу, ...., безбожницу; он первое ученье —
ей руку отсек; сам приговаривает: «Эта мне рука не надобна:
трепала она, рука, Змея Горынчища!» А второе ученье — ноги
ей отсек: «А и эта-де нога мне не надобна: оплеталася со Змеем
Горынчищем». А третье ученье — губы ей обрезал и с носом
прочь: «А эти-де губы не надобны мне: целовали они Змея Го-
рынчшца!» Четвертое ученье — голову ей отсек и с языком прочь:
«А и эта голова не надобна мне, и этот язык не надобен: знал
он дела еретнчные!»
207
Какая холодная и ужасная ирония! Сколько в ней грубого и
нечеловеческого! Это не казнь, а постепенное, продолжительное
мучение. Здесь нет мгновенного порыва страсти, которая разит
вдруг, как молния: здесь долго скрываемое, медленно разгорав¬
шееся чувство мести, вырывается сосредоточенно, холодно и
медленно. Вдруг сверкающая и мгновенно убивающая страсть
не в русской натуре: много нужно, чтоб возбудить в русском че¬
ловеке страсть, и глухо, медленно разгорается она в неприступ¬
ных и сокровенных глубинах сердца; зато и нескоро остывает,
а выказывается с какою-то ужасающею ледяностию, тяжело и
неповоротливо. От нее нет спасения, от нее нет пощады. И пото¬
му русский богатырь не тороплив на мщение: его мщение не
остынет от сладкого обеда, не заснет от зелена вина; он может
и покушать и выспаться, без всякого влияния на владеющее
им чувство. Это чувство проявляется у него грубо и жестоко, как
у Добрыни Никитича, который казнит злую еретницу Марину.
Что такое эта Марина — не мудрено понять: это родная сестра
княгини Апраксеевны, и притом старшая сестра, далеко пре¬
восходящая ее в полноте выражаемой ею идеи. Это тип женщины,
живущей вне общественных условий, свободно предающейся сво¬
им страстям и склонностям. Она в связи со Змеем Горынчатым —
типом русского любовника, как мы заметили выше; но она не
должна отличаться излишнею верностию своему любовнику: она
только больше других любит его. Она умеет и приворожить, и
отлучить, и оборотить оборотнем. Она предается сама всем не¬
истовствам и помогает другим: ее терем — приют для всех весе¬
лых людей обоего пола. Она горькая пьяница; она еретница и
безбожница. О грациозности ее нечего и говорить. Но вот о чем
следует заметить: Анна Ивановна, крестная мать Добрыни, еще
мудренее и хитрее самой Марины: она и саму Марину может
обратить во что захочет. Она друг честной вдовы — матери До¬
брыни; она принимает горячее участие в правом деле; она сидит
на пиру, не хвастается: по всему этому, она — представительница
доброго начала, как Марина злого; она добрая, благодетельная
волшебница, как Марина злая и вредная. Но она пьет зелено
вино; ее слова к Марине дышат площадным цинизмом; она бьет
Марину по щекам, валяет ее на пол, топчет ногами ее груди бе¬
лые, словом: она в грации ни на волос не уступает Марине...
Далее, из других сказок, мы увидим, что идеал женщины по рус¬
ской фантазии всегда один и тот же: это все та же Марина, толь¬
ко в разных видах...
Великий князь на пиру вызывает охотника очистить «доро¬
ги прямоезжие» до его зятя 143 любимого, до грозна короля Ет-
мануйла Етмануйловича, вырубить чудь белоглазую, перекро¬
шить сорочину долгополую, а и тех черкес пятигорскиих, и тех
208
калмыков с татарами, чукчи все бы и алюторы (лютеране?) ^4
Вызвался только один Добрыня Никитич. Просил он у своей
матушки благословенья на шесть лет, да еще в запас на двена¬
дцать. Мать спрашивает его, на кого он покидает свою молоду
жену, когда еще не прошли и свадебные дни. «Что же мне де¬
лать и как же быть? из чего же нас богатырей князю и жалова-
ти?» — отвечает Добрыня и наказывает своей молодой жене,
душе Настасье Никулишне, ждать его двенадцать лет, а там, по¬
жалуй, хоть и идти замуж за кого похочет, а только бы не хо¬
дить за его брата названого — Алешу Поповича. Добрыня удачно
совершил свой подвиг, а между тем проходит шесть лет, проходит
п двенадцать — и никто на Настасье не сватается; а посватал ее
великий князь за Алешу Поповича. Когда ту свадьбу ко венцу
повезли, едет Добрыня в Киев; старые люди переговаривают:
«Знать-де полетка соколиная, видать и поездка молодецкая —
что быть Добрыне Никитичу». Входит он в опустелый терем, не¬
кому его встретить — матушка его старехонька. Поздоровав¬
шись с нею, он спешит к великому князю Владимиру отдать
отчет в своем поручении. Втапоры за то князь похвалил: «Испо-
лать тебе, добрый молодец, что служишь правдою и верою». Го¬
ворит тут Добрыня Никитич млад: «Гой еси, сударь, мой дядюш¬
ка, ласково солнце, Владимир-князь! Не диво Алеше Попови¬
чу — диво князю Владимиру: хочет у жива мужа жену отнять».
Втапоры Настасья засовалася, хочет прямо скочить, обесчестить
столы; говорил Добрыня Никитич млад: «А и ты, душка На¬
стасья Никулишна! прямо не скочи, не бесчести столы: будет
пора, кругом обойдешь». Взял за руку ее и вышел из-за убран¬
ных столов, извинялся князю Владимиру да и молодому Алеше
Поповичу: «Гой еси, мой названый брат, Алеша Попович млад?
Здравствуй женившись — да не с кем спать!»
Мы еще встретимся с Добрынею Никитичем; но и теперь
уже видно, что он такое. Это честный и добрый богатырь, не¬
навистник лжи, притворства и хитростей, заклятый враг Змею
Горынчату, которому стары люди напророчили погибнуть от
него, от Добрыни. Хотя Алеша и названый брат Добрыне, но До¬
брыня всегда держит камень за пазухою против Алеши и не
кладет ему пальца в рот: так противоположен его прямой и
честный характер лукавому и на всякие пакости способному ха¬
рактеру Поповича. Добрыня, по прошествии двенадцати лет, по¬
зволяет жене своей идти за кого ей угодно, кроме одного Але¬
ши. Упрекая князя за жену свою, он говорит: «Не диво Алеше
Поповичу — диво князю Владимиру: хочет у жива мужа жену
отнять». А впрочем, они — братья названые и взаимно уважают
друг друга в качестве сильных могучих богатырей. Оба эти
характера — два разные типа народной фантазии, представители
209
разных сторон народного сознания. К дополнению характера До-
брынп, мы должны прибавить, что в нем есть какая-то простова¬
тость, и хотя в одной поэме и говорится, что «у Алеши вежество
нерожденное», а «у Добрыни вежество рожденное и ученое»,—
однако это должно отнести больше к честности и доброте, чем
к рыцарской ловкости Добрынп. Никитич — нечего греха та-
пть — простоват и мешковат, — гнет дугу — не парит, перело¬
мит — не тужит. Целуются голуби — ему за беду становится и
за великую досаду учиняется. Хочет он застрелить голубей — и
попадает в окно к Марине. Не для чего-нибудь, а для шутки,
его можно назвать русским Аяксом Теламонидом.
Илья Муромец отличается от всех других богатырей, Он —
стар человек, на пирах не похваляется, он тридцать лет сидел
сиднем, и вся остальная часть жизни его посвящена была на
очищение проезжих дорог от разбойников и разных чудищ. Это
русский Геркулес. В первый раз он является ко Владимиру во
время пира. Поднесли ему, Илье, чару зелена вина в полтора
ведра, он принял ее одной рукой и выпил единым духом. Гово¬
рил ему ласковый Владимир-князь: «Ты скажись, молодец, как
именем зовут, а по имени тебе можно место дать, по изотчеству
пожаловати». — «А ты, ласковый стольный Владимир-князь!
а меня зовут Илья Муромец, сын Иванович; и проехал я дорогу
прямоезжую из стольного города из Мурома, из того села Коро-
чаева».— Говорят тут могучие богатыри: «А ласково солнце, Вла¬
димир-князь! В очах детина завирается, а и где ему проехать
дорогою прямоезжею, залегла та дорога тридцать лет от того
Соловья-разбойника». Илья говорит, что он привез с собою Со-
ловья-разбойника, и просит князя выйти на двор — посмотреть
его «удачи богатырские». Когда все вышли, Илья стал Соловья
уговаривать: «Ты послушай меня, Соловей-разбойник млад! по¬
свисти, Соловей, по-соловьипому; пошипи, змей, по-змеиному; за-
рявкай, зверь, по-туриному — и потешь князя Владимира». По¬
слушался Соловей-разбойник — накурил он беды несносные: кня¬
зи и бояра и все богатыри могучие на карачках по двору напол-
залися, гостины кони со двора разбежалися, а Владимир-князь
едва жив стоит со душой княгиней Апраксеевной: «А и ты гой
еси, Илья Муромец, сын Иванович! Уйми ты Соловья-разбой¬
ника, а и эта шутка нам не надобна».
Калин, царь Золотой Орды, осадил Киев; а войска с ним бы¬
ло на сто верст. Зачем мать сыра земля не погнется, зачем не
расступится? От пару кониного месяц и солнце померкнуло. Са¬
дился Калин на ременчат стул, писал ярлыки скорописчаты — от
мудрости слово поставлено; посылал ко князю Владимиру тата¬
рина мерою трех сажен, голова с пивной котел в сорок ведер,
промеж плечами косая сажень; посылал его сказать князю, что
210
возьмет его, князя, в полон, божьи церкви на дым пустит. Тата¬
рин Спасову образу не молится, Владимиру-князю не кланяется
и в Киеве людей ничем не зовет; бросил ярлыки на круглый стол
перед князя Владимира, а князь запечалился, глядючи в ярлы¬
ки,— заплакал свет: по грехам над князем учинилося, богатырей
в Киеве не случилося. Втапоры Василий-пьяница взбежал на
башню на стрельную, берет он свой тугой лук разрывчатый, ка-
лену стрелу переную, наводил он трубками немецкими, стрелял
он в Калина-царя, не попал во собаку Калина-царя, а попал в зя¬
тя его Сартака: угодила стрела ему в правый глаз и ушибла его
до смерти. И тут Калину за беду стало; послал он другого та¬
тарина к князю Владимиру, чтоб выдал того виноватого. Втапо¬
ры с тоя стороны полуденный, что ясный сокол в перелет летит,
как белый кречет перепархивает, бежит паленица удалая, старый
казак Илья Муромец. Входит он во гридню светлую, Спасу со
Пречистою молится, бьет челом князю со княгинею и на все че¬
тыре стороны, а сам Илья усмехается: «Гой еси, сударь Влади-
мир-князь! Что у тебя за болван пришел, что за дурак неоте¬
санный?» Князь просит Илью пособить ему думушку подумати:
сдать ли, не сдать ли Киев-град без бою, без драки великия, без
того кровопролития напрасного. Илья не советует ему печало-
ваться, а велит на Спаса надеяться, да велит ему насыпать мису
чиста серебра, другую красна золота, а третью скатного жемчуга.
Взяв дары, Муромец пошел с татарином в стан к царю Кали¬
ну. А не честно у него Калин принял золоту казну, сам
прибранивает. И тут Илье за беду стало: «Собака проклятый ты,
Калин-царь! отойди с татарами от Киева; охота ли вам, собаки,
живым быть?» И тут Калину за беду стало — велел связать
Илье руки белые чембурами шелковыми; а втапоры Илье за бе¬
ду стало: «Собака проклятый ты, Калин-царь!» и проч. И тут
Калину за беду стало, и плюет Илье во ясны очи: «А русский
люд всегды хвастлив, опутан весь — будто лысой бес, еще ли
стоит передо мною, сам хвастает». Илья пожал плечами — чем-
буры лопнули, схватил Илья татарина за ноги, который ездил
в Киев-град, и зачал татарином помахивати: куда ли махнет —
тут и улицы лежат, куды отвернет — с переулками, а сам тата¬
рину приговаривает: «А и крепок татарин, не ломится, а и жи¬
ловат, собака, не изорвется!» * Разбежались татарские полчища;
воротился Илья ко Калпну-царю, схватил он Калина во белые
руки, сам он Калину приговаривает: «Вас-то, царей, не бьют,
не казнят, не бьют, не казнят и не вешают». Согнет его корча¬
гою, воздымал выше буйныя головы своей, ударял его о горюч
камень, расшиб его в крохи... Достальные татары на побег бегут,
сами они заклинаются: «Не дай бог нам бывать во Киеву! Не
дай бог нам видать русских людей! Неужто в Киеве все таковы,
один человек всех татар прибил?» Илья Муромец пошел искать
* Новый пример саркастической иронии русской*
211
своего товарища, того ли Ваську-пьяницу, и скоро нашел его на
кружале Петровскиим, йривел ко князю Владимиру. А пьет
Илья довольно зелена вина с тем Васильем со пьяницею, п на¬
зывает Илья того пьяницу Василья братом названыим.
Хотя лицо Васьки-пьяницы является как бы вскользь, мимо¬
ходом, однако оно столь же, если еще не более, важно, как и ли¬
ца всех других героев народной фантазии. Знаете ли вы, чита¬
тели, что такое Васька-пьяница? Если вы засмеетесь над этим
приложением к собственному имени, над этим тривияльным и
безнравственным прозвищем пьяницы, если оно покажется вам
смешным или пошлым,— вы не понимаете глубоко мифического
значения Васьки... Этот Васька — любимое дитя народного со-
зпания, народной фантазии; это не олицетворение слабости или
порока, в поучение и назидание других; это, напротив, похвальба
подразумеваемою слабостию145. Мы не спорим, что пьянство
порок; но если тот или другой порок есть порок нации,— на
него должно уже смотреть с философской точки зрения, должно
обращать внимание, во-первых, на исторические причины, вслед¬
ствие которых тот или другой порок сделался общим для целой
нации, а во-вторых, на то, как являет себя народ в этом пороке.
Общественная нравственность древней Руси исключила пьянство
из числа пороков: оно было улегитимировано общественным
сознанием. Русский человек пьет и с горя и с радости, и перед
делом, чтоб дело живее кипело, и после дела, чтоб отдых был при¬
ятнее; и перед опасностью, чтоб море было по колено, и по
избежании опасности, чтоб веселее было похвастаться ею. У рус¬
ского человека много пословиц в пользу пьянства: пьяный
проспится, дурак никогда; пьяному море по колено; пьян да умен —
два угодья в нем; и т. п. Кружало — турнир, бал русского че¬
ловека. В нашем простонародье и теперь все пьют — и старики,
и молодые, и женщины, и дети. У нас пьяного на улице не
оберут, не прибьют, но бережно обойдут. Просвещение уже унич¬
тожает и уничтожит этот порок, и дай бог, чтобы это скорее сде¬
лалось; но в этом пороке русский человек является не с одной
дурной стороны своей. Виноват ли русский мужичок в том, что
для него не существует ни театра, ни книги, ни вечеринки (ибо
вечеринка только там, где женщина играет первую роль и где все
для нее)? Я очень уважаю трезвость, но мне случалось встре¬
чать таких пьяниц, которые лучше мпогих трезвых, и едва ли
только не на одной святой Руси можно встретить таких. Чело¬
век с слабой натурой гнется от несчастия, как тростинка от
ветру; человек с сильной натурой, если не устоит против не¬
счастия, то сокрушается от него, как дуб от напора грозы. Рус¬
ский человек, женившись не по любви, получал отвращение от
жены, которую должен кормить трудами своими. Немец п тут
212
не потерялся бы — он сделался бы примерным супругом, акку¬
ратным хозяином и вообще «нравственным» человеком (то есть
человеком, которому можно обходиться в жизни и без любви,
с одним картофелем, пивом и кнастером). Попавши в состояние
противоречия, русский человек делался суровым, бил жену, ко¬
лотил детей, не жил дома, трудовую копейку нес на кружало,
отдавал ее за зелено вино, которое в диком, животном, но ши¬
роком и могучем размете души заставляет его забывать тяжкое
горе зло насмеявшейся над ним жизни. В старину на Руси отъяв¬
ленными пьяницами были богатыри, грамотники, умники, искус¬
ники, художники. Если теперь слова «художник» и «ученый» не
имеют ничего общего с словом «пьянство», так это потому, что об¬
щественное мнение нашего времени улегитимировало наконец зва¬
ние художника и ученого, общество приняло их в среду свою и
дало им почетное место; а то ведь тяжело жить умному среди глу¬
пых, быть игрушкою и предметом презрения их глупости — поне¬
воле пойдет он на кружало да,- приложив руку к уху, затянет:
А и горе, горе-гореваньице,
Айв горе жить — некручинну быть!
Неопределенность общественных отношений, сжатая извне
внутренняя сила всегда становят народ и человека в трагическое
положение. Пьянство русского человека есть не слабость,— как
слабость, пьянство особенно гнусно: — пьянство русского чело¬
века есть порок, и порок не комический, а трагический... Уди¬
вительно ли после этого, что русские богатыри единым духом
выпивают чару зелена вина в полтора ведра, турий рог меду
сладкого в полтретья ведра?.. Удивительно ли, что на Руси пья¬
ницы спасали отечество от беды и допускались к столу Влади¬
мира Красна солнышка?.. Васька-пьяница — это человек, кото¬
рый знает правило: пей146, да дело разумей, человек, который
с вечера повалится на пол замертво, а встанет раньше всех и
службу сослужит лучше трезвого. Это — повторяем — один из
главнейших героев народной фантазии: оттого-то и Илья Муро¬
мец с ним выпил довольно зелена вина и назвал того пьяницу
Василья братом названыим.
Раз поехал Илья Муромец с своим братом названыим, Доб-
рынею Никитичем, и будут они у реки Череги, у матушки у Са-
фат-реки, и сказал Илья Добрыне, чтоб он ехал за горы высокие,
а сам-де я останусь у Сафат-реки. И наехал Добрыня на бел ша¬
тер; из того шатра выходила баба Горынинка, и у них с Добры-
нею учинплся бой, драка великая, бросали они палицы тяжкие,
стали драться рукопашным боем. А Илья наехал по следу бро-
дучему на богатыря Збута Бориса-королевича, который в то вре¬
мя со руки спускал ясна сокола-выжлоку, а увидев Илью,
сказал выжлоку, чтоб летел, куда хочет: теперь-де мне не до тебя.
213
Збут-королевич угодил стрелою в грудь стара казака Ильи Му¬
ромца, а Илья не бьет его палицею тяжкою, не вымает из на-
лушна тугой лук, из колчана калену стрелу, не стреляет он
Збута Бориса-королевича — его только схватил в белы руки и
бросает выше дерева стоячего. Подхватив его на лету, положил
на сыру землю и стал спрашивать о дядине, отчине. «Кабы у те¬
бя на грудях сидел, я спорол бы тебе старому груди белые»,—
сказал Збут. И до того его Илья бил, пока всю правду сказал:
«Я того короля Задонского». А втапоры заплакал Илья Муро¬
мец, глядючи на свое дитя милое. Приехав домой, Збут Борие-
королевич рассказал свою удачу матушке. А втапоры его
матушка разилася о сыру землю и не может во слезах слова
молвити: «Зачем ты на Илью напущался, а надо бы тебе ему
поклонитися о праву руку до сырой земли: он по роду тебе ба¬
тюшка, старый казак Илья Муромец, сын Иванович». Поехал Илья
искать своего брата названого Добрыню Никитича: и дерется он
с бабой Горынинкой — едва душа его в теле полуднует. Говорит
ему Илья Муромец: «Не умеешь ты, Добрыня, с бабой дратися:
а бей ты бабу ... по щеке ..., а женский пол от того пухол». А и
втапоры она, баба, покорилася, говорит она, баба, таковы слова:
«Не ты меня побил, Добрыня Никитич млад: побил меня старый
казак Илья Муромец единым словом». Добрыня скочил ей белы
груди пороть чингалищем булатным; взмолилася баба Илье Му¬
ромцу, обещает много злата, серебра и повела их в погреба глу¬
бокие, они сами богатыри дивуются; оглянулся Илья Муромец
во те во раздолья широкие — молодой Добрыня Никитич млад
втапоры бабе голову срубил.
Из этой сказки видно, что Илья Муромец был сильнее веех
богатырей, и самого Добрыни, и что хотя он с дамами обращался
в духе русского рыцарства, однако не чужд был и любовных по¬
хождений. Добрыня тут является в неизменном сбосм характе¬
ре— заклятого врага всех Горынчатов и Горынинков, мужеска и
женска пола; но что за баба Горынинка — бог весть! Вообще,
это одна из самых нескладных и диких сказок.
Последняя сказка об Илье Муромце «Станишники» сбивается
своим содержанием на его приключение с Соловьем-разбойником.
На него напали разбойники, а он, вместо их, выстрелил в кра-
ковястый дуб и разбил его в щепы; разбойники со страху попа¬
дали, пять часов без ума лежали, а там будто от сна
пробуждалися: а Сема встает пересемывает, а Спиря встает, то
постыривает,— и все они просят его взять их в свое холопство
вековечное. А Илья говорит им: «А и гой еси вы, братцы ста¬
нишники! поезжайте от меня во чисто поле, скажите вы Чуриле,
сыну Пленковичу, про старого казака Илью Муромца».
214
На пиру у себя Владимир-князь сказал Потоку Михайлу
Ивановичу — сослужить службу заочную, съездить к морю сине¬
му, на теплые, тихи заводи, настрелять гусей, белых лебедей, пе¬
релетных малых уточек к его столу княженецкому, «до люби-де
тебя молодца пожалую». Настреляв птиц вдоволь, Поток хотел
воротиться в Киев, как вдруг увидел белую лебедушку, она че¬
рез перо была вся золота, а головушка у ней увивана красным
золотом и скатным жемчугом усажена. Натянул он свой тугой
лук — заскрипели полосы булатные и завыли рога у туга лука,
а и чуть было спустит калену стрелу — провещается ему лебедь
белая, Авдотыошка Лиховидьевна: «А ты, Поток Михайло Ива¬
нович! не стреляй ты меня, лебедь белую, не в кое время приго-
жуся тебе!» Обернулась она красной девицей, воткнул Поток
копье в землю, привязал к нему коня, схватил девицу за белы
руки и целует ее в уста сахарные. Авдотьюшка Лиховидьевна
втапоры больно его уговаривала: «А ты, Поток Михайло Ивано¬
вич! хотя ты на мне и женишься, и кто из нас прежде умрет,
второму за ним живому во гроб идти». Согласившись, он поехал
к Киеву, а она полетела, обернувшись лебедушкой. И дивуется
Поток, что он нигде не мешкал, не стоял, а она опередила его
и под окошечком косящатым сидит. Приехав к князю, Поток
рассказал свое похождение и просил его сделать для него пир
свадебный, веселый. Обвенчавши Потока с Авдотьей, попы взя¬
ли с них присягу, кто прежде кого умрет, второму живому в гроб
идти. Через полтора года Авдотья Лиховидьевна с вечера она
расхворалася, ко полуночи разболелася, поутру и преставилася.
Вырыли могилу глубиною, шириною по двадцати сажен, погре¬
бали тело Авдотьино, и тут Поток Михайло Иванович с конем
и со сбруею ратною опустилися в тое ж могилу глубокую, и за¬
ворочали потолком дубовыим, и засыпали песками желтыми, а
над могилою поставили деревянный крест,— только место оста¬
вили веревке одной, котора была привязана к колоколу собор¬
ному. В могиле для страху Поток зажигал свечи воску ярого,
и в полночь собиралися к нему все гады змеиные, а потом при¬
шел большой змей — он жжет и пышет пламенем огненным,
А Поток не робок был, саблю схватил да змею голову отрубил,
и тою головою змеиною учал тело Авдотьино мазати. Втапоры
она еретница из мертвых пробуждается, Поток за веревку схва¬
тил; услышав звон, пришли и разрыли их, объявили князю Вла¬
димиру и тем попам соборныим, поливали их святой водой, при¬
казали жить по-старому. Когда Поток умер, его молоду жену
с ним вместе зарыли живую, и тут им стала быть память вечная.
Трудно сказать что-нибудь об этой сказке — так чужда она
всякой определенности. Все лица147 и события ее — миражи:
как будто что-то видишь, а между тем ничего не видишь. По¬
215
чему Авдотья Лиховыдьевна — колдунья, не знаем, потому что
она ни образ, ни характер. Или все женщины, по понятию на¬
ших добрых дедов, были колдуньи? Не мудрено: ведь и сама лю¬
бовь понималась ими не иначе, как дьявольским наваждением...
Поток — тоже что-то вроде ничего, и вообще вся эта сказка —
ничего, из которого ничего и не выжмешь.
Как издалеча было из Галичья, из Волынца города из Гали-
чия, выезжал удача добрый молодец, молодой Михайло Назаря¬
нин, ехал он ко князю Владимиру; спрашивал его Владимир-
князь, отколь приехал и как зовут, чтоб по имени ему место дать,
по изотчеству пожаловати; наливал оп ему чару зелена вина —
не велика мера в полтора ведра, и проведывает могучего бога¬
тыря, чтоб выпил чару зелена вина и турий рог меду сладкого
в полтора третья 148. Затем он сделал ему такое же порученье,
как и Потоку Михайлу Ивановичу. Когда он возвращался с на¬
стрелянною дичью ко Владимиру, наехал в поле сыр кряковис-
тый дуб, на дубу сидит тут черный ворон, с ноги на ногу пере-
ступывает, он правильно перушко поправляет, а и ноги, нос —
что огонь горят. За беду Казарину показалося, и хочет он за¬
стрелить черного ворона, а черный ворон ему провещится — про¬
сит его не трогати, а велит ему ехати дальше, а там-де ему, бо¬
гатырю, добыча есть. И увидел Казарянин в поле три шатра,
стоит беседа — дорог рыбий зуб, на беседе сидят три татарина,
три собаки наездники, перед пими ходит красна девица, русская
девица-полоняночка, Марфа Петровична, в слезах не может слово
молвити, добре жалобно причитаючи: «О злосчастная моя буйна
голова! Горе-горькое, моя руса коса! а вечор тебя матушка рас¬
чесывала, расчесала матушка, заплетала; я сама, девпца, знаю,
ведаю — расплетать будет мою русу косу трем татарам наездни¬
кам». Наш рыцарь перебил татар, но с девицею-полоня-
ночкою поступил совсем не по-рыцарски: «Повел девицу во
бел шатер, как чуть ему с девицею грех творить, а грех
творить, с нею блуд блудить»; как девица расплачется и
скажет ему свое имя, что она-де из Волынца города, из Галичья,
гостиная дочь. Казарянин узнает в ней родную сестру свою.
Взяв ее с собою, коней, оружие и беседу татар, приехал ко
князю Владимиру, который и берет себе всю его добычу, а ему
говорит: «Исполать тебе добру молодцу, что служишь князю
верою и правдою».
Из-за моря, моря синего, из славна Волынца, красна Гали¬
чья, из тоя Карелы богатыя, как ясный сокол вон вылетывал, как
бы белый кречет вон выпархивал,— выезжал удача добрый мо¬
216
лодец, молодой Дюк, сын Степанович, а п конь под ним, как бы
лютый зверь, лютый зверь конь — п бур, космат, у коня грива
на леву сторону, до сырой земли; он сам на коне, как ясен сокол,
крепки доспехи на могучих плечах; немного с Дюком живота
пошло, что куяк и панцирь чиста серебра — в три тысячи, а коль¬
чуга на нем красна золота — цена сорок тысячей, а и конь под
ним в пять тысячей. Почему коню цена пять тысячей? — За реку
он броду не спрашивает, котора река цела верста пятисотная,
он скачет с берегу на берег: потому цена коню пять тысячей.
Еще с Дюком живота немного пошло: пошел тугой лук разрыв-
чатой, а цена тому луку три тысячи; потому луку цена три ты¬
сячи: полосы были серебряны, а рога красна золота, а и тети-
вочка была шелковая, а белого шелку шимаханского; и колчан
пошел с ним каленых стрел, а в колчане было за триста стрел,
всякая стрела по десяти рублев, а еще есть во колчане три стре¬
лы, а и тем стрелам цены не было: колоты они были из трость
древа, строганы в Новегороде, клеены они клеем осетра рыбы,
перены они перьицем сиза орла, а сиза орла, орла орловича, а то¬
го орла, птицы камские,— не тоя-то Камы, коя в Волгу пала,
а тоя-то Камы за синим морем,— своим устьем впала в сине море
(то есть не той Камы, которая есть на земле, а той, которой не
бывало); а летал орел над синим морем, а ронял он перьица
во сине море, а бежали гости корабельщики, собирали перья на
синем море, вывозили перья на святую Русь, продавали душам
красным девицам: покупала Дюкова матушка перо во сто руб¬
лей, во тысячу. Почему те стрелки дороги? — потому они дороги,
что в ушах поставлено по тирону, по каменю, по дорогу само¬
цветному, а и еще у тех стрелок подле ушей перевивано аравит-
скпм золотом. Ездит Дюк подле синя моря и стреляет гусей, бе¬
лых лебедей, перелетных серых малых уточек; он днем стреля¬
ет, в ночи те стрелки собирает: как днем-то тех стрелочек не
видети, а в ночи те стрелки что свечи горят — свечи теплются
воска ярого: потому они, стрелки, дороги. Когда Дюк вошел во
гридню Владимирову, все гости скочили с мест на резвы ноги:
смотрят на Дюка — сами дивуются. Пошло пированье и столо¬
ванье. Дюк с теми князи и боярами откушал калачики кру-
пичаты — он верхню корочку отламывает, а нпжню корочку
прочь откидывает. А во Киеве был щастлив добре как бы моло¬
дой Чурила, сын Пленкович — оговорил он Дюка Степановича:
«Что ты, Дюк, чем чванишься? — верхню корочку отламываешь,
а нижнюю прочь откладываешь». Говорил Дюк Степанович: «Ой
ты, ой еси, Владимир-князь! в том ты у меня не прогневайся —
печки у тебя биты глиняны, а подики кирпичные, а помелечко
мочальное в лохань обмакивают; а у меня, Дюка Степановича,
у моей сударыни матушки, печки были муравлены, а подики мед¬
ные, помелечко шелковое в сыту медвяную обмакивают; калачик
съешь — больше хочется».
217
Эта неслыханная роскошь возбудила в князе желание быть
в доме у Дюка, и, взяв с собою Чурилу и двор, он поехал. На
крестьянских дворах Дюк так угостил Владимира, что он сказал
ему: «Каково про тебя сказывали, таков ты и есть». Переписы¬
вал Владимир-князь Дюков дом, переписывали его четверо су¬
ток, а и бумаги не стало. Втапоры Дюк повел гостей к своей су¬
дарыне матушке — и ужасается Владимир-князь, что в теремах
хорошо изукрашено. Угостила матушка Дюкова дорогих гостей,
говорил ей ласковый Владимир-князь: «Исполать тебе, честна
вдова многоразумная, со своим сыном Дюком Степановым! Упот¬
чевала меня со всеми гостьми, со всеми людьми; хотел было ваш
и этот дом описывати, да отложил все печали на радости». Вта¬
поры честна вдова многоразумная дарила князя своими честны¬
ми подарками: сорок сороков черных соболей, вторые сорок бур-
настых лисиц, еще сверх того каменьи самоцветными.
То старина, то и деянье:
Синему морю на утешенье,
Быстрым рекам слава до моря,
А добрым людям на послушанье,
Веселым молодцам на потешенье!
Эта сказка одна из примечательнейших, особенно по этому
тону простодушной иронии, с какою описывается бедность воору¬
жения и вообще живота, бывшего с Дюком,— по этой лукавой
скромности, с какою Дюк объясняет князю причину, почему он
ест у калачиков только верхнюю корочку. Эта простодушная
ирония есть один из основных элементов русского духа: русский
человек любит похвастаться, но никогда не хвастает прямо,
а всегда обиняком, более же всего с скромным самоунижением,
вроде следующего: «Где-ста нам дуракам чай пить! Что наше за
богатство — всего тысяч сто в месяц получаем, да и те с горем
пополам: не знаем-де, куда класть и прятать». — Дюк богаче
князя Владимира, за то Владимир велит описывать его имение, и
только будучи уж слишком употчеван, «отлагает все печали на
радости», а матушка Дюка дарит князю трое сороков мехов и
каменьев самоцветных: — черта чисто восточная!..
Высота ль, высота поднебесная,
Глубота, глубота океан-море;
Широко раздолье по всей земле,
Глубоки омуты днепровские!
Из-за моря, моря синего, из глухоморья зеленого, от слав¬
ного города Леденца, от того-де царя ведь заморского, выбега¬
ли, выгребали тридцать кораблей, тридцать кораблей — един ко¬
218
рабль славного гостя богатого, молода Соловья, сына Будимпро-
внча. Хорошо корабли изукрашены — один корабль получше всех:
у того было сокола у корабля вместо очей было вставлено по до¬
рогому каменю, по яхонту, вместо бровей было прибивано по чер¬
ному соболю якутскому, и якутскому ведь сибирскому; вместо
уса было воткнуто два остра копья мурзамецкие 14Э, и два гор¬
ностая повешены, два горностая, два зимние; у того было сокола
у корабля вместо гривы прибивано две лисицы бурнастые; вместо
хвоста повешено на том было соколе-корабле два медведя белые
заморские; нос, корма по-туриному, бока взведены по-звериному.
На том корабле был сделан муравлен чердак, в чердаке была
беседа — дорог рыбий зуб, подернута беседа рытым бархатом; на
беседе-то сидел Купав молодец, молодой Соловей, сын Будимиро-
вич; спрашивал он гостей корабельщиков и целовальщиков лю¬
бимых, чем ему князя Владимира будет дарить. (После мы уви¬
дим, что они ему присоветовали.) Прибежали корабли под слав¬
ной Киев-град, якори метали в Днепр-реку, сходни бросали на
крут бережок, товарную пошлину платили. Соловей у князя
в гридне и подносит ему свои дороги подарочки: сорок сороков
черных соболей, вторые сорок бурнастых лисиц; княгине поднес
камку белохрущатую, недорога камочка — узор хитер: хитрости
Царяграда, мудрости Иерусалима, замыслы Соловья, сына Буди-
мировича; на злате и серебре — не погневаться. Князю дары по-
любилися, а княгине наипаче того. Говорил ласковой Владимир-
князь: «Гой еси ты, богатый гость Соловей, сын Будимирович!
займуй дворы княженецкие, займуй ты боярские, займуй ты
дворы и дворянские». Соловей ото всего отказывается, а просит
только загон земли, непаханые и неораные, у княженецкой пле¬
мянницы, у молодой Запавы Путятишной, в ее зеленом саду, в
вишенье, в орешенье, построить ему, Соловью, снаряден двор.
Походил Соловей на свой червлен корабль: «Гой еси вы, мои лю¬
ди работные! берите вы топорики булатные, подите к Запаве во
зеленый сад, постройте мне снаряден двор, в вишенье, в оре¬
шенье». С вечера, поздним-поздно, будто дятлы в дерево пощел¬
кивали, работала его дружина хорабрая, ко полуночи и двор
поспел: три терема златоверховаты, да трои сени косящатые, да
трои сени решетчатые. Хорошо в теремах изукрашено: на небе
солнце — в тереме солнце; на небе месяц — в тереме месяц; на
небе звезды — в тереме звезды, на небе заря — в тереме заря, и
вся красота поднебесная. Рано просыпалася Запава, посмотрела
Запава в окошечко косящатое, в вишенье, в орешенье,— чудо
Запаве показалося: «Гой еси, нянюшки и мамушки, красные сен¬
ные девушки! подите-тко посмотрите-тко, что мне за чудо пока¬
залося в вишенье, в орешенье!» Те отвечают ей: «Счастье твое
на двор к тебе пришло». Бросилася Запава в терема; у первого
терема послушала: тут в тереме щелчит, молчит-лежит Соловьева
золота казна. Во втором тереме послушала: помаленьку говорят,
все молитвы творят — молится Соловьева матушка со вдовы
219
честны, многоразумными. У третьего терема послушала: тут в тере¬
ме музыка гремит. Входила Запава в сени косящатые, отворя¬
ла двери на пяту,— больно Запава испугалася, резвы ноги под-
ломплися, чудо в тереме показалося: на небе солнце — в тереме
солнце, и проч. Подломились ее ноженьки резвые; втапоры Соло¬
вей, он догадлив был, бросал свои звончаты гусли, подхватывал
девицу за белы руки, клал на кровать слоновых костей да на
те ли перины пуховые. «Чего-де ты, Запава, испужалася: мы-де
оба на возрасте». — «А и я-де девица на выданье, пришла-де
сама за тебя свататься». Тут они и помолвили, целовалися, ми-
ловалися, золотыми перстнями обменялися. Проведав про то, Со¬
ловьева матушка свадьбу посрочила: «Съёзди-де за моря синие,
и когда-де там расторгуешься, тогда-де и на Запаве женишься».
Втапоры же поехал и голый шап Давид Попов, скоро он за моря¬
ми исторгуется, а скорей того назад в Киев прибежал, приходит
ко князю с подарками — принес сукно смурое да крашенину пе¬
чатную. Втапоры его князь о Соловье спрашивал; отвечал ему
голый шап, что видел Соловья в Леденце-городе, у того царя за¬
морского; Соловей-де в протаможье попал и за то посажен
в тюрьму, а корабли его отобраны на его ж царское величество.
Больно Владимир закручинился, скоро вздумал о свадьбе — что
отдать Запаву за голого шапа Давида Попова. Тысяцкий — ласко¬
вый Владимир-князь, свашела — княгиня Апраксеевна, в поез¬
ду — князи и бояре, поезжали ко церкви божией. Втапоры на де¬
вяноста кораблях прибыл Соловей во Киев-град. Тотчас по по¬
ступкам Соловья опозпывали, приводили его ко княженецкому
столу. Сперва говорила Запава Путятишна: «Гой еси, мой сударь
дядюшка, ласковый, сударь, Владимир-князь! Тот-то мой преж¬
ний обрученный жених, прямо, сударь, скачу — обесчещу столы».
Говорил ей ласковый Владимир-князь: «Гой еси ты, Запава Пу¬
тятишна! а ты прямо не скачи — не бесчести столы». Выпускали
ее из-за дубовых столов, пришла она к Соловью, поздоровалась,
взяла его за рученьку белую и села с ним на болыпо место,
а сама она Запава говорила голому шапу таково слово: «Здравст¬
вуй, женимши, да не с кем спать!» Втапоры Владимир-князь
весел был, а княгиня наипаче того; поднимали пирушку ве¬
ликую.
Раз на пиру Владимир-князь сказал Ивану Годиновпчу:
«Гой еси, Иван ты Годинович! а зачем ты, Иванушка, не же¬
нишься?» — «Рад бы, осударь, женился, да негде взять: где охота
брать, за меня не дают; а где-то подают, ту я сам не беру».
Князь велел ему садиться на ременчат стул, писать ярлыки ско-
рописчаты о добром деле, о сватанье, к Дмитрию, черниговскому
гостю богатому. А Владимир-князь ему руку приложил: «А не
220
ты, Иван, поедешь свататься, сватаюсь я-де, Владимир-князь».
А скоро Иван поездку чинит ко городу Чернигову: два девяносто
верст переехал в два часа. Прочитав ярлык, Дмитрий-гость:
«Глупый Иван, неразумный Иван! где ты, Иван, перво был? ныне
Настасья просватана, душа Дмитревна запоручена в дальню зем¬
лю Загорскую, за царя Афромея Афромеевича; за царя отдать —
ей царицею слыть,— пановья и улановья все поклонятся, а не¬
мецких языков счету нет; за тебя, Иван, отдать — холопкой
слыть, избы мести, заходы скрести». Тут Иванушке за беду ста¬
ло — схватил ярлык, да и прямо в Киев, ко Владимиру-князю.
Тут ему, князю, за беду стало, рвет на главе черны кудри свои,
бросает о кирпищет пол: «Гой еси, Иван Годинович! возьми ты
у меня, князя, сто человек русских могучих богатырей, у кня¬
гини ты бери другое сто, у себя, Иван, третье сто; поезжай ты,
о добром деле — о сватанье: честью не даст, ты и силой бери».
Выпала пороша — наехал Иван с дружиною па три звериные
следа: сто человек посылал за гнедым туром, другое сто — за
лютым зверем, а третье сто — за диким вепрем; велел изымать
их бережно — без тоя раны кровавыя, и привесть их в Киев-
град; а сам он, Иван, поехал один в Чернигов-град. У Димитрия-
гостя богатого сидят мурзы, улановья, по-нашему, сибирскому,
дружки словут, привезли они от царя платье цветное на душку
Настасью Дмитревну; а сам он, царь Афромей, от Чернигова
в трех верстах стоит, и с ним силы три тысячи. Взял Иванушка
Годинович душку Настасью из-за занавесу белого за руку бе¬
лую, потащил он Настасью — лишь туфли звенят. Взговорит ему
Дмитрий-гость: «Гой еси ты, Иванушка Годинович! суженое пе¬
ресуживает, ряженое переряживает; можно тебе взять не гор¬
достью — веселым пир ком, свадебкою». — «Не мог ты честью мне
отдать — ноне беру и не кланяюсь». — Посадил Настасью с со¬
бой на добра коня, переехал он девяносто верст и поставил тут
свой бел шатер, изволил он, Иван, с Настасьей опочив держать.
Пересказали царю мурзы и улановья телячьим языком весточку
нерадостную, а и тут царь закричал, заревел зычным голосом;
Иван предложил царю боротися — кому Настасья достанется.
Согнет он царя корчагою, опустил на сыру землю — царь лежит,
свету не видит. Отошел Иван за кустик а царь пропищал:
«Думай, Настасья, не продумайся; за царем за мною быть — ца¬
рицею слыть; за Иваном быть — холопкой слыть, избы мести,
заходы скрести». А и снова борьба начинается — втапоры На¬
стасья Ивана за ноги изловила — тут его двое и осилили. При¬
вязал его царь за руки белые ко сыру дубу, стал с Настасьей по-
игрывати, а назолу дает ему, молодому Ивану Годиновичу. По
его было талану добра молодца, прибежала перва высылка из
Киева, они срезали чембуры шелковые, его, Ивана, опрастывали.
Говорил тут Иванушка Годинович: «А и гой еси, дружина
храбрая! Их-то царей не бьют, не казнят, не бьют, не казнят, не
221
бьют п не вешают: повезите его ко городу Киеву, ко великому
князю Владимиру». А сам он, Иван, остался во белом шатре, стал
жену учить. (Поученье Пеана есть повторение того, которое Доб-
рыня делал Марине, с следующею разницею в конце: «И этот
язык мне не надобен — говорил он с царем неверным и сдавался
на его слова прелестные».) Приехав к князю, Иван благодарит
его за милость великую, что женил его на душке Настасье Дмит-
ревне. Услышав от Ивана о поучении, втапоры князь весел стал,
отпускал Вахромея царя, своего подданнпка, в его землю Загор¬
скую: только его увидели, что обернется гнедым туром, поскакал
далече в чисто поле к силе своей.
На пиру у князя Владимира пригодились тут две честные
вдовы — Чесовая жена и Блудова жена — обе жены богатые, бо¬
гатые жены дворянские. Промежду собой сидят, за прохлад гово¬
рят. Сватала Блудова жена сына своего Гордена за дочь Чесо-
вой жены, Авдотью Чесовичну. Втапоры Авдотья Чесовична
(мать) осердилася, била ее по щеке, таскала по полу кирпищету
и при всем народе, при беседе, вдову опозорила, ж весь народ
тому смеялися. Скоро пошла вдова Блудова ко своему двору,
а идет она шатается; выбежал к ней за ворота широкие Горден
сын Блудович; поклонился матушке в праву ногу: «Гой еси, ма¬
тушка! что ты, сударыня, идешь закручинилася? Али меето тебе
было не (по) отчине? али чарой зеленым вином обносили тебя?»
Авдотья Блудовна жалобу приносит сыну своему Гор дену Блу-
довичу; молодой Горден уклал спать свою родимую матушку —
втапоры она была пьяна. И пошел Горден на двор к Чесовой
жене, сжимал песку горсть целую, бросил он по высоком терему,
где сидит молода Авдотья Чесовична, — полтерема сшиб, вино¬
град подавил. Втапоры Авдотья Чесовична бросилась, будто бе¬
шеная, из высокого терема, пробежала мимо Гордена, ничего не
говоря, на княженецкий двор своей родимой матушке жаловати-
ся. Втапоры пошел туда же и Горден — рассматривать вдову,
Чесову жену. Вдовины ребята с ним заздорили, взяли Гордена
пощипывати, надеючись на свою родимую матушку. Горден им
взмолится: «Не троните меня, молодцы! а меня вам убить, не
корысть получить!» Они не послушались, он их всех перебил,
а было их пять человек. Вдова Чесова посылала еще своих че¬
тырех сыновей — убить Гордена, и только один хотел было уда¬
рить его по уху — Горден верток был: того он ударил о землю и
до смерти ушиб, а также и остальных троих. Взял он, Горден,
Авдотью Чесовичну за руки белые да и повел ко божьей церкви
венчатися; а поутру стол собрал, позвал князя со княгинею и мо-
лоду свою тещу, Авдотью Чесову жену. Втапоры было Чесова же¬
на загординилася, не хотя идти к своему зятю; тут Владимир-
222
князь стольный кневскнй н со княгинею стали ее уговаривати,
чтоб она то больше не кручинилаея, не кручпнилася и не гнева-
лася,— п она тут их послушалася, пришла к зятю на веселый нпр,
стала питп, ястп, прохлаждатися.
Был пир у князя Владимира. Князи и бояра пьют, едят, по¬
тешаются и великим князем похваляются; и только из них один
боярин Ставр Годинович не пьет, не ест и при всей150 братьи
не хвастает, только наедине с товарищем таковы речи сказы¬
вает: «Что это за крепость в Киеве, у великого князя Владими¬
ра? У меня-де, Ставра-боярина, широкий двор не хуже города
Киева, а двор у меня на семи верстах, а гридни, светлицы бело-
дубовы, покрыты гридни седым бобром, потолок во гриднях чер¬
ных соболей, пол, середа одного серебра, крюки да пробои по
булату злачены». Слуги верные донесли о том князю Владими¬
ру; приказал князь сковать Ставра-боярина, посадить в погреба
глубокие, двор его запечатати и молоду жену его взять ко двору.
Перепала весть нерадошна молодой жене Ставровож; скоро она
наряжается и скоро убирается: скидывала с себя волосы я^ен-
ские, надевала кудри черные, а на ноги сапоги зелен сафьян, и
надевала платье богатое, богатое платье посольское, и называ¬
лась грозным послом, Василием Ивановичем, а и будто из даль¬
ней Орды, золотой земли, от грозна короля Етмануйла Етмануй-
ловича — брать с князя Владимира дани невыплаты, не много
не мало за двенадцать лет, за всякий год по три тысячи. А и тут
больно князь запечалился: кидался, метался, то улицы метут,
ельник ставили, перед воротами ждут посла. Вывела княгиня
князя за собой и во те во подвалы, погреба, молвила словечко
тихонько: «Ни о чем ты, осударь, не печалуйся: а не быть тому
грозному послу Василию Ивановичу — быть Ставровой молодой
жене Василисе Микулишне; знаю я приметы по-женскому: она
по двору идет, будто уточка плывет, а по горенке идет — частень¬
ко ступает, а на лавку садится — коленки жмет; а и ручки бе-
леньки, пальчики тоненьки, дюжины151 из перстов не вышли
все (??)». Втапоры князь употчевал посла допьяна, хочет его
проведати, вызывает его боротися с семью богатырями, и того
посол Василий не пятится, вышел он на двор боротися: первому
борцу из плеча руку выдернет, а другому борцу ногу выломит,
она третьего хватила поперек хребта, ушибла его середи двора.
А плюнул князь, да и прочь пошел: «Глупая княгиня, неразум¬
ная! у тя волосы долги, ум короток: называешь ты богатыря жен¬
щиною— такого посла у нас не было еще и видано». А княгиня
стоит на своем; втапоры князь опять посла проведает, вызывает
его из туга лука стрелять со своими могучими богатырями. От
тех стрелочек каленых и от той стрельбы богатырския только
сырой дуб шатается, будто от погоды сильныя. Посол от лука
223
отказывался, есть-де у меня лучонко волокитный, с которым я ез¬
жу по чисту полю. Кпнулися ее добры молодцы, под первый рог
несут пять человек, под другой — столько же, а колчан каленых
стрел тащит тридцать человек. Вытягивала она лук за ухо, хлест¬
нет по сыру дубу, изломила его в черенья ножовые, п Владимир-
князь окарачь наползался, и все тут могучие богатыри встают,
как угорелые. Плюнул Владимир-князь, сам прочь пошел, гово¬
рил себе таково слово: «Разве сам Василья посла проведаю».
Стал с ним в шахматы играть, три заступи заступовали и три
заступи посол поиграл, и стал требовать дани, выходы, невыпла¬
ты. Говорит Владимир-князь: «Изволь меня, посол, взять голо¬
вой с женой». Посол спросил князя: «Нет ли у тебя кому в гус¬
ли поиграть?» Втапоры Владимир спохватился, велел расковать
и привести Ставра-боярина; втапоры посол скочил на резвы ноги,
посадил Ставра против себя в дубову скамью. И зачал тут Ставр
поигрывати: сыгриш сыграл Царяграда, танцы навел Иерусали¬
ма, величал князя со княгинею, сверх того играл еврейский стих.
Посол задремал и спать захотел, отказывался от даней, выходов
и просил себе только весела молодца, Ставра-боярина Годинови-
ч&; и поехал с ним ко Днепр-реке, во свой бел шатер, а князь
провожал его со княгинею. Говорил посол таково слово: «Пожа-
луй-де, осударь, Владимир-князь, посиди до того часу, как я
высплюся». Раздевался посол из своего платья посольского, и
убирался в платье женское, притом говорил таково слово: «Гой
еси, Ставр, весел молодец! как ты меня не опознываешь? А до-
селева мы с тобою в свайку игрывали, у тебя ли была свайка
серебряная, а у меня кольцо позолоченное, и ты меня поигры¬
вал,— и я тебе толды, вселды». И втапоры Ставр-боярин дога¬
дается, скидавал платье черное и надевал на себя посольское; и
с великим князем и со княгинею прощалпся, отъезжали в свою
землю дальнюю.
Теперь нам остается проститься с ласковым Владимиром
Красным солнышком и со княгинею Апраксеевною: в поэме, ко¬
торой содержание мы готовимся изложить, они являются в по¬
следний раз — Владимир мельком, Апраксеевна — героинею, во
всем апофеозе своей женственности, грациозности и нравствен¬
ности.
Сорок калик с каликою шли на поклонение в Иерусалим из
пустыни Ефимьевы, из монастыря Боголюбова, выбрали они себе
большого атамана, молода Касьяна сына Михайловича, и поло¬
жили они заповедь великую: кто что украдет или пустится на жен¬
ский соблазн, да не скажет атаману, того закопать по плеча
в сыру землю и во чистом поле одного оставить. Под Киевом они
встретились со Владимиром-князем, а он, князь, охотился; за¬
224
видели его калики перехожие, становилися во един круг, клюки,
посохи в землю потыкали, а и сумочки псповесили, кричат ка¬
лики зычным голосом, дрогнет матушка сыра земля, с дерев вер¬
шины попадали, под князем конь окарачился, а богатыри с ко¬
ней попадали, а Сппря стал посппривати, а Сема стал посемыва-
ти, они-то ему, князю Владимиру, поклонплися, прошают у него
милостыню великую, а и чем бы молодцам душа спасти. Князь
оговаривает, что с ним на охоте ничего нету, и посылает их
в Киев-град, ко душе княгине Апраксеевне; честна роду дочь ко-
ролевична, напоит, накормит она молодцов, наделит всем в доро¬
гу злата, серебра. Пришли калики, рявкнули, с теремов верхи по¬
падали, а с горниц охлопья попадали, в погребах питья всколе-
балися; становилися во един круг, прошают милостыню великую
у молоды княгини Апраксеевны. Молода княгиня испужалася,
а и больно она передрогнула, звала калик во гридни светлые; мо¬
лода княгиня Апраксеевна, поджав ручки будто турчаночки, со
своими нянюшки и мамушки, со красными сенными девушки;
молодой Касьян сын Михайлович садился на место большого;
от лица его молодецкого, как бы от солнышка от красного, лучи
стоят великие. После пиру хотят они калики во путь идти, а у
молодой княгини Апраксеевны не то на уме, не то в разуме;
шлет она Алешу Поповича атамана их уговаривати, чтоб не идти
им сего дня и сего числа; зовет он, Алеша, Касьяна Михайловича
ко княгине Апраксеевне на долгие вечеры посидети, забавны
речи побаити, а сидеть бы наедине в спальне с ней. Замутилось
его сердце молодецкое — отказал он Алеше Поповичу. На то кня¬
гиня осердится, велела Алеше прорезать у Касьяна суму рыта
бархата, запихать бы чарочку серебряну. Когда калики ушлп,
княгиня посылает Алешу в погонь за ними; у Алеши вежество
нерожденное, он стал с каликами задорити, обличает ворами,
разбойниками; не давалпся калики в обыск ему, поворчал Алеша
и назад поехал. Втапоры Владимир-князь приехал в Киев-град,
со Добрынею Никитичем. Молода княгиня Апраксеевна посылала
Добрыню Никитича в погонь за Касьяном Михайловичем; у До-
брыни вежество рожденное и ученое — настиг он калик во чис¬
том поле, вскочил с коня, сам челом бьет: «Гой еси, Касьян Ми¬
хайлович! не паведи гнева на князя Владимира, прикажи обыс¬
кать калики перехожие, пет ли промежу вас глупого». Нигде-
то чарочка не явилася, у молода Касьяна пригодплася. Закопали
атамана по плеча во сыру землю, едина оставили во чистом поле.
Калики в путь пошли, а Добрыня в Киев с тою чарочкой серебря¬
ною. А с того время-часу захворала скорбью недоброю, слегла
княгиня в великое во гноище. Сходили калики в Иерусалпм-град,
святой святыне помолилися, господню гробу приложилися, во
Ердане-реке искупалися, нетленною ризою уткралися. На дороге
назад увидели молода Касьяна; он ручкой машет, голосом кричит,
подает оп, Касьян, ручку правую, а онп-то к ручке приложилися,
с ним поцеловалнся. Молодой Касьян выскакивал из сырой земли,
8 В. Белинский, т. 4
225
как ясен сокол из тепла гнезда, а все они, молодцы, дпвуются на
его лицо молодецкое, а и кудри на нем молодецкие до самого
пояса: стоял Касьян в земле шесть месяцев. Пришедши в Киев,
ко дворцу, стоят они, калики, потихохоньку. Касьян посылает
легкого молодчика доложиться князю Владимиру: прикажет ли
идти нам пообедати; князь послал им поклонитися и звать их.
Касьян спрашивает князя о княгине; князь едва речи выгово¬
рил: «Мы-де уже неделю другу не ходим к ней». Молодой Кась¬
ян тому не брезгует, пошел со князем во спальню к ней, а и
князь идет, свой нос зажал, молоду Касьяну то ничто ему, ника¬
кого духу он не верует. Втапоры княгиня прощалася, что нанес¬
ла речь напрасную. Молодой Касьян, сын Михайлович, а п дунул
духом святым своим на младу княгину Апраксеевну — не стало
у ней того духу-пропасти, оградил ее святой рукой, прощает ее
плоть женскую, захотелось ей — пострадала она, лежала в сраму
полгода. Затем пошел пир горой, калики в путь наряжаются,
а Владимир-князь убивается. Молода княгиня Апраксеевна выш¬
ла из кожуха, как из пропасти; тут же к ним ко столу пришла,
молоду Касьяну поклоняется без стыда, без сорому, а грех свой
на уме держит. Калики с Касьяном собрались и в путь пошли
до своего монастыря Боголюбова и до пустыни Ефимьевы.
Эта поэма носит на себе характер легенды и замечательна
по противоречию тона первой ее половины с тоном последней:
там калики — сущие сорванцы, «орут, рявкают, прошают милос¬
тыню»; тут они — если не грациозны, мужиковаты, зато кротки
и очестливы. В Касьяне выражена идея человека, освятившегося
страданием от неправого наказания; в его великодушном поступ¬
ке с Апраксеевною есть что-то умиряющее душу. Только одна
Апраксеевна осталась в своем прежнем характере: молоду Кась¬
яну поклоняется без стыда, без сорому, а грех свой на уме дер¬
жит...
По саду, саду, по зеленому, ходила, гуляла молода княжна
Марфа Всеславьевна, она с камени скочила на лютого на змея;
обвивается лютый змей около чебота зелен сафьян, около чуло-
чика шелкова, хоботом бьет по белу стегну. А втапоры княгиня
понос понесла, а понос понесла и дитя родила; (а) и на небе
просветя светел месяц, а в Киеве родился могуч богатырь, как
бы молодой Волх Всеславьевич: подрожала сыра земля, сотряс-
лося славно царство Индийское, а и сине море сколебалося для
ради рожденья богатырского, молода Волха Всеславьевича; рыба
пошла в морскую глубину, птица полетела высоко в небеса, туры
да олени за горы пошли, зайцы, лисицы по чащицам, а волки,
медведи по ельникам, соболи и куницы по островам...
226
Это начало поэмы есть высочайший зенит, крайняя апогея,
до какой только достигает наша народная поэзия; это апофеоза
богатырского рождения, полная величия, силы и того разма¬
шистого чувства, которому море по колено и которое есть
исключительное достояние русского народа152. Мы не будем
пересказывать всей этой поэмы, потому что не найдем в ней, как
и в прежних, никакого определенного идеала народной фантазии.
По-прежнему это — что-то силящееся стать образом и все остаю¬
щееся символом; сквозь произвольную и узорочную ткань этого
«что-то» брезжится, как искра во тьме, призрак мысли, но никак
не может разгореться в светлое пламя. Волх — и богатырь и кол¬
дун; оборотившись горностаем, он сбегал в царство Индийское,
«у тугих луков тетпвки накусывал, у каленых стрел железцы
повынимал, у того ружья, ведь у огненного кременья и шомполы
повыдергал, и все он в землю закопывал»*. Обернувшись ясным
соколом, полетел к своей дружине хорабрыя, повел ее в царство
Индийское — стена стоит; Волх оборотил своих молодцов мура-
шиками, велел им всех поголовно бить в царстве Индийском, и
только на семя оставить по выбору семь тысячей душечки крас¬
ны девицы. Пришедши к царю индийскому, Салтыку Ставрулье-
вичу, говорил ему таково слово: «А и вас-то, царей, не бьют, не
казнят»; ухватя его, ударил о кирпищат пол, расшиб его в кро¬
хи... И тут Волх сам царем насел, взявши царицу Азвяковну,
молоду Елену Александровну, а и то его дружина хорабрая на
тех девицах переженилися.
Вообще, идеал русского богатыря — физическая сила, тор¬
жествующая над всеми препятствиями — даже над здравым
смыслом. Коли уж богатырь — ему все возможно, и против него
никто не устоит; об стену лбом ударится — стена валится, а на
лбу и шишки нет. Героизм есть первый момент пробуждающегося
народного сознания жизни, а дикая животная сила, сила желез¬
ного кулака и чугунного черепа — первый момент народного со¬
знания героизма. Оттого у всех народов богатыри целых быков
съедают, баранами закусывают, а бочками сороковыми запивают.
Но народ, в жизни которого развивается общее, идет далее,—
и просветление животной силы чувством долга, правды и доблес¬
ти бывает вторым моментом его сознания героизма. Наши народ¬
ные песнопения остановились пока на первом моменте и дальше
не пошли. И потому наши богатыри — тени, призраки, миражи,
а не образы, не характеры, не идеалы определенные. У них нет
никаких понятпй о доблести и долге, им всякая служба хороша,
для них всякая удаль — подвиг: и целое войско побить, конем
потоптать, и единым духом выпить полтора ведра зелена вина
п турий рог меду сладкого в полтретья ведра, и настрелять
к княженецкому столу гусей, белых лебедей, перелетных малых
* Позднейшая прибавка п, вероятно, самого собирателя, то есть Кир¬
ши Данилова,
8* 227
серых уточек, и стольничать, и приворотничать... А между тем
в этих неопределенных, дпких и безобразных образах есть уже
начало духовности, которой недоставало только исторической
жизни, идеального развития, чтоб возвыситься до мысли и воз¬
расти до определенных образов, до полных и прозрачных идеалов:
мы разумеем эту отвагу, эту удаль, этот широкий размет души,
которому море по колено, для которого и радость и горе — равно
торжество, которое ка огне не горит, в воде не тонет,— этот убий¬
ственный сарказм, эту простодушно-язвительную иронию над
жизнию, над собственною и чужою удалью, над собственною и
чужою бедою, эту способность не торопясь, не задыхаясь, вос¬
пользоваться удачею и так же точно поплатиться счастием п
жизнию, эту несокрушимую мощь н крепость духа, которые —
повторяем — есть как бы исключительное достоинство русской на¬
туры... 153 Русская поэзия, как и русская жизнь (ибо в народе
жизнь и поэзия — одно), до Петра Великого есть тело, полное
избытком органической жизни, крепкое, здоровое, могучее, вели¬
кое, вполне способное, вполне достойное быть сосудом необъятно
великой души, но — тело, лишенное этой души и только ожидаю¬
щее, ищущее ее... Петр вдунул в него душу живу — и зами¬
рает дух при мысли о необъятно великой судьбе, ожидающей
народ Петра...
Собирался царь Саул Леонидович за сине море, в дальню
орду, в половецку землю — брать дани и невыплаты; прощался он
с царицей на двенадцать лет, оставлял ее черевасту и наказы¬
вал: буде дочь родится — воспоить, воскормить, замуж отдать,
а любимого зятя за ним послать; а буде сын родится — воспо¬
ить, воскормить и за ним послать. Родился у царицы сын Кон-
стантинушко, растет не по дням, по часам, а который ребенок
двадцати годов, он, Константинушко, семи годов. Присадила его
матушка учиться, скоро ему грамота далася и писать научился.
Стал он, Константинушко, по улицам похаживати, стал с ребя¬
тами шутку шутить с усатыми, бородатыми, он шутку шутит не
по-ребячыо, а творки творил не по маленьким: которого возьмет
за руку, из плеча тому руку выломит; и которого заденет за но¬
гу, по ... ногу оторвет прочь; и которого хватит поперек хребта,
тот кричит, ревет, окарачь ползет, без головы домой придет.
Князи, бояра дивуются, и все купцы богатые: а что это у нас за
урод растет?..154 Стали на него царице жалобу творить, а ца¬
рица стала его журить, бранить, а журить, бранить — на ум
учить смиренно жить.
(Он спрашивает у матери, есть ли у него батюшка; мать
рассказывает ему все дело; много царевич не спрашивает: вышел
на крылечко, закричал коня оседлать — да и был таков. На пути
он перебил войско татарское — царя Кунгура Самородовича.)
228
II поехал Константпиушко ко городу Угличу; он бегает, ска¬
чет по чисту полю, хоботы метает по темным лесам, спрашивает
себе сопротивника, сильна, могуча богатыря, с кем побиться, по¬
драться и поратпться. А углицки мужики были лукавые: город
Углич крепко заперли, а сами со стены Константинушку обма¬
нывают: «Гой еси, удадой молодец! поезжай ты под стену бело-
каменну, а и нету у нас царя в Орде, короля в Литве, мы тебя
поставим царем в Орду, королем в Литву». У Константинушки
умок молодешенек, зеленешенек — сдавался на их слова пре¬
лестные: подъезжал он под стену, а мужики углпцки крюки да
багры закинули и его, молодца, и с конем подымали на стену
высокую; связали да и засадили в погреба глубокие, запирали
дверями железными, засыпали хрящом, пески мелкими. Царь
Саул воротился в свое царство Алыберское, узнал, в чем дело,
поскакал в Углич, а те же мужики-угличи, извозчики, с ним ехав¬
ши, рассказывают, какого молодца засадили, и приметки его по¬
ведают. Царь упрекает их, что не спросили ни дядины, ни от¬
чины и посадили в подвалы глубокие — а он-де у Кунгура немало
силы перебил — можно за то вам его благодарити и пожаловати.
Когда Саулу выдали его сына, он спросил заплечного мастера и
приказал главных мужиков в Угличе казнити и вешати. Приехал
Саул с сыном домой — не пива у царя варить, не вина курить,
пир пошел на радостях.
Следующая песня отличается каким-то поэтически унылым
тоном. Содержание ее состоит в том, что добрый молодец, пере¬
ехав через реку Сомородину, похаял ее; река провещала ему че¬
ловеческим голосом, как бы душою красной девицей, что он за¬
был на том берегу два ножа булатные; когда он вновь переправ¬
лялся, река Сомородина потопила его, отвечая на его мольбы,
что не она топит его, молодца безвременного, а топпт-де тебя
похвальба твоя, пагуба. Вот начало этой наивной п грустной
песни:
Когда было молодцу пора, время великое, честь-хвала молодецкая:
господь бог миловал, государь-царь жаловал, отец, мать молодца у себя
во любви держат, а и род, племя на молодца не могут насмотретися; со¬
седи ближние почитают и жалуют; друзья и товарищи на советы съезжаются,
совету советывать, крепку думушку думати они про службу царскую и
службу воинскую. Скатилась ягодка с сахарного деревца, отломилась
веточка от кудрявыя от яблони; отстает добрый молодец от отца, сын от
матери; а ныне уж молодцу безвременье великое: господь бог прогне¬
вался, государь-царь гнев возложил, отец и мать молодца у себя не в
любвп держат, а п род, племя молодца не могут и видети; соседи ближ¬
ние не чтут, не жалуют, а друзья и товарищи на совет не съезжаются 155.
А ныне уж молодцу кручина великая и печаль немалая. Со кручппы-де
молодец, со печали великия, пошел он на свой на конюшенный двор, брал
добрый молодец он добра коня стоялого, поехал добрый молодец на чужу,
дальню сторону.
229
Как гармонирует грустное окончание этой поэмы с ее
грустным началом!..
И вот мы кончили весь цикл собственно богатырских ска¬
зок, чуждых всякого исторического значения. Теперь нам
следует приступить к лучшему, благоуханнейшему цвету на¬
родных поэм — поэм Великого Новагорода, этого источника рус¬
ской народности, откуда вышел весь быт русской жизни. Но¬
вогородских поэм немного — всего четыре; но эти четыре стоят
всех, как по преимущественно поэтическому достоинству, так
и по субстанциальности своего содержания. Они — ключ к объ¬
яснению всей народной русской поэзии, равно как и к объяс¬
нению характера быта русского. После них мы приступим
к обозрению сказок собственно так называемых, потом к песням
историческим, казацким156, разбойничьим, а наконец уже к се¬
мейным и обрядным; все это сделаем мы в четвертой и послед¬
ней нашей статье, которую, по недостатку места и значительной
величине настоящей статьи, отлагаем до следующей книжки
«Отечественных записок». Мы уверены, что высокий интерес
предмета нашей статьи —русская народная поэзия, на которую
доселе еще не обращалось должного внимания, — извинит в
глазах читателей нашу невольную отсрочку окончания статьи.
СТАТЬЯ 1У-Я И ПОСЛЕДНЯЯ
Цикл новогородских поэм очень не обширен: их всего че¬
тыре. Две из них посвящены одному герою, другие две — дру¬
гому герою; следовательно, четыре поэмы воспевают только
двух героев. Бедность поразительная! Но, вникнув в их дух
и содержание, мы увидим, что перед ними бедна вся остальная
сказочная поэзия русская; увидим мир новый и особый, слу¬
живший источником форм и самого духа русской жизни, а сле¬
довательно, и русской поэзии. Новгород был прототипом рус¬
ской цивилизации и вообще форм общественной и семейной
жизни древней Руси. Все это яснее можно видеть из новогород-
скпх поэм; почему и приступаем немедленно к изложению их
содержания, которое должно снабдить нас данными для суж¬
дений и выводов.
Во славном Великом Новеграде, а и жил Буслай до девя¬
носта лет, с Новым городом жил, не перечился, со мужики но¬
вогородскими поперек словечка не говаривал. Живучи Буслай
состарелся, состарелся и переставился; после его веку долгого
оставалося его житье-бытье и все имение дворянское; остава-
лася матера вдова Амелфа Тимофеевна и оставалося чадо ми¬
лое — молодой сын Василий Буслаевич. Будет Васинька семи
годов, отдавала матушка родимая учить его во грамоте, а грамота
23Э
ему в наук пошла; присадпла пером его писать, письмо Ва-
силью в наук пошло; отдавала петью учить церковному,—
петье Василью в наук пошло. А и нет у нас такого певца во
славном Новегороде супротив Василья Буслаева. Повадился
ведь Васька Буслаевич со пьяницы, со безумницы, с веселыми
удалыми добры молодцы, допьяна уж стал напиватися, а и
ходя в городе уродует: которого возьмет он за руку, из плеча
тому руку выдернет; которого заденет за ногу, то из ... ногу
выломит; которого хватит поперек хребта, тот кричит, ревет,
окарачь ползет. Пошла-то жалоба великая: а и мужики нового¬
родские, посадские, богатые, приносили жалобу великую мате¬
рой вдове Амелфе Тимофеевне на того па Василья Буслаева.
А и мать-то стала его журить, бранить, журить, бранить, его на
ум учить,— журьба Ваське не взлюбилася; пошел он, Васька,
во высок терем, садился на ременчат стул, писал ярлыки ско-
рописчаты — от мудрости слово поставлено: «Кто хощет пить
и есть из готового, валися к Ваське на широкий двор — пей
и ешь готовое и носи платье разноцветное». А втапоры поста¬
вил Васька чан середи двора, наливал чан полон зелена вина,
опущал он чару в полтора ведра. Во славном было во Новегра-
де, грамотны люди шли, прочитали те ярлыки скорописчаты,
пошли к Ваське на широкий двор, к тому чану, зелену вину.
Вначале был Костя Новоторженин: Василий тут его опробо¬
вал — стал его бити по буйной голове червленым вязом во две¬
надцать пуд: стоит тут Костя не шевельнется, и на буйной го¬
лове кудри не тряхнутся. И назвал Васька его, Костю, своим
братом названыим — паче брата родимого. А и мало время поза-
мешкавши, пришли Лука и Моисей — дети боярские, а Васи¬
лий молодой сын Буслаевич тем молодцам стал радошен и весе¬
лешенек. Пришли тут мужики Залешана (?) —и не смел Васька
показатися к ним. Еще тут пришло семь братов Сбродовичи —
собиралися, сходилися тридцать молодцов без единого, — он сам
Василий тридцатый стал. Какой зайдет — убьют его, убьют его,
за ворота бросят. Послышал Васинька: у мужиков новогород-
скиих канун варен, пива ячные; пошел Василий с дружиною,
пришел во братчину в Николъщину. «Не малу мы тебе сыпь157
(?) платим: за всякого брата по пяти рублев» 158. А и тот-то ста¬
роста церковный принимает их во братчину в Николыцину; а п
зачали они тут канун варен пить, а и те-то пива ячные.
(Васька и его молодцы бросаются на царев кабак%— п все
опи возвращаются в Николыцину добре пьяны.)
А и будет день к вечеру; от малого до старого началп уж
ребята боротися, а в ином кругу в кулаки бьются; от тое
борьбы от ребячпя, от того бою от кулачного началася драка
великая; молодой Василий стал драку разнимать, а иной дурак
зашел с носка, его по уху оплел; а и тут Василий закричал
громким голосом: «Гой еси ты, Костя Новоторженин, п Лука,
Моисей, дети боярские! уже Ваську меня бьют».
231
Васькины молодцы пошли на выручку: много народу пе¬
ребили до смерти, больше того переуродовали. Тогда Васька
вызывает новогородских мужиков на великий заклад: «Напу-
щаюсь-де я на весь Новгород битися, дратися, со всею дружи¬
ною хораброю»; если возьмет сторона мужицкая,— Васька пла¬
тит мужикам дани, выходы по смерть свою, на всякий год по три
тысячи; буде же его сторона одолеет,— мужики платят ему та¬
кую же дань. И в том договоре руки они подписали. Василий
Буслаев начал с своими молодцами одолевать противников; то¬
гда мужики новогородские бросились с дорогими подарками
к Васькиной матушке: «Уйми-де свое чадо милое, Василья
Буслаевича». Тут является на сцену совершенно новое и до
крайности странное лицо — девушка-черпавушка; по приказа¬
нию Амелфы Тимофеевны, прибежала девушка-чернавушка, со-
хватала Ваську за белы руки, притащила его к матушке на ши¬
рокий двор; а и та старуха неразмышлена посадила его в по¬
греба глубокие, затворяла дверьми железными, запирала замки
булатными. Между тем дружина Васькина бьется с утра до ве¬
чера — и ей становится уж невмочь; увидев девушку-чернавушку,
пошедшую па Волхов за водой, молодцы взмолились ей: «Не по¬
дай нас у дела ратного, у того часу смертного». И тут девушка-
чернавушка бросала она ведро кленовое, брала коромысло кипа-
рисово, коромыслом тем стала она помахивати по тем мужикам
новогородскиим; перебила уж много до смерти; и тут девка за-
пыхалася, побежала к Василью Буслаеву, срывала замки бу¬
латные, отворяла двери железные: «А и спишь ли, Василий,
или так лежишь? твою дружину хорабрую мужики новогород¬
ские всех перебили, переранили, булавами буйны головы про-
биваны». Ото сна Василий пробуждается, он выскочил на ши¬
рокий двор,— не попала палица железная, что попала ось те¬
лежная,— побежал Василий по Новугороду, по тем по широким
улицам; стоит тут старец-пилигримища, на могучих плечах
держит колокол, а весом тот колокол во триста пуд; кричит тот
старец-пилигримища: «А стой ты, Васька, не попархивай, мо¬
лодой глуздырь, не полетывай: из Волхова воды не выпити, в
Новеграде людей не выбити; есть молодцов супротив тебя, сто¬
им мы, молодцы, не хвастаем». Говорил Василий таково слово:
«А и гой еси, старец-пилигримища! а и бился я о велик заклад
со мужики новогородскими, опричь почестного монастыря, оп-
ричъ тебя, старца-пилигримища; во задор войду — тебя убью!»
Ударил он старца в колокол а и той-то осью тележною,— кача¬
ется старец, не шевельнется; заглянул он, Василий, старца под
колокол, а и во лбе глаз — уж веку нету! Пошел (молодец) по
Волх-реке, завидели добрые молодцы молода Василья Буслае¬
ва,— у ясных соколов крылья отросли, у них-то, молодцов, ду¬
мушки прибыло.
Мужики новогородские побиты — онп покорилися и помири-
лися; насыпали чашу чистого серебра, а другую чистого золота;
232
пошли ко двору дворянскому, к матерой вдове Амелфе Тимо¬
феевне, быот челом, поклоняются: «О сударыня матушка, при¬
нимай ты дороги подарочки, а уйми свое чадо милое, молода
Василья со дружиною; а и рады мы платить на всякий год по
три тысячи, на всякой год будем носить: с хлебников по хлеби-
ку, с калачников — по калачику, с молодиц — повенечное, с де¬
виц — повалешное, со всех людей со ремесленных, опричь попов
и дьяконов...»
Амелфа Тимофеевна посылает девушку-чернавушку при¬
вести Василья с дружиною; бежавши та девка запыхалася,
нельзя пройти девке по улице, что полтей 159 (?) по улице ва¬
ляются тех мужиков новогородскиих. Прибежала девушка-чер-
навушка, сохватила Василья за белы руки, а стала ему расска-
зывати, что-де мужики новогородские принесли к его матушке
дороги подарочки и записки крепкие. Повела девка Василья со
дружиною на тот на широкий двор, привела-то их к зелену ви¬
ну, а сели они, молодцы, во един круг, выпили ведь по чарочке
зелена вина, со того у разу молодецкого от мужиков новогород-
скпих. Вскричат тут ребята зычным голосом: «У мота и у пьяни¬
цы, у молода Василья Буслаевича, не упито, не уедено, вкрасне
хорошо не ухожено, а цветного платья не уношено, а увечье
навек залечено». И повел их Василий обедати к матерой вдове
Амелфе Тимофеевне; втапоры мужики новогородские прино¬
сили Василыо подарочки, вдруг сто тысячей,— и затем у них
мирова пошла; а и мужики новогородские покорилися и сами
поклонилися.
Не говоря уже о том, что в этой поэме очень много — по
крайней мере сравнительно с прежними — поэзии и силы в вы¬
ражении,— в ней есть еще не только мысль, но и что-то похо¬
жее на идею. Эту поэму должно понимать как мифическое вы¬
ражение исторического значения и гражданственности Новаго-
рода. История Новагорода не могла дать содержания для чисто
исторической поэмы; или, лучше сказать, государственная идея
Новагорода не могла выразиться в историческо-поэтической
форме и по необходимости должна была ограничиться смутны¬
ми, неопределенными и дикими мифическими полуобразами,
очерками и намеками. Точность и определенность — одни из глав¬
нейших и необходимейших качеств и условий истинной поэзии; но
эти качества зависят от одного содержания: чем содержание су¬
щественнее, действительнее, субстанциальнее, тем и форма точ¬
нее и определеннее, образы яснее, живее и полнее. Всякая на¬
родная поэзия начинается мифами; но и мифы могут иметь свою
ясность, определенность и, так сказать, прозрачность: только для
этого необходимо, чтоб выражаемое ими содержание было
общечеловеческое и заключало в себе возможность дальней¬
233
шего диалектического развития, а следовательно, и возмож¬
ность служить содержанием для поэзии, развившейся
п возросшей до своей апогеи — до художественности. Новогород¬
ская жизнь была каким-то зародышем чего-то, по-видимому,
важного; но она и осталась зародышем чего-то: чуждая движе¬
ния и развития, она кончилась тем же, чем и началась — чем-
то, а что-то никогда не может дать определенного содержания
для поэзии и по необходимости должно ограничиться мифиче¬
скими и аллегорическими полуобразами и намеками. Новгород,
вероятно, был колониею Южной Руси, которая была первона¬
чальною и коренною Русью160. Колонии народов, находящиеся
на низкой степени гражданственности, всегда бывают цивилизо¬
ваннее своих метрополий: они составляются из самой предпри¬
имчивой части народа, которая, переселившись на новую почву
и под новое небо, поневоле отрешается от ограниченности преж¬
него быта, открывает новые источники жизни, указываемые но¬
вою страною, и, удерживая много от духа прежней родины,
много и изменяет в своем характере. Почва Новагорода бедная,
болотистая, климат холодный; это обстоятельство, в соединенни
с соседством немцев, и направило поневоле деятельность ново-
городцев на торговлю: по невозможности быть земледельцами,
они оторвались от общего славянского быта и сделались куп¬
цами; соседство же с немцами еще более способствовало разви¬
тию их предприимчивости. Но, сделавшись купеческим городом,
Новгород отнюдь не сделался 161 муниципальным городом,—и но-
вогородцы, сделавшись купцами, отнюдь не сделались гражда¬
нами торговой республики: у них не было цехов, не было оп-
ределенного разделения классов, которые составляют основание
торговых государств, не было ни малейшего понятия о праве
личном, общественном, торговом. Там все были купцами слу¬
чайно и торговали на авось да наудачу, по-азиатски. Дух евро¬
пеизма всему определял значение, всему указывал место, все
силился освободить от случайности и подвести под общие, неиз¬
менные и определенные условия необходимости; все подчинял
системе, ремесло возвышал до искусства, из искусства делал
науку. Ничего этого не было и тени в основах новогородской
гражданственности. Внешние обстоятельства были причиною ее
возникновения: внешние обстоятельства и докончили ее. Бесси¬
лие разъединенной Руси дало Новугороду укрепиться, а соеди¬
нение Руси в одну державу, без борьбы и особенных усилий 162,
ниспровергло его. И если б Москва допустила существование
Новагорода,— он пал бы сам собою и стал бы легкою добычею
Польши или Швеции. Что не развивается, то не живет, а что
не продолжает жить, то умирает: таков мировой163 закон всех
гражданских обществ. В Новегороде не было зерна жизни, не
было развития, а потому, повторяем, пз него ничего не могло
выйти, и он никогда не был органически-историческим 164 обще¬
234
ством, у которого бы могла быть псторпя, а следовательно, п
поэзия.
Но, с другой стороны, нельзя не признать Новагорода
весьма примечательным явлением, имевшим важное влияние
даже на Московское царство. Торговля родила в Новегороде бо¬
гатство, а богатство породило дух какого-то самодовольствия,
приволья, удальства, отваги, молодечества. Вследствие этого
в Новегороде образовался род какой-то странной и оригиналь¬
ной гражданственности; явилась аристократия богатства, с осо¬
бенными формами жизни, своим церемониалом, своими общест¬
венными нравами и обычаями, своею общественною и семейною
нравственностию. Все это, вместе взятое, сделалось типом рус¬
ского быта. Новгород был богат, силен и славен на Руси, в то
время когда Русь была бедна и бессильна, когда в ней не было
никакой общественности, никакой гражданственности, когда
в ней было не до прохлады, не до роскоши, не до удальства
и разгула: ее терзали сперва междоусобия, потом татары. Те¬
перь очень понятно, что Новгород для тогдашней Руси был тем
же, чем теперь Париж для Европы. Новгород был городом ари¬
стократии, в смысле сословия, которое, много имея денег, много
и тратило их на свои прихоти: аристократия без денег нигде и
никогда не бывала, и если выскочек называют мещанами в дво¬
рянстве, то бедных аристократов должно называть дворянами
в мещанстве. Богатство родит множество нужд и прихотей,
страсть к удобству и уважение к приличию, и если оно не в со¬
стоянии возвысить душу, от природы низкую, то всегда может
смягчить внешнюю грубость, дать душе больший простор и по¬
лет в сфере житейского и общественного образования, потому
что богатство освобождает человека от низких нужд, забот и
работ жизни. И потому мы думаем, что русский этикет, свадеб¬
ные и другие обряды образовались первоначально в Новегороде
и оттуда, вместе с венецианскими и немецкими товарами, разли¬
лись и распространились по всей Руси. Мы здесь разумеем соб¬
ственно Северную Русь, бедную и грубую, центром которой был
сперва Владимир на Клязьме, а после Москва. Северная Русь
резко отделилась от Южной, превратившейся впоследствии в Ма¬
лороссию; Червонная Русь, более близкая к Киевско-Чернигов¬
ской, также не имела ничего общего с Северною. Явно, что тип
общественного быта Северной Руси образовался и развился в Но¬
вегороде. Лучшим доказательством этому могут служить все
поэмы, в которых упоминается о великом князе Владимире и
которые мы разбирали в предыдущей статье: в них нет ничего,
принадлежащего и свойственного южнорусской поэзии, в них
нет ничего общего ни в изобретении, ни в колорите с «Словом
о полку Игореве». Напротив, в них все новогородское: и изобре¬
тение, и выражение, и тон, и колорит, и замашка, и, наконец,
эти герои-богатырп из купцов, как Иван Гостиный сын и дру¬
гие. «Василий Буслаев» явпо новогородская поэма — в этом не
235
может быть ни малейшего сомнеппя; по сличите эту поэму со
всем циклом богатырских сказок времен Владимира,— и уви¬
дите, что как та, так и другие как будто сочинены одним и тем
же лицом. Это показывает, что они все действительно сложены
в Новегороде,— и богатырские сказки о Владимире Красном
солнышке были не чем иным, как воспоминанием новогородца
о своей прежней родине. Изменившись и выродившись, из зем¬
ледельца или ратника Южной Руси, став новогородским купчи¬
ною, новогородец воскресил смутные предания о первобытной
родине по идеалу современного ему быта своей новой и настоя¬
щей отчизны. И потому из предания он взял одни имена и не¬
которые смутные образы,— и Владимир Красно солнышко явля¬
ется у него таким же смутным воспоминанием, как и Дунай сын
Иванович, берега которого тоже были некогда его отчизною. Но
Дунай и остался в его песнях мифическим воспоминанием;
а Владимир великий князь киевский стольный превратился
в поэмах новогородца в какого-то купчину, гостя богатого, и по
речам, и по манерам, и по складу ума. Оттого же и княгиня
Апраксеевна, равно как и все героини кирпхевых поэм, так по¬
хожи на купчих: их иначе и нельзя представить, как в жемчу¬
гах, с повязанными головами, разбелЧэниых, нарумяненных,
с черными зубами и с чарами зелена вина в руках; они по
двору идут — будто уточки плывут, а по горенке идут — ча¬
стенько ступают, а на лавицу садятся — коленцо жмут,— а и
ручки беленьки, пальчики тоненъки, дюжина из перстов не вы¬
шли все...
Но не по одному этому влиянию на Русь замечателен Нов¬
город: он и сам по себе есть интересное явление с своим мень¬
шим братом, Псковом. Это какой-то неразвившийся, но большой
зародыш чего-то, какая-то пеудавшаяся, но размашистая по¬
пытка на что-то. По преобладанию восточного элемента, все
славянские народы являли собою одни зачатки жнзнп, которым
не суждено было развиться во что-нибудь действительное и оп¬
ределенное из самих себя, собственною самодеятельностию, не
припяв в себя общечеловеческих элементов европейского духа.
Повторяем: Новгород был не республикою, как думают некото¬
рые из наших так называемых историков, а скорее карикату¬
рою на республику. Ничем нельзя так хорошо охарактеризовать
Новагорода, как его же собственным прозванием, простодушным
и бессознательным, но метким и верным: новогородская воль¬
ница. Где нет права и закона, нет развившихся из жизни го¬
сударственных постановлений, там пет п свободы, пет граждан,
а есть вольность и вольница, которые, в отношении к личпой
безопасности и независимости индивидуумов, ничем не лучше
азиатского деспотизма, если еще не хуже: известно, что вече
великого господина Новгорода часто оканчивалось кровавым
самоуправством невежественной чсфпи, а спокойствие города не¬
редко нарушалось самыми бессмысленными мятежами. В Иов-
236
городе не было представительности: толпа невежественная п
дикая безусловно владычествовала на вече. Но Новгород был
богат и знал это; новогородцы были полны отваги и удалп п
говорили: «Кто против бога и великого Новагорода!» Святая
София была его покровительницею, и в ее храме хранилась гра¬
мота Ярослава. Новогородцы по-своему любили Новгород и гор¬
дились им. Вечевой колокол — символ их политического значе¬
ния, был для них дорог, и, рыдая, провожали они его в Мо¬
скву... Новгород не был государством, но в нем были зачатки
государственной жизни,— и потому он был явлением неопреде¬
ленным, странным чем-то и в то же время ничем; это был ин¬
фузорий государственной жизни, но не государство. Проблески¬
вало в его жизни что-то и размашистое и грандиозное, но только
проблескивало и, мгновенно поразив зрение, тотчас же исчезало,
подобно миражам и блуждающим огням...
Такова была историческая действительность Новагорода;
такова и его поэзия: никакие летописи, никакие исторические
изыскания не могут так верно выразить смутного его сущест¬
вования, как его поэзия. Начнем с «Василья Буслаева»: это —
апофеоза Новагорода, столь же поэтическая, удалая, размаши¬
стая, сильная, могучая и столь же неопределенная, дикая, бе¬
зобразная, как и он сам. С самого начала поэмы вы видите су¬
ществование в Новегороде двух сословий — аристократии и
черни, которые не совсем в ладу между собою. Как бы в по¬
хвалу Буслаю, отцу Василья, говорится, что он «с Новым го¬
родом жил, не перечился, со мужики новогородскими поперек
словечка не говаривал». Да и как не хвалить за это: из чего же и
ссориться было сему благородному дворянину со мужики ново¬
городскими? В Риме вражда между патрициями и плебеями
имела свои важные причины:165 первые возникли и образовались
из племени завоевателей, вторые — из племени побежденного и
завоеванного:166 вот первый исходный пункт вражды двух сосло¬
вий. Далее: патриции образовывали собою правительственную
корпорацию; в их руках была высшая государственная власть;
они были полководцами и сенаторами, из них преимущественно
выбирались консулы и диктаторы; вообще, сословие патрициев
пользовалось большими правами, которые составляли часть ко¬
ренных государственных законов, владели большими имениями:
а народ был беден и правами и полями,~ему предоставлено было
только лить кровь за отечество и повиноваться его законам.
Наконец, патриций считал себя существом высшим плебея и
гнушался вступить с ним в родство или допустить его в свое
общество. Патриций оскорблял плебея й самым превосходством
своим в образовании. Все это поддерживало борьбу, бывшую
источником римской истории и причиною ее колоссального раз¬
вития. Но в Новегороде дворянам и боярам не из чего было пе-
речиться с мужиками, а мужикам не из чего было враждовать
против дворян и бояр: при равенстве прав, или совершенном
237
отсутствии прав с той п другой стороны, и при равенстве обра-
зоваппя, пли при совершенном отсутствии всякого образования
с той и другой стороны, там только бедный мог завидовать бо¬
гатому, а не мужик дворянину, ибо там и мужик мог быть бо¬
гаче боярина и потому больше его иметь весу на вольном вече.
Но тут была боярская бессмысленная спесь, которая основыва¬
лась не на превосходстве образования, общественного или ум¬
ственного, не на праве заслуги, а на пергаментных грамотах;
спесь с одной стороны вызывала вражду с другой; а как неваж¬
ные причины родят неважные следствия, то вражда и разреша¬
лась кулачными боями и телесным увечьем. Василий Бусла¬
ев есть представитель аристократической партии в Новегороде:
он человек превосходно образованный — умеет читать, писать и
петь: чего же больше?.. Повадился он со пьяницы, со безум-
ницы; но быль молодцу не укора, тем более что общественная
нравственность Новагорода отнюдь не презирала этих господ,
потому что они были не только пьяницы, безумпицы, но и «ве¬
селые, удалые добры молодцы». Костя Новоторженин должен
быть не из дворян, а из купчин; выдержав экзамен Васьки, то
есть удар по голове червленым вязом во двенадцать пуд, он де¬
лается его братом названыим: вот вам и символ единства и род¬
ства высшего и низшего сословий в политической организации
Новагорода! Лука и Моисей — два боярченка; Василий осо¬
бенно «стал радошен и веселешенек» их приходу: это своя бра¬
тия — аристократы... Но что за мужики Залешана, не раз упо¬
минаемые в киршевых поэмах,— неизвестно; и почему. Васька,
никого не трусивший, не посмел им показаться, хоть они и
пришли к нему на двор, где он беседовал за чаном зелена вина
с своею ватагою,— тоже темно и неопределенно. Не менее за¬
гадочны и братья Сбродовичи, не раз упоминавшиеся и в преж¬
них поэмах: о них, как и о мужиках залешанах, можно сказать
с достоверностию только, что они — новогородцы. Что за брат¬
чина Николыцина, где на складчину пьют канун варен и пива
ячные, — тоже загадка 167. Драка началась не из ссоры: побывав
в кабаке, молодцы Васнлья начали «боротися, а в ином кругу
в кулаки битися»; начали за здравие, а свели за упокой, по рус¬
ской пословице; следовательно, не вражда между сословиями,
а то, что руки расчесались и плечи расходились — произвело не¬
цивилизованную драку. Вызов Васьки мужиков новогородских
на бой с его дружиною о велик заклад прекрасно характеризует
новогородскую удаль и молодечество; в его условии с ними,
к которому были «подписаны руки» с обеих стороп, промельки¬
вает коммерческая цивилизация Новагорода. В жалобе мужи¬
ков, приносимой к матери Васьки, и скорой расправе матери
с сыном вполне выражается патриархально-семейное основание
граждапского быта того времени; а «дороги подарочки», пред¬
ставленные матерой вдове Амелфе Тимофеевне при жалобе на
сына, показывают ясно, что и в новогородской республике без
238
«подарочков» никакая просьба не обходилась. Девушка-черна-
вугика упоминается и в некоторых других русских сказках; сле¬
довательно, она должна иметь какое-нибудь значение, но какое
нменно — нельзя понять. Для нас эта девушка-чернавушка, ко¬
торая хватает Ваську за белы руки и, как ребенка, тащит в по¬
греба глубокие, а потом кипарисовым коромыслом побивает му¬
жиков новогородских, сшибает замки булатные, ломает двери
железные и освобождает Василья,— для нас она не имеет ника¬
кого смысла. Замечательно, что эта девушка-чернавушка явно
держит сторону Василья и его молодцов, и только в качестве
служанки его матери, обязанной повиноваться своей госпоже,
действует она против Василья. Встреча освобожденного из под¬
вала Василья с старцем-пилигримищем есть лучшее место в по¬
эме. Этот старец-пилигримище есть поэтическая апофеоза Нова-
города, поэтический символ его государственности. Старец дер¬
жит на могучих плечах колокол в триста пуд; он холодно и
спокойно, как голос уверенного в себе государственного досто¬
инства, останавливает рьяность Буслаева: «Из Волхова воды не
выпити, в Новегороде людей не выбити: есть молодцов супро¬
тив тебя, стоим мы, молодцы, не хвастаем». В ответе Василья
видны привилегии духовного сословия и уважение Буслаева
к идее Новагорода, однако же побеждаемое неукротимостию его
молодечества: «Бился я о велик заклад со мужики новогород¬
скими, опричъ почестного монастыря, опричъ тебя старца-пили-
гримища; во задор войду — и тебя убью!» Васька ударяет те¬
лежною осью по голове старца: качается168 старец, не шевель¬
нется; заглянул он, Василий, старца под колокол: а и во лбе
глаз — уж веку нету... Хоть слова качается и не шевельнется и
кажутся противоречием друг другу, одиако в них нет противо¬
речия, а только неточность выражения: слово качается должно
относить к колоколу, а не шевельнется — к старцу, образу Но¬
вагорода. А и во лбе глаз — уою веку нету — указывает на ми¬
стическую древность исторического существования Новагорода.
Вообще, этот образ Новагорода дышит какою-то грандиозностию,
силою и поэзиею; но в то же время он странен, дик, неопреде-
лен,— словом: самый верный портрет исторического Новагорода,
поэтический инфузорий, огромный взмах без удара...
Теперь мы докончим историю мота и пьяницы, молода Ва¬
силья Буслаевича, пересказав содержание другой новогородской
поэмы, представляющей Буслаева в новом положении.
Под славным, великим Новым городом, по славному озеру
по Ильменю плавает, поплавает сер селезень, как бы ярый го¬
голь поныривает: а плавает, поплавает червлен корабль как бы
молода Василья Буслаевича со его дружиною хораброю: Костя
Никитин корму держит, маленький Потаня на носу стоит, а
239
Василий-то по кораблю похаживает, таковы слова поговаривает:
«Свет, моя дружина хорабрая, тридцать удалых добрых молод¬
цов! ставьте корабль поперек Ильменя, приставайте, молодцы,
ко Новугороду!»
Вышед из корабля, Василий идет к своей матушке, матерой
вдове Амелфе Тимофеевне, просит у нее благословения великого
«идти в Ерусалим-град, господу помолитися, святой святыне при-
ложитися, во Ердане-реке искупатися». Мать отвечает: «Коли ты
пойдешь на добрые дела, тебе дам благословение великое; коли
ты, дитя, на разбой пойдешь, я пе дам благословения великого,
а и не носи Василья сыра земля». Камень от огня разгорается,
а булат от жару растопляется, материно сердце распущается; и
дает она много свинцу, пороху, и дает Василыо запасы хлебные,
и- дает оружье долгомерное. «Побереги ты, Василий, буйну го¬
лову свою».
Поехал Буслай со дружиною по Ильменю-озеру во Ерусалим-
град; плывут они уже другую неделю (какое огромное озеро!);
встречу им гости корабельщики: «Здравствуй, Василий Буслае-
вич! куда, молодец, поизволил погулять?» Отвечает Василий Бу-
слаевич: «Гой еси вы, гости корабельщики! А мое-то ведь гу¬
лянье неохотное: смолоду бито много, граблено, под старость надо
душа спасти; а скажите вы, молодцы, мпе прямого путя ко свя¬
тому граду Иерусалиму». Корабельщики отвечают, что если
ехать прямым путем — то семь недель, а еслн окольною дорогою —
полтора года; и что на славном Каспийском море, на Кумипском
острову стоит застава крепкая — атаманы казачие, не много не
мало их — три тысячи, грабят бусы, галеры (?), разбивают черв¬
лены корабли. «А не верую я, Васинька, ни в сои, ни в чох, а и
верую в свой червленый вяз; а бегите вы, ребята, прямым пу¬
тем». И завидя Буслай гору высокую, скоро приставал ко круту
бережку и походил на ту гору Сорочинскую, а за ним летит дру¬
жина хорабрая. Будет Василий в полугоре, попадается ему пу¬
ста голова, человеческая кость; пнул Василий тое голову с до¬
роги прочь; провещится пуста голова человеческая: «Гой еси,
Василий Буслаевич! ты к чему меня, голову, побрасываешь?
Я молодец не хуже тебя был; умею я, молодец, валятися,— и где
лежит пуста голова молодецкая, и будет лежать голове Василье¬
вой». Плюнул Василии, прочь пошел: «Али, голова, в тебе враг
говорит, али нечистый дух?»
На вершине горы, на самой сопке, стоит камень, а на нем
написано, что-де кто у каменя станет тешиться, забавлятися,
вдоль скакать по каменю — сломить буйну голову. Василий тому
не верует и стал с молодцами тешиться, забавлятися, поперек
того каменю поскакивати, а вдолъ-то его не смеют скакать.
Наскакавшись вдоволь, молодцы едут далее и достигают за¬
ставы казачьей; и скочил-то Буслай на крут бережок, червленым
вязом подпирается. Атамапы сидят, не дивуются, сами говорят
таково слово: «Стоим мы на острову тридцать лет, не видали
240
страху великого: это-де идет Василий Буслаевич; зиать-де ио-
летка соколиная, видеть-де поступка молодецкая». Василий спра¬
шивает их о пути в Иерусалим, а они просят его «за единый стол
хлеба кушати». Втапоры Василий не ослушался, садился с ними
за единый стол, наливали ему-чару зелена вина в полтора ведра,
принимает Василий единой рукой и выпил чару единым духом,
и только атаманы тому дивуются: а сами не могут и по полу¬
ведру пить. Когда Василий собрался в путь, атаманы казачие
дали подарки свои: перву мису чиста серебра и другу красна зо¬
лота, третью скатного жемчуга. Просит он у них до Иерусалима
провожатого; тут атаманы Василью не отказали, дали ему мо¬
лодца провожатого. По Каспийскому морю молодцы прибежали
прямо во Ердань-реку и пошли в Ерусалим-город. Пришел Ва¬
силий во церкву соборную, служил обедню за здравие матушки и
за себя, Василья Буслаевича; и обедню с панихидою служил по
родимом своем батюшке и по всему роду своему; иа другой день
служил обедни с молебнами про удалых добрых молодцов, что
смолоду бито много, граблено. И ко святой святыне приложился
он, и во Ердане-реке искупался. И расплатился Василий с по¬
пами, с дьяконами, и которые старцы при церкви живут, дает зо¬
лотой казны не считаючи. Пошел он на червлен корабль, а дру¬
жина его хорабрая купалася во Ердане-реке; приходила к ним
баба залесная (?!), говорила таково слово: «Почто вы купаетесь
во Ердане-реке? А некому купатися, опричь Василья Буслаеви¬
ча,—во Ердане крестился сам господь Йисус Христос; потерять
его вам будет большого атамана Василья Буслаевича». И они го¬
ворят таково слово: «Наш Василий тому не верует ни в сон, ни
в чох». И мало времени поизойдучи, пришел Василии ко дру¬
жине своей; выводили корабли из Ердаыь-реки, подняли тонки
парусы полотняны, побежали по морю Каспийскому. У острова
Куминского атаманы казачие Василью кланялись и «здорово ли
съездил во Ерусалим-град?» его спрашивали. Много Василий не
байт с ними, подал Василий письмо в руку им, что много трудов
за них положил, служил обедни с молебнами за них молодцов.
Едут молодцы неделю-другую, доехали до горы Сорочинской, и
Василью вздумалось опять потешиться, позабавиться, несмотря
на вторичное зловещее предсказание головы. Только на этот раз
ему вздумалось поскакать вдоль камени; разбежался, скочил
вдоль по камешо, и не доскочил только четверти, и тут убился
под каменем. Где лежит пуста голова, там Василья схоронили.
Приехав в Новгород, молодцы пошли к матерой вдове Амелфе
Тимофеевне, пришли и поклонилися все, письмо в руки подали;
прочитала письмо матера вдова, сама заплакала, говорила таковы
слова: «Гой вы еси, удалы добры молодцы! у меия пыне вам де¬
лать нечего; подите в подвалы глубокие, берите золотой казны
не считаючи». Девушка-чернавушка сводила их в подвалы глу¬
бокие, брали они казны по малу числу, кланялись матерой
вдове, что «поила, кормила, обувала и одевала добрых молод-
241
цое». Затем матера вдова велела девушке-чернавушке наливать
по чарке зелена вина, подносить удалым добрым молодцам: они
выпили, сами поклонилися н пошли, кому куда захотелося.
Отпуская Буслаева, мать дает ему благословенпе только на
добрые дела, а за разбой заклинает землю не носить его. Когда
Василья корабельщики спрашивают о цели поездки, он отвеча¬
ет: «А мне-то ведь гулянье неохотное: смолоду бито много, граб¬
лено, под старость надо душа спасти». Оставляя в стороне стран¬
ное понятие возможности так легко сложить с себя кровавые пре¬
ступления, обратим внимание на самые преступления. Это не был
разбой в прямом смысле: разбойник тот, кого отвергло общество,
или кто сам отвергся общества и принялся за нож, как за сред¬
ство к существованию, кто режет и грабит с полным сознанием
преступности подобного промысла. Не таков наш Василий Бус-
лаевич: как ни важны его преступления, но они только шалости,
плод невежественного понятия о молодецкой удали и широком
размете души. Такое дурное проявление бурного бушевания
крови и неукротимой рьяности души есть порождение полудикой
гражданственности, лишенной всякого духовного движения и
развития. Сильная натура непременно требует для себя широ¬
кого, размашистого круга деятельности. И потому, лишенная
нравственной сферы, она бешено и дико бросается в безум¬
ное упоение удалой жизни, разрывает, подобно паутине, сла¬
бую ткань общественной морали. В Риме сильная натура явля¬
лась в колоссальных образах Коклесов, Сцевол, Кориоланов, Грак-
хов; в Новегороде она могла являться только в образе буйных и
диких Буслаевичей и Костей Никитичей. Сама общественная
нравственность того времени видела только молодечество и удаль¬
ство в том, что в других странах было буйством и разбойничест¬
вом. Новогородцы целыми шайками отправлялись в Пермь п
Вятку, резали, жгли и грабили по Каме. На них жаловались мо¬
сковским царям,— и они иногда являлись с повинною головой,
как чересчур задурившиеся удальцы, а не как воры п разбой¬
ники. Их вызывали на подобные подвиги не бедность, не ни-
щета^ не разврат и кровожадность, а жажда какой бы то ни было
деятельности, лишь бы сопряженной с опасностями, отвагою и
удалью. Новгород можно смело назвать гнездом русской удали169,
н теперь составляющей отличительную черту характера русского
народа, но уже такую черту, которая, благодаря успехам циви¬
лизации, делает ему честь, а не бесчестье. Дурно направленная
сила души дурно и действует, а хорошо направленная и дейст¬
вует хорошо; но срам и горе народу, у которого нет того, что бы
могло дурно или хорошо быть направляемо! И потому Васька
Буслаев, мот и пьяница, право, был лучше многих тысяч людей,
которые тихо и мирно прожили век свои: он был мотом п пья-
242
нпцей от избытка душевного огня, лишенного истинной пищи,
а те жили тпхо и мирно по недостатку силы. Заметьте, что наш
Буслаевич говорит слова: смолоду бито много, граблено, как будто
мимоходом, без пояснений, без сентенций, без самообвинения и
как будто с каким-то хвастовством; можно поручиться, что го¬
сти-корабельщики выслушали его без удивления, без ужаса, по
с тою улыбкою, с какою пожилой человек выслушивает любов¬
ные похождения юноши, воспоминая о своих собственных во
время оно. Да и почему не пошалить, если поездка в Иерусалим
могла загладить все шалости...
И Буслаевич поехал совсем не смиренным пилигримом: удаль-
ство и молодечество заглушают в нем всякое другое чувство, ес-
ли только было что заглушать в пем... Узнав, что прямая дорога
сопряжена с опасностию, он выбирает ее, говоря, что «не верует
он, Васинька, ни в сои, ни в чох, а верует в свой червленый вяз»«
Не доезжая до казачьей заставы, он видит гору: ему надо побы-
вать на ней — а зачем? — да так, из удали. Роковое предвещание
мертвой головы и надпись на камне не только не отвращают его
от безумного желания «тешиться, забавлятися, поперек того ка-
меню поскакивати», но вызывают на эту потеху. Что такое эта
Сорочинская гора, мертвая голова и камень с надписью, и почему
можно было скакать только поперек его, а не вдоль,—все это
имеет смысл разве того пошлого мистицизма, который видит та¬
инственное и глубокое во всем, что, за отсутствием здравого смы¬
сла, непонятпо рассудку. Скачи поперек, а вдоль не скачи: это
так нелепо, что простому, неразвитому размышлением и наукою
уму непременно должно было показаться необыкновенно таинст¬
венным и глубоко знаменательным, подобно мистическим числам
семь, девять, двенадцать, подобно молодому месяцу с левой сто¬
роны, зайцу, перебежавшему дорогу, и другим предрассудкам*
Замечательно, впрочем, что, несмотря на прямой путь из Иль¬
меня в Каспийское море, а из пего прямо в реку Иордан, есть
в поэме и признаки географической достоверности: на вершине
Сорочинской горы находится сопка — явление, возможное на юго-
западном берегу Каспийского моря.
Страх, а вследствие его и уважение, обнаруженные казаками
к герою поэмы, указывают на славу Василья Буслаева, как
удальца из удальцов, как человека, с которым плохи шутки. Баба
залесная, которая предсказывает купающейся в Ердане дружине
Василья о гибели его, — одно из тех чудовищных порождений
лишенной всякого содержания фантазии, которыми особенно
любит щеголять русская народная поэзия. Смерть Василья выхо¬
дит прямо из его характера, удалого и буйного, который как бы
напрашивается на беду и гибель. Слова матери Василья к его
осиротелой дружине не отличаются особенною материнскою неж-
ностпю; однако видна истинная грусть по безвременно погиб¬
шем сыне в выражении: у меня ныне вам делать нечего. Есть
также что-то глубоко грустное в умеренности молодцов Василья,
243
которые «брали казны по малу числу»; они были и сильны, и
могучи, и удалы, и веселы только с своим лихим предводителем,
а без него на что им и золота казна? При нем они составляли
дружину и братчину, а без него—«пошли добры молодцы, кому
куда захотелося»... Так бывает не в одних сказках, так бывает
и в действительности: сильный и богатый дарами природы дух
собирает вокруг себя кружок людей, способных понимать его, и
соединяет их между собою союзом братства; но нет его — и оси¬
ротелый круг, лишенный своего центра, распадается сам со¬
бою...170
Теперь мы должны перейти к другому герою, по преиму¬
ществу новогородскому. Это уже не богатырь, даже не силач и
не удалец в смысле забияки и человека, который никому и ни¬
чему не дает спуску, который, подобно Васиньке Буслаевичу, не
верует ни в сон, ни в чох, а верует в свой червленый вяз; это и
не боярин, не дворянин: нет, это сила, удаль и богатырство де¬
нежное, это аристократия богатства, приобретенного торговлею,—
это купец, это апофеоза купеческого сословия.
По славной матушке Волге-реке а гулял Садко молодец тут
двенадцать лет; никакой над собою притки и скорби Садко не
ведывал, а все молодец во здоровьи пребывал. Захотелось мо¬
лодцу побывать в Новегороде, отрезал хлеба великий сукрой, а и
солью насолил, его в Волгу опустил: «А спасибо тебе, матушка
Волга-река! А гулял я по тебе двенадцать лет, никакой я притки,
скорби не видывал над собой и в добром здоровьи от тебя отошел;
а иду я, молодец, в Новгород побывать». Проговорит ему матка
Волга-река: «Гой еси, удалой добрый молодец! когда придешь ты
во Новгород, а стань ты под башню проезжую, поклонися от
меня брату моему а славному озеру Ильменю». Правил Садко
Ильменю-озеру челобитье великое: «А и гой еси, славный Иль¬
мень-озеро! Сестра тебе Волга челобитье посылает двою» 171 (?).
Приходил тут от Ильмень-озера удалой добрый молодец и спра¬
шивал Садку: «Гой еси, с Волги удал молодец! как-де ты Волгу-
сестру знаешь мою?» А и тот молодец Садко ответ держит: «Что-
де я гулял по Волге двенадцать лет, с вершины зиаю и до устья
ее, а и пижнего царства Астраханского». А и стал тот молодец
наказывати, который послан от Ильмень-озера, чтоб Садко про¬
сил бошлыков закинуть в Ильмень три невода: будет-де ему,
Садке, божья милость. Первый невод к берегу пришел: и тут
в нем рыба белая, белая ведь рыба мелкая; и другой-то ведь не¬
вод к берегу пришел: в том-то рыба красная; а и третий невод
к берегу пришел: в том-то ведь рыба белая, белая рыба в три
244
четверти. Перевозился Садко молодец на гостиный двор с тою
рыбою ловленою, навалил ею три погреба глубокие, запирал те
погребы накрепко, ставил караул на гостином на дворе и давал
тем бошлыкам за труды их сто рублев. А не ходит Садко на тот
на гостиный двор по три дни, на четвертый день погулять захо¬
тел; заглянет он в первый погреб — котора была рыба мелкая,
те-то ведь стали деньги дробные; заглянул он в другой погреб,
где была рыба красная — очутились у Садки червонцы лежат;
в третьем погребу, где была рыба белая, — а и тут у Садки все
монеты лежат. Втапоры Садко купец, богатый гость, сходил он
на Ильмень-озеро, а бьет челом поклоняется: «Батюшко мой,
Ильмень-озеро! поучи меня жить в Новегороде». Ильмень дает
ему совет поводиться со людьми со таможенными, да позвать мо¬
лодцов посадских людей, а станут-де те знать и ведати. Позвал
к себе Садко людей таможенных и стал водиться с людьми по¬
садскими. Сходилися мужики новогородские у того ли Николы
Можайского, во братчину Николыцину, пить канун, пива ячные;
Садко бил челом, поклоняется принять его во братчину Николь-
щпку, сулит им заплатить сыпь немалую и дает им пятьдесят
рублев. Когда молодцы напивались допьяна, а и с хмелю тут
Садко захвастался: велит припасать товаров в Новегороде, он-де
те товары все выкупит, пе оставит ни на денежку, ни на малу
разну полушечку: а не то — заплатит казны им сто тысячей. И хо¬
дит Садко по Новугороду, выкупает все товары повольной ценой,
не оставил ни на денежку, ни на малу разну полушечку. Вложил
бог желанье в ретиво сердце: а и шед Садко божий храм соору¬
дил, а и во имя Стефана архидьякона: кресты, маковицы золотом
золотил, он местны иконы изукрашивал, изукрашивал иконы, чи¬
стым жемчугом усадил, царские двери вызолачивал. На второй
день он опять выкупил все товары в Новегороде и соорудил цер¬
ковь во имя Софии премудрыя. По третий день по Новугороду
товару больше старого, всякиих товаров заморскиих: он выкупил
товары в половину дня и соорудил божий храм во имя Николы
Можайского. А и ходит Садко по четвертый день, ходил Садко
по Новугороду, а и целой день он до вечера, не нашел он товаров
в Новегороде ни на денежку, ни на малу разну полушечку. Зай¬
дет Садко он во темный в ряд, и стоят тут черепаны, гнилые
горшки, а все горшки уже битые; он сам Садко усмехается, дает
деньги за те горшки, сам говорит таково слово: «Пригодятся ре¬
бятам черепками играть, поминать Садку гостя богатого, что не
я, Садко, богат — богат Новгород всякими товарами заморскими
и теми черепанами, гнилыми горшки!»
В этой поэме ощутительно присутствие идеи: она есть поэти¬
ческая апофеоза Новагорода, как торговой общины! Садко выра¬
жает собою бесконечную силу, бесконечную удаль; но эта сила
245
и удаль основаны на бесконечных денежных средствах, приобре¬
тение которых возможно только в торговой общине. Русский че¬
ловек во всем удал и во всем любит хвастнуть своею удалью.
У нас и теперь всякий проживает вдвое больше того, что полу¬
чает: исключения редки 172. В этом отношении русские — совер¬
шенный контраст с немцами. Садко выкупает товары в Новего-
роде не по расчету, не по нужде, а потому что он расходился
и ему море по колено. Он хочет насладиться чувством своего
золотого могущества: черта чисто русская! Русский человек лю¬
бит похвастаться чем бог послал: и кулаком, и плечами, и речами,
и безрассудною удалыо, которая может стоить ему жизни. Что
же до денег — известное дело, что у него последняя копейка реб¬
ром. Копит он иногда деньгу целый год, живет скрягой, во всем
себе отказывает — и для чего все это? — чтоб под веселый час
все разом спустить. Когда расходится, — он добр и тороват: вали
к нему на двор званый и незваный, пей и ешь сколько душе
угодно; нейдет в душу, — лей и бросай на пол. Тут он уже и не
торгуется — дает без счету, сколько руки захватили; а завтра —
хорошо, если осталось, чем опохмелиться173, и на пищу святого
Антония, не жалея, не раскаиваясь, без вздохов и охов — до
нового праздника... Конечно, в этом есть нечто дикое, если хо¬
тите, но в форме, а не в сущности: в сущности это — черта бла¬
городная, признак души сильной, широко разметывающейся.
Но Садко обязан своим богатством не себе, а Волге да Иль¬
меню, да Новугороду Великому. Волга прислала с ним поклон
брату своему Ильменю; Ильмень разговаривает с Садкою в виде
удалого доброго молодца; это олицетворение имеет великий смысл:
реки и озера судоходные — божества торговых народов. Превра¬
щение рыбы в деньги — тоже не без смысла: это язык поэзии, вы¬
разивший собою прозаическое понятие о выгодном торговом обо¬
роте. Садко выкупил все товары в Новегороде; остались только
битые горшки — и те надо скупить: пусть играют ребятишки да
поминают Садку гостя богатого. Новгород унижен, оскорблен,
опозорен в своем торговом могуществе и величии: частный чело¬
век скупил все его товары, и все остался богат, а товаров больше
нет... Но этот Садко стал так богат благодаря Новугороду же,—
и потому пусть ребятишки играют битыми черепками да поми¬
нают Садку гостя богатого, что не Садко богат — богат Новгород
всякими товарами заморскими и теми черепанами, гнилыми
горшки...
Итак, Садко велик и полон поэзии не сам по себе, но как
один из представителей Великого Новагорода, в котором всего
много, все есть — от драгоценнейших заморских товаров до би¬
тых черепков. Последние слова, выставленные нами курсивом,
удивительно замыкают собою поэму, дают ей какое-то художест¬
венное единство и полноту, делают осязательно ясною скрытую
в ней идею. Вся поэма проникнута необыкновенным одушевлени¬
ем и полна поэзии. Это один из перлов русской народной поэзии.
246
Последняя новогородская поэма едва ли уступает в поэтиче¬
ском достоинстве этой174. Можно сказать утвердительно, что, усту¬
пая ей с одной стороны, она превосходит ее с другой. В ней опять
два героя: один видимый — Садко, другой невидимый — Новгород,
но уяйе не сам собою, а своими божествами-покровителями — мо¬
рями, озерами и реками, особенно тою, которая поила его из сво¬
их берегов. Все эти моря, озера и реки олицетворены в поэме
и являются поэтическими личностями, что придает поэме ка¬
кой-то фантастический характер, столь вообще чуждый русской
поэзии, и тем более поразительный в этой поэме.
Плывут по синему морю тридцать кораблей, един сокол-ко¬
рабль самого Садки, гостя богатого. Все корабли что соколы ле¬
тят, а сокол Садкин корабль на море стоит. Садко велит своим
ярыжкам, людям наемныим, подначалъныим, резать жеребья вал-
жены и бросить их на сине море, которы-де поверху плывут, а и
те бы душеньки правые, и которы в море тонут, тех-то спихнем-
де мы во сине море. Садко кинул хмелево перо с своею подписью:
а все жеребья по морю плывут, кабы яры гоголи по заводям; един
жеребий во море тонет — в море тонет хмелево перо самого Садки
гостя богатого. Садко велит резать жеребьи ветляные; которы-де
жеребьи потонут, а и то бы душеньки правые. Сам он бросает
жеребий булатный в десять пуд. И все жеребьи во море тонут,
един жеребий поверху плывет — самого Садки гостя богатого. Го¬
ворит тут Садко-купец богатый гость: «Вы ярыжки, люди наем¬
ные, а наемны люди подначальные! Я Сад-Садко знаю-ведаю:
бегаю по морю двенадцать лет, тому царю заморскому не платил
я дани-пошлины, и во то сине море Хвалынское хлеба с солью не
опускивал,— по меня Садку смерть пришла. И вы, купцы, гости
.богатые, а вы целовальники любимые, а и все приказчики хоро¬
шие, принесите шубу соболиную». И скоро Садко наряжается,
берет он гусли звончаты со хороши струны золоты, и берет он
шахматницу золоту со золоты тавлеями. На золотой шахматнице
поплыл Садко по синю морю. Все корабли по морю пошли, и Сад¬
кин корабль что кречет бел летит. Отца, матери молитвы великие,
самого Садки гостя богатого: подымалася погода тихая, прибила
Садку к крутому берегу. Пошел Садко подле синя моря, нашел он
избу великую, а избу великую — во все дерево, нашел он двери —
и в избу вошел. И лежит на лавке царь морской: «А и гой еси,
ты купец, богатый гость! А что душа радела, того бог мне дал, и
ждал Садку двенадцать лет, а ныне Садко головой пришел; по¬
играй Садко в гусли ты звончаты». Стал Садко царя тешити,
а царь морской зачал скакать, плясать; и того Садку напоил
питьями разными — развалялся Садко, и пьян он стал, и уснул
Садко купец, богатый гость. А во сне пришел святитель Николай
к нему, говорит ему таковы слова: «Гой еси, ты Садко купец,
247
богатый гость! А рви ты свои струны золоты, и бросай ты гусли
звончаты: расплясался у тебя царь морской, а сине море вско-
лебалося, а и быстры реки разливалися, топят много бусы, кораб¬
ли, топят души напрасные того пароду православного». Бросил
Садко гусли звончаты, изорвал струны золоты; перестал царь мор¬
ской скакать и плясать: утихло море синее, утихли реки быстрые.
Поутру царь морской стал уговаривать Садку женитися и привел
ему тридцать девиц; а Никола ему во сне наказывал, чтоб пе
выбирал он хорошей, белыя, румяныя, а взял бы девушку пова¬
ренную, котора хуже всех. Садко думался, не продумался, и взял
девушку поваренную; царь морской положил Садку с новобрач¬
ною в подклете спать, а Никола святой во сне Садке наказывал
не обнимать и не целовать жены. С молодой женой Садко на под¬
клете спит, свои рученьки ко сердцу прижал; со полуночи ногу
леву накинул он впросоньи на молоду жену; ото сна Садко про¬
буждался; он очутился под Новым городом, а левая нога на Волх-
реке...
Взглянул Садко на Новгород, узнал он церкву, приход свой,
того Николу Можайского, перекрестился он крестом своим. И гля¬
дит Садко по Волх-реке: от того синя моря Хвалынского, по слав¬
ной матушке Волх-реке, бегут, побегут тридцать кораблей, един
корабль самого Садки гостя богатого. И встречает Садко-купец,
богатый гость целовальников любимыих, и со всех кораблей в та¬
можню положил казны своей сорок тысячей — по три дни не
осматривали.
Кто бы ожидал такой развязки от левой ноги?.. Какая широ¬
кая, размашистая фантазия! А пляска морского царя, от которой
само море всколебалося, а и быстры реки разливалися!.. Да, этс
не сухие, аллегорические и реторические олицетворения: это жи¬
вые образы идей, это поэтическое олицетворение покровительных
для торговой общины водяных божеств, это поэтическая мифоло¬
гия Новагорода, которая в тысячу раз лучше религиозной сла¬
вянской мифологии с ее семью дрянными богами!.. Замечательная
черта характера русского человека видна в хитростях Садки,
чтоб отделаться от наказания: видя, что его хмельное перо по¬
тонуло, он предлагает новую пробу, наоборот; но когда он ви¬
дит, что его булатный жеребий в десять пуд поплыл поверх воды,
а ветляные жеребьи товарищей потонули,— то уже более не от¬
вертывается, но, по-русски, бросается страху прямо в глаза, со
всею решимостию, отвагою и удалью...
Есть еще новогородское сказание, но то уже не поэма, а сказ¬
ка, в которой новогородского — только герой. Мы говорим об
«Акундине», помещенном в первой части «Русских народных ска¬
248
зок», изданных г. Сахаровым Так как мы теперь, кончив
весь цикл богатырских поэм, должны сказать что-нибудь п о
сказках,— то кстати перейти прямо к «Акундину». На этот раз
мы ограничимся только общею характеристикою, не пускаясь
в подробности. Акундин — богатырь в сказочном роде. Жил он
в старом Новегороде, а был со посадской стороны, со торговой,
пи пива не варил, ни вина не курил, ни в торгу торговал; а ходил
ои, Акундин, со повольницей и гулял по Волге по реке на суде¬
нышках. Понаскучило ему, Акундину, повольницу водить; вот и
думает Акундип: кабы ему до Киева дойти, в Москве побывать.
Сел он на суденышко и поплыл по Волге-реке, через тридцать
три дня увидел себя у крута бережка. Навстречу ему попался
калечище перехожий, он спрашивает у него: что то за сторона,
что за город? И узнает Акундин от калечища, что «сторона та
широкая, что от Оки-реки потягла до Дону глубокого, зовут
Рязанью, а правит тою стороной стольный князь Олег; и что
город-то поселен по Оке-реке, то зовут Ростиславль, а на столе
княжит рязанского роду князь молодой Глеб Олегович». Акун¬
дин призадумался, да и сказал себе невзначай: «А кабы ту ши¬
рокую сторону Рязань и с молодым князем Глебом Олеговичем
и со всеми его исконными слугами покорить Новугороду». Здесь
виден новгородец, член вольной и торговой общины, который все
относит к своей родине и о ее выгодах заботится, как о своих
собственных. Слушая Акундина, калечище думает: «Не корыстна
сторона для Новагорода! кабы Рязань не полонили злые тата-
рове, да не обложили данью великою, постояла б Рязань за себя.
Да и Рязань не та чета Новугороду» 176.
Калечище показывает Акундину, что на Оке плывет чудо¬
вище невиданное — Змей Тугарин. Длиною-то был тот Змей Ту¬
гарин в триста сажень, хвостом бьет рать рязанскую, спиною ва¬
лит круты берега, а сам все просит стару дань. Разгорелось бо¬
гатырское сердце у Акундина: хочет он сражаться с Змеем за
Рязань. Калечище, узнав о роде-племени Акундина, снимал с се¬
бя платье перехожее, надевал платье посадничье и называется
Замятнею Путятичем, дядею Акундина: брат его, отец Акундина,
был посадским в Новегороде, и невзлюбили его люди новогород¬
ские — вишь, правил ими не так, и порешили сгубить с родом,
с племенем, сокрушили его со всем домом; а Замятия Путятич
пошел в Киев, и с той-де поры во тоске, во кручине, горе-горе-
ваньицем качу, свое милое детище (Акундина) дожидаючи. Но
каким образом, дожидаясь в Киеве, увиделся он с племянником
на Оке — бог весть...177 Не домолвивши речи вестные, стал
Замятия Путятич кончатися, со белым светом расставатися: вид¬
но на роду ему, братцы, так написано, что довелось посередь по-
ля переставитъся!.. Как стал Замятия Путятич со белым светом
расставатися и учал отповедь чинить: «А и гой еси ты, мое ми¬
лое детище, Акундин Акундинович! как и будешь ты во славном
во Новегороде, и ты ударь челом ему, Новугороду, и ты скажи,
249
скажи ему, Новугороду: «И дай же то ты, боже! тебе ли, Нову-
городу, век вековать, твоим ли детушкам славы добывать! Как и
быть ли тебе, Новугороду, во могучестве, а твоим ли детушкам во
богачестве!..»
Какая поэтическая и умилительная картпна любви к родине
со стороны оскорбленного ею сына!.. Сколько простодушия, чув¬
ства, любви, бесконечного стремления и порывания выражаются
в простых, но глубоко поэтических словах умирающего гражда¬
нина Великого Новагорода! Последняя мысль, последнее слово
изгнанника — благословение неправой, но все милой родине!..
Да, это поэзия! Тут есть мысль — и мысль глубокая!..
Глеб Олегович женится, а Змей Тугарин грозит потопить
Ростиславль. Старый посадник Юрья Никитич дает совет кня¬
зю — послать послов к Тугарину. Змею понравилось смирение
князя; он вступил в переговоры, принимал от послов хлеб-соль п
съедал за единый раз. Послы говорили, что мир готовы урядить,
а дани не ведают за собою никакой. Змей называет их смердами
Ростиславичами и ссылается на записи. Хитрый старый дьяк
Чеботок развернул записи поручные и свел по ним, что долгу
нет. Змей требует мешка золота за Ростиславичей, мешка сереб¬
ра за отцов их и мешка каменьев самоцветных за дедов; иначе
грозит затопить город, а жен в Орду продать. Здесь Змей Туга¬
рин — ясно апофеоза татар, обыкновенно делавших набеги свои
из-за Оки, и прежде всего опустошивших Рязанское княжество.
Хитрый дьяк Чеботок просит у Тугарина мешков и, получив,
думает их сжечь: без мешков-де не во что будет и дани собирать.
Но посадский Юрья Никитич думает иначе: ему жаль золотой
казны княжеской, и он напустил на дьяка Чеботка: «А постой
ты, дьяк! А и погоди ты, дьяк! А ты-то, дьяк, злой еретик, заодно
с Тугариным держишься еретичества. А и знаю я, как тебя из-
нять, а и знаю я, как тебя со бела света согнать!» Взял да и
посадил дьяка в мешки, да и послал к Змею. И он, дьяк Чеботок,
на ту пору догадлив был: давай мешки глодать, свету божьего
искать; как проедал он един мешок, два зуба сломал; как проедал
он второй мешок, три зуба сломал; как проедал он третий мешок,
все пять сломал. И начал дьяк Тугарину всю вину на посадника
слагать, что жаль ему золотой казны княжеской. И стал Туга¬
рин пытать дьяка, сколько-де у князя золотой казны, камень¬
ев самоцветных и силы ратной. «А и право скажу, ничего не
утаю: лишь, дядюшка, окунись в Оку, да достань белосыпучего
песку». Змей достал п подал дьяку, а дьяк учал бегать по полю,
утекаючи к городу, крича: «А и вот какова сила ратная у мо¬
лода князя Глеба Олеговича!» И туто Тугарин догадался, что
дьяку в обман дался, а догадавшись, давай Оку-реку гонять, го¬
род Ростиславль затоплять. А дьяк, пришедши в город, объявил
князю, что Змей готов на мир, да только хочет переговоры вести
с одним посадником Юрьем Никитичем. И тому-то старый по¬
садник веру имал. А н не знал он, старый посадник, что дьяк-
250
то его избывал. Да и дьяку ли веру имать? II волчья снасть
у дьяка на зубах; пулы берет, на суды сыды (?) ведет. Змей по¬
чел посадника за дьяка, в другоряд в обман не хотел даться,
н туто его, старого посадника, съел за едпн раз. И дьяк Чебо-
ток на ту пору догадлив был: он, злодей, в воротах за старичища
стоял, да на стара посадника смотрел. Как-де завидел он, дьяк,
что Змей Тугарин стара посадника съел, то и давай кричать:
«Ай, батюшки, беда! Ай, родимые, беда! Не стало нашего посад¬
ника, Юрья Никитича, на белом свете. Уж его ли, родимого,
Змей Тугарин съел. А что мы, сироты, будем без него!» И его
дьячьи слова скоро до князя дошли; а нпкто про то во городе
не ведает, а никто про то не узнает, что то дьячья стряпня, стара
дьяка Чобота.
Этот интересный эпизод о хитрых проделках дьяка Чобота по¬
казывает, что поэзия иногда лучше всех летописей может быть
историческим фактом 178. Дьяки Чоботы мало изменились с тех
пор...
Князь Глеб собирает войско, идет на Тугарина, попадает
ему стрелою в правый глаз; но рязанцам скоро стало не в мочь.
Тогда Акундин напустился на Змея Тугарина и убил его. Князь
Глеб одарил его шубою соболиною, гривною золотою, а князья
и бояре повели его, Акундина, под белые руки во гридницы кня¬
женецкие, сажали за столы дубовые, за скатерти браные, за
ества сахарные, прошали хлеба-соли покушать, белыих лебедей
рушить. Князь оставлял его у себя, жаловал боярством, давал
усадьбище немалое, палаты посадничьи. Но Акундин от всего
отказывался и поехал на своем суденышке оснащенном в Киев-
град. Доехав до Мурома, он узнал, что татары полонили много
народу из Мурома и дочь воеводы муромского, Настасью Ива¬
новну. Акундину стало жаль добрых муромцев, а жальчей того
<дочь> воеводы муромского. Он отправился на своем суденышке
в Орду немирную, перебил ее всю до одного человека, и выручил
из полону Настасью Ивановну, и отправил ее вперед в Муром
с молодым боярином Замятнею Микитичем, который ходил с ннм
в Орду из Мурома. На дороге ему попалась другая Орда — он
н ту изрубил. Приехал в Муром, а там свадьба: Настасья Ива¬
новна выходит за Замятию Микитича. Воевода говорит Акундп-
ну: «А и думали мы, что тебя в живых не стало; за твои услуги
великие награжу я тебя золотой казной, а на нашей лебедушке
не погневайся». Уезжая, Акундин слово молвил: «Не дай же то,
боже, вовек в Муроме бывать, того воеводу муромского видать;
а и его-то, воеводины, слова перелетные — на посулях висят».
Неждан Иванович за то слово велит слугам гнать его вон со дво¬
ра: «А и он ли, невежа, деревенский мужик, смел свататься за
боярску дочь». Но Акундин уж был далеко. В Киеве он угостил
и оделил золотой казной сорок калик с каликою, и один из них
сказал ему таково слово: «За твою хлеб-соль великую, за твой
канун варен, поведаю твою судьбинушку: тебе ли, доброму
251
молодцу, на роду счастье написано — женитися на молодой вдове
во чужом городу. Не умел ты, добрый молодец, изловить белую
лебедушку, так сумей же ты, добрый молодец, достать серу
утицу». Акундин идет в Муром, застает там Настасью Ивановну
вдовою и женится на ней.
Эта сказка — целый роман; мы выжали из нее, так сказать,
один сок и опустили множество подробностей, превосходно ха¬
рактеризующих общественный и семейный быт древней Руси.
В этом отношении сказка «Акундин» имеет даже исторический
интерес — иг. Сахаров 179 заслуживает особенную благодарность
за спасение от забвения этого во всех отношениях любопытней¬
шего факта русской народной поэзии, русского духа и русского
быта 180.
Мы не будем пересказывать содержания других сказок
в сборнике г. Сахарова: все они, исключая «Акундина» и «Семи
Семионов» — те же самые поэмы, которые уже рассказаны и ра¬
зобраны нами в предыдущей статье:181 разница, как мы заме¬
тили там же, состоит только в некоторых подробностях, в не¬
сколько особенной (сказочной) манере, а главное — в том, что
сказка объемлет собою всю жизнь героя, от рождения до смерти,
и, следовательно, заключает в себе содержание иногда несколь¬
ких поэм; ибо поэма схватывает только один, отдельный момент
из жизни героя и представляет его как бы чем-то цельным и
оконченным. Так, сказка о Добрыне начинается кручиною и пе¬
чалью князя Владимира, испуганного каким-то неизвестным бо¬
гатырем, разбившим свой шатер перед Киевом. Этот богатырь
был уже знакомый нам Тугарин Змеевич. «Чохиул он чох по
полю заповеданному — дрогнула сыра земля; попадали ничь мо¬
гучие княжие богатыри. А и был же Тугарин Змеевич не в уросг
человечь: голова-то с пивной котел, глаза-то со пивные ковши,
туловище-то со круту гору, ноги-то со дубовы колоды, руки-то
со шесты вязовы. А и сам-то Тугарин Змеевич едет по лесу —
ровен с лесом, едет по полю — ровен со поднебесью. А и дер¬
жится Тугарин Змеевич еретичеством, да и хвастает, собака, он
молодечеством». Когда от Тугарина пришлось плохо, вдруг от¬
куда ни возьмись сильный могучий богатырь: это наш давниш¬
ний знакомец, Добрыня Никитич. Он родом пз Новагорода, и
приехал служить князю Владимиру верою и правдою. И вышел
он, с своим Торопом слугою, на Тугарина Змеевича и, как у бо¬
гатырей уж исстари заведено, дал ему карачун. «И со той-то поры
Добрынюшка Никитич жил во славном городе во Киеве, у лас¬
кова осударя Владимира-князя свет Святославьевича. Три года
Добрынюшка стольничал, три года Добрынюшка приворотничал,
три года Добрынюшка чашничал. Стало девять лет; на десятом
году он погулять захотел». Дальнейшие похождения Добрынюшкя
уже известны нашим читателям. :
Сказка о Василии Буслаеве отличается от поэмы многими
подробностями: в ней мужики новогородские, провидя в Буслае¬
ве опасного для свободы общины человека, сами задирают его,
чтоб заранее отделаться от него. Они приглашают его к себе на
ппр, сажают его на первое место, но Буслаев скромно (из поли¬
тики) отговаривается: «Вы, гой еси, люди степенные, честны му¬
жики посадские! велика честь моей молодости: есть постарше
меня».
Застучалп стопы с зеленым вином, понеслись яства сахарные. Пьют,
едят, прохлаждаются, вполпьяна напиваются, речи держат крупные. Один
Васька сидит не пьян, сидит не молвит ни словечушка. Стали мужики
посадские похвальбу держать. Садко молвит: «А и нет нигде такого во¬
рона коня супротив моего сокола: он броду не спрашивает, реки проска¬
кивает, дороги промахивает, горы перелетывает». Чурило молвит: «А и нет
нигде такой молодой жены супротив моей Настасьи Апраксеевны! Уж она
ли ступит, не ступит по алу бархату; ест яства сахарные, запивает сытой
медовой; уж у моей ли молодой жены очи сокольи, брови собольи, походка
павлиная, грудь лебединая, а и краше ее нет нигде во всей околице под¬
небесной». Костя Новоторженин молвит: «А и нет нигде такого богачества
супротив моего: три корабля плывут за синими морями с крупным жем¬
чугом, три корабля плывут по лукоморью с соболями, три корабля плы¬
вут по морю Хвалынскому со камнями самоцветными: а золотом, серебром
потягаюсь со всем Новым городом». Ставр молвит: «А и нет нигде такого
удалого молодца супротив Ставра: едет ли он во поезде богатырском, не
ветры в полях подымаются, не вихри бурные крутят пыль черную — выез¬
жает сильный могуч богатырь Ставр Путятич, на своем коне богатырском,
с своим слугой Акундином. На Ставре доспехи ратные словно жар горят;
на бедре висит меч-кладенец, во правой руке копье булатное, во левой
шелковая плеть, того ли шелку шемаханского, на коне сбруя красна
золота. Наезжает Ставр на чудь поганую, вскрикивает богатырским голо¬
сом, заовистывает молодецким посвистом: сыры боры приклоняются,
зелены листы опускаются; он бьет коня по крутым бедрам: богатырский
конь осержается, мечет из-под копыт по сенной копне; бежит в поле —
земля дрожит, изо рта пламя валит, из ноздрей пыль 182 столбом. Ставр
гонит силу поганую: конем вернет — улица, копьем махнет — нет тысячи,
мечом хватит — лежит тьма людей».
Мужики спрашивают Буслаева, отчего сидит он задумался,
сам ничем не похваляется. «На что мне, молодцу, радоватися,
чем перед вами похвалятися? Оставил меня осударь батюшка во
сиротстве, а сударыня матушка живет во вдовстве. Есть у меня
золота казна, богатства несметные: и то я не сам добыл».
От слова умного Васьки Буслаева мужики посадские дивовалися,
стали его промеж себя перешептывать: «Зло держит Васька на сердце».
Наливают братину зелена вина, ставят на столы дубовые, отошед кла¬
няются и все едину речь говорят: «Кто хочет дружить Новугороду, тот
пей зелено вино досуха!» Садятся мужики посадские за дубовы столы,
усмехаючись, и ждут отповеди от Васьки. Встает Васька, поклоняется,
принимает братину во белы руки, выпивает зелено вино единым духом.
II стала братина пуста досуха, а Васька сидит вполпьяна. Заиграла
хмелинушка, закипела кровь молодецкая, и стал Васька похвалятпея:
«Глупые вы, неразумные, мужики посадские! Взять будет Василию Бус-
лаевичу Новгород за себя; править будет мужиками посадскими на своей
воле: брать будет пошлины даточные со всей земли; с лову заячьего и
гоголиного, с заезжих гостей пошлины мытные, а мужикам посадскиим
будет лежать у ног моих».
Не любы стали мужикам посадскиим речи спорные; закричали все
во едино слово: «Млад еще ты, детище неудалое; не зрел твой ум, не
253
бывать за тобой Новугороду; потерять тебе бупну голову; не честь тебе
с нами жить; нет про тебя с нами земли».
Разгорается сердце молодецкое пуще прежнего; распаляется голова
буйная. «Не честь мне с вами жпть (отповедь держит Васька) — иду с
вами переведаться». Встает Васька из-за стола дубового, встает, пдет, пе
кланяется; п только его впдели!
И вот мы прошли весь цикл богатырских поэм. Что до ска¬
зок 183 — пх в сборнике г. Сахарова так мало, что мы обо всех
по крайней мере упомянули, а в хранилище народной памяти
так много, что обо всех не переговоришь. Скажем коротко об
общем характере этих поэм и сказок. Содержание их бедно до
пустоты, а потому и однообразно до утомительности. Отсутствие
мифических созерцаний, как зерна развития внутреннего и граж¬
данственного, ограниченная сфера народного быта, так сказать,
стоячесть жизни, вращавшейся вокруг себя без движения впе¬
ред,— вот причина скудости и однообразия в содержании этих
поэм. Только в Новегороде, где, вследствие торговли и плода
ее — всеобщего богатства и довольства — жизнь раскинулась по¬
шире, поразмашистее, а дух предприимчивости, удальства и от¬
ваги, свойственных русскому племени, нашел себе более свобод¬
ную сферу,— только в Новегороде народная поэзия могла явиться
более яркими проблесками184. Мы уже говорили выше, что
новогородский штемпель лежит на всем русском быте, а следо¬
вательно, и на всей русской народной поэзии; что даже сам Вла¬
димир, великий князь киевский стольный, и все богатыри его
говорят, действуют и пируют как-то по-новогородски, как будто
по-купечески.
Но, несмотря на всю скудость и однообразие содержания на¬
ших народных поэм, нельзя не признать необыкновенной, испо¬
линской силы заключающейся в них жизни, хотя эта жизнь и вы¬
ражается, по-видимому, только в материальной силе, для которой
все равно — побить ли целую рать ординскую, или единым духом
выпить чару зелена вина в полтора ведра, турий рог меду сладко¬
го в полтретья ведра. Богатырь всегда — богатырь, и сила, в чем
бы ни выражалась она,—всегда сила: сильный пленяется только
силою, и богатырь богатырством. В грезах народной фантазии
оказываются идеалы народа, которые могут служить мерою его
духа и достоинства. Русская народная поэзия кипит богатырями,
и если в этих богатырях незаметно особенного избытка каких-
либо нравственных начал,—их сила все-таки не может назваться
лишь материальною: она соединялась с отвагою, удальством и
молодечеством, которым — море по колено, а это уже начало
духовности, ибо принадлежит не к комплексии, не к мышцам и
телу, а к характеру и вообще нравственной стороне человека.
И эта отвага, это удальство и молодечество, особливо в новогот
родских поэмах, являются в таких широких размерах, в такой
несокрушимой, исполинской силе, что перед ними невольно пре¬
клоняешься. Одни эти качества — отвага, удаль и молодечест¬
254
во — еще далеко не составляют человека; но они — великое пору¬
чительство в том, что одаренная ими личность может быть по
преимуществу человеком, если усвоит себе и разовьет в себе ду¬
ховное содержание. Мы уже сказали и снова повторяем: Русь,
в своих народных поэмах, является только телом, но телом огром¬
ным, великим, кипящим избытком исполинских физических сил,
жаждущим приять в себя великий дух п вполне способным и
достойным заключить его в себе... Долго ждала она своего ду¬
ховного возрождения, приготовлялась к нему тяжелым и крова¬
вым испытанием, долгою годиною ужасных бедствий и страда¬
ний — и дождалась: нестройный хаос ее существования огласил¬
ся творческим глаголом «да будет!»—и бысть...185
Форма народных поэм совершенно соответствует их содер¬
жанию: та же исполинская мощь — и та же скудость, та же не¬
определенность, то же однообразие в выражении и образах. Если
у князя или гостя богатого пир,— то во всех поэмах описание его
совершенно одинаково: «А и было пированье — почестный пир,
а и было столованье — почестный стол; а и будет день во по¬
лудне, а и будет пир во полупире, а и будет стол во полустоле».
Если богатырь стреляет из лука, то непременно: «А и спела ведь
тетивка у лука — взвыла да пошла калена стрела». Обезоружен¬
ный ли богатырь ищет своего оружия, то уже всегда: «Не попала
ему его палица железная, что попала-то ему ось тележная».
Если дело идет об удивительном убранстве палат, то: «На небе
солнце — в тереме солнце» и проч. Одним словом, все источники
нашей народной поэзии так немногочисленны, что как будто пе¬
речтены и отмечены общими выражениями, которые и употребля¬
ются по надобности.
Форма русской народной поэзии вообще оригинальна в выс¬
шей степени. К главным ее особенностям принадлежит музы¬
кальность, певучесть какая-то. Между русскими песнями есть
такие, в которых слова как будто набраны не для составления
какого-нибудь определенного смысла, а для последовательного
ряда звуков, нужных для «голоса». Уху русский человек жертво¬
вал всем — даже смыслом. Художник легко примиряет оба тре¬
бования; но народный певец по необходимости должен прибегать
к повторениям слов и даже целых стихов, чтоб не нарушить тре¬
бований ритма. Сверх того, в русской народной поэзии большую
роль играет рифма не слов, а смысла: русский человек не го¬
няется за рифмою — он полагает ее не в созвучии, а в кадансе,
и полубогатые рифмы как бы предпочитает богатым; но настоя¬
щая его рифма есть — рифма смысла: мы разумеем под этим
словом двойственность стихов, из которых второй рифмует с пер¬
вым по смыслу. Отсюда эти частые и, по-видимому, ненужные
повторения слов, выражений и целых стихов; отсюда же и эти
отрицательные подобия, которыми, так сказать, оттеняется на¬
стоящий предмет речи: «Не грозна туча во широком поле по-
дымалася, не полая вода на круты берега разливалася: а выводил
255
то молодой князь Глеб Олегович рать на войну»; пли: «Не вы¬
соко солнце по поднебесью восходило, не румяная заря на широ¬
ком поле расстплалася: а выходил то молодой Акундин».
Не допустят Екпма до добра коня,
До своей его палицы тяжкия,
А и тяжкия палицы медныя,
Лита она была в три тысячи пуд;
Не попала ему палица железная,
Что попала ему ось-то тележная.
Все эти повторения и ненужные слова: своей и его, тяжкия
и тяжкия, попала и попала сделаны явно для певучей гармонии
размера и для рифмы смысла; для того же сделана и бессмысли¬
ца, то есть в третьем стихе палица названа медною, а в пятом
железною; полезная была необходима, сверх того, и для кадан-
совой, просодической (а не созвучной) рифмы: железная — те¬
лежная:^ — ^^ и ^ — ии.
Таких примеров можно найти бездну, но для пояснения на¬
шей мысли довольно и этих 186. Теперь, сообразно плану нашей
статьи, мы должны перейти к песням историческим; этот отдел
русской народной поэзии беден во всех отношениях: и числом,
и содержанием, и поэзиею. Трудное и тяжкое историческое раз¬
витие Руси до Петра Великого было слишком сухою и бесплод¬
ною почвою для поэзии.
Древнейшая историческая песня в рассматриваемых нами
сборниках находится в книге Кирши Данилова и называется
«Щелкан Дудентьевич». Она носит па себе характер сказочный;
но явно, что историческое событие дало для нее содержание. Ге¬
рой ее, Щелкан Дудентьевич, не получил себе от своего шурина,
царя Азвяка Ставруловича, удела, потому что был во время раз¬
дачи уделов в Литве: «Брал он, млад Щелкан, дани, выходы187,
царски невыплаты; с князей брал по сту рублев, со бояр по пя¬
тидесяти, с крестьян по пяти рублев; у которого денег нет, у того
дитя возьмет, у которого дитя нет, у того жеиу возьмет; у кото¬
рого жены-то нет, того самого головой возьмет». Возвратившись
к царю Азвяку с данями, невыплатами, он просит у него себе
в удел старую Тверь. Азвяк отвечает ему: «Гой еси, шурин мой,
Щелкан Дудентьевич! заколи-тко ты сына своего любимого, кро¬
ви ты чашу нацеди, выпей ты крови тоя, крови горячия, и тогда
я тебя пожалую Тверью богатою, двумя братцами родимыми, дву
удалыми Борисовичами». Выполнив это гуманное требование,
Щелкан «судьею насел в Тверь ту старую, в Тверь ту богатую,
а немного он судьею сидел: и вдовы-то бесчестнти, красны де¬
вицы позорити, надо всеми наругатися, над домами насмехатися.
Мужики-то старые, мужики-то богатые, мужики-то посадские,
они жалобу приносили двум братьям родимыим, двум удалым
Борисовичам; от народа опп с поклоном пошли, с честными по¬
дарками. Изошли его в доме у себя Щелкана Дудентьевича; по¬
дарки прпнял от них, чести не воздал им. Втапоры млад Щел¬
236
кан зачванился, он загординился, и они с ним раздорили — один
ухватил за волосы, а другой за ноги и тут его разорвали. Тут
смерть ему случилася, ни на ком не сыскалося». — Эта песня
есть искаженная быль XIV столетия: Щелкан Дудентьевич есть
не кто иной, как Шевкал, сын Дюденев, двоюродный брат хана
Узбека (переименованного сказкою в Азвяка, да еще и Ставру-
ловича), который, прибыв послом в Тверь в 1327 году, за свою
жестокость и наглость был сожжен гражданами со всею свитою.
Кроме этой песни, нет ни одной, которая бы относилась
к эпохе татарщины; равным образом, нет ни одной исторической
песни, которая бы относилась к Донскому, к Иоанну III; есть
несколько песен об Иване Грозном да несколько песен, относя¬
щихся к эпохе самозванцев и борьбы России с Польшею за не¬
зависимость; также из эпохи царя Алексия Михайловича и Пет¬
ра Великого. Всех этих песен числом не более десяти, да и те ^
совершенно ничтожны и по содержанию, и по форме, и по исто¬
рическому значению. Русская народность еще сознавала себя
в сказках: в истории она потерялась. Русский человек как бы не
чувствовал себя членом государства и потому не знал, что в нем
и делалось. До него доходили слухи, он и сам бывал свидетелем
событий, как ратник, лил кровь свою по царскому наказу, бояр¬
скому приказу, но ничего не понимал в них 188 и перевирал их
вопреки здравому смыслу и исторической действительности. Так,
в одной песне «кругом сильна царства Московского литва облегла
со все четыре стороны, а и с нею сила, сорочина долгополая,
и те черкесы пятигорские, еще ли калмыки с татарами, со тата¬
рами, со башкирцами, еще чукши со люторами (с лютеранами, из
которых политический такт древней Руси сделал особый на¬
род)»;189 тогда Михайло Скопин, «правитель царству Москов¬
скому, сберегатель миру крещеному и всей нашей земли свето-
русския», приезжал в Новгород, «садился на ременчат стул, а и
берет черншшцу золотую, как бы в ней перо лебединое, и берет
он бумагу белую, писал ярлыки скорописчаты во свицкую (швед¬
скую) землю, саксонскую, ко любимому брату названому, ко
свицкому королю Карлосу, а от мудрости слово поставлено:
«А и гой еси, названый брат, а ты свицкий король Карлус! а и
смилуйся, смилосердуйся, смилосердуйся, покажи милость, а и
дай мне силы на подмочь». Это послание — образец дипломати¬
ческого красноречия, отослано к шведскому королю, который
и прислал к Скопину на помощь сорок тысяч войска. Соединив¬
шись с шведами, наши войска пошли в восточную сторону и вы¬
рубили чудь белоглазую и сорочину долгополую; в полуденную
сторону — перекрошили черкес пятигорских, «еще ноне тут
Малороссия», и таким же образом уничтожили литву, чукчей,
башкирцев, калмыков и «алюторов». В остальной половине пьесы
перевирается по-сказочному отравление Скопина, которого причи¬
на — самая народная: Скопин на пиру у Воротынского больно на¬
чал похваляться: «Я, Скопин, очистил царство Московское и
9 В. Белинский, т. 4
257
велико государство Российское, еще ли мне славу поют до веку,
от старого до малого, от малого до веку моего». II тут боярам за
беду стало: они подсыпали в чашу зелья лютого, а кума Скопина
крестовая, дочь Малюты Скурлатова, поднесла ему отравленную
чашу. Окончание пьесы отличается всею наивною и удалою пре¬
лестью русской народной поэзии:
То старпна, то п дёянье,
Как бы синему морю на утишснье,
А быстрым рекам слава до моря,
Как бы добрым людям на послушапье,
Молодым молодцам на перениманье,
Еще нам, веселым молодцам, на потешепье,
Сидючи в беседе смпренпыя;
Пспиваючи мед, зелено вино,
Где-ко пиво пьем, тут и честь воздаем
Тому боярину великому
И хозяину своему ласковому.
В другой песне царь Алексий Михайлович три года стоит
под Ригою, потом едет в Москву; войско просит царя не остав¬
лять его под Ригою: «Она скучила нам Рига, напрокучила: много
голоду, холоду приняли, наготы, босоты вдвое того». Царь отве¬
чает: «Когда прибудем в каменну Москву, забудем бедность,
нужу великую, а и выставлю вам погреба царские, что с пивом,
с вином, меды сладкие».
Лучшие исторические песни — об Иване Грозном. Тон их
чисто сказочный, но образ Грозного просвечивает сквозь сказоч¬
ную неопределенность со всею яркостию громовой молнии. В дра¬
гоценном сборнике Кирши Данилова 190, к сожалению, далеко не
вполне перепечатанном г. Сахаровым, есть песня под названием
«Мастрюк Темрюкович», в которой описывается кулачный бой
царского шурина, Мастрюка, с двумя московскими удальцами.
Грозный пировал по случаю женитьбы своей на Марье Темрю-
ковне, сестре Мастрюковне, купаве крымской, царевне благовер¬
ной, дочери Темрюка Степановича, царя Золотой Орды (о исто¬
рия!..). На пиру все были веселы; не весел один Мастрюк Тем¬
рюкович, шурин царский: он еще нигде не нашел борца по себе п
думает Москву загонять, сильно царство Московское. Узнав о
причине его кручины-раздумья, царь велел боярину Ннките Ро¬
мановичу искать бойцов по Москве. Два братца родимые по база¬
ру похаживают, а и бороды бритые, усы торженые, а платье сак¬
сонское, сапоги с раструбами. Они спрашивают боярина: «Сметь
ли нога ступить с царским шурином и сметь ли его побороть?»
Царь велел боярину сказать им: «Кто бы Мастрюка поборол,
царского шурина, платья бы с плеч снял, да нагого с круга спу¬
стил, а нагого как мать родила, а и мать на свет пустила». Про¬
слышав борцов, «скачет прямо Мастрюк из места большого, угла
переднего, через столы белодубовы, повалил он тридцать столов,
да прибил триста гостей: живы — да негодны, на карачках пол¬
зают по палате белокаменной: то похвальба Мастрюку, Мастрю-
258
ку Темрюковичу». Но эта похвала худо копчплась для Мастрюка:
Мпшка Борисович его с носка бросил о землю; похвалил его
царь-государь: «Псполать тебе молодцу, что чисто борешься».
А и Мишка к стороне пошел, ему полно боротися. А Потанька
бороться пошел, костылем подпирается, сам вперед подвигается,
к Мастрюку приближается; смотрит царь-государь, что кому бу¬
дет божья помочь; Потанька справился, за плеча сграбплся, со¬
гнет корчагою, воздымал выше головы своей, опустил о сыру
землю — Мастрюк без памяти лежит, пе слыхал, как платье
сияли: был Мастрюк во всем, стал Мастрюк ни в чем, со стыда
и сорома окарачках под крылец ползет. Как бы бела лебедушка
по заре она прокликала, говорила царица царю, Марья Темрю-
ковна: «Свет ты, вольный царь Иван Васильевич! такова у тебя
честь добра до любимого шурина, а детина наругается, что де¬
тина деревенской; а почто он платье снимает?» Говорил тут
царь-государь: «Гой еси ты, царица во Москве, да ты Марья
Темрюковна! а не то у меня честь во Москве, что татары-те бо¬
рются; то-то честь в Москве, что русак тешится; хотя бы ему
голову сломил, до люби бы я пожаловал двух братцов родимы-
пх, двух удалых Борисовичев».
Другая песня содержит в себе сказочное описание историчес¬
кого происшествия, касающегося до ужасной личности грозного
царя — убийства сына его Василия, смешанного в сказке, ради
вящей исторической истины, с Федором Ивановичем. У Грозного
пир во дворце, «а все тут князья и бояра на пиру наппвалися,
промеж собой расхвасталися; а сильный хвастает силою, бога-
той-ет хвастает богатством. Злата труба в царстве протрубила,
прогласил царь-государь, слово выговорил: «А глупы бояра, вы
неразумные! и все вы безделицей хвастаетесь; а смею я, царь,
похвалптпся, похвалитися и похвастати: что вывел измену я из
Киева, да вывел измену из Новагорода, а взял я Казань, взял
и Астрахань». Царевич Федор говорит отцу, что не вывел он
измены в Москве, что три большие боярина, а три Годуновы
кзменипки. Царь велит сыну пазвать трех изменников, говоря,
что одного велит в котле сварить, другого — на кол посадить,
а третьего — скоро казнить. «Ты пьешь с ними, ешь с единого
блюда, едпную чару с ними требуешь»,—отвечал царевич; но
царю то слово за беду стало, за великую досаду показалося, скри-
чал он, царь, зычным голосом: «А есть ли в Москве немилостивы
палачи? возьмите царевича за белы ручки, ведите царевича со
царского стола, за те за вороты москворецкие, за славную ма¬
тушку Москву-реку, за те живы мосты калиновы, к тому болоту
поганому, ко той ко луже кровавыя, ко той ко плахе белодубо¬
вой». Все палачи испужалися, по Москве разбежалпся: един па¬
лач не пужается, един злодей выступается — Малюта-палач, сын
СкурлатоЕ-пч. До старого боярина Никиты Романовича дошла
весть нерадошна, кручинная, что-де «упала звездочка поднебес¬
ная, потухла во соборе свеча местная, не стало царевича у нас
9*
259
в Москве, а меныпа-то Федора Ивановича». Боярин скачет к бо¬
лоту поганому, настиг палача на полупути, кричит ему зычным
голосом: «Малюта-палач, сын Скурлатович! не за свойский кус
ты хватаешься, а этим куском ты подавишься; не переводи ты
роды царские». Малюта отвечает, что дело невольное, что не
самому же ему быть сказнену; чем окровенить саблю острую,
руки белые, и с чем прийти к царю пред очи, пред его очи цар¬
ские? Никита Романович советует ему сказнить его конюха лю¬
бимого и в его крови предстать пред очи царские. Как завидел
царь Малюту в крови, «а где-ко стоял, он и туто упал, что резвы
ноги подломилися, царски очи помутилися, что по три дня не
пьет, не ест». А Никита Романович увез царевича в село Рома¬
новское. Царю докладывают: у тебя-де кручина великая, а у ста¬
рого Никиты Романовича пир идет навеселе. А грозный царь,
он и крут добре, велит схватить боярина нечестно; когда привели
его к нему, он пригвоздил ему к полу ногу жезлом своим, грозит
его в котле сварить либо на кол посадить. Когда дело объясни¬
лось, царь дает боярину село Романовское, с такою прпвилегиею:
«Кто церкву покрадет, мужика ли убьет, али у жива мужа жену
уведет и уйдет во село боярское, ко старому Никите Романовичу,
и там быть им не на выдаче».
Покорение Казанского царства воспето в целых двух песнях,
на основании которых, однако ж, нельзя сделать и одной поэмы.
Одна из этих песен рассказывает, как Иван Васильевич под Ка¬
занью с войском стоял, за Сулай-реку бочки с порохом катал,
а пушки и снаряды в чистом поле расставлял; как татары по го¬
роду похаживали и всяко грубиянство оказывали, и грозному
царю насмехалися, что не быть-де нашей Казани за белым ца¬
рем; как царь на пушкарей осерчался, приказал пушкарей каз¬
нить, что подрыв так долго медлился; и как — лишь пушкари
слово молвить поотважилпсь,— взрыв воспоследовал, а «все та¬
тары тут, братцы, устрашилися, они белому царю покорилися».
Другая песня почти вся состоит из сна казанской царицы
Елены, который она рассказывает своему мужу, Симеону, что ей
привиделось, «как от сильного царства Московского кабы сизый
орлище встрепенулся, кабы грозная туча подымалася, что на
наше ведь царство наплывала; а из сильного царства Московско¬
го подымался великий князь московский, а Иван, сударь, Ва¬
сильевич, прозрителъ». Далее следует содержание первой песни.
Когда подрыв грянул, Иван Васильевич побежал в палаты цар¬
ские, а Елена догадалася: посыпала соли на ковригу и с ра¬
достью встречала московского князя,— за что он ее пожаловал:
привел в крещеную веру и постриг в монастырь; а царю Симео¬
ну за гордость, что не встретил он великого князя, «вынял ясны
очи косицами», взял с него царскую корону, порфиру и царский
костыль из рук принял. И в то время князъ воцарился и насел
на Московское царство, что тогда-де Москва основалася; и с тех
пор великая слава.
260
II вся-то песня — сказка, поводом к которой было, впрочем,
историческое событие; но что такое конец ее?.. Когда царь Иван
Васильевич Казань взял, тогда только и на Московское царство
насел, а до тех пор словно был без царства... И вот как отразился
в народной поэзии колоссальный образ и отозвалась страшная
память Грозного — этого исполина телом и духом 191, который так
ужасно рвался из тесных оков ограниченной народности и, явив¬
шись не вовремя, бессильный с самого себя свергнуть и разбить
их, нашел в себе силу страшно выместить на своем народе враж¬
дебную себе народность!..
Из песни о Гришке Расстриге ясно видно, что этот дарови¬
тый и пылкий, но неблагоразумный и нерасчетливый удалец пал
в глазах народа не за самозванство, а за то, что в ту пору, как
«князи и бояра пошли к заутрени, а Гришка Расстрига, он
в баню с женой; уже князи и бояра от заутрени, а Гришка Рас¬
стрига из бани с женой; выходит Расстрига на красный крылец,
кричит, ревет зычным голосом: «Гой еси, ключники мои, при¬
спешники, приспевайте кушанье разное, а и постное и скором¬
ное: заутра будет ко мне гость дорогой, Юрья пан с паньею».
Тогда, вишь, стрельцы догадалися, в Боголюбов монастырь бро-
салися, к царице Марфе Матвеевне; а узнав от нее всю правду,
ко красному царскому крылечику металися и тут в Москве взбун-
товалися; злая жена Расстриги, Маринка-безбожница, сорокою
обернулась и из палат вон вылетела; а Расстрига догадается, на
копья стрелецкие с крыльца бросается — и тут ему такова смерть
случилась».
Но следующая песня, о «Борисе Шереметеве», достойном
сподвижнике Петра Великого, лице нисколько не мифическом,
вполне историческом и современном песне,— лучше всего обна¬
руживает историческую субстанциальность наших исторических
песен. Шереметев, подходя с войсками к славному городу Ореш¬
ку, послал в объезд донских и яицких казаков — снять шведские
караулы. Они полоиили майора и привели его к самому госуда¬
рю; злата труба в поле протрубила, прогласил государь, слово
молвил государь московский — первый император: «А и гой еси,
Борис сын Петрович! изволь ты майора допросити тихонько, по-
малешеньку: а сколько-де силы в Орешке у вашего короля швед¬
ского?» Майор наговорил силы несметное множество; тогда им¬
ператор велел Шереметеву морить его голодом. А втапоры Бо¬
рис Петрович Шереметев на то-то больно догадлив: и двои-де
сутки майора не кормили, в третьи винца ему подносили; вта¬
поры майор правду сказал: «Всех с королем нашим и генералом
силы семь тысячей, а боле того нету». И тут государь взвеселил¬
ся — велел ему, майору, голову отляпать».
И вот как народная фантазия поняла великого преобразова¬
теля Руси!.. Какого же исторического содержания, какой истори¬
ческой жизни можно требовать от русских народных песен, отно¬
сящихся к эпохе Петра Великого!.. Не такова историческая
261
поэзия Малороссии. История се пе принадлежит к истории все¬
мирно-человеческой; круг ее тесен, политическое и государствен¬
ное значение ее — то же, что в искусстве гротеск; но, несмотря
на все это, Малороссия была органическн-политическпм телом,
где всякая отдельная личность сознавала себя, жила п дышала
в стихии своего общественного существования и потому знала
хорошо дела своей родины, столь близкие к ее сердцу и душе.
Народная поэзия Малороссии была верным зеркалом ее истори¬
ческой жизни. И как много поэзии в этой поэзии! Вот на вы¬
держку одна 192 песня, которую выписываем из сборника г. Мак¬
симовича, для лучшего уразумения, в русском прозаическом пе¬
реводе, сделанном самим собирателем:193
Вот пошли казаки на четыре поля —что на четыре поля, а на пятое
на Подолье. Что одним полем, то пошел Самко Мушкет; а за паном
хорунжим мало-мало не три тысячи, все храбрые товарищи запорожцы —
на конях гарцуют, саблями поблескивают, бьют в бубны, богу молитвы
воссылают, кресты полагают.
А Самко Мушкет — он на коне не гарцует, коня сдерживает, к себе
притягивает,— думает, гадает... Да чтоб сто чертей бедою пришибли его
думу, гаданье! Самко Мушкет думает, гадает, говорит словами:
А что, как наше казачество, словно в аду, ляхи спалят? Да из наших
казацких костей пир себе на похмелье сварят?..
А что, как наши головы казацкие, молодецкие по степи-полю полягут,
да еще и родною кровью омоются, пощепанными саблями покроются?..
Пропадет, как порох из дула, та казацкая слава, что по всему свету ды¬
бом стала,— что по всему свету степью разлеглась, протянулась,— да по
всему свету шумом лесов раздалась,—Туречине да Татарщине добрым
лихом знать далась,—да и ляхамчюрогам на копье отдалась?..
Закрячет ворон, степью летучи,
Заплачет кукушка, лесом скачучи,
Закурку ют сизые кречеты,
Задумаются сизые орлы —
И все, все по своих братьях,
По буйных товарищах казаках!..
Или их сугробом занесло, или в аду потопило: что не видно чуба¬
тых — ни по степям, ни по лугам, ни по татарским землям, ни по Черным
морям, ни по ляшским полям?..
Закрячет ворон, загрует, зашумпт, да и полетит в чужую землю...
Ан нет! кости леячат, сабли торчат, кости хрустят, пощепанные сабли
бренчат...
А черная, сивая сорока оскалилась и скачет... А головы казацкие —
словно швец Семен шкуру потерял! А чубы — словно черт жгуты повил:
в крови все посохли: то-то и славы набрались! 134
Это дифирамб исторической поэзии, это пафос патриотиче¬
ского сознания! Что перед одним этим отрывком скудный сбор¬
ник всех русских исторнчсскпх песен!..
Донские казачьи песпи можно причислить к циклу истори¬
ческих,— и они в самом деле более заслуживают название истори¬
ческих, чем собственно так называемые исторические русские
народные песни. В них весь быт и вся история этой военной об¬
щины, где русская удаль, отвага, молодечество и разгулье нашли
262
себе гнездо широкое н привольное. Они п числом несравненно
больше исторических песен; в них и исторической действитель¬
ности больше, в них и поэзия размашистее и удалее. Взглянем
"Сегло на те только, героем которых является Ермак.
На Бузане-острове сидели атаманы п есаулы — Ермак Тп^
мофеевпч, Самбур Андреевич, Анофрпй Степанович; они думуш¬
ку думали крепкую про дело ратное, про добычу казацкую. Есаул
кричит голосом во всю буйну голову: «А и вы, гой еси, братцы,
атаманы казачие! У нас кто па море не бывал, морской волны
не видал,— не видал дела ратного, человека кровавого, от эхе-
ланья те богу не маливались; останьтесь таковы молодцы на Бу¬
зане-острове». II садплпся молодцы во свои струги легкие, они
грянули молодцы вниз по матушке Волге-реке, по протоке по
Ахтубе 195.
Какая широкая и размашистая поэзия, сколько в ней силы п
простору душевного!193 Но дальнейшее содержание этой песни
мы расскажем своею прозою... Молодцам нашим повстречались
двенадцать турецких кораблей — они взяли их в плен, а с ними
и душу красну девицу, молоду Урзамовну, дочь мурзы турец¬
кого. Потом опп повстречались с послом царским, Семеном Кон¬
стантиновичем, возвращавшимся из Персии с своими солдатами
и матросами. Казаки были пьяные, а солдаты не со всем умом,
попущалися на них дратися ради корысти своея. Не разобрав
дела, посол выслал на казаков сто человек из своей свиты: Ермак
велел своим бить их и бросать в Волгу. Казаки перебили всю
посольскую свиту и самого посла, а все животы пограбили; при¬
ехали в Астрахань, назвались купцами, заплатили пошлины и
пошли торговать без запрещения. Тем старина и кончилась — в
персон песне.
Но во второй мы видим результаты этой старины: во слав¬
ном понизовом городе Астрахани, против пристани матки Волги-
реки, паши молодцы снова сходились думать думушку крепкую.
Ермак Тимофеевич говорил: «А и вы, гой еси, братцы, атаманы
молодцы! не корыстна у нас шутка зашучена; убили мы посла
персидского и всем животом его покорыстовались: и как нам на
то будет ответствовать? В Астрахани жить нельзя; на Волге
жить — ворами слыть; на Япк идти — переход велик; в Казань
идти — грозен царь стоит, грозен царь-осударь Иван Василье¬
вич; в Москву идти — перехваченным быть, по разным городам
разосланным и по темным тюрьмам рассаженным; пойдемте мы
в усолья ко Строгановым, ко тому Грпгорыо Григорьевичу, ко
тем господам ко Вороновым — возьмем мы много свинцу, пороху
и запасу хлебного». Дальнейшее содержанне песни состоит в рас¬
сказе, как молодцы пошли в Сибирь, добрались до Тагиль-реки,
до горы Магнпцкой, зимовали, настроили коломенок, наделали
соломенных людей и, добравшись до Тоболя, обманули пми татар
и выиграли великую битву; как Ермак Тимофеевич взял в полон
Кучума, царя татарского; как Ермак, пошивши казакам шубы и
283
шапки соболиные, приехал в Москву с повинной головою к гроз¬
ному царю Ивану Васильевичу; как государь прощал Ермаку все
вины его и снова посылал его в Сибирь — брать с татар дани,
выходы в казну государеву; как татары взбунтовались против
Ермака и напали на него на Енисее, когда у него было казаков
только на двух коломенках; и как в битве погиб храбрый и уда¬
лый завоеватель Сибири. «Он хотел перескочити на другую свою
коломенку — и ступил на переходню обманчивую, правою ногою
поскользнулся он — и та переходня с конца верхнего подымалася
и на него опущалася, расшибла ему буйну голову и бросила его
в тое Енисей быстру реку: тут Ермаку такова смерть случилась».
Исключая поездки Ермака в Москву, на место есаула его
Кольца, все остальное довольно правдоподобно для русской на¬
родной исторической песни. Впрочем, историческая верность —
качество почти чуждое историческим русским песням. Причина
очевидна: так как все явления исторической жизни старой Руси
возникали как бы случайно, всякое само по себе, и не имели
корня в политическом устройстве государства 197,— то и казались
народу сказочными явлениями. Оттого всякое историческое лицо
для народа казалось мифом, и он делал из его жизни сказку.
Так, в одной казацкой песне Ермак сидит в Азове в тюрьме,
мимо которой случилось пройти турецкому царю Салтану Сал-
тановичу (Ермак, видите, был послан к султану из Москвы с по¬
дарками, а мурзы, улановья ограбили его, да и посадили в тем¬
ницу). Султан, одарив его златом, серебром, с честью отпускает
в Москву; по донской казак «загулялся по матушке Волге-реке,
не явился в каменну Москву».
Солдатские песни образуют собою особый цикл народной поэ¬
зии. По форме своей они ничем не отличаются от других русских
песен; но содержание их оригинально по русско-простонародному
разумению европейских вещей и по смеси чисто русских выраже¬
ний с терминами и словами из сферы регулярно-военного быта.
Недостаток места198 не позволяет нам распространиться о сол¬
датских песнях, а потому ограничимся только выпискою одной
из них, которая показывает, что великий преобразователь России
прежде всех других своих подданных встретил к себе сочувствие
в храбрых солдатах созданного нм войска:
Ах ты, батюшка светел месяц!
Что ты светишь не по-старому,
Не по-старому и не по-прежнему?
Что со вечера не до полуночи,
Со полуночи не до бела света,
Все ты прячешься за облака,
Укрываешься тучей темною.
Что у нас было, на святой Руси,
В Петербурге, в славном городе,
Во соборе Петропавловском,
Что у правого у клироса,
У гробницы государевой,
У гробницы Петра Первого,
264
Петра Первого, Великого,
Молодой сержант богу молится,
Сам он плачет, как река льется,
По кончине вскоре государевой,
Государя Петра Первого;
В возрыданьи слово вымолвил:
«Расступись ты, мать сыра земля,
Что на все ли на четыре стороны!
Ты раскройся, гробова доска,
Развернися, золота парча!
И ты встань, пробудись, государь,
Пробудись, батюшка, православный царь!
Погляди ты на свое войско милое,
Что на милое и на храброе:
Без тебя мы осиротели,
Осиротев, обессилели!»199
Так называемые «удалые» песни должны следовать непосред¬
ственно за казацкими: что такое были казаки, как не удальцы, про¬
мышлявшие на Волге чем бог послал; и что такое были удальцы,
как не казаки, только не имевшие определенного места для жи¬
тельства? Существование «удальцов» не было улегитимировано
правительственною властью, но было улегитимировано общест¬
венным мнением,— и потому в одной песне они сами про себя
говорят:
Мы не воры,— мы разбойнички:
Атамановы мы работнички 200.
В подобных явлениях нет ничего унизительного для нацио¬
нальной чести, ибо в них виновато было неустройство и шат¬
кость общественного здания, а совсем не национальный дух.
Италия и Испания — классические страны разбойников: там эти
господа еще недавно разгуливали 201 на улицах столичных горо¬
дов, середи бела дня, и их боялись многие, но никто не презирал;
с массою народа они всегда были даже в больших ладах. Теперь
этого уже нет: 202 нация все та же, да порядок в обществе дру¬
гой — вот и все. Теперь можно изъездить и исходить святую
Русь вдоль и поперек с туго набитым бумажником: может быть,
вас обокрадут или засудят, но уже не ограбят и не зарежут.
А прежде было не так, особенно до эпохи Петра Великого. Стес¬
ненность и ограниченность условий общественной жизни, безус¬
ловная зависимость слабого и бедного от произвола сильного и
богатого, словом, коишхинский202, характер администрации и об¬
щественной нравственности: все это заставляло людей, чаще все¬
го с сильными натурами, искать какого бы то ни было выхода
из тесноты и духоты на простор и приволье души. Низовые
страны, особенно степи, прилегающие к Волге и Дону, давали
полную возможность для подвигов удальства и молодечества.
И наши удальцы того времени никогда не были ни казаками, ни
разбойниками, а всегда тем и другим вместе: они били басурма-
нов, крепко держались православия, оберегали границы и иногда,
265
при стесненпых обстоятельствах, грабили п посланников цар¬
ских, и бояр, и кто попадется. Подвиги этпх витязей такого рода
никогда не были запечатлены ни зверством, ни жестокостню:
они были удальцы и молодцы, а не злодеи. Конечно, они не
отличались и идеальным рыцарством; но можно лп было требо¬
вать рыцарства в те варварские времена, когда и войны похо¬
дили на грабеж и разбои, когда само правосудие было свирепо и
кровожадно? Повторяем: наши удальцы не были по крайней
мере хуже всех других сословий своего времени, если не были
лучше их. При дурной общественности падшие душп часто бы¬
вают самые благороднейшие по своей натуре — и, уж конечно,
скорее можно предполагать человечность, благородство и возвы¬
шенность в покорителе Сибири, чем во многих из знатных туне¬
ядцев, богатых только спесью, невежеством н пизостию.
В поэмах о Ермаке читатели могут сами видеть справедли¬
вость всего сказанного нами об удалых казаках. Теперь взглянем
на удальцов собственно, в глазах которых удаль и успех извиня¬
ли всякое дело. Здесь опять господствующий элемент — удальств©
и молодечество, а сверх того и ироническая веселость, как одна
из характеристических черт народа русского. Следующий отры¬
вок из большой песни может служить лучшим примером такого
рода сочинений:
Ах, доселева Усов и слыхом не слыхать, а слыхом их не слыхать,
видом не видать; а нонече Усы проявились на Руси. Собиралпся Усы
па царев на кабак, а садплттся молодцы во едпнып круг. Большой Усище
и всем атаман, а Гришка Мурышка, дворянский сын, сам говорит, сам
усом шевелит: «А братцы Усы, удалы молодцы! А п лето проходит, зима
настает, а и надо чем Усам голова кормить, па полатях спать п нам
сытым быть. Ах, нуте-тко, Усы, за своп промыслы! А мечитсся по кузни¬
цам, пакуйте топоры со подбородышамп, а пакуйте ножей по три чет¬
верти, а п сделайте бердыши п рогатины и готовьтесь все; ах, зпаю я
крестьянина — богат добре, ;кивет на высокой горе, далеко в стороне,
хлеба он не пашет, да рожь продает, он деньги берет да в кубышку кла¬
дет., он пива не варит и соседей не поит, а прохожих-то людей ночевать
не пущает, а прямые дороги не сказывает. Ах, надо-де к крестьянину
умеючи идти: а п по полю идти — не посвистыватп, а и по бору идти —
ire иокашливати, ко двору его идти — пе пошаркиватп. Ах, у крсстьяяи-
ка-то в доме борзые кобели, и ограда крепка, избушка заперта, у крестья¬
нина ворота крепко заперты.
Теперь нам следовало бы перейти к собственно лирической
поэолп; но это потребовало бы особой статьи, п мы ограничимся
только теми песнями, которые особенно характеризуют дух на¬
родный; а для этого мы должны говорить и о песнях эпического
содержания, по которых преобладающий элемент — лирический и
которые могут служить зеркалом семейного быта древней Руси.
Как отличительный характер эпической поэзпп — дух удальства,
отваги, молодечества, так отличительный характер лирической
поэзии — заунывность, тоска и грусть души сильной п мощной.
Климат и географическое положение страны имеют сильное вли¬
яние на образование характера нации. Ровнее, степное положе-
266
нпе России, этот климат срединный, нп южный, нн северный, ни
жаркий, нп холодный; этот год, состоящий из краткого лета,
длинной осени п длинной зимы,— все это не могло не способст¬
вовать развитию в русском народе чувства бесконечной п глубо¬
кой грустп, как основного мотива его поэзии и музыки. Не за¬
будьте, что колыбелью настоящей, коренной Руси были Новгород,
Владимир, Рязань, Москва и Тверь, где небо так часто бывает
свинцово и мелкий дождь однообразно падает на скользкую траву
к уличную слякоть... А продолжительная русская зима с ее
трескучими морозами и усеянным звездами небом, с пушистыми
метелями, залепляющими очи путника, и ее заунывным ветром,
свободно гуляющим по необозримой снежной равнине, которой
унылое однообразие изредка нарушается то печально зеленею¬
щеюся елкою, то нагим лесом с беловатыми от инея сучьями!..
Вот скачет удалая тройка; борода лихого возничего покрыта
пушистым инеем; путник глубоко забился в кибитку в своей тя¬
желой шубе; колокольчик надрывает ему сердце своим утоми¬
тельным звоном; ямщик дает вздохнуть родимым — медленно
идут они; он затягивает заунывную песшо; впереди ничего —
только бесконечная снежная скатерть сливается вдали с свин¬
цовым небом... Да, тут необходима заунывная, протяжная песня
ямщика — душа упивается полнотою собственной грусти, ей
так привольно в однообразной мелодии этих задушевных звуков:
Что-то слышится родное
В долгих песнях ямщика:
То разгулье удалое,
То сердечная тоска...204
Присовокупите ко всему этому медленное, тяжкое, испыта¬
тельное историческое развитие Руси: междоусобия и темное вла¬
дычество татар, которые приучили русского крестьянина считать
свою жизнь, свое поле, свою жену, и дочь, и все свое скудное
достояние, считать их чужою собственностию, которая ежеми¬
нутно готова отойти во владение первого, кто, с железом в руке,
вздумает объявить на нее свое право... Далее, кровавое само-
властительстЕо Грозного, смуты междуцарствия — все это так
гармонировало и с суровою зимою, и с свинцовым небом холод¬
ной весны и печалыюй осени, и с бескопечностпю ровных и од¬
нообразных степей... Вспомните быт русского крестьянина того
времени, его дымную, неопрятную хижину, так похожую на хлев,
его поле, то орошаемое кровавым потом своего владельца, то
пустое, незасеянное, или затоптанное татарскими отрядами,
а иногда и псовою охотою помещика... Вспомните привычку рус¬
ского человека, зашибив деньгу, зарывать ее в землю — и ходить
в лохмотьях, есть черствый хлеб пополам с мякиною, стоная и
жалуясь на нищету, — и поймите причину этой привычки... Если
и этого мало, прочтите Кошихпна,— п вам все будет ясно и без
комментарий...
267
Но география (положение и климат) и история страны еще
ничто в сравнении с семейным бытом древней Руси, о котором
мы теперь, сравнивая его с нашим, современным, поневоле го¬
ворим, как о чем-то таком, что трудно понять, чему трудно по¬
верить. Семейный быт — первый и непосредственный источник
народной поэзии. Русская народная эпическая поэзия как будто
совсем не приняла в себя элемента сердечной тоски и душевной
грусти, составляющей основной элемент лирической поэзии.
II это понятно: русская эпическая поэзия как будто совсем
обошла и миновала семейный быт, посвятив себя преимущест¬
венно идее своей народности в общественном значении. И пото¬
му в эпической поэзии чувство отваги, удальства и молодечества
составляет главный преобладающий мотив. Лирическая поэзия,
напротив, вся посвящена семейному быту, вся выходит из него,—
и потому она так грустна, так заунывна, нередко дышит таким
сокрушительным чувством отчаяния и ожесточения... 205 Здесь
кстати мы должны заметить, что грусть русской души имеет осо¬
бенный характер: русский человек не расплывается в грусти, не
падает под ее томительным бременем, но упивается ее муками
с полным сосредоточением всех духовных сил своих. Грусть у не¬
го не мешает ни иронии, ни сарказму, ни буйному веселию, ни
разгулу молодечества: это грусть души крепкой, мощной, несо¬
крушимой. Все, что могло бы обессилить и уничтожить всякий
другой народ, все это только закалило русский народ,— и то, что
сказал Пушкин о России в отношении к ее борьбе с Карлом XII,
можно применить к Руси в отношении ко всей ее истории:
Но в искушеньях долгой кары
Перетерпев судеб удары,
Окрепла Русь. Так тяжкий млат,
Дробя стекло, кует булат 206.
Значительную часть семейных песен составляют так назы¬
ваемые «свадебные» песни. Их можно разделить на два рода —
на веселые и печальные. В первых воспевается счастие обручен¬
ных и особенно обрученной. Следующая песня может служить
образцом веселых свадебных песен:
С ранней утренней зари
Стояли кони на дворе.
Никто про тех коней не знает,
Никто прв тех коней не ведает;
Одна знала, спознала Машенька,
Машенька свет Ефимовна.
Брала коней за поводы,
Ставила коней во стойла,
Сыпала сахар вместо овса,
Лила сыту вместо воды,
Отошедши, коням кланялась:
Уж вы кушайте, пейте, кони мои!
Завтра поутру свезите меня
Дале, подале от батюшкп,
268
Ближе, поближе к свекру в дом;
Дале, подале от матушки,
Ближе, поближе к свекрови в дом.
Но в песнях такого рода личное чувство невест не принима¬
ло никакого участия: они слагались явно без их согласия, да и
число их слишком невелико. Свадебные печальные песни гораздо
многочисленнее и более исполнены поэзии. Все они выражают
одно чувство — страх невесты к будущему, безусловному влас¬
тителю ее участи, ужас при мысли о свекре и свекрови, горесть
от разлуки с домом отца и матери.
Светел месяц, родимый батюшка!
Красно солнышко, родима матушка!
Не бейте вы полу о полу,
Не хлопайте вы пирог о пирог,
Не пробивайте вы меня, бедную,
Не давайте вы меня, горькую,
На чужду дальню сторонушку,
Ко чужому отцу, ко чужой матери.
Как чужие-то отец с матерью
Везжалостливы уродилися:
Без огня у них сердце разгорается,
Без смолы у них гпев раскипается;
Насижусь-то я у них, бедная,
На конце стола дубового.
Нагляжусь-то я, наплачуся.
И все песни, в которых изображается картина 207 зловещих
предчувствий... И ни единой, ни единой, где бы жена не была
жертвою насильственного брака, жестокости мужа и родни его...
Калинушку с малинушкой вода поняла:
На ту пору матушка меня родила;
Не собравшись с разумом, замуж отдала,
На чужедальнюю сторонушку.
Чужая сторонушка без ветру сушит;
Чужой отец с матерью безвинно крушит;
Не буду я к матушке ровно три годка,
На четвертый к матушке пташкой полечу,
Горемышной пташечкою, кукушечкой.
Сяду я у матушки в зеленом саду,
Своим кукованьем весь сад иссушу,
Слезами горючими весь сад потоплю,
Родимую матушку сердцем надорву.
Матушка по сеничкам похаживает,
Невестушек-ластушек побуживает:
Вы встаньте, невестушки, голубки мои!
Что у нас за пташка в зеленом саду?
Большая невестушка велит застрелить,
Меньшая невестушка просит погодить;
Родная сестрица, залившись слезами,
Молвила: пе наша ль горюша сюда
Прилетела пташкой с чужой стороны?
Ни в уме было, ни в разуме,
В помышленье того не было,
269
Чтоб красной девпце замуж пдтп.
Соизволил так сударь батюшка,
Похотела так моя матушка
Ради блнжнева перепутыща;
И я в торг пойду, побывать зайду,
Из торгу пойду, ночевать зайду.
Я спрошу у своей дптяткп:
Каково жить в чужих людях? —
Государыня моя матушка!
Отдавши в люди, стала спрашивать:
Во чужих людях жить умеючи,
Держать голову поклонную,
Ретиво сердце покорное.
Ах, вечор меня больно свекор бил,
А свекровь, ходя, похваляется:
Хорошо учить чужих детей,
Нероженных, нехоженных,
Невспоенных и невскормленных.
Выдала меня матушка далече замуж,
Хотела матушка часто езжатп,
Часто езжати, подолгу гостити.
Лето проходит, матушки нету;
Другое проходит, сударыни нету;
Третье в доходе, матушка едет.
Уж меня матушка не узнавает:
Что это за баба? что за старуха?
Я вить не баба, я не старуха,
Я твое, матушка, милое чадо.
Где твое девалося белое тело?
Где твои девался алый румянец?
Белое тело на шелковой плетке,
Алый румянец па правой на ручке:
Плеткой ударит — тела убавит,
В щеку ударит — румянцу не станет.
Смешно было бы доказывать, что и в старину у русских лгси
дей любовь составляла один пз элементов жизни: любовь достоя¬
ние общечеловеческое, и сердце дикаря сибирского так же бьет¬
ся от нее, как и сердце образованного европейца. Разница в про¬
явлении и развитии чувства, а не в самом чувстве. В отношении
же к обществам важно то, как смотрит на чувство общество.
С этой стороны, древняя Русь представляет зрелище не совсем
отрадное: чем богаче народ чувством, тем ужаснее видеть это
чувство сдавленным неправильно развившеюся общественностию.
А что любовь на Руси могла быть не только поэтическою, но даже
п грациозно-поэтическою, тому доказательством может служить
следующая прелестная песня:
На горе стоит елочка,
Под горою светелочка,
Во светелочке Машенька.
Приходил к ней батюшка,
270
Будил ее, нобуживал:
Ты, Машенька, пойдем домой!
Ты, Ефимовна, пойдем домой!
Я нейду и не слушаю:
Ночь темна п немесячпа,
Рекп быстры, перевозов нет,
Леса темны, караулов нет.
На горе стоит елочка,
Под горою светелочка,
Во светелочке Машенька.
Приходила к ней матушка,
Будила, побужпвала:*
Машенька, пойдем домой!
Ефимовна, пойдем домой!
Я нейду и не слушаю:
Ночь темна и немесячна,
Реки быстры, перевозов нет,
Леса темны, караулов нет
На горе стоит елочка,
Под горою светелочка,
Во светелочке Машенька.
Приходил к ней Петр,
Петр, сударь, Петрович,
Будил ее, побуживал:
Машенька, пойдем домой!
Душа Ефимовна, пойдем домой!
Я иду, сударь, и слушаю:
Ночь светла и месячна,
Реки тихи, перевозы есть,
Леса темны, караулы есть.
Но это, к сожалению, чуть ли не единственная песня во
всем сборнике г. Сахарова. Если и еще найдутся подобные, то
число их слишком незначительно в сравнении с числом песен,
подобных следующим: молодец —
...держал красну девицу за белы ручки
И за хороши за перстни злаченые,
Целовал, миловал, ко сердцу прпжпмал,
Называл красну девицу животом своим.
И проговорит девица душа красная:
«Ты надежа мой, надежа сердечной друг!
А не честь твоя, хвала молодецкая,
Без числа больно, надежа, упиваешься,
А и ты мной красной девицей похваляешься,
А и ты будто надо мной все насмехаешься».
Ему туто молодцу за беду стало,
Как он бьет красну девицу по белу ее лицу:
Он расшиб у девицы лицо белое,
Проливал у девпцы кровь горячую,
Замарал на девице платье цветное.
Противоречие общественности с разумными потребностями
и стремлениями человеческой натуры становпт общество в тра¬
гическое положение. В нашей народной поэзии бездна трагиче¬
ских элементов, свидетельствующих о глубине и страшной силе
271
русского духа, который, попавшись в противоречие, мстил и себе
самому и всему окружающему. Вот несколько примеров для под¬
тверждения этой мысли:
Хорошо тому на свете жить,
У кого нет стыда в глазах,
Нет стыда в глазах, ни совести!
Нет у молодца заботушкп,
В ретивом сердце зазнобушки!
Зазнобил меня любезный друг,
Зазнобил, сердце повысушил,
Без Краснова солнца высушил,
Без морозу сердце вызнобил.
Я сама дружка повысушу,
Не зельями, не кореньями,
Без морозу сердце вызноблю,
Без Краснова солнца высушу!
Схороню тебя, мой миленький,
В зеленом саду под грушею;
Я сама сяду, послушаю:
Не стонет ли мать сыра земля,
Не вскрывается ль гробова доска,
Не встает ли мой сердечный друг?
Зарости, моя могилушка,
Ты травушкой, муравушкой!
Не достанься, мой любезный друг,
Ни девушкам, ни молодушкам,
Ни своей змее-полюбовнице!
Ты достанься, мой любезный друг,
Сырой земле, гробовой доске.
Во сыром-то бору брала Маша ягодки:208
Она, бравши ягодки, заблудилася.
Заблудившись, приаукнулась:
«Ты, ау, ау! мил сердечпый друг!»
— Не аукайся, моя Машенька:
За мной ходят здесь три ст.орожа —
Первый сторож — тесть мой батюшка;
Другой сторож — теща-матушка;
Третий сторож — молода жена.
Ты взойди-ка, взойди, туча грозная!
Ты убей-ко громом тестя-батютпку,
Молоньей ты сожги тещу-матушку;
Лишь не бей ты, не жги молодой жены:
С молодой женой сам я справлюся:
Я слезьми ее, слезьми вымочу,
Я кручинушкой жену высушу,
Во сыру землю положу ее;
А тебя, Машенька, за себя возьму.
Как сватался Днмптрпй-кпязь,
Как сватался сьтп Васильевич,
Что на Домне, на Домнушке,
На Домне Фалелеевпе,
По три года, по три месяца,
272
По три утра, по три вечера
От ворот не отъезжаючп;
Зазвонили к заутрени,
Что к честной воскресенския;
Тут поехал Димитрий-князь,
Поехал сын Васильевич,
Что к той ко заутрени,
Ко честной воскресенския.
Кидалася Домнушка,
Домна Фалелеевна,
Во косящето окошечко,
Что по плеч буйну голову.
«Уж вы нянюшки, мамушки,
Вы идите скоро ко мне,
Посмотрите на улицу:
Еще этот ли Димитрий-князь?
Еще этот ли сын Васильевич?
Ах, ножища-то, что вилища!
Ручища-то, что граблища!
Головище, что пивной котел!
Глазища-то, что ямища!
Губища-то, что палчища!»
Как приходит Димитрий-князь,
Как приходит сын Васильевич
От божьей от заутрени,
От честной воскресенския,
Говорит сестрице родимыя,
Настасье Васильевне:
«Ты, сестрица родимая,
Настасья Васильевна!
Собери ты честной пир,—
Не князьям, не боярам,
Не княгиням, не боярыням:
А для Домны, для Домнушки,
Для Домны Фалелеевны!
Скажи, что Димитрий-князь
Со князьями, со боярами
Забавляется охотою».
(Мать уговаривает Домну не ходить к Настасье: она видела
дурной сон; Домна не послушалась; на дороге отговаривали ее
двое калики перехожие 209 — Домна опять не послушалась.)
Приходила Домнушка,
Свет Домна Фалелеевна
К широку двору Настасьину:
Встречали тут Домнушку,
Домну Фалелеевну
Все князи и бояра,
Княгини и боярыни.
Приходила Домнушка,
Домна Фалелеевна,
Приходила к новым сеням:
Ее на сеничках встретила
Ее верная подруженька,
Настасья Васильевна.
Говорит ей таковы речи:
273
«Приходи ты, горделивая!
Приходи-ка, ломливая!
Приходи, высокородная!..»
И ввела ее в нову горницу.
Там из занавески узорчатой
Встречал ее сам Димптрпй-князь.
В то время у Домнушкп,
У Домны Фалелеевны,
Ноги резвы подломилпся,
Из глаз слезы покатплпся.
Что кладет она честный крест
На свои-то на белы плечи,
И молилась божьей матери.
А потом в четыре стороны
Всем князьям и боярам
В шелков пояс поклонплася.
Тут Настасья Васильевна,
Ее верная подруженька,
Ее посадпла за дубовый стол;
Ее братец, Димитрий-князь,
Родимый сын Васильевич,
Налил чару зелена вина,
Подносил чару к Домнушке,
К Домне Фалелеевне,
«Ты прпйми-ка, горделивая,
Ты прийми-ка, ломливая,
Эту чару зелена вина,—
От ручищей, что от граблшцеи,
От глазищей, что от ямищей,
От главища, что пивной котел».
Что возговорит Домнушка,
Домна Фалелеевна:
«Ты позволь мне, Димитрий-князь,
Ты позволь, сын Васильевич,
Мне съездить во чисто поле,
На могилу к родну батюшке
Попросить позволения.
А чтобы я не ушла от вас,
Пошли спереди вожатого,
А позади провожатого».
Приехала-то Домнушка,
Домна Фалелеевна,
На могилу родна батюшки;
Соходила со добра коня,
Становилась на сыру землю
И втыкала во могплушку
Что два ножичка булатяые;
II сказала таковы слова:
«Не достанься ты, тело белое,
Что не суки-то борзыя!
Не змеи заозерскпя!
Что не кобелю борзому».
Много бы можно было сказать о лирической поэзии, много
бы можно было привести примеров; но для основательного и
сосредоточенного обсуживания такого обширного предмета нужна
274
не журнальная статья, а отдельный трактат — плод изучения п
обдуманного труда. Мы н так уже еышлн из пределов журнальной
статьи, увлекшись занимательностию, важностию и обшпрно-
стпю предмета, доселе нетронутого крптпкою и неизвестного пуб¬
лике, п прпнуждены были обо многом сказать наскоро и слегка,
а многое п совсем пропустить: песни хороводные, святочные, шу¬
точные пли юморпстпческпе, разгульные, требовали бы особой
статьи. По крайней мере мы утешаем себя мыелпю, что первые
заговорили о предмете, о котором другие только восклицали.
В другое время поговорим, может быть, и об остальном.
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА В 1841 ГОДУ
ИСТОРИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД ВООБЩЕ НА РУССКУЮ ЛИТЕРАТУРУ. — КАНТЕМИР —
ЛОМОНОСОВ — СУМАРОКОВ — ДЕРЖАВИН — ФОНВИЗИН — ДМИТРИЕВ —
КАРАМЗИН — КРЫЛОВ — ОЗЕРОВ — ЖУКОВСКИЙ — БАТЮШКОВ — ГНЕДИЧ —
ПУШКИН И ЕГО ШКОЛА — ГРИБОЕДОВ. — РУССКИЕ РОМАНЫ И РОМА¬
НИСТЫ — ГОГОЛЬ. — СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА В 1841 ГОДУ: ПЕРИО¬
ДИЧЕСКИЕ ИЗДАНИЯ — ЛИТЕРАТУРНЫЕ И УЧЕНЫЕ СОЧИНЕНИЯ. —
ОБЩИЙ ВЫВОД
Сокровища родного слова,
Заметят важные умы,
Для лепетания чужого
Пренебрегли безумно мы.
Мы любим муз чужих игрушки,
Чужих наречий погремушки,
А не читаем книг своих.
Да где о/с они? — давайте их!
Конечно: северные звуки
Ласкают мой привычный слух;
Их любит мой славянский дух;
Их музыкой сердечны муки
Усыплены: но дорожит
Одними ль звуками пиит?
И где ж мы первые познанья
И мысли первые нашли?
Где поверяем испытанья,
Где узнаем судьбу земли?
Не в переводах одичалых,
Не в сочиненьях запоздалых,
Где русский ум и русских дух
Зады твердит п лжет за двух.
Поэты наши переводят
Или молчат; один журнал
Исполнен приторных похвал,
Тот брани плоской; все наводят
Зевоту скуки, чуть не сон:
Хорош российский Геликон!
П у ш к п н 1
276
В этих стихах Пушкина заключается самая резкая характе¬
ристика русской литературы. Правда, многие не без основания
могут принять их скорее за эпиграмму на русскую литературу,
нежели за характеристику ее, потому что уже поэзия самого
Пушкина не подходит под эту характеристику, а у нас, кроме
Пушкина, есть и еще несколько явлении, достойных более или
менее почетного упоминания даже при его имени. Но если это
не характеристика, то и не совсем эпиграмма. Эпиграмма есть
плод презрения или предубеждения к предмету, на который она
нападает; а Пушкин, которого поэзия — самый звучный и тор¬
жественный орган русского духа и русского слова, не мог пре¬
зирать той литературы, которой посвятил всю жизнь свою.
Впрочем, для оправдания великого поэта в подобном презрении
довольно было бы и этих чудных стихов, в которых с такою за-
душевностию, с таким умилением высказывается самое родствен¬
ное, самое кровное чувство любви к родному слову:
Северные звуки
Ласкают мой привычный слух;
Их любит мой славянский дух;
Их музыкой сердечны муки
Усыплены 2
Между тем любовь любовью, а истина прежде всего — даже
прежде самой любви. Вам, конечно, не раз случалось слышать
от других и самим предлагать вопрос: «Что нового у нас в лите¬
ратуре?» или: «Нет ли чего-нибудь прочесть?» Скажите: как вы
отвечали или как вам отвечали на этот вопрос?.. Правда, у нас
выходит ежемесячно книг до тридцати: ими испещряются книго-
продавческие объявления, суждениями о них наполняются
библиографические отделы журналов; их хвалят и бранят, о них
спорят и бранятся; а между тем все-таки —
Да где ж они? — давайте их!
Как хотите, а это — презатруднительный вопрос! Попы¬
таемся, однако ж, ответить на него, только не прямо и не просто,
и не от своего лица, а в форме следующего разговора между
двумя лицами — А и Б.
А. — Так где ж они? — давайте их!
Б. — Извольте. Только, их так много, что ни мне перечесть,
ни вам унести с собою невозможно. Начнем с начала.
А. — Да, если вы вздумаете прочесть мне весь каталог Смир-
дина, то, конечно, останетесь победителем в нашем споре.
Б. — Нет: я буду говорить только о капитальных явлениях
нашей литературы, которых бессмертие признано знаменитей¬
шими авторитетами в деле эстетического вкуса и подтверждено
«общим мнением».
А. — Интересно; начинайте же именно с начала русской
литературы.
Б. — Ну, вот вам «Сатиры Кантемира»...
277
А. — Покорно благодарю; бсдь я спрашивал гас о книгах,
которые годятся не для одного украшения библиотек, но и для
чтения...
Б. — Как! вы пе признаете достопнства Кантемирозых са¬
тир? Вспомните, какою славою пользовались они в свое время!
Вспомните эту поэтическую надпись к портрету знаменитого
сатирика:
Старппнып слог его достоинств не умалпт.
По^ок! не подходи: сеп взор тебя ужалит!3
Вспомните, что так основательно высказано Жуковским в его
превосходной статье «О сатирах Кантемира»...
А. — Как же, как же! читал я п ее: статья точно превосход¬
ная; но ваша первая попытка запять меня чтением все-таки не
удалась: я уже читал Кантемира, а перечитывать — страшусь и
подумать, потому что я читаю не пз одного любопытства, но и
для удовольствия.
Б. — Вот Ломоносов — поэт, лпрпк, трагик, оратор, ретор,
ученый муж...
А. — И прибавьте — великий характер, явление, делающее
честь человеческой природе и русскому имени; только не поэт,
не лирик, не трагик и не оратор, потому что реторика — в чем
бы она ни была, в стихах или в прозе, в оде или похвальном
слове — не поэзпя и не ораторство, а просто реторпка, вещь, вы¬
сокочтимая в школах, любезная педантам, но скучная и неприят¬
ная для людей с умом, душою и вкусом...
Б. — Помилуйте!
Он нашпх стран Малерб, он Ппндару подобен!4
А. — Не спорю: может быть, он и Малерб «наших стран»,
но от этого «нашим странам» отнюдь не легче, и это нисколько
не мешает «нашим странам» зевать от тяжелых, прозаических
п реторпческих стихов Ломоносова. Но между им и Пиндаром
так же мало общего, как между олимпийскими играми п нашими
иллюминациями, или олимпийскими ристаниями и нашими
лебедянскими скачками; за это я постою и поспорю. Пиндар
был поэт: вот уже и несходство с Ломоносовым. Поэзия Пиндара
выросла пз почвы эллинского духа, из недр эллннской нацио¬
нальности; так называемая поэзия Ломоносова выросла пз вар¬
варских схоластических реторпк духовных училищ XVII века:
вот и еще несходство...
Б. — Но Ломоносову удивлялся Державин, его превозносил
Мерзляков, и нет нп одного сколько-нибудь известного русского
поэта, критпка, литератора, который не видел бы в Ломоносове
великого лирика. В одной статье «Вестника Европы» сказано:
«Ломоносов днвное п великое светило, коего лучезарным сиянием
не налюбоваться в сытость и позднейшему потомству» 5.
А. — Я в сытость уважаю статью «Вестника Европы;), рагно
как п Державина п Мерзлякова; но сужу о поэтах по свопм, а
278
яе по чужим .мнениям. Впрочем, если вам нужны авторитеты, —
ссылаюсь на мнение Пушкина, который говорит, что «в Ломо¬
носове нет ни чувства, пи воображения» и что, «сам будучи
первым нашим университетом, он был в нем, как профессор
поэзии и элоквенции, только исправным чиновником, а не поэтом
вдохновенным свыше, не оратором, мощно увлекающим» 6. И если
вы имеете право разделять мнение о Ломоносове Державина,
Мерзлякова и «Вестника Европы», то почему же мне не иметь
права разделять мнение Пушкина? Не правда ли?
Б. — Конечно; против этого не нашлись бы ппчего сказать
все «ученые мужи». Итак, вы не хотите считать сочинений Ломо¬
носова в числе книг для чтения?
А. — Я этого не говорю о всех сочинениях Ломоносова; но,
уж, конечно, не буду читать ни его реторпки, нп похвальных слов,
ни торжественных од, ни трагедий, ни послании о пользе стекла
и других предметах, полезных для фабрпк, но пе для искусства;
да, не буду, тем более что я уже читал их... Но я всегда посове¬
тую всякому молодому человеку прочесть их, чтоб познако¬
миться с интересным историческим фактом литературы и язы¬
ка русского. Что же касается до собственно ученых сочинений
Ломоносова по части физики, химии, навигации, русского сти¬
хосложения,— они всегда будут иметь сбою историческую важ¬
ность и цену в глазах людей, занимающихся этими предметами,
всегда будут капитальным достоянием истории ученой русской
литературы; но публике литературной они всегда будут чужды,
как поэзия и ораторские речи Ломоносова... Ломоносову воз¬
двигнут памятник,— п он вполне достопн этого; он — великий
характер, примечательнейший человек; юноши с особенным
вниманием и особенною любовию должны изучать его жизнь,
носить в душе своей его величавый образ; но, бога ради, увольте
их от поэзии и красноречия Ломоносова... Прошлого года, кажет¬
ся, издан был одним «ученым» обществом выбор из поэтических
и ораторских сочинений Ломоносова, в двух томах in-quarto*,
для употребления в учебных заведениях, в образец для школь¬
ных опытов в стихах п прозе7. Что сказать об этом? Я человек
простои, не из «ученых»; — может, оно там так и нужно — это
не мое дело, как сказал городничий в «Ревизоре» об учителе
уездного училища;8 но между публикою и школою такая же
разница, как и между книгою и действительностию: что хорошо
в одной, то никуда не годится в другой...
Б. — Я понимаю, что вы хотите сказать. Итак, вот вам десять
томов «Полного собрания всех сочинений в стихах и прозе
покойного действительного статского советника, ордена св. Анны
кавалера и Лейпцигского ученого собрания члена, Александра
Петровича Сумарокова. Собраны н изданы в удовольствие
любителей российской учености Николаем Новиковым», п пр.
в четвертую долю лпста (лат.). — Ред.
279
Я иадеюсь, что вы к его стихам и прозе будете благосклоннее, чем
к стихам и прозе Ломоносова: поэзия Сумарокова менее школьна
и более жизненна, чем поэзия Ломоносова. Сумароков писал не
одни оды и трагедии, но и сатиры, комедии, даже комические
статьи, в которых преследовал невежество, дикость нравов, ябед¬
ничество, взяточничество, казнокрадство и прочие смертные грехи
полуазиатской общественности.
А. — И я согласен, что он принес своего рода пользу и сде¬
лал частицу добра для общества; но не хочу кланяться грязному
помелу, которым вымели улицу. Помело всегда помело, хотя оно
и полезная вещь. Сатиры и комедии Сумарокова — помело,
в полезности которого я не сомневаюсь, но которому все-таки
кланяться не стану. И суздальские литографии «Как мыши
кота погребают» и «Как пришел Яков ерша смякал» тоже
принесли свою пользу черному народу: без них он не имел бы
понятия о вещи, называемой «картиною»; но кто же будет гово¬
рить о суздальских лубочных литографиях, как о произведениях
искусства? Сумароков нападал на невежество — и сам не больше
других знал, и бредил только своим «бедным рифмичеством»,
как выразился о нем Ломоносов 9. Сумароков преследовал дикость
нравов, жаловался печатно, что в Москве «во время представле¬
ния „Семиры“ грызут орехи и, когда представление в пущем
жаре своем, секут поссорившихся между собою пьяных кучеров,
ко тревоге всего партера, лож и театра»*,— тот самый Сума¬
роков избил палкою купца, который, видя его в халате, не
сказал ему «ваше превосходительство!»10. Главная причина него¬
дования Сумарокова на общественное невежество состояла в том,
что оно мешало обществу понимать его пресловутые трагедии;
а подьячих преследовал он сколько потому, что имел до них дела,
столько и для острого словца. Истинное негодование на противо¬
речия и пошлость общества есть недуг глубокой и благородной
души, которая стоит выше своего общества и носит в себе идеал
другой, лучшей общественности. Судя по одному поступку Сума¬
рокова с купцом, нельзя думать, чтоб сей пиита был выше своего
общества; а в сочинениях его не заметно ни малейших следов
лучшего идеала общественности. Он не страдал болезнями совре¬
менного ему общества; он только досадовал и злился, что обще¬
ство, не понимая его гениальных творений, не отдавало ему за
них должного почтения и верило больше московскому подьячему,
чем господину Волтеру и ему, господину Сумарокову...** Если
хотите видеть страдания высокой души человека, не понимаемого
современностию,— читайте письма Ломоносова к Шувалову...11
Б. — Но Сумароков был первым драматургом в России, и
его трагедиям даже обожатели Ломоносова, как Мерзляков, от¬
дают преимущество?
* Полное собрание сочинений Сумарокова, т. IV, стр. 63.
** Т а м же, стр. 64.
280
А. — Я с этим не согласен. Ломоносов и в ошибках своих по¬
учительнее и выше этого бездарного писаки. Оба они реторы в
своих стихах; но ведь и реторика реторике рознь, реторика
Корнеля, Расина и Вольтера всегда будет выше реторики Озеро¬
ва, а реторика Ломоносова выше реторики Сумарокова. Ломо¬
носов везде умен, даже и в реторических стихах своих.
Нет, по моему мнению, Сумароков сделал одно истинно важ¬
ное дело, хотя и без всякого особенного умысла: его пиитическая
тень возникла перед критическим оком С. Н. Глинки и вдохно¬
вила его «предъявить» преинтересную книгу: «Очерки жизни
и сочинения Александра Петровича Сумарокова», пресловутую
книгу, которая, говоря языком ее почтенного сочинителя, «огро-
мила российский быт»...12 Вот за это спасибо Сумарокову: луч¬
шего он ничего не мог сделать...
Б. — Но что вы скажете о Княжнине? Общее мнение припи¬
сывает ему усовершенствование русского театра, рожденного
Сумароковым...
А. — Да, общее мнение всех «курсов и историй русской ли¬
тературы»13. Княжнин не напрасно занимает в них свое место;
только ему и не должно выходить из них, благо он пригрел себе
тепленькую каморку. История литературы и сама литература —
не всегда одно и то же. При возникновении литературы, начав¬
шейся подражанием, является множество маленьких героев, при¬
обретающих себе бессмертие. Грузинцев, автор пьесы «Петр
Великий», и г. Свечин, сочинитель «Александроиды», стоят
Тредьяковского; но о них уже забыли — они поздно родились,
поздно явились; а Тредьяковский никогда не будет забыт, потому
что родился вовремя. Я не спорю, что Сумароков — отец россий¬
ского теятра14, и притом достойный отец достойного сына; но
все-таки театр наш не исключительно от него должен вести свою
родословную: вспомните, что еще в царствование Алексия Михай¬
ловича у нас было нечто похожее на придворный театр, где
разыгрывались мистерии, вроде тех, которыми начались все евро¬
пейские театры. Что ж? Не прикажете ли и их напечатать для
пользы и удовольствия почтеннейшей публики? И французы в
истории своей литературы упоминают о «мистериях», равно как
и,о драмах Гарнье и Гарди, предшественниках Корнеля; но они
не разбирают их, не излагают их содержания, не рассуждают
о их красотах или недостатках, не рекомендуют их вниманию
публики, не включают их в общий капитал своей литературы.
Литературные заслуги бывают внешние и внутренние: первые
важны для той минуты, в которую появились; вторые остаются
навсегда. Иначе ничьей жизни недостало бы перечесть и изучить
иную литературу. Так и Княжнин, лепивший свои реторические
трагедии и комедии из дурно переведенных им лоскутков ветхой
и дырявой мантии классической французской Мельпомены15,
оказал своего рода пользу и современному театру и современной
литературе. За это ему честь и слава; но требовать, чтобы его
281
читали п это чтение называли «занятием литературою»,—просто
нелепость. Даже и учащемуся юношеству нет никакой нужды
давать читать таких писателей, как Сумароков и Княжнин, еслп
это делается не для предостережения от покушения пли возмож¬
ности писать так же дурно, как писали сип ппиты. Но это зна¬
чило бы подражать спартанцам, которые, для внушения своему
юношеству отвращения от пьянства, заставляли рабов напи¬
ваться...
Б. — Вижу, что о Хераскове и Петрове нечего п говорить
с вамп...
А. — Тем более что о них и педанты перестали говорить: это
тяжба, начисто проигранная. Сюда же должно отнести и Богда¬
новича с его тяжелою и неуклюжею «Душенькою», которая счи¬
талась в свое время образцом легкости и грациозности и воз¬
буждала фурор 16.
Б. — А Хемницер, Капнист?
А. — Из них можно кое-что помещать в хрестоматпях и дру¬
гих подобных сборниках, составляемых для руководства при
изучении истории русской литературы. Первый написал пять-
шесть порядочных басен, из которых «Метафизик» пользуется
особенным уважением и благоговением людей, видящих в подоб¬
ных произведениях что-то важное и говорящих «творец „Метафи¬
зика“» точно так же, как другие говорят «творец „Макбета“».
Капнист переделал довольно удачно, в духе своего времени, одну
пли две оды Горация; элегии же его особенно важны для хресто¬
матии, как живое свидетельство сентиментального духа русской
литературы того времени. О «Ябеде» его довольно сказать, что
это произведение было благородным порывом негодования про¬
тив одной из возмутительнейших сторон современной ему дей¬
ствительности и что за это долго пользовалось оно огромною сла¬
вою, несмотря на все свое поэтическое и даже литературное
ничтожество. Замечательно, до чего простиралось незаслуженное
удивление к этому посредственному произведению: Писарев,
лучший русский водевилист и вообще человек замечательно да¬
ровитый в сфере мелкой житейской литературы, сражался за
«Ябеду» и в стихах и в прозе и в одном из своих лучших произ¬
ведении, нападая на одного журналиста, повершил свои тяжкие
обвинения следующею наивною выходкою:
Он Грибоедова хвалил —
И разругал Капниста!..17
В самом деле, тяжелое обвинение! О доброе старое время!.,
Б. — Но мы, кажется, забеячалп вперед; воротимтесь. Думаю,
вы будете не так исключительны и строги в своем суждении
о Державине.
А. — С уважением отступаю при этом знаменитом имени,
но не для того, чтоб пасть перед ним во прах и бессознательно
воскурить фимиам громких фраз и возгласов, а для того, чтоб
282
лучше и полнее измерить глазами этот величавый образ п строже
и тверже произнести свое суждение о нем,— потому пменпо,
что глубоко уважаю его... Державин — первое действительное
проявление русского духа в сфере поэзии, которой до пего не
было на Руси. Державин — это Илья Муромец нашей поэзии.
Тот тридцать лет сидел сиднем, не зная, что он богатырь; а этот
сорок лет безмолвствовал, не зная, что он поэт; подобно Илье
Муромцу, Державин поздно ощутил свою силу, а ощутив, обна¬
ружил ее в исполинских п бесплодных проявлениях... Никого
у нас не хвалили так много и так безусловно, как Державина, и
никто доселе не понят менее его. Невольно смиряясь перед испо¬
линским именем, все склонялись перед ним, не замечая, что это
только имя — не больше; поэт, а не поэзия... Его все единодушно
превозносят, все оскорбляются малейшим сомнением в безуко¬
ризненности его поэтической славы, и между тем никто его не
читает, и всего менее те, которые печатью кричат о нем... По
моему мнению, эти люди, так бессознательно поступающие, дей¬
ствуют очень разумно и нисколько не противоречат самим себе.
Я сравнил Державина с древним русским богатырем Ильею Му¬
ромцем и, на основании этого сравнения, назвал поэзию Держа¬
вина исполинскими, но бесплодными проявлениями поэтической
силы: для объяснения своей мысли я должен продолжать это
сравнение. Илья Муромец один-одинехонек побивает целую та¬
тарскую рать — и чем же? — не копьем, не мечом, не палицею
тяжкою, а татарином, которого он схватил за ноги, да и давай
нм помахивать на все четыре стороны, сардонически пригова¬
ривая:
А п крепок татарин — не ломится,
А жиловат, собака,— не изорвется 18.
Кто не согласится, что подобный подвиг поражает ум удив¬
лением? Но п кто же не согласится, что возбуждаемое им удив¬
ление — чувство чисто внешнее, холодное и что оно — только
удивление, а не тот божественный восторг, который возбуждается
в духе чрез разумное проникновение в глубокую сущность
предмета? Но здесь не во что проникать: здесь только сила,
лишенная всякого содержания, сила как сила — больше ничего.
Совсем не так действуют на нас мифические сказания римского
народа о Горациях Коклесах, Муциях Сцеволах или рыцарские
легенды о военном схимничестве за честь креста, гроба и имени
господня, о битвах за красоту, о неизменности обетам, о безум¬
ном фанатическом 19 обожании воображаемых идеалов, как будто
действительных существ: они возбуждают в нас не одно удивле¬
ние, но и любовь, и восторг, и сознание. С любовию прекло¬
няемся мы перед бесконечностию духа человеческого, пред
несокрушимою твердостию воли, торжествующей над ограничен¬
ными условиями немощной плоти; в них мы обожаем божествен¬
ную способность человека уничтожаться, как в жертвенном огне
на алтаре бога, в пафосе к бесплотной и бессмертной идее... И это
283
оттого, что они полны общечеловеческого содержания, что мы
ощущаем, чувствуем и провидим в них все, чем человек есть
человек — чувственное явление незримого и вечного духа... И вот
этого-то содержания в поэзии Державина так же мало, как и в
подвиге Ильи Муромца20. Откуда было взять ему содержание для
своей поэзии? К нам долетали неопределенные слухи и толки об
XVIII веке Франции, мы даже сами ездили знакомиться с ним
в Париж... У нас читали Вольтера и повторяли его остроты; но
на Руссо смотрели только как на чувствительного мечтателя; су¬
ществования же немца Канта тогда никто и не подозревал...
Россия была навеки оторвана от своего прошедшего, да и притом
так уже свыклась с реформою, что и не могла ничего найти в нем
для себя; настоящее ее было неверным и косвенным отражением
чужого: откуда же было возникнуть в ней своеобразному созер¬
цанию жизни, сумме тех общих для всех и каждого понятий,
посредством которых в обществе сливаются воедино все частности
и личности, которые составляют цвет, характеристику, душу об¬
щества и, как в зеркале, отражаются в его поэзии и литературе?..
Их не было и не могло быть. И вот отчего поэзия Державина так
чужда всякого содержания. Что мог видеть и слышать он в своем
детстве, у себя дома? чему мог он выучиться в школе? что мог
ему дать опыт его жизни в юношестве и в летах мужества?
Можно ли дивиться, что, в апогее своей славы, пятидесятилетний
Державин смотрел на поэзию, как на отдых и забаву, а на кан¬
целярские бумаги, как на дело, считал себя не поэтом, а чинов¬
ником?21 Повторяю: тут нечего было и думать о содержании для
поэзии — и поэзия Державина осталась без всякого содержания.
Возьмем ли мы его так называемые «анакреонтические стихо¬
творения»: сколько в них превосходных частностей, удачных сти¬
хов, поэтических образов, сколько огня и яркости; но вместе
с тем и какая во всем внешность: ни малейшего признака, ни
слабых следов мистики сердца, жизни чувства! Чувство любви он
везде берет в его отвлеченной общности: оно всегда у него одно
и то же, всегда неподвижно, оцепенело, никогда не переходит из
мотива в мотив и потому лишено всего внутреннего,— блестит, но
не греет... Возьмем ли его так называемые философические оды:
они иногда богаты сентенциями, вроде описания признаков, дол¬
женствующих составлять истинного вельможу, и всегда бедны
мыслями, лишены созерцания. Только одно созерцание сообщает
некоторым его одам поэтический колорит: это мысль о преходящ-
ности всего в мире, о падении героев, царств и народов, смывае¬
мых с лица земли волнами всепоглощающего океана времени...
Да, дума Державина об этом предмете иногда грустна и полна
величия и поэзии, и нигде не выразил он ее с такою полпотою
и силою, как в своей прекрасной «Оде на смерть Мещерского»:
Ничто от роковых когтей,
Никая тварь не убегает:
Монарх и узник — снедь червей,
284
Гробницы злость стихий снедает;
Зияет время славу стерты
Как в море льются быстры воды,
Так в вечность льются дни и годы:
Глотает царства алчна смерть.
Скользим мы бездны на краю,
В которую стремглав свалимся;
Приемлем с жизнью смерть свою,
На то, чтоб умереть, родимся;
Без жалости все смерть разит:
II звезды ею сокрушатся,
II солнцы ею потушатся,
II всем мирам оиа грозит.
Тут есть поэзия, потому что есть мысль, не из головы вы¬
скочившая в одно прекрасное утро, когда хозяин этой головы,
сидя в халате, ппл чай и курил трубку, но вышедшая из глубоко
потрясенной натуры, в страдании рожденная из судорожно
сжавшегося сердца... Особенно яркою характеристикою века ды¬
шит этот куплет:
Сын роскоши, прохлад и нег,
Куда, Мещерский, ты сокрылся?
Оставил ты сей жизни брег;
К брегам ты мертвых удалился:
Здесь персть твоя, а духа нет.
Где ж оп? — Он там. — Где там? — Не знаем.
Мы только плачем и взываем:
«О горе нам, рожденным в свет!»
XVIII век слишком играл жизнию, слишком легко смотрел
на нее; роскошь, прохлады и неги были его стихиею: потому
удивительно ли, что только смерть человека, а не причина и
следствие ее заставляли призадумываться этих ветреных, лег¬
комысленных детей XVIII века? На пиру грянул гром — веселые
гости смутились; перед ними бездыханный труп «сына роскоши,
прохлад и нег», следовательно, по их мнению, человека, которого
смерть не должна бы посметь коснуться... Но и он мертв —
кто же после этого смеет надеяться на жизнь? эта мысль леденит
кровь в их жилах, и из груди их, сжатой страшным призраком
смерти, вырывается болезненный вопль: «О горе нам, рожденным
в свет!» Вот трагическая сторона XVIII века, который больше
всех зол в мире боялся смерти,— п Державин бессознательно, но
превосходно выразил эту мысль. Однако ж она у него не везде
одинаково хорошо выражена, всегда вертится около самой себя,
не двигаясь вперед, подобно колесцу вентилатора, и оттого утом¬
ляет читателя однообразным шумом своих оборотов. Кроме же
этой мысли, я других не знаю у Державина; а согласитесь, что
странно представить себе поэзию, которая вся вращается на од¬
ной, и притом лишенной внутреннего движения мысли... Что же
до его торжественных од,— и в них есть смелые обороты, яркие
проблески державинской поэзии; но они невообразимо длинны,
а это очень невыгодное обстоятельство в лирической и особенно —
285
«торжественной» поззнп: при длинноте, скука победит всякую
поэзию; потом, они преисполнены враждебного для поэзии эле¬
мента — реторики, натянуты, неестественны, дурпо концеииро-
ваны, а главное — лишены и тени какого бы то ни было содержа*
нпя. Притом же п события, подавшие повод к сочинению этих од,
были особенно важны только для своего времени: наше время
совершенно к ним холодно, потому что его интересы стали и по¬
шире, и поглубже, и почеловечнее. Два стихотворения Пушкина:
«Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» совершенно
уничтожают все многочисленные торжественные оды Державина.
Сверх «Оды на смерть Мещерского», я высоко ставлю еще
его «Водопад». В этой пьесе с особенною выпуклостию и резко*
стпю проявились все достоинства и недостатки поэзии Держа¬
вина. В ней особенно заметен этот полет, составляющий харак¬
теристическую черту державинской поэзии; глубокая и торже¬
ственная дума лежит в ее основании; смелость и оригинальность
образов и картин доходит в ней часто до высокого; в ней —
Стук слышен млатов по ветрам,
Визг пил и стон мехов подъемных22.
Утесы и скалы дремали,
Волнистой облака грядой
Тихонько мимо пробегали,
Из коих трепетна, бледна,
Проглядывала вниз луна.
Дух читателя пастроен фантастически и ожидает чудес —
Внимает завыванье псов,
Рев ветров, скрип дерев дебелых,
Стенанье филинов и сов,
И вещий глас вдали животных,
И тихий шорох вкруг бесплотных.
Он слышит: сокрушилась ель,
Станица вранов встрепстала,
Кремнистый холм дал страшну щель,
Гора с богатствами упала;
Грохочет эхо по горам,
Как гром, гремящий по громам.
Но особенно люблю я «Водопад» за героя, которого дивная
судьба при жизни и дивная смерть среди степи, под походным
плащом, вдохновила Державина. Много величавых образов укра¬
шает блестящий век Екатерины Великой; но Потемкпп всех их
заслоняет в глазах потомства своею колоссальною фигурою. Его
и теперь всё так же не понимают, как не понимали тогда: видят
счастливого временщика, сына случая, гордого вельможу, — и не
видят сына судьбы, великого человека, умом завоевавшего свое
безмерное счастие, а гением доказавшего своп нрава на пего. По¬
темкин — это одна из тех титанекпх натур, которых душа вечно
пожпрается ничем не удовлетворяемою жаждою деятельности, для
которых перестать действовать значит перестать жить, которым,
завоевав землю, надо делать высадку на лупу или умирать...
286
Се ты, отважнейший пз смертных,
Пзрящпп замыслами ум!
Нашел ты средь путей известных,
Но проложил их сам — и шум
Оставил по себе в потомки;
Се ты, о чудный вождь Потемкин!
Колоссальный образ Потемкина с ног до головы облпт поэ-
впею; Державин понял это — п «Водопад» самая высокая, самая
поэтическая песнь его.
Однако ж смелая концепция этой песни неудачна в целом
и блестит только частностями; все сочинение растянуто; лучшие
места прерываются реторикою; желание сказать какую-нибудь
любимую мысль, которая не выходит из предыдущего п не
вяжется с последующим, привело множество лишних стихов
только для внешней связи; беспрестанно загорающееся огнем
поэзии чувство читателя беспрестанно охлаждается водою общих
реторических мест; прекрасные стихи сменяются дурными, счаст¬
ливые обороты — ничтожными выражениями, и в целом эта поэма
только истомит п измучит читателя, а не усладит его полным,
ясным восторгом...
Я особенно дорожу теми одами Державина, в которых вы¬
ражена вельможная и барская жизнь нараспашку — единствен¬
ная, хотя и относительно поэтическая жизнь того времени. Поэ¬
зия всегда верна истории, потому что история есть почва поэзии.
Я сказал, что вельможество было единственным образованным
сословием того времени,— и это не могло не отразиться в поэзии
Державина, дав ей, хоть и бедное и одностороннее, содержание.
Такие оды его, как «К первому соседу», «К второму соседу»,
«Гостю»,— принадлежат к числу лучших его од. Но еще интерес¬
нее те из них, которые блещут картинами русской природы. Его
русская осень гораздо лучше весны, а зима весело блестит яркою
белизною снегов и пушистого инея... Седая чародейка, она машет
косматым рукавом, сыпля спег, мороз и иней, претворяя воды
в льды; в полях воют голодные еолки; олень уходит на мшистые
тундры, медведь ложится в свое логовище...25 А румяная осень? —
Уже стада толпятся птичьи,
Ковыль сребртхтся по степям,
Шумящп краспо-желты листья
Расстлались всюду по тропам.
В опушке заяц быстроногий,
Как колпик, поседев, лежит;
Ловецки раздаются рогп;
И выжлят лай п гул гремит;
Запасшпся крестьянин хлебом,
Ест добры щи и ппво пьет...
Да, Державин сочувствовал русской осенней п зимней при¬
роде,— и это сочувствие, как наследие, перешло от него к Пуш¬
кину. Но что у Пушкина является апофеозом, то у Державина
есть только элемент, начало чего-то, зерно, еще не развившееся
287
в растеппе и цвет. Великую приносит Державнпу честь, что.он
в оде, где говорится об осаде Очакова и Потемкине, дерзнул, во¬
преки всем понятиям того времени о благородной и украшенной
природе в искусстве, говорить о зайцах, о голодных волках,
о медведях, о русском мужике и его добрых щах и пиве, дерзнул
назвать зиму седою чародейкой, которая машет косматым рука¬
вом: это показывает, что он одарен был сильными и самостоя¬
тельными элементами поэзии, которым, однако ж, нельзя было
развиться во что-нибудь определенное и суждено было остаться
только элементами, по отсутствию содержания, еще не вырабо¬
танного общественною жизнию, по неимению литературного, поэ¬
тического, разговорного и всякого языка и по кривым понятиям
об искусстве — не только у нас, но и в самой Европе, где XVIII
век вообще был неблагоприятен поэзии. Конечно, во всем этом
Державин нисколько не виноват, я и не виню его: говорю только,
что ему можно удивляться, его должно изучать, но что нет ника¬
кой возможности читать его для наслаждения поэзиею и что его
произведения, будучи важным фактом для эстетики, теперь со¬
ставляют в сфере поэзии совершенно мертвый капитал. Возьмем
даже его оду «Осень во время осады Очакова», те самые пре¬
красные картины осени и зимы, о которых я сейчас говорил. Они
преисполнены самых прозаических обмолвок или блесток «обла¬
гороженной и украшенной природы»: после щей и пива у него
крестьянин, подобно какому-нибудь менестрелю, поет блаженство
своих дней; от хладного дыхания зимы цепенеет взор природы,
небесный Марс оставляет громы и ложится отдыхать в туманы,
сельские нимфы (то есть деревенские девки в лаптях, если не
босиком) перестают петь в хороводах... Я уж не говорю о том,
что в этой оде нет ни единства мысли, ни единства ощущения;
что она не составляет ничего общего, переполнена реторикою,
богата дурными стихами, неточными выражениями, на которых
беспрестанно спотыкается встревоженное чувство: это общая и
необходимая принадлежность, существенное качество каждого
стихотворения Державина. И нас хотят заставить читать его для
услаждения себя поэзиею!.. Поэзия есть искусство, художество,
изящная форма истинных идей и верных (а не фальшивых) ощу¬
щений: поэтому часто одно слово, одно неточное выражение
портит все поэтическое произведение, разрушая целость
впечатления. Я в детстве знал Державина наизусть, и мне трудно
было из мира его напряженно торжественной поэзии, бедной со¬
держанием, лишенной всякой художественности, всякой виртуоз¬
ности, перейти в мир поэзии Пушкина, столь светлой, ясной, про¬
зрачной, определенной, возвышенно свободной, без напряженно¬
сти, полной содержания и потому вызывающей из души читателя
все чувства, даже такие, которых возможности он и не подозре¬
вал в себе, заставляющей вглядываться и вдумываться в природу,
в жнзнь и во внутреннее, тайное святилище собственной души,—
наконец, поэзии, столь гармонической и художественной. Для
288
моего детского воображения, поставленного державинскою поэ-
зпею на ходули, поэзия Пушкина казалась слишком простою,
слишком кроткою и лишенною всякого полета, всякой возвышен-
нос’ш... Переход от Державина к Жуковскому для меня был очень
легок: я тотчас же очаровался этим мистическим миром внутрен¬
ней, задушевной поэзии, любил ее исключительно; но Державин
все-таки оставался в моем понятии идеалом истинного поэта.
Только постепенное духовное развитие в лоне пушкинской поэзии
могло оторвать меня от глубоко вкоренившихся впечатлений дет¬
ства и довести до сознания тайны, сущности и значения истин¬
ной поэзии. И эта сила детских впечатлений имеет свою причину
в богатстве и могуществе поэтических элементов, какими одарен
был от природы Державин. Родись этот человек в благоприятное
для поэзии время,—может быть, он был бы великим поэтом и
векам завещал бы свои могучие и полетистые вдохновения; но
судьба велела ему быть первою ступенью рождающейся в народе
поэзии,— и вот едва прошло двадцать пять лет после его смерти,
а его уже никто не читает, и только безотчетно, на веру и по
преданиям, восторгаются им... Повторяю: я поставил бы долгом
и обязанностию всякому юноше не только прочесть — даже изу¬
чить Державина, как великий факт в истории русской литера¬
туры, языка и эстетического образования общества; но никому
не возьмусь советовать читать Державина для эстетического на¬
слаждения: я знаю наперед, что мой совет пропал бы втуне после
первой прочитанной оды или после первых стихов ее. Воля ваша,
я так же не умею представить женщину с Державиным в руках,
как Пушкин не умел ее представить себе с «Благонамеренным»
в руках24. Знаю, что со мною многие согласятся, но с насмешли¬
вою улыбкою, которая будет не очень любезна в отношении к да¬
мам; но, право, пора бы нам оставить этот мусульманский взгляд
на женщину и в справедливом смирении сознаться, что наши
женщины едва ли не умнее наших мужчин, хоть эти господа и
превосходят их в учености. Кто первый, вопреки школьным
предрассудкам, живым, непосредственным чувством оценил поэ¬
зию Жуковского? — женщины. Пока наши романтики подводили
поэзию Пушкина под новую теорию и отстаивали ее от не за¬
служивавших внимания педантов-классиков,— женщины наши
уже заучили наизусть стихи Пушкина. Мнение, что женщина
годна только рождать и нянчить детей, варить мужу щи и кашу
или плясать и сплетничать да почитывать легонькие пустячки —
это истинно киргиз-кайсацкое мнение! Женщина имеет равные
права и равное участие с мужчиной в дарах высшей духовной
жизни,— и если она во всех отношениях стоит ниже его на лест¬
нице нравственного развития,— этому причиною не ее натура,
а злоупотребление грубой материальной силы мужчины, полувар-
варское, немного восточное устройство общества и сахарное, ар¬
кадское воспитание, которое дается женщине... Но век идет, идеи
движутся, и варварство начинает колебаться: женщина уже
10 В. Белннский, т. 4
289
сознает свои права человеческие и блистательными подвигами до¬
казывает гордому мужчине, что и она так же дочь неба, как и
он сын неба... Кому не известны имена Беттины и Рахели25, ко¬
торых глубокие натуры от всякого прикосновения к ним жизни
издавали из себя электрические искры откровения тайн духа?
Кому не известно имя гениальной Жорж Занд? Недавно в Анг¬
лии вышла книга мисс Джемсон — «Характеры шекспировских
женщин», изумившая ученую и философскую Германию силою
и глубиною анализа сокровенной души женщины, верным и мощ¬
ным постижением величайшего поэта в мире, вдохновенным, поэ¬
тическим и в то же время полным мысли и определительности
изложением26. Недавно вышла в Германии книга «Мифология
греков и римлян» — плод глубочайшего изучения древности, кни¬
га столь же глубоко философская, сколько и высоко поэтическая:
автор этой книги — женщина, Тинетта Гомберг...27 У нас еще
так недавно начали появляться истинно ученые мужчины — сле¬
довательно, нам еще рано думать о своих Джемсон и Гомберг;
по и наша литература может по справедливости гордиться мно¬
гими женскими именами (если она уж гордится столь многими
мужскими), из которых особенно замечательны — графиня Сара
Толстая и неизвестная дама, автор многих превосходных пове¬
стей, подписывающаяся Зенеидою Р—вою... Итак, если женщины
понимают глубоко Шекспира и Гомера, то я, право, не вижу,
почему бы они не могли понимать Державина... А между тем они
точно его не понимают и никогда не будут читать, особенно ви¬
дя, что и мужчины давно уже отказались от этого удовольствия...
Б. — Я понимаю ваш взгляд на Державина, и каков бы он
ни был в самом деле, но я уверен, что во многом не могут не
согласиться с вами самые ожесточенные поклонники старины. Но
после такого взгляда на Державина я уже боюсь предложить вам
Фонвизина...
А. — Напрасно: этому писателю я не только всегда дам по¬
четное место на полке моего небогатого русскими книгами
шкапа, но и не откажусь подчас и перелистовать и перечесть
его, сколько для исторического изучения, столько и для удоволь¬
ствия. Вместе с Державиным Фонвизин есть полное выражение
екатерининского времени. Смешно, когда хотят делать из него
поэта и комика; но как писатель он бесценен. Что бы вы ни чи¬
тали в нем,— комедии ли его, забавное ли и злое послание его
к Шумилову28, письма ли из-за границы, исповедь ли, вопросы
ли — везде видите умного и острого человека, тонкого наблюда¬
теля, живую историю своего времени. Он принадлежит к числу
тех писателей, которые, имея значение в своей литературе, не
совсем бы утратили его и в переводе на иностранных языках.
Что до его поэзии, он невинен в пей. В комедиях его нет ничего
идеального, а следовательно, и творческого: характеры дураков
в них — верные и ловкие списки с карикатур тогдашней действи¬
тельности; характеры умных и добродетельных — реторпческне
290
сентенции, образы без лнц; юмор его комедий довольно легок
и мелок: он ищет больше смешного п карикатурного, чем комиче¬
ского и характерного. Но при всем том «Недоросль» и «Брига¬
дир», уже согнанные с театра, никогда не будут изгнаны ни из
истории русской литературы, ни из библиотек порядочных людей.
Не будучи комедиями в художественном значении, они — пре¬
красные произведения беллетрпческой литературы, драгоценные
летописи общественности того времени. «Дворянские выборы»29
были сколком с комедий Фонвизина и в достоинствах и недо¬
статках, но скалывать и изобретать две вещи розные; притом же
Есе хорошо в свое время,— и честь и слава уму и таланту Фон¬
визина, что он угадал, что можно и что нужно было в его
время...
Б. — Вот мы с вами и переговорили о целом периоде русской
литературы. Конечно, надо согласиться, что немного потратишь
времени на прочтение всего, что произвел этот период.
А. — Следующий будет несравненно богаче; только необхо¬
димо надо строго определять степень этого богатства, относитель¬
ную или безусловную ценность частностей, пз которых состоит
его ценность. А то — чего доброго! — вообразим себя такими бо¬
гачами, что, положась, конечно, на большое и уже прожитое
богатство, и не увидим, как придется по миру идти.
Б. — Интересно мне, что вы скажете о Карамзине и Дмит¬
риеве, начавших собою второй период нашей литературы. Веро¬
ятно, их еще можно читать и перечитывать?
А. — Прежде всего надо заметить, что Карамзин не ровня
Дмитриеву. Дмитриев написал очень небольшую книгу стихов,
и надо, чтоб в стихах такой книги было слишком много поэзии,
чтоб ее читали в наше время... Но ее не читают уже лет два¬
дцать, а в наше время немногие даже знакомы с ней, п то не
лично, а по слухам, по рекомендации учителей словесности и по
литературным адрес-календарям, известным под названием
«истории русской литературы»...30 И Дмитриев в самом доле —
примечательное лицо в истории русской литературы. Я очень
любит его в детстве и от души благодарен ему за пользу и удо¬
вольствие, которые принесли мне его стихотворения в мои
детские годы. Впрочем, басни и сказки Дмитриева и теперь еще
могут доставлять детям пользу и удовольствие; если же будут
для них вредны, то разве со стороны своей негармонической
и непоэтической версификации; но его оды и песни теперь не
годятся ни для детей, ни для стариков — их время давно про¬
шло! А в свое время они были прекрасны, распространяли в об¬
ществе охоту к чтению, приучали публику к благородным на¬
слаждениям ума, доставляли ей возвышенное удовольствие. Но
это все-таки не мешало Дмитриеву не быть поэтом, не иметь
ни фантазии, ни чувства: они заменялись у него умом и ловко-
стию. Русская версификация в стихах Дмитриева сделала зна¬
чительный шаг вперед: в свое время они считались чрезвычайно
10*
291
гладкими и гармоническими. Вообще стихи Дмитриева гораздо
лучше стихов Карамзина. Дмитриева можно назвать сотрудником
и помощником Карамзина в деле преобразования русского языка
и русской литературы: что Карамзин делал в отношении к прозе,
то Дмитриев делал в отношении к стихотворству. Но проза тогда
была важнее стихов, и потому заслуги Карамзина уничтожают
собою заслугу Дмитриева: между ними нет ни сравнения, ни
параллели в этом отношении. Карамзин первый родил в обществе
потребность чтения, размножил читателей во всех классах об¬
щества, создал русскую публику; с него первого должно полагать
начало русской литературы не как школьного, «ученого» заня¬
тия, но как предмета живого интереса со стороны общества31.
Правда, этот живой интерес был еще довольно апатичен, а огра¬
ниченное число читателей не могло назваться публикою; но что
же и теперь у нас за публика? а между тем теперешняя публика
и огромна и образована в сравнении с тою публикою; без той
публики не было бы и теперешней. Поэтому дело Карамзина —
великий подвиг, вполне достойный того, чтоб наше время обес¬
смертило его монументом. Карамзин явился преобразователем
языка и стилистики. В обществе бродили уже новые идеи, для
выражения которых недоставало в русском языке ни слов, ни обо¬
ротов. Карамзин улегитимировал своим талантом употребление
вошедших и входивших в русский язык слов и ввел совершенно
новые не только иностранные, но и русские слова, как, напри¬
мер, «промышленность». Карамзина обвиняют в растлении чуже¬
странными словами и оборотами,, преимущественно галлицизма¬
ми, девственности русского языка. Но эти люди забывают, что
тогда не было никакого русского языка и что латино-славянская
проза Ломоносова и Хераскова гораздо меньше была русским
языком, чем проза не только Карамзина, но и самых неловких
его подражателей, отчаянных галломанов. Карамзин начал пи¬
сать языком общества, тем самым, которым все говорили; но,
разумеется, идеализировал его, потому что письменный язык —
искусственный, как бы ни был он естествен, прост, жив и свобо¬
ден. Карамзин явился в самое время с своею реформою: тогда
все чувствовали ее необходимость,— большинство бессознательно,
избранники сознательно: доказательством первого служит общий
восторг, с каким были приняты первые опыты Карамзина; а до¬
казательством второго может служить Макаров, современник
Карамзина, талантливый литератор, в одно время с Карамзиным,
и совершенно независимо от него, писавший такою же прекрасною
прозою. Несмотря на то, что дух времени был за Карамзина, зна¬
менитому реформатору нужна была большая сила характера или
большая расчетливость, чтоб не смущаться толками и воплями
литературных староверов. В самом деле, потребна была большая
решимость, чтоб из мира натянутой эпопеи вроде «Кадма и Гар¬
монии» 32 ниспуститься в мир любви и горестей какой-ннбудь
«Бедной Лизы», которая не имела чести быть даже простою
292
дворянкою. В лице Карамзина русская литература в первый раз
сошла на землю с ходуль, на которые поставил ее Ломоносов.
Конечно, в «Бедной Лизе» и других чувствительных повестях не
было ни следа, ни признака общечеловеческих интересов; но в них
есть интересы просто человеческие — интересы сердца и души.
В повестях Карамзина русская публика в первый раз увидела
на русском языке имена любви, дружбы, радости, разлуки и пр.
не как пустые, отвлеченные понятия и реторические фигуры,
но как слова, находящие себе отзыв в душе читателя. Так как
это было в первый раз, все эти чувства, нежные до слабости,
умеренные до бледной бесцветности, сладкие до приторности,
были приняты за глубокое проникновение в духовную натуру
человека. Карамзин застал XVIII век на его исходе и взял от
него только пастушескую сладость чувств, мадригальную силу
страстей. И хорошо, что это случилось так, а не иначе: если бы
его сочинения были выражением более глубокого содержания
или хоть какого-нибудь содержания,— они плодотворно действо¬
вали бы на немногие благодатные натуры; масса не заметила бы
их, и Карамзин не создал бы публики, не приготовил бы возмож¬
ности существования русской литературы. »Чувство и чувстви¬
тельность— не одно и то же: можно быть чувствительным, не
имея чувства; но нельзя не быть чувствительным, будучи чело¬
веком с чувством. Чувствительность ниже чувства, потому что
она более зависит от организации, тогда как чувство более отно¬
сится к духу. Чувствительность, раздражительная, нежная, слез¬
ливая, приторная, есть признак или слабой и мелкой, или рас¬
сеянной натуры: такая чувствительность очень хорошо выража¬
ется словом «сентиментальность». Однако ж, будучи не совсем
завидным качеством, и сентиментальность лучше одеревенелого
состояния в грубой коре животной естественности,— и потому
в массе тогдашнего общества прежде всего должно было пробу¬
дить сентиментальность, как первый выход из одеревенелости.
Европейская сентиментальность, составлявшая одну из задних
сторон XVIII века и привитая Карамзиным к русской литературе,
была смягчающим средством для современного ему общества,
мало знакомого с грамотою. Многие нападают на жидкость со¬
держания в «Письмах русского путешественника»: я так не
вижу в них ровно никакого содержания и потому самому уважаю
их. Если бы Карамзин сделал из них верную картину нравствен¬
ного состояния Европы в то время, а не знакомил бы с одними
внешностями европейской цивилизации и дорожными случайно¬
стями,— его путешествие почти ни на кого не подействовало бы.
Карамзин в своих письмах везде обнаруживает симпатию к ре¬
форме Петра и антипатию к длиннобородой старине: чувство вер¬
ное, но мотивы его не довольно глубоки! Для Карамзина евро¬
пеизм состоял в одних удобствах образованной жизни: больше
он ничего не предвидел в этом величайшем вопросе, в котором
заключается вся судьба человечества. Но потому-то путешествие
293
Карамзина п было так попятно для публики, так восхптпло ее
и произвело такое сильное и такое благодетельное влияние на
образ мыслей тогдашнего общества. Вот, по моему мнению, как
должно смотреть на Карамзина. Едва ли кто больше его принес
пользы русской литературе (заметьте: не поэзии, не искусству,
не науке, — а литературе) и едва ли кто менее может быть чи¬
таем в наше время, как он. Державина нельзя читать, но — долж¬
но изучать; о сочинениях Карамзина нельзя сказать и этого.
Чуждые всякого содержания, они не могут быть переведены ни
на какой европейский язык: что бы нашла в них Европа, из чего
бы поняла она в них, что он — великий писатель?..33 Чуждые
нашему времени по форме, то есть по самому языку своему, со¬
ставляющему торжество классной стилистики,— кем они будут
читаться в наше время, если не людьми, для которых «Бедная
Лиза» может быть первою прочитанною ими повестью? Между
тем без Карамзина история нашей литературы не имеет смысла;
нмя его велико, заслуги бессмертны, но творения его, как важные
и необходимые только для современной ему эпохи, дошед до
своей апогеи, обвитые лаврами победы, безмолвно и бестревожно
покоятся теперь в своей лучезарной славе...
Б. — Но вы говорите только о мелких трудах Карамзина;
а ведь он написал «Историю государства Российского»...
А. — Не написал, а только хотел написать, но не успел кон¬
чить и предисловия. Государство российское началось с творца
его — Петра Великого, до появления которого оно было младе¬
нец, хотя и младенец Алкид, душивший змей в колыбели; 34 но
кто же пишет историю младенца! О младенчестве великого чело¬
века упоминается, и то мимоходом, только в предисловии или
введении в его историю. Содержание истории составляет таинст¬
венная психея35 народа, дающая чувствовать свое животворное
присутствие во внешних событиях; но события сами по себе еще
не составляют истории, как бы красно ни были они рассказаны.
Педанты нападали на Карамзина за промахи против летописей,
ва мелочные ошибки в фактах: нелепое обвинение!36 Ум цепе¬
неет перед огромностью подвига, совершенного Карамзиным: он
писал историю, он же и разработывал решительно нетронутые
материалы для нее. Что было сделано до него по части историче¬
ской критики документов? — Ничего: Шлецер и другие были
заняты преимущественно вопросом о происхождении Руси, кото¬
рый и теперь еще не решен. Даже текст Нестора37 п теперь еще
не восстановлен и не очищен; что сделал для него Шлецер, тем
и теперь еще пробавляются наши «ученые»38. Итак, Карамзин
работал за десятерых,— и его примечания к «Истории государ¬
ства Российского» едва ли еще не драгоценнее самого текста...
И при таком труде нападать на мелкие фактические ошибки! Не
в них, а в идее все дело; и вот с этой-то стороны еще никто и не
взглянул на великое творение Карамзина. Правда, некоторые
очень основательно упрекали Карамзина, что ои был незнаком
294
с идеями Гизо, Тьерри, Баранта и других, после пего явившихся
историков; 39 но я, право, не вижу никакого отношения русской
истории к истории образования европейских государств. У нас
даже написано по этим идеям начало «Истории русского на¬
рода»;40 но уже самое заглавие этой истории, или заглавие начала
этой истории, показывает ее внутреннее достоинство, равно как
п то. как далеко обогнала она в идеях историю Карамзина: там
государство, которое только готовилось быть, но которого еще не
было; а тут народ, который не сознавал еще своего существова¬
ния. Из баснословного периода Руси Карамзин сделал эпическую
поэму в духе XVIII века и то, чего недостало бы на десять стра¬
ничек, растянул на томы. Уставши от бесплодного описания
периода междоусобий и ужасов татарщины, он думал отдохнуть,
принимаясь за 6-й том. «Отселе,— говорит он,— история наша
приемлет достоинство истинно государственной»;41 но кому,
даже п прежде Карамзина, не только после его, не было известно,
что слова «патриархальность» и «государственность» не одно п
то же? Что же касается до нас, живущих после Карамзина,— мы
читали на этот счет превосходное политическое сочинение подья¬
чего XVII века, Кошихина42, и потому уже не можем довольст¬
воваться понятием Карамзина о «государственности». Нечего уже
говорить о том, что Карамзин неверно смотрел на Грозного43 и
на другие исторические лица. Но если наше время все это может
понимать вернее Карамзина, этим оно обязано все-таки Карам¬
зину же, потому что без его истории мы не имели бы никаких
данных для суждений. До сих пор пи одна попытка написать
историю России не только не помрачила великого творения Ка¬
рамзина, но даже и не заслужила чести быть упоминаемой при
нем... И мы до тех пор не будем иметь настоящей истории Рос¬
сии, пока история Карамзина не перестанет быть читаемою, а ее
еще долго-долго будут читать... Что же касается до меня соб¬
ственно,— я прочел уже ее, и даже не один раз: и потому теперь
она не может увеличить моей «библиотеки для чтения» 44 (не для
справок), то есть того, что я называю литературою и ответом на
вопрос: «Да где ж они? — давайте их!»
Б. — Я вам упомянул бы о Крылове; но ведь вы и его чи¬
тали...
А. — И никогда не перестану читать. Собрание его басен
есть капитальная книга русской литературы. Это наш един¬
ственный баснописец: по крайней мере других я не знаю, да я
знать не хочу, что бы мне ни говорили о Хемннцере и Дмит¬
риеве... Достоинство басен Крылова безусловно и не зависит ни
от времени, ни от моды. Число читателей на Руси прогрессивно
умножается и будет умножаться год от году, в бесконечность.
Место, которое он должен занимать между другими нашими
поэтами, должно быть определено вопросом: какое место зани¬
мает басня в кругу прочих родов поэзии? Решение этого вопроса
очень не трудно в наше время...
295
Б. — Озеров...
А. — Очень примечательное лицо в истории русской литера¬
туры. Я люблю его особенно за то, что он своими трагедиями
так ясно и определительно решил вопрос о псевдоклассической
драме... Благодаря ему теперь нечего и спорить об этом предмете:
не делайте возражений, а только попросите прочесть или посмот¬
реть на театре «Эдипа в Афинах», «Фингала» или «Поликсену»
(о «Донском» уже никто ие будет говорить — все равно, как
о «Хореве» 45)... Род драмы, в котором упражнялся Озеров, уже
сам по себе есть отрицание всякой поэзии, натянутость, неестест¬
венность и скука... Но если трагедии Озерова будете рассматри¬
вать и относительно,— то и тогда увидите в них, конечно, боль¬
шой успех, но только успех вкуса и языка, а не поэзии, не
искусства, и притом успех только сравнительно с трагедиями
Сумарокова и Княжнина. В трагедиях Озерова нет глубокого чув¬
ства, и вообще в них больше чувствительности, чем какого-нибудь
чувства, а пафос заменен или раздражительностию, или высоко-
парностию. Озеров по преимуществу принадлежит к карамзин-
ской школе: он усвоил себе все ее элементы — и расплываю¬
щуюся, слезливую раздражительность чувствительности, и искус¬
ственную красоту стилистики. К этому должно присовокупить
еще реторическую восторженность, занятую им у его француз¬
ских образцов. Впрочем, карамзинская школа, в лице Озерова,
сделала большой шаг вперед: в чувствительности Озерова больше
силы, упругости и жизни; это что-то среднее между чувствитель-
ностию и чувством, как бы переход от чувствительности к чув¬
ству. Вообще, громкая слава и восторг современников были спра¬
ведливою, вполне заслуженною данью дарованиям Озерова46, и
история русской литературы всегда даст ему почетное место на
своих страницах, хоть его никто уже и не читает и не будет чи¬
тать, кроме людей, исторически изучающих литературу: для них
Озеров всегда останется интересным явлением.
Б. — Ваше мнение об Озерове ново и оригинально,— и я ду¬
маю...
А. — Напротив, мое мнение об Озерове и не ново и не ори¬
гинально: все так думают о нем, но не все так говорят. В нашей
критике, и особенно в наших учебниках, заметно владычество
общих мест, литературное низкопоклонство живым и мертвым,
лицемерство в суждениях. Думают и знают одно,— а говорят
другое. Иной господин ни разу не прочел, например, Ломоно¬
сова и помнит из него разве знаменитую строфу: «Науки юно¬
шей питают»47, которую невольно заучил в детстве, а начнет
писать о Ломоносове — так и посыплются у него слова: русский
Пиндар, высокое парение, торжественность, сила и пр. и пр. Так
повторяются у нас до сих пор пустые фразы и о Державине:
потомок Багрима, северный бард, певец Фелицы, алмазы, яхонты,
сапфиры и т. п.48. Впрочем, если наша публика, вместо критики,
часто читает или похвальные слова, или плоскую брань,— в этом
296
отчасти она сама виновата: скажите хоть слово против «знамени¬
того» писателя, которого, впрочем, вы сами высоко цените,—
тотчас: «Ах, какое неуважение! помилуйте; оно, конечно, правда,
но как это можно, и к чему это?..» У нас уж так привыкли смот¬
реть на критику: коли хвалить, так хвали; коли бранить, так
только держись! Тут поневоле иной раз припомнишь стих Кры¬
лова: «Да, спрашивай ты толку у зверей»...49 Главная причина
этому — детскость образования: никто не хочет мыслить, а все
только хотят читать. Требуют, чтоб критик не определил досто¬
инство писателя, а расхвалил или разбранил его, п если статья
состоит не из одних похвал, если автор не превозносится в ней
безусловно, говорят: «Разругали»... Многим вы никак не растол¬
куете, что от противоположности суждений об авторе автор не
делается другим, все остается тем же, чем есть на самом деле,
но что только из противоположности суждений возможен вывод
правильного и истинного суждения об авторе. Современники
смотрят на автора так — потомки иначе: это еще не всегда значит,
чтоб они противоречили друг другу, но часто значит только, что
современники видели и ценили в авторе одну сторону, исключи¬
тельно удовлетворившую требованиям их времени; а потомки,
преисполненные новых потребностей, сообразно с духом их вре¬
мени, холодны и равнодушны к стороне автора, восхищавшей его
современников. Но эта холодность, это равнодушие нисколько не
уничтожают заслуг автора и его исторического достоинства: его
не будут читать, но всегда будут чествовать его имя, как пред¬
ставителя эпохи, как лицо историческое. На что ж тут сердиться
и чем обижаться? Детство и детство — больше ничего! А право,
пора бы уже перестать играть в литературу, пора бы смотреть
на нее посерьезнее... Конечно, тогда многие «бессмертные»
совсем умрут, великие сделаются только знаменитыми или заме¬
чательными, знаменитые — ничтожными; много сокровищ обра¬
тится в хлам; но зато истинно прекрасное вступит в свои права,
а пересыпанье из пустого в порожнее реторическими фразами
и общими местами — занятие, конечно, безвредное и невинное, но
пустое и пошлое — заменится суждением и мышлением... Но для
этого необходима терпимость к мнениям, необходим простор для
убеждений. Всякий судит, как может и как умеет; ошибка — не
преступление, и несправедливое мнение — не обида автору. Дело
в том, чтоб мнение было искренно и независимо от внешних
расчетов, касалось не лиц, а только их сочинений. Грустно поду¬
мать, что все, мною теперь сказанное, старо только в книгах, а на
деле очень и очень ново, так что долго еще будет повторяться
с разными варьяциями. Правда, у пас все, и говорящие и пишу¬
щие, повторяют это, но как общие места, не имеющие никакого
отношения к делу,— и только коснитесь авторитета умершего
автора — шум и толки: «да что! да как! да помилуйте!»; а о жи¬
вом и не заикайтесь... Может быть, он и сам не увидит ничего
оскорбительного для себя в вашем отзыве; но у него есть толпа
297
почитателей, а толпа — всегда толпа: она не говорит, а крнчнт,
не доказывает, а вопиет...
Б. — Все это правда; но я думаю, что тут надо винпть не пуб¬
лику, а крптнков, которые плн не могут, плн не смеют «свое суж¬
дение иметь»50 н отделываются повторением фраз, уже около
ста лет всем надоедающих... Но ведь мы с вами говорим, а не
пишем, так почему же вам не сказать, а мпе не послушать
искрепнего и — каково бы оно ни было — своего, а не чужого
мнения, панрнмер, о Жуковском и Батюшкове?..
А.— Вы не напрасно соединили эти два имени. Почти в одно
время явились они, как две яркие звезды, на горизонте нашей
литературы и дружно совершали по нем свое, полное тихого
света, шествие, пока горестная судьба не остановила одну из
них на полудороге и ие велела другой продолжать уже одино¬
кий путь по новым и чуждым для нее пространствам, при осле¬
пительном свете вновь взошедшего солнца... Жуковский и Ба¬
тюшков — оба поэты и оба прозаики; оба они двинули вперед
п версификацию и прозу русскую. Проза их богаче содержанием
прозы Карамзина, а оттого кажется лучше и по форме своей,
которая в сущности не более, как усовершенствованная сти¬
листика Карамзина, чуждая своеобразного, национального коло¬
рита, и больше искусственная п щеголеватая, чем живая п
сросшаяся с своим содержанием, как, например, проза Пушкина
и других даровитых писателей последнего времени. Ученики
победили учителя: проза Жуковского и Батюшкова единодушно
была признана «образцовою», п все силились подражать ей...
В наше время уже никому не придет в голову потратить столько
труда, хлопот, времени, искусства и прекрасной прозы на повесть
вроде «Марьиной рощи» или «Предславы и Добрыни» 51, и если
бы кто написал их в наше время, никто бы не стал читать... Это
оттого, что в наше время не дорожат одним языком, а требуют
«слога», разумея под этим словом живую, органическую соответ¬
ственность формы с содержанием, п наоборот, умение выразить
мысль тем словом, тем оборотом, какие требуются сущностию
самой мысли, для которой всякое другое слово и другой оборот
были бы неопределенны и неясны. Тогда «стилистика» годилась
не для одних этюдов, но считалась искусством, а этюды были не
исключительным упражнением ученнков, но и делом мастеров...
Эго очень естественно: чтоб выучиться писать, падо сперва овла¬
деть формою; грамматика всегда предшествует логике. Наша
литература была до Пушкина ученицею, особенно в прозе: вот
причина исключительного владычества стилистики, убитой
Пушкиным и уступившей свое место «слогу». Со стороны поэзии
заслуги Жуковского п Батюшкова были несравненно выше п дей¬
ствительнее, чем со стороны52 прозы. Но здесь оба поэта совер¬
шенно расходятся п в направлении, и в сущности, и в результа¬
тах своей поэтической деятельности: Жуковского нельзя назвать
«поэтом» в смысле свободной, творческой натуры, которая в раз¬
293
нообразных и роскошных художественных созданиях исчерпы¬
вает самобытную, ей собственно сродную и принадлежащую
сферу миросозерцания. Оригинальных произведений Жуковского
немного, да и те нейдут ни в какое сравнение с его же собствен¬
ными переводами из немецких и английских поэтов. Между его
оригинальными произведениями есть небольшие (величина в ли¬
рических произведениях часто есть признак отсутствия поэзии
и присутствия реторики,—отсутствия мысли и присутствия рассуж¬
дении), проникнутые чувством, пленяющие мелодиею звуков,
красивостию стихов, звучностию и яркостшо языка, но чуждые
художественной формы. Самое чувство их однообразно уныло
и нередко походит на чувствительность. Что же касается до его
больших лирических произведений, как-то: многочисленных пос¬
ланий, «Певца во стане русских воинов», «Певца на Кремле»,
«Песни барда над гробом славян-победителей», «Отчета о лупе»,
«Двенадцати спящих дев», «Вадима» и пр., их можно считать
образцами изящной реторики и стихотворного красноречия...
В них чувство пробуждается редко — именно, когда поэт из чуж¬
дой ему сферы торжественной поэзии входит в свой элемент и
сладкими стихами говорит о красе-девице, тоскующей над гробом
милого, где для нее и зелепь ярче, и цветы ароматнее, и небо
светлее... Если б я достоверно знал, что «Эолова арфа», «Ахилл»
и «Теон и Эсхин» — не переводы, а оригинальные произведения,
я сказал бы, что у Жуковского есть три превосходные оригиналь¬
ные пьесы;53 но все-таки не назвал бы их произведениями поэта
в том значении, о котором сейчас говорил, потому что три пьесы,
каковы бы они ни были, еще не могут составить собою значитель¬
ного цикла поэтической деятельности. Оригинальные произведе¬
ния Жуковского представляют собою великий факт и в истории
нашей литературы, и в истории эстетического и нравственного
развития нашего общества; их влияние на литературу и публику
было безмерно велико и безмерно благодетельно. В них, еще в
первый раз, русские стихи явились не только благозвучными и по¬
этическими по отделке, но и с содержанием. Они шли из сердца и
к сердцу; они говорили не о ярком блеске иллюминаций, не о гро¬
ме побед, а о таинствах сердца, о таинствах внутреннего мира ду¬
ши... Они исполнены были тихой грусти, кроткой меланхолии, —
а это элементы, без которых нет поэзии. Правда, в стихах Жуков¬
ского то, что бы должно оставаться только элементом, было, на¬
против, и альфою и омегою его поэзии; но таково было требование
времени, таков был ход исторического развития нашей литерату¬
ры: Жуковский, в этом случае, думая служить искусству, служил
обществу, развивая его эстетическое и нравственное чувство и при¬
готовляя его к приятию истинной поэзии. Державина тогда пре¬
возносили, но стихотворения его не были настольною книгою у мо¬
лодого человека и не прятались под изголовье красавицы. Стихи
Карамзина и Дмитриева удовлетворяли не всех, и ими восхища-
299
лнсь только записные любители литературы, а прочие превозноси¬
ли их более из приличия. От торжественных од у публики уже за¬
ложило уши, и она сделалась глуха для них. Все ждали чего-то
нового, а между тем к восприятию истинной поэзии, в смысле
искусства, еще далеко не были готовы. Тогда явился Жуковский
с своими унылыми и задушевными стихотворениями, которые
все сделали свое дело, принесли свою пользу. Кто теперь будет
читать или, читая, восхищаться такими пьесами, как «Над проз¬
рачными водами» или «Мой друг, хранитель ангел мой»?54
А тогда!.. Да, я еще сам помню, что такое были они для меня,
после стихов Державина и его подражателей... Здесь я должен
сделать оговорку, чтоб вы меня не поняли ложно и не приняли
моих слов за унижение Державина в пользу Жуковского. По эле¬
ментам поэзии и национальности, Державин — колосс перед ори¬
гинальными произведениями Жуковского, а между тем действие
произведений Жуковского на душу читателя всегда, а в то время
особенно, было сильнее, действительнее и благотворнее. Причина
не в том, что стихи Жуковского, как стихи, гораздо лучше сти¬
хов Державина: это преимущество времени, а не таланта; нет,
перевес на стороне стихов Жуковского заключается в их содер¬
жании. В самом деле, одна какая-нибудь картина Вадима, сидя¬
щего с киевскою княжною в пещере, во время бури55, стоит
тысячи торжественных од вроде «На взятие Измаила»... В поэзии
Державина нередко просвечивают чисто русские, чисто нацио¬
нальные элементы: одно уже это ставит его, как поэта, несрав¬
ненно выше Жуковского; я и стараюсь особенно указать вам не
па безусловное, не на художественное, а более на историческое
достоинство оригинальных стихотворений Жуковского, как на
главную причину важного и сильного влияния даже тех из них,
которые слабы в поэтическом отношении и теперь совсем за¬
быты...
Б.— Но ведь вы же сами приписываете некоторым из них,
как, например, «Эоловой арфе», «Ахиллу», «Теону и Эсхину»,
безотносительное поэтическое достоинство?..
А.— И однако ж все-таки не почитаю их оригинальными
пьесами, но отношу к разряду переводных, точно так же, как
у Пушкина и переводные пьесы отношу к оригинальным...
В это!у!-то и достоинство, и важность, и великая заслуга Жуков¬
ского. До него наша поэзия лишена была всякого содержания,
потому что наша юная, только что зарождавшаяся гражданст¬
венность не могла собственною самодеятельностию национального
духа выработать какое-либо общечеловеческое содержание для
поэзии: элементы нашей поэзии мы должны были взять в Евро¬
пе и передать их на свою почву. Этот великий подвиг совершен
Жуковским. В его натуре есть какая-то родственность с музами
Германии и Альбиона,— и ему, при таком высоком таланте, лег¬
ко было, в превосходных переводах, усвоить нам многие из их
прекраснейших песен. Мы еще в детстве, не имея определенного
300
понятия о том, что перевод, что оригинальное произведение, за¬
учиваем их, как сочинения Жуковского. Это сродняет нас п
немецкою и английскою поэзиею, и мы потом входим в их святи¬
лище уже не как профаны, но как уже рожденные посвящен¬
ными... Оттого-то в России так рано сделались возможными и пе¬
реводы с этих языков, и изучения этих литератур в их собствен¬
ных звуках; тогда как, например, для французов и теперь еще
закрыто печатью тайны святилище, особенно германской поэзии.
Через это же мы пришли в состояние усвоить себе германское
созерцание искусства, германскую критику, германское мышле¬
ние. И все это сделал Жуковский одними своими переводами!
Он ввел к нам романтизм, без элементов которого в наше время
невозможна никакая поэзия. Пушкин, при первом своем появле¬
нии, был оглашен романтиком. Поборники новизны называли его
так в похвалу, староверы — в порицание, но ни те, ни другие не
подозревали в Жуковском представителя истинного романтизма.
Причина очевидна: романтизм полагали в форме, а не в содер¬
жании. Правда, романтическое содержание не может уклады¬
ваться в определенные по самому объему и соразмерные формы
древней поэзии; оно требует простора и часто, так сказать,
нарушает в свою пользу права формы. Но не в этом сущность
романтизма. Романтизм — это мир внутреннего человека, мир
души и сердца, мир ощущений и верований, мир порываний
к бесконечному, мир таинственных видений и созерцаний, мир
небесных идеалов... Почва романтизма не история, не жизнь
действительная, не природа и не внешний мир, а таинственная
лаборатория груди человеческой, где незримо начинаются и
зреют все ощущения и чувства, где неумолкаемо раздаются во¬
просы о мире и вечности, о смерти и бессмертии, о судьбе лич¬
ного человека, о таинствах любви, блаженства и страдания...
Обаятелен этот фантастический, запертый в самом себе мир;
средние века жили в нем безвыходно; наше время, выступившее
из него же, не отрешилось от него, но расширило его новыми
элементами и уравновесило их, помирило его и с историею и
с практическою деятельностию. Горе тому, кто, соблазненный
обаянием этого внутреннего мира души, закроет глаза на внеш¬
ний мир и уйдет туда, в глубь себя, чтоб питаться блаженством
страдания, лелеять и поддерживать пламя, которое должно по¬
жрать его!.. Люди с сильными натурами, погружаясь в эту пу¬
чину внутреннего созерцания, могут делаться мистическими
сомнамбулами, вдохновенными безумцами, живыми тенями в
чуждом и страшном для них мире действительности. Люди неда¬
лекие и неглубокие делаются пиетистами, мистиками и морали¬
стами; они толкуют и понимают себя и все вне их находящееся
задом наперед и вверх ногами. Но горе и тому, кто, увлеченный
одною внешностию, делается и сам внешним человеком: нет ему
верного убежища в самом себе от бурь жизни; нет в нем ни глу¬
боких нравственных начал, ни верного взгляда на действитель-
301
пость; внутри его н холодно, и сухо, н жестоко; он не может лю¬
бить; он гражданин, он воин, он купец, он все, что хотите, но
он никогда — не «человек», и вы никогда ему не вверитесь, не
будете его другом, не откроете ему никакого внутреннего чело¬
веческого чувства, боясь опрофаннровать это чувство... Итак, оба
эти мира, внутренний и внешнпй — крайности; равно опасно
предаваться одной из них исключительно; но оба этп мира равно
нуждаются один в другом, и в возможном проникновении одного
другим заключается действительное совершенство человека. Мир
внешний встречает нас при самом рождении нашем и уловляет
пас: чтоб избавиться от его ложных и нечистых обаяний, прежде
всего нужно развить в себе романтические элементы. Пусть они
возобладают над нашим духом, возбудят в нас восторженность
п фанатизм: в сильной натуре, одаренной тактом действитель¬
ности, они уравновесятся в свое время с другою стороною нашего
духа, зовущею их в мир истории и действительности; что же до
натур односторонних, исключительных или слабых, им везде
грозит равная опасность — и во внутреннем, и во внешнем мире.
Итак, развитие романтических элементов есть первое условие
нашей человечности. И вот великая заслуга Жуковского! Трепет
объемлет душу при мысли о том, из какого ограниченного и пу¬
стого мира поэзии в какой бесконечный и полный мир ввел он
нашу литературу; каким содержанием обогатил и оплодотворил
он ее посредством своих переводов!.. Трагедии Озерова — и
«Орлеанская дева» Шиллера, анакреонтические стихотворения
Державина, чувствительные песни и романсы Карамзина, Дмит¬
риева, Капниста, Нелединского-Мелецкого — и «Песня Минь¬
оны», «Голос с того света», «Утешение в слезах», «Горная
дорога», «Мечты», «Элизиум», «Элегия на кончину королевы Вир-
тембергской», «Сельское кладбище», «Победитель», «Три путни¬
ка», «Теон и Эсхин», «Старый рыцарь» и проч.; торжественные
оды — и такие баллады, как «Рыцарь Тогенбург», «Ивиковы жу¬
равли», «Лесной царь», «Кассандра», «Граф Габсбургский»,
«Узник», «Эолова арфа», «Ахилл», «Торжество победителей»,
«Жалобы Цереры», «Кубок», «Замок Смальгольм»!.. А там еще
остаются переводы: «Шильонский узник», «Пери и ангел», сель¬
ские стихотворения. «Ундина»—эта благоуханная, мелодическая
и фантастическая повесть сердца, это оригинально-переводное
творение Жуковского, лучше всего поясняет, почему его не хотят
называть переводчиком, а смотрят на него, как на самостоятель¬
ного поэта. Действительно, Жуковского нельзя назвать собст¬
венно переводчиком: в выборе пьес для перевода он руководство¬
вался не одним безотчетным влечением, но как будто началом;
он везде искал своего и, находя, переводил; все переводы его
носят на себе какой-то общий отпечаток, все онп образуют собою
какой-то особенный мир поэзпи — поэзии Жуковского. Самые
оригинальные произведения — как будто переводы, а переводы —
как будто оригинальные произведения. Он не случайно перевел
302
«Орлеанскую деву», а не «Дон Карлоса», не «Валленштейна», не
«Вильгельма Телля»: историческая сфера — не его сфера; ему
родственнее этот мир чудес внутреннего духа, ему более по
душе вдохновенная таинственным дубом героиня... Да, велика,
неизмеримо велика заслуга Жуковского русской литературе, рус¬
скому обществу! Это не временная, не относительная заслуга:
многие, или, лучше сказать, большая часть его переводов будут
вечными памятниками его огромного таланта, неувядаемыми
цветами русской литературы. Поколение от поколения будет
воспитываться ими на служение духу жизни... Я не умею ничего
лучше представить себе его переводов: «Торжество победителей»
и «Жалобы Цереры»; если б Жуковский перевел только их —
и тогда бы он составил себе имя в нашей литературе. Если меж¬
ду его переводами есть слабые — причина в неудачном выборе,
а не в недостатке таланта. Таковы: «Королева Урака», «Донп-
ка» 56, отрывки из «Камоэнса» и т. п. Но и его неудачные пьесы,
как оригинальные, так и переводные, одни уже сделали свое
дело, другие еще будут его делать: их содержание для неразви¬
того еще эстетического вкуса всегда будет заменять недостаток
формы. Об образцовых переводах его я уже все сказал, что хотел
сказать; о полном же цикле его поэзии заключаю свое суждение
стихами Пушкина:
Его стихов плепптельная сладость
Пройдет веков завистливую даль;
И, внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль,
И резвая задумается радость57.
Б.— Я, право, не вижу, почему бы ваше суждение о Жуков¬
ском могло кому-нибудь показаться резким или оскорбительно
несправедливым... Разве потому, что оно нисколько не похоже
на то, что толковали о Жуковском наши Аристархи, особенно
«ученые»...58 Мне теперь особенно интересно услышать ваше
мнение о Батюшкове...
А.— Батюшков более поэт, чем Жуковский; Батюшков был
одарен от природы художественными силами. В стихе его есть
упругость и пластика; о гармонии нечего и говорить: до Пуш¬
кина у нас не было поэта с стихом столь гармоническим. Ба¬
тюшков сочувствовал древнему миру; в натуре его были эле¬
менты эллинского духа. И между тем он прошел почти незаме¬
ченным явлением, тогда как Жуковского знала наизусть вся
Россия: причина — недостаток, если не отсутствие содержания
в поэзии Батюшкова. Родиною его музы должна была быть
Эллада, а посредником между его музою и гением Эллады —
Германия; и между тем талант Батюшкова развился на бесплод¬
ной для искусства почве французской литературы XVIII века: он
не почитал для себя унижением переводить и подражать даже
какому-нибудь сладенькому Парни. Итальянская поэзия тоже не
303
могла быть ему особенно полезною и скорее была вредна. Одно
из лучших его произведении — «Элегия на развалинах замка
в Швеции»—внушено ему диким гением мрачного севера; анто¬
логические стихотворения — эти драгоценные брильянты в его
поэтическом венце, подарены ему гением родной ему Эллады.
Все прочее занимает у него середину между скандинавскою эле-
гиею и антологическими стихотворениями, и потому — все это
как-то нерешительно, более сверкает превосходными частностями,
красотою пластически художественной формы, но не целым, ко¬
торое, по недостатку содержания, не могло являться в художест¬
венной замкнутости и оконченное™. Батюшков явился в такое
время нашей литературы, когда ни у кого не было и предчувст¬
вия о том, что такое искусство со стороны формы. Поэтому он
заботился больше о гладкости и правильности того, что называли
тогда «слогом», и мало заботился о виртуозности своего художе¬
ственного резца, так что его пластические стихи были бессозна¬
тельным результатом его художнической натуры,— и вот почему
в его стихотворениях так много неточных выражений, прозаиче¬
ских* стихов, а иногда он не чужд и растянутости и реторики.
Батюшков сам чувствовал недостаток в содержании для своей
поэзии и потому переходил из крайности в крайность: от свет¬
лого, поэтического эпикуреизма к какому-то строгому и прозаиче¬
скому мистицизму. Поэзия его всегда нерешительна, всегда что-
то хочет сказать и как будто не находит слов. Впрочем, чтоб
сделать верную и полную оценку Батюшкову, надо много
говорить, надо беспрестанно цитовать его стихи. Батюшков не
принадлежит к числу генияльных творческих натур; но талант
его до того велик, что, не будь его поэзия лишена почти всего
содержания, родись он не перед Пушкиным, а после него,— он
был бы одним из замечательных поэтов, которого имя было бы
известно не в одной России.
Б.— Да что же вы разумеете под словом «содержание»,
которое служит основанием всех ваших суждений о поэзии
и поэтах?
А.— Я не берусь вам определять философски, что такое
«содержание» в жизни, в истории, в искусстве, в науке, но оха¬
рактеризую его вам общими признаками и объясню примерами,
взятыми из сферы искусства. Содержание в искусстве не всегда
то, что можно с первого взгляда выговорить и определить; оно
не есть воззрение, или определенный взгляд на жизнь, не начало
пли система каких-либо верований и убеждений, род философ¬
ской школы или политической котерии; содержание есть нечто
высшее, из чего вытекают все верования, убеждения и начала;
содержание есть миросозерцание поэта, его личное ощущение
собственного пребывания в лоне мира и присутствие мира во
внутреннем святилище его духа. Когда вы читаете поэта без со¬
держания, но обладающего большим талантом, вы чувствуете,
что вас что-то растревожило, возбудило в вас стремление к чему-
304
то, повергло вас в какое-то неопределенное состояние, но не
удовлетворило, не наполнило ничем; здесь самое наслаждение —
только раздражение, а не удовлетворение. Напротив, когда вы
читаете поэтические произведения, проникнутые глубоким содер¬
жанием, вы чувствуете, что стремитесь к чему-нибудь определен¬
ному, наслаждаетесь чем-нибудь положительным, что вы прияли
в себя новую силу, что вашего существования прибавилось, что
вы чем-то преисполнились. Тогда вы страдаете страданием ва¬
шего поэта, блаженствуете его блаженством, потому что в его
страдании или его блаженстве узнаёте общечеловеческую скорбь
или радость, душу века, интерес времени. Ваш поэт покоряет вас,
заставляет видеть все в том колорите, в каком сам все видит.
Такое влияние производят на душу читателя великие поэты, ка¬
ковы, например, Байрон, Шиллер, Гете. Их нельзя читать всех
вдруг, но каждый из них поочередно овладевает целою частию
вашей жизни и делает вас на то время байронистом, шиллери-
стом, гетистом. У нас вообще содержание понимают только
внешним образом, как «сюжет» сочинения, не подозревая, что
содержание есть душа, жизнь и сюжет этого сюжета. И потому,
если дело идет особенно о романе или повести, то смотрят только
на полноту происшествий, на сложность завязки и искусство
развязки. С этой точки зрения «Эвелина де Вальероль» г. Ку¬
кольника, конечно, будет романом с содержанием, потому что
и в целый день не перескажешь всех «приключений», обретаю¬
щихся в этой сказке; а «Старосветские помещики» Гоголя, где
очень просто рассказано, как жил старик со старушкой, как
сперва умерла старушка, а потом умер старик с тоски по ней,
и где нет ни происшествий, ни завязки, ни развязки,— будет
повестью без всякого содержания...
Б.— А! теперь я понимаю, отчего вы мало находите содер¬
жания у таких из наших писателей, которые общим мнением
признаны великими... Кстати, эпоха литературы, на которой мы
остановились, была ознаменована союзами знаменитостей, поэти¬
ческими и литературными триумвиратами...59
А.— Которые теперь, за давностию, забыты, так что истори¬
кам нашего времени надо делать новые... И я первый попытаюсь
на это, присоединив к именам Жуковского и Батюшкова имя
Гнедича. Этот человек у нас доселе не понят и не оценен, по не¬
достатку в нашем обществе ученого образования. Перевод «Или¬
ады»— эпоха в нашей литературе, и придет время, когда «Илиа¬
да» Гнедича будет настольною книгою всякого образованного
человека. Это время недалеко, потому что благодаря просвещен¬
ному, истинно европейскому стремлению нынешнего Министер¬
ства народного просвещения, поставившего изучение древних
языков непреложным условием гимназического и университет¬
ского курса60,— образованность и невежество скоро перестанут
быть синонимами, и истинная ученость сделается основою истин¬
ной образованности... Без исторического созерцания жизни
305
древних нельзя понимать и их искусства; вот почему «Илиада»
никогда не может быть доступна толпе. Без созерцания грече¬
ского искусства никакого искусства нельзя понимать,— и потому
нечего распространяться о том, как велик подвиг Гнедича, какое
бесконечное влияние имеет и будет иметь он на русскую лите¬
ратуру. Дух Гнедича был родствен с гением эллинской поэзии;
сам собою, вопреки своему развитию и духу времени, он прозрел
в глубокую сущность греческого искусства. Перевод «Илиады»,
если сравнить с подлинником, есть не более, как
...разыгранный Фрейшпц
Перстами робких учениц61,—
но все же «Фрейшиц», а не собственная фантазия, выдаваемая
аа «Фрейшица»:— а это великое дело! Никакое колоссальное
творение искусства не может быть переведено на другой язык
так, чтоб, читая перевод, вы не имели нужды читать подлинник;
напротив, не читав творения в подлиннике, нельзя иметь точного
о нем понятия, как бы ни был превосходен перевод. К «Илиаде»
особенно относится эта горькая истина: только греческий язык
мог выразить такое греческое содержание, и на всех других язы¬
ках «Илиада»—засушенное тропическое растение, хотя и сохра¬
нившее, по возможности, и блеск своих красок и ароматический
запах. Наш Гнедич умел схватить в своем переводе отражение
красок и аромата подлинника, умел уловить колорит греческого
созерцания и сделать его фоном картины своего перевода. Пере¬
вод Гнедича — копия с древней статуи, сделанная даровитым
художником нового времени. А это великий подвиг, бессмертная
васлуга! Русский язык один из счастливейших языков по своей
способности передавать произведения древности. Невежды сме¬
ются над славянскими словами и оборотами в переводе Гнедича;
но это именно и составляет одно из его существеннейших до¬
стоинств. Всякий коренной, самобытный язык в период младен¬
чества народа, в созерцании которого жизнь еще не распалась
на поэзию и прозу, но и самая проза жизни опоэтизирована,—
такой язык, в своем начале, бывает полон слов и оборотов, ды¬
шащих какою-то младенческою простотою и высокою поэзиею;
со временем эти слова и обороты заменяются другими, более
прозаическими, а старые остаются богатым сокровищем для ра¬
зумного употребления, и наоборот, если их некстати употребляют.
Так у нас остались древние поэтические слова: ланиты, очи, уста,
перси, рамена, храм, храмина, праг и т. п., заменившиеся про¬
заическими словами: щеки, глаза, губы, груди, плечи, хоромы, по¬
рог и т. п. Конечно, нет ничего смешнее, пошлее п надутее, как
употребление педантами и безвкусными рифмотворцами старин¬
ных слов там, где это не требуется сущностию дела, например,
в переводе Тассова «Освобожденного Иерусалима» и т. п.62. Но
в переводе «Илиады» наши слова, под пером вдохновенного пе¬
реводчика, исполненного поэтического такта,— истинное и бес-
306
цепное сокровище! Замените выражения: «ему покорилась лилей-
нораменная Гера-богиня», «и осклабился Зевс-громовержец» вы¬
ражениями: «его послушалась жена», «рассмеялся Зевес»,—тогда
из высокой поэзии выйдет пошлая проза...
Б.— Однако мы уже* так далеко зашли с вами, что, ка¬
жется, п не доберемся до Пушкина...
А.— Напротив, мы уже добрались до него...
Б.— Как? — Так неужели Карамзин, Дмитриев, Крылов,
Озеров, Жуковский, Батюшков, Гнедич — и все тут?
А.— А кто же еще, думали бы вы? Неужели Николев,
Бобров, Долгорукий, Хвостов, Остолопов, Подшивалов, Николь¬
ский, Глинки, Шаховской, Воейков, Измайлов, Шаликов, Пуш¬
кин (В.), Катенин, Пнин, Бурипский, Шатров, Горчаков,
Бунина, Крюковской, Лобанов, Ф(6)едоров (Б. М.), Кокошкпн,
Ильин, Иванов и пр.?.. Пора бы уже и перестать беспокоить
их почтенные и заслуженные имена нашим журнальным кри¬
тикам п обозревателям, как оставила в покое забывшая о них
публика... Сверх того, не все, что касается до литературы, вхо¬
дит в историю литературы: многое поступает в ведомство стати¬
стики литературы, которая занимается всеми книгами и всеми
писателями без изъятия, подводя их под числа и итоги, иногда
очень интересные и поучительные... Первый опыт такой стати¬
стики русской литературы составил г. Греч, под названием
«Опыта краткой истории русской литературы», впрочем, довольно
плохой даже и для статистики.
Б.— Но некоторые из них...
А.— Были люди с дарованием, хотите вы сказать? Правда;
по их дарования так сильны, что не могли не быть замечены
в свое время, и так слабы, что забылись еще прежде, чем кон¬
чили они свое поприще. Такие дарования — случайности, а не
действительные явления. Действительно только то, что родится
из важных причин и производит важные следствия. Если изучать
все случайности, помнить их и говорить о них,— не станет веку
человеческого, некогда будет заняться чем-нибудь дельным.
Сверх того, написать мимоходом, между службою и картами, две-
трп песни, журнальную статейку, какую-нибудь сказку, которые
бы обратили на автора минутное внимание толпы, еще не значит
быть поэтом или даже и литератором...
Б.— Итак, перейдем к Пушкину.
А.— И поговорим о нем как можно меньше, потому что ска¬
зать о нем всего не успеешь и в целую жизнь. Пушкин принад¬
лежит к вечно живущим и движущимся явлениям, не останавли¬
вающимся на той точке, на которой застала их смерть, но
продолжающим развиваться в сознании общества. Каждая эпоха
произносит о них свое суждение, и как бы ни верно поняла она
их, но всегда оставит следующей за нею эпохе сказать что-нп-
будь новое и более верное, и ни одна и никогда не выскажет
всего...
307
Батюшков уже свершил свое поприще, несчастно прерван¬
ное; Жуковский хоть еще и далеко не свершил своего поприща,
но результаты его поэтической деятельности уже пустили глубоко
свои корни в почву восприимчивого и плодовитого русского
духа,— когда ребенок-Пушкин начинал знакомиться с русскою
литературою. Жадно читал он все, что застал тогда написанным,
от Ломоносова до Жуковского и Батюшкова включительно. И вот
он делается усердным и, надо сказать, часто неловким учеником
предшествовавших ему корифеев нашей литературы и плохим их
подражателем. Стих его не был лучше даже стиха его дяди,
В. Пушкина; он пишет послание к красавице, нюхающей табак,
и жалеет в нем, зачем он не табак... Усердно печатает он свои
детские фантазии в «Российском музеуме», издававшемся в 1815
году. Прочтите лицейские стихотворения Пушкина — и в лучших
из них вы увидите только хорошего подражателя. В первом томе
изданных им самим стихотворений вы уже не находите ничего
дурного, напротив, видите много хорошего; но в пьесах: «Лици-
нию», «Певец», «Амур и Гименей», «Ш***ву»63, «Торжество
Вакха», «Разлука», «Дельвигу», «Жуковскому», «Русалка»,
«Стансы Т ***му» 64, «В ***му» 65, «Кривцову», «Война», «К Ови¬
дию», писанных от 1815 до 1822, вы еще видите не Пушкина,
еще не самостоятельного поэта, а только даровитого ученика
достойных учителей. Все исчисленные мною стихотворения пере¬
мешаны с такими, в которых Пушкин является уже Пушкиным,
в которых мы видим поэзию, не имеющую ничего общего с преж¬
нею, бывшею до Пушкина,— поэзию, явившуюся вдруг, без вся¬
ких предварительных проявлений, подобно Афине-Палладе,
вдруг и во всеоружии родившейся из головы Зевса... В отделе
стихотворений, означенных 1823 годом, вы уже не встречаете
ничего непушкинского, ничего навеянного Пушкину его учите¬
лями. Правда, в поэмах его—«Руслан и Людмила», «Кавказский
пленник»— видно сильное влияние, но уже других учителей:
Пушкин навсегда расквитался с русскою литературою и стал ее
учителем... Трудно охарактеризовать общими чертами великость
реформы, произведенной Пушкиным в поэзии, литературе, верси¬
фикации и языке русском. Между стихом Пушкина и стихом
Батюшкова больше расстояния, чем между стихом Батюшкова
и стихом Державина. Достоинство пушкинского стиха состоит не
в одной легкости — легкость одно из второстепенных качеств его:
нет, достоинство этого стиха заключается в его художественно¬
сти, в этой органической, живой соответственности между содер¬
жанием и формою, и наоборот. В этом отношении стих Пушкина
можно сравнить с красотою человеческих глаз, оживленных чув¬
ством и мыслию: отнимите у них оживляющее их чувство п
мысль — они останутся только красивыми, но уже не божествен¬
но прекрасными глазами. Теперь многие пишут стихи и гладкие,
и гармонические, и легкие; но пушкинский стих напомнила нам
только муза Лермонтова... Поэзия Пушкина полна, насквозь про¬
308
никнута содержанием, как граненый хрусталь лучом солнечным:
у Пушкина нет ни одного стихотворения, которое не вышло бы
из жизни и было написано вследствие желания так что-нибудь
написать, в чаянии, что авось-де это будет недурно... Это обстоя¬
тельство резкою чертою отделяет Пушкина от всех поэтов пред¬
шествовавших периодов. Художническая добросовестность Пуш¬
кина была до него беспримерным явлением в нашей литературе:
он высылал из мира души своей только выношенные, вызревшие
поэтические фантазии, которые сами рвались наружу. Этим он
совершенно избежал реторики, декламации и общих мест: их
следы заметны только разве в его ученических произведениях,
о которых я говорил. Следствием глубоко истинного содержания,
всегда скрывающегося в произведениях Пушкина, была их строго
художественная форма. Каждое его стихотворение есть отдель¬
ный мир, замкнутый в самом себе, полный собственных сил,
чуждый всяких не свойственных ему элементов, всего посторон¬
него и лишнего, свободно движущийся в своей сфере. Как верна
у Пушкина всякая мысль, всякое чувство и всякое ощущение,
так верен у него и всякий образ, каждая фраза, каждое слово.
Все на своем месте, все полно, ничего недоконченного, темного,
неточного, неопределенного. Определенность есть свойство вели¬
ких поэтов, и Пушкин вполне обладал этим свойством. Ограни¬
ченные люди ставили его поэзии в вину, что она все оземленяет
и овеществляет — обвинение, которое обнаруживает решительное
отсутствие эстетического чувства, самое грубое неразумение поэ¬
зии!66 Поэт — соперник творящей природе; подобно ей, он стре¬
мится бесплотных духов жизни, реющих в беспредельных прост¬
ранствах, уловить в прекрасные и полные органически идеальной
жизни образы, воплотить небесное в земное и земное просветлить
небесным... Поэт не терпит отвлеченных представлений: творя,
он мыслит образами, а всякий образ только тогда и прекрасен,
когда определен и вполне доступен созерцанию. — Из русского
языка Пушкин сделал чудо. Справедливо сказал Гоголь, что
«в Пушкине, как будто в лексиконе, заключилось все богатство,
гибкость и сила нашего языка» 67. Он ввел в употребление новые
слова, старым дал новую жизнь; его эпитет столько же смел,
оригинален, как и резко точен, математически определен. Много-
объемлемость и многосторонность также принадлежат к числу
качеств, которые срослись с поэзиею Пушкина. Грусть у него
сменяется шуткою, эпиграммою, тяжелая скорбь неожиданно
разрешается освежающим душу юмором. Его нельзя назвать ни
поэтом грусти, ни поэтом веселия, ни трагиком, ни комиком
исключительно: он все... Самое простое ощущение звучит у него
всеми струнами своими и потому чуждо монотонности; это всегда
полный аккорд... Всего чаще ощущение у Пушкина — диссонанс,
разрешающийся в гармонию, и всего реже — простая мелодия...
Трудно было бы определить общее направление поэзии Пушки¬
на; но можно сказать утвердительно, что имя романтика
309
навязано на него не совсем впопад, так же как невпопад отнято оно
у Жуковского. Характер чисто романтической поэзии всегда бо¬
лее или менее односторонний п исключительный. Поэзия Пуш¬
кина — самый разнообразный мир, где примирены самые разно¬
образные и противоречащие элементы, где простая и вместе
роскошная форма спокойно п равновесно овладела своим много¬
сложным содержанием... Наконец, Пушкин — вполне националь¬
ный поэт, заключивший в духе своем все национальные элементы.
Это видно не только из тех произведений, где чисто русское
содержание выражал он в чисто народной форме и где не имел
он себе соперника; но еще более из тех произведений, которые
нп по содержанию, ни по форме, кажется, не могут иметь ничего
русского. Я не знаю лучшей и определеннейшей характеристики
национальности в поэзии, как ту, которую сделал Гоголь в этих
коротких словах, врезавшихся в моей памяти: «Истинная нацио¬
нальность состоит не в описании сарафана, а в самом духе на¬
рода. Поэт даже может быть и тогда национален, когда описы¬
вает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей
национальной стихии, глазами своего народа; когда чувствует
и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это
чувствуют и говорят они сами» 68. Мне кажется, что кроме гру¬
сти, как основного мотива пушкинской поэзии, п бодрого мощ¬
ного выхода из нее не в какое-нибудь тепленькое утешеныще,
а в ощущение собственной силы, как самой характеристической
черты ее,— национальность ее состоит еще во внешнем спокойст¬
вии, при внутренней движимости, в отсутствии одолевающей
страстности. У Пушкина диссонанс и драма всегда внутри, а сна¬
ружи все спокойно, как будто ничего не случилось, так что
грубая, невосприимчивая или неразвитая натура не может тут
видеть ни силы, ни борьбы, ни величия... Заметьте, что герои
Пушкина никогда не лишают себя жизни, по силе трагической
развязки, но остаются жить... Пушкин в этой черте бывает
страшно велик... Не бывало еще на Руси такой колоссальной
творческой силы, и так национально, так русски проявившейся...
Ни один поэт не имел на русскую литературу такого многосто¬
роннего, сильного и плодотворного влияния. Пушкин убил ка
Руси незаконное владычество французского псевдоклассицизма,
расширил источники нашей поэзии, обратил ее к национальным
элементам жизни, показал бесчисленные новые формы, сдружил
ее впервые с русскою жизнию и русскою современностию, обо¬
гатил идеями, пересоздал язык до такой степени, что и безграмот¬
ные не могли уже не писать хорошими стихами, если хотели
писать.
Б.— Но что вы скажете о Пушкине в сравнении с европей¬
скими поэтами?
А.— Он относится к ним, как Россия к Европе, а европей¬
ские поэты к нему — как Европа к России. Пушкин обладал
мировою творческою силою; по форме он — соперник всякому
310
поэту в мире; но по содержанию, разумеется, не сравнится ни
с одним из мировых поэтов, выразивших собою момент всемирно-
псторнческого развития человечества. II это нисколько не идет
к унижению великого гения Пушкина; повторяю, что поэту
принадлежит форма, а содержанне — истории и действительности
его народа. Россия доселе жила внешнею сплою; национальное со¬
знание пробудилось в ней не дальше, как с великого 1812-го
года... Какому-нибудь Байрону довольно было истории своего
отечества, чтоб иметь готовое содержание для своей поэзии,
а Пушкину еще оставалась целая Европа, то есть целое челове¬
чество. Слова: папа, католицизм, феодализм, вассал, реформация,
религиозная война, всемирная торговля и пр. и пр. не могли
в слухе Пушкина раздаваться так же, как в слухе Байрона: что
для одного было предметом любознательности, то для другого
было личным интересом, возбуждавшим все его страсти, все чув¬
ства... Самое образование европейских поэтов с детства питает
их «поэтическим содержанием»: чего не знал Гете, какою учено-
стию обладал Шиллер! Байрон в подлиннике читал греческих и
латинских писателей! В Европе все так чудно устроено,— одно
не мешает другому, например, свет науке, а наука свету; у нас
же об этом свете Пушкин говорил с таким отчаянивхм:
И даже глупости смешной
В тебе не встретишь, свет пустой!..69
Но здесь не должно упускать из виду важного обстоятель¬
ства: смерть застигла Пушкина в поре полного развития необъ¬
ятных сил его творческого духа, в ту самую минуту, когда он
уже начинал уходить от волнующей юную и пылкую натуру
внешностп и погружаться в бездонную глубь своего внутрен¬
него я, когда оп только что перестал пробовать свое перо н толь¬
ко ч^о начинал писать настоящим образом...
Б.— Однако наш разговор грозит быть страшно длинным,
если вы хотите говорить о поэтах пушкинской школы...
А.— Еслп только поэтому, а не почему-нибудь другому,—
то он будет очень короток. Время — великий критик: его крылья
провевают все дела человеческие, оставляя на току немного зерен
и рассевая по воздуху много шелухи... У нас же, надо заметить,
время особенно быстро летит: мы, люди нового поколения, едва
перешедшие за роковую черту 30-ти лет, отделяющую юность от
мужества, мы, заучившие наизусть первые стихи Пушкина, мы,
едва успевавшие следовать, так сказать, по пятам за его быстрым
поэтическим бегом, — мы давно уже оплакалп его безвременную
кончину, а на школу его смотрим уже, как на «дела давно ми¬
нувших дней, преданья старины глубокой»70, любим ее только
по отношению к собственному нашему развитию, только по вос¬
поминанию о прекрасном времени нашей жизни, когда всякий но¬
вый журнал, всякая новая книжка журнала, альманах, какой-ни¬
будь сбор «мечтаний и звуков»71 были для нас праздником,
511
тотчас врезывались в памяти, возбуждали живые восторги, шум¬
ные споры... И, если хотите, понятно, что мы в то блаженное время
давали Пушкину сподвижников и товарищей, строили триумви¬
раты и целые школы; но понятно также и то, что теперь, при
имени Пушкина, мы не знаем, кого вспомнить, кого назвать...
Б.— Как! столько имен, столько слав...
А.— Но ведь в то время и г. Олин, автор «Корсара» и мно¬
гих романтических элегий, издатель бесчисленного множества
программ несостоявшихся журналов и газет72, и г. М. Дмитриев,
сочинитель целой книги стихов, и г. Раич, автор десятка плакси¬
вых стихотворений, и г. Трилунный, переводчик и подражатель
Байрона, и Ф. Н. Глинка, изобретатель благоухающей нравствен-
ностию поэзии73, и много еще других — все это были имена
и славы, да еще какие?..
Б.— Но я разумею ие их, а Баратынского, Козлова, Давы¬
дова (Дениса), Дельвига, Подолинского, Языкова. Помните, бы¬
вало, говаривали: Пушкин, Баратынский, Языков?
А.— Да, то есть триумвират... И точно, названные вами пи¬
сатели недаром считались даровитыми. В них выразился харак¬
тер эпохи, теперь уже миновавшей; они завоевали себе место
в истории русской литературы. Я не люблю поэм Баратынского:
в них больше ума, чем фантазии; но между его лирическими про¬
изведениями есть очень замечательные. Мне особенно нравится
в них этот характер вдумчивости в жизнь, который свидетельст¬
вует о присутствии мысли. Элегия Баратынского «На смерть
Гете»—превосходна. Козлов замечателен особенно удачными пе¬
реводами из Мура; но переводы его из Байрона все слабы. Есть
несколько замечательных пьес и между его собственными. У него
много души; жаль только, что чувство его часто походит на чув¬
ствительность. Поэмы его вообще слабы; из них «Чернец» заме¬
чателен по эффекту, который он произвел на публику и который
напомнил об эффекте «Бедной Лизы» Карамзина. Элегии Давы¬
дова часто дышат истинною поэзиею, и их всегда можно пере¬
честь с удовольствием, несмотря на их однообразность. Вообще,
в поэзии Давыдова есть какая-то достолюбезная оригинальность,
свой собственный характер. Имя Дельвига мне любезно, как
друга детства Пушкина. Русские песни Дельвига очень хороши
для фортепьяно и пения в комнате, где они удобно могут быть
приняты за народно-русские песни. В подражаниях Дельвига
древним много внешней истины, но не заметно главного — грече¬
ского созерцания жизни... Подолинский был человек с замеча¬
тельным дарованием:74 в его мелких стихотворениях и в поэмах
много чувства и поэтических мест; но у него никогда не бывало
целого, особенно в поэмах, которые бедны содержанием, слабы
по концепции, бледны по выполнению... Стихи Языкова блестят
всею роскошью внешней поэзии,— и если есть внешняя поэзия,
то Языков необыкновенно даровитый поэт. Он много сделал для
развития эстетического чувства в обществе: его поэзия была са¬
312
мым сильным противоядием пошлому морализму и приторной
элегической слезливости. Смелыми и резкими словами и оборо¬
тами своими Языков много способствовал расторжению пуритан¬
ских оков, лежавших на языке и фразеологии. Правда, его новые
слова и фразы почти всегда изысканны, неточны, а нередко
и грешат против вкуса; но они всем понравились, а потому и сде¬
лали свое дело... Стих Языкова громок, звучен, ярок; но в нем
это — чисто внешние достоинства, без всякого отношения к со¬
держанию. Да и что составляет содержание его поэзии? или,
лучше сказать, есть ли в ней какое-нибудь содержание? Поэзия,
полная содержанием, всегда развивается, идет вперед; поэзия,
чуждая всякого содержания, всегда стоит на одном месте, поет
одно и то же, одним и тем же голосом. Вначале она может воз¬
буждать фурор; но когда к ней привыкнут, ее уже не читают,
а только безусловно хвалят... Проходит пыл, остается дым и чад;
поэт начинает писать вялые, холодные и вообще плохие стихи,
которых уже никто не почитает стоящими даже порицаний...
А мне странно, что вы не упомянули о г. Хомякове: хотя он по
таланту и гораздо ниже Языкова, но после Языкова как-то не¬
вольно вспоминаешь г. Хомякова. Это не без причины: между
ними много общего, именно — внешняя красота стиха, не завися¬
щая от смысла пьесы, и однообразие в манере и предметах пес¬
нопений... В самом деле, Языков все пел студентские пиры и сту-
дентскую удаль; г. Хомяков символически поет все о чем-то
высоком и прекрасном; содержание песен Языкова неподвижно;
содержание песен г. Хомякова также неподвижно, потому что
это всегда одна и та же отвлеченная мысль, одни и те же гром¬
кие слова; оба поэта часто обращаются в своих стихах к Рос¬
сии,— и ни у того, ни у другого не сорвалось с пера ни одного
русского слова, ни одного русского выражения, на которое ото¬
звалась бы русская душа или в котором отозвалась бы русская
душа. Не правда ли, все это очень сходно? Но между тем тут
есть и несходство: г. Языков кончает не так, как начал,— он
утратил даже свой бойкий, звонкий и разгульный стих; г. Хомя¬
ков неизменен: он по-прежнему владеет стихом своим... Причина
этой разности та, что для стихов Языкова — каковы бы ни были
они — нужен был хоть пыл молодости, если не вдохновение; для
стихов же г. Хомякова этого не было нужно... 75
Б.— Но я не понимаю, что же вы разумеете под школою
Пушкина...
А.— Собственно, ее и не было. Пушкин только развязал
руки тогдашней молодежи на гладкий, бойкий стих, настроил
ее на элегический тон, вместо торжественного, да ввел в моду
поэмы, вместо баллад; тайна же его поэзии, и по содержанию,
и по форме, для всех оставалась тайною. В его поэзии все ви¬
дели одну внешнюю, поверхностную сторону, а во внутрь ее и не
заглядывали...
313
Б. — Но в чем же великое влияние Пушкина на русскую
литературу, если школа, им созданная, так скоро исчезла, ие
оставив по себе следа?..
А.— В том именно, что благодаря Пушкину мы скоро оце¬
нили эту школу по достоинству... Влияние Пушкина было не на
одну минуту; оно окончится только разве с смертию русского
языка. Сверх того, странно было бы измерять достоинство поэта
рожденною им школою. Мы не знаем, да и знать пе хотим, соз¬
дал ли какую школу, например, Байрон: мы хотим знать только
Байрона и судить о нем по нем самом, а не по его школе, если б
она и была. Не Пушкин виноват, что вместе с ним не явилось
сильных талантов... Притом же влияние великого поэта заметно
на других поэтов не в том, что его поэзия отражается в них,
а в том, что она возбуждает в них собственные их силы: так сол¬
нечный луч, озарив землю, не сообщает ей своей силы, а только
возбуждает заключенную в ней силу... У кого есть талант и кто
способен понять поэзию Пушкина, принять в себя ее содержа¬
ние,— тот, конечно, будет писать несравненно лучше, нежели как
бы он писал, не зная Пушкина. А многие ли понимают Пушки¬
на?.. Поверьте мне, надо быть выбрану из десяти тысяч, чтоб
понимать Пушкина! Ведь это талант своего рода, и талант боль¬
шой! Вот. например, Веневитинов: хоть и нельзя указать явного
влияния Пушкина на его поэзию, но нет сомнения, что он Пуш¬
кину обязан больше, чем кто-нибудь. Веневитинов сам собою со¬
ставил бы школу, если б судьба не пресекла безвременно его
прекрасной жизни, обещавшей такое богатое развитие. В его
стихах просвечивается действительно идеальное, а не мечта¬
тельно идеальное направление; в них видно содержание, которое
заключало в себе самодеятельную силу развития; но форма его по¬
этических произведений, даже самый характер их, не обещали
в Веневитинове поэта,— и я уверен, что он скоро оставил бы поэ¬
зию для философских созерцаний. На этом поприще многого
можно было ожидать от него. Оп возбудил к себе сильное уча¬
стие, даже энтузиазм молодых людей обоего пола своими произ¬
ведениями и в стихах и в прозе: это участие, этот энтузиазм
были пророческие... Говоря о поэтах того времени, нельзя пе
упомянуть о Полежаеве, как поучительном примере необуздан¬
ной силы без содержания, таланта без образования, вдохновения
без вкуса. Эта дикая натура пала жертвою собственной силы,
раз не так направленной,— пала жертвою собственного огня, не
нашедшего для себя настоящей пищи...
Б. — А Грибоедов?
А.— Он сам по себе; он сам целая школа. Написав не¬
сколько посредственных опытов в драматическом роде по фран¬
цузской мерке, он вдруг является с комедиею, для которой едва
ли где мог быть образец, не говоря уже о русской литературе.
Язык, стих, слог — все оригинально в «Горе от ума». Содержа¬
ние этой комедии взято из русской жизни; пафос ее — негодова¬
314
ние на действительность, запечатленную печатпю старины. Вер¬
ность характеров в ней часто побеждается сатирическим элемен¬
том. Полноте ее художественности помешала неопределенность
идеи, еще не вполне созревшей в сознании автора: справедливо
вооружаясь против бессмысленного обезьянства в подражании
всему иностранному, он зовет общество к другой крайности —
к «китайскому незнанью иноземцев» 76. Не поняв, что пустота и
ничтожество изображенного им общества происходят от отсут¬
ствия в нем всяких убеждений, всякого разумного содержания,
он слагает всю вину на смешные бритые подбородки, на фраки
с хвостом назади, с выемкою впереди и с восторгом говорит о
величавой одежде долгополой старины... Но это показывает толь¬
ко незрелость, молодость таланта Грибоедова: «Горе от ума»,
несмотря на все своп недостатки, кипит гениальными силами
вдохновения и творчества. Грибоедов еще не был в состоянии
спокойно владеть такими исполинскими силами. Если бы он
успел написать другую комедию, она далеко оставила бы за со¬
бою «Горе от ума». Это видно из самого «Горе от ума»: в нем
так много ручательств за огромное поэтическое развитие... Какая
убийственная сила сарказма, какая едкость иронии, какой пафос
в лирических излияниях раздраженного чувства; сколько сторон,
так тонко подмеченных в обществе; какие типические характеры;
какой язык, какой стих — энергический, сжатый, молнпеноспый,
чисто русский! Удивительно ли, что стихи Грибоедова обратились
в поговорки и пословицы и разнеслись между образованными
людьми по всем концам земли русской! Удивительно ли, что
«Горе от ума» еще в рукописи было выучено наизусть целою
Россиею!.. Грибоедов наводит мне на душу грустную мысль
о трагической судьбе русских поэтов... Батюшков в цвете лет
и полноте поэтической деятельности... хуже, чем умер; Грибое¬
дов, Пушкин, Лермонтов погибли безвременно...
пль вся наша
И жизнь не что, как сон пустой,
Насмешка рока над землей?..77
Б.— Прерываю ваше поэтическое раздумье прозаическим
вопросом: говоря о поэтах допушкинской эпохи, вы забыли Мерз-
лякова, которого русские песни, впрочем, принадлежат к позд¬
нейшему времени.
А. — Да много ли его русских песен-то? «Среди долины ров-
ныя» — не народная, и даже не простонародная, а разве сенти¬
ментально-мещанская песня. «Чернобровый, черноглазый» п «Не
лшючка кудрявая» — прекрасные п выдержанные песни; все дру¬
гие — с проблесками национальности, но и с «чувствительными»
против нее обмолвками. В поэзии Мерзлякова есть чувство, но
нет мысли. Теория его — французско-классическая; следователь¬
но, об ней можно и не говорить. Переводы его из древних не
изящны: в них не веет жизнию эллинского духа. Мерзляков смот¬
315
рел на древних сквозь лагариовские очки. Он переводил идиллии
г-жи Дезульер и ужасными виршами пересказал на книжном рус¬
ском языке времен Хераскова «Освобожденный Иерусалим» Тасса.
Б.— К кому же мы теперь перейдем от Пушкина и Грибое¬
дова?
А. — К повести и роману. Пресытившись стихами, мы захо¬
тели прозы; а пример Вальтера Скотта был очень соблазнителен...
Марлннский первый начал писать русские повести. Они были для
своего времени то же, что повести Карамзина для той эпохи; раз¬
ница между ними только та, что одни романтические, другие
классические, в простом смысле этих слов. «Юрий Милославский»
был первым русским историческим романом78. Он явился очень
вовремя, когда все требовали русского и русского. Вот причина
его необыкновенного успеха. Теперь он — преприятное и препо-
лезное чтение для детей от 7 до 12 лет включительно и для про¬
стого народа. Жаль, что он не издан в числе нескольких десятков
тысяч экземпляров и не продается копеек по 20 серебром: он мно¬
го бы мог принести пользы. Я не буду исчислять всех повестей
и романов, всех нувеллистов и романистов: это был бы бесполез¬
ный труд и скучный разговор. Романистов было много, а рома¬
нов мало, и между романистами совершенно забыт их родоначаль¬
ник — Нарежный79. В 1804 году издал он отчаянпую романтиче¬
скую трагедию «Димитрий Самозванец», которая была сколком
с «Разбойников» Шиллера; потом печатал повести и романы —
бледные, бесцветные, манерные, во вкусе г-жи Жанлис. В 1824
он издал «Бурсака», а в 1825 — «Два Ивана», романы, запечат¬
ленные талантом, оригинальностию, комизмом, вериостию дейст¬
вительности. Их обвиняли тогда в грубой простонародности; 80 но
главный их недостаток состоял в бедности внутреннего содержа¬
ния. Он еще написал что-то вроде русского Жилъблаза81, который
был почище всех Выжигиных82, хотя и имел несчастие подать
повод к появлению этих литературных бродяг и выродков... Луч¬
ший романист пушкинского периода литературы нашей, без сом¬
нения, Лажечников. «Новик» его слишком полон, так сказать, об¬
ременен внутренним обилием: видно, что он — первое произведе¬
ние автора; но в нем много теплоты, одушевления, много прекрас¬
ных частностей. «Ледяной дом» есть лучшее произведение
Лажечникова по содержанию, по одушевлению, которым он спо¬
койно проникнут, по характерам лиц, по превосходным частно¬
стям и полноте целого. В «Басурмане» Лажечников перенесся в
чуждую ему сферу жизни, которая всех менее может дать со¬
держание для романа. Несмотря на то, недостаточный в целом*
«Басурман» не чужд превосходных отдельных мест; к лучшим
из них принадлежат те, где является грозное лицо Иоанна III,
деда настоящего Грозного; также сцена трагической смерти нем-
ца-лекаря, замученного татарами... Жаль, что Лажечников мало
пишет: он принадлежит к числу тех писателей, которых влияние
особенно сильно на эстетическое и нравственное развитие совре¬
316
менного им общества. Что касается до повести — она, со времени
появления Марлинского до Гоголя, играла роль ученицы и толь¬
ко в отрывке из романа Пушкина «Арап Петра Великого» на ми¬
нуту явилась мастером, в смысле немецкого мейстера или италь¬
янского маэстро. С Гоголя начался русский роман и русская по¬
весть, как с Пушкина началась истинно русская поэзия... Гоголь
внес в нашу литературу новые элементы, породил множество под¬
ражателей, навел общество на истинное созерцание романа, ка¬
ким он должен быть; с Гоголя начинается новый период рус¬
ской литературы, русской поэзии...
Б. — Воля ваша, а мне кажется, что вы увлекаетесь и видите
в Гоголе далеко больше того, что в нем есть. Что говорить —
талант, и талант замечательный, удивительное искусство верно
списывать с натуры; но — согласитесь сами — ведь действитель¬
ная и высокая сторона в искусстве есть идеалы, а что за идеаль¬
ные лица — какой-нибудь взяточник-городничий, мещанка По-
шлепкина, какой-нибудь Иван Иванович или Иван Никифоро¬
вич?..
А. — Вы очень верно выразили мнение толпы о Гоголе, и, по
моему мнению, толпа совершенно права с своей точки зрения...
Б.— Как хотите, но я охотно готов быть представителем тол¬
пы в этом случае. Смеяться и смеяться, смешить и смешить —
это, право, совсем не то, что умилять сердца, возвышать душу...
А. — Совершенная правда! Смешить — дело весельчаков и
забавников, а смеяться — дело толпы. Чем грубее и необразован¬
нее человек, тем он более расположен смеяться всякой плоскости,
хохотать всякому вздору. Ничего нет легче, как рассмешить его.
Он не понимает, что можно плакать и рыдать, когда сердце хочет
выскочить из груди от полноты блаженства и радости, и что мож¬
но хохотать до безумия, когда сердце сдавлено тоскою или разры¬
вается отчаянием. Ступайте в русский театр, когда там дают «Гам¬
лета»,— и вы услышите вверху (а иногда и внизу) самый весе¬
лый, самый добродушный смех, когда Гамлет, заколов Полония,
на вопрос матери: «Кого ты убил?» отвечает: «Мышь!»... Помните
ли вы еще разговор Гамлета с Полонием, с актерами и с Офе-
лиею: мне становилось страшно от этих сцен ужасной иронии
глубоко оскорбленной и тяжко страдающей души датского прин¬
ца, а другие, если не дремали, то смеялись... Я хочу сказать этим
совсем не то, что Шекспир и Гоголь — одно и то же или что «Гам¬
лет» Шекспира и «Миргород» Гоголя — одно и то же,— нет, я го¬
ворю только, что смех смеху — рознь... Если бы из «Тараса Буль¬
бы» сделать драму,— я уверен, что в страшной сцене казни, когда
старый казак на вопль сына: «Слышишь ли, батьку!» отвечает:
«Слышу, сынку!»83, многие от души расхохотались бы... И в са¬
мом деле, не смешно ли иному благовоспитанному, милому и об¬
разованному чиновнику, который привык называть отца уже не
то, чтобы «тятенькою», но даже «папенькою», не смешно ли ему
слышать это грубое, хохлацкое «батьку» н «сынку»?.. Надо
317
сказать правду: у нас вообще смеяться не умеют п всего менее по¬
нимают «комическое». Его обыкновенно полагают в фарсе, в ка¬
рикатуре, в преувеличении, в изображении низких и пошлых сто¬
рон жизни. Я говорю это не в осуждение нашему обществу. По¬
стижение комического — вершина эстетического образования.
Шиллер, великий Шиллер признается, что в первой поре своей
юности, при начале знакомства с Шекспиром, его возмущала эта
холодность, бесстрастие, дозволявшие Шекспиру шутить в самых
высоких, патетических местах и разрушать явлением шутов впе¬
чатления самых трогательных сцен в «Гамлете», «Лире», «Мак¬
бете» и т. д., останавливать ощущение там, где оно желало бы
безостановочно стремиться вперед, или хладнокровно отрывать
его от тех мест, на которых бы оно так охотно остановилось и
успокоилось *. Идеальное трагическое открывается юному чув¬
ству непосредственно и сразу; пдеальиое комическое дается толь¬
ко развитому и образованному чувству человека, знающего жизнь
не по одним восторженным мечтаниям и не понаслышке. На та¬
кого человека комическое часто производит обратное действие:
возбуждает в нем не веселый смех, а одно скорбное чувство. Он
улыбается, но в его улыбке столько меланхолии...
Комизм еще не составляет основного элемента всех сочине¬
ний Гоголя. Он разлит преимущественно в «Вечерах на хуторе
близ Диканьки». Это комизм веселый, улыбка юноши, приветст¬
вующего прекрасный божий мир. Тут все светло, все блестит ра-
достпю и счастием; мрачные духи жизни не смущают тяжелыми
предчувствиями юного сердца, трепещущего полнотою жизни.
Здесь поэт как бы сам любуется созданными им оригиналами.
Однако ж эти оригиналы не его выдумка, они смешны не по его
прихоти; поэт строго верен в них действительности. И потому
всякое лицо говорит и действует у него в сфере своего быта, сво¬
его характера и того обстоятельства, под влиянием которого оно
находится. И ни одно из них не проговаривается: поэт математи¬
чески верен действительности и часто рисует комические черты
без всякой претензии смешить, но только покоряясь своему
инстинкту, своему такту действительности. Смех толпы для него
бывает оскорбителен в таких случаях; она смеется там, где надо
удивляться тонкой черте действительности, верно и зорко под¬
меченной, удачно схваченной. В повестях, помещенных в «Ара¬
бесках», Гоголь от веселого комизма переходит к «юмору», кото¬
рый у него состоит в противоположности созерцания истинной
жизни, в противоположности идеала жизни — с действптельно-
стию жизни. II потому его юмор смешит уже только простяков
или детей; люди, заглянувшие в глубь жизни, смотрят на его кар¬
тины с грустным раздумьем, с тяжкою тоскою... Из-за этих чудо¬
вищных и безобразных лиц им видятся другие, благообразные
555 См. его «Abhandlung über naive und sentimentalische Dichtung».
«Трактат о наивной п сентиментальной поэзни» (нем.). — Ред.
318
ликн; эта грязная действительность наводит их на созерцаниз
идеальной действительности, и то, что есть, яснее представляет
им то, что бы должно быть... В «Миргороде» этот юмор особенно
проникает собою насквозь дивную повесть о ссоре Ивана Ивано¬
вича с Иваном Никифоровичем; оканчивая ее, вы от души вос¬
клицаете с автором: «Скучно на этом свете, господа!», точно как
будто выходя из дома умалишенных, где с горькою улыбкою смот
рели вы на глупости несчастных больных... В этом смысле, комэ
дня Гоголя «Ревизор» стоит всякой трагедии. Что же касается
до искусства Гоголя верно списывать с натуры — это из тех бес¬
смысленно пошлых выражений, которые оскорбляют своею нелз
постию здравый смысл. Подобная похвала — оскорбление. Гоголь
творит верно природе; списывают с природы не живописцы, а ма¬
ляры, и их списки — чем вернее, тем безжизнепнее для всякого,
кому неизвестен подлинник. Верность натуре в творениях Гоголя
вытекает из его великой творческой силы, знаменует в нем глу¬
бокое проникновение в сущность жизни, верный такт, всеобъем
лющее чувство действительности. И это уже многие чувствуют,
хотя еще и слишком немногие сознают. Теперь все стараются
писать верно натуре, все сделались юмористами: таково всегда
влияние гениального человека! Новый Коломб, он открывает не¬
известную часть мира, и открывает ее для удовлетворения своего
беспокойно рвущегося в бесконечность духа; а ловкие антрепре¬
неры стремятся по следам его толпою, в надежде разбогатеть чу¬
жим добром!..
Б. — И вот мы приблизились к самому интересному для нас
предмету — к современной нам литературе. О настоящем всегда
говорится больше, чем об отдаленном: малейшие подробности
имеют интерес; самое маленькое дарование имеет цену...
А. — И однако ж я всего менее намерен распространяться
о современной литературе, во-первых, для того, чтоб не нагово¬
рить много о пустяках, а во-вторых, чтоб не раздразнить гусей...84
Правда, у нас и теперь не без дарований, более пли менее заме¬
чательных; скажу более: в нашей грустной эпохе много утеши¬
тельного. Пора детских очарований теперь миновалась без воз¬
врата, и если теперь огромные авторитеты составляются иногда
в один день, зато они часто и пропадают без вести на следующий
же день... Теперь очень трудно стало прослыть за человека с да¬
рованием: так много писано во всех родах, столько было опытов
и попыток, удачных и неудачных, во всех родах, что, действитель¬
но, надо что-нибудь получить от природы, чтоб обратить на себя
общее внимание... Пушкин и Гоголь дали нам такие критериумы
для суждения об изящном, с которыми трудно от чего-нибудь раз¬
ахаться... Хорошую сторону современной литературы составляет
и обращение ее к жизни, к действительности: теперь уже всякое,
даже посредственное, дарование силится изображать и описывать
не то, что приснится ему во сне, а то, что есть или бывает в об¬
ществе, в действительности. Такое направление много обещает
319
в будущем. Но современная литература много теряет оттого, что
у ней нет головы; даже яркие таланты поставлены в какое-то не¬
ловкое положение: ни один из них не может стать первым п
по необходимости теряется в числе, каково бы оно ни было. Го¬
голь давно ничего не печатает; Лермонтова уже нет,—
Не расцвел и отцвел
В утре пасмурных дней,
Что любил, в том нашел
Гибель в жизни своей...85
А какое пышное развитие обещал этот богатый дарами при¬
роды, этот мощный и глубокий дух!.. Публика встретила его, как
представителя нового периода литературы, хотя и видела еще
одни опыты его... Предчувствия общества не обманчивы: глас
божий — глас народа!..
Б. — А ведь результат нашего разговора решительно в мою
пользу. Вы спрашивали меня с насмешкою: «Да где ж они? —
давайте их!» — и сами не только насчитали множество имен зна¬
менитых и великих, но и нашли в нашей литературе внутреннюю
жизнь, историческое движение, где последующее выходит из пре¬
дыдущего...
А. — В самом деле? Посмотримте-ка, сколько знаменитых и
великих имен насчитали мы... Ломоносов — как великий харак¬
тер (качество, не обогащающее нашей литературы!), как автор
нескольких ученых сочинений, имеющих теперь историческое до¬
стоинство; Фонвизин, как умный писатель, которого небольшая
книга имеет для нас значение «мемуаров», передавших нам дух
и характер русского XVIII века; Державин, Карамзин, Дмитриев,
Озеров, как лица, имеющие большее или меньшее значение
в истории русской литературы, русского общественного образо¬
вания,— авторитеты, с которыми мы должны знакомиться в шко¬
ле и которых уже не можем читать, вышедши из школы в свет; —
авторы, которых имена для нас священны, но которых значение —
наша семейная тайна, неразрешимая для иностранцев, хотя бы
иностранцы и могли прочесть их на своих языках... Итак, вот уже
шесть имен... Далее: Крылов, гениальный писатель национальных
басен — этой поэзии здравого рассудка... Жуковский, внесший
в нашу литературу и в нашу жизнь романтические элементы и
усвоивший нам несколько превосходных произведений немецкой
и английской словесности, которые там читаются в подлиннике...
Батюшков — замечательный талант, неопределенно и бледно раз¬
вившийся; по недостатку содержания, поэзия его поэтому не мо¬
жет быть перенесена на почву чуждого слова, не подвергаясь
опасности завянуть и выдохнуться... Гнедич, превосходный пере¬
водчик «Илиады»,— совершитель подвига, важного и великого
только для нас... Пушкин и Гоголь,— вот поэты, о которых нельзя
сказать: «Я уж читал!», но которых чем больше читаешь, тем
больше приобретаешь; вот истинное, капитальное сокровище на¬
320
шей литературы... Если Пушкин найдет достойных переводчиков,
то не может не обратить на себя изумленного внимания Европы;
но все-таки он не может быть там оценен по достоинству: это¬
му всегда помешает объем и глубина содержания его поэзии, да¬
леко не могущие состязаться с объемом и глубиною содержания,
каким проникнута поэзия великих представителей европейского
искусства... Иностранец, коротко ознакомившийся с Россиею и ее
языком, не может не признать в Пушкине, как в художнике, ми¬
ровой творческой силы, которой нечего бояться чьего бы то ни
было соперничества; многие лирические стихотворения, выражаю¬
щие субъективность Пушкина, еще более утвердят его в этом
убеждении; но те творения Пушкина, в которых он выходил на
историческую почву жизни и которых величие и колоссальность
необходимо зависит от содержания, покажут ему, что Пушкин,
слишком рано родившись для России, слишком рано и умер для
нее... Общественные интересы современной Европы развились из
почвы тысячелетнего всемирно-исторического развития и могут
возбуждаться только таким поэтическим содержанием, которое
оплодотворяет собою век, творит новую историю, и каким проник¬
нуты творения Шекспира, Байрона, Шиллера и Гете... Сказанное
о Пушкине можно применить и к Гоголю... Теперь, кто же оста¬
ется? — Грибоедов, написавший одну комедию, да Лермонтов, на¬
писавший один роман в прозе, небольшую книжку стихотворе¬
ний... Из прежней школы Жуковский, Батюшков, Крылов — вот
и все... Вы говорите, что я нашел в нашей литературе даже внут¬
реннюю историческую последовательность: правда, но все это еще
не составляет литературы в полном смысле слова. Литература
есть народное сознание, выражение внутренних, духовных инте¬
ресов общества, которыми мы пока еще очень небогаты. Несколь¬
ко человек еще не составляет общества, а несколько идей, приоб¬
ретенных знакомством с Европою, еще менее может назваться
национальным сознанием. Наша публика без литературы: потому
что в год пять-шесть хороших сочинений на несколько сотен дур¬
ных — еще не литература; наша литература без публики, потому
что наша публика что-то загадочное: один читал Пушкина, дру¬
гой в восторге от г. Бенедиктова, а третий был без ума от мисте¬
рий г. Тимофеева; один понимает Гоголя, другой еще в полном
удовольствии от Марлипского, а третий не знает ничего лучше
романов гг. Зотова и Воскресенского... Театральные судьи равно
хлопают и «Гамлету», и водевилям г. Коровкина, и «Параше»
г. Полевого... И не думайте, чтоб это были люди разных сфер и
классов общества,— нет, они все перемешаны и перетасованы, как
колода карт... Исторический ход свой наша литература совершила
в самой же себе: ее настоящею публикою был сам пишущий класс,
и только самые великие явления в литературе находили более
или менее разумный отзыв во всей массе грамотного общества...
Но будем смотреть на литературу просто, как на постоянный
предмет занятия публики, следовательно, как на беспрерывный
11 В. Белипский, т. 4
321
ряд литературных новостей: что же это за литература! Да за¬
нимайте вы десять должностей, утопайте в практической деятель¬
ности, а на чтение посвятите время между обедом и кофе,— и тог¬
да не на один день останетесь вы без чтения. В журналах все —
переводы, а оригинального разве три-четыре порядочные повести
в год, да несколько стихотворений, да книг с полдюжины, вклю¬
чая сюда и ученые,— вот и все. Тогда, читая в журналах статьи
о процветании русской литературы, поневоле восклицаете, про¬
тяжно зевая: «Да где ж они? — давайте их!»... Любопытно было
бы сделать хоть один перечень литературных явлений за целый
год...
Но это мы сделаем уже сами, тем более что это так нетрудно
сделать: Библиографическая хроника «Отечественных записок»,
не пропускающая ни одной новой книги, изданной в России, дает
нам все нужные для такого дела материалы. Если прерванный
нами разговор сколько-нибудь заинтересовал вас, читатели, то и
наша приписка к нему не должна миновать вашего внимания: мо¬
жет быть, в этом годичном обзоре найдете вы кое-какие поясне¬
ния и дополнения к длинному разговору; по крайней мере встре¬
тите имена, не упомянутые там, но известные давно или недавно
и играющие первые роли в современной русской литературе...
Начнем с журналов. В журналах теперь сосредоточилась
наша литература, и оригинальная и переводная. В них помеща¬
ются теперь повести, которые недавно издавались особо, частях
в двух, в трех и четырех; в них целиком печатаются романы, ко¬
торых каждая глава стоит иной повести недавнего времени; в них
печатаются драмы, исторические книги и т. д. Ко всему этому
надо прибавить, что наши журналы из всех сил стремятся к мно¬
госторонности и всеобъемлемости — не во взгляде, о котором,
правду сказать, немногие из них думают,— а в разнообразии вхо¬
дящих в их состав предметов: тут и политика, и история, и фило¬
софия, и критика, и библиография, и сельское хозяйство, и изящ¬
ная словесность — чего хочешь, того просишь. Многие не видят
во всем этом добра и толкуют обо всем этом вкось и вкривь,—
а ларчик просто открывался!86 Человек с дарованием переводит
драму Шекспира; напечатать ему свой перевод не на что; науда¬
чу пуститься нельзя, потому что, каков бы ни был перевод, все-
таки нельзя надеяться, чтоб его разошлось более двух десятков
экземпляров, и то разве года в два... Что ж тут остается де¬
лать? —Напечатать в журнале. Это и прекрасно: те, которые мо¬
гут судить о Шекспире и оценить перевод, прочтут, может быть,
еще не читанную ими драму великого творца; а те, которые ника¬
ких других драматических красот, кроме «репертуарных» 87, не
смыслят,— те будут вознаграждены какою-нибудь большою сказ¬
кою, в той же книжке журнала напечатанною... В «Отечествен¬
ных записках» прошлого года было помещено целое большое исто-
322
ричсское сочинение «Альбигойцы» 88, которое было всеми прочте¬
но с жадностию и произвело общий восторг: будь же оно издано
отдельно, его никто бы не прочел, о нем никто бы не узнал, пере¬
водчик напрасно потратил бы труд и время, а издатель деньги..г
Этих примеров слишком достаточно для объяснения, почему жур¬
налистика поглотила всю литературу. Это не прихоть, не произ¬
вол, даже не расчет со стороны журналистов: причина дела в не¬
обходимости, в самой действительности... Что журналист хочет
обнять своим журналом все области литературы и науки, удовле¬
творить всем потребностям общества — от стихов до статей о све¬
кловичном сахаре и удобрении полей разными средствами,— здесь
тоже очень простая причина: он хочет, чтоб его журнал читала
публика... У нас еще не может быть специальных журналов, нам
пожалуйте всего за одни и те же деньги; мы хотим не мнения, не
руководительного начала, не предмета для учения или размыш¬
ления,— мы хотим чтения как средства от скуки, потому что одни
карты да карты, сплетни да сплетни,— оно, конечно, хорошо, да
ведь прискучит же... Семейство выписывает журнал, — журна¬
лист должен угодить всем членам этого семейства: отец-старик чи¬
тает, например, перечень событий в отечестве и статьи по части
сельского хозяйства; мать — повести и модные известия; сын —
критику и разборы книг; дочь — стихи, повести и модные изве¬
стия; смесь — все. Не угодите одному, останутся недовольны все!
За границею сущность журнала состоит в его мнении, и потому
там журналисту нечего бояться соперничества, не к чему хва¬
таться за множество таких предметов: у него есть мнение — есть
и подписчики, потому что кто разделяет его доктрину, тот будет
читать его журнал; следовательно, ему не помешают, его не за¬
слонят, не задавят другие журналы, хотя бы у них были десятки
тысяч подписчиков. Там гибнет только бесцветность, бесхарактер¬
ность, бессилие и бездарность. Толстота наших журналов тоже не
расчет, а необходимость. И в городе скучно жить — о деревне не¬
чего и говорить: вы получаете книжку журнала столь полновес¬
ную, что предвидите целую неделю чтения — не счастие ли, не
блаженство ли это?.. Иные же слабы глазами или не привыкли
читать скоро — им на целый месяц занятие; шутка ли это?.. То¬
щие и содержанием и талантом журналы истощают последнее
свое остроумие на насмешки над толстыми журналами, а толстые
журналы редко даже замечают тощих... Все это в порядке вещей,
и все это русская литература/..
Приступая к журналам, начнем с старейшего из них — с «Сы¬
на отечества». Он кончился нынешний год сорок третьим нуме¬
ром, вместо пятидесяти второго... В этой 43-й книжке особенно
примечательна статья о первом томе «Русской беседы»: рассказы¬
вается строках в трех содержание каждой пьесы, потом делается
большая выписка из пьесы, а из всего этого выводится подразу¬
меваемое следствие, что пьеса очень хороша... Какой наивный
способ критиковать книги и наполнять журнал... Странное дело!
11*
323
мы всеми силами старались следить за «Сыном отечества»: полу¬
чим, бывало, отсталую книжку — тотчас же читать — и ничего не
прочтем... Публика, в отношении к «Сыну отечества», была за¬
одно с нами, с тою только разницею, что даже и не разрезывала
его... А кажется, чего в нем нет — и политика, и сокращенные ро¬
маны, и экстракты из повестей, а в «Смеси» всегда бездна остро¬
умия — ничто не помогло! С будущего года «Сын отечества»
снова возрождается, юнеет... Бедный старец! найдет ли он наконец
для своих иссохших, желтеющих костей мертвую и живую во¬
ду — не знаем; но обыкновенной, пресной воды в нем много...89
Не далее, как перед началом прошлого года, грозная афиша воз¬
вестила, что Барон Брамбеус, по врожденному ему великодушию,
не помня зла, решается протянуть свою высокородную руку пад¬
шему врагу, чтоб поднять его. И действительно, барон руку-то
протянул, но врага-то не поднял — у старика, видно, отнялись но¬
ги, или, может быть, у барона ослабли руки?.. Оставим же их,
пожелав им доброго здравия и укрепления сил, и обратимся
к «Библиотеке для чтения», которая должна непосредственно сле¬
довать за «Сыном отечества» 90.
«Библиотека для чтения» с 1839 года как будто пошатну¬
лась — начала опаздывать, чего с нею прежде не бывало; начала
печатать статьи об искусстве, которых смысл доселе остается тай¬
ною для публики и здравого смысла. В девяти книжках тянулся
роман г. Кукольника «Эвелина де Вальероль»; получая следую¬
щую книжку, публика забывала, что прочла в предшествовав¬
шей: это было очень удобно придумано для доставления публике
приятного и занимательного чтения. В пятой книжке вдруг явил¬
ся экстракт из романа Тика «Виттория Аккоромбона», вполне пе¬
реведенного и напечатанного в третьей и четвертой книжке «Оте¬
чественных записок»... Отделение «Литературной летописи» и
«Смеси» в «Библиотеке для чтения» были, — особенно первое, —
по два, по три листочка, увеличиваясь только в последних книж¬
ках старого и первых книжках нового года, как это воспоследовало
и теперь. Но умный человек и на одной страничке найдется что
сказать! «Библиотека для чтения»... была очень находчива в этом
отношении... Четвертая книжка ее вдруг, ни с того ни с сего, пу¬
стилась рассуждать о Гомере, гекзаметре, о том, как должно пе¬
реводить Гомера... Не довольствуясь рассуждениями, она — такая
добрая! — не оставила поучить,— разумеется, тех, кто захочет
учиться у ней,— самым делом и представила или, как выражается
С. Н. Глинка, «предъявила» 91 образчики своих трудов по части
сочинения настоящих, самых лучших гекзаметров; но приступила
к этому очень тонко и ловко: она объявила, что критика — вздор,
шарлатанство, ибо-де критика есть не что иное, как личное мне¬
ние, «ничтожная, беспоследственная, частная болтовня»... * Avis
* «Библиотека для чтения», 1841, № IV, «Литературная летопись»,
стр. 16.
324
aux lecteurs! * Что касается до нас,— мы очень рады этому «из-*
вестию»: оно объяснило нам, что такое критика в «Библиотеке
для чтения». Из снисхождения к требованиям педантов вдруг
пускается она в ученую критику, говоря: «Я объявляю, что на¬
прягу все силы, чтобы, елико возможно, быть важным и не
смеяться. Скучайте! Мпе до этого дела нет**. И что же! Не¬
возможно лучше и честнее сдержать данного слова: статья вы¬
шла скучная, прескучная... «Библиотека для чтения» пустилась
рассуждать об отношении музыки к гекзаметру и гекзаметра к
музыке и обнаружила по обоим этим предметам столько природ¬
ного знания, что, читая статью ее, так и приговариваешь к каж¬
дому слову: «Справедливо, все справедливо, Петр Иванович; за¬
мечания такие... видно, что наукам учился»***. Результатом всех
этих тонических и метрических разглагольствований на восьмна-
дцати страницах был знаменитый стих:
По берегу Невы Маша ходила белою босою ногою, собирая ягоды, и
отморозила себе нос...92
После этого стиха о «Библиотеке для чтения» скорее можно
сказать, что она не выдумает пороху, нежели, что она не сочи¬
нит стиху...93
За диссертациею следует разбор дрянного опыта перевода
«Одиссеи», а в разборе развитие следующих двух великих идей:
№ 1. «Бедпый Гнедич убил всю жизнь свою на усердное ковер¬
канье „Илиады“ во всех возможных отношениях, на составление
самой уродливой карикатуры ее размеру, ее гармонии, цвет у, фи¬
зиономии, духу и умер в том блаженном убеждении, что он по¬
знакомил русских с формою и содержанием чудеснейшего произ¬
ведения древности» ****. № 2. «Древние под простотою (simplici-
tas) разумели простонародность, и Гомер объясняется, как кум
Емельян у Казака Луганского»... 94 В «Смеси» XI книжки поме¬
щены неоспоримые доказательства, что древние раскрашивали
красками свои статуи и что классические города были — изящный
Китай!..95 Подлинно, мандаринский взгляд на искусство...
Впрочем, может быть, все это и шутка: «Библиотека для чте¬
ния» большая охотница шутить,— это всем известно. Прочтите,
например, в третьей книжке ее похвалы графине Ростопчиной,
Зенеиде Р... и г. Кукольнику и отгадайте, что это — похвала или
насиешка...96 Но, говоря о трех последних частях сочинений Пуш¬
кина,— мы в этом уверены — «Библиотека для чтения» не шутит:
по ее мнению, Пушкин — писатель старой школы: он употреблял
сей и оный 97. Впрочем, это дело личного вкуса и личного само¬
любия, полагающего воину против сих и оных великим подвигом;
* Вниманию читателей! (франц.) —Ред.
** «Библиотека для чтения», 1841, № IV, «Литературная летоппсь»,
стр. 17.
*** «Ревизор», комедия Гоголя, стр. 82 первого издания.
**** «Библиотека для чтения», № стр. 3.
325
но в XII книжке, на 55 странице «Литературной летописи», нахо¬
дится превосходный образчик учености «Библиотеки для чтения»,
где доказывается, что все на свете дым, в том числе и всемирный
закон постепенности... Впрочем, направление и дух «Библиотеки
для чтения» так известны всем и каждому, что о них нового ни¬
чего нельзя сказать, кроме того разве, что одно и то же надоедает,
мысли без содержания становятся пусты, старые шутки притор¬
ны... Справедливость требует заметить, что прошлогодняя «Би¬
блиотека для чтения» не чужда и хороших статей, особенно пере¬
водных; жаль только, что к ним нельзя иметь веры, не зная, за
что их должно принимать — за дело или за шутку. К числу шу¬
ток, и довольно плоских, принадлежит статья о Франклине98. —
Критика в «Библиотеке для чтения» всегда пуста, всегда напол¬
нена выписками из сухих сочинений, преимущественно подвер¬
гающихся ее рассмотрению. Но критика на книгу отца Иакинфа
о Китае представляет собою блестящее исключение из общего пра¬
вила этого журнала: статья живая, энергическая, умная, хотя и
не чуждая парадоксов". Странный журнал эта «Библиотека для
чтения»: о Китае судит по-европейски, а о европейском искусстве
по-китайски! Подлинно, кому на что даст бог дарование!..
К отделению русской и иностранной поэзии в «Библиотеке
для чтения» мы будем обращаться ниже, говоря вообще о произ¬
ведениях беллетристики в прошлом году; а теперь перейдем к
другим журналам.
«Современник» прошлого года по-прежнему был верен своему
плану, духу и направлению и по-прежнему был богат хорошими
оригинальными статьями и хорошими переводами произведений
скандинавской поэзии. Особенно интересна и важна в нем некон-
ченная статья «Нибелунги» 10°. Окончание этой превосходной
статьи будет помещено, вероятно, в «Современнике» нынешнего
1842 года.
В «Москвитянине» было несколько превосходных оригиналь¬
ных статей в стихах и в прозе, которые нам особенно приятно
исчислить здесь все: «Спор», стихотворение Лермонтова; «Послед¬
ние стихи лорда Байрона» К. Павловой; «Сцены к „Ревизору“» и
«Письмо о первом представлении „Ревизора“» Гоголя; «Обозрение
Гегелевой логики» Редкина; «Несколько слов о римской истории»
Лунина; «О трагическом характере истории Тацита» Крюкова;
«Несколько слов о сценическом художестве» Крюкова; разбор
«Чтений о русском языке Греча» Шевырева. Интересны некото¬
рые материалы для истории русской литературы, например, «Зна¬
комство Дмитриева с Карамзиным» (из записок Дмитриева) и пр.;
некоторые материалы для истории России, как, например, «По¬
следний претендент местничества, князь Козловский», «Письмо
Н. И. Панина о поимке Пугачева» и пр. Замечательных повестей,
оригинальных и переводных, в «Москвитянине» не было.
«Русский вестник» хотя и новый журнал 101, однако нового
ничего не сказал и не сделал, кроме разве того, что опаздывал
326
выходом книжек и, вместо обещанных двенадцати книжек, по¬
явился в прошлом году только в числе десяти, что, конечно, для
него ново, потому что он делает это еще в первый раз. Напол¬
нялся же он статьями специального содержания, сухими и не
журнальными. Пускался «Русский вестник» и в философию,—
правда, не часто, всего, кажется, только один раз, но зато с боль¬
шим успехом. Любопытные сами могут справиться об этом в курь¬
езной статье: «Европа, Россия и Петр Великий» 102, а мы выпи¬
шем из нее, для пользы и удовольствия читателей, только один,
но зато длинный и, по глубине содержания, не совсем понятиып
период:
После великой субботы творения, когда кончились явления вещест¬
венных сил природы и явилось в мире последнее, духовное божие созда¬
ние, венец творений его, человек, земля, жилище человека, представила
ему, в отверделых формах своих, внешний обширный материк планеты,
где сомкнуты были две великие части света — Азия и Европа, Восток и
Запад, две противоположности, две половины мира, борьба которых долж¬
на была составить жизнь человечества (?), ибо жизнь есть не что иное,
как борение двух начал — возрождения и разрушения, света и тени,
стремления частей к самобытности и стремления целого совместить в себе
частную самобытность («Русский вестник», № 1, стр. 97).
Мы не выбирали, а выписали на выдержку, взяли немногое
из многого; осталась бездна гораздо лучшего; в особенности ре¬
комендуем место от 104 до 107 страницы, где очень ясно и ново
рассуждается о падении человека, о фетишизме, о философской
(?!..)религии китайцев, о буддизме, браминизме, магах, египтя¬
нах, скандинавах, целътах, мугамеданах и других предметах, не
менее близких к России и истории Петра Великого. Эту инте¬
ресную статью можно разделить на три части: первую занимает
философия — взгляд и нечто 103 — двадцать две страницы (95—
116); вторая посвящена собственно России и занимает восемь
страниц (125—133); третья посвящена Петру Великому и зани¬
мает собою — меньше одной страницы (134). В своем месте мы
скажем, что было хорошего в «Русском вестнике» по части изящ¬
ной словесности; а теперь укажем только на ученые и критиче¬
ские статьи, больше или меньше интересные; их очень немного:
оригинальная статья «Завоевание Азова в 1696 году» Н. Поле¬
вого, переводная статья «Любопытные и новые известия о Моско¬
вии, 1689 года» (Де ла Невилля); разбор Н. Полевого первой те¬
тради «Истории Петра Великого», сочинения г. Ламбина; разбор
«Ластовки», «Исповеди доктора Ястребцова». Этого довольно на
десять книг — чего же больше!.. Ко всему этому надо прибавить,
что в «Русском вестнике» незаметно ничьего преимущественного
влияния, которое могло бы дать этому изданию характер, направ¬
ление, образ мыслей: имена гг. Полевого, Кукольника и Греча
украсили только его программу, а не листы; впрочем, два первые
сделали хоть что-нибудь в качестве сотрудников, если не редак¬
торов; но третий ничего не сделал и в этом качестве, ибо одна
327
или две бесцветные статьи ничего не значат в годовом издании
журнала. Как тут не вспомнить генияльного выражения одной
статьи в пушкинском «Современнике» 1836 года об участии г. Гре¬
ча в «Библиотеке для чтения»: «Имя г. Греча было выставлепо
только для формы; по крайней мере никакого действия не было
заметно с его стороны. Г-н Греч давно уж сделался почетным и
необходимым редактором всякого предпринимаемого периодиче¬
ского издания: так обыкновенно почтенного пожилого человека
приглашают в посаженые отцы на все свадьбы...» («Современ¬
ник», т. I, стр. 195) 104.
За исключением «Отечественных записок», хвалить или
осуждать которые — не наше дело, вот и все наши журналы. Га¬
зет у нас еще меньше — всего две, то есть газет, издаваемых не
от правительства и посвященных преимущественно литературе:
«Северная пчела» и «Литературная газета».
«Северная пчела» издается и бог знает сколько лет, что-то
очень давно: но — странное дело! — она так всегда верна себе,
так неизменчива ни к лучшему, ни к худшему, что первый нумер
первого года ее существования и последний нумер только что
кончившегося вчера 1841-го года — так похожи один на другой,
и по содержанию, и по тону, и по взгляду, или по отсутствию
всякого взгляда на предметы, что можно подумать, будто оба эти
листда напечатаны в один и тот же день. Поэтому мы безошибоч¬
но можем привести о ней суждение из упомянутой выше статьи
«О движении журнальной литературы», которую Пушкин напеча¬
тал в первой книжке своего «Современника» на 1836 год и с ко¬
торой, следственно, он был совершенно согласен. Вот что сказал
Пушкин, или его «Современник»: «„Северная пчела44 заключала
в себе официальные известия и в этом отношении выполняла свое
дело. Она помещала известия политические, заграничные и оте¬
чественные новости. Редактор, г. Греч, довел ее до строгой исправ¬
ности: она всегда выходила в положенное время; но в литератур¬
ном смысле она не имела никакого определенного тона и не вы¬
казывала никакой сильной руки, двигавшей ее мнения. Она была
какая-то корзина, в которую сбрасывал всякий все, что ему хоте¬
лось. Разборы книг, всегда почти благосклонные, писались при¬
ятелями, а иногда самими авторами. В „Северной пчеле“ пробо¬
вали остроту пера разные незнакомые, скрывавшиеся под раз¬
ными буквами, без сомнения, люди молодые, потому что в статьях
выказывалось довольно удальства. Они нападали разве на самого
уже беззащитного и круглого сироту. Насчет неопрятных изданий
являлись остроумные колкости, несколько похожие одна на дру¬
гую. Сущность рецензий состояла в том, чтоб расхвалить книгу и
при конце сложить с себя грех такою оговоркою: „Впрочем, жела¬
тельно, чтобы почтенный автор исправил небольшие погрешности
относительно языка и слога“ или: „Хорошая книга требует хоро¬
шего издания“, и тому подобное, за что автор разбираемой книги
иногда обижался и жаловался на пристрастие рецензента. Книги
328
часто были разбираемы теми же самыми рецензентами, которые
писали известия о новых табачных фабриках, открывавшихся
в столице, о помаде и пр. Впрочем, от „Северной пчелы“ больше
требовать было нечего: она была всегда исправная ежедневная
афиша; ее дело было пригласить публику, а судить она предостав¬
ляла самой публике» (стр. 202—204)...105 Для лолноты верной
характеристики «Северной пчелы»- мы должны прибавить, что ее
участие в литературе более и более принимает характер статисти¬
ческий, особенно в конце старого и начале нового года: она судит
исключительно только о числе подписчиков на журналы, о ценах
журналов, о том, шибко ли идет книга или залежалась... Что же
касается до политических известий — это самая неинтересная
часть «Северной пчелы», потому что политические известия всег¬
да новее, свежее, полнее и интереснее в «Санкт-Петербургских
ведомостях» и «Русском инвалиде», которые постоянно, днем или
двумя днями раньше «Северной пчелы», сообщают политические
новости, так что «Северной пчеле» остается лишь весьма легкий
и приятный труд — перепечатывать эти новости в столбцы свои...
Кстати: есть повод надеяться, что в нынешнем году «Русский
инвалид» значительно расширит свои пределы и даст обширное
место статьям литературным, фельетону, библиографии; самый
формат его увеличится, может быть, в первую, может быть, во
вторую половину года.
«Литературная'газета» была верпа своей литературной поли-^
тике: об этом знает «Северная пчела», то есть ее ученые издатели
и добросовестные, даровитые сотрудники. Особенно замечатель¬
ны были в прошлом году фельетонные разборы «Литературной
газеты» опер «Аскольдовой могилы» и «Тоски по родине» 106, не¬
которые рецензии и другие газетные статьи; с нынешнего года
«Литературная газета» значительно усилит свой интерес для пуб¬
лики, более держась чисто газетной сферы; выходя же в неделю
только один раз, не листком, а тетрадью, она, нисколько не теряя
в свежести известий, приобретает возможность представлять сво¬
им читателям довольно большие повести, рассказы, даже водевили
н небольшие драмы.
Теперь сделаем краткое обозрение всего сколько-нибудь при¬
мечательного, что появилось, в продолжение прошлого года, по
части изящной литературы, как оригинального, так и перевод¬
ного, как отдельно изданного, так и помещенного в периодических
изданиях. Разумеется, здесь первое место занимают три тома по¬
смертных сочинений Пушкина, между которыми много таких, ко¬
торые публика прочла в первый раз. В этих же трех томах по¬
мещено несколько стихотворений, пропущенных в первых восьми
томах, и несколько собранных, по смерти Пушкина, журналами,
преимущественно «Отечественными записками». Особенной бла¬
годарности издатели заслуживают за помещение лицейских сти¬
хотворений Пушкина: это важный факт для русской литературы
и истории развития поэтической деятельности Пушкина. Иные
329
говорят, что не должно было печатать того, чего не хотел печа^
тать сам Пушкин при жизни своей: странное мнение!107 Пушкин
не мог и не должен был печатать всего: не его дело было выстави
лить себя гением и великим человеком, которого каждая строка
интересна и важна для современников и потомства; это было дело
других, когда смерть изменила отношения поэта к публике и пуб-»
лики к поэту,— а это дело выполнили издатели его сочинении.
Небольшое число стихотворений, не вошедшее в последние три
тома, и семь пропущенных прозаических статей издатели хотят
собрать в особой книжке и безденежно выдать купившим три по¬
следние тома сочинений Пушкина108. В «Отечественных запи¬
сках» было напечатано девять стихотворений Лермонтова: «Есть
речи», «Завещание», «Оправдание», «Родина», «Последнее ново¬
селье», «Кинжал», «Пленный рыцарь», «Парус» и «Желанье»;
одно («Спор») помещено в «Москвитянине», два во втором томе
«Русской беседы». В «Отечественных записках» напечатано не¬
сколько пьес Кольцова, из которых «Что ты спишь, мужичок»,
«Расчет с жизнию», «Много есть у меня» и в особенности «Ночь»
принадлежат к капитальным произведениям русской поэзии. Как
жаль, что стихотворения Кольцова (разумеется, строго избран¬
ные) до сих пор не изданы! Поэтическое дарование Кольцова при¬
знано всеми безусловно; многие из талантливых наших музыкан¬
тов кладут его песни на музыку; 109 итак, его читают и поют, его
хвалят, но не многие знают степень и важность его дарования,
как капитального, а не временного, которое занимает современ¬
ность и умирает вместе с лицом... Кольцов принадлежит к числу
таких художников, которые не могут претендовать на всеобъем-
лемость и многосторонность выражаемой их творчеством жизни,
но которые, избрав себе одну сторону жизни, исчерпывают ее
глубоко и мощно, как, например, Орас Верне в изображении во¬
енных сцен... Если бы стихотворения Кольцова были изданы110,
в этом все убедились бы и скоро и единодушно. Теперь же нет
общего впечатления в пользу его поэзии, потому что как можно
требовать, чтоб каждый помнил, где и когда было помещено то
или другое стихотворение? — Вероятно, читатели «Отечественных
записок» обратили внимание на стихотворения г. Огарева, отли¬
чающиеся особенною внутренною меланхолическою музыкаль-
ностию; все эти пьесы почерпнуты из столь глубокого, хотя и
тихого чувства, что часто, не обнаруживая в себе прямой и опре¬
деленной мысли, они погружают душу именно в невыразимое
ощущение того чувства, которого сами они только как бы неволь¬
ные отзывы, выброшенные переполнившимся волнением. Прош¬
лый год был ознаменован появлением нового дарования, подающе¬
го в будущем большие надежды:111 мы говорим о г. Майкове, кото¬
рого стихотворения являлись, впрочем редко означенные полным
именем автора, в «Библиотеке для чтения». Из напечатанных в
этом журнале особенно замечательны «Пустынник», «Сомнение»
(№ 2); в «Отечественных записках» «Вакханка» и «Искусство»
330
'(Л2As 10 и 11). Лучшие стихотворения г. Майкова — в антологи¬
ческом роде. В них столько эллинского п пластического в содер¬
жании и форме, столько полноты и жизни, что нельзя в авторе
не признать положительно поэтического таланта. Конечно, не все
его стихотворения равного достоинства; есть между ними и не
совсем удачные; но зато иные не оставляют ничего желать; луч¬
шее из них «Сон», напечатанный в «Одесском альманахе» на
1840 год, и цитованное в статье «Отечественных записок» о «Рим¬
ских элегиях Гете». Стихотворения г. Майкова не антологические
большою частию отличаются прекрасными стихами и поэтически¬
ми частностями; но их содержание почти всегда неопределенно и
отзывается какою-то юношескою незрелостию. В нынешнем году
г. Майков издаст свои стихотворения; мы поговорим о них, когда
они выйдут в свет. — В прошлом году вышла первая часть сти¬
хотворений графини Ростопчиной, уже известных публике и оце¬
ненных ею по достоинству. Стихотворения Козлова напечатаны
третьим изданием. «Пиитические опыты» Елизаветы Кульман
вышли вторым изданием. Третье издание «Сказаний русского на¬
рода» и первая часть русских народных сказок, изданных г. Са¬
харовым, дополняют собою общий итог прошлогодней поэзии. Из
капитальных произведений русской поэзии появились вторым из¬
данием: «Ревизор» (с новыми сценами и письмом автора о пер¬
вом представлении его комедии) и «Герой нашего времени». Но¬
вого по части романа и драмы ничего не являлось. Впрочем, к ро¬
манам сколько-нибудь замечательным принадлежат: «Эвелина де
Вальероль», помещенный в девяти книжках «Библиотеки для
чтения», да «Византийские легенды» и вышедший вторым изда¬
нием «Аббаддонна» 112. «Эвелина де Вальероль» г. Кукольника чи¬
тается легко и весело, потому что в ней много внешнего интереса,
бездна эффектов, толпа лиц, из которых лицо Гар-Пиона даже
похоже на характер. Героя в романе нет ни одного, а героев
много; виден ум и изучение, но мало фантазии. Одним словом,
«Эвелина де Вальероль» примечательный tour de force* таланта,
который не так слаб, чтоб ограничиваться безделками, доставляю¬
щими фельетонную известность, и не так силен, чтоб создать
что-нибудь выходящее за черту посредственности. Сколько ни на¬
писал г. Кукольник драм, и русских и итальянских, все они не что
иное, как «этюды», которые могут иметь свои относительные до¬
стоинства, но которые читать очень скучно. Повестями наша ли¬
тература была гораздо богаче. Лучшая повесть прошлого года,
без всякого сомнения,— «Аптекарша» графа В. А. Соллогуба, на¬
печатанная во втором томе «Русской беседы». И не мудрено: граф
Соллогуб — писатель с замечательным дарованием, а «Аптекар¬
ша» решительно выше всего, что он написал. Давно уже мы не
читали по-русски ничего столь прекрасного по глубоко гуманному
содержанию, тонкому чувству такта, по мастерству формы,
* верх ловкости {франц.), — Ред.
331
простирающемуся до какой-то художественной полноты. Это третье
прекрасное произведение графа Соллогуба после «Истории двух
калош» и отрывка из «Тарантаса», и мы видим особенное дока¬
зательство таланта автора в большей зрелости его, которая так
очевидна в последнем его произведении. Содержание «Аптекар¬
ши» очень просто, так что для людей без эстетического чувства
она может показаться повестью, лишенною высокого содержания,
простым рассказом о простом случае; но в этом-то все и достоин¬
ство ее. Прочитав повесть, вы чувствуете, что внутри ее совер¬
шалась трагедия, тогда как снаружи все было спокойно. Курлянд¬
ский юноша, барон Фиренгейм,— «природа которого была
благородная, часто возвышенная, но всегда нравственно-аристокра¬
тическая», как выражается автор,— живя в Дерпте, на квартире
профессора, заинтересовался слегка его хорошенькою дочкою, ко¬
торая, с своей стороны, глубоко полюбила его. Превосходно изобра¬
жена автором борьба в душе барона между приятным впечатле¬
нием, которое производила на него милая девушка, и оскорби¬
тельным впечатлением, которое производила на него проза
окружающей ее действительности. Это понятно: розовое личико
пятнадцатилетней девочки, с большими темно-синими глазами,
длинными шелковистыми ресницами, детской, задумчивой голов¬
кой,—не совсем вяжется с кухонными хлопотами, сальными свеча¬
ми и изношенным салопом. Только навсегда уезжая из Дерпта, ба¬
рон понял, как любила его бедная Шарлотта. Долго не видались
они. Барон начал хлопотать о служебной карьере и, говоря словами
самого автора,— «Анне с короной он кланялся с развязной улыб¬
кой, а Андрею Первозванному с чувством глубокого почтения»...
Потом он встречает ее в дрянном уездном городишке, женою бед¬
ного немца-аптекаря, старается соблазнить ее; но ему не удается
н, пристыженный благородством аптекаря, бескорыстною любовию
его и чистым уважением к жене, уезжает из городка. Приехав опять,
через год времени, в городишко, он узнает, что Шарлотта умерла
от чахотки... Не знаем, долго ли он грустил, или скоро ли опять
утешился: знаем только, что повесть графа Соллогуба оставляет
в душе глубоко грустное впечатление... О рассказе нечего и го¬
ворить: это само мастерство; характеры все до одного прекрасно
очерчены, верно выдержаны. Герой — одно из тех типических и
часто встречающихся лиц, которым природа не отказала в чувст¬
ве и способности понимать многое, по которых она в то же время
наделила большим избытком ничтожности и пустоты в харак¬
тере. Отец Шарлотты — тип немецкого гелертау и как хорош он,
когда выкатывает студентской ватаге весь скудный свой погреб
н с сверкающими от восторга глазами смотрит на их ученый раз¬
гул пли когда он от души восхищается мастерскою раною, от ко¬
торой мог умереть его любимец. Но в повести есть еще лицо, о ко¬
тором мы не говорили: это уездиып франт, в венгерке с кистя¬
ми — лицо в высшей степени типическое, мастерски очер¬
ченное...
332
Г-н Панаев напечатал в прошлом году две новестп: «Онагр»
'(«Отечественные записки», № 5) и «Барыня» (в первом томе
«Русской беседы»), принадлежащие к замечательнейшим явле¬
ниям прошлогодней литературы. «Барыня» особенно хороша: в ней
столько характеристического, верного, ловко и цепко схваченно¬
го. Впрочем, каждая новая повесть г. Панаева бывает лучше пред¬
шествовавшей, в чем читатели наши особенно могут убедиться
по «Актеону». Это добрый знак: развитие и движение вперед есть
несомненное доказательство истинного дарования...
В «Отечественных записках» обратили на себя внимание из-
браннейшей части публики две повести А. Н. (псевдоним):113
«Звезда» (№ 3) и «Цветок» (№ 9). Они отличаются особенным,
самостоятельным характером и обнаруживают в авторе дар твор¬
чества, который, при условии развития, может обещать много в
будущем. «Звезда» особенно хороша по какому-то грустному и
зловещему колориту, разлитому по фону картины. К особенно¬
стям обеих повестей принадлежит какая-то вкрадчивая, завлекаю¬
щая внимание читателя верность в малейших подробностях изо¬
бражаемой действительности и необыкновенное умение завязать
целую драму на самых, по-видимому, обыкновенных, вседневных
случайностях. Рассказ столько же простой, сколько увлекающий
и поэтический. А. Н. написал уже не одну прекрасную повесть;
в «Телескопе» 1836 года были напечатаны его «Катенька Пыла-
ева» и «Антонина»; в «Московском наблюдателе» 1838 и
1839 гг. — «Одни сутки из жизни холостяка» и «Флейта»; в «Оте¬
чественных записках» 1840 — «Недоумение». Общий недостаток
почти всех его повестей состоит в том, что женские характеры
изображаются в них типически, искусно, верно, а мужские боль¬
шею частию бледно и бесцветно.
В «Библиотеке для чтения» была только одна оригинальная
повесть, но зато прекрасная: мы говорим о «Теофании Аббиад-
жио» (№№ 1 и 2) г-жи Ган, обыкновенно подписывающейся Зе-
неидою Р — вою. Г-жа Ган принадлежит к примечательнейшим
талантам современной литературы. В ее повестях заметен недо¬
статок такта действительности, умения схватывать и изображать
с ощутительною точностию и определенностию самые обыкновен¬
ные явления ежедневности. Но этот недостаток вознаграждается
внутренним содержанием, присутствием живых, общественных
интересов, идеальным взглядом на достоинство жизни, человека
и женщины в особенности, полнотою чувства, электрически сооб¬
щающегося душе читателя. Поэтому часто в повестях г-жи Ган
внешнее содержание, завязка и развязка бывают не совсем прав¬
доподобны и естественны, как, например, в повести «Идеал», где
женщина, одаренная глубоким чувством, увлекается поэтом, ко¬
торый оказывается негодяем, и потом удивляется, как можно
быть таким «небесным» в своих сочинениях и «земным» в своей
жизни: тут что-нибудь да не так — или героиня повести не
довольно имела эстетического такта, чтоб не очароваться
333
пустыми фразами, пли поэт не был негодяй. Очевидно, что сюжет
для г-жи Ган имеет значение оперного либретто, на которое она
потом пишет музыку своих ощущений и мыслей. И в самом деле,
эти ощущения у ней иногда возвышаются до пафоса,— и мы ни¬
чего не сказали бы о ее повестях, если б не выписали из них хотя
нескольких строк, характеризующих ее талант. Вот, например,
вдохновенная выходка женского чувства, оскорбленного преда¬
тельскою мишурою общественного мнения о значении жен¬
щины:
Но какой злой гений так исказил предназначение женщины? Теперь
она родится для того, чтобы нравиться, прельщать, увеселять досуги
мужчин, рядиться, плясать, владычествовать в обществе, а на деле быть
бумажным шахом, которому паяц кланяется в присутствии зрителей и
которого он бросает в темный угол наедине. Нам воздвигают в обществах
троны; наше самолюбие украшает их, и мы не замечаем, что эти мишурные
престолы — о трех ножках, что нам стоит немного потерять равновесие,
чтобы упасть и быть растоптанной ногами ничего не разбирающей толпы.
Право, кажется иногда, будто мир божий создан для одних мужчин; им
открыта вселенная со всеми таинствами; для них и слава, и искусства, и
познания; для них свобода и все радости жизни. Женщину от колыбели
сковывают цепями приличий, опутывают ужасным «что скажет свет»—
и если ее надежды на семейное счастье не сбудутся, что остается ей вне
себя? Ее бедное, ограниченное воспитание не позволяет ей даже посвятить
себя важным занятиям; она поневоле должна броситься в омут света или
до могилы влачить бесцветное существованье!..114
Или вот заключительные строки прекрасной повести «Суд
света», где убитая ложным мнением женщина, в сознании своей
правоты, пишет к тому, кто, умев так сильно полюбить, не умел
достойно оценить ее:
Суд света теперь тяготеет над нами обоими; меня, слабую женщину,
он сокрушил, как ломкую тросточку: вас, о! вас, сильного мужчину, соз¬
данного бороться со светом, с роком и со страстями людей, он не только
оправдает, но даже возвеличит, потому что члены этого страшного трибу¬
нала всё люди малодушные... С позорной плахи, на которую положил он
голову мою, когда уже роковое железо занесено над моей невинной шеей,
я еще взываю к вам последними словами уст моих: «Не бойтесь его!.. Он
раб сильного и губит только слабых»...115
«Теофания Аббиаджио»—лучшая из повестей г-жи Ган..*
Г-н Кукольник в прошлом году написал много повестей, о ко¬
торых нельзя судить верно, не разделив их на три разряда: на
повести, содержание которых взято из русской жизни времен
Петра Великого; на повести, которых содержание заимствовано
из других эпох русской жизни, и, наконец, на повести, которых
содержанием служит жизнь чуждых нам стран, особенно Италии.
Первые все очень интересны; вторые — посредственны; третьи —
из рук вон плохи... И потому поговорим о первых. Это собственно
не повести, а рассказы о старине, в основание которых г. Куколь¬
ник всегда берет какой-нибудь известный исторический анекдот.
334
Но надо знать, что он умеет сделать пз этого анекдота, с каким
искусством он расскажет его, свяжет частный быт с историею,
а историю с частным бытом; сколько у него тут комического,
а иногда и истинно высокого, особенно в тех сценах, где является
у него Петр Великий; сколько оригинальных характеров и какая
яркая картина борьбы нововведений с старинною дикостию нра¬
вов! Не думайте, чтоб г. Кукольник делал из приверженцев ста¬
рины карикатуры и чудища: нет, это иногда верные слуги вели¬
кого царя, люди честные и благородные; но не думайте, чтоб
г. Кукольник изображал их на манер героев наших патриотиче¬
ских драм, то есть людьми, которые говорят нравственными сен¬
тенциями и действуют, как машины: нет, это лица действитель¬
ные, исполненные комизма и в то же время трогающие своим бла¬
городством в грубых-формах. Таков, например, Иван Михайлович,
олонецкий прокурор...116 Жаль, что г. Кукольник не издаст своих
рассказов отдельно: их немало, а книжка вышла бы преинтерес¬
ная. Вот перечень этих рассказов: «Новый год» и «Авдотья Пе¬
тровна. Лихончиха», «Прокурор», «Сказание о синем и зеленом
сукне», «Иван Иванович» — лучшая в этом роде повесть г. Ку¬
кольника, занимающая собою первый выпуск «Сказки за сказ¬
кою». Кстати заметим, что и «Капустин», помещенный в «Утрен¬
ней заре» на нынешний год, принадлежит к числу таких же рас¬
сказов г. Кукольника.
Но мы заговорились,— и потому спешим в общем перечне
поименовать другие, заслуживающие большего или меньшего
внимания повести, рассеянные в периодических изданиях. «Еще
из записок одного молодого человека» Искандера («Отечествен¬
ные записки», № 8); первый отрывок из этих записок, полных
ума, чувства, оригинальности и остроумия и заинтересовавших
общее внимание, был помещен в «Отечественных записках»
1840 года (№ 12); о втором можно сказать, что он еще лучше
первого;117 «Кулик», повесть г. Гребенки, в «Утренней заре» на
1841 и его же «Записки студента» в «Отечественных записках»
'(№ 2); «Южный берег Финляндии», повесть князя Одоевского,
в «Утренней заре»; «Лев», рассказ графа Соллогуба, в «Отече¬
ственных записках» (*№4); «Институтка», роман в письмах
С. А. Закревской — новой талантливой писательницы, вышедшей
на литературное поприще («Отечественные записки», № 12);
«Мичман Поцелуев» В. И. Даля, во втором томе «Русской бесе¬
ды». — Барон Брамбеус в последней книжке «Библиотеки для
чтения» вдруг разразился, после долгого молчания, началом боль¬
шой повести «Идеальная красавица, или Дева чудная». В этом
начале нет никакого содержания, а есть одни рассуждения о том,
о сем, а чаще ни о чем, рассуждения, местами умные, но большею
частию скучные, прескучные...
Отдельно вышли уже известные публике повести графа Сол¬
логуба, под названием «На сон грядущий» — заглавие, совершен¬
но не соответствующее аффекту интересного сборника.,.
335
Теперь — о переводах. Можно сказать утвердительно, что у
нас в настоящее время больше всего переводят Шекспира, хоть и
нельзя сказать, чтоб его больше всего читали. Здесь первое место
должно занимать смелое и благородное предприятие г. Кетчера —
перевести прозою всего Шекспира. Г-н Кетчер напечатал пять
пьес, другие последуют безостановочно. Журналы уже отдали пол¬
ную справедливость важности предприятия г. Кетчера и достоин¬
ству его перевода; а возможность продолжать предприятие дока¬
зывает, что на Руси есть люди, которые читают не одни сказки
и умеют понимать не одни «репертуарные» пьесы... В 7 № «Отече¬
ственных записок» помещен превосходный перевод «Двенадцатой
ночи» г. Кронеберга; в «Пантеоне русского и всех европейских
театров» — замечательный по своему поэтическому достоинству
перевод г. Каткова «Ромео и Юлия»; в «Библиотеке для чте¬
ния» — «Сон в ивановскую ночь», как-то странно переведен¬
ный; 118 в «Репертуаре русского театра» — «Кориолан» — в четы¬
рех (?) действиях, прозою (№ 4) и «Отелло», переведенный весь¬
ма посредственно и вяло, стихами (№ 9) 119. Лучшие переводные
романы тоже в журналах: «Виттория Аккоромбона» Лудвига Тика
в «Отечественных записках» (№№ 3 и 4); экстракт из того же
романа в «Библиотеке для чтения» (№ 5); «Оливер Твист», ро¬
ман Диккенса, в «Отечественных записках» (№№ 9 и 10); «Оллен
Камерон» 120 в «Библиотеке для чтения» (№№ 8, 9 и 10). Этот
роман приписывается Вальтеру Скотту. Герой его — Карл II,
представленный здесь совершенно наоборот тому, как представлен
он в романе Вальтера Скотта «Вудсток». Впрочем, роман, чей бы
он ни был, читается легко и с удовольствием. Отдельно вышед¬
шие переводы: напечатанный в «Отечественных записках»
1840 года перевод превосходного романа Купера «Путеводитель
в пустыне, или Озеро-море»; прекрасный перевод с подлинника,
стихами, поэмы Тегиера «Фритиоф» г. Грота: это был истинный
подарок русской литературе; перевод «Клавиго», драмы Гете,
г. Струговщикова.
Вот вся наша изящная и беллетрическая литература: мы не
пропустили ничего сколько-нибудь примечательного и забыли
только о вещах, которые не стоят того, чтоб их помнить... Самое
утешительное и отрадное явление последнего времени есть, без
сомнения, движение в ученой и учебной литературе России. Вот
перечень всего примечательного по этой части: «Описапие Фин¬
ляндской войны 1808 и 1809 годов» Михайловского-Данилевско¬
го; «О России в царствование Алексея Михайловича, современное
сочинение Григория Кошихина»; «Энциклопедия законоведения»
профессора Неволина; «Основания уголовного судопроизводства»
профессора Баршева; «Уральский хребет в физичееко-географи-
ческом, геогностическом п минералогическом отношениях» про¬
фессора Щуровского; «Китай, его жители, нравы и пр.» отца
Иакипфа; «Картинная галерея», изданная А. Плюшаром; «Путе¬
336
шествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю» п
прибавление к этому путешествию, фон Врангеля; «О больших
военных действиях» генерала Окунева; «Лекции статистики» Ро-
славского; «История смутного времени в России в начале
XVIII века» (вторая часть) Бутурлина; «Руководство к познанию
средней истории» Смарагдова; «Древняя история» профессора
Лоренца; первый том ученого альманаха «Юридические записки»,
издаваемого профессором Редкиным.
Всех книг на русском языке, кроме периодических изданий,
брошюр и отдельно отпечатанных журнальных статей, вышло
в прошлом году около четырехсот; из них по части изящной ли¬
тературы, оригинальных и переводных, новых и вновь изданных,
выше насчитали мы всего шестнадцать; все остальное в журна¬
лах; — ученых сочинений тоже шестнадцать; итого всего три¬
дцать две... Что же такое остальные 368 книг? — «Цын-Киу-Тонг»,
роман г. Зотова; «Деньги», комическая поэма; «Разгулье купече¬
ских сынков»; «Мечтатель», ромап г. Воскресенского; «Веселый
порошок» Васильева; «Дочь разбойника»; «Сорок лет пьяной
жизни»; «Жизнь Вильяма Шекспира», сочинение г. Славина; «Ко¬
зел-бунтовщик»; «Гулянье под Новинским» 121 и пр. и пр. Право,
тут спросишь невольно: «Да где ж они? — давайте их!..»
Поверьте мне: судьбою несть
Даны нам тяжкие вериги.
Скажите, каково прочесть
Весь этот вздор, все эти книги,
И всё зачем? — чтоб вам сказать,
Что их не падобно читать?..122
Однако же есть и своя утешительная сторона в прозаическом
и повествовательном направлении нашей литературы: значит,
оно сближается с обществом, с действительностшо, хочет быть
сознанием общества, его выражением. Заметьте, что теперь без
хороших оригинальных повестей журнал погиб в понятии пуб¬
лики, которая хочет видеть себя, свою действительность в ли¬
тературе и потому холоднее принимает произведения, в которых
изображается чуждый ей мир. Стихотворения теперь читаются
меньше, и потому общее внимание могут обращать на себя толь¬
ко замечательные таланты: это тоже добрый знак! Вообще,
много хороших элементов, много добрых признаков; только
все это как-то нерешительно, бесцветно, в каком-то хаосе.
На арене литературы еще слышны старые голоса, поющие ста¬
рые песни и имеющие своих слушателей: вместе с новыми голо¬
сами они образуют довольно нескладпый и дикий концерт. Осо¬
бенно любопытное зрелище представляет наша ученая литера¬
тура: с одной стороны, некоторые журналы вопиют против
просвещения и Европы, с другой — выходят книги Неволина,
Баршева, Редкина, Лоренца...
337
Мы видим,что русская земля богата талантами: какова бы ни
была наша литература, но она — огромное явление для каких-
нибудь ста лет; в ней есть имена, озаренные ореолом гения,
в ней есть яркие таланты; но первые не стали вровень с самими
собою, а вторые часто, обнаружив много сил, мало сделали.
С другой стороны, в публике, без которой никогда не может
быть истинной, действительной литературы,— в публике гос¬
подствует хаос мнений, пестрота вкуса, способность обольщаться
возгласами спекулянтов и ничтожными явлениями. Какая все¬
му этому причина? — Отвечать не трудно: с одной стороны, недо¬
статок внутренних интересов в обществе, с другой — недостаток
солидного, прочного, основанного на науке образования. По¬
смотрите, что иногда проповедуют наши журналы: если поверить
им, то нужно только выучиться грамоте, чтоб все понимать и обо
всем судить, особенно о поэзии. Удивительно ли после этого,
что у нас всякий судит легко и важно о Шекспире, которого он
не читал даже в переводах, а видел только на русской сцене,—
о Байроне, Гете, Шиллере, даже Гомере. У нас как будто никто
и не понимает, что без изучения глубокого и напряженного,
без наукообразного развития эстетического чувства нельзя
понимать поэзии; что непосредственное чувство без размышле¬
ния и вникания ни к чему не ведет, кроме личных предубеждений
в пользу или не в пользу того или другого поэта, того или другого
поэтического произведения. Как у нас читают? Взял драму Шекс¬
пира — прочел, зевая, десяток страниц,— не нравится, и
бросил; но это бы еще ничего, а худо то, что вот уже готово
и мнение вроде следующего: «Эта драма плоха, следственно, о
Шекспире у нас только кричат, а толку-то в нем мало». Ко¬
нечно, нет ничего легче и даже приятнее, как оправдать свою огра¬
ниченность, невежество и необразованность тем, что Шекспир ни¬
куда не годится... У нас хотят читать только глазами, а не умом;
чтение, требующее усилия мыслительной способности, почитается
пустым, губящим золотое время занятием. У нас играют в поэ¬
зию, в литературу и науку, как в мячик. У нас думают, что и
философия может быть таким же легким и приятным препровож¬
дением времени, как чтение газетного фельетона: прочел и
понял все, а не понял — темно и глупо написано... Бог судья
людям, рассеивающим в обществе такие невежественные по¬
нятия!.. Посмотрите, что и как у нас пишут о Гегеле люди, не
имеющие о нем никакого понятия... Переведут глупую, неве¬
жественную статью какого-нибудь презираемого в Германии
за свое невежество и недобросовестность мистика и решат, что
Гегель чудовище! А добродушная безграмотность, видя в вос¬
хищении, что ей тут все по плечу, все понятно, восклицает:
«Вон каков этот Гегель, а у нас его прославляют!..» 123 Причитав¬
шись к таким мнениям, прислушавшись к таким толкам, всякий
порядочный человек позволяет себе не знать, что пишется в на¬
ших журналах и книгах,— что делается в нашей литературе..*
338
Вся надежда на будущее. Наука у нас видимо принимается;
публичное образование развивается на твердых началах, и
незаметно, невидимо подрастает новая публика, с просвещен¬
ным мнением, с образованным вкусом, с разумными требования¬
ми. Что-то тогда будут делать многие наши «заслуженные и
опытные литераторы», когда эта вдруг выросшая публика ска¬
жет им: «Подите прочь с своими смешными притязаниями; я не
знаю вас!» — Да мы написали... мы издали... наши сочинения
разошлись... наши книги шли бойко... — «Да где ж они? — да¬
вайте их!..»
СТИХОТВОРЕНИЯ АПОЛЛОНА МАЙКОВА
Санкт-Петербург. 18411
Даровита земля русская: почва ее не оскудевает таланта¬
ми... Лишь только ожесточенное тяжкими утратами2 или
оскорбленное несбывшимися надеждами сердце ваше готово
увлечься порывом отчаяния,— как вдруг новое явление при¬
влекает к себе ваше внимание, возбуждает в вас робкую и
трепетную надежду... Заменит ли оно то, утрата чего была
для вас утратою как будто части вашего бытия, вашего серд¬
ца, вашего счастия: это другой вопрос,— и только будущее
может решить его: настоящее может лишь гадать о том на осно¬
вании уже данного факта. И такой именно факт дает нам изящно
напечатанная книга, заглавие которой стоит в начале этой статьи.
Отстраняя все гадания, которые могут быть произвольны или
односторонни, и предоставляя времени решение вопроса о сте¬
пени поэтического таланта г. Майкова,— мы скажем пока только,
что многие из его стихотворений обличают дарование неподдель¬
ное, замечательное и нечто обещающее в будущем. Говоря так,
мы думаем, что много сказали в пользу молодого поэта: можно
быть человеком с дарованием и не обещать развития; только
сильные дарования в первых произведениях своих дают залог
будущего развития... Явление подобного таланта особенно отрад¬
но теперь, в эту печальную эпоху литературы, осиротелой и по¬
крытой трауром,— теперь, когда лишь изредка слышится свежнй
голос искреннего чувства, более или менее звучный отголосок
внутренней думы; теперь, когда в опустевшем храме искусства,
вместо важных п торжественных жертвоприношений жрецов,
видны одни гримасы штукмейстеров, потешающих тупую чернь;
вместо гимнов и молитв, слышны или непристойные вопли само¬
любивой посредственности, или неприличные клятвы торгашей
и спекулянтов...
340
Наша литература, несмотря на свою молодость п незре¬
лость, уже свершила несколько фазов развития, уже дала
не один факт для опытности ума мыслящего н наблюдатель¬
ного. Из числа ее великих действователей нет почти ни одного,
свободно и до конца развившего свои творческие силы... Но
сколько было у нас талантов, так много обещавших и так
мало выполнивших, так великими казавшихся еще недавно
и так незначительных теперь!.. И все то благо, все добро!3
Благодаря этому обстоятельству теперь только разве низшие
слон публики, полуграмотная чернь, может принимать за
поэзию дикие, изысканные и вычурные фразы и приходить
в неистовый восторг от тривиального сравнения голубых глаз
с небом, а черных — с адом... Точно так же теперь только разве
необразованная, невоспитанная посредственность решится «при¬
зывать вдохновение на высь чела, венчанного звездой», выдумать
«грудь, которая высоко взметалась беспредметною любовью»4,
или отпускать другие подобные стихотворные вычуры. А преж¬
де — и еще очень недавно, все это могло и даже должно было
нравиться всем, за исключением только немногих избранных
поклонников искусства. Честь и слава гг. Марлинскому, Языкову,
Хомякову, Шевыреву и Бенедиктову! Они навсегда обратили рус¬
скую литературу к благородной простоте и навсегда избавили
нашу публику от наклонности к изысканной дичи в мыслях и
выражении!.. Их образ действования и усилия для этой цели
были совершенно обратные и отрицательные; но зато результаты
вышли теперь и прямые и положительные. В этом случае нам
мало нужды даже до намерений и мотивов: результат всё выку¬
пает, хотя бы он был и совершенно неожидан для самих дейст¬
вователей... Здесь нельзя не упомянуть с благодарностпю имени
г. Полевого, который стремился к той же цели, и притом еще
двумя совершенно различными путями: бессознательно — фило¬
софско-историческими статьями, критиками и повестями;5 и
сознательно — превосходными пародиями на стихи некоторых
диких поэтов, которые помещал он в своем «Новом живописце
общества и литературы» — этом лучшем произведении всей его
литературной деятельности... 6 Да, заслуги этих людей, вольные и
невольные, сознательные и бессознательные, поставили, так ска¬
зать, на иогн нашу юную литературу и наш младенчествующий
вкус. Это произвело важные и благодетельные следствия. Малень¬
кое дарование теперь не попадет в гении. Посредственность и
бездарность может теперь сколько ей угодно петь стихами и
скрипеть прозою, не подвергаясь опасности быть замеченною со
стороны публики: она теперь обращает на себя внимание только
журналов, и только в тех, которые сродни ей, встречает себе по¬
хвалы. Чем труднее теперь обратить на себя общее внимание,
тем легче иетшшому таланту быть тотчас же замеченным. В про¬
зе еще до сих пор и маленькое дарование может быть замечено;
но стихами, которые не то чтоб худы, да и не то чтоб очень
341
хороши, уж невозможно приобрести нп малейшей известности.
Время рифмованных побрякушек прошло невозвратно; ощу-
щеньица и чувствованьица ставятся нп во что: на место того и
другого требуются глубокие чувства и идеи, выраженные в ху¬
дожественной форме, с рифмами или без рифм — все равно. Для
успеха в поэзии теперь мало одного таланта: нужно еще и раз¬
витие в духе времени. Поэт уже не может жить в мечтательном
мире: он уже гражданин царства современной ему действитель¬
ности; все прошедшее должно жить в нем. Общество хочет в нем
видеть уже не потешника, но представителя своей духовной идеаль¬
ной жизни; оракула, дающего ответы на самые мудреные вопросы;
врача, в самом себе, прежде других, открывающего общие боли
и скорби и поэтическим воспроизведением исцеляющего их...
Если такой взгляд на важность поэзии и высокое значе¬
ние поэта не помешал нам посвятить целую критическую статью
разбору первых опытов г. Майкова,— значит, мы много видим
в даровании нового поэта. Но это обстоятельство и требует от
нас возможно критической строгости, которую молодой поэт
должен принять только за доказательство нашего уважения к
его таланту.
Стихотворения г. Майкова хоть и расположены без всякой
системы, без всякого разделения, тем не менее они сами собою
разделяются, в глазах читателя, на два разряда, не имеющие
между собою ничего общего, кроме разве хорошего стиха, почти
везде составляющего неотъемлемую принадлежность музы моло¬
дого поэта. К первому разряду должно отнести стихотворения в
древнем духе и антологическом роде. Это перл поэзии г. Майкова,
торжество таланта его, повод к надежде на будущее его развитие.
Второй разряд составляют стихотворения, в которых автор думает
быть современным поэтом и которых лучшая сторона — хороший
стих. Но об этих после; сперва поговорим о стихотворениях пер¬
вого разряда.
Читателям «Отечественных записок» должно быть известно
наше понятие о сущности и важности так называемой антоло¬
гической поэзии, и потому мы, не желая повторять себя, будем
говорить только о поэзии г. Майкова; тех же из читателей,
которые не знают нашего понятия об антологической поэзии,
попросим заглянуть в статью о «Римских элегиях Гете»*7. Теория
антологической поэзии имеет такое близкое отношение к некото¬
рым из стихотворений г. Майкова, что мы в помянутой статье
выписали, как превосходнейший образец в антологическом роде,
его дивно поэтическую, роскошно художественную пьесу «Сон»8,
не зная, кому она принадлежит и написал ли автор ее еще ч^о-
нибудь. Эта пьеса была напечатана первоначально в «Одесском
альманахе» на 1840 год,— и мы при разборе этого «Альманаха»,
* «Отечественные записки», 1841, т. XVII, отделение «Критики»,
стр. 23.
342
еще задолго до статьи о «Римских элегиях», выписали в нашем
журнале это стихотворение, скромно подписанное буквою М *.
И — смотрите и судите сами — удивительно ли, что это стихотво¬
рение, без подписи знаменитого, или, по крайней мере, знакомого
имени, поразило нас до того, что мы перенесли его на страницы
своего журнала при громкой похвале и потом, с неослабевшим
энтузиазмом, припомнили его через четырнадцать месяцев;
Когда ложится тень прозрачными клубами
На нивы желтые, покрытые скирдами,
На синие леса, на влажный злак лугов;
Когда над озером белеет столп паров,
И в редком тростнике, медлительно качаясь,
Сном чутким лебедь спит, на влаге отражаясь,—■
Иду я под родной, соломенный свой кров,
Раскинутый в тени акаций и дубов,
И там, с улыбкой на устах своих приветных,
В венце из ярких звезд и маков темпоцветных,
И с грудью белою под черной кисеей,
Богпня мирная, являясь предо мной,
Сияньем палевым главу мне обливает
И очи тихою рукою закрывает,
И, кудри подобрав, главой склонясь ко мне,
Лобзает мне уста и очи в тишине (стр. 9).
Это именно одно из тех произведений искусства, которых
кроткая, целомудренная, замкнутая в самой себе красота со¬
вершенно нема и незаметна для толпы и тем более красноре¬
чива, ярко блистательна для посвященных в таинства изящ¬
ного творчества. Какая мягкая, нежная кисть, какой виртуоз¬
ный резец, обличающие руку твердую и искушенную в худо¬
жестве! Какое поэтическое содержание и какие пластические,
благоуханные, грациозные образы! Одного такого стихотворения
вполне достаточно, чтоб признать в авторе замечательное,
выходящее за черту обыкновенности, дарование. У самого
Пушкина это стихотворение было бы из лучших его антологи¬
ческих пьес. В нем искусство является истинным искусством,
где пластическая форма прозрачно дышит живою идеею.
Чтоб определить значение и достоинство антологической
поэзии г. Майкова, мы должны указать на ее мотивы, найтп
в ней художническое profession de foi** автора. В следующих
стихотворениях мы находим все это, ясно и ярко выраженное.
Сомнение
Пусть говорят — поэвия мечта,
Горячки сердца бред ничтожный,
Что мир ее есть мир пустой и ложный,
И бледный вымысл — красота;
Пусть нет для мореходцев дальних
Сирен опасных, нет дриад
* «Отечественные записки», 1840, т. IX, отд. «Библиографической
хроники», стр. 14.
- ** исповедание веры (франц.). —Ред,
343
В лесах густых, в ручьях кристальных
Золотовласых нет наяд:
Пусть Зевс из длани не низводит
Разящей молнии поток,
И на ночь Гелиос не сходит
К Фетиде в пурпурный чертог:
Пусть так! но в полдень листьев шепот
Так полон тайны; шум ручья
Так сладкозвучен; моря ропот
Глубокомыслен; солнце дня
С такой любовию приемлет
Пучина моря; лунный лик
Так сокровен,— что сердце внемлет
Во всем таинственный язык;
И ты невольно сим явленьям
Даруешь жизни красоты,
И этим милым заблужденьям
И веришь и не веришь ты! (стр. 120).
Остановимся на этом стихотворении и взглянем на него
прежде, чем перейдем к другим. По содержанию — это превос¬
ходная пьеса; но форма не везде соответствует своему содержа¬
нию, и из-за поэтического, полного жизни и определенности
языка местами слышится несвязный лепет не повинующейся
слову мысли... Стих: «Что мир ее есть мир пустой и ложный»
прозаичен; «И бледный вымысл — красота»: неопределенен и
бледен; выражение о Зевсе, «низводящем из длани поток разя¬
щей молнии», неверно и в отношении к языку, и в отношении
к поэзии; «Лунный лик так сокровен» ничего не говорит ни уму,
ни фантазии читателя, по причине неточности эпитета; «И ты
невольно сим явленьям даруешь жизни красоты» — выражено
слабо и неопределенно. Последние два стиха в пьесе прекрасны,
но не вполне удовлетворительны по мысли: в них слишком
много сделано уступки, вместо которой читатель самою пьесою
настроен ожидать, что поэт определит и объяснит, почему не¬
одушевленные явления природы производят на него впечатле¬
ния живых индивидуальных существ, и в ярком образе,
замыкающем стихотворение, примирит чисто поэтическое созер¬
цание древних с нашим, на опыте и науке основанным, и
все-таки поэтическим созерцанием природы. Но тогда бы эта
пьеска была превосходным произведением искусства: так много
в ней взмаху и отважного намерения, так много высказано сти¬
хами, которые мы оставили без замечаний. Но все это мы гово¬
рим мимоходом; главное в этом стихотворении для нас, по наме¬
рению нашей статьи, есть то, что исходный пункт поэзии г. Май¬
кова — природа с ее живыми впечатлениями, так сильными,
таинственными и обаятельными для юной души, еще не изведав¬
шей другой сферы жизни...
Октава
Гармонии стиха божественные тайны
Не думай разгадать по книгам мудрецов:
У брега сонных вод, один бродя случайно,
344
Прислушайся душой к шептанью тростников,
Дубравы говору; их звук необычайный
Прочувствуй и пойми... В созвучии стихов
Невольно с уст твоих размерные октавы
Польются, звучные, как музыка дубравы (стр. 3).
Искусство
Срезал себе я тростник у прибережья шумного моря.
Нем, он забытый лежал в моей хижине бедной.
Раз увидал его старец прохожий, к ночлегу
В хижину к нам завернувший. (Он был непонятен,
Чуден на нашей глухой стороне.) Он обрезал
Ствол и отверстий наделал, к устам приложил их,—
И оживленный тростник вдруг исполнился звуком
Чудным, каким оживлялся порою у моря,
Если внезапно Зефир, зарябив его воды,
Трости коснется и звуком наполнит поморье (стр. 63).
Этих двух стихотворений уже никак нельзя сравнить с пер¬
вым; все недосказанное или неопределенно высказанное в нем
явилось в них так полно, так определенно; прекрасное содер¬
жание выразилось в них в прекрасных формах, отличающихся
виртуозностию отделки. Что же до содержания — оно здесь
представляет собою основное положение, основное начало эсте¬
тики автора, что природа есть наставница и вдохновительница
поэта; что у ней он прежде всего начал брать уроки в искусстве
слагать сладкие песни; что есть соотношение, есть родственность
между звучною октавою, гармоническим гекзаметром — п шеп¬
таньем тростников, говором дубрав... Глубоко жизненное, поэти¬
чески верное начало! Поэзия принадлежит к числу таких пред¬
метов, уразумение которых должно начинаться с ощущения, а
не с рефлексии: последняя должна быть результатом первого,
при нормальном развитии. Симпатия к природе есть первый
момент духа, начинающего развиваться. Каждый человек начи¬
нает с того, что непосредственно поражает его ум формою, крас¬
кою, звуком; а природа полна форм, красок и звуков. Поэт —
существо, которое наиболее испытывает на себе непосредственное
влияние явлений природы: он по преимуществу ее сын, ее люби¬
мец, наперсник тайн ее. Говоря об этом, нельзя не вспомнить
чудных стихов Пушкина:
Все волновало нежный ум:
Цветущий луг, луны блистанье,
В часовне ветхой бури шум,
Старушки чудное преданье.
Какой-то демон обладал
Моими играми, досугом;
За мной повсюду он летал,
Мне звуки дивные шептал,
И тяжким, пламенным недугом
Была полна моя глава;
В ней грезы чудные рождались;
В размеры стройные стекались
Мои послушные слова
И звонкой рифмой замыкались.
В гармонии соперник мой
Был шум лесов иль вихорь буйный,
Иль иволги напев живой,
Иль ночью моря гул глухой,
Иль шепот речки тихоструйной9.
Да, естественно, что поэт видит поэзию прежде всего в при-»
роде и что природа прежде всего пробуждает поэтические силы
в юном таланте. В этом отношении пьесы г. Майкова «Октава» и
«Искусство» составляют главу эстетики,— и эстетик не усомнится
перенести их в свою книгу для яснейшего подтверждения дока¬
зательства своих понятий об искусстве, если только его понятия
об этом предмете верны. Но природа бывает колыбелью поэзии
не только для отдельных лиц: в лице древних эллинов природа
была пафосом поэзии целого человечества. И в этом отношении
муза г. Майкова родственна, по своему происхождению, древне¬
эллинской музе: подобно этой музе, она из природы почерпает
свои кроткие, тихие, девственные и глубокие вдохновения; подоб¬
но ей, в движениях и чувствах еще младенчески ясной души,
еще в лоне природы непосредственно ощущающего себя сердца
находит она неисчерпаемое содержание для своих благоуханно
гармонических и безыскусственно изящных песен. Разумеется,
эта родственность могла бы остаться только в возможности, если
б знакомство с древними классическими языками не пробудило
ее: обстоятельство, много обещающее в будущем для развития
прекрасного дарования молодого поэта! Еще в той поре возра¬
ста 10, с которой сам Пушкин только что начал писать ие-лицей-
ские стихотворения и в которую жизнь едва ли еще может дать
содержание какому угодно таланту,— г. Майков, изучением
изящной древнеклассической поэзии, завоевал плодоносную поч¬
ву для своих вдохновений. И зато — посмотрите, сколько эллин¬
ского и антологического в его стихотворениях: любое из них
можно принять за превосходный перевод с греческого; любое
из них можно перевести с русского на чужой язык как греческое,
и только бы перевод был изящен и художествен, никто не будет
спорить о греческом происхождении пьесы... Эллинское созерца¬
ние составляет основной элемент таланта г. Майкова: он смотрит
на жизнь глазами грека и — как мы увидим ниже — иначе и не
умеет еще смотреть на нее. Если взять в расчет его молодость
[(а ее в этом случае нельзя не брать в расчет), то мы увидим в
этом начало с самого начала, а не с середины пли конца, увидим
нормальное художественное развитие.
На мысе сем диком, увенчанном бедной осокой,
Покрытом кустарником ветхим и зеленью сосен,
Печальный Мениск, престарелый рыбак, схоронил
Погибшего сына. Его взлелеяло море,
Оно же его п прияло в широкое лоно
346
И на берег бережно вынесло мертвое тело.
Оплакавши сына, отец под развесистой пвой
Могплу ему пскопал и, накрыв ее камнем,
Плетеную вершу пз ивы над нею повесил —
Угрюмой их бедности памятник скудный! (стр. 48).
Вчитайтесь в эту пьесу, вчитайтесь в ее простой, по-впдпмому
чуждый всякого убранства, всякой красоты и всякого содержа¬
ния язык, — вы ощутите душою п бесконечную красоту, и глубо-*
кое содержание. Кажется, тут нет ни начала, ни конца, ни це¬
лого, нет ни намерения, ни цели, ни мысли; но оставьте пьесу и
вникните, вдумайтесь в собственное ощущение, возбужденное
в вас ею, и вы в этом ощущении уловите целое и уразумеете
намерение, цель и мысль... Если же духу вашему не чуждо древ¬
нее миросозерцание,— вы не можете не признать, что или это
стихотворение переведено с греческого, или что и человек нашего
времени, в эллинской эпохе своей жизни, может становиться
греком, так что самый взыскательный афинянин, современник
Алкивиада, не назвал бы его обэллинившимся варваром, а при¬
знал бы своим соотечественником, коренным жителем Аттики
и гражданином города Паллады... Но муза г. Майкова не всегда
бывает тиха и кротка, как в этой скромной идиллии: нередко
блистает и жжет она упоительною роскошью красок и образов,
не переставая ни на минуту быть спокойною, самообладающею
и целомудренною, в качестве благородной эллинской музы, как
в «Вакханке», которая уже известна читателям «Отечественных
записок»*. В пример таких стихотворений можно привести и —
Дориде
Дорпда милая! к чему убор блестящий,
Гирлянды свежие, алмаз, огнем горящий,
И ткани пышные, и пояс золотой,
Упругий твой корсет, сжимающий собой
Так жадно, пламенно твои красы младые,
Твой стройный, гибкий стан и перси наливные?..
Нет, милая! оставь, оставь уловку ты
Нас разом поражать и блеском красоты
И блеском пышных риз. Явись мне не богиней;
Благоговение так хладно пред святыней!
Я не его ищу. Явися девой мне,
Земною девою. Со мной наедине
Ты косу отреши из-под кольца златого,
Сорви с своей груди рукой своей перловой
Ты розу бледную, желанный дай простор
Горящим персям. Пусть непринужденный взор
Забудет все любви приманки!.. Друг мои нежный!
Пусть сердце юное волнуется мятежно,
Пускай спадет во прах и злато и жемчуг
С твоих роскошных плеч, с полупрозрачных рук...
Ах, боже мой! как ты мила, как мил и сладок
Одежды и речей волшебный беспорядок! (стр. 91).
* Том XVIII (1841), отд. III, стр. 310.
347
Знаем, что лицемерным моралистам эта пьеса не только
не понравится, но и возбудит все негодование их11, но потому-то
она и прекрасна. Есть люди, которые отрицательно и навыворот
безошибочны в своих суждениях и приговорах: на что напали
они с остервенением — знайте, что это превосходно; что восхва¬
лили они с неистовством — знайте, что это пошло или мертво.
Лицемерные моралисты в высшей степени обладают этою выво¬
ротною верностию суждения... Что же до их строгости — она
понятпа: Шиллер, в одной из своих ксений12, сказал, что для
этих господ особенно важна власть закона: не будь в них страха
наказания, они обокрали бы свою невесту, обнимая ее... Кто
имеет счастие быть не моралистом, а человеком и понимать все
человеческое,— для тех стихотворение «Дориде», при всей шалов¬
ливой вольности своего содержания, будет образцом девственной
грациозности выражения, подобно лукавой улыбке на невинном
лице юной красавицы.
Жалеем, что место и время, а главное — право собственности,
не позволяют нам выписать из книги г. Майкова всех антологи¬
ческих стихотворений — особенно «Гезиода» и «Вакха», тем более
что мы не можем не выписать еще двух пьес, довольно больших
и более, нежели прочие, характеристических. Вот образец гра¬
циозной наивности древней музы:
Муза, богппя Олимпа, вручила две звучные флейты
Рощ покровителю Пану и светлому Фебу.
Феб прикоснулся к божественной флейте, — и чудный
Звук полился из бездушного ствола. Внимали
Вкруг присмиревшие воды, не смея журчаньем
Песни тревожить, и ветер заснул между листьев
Древних дубов, и заплакали, тронуты звуком,
Травы, цветы и деревья; стыдливые нимфы
Слушали, робко толпясь меж сильванов и фавнов.
Кончил певец и помчался па огненных конях,
В пурпуре алой зари, на златой колеснице.
Бедный лесов покровитель напрасно старался припомнить
Чудные звуки и их воскресить своей флейтой;
Грустный, он трели выводит, но трелн земные...
Горький безумен! ты думаешь, небо не трудно
Здесь воскресить на земле? Посмотри, улыбаясь
С взглядом насмешливым слушают нимфы и фавны (стр. 74) 13.
Следующее стихотворение покажет, как умеет наш поэт
быть разнообразным, не выходя из тона антологической поэзии;
Дитя мое, уж нет благословенных дней,
Поры душпетых лип, сирени и лплей;
Не свищут соловьи, и иволги не слышно...
Уж полно! пе плести тебе гирлянды пышной
II пезабудкамп головьп не венчать;
По утренней росе Авроры не встречать,
И поздно вечером уже не любоваться,
Как теплые пары над озером клубятся,
[I звезды смотрятся сквозь них в его стекле;
Пе плющ и ие цветы виются по скале,
348
А мох в расселинах пушится ранним снегом.
А ты, мой друг, все та ж: резва, мила... Люблю,
Как, разгоревшися и утомившись бегом,
Ты, вея холодом, врываешься в мою
Глухую хижину, стряхаешь кудри снежны,
Хохочешь и меня целуешь звонко, нежно! (стр. 171).
Здесь уже другая картина, другое небо, другой климат; но
тон поэзии, но созерцание, составляющее ее фон, все те же, ды¬
шащие сладостию и негою светлого неба Эллады!.. *
Однако ж тот не понял бы нас, кто захотел бы видеть в анто¬
логических стихотворениях г. Майкова полное выражение древ¬
ней поэзии или полное выражение элементов жизни древних,
классического духа. Гармоническое единство с природою, проник¬
нутое разумностию и изяществом, еще далеко не составляет
исключительного элемента древнего миросозерцания. Жизнь
древних выражается не в одной идиллии или застольной песне,
но и в трагедии, которая составляла один из основных элементов
их жизни. И если со стороны идиллии и песни жизнь греков
была наивно прелестна, очаровательно грациозна, мила и любез¬
на, то со стороны трагедии она была благородна, доблестна и
возвышенна. Первая сторона жизни заставляет любить жизнь;
вторая сторона — заставляет уважать ее и гордиться ею. Греки
это понимали,— и трагедия была последним, самым пышным, са¬
мым благоуханным цветом их поэзии. Трагический элемент пре¬
обладает уже и в самой «Илиаде» — этой прародительнице всех
трагедий греческих, впоследствии явившихся. Что же разумел
грек под «трагическим»? — Не печальную судьбу человека вслед¬
ствие противоречащих условий жизни или вследствие случайно¬
сти. Человек, попавшийся навстречу дикому зверю и растерзан¬
ный им, не мог быть героем греческой трагедии. Трагическое
греков заключалось или в борьбе долга с влечением сердца, воли
со страстями, или в борьбе разумного, движительного начала с
общественным мнением; результатом борьбы всегда была гибель
героя, которою он, в случае победы, запечатлевал торжество бо¬
жественной идеи над массами и которою, в случае падения героя,
божественная истина запечатлевала свое торжество над ограни-
ченностию человеческой личности. В обоих случаях источник
борьбы был внутренний и заключался в духовной натуре героя
трагедии, которым мог быть только великий человек, созданный
действовать на арене истории, предназначенный осуществить
собою какое-либо нравственное начало, быть представителем ка¬
кой-либо идеи. Так, в «Антигоне» Софокла героями являются:
* Вот перечень прочих пьес г. Майкова в антологическом роде: VII,
«Картина вечера», «Гезиод», «Радость», «Эхо и молчание», XVII, «Пустын¬
нику», «Приапу», XXIV, XXVI, «Туллу», «Овидий», «Вакханка», «Вертоград»,
«Scholia», «Вакх», «Две элегии», «Зимнее утро», «Подражание Сафо», LIII,
«Плющ», «Исповедь», «Цинтии», «Cвиpeль»llCXVIII, LXX, LXXIII, LXXV,
«Горы», «Дионея», LXXXI, «Поэзия».
349
Антигона как поборница закона родственности, веледушно жерт-»
вующая своею жизнпю для выполнения того, что она считала
своим долгом, и невыполнение чего унизило бы ее в собственных
глазах и было бы ей горше смерти,— и Креон как представитель
непреложной власти закона в гражданском обществе. И потому
вся трагедия эта есть не что иное, как трагическая сшибка двух
равно разумных п великих, но на этот раз враждебных начал. Лю¬
ди погибли, подобно воинам, храбро сражавшимся за правое дело:
сердце наше скорбит о их гибели; но, благословляя падших, мы
уже не клянем судьбы, ибо видим в гибели героев не случай¬
ность, но добровольное самопожертвование. Антигона могла бы
легко спастись от гибели, оставив свое великодушное намерение
похоронить убитого брата; но тогда она не была бы великою
женщиною, не была бы героинею, и не было бы трагедии. Вот
почему трагедия есть высший род поэзии; вот почему так возвы¬
шает нашу душу ее окровавленный кинжал, ее устланный тру¬
пами благороднейших жертв помост... Герой есть высочайшее и
благороднейшее явление духа мировой жизни; его личность есть
апофеоза человечества, которое воздвигает ему вековечные па¬
мятники из мрамора и меди, как бы поклоняясь себе в этих
гигантских образах; герой возбуждает все удивление, весь во¬
сторг, всю любовь человечества; образ его поддерживает в чело¬
вечестве возвышенную веру в великое, истинное и доблестное жиз¬
ни, во мраке ежедневности и случайности поддерживает вечный
свет разума... Но почему же герой есть — герой? что делает чело¬
века героем? — Неизменная возможность трагической гибели, этот
пафос к идее, простирающийся до веледушной готовности смер-
тию запечатлеть ее торжество, принести ей в жертву то, что
дается на земле только раз и никогда не возвращается, и чего,
следовательно, нет драгоценнее —жизнь, и иногда жизнь во
цвете, в поре надежд, в виду милого, ласкающего призрака сча¬
стия... Итак, возможность трагического заключается в условиях
ограниченности нашей личности, которой бытие отделяется от
небытия едва заметною и слабою нитью, волосом, готовым пор¬
ваться от дуновения ветра, и порваться невозвратно... Нас огор¬
чает и ужасает эта невозвратность однажды утраченного счастия,
однажды полученной жизни, однажды приобретенного друга или
милой сердца: но уничтожьте эту возможность в одну минуту
потерять данное целою жизнию — и где же величие и святость
жизни, где доблесть души, где истина и правда?.. О, без трагедии
жизнь была бы водевилем, мишурною игрою мелких страстей и
страстишек, ничтожных интересов, грошовых и копеечных по¬
мыслов... Трагическое, это — божия гроза, освежающая сферу
жизни после зноя и удушья продолжительной засухи... Грек
понпмал его своею высокою душою — и, умея наслаждаться жиз¬
нию, умел и быть достойным ее наслаждений. Беспечно весе¬
литься на пиру п твердо умирать, где и когда велит судьба,— вот
что было для грека пдеалом разумной жизни.
350
Все великое, земное
Разлетается, как дым:
Ныне жребий выпал Трое,
Завтра выпадет другим...
Смертный, силе, нас гнетущей,
Покоряйся и терпи!
Спящий в гробе — мирно спи!
Жизнью пользуйся — живущий!14
В этих стихах заключается весь кодекс нравственности
грека.
Шиллер особенно глубоко постигнул своей великою душою
трагическую сторону жизни, в противности с светлою ее сто¬
роною,— и глубоко, мощно, со всею роскошью пластической ху-*
дожественности, выразил свое созерцание древней жизни в див¬
ном, великом создании своем—«Торжество победителей», так
прекрасно переданном по-русски Жуковским.
Скольких бодрых жизнь поблекла!
Скольких низких рок щадит!,.
Нет великого Патрокла,
Жив презрительный Терсит.
Смертный, вечный Дий Фортуне
Своенравной предал нас:
Уловляй же быстрый час,
Не тревожа сердца втуне!
Какие переходы от высоких созерцаний трагической судьбы
всего великого к веселому взгляду на жизнь!.. Вспоминая Аякса,
убившего себя в гневе за коварное похищение Одиссеем выиг^
ранных им доспехов Ахилла, брат его, Оилид, говорит:
Мир тебе во тьме Эрева!
Жизнь твою не враг пожал:
Ты своею силой пал,
Жертвой гибельного гнева!
Какое величие, какой пафос в этой догматике героизма,
в этих стихах:
О Ахилл! о мой родитель!
(Возгласил Неоптолем)
Быстрый мира посетитель,
Жребий лучший взял ты в нем.
Жить с людьми племен деламп —
Благо первое земли;
Будем вечны именами
И сокрытые в пыли!
Слава дней твоих нетленна;
В песнях будет цвесть она:
Жизнь живущих неверна,
Жизнь отживших неизменна!
Смерть велит умолкнуть злобе:
(Диомед провозгласил)
Слава Гектору во гробе!
351
Он краса Пергама был;
Он за край, где жили деды,
Веледушно пролил кровь;
Победившим — честь победы!
Охранявшему — любовь!
Кто, на суд явясь кровавый,
Славно пал за отчий дом,
Тот, почтенный и врагом,
Будет жить в преданьях славы.
Но нисколько не менее эллинизма и в следующей речи
Нестора к Гекубе, хоть ее содержание, по-видимому, и совер¬
шенно противоположно выписанным стихам выше:
Нестор, жизнью убеленный.
Нацедил вина фиал
И Гекубе сокрушенной
Дружелюбно выпить дал.
Пей страданий утоленье;
Добрый Вакхов дар вино:
И веселость и забвенье
Проливает в нас оно.
Пей, страдалица! печали'
Услаждаются вином:
Бопг жалостные в нем
Подкрепленье сердцу дали.
Вспомни матерь Ниобею:
Что изведала она!
Сколь ужасная над нею
Казнь была совершена!
Но и с ною, безотрадной,
Добрый Вакх недаром был:
Он струею виноградной
Вмиг тоску в ней усыпил.
Если грудь вином согрета
И в устах вино кипит:
Скорби папти быстро мчит
Их смывающая Лета.
Нельзя спрашивать поэта, зачем у него есть то, а нет этого;
но долг критики заметить, что у него есть и чего нет. Вот по¬
чему мы распространились здесь о сущности и значении эле¬
мента «трагического» в древнем искусстве и вот почему
почитаем себя вправе заметить, что г. Майков и не коснулся
этого элемента. Думаем, что причина этого заключается не
столько в характере его таланта, сколько в его молодости, еще
переживающей момент гармонического единства с природою,
в духе древних. Но придет время — и, может быть, в духе поэта
совершится движение: прекрасная природа не будет более за¬
слонять от его глаз явлений высшего мира — мира нравственного,
мира судеб человека, народов и человечества... II мы почли бы
себя счастливыми, если б эти строки могли послужить хоть кос¬
венною причиною к ускорению этого времени... Г-н Майков впол¬
не владеет орудием искусства — стихом, который у него нано-»
352
мннает стих первых мастеров русской поэзии; а это — великий
и подающий самые лестные надежды признак! Стих в поэзии —
то же, что слог в прозе, а слог — это сам талант, и талант необыкно¬
венный... Но мерка великого таланта состоит не в одном стихе,
хотя бы и поэтическом, и художественном, но еще и в движении,
в развитии содержания поэзии, источник которого есть движе¬
ние п развитие духа самого поэта; а движение и развитие со¬
стоит в беспрерывном отрицании низших моментов в пользу
высших. Я никогда не назову великим поэта, которого стихотво¬
рения можно печатать по родам пьес, а не в хронологической
последовательности. Батюшков — поэт с замечательным талан¬
том; но нет никакой нужды видеть под его пьесами год и число,
означающие время их сочинения...
Но мы отдалились от своего предмета. Возвращаясь к нему,
должны повторить, что как родствен и присущ духу нашего
поэта элемент «наивного» и «природного», так чужд элемент
«трагического» в древней поэзии. Раз г. Майков был близок
к нему, по содержанию, избранному им для самой большой
своей пьесы; но он и не коснулся трагического, хоть, может
быть, и думал вполне его выразить... Мы говорим о его драма¬
тической поэме «Олинф и Эсфирь» (римские сцены времен пятого
века христианства). Мысль поэмы — контраст и взаимные отно¬
шения умирающего языческого и торжествующего христианского
мира. Поэма занимает шестьдесят страниц, которые, в чтении,
легко могут показаться шестьюстами страницами: так всё неглу¬
боко, бледно, слабо, поверхностно и растянуто в этом произве¬
дении! Чем выше намерение поэта, тем выше должно быть и
исполнение; но г. Майков явно взялся за дело не по вдохнове¬
нию, а из рефлексии и к понравившейся ему мысли приделал
сюжет и какие-то образы без лиц, вместо того чтоб следовать
безотчетному желанию дать жизнь преследующим его образам,
еще не зная, какую мысль выразят они... А между тем сколько
элементов «трагического» с обеих сторон могло б и должно б было
быть! Римская литература не представляет ни одной хорошей
трагедии; но зато римская история есть беспрерывная трагедия,—
зрелище, достойное народов и человечества, неистощимый источ¬
ник для трагического вдохновения. В этом отношешш едва ли
есть другой народ, которого история могла бы соперничать с
нсториею римлян. Страстное самозабвение в идее государствен¬
ности, в идее политического величия своего отечества, пафос к
гражданской свободе, к ненарушпмости и неприкосновенности
прав сословий и каждого гражданина отдельно, гражданская
доблесть, в цветущие времена великой республики, и гордая,
стонстическая борьба с роком, увлекавшим к падению великую
отчизну великих граждан, и уступчивость судьбе вследствие ге¬
ниального предвидения будущего, уступчивость, роковая для на¬
чавших и счастливая для мекее великих, но более вовремя
явившихся,— вот где элементы «трагического» в истории Рима,
12 В. Белинский, т. 4
353
великой отчизны Кориоланов, Фабиев, Гракхов, Сцшшопов,
Мариев, Лукуллов, Помиеев, Цезарей и Антониев — этих колос¬
сальных ликов, сияющих блеском героического величия, нестер¬
пимого для слабонервных глаз выродившихся людей нашего вре¬
мени!.. Правда, поэт избрал эпоху уже выродившегося, умираю¬
щего Рима; но, в противоположность христианству, он бы долями
был избрать последнего римлянина, который, независимо от
всего окружающего его, в своем личном характере, выразил бы —
сколько стоистическою жизнию и трагическою смертпю, столько
же и тоскою по цветущим временам своего отечества — все суб¬
станциальное, все, чем велик был республиканский Рим. Но
Олинф г. Майкова только эпикуреец и больше ничего; собственно,
он — образ без лица. Другая сторона поэмы — христианская,
тоже полна трагического величия, ибо ее альфа и омега — муче¬
ничество и смерть за истину; но и она так же слаба и бледна у
нашего поэта, как и языческая. Впрочем, вся поэма отличается
хорошими, звучными, а иногда и поэтическими стихами, как,
например, вот эта пиршественная песня римлян-язычников;
Блестит чертог; горит елей;
Ясмин и мирт благоухает;
Фонтан, шумя, между огней
Златыми брызгами нграет.
Греми, волшебный гимн пиров!
Несите, юноши, плодов
И роз и листьев винограда:
Венчайте нас! Что в жизни нам?
Мы в жертву суждены богам ужасным ада,
А жертва пышная в убранствах вертограда —*
Угоднее богам!
Настанет час — воззрим сурово
Мы на гремящий жизни пир,
Как сей скелет белоголовый,
Беглец могил. На звуки флейт и лир
Он безответен, гость гробовый!
Но он ведь пел, п оп любил,
И богу гроздип он служил...
О други! сыпьте роз Горациева сада
По сим белеющим костям,
И свежей кистыо винограда
Венчайте череп — этот храм.
Чертог покинутый и сирый,
Где обитал животворящий дух
Во днп, когда кифара с звонкой лирой
Его пленяли чуткий слух,
И пил он роз благоуханье,
Любпл кристалл амфоры золотой,
И дев горячие лобзанья,
И трепет груди молодой!
Вообще, когда г. Майков выходит из сферы антологической
поэзпи, его талант как будто слабеет. Доказательством этого
может служить маленькая поэмка его «Венера Меднценская>>, со¬
держание которой, как можно видеть из самого ее заглавия,
относится к сфере классической поэзии. Существует предание,
что знаменитая статуя, известная под именем Венеры Медицей-
ской, есть изображение одной римской императрицы. Поэт застав¬
ляет ее, выходя из волны, восхищаться собственною красотою —
И вот красавицы надменной
Мечта сбылась: перенесло
Волшебство кисти вдохновенной 15
На мрамора обломок бренный
II это гордое чело,
Венчанное красой Изиды (?!),
И стройный стан и шелк кудрей:18
II Рим нарек ее Кипрпдой!
И Рим молился перед ней!
Мысль, как видите, малопоэтпческая, слишком незрелая и как
будто изысканная, не говоря уже об унижающей достоинство
искусства мысли — видеть простую копию, портрет, в вдохновен¬
ном создании свободного творчества. Самые стихи этой поэмы
только красивы и ловки, но не художественны; есть между ними
даже оскорбляющие тонкий эстетический вкус, любящий благо¬
родную простоту и точность выражений, как, например;
На грудь высокую пустите
Змеистый локонов разлив.
Что такое: пустить на грудь змеистый разлив локонов? Это было
бы хорошо разве в стихотворении г. Бенедиктова, по очень дурно
в стихотворении г. Майкова. Или:
Прошли века. Их молот твердый
Величья храмы раздробил.
Что такое: молот веков, раздробляющий храмы величья? Неуже^
ли это поэзия, не реторика?..
Не без достоинств следующие стихотворения, с более или
менее антологическим оттенком: «Радость», «Измена», XXXIII,
«Жизнь», «Прощание с деревней», «Заря», «Горы», «Мраморный
фавн». Что до последнего стихотворения,— оно было бы лучше,
если б не было растянуто приставкою и кончилось 25-м стихом
или — может быть, и еще лучше — 13-м стихом.
Теперь мы переходим ко второму разряду стихотворении
г. Майкова и с сожалением предупреждаем наших читателей,
что здесь нам больше должно будет порицать, чем хвалить...
В этих стихотворениях мы желали б найти поэта, современного
и по идеям, и по формам, и со чувствам, по симпатии и антипа¬
тии, по скорбям и радостям, надеждам и желаниям, но —
увы! — мы не нашли в пих, за исключением слишком немногих,
даже и просто поэта... Там хорошие стихи при сбивчивости идеи,
а иногда и при пустоте содержания; тут неопределенность и
вычурность выражения при усилии сказать что-то такое, чего у
автора не было ни в представлении, ни в фантазии; между всем
12*
355
этим иногда удачный стих, прекрасный образ, а все остальное —
реторпка: вот общий характер этпх стихотворений. Пересмот¬
рим их.
В «Чудном веке» поэт воспевает эпоху Петра Великого, ко¬
торая воссияла —
...в стране, загроможденной
Цепями гор; в стране, где вьется лес
Средь благ и тундр; в той храмине священной,
Где льды горят, как в храмине чудес...
Не реторика ли это?.. В конце пьесы автор заставляет Петра
выливать венец на голову России, сардамским млатом скреплять
ее оковы и выковывать ей булаву (?) и меч, а громовым топо¬
ром (?) сбивать оковы с широких врат в Европу 17, забыв, что тогда
ворот (ни широких, ни узких) в Европу не было и что в том-то
и состоит великий подвиг Петра, что он, по выражению Альга-
ротти, создал Петербург, qui est la fenêtre par laquelle la Russie
regarde en Europe * 18, a следовательно, первый сделал и ворота...
Стихотворение, означенное № V, превосходно по стихам, но
мысль — приписать скале глубокое участие к страданию челове¬
ка — изысканна...19 Прекрасны последние шесть стихов стихо¬
творения «Воспоминание»; ио их-то едва ли кто и прочтет после
первых восьми стихов и, особенно, этого начала:
Когда ты в пучины былого
Окунешься думой...20
«Еврейская песнь» отличается прекрасными, звучными сти¬
хами и библейским колоритом в выражении. Пьеса «Монастырь»
откровенно названа автором «введением к ненаписанной поэме».
Она начинается этими непоэтическими стихами:
Во дни кровавые, когда Тевтон суровый
Эстонцев уловлял в железные оковы...
Затем следует реторика, изредка прерываемая стихами, вроде
следующих:
Колонны гордые, как бы утомлены
На мощных раменах держать обломки сводов,
Пригнулися к земле...
Обращаемся к эстетическому чувству п художественному
такту автора и спрашиваем его: можно ли, не говорим — печа¬
тать, но читать без напряжения и утомления подобные стихи? —
Все тление п прах!
Здесь, за оградою, в окованных стенах,
Гул мира умолкал пред образом распятья.
* являющийся окном, сквозь которое Россия смотрит в Европу
(франц.). — Ред.
356
Глас веры укрощал безумные проклятья,
Усталые пловцы здесь пристань обрели;
II в мирной келии, от суеты вдали,
Прах мира отряхнув, как саван, надевалп
Одежду мертвую и к небу воспаряли...
Но верен ли он был, монашеский покров?
Всегда ль, в полуночном молчании дубров,
В часы весенние мечтательных бессонниц
Когда, ниспав между готических оконниц,
Луч бледный месяца ложился на немом
Чугунном помосте блистательным ковром,
Всегда ль, о ложе сна холодном забывая,
Склонившися к окну, отшельница младая,
Смотря на небеса, летела в горний мир,
На лоно вечности, в подоблачный эфир,
Где ангелы поют божественные гимны,
Откуда бедную зовут гостеприимно?
Каков период: не угодно ли прочесть вам его, не переводя
духа или не скрыв смысла?.. И что за неточность в эпитетах?
Что такое «окованные стены», «одежда мертвая» (автор хотел,
вероятно, сказать — «одежда мертвых», да мера стиха не позво¬
лила), «верен ли монашеский обет» (кому и чему верен?)? Что
такое «весенние часы и мечтательные бессонницы»?..
Теперь обращаемся * ко всем людям с эстетическим вкусом
и художественным тактом: можно ли без наслаждения и вос¬
торга читать последние, окончательные стихи этой пьесы, столь
пламенные и вдохновенные? —
Не правда ль, часто взор, как небо, голубой
На небе обретал прекрасный лик земной,
И уху робкому мечтались не молитвы,
А цитры тихий звон иль клик опасной битвы,
И грудь вздымалася, и грешная слеза,
Туманя ясные красавицы глаза,
По бледному лицу жемчужиной блистала,
И юная глава в волненьи упадала
На руки белые, и прядь златых кудрей
Волною падала по мрамору грудей,
И месяц осыпал их бледными лучами
И трепетно играл змеистыми тенями?..
Пьеса, означенная № XIV (стр. 30), принадлежит не к числу
худших, особенно по окончанию. В пьесах: «Воробьевы горы»,
«Два гроба», «Истинное благо», «Мститель» (скандинавская бал¬
лада) и «Кладбище» — мы решительно не узнаем г. Майкова,—
и подпишите под ними: г. Щеткин, г. Кропоткин, г. Гогниев,
г. Романович21—никто бы не удивился... «Воробьевы горы» на¬
писаны точно как будто г. Бенедиктовым; в них есть «кровель
море разливное» (жаль, что не разливанное!), в них есть стихи:
«И до-полюсные воды у моих восплещут пят», в них «крадется
пламени змея»; но в них нет ни мысли, ни поэзии, ни даже хо¬
роших стихов. В «Двух гробах» собственно нет ни одного гроба:
речь идет о носилках Карла XII и о венце Наполеона, будто
357
бы забытом им в Москве. Исполнение совершенно соответствует
этой изысканной п натянутой мыслп, как можете судить даже
по этим двум с половиною стихам:
Взманив к себе на грудь увенчанного змпя (?),
В объятиях его замучила Россия
И гробом стала...
Бы ли это, г. Майков?..
В «Двух морях» воспеты Средиземное и Мертвое (в Сирии)'
моря: идеи нет, но стихи педурны, хотя между ними есть и вот
какие: «В венце брегов, на яблоке земли» (?), «По нем (ио мо¬
рю), воздев шелом среброкосматый, станица волн не ратует во¬
век» (!). — Стихотворение «В. А. С у»22 замечательно по хоро¬
шим стихам, как этюд. — В маленькой поэме «Иафет» много ума,
есть недурные стихи, но нисколько нет поэзии. Впрочем, мы,
безошибочно высчитав, чего нет в этом «рефлектированном»
произведении, не всё высчитали, что есть в нем: в нем есть
нзысканные выражения: мир, обновленный в купели моря; Кав¬
казские горы — гордые врата Европы. «Молитва бедуина»
была бы очень хороша, если б в ней некоторые стихи не были
так тяжелы. «Горный ключ» принадлежал бы к лучшим пьесам
г. Майкова, если б в нем ручьи не были названы «резвыми
нитями земли». Очень недурна пьеска «Кто—он?». К хорошим
можно причислить еще: «Призыв», «Безветрие», «Мысль поэта»,
«Певцу», «Жизнь», «Мысль», «Заря» и «Е. П. М.»23.
Да, много, много превосходного, много хорошего; но есть
п такое, что неприятно встретить в печати и что бывает инте¬
ресно и поучительно разве в полных собраниях творений вели¬
ких поэтов, по смерти их изданных... Явно, что пьесы вроде
«Воробьевых гор» и «Кладбища» написаны г. Майковым давно
уже и милы ему, может быть, потому именно, что были первыми
пробными звуками его музы; но мы судим о них как чужие и
посторонние им...24 Но более всего советуем молодому поэту —
и да примет он паш совет с тем же радушием и тою любовшо,
с какими мы даем его! — советуем беречься изыскапности в идеях
и образах, советуем следовать больше своему непосредственному
чувству и художественному такту, чем вкусу толпы... О, береги¬
тесь этой толпы, молодой поэт! Она изменчива в своей благо¬
склонности и постоянно уважает только тех, кого боится, а боит¬
ся только тех, кто не за ней идет, а за собою ведет ее, не огляды¬
ваясь назад... Ей ничего не стоит низвергнуть истукан, ею же
самою слепленный (обыкновенно пз весеннего снегу — это люби¬
мый ее материал); но она всегда проходит с потупленными очами
и на цыпочках мимо не ею созданного кумира... Вспомните, что
у нас есть теперь великие поэты, которых слава продолжалась
не дольше трех лет... по крайней мере я слышал об одном, кото¬
рый так мог угодить толпе мишурным блеском и изысканными
выражениями, что она, толпа, в несколько месяцев раскупила
358
первую часть его стихотворении; но вторая часть пх была издана
только раз, третья давно готова... в рукописи, да дело стало за
тем, что никто пе берется издать...25 Странное дело! в антологи¬
ческих стихотворениях г. Майкова стих — просто пушкинский,
нет неточных эпптетов, лишних слов, натянутых пли изыскап-
ных выражений, нет полутона фальшивого: в них он — истинный,
глубокий и притом опытный, искушенный художник, в руке ко¬
торого не дрожит резец и не дает произвольных штрихов; но в
неантологических стихотворениях, по крайней мере в большей
части их, есть и неточные эпитеты, и неопределенность в идее,
и изысканные фразы, и чуждые всякого внутреннего значения
слова..,
Однако ж и между последними есть, как мы уже видели,
хорошие; мы нарочно ничего не говорили до сих пор о четырех
пьесах неантологического содержания, но превосходных: указа¬
нием на них мы достойно заключим статью свою. Пьесы эти
особенно примечательны, как свидетельство духовной движимо¬
сти поэта: в них видно зерно и зародыш новой для него эпохи
творчества, новых созданий в будущем... Такова пьеса ЬУ
(стр. 119), которой не выписываем, потому что и без того много
уже выписано; такова эта маленькая пьеска:
Жизнь без тревог — прекрасный, светлый день;
Тревожная — весны младые грозы.
Там — солнца луч, и в зной оливы сень;
А здесь — п гром, и молния, и слезы...
О! дайте мпе весь блеск весенних гроз
II горечь слез, и сладость слез!
На эту пьеску не нужно комментариев: кто жаждет так же
и горечи, как и сладости грез, тот будет — «царства дивного
всесильный властелин»...23 Но перлы неаптологическпх стихо¬
творений г. Майкова это—«Ангел и демон» и «Раздумье». Вот
первое:
Подъемлют спор за человека
Два духа мощные: один —
Эдемской двери властелин
И верный страж ее от века;
Другой — во всем велпчьи зла;
Владыко сумрачного мира:
Над огненной его порфирой
Горят два огненных крыла.
Но торжество кому ж уступит
В пыли рожденный человек: •
Венец лп вечных пальм он купит,
Иль чашу временную нег?
Господень ангел тпх и ясен:
Его жпвпт смиренья луч;
Но пышный (!) демон так прекрасен,
Так лучезарен п могуч!
Какая глубокая идея! Но форма — надо сказать правду —•
н© совсем охватила и выразила это необъятное содержание:
339
чего-то педостает, что-то не договорено; эпнтет пышный не¬
удовлетворителен — мы думаем, что даже гордый больше бы
шел к внутреннему смыслу пьесы. Зато «Раздумье» — верх со¬
вершенства во всех отношениях: в антологической, роскошно
художественной форме поражает оно содержанием из другой
сферы...
Блажен, кто под крылом своих домашних лар
Ведет спокойно век! Ему обильный дар
Прольют все боги: луг еще заблещет, иивы
Церера озлатит; акации, оливы
Ветвями дом его обнпмут; над прудом
Пирамидальные, стоящие венцом,
Густые тополи взойдут и засребрятся,
И лозы каждый год под осень отягчатся
Кистями сочными: их Вакх благословит!..
Не грозен для него светильник эвменид,
Без страха будет ждать он ужасов Эреба;
А здесь рука его на жертвеннике неба
Повергнет, не дрожа, плоды, янтарный мед,
Их роз гирляндами и миртом обовьет...
Но я бы не желал сей жизни без волненья,
Мне тягостно ее размерное теченье,
Я втайне бы страдал и жаждал бы порой
И бури, и тревог, и вольности святой,
Чтоб дух мой крепнуть мог в борении мятежном
И, крылья распустив, орлом широкобежным
При общем ужасе над льдами гор витать,
На бездну упадать и в небе утопать.
Да, позволительно и можно многого надеяться в будущем
от духа, способного отрываться от участи, столь полной обая¬
тельного счастия, и питать в молодой груди желания, от кото¬
рых не у всех и не у каждого не побледнеют ланиты от ужаса,
но запылают ярким румянцем могучего решения, а очи забле¬
щут гордым сознанием собственной силы и упоением бесконеч¬
ного блаженства.
КУЗЬМА ПЕТРОВИЧ МИРОШЕВ.
РУССКАЯ БЫЛЬ ВРЕМЕН ЕКАТЕРИНЫ II
Сочинение М. Н. Загоскина. Четыре части. Москва. 1842.
Г-и Загоскин пишет очень мало, но, сравнительно с други¬
ми, он у нас самый плодовитый романист. В десять лет с лиш¬
ком — вот уже шестой роман, да в промежутках повестей с пя¬
ток: 1 по-нашему, по-русски, это много, очень много. Сам г. Бул¬
гарин написал всего-иавсе только пять романов2 и уж
больше — можно поручиться — не напишет ни одного: так ему по¬
счастливилось в этом деле. Важный факт в истории русского ро¬
мана, потому что в ней г. Булгарин играет гораздо большую и важ¬
нейшую роль, нежели как думают и враги и почитатели его
несравненного таланта! Так как мы принадлежим к числу
последних, то есть почитателей, то и почитаем долгом объяснить
значение г. Булгарина в плачевной истории русского романа,—
тем более что без этого мы никак не в состоянии сделать настоя¬
щей оценки последнему роману г. Загоскина.
Все русские романы можно разделить на два разряда. Пер¬
вый разряд их начался «Бурсаком» и «Двумя Иванами» Нареж-
ного3, а кончился тремя попытками даровитого И. И. Лажечни¬
кова — «Последним Новиком», «Ледяным домом» и «Басурма-
ном». Здесь не место сравнивать между собою таланты обоих
романистов; довольно сказать, что это таланты яркие, замеча¬
тельные и что ничего общего, никакой исторической связи между
ними нет. Нарежный явился слишком рано, не издавал ни жур¬
нала, ни газеты, где бы мог ежедневно хвалить самого себя4,—
и прошел незамеченным, остался без подражателей. Романы Ла¬
жечникова были, напротив, оценены публикою по достоинству5,
без всяких на этот счет стараний с его стороны или со стороны
его друзей, издающих газеты и журналы. Романы Лажечникова
были фактами эстетического и нравственного образования рус¬
ского общества и навсегда будут достойны почетного упоминовения
361
в истории русской литературы. К этому же разряду надо причис¬
лить и «Юрия Милославского» г. Загоскина; но о нем речь после.
Второй разряд романов ведет свое начало издалека.
У нас образовался особый род романа, который сперва на¬
зывался нравоописательным, нравственно-сатирическим, а теперь
уж никак не называется, хотя бы и должен был называться
моральным. Блистательный талант г. Булгарина был творцом
этого рода романов; не менее блистательный талант г. Загоскина
был его утвердителем и распространителем. Господа Зотов и Вос¬
кресенский принадлежат к числу самых счастливых и даровитых
подражателей этих двух сочинителей. Проницательный читатель
и без нас угадает имена прочих многочисленных романистов этой
категории. Но, сверх морально-сатирического романа, есть еще
два разряда романов, которые, впрочем, составляют один разряд
с ним. Мы говорим о романе восторженном, патетическом, живо¬
писующем растрепанные волосы, всклоченные чувства и кипя¬
щие страсти. Основателем этого рода романа был даровитый
Марлинский, у которого есть тоже свои счастливые подражате¬
ли 6. Третий род романа — идеально-сентиментальный: его начал
г. Полевой своими сладенькими повестями, он же и кончил его
в переслащенном романе своем «Аббаддонна»;7 — подражателей
у г. Полевого не имеется.
Все эти три рода романа образуют собою один разряд.
Рассмотрим его.
До Вальтера Скотта не было истинного романа. Великое
творение Сервантеса «Дон Кихот» составляло исключение из
общего правила, а знаменитый «Жиль Блаз де Сантилапа»
француза Лесажа прославлен не в меру и не по достоинству.
Это не больше, как довольно недурное произведение, которое,
однако, было бы лучше, если б не было так растянуто пли если б
его сократить наполовину, то есть из восьми частей сделать толь¬
ко четыре. Романы восьмнадцатого века: Радклиф, Дюкре-Дю-
мениля, Жанлис, Коттен, Шписа, Клаурена и других,— только
до Вальтера Скотта могли считаться романами: они изображали
не общество, не людей, не действительность, а призраки больного
или праздного воображения. Знаменитые английские Памелы,
Клариссы, Грандисопы и Ловеласы8 держались ближе общества
и действительности; но дидактическая цель убила в них поэзию.
Вальтер Скотт первый показал, чем должен быть роман. До него
думали, что песня — быль, а сказка — ложь, как говорит русская
поговорка, и что поэтому чем больше нелепиц в романе, тем он
лучше. Желая придать ему какую-нибудь цену в глазах людей
солидных и рассудительных, навязали ему полезную цель — ис¬
правлять нравы, осмеивая порок и хваля добродетель. Таким
образом, роману было приказано быть органом ходячих мораль¬
ных истин своего времени. Да, своего времени, ибо ходячая
мораль так же изменчива, как и курс голландского червонца: в
прошлом веке мораль предписывала бедному и незначительному
362
человеку иметь иатрона-благодетеля, низко ему кланяться, по¬
читать за честь быть допущенным к его столу или к его ручке:
теперь все это считается унижением человеческого достоинства.
Итак, что теперь пазывается подличанъем, тогда называлось
уменьем жить; что теперь пазывается подлостью, тогда называ¬
лось скромностью и смирением: что теперь называется благород¬
ством души, тогда называлось гордостью, она же есть смертный
грех... Таким образом, сочинители давали человеческие имепа п
фамилии своим жалким, а нередко и подленьким моральным
понятьицам, выдавая свое резонерство за «нравственность», да
еще «чистейшую», а свою картофельную сентиментальность —
за «любовь». Эти ограниченные понятыща и сладенькие чувство-
ваныща означались нумерами на особых ярлычках, а ярлычки
наклеивались на лбах безобразных фигур, грубо вырезанных из
картонной бумаги: весьма остроумно придуманное удобство для
читателя романа! Благодаря ему читатель уже не мог запутаться
во множестве имен и одинаковых фигур, потому что на лбу каж¬
дой читал: «добродетельный № 1», «злодей № 2» и т. д. Тогда
все были или добродетельные, или злодеи; не было необходимей¬
ших и многочисленных членов общества — глупцов и бесцветных
характеров, которые ни добры, ни злы, и т. п. Роман всегда
оканчивался благополучно, и зевающий читатель оставлял книгу
не прежде, как после расправы, то есть брака гонимой четы, на¬
грады добрым и наказания злым. Все говорили одинаким языком;
о колорите местности, различии сословий никто и не спрашивал.
Мы не без умысла распространились о старинном романе
и высказали о нем читателю истины, несколько уже старые и
давно всем известные: нам это было нужно для того, чтоб пока¬
зать, как новейший роман некоторых знаменитых сочинителей
далеко ушел от романа доброго старого времени, чем от него
разнится и чем на него похож. «Но ведь вы обещали нам разо¬
брать новый роман г. Загоскина, а говорите о романах, которые
были за сто и дальше лет до г. Загоскина?» — Я о нем-то и гово¬
рю, как увидите ниже.
Вальтер Скотт не изобрел, не выдумал романа, но открыл
его, точно так же, как Коломб не изобрел и не выдумал Амери¬
ки, а только открыл ее. Сервантес задолго до Вальтера Скотта
написал истинный исторический роман. Правда, он явно имел
сатирическую цель — осмеять запоздалое п противное духу вре¬
мени рыцарствоваиие в мечтах и дурных романах,— пэтой целью
великий человек заплатил дань своему веку; но творческий, ху¬
дожественный элемент его духа был так силен, что победил рас¬
судочное направление, и Сервантес, стремясь к нравопсправн-
тельнои цели, достиг совсем другой цели — именно художествен¬
ной, а через нее и нравоисправительной. Его Дон Кихот есть не
карикатура, а характер, полный истины и чуждый всякого пре¬
увеличения, не отвлеченный, по живой и действительный. Идея
Дон Кихота не принадлежит времени Сервантеса: она —обще¬
363
человеческая, вечная идея, как всякая «идея»: донкихоты былп
возможны с тех пор, как явились человеческие общества, п будут
возможны, пока люди не разбегутся по лесам. Дон Кихот —
благородный и умный человек, который весь, со всем жаром
энергической души, предался любимой идее; комическая же сто¬
рона в характере Дон Кихота состоит в противоположности его
любимой пдеи с требованием времени, с тем, что она не может
быть осуществлена в действии, приложена к делу. Дон Кихот
глубоко понимает требования истинного рыцарства, рассуждает
о нем справедливо и поэтически, а действует, в качестве рыцаря,
нелепо и глупо; когда же рассуждает о предметах вне рыцарства,
то является истинным мудрецом. И вот почему есть что-то гру¬
стное и трагическое в судьбе этого комического лица, а его со¬
знание заблуждений своей жизни на смертном одре возбуждает
в душе глубокое умиление и невольно наводит вас на созерцание
печальной судьбы человечества. Каждый человек есть немножко
Дон Кихот; но более всего бывают донкихотами люди с пламен¬
ным воображением, любящею душою, благородным сердцем, да¬
же с сильною волею и с умом, но без рассудка и такта действи¬
тельности. Вот почему в них столько комического, а комическое
их так грустно, что возбуждает смех сквозь слезы9, если б это
были люди ничтожные,— они не были бы даже и слишком смеш¬
ны: истинных донкихотов можно найти только между недюжин¬
ными людьми. Но главное: они всегда были, есть и будут. Это
тип вечный, это единая идея, всегда воплощающаяся в тысяче раз¬
ных видов и форм, сообразно с духом и характером века, страны,
сословия и другими отношениями, необходимыми и случайными.
Так и теперь сколько есть донкихотов, например, в одной литера¬
туре! Человек, который искренно убежден в том, чему уже никто
не верит, и который жертвует трудом, достоянием, спокойствием
и здоровьем для убеждения других в своем убеждении,— разве
он не Дон Кихот? Сколько умного, истинного в том, что говорит
он, а целое все-таки — ложь, возбуждающая уже не негодование,
а смех, вызывающая не возражения, а насмешки...
Итак, достоинство Сервантесова романа — в идее: идея сде¬
лала его вечным, никогда не умирающим и никогда не старею-
щнмся поэтическим произведением. В идее заключается причина
того, что, несмотря на испанские имена, местность, обычаи, част¬
ности,—люди всех наций и всех веков читают и будут читать
«Дон Кихота». Что же касается до испанского колорита и собы¬
тий, характеров и лиц — этот колорит свидетельствует, что идея
«Дон Кихота» — живая, воплотившаяся и обособившаяся, а не
отвлеченно общая и отвлеченная идея.
Вот это-то жизненно органическое слияние общего (идеи) с
особным (век, страна, индивидуальные характеры) составляет
сущность и достоинство романа Вальтера Скотта. Этот великий поэт
был человек, британец и баронет вдобавок: у него были свои
личные понятия и понятьица, свои личные чувства и чувство-
364
ваньнца, национальные вражды и ненависти, народные предрас¬
судки, что все, вместе взятое, и сгубило его «Историю Наполео¬
на»10. Но он ничего этого не вносил в свою творческую деятель¬
ность и, входя в созерцание судеб человечества и человека, от¬
кладывал в сторону свою личность и свое баронетство: он хотел
только приковать к бумаге видения и образы, возникавшие перед
его внутренним оком, а судить, резонерствовать о них предостав¬
лял другим. И хорошо сделал: он вообще не мастер был судить;
но в творчестве был великий мастер. Потому-то романы его были
зеркалом действительности, в котором она походила сама на себя
больше, нежели тогда, когда оставалась бы просто действитель-
ностию. В его романах вы видите и злодеев, но понимаете,
почему они — злодеи, и иногда интересуетесь их судьбою. Боль¬
шею же частию в романах его вы встречаете мелких плутов, от
которых происходят все беды в романах, как это бывает и в са¬
мой жизни. Герои добра и зла очень редки в жизни; настоящие
хозяева в ней — люди середины, ни то, ни се. Вальтер Скотт был
натуры глубокой, но спокойной и тихой, пользовался отличным
здоровьем и не знал нищеты и бедности. Оттого взгляд его на
жизнь весел и ясен, а романы, большею частию, оканчиваются
счастливо; но, как человек гениальный, а следовательно, и ува¬
жавший свято объективную истину изображаемого им мира, он
написал несколько романов, которые очень похожи на ужасные
трагедии, как, например, «Ламмермурская невеста», «Сен-Ронан-
ские воды», «Айвенго», или «1уапЬое» (со стороны судьбы Ре¬
векки), «Морской разбойник» (Бренда)...11 Да, романы Вальтера
Скотта потому великие произведения искусства, что они не при¬
крашенное и не рассиропленное, а действительное, хотя и идеаль¬
ное, изображение жизни, как она есть. Только жалкие писаки
подбеливают и подрумянивают жизнь, стараясь скрывать ее тем¬
ные стороны и выставляя только утешительные. Но романы этих
господ-сочинителей похожи на грошовые пряники, которые
услаждают вкус одной черни, подонков и осадков человечества.
Истина выше всего, и как ни закрывайте глаза от зла — зло от
этого не меньше существует-таки. Недавно было в моде нападать
ка современных французских романистов за исключительно
мрачный взгляд их на жизнь; но теперь порядочные люди уже
не нападают на них за это, сколько потому, что эти нападки уже
старая песня, столько и вследствие умной, хотя и поздней догад¬
ки, что никто не может видеть вещи иначе, как они представля¬
ются ему, и что кто не любит мрачных картин, тот не смотри на
них, а писать их все-таки не мешай. Теперь эти нападки сдела¬
лись достоянием меньшей литературной братии,— и боже мой!
какие тонкие остроты, какие грозные анафемы бросает она на
бедную французскую литературу, втайне удивляясь ей и въявь
питаясь убогими крохами с ее богатого стола... Смешно и жалко!..
Как великий гений, Вальтер Скотт не мог не иметь сильного
влияния на свой век и даже на людей, с которыми у него и у
365
которых с нпм не было ничего общего. Все бросились писать
исторические романы, не зная истории, будучи чужды всякого
исторического созерцания и взгляда на жизнь, и думая, в про¬
стоте сердца, что романы великого шотландца оттого так удались,
что в них история слита с частным бытом и что им стоит только
перелистовать какой-нибудь том истории Карамзина да приду¬
мать любовь, разлуку, препятствие и благополучный б!рак — так
и они будут Вальтерами Скоттами — и разбогатеют, и просла¬
вятся. Некоторым в самом деле удалось это в карикатуре и в
мпньятюре. Впрочем, не должно думать, чтоб таковы только
были результаты движения, произведенного Вальтером Скоттом:
они были бесконечно важны во всех отношениях и для всех
литератур, следственно и для нашей. Мы уже упоминали о пре¬
красных попытках Лажечникова и могли бы сделать еще важ¬
нейшие указания,— но это не относится собственно к роману.
Любопытно было бы взглянуть, как подействовал Вальтер Скотт
на большую, по числу, часть своих подражателей; но это когда-
нибудь,— а теперь обратимся к романам г. Загоскина и к другим
одной с ними категории.
«Юрий Милославский» был первым историческим романом
на русском языке. Исторического в нем было — надо сказать
правду — очень мало, если исключить собственные имена, числа
и внешние события. Русские люди первой половины XVII века
у него очень похожи на мужичков и бородатых торговцев
нашего времени. Герой — образ без лица, не человек и не тень:
его ни руками схватить, ни глазами увидеть; но что всего
забавнее, этому бестелесному существу автор навязал понятия,
чувства и деликатность сентиментальных героев прошлого века.
Замашка — основать русский роман XVII века на любви, показы¬
вает, что автор не вник в быт старой Руси и увлекался подра¬
жанием Вальтеру Скотту. Все лица романа — осуществление лич¬
ных понятий автора; все они чувствуют его чувствами, понимают
его умом. Некоторые из этих лиц нравятся в чтении, потому что
автор умел придать им какой-то призрак действительности, и это
уменье обличало в нем прежнего драматического писателя.
Особенно же нравятся эти лица тем достолюбезным доброду¬
шием, которое умел придать им автор. Познакомившись с таким
лицом на одной странице романа, вы знаете, что он будет гово¬
рить и делать на другой, третьей — и так до последней, а все-
таки с удовольствием следите за ним. Но герои добра и зла ужас¬
но неудачны: мы говорили уже о самом Милославском, а теперь
скажем, что и таинственный незнакомец, открывающийся потом
Мининым, не лучше его; боярин Кручина и друг его сбиваются
на мелодраматических злодеев... И однако ж роман произвел в
публике фурор: он был первая попытка на русский исторический
роман; сверх того, в нем много теплоты и добродушия, которые
сделали его живым и одушевленным; рассказ легкий, льющийся,
увлекательный: ничему не верите* а читаете, словно «Тысячу п
366
одну ночь». Его п теперь можно перелпстовать с удовольствием,
как, вероятно, вы перелистываете иногда «Робинзона Крузое»,
который в детстве доставлял вам столько чистейшего и упоитель¬
нейшего наслаждения. — За «Юрием Милославским» последовал
другой русский исторический роман г. Загоскина — «Рославлев».
Он был повторением «Юрия Милославского»: те же лица, те же
характеры, те же начала, те же достоинства и недостатки, ис¬
ключая одной героини, которая сделалась виновата перед судом
автора в том, что, как женщина, полюбила мужчину, не спраши¬
вая, какой он нации. И за это автор старался всеми силами вы¬
ставить ее в самом неблагоприятном свете, а героя тем паче
возвеличить; по как сей великий муж был родным братом бояри¬
на Юрия Милославского, то роман и пал 12, несмотря на возгласы
приятелей. Не будем и мы тревожить его праха. — «Аскольдова
могила» была могилою славы автора как исторического романи¬
ста; он сам это увидел и утешился тем, что из плохого романа
сделал плохое либретто для хорошей оперы 13. Тогда он обратился
к простым, неисторическим романам, в которых талант его явно
попал в свою настоящую сферу, хоть и повыбился из сил, напря¬
гая их в чуждой ему сфере, куда приманила его подражатель¬
ность. Подлинно, справедливо сказано:
Гони природу в дверь — она влетит в окно!..14
Оставим пока романы г. Загоскина и обратимся к историче¬
скому обозрению романической деятельности другого знамени¬
того таланта: так требует внутренняя связь нашей статьи.
Первым романом г. Булгарина был знаменитый в русской
литературе «Иван Выжигин»,— это известно всей просвещенной
Европе. Сатира и мораль составляют душу этого превосходного
произведения; сатира отличается таким желчным остроумием, а
мораль — такою убедительностню, что тотчас же по выходе
«Ивана Выжигина» в России уже нельзя было увидеть ни одного
из пороков и недостатков, осмеянных г. Булгариным. И не уди¬
вительно: в сатире ему служил образцом Сумароков, «гонитель
злых пороков»...15 Вторым романом г. Булгарина был «Димитрий
Самозванец», который, впрочем, показал, что историческая почва
нисколько не родственна таланту г. Булгарина, столь сильному
и поэтическому на моральной почве. Роман пал, и только чрез¬
вычайный успех «Выжигина» помог разойтись единственному
изданию «Самозванца». В нем были все недостатки «Юрия Ми¬
лославского», но не было ни тени теплоты и добродушия, состав¬
ляющих неотъемлемое достоинство произведения г. Загоскина.
Впрочем, г. Булгарин умел, с другой стороны, сделать свой исто¬
рический роман если не интересным, то заслуживающим неоспо-
риваемое уважение: именно, с моральной стороны, с которой он
так замечателен. Вот что сказал о нем Пушкин, прикинувшийся
раз Феофилактом Косичкиным: «Что может быть нравственнее
367
сочинений г. Булгарина? Из них мы ясно узнаем: сколь не по¬
хвально лгать, красть, предаваться пьянству, картежной игре и
тому подобное. Г-н Булгарин наказует лица разными затейли¬
выми именами: убийца назван у него Ножовым, взяточник —
Взяткиным, дурак — Глаздуриным, и проч. Историческая точ¬
ность одна не дозволила ему назвать Бориса Годунова — Хлопо-
ухиным, Димитрия Самозванца — Каторжниповым, а Марину
Мнишек — княжною Шлюхиною; зато и лица сии представлены
несколько бледно» (см. «Телескоп» 1831 года, ч. IV)16. Третьим
романическим подвигом г. Булгарина был «Петр Иванович Вы-
жигин»17 — опять исторический роман, где Наполеон был пред¬
ставлен в контрасте с Петром Ивановичем и где Петр Иванович
совершенно заслонил Наполеона,— что и доказало неспособность
г. Булгарина живописать исторические личности, особенно такие
великие, как Наполеон. Г-н Загоскин в то же время и так же
неудачно изображал Наполеона в своем «Рославлеве»: чудное
сходство в направлении романической деятельности обоих этих
писателей!.. Тогда г. Булгарин с горя от неудачи впал в новую
неудачу — написал третий и последний исторический роман
свой—«Мазепу». Дружба всеми силами старалась поддержать
это произведение, но и сама рушилась под тяжестию такого под¬
вига: читатели, может быть, вспомнят ловкую статью о «Мазепе»
в «Библиотеке для чтения» 18. Тогда г. Булгарин написал «Запи¬
ски Чухина», где снова, и уже навсегда, вошел в родственную его
таланту сферу.
Теперь нам остается рассмотреть, что такое моральный ро¬
ман, то есть как он пишется и к чему он годен. О восторженном
роде романов нового сказать нечего; что же до идеально-сенти¬
ментальных, то здесь не место и не время распространяться
о них; мы предоставляем себе воспользоваться этим удовольст¬
вием при появлении первого романа в таком роде или — чего
лучше! — при выходе последних двух частей «Аббаддонны» г. По¬
левого: известно, что первые четыре части были издаиы два раза
без хвоста19, о котором мы имеем понятие по двум большим
отрывкам, напечатанным в «Сыне отечества» 1840 года. Итак,
приступаем прямо к разбору «Кузьмы Петровича Мирошева»,
как типического представителя целого рода романов, который
должно назвать морально-сатирическим.
Все главы в новом романе г. Загоскина означены разными
затейливыми заглавиями, которые вошли в моду в нашей лите¬
ратуре с появления в свет «Повести о том, как поссорился Иван
Иванович с Иваном Никифоровичем» 20. Первая глава «Кузьмы
Петровича Мирошева» гласит «О том, где и когда случилось то,
о чем рассказывается в этой истинпой повести». Начинается она
возражением против несправедливо приобретенной рекою Су¬
рою известности в народе (вероятно, народе Пензенской губер¬
нии, где она только и известна): автор справедливо замечает, что
покрытые сосновыми лесами берега Суры очень мрачны и нто
368
Сура течет на север. Вы ожидаете, читатель, встретить на берегу
этой несправедливо прославленной (что неопровержимо доказано
г. Загоскиным почти на двух страницах) реки город или деревню,
где родился герой или где началось действие романа: ничею не
бывало! Сура не имеет никакого отношения к роману, точно так
же, как и Гангес21 или Нил; на берегу Хопра начался и кон¬
чился роман... Вы, может быть, думаете, что автор распростра¬
нился ни с того ни с сего о Суре только для того, чтоб к его
роману, тощему содержанием, прибавилось полторы лишние
странички: ошибаетесь, читатель! Нет, это просто подражание
русским песням: кто не знает, что почти все наши народные
песни начинаются не с того, с чего начинаются, а именно с того,
с чего не начинаются, например:
Уж не лебедь ходит белая
По зеленой травке шелковой,
Ходит красна девица душа
Во кручине, в мыслях горестных, и пр.
Или:
Не былинугака в чистом поле зашаталася,
Зашаталася бесприютная головушка,
Бесприютная головушка молодецкая, и пр.22.
Продолжаю. Хопру посвящено только несколько строк;
затем на тринадцати страницах следует описание деревни, при¬
надлежащей герою романа. Деревня — как все русские деревни—
ничего особенного! В число этих тринадцати страниц должно
включить легенду об источнике или роднике в деревне Мироше-
ва. Вот уж этого не понимаем: зачем сюда зашла эта легенда,
если не для забавы читателей? ибо те добрые люди, которые
могли бы прийти от нее в умиление, за безграмотностию, не
прочтут романа г. Загоскина. Из второй главы узнаём, «Откуда
происходит род Мирошевых и отчего у прадеда Кузьмы Петро¬
вича было две тысячи душ, а ему досталось только пятьдесят».
Автор начинает род Мирошевых не с яиц Леды23, а только лет
за сто с небольшим до царя Феодора Иоанновича24, и потому
надо прочесть по крайней мере три страницы, прежде чем дой¬
дешь до отца героя романа, Кузьмы Петровича. Отец его тя¬
нулся из всех сил иметь псарню — не меньше, чем у князя
Ромодановского, и протянул тысячу шестьсот душ, а сыну оста¬
вил с небольшим четыреста. Петр Кузьмич женился на моднице,
которая разорила его в разор и терпеть не могла своего сына
(он-то и герой романа) за его кучерское имя,— что и заставило
Петра Кузьмича отвезти малолетнего Кузьму Петровича в Пе¬
тербург и отдать в кадетский корпус. Через пять лет родители
Кузьмы Петровича умерли, и ему от четырехсот душ крестьян
осталось только триста рублей денег.
Теперь мы будем следовать за романом не по главам, а по¬
стараемся рассказать содержание всей книги покороче. У Кузьмы
369
Петровича был дядька, Прохор Кондратьевпч,— маленькое п не
совсем удачное подражание Савельнчу в «Капитанской дочке».
Здесь особенно интересно мнение автора о слугах такого рода;
представляем его на суд читателей:
Куда девалось это поколение верных слуг боярскпх? Оно исчезло вме¬
сте с патриархальными нравами наших предков. Теперь такая бескорыстная
любовь к чужому ребенку может показаться невероятною, а в старину это
бывало сплошь. Обыкновенно барское дитя переходило от кормилицы к ня¬
нюшке, от няни мальчик поступал под надзор дядьки, и все эти хожатые:
кормилица, нянюшка и дядька, сохраняли до самой смерти неизменную при¬
вязанность к ребенку, который впоследствии становился их барином. Разу¬
меется, эта любовь была всегда самая слепая и безотчетная; обыкновенно
каждая нянюшка и каждый дядька не сомневались, что пх дитя и умнее п
лучше своих братьев и сестер. Это бы еще ничего: но они также были уве¬
рены, что оно не могло быть никогда и ни в чем виноватым. От этого про¬
исходили иногда споры, которые не всегда оканчивались миролюбиво: бы¬
вало, два братца подерутся между собою, а там — глядишь, и нянюшки та¬
скают друг друга за волосы. (Ч. I, стр. 52) 25.
Получив наследство (300 руб.), Мнрошев был выпущен пз
корпуса офицером и заказал себе немцу портному полную фор¬
менную экипировку; а Прохор выторговал у немца тридцать
рублей из ста, расплакавшись перед ним о бедности барина.
Затем Мирошев пошел в прусскую кампанию26. По уверению
почтенного и даровитото автора, «все товарищи полюбили его
за кроткий нрав, примерное добродушие и веселый обычай, кото¬
рый, однако ж, не помешал ему быть самым рассудительным
и степенным прапорщиком во всей армии; служивые говорили
о нем, как о самом отличном и исправном фрунтовом офицере,
а вся молодежь называла его дядюшкой». Лицо, как видите,
идеальное, вполне заслуживающее чести быть героем такого
прекрасного романа, как «Кузьма Петрович Мирошев». Прохор
тоже попал в большую честь за свою услужливость и честность,
а главное — за уменье объясняться с немцами. Один русский
офицер попросил у немца молока, а тот подал ему колбасу —
офицер было и по зубам немца; но позвали Прохора, и тот стал
на четвереньки, заревел теленком (?!). Немец догадался — и дело
кончилось миролюбиво. В полку был поручик Фурсиков — забия¬
ка в мире и трус на войне. Мирошев был свидетелем его трусо¬
сти (повторение слово в слово истории с князем Блёсткиным в
«Рославлеве»). Когда кончилась война и Мирошев воротился
с полком в Россию, Фурсиков был эскадронным командиром и так
распекал при всяком случае нашего Мирошева, что тот подал
в отставку и поехал в Москву искать своих сослуживцев — не
помогут лц они найти ему штатское местечко. Имения с ним
было — пара крестьянских лошадей, телега да пять целковых
в кармане. Жалел о нем более всех гуляка и рубака, добрый ма¬
лый, Костоломов... Да! я и забыл сказать, что у Мирошева была
родная тетка, старая девица, у которой было 50 душ крестьян
и с которою мать его, а ее сестра, была во вражде. На дороге
370
к Москве Мирошев разговорился с Прохором о том, о сем, и Про-»
хор, между прочими умными вещами, которые он такой мастер
говорить, сказал, что не худо бы Кузьме Петровичу иметь душ
тысячи две крестьян. «Э! — отвечал Мирошев,—хорошо было бы,
если б хоть вот и этакую деревеньку — вот, что стоит налево-то!»
Тут барин и денщик пустились взапуски хвалить деревеньку,-^
и у Мирошева ни с того, ни с сего загорелось остановиться в ней
кормить лошадей, хоть они еще и мало отъехали. Слуга было
заспорил, но скоро согласился: ведь против судьбы не пойдешь..*
Да, судьбы, читатель, судьбы: радостное биение вашего сердца
и тонкая проницательность вашего ума давно уже сказали вам,
к чему ведут все эти подробности... Путешественники останови¬
лись в крайней пзбе у старосты Парфена. Прохор предлагает
барину обед, но барин хочет гулять. Оно так и должно: все
истинные герои романов любят гулять и мечтать, хоть бы они
родились и жили в такое время, когда попусту шататься не лю¬
били и всякому гулянью предпочитали — поплотнее набивши же¬
лудок, хорошенько всхрапнуть. Но Мирошев был из грамотных
и, вероятно, уже прочел «Приключения Никанора, несчастного
дворянина»:—похождения знаменитого «Георга, милорда англий¬
ского» 27 тогда едва ли еще были изданы. Вот Мирошев и спраши¬
вает у одного мужичка, можно ли погулять в роще. — Сколько
душе угодно, не то что в роще, да и в саду. — Стало быть,
господ пет дома? — Была барыня, да и та умерла. — (Понимае¬
те?..) Так и дом посмотреть можно? — Вестимо. — Пока ключ¬
ница пошла за ключами, Мирошев глядь в дверь одной комнаты,
да и остолбенел... Там — видите — сидела, облокотясь на стол
и читая книжку, прелестная молодая девица с печальным лицом.
Описание ее красоты пропускаем: оно превосходно, но несколько
сбивается на общий тон чувствительных романов. Вдруг у девицы
выступили на глазах слезы, а у Мйрошева облилось сердце
кровью. «Боже мой! — подумал он: — и это небесное создание,
этот ангел несчастлив!» Краснея, он расспросил ключницу потом
об этой девице и узнал, что она — «дочь бедных, но благородных
родителей», сирота, призренная покойною владетельницею дере¬
веньки. Яркими красками описала Мирошеву ключница Федосья
добродетели сей девицы, и как она, Федосья, видела во сне свою
умершую дочь и прочее, все такое... Гуляя, Мирошев расплакал¬
ся,— из сего ясно видно, что он «полюбил сильно, глубоко и веч¬
но, а не тою чувственною любовью, что вспыхнет да пройдет».
Наплакавшись и нагулявшись, он воротился в деревню — глядь,
в ней движение: мужики и бабы в праздничных платьях, и лишь
только кто увпдит его, бух ему в ноги...— Что такое? — спраши¬
вает изумленный Мирошев. — Так-с, ничего-с! — отвечает ему
таинственным голосом Прохор. Короче, читатель: помещица села
Хопровки, недавно умершая, была вьгшереченная тетка Миро¬
шева, и Кузьме Петровичу недаром захотелось кормить лошадей
в этой деревеньке..* Впрочем, вы давно уже ожидали такого
371
чуда. Но вот беда: тетенька-то хотела отказать имение своей
питомице; Кузьма Петрович даже нашел написанную вчерне ду¬
ховную, которую не успели перебелить за смертию помещицы.
Как истинный герой романа, чувствительный и великодушный,
он почитает себя не в праве воспользоваться наследством,
не ему отказанным, и, к величайшему огорчению Прохора, отдает
деревню Марье Дмитриевне, которая жила в людской, в семей¬
стве добродетельного лакея Лаврентия,— а сам хочет уехать
в Москву. Героиня наша и не прочь было, да как узнала от
Прохора, что у его барина-то имения всего-навсе, и с лошадьми,
рублей на 50,— то и не хотела уступить герою в великодушии
и печатным, то есть книжным слогом плохих романов второй
четверти текущего столетия, начисто отперлась от деревни: иду-де,
говорит, в монастырь. Затем следует в высшей степени пате¬
тическая сцена: Мирошев, собравшись с духом, предлагает ей
владеть деревнею вместе, а то — говорит — и уеду на край света,
и сойду с ума, и умру с тоски. Все это очень хорошо, весьма
трогательно, только во всем этом не видно нисколько людей того
времени, а следовательно, и никаких людей. Но перед венцом
оба они явились вдруг людьми того времени: не говоря уже
о невесте, сам жених страшно затосковал о том, что их некому
проводить к венцу, и не будь Федосьи и Прохора, я думаю, что
брак не состоялся бы, а роман кончился бы вовремя... Из церкви
Мирошев, по предложению новобрачной, прошел на могилу тетки:
там Марья Дмитриевна посадила куст розанов, который сначала
было начал расти, а потом завял, листья облетели. Приходят,
и — о, диво дивное и чудо чудное! — куст разросся, раззеле-
нелся, расцвел... «О матушка, матушка!» — вскричала Марья
Дмитриевна, упав на могилу своей благодетельницы,— я пони¬
маю тебя: ты благословляешь дитя свое, ты радуешься его
счастью!» После этого трогательного воззвания по такому чув¬
ствительному поводу молодые упали на колени на могиле. За¬
метив эффект, произведенный над мужем своею речью, Марья
Дмитриевна проговорила другую— еще лучше, обняв своего неж¬
ного супруга: «О мой друг! теперь нет сомненья, мы будем сча¬
стливы! Она благословляет наш союз. Вчера этот куст походил
на мертвый труп, а сегодня... Посмотри, как пышны эти розаны,
как свежа эта зелень! Видишь ли, как блестят на листочках эти
алмазные капли росы?.. О нет, нет! Это не роса: это радостные
слезы моей второй матери!»... Милое, доброе создание эта Марья
Дмитриевна: и говорит, как пишет или словно по печатному чи¬
тает; во всяком случае, говорит, как не говорят и теперь и как
еще менее могли говорить в те времена, когда, вследствие роди¬
тельской предосторожности насчет нравственности дочерей, де¬
вушек не учили ни читать, ни писать... Зачем же она так
говорит, как нигде не говорят, кроме плохих романов? Затем, ми¬
лостивые государи, чтоб пленить воображение, тронуть сердце и
убедить ум читателя, как это предписывается в любой реторике...
372
Вы думаете, что тут и всё? что наши герои зажили бы
благополучно — и роману конец?.. Как бы не так! Это еще
только первая часть, только вступление, за которым следуют три
части; это только присказка, а сказка-то впереди... Доскажем
же ее как-нибудь.
Между первою и второю частью проходит 18 лет. Марья
Дмитриевна уже превратилась в барыню толстую, плотную и
румяную — простонародный идеал русской красоты! (Заме¬
чательно, что у г. Загоскина в этом романе действующие лица
большею частию плотные, толстые, а мужчины почти все
лысые...). Она уже объясняется просто, иногда даже чересчур
просто, как все русские помещицы того времени, то есть 1780 го¬
да. Кузьма Петрович мало переменился, да и не от чего: ведь
он это время только ел, пил да спал; человек он был добрый —
мухи не обидит, на слугу не осердится; итак, не удивительно, что
ои только постарел немного. У них есть дочь, Варенька,— вот
уж милочка-то: глаза голубые (счетом два), носик... ну, да вы
и так ее знаете наизусть. Автор очень жалеет, что принужден
был сравнить ее стан с аравийскою пальмою, а ие с русскою
сосною,— и мы вполне разделяем его горе.
Пылкое сердце и какая-то наклонность к мечтательности составляли
отличительную черту ее характера: в этом она вовсе не похожа на своих
родителей, которые не давали волю (и) своему воображению (и не мудрено:
у них его вовсе не было!), не залетали в туманную даль, а жили попросту,
как бог велел, — и верно в наш романтический век показались бы людьми
весьма обыкновенными, прозаическими и даже пошлыми (вот что правда, то
правда!). Бедняжки! они не знали, что разгульная и буйная жизнь имеет
свою поэзию (но неужели оюе животной жизни противополагается только
разгульная и буйная: есть еще разумно человеческая, которая выше той и
другой); что жизнь спокойная, не волнуемая страстями, вовсе не жизнь, а
прозябание; что мы хотя живем на севере, а должны смотреть на запад и
так же, как там, думать об одном только земном просвещении, то есть: что
мы можем забыть о земной пашей родине; но зато должны перед наукою
благоговеть, как перед святынею, и художеству поклоняться, как божеству.
А! вот что! понимаем... Но возьмите немного терпения —
то ли еще поймете: для того-то мы и пересказываем вам содер¬
жание этого романа. Недалеко от Мирошевых деревня Кирса¬
нова, богатого помещика, у которого есть сын. Разумеется, он
влюбился в нее, а она начала «обожать» его. К Мирошевым
ездят соседи: Вертлюгины, муж — дурак, а жена — кокетка,
модница, сплетница и все, что угодно: автор изобразил ее со
всею едкостию своей неподражаемой иронии; потом, бедный
помещик Зарубкин, сплетник, пьяница, побнроха и шут. Мы
и не упомянули бы о нем, да с ним был анекдот, который верно
характеризует то прекрасное время, когда люди «перед наукою
ие благоговели, как перед святынею, и художеству ие поклоня¬
лись, как божеству». Послушайте рассказ самого Зарубкина
о том, что сделал с ним Афонъка, шут Кирсанова:
373
Да, сударь! привязался ко мне, проклятый! Научили что ль его — не
знаю. Начал такие непригожие речи говорить, всячески меня порочить; я
сначала все в шутку поворачивал, да он уж больно стал нахальничать: на¬
тянул палец, да и щелк меня по носу; я его отпихнул — а он и ну драться.
А Иван Никифорович, чем бы дурака-то унять, крпчпт: «Не поддавайся,
Афонька!» — а тот и пуще! Гляжу, ахти! дурак-то уж п до рожп добира¬
ется!.^ и руками и ногами, кричу: «батюшки, бьет! батюшки, бьет», а его
высокородие так и умирает со смеху. Да уж сынок-то его, Владимир Ивано¬
вич, дай бог ему здоровье, такой добрый! схватил Афопьку за ворот и отта¬
щил прочь; а все этот шальной раза два съездил меня по уху. Что будешь
делать! (Часть II, стр. 20—21).
Да, можно поверить, что Зарубкин «не благоговел перед
наукою, как перед святынею, и художеству не поклонялся, как
божеству»: такое самоунпженпе и животное незнание своего
человеческого достоинства никогда не соединяется с благород*
ною любовию к науке и возвышенною страстью к искусству.
И что идет к Зарубкину, то же можно сказать ы о веке «Заруб-
киных».
В соседстве деревни Мирошевых было имение одного богача-
графа, который, поручив его управлению холопа своего, Куроч¬
кина, не хотел и знать о нем: в нем было всего только 400 душ!
Курочкин этот был знаменитый, в духе того времени, законове-
дец: чуть кто ему не понравится —тяжбу, да и оттягает, именем
графа, сколько захочет десятин земли или лесу. У Курочкпна
был сын — офицер... Я и забыл сказать, что в семействе Миро¬
шевых есть девушка Дуняша — род подруги и горничной Варень¬
ки:, дочь того Лаврентия, что некогда призрел было Марью Дмит¬
риевну. Курочкин начал намекать Мирошеву о сватовстве, а тот,
думая, что дело идет о Дуняше, и радехонек; но когда недоразу¬
мение разрешилось — в Мирош.еве проснулась дворянская гор¬
дость. Прохор чуть не избил сваху; Марья Дмитриевна — та, что
говорила по печатному на могиле,— не уступила в ревности
Прохору: насилу отстоял от них Мирошев бедную сваху. Впро¬
чем, этой свахе досталось и от автора: он такое принял горячее
участие в оскорблении Мирошева, что изобразил ее хуже черта
и так смешно, что если б прочел Прохор, то сказал бы: «Батюш-
ки-светы, животики надорвешь — умора да и только...» Так же
саркастически изображен и сын Курочкина: сам Митрофан
Фонвизина28 — умница перед ним. Оно так п надо; чем солоней
севрюжина, тем вкуснее для известного разряда гастрономов...
Между тем наши голубки вздыхают, воркуют, н раз так разворко¬
вались, что и кольцами поменялись. Владимир Иванович Кир¬
санов — второе издание Кузьмы Петровича, только с корректур¬
ными поправками в правописании: он наделен всеми возмож¬
ными добродетелями и не имеет только лица и характера, но
похож на вырезанную из картузной бумаги фигурку, у которой
пз-под головы тотчас же начинаются ноги и на лбу ярлычок
с нумером. «Я,— говорит он,— против воли отца на тебе не
женюсь, а любить буду до гроба п умру твоим суженым».
374
О! какое неизъяснимое блаженство изобразилось в глазах Варенькп!
— Моим суженым! — повторила она. — Да чего еще я могу просить у
бога? Ты станешь вечно любить меня — да! вечно!.. Здесь ты будешь жени¬
хом моим, а там — господь назовет нас супругами! Он услышит мою мо-
лптву: твоя невеста умрет прежде тебя... О! как она будет тебя дожидать¬
ся!.. Владимир!—продолжала Варенька, снимая с пальца золотое колечко,-^
может быть, в церкви божией нам не удастся никогда обменяться кольцами;
надень его и дай мне свое. Если ты сам не снимешь его с моего пальца,
то, будь уверен, я лягу с ним в могилу...
— Теперь мы с тобой обручены! — сказал Владимир, глядя с неизъяс¬
нимою любовью на Вареньку. — О, мой ангел невинности и доброты! —про¬
должал он, целуя ее руку, — какая женщина в мире может равняться с то¬
бою?.. О, поверь, мои друг! если б любовь моя не была так же чиста, как эти
ясные небеса... еще чище — как душа твоя! я не смел бы тогда прикоснуться
к тебе, не смел бы взять тебя за руку!.. Как я люблю тебя здесь, так можно
будет мне любить тебя и там, где нет ничего земного. Ты правду сказала,
Варенька: если не в здешнем, так в будущем мире господь благословит наш
союз. (Ч. II, стр. 240—241).
Каково? — Попробуйте найти такую сцену любви у Шекс-*
ппра, Байрона, Вальтера Скотта, Купера, Шиллера, Гете,
Руссо, Пушкина: уверяю вас, что не найдете, лучше и не тру-»
дитэсь, не ищите напрасно..* Вот перо, так перо!., . Господи,
подумаешь, какие есть сочинители на свете: начнешь читать-^
так невольно и плачешь и смеешься, смеешься и плачешь..г
Эта трогательная сцена любви была подслушана Вертлюги-^
ною, которая нагло навязывалась на Кирсанова и ревновала его
к Вареньке. Вследствие этого старик Кирсанов увез своего
сына в Воронеж, чтоб насильно женить его там на дочери своего
богатого приятеля; от этого Варенька, на 94 странице III части,
упала в обморок и с той же минуты, как истинная героиня
романа, сделалась больна; а Курочкин между тем затеял дело,
вследствие которого Мирошев увидел себя в необходимости ехать
в Москву. Варенька исхудала — узнать нельзя; к большему не-
счастию, ее чуть не залечил немец-лекарь. Игнатьевна (которую
мы доселе знали под именем Федосьи) ворожит и колдует, не¬
смотря на свою набожность.
Несмотря на это грубое невежество, на эту странную смесь веры с суе¬
верием, в старину едва ли уж не тверже верили и уж, конечно, лучше на¬
шего умели любпть.
И спору нет: в романе г. Загоскина столько представлено
неоспоримых доказательств этой истины, что невольно жалеешь
о своем отчаянном безверии в гадания, нашептывания, вспры-
скиванья и о своей решительной неспособности объясняться
в любви, на манер Мирошевых и Кирсановых...
Дуняша давно уже пграет не последнюю роль в романе,
а ее грудь все еще высоко взметывается беспредметною любо-
вию, говоря высоким слогом. Но не беспокойтесь: такая достой¬
ная девица не останется без «предмета»: автор неусыпно бдит
за героями п героинями своего романа; он любит пары, и, когда
375
понадобится, у него голубок как с неба свалится. На святках
Дуняша пошла ворожить в баню, которая стояла в поле за
околицею. Вдруг звон колокольчика — оглянулась: за ней косма¬
тое чудовище — ах!., и в обморок. Очнувшись, увидела она не
чудовище, а его... Он сбился с дороги (в тот вечер была страш¬
ная метель) и пришел на огонек... Оказалось, что это русский
лекарь из Воронежа. Он вмиг вылечил Вареньку, сказав ей, нае¬
дине, разумеется, что Владимир верен, а в вящее доказательство
вручил ей и письмо. Словно рукой сняло болезнь — отец и мать
в восторге: они уверены, что лекарство подействовало. Уезжая,
«лекарь поглядел на Дуняшу так чудно, что она вся вспыхнула».
Понимаете?.. Вот вам и еще пара голубков. Они же и ровня:
лекарь тоже сын крепостного человека... Надо сознаться, что
под чудотворным пером г. Загоскина все так хорошо улаживает¬
ся, что лучше желать нельзя. Он повертывает законами дейст¬
вительности подобно тому герою русской сказки, который только
скажет: «по моему прошению, по щучьему велению»—и как тут
было...
Мирошев отправился с Прохором в Москву и на дороге
(очень кстати) встретился с Костоломовым, который тоже едет
в Москву искать себе места городничего в каком-нибудь горо¬
дишке. Он— видите — любил несчастно и, по великодушию, ре¬
шился подарить отцу своей возлюбленной любимого полвопегого
борзого кобеля, Буяна, чтоб тот согласился отдать свою дочь за
того, кого она любила (ч. III, стр. 263—276). В Москве прия¬
тели остановились на подворье и тотчас же были свидетелями,
как сыщик Ванька Каин29 поймал разбойника, обманув его
прежней приязнью. Хлопоты Мирошева о деле кончились тем,
что подьячий Тетерькин, которому он, по простоте своей, не¬
смотря на все предостережения Прохора, вверился,— разорил его
вконец. Нашелся идеально честный человек, который взял на
себя труд объяснить простаку, что его стряпчий сидит в тюрьме,
откуда пойдет на каторгу, а его дело едва ли когда кончится.
Домой! Но не на чем; есть тоже нечего. Одна надежда на Кот
столомова, а тот сам идет к Мирошеву попросить взаймы. Узнав
о положении приятеля, Костоломов тащит его обедать к како¬
му-то графу.
У некоторых из вельмож, живших в Москве на покое, почти ежедневно
были так называемые открытые столы. Каждый опрятно одетый человек,
хотя бы он был вовсе незнаком хозяину, мог смело приходить обедать за
этот стол; его не спрашивали, кто он такой. Дождавшись в столовой хозяина
и отвесив ему низкий поклон, он садился за общую трапезу и кушал на здо¬
ровье во славу божию и в честь русского гостеприимного хозяина, которому
и кушанье показалось бы невкусным, если б за его столом сидело менее ста
человек гостей. Этот обычай известен нам по одному преданию. Мы не до¬
шли еще до просвещенной расчетливости наших западных соседей, у кото¬
рых отделенный сын не придет незваный обедать к отцу; но, несмотря на
это, с трудом уже верим, что русское хлебосольство могло когда-нибудь су¬
ществовать в таком обширном размере, и вот почему я нашел необходимым
предварить своих читателей, что этот обычай действительно существовал на
376
Руси п что были у нас такие бояре, которые находили удовольствие угощать
одним и тем же столом и бедных и богатых, и друзей и незнакомых;
одним словом, делиться со всеми богатством, которым наградил их гос¬
подь,— п проживать свои доходы дома, а не копить деньги для того, чтоб
проматывать их на чужой стороне, ради приобретения себе европейского
имени. (Ч. IV, стр. 122—123).
Теперь мы понимаем, в чем дело...
Как ни допытывался Мирошев у Костоломова имени гра¬
фа — тот не хотел его сказать до обеда. Сели. Мирошеву до¬
сталось сидеть подле какого-то отставного драгунского офицера,
который очень странно вел себя и походил на помешанного.
Надо заметить, что и Мирошев служил в драгунах и был в от¬
ставном драгунском мундире. После обеда, узнав от Костоло¬
мова, что они обедали у того самого графа, с которым у него
процесс, Мирошев, от простоты своей, перепугался — и бежать,
а с испугу едва мог проговорить свою фамилию спрашивавшему
его о ней дворецкому. На другой день вечером Прохор, к неска¬
занной своей радости, получил, на имя своего барина, один¬
надцать серебряных лоя^ек. Через несколько часов Мирошев
узнал, через разговоры незнакомых ему людей в гостинице, что
отставной поручик Мирошев, обедая у графа такого-то, украл
серебряную ложку, а граф, когда ему донесли, велел отдать ему
и остальные одиннадцать, говоря, что, может быть, бедный
человек нуждается,— так пусть уж у него будет целая дюжина...
Мирошев с отчаяния о потере честного имени наговорил короба
три великолепных фраз и совсем бы зарезался, если б Костоло¬
мов не напомнил ему о жене и дочери.
Здесь я прерву повествование (которое, впрочем, скоро
кончится), чтоб заметить, какой великий мастер г. Загоскин
завязать и развязать узел романа. Процесс Мирошева явно
должен был быть проигран; Мирошев — нищий без земли
с 50-ю душами; ему не на что и домой воротиться — беда да
и только! Чем кончиться роману? где быть свадьбе и богатству,
которыми оканчивается всякий порядочный роман в трогатель¬
ном роде? Но гений там-то и найдется, где обыкновенный ум
потеряется: автор самым естественным образом свел Мирошева
с графом в ту самую минуту, когда уже сам читатель видит, что
без участия графа роману не распутаться. Встреча с графом
была несчастна для Мирошева: она лишила его еще и чести,
когда уже он был лишен куска хлеба,— не беспокойтесь, это не
что другое, как «пгра трудностями» со стороны автора. Вы
ближе к развязке, чем думаете. Костоломов, идя от Мирошева
домой, увидел, что на какого-то одетого по-немецки человека
напали три мужика. Костоломов разогнал их, а в том, которого
спас от них, узнал сыщика Ваньку Каина. Счастливая встреча,
не правда ли?.. — Отец родной, услуга за услугу: помоги оты¬
скать вора, что, нарядившись в драгунский мундир, украл
у графа серебряную ложку! — Изволь, сударь! — Стучатся мо¬
377
лодцы в избушку. Отворить им замешкались: заметно было, что
кого-то прятали. Вошли, а под лавкой лежит казакин, картуз
и драгунская шапка. Гостей встретила баба, торговка всяким
товаром, какой бог пошлет. — Нет ли чего купить, Матренуш-
ка? — спросил Каин. — Вынесла разное платье. — Нет ли сереб¬
реца?— Как не быть! — да и тащит ларец; открыла, а ложка-то
тут вот и графский герб на ней... — Где взяла? — Мещанин про¬
дал.— Вот не этот ли, что ходит в этом? — сказал Каин, выта¬
скивая пз-под лавки казакин, картуз и саблю. Свистнул Каин —
налетела его команда, и скрутили молодца, что был за перего¬
родкою... Впдите ли, как все счастливо случилось, удалось
и уладилось? Видите ли, что невинность всегда оправдается,
а преступление всегда откроется?.. Поутру Каин представил
молодца с ложкою к графу. Мирошев, извещенный Костоломовым
обо всем тотчас же, пачал каяться в грехе отчаяния... Развязку
не мудрено понять: граф просит у Мирошева извинения, уверяет
его, что процесс кончился в его пользу, дает ему денег на до¬
рогу и пакет, который просит его велеть Курочкину прочесть
при себе вслух. Мирошев униженно благодарит графа и просит
его походатайствовать о месте городничего в Новохоперск для
Костоломова. — Извольте: нам это нипочем. — Наконец, блажен¬
ный Мирошев упал в объятия дородной супруги и чувствитель¬
ной дочери, а Прохор побежал звать Курочкина. Между тем,
в отсутствие Мирошева, у Кирсанова с отцом была горячая
сцена: молодец так расплакался и так «трогательно» говорил, что
старик махнул рукою — «только, говорит, сам не поеду сватать,
а письмо напишу». Мирошев вследствие правил, бог зпает почему
навязанных на него автором, не соглашается на этот вынужден¬
ный и неровный брак и говорит жене книжным нашего времени
языком следующую рацею: «Эх, Марья Дмитриевна! теми ли мы
смотрим на нее (то есть на дочь) глазами, какими будет смотреть
Иван Никифорович? Она единственное дитя наше, наша радость,
наше утешение; а что она для него? Деревенская барышня, дочь
нечиновного дворянина, без всякого светского образования, по¬
меха всем честолюбивым его видам и вдобавок ко всему этому —
бедная девушка, которая, по смерти отца и матери, получит
пятьдесят душ!.. О мой друг! и пр.» (ч. IV, стр. 258—259).—
«Вот как бы за нею было душ хоть двести»,— прибавил он... Тут
явился Курочкин с поклонами и трепетом, чуя беду; распечатал
конверт — там купчая на село Воздвиженское, состоящее из четы¬
рехсот тридцати семи душ, со включением в их число и
Курочкина; купчая на имя Мирошева... О великодушный
граф!.. И как все это кстати!.. Добродетельный Мирошев простил
Курочкина и, несмотря на сопротивление Прохора, отпустил
его на волю даром. Тут, как нарочно, и старый Кирсанов
раскаялся в своей гордости и — шасть на двор... Боже мой,
как все это кстати!.. Говорите после этого, что на земле нет
счастия!..
378
Вы думаете — конец: пет еще! Автор понял, как больно чи¬
тателю будет расстаться скоро с такими прекрасными и нравст¬
венными людьми, каковы герои его несравненного романа: он
показывает нам их всех ровно через пятнадцать лет после зна¬
менитого дня чтения купчей. Бывшая Варенька Мирошева, а
теперь Варвара Кузьминишна Кирсанова, стала женщиною
прекрасною, но дородною... Удивительное счастие для героинь ро¬
манов г. Загоскипа — чуть перестанут сентиментальничать и вы¬
ражаться «высоким слогом» — тотчас и разжиреют: видимая бла¬
годать божия!.. Марья Дмитриевна уже очень поустарела, а Кузь¬
ма был еще довольно свеж. У дородной Варвары Кузьминишны
было две дочери и сын. Автор показывает нам всех их за чаем,
под липкою: умилительная картина семейственного счастия!..
Тут сидит и старик Кирсанов, и новохоиерский городни-
чнй Костоломов, и новохоперский уездный врач Логинов, супруг
Дуняши. Из их разговоров узнаем, что Алексей Панкратьич
Курочкип, сын бывшего приказчика, теперь уездный заседа¬
тель,— тот, что было лез в женихи Вареньке,— попал в уголов¬
ную. Вертлюгина по духовнбй покойного мужа владела его
имением; племянник его вступился и доказал, что духовная
фальшивая и что Вертлюгина вложила перо в руку уже умер¬
шего своего сожителя и подписала таким образом духовную,
а дуралей Курочкин подписался свидетелем... Боже мой! какие
гнусные дела творились в те блаженные времена, когда «не бла¬
гоговели перед наукою, как перед святынею, и не поклонялись
искусству, как божеству, когда тверже верили и пламеннее
любили, чем теперь»!..
Далее, из разговоров собеседников узнаём, что Прохор
КондратьеЕич лежит при смерти, и не мудрено: ему уже за девя¬
носто. Вдруг докладывают, что умер и велел барину отдать какой-
то ларец: в нем был образок, 10 целковых, две игрушки и истер¬
тые детские башмачки Мирошева...
Из этого длинного изложения содержания длинного романа
г. Загоскина можете видеть, читатель, как легко писать такие
романы для всякого, кто только захочет писать: стоит раз осме¬
литься, а там уж нетрудно набить руку. О таланте, идеях и тому
подобных вещах нечего и говорить, когда речь идет о таких
романах. Спрашиваем прямо и не шутя: неужели сколько-нибудь
образованный и начитанный человек увидит в Мирошеве и Кир¬
санове—героев романа, лица и характеры типические?.. Скажите,
чем они отличаются один от другого, и не похожи ли один на
другого, как две капли воды, взятые из одного и того же пруда?..
Умные люди говорят, что в божием мире нельзя сыскать двух
листочков, совершенно сходных между собою; а тут вдруг два
героя в одном романе, которых нечем отличить друг от друга!
Образ мыслей их один и тот нее, язык и фразы — те же; притом
в них нет ничего принадлежащего к их времени. Неужели трудно
выдумать, за один присест, сто таких героев, как две капли
379
воды похожих друг на друга и в то же время ни на кого, ни
на что, даже на самих себя, не похожих? И это искусство,
литература, роман... Но далее... Но что говорить далее? Ведь ге¬
роини так же хороши, как и герои. По крайней мере они хоть
жиреют с годами, следовательно, изменяются хоть физически...
А сахарные сцены любви, пряничные фразы приторных чувство-
ваньиц и водяных ощущеныщ?.. И это мы читаем в 1842 году, и это
будут хвалить приятельские журналы и покупать доверчивые по¬
купатели? А что за содержание романа? Человек получил чудес¬
ным (то есть несбыточным) образом наследство и таковым же
образом влюбился и женился, за неумением и неспособностью
сделать что-нибудь более необыкновенное. Этим бы следовало
и кончить; кажется, и сам автор так думал, но, дописав послед¬
нюю страницу, верно решился продолжать на авось, доверившись
не фантазии, а руке и перу... Во второй части являются новые
уже герои: зачем же роман назван «Кузьмою Петровичем Ми-
рошевым»? И опять — что за содержание? — Путаница несбыточ¬
но счастливых событий, страшные хлопоты судьбы, нарушившей
законы действительности,— и все это для того только, чтоб оста¬
вить за Мирошевым его 50 душ и наклеить нос Курочкину!..
Даже не для того, чтоб соединить «законным браком» два без-
личпые, но добродетельные существа: ибо старик Кирсанов
решился переломить свою гордость и приехать к Мирошевым,
ничего не зная об окончании процесса. Следовательно, процесс,
наполняющий собою две с половиною части романа, не имеет
никакого отношения к судьбе «злополучных любовников»? Итак,
к чему же все это п зачем все это? Какой смысл, какая цель,
какое намерение? — И однако ж в романе есть все это: и смысл,
и цель, и намерение, только плохо выраженные, бесталантно вы¬
полненные. Но о них сейчас.
Мы видели, что все герои и героини романа г. Загоскина
разделяются на три разряда: № 1, добродетельные, № 2, злодеи,
№ 3, лица комические. Каковы первые— мы уже говорили. Вто¬
рые — карикатуры, в которых, однако ж, есть призрак действи¬
тельности, как, например, в негодяе Курочкине. Третьи всех
удачнее в лице Федосьи и Прохора. Это не личности, не харак¬
теры, но искусственные олицетворения сословия. Все это, разу¬
меется, лучше бесцветных героев. Они по крайней мере говорят
(человеческим) языком — следствие влияния Вальтера Скотта да¬
же на «сочинителей» романов. Этот язык грубо и неизящно верен
природе. В Прохоре заключена вся мысль романа; на нем сосредо¬
точено все вдохновение, весь пафос концепции; он истинный и еди¬
ный герой романа, Ахилл этой вывороченной наизнанку «Или¬
ады». Автор любит его, удивляется ему; он искренно жалеет, что
уж нет более таких слуг. Прохор является на первых страницах
романа и сходит с него — на последней. В нем основная мысль,
в нем смысл, цель п намерение романа. Мысль эта — превосход¬
ство нравов старины перед современными, разумность того вре¬
380
мени, когда «не благоговели перед наукою, как перед святынею,
и не поклонялись искусству, как божеству»... Странная нена¬
висть к науке и искусству, удивительная вражда к просвещению!..
Героиня романа — Федосья. В ней мы видим неоспоримый
документ (запыленный, заплесневелый и подгнивший от времени),
доказывающий, что только во времена суеверия «умеют и твердо
верить и горячо любить». Напрасно даровитый сочинитель но
сделал из Прохора и Федосьи злополучных любовников, в конце
романа преодолевающих все препятствия и вступающих в «закон¬
ный брак». Тогда бы юное поколение нашего времени знало,
у кого учиться любить...
Но довольно, читатели! Если мы заняли ваше внимание
разбором «Кузьмы Петровича Мирошева» — это потому, что ро¬
ман г. Загоскина есть тип моральных и сатирических русских
романов нашего времени, глава всех их. Скоро о подобных явле¬
ниях уже не будут ни говорить, ни писать, как уже не говорят
и не пишут больше о Выжигиных,— и цель нашей статьи30—
ускорить по возможности это вожделенное время, которое будет
свидетельством, что наша литература и общественный вкус сде¬
лали еще шаг вперед...
ПЕДАНТ
Литературный тип
Всем ученым и образованным людям ведомо, что словес^
ность, то есть литература, должна иметь целию — поучать,
услаждая1. Покойный Мерзляков, великий знаток и учитель по
части изящного, даже перевел (и прекрасно), кажется, из
Тасса, чудесные стишки на этот счет;
Так врач болящего младенца ко устам
Песет фиал, сластьми упитан по краям:
Счастливец обольщен, пьет горькое целепье,
Обман ему дал жизнь, обман ему спасенье!2
Другими словами: литература есть искусство «золотить
пилюли». Мораль — дело хорошее, спору нет, но и скучное, горь¬
кое — против чего опять никто спорить не будет; следовательно,
надо же ее подслащать, рассычать, чтоб она достигала своей
цели, то есть исправляла нравы, делала дурака умным, пьяницу
трезвым, взяточника и казнокрада — бескорыстным, бездарного
писаку отучала от пера, ябедника и клеветника от ложных до¬
носов...
Далее, всей просвещенной Европе известно, что «идеал
есть не что иное, как собрание в одну фигуру разных черт,
разбросанных в природе и действительности,— а отнюдь не
сама действительность в возможности. Творчества тут не нужно:
хотите изобразить красавицу — приглядывайтесь ко всем краса¬
вицам, которых имеете случай видеть; у одной срисуйте нос,
у другой глаза, у третьей губы и т. д. — таким образом вы на¬
рисуете красавицу, лучше которой уже нельзя и вообразить.
Я нахожу оба эти определения — «литературы» и «идеа¬
ла» — чрезвычайно основательными и верю им безусловно. Осо¬
бенно хороши они тем, что, во-первых, избавляют автора от необ¬
ходимости иметь талант и фантазию, а во-вторых, уничтожают
возможность писать такие изображения, в которых всякий, кто б
382
нн был, мог узнать себя и вследствие этого жаловаться на лич-*
ЕОСТИ...
Само собою разумеется, что этот взгляд па «литературу»
и «идеалы» особенно удобен для «типов» вроде тех, которые те¬
перь известны под именем «Наших» 3. Гоголь сказал великую
правду, что «у нас если скажешь об одном коллежском асессоре,
то все коллежские асессоры, от Риги до Камчатки, непременно
примут на свой счет» *4. Поэтому я нахожу гораздо приличнее и
удобнее изображать такие типы, которых совсем пет в действи¬
тельности, но которые были бы очень смешны: чрез это автор
достигнет двух целей разом — доставит удовольствие своим чи¬
тателям и никого не обидит.
Вот причины, которые заставили меня взяться за перо, ко¬
торое давно уже было мною забыто, и попытаться сделать очерк
одного из таких педантов, которых нет и быть не может, но ко¬
торые могут существовать в праздном воображении человека,
подобно мне имеющего свободное время для бумагомарания.
Если мой педант не рассмешит вас и не доставит вам удовольстн
бия — это обнаружит только мое неуменье и мою бесталанг-
ность. Я нарочно взял предмет для типа из такой сферы, которая
у нас не представляет собою ни сословия, ни касты. Все эти мои
оговорки проистекают из рокового предчувствия, что мой тип,
вместо улыбки, возбудит в вас зевоту, вместо того чтоб рассме¬
шить, усыпит вас; ибо — признаюсь вам — я не слишком-то пола-*
гаюсь на свой талант по части типов... «Так зачем же бере¬
тесь?»— скажете вы. Во-первых, хочется попробовать—«авось-*
либо» — великое слово для русского человека, который многое
делает на «авось»; потом, неотвязчивые просьбы приятелей:
«Вы-де знаете педантов и можете их изобразить; теперь-де типы
в моде, наши в ходу; да кто вам сказал, что вы не можете? вы
человек с дарованием»... Что будешь делать! Вы не знаете, что
это за народ— мои приятели! Как пристанут — непременно уго¬
ворят; станут вам доказывать, что вы человек с дарованием,^
право, сочините роман, хотя бы всю жизнь занимались математи¬
кою или сельским хозяйством... Ну, что ни будет — начинаю и, для
успокоения крепко биющегося сердца, прошу вас еще заметить,
что это не тип собственно, а скорее очерк или проект для типа...
Не воображайте себе моего педанта человеком старым, седым,
беззубым, добрым и глупым, обожателем Хераскова, поклонником
Сумарокова, последователем философии Баумейстера, пиитики
Аполлоса и реторики г. Толмачева:5 то педант доброго старого
времени, педант-покойник,— мир праху его! Нет, я хочу вырезать
вам силуэт педанта новейших времен, педанта-романтика, кото¬
рый так молод, что еще и не родился на свет; так вам знаком, что
еы не поверите мпе, чтоб его мояшо было найти и на луне,
ие только на земле. Но если уж болтать, то надо болтать
* «Современник» 1836 года, т. III, стр. 60.
383
обстоятельно, делая вид, что говоришь правду: в этом-то и все
смешное моего типа... Мой педант — сын бедных, но благородных
родителей. Не претендуя на богатство, он претендует на знатность
рода6. Зовут моего педанта: Лиодор Ипполитович Картофелин7.
Росту он весьма небольшого; в молодости был сухощав и тще¬
душен, а теперь довольно осанист и имеет брюшко, несколько
четвероугольное и похожее на фолиант. Если б не досада на
успехи других и на свои собственные неудачи уверить свет
в своей гениальности, мой педант был бы так толст, что, при
малости роста, походил бы на огромное in quarto *. Глаза у него
серые, а волосы средние между русыми и рыжеватыми; на пра¬
вой щеке бородавка с довольно длинною косичкою. Не помню,
когда он родился; знаю, что в двадцатых годах текущего столе¬
тия, когда все журналы наши превратились в толки о класси¬
цизме и романтизме, Картофелин воспитывался в единственном
пансионе губернского города8, в котором родился. Пансион содер¬
жался обрусевшим немцем — назовем его хоть Гофратом (я слы¬
шал, что все немцы — гофраты). Картофелин обнаруживал бле¬
стящие способности и был первым учеником по всем предметам,
особенно по части российской словесности. Прилежание его было
примерно; поведение соответствовало прилежанию. На торжест¬
венных актах он всегда говорил перед публикою речи и стихи9,
в низших классах — сочинения своих учителей, а в высших—соб¬
ственного изделия. Он первый подбил товарищей издавать жур¬
нал, разумеется, писанный, и каждую неделю по рукам маль¬
чиков ходила чисто и аккуратно переписанная рукою Картофе¬
лина тетрадка, под названием «Северная Флора», № такой-то.
Тетрадка почти вся состояла из сочинений Картофелина, или
Безбрежина, как он называл себя на романтическом языке: тут
были стихи, повести, критика и смесь 10. Стихи и критика всегда
были сочинения Лиодора Безбрежипа: он объявил себя монопо¬
листом этих двух отделений. Г-н Гофрат чуть не плакал от уми¬
ления при виде успехов и всеобъемлющей деятельности светила
своего пансиона: после каждого нового романтического стихо¬
творения он брал Картофелина за уши, слегка приподнимал
и нежно целовал в голову. Все ученики смотрели на него, как
на гения; а учитель словесности, учившийся некогда по Бур-
гию11 и, следовательно, классик поневоле, даже побаивался его.
Обремененный лаврами, мой Картофелин, сей внук (увы, не
последний!) Василия Кирилловича Тредиаковского12, приехал
в одну из столиц наших,— положим, в Москву. Не помню, что
он делал несколько лет; но вот он является учителем «российской
словесности»... Да, я непременно хочу сделать моего педанта
учителем словесности: знаменитый дед всех педантов, Василий
Кириллович Тредиаковский, был «профессором элоквенции, а
паче всего хитростей пиитических»: одной этой причины уже
* книга в четвертую долю листа (лат.). — Ред.
384
слишком достаточно, чтоб я сделал моего педанта учителем «рос¬
сийской словесности»; сверх того, я убежден от всей души, что
никакое звание так не идет к педанту, как звание учителя «рос¬
сийской словесности». Да, эта «российская словесность» преиму¬
щественно сподручна для шарлатанов и педантов: в нее можно
класть, что угодно, и оттуда можно вынимать какие угодно тео¬
рии, без опасения заплатить пошлину за болтовню. Я не хочу
этим сказать, чтоб всякий учитель словесности был педант,—
смешно и странно было бы питать такую исключительную и лож¬
ную мысль! Хорошие и достойные люди есть везде. Я хочу только
сказать, что педант непременно должен быть учителем россий¬
ской словесности.
Но мой педант не ограничился одним учительством: он, как
п следовало ожидать, пустился в литературу. Все альманахи
и журналы были наполнены его стихами 13. Стихи были гладки,
но тяжелы; полны мыслей,— но эти мысли отзывались чем-то
напряженным, изысканным и диким, так что снутри походили
на совершенную бессмыслицу — не только безмыслицу, а снару¬
жи казались чрезвычайно глубокими и возвышенными14. Хотя
толпа более видит снаружи, чем снутри, однако она не читала
стихов Картофелина и осталась при одном уважении к ним.
В то время один ловкий промышленник основал журнал, кото¬
рый, по его плану, должен был отличаться добросовестностью,
ученостию и бескорыстием. Последняя статья касалась исклю¬
чительно одних сотрудников; издатель же имел о ней свое поня¬
тие, которое не почитал нужным объяснять во всеуслышание 15.
Хитрый антрепренер тотчас смекнул, что за птица Картофелин.
Он понял, что этот чернильный витязь готов трудиться до кро¬
вавого поту из одной «славы», из одного удовольствия каждый
день пересчитывать, сколько новых строк прибавилось у него
к числу уже написанных: чистое и благородное удовольствие
всех педантов! О, педант похож в этом отношении на скрягу,
который, отходя ко сну, пересчитывает, сколько рублей и копеек
прибыло у него с утра... Журналист не ошибся: Картофелин
оказался для него золотым человеком: он взвалил на себя всю
работу, а разживу предоставил хозяину, который, впрочем, почел
нужным, из приличия, уверить его, что небольшие выгоды от
журнала он употребляет на издание полезных книг и вспомоще¬
ствование бедным людям 16, а сам питается бескорыстною любо-
вию к науке и высокими мыслями. Добродушный педант пове¬
рил: он был столько же бескорыстен, честен и доверчив, сколько
и опрометчив... И это нисколько не удивительно: ограниченность
так часто соединяется с добродушною честностью — по крайней
мере до тех пор, пока не раздразнят, умышленно или неумыш¬
ленно, ее мелкого самолюбия...
Но вот что многим может показаться невероятным: прозаи¬
ческими статьями своими Картофелин обратил на себя общее
внимание, как человек со вкусом, умом и дарованием17,— и я
13 в. Белинский, т. 4
385
должен сознаться, что такое мнение о Картофелине было только
преувеличено, но в основании не совсем несправедливо. Мой
педант — изволите видеть — действительно не без ума и не без
способностей; он только ограничен, но не глуп, только мелочно
самолюбив, по не бездарен; последние достоинства он, в качестве
педанта, должен приобрести впоследствии, когда мелкое само¬
любие его, в союзе с летами, задавит в нем то немногое, что дала
ему природа. Притом же обстоятельства времени много способ¬
ствовали Картофелину прослыть даже гением — по крайней мере
в кругу своих приятелей и товарищей по пансиону — сотрудников
рукописной «Северной флоры»: педанты прежних времен тащи¬
лись по избитой колее Баттё и Лагарпов, а мой Картофелин при¬
нялся за немечину. Малой он был работящий, прилежный; па¬
мять у него была здоровая; немецкому языку он был выучен
еще в детстве. Я уверен, что по инстинкту он выбрал бы своими
героями Клопштока и Николаи, но слава Гете и Шиллера тогда
была уже во всем своем колоссальном величии, а Шлегелей
тогда еще считали великимй людьми: — так ему, знаете, при
готовых понятиях, чужим умом и при фразистом языке нетрудно
было показаться не тем, что он есть...18 Притом же в молодости
всякий человек живее, а следственно, и умнее, чем в старости,
и по инстинкту отстаивает новое против старого... Впрочем, и
тогда уже многие замечали в слоге Картофелина что-то пухлое,
дряблое, какую-то искусственную простоту и натянутую ориги¬
нальность, что-то отзывающееся солодковым корнем и сытою...
И эти люди не ошиблись, как увидим ниже.
Вот поехал мой педант за границу — вы думаете, в Герма¬
нию? — Я сам то же думал сперва, но моя фантазия велит мне
послать его в страну филологов и комментаторов, где на каждый
стих великого поэта написано по сту тысяч томов объяснений
и примечаний. Не знаю, что он там делал целые семь лет, но
знаю, что присылал оттуда предикие стихотворения 19.
Наконец, мой Картофелин возвращается в любезное отече¬
ство... Боже мой, как он переменился!20 Поехал молодым лите¬
ратором, которого настоящую цену немногие попимали, а воро¬
тился педантом, которого значение уже всем ясно... Семена
принесли плоды, и натура сказалась... Начнем с того, что он
приехал с брюшком — доказательство, что он страдал о судьбе
человечества в своих стишонках... Натянутая важность лица, при
смешной фигуре и круглом брюшке, сделала его похожим на ля¬
гушку, которая, в басне Езопа, хочет раздуться в вола21. Само¬
любие его действительно раздулось, как прыщ: страшно и гадко
прикоснуться к нему. Общество педант стал принимать за свое
училище, салон за аудиторию, светских людей — за школьников:
говорит все свысока, словно лекцию читает, и если кто не слу¬
шает его с благоговением, на тех смотрит он презрительно,
и если кто заговорит, хотя бы на противоположном конце залы,
он посмотрит на того, как Юпитер олимпийский,— с гневом
386
и помавапием бровей... Любимый рассказ его — о том, как он хо¬
дил в Париже на поклонение к великому романисту22. В Герма¬
нии педант был проездом; она ему не понравилась. «Немцы,—
говорил он,— раздружились в своей отвлеченности с жизнию; они
презирают величайшую из наук — филологию; они предпочи¬
тают ей философию, это буйное обожествление разума... Я был
в Берлине,— и мой бедный череп трещал от мудреных вещей,
которые слышал я в тамошнем университете... Немцы забыли
великого Бахмана и предпочитают ему сухого, отвлеченного, схо¬
ластического Гегеля, этого Андрамелеха новейшей филосо¬
фии»...23 Педант мой говорит голосом важным, протяжным и ти¬
хим, несколько переходящим в фистулу, как будто от изнури¬
тельной полноты ощущений в пустой груди, как будто бы от
изнеможения вследствие частой декламации ex-officio *. В школу
он приносит с собою графин сахарной воды, которою запивает
почти каждую свою фразу... И вот, в порыве моего типического
вдохповения, мне кажется, что я вижу его на учительском стуле,
восседающего с приличною важностию, слышу его чахоточный
голос, беспрестанно прерывающийся от полноты педантического
само довольствия и хлебков сахарной воды: «Милостивые госу¬
дари! я был там и там, а вы не были; но это ничего: после того,
что я расскажу вам о тех странах,— вам покажется, что вы сами
там были... Немцы вздумали мирить философию с жизнию —
они воображают, что можно эту цветущую жизнь сделать содер¬
жанием бездушных логических формул... Немцы не любят бук¬
вы... а я, господа, я — признаюсь — люблю букву... Вот я было
вздумал прочесть эстетику Гегеля, но принужден был бросить
ее под стол: помилуйте, господа, ведь книги пишутся для удо¬
вольствия, а не для ломания головы...» 24 Литературы педант, ко¬
нечно, не оставил; но его деятельность уже изменилась: о нем¬
цах и немецком он уже — ни слова... Слог его стал дик до по¬
следней степени. Желая поднять до седьмого неба повести сво¬
его приятеля, он говорит, что его приятель выдвинул все ящики
в многосложном бюро человеческого сердца... Начиная восхи¬
щаться родиною, он делает вопросы, вроде следующих: что,
если бы наша Волга, забрав с собою Оку и Каму да соединив¬
шись с Леною, Енисеем, Обью и Днепром, взлезла на Альпы, да
оттуда — у-у-у-у-у! на все концы Европы; куда бы девались все
эти французишки, немчура?..25 Не правда ли, подобные вопросы
приличны только или педанту, или крестьянскому мальчику, ко¬
торый говорит: «А что, тятя, коли б наш чалый мерин-то сде¬
лался бурою коровою,—ведь мама молочка еще бы дала мне?»...
Вы смеетесь, читатели? моя выходка вам кажется фарсом, плос¬
кою шуткою? Смейтесь, а я стою на том, что педант еще и не то
в состоянии написать. Ведь я вас предупредил, что пишу вы¬
думку, игру моей досужей фантазии, а не списываю рабски
* по служебной обязанности (лат.). — Ред.
13
387
с действительности: так не мешайте же мне выдумывать. Итак,
я уверен, что мой педант слова не скажет в простоте — все
с ужимкой: например, вместо того, чтоб сказать, что Петербург по¬
строен на ровном месте, он скажет, что ровная гладь подкати¬
лась под огромные дома града Петрова... п пр. и пр.26.
Воротившись из-за границы, мой педант переменился п в
другом отношении: бывало, он вздыхал в стишонках о луне и
деве, горевал о какой-то разрозненной с ним волне; а теперь
очень прозаически, но зато выгодно и тепло пристроился п за¬
жил филистером. Уж не знаю, от этого ли, пли от долговремен¬
ного пребывания за границею, только мой педант, воротившись,
сделался ужасным витязем желтых перчаток и прекрасного
пола: в каждой статье своей он твердил по сту раз, что он даже
дома ходит в желтых перчатках; при выходе всякой плохой
книжки, но лишь бы написанной женскою рукою, он, бывало,
так и кричит: place aux dames *27. С особенною ревностию писал
он статьи о балах и маскарадах; в этих статьях видно было
утомление от танцев, ибо за каждою фразою следовало по край¬
ней мере три точки...28 Это так понравилось педанту, что он без
точек после каждой своей фразы уж ничего не мог писать.
Много прошло времени, многое изменилось с тех пор, а мой
педант не должен изменяться: любовь его к букве должна все
больше и больше увеличиваться; ненависть и отвращение ко
всему живому и разумному — также. Слова «идея» он не дол¬
жен слышать без ужаса и без точек... По моему мнению, он
даже должен сделаться лицемерным моралистом и ханжою, по¬
тому что, всегда думая давать тон и направление времени, он
всегда был и всегда должен быть рабом времени и выдавать за
новость то, что уже давно сказано другими, более его сметливыми
людьми. Итак, мой педант принимает под свое критическое по¬
кровительство все бездарное и ложно моральное и наповал бра¬
нит все, в чем есть жизнь, душа, талант... Он беспристрастен и,
зажмурив глаза, колотит направо и налево, и чужих и своих,
если последние, будучи ему чужими по таланту, бывают своими
по отношениям... Да, он верен своему правилу...
Несмотря на то, что мой педант должен быть от природы
довольно добрым и честным человеком,— нет существа более его
способного быть злым и низким. Дело в том, что он не что иное,
как раздутое самолюбие: хвалите его маранье, дорожите его
критическими отзывами,— он добр, весел, любезен по-своему,
он готов сделать вам все хорошее, что только в его возможности;
но беда ваша, если вы не сумеете или не захотите скрыть от
него, что вы и умнее и талантливее его, что у него самолюбие
съело небольшую долю ума, вкуса и способности, данных ему
природою... О, тогда он готов на все злое и глупое — берегитесь
его!.. Рецензия его тогда превращается в площадную брань, кри¬
* место дамам! (франц.). — Ред.
388
тика становится похожа на позыв к ответу за делание фаль¬
шивой монеты... Тогда вы у него — кондотьери, бандит!..29 Да,
педант все простит вам, кроме невыносимой для него обиды —
быть умнее и талантливее его... Но во всяком случае, это суще¬
ство более смешное и забавное, чем опасное: ибо протпв его
«позывов» есть правосудие, а против тупых зубов его есть лите¬
ратурные дантисты, которые шутя выдергивают их...
И, несмотря на все это, еще многое бы можно было порас¬
сказать о педанте; но не все же вдруг, надо что-нибудь поберечь
и на будущее время. Притом же я еще не знаю, понравится ли
вам, читатели, и то, что я написал. Если же понравится, то
ждите от меня тип литературного циника: это человек, который,
век свой живя в бочке, нажил себе домы и деревни; человек,
который, век свой занимаясь исключительно перекупкою и пере¬
продажею мусора, битой посуды, старого железа и кирпича,
успел уверить всех, что он — и ученый и литератор; человек,
который, век свой будучи спекулянтом, уверил всех, что он —
идеал честности, бескорыстия и добросовестности; человек, кото¬
рый сам ничего не сделал, кроме неопрятных изданий, дурных
переводов, а всем твердит с циническою короткостию: «надо де¬
лать, надо удовлетворять текущей потребности»; человек, кото¬
рый если и издал несколько плохих книг, то чужими руками
состряпанных, а прославился деятельным; человек, который
одолжит вас при нужде безделкою да заставит вас перевести
книгу, выгоду от которой честно разделит с вами так: вам сло¬
весную благодарность, а себе деньги...30 Да, мало ли еще можно
написать таких типов? А газетеры, журналисты, фельетонисты,
романисты, нувеллисты, водевилисты и другие «исты»?.. Вот где
заключаются неисчерпаемые сокровища для «Наших»...
РУКОВОДСТВО К ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ
Сочинение Фридриха Лоренца.
Часть I. Санкт-Петербург. 1841.
Век наш — по преимуществу исторический век. Историческое
созерцание могущественно и неотразимо проникло собою все сферы
современного сознания. История сделалась теперь как бы общим
основанием и единственным условием всякого живого знания:
без нее стало невозможно постижение ни искусства, ни филосо¬
фии. Мало того: само искусство теперь сделалось по преиму¬
ществу историческим: исторический роман и историческая драма
интересуют теперь всех и каждого больше, чем произведения
в том же роде, принадлежащие к сфере чистого вымысла. Люди
ограниченные никак не могут примирить, в своем сухом и узком
понятии, свободного вымысла фантазии с историческою действи-
тельностию, — п некоторые из них, с свойственным невежеству
простодушием, громко, во всеуслышание, издеваются над истори¬
ческим романом, как над нелепостью ^ которая оскорбляет здра¬
вый смысл и помрачает славу гения шотландского романиста:
в слепоте своей эти жалкие умники не видят, что все величие
гения Вальтера Скотта именно в том и состоит, что он был орга¬
ном и провозвестником века, давши искусству историческое на¬
правление2. Упадок живописи в наше время происходит совсем
не оттого, чтоб это искусство исчерпало все свое содержание и
отжило свой век: нет, содержание всякого искусства есть действи¬
тельность, следственно, оно неисчерпаемо и неистощимо, как сама
действительность... Можно утверждать с большим основанием,
что живопись не умерла, а только обессилела в наше время, ста¬
раясь держаться старых преданий, идти по следам, раз и будто
бы навсегда продолженным великими мастерами средних веков,
силясь остановиться в сфере некогда могущественных и великих,
но теперь уже мертвых интересов и не делаясь искусством по
преимуществу историческим. Да, только в исторической живописи
390
могут являться теперь великие творцы, ибо только историческая
действительность может теперь дать живописи и живое содержа¬
ние и современный интерес... Таково влияние истории на совре¬
менное искусство!
В знании историческое созерцание едва ли еще не больше
заметно. Давно ли эстетика шла своим особым путем, не спра¬
шиваясь у истории, не соприкасаясь с нею? Еще и теперь мно¬
гие добрые люди, повторяя чужие зады, пренаивно уверяют, что
искусство само по себе, а жизнь сама по себе, что между тем и
другою нет ничего общего и что искусство унизилось бы, снизойдя
до современных интересов3. Действительно, если под «современ¬
ными интересами» разуметь моды, биржевой курс, сплетни и
мелочи света, то искусство играло бы слишком жалкую роль,
если б унизилось до симпатии к таким «современным интересах^».
Так и было с искусством во Франции, когда оно заставляло гре¬
ческих и римских героев выражать современные дворские сплет¬
ни. Нет, не то разумеется под историческим направлением искус¬
ства: это или современный взгляд на прошедшее, или мысль века,
скорбная дума, или светлая радость времени; это не интересы
сословия, но интересы общества; не интересы государства, но
интересы человечества; словом, это общее, в идеальном и возвы¬
шенном значении слова... Мы теперь знаем уже, что искусство,
как выражение сознания того или другого народа и целого чело¬
вечества в известную эпоху, — есть как бы биение пульса его
жизни, а потому и развитие и история искусства тесно связаны
с развитием и историею народа или человечества. Вследствие
этого мы теперь знаем, что у новейших народов Европы, с тех
времен, когда опи познакомились с древними литературами, не
могло, да и никогда не может быть эпопеи вроде «Илиады» и
«Одиссеи» и что «Освобожденный Иерусалим», «Потерянный
рай», «Мессиада» 4 и т. п. суть произведения людей даровитых,
но отнюдь не гениальных, — произведения блестящие, но в то же
время и ложные... Мы теперь знаем, что сатира не есть осмеяние
пороков для исправления нравов, но что это есть высший суд
над падшим обществом, его предсмертный, раздирающий душу
вопль, и что Персии и Ювеналы явились в римской литературе
не случайно, а необходимо, и притом в самую пору, так что ра¬
нее не могли явиться... Мы теперь знаем, что роман и драма долж¬
ны преобладать, в наше время, над всеми другими родами поэзии,
как наиболее приличные и способные формы для выражения со¬
временной действительности. Мы теперь знаем, что поэты пашей
эпохи не могут быть ни классиками, ни романтиками, но что в их
произведениях должны заключаться и классицизм и романтизм,
как прошедшее заключается в настоящем. И все это мы потому
знаем, что знаем законы развития духа человеческого в истории...
В науке — собственно, влияние исторического созерцания так
же ощутительно, как и в искусстве. Мы разумеем здесь преиму¬
щественно. философию», как науку тех живых истин, которые
331
положены краеугольными камнями мироздания. Впрочем, здесь
влияние было взаимное: от успеха истории как науки сделался
возможным окончательный успех философнп, которая, в свою
очередь, по мере собственных успехов, возвышала достоинство
истории как науки. Можно сказать, что философия есть душа и
смысл истории, а история есть живое, практическое проявление
философии в событиях и фактах. По Гегелю, мышление есть как
бы историческое движение духа, сознающего себя в своих мо¬
ментах; п ни один философ не дал истории такого бесконечного
и всеобъемлющего значения, как этот величайший и последний
представитель философии...5
Историческое созерцание проникло всю современную дей¬
ствительность — даже самый быт наш. Чувство общественности
теперь везде сильнее, чем когда-либо прежде было. Каждый жи¬
вее чувствует себя в обществе и общество в себе, и каждый по
крайней мере претендует служить обществу, служа себе самому.
Вражда между сословиями исчезает, и они примиряются в при¬
знании взаимной необходимости и взаимной важности для об¬
щества. Зависть уступает место соревнованию. Общественные
предприятия возбуждают общий интерес, как дело, лично до каж¬
дого касающееся. Какая-нибудь железная дорога утверждается
на основании опытов прошедшего, на предвидении результатов
в будущем. Для обществ как будто исчезло различие между про¬
шедшим, настоящим и будущим: общества равно живут теперь
во всех трех этих отношениях времени, — и настоящее для них
есть результат прошедшего, на основании которого должно осу¬
ществиться и их будущее. Прогресс и движение сделались теперь
словами ежедневными. Новизна никого не пугает; предела усо¬
вершенствованиям никто не видит. Каждое общество теперь,
в каждую минуту своего существования, представляется в не¬
скольких поколениях, которые суть живые летописи прошедшего,
свидетельство настоящего и пророчество будущего: это ступени
исторического движения общества, ступени, едва ли отделенные
друг от друга какими-нибудь пятилетиями!.. Так скоро все дви¬
жется теперь...
Какая же причина этого скорого движения? — Созревшее
историческое сознание вследствие успеха, в последнее время,
истории как науки.
История была всегда и у всех народов: у одного как предание,
у другого как сказка, у третьего как поэма, у четвертого как
хроника, и т. д. У греков была даже художественная история,
где с критическим анализом событий соединялось и художест¬
венное изложение. Но это все еще не та история, о которой мы
говорим: это еще простая история, как рассказ о событиях в жизни
народа, а пе история, как наука. Народ сам по себе еще немного
значит, и сколько есть народов на земле, о которых мы знаем
только то, что они есть, а больше ничего о них и знать не хотим.
Притом же повествование о том, что было,— еще не история.
392 *
Средние века были богаты хрониками, которых простодушные
авторы описывали, что п как видели, с своей точки зрения. Те¬
перь история из хроники сделалась «мемуарами». Но все это
только материалы для истории, еще не пстория. Сущность исто¬
рии как науки состоит в том, чтоб возвысить понятие о челове¬
честве до идеальной личности; чтоб во внешней судьбе этой
«идеальной личности» показать борьбу необходимого, разумного
н вечного с случайным, произвольным и преходящим, а в движе¬
нии вперед этой «идеальной личности» показать победу необходи¬
мого, разумного и вечного над случайным, произвольным и пре¬
ходящим. Да, задача истории — представить человечество как
индивидуум, как личность и быть биографиею этой «идеальной
личности»6. Человечество есть именно—«идеальная личность»:
личность — потому что у него есть свое я, есть свое сознание,
хотя и выговариваемое не одним, а многими лицами; есть свои
возрасты, как и у человека, есть развитие, движение вперед;
идеальная — потому что нельзя эмпирически доказать ее сущест¬
вования, указав неверующему пальцем и сказавши: «Вот чело¬
вечество — смотри!»
И однако ж сколько этих неверующих, которые никогда не
признают существования того, па что нельзя указать, чего нельзя
увидеть глазами, обонять носом, отведать языком, услышать
ухом, осязать рукою!.. Таково свойство всякой живой истины:
сколько громко говорит она живой душе, столько нема для мерт¬
вой! Никто не усомнится в существовании человечества как чис¬
лительного собрания двуногих тварей, населяющих собою земной
шар; но многие ли в состоянии понять, что человечество есть не
только собирательное, но еще и личное имя — название одного
лица, которое, проживши несколько тысячелетий, подобно каж¬
дому человеку, отдельно взятому, не помнит своего рождения и
первых лет своего бессознательного существования; которое, по¬
добно каждому человеку, отдельно взятому, было младенцем, от¬
роком, юношею и теперь стремится к своей полной возмужалости;
которое, подобно каждому, отдельно взятому человеку, всегда
стремилось к положительному убеждению и знанию и всегда от¬
рицало свое убеждение и знание, чтоб на его развалинах основать
более близкое к истине; которое, подобно человеку, заблуждалось
п восставало, страдало и блаженствовало и которого жизнь
вечно будет состоять в том, чтоб заблуждаться и восставать,
страдать и блаженствовать... Однако ж из этого отнюдь не сле¬
дует, чтоб человечество стояло на одном месте или чтоб оно
стремилось от одной лжи к другой; нет лжи для человечества,
ко есть только старая истина, которая, разрушаясь, рождает из
себя новую, высшую истину, подобно фениксу, в новой красе
возрождающемуся, по восточному преданию, из собственного
пепла... Человечество движется не прямою линиею и не зигза¬
гами, а спиральным кругом, так что высшая точка пережитой им
истины в то же время есть уже и точка поворота его от этой
393
истины, — правда, поворота пе вверх, а вппз; но для того вниз,
чтоб очертить новый, более обширный круг и стать в новой
точке, выше прежней, и потом опять идти, понижаясь, кверху...
Вот почему человечество никогда не стоит па одном месте, ни
отодвигается назад, делая таким образом бесполезным пройден¬
ный прежде путь: это только попятное движение назад, чтоб
тем с большею силою ринуться вперед... Сперва свет знания и
цивилизации блеснул на берегах Евфрата, Тигра и Нила, но,
перешедши в Грецию, померк, — потом Греция же возвратила
его, и уже не в том виде, в каком получила, но в большем и
лучшем; македонский герой разлил его до берегов Гангеса,
утвердил в Сирии, Египте и Малой Азии... Погиб мир древний
с его цивилизациею и просвещением, с его искусством и правом;
и что же? — варварские тевтонские племена, разрушившие За¬
падную Римскую империю, с лихвою возвращают теперь земле
Гомера и Платона взятое ими от нее, а смешавшиеся с римляна¬
ми вандалы и готы не вечно же будут дремать в позорном без¬
действии... Движение и развитие человечества основано на
простом законе смертности отдельных лиц: народится поколение,
образуется в известную форму, приобретет себе или просто при¬
вычкою усвоит себе известный круг мыслей, известные убеждения
и понятия, в которых и умирает, с которыми ему так же трудно
расставаться, как с жизнью. Но вот следующее за ним поколение
уже рознится от него: с жадностию принимает оно всякое ново¬
введение, всякую новую мысль; старое поколение обыкновенно
упрекает новое в вольнодумстве и разврате, а повое обыкновенно
исподтишка смеется над старым, не слушая его, до тех пор, пока
наконец не состареется само и не будет играть такой же роли
в отношении к сменившему его поколению; — между тем то, что
вначале казалось вольнодумством и развратом, впоследствии при¬
знается и добрым, и истинным, и полезным... Ведь было же время,
когда сожжение на костре еретиков, вольнодумцев и чародеев
считалось делом богоугодным и когда величайшим безбожием
могло показаться сомнение в необходимости и святости благо¬
намеренного и благочестивого аутодафе; а теперь?.. Сколько же
легло в землю поколений, связавших собою, подобно звеньям
цепи, «тогда» и «теперь»! Ведь такой переворот в образе мыслей
пе мог совершиться скоро! Сколько сожжено было вольпомыслив-
ших о сожжении!.. Но одна только смена поколения поколением
еще недостаточна для движения человечества по пути развития
и совершенствования: в отношении к движению юные поколения
играют роль только плодородной почвы, на которой скоро при¬
нимаются семепа преуспеяния. Семена же эти бросаются па
плодородную почву гениями — этими избранниками и помазан¬
никами свыше, творящими волю посылающего их... Иногда
одного из таких гениев достаточно, чтоб оплодотворить живою
мыслшо целый век, — и, если оп властитель, подобно Александру
Македонскому, Юлию Цезарю, Карлу Великому, Петру Великому,
394
Наполеону, — он покоряет себе массу; если же он является вма-
ле, подобно тысяче представителей идеи, то, большею частшо,
несчастием жизни и раннею, преждевременною могилою утверж¬
дает в "массах свою пдею, — и часто те же люди, которые гнали
его при жизни, потом готовы растерзать всякого, кто не захочет
бессмысленно и безусловно боготворить благородную жертву их
невежественного остервенения... Но поколение, современное ге¬
нию, проходит, — и следующие за ним беспечно рвут небесные
цветы истины на могиле гения и упиваются их божествеипым
ароматом, как бы не подозревая, что они взрощепы кровшо по¬
сеявшего их... Но гении — явлепие редкое; всякая сильная натура,
всякий человек, превышающий окружающую его толпу, есть дви¬
житель в сфере своей деятельности, — и таким образом из сово¬
купности многих частных движений, имеющих началом своим
одного великого движителя, составляется общее движепие масс.
Мрачный дух сомнепия и отрицания, как элемент, или, лучше
сказать, как сторона всецелого и вечного духа жизни, играет
в движении великую роль, отрывая отдельные лица и целые
массы от непосредственных и привычных положений и стремя их
к новым и сознательным убеждениям...7
Все сказанное нами — истины столько же несомненпые,
сколько и не новые; но для всех ли и для многих ли?.. Повторяем:
историческое созерцание есть основа всякого знания, всякой
истины в наше время. Без него невозможно понимать, как сле¬
дует, ни искусства, ни философии, ни права... Само естество¬
ведение будет без него мертвым сбором фактов, а не живым зна¬
нием. Недаром называется оно иначе «естественною историею»!..
Да, естествоведение есть история творящей природы, повествова¬
ние о восходящей лествице ее явлений, картина развития в немой
природе того же духа вечной жизни, который развивается в исто¬
рии, — что Шеллинг выразил двумя многознаменательными сло¬
вами: «Deus fit»... * Без исторического созерцания, без понятия
о прогрессе человечества, без веры в разумный промысл8, вечно
торжествующий над произволом и случайностию, — нет истин¬
ного и живого знания в наше время. Будьте вы ориенталистом,
изучите всю восточную мудрость, блистайте фактическими позна¬
ниями в естественных науках, удивляйте свет огромною начитан-
ностию и фейерверочным остроумием; издевайтесь, в угождение
толпе, над всяким так называемым априорным знанием и про¬
славляйте немой, мертвый эмпиризм — вы все-таки не будете от
этого ученым человеком, не сделаетесь органом века, но удивите
одну лишь чернь и заставите мудрых пожалеть о столь блестящих
и так дурно употребленных способностях, если вы не понимаете,
что современное состояние человечества есть необходимый ре¬
зультат разумного развития и что от его настоящего состояния
йожно делать посылки к его будущему состоянию, что свет
* «Бог создал» (лат.). — Ред.
395
победит тьму, разум победит предрассудки, свободное сознание
сделает людей братьями по духу — и будет новая земля п новое
небо...9
И однако ж, несмотря на ясность и ощутительную достовер¬
ность этой идеи,— ее не так-то легко усвоить себе, как это может
показаться с первого взгляда. Вот почему многие весьма умные
от природы люди не признают ее с каким-то упорством и оже¬
сточением. Если трудно от эмпирического созерцания переходить
к отвлеченным понятиям, то еще, кажется, труднее отвлеченные
понятия возводить в живые идеальные образы без лиц. Так, не
всякий способен сам собою от людей и народов сделать отвлече¬
ние и назвать его человечеством; но еще менее найдется способ¬
ных одушевить это отвлечение мыслию, дать ему индивидуаль¬
ность и личность. Говоря о подобной неспособности, мы разумеем
людей, которые наткнулись на подобный вопрос уже в зрелом
возрасте, когда привычка, лень и неповоротливость раз устано¬
вившегося ума заставляют их крепко держаться за однажды на¬
всегда полученные впечатления и понятия. Не то бывает в воз¬
расте детства и первой юности, когда способность непосредственно
и незаметно для самого учащегося принимать в себя идеи нахо¬
дится в полной своей деятельности. И потому-то первоначальное
ученье так важно для человека, что, можно сказать, решает
участь всей его жизни. Хорошо и прочно положенное основание
учению есть ручательство за истинную и основательную ученость.
Душу учения составляет система и наукообразность изложения. в
Самое дурное учение — это учение посредством игры, забавы,
учение простое и естественное. Поэтому дурно,, но систематически
и наукообразно ученый в детстве человек счастливее всякого са¬
моучки, ибо что он знает, — знает прочно, а главное, всегда мо¬
жет учиться сам, и его ученые приобретения всегда будут отли¬
чаться обширностию, глубиною, основательностию, если не всегда
при этом многосторонностию, — тогда как самоучка всегда и все
будет схватывать скоро и живо, но вместе с тем и поверхностно,
неосновательно, непрочно, сбивчиво, калейдоскопически. Что же
касается до предрассудков, вкрадывающихся в учение, то ум,
предоставленный самому себе, едва ли не склоннее к предрассуд¬
кам, нежели ум, направляемый авторитетом книги или учителя.
Выше говорили мы о важности истории как науки для со¬
временного образования, необходимого каждому человеку, не
только ученому, но п просто мыслящему. Из предшествовавших
же рассуждений не ясно ли видно, как важно преподавание исто¬
рии в средних учебных заведениях? Для детей моложе 14-ти лет
история может иметь значение только разве сказок богатырских,
и многие из них с большею охотою будут читать Квинта Курция
«Об Александре Македонском» и военную историю римлян. Соб¬
ственно же история для них не существует. Тем не менее время
от 12-ти до 14-ти лет есть самое удобное для приготовительного
занятия исторпею, для изучения, в систематической связи и по¬
396
следовательности, фактов, событий, чисел, мест, имен и т. п. На¬
легать на одну память вредно и гибельно; но и без помощи па¬
мяти опять же нельзя обойтись, а так как только у детей эта
способность может действовать самобытно, без особенного участия
интереса и разумения, то и всего удобнее положить в эту эпоху
возраста прочное, фундаментальное знание истории. Разумеется,
это знание будет фактическое, чуждое всяких взглядов и непо¬
средственных рассуждений; но хорошо составленная учебная
история никогда не может быть книгою только что фактическою,
в пошлом значении этого слова. В ней события (конечно, сухие
и мертвые по самой уже краткости изложения) представлены в ор¬
ганической связи и соответственности, во взаимном воздействии
и противодействии одного события на другое, одного народа на
другой, так что ученик, сам того не замечая, владеет целым, хоть
и далеко не подробным и не полным очерком судеб человечества.
Но всего важнее то, что он, непосредственно, сам того не замечая
и не отдавая себе в том отчета, привыкает созерцать народ и че¬
ловечество как идеальную личность; следственно, без труда и
отвлеченного усилия может входить в историю, как в науку, ко¬
торая более, нежели что-либо другое, должна сделать из него че¬
ловека как в отношении к современной образованности, так и
в отношении к гуманности. Имея, таким образом, в руках своих
Ариаднину нить10, с которою, не опасаясь заблудиться, можно
ходить по лабиринту бесчисленных фактов, зная, где и как
должно поместить каждый из них, ученик делается готовым к бо¬
лее обширному и подробному курсу, где мысль событий является
не только непосредственно, но и освещается взглядами автора.
Фундамент важен для дома, который он должен держать на себе;
но сам по себе он ни к чему не годная и совершенно бесполезная
вещь: курс истории в средних учебных заведениях должен быть
для ученика домом на фундаменте приготовительной истории.
Здесь ученик уже мыслит на основании фактов, сначала приобре¬
тенных им бессознательно, ученическою рутиною, и расширяет
круг своих фактических познаний на том же основании. Если он
и не будет слушать университетского курса, — он все-таки сделал
великое приобретение: сам собою может он учиться истории как
науке или по крайней мере будет в состоянии читать с пользою
большие исторические сочинения не как «повествования о заме¬
чательных происшествиях в мире», но как живую картину пути
и хода, которыми человечество почти от животной бессознатель¬
ности дошло до современного состояния...
Из этого видна великая важность хороших исторических
учебников для средних учебных заведений. «Руководство ко все¬
общей истории» профессора Лоренца принадлежит к лучшим яв¬
лениям в своем роде не в одной русской литературе: это сочине¬
ние современно-европейское, напоминающее собою лучшие не¬
мецкие руководства последнего времени, как, например, Лео и др.
Конечно, книга г. Лоренца не есть собственно курс для средних
397
учебных заведений: она составлена из читанных им в Педагоги*
ческсш институте лекций, но она годится также и для гимназий,
семинарий и может быть полезна особенно для тех учащихся, ко¬
торые не имеют возможности поступать в университеты. Мы
слишком далеки от смелой мысли поверять со стороны современ¬
ности, свежести и достоверности фактической стороны сочинение
автора, известного в Европе своею ученостию; но не почтем не¬
скромностью бросить взгляд на творение г. Лоренца со стороны
общей идеи его.
Первые же строки во «Введении» показывают, как верно и
современно понимает историю г. Лоренц.
Нынешнее состояние мира и его образование (говорит он) развитием
своим представляет содержание, а совершением — результат всеобщей исто¬
рии. Хотя человек не изменяется в своей умственной и физической природе,
хотя он все тот же, каким вышел из рук создателя, — те же желания напол¬
няют его сердце, те же страсти управляют его поступками, те же горести и
радости сопровождают его, которые он чувствовал при начале своего зем¬
ного странствования: однако в развитии своих способностей он не всегда
одинаков, но различно пользуется своими силами, и умственные его богат¬
ства увеличиваются, ибо ничто не погибает из того, что производит челове¬
ческий род в своем развития. Одна генерация идет вслед за другою, и каж¬
дое поколение прибавляет к наследству, полученному от предков, свои соб¬
ственные приобретения и, таким образом увеличив его, передает своим на¬
следникам. Что для одной генерации ново и должно было пройти чрез все
противоречия и победить все предрассудки, то становится знакомою вещью
для следующих за нею. Теперь дети понимают то, что было тайною для муд¬
рейших людей времен прошедших, потому что все понятия, все мысли, ис¬
текающие из деятельности ума человеческого, подобно атмосфере, ложатся
над человечеством. И как наше тело вдыхает в себя физическую атмосферу,
так и дух дышит этою духовною атмосферою, которая становится для него
воздухом жизни.
Естественно, что эта умственная атмосфера, подобно физической, имеет
свои, так сказать, климатные особенности, смотря по тому, больше или
меньше какой-либо народ пользуется результатами всеобщего развития. Но
каков бы ни был народ, находящийся в области истории, во всяком можно
найти хоть часть этих результатов. И только там, где исчезает всякий след
истории, наш дух не может дышать, лишась своей атмосферы, как человек
не может жить в воде. Образованный человек, находясь среди новозеланд¬
цев, чувствует то же самое, если б его окружило стадо диких зверей. Чело¬
веческий дух подобен неистощимому рудннку, из глубины которого извле¬
каются всегда новые сокровища. Извлечение этих сокровищ и очищение их
от нечистой примеси — вот труд, который составляет собственный предмет
истории; и тот народ самый богатый, который является в истории самым
деятельным. Такой народ мы называем «историческим», потому что он, ду¬
мая трудиться только для своей пользы, трудится для пользы целого мира,
и результаты его деятельности раньше или позднее делаются общим достоя¬
нием. Потому-то историк не с равным вниманием смотрит на все народы,
но все свое внимание устремляет в особенности на какой-либо народ, кото¬
рый начал пли продолжал дальнейшее развитие умственной деятельности
человеческого рода, который не только усвоил себе все прежние приобрете¬
ния, но и умножил их. Так, Греция в продолжение некоторого времени была
центром всеобщей истории, потом сошла со сцены и потеряла всякий исто¬
рический интерес. Так, Палестина некогда приобрела великое значение, а
теперь только своими священными памятниками возбуждает наше внима¬
ние. Но то, что развилось на этих ничтожных точках земного шара, распро¬
странилось но всей земле, потому что другие усвоквали эти приобретения л
Ж
развивали далее. Итак, хотя народы, по совершению своего умственного раз¬
вития, необходимо ослабевают и умирают, однако, во всяком случае, челове¬
чество, рассматриваемое как одно целое, идет вперед. Закон, по которому
все происходит, вечен и неизменен, и история, в целом своем составе, пре¬
красна и велика, как прекрасны и велпкп другие творения, в которых
дух божий соблаговолил открыть миру свое могущество л муд¬
рость и.
К этому нечего прибавлять; похвалы здесь также неуместны:
дело говорит само за себя. Но нельзя также безусловно согла¬
ситься с мнением почтенного автора о Китае и Индии, вследст¬
вие которого эти две страны будто бы не могут и не должны
иметь места в истории по причине их совершенно изолированного
развития. Так, Китай не имел действия на другие государства,
которые, в свою очередь, на него не имели никакого влияния; но
неужели же ассирияне, вавилоняне, мидяне и самые персы по**
тому только, в историческом смысле, важнее Китая, что они были
во внешних столкновениях с Египтом, Палестиною и Грециею?
И неужели такое великое явление, как Китай, велико вне истории
и без всякого к ней отношения? А Китай — великое явление, —
не теперешний Китай — эта хорошо сохранившаяся в течение
тысячелетий мумия, — а Китай древний, первоначальный, где
человечество впервые из состояния семейственности перешло в со¬
стояние общественности, государственности... Китай выразил со¬
бою момент семейства-государства: патриархальность высшей
власти, руководствующейся определенными установлениями, бес¬
предельное уважение к отеческой власти и обожествление умер¬
ших предков — так же точно обнаруживает в нем первое (по вре¬
мени явления) государство в мире, как и его церемониальность,
только теперь смешная в своей крайности, но достойная уважи¬
тельного исследования, как первый момент общественных форм.
У семитических народов высшая власть явилась уже чистым дес¬
потизмом, как второй момент, необходимо последовательно истек¬
ший из первого, выраженного Китаем. Дух человеческий в своем
развитии не делает скачков, и мы скорее готовы думать, что, по
древности Китая, затеряны следы его каких бы то ни было сно¬
шений с другими народами, нежели думать, что Китай не при¬
надлежит к истории. Случайно только то, что лишено идеи, а Ки¬
тай выразил собою идею первого гражданского общества, чему
подтверждением служат его постановления, нравы, самое отсут¬
ствие религии, бедный язык, где один звук выражает пятьдесят
совершенно различных понятий, иероглифическое письмо, — са¬
мое, наконец, презрение к другим народам, как к варварам...
Г-н Лоренц не говорит ни слова о сношениях Индии с другими
народами, чем и исключает ее из истории; а между тем включает
Индию в историю за ее литературу... Не явное ли это противо¬
речие?.. Индия, точно, заслуживает почетное место в истории за
ее религиозные секты, за ее литературу и искусство вообще.
В ней мы видим теократическую нацию, насквозь проникнутую
399
религиозностию, а в ее религиозных сектах — обожествление ма¬
терии и животности, — поэтому тело коровы и было в ней при¬
знано благороднейшею формою духа, а боги ее так часто явля¬
лись в формах животных. Это обожествление природы есть пер¬
вый момент религиозного сознания. Мы видим его и в Египте,
где быки, кошки, аисты, лук, чеснок и пр. были божествами; но
в религии зендов второй момент религиозного сознания — отрица¬
ние природы в пользу отвлеченных представлений добра и зла,
на которые распалась, деятельностию движущейся диалектики
мысли, всецелость бытия общего, отрицание образов природы
в пользу бесплотных духов света и тьмы. В Индии же вы видите
первый момент искусства, которое из символики силится перейти
в художественность и колеблется между этими двумя крайностя¬
ми, производя чудовищные образы богов и колоссальные храмы,
лишенные всякой гармонии и стройности. В Египте искусство
подвинулось вперед: боги приняли более человеческий образ;
в изваяниях человеческих фигур видны соразмерность, правдопо¬
добие и искусство; но эти фигуры неподвижны, принужденны,
как будто связаны: художественный дух грека развязал их, обо¬
жествив в своих изваяниях образ человеческий. Вот точка, с ка¬
кой, по нашему мнению, должно смотреть на историческое зна¬
чение народов. Только тот народ имеет право назваться «истори¬
ческим», который выразил своею жизнию момент диалектически
развивающейся идеи человечества, и, с этой точки зрения, Китай
и Индия — страны, в высшей степени исторические. Г-н Лоренц
говорит, что у Индии нет истории: мы осмеливаемся не согла¬
ситься в этом случае с нашим знаменитым ученым. В Индии нет
истории династий, войн, договоров, словом, истории политической,
но есть история браминизма и буддизма, есть история искусства
и литературы — и вот ее настоящая, истинная история: другой
не должно и искать... Г-н Лоренц несколько подробнее говорит
о зендах, мидянах, персах, вавилонянах и ассириянах — и что же?
Из сказанного им об этом предмете существенно только то, что
сказал он о религии зендов — учении Зороастра, а все остальное,
что говорит он, — мы не понимаем, почему оно историческое и до
какой степени оно может служить картиною развития древней¬
шего человечества...12 С этой точки зрения, мы находим не
совсем удовлетворительным отдел о Египте: мало сказано о рели¬
гии, об искусстве, о нравах, законах. Зато история Греции изло¬
жена, как еще никогда не излагалась на русском языке. Стра¬
ницу, подобную 83—84, мы считаем одним из перлов истории
г. Лоренца: только при таком объяснении духа народа из его по¬
эзии можно понять историю народа! В наше время слово «все¬
общая история» налагает на автора огромные обязанности, потому
что заставляет ожидать от него полной картины жизни народов,
где, подобно искусно расположенным теням, должны занимать
свое место: и религия, и искусство, и наука, и ремесла, и нравы,
и подати, и войска, а не одни только войны да договоры. Полити¬
400
ческая сторона должна быть только рамою истории, а не содер¬
жанием ее; собственно же политическая история есть история
специальная, как, например, история воин, история литературы,
искусств, ремесл п т. п. В этом отношении история Греции изло¬
жена г. Лоренцом превосходно. Все части ее расположены с та¬
ким искусством, что в уме читателя впечатлевается полная кар¬
тина возникновения, развития, упадка, взаимных отношений всех
республик греческих; над всем носится дух целой Эллады во
всей полноте и во всей обаятельной красоте своей... Автор вводит
нас даже в семейные, так сказать, тайны греческих обществ: го¬
ворит о жалованьи судьям, солдатам, о податях, о богатых по¬
местьях афинских аристократов, с золотыми и серебряными руд¬
никами в Фракийском Херсонесе и на островах... Если в истории
Греции г. Лоренца слаба какая-нибудь часть, так это, по нашему
мнению, очерк греческой мифологии: греческие мифы представ¬
ляют собою полное развитие, в поэтических, пленительных обра¬
зах, глубочайшего философского содержания; в них заключается
вся мудрость эллинская, которая навсегда останется мудростию
человеческою... Систему греческих мифов следовало бы или раз¬
вить поподробнее п поглубже, чем это сделал г. Лоренц, или со¬
всем не упоминать о них...
Так же хорошо, если еще не лучше, изложена у г. Лоренца
история римлян до Августа. И не мудрено: здесь все положи¬
тельно, не сложно, и перейти от истории Греции к истории Рима
все равно, что из области немецкого умозрения войти в мир прак¬
тической деятельности англичан. Не распространяясь в подроб¬
ностях, заметим только, что в очерке латинской литературы г. Ло¬
ренц заставляет Овидия далеко уступить в таланте даже Вир-
гилию, что, по нашему мнению, весьма несправедливо, ибо
Овидий — истинный поэт, а Виргилий только щеголеватый стихо¬
творец, ловкий ретор в стихах. Но это, разумеется, мелочь: все же
остальное в истории римлян у г. Лоренца превосходно.
К общим достоинствам прекрасного творения г. Лоренца
принадлежит, кроме глубокой учености, еще и благородное, хотя
и спокойное, сообразное с достоинством истории одушевление.
Симпатия ко всему великому, доблестному, возвышающему душу
также составляет одну из отличительнейших черт истории нашего
ученого и даровитого профессора. Сколько для примера, столько
и для того, чтоб скрасить конец нашей статьп, выписываем здесь
очерк личности Александра Македонского.
Характер Александра Великого, вследствие множества распущенных о
нем неверных рассказов, часто был представляем в ложном свете: посему,
оканчивая его историю, мы должны сказать несколько слов о его личном ха¬
рактере — по крайней мере сколько нужно для показания обыкновенно взно¬
симых на него обвинении. Он был гений, в том никто не может сомневаться;
он имел необыкновенную прозорливость в делах военных, в этом ему усту¬
пали первенство даже старые, опытные генералы, вышедшие из школы его
отца; политический ум и кротость душп он показал в поступках своих с
побежденными. С этими качествами он соединял еще и поэтический дух и
401
живую, все одушевлявшую и все за собою увлекавшую фантазию. Если бы
утверждали только, что Александр, будучи еще так молод, не мог предохра¬
нить себя от влияния беспрерывного счастия и ласкательств, которые обык¬
новенно действуют на душу человека; если б его обвиняли только в горяч¬
ности, раздражительности и нетерпении противоречия, — то это было бы
согласно как с психологическою, так и с историческою истиною, потому что
Александр был человек и, следовательно, подвержен слабостям. Но так как
всякое блистательное явление несносно для людской зависти, то обыкно¬
венно стараются «мрачить лучезарное и попирать ногами возвышенное».
Сия судьба постигла и Александра; вслед за славою его подвигов идут обви¬
нения, что он будто бы был предан пьянству и другим порокам, и одну из
величайших душ, которая когда-либо являлась в человеческом теле, втап¬
тывают в грязь презреннейших страстей. Предание о наклонности Алек¬
сандра к вину проистекает из самого мутного источника; за верное можно
принять только то, что Александр часто угощал свонх генералов и по окон¬
чании завоеваний завел у себя гарем: то п другое соответствовало придвор¬
ным обычаям македонян и персов. Как царь персидский, он должен был
иметь гарем; как царь македонский, он должен был угощать своих знатных
вассалов и с ними пить. Но что он не предавался ни сладострастию гарема,
ни пьянству, о том свидетельствуют его дела, которых, верно, не мог совер¬
шить какой-нибудь сластолюбивый и преданный пьянству человек. Также
и то, что он объявил о своем божественном происхождении, не есть еще до¬
казательство его надменной гордости; он сам шутил насчет этого с греками;
только для персов оно долженствовало иметь священный блеск, в котором
они неохотно отказывали своим повелителям. Александр ревностно забо¬
тился о распространении наук и искусств. Славнейшие художники этого
времени были: живописец Апеллес и скульптор Лизипп, которые следовали
еще хорошему вкусу, несмотря на то, что искусство начало тогда клониться
к фантастическому и колоссальному. Так, Стасикрат хотел сделать из Афон¬
ской горы колоссальную статую Александра. В правой руке она должна
была держать город с 10 ООО жителей, а левой — чашу, из которой большая
река ниспадала бы в море. Умным и прекрасным ответом Александр откло¬
нил этот план. Он сказал: «Оставьте гору Афонскую, как она есть: довольно
и того, что она служит памятником глупой гордости одного царя; Кавказ,
Гемоды и Каспийское море скажут обо мне потомству. Они будут памятни¬
ком моих деяний». Любовь к поэзии Александр показал не только глубоким
уважением к творениям Гомера, но и тем, что он, среди громов войны и под
бременем множества занятий, сам писал пиитические произведения. Также
на Естественную историю Аристотеля он употребил большие суммы, и без
его пособий и повелений успешное исполнение этого великого творения
было бы невозможно 13.
В заключение мы должны сделать два прозаические замеча¬
ния: во-первых, для чего выписки из греческих писателей не
переведены по-русски? Знапие греческого языка у нас совсем
не так распространено, как в Германии, и для большинства чи¬
тателей г. Лоренца эти выписки только бесполезно увеличили
книгу. Во-вторых, перевод, несмотря на изъявленную автором
в предисловии благодарность разным грамотеям, решительно не¬
достоин такого сочинения, как история г. Лоренца.
РЕЦЕНЗИИ И ЗАМЕТКИ
(МАРТ 1841 — МАРТ 1842)
НА СОН ГРЯДУЩИЙ. Отрывки пз вседневной жизни. Сочинение
графа В. А. Соллогуб а. Санкт-Петербург. 1841. В Гутенберговой типо¬
графии. В 8-ю д. л. 428 стр.
Как отрадно посреди различного хлама, описанием и взве¬
шиванием которого поневоле должна заниматься наша «Библио¬
графическая хроника», встретить книгу, не принадлежащую ни
к журнальным, ни к книгопродавческим спекуляциям, — книгу,
которой автор не собирал денег на подписку за 18 неизданных
томов, не объявлял своих претензий на звание дворецкого в рус¬
ской литературе, не писал похвал самому себе на татарско-бело¬
русском наречии,— но в которой находите просто ум, талант и
изящество! 1
Душа отдыхает при взгляде на одну наружную форму этой
книги: здесь вы встретите имена людей, всеми уважаемых; вы
видите себя в кругу хорошего общества; вы уверены, что ничто
не оскорбит чувства приличия, что не встретите дальновидных
расчетов на легковерие публики, ни горячего заступничества за
товарищей; вы спокойны, — эту книгу можно читать без пер¬
чаток.
Начав читать ее, вы увлекаетесь занимательностию содер¬
жания, живостию красок, изяществом рассказа. Вы замечаете
в этом ряду повестей не вялое, безжизненное повторение одного
и того же, которым промышляют писаки, по обстоятельствам
сделавшиеся сочинителями романов, трагедий, историй, чего,
угодно, только было бы не в убыток2, — нет, вы видите в этой
книге то, что всегда почитается признаком истинного дарова¬
ния, — видите, что каждая повесть молодого писателя — новый
шаг вперед и что с каждым шагом его дарование мужает и укреп¬
ляется.
Первая повесть «Три жениха» отличается в особенности жи¬
вым изображением провинциального быта. Содержание ее не
запутано; несколько смешных портретов счастливо очерчено; вы
дочитываете до конца и жалеете, зачем в такой тесной раме
сжата эта картина. — Вторая повесть представляет картину
405
немецкого городка и разгульпьш студенческий быт. Та же наблюда¬
тельность, те же небрежные, но счастливые очерки; однако здесь
уже не одна смешная сторона жизни, здесь мимоходом проры¬
вается и глубокое чувство3—«Сережа» переносит вас в круг
светского общества. Здесь почти одно действующее лицо, петер¬
бургский молодой человек, который не знает, куда девать свое
время и сердце; но в изобретении этого характера более глубины,
нежели с первого взгляда кажется по шутливому, небрежному
тону, которым написана повесть; характер этот был бы достоин
более подробного развития; в нем схвачены на лету основные
черты физиономии молодых людей нового поколения, которые —
уже ни Онегин, ни граф Нулин... Граф Соллогуб первый перенес
в литературный мир эту новую породу романтических характеров
и, как ботанист, открывший новое растение, может смело поста¬
вить при имени «Сережи»: mihi*. Неожиданность развязки этой
повести показывает в авторе уже большую опытность в располо¬
жении частей рассказа.
Приступаем к другим повестям, которые относятся, как ка¬
жется, ко второму периоду литературной жизни автора. Всем
памятно впечатление, произведенное на читателей «Истсриею
двух калош», когда эта повесть в первый раз была напечатана
в 1-й книжке «Отечественных записок» 1839 года. По нашему
мнению, она принадлежит к лучшим повестям, когда-либо на¬
писанным на русском языке. Естественность и вместе оригиналь¬
ность завязки, искусно протянутая нить рассказа, все более и бо¬
лее раздражающая любопытство читателя, верность в изобрете¬
нии и изображении характеров, наконец, изящество слога, все это
вместе оправдывает наше мнение. В «Истории двух калош» уж
не заметно прежней небрежности; но более тщательная обработка
подробностей нисколько не повредила живости и естественности
слога. Здесь нет ни одного лишнего характера, ни одного ненуж¬
ного для повести описания. Сапожных дел мастер Иоганп-Петер-
Аугуст-Мария Мюллер, надворный советник Федоренко, органист
Шульц, княгиня, покровительница музыканта, даже настрой¬
щик, — все эти лица изображены мастерски, каждое имеет только
те чувства, только те мысли, которые оно может иметь, каждое
говорит тем языком, которым должно говорить. Эта тайна из¬
вестна немногим из наших романистов и драматистов. В большей
части произведений сих господ, которые вытягиваются нелитера¬
турными журналами4 в длину и ширину, можпо перемешать речи
всех действующих лиц, вынимать любую паугад — и выйдет одно
и то же.
В «Истории двух калош» замечательно искусство, с которым
автор умел говорить о предмете пе совсем, так сказать, литера¬
турном, какова калоша, — говорить с неприпужденностию, с при¬
* мое (лат.). — Ред.
406
личной шуткой. Можно поручиться, что такой предмет был бы
камнем преткновения для «калоши», как говорит граф Соллогуб,
«сардонической, наблюдающей все нравы без исключения, даже
нравы тех гостиных, куда ее не пускают». Кстати заметим, что
критик «Северной пчелы» очень серьезно доказывал, что непре¬
менно надобно писать галоши, а не яалоши5. Поздравляем с на¬
ходкою! Еслп б эти господа ограничивались только такого рода
замечаниями и наблюдениями, мы не так горевали бы об участи
нашей журналистики; но не будем мешать похождениям этих
господ по русской азбуке: может быть, они когда-нибудь в ней
чему и паучатся; подождем, потерпим...
«Большой свет, повесть в двух тапцах», хотя менее предыду¬
щей оригинальна по своей завязке, но весьма занимательна по
тщательной, окончательной обделке характера. Впрочем, харак¬
тер Сафьева, весьма замечательный и новый по изобретению, нам
кажется, слишком преувеличен. Его постоянное мщение графине,
мы думаем, продолжается слишком долго. Сверх того, напрасно
скрыта от читателя другая половина этого характера: любопытно
было бы изобразить, что мыслит и чувствует этот загадочный че¬
ловек, когда он не пграет комедии. Его поступки изменяют той
промышленной и эгоистической маске, которую он на себя на¬
девает: любопытно было бы знать, каким образом эта маска, но¬
симая с таким постоянством, действует на внутреннее состояние
его души; любопытно было бы знать печали и страдания, которые
испытывает человек, обрекший себя на такое душевное одино¬
чество, который старается себя убедить, что он не верит сочув¬
ствию с другими людьми, не верит собственной возвышенности
духа. Характеру Сафьева тесно в повести: он может быть пред¬
метом весьма занимательного и большого романа. Мы весьма
желали бы, чтоб автор «Большого света» подарил нас таким про¬
изведением: в нем удобно и кстати могут быть исследованы все
стихии нашего века, этого чудного борения вольтеровской насмеш¬
ки и английского материализма с идеальными, возвышенными по¬
рывами поэтов и мыслителей.
Но да не примут читатели нашей искренней похвалы за при¬
страстие к сотруднику; напротив, мы будем строги к молодому
автору... Оставляем в стороне опечатки на поживу людей, кото¬
рые без того не имели бы насущного хлеба (им будет чем по¬
живиться, ибо на эти опечатки не поскупился корректор до такой
степени, что на 408 странице, вместо слова, которое, вероятно,
должно быть: два противника, напечатано: два избранные, отчего
фраза потеряла смысл); но заметим опечатки другого рода, в ко¬
торых виноват уже не корректор. Например, стр. 64: «часто схо¬
дился я с людьми с душой благородной, с светлым умом»; в этой
фразе, странная двусмысленность, которой можно было избежать,
употребпв прекрасный, лишь русскому языку свойственный обо¬
рот: «души благородной, ума светлого», как, например, муж со¬
вета у Пушкина6.
407
На стр. 89 слово «поминала» употреблено вместо «помнила»
или «вспомнила». На стр. 103 употреблены два глагола в разных
временах: «подпирала — устремились». На стр. 354 вместо «по
мнению света» точнее, по смыслу фразы, было бы сказать:
«в мнении света». На стр. 368: «так, как говорил я, прошло два
года», не хорошо! На стр. 375: «опять заблуждение одно от него
отлетело», неправильная расстановка слов; впрочем, может быть,
здесь и опечатка...
Мы могли бы набрать с десяток таких обмолвок; правда, они
безделица, но зачем при таком уменье владеть языком, при такой
естественной гибкости слога, зачем, повторяем, даря публику
прекрасным подарком, не уничтожить этих небрежностей и да¬
вать повод незваным гостям в нашей литературе цепляться за
эти небрежности и питать ими свое корректурное тщеславие, ко¬
торое сим господам заменяет все возможные таланты и сведе¬
ния?.. 7 Мы уверены, что автор отделается от этих небрежностей
при втором издании своей книги, в необходимости которого не¬
возможно сомневаться.
Объем библиографической статьи не позволяет нам ни рас¬
сказать содержания повестей, ни обратить внимание на многие
и многие страницы, блестящие неподдельным, непринужденным
остроумием, к которому не приучили нас наши романисты, —
на другие страницы, отличающиеся истинным, высоким красно¬
речием, — на целые сцены, одушевленные глубоким чувством и
верною наблюдательностию. Прочтите, напрнмер, сцену бала
(193 по 200 стр.); сцену концерта (213 по 217); сцену похорон
княгини (242 по 248); сцену в церкви (157 по 161) или послед¬
ние главы «Большого света» (стр. 410 по 428). Прочтите не¬
большое письмо любовника, этот камень преткновения для обык¬
новенных романистов (стр. 224) :
Генриетта! Я был на краю гроба: зачем удержали вы меня! К чему вос¬
поминанья? Они — насмешка над настоящим. Забудьте меня! Я не тот, что
был, вы не узнаете меня. Теперь я нищий, совершенно иищий, — нищий до¬
стоянием, нищий твердостью, нищий мыслию и чувством. Одно сокровище
храню я еще в душе моей: это любовь к вам, моя Генриетта,— это любовь к
тебе, моя невеста. Я унесу ее с собой... Настанет жизнь, где наши жизни
сольются в одном солнечном луче. Тогда мы будем счастливы... Прощайте! 8
Это письмо в несколько строк, но оно требовало больше та¬
ланта и знания человеческого сердца, нежели составление целой
повести. Хотите ли сцену в другом роде (стр. 372 и 373) :
Всех более надоел ему маленькой франтик с мужицкой прической, с це¬
почкой, с лорнетом, который не давал ему покоя.
— A! bonjour *, очень рад вас здесь встретить. Мы в театре очень часто
видимся. Кто вам больше нравится: Allan ** или Taglioni? *** Вообразите,
* здравствуйте (франц.). — Ред.
** Аллан (франц.).— Ред.
*** Тальони (итал.). — Ред.
408
я видел пятнадцать раз сряду «Гитану». Я всегда во французском театре.
Что делать?.. Люблю Allan; нас в театре несколько человек всегда вместе —
Петруша, Ваня... Вы знаете Петрушу, графа Петра В., и Ваню, князя Ивана?
Славные ребята! Я с нпмп неразлучен. Обедаем каждый день почти вместе
у Кулона или у Legrand *. Как по-вашему, кто лучше, Legrand или Cou-
Ion? ** Хорош Legrand! Дорог, нечего сказать, а мастер своего дела! — Вы
много ездите в свет, слышал я. — Скажите, пожалуйста, ет ву каню авек ле
Чуфырнн э ле Курмицын? 9 — Нет. — Жалко! Очень у них весело! Уж не та¬
кие вечера, — продолжал он, наклонясь на ухо Леонина и улыбаясь лука¬
во, — уж не такие вечера, как здесь; почище, гораздо почище. В комнатах
освещено прекрасно, а за ужином не подают черт знает что. Курмицыны
долго были за границей и живут совершенно на иностранный genre ***.
Славные вечера! Я очень хорош в доме. Хотите, я вас представлю? Я с ними
очень дружен...10
Не правда ли, что вы встречали этого франтика? Непременно
встречали! Он живой перед вами. Уверяем автора, что его госпо¬
дин йет ву каню войдет в пословицу и останется вечным... как
бишь это называется, типом, что ли? — в истории наших нравов.
Не желая предупреждать любопытства читателей, мы вы¬
писали здесь небольшие отдельные строки; но повести графа
Соллогуба производят наибольшее впечатление в своей целости,
а остроумная его наблюдательность усыпала их такими неожи¬
данными и тонкими подробностями, которые не переносимы в
критику. Нельзя не подивиться', как хорошо известны молодому
писателю все классы нашего общества: и большой свет, и быт
поселян, и средний класс, и жизнь немцев, и студенческий быт,
и провинциальные обычаи, — и, что всего важнее, все рассказы
его согреты теплым чувством любви и проникнуты благородством
мыслей; здесь тайна того сочувствия с читателями, которого ни¬
когда не постигнут люди, думающие, что можно писать без вдох¬
новения, даже без убеждения, и что в искусстве, как в ремесле:
стоят только набить руку, чтоб попасть в литераторы.
Оканчивая статью, мы не можем не принести жертвы про¬
мышленному духу нашего времени. Вспоминая хорошие повести,
у нас существующие, мы нашли, что русская литература нашего
времени не совсем бедна ими, — и потому думаем, что тот затеял
бы хорошее дело, кто собрал бы в одну книгу все повести, доныне
нзданные особо или рассеянные по журналам: Пушкина, Гоголя,
Лермонтова, князя Одоевского, графа Соллогуба, Даля, Павлова,
псевдонима А. Н. п, Панаева, Гребенки и других. Такое собрание
необходимо имело бы успех в России и послужило бы пособием
для иностранцев, которые с недавнего времени так прилежно за¬
нимаются русскою литературою и которые, будучи обмануты пыш¬
ными объявлениями литературных спекулянтов, принимаются
за переводы изделий, нисколько не достойных этой чести и только
* Леграна (франц.). — Ред.
** Кулон (франц.). — Ред.
*** лад~ (франц.). — Ред.
409
поселяющих весьма страпное мнение о нашей литературе на чу¬
жой стороне, где не могут быть известны все домашние сделки
наших чернильных витязей 12.
ДУШЕНЬКА, древняя повесть И. Богдановича. Издание конторы
привилегированной типографии Е. Фишера, в Санкт-Петербурге. Санкт-
Петербург. 1841. В 12-ю д. л. 78 стр.
«Душенька» имела в свое время успех чрезвычайный, едва
ли еще не высший, чем трагедии Сумарокова, комедии Фонви¬
зина, оды Державина, «Россиада» Хераскова. Пастушеская сви¬
рель Богдановича очаровала слух современников сильнее труб и
литавр эпических поэм и торжественных од; миртовый венок его
был обольстительнее лавровых венков наших Гомеров и Пинда¬
ров того времени. До появления в свет «Руслана и Людмилы»
наша литература не представляет ничего похожего на такой
блестящий триумф, если исключить успех «Бедной Лизы» Ка¬
рамзина. Все поэтические знаменитости пустились писать надписи
к портрету счастливого певца «Душеньки», а когда он умер, —
эпитафии на его гробе. Один Дмитриев, в свое время поэтическая
знаменитость первой величины, написал три такие эпитафии;
вот они;
Г
Привесьте к урне сей, о грации! венец:
Здесь Богданович спит, любимый ваш певец.
II
В спокойствии, в мечтах текли его все лета,
Но он внимаем был владычицей полсвета,
И в памяти его Россия сохранит.
Сын Феба! возгордись: здесь муз любимец спит.
III
На урпу преклоиясь вечернею порою,
Амур невидимо здесь часто слезы льет,
И мыслит, отягчен тоскою,
Кто Душеньку теперь так мило воспоет? 1
Кажется, родной брат Богдановича написал следующее,
славное в свое время двоестишие к творцу «Душеньки»;
Зефир ему перо из крыл своих давал,
Амур водил пером, он «Душеньку» писал2.
Батюшков воспел Богдановича в своем прекрасном посла¬
нии к Жуковскому «Мои пенаты», вместе с другими знамени¬
тостями русской литературы:
За ними Сильф прекрасный,
Воспитанник Харит,
На цитре сладкогласной
410
О Душеньке брспчит;
Мелецкого с собою
Улыбкою зовет
И с ним, рука с рукою,
Гимн радости поет.
Карамзин написал разбор «Душеньки», в котором силился
доказать, что Богданович победил Лафонтена3, забыв, что
сказка Лафонтена если писана и прозою, то прозою изящною,
на языке уже установившемся, без усечений, без насильственных
ударений, что у Лафонтена есть и наивность, и остроумие, и гра¬
ция, столь сродственные французскому гению.
Что же такое в самом-то деле эта препрославленная, эта пре¬
словутая «Душенька»? — Да ничего, ровно ничего: сказка, на¬
писанная тяжелыми стихами, с усеченными прилагательными,
натянутыми ударениями, часто с полубогатыми и бедными риф¬
мами, сказка, лишенная всякой поэзии, совершенно чуждая игри¬
вости, грации, остроумия. Правда, автор ее претендовал и на по¬
эзию, и на грацию, и на остроумную наивность, или наивное
остроумие; но все это у него поддельно, тяжело, грубо, часто без¬
вкусно и плоско. Выпишем для примера хоть то место, где Ду¬
шенька подходит к спящему Амуру, с светильником в руке и
с мечом под полою:
Тогда царевна осторожно,
Встает толь тихо как возможно.
И низу, по тропе златой,
Едва касался пятой,
Выходит в некий покой,
Где многие от глаз преграды
Скрывали меч и свет лампады.
Потом с лампадою в руках,
Идет назад, на всякий страх,
II с воображением печальным,
Скрывает меч под платьем спальным;
Идет, и медлит на пути,
И ускоряет вдруг ступени,
И собственной боится тени,
Боится змея там найти.
Меж тем в чертог супружпий входит.
Но кто представился ей там?
Кого она в одре находит?
То был... по кто?.. Амур был сам.
Сей бог, властитель всей натуры.
Кому покорны все амуры.
Он в крепком сне, почти нагой,
Лежал, раскинувшись в постеле,
Покрыт тончайшей пеленой,
Котора сдвинулась долой,
И частью лишь была на теле.
Склонив лицо ко стороне,
Простерши руки обоюду,
Казалось будто бы во сне
Он Душеньку искал повсюду.
Румянец розы на щеках,
411
Рассыпанный поверх лилеи,
И белы кудри в трех рядах,
Выочисъ вокруг белейшей шеи,
И склад, и нежность всех частей,
В виду, во всей красе своей,
Иль кои крылися от вида,
Могли унизить Аонида,
За коим некогда, влюбясь,
Сама Венера, в дождь п в грязь,
Бежала в дикие пустыни,
Сложив величество богини.
Таков открылся бог Амур,
Таков иль был тому подобен,
Прекрасен, бел и белокур,
Хорош, пригож, к любви способен,
Но в мыслях вольных без препятств.
За сими краткими чертами
Читатели представят сами,
Каков явился бог приятств
И царь над всеми красотами.
Увидя Душенька прекрасно божество
На место аспида, которого боялась,
Видение сие почла за колдовство,
Иль сон, или призрак, и долго изумлялась;
И видя наконец, как каждый видеть мог,
Что был супруг ее прекрасный самый бог,
Едва не кинула лампады и кинжала,
И, позабыв тогда свою прилипну стать,
Едва не бросилась супруга обнимать,
Как будто б никогда его не обнимала.
Но удовольствием жадающих очей
Остановлялась тут стремительность любовна;
И Душенька тогда, недвижна и бессловна,
Считала ночь сию приятней всех ночей.
Она не раз себя в сем диве обвиняла,
Смотря со всех сторон, что только зреть могла,
Почто к нему давно с лампадой не пришла,
Почто его красот заране не видала;
Почто о боге сем в незнании была
И дерзостно его за змея почптала.
Впоследок царска дочь,
В сию приятну ночь
Дая свободу взгляду,
Приближилась, потом приближила лампаду,
Потом нечаянной бедой,
При сем движении, и робком и несмелом,
Держа огонь над самым телом,
Трепещущей рукой
Небрежно над бедром лампаду наклонила
И, масла часть пролив оттоль,
Ожогою бедра Амура разбудила,
Почувствовав жестоку боль,
Он вдруг вздрогнул, вскрпчал, проснулся*
И, боль свою забыв, от света ужаснулся;
Увидел Душеньку, увидел также меч,
Который из-под плеч
К ногам тогда скользнулся;
Увидел он впны,
Или признаки вин зломышленной жены;
И тщетно тут желала
Сказать несчастья все сначала,
Какие в выправку сказать ему могла.
Слова в устах остановлялись:
II свет п меч в винах уликою являлись,
И Душенька тогда, упадши, обмерла.
Снречь «сомлела»;—и поделом ей! Мы нарочно не поскупились
на выписку: пусть читатели сами судят по этому отрывку, ка¬
кого труда и поту стоит прочесть поэму, писанную такими ми¬
лыми стишками и преисполненную такой легкой, очаровательной
и грациозной поэзии...
«Душенька» Богдановича ведет свое начало от высокого
эллинского мифа о сочетании души с любовью, то есть о про¬
никновении духовным началом естественного влечения полов: на
этот раз из чистого и глубокого источника вытекла мутная лу¬
жица воробью по колено. Конечно, нельзя винить Богдановича за
то, что ему не могла и в голову войти подобная мысль: об этих
премудростях и в самой Германии очень незадолго до его времени
начали догадываться; не виним его также за отсутствие худо¬
жественного такта, пластичности и наивной грациозности древ¬
них: он не был ни художником, ни поэтом, ни даже особенно
талантливым стихотворцем, да в его время о художественности
и пластицизме древних и сами немцы только что начинали до¬
гадываться, а вся остальная Европа жила в идее остроумия; но
ведь остроумие должно же быть остроумно, а не плоско; шалость
должна же быть игрива, грациозна, чтоб не оскорблять эстетиче¬
ского вкуса...
Почему же «Душенька» Богдановича имела такой блестящий
успех? — Мы первые согласны в том, что всякий блестящий
успех всегда основывается если не на достоинстве, то на какой-
нибудь основательной причине; и мы убеждены, что успех «Ду¬
шеньки» был вполне заслуженный, так же как и успех «Бедной
Лизы». Это очень легко объяснить. Громкие оды и тяжелые
поэмы всех оглушали и удивляли, но никого не услаждали, — и
потому все мечтали о какой-то «легкой поэзии», вероятно, разумея
под нею салонную французскую беллетристику. И вот является
человек, который для своего времени пишет просто и легко, даже
забавно и игриво, силится ввести в поэзию комический элемент,
высокое смешать с смешным, как это есть в самой действитель¬
ности, реторику поддельного эмфаза заменить реторикою под¬
дельной наивности и остроумия, каким наградила его скупая при¬
рода. Естественно, что все приходит в восторг от такой невидали
и небывальщины: должно было приглядеться к ней (а для этого
нужно было время и время), чтобы увидеть ее незначительность
и пустоту. И пригляделись; но тогда еще наши литературные ав¬
торитеты сокрушались медленно: их и не читали, а все-таки хва¬
лили по преданию и ленивой привычке. И вот Батюшков, поэт
с большим дарованием и с художественным тактом, бессозна¬
тельно преклоняясь перед всемогущею тогда силой предания,
413
воспел Богдановича, как любимца муз и граций, с которыми
у певца «Душеньки» не было ничего общего4. Ведь Дмитриев
говорил же о Хераскове:
Пускай от зависти сердца зоилов ноют;
Хераскову они вреда не нанесут:
Владимир, Иоанн щитом его покроют
И в храм бессмертья проведут5.
Воейков (во время оно, тоже литературная и поэтическая
знаменитость) провозглашал:
Херасков, наш Гомер, воспевший древни брани,
России торжество, падение Казани...6
А теперь? — Увы! — Sic transit gloria mundi! *... Успеху
«Душеньки» много способствовал и ее вольный, шаловливый
тон, столь противоположный чопорности литературных приличий
того времени. Этому же обстоятельству много обязаны были своим
успехом и сказки Дмитриева «Причудница» и «Модная жена»,
которые, впрочем, по литературному достоинству гораздо выше
«Душеньки». Однако ж поэма Богдановича все-таки замечатель¬
ное произведение, как факт истории русской литературы: она была
шагом вперед и для языка, и для литературы, и для литератур¬
ного образования нашего общества. Кто занимается русскою ли¬
тературою как предметом изучения, а не одного удовольствия,
тому — еще более записному литератору — стыдно не прочесть
«Душеньки» Богдановича. — Но безотносительных достоинств она
не имеет никаких, и в наше время нет ни малейшей возможности
читать ее для удовольствия.
А между тем «Душенька» до сих пор все печатается новыми
изданиями; мелкие книжные торговцы сделали ее постоянным
средством для своих спекуляций. И это очень понятно. У нас
есть особый класс читателей: это люди, только что начинающие
читать, вместе с переменою национального сермяжного кафтана
на что-то среднее между купеческим длиннополым сюртуком и
фризовою шипелью. Обыкновенно они начинают с «Милорда анг¬
лийского» 7 и «Потерянного рая» (неистовым образом переведен¬
ного прозою с какого-то реторического французского перевода) 8,
«Письмовника» Курганова, «Душеньки» и басен Хемницера,-—
этими же книгами и оканчивают, всю жизнь перечитывая усла¬
дительные для их грубого и необразованного вкуса творения-
Потому-то эти книги и издаются почти ежегодно нашими сметли¬
выми кпижными торговцами.
Новое издание «Душеньки» очень скромно п ужасно без*
вкусно. Корректура неисправна. Приложений нет никаких.
* Так проходит мирская слава! (лат.). —Ред.
414
БЕРНАРД МОПРАТ (,) ИЛИ ПЕРЕВОСПИТАННЫЙ ДИКАРЬ (,)
сочпнеппе Жорж Занд. (Г-жи Дюдеван). Перевод с французского. Часть
первая. Санкт-Петербург. В тип. И. Воробьева. 1841. В 8-ю д. л. 123 стр.
«Мопра» есть одпо пз лучших созданий Жоржа Занда.
В основе этой повести лежит мысль глубокая и поэтическая:
молодой человек, воспитанный в шайке феодальных воров и
разбойников, влюбляется, со всею силою дикой и девственной
натуры, в девушку с душою возвышенною, характером сильным
и тем не менее прекрасную и грациозную. Действием непосред¬
ственного влияния своей красоты и женственности она обузды¬
вает животные и зверские порывы его страсти, постепенно из
дикого зверя делает ручного зверя, а потом и человека, научив
его любить кротко, почтительно, благоговейно и беззаветно, всего
ожидать от любви, а не от прав своих, и свято уважать личную
свободу любимой женщины. Прекрасная мысль эта развита в выс¬
шей степени поэтическим образом. Рассказ Жоржа Занда — это
сама простота, сама красота, сама жизнь, сам ум, сама поэзия.
Сколько глубоких, практических идей о личном человеке, сколько
светлых откровений благородной, нежной, женственной души!
И какая человечность дышит в каждой строке, в каждом слове
этой гениальной женщины! Это не то, что г. де Бальзак, перед
которым так благоговейно преклоняются наши добрые гонители
всего европейского во славу всего китайского! 1 Это не г. де Баль¬
зак, с своими герцогами, герцогинями, графами, графинями и
маркизами, которые столько же похожи на истинных, сколько
сам г. де Бальзак похож на великого писателя или гениального
человека. У Жоржа Занда нет ни любви, ни ненависти к приви¬
легированным сословиям, нет ни благоговения, ни презрения
к низшим слоям общества; для нее не существуют ни аристо¬
краты, ни плебеи, — для нее существует только человек, — и она
находит человека во всех сословиях, во всех слоях общества,
любит его, сострадает ему, гордится им и плачет о нем. Но жен¬
щина и ее отношения к обществу, столь мало оправдываемые
разумом, столь много основывающиеся на предании, предрассуд¬
ках, эгоизме мужчин, — эта женщина наиболее вдохновляет по¬
этическую фантазию Жоржа Занда и возвышает до пафоса бла¬
городную энергию ее негодования к легитимированной насилием
невея^ества лжи, ее живую симпатию к угнетенной предрассуд¬
ками истине. Жорж Занд есть адвокат женщины, как Шиллер
был адвокат человечества. Мудрено ли после этого, что г-жа Дю¬
деван ославлена слепою чернью, дикою и невежественною толпою
как писательница безнравственная?.. Кто открывает людям новые
истины, тому люди не дадут спокойно кончить века; зато, когда
сведут в раннюю могилу, — то непременно воздвигнут велико¬
лепный памятник и как на святотатца будут смотреть на того,
кто бы дерзнул сказать хоть одно слово против предмета их
прежней остервенелой ненависти... Ведь и Шиллер, при жизни
своей, слыл писателем безнравственным и развратным...
415
«Мопра» был переведен в одном нз наших журналов2, и пе¬
реведен хорошо; кажется, этот же самый перевод был напечатан
в «Библиотеке для чтения» Улитина. Теперь «Мопра» переведен
во второй раз и напечатан в третий раз. Что сказать о достоин¬
стве этого второго перевода? Он тяжел, местами темен и вообще
очень некрасив. Одно уже заглавие романа во вкусе Щукина
двора, выдуманное досужею фантазиею г. переводчика, уже до¬
статочно указывает на достоинство перевода: в заглавии подлин¬
ника стоит просто «Мопра», в прежнем переводе так же, а от¬
нюдь не «Бернард Мопраг, или Перевоспитанный дикарь»... Изда¬
ние самое серобумажное.
ЛАСТОВКА. Сочинения на малороссийском языке. Гг. Л. Боровиков¬
ского, Е. Гребенки, Грпцька Основьяненка, В. Забелы, И. Котляревского,
Кореницкого, П. Кулеша, Мартавицкого, П. Писаревского, А. Чужбинского,
Т. Шевченка, С. Шерепери и других. Повести и рассказы, некоторые на¬
родные малороссийские песни, поговорки, пословицы, стихотворения и
сказки. Собрал Е. Гребенка. Санкт-Петербург. Издание книгопродавца
Василья Полякова. 1841. В 16-ю д. л. 382 стр.
СВАТАНЬЕ. Малороссийская опера в трех действиях. Сочинение
Основьяненка. Издание второе. Харьков. Печатано в Университетской
типографии. 1840. В 8-ю д. л. 156 стр.
Несмотря на разность этих двух книжек, из которых одна —
альманах, а другая — водевиль, несправедливо названный опе¬
рою, — мы соединяем их в одну статью, находя между ими то
общее, о котором особенно хочется нам поговорить: обе они
писаны на малороссийском наречии. Предстоит важный вопрос:
есть ли на свете малороссийский язык, или это только областное
наречие? Из решения этого вопроса вытекает другой: может ли
существовать малороссийская литература и должны ли наши ли¬
тераторы из малороссиян писать по-малороссийски?
Что до первого вопроса, на него можно отвечать и да и нет.
Малороссийский язык действительно существовал во времена са¬
мобытности Малороссии и существует теперь — в памятниках
народной поэзии тех славных времен. Но это еще не значит,
чтоб у малороссиян была литература: народная поэзия еще не
составляет литературы. Тем не менее памятники народной по¬
эзии драгоценны, и сохранение их похвально. Малороссия — стра¬
на поэтическая и оригинальная в высшей степени. Малороссияне
одарены неподражаемым юмором; в жизни их простого народа
так много человеческого, благородного. Тут имеют место все чув¬
ства, которыми высока натура человеческая. Любовь составляет
основную стихию жизни. Прибавьте к этому азиатское рыцар¬
ство, известное под именем удалого казачества; вспомните тре¬
вожную жизнь Малороссии, ее борьбу с католическою Польшею
и басурманским Крымом и Турциею, — и вы согласитесь, что
трудно найти более обильного источника поэзии, как малороссий¬
416
ская жизнь. Но не должно забывать, что Малороссия начала вы¬
ходить из своего непосредственного состояния вместе с Велико-
россиею, со времен Петра Великого; что до тех пор какой-нибудь
вельможный гетман отличался от простого казака не идеями, не
образованием, но только старостию, опытностию, а пногда только
богатым платьем, большими хоромами и обильною трапезою.
Язык был общий, потому что идеи последнего казака были в уро¬
вень с идеями пышного гетмана. Но с Петра Великого началось
разделение сословии. Дворянство, по ходу исторической необхо¬
димости, приняло русский язык и русско-европейские обычаи
в образе жизни. Язык самого народа начал портиться, — и теперь
чистый малороссийский язык находится преимущественно в од¬
них книгах. Следовательно, мы имеем полное право сказать, что
теперь уже нет малороссийского языка, а есть областное малорос¬
сийское наречие, как есть белорусское, сибирское и другие, по¬
добные им областные наречия \
Теперь очень легко решается и второй вопрос: должно ли и
можно ли писать по-малороссийски? Обыкновенно пишут для
публики, а под «публикою» разумеется класс общества, для ко¬
торого чтение есть род постоянного занятия, есть некоторого рода
необходимость. Поэтому в состав публики может войти и гостино¬
дворский сиделец, даже с бородкою, и — если хотите — деревен¬
ский мужичок; но все-таки это будет исключением: собственно
публика состоит из высших, образованнейших слоев общества.
Поэзия есть идеализирование действительной жизни: чью же
жизнь будут идеализировать наши малороссийские поэты? —
Высшего общества Малороссии? Но жизнь этого общества пере¬
росла малороссийский язык, оставшийся в устах одного простого
народа, — и это общество выражает свои чувства и понятия не на
малороссийском, а на русском и даже французском языках. И ка¬
кая разница, в этом случае, между малороссийским наречием и
русским языком! Русский романист может вывести в своем ро¬
мане людей всех сословий и каждого заставит говорить своим
языком: образованного человека языком образованных людей,
купца по-купечески, солдата по-солдатски, мужика по-мужицки.
А малороссийское наречие одно и то же для всех сословий —
крестьянское. Поэтому наши малороссийские литераторы и поэты
пишут повести всегда из простого быта и знакомят нас только
с Марусями, Одарками, Прокипами, Кандзюбами, Стецъками и
тому подобными особами. Где жизнь, там и поэзия: следовательно,
и в простом быту есть поэзия? Правда; но для этой поэзии нужны
слишком огромные таланты. Мужицкая жизнь сама по себе мало
интересна для образованного человека: следственно, нужно много
таланта, чтоб идеализировать ее до поэзии. Это дело какого-ни¬
будь Гоголя, который в малороссийском быте умел найти общее
и человеческое, в простом быту умел подстеречь и уловить игра-
ние солнечного луча поэзии; в ограниченном кругу умел подсмот¬
реть разнообразие страстей, положений, характеров. Но это
14 В. Белинский, т. 4
417
потому, что для творческого таланта Гоголя существуют не одни
нарубки и дывчата, не одни Афанасии Ивановичи с Пульхернями
Ивановнами, но и Тарас Бульба с своими могучими сынами; не
одни малороссы, но и русские, и не одни русские, но человек и
человечество. Гении есть полный властелин жизни и берет с нее
полную дань, когда бы и где бы ни захотел. Какая глубокая мысль
в этом факте, что Гоголь, страстно любя Малороссию, все-таки
стал писать по-русски, а не по-малороссийски!
Но Гоголь не всем мояеет быть примером. Тем не менее жал¬
ко видеть, когда и маленькое дарование попусту тратит свои
силы, пиша по-малороссийски — для малороссийских крестьян.
В самом деле, содержание таких повестей всегда однообразно,
всегда одно н то же, а главный интерес их — мужицкая наивность
и наивная прелесть мужицкого разговора. Все это несколько при¬
скучило. У кого, например, станет терпения прочесть целую
книжку, составленную из прозаических статей, писанных таким
языком, с такою манерою и таким топом:
Нема на свити ничого луччого и богу мылишого, як сердце матери до
своих диточок! — Скидки б их у ней не було, чы дисятком бог благословыв,
чы тилки одиим-одно; для ней ривни; жодного любыть, усих ривно* пестуе,
за усяким ривно вбывается. Девять здоровеньки край ней, потишают ш, а
одно морщытця, кысне, не дуже; вже вона за ним вбываетця, тужыть, вже
и боитця, що б ще дужче не занедужало, або щоб — нехаи бог боропыть! —
що б ще и не вмерло! — Вона их обмыва, обпатрюе, обшыва, зодяга — и ни-
колы ж то не втомытця, николы не поскуча з нымы и усяка робота на дито-
чбк ш не важна! и пр.2.
Или вот еще:
Уже я так думаю, що нема й па свити кращого мисця, як Полтавська
губершя. Господы боже мш мылостывый, що за губершя! И степы, и лисы,
и сады, и банракы, и щукы, и караси, и вышни, и черешни, и усяки на-
пытки, и волы, и добри кони, и добри люде, усе е, усего — багацько! и пр.3.
Хороша литература, которая только и дышит, что просто-
ватостию крестьянского языка и дубоватостию крестьянского
ума!
Но вот что интересно: в «Ластовке» есть повесть или что-то
вроде повести, под которою стоит имя г. Основьяненка и над
которою есть посвящение такого содержания: «Любш мо!й жин-
ци Анни Григор1евпи Квитка»4. Из этого видно, что г. Ос-
новьяненко и г. Квитка — одно и то же лицо, ибо жиика, или
жинца, по-малороссийски значит жена. Итак, все эти повести
и романы, которые печатались под именем Основьяненка, при¬
надлежат г-ну Квитке, принявшему только в виде псевдонима
имя Основьяненка?..
Что касается до «Сватанья» г. Основьяненка, или г. Квит¬
ки,— это водевиль из крестьянского быта, водевиль, впрочем,
довольно растянутый, но местами не без занимательности.
418
СКАЗАНИЯ РУССКОГО НАРОДА, собрапныс II. Сахаровым.
Том первый. Книга первая, вторая, третья и четвертая. Издание третие.
Санкт-Петербург. 1841. В тип. Сахарова. В большую "в-ю д. л. 82, 128, 276,
и 82, всего 508 стр.
Читателям уже известна сообщенная нами во 2-и книжке
«Отечественных записок» пыпспшего года подробная программа
издания, предпринятого И. П. Сахаровым. Вероятно, они, вместе
со многими из прочитавших программу, были изумлены огром-
ностию труда, который задал себе наш почтенный собиратель
памятников старины и народности русской. В самом деле, издать
одному человеку семь огромных томов, вмещающих в себя три¬
дцать книг и объемлющих собою все стороны древней русской
жизни — от фактов, сообщаемых летописями, до древних костю¬
мов, гербов, печатей, пословиц, поговорок и проч. и проч.,— труд
неслыханный на святой Руси! Многие, в недоверчивости покачи¬
вая головою, говорили об этой программе, как обыкновенно го¬
ворится о великолепных «программах», к которым приучили уже
наши книжные спекулянты доверчивую публику. Но каково же
должно быть удивление этих певеровавших — теперь, когда г. Са¬
харов, вслед за программою, действительно издал первый том
своих «Сказаний» — том огромный, состоящий из 568 страниц
большого формата, напечатанных в два столбца таким мелким,
убористым шрифтом, что они смело могут быть приняты за
1136 страниц обыкновенной печати, и вмещающий в себе сведе¬
ния в высшей степени интересные! По этому первому тому мы
можем несомненно надеяться, что г. Сахаров выполнит в точно¬
сти всю свою программу и подарит русскую публику таким из¬
данием, какого еще не имела она и какого тщетно стала бы ожи¬
дать от деятельности других любителей старины. Душевно желаем
скорейшего окончания этому прекрасному предприятию.
Для тех из наших читателей, которые незнакомы еще с тру¬
дами г-на Сахарова, скажем, что книга его есть сокровищница
положительных сведений о разных фазах прежней русской жиз¬
ни. Сведения эти или собраны им самим во время путешествий
но губерниям Тульской, Калужской, Орловской, Рязанской и
Московской, или доставлены ему просвещенными соотечествен¬
никами *, или, наконец, заимствованы из книг, изданных други¬
ми. И. П. Сахаров — не теоретик: он даже иногда посмеивается
над теорпею, а иногда и побранивает ее, и потому пе думайте
встретить в его книге пи теоретических взглядов на ту или дру¬
гую сторону русского быта, ни, так сказать, исторической архи¬
тектоники, ни попытки представить стройное изображение древ¬
ней русской жизни; нет, г. Сахаров так добросовестен, что и не
брался за подобное изображение; он лучше, чем кто-нибудь, знает,
что это дело невозможное и что один только бесстыдный, достой¬
ный всякого презрения шарлатакизм может в великолепной
программе обещать представить Россию во всевозможных видах
и отношениях,— тогда как для этого нет пи у кого в мире ни
14*
419
сил, ни материалов...2 Он избрал себе часть истинно благую и
истинно полезную: он собирает материалы — песни, сказки, по¬
верья, предания, пословицы, обычаи, письменные памятники
древности и, не мудрствуя лукаво, передает все это со всевоз¬
можною точностию и верностию своим соотечественникам. Ма¬
ло этого: он тщательно собирает разные толки и мнения каса¬
тельно спорных вопросов о достоверности того или другого уче¬
ного поверья и делает из этих мнений свод, ограничиваясь, по
местам, легкими замечаниями с своей стороны и не входя в даль¬
нейшее критическое разбирательство дела. Так и должно быть;
в противном случае, книга его, имея две разносторонние цели,
необходимо распалась бы на две части, из которых одна непре¬
менно вредила бы другой. Давайте нам материалов, фактов,
больше фактов; критика не замедлит явиться, и тогда само
собою обнаружится, кто прав, кто виноват — новая ли, все кри-
тизирующая историческая школа (которой явно противоречат
убеждения почтенного И. П. Сахарова), или старая, готовая ве¬
рить на слово и летописи, и «Слову о полку Игореве», и «Ска¬
занию о Мамаевом побоище», и «Слову Даниила Заточника»,
и пр. и пр. Без фактов все дело будет вертеться только на словах,
ограничиваться голословием. Итак, в сторону критику, почтен¬
ный и трудолюбивый наш собиратель «Сказаний русского наро¬
да»! Давайте нам фактов, больше фактов,— и вы услышите гром¬
кое спасибо всех сторон бесконечного царства русского.
Но и теперь, прочитав только первый том ваших «Сказаний»,
мы шлем вам свое искреннее, душевное спасибо. Сколько любо¬
пытного собрано в этом обширном томе! Первая книга его но¬
сит на себе название «Русской народной литературы». Здесь
издатель прежде всего говорит о славено-русской мифологии;
собирает все, что находится об этом предмете у Нестора (кото¬
рого летопись он признает и древнею и достоверною) и что на¬
писано было о том же Иннокентием Гизелем, Поповым, Чулко-
вым, Глинкою, Кайсаровым, Строевым, Руссовым, Приезжевым,
равно как и иностранцами: Саксом-Грамматиком, Гельмольдом,
Дитмаром, Стурлезоном Снорри, Шедием, Френцелем, Вагне¬
ром, Арнольдом, Гроссером, Монфоконом, Банье, Шерером, Ма¬
шем, Гейнекцием, Толлием, доктором Антоном, Леклерком, гра¬
фом Потоцким, Кромером, Шнейдером, Гвапыши, Гютри, Длу-
гошем, Стрыйковскнм, Тунманом, Гебгарди, Шварцем, Гербер-
штейном, Раичем, Мавро-Урбином, князем Бакхау, Нарушеви-
чем, Иовием, Нарбутом... Не драгоценные ли это указания?.. Да¬
лее следуют «Песни русского народа», или, лучше сказать, пере¬
смотр почти всех доселе изданных песенников под различными,
длинными и короткими, шарлатанскими и скромными названия¬
ми — от «Песенника», изданного Чулковым в 1770-м году, до
новейших3. Тут чрезвычайно любопытны сведения, собранные
г-ном Сахаровым, о том, как смотрели прежние издатели на со¬
бираемые им песни, как поправляли их, то есть как коверкали и
42а
уничтожали весь колорит древности и народности для того, изво¬
лите видеть, чтоб представить их «в лучшем, привлекательней¬
шем виде». Ужас объемлет душу, когда посмотришь на работу
этих поправщиков, как иной, например, из 11 стихов чудного
древнего стихотворения (из сборника Кирши Данилова) делал
ровно 50, по правилам реторпческой «амплификации», или
вместо
Во чужой земле мне могплушка,
поправил так:
Во чужой стране могила мне!
или вместо простых, но оригинальных и выразительных стиховз
Молодому, холостому
Назолу давает,
Молодой и холостой
В лужке травушку примял,
поставил свои, водяные и пошлые:
Молодец один прекрасной
Девице знакомой
Часто по лугу гуляет,
Травку приминает.
Говоря о сборнике древних песен, известном под названием:
«Древние российские стихотворения, собранные Киршею Да¬
ниловым», г. Сахаров решительно не признает, чтоб они были
собраны этим казаком, а приписывает собрание их П. А. Деми¬
дову, «жившему в Туле в половине XVIII столетия и любившему
собирать все редкости». Действительно, известно, что эти стихо¬
творения открыты были П. А. Демидовым, что по смерти его
достались они г. Хозикову, который подарил их Ф. П. Ключа¬
реву; что потом г. Ключарев поручил издать их А. Ф. Якубо¬
вичу и что они были изданы г-м Якубовичем в 1804 году, под
названием: «Древние русские стихотворения» 4. Потом К. Ф. Ка¬
лайдович напечатал второе издание их в 1818 году, с той же ру¬
кописи, полученной им уже от графа Н. П. Румянцева, приба¬
вив к ним 35 песен и сказок, откинутых г. Якубовичем. Но труд¬
но доказать, чтоб именно П. А. Демидов собрал эти песни, а не
кто-либо другой: пока для этого нет никаких данных, и пред¬
ставляемые г-м Сахаровым доказательства — догадки, не бо¬
лее. — Наконец, в этом же отделе большое место занимают толки
о достоверности «Слова о полку Игореве» и о значении некото¬
рых слов его. Г-н Сахаров, собрав здесь все, что было писано
об этом «Слове» pro и contra*, отдает преимущество верующим
в древность и русское происхождение «Слова», восстает на
сомневающихся и даже, перепечатывая это «Слово» в свое издание,
* за и против (лат.). — Ред.
421
ставит па заглавном листке грозное: «Да постыдятся и посрамятся
вен глаголющие нань!» Оставляем его в этом убеждении, не будем
пока спорить, и поблагодарим за сообщение полных сведений о
всем, относящемся к «Слову»: это весьма важная услуга тем, ко¬
му придется забирать о «Слове» справки. В этой же книге указаны
сочинения п мнения о «Русских народных праздниках».
Этими тремя статьями: о мифологии, песнях и праздниках,
ограничивается первая книга первого тома, называющаяся, как
сказано, «Русскою народною литературою». Самые песни состав¬
ляют уже третью, наибольшую по числу страниц книгу того же
тома. В ней находится драгоценное собрание песен святочных,
хороводных, плясовых, свадебных, семейных, разгульных, уда¬
лых, солдатских, казацких, исторических, обрядных и колыбель¬
ных— со многими вариантами, «сравнительными песнями», при¬
мечаниями и описаниями обрядов, при которых они поются.
Нельзя не иметь доверия к каждому стиху песен, сообщаемых
г-м Сахаровым: везде слышится чисто народный склад, народное
слово, народное выражение, и нигде незаметно ни малейшей
подправки. Решительно собрание песен г-на Сахарова может
быть названо у нас единственным и образцовым. Советуем всем
собирателям поучиться у него этому делу.
К отделу же «Народной литературы», судя по плану г-на Са¬
харова, напечатанному в предисловии к первой книге, должны
быть отнесены помещенные во второй книге «Русские народные
загадки и притчи» и «Русские народные игры». То же предисло¬
вие обещает дополнить отдел «Народной литературы»—послови¬
цами, сказками и обозрением русских областных наречий; все это
войдет в состав следующих томов.
Во второй книге, кроме сказанного, помещена большая
статья: «Русское народное чернокнижие», где собраны предания
о разных русских «заговорах», о «народных чарованиях», «пре¬
дания знахарей и колдунов» и «народные гадания».
Четвертая книга содержит в себе перепечатанные с верных
текстов «Былины русских людей», именно: древние русские сти¬
хотворения, находящиеся в сборнике Кирши Данилова: «Добры-
ня Никитич», «Илья Муромец», «Василий Буслаев», «Алеша По¬
пович», «Соловей Будимирович», «Иван Гостиной сын» и «Чу-
рила Пленкович»; далее: «Слово о полку Игоревом», разделенное
на XII песен, «Сказание о нашествии Батыя на русскую землю»,
.«Слово Даниила Заточника» и, наконец, «Сказание о Мамаевом
побоище». Все это весьма кстати помещено здесь, как драгоцен¬
ные материалы древней русской словесности.
Честь и слава деятельности г-на Сахарова и любви его к из¬
бранному им предмету! Добросовестные, полезные и бескорыст¬
ные труды его не останутся без вознаграждения. Признательные
соотечественники поощрят его своим вниманием, а ученые рус¬
ские никогда не забудут трудов его, доставляющих им такие дра¬
гоценные, достоверные материалы, которых они нигде не нашли
422
бы, если б г-н Сахаров, собяравшнй большую часть своих «Ска¬
заний» на месте, в разных частях России, не делился с ними
своими приобретениями. Пожелаем только, чтоб он не оскудел
в средствах для такого огромного и дорого стоящего издания;
а эти средства — в руках публики.
РУССКИЕ НАРОДНЫЕ СКАЗКИ. Часть первая. Санкт-Петербург.
1841. В тип. Сахарова. В 32-ю д. л. СХ1Х и 273 стр.
Вот еще плод неутомимой деятельности почтенного И. П. Са¬
харова *. Не знаем, будут ли «Сказки» его составлять, как со¬
ставляют теперь, отдельное издание или со временем войдут в
состав его «Сказаний русского народа»;2 во всяком случае, он
взялся за прекрасное дело, о котором давно-давно пора было по¬
думать. В самом деле, эта «народная поэзия», выразившаяся в
сказках, можно сказать, вовсе была нам неизвестна. Лубочные
издания, коверкающие и смысл и выражение; собрания, издан¬
ные Друковцовым, Чулковым, Поповым, Тимофеевым и пр. и пр.,
не только не могут дать верного понятия о подлинных народных
сказках, но поведут еще к ложным заключениям и толкованиям
о старинном языке, о древнем семейном быте русских и о всем,
что только можно почерпнуть из сказок. Московские и петер¬
бургские типографии ежегодно в большом числе экземпляров
оттискивают так называемые народные сказки. Эти жалкие кни¬
жонки вместе с песенниками, помадой, икрой, сапогами, колен¬
кором и солеными огурцами развозятся бог знает в какие концы
царства русского, куда не залетает, может быть, ни одна поря¬
дочная печатная книга,— и, вероятно, находят себе усердных чи¬
тателей. Но эти книжонки не только не полезны для просвещен¬
ного любителя старины, даже решительно вредны, представляя
дело совершенно в превратном виде. И. П. Сахаров решился под¬
вергнуть строгому исследованию такое важное дело, перечел все
напечатанные сказки, разобрал их критически, многое отверг, как
чужое, наносное или приданное «благодетельными» поправщи-
ками, иное оставил и при издании своих «Сказок» с величай¬
шею, строгою разборчивостию принял два источника: 1) сказки,
рассказываемые нашими сказочниками, и 2) сказки, сохранен¬
ные в рукописях. В изданной им ныне цервой части «Сказок»
находятся: «Добрыня Никитич», «Василий Буслаевич», «Илья
Муромец», «Акундин»3, «О Ерше Ершовиче сыне Щетинпико-
ве» и «О семи Семионах, семи родных братьях». К книге прило¬
жено большое и чрезвычайно любопытное предисловие, в
котором г. Сахаров представляет: 1) список русских сказок, 2) биб¬
лиографическую роспись, или список всех изданий русских ска¬
зок, 3) издания русских сказок, 4) мнения наших писателей
о сказках, 5) содержание наших сказок п 6) источники русских
сказок. Одно это предисловие уже чрезвычайно важно для вся¬
423
кого исследователя русской народной поэзии; изобилующее всеми
сведениями, нужными для верного взгляда на русские сказки,
оно представляет много поучительного и может открыть чита¬
телю много неизвестного об этих памятниках нашей старинной
народной словесности.
Что же касается до сущности напечатанных г-м Сахаровым
сказок, то мы здесь ничего о ней не скажем, потому что, счи¬
тая народную русскую поэзию таким важным предметом, о ко¬
тором должно или все сказать, или ничего не говорить, предо¬
ставляем себе изложить о ней свое мнение в отделе «Крити¬
ки», и именно в обещанной уже нами статье о «Древних русских
стихотворениях» 4. Там мы обратимся опять и к вышедшему ныне
первому тому «Сказаний русского народа» и к первой части из¬
данных г-м Сахаровым «Сказок», тем более что содержание боль¬
шей части их сходно с стихотворениями сборника Кирши Дани¬
лова, находящимися там под теми же заглавиями.
МОСКВЕ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЙ. Ф. Глинки. Москва. В типогра¬
фии Н. Степанова. В 4-ю д. л. 2 стр.
Странное дело, как иногда малые причины рождают вели¬
кие следствия, а великие причины иногда не производят никаких
следствий! Иная книга и велика (то есть форматом и числом
страниц), а сказать о ней нечего; иная всего две странички,
как вот это стихотворение г. Ф. Глинки к «Москве благотво¬
рительной», а о нем, кажется, сколько ни говори, все не наго¬
воришься вдоволь. И страннее всего, что по поводу этого стихо¬
творения решительно нечего сказать о поэзии, потому что оно,
то есть это стихотворение, относится не столько к области поэ¬
зии, сколько к другой, более почтенной сфере жизни, именно
к «нравственности»: вот почему о нем, то есть о стихотворении
г. Ф. Глинки, можно написать хоть целую книгу.
Г-н Глинка почетное лицо в нашей литературе,— то, что
называется известностию, славою, авторитетом. К этому особен¬
но способствовало его долговременное и усердное служение му¬
зам. Начиная с двадцатых годов текущего столетия, вы не най¬
дете ни одного журнала, ни одного альманаха, в котором бы не
встретилось имя г. Глинки. Много сочинений, в стихах и прозе,
разбросано г. Глинкою по всем без исключения периодическим
изданиям. Те и другие совершенно равного достоинства: проза
всегда гладка, стихи часто гладки, а иногда в них даже мелькали
искорки чувства и поэзии. Но особенность их заключается в том,
что общий их недостаток составляет вместе и их общее достоин¬
ство: все они монотонны, все на один лад, все поют (у г. Глинки
и проза поет, как стихи) на один голос о чем-то, где-то, когда-то,
кцда-то; но это, повторяем, и составляет их высокое достоинство,
ибо постоянное убеждение в одних и тех же (и притом выешшх)
424
истинах, хотя п высказываемых всегда одними п темп же слова¬
ми и фразами,— такое постоянное убеждение, не изменяющееся,
не движущееся ни вперед, ни назад, всегда почтенно. Итак,
г. Глинка стяжал себе двойную славу, сперва как поэт, потом
как поэт нравственный. Но первая слава продолжалась недолго:
со времени появления Пушкина тайна версификации была раз¬
гадана, и поэтов на Руси явилось столько, что Ф. Н. Глинка
совершенно потерялся в их густой толпе. Одпако ж он резко вы¬
двигался вперед из этой многочисленной дружины тем, что неиз¬
менно пел одно и то же, пел одними и теми же словами. Наконец
и это начало надоедать; на стихи Ф. Н. Глинки начали появ¬
ляться нападки, и вот уже давно для русских журналов и аль¬
манахов имя Ф. Н. Глинки получило цену мимо его стихов.
В этом отношении к Ф. Н. Глинке можно применить слова пуш¬
кинского «Современника» о г. Грече: «Г-н Греч давно уже сде¬
лался почетным и необходимым редактором всякого предприни¬
маемого периодического издания: так обыкновенно почтенного
пожилого человека приглашают в посаженые отцы на все свадь¬
бы» («Современник», 1836, т. I, стр. 195) *. Этим бы, кажется, и
суждено было продолжиться и кончиться мирному литератур¬
ному поприщу Ф. Н. Глинки: его стихов никто бы не читал, но
все бы печатали: он воспевал бы себе, в особых брошюрках,
благотворительные обеды и другие торжественные случаи, и во¬
обще, с честию для себя и пользою для поэзии, никого не обижая,
ни в ком не возбуждая зависти, продолжал бы, вместе с другим
почтенным ветераном нашей литературы, князем Шаликовым,
быть присяжным, неизменным поэтом «Москвы благотворитель¬
ной и хлебосольной»,— как вдруг, к удивлению всего читающего
мира, ему вздумалось изменить своему призванию и пуститься —
страшно сказать! — в полемику... Верный официальности, он тис¬
нул в официальной газете нечто вроде буллы* гремящей анафе¬
мою против каких-то журналов, будто бы открыто, без маски
проповедующих безнравственность. Мы сначала подумали, что
почтенный певец «Москвы благотворительной» намекает на ка¬
кие-нибудь иностранные журналы, не почитая даже возможным
предполагать существование подобных изданий на святой Руси;
«Отечественные записки» так, вскользь, упомянули о странной и
неуместной выходке благонамеренного поэта «Москвы хлебосоль¬
ной», кстати посмеявшись над тем, что некоторые моралисты,
не понимающие поэзии, называют нравственностию в поэзии. Из¬
вестно, какую сильную, благородную и приличную выходку на¬
влекли на себя «Отечественные записки» со стороны единственного
теперь московского журнала2. В этой же книжке «Отечественных
записок» читатели найдут и скромный ответ на удалую выходку
москвича3. Итак, об этом нечего больше говорить — до новой вы¬
ходки того же журнала; по мы почитаем здесь кстати сказать
не много, но определителыю о том, как понимают «Отечествен¬
ные записки» нравственность п ее отношения к поэзии, чтоб од¬
425
нажды павсегда отстранить от себя благонамеренные возражения
и жалобы «нравственных» журналов4.
По пашему мнению, сказать о ком-нибудь, что оп не ува¬
жает нравственности,— все равно, что назвать его дурным чело¬
веком. Без глубокого нравственного чувства человек не может
иметь ни любви, ни чести,— ничего, чем человек есть человек.
Если безнравственность человека происходит от пустоты и нич¬
тожности его натуры,— он только презренен и жалок; если же
безнравственность соединяется в нем с умом и силою воли,— он
презренен и пенавистен, он ядовитое чудовище, он лютый зверь,
страшнее всех зверей, ибо зол по натуре, развратен сознательно
и богат средствами делать все зло, какое хочет. В философском
отношении сфера нравственности — сфера абсолютная, следова¬
тельно, родственная поэзии, ибо все абсолютное однородно, од-
носущно, истекает из одного общего начала, которое есть — бог.
Но тем не менее обе эти сферы совершенно особны, и смешивать
одну с другою в понятии отнюдь не должно. Что такое благо,
как не истина в действии, не истина воли? — и однако ж наш ум
отличает друг от друга истину и благо, как два понятия род¬
ственные, но в то же время и совершенно особные. — Цель зна¬
ния истина, и потому знание облагороживает человека; но ве¬
ликий ученый совсем не одно и то же, что добродетельный че¬
ловек в практическом значении этого слова: оба они родственны
друг другу, оба служители одного бога; но великий ученый, бу¬
дучи великим ученым, может все-таки не совершить ни одного
подвига добродетели во всю жизнь свою, незапятнанную ни од¬
ним дурным поступком; а великий пэдвигоположпик добродетели
может не уметь определить сознательною мыслшо ни одного
своего подвига. Разум без чувства есть ложь, так же как и не¬
разумное чувство есть только чувственность; следовательно, ра¬
зум и чувство родственны, односущны; по тождественны ли они?
не суть ли это два совершенно особные понятия? В таком точно
отношении находится нравственность к поэзии и поэзия к нрав¬
ственности: они родственны, но не тождественны. Лучшим и
яснейшим доказательством сказанному может служить то, что
не всякий нравственный человек — непременно и поэт. Поэзия,
в высшем значении своем, не только не может быть безнравст¬
венною, но не может не быть нравственною; всякое художествен¬
ное произведение непременно нравственно, хотя бы оно и вовсе
не имело в виду нравственности,— тогда как мнимо художествен¬
ное произведение, даже и направленное к нравственной цели,
уже не нравственно в высшем значении этого слова, хотя и не
безнравственно5. Истина везде и во всем одна и та же; по в про¬
явлении своем она различна и особна. В мышлении истина сама
себе цель; но искусство достигает истины, только будучи само
себе целию и пе делая своего цслпю истины, от которой оно само
заимствует и силу, и величие, и святость свою; так же точно,
как в действиях благой воли только благо само себе цель, а по
426
красота п пе истина (в значении мышления), хотя оно в то же
время и прекрасно и истинпо. Нельзя поверить добродетели чело¬
века, который только говорит о добродетели; нельзя поверить
глубокому знанию ученого, который только ведет себя поря¬
дочно; нельзя поверить таланту поэта, который только рассуж¬
дает в стихах. Поэзия есть воспроизведение действительности:
подобпо действительности, она говорит фактами, явлениями, обра¬
зами. Посмотрите на бесконечный океан, па глубокий шатер неба,
на опоясанные облаками горы: на них не написано ни одной
буквы о величии божием, ни одного предписания о поклонении
ему,— а между тем как громко, как внятно п торжественно го¬
ворят они душе человеческой о величии господа и каким бла¬
гоговением, какою любовию исполняют к нему сердце!.. Такова
и поэзия: она ничего не доказывает, но все показывает; орудие
ее — не силлогизм, а образ; действие ее на человека чисто не¬
посредственное, как действие самой природы. Поэзии пе нужно
восхвалять добродетель,— надобно показать ее святой образ, и
люди полюбят добродетель; поэзии не нужно порицать порок,—
надобно только показать его, и сердца людей наполнятся нена-
вистию к пороку. Правда, поэт имеет право и поучать; но в та¬
ком случае, во-первых, он выходит из сферы безусловной поэзии
на межевую черту, отделяющую сферу поэзии от сферы рели¬
гиозного чувства; а во-вторых, он и поучает средствами самой же
поэзии — мыслию более отрешенною от безусловной художествен¬
ности, но все-таки образною и всегда огненною. Притом же, по¬
учая, поэт, так сказать, только временно выходит из своей сферы;
оставив ее совершенно, он может приобрести себе не меньшее
достоинство провозвестника высоких истин, но поэтом уже пере¬
стает быть. И потому нет ничего несправедливее и нелепее, как
требовать от него поучения, когда он не расположен поучать,
или заставлять его всю жизнь петь одно и то же.
Но всегда ли под «нравственностию» люди разумеют то, что
в самом деле есть «нравственность»? и не облекают ли они часто
в это громкое слово своих личных и ложных понятий? Где кри-
териум для истинной нравственности?.. Чтоб решить этот вопрос,
надо написать больше, нежели сколько дозволяют нам время и
место,— яснее и удовлетворительнее, нежели сколько мы можем
сделать теперь. И потому скажем только, что необходимый при¬
знак, обусловливающий собою нравственность литературного
(о художественном мы уже не говорим по причине, выше изло¬
женной) произведения, ссть непременно — пламенное одушевле¬
ние, сообщающееся душе читателя, глубокое и сильное чувство,
проявляющееся в живой образности, в огненном слове, в
оригинальной и всегда новой мысли даже при старом предмете
сочинения. Скажите же, после этого, могу ли я назвать нравствен¬
ным произведение апатическое, мертвое, бездарное, набитое об¬
щими мыслями, взятыми напрокат из любой азбуки? Человек
до поту бьется, чтоб уверить меня, что должно любить ближнего,
427
никому не завидовать, помогать бедным и пр.; я не сомневаюсь,
я верю, что все это — святые истины; но в то же время я зеваю,
я чувствую скуку, а не любовь к ближнему, ибо проклинаю бли¬
жайшего ко мне из всех их, то есть сочинителя. Правила истин¬
ны, а книга дурна, — и я никогда не назову ее нравственною. Не¬
ужели грех смеяться над такою нравственностью? А «Отечест¬
венные записки» смеялись и всегда будут смеяться только над
такою нравственностию. — Но что сказать о тех произведениях,
в которых пошлая, узенькая мораль общежития выдается за чис¬
тейшие основания нравственности?.. Например, иной не шутя
уверяет, что должно быть почтительным ко всем и каждому, то
есть и к честному и к негодяю, потому что не знаешь, от кого
можешь получить пользу. Вы смеетесь, читатели, а ведь это так,
к несчастию: не в одних нравственных книгах такого рода, но
и в действительности, как часто отец называет безнравственною
дочь свою за то, что она не хочет выйти замуж за старого, бо¬
гатого сластолюбца; сына — за то, что тот совестится уверять
в своем почтении другое лицо, которое он имеет право считать
подлецом! как часто, говорю я, нравственные старики воскли¬
цают к безнравственной молодежи, которая, например, не хочет
брать взяток и казнокрадствовать:
Вот то-то все вы гордецы!
Смотрели бы, как делали отцы,
Учились бы, на старших глядя:
Мы, например, или покойник дядя6 —
и прочее... Хороша нравственность! А сколько есть людей, кото¬
рые от всего сердца убеждены, что это чистейшая нравствен¬
ность?.. Неужели же не должно нападать на такую нравствен¬
ность со всею энергиею благородного негодования, со всею
желчью сарказма, со всею полнотою презрения?..
Что, наконец, сказать о той нравственности, которая есть
только маска, прикрывающая спекуляцию?.. Но довольно... или,
говоря словами Милонова, известного сатирика доброго старого
времени:
Но, муза, замолчим, покорствовать умея,
До первого глупца иль первого злодея!..7
СОЧИНЕНИЯ АЛЕКСАНДРА ПУШКИНА. Томы IX, X и XI. Иждиве¬
нием Ильи Глазунова, Матвея Заикина и К°. Санкт-Петербург. В типогра¬
фии И. Глазунова и К0. МОСССХЫ. В 8-ю д. л. В 1Х-м томе 480, в Х-м —
308, в Х1-м — 333 стр.
Наконец издание полного собрания сочинений Пушкина кон¬
чено, или, по крайней мере, почти кончено: остаются только
материалы для истории Петра Великого, несколько литературных
статей и несколько малоизвестных стихотворений, рассеянных
по альманахам и журналам. Материалы для истории Петра Ве¬
ликого, долженствующие составить собою целый том (XI 1-й)
428
и интересные сколько в историческом смысле, столько и по за¬
меткам руки Пушкина, хоть, может быть, еще и не скоро, но
когда-нибудь будут же, бог даст, изданы попечительною опе¬
кою; 1 что же до литературных статей и до малоизвестных сти¬
хотворений, не вошедших в одиннадцатитомное изданпе полного
собрания сочинений Пушкина,— их берутся вторично представить
вниманию публики «Отечественные записки»2,— чтоб будущие
издатели или (что было бы лучше для сочинений Пушкина, во из¬
бежание пословицы: у семи нянек дитя без глазу) будущий из¬
датель знал, где взять все остальное, принадлежащее Пушкину
и вместе собранное. «Отечественные записки» не замедлят сде¬
лать это в одной из следующих своих книжек3, а для начала
теперь же возобновляют вниманию публики два следующие, уже
бывшие напечатанными, стихотворения Пушкина и не находя¬
щиеся в полном собрании его сочинений:
Нет, нет, не должен я, не смею, не могу
Волнениям любви безумно предаваться!
Спокойствие мое я строго берегу
И сердцу не даю пылать и забываться.
Нет, полно мне любить! Но почему ж порой
Не погружуся я в минутное мечтанье,
Когда нечаянно пройдет передо мной
Младое, чистое, небесное созданье,
Пройдет и скроется? Ужель не можно мне
Глазами следовать за ней и в тишине
Благословлять ее на радость и на счастье,
И сердцем ей желать все блага жизни сей,—
Веселый мир души, беспечные досуги,
Все — даже счастие того, кто избран ей,
Кто милой деве даст название супруги?..4
Признание
(К Александре Ивановне О — й)
Я вас люблю, — хоть я бешусь,
Хоть это труд п стыд напрасный:
И в этой глупости ужасной
У ваших ног я признаюсь!
Мне не к лицу и не по летам...
Пора, пора мне быть умней!
Но узнаю по всем приметам
Болезнь любви в душе моей:
Без вас мне скучно, — я зеваю;
При вас мне грустно, — я терплю;
И, мочи нет, сказать желаю,
Мой ангел, как я вас люблю!
Когда я слышу из гостиной
Ваш легкий шаг, пль платья шум,
Иль голос девственный, певпниый,
Я вдруг теряю весь свой ум.
Вы улыбпетесь, — мне отрада;
Вы отвернетесь, — мне тоска;
За день мучения — награда
Мне ваша бледпая рука.
429
Когда за пяльцами прилежно
Сидите вы, склонясь небрежно!
Глаза и кудри опустя,—
Я в умиленьи, молча, пежно
Любуюсь вами, как дитя...
Сказать ли вам мое несчастье,
Мою ревнивую печаль,
Когда гулять, порой в ненастьва
Вы собираетеся вдаль?
И ваши слезы в одиночку,
И речи в уголку вдвоем,
И путешествие в Опочку,
II фортепьяно вечерком?..
Алина! сжальтесь надо мною.
Не смею требовать любви:
Быть может, за грехи мок,
Мой ангел, я любви не стою!
Но притворитесь: это взгляд
Все может выразить так чудно!
Ах, обмануть меня не трудно!..
Я сам обманываться рад!..5
Что же касается до прозаических статей, почему бы то пи
было не вошедших в полное собрание сочинений Пушкина,— мы
не можем исчислить их все до одной безошибочно, тем более что
некоторые из них были напечатаны без имени автора и состав¬
ляют тайну издателей журналов, в которых были помещены. Но
вот перечень главнейших из них: «Об истории Пугачевского бун¬
та» (разбор статьи, напечатанной в «Сыне отечества» в январе
1835 года); * «Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности как
иностранной, так и отечественной (читанное им 18 января 1836
года в императорской Российской Ашдемии);** «Отрывок из
литературных летописей»; *** «Торжество дружбы, или Оправ¬
данный Александр Анфимович Орлов»; **** «Одна глава из
„Неоконченного романа“» ***** 6e gce эхи статьи в высшей степени
интересны, особенно о так называемом «Мнении г. Лобанова
о словесности как иностранной, так и отечественной», «Торжеств
во дружбы» и пр.7.
Вместе со стихами, не вошедшими в одиннадцать уже из¬
данных томов сочинений Пушкина, эти шесть статей8 могли бы
составить целый небольшой том. А сколько еще в журналах ста¬
тей, которые публика читала, не зная, что автор их — Пушкин!
Есть статья в «Московском телеграфе» 1825 года9 и множество
мелких статей в «Литературной газете» 1830 и 1831 годов, из¬
дававшейся покойным Дельвигом. В «Литературной газете»
1830 года (т. I, стр. 98) найдете даже подписанную полным име¬
нем Пушкина статейку, которая есть не что иное, как журналь¬
ная заметка;10 из этой заметки видно, что объявление об «Илиа¬
* См. «Современник» 1S36 г. Т. III, стр. 109.
** <Современник» 1836. Т. III, стр. 94.
*** сСеверные цветы иа 1830 год», стр. 228.
**** (Телескоп» 1831. Т. IV, стр. 135.
***** с Сто русских литераторов». Т. I.
430
де» Гнедича (стр. 14) писано Пушкиным и. Конечно, и заметка
и объявление не больше, как журнальные мелочи; но когда дело
идет о таком человеке, как Пушкин, тогда мелочей нет, а все,
в чем видно даже простое его мнение о чем бы то ни было, важно
и любопытно: даже самые ошибочные понятия Пушкина интерес¬
нее и поучительнее самых несомненных истин многих тысяч лю¬
дей. Вот почему мы желали бы, чтоб не пропала ни одна строка
Пушкина и чтоб люди, которых он называл своими друзьями
или с которыми он действовал в одних журналах, или у которых
в изданиях когда-либо п что-либо помещал,— объявили о каждой
строке, каждом слове, ему принадлежащем. В таком случае —
повторяем — кроме двенадцатого тома с материалами для истории
Петра Великого (если только соблаговолят когда-нибудь его вы¬
дать), набрался бы еще порядочный том, п всех томов вышло бы
тринадцать, вместо одиннадцати, теперь существующих. Мы не
думаем, чтоб, кроме пропущенных двух статей из «Современни¬
ка», подписанных именем Пушкина, не было в этом издании и
других статей, принадлежащих Пушкину. Так, например, в «Со¬
временнике» статьи: «Разбор сочинений Георгия Конисского»,
«Вольтер», «Отрывок из неизданных записок дамы» не подпи¬
саны именем Пушкина, а последняя даже означена переводом
с французского 12,— между тем все они вошли в полное собрание
сочинений Пушкина; почему же не Пушкину принадлежат
статьи — в 1-м томе «Современника»: «Российская академия»,
«Французская академия»?13 Не нашлось рукописей? — Но не¬
ужели же нет других свидетельств, и все статьи Пушкина, ко¬
торые были напечатаны без его имени и которых рукописи за¬
теряны, должны пропасть?..
Сказав о том, что не напечатано из сочинений Пушкина
в «полном» собрании его сочинений, будем теперь говорить о том,
что вошло в последние три тома. Девятый том самый большой;
он наполнен одними стихотворными пьесами и начинается поэ¬
мами, напечатанными в «Современнике» 1837 года и в I томе
«Ста русских литераторов»: «Медный всадник», «Каменный
гость», «Русалка» и «Галуб» 14. Странно, что по распоряжению,
в котором издатели нисколько не виноваты, вторая поэма — из
«Дон Хуана», как она названа самим Пушкиным, переименована
в «Каменного гостя» 15, но еще страннее, что из нее выпущены
обе песни, которые поет Лаура. Вторая из этих песен давно уже
известна публике; это — «Ночной зефир струит эфир». Первая
тоже известна публике, хотя и никогда не была напечатана;
наш известный композитор М. И. Глинка положил ее на му¬
зыку, и слова, с которыми поется эта музыка, сделались еще из¬
вестнее самой музыки. Вот они:
Я здесь, Инезилъя,
Стою под окном.
Объята Севилья
И мраком и сном.
431
Исполнен отвагой,
Окутан плащом,
С гитарой и шпагой
Я здесь под окном.
Ты спишь лп? Гитарой
Тебя разбужу.
Проснется лп старый,
Мечом уложу.
Шелковые петли
К окошку привесь...
Что медлишь?.. Уж нет ли
Соперника здесь?..
Я здесь, Инезелья,
Стою под окном...
Объята Севилья
И мраком и сном...18
За поэмами следуют мелкие стихотворения, в трех отделе¬
ниях: в первом заключаются посмертные стихотворения, как
бывшие напечатанными, так и нигде не напечатанные; во вто¬
ром — лицейские стихотворения; в третьем — стихотворения,
пропущенные в первых восьми томах. Из посмертных стихотво¬
рений много совершенно новых, нигде не бывших напечатан¬
ными; все они прекрасны и интересны, а некоторые из них за¬
печатлены всею силою гения Пушкина. Вот общий их перечень:
«Памятник», «Желание», «Сетование», «Не дай мне бог сойти
с ума», «Художнику», «Паж, или Пятнадцатилетний король»,
«Не розу пафосскую», «ЬУН ода Анакреона», «Юношу, горь¬
ко рыдая, ревнивая дева бранила», «Бог веселый винограда»,
«Юноша, скромно пируй», «Мальчику», «Из Анакреона», «Под¬
ражание итальянскому», «Жалоба», «Добрый совет», «К***»,
«Подражание арабскому», «Лейла», «М. А. Г.», «Лицейская го¬
довщина», «К Г***», «Романс», «Ночью во время бессонницы»,
«Заклинание», «Каприз», «М*», «Подражание Данту», «Род-
риг», «Отрывок» 17, «Альфонс», «Осень» и пр. Подобно Держа¬
вину, Пушкин переделал «Памятник» Горация в применении
к себе: его «Памятник» есть поэтическая апофеоза гордого, бла¬
городного самосознания гения:
Я памятник себе воздвиг нерукотворный:
К нему не зарастет народная тропа;
Вознесся выше он главою непокорной
Наполеонова столпа.
Нет, весь я не умру, душа в заветпой лпре
Мой прах переживет и тлеиья убежит,
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть одпн пиит.
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
II назовет меня всяк сущий в ней язык —
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгуз, и друг степей калмык.
432
И долго буду тем народу я любезен,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что прелестью живой стихов я был полезен
II милость к падшим призывал.
Веленью божию, о муза, будь послушна!
Обиды не страшись, не требуй п венца;
Хвалу и клевету приемли равнодушно
II не оспорпвай глупца...13
В превосходнейшей пьесе «Каприз» Пушкин художнически
решает важный эстетический вопрос о причине унылости как
основном элементе русской поэзии. Он находит ее в нашей рус¬
ской природе и изображает ее красками, которых сила, верность
и безыскусственная простота дышат всею гениальностию вели¬
кого национального поэта:
Румяный критик мой, насмешппк толстопузой,
Готовый век трунить над нашей томной музой,
Поди-ка ты сюда, присядь-ка ты со мной;
Попробуй, сладим ли с проклятою хандрой.
Что ж ты нахмурился? Нельзя ли блажь оставить
И песенкою нас веселой позабавить?
Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогой,
За ними чернозем, равнины скат отлогой,
Над ними серых туч густая полоса.
Где ж нивы светлые? где темные леса?
Где речка? На дворе у низкого забора
Два бедных деревца стоят в отраду взора,
Два только деревца, и то из них одно
Дождливой осенью совсем обнажено,
А листья на другом размокли и, желтея,
Чтоб лужу засорить, ждут первого борея.
И только. На дворе живой собаки нет.
Вот, правда, мужичок; за ним две бабы вслед.
Без шапки он; песет под мышкой гроб ребенка
И кличет издали ленивого попенка,
Чтоб тот отца позвал да церковь отворил.
Скорей! ждать некогда! давно б уж схоронил 1Э.
Пьеса «Ночью во время бессонницы» показывает, как глу¬
боко вглядывался Пушкин во все явления жизни, как глубоко
прислушивался он к нпм:
Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздается близ меня.
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня —
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шепот?
Укоризна или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Темный твой язык учу20.
433
«Подражение Данту», для не знающих итальянского языка,
верно показывает, что такое Дант как поэт. Вообще, у нас
Дант какая-то загадка: мы знаем, что Шлегель его провозгла¬
сил чуть-чуть не наравне с Шекспиром;21 наши доморощенные
критики также много накрпчали о нем; были о нем даже целые
диссертацпп, хотя немножко и бестолковые; переводы из Дапта,
еще более диссертаций, добили его па Русн22. Но теперь, после
двух небольших отрывков Пушкина из Данта, ясно видно, что
стоит только стать на католическую точку зрения, чтоб увидеть
в Данте великого поэта. Прислушайтесь внимательным слухом
к этим откровениям задумчивого, тяжело страстного итальян¬
ца, которого душа так и рвется к обаяниям искусства и жизни,
несмотря па весь свой католический страх греха и соблазна;
И часто я украдкой убегал
В великолепный мрак чужого сада,
Под свод искусственный порфирных скал.
Там нежила меня дерев прохлада;
Я предавал мечтам мой слабый ум,
И праздномыслить было мне отрада.
Любил я светлых вод и листьев шум,
И белые в тени дерев кумиры,
И в ликах их печать недвижных дум.
Все — мраморные циркули и лиры
И свитки в мраморных руках,
И длинные на их плечах порфиры
Все наводило сладкий некий страх
Мне на сердце; и слезы вдохновенья
При виде их рождались на глазах.
Другие два чудесные творенья
Вдеклп меня волшебною красой:
То были двух бесов изображенья.
Один (дельфийский идол) лик младой —
Был силен, полон гордости ужасной,
И весь дышал он силой неземной.
Другой, женообразный, сладострастный,
Сомнительный и лживый идеал,
Волшебный демон лживый, по прекрасный23.
Пьеса, названная «Отрывком» (стр. 183), есть целая поэма
глубоко религиозного содержания, написанная библейским язы¬
ком 24. «Осень» — тоже целая лирическая поэма, отличающаяся
верностию красок и богатством национальных элементов. Она
особенно знакомит с личностию самого поэта,—и мы не можем
не выписать из нее двух отрывков:
Дни поздней осепп бранят обыкновенно;
Но мне она мила, читатель дорогой:
Красою тихою, блистающей смиренно,
Как нелюбимое дитя в семье родной,
К себе меня влечет. Сказать вам откровенно:
Из годовых времен я рад лишь ей одной;
В ней много доброго, любовник нетщеславный,
Умел я отыскать мечтою своенравной.
Как это объяснить? Мне нравится она,
434
Как, вероятно, вам чахоточная дева
Порою нравится. На смерть осуждена,
Бедняжка клонится без ропота, без гнева;
Улыбка па устах увянувших видна;
Могильной пропасти она не слышит зева,
Играет; на лице еще багровый цвет,
Она жива еще сегодня — завтра пет.
И забываю мир — ив сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа сгесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит и ищет, как во сне,
Излиться накопец свободным проявленьем ■—
И тут ко мне идет незримый рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.
И мысли в голове...
И рифмы легкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге;
Минута — и стихи свободно потекут.
Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,
Но чу! матросы вдруг кидаются, ползут
Вверх, вниз — и паруса надулись, ветра полны,
Громада двинулась и рассекает волны...25
Кроме пьес, о которых мы сейчас упоминали, выписывая
их вполне или отрывками, особенно замечательны: «Не дай мне
бог сойти с ума», «Паж, или Пятнадцатилетний король», «Юно¬
шу, горько рыдая, ревнивая дева бранила», «Подражание италь¬
янскому», «К***» (стр. 153), «Подражание арабскому», «Ро¬
манс» и «Альфонс». Всего менее можно быть довольну пьесою
«Родриг»: это что-то недоконченное, вроде тех испанских баллад,
которые давно уже прискучили; — «Отрывок» (стр. 168) 26 есть
не что иное, как известная пьеса «Люблю ваш сумрак неизвест¬
ный» в ее первобытном виде, неизвестном публике, и ее должно
б отнести, вместе со многими другими, к особому разряду пере¬
деланных пьес. Посмертные пьесы, напечатанные в «Отечествен¬
ных записках» и альманахах, помещены все до одной, кроме
двух, выписанных нами в начале этой статьи. Также напечатаны
все пропущенные в первых восьми томах (до пятнадцати чис¬
лом).
Десятый том содержит в себе прозаические статьи: «Арац
Петра-Великого», «Летопись села Горохина»27, «Дубровский»,
«Египетские ночи» и «Сцены из рыцарских времен». Из них по¬
весть «Дубровский» совершенно новая и доселе неизвестная пуб¬
лике. Это одно из величайших созданий гения Пушкина. Вер-
ностию красок и художественною отделкою она не уступает «Ка¬
питанской дочке», а богатством содержания, разнообразием и
быстротою действия далеко превосходит ее. Она значительна и
объемом своим, ибо, заключает в себе 138 страниц.
Одиннадцатый том содержит в себе, кроме известных уже
статей: «О Мильтоне и Шатобриановом переводе „Потерянного
435
рая”», «Последний пз родственников Иоанны д’Арк», «Рослав-
лев», «Недоконченные новестп», «Анекдоты»;28 «Заппскп брига¬
дира Моро деБразе»;—совершенно новые статьи: «Шоссе», «Моск¬
ва», «Ломоносов», «О цензуре», «Русская изба»29, «Лорд Байрон»
и вполне «Записки» 30 Пушкина. Из всего этого особенно инте¬
ресна превосходная статья «Лохмоносов»; примечательны статьи:
«Шоссе», «Москва» и «Лорд Байрон»; но остальные (то есть
«О цензуре» и «Русская изба») бледны, вялы и похожи на ка¬
кие-то недоконченные очерки.
Во всяком случае, издатели выполнили свое дело совестливо
и исправно. Если бы кому-нибудь показалось в этом издании что-
нибудь сомнительным, тот может ожидать пояснения только от
опеки, которая заведовает всем, оставшимся после Пушкина, и
которая, вероятно, при последнем томе, если только она напеча¬
тает его, отдаст отчет публике во всем издании. Три последние
тома изданы очень опрятно, даже красиво, а в сравнении с пер¬
выми восемью томами, великолепно и роскошно. Мы думаем, что
за все это издатели заслуживают искреннюю благодарность со
стороны публики.
Но не все так думают. Только что успело появиться объяв¬
ление о прекрасном предприятии гг. Глазунова и Заикина, как
уже и было встречено бранью одной газеты, которой мы не на¬
зовем теперь; когда же понадобится, укажем на № и стра¬
ницу31. Благородное предприятие гг. Глазунова и Заикина, обра¬
довавшее всех, не понравилось этой газете, и она поспешила про¬
тивостать даже объявлению о сем предприятии с такою запальчи-
востию, как будто бы дело шло о ее собственной жизни и смер¬
ти. Протест этот благонамеренная газета публиковала статьею,
которая возмущает душу своим неуважением к имени величай¬
шего поэта России и совершенным забвением всякого приличия.
Послушайте, что сказала она:
За несколько лет пред сим принимаема была подписка во всех концах
России, посредством местных начальств, на «Последние сочинения
А. С. Пушкина». Мы думали, что получили все, написанное Пушкиным; но
когда сочинения вышли в свет, оказалось, что в них пропущены были мно¬
гие отличные стихотворения, бывшие уже напечатанными в собрании, но¬
сящем заглавие (:) «Мелкие стихотворения». Мало этого: после выхода в
свет восьми частей сочинений А. С. Пушкина, в журналах начали появлять¬
ся сочинения в стихах и прозе, приписываемые А. С. Пушкину, не напеча¬
танные в вышедших в свет восьми томах, а теперь издаются три новые тома
(9, 10 и 11), под заглавием «Последние сочинения А. Пушкина». Кажется,
лучше бы издать все вместе, при первой подписке, а если не все было тогда
собрано, то не лучше ли было бы подождать, но во всяком случае не разме¬
щать вновь найденных сочппений по журналам, когда намеревались издать
их особо. Носятся слухи, что еще находятся в рукописи сочинения Пушкина,
и между прочим материалы к жизни Петра Великого. Ужели и это должно
сперва упитать журналы, а потом быть пущено в свет особо? 32
Не знаем до какой степени все это справедливо; но все это
нисколько не должно и не может относиться к гг. Глазунову
и Заикину, потому что таково было распоряжение опеки, устав¬
436
ленной над детьми н имением Пушкина... Мы полагаем, вина*
гг. Глазунова п Заикина не та, а гораздо тяжеле. Видите ли,
в объявлении об издаваемых ими трех частях сочинений Пуш¬
кина они осмелились сказать, что «имя Пушкина принадлежит
к числу тех немногих имен, которые всякий русский произносит
с гордостию и чувством глубочайшей благодарности». Какая дер¬
зость, в самом деле! И вот означенная газета пересчитывает все
великие исторические имена, которые Россия произносит с гор¬
достию и благодарностью, как будто бы это мешает ей воздавать
равное и великому имени Пушкина. Мало того: газета кричит изо
всей мочи, что Ломоносов создал правила языка, что Карамзин
научил всех писать прозою и целое поколение заставил полюбить
отечественную псторию; но что Пушкина будто бы мы (?) любим
только за гладкий, бойкий стих и за сладость, сообщенную им
русскому пиитическому языку; что он первый между легкими
нашими поэтами и что, вследствие всего вышереченного, мы не
обязаны ему глубочайшею благодарностию!!!... «Можно ли (пре-
остроумно замечает газета) оказывать одинаковую благодарность
и доктору, спасшему жизнь, и милому человеку, накормившему
сладко?..» Но чувствительнее всего задели газету эти слова объ¬
явления: «Как верный, истинный представитель русского духа,
Пушкин у нас не имеет соперников; как поэт вдохновенный, он
превосходит всех других русских стихотворцев оригинальностию
мысли, силою выражения и особенною прелестию стиха, до него
неизвестною», и: «Проза его есть верх совершенства». Вот как
газета опровергает эти неопровержимые по своей очевидности,
целым народом утвержденные и признанные истины:
Державин, Карамзин и Крылов как представители русского духа —
выше Пушкина, а прелесть стиха была известна и до Пушкина, в стихах
В. А. Жуковского, хотя в этом отношении Пушкин точно выше всех. А куда
поместить прозу Карамзина, Жуковского? Ужели ниже? Нет, и сто раз нет!
Проза Карамзина и Жуковского гораздо выше прозы Пушкина. — Более не
станем говорить о объявлении!
Очень доказательно! коротко и ясно — по-шемякински!..33
Однако мы все-таки постараемся еще более уяснить этот вопрос,
не для сочинителя статьи — о нет! игра не стоила бы свеч,—
и даже не для образованной части публики: она давно уж' не
верит газетам, подобным вышеозначенной,— а для тех читате¬
лей, которых газета, как кажется, имела в виду. — Честь и слава
Ломоносову и Державину, Карамзину и Крылову — честь и слава:
их заслуги велики, их имена бессмертны; но они именно тем и
разнятся от Пушкина, что каждый из них выразил известную
сторону духа русского, а в духе Пушкина слились все стихии,
отразились все стороны русского духа; Пушкина нет в Ломоносо¬
ве, Державине, Карамзине, Крылове, Жуковском, Батюшкове,
Грибоедове, но они все в Пушкине. Что же до прозы Пушкина,—
правда, Карамзин приучил русскую публику к чтению русских
437
книг, и его проза до издания «Истории государства Российского»
уступает сладостной, гармонической прозе Жуковского и Батюш¬
кова,— зато в русской литературе нет ничего выше его истори¬
ческой прозы, кроме «Истории Пугачевского бунта>, пером Та¬
цита писанной на меди п мраморе!.. В «Капитанской дочке»,
«Пиковой даме», «Кирджалп» и разных журнальных статьях
Пушкин не имеет себе соперников в подобных родах сочинений.
Легкость стихов Пушкина — легка только для верхоглядов, а не
для людей, которые умеют вглядываться в глубину предметов.
Тяжеловатость отнюдь не есть признак и условие достоинства
в поэзии: иначе «Петриада» Ломоносова, «Росснада» и «Влади¬
мир» Хераскова, «Александропда» г. Свечина, «Дмитрий Само¬
званец» г. Булгарина и «Черная женщина» г. Греча были бы ве¬
личайшими созданиями искусства. Французский песенник (chan¬
sonnier de France), Беранже, еще легче Пушкина; но его легкие
песни, как электрические искры, потрясают Францию от одного
конца до другого,— и его (по прекрасному выражению Жюль
Жанена) Наполеон из глубины своего гроба приветствовал царем
поэтов34. У Пушкина всего легче эпиграммы; но многие знавали
прежде, помнят еще и теперь, как тяжелы эти эпиграммы: это-то
обстоятельство, может быть, и заслоняет от иных величие поэти¬
ческого гения Пушкина...35
Сочинитель вышеозначенной газетной статьи уверяет, что
«долг правды и беспристрастной критики» заставил его сделать
замечание на объявление гг. Глазунова и Заикина и что «его
замечания основаны на мнении многих литераторов и любите¬
лей русской словесности». Прекрасно! Всем известно, как си¬
лен над сочинителем статьи долг правды, а беспристрастие его
так называемых критик давно уже вошло в пословицу; но — ска¬
жите, бога ради,— кто эти литераторы-невидимки и таинствен¬
ные любители русской словесности, на мнении которых сочини¬
тель основал свои беспристрастные замечания?.. Как кто? —
Сами издатели газеты, в которой помещена статья...36 А! вот что!..
Если уже одно объявление об издании трех последних то¬
мов «Сочинений Пушкина» могло возбудить такую выходку,—
как же некоторые газеты и некоторые литераторы и любители
русской словесности встретят теперь эти самые три тома?.. Для
того-то и поспешили мы расчесться с этими господами ранее,
чтоб потом уже хладнокровно смеяться над их похвальными уси¬
лиями поколебать треножник, на котором горит пламя поэзии
великого национального поэта...37
Итак, теперь Пушкин издан почти весь; публика его читает
и перечитывает, ожидая суждений критиков. Бог весть, дождет¬
ся ли она их когда-пибудь; но мы уверены, что ей долго ждать,
потому что знаем наших так называемых критиков и крити¬
канов: — народ глубокомысленный, с светлыми взглядами, с жи¬
вым словом... Иной заговорит, что Пушкин уже отжил свой век;
иной провозгласит, что он велик только на мелочи; один будет
433
утверждать, что все достоинство поэзии Пушкипа заключается
в легкой версификации; другой объявит во всеуслышание, что
у Пушкипа пет ни одной европейской мысли, как у его прия¬
теля г-на А., г-на Б., г-на В. и т. д.; третий откроет за тайну, что
Пушкин безнравствен; четвертый, что Пушкин не народен, увле¬
кался обольщениями лукавого Запада, а не черпал своих вдохнове¬
ний из суздальских лубочных литографий и, подобно какому-ни¬
будь рифмотворцу, в надутых и холодных стишонках не кричал о
смерти и гниении Европы. Одним словом, будут прекурьезные кри¬
тики...38 Но мы — что же будем делать мы?.. Уж, конечно, не
слушать этих господ, сложа руки... Пусть стреляют в нас и
косвенными намеками и статьями вроде юридических бумаг из¬
вестного рода...39 Пусть толкуют о каких-то критиках, которые,
не зпая по-пемецки, из третьих рук перевирают Гегеля40. Пусть!..
Мы будем идти своею дорогою, не замечая криков и брани. Пуб¬
лика уже рассудила и их и нас. Публика знает, что в журнали¬
стике нет публичных экзаменов, не нужны ученые дипломы,
а нужен ум, талант и знание, пе зависящие от экзаменов и ди¬
пломов, и что только зависть, невежество, незнание приличий
могут отважить кого-пибудь на произвольное и ничем не дока¬
занное обвинение в незнании языка или какой-нибудь науки...
Да если б и так когда-нибудь и где-нибудь было, что ж тут ху¬
дого? Конечно, знание языков и ученость — великое дело в кри¬
тике; но публика предпочитает умную статью хотя бы и не бог
знает какого ученого критика — нелепой статье ученого невежды;
голос истины и свободного убеждения, живо и с энергией вы¬
сказываемого, предпочитает апатическим бредням отсталого тру¬
женика науки, надутого педанта41, бездарного витязя фолиантов
и букв. Что делать! публика — женщина, а прихоть составляет
характер женщины; это ее вдохновение... Итак, несмотря пи на
кого, о полном собрании сочинепий Пушкипа «Отечественные
записки» скоро представят статью, а может быть, и целый ряд
статей...42
ФРИТИОФ, СКАНДИНАВСКИЙ БОГАТЫРЬ. Поэма Тегпера в рус¬
ском (?) переводе Я. Грота. Гельсингфорс. В типографии вдовы Симелиус.
1841. В 12-ю д. л. 00 и 207 стр.
Мы виноваты перед скандинавским рыцарем, которому с че¬
го-то вздумалось назваться «богатырем»: еще в прошлой книж¬
ке следовало бы нам отдать о нем отчет публике; но сроч¬
ность журнальной работы часто отвлекает от хорошей книги,
именно потому что она хороша и требует отзыва более обдуман¬
ного и обращает перо рецензента к куче вздоров, от которых
ложно скоро отделаться, только слегка заглянув в них. Тем
с большим удовольствием обращаемся теперь к «Фритиофу».
«Фритиоф» — поэма шведского поэта Тегнера, созданная им
439
из народных сказок и преданий, следовательно, по преимуществу,
произведение народное, которое должно быть мало доступно и
мало интересно для всякой другой публики, кроме шведской.
Но «Фритиоф», несмотря на свою народность, общедоступен, по¬
нятен и в высшей степени интересен для всякой публики и на
всяком языке, если передан хоть так хорошо, как передал его
на русский язык г. Грот. Причина этому — общечеловеческое
содержание и самый характер скандинавской народности. Чтоб
эта мысль была для всех ясна, мы должны в кратком очерке из¬
ложить содержание «Фритиофа».
Фритиоф, сын Торстена Викингсона, бонда (владельца зем¬
ли, вассала) и брата по оружию конунга (вождя, государя) Бела,
воспитывается у Гильдинга, старого бонда, вместе с Ингеборгою,
дочерью конунга Бела. Оба они любят друг друга с самой неж¬
ной юности.
Как счастлив Фритьоф! он в восторге,
Что руны первые узнал;
Он их толкует Ингеборге,
Богаче конунга он стал.
Как любит он, подняв ветрило,
Носиться с ней над бездной волн!
Как бьет она в ладони мило,
Когда он правит легкий чёлн!
Как высоко гнездо ни свито,
Он ей достать его готов,
И у орлицы, в тучах скрытой,
Легко отнять ему птенцов.
И как ни быстр поток сердитый,
Он рад нести подругу вброд!
Прелестной ручкою обвитый,
Смеется Фритьоф шуму вод.
Ей с поля первый цвет душистый,
Ей земляники первый пук,
Ей первый колос золотистый
Приносит резвый, верный друг.
По детство мчится мимо: вскоре
Уж пылкий юноша цветет
С мольбой, с надеждою во взоре,
И дева, полная красот.
Уж Фритьоф ходит на ловитву;
Иному б страшен был тот лов:
Оп без меча, без дрота в битву
Зовет медведя в тьме лесов.
Грудь с грудью бьются; но со славой
Смельчак, хоть ранен, прочь идет;
У ног подруги дар кровавый;
Она ли им пренебрежет?
Нет, женам мужество любезно,
И сила стоит красоты:1
Чело бойца и шлем железный
Краса и сила — вот четы! *
Когда же в поздний час зимою
Пред очагом читал он стих
* Шаль, что эти два последние сшха* в куплете темно и слабо пере¬
даны.
440
Иль о Валгалле — мзде герою —
Иль о богах и женах нх;
Он мыслил: «Светлы кудри Фреи,
Как жатва зыбкая полей;
Что ж? сеть златая вкруг лплеи —
Вот кудри девицы моей.
Идуиы перси ярко блещут,
Дрожа под тканью шелковой;
Я знаю ткань: под ней трепещут
Два альфа с пышной полнотой.
У Фригги очи так же ясны,
Как небо синее весной;
Я знаю очи: день прекрасный
Пред ними будто мрак ночной.
Ланиты Герды — снег, горящий
Сияньем северных огней;
Ланиты есть: то день, всходящий
С двойною утренней зарей.
Есть сердце: как у Нанны, страстно
Хоть и не славится — оно:
Тебе, о Бальдер, не напрасно
Похвал так много воздано!
О если б я, как ты сраженный,
Подругой мог оплакан быть,
Как Нанна нежной, неизменной, —
Я был бы рад у Гелы жить».
А дева, с песнью про героя,
Беспечно ткала, — в свой узор
Перенося картину боя
И волны синие и бор.
Средь белой шерсти вырастают
Щиты златые, день за днем,
И копья красные летают,
И латы блещут серебром.
Герой же битвы неприметно
Все с ним становится сходней;
Вот он с ковра глядит приветно:
Ей любо, но и стыдно ей.
Меж тем в лесу мечтатель юный
Врезает всюду И да Ф;
Слились их души: вот и руны
Растут, сплетясь, в коре дерев.
Стоит ли день на небосводе —
Сей златовласый царь земли —
И жизнь кипит в обычном ходе,
Друг другом заняты они.
Стоит ли ночь на небосводе —
Мать темповласая земли —
И все молчит при звездном ходе,
Друг другом запяты они.
«Земля! цветами молодыми
Свое чело ты убрала;
Отдай мне лучшие, чтоб пми
Я увенчать его могла».
«Ты, море, перлами обило
Свой влажный, сумрачный чертог:
Отдай мне лучшие, чтоб милой
Я ожерелье сделать мог».
^Златое солнце, мира око,
Звезда с Одинова чела!
Будь ты моим,— твой круг широкой
Ему б на щпт я отдала!»
«О месяц, месяц серебристый,
Свеча Одиновых палат!
Будь ты моим,— твой облик чистый
Я б милой отдал на наряд».
Мы нарочно выписали такой большой отрывок, чтоб не рас¬
суждениями, а фактом показать, что такое скандинавская лю¬
бовь и каковы были взаимные чувства и отношения Фритиофа
и Ингеборги. Какая чистота, глубокость, возвышенность, благо¬
родство! Какой общечеловеческий характер! Здесь видны все
элементы рыцарства, впоследствии, при влиянии христианства,
так роскошно развившегося.
Гильдинг говорит сыну, что Ингеборга ему неровня и что
потому он должен забыть свою любовь; Фритиоф отвечает:
Нет, вольпыи муж не уступает;
Ему весь мир в наследье дан;
Судьба неровное равняет;
Венцом надежды я венчан.
Знатна могущества порода:
Жив Тор среди своих палат;
Он хочет доблести — не рода;
Товарищ-меч — вернейший сват.
Я б за невесту, не бледнея,
И против бога грома стал.
Цвети, цвети, моя лилея,
А кто разрознит нас — пропал!
Конунг Бел созывает детей.
К закату,— начал копунг,— мой день пришел;
Мне мед уже не вкусен, мне шлем тяжел.
Во взорах мрак скрывает юдоль земную,
Валгалла ярче блещет; то смерть я чую.
Бел, по обычаю скандинавскому, запрещающему героям уми¬
рать естественною смертию на постели, вместе с другом и спо¬
движником своим, Торстеном Викингсоном, решается умереть
от меча. Его завещание детяхм дышит исполинским величием
скандинавской поэзии и мифологии.
По смерти конунга Бела, владение его наследуют сыновья
его, Гелг и Гальфдан; Фритиоф один наследует владения своего
отца —
На три мили в три стороны земли его простирались,
Долы, холмы и горы; четвертой касалося море.
Холмы увенч?пы были березовым лесом; на скатах
Стлались ячмень золотой и рожь в вышину человека.
Там зеркалами лежали озера меж гор и меж рощей,
Где круторогие лоси гуляли царственным шагом
И из несчетных токов студеную черпали воду.
В долах обширных паслись на злаке с гада, и лоснилась
Шерсть у них, и ждали сосцы вожделенных сосудов.
442
Фрптиоф сватается за Ингеборгу. Его объяснение с Инге-
боргою — верх поэзии. Гелг, брат Ингеборги, с презрением отка¬
зывает Фрнтнофу в руке сестры своей. Ринг, престарелый вла¬
детель Нордландин (Норвегии), хочет жениться на Ингеборге:
Она молода еще; знаю, что ей
Угоднее были бы розы;
А я уж отцвел: над главою моей
Меж редких кудрей
Уж снег рассыпают морозы.
Но ежелп может она полюбить
Меня, старика с сединою,
И матерью сирым готова служить:
То трон разделить
Угрюмая осень желает с весною.
Гелг отказывает Рингу — и Ринг идет на него войною.
Братья просят помощи Фрптиофа — он отказывает. Ингеборга
заключена в храме Бальдера; Фритиоф тайно видится с нею там.
Невозможно дать понятия о полноте лиризма, о возвышенной
прелести поэзии, с которыми изображены эти свидания. Песнь
VIII поэмы, содержащая в себе прощание Фритиофа с Ингебор-
гою,— торжество поэзии. Гелг, узнав о тайных свиданиях, народ¬
ным судом изгоняет Фритиофа из отечества. Фритиоф, объявляя
это Ингеборге, преклоняет ее бежать с ним. Она отвергает его
предложение и говорит ему:
Мой друг, будь мудр! уступим грозным норнам:
Все отдадим, но честь свою спасем;
Мы счастия уже спасти не можем,
Должны расстаться.
Фритиоф
Почему ж должны?
Не потому ль, что ты бессонной ночью
Расстроена?
Ингеборга
Нет, потому что должно
Нам сохранить достоинство свое.
Фритиоф
Вам, женщинам, достоинство дается
Лишь нашею любовью.
Ингеборга
Не прочна
И самая любовь без уваженья.
Фритиоф
Упрямством трудно заслужить его.
Ингеборга
Любить сбой долг — похвальное упрямство.
443
Ф р и т п о ф
Вчера был долг в ладу с любовью нашей.
Ингеборга
II нынче, но бежать он запрещает.
Фритиоф
Необходимость нам велит бежать.
Ингеборга
Лишь благородное необходимо.
Фритиоф
Уж солнце высоко, проходит время.
Ингеборга
Увы! оно прошло уж невозвратно.
Фритиоф
Итак, решенья ты не переменишь?
Подумай...
Ингеборга
Все обдумано давно.
Фритиоф
Прости же, Гелгова сестра, прости!
Наконец эта твердость героического решения Ингеборга
уступает место нежному излиянию любящего женственного серд¬
ца,— накипевшее чувство изливается тихим, но быстрым потоком
страдающей любви. Фритиоф говорит ей: «Ты победила!», остав¬
ляет ей на память золотое запястье и уходит. Затем следует от¬
дел IX— «Плач Ингеборга», полный невыразимой поэзии.
Фритиоф не совсем изгнан из отчизны, но на него только
возложен подвиг — взять дань с ярла Ангантпра, владетеля
Оркадских островов, который всегда платил дань Белу, но по
смерти его перестал. Коварный Гелг вызывает из моря злых ду¬
хов — море волнуется, но Фритиоф восклицает:
Весело мне, братья,
С бурею бороться:
Буре и норманну
На море житье.
Ингеборге стыдно б
Стало, если б в пристань
Полетел от ветра
Верный ей орел.
Он побеждает чудищ и бурю, пристает к берегу и переносит
на него своих товарищей, выбившихся из сил. У Ангантира пир.
Один из его воинов, берсерк, бьется с Фритиофом; выбив у бер-
серка меч, Фритиоф бросает свой, желая сражаться равным ору¬
444
жием. Они сплетаются руками — и Фритноф наступил коленом
на грудь врага, говоря, что если б с ним был меч, он заколол
бы его. «Возьми свой меч,— отвечает ему берсерк,— а я буду
лежать и ждать». Пораженный такою доблестью врага, Фритиоф
мирится с ним. Следует описание пира у Ангантира. Ангантир, из
уважения к Фритиофу, обещает платить дань, велит своей пре¬
красной дочери потчевать гостя вином и приглашает его прогостить
у них до лета. Наконец Фритиоф возвращается на родину и узна¬
ет, что Ингеборга — жена Ринга, который добыл ее огнем и ме¬
чом... Между прочим, старый Гильдинг рассказывает Фритиофу,
что Гелг, увидев на руке сестры своей его запястье, снял и надел
на кумир бога Бальдера. Фритиоф преисполняется диким него¬
дованием и сжигает храм бога Бальдера. Фритиоф снова изгнан¬
ник и мчится на юг по волнам моря... Песнь XV заключает в себе
морской устав викинга (так назывались младшие сыновья конун¬
гов, долженствовавшие оружием снискивать себе счастие); в этом
уставе — символ веры и политический кодекс норманна:
Ни шатров на судах, ни ночлега в домах; супостат за дверьми стережет;
Спит на ратном щите, меч булатный в руке, а шатром — голубой небосвод.
Как у Фрея, лишь в локоть будь меч у тебя; мал у Тора громящего млат.
Есть отвага в груди, — ко врагу подойди — и не будет короток булат.
Как взыграет гроза, подыми паруса: под грозою душе веселей.
Пусть гремит, пусть ревет: трус — кто парус совьет; чем быть трусом,
погибни скорей.
Чти на суше мир дев, на судах нет им мест: будь то Фрея, беги от красы.
Ямки розовых щек всех обманчивей рвов, и как сети — шелковы власы.
Сам Один пьет вино, и похмелье пе зло: лишь храни над собою ты власть.
Над землею упав, ты подымешься здрав; здесь же к ране страшися упасть.
Ты купца, на пути повстречав, защити; но возьми с него должную дань.
Ты владыка морей; оп же прибыли раб: благороднейший промысел — брапь.
Ты по жребью добро на помосте дели и на жребий не жалуйся свой;
Сам же конунг морской не вступает в дележ: он доволен и честью одной.
Но вот викинг плывет: нападай и рубись; под щитами потеха бойцам.
Кто отстанет на шаг, тот не наш: вот закон, поступай, как ты ведаешь сам.
Победив, укротись: кто о мире просил, тот не враг уже боле тебе.
Дочь Валгаллы мольба; ты дрожащей внимай; тот презрен, кто откажет
мольбе.
Рана — прибыль твоя: па груди, на челе то пряхчая у краса мужам:
Ты чрез сутки, не прежде, ее повяжи, если хочешь собратом быть нам.
Наконец Фритиоф решается ехать к Рингу, но не врагом,
а мирным гостем, чтоб проститься с Ингеборгою. У Ринга был
пир, когда вошел в чертог человек, покрытый с темени до ног
медвежьею шкурою, и который, как ни нагибался над нищен¬
ской клюкою, но все был выше всех других. Он сел у дверей;
один из придворных вздумал над ним посмеяться, и пришлец
могучею рукою поставил его вверх ногами. Конунг, довольный
его смелым ответом, просит сбросить личину — врага веселия:
тогда явился глазам всех богато одетый юноша,
Прекрасен, будто Бальдер, могуществен, как Тор.
У Ингеборги вспыхнул румянец на щеках;
Так северным сияньем пылает снег в полях;
445
Вздыматься стали перси, как бурною порой
Две лилии речные качаются волной.
Ринг восклицает: «Хоть и страшен Фритиоф, но одержу
над ним верх, при помощи Фреи, Тора и Одина!» Ответ Фритпо-
фа — гром и молния. Он называет себя другом детства Фретио-
фа и клянется быть его защитником.
Тогда с улыбкой конунг сказал: «Твой смэл язык;
Но речь вольна в чертогах у северных владык;
Жена, попотчуй гостя вкуснейшим ты впном;
Надеюсь, с незнакомцем мы зиму проведем».
Нотупя взоры, гостю дает она вино.
Трепещет, и плеснуло ей на руку оно.
Как блеск вечерний пышет на лилиях порой,
Горели темны капли над белою рукой.
И гость, взяв рог, с улыбкой поднес его к устам.
В наш век не осушить бы его и двум мужам;
Но мощный не запнулся и весь в один глоток,
Прекрасной в угожденье, он осушил тот рог.
Затем песни скальда —
Стал петь он о Валгалле, о мзде за смерть в боях,
О подвигах норманнов на суше и в морях.
За меч бойцы хватались, и взор у них пылал,
И прежнего быстрее кругом ходил бокал.
Весна. Ринг собрался на охоту.
Вот сама царица лова! Бедный Фритьоф, не гляди!
Как звезда, она сияет па богатой лошади —
Это Фрея, это Рота, по еще прекрасней их;
На главе убор пурпурный с связкой перьев голубых.
Не гляди на светлы очи, ие смотри на блеск кудрей!
Дальше! стан ее так строен, перси так полны у ней!
Не любуйся на лилеи и на розы этих щек,
Не лови ты звуков, сладких, будто вешпий ветерок!
Фритиофа мучит грустное раздумье; он уже раскаивается,
что увидел Ингеборгу. Между тем, вместе с Рингом, он отстает
от охотников, и усталый Ринг хочет отдохнуть; Фритиоф сте¬
лет на траве плащ, и Ринг преклоняется головою к его коленям.
Демон искушения, в виде черной птицы, преклоняет Фритиофа
убить спящего Ринга; песня белой птицы прогоняет искушение —•
Фритиоф далеко от себя бросает меч свой. Тогда Ринг признается
ему, что его сон был притворный; он знал, что его гость не кто
иной, как «ужас народов и богов» — Фритиоф.
Сед я, видишь; скоро, скоро под курганом буду я;
Ты тогда возьми и край мой и жену: она твоя.
Будь дотоле нашим гостем: я — второй тебе отец;
Без меча, ты — мой защитник; нашей давней пре конец.
Жалеем, что место не позволяет нам выписать ответа Фритио-
фа, где он от всего отказывается и хочет ехать в море, на борьбу
с бурями, на битвы, которые одни могут заглушить мучения
446
его совести за сожжепие храма Балъдера и утишить волнение
его страсти. Это сама поэзия,— мрачная, гордая, могучая поэ¬
зия севера!
Ринг умирает, и народ, избирая Фритпофа опекуном его
сына и правителем страны, требует, чтоб он женился на Инге-
борге; но Фритиоф возвращается на родину, воздвигает новый,
великолепный храм Бальдеру, узнает о смерти Гелга и, подхо¬
дя к Гальфдапу для примирения,—
«В сей распре,— с кротостью сказал оп,— будет тот
Великодушней, кто сперва предложит мир».
Тут Гальфдан, покраснев, совлек с руки своей
Железную перчатку, п опять сплелись
Давно разрозненные длаип; как скала.
Надежно, крепко было рукожатье то!
Старпк тогда сложил проклятие с главы
Изгнанника, — того, кто «Волком храма» слыл*
И в тот же миг явилась Ингеборга к ним,
В наряде брачном, в горностаевом плаще,
И девы шли за ней, как звезды за луной.
В слезах она в объятья Гальфдана спешит,
А он, растроганный, прекрасную сестру
Склоняет к Фритьофу на грудь. И вот она
Пред жертвенником руку предает тому,
Кого от сердца любпт, кто ей с детства мил.
Вот содержание поэмы лауреата Швеции2. Какие элементы
жизни, и как было такому даровитому поэту не создать из них
такой превосходной поэмы! Великодушное геройство, неукроти¬
мая, рьяная любовь, стремление к славе и великим делам,
ненасытимая жажда мести за оскорбленную честь и достоин¬
ство — и готовность прощать; бурное, гордое вольнолюбие —
и благоговейное уважение к законам нравственности и истины;
любовь к женщине, могучая, беспредельная, страстная и, вместе,
кроткая, нежная, покорная, девственная, чистая: — вот они,
эти романтические .элементы, это зерно будущего рыцарства!
А между тем нравы дики, воинственность отзывается зверст¬
вом, право сильного торжествует, кровь льется беспрестанно!
Да, народная поэзия такого племени доступна всем народам
•и всем векам: из нее смело могут черпать поэты новейшего
времепи и из ее элементов созидать произведения мировые и
вечные! Все дело в идее: чем общее идея, тем родственнее
духу человеческому форма, выразившая ее3. А какая же идея
общее, человечнее, родственнее всем векам и народам, как не
идея мужества, доблести, правды, любви и всего, чем гордится
человечество, в чем люди сознают свое братство, свое единокров¬
ное родство в боге?..
Не зная подлинника, не можем утвердительно судить о до¬
стоинстве поэмы Тегнера; можем сказать только, что чем бо¬
лее нравился нам перевод г. Грота, тем несравненно выше пред¬
ставлялся нашей фантазии подлинник... Какие грандиозные
447
образы, какая сила, энергия в чувстве, какая свежесть красок,
какой дивно поэтический колорит! Это совершенно новый, ори¬
гинальный мир, полный бесконечности, величавый и сумрач¬
ный, как даль океана, как вечно суровое небо севера, опираю¬
щееся на исполинские сосны... От всей души благодарим г. Грота
за его прекрасный подарок русской публике...
Что касается до достоинства перевода,— нельзя не отдать
полной справедливости таланту г. Грота как переводчика. Он
умел сохранить колорит скандинавской поэзии подлинника, и
потому в его переводе есть жизнь: а это уже великая заслуга в
деле такого рода! Жаль только, что между прекрасными стихами
у него нередко попадаются стихи прозаические, неточность в
выражении, а оттого и темнота. Может быть, это происходило и
от желания быть как можно вернее смыслу подлинника: в таком
случае мы самые недостатки готовы принять за достоинство, тем
более что со временем г-ну Гроту легко будет исправить их.
Впрочем, некоторые песни переведены прекрасно, особенно XIХ-я.
Нам очень нравится, что г. Грот каждую песню переводил раз¬
мером подлинника. Так как форма всегда соответствует идее, то
размер отнюдь не есть случайное дело,— и изменить его в пере¬
воде значит поступить произвольно. Может быть, такой перевод
будет и выше самого подлинника, но тогда он — уже переделка,
а не перевод.
Перевод г. Грота снабжен всеми вспомогательными средст¬
вами, облегчающими для читателя уразумение поэтического про¬
изведения: объяснением непонятных слов, рассказом о нравах,
обычаях и мифологии древней Скандинавии, известием о пере¬
воде «Фритиофа» на все языки, письмом Тегнера, касающимся
до его поэмы. Словом, издание перевода г. Грота, не в пример
русским книгам, европейское в полном смысле этого слова. Вид¬
но, что г. Грот занялся переводом «Фритиофа» с любовию и усер¬
дием, долго изучал его. В типографском отношении книжка
г. Грота могла бы назваться изящною, если б не была неприятно
для глаз и без всякой нужды испещрена заглавными буквами.
ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ. Сочинение М. Лермонтова. Издание
второе. Санкт-Петербург. В типографии Ильи Глазунова и К0. 1841. Две
части. В 12-ю д. л. В ¿-и части VI и 250, во Н-и — 173 стр.
Давно ли приветствовали мы первое издание «Героя нашего
времени» большою критическою статьею1 и, полные гордых,
величавых и сладостных надежд, со всем жаром убеждения,
основанного на сознании, указывали русской публике на Лер¬
монтова, как на великого поэта в будущем, смотрели на него, как
на преемника Пушкина в настоящем!.. И вот проходит не бо¬
лее года,— мы встречаем новое издание «Героя нашего времени»
горькими слезами о невозвратимой утрате, которую понесла оси¬
448
ротелая русская литература в лице Лермонтова!..2 Несмотря на
общее, единодушное внимание, с каким приняты были его пер¬
вые опыты, несмотря на какое-то безусловное ожидание от него
чего-то великого,— наши восторженные похвалы и радостные
приветы новому светилу поэзии для многих благоразумных лю¬
дей казались преувеличенными...3 Слава их благоразумию, так
много теперь выигравшему, и горе нам, так много утратившим!..
В сознании великой, невознаградимой утраты, в полноте едкого,
грустного чувства, отравляющего сердце, мы готовы великодушно
увеличить торжество осторожного в своих приговорах сомнения
и охотно сознаться, что, говоря так много о Лермонтове, мы
видели более будущего, нежели настоящего Лермонтова,— видели
Алкида, в колыбели удушающего змей зависти, но еще не Алки-
да, сражающего ужасною палицею лернейскую гидру...4 Да, все
написанное Лермонтовым еще недостаточно для упрочения ко¬
лоссальной славы и более значительно как предвестие будущего,
а не как что-нибудь положительно и безотносительно великое,
хотя и само по себе все это составляет важный и примечатель¬
ный факт, решительно выходящий из круга обыкновенного. Пер¬
вые лирические пьесы: «Руслан и Людмила» и «Кавказский
пленник», еще не могли составить славы Пушкина как великого
мирового поэта; но в них уже виделся будущий создатель «Цы¬
ган», «Онегина», «Бориса Годунова», «Моцарта и Сальери», «Ску¬
пого рыцаря», «Русалки», «Каменного гостя» и других великих
поэм... Толпа судит и делает свои приговоры задним числом;
она говорит, когда уже не боится проговориться. Толпа идет
ощупью и о твердости встреченного ею предмета судит по силе
толчка, с которым наткнулась на него. Оставляя за толпою пра¬
во видеть вещи не иначе, как оборачиваясь назад, не будем от¬
нимать права у людей заглядывать вперед и — по настоящему
предсказывать о будущем... Всякому свое: толпе кричать, людям
мыслить... Пусть же кричит она, а мы снова повторим: новая,
великая утрата осрфотила бедную русскую литературу!..
Самые первые произведения Лермонтова были ознаменованы
печатию какой-то особенности: они не походили ни на что, яв¬
лявшееся до Пушкина и после Пушкина5. Трудно было выра¬
зить словом, что в них было особенного, отличавшего их даже
от явлений, которые носили на себе отблеск истинного и за¬
мечательного таланта. Тут было все — и самобытная, живая
мысль, одушевлявшая обаятельно прекрасную форму, как теп¬
лая кровь одушевляет молодой организм и ярким, свежим ру¬
мянцем проступает на ланитах юной красоты; тут была и какая-
то мощь, горделиво владевшая собою и свободно подчинявшая
идее своенравные порывы свои; тут была и эта оригинальность,
которая, в простоте и естественности, открывает собою новые,
дотоле невиданные миры и которая есть достояние одних ге¬
ниев; тут было много чего-то столь индивидуального, столь тесно
соединенного с лпчностию творца,— много такого, что мы не
15 в. Белинский, т. 4
/49
можем иначе охарактеризовать, как назвавши «лермонтовским
элементом»... Какой избыток силы, какое разнообразие идей и
образов, чувств и картин! Какое сильное слияние энергии и гра¬
ции, глубины и легкости, возвышенности и простоты! Читая
всякую строку, вышедшую из-под пера Лермонтова, будто слу¬
шаешь музыкальные аккорды и в то же время следишь взором
за потрясенными струнами, с которых сорваны они рукою неви¬
димою... Тут, кажется, соприсутствуешь духом таинству мысли,
рождающейся из ощущения, как рождается бабочка из некра¬
сивой личинки... Тут нет лишнего слова, не только лишней стра¬
ницы: все на месте, все необходимо, потому что все перечувство¬
вано прежде, чем сказано, все видено прежде, чем положено на
картину... Нет ложных чувств, ошибочных образов, натянутого
восторга: все свободно, без усилия, то бурным потоком, то свет¬
лым ручьем, излилось на бумагу... Быстрота и разнообразие ощу¬
щений покорены единству мысли; волнение и борьба противопо¬
ложных элементов послушно сливаются в одну гармонию, как
разнообразие музыкальных инструментов в оркестре, послушных
волшебному жезлу капельмейстера... Но, главное — все это бле¬
щет своими, незаимствованными красками, все дышит самобыт¬
ною и творческою мыслию, все образует новый, дотоле невидан¬
ный мир... Только дикие невежды, черствые педанты, которые за
буквою не видят мысли и случайную внешность всегда принима¬
ют за внутреннее сходство, только эти честные и добрые витязи
букварей и фолиантов могли бы находить в самобытных вдохно¬
вениях Лермонтова подражания не только Пушкину или Жуков¬
скому, но и гг. Бенедиктову и Якубовичу...6
Повторяем: небольшая книжка стихотворений Лермонтова7,
конечно, не есть колоссальный монумент поэтической славы;
но она есть живое, говорящее прорицание великой поэтической
славы. Это еще не симфония, а только пробные аккорды, но ак¬
корды, взятые рукою юного Бетховена... Просвещенный иностра¬
нец, знакомый с русским языком, прочитав стихотворения Лер¬
монтова, не увидел бы в их малочисленности богатства русской
литературы, но изумился бы силе русской фантазии, даровито¬
сти русской натуры... Некоторые из них законно могли бы явить¬
ся в свет с подписью имени Пушкина и других величайших ма¬
стеров поэзии... «Герой нашего времени» обнаружил в Лермон¬
тове такого же великого поэта в прозе, как и в стихах8. Этот
роман был книгою, вполне оправдывавшею свое название. В ней
автор является решителем важных современных вопросов. Его
Печорин — как современное лицо — Онегин нашего времени.
Обыкновенно наши поэты жалуются,— может быть, и не без ос¬
нования,— на скудость поэтических элементов в жизни русского
общества; но Лермонтов в своем «Герое» умел п из этой бесплод¬
ной почвы извлечь богатую поэтическую жатву. Не составляя
целого, в строгом художественном смысле, почти все эпизоды
его романа образуют собою очаровательные поэтические миры.
450
«Бэла» п «Тамань» в особенности могут считаться одними из
драгоценнейших жемчужин русской поэзии; а в них еще остает¬
ся столько дивных подробностей и картин, в которых с такою
отчетливостпю обрисовано типическое лицо Максима Максимы-
ча! «Княжна Мери» менее удовлетворяет в смысле объективной
художественности. Решая слишком близкие сердцу своему во¬
просы, автор не совсем успел освободиться от них и, так сказать,
нередко в них путался; но это дает повести новый интерес и но¬
вую прелесть, как самый животрепещущий вопрос современ¬
ности, для удовлетворительного решения которого нужен был
великий перелом в жизни автора... Но увы! этой жизни суждено
было проблеснуть блестящим метеором, оставить после себя
длинную струю света и благоухания и — исчезнуть во всей красе
своей...
Прекрасное погибло в пышном цвете...
Таков удел прекрасного на свете!
Губителем неслышным и незримым,
Во всех путях беда нас сторожит,
Приюта нет главам, равно грозимым;
Где не была, там будет и сразит.
Вотще дерзать в борьбу с необходимым:
Житейского никто не победит.
Гнетомы все единой грозной силой.
Нам всем сказать о здешнем счастье: «было!»9
Как все великие таланты, Лермонтов в высшей степени об¬
ладал тем, что называется «слогом». Слог отнюдь не есть простое
уменье писать грамматически правильно, гладко и складно,—
уменье, которое часто дается и бесталантности. Под «слогом»
мы разумеем непосредственное, данное природою уменье пи¬
сателя употреблять слова в их настоящем значении, выражаясь
сжато, высказывать много, быть кратким в многословии и пло¬
довитым в краткости, тесно сливать идею с формою и на все
налагать оригинальную, самобытную печать своей личности, сво¬
его духа. Предисловие Лермонтова ко второму изданию «Героя
нашего времени» может служить лучшим примером того, что
значит «иметь слог». Выписываем это предисловие:
Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя
вещь; оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и от¬
ветом на критики. Но обыкновенно читателям нет дела до нравственной
цели и до журнальных нападок, и потому они не читают предисловий.
А жаль, что это так, особенно у нас. Наша публика так еще молода и про¬
стодушна, что не понимает басни, если в конце ее не находит нравоучения.
Она не угадывает шутки, не чувствует иронии; она просто дурно воспитана.
Она еще не знает, что в порядочном обществе и в порядочной книге явная
брань не может иметь места; что современная образованность изобрела ору¬
дие более острое, почти невидимое и тем не менее смертельное, которое,
под одеждою лести, наносит неотразимый и верный удар. Наша публика
похожа на провинциала, который, подслушав разговор двух дипломатов,
принадлежащих к враждебным дворам, остался бы уверен, что каждый из
них обманывает свое правительство в пользу взаимной, нежнейшей дружбы.
15*
451
Эта книжка испытала на себе еще недавно несчастную доверчивость
некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов. Иные
ужасно обиделись — и не шутя, — что им ставят в пример такого безнравст¬
венного человека, как герой нашего времени; другие же очень тонко заме¬
чали, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых...
Старая и жалкая шутка! Но, видно, Русь так уж сотворена, что все в ней
обновляется, кроме подобных нелепостей. Самая волшебная из волшебных
сказок у нас едва ли избегнет упрека в покушении на оскорбление личности!
«Герой нашего времени», милостивые государи мои, точно портрет, но
не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего по¬
коления, в полном их развитии. Вы мне опять скажете, что человек не мо¬
жет быть так дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности су¬
ществования всех трагических и романических злодеев,— отчего же вы не
верите в действительность Печорина? Если вы любовались вымыслами го¬
раздо более ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как
вымысел, не находит у вас пощады? Уж не оттого ли, что в нем больше
правды, нежели бы вы того желали?
Вы скажете, что нравственность от этого не выигрывает? Извините.
Довольно людей кормили сластями, у них от этого испортился желудок:
нужны горькие лекарства, едкие истины. Но не думайте, однако, после этого,
чтоб автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправи¬
телем людских пороков. Боже его избави от такого невежества! Ему просто
было весело рисовать современного человека, каким он его понимает и, к его
и вашему несчастию, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь
указана, а как ее излечить — это уж бог знает!10
Какая точность и определенность в каждом слове, как на
месте и как незаменимо другим каждое слово! Какая сжатость,
краткость и вместе с тем многозначительность! Читая строки,
читаешь и между строками; понимая ясно все сказанное авто¬
ром, понимаешь еще и то, чего он не хотел говорить, опасаясь
быть многоречивым. Как образны и оригинальны его фразы:
каждая из них годится быть эпиграфом к большому сочинению.
Конечно, это «слог», или мы не знаем, что такое «слог»...
Немного стихотворений осталось после Лермонтова. Най¬
дется пьес десяток первых его опытов, кроме большой его
поэмы—«Демон»; пьес пять новых, которые подарил он редак¬
тору «Отечественных записок» перед отъездом своим на Кавказ...
Наследие не огромное, но драгоценное! «Отечественные записки»
почтут священным долгом скоро поделиться ими с своими чита¬
телями. Лермонтов немного написал — бесконечно меньше того,
сколько позволял ему его громадный талант п. Беспечный харак¬
тер, пылкая молодость, жадная впечатлений бытия, самый род
жизни,— отвлекали его от мирных кабинетных занятий, от уеди¬
ненной думы, столь любезной музам; но уже кипучая натура его
начала устаиваться, в душе пробуждалась жажда труда и дея¬
тельности, а орлиный взор спокойнее стал вглядываться в глубь
жизни. Уже затевал он в уме, утомленном суетою жизни, созда¬
ния зрелые; он сам говорил нам, что замыслил написать романи¬
ческую трилогию, три романа из трех эпох жизни русского
общества (века Екатерины II, Александра I и настоящего време¬
ни) 12, имеющие между собою связь и некоторое единство, по при¬
меру куперовской тетралогии, начинающейся «Последним из мо¬
452
гикан», продолжающейся «Путеводителем в пустыне» и «Пионе-»
рами» и оканчивающейся «Степями»...13 как вдруг —
Младой певец
Нашел безвременный конец!
Дохнула буря, цвет прекрасный
Увял на утренней заре!
Потух огонь на алтаре!..14
Нельзя без печального содрогания сердца читать этих строк,
которыми оканчивается в 63 № «Одесского вестника» статья
г. Андреевского «Пятигорск»: «15 июля, около 5-ти часов вечера,
разразилась ужасная буря с молниею и громом: в это самое вре¬
мя, между горами Машукою и Бештау, скончался — лечившийся
в Пятигорске М. Ю. Лермонтов. С сокрушением смотрел я на
привезенное сюда бездыханное тело поэта»...15
Друзья мои, вам жаль поэта:
Во цвете радостных надежд,
Их не свершив еще для света,
Чуть из младенческих одежд,
Увял! Где жаркое волненье,
Где благородное стремленье
И чувств, и мыслей молодых,
Высоких, нежных, удалых?
Где бурные любви желанья,
И жажда знаний и труда,
И вы, заветные мечтанья,
Вы, призрак жизни неземной,
Вы, сны поэзии святой?
Быть может, он для блага мира
Иль хоть для славы был рожден;
Его умолкнувшая лира
Гремучий, непрерывный звон
В веках поднять могла. Поэта,
Быть может, на ступенях света
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тень,
Быть может, унесла с собою
Святую тайну, и для нас
Погиб животворящий глас,
И за могильною чертою
К ней не домчится глас времен —
Благословения племен!16
СТИХОТВОРЕНИЯ ГРАФИНИ Е. РОСТОПЧИНОЙ. 1841. Часть I.
Издание конторы привилегированной типографии Фпшера. В Санкт-Пе¬
тербурге. В 8-ю д. л. 190 стр.
С 1835 года, если не ошибаемся, почти во всех периодиче¬
ских изданиях начали появляться стихотворения, отмечаемые
таинственною подписью «Гр-ня Е. Р —на»1. Само собою разуме¬
ется, что причина подобного способа давать о себе знать заклю¬
чалась в нежелании автора быть известным под собственным
453
своим именем — по скромности ли то было, или по не слишком
высокому понятню о литературной арене, или по каким другим
уважениям. Но поэтическое «инкогнито» не долго оставалось тай¬
ною, и все читатели таинственные буквы выговаривали опреде¬
ленными и ясными словами: «графиня Е. Ростопчина». Истин¬
ный талант, особенно при общественной и личной значительно¬
сти, есть враг всякого «инкогнито». К тому же люди — странные
создания (подлинно порождения крокодиловы):2 иногда они по¬
тому именно не знают вашего имени, что вы поторопились ска¬
зать им его, и добиваются знать и узнают его потому только, что
вы скрываете или делаете вид, что скрываете его. Евины потом¬
ки, люди всего скорее попадаются на приманку таинственности,
которая раздражает их врожденное любопытство,— повторяем,
главная причина неудачного литературного инкогнито графини
Ростопчиной заключалась в поэтической прелести и высоком
таланте, которыми запечатлены ее прекрасные стихотворения.
Нам тем легче отдать о них отчет публике, что все они известны
каждому образованному и неутомимому читателю русских перио¬
дических изданий. Посему мы почитаем себя вправе не прибегать
к большим выпискам и ограничиваться только указанием на ту
или другую пьесу, для подтверждения нашего мнения об инте¬
ресных произведениях светской музы графини Ростопчиной.
И мы выскажем наше мнение прямо и откровенно, чуждаясь
сколько безусловного удивления, столько и пристрастного равно¬
душия.
Отличительные черты музы графини Ростопчиной — рефлек¬
сия и светскость. Можно сказать, что это муза рассуждающая
и светская. Перечтите пьесы: «Страдальцу», «Полузнакомой»,
«Равнодушной», «„Зачем?“ ответ на что», «Отринутому поэту»,
«На Дону», «На памятник Сусанину» и некоторые другие — во
всех них встретите вы бездну вопросов, вроде следующих: «за¬
чем?», «ужель?», «ты ль это?», «тебе ль?» и т. п. «Зачем» осо¬
бенно часто повторяется в стихотворениях графини Ростопчиной.
Даже те из них, в которых нет прямого вопрошения, большею
частию не иное что, как рассуждения в прекрасных, а иногда
в поэтических стихах. Несмотря на все уважение к графине Ро¬
стопчиной, мы не можем не заметить, что рассуждение охлажда¬
ет даже мужескую и мужественную поэзию и придает ей какой-
то однообразный и прозаический колорит. Правда, этого нельзя
безусловно отнести к прекрасным медитациям3 графини Ростоп¬
чиной; но все-таки нельзя не сказать, чтобы ее стихотворения не
выиграли больше в поэзии, если бы захотели оставаться поэтиче¬
скими откровениями мира женственной души, мелодиями ми¬
стики женственного сердца. Тогда они были бы и любопытнее
для остальной половины человеческого рода, бог знает почему
присвоившей себе право суда и награды. Сохрани нас бог от
вандальской мысли ограничить поэтическую деятельность жен¬
щины только сферою, оставленною ей варварством мужчины; но
454
мы думаем, что, вступая в сферы, присвоенные себе сплою муж¬
чины, женщине должно иметь и мужские силы при женской гра¬
ции, подобно гениальной Дюдеван...
Исключительное служение «богу салонов» также не совсем
выгодно и для музы графини Ростопчиной. Наши салоны —
слишком сухая и бесплодная почва для поэзии. Правда, они
даже и зимою дышат ароматом, или, как говорит муза графини
Ростопчиной, «сыплют аромат»; но этот аромат искусственный,
возросший на почве горшков, а не на раздолье плодотворной
земли, улыбающейся ясному небу. Бал, составляющий источник
вдохновений графини Ростопчиной, конечно, образует собою
обаятельный мир даже и у нас, не только там, где царит образец,
с которого он довольно точно скопирован; но он у нас — замор¬
ское растение, много пострадавшее при перевозке, помятое, вя¬
лое, бледное. Поэзия — женщина: она не любит являться каждый
день в одном уборе; напротив, она каждый час любит являться
новою; всегда быть разнообразною — это жизнь ее; а все балы
наши так похожи один на другой, что поэзия не пошлет туда
даже и своей Капипег!гаи1ет *, не только не пойдет сама. Между
тем вся поэзия графини Ростопчиной, так сказать, прикована к
балу: даже встреча и знакомство с Пушкиным, как совершив¬
шееся на бале, есть собственно описание бала4, которое более бы
шло к письму или статье в прозе, чем с рифмами.
Муза графини Ростопчиной не чужда поэтических вдохнове¬
ний, дышащих не одним умом, но и глубоким чувством. Правда,
это чувство ни в одном стихотворении не высказалось полно, но
более сверкает в отрывках и частности, зато эти отрывки и част¬
ности ознаменованы печатью истинной поэзии. Сколько, напри¬
мер, души в этих стихах:
Но вы, разрозненные роком,
Любимцы блеклые мои,
На лоно матери-земли
Вы, принесенные оброком
С родимых ветвей и вершин,
Как много дум и откровений,
Как много горестных видений
И занимательных судьбин (?)
Я вижу в низкой вашей доле!..
Не много будущности в вас,
Но все на жизненной юдоли
Переживете вы не раз
И рано скошенную младость,
И сон любви, и красоту,
И сердца пламенного радость',
И вдохновенную мечту5.
Еще более глубоким чувством запечатлено стихотворение
«Последний цветок»;6 это, по нашему мнению, лучшее стихотво¬
рение в книжке. Вот оно:
* камерпстки (нем.). — Ред.
455
Не дам тебе увянуть одиноким,
Последний цвет облистанных (?) полей!..
Не пропадет в безмерности степей (?)
Твой аромат; тебя крылом жестоким
Не унесет холодный вихрь ночей.
Я напою с заботливым стараньем
Тебя, мой гость, студеною водой;.
Я нагляжусь, нарадуюсь тобой;
Ты отцветешь... и с нежным состраданьем
Вложу тебя в псалтырь сопутный мой.
Чрез много лет, в час тихого мечтанья,
Я книги той переберу листы;
Засохший мне тогда предстанешь ты...
Но оживешь в моем воспоминаньи,
Как прежде, полн душистой красоты.
А я, цветок, в безвестности пустыни
Увяну я... и мысли тщетный дар,
И смелый дух, и вдохновенья жар,
Кто их поймет?., в поэте луч святыни
Кто разглядит сквозь дум неясных пар?..
Поэзия, она благоуханье
И фимиам восторженной души;
Но должно ей гореть и цвесть в тиши,
Но не дано на языке изгнанья
Ей высказать все таинства свои.
И много дум, и много чувств прекрасных
Не имут слов, глагола не найдут,
И на душу обратно западут...
И больно мне, что в проблесках напрасных
Порывы их навек со мной умрут!
Мне суждено под схимою молчанья
Святой мечты все лучшее стаить,
Знать свет в душе... и мрак в очах носить.
Цветок полей, забытый без внимания,
Себя с тобой могу ли не сравнить?..7
Отмеченные курсивом слова в первом куплете принадлежат
к числу тех из изысканных и неточных выражений, которые
иногда портят лучшие вдохновения графини Ростопчиной. Осо¬
бенно неприятно поражает слово «облистанный», которого зна¬
чение едва ли кому будет понятно.
Даже и в рефлектированных стихотворениях графини Рос¬
топчиной встречаются места, ознаменованные думою и чувст¬
вом,— и мы поступили бы несправедливо против ее музы, если
бы не выписали этих стихов из пьесы «Равнодушной»:
Мой друг... мне жаль тебя!., ты молода, прекрасна,
С душой чувствительной, ты дышишь для любви,
Тебе ль, во цвете лет, ошибкою ужасной
Безжалостно, навек убить права свои,
Проститься с счастием... погибнуть для земли?..
Нет... верь, бог милости, бог пламенных молений
Не принял робкого ответа твоего!
Верь, жертва слез твоих, постов и треволнений
Противна благости вселюбящей его!..
Не он ли создал нас, чтоб с кротостью, с терпеньем
Посланье ангелов в быту земном свершить?..
Не он ли нам велел быть миру утешеньем,
456
Мужчине гордому путь трудный облегчить
И от житейских смут в нем сердце охранить?..
Не он ли одарил нас пламенной душою,
Нам сердце, чувство дал, явил в нас благодать,
И в ум нам дар вложил, как верой и мольбою
Отступников ума с святыней примирить?..
Так! мы посредницы меж божеством и светом.
Нам цель — творить добро, нам велено — любить,
И женщина, любовь отвергнувши обетом,
Не вправе более сестрою нашей быть!
Ей темный монастырь! Ей жребий закелейный!..
Ей гроб... но с думами, с тревогою, с тоской!..
И горе, горе ей, коль образ чародейный
Под черным клобуком сдружен с ее мечтой,
Под черной мантией волнует ум младой!..
Да, такие думы и чувства доказывают, что талант графини
Ростопчиной мог бы найти более обширную и более достойную
себя сферу, чем салон, и что стихи, подобные следующим, вы¬
ражают только бессознательность, несправедливую как к своему
собственному, так и вообще к высокому назначению женщины:
А я, я женщина во всем значеньи слова,
Всем женским склонностям покорна я вполне;
Я только женщина... гордиться тем готова,..
Я бал люблю!., отдайте балы мне!..
ОЧЕРКИ ЖИЗНИ И ИЗБРАННЫЕ СОЧИНЕНИЯ АЛЕКСАНДРА
ПЕТРОВИЧА СУМАРОКОВА. (,) И (и) изданные Сергеем Глинкою.
Часть I, СПб. В тип. С. С. Глинки и К0. 1841. В 8-ю д. л. ХЫХ и 197 стр.
Вот одно из тех произведений, которые называются капи¬
тальными произведениями литературы, которые пишутся не для
одних современников, но и для потомства, переживают века
и народы. Много нужно таланта, чтобы описать верно только
внешнюю сторону книги почтенного ветерана нашей литера¬
туры: найти же единство воззрения и мысли в торжественно
праздничном вдохновении, которым проникнута, и в лирическом
беспорядке и отрывочности, которыми запечатлена ее внутрен¬
ность,— это просто дело гения. Будучи слишком далеки от само¬
любивой мысли предполагать в себе гений и почитать себя спо¬
собными разоблачить перед читателями все богатство, всю ориги¬
нальность содержания книги почтеннейшего С. Н. Глинки — даже
только познакомить их с ее оригинальною внешностию и востор¬
женно-лирическим способом ее изложения, напоминающего торже¬
ственные оды прошлого века: — мы тем не менее, хотя и со стра¬
хом и трепетом, хотя и с полным сознанием своего бессилия и
недостоинства, но все-таки попытаемся на этот великий подвиг.
Во-первых, книга почтеннейшего С. Н. Глинки приводит
читателя в изумление уже самым заглавием своим: всякий (осо¬
бенно кто, подобно нам, не одарен тонкою проницательностию и
догадливостию), всякий легко может подумать, что «очерки жиз¬
ни» в этой книге так же принадлежат Александру Петровичу
457
Сумарокову, как «и избранные сочинения Александра Петровича
Сумарокова». Естественно, тут рождается вопрос: но чьей же
жизни очерки писал Александр Петрович Сумароков? Вот тут-то
и первый камень преткновения, и первая важная ошибка со
стороны ограниченных людей, не способных понимать гениев:
«Очерки жизни» написаны почтеннейшим С. Н. Глинкою, а
«Избранные сочинения Александра Петровича Сумарокова» на¬
писаны Александром Петровичем Сумароковым. Во-вторых, кни¬
га почтеннейшего С. Н. Глинки весьма предусмотрительно снаб¬
жена целыми тремя заглавными листками, которые все разнятся
один от другого: первый в узорной рамке и с означением «часть
первая», но без означения типографии; второй без узорной рам¬
ки, но с означением типографии, в которой книга напечатана;
третий без узорной рамки, с означением части и без означения
города, типографии и года, но зато с двумя эпиграфами из Су¬
марокова и Шатобриана. За этими тремя листками следует чет¬
вертый, на котором крупными литерами значится: «Приношение
памяти Екатерин/5 (ы) Второй, любительниц/5 (ы) русского слова
и августейшей русской писательниц/5 (ы)». Затем уже следует
посвящение, которого по недостатку времени и места не разбира¬
ем: ибо для одного этого потребовалось бы целой и притом большой
статьи. За посвящением следует «Первый взгляд на Сумарокова
писателя», в котором (первом взгляде на Сумарокова (как?) писа¬
теля) С. Н. Глинка говорит, что, приступая к возобновлению
«Русского вестника»1, он решился перечитать прежних наших
писателей и начал с А. П. Сумарокова, в сочинения которого он
не заглядывал лет двадцать. Начав читать А. П. Сумарокова,
С. Н. Глинка удивился его (А. П. Сумарокова) прозаическим
статьям и тому, что он (А. П. Сумароков) предъявлял о со¬
брании, соображении и приведении законов в единство, и об
обществе для сохранения чистоты русского слова, и предъявил
об учреждении хлебных магазинов. За «Первым взглядом на
Сумарокова писателя» следует «Второй взгляд на Сумарокова
писателя», в котором содержится, что Ломоносов напрасно упре¬
кал Сумарокова в подражании Расину2, что Тредьяковский
«в грозной критике» напрасно подозревал Сумарокова, что тот
осмеял его в «Трисотиниусе»3, что «Илиада» есть подражание
египетским надписям на развалинах стовратых Фив; что весь
мир подражал; что Сумароков «знал и оценял красоту Шекспи¬
ра» и знал голландского трагика Фонделя4. В «Третьем взгляде
на Сумарокова писателя» говорится, что сочинения Сумарокова
и при жизни его были искажены и издателями и им самим: ибо
он «в рассеянном состоянии мысли, и сам портил свои трагедии,
добиваясь богатых, звучных рифм, ко вреду силы выражения»;
что когда публика освистывала некоторые из трагедий Сумаро¬
кова, он очень красноречиво восклицал:
Возьмите свет из глаз и выньте дух мои вон5.
458
Словом, в «Третьем взгляде на Сумарокова писателя» содер¬
жится много интересного, из чего видно ясно, как день божий,
что он, Сумароков, был великий писатель. Только напрасно
«Третий взгляд» приписывает Сумарокову (стр. VIII) фразу:
«Но неужели Москва более поверит подьячему, нежели Вольтеру
и луне»; Сумароков сказал то же, да не так, а вот как: «Но
неужели Москва поверит более подьячему, нежели г. Вольтеру и
мне» (см. «Полное собрание всех сочинений в стихах и прозе,
покойного действительного статского советника, ордена св. Анны
кавалера и лейпцигского ученого собрания члена Александра
Петровича Сумарокова», т. IV, стр. 62); о луне же Сумароков и
не думал упоминать, говоря о г. Вольтере, после которого он, по
сознанию своего достоинства, естественно мог говорить только о
собственной особе. За «Третьим взглядом» следует «Содержание и
обозрение десяти частей сочинений А. П. Сумарокова, изданных
Н. И. Новиковым». В этом отделении особенно драгоценны ком¬
ментарии С. Н. Глинки, равно как и многие факты русской лите¬
ратуры. Например (стр. XX—XXI), он доказывает, что Озеров
выучился так хорошо писать трагедии (в старину за поэзию бра¬
лись на выучку — не то, что ныне, по призванию) у Сумарокова,
и приводит свой разговор об этом с Озеровым. Вот слова Озерова:
Давно обдумывая трагедию «Эдипа», и я стал переучиваться стопосло-
жепию по поэзии Сумарокова. У него стих мягче (чем у Княжнина), а мне
нужна эта мягкость для роли Антигоны. Признаюсь, что я теперь дивлюсь
Сумарокову: где и у кого отыскал он выражение трагическое? Говорят, что
он подражал французским трагикам; это ничего не значит. Корнелий,
Расин и Вольтер заимствовали у греков некоторые содержания своих тра¬
гедий. Но язык у них свой. Я пристрастен к Расину, но Корнелий выше его
тем, что он изобрел слог трагический; то же должно сказать и о Сумаро¬
кове.
Здесь не знаешь, чему больше дивиться: тому ли, что Озеров
нашел себе такого достойного образца и так верно судил о нем;
или тому, что С. Н. Глинка так хорошо упомнил разговор, проис¬
ходивший сорок пять лет назад тому...
На XXIV стр. С. Н. Глинка приводит следующие «неумираю¬
щие», как он говорит, выражения Сумарокова:
Скромность — ожерелье красоты. — Упасть каждый может; и лошадь
падает, хотя у нее четыре ноги. — Ты русский, а не говоришь по-русски. —
Пьяному да крючкотворцу и море по колено. — И подушки у ябедников не
слишком вертятся. У тех вертятся больше, которые, дорожа своей честностию,
по миру ходят. — Ум превосходный лучше превосходительства чиновного. —
Что присвоено беззаконно, то отдать свыше сил человеческих. — Хвали сон,
когда сбудется. — И змея птенцов своих не пожирает. — Телу нужна голова,
но — и мизинец член.
Выписав эти «неумирающие» выражения Сумарокова,
С. Н. Глинка восклицает: «Тут поневоле остановит (ь)ся и ска¬
жем: это резко (и) й и живой оборот слова Лабрюйера и Па¬
скаля!» Именно так!..
459
Затем следует «Содержание первой части очерков жизни и
сочинений А. П. Сумарокова», состоящей из двенадцати статей,
и еще двух дополнительных статей. Затем следует еще заглав¬
ный листок книги, а за ним — статья первая и следующие.
В них С. Н. Глинка рассказывает по-своему, то есть оригинально
и упоительно, частную и литературную жизнь Сумарокова, делая
свон замечания и с непостижимою быстротою переходя от одного
предмета к другому, хотя бы между ними не было ничего обще¬
го. Следить за изложением книги С. Н. Глинки нет никакой воз¬
можности: его мысли летят на почтовых, кружат, колесят, обго¬
няют одна другую, отстают, забегают, сшибают друг друга с
ног — у читателя вертится голова; не успеет он пройти с автором
двух шагов, как — глядь — автора уже нет с ним — он или за
тысячу верст назади, или за тысячу верст впереди... Где же по¬
спеть за таким Протеем! Вот уж подлинно гениальный мысли¬
тель!.. И потому мы решительно отказываемся разбирать книгу
С. Н. Глинки подробно, шаг за шагом следя за ее изложением,
а поговорим только о некоторых отдельных местах в ней.
От стр. 77 до 90-й С. Н. Глинка силится доказать, что между
Ломоносовым и Сумароковым не было никакой вражды. Полно,
так ли? — При всем нашем безусловном уважении к великому
авторитету С. Н. Глинки мы позволяем себе верить в этом слу¬
чае более Ломоносову, чем ему; а вот что писал Ломоносов в
письме своем к Шувалову, безуспешно попытавшемуся помирить
его с Сумароковым: «Никто в жизни меня больше не изобидел,
как ваше высокопревосходительство. Призвали вы меня сегодня
к себе. Я думал, может быть, какое-нибудь обрадование будет по
моим справедливым прошениям. Вы меня отозвали и тем пома¬
нили. Вдруг слышу: помирись с Сумароковым! то есть сделай
смех и позор. Свяжись с таким человеком, от коего все бегают,
и вы сами не ради. Свяжись с тем человеком, который ничего
другого не говорит, как только всех бранит, себя хвалит и бед¬
ное свое рифмичество выше всего человеческого знания ставит.
Тауберта и Миллера для того только бранит, что не печатают его
сочинений; а не ради общей пользы. Я забываю все его озлобле¬
ния и мстить не хочу никоим образом, и бог мне не дал злобного
сердца. Только дружиться и обходиться с ним никоим образом
не могу, испытав чрез многие случаи и зная, каково в кра¬
пиву »6 и пр.
На 143 странице находятся следующие строки, поражающие
читателей смелостию, новостию и оригинальностию: «Я чрез¬
вычайно люблю и уважаю гений А. С. Пушкина, но Онегин
не представитель народного русского духа. При жизни еще на¬
шего поэта я напечатал и сам читал ему:
Странного света ты живописец;
Кистью рисуешь призрак людей!..
Что твой Онегин? Он летописец
Модных, бесцветных, безжизненных дней» 7.
460
Прочтя эти строки, и в прозе и в стихах, и притом в таких
прекрасных стихах, внезапно озаренные светом истины, мы
в пламенном восторге воскликнули, став на колени и подняв
руки вверх: «Правда, о, тысячу раз правда, что „Онегин“—
пустое, вздорное произведение!» Проговоривши сии роковые
слова, мы схватили все одиннадцать томов сочинений Пушкина,
развернули тут, заглянули там, и решили, что и все-то в них
вздор и побрякушки, да, не говоря много, бух их в камин, тем
более что первые восемь томов во всех отношениях плохо из¬
даны. На очистившееся в шкапе место мы с подобающим благо¬
говением поставили десять томов сочинений «покойного действи¬
тельного статского советника, Александра Петровича Сумарокова».
Теперь мы только и делаем, что читаем их, беспрестанно воскли¬
цая в благочестивом восторге классического правоверия: «О Су-
мароче! Сумароче! меда и сота сладчайши суть козлопения
твоя,— и се не зрим их на феятрах наших, искусными лицедея¬
ми представляемых!» Надобно заметить, что эта фраза принад¬
лежит не нам, но мы запомнили ее из одного старого журнала.
Впрочем, мы много хорошего восклицали и от себя, но не почи¬
таем за нужное доводить наших восклицаний до сведения пуб¬
лики: для нее достаточно знать, что мы теперь Пушкина не ста¬
вим ни в грош, а Сумарокову поклоняемся до земли, и что этим
новым и прекрасным убеждением обязаны мы красноречивым и
глубокомысленным доводам почтеннейшего С. Н. Глинки.
В заключение нам остается поблагодарить С. Н. Глинку за
опровержения, которыми удостоил он «Отечественные запи¬
ски» 8, и уверить его, что труд его не пропал вотще, что мы
исправились от своих заблуждений, прозрели светом истины
до того, что эклоги Сумарокова считаем нежными, элегии трога¬
тельными, притчи остроумными, комедии язвительными, оды воз¬
вышенными, трагедии величественными, прозаические статьи
глубокомысленными, словом, видим в Сумарокове русского Тео-
крита, Тибулла, Лафонтена, Мольера, Пиндара, Горация, Кор¬
неля, Расина, Вольтера, Кребильона, Дюсиса и пр. и пр., вели¬
кого поэта, гениального творца и пр. и пр., и что всем этим
мы обязаны все ему, почтеннейшему С. Н. Глинке!.. Ждем с не¬
терпением второй части его «Очерков жизни и избранных сочи¬
нений А. П. Сумарокова»9.
РУССКАЯ ИСТОРИЯ ДЛЯ ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО ЧТЕНИЯ. Сочинение
Николая Полевого. Часть четвертая. Санкт-Петербург. В типогра¬
фии Н. Греча. 1841. В 12-ю д. л. 448 стр.
Эта книжка —продолжение прекрасного труда, которому
давно была бы пора кончиться...1 Может быть, некоторым из
читателей, особенно «не нашего прихода» 2, покажется странным,
что «Отечественные записки» хвалят книгу, написанную г. Поле¬
461
вым. «При сей верной оказии» просим этих господ заметить
однажды навсегда, что «Отечественные записки» чужды низкой
вражды к лицу, мимо его произведений, что они всегда преследо¬
вали и всегда будут преследовать произведения тех людей, от
которых, по их природной бездарности, соединенной с ограни-
ченностию понятий, нельзя ожидать ничего хорошего — по той
самой простой причине, что в наше время чудес не бывает, и
ворона никогда не запоет соловьем3. Правда, и подобным голо¬
вам случается иногда обмолвиться умным словцом; правда, и
Тредьяковскому как-то раз удалось наппсать эти прекрасные
стихи: 4
Воньми, о небо! и реку,
Земля да слышит уст глаголы,
Как дождь, я словом потеку,
И снидут, как роса к цветку,
Мои вещання на долы! 5
Но в продолжении и в окончании этих стихов, достойных
Державина, опять-таки сказался почтенный профессор элоквен¬
ции, а паче всего хитростей пиитических, Василий Кириллович
Тредиаковский, изобретатель гекзаметра, который может сопер¬
ничать только разве с октавами одного позднейшего изобрета¬
теля в том же роде6. Умные обмолвки «профессоров элоквенции,
а паче всего хитростей пиитических», напоминают прекрасную
эпиграмму Баратынского:
Глупцы не чужды вдохновенья;
Им также пылкие мгновенья
Оно как гениям дарит:
Слетая с неба, все растенья
Равно весна животворит.
Что ж это сходство знаменует?
Что им глупец приобретет?
Его капустою раздует,
А лавром он не расцветет7.
И потому, есть имена, которые никогда не встретят в «Оте¬
чественных записках» похвалы своим произведениям.
Но не к таким именам принадлежит имя г. Полевого. Мы
поставляем себе за особенное удовольствие и за честь признавать
в г. Полевом человека необыкновенно умного и даровитого,
литератора деятельного, оказавшего, в качестве журналиста,
важные услуги русской литературе и русскому образованию.
Мы только не видим в нем гения, каким ему иногда угодно было
признавать себя в порывах свойственного человеческой слабости
самолюбия. Уважая многие из его произведений, как имеющие
неоспоримое достоинство для своего времени, мы не видим в них
творений не только вечных, но даже и долговечных. И что ж тут
унизительного или обидного для г. Полевого? Всякому свое: один
творит для веков и человечества, но, доступный только немногим
избранным, не служит сильным рычагом для движения общества;
462
другой пишет для эпохи п сливает свое имя с псторией этой
эпохи. Последний еще скорее получает свою награду, чем пер¬
вый: часто, теряя в потомстве первобытное свое значение, он
тем выше в глазах современников. Разве это не лестно и не слав¬
но? Разве для этого не должно, как говорит Гамлет, «быть из¬
бранным из десяти тысяч»?..8 Но, повторяем: отдавать должное
не значит приписывать излишнее, и заслуга не защищает от
порицаний в ошибках. Г-н Полевой оказал великую заслугу ли¬
тературе своим «Телеграфом», и мы умеем быть благодарны за
нее, но не до такой же степени, чтоб не видеть, что с «Телегра¬
фом» кончилось время его журнальной деятельности, и что если
его имя воскресило на минуту «Сын отечества», то его же редак¬
ция и снова уморила этот несчастный журнал9. Всему свое вре¬
мя; жизнь угасает и в народах, не только в отдельных людях;
с летами угасает и гений, не только дарование, как бы оно ни
было сильно: Шеллинг живой пример 10. В свое время литератур¬
ные и эстетические взгляды и мнения г. Полевого были п новы
и верны, давали литературе и жизнь и направление; а теперь
нисколько не удивительно, что он задним числом судит о Пуш¬
кине, Гоголе и Лермонтове. И должно ли быть нам равнодуш¬
ными к подобным суждениям, особенно, когда их источник,
кроме отсталости и устарелости, заключался еще и в недоволь¬
стве собою, в журнальных расчетах, в раздражительности само¬
любия? Г-н Полевой оказал важную услугу, поставив «Гамлета»
на русскую сцену; но это все-таки не мешает нам видеть в его
переводе довольно жалкую пародию на великое создание Шек¬
спира11,— хотя, может быть, этому-то обстоятельству и обязана
пьеса своим успехом в толпе. Поэтому мы убеждены, что никто
из людей умных и благонамеренных не увидит пристрастия в на¬
ших постоянно одинаковых отзывах о жалком драматическом
поприще г. Полевого. Конечно, многие из его драматических
пьес несравненно выше всех произведений наших доморощенных
водевилистов, от г. Ленского до г. Коровкина включительно; но
что же из этого? Разве это слава — написать роман, который бу¬
дет выше всех романов гг. Зотова и Воскресенского? Нет, если
это и слава, то не для г. Полевого: мы ценим его выше и от души
советуем ему перестать состязаться с театральными писаками
и побеждать их... Иное, удивляя бессмысленную чернь12, недо¬
стойно внимания порядочного человека; есть венцы, унижающие
голову, на которую надеты: ведь и венок из калуфера и мяты —
тоже венок, но какие люди могут дорожить им и добиваться
его?.. Г-н Полевой может еще и теперь сделать много полезного
и истинно прекрасного; лучшее доказательство — четвертый том
его «Русской истории для первоначального чтения». Когда вый¬
дет последний том этой истории, мы поговорим о ней поподроб¬
нее; а теперь скажем только, что еще в первый раз читали
по-русски так дельно, умно и с таким талантом написанную рус¬
скую историю для детей — от смерти царя Алексея Михайловича
463
до восшествия на престол Екатерины Великой. Особенно хорошо
изображено в этой книжке время от смерти Петра Великого. Это
не сбор фактов, давно всем известных; это не фразы, из которых
читатель узнает, что всегда и все было чудо как хорошо, и не
понимает, чем же Петр Великий выше Анны Иоанновны, Ека¬
терина Великая — Елисаветы Петровны, Потемкин выше Бирона,
а Державин выше Сумарокова. У г. Полевого есть взгляд, есть
мысль, есть убеждения; оттого рассказ его жив, одушевлен, увле¬
кателен, а события запечатлеваются в памяти читателя. Правда,
с иными взглядами г. Полевого можно и не согласиться; но са¬
мый ошибочный взгляд лучше отсутствия всякого взгляда. Нам
кажется, например, он не совсем понял Миниха и был пристра¬
стен не в его пользу; можно было бы упрекнуть также за неко¬
торые неполноты, небрежность в рассказе и какую-то поспеш¬
ность в переходе от события к событию; но, повторяем, несмотря
на все эти недостатки, книжка г. Полевого весьма полезна и за¬
нимательна для «первоначального чтения». Чтоб познакомить
читателей с рассказом г. Полевого, выписываем из вышедшей
ныне четвертой части его «Истории» два места, которые могут
дать понятие о состоянии России в два царствования:
Мы уже говорили о Бироие. Постепенно он до того овладел волею
императрицы, ослабевавшей притом в здоровьи, что сделался наконец пол¬
новластным владетелем России. Честолюбие и корыстолюбие его были неис¬
черпаемым источником бедствий. Ему недоставало уже почестей обыкновен¬
ных, и в 1737 году, когда скончался последний герцог курляндский, Ферди¬
нанд Кетлер, он вздумал быть его преемником. Фердинанд был только
герцогом по титулу и жил в Данциге. Русские войска безвыходно стояли
в Курляндии с 1711 года, и герцогство управлялось собранием депутатов, а
наследниками Фердинанда хотели быть граф Мавриций и Меншиков.
Услышав о желании Бирона, курляндцы не смели противиться, и тот, кого
прежде дворянство курляндское не хотело принять в свое сословие, избран
был в герцоги курляндские. Но чем более возвышался Бирон, тем ненасыт¬
нее были его желания и тем недоверчивее становился он, тем свирепее гнал
и терзал противников. Только Остерман и Миних умели обольщать его,
удерживаясь на своих местах; но всякий другой, кого подозревал он в мило¬
сти к нему императрицы, становился его неизбежною жертвою. Мстя князю
Дмитрию Михайловичу Голицыну, в 1737 году Бирон обвинил его в неспра¬
ведливом решении дела, за несколько лет прежде конченного. Старца, ува¬
женного при перевороте 1730 года, лишили чинов, орденов, отвезли в Шлис¬
сельбург и уморили в тюрьме. Заметив сострадание императрицы к Долго¬
руким, Бирон обвинил их в злых речах и умысле; из Березова, из Соловецкого
монастыря, из крепостей свезли Долгоруких в Петербург, вспомнили прежние
вины их, и в 1739 году свирепая казнь их совершилась в Новгороде: Василию
Лукичу и Сергею и Якову Григорьевичам отрубили головы; Ивана Алексее¬
вича, любимца Петра II, пытали, колесовали; он умер, повторяя: «Помяни мя,
господи, во царствии своем!» Феофилакт, архиепископ Тверской, ученый па¬
стырь, сочинитель службы на праздник Полтавской победы, возбудил ярость
Бирона книгою своею против лютеран; его подвергли пытке, и потом, боль¬
ного, разбитого параличом, пять лет держали в казематах крепости. Жерт¬
вою Бирона сделался наконец Артемий Петрович Волынский, сильный вель¬
можа, любимец Петра Великого, второй после Остермана министр. Честолю¬
бец не менее Бирона, он вздумал открыто бороться с ним, подав на него
донос императрице, и чрез несколько часов потом Волынский и друзья его
были в застенках, терзаемые неслыханными пытками. Императрица со еле-
464
зами подписала приговор, умоляя своего любимца пощадить Волынского, но
Бпрон был неумолим: июня 27 1740 года казнили Волынского п друзей его:
ему отрубили сперва руку, потом голову; тайный советник Хрущов и обер-
интендант Еропкин обезглавлены после него; графу Мусину-Пушкину отре¬
зали язык; генерал кригс-комиссар Соймонов п кабинет-секретарь Эйхлер
высечены кнутом и сосланы в Сибирь; секретарь Волынского Зуда, по нака¬
зании плетьми, сослан в Камчатку. Дочь Волынского насильно принудили
постричься. Слыша, что свирепость казни возбуждает ропот, Бирон напол¬
нил обе столицы и государство шпионами, щедро награждал доносчиков, и
за одно неосторожное слово вельможа и простолюдин были схватываемы,
увлекаемы, подвергнуты пытке, казни, ссылке; более 20 000 человек всех
званий было сослано Бироном в Сибирь. Многие увозимы были тайно; никто
не знал их имен, а они не знали своего преступления, томясь в ссылке пли
в тюрьме. Отцы страшились дегей, друзья не смели сойтиться беседовать
тайно, трепеща тайной канцелярии, где заседал клеврет Бирона Андреи
Ушаков, из бедных дворян, достигший графского титула, ордена Св. Андрея,
предавший потом Бирона, предавший врагов его впоследствии п умерший
в почестях, уже в 1747 году.
По не одни заговоры и ропот против дел Бирона возбуждали свиреп¬
ство его. Неурожаи и голод в несколько лет произвели большие недоимки
податей. Бирои учредил особенные команды, которые ездили по России, со¬
бирали подати, пытали, терзали неплательщиков, и все взысканные суммы
поступали в Доимочный приказ, коим распоряжался Бирон отдельно от го¬
сударственного казначейства. Тысячи городских и сельских жителей бежали
из России в Польшу, в Турцию; тюрьмы были наполнены колодниками,
когда толпы других шли в Сибирь и в Рогервик на каторгу. Ни почести, ни
богатства, ни безмолвное раболепство сильных — ничто наконец не удовлет¬
воряло Бирона. Он хотел упрочить власть свою, и даже решился было же¬
нить сына своего на великой княжне Анне Леопольдовне, утверждая тем род
свой на российском престоле. Но императрица не согласилась. Свадьба
принца Антона Ульриха с Анною Леопольдовною празднована была 3-го
июля 1739 года. Но Бирон не допустил императрицу объявить супруга Анны
Леопольдовны наследником престола. Здесь скрывался обширный план его.
Бирон хотел, чтобы наследником объявлено было дитя, рожденное от брака
великой княгини Анны, а его императрица утвердила опекуном и правите¬
лем государства. Все исполнилось по желанию гордого временщика. . . .
Страшная кара пала после сего на главы бывших временщиков, и в па¬
дении своем смешались прежние враги и друзья: хитрый Остерман, уцелев¬
ший при Меншикове, Долгоруких, Тайном совете, Бироне и Анне Леополь¬
довне, и враг его Миних, грозный воин и победитель; Левенвольд, изнежен¬
ный царедворец, сын слепого счастия, Менгден и родовой боярин Головкин.
Миних был бестрепетен пред судом. Оправдываясь в каком-то обвинении,
вдруг обратился он к одному из судей. «У меня есть тяжкие преступления,—
сказал он, — и вот одно из них: когда во время Турецкой войны ты был ули¬
чен в воровстве казенных денег, я не повесил тебя: виноват пред богом и го¬
сударынею!» Видя пристрастие судей, он не хотел, наконец, отвечать на во¬
просы их. «Напишите, что угодно ,— сказал он им, — а я подпишу не читая;
вижу, что оправдание мне невозможно». Приговоры были ужасны; поло¬
жено: Остермана колесовать, Миниха четвертовать, Головкину, Левенвольду
и Менгдену отрубить голову. Января 18-го 6000 гвардии окружили эшафот,
на котором лежали плаха и топор. Из крепости, в бедных пошевнях, везлп
осужденных. Остермана, страдавшего тяжкою подагрою, взнесли на эшафот;
палач поднял над ним топор, когда изречено помилование всем и прочитан
указ императрицы, переменяющий казнь на вечную ссылку. Мпнпх хладно¬
кровно слушал его и также гордо, как некогда перед полками, стоял на эша¬
фоте, одетый в серый кафтан ссыльного, прикрываясь ветхим красным пла¬
щом. На другой день отправили Остермана в Березов, Головкина в Германг,
Менгдена в Колымской острог, Левенвольда в Соликамск. Местом ссылки
Миниха назначили Пелым; дом, построенный по плану его для Бирона,
465
сделался местом его заточения. Еще более: случайно в Казани па мосту
съехались санп Минпховы с санями какого-то ссыльного, возвращаемого в
Россию, и в ссыльном Миних узнал Бпрона. Бпрон узнал Мпнпха. Онп без¬
молвно поклонплпсь один другому. Несмотря на болезнь, Остерман прожил
в Березове до 1747 года. Могилы Меншикова и Долгоруких там показывают
жители. Могила Остермана никому не известна; вероятно, как лютеранин,
он был похоронен не при церкви, но где-нибудь за селением в лесу. Голов¬
кин страдал в ссылке 14 лет п умер в 1755 году. Супруге его позволено было
привезтп его тело, и она похоронила его в Москве в Георгиевском мона¬
стыре. Левенвольд томился в ссылке 16 лет и умер в 1758 году 13.
Ожидаем окончания «Русской истории для первоначального
чтения» г. Полевого: это будет книга, в какой всего более нуж¬
далось русское юношество 14.
УПЫРЬ. Сочинение Краснорогского. Санкт-Петербург. 1841.
В привилегированной типографии Фишера. В 8-ю д. л. 177 стр.
Эта небольшая, со вкусом, даже изящно изданная книжка
носит на себе все признаки еще слишком молодого, но тем не
менее замечательного дарования, которое нечто обещает в бу¬
дущем. Содержание ее многосложно и исполнено эффектов; но
причина этого заключается не в недостатке фантазии, а скорее
в ее пылкости, которая еще не успела умериться опытом жизни
и уравновеситься с другими способностями души. В известную
эпоху жизни нас пленяет одно резкое, преувеличенное: тогда мы
ни в чем не знаем середины, и если смотрим на жизнь с веселой
точки, так видим в ней рай, а если с печальной, то и самый ад
кажется нам в сравнении с нею местом прохлады и неги. Это
самое соблазнительное и самое неудобное время для авторства:
тут нет конца деятельности; но зато все произведения этой
плодовитой эпохи в более зрелый период жизни предаются огню,
как очистительная жертва грехов юности. И хорошо тому, кто
в эту пору жизни брал себе за закон стихи Пушкина:
Блажен, кто про себя таил
Души высокие созданья,
И от людей, как от могил,
Не ждал за подвиг воздаянья!1
Исключение остается только за гениями, которые начинают
свое поприще с «Геца», с «Вертера»,с «Разбойников», с «Руслана
и Людмилы» и «Кавказского пленника»2; этим людям не для
чего жечь произведений своей первой молодости: в них, хоть
иногда и детски, но всегда выражается господствующая дума
времени. Но и ранние произведения гениев резкою чертою отде¬
ляются от созданий более зрелого их возраста: в первых, если уж
злодеи,— так такой, что и самый отчаянный разбойник не годит¬
ся ему в ученики: вспомните Франца Моора...3 Вообще, густота
и яркость красок, напряженность фантазии и чувства, односто-
466
роппость идеи, избыток жара сердечного, тревога вдохновения,
порыв и увлечение — признаки произведений юности. Однако ж
все эти недостатки могут искупаться идеею, если только идея,
а не безотчетная страсть к авторству была вдохновительницею
юного произведения.
«Упырь» — произведение фантастическое, но фантастическое
внешним образом: незаметно, чтоб оно скрывало в себе какую-
нибудь мысль, и потому не похоже на фантастические создания
Гофмана; однако ж оно может насытить прелестью ужасного
всякое молодое воображение, которое, любуясь фейерверком, не
спрашивает: что в этом и к чему это? Не будем излагать содер-
я^ания «Упыря»: это было бы очень длинно, и притом читатели
не много увидели бы из сухого изложения. Скажем только, что,
несмотря на внешность изобретения, уже самая многосложность
и запутанность его обнаруживают в авторе силу фантазии; а ма¬
стерское изложение, уменье сделать из своих лиц что-то вроде
характеров, способность схватить дух страны и времени, к кото¬
рым относится событие, прекрасный язык, иногда похожий даже
на «слог», словом — во всем отпечаток руки твердой, литератур¬
ной,— все это заставляет надеяться в будущем многого от автора
«Упыря». В ком есть талант, в том жизнь и наука сделают свое
дело, а в авторе «Упыря» — повторяем — есть решительное даро¬
вание.
СКАЗКА ЗА СКАЗКОЙ. I. СЕРЖАНТ ИВАН ИВАНОВИЧ, ИЛИ ВСЕ
ЗА ОДНО. Исторический рассказ Н. В. Кукольника. Цена 60 коп.
серебром. Санкт-Петербург. В тип. Карла Крайя. 1841. В 8-ю д. л. 75 стр.
Странное зрелище представляет собою теперь русская, или —
что все равно — петербургская литература! В ней все, что вам
угодно: и драмы, и комедии, и водевили, и романы, и повести,
и стихи, и привилегированные типографии, и журналы, и газе¬
ты, и книги, и альманахи, и, особенно, объявления на разные
издания, срочные и бессрочные, с политипажами и без полити¬
пажей, и такие, которые уже издаются, или непременно будут
издаваться, и такие, которые никогда не будут издаваться, и
такие, на которые только собирается подписка, и типы, и исто¬
рии Петра Великого, и переводы всех произведений такого авто¬
ра, как, например, Гете; словом, все, что вам угодно, все, что
может быть только в европейских литературах. В ней есть ссоры
.и примирения: так, например, на днях извещено было о сочета¬
нии «Репертуара» с «Пантеоном» из которых каждый теперь
может сказать другому:
Не боюся я насмешек —
Мы сдвоились меж собой:
Мы точь-в-точь двойной орешек
Под одною скорлупой2.
467
Если верить на слово этому извещению, публика будет в
большом выигрыше: оба вместе, эти издания будут вдвое дешевле,
нежели были прежде, когда надо было выписывать их каждое
порознь. Хвала движению цивилизации и литературы, хвала этой
неистощимой деятельности на том и другом поприще! Значит: у
нас литература вошла в жизнь, стала потребностию общества,
явилась в живом соотношении с практическою деятельностию.
Дешевизна книжных произведений есть свидетельство общест¬
венного и литературного движения... Хвала!.. Но, позвольте, тут
есть маленькое обстоятельство... Вот хоть бы насчет желанного
соединения «Репертуара» с «Пантеоном»: едва ли оно выгодно
для публики. Прежде каждое из этих изданий имело свой харак¬
тер и свою цель; в одном3 помещались только игранные на на¬
шей сцене пьесы, без всякого отношения к их внутреннему и
внешнему достоинству; в другом могла быть помещена даже
«Сакунтала»4, не только драма Шекспира, Шиллера или какого-
нибудь современного поэта. Теперь это издание примет один об¬
щий характер, или — выражаясь точнее — будет тот же «Репер¬
туар», что и прежде был, только листом или двумя потолще.
Касательно дешевизны не говорим ни слова. Но при всем том,
не можем не сделать вопроса: могут ли соединенные «Репертуар»
и «Пантеон» на 1842 год, может ли эта двойчатка вознаградить
своим достоинством подписчиков «Пантеона» на 1841 год за
неизданные восемь книжек, и особенно вознаградить тех подпис¬
чиков, которые захотели бы, например, почему бы то ни было,
подписаться в будущем 1842 году на примиренных врагов?.. 5
Мы недаром привели в пример дружелюбно обнявшихся
витязей «Репертуар» и «Пантеон»: если взглянуть пристальнее
на предмет, то почти вся великая деятельность современной
литературы представится не чем иным, как совокупными
«Репертуаром» и «Пантеоном»,— и все великое богатство ее
явится в одних программах, объявлениях и... благих и полезных
предначинаниях, которым злая судьба никогда не позволит
осуществиться. Вот хоть бы «Сказка за сказкою»: программа
извещает публику, что в неопределенные сроки будут выходить
оригинальные повести некоторых русских писателей и что когда
вышедшие из печати повести составят от 15 до 20 листов, тогда
тетради будут обращаемы в один том. Из этого можно заклю¬
чить, что у нас так много хороших нувеллистов, а следственно, и
хороших повестей, что не только повести эти могут выходить от¬
дельными книжками по несколько сотен в год, но еще есть воз¬
можность затевать особенные сборники, состоящие из одних
оригинальных повестей. Какое, подумаешь, богатство! Да наша
литература не только не уступит французской, а еще и пре¬
взойдет ее: в самой Франции вся повествовательная деятельность
поглощена теперь журналами и газетами, а у нас являются
отдельные сборники оригинальных повестей... И что ж? Где
те журналы, в которых помещаются сколько-нибудь примеча¬
468
тельные оригинальные повести? — Кроме «Отечественных запи¬
сок» да изредка «Библиотеки для чтения», некогда щеголявшей
прекрасными произведениями г-жи Ган, а теперь целый год
щеголяющей романом г. Кукольника6, публика наша не может
назвать ни одного журнала. Некоторые журналы даже почти
совсем лишены оригинальных повестей7. Где наши нувеллисты
и романисты?.. Те из них, от которых публика могла ожидать
многого, или умерли, или не хотят писать и печатать; а из дей¬
ствующих, за исключением двух-трех, всё такие, которые не мо¬
гут разманить любопытства публики: зная, что они писали, она
уже знает, что и как напишут, если что-нибудь вздумают напи¬
сать... Программы и объявления, объявления и программы — вот
современная русская литература...
Издание «Сказки за сказкою» дебютирует повестью, или, луч¬
ше, рассказом г-на Кукольника «Иван Иванович Иванов, или
Все за одно». Некоторым людям, почему-то называющим себя
«литераторами» (должно быть потому, что известная часть пуб¬
лики называет их «сочинителями»), вздумалось, разумеется, не
без цели, утверждать, что «Отечественные записки» хвалят толь¬
ко своих сотрудников (почитая в их числе Карамзина, Батюш¬
кова, Грибоедова, Пушкина и Гоголя) и никогда не похвалят,
например, г-на Кукольника, что бы ни написал, и как бы хо¬
рошо ни написал8. Совсем не для разуверения этих «господ
сочинителей» — мы не хотим иметь с ними никаких дел, ни уве¬
рительных, ни разуверительных,— а в уважение священных прав
истины и беспристрастия, мы должны сказать, что рассказ г-на
Кукольника «Иван Иванович Иванов» более чем хорош — пре¬
красен9. Правда, это не что иное, как известный анекдот из
времен Петра Великого; но автор так хорошо, ловко, умно умел
рассказать этот анекдот, что сделал его лучше многих, даже
своих собственных повестей и драм. Он ввел вас в быт того вре¬
мени; его рассказ согрет одушевлением, полон идеи, отличается
мастерством изложения. Чтоб не лишить читателей удовольствия
прочесть хорошую вещь вполне, мы не коснемся содержания
рассказа г-на Кукольника, но выпишем только одно место, кото¬
рое может намекнуть на его идею, хотя не откосится ни к завяз¬
ке, ни к развязке, ни к изложению. Автор описывает помещичий
дом того времени:
Задний двор был истинный содом в древнем допетровском быту дворян
наших. Здесь развращалось молодое дворянство сыздетства, без особенного
‘усилия, так неприметно, исподволь; здесь почерпались те предрассудки, ко¬
торых доныне еще вполне не могли искоренить воля Петра Великого и про¬
свещение; развратная от совместного сожительства, дворовая челядь напе¬
рерыв старалась угождать всем наклонностям своих молодых господ, буду¬
щих властителей; творила в них новые и грязные вожделения; зарождала
суеверия и холопские предрассудки; воспитывала, пестовала порок, по глу¬
пому невежеству, не из расчета, потому что из тех же наклонностей образо¬
валась домашняя тирания, какую едва ли представляет история. Из этих,
так сказать, частных недостатков общественной жизни на старой Руси
469
рождались те огромные политические пороки, с которыми трудно было
ладить самим, великим духом и силою, государям нашим. Только внима¬
тельно рассматривая общественный быт средних времен нашего отечества,
мы можем объяснить себе характер и существо боярских смут в истории
нашей; тогда только мы можем уразуметь важность, сложность и действи¬
тельность боярских происков и некоторым образом измерить величие и
мудрость государей, разрушивших эту новую гидру. Во время, нами опи¬
сываемое, домашний быт дворян наших был разбит, разрушен, но только
в столице, да в указах. Москва, это огромная губерния, как тогда ее и
называли, боролась с новым порядком; провинции, то есть главные города
и уезды, с смущенным сердцем слышали об нем, как о зловещей комете,
обещающей горе и несчастие; сравнивали нововведения с нашествием та¬
тар; повиновались указам, как татарским сборщикам податей; время свое
называли черным годом и веровали, что этот черный год минет скоро и
преохний порядок восстановится. (Стр. 14—15).
РУССКАЯ БЕСЕДА, собрание сочинений русских литераторов, изда¬
ваемое в пользу А. Ф. Смирдина. Том I. Санкт-Петербург. 1841. В 8-ю д. л.
658 стр.
Имя Смирдина неразрывно связано с историею русской лите¬
ратуры К Будь у нас не один, а несколько таких книгопродав¬
цев, как Смирдин, современная русская литература не являлась
бы в таком жалком состоянии: не было бы этой агонии, скудости
в хороших книгах, не было бы исключительного торжества
одной посредственности и книжной промышленности, которая
только прикрывается громкими фразами беспристрастия и любви
к литературе. В наше время деньги — душа всего; без них нет
ни поэзии, ни литературы, ни науки. Это особенно относится
к России, где охота к чтению еще только что распространяется,
вкус публики и общественное мнение не установились, и потому
хорошие сочинения не могут приобретать себе хода, опираясь
лишь на свое собственное достоинство. При таком положении
вещей понятно, какое огромное влияние может иметь на лите¬
ратуру книгопродавец с средствами, с усердием к своему делу,
не к одним своим барышам. Он обеспечивает труд писателя,
издает его книгу и дает ей ход, тогда как без него эта книга,
может быть, никогда не была бы напечатана; а если б автору и
удалось как-нибудь издать ее, то он непременно издал бы ее в
убыток себе, не говоря уже о невознагражденном труде и поте¬
рянном времени, оторванном от других, более хлебных занятий2.
Смирдин действовал на поприще книгопродавческом решительно
«не в пример» другим русским книгопродавцам: действовал
усердно, бескорыстно и благородно. Ему обязана русская пуб¬
лика изданием наших классических писателей — Карамзина,
Державина, Батюшкова, Крылова, Жуковского и многих других.
Он произвел решительный перелом в ценности книжного товара:
до него книги на Руси были дороже серебра и золота3. Благород¬
ная страсть к книгопродавческой деятельности, в европейском
значении этого слова, послужила во вред его личным выгодам
и поколебала его коммерческое положение, обогатив некоторых
литераторов или «сочинителей»4. Он пришел в необходимость
470
обратиться с просьбою о поддержке к той публике, которой он
служил с таким беспримерным бескорыстием, с такою пользою
для нее, с таким забвением собственных личных выгод. Впрочем,
причиною теперешнего стесненного положения Смирдина был
общий кризис в книжной торговле, вдруг происшедший в
1839-м году5, пе менее повредила ему излишияя с его стороны,
исключительная доверенность к некоторым литературным автори¬
тетам, которые не остались в накладе от этой доверенности, но
умели как следует воспользоваться ею...6
Самый способ обратиться к вспомоществованию одолженной
им публики — делает большую честь Смирдину. Он просит у пуб¬
лики не пособия, но внимания к изданию, которое должно доста¬
вить ему выгоды, если разойдется всё. Русские литераторы
сделали свое дело: забыв о всякой парциальности7, они спешат
соединить в одной книге свои посильные труды. Теперь публике
остается заплатить свой долг Смирдину и поддержать славу
русского общества. И публика вдвойне не останется без вознагра¬
ждения: с одной стороны, она поможет Смирдину, с другой —
приобретет себе четыре тома интересных рассказов, статей для
приятного чтения.
Первый том «Русской беседы» разнообразен и занимателен;
следующие будут еще интереснее. В первом томе помещены
статьи Державина, Батюшкова, Фан-Дима, И. И. Панаева,
Бенедиктова, Жуковой, Кукольника, князя Кропоткина, Бер-
нета, Кулжинского, князя Шаховского, Каменского, Б. М. Федо¬
рова, Губера, князя Кугушева, А. Н. Муравьева и Бороздны.
Мы не войдем здесь в рассмотрение каждой из этих статей: по¬
добное издание не требует критики, хотя и может не бояться
неблагосклонного отзыва с ее стороны. Притом же, в глазах
критики, уважающей приличие и доброе намерение, все статьи
живых литераторов должны быть здесь равно хороши. И потому
мы заметим только о двух произведениях писателей, уже не су¬
ществующих лично для современников: об оде Державина
«Слепой случай»8 и «Видении на берегах Леты» Батюшкова9.
Оба они принадлежат к самым посредственным произведениям
этих писателей, и оба гораздо ниже их славных имен; но Смирдин
тем не менее заслуживает признательность за сохранение этих
пьес для потомства: все, относящееся к знаменитым талантам,
интересно,— и поэтическая ода «На смерть Мещерского»10, и
реторически-прозаическое рассуждение о «Слепом случае», и
роскошно-поэтическая «Элегия на развалинах замка в Швеции»11,
и неудачная попытка в юмористическом роде «Видение на бере¬
гах Леты»: то и другое — равно факты для истории русской
литературы, хотя и не одинакового значения. Не для похвалы
«Русской беседы», а для украшения нашей рецензии чем-нибудь
остроумным и забавным выписываем здесь миленькую и замыс¬
ловатую басенку почтенного ветерана нашей поэзии п литера¬
туры, талантливого Б. М. Ф(0)едорова:12
471
Комар
Лошадка воз везла куда-то на базар,
С тяжелой кладью воз: лошадка приустала,
А на возу сидел комар;
В нем жалость к лошади припала.
«Быть так, — сказал комар, — тебя я облегчу:
Чтоб ты под бременем тяжелым не упала,
И с воза я слечу».
Слетел комар, жужжит, летает,
Свою умеренность и жалость прославляет,
И то, как был тяжел,
И то, как он слетел.
Пигмейкин, — критик, тож мечтает,
Что тяготя одних, других он облегчает...
Заносчив и хвастлив!.. Комар всегда таков,
Хоть был бы из числа — журнальных комаров.
Впрочем, как ни прекрасна эта остроумная басня, но она
так мала и в огромной книге «Русской беседы» занимает такой
ничтожный клочок бумаги, что совсем не по ней должно судить
о достоинстве или недостатках первого тома издания, предпри¬
нятого с благородною целию — помочь почтенному Смирдину.
Наружность «Русской беседы» отличается общими достоин¬
ствами всех изданий Смирдина: она не только опрятна и кра¬
сива, но изящна *.
ИСТОРИЯ РОССИИ В РАССКАЗАХ ДЛЯ ДЕТЕЙ. Сочинение Алек¬
сандры Ишимовой. Санкт-Петербург. 1841. В тип. Е. Фишера.
В 8-ю д. л. В трех частях. В 1—377, во II—366, в III—426 стр.
Едва успела выйти в свет последняя (шестая) часть «Исто¬
рии России» г-жи Ишимовой,— как уже является второе издание
всего сочиненияПричина такого успеха двоякая: у нас мало
даже каких-нибудь, не только удовлетворительных историй Рос¬
сии, доведенных до конца2, а «История» г-жи Ишимовой дове¬
дена до смерти Александра Благословенного;3 потом, рассказ
г-жи Ишимовой до того картинен, жив, увлекателен, язык так
прекрасен, что чтение ее истории есть истинное наслаждение —
не для детей, которым чтение истории, какой бы то ни было, со¬
вершенно бесполезно, потому что для них в ней нет ничего инте¬
ресного и доступного,— а для молодых, взрослых и даже старых
людей. Говоря о «Русской истории для первоначального чтения»
г. Полевого, мы уже замечали, что обращения автора к «милым
маленьким читателям» только портят сочинение, которое хорошо
само по себе4. История не существует для «детей»: она возмож¬
на только для возникающего сознания5, которому становится
* Цена за три тома «Русской беседы» 10 рублей серебром. Подписка
принимается для петербургских читателей — в конторах журналов: «Оте¬
чественные записки», «Библиотека для чтения» и «Северная пчела»; для
иногородних — в Газетной экспедиции санктпетербургского почтамта.
472
возможным отвлеченное представление о народе, государстве и
человечестве, как идеальных личностях. Тем менее может быть
интересна и понятна для детей частная история, чуждая общих
элементов, с странными именами и действительностию, нисколько
не похожею на современную. И не у дитяти закружится голова
от непроходимой чащи Ростиславов и Мстиславов, от междоусоб¬
ных браней, чуждых общего значения...
Что касается до недостатков в «Истории» г-жи Ишимовой,
их не может не быть довольно уже потому, что русская история
совершенно не обработана фактически и не озарена светом
истинного уразумения в своем значении и характере. Доселе у
нас меряют ее не русским аршином, а европейским футом: отто¬
го она остается для нас более загадкою, чем для иностранцев.
Так, например, наши историки и знать не хотят об исторической
перспективе, о которой первый заговорил на Руси г. Каченов-
ский6. Для них первый период русской истории от предполагае¬
мого Рюрика до Ярослава так же ясен, как период от Екатерины
Великой до наших дней,— и они излагают его с такою же под-
робностию, как будто бы дело шло, например, о царствовании
Александра Благословенного, как будто бы они сами жили во
времена Рюриков, Олегов, Игорей и Святославов и все бывшее
в ту эпоху видели собственными глазами. Оттого у них эти полу¬
мифические тени, эти полуисторические призраки говорят, чув¬
ствуют и действуют то как Карл Великий, то как наши совре¬
менники, а общественные отношения (в то время, когда едва
был зародыш общества и совсем не было общества7), представля¬
ются им столько же определенными и ясными, как последние
известия в «Journal des Débats» *. Удельную систему наши исто¬
рики смешивают с феодальною, тогда как между первою и по¬
следнею гораздо меньше сходства, чем между готическою и ки¬
тайскою архитектурою.
Вследствие всего этого у наших историков нет гармонии и
соответственности между частями повествования. История Рос¬
сии до Петра Великого у них всегда обширнее последующей
истории до наших дней, тогда как история до Петра Великого
должна относиться к истории этого величайшего монарха, как
предисловие или введение в сочинение относится к самому сочи¬
нению. Первый период, до Ярослава, должен состоять в отры¬
вочных, бессвязных известиях византийских историков и вообще
в указаниях из чуждых источников: из туземных же свидетельств
должны упоминаться только те, которые не противоречат иност¬
ранным и подтверждаются ими. Идея удельного периода русской
истории должна быть не чем иным, как идеею расширения Рос¬
сии вовне,— и только те факты должны быть изложены (да и
то как можно короче), которые могут служить к уяснению этой
идеи. Идея татарского периода России есть идея начала центра-
* «Газете прений» (франц.). — Ред.
473
лизацин России около Москвы, возникновение Московского го¬
сударства, сплочение России через чувство общего бедствия, из¬
менение народного характера в пользу азиатского элемента жиз¬
ни. Четвертый период выражает собою усилие русского племени
стать государством, укрепиться в определенных гражданских
формах, мимо всякого движения идеи и органического разви¬
тия. Царствование Петра есть начало русской истории как го¬
сударства» начало зиждительное, органическое, из которого
должны произойти события веков, а может быть, и тысяче¬
летий... 8
Теперь мы должны сделать замечание о недостатке собст¬
венном «Истории» г-жи Ишимовой: это отсутствие колорита, ко¬
торым бы отличалось одно царствование от другого. По «Исто¬
рии» г-жи Ишимовой, царствование Анны Иоанновны ничем не
ниже царствования Петра Великого, и характеры этих венценос¬
цев равно велики; а царствование Елизаветы Петровны ничем не
ниже царствования Екатерины Великой. Правда, г-жа Ишимова
не только не говорит этого, но, напротив, осыпает особенными
похвалами Петра и Екатерину; но непосредственное впечатле¬
ние ее рассказа не дает чувствовать никакой разницы между
упомянутыми монархами и монархинями.
Впрочем, несмотря на это, «История» г-жи Ишимовой —
важное приобретение для русской литературы: так богато сочи¬
нение ее другими достоинствами, между которыми первое место
занимает превосходный рассказ и прекрасный язык, обличающие
руку твердую, опытность литературную, основательное изучение
предмета, неутомимое трудолюбие. Рассказ есть одно из главней¬
ших достоинств историка: мало того, чтоб верно излагать факты
и события,— надо, чтоб эти факты и события непосредственно
запечатлевались в уме и воображении читателя, а глаза его ви¬
дели не одни буквы, но и картины. В этом отношении г-жа Иши¬
мова обладает необыкновенным талантом.
Второе издание книги Ишимовой, вместо прежних шести
частей, вышло в трех, четко, опрятно и красиво отпечатанных
компактно (сжато): это большая выгода и для покупателей.
РУССКИЙ ТЕАТР В ПЕТЕРБУРГЕ.
КНЯЗЬ ДАНИИЛ ДМИТРИЕВИЧ ХОЛМСКИЙ. ДРАМА В ПЯТИ АКТАХ,
В СТИХАХ И В ПРОЗЕ, СОЧИНЕНИЕ Н. В. КУКОЛЬНИКА.
Репертуар русской сцены необыкновенно беден. Причина
очевидна: у нас нет драматической литературы. Правда, русская
литература может хвалиться несколькими драматическими про¬
изведениями, которые сделали бы честь всякой европейской ли¬
тературе; но для русского театра это скорее вредно, чем полезно.
474
Гениальные создания русской литературы в трагическом роде
написаны не для сцены: «Борис Годунов» едва ли бы произвел на
сцене то, что называется эффектом и без чего пьеса падает, а ме¬
жду тем он потребовал бы такого выполнения, какого от нашего
театра и желать невозможно. «Борис Годунов» писан для чте¬
ния К Мелкие драматические поэмы Пушкина, каковы: «Сальери
н Моцарт», «Пир во время чумы», «Русалка», «Скупой рыцарь»,
«Рыцарские сцены», «Каменный гость»,— неудобны для сцены
по двум причинам: они слишком еще мудрены и высоки для на¬
шей театральной публики и требовали бы гениального выполне¬
ния, о котором нам и мечтать не следует2. Что же касается до
комедии, у нас всего две комедии— «Горе от ума» и «Ревизор»;
они могли бы, особливо последняя, не говорим — украсить, но
обогатить любую европейскую литературу. Обе они выполняются
на русской сцене лучше, нежели что-нибудь другое; обе они
имели неслыханный успех, выдержали множество представлений
и никогда не перестанут доставлять публике величайшее на¬
слаждение. Но это-то обстоятельство, будучи, с одной стороны,
чрезвычайно благодетельно для русского театра, в то же время
и вредно для него. С одной стороны, несправедливо было бы тре¬
бовать от публики, чтоб она круглый год смотрела только «Горе
от ума» да «Ревизора» и не желала видеть что-нибудь новое;
нет — новость и разнообразие необходимы для существования
театра; все новые произведения национальной литературы долж¬
ны составлять капитальные суммы его богатства, которыми одни¬
ми может держаться его кредит; такие пьесы должны даваться
не вседневно, идти незауряд,— напротив, их представления
должны быть праздником, торжеством искусства; вседневною же
пищею сцены должны быть произведения низшие, беллетриче-
ские, полные живых интересов современности, раздражающие
любопытство публики: без богатства и обилия в таких произве¬
дениях театр походит на призрак, а не на что-нибудь действи¬
тельно существующее. С другой стороны, что же прикажете нам
смотреть на русской сцене после «Горя от ума» и «Ревизора»?
Вот это-то и почитаем мы вредом, который эти пьесы нанесли
нашему театру, объяснив нам живым образом,— фактом, а не те-
ориею,— тайну комедии, представив нам собою ее высочайший
идеал... Есть ли у нас что-нибудь такое, что бы сколько-нибудь,
хоть относительно,— не говорим, подходило под эти пьесы, но —
не оскорбляло после них эстетического чувства и здравого
смысла? Правда, иная пьеса еще и может понравиться, но не
больше, как на один раз,— и надо слишком много самоотверже¬
ния и храбрости, чтоб решиться видеть ее во второй раз. Да и все
достоинство таких пьес состоит в том только, что они не лишают
актеров возможности выказать свои таланты, а совсем не в том,
чтоб они давали актерам средства развернуть свои дарования.
Вообще, по крайней мере половина наших актеров чувствуют
себя выше пьес, в которых играют,— и они в этом совершенно
475
справедливы. Отсюда происходит гибель нашего сценического
искусства, гибель наших сценических дарований (на скудость
которых мы не можем пожаловаться): нашему артисту нет
ролей, которые требовали бы с его стороны строгого и глубокого
изучения, с которыми надобно бы ему было побороться, поме¬
риться, словом — до которых бы ему должно было постараться
возвысить свой талант; нет, он имеет дело с ролями ничтож¬
ными, пустыми, без мысли, без характера, с ролями, которые
ему нужно натягивать и растягивать до себя. Привыкши к таким
ролям, артист привыкает торжествовать на сцене своим личным
комизмом, без всякого отношения к роли, привыкает к фарсам,
привыкает смотреть на свое искусство, как на ремесло, и много-
много, если заботится о том, чтоб протвердить роль: об изучении
же ее не может быть и слова. В самом деле, что такое наши дра¬
матические пьесы? — Рассмотрим их.
Мы пока исключим из нашего рассмотрения трагедию —
о ней речь впереди,— а поговорим только о тех пьесах, которые
не принадлежат ни к трагедии, ни к комедии собственно, хо¬
тя и обнаруживают претензии быть и тем и другим вместе,—
пьесы смешанные, мелкие, трагедии с тупоумными куплетами,
комедии с усыпительными патетическими сценами, словом —
этот винегрет бенефисов, предмет нашей Театральной лето¬
писи.
Они разделяются на три рода: 1) пьесы, переведенные с
французского, 2) пьесы, переделанные с французского, 3) пьесы
оригинальные. О первых прежде всего должно сказать, что они,
большею частию, неудачно переводятся, особенно водевили.
Водевиль есть любимое дитя французской национальности, фран¬
цузской жизни, фантазии, французского юмора и остроумия.
Он непереводим, как русская народная песня, как басня Крыло¬
ва3. Наши переводчики французских водевилей переводят слова,
оставляя в подлиннике жизнь, остроумие и грацию. Остроты их
тяжелы, каламбуры вытянуты за уши, шутки и намеки отзыва¬
ются духом чиновников пятнадцатого класса. Сверх того, для
сцены эти переводы еще и потому не находка, что наши актеры,
играя французов, назло себе остаются русскими,— точно так же,
как французские актеры, играя «Ревизора», назло себе остались
бы французами. Вообще, водевиль — прекрасная вещь только на
французском языке, на французской сцене, при игре француз¬
ских актеров. Подражать ему так же нельзя, как и переводить
его. Водевиль русский, немецкий, английский — всегда оста¬
нется пародиею на французский водевиль. Недавно в какой-то
газете русской было возвещено, что пока-де наш водевиль под¬
ражал французскому, он никуда не годился; а как-де скоро стал
на собственные ноги, то вышел из него молодец хоть куда — по¬
чище и французского. Может быть, это и так, только, признаемся,
если нам случалось видеть русский водевиль, который ходил на
собственных ногах, то он всегда ходил на кривых ногах, и, глядя
476
на него, мы невольно вспоминали эти стихи из русской народной
песни:
Ах, ножища-то — что вплшца!
Ручища-то — что граблища!
Головища — что пивной котел!
Глазища-то — что ямища!
Губища-то — что палчища!4
Русские переделки с французского нынче в большом ходу:
большая часть современного репертуара состоит из них. При¬
чина их размножения очевидна: публика равнодушна к пере¬
водным пьесам; она требует оригинальных, требует на сцене рус¬
ской жизни, быта русского общества. Наши доморощенные дра¬
матурги на выдумки бедненьки, на сюжетцы неизобретательны:
что ж тут остается делать? Разумеется, взять французскую
пьесу, перевести ее слово в слово, действие (которое, по своей
сущности, могло случиться только во Франции) перенести в Са¬
ратовскую губернию или в Петербург, французские имена дей¬
ствующих лиц переменить на русские, из префекта сделать
начальника отделения, из аббата — семинариста, из блестящей
светской дамы — барыню, из гризетки — горничную, и т. д. Об
оригинальных пьесах нечего и говорить. В переделках по край¬
ней мере бывает содержание — завязка, узел и развязка; ориги¬
нальные пьесы хорошо обходятся и без этой излишней принад¬
лежности драматического сочинения. Как те, так и другие и знать
не хотят, что драма,— какая бы она ни была, а тем более драма
из жизни современного общества,— прежде всего и больше всего
должна быть верным зеркалом современной жизни, современного
общества. Когда наш драматург хочет выстрелить в вас,— стано¬
витесь именно на то место, куда он целит: непременно даст
промаха, а в противном случае — чего доброго, пожалуй, и заце¬
пит. Общество, изображаемое нашими драмами, так же похоже
на русское общество, как и на арабское. Какого бы рода и со¬
держания ни была пьеса, какое бы общество ни рисовала она —
высшего круга, помещичье, чиновничье, купеческое, мужицкое,
что бы ни было местом ее действия — салон, харчевня, площадь,
шкуна,— содержание ее всегда одно и то же: у дураков-родите-
лей есть милая, образованная дочка; она влюблена в прелестного
молодого человека, но бедного — обыкновенно в офицера, изредка
(для разнообразия) в чиновника; а ее хотят выдать за какого-
нибудь дурака, чудака, подлеца или за все это вместе. Или, на¬
оборот, у честолюбивых родителей есть сын — идеал молодого
человека (то есть лицо бесцветное, бесхарактерное), он влюблен
в дочь бедных, но благородных родителей, идеал всех добродете¬
лей, какие только могут уместиться в водевиле, образец всякого
совершенства, которое бывает везде, кроме действительности;
а его хотят выдать замуж — то есть женить, на той, которой он
не любит. Но к концу добродетель награждается, порок наказы¬
вается: влюбленные женятся, дражайшие родители их благослов¬
477
ляют, разлучник с носом — и раек над ним смеется. Действие
развивается всегда так: девица одна — с книжкой в руке, жа¬
луется на родителей и читает сентенции о том, что «сердце
любит, не спросясь людей чужих». Вдруг: «Ах! это вы, Дмитрий
Иванович или Николай Александрович!» — «Ах! это я, Любовь
Петровна или Ивановна, или иначе как-нибудь... Как я рад, что
застал вас однех!»—Проговоривши таковы слова, нежный любов¬
ник целует ручку своей возлюбленной. Заметьте, непременно
целует — иначе он и не любовник и не жених, иначе по чем бы
и узнать публике, что сей храбрый офицер или добродетельный
чиновник — любовник или жених? Мы всегда удивлялись этому
неподражаемому искусству наших драматургов так тонко и ловко
намекать на отношение персонажей в своих драматических изде¬
лиях... Далее: она просит его уйти, чтоб не увидели папенька
или маменька; он продолжает целовать ее ручку и говорить, что
как он несчастлив, что он умрет с отчаяния, но что, впрочем,
он употребит все средства; наконец он в последний раз целует
ее ручку и уходит. Входит «разлучник» и тотчас целует ручку —
раз, и два, и три, и более, смотря по надобности; барышня на¬
дувает губки и сыплет сентенциями; маменька или папенька
бранит ее и грозит ей; наконец — к любовнику является на
помощь богатый дядя, или разлучник оказывается негодяем:
дражайшие соединяют руки влюбленной четы — любовник нежно
ухмыляется и, чтоб не стоять на сцене по пустякам, принимается
целовать ручку, а в губки чмокнет; барышня жеманно и умиль¬
но улыбается и будто нехотя позволяет целовать свою ручку...
Глядя на все это, поневоле воскликнешь:
С кого они портреты пишут?
Где разговоры эти слышут?
А если и случалось им —
Так мы их слышать не хотим5.
Если верить нашим драмам, то можно подумать, что у нас
на святой Руси всё только и делают, что влюбляются и замуж
выходят за тех, кого любят; а пока не женятся, всё ручки целуют
у своих возлюбленных... И это зеркало жизни, действительности,
общества!.. Милостивые государи, поймите наконец, что вы
стреляете холостыми зарядами на воздух, сражаетесь с мельни¬
цами и баранами, а не с богатырями! Поймите наконец, что вы
изображаете тряпичных кукол, а не живых людей, рисуете мир
нравоучительных сказочек, способный забавлять семилетних де¬
тей, а не современное общество, которого вы не знаете и которое
вас не желает знать!6 Поймите наконец, что влюбленные (если
они хоть сколько-нибудь люди с душою), встречаясь друг с дру¬
гом, всего реже говорят о своей любви и всего чаще о совершен¬
но посторонних и притом незначительных предметах. Они пони¬
мают друг друга молча — а в том-то и состоит искусство автора,
чтоб заставить их высказать перед публикою свою любовь, ни
478
слова не говоря о ней. Конечно, они могут п говорить о любви,
по не пошлые, истертые фразы, а слова, полные души и значе¬
ния, слова, которые вырываются невольно и редко...
Обыкновенно, «любовники» и «любовницы»— самые бесцвет¬
ные, а потому и самые скучные лица в наших драмах. Это про¬
сто — куклы, приводимые в движение посредством белых ниток
руками автора. И очень понятно: они тут не сами для себя, они
служат только внешнею завязкою для пьесы. И потому мне
всегда жалко видеть артистов, осужденных злою судьбою на
роли любовников и любовниц. Для них уже большая честь, если
они сумеют не украсить, а только сделать свою роль сколько
возможно меньше пошлою... Для чего же выводятся нашими
драматургами эти злополучные любовники и любовницы? Для
того, что без них они не в состоянии изобрести никакого содер¬
жания; изобрести же не могут, потому что не знают ни жизни,
ни людей, ни общества, не знают, что и как делается в дейст¬
вительности. Сверх того, им хочется посмешить публику какими-
нибудь чудаками и оригиналами. Для этого они создают харак¬
теры, каких нигде нельзя отыскать, нападают на пороки, в ко¬
торых нет ничего порочного, осмеивают нравы, которых не
знают, зацепляют общество, в которое не имеют доступа. Это
обыкновенно насмешки над купцом, который сбрил бороду; над
молодым человеком, который из-за границы воротился с бородою;
над молодою особою, которая ездит верхом на лошадях, любит
кавалькады; словом — над покроем платья, над прической, над
французским языком, над лорнеткою, над желтыми перчатками
и над всем, что любят осмеивать люди в своих господах, ожидая
их у подъезда с шубами на руках... А какие идеалы добродете¬
лей рисуют они — боже упаси! С этой стороны, наша комедия
нисколько не изменилась со времен Фонвизина: глупые в ней
иногда бывают забавны, хоть в смысле карикатуры, а умные все¬
гда и скучны и глупы...
Что касается до нашей трагедии — она представляет такое
же плачевное зрелище. Трагики нашего времени представляют
из себя такое же зрелище, как и комики: они изображают рус¬
скую жизнь с такою же верностию и еще с меньшим успехом,
потому что изображают историческую русскую жизнь в ее высшем
значении. Оставляя в стороне их дарования, скажем только, что
главная причина их неуспеха — в ошибочном взгляде на русскую
историю. Гоняясь за народностию, они все еще смотрят на рус¬
скую историю с западной точки зрения. Иначе они и не стали
б‘ы в России до времен Петра Великого искать драмы. Историче¬
ская драма возможна только при условии борьбы разнородных
элементов государственной жизни. Недаром только у одних
англичан драма достигла своего высшего развития; не случайно
Шекспир явился в Англии, а не в другом каком государство:
нигде элементы государственной жизни не были в таком проти¬
воречии, в такой борьбе между собою, как в Англии. Первая и
479
главная причина этого — тройное завоевание: сперва туземцев
римлянами, потом англосаксами, наконец норманнами; далее:
борьба с датчанами, вековые войны с Франциею, религиозная
реформа, или борьба протестантизма с католицизмом. В русской
истории не было внутренней борьбы элементов, и потому ее
характер скорее эпический, чем драматический. Разнообразие
страстей, столкновение внутренних интересов и пестрота обще¬
ства — необходимые условия драмы: а ничего этого не было
в России. Пушкина «Борис Годунов» потому и не имел успеха,
что был глубоко национальным произведением. По той же при¬
чине «Борис Годунов» нисколько не драма, а разве поэма в дра¬
матической форме7. И с этой точки зрения, «Борис Годунов»
Пушкина — великое произведение, глубоко исчерпавшее сокро¬
вищницу национального духа. Прочие же драматические наши
поэты думали увидеть национальный дух в охабнях и горлатных
шапках, да в речи на простонародный лад, и вследствие этой
чисто внешней народности стали рядить немцев в русский ко¬
стюм и влагать им в уста русские поговорки. Поэтому наша
трагедия явилась в обратном отношении к французской псевдо¬
классической трагедии: французские поэты в своих трагедиях
рядили французов в римские тоги и заставляли их выражаться
пародиями на древнюю речь; а наши каких-то немцев и французов
рядят в русский костюм и навязывают им подобие и призрак
русской речи. Одежда и слова русские, а чувства, побуждения
и образ мыслей немецкий или французский... Мы не станем го¬
ворить о вульгарно народных, безвкусных, бездарных и неэсте¬
тических изделиях: подобные чудища везде нередки и везде
составляют необходимый сор и дрязг на заднем дворе литера¬
туры. Но что такое «Ермак» и «Дмитрий Самозванец» г. Хомя¬
кова8, как не псевдоклассические трагедии в духе и роде траге¬
дий Корнеля, Расина, Вольтера, Кребильона и Дюсиса?9 А их дей¬
ствующие лица что такое, как не немцы и французы в маскараде,
с накладными бородами и в длиннополых кафтанах? Ермак —
немецкий бурш; казаки, его товарищи — немецкие школьники;
а возлюбленная Ермака — пародия на Амалию в «Разбойниках»
Шиллера. Дмитрий Самозванец и Басманов — люди, которых как
ни назовите — Генрихами, Адольфами, Альфонсами,— все будет
равно, и сущность дела от этого нисколько не изменится. Впро¬
чем, основателем этого рода псевдоклассической и мниморус¬
ской трагедии должно почитать Нарежного, написавшего (впро¬
чем, без всякого злого умысла) пародию на «Разбойников» Шил¬
лера, под названием: «Дмитрий Самозванец» (трагедия в пяти
действиях. Москва. 180010. В типографии Бекетова). После
г. Хомякова над русскою трагедиею много трудился барон Ро¬
зен,— и его трудолюбие заслуживает полной похвалы. С большим
против обоих их успехом подвизался и подвизается на этом
поприще г. Кукольник. Мы готовы всегда отдать должную спра¬
ведливость способностям г. Кукольника в поэзии,— и хотя не
480
читали его «Паткуля» 11 вполне, но, судя по напечатанному из
этой драмы прологу, думаем, что и вся драма может быть не без
значительных достоинств. Что же касается до других его драм,
которых содержание взято из русской жизни,— о них мы уже
все сказали, говоря о «Борисе Годунове» Пушкина и трагедиях
г. Хомякова. В них русские имена, русские костюмы, русская
речь; но русского духа слыхом не слыхать, видом не видать.
В них русская жизнь взята напрокат для нескольких представ¬
лений драмы: публика им отхлопала и забыла о них, а заклю¬
чающиеся в них элементы русской жизни снова возвратились
в прежнее свое хранилище — в «Историю государства Россий¬
ского». Никакой драмы не было во взятых г. Кукольником из
«Истории» Карамзина событиях: никакой драмы не вышло и из
драм г. Кукольника. Как умный и образованный человек, г. Ку¬
кольник сам чувствовал это, хоть может бессознательно,— и ре¬
шился на новую попытку: свести русскую жизнь лицом к лицу
с жизнию ливонских рыцарей и выжать из этого столкновения
драму. Вот что породило «Князя Даниила Дмитриевича Холм-
ского», новую его драму. Мы не будем излагать подробно содер¬
жание трагедии г. Кукольника: этот труд был бы выше наших сил
и терпения читателей, ибо содержание «Холмского» запутано,
перепутано, загромождено множеством лиц, не имеющих никако¬
го характера, множеством событий чисто внешних, мелодрамати¬
ческих, придуманных для эффекта и чуждых сущности пьесы.
Это, как справедливо замечено в одной критике, «не драма и не
комедия, и не опера, и не водевиль, и не балет; но здесь есть все¬
го понемножку, кроме драмы, словом, это дивертисмент» 12.
Вот вкратце содержание «Князя Холмского»: баронесса
Адельгейда фон Шлуммермаус любит псковского купца Алек¬
сандра Михайловича Княжича и, чтоб соединиться с ним, позво¬
ляет отряду московского войска, присланного великим князем
Иоанном под предводительством Холмского, разделаться с ли¬
вонским орденом, взять себя в плен. Надо сказать, что она —
амазонка: ломает копья и завоевывает острова. Холмский влюб¬
ляется в нее насмерть; сперва кокетство, а потом козни брата ее,
барона фон Шлуммермауса, заставляют ее подать Холмскому
надежду на взаимность с ее стороны. После долгой борьбы с са¬
мим собою Холмский, поджигаемый коварным бароном и со¬
умышленником его, тайным жидом Озноблиным, ни с того ни
с сего доходит до нелепого убеждения, что звезды велят ему
отложиться от отечества, образовать новое государство из Ганзы,
Ливонии и Пскова. Когда он объявил «волю звезд» на псков¬
ском вече, его берут под стражу; великий князь прощает его
как бы из снисхождения к его безумию и наказывает одного
барона фон Шлуммермауса. К довершению комического положе¬
ния забавного героя — Холмского, он узнает, что амазонка-баро¬
несса интриговала с пим и выходит гамуж за своего бородатого
любовника, торговца Княжича. Ои хочет зарезать их, но его не
16 В. Белинский, т. 4
481
допускает шут Середа — его пестун, лицо нелепое, без смысла,
смешная пародия на русских юродивых, сто первый незаконно¬
рожденный потомок юродивого в «Юрии Милославском»13,-
Драма тянулась, тянулась; в ней и ходили, и выходили, и гово¬
рили, и пели, и плясали; декорация беспрестанно менялась,
а публика зевала, зевала, зевала... Драма заснула, говоря рыбо¬
ловным термином, а публика проснулась и начала разъезжаться.
Только одно лицо барона фон Кульмгаусборденау оживляло
немного апатический спектакль, и то благодаря умной и ловкой
игре г. Каратыгина 2-го.
Очевидно, что Холмский г. Кукольника есть русский Вал¬
ленштейн: 14 тот и другой верят в звезды и хотят основать для
себя независимое от своего отечества государство. Разница
только в том, что Валленштейн верит в звезды вследствие фан¬
тастической настроенности своего великого духа, гармонировав¬
шего с духом века, а стремится к похищению власти вследствие
ненасытного честолюбия, жажды мщения за оскорбление и бес¬
покойной деятельности своего великого гения; Холмский же ве¬
рит в звезды по слабоумию, а стремится к похищению власти
по любви к женщине, которая обманывает его, и по ничтож¬
ности своей маленькой душонки. — Хорош герой для трагедии!..
Валленштейна останавливает на пути предательство и смерть;
Холмского останавливает на пути самая нелепость его предприя¬
тия, как розга останавливает забаловавшегося школьника.
«Князь Даниил Дмитриевич Холмский» может почесться до¬
вольно забавною, хотя и весьма длинною и еще больше скучною
пародиею на великое создание Шиллера—«Валленштейн». Остав¬
ляя в стороне частные недостатки, спросим читателей: есть ли
в изобретении (концепции) драмы г. Кукольника что-нибудь
русское, принадлежащее русской субстанции, русскому духу,
русской национальности? Есть ли в нашей истории примеры —
хоть один пример того, чтоб русский боярин с вверенным ему
от царя войском вздумал отложиться от отечества и основать
себе новое государство?.. Правда, Ермак с горстью казаков за¬
воевал жезл властительства над Сибирью, но с тем, чтоб поверг¬
нуть его к ногам своего царя. Не правы ли мы, говоря, что
наши драматурги, целясь в русскую жизнь, бьют по воздуху и
попадают разве в ворон, созданных их чудотворною фантазиею?..
Замысел Холмского, его любовь, его вера в астрологию, все это —
вороны...
КОСТРОМСКИЕ ЛЕСА, РУССКАЯ БЫЛЬ В ДВУХ ДЕЙСТВИЯХ, С ПЕНИЕМ,
СОЧ. Н, А. ПОЛЕВОГО.
Г-н Полевой явился у нас тоже создателем особого рода
драмы — драмы анекдотической, которая есть не что иное, как
анекдот, переложенный на разговоры между любовником, любов-
482
ннцею и разлучником и оканчивающийся свадьбою. Да, г. Поле¬
вой законный владелец этого рода драмы, помещик этой полосы
рукодельной литературы, точно так же, как г. Булгарин — поме-«
щпк в несуществующей области нравственно-сатирических и
нравоописательных статеек и романов. Обоим этим почтенным
писателям суждено обессмертить свои имена в русской литера¬
туре изобретением совершенно новых способов занимать и за¬
бавлять публику. Но и здесь та же история, как и во всей почти
нашей драматической литературе, то есть стрельба холостыми
зарядами на воздух. Вот хоть бы «Костромские леса»: подумал
ли наш сочинитель о том, что он хотел делать? Высокое самоот¬
вержение Сусанина есть великий подвиг, делающий славу рус¬
скому имени; поэзия должна и может брать его своим содержа¬
нием; но как — вот вопрос. Сусанина можно сделать героем
песни, эпического рапсода, баллады, поэмы, оперы,— но никогда
драмы. Конечно, драма объемлет собою один момент в жизни
избранного ею героя, но сосредоточивает в этом моменте всю
жизнь его. А что мы знаем о жизни Сусанина, исключая его
великого и священного подвига? Страдалец святого чувства пре¬
данности к царю — он умер молча, пожертвовал собою не для
эффекта, не требуя ни хвалы, ни удивления. Хвала и удивление
нашли его; но нашли в подвиге, а не в жизни, в деле, а не
в личности. Как данное лицо, как характер, Сусанин нейдет для
драмы. Самый подвиг его — плод мгновенного, лирического во¬
сторга, а не плод целой его жизни или драматического столкно¬
вения двух противоположных влечений... Что же сделал г. Поле¬
вой из Сусанина? Какой создал из него характер? Увы! что-то
такое странное, так мало достойное памяти великого человека,
что грустно и говорить об этом! Вся драма состоит из сцены
между Сусаниным и пьяным, хвастливым и глупым поляком,
с которым он и поет и пляшет, выведывая тайну экспедиции его
отряда и придумывая средства для совершения своего подвига.
Заведши поляков в глушь, он слышит голос отыскивающего его
зятя с крестьянами; потом ведет далее, а на его место приходят
отыскивающие; эти уходят — опять является Сусанин, говорит
целые монологи там, где истинный Сусанин только молился, за-»
ставляя говорить за себя полякам самому делу; раненный пулею,
он опять говорит — длинно, напыщенно, реторически... Тем все
п кончается.
ОТЕЦ И ОТКУПЩИК, ДОЧЬ П ОТКУП. НЕСКОЛЬКО СЦЕН В РОДЕ ДРАМЫ,
КОМЕДИЯ В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ, СОЧ. Н, А. ПОЛЕВОГО«
Интрига этой пьесы довольно внешняя: откупщик Хамов
приехал в Петербург на торги и взял с собой из пансиона дочь
свою — пустую девчонку, умеющую только болтать по-француз¬
ски. Вымпелову, шурину Хамова, хочется выдать племянницу за
15*
483
артиллерийского офицера Милова; Хамов не хочет об этом и слы¬
шать. Поверенный откупщика, Федька Кулак, помогает Вымпе-
лову: по научению Федьки, Вымпелов объявляет Хамову, что
сам хочет идти на торги, чтоб перебить у него откуп, не берет
от Хамова 50 ООО отступного и соглашается отступиться только
на условии брака племянницы с Миловым. Хамов — делать
нечего, соглашается. Вымпелов приводит Милова — Милов це¬
лует ручки у невесты... Федька Кулак — целовальник; он знает,
что Хамов начал свое поприще с этого же звания, знает поло¬
жение его дел, все тайны его торговли; он уже сам много наво¬
ровал, но унижается, льстит, целует руки Хамова за то, что тот
учит его добру, то есть бьет по щекам. Он просит у Хамова места
главного поверенного; Хамов отказывает, и Федька грозит пред¬
ложить свои услуги богатой купчихе Кривобоковой, сопернице
Хамова по откупам. Хамов велит своему приказчику Такалкину
задержать Федьку у себя в доме и послать за квартальным. Но
Федька сует Такалкину денег и ускользает. Настает решительная
минута — Хамову надо ехать на торги; Федька дает Такалкину
полтораста рублей, чтоб тот задержал Хамова дома на один час.
Хамов торопится, но то не готова карета, то входит живописец,
то вбегает архитектор, то дантист. Является Сидоренко — тоже
откупщик, и упрекает его в скрытности, что он сам не поехал на
торги, а послал вместо себя поверенного — и город остался за ним.
В том же уверяют Хамова товарищи его по ремеслу — Крючков,
Непаленой и Кривобокова; Хамов в изумлении. Является Федька
и объявляет, что он давно уже купец первой гильдии, взял город
на откуп себе и что залогами его ссудила Кривобокова. Хамов
в отчаянии, он ничего не хочет дать за дочерью; Милов, искав¬
ший приданого, а не жены, отказывается от Лизы.
Вообще, эта пьеса г. Полевого — не холостой заряд на воздух.
В ней есть истина, есть действительность. Видно, что автор хо¬
рошо знает сферу жизни, которую взялся изобразить. В ней есть
если не характеры лиц, то верные очерки некоторых сословий.
Хамов и Федька — лучшие лица; все прочие по крайней мере
правдоподобны, исключая Вымпелова и Милова — лиц совершенно
вставочных, внешних пьесе, бесхарактерных и ничтожных. К чис¬
лу недостатков пьесы должно еще отнести и некоторую растяну¬
тость. Впрочем, пьеса хорошо идет на сцене, и видеть ее в тысячу
раз приятнее, чем иную трагедию с танцами или историческую
быль с песнями и трагическою пляскою.
СОВРЕМЕННОЕ БОРОДОЛЮБИЕ. ОРИГИНАЛЬНАЯ КОМЕДИЯ
В ТРЕХ ОТДЕЛЕНИЯХ, СОЧИНЕНИЕ Д. Г. ЗУБАРЕВА.
Помещик Курдюков отказывает в руке своей дочери ротми¬
стру Славскому, которого она любит и который целует у ней ру¬
ки, беспрестанно восклицая: «Ах, это я, Софья Петровна!» Кур¬
484
дюков, видите ли, смотрит на свою дочь с моральной стороны, то
есть как на вещь: он дал слово отдать ее за Разъездова, сына сво¬
его друга — и сдержит свое честное слово, хоть бы его дочь умерла
от этого. Хороший родитель — нечего сказать! самый дражайший!
Во втором отделении Разъездов на станции; он прямо из Парижа
скачет жениться на Софье Курдюковой, и так торопится, что не
успел сбрить бороды, которую отпустил в Париже. Станционный
смотритель не хочет верить, чтоб человек с бородою мог быть
отставным корнетом, не дает лошадей и посылает за становым;
становой решительно убежден, что Разъездов — беглый купец,
убивший корнета Разъездова и воспользовавшийся паспортом сво¬
ей жертвы. К счастию, эта станция недалеко от деревни Курдю-
кова: становой решается не сажать Разъездова в железа и не
представлять его в город, а съездить с ним к Курдюкову. Курдю¬
ков читает Разъездову паставления о том, что бороду носить по¬
зорно, и отказывает ему в руке дочери, а Славсккй снова начинает
целовать у ней руки, восклицая: «Ах, это я, Софья Петровна!»
Затем галиматье конец. — Тут нет ни лиц, ни образов, ни харак¬
теров, ни комических положений, ни остроумия, ни веселости, ни
правдоподобия, ни смыслу. Писать такие комедии значит уже и
не стрелять в ворон по воздуху, а разве считать галок на крышах
домов... И что за мораль! Конечно, смешно ходить с бородою там,
где это не принято ни обычаем, ни всевластною модою, так же, как
смешно ходить без бороды там, где все ходят с бородами; но где
же видал г. сочинитель у нас на Руси светских, образованных лю¬
дей с бородами? А ведь комедия должна осмеивать общие стран¬
ности! И кого же он противопоставил безнравственному Разъез¬
дову? — Отца, который, чтоб сдержать честное слово (которого
не имел права давать), хочет погубить свою дочь; глупца станци¬
онного смотрителя и, наконец, такого станового, какого — можем
поручиться — к чести России, нельзя отыскать ни в каком захо¬
лустье. И это картины русского общества! Бедное русское обще¬
ство! Чем ты виновато, что бездарные маляры мажут с тебя сво¬
ими мазилками бессмысленные карикатуры и выдают их за твои
портреты?..
АКТЕР. ОРИГИНАЛЬНЫЙ ВОДЕВИЛЬ В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ,
СОЧ. Н. А. ПЕРЕПЕЛЬСКОГО 15.
Саратовский помещик Кочергин любит играть на бильярде
и потому мучит жениха своей дочери, прося его «еще партийку».
Чтоб избавиться от него, женпх предлагает своему будущему
тестю познакомиться с одним знакомым ему актером, который
хорошо играет на бильярде. Кочергин почитает всякого актера
за шута, и так как он к тому же очень смешлив, то помирает
со смеху при каждом слове Стружкина (актера), думая, что тот
для смеху представляет из себя порядочного человека. Оскорблен¬
ный Стружкин уходит, и почти вслед за ним является старуха,
485
мать Сухожплова (жениха), п начинает с Кочергиным ссору,
будто за то, что тот завлек ее сына в невыгодную для него
женитьбу на своей дочери. За старухою входит татарин с хала¬
тами и шалями; между тем и другим, он открывает Кочергину,
что Сухожилов должен ему тысяч пять, забирая у него подарки
для любовниц, и что он женится на какой-то богатой девушке.
Кочергип приходит в бешенство и прогоняет Сухожплова, не
слушая его оправданий. Затем является продавец гппсовых фи¬
гур и просит с Кочергина платы за разбитые Сухожиловым фи¬
гуры при встрече с ним в дверях. Наконец оказывается, что
мать Сухожилова, татарин и продавец гипсовых фигур был —
Стружкин, мистифировавший Кочергина для того, чтоб доказать
ему, что актер не шут площадной, а артист.
СЧАСТИЕ ЛУЧШЕ БОГАТСТВА. ИНТЕРМЕДИЯ-ВОДЕВИЛЬ
В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ 1в.
Крестьянка Любаша любит бедного крестьянина Сергея,
а мачеха хочет насильно выдать ее за седого старосту Байбака.
Бедная Любаша! ей за что пропала! Не печальтесь: Любаша
красавица и добрая девушка, а таковые в водевилях и интерме¬
диях никогда не погибают. В самую критическую минуту приез¬
жает из Питера расторговавшийся крестьянин Степан, дядя
Любаши; телега его очень кстати опрокидывается, а Сергей
очень кстати сдерживает лошадей; затем Любаша выходит за
Сергея, старосте и свахе — нос, а галиматье — конец.
ТА, ДА НЕ ТА, ИЛИ ОШИБКИ СПРАВОЧНОГО МЕСТА.
ВОДЕВИЛЬ В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ, ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО,
Г-н и г-жа Дервильи, живя в деревне, просят своего поверен¬
ного в Париже прислать им компаньонку и швею. Сын их
женился тайно на бедной девушке и решается, чтоб его жена
отправилась к ним в качестве компаньонки. Но в справочном
месте перемешали имена обеих женщин, и потому г-н и г-жа
Дервильи принимают Адель за швею, а Шарлотту — за компань¬
онку, очаровываются умом и прекрасными манерами швеи и
оскорбляются плебейскими замашками компаньонки. Из этого
выходит очень комическое положение, пока наконец дело не
объясняется. Вся пьеса вертится на характере швеи Шарлотты,
которая должна выразить собою не швею с дурными манерами
(напротив, как швея, она должна быть и мила и по-своему
грациозна), а компаньонку с дурными манерами. На Алексан-
дрпнском театре эта роль прекрасно выполняется г-жею Самой-
ловою 2-юг
486
ДВЕ ЖИЗНИ, ИЛИ НЕ ВСЕ ТО ЗОЛОТО, ЧТО БЛЕСТИТ. КОМЕДИЯ В ТРЕХ
ДЕЙСТВИЯХ. СОЧ, Г-ЖИ АНСЕЛО, ПЕРЕВЕДЕННАЯ С ФРАНЦУЗСКОГО
П. С, Ф (0)ЕДОРОВЫМ*
Мы не будем излагать содержания этой пьесы по самой про-«
стой причине: мы забыли его, и помним только, что это что-то
такое моральное, длинное, растянутое и скучное-
ПУТЕШЕСТВЕННИК И ПУТЕШЕСТВЕННИЦА, ВОДЕВИЛЬ В ОДНОМ
ДЕЙСТВИИ, ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО (UN MONSIEUR ET UNE DAME) *17,
Вот истинно французская пьеса — без всякого содержания,
а между тем полная интереса, жизни, движения, комических поло¬
жений. Все дело тут в том, что, по неимению комнат в постоялом
доме, дама принуждена ночевать в одной комнате с незнакомым
молодым человеком. При игре г. Максимова 1-го и г-жи Дюр эта
пьеска и на русской сцене не лишена занимательности,
Я ВСЕХ ПЕРЕХИТРИЛ. КОМЕДИЯ-ВОДЕВИЛЬ В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ.
На сцене нравы восьмнадцатого века. Молодой человек про-«
бирается в комнату оперной певицы посредством стола, который
выдвигается через пол из кухни. Потом он выпроваживает от
нее своих соперников, уверив старика Бельмона, что турецкий
посол завез в Париж чуму, а графа Давиньи — заманив хитростью
под стол, который и проваливается с графом под пол. При хо¬
рошем сценическом выполнении, эта пьеска должна быть очень
забавна.
НЕПОСТИЖИМАЯ. Владимира Филимонова.Санкт-Петербург*
В тип. III отделения е. и. в. канцелярии. 1841. Пять частей: в I-й части
252, во Н-й—-264, в Ш-ей —227, в IV-й —207, в V-й — 216 стр. В 12-ю д. л.
Автор «Обеда» и «Дурацкого колпака»—шуточных произве¬
дений, написанных резво, бойко и не претендующих на высокое
место в литературе,— выступает теперь на поприще романиста.
«Непостижимая», если не ошибаемся, первая попытка его в этом
роде1. Не будем рассказывать содержание этого романа, ни
судить об идее его — по причинам, о которых нет надобности
говорить и о которых почтенный автор, вероятно, сам догадается.
Но вот что считаем нужным заметить ему.
В произведениях литературы идея является двояко. В од*
них она уходит внутрь формы и оттуда проступает во всех око¬
нечностях формы, согревает и просветляет собою форму,— это
идея жизненная, творческая, возникшая не через рассудок, но
непосредственно,— не сама собою, но вместе с формою; это соз-*
* Господин и дама (франц.). — Ред9
4S7
Дания изящные, художественные. Другая идея родится в голове
автора независимо от формы — форма сочиняется им особо
и потом прилаживается к идее. Из этого выходит, что сочинение,
умное по идее (то есть по намерению автора), не заслуживает
никакого внимания по форме. Причина очевидна: светлый взгляд
на жизнь, глубокое чувство — могут быть достоянием многих,
но способность выражать в поэтических формах свои взгляды
на жизнь, свое глубокое чувство,— достояние немногих избран¬
ных. Можно быть поэтом в душе, в чувстве, в жизни, даже в по¬
литической и гражданской деятельности,— и не быть поэтом в
искусстве и литературе. Кто понимает поэзию, тот уже одарен поэ¬
тическою душою; но этого еще мало, чтобы самому быть поэтом:
для этого нужно быть одаренным от природы творческою фанта-
зиею, которая одна составляет исключительное достояние поэта,
отличающее его от не-поэтов. После этого объяснения нашим чита¬
телям отнюдь не должно показаться странным, когда мы скажем,
что если б идея романа г. Филимонова и понравилась кому-ни¬
будь, то едва ли кому может понравиться его исполнение.
Начнем с того, что в «Непостижимой» нет ни одного харак¬
тера: все это образы, которые отличаются друг от друга только
именами и теми отношениями, в каких автор поставил их друг
к другу (то есть назвав одного мужем, другого любовником,
третью любовницею). Лиц в романе довольно много; но их круг
связан механически и, кроме трех главных лиц (мужа, жены
и друга), все другие кажутся совершенно лишними: исключите
их — и роман не проиграет. Но всех неудачнее введено в конце
романа лицо Клементины: она без всякой нужды наполняет пя¬
тую часть, которая оттого и не кажется слишком тощею в срав¬
нении с четырьмя первыми. Весь роман очень растянут; он весь¬
ма удобно уместился бы и в одной части; даже в двух ему было
бы просторно. От этого действие в нем тянется утомительно:
везде слова и фразы, редко мысли и картины. Является ли на
сцену новое лицо — автор начинает его описывать, вместо того
чтоб заставить это лицо говорить и действовать за себя. Эти
описания так часты и так длинны, что роман по справедливости
может быть назван описательным, следовательно антипоэтиче-
ским, потому что описание относится к поэзии точно так же, как
мороз к жару или вода к вину: поэзия не описывает предмета,
а показывает его. Притом же описания автора так общи, так
бледны, так лишены всякой образности, так богаты словами и так
небогаты содержанием, что по ним трудно составить себе какое-
нибудь представление об описываемом лице или событии. Вся
первая часть романа заключается в описании поэтического раз¬
вития чувства в сердце героя; но вы не видите этой постепен¬
ности и должны верить на слово автору. Возьмите письма Вер-
тера2, читайте их от первого до последнего,— и вы почувствуете,
как с каждым из них ускоряется биение пульса у жертвы не¬
счастной любви, как глубже и глубже входит страсть в тайники
48В
его духовной жнзнн п овладевает ими. Вертер пишет к своему
другу не об одной своей страсти, но и о своих занятиях, о Го¬
мере, о своих воззрениях на жизнь: ибо смешно было бы видеть
человека, который, отдавшись весь и исключительно своей
страсти, только и думает, только и пишет, что о ней; гораздо
естественнее можно предполагать, что часто ему самому хочется
забыть о ней и что часто, как больному, ему самому не хочется
слышать своих стонов и терзать ими других. Но о чем бы ни
говорил Вертер, хоть бы о ландшафте, которого вид, во время
прогулки, на минуту позабавил его,— везде и во всем видите вы
болезненное состояние его духа вследствие несчастной страсти.
В том-то и высочайшее искусство поэта, чтоб, не говоря о пред¬
мете, говорить о нем. Всего более заслуживают сожаление люди,
которые делают какое-то занятие, какую-то работу из своего чув¬
ства, называют его по имени, носят на руках и всем показывают,
как мать показывает своего ребенка. «Я влюблен, я люблю,—
ах!» и пр.—восклицает герой плохого романа и вариирует общими
местами на эту бедную тему, а читатель пусть себе зевает сколь¬
ко хочет,— автору и дела нет. Нет, читатель не хочет, чтоб с ним
обращались, как с дитятею, и все ему разбалтывали и объясняли:
напротив, ему хочется самому все понять, все разгадать, все
оценить, а от автора требует он только поэтических фактов.
Для убеждения читателей, что мы говорим это не произ¬
вольно, не вследствие какого-нибудь предубеждения, выписываем
из романа небольшой отрывок, из которого можно видеть, как по¬
нимает автор образованных людей и каким образом излагает он
свои понятия о разных вещах.
— Что я слышу? Это говорите вы, графиня — женщина светская, бле¬
стящая! Я полагал, что поэзия общества для вас милее поэзии природы...
Тут Герман, увлеченный этим разговором, сказал князю Р ***:
— О! Ипполит, если бы ты коротко знал жену мою, ты не удивлялся
бы словам ее. Поверь, мой друг, трудно, однако ж возможно соединить поэ¬
зию общества с поэзиею природы. Я часто смеюсь над этими угрюмыми фи¬
лософами, которые пишут толстые книги о людях, зная их только из книг
же. Они напрасно думают, что в гостиных бродят одни пустые женщины.
Нет, мой друг! в них есть достойные, необыкновенные женщины!.. Вот,—
продолжал Герман, показывая на графиню, — пример перед тобою!..
— Послушайте, князь, — заметила Альма, — вы не слишком доверяйте
другу вашему, когда он говорит о мне. Он принадлежит к числу тех не¬
многих мужей, которые льстят женам своим — то есть льстят неумыш¬
ленно, от чистого сердца. Герман успел убедить себя в таких высоких до¬
стоинствах жены своей, каких она вовсе не имеет.
— Вы запрещаете мне верить Герману, графипя,— возразил Ипполпт,—
позвольте же мне верить по крайней мере собственному моему убеждению.
— Только не увлекайтесь, князь, мнением моего мужа. Он судья мой
пристрастный. Но теперешний разговор наш походит на обыкновенные го¬
стиные учтивости. Оставим их. Они хороши там, где людям тошно под тя¬
желыми каменными сводами: они неуместны под открытым небом. Забудем
эту прозу. Здесь все дышит поэзией. Будемте говорить об ней, она редкая
гостья в нашей жизни!.. Точно, и в обществе есть поэзия: но многие ли чув¬
ствуют ее? Вы не меньше моего знаете наши общества. Дайте волю памяти.
Представьте нам так называемый прекрасный свет. Блестящие, великолепные
489
дома, на паркете цветущие сады всех климатов, прелестная музыка, соеди¬
нение красоты... мильоны истрачивают на балы, и прекрасные балы, — для
чего же? — для того, чтобы выказать холодную, мраморную красоту Зизи,
какой-нибудь Мими; чтоб выставить на паркете бездушные истуканы, для
которых в наш век бесчудесный нет Пигмалионов; чтоб рассадить ходячие
восковые кабинеты (?) за зеленые сады; чтоб взмостить на ходули пигмеев;
чтоб в праздничные слова одеть буднишние мысли... Не правда ли, в этой
поэтической раме — какая прозаическая картина! согласитесь, что для нее
не нужны ни волшебные звуки, ни аромат Востока... А наши бальные сбо¬
рища не похожи ли на эту картину? Как мало исключений, князь! как мало
у нас жизни! мы танцуем, играем в вист — мы не веселимся даже... (Ч. 1,
стр. 115—116).
Муж, который книжными фразами, так простодушно, но
прикрываясь даже светскою шутливостию, хвалит другу своему
жену; жена сидит тут же и, в свою очередь, книжными сентен¬
циями резонерствует о природе и обществе: — будто бы это об¬
щество возвышенных душ, будто бы это князья и графы!.. А бед¬
ный Ипполит от всего этого в восторге — чудак!.. Положим, что
все сказанное Альмою справедливо, верно, основательно; но какая
же женщина (а тем более идеальная, поэтическая, «непостижи¬
мая») будет разговаривать по-книжному?..
Две последние части наполнены почти одною перепискою
героев романа Ипполита и Альмы. Что же в этих письмах?—
Исповедь двух душ, страдающих и блаженствующих в роковой,
но высокой страсти? — Откровения любви, мистика сердца, глу¬
хие диссонансы страдания, разрешающиеся в гармонию бла¬
женства?.. Ничуть не бывало: это просто общие места (длинные,
растянутые, беспрестанно повторяемые) на жалкую тему;
«я люблю тебя», «ты любишь меня», «мне скучно без тебя»,
и т. п. В этих фразах, в этих восклицаниях не ищите ничего не¬
досказанного, но веющего музыкою чувства, горящего светом
мысли; тут все высказано обстоятельно, точно, подробно, и по¬
тому ничего не высказано, а только много насказано... К довер¬
шению же всего Ипполит растягивает свои письма выписками
из разных дорожников и Guides des voyageurs *, описывает Дрез¬
ден, Рим, Неаполь, ничего не говоря о них нового...
Вообще, в этом романе поражает вас какая-то слишком
юная, детски молодая откровенность — в чувстве, в манере вы¬
сказывать, и вместе с этим какая-то устарелость в мнениях. Обе
эти силы борются между собою, и борьба разрешается во что-то
странное. Герман, давно не видевшийся с другом своей юности,
с Ипполитом, зовет его приехать в Петербург, где нашел ему
хорошее место. За этим следует целый трактат о дружбе, кото¬
рая, по словам автора, принадлежит уже к преданиям старины,
пбо-де теперь уже нет дружбы. И что же? По приезде в Петер¬
бург, Ипполит, этот новый Орест, говорит своему Пиладу:3 «Нет,
граф, я не в силах объяснить всим благодарности моей! Вы так
радушно, так неожиданно доставили мне средство быть полез¬
* путеводителей для путешественников (франц.). — Ред<
490
ным в службе п быть неразлучным с вамн!» Тогда Герман, назы¬
вая его «добрым товарищем», просит его оставить «вы» и гово¬
рить «ты» (ч. I, стр. 45). Странная была в старину дружба, еслп
она допускала такие китайские церемонии!.. Несколько месяцев
сряду Ипполит, под разными предлогами, уклоняется от знаком¬
ства с женою своего друга. А почему? — Видите ли, в Дрезден¬
ской галерее так поразило Ипполита Доминикпново изображение
Иоанна, что он приобрел себе Миллерову гравюру с этой кар¬
тины п никогда с нею не разлучался. Будучи в Москве, получил
он от своего друга письмо, приглашавшее его переехать в Петер¬
бург; тут взгляд на гравюру поразил его каким-то тяжелым
и грустным чувством, от которого он едва рассеялся в Англий¬
ском клубе. Когда, по приглашению Германа, Ипполит хотел
ехать знакомиться с женою своего друга, взгляд на эстамп про¬
извел то же непонятное впечатление и заставил его несколько
месяцев уклоняться от знакомства с Альмою. Это должно быть
фантастическое. Но у Германа бал — отказаться нельзя. Увидев
Альму, Ипполит тотчас же запылал к пей «роковой любовью»,
п ему стал понятен невольный и таинственный страх, так долго
заставлявший его невольно трепетать при мысли о знакомстве
с женою своего друга. Но, читатели, все это по-прежнему непо¬
нятно! Альма спрашивает Ипполита, почему оп не хотел позна¬
комиться с нею; он отвечает ей: «Не знаю».
— Верю, — сказала графиня и, после некоторого молчания, спросила
Ипполита:
— Были вы в 1815 году в Дрездене?
— Был, графиня.
— Вы были там в картинной галерее?
— Был.
— Вы однажды поутру входили туда во фраке, с каким-то дипломати¬
ческим чпновииком нашпм при австрийском дворе?
— Точно, с бароном Ш ***.
— Итак, князь, на ваше «не знаю» я вам скажу, что я — «все зпаю»%
Далее, во время разговора, «она очаровательными глазами
своими взглянула на него с таким чувством, с такою выразитель-
ностию» и заключила разговор так: «Узнаете, все объяснится...
все должно объясниться». В третьей, кажется, части все объяс¬
няется следующим образом: Альма долго не хотела показать
Ипполиту своего таинственного кабинета, которым давно уже
раздражала его любопытство; наконец святилище отворено для
него,— и он увидел там изображение Иоанна и свой собствен¬
ный портрет... Мы не отвергаем, что бывают предчувствия, что
человек иногда инстинктивно, непосредственно предвидит горе
или радость, п потому предчувствие может играть свою роль
в романе — но слегка, вскользь. Выстроить же на этом зыбком
основании такое большое здание, посвятить предчувствиям и
эстампам так много страниц,— это значит искать эффектов
слишком юношеских...
491
Что же до устарелости, то вот самый резкий ее образчик.
Желая возвысить свою героиню до идеального совершенства,
автор заставляет ее любить русскую литературу, которую все
истинно поэтические женщины полюбили, как и следовало, толь¬
ко с Пушкина. Мало этого: он заставляет ее читать даже «Вест¬
ник Европы». Теперь удивительно ли, что она фразами из него
вот как судит о русских писателях:
— Не правда лп, в Вяземском большое дарование? Я люблю его —
сколько в нем ума и чувства! Как он хорошо сердится! Вы, верно, знаете
Баратынского? — это настоящий поэт гостиной. Духовная поэзия Глинкя
умилительна. Партизанские элегии нашего гусара-поэта доказывают, что
война не пугает вдохновения. И в Мерзлякове есть душа: его песни хороши;
одна беда — он иногда слишком запевается. Слепцу-Козлову вдохновение
открыло божий свет. А Василий Львович? Это наш женский стихотворец,
наш трубадур (конечно!..). А славный племянник доброго дяди, молодой
Пушкин! Это русский поэт! Это блестящая заря: она обещает яркий свет
России...
Пушкин сказал:
Я зпаю: дам хотят заставить
Читать по-русски. Право, страх!
Могу ли их себе представить
С «Благонамеренным» в руках!4
Думал ли он, что автор «Непостижимой» заставит одну из
них даже судить о русских книгах фразами из «Благонамерен¬
ного»?.. Но это очень оригинально, и мы не можем удержаться,
чтоб не представить читателям еще несколько выписок. Ипполит
так восхитился тонкими суждениями Альмы (подлинно, влюб¬
ленные слепы, и им все кажется прекрасным в их красавицах!),
что вскричал:
— Ради бога, скажите всю правду, что вы думаете о Державине, Ка¬
рамзине, Дмитриеве и других наших современниках?
— Охотно. Только пе смейтесь надо мною: я сужу по-женски. По моему
мнению, Державин неоспоримо великий поэт — и все великий, несмотря и а
то, что язык его теперь несколько тяжел и стар — по крайней мере для меня.
Карамзин любезен, приятен, мил: в его сочинениях видна вся добрая душа
его. Стихи Дмитриева — золотые! Крылов — это русский смышленый ум;
его наблюдательная поэзия отличается местным преимуществом (?): она
кстати (?), она впору (?), и потому она почти (?!) народпа. Поэзия Долго¬
рукого — домашняя, семейная: он умел поэтизировать самые простые пред¬
меты, но он не всегда удачно их высказывал. Признаюсь вам, я всего более
читаю Жуковского и Батюшкова, они ближе к нам. Но вы посмеетесь, может
быть, тому, что я сделала с сочинениями Жуковского: посмотрите...
Тогда она подала Ипполиту книгу с наклепками на листах,
а на них с прекрасными рисунками. Дело в том, что, желая ви¬
деть в Жуковском не переводчика, а русского поэта, Альма
отделила из его стихотворений все, собственно ему принадле¬
жащее, а на переводных местах наклеила белую бумагу, па
которой нарисовала разные винъеты. Жаль, что автор не упо¬
мянул, как велика вышла книжка — это было бы очень ипте-
492
ресно... Любя Васнлья Львовича Пушкина, Долгорукого и дру¬
гих, Альма страстно любила Байрона, Шиллера и Гете... Все это
так восхитило Ипполита, что сперва он воскликнул из глубины
души: «Как вы изобретательны, графиня, в оценке истинного
дарования!», а дотом с умилением: «Вы необыкновенная женщи¬
на!»—Такой чудак!
ОЧЕРКИ ЖИЗНИ И ИЗБРАННЫЕ СОЧИНЕНИЯ АЛЕКСАНДРА
ПЕТРОВИЧА СУМАРОКОВА, изданные Сергеем Глинкою. Санкт-Пе¬
тербург. 1841. В тип. С. С. Глинки и К0. В 8-ю д. л. Часть вторая и
третья. Во П-й части 253, в II 1-й — 278 стр.
Эти две книги суть благополучное продолжение и окончание
благополучно начатого великого труда1. С. Н. Глинка очень
деятелен: он издает журнал — и притом какой превосходный
журнал!2 Он издает биографии замечательных русских людей,
пишет статьи обо всем; наконец, в качестве критика и историка,
предъявляет нам,— говоря его любимым и многозначительным
словом,— «Очерки жизни и избранные сочинения Александра
Петровича Сумарокова». А что еще прежде-то, времена бны пи¬
сывал С. Н. Глинка — ужас! И драмы, и лирические стихи, и
историю России, и патриотические статьи...3
Первая статья второй части содержит в себе неоспоримые
доказательства, что новую русскую словесность Ломоносов
и Сумароков изобрели оба вместе, а не кто-нибудь один из них.
Тут же желающие могут найти и сильные опровержения неспра¬
ведливой мысли, будто бы Сумароков с Ломоносовым были во
вражде. Жаль только, что при этом случае г-ну Глинке заблаго¬
рассудилось не сказать ни слова об известном письме Ломоно¬
сова к Шувалову, письме, в котором выражается со стороны
великого мужа столько презрения к Сумарокову...4 В этой же
любопытной статье предъявляется совершенно новое и ориги¬
нальное мнение, что «в оде Ломоносова более полета восторжен¬
ного: а в первых лирических стихах Сумарокова более мягкости,
не чуждой, однако, ни порыва, ни силы выражения поэтиче¬
ского». А вот и доказательство:
Вперяясь в перемены стран,
Взыграй, взыграй моя мне лира!
И счастья шаткого обман,
И несколько хотя исчисли
Людей тщеславных праздны мысли,
Тех смертных, коих праха нет.
Которы в ярости мешались
И только в книгах лишь остались
По памяти ужасных бед5.
Кто не согласится, что это и мягко и не чуждо ни порыва,
ни силы выражения поэтического?..
493
Впрочем, мы должны отказаться от удовольствия следить
г-на Глинку шаг за шагом: это решительно невозможно. В этой
второй части «Очерков жизни и сочинений Сумарокова» нагово¬
рено много хорошего о Сумарокове, но еще больше о предметах,
не имеющих к Сумарокову никакого отношения, как-то: об
Александре Македонском, о Гомере, Пиндаре, Анакреоне, Со¬
фокле, обо всех латинскпх поэтах, о некоторых итальянских,
немецких, французских, английских, индийских, камчатских и,
между прочим, о Байроне, что он в своих творениях не сказал
ничего нового, а все повторял давно уже до него и чуть ли не
Сумароковым сказанное... Ну как угоняться за таким Протеем,
как не потеряться в таком разнообразии и множестве предметов,
о которых с такою непостижимою легкостию трактует наш со¬
чинитель?.. Вот почему от первой статьи второй части переходим
прямо к первой главе третьей части,
Сумароков знал Шекспира; отдавал справедливость красотам этого не¬
постижимого чародея драматического; но в то же время, по духу тогдашней
европейской словесности, почитал в нем то безобразным, что теперь почита¬
ется первым венком поэта британского; то есть: переход в его трагедиях от
великана к карлу, от кедра к исопу. К драмам его можно применить то, чем
Наполеон 1812 года «огромил быт европейский». «От великого до смешно¬
го, — сказал он, — один шаг». Это живая картина мишурного и превратного
нашего света; это душа единственного Шекспирова гения.
Весь этот отрывок мы выписали более для того, чтоб пока-*
зать, каким волшебным орудием делается перо в руках г-на
Глинки. «Наполеон огромил быт европейский»; — ново, ориги¬
нально и смело!
В трех следующих за первою статьях содержатся разборы
трагедий Сумарокова: «Хорев», «Гамлет» и «Синав и Трувор».
Разбор «Хорева» отличается удивительно тонкою критикою,
которая,— говорим это не шутя,— ничем не уступает критике
Лагарпа, если еще не превзойдет ее. За разбором «Хорева» сле¬
дует и сам «Хорев», перепечатанный почти весь, за исключением
шести с половиною страниц. Знаменитый наш критик оканчи¬
вает свою перепечатку следующею патетическою сценою:
Посланный
Скрепися, государь!
Кий
О злое рока жало1
В е л ь к а р
Что сделалося здесь?
Посланный
Оснельды! ах! не стало!
494
Все остальное г. Глинка «предъявляет» в прозаическом со¬
кращении, не желая «огромлять быта российского» раздра¬
жающею душу сценою. Но мы не хотим быть сострадательными
к публике, «огромим» ее продолжением патетической сцены
п окончательным монологом злополучного Хорева, стремящегося
в ад для соединения с своею драо/сайшею Оснельдою:
В е л ь к а р
Какой, увы! удар...
Кий
Почто я в свет рожден!
К чему, несчастливый, я ныне приведен!
Велькар
Какие лютости душа твоя имела,
Что в горести ее (?) хранити не умела.
Кий
Не ведаешь еще несчастий ты моих.
Велькар
Что может, государь, быть больше бед нам сих?
Оснельды нет, Хорев...
Кий
Хорев теперь в покое:
Ах, мнит ли он прийти на зрелище такое!
Скажп, что видел ты?
Посланный
Я с вестию к ней шел..,
О боги! какову Оспе льду я нашел!
Смутился весь мой дух, и сердце задрожало:
То тело на одре бесчувственно лежало,
Увяли красоты, любви заказов нет...
Кий
Сокройся от очей моих, противный свет!
Именно — сокройся!.. Нет, мы не можем больше выписывать:
какая «заразительная» поэзия!.. Из глаз текут слезны токи,
руки дрожат... Но соберемся с силами — вот конецз
Кий
Карай мя, я твое сокровище похитил.
495
Хо р е в
Пускай сей кровию тебя твой гнев насытил,
Который толь тебя на мя ожесточил,
Но если ты о мне когда-нибудь рачил,
Так сделай только то, о чем напоминаю!
Сие прошение исполнишь ты, я знаю:
Отдай Завлоху меч, свободу возврати,
И воинство все с ним из града испусти.
(К и й отдает Завлоху меч, а X о р е в говорит
Завлоху:)
А ты, несчастный князь! возьми с собой то тело,
С которым сердце быть навек хотело,
И плачем омочив лишенное души,
Предай его земле; над гробом напиши:
«Девица, коей прах в сем месте почивает!
И в аде со своим Хоровом пребывает,
Коториго она любила в жизни сей,
Хорев, ее лишась, последовал за ней» (закололся).
Странное дело: отчего не дают на театре этой прекрасной
трагедии? Как бы хорош был в роли злополучного Хорева
г. Толченов старший!..
В разборе «Гамлета» сумароковского особенно замечателен
тонкий суд нашего проницательного критика о Шекспире:
Стало быть, творения Шекспира — солпце без темных мест? Сказано
было выше, что и яа английском театре выпускают некоторые явления из
его драм, отжившие в новое время. Были у Е(Э)вршшда фурии: есть и у
Шекспира ведьмы. У Е(Э)врипида фурии выведены по крайней мере для
изобличения преступной совести; у Шекспира ведьмы забрасывают в душу
Дунканова полководца ядовитые семена властолюбия и тлетворные порывы
убийства. Следственно: полководец не виноват. Дух убийства не в нем за¬
родился, но извне вторгнулся в грудь его.
Именно так! глубокая мысль! Правда, европейские критики
толкуют, будто ведьмы у Шекспира не что иное, как страшная
поэтическая апофеоза мрачных помыслов, таившихся в сокро¬
веннейших недрах властолюбивого духа Макбета; но это реши¬
тельный вздор: европейские критики не читали пи Сумарокова,
ни г-на Глинки, а потому и ничего не смыслят ни в искусстве,
ни в критике.
Пятая статья особенно замечательна: в ней проведена па¬
раллель между «Борисом Годуновым» Пушкина и «Димитрием
Самозванцем» Сумарокова. Глубокомысленный Аристарх нащ
ни слова не говорит о том, которая из двух трагедий выше; но
наша проницательность и наша симпатия к образу мыслей гос¬
подина критика раскрыли нам его задушевную мысль. Да и где
бедному Пушкину было бороться с Сумароковым, если сей трагик
победил самого Шекспира!6 Да, читатели, победил, «огромил» и
«предъявил»... Слушайте, слушайте:
Смелым, отважным порывом Сумароков выставпл Самозванца провоз¬
гласите лем суда божия, гремевшего над его главою. На все вопросы наперс¬
496
ника своего Пармена: что причиною смущения и тревоги его душевной? он
гласно, утвердительно отвечает:
Зла Фурия во мне смятенно сердце гложет;
Злодейская душа спокойна быть не может!
Здесь Сумароков, в отношении развития волнения душевного, превос¬
ходнее того, что Шекспир предъявлял в своем «Макбете». В сердце этого
властолюбца чары ведьм пересилили жажду владычества; следственно,
альбионский поэт как будто оправдывает неистовства Макбета, приписы¬
вая их вдохновению силы посторонней. Но ад Самозванца и возник и сви¬
репствовал в душе его собственными его вдохновениями. Он был жертвою
самого себя и он разительно высказал тайну суда божпя, казнившего его
им самим.
Совершенно справедливо! в вящее доказательство этого вы¬
писываем следующий анекдот о Сумарокове:
После первого представления Димитрия Самозвапца па московском
театре, одна барыня из того тогдашнего круга, в котором «Скашшовы плут¬
ни» называли трагедией, приехала к Апне Петровне, родной сестре Алек¬
сандра Петровича, и, разохаЕшись от восторга и удивления, восклицала:
«Ну, уж! как же весело было, матушка! вашему братцу! В театре так-то
хлопали, что мне кажется все руки пообколотпли себе!»
А тут, как сон в руку, шасть в гостиную и сам торжествующий поэт!
Лицо его сияло удовольствием; от порывистых взлетов головы подпудренной
рыжеватый парик перевалился на один висок; по кружевным манжетам
струились густые полосы испанского табаку. Спеша подарить счастливого
поэта радостным приветом, Анна Петровна сказала: «Ну, братец! вот эта
госпожа говорит, что хлопанье восхищенных зрителей оглушало весь те¬
атр». Сумароков подлетел к гостье, уселся подле нее и, ожидая новых
паль нов (пальм?), спросил со всею уклончивостпю увенчанного поэта:
«Скажите, сударыня! Что более всего вам понравилось?» — «А как стали
плясать, мой батюшка!» — отвечала гостья. Закипев досадою, Сумароков
вскочил со стула, вскрикнул на сестру: «Охота тебе принимать к себе таких
дур!», схватил шляпу и — убежал.
Это была лучшая трагедия, сочиненная Сумароковым!
В заключение, мы хотим привести мнение Пушкина о неко¬
торых старинных наших стихотворцах. Почему же и не так:
Сумароков великий пиита, господин С. Н. Глинка великий
критик, а Пушкин — ну, хоть порядочный стихотворец и не
глупый человек; следовательно, п его скромпое мнение может
иметь место и вес даже при глубоких «предъявлениях» и «огром-
лениях» г-на Глинки. Вот что предъявляет Пушкин в статье
своей «Ломоносов»7:
В Ломоносове нет пп чувства, ни воображения. Оды его, писанные по
образцу тогдашних немецких стихотворцев, давно уже забытых в самой Гер¬
мании, утомительны и надуты. Его влияние на словесность было вредное, п
до сих пор в ней отзывается. Высокопарность, изыскаппость, отвращение
от простоты п точности, отсутствие всякой народности и оригинальности —
вот следы, оставленные Ломоносовым. Ломоносов сам не дорожил своею
поэзпею и гораздо более заботился о своих химических опытах, нежели о
должностных одах па высокоторжественный день тезоименитства и проч.
С каким презрением говорит он о Сумарокове, страстном к своему искус¬
ству, об этом человеке, который ни о чем, кроме как о бедном своем
497
рифмотворчестве не думает. Зато с каким жаром говорит он о науках, о
просвещении. Смотрите письма его к Шувалову, к Воронцову и проч.
Вообще, изучение Тредьяковского приносит более пользы, нежелп
изучение прочих наших старых писателей. Сумароков и Херасков верно
не стоят Тредьяковского. (Том XI, стр. 22 и 34),
ЖИЗНЬ И ПОХОЖДЕНИЯ ПЕТРА СТЕПАНОВА СЫНА СТОЛБИ-
КОВА, помещика в трех наместничествах. Рукопись XVIII века. Издание
конторы привилегированной типографии Фишера. В Санкт-Петербурге.
1841. В 8-ю д. л. В трех частях. В 1-й части 184, во Н-й —195, в Ш-еп —
202 стр. (Цена 2 р. 50 к. сер.).
Не понимаем, что за охота такому почтенному и талантли¬
вому писателю, как г. Основьяненко, тратить время и труд на
изображение глупцов, подобных Столбикову. Петр Столбиков
сам, от своего лица, рассказывает историю своей жизни, и в зтом
рассказе не всегда бывает верен собственному характеру: из
пошлого глупца*, идиота, иногда вдруг становится он умным п
чувствительным человеком, а потом опять делается глупцом.
В поступках он также противоречит самому себе: то умно управ¬
ляет имениями помещиков, то, сделавшись предводителем дво¬
рянства, подает губернатору проект о истреблении саранчи таким
образом: пусть она ест хлеб, а мужики должны в это время обо¬
рвать у ней крылья, — или что-то в этом роде...
Ничем другим не можем мы объяснить этого странного на¬
правления такого замечательного дарования, каким владеет
г. Основьяненко, как словом «провинция»... Можем ошибаться,
но, пока не докажут нам противного, остаемся при своем убеж¬
дении;— мы вот что думаем: в провинции (разумеется, нет пра¬
вил без исключения) — свое понятие о литературе, свой взгляд
на изящное: идеал высокого и патетического заключается там в
повестях Марлинского; идеал комического — в «Энеиде, выворо¬
ченной наизнанку»1. Одно стоит другого!.. Нет, господа! коми¬
ческое и смешное — не всегда одно и то же; а смешное для толпы
иногда совсем не смешно для образованного класса общест¬
ва... Элементы комического скрываются в действительности так,
как она есть, а не в карикатурах, не в преувеличениях. Во¬
обще, такие провинциалы не худо сделали бы, если б подражали
столичным жителям не в одних модах, но и в литературе; а для
этого сперва должно присматриваться и изучать внимательно,
что считается в столице смешным и острым и что плоским. Вот,
например, какую бы великую пользу могло принести иному про¬
винциальному «юмористу» внимательное чтение «Аптекарши»
гр. Соллогуба, и особенно пристальное изучение лица «уездного
франта в венгерке» 2. Этот франт именно потому и смешон, что
он — верное изображение действительного явления, а не карика¬
турное. Провинциальный автор, для вящего удовольствия своей
уездной публики, сделал бы этого франта и пьяницей, и вором, и
498
пошехонцем, так что соседи сочинителя «надорвали бы живо¬
тики». Но в повести, на которую мы ссылаемся, франт есть то,
чем он есть в действительности, и потому он смешон, а не отвра¬
тителен. Встретясь с таким господином в жизни, вы не могли бы
смотреть на него без досады и презрения, но в повести он очень
мил. Вот в каком смысле природа должна являться в искусстве
умытою и очищенною...
В провинции есть общие предметы для смешного и общие
места для его выражения: это обыкновенно такие вещи, над
которыми смеяться в столице давно уже почитается смешным:
французский язык, французские моды, иностранцы-гувернеры.
Столбиков г. Основьяненка не потому, видите, дурак, что родился
дураком, не потому не мог добиться отличать в картах масть от ма¬
сти, что у него были грубые нервы и мало мозгу; даже не потому,
что мошенник-опекун с умыслом дурно воспитывал его; а потому,
что оный Столбиков провел несколько лет в пансионе у фран¬
цуза Филу... По понятию г. Основьяненка, все иностранцы — зло¬
деи и мерзавцы; от них все зло на свете — и холод зимою, и жар
летом, и ревматизм в старости, и незнание грамоты в детстве...
Все иностранцы, выведенные в его повести, ссылаются в Сибирь,
а иностранки делаются развратницами... Старая песня! Теперь
всякому известно, что много было вреда для общества от разных
выходцев, но что между ими бывали и достойные люди, сделав¬
шие много добра. Да и кого должно винить во зле: французского
ли маркера, который выдал себя за профессора, или русского по¬
мещика, который мог принять его за профессора?.. Вина была
с обеих сторон,— и, право, нет никакой нужды обновлять таких
старых вопросов, к которым теперь все так равнодушны. Кстати:
почему автор не сказал, в каком пансионе воспитывался опекун
Столбикова, члены суда, которые, вопреки законам, сделали его
опекуном, и прочие лица, в такой наготе и так резко изображен¬
ные в романе?..
Воля почтенного автора, а право, он хорошо бы поступил,
если б, вместо того чтоб повторять свои повести, принялся за та¬
кие очерки исторических лиц, как его «Головатый»* — эта поис-
тине превосходная статья, обличающая в авторе большое дарова¬
ние. Несколько таких статей — и за автором было бы упрочено
почетное место в нашей литературе..«
ПОВЕСТЬ АНГЕЛИНА. В трех частях. Сочинение Николая
Молчанова. 1837. Санкт-Петербург. В типографии губернского правле¬
ния. 1841. В 12-ю д. л. 92 стр.
Какие иногда великие события происходят в мире — и их
никто не знает! Кому до сего времени могло быть известно, что
в 1837 году была сочинена превосходная поэма «Ангелина»? —*
* «Отечественные записки», 1839, том VI, октябрь.
499
Решительно никому, кроме самого сочинителя, и разве еще счаст¬
ливых друзей его. Но 1841-й выдал великую тайну 1837 года: те¬
перь просвещенная Европа узнает, что на святой Руси покойник
романтизм был еще в полном цвете жизни и разражался такими
романтическими поэмами, в которых сквозь самый лучший телес¬
коп не откроешь ни тени классицизма. В самом деле, если роман¬
тизм состоит в туманности, неопределенности смысла, выраже¬
ний и целого содержания, то «Ангелина» есть по превосходству
романтическое произведение, особенно драгоценное в наше вре¬
мя, когда математическая точность в словах, выражениях, вымыс¬
ле, характерах сделалась первым условием всякого поэтического
произведения. Судите сами:
Давно уж солнце догорело
И потемнела прелесть дня;
Давно погасла и заря,
Крыло ночное зачернело,
Умолк на Волге шумный гул,
Легли туманы, ветр уснул,
И волны, думы и работы
Не бьются в грудь; умолкли гроты,
Стоит ночная тишина,
И сон, и вольность, и свобода...1
Ну, не правы ли мы?.. Потемневшая прелесть дня; почернев-
шее крыло ночи; не бъющияся в грудь (не знаем чью) волны, ду¬
мы и заботы; стоящая тишина, сон, вольность и свобода, которые,
вероятно, лежали днем: что же все это, если не романтизм? Клас¬
сики, то есть люди, требующие от поэзии здравого смысла, пожа¬
луй, скажут, что это не романтизм, а галиматья; но кто же верит
этим черствым душам, которые не понимают того, что поэзия не
математика и что чем она туманнее, тем возвышеннее!..
И вот уж полночь наступила,
Луна полбега совершила...
Луна полбега совершила: романтизм, решительный романтизм!..
Но вот что-то в сумраке чернеется и бьется: что бы это такое бы¬
ло? Автор отвечает — пловец; но кто он — этого сам автор не зна¬
ет, потому что «пловец под тайною скрывался». С пловца спал
широкий плащ, шляпа полетела к ногам, палаш в сторону и —
Плеча в кудрях, грудь обнажилась, —
В герое — дева отразилась.
Так, вы угадали: это она, это Ангелина. Она убрана вол¬
шебною красой, в ней пламенеет не бой; она каменеет не от
страха, она отваге предана; она потеряла друга и, доверившись
луне, пришла на берег Волги с томностью, с кудрями и с меч¬
тами. Какая интересная девица! должно быть, дочь бедных, но
благородных родителей...
500
Но довольно, читатели: в «Ангелине» 92 страницы, а мы ра¬
зобрали только две: судите же, какова бы вышла наша статья,
если б мы разобрали всю поэму, со всеми ее романтическими кра¬
сотами — и с мечтами, и с кудрями, и с смертельным пистолетом,
который дрожал в руке героя, Ардалиона, блистательного и над¬
менного Марса,— с бичем мира, сыном природы, то есть Наполео¬
ном, с палашами, путниками, чернецами и многими другими ин¬
тересными вещами, из которых сочинена «Ангелина»?.. И потому,
не смея «доверить луне» и взять в руки «шарф и меч с пучиной
слез», ограничимся кратким известием, что поэма оканчивается
тем же, чем и началась — прогулкою на берегах Волги, что ясно
обнаруживается в сих прекрасных заключительных стихах:
Заветной думой увлеченный,
Затрепетал мой дух стесненный,
И вдруг гроза минувших дней
Мелькнула в памяти моей.
Приветом ласково природа
Живила сердце и мечты;
И юных дней краса, свобода
Мелькали с призраком судьбы.
И мрак, и думы, и печали
Своей заветною тоской,
Своей заветною волной
Мне душу тихо наполняли.
Еще мне мнится мрачный сон,
Я помню, как на лоне счастья,
В объятьях друга и участья,
Покинул мир Ардалион...
И героиня молодая,
Тоскуя, томная, в мечтах,
И как богиня неземная,
Одна гуляла в берегах!..
Не понимаем ни слова — а хорошо, прочтешь раз — хочется
прочесть еще! Но в том-то и сущность романтизма, что он пле¬
няет без помощи смысла, который должен быть принадлежностью
одной прозы...2
НАШИ, СПИСАННЫЕ С НАТУРЫ РУССКИМИ. Издание Я. А. Иса~
кова. Санкт-Петербург. 1841. В 4-ю д. л. Выпуски 1, 2, 3, 4 и 5 (40 стр.).
(Цена за 5 выпусков 7 р. асс., за перес. за 2 фунта).
На обертке «Наших» недаром сказано: «Первое роскошное
русское издание»: в самом деле, доселе едва ли кто мог даже
мечтать о возможности на Руси подобного издання. Предприим¬
чивый А. П. Башуцкий1, — которому принадлежит и перво¬
начальная мысль «Наших» и под редакцкею которого теперь идет
это издание,— показал на деле, что по части изящно-роскошных
изданий мы можем собственными силами и средствами не усту¬
пать иногда и самой Европе. В самом деле, «Наши» — сколько
изящное, столько же и роскошное издание. Рисунки гг. Тимма,
501
Щедровского и Шевченки отличаются типическою оригинально¬
сти») и верностию действительности; резаны они на дереве баро¬
ном Клотом, Дерикером и бароном Неттельгорстом: этого слиш¬
ком достаточно для изящества издания 2. Прекрасная бумага (на¬
рочно заказанная на одной из лучших петербургских фабрик),
прекрасный шрифт, возможная тщательность в корректуре, в от¬
тисках, отличный вкус, с каким расположены в тексте картинки
и виньетки, прелестный, со вкусом сделанный заглавный лис¬
ток,— все это делает издание вполне роскошным. В том и другом
отношении — по изяществу и роскоши — «Наши» не уступают
ни чьим. Да, «Наши», как свидетельство наших успехов в деле
вкуса и искусства, должны радовать всякое русское сердце. И за
это честь и слава г. Башуцкому; без его предприимчивости, ста¬
рательного усердия, практической способности вести всякое дело
и сводить для него всевозможных делателей, без его уверенности
в возможности на Руси такого издания — мы не увидели бы «На¬
ших» и не могли бы любоваться их изящными политипажами3,
их роскошным изданием...
Доселе мы говорили только об издании,— и потому могли
только хвалить и восхищаться; не так, не таким тоном, должны
бы мы говорить о тексте издания. Полезность и достоинство дела
в одном отношении не должны заставлять умалчивать о его не¬
достатках в других отношениях. Не видав пробных оттисков, мы,
признаемся, не были слишком очарованы самою идеею «Наших»,
которая столь многих привела в восторг. Читателям «Отечествен¬
ных записок» должно быть памятно, что этот журнал был толь¬
ко посредником между редакциею «Наших» и публикою, пере¬
давая публике объявления редакции и ничего не говоря от себя4.
«Отечественные записки» имели на это сбои причины: они очень
хорошо предвидели, что может выйти из «Наших» в литератур¬
ном отношении,— и первые же три выпуска вполне оправдали их
предвидение: «Наши», вместо того чтоб быть зеркалом современ¬
ной русской действительности, с первого же раза начали отра¬
жать в себе миражи. Да и что это за «Наши», то есть что это за
название?—Переведите его по-французски: француз будет вправе
думать, что русские описали его соотечественников; переведите
по-немецки — та же история, только уже в отношении к немцам,
а не французам, и т. д. Наконец: кто у нас может списывать?
Ведь для типических изображений нужен художественный та¬
лант!.. А много ли у нас этих талантов, или, другими словами,
многие ли из этих талантов примутся за подобное дело?
Что же касается до самого г. Башуцкого,— он хороший лите¬
ратор, но едва ли типист, живописец с натуры. Лучшим дока¬
зательством этого может служить его «Водовоз» 5. Сущность типа
состоит в том, чтоб, изображая, например, хоть водовоза, изобра¬
жать не какого-нибудь одного водовоза, а всех в одном. Может
быть, в Петербурге и найдется один такой водовоз-горемыка, ка¬
кого описал автор; но в каком же звании не бывает горемык? —
502
А между тем никто не скажет, что каждое сословие состоит из
одних горемык. Автор описывает водовозов хилыми, хворыми,
бледными, больными, искалеченными. Мы, тоже имевшие и имею¬
щие с ними дело, подобно всем петербургским жителям, привыкли
видеть в водовозе мужика рослого, плечистого, крепкого, для ко¬
торого лошадиная тяжесть — нипочем. Как русский человек, он
всегда свеж, бодр, весел, смышлен, догадлив и плутоват: смело
оставляйте его в кухне вашей одного — никогда и ничего не
украдет; но при расчете легко может забыть о данном ему вами за¬
ранее двугривенном или полтиннике — смотря по важности сле¬
дующей ему суммы, и на чаек всегда сумеет выпросить, почесы->
вая затылок... Не бойтесь за него, видя, что он всегда на воздухе,
на холоду, на сырости: оттого-то именно он в 80 лет и будет здо¬
ровее, чем вы в восьмнадцать.*, Не приходите в ужас, видя, что
он живет в такой конуре, где у вас закружится голова и жестоко
оскорбится обоняние: это его вкус, его привычки; дайте ему по->
жить в ваших великолепных комнатах только три дня — он сде¬
лает из них свой подвал... Водовоз много и тяжело трудится: да
кто ж мало и легко трудится? Уж, конечно, не я, бедный рецен¬
зент, который, за грехи свои, обязан не только читать русские
книги, но еще и писать о них.
Второй тип, «Барышня» 6, был бы хорош и сам по себе, но
при «Водовозе» он превосходен. Впрочем, достоинство его состоит
не столько в типизме, сколько в верном взгляде на предмет и
прекрасном, простом рассказе, без всяких реторических фигур-
ностей. Все это хорошо; но что же будет дальше: кого еще бу-*
дут списывать?.. Что касается до нас,—мы советовали бы ре¬
дакции оставить совсем сферу общественной действительности,
с которой рисовать (особенно — рисовать верно и сходно с под¬
линником) весьма трудно, если не невозможно. Но этим мы от¬
нюдь не хотим сказать, чтоб редакция прекратила издание «На¬
ших»: нет, мы только желали бы, чтоб она начала искать этих
наших в другой сфере, которая может быть изображаема с боль¬
шею свободою и, следовательно, с большим интересом: мы гово->
рим о литературе.
ОЛИВЕР ТВИСТ. Роман г-на Диккенса (В о г). Перевод с англий¬
ского А. Горкавенко. Санкт-Петербург. В тип. А. Бородпна и К°. 1841. В
8-ю д. л. 261 стр. (Цена 1 р. 50 коп.; с перес. 2 р. сер.).
Читателям «Отечественных записок» хорошо известен «Оли¬
вер Твист», равно и перевод его, теперь являющийся отдельно
изданным*. Диккенс принадлежит к числу второстепенных пи¬
сателей — а это значит, что он имеет значительное дарование.
Толпа, как водится, видит в нем больше, нежели сколько должно
в нем видеть, и романы его читает с большим удовольствием, чем
романы Вальтера Скотта п Купера: это понятно, потому что
503
первые более по плечу ей, чем последние, до которых ей не
дотянуться и на цыпочках. Однако ж это не мешает Диккенсу
быть писателем с замечательным талантом, вопреки мнению сенти¬
ментально-идеальных критиков, которые только пухло-фразистую
дичь почитают за высокую поэзию, а в простом, верном и чуж¬
дом претензий изображении действительности видят одни «урод¬
ливости»2. «Оливер Твист» — одно из лучших произведений Дик¬
кенса и напоминает собою его прекрасный роман — «Николай
Никльби» 3. Достоинство его в верности действительности, иногда
возмущающей душу, но всегда проникнутой энергиею и юмором;
недостаток его — в развязке на манер чувствительных романов
прошлого века, а иногда и в эффектах,— как, например, смерть
Сайкса. В «Оливере Твисте» все характеры, особенно добрых чу¬
даков и злых негодяев, выдержаны резко и оригинально; а харак¬
тер Нанси, любовницы разбойника Сайкса, сделал бы честь и бо¬
лее художественному таланту.
ЧЕЛОВЕК С ВЫСШИМ ВЗГЛЯДОМ, ИЛИ КАК ВЫЙТИ в люди.
Сочинение Е. Г. Санкт-Петербург. 1842. В типографии А. Иогансона. В че¬
тырех частях. В 12-ю д. л. В 1-й части 259, во 11-й — 197, в Ш-й —182,
в IV-й — 188 стр. (Цена 4 р. сер.).
Об этом романе 1 приложено было при театральных афишах
известие, которое гласит между прочим:
Новая книга представляет картины петербургской местности и нравов
людей различных сословий, населяющих великолепную столицу. Герой —
человек, изнуряемый жаждою известности, человек, который занят думою,
как приобресть значение в обществе или светское имя; человек, увлеченный
в бездну индустриальной жизни. Этот характер принадлежит к числу самых
замечательных типов нашего времени.
Итак, этот роман уже некоторым образом разобран и оценен
самим автором его или издателем — все равно. Мы очень рады
такому обстоятельству: оно избавляет нас от лишнего труда мно¬
го говорить об этом произведении,— и теперь остается только за¬
метить, что петербургская местность в романе обозначена дейст¬
вительно с неимоверною точнвстию: читая «Человека с высшим
взглядом», вы беспрестанно узнаёте то Невский, то Гороховую,
то Литейную, особенно если автор не ленится называть их по
имени. Равным образом, вы с немалым удивлением, точно новость
какую-нибудь, узнаёте из этого романа, что зимою в Петербурге
бывает снег и Нева покрывается льдом, наплывающим из Ладож¬
ского озера; что летом в Петербурге бывает иногда даже жарко,
а в Неве можно даже купаться; узнаёте, что между Петербургом
и Павловском есть железная дорога, что в Петербурге есть кон¬
дитерская Беранже, куда ходят господа офицеры и чиновники
есть пирожки и пить кофе; и пр. Достоверность всех этих фак¬
тов, наполняющих собою новый роман, не подлежит ни малей¬
504
шему сомнению, как это может усмотреть каждый рассудитель¬
ный читатель. Что же до «нравов людей различных сословий,
населяющих великолепную столицу», тут мы должны разойтись
немножко с заключением критической афиши и сказать, что в
романе нет не только петербургских, но и никаких нравов, ни¬
каких людей; все это заменяется в нем бумажными куклами пло¬
хой работы. Герой романа и не думал «увлекаться в бездну ин¬
дустриальной жизни»; он только дал все свои деньги на одно
весьма несбыточное предприятие, которое и лопнуло потом. Вино¬
ваты: деньги он дал не свои, а взятые им взаймы у ростовщика,
который — такой добрый! — ссудил его без залога, под вексель,
зная, что у должника его нет ни на сто рублей имения, ни родо¬
вого, ни благоприобретенного. Это по части верности «нравов лю¬
дей различных сословий, населяющих великолепную столицу»!..
Далее: герой совсем не человек с высшим взглядом, а, как все
действующие лица в этом романе, кукла, неуклюже вырезанная
из листа бумаги, с надписью на лбу: «эгоист и подлец»... Странный
образ мыслей у г-на Е. Г.: он думает, что быть эгоистом и подле¬
цом значит быть человеком с высшим взглядом!.. Особенный и
главный признак людей с высшим взглядом, по мнению г. «сочини¬
теля», состоит в том, что они всегда думают наперекор толпе... Пос¬
ле этого, Байрон будет человек с высшим взглядом, в смысле г-на
Е. Г.; а действующие лица в «Ревизоре» Гоголя будут людьми по¬
рядочными, ибо они живут и думают, как все, и почитают страш¬
ным грехом попасть в выскочки... Впрочем, Самоедов, герой ро¬
мана г-на Е. Г., к концу книги исправляется и делается прекрас¬
нейшим человеком — как это бывает во всех плохих романах...
Слог «Человека с высшим взглядом» обнаруживает музу
юную, которая рано променяла указку на перо. Г-н Е. Г. «сло¬
вечка в простоте не скажет— все с ужимкой»:2 там, где бы вы
сказали просто, что таким людям в любви не удается, а от же¬
нитьбы они сами бегут,— там наш автор говорит: «Амур бегает
от них, как от чудовищ; а от цепей Гименея они удаляются сами»
(ч. I, стр. 134) 3. Там, где всякий сказал бы: «напились мадеры»,
автор пишет: «упились дарами острова Мадеры» (ч. III, стр. 44).
Вот еще несколько образчиков таких фраз,— или нет, таких «нра¬
вов людей различных сословий, населяющих великолепную сто¬
лицу»: существо, глотающее из полного сосуда влагу Вакха; свя¬
занный узами Гименея; при помощи авангарда пришпоренных
надежд, победно разгонял рой горестных мыслей; в воскресный
июньский день петербургские жители чувствуют симпатическое
влечение вон из города, и т. п.
Но всего забавнее в этом романе то, что автор называет кар¬
тинами большого света: этот «большой свет» напоминает своим
тоном Марью Андреевну и гостей городничего в «Ревизоре»; са¬
лоны же его ничем не отличаются от зал Hôtel du Nord *, где,
.* Северной гостиницы (франц.). —Ред.
505
по оппсанпю автора, прислуживают ярославцы в чпстых перед-»
никах и с бородами... Вообще, тон господина сочинителя самый
светский, поэтический и грациозный: дам называет он «дамоч¬
ками», а прекрасную и образованную француженку, не знающую
ни слова по-русски, заставляет спрашивать у своего возлюблен-*
ного: «Как идут ваши делишки?»..* £ч. III, стр. 28}«
ЦВЕТЫ МУЗЫ. Сочинение Александра Градцева. Санкт-Пе¬
тербург. 1842. В тип. А. Иогансона. В 8-ю д. л. 73 стр.
Несмотря на неблагоприятное время для поэзии, несмотря
на то, что теперь почти совсем не читают стихов,— новые поэты
не перестают являться, нежданные, непрошеные, а новые стихо¬
творения так и плодятся, словно грибы после дождя. Давно ли
вышли стихотворения г. Бочарова;1 давно ли восхищались мы
поэмою г. Молчанова «Повесть Ангелина»2 — и вот являются
«Цветы музы» г. Градцева... Но это еще не все: сколько надежд
впереди, сладостных надежд! Сын природы, Федот Кузмичев,
приготовил «Поэму в 14 песнях» и — почему же не надеяться! —
может быть, скоро потянутся, одно за другим, собрания стихо¬
творений поэтов «Библиотеки для чтения» и покойной «Гала-
теи» — гг. Кропоткина, Щеткина, Степанова, Зотова, Чужбинского,
Третьякова, Чернецкого, Скачкова, Соколова, Волкова, г-ж Ша¬
ховой, Падерной и иных... Прекрасные стихотворения гг. Су-
шкова, Бахтурина, Быстроглазова давно уже изданы и, сделав
свое дело, то есть доставив публике большое удовольствие, по¬
коятся в кладовых — сих Елисейских полях умерших стихов и
прозы... Но обратимся к «Цветам музы» г. Градцева. Надо при¬
знаться, что эти цветы не совсем красивы и ароматны; но в этом
виновата не муза г. Градцева, а типография г. Иогансона, на бес¬
плодной почве которой возросли они..г Проницательные читатели
поймут, что мы говорим о внешнем безобразии «Цветов» г. Град¬
цева; что же до внутреннего — о нем сейчас будет речь.
Снарядили корабль — громадный; он недвижим стоит у мор¬
ской бездны, и по влажной и бурной степи летит взором, как со¬
кол,— а сам думает: «О, гремучие волны! недолго мне стоять;
спущусь я тяжелою пятою к вам на хладную грудь, как гении
раздора...»
Мне небо отвагу и силу дало
Носиться над бурною глубью;
Разрежу я ваше седое чело
Своею широкою грудью 1
Теперь, читатели, мы вам самим предоставляем приятный п
полезный труд отыскать единство образности в смелых и «цве¬
тистых» тропах музы г. Градцева: сперва корабль грозит волнам
спуститься тяжелою пятою на их (или, как выражается муза
г. Градцева, к ним) хладную грудь; а потом хочет своею широкою
506
грудью резать пх седое чело; пз этого сбивчивого обстоятельства
очень естественно вытекает вопрос о фигуре корабля, то есть
о том, где у него грудь и где ноги, или «пята»; и потом о фигуре
волн, то есть где у них «седое чело» и где «хладная грудь»... Не
сознавая себя в силах решить такой мудреный вопрос, будем про¬
должать историю корабля и еолн. Погрозивши волнам, наш ко^
рабль, «одетый величьем и с пламем в очах», торжественно по¬
грузился в воды ме(ть)&ъот! пятой, «всклубляя свой флаг распу¬
щенный»; волны осердились — и давай бросаться ему на грудь;
но «бегун морей» не струсил — он начал работать и грудью п
пятою: грудью он дерется, а пятой «смял волны». Волны, видя,
что плохо дело, что дракой ничего не возьмешь, очень хитро при¬
думали испугать «бегуна морей» дикими, напыщенными стихами:
«Ты-де, — говорят они, — быстрой и упорной встречей разрушал
наше восстание (чудная мысль, смелый оборот!) и исторгал из
пас рыданья; но не гордись своею стальною грудью — ты руко-
творность человека, ты духом тленья отягчен; а мы (то есть
волны) созданы от века, к нам недоступен смертный сон; беги же
вон из моря». Но корабль себе на уме: его не надуешь плохими
и бессмысленными стихами — ведь он и сам мастер кропать их.
«Врете вы», —крикнул он на них —
И быстро сорвал свой якорь чугунный,
Торжественной думой взлетев к небесам,
Наперсник стихии надменной и бурной
Стрелою помчался по черным волнам.
Вот так уж корабль — подлинно, что удивительный: сам
срывает якорь, а не снимается с якоря, думой прямо в небеса, а
стрелою — по черным волнам... Но и это еще не все: сперва вы
видели его врагом «надменной и бурной стихии», а теперь он
вдруг является ее «наперсником» — видно, насильно влез в
дружбу...
Все рассказанное нами составляет содержание первого цвет¬
ка музы г. Градцева. Что же в этом «содержании»?— спросите
вы: — что за мысль, что за смысл? Не знаем наверное, но дума¬
ем, что это этюд. Вы, читатель, конечно, учились в детстве неле¬
пой науке, называемой «реторикою»; вас, конечно, заставляли
«сочинять» на заданные темы; следовательно, вы знаете, как пи¬
шутся такие сочинения. Если же не знаете, мы вам скажем. Вот,
например, дана тема— «корабль»: что ж тут писать? — Как что?
если в классическом роде, то благосклонные небеса, попутные
ветры, морские божества, милая жена и прекрасные дети, ожи¬
дающие в мирной хижине дорогого их сердцу пловца; потом
буря, кораблекрушение, гибель, а затем нравоучение: как-де не¬
надежны все надежды человеческие, и в виду, дескать, берега по¬
гибает пловец, тщетно простирая объятия к «верной подруге и
бесценным залогам нежного союза», а наконец — вывод: следова¬
тельно, коли уж ездпть, так сухим путем, а не морем; лучше же
507
всего не ездить, а сидеть дома, не гоняясь за богатством и сла¬
вою,— да, впрочем, вы уж читали басню «Два голубя»...3 Если
же угодно в романтическом роде: назовите корабль «бегуном мо¬
ря», «человеческою мыслью, одетою в дерево, железо и смолепую
пеньку, окриленную парусами»; море сравните с душою злодея
и потом заставьте его ругаться с кораблем, потом драться, и
кого-нибудь из них сделайте победителем; но бойтесь вывести
какое-нибудь заключение: романтизм требует таинственности, не¬
определенности; в нем все дело в ничем или в чем-то... Славная
наука реторика, особенно та глава в ней, которая трактует об
«изобретении» и «общих местах»!.. Чтоб убедиться в этом, стоит
только посмотреть, какое прекрасное стихотворение помогла она
написать г. Градцеву. Дело идет о «холме»—простом, обыкно¬
венном холме; ну, что бы, кажется, можно сказать о холме,
кроме того, что он — холм; но гений и реторика найдутся нагово¬
рить всего о ничем. Был — изволите видеть — в степях за Волгою
холм, на котором «орел обитель основал»; на холме было тихо,
как во всякой «обители», и безмолвие оживлялось только криком
орлов... Вот муза г. Градцева и начинает допрашивать холм: где-
де была обитель твоей младенческой поры и кто тебя сюда за¬
нес?— Холм ни слова, как будто (такой гордец!) и знаться не
хочет с музою г. Градцева; а между тем —
Сбежалпсь тучи; заклубился
Мятежный виъе(о)\)ъ\ застонал
11а Волге грозно пенный вал;
И гул гремучий покатился
С холма раскатом громовым,
II мне казалось, озарился
Недвижный (гул?) пламенем живым.
По пет... гул шумный, пе ответы, —
Не речь холма на говор мой;
Затихла степь: в туман одетый
Молчит холм черный и немой.
Этими стихами заключается пьеса: поняли ль вы их?..
Очень интересна также пьеса «К смерти». Муза г. Градцева
такими словами не велит идти смерти в счастливое семейство:
Где жизнь так дивно расцвела,
Туда, где жпзиь еще мила,
Не изливай свое злодейство,
Тяжелых не бросай цепей.
К чему разрушишь (ъ) благо дней!
Муза г. Градцева произращает не одни цветы, но и целые
деревья: на первый случай она потчует только суком с большего
дерева—«одною сценою из жизни Владимира (,) князя новго¬
родского», которая сцена, как гласит выноска, есть «Отрывок»
из драматических сцен: «Владимир и Рогнеда с 980 по 986 год».
Первый опыт в Д(д) раме! — наивно замечает автор... По суку
508
видно, что «Рогнеда с 980 по 986 год» есть дерево большое, но
водяное — нечто вроде ветлы...
Все замашкп музы г. Градцева обличают в нем поэта роман¬
тического, пз школы г. Бенедиктова4. Да, г. Градцев романтик, а
следовательно, п несчастный человек, потому что все романтики
несчастные люди. Читайте—п страдайте:
Одинок я в этой жизнп,
Чуждо все душе моей,
Нет мне друга, нет отчизны,
Нет мне ласки от людей.
Тяжко, други! под луною
Бесприютный я брожу,
И не с радостью, с тоскою
Я на божий мир гляжу.
Одичал я в жизни бурной,
И увял, как в осень цвет.
О друзья! под мрачной урпой
Горько лечь во цвете лет5.
ПАРИЖ В 1838 И 1839 ГОДАХ. Соч. Владимира Строева.
Две части. Санкт-Петербург. 1841—1842. В тип. А. Иогансона. В 8-ю д. л.
В 1-й части — 222, во Н-й — 215 стр. (Цена 2 р. сер., весовых за 2 фунта).
Нет ничего труднее, как писать интересно о предмете всем
известном, старом и избитом; но в то же время нет и ничего лег¬
че этого. Причина трудности, кроме неспособности со стороны
автора, заключается чаще всего в том, что хотят быть новыми
во что бы ни стало, ищут предметов поразительных, важных и,
пренебрегая фактами, пускаются в философские воззрения и
поэтические описания. Это общий недостаток девяносто девяти
изо ста путешествий. Почти все они бывают удивительно глубо¬
комысленны, бывают удивительно живописны и — невыносимо
скучны. Все хорошо в них, а зеваешь; все ново, а между тем
известные и дешевые «guides» * в 16-ю и 32-ю долю листа, напе¬
чатанные мелким шрифтом, так и толпятся в вашей памяти.
Вы хотите познакомиться с характером народа в его домашнем
быту, у себя, дома, так сказать, — а вас душат скучными опи¬
саниями памятников и зданий, щедро рассыпая архитектурные
термины. Если у вас станет терпения прочесть такую книгу,—
вы обыкновенно говорите, протяжно зевая: «Стоило ли ездить
так далеко, чтоб написать книгу, которую всякий может соста¬
вить и не выезжая из своего захолустья, не только из пределов
родины?»... Чтаб путешествие было интересно, надо только
смотреть на вещи просто и, не гоняясь за поразительным, пе¬
редавать верно, какое впечатление произвели на автора самые
обыкновенные и вседневные предметы. Само собою разумеется,
что всякая страна имеет свое значение, свою физиономию и свою
* «путеводигели» (франц.). — Ред,
509
вседневность. В Англии, кроме парламентов, важны фабрики,
купеческие конторы и рабочий класс народа; в Германии всего
важнее университеты; но во Франции прежде всего улицы, кафе,
театры, бульвары и гулянья. У кого есть глаза, чтоб видеть, уши,
чтоб слышать, и рассудок, чтоб понимать видимое и слыши¬
мое, — тот сейчас поймет, где на что должно обратить особенное
внимание и с которой стороны должно взглянуть на предмет,
общий многим странам. Газеты издаются во всей Европе, так же
как и театры есть во всей Европе; но везде они или наслаждение,
или удобство жизни, а во Франции — необходимость, насущный
хлеб, как в старой Испании — бои с быками и аутодафе еретиков.
Литература составляет важную сторону жизни каждого евро-*
пейского народа; но в Германии она тесно связана с наукою,
в Англии она — просто литература; в Северо-Американских Шта¬
тах — обнародование богословских мнений разных сект; а во
Франции литература — сама жизнь, по преимуществу народная,
и тем менее общечеловеческая. Опера в Париже — или наслажде¬
ние немногих, пли тщеславие целого народа; а в Италии это це^
лая жизнь, как во Франции литература и журналистика. Итак,
оставьте в стороне и длину, и вышину, и размеры, и формы Nôtre
Dame *, Лувра, Тюльери, Пале-Рояля, и пр., а лучше, если уж
заговорили о них, расскажите нам, каким образом возникли эти
здания из исторической жизни народа и какими обстоятельства¬
ми, невозможными у всякого другого народа, сопровождалось их
построение; как смотрит на них народ, каких событий в его жиз¬
ни были они театром или свидетелями. Не пересчитывайте число
улиц, не знакомьте нас с их названиями: все это и мелко, и ни¬
чтожно, и трудно для памяти; а лучше скажите нам, как толпится
по ним живое народонаселение города: идет ли оно важно, раз¬
меренным шагом, с скучною и апатическою физиономиею или
суетится, веселое, беззаботное, полное жизни и интереса. Словом,
так покажите нам народ на улице, чтоб мы тотчас же узнали,
каков он и у себя в доме, а в доме покажите нам его так, чтоб
мы могли догадаться, каков он в театре. Стены ничего не значат:
важны, только люди...
Для наблюдательного путешественника очень легко схватить
характеристические черты страны, потому что характер страны
прежде всего овладевает им самим, как прилипчивая болезнь.
В Париже вам не посидится дома, хоть бы вы были мизантроп
или подагрик:— вам захочется бегать с утра до ночи по кафе,
улицам, бульварам, театрам. Там всего легче излечиться от
русской хандры, или апатии, и английского сплина. Там поне¬
воле вы сделаетесь говорливы, почувствуете охоту до вестей п
новостей. Там вы будете даже любезным, хотя бы вы были
семинарист, квакер или степной житель. В Италии (вообще)
вы сделаетесь обожателем прекрасной природы, хотя бы отроду
* Собора /парижской) богоматери (франц.). — Ред,
510
не видели в природе ничего другого, кроме полей, которые
производят хлеб, и навозу, которым удобряются поля; сделае¬
тесь меломаном, хотя бы уши ваши неспособны были отличить
романса Глинки от песни Шуберта или уличной шарманки от
скрыпки Оле-Буля. В Риме же вы непременно сделаетесь анти¬
кварием и особенно комментатором1. Вся сущность науки там
в комментариях. Понять Данта как поэта — будет для вас
посторонним делом: вся ваша забота, вся деятельность и тру¬
долюбие устремятся на то, чтоб на каждый стих Данта быть
в состоянии прочесть наизусть тысячу комментариев. А Данта чи¬
тать — известное дело — все равно, что купаться в Адриатичес¬
ком море...2 Избави вас бог поддаваться этой страсти к коммен¬
тариям, этому прилипчивому миазму: иначе вы воротитесь домой
с огромным запасом пустых комментариев, но без живой души
п здравого смыслу, сделаетесь страшным педантом3, заклятым
врагом животворной идеи, исступленным обожателем мертвой
буквы, жадным лакомкой до пергаментной гнили и фолиантной
пыли... О, берегитесь, берегитесь! Иначе что за смешную роль
будете вы играть, как лукаво будут улыбаться, слушая, как вы
в высокопарных фразах, прерываемых точками4, как будто от
одышки, будете производить в гении и Вальтер Скотты какого-
нибудь посредственного итальянского романиста или кстати и не¬
кстати обращаться к классической почве и голубому небу Италии.
Часто путешественники вредят себе и своим книгам дурною
замашкою видеть в той или другой стране не то, что в ней есть,
но то, что они заранее, еще у себя дома, решились в ней видеть,
вследствие односторонних убеждений, закоренелых предрассуд¬
ков или каких-нибудь внешних целей и корыстных расчетов. Нет
ничего хуже кривых и косых взглядов; нет ничего несноснее ис¬
каженных фактов. А факты можно искажать и не выдумывая
лжи. Иностранец, приехавший в Петербург в праздничный день,
может встретить на улицах много пьяных мужиков,— и если он
будет выходить из своей квартиры только по праздникам, и при¬
том вечером, то без всякой лжи будет вправе написать, что на
петербургских улицах ему попадалось много пьяного народу из
черни; но будет ли он прав, если напишет, что, когда ни выйди
в'Петербурге на улицу, всегда встретишь множество пьяных
«джентльменов»? Во всех больших городах есть большие пороки,
и кто хочет искать в них только одной этой стороны, тот всегда
найдет ее. Поэтому нет ничего легче, как оклеветать или превоз¬
нести страну: не нужно выдумывать фактов, стоит только обра¬
тить внимание преимущественно на те факты, которые подтверж¬
дают заранее составленное мнение, закрывая глаза на те, кото¬
рые противоречат этому мнению. Таким образом, никого не обма¬
нывая вымышленною ложью, можно уверять, что французы —
народ суровый, тяжелый, расчетливый, корыстный; а англича¬
не — народ живой, легкий, увлекающийся, симпатичный и даже .
чего доброго — гуманный!..5 При этом случае, очень удобно
511
можно доказать, что везде и все худо, что Европа гпиет, что же-
лезные дороги ведут в ад, и тому подобные странности... Но эти
странности, — чтоб не назвать их иначе, — бывают еще смешнее,
когда путешественник худо играет принятую на себя по расчетам
роль; когда в нем невольно проглядывает подобострастное удив-
ление к предметам, в отношении к которым он силится выказать
притворное равнодушие. Так иной, говоря с презрением о Беран-
же, Жорже Запде, Викторе Гюго, — вдруг падает на колени перед
каким-нибудь Ламартином, каким-нибудь Альфредом де Виньи,
каким-нибудь господином де Бальзаком6. Такие путешественни¬
ки в обоих случаях обнаруживают дикость нравов, не смягченных
цивилизациею и образованием.
Путешествия пишутся иногда в форме ежедневных запи¬
сок,— и тогда центром описаний делается личность самого путе¬
шественника. Эта форма чрезвычайно интересна и увлекательна.
Разумеется, для этого прежде всего нужно, чтоб личность путе¬
шественника не только не оскорбляла своим цинизмом, но еще
и заинтересовывала бы читателя благоуханным впечатлением
своей непосредственности. Но каково же будет это «благоухан¬
ное впечатление», если путешественник рассказывает вам, как
и что покупал он на площади?.. Такая простонародная, пло¬
щадная и циническая сцена не может быть приятна даже и тог¬
да, когда дело идет о дырявом плаще; но каково же, когда во¬
прос заключается в сапогах или в чем-нибудь еще более домаш¬
нем?.. Что за удовольствие для читателя узнать, что наш путе¬
шественник так чужд чувства изящного, что приходит в исступ¬
ление при виде прекрасных, но бесполезных вещей, которыми
любит окружать себя образованное чувство даже и в житейских
мелочах и на которые даже бедный, но эстетически настроенный
человек нашего времени охотно уделяет часть своих средств, как
на необходимости?.. Наш век не любит чопорной изысканности
в формах, но он еще далее от цинической неопрятности в наруж¬
ности. Есть люди, которые и в халате умеют быть пристойными;
но есть люди, которые и во фраке оскорбляют чувство приличия.
Автор может показаться своим читателям и в халате; но подоб¬
ные фамильярности с его стороны не должны впадать в цинизм.
Записки путешественника не только могут, должны быть просты;
но всему есть границы, полагаемые чувством и смыслом, и отры¬
вистые отметки, подобные следующим: «Ели, легли спать;—вче¬
ра пошли было в дешевый кабак обедать — на дороге застиг про¬
ливной дождь, — писали с женой письма»7— напомнили бы
собою записки прославленного Гоголем титулярного советника
Попрыщина...8
Иногда путешествия пишутся в некотором систематическом
порядке. Автор сперва описывает здания, потом промышленность,
нравы народа и так далее, посвящая каждую главу на особый
предмет, о котором он уже не имеет нужды говорить в других гла¬
вах своей книги. Эта форма имеет свою выгоду и свою хорошую
512
сторону, представляя читателю ряд отдельных н целых картин.
Если она теряет в калейдоскопической живостп описания, зато
делает безопаснее личность автора от неприятного впечатления
на читателя. Г-н Строев очень хорошо поступил, избрав эту фор¬
му, хотя к описанию Парижа отрывочные записки и всего лучше
идут. Г-н Строев более или менее, но почти везде избег исчислен¬
ных нами недостатков, которые в особенности вредят книгам пу¬
тешествий. Правда, найдется в его книге несколько ничего не зна¬
чащих выражений вроде «Северной Пальмиры», под которою, не
знаем почему, ему угодно разуметь наш Петербург. Конечно,
Петербург город великолепный и необыкновенно красивый, но
это совсем не причина называть его ни Пальмирою, ни Вавило¬
ном, ни другим древним чуть-чуть не допотопным городом, о ко¬
тором мы не можем себе сделать никакого представления. Вооб¬
ще, обыкновение называть новое старыми именами — Наполеона
Цезарем, Барклая Фабием, Кутузова северным Сципионом (для
отличия от южного) прилично только для новых изданий исто¬
рии г. Кайданова 9 и разве еще литературщикам, подвизающимся
в задних рядах фельетонной литературы. Можно еще упрекнуть
г. Строева за рассуждения, хоть их у него — слава богу — и не¬
много. Так, например, он мог бы, без всякого ущерба, но с явною
выгодою для своей книги, уволить нас от своих взглядов на со¬
временную французскую литературу, ограничиваясь фактами и
не мудрствуя... Мы охотно верим, что г. Строеву, как бывшему
фельетонисту и автору давно забытых (по счастию для него)
«Сцен петербургской жизни» 10, Бальзак кажется великим рома¬
нистом. Г-н Бальзак действительно колосс перед всеми нашими
балъзачниками, которые с таким подробным анализом расплы¬
ваются в описании будуара, наряда, движений и сердец сво¬
их графинь, княгинь и княжен. Одно уже то, что Бальзак всегда
шел своею дорогою и не только никому не подражал, но родил
тысячи плохих подражателей, доказывает, что Бальзак человек
с замечательным талантом. Он большой мастер рассказывать, и
если б не расплывался в водяном и растянутом многословии, кото¬
рое он выдает за тонкий анализ платья, комнат, душ, сердец,
страстей и чувств — плод будто бы глубокой наблюдательности;
если б он не выдумывал графинь и маркиз, какие существуют
только в его воображении, прикованном к прихожим салонов, а
адшсывал более доступную и более знакомую ему действитель¬
ность, — он был бы одним из замечательных писателей второго
или третьего разряда, не был бы теперь забыт и осмеян в Па¬
риже, не выписался бы так скоро и не издавал бы плохих ста¬
теек под фирмою плохого «Revue parisienne» * п. Также мы охот¬
но верим, что г. Строеву не может слишком нравиться г-жа Дю-
деван: у всякого свой вкус. И потому мы не будем спорить с
г. Строевым, а скажем просто, что его книга о Париже чрезвы¬
♦«Парижского обозрения» (франц.). — Ред.
17 в. Белинский, т. 4
513
чайно любопытна по содержанию, богата фактами, хорошо на¬
писана, живо изложена, — и вообще так интересна, что трудно
от нее оторваться.
СОЧИНЕНИЯ ГЕТЕ, (.) Выпуск Т. Санкт-Петербург. В тип. Ильи
Глазунова п Кс. 1842. В 8-ю д. л. 82, 27, 23 л 14 стр. (Цена 1 р. сер.; весо^
вых за 2 фунта).
Немпого в мире поэтов написали столько великого и бессмерт¬
ного, как Гете, и ни один из мировых поэтов не написал столько
разного балласту и разных пустяков, как Гете. О причинах этого
явления здесь не место и не время распространяться; впрочем,
мы думаем, причина эта заключается в том, что Гете был столько
же немец, сколько и германец, тогда как Шиллер, например, был
только германец — прямой потомок Арминиев и нисколько не
родня Иванам Ивановичам и Адамам Адамовичам...1 Неизвестные
господа, взявшиеся переводить всего Гете2, начали именно
с тех его произведений, которые, любя его славу и гений,
должно б было перевести после всего. «Брат и сестра» — сладень¬
кое произведеньице во вкусе XVIII века. «Клавиго» уже известен
по хорошему переводу г. Струговщикова3. «Добрые женщины»
(рассказ) — что-то такое, под чем если подписать имя какого-ни¬
будь обыкновенного немецкого писателя, то никто и читать не
станет, и что, даже при имени Гете, трудно дочесть до конца.
«Простое подражание природе, манера, стиль» и «О Лаокооне» —
очень интересные, хоть и небольшие статьи. Статейки, означен¬
ные общим именем «Мелкие статьи»4,— незначительны. Неиз¬
вестные переводчики, переводя Гете, словно издают журнал: пер¬
вый выпуск у них разделен на отделения;— впереди всего драмы,
потом повести; далее ученые статьи, а на конец — смесь; каж¬
дое отделение имеет особую нумерацию, так что,- по окончании
всего перевода, подписчик будет лишен возможности переплести
его в одну книгу. По известию о содержании второго выпуска видно,
что штука эта будет повторяться с каждым выпуском. Но это бы
еще ничего, лишь бы хорошо переводили; особенно худо то, что
встречаются фразы, подобные следующим: «Я никогда не встре¬
чал человека, более высокомерного, нежели как я сам»; «Если
бы даже возложили на меня венец — я подумал бы, что разуме¬
ется само собою (??!!..), и именно поэтому я был такой же чело¬
век, как все другие люди» и пр.
Не понимаем, с какой стати и по какому праву гг. перевод¬
чики разбивают автобиографию Гете на клочки и отрывки, ко¬
торые нисколько не интересны, тогда как эта автобиография
чрезвычайно интересна. Вообще, видно, что это предприятие
придумано наскоро и нисколько не обдумано, что у трудящихся
нет ни плана, ни цели, что каждый из них — кто во что горазд...
А между тем господам переводчикам не мешало бы подумать
о том, что они делают: ведь если они порядочно переведут только
514
прозаические сочинения Гете, и тогда дело их будет почтенно
и заслужит благодарность. Зачем шалить там, где речь идет
о важном предмете, не о пустяках каких-нибудь? Пусть бы при¬
нялись они за Гете посерьезнее да начали переводить прежде
всего те из его произведений, которые могут поднять, а не уронить
его на святой Руси. Чего бы лучше начать с «Вильгельма Мей-
стера»5, «Wahlverwandtschaften» * или, если уж с драм, так
с «Геца фон Берлихингена», изуродованного на Руси дрянпым
переводом, в котором действующие лица драмы Гете выражаются
языком московских брадатых торговцев и извозчиков?..6
ДВА ПРИЗРАКА. Роман. Соч. Ф. Ф а н - Д п м а. Санкт-Петербург.
В тип. Третьего департамента государственных пмуществ. 1842. Четыре
части. В 12-ю д. л. В I части 252, во II — 208, в III — 228, в IV — 258 стр.
(Цепа 5 р., с перес. 6 р. 50 к. сер.).
В оправдание мудрой руссрсой пословицы: не родись ни
умен, ни пригож, а родись счастлив, недавно появившееся имя.
г-на Фан-Дима 1 грозит сделаться знаменитым именем в совре¬
менной русской литературе, благодаря вкусу, образованности,
беспристрастию и добросовестности некоторых наших журналов,
которые до седьмого неба превознесли водяную, детски несвяз¬
ную и напыщенную повесть «Александрипа» 2 — первый опыт
г. Фан-Дима. «Два призрака» были превознесены ими только еще
в виде извещений о появлении этого романа: что же будет в кри¬
тиках и рецензиях о нем?..3 А между тем «Два призрака» не
только не уступают в пухлости и водяности «Александрине», но
едва ли еще и не превосходят ее в этих качествах — уж тем
одним, что вчетверо длиннее и пухлее ее. Эти «Два призрака» не
что иное, как один призрак, и суть самое «призрачное» явление
современной литературы—четырехтомный нуль, огромное вме¬
стилище слов без значения и фраз без содержания, длинный,
утомительный рассказ о происшествиях и случаях, которых не
бывает в действительности; вялое и бесцветное изображение
людей, характеров и общества, которых не было, нет и не будет
нигде, кроме холодного воображения бесталантных сочинителей.
Меркою достоинства всякого литературного произведения,
претендующего на изображение действительности, должно быть его
сходство с изображаемою действительяостию. Посмотрим же, до ка¬
кой степени г. Фан-Дим является верным живописцем современной
действительности, которую он рисует в своих «Двух призраках».
Идеальный кирасирский офицер, Владимир Марлин, «стра¬
стно влюблен» в Агафью, или Агату Леновскую, преидеалъную
девицу редкой красоты, но и беспримерной глупости. Впослед¬
ствии оказывается, что она втайне «боготворила» идеального
кирасира, а дурочкой только прикидывалась, вследствие до-
* «Сродство душ» (нем.). — Ред.
17*
515
бровольно данного ею обещания своему ревнивому жениху, Ва-
сильскому, бывшему любовнику ее матери, которая, умпрая,
взяла с ребенка Агаты клятву выйти за своего уже пожилого
обожателя. Вот основа романа. — Скажите: где бывают такие
девушки, которые дают и сдерживают слово играть в обществе
роль дур? Где бывают женихи, которые, из ревности, требуют
подобных условий от своих невест? Где бывают общества, в ко¬
торых совершаются такие чудные истории? Видите ли, как
проста и естественна завязка романа, как она в духе совре¬
менного общества и как верно характеризует она современную
действительность!.. Но далее: идеальная Агата тайно присылает
к идеальному кирасиру письма, по добродушному убеждению
автора, полные ума, чувства и женской прелести, и подписы¬
вается под письмами Ариэлем. Идеальный Марлин, любя Агату,
влюбляется и в таинственного Ариэля и таким образом колеб¬
лется между «двумя призраками» до тех пор, пока дело не объяс¬
нилось в конце четвертой части и он не женился, вместо двух,
на одном призраке. В первой и в половине второй части припле¬
тена, ни к селу, ни к городу, какая-то Аменаида Гольцева —
тоже «идеальная» женщина, страстно влюбленная в «идеаль¬
ного» Марлина. Это обстоятельство значительно увеличивает
пухлую толщину и томительную скуку романа.
Сказав о содержании романа, укажем на некоторые част¬
ности его. Не угодно ли вам полюбоваться, например, картиною
«большого света»?
После разных сцен на вечере у Аменаиды Гольцевой при¬
езжает туда старый вестовщик и сплетник Гранитский и рас¬
сказывает обществу свежую новость о появившейся в Петер¬
бурге красавице. Дамы пристают к нему с вопросами, мужчины
молча окружают его.
— Да-с, — продолжал Гранитский с самодовольною улыбкою, — мы
кое-что успели узнать об этом дивном явлении. Красавица только что при¬
ехала из Тамбовской губернии; ей всего семнадцать лет; матери у нее нет,
отец, Павел Игнатьевич Леиовский, заслуженный суворовский генерал, тя¬
жело израненный, и потому никуда не выезжает из дома. В собрание он от¬
пускал дочь с теткой, с которой она (,) кажется (,) будет выезжать в про¬
должение целой зимы.
Марлип обнаруживает, что он знает Леновскую; его просят
нарисовать обществу ее портрет.
— Я плохой живописец портретов, особенно на словах; потому п не
смею взять на себя описания такой красавицы. Что же касается до се ума
и любезности, продолжал он запинаясь, то я еще так мало знаю Агафью
Ивановну...
Вот именно язык «большого света»!..
Но «запинка» не долго продолжалась со стороны идеального
кирасира; кто-то усомнился в красоте Агаты,— и Марлин вос¬
кликнул:
516
— Деповская прелестна — как любовь в первых мечтах юности, как
робкое желанье, озаренное яркими, алмазными лучамп надежды! Ее крас-ота
пышнее, роскошнее всего, что может выразить это слово, для нее — всякое
сравнение немо и мертво! При первом взгляде на чудную девушку, Рафаэ¬
левы мадонны перестают казаться идеалами; но когда взглянешь ка нее в
другой раз, когда встретишь ее чарующий взор, невольно усумнишься в ее
земном существовании, и душа рвется спросить у милого виденья звучных
словом Байрона: «Откуда ты?»
Владимир говорил, будто понуждаемый невольным чувством удивле¬
ния; но, высказав свое мнение, вызванное только ошибочным перетолкова¬
нием его движения, он неожиданно замолк, и лице его снова приняло преж¬
нее, задумчивое выражение.
Это — изволите видеть — большой свет! Так описывают боль¬
шой свет те, которые знают его только по повестям Марлин-
ского...
Характеров в этом романе нет: в нем всё призраки, которые
говорят длинно, утомительно, надуто и плоско. Сам Марлин,
что называется — просто глуп, и слава богу; его высокопарная
дичь явно заимствована из «Милорда англинского» и «Гуака,
или Непреоборимая верность» 4. Агата... но мы об ней не скажем
ни слова, из уважения к ее твердой решимости слыть глупою,
и, в оправдание этой благородной решимости, выпишем не¬
сколько слов из ее писем:
Я сейчас из Александринского театра... Я видела m-me Allan * в трога¬
тельной роли la lectrice... ** Исполнение прекрасно, я была в восхищении,
плакала, но не забывала, что я в театре и что она актриса, — впрочем (,)
кажется (,) актриса замечательная и любимая публикою.
Конечно, не решившись твердо играть роль глупой, нельзя
восхищаться, плакать от игры артиста и в то же время не
забыть, что он актер?.. Еще менее нельзя говорить холодно,
‘предположительным тоном, что г-жа Аллан, кажется, актриса,
замечательная и любимая публикою... Но смешнее и карикатур¬
нее всех других действующих лиц романа — Петр Александрович
Смельский, на котором автор хотел показать опыт своего коми¬
ческого дарования. Если прочие лица надуты и натянуты, то
лицо Смельского плоско и тривьяльно, тогда как автор явно си¬
лился сделать из него умного, милого и достолюбезного чудака.—
«Но я не хочу ее любить!»—говорит Марлин Смельскому.—«Не
хочешь? вот это новость! Давно ли в твоей поэтической, худож¬
нической башке слова: любовь и воля стали ходить в одной
упряжке? Ты не хочешь ее любить, прошу покорно! За что же
-такие немилости?»—Так отвечал Смельский Марлину.
Только не желая распространяться о пустяках, не приводим
из этого романа примеров приторной дружбы, сладенькой любви,
пряничной сентиментальности и других подобных жалких чувст-
ъованыщ. Но, вместо этого, приведем несколько примеров рома-
* мадам Аллан (франц.).—Ред.
** чтицы (франц.).—Ред.
517
нпческого слога г. Фан-Днма: «победительным роем острот
и оригинальных шуток ослепить общее мнение и увлечь его
за собою»; «посоветую ему залить шампанским свои сухие
вздохи п, с доброй подорожной проклятий, отправить к черту
свою глупую страсть»; «за явным отказом автора жпвописать
интересную красавицу, вам, любезный читатель, остается осед¬
лать ваше воображение и ехать на нем отыскивать оригинал
нашей героинп (,) пли другую красавицу, столь же совершен¬
ную: итак, ногу в стремя, скок на седло, счастливый путь, мой
читатель...»; «автор владеет внимательным слухом: он слышит
даже быструю речь воображения (?), немой говор сердца пли
шепот таинственной души (??) так же ясно, как громкий перебой
речей гостпной, как звонкую трещотку людских мнений или
гласную тревогу поэтического восторга...»; «в груди ее горел жар
тропиков»; «самые высокие идеи являлись в разговорах его
естественно (,) мило, без малейшей натяжки, не на ходулях
напыщенного романтизма, но на двух здоровых ногах образован¬
ного здравого смысла»; «сердце женщины, а тем более умной,
образованной и наклонной к мечтательности, есть горнило,
в котором закаляется часто будущность человека и всегда опре¬
деляются настоящие границы способностей и достоинств его»;
«разговор с Смельским вспенил ее чувства надеждой»; «когда
же напротив в фантастическом эскадроне дум Владимира все
обстояло благополучно»; «дума человеческая — такая же бездна,
когда в ней заволнуют волны злобствующей ревности»; «Влади¬
мир Марлин сделался чудо какой милочка»... Но довольно —
всего не перечтешь п не выпишешь...
Подражая так карикатурно Марлинскому в слоге, г. Фан-
Дим, к сожалению, не подражает ему в правильности языка:
в «Двух призраках» часто попадаются галлицизмы, вроде сле¬
дующего: «Но увидев нового человека, лицо его потеряло выра¬
жение особенного удовольствия» (ч. I, стр. 178), и пр.
В заключение должно сказать, что «Два призрака» напол¬
нены множеством рассуждений, из которых иные обнаруживают
в авторе человека умного и образованного, но которые вместе
с тем доказывают, что ум и начитанность, при отсутствии эсте¬
тического чувства, вкуса и творческой изобретательности, при
незнании сердца человеческого и современной действительности,
никого не могут сделать романистом и поэтом...
ПРИМЕЧАНИЯ*
с Художественная литература», 1978
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
В тексте примечаний приняты следующие сокращения:
Анненков—-П. В. Анненков. Литературные воспоминания. М., Гос¬
литиздат, 1960.
Белинский, АН СССР — В. Г. Б е л и н с к и й. Поли. собр. соч., т. I—ХШ.
М., Изд-во АН СССР, 1953—1959.
ГБЛ — Государственная библиотека им. В. И. Ленина.
Герцен —А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах. М., Изд-во АН СССР,
1954—1966.
ГИМ — Государственный исторический музей.
ГП Б — Государственная Публичная библиотека СССР им. М. Е. Салтыкова-
Щедрина.
ИРЛ И — Институт русской литературы (Пушкинский дом) АН СССРо
КСсБ — В. Г. Бел и иски й. Сочинения, ч. I—XII. М., Изд-во К. Солдатен-
кова и Н. Щепкина, 1859—1862 (составление и редактирование издания
осуществлено Н. X. Кетчером).
КСсБ, Список I, II... — Приложенный к каждой из первых десяти частей
сшшбк рецензий Белинского, не вошедших в данное издание «по не¬
значительности своей».
ЛН — «Литературное наследство». М., Изд-во АН СССР.
Панаев — И. II. Панаев. Литературные воспоминания. М., Гослитиздат,
1950.
ПР — позднейшая редакция III и IV статей о народной поэзии.
ПссБ — В. Г. Бел и и с к и й. Поли. собр. соч., под ред. С. А. Венгерова
(т. I—XI) и В. С. Спиридонова (т. XII—ХШ), 1900—1948.
П у ш к и н — А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. в 10-ти томах. М.—Л.? Изд-во
АН СССР, 1962-1965.
ЦГЙА — Центральный Государственный исторический архив.
521
В ПОИСКАХ НОВЫХ КОНЦЕПЦИЙ
I
28 июпя 1841 года Белинский писал своему другу В. Боткину: «...я те¬
перь забился в одну идею, которая поглотила и пожрала меня всего... Во
мне развилась какая-то дикая, бешеная, фанатическая любовь к свободе и
независимости человеческой личности, которые возможны только при обще¬
стве, основанном на правде и доблести». В этом признании — как и в неко¬
торых других, аналогичных,— выразилась суть нового периода развития
критика — периода, датируемого началом 40-х годов. И, пожалуй, не только
суть, но и тот импульс, под влиянием которого совершился переворот.
Силой, прорвавшей теорию «примирения с действительностью», была
именно «одна идея» — идея человеческой личности, счастия и благоденствия
отдельного, конкретного, неповторимого человеческого существа. В чем
оправдание всеобщего («гегелевской Allgemeinheit»), если страдает частное? —
спрашивал Белинский в другом письме к Боткину (от 1 марта 1S41 года).
Понимание исторической необходимости, строгое философское самовоспита¬
ние не принесет облегчения тому, кто на пути к общей гармонии своей лич¬
ной судьбой должен выразить момент «дисгармонии». «...Если бы мне и уда¬
лась влезть на верхнюю ступень лествицы развития,— я и там попросил
бы... отдать мне отчет во всех жертвах условий жизни и истории, во всех
жертвах случайностей, суеверия, инквизиции, Филиппа II и пр. и пр.».
«Ты — я знаю — будешь надо мною смеяться... — обращается Белинский
к своему корреспонденту,— но смейся как хочешь, а я свое: судьба субъ¬
екта, индивидуума, личности важнее судеб всего мира...»
Новые взгляды Белинского складывались стремительно и бурно. В про¬
должение каких-нибудь нескольких месяцев — от марта до середины 1S41
года — резко менялся ответ критика на вопрос, как соотносятся главные ка¬
тегории: человек и общество. Вначале отдельное противопоставлялось им
целому, «индивидуум» — «миру». Такова была, так сказать, полемическая
логика движения мысли Белинского, первоначальная фаза освобождения от
Молоха «общего». Но очень скоро критик признал необходимость новой, дру¬
гой общей идеи, в которой бы примирились «индивидуум» и «мир». В письме,
522
с которого мы начали статыо, эта идея уже выражена достаточно отчетли¬
во: Белпнскпй мечтает об «обществе, основанном на правде и доблести», и
именно в псм полагает возможным осуществление индивидуальных челове¬
ческих прав и потребностей.
Говоря конкретнее, такой общей идеей для Белинского в первой поло¬
вине 40-х годов была идея социализма, пли «социальности), как он ее иногда
называл (в письме к Боткину от 8 сентября 1841 года). В печати же для
обозначения грядущего социалистического миропорядка критик прибегал
к языку перифрастическому и подчас библейски-торжественному: «...Свет-
победит тьму, разум победит предрассудки, свободное сознание сделает лю¬
дей братьями по духу — и будет новая земля и новое небо...» («Руководство
к всеобщей истории ), 1842).
Путь к «ноеой земле» прокладывается ценою огромного напряжения,
крови п мук. В историческом миросозерцании Белинского вновь происходит
оправдание момента дисгармонии, — той дисгармонии, которая несколько
месяцев назад отвергалась им во имя индивидуальной человеческой судьбы.
«Говорят, что дисгармония есть условие гармонии...», — иронически писал
тогда критик. Теперь он оправдывает революционные перевороты, крутые
меры преобразователей общества, жертвы. 8 сентября 1841 года Белинский
пишет Боткину, что установление социальной справедливости не может
произойти «само собою, временем, без насильственных переворотов, без
крови. Люди так глуны, что их насильно надо вести к счастию. Да и что
кровь тысячей в сравнении с унижением и страданием миллионов». 15 ап¬
реля 1842 года в письме к тому же Боткину критик вступался за якобинцев
и их вождя: «...дело ясно, что Р<обеспьер> был не ограниченный человек,
не интриган, не злодей, не ритор и что тысячелетнее царство божие утвер¬
дится на земле не сладенькими и восторженными фразами идеальной и
прекраснодушной Шпронды, а террористами — обоюдоострым мечом слова
и дела Робеспьеров и Сен-Жюстов». Прежний тезис «дисгармония есть ус¬
ловие гармонии» получает уже другой, не иронический, но позитивный
смысл.
Социально-политическая программа Белинского, одпако, доста¬
точно сложна и не допускает никакого механического выпрямления. Приме¬
нительно^ ко времени 40-х годов прошлого века приведенные выше положе¬
ния важны не столько практическим, сколько общетеоретическим смыслом.
«Необходимо... отметить одну особенность в трактовке проблемы революции
русскими социалистами 40-х годов... Они прямо не призывают к революции,
а говорят о ее естественности, оправданности. Такое отношение русских
мыслителей к революции нисколько не принижает их революционности. На¬
оборот, оно свидетельствует о трезвости их подхода к действительности»
Исследователь далее говорит, что эта «трезвость» объяснялась беспри¬
страстным подходом Белинского и Герцена к французской революции, шту¬
1 А. И. Володин. Гегель и русская социалистическая мысль XIX
века. М., «Мысль», 1973, с. 129—130.
Об увлечении Белинского теориями утопического социализма см. ста¬
рую, но не потерявшую своего значения работу В. Комаровича «Идеи фран-
цузских социальных утопии в мировоззрении Белинского». — «Венок Белин¬
скому'). М., 1924,
523
дированием ее опыта, отказом от ее идеализации. К этому надо добавить и
другое, не менее важное обстоятельство: еще более трезво смотрели Белин¬
ский и Герцен на русскую жизнь, непредвзято и хладнокровно изучая ее
опыт. «У себя, в себе, вокруг себя, вот где должны мы искать и вопросов п
их решения». Эти более поздние слова Белинского (из статьи «Взгляд на
русскую литературу 1846 года») применимы и к его социально-политиче¬
ской программе начала 40-х годов.
Отсюда кажущийся разрыв между радикализмом некоторых общих вы¬
водов критика и его конкретными суждениями на темы русской жизни. Бе¬
линский, например, прославлял решительные меры деятелей Великой фран¬
цузской революции и в то же время (в статье «Руководство к всеобщей
истории», 1842) писал о крепнущем «чувстве общественности» в современно¬
сти, о сотрудничестве «сословий». «Вражда между сословиями исчезает, и
они примиряются в признании взаимной необходимости и взаимной важно¬
сти для общества». Сказано это в связи с современными «общественными
предприятиями» и, в частности, постройкой «железных дорог».
Белинский видел, что осуществлению идеи «социальности» в русских
условиях должна предшествовать долговременная подготовительная рабо¬
та. Этим и объясняется широта конкретной позитивной программы крити¬
ка. Поощрение промышленного и научного прогресса, внедрение научных
начал в общественное сознание, укрепление законности, резкая социаль¬
ная критика устаревших форм жизни, прежде всего институтов феода¬
лизма — таковы важнейшие пункты этой программы. Особенно большое
значение, как мы еще будем говорить, Белинский придавал социальной
критике.
II
Таким образом, год (с марта 1841-го по март 1842-го), представленный
настоящим томом,— это год решительного пересмотра Белинским примири¬
тельных взглядов, развития идей социальной критики и общественной
функции искусства. Для читателей Белинского, однако, такое утверждение
едва ли окажется достаточным, при всей его очевидности и справедливости.
Нужно вспомнить, что означала для Белинского та или другая идея, как
глубоко проникала она во все его миросозерцание, нравственно-психологи¬
ческий состав. Один из первых биографов критика хорошо сказал о нем:
«В каждом «моменте» он вполне проникался данной мыслью, веровал в нее,
покорялся ей, отыскивал ее применения, распространял ее на свою личную
жизнь и, действительно, «переживал» ее: если потом ему приходилось убеж¬
даться в ее односторонности и ошибочности, ему всегда стоило большой ду¬
шевной боли отказаться от нее» К Это значит, что взгляды Белинского, а
также их перемены должны быть осознаны по возможности конкретнее.
Мы отметили в общих чертах развитие Белинским идеи «социально¬
сти». Постараемся теперь охарактеризовать тип мышления критика в целом,
связь его социальных идей с философскими и художественными.
1 А. Н. П ы п и н. Белинский, его жизнь и переписка, изд. 2 е. СПб.,
1908, с. 359.
524
Новый «момент» развития Белинского удобнее всего показать на его
концепции художественных периодов, или форм искусства (мы называем
эту концепцию историко-философской стороной системы). Дело в том, что
не только у Белинского, но и у его предшественников и современников —
литераторов и критиков философского склада — такие концепции играли
исключительно важную роль. Они образовывали своего рода ядро мироощу¬
щения, формировавшее общее восприятие художественных явлений, а под¬
час и непосредственно диктовавшее те или другие оценки или характери¬
стики.
Как же выглядела историко-философская сторона системы Белинского
накануне интересующего нас периода? Ее определяющий момент (и в этом
Белинский был сходен с другими представителями философского направле¬
ния русской и западноевропейской критики) — учение о смене художествен¬
ных форм (стадий). Искусство в своем поступательном развитии проходит
через ряд стадий, соответствующих регионально-хронологическим этапам
человеческой истории: символическое искусство (Древний Восток), клас¬
сическое искусство (античность; особенно Греция), романтизм (Западная
Европа после утверждения христианства, главным образом в период сред¬
невековья), наконец, синтетическое искусство нового времени (Европа,
включая Россию, и Америка). Из этих форм Белинский обычно более
подробно останавливался на последних трех.
Классическое искусство, по Белинскому, гуманистично в том смысле,
что одушевлявшая его религиозная идея есть представление божества в че¬
ловеческом облике, а также в том смысле, что оно воплощало торжество
человеческого начала над стихийно-физическим, природным («греческое
творчество было освобождением человека из-под ига природы»; «Горе от
ума», 1840). В связи с этим классическое искусство отличалось многосторон¬
ностью, гармоничностью элементов («...в лице греков все эти односторонно¬
сти явились в живом и слитом единстве»; там же). В то же время, как это
видно из сказанного, человечность классического искусства была не столько
духовной и внутренней, сколько телесной, пластической и внешней. Если
же в нем сталкивалось индивидуально-человеческое и общее, то победа ос¬
тавалась за последним. «Древний мир был мир внешний, объективный, в ко¬
тором всё значило общество и ничего не значил человек. Вот почему дейст¬
вующими лицами в греческой трагедии могли быть только боги, полубоги,
цари и гброи — представители общества, народа, а не частные лица»
(там же).
Романтическое искусство переключило внимание на «внутреннего че¬
ловека» (излюбленное выражение Белинского1). Богатство и утонченность
внутренней жизни, приоритет духовного над физическим и телесным, культ
любви (опять-таки в ее духовном, а не телесно-чувственном проявлении),
«тревожное стремление в сумрачную даль бесконечного, ко всему таинст¬
венному и мистическому — вот романтические элементы, из которых слага¬
1 Ср. также у Гоголя: «На все, что нп есть во внутреннем человеке...
он (Пушкин. — Ю. М.) откликнулся так же, как откликнулся на все, что
ни есть в природе видимой и внешней» («В чем же наконец существо
русской поэзии и в чем ее особенность»). Выражение «внутренний чело¬
век» имеет свою историю.
525
лась богатая жизнь средних веков. Эта эпоха была пробуждением, восста¬
нием духа». Словом, романтическое искусство — искусство духовного, внут¬
реннего, музыкально-живописного (а не пластического и телесного).
Что касается искусства нового времени, то оно объединяет сильные
стороны искусства классического и романтического. «Происходя историче¬
ски, непосредственно от второго... оно примирило богатство своего роман¬
тического содержания с пластпцпзмом классической формы». В ряду пред¬
ставителей новой, современной формы искусства, «начатого Шекспиром и
Сервантесом», Белпнский называл Байрона, В. Скотта, Купера, Гете, Пушкина.
Мы сказали, что учение о смене художественных периодов — своего
рода ядро мироощущения критика, средоточие многих других проблем.
И вот в 1841—1842 годах это ядро существенно преобразуется. Претерпе¬
вает изменение уже первая из описанных форм — античная.
В письме к Боткину от 27—28 пюня 1841 года, в том самом письме, где
Белинский говорил о «свободе и независимости человеческой личности», он
делится впечатлениями о только что прочитанных «Сравнительных жизне¬
описаниях» Плутарха (в переводе Дестуниса). «Книга эта свела меня с
ума... Тимолеон, Гракхи и Катон Утический (а не рыжая скотина Старший)
заслонили собою в моих глазах и Цезаря и Македонского». Выбор имен, а
также их аттестация в высшей сгепени красноречивы. Симпатии Белинского
на стороне не тех, кто утверждал государственную и военную мощь Древ¬
ней Греции или Рима, а тех, кто способствовал демократизации и гуманиза¬
ции законов, боролся с тиранией, защищал неимущих и обездоленных.
«Я понял через Плутарха многое, чего не понимал. Па почве Греции и Рима
выросло новейшее человечество. Без них средние века ничего не сделали
бы. Я понял и французскую революцию, и ее римскую помпу, над которою
прежде смеялся... Обаятелен мир древности. В его жизни зерно всего вели¬
кого, благородного, доблестного, потому что основа его жизни — гордость
личности, неприкосновенность личного достоинства».
Древний мир предстает теперь в ином свете, чем год назад. Раньше
Белинский видел в античности приоритет общего над частным («...всё зна¬
чило общество и ничего не значил человек»). Теперь Белинский распознает
в ней противоположную тенденцию — в защиту «частного», человеческой
личности от «общего», государства. Раньше Белинский характеризовал гу-
маиистичиость древнего мира главным образом с религиозной (антропомор¬
физм религии) и естественно-природной стороны (торжество человеческого
над стихийным, хаотичным, гармония элементов). Теперь критик видит гу-
манизм в политических факторах: в открытости греческого общества и су¬
веренности каждого его гражданина. В статье, условно называемой «Общее
значение слова литература» (1842—1844), Белинский обращал внимание на
«публичность», составлявшую «основу гражданской жизни греков». «Оттого
жизнь их отличается полнотою, многосторонностпю и какою-то целостно-
стию». Последнее подразумевает гармоническое развитие личности не
только в естественно-природном, но и в гражданском, общественном смысле«
В Греции и поэт, и воин, и простолюдин были гражданами, то есть прини¬
мали участие в судьбе государства и общества.
Но из нового понимания античности вытекает изменившееся представ¬
ление об ее соотношении с последующими эпохами. Обратим внимание —
526
в только что приведенной цптате — на фразу: «...без них (Древней Греции и
Рима. — Ю. М.) средние века ничего не сделали бы». Раньше различие обеих
эпох мыслилось чуть ли не абсолютным; средневековье восстановило чело¬
веческое, индивидуальное начало, дремавшее в лоне античного искусства. Те¬
перь приоритет в освобождении личности прпзнается за древнпм миром и
средние века, таким образом, естественно продолжили наметившуюся тен¬
денцию. Продолжила ее — в резкой, кризисной форме — п Велпкая француз¬
ская революция (слова Белинского о «римской помпе» французов знамена¬
тельно перекликаются с замечанием К. Маркса о том, как «революция
1789—1814 гг. драпировалась поочередно то в костюм Римской республики,
то в костюм Римской империи»1). Наконец, продолжает эту тенденцию —
должно продолжить! — современное духовное и общественное развитие.
«Да, греческий и латинский языкп должны быть краеугольным камнем вся¬
кого образования, фундаментом школы», заключает Белинский свой пас¬
саж о «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха. Раньше обращение со¬
временников, людей XIX века, к античности мыслилось критиком преиму¬
щественно в общефилософском и эстетическом аспекте: классическая форма
прививает новейшей форме искусства пластицизм и объективность. Теперь
оно берется в своем прямом, гражданском смысле: древний мир помогает
воспитывать «гордость личности, неприкосновенность личного достоин¬
ства» 2.
Прежде чем подробнее сказать о современной форме, нужно еще задер¬
жаться на эпохе средневековья. Последняя также предстала теперь в кон¬
цепции Белинского в измененном, мы бы сказали, двойственном свете. С од¬
ной стороны, средние века (и соответствующая им романтическая форма
искусства) — это пробуждение сокровенной жизни духа, углубление и утон¬
чение интимного начала. Но с другой стороны — это умерщвление естест¬
венных человеческих потребностей, деспотизм, феодальная иерархия. Пер¬
вое представляет собою революционный момент, который подготовил новое
время, вошел в качестве важнейшей части в строй чувств современного че¬
ловека. Второе — элемент консервативный; это не только гнет изжившей
себя традиции, но и сама общественная наличность, сам строй социальных
связей. Отсюда двойственное отношение Белпнского к средним векам.
«Знаю, что средние века — великая эпоха, понимаю святость, поэзию, гран¬
диозность религиозности средних веков, но мне приятнее XVIII век — эпо¬
ха падения религии» (из письма к Боткину от 8 сентября 1841 года).
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, с. 119.
2 Новое понимание Белинским исторического прогресса близко к геге¬
левскому, выраженному, в частности, в его «Основных начертаниях филосо¬
фии права» (1821). Мировая история, как писал Гегель, в собственном смы¬
сле начинается в античный период, поскольку в греческом полисе возникло
сознание свободы человека. Однако последнее еще было не полным: из него
исключались рабы. Лишь христианство мысленно распространило идею сво¬
боды на каждого человека. Велпкая французская революция сделала идею
универсальной свободы целью общественного и государственного устройства
(одновременно вызвав к жизни другие противоречия) — ив этом ее истори¬
ческая миссия и преемственная связь со средневековьем и — далее — с ан¬
тичностью. Так отталкиваясь от идей примирения, от превратно понимае¬
мого Гегеля, Белинский, как это отмечал еще Г. Плеханов, ближе стал к ди¬
алектике Гегеля.
527
«Падение религии» здесь следует понимать более широко — как начавшее-
ся отрицание средних веков во всех сферах общественной жизни. Именно
так толковались средние века в замечательном письме Боткина к Белин¬
скому от 22—23 марта 1842 года, письме, пронизанном идеями «Сущности
христианства» Фейербаха. «Конец средних веков и начало нового времени
есть собственно 18-й век. Во Франции совершилось отрицание средних
веков в сфере общественности; в Байроне явилось оно в поэзии — теперь
является в сфере религии, в лице Штрауса, Фейербаха и Бруно Бауэра.
Человечество сбрасывает с себя одежду, которую носило с лишком тысячу
лет...» 1
Таким образом, современная форма общественной жизни мыслится
Белинским под знаком полного разрыва феодальных пут, решительной кри¬
тики феодальных отношений собственности, политики, морали, брака. Само
понятие «критика» приобретает отныне у Белинского расширительный
смысл; тут мы должны привести цитату из его несколько более поздней ра¬
боты— «Речь о критике» (конец 1842 года). «...Есть критика не только для
произведений искусства и литературы, но и критика предметов наук, исто¬
рии, нравственности и пр. Лютер, например, был критиком папизма, как
Боссюэт был критиком историп, а Вольтер критиком феодальной Европы».
Фигура умолчания в предпоследней фразе («и пр.»!)—один из примеров
того искусства обхода цензурных отмелей, которое восхищало в Белинском
Герцена: автор оборвал фразу там, где подразумевались самые острые
формы критики — критики социального и политического строя. Через стра¬
ницу же, с тем же искусством эзоповой речи, Белинский сумел провести
мысль, что в России прямая политическая и социальная критика еще не¬
возможна и поэтому возрастает роль сфер искусства и литературы, в кото¬
рые переносится такая критика. «В России пока еще существует только кри¬
тика искусства и литературы. Это придает ей еще больший интерес и боль¬
шую важность...» 2
Какова же современная мировая форма искусства? Белинский не от¬
казывается от своей любимой мысли о соединении в современной форме
сильных сторон классицизма и романтизма3, античного пластицизма и сред¬
невековой духовности. Но не меньшее значение получают теперь, в его гла¬
зах, социальные и политические моменты современной формы. В той же
«Речи о критике» сказано, что «искусство нашего времени есть выражение,
осуществление в изящных образах современного сознания, современной
думы о значении и цели жизни, о путях человечества, о вечных истинах бы¬
тия». Нужно представить себе, что означали в словоупотреблении Белин¬
1 А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка, с. 401. Развитие
идеи отрицания в русской литературе (идеи, аналогичной байроновской)
Боткин видит в Лермонтове. В письме к Боткину от 4 апреля 1842 года Бе¬
линский согласился с этой мыслью.
2 Ср. также: В. И. Кулешов. «Отечественные записки» и литера¬
тура 40-х годов XIX века. М., Изд-во МГУ, 1959, с. 104).
3 Классицизмом Белинский называл только искусство античного мира,
а романтизмом, как правило, искусство средних веков. К классицизму и ро¬
мантизму нового времени Белинский применял выражения, подчеркивавшие
их неромантический (неклассический) характер: «французский псевдо¬
классицизм», «так называемая романтическая школа, или юная литера¬
тура Франции», и т. д.
528
ского этой поры подчеркнутые нами слова, чтобы увидеть, как близко при¬
двигал он современное художественное мышление к мышлению собственно
критическому и социальному. Такое современное искусство Белинский на¬
зывал историческим — термин, обозначавший не жапр, не сферу изображе¬
ния (изображения прошлого), но именно угол зрения, «направление ис¬
кусства»: «это пли современный взгляд на прошедшее, или мысль века,
скорбная дума, плп светлая радость времени; это не интересы сословия, но
интересы общества; не интересы государства, но интересы человечества;
словом, это общее, в идеальном и возвышенном значении слова...» («Руко¬
водство к всеобщей истории»). Чрезвычайно важно, что понятие «общее»
(оно подчеркнуто Белпнским) снабжено оговоркой: «в своем пдеальпом
и возвышенном значении». Просто «общее» — эго диктат «сословия», «го¬
сударства», отвергаемый критиком во имя благоденствия «частного», чело¬
века. «Общее» в идеальном смысле — это искомая организация коллектива
свободных людей, устроенная на справедливых началах.
Уточняется также, в глазах Белинского, круг авторов, представляющих
новейшую форму искусства. Хотя критик по-прежнему возводил эту форму
к Шекспиру и Сервантесу и считал ее важнейшими представителями Гете,
В. Скотта, Купера и других, но вместе с тем все больший удельный вес
получают те, кто воплощает «историческое направление» в указанном вы¬
ше смысле.
Прежде всего это Шиллер. Мало сказать, что Белинский возвеличил
Шиллера, сурово порицаемого им в период примирения, что критик вновь
оценил гуманистический и бунтарский дух его творчества. Шиллер стал
важнейшим аргументом новой эстетической системы Белинского, так ска¬
зать, достойно увенчав ее постройку. Раньше критик называл Шиллера поэ¬
тическим воплощением средневекового романтизма. Теперь он уточняет:
хотя немецкий поэт «постиг все великое и истинное в средних веках», в
нем заметно и сочувствие «с древним миром». Но не подобный ли синтез
античной и средневековой традиции, имеющий своей целью освобождение
человеческой личности из-под гнета феодальных форм, призвана, по Бе¬
линскому, осуществить новейшая история? В той же статье мы читаем:
«Не из книг почерпнул Шиллер свою ненависть к униженному человече¬
скому достоинству в современном ему обществе: он сам, еще дитятей и
юношею, перестрадал болезнями общества и перенес на себе тяжкое вли¬
яние его устарелых форм...» Все это выдержано в духе уже приводившей¬
ся характеристики исторической поэзии.
Из современных европейских писателей первые места Белинский от¬
водит теперь Беранже, Гейне и Жорж Санд. «Я боготворю Беранже — это
французский Шиллер, это апостол разума, в смысле французов, это бич пре¬
дания. Это пророк свободы гражданской и свободы мысли» (из письма к
В. Боткину от 28 июня 1841 года). О Гейне Белинский пишет: «Он весь от¬
дался идее достоинства личности п не удивительно, что видит во Франции
цвет человечества» (из письма к В. Боткину от 30 декабря 1840 — 22 января
1841 года).
Особые симпатии в это время вызывало в Белинском творчество Жорж
.Санд. «...Для нее не существуют нп аристократы, ни плебеи, — для нее су¬
ществует только человек». Излюбленная тема писательницы —«женщина и
529
ее отношения к обществу, столь мало оправдываемые разумом, столь много
основывающиеся на предании, предрассудках, эгоизме мужчин...» («Бернард
Мопрат... Жорж Занд...», 1841). Как «адвокат женщины» Жорж Санд — «ре¬
шительно Иоанна д’Арк нашего времени, звезда спасения и пророчица ве¬
ликого будущего» (письмо к Н. Бакунину от 7 ноября 1842 года). При всей
восторженности все эти оценки носят пе общий характер и легко расшифро¬
вываются. Жорж Санд, близкая к последователям Сен-Симона и особенно к
Пьеру Леру (учением которого интересовались в кружке Белинского), го¬
рячо увлеклась идеями социализма. Характерно мнение дореволюционного
исследователя о романе «Консуэло», столь восхитившем Белинского: «Ино¬
гда можно смело переставить строчки из романа — в письма пли сочинения
Леру, или обратно, и эта перестановка будет совершенно незаметна» К Вос¬
приятие русским критиком Жорж Санд в духе библейской «пророчицы» вы¬
текало из сущности дела: социалисты-утописты (и французская писатель¬
ница в том числе) рассматривали свое учение как «новое христианство».
Столь тесное сближение собственно художественной и социальной
мысли создавало для искусства реальную опасность утилитаризма; позднее
ее не смогли избежать некоторые петрашевцы, не говоря уже о крайностях
писаревской критики. Белинский один из первых почувствовал сложность
проблемы и поспешил поставить, так сказать, ограничения. Последпие сво¬
дились к защите эстетической природы искусства, ибо произведение без «ис¬
торического содержания» еще может иметь «относптельное достоинство»;
«но если, при живых современных интересах, оно не ознаменовано печатию
творчества и свободного вдохновения, то ни в каком отношении не может
иметь никакой ценности...» («Речь о критике»). Это положение имело прин¬
ципиальное значение и выгодно отличало Белинского от некоторых его
младших современников (например, Валериана Майкова). Помог здесь Бе¬
линскому опыт его эстетических исканий 30-х годов, культура идеалисти¬
ческой диалектики, пристально изучавшей и «оберегавшей» специфику ис¬
кусства. И самое интересное в творческом развитии критика 40-х годов —*
оплодотворение этой культурой новых, «исторических» устремлений.
III
Каково же отношение новой русской литературы к современной форме
искусства? Вопрос этот связан с другим: каково соотношение России с об¬
щеевропейским историческим движением?
Прогресс истории, считал Белинский — ив этом отношении он также
сходен со многими мыслителями своего времени, прежде всего с Геге¬
лем,— прогресс истории осуществляется не всеми народами, но только
некоторыми —«историческими». Поэтому нужно определить «„степень“, за¬
нимаемую им (народом. — Ю. М.) в человечестве».
Эту задачу Белинский решает в статье о «Руководстве к всеобщей ис¬
тории» Ф. Лорепца. Последний утверждал, что «историк не с равным внима-
1 В. Каренин. Жорж Занд, ее жизнь и произведения, т: II. Петро¬
град, 1916, с. 339.
530
ниэм смотрит на вез народы, но все свое внимание устремляет в особеннэ-
сти па какой-лпбо народ, который начал пли продолжал дальнейшее разви¬
тие умственной деятельности человеческого рода...». Белинский согласился
с этой мыслью, но упрекнул автора в непоследовательности, так как тот ис¬
ключил из мировой истории Китай и Индию «по причине их совершенно
изолированного развития». Между тем в свое время магистральное направ¬
ление истории пролегало и через эти две страны. Дополнение Белинского
вполне в духе «философии истории», прослеживавшей прохождение эста¬
феты мирового прогресса от стран Востока к Древней Греции и Риму, за¬
тем — к странам Западной Европы... Народы же, которые уже передали эс¬
тафету или еще не получили ее, в историческом смысле слова находятся
«вне человечества».
Место России в этом процессе Белинский уясняет в двух обширных
статьях, печатаемых под условным названием «Россия до Петра Великого».
Рассматривая прохождение эстафеты мирового прогресса по уже знакомому
нам пути (от восточных народов — к античным и затем — к западновропей-
ским), Белинский вводит две важнейших координаты отсчета: Азия и Ев¬
ропа, азиатское и европейское. Первое характеризуется «естественной не¬
посредственностью», господством «созерцания». Второе — преобладанием
«сознания», «воли и рассудка». Антитеза, разумеется, просветительского
толка. Вместе с тем она заострена в духе общественной критики, в духе
идеи социальности. Европа, живущая «сознанием»,— это Европа, выраба¬
тывающая справедливые основы общественного устройства, при котором
гарантировано благоденствие и безопасность каждого. Не случайно к при¬
знакам европейского образа жизни отнесено признание ценности челове¬
ческой жизни, а к признакам азиатского — умаление этой ценности. Для
азиатского деспота «ценность человеческой крови... нисколько не выше
ценности крови домашних, животных».
Между двумя координатами положение России сложное и драматич¬
ное. «По основным элементам свой жизни», в частности по христианской ре¬
лигии, узаконивавшей неприкосновенность человеческой жизни, Россия «не
принадлежала и не могла... принадлежать к Азии». Но историческое разви¬
тие в то же время отдалило ее от Европы. Тут Белинский имеет в виду
прежде всего неучастие России в классическом, античном наследии,
привившем западноевропейским странам свои культурные и социаль¬
ные традиции, включая идею римского права (кстати, этот взгляд близок
к точке зрения И. Киреевского периода «Европейца», выраженной в ста¬
тье «Девятнадцатый век», 1832 г.). Пагубное влияние имело и татар¬
ское иго, оставившее болезненные рубцы в общественном организме
страны.^
Для характеристики положения России до петровских реформ Белин¬
ский использует записки Григория Котошихина (Кошихина), изданные не¬
задолго перед тем Археографической комиссией. Продуманный подбор цитат
из этой книги, снабженных лаконичным комментарием, имеет целью пока¬
зать отсутствие тех качеств, которыми характеризуется «европеизм».
«...Унижение и позор человеческого достоинства и в обычаях, и в условиях
жизни, и в судопроизводстве, и в казнях» — такова картина, встающая из
статьи Белинского. Своим разбором записок Котошихина Белинский показал
531
пример критики расширительного характера — социальной п политической,
о которой он затем скажет в связи с речью Никитенко.
Правление Петра — решающий момент русской истории. Петр ввел
страну «в родственную связь с человечеством», иначе говоря, он отдалил ее
от азиатского «полюса» п приблизил к европейскому. Реформы Петра, с ис¬
торико-типологической точки зрения, есть поворот в собственном развитии
страны (что не исключает аналогичных предпосылок и устремлений еще
в допетровское время), есть включение России в общемировой прогресс.
Благодаря такому подключению Россия не только становится наследницей
всех благ «европеизма», но и перед ней открывается перспектива стать на¬
родом «историческим», то есть перенять эстафету общечеловеческого про¬
гресса, хотя Белинский очень сдержан в ответе на вопрос, когда и как это
произойдет.
Тем не менее попятие «европеизация» России наполнялось у Белин¬
ского вполне конкретным смыслом. Этот «величайший вопрос», в котором
«заключается вся судьба человечества», состоит вовсе не в «удобствах обра¬
зованной жизни», а в перенятии и развитии коренных основ человеческого
общежития. Под последним подразумеваются гарантии личной безопасно¬
сти, уничтожение привилегий родства и традиции в пользу привилегий, ос¬
нованных «на праве и законе», твердое соблюдение законности и борьба с
коррупцией («нигде он (Петр. —10. М.) не был так грозен своим правосу¬
дием, как против дармоедов, мирских едух и казнокрадов»), не говоря уже
о развитии наук, просвещения и искусства. Белинский, подобно Пушкину,
конечно, видел, что петровские преобразования осуществлялись порою сред¬
ствами далеко не гуманными, но он оправдывал последние «необходимостью
и результатом», как и оправдывал в этот период и жестокость вождей
Великой французской революции (вообще Белинский в это время воспри¬
нимал Петра I в ряду великих преобразователей).
Точка зрения Белинского на Петра яснее видна на фоне официальной
историографической концепции, а также складывающейся славянофильской.
Буквально накануне статей Белинского, в первой книжке «Москвитянина»
за 1841 год М. Погодин опубликовал работу «Петр Великий» (см. о ней заме¬
чания критика на с. 13). Погодин также отсчитывает от двух противопо¬
ложных начал — азиатского и европейского, — но деятельность Петра, по
его представлениям, осуществляет их синтез, а не вытеснение одного дру¬
гим. Конкретно подразумевается синтез европейского «исследования», «дви¬
жения», «неудовольствия» и т. д. с азиатским «терпением», «верованием» и
т. д., то есть качествами, официально выдаваемыми за добродетель народ¬
ного характера. Еще яснее официальный облик искомого идеала виден там,
где Погодин характеризует его с помощью «троесловной формулы» Уварова.
Официальная концепция русской истории строилась на умалении тех цен¬
ностей «европеизма», которые были так дороги Белинскому. А в методоло¬
гическом отношении она строилась на отрицании и умерщвлении диалек¬
тики (искомый синтез — это род истины в последпеп инстанции, отменяв¬
шей дальнейшее развитие).
Что касается славянофильских концепций, то они еще только склады¬
вались и не обладали зрелой определенностью. Но уже наметилось отрица¬
тельное отношение к преобразованиям Петра, якобы перечеркнувшим пло¬
532
дотворные основы исконной русской жизни. Поскольку славянофилы счи¬
тали, что всемирную историю поочередно воплощают избранные (историче¬
ские) народы и что теперь эстафета переходит к России, они в методологи¬
ческом отношении — в самом механизме мысли — приближались к Белин¬
скому. Но существовало принципиальное отличие: для Белинского выход
России на магистральный путь означал приобщение к европейским основам,
причем в самом определении ее будущего оригинального слова критик про¬
являл большую сдержанность п осторожность. Для славянофилов же гря¬
дущее воплощение Россией всемирного духа равносильно самообнаружению
ее собственного субстанциального начала, причем о наступлении этого пе¬
риода истории они говорили с категоричностью и торжественностью ви¬
зионеров. Вместе с тем важно и другое отличие-сходство: если для сла¬
вянофилов русское начало не совпадало с обликом реально существовав¬
шей, крепостной, клейменной «игом рабства» (А. Хомяков) действитель¬
ности и представлялось скорее умопостигаемым идеальным образом, то,
с другой стороны, момент утопизма должен быть отмечен и в европеизме
Белинского: ведь его представления, конечно, выходили за рамки реально
существовавшей буржуазной действительности Запада и приближались к
идеальному и желаемому образу.
IV
С концепцией русской истории Белинского связана его точка зрения на
русский фольклор, а также допетровскую письменную литературу. Связана
не только по существу, но и внешне, так сказать, биографически: вскоре
после статей по русской истории Белинский опубликовал четыре статьи о
народной поэзии, которые вместе с примыкающими к ним работами (преж¬
де всего рецензией «Фрптиоф, скандинавский богатырь») составляют
большую часть этого тома.
В начале 40-х годов русская общественность переживала настоящий
фольклорный бум. В связи с появлением сборников И. Сахарова (ставших
главным предметом внимания Белинского) историк русской фольклористики
писал: «...Сличая содержание трудов Сахарова с наличностью тогдашней
литературы в этой области, найдем, что многое из его материала было чи¬
стою новостью. Издание песен, сказок, описание обычаев, преданий, загово¬
ров, загадок, игр, гаданий, чародейства; народный дневник; издание ста¬
ринных словарей и азбуковников, старых путешествий, записок и т. д., —
все это или вообще в первый раз переходило в печать из уст народа, из
рукописей и старых редких изданий, или впервые было собрано в одно
целое и сделано доступным для читателя-неспециалиста, вспомянуто и
пущено в научно-литературный оборот. Появление этого материала одно
было целым событием, давая новые сведения об искомой «народности»,
расширяя горизонт наблюдений, возбуждая (если не у самого издателя,
то У других) новые вопросы и новые точки зрения» К
Одним из первых, кто высказал «новые точки зрения», был Белинский.
К сожалению, в литературной науке осмысление его позиции часто своди¬
1 А. Н. Пыпип. История русской этнографии, т. I. СПб., 1890, с. 292.
533
лось к вопросу: ценил ли Белинский русский фольклор или не ценил, воздал
ли оп ему должное или нет? Между тем проблема не сводится к этой аль¬
тернативе.
Любовь Белинского к русскому фольклору, проникновение в его ду¬
ховную и художественную атмосферу — все это слишком очевидно. Доста¬
точно обратить внимание на рассуждения критика о простодушной иронии
как об «одном из основных элементов русского духа», о характерах богаты¬
рей, о лирическом настроении русской песни, о фантастическом колорите
былины о Садко... «Какая широкая, размашистая фантазпя! — писал Белин¬
ский по поводу Садко. — А пляска морского царя, от которой сине море
всколебалося, а и быстры реки разливалися!.. Да, это не сухие, аллегори¬
ческие и реторическпе олицетворения: это живые образы идей...» И. Турге¬
нев еще в 1869 году говорил в своих воспоминаниях, что статьи Белинско¬
го о фольклоре «поражают читателя глубоким и живым пониманием на¬
родного духа и народного творчества».
Но в то же время нельзя сбрасывать со счетов заявления Белинского,
подобные следующему: «...одно небольшое стихотворение истинного худож-
вика-поэта неизмеримо выше всех произведений народной поэзии, вместе
взятых!» Это не полемическая крайность, как часто пишут, или, по крайней
мере, не только полемическая крайность, так как она вытекает из особенно¬
сти мысли Белинского, всегда ставившего развитую «художественную» ли¬
тературу выше «естественной». Справедливо замечание М. Сперанского:
«Отношение Белинского к народной словесности нельзя назвать отрицатель¬
ным, он не открещивается от нее как от чего-то противуэстетического, а
указывает ей надлежащее место в литературном обиходе современности»
Отношение же к русскому фольклору еще более осложнялось ввиду
того, что допетровская Россия, по мнению Белинского, была удалена от ма¬
гистральной исторической дороги. Народы, которые движутся по этой до¬
роге, выражают в своей поэзии «элементы общего», или, иначе говоря, —
«идеи». Такова идея женской красоты в шведском эпосе о Фритиофе, по¬
скольку эта идея питает «верное понятие об отношении полов». Такова идея
справедливости в мифе о мести Ахилла («ему нужна не победа, а справед¬
ливость со стороны обидчика»); идея восстания против отживших авторите¬
тов в мифе о Прометее: «Зевс — это непосредственная полнота сознания;
Прометеи — это сила рассуждающая, дух, не признающий никаких автори¬
тетов, кроме разума и справедливости... Глубоко знаменательный миф, необъ¬
ятный, как вселенная, вечный, как разум!..» Кстати, выразительное смеще¬
ние акцента: годом раньше, в период примирения, Белинский счел бы
«знаменательным» третью, искомую стадию, примиряющую Зевсову пол¬
ноту сознания и прометеевское отпадение (в таком духе критик толковал
эволюцию Гамлета, Фауста, лермонтовского Печорина и т. д.); теперь же Бе¬
линский считает общезначимой идеей момент рефлексии и бунта. Вообще
связь художественных «идей» с понятием Белинского о справедливом обще¬
стве, на разуме основанном, очевидна. «...Это то, что составляет человеческое
достоинство, что делает человека человеком, что называется благом, исти¬
1 М. Н. С п е р а н с к и й. История русской литературы XIX века. Записки
слушателей, редактированные профессором. М., 1914, с. 250—251.
534
ною, красотою, долгом, обязанностью, знанием и т. п. А благо, истина, кра¬
сота, долг, чгсть, слава, доблесть, знание — все это идеи, следовательно, всо
это «общее». С другой сторопы, понятно прикрепление художественных
«идей» к поэзии исторических народов: ведь именно осуществление ими
идеи (в данном случае уже исторической, а не художественной) есть про¬
цесс постепенной реализации разумного общественного миропорядка.
Что касается произведений отечественного фольклора, скажем былин,
то Бэлииский предупреждает: «Не ищите тут мифов с общечеловеческим
содержанием...», и это предупреждение равносильно другому: не ищите
«идей». Взять, например, идею женской красоты, которая ведет к благород¬
ному соотношению полов, а следовательно, к гуманизации человеческих
отпошений в целом. Переходя от одного произведения фольклора к другому,
Белипскпй показывает, как куражатся над женщиной наши богатыри (см.
о расправе Добрыни Никитича над «злой еретницей Мариной»), как тип
любовницы неизменно снижается и окарикатуривается и т. д. Не в том дело,
копечно, чтобы люди па Руси в старину не знали любви, а в том, что любов¬
ное чувство было сдавлено «неправильно развившеюся общественности«)»,
находилось в вопиющем противоречии с жизнью. «Любовь до того изгнана
у нас из тесного круга народного созерцания жизни, что в самом браке яв¬
ляется каким-то чуждым, греховным элементом, враждебным святости сою¬
за, освящаемого религиею; вне же брака, опа — бесовская прелесть, дья¬
вольское наваждение, нечистое вожделение Змея Горынчата, преступная
контрабанда жизни». Вообще вопрос об отношении к женщине — важней¬
ший пункт, на котором сходилпсь собственно эстетические и политические
взгляды Белинского начала 40-х годов: мы уже видели это в его сужде¬
ниях о Жорж Санд. Отсутствие «идеи» любви есть в то же время недо¬
статочное сознание права личности, неразвитость тех элементов жизни,
которые Белинский объединял понятием «европеизм».
Так концепция русского фольклора смыкается у Белинского с концеп¬
цией русской истории, а именно — ее допетровского периода. Несмотря на
«исполинскую силу» богатырства, па неотразимую прелесть поэтичности,
русская народная поэзия, по Белинскому, не выражает высокую степень ду¬
ховности. Не выражает не в силу какого-либо органического порока, а про¬
сто потому, «что негде и взять» искомого, «потому что того и нет еще на
свете», как скажет критик по другому поводу. Ведь Россия только с Петра
вышла на общемировой путь развития, который был путем ее «духовного
возрождения».
Из сказанного понятно, почему и древнюю письменную литературу
Белинский принципиально не отделял от произведений фольклора, рассмат¬
ривая ее в том же ряду — допетровской литературы. Собственно, критик ос¬
тановился только на двух ее произведениях: «Слове о полку Игорезе» и
«Молении Даниила Заточника».
В «Слове» (подлинность которого, кстати, для Белинского вне сомне¬
ния) критик видит «что-то благородное и человечное во взаимных отно¬
шениях действующих лиц»; «особенно поразительны в поэме благородные
отношения полов». Похвалы эти знаменательны потому, что касаются гуман¬
ной сторопы человеческих отношений, в которой коренятся «идеи». Тем не
менее в ндее-то Белинский «Слову о полку Игореве» отказывает.
535
Противоречие недостаточно разъяспено критиком, хотя основная подо¬
плека все же угадывается — это отдаление древней Русп от общемировой
модели развития, — в данном случае феодального периода. Если западная
феодальная система родилась из завоевания одного народа другим, то в
«России не было завоевания», и потому «элемент народной жизни» не всту¬
пил во взаимодействие с другими противоположными ему элементами. Таков
был довольно распространенный взгляд на русскую историю, но следствия
из него выводились разные: славянофилы делали вывод об исконной гармо¬
ничности социальных отношений в России, Белинский — об их застойности,
упадке или — иначе говоря — отсутствии в них исторической идеи. «В меж¬
доусобиях князей нет никакой идеи, потому что их причина — не племенные
различия, не борьба разнородных элементов, а просто личные несогласия
князей». Вот почему отсутствует художественная идея в «Слове о полку
Игореве».
Что касается второго памятника, то обращает на себя внимание харак¬
теристика Белинским его автора и персонажа. Даниил Заточник — «одна из
тех личностей, которые, на беду себе, слишком умны... оскорбляют самолю¬
бивую посредственность... одна из тех личностей, которых люди сперва хва¬
лят и холят, потом сживают со свету и, наконец, уморивши, снова начи¬
нают хвалить...». Современный исследователь удачно сопоставил эти строки
с написанными почти одновременно горькими словами о Лермонтове: «Лер¬
монтов убит наповал... оно и хорошо: был человек беспокойный и писал,
хоть хорошо, но безнравственно...» (письмо к Н. Кетчеру от 3 августа 1841
года; курсив мой. — Ю. М.) *. Но мы, чтобы глубже понять ^мысл замечания
Белинского о Заточнике, продолжим параллель — к характеристике крити¬
ком Онегина как «эгоиста поневоле» (ср. пушкинскую строку: «самолюби¬
вую ничтожность иль оскорбляет иль смешит», прямо отозвавшуюся в словах
о Данииле Заточнике), к честному чиновнику, которого «общество наградило...
за добродетель справедливости и неподкупности эпитетами беспокойного
человека...» (письмо к К. Кавелину от 7 декабря 1847 года) — словом, ко всей
этой типологии странных, выбившихся из тесных рамок действительности,
отвергаемых общественным мнением, страдающих людей. Почему же вновь,
при животрепещущей полноте содержания, Белинский отказывал «Молению
Даниила Заточника» в высшем значении? Очевидно, в силу того же непри¬
знания за древней русской историей субстанциально-мирового значения.
Как бы ни расходились с принятым сегодня отношением к фольклору
и к древней русской литературе мнения Белинского, следует помнить, что
эти мнения были далеки от тривиалыюй ошибки пли недоразумепия. Опи
обусловливались цельным философски-эстетическим типом мысли, который
заключал в себе и сильные и слабые стороны. При просветительском укло¬
не в критике «пошлого мистицизма» народной поэзии Белинский настаивал
на максимально полном, свободном от субъективных искажений издапии ее
памятников, так как последние воспроизводят определенный этап историче¬
ского сознания. При довольно сдержанпой оценке этого этапа в типологи¬
ческом отношении Белинский требовал по возможности полного его истори¬
1 II. П е х т е л е в. Белинский и некоторые вопросы древней русской
литературы.— Ученые записки Казанского.гое. пед. ин-та, 19о8, вып. 12, с. 43.
536
ческого анализа. Мы уже не говорим о злободневной подоплеке взглядов
Белинского, связавшего художественную значительность с определенной
степенью содержательности искусства, то есть с осуществлением идеи че¬
ловеческого процесса.
V
Переходим к концепцпп послепетровской, то есть новой литературы.
Эпоха Петра, по Белинскому, означала коренной перелом не только истории
русской, но и литературы. У народов с элементами «общего» фольклор ес¬
тественно перерастал в литературу письменную и художественную: таково
развитие древнегреческой литературы на почве древних мифов. В России
дело обстояло иначе. Не только народная поэзия, но и письменная допет¬
ровская литература не могли развиться у нас в ту, которую мы называем
новой русской литературой. Отсюда многократные заявления Белинского,
что русская литература началась в XVIII веке, и началась путем пересадки.
Тут, повторяем, наблюдается полная аналогия начала новой русской
истории и начала новой литературы. Реформа Петра «совершилась не в сфе¬
ре русской жизни», а со стороны, путем привнесения в нее элементов другой
жизни (что не исключает предшествующих реформаторских усилий у его
предшественников, в частности Ивана Грозного). Это развитие «сверху
вниз, не снизу вверх, с крыши к фундаменту». Так же начиналась и новая
русская литература: путем перенесения па отечественную почву незнако¬
мых ей и не выработанных ее собственным развитием элементов. В этом
источник подражательности — мучительного процесса, захватившего более
века русской литературы: «Вследствие же реформы Петра Великого гениаль¬
ный ум Ломоносова является в иоэзии таким бесплодным и риторическим
и, за исключением Крылова, до Пушкина литература наша является рабски-
подражателгною...»
Вывод на первый взгляд нелогичный: Россия, приобщенная Петром
к европеизму, вступила на путь живого органического развития; и в то же
время литература, вызванная к жизни тем же процессом, оказалась в плену
риторики и подражания. Но дело в том, что литература заимствовала «иска¬
женный европеизм», «форму без идеи» и эту форму предстояло оживить и
освоить. Следовательно, все развитие новой русской литературы до Пушки¬
на — есть процесс оживления заимствованных форм, закрепления на новом
нути художественной эволюции.
Поэтому русскую литературу от Ломоносова до Пушкина Белинский
рассматривает как предысторию новой литературы. Тем не менее у этой
предыстории есть своя история, есть своя постепенность, свои критерии
развития. Фактически Белинский устанавливает несколько систем критериев.
По отношению к мировой художественной эволюции эта постепенность
состоит в том, что русская литература повторяет некоторые европейские
формы, как бы компенсируя и наверстывая пе пройденные ею стадии. Мы
уже знаем, что к общемировым формам Белинский относил символическое,
классическое, романтическое искусство. И вот интересно, что, по крайней
мере к двум из них — классической и романтической формам, — критик на¬
ходил аналогичные явлеппя в новой русской литературе.
537
Элементы классического искусства в русскую поэзию вносили многие
писатели, по удачнее всех Батюшков. «До Пушкина не было у пас ни одного
поэта с таким классическим тактом, с такою пластическою ооразностию в
выражении, с такою скульптурною музыкальностию, если можно так выра¬
зиться, как Батюшков» («Римские элегии»). Но и после Батюшкова и дажэ
после Пушкина, который «с особенною любовию обращал свое внимание на
обаятельный мир древнего искусства», усвоение античного элемента не
перестало быть актуальной задачей. Классическое мироощущение — это оп¬
ределенный фазис развития не только человечества в целом, но индивиду¬
ального человека. Отсюда закономерность появления поэтов с преимущест¬
венно антологическим направлением во все времена, в том числе и в новую
эпоху русской литературы. Эту мысль Белинский развивает в статье «Сти¬
хотворения Аполлона Майкова» (1842). «Эллинское созерцание составляет
основной элемент таланта г. Майкова: он смотрит на жизнь глазами грека
и... иначе... и не умеет еще смотреть на нее». Окончание фразы приоткры¬
вает уже упрек критика поэту: «...ипаче... и не умеет еще». Античное миро¬
созерцание полезно усЕоить, впитать в себя, по нельзя заключить себя в
нем на всю жизнь. Позднее (в статье «Русская литература в 1842 году») Бе¬
линский скажет в связи с творчеством Майкова, что «без живого, кровного
сочувствия к современному миру» нельзя стать «великим или особенно за¬
мечательным поэтом нашего времени».
Романтическую форму развивал в русской литературе прежде всего
Жуковский. Об этом критик подробно говорит в статье «Русская литература
в 1841 году». Жуковский «ввел к нам романтизм, без элементов которого
в наше время невозможна никакая поэзия». Романтизм переключил внима¬
ние к внутреннему миру, к его таинственной, мерцающей глубине. «Роман¬
тизм — это мир внутреннего человека, мир души и сердца, мир ощущений и
верований, мир порываний к бесконечному, мир таинственных видений и
созерцаний, мир небесных идеалов...» Романтическая форма, как и класси¬
ческая — тоже необходимый этап жизни человечества в целом и отдельного
человека (отсюда расширительное понимание Белинским заслуг Жуковско¬
го — не только перед русской литературой, но и перед обществом: поэт,
«думая служить искусству, служил обществу»; эта мысль критика станет
ясной, если вспомнить, что истинный романтизм, то есть романтизм сред¬
них веков, развивает личное начало и тем самым гуманизирует человече¬
ские связи). Но, как и любой прошедший этап, романтизм пе может быть
законсервирован; к современному искусству он относится как часть к це¬
лому.
Задачу синтеза предшествующих форм осуществил Пушкин. Его «поэ¬
тический гений носил в себе все элементы жизни», ему «доступны и родст¬
венны были все сферы духа, все моменты всемирно-исторического развития
человечества»; он был «столько я«е поэт классический, сколько поэт роман¬
тический и поэт новейшего времени». Следовательно, когда Белинский го¬
ворил, что в Пушкине поэзия в России впервые явилась как искусство, это
означало, что его творчество впервые объединило «все моменты» предше¬
ствующей мировой художественной эволюции. В Пушкине завершилась
предыстория русской литературы и началась ее собственная история — та¬
ков смысл его творчества в аспекте движения мировых форм искусства.
538
Но наряду с этой «большой логикой) Белинский применяет к русской
литературе и другую — «малую логику». По отношению к истории России,
начиная с Петра, постепенность художественной эволюции состоит в том,
что литература Есе более проникалась жизненным содержанием, другими
словами — идеями и целями европеизации. Поскольку одна из целей евро¬
пеизации — укрепление правопорядка, то борьба с лихоимством и взяточни¬
чеством — законная миссия писателя. «К чести нашей литературы, — в ней
в первой возникла эта благородная, благодетельная оппозиция» «общему
злу»,— говорит Белинский в одной из статей о народной поэзии и прослежи¬
вает постепенное нарастаппе этой «оппозиции», знаменующее развитие опре¬
деленной литературной тенденции. У ее начала стоит Сумароков, клеймив¬
ший «лихоимство и казнокрадство печатню позора п отвержения», затем яви¬
лись Капнист со своей «Ябедой», Нахимов... Хотя Фонвизин «восставал пре¬
имущественно против невежества, но мимоходом доставалось от него поряд¬
ком и сутяжничеству». В русле этого направления находится место и Грибое¬
дову, чыо комедию год назад, в период примирения, Белинский сурово кри¬
тиковал; наконец, «в наше время «Ревизор» Гоголя явился истинным бичом
этого порока». Словом, от Сумарокова до Гоголя есть своя логика развития.
Все это делает понятпым сложный ответ Белинского на вопрос о за¬
кономерности развития литературы до Пушкина. «Вы говорите, что я нашел
в нашей литературе даже внутреннюю историческую последовательность:
правда, но все это еще не составляет литературы в полном смысле слова»
(«Русская литература в 1841 году»). Нет «литературы» в аспекте общеми¬
ровой значительности и взаимообусловленности художественных форм. Но
есть «внутренняя историческая последовательность» в аспекте связи с рус¬
ской действительностью, а также неуклонного накопления литературных
традиций. Между обоими масштабами отсчета — разрыв, однако сложность
в том, что одно должно перейти в другое: национальная преемствен¬
ность — в постепенность общемировой эволюции.
Наконец, Белинский устанавливает постепенность развития и в рамках
истории русской культуры. Не всей русской культуры в целом, но неко¬
торых ее моментов и начал. Проиллюстрируем это отношением Белинского
к «грусти». Белинский прекрасно говорил о русской грусти. «Как отличи¬
тельный характер эпической поэзии —дух удальства, отваги, молодечества,
так отличительный характер лирической поэзии — заунывность, тоска и
грусть души сильной и мощной». Собственно о мотивах грусти русской
песпи, русского фольклора писали и Н. Львов (составитель двухтомного
«Собрания русских народных песен...» (1790), и Радищев, и Карамзин, и
Шишков, п Грамматин, и Мерзляков, и Цертелев, и Пушкин, и декабристы...
Словом, это было общее мнение. В качестве причин грусти указывались
чувствительность и отзывчивость русского сердца, влияние климата и гео¬
графического положения, исторические испытания, прежде всего тяготы
татарского лихолетья. Белинский называет те же причины, но, как заметил
еще А. Скафтымов, дополняет их «соображениями социально более заост¬
ренными» !. «Вспомните быт русского крестьянина того времени, его дымную,
1 А. Скафтымов. Белинский и устное народное творчество. — «Ли¬
тературный критик», 1936, № 7, с. 148.
539
неопрятную хнжнну, так похожую па хлев, его поле, то орошаемое кро¬
вавым потом своего владельца, то пустое, незасеянное, пли затоптанное та¬
тарскими отрядами, а иногда п псовою охотою помещика...» (курсив мой.—
Ю.М.).
Но, по Белинскому, мотив грусти не остается в сфере народного твор¬
чества, а вливается в литературу письменную, сообщая ей нестираемый на¬
циональный отпечаток. «Грусть есть общий мотив нашей поэзии — и народ¬
ной и художественной...» И как бы ведомый известной строкой «Домика:
в Коломне» — «От ямщика до первого поэта, мы все поем уныло» — Белин-
скпй переходит к грусти Пушкдпа: «Нигде Пушкин не действует на русскую
душу с такою неотразимою силою, как там, где поэзия его проникается гру-
стию, и нигде он столько не национален, как в грустных звуках своей
поэзии».
В живых явлениях, общественных и психологических, Белинский все¬
гда ценил переход одного состояния в другое, совмещение противополож¬
ностей, словом, развитие. Русская грусть — пример такого явления: «Рус¬
ский человек упивается грустью, но не падает под ее бременем, и никому
не свойственны до такой степени быстрые переходы от самой томительной,1
надрывающей душу грусти к самой бешеной, исступленной веселости!»
Пример — эмоциональная гамма «Евгения Онегина», с «быстрыми перехо¬
дами» от «глубокой грусти» к «бодрой и могучей веселости». Так с по¬
мощью тонкого анализа одного мотива Белинский связывает разнородные
явления русской культуры — от тех, которые рождены стихией народного
творчества, до произведений развитой утонченной цивилизации.
* * #
Год деятельности Белинского, представлеппый настоящим томом,
нельзя мыслить как нечто законченное и самосюятельное. Многое, что было
намечено в начале этого года, нашло продолжение и развитие уже за его
пределами. Говорим прежде всего о понимании современной формы искус¬
ства и особенно — в литературе русской. Дело в том, что, наряду с прежним
и традиционным пониманием этой формы как синтеза классического пла-
стицизма и романтической духовности, Белинским было намечено и более
конкретное ее толкование в духе «современного сознапия» и разумного при¬
мирения прав личности и общества (см. об этом выше, с. 528). Соответст¬
венно в ряду великих представителей современного искусства, «начатого
Шекспиром и Сервантесом», все больший удельный вес приобретает груп¬
па писателей с сознательным и социальным направлением (Шиллер, Жорж
Санд, Гейне и др.). Подобную дифференциацию применительно к литера¬
туре русской Белинский провел уже несколько позднее — известной харак¬
теристикой Гоголя как поэта социального и противопоставлением Пушкину
Лермонтова, чей «пафос заключается в нравственных вопросах о судьбе и
правах человеческой личности» («Библиографические и журнальные изве¬
стия», 1843; надо подчеркнуть, что эта статья непосредственно развивает
идеи тех писем, которыми обменялись Боткин и Белинский в начале 1842
года; см. об этом выше, с. 528).
540
Только в ретроспективе молено оценить п многне выступления Белин¬
ского, касающиеся самых последних явлений отечественной литературы.
Еще не были написаны главные произведения «натуральной школы», не
существовало еще самого этого понятия (оно возникло лишь в 1846 году).
Это объясняет некоторую завышенность оценок критика, который расто¬
чал похвалы «Аптекарше» В. Соллогуба (произведению действительно при¬
мечательному, но отнюдь не выдающемуся), «Звезде» и «Цветку» П. Куд¬
рявцева (сегодня уже заслужепно забытым). Но все эти похвалы важны
не столько сами по себе, сколько своей тенденцией.
Чем, например, привлек внимание Белинского барон Фиренгейм, глав¬
ный персонаж «Аптекарши»? Это «одно из тех типических и часто встре¬
чающихся лиц, которым природа не отказала в чувстве и способности пони¬
мать многое, но которых она, в то же время, наделила большим избытком
ничтожности и пустоты в характере» («Русская литература в 1841 году»).
Устанавливается особый отбор явлений — неброских, неярких, средних, не
отклоняющихся ни в какую сторону — ни в сторону героического и высо¬
кого, ни в сторону низкого и «злодейского». Устанавливается тот угол зре¬
ния, который станет главным для «натуральной школы», с ее излюбленным
типажем — не героями и не злодеями, но людьми со своими достоинствами
и недостатками.
В то время, которому посвящен настоящий том, широкое распростра¬
нение получил и так называемый физиологический очерк. Однако лучшие
физиологические очерки, определившие лицо «натуральной школы», еще не
были написаны (знаменитая «Физиология Петербурга» выйдет спустя не¬
сколько лет — в 1845 г.). Многие очерки, по словам Белинского, «вместо
того, чтоб быть зеркалом современной русской действительности... начали
отражать в себе миражи» (рецензия на «Наши, списанные с натуры рус¬
скими»). В этих условиях Белинский с большой проницательностью опреде¬
лил ведущие черты физиологизма как художественного явления (напри¬
мер, установку на социальные и профессиональные типы), что было с
успехом реализовано в течение последующих лет. Само новое понимание
слова «тип», впервые ставшего в 1830—1840-е годы литературным термином,
оформилось под сильным влиянием критических концепций Белин¬
ского *.
Белинский и сам дал пример реализации этой идеи, причем пример
чрезвычайно оригинальный. Его направленный против Шевырева знамени¬
тый памфлет «Педант» с художнической стороны строится на тонком паро¬
дировании и перелицовке ходовых приемов физиологизма. С одной стороны,
автор называет свое вдохновение типическим («И вот, в порыве моего типи¬
ческого вдохновения...»), намекая на ведущую установку физиологий — об¬
рисовку типа; но с другой — утверждает, что в лице «Педанта» он знакомит
с таким человеком, «который еще не родился», «которых совсем нет в дей¬
ствительности» и т. д.,— то есть пародирует, так сказать, иесостоявшипся
типизм, тот, который, по словам критика, отличал большинство русских
физиологий (например, «Наши, списанные с натуры русскими»).
1 См.: 10. С. Сорокин. Развитие словарного состава русского литера¬
турного языка. 30—90-е годы XIX века. М.— Л., «Наука», 1065, с. 124—125.
541
Но ведь в децствптельности-то «педант» — лицо существующее и ре¬
альное! Убийственный комизм памфлета строился на перебоях и столкно¬
вении двух планов: реального и вымышленного, вернее даже — вымышляе¬
мого, придумываемого на глазах читателей. «Вот поехал мой педант за
границу — вы думаете, в Германию? — Я сам то же думал сперва, но моя
фантазия велит мне послать его в страну филологов и комментаторов».
Современники легко догадывались, какая «фантазия» заставляла Белин-
с кого послать его героя в Италию: обстоятельства биографии Шевырева
были хорошо известны (см. примеч. к «Педанту»). В очерке Белинского
реалии жизнеописания, творчества, даже внешнего облика Шевырева (на-
мек на его «брюшко») стали предметом искусной и беспощадной комиче¬
ской игры.
«Педант» — не единственный опыт Белпнского в жанре очерка; назову
уже не пародийные, более приближающиеся к физиологии «Петербург и
Москва» и «Александринскпй театр». Но написаны они были позднее — в
1844—1845 годах.
В интересующий нас период Белинский закрепляет традицию годовых
обозрений: он публикует свое второе обозрение «Русская литература в 1841
году». Обозрение как жанр чрезвычайно соответствовало новым воззрениям
Белинского, его вере в поступательное развитие общества, в то, что умст-
вепная и художественная жизнь с каждым годом достигает новой ступени
зрелости и это движение можно выявить, зафиксировать. «Любопытно ви¬
деть итоги каждого года и по ппм следить за каждым успехом литера¬
туры, за каждым ее шагом вперед»,— скажет Белинский позднее, в обозре¬
нии «Русская литература в 1842 году».
Рассматривая материалы настоящего тома в целом, легко заметить, что
большая часть всего написанного Белинским в этот год посвящена русской
истории допетровского периода, а также русскому фольклору и древней ли¬
тературе. Удельный вес современной литературы в критике Белинского
этого времени сравнительно невелик. Отчасти это объясняется его творче¬
скими устремлениями: задумав «критическую историю русской литерату¬
ры», Белинский, естественно, начал с возведения фундамента (общеэстети¬
ческие работы типа «Разделения поэзии на роды и виды», см. предыду¬
щий том) и первых этажей (статьи о фольклоре и древней литературе
в настоящем томе).
Но есть и другая причина — объективная. Гоголь давно уже ничего
не печатал; все жило ожиданием его новой книги; но стали известны «Мерт¬
вые души» Белинскому лишь в начале лета 1842 года. Тогда-то, летом
1842 года, вспыхнула его известная полемика с К. Аксаковым, посвящен¬
ная уяснению отличий гоголевского таланта. Впереди были также первые
произведения Тургенева, Григоровича, Гончарова и других, позволивших
критику, как мы уже отмечали, сформулировать свое понимание «нату¬
ральной школы».
Словом, верхние этажи своей историко-литературной концепции Бе¬
линский возводил параллельно тому, как пх достраивала сама жизнь.
Ю. Манн
542
СТАТЬИ
<РОССИЯ ДО ПЕТРА ВЕЛИКОГО>
(с. 7—63)
Впервые — «Отечественные записки», 1841, т. XV, № 4. отд. V «Кри¬
тика:), с. 37—60 (ц. р. 28 марта; вып. в свет 29 марта); т. XVI, № 6, отд. V
«Критика», с. 1—18 (ц. р. 30 мая; вып. в свет 31 мая). Без подписи. Вошло
в КСсБ, ч. IV, с. 331—399.
Автограф первой статьп, вероятно, утерян. Наборная рукопись второй
статьи, являющейся автографом Белинского, с редакторской правкой
А. А. Краевского, хранится в ГПБ (ф. 124, № 376).
22 января 1841 г., дописывая письмо к В. П. Боткину, начатое еще
30 декабря, Белинский сообщал, что в ближайшее время приступит к ра¬
боте о Петре Великом, которая особенно волнует его: она «лежит у меня
fia сердце, давит его и просится вон».
Первая статья привлекла внимание цензуры. 25 марта 1841 г. Краев-
ский писал цензору А. В. Никитенко: «Типография известила меня, что Вы
не высылаете 1, 2, 3 и 4 форм «Критики», потому что ждете конца статьи,
которого Вам еще не доставлено. Во всем этом виновата глупая типография;
в ней, изволите видеть, не хватило петиту, чтоб докончить статью, которая
между тем уже доканчивается набором. Что же касается направления всей
статьи, оно ясно:
Россия тьмой была покрыта много лет;
Бог рек: «Да будет Петр!» и бысть в России свет,—
как говорит известное двустишие, которое и будет выводом всей статьи.
В России до Петра были тьма кромешная, люди — почти четвероногие; пос¬
ле Петра сделалось светло и люди становятся людьми,— вот и все. В не до¬
ставленных еще Вам формах идут только выписки из Кошихпна и Желя¬
бужского и ими окончивается статья первая (что дураки наборщики забыли
выставить в заглавии статьи); здесь представляется Россия в том виде, в
каком оиа была до Петра — по Кошихипу и Желябужскому; во второй ста¬
тье, которая будет в следующей (5-й) книжке, расскажется, что сделал для
России Петр — по Голикову, и потом общий вывод, сходный с началом пер¬
вой статьп, что Петр для России был богом, в чем я убежден всем сущест¬
вом СЕОИМ и что говорю смело.
Если Вы находите что-нибудь не так, что-нибудь чересчур жарко ска¬
занное, могущее навлечь на меня какое-нибудь подозрение в каком-нибудь
недобром намерении (чего, я знаю, Вы уверены в этом, мне и в голову не
могло прийти), я прошу Вас вычеркивать; только, ради бога, не держите
этих корректур у себя долее» (ИРЛП, 18566, л. 94—95).
9 апреля 1841 г. Белинский с горечью сообщал Боткину: «Из моей не¬
счастной статьп вырезан весь смысл, ибо выкинуто ровпо половина». В конце
статьи, обращаясь к читателям, он просит.принять ее «только за предисло¬
вие ко второй статье, которая будет уже в следующей книжке». В процессе
543
работы над второй статьей Белинский думает о следующей. 9—10 апреля он
заявляет в письме к Краевскому: «Что до 3-ей статьи о Петре Великом, то
хоть мне по состоянию моего духа и совсем не до нее, но, разумеется, что
я ее буду писать, и потому месяц май, во всяком случае, будет у нас на
прежних основаниях').
Однако замыслам автора не суждено было осуществиться. Вопреки
его обещанию, вторая статья не появилась в пятом номере журнала, так
как была задержана цензурой. Вместо нее, в приведенном, как обычно, на
обложке пятой книжки содержании номера, сказано: «По обстоятельствам
редакция должна была отложить вторую статью о «Деянпях Петра Вели¬
кого» и проч. до следующей книжки».
Под формулой «по обстоятельствам» подразумевался общепринятый
для читателей того времени намек на вмешательство цензуры. Действи¬
тельно, сократив вторую статью едва ли не на половину, Никитенко тем не
менее не решался подписать ее к печати. Во избежание какой-либо ответст¬
венности решение этого вопроса он предоставил на усмотренпе цензурного
комитета. В «Журнале заседаний С.-Петербургского цензурного комитета»
от 20 мая 1841 г. имеется следующая запись:
«В статье этой заключается взгляд на состояние России до Петра Вели¬
кого и на самые деяния последнего. Автор находит, что русский народ и до
Петра Великого заключал в своем национальном духе много прекрасного,
но что лучшие его качества были подавлены и остановлены в своем разви¬
тии невежеством и разными неблагоприятными обстоятельствами, как-то: на¬
шествие татар и проч., что от этого к нам вкралось много прививных азиат¬
ских пороков, как-то: затворничество женщин, лихоимство, лень ума, пре¬
зрение к себе и проч. Петр Великий является истребителем всего этого, оче¬
ловечивая народ и вводя его европейской жизни. При этом автор предлагает
некоторые сомнения относительно непогрешимости дел Петра Великого, на¬
пример, что наша национальность много пострадала от его преобразований,
что они касались только одних форм, как-то: бритья бороды и одних выс-
тних классов, что напрасно он перенес столицу в Петербург. Все эти сомне¬
ния автор опровергает совершенно удовлетворительно, выставляя гений
Петра Великого и его дела в самом блестящем свете» (ЦГИА, ф. 777, оп. 27,
1841 г., № 34, л. 50—51; ф. 777, оп. 1, 1841 г., № 1595, л. 2). Исходя из этого,
цензурный комитет разрешил «статью эту одобрить к напечатанию» без
каких-либо замечаний, что само по себе характеризует предварительно про¬
веденную Никитенко «работу» над статьей.
28 июня 1841 г., продолжая письмо к Боткину, начатое 27 июня, Бе¬
линский писал: «В «Отечественных записках» напечатана моя вторая ста¬
тья о Петре Великом; в рукописи это, точно, о Петре Великом, и, не хва¬
лясь, скажу, статейка умная, живая; но в печати — это речь о проницаемо¬
сти природы и склонности человека к чувствам забвенной меланхолии. Ее
исказил весь цензурный синедрион соборне. Ее напечатана только треть, и
смысл весь выключен, как опасная и вредная для России вещь. Вот до чего
мы дожили: нам нельзя хвалить Петра Великого». Все это вынудило Белин¬
ского снабдить окончание второй статьи примечанием: «Предположенного
продолжения статей о «Деяниях Петра Великого», по независящим от ре¬
дакции причинам, не будет».
544
Видимо, идя навстречу пожеланиям друзей ознакомиться с полным
текстом первой статьи, Белинский отправил рукопись ее в Москву. Об этом
известно из его письма к Боткину от 17 марта 1842 г.: «...ты не взял у неле¬
пого К<етче>ра мою статью о Петре Великом и не переслал ее мне с Куль-
чиком». Была ли в дальнейшем отправлена рукопись автору или осталась
в Москве — неизвестно. До нас она не дошла. Поэтому во всех изданиях со¬
чинений Белинского, как и в настоящем, текст первой статьи воспроизво¬
дится по ее журнальной публикации. Что же касается автографа второй
статьи, то, как это видно из записи на его последнем листе, он был подарен
Белинским А. И. Баландину: «Рукопись В. Г. Белинского (за исключением
части 24 и 25 листов). Я получил ее от него в исходе 1841 или 1842 года. Она
была оригиналом статьи, написанной по поводу нового издания «Деяний
Петра Великого», соч. Голикова и др. и напечатана с большими пропу¬
сками в «Отечественных записках» (т. XV, с. 1—18). Привязки современной
цензуры заставили Белинского отказаться от продолжения его замечатель¬
ного труда. 22 ноября 1884. Александр Баландин. Р. S. Места, обведенные
или подчеркнутые красным карандашом — не пропущены».
Текст второй статьи печатается по автографу с устранением правки
Краевского, за исключением исправленных им нескольких описок и незна¬
чительных пропусков.
Заглавие статьи дано в скобках по колонтитулу «Отечественных
записок».
В данной работе наиболее подробно изложены взгляды Белинского н$
исторические судьбы России — в контексте общечеловеческого развития.
Принимая гегелевскую концепцию, критик исходит из того, что сущность
истории заключается в последовательном раскрытия некоей (априорно дан¬
ной) всемирной идеи. Выразителями этой идеи на разных исторических
этапах выступают каждый раз новые этнические регионы. На первом этапе
такую роль выполняли народы Востока (Китай, Индия, Персия, Египет),
на втором — Греция, на третьем — Римская держава, на четвертом — рома¬
но-германский ареал. Однако конечный вывод Гегеля о том, что только в
романо-германском духовном владычестве всемирная идея реализуется с
максимальной полнотой, Белинский категорически отвергал.
Данное в статье противопоставление европейского начала (индивидуа¬
листического, имманентно активного, волевого, не обремененного тради¬
циями и обычаями) азиатскому (родовому, безличному, пассивному, фата¬
листическому) опирается на гегелевское истолкование проблемы Запад —
Восток; согласно Гегелю, восточные народы, как бы «открывшие» всемир¬
ную историю, еще в глубокой древности остановились в своей эволюции, а
ход истории с тех пор связан исключительно с развитием европейской ци¬
вилизации. Таким образом, проблема Запад — Восток сводится к антитезе
«движение — застой» (см.: Г.-В.-Ф. Гегель. Соч., т. VIII. М., Соцэкгиз,
1935, с. 97 и след.). Именно так осмыслял данную проблему Белинский (о
других ее интерпретациях современниками критика см.: К. А. К у м п а н.
Проблема «Запад — Восток» в русской литературе 1840-х гг. в плане исто¬
рико-литературных традиций. — В сб.: «Материалы XXVII научной конфе¬
ренции ТГУ». Тарту, 1972).
18 В, Белинский, т. 4
545
В русской псторпи, по мнению крптпка, в силу ее уникальных особен-
ностей создались предпосылки для смены «азпатства» «европеизмом». И
главной заслугой Петра I, как считал Белинский, явилось то, что его преоб-
разования не просто преследовали определенные политические цели, но
прежде всего впервые ориентировали страну на раскрытие ее собственной
«субстанции», ее «духа», ее «идеи».
Прочитав эту работу и посетив Белинского, И. С. Аксаков писал
К. С. Аксакову 21 апреля 1841 г.: «Он утверждает теперь, что Петербург —
великий город... что он очеловечился только в Петербурге, что Москву п
Кремль надо жечь, как следы нашей глупой старины, что только с Петра
начинается наша история, и она в Петерб <урге>...» (Н. Р о з е н б л ю м. Бе¬
линский в неизданной переписке современников. — «Русская литература»,
1962, № 1, с. 201—202),
1 Здесь и далее критик цитирует «Письма русского путешественника»
Н. М. Карамзина (ч. III) по его кн.: Соч., изд. 4-е, т. IV. СПб., 1834.
2 Из современников критика подобные упреки (еще не проникавшие
на страницы печати) последовательно высказывали ранние славянофилы
(А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, К. С. Аксаков и др.). «Забвение» корней
русского быта с позиции «официальной народности» осуждали М. П. Пого¬
дин и С. П. Шевырев, с января 1841 г. получившие собственную трибуну:
под редакцией первого из них начал выходить журнал «Москвитянин» (см.
также примеч. 14).
3 См. преамбулу.
4 Крылатое латинское выражение, восходящее к стиху из комедии
Публия Теренция «Самоистязатель».
6 Перефразированная реплика Репетилова из «Горя от ума» (д. IV,
явл. 4):
О Бейроне, ну о матерьях важных...
8 Это суждение излишне категорично. Петровская тема — даже без
учета труда И. И. Голикова (см. примеч. 7) — занимала достойное место в
русской историографии XVIII — первой трети XIX в. (см.: Е. Ф. Ш м у р л о.
Петр Великий в оценке современников и потомков. СПб., 1912; С. Л. Пеш-
т и ч. Русская историография XVIII века, ч. III. Л., Изд-во ЛГУ, 1971, с .122—*
138). Можно отметить, например, «Замечания» М. В. Ломоносова на «Исто¬
рию Российской империи в царствование Петра Великого» Вольтера (1757;
впервые издано в 1829 г.).
7 Имеется в виду незавершенная «История Петра» А. С. Пушкина, ма¬
териалом для которой послужил, в частности, рецензируемый труд И. И. Го¬
ликова (12 томов «Деяний Петра Великого» первым изданием вышли в
1788—1789 гг.; 18 томов «Продолжения...» появились в 1790—1797 гг.).
8 Имеется в виду памятник Петру I работы Э. Фальконе («Медный
всадник»),
9 «История государства Российского» (т. I—XII; 1818—1829) Н. М. Ка¬
рамзина прервалась на описании событий рубежа XVI—XVII вв.
10 Перефразированные слова из начальных строк первого достоверного
летописного свода: «Се повести времяньных лет, откуду есть пошла Руская
546
земля, кто в Кпеве нача первое княжити, и откуду Руская земля стала есть»
(«Повесть временных лет». М. — Л., Изд-во АН СССР, 1950, с. 9).
11 Термпн «баснословный период» введен в русскую науку М. Т. Каче-
повскпм, родоначальником так называемой скептической школы. По мне¬
нию этого ученого, в киевский период русской истории общественный и
политический строй был столь примитивен, что нет основания доверять ка-
кпм-лпбо отечественным источникам и свидетельствам X—XIII вв. (подроб¬
нее о его взглядах см.: Н. Л. Рубинштейн. Русская историография. М.,
Госполптиздат, 1941, с. 233—241). Белинский разделял скептический взгляд
Качеповского на эту эпоху русской истории (см. его рецензию на «Историю
России в рассказах для детей» А. О. Ишимовой — наст, т., с. 473).
12 Одним из самых спорных вопросов в русской исторической науке
XVIII—XIX вв. являлся так называемый норманнский вопрос. «Нормани-
сты» (Г. 3. Байер, Г.-Ф. Миллер, А. Л. Шлецер, Н. М. Карамзин, М. П. По¬
годин, С. М. Соловьев, К. Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин и др.) интерпрети¬
ровали летописные сведения в том смысле, что русская государственность
была привнесена извне варяжскими (норманнскими) князьями. Эта точка
зренпя получила права официальной. «Антинорманисты» (М. В. Ломоно¬
сов, И.-Ф.-Г. Эверс, М. Т. Каченовский, Н. И. Костомаров, К. Н. Бестужев-
Рюмин и др.), наоборот, считали, что русская государственность возникла
исключительно вследствие внутренних процессов. Ограниченность обоих
альтернативных решений лишь в последней четверти XIX в. была преодо¬
лена В. О. Ключевским. Белинский же вообще снимает норманнский воп¬
рос с обсуждения, так как весь домосковский период русской истории —
какого бы происхождения ни была княжеская власть — ошибочно пред¬
ставлялся ему маловажным (см. примеч. 11). Борьбу с норманнской тео¬
рией критик развернул в дальнейшем, в ходе полемики с М. П. Погоди¬
ным и славянофилами (см., например, его рецензию на «Славянский сбор¬
ник» Н. В. Савельева-Ростиславича — наст, изд., т. 7).
13 См. преамбулу.
14 В статье «Взгляд русского на современное образование Европы»
С. Н. Шевырев заявил, что Запад, страдающий неизлечимыми пороками,
«стремится» в «огненную бездну» («Москвитянин», 1841, № 1, с. 288). Апо¬
калипсическое видение грядущего краха европейской цивилизации являлось
будущим славянофилам еще в середине 30-х гг.; см., например, в стихо¬
творении А. С. Хомякова «Мечта» (1835):
Но горе! век прошел, и мертвенным покровом
Задернут Запад весь. Там будет мрак глубок...
Однако между теоретиками «Москвитянина» и идеологами формиро¬
вавшегося в конце 30-х гг. XIX в. славянофильства существовали прин¬
ципиальные различия, которые подчас игнорируются из-за известной тер¬
минологической близости (хотя на эти различия обратил внимание еще
А. И. Герцен —см.: Герцен, т. IX, с. 137). Характерно, что указанная
статья Шевырева вызвала недовольство К. С. Аксакова (см.: ЛН, т. 56,
с. 151).
15 Из стихотворения С. С. Боброва «Столетняя песнь, иль Торжество
18*
547
осьмогонадесять века России» (1801); перефразированные строки этого про¬
изведения:
Но твердь иное предвещала;
Тогда Россия в мрачный век
В своей полнощи исчезала.
«Да будет Петр!» — Бог свыше рек;
И бысть в России Солнца свет,—
взяты в эпиграф ко второй части статьи. См.: «Поэты 1790—1810-х го¬
дов». Л., «Советский писатель», 1971, с. 94.
16 Сравнение Ивана Грозного с Людовиком XI принадлежит Н. М. Ка¬
рамзину (см. его «Историю государства Российского», т. IX. СПб., 1821, с.
438-439).
17 Критик в полемических целях контаминирует тезисы двух статей,
опубликованных в «Москвитянине», № 1 за 1841 г. В статье М. П. Погодина
«Петр Великий» говорилось о необходимости петровских преобразований
в его эпоху, а в статье С. П. Шевырева «Взгляд русского на современное об¬
разование Европы» содержалось утверждение о глубоком кризисе европей¬
ской цивилизации.
18 Фраза, заключенная в кавычки, не является цитатой из Корана; но,
по мнению критика, в ней выражена суть фаталистического мировоззре¬
ния восточных народов.
19 Критик цитирует — в несколько измененном виде — формулу из Ко¬
рана: *см. сура 9, ст. 130 (129); сура 27, ст. 26 (26); намаз — мусульман-'
ская молитва, совершаемая пять раз в сутки.
20 Фалака — деревянный столб с отверстиями, сквозь которые продева¬
лась веревка, крепящая ноги человека к этому столбу; в таком положении
преступник получал удары палками.
21 Цитата из «Деяний Святых Апостолов», гл. 17, ст. 23: «...Я нашел
и жертвенник, на котором написано „неведомому богу“».
22 По легенде, Горации и Куриации — знатные роды, соперничавши
друг с другом в древнейший, так называемый царский период истории Рима
(VI в. до н. э.). Юстиниан I — византийский император, при котором был
создан наиболее полный свод правовых норм —«Кодекс Юстиниана».
23 Речь идет о профессоре Александровского университета в Гельсинг¬
форсе С. В. Соловьеве.
24 О судьбе и странствиях Г. К. Котошихина см.: А. И. Маркевич.
Г. К. Котошихин и его сочинение о московском государстве в половине XVII
века. Одесса, 1895.
25 См.: И. А. Желябужский. Записки с 1682 по 2 июля 1709. СПб.,
1840.
26 Об эпиграфе см. примеч. 15. В автографе вторым эпиграфом к ста¬
тье были «Стансы» Пушкина («Начало славных дел Петра <...) На троне
вечный был работник), зачеркнутые Белинским.
Апологетическое отношение к деятельности Петра I у Белинского сло¬
жилось в конце 30-х гг. Собираясь в столицу (осенью 1839 г.), он уже «глу¬
боко благоговел перед реформою Петра I и оправдывал ее во всех ее край¬
ностях. Петербург поэтому еще особенно привлекал его...» (Панаев,
с. 192). Стремление же осмыслить петровские преобразования в историче¬
548
ской перспективе непосредственно связано со спором о Москве п Петер¬
бурге как выразителях противоположных тенденций в русском обществен¬
ном развитии, который состоялся около 20 января 1841 г. во время при¬
езда в столицу Герцена и членов его московского кружка (см.: Ю. Ок¬
ем а н. Летопись жизни и творчества В. Г. Белинского. М., Гослитиздат,
1958, с. 279).
27 В статье «Русская литература в 1840 году» критик, в частности, пи¬
сал: «...должно радоваться даже самым ложным, но только независимым
мыслям о великом поэте: они показывают потребность разумного сознания,
которое всегда начинается отрицанием непосредственного знания, то есть
знания по привычке или по преданию» (наст, изд., т. 3, с. 183).
28 Крылатое выражение, восходящее к словам, приписываемым Ари¬
стотелю.
29 Усеченная цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Родина»
(1840):
Ни слава, купленная кровью,
Ни полный гордого доверия покой...
30 Имеется в виду неоконченная эпическая поэма М. В. Ломоносова
«Петр Великий» (1756—1761).
31 Имеются в виду «Петриада» (1812) А. Н. Грузинцева и «Петр Вели¬
кий» (1810) С. А. Ширинского-Шихматова.
32 Критик имеет в виду некоторые суждения ранних славянофилов,
еще не обнародованные в печати, но известные ему по личным беседам и
пересказам знакомых. Так, осенью 1839 г., накануне отъезда критика в сто¬
лицу, К. С. Аксаков, его друг и сподвижник по кружку Н. В. Станкевича и
«Московскому наблюдателю», решительно оспаривал высокое мнение Бе¬
линского о Петре I и Петербурге. «Хотя еще он,—писал о К. С. Аксакове
И. И. Панаев,— не питал той непримиримой ненависти к Петру I, которая
развилась в нем впоследствии, — но он и в это время уже не чувствовал
к нему расположения...» (Панаев, с. 193). Можно предположить, что кри¬
тик полемизирует именно с взглядами К. С. Аксакова, так как выход «Оте¬
чественных записок», № 6, с этой статьей (ц. р. 30 мая) почти совпал с раз¬
рывом их отношений, происшедшим в июне 1841 г. (см.: «Литературная
мысль», вып. И. Пг., «Мысль», 1923, с. 180; Ю. О к с м а н. Летопись жизни
и творчества В. Г. Белинского, с. 300).
33 Имеется в виду прежде всего статья М. П. Погодина «Петр Великий»
(см. примеч. 17), в которой автор излагает обвинения Петру I со стороны
«новых судей», замечая, что «наука не может и не должна оставлять их без
внимания» («Москвитянин», 1841, № 1, с. 11).
34 Сопоставление «всякого образованного человека» и неграмотного
мужика, иллюстрирующее тезис критика о «национальном» и «народном»,
часто проводили и ранние славянофилы, — но, в отличие от Белинского, не
в пользу первого. Исходя из того, что сельская община является единствен¬
ным хранителем самобытных религиозных, нравственных и культурных
начал русского народа, славянофилы были убеждены в безусловном пре¬
восходстве любого крестьянина, носителя коллективной идеологии «лира»,
549
над личностью, утерявшей общинный дух (см.: К. С. Аксаков. Поли, соор,
соч., т. 1, изд. 2-е. М., 1889, с. 26, 595—596 и др.)«
se Представление о «субстанции» каждого народа (то есть некоей пер-
восущностя, управляющей и предусматривающей все его дальнейшее раз¬
витие) отражает тот же телеологический подход к истории, как и представ¬
ление об «абсолютной идее», выполняющей аналогичную функцию по от¬
ношению ко всему человечеству (сы. преамбулу).
36 Ср. относящееся к 1842 г. суждение Герцена: «...Петр увидел, что для
России одно спасение —- перестать быть русской...» (Герцен, т. II, с. 35;
статья «Москва и Петербург»),
37 Имеется в виду стихотворение «Зимняя дорога» (1826),
38 Критик цитирует «Домпк в Коломне» (1830),
89 Цитата из былины «Соловей Будимировпч».
40 Перефразированные слова Н. В. Гоголя из статьи «Несколько слов
о Пушкине» (1832): «Он (Пушкин. — Ред.) при самом начале своем уже был
национален, потому что истинная национальность состоит не в описании
сарафана, но в самом духе народа» (Н. В. Г о г о л ь. Полн. собр. соч.,
т. VIII. М., Изд-во АН СССР, 1952, с. 51).
41 Вторым подвигом Геракла, согласно мифу, явилось умерщвление
Лернейской гидры.
42 Выражение «квасной патриотизм» впервые употребил П. А. Вязем¬
ский (см.: «Московский телеграф», 1827, ч. 15, отд. I, с. 232). Здесь под
«квасными патриотами» крптик подразумевает как авторов «Москвитя¬
нина», так и славянофилов, не проводя между ними различия (см. примеч.
14). Ценителем британского общественно-политического устройства был
А. С. Хомяков, который, по воспоминанию Ап. Григорьева, «говорил часто,
что Англия лучшее из существующих государств, а Россия лучшее из воз¬
можных...» (А. Г р и г о р ь е в. Соч., т. I. СПб., 1876, с. 486).
43 Неточная цитата из монолога Фамусова («Горе от ума», д. II, яел. 2):
Вот то-то, все мы гордецы!
Спросили бы, как делали отцы?
Учились бы на старших глядя...
44 В 1841 г. концепция русской литературы XVIII в. у критика еще не
приобрела законченности. В статье же «Взгляд на русскую литературу
1846 года» оба направления в русской литературе XVIII в. — и тяготев¬
шее «к действительности, к жизни, как она есть» (Сумароков), и стремив¬
шееся «к идеалу» (Ломоносов) — были признаны равноправными. О взгля¬
дах критика по этому вопросу см.: П. Н. Берков. Введение в изучение
русской литературы XVIII века. Ч. I. Очерк литературной историографии
XVIII века. Л., Изд-во ЛГУ, 1964, с. 55-67.
45 Неточная цитата из монолога Фамусова («Горе от ума», д. II,
явл. 4):
Как станешь представлять к крестгппку ли, к местечку,
Ну как не порадеть родному человечку!..
46 Имеются в виду: первое сражение русской армии со шведской под
Нарвой (1700 г.), закончившееся поражением русских, битва со шведами
под Полтавой (1709 г.), в которой армия Карла XII была разгромлена, сра¬
жение с войсками Наполеона у Бородина (1812 г.), а также многочислен-
550
5ые победоносные войны России с Оттоманской Портой (Турцией) в тече-
Епе XVIII — начала XIX века.
47 Почти дословный пересказ строк пз стихотворения А. С. Пушкина
«Клеветникам России» (1831), в которых имеется в виду освобождение Ев¬
ропы от владычества Наполеона в результате воины 1812—1815 гг.:
За то ль, что в бездну повалили
Мы тяготеющий над царствами кумир
И нашей кровью искупплп
Европы вольность, честь и мпр?.«
43 Неточная цитата из Евангелия от Матфея (гл. 12, ст. 30): «Кто не со
мною, тот против меня; и кто не собирает со мною, тот расточает».
49 Местное управление в феодальной России (примерно до середины
XVI в.) строилось по принципу «кормления», который предусматривал
взимание залогов с данной местности в пользу наместнпка.
50 Эта точка зрения критика получила свое окончательное выражение
в его зальцбруннском письме к Гоголю (1847 г.), в котором русский народ
характеризовался как «глубоко атеистический». Противоположный взгляд
исповедовали славянофилы, которые связывали великое предназначение
России именно с непоколебимым православным сознанием народа (см., на¬
пример: И. В. Киреевский. Полн. собр. соч., т. 1. М., 1911, с. 115—120).
51 С принятием христианства языческие традиции на Руси не исчез¬
ли вовсе.
52 Критик имеет в виду летописное сообщение, приводимое Н. М. Ка¬
рамзиным: когда накануне крещения идол Перуна скинули в воду, суе¬
верные язычники кричали: «видибай» (выплывай) (Н. М. Карамзин.
История государства Российского, т. I. СПб., 1818, примеч., с. 179).
53 На Земском соборе 1613 г. русским царем был избран шестнадцати¬
летний Михаил Федорович Романов; Петр I являлся его внуком.
54 Цитата из третьей песни «Полтавы» (1828).
55 Евангелие от Матфея (гл. 5, ст. 17).
56 Белинский имеет в виду славянофилов, однако в данном случае он
заблуждался; славянофилы не сокрушались по поводу уничтожения бояр¬
ской аристократии, так как сами ее решительно осуждали (см., например:
К. С. Аксаков. Записка о внутреннем состоянии России. — В сб.: Ранние
славянофилы. М., 1910, с. 70). Другое дело, что славянофилы одним из па¬
губных следствий петровских преобразований считали отказ от созыва
Земских соборов, которые олицетворяли для них «общественное мнение»
русского народа.
57 Слова из начальной формулы указов в допетровской России.
53 См.: «Анекдоты, касающиеся до государя императора Петра Вели¬
кого, собранные Иваном Голиковым», изд. 3-е. М., 1807, с. 215—237.
59 Санкюлоты — наиболее радикально настроенные участники Великой
французской революции (выходцы из беднейших слоев населения).
60 М. В. Скопин-Шуйский — в возрасте немногим более двадцати лет —«
возглавлял русское войско, сражавшееся против отрядов Лжедмитрпя I и
поляков. В апреле 1609 г. произошло соединение его рати с союзным швед-
551
скпм отрядом, которым предводительствовал — тоже юный — Я. Делагарди.
Оба военачальника очень сдружились, и когда в 1610 г. Скопин-Шуйский
скончался, Делагарди оплакал его как родного. Через некоторое время
после этого союз России и Швеции сменился их военным конфликтом.
61 В соответствии со своим представлением о безусловной необходимо¬
сти укрепления едипой центральной власти в России критик видел в сред¬
невековом Новгороде одно из серьезных препятствий этому процессу. Отка¬
зываясь рассматривать общественный строй Новгорода как республиканский
п характеризуя его как «дерзкую вольность холопей», Белинский полеми¬
зирует с воззрениями таких историков, как Н. А. Полевой и Н. С. Арцыба¬
шев. (До них очень идеализированный взгляд на новгородскую республику
был присущ декабристам; по выражению К. Ф. Рылеева, подчинением Нов¬
города Москве были «задушены последние вспышки русской свободы».)
В современной исторической науке Новгород определяется как аристокра¬
тическая боярская республика.
62 Самсон — библейский герой, знаменитый своей силой.
63 Победа русской армии над шведской у деревни Лесной (28 сентября
1708 г.) получила название «мать Полтавской баталии» (см. об этом:
Н. Павленко. Петр Первый. М., «Молодая гвардия», 1975, с. 147).
64 Иисус Навин — вождь кочевых еврейских племен в XIII в. дон. э.;
по преданию, во время одного из сражений остановил на небе солнце и луну.
65 См. в статье А. А. Бестужева-Марлинского «О романе Н. Полевого
«Клятва при гробе господнем»: «...за бороду, правда, он (русский барин. —
Ред.) спорил долго, будто б она приросла у него к сердцу...» (А. А. Бесту-
жев-Марлинский. Соч. в 2-х томах, т. 2. М., Гослитиздат, 1958, с. 586).
66 Здесь: фанатики (первоначально: потомки Магомета).
67 Неточная цитата из первой песни «Полтавы» (1828) А. С. Пушкина.
3-я строка: «Мужала с гением Петра»; 8-я строка: «Но в искушеньях дол¬
гой кары».
68 Цитата из «Сказаний русского народа» И. П. Сахарова (изд. 3-е, т. I.
СПб, 1841). Здесь и далее цитируется с мелкими неточностями.
69 Неточная цитата из приведенной речи Ф. Л. Морошкина (см. с. 59).
70 Цитата из «Сказаний русского народа» И. П. Сахарова, с. 232.
СТО РУССКИХ ЛИТЕРАТОРОВ.
ИЗДАНИЕ КНИГОПРОДАВЦА А. СМИРДИНА. ТОМ ВТОРОЙ
(с. 64—93)
Впервые — «Отечественные записки», 1841, т. XVIII, № 7, отд. V «Кри¬
тика», с. 1—22 (ц. р. 30 июня; вып. в свет 2 июля). Без подписи. Вошло
в КСсБ, ч. IV, с. 400-442.
Наборная рукопись статьи (начиная от слов «не раз приводили нас
в смущение», с. 65, строка 10 св.), являющаяся автографом Белинского,
хранится в ГБЛ (ф. 21, п. 3322а, № 3).
Рукопись прошла редактуру А. А. Краевского, руководствовавшегося
личными и цензурными соображениями. Анализ внесенных Краевским
в текст изменений показывает, что часть их идет вразрез с авторской волей.
На это впервые обратил внимание С. А. Венгеров. Не располагая рукописью,
552
а лишь на основании одних комментариев к этой статье в книге «Семь ста¬
тей В. Г. Белинского», под редакцией П. А. Ефремова и В. Е. Якушкина,
М., 1898, где она впервые была воспроизведена по автографу, он тем не ме¬
нее счел возможным заметить: «Общее впечатление от этих редакторских
изменений самое жалкое: они совершенно лишние и все заключается в том,
что страстному и оттого иной раз хотя и нагроможденному, но отнюдь не
в ущерб красоте и силе, стилю Белинского сообщали холодную и бездуш¬
ную грамматическую правильность. Кое-где поправки Краевского являются
обделыванием его литературных делишек» (ПссБ, т. VI, с. 592). Так, указы¬
вает исследователь, Краевский «пока не хочет очень задевать имеющего
большие связи Погодина и потому вычеркивает самое невинное замечание
по его адресу» (см.: наст, т., с. 90, строки 14—11 сн.). Он также «вы¬
брасывает иронию по отношению Каменского, зятя президента Академии
художеств Толстого». Имеется в виду фраза «О литературном поприще
г. Каменского...» (см.: наст, т., с. 90, строка 2 сн.), начальная часть кото¬
рой, после правки Краевского, читалась так: «Г-н Каменский известен как
автор сатирического романа «Искатель сильных»...» Яхелая польстить
П. А. Вяземскому, Краевский, как отмечает Венгеров, «позволяет совсем
неприличную вещь»: он включает его имя в перечень деятелей литературы,
оставшихся после смерти Пушкина (см.: наст, т., с. 66, строка 10—9 сн.).
Из сличения рукописного текста с текстом «Отечественных записок»
явствует, что в несохранившейся корректуре, наряду с мелкой стилистиче¬
ской правкой, частичным уточнением цитат, он подвергся дробным и мно¬
гочисленным цензорским и редакторским исключениям. Так, например,
И. П. Каменский заменен М. И. Загоскиным (см.: наст, т., с. 68, строка 12
св.). Смягчены, а иногда и совсем исключены критические отзывы о На-
деждине, Полевом, Булгарине, Сенковском и т. д.
Печатается по автографу с устранением правки Краевского и исправ¬
лением явных ошибок и неточностей по журнальному тексту.
Статья «Сто русских литераторов», как и напечатанная в следующем
номере журнала статья на «Римские элегии» Гете, привлекли внимание ад¬
мирала II. С. Мордвинова. 28 августа 1841 г. он обратился к министру на¬
родного просвещения С. С. Уварову с официальным письмом. В нем он со¬
общил, что в «Отечественных записках» «сверх многих нелепостей, служа¬
щих к развращению вкуса, ума и нравственности возрастающего поколения,
как-то, что «грех состоит в сознании греха» (из статьи «Римские элегии»
Гете, с. 104, строка 14 сн.), он «нашел, к удивлению, дерзкий отзыв об
Александре Семеновиче Шишкове» (см. «Сто русских литераторов», наст,
т., с. 68, строки 19—15 сн.). Мордвинова особенно возмутила фраза: «Он
думал, что дамы не люди» (см. с. 73, строка 14 св.). Под впечатлением
этих статей Мордвинов считал своим «долгом обратить... внимание на жур¬
нал, колеблющий коренное основание благоустройства: согласные с верою
понятия о нравственности и уважение к личности гражданина и человека»
(«Русская старина», 1903, № 4, с. 171—172; М. К. Лемке. Николаевские
жандармы и литература. 1825—1855. СПб., 1909, с. 30—31).
Пересылая письмо Мордвинова председателю С.-Петербургского цен¬
зурного комитета, Уваров находил, что отзывы «Отечественных записок»
«действительно неуместны и неприличны», и предлагал «сделать замечание
553
цензорам, одобрившим к напечатанию приводимые в отношении Мордви¬
нова части». Письмо Мордвинова было обсуждено па заседании цензурного
комитета, а цензорам, «пропустившим в «Отечественных записках» упомя¬
нутые места», было сделано замечание (ЦГИА, ф. 777, оп. 1, Л° 1634, л. 1;
ф. 777, оп. 27, № 34, л. 89; ф. 772, оп. 1, ч. 1, № 1455, л. 2).
Тезис «у нас пет литературы», с которым критик выступил еще в «Ли¬
тературных мечтаниях» и который был подробно развит в статье «Русская
литература в 1840 году» (см.: наст, изд., т. 3, с. 191—195; см. также в
статье Ал. Осповата — там же, с. 531—532), обосновывается в данной
статье па материале второго тома альманаха А. Ф. Смпрдина. Резкий от¬
зыв о рецензируемом издании — оно, пишет Белинский, убеждает лишь
«в существовании... русских типографий»—связан со стремлением рас¬
чистить литературную почву от псевдохудожественных наслоении.
1 Первый тем «Ста русских литераторов» вышел в 1839 г.; рецензию
Белинского на этот том см.: наст, изд., т. 2, с. 399—406.
2 Критик подразумевает собственные выступления.
3 Критик — опять-таки — имеет в виду самого себя; четыре писателя,
обладающие «истинными» талантами,—.вероятнее всего, И. А. Крылов,
Н. М. Карамзин, Н. В. Гоголь и М. Ю. Лермонтов.
4 «Остраненная» характеристика собственных взглядов соответствует
ироническому контексту всего абзаца.
5 Десять литераторов, которые были представлены в первом томе «Ста
русских литераторов», — Александров, Бестужев (Марлинский), Давыдов,
Зотов, Кукольник, Полевой, Пушкин, Свиньин, Сепковский, Шаховской.
6 Имеется в виду помещенная в первом томе альманаха повесть
О. И. Сенковского «Превращение голов в книги и книг в головы» (1839).
7 Критик имеет в виду Пушкина, Бестужева-Марлинского, Давыдова,
Свпньипа, Веревкина и Шишкова.
8 Рецензируя «историческое представление» М. Маркова «Александр
Македонский», критик писал, что в нем «нет никакого содержания, а есть,
вместо его, какая-то путаница, составленная из пажей Александра Македон¬
ского и турецких барабанов в оркестре его македонской фаланги...» (Бе¬
линский, АН СССР, т. IV, с. 475).
9 Э. И. Губеру принадлежит первый русский перевод первой части
«Фауста» на русский язык (1838 г.). В целом работа Губера получила до¬
брожелательные отзывы критиков и читателей (см., например, письмо
А. И. Герцена Н. А. Захарьиной от 26 февраля — 1 марта 1838 г. Герцен,
т. XXI, с. 306); Белинский же отрицательно относился к этому переводу.
«Афиша» А. Ф. Воейкова — объявление об издании им «Сборника на
1838 год...», где публиковались отрывки из перевода Губера.
10 Е. Ф. Розен, входивший в литературное окружение Пушкина, яв¬
лялся автором исторических драм «Осада Пскова» (1834), «Петр Басманов»
(1835) и др., невысоко оценивавшихся критиком.
11 В 1835—1839 гг. А. В. Тимофеев публиковал своп произведения (в том
числе и «мистерии») буквально в каждом номере «Библиотеки для чтения».
О. И. Сенковский, редактор этого журнала, даже назвал его преемником Пуш¬
кина (см.: «Библиотека для чтения», 1837, т. XXI, отд. VI, с. 42). О популяр¬
554
ности Тимофеева среди невзыскательных читателей свидетельствует пьеса
Белинского «Пятидесятилетний дядюшка, или Странная болезнь» (1838).
12 Рецензию на это подражание Марлпнскому см.: наст, изд., т. 3,
с, 448-451.
13 Писатель-самоучка Ф. С. Кузмичев, один из наиболее плодовитых
поставщиков лубочной литературы, называл себя не «автором природы», а
«сыном природы».
14 С. Н. Навроцкий, комедию которого «Новый недоросль» (точнее, ее
первое действие) Белинский подверг жестокому разносу в 1840 г.’ (см.: Бе¬
линский, АН СССР, т. IV, с. 334—336), отвечал критику «Литературным
объяснением» («Северная пчела», 1840, № 245). В нем, между прочим, гово¬
рилось, что отзыв «Отечественных записок» «делает меня кандидатом в ге-^
Еии». Белпнскпй же в полемических целях истолковал высказывание Нав¬
роцкого как неумеренное самовосхваление (см. также: Белинский, АН
СССР, т. V, с. 86-89).
15 Критик иронически обыгрывает название стихотворения Д. Ю. Струй-
ского (псевдоним — Трилунный) «Могучил» (1840).
16 О Б. М. Федорове см. примеч. 9 к рецензии на первый том «Русской
беседы».
17 Критик имеет в виду журнал «Маяк», в котором объявлялся без¬
нравственным «Герой нашего времени» (см.: «Маяк», 1840, ч. IV, гл. 4,
с. 210-219).
18 Иронизируя над неразборчивостью известного издателя и книгопро¬
давца А. Ф. Смирдина, критик в то же время ценил его деятельность, объек¬
тивно содействовавшую развитию русского просвещения (см. рецензию на
первый том «Русской беседы» — наст, т., с. 470—472, а также примечания
к ней).
19 Если в официальных кругах отзыв о Шишкове был встречен очень
неодобрительно, то А. Д. Галахов в письме А. А. Краевскому от 10 июля
1841 г. находил его прекрасным (см.: ЛН, т. 56, с. 159).
20 А. С. Шишков являлся яростным поборником замены всех иностран¬
ных слов в русском языке отечественными именованиями. Он был одним из
основателей «Беседы любителей русского слова», где формировалось «ар¬
хаическое» (по терминологии Ю. Н. Тынянова) направление в литературе
первой трети XIX в.
21 Историко-литературная ситуация в первые десятилетия XIX в. явля¬
лась более сложной, нежели это представлялось критику. Полемика шишко*
вистов и карамзинистов, обозначившаяся в самом начале века, не просто
сменилась полемикой классиков и романтиков в 1820-е гг. Дело заключалось
в том, что как среди гаишковистов («архаистов»), так и среди карамзинис¬
тов в 1810-е гг. произошел раскол, в результате которого образовались груп¬
пировки архаистов-классиков (Шишков, С. А. Ширинский-Шихматов и др.),
архаистов-романтиков или «младоархаистов» (П. А. Катенин, А. С. Грибое¬
дов, В. К. Кюхельбекер), карамзинпстов-классиков (М. А. Дмитриев,
А. А. Писарев и др.), карамзпнистов-романтиков или «младокарамзпнпстов»
(А. А. Бестужев-Марлпнскпй, П. А. Вяземский и др.). Таким образом, лите¬
ратурный процесс этой эпохи характеризовался и борьбой «младоархаистов»
с «младокарамзинистамп», и борьбой «младокарамзинистов» с карамзпни-
555
стамп-классиками (см.: Ю. Н. Тынянов. Архаисты и Пушкин. — В его
кн.: «Пушкин и его современники». М., «Наука», 1968).
22 В рецензии на книгу А. С. Шишкова «Рассуждение о старом и новом
слоге...» (1S03) П. И. Макаров, в частности, писал: «Хотим сочинять фразы
и производить слова, как все нынешные просвещенные народы» («Москов¬
ский Меркурий», 1803, ч. IV).
23 В корректуре исправлена явная языковая погрешность, допущенная
Белинским в автографе (вместо ондировать — ондироваться). Ср. франц.
ondoyer (волноваться).
24 В корректуре вычеркнуто иноязычного происхождения слово «под-
малевка», попавшее в автографе в пример русских слов («...краска, подма¬
левка, тени...»).
25 О возмущенной реакции на эту фразу Белинского см. в преамбуле
к примечаниям.
26 Здесь и далее критик цитирует ч. II «Собрания сочинений и пере¬
водов адмирала Шишкова...» (СПб., 1818).
27 Цитата из трагедии «Тамира и Селим» (1750; монолог Тамиры).
28 Неточная цитата из трагедии «Хорев» (1747).
29 На полях томов из «Собрания сочинений и переводов адмирала
Шишкова...» (ч. I—XV. СПб., 1818—1832), имевшегося в библиотеке крити¬
ка, сохранились многочисленные пометы, описанные JI. Р. Ланским (см.:
ЛН, т. 55, с. 506-512).
30 См.: наст, изд., т. 3, с. 393—399.
31 Эти фигуры — карикатуры соответственно на Н. А. Полевого,
Н. И. Греча и Ф. В. Булгарина.
32 Намек на близость Булгарина к III Отделению.
33 Эпитетом «нравственно-сатирические» определял свои произведения
Булгарин; «поучать, забавляя» — своеобразный девиз «нравственно-сатири¬
ческого» направления, восходящий к одному из положений «Науки поэзии»
Горация (об этом см. примеч. 1 к статье «Педант» — наст, т., с. 595).
34 Архип Фадеевич — персонаж очерков Булгарина «Нравы» (1827);
Вьгжигины — герои его романов «Иван Выжигин» (1829) и «Петр Иванович
Выжигин» (1831). Богатонов — герой комедий Загоскипа «Господин Богато¬
нов, или Провинциал в столице» (1817), «Богатонов в деревне, или Сюрприз
самому себе» (1821); «Добрый малый» (1820) —комедия Загоскина.
35 «Похождения Совестдрала...» — популярный лубочный роман; об
откликах критики на романы Булгарина и Загоскина см. примеч. 44,
45, 46.
36 Имеется в виду издание: «Россия в историческом, статистическом,
географическом и литературном отношениях. Ручная книга для русских
всех сословий» (1837). Апраксин двор — рыночная площадь в Петербурге..
37 Полное название этого романа — «Рославлев, пли Русские в 1812 ГО¬
ДУ» (1831).
38 Критик имеет в виду рецензию О. И. Сенковского («Библиотека для
чтения», 1834, т. II, отд. V), написанную в год выхода романа.
С9 Роман «Черная женщина» вышел в 1834 г.; рецензию на него Сен¬
ковского см.: «Библиотека для чтения», 1834, т. IV, отд. V, с. 17—54.
556
40 Литературный противник Булгарина А. А. Орлов после выхода
в свет «Ивана Выжигпна» опубликовал целый ряд книжек, в которых изде¬
вательски обыгрывались герои Булгарина: «Родословная Ивана Выжигпна,
сына Ваньки Каина, род его...» (1831), «Хлыновские свадьбы Игната и Си¬
дора, детей Ивана Выжигина» (1831), «Смерть Ивана Выжигпна» (1831) и
мн. др. Булгарин пробовал протестовать, но безуспешно (см. об этом:
Т. Г р и ц, В. Т р е н и н, М. Н и к и т и н. Словесность и коммерция (Книж¬
ная лавка А. Ф. Смпрдина). М., «Федерация», 1929, с. 229—232).
41 Имеются в виду «Записки титулярного советника Чухпна, или Про¬
стая история обыкновенной жизни» (1835).
42 С 1841 г. Булгарин стал редактором нового журнала «Экопом. Хо¬
зяйственная общеполезная библиотека».
43 «Моральный журнал» — «Маяк» (см. примеч. 17); о публиковав¬
шемся там С. Н. Навроцком см. примеч. 14.
44 Комедия «Недовольные» (1835) представляла собой памфлет на
П. Я. Чаадаева и М. Ф. Орлова («Говорят, что 0<рлов> и я выведены в но¬
вой пьесе» — П. Я. Чаадаев. Сочинения и письма, т. II. М., 1914, с. 198).
Рецензию на эту комедию см.: наст, изд., т. 1, с. 449—455 (подробнее см.:
Т, И. Усакина. История, философия, литература (середина XIX века).
Саратов, Приволжское книжное изд-во, 1968, с. 9—33).
45 Высокую оценку «Юрия Милославского» дал в «Литературной га¬
зете» (1830, № 5) Пушкин (см.: Пушкин, т. VII, с. 102—104; см. также
в письме П. А. Вяземскому от конца января 1830 г.: «Конечно, в нем <ро-
мане) многого недостает, но многое и есть: живость, веселость, чего Булга¬
рину и во сне не приснится» — там ж е, т. X, с. 269). Тремя статьями от¬
кликнулся на роман Загоскина Н. И. Надеждин («Атеней», 1829, ч. II,
«Вестник Европы», 1829, май, № 10; июнь, № И; первую статью из «Вест¬
ника Европы» см. также в кн.: Н. И. Надеждин. Литературная критика.
Эстетика. М., «Художественная литература», 1972, с. 79—97).
46 «Все восхищались «Юрием», прощая его недостатки,— писал позд¬
нее Н. И. Греч,— досадовал и сердился на него один Булгарин, отпечатыва¬
вший последние листы своего «Димитрия Самозванца». Досада внушена ему
была не авторским самолюбием, боявшимся превосходства своего соперника
в литературе, а боязнию за коммерческий успех своего нового произведе¬
ния» (Н. И. Греч. Записки о моей жизни. М.—Л., «Academia», 1930, с. 704).
В «Северной пчеле» (1830, № 7—9) появилась отрицательная рецензия на
роман Загоскина, написанная А. Н. Очкиным. Однако, поскольку «Юрий Ми-
лославский» понравился Николаю I, соредакторы «Северной пчелы» Булга¬
рин и Греч были посажены на гауптвахту — «будто бы,— как записал
А. В. Никитенко,— за неумеренные и пристрастные литературные рецен¬
зии» (А. В. Никитенко. Дневник в 3-х томах, т. I. М., Гослитиздат, 1955,
с. 89; запись от 31 января 1830 г.).
47 Временный союз (в тактических целях) Н. А. Полевого и Ф. В. Бул¬
гарина был заключен перед выходом первого тома «Истории русского на¬
рода» в 1829 г.
48 Имеются в виду рецензия Н. А. Полевого («Московский телеграф»,
1829, № 10), «Обозрение российской словесности за первую половину
1829 года» О. М. Сомова («Северные цветы на 1830 год»; этот критик ранее
557
был сотрудником булгарпнскпх изданий, а с 1827 г. вошел в литературное
окружение Пушкина, став соредактором — вместе с А. А. Дельвигом —
«Литературной газеты»), а также рецензия В. С. Межевпча (подписывав¬
шегося криптонимом Л. Л.).
49 Критик цитирует статью И. В. Киреевского, имя которого не упомя¬
нуто, очевидно, ввиду наметившегося серьезного разногласия с будущими
славянофилами (см. примеч. 32 к статье «Россия до Петра Великого»).
50 Критик перечисляет популярные лубочные издания; «фризовая
фантазия» — продукция поставщиков развлекательного чтива (фрпз — де¬
шевая ткань; ср. частое у критика выражение: «сочинители во фризовых
шинелях»).
51 Кирша, Зарядъев — герои романов «Искуситель» (1838) и «Тоска по
родине» (1839).
52 Намек на польское происхождение Булгарина.
53 «Отзыв о Загоскине в критике «Ста литераторов» многим не понра¬
вился»,—писал А. Д. Галахов в письме А. А. Краевскому (ЛН, т. 56, с. 159).
54 «Горе от ума» (д. II, явл. 5; из монолога Чацкого).
65 Критик цитирует первую строфу оды В. П. Петрова «Его светлости
князю Григорию Александровичу Потемкину. 1779».
56 Здесь и далее критик допускает неточности при цитировании.
57 Ср. в статье «Журналистика»: «Г-н Масальский написал, лет десять
назад, посредственный роман «Стрельцы» (1832), который тогда же и был
забыт, а после того мы не помним, что он еще писал» (наст, пзд., т. 3, с. 421).
58 Эраст Чертополохов — герой одноименного романа П. Л. Яковлева,
первоначально назывался «Несчастие от слез и вздохов».
59 Повесть К. П. Масальского иллюстрировал А. О. Дезарно.
60 Полное название упоминаемого романа — «Святославич, вражий пи¬
томец, Диво времен Красного Солнышка Владимира» (1835)«
61 Имеется в виду роман «Генерал Каломерос» (1840).
62 Повесть А. Ф. Вельтмана иллюстрировал К. А. Зеленцов.
63 Имеется в виду «Энциклопедический лексикон», выпускавшийся
хА. Плюшаром в 1835—1841 гг. (т. I—XVII); издатель привлек к работе мно¬
гих писателей и ученых.
64 Н. И. Надеждин подписывался: «экс-студент Никодим Надоумко».
65 Диссертация Надеждина называлась: «О происхождении, природе и
судьбах поэзии, называемой романтической» (1830).
66 «Мы не греки и не римляне» — строка из богатырской сказки
Ы. М. К а р а м з и н а «Илья Муромец» (1794).
67 Неодобрительные высказывания о Пушкине содержала уже первая
критическая статья Надеждина «Литературные опасения за будущий год»
(«Вестник Европы», 1828, ноябрь, № 21—22); Надеждину принадлежат так¬
же отрицательные рецензии на «Полтаву» («Вестник Европы», 1829, апрель,
№ 8) и на седьмую главу «Евгения Онегина» («Вестник Европы», 1830, ап¬
рель, № 7).
68 С декабря 1831 г. по 1835 г. Надеждин являлся профессором Москов¬
ского университета по теории изящных искусств и археологии. Однако его
положительный отзыв о «Борисе Годунове» появился до вступления на про¬
фессорскую кафедру —в апреле 1831 г. («Телескоп», 1831, ч. I, № 4; см.
558
также: Н. И. Надеждин. Литературная критика. Эстетика. М., «Художе¬
ственная литература», 1972, с. 254—270; об эволюции его отношения к Пуш¬
кину см.: Ю. В. Мани. Факультеты Надеждина. — Там же, с. 27—30),
69 Повесть Надеждина иллюстрировал Т. Г. Шевченко.
70 Повесть П. П. Каменского иллюстрировал Ф. П. Толстой.
71 Имеется в виду роман «Искатель сильных ощущений»; Энский — фа¬
милия главного героя этого романа.
72 Рассказ Панаева иллюстрировал К. А. Зеленцов.
73 Критик имеет в виду «Исповедь» Ж. Жанена (т. 1—2, 1830).
74 Перефразировка слов Хлестакова («Ревизор», д. 3, явл. VI).
75 Имеется в виду Бароп Брамбеус (О. И. Сенковский), часто употреб¬
лявший подобные грамматические новообразования.
76 Повесть Веревкина иллюстрировал А. П, Брюллов, статью Шишко¬
ва — К. П. Брюллов.
77 Перефразированная цитата из «Горя от ума» [д. III, явл. 5; реплика
Скалозуба),
РИМСКИЕ ЭЛЕГИИ.
СОЧИНЕНИЕ ГЕТЕ. ПЕРЕВОД СТРУГОВЩИКОВА
(с. 94—124)
Впервые — «Отечественные записки», 1841, т. XVIII, № 8, отд. V «Кри¬
тика», с. 23—48 (ц. р. 31 июля; вып. в свет 2 августа). Без подписи. Вошло
в КСсБ, ч. IV, с. 442—482.
В связи с письмом*адмирала Н. С. Мордвинова к министру народного
просвещения С. Сэ Уварову по поводу этой статьи цензорам было сделано
замечание (см. преамбулу примеч. к предыдущей статье, с. 553—554).
Начиная с 1840 г. прежнее апологетическое отношение критика к насле¬
дию Гете подвергается решительному пересмотру (см., например, в статье
«Стихотворения М. Лермонтова»— наст, изд., т. 3, с. 253); в этот период Бе¬
линский осознает необходимость гораздо более строгого отбора: «Немного
в мире поэтов написали столько великого и бессмертного, как Гете, — гово¬
рится в рецензии на I выпуск «Сочинений Гете»,—и ни один из мировых
поэтов не написал столько разного балласту и разных пустяков, как Гете»
(наст, т., с. 514). Что же касается «Римских элегий», то они расцениваются
критиком как непреходящий шедевр Гете, стоящий в одном ряду с «Фау¬
стом» и «Прометеем». Как заметил Ю. Г. Оксман, в данной статье критик
использовал «материал, собранный им для работы о родах и видах литера¬
туры и подлежавший включению в задуманный им «Теоретический и кри¬
тический курс русской литературы» (Ю. Оксман. Летопись жизни и
творчества В. Г, Белинского. М., Гослитиздат, 1958, с. 303),
1 См.: наст, изд., т. 3, с. 412—414,
2 См.: наст, т., с. 64—93.
3 Имеется в виду «Речь о влиянии легкой поэзпп на образованность
языка, читанная при вступлении в «Общество любителей российской словес¬
ности в Москве» («Труды Общества любителей российской словесности при
императорском Московском университете», ч. VI. М., 1816, с. 45—62).
4 Это утверждение не совсем точно. Батюшков в этой речи пытался
559
провести различие между «большими родами» и «легким родом» поэзии.
Далее Белинский будет опираться на соответствующее рассуждение Ба¬
тюшкова (см. примеч. 37).
5 Антология здесь: античная лирика; буквально: «Цветослов»; сбор¬
ник избранных стихотворений поэта пли группы поэтов (первые антологии
были созданы в античности).
6 Концепция, развиваемая здесь Белинским, сложилась под влиянием
Гегеля (ср.: «...сам характер индийской жизни в целом столь специфичен,
что все человеческое в подлинном и настоящем смысле неспособно преодо¬
леть границы этого своеобразия» — Г.-В.-Ф. Гегель. Эстетика. В 4-х томах,
т. 3. М., «Искусство», 1971, с. 439).
7 Это крылатое выражение восходит к комедии Теренция «Самоистя-
затель».
8 Имеется в виду персонаж «Одиссеи» — нищий.
9 Имеется в виду рассказ о полулегендарном принце Амлете в «Исто¬
рии датчан» Саксона Грамматика (ок. 1200); этот сюжет, претерпевший су¬
щественные изменения, был положен в основу «Гамлета» Шекспира (см.:
А. А. А н п к с т. Послесловие к «Гамлету». — В кн.: У. Шекспир. Поли,
собр. соч. в 8-ми томах, т. 6. М., «Искусство», 1960, с. 572—577).
10 Критик перечисляет действующих лиц трагедий Шекспира «Корио-
лан» (1607), «Юлий Цезарь» (1599), «Антоний и Клеопатра» (1607) и его
поэмы «Лукреция» (1593).
11 Роман «Айвенго» (1820).
12 Имеется в виду французская романтическая историография «эпохи
реставрации» (1815—1830), представленная такими учеными, как О. Тьерри,
Ф. Гизо, Ф. Минье, А. Тьер. Это направление в исторической науке отлича¬
лось особым интересом к средневековью, ибо уже там находило обоснова¬
ние политических прав буржуазии. О влиянии произведений Вальтера
Скотта на характер своих исследований писал Ф. Гизо. Замечание Белин¬
ского перекликается с рецензией Пушкина на первый том «Истории рус¬
ского народа» Н. А. Полевого («Новая школа французских историков обра¬
зовалась под влиянием шотландского романиста. Он указал им источники
совершенно новые, неподозреваемые прежде...»—Пушкин, т, VII, с. 136).
13 Версия об отравлении Моцарта его завистником Сальери до сих пор
не доказана.
14 Подразумевается «Западно-восточный диван» (1819) Гете.
15 Ср.: «В настоящее время стали смотреть у нас на Гомера как на
что-то классическое, сухое, старое, не свойственное духу XIX века...» (Одис¬
сея Гомера. Перевод с греческого в стихах..., ч. 1. СПб., 1840. От Перевод¬
чика).
16 О различии гомеровского эпоса и «Энеиды» см. в статье «Разделение
поэзии на роды и виды» (наст, изд., т. 3, с. 318; см. также примеч. 24 к этой
статье).
17 Критик неточно цитирует заключительную строфу баллады «Торже¬
ство победителей» (1828).
18 Этот сюжет положен в основу баллады Шиллера «Рыцарь Тоген-
бург» (русский перевод Жуковского — 1818 г.).
19 Платон. Федр, 250 е — 251 а. Эта цитата приводится по кн.: С. П. Ш е -
560
в ы р е в. Теория поэзии в историческом развитии у древних и новых наро¬
дов» (М., 1836). См.: Платон. Соч. в 3-х томах, т. 2. М., «Мысль», 1970,
с. 187.
20 Цитируемая критиком статья, включавшая переводы из древнегре¬
ческих поэтов, виервые была издана отдельной брошюрой («О греческой
антологии». СПб., 1820), подписанной буквами «Ст.» и «А.» — сокращенны¬
ми арзамасскими прозвищами С. С. Уварова («Старушка») п Батюшкова
(«Ахилл»). Статью написал Уваров, а переводы принадлежали Батюшкову
(он не знал греческого языка и пользовался помощью Уварова).
21 Здесь и ниже критик с некоторыми неточностями цитирует «Или¬
аду» в переводе Н. И. Гнедича (песнь XIV).
22 «Римские элс1ид» в этой статье цитируются по переводу А. Н. Стру-
говщикова.
23 «Римские элегии» были написаны Гете в 1788 г., в возрасте 39 лет.
24 Критик цитирует стихотворение Пушкина «К Каверину» (1817).
Восьмая строка читается: «И черни презирай ревнивое роптанье».
25 Критик перефразирует строки из восьмой главы «Евгения Онегина»
(строфа LI):
Блажен, кто праздник жизни
Оставил рано, не допив до дна
Бокала полного вина...
26 Критик цитирует V элегию.
27 Критик цитирует VII элегию.
28 Скиф Анахарсис — легендарный герой, посетивший Грецию во вре¬
мена Солона и оставшийся там.
29 Критик цитирует VIII элегию.
30 Критик цитирует статью Уварова «О греческой антологии» (см. при¬
меч. 20).
31 Критик цитирует переводы Батюшкова из брошюры «О греческой
антологии», которые обозначены соответственно под № IV (из Антипатра
Сидонского), III (из Гедила), VII (из Павла Силенциария).
32 Критик подразумевает стихотворение Шиллера «Боги Греции»
(1788).
33 Критик цитирует стихотворение «Подражание Ариосто» (1826), яв¬
ляющееся переводом 42 строфы I песни «Неистового Роланда» JI. Ариосто.
34 Критик цитирует стихотворение И. И. Козлова «Идиллия (Из Анд¬
рея Шенье)» (1838).
55 «Так называемый эротической и вообще легкой род поэзии восприял
у нас начало со времен Ломоносова и Сумарокова» (К. Н. Батюшков.
Соч., М. — Л., «AcadeMia», 1934, с. 364).
36 Имеется в виду стихотворение «Ночною темнотою...» («Из Анакрео¬
на») (1747).
37 Здесь Белинский опирается на следующее рассуждение Батюшкова:
«В больших родах читатель, увлеченный описанием страстей... может за¬
быть недостатки и неровности слога... В легком роде поэзии читатель тре¬
бует возможного совершенства, чистоты выражения, стройности в слоге,
гибкости, плавности... он тотчас делается строгим судьею, ибо внимание его
561
ничем сильно не развлекается. Красивость в слоге здесь нужна необходимо
и ничем замениться не может» (К. Н. Батюшков. Соч., М. — JL, «Acade¬
mia», 1934, с. 363—364).
38 Об этом писал Уваров в статье «О греческой антологии» (см. примеч.
20). Уваров имел в виду прежде всего «К Венериной статуе» (1797).
39 Стихотворение «Рождение красоты» (1797) цитируется с некоторыми
неточностями.
40 Имеется в виду «Гимн Венере от Сафы» (1826).
41 Критик цитирует переводы Батюшкова из брошюры «О греческой
антологии», которые обозначены под № VIII, IX, XII (все из Павла Си-
ленциария).
42 Усеченная цитата из стихотворения «На перевод Илиады» (1830)«
43 Стихотворение «Нереида» (1820).
44 Стихотворение «Подражания древним. Из Ксенофана Колофонско-
го» (1832).
45 Имеется в виду стихотворение «Недавно я в часы свободы...» (1821).
46 Имеется в виду сохранившееся в беловой рукописи продолжение
стихотворения «Наперсник» (1828): в первом посмертном издании Пушкина
оно было опубликовано как отдельное стихотворение.
47 Имеется в виду стихотворение «От меня вечор Лейла...» (1835).
48 Критик цитирует стихотворение А. Н. Майкова «Сон» (1840), опуб¬
ликованное в «Одесском альманахе на 1840 год» (см. рецензию на данное
издание — с высоким отзывом об этом стихотворении — наст, изд., т. 3, с.
378—379; см. также: наст, т., с. 342—343).
49 Имеется в виду поэма М. М. Хераскова «Россиада» (1779) и трагедия
В. А. Озерова «Димитрий Донской» (1807).
60 Критик цитирует стихотворение «Дориде» (1820). Курсив Белинского.
61 Критик цитирует V элегию.
52 Эндимион, согласно мифу, не сын Зевса (Юпитера), а юноша, за
красоту взятый Зевсом на небо. Эндимион — нарицательное имя красавца,
'<СТАТЬЯ О НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ>
(с. 125-275)
Впервые — «Отечественные записки», 1841, т. XVIII, № 9, отд. V «Кри*
тика», с. 1—18 (ц. р. 31 августа; вып. в свет 2 сентября); т. XVIII, № 10, отд.
V «Критика», с. 19—32 (ц. р. 30 сентября; вып. в свет 1 октября); т. XIX,
№ 11, отд. V «Критика», с. 1—58 (ц. р. 31 октября; вып. в свет 1 ноября);
т. XIX, № 12, отд. V «Критика», с. 59—96 (ц. р. 30 ноября; вып. в свет 1 де¬
кабря). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. V, с. 3—250.
Сохранились: 1) Наборные рукописи первой и второй статей (Г1Ш,
ф. 440, № 1258, л. 10—47); 2) Наборные рукописи третьей и четвертой статей
(ГБЛ, ф.21,п. 33226, № 7, 8). Все онп являются автографом Белинского. Ру¬
кописи третьей и четвертой статей сохранились не полностью. Рукоппсь
третьей статьи начинается со слов «взято из сферы народной жпзнп...»
(с. 163, строка 8 сн.). В ней отсутствуют следующие части текста: 1) От
562
слов «Древнейший памятник...» (с. 165, строка 25 св.) и кончая словами «...с
Моцартом и Бетховеном», (с. 166, строка 17 св.), 2) От слов «Для поясне¬
ния этой мысли...» (с. 177, строка 11 сн.) и кончая словами «из которых
слагается)» (с. 178, строка 4 си.), 3) От слов «назидание других...»
(с. 212, строка 14 св.) и кончая словами «...сказал выжлоку» (с. 213, строка 1
сн.); 4) От слов «разбойничьим, а наконец...» (с. 230, строка 14 св.) и кон¬
чая словами «...окончания статьи» (с. 230, строка 21 св.). Не сохранилась
такте часть рукописи четвертой статьи (от слов «Но, несмотря на...», с. 254,
строка 21 сн., и кончая словами «...и бысть», с. 255, строка 12 св.).
Перед отправлением в набор рукописи всех четырех статей о народной
поэзпп прошли редактуру А. А. Краевского. Сличение текста наборных ру¬
кописей с текстом «Отечественных записок» позволяет установить, что в пе
дошедшей до пас корректуре он подвергся дополнительной правке и цен¬
зорским исключениям. Анализ содержания внесенных во время дополни¬
тельной правки изменений не оставляет сомнений, что, паряду с автором,
часть правки в корректуру внесена Краевским. Белинский в целом благо¬
приятно отнесся к правке Краевского в рукописи. Вся она, за исключением
нескольких случаев, была сохранена им при подготовке наборных рукопи¬
сей третьей и четвертой статей для задуманного курса «Критической исто¬
рии русской литературы» (об этом см. ниже). Этим определяется решение
редакционной коллегии настоящего издания печатать текст статей о народ¬
ной поэзии по «Отечественным запискам» с устранением по автографу от¬
дельных опечаток и следующих пропусков и цензурных исключений:
С. 131, строка 16 св. После слов: «...языком с полководцами»—«земле¬
дельцы и поденщики — с царями»
С. 131, строка 23 св. После слов: «...место только»—«царям их»
С. 136, строка 8 сн. После слов: «...своих трагедиях»—«и царей... и
мошенников»
С. 140, строка 6 св. После слов: «...степени нелепости» — «для ее рас¬
пространения (...) изданиях нас»
С. 140, строка 3 сн. После слов: «...механический препарат»—«подобно
Австрпи»
С. 142, строка 16 св. После слов: «...монголы, турки»—«такова теперь
Австрия»
С. 147, строка 21 сн. После слов: «найде! все»—«ибо что же и все, как
не ничто, ставшее действительностию, как не бестелесные «матери», во¬
плотившиеся в миры?..»
С. 147, строка 1 сн. После слов: «...к человеку»—«Явно, что орангутанг
<...> потому и ненужной»
С. 165, строка 3 св. После слов: «...не бьются»—«Одна уже мысль (...)
субстанциальную действительность»
С. 167, строка 14 св. В автографе здесь и ниже фамилия Шишкова,
заменена в корректуре, видимо, в связи с письмом Н. С. Мордвинова (см.
примеч. на с. 553), словами «Другой толкователь», «Толкователь»
С. 179, строка 20 сн. После слов: «...никакого участия»—«Черниговцы
дрались (...) поджигать избы»
С. 181, строка 23 св. После слов: «своего пола»—«и все это диамет¬
рально (...) в очевидность»
563
С. 194, строка 16 св. После слов: «...безобразном лице»—«православный
народ»
С. 194, строка 19 св. После слов: «...причина тому»—«народное»
С. 194, строка 20 св. Вместо слов: «были изгнаны у этих людей»^»
«изгнана у нас»
С. 194, строка 21 св. После слов: «...каким-то чуждым»—«греховным
<...) религиею»
С. 194, строка 23 сн. Вместо слов: «в подобных»—«в нашпх народных»
С. 194, строка 21 сн. После слов: «...таких грубых»—«кабацких»
С. 194, строка 20 сн. Вместо слов: «в этих» — «в наших народных»
С. 194, строка 16 сн. После слов: «...злой еретички»—«И самый разврат
<...) цинический разврат»
С. 195, строка 4 св. После слов: «...и церковью»—«Если же в этих поэ¬
мах (...) Золотую Орду»
С. 196, строка И св. После слов: «...полтора ведра»—«турий рог <...)
ведра»
С. 199, строка 3 св. Вместо слова: «понятие»—«сознание целого народа»
С. 199, строка 9 св. После слов: «...века живет» — «русский человек
<...) не гонится»
С. 199, строка 14 св. Вместо слов: «понятию черни»—«русского человека»
С. 199, строка 18 св. После слов: «Отношения полов»—«по народному
сознанию»
С. 216, строка 3 св. После слов: «...были колдуньи?»—«Не мудрено
<...) дьявольским наваждением»
С. 216, строка И сн. После слов: «...бел шатер»—«как чуть ему <...)
блуд блудить»
С. 228, строка 13 сн. После слов: «шутку шутить»—«с усатыми <...>
шутит»
С. 230, строка 4 сн. После слов: «имение дворянское»—«оставалася
<...) Тимофеевна и»
С. 236, строка 9 сн. После слов: «...новогородская вольница»—«Где нет
права <...) владычествовала на вече»
С. 237, строка 10 сн. После слов: «...правами и полями»—«ему предо¬
ставлено <... > его законам»
С. 237, строка 1 сн. После слов: «...равенстве прав» — «или совершенное
отсутствии прав»
С. 238, строка 6 св. В автографе Краевским зачеркнуто слово: «бояр¬
ская»
С. 238, строка 8 св. После слов: «...праве заслуги»—«а на пергаментных
грамотах»
С. 242, строка 3 сн. После слов: «...быть направляемо!»—«И потому
Васька Буслаев <... > недостатку силы»
С. 243, строка 9 св. После слов: «...время оно»—«Да и почему не (...)
все шалости...»
С. 246, строка 19 св. Вместо слов: «...голодает»—«и на пищу святого
Антония»
С. 248, строка 12 сн. В автографе Краевским зачеркнуто слово «рели¬
гиозной»
564
С. 257, строка 18 св. После слов: «...она потерялась»—«Русский чело¬
век (...) действительности. Так, в»
С. 259, строка 23 св. В автографе Краевскпм зачеркнуты слова «убий¬
ства сына '...> Ивановичем», вместо которых он написал: «гнева его на сына»
С. 265, строка 13 сн. После слов: «...вас обокрадут»—«или засудят»
С. 265, строка 11 сн. Вместо слов: «заставляла людей, преимуществен¬
но»—«безусловная зависимость (...) чаще всего»
С. 265, строка 2 сн. После слов: «...били басурманов»—«крепко держа¬
лись православия»
С. 266, строка 1 св. Вместо слов: «кого ни попало»—«и посланников
царских, и бояр, и кто попадется»
С. 266, строка 9 св. После слов: «...всех других» — «сословий своего вре¬
мени»
С. 267, строка 21 сн. После слов: «...сердечная тоска»—«Присовокупите
ко всему (...) без комментарий»
Как выше было сказано, после опубликования статей о народной поэ¬
зии в «Отечественных записках», Белинский предполагал включить их в ка¬
честве второй главы в так и оставшейся не осуществленным замысел курса
«Критической истории русской литературы». Из составленного Н. А. Некра¬
совым «Реестра бумагам, оставшимся после Белинского», известно, что пер¬
вые две статьи автор хотел подвергнуть коренной переработке, «замечатель¬
ной особенно тем, что философское направление первых изменяется здесь
в историческое» (Н. А. Некрасов. Полн. собр. соч. и писем, т. X. М., 1952,
с. 122). В новой редакции до нас дошло лишь начало первой статьи (четыре
страницы), озаглавленное «Глава II. Общий взгляд на народную поэзию и
ее значение. Русская народная поэзия» (см.: наст, изд., т. 6). Что же касается
третьей и четвертой статей, то всю работу над их подготовкой для «Крити¬
ческой истории русской литературы» Белинский произвел в тех же набор¬
ных рукописях, с которых они печатались в «Отечественных записках», то
есть без обращения к журнальному тексту. Судя по поправкам, внесенным
сначала карандашом (начало третьей главы), а затем чернилами, перера¬
ботка третьей и четвертой статей не была единовременным процессом.
Автор внес изменения и в композицию: дополнил четвертую статью
еще одной солдатской песней и перенес из нее в третью статью думу о
Самке Мушкете (см. с. 262 и примеч. 111). Стилистически правя текст,
Белинский в ряде мест подверг его существенной переработке. Особенно
следует отметить дополнительно написанные для четвертой статьи стра¬
ницы (более авторского листа) о русской народной сказке (см.: наст, изд.,
т. 6). Наиболее значимые изменения, внесенные Белинским при переработке
третьей и четвертой статей для «Критической истории русской литературы»,
отражены в примечаниях к соответствующим местам текста.
Цикл статей о народной поэзии примыкает к работе «Россия до Петра
Великого» (см.: наст, т., с. 7—63), в которой, кратко обозревая весь исто¬
рический путь России, Белинский утверждал, что залог ее дальнейшего про¬
гресса заключается в смене допетровской «народности» («чего-то неподвиж¬
ного, раз навсегда установившегося, не идущего вперед»), привнесенной
Петром I «национальностью» («не только тем, что было и есть, но что будет
565
или может быть»). Тем самым предопределено превосходство стихотворе¬
ния Пушкина — «произведения национального», над песней Кирши Данило¬
ва — «произведением народным». В статьях о народной поэзии этот тезис
получил философское обоснование в соответствии с гегелевским делением
поэзии на «естественную» и «художественную». Согласно воззрениям Ге¬
геля, «естественная» поэзия, сопутствовавшая ранним стадиям истории на¬
родов, полностью растворяется в своем материале и выражает только «при¬
родную духовность»; что же касается «художественной поэзии» нового вре¬
мени, то ее главным признаком является организующая мысль автора.
Само обращение критика к гегелевской эстетике в этих статьях было
обусловлено конкретно-исторической обстановкой начала 40-х гг. В это
время появился целый ряд работ (С. Н. Глинки, И. П. Сахарова, С. А. Бу¬
рачка и др.), в которых фольклор настойчиво интерпретировался в духе
«официальной народности». Опираясь на фольклорные памятники, учившие
«патриархальной добродетельности», авторы этих работ резко нападалп на
литературу XIX в., сеявшую «зловредные мысли» и безверие. Стремясь дать
решительный отпор подобным тенденциям, Белинский взял на вооружение
теорию Гегеля, ибо увидел в ней «протест против противопоставления «про¬
стых» и «безыскусственных» форм народной поэзии, отражающих отсталые
формы культуры, высшим созданиям человеческого духа» (М. К. А з а д о в -
ский. История русской фольклористики, т. I. М., Учпедгиз, 1958, с. 441; ср.:
Он же. Белинский и русская народная поэзия. •—ЛН, т. 55, с. 132—133).
Объясняя причины некоторых излишне категоричных высказываний кри¬
тика о фольклоре в целом, А. П, Скафтымов писал: «...следует принять во
внимание, что противники Белинского, на отповедь которым рассчитаны
были такие заостренные формулировки, ставили вопрос именно так: Пуш¬
кин или былина? Лермонтов или Кирша Данилов?» (А. П. Скафтымов.
Белинский и устное народное творчество». ^-«Литературный критик», 1936,
№ 7, с. 150; подробнее о концепции фольклора у Белинского см. в статье
Ю. Манна в наст, т.),
1 Критик имеет в виду одно из положений эстетики французского клас¬
сицизма XVII в. (см., например: «Искусство поэзии» Н. Буало); ниже под
«эстетикой прошлого века» подразумевается русский классицизм XVIII в.
2 После слов: «...эстетику и критику» в автографе зачеркнуто: «Проб¬
ный камень всякого поэтического произведения, всякой поэтической славы
слово «народность» до того расширилось в своем значении, что наконец
чуть ли не потеряло всякого значения, и, думая быть всем, чуть не сдела¬
лось ровно ничем. В самом деле, кто не играет у нас этим словом и каких
ложных знаний не дает ему у нас всякий, кто только считает себя лите¬
ратором!»
3 В 31 г. до н. э., после победы Августа над своими соперниками в Риме,
установился мпр. Открытый храм Януса символизировал ведущиеся воен¬
ные действия, закрытый — гражданский мир. Правление Августа приходит¬
ся на так называемый «золотой век» римской поэзии, связанный прежде все¬
го с именами Горация, Вергилия и Овидия, о которых критик пишет ниже.
4 Имеется в виду период Реставрации (восстановления монархии) во
Франции: 1814—1830 гг.
566
5 Цитата из стихотворения Пушкина «А. Л. Давыдову» (1824).
6 Критик имеет в виду «Метаморфозы» Овидия.
7 См. примеч. 21 к статье «Разделение поэзии на роды и виды» (наст,
изд., т. 3, с. 568).
8 В трактатах «Лаокоон, или О границах живописи» (1766) п «Гамбург¬
ская драматургия» (1767—1763) Г.-Э. Лессинг решительно опровергал эсте¬
тику французского классицизма.
9 В 1807 г. А.-В. Шлегель, живший в то время в Париже (в доме мадам
де Сталь), пздал брошюру, в которой сравнивал «Федру» Расина с «Федрой»
Еврипида. Еврипиду автор отдавал явное предпочтение.
10 Древнее название Италии.
11 В этом абзаце, не применяя специальных философских терминов,
критик излагает основные принципы гегелевской диалектики (тезис — ан¬
титезис — синтез).
12 Выражение Вольтера из его «Рассуждения о древней и новой тра¬
гедии» (1748). Вольтер писал о «Гамлете»: «Можно подумать, что это про¬
изведение — плод воображения пьяного дикаря» (Вольтер. Эстетика. М.,
«Искусство», 1974, с. 114). В защиту Шекспира выступал И.-В. Гете, а также
братья Шлегели, Л. Тик и другие немецкие романтики.
13 С предисловия В. Гюго к драме «Кромвель» (1827) начинается оже¬
сточенная полемика французских романтиков с теорией классицизма.
14 Критик имеет в виду направление во французской прозе первой по¬
ловины XIX в., которое пменовалось «неистовым романтизмом» (Ж. Жанен
и др.).
15 Подробную характеристику концепции русской литературы XVIII в.
у Белинского см.: П. Н. Б е р к о в. Введение в изучение русской литературы
XVIII века. 4.1. Очерк литературной историографии XVIII века. Л., Изд-во
ЛГУ, 1964, с. 55-67.
16 Критик имеет в виду зарождение сентиментализма в русской лите¬
ратуре рубежа XVIII—XIX вв., которая в целом развивалась еще под зна¬
ком классицизма.
17 Характерно, что именно предисловие к «Бахчисарайскому фонтану»
(1824), написанное по просьбе автора П. А. Вяземским («Разговор между
издателем и классиком с Выборгской стороны»), явилось своего рода мани¬
фестом русскою романтизма.
13 См. примеч. 38 к рецензии «Сочинения Александра Пушкина. Тома
IX, X, XI» (наст, т., с. 611).
19 См. статью «Полное собрание сочинений А. Марлинского» (наст, пзд.,
т. 3).
20 Произведения Н. М. Карамзина.
21 Эта оценка драмы А. С. Хомякова отчасти перекликается с замеча¬
нием Пушкина, в целом благосклоннее относящегося к ней: «Идеализиро¬
ванный «Ермак», лирическое произведение пылкого юношеского вдохнове¬
ния, пе есть произведение драматическое. В нем все чуждо нашим нравам
и духу, все, даже самая очаровательная прелесть поэзии» (Пушкин,
т. VII,'с. 216).
22 Имеются в виду «нравственно-сатирические» романы Ф. В. Булга¬
рина «Иван Выжпгпн» (1829) и «Петр Иванович Выжпгпн» (1831).
567
23 Критик каламбурно обыгрывает название исторического романа Бул¬
гарина «Димитрий Самозванец» (1830).
24 В лице А. Е. Измайлова критик видел одного из активных реставра¬
торов «неиспорченной» народности (см. преамбулу). М. П. Погодин с 1841 г.
стал издателем «Москвитянина» — органа, враждебного к «Отечественным
запискам» и персонально к Белинскому. Этим объясняется чрезмерно суро¬
вое отношение критика к его прозе; ниже, впрочем, критик более объек¬
тивно оценивает одну из повестей Погодина.
25 Литературный образ из «сказки» Измайлова «Пьяница» (1816).
20 Имеется в виду «Последний Новик» (1831).
27 Полное название романа А. Ф. Вельтмана — см. примеч. 60 к статье
«Сто русских литераторов».
28 Популярный лубочный роман.
29 Намек на роман М. Н. Загоскина «Тоска по родине» (1838).
30 В этом абзаце критик интерпретирует гегелевское понятие «един¬
ство и борьба противоположностей» применительно к искусству (см. также
примеч. И). После слов: «...свои противоположности» в автографе зачерк¬
нуто: «Народность в искусстве имеет глубокое и великое значение, о кото¬
ром ни место, ни время не позволяют нам теперь распространяться, и по¬
тому мы будем теперь говорить только о ложно понимаемой народности».
31 После слов: «...Г-н Погодин» в автографе зачеркнуто: «которого раз¬
нообразные занятия в литературе делают истинным русским Воль¬
тером, г. Погодин как литератор, поэт, ученый, критик, рецензент,
журналист, профессор, стихотворец, прозаик, трагик, повествователь, ро¬
манист, историк, автор, переводчик, археолог и пр. и пр., г. Погодин не¬
когда»
32 Имеются в виду повести М. П. Погодина «Преступница», «Счастие
в несчастии», «Невеста на ярмарке», вошедшие в сборник его прозы (М.,
4832).
33 Под «китайскими» изданиями здесь, как и в других статьях
1840-х гг., подразумеваются «Маяк», издававшийся в Петербурге, и «Моск¬
витянин», издававшийся в Москве.
34 Критик — в согласии с исторической концепцией Гегеля — считал,
что народы Азии, начавшие всемирную историю, к новому времени остацо-
вились в своем развитии (подробнее см. преамбулу к статье «Россия до
Петра Великого»).
35 Подразумевается Библия.
36 Белинский недооценивал возможности и перспективы финской («чу¬
хонской») литературы, развитие которой до середины XIX в. было очень
замедленным.
37 См. преамбулу к статье «Россия до Петра Великого».
38 Пр о те й — божество, которое, согласно древнегреческой мифологии,,
обладало даром представать в любом виде. Нарицательное имя для обозна¬
чения поэта, способного к максимальному перевоплощению.
Зу Из сказки Э.-Т.-А. Гофмана «Неизвестное дитя» (1817).
40 Белинский следовал гегелевскому учению о том, что история есть
постепенное развертывание всемирной идеи, проходящей в своем движении
несколько стадий.
568
41 Ср. в «Идее искусства»: «Что такое пдея? По философскому опреде¬
лению, идея есть конкретное понятие, которого форма не есть что-нибудь
внешнее ему, но форма его развития, его же собственного содержания»
(наст, изд., т. 3, с. 291).
42 От слов: «Фауст, дав обещание императору» до «действительную
красоту в лице Париса и Елены»— цитата из примечания М. Н. Каткова
к статье Г.-Т. Ретшера «О философской критике художественного произве¬
дения» («Московский наблюдатель», 1838, ч. XVII, отд. I, с. 187—188).
43 Выше следовал пересказ сцен «Темная галерея» и «Ярко освещен¬
ные залы» из I акта 2-й части «Фауста».
44 После слов: «...сознательная, разумная» в автографе было: «Каждый
человек — сам себе цель: назначение»
45 Реплика Гамлета из трагедии Шекспира «Гамлет» (д. II, явл. 2).
46 Имеется в виду Ян Гус.
47 На острове Св. Елены провел последние годы и скончался Наполеон,
который содержался там английскими властями.
48 «Махабхарата>> и «Рамаяна»— древнеиндийские эпические памят¬
ники.
49 Имеется в виду «Каменный гость» (1830).
50 Строка из незавершенной богатырской сказки H. М. Карамзина
«Илья Муромец» (1794). После слов: «...и не римляне» в автографе зачерк¬
нуто: «Эти почтенные господа-буквари видят только обычаи, которые из¬
менились теперь, формы, которых уже теперь ничто не напоминает, слышат
речи, которых теперь ни от кого не услышишь; но смысл всего этого для
них закрыт: иначе они бы увидели, что»
51 В автографе описка: вместо миф — мир, оставшаяся и в журналь¬
ном тексте.
52 Эсхил посвятил Прометею целый ряд произведений, из которых це¬
ликом дошла до нашего времени только трагедия «Прометей прикованный».
53 Критик был введен в заблуждение неточным переводом соответст¬
вующего места трагедии. См. новейший перевод:
Ни спеси, ни бахвальства нет, поверьте мне,
В моем молчанье. Сердце мне терзает боль,
Когда я вижу, как меня унизили.
(Эсхил.
Трагедии. М., «Художественная литература», 1971, с. 188.)
54 Критик цитирует «Прометея» Гете по переводу А. Н. Струговщико-
ва (альманах «Утренняя заря на 1839 год»).
55 Имеется в виду римский император Юлиан Отступник, последний
венценосный противник христианства, пытавшийся сохранить язычество.
56 Критик цитирует «Илиаду» в переводе Н. И. Гнедича.
57 См.: наст, т., с. 439—448.
58 После слов: «...оскорбленной тени» в автографе было: «Жалеем, что
на этот раз, не имея под рукою источника, мы не могли передать этой тра¬
гической легенды ее собственными простодушными и энергическими сло¬
вами; но»
569
55 После слов: «...такая великая» в автографе было: «такая само¬
бытная»
60 Это определение восходит к концепции Гегеля.
61 См. примеч. 15.
62 О причинах негативного отношения к украинскому языку п лите¬
ратуре см. преамбулу комментария к рецензии на «Ластовку»... «Сватанье»
(наст, т., с. 605).
63 В рецензируемом издании II. П. Сахарова было собрано значитель¬
ное количество фольклорных текстов, но и эта обстоятельная публикация
материалов устного народного творчества была весьма неполной. Богатей¬
шее собрание народных песен П. В. Киреевского к уому времени еще не
было опубликовано.
64 На Руси хрпстпанстЕо далеко не сразу возобладало над язычеством:
сопротивление народных масс новой вере было очень устойчивым (см.:
«Церковь в истории России». М., «Наука», 1967, с. 43—44).
65 Оссиан — легендарный кельтский воин и бард. В 1765 г. шотландский
учитель п фольклорист Д. Макферсон издал «Сочинения Осспана», заявив,
что оп лпшь сделал перевод с якобы обнаруженного им подлинника на гэль¬
ском языке. «Сочинения Оссиана» — одна из самых талантливых подделок
в мировой литературе.
65 Споры о времени написания (то есть о подлинности) «Слова о
полку Игореве» активно велись в 30-е гг. XIX в. Известно, например, что
Пушкин, присутствуя 27 сентября 1832 г. на лекции И. И. Давыдова в Мос¬
ковском университете, решительно возражал лектору и М. Т. Каченовскому
(основоположнику «скептической» школы в русской историографии),
утверждавшим позднейшее происхождение «Слова». К числу «скептиков»
принадлежал также О. И. Сепковский. Подлинность «Слова» отстаивали
К. Ф. Калайдович, М. А. Максимович, М. П. Погодин и др. Об отсутствии
элементов художественности в «Слове» писал Катков в анонимной рецензии
на книгу I «Истории древней русской словесности» М. А. Максимовича
(«Отечественные записки», 1840, т. IX, № 4, отд. V, с. 51).
е" В современной науке «Слово» приблизительно датируется 1187 г.
63 В результате многочисленных разысканий (XIX и XX вв.) большин¬
ство темных мест «Слова» было расшифровано, но до сих пор эта проблема
еще не решена полностью.
69 Вместо бывшего в автографе: «ХШ-го пли XlV-ro века» Краевский
псправпл: «XIV-го пли XV-ro века» (сохранено Белинским при второй ре¬
дакции).
70 Здесь и далее критик цитирует «Слово» по «Собранию сочинений и
переводов адмирала Шишкова...», ч. VII. СПб., 1826, где воспроизво¬
дился текст подлинника вместе с переводом автора. Начало приведенной
цитаты читается: «Помняшеть бо рече...» и далее, как у критика.
71 В цитируемом издании: «песнь».
72 В данном отрывке метафорически описывается игра на гуслях.
73 «Гонзалъв Кордуанский, или Освобожденная Гренада» (1791)—ро¬
ман французского писателя Ж.-П.-К. Флориана (русский перевод Г. Шппов-
ского. СПб., 1793). «Кадм и Гармония» (1786) —нравоучительное «повество¬
вание» М. М. Хераскова. Упомянут критиком как образцы классицизма.
570
74 Автор «Слова» здесь подразумевает солнечное затмение, действи¬
тельно происшедшее 1 мая 1185 г.
75 Ср.: «...толико же бодр по среде мрака, колпко и прп спянпп солнца,
твердым п спокойным гласом вещает он (Игорь. — Ред.) воинам своим:
«Сподвижники и друзья мои! Не опасайтеся необычной в естестве премены
сей: она искушает терпение паше, и да обрящет нас терпелпвымп...»
(Ш и ш к о в, ч. VII, с. 127).
76 В экземпляре VII части «Собрания... Шишкова...», находившемся у
критпка, в тексте подлинника вместо предлога «за» в данной фразе напеча¬
тан предлог «не».
77 Перевод Шишкова здесь приблизительно соответствует смыслу под¬
линника.
78 В переводе 1800 г. это место искажено в связи с тем, что слово «па-
полома» (погребальный покров) ошибочно контаминировалось с названием
реки «Канина».
79 В данном отрывке непонятное слово «повелея» следовало читать
как «повеле яти» (то есть «повелел везти»). «Междю угорьскимп иноход¬
цами...» — между иноходцами венгерской породы (такая перевозка умень¬
шала тряску).
80 Современный перевод этого места: «редко пахари покрикивали на
лошадей, распахивая землю».
81 Первое слово в данном отрывке — «упуди» (не «убудп»); перевод
всего отрывка должен быть: «прогнала времена обилия».
82 В данном отрывке речь идет о языческих погребальных божествах,
которые «поскакалп по Русской земле, размыкивая огонь в пламенном по¬
гребальном роге».
83 Древнерусское слово «труд» употреблялось и в значении «боль»,
«скорбь».
84 Это слово — «бусовп» (не «босувп») — означает: серые.
85 Этот перевод приблизительно соответствует смыслу подлпнппка.
86 Возможно, в данном отрывке имеются в виду воинские соединения
тюрков, издавна служившие Чернигово-Северскому княжеству.
87 Современный перевод: «рыскал до восхода солнца».
88 См. ниже в тексте критпка его перевод: «Игорь спит и не спит».
89 Ср.: «...Изречение о Бояне показывает, что Славенскпй певец сей мо¬
жет быть гремел некогда таковою же славою, как и Греческий Гомер»
(Ш и ш к о в, ч. VII, с. 36—37).
90 Слово «богатырь» имеет тюркское пропсхождеппе.
91 В подлиннике: «на борони» (в гуще боя).
92 В подлиннике: «лелеют месть Шароканю»; имеется в впду месть за
поражение Шарокана (деда противника Игоря — Кончака) от Владимира
Моном аха в 1106 г.
93 Следующий монолог принадлежит самому автору «Слова».
94 В подлиннике: «была».
95 После слов: «...того времени» в ПР: «Кощей и чага — ругательные
названия вражеских народов, и вся эта фраза, вероятно, намек на дешевизну
пленных половцев во времена Всеволода». «Кощей»— раб; «чага»— рабыня.
96 Шереширы — вероятнее всего, копья.
571
97 Правильнее осмомысл. Князя Ярослава Галицкого называли Осмо-
мыслом.
Бремена (от «бремя») —тяжести.
99 3 обоих изданиях, которыми пользовался критик, в тексте подлин¬
ника ошибочно напечатано «папорзи» вместо «паробци» (то есть «молодцы»).
юо Критик пропускает воспоминание об оптимистическом высказыва¬
нии Игоря перед битвой.
101 Здесь подразумевается хитрость Всеслава, обещавшего киевлянам
коней в обмен на их поддержку. «Скочи от них...»—от киевлян. Стрику-
сы — секиры.
ю2 Троян — языческое божество.
1°3 В друзе теле — в храбром теле.
Ю4 к слову «чернядями» в Г1Р дано примечание — утками.
i°5 Заключительная строка, по убедительному предположению совре¬
менных исследователей, испорчена позднейшей переработкой и должна чи¬
таться: «Князю слава, а дружине честь».
106 Общее количество переводов «Слова» к 1842 г. достигло 15.
107 Вместо «образов: мы для <...)что со стороны» в ИР: «образов, что
со стороны»
108 В ПР вместо вырезанной части текста («Для пояснения (...) кото¬
рых слаг(ается)») и слов «<слаг>ается европейская <...> тени этого»:
«Как бы ни натягивались видеть в нашей удельной системе что-то похожее
на западный феодализм, — между ними никогда и ничего общего быть не
может. Феодализм произошел из завоевания одного племени другим. Побе¬
дители смешались с побежденными; происходил новый народ и новый язык.
Но племя победителей удерживало за собою господство над страною, как
аристократия: а покоренное племя образовывало массу народа — плебеев.
Отсюда эта вековая борьба, еще и теперь не кончившаяся в Европе; отсюда
беспрерывный консервативный напор и беспрерывный оппозиционный от¬
пор. Ничего подобного нет»
109 Термин «скандинавоманы» введен Ю. И. Венелиным (см. его ра¬
боту «Скандинавомания и ее поклонники, или Столетние изыскания о ва¬
рягах».—«Московский наблюдатель», 1836, ч. VIII, кн. 12; ч. IX, кн. 15—16),
критиковавшим теорию «норманнского» (скандинавского) происхождения
русской государственности (о полемике вокруг этой теории см. примеч. 12
к статье «Россия до Петра Великого» (Венелин предположил также, что ва¬
рягами в летописи названы померанские славяне).
110 Вместо «быте» в журнале было: «быту низших классов народа»;
вписано в автограф рукою Краевского.
111 После слов: «в очевидность» в IIP: «Но кроме всего этого, не только
в красках поэзии и манере изложения, но и в духе богатырского удальства,
нельзя не заметить чего-то общего между «Словом о полку Игореве» и ка¬
зацкими малороссийскими песнями. Как факт для сравнения, приведем
здесь одну казацкую историческую думу в русском прозаическом переводе
г. Максимовича: «Вот пошли (...) славы набрались (см. с. 262 и при¬
меч. 193). Не говоря уже о поразительном сходстзе пафоса древней поэмы
с этими несравненно позднейшими произведениями одного и того же пле¬
мени — какое сходство (в) картинах природы и поэтических сравнениях!
572
Там и здесь играют одинаковую роль вороны, орлы, кречеты, сороки! Там п
здесь битва уподобляется то свадьбе, то попойке кровавой!»
«Слово о полку Игореве» несколько раз было переводимо прозою, и
были, кажется, две попытки (гг. Вельтмана и Деларю) перевести его сти¬
хами или мерною ритмическою прозою. Но попытки последнего рода долж¬
ны считаться совершенно излишними: «Слово» может быть прекрасно
только в его первобытном и наивном виде, без всяких других изменений и
поправок, кроме подновления устаревших слов и оборотов».
112 Опубликованная И. П. Сахаровым ранняя редакция «Моления Да¬
ниила Заточника» датируется XII в.
113 В издании Сахарова: «попадаша».
114 После «словеса» в издании Сахарова: «ни мертвеца рассмешптп, ни
безумца наказати. Дети бегают урода, а господь пьяного человека»
115 В издании Сахарова: «злые» (не «худые»).
и6 В этом месте опущено несколько строк.
Ц7 К словам: «...под годом 1378» в ПР дано примечание: «В первый раз
отрывки из «Слова Даниила Заточника» были помещены Карамзиным в VIII
томе его «Истории российского государства», потом г. К. Калайдович напе¬
чатал его вполне в памятниках XII века и наконец г. Сахаров с нового спис¬
ка напечатал его в первом томе изданных им «Сказаний русского народа»,
1841».
»8 в автографе и журнале ошибочно: 1816.
Н9 в заглавии этого издания: «с прибавлением», а не «с присовокупле¬
нием». Издание К. Ф. Калайдовича является «первой в истории русской
фольклористики публикацией, выполненной с применением научно-эдици-
онных принципов» (М. К. Азадовский. История русской фольклористи¬
ки, т. I, с. 171).
120 Предисловие Калайдовича критик цитирует не по первоисточнику,
а по изданию Сахарова, в котором оно приведено с мелкими неточностями,
перешедшими и в текст Белинского.
121 В автографе и журнале ошибочно: «стр. 37».
122 Вместо слов: «Г-н Сахаров спрашивает <...) Вот она» в ПР: «Нет
никакого сомнения, что Кирша Данилов <был> больше собирателем этих
стихотворений, чем их автором, хотя некоторые пьесы, может быть, принад¬
лежат и ему, а некоторые им изменены или поправлены. Вопрос о том,
действительно ли существовал Кирша Данилов, не заключает в себе осо¬
бенной важности; впрочем, нет причин и сомневаться в существовании
этого весьма замечательного лица, тем более, что его имя упоминается
в тексте целой песни, которую мы и выписываем:»
123 Рукописный подлинник сборника Кирши Данилова, считавшийся
во времена Белинского (и много позже) утерянным, был обнаружен лишь
в 1894 г.
124 в ПР зачеркнуто: «Разумеется <...) утверждал это?»
125 Слова Сальери о Моцарте из «Моцарта и Сальери» А. С. Пушкина.
126 в ПР зачеркнуто: «Некоторые <...) грабленого».
127 В изданиях сборника Кирши Данилова эта песня называется «Да
не жаль добра молодца битого — жаль похмельного».
123 Имеется в виду реплика городничего из «Ревизора» (д. 1, явл. I).
573
129 В ПР зачеркнуто: «Кирша Данилов является (...) тип старой Руси».
130 Вместо слов: «В книжке г. Сахарова* (...) не без основания» в ПР:
«Некоторые из этих народных произведений рассказываются двумя мане¬
рами, пз которых один более эпический, другой более сказочпый. По пер¬
вому должно печатать пх с разделением на стихи, по второму — сплошною
прозою, потому что»
131 Так называемые богатырские сказки были составлены самим Саха¬
ровым на основе произведений, уже имевшихся в сборнике Кирши Дани¬
лова, а также в других изданиях. Источником своих подделок Сахаров на¬
звал никому не известную рукопись, якобы принадлежавшую купцу Вель¬
скому. Фальсификация Сахарова обнаружилась уже после смерти Белин¬
ского (об этом см.: М. К. А з а д о в с к и й. История русской фольклори¬
стики, т. I, с. 359—362. См. также примеч. 180).
132 Согласно теории, изложенной особенно подробно Ф. Вольфом, «Или¬
ада» и «Одиссея» пе являлись цельными созданиями, но представляли со¬
бой контампнацпю произведений многих анонимных авторов. Эта точка зре-
нпя была сформулирована в анонимной рецензии на второе издание
«Илиады» в переводе Н. И. Гпедпча («Отечественные записки», 1839, т. И,
К* 3, отд. VI, с. 47—68).
133 В издании Калайдовича: «старая».
134 Вместо слов: «...идет (разумеется, от трусости); на» в ПР: «идет (по
мнению одних, от трусости; по мнению других, по хитрому притворству, а
в самом деле может быть по тому и другому) ; на»
135 После слов: «несчастным мужем...» в ПР: «Но в этих грубых симво¬
лах скрывается и еще другая мысль: победа вспомоществуемой небом
правды над нечистою силою, которая держится на бумажных крыльях. Но
в поэме эта сила довольно страшна, а правда довольно хитра»
136 После слов: «...чувства любви» в автографе было: «И потому просим
не взыскать — чем богаты, тем и рады»
137 В пародно-поэтическом образе Марины отразились черты реальной
Марпны Мнишек (жены Григория Отрепьева — Лжедмитрия I).
133 Вместо слов: «в Апраксеевпе народный идеал эманципированной
женщины (famme émancipée)» в ПР: «в Апраксеевне народный идеал сверг¬
нувшей с себя узы общественной нравственности и приличия женщины»
139 После этой строки в издании Калайдовича:
Воткнет копье во сыру землю,
Привязал он коня за остро копье...
140 Критик имеет в виду тот факт, что задолго до немецкого священ¬
ника М. Лютера — основоположника протестантизма — против светской вла¬
сти пап выступали представители итальянского Возрождения (XIV—
XV вв.). В ПР зачеркнуто: «в фанатической (...) Германии»
141 В ПР зачеркнуто: «Думая (...) короче»
142 «Подсолнечник» в текстах Кирши Данилова — зонтик.
из В издании Калайдовича: тестя.
Н4 Олюторы — племенная группа, вместе с другими составляющая на¬
родность нымыланов, ныне проживающих в Корякском национальном ок¬
руге.
574
145 Вместо слов: «похвальба подразумеваемою слабостпю <...> этого,
что русские богатыри» в ПР: «похвальба слабостпю, как удальством и мо¬
лодечеством, апофеоза порока, о котором пдет речь. Общественная нравст¬
венность древней Руси исключила пьянство из числа пороков; сознание це¬
лого народа дало характер неоспоримой законности этому дикому образу
наслаждения. Русский человек пьет и с горя, пьет и с радости; и перед де¬
лом, чтобы дело лучше шло, и после дела, чтобы отдых был веселее; и перед
опасностию, чтобы море было по колено, и после опасности, чтобы заносчи¬
вее можно было похвастаться ею. Оттого в старину на Руси почти все бо¬
гатыри, умники, грамотники, искусники, художники, мастера были отъяв¬
ленными пьяницами. У русского человека много пословиц в пользу и оправ¬
дание пьянства: пьяный проспится, дурак никогда; пьяному море по колено;
пьян да умен два угодья в нем и т. п. Кружало, это — турнир, бал рус¬
ского человека. Великий князь Владимир, как говорит предание, отверг веру
жидов и муггамедан потому, что «пити есть веселие Руси». В нашем про-
стонародии и теперь все пьют — и старики, и юноши, и женщпны, и детп.
Пьяного в деревне па улице не прибьют, не оберут, но бережно обойдут.
Успехи цивилизации уже уничтожают у нас этот порок, заменяя спвуху
чаем,— и дай бог, чтобы он скорее уничтожился совсем: но все-таки этот
порок весьма любопытен, ибо русский человек не всегда является в нем
с одной дурной своей стороны. И виноват ли русский мужичок в том, что
для него не существует ни книги, ни театра, ни вечеринки (потому что
вечеринка только там, где женщина играет первую роль и где всё для нее).
Условия общественного быта тут много значат: неопределенность общест¬
венных отношений и сжатая извне внутренняя сила всегда становят и на¬
род и отдельные лица в ложное положение и порождают ложные и вредные
средства к выходу и утешению,— потому пьянство русского человека
не всегда бывает только слабостью пли пороком, но часто признаком
глухой силы, которая неправильно рвется наружу. Зелено вино, часто
бывая причиною промахов и неуспехов русского человека, иногда бы¬
вает и истинным его вдохновением. И потому мудрено ли, что русские
богатыри»
146 Вместо слов: «знает правило: пей» в ПР: «знает любимое правило
народной мудрости: пей».
иг в ПР зачеркнуто: «Все лица <...) не видишь»
148 В издании Калайдовича: «в полтретья»
149 В издании Калайдовича:
Вместо уса было воткнуто
Два острые ножика булатные;
Вместо ушей было воткпуто
Два остра копья мурзамецкие.
iso В издании Каландовпча: «при своей*.
151 Дужина (не «дюжина») — отпечаток колец на пальцах*
152 В ПР зачеркнуто: «п которое <...) русского народам.
153 В ПР зачеркнуто: «эту несокрушимою <...) русской натуры».
154 После слова «растет» в автографе было: «что у нас за...?»
575
155 После этого слова опущено: «совету советовать, крепну думушку
думати про службу царскую и про службу воинскую»
156 В ПР зачеркнуто: «После них (...) казацким» (в рукописи конец
листа отрезан).
157 Сыпь — доля в складчине.
158 После слов: «пяти рублев» в ПР: «А за себя Василий дает пятьде¬
сят рублев»
159 Полть — половина туши, туловища.
1П0 На протяжении X — первой трети XII вв. Новгород находился под
властью киевских князей, но в результате восстания 1136 г. Новгород пре¬
вратился в самостоятельную феодальную республику.
161 Вместо слов: «отнюдь не сделался (...) общественном, торговом»
в ПР: «не сделался ни Венециею, ни Амстердамом и ни одним из ганзеати-
ческих городов, с которыми он торговал. Равным образом новгородцы, сде¬
лавшись купцами, отнюдь не сделались гражданами правильно организо¬
ванной республики: у них не было определенного разделения классов, ни
малейшего понятия о праве личном, общественном и торговом»
162 Слова «без борьбы и особенных усилий» в ПР зачеркнуты.
*63 Вместо слова: «мировой» в ПР: «общий»
164 Вместо слов: «органически-историческим» в автографе: «органиче-
ски-полптическим»
165 Вместо слов: «имела свои важные причины» в автографе: «была ос¬
новательная и разумная»
íes После слов: «и завоеванного» в автографе было: «вот первый ис¬
ходный пункт вражды двух сословий»
167 Братчина Николъщина — складчина для празднования николина
Дня.
les В тексте былины: «начается» (надеется, думает).
ie9 После слов: «...русской удали» в ПР зачеркнуто: «и теперь (...) не
бесчестье»
170 Имеется в виду кружок Н. В. Станкевича, после смерти которого не
только разрушились связи между бывшими единомышленниками, но и об¬
наружилось принципиальное расхождение во взглядах самого критика и
К. С. Аксакова.
171 Двою — вдвойне.
172 После слов: «...исключения редки» в ПР зачеркнуто: «В этом (...)
с немцами»
173 Вместо слов: «опохмелиться (...) разметывающейся» в ПР: «опо¬
хмелиться, а там опять на пост и на лишения, иногда без раскаяния, без
сожаления, без вздохов и охов, а чаще всего с жалобами на горькую участь
свою — и все это до нового праздника». Далее в ПР зачеркнуто: «Нет спору,
что в этом есть своя сила, но нельзя и не согласиться, что форма, в кото¬
рой проявляется эта сила, дика и чудовищна»
174 После слов: «...достоинстве этой» в ПР зачеркнуто: «Можно ска¬
зать (...) с другой»
175 После слов: «...изданных г. Сахаровым» в ПР зачеркнуто: «Так как
нам (...) подробности»
176 После слов: «...чета Новугороду» в автографе зачеркнуто: «По этому
576
началу можно думать, что главный характер пьесы — исторический; но ис¬
торического в ней пет ничего, а все сказочное, по местам не чуждое бле¬
сток поэзии»
177 После слов: «...бог весть...» в автографе зачеркнуто: «Сказавшись
племяннику. Замятия Путятпч (1 сл, нрзб. — Ред.) кончается, переставля¬
ется и учал Акундину отповедь читать: «Как и будешь ты во славном
Новегороде, и ты ударь челом ему, Иову городу, в ты скажп, скажи ему,
Новугороду»
*78 Вместо слов: «быть историческим фактом» в ПГ: «снабжать отда¬
ленное потомство любопытными и важными историческими фактами»
179 Вместо слов: «и г. Сахаров (...) там же» в ПР: «Почти все поэмы,
содержание которых здесь изложено, рассказываются еще и на сказочный
лад, как это было замечено выше. Разница».
180 в числе былин, которые, по утверждению Сахарова, якобы нахо¬
дились в рукописи купца Вельского (см. примеч. 131), была и сказка об
Акундине — полностью выдуманная самим издателем. Сахаров, мировоззре¬
ние которого определялось доктриной «официальной народности», «в нача¬
ле этой сказки... поместил трогательную интродукцию, от лица рассказчика,
где изображается аркадская простота «чисто русской» патриархальной ста¬
рины» (А. П. Пыпин. История русской этнографии, т. I. СПб., 1890,
с. 309; см. также: М. К. А з а д о в с к и й. История русской фольклористи¬
ки, т. I, с. 359—360. Сюжет сказки заимствован из поэмы Ф. II. Глинки
«Карелия, или Заточение Марфы Иоанновны Романовой» (1830).
181 См. примеч. 131.
182 В издании Сахарова: «дым».
183 Вместо слов: «поэм. Что до сказок (...) вот причина» в ПР: «поэм.
Скажем несколько слов об общем их характере. Содержание богатырских
поэм очень бедно и потому утомительно и однообразно. Отсутствие мифи¬
ческих созерцаний, как зерна развития, внутреннего и гражданственного,
ограниченная сфера народного быта, стоячесть жизни, вращавшейся во¬
круг себя без движения вперед — вот причина»
184 «Белинский, пожалуй, первый в русской критике и науке о фоль¬
клоре с такой отчетливостью понял и сумел показать, что за образами бы¬
линных богатырей скрываются определенные общественные отношения.
Примером может служить анализ новгородских былин» (М. К. Азадов-
с к и п. История русской фольклористики, т. I, с. 448).
185 Имеется в виду деятельность Петра I (подобный образ Петра — по¬
стоянный у Белинского). См. примеч. 15 к статье «Россия до Петра Ве¬
ликого».
186 После слов: «...и этих» в ПР вписан текст о русских народных сказ¬
ках (см.: наст, изд., т. 6), а вместо «Теперь, сообразно (...) историческим;
этот»: «От поэм и сказок самый естественный переход к историческим пес¬
ням. Этот»
187 Выходы — дани, оброки.
íes Вместо слов: «в них п» в ПР: «в этих столь близких ему событиях,
и потому»
139 См. прпмеч. 144.
•J9 В- Белинский, т. 4
577
iso После слов: «...Кпршп Данилова» в ПР зачеркнуто: «к сожалению
(...) г. Сахаровым»
191 После слов: «...телом и духом» в автографе зачеркнуто Краевским:
«этого предтечи и предвозвестнвка Петра Великого»
192 Вместо слов «Вот на выдержку (...) славы набрались» в ПР: «Пусть
читатели вспомнят думу о Самке Мушкете, которую привели мы выше для
доказательства аналогии, существующей между «Словом о полку Игоревом»
и малороссийскою поэзпею: это дифирамб»
193 Далее критик приводит «Думу о Самке Мушкете» по кн.:
М. А. Максимович. Украинские народные песни, ч. I. М., 1834. Макси¬
мович перепечатал ее из «Запорожской старины», собранной И. И. Срезнев¬
ским (ч. I, Харьков, 1833, кн. I, с. 102—105). Много позже было установлено,
что эта песня была подделкой Срезневского.
194 в ПР Белинский перенес «Думу о Самке Мушкете» из 4-й в 3-ю
статью. См. с. 262 и примеч. 111.
iss После слов: «...по Ахтубе» в ПР зачеркнуто: «Какая широкая (...X
прозою».
iss После слов: «...простору душевного» в автографе зачеркнуто Краев^
ским: «Так и говорит: берегись — ушибу!..»
197 Вместо слов: «всякое само (...) государства» в ПР: «имея свои
корень скорее в политическом неустройстве, чем устройстве»
198 Вместо слов: «Недостаток места (...) из них» в ПР: «Этот род песен
еще не довольно известен у нас печатно и потому трудно сказать что-ни*»
будь дельное. Но для примера приведем одну солдатскую песню»
1" После слов: «Осиротев, обессилели!» в ПР: «В сборнике Кирши Да¬
нилова есть одпа песня, которую можно причислить к разряду солдатских;
В хорошем-то высоком тереме
Под красным под косящатым окошком,
Что голубь со голубушкой воркует.
Девица с молодцем речи говорила:
«А душечка, удалой доброй молодец!
Божился доброй молодец, ратился,
А всякими неправдами заклинался,
Порукою давал мне Спасов образ,
Образ святителя Николу Чудотворца —•
Не пить бы пива пьяного,
Допьяна зеленого вина не пить,
До повалу сладких медов, беспросыпных.
А ноне ты, мой надежа, запиваешься;
Ты пьешь-то пива пьяного,
Допьяна зелено вино пьешь до повалу,
А сладкие пьешь меды без просыпу».
Ответ держит удалой, добрый молодец:
«Ты глупая девица, да неразумная!
Не с радости пью я, молодец, с кручины,
С тоя лп... великия печали.
Записан доброй молодец в солдаты,
Поверстан доброй молодец, я в капралы.
Не то мне, доброму молодцу, забедно,
Что царь меня на службу ту посылает;
А то мне, доброму молодцу, забедно,
Отец, матп старёшенькп остаются,
А некому поить будет их, кормити,
578
Еще мне, доброму молодцу, забедно,
Что с недругом в одном полку мне бытп,
В одной мне шереножке служптп».
200 В издании Сахарова:
Мы не воры, — мы разбойники:
Стеньки Разина мы работнички.
soi Вместо слов: «еще недавно разгуливали» в ПР: «теперь еще разгу¬
ливают»
202 Вместо слов: «этого уже нет» в ПР: «„удальцов” уже нет на Руси»
203 Кошихинский — эпитет, употребляемый критиком для обозначе¬
ния всей совокупности отрицательных сторон допетровской России. См. пер¬
вую статью «Россия до Петра Великого» (наст, т., с. 7—31).
204 Цитата из стихотворения Пушкина «Зимняя дорога» (1826).
205 Мотив грусти признавался наиболее отличительной чертой русской
народной песни большинством писателей конца XVIII — середины XIX вв.
(Ф. П. Львовым, А. Н. Радищевым, А. А. Шишковым, H. М. Карамзиным,
А. Ф. Мерзляковым, декабристами, Пушкиным, Герценом, Огаревым и др.).
Незадолго до появления статей Белинского О. М. Бодянский, критик и фоль¬
клорист, близкий к славянофильству, объяснял возникновение этого мотива
«местом жительства, этим хладным, нестерпимо тяжелым, нерадостным,
печальным, скупым Севером... горемычным, бесприветным, чуждым всякой
людкости Севером — царством зимы, вьюг, метелей и буранов» (И. <0. М.)
Бодянский. О словацких песнях. Статья 2-я. — «Московский наблюда¬
тель», 1835, ч. IV, «Критика», с. 581).
206 Цитата из первой песни «Полтавы» (1828) Пушкина.
207 После слов: «...изображается картина» в автографе было: «замуже¬
ства, суть оправдание этих»
208 Эту песню критик цитирует не по рецензируемым изданиям, а по
рукописному сборнику русского фольклора, составленному А. В. Кольцо¬
вым (о неудачной попытке издания этого сборника см.: Р. Б. Заборова.
Белинский и сборник народных песен, собранных А. В. Кольцовым. — В сб.
Белинский. Статьи и материалы. Л., Изд-во ЛГУ, 1949, с. 132),
209 Имеются в виду «калики перехожие».
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА В 1841 ГОДУ
(с. 276-339)
Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XX, № 1, отд. V «Кри¬
тика», с. 1—52 (ц. р. 31 декабря 1841 г.; вып. в свет 2 января). Без подписи.
Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 5—104.
14 апреля 1842 г. Белинский писал М. С. Щепкину, что эта статья при¬
влекла вппмание министра народного просвещения С. С. Уварова, который
«сказал цензорам, что хотя в ней и нет ничего противного цензуре и хотя
он сам пропустил бы ее, но что тон ее не хорош (то есть: эй, вы, канальи, —*
пропустите вперед такую, так я вас вздую) »,
19*
579
Во втором по счету годовом обзоре русской литературы критик столь
же критически оценивает общий уровень текущей словесности, как и в ста¬
тье «Русская литература в 1840 году»; через всю работу рефреном проходит
пушкинская строка: «Да где ж они? — давайте их!», которая отражает нетер¬
пеливое ожидание подлинно художественных произведений. И так же, как
и в предшествующем обзоре, большое место уделено Белинским экскурсу
в историю русской словесности, который должен оправдать в глазах чита¬
телей его «надежду на будущее».
Статья Белинского заинтересованно обсуждалась современниками.
17 января 1842 г. И. Г. Кольчугин писал о ней критику: «Стыдно сказать
Вам, как она мне понравилась...» («В. Г. Белинский и его корреспонденты».
М., 1948, с. 288; авторство Кольчугина установлено Ю. Г. Оксманом — JIH, т.
56; с. 237). 27 февраля того же года А. В. Кольцов в письме Белинскому по¬
рицал диалогическую форму обзора (см.: А. В. Кольцов. Сочинения. М.,
1966, с. 411), а 4 марта И. И. Лажечников писал А. А. Краевскому: «Прочел
я разговор А. и Б. Зачем это делается, карамзинская форма изложения?
Разговор не существует там, где нет борьбы мнений; он прекратился, когда
лица согласились. А в разговоре А. и Б. одно лицо только и делает, что
спрашивает и тыкает» (ЛН, т. 56, с. 165). В «Былом и думах» Герцен пе¬
редает следующий разговор с Белинским по поводу обзора: «Как тебе нра¬
вится моя последняя статья? — спросил он меня...» «Очень, — отвечал я, —
все, что ты говоришь, превосходно, но скажи, пожалуйста, как же ты мог
биться, два часа говорить с этим человеком, не догадавшись с первого сло¬
ва, что он дурак?» — «И в самом деле так,— сказал, помирая со смеху, Бе¬
линский,—ну, брат, зарезал! ведь совершенный дурак!» (Герцен, т. VIII,
с. 289). В современном литературоведении высказывалось предположение,
что «Белинский обратился к форме диалога и по цензурным соображе¬
ниям» (В. Г. Березина. Белинский и вопросы истории русской журна¬
листики. Л., Изд-во ЛГУ, 1973, с. 130).
1 Критик цитирует две строфы, исключенные Пушкиным из оконча¬
тельного текста третьей главы «Евгения Онегина» (впервые опублико¬
ваны в IX томе первого посмертного собрания сочинений Пушкина,
СПб., 1841, с. 189—190; ср.: Пушкин. Поли. собр. соч., т. VI. Л., 1937,
с. 583-584).
2 Там ж е, с. 583.
3 Двустишие Г. Р. Державина (1777).
4 Строка из «Эпистолы II» («Эпистолы о стихотворстве», 1748)
А. П. Сумарокова.
5 Цитата из статьи Н. И. Надеждина «О настоящем злоупотреблении
и искажении романтической поэзии» («Вестник Европы», 1830, № 2, с. 140),
представляющей собой переработанный отрывок из его диссертации «О про¬
исхождении, природе и судьбах поэзии, называемой романтической» (1830).
Здесь и далее курсив в цитатах Белинского.
6 Критик неточно цитирует статью «Путешествие из Москвы в Петер¬
бург» (1836; глава «Ломоносов» была единственным отрывком из нее, уви¬
девшим свет к 1842 г.).
580
7 Имеется в виду трехтомное «Собрание сочинений М. В. Ломоносова»
(СПб., 1840; издание императорской Российской академии). Рецензию на
него см.: наст, изд., т. 3, с. 445—447.
8 См.: «...может быть, оно там и нужно так, об этом я не могу судить...»
(«Ревизор», д. 1, явл. I).
9 Выражение из письма М. В. Ломоносова И. И. Шувалову от 19 ян¬
варя 1761 г. Критик цитирует его по первой публикации в альманахе «Ура¬
ния на 1826 год» (М., 1825, с. 54—55). См.: М. В. Ломоносов. Полн. собр.
соч., т. X. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1957, с. 545—547. (Отрывок из этого
письма приводится в рецензии на I часть «Очерков жизни и избранных со¬
чинений А. П. Сумарокова» С. Н. Глинки — наст, т., с. 460).
10 См.: А. П. Сумароков. Полн. собр. соч. в стихах и прозе..., ч. IV.
М., 1787, с. 63.
11 См. выше, примеч. 9.
12 Рецензии на 1 и 2—3 части издания С. Н. Глинки см.: наст, т.,
с. 457—461; с. 493—498.
13 Имеются в виду прежде всего работы Н. И. Греча: «Учебная книга
российской словесности» (1819—1822), «Опыт краткой истории русской ли¬
тературы» (1822), «Чтения о русском языке» (ч. I—II, 1840).
14 Традиционная характеристика Сумарокова в литературе XVIII —
начала XIX в. См.: «Театра русского отец, // Изобличитель злых пороков,
// Расин полночный, Сумароков!» (В. И. Майков. Ода о вкусе Алексан¬
дру Петровичу Сумарокову). Ср.: «Меж тем, как то признал французский
сам Парнас, //Что Сумарокова дойдет в потомство глас; //Он наш Софокл,
отец театра он у нас...» (А. А. Палицы н. Послание к Привете, или Воспо¬
минание о некоторых русских писателях моего времени. Харьков, 1807, с. 6).
15 Мельпомена — муза трагедии в греческой мифологии.
16 Рецензию на новое издание «Душеньки» см.: наст, т., с. 410—414.
17 Цитата из сатиры А. И. Писарева «Певец на биваках у подошвы
Парнаса» (1825), впервые опубликованной лишь в 1859 г. в «Библиографи¬
ческих записках» (т. II, № 20). Приведенные строки относятся к Н. А. По¬
левому.
18 Критик цитирует былину «Калин-царь».
19 В журнальном тексте было: фантастическом. Исправлено по КСсБ.
20 Тезис об отсутствии «общечеловеческого содержания» в подвигах бо¬
гатырей из русских народных песен развит критиком в «Статьях о русской
народной поэзии» (см.: наст, т., с. 193, 227—228) и соответствует его пред¬
ставлению об исторической ограниченности фольклора вообще (см. преам¬
булу примечаний к указанным «Статьям...»).
21 Это высказывание — полемическое преувеличение: в своих послед¬
них стихотворениях — например, в «Полигимнии» (1816)—Державин вы¬
ражал надежду на то, что он обретет бессмертие именно как поэт.
22 В журнальном тексте было: подземных.
23 Перифраза строк из стихотворения «Осень во время осады Очакова»
(1788):
Идет седая чародейка,
Косматым машет рукавом;
581
И снег, и мраз, п иней сыплет,
И воды претворяет в льды;
Пустыни сетуют и долы,
Голодны волки воют в них;
Ушел олень на тундры мшисты,
И в логовище лег медведь...
Ниже приводится отрывок из этого стихотворения.
24 См.:
Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски. Право, страх!
Могу ли их себе представить
С Благонамеренным в руках!
(«Евгений Онегин», гл. 3, XXVII)
25 Имеются в виду немецкие писательницы и общественные деятель¬
ницы Беттина Арним (жена Л. Арнима и сестра К. Брентано) и Рахель
Варнгаген фон Энзе (жена К.-А. Варнгагена фон Энзе).
26 В № 2 «Отечественных записок» за 1841 г. (отд. II) В. П. Боткин
опубликовал компиляцию из книги А. Джемсон «Характеры шекспировских
женщин»—«Женщины, созданные Шекспиром. Юлия и Офелия». 1 марта
1841 г. критик писал Боткину: «Теперь о мисс Джемсон: вот женщина-то!
Только теперь понял, что такое гениальная женщина. О Юлии бесподобно,
дивно, но Офелия все заслонила и убила собою — лучшего по части критики
я не читал ни во сне, ни наяву с тех пор, как родился».
27 Книга Т. Гомберг вышла в 1839 г.
28 Имеется в виду «Послание к слугам моим. Шумилову, Ваньке и
Петрушке» (1760-е гг.).
29 Комедия Г. Ф. Квитки-Основьяненко (1829)*
30 См. примеч. 13.
31 Ср. в «Литературных мечтаниях»: «Карамзин предположил себе це-»
лию — приучить, приохотить русскую публику к чтению» (наст, изд., т, 1,
с. 82).
32 Роман М. М. Хераскова (1789).
33 Критик ошибался: произведения Карамзина активно переводились
на европейские языки уже с конца XVIII в. (см.: Т. А. Быкова. Переводы
произведений Карамзина на иностранные языки и отклики на них в ино¬
странной литературе. — В кн.: «XVIII век», сб. 8. Державин и Карамзин
в литературном движении XVIII — начала XIX века. Л., «Наука», 1969,
с. 324-342).
34 О значении Петра I для русской истории см. статью «Россия до
Петра Великого»— наст, т., с. 31—63. Ллкид (Геракл) — герой древнегре¬
ческой мифологии — еще младенцем задушил двух змей, посланных боги¬
ней Герой, чтобы убить его,
35 Душа.
36 Имеются в виду критические замечания об «Истории государства
Российского» (т. I—XII. СПб., 1818—1829) Н. М. Карамзина, высказанные
М. П. Погодиным («Московский вестник», 1828, № 4, с. 483—490), Н. С. Ар¬
цыбашевым (там же, 1828, № 19-20, с, 285—318; № 21-22, с. 52—91;
582
Л® 23-24, с. 254—285) п особенно Н. А. Полевым («Московский телеграф»,
1829, ч. XXVII, № 12, с. 467—500).
37 Имеется в виду Несторова редакция «Повести временных лет».
38 Имеется в виду первый псточнпковедческпй анализ «Начальной ле-
топпси», проделанный A.-JI. Шлецером в работе «Нестор. Русские летоппсп
на древле-славянском языке...», ч. 1—3. СПб., 1809—1819 (4 тома немецкого
подлинника вышли в Геттпнгене в 1802—1805 гг.).
39 Этот упрек содержался в рецензпп Н. А. Полевого (см. примеч. 36),
который в связи с этим полагал, что «История...» Карамзина являлась уже
устаревшим трудом.
40 В предисловии к первому тому своей «Истории русского народа»
(М., 1829; издапие прекратилось на шестом томе, вышедшем в 1833 г.) По¬
левой заявил, что работы Б. Нибура, Ф. Гизо, О. Тьерри и других западно¬
европейских историков новейшего времени представляют собой «важней¬
шие предметы, предварительного изучения коих требует всякая история,
следственно, и история русского народа» (с. LXXXII). «История...» Полевого
была посвящена Б. Нпбуру — «первому историку нашего века».
41 Этой фразой открывался шестой том «Истории...» Карамзина; речь
шла о царствовании Ивапа III.
42 О сочинении Г. М. Котошихина см. статью «Россия до Петра Вели¬
кого»— наст, т., с. 7—63.
43 Апологетически относясь к деятельности Ивана Грозного (подробнее
об этом см.: Н. И. М о р д о в ч е н к о. Иван Грозный в оценках Белинско¬
го. — «Звезда», 1945, № 10-11, с. 183—191), критик не принимал точку зрения
Карамзина, который резко осуждал деятельность этого монарха.во второй
период его царствования (опричнину и т. д.).
44 Критик иронически обыгрывает название журнала О. И. Сенковского.
45 «Хорее» (1747) — трагедия А. П. Сумарокова.
46 О прижизненном успехе трагедий В. А. Озерова см., например:
С. П. Жихарев. Записки современника. М. — JI., Изд-во АН СССР, 1955,
с. 320—327.
47 Строка из «Оды на день восшествия на всероссийский престол ее ве¬
личества государыни императрицы Елисаветы Петровны 1747 года» М. В. Ло¬
моносова.
48 В этих выражениях характеризовал Державина Н. А. Полевой в ста^
тье, посвященной этому поэту (см.: Н. А. Полевой. Очерки русской ли¬
тературы, ч. I. СПб., 1839, с. 4, 33 и др.).
49 Строка из басни И. А. Крылова «Медведь у пчел» (1816).
50 «Горе от ума» (д. III, явл. 3; слова Молчалпна).
51 «Марьина роща» (1809)—повесть В. А. Жуковского; «Предслава и
Добрыня» (1810) — повесть К. Н. Батюшкова.
52 В журнальном тексте было: чем стороны.
53 Стихотворение Жуковского «Тесн и Эсхин» (1813 или 1815) и его
баллады «Ахилл» и «Эолова арфа» (обе —1815) являются оригинальными
произведениями.
54 Имеются в виду стихотворения «Жалоба» (1811) п «Песня» (1809).
55 Критик упоминает эпизод из «старинной повести в двух балладах»
«Двенадцать спящих дев» (баллада вторая «Вадим» —1817),
583
56 В журнальном тексте было: «Долина». Здесь и выше перечисляются
вольные переводы произведений Р. Сути, Гёте, Байрона, Шиллера, Ма-
тиссона и др.
57 Цитируется стихотворение Пушкина «К портрету Жуковского» (1818).
58 Под «ученым Арпстархом» подразумевается Н. А. Полевой, со ста¬
тьей которого о Жуковском критик полемизировал в статье на его «Очерки
русской литературы» (см.: наст, изд., т. 2, с. 248—252).
59 Поэтический триумвират — Жуковский, Батюшков и Гнедич; лите¬
ратурный (точнее, литературно-издательский) — Булгарин, Греч и Сенков-
ский (последний, однако, часто занимал независимую позицию — см.:
В. А. К а в е р и н. Барон Брамбеус. М., «Наука», 1966).
60 С. С. Уваров, в то время министр народного просвещения, был из¬
вестным эллинистом.
61 «Евгений Онегин» (гл. 3, строфа XXXI). «Фрейшиц»— опера
К.-М. фон Вебера «Вольный стрелок» (1821).
62 Педант — прежде всего С. П. Шевырев (см. одноименную ста¬
тью — наст, т., с. 382—389), который октавами перевел 7-ю песнь «Освобож¬
денного Иерусалима» (1831) Т. Тассо.
63 Имеется в виду стихотворение «Шишкову» (1816).
64 Имеется в виду стихотворение «Стансы Толстому» (1819).
65 Имеется в виду стихотворение «Всеволожскому» (1819).
66 Имеется в виду С. Е. Раич, автор цикла статей о Пушкине, опубли¬
кованных в 1839 г. в журнале «Галатея».
67 Неточная цитата из статьи Н. В. Гоголя «Несколько слов о Пуш¬
кине» (1832).
68 Критик цитирует указанную статью Гоголя с мелкой неточностью.
69 «Евгений Онегин» (гл. 7, строфа XLVIII).
70 «Руслан и Людмила» (песнь первая).
71 Критик иронически обыгрывает название первого сборника Н. А. Не¬
красова «Мечты и звуки» (1840), отрицательную рецензию на который см.:
наст, изд., т. 3, с. 372—373.
72 Белинский имеет в виду кратковременность издававшихся В. Н. Оли¬
ным газет «Рецензент» (1821) и «Колокольчик» (1831) и «Журнала древней
и новой словесности» (1819). В течение двух лет (1829—1830) Олин выпу¬
скал альманах «Карманная книжка для любителей русской старины и сло¬
весности».
73 См. выше преамбулу примечаний к рецензии на «Москву благотво¬
рительную» Ф. Н. Глинки.
74 В 1842 г. А. И. Подолинскпй был еще жив, но его поэтическая дея¬
тельность к этому времени угасла.
75 Оценка Хомякова отчасти была вызвана обнаруживающимися разно¬
гласиями критика со славянофилами (см. примеч. 42 к статье «Россия до
Петра Великого»).
76 Перефразировка слов Чацкого:
Хоть у китайцев бы нам несколько занять
Премудрого у них незнанья иноземцев.
(«Горе от ума», д. III, явл. 22)
584
77 Цитата из «Медного всадника» (1833) приводится с цензурным ис¬
кажением. 3-я строка читается: «Насмешка неба над землей?»
73 Роман М. Н. Загоскина (1829).
79 Аналогичную мысль критик развивает в статье «Кузьма Петрович
Мирошев... Соч. М. Н. Загоскина»— наст, т., с. 361.
80 См., например, рецензии Ф. В. Булгарина: «Литературные листки»
(1824, ч. IV, октябрь) и Н. А. Полевого в «Московском телеграфе» (1825,
ч. IV, № 16).
81 Имеется в виду роман В. Т. Нарежного «Российский Жилблаз, или
Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» (ч. I—III. СПб., 1814).
Три заключительные части этого романа были изданы только в 1938 г.
82 Намек на романы Ф. В. Булгарина «Иван Выжигин» (1829) и «Петр
Иванович Выжигин» (1830).
83 Реплики из «Тараса Бульбы» (1835).
84 Перефразированная строка из басни И. А. Крылова «Гуси» (1811).
85 Неточная цитата из стихотворения А. И. Полежаева «Вечерняя
заря» (1826).
86 Строка из басни И. А. Крылова «Ларчик» (1807).
87 Намек на невзыскательный вкус издателей журнала «Репертуар
русского театра» (см. рецензии, посвященные отдельным его выпускам,—
наст, изд., т. 3).
68 Работа Барро и Даррагона «Альбигойцы и крестовые против них
походы в XIII столетии» см.: «Отечественные записки», 1841, т. XVI—XVII,
N° 6—7, отд. II; перевод А. Шумилова.
89 С 1852 г. издателем «Сына отечества» стал О. И. Сепковский, который
уже с 1840 г. выживал —и выжил — редактора этого журнала А. В. Ники¬
тенко (см.: А. В. Никитенко. Дневник в 3-х томах, т. I. М., Гослитиздат,
1955, с. 226, 228, 237—238, 503). В этой фразе критик перефразирует строки
из эпиграммы Пушкина на издателя «Вестника Европы» М. Т. Каченовского
«Там, где древний Кочерговский...» (1829):
Под холодный веник свой
Прыскал мертвою водою,
Прыскал ижицу живой.
90 Оба издания в этот период редактировались О. И. Сопковским.
91 Ср. в рецензии на 2-ю и 3-ю части издания С. II. Глинки «Очерки
жизни и избранные сочинения А. П. Сумарокова»— наст, т., с. 493.
92 В цитируемой критиком статье Сепковского развивалась мысль о
существовании в русском языке неизмеппой оппозиции: долгие слоги — ко¬
роткие слоги (как в греческом языке). Третья из приводимых цитат —
фраза, которая, как полагал Сенковский, составлеяа «из одних чисто корот¬
ких слогов». Курсив во второй цитате — Белинского.
93 Критик высмеивает орфографические нормы «Библиотеки для чте¬
ния».
94 Иронический, но близкий к тексту, пересказ рассуждений Сепков¬
ского; кум Емельян — персонаж сказки В. И. Даля (Казака Луганского)
«О некоем православном покойпом мужпчке п о сыне его, Емеле дурачке»
(1833). Здесь и далее в цитатах курсив Белинского.
585
93 См. заметку «Некоторые из новейших открытий в Помпее» («Биб¬
лиотека для чтения», 1841, т. XLIX, № 11, отд. VII, с. 4—12).
93 Ср. в рецензии на альманах «Утренняя заря на 1841 год» заявление
о том, что Кукольник «обнаруживает уже исполинский, ужасающий своей
огромностью, талант его как писателя» («Библиотека для чтения», 1841,
т. XLV, Ла 3, отд. VI, с. 3).
97 Сенковский был известен как яростный противник употребления
форм «сей» и «оный» (см., например: «Библиотека для чтения», 1835, т. VIII,
отд. VI, с. 26—34); в рецензии же его на три последние тома первого по¬
смертного собрания сочинений Пушкина содержались критические замеча¬
ния по поводу употребления слов «злато» и «младость», охарактеризован¬
ных критиком как «макаронизмы» (см.: «Библиотека для чтения», 1841,
т. XLIX, № 11, отд. VI, с. 2—3).
98 См.: «Библиотека для чтения», 1841, т. XLIX, № 11, отд. III.
99 См.: «Библиотека для чтения», 1841, т. XLIX, № 11—12, отд. V; авто¬
ром этой статьи являлся либо Сенковский, либо В. В. Григорьев.
100 См.: «Современник», 1841, т. XXIV, отд. III; автором этой статьи яв¬
лялся С. И. Барановский.
i°i См. прпмеч. 1 к рецензии на I часть «Очерков жизни и избранных
сочинений Александра Петровича Сумарокова» С. II. Глинки.
102 См.: «Русский вестник», 1841, т. I, № 1; автором этой статьи был
Н. А. Полевой. (В цитате слово «внешний» выделено Белинским.)
юз «Горе от ума», д. IV, явл. 4 (из монолога Репетилова).
Ю4 Критик цитирует —с мелкой неточностью — статью Гоголя «О дви¬
жении журнальной литературы в 1834 и 1835 году».
1°5 Зта статья была напечатана анонимно, одпако сохранился экземп¬
ляр первого тома «Современника», в оглавлении которого раскрывалось ав¬
торство Гоголя (см.: В. Г. Березина. Новые данные о статье Гоголя
«О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году». — В сб.: «Гоголь,
Статьи и материалы». Л., Изд-во ЛГУ, 1954, с. 70—85).
юб См.: «Северная пчела», 1841, № 104 и 134; рецензии на постановки
двух опер А. Н. Верстовского были написаны Ф. А. Копи.
Ю7 Об этом писал О. И. Сенковский в рецензии, указанной в примеч. 97,
Ю8 См. примеч. 1 к рецензии на IX, X и XI тома «Сочинений Алек¬
сандра Пушкина».
юэ Романсы на слова А. В. Кольцова были написаны к тому времени
Ф. М. Толстым («Не шуми ты, рожь», «Молодая жница»—у Кольцова
«Жница на поле»), М. И. Глинкой («Если встречусь с тобой»), А. Е. Вар¬
ламовым («Ты не пой, соловей») и другими композиторами.
по Первый сборник Кольцова вышел в свет в 1835 г., следующий же
появился в 1846 г. со вступительной статьей Белинского,
ш См.: наст, т., с. 340—360.
112 «Византийские легенды» (1841) и «Аббаддонна» (1834, 1838) — ро¬
маны II. А. Полевого.
пз Под псевдонимом А. Н. публиковал свои произведения П. Н. Куд¬
рявцев.
114 Критик цитирует повесть Е. А. Ган «Идеал» («Библиотека для
чтения», 1837, т. XXI, отд. I, с. 144).
586
115 Критик цитирует «Суд света» («Библиотека для чтения», 1840,
т. XXXVIII, отд. I, с. 100) с мелкой неточностью.
пб Иван Михайлович — персонаж рассказа Кукольника «Прокурор»
(«Русский вестник», 1841, т. I, № 2).
По поводу отрывка Искандера (А. И. Герцена) «Еще из записок
одного молодого человека» критик писал Н. X. Кетчеру 3 августа 1841 г.:
«Статья Герцена — прелесть, объедение. Давно уже я не читал ничего,
что бы так восхитило меня».
п8 Перевод «Сна в Ивановскую ночь», опубликованный в «Библио¬
теке для чтения» (1841*, т. ХЬУ, № 4, отд. II), принадлежал И. В. Росков-
шеико.
119 Перевод «Кориолана» («Репертуар русского театра», 1841, т. I,
кн. 2, отд. I) был выполнен В. А. Каратыгиным, а перевод «Отелло»
(там ж е, 1841, т. II, кн. 9, отд. I) — А. Е. Студитским. («Кориолан»—•
трагедия в пяти, а не в четырех действиях.)
120 Повесть «Эллен Камерон» (1829) была написана Э. Ранкин.
121 Автор поэмы «Деньги» (2-е изд. —1840) — С. Дьячков; автор по¬
вести «Дочь разбойника, или Любовник в бочке» — Ф. С. Кузмичев; автор
романа «Козел-бунтовщик, или Машина свадьба» — Н. Базилевич; автор
повести «Гулянье под Новинским» — Н. А. Мельгунов.
122 Цитата из стихотворения М. 10. Лермонтова «Журналист, читатель
и писатель» (1840).
123 Имеются в виду статьи С. П. Шевырева «Беседы с Баадером»
(«Москвитянин», 1841, № 6), в которой отрицательное суждение о Гегеле
опиралось на авторитет собеседника, известного немецкого философа-ми-
стика, и «Взгляд русского на современное образование Европы» (там
же, 1841, № 1), где автор высказывает собственное мнение о Гегеле,
СТИХОТВОРЕНИЯ АПОЛЛОНА МАЙКОВА..!
(с. 340—360)
Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XXI, № 3, отд. V «Кри¬
тика», с. 1—16 (ц. р. 28 февраля; вып. в свет 1 марта). Без подписи. Во¬
шло в КСсБ, ч. VI, с. 104—133.
В письме к Боткину от 14 марта 1842 г. Белинский писал: «Статьею
о Майкове я сам доволен, хоть она и никому здесь особенно не нравится,
а доволен ею я потому, что в ней сказано (и притом очень просто) все,
что надо, и в том именно тоне, в каком надо было сказать».
В «Одесском альманахе на 1840 год» (Одесса, 1839) было опублико-»
вано под криптонимом «М» стихотворение Аполлона Майкова «Сон», обра¬
тившее на себя внимание Белинского, тогда не знавшего, кто является
его автором. Критик указал на него В. П. Боткину в письме от 24 фев¬
раля — 1 марта 1840 г. как на «достойное имени Пушкина». В рецензии
па «Одесский альманах» критик также высоко оценил это стихотворение
(см.: наст, изд., т. 3, с. 378—379), а через 16 месяцев повторил эту оценку
в статье «Римские элегии. Сочинение Гете» (см.: наст, т., с. 119—120). В об¬
зоре литературы за 1841 год Белинский вновь выделил «Сон», а также сти-
587
хп, напечатанные затем в журналах,— «Пустынник», «Сомнение», «Вакхан¬
ка», «Искусство», подчеркнув, что «лучшие» из них те, которые паписаны в
«антологическом роде» (см.: наст, т., с. 331). Разбор антологических произ¬
ведений Майкова находится в прямой связи с общим интересом критика
к традициям «античной легкой поэзии», ожившим под пером Гете (см.
статью «Римские элегип»—наст, т., с. 94—124).
В статье «Русская литература в 1842 году» Белинский снова обраща¬
ется к творчеству Майкова, отмечая его «исключительную преданность
древнему миру». И здесь критик подчеркивает, что отсутствие «кровного
сочувствия к современному миру не может сделать великим или особенно
замечательным поэта нашего времени». Критик мечтает о том, чтобы сти¬
хи, которые создаст Майков, «обнаружили бы в нем столь же примеча¬
тельного и столь же многообещающего в будущем современного поэта,
сколько и антологического» (наст, изд., т. 5). В обзоре литературы за
1843 год Белинский находит, что «неантологические опыты г. Майкова
почти ничтожны и не обещают в будущем особенного развития и особен¬
ных успехов со стороны поэта», и добавляет, что «прекрасные опыты в
антологическом роде еще не разгадка последнего слова современности...»
(наст, изд., т. 7).
1 На титульном листе книги указан 1842 г.
2 Речь идет о недавней трагической гибели М. 10. Лермонтова.
3 Из стихотворения Державина «Утро» (1802).
4 Цитируется стихотворение С. Шевырева «На смерть поэта» (1841),
написанное после гибели М. Ю. Лермонтова, и «Южная ночь» (1839) Бе¬
недиктова.
5 В статьях о романтизме Полевой невольно акцентировал внимание
читателя на уязвимых местах романтизма, тем самым играя на руку про¬
тивникам романтического направления (см.: Н. А. Полевой. О рома¬
нах В. Гюго и вообще новейших романах, «Московский телеграф», 1832,
N° 1, с. 85—104; N° 2, с. 211—238, № 3, с. 370—390). В брошюре «Николай
Алексеевич Полевой» (1846) (Белинский, АН СССР, т. IX, с. 671—687)
критик снова вернулся к этой мысли.
6 «Новый живописец общества и литературы» — отдел «Московского
телеграфа», с 1830 г. стал особым приложением. С 1832 г. при журнале
начало издаваться приложение под новым названием «Камер-обскура книг
и людей». Перу Полевого принадлежит здесь ряд пародий на стихи совре¬
менных ему поэтов и, в частности, на стихи Шевырева. Одну из таких
пародий на стихотворение Шевырева «Стансы Риму» (см.: «Телескоп»,
1831, ч. 2, с. 179—180) Полевой подписал «Картофелин» и назвал «Рим»
(см.: «Московский телеграф», 1832, N° 7, и «Камер-обскура», с. 129—130).
В 1832 г. литературные пародии были изданы отдельным сборником —
«Новый живописец общества и литературы» (в 6-ти частях). Положитель¬
ную оценку этому сборнику Белинский дал в статье «Были и небылицы»
(1843) (Белинский, АН СССР, т. VI, с. 560—561). О пародии Полевого
на Шевырева см. также в статье Белинского «Педант», где критик пол¬
ностью цитировал ее, но цензура выбросила это место (наст, т., с. 595—596).
588
7 См.: наст, т., с. 94—124. Говоря об антологической поззпи, которая
имеет «близкое отношение к некоторым из стихотворений г. Майкова»,
Белинский охарактеризовал ее особенности: «Простота и единство мысли,
способной выразиться в небольшом объеме, простодушие и возвышенность
в тоне, пластичность и грация формы» (наст, т., с. 49). При этом, не¬
смотря на утверждение Белинского, что «пластицизм» отнюдь не должен
быть каким-нибудь внешним нарядом, искусственною отделкою или изве¬
стною манерою, но выражением внутреннего и сокровенного духа жизни»
(наст, т., с. 121), антологическая поэзия понимается им прежде всего как
поэзия формы: «Сущность антологических стихотворений состоит не столько
в содержании, сколько в форме и манере» (наст, т., с. 119). Примечательно,
что эту статью Белинского Майков назвал «превосходной» (А. Н. Майков.
Избранные произведения. Л., «Советский писатель», 1977, с. 794).
8 Стихотворение «Сон» (1839) Белинский выделил из всех произве¬
дений Майкова (см. преамбулу к данной статье).
9 Из стихотворения «Разговор книгопродавца с поэтом» (1825).
10 Майкову в 1841 г. было 20 лет.
11 Белинский оказался прав. В печати появились отрицательные от¬
зывы об антологических стихотворениях Майкова («Сын отечества», 1842,
№ 2, отд. VI, с. 27—28), а также Н. Полевого («Русский вестник», 1842,
№ 3, отд. «Критика», с. 148—151).
12 Ксении — от греч. Зеу1а—подарки хозяина гостям; римский поэт
Марциал так назвал XIII книгу своих эпиграмм, написанных элегиче¬
скими двустишиями. Этот жанр, известный еще в античной литературе,
получил широкое распространение благодаря Гете и Шиллеру, которые
использовали это название для своих эпиграмм, направленных против
литературных врагов. Белинский имеет в виду ксению «Моральные бол¬
туны» (1796).
13 Здесь и далее курсив в цитатах Белинского.
14 Цитируется «Жалоба Цереры» Шиллера в переводе В. А. Жуков¬
ского (1831).
15 В подлиннике: «Волшебство мысли вдохновенной».
16 В подлиннике: «И стройный стан и снег грудей».
17 См.:
И сам венец он слил ей на главу;
Сардамский млат скрепил ее основы,
И выковал ей меч и булаву;
Петра топор громовый сбил оковы
С широких врат в Европу...
(«Чудный век»)
18 Выражение из «Писем о России» итальянского ученого Франческо
Альгаротти, в 1738—1739 гг. совершившего путешествие по России. Пуш¬
кин приводит его в примечаниях к поэме «Медный всадник» (1833).
19 Имеется в виду стихотворение «Туда, где море спит у скал пира¬
мидальных...».
20 В подлиннике: «Когда ты невольно в пучины былого...»
21 Перечень бездарных поэтов.
589
22 Стихотворение обращено к В. А. Солоницыну.
23 Стихотворение обращено к матери поэта, Е. П. Майковой.
24 Ценя мнение Белинского, Майков не включал в последующие
издания стихотворения, подвергшиеся его критике: «Мститель», «Два мо¬
ря», «Воробьевы горы», «Два гроба» и др. Особенно заметно влияние ста¬
тьи Белинского в изменениях, внесенных в трагедию «Два мира», поэму
«Три смерти», «Иафет», стихотворения «Ангел и Демон», «Горный ключ»
(см.: ЛИ, т. 55, с. 764-766).
25 Имеется в виду В. Г. Бенедиктов, первый сборник которого вышел
в свет в 1835 г. и пользовался большим успехом. Этот сборник был пере¬
издан в 1836 и 1842 гг. Вторая книга стихов Бенедиктова вышла в 1838 г.
С тех пор новых изданий Бенедиктова при жизни Белинского не появ¬
лялось.
26 Из стихотворения Лермонтова «Как часто пестрою толпою окружен»
(1840), в подлиннике: «...царства дивного всесильный господин...»
КУЗЬМА ПЕТРОВИЧ МИРОШЕВ...
СОЧИНЕНИЕ М. Н. ЗАГОСКИНА...
(с. 361-381)
Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XXI, № 3, отд. V «Кри¬
тика», с. 17—34 (ц. р. 28 февраля; вып. в свет 1 марта). Без подписи. Во¬
шло в КСсБ, ч. VI, с. 134—166.
«Статья о «Мирошеве»,— с глубоким возмущением сообщал Белпн-
ский Боткину 14 марта 1842 г.,— не подгуляла бы, если б цензура не вы¬
резала из нее смысла и не оставила одной галиматьи. После статьи о
Петре Великом ни одна еще статья моя не была так позорно ошельмо¬
вана, как статья о «Мирошеве».
1 Первым романом М. Н. Загоскина был «Юрий Милославский, или
Русские в 1612 году» (1829), за ним следовали: «Рославлев, или Русские
в 1812 году» (1830), «Аскольдова могила» (1833), «Искуситель» (1838) и
«Тоска по родине» (1839). В 1837 г. вышел сборник повестей Загоскина
(«Вечер на Хопре», «Три жениха», «Кузьма Рощип»); во втором томе
«Ста русских литераторов» (1841) была напечатана повесть «Официаль¬
ный обед» (см. рецензию на это издание — наст, т., с. 64—93).
2 После «Ивана Выжигина» (1829) Ф. В. Булгарин написал следую¬
щие романы: «Димитрий Самозвапец» (1830), «Петр Иванович Выжигпн»
(1831), «Мазепа» (1834), «Записки титулярного советника Чухина, или
Простая история обыкновенной жизни» (1835).
3 Впоследствии, в 1855 г., И. А. Добролюбов также связывал возник¬
новение романа в России с именем В. Т. Нарежпого (см. его статью
«О русском историческом романе». — И. А. Добролюбов. Собр. соч., т. 1.
М. — Л., «Художественная литература», 1961, с. 97).
4 Намек на Ф. В. Булгарина.
5 Из рецензий на «Последний Новик, или Завоевание Лифляндии в
царствование Петра Великого» (1831—1833) см., например: «Московский
590
телеграф», 1833, Да 10 (Н. А. Полевой?), «Северная пчела», 1833, 13—
15 (О. М. Сомов); о «Ледяном доме» (1835—1838) писал в «Библиотеке для
чтения» (1835, т. XII, отд. V) О. И. Сенковский; оценку этого романа Ее-
лпнскпм см. в «Литературных мечтаниях» (наст, пзд., т. 1, с. 119—120).
6 О подражаниях Марлпнскому см., например, рецензию на повесть
Н. Мышицкого «Спцкпй, капитан фрегата» — наст, изд., т. 3, с. 448—451.
7 Рецензию на 2-е пзданпе «Аббаддонны» см.: наст, пзд., т. 3, с.
490-494.
8 Памела — героиня романа С. Ричардсона «Памела, или Вознаграж¬
денная добродетель» (1740), Кларисса и Ловлас — героп его романа «Кла-
рпсса Гарлоу, пли История молодой девушки» (1747—1748), Грандисон —
герой его романа «Английские письма, или Исторпя сэра Чарльза Гран-
дисона» (1754).
9 По наблюдепию Н. И. Мордовченко, «мнение Белинского, что «Дон
Кихот» возбуждает «смех сквозь слезы», находит себе соответствие в его
же замечательной формуле («смех, растворенный горечью»), которую он
дал для определения своеобразия творчества Гоголя» (Н. И. Мордов¬
ченко. «Дон Кихот» в оценке Белинского. — В сб.: «Сервантес. Статьи и
материалы», Л., Изд-во ЛГУ, 1948, с. 35).
10 Имеется в виду книга Вальтера Скотта «Жизнь Наполеона Бона¬
парта» (1827; русский перевод С. де Шаплета — 1831—1832).
11 Имеется в впду роман «Пират» (1822).
12 24 августа 1831 г. П. А. Вяземский писал Пушкину: «В Рослав-
леве нет истины ни в одной мысли, ни в одном чувстве, ни в одном по¬
ложении...» (Пушкин. Полн. собр. соч., т. XIV. Л., 1941, с. 214).
13 Имеется в виду опера «Аскольдова могила» (1835; музыка А. Н. Вер-
стовского).
14 Начальная строка двустишия А. Лафонтена, которое приводит
Н. М. Карамзин в очерке «Чувствительный и холодный (Два характера)»
(1803).
15 Цитата из «Эпистолы г. Елагина к г. Сумарокову» (1753; другое
название—«Сатира на петиметра и кокеток». В 1842 г. она еще не была
опубликована). О скептическом отношении Белинского к А. П. Сумарокову
см. рецензии на издание С. Н. Глинки «Очерки жизни и избранные сочи¬
нения А. П. Сумарокова» (ч. I—III) — наст, т., с. 457—461; 493—498.
16 Цитата из статьи Пушкина «Торжество дружбы, или Оправданный
Александр Анфимович Орлов» (1831).
17 После того, как «Иван Выжигин» был молниеносно раскуплен (при
огромном для того времени тираже — 3 или 4 тысячи экземпляров), право
на издание «Петра Выжигина» (1831) было куплено И. И. и А. И. Заики-
ными за цену, в пятнадцать раз превосходившую сумму, в которую обо¬
шелся А. Ф. Смирдпну первый роман Булгарина. Но «Петр Выжигин»
не имел никакого успеха п принес издателям огромный убы¬
ток (см.: Т. Г р и ц, В. Тренин, М. Никитин. Словесность и ком¬
мерция (Книжная лавка А. Ф. Смирдина). М., «Федерация», 1929,
с. 227—228).
18 Рецензия О. И. Сенковского отличалась издевательски-цинпчным
тоном («О Фаддей Венедиктович! Где ты? Бросься скорее в мои объятия!
591
Обними меня в последний раз! ...Я тебя люблю и уважаю, но должен...
должен пожертвовать тобою, принести тебя первого в жертву литератур¬
ному правосудию для удостоверения всех и каждого в самостоятельности
этого журнала». — «Библиотека для чтения», 1834, т. II, отд. V, с. 14).
19 О составе романа «Аббаддонны» см. примеч. 9 к рецензии на 2-е
издание этого романа — наст, изд., т. 3, с. 595.
20 Повесть Н. В. Гоголя.
21 Имеется в виду Ганг.
22 См.: «Песни русского народа», изданные И. П. Сахаровым, ч. IV.
СПб., 1839, с. 12 и 24.
23 С яиц Леды — с самого начала. (По греческой мифологии, Леда,
к которой явился Зевс в образе лебедя, снесла два яйца, из которых вылу¬
пились Елена и Полидевк с Кастором.)
24 Царь Федор Иванович правил с 1584 по 1598 г.
25 Здесь и далее курсивы в цитатах принадлежат критику.
26 Имеются в виду военные операции против Пруссии в течение
Семилетней войны (1756—1763).
27 «Несчастный Никанор, или Приключения жизни российского дво¬
рянина Н.» — лубочный роман, приписывавшийся М. Комарову; «Повесть
о приключении английского милорда Георга и о бранденбургской марк¬
графине Фридерике-Луизе»— самое популярное произведение М. Комарова
(см. рецензию критика — наст, изд., т. 2, с. 448—452).
28 Имеется в виду герой «Недоросля» (1787).
29 Прозвище «Ванька Каин» носил грабитель Иван Осипов, который
с 1741 г. стал сыщиком, но продолжал бесчинствовать вплоть до ареста
в 1749 г.
30 Данная статья вызвала полемические выступления Булгарина в
«Северной пчеле» (1842, № 64) и анонима в «Сыне отечества» (1842, № 3,
«Критика»).
ПЕДАНТ. ЛИТЕРАТУРНЫЙ ТИП
(с. 382-389)
Впервые —«Отечественные записки», 1842, т. XXI, № 3, отд. VII
«Смесь», с. 39—45 (ц. р. 28 февраля; вып. в свет 1 марта). Подпись: Петр
Бульдогов. Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 485—496.
Статья значительно искажена цензурой. В «Журнале» заседаний С.-Пе¬
тербургского цензурного комитета от 24 февраля 1842 г. записано: «Коми¬
тет разрешил напечатать статью, исключив все намеки на Италию и сти¬
хи «Рим», потому что они могут подать повод от общей характеристики
педанта сделать применение к какому-либо известному в нашей литера¬
туре лицу» (ЦГИА, ф. 777, оп. 27, 1842 г., № 35, л. 15). В свою очередь
Белинский писал Боткину 14 марта 1842 г.: «А статейка была недурна, да
цензурный комитет выкинул все об Италии и стихи Полевого — злую паро¬
дию па стихи Шевырки». И в письме от 31 марта 1842 г. к тому же адресату:
«Непременно пришлю тебе список моего «Педанта», дабы ты видел, что он
действительно недурно написан, если его читать без цензурных поправок».
592
Была ли послана рукопись статьи Боткину и какова ее дальнейшая
судьба, неизвестно.
Памфлет направлен против С. П. Шевырева, поэта, критика и теоре¬
тика литературы. С самого начала 40-х гг. Шевырев становится идеологом
«официальной народности», воинствующим противником любой сколько-
нибудь демократической тенденции в литературно общественной жизни,
раболепным прислужником столпов николаевского режима. «Педант» уве¬
ковечил презрительную характеристику Шевырева в потомстве; при этом
весь его жизненный путь представлен Белинским как последовательное
становление этого «литературного типа».
Однако действительно одиозная деятельность Шевырева, развернув¬
шаяся в указанные годы, заслонила от критика ранний период его твор¬
чества, который требует к себе более объективного отношения. Будущий
«кликуша Шевырев» в 1820—1830-е гг. был «писателем с истинным та¬
лантом, критиком, заслужившим доверенность просвещенных читателей»
(Пушкин, т. VII, с. 471). Этот отзыв не противоречит всем остальным
суждениям Пушкина, который, несмотря на многие их разногласия, неиз¬
менно подчеркивал обширность познаний Шевырева, являвшегося к тому
же автором «Мысли» — «одного из замечательнейших стихотворений теку¬
щей словесности» (там же, т. X, с. 247).
Из творческого наследия Шевырева 20—30-х гг. историко-литератур¬
ное значение сохранили не только поэтические опыты (см. примеч. 14),
но и некоторые полемические выступления против Ф. В. Булгарина и
«Северной пчелы»: именно в его статье «Обозрение русской словесности
за 1827 год» («Московский вестник», 1828, № 1) был дан первый бой
«нравственно-сатирическому направлению». В указанной статье Шевырева
критика литературной «безжизненности» писаний Булгарина сочеталась —
как это ни парадоксально звучит сейчас — с осуждением сугубо казенной
ориентации «Северной пчелы» (см.: Ю. В. Манн. Молодой Шевырев. —
В его кн.: «Русская философская эстетика». 1820—1830-е годы. М., «Искус¬
ство», 1969, с. 151—153). Были у Шевырева — критика и теоретика и опреде¬
ленные методологические заслуги. Например, внесение в русское литера¬
туроведение «методы исторической»: Пушкин, рецензируя его «Историю
поэзии» (1835), писал, что автор не следует «ни эмпирической системе фран¬
цузской критики, ни отвлеченной философии немцев. Он избирает способ
изложения исторический — и поделом...» (Пушкин, т. VII, с. 398; см.
также: «Возникновение русской науки о литературе». М., «Наука», 1975,
с. 298—303). Наконец, изучение древнерусской литературы в качестве про¬
фессора Московского университета (с 1834 г.) привело Шевырева к тому,
что «он фактически открыл новую научную дисциплину — заслуга, кото¬
рая не может быть оспорена у него при всей тенденциозности или оши¬
бочности конкретных интерпретаций...» («Возникновение русской науки
о литературе», с. 325).
Мировоззрение Шевырева 20—30-х гг. складывалось под воздействием
разнородных влияний и отражало иллюзии русского либерализма после-
декабрьской эпохи, надеявшегося на мирное реформаторство в конститу¬
ционном духе (эволюция взглядов Шевырева в эти годы частично про¬
слежена в работе: М. Аронсон. «Конрад Валленрод» и «Полтава».
20 в. Белинский, т. 4
593
К вопросу о Пушкппе и московских любомудрах 20—30-х годов. — В кн.:
«Пушкин. Временник пушкинской комиссии», т. 2. М. — Л., Изд-во АН СССР,
1936, с. 43—56).
В середине 30-х годов Шевырев актпвно борется с «торговым направ¬
лением» в русской литературе на страницах «Московского наблюдателя»
(об этом см: Н. И. М о р д о в ч е н к о. Гоголь и журналистика 1835—
1836 гг. — В кн.: «Гоголь. Материалы и исследования», т. II. Л., Изд-во
АН СССР, 1936, с. 106—150). В это время (в статье «О критике и литератур¬
ных мнениях «Московского наблюдателя»») Белинский объявляет Шевыре-
ву «войну» и начинает последовательно нападать на все его сколько-нибудь
серьезные выступления (канва взаимоотношений Белинского и Шевырева
прослежена в работе: А. Г. Дементьев. Борьба Шевырева с Белинским
по вопросам истории русской литературы. — В кн.: «Ученые записки ЛГУ»,
серия филолог, наук, вып. 4. Л., 1939, с. 159—197; здесь собран большой
эпистолярный материал). Полемика Белинского принимала более резкие
формы по мере выхода первых книжек «Москвитянина» (1841), в котором
Шевырев открыто прокламировал доктрину «официальной народности» и
враждебность к западной (особенно гегелевской) философии. Непосред¬
ственным поводом к написанию «Педанта» явилась статья Шевырева
«Взгляд на современное направление русской литературы. Сторона чер¬
ная» («Москвитянин», 1842, № 1, с. I—XXXII), содержащая столь незама¬
скированные выпады против «журнальных кондотьери» (см. примеч. 29),
что редакция «Отечественных записок» сочла эту акцию «Москвитянина»
прямым доносом в III Отделение (см. письмо Шевырева к М. П. Пого¬
дину, передающее мнение В. Ф. Одоевского. — Н. П. Барсуков. Жизнь
и труды М. П. Погодина, кн. VI. СПб., 1892, с. 263). 14 марта 1842 г. Бе¬
линский сообщал В. П. Боткину: «Идея «Педанта» мгновенно блеснула у
меня в голове еще в Москве, в доме М. С. Щепкина, когда Кетчер прочел
там вслух статью Шевырки. Еще не зная, как и что отвечу я,— я по впе¬
чатлению, произведенному на меня доносом Шевырки, тотчас же понял,
что напишу что-то хорошее...»
Разумеется, даже неискушенные читатели не сомневались, в кого
был нацелен памфлет. «Педант» вызвал горячее одобрение единомышлен¬
ников Белинского. Оскорбленный Шевырев публично спросил своего кол¬
легу по университету, Т. Н. Грановского, может ли тот теперь подать
руку Белинскому. «Как! подать руку? — отвечал Грановский, вспыхнув. —
На площади обниму» (Анненков, с. 225—226). Противники Белинского
были возмущены; 14 марта 1842 г. В. П. Боткин писал Белинскому: «Удар
произвел действие, превзошедшее ожидания: у Шевырева вытянулось
лицо, и он не показывался эту неделю в обществах. В синклите Хомя¬
кова, Киреевских если заводят об этом речь, то с пеною у рта и ругатель¬
ствами... Ужасно вопиет Киреевский: ругает Белинского словами, приво¬
дящими в трепет всякого православного» («Отчет императорской Публич¬
ной библиотеки за 1889 г.», СПб., 1893, с. 43—45).
13 марта 1842 г. А. Д. Галахов писал А. А. Краевскому о том, что
окружение Шевырева сильно раздражено и собирается жаловаться на
Белинского А. X. Бенкендорфу и что это находит поддержку у москов¬
ского генерал-губернатора Д. В. Голицына (см.: «Венок Белинскому». М.,
594
1924, с. 143; то же сообщал А. Д. Галахов А. И. Иванову для передачи
Краевскому — см: JIH, т. 56, с. 165).
Псевдоним — Бульдогов — образован от прозвища, которое было дано
критпку Булгариным. Увидев впервые Белинского, Булгарпн, по словам
Панаева, спросил: «Так это бульдог-то, которого выписали из Москвы,
чтобы травить нас?..» (Панаев, с. 293; ср. письмо Белинского Боткину
от 22 ноября 1839 г.).
1 Перефразированная сентенция Булгарина: «поучать — забавляя»,
которой—в предисловии к роману «Мазепа» (1834) — определялась задача
писателя. Это высказывание представляет приспособленный для нужд
«нравственно-сатирического» направления канон поэтики классицизма
(см.: «Наука поэзии» — Г о р а ци й. Полн. собр. соч. М., «Academia», 1936,
с. 350).
2 В отдельном издании «Освобожденного Иерусалима» в переводе
А. Ф. Мерзлякова (1828) соответствующие строки читаются иначе:
Так врач болящего младенца пред устами
Склоняет, по краям напитанный сластями,
Фиал, где горький сок; обманутый пиет,
И жизнь ему обман невинный сей дает!
3 Имеется в виду альманах А. П. Башуцкого «Наши, списанные с
натуры русскими» (1841—1842), пять первых выпусков которого критик
отрецензировал в предыдущем номере «Отечественных записок» (см.:
паст, т., с. 501—503; см. также преамбулу к этой рецензии). Подзаго¬
ловок «Педанта» указывает на то, что Белинский, предлагавший редакто¬
ру альманаха изображать литературные типы, сам реализовал это поже¬
лание.
4 Цитата из повести II. В. Гоголя «Нос» (1836).
5 Философия Ф.-Х. Баумейстера, «Правила пиитические...» А. Д. Бай¬
бакова (Аполлоса), «Правила словесности...» Я. В. Толмачева в 40-е гг.
XIX в. воспринимались как явный анахронизм.
6 Боярская фамилия Шевыревых была известна уже в XVI в. В связи
с этим А. И. Герцен в «Былом и думах» иронически писал об увлечепии
Шевырева «своим предком, который середь пыток и мучений, во времена
Ивана Грозного, пел псалмы и чуть не молился о продолжении дней сви¬
репого старика» (Герцен, т. IX, с. 164).
7 Фамилией Картофелин была подписана пародия Н. А. Полевого
«Рим» («Московский телеграф», 1832, № 7, «Камер-обскура», с. 129—130) па
стихотворение Шевырева «Стансы Риму» («Телескоп», 1831, ч. 2, с. 179—
180). Как следует из письма Белинского Боткину от 14 марта 1842 г., эта
пародия цитировалась в данной статье, но была исключена цензурой.
Как тень седого великана,
В могильном саване, как дым
Под ледяной корой волкана,
Так ты, велпкпй, дивный Рим,
Времен минувших оклик дикий,
Костьми бессмертных помощен,
20*
595
Как твой пустынный Пантеон,
Стоишь в развалинах великий!
Не говори, не повторяй
Твоих советов и преданий,
Не возбуждай воспоминаний,
Души поэта не смущай!
Пускай бессмертного могила
Не произносит мелких слов,
Пока тебе язык богов,
Моей угрюмой Музы сила,
Упрямых, северных стихов
В завет потомку не дарила!
Молчи, красноречивый Рим...
Твои развалины святые,
Твои остатки гробовые
Я оживлю моим стихом!
Как бы на Пифии треножник,
С поникшим сяду я челом
Па те места, где Скиф-безбожник
С огнем являлся и с мечом:
Стадами думы зароятся
В душе поэта: смело он
Глядит на мир, когда теснятся
К нему стихи со всех сторон!
Он обнят выспренним пожаром,
Он презирает вкус и ум.
Воспламененный чудным даром,
Он дик, он смел, как бури шум!
Себе единому понятен,
Для черни смысл он потерял
И черни глас ему невнятен,
И ей не знать, что он писал.
О пародии Полевого см. комментарии С. А. Рейсера в кн.: «Мнимая
поэзия. Материалы по истории поэтической пародии XVIII и XIX вв.».
М., «Academia», 1931, с. 429.
8 Шевырев воспитывался в Московском университетском благородном
пансионе (1818—1823 гг.). Слова об «обрусевшем немце», содержателе пан¬
сиона, возможно, содержат намек на ориентацию руководителей этого
учебного заведения в духе немецкой идеалистической философии. Шевы¬
рев вспоминал о «периоде влияния немецкой философии, всего более Шел-
липга, которого учение вводили профессоры Павлов и Давыдов»
(Н. В. С у ш к о в. Московский университетский благородный пансион...
М., 1858, Приложение, с. 75).
9 Об ученических успехах Шевырева свидетельствует тот факт, что
его речь на выпускном акте была опубликована в «Вестнике Европы»
(1823, № 8, с. 245—263).
10 Имеется в виду участие Шевырева в альманахе «Каллиопа. Труды
благородных воспитанников университетского пансиона», издаваемом под
редакцией И. И. Давыдова. Но Шевырев не мог быть инициатором этого
издания, так как первый номер «Каллиопы» вышел в 1815 г., то есть за
три года до его поступления в пансион. Участие Шевырева в альманахе
выразилось в публикации стихотворения «К друзьям» («Каллиопа», ч. 1.
М., 1820, с. 231—236).
596
11 Курс красноречия и поэзии в период обучения Шевырева вели
А. Ф. Мерзляков, приверженец классицизма, и И. И. Давыдов, отли¬
чавшийся эклектизмом своих литературных и философских воззрений
(резко отрицательное отношение к нему у критика сложилось еще в
30-е гг.).
12 Недооценка В. К. Тредиаковского была свойственна почти всем
современникам критика.
13 По выходе из пансиона (до основания «Московского вестника»)
Шевырев печатался сравнительно мало; его стихи публиковались в аль¬
манахах «Урания» и «Северные цветы», в журнале «Вестник Европы» и
в «Трудах общества любителей российской словесности».
14 В 20—30-е гг. Шевырев выступил поборником такой поэзии, кото¬
рая, отвергнув «рифменный перезвон» и живописную пластичность, устре¬
милась бы к идейной насыщенности. Обращаясь к Пушкину, он воскли¬
цал:
Вменяешь в грех ты мне мой темный стих,
Прозрачных мне не надобно твоих...
С необходимостью привнесения в поэзию философского содержания
Шевырев связывал и ее языковое обновление, вернее, ее возвращение к
архаичной лексике и синтаксису. О месте поэтических опытов Шевырева
в истории русской литературы см.: М. Аронсон. Поэзия С. П. Шевыре¬
ва. — В кн.: С. П. Шевырев. Стихотворения. Л., «Советский писатель»,
1939, с. V—XXXII; Е. А. Маймин. Стихотворение С. П. Шевырева «По¬
слание к А. С. Пушкину». — В сб.: «Проблемы пушкиноведения». Л., 1975,
с. 159—168.
15 Имеется в виду основание журнала «Московский вестник» (1827—
1830 гг.), издателем которого был М. П. Погодин. Шевырев был среди
«главных сотрудников». Осенью 1827 г. Погодин отказал Шевыреву в со-
редакторстве, на чем настаивали остальные сотрудники журнала (в част¬
ности, В. Ф. Одоевский и В. П. Титов); между ними стали происхо¬
дить размолвки (см.: Н. П. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Пого¬
дина, кн. II. СПб., 1889, с. 130—134). Распространялись также слухи, что
властолюбивый редактор «Московского вестника» бывал нечистоплотен
в финансовых взаимоотношениях, однако достоверных сведений об
этом нет.
16 М. П. Погодин действительно покровительствовал некоторым моло¬
дым и нуждающимся ученым; так, в 1829 г. он на свои средства издал
исследование историка 10. И. Венелина «Древние и нынешние болгаре»,
т. I. М., 1829.
17 О деятельности Шевырева-критика и теоретика в 20—30-е гг. см.:
Ю. В. М а н н. Русская философская эстетика. 1820—1830-е годы. М.,
«Искусство», 1969, с. 149—190.
18 Интерес к немецкому романтизму Шевырев вынес, вероятно, еще
из стен пансиона (см. примеч. 10). В 1826 г. он вместе с В. П. Титовым
и Н. А. Мельгуновым перевел трактат В.-Г. Ваккенродера «Об искусстве
и художниках. Размышления отшельника, любителя изящного». Позднее,
на страницах «Московского вестника», помимо переводов немецких поэтов,
597
он опубликовал «Разговор об истине и правдоподобии», и отрывок из
«Вильгельма Мепстера» Гете; влияние этого писателя ощущается и в
стихотворном диалоге Шевырева «Журналист и злой дух». Что касается
шевыревского разбора «Междудействия к «Фаусту», то эта работа, став¬
шая известной Гете, удостоилась его одобрительного отзыва: «Разрешение
проблем или, точнее сказать, узла проблем, предложенных в моей Елене,
разрешение столь же удовлетворительное, проницательное, сколько про¬
стосердечное— не могло не удивить меня...» («Московский вестник», 1828,
№ И, с. 329).
19 Имеются в виду две заграничные поездки Шевырева (1829—1832,
1838—1840 гг.), во время которых он побывал в Италии («великий поэт» —
Данте). Там он задумал реформировать русское стихотворение введением
в него итальянской октавы (см. его трактат на эту тему: «Телескоп», 1831,
ч. 3, с. 263—299; 466—497). В статье «О критике и литературных мнениях
«Московского наблюдателя»» (1836; см.: наст, изд., т. 1) Белинский выска¬
зал свое резко негативное отношение к опытам Шевырева; однако в пуш¬
кинском кругу эти опыты вызвали большой интерес. А. В. Веневитинов
писал Шевыреву 14 августа 1831 г.: «...здешние литераторы много тол¬
куют о твоих октавах. Весь же круг этих... в великом граде Царском селе
состоит из Жуковского и Пушкина... Последний тебе много кланяется и
благодарит за твое... к нему послание, на которое он тебе непременно
будет отвечать... В рассуждении же октав он уверяет, что эта статья (име¬
ется в виду трактат в «Телескопе». — Ред.) возбудила в нем тьму новых
мыслей и желаний; но что, несмотря на то, он непременно войдет в неко¬
торое состязание с тобою и тебе же самому предложит свои возражения»
(цпт. по: М. Аронсон. Поэзия С. П. Шевырева, с. XXIX). По возвраще¬
нии Шевырева из Италии его суждения о русском стихе были оспорены
Пушкиным (см. письмо Шевырева к С. А. Соболевскому от 6 октября
1832 г. — ЛН, т. 16—18, с. 750), однако последний постоянно подчеркивал
свое уважение к эрудиции пропагандиста русской октавы (отзывы Пуш¬
кина кратко суммированы в кн.: Л. А. Ч е р е й с к и й. Пушкин и его
окружение. Л., «Наука», 1975, с. 469—471).
«Предикими» Белинский назвал переводы Шевырева из Т. Тассо,
которыми тот сопроводил свой трактат «О возможности ввести итальян¬
скую октаву в русское стихосложение» (1831).
20 Идеологическая переориентация Шевырева началась действительно
в Италии. В письме Погодину 1831 г. он писал: «Я вообще насчет всех
мнений нахожусь в состоянии брожения: у меня все как-то перерожда¬
ется и выходит новое, от своего, русского корня» (цит. по: М. Аронсон.
Поэзия С. П. Шевырева, с. IX).
21 В. П. Боткин писал Белинскому 23 марта 1842 г.: «На этой неделе
видел 2 раза Шевырева в концертах. Святители! Как это заочно ты мог
так разительно верно схватить всю его личность! «Натянутая важность
лица, при смешной фигуре и брюшке» и проч. — живой Шевырка!»
22 Имеется в виду свидание с Бальзаком в Париже, описанное Ше-
выревым в «Парижских эскизах. Визит Бальзаку» («Москвитянин», 1841,
Л! 2, с. 357—383).
598
23 Пародийный пересказ соответствующих мест статьи Шевырева
«Взгляд русского на современное образование Европы» («Москвитянин»,
1841, Л2 1, с. 219—296). Шевырев пытался дискредитировать философию
Гегеля, считая ее несовместимой с «христианской религией». Адрамелех
(Андрамелех) — бог, которому приносили жертвы жители ассирийского
города Сепарваима (IV Книга Царств, гл. 17, ст. 31).
24 Подразумевается комплиментарный оборот из рецензии Шетзырева
на «Три повести Н. Ф. Павлова» («Московский наблюдатель», 1835, ч. I,
с. 122).
23 Пародийный пересказ положения из программного выступления
Шевырева «Взгляд на современное направление русской литературы.
Статья первая. Сторона черная»: «Разгульно текут многоводные наши
реки; невольно подумаешь: что, если бы Волгу, Днепр да Урал скатить
в три потока с Альпов на Италию,—куда бы делись от них итальян¬
цы? разве спаслись бы на высотах Апеннинских» («Москвитянин», 1812,
№1, с. I).
26 У Шевырева есть случаи употребления слова «Петроград» вместо
общепринятого «Петербург». См., например, его стихотворение «Петро¬
град» (1830), послужившее одним из источников пушкинского «Медного
всадпика» (см.: М. Аронсон. К истории «Медного всадника». — В кн.:
«Пушкин. Временник пушкинской комиссии», т. I. М. — Л., Изд-во АН СССР,
1936, с. 221—226).
27 Намек на статью Шевырева «Библиографический перечень» «Наблю¬
дателя» («Московский наблюдатель», 1836, ч. VI, с. 81). В этой статье
автор писал об «особенном органе светского осязания», присущем женщи¬
нам, благодаря которому они могут успешно выступать в жанре светского
романа (см.: там же, с. 84). Упоминание о пребывании «педанта» за
границей в этом контексте, очевидно, намекает на то, что в 1829 г. он
отправился в Италию в качестве домашнего учителя сына княгини
3. А. Волконской.
28 В «Воспоминании о московских балах» («Московский наблюдатель»,
1835, ч. I, с. 200—204; без подписи) Шевырев злоупотреблял многоточия¬
ми, что вообще характеризовало его стиль 30-х гг.
29 В статье «Взгляд на современное направление русской литера¬
туры...» Шевырев сравнивал некоторые столичные журналы (имея в виду
прежде всего «Отечественные записки») с «феодальными замками италь¬
янских кондотьери» («Москвитянин», 1842, № 1, с. XXI). Термин «жур¬
нальный кондотьери» Шевырев широко применял в характеристике неко¬
его «рыцаря без имени», на котором «литая броня наглости» прикрывает
«самое невинное невея^ество» (там же, с. XXVIII). Эта тирада направ¬
лена непосредственно против Белинского.
30 Литературный циник — М. П. Погодин (см. примеч. 15). В письме
М. С. Щепкину от 14 апреля 1842 г. Белинский писал: «Эх, если б судьба
да позволила напечатать «Цинпка-литератора»! Подай, боже!» Это наме¬
рение не осуществилось. В общей характеристике Погодина в данном
абзаце критик оставляет в стороне позитивные стороны деятельности По¬
година.
599
РУКОВОДСТВО к всеобщей истории,
СОЧИНЕНИЕ ФРИДРИХА ЛОРЕНЦА...
(с. 390—402)
Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XXI, № 4, отд. V «Кри¬
тика», с. 35—45 (ц. р. 31 марта; вып. в свет 1 апреля). Без подписи. Ав¬
торство — ПссБ, т. XII, с. 332—346, 537, примеч. 32.
Начало работы над статьей определяется письмом Белинского к Бот¬
кину от 14 марта 1842 г.: «Я все надеялся, что ты пришлешь мне с Куль-
ником заметки об истории Лоренца и выписку из Гегеля; но пьянство есть
порок... Теперь я сам должен, с моею ученостию, наговоря много, ничего
не сказать о Лоренце».
В русской общественной мысли 30—40-х гг. XIX в., по словам
А. И. Герцена, установился «союз новой философии с социализмом»
(Герцен, т. VII, с. 252); под «новой философией» подразумевалась фи¬
лософско-историческая диалектика Гегеля, под социализмом — комплекс
утопически-социалистических воззрений, выработанных главным образом
французскими мыслителями первой половины XIX в. Статья Белинского
по поводу пособия Ф. Лоренца является характерным свидетельством
этого «союза», отразившим как его несомненное позитивное значение, так
и его историческую ограниченность.
В отличие от ранних утопистов, которые проповедовали наступление
«золотого века», основываясь лишь на принципе «естественного равенст¬
ва», русские мыслители-демократы стремились к обоснованию закономер¬
ности движения человечества к социализму, используя в качестве глав¬
ного аргумента гегелевскую идею о непрерывном поступательном ходе
истории, управляемой всеобщим Разумом. Социализм — в представлении
Герцепа, Белинского и их единомышленников наиболее разумная форма
социального устройства — выступал, таким образом, как неизбежная, де¬
терминированная всем смыслом исторического процесса, фаза общественно¬
го развития. Как отмечает советский исследователь, Герцен я Белинский
переосмыслили «самые общие понятия гегелевской философии — «идею»,
«дух», «разум»... У русских социалистов «идея» — это в конце концов не
божественный разум, а деятельность реального исторического человече¬
ства... Законы диалектики понимаются ими не как формы существования
надмирового духа, а как законы развития хотя особой идеальной, но вме¬
сте с тем и вполне реальной «личности» — человечества» (А. И. Воло¬
дин. Гегель и русская социалистическая мысль XIX века. М., «Мысль»,
1973, с. 167).
Тем не менее, даже пытаясь переосмыслить терминологию Гегеля,
русские социалисты не могли преодолеть предустановленность его исто¬
рической концепции, идеалистической по своей природе.
Для статьи о книге Ф. Лоренца критик просил В. П. Боткина при¬
слать материалы, не дождавшись которых он выразил свое недовольство
в письме от 17 марта 1842 г. 31 марта Белинский писал Боткину: «О Ло¬
ренце не хлопочи: преступление совершено, и в 4 № «Отечественных
записок» ты прочтешь довольно гнусную статью своего приятеля — уче¬
ного последнего десятилетия».
600
1 Имеется в виду О. И. Сенковский, который ппсал, что исторический
роман есть «плод соблазнительного прелюбодеяния истории с воображе¬
нием» (см. его рецензию на роман Булгарина «Мазепа». — «Библиотека
для чтения», 1834, т. II, отд. V, с. 14—44).
2 Ср. в статье «Разделение поэзии на роды и виды»: «Вальтер Скотт,
можно сказать, создал исторический роман, до него не существовавший»
(наст, изд., т. 3, с. 326).
3 Критик подразумевает полемику вокруг произведений Гоголя
30-х гг., во время которой П. М—ский (П. И. Юркевич) в «Северной пчеле»
(1835, № 115), например, заявлял, что в задачу искусства входит изобра¬
жение «забавного, трогательного и смешного» и что, сооответственно, ав¬
тор «Миргорода», обратившийся к «рубищам и грязным лохмотьям», от¬
ступил от своего призвания. Неодобрительными были отзывы о Гоголе и
в «Библиотеке для чтения» О. И. Сенковского; здесь же выступил с ано¬
нимной рецензией на «Ревизора» Н. А. Полевой, указавший, что «у
г. Гоголя нет никакой идеи» и что «его предмет — анекдот... всем извест¬
ный, тысячу раз напечатанный, рассказанный и обделанный в разных
видах...» («Библиотека для чтения», 1836, т. XVI, отд. IV, с. 42). О правке
этой рецензии Сеыковским см.: Н. А. Полевой. Очерки русской литера¬
туры, ч. I. СПб., 1839, с. XVII. Через несколько месяцев после появления
данной статьи критика «Мертвые души» будут встречены еще более оскор¬
бительными откликами II. И. Греча, Полевого и Сенковского.
4 Произведения Т. Тассо, Д. Мильтона и Г. Клогпнтока.
5 Наиболее подробно историческая заслуга Гегеля сформулирована в
рецензии на «Историю Малороссии...» Н. Маркевича (1843): «...философия
Гегеля обняла собой все вопросы всеобщей жизни,— и если ее ответы на
них иногда обнаруживаются принадлежащими уже прошедшему, вполне
пережитому периоду человечества, зато ее строгий и глубокий метод от¬
крыл большую дорогу сознанию человеческого разума и навсегда избавил
его от извилистых окольных дорог, по которым оно дотоле так часто сби¬
валось с пути к своей цели. Гегель сделал из философии науку, и вели¬
чайшая заслуга этого величайшего мыслителя нового мира состоит в его
методе спекулятивного мышления, до того верном и крепком, что только
на его же основании и можно опровергнуть те из результатов его филосо¬
фии, которые теперь недостаточны или неверны...» (наст, изд., т. 5).
6 Это положение критика почти текстуально совпадает с точкой зре¬
ния А. И. Герцена в «Дилетантизме в науке» на «биографию»
человечества, которая «имеет глубокий и всесвязывающий смысл» (Гер¬
цен, т. II, с. 87).
7 Слова Белинского: «Мрачный дух сомнения и отрицания...» — пере¬
фразировка пушкинской строки из стихотворения «Ангел» (1827):
Дух отрицанья, дух сомненья
На духа чистого взирал...
8 Советские исследователи, отмечая сближение «и даже отождест¬
вление понятий «прогресс» и «разумный промысл», указывают, что, по¬
скольку русские социалисты «принимают концепцию разумности истории,
они не в силах последовательно развести сливавшиеся у Гегеля понятия
601
«закоп», «разум» п «бог»...». (А. И. Володи п. Гегель и русская социа¬
листическая мысль XIX века, с. 173—174).
9 Под «ориенталистом», прославлявшим «немой, мертвый эмпиризм»,
подразумевался О. И. Сенковский, который был не только пздателем и
журналистом, но также профессором кафедры восточных языков Санкт-
Петербургского университета.
10 По древнегреческой мифологии, Арпадпа вручила Тесею клубок
нити, благодаря которому он выбрался из лабиринта Минотавра.
11 Здесь и далее критик цитирует Ф. Лоренца с некоторыми неточ¬
ностями.
12 О воззрениях критика па исторические судьбы народов Востока
см. преамбулу примечаний к статье «Россия до Петра Великого».
РЕЦЕНЗИИ И ЗАМЕТКИ
На сон грядущий... Сочинение графа В. А. Соллогуба... (с. 405—410).
Впервые — «Отечественные записки», 1841, т. XV, № 4, отд. VI «Библио¬
графическая хроника», с. 33—36 (ц. р. 28 марта; вып. в свет 29 марта).
Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. V, с. 288—295.
Рецензия Белинского на первый сборник повестей и рассказов
В. А. Соллогуба «На сон грядущий» — один из многочисленных отзывов
критика о его творчестве в эти годы (см. письма Белинского И. И. Па¬
наеву от 25 февраля 1839 г., от 15 марта, 25 и 3] октября 1840 г., 20 ап¬
реля 1842 г.). В обзоре «Русская литература за 1841 год» Белинский от¬
метил «три прекрасных произведения» — «Историю двух калош», отрывок
из «Тарантаса» и «Аптекаршу», о последнем он сказал, что оно явилось
«особенным доказательством таланта автора», ибо это «само мастерство,
характеры все до одного прекрасно очерчены, верно выдержаны» (наст,
т., с. 332). В статье «Русская литература в 1842 году» Соллогуб назван «пер¬
вым писателем в современной русской литературе» (наст, изд., т. 5).
1 Белинский подразумевает Полевого, выпустившего вместо 18 томов
«Истории русской литературы» всего 6, Греча, претендовавшего па звание
«дворецкого» в русской литературе, и Булгарина, «певшего» себе дифи¬
рамбы.
2 Имеется в виду Полевой, который после закрытия «Московского те¬
леграфа» сделался романистом и драматургом.
3 Имеется в виду повесть В. Соллогуба «Два студента» (1837).
4 Выделяя курсивом «нелитературные журналы», Белинский, по-ви¬
димому, имеет в виду пздание Н. И. Гречем «Журнала министерства
внутренних дел» (1829—1831) и, особенно, журнал «Эконом», издававший¬
ся Ф. В. Булгариным с 1841 года, в ту пору, когда тот был членом-кор-
респондентом специальной комиссии по коннозаводству.
5 Речь идет о примечаниях Н. И. Греча к статье «Справедливое суж¬
дение «Сына отечества» об «Отечественных записках», напечатанной в
«Северной пчеле», 1839, № 29, с. 114. Статья содержала критику «Отече¬
ственных записок».
602
6 Белинский использует выражение Пушкина из «Бориса Годунова»:
«Великий ум! муж бптвы и совета!»
7 Подразумевается нормативный характер критических статей Бул¬
гарина и Греча.
8 Белинский цитирует повесть «История двух калош» (1839). Еще в
1839 г. Белинский назвал ее «лучшей» в «Отечественных записках» п «ред¬
ким явлением в современной русской литературе» (наст, изд., т. 2, с. 443).
9 Русская транскрипция французской фразы: «Знакомы ли вы с Чу-
фыриным и Курмицыным».
10 Цитируется повесть «Большой свет» (1840). По словам самого ав¬
тора, в этой повести изображено «светское значение» Лермонтова
(В. А. Соллогуб. Воспоминания. М.— Л., «Academia», 1931, с. 376). Од¬
нако в целом «Большой свет» не преследовал цель дискредитировать Лер¬
монтова, который, как и Белинский, отнесся к повести вполне положи¬
тельно (см. письмо Белинского Боткину от 16—21 апреля 1840 г., см.
также: Р. Б. 3á боров а. Материалы о М. Ю. Лермонтове в фонде
В. Ф. Одоевского. — Труды ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, т. V (8).
Л., 1958, с. 185—199).
11 А. Н. или А. Нестроев — псевдоним П. П. Кудрявцева (1816—1858),
беллетриста и историка, литературного сотрудника «Телескопа», «Молвы»,
«Московского наблюдателя», а затем «Отечественных записок», «Современ¬
ника», профессора всеобщей истории Московского университета.
12 Речь идет о переводах книг Булгарина и Греча на ряд европейских
языков в 1830 — начале 1840-х гг.
Душенька, древняя повесть И. Богдановича... (с. 410—414). Впервые —
«Отечественные записки», 1841, т. XVI, № 5, отд. VI «Библиографическая
хроника», с. 1—4 (ц. р. 30 апреля; вып. в свет 1 мая). Без подписи. Во¬
шло в КСсБ, ч. V, с. 295—300.
Окончание работы над рецензией определяется письмом Белинского
к Краевскому, написанным около 10 апреля, в котором он сообщал, что
посылает рецензию на «Душеньку».
1 Критик цитирует два «Надгробия И. Ф. Богдановпчу, автору
«Душеньки» (оба —1803) и стихотворение «И. Ф. Богдановичу, автору
«Душеньки» (1803; в цитате есть неточности).
2 Автор этого двустишия — П. П. Бекетов (двоюродный брат
И. И. Дмитриева), издатель сочинений И. Ф. Богдановича. Родной брат
поэта, Иван Богданович, написал другое двустишие:
Не нужно надписьмп могилу ту пестрить,
Где Душенька, одна все может заменить.
3 Имеется в виду статья Н. М. Карамзина «О Богдановиче п его
сочинениях» («Вестник Европы», 1603, № 9—10; см.: Н. М. Карамзин.
Избранные сочинения, т. II. М. — Л., «Художественная литература», 1964,
с. 198—226).
4 Подразумеваются строки из стихотворения К. Н. Батюшкова «Ответ
/А. И.) Тургеневу» (1812):
Там Душеньки певец
Любимец нежный Музы...
603
5 Неточная цитата из стихотворения «К портрету М. М. Хераскова»
(1803); «Владимир» (1785)—поэма Хераскова; «Иоанн»—так назвал Дмит¬
риев (по имени главного героя) поэму Хераскова «Россиада» (1779).
6 Критик цитирует «Сатиру к С (перанскому) (1805) об истинном
благородстве» А. Ф. Воейкова.
7 Имеется в виду «Повесть о приключении англипского милорда
Георга и о бранденбургской маркграфине Фридерике-Луизе...» (1782)
М. Комарова.
8 Очевидно, имеется в виду издание: «Потеряпный Рай. Поэма
Д. Мильтона... ч. I—IV. Перевод с французского, исправленный по англий¬
скому подлиннику. С нрпсовокуплением примечаний Е. Люценко» (СПб.,
1824).
Бернард Мопрат (,) или Перевоспитанный дикарь (,) сочинение
Жорж Занд... (с. 415—416). Впервые — «Отечественные записки», 1841,
т. XVI, № 6, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 29—30 (ц. р. 30 мая;
вып. в свет 31 мая). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. V, с. 301—302.
Об интересе Белинского к творчеству Жорж Санд свидетельствуют
отзывы об ее романах в письмах к В. П. Боткину, И. И. Панаеву и другим
адресатам, а также ряд статей. Кроме настоящей рецензии, перу Белин¬
ского принадлежат еще две —о романах «Мозаисты» («Отечественные за¬
писки», 1841, № 1) и «Мельник из Анжибо» («Отечественные записки»,
1845, № 5). в 1839 году, в период «примирения с действительностью»,
Белинский в статье «Менцель — критик Гете» осуждал Ж. Санд за тенден¬
циозность, которой проникнуты ее романы, «один другого нелепее и воз¬
мутительнее», направленные на то, чтобы «приложить к практике идеи
сенсимонизма об обществе» (наст, изд., т. 2, с. 161). Но в результате эво¬
люции критика изменилось и его отношение к романам Ж. Саид, особенно
к тем, которые несли печать идей П. Леру — продолжателя Сен-Симона
(с,м.: В. Л. К о м а р о в и ч. Социальные утопии и Белинский. — Сб. «Венок
Белинскому». М., 1924, с. 260—261). Критик высоко оценил повесть «Мо¬
заисты» (1841). Незадолго до настоящей рецензии критик ппсал В. П. Бот¬
кину 28 апреля 1841 г. о том, что во Франции явилась «вдохновенная про¬
рочица, энергический адвокат прав женщин Ж. Занд». По воспоминаниям
Ф. М. Достоевского Белинский видел в Ж. Санд «двигателя человечества»
(Ф. М. Достоевский. Дневник писателя за 1876 год. М. — Л., Гос.
изд-во, 1929, с. 307—309, 310—316). Прочитав романы «Орас» и «Андре»,
в которых проповедовались идеи утопического социализма, Белинский пи¬
шет 7 ноября 1842 г. Н. А. Бакунину, что видит в Ж. Санд «Жанну д’Арк
нашего времени, звезду спасения и пророчицу великого будущего».
1 В этот период Белинский был склонен недооценивать творчество
Бальзака; противопоставление же Ж. Санд Бальзаку в данном случае было
вызвано и апологетическим очерком С. П. Шевырева. «Парижские эскизы.
Визит Бальзаку» («Москвитянин», 1841, № 2, с. 357—383).
2 Роман «Мопра» впервые был напечатан в «Московском наблюда¬
теле», 1837, ч. XIII—XIV в переводе И. Проташинского, отдельной книгой
вышел в 1839 г. в «Библиотеке избранных романов, повестей и любопытней¬
ших путешествий», издаваемой книгопродавцем Н. Н. Глазуновым (Ули-
тиным) и комп. с 1836 ш> 1857 г.
604
Ластовка... Собрал Е. Гребенка... Сватанье... Сочинение Основьяненка
(с. 416—418). Впервые—«Отечественные записки», 1841, т. XVI, № 6,
отд. VI «Библиографическая хроника», с. 32—34 (ц. р. 30 мая; вып. в свет
31 мая). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. V, с. 302—307.
Рецензия Белинскою явилась откликом на полемику по украинскому
вопросу, продолжавшуюся с 30-х гг. У этой полемики существовал опре¬
деленный политический подтекст: широкий общественный интерес к укра¬
инской истории и словесности, который был вызван ростом национального
самосознания, направлялся правительственными кругами в сторону разви¬
тия патриархально-верноподданнических тенденций украинской культуры
(см.: А. И. Комаров. Украинский язык, фольклор и литература в рус¬
ском обществе начала XIX века. — В кн.: «Ученые записки ЛГУ», серия
филологических наук, вып. 4. Л., 1939, с. 138—141).
Критику была хорошо известна течка зрения, согласно которой украин¬
ская деревня законсервировалась в своем патриархальном виде и тем са¬
мым противостоит ряду русских областей, где уже ощущается «гибельное»
воздействие Европы (см.: А. И. Комаров. Украинский язык, фольклор и
литература в русском обществе..., с. 138). Наконец, Белинский знал, что
большинство украинских писателей, выступавших на страницах русской
печати, в то время консолидировалось вокруг ретрограднейшего «Маяка».
Издатель этого журнала С. А. Бурачек противопоставлял украинскую куль-
ТУРУ» в которую «не проникла еще условная всемирная образованность»,
передовой русской культуре, которую представляли «Отечественные запис¬
ки» («Маяк», 1840, ч. И, гл. 4, с. 44).
Указанные обстоятельства, непосредственно связанные с бескомпро¬
миссной борьбой критика против доктрины «официальной народности»,
обусловили чересчур категоричное отношение Белинского к украинскому
языку и литературе. К тому же малая изученность этой проблемы в тео¬
ретическом плане лишала критика возможности опереться на авторитет¬
ные исследования.
1 В этом абзаце критик отчасти перекликается с Н. А. Полевым, ко¬
торый в рецензии на книгу украинского писателя К. Тополя «Чары» пи¬
сал: «У народов, которые потеряли свою самобытность и слились совер¬
шенно в государственном составе с народом сильнейшим, первобытная их
поэзия остается и живет...» (Н. А. Полевой. Очерки русской литера¬
туры, ч. И. СПб., 1839, с. 486).
2 Цитата из рассказа Е. П. Гребенки «Так соб1 до земляшв» (1841).
3 Цитата из повести Г. Ф. Квптки-Основьяненко «Сердешна Оксана»
(1841).
4 Повесть «Сердешна Оксана» посвящена А. Г. Квитке.
Сказания русского народа, собранные И. Сахаровым. Том первый...
(с. 419—423). Впервые—«Отечественные записки», 1841, т. XVI, № 6,
отд. VI «Библиографическая хроника», с. 39—42 (ц. р. 30 мая; вып. в свет
31 мая). Без иодписи. Вошло в КСсБ, ч. V, с. 307—313
Данная рецензия и следующая за ней непосредственно примыкают
к «Статьям о народной поэзии» (наст, т., с. 125—275), где также говорится
о фольклористической деятельности И. П. Сахарова.
605
Принадлежность рецензии Белинскому подвергалась сомнению (см.:
ЛИ, т. 57, с. 570; В. М. П о т я в и н. Мнимая рецензия Белинского на «Ска¬
зания русского народа» И. П. Сахарова.—«Ученые записки ЛГУ», № 229,
серия филологических наук, выи. 30, 1957, с. 255—257). Мнение В. М. Потя-
вина было поддержано Ю. Г. Оксманом, который считал, что отклик на
«Русские народные сказки», собранные тем же И. П. Сахаровым, также,
вероятно, не принадлежит Белинскому (см.: Ю. Окема п. Летопись жизни
и творчества В. Г. Белинского. М., Гослитиздат, 1958, с. 569). Предположе¬
ние В. М. Потявина и Ю. Г. Оксмана о возможном авторстве М. Н. Каткова
отпадает ввиду того, что М. Н. Катков 19 октября 1840 г. (ю есть более
чем за полгода до выхода «Отечественных записок», 1840, № 6) уехал
в Германию, где пробыл два учебных семестра. К тому же М. Н. Катков
совместно с А. Д. Галаховым рецензировал книги, вышедшие в Москве. Да
и в известных реестрах Галахова (ИРЛИ, ф. 419, № 52), в которые оп ре¬
гулярно записывал отобранпые для рецензирования издания, ни одна из
упомянутых книг И. 1Т. Сахарова не числится. Что касается существа двух
выдвинутых В. М. Потявиным аргументов, то они не выдерживают кри¬
тики. В рецензии нет «сочувствия» скептикам, отрицавшим подлинность
«Слова о полку Игореве»— просто автор констатирует наличие двух точек
зрения по вопросу о подлинности «Слова», высказывая пожелание даль¬
нейшего исследования этой проблемы. Что же касается отношения к сла¬
вянской мифологии, то позиция автора рецензии не противоречит позиции
автора статей о народной поэзии. Таким образом, за отсутствием каких-либо
документальных данных, нет оснований подвергать сомнению авторство
Белинского.
1 В рецензируемом издании И. П. Сахаров благодарил за помощь
A. II. Оленина, А. X. Востокова, В. Ф. Одоевского, II. II. Воейкова, А. И. Ка-
стерина, В. Г. Анастасевича, А. В. Терещенко, Ю. Н. Бартепьева,
B. И. Даля, И. Ф. Афремова и др.
2 Намек на «Россию в историческом, статистическом, географическом
и литературном отношениях. Ручную книгу для русских всех сословий»
Ф. В. Булгарина (СПб., 1837).
3 Разбор песенников был доведен И. П. Сахаровым до издания: «На¬
родные русские песни, собранные М. М.» (1837).
4 Имеется в виду (и ниже цитируется) сборник «Национальное пес¬
нопение» (М., 1809), изданный М. Н. Макаровым.
5 О проблеме Кирши Данилова см.: Б. Н. Путилов. Сборник Кирпш
Данилова и его место в русской фольклористике. — В кн.: «Древние рос¬
сийские стихотворения, собранные Кпршею Даниловым», изд. 2-е. М.,
«Наука», 1977, с. 361-404.
Русские народные сказкп. Часть первая... (с. 423—424). Впервые —
«Отечественные записки», 1841, т. XVI, № 6, отд. VI «Библиографическая
хроника», с. 42—43 (ц. р. 30 мая; вып. в свет 31 мая). Без подписи. Вошло
в КСсБ, ч. V, с. 313—315. О принадлежности этого критического отзыва
Белинскому см. в преамбуле к предыдущей рецензии.
1 Характеристику фольклорных пзданпй И. П. Сахарова см. в кн.:
М. К. А з а д о в с к и й. История русской фольклористики, т. I, с. 355—362.
2 См.: наст, т., с. 419—423.
606
3 Об «Акундине» см. примеч. 180 к «Статьям о народной поэзпп».
4 См.: «Статьи о народной поэзии»— наст, т., с. 125—275.
Москве благотворительной. Ф. Глинки... (с. 424—428). Впервые —
«Отечественные записки», 1841, т. XVII, № 7, отд. VI «Библиографическая
хроника», с. 3—7 (ц. р. 30 июня; вып. в свет 2 июля). Без подписи. Автор¬
ство—ЛН, т. 55, с. 315—321.
Данная рецензия имеет сложную предысторию. Листок Ф. Н. Глппкп
«Москве благотворительной» вышел в свет веспой 1840 г. и получил поло¬
жительный отзыв сотрудника «Отечественных записок» М. Н. Каткова
(1840, т. X, № 5, отд. VI). С 1841 г. начал выходить журнал «Москвитянин»,
с первого номера занявший сугубо охранительную позицию; появлеппе но¬
вого издания было восторженно встречено Ф. Глинкой («Московские ве¬
домости», 1841, № 16), объявившим о своей полной солидарности с про¬
граммной статьей С. П. Шевырева «Взгляд русского на современное образо¬
вание Европы» (1841), в которой предсказывалась близкая гибель Запада,
погрязшего в безверии и безнравственности (пародийный пересказ ее по¬
ложений см.: «Педант»— наст, т., с. 387—388). Не удивительно, что Ф. Глинка
стал одним из сотрудников «Москвитянина». Через некоторое время в «Оте¬
чественных записках» (1841, т. XV, № 4, отд. VI) была опубликована
рецензия на книжку А. А. Орлова «Малолеток», в которой иронически упо¬
минался ««нравственный поэт» наш, Ф. II. Глинка», хвалящий журнал,
«в котором он сам участвует» (с. 40). Эта рецензия была анонимной, и Ше-
вырев решил, что ее автором являлся Белинский (об этом подлинный ав¬
тор рецензии, А. А. Галахов, сообщал в письме к А. А. Краевскому от
10 июля 1841 г. — ЛН, т. 56, с. 158). В «Москвитянине» (1841, № 6) по-*
явилось обращение «К «Отечественным запискам», в котором Шевырев
вступился за «оклеветанного» поэта и,—метя непосредственно в Белин¬
ского,—обрушился на «журнального борзописца, не понимающего ни фи¬
лософии, ни эстетики...» (с. 509). Под конец Шевырев заявил, что в «Оте¬
чественных записках» начинают «праздновать шабаш поэзии и нравствен¬
ности» (с. 510).
Данная рецензия и заметка «Шестая книжка «Москвитянина» и
Ф. Н. Глинка» (см.: Белинский, АН СССР, т. V, с. 223—228) состав¬
ляют ответ Белинского на выступление Шевырева. События, происшедшие
в первой половине 1841 г., прояснили позицию Ф. Глинки, листок которого
критик избрал поводом для своей реплики.
1 Цитата из статьи Н. В. Гоголя «О движении журнальной литературы
в 1834 и 1835 году».
2 Имеется в виду журнал «Москвитянин».
3 См.: Белинский, АН СССР, т. V, с. 223—228.
4 Имеются в виду журналы «Маяк» и «Москвитянин».
5 Точка зрения критика на соотношение «поэзия — нравственность»
противопоставлена суждению Шевырева, содержащемуся в заметке
«К «Отечественным запискам»: «Высочайшая поэзия сама в себе нрав¬
ственна — и все безнравственное по цели тем уже само себя исключает из
мира поэтического. Этими немногими словами обозначаются отношения
поэзии и нравственности» («Москвитянин», 1841, № 6, с. 510).
6 Неточная цитата из «Горя от ума» (д. II, явл. 2).
607
7 Критик цитирует — с некоторыми неточностями — заключительное
двустишие из сатиры М. В. Милонова «К моему рассудку» (1812).
Сочинения Александра -Пушкина. Томы IX, X и XI... (с. 428—439).
Впервые — «Отечественные записки», 1841, т. XVII, Л° 8, отд. VI «Библио¬
графическая хроника», с. 33—41 (ц. р. 31 июля; выи. в свет 2 августа).
Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. V, с. 315—327
3 августа 1841 года Белинский сообщал Н. X. Кетчеру: «Пепзура не
пропустила в моей статье о Пушкине (3 том) заглавие пушкинской ста¬
тьи «О мизинце г. Булгарина и о прочем».
Рецензируемые тома дополнили первое посмертное собрание сочине¬
ний А. С. Пушкина (т. 1—8, СПб., 1838). Оно было подготовлено опекой
над имуществом и детьми Пушкина, в которую входили В. А. Жуковский,
П. А. Плетнев и П. А. Вяземский. Это собрание сочинений страдало суще¬
ственными недостатками: помимо того, что Жуковскому — в связи с жест¬
кими цензурными условиями — пришлось «отредактировать» или «обрабо¬
тать» целый ряд не публиковавшихся ранее произведений поэта, в издание
проникло множество пропусков, ошибочных чтений, произвольных ком¬
поновок, элементарных небрежностей и опечаток (см.: Н. В. Измайлов.
Текстология. — В кн.: «Пушкин. Итоги и проблемы изучения». М — Л.,
«Наука», 1966, с. 560—561). Белинский подчеркивал недостатки издания
уже в рецензии на первые три тома (см.: наст, изд., т. 2, с. 282—284).
Тем не менее именно на это собрание сочинений критик опирался, работая
над одиннадцатью статьями о Пушкине (1843—1846).
1 XII том этого собрапия сочинений пе издавался; «История Петра»
была впервые опубликована в 1855 г. П. В. Аннеш^овым в собрании со¬
чинений Пушкина. Полностью вышла лишь в 1938 г.
2 Это намерение не было осуществлено, хотя в портфеле редакции
сохранилась «Выписка сочинений Пушкина, в полном собрании не поме¬
щенных» (см. публикацию Н. И. Мордовченко в кн.: «Литературный архив»,
кн. I. М. - Л., Изд-во АН СССР, 1938, с, 297-301).
3 Это намерение также не было осуществлено.
4 Критик цитирует стихотворения «К***» (1832) с пропуском 10-й
строки: «Любуясь девою в печальном сладострастье», и с измененной
13-й строкой: «Веселья, мир души, беспечные досуги». Стихотворение обра¬
щено к Н. Л. Соллогуб. Впервые напечатано: «Утренняя заря на 1838 год»,
изданная В. Владиславлевым, с. 348.
5 Критик цитирует стихотворение «Признание» (1824), посвященное
А. И. Осиповой, с измененной третьей строкой: «И в этой глупости не¬
счастной». Впервые напечатано: «Библиотека для чтения», 1837, XXII,
№ 5, отд. I, с. 5-6.
6 Иод таким названием был впервые опубликован прозаический от¬
рывок «Гости съезжались на дачу...» («Сто русских литераторов», т. I.
СПб., 1839, с. 89—95).
7 Полемический пафос двух выделенных критиком статей оставался
актуальным в начале 40-х гг. В первой из них Пушкин оспаривает «мне¬
ние» М. Е. Лобанова о том, что «есть и в нашей новейшей словесности
гркоторый отголосок безнравпя и нелепостей, порожденных иностран¬
ными писателями»; именно эти упреки,, раздававшиеся со страниц «Моск-
008
вптянина», отражал в 40-е гг. Белинский. «Торжество дружбы...» высмеива¬
ет неизменных противников Белинского Ф. В. Булгарина и Н. И. Греча.
По-видимому, в этом же ряду критик упомянул статью «Несколько слов
о мизинце г. Булгарина и о прочем», исключенную из печатною текста,
как сообщил Белинский Н. X. Кетчеру 3 августа 1842 г.
8 Шестая статья — «Несколько слов о мизинце г. Булгарина...»
(см. примеч. 7).
9 В «Московском телеграфе» за 1825 г. публиковались две статьи Пуш¬
кина: «О г-же Сталь и о г. А. М — ве» (ч. III, № 12, с. 355—359) и «О пре¬
дисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова» (ч. V, № 17,
с. 40—46).
10 «Объяснение по поводу заметки об Илиаде» («Литературная газе¬
та», 1830, № 12 от 25 февраля, с. 98). Опубликовано без заголовка и на¬
чинается: «В одном из московских журналов...»
11 «Илиада Гомерова...» («Литературная газета», 1830, № 2, от б янва¬
ря, с. 14—15; без подписи).
12 Под заголовком «Отрывок из неизданных записок дамы (1811 год)»
был опубликован отрывок из повести «Рославлев» («Современник», 1836,
т. III, с. 197—203).
13 Обе статьи («Современник», 1836, т. II, с. 5—13; 14—52) действи¬
тельно написаны Пушкиным.
14 Незаконченная поэма, после смерти Пушкина озаглавленная для
издания 1837 г. «Галуб» (у Пушкина это имя читается: Гасуб), ныне
называется «Тазит». Впервые опубликовано: «Современник», 1837, т. VII,
с. 5-16.
15 Название «Каменный гость» принадлежит Пушкину.
16 Стихотворение «Ночной зефир» в черновике помечено: 13 ноября
1824, то есть оно написано за 6 лет до «Каменного гостя», законченного
4 ноября 1830 г. Стихотворение «Я здесь, Инезилья...», написанное 9 ок¬
тября 1830 г., также не входит в «Каменного гостя». 2-я и 18-я строки
этого стихотворения у Пушкина: «Я здесь под окном».
17 «Паж, или Пятнадцатилетний король» — «Паж, или Пятнадцатый
год»; «К***» — оставшееся в рукописи продолжение стихотворения «На¬
персник»—«Счастлив, кто избран своенравно...»; «Лейла»—«От меня вечор
Лейла...»; «М. А. Г.» — «Кн. М. А. Голицыной-Суворовой»; «Лицейская го¬
довщина» — «Чем чаще празднует Лицей...»; «К Г***» — «С Гомером долго
бы беседовал один...» (Гнедичу); «Романс» — «Пред испанкой благород¬
ной...»; «Ночью во время бессонницы» — «Стихи, сочиненные ночью во время
бессонницы»; «М*» — «Он между нами жил...» (Мицкевичу); под названием
«Подражание Данту» были объединены два разных стихотворения: «В на¬
чале жизни школу помню я...», «И дале мы пошли и страх обнял...»; пер¬
вое из них связано с дантовской традицией ритмически, второе — ритми¬
чески и тематически; «Отрывком» были названы два стихотворения: «Люб¬
лю ваш сумрак неизвестный...», «Ты сердцу непонятный мрак...».
18 Критик цитирует «Памятник» с изменениями, внесенными Жуков¬
ским ввиду цензурных требований. У Пушкина 4-я строка: «Александрий¬
ского столпа»; 15-я строка —«Что в мой жестокий век восславил я Сво¬
боду». В этом тексте есть и мелкие неточности. 18-я строка: «Обиды не
60Э
страшась, не требуя венца»; 20-я строка: «И не оспоривай глупца». Опу¬
щен также эпиграф: «Exegi monumentum» — «Памятник я воздвиг», Горации.
19 Критик цитирует «Румяный критик мой, насмешник толстопузый...»
по тексту, в котором 21-я и 22-я строки (завершающие этот отрывок) оши¬
бочно напечатаны как 5-я и 6-я.
20 Последняя строка «Стихов, сочиненных ночью во время бессонни¬
цы», читается и по-другому: «Смысла я в тебе ищу».
21 См. «Историю древней и новой литературы» Ф. Шлегеля (ч. И.
СПб., 1830 с. 10-14).
22 «Доморощенный критик» —С. П. Шевырев, который неоднократно
восхищался Данте и под воздействием его «сильной гармонии» осознал
необходимость введения в русское сложение итальянской октавы (см.:
«Московский наблюдатель», 1835, ч. III, с. 5 и след.). Помимо трактата,
излагающего суть этой реформы, Шевырев написал диссертацию «Дант и
его век» (см. примеч. 1 к рецензии «Париж в 1838 и 1839 годах» В. М. Строева).
Переводчиками Данте были Шевырев, которого очень склонял на это
Пушкин (см.: «Русский архив», 1882, кн. 3, с. 185; о его «октавах» см.
примеч. 19 к статье «Педант»); П. А. Катенин (см. его «Сочинения и пе¬
реводы», ч. II. СПб., 1832) и Ф. Фан-Дим (Е. В. Кологривова), чей прозаи¬
ческий перевод «Ада» вышел в 1842 г.
23 Стихотворение «В начале жизни школу помню я...», отрывок из
которого цитирует критик, Жуковский ошибочно включил в «Подражания
Данте» (см. примеч. 17). Оно не имеет отношения к «Божественной коме¬
дии», хотя и написано дантовскими терцинами (строфика стихотворения
не соблюдена при цитировании). 5-я строка этого отрывка у Пушкина:
«Я предавал мечтам свой юный ум»; 11-я строка: «И свитки в тощих,
мраморных руках»; 12-я строка: «На главах лавры, на плечах порфиры»;
строка 20-я: «Был гневен, полон гордости ужасной».
24 Имеется в виду «Странник» (1835), являющийся вольным переска¬
зом из первой главы книги Д. Беньяна «Путь паломника», исполненной
библейской символики.
25 Критик цитирует отрывок из «Осени» (1833) с измененной 8-й
строкой: «Я нечто в ней нашел мечтою своенравной» и частично опущен¬
ной 25-й строкой: «И мысли в голове волнуются в отваге».
26 Имеется в виду «Кто видел край, где роскошью природы...» (1821).
27 «История села Горюхина» (1830).
28 «Table talk» (1835).
29 Под этими пятью разными названиями были опубликованы отрыв¬
ки из оставшейся в рукописи статьи «Путешествие из Москвы в Петер¬
бург».
30 Общее название «Отрывки из записок А. С. Пушкина» было дано
отрывкам, ныне печатающимся под заголовками: «Начало автобиографии»,
«Из автобиографии записок», «Опровержение на критики», «Баратынский»,
«О народной драме и драме «Марфа Посадница».
31 Статья, отрывки из которой приводятся ниже, — «Журнальные за¬
метки» Ф. Булгарина («Северная пчела», 1840, № 247). В цитатах критик
сделал купюры и допустил мелкую неточность в первой фразе: «...на «Пол¬
ные сочинения»...» (так в «Северной пчеле»).
610
32 Во всех цитатах, кроме данной, курсив Белинского.
33 Имеется в виду выражение «Шемякин суд».
34 Пересказ слов Ж. Жанена из статьи «Состояние искусства во Фран¬
ции после июльской революции. Письмо к миледи Ф. Б.» («Телескоп»,
1833, ч. XIII, с. 356).
35 Намек на эпиграммы Пушкина, осмеивающие Булгарина.
36 «Северную пчелу» издавали Булгарин и Греч.
37 Перефразировка заключительной строфы стихотворения Пушкина
«Поэт» (1830):
Доволен? Так пускай толпа его бранит,
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.
38 При жизни Пушкина Белинский, выражая устремление русской
литературы к критике действительности, писал о том, что поэт «кончился»
(«Литературные мечтания»), «уже свершил круг своей художнической дея¬
тельности» («О русской повести и повестях г. Гоголя» — наст, изд., т. 1,
с. 162). Упреки в адрес Пушкина, приведенные в данном абзаце, высказы¬
вали, руководствуясь другими соображениями, Н. И. Надеждин (статьи
о «Графе Нулине» и «Полтаве»—«Вестник Европы», 1829, № 3 и № 8—9),
С. Е. Раич (статьи о творчестве поэта в целом — «Галатея», 1839, ч. IV),
Ф. В. Булгарин (рецензия на «Полтаву» — «Сын отечества», 1829, ч. 125,
№ 15—16) и др. О забвении Пушкиным «богом данную народность» пи¬
сал С. А. Бурачек («Маяк», 1840, ч. II, гл. 4, с. 43). Под рифмотворцем,
кричавшим «о смерти и гниении Европы», подразумевается А. С. Хомяков,
автор стихотворения «Мечта» (1835):
Но горе! Век прошел, и мертвенпым покровом
Задернут Запад весь! Там будет мрак глубок...
39 Намек на политические доносы; имеется в виду, в частности,
статья Шевырева «К «Отечественным запискам» («Москвитянин», 1841,
№ 6, с. 509—510), обвинявшая его оппонентов в отсутствии «благонаме¬
ренности».
40 В этом обвиняли самого Белинского.
41 Эпитет «педант» Белинский прилагал к Шевыреву; именно так
назван памфлет критика (см.: наст, т., с. 382—389).
42 В 1843—1846 гг. Белинский написал одиннадцать статей о Пуш¬
кине, опубликованных в «Отечественных записках».
Фрптиоф, скандинавский богатырь. Поэма Тегнера... (с. 439—448).
Впервые — «Отечественные записки», 1841, т. XVII, № 8, отд. VI «Библио¬
графическая хроника», с. 41—47 (ц. р. 31 июля; вып. в свет 2 августа).
Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. V, с. 327—337.
1 Здесь и далее курсив в цитатах принадлежит Белинскому.
2 В 1811 г. И. Тегнер был удостоен премии Шведской академии за
поэму «Швеция» (1809).
3 Этот тезис подробнее развивается в «Статьях о народной поэзии»
(см.: наст, т., с. 161—163).
611
Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова. Издание второе...
(с. 448—453). Впервые — «Отечественные записки», 1841, т. XVIII, № 9,
отд. VI «Библиографическая хроника», с. 1—5 (ц. р. 31 августа; вып. в
свет 2 сентября). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. V, с. 337—344.
1 Статью о первом издании романа (1840) см.: наст, изд., т. 3,
с. 78-150.
2 Лермонтов погиб на дуэли 15 июля 1841 г. (по ст. стилю).
3 Белинский имеет в виду прежде всего Н. А. Полевого, который
в статье «Несколько слов касательно приговора русским поэтам и прозаи¬
кам в «Отечеств <енвых> записках» («Сын отечества», 1840, т. II, с. 663—
670) резко полемизировал с высокой оценкой творчества Лермонтова.
Белинский отвечал Потевому в статье «Журналистика» (наст, изд., т. 3,
с. 415—419). О том, что Лермонтов еще не может претендовать на титул
«великого поэта», заявлял О. И. Сенковский (см.: «Библиотека для чте¬
ния», 1840, т. Х1ЛН, отд. VI, с. 1—11).
4 Алкид (Геракл) — герой древнегреческой мифологии — еще младен¬
цем задушил двух змей, посланных богиней Герой, чтобы убить его. Унич¬
тожение Лернейской гидры — второй подвиг взрослого Геракла.
5 Среди первых стихотворений Лермонтова, появившихся в печати,
критик особенно выделял «Песню про царя Ивана Васильевича, молодого
опричника и удалого купца Калашникова» («Литературные прибавления
к «Русскому инвалиду», 1838, № 18, от 30 апреля).
6 «Черствый педант» — С. П. Шевырев, писавший (в рецензии на
«Стихотворения М. Лермонтова»), что в поэзии Лермонтова «вам слышатся
попеременно звуки то Жуковского, то Пушкина, то Кирши Данилова, то
Бенедиктова; примечается не только в звуках, но и во всем форма их со¬
зданий... трудно нам доискаться того, что собственно принадлежит повому
поэту...» («Москвитянин», 1841, № 4, с. 527). Отзыв об этой рецензии см.
в письме Белинского В. II. Боткину от 9 апреля 1841 г.
7 Имеется в виду единственный прижизненный поэтический сбор¬
ник Лермонтова («Стихотворения М. Лермонтова». СПб., 1840); в него вошли
26 стихотворений и две поэмы («Песня про царя Ивана Васильевича...»
и «Мцыри»).
8 См. аналогичный тезис в статье о первом издании романа — наст,
изд., т. 3, с. 78—150.
9 Критик цитирует элегию В. А. Жуковского «На кончину ее вели¬
чества королевы Виртембергской» (1819).
10 В данной цитате есть небольшая неточность.
11 Белинский не мог знать, что неопубликованное наследие Лермон¬
това было весьма значительным — и не только за счет ранних стихотво¬
рений. При жизни Лермонтова увидело свет не более 40 его стихотворе¬
ний, но написано им было около 400. Краевский действительно располагал
автографами Лермонтова, и после смерти поэта большинство его неиздан¬
ных произведений публиковалось в «Отечественных записках», в том
числе такие шедевры, как «Парус», «Утес», «Сон» («В полдневный зной в
долине Дагестана...»). Краевскому удалось опубликовать лишь отрывки из
поэмы «Дедюн» («Отечественные записки», 1842, № 6); полностью «Демон»
был напечатан лишь в 1856 г. в г. Карлсруэ.
612
12 Можно предположить, что об этом замысле Лермонтов рассказал
Белпнскому во время пх встречи в Ордонанс-гаузе, приблизительно дати¬
руемой 14 апреля 1840 г. (см.: В. А. Мануйлов. Лермонтов и Краев-
скпн. — ЛН, т. 45-46, с. 370; об этой встрече Белинский писал В. П. Бот¬
кину 16 апреля 1840 г.). П. К. Мартьянов передал рассказ М. П. Глебова
о беседе с Лермонтовым по дороге к месту дуэли (Глебов был секундан¬
том Лермонтова). Лермонтов говорил, что «выработал уже план... двух
романов: одного из времен смертельного боя двух великих наций, с завяз¬
кою в Петербурге, действиями в сердце России и под Парижем и развяз¬
кой в Вене, и другого — из кавказской жизни, с Тифлисом при Ермолове,
его диктатурой и кровавым усмирением Кавказа, персидской войной и
катастрофой, среди которой погиб Грибоедов в Тегеране...» (П. К. Марть¬
янов. Дела и люди века, т. И. СПб., 1893, с. 93—94; о замысле Лермон¬
това написать роман «из времен Екатерины II, основанный на истинном
происшествии», свидетельствует А. М. Меринский — «М. Ю. Лермонтов в
воспоминаниях современников», М., «Художественная литература», 1972,
с. 133).
13 Имеется в виду пенталогия Ф. Купера, открывающаяся романом
«Зверобой, или Первая тропа войны». Однако критик не подозревал о су¬
ществовании этого романа, написанного в один год с данной рецензией
(1841), а на русский язык переведенного только в 1848 г. Примечательно,
что после свидания с Лермонтовым в Ордонанс-гаузе Белинский сообщал
В. П. Боткину в письме от 16—21 апреля 1840 г.: «Я был без памяти рад,
когда он сказал мне, что Купер выше В<альтера> Скотта... Я давно так
думал...» (см. также: Панаев, с. 136—137).
14 «Евгений Онегин», гл. 6, строфа XXXI.
15 Обстоятельства гибели Лермонтова являлись запретной темой для
русской печати вплоть до 1858 г.
16 Критик неточно цитирует XXXVI—XXXVII строфы шестой главы
«Евгения Онегина». В XXXVI строфе пропущена 11-я строка: «И страх
порока и стыда...». В XXXVII строфе 13-я строка читается: «К ней не до¬
мчится гимн времеп».
Стихотворения графини Е. Ростопчиной... (с. 453—457). Впервые —
«Отечественные записки», 1841, т. XVIII, № 9, отд. VI «Библиографическая
хроника», с. 5—8 (ц. р. 31 августа; вып. в свет 2 сентября). Без подписи.
Вошло в КСсБ., ч. V, с. 344—348).
Наборная рукопись, являющаяся автографом Белинского, хранится в
ГБЛ (ф. 21, п. 3322а, № 4). Рукопись испещрена правкой А. А. Краевского,
полностью воспроизведенной в тексте «Отечественных записок». Журналь¬
ный текст отличается от рукописного мелкой стилистической правкой, ко¬
торая могла быть сделана только в корректуре. Эта правка столь незначи¬
тельна, что по ней никак нельзя сделать вывод об участии Белинского в
чтении корректуры. Печатается по автографу, освобожденному от правки
Краевского.
1 Е. П. Ростопчина увлекалась поэзией с детства, но до 1833 г. толь¬
ко одно ее стихотворение (без ведома автора) появилось в печати под
псевдонимом: Д... а... В 1833 г. она вышла замуж за графа А. Ф. Ростоп¬
чина, и с середины 30-х гг. ее стихотворения, подписанные различными
613
псевдонимами (помимо указанного критиком: Гр. А... Р... на; Гр. А. Р.;
и др.), публиковались в петербургских и московских журналах. По суббо¬
там в салоне поэтессы собирались известные столпчные литераторы, и в
том числе Пушкин, Гоголь, В. А. Жуковский, В. Ф. Одоевский, П. А. Вя¬
земский.
2 Перифраза слов из трагедии Ф. Шиллера «Разбойники» (1781)
(д. I, сц. 2).
3 Медитация — здесь: лирическое стихотворение философского плана.
4 Имеется в виду стихотворение «Две встречи» (1838, 1839), в кото-
ром описано первое знакомство поэтессы с Пушкиным «на бале блестя-
щем, в кипящем собранье...» (это знакомство произошло в декабре 1828 г.
в доме московского генерал-губернатора Д. В. Голицына).
5 Цитата из стихотворения «Осенние листья» (1834). В первой из при¬
веденных строк у Ростопчиной «разметанные», а не «разрозненные»; в
седьмой — «горестных явлений», а не «горестных видений». Курсив Белин¬
ского.
6 Стихотворение «Последний цветок» (1835) вызвало также востор¬
женное отношение П. А. Вяземского, который писал А. И. Тургеневу
8 февраля 1836 г., что Жуковский, Пушкин и Баратынский «уж верно не
отказались бы» от этих строк. «Какое глубокое чувство,—заключал Вязем¬
ский,— какая простота и сила в выражении и, между тем, сколько жен¬
ского!» («Остафьевский архив князей Вяземских», т. III. СПб., 1899, с. 293).
7 Здесь и далее курсив В. Г. Белинского.
Очерки жизни и избранные сочинения Александра Петровича Су¬
марокова... изданные Сергеем Глинкою. Часть I... (с. 457—461). Впервые —
«Отечественные записки», 1841, т. XVIII, № 9, отд. VI «Библиографиче¬
ская хроника», с. 8—11 (ц. р. 31 августа; вып. в свет 2 сентября). Без
подписи. Вошло в КСсБ, ч. V, с. 348—355.
Наборная рукопись, являющаяся автографом Белинского, хранится
в ГБЛ (ф. 21, п. 3322а, № 5). На рукописи многочисленные редакторские
поправки А. А. Краевского, полностью воспроизведенные в тексте «Отече¬
ственных записок». Журнальный текст отличается от рукописного несколь¬
кими стилистическими поправками, которые могли быть внесены только
в корректуре. Эти поправки столь незначительны, что по ним нельзя сде¬
лать вывод об участии Белинского в чтении корректуры. Печатается по
автографу с устранением правки Краевского.
1 Имеется в виду ближайшее участие С. Н. Глинки в издании «Рус¬
ского вестника», с 1841 г. выходившего под редакцией Н. И. Греча. Сам
Глинка в 1808—1820 и в 1824 гг. издавал одноименный журнал.
2 В письме И. И. Шувалову около 16 октября 1753 г. М. В. Ломоносов
писал: «Российским Расином Александр] Щетрович] по справедливости
назван, за тем что он его не токмо половину перевел в своих трагедиях
по-русски, но и, сам себя Расином называть не гнушается» (М. В. Ломо¬
носов. Полн. собр. соч., т. X. М.— Л., Изд-во АН СССР, 1957, с. 494).
См. также «Сатиру на петиметра и кокеток» И. П. Елагипа — П. Н. Бер¬
ков. Ломоносов и литературная полемика его времени. 1750—1765. М. — Л.,
Изд-во АН СССР, 1936, с. 119.
3 В. К. Тредпаковский критиковал и пародировал песнп Сумарокова;
614
против Тредиаковского была направлена комедия Сумарокова «Тресоти-
ниус» (1750).
4 Голландского поэта Фонделя (Вондела) Сумароков называл «Вер¬
гилием тамошним» (см. авторские примечания к «Двум эпистолам» (1747):
А. П. Сумароков. Избранные произведения. Л., «Советский писатель»,
1957, с. 129; в тексте эпистол Фондель упоминается наряду с Шекспиром,
Мильтоном, Тассо — см.: т а м ж е, с. 117).
5 Критик неточно цитирует 11-ю строку «Елегип 26» («Смущайся,
томный дух, настали грусти люты...»).
6 Критик цитирует письмо Ломоносова И. И. Шувалову от 19 января
1761 г. по первой публикации в альманахе «Урания на 1826 год» (М.,
1825, с. 54—55). См.: М. В. Ломоносов. Полн. собр. соч., т. X, с. 545—547.
7 Послание «Сочинителю «Евгения Онегина», начальпые строки
которого приводит С. Н. Глинка, было опубликовано — без подписи — в аль¬
манахе «Эхо» (М., 1830, с. 102). В первопечатном тексте 1-я строка читает¬
ся: «Мертвого света ты живописец...», 4-я — «Моды забавной безжизненных
дней». Примечательно, что цензором альманаха был сам С. Н. Глиика.
8 В рецензируемом издании (см. с. 139, 147—151) автор оспаривал
оценки Сумарокова и других писателей XVIII века, которые были даны
Белинским в статье «Полное собрание сочинений А. Марлинского»). См.:
наст, изд., т. 3, с. 7—37).
9 Рецензию на 2-ю и 3-ю части труда С. Н. Глинки см.: наст. т.
с. 493-498.
Русская история для первоначального чтения. Сочинение Николая
Полевого.,, (с. 461—466). Впервые— «Отечественные записки», 1841, т. XVIII,
№ 9, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 23—26 (ц. р. 31 августа;
вып. в свет 2 сентября). Без подписи. Печатается по КСсБ (ч. V, с. 359—
363), где текст рецензии полнее, так как воспроизведен по не дошедшему
до нас автографу. Заглавие рецензии и ее окончание (от слов «Нам ка¬
жется, например...», с. 464, строка 11 св.), сокращенные в КСсБ, приводятся
по тексту «Отечественных записок».
1 Первые части этого труда вышли в свет в 1835 г. и получили вы¬
сокую оценку Белинского (см.: наст, изд., т. 1, с. 425—426, 478—483).
2 Перифраза последней строки басни И. А. Крылова «Прихожанин»
(1824).
3 Белипский имеет в виду многочисленные критические выпады про¬
тив Полевого, содержавшиеся в его статьях 1840—1841 гг. (см.: наст, изд.,
т. 3, статья «Полное собрание сочинений А. Марлинского», «Репертуар
русского театра...» Кн. 1 и 2. «Пантеон русского и всех европейских теат¬
ров», ч. 1», «Журналистика» и др.).
4 «Вместо слов: «эти прекрасные стихи (...) хитростей пиитических»
в «Отечественных записках»: «пять прекрасных стихов; но зато во всех
остальных его творениях виден почтенный «профессор элоквенции и хит¬
ростей пиитических». Такие умные обмолвки «профессоров элоквенции»...»
5 Белинский цитирует первую строфу «Оды XVIII. Парафразпс вто-
рыя песни Моиссеевы» В. К. Тредиаковского (1752).
6 Намек на С. П. Шевырева (см. статью «Педант» — наст, т., с. 382—
389 и примеч. к ней).
615
7 В этой эпиграмме Е. А. Баратынского (1828) 2-я и 3-я строки чи¬
таются:
Как светлым детям аонид>
И им оно благоволит.
8 Усеченная цитата из «Гамлета» (д. II, явл. 2, реплика Гамлета).
9 С конца 1837 г. Полевой принял на себя редакцию «Сына отечест¬
ва»; этот журнал не пользовался успехом.
10 В последний период своей деятельности Шеллинг приступил к
разработке «философии мифологии и откровения», критикуя философию,
основывающуюся на разуме. Как раз в 1841 г. публичная лекция Шеллинга
(которому тогда было 66 лет) о своей новой философии вызвала реши¬
тельный отпор, знаменовавший собой утрату влияния этого мыслителя
на современников.
11 Премьера «Гамлета» в переводе Полевого состоялась в Москов¬
ском театре 22 января 1837 г.
12 Вместо слов: «Иное, удивляя бессмысленпую чернь (...) добиваться
его» в «Отечественных записках»: «Г-н Полевой задумал писать «Историю
русского народа» и, вместо истории, написал журнальную статью в ше¬
сти томах, наполненную полемическими выходками и беспрерывно про¬
тиворечащую самой себе. Статья эта, за недостатком жизненных сил, скоро
остановилась, и сам автор, вероятно, увидел с прискорбием, что взялся не
за свое дело... Но»
13 Белинский цитирует «Русскую историю для первоначального чте¬
ния...» с мелкими неточностями.
14 Окончания «Русской истории для первоначального чтения» не по¬
явилось.
Упырь. Сочинение Краснорогского... (с. 466—467). Впервые — «Отече¬
ственные записки», 1841, т. XVIII, с. 10, отд. VI «Библиографическая хро¬
ника», с. 37—38 (ц. р. 30 сентября; вып. в свет 1 октября). Без подииси.
Вошло в КСсБ, ч. V, с. 363—364.
В журнальном тексте в заглавии рецензии опечатка: Красногорского.
Этой фантастической повестью в русской литературе дебютировал
А. К. Толстой, будущий поэт, драматург, автор исторических романов.
Псевдоним образован от названия имения Красный рог, в котором про¬
шло детство писателя (Черниговская губерния).
1 Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Разговор книгопродавца
с поэтом» (1824). В последней из приведенных строк у Пушкина: «Не
ждал за чувство воздаянья!»
2 Имеются в виду И.-В. Гете, Ф. Шиллер, А. С. Пушкин.
3 Персонаж трагедии Ф. Шиллера «Разбойники» (1781), брат главного
героя — Карла Моора.
Сказка за сказкой. I. Сержант Иван Иванович, или Все за одно.
Исторический рассказ Н. В. Кукольника... (с. 467—470). Впервые — «Оте¬
чественные записки», 1841, т. XVIII, № 10, отд. VI «Библиографическая
хроника», с. 38—40 (ц. р. 30 сентября; вып. в свет 1 октября). Без под¬
писи. Вошло в КСсБ, ч. V, с. 365—369.
Редактором нового непериодического издания «Сказка за сказкой»
616
являлся Н. В. Кукольнпк. Издателем был М. Д. Ольхин. По мере выхода
дальнейших томов этого издания отношение к нему Белинского стано¬
вилось все более скептическим (см. его рецензию на IV том - Белин¬
ский, АН СССР, т. VIII, с. 147-151).
1 Извещение о слиянии этих журналов появилось в «Северной пчеле»
(1841, № 207 от 18 сентября; № 209 от 20 сентября). Новый журнал полу¬
чил название «Репертуар русского и пантеон всех европейских театров»,
начал выходить в 1842 г.
2 Цитата из 2-й строфы стихотворения Пушкина «Подражание араб¬
скому» (1835?). Последняя строка читается: «Под единой скорлупой».
3 Имеется в виду «Репертуар русского театра».
4 Имеется в виду «Пантеон русского и всех европейских театров»;
«Сакунтала» (правильнее — «Шакунтала»)—драма древнеиндийского поэ¬
та и драматурга Калидасы.
5 См. примеч. 1.
6 Роман Н. В. Кукольника «Эвелина де Вальероль» публиковался
подряд в четырех томах (т. XLV—XLIX) «Библиотеки для чтения» за
1841 г.
7 Критик имеет в виду «Современник» и «Русский вестник».
8 Белинский имеет в виду Н. А. Полевого, выступившего с подобным
заявлением на страницах «Сына отечества» (опровержение Белинского —
с выдержками из статьи Полевого — см. в статье «Журналистика»— наст,
изд., т. 3, с. 414—424).
9 Шеф III Отделения А. X. Бенкендорф в официальном письме
Н. В. Кукольнику от 6 января 1842 г. указал на неудовольствие «Сержан¬
том Иваном Ивановичем...» императора Николая I: «Желание ваше беспре¬
рывно выказывать добродетель податного сословия и пороки высшего
класса людей не может иметь хороших последствий, а потому не благо¬
угодно ли вам будет на будущее время воздержаться от печатания ста¬
тей, противных духу времени и правительства» («Русская старина», 1871,
т. III, с. 793).
Гусекая беседа... Том I (с. 470—472). Впервые — «Отечественные запис¬
ки», 1841, т. XIX, № И, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 1—3
(ц. р. 31 октября; вып. в свет 1 ноября). Без подписи. Авторство — КСсБ.
Список V, с. 420.
Раскритиковав выпущенный А. Ф. Смирдиным II том «Ста русских
литераторов» (см. наст, т., с. 64—93), Белинский спустя четыре месяца
искренне стремится содействовать успеху сборника, изданного с целью
улучшить затруднительное материальное положение знаменитого книго¬
продавца. Тем самым критик отдает должное собственно издательской
деятельности Смирдина, несмотря на то что выпускаемая им продукция
часто была направлена против самого Белинского.
1 В «Литературных мечтаниях» (1834) критик назвал наступивший
период русской словесности «смирдинским».
2 С именем Смирдина связано введение писательских гонораров как
массового и устойчивого явления (см.: Т. Гриц, В. Тренин, М. Ники¬
тин. Словесность и коммерция..., с. 261—264 и др.)*
3 Умеренность цен на продукцию Смирдина объяснялась, во-первых,
617
тем, что он резко увеличил тиражи и, во-вторых, постановкой всего его
издательского дела на широкую коммерческую ногу, что выражалось, в
частности, в экономном использовании «полезной площадп» на каждой
странице.
4 Наряду с тем, что Смирдин часто рисковал, как каждый коммер¬
сант — новатор в своей области, он действительно отличался личпым
бескорыстием, и это признавали все враждующие литературные группи¬
ровки (см., например: А. В. Никитенко. Дневник в 3-х томах, т. I. М.,
Гослитиздат, 1955, с. 145; Николай Полевой. Материалы по истории
русской литературы и журналистики тридцатых годов. Под ред. В. Н. Ор¬
лова. JI., Изд-во писателей в Ленинграде, 1934, с. 344; Анненков, с. 144
и др.).
5 Об упадке книгопечатания и книготорговли, начавшемся в 1839 г.,
свидетельствуют также другие источники (см., например, «Северная пче¬
ла», 1841, № 77). Причинами этого кризиса явились и «общеспекулятив¬
ный характер, который принимает книжная промышленность», и «ши¬
рокое развитие кредитных операций с неучетом емкости рынка», и
«поглощение книжной продукции толстыми журналами» (Т. Г р и ц,
В. Тренин, М. Никитин. Словесность и коммерция..., с. 344—345).
Указанные факторы обусловили в конечном счете и разорение Смирдина,
которого не могла спасти такая филантропическая затея, как издание ре¬
цензируемого сборника.
6 Имеются в виду прежде всего Ф. В. Булгарин и Н. И. Греч, с ко¬
торыми Смирдин был тесно связан деловыми взаимоотношениями. Пер¬
вую крупную прибыль Смирдин получил в 1829 г. от издания романа
Булгарина «Иван Выжигин», и именно Булгарин впоследствии неодно¬
кратно наживался на издании своего расхожего романа. П. В. Анненков
вспоминал: «Я сам слышал из уст Смирдина, уже в эпоху его бедности и
печальной старости, рассказ, как, по совету Булгарина, он предпринял
издание, кажется, «Живописного путешествия по России», текст которого
должен был составить автор «Выжигина», взявшийся также и за заказ
гравюр в Лондоне. В этом смысле заключен был формальный контракт
между ними, причем Смирдин назначал 30 тысяч рублей на предприятие.
Долго ждали картинок, но, когда они пришли, Смирдин с ужасом увидел,
что они состоят из плохих гравюр, исполненных в Лейпцпге, а не в Лон¬
доне. На горькие жалобы Смирдина в нарушении контракта Булгарин
отвечал, что никакого нарушения тут нет, потому что в контракте стоит
просто: заказать за границей. Ловушка была устроена грубо и нагло, по
книгопродавец попался в нее» (Анненков, с. 144).
7 Разобщенности.
8 Автором этой оды был, как впоследствии выяснилось, Н. С. Арцы¬
башев.
9 «Видение на берегах Леты», написанное в 1809 г., было впервые
опубликовано в разбираемом критиком сборнике «Русская беседа».
10 Ода Г. Р. Державина.
11 Элегия К. Н. Батюшкова «На развалинах замка в Швеции» (1814) —
вольный перевод элегии «На развалинах старого горного замка написано»
немецкого поэта Ф. Маттисона.
618
12 Б. М. Федоров, в издевку названный критиком «талантливым»,
еще в 20-е гг. снискал печальную известность своими графоманскими сти¬
хами, за что его именовали «наследником графа Хвостова». Выступления
Федорова в разных жанрах охарактеризованы в эпиграмме А. А. Дель¬
вига:
Федорова Борьки
Мадригалы горьки,
Эпиграммы сладки,
Комедии гадки!
В 30—40-е гг. Федоров, по ряду свидетельств, сотрудничал в III От¬
делении, продолжая выступать в печати с консервативно-охранительных
позиций. Цитируемая басня направлена непосредственно против Белин¬
ского.
История России в рассказах для детей. Сочинение Александры Ишп-
мовой... (с. 472—474). Впервые — «Отечественные записки», 1841, т. XIX,
№ И, отд. VI «Библиографическая хроника», с. 16—17 (ц. р. 31 октября;
вып. в свет 1 ноября). Без подписи. Авторство — ПссБ, т. XII, с. 294—296,
532—533, примеч. 23.
А. О. Ишимова — детская писательница, за литературными опытами
которой в 1836—1837 гг. следил Пушкин; адресат его последнего письма,
написанного за несколько часов перед дуэлью.
1 На выход VI части «Истории России в рассказах для детей...» в
первом издании критик откликнулся рецензией в № 1 «Отечественных
записок» за 1841 г.
2 «История государства Российского» Н. М. Карамзина и «История
русского народа» Н. А. Полевого прервались на описании событий, пред¬
шествовавших «смутному времени» (рубеж XVI—XVII вв.).
3 Александр I умер 19 ноября 1825 г.
4 См.: наст, изд., т. 1, с. 478.
5 Концепция исторического прогресса (как, например, она изложена
в статьях «Россия до Петра Великого») представлялась критику недоступ¬
ной детскому уму.
6 Здесь, как и в статьях «Россия до Петра Великого», критик ссыла¬
ется на авторитет М. Т. Каченовского, который пришел к выводу о при¬
митивности общественного строя Киевской Руси, а также о приблизитель¬
ности научных представлений о ней (см. примеч. И к указанной статье).
7 Имеется в виду Полевой, который ввел формулы «нормандский
феодализм» и «семейный феодализм» применительно к домонгольскому пе¬
риоду русской истории.
8 См. статью «Россия до Петра Великого» — наст, т., с. 7—63.
Русский театр в Петербурге (с. 474—487). Впервые — «Отечественные
записки», 1841, т. XIX, № 11, отд. VII «Смесь», с. 34—44 (ц. р. 31 октября;
вып. в свет 1 ноября). Без подписи. Отзыв о первых четырех произведе¬
ниях вошел в КСсБ (ч. V, с. 402—420). Принадлежность Белинскому
остальной части текста (краткие отзывы о шести произведениях) уста¬
новлены в ПссБ (т. XIII, с. 92—93, примеч. 1126).
Перу Белинского принадлежит свыше 100 статей, рецензий и заме¬
ток о театре. Он подчеркивал: «Театральная хроника» необходима в жур¬
619
нале как дополнение к «Библиографической хронике». Считая театр
«источником народного образования», так как он позволяет «видеть на
сцене всю Русь с ее добром и злом, с ее высоким и смешным». Белин¬
ский дает, по сути дела, общую характеристику русской драматургии
1840-х гг.
1 «Борис Годунов» мыслился Пушкиным именно как драматургиче¬
ское произведение, предназначенное для сцены. Однако постановки тра¬
гедии до 1866 г. были запрещены. О проблеме сценичности «Бориса
Годунова» см.: Ю. Д. Левин. Некоторые вопросы шекспиризма Пушки¬
на. В кн.: «Пушкин. Исследования и материалы», т. VII. Л., «Наука», 1974,
с. 59—70.
2 При жизни Пушкина на сцене удалось поставить лишь «Моцарта
и Сальери» в Петербурге 27 января 1832 г. Роль Моцарта исполнял Сос¬
ницкий, роль Сальери — Брянский. «Скупой рыцарь» должен был быть
поставлен в бенефис В. А. Каратыгина 1 февраля 1837 г. в Александрин-
ском театре, но был отложен в связи с кончиной Пушкина, а затем и
вовсе запрещен Николаем I из-за боязни «лишнего энтузиазма» и демон¬
страций по отношению к поэту.
3 Позднее Белинский изменил свое мнение о невозможности перево¬
дить па иностранные языки произведения народной поэзии и, в частности,
басни Крылова (см. статью «Иван Андреевич Крылов», 1843).
4 Из стихотворения «Дмитрий Васильевич и Домпа Фалелеевна» из
сборника М. Д. Суханова «Древние русские стихотворения, служащие до¬
полнением к Кирше Данилову» (СПб., 1840).
5 Цитата из стихотворения Лермонтова «Журналист, читатель и пи¬
сатель» (1840).
6 Этот отзыв Белинского созвучен суждению Гоголя в статье «Петер¬
бургская сцена в 1835—1836 гг.»: «Дайте нам русских характеров, самих
дайте нам» («Современник», 1836, № 2, с. 416—417).
7 См. примеч. 1.
8 Ср. в статьях «О народной поэзии» (наст, т., с. 134).
9 Белинский относился резко отрицательно к «оковам» псевдокласси¬
цизма и, в частности, к творчеству таких драматургов, как Дюспс и Кре-
бильон. Первому принадлежат переводы и переделки пьес Шекспира,
«облегчавшие» творения великого драматурга, второму — пьесы, проник¬
нутые «эффектами», полные ужасов, «потрясавших души», так как, по его
признанию, Корнелю досталось небо, Расину — земля, а ему остался
лишь ад.
10 Белинский допускает ошибку: пьеса «Дмитрий Самозванец» Нареж-
ного была написана в 1800 г., а издана в 1804 г.
11 Трагедия Н. В. Кукольника «Генерал-поручик Иоанн Рейнгольд
Паткуль» была полностью опубликована в 1846 г.; пролог из нее появился
в печати в 1841 г.
12 Белинский цитирует отзыв Ф. А. Кони на «Князя Холмского» (см.:
«Литературная газета», 7 октября, 1841, № ИЗ).
13 «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» (1829) — роман
М. Н. Загоскина.
620
14 Валленштейн — герой одноименной драматической поэмы Ф. Шил¬
лера (1800).
15 Под псевдонимом Перепельский писал Н. А. Некрасов.
16 Автор водевиля «Счастье лучше богатства» (1841) — актер К. Фалле.
17 Перевод «Путешественника и путешественницы» — В. Р. Зотова.
Непостижимая. Владимира Филимонова... (с. 487—493). Впервые —
«Отечественные записки», 1841, т. XIX, № 12, отд. VI «Библиографическая
хроника», с. 31—35 (ц. р. 30 ноября; вып. в свет 1 декабря). Без подписи.
Вошло в КСсБ., ч. V, с. 369—376.
1 Прозу, и в том числе отрывки из романов, Филимонов публиковал
еще в 1810-е гг.; итог его раннего творчества — книга «Проза и стихи»
(ч. 1-П. СПб., 1822).
2 Имеются в виду «Страдания юного Вертера» (1774) И.-В. Гете.
3 Орест и Пилад — персонажи античной мифологии, неразлучные и
преданные друзья.
4 Цитата из «Евгения Онегина» (гл. 3, строфа XXVII).
Очерки жизни и избранные сочинения Александра Петровича Сума¬
рокова, изданные Сергеем Глинкою... Часть вторая и третья... (с. 493—498).
Впервые — «Отечественные записки», 1841, т. XIX, № 12, отд. VI «Библио¬
графическая хроника», с. 38—41 (ц. р. 30 ноября; вып. в свет 1 декабря).
Без подписи. Авторство — КСсБ, Список V, с~ 420.
1 Рецензию на I часть этого издания см.: наст, т., с. 457—461.
2 См. примеч. 1 к рецензии на I часть этого издания.
3 Наиболее плодотворным периодом в творчестве С. Н. Глинки явля¬
лась первая четверть XIX в. В это время им были написаны «героические
драмы» («Наталья, боярская дочь», по мотивам повести Н. М. Карамзина;
«Осада города Полтавы»; «Антонио Гамбо» и др.), трагедии («Сумбека,
или Падение Казанского ханства»; «Михаил Черниговский» и др.), пове¬
сти («Царица Наталья Кирилловна» и др.). Его перу принадлежат также
«Русская история», «Записки о войне 1812 года», «Русские анекдоты, воен¬
ные, гражданские, исторические».
4 Цитата из письма Ломоносова И. И. Шувалову от 19 января 1761 г.
приведена в рецензии на I часть (см. наст, т., с. 460).
5 Критик вольно цитирует начальные строки «Оды XIX. Сочиненной
в первые лета моего во стихотворении упражнения». (Эта ода входит в
состав «Разных од».)
6 Имеется в виду опыт переложения «Гамлета», принадлежащий
А. П. Сумарокову (1748, драматург опирался на французский текст тра¬
гедии) .
7 Название «Ломоносов» было дано главе из статьи «Путешествие из
Москвы в Петербург» при первой ее публикации в посмертном собрании
сочинений Пушкина (т. IX. СПб., 1841). Курсив в цитатах принадлежит
Белинскому.
Жизнь и похождения Петра Степанова сына Столбикова... (с. 498—499).
Впервые—«Отечественные записки», 1842, т. XX, № 1, отд. VI «Библиогра¬
фическая хроника», с. 7—8 (ц. р. 31 декабря; вып. в свет 2 января). Без
подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 327—329.
621
1 Имеется в виду «ирои-комическая» поэма «Вергилпева Энейда, вы¬
вороченная наизнанку» Н. П. Осипова (ч. 1, 2—1791, ч. 3—1794, ч. 4—
1796). Поэма была дописана А. Котельницким: «Окончание Вергилиевой
Энеиды, вывороченной наизнанку» (ч. 5 —1802, ч. 6—1808).
2 В том же номере «Отечественных записок», где была напечатана
данная рецензия, критик опубликовал статью «Русская литература в
1841 году», где высказал свое мнение об «Аптекарше» В. А. Соллогуба
(см.: наст, т., с. 331—332), а также рецензию на второй том «Русской беседы»
(СПб., 1841), в которой призывал «полюбоваться» персонажем повести —
безымянным «франтом в венгерке» (см.: Белинский, АН СССР, т. V,
с. 592).
Повесть Ангелпиа... Сочинение Николая Молчанова (с. 499—501).
Вперзые — «Отечественные записки», 1842, т. XX, № 1, отд. VI «Библиогра¬
фическая хроника», с. 9—10 (ц. р. 31 декабря, вып. в свет 2 января). Без
подписи. Авторство — КСсБ., Список VI, с. 661.
1 Здесь и далее курсив в цитатах принадлежит Белинскому.
2 Рецензируя в 1843 г. первый том «Стихотворений Николая Молча¬
нова» (СПб., 1842), критик писал о продукции автора: «это — просто ге¬
ниальность бездарности, если можно так выразиться» (Белинский,
АН СССР, т. VI, с. 565).
Наши, списанные с натуры русскими (с. 501—503). Впервые — «Отече¬
ственные записки», 1842, т. XX, № 2, отд. VI «Библиографическая хроника»,
с. 45—46 (ц. р. 31 января; вып. в свет 1 февраля). Без подписи. Автор¬
ство— ПссБ, т. XII, с. 302-304, 533—534, примеч. 26.
Под таким названием в 1841—1842 гг. отдельными выпусками (по
8—12 страниц в каждом) в Петербурге выходил альманах А. П. Башуц-
кого —одно из первых русских изданий, составленное исключительно из
«физиологических» очерков. Башуцкий, как отмечает А. Г. Цейтлин, «из¬
брал себе в качестве образца французский альманах «Les Français peints
par eux-même» («Французы в их собственном изображении»). Подобно
своим западноевропейским предшественникам, Башуцкий построил аль¬
манах по принципу монографического изображения общественного типа,
национальности, профессии. Так же настойчиво, как и редакторы фран¬
цузского альманаха, он стремился охватить различные слои общества»
(А. Г. Ц е й т л и н. Становление реализма в русский литературе. Русский
физиологический очерк. М., «Наука», 1965, с. 118—119). В «Объявлении и
объяснении» на обложке первого выпуска Башуцкий извещал об имею¬
щихся в его портфеле статьях, среди которых значились «Водовоз», «Кни¬
гопродавец», «Армейский офицер», «Гробовой мастер», «Барыня», «Сплет¬
ницы», «Кавказец» и др. (последний очерк из этого перечня был написан
М. Ю. Лермонтовым). Однако издано было только 14 выпусков, в которых
увидели свет 7 очерков («Кавказец» оставался не напечатанным вплоть до
1929 г.). Причины прекращения этого издания до сих пор не ясны; из¬
вестно лишь, что альманах приносил прибыль и пользовался широкой по¬
пулярностью. А. Г. Цейтлин связывает преждевременный конец «На¬
ших...» с недовольством цензуры по поводу очерка самого Башуцкого
«Водовоз» (см. примеч. 5). Альмапах Башуцкого непосредственно
предшествует знаменитой «Физиологии Петербурга», изданной в 1845 г.
622
Н. А. Некрасовым, который учел и достоинства и ошибки «Наших, спи¬
санных с натуры русскими». Подробнее об альманахе см.: А. Г. Цейт¬
лин. Становление реализма в русской литературе, с. 115—122).
1 И. И. Панаев отмечал, что деятельность А. П. Башуцкого в 30—
40-е гг. «была изумительна: он занимался службой, литературой, составлял
различные промышленные проекты и в то же время выезжал в свет и
был одним из самых плодовитых и красноречивых собеседников. Он зате¬
вал все в роскошных широких размерах, рассчитывал на десятки и сотни
тысяч, но его литературные и другие затеи никогда почти не удавались
и не приносили ему ничего, кроме убытка» (Панаев, с. 122; о чтении
Башуцким «первой части своего романа» Белинскому — см.: там же,
с. 259—260). Позже Башуцкий эволюционировал вправо: в 50-х гг. он стал
сотрудником мракобесной газеты «Домашняя беседа».
2 В «Объявлении и объяснении» Башуцкий подчеркивал особую
важность «художественной части» альманаха, в связи с чем он предложил
оформительскую работу талантливым молодым художникам: В. Ф. Тим¬
му, И. С. Щедровскому, Т. Г. Шевченко и не упомянутому крптиком
Е. И. Ковригину. Их рисунки «оказывались, как правило, сильнее, правди¬
вее, убедительнее самих очерков...» (Д. Н. Ч а у ш а н с к и й. Белинский и
русская художественная иллюстрация 1840-х годов.— JTH, т. 57, с. 334).
Альманах «Наши...» стимулировал появление новых иллюстрирован¬
ных изданий. Позже Н. А. Некрасов писал:
Настал иллюстрированный
В литературе век.
С тех пор, как шутка с «Нашими»
Пошла и удалась,
Тьма книг с политипажами
В столице развелась.
(Н. А. Некрасов. Полн. собр. соч. и писем, т. 1. М.,
Гослитиздат} 1948, с. 177.)
3 С изданием этого альманаха связаны попытки изготовления клише
(политипажей) с помощью гальванопластики, изобретенной русским уче¬
ным Б. С. Якоби.
4 «Отечественные записки» печатали объявления издателя «Наших...»
в № 4 и 6 за 1841 г.
5 Первые четыре выпуска альманаха составил очерк А. П. Башуцкого
«Водовоз», в котором был описан тяжелый быт представителей этой про¬
фессии. В № 11 (от 15 января 1842 г.) «Северной пчелы» Булгарин опуб¬
ликовал рассказ «Водонос», где не только идиллически изображал жизнь
своего героя, но и сделал выпады против Башуцкого. 17 января 1842 г.
Белинский в письме к М. С. Щепкину отмечает, что «цензурный террор
усилился», имея в виду дошедший до его сведения протест III Отделения
против допущения к печати, в частности, очерка «Водовоз» (что, возмож¬
но, было спровоцировано Булгариным). Через пять дней, 22 января того
же года, А. В. Никитенко записал в дневник: «Новая тревога в цензуре.
Башуцкий издает тетрадями книгу «Наши», где помещаются разные от¬
дельные статьи. Одна из них, «Водовоз», наделала много шуму. Действи¬
тельно, демократическое направление ее не подлежит сомнению. В ней,
623
между прочим, сказано, что народ наш терпит притеснения и добродетель
его состоит в том, что он не шевелится. Государь очень недоволен. К об¬
щему удивлению, дело, однако, обошлось тихо. Цензору даже не сделали
официального выговора, а автора призывал к себе Бенкендорф и сделал
ему лишь умеренное увещание» (А. В. Никитенко. Дневник в 3-х то¬
мах, т. I, с. 244). Данная рецензия писалась в конце января 1842 г.; в
этих условиях критик, не желая усугублять трудное положение Башуц-
кого, отказался от критического разбора его очерка, сделав лишь одно (но
крайне существенное) замечание об отсутствии типизации в «Водовозе».
Доброе отношение Белинского выразилось также в пожелании не касать¬
ся «сферы общественной деятельности», что неизбежно привело бы редак¬
тора к новым столкновениям с цензурой.
6 Очерк «Барышня» представлен как сочинение княжны —ой.
Оливер Твист. Роман г-на Диккенса... (с. 503—504). Впервые — «Оте¬
чественные записки», 1842, т. XX, № 2, отд. VI «Библиографическая хроника»,
с. 47 (ц. р. 31 января; вып. в свет 1 февраля). Без подписи. Авторство —
ПСсБ, т. XII, с. 305—306, 534—535, примеч. 28.
Первые переводы произведений Диккенса появились в России в кон¬
це 30-х — начале 40-х годов. И если в 1840 г. критик относил Диккенса
к числу заурядных беллетристов и ставил его наравне с бездарным Мар-
риетом (наст, изд., т. 3, с. 200), что отчасти было обусловлено плохими
переводами его произведений, часто просто пересказанных тяжелым, мало¬
выразительным языком, то в конце 1841 г. Диккенс для Белинского — «ве¬
ликан в сравнении с Марриетом» (Белинский, АН СССР, т. V, с. 518).
Когда в 1841 г. в «Отечественных записках» начал печататься «Оливер
Твист» в переводе А. Горкавенко, вышедший затем отдельной книгой,
Белинский изменил свое мнение об английском писателе. Хотя критик
продолжает причислять его к «второстепенным писателям» и ставит ниже
не только В. Скотта, но и Купера, все же считает «замечательным талан¬
том». Настоящая рецензия — единственное специальное обращение Белин¬
ского к творчеству Диккенса. К роману «Оливер Твист» Белинский обра¬
щается и в статье «Русская литература в 1843 году»: «Прочтите... «Оли¬
вера Твиста» и «Бернэби Роджа» Диккенса, первого теперь романиста
Англии, и вы убедитесь, что в просвещенной Англии, гордящейся тысяче¬
летней цивилизациею, также много чудаков, оригиналов, невежд, глупцов,
мошенников, воров, как и везде...» (наст, изд., т. 7).
Когда в «Отечественных записках», а затем как приложение к «Со¬
временнику» 1847 г. началось печатание перевода романа «Домби и
сын», Белинский сразу распознал в нем произведение высокого реалисти¬
ческого мастерства. Он делился 2—6 декабря 1847 г. с Боткиным: «Мно¬
го написал он прекрасных вещей, но все это в сравнении с последним его
романом бледно, слабо, ничтожно. Теперь для меня Диккенс — совер¬
шенно новый писатель, которого я прежде не знал». Это «чудо» — писал
критик. «Такого богатства фантазии на изобретение резко, глубоко, верно
нарисованных типов» он «не подозревал не только в Диккенсе, но и во¬
обще в человеческой натуре».
1 Роман печатался в «Отечественных записках», 1841 г., т. XVIII,
№ 9 и 10.
624
2 Еще до появления «Оливера Твиста» и «Николаса Никльби» на рус¬
ском языке консервативная критика обрушилась на эти произведения
Диккенса: «Последние романы» английского писателя в «Сыне отечества»
были названы «грязной карикатурой, при совершенном отсутствии вы¬
мысла и художнической отделки» («Сын отечества», 1840, т. И, с. 618).
3 Роман «Николас Никльби» был впервые опубликован на русском
языке в переводе В. А. Солоницына — «Библиотека для чтения», 1840,
т. XXXVIII, февраль, с. 117—300; март, с. 1—164 (отд. II. Иностранная словес¬
ность) под названием «Жизнь и приключения английского джентльмена
мистера Николая Никльби, с правдивым и достоверным описанием успе¬
хов и неудач, возвышений и падений, словом, полного поприща жены,
детей, родственников и всего вообще семейства означенного джентльмена».
Человек с высшим взглядом, или Как выйти в люди. Сочинение Е. Г.
(с. 504—506). Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XX, № 2,
отд. VI «Библиографическая хроника», с. 47—49 (ц. р. 31 января; вып. в
свет 1 февраля). Без подписи. Авторство — КСсБ, Список VI, с. 661.
1 Автор романа — Е. П. Гуляев.
2 Неточная цитата из монолога Фамусова («Горе от ума», д. II,
явл. 5).
3 Здесь и далее курсив в цитатах принадлежит Белинскому.
Цветы музы. Сочинение Александра Градцева... (с. 506—509). Впер¬
вые — «Отечественные записки», 1842, т. XX, № 2, отд. VI «Библиографи¬
ческая хроника», с. 49—51 (ц. р. 31 января; вып. в свет 1 февраля). Без
подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 329—334.
1 См. рецензию Белинского на «Стихотворения И. Бочарова» (1841) —
Белинский, АН СССР, т. V, с. 484.
2 Рецензируя поэму Н. Молчанова «Ангелина» (1837) (см.: наст, т.,
с. 499—501), Белинский беспощадно осмеял ее.
3 Имеется в виду басня И. А. Крылова «Два голубя» (1809).
4 См. статью «Стихотворения Владимира Бенедиктова» (1835) — наст,
изд., т. 1, с. 193—208.
5 Цитата из стихотворения В. Г. Бенедиктова «Грусть» (1835). Кур¬
сив Белинского.
Париж в 1838 и 1839 годах. Соч. Владимира Строева... (с. 509—514).
Впервые — «Отечественные записки», 1842, т. XXI, № 3, отд. VI «Библио¬
графическая хроника», с. 12—16 (ц. р. 28 февраля; вып. в свет 1 марта).
Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 340—347.
1 Здесь (и далее до конца абзаца) ирония Белинского направлена
против С. П. Шевырева, который бывал в Италии (см. примеч. 19 к статье
«Педант» — наст, т., с. 598) и восхищался этой страной и ее культурой. На
протяжении многих лет Шевырев сохранял благоговейное отношение к
Данте, творчеству которого была посвящена его диссертация («Дант и
его век». — «Ученые записки императорского Московского университета»,
1833, ч. II, № 5, 6; ч. III, № 7, 8, 9; ч. IV, № 10, И). Соответственно, за¬
дача создания исчерпывающего комментария к произведениям Данте осо¬
знавалась им как одна из важнейших. «У нас в университете,— записы¬
вал Шевырев в дневнике,— со временем должны бьпь три особенные ка¬
федры для толкования в оригинале Гомера, Данте и Шекспира» (цит. по
21 в. Белинский, т. 4
625
примечаниям М. Аронсона в кн.: С. П. Ш е в ы р е в. Стихотворения. Л.,
«Советский писатель», 1939, с. 227).
2 Свободная перифраза начальной строки из стихотворения Шевы-
рева «Чтение Данта» (1830).
3 Эта характеристика Шевырева развернута в статье «Педант» (см.
наст, т., с. 382—389), вышедшей одновременно с данной рецензией.
4 См. примеч. 28 к статье «Педант».
5 Пародийный пересказ рассуждений и статьи Шевырева «Взгляд
русского на современное образование Европы» («Москвитянин», 1841, Лг 1).
6 Пренебрежительное отношение к современной ему французской ли¬
тературе Шевырев высказал в статье «Взгляд русского на современное
образование Европы». Среди французских писателей Шевырев выделял
лишь Бальзака (см. его мемуары «Парижские эскизы. Визит Бальзаку».—
«Москвитянин, 1841, № 2).
7 Критик пародирует рубленые фразы и лапидарный слог путевых
записок М. П. Погодина, публиковавшихся в «Москвитянине» («Месяц
в Париже» —1841, № 1—2; «Еще две недели в Париже» —1841, № 3; «Ве¬
неция» —1841, № 5).
8 Поприщип — герой «Записок сумасшедшего» (1835) Гоголя.
9 Имеется в виду «Учебная книга всеобщей истории» И. К. Кайда-
нова.
10 Рецензию на «Сцены петербургской жизни» (1835) В. М. Строева
см.: Белинский, АН СССР, т. I, с. 330; о Строеве-крптпке см. в статье
«Ничто о ничем...» — наст, изд., т. 1, с. 248, а также примеч. 53 к указанной
статье.
11 Журнал «Парижское обозрение» издавался Бальзаком в 1840 г.,
вышло всего три номера (июль, август, сентябрь).
Сочинения Гете, (.) Выпуск I... (с. 514—515). Впервые — «Отечествен¬
ные записки», 1842, т. XXI, № 3, отд. VI «Библиографическая хроника»,
с. 16—17 (ц. р. 28 февраля; вып. в свет 1 марта). Без подписи. Авторство
установлено В. М. Жирмунским — ЛН, т. 55, 1948, с. 342—350 и В. С. Спи¬
ридоновым — ПссБ, т. XIII, с. 98—99, 441, примеч. ИЗО.
1 Предпочтение Гете Шиллеру, отчетливо выраженное в статье «Меи-
цель, критик Гете» (1840; см.: наст, изд., т. 2, с. 149—181), в течение
1840—1841 гг. сменилось более объективной оценкой обоих писателей.
В статье «Стихотворения М. Лермонтова» (1840) поэзия Шиллера названа
даже более «человечественной», нежели поэзия Гете (наст, изд., т. 3,
с. 253), что было связано с реабилитацией «субъективного искусства».
В данной рецензии Гете и Шиллер сопоставлены в соответствии с кон¬
цепцией немецкого национального характера. В статье «Сочинения Дер¬
жавина» (1843) критик определил главную черту «немцев» как умение
жить «в ладу и мире со всякою действительностию (наст, изд., т. 6).
Шиллер же — «германец» — «намек на будущее Германии», «резкое про¬
тиворечие национальному духу «своей страны» (там же), ибо, как
сказано в третьей статье о Пушкине, «сердце его вечно исходит самою
живою, пламенною и благородною кровию любви к человеку и челове¬
честву, ненависти к фанатизму религиозному и национальному...» (наст,
изд., т. 6). Арминий — вождь германского племени херусков, возглавив-
626
шпй в I в. восстание группы немецких племен против римлян, которые
пытались утвердить свое владычество за Репном.
2 Все переводы, опубликованные в этом издании «Сочинений Гете»
(вып. 1—3. СПб., 1841—1843), были сделаны И. Бочаровым (см. рецензию
В. С. Межевпча: «Северная пчела», 1842, № 172).
3 Драма «Клавиго» в переводе А. Н. Струговщикова вьппла отдель¬
ным пз дани ем в 1840 г.
4 В рецензируемый выпуск «Сочинений Гете» вошли следующие
«мелкие статьи»: «Значение индивидуального», «Из моей жизни, отрывок»,
«Коцебу», «Из ппсем к консулу Шенборну в Алжир», «Свидание с Иф-
фландом».
5 «Ученические годы Вильгельма Мейстера» заняли целиком 3-й вы¬
пуск этого издания (СПб., 1843).
6 Критик имеет в виду перевод этой трагедии, выполненный М. П. По¬
годиным (отд. изд.— М., 1828).
Два призрака. Роман. Соч. Ф. Фан-Дима... (с. 515—518). Впервые —
«Отечественные записки», 1842, т. XXI, № 4, отд. VI «Библиографическая
хроника», с. 29—32 (ц. р. 31 марта; вып. в свет 1 апреля). Без подписи.
Вошло в КСсБ, ч. VI, с. 351—355.
1 Под псевдонимом Фан-Дим печаталась писательница Е. В. Коло-
гривова.
2 Имеется в виду «Русский вестник», где появилась хвалебная ста¬
тья П. А. Полевого об «Александрине» (1842, № 2, отд. IV).
3 Накануне выхода «Двух призраков» Полевой назвал новый роман
«прекрасным» («Русский вестник», 1842, N° 2, отд. IV, с. 49). Рецензируя
же роман, Полевой оценил его менее восторженно (см.: «Русский вест¬
ник», 1842, № 4, отд. III).
4 Известные лубочные произведения. Первое из них, написанное Мат¬
веем Комаровым в 1762 г., выдержало более тридцати изданий. Рецензию
на «Гуак, пли Непреоборимую верность» см.: Белинский, АН СССР,
т. VI, с. 116—117.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН*
А. Н. — см. Кудрявцев П. Н.
Август Гай Юлий Цезарь Октавиан
(63 до н. э. — 14 н. э.), римский им¬
ператор с 27 г. до н. э. — 98, 126, 401,
566.
Авраамий Палицын (до принятия мона¬
шества Аверкий Палицын; ум. 1626),
политический деятель и писатель —
48, 581.
Азадовский Марк Константинович
(1888—1954), советский литературо¬
вед, этнограф, фольклорист—566, 573,
574, 577, 606.
Аксаков Иван Сергеевич (1823—1886),
публицист, поэт, общественный дея¬
тель — 546.
Аксаков Константин Сергеевич (1817—
1860), поэт-переводчик, филолог, исто¬
рик, критик и публицист — 546, 547,
549—551, 576.
Аладьин Егор Васильевич (1796—1860),
писатель, переводчик — 7.
Александр I (1777—1825), российский им¬
ператор с 1801 г. — 86, 87, 452, 472, 473,
619.
Александр Македонский (356—323 до
н. э.), царь Македонии с 336 г. до н. э.,
полководец и государственный дея¬
тель — 8, 55, 67, 394, 396, 401, 402,
494, 554.
Александр Невский (ок. 1220—1263), го¬
сударственный деятель, полководец —
48.
Александров — см. Дурова Н. А.
Алексеев П. Ф., поэт 1830-х гг. — 67.
Алексеев Яков, подьячий, упоминаемый
в «Записках» Желябужского — 31.
Алексей (Алексий; р. между 1293—1298—
ум. 1378), митрополит Киевской и всея
Руси с 1354 г. — 48.
Алексей Михайлович (1629—1676), рус¬
ский царь с 1645 г. — 7, 20—31, 49, 52,
61, 257, 258, 281, 336, 463.
Алкивиад (ок. 450—404 до н. э.), афин¬
ский политический и военный дея¬
тель — 97, 347.
Альгаротти Франческо (1712—1764),
итальянский писатель — 356, 589.
Анакреонт (Анакреон; ок. 570—487 до
н. э.), древнегреческий поэт —111,
114, 119, 302, 432, 494, 561.
Анастасевич Василий Григорьевич
(1775—1845), библиограф и перевод¬
чик — 606.
Анастасиус (ум. 1667), швед, убитый
Г. К. Котошихиным — 21.
Анахарсис (VI в. до н. э.), легендарный
путешественник, скиф — 110, 561.
Андреевский Иван Степанович (1798—
1867), литератор — 453.
Аникст Александр Абрамович (р. 1910),
советский литературовед и критик —
560.
Анна Иоанновна (1693—1740), российская
императрица с 1730 г. — 464, 465, 474.
Анна Леопольдовна (1718—1746), «пра¬
вительница» Российской империи при
Иване VI Антоновиче с 1740 по
1741 гг.— 465.
Анненков Павел Васильевич (1813 или
1812—1887), литературный критик и
мемуарист — 594, 608, 618.
Ансело Маргарита-Луиза-Виргиния
(1792—1875), французская писательни¬
ца — 487.
Антипарт Сидонский (III в. до н. э.),
греческий поэт — 561.
Антон Курт Готлиб (1745—1814), немец¬
кий филолог — 420.
Антон Ульрих — см. Брауншвейг¬
ский А.-У.
Антоний Марк (ок. 83—30 до н. э.), древ¬
неримский политический деятель и
полководец — 98, 354.
Апеллес (IV в. до н. э.), древнегрече¬
ский живописец — 402.
* Имена приводятся в современной транскрипции. В тех случаях, когда
транскрипция Белинского существенно не отличается от современной, разно¬
чтения не указываются.
628
Аполлос (до принятия монашества Бай¬
баков Андрей Дмитриевич; 1745—
1801), архимандрит, духовный писа¬
тель — 383, 595.
Апраксин Федор Матвеевич (1661—1728),
военный деятель, адмирал, сподвиж¬
ник Петра I — 49.
Арди Александр (1570—1631), француз¬
ский драматург — 281.
Ариосто Лудовико (1474—1533), италь¬
янский поэт — 561.
Аристарх (ок. 217—145 до н. э.), алек¬
сандрийский грамматик и критик —
303, 496, 584.
Аристид (540 — ок. 467 до н. э.), афин¬
ский политический и военный дея¬
тель — 55, 97.
Аристотель из Стагиры (384—322 до н. э.),
древнегреческий философ — 42, 103,
131, 402, 549.
Арминий — см. Герман.
Арним (урожд. Брентано) Беттина
(1785—1859), немецкая писательница,
друг и почитательница Гете — 290,
582.
Арним Людвиг Йоахим (1781—1831), не¬
мецкий писатель — 582.
Арнольд Готфрид (1665—1714), немецкий
богослов — 420.
Аронсон Марк Исидорович (1901—1937),
советский литературовед — 593, 597—•
599, 626.
Арцыбашев Николай Сергеевич (1773—
1841), историк — 471, 552, 582, 618.
Аттила (ум. 453), вождь союза гуннских
племен — 8, 11.
Афанасьев Александр Степанович (1817—
1875), поэт, беллетрист, этпограф —
416, 506.
Афремов Иван Федорович, тульский ар¬
хеолог 1840-х гг. — 606.
Баадер Франц Ксавер фон (1765—1841),
немецкий философ — 587.
Багрим, татарский мурза, предок
Г. Р. Державина — 296.
Баженов Михайло, боярский сын, упо¬
минаемый в «Записках» Желябужско¬
го — 31.
Базилевич Николай, лубочный писа¬
тель 1840 гг. — 337, 587.
Байер Готлиб Зигфрид (1694—1738), не¬
мецкий историк и филолог, исследо¬
ватель русских летописей — 547.
Байрон Джордж Ноэл Гордон (1788—
1824) — 9, 20, 90, 128, 133, 152, 302, 305,
311, 312, 314, 321, 326, 338, 375, 436,
493, 494, 505, 546, 584.
Бакунин Николай Александрович (1818—
1900), брат М. А. Бакунина, артилле¬
рийский офицер, друг Белинского —
604.
Бакхау, князь — см. Даниил Принц из
Бухова.
Баландин Александр Иванович (1810 —
ок. 1884), преподаватель и библиоте¬
карь Института путей сообщения, при¬
ятель Белинского — 545.
Бальзак Оноре де (1799—1850) — 387, 415,
512, 513, 598, 604, 626.
Банье Антуан (1673—1741), французский
историк религии — 420.
Барановский Степан Иванович (1817 —
ок. 1890), писатель, профессор Гель-
сингфорского университета — 326, 586.
Барант Амабль-Гильом-Проспер-Брюжь-
ер (1782—1866), французский историк,
публицист, политический деятель, по¬
сол — 295.
Баратынский (Боратынский) Евгений
Абрамович (1800—1844), поэт — 312,
462, 610, 614, 616.
Барклай-де-Толли Михаил Богданович
(1761—1818), генерал-фельдмаршал, ге¬
рой Отечественной войны 1812 г. —
513.
Барон Брамбеус — см. Сенковский О. И.
Барро Ж.-Ж., французский историк —
323, 585.
Барсуков Николай Платонович (1838—
1906), историк, археолог, библиограф—
594, 597.
Бартеньев Юрий Николаевич (1792—
1866), писатель — 606.
Баршев (Барышев) Сергей Иванович
(1808—1882), криминалист, профес¬
сор Московского университета — 336,
337.
Басманов Петр Федорович (ум. 1606),
воевода — 48, 480.
Батте Шарль (1713—1780), французский
философ, эстетик, педагог — 386.
Батый (1208—1255), монгольский хан,
внук Чингисхана— 181, 422.
Батюшков Константин Николаевич
(1787—1855), поэт — 66, 69, 94, 95, 104,
111—114, 116, 117, 132, 133, 162, 276,
298, 303—305, 307, 308, 315, 320, 321,
353, 413, 437, 438, 469—471, 559—562,
583, 584, 603, 618.
Баумейстер Фридрих Христиан (1708—
1785), немецкий философ — 383, 595.
Бахман Карл Фридрих (1785—1855), не»
мецкий теоретик искусства — 387.
Бахтурин Константин Александрович
(1809—1841), поэт и драматург — 67,
506.
629
Башуцкий Александр Павлович (1801—
1876), писатель — 501—503, 595, 622~*
624.
Безтужев Петр — см. Бестужев Петр.
Бекетов Платон Петрович (1761—1836),
издатель, библиограф, историк — 480,
603.
Вельский, купец — 574, 577.
Бенедиктов Владимир Григорьевич
(1807—1873), поэт— 321, 341, 355, 357,
450, 471, 509, 588, 590, 612, 625.
Бенкендорф Александр Христофорович
(1781 или 1783—1844), государствен¬
ный деятель, шеф жандармов — один
из главных проводников реакционной
внутренней политики Николая I —
594, 617, 624.
Беньян Джон (1628—1688), английский
писатель — 610.
Беранже, кондитер в Петербурге — 504,
Беранже Пьер-Жан (1780—1857), фран¬
цузский поэт — 438, 512.
Бергман Вениамин (1772—1856), немец¬
кий историк — 7, 13.
Бередников (Бердников) Яков Иванович
(1793—1854), археолог —21.
Березина Валентина Григорьевна
(р. 1915), советский литературовед —
580, 586.
Берков Павел Наумович (1896—1969), со¬
ветский литературовед — 550, 567, 614.
Бернет — см. Жуковский А. К.
Бестужев Александр Александрович
(1797—1837), писатель, литературный
критик, декабрист — 56, 88, 133, 134,
316, 317, 321, 341, 362, 498, 517, 518,
552, 554, 555, 567, 591, 615.
Бестужев Петр, упоминаемый в «Запис¬
ках» Желябужского — 30, 31.
Бестужев-Рюмин Константин Николае¬
вич (1829—1897), историк, профессор
Петербургского университета — 547.
Беттина — см. Арним Б.
Бетховен Людвиг ван (1770—1827)—108,
144, 166, 450, 563.
Бирон Эрнст Иоганн (1690—1772), фаво¬
рит императрицы Анны Иоанновны,
курляндский дворянин, русский госу¬
дарственный деятель — 464—466.
Бичурин Никита Яковлевич (в монаше¬
стве о. Иакинф; 1777—1853), ученый-
востоковед, синолог — 326, 336.
Бобров Семен Сергеевич (1767—1810),
ПОЭТ — 32, 307, 547, 548.
Богданович Иван Федорович (1758—
1831), брат Ипполита Федоровича Бог¬
дановича — 603.
Богданович Ипполит Федорович (1744—
1803), поэт — 95, 162, 282, 410—414, 581,
603—604.
Бодянский Осип Максимович (1808—^
1877), историк и филолог-славист —
579.
Боровиковский Лев Иванович (1806—
1889), украинский поэт и этнограф —
416.
Бородин А., владелец типографии в Пе¬
тербурге — 503.
Бороздна Иван Петрович (1803—1858),
поэт и беллетрист — 471.
Боткин Василий Петрович (1812—1869),
писатель, критик, искусствовед, пере¬
водчик — 543—545, 582, 587, 590, 592—>
595, 598, 600, 603, 604, 612, 613, 624.
Бочаров Иван Петрович (ум. 1892), поэт
и владелец типографии — 506, 625, 627.
Боян, древнерусский певец, упоминае¬
мый автором «Слова о полку Игоре-
ве» — 169, 170, 174, 175, 571.
Брауншвейгский Антон Ульрих (1714—
1774), муж «правительницы» Анны
Леопольдовны — 465.
Брентано Клеменс (1778—1842), немец¬
кий писатель — 582.
Брут Люций Юний (509 до н. э.), рим¬
ский легендарный герой, первый кон¬
сул римской республики, осудил на
смерть своих детей, сторонников Тарк-
виния Гордого — 98, 150.
Брут Марк Юний (85—42 до н. э.), рим¬
ский республиканец, глава заговора
против Юлия Цезаря — 98, 133.
Брюллов Александр Павлович (1798—
1877), архитектор и художник — 92,
559.
Брюллов Карл Павлович (1799—1852),
художник — 68, 92, 559.
Брянский (наст. фам. Григорьев) Яков
Григорьевич (1790—1853), актер —
620.
Буало (Буало-Депрео) Никола (1636—
1711), французский поэт, критик, тео¬
ретик классицизма — 127, 131, 5G6.
Булаков Иван Петрович, упоминаемый
в «Записках» Желябужского — 30.
Булгарин Фаддей Венедиктович (1789—
1859), журналист и писатель — 64,
75—87, 93, 316, 361, 362, 367, 368, 438,
483, 553, 556—558, 567, 568, 584, 585,
590—593, 595, 601—603, 606, 608—G11,
618, 623.
Булль Уле (1810—1880), норвежский
скрипач, композитор, театральный дея¬
тель, фольклорист—511.
Бунина Анна Петровна (1774—1828), по¬
этесса — 307.
Бурачек Степан Анисимович (1800—1876),
критик, издатель журнала «Маяк»
566, 605, 611.
Бургий — см. Бурдалу Л*
630
Бурдалу Луи (1632—1704), французский
духовный писатель, автор учебника
риторики — 384.
Буринский Захар Алексеевич (1780—
1808), поэт и переводчик — 307.
Бутурлин Дмитрий Петрович (1790—^
1849), военный историк — 337,
Быкова Татьяна Александровна (1894—«
1975), советский литературовед — 582.
Быстроглазов А., поэт 1830-х гг. — 506*
Вагнер, немецкий этнограф XVII в., ав¬
тор «Dissertatio de idolatría veterum
Misniae incolarum», Лейпциг, 1698 r4—=
420.
Ваккенродер Вильгельм Генрих (1773—*
1798), немецкий писатель — 597.
Валленштейн Альбрехт Венцель Евсевий
(1583—1634), австрийский полководец,
имперский главнокомандующий в
Тридцатилетней войне — 482.
Варламов Александр Егорович (1801—^
1848), композитор — 586.
Варнгаген фон Энзе Карл Август (1785—^
1858), немецкий писатель — 582.
Варнгаген фон Энзе Рахель (1771—1833),
немецкая писательница — 290, 582.
Васильев, крестьянин-беллетрист — 337.
Вебер Карл-Мария (1786—1826), немец¬
кий композитор — 306, 584.
Вельтман Александр Фомич (1800—
1870), писатель — 64, 88, 89, 135, 558¡
568, 573.
Венгеров Семен Афанасьевич (1855—
1920), историк литературы, библио¬
граф — 552, 553.
Веневитинов Алексей Владимирович
(1806—1872), брат Д. В. Веневитино¬
ва — 598.
Веневитинов Дмитрий Владимирович
(1805—1827), поэт, критик — 66, 314.
Венелин (наст. фам. Хуца) Юрий Ивано¬
вич (1802—1839), филолог-славист, эт¬
нограф — 572, 597.
Вергилий Марон Публий (70—19 до н. э.),
древнеримский поэт — 34, 42, 102, 121,
126—128, 401, 498, 560, 566, 615, 622. .
Веревкин Николай Николаевич (1813—
1838), писатель — 64—66, 68, 91, 92,
554, 559.
Верне Эмиль-Жан-Орас (1789—1863),
французский художник — 330.
Верстовский Алексей Николаевич (1799—
1862), композитор — 78, 367, 586, 591.
Виньи Альфред-Виктор де (1797—1863),
французский писатель — 512.
Виргилий — см. Вергилий.
Владимир Всеволодович Мономах (1053—
1125), великий князь киевский с
1113 г. — 571.
Владимир Святославич (ум. 1015), вели¬
кий князь киевский с 980 г. — 46, 47,
164, 165, 170, 195, 575.
Владиславлев Владимир Андреевич
(1807—1856), писатель — 608.
Воейков Александр Федорович (1779—»
1839), поэт, журналист, переводчик —*
67, 95, 307, 414, 554, 604.
Воейков Николай Павлович (ум. 1871),
медынский предводитель дворянства,
мемуарист — 606.
Волков, поэт 1830-х гг. — 506.
Волконская (урожд. Белосельская-Бело-
зерская) Зинаида Александровна
(1792—1862), писательница, певица,
музыкантша — 599.
Волконский Александр Никитич (1811—5
1878), дипломат, сын 3., А. Волкон¬
ской — 599.
Володин Александр Иванович (р. 1933),
советский философ, литературовед —*
600, 602.
Волынский Артемий Петрович (1689—;
1740), государственный деятель, дип¬
ломат — 464, 465.
Волынская, дочь А. П. Волынского — 465«
Вольтер (наст, имя и фам. Мари-Фран¬
суа Аруэ; 1694—1778)— 10, 86, 102, 114,
127, 131, 280, 281, 284, 407, 431, 459,
461, 480, 546, 567, 568.
Вольф Фридрих Август (1759—1824), не¬
мецкий филолог — 574.
Вондел Йост ван ден (1587—1679), гол¬
ландский поэт и драматург — 458,
615.
Воробьев И., владелец типографии — 415*
Воронцов Михаил Илларионович (1714—»
1767), государственный деятель, дип¬
ломат, канцлер — 498»
Воротынский Иван Михайлович
(ум. 1627), боярин — 48.
Воскресенский Михаил Ильич (ум. 1867),
писатель — 66, 321, 337, 362, 463.
Востоков (наст. фам. Остенек) Алек¬
сандр Христофорович (1781—1864),
филолог-славист — 606.
Врангель Фердинанд Петрович (1797—*
1870), адмирал, государственный дея¬
тель — 337.
Всеволод Святославич (ум. 1196), брат
Игоря Святославича, князь курский—
170—173, 180, 571.
Всеволожский Никита Всеволодович
(1799—1862), драматург, друг Пушки¬
на — 308, 584.
Вяземский Петр Андреевич (1792—1878),
поэт, литературный критик — 550, 553,
555, 557, 567, 591, 608, 614.
Вязьмитин Петр, дьяк земского приказа
в XVII в. — 31,
631
Гадицкой Михайло, черкасский полков¬
ник, упоминаемый в «Записках» Же¬
лябужского — 30.
Галахов Алексей Дмитриевич (1807—
1892), историк литературы, писатель,
педагог — 555, 558, 594, 595, 606, 607.
Ган (урожд. Фадеева) Елена Андреевна
(1814—1842), писательница — 290, 325,
333, 334, 469, 586.
Гарди — см. Арди А.
Гарнье Робер (1534 или 1544—1590),
французский драматург — 281.
Гафиз — см. Хафиз.
Гваньини Александр (1538—1614), по
происхождению итальянец, историк
Польши — 420.
Гебгарди Людвиг Альбрехт (1735—1802),
немецкий историк — 420.
Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770—
1831), немецкий философ — 326, 338,
387, 392, 439, 545, 560, 566—568, 570,
587, 594, 599—602.
Гедил (III в. до н. э.), греческий поэт—
561.
Гезиод — см. Гесиод.
Гейн Карл Готлиб (1771—1854), немец¬
кий писатель — 362.
Гейнекций Жан-Мишель (1674—1722),
французский богослов — 420.
Гельмольд (ок. 1125 — после 1177), не¬
мецкий священник, автор «Славянской
хроники»— 420.
Гельмфельдт, рижский генерал-губерна¬
тор — 21.
Герберштейн Зигмунд (1486—1566), не¬
мецкий историк, дипломат, автор
«Записок о московитских делах» —
420.
Герман (17 до н. э.—21 н. э.), вождь гер¬
манского племени херусков — 514, 626.
Гермоген (не позже 1530—1612), церков¬
но-политический деятель, патриарх
московский и всея Руси с 1606 г. —
48.
Геродот (между 490 и 480—425 до н. э.),
древнегреческий историк — 103.
Герцен Александр Иванович (1812—
1870) —335, 547, 549, 550, 554, 579, 580,
587, 595, 600, 601.
Герцен (урожд. Захарьина) Наталья
Александровна (1817—1852), жена
А. И. Герцена — 554.
Гесиод (VIII—VII вв. до н. э.), древне¬
греческий поэт — 111, 126, 143, 348,
349.
Гете Иоганн Вольфганг (1749—1832)—
20, 67, 90, 94—124, 128, 133, 146, 147,
152,154—158,302,305, 311, 312,321,331,
336, 338, 342, 343, 375, 386, 466, 467, 488,
489, 493, 514—515, 553, 554, 559—561,
567, 569, 584, 587—589, 598, 604, 616,
621, 626—627.
Гизель Иннокентий (ок. 1600—1683), ук¬
раинский политический и церковный
деятель, историк, литератор, архиман¬
дрит Киево-Печерской лавры с
1656 г. — 165, 420.
Гизо Франсуа-Пьер-Гийом (1787—1874),
французский государственный дея¬
тель, историк — 295, 560, 583.
Глазунов Илья Иванович (1786—1849),
издатель и книготорговец в Петер¬
бурге — 428, 436—438, 448, 514.
Глазунов (Улитин) Николай Николаевич,
издатель и книготорговец в Петербур¬
ге — 416, 604.
Глебов Михаил Павлович (1818—1847),
товарищ Лермонтова, секундант во
время дуэли Лермонтова с Мартыно¬
вым — 613.
Глинка Григорий Андреевич (1774—
1818), филолог, профессор Дерптского
университета — 165, 420.
Глинка Михаил Иванович (1804—1857),
композитор — 431, 511, 586.
Глинка Сергей Николаевич (1775 или
1776—1847), писатель, поэт, журна¬
лист—281, 307, 324, 457—461, 493—498,
566, 581, 585, 586, 591, 614—615, 621.
Глинка С. С., владелец типографии —
457, 493.
Глинка Федор Николаевич (1786—1880),
поэт, публицист — 307, 312, 424—428,
577, 584, 607.
Гнедич Николай Иванович (1784—
1833), поэт, переводчик — 94, 116, 276,
305—307, 320, 325, 431, 432, 561, 562,
569, 574, 584, 609.
Гогарт — см. Хогарт У.
Гогниев Иван Егорович (1806—1883),
поэт — 357.
Гоголь Николай Васильевич (1809—
1852) — 44, 56, 57, 66, 92, 134, 138, 153,
163, 185, 276, 279, 305, 309, 310, 317—
321, 325, 326, 331, 368, 383, 409, 417,
418, 463, 469, 475, 476, 505, 512, 550,
551, 554, 559, 573, 581, 584—586, 591,
592, 594, 595, 601, 607, 611, 614, 620, 626.
Годунов Борис Федорович (1552—1605),
русский царь с 1598 г. — 48, 368.
Голиков Иван Иванович (1735—1801),
историк — 7, 9, 10, 13, 55, 62, 63, 543,
545, 546, 551.
Голицын Василий Васильевич (1643—
1714), боярин, фаворит царевны Со¬
фьи — 30.
Голицын Дмитрий Владимирович (1771—
1844), генерал-губернатор Москвы,
участник Отечественной войны
1812 г. — 594, 614.
632
Голицын Дмитрий Михайлович (1665—
1737), государственный деятель, один
из «верховников»—464.
Голицын Михаил Михайлович (1675—
1730), генерал-фельдмаршал, прези¬
дент военной коллегии, сподвижник
Петра I — 49.
Голицына (урожд. Суворова-Рымник-
ская) Мария Аркадьевна (1802—1870),
адресат стихотворения Пушкина —
432, 609.
Головин Федор Алексеевич (1650—1706),
генерал-адмирал, дипломат, сподвиж¬
ник Петра I — 49.
Головкин Гавриил Иванович (1660—
1734), государственный канцлер — 49.
Головкин Михаил Гавриилович (1705—
1755), вице-канцлер по внутренним де¬
лам, дипломат, государственный дея¬
тель — 465, 466.
Головкина (урожд. Ромодановская) Ека¬
терина Ивановна (1701—1791), жена
М. Г. Головкина, поехавшая за ним
в ссылку — 466.
Гомберг Тинетта (1797—1877), немецкая
писательница, поборница женского
равноправия — 290, 582.
Гомер—42, 50, 73, 76, 82, 101, 102, 104—107,
116, 121, 126, 127, 143, 153, 158, 159,
166, 170, 177, 187, 188, 290, 305—307, 320,
324, 325, 338, 349, 380, 391, 394, 402, 410,
414, 430—431, 458, 489, 494, 560—562,
569, 571, 574, 609, 625.
Гораций (полн. имя Квинт Гораций
Флакк, 65—8 до н. э.), древнеримский
поэт— 42, 126, 127, 282, 432, 461, 556,
566, 595, 610.
Горкавенко (Горковенко) Алексей Степа¬
нович (1821—1876), вице-адмирал, пи¬
сатель, переводчик — 503, 624.
Горчаков Дмитрий Петрович (1758—
1824), поэт-сатирик — 307.
Гофман Эрнст Теодор Амадей (1776—
1822), немецкий писатель, композитор,
музыкальный критик— 144, 152, 467,
568.
Градцев Александр, поэт 1840-х гг. —
506—509, 625.
Гракх Гай (153—121 до н. э.), римский
политический деятель — 242, 354.
Гракх Тиберий (162—133 до н. э.), рим¬
ский политический деятель — 242, 354.
Грановский Тимофей Николаевич (1813—
1855), историк, общественный деятель,
профессор Московского университе¬
та — 594.
Гребенка Евгений Павлович (1812—1848),
украинский и русский писатель — 335,
409, 416, 605.
Греч Николай Иванович (1787—1867),
журналист, писатель, филолог — 77—
79, 307, 326—328, 425, 438, 461, 556,
557, 581, 584, 601—603, 609, 611, 614,
618.
Грибоедов Александр Сергеевич (1795—
1829) — 9, 43, 44, 66, 69, 83, 93, 133, 153,
276, 282, 298, 314—316, 321, 428, 437,
469, 475, 505, 546, 550, 555, 558, 559,
583, 584, 586, 607, 613, 625.
Григорьев Аполлон Александрович
(1822—1864), критик, поэт, драматург,
переводчик — 550.
Григорьев Василий Васильевич (1816—
1881), востоковед, профессор Петер¬
бургского университета — 586.
Гриц Теодор Соломонович (1905—1959),
советский литературовед — 557, 591,
617, 618.
Гроссер Самуэль (1664—1736), немецкий
филолог — 420.
Грот Яков Карлович (1812—1893), фило¬
лог, литературовед, переводчик—159,
336, 439—448.
Грузинцев Александр Николаевич (1779—
1840-е гг.), поэт, драматург — 34, 281,
549.
Губер Эдуард Иванович (1814—1847),
поэт и переводчик — 67, 471, 554.
Гуляев Евгений Петрович, беллетрист
1840-х гг. — 504—506, 625.
Гумбольдт Александр (1769—1859), не¬
мецкий естествоиспытатель, географ,
путешественник — 20.
Гус Ян (1371—1415), национальный ге¬
рой чешского народа, мыслитель,
идеолог чешской Реформации — 150,
569.
Густав II Адольф (1594—1632), швед¬
ский король с 1611 г. — 8.
Гюго Виктор-Мари (1802—1885), фран¬
цузский писатель — 512, 567, 588.
Гютри Вильям (1708—1770), шотланд¬
ский писатель — 420.
Давыдов Александр Львович (1773—
1833), генерал-майор — 567.
Давыдов Денис Васильевич (1784—1839),
герой Отечественной войны 1812 г.,
военный писатель, поэт — 312, 554.
Давыдов Иван Иванович (1794—1863),
философ, филолог, математик, фи¬
зик, профессор Московского универси¬
тета — 570, 596, 597.
Давыдов Филипп, упоминаемый в «За¬
писках» Желябужского — 31.
Даль Владимир Иванович (1801—1872),
писатель, лексикограф, этнограф —
325, 335, 409, 585, 606.
633
Даниил Заточник (XIII в.), предполагае¬
мый автор «Моления Даниила Заточ¬
ника»— 181—183, 420, 422, 573.
Даниил Принц из Бухова (1546—1608),
австрийский дипломат, посол, автор
сочинения «Начало и возвышение
Московии» (1668)— 420.
Данте Алигьери (1265—1321)— 432, 434,
511, 598, 609, 610, 625, 626.
Даррагон Б., французский историк — 323,
585.
Дашков Федор Яковлевич, упоминаемый
в «Записках» Желябужского — 31.
Дезарно Август Осипович (1788—1840),
французский живописец и гравер, с
1812 г. живший в России — 75, 88, 558.
Дезульер Антуанетта (1638—1694), фран¬
цузская поэтесса — 127, 316*
Делагарди Магнус Габриэль (1622—
1686), шведский государственный дея¬
тель — 21.
Делагарди Якоб (1583—1652), шведский
военный и государственный деятель —*
52, 552.
Деларю Михаил Данилович (1811—1868),
поэт — 573.
Дельвиг Антон Антонович (1798—1831),
поэт — 308, 312, 430, 558, 619.
Дементьев Александр Григорьевич
(р. 1904), советский литературовед —
594.
Демидов Прокопий Акинфьевич (1710—
1786), уральский горнопромышлен¬
ник — 183, 421.
Демосфен (ок. 384—322 до н. э.), древне¬
греческий оратор и политический дея¬
тель — 73.
Державин Гаврила Романович (1743—
1816), поэт —66, 69, 90, 94, 95, 114—
116, 162, 276, 278, 279, 282—290, 294,
296, 299, 300, 302, 308, 320, 341, 410, 432,
437, 462, 464, 470, 471, 580—583, 588,
618, 626.
Дерикер Г. Ц., ксилограф и гравер
1830-х гг. — 502.
Дефо Даниель (ок. 1660—1731), англий¬
ский писатель — 367.
Джемсон Анна (1797—1860), английская
писательница — 290, 582.
Джовио Паоло (1483—1552), итальянский
историк — 420.
Диккенс Чарлз (1812—1870) — 336, 503—
504, 624, 625.
Димитрий Самозванец — см. Лжедмит-
рий I.
Дитмар (ок. 975—1019), немецкий лето¬
писец, епископ Мерзебургский — 420.
Длугош Ян (1415—1480), польский исто¬
рик и дипломат — 420.
Дмитриев Иван Иванович (1760—1837),
поэт — 94, 95, 114, 162, 276, 291, 292,
295, 299, 302, 307, 320, 326, 410, 414,
603.
Дмитриев Михаил Александрович (1796—
1866), поэт, беллетрист, критик, ме¬
муарист — 312, 555.
Дмитрий Иванович Донской (1350—1389),
великий князь владимирский и мос¬
ковский с 1359 г. — 48, 257.
Добролюбов Николай Александрович
(1836—1861) — 590.
Долгорукий Борис Федорович (XVII в.),
стольник и воевода в Смоленске — 31«
Долгорукий Иван Алексеевич (1708—
1739), государственный деятель— 464*
Долгорукий Иван Михайлович (1764—
1823), поэт, драматург, мемуарист—^
95, 307, 493.
Долгорукий Василий Лукич (ок. 1670—
1739), дипломат — 464, 465.
Долгорукий Сергей Григорьевич (?—*
1739), дипломат — 464, 465.
Долгорукий Юрий Алексеевич (ум. 1682),
боярин, воевода, начальник стрелец¬
кого приказа — 21.
Долгорукий Яков Григорьевич (?—1739)',
князь — 464, 465.
Долгоруков Яков Федорович (1639—
1720), государственный и военный
деятель, ближайший сподвижник Пет¬
ра I — 49, 50.
Доминикино — см. Цампиери Домени-
кино.
Достоевский Федор Михайлович (1821—
1881) — 604.
Драйден Джон (1631—1700), английский
поэт, драматург, критик — 128.
Друковцев Сергей Васильевич (1731—
1786), собиратель и издатель народ¬
ных сказок — 423.
Дурова Надежда Андреевна (1783—1866),
писательница, первая в России жен¬
щина-офицер — 554.
Дьячков С., поэт 1830-х гг. — 337, 587.
Дюдеван — см. Санд Жорж.
Дюкре-Дюмениль Франсуа-Гийом (1761—
1819), французский писатель — 362.
Дюр Марья Дмитриевна (1815—1868),
актриса — 487.
Дюси Жан-Франсуа (1733—1816), фран¬
цузский драматург — 131, 461, 480,
620.
Е. Г. — см. Гуляев Е. П.
Еврипид (ок. 480 — ок. 406 до н. э.),
древнегреческий драматург — 102, 127,
143, 496, 567.
Екатерина II Алексеевна (1729—1796),
российская императрица с 1762 г. —
634
50—52, 54, 57, 62, 85—87, 185, 286, 290,
361, 452, 458, 464, 473, 474, 613.
Елагин Иван Перфильевич (1725—1794),
государственный деятель, историк, пе¬
реводчик — 367, 591, 614.
Елизавета Петровна (1709—1761), рос¬
сийская императрица с 1741 г. — 464,
465, 474, 583.
Ерлоков Петр, боярскпй сын, упоминае¬
мый в «Записках» Желябужского —
31.
Ерлоков Федор, боярский сын, упоминае¬
мый в «Записках» Желябужского —
31.
Ермак Тимофеевич (ум. 1585), казачий
атаман, покоритель Сибири — 186, 263,
'264, 266, 480, 482.
Ермолов Алексей Петрович (1777—1861),
генерал, герой Отечественной войны
1812 г. — 613.
Еропкин Петр Михайлович (ок. 1698 —
1740), обер-интендант, архитектор —
465.
Ефремов Петр Александрович (1830—
1907), библиограф — 553.
Жанен Жюль-Габриель (1804—1874),
французский писатель, критик, жур¬
налист — 67, 91, 438, 559, 567, 611.
Жанлис Мадлен-Фелисите Д ю к р е д е
Сент-Обен (1746—1830), француз»
ская писательница — 316, 362.
Жанна д’Арк (1412—1431), народная
героиня Франции — 436, 604.
Желябужский Иван Афанасьевич (1638—
после 1709), государственный деятель,
дипломат, мемуарист — 30, 55, 543,
548.
Жирмунский Виктор Максимович (1891—
1971), советский филолог — 626.
Жихарев Степан Петрович (1788—1860),
литератор, драматург, переводчик —
583.
Жоффруа Септ-Илер Этьенн (1772—
1844), французский зоолог — 20.
Жукова Мария Семеновна (1804—1855),
писательница — 471.
Жуковский Алексей Кириллович
(1810—1864), поэт —471.
Жуковский Василий Андреевич (1783—
1852), поэт — 66, 68, 69, 102, 112—113^
119, 132, 133, 162, 276, 278, 289, 298—
303, 305, 307, 308, 310, 320, 321, 351,
410, 437, 438, 450, 470, 492, 560, 583,
584, 589, 598, 608—610, 612, 614.
Забела Виктор Николаевич (1808—1869),
украинский поэт — 416.
Заборова Роза Борисовна (р. 1915), со¬
ветский литературовед — 579, 603.
Загоскин Михаил Николаевич (1789—
1852), писатель — 64, 75—79, 81—83,
85, 134, 135, 139, 316, 329, 361—381,
482, 553, 556—558, 568, 585, 590—592,
620.
Заикин Андрей Иванович, издатель и
книгопродавец — 591.
Заикин Иван Иванович (ум. 1834), из¬
датель и книгопродавец — 591.
Заикин Матвей Иванович (1782—1854),
издатель и книгопродавец — 428, 436—
438.
Закревская Софья А., писательница
1840-х гг. — 335.
Замыцкой Владимир Федорович, упоми¬
наемый в «Записках» Желябужско¬
го — 31.
Засецкой Богдан, упоминаемый в «За¬
писках» Желябужского — 30.
Захарьина Н. А. — см. Герцен Н. А.
Зверев Ивашко, упоминаемый в «Запис¬
ках» Желябужского — 31.
Зеленцов Капитон Алексеевич (1790—
1845), живописец и график — 89, 558,
559.
Зотов С., поэт и переводчик 1840-х гг. —
506.
Зотов Владимир Рафаилович (1821—1869),
писатель — 487, 621.
Зотов Рафаил Михайлович (1795 или
1796—1871), писатель и театральный
деятель — 65, 66, 68, 86, 321, 337, 362,
463, 554.
Зубарев Д. Г., водевелист 1840-х гг. —
484—485.
Зуда, секретарь А. П. Волынского — 465*
Иакинф — см. Бичурин Н. Я.
Иван III Васильевич (1440—1505), вели¬
кий князь московский с 1462 г. — 12,
48, 53, 257, 316, 583.
Иван IV Васильевич Грозный (1530—
1584), великий князь с 1533 г., первый
русский царь с 1547 г. — 12, 48, 53,
59, 257—261, 263, 264, 267, 295, 316,
548, 583, 595.
Иван Калита (Данилович; ум. 1340),
великий князь московский — 10, 12,
48.
Иванов Андрей Иванович, книгопрода¬
вец и управляющий конторой «Отече¬
ственных записок»—595.
Иванов Федор Федорович (1777—1816),
поэт, драматург, переводчик — 307v
Игорь (?—945), великий князь киевский
с 912 г. — 10, 473.
Игорь Святославич (1150—1202), новго-
род-северский князь с 1178 г., черни¬
говский с 1199 г. — 169—181, 571.
Измайлов Александр Ефимович (1779—
635
1831), баснописец, прозаик и журна¬
лист— 134, 307, 568.
Измайлов Николай Васильевич (р. 1893),
советский литературовед, текстолог—
608.
Ильин Николай Иванович (1777—1823),
драматург и переводчик — 307.
Иовий Павел Новокомский — см. Джо-
вио Паоло.
Иогансон А., владелец типографии в Пе¬
тербурге — 504, 506, 509.
Исаков Яков Алексеевич (1811—1881),
издатель и книгопродавец в Петер¬
бурге — 501.
Искандер — см. Герцен А. И.
Иффланд Август Вильгельм (1759—1814),
немецкий актер и драматург — 627.
Ишимова Александра Осиповна (1805—
1881), детская писательница, перевод¬
чица — 472—474, 547, 619.
Кавелин Константин Дмитриевич (1818—
1885), юрист, публицист, историк пра¬
ва — 547.
Каверин Вениамин Александрович
(р. 1902), советский писатель — 584.
Каверин Петр Павлович (1794—1855), по¬
ручик гусарского полка, член Союза
благоденствия — 561.
Казак Луганский — см. Даль В. И.
Кайданов Иван Кузьмич (1782—1843),
историк, профессор Царскосельского
лицея — 513, 626.
Кайсаров Андрей Сергеевич (1782—1813),
публицист, поэт, историк и филолог —
165, 420.
Калайдович Константин Федорович
(1792—1832), археограф-историк —
184, 188, 421, 570, 573—575.
Калидаса (IY—V вв.), индийский поэт и
драматург — 468, 617.
Каменский Павел Павлович (ок. 1810—
1870), писатель — 64, 68, 90, 471, 553,
559.
Камилл Марк Фурий (ок. 447—365 до
н. э.), древнеримский полководец и
политический деятель — 55.
Камоэнс (Камоинш) Луиш ди (1524 или
1525—1580), португальский поэт — 303.
Камынин Дмитрий Артемьевич, упоми¬
наемый в «Записках» Желябужско¬
го — 30.
Кант Иммануил (1724—1804), немецкий
философ — 284.
Кантемир Антиох Дмитриевич (1708—
1744), писатель-сатирик — 69, 73,276—
278.
Капнист Василий Васильевич (1758 или
1757—1830), драматург и поэт — 44, 95,
282, 302.
Карамзин Николай Михайлович (1766—
1826), писатель, публицист, историк—
7, 10, 32, 43, 69, 72, 74, 89, 95, 133, 134,
162, 276, 291—296, 298, 299, 302, 307, 312,
316, 320, 326, 366, 410, 411, 413, 437, 438,
469, 470, 481, 546—548, 551, 554—556,
558, 567, 569, 573, 579, 580, 582, 583,
591, 603, 619, 621.
Каратыгин Василий Андреевич (1802—
1853), актер — 336, 587, 620.
Каратыгин 2-й Петр Андреевич (1805—
1879), актер и драматург — 482.
Карл II (1630—1685), английский король
с 1660 г. из династии Стюартов — 336.
Карл XII (1682—1718), шведский король
с 1697 г. — 54, 268, 357, 550.
Карл Великий (742—814), король фран¬
ков с 768 г., император с 800 г. — 8,
394, 473.
Карл Смелый (1433—1477), герцог Бур¬
гундии с 1467 г. — 12.
Кастерин Алексей Иванович (ум. 1847),
собиратель редких и старопечатных
книг — 606.
Катенин Павел Александрович (1792—
1853), поэт, драматург, критик, теат¬
ральный деятель — 307, 555, 610.
Катков Михаил Никифорович (1818—
1887), публицист, переводчик, фило¬
лог—336, 569, 570, 606, 607.
Катон Старший Марк Порций (234—
149 до н. э.), древнеримский государ¬
ственный деятель и писатель — 126.
Катулл Гай Валерий (84—54 до н. э.),
древнеримский поэт — 95.
Каченовский Михаил Трофимович (1775—
1842), историк, литературный критик,
журналист — 473, 547, 570, 585, 619.
Квитка (урожд. Вульф) Анна Григорьев¬
на (1800—1853), жена Г. Ф. Квитки-
Основьяненко — 418, 605.
Квитка-Основьяненко Григорий Федоро¬
вич (1778—1843), украинский писа¬
тель— 139, 291, 416, 418, 498—499, 570,
582, 605, 621—622.
Кетлер Фердинанд (?—1737), герцог кур¬
ляндский — 464.
Кетчер Николай Христофорович (1809—
1886), писатель, переводчик — 336, 545,
587, 594, 608, 609.
Кикин Петр Васильевич, упоминаемый
в «Записках» Желябужского — 30.
Кимон (ок. 504—449 до н. э.), афинский
полководец и политический деятель—
54—55, 97.
Кин Эдмунд (1787—1833), английский ак¬
тер — 66.
Киреевский Иван Васильевич (1806—
1856), философ, литературный критик,
публицист — 80, 546, 551, 558, 594.
636
Киреевский Петр Васильевич (1808—
1856), фольклорист, археограф, публи¬
цист — 570, 594.
Кирша Данилов (Кирилл Данилович),
предполагаемый собиратель русских
былин, сказок и песен (XVIII в.) —
36, 125, 162, 166, 183—188, 227, 236,
256, 258, 421, 422, 424, 566, 573, 574,
578, 606, 612, 620.
Клаурен — см. Гейн К.-Г.
Клеопатра (69—30 до н. э.), царица еги¬
петская — 98.
Клодт (Клодт фон Юргенсбург) Кон¬
стантин Карлович (1807—1879), гене¬
рал-майор, художник, гравер — 502.
Клопшток Фридрих Готлиб (1724—1803),
немецкий поэт — 386, 391, 601.
Ключарев Федор Петрович (1751—1822),
поэт и драматург — 421.
Ключевский Василий Осипович (1841—
1911), историк — 547.
Княжнин Яков Борисович (1742—1791),
драматург и поэт — 281, 282, 296,
459.
Ковригин Егор Ильич (1819—1853), ху¬
дожник — 623.
Кодр (XI в. до н. э.), легендарный царь
Аттики — 97.
Козицкий Григорий Васильевич (1724—
1775), переводчик, писатель — 69.
Козлов Иван Иванович (1779—1840), по¬
эт, переводчик—ИЗ, 312, 331, 561.
Козловский Григорий Афанасьевич (ко¬
нец XVII в.), последний претендент
местничества — 326.
Кок Поль-Шарль де (1793—1871), фран¬
цузский писатель — 67.
Коклес (VI в. до н. э.), легендарный ге¬
рой Древнего Рима из рода Гораци¬
ев — 242, 283.
Кокошкин Федор Федорович (1773—
1838), драматург — 307.
Кологривова Елизавета Васильевна
(1809—1884), писательница—471, 515—
518, 610, 627.
Колумб Христофор (1451—1506), море¬
плаватель, по происхождению генуэ¬
зец — 319, 363.
Кольцов Алексей Васильевич (1809—
1842), ПОЭТ — 330, 579, 580, 586.
Кольчугин Иван Григорьевич (1801—
1862), книгопродавец в Москве, зна¬
комый Белинского — 580.
Комаров А. И., советский литературо¬
вед — 605.
Комаров Матвей (1730-е—1812), лубоч¬
ный писатель — 80, 371, 414, 517, 592,
604, 627.
Комарович Василий Леонидович (1894—
1942), советский литературовед — 604.
Кони Федор Алексеевич (1809—18 Г9),
писатель, театральный деятель — • %86,
620.
Конисский Григорий (в монашествз —*
Георгий; 1717—1795), украинский чип-
сатель, церковный деятель — 431.
Кончак (вторая половина XII в.), поло¬
вецкий хан — 571.
Кореницкий Порфирий, украинский пи¬
сатель 1840-х гг. — 416.
Кориолан Гней Марций (конец VI—«на¬
чало V в. до н. э.), римский патриций,
полководец — 98, 242, 354.
Корнель Пьер (1606—1684), французский
драматург — 90, 102, 128, 131, 281, 459,
461, 480, 620.
Коробьин Степан, упоминаемый в «За¬
писках» Жедлбужского — 30.
Коровкин Николай Александрович, во¬
девилист 1830—1840-х гг.— 67, 321,
463.
Костомаров Николай Иванович (1817—
1885), украинский и русский историк,
этнограф, писатель, критик — 547.
Котельницкий Александр (1770—1800),
писатель — 622.
Котляревский Иван Петрович (1769—
1838), украинский поэт — 416.
Котошихин (Кошихин) Григорий Карпо¬
вич (ок. 1630—1667), подьячий посоль¬
ского приказа, писатель — 7, 13, 20—
30, 36, 48—51, 55, 265, 267, 295, 336,
543, 548, 579, 583.
Коттен Мари-Софи Ристо (1770—1807),
французская писательница — 362.
Коцебу Август Фридрих (1761—1819),
немецкий писатель — 627.
Кошихин — см. Котошихин Г. К.
Краевский Андрей Александрович
(1810—1889), издатель и журналист —
543—545, 552, 553, 555, 558, 563, 565,
570, 572, 578, 580, 594, 595, 603, 607,
612—614.
Край Карл, владелец типографии в Пе¬
тербурге — 467.
Крашенинников Степан Петрович (1711—
1755), ученый, ботаник, исследователь
Камчатки — 69.
Кребийон Проспер Жолио (1674—1762),
французский драматург—131, 461,
480, 620.
Крез (595—546 до н. э.), царь Лидии с
560 г. до н. э. — 98.
Кривцов Леонтий, упоминаемый в «За¬
писках» Желябужского — 30.
Кривцов Николай Иванович (1791—
1843), офицер, дипломат — 308.
Кромер Мартин (1512—1589), польский
историк — 420.
637
Кронеберг Андрей Иванович (1814?—
1855), критик, переводчик — 336.
Кропоткин Дмитрий Тимофеевич, поэт,
переводчик 1830—1840-х гг. — 67, 357,
471, 506,
Кропоткин Петр Иванович (конец
XVIII в.), князь, стольник — 30.
Крупский Александр Борисович, князь,
упоминаемый в «Записках» Желя¬
бужского — 30.
Крылов Иван Андреевич (1769 или 1768—^
1844)—57, 64, 66, 68, 69, 74, 75, 132,
162, 163, 276, 295, 297, 307, 320—322,
437, 461, 470, 476, 508, 554, 583, 585, 609,
615, 620, 625.
Крюков Дмитрий Львович (1809—1845),
профессор римской словесности Мос¬
ковского университета — 326.
Крюковский Матвей Васильевич (1781—?
1811), драматург — 307.
Ксенофан Колофонский (VI—V вв. до
н. э.), древнегреческий поэт, фило¬
соф — 118, 562.
Кугушев Григорий Васильевич (1824—
1871), писатель — 471.
Кудрявцев Петр Николаевич (1816—1
1858), писатель, историк, профессор
Московского университета — 333, 409,
586, 603.
Кузмичев Федот Семенович (ок. 1809—
1860), лубочный писатель — 67, 337,
506, 555, 587.
Кукольник Нестор Васильевич (1809—
1868), поэт, драматург — 305, 324, 325,
327, 331, 334, 335, 467—471, 474, 480—
482, 554, 586, 587, 616, 617, 620.
Кулжинский Иван Григорьевич (1803—
1884), писатель и педагог — 471.,
Кулеш — см. Кулиш П. А.
Кулешов Семен, упоминаемый в «Запис¬
ках» Желябужского — 31.
Кулиш Пантелеймон Александрович
(1819—1897), украинский историк, эт¬
нограф, беллетрист — 416.
Кульман Елизавета Борисовна (1808—
1825), поэтесса, переводчица — 331.
Кульчик — см. Кульчицкий А. Я.
Кульчицкий Александр Яковлевич
(1815—1845), писатель, критик, друг
Белинского — 545, 600.
Кумпан Ксения Андреевна (р. 1947), со¬
ветский литературовед — 545.
Купер Джеймс Фенимор (1789—1851),
американский писатель — 336, 375, 452,
453, 503, 613, 624.
Курбский Андрей Михайлович (1528—
1583), политический и военный дея¬
тель, писатель-публицист — 48..
Курганов Николай Гаврилович (1725—#
1796), ученый, писатель-просветитель,
издатель — 414.
Курций Руф Квинт, древнеримский исто¬
рик I в. — 396.
Кутузов Микита Михайлович, упоминае¬
мый в «Записках» Желябужского —
30.
Кутузов Михаил Илларионович (1745—?
1813), полководец, генерал-фельдмар¬
шал — 513.
Кутузов Тимофей Кириллович, упомина¬
емый в «Записках» Желябужского —*
31.
Кучум, последний хан Сибири (1563—з
1581) — 263.
Кювье Жорж (1769—1832), французский
зоолог — 20, 98.
Кюхельбекер Вильгельм Карлович
(1797—1846), поэт, декабрист — 555.
Л. Л. — см. Межевич В. С.
Лабрюйер Жан де (1645—1696), фран¬
цузский писатель — 459.
Лагарп Жан-Франсуа де (1739—1803),
французский драматург и теоретик
литературы — 127, 316, 386, 494.
Лажечников Иван Иванович (1792—
1869), писатель — 66, 135, 316, 361, 366,
568, 580, 590, 591.
Ламартин Альфонс-Мари-Луи де (1790—^
1869), французский поэт, публицист,
политический деятель — 512.
Ламбин Николай Петрович (?—1882),
историк и библиограф — 327.
Ланский Леонид Рафаилович (р. 1913),
советский литературовед — 556.
Лафонтен Август (1758—1831), немецкий
писатель — 367, 591.
Лафонтен Жан (1621—1695), француз¬
ский поэт-баснописец — 163, 411, 461«
Левенвольде Рейнгольд Густав (1693—
1758), обер-гофмаршал — 465, 466.
Левин Юрий Давыдович (р. 1921), совет¬
ский литературовед — 620.
Леклерк Никола-Габриель (1726—1798),
французский медик, историк России—
420.
Лемке Михаил Константинович (1872—*
1923), историк — 553.
Лемонте Пьер-Эдуард (1762—1826), фран¬
цузский историк — 609.
Ленский (наст. фам. Воробьев) Дмитрий
Тимофеевич (1805—1860), актер и дра¬
матург — 67, 463.
Лео Генрих (1799—1878), немецкий исто¬
рик — 397.
Леонид (508 или 507 — 480 до н. э.; Гре¬
ция), царь Спарты с 488 г. до н. э. —
97.
638
Лермонтов Михаил Юрьевич (1814—
1841)—34, 66, 67, 78, 308, 315, 320, 321,
326, 330, 331, 337, 359, 409, 448—453,
463, 478, 549, 554, 555, 559, 566, 587,
588, 590, 603, 612—613, 620, 622, 626.
Леру Пьер (1797—1871), французский фи¬
лософ, социалист-утопист — 604.
Лесаж Ален-Рене (1668—1747), француз¬
ский писатель — 362.
Лессинг Готхольд Эфраим (1729—1781),
немецкий драматург, критик —103,
128, 567.
Лжедмитрий I (?—1606), самозванец,
русский царь в 1605—1606 гг. — 52,
368, 480, 496, 497, 551, 574.
Лизипп (IV в. до н. э.), древнегреческий
скульптор — 402.
Литвинов Константин, упоминаемый в
«Записках» Желябужского — 31.
Лобанов Михаил Евстафьевич (1787—
1846), поэт, драматург, переводчик —
307, 430, 608.
Лобанов-Ростовский Яков Иванович, упо¬
минаемый в «Записках» Желябуж¬
ского — 30.
Лобанова-Ростовская Анна Никифоровна,
упоминаемая в «Записках» Желябуж¬
ского — 30.
Ломоносов Михаил Васильевич (1711—
1765)—34, 44, 57, 66, 69, 73, 90, 94,
95, 114, 162, 276, 278—281, 292, 293, 296,
308, 320, 436—438, 458, 460, 493, 497,
546, 547, 549, 550, 556, 561, 580, 581,
583, 614, 615, 621.
Лопухин Петр Аврамович, боярин, упо¬
минаемый в «Записках» Желябужско¬
го — 31.
Лоренц Фридрих Карлович (1803—1861),
профессор всеобщей истории в
Главном педагогическом институте
в Петербурге — 337, 390—402, 600—
602.
Лукреция (VI в. до н. э.), легендарная
древнеримская аристократка — 98.
Лукулл Люций-Лициний (ок. 106—56 до
н. э.), римский военачальник, про¬
славленный своими подвигами и рос¬
кошной жизнью — 354.
Лунин Михаил Михайлович (1806—1844),
историк, профессор Харьковского уни¬
верситета — 326.
Львов Федор Петрович (1766—1836), по¬
эт — 579.
Людовик XI (1423—1483), французский
король с 1461 г. — 12, 548.
Людовик XIV (1638—1715), француз¬
ский король с 1643 г. — 127, 135.
Лютер Мартпн (1483—1546), немецкий
религиозный реформатор — 128, 574.
Люценко Ефим Петрович (1776—1854),
поэт и переводчик — 604.
М — в А. — см. Муханов А. А.
Маврицпй, курляндский граф — 464.
Мавро-Урбин — см. Орбини Мавро.
Магомет — см. Мухаммед.
Майков Аполлон Николаевич (1821—
1897), поэт — 330, 331, 340—360, 562,
587—590.
Майков Василий Иванович (1728—1778),
поэт — 581.
Майкова (урожд. Гусятникова) Евгения
Петровна (1803—1880), писательница,
мать А, Н. Майкова — 358, 590.
Маймин Евгений Александрович
(р. 1921), советский литературовед —
597.
Макаров Михаил Николаевич (ок. 1789—
1847), этнограф, поэт— 606.
Макаров Петр Иванович (1765—1804),
критик и переводчик — 69, 292, 556.
Максимов 1-й Алексей Михайлович
(1813—1861), актер — 487.
Максимович Михаил Александрович
(1804—1873), украинский ботаник,
фольклорист, историк и этнограф —
80, 262, 570, 572, 578.
Макферсон Джеймс (1736—1796), англий¬
ский писатель, автор подделок под
Оссиана — 570.
Малерб Франсуа (ок. 1555—1628), фран¬
цузский писатель — 278.
Мамай (ум. 1380), хан Золотой Орды —
181, 420, 422.
Манн Юрий Владимирович (р. 1929), со¬
ветский литературовед — 559, 566, 593,
597.
Мануйлов Виктор Андроникович
(р. 1903), советский литературовед —
613.
Марий Гай (ок. 157—86 до н. э.), древ¬
неримский полководец и политиче¬
ский деятель — 55, 354.
Маркевич Алексей Иванович (1847—
1903), историк — 548.
Маркевич Николай Андреевич (1804—
1860), поэт и историк-этнограф Укра¬
ины — 601.
Марков Михаил Александрович (ок.
1810—1876), поэт и драматург — 67,
554.
Марлпнский — см. Бестужев А. А.
Марриет Фредерик (1792—1848), англий¬
ский писатель — 624.
Мартавицкий, участник альманаха «Ла-
стовка»— 416.
Мартьянов Петр Кузьмич (1827—1899),
писатель — 613.
639
Марциал Марк Валерий (ок. 40—ок. 104),
римский поэт — 589.
Марышкин, упоминаемый в «Записках»
Желябужского — 30.
Масальский Константин Петрович
(1802—1861), писатель — 64, 65, 68, 87,
88, 558.
Маттисон Фридрих (1761—1831), немец¬
кий поэт — 584, 618.
Маш Андреас Готлиб (1724—1807), не¬
мецкий книгоиздатель, этнограф—420.
Межевич Василий Степанович (1814—
1849), критик и публицист — 67, 79,
558, 627.
Мельгунов Николай Александрович
(1804—1867), писатель, публицист —
337, 587, 597.
Менгден Карл Людвиг (1706—1760), пре¬
зидент камер- и коммерц-коллегий —
465.
Менцель Вольфганг (1798—1873), немец¬
кий писатель и критик — 604, 626.
Менцов Федор Николаевич (1817—1848),
поэт, археолог, художник — 67.
Меншиков Александр Данилович (1673—
1729), государственный и военный дея¬
тель, сподвижник Петра I — 49, 56,
464—466.
Мерзляков Алексей Федорович (1778—
1830), поэт, литературный критик —
90, 95, 116, 278—280, 315, 382, 579, 595,
597.
Меринский Александр Матвеевич
(1816?—1873), товарищ Лермонтова по
школе гвардейских подпрапорщиков —
613.
Меценат Гай Цильний (р. между 74 и
64 — ум. 8 до н. э.), древнеримский
государственный деятель и покрови¬
тель искусств — 126.
Мещерский Александр Иванович (ум.
1779), друг Г. Р. Державина — 284—
286, 471.
Микулин Иван Андреевич, упоминаемый
в «Записках» Желябужского — 30.
Миллер — см. Мюллер И.-Ф.-В.
Миллер Гергард Фридриф (1705—1783),
историк и археограф — 460, 547.
Милонов Михаил Васильевич (1792—
1821), поэт — 428, 608.
Мильтиад (ок. 550—489 до н. э.), афин¬
ский полководец и государственный
деятель — 54, 97.
Мильтон Джон (1608—1674), английский
поэт — 391, 414, 435, 601, 604, 615.
Минин (Сухорук) Кузьма (ум. 1616),
один из организаторов и руководите¬
лей второго народного ополчения в
период польской и шведской интер¬
венции в начале XVII в. — 48.
Миних Бурхард Кристофор (1683—1767),
государственный и военный деятель,
генерал-фельдмаршал, сподвижник
Петра I — 464—466.
Минье Франсуа-Огюст (1796—1884),
французский историк — 560.
Михаил Федорович (1596—1645), первый
царь из династии Романовых с
1613 г. — 48, 551.
Михайловский-Данилевский Александр
Иванович (1790 или 1789—1848), воен¬
ный историк — 336.
Мицкевич Адам (1798—1855), польский
поэт — 432, 593, 609.
Мнишек Марина (ок. 1588—1614), поли¬
тическая авантюристка, жена Лже-
дмитрия I — 52, 368, 574.
Молчанов Николай, поэт 1840-х гг. —
499—501, 506, 622, 625.
Мольер (наст, имя и фам. Жан-Батист
Поклен де Секонда; 1622—1673), фран¬
цузский писатель — 90, 131, 461.
Монфокон Бернар де (1655—1741), фран¬
цузский филолог и историк — 420.
Мордовченко Николай Иванович (1904—
1951), советский литературовед — 583,
591, 594, 608.
Мордвинов Николай Семенович (1754—
1845), адмирал, государственный дея¬
тель, экономист — 553, 554, 559, 563.
Моро де Бразе, французский полковник,
автор «Записок о турецком походе
1711 г.» (1735) —436.
Морошкин Федор Лукич (1804—1857),
юрист, историк, профессор Москов¬
ского университета — 59—61, 552.
Моцарт Вольфганг Амадей (1756—1791)—
99, 107, 108, 144, 166, 560, 563, 573.
Мстислав Владимирович (ум. 1036),
князь Тмутараканский — 473.
Муммий Луций, римский консул в 146 г4
до н. э., покоритель Греции — 126.
Мур Томас (1779—1852), английский по¬
эт — 312.
Муравьев Андрей Николаевич (1806—
1874), духовный писатель, историк
церкви — 95, 471.
Мусин-Пушкин Платон Иванович, сена¬
тор, участник «дела Волынского» —
465.
Мухаммед (ок. 570—632), религиозный
проповедник, политический деятель,
основатель ислама—И, 18, 46, 142,
552, 575.
Муханов Александр Алексеевич (1800—=
1834), поручик, литератор — 609.
Муций Сцевола — см. Сцевола Гай Му-
ций.
Мышицкий Нил Александрович, писа¬
тель 1830-х гг. — 67, 591.
640
Мюллер Иоганн Фридрих Вильгельм
(1780—1816), немецкий художник-гра¬
вер — 491.
Навроцкий Сергей Никанорович (1808—
1865), писатель, сотрудничал в «Ма¬
яке»— 67, 78, 555, 557.
Надеждин Николай Иванович (1804—
1856), критик, журналист, историк и
этнограф — 64, 89, 90, 278, 553, 557—
559, 580, 611.
Наполеон I Бонапарт (1769—1821) — 8—
10, 19, 55, 57, 77, 82, 150, 357, 365, 368,
395, 438, 494, 501, 513, 550, 551, 569, 591.
Нарбут Теодор (1784—1864), литовский
историк и публицист — 420.
Нарежный Василий Трофимович (1780—
1825), писатель — 76, 316, 361, 480,555,
590, 620.
Нарушевич Адам Станислав (1733—
1796), польский поэт и историк — 420.
Нахимов Аким Николаевич (1782—1814),
поэт-сатирик — 44.
Невилль де ла, французский тайный дип¬
ломат, агент, находившийся в России
в 1689 г. — 327.
Неволин Константин Алексеевич (ок.
1808—1855), юрист, историк права —
336, 337.
Некрасов Николай Алексеевич (1821—
1878) — 485—486, 565, 584, 621, 623.
Нелединский-Мелецкий Юрий Александ¬
рович (1752—1828), поэт — 95, 302.
Неплюев Иван Иванович (1693—1773),
государственный деятель, дипломат —
62.
Нестор (XI — нач. XII в.), древнерус¬
ский историк, летописец, монах Кие¬
во-Печерского монастыря — 294, 420,
583.
Неттельгорст Отто Петрович, художник-
гравер — 502.
Нибур Бартольд Георг (1776—1831), не¬
мецкий историк — 583.
Никитенко Александр Васильевич (1804—
1877), литературный критик, историк
литературы — 543, 544, 557, 585, 618,
623, 624.
Никитин Михаил Матвеевич (1906—
1942), советский литературовед — 557,
591, 617, 618.
Николаи Кристоф Фридрих (1733—1811),
немецкий писатель, критик — 386.
Николай I (1796—1855), российский им¬
ператор С 1825 Г. — 553, 557, 593, 617,
620, 624.
Николев Николай Петрович (1758—1815),
поэт и драматург — 307.
Никольский Павел Александрович
(1794—1816), поэт — 307.
Новиков Николай Иванович (1744—1818),
писатель-просветитель, журналист и
общественный деятель — 279, 459.
Ободовский Платон Григорьевич (1803—
1864), драматург, переводчик, поэт —
67.
Овидий (полн. имя Публий Овидий На¬
зон; 43 до н. э. — ок. 18 н. э.), рим¬
ский поэт — 95, 127, 308, 349, 401, 566,
567.
Огарев Николай Платонович (1813—
1877), публицист, революционер —
330, 579.
Одоевский Владимир Федорович (1803—
1869), писатель, философ, педагог, му¬
зыкальный критик — 66, 335, 409, 594,
597, 603, 606, 614.
Озеров Владислав Александрович (1769—
1816), драматург — 69, 122, 162, 276,
281, 296, 302, 307, 320, 459, 562, 583.
Оксман Юлиан Григорьевич (1895—
1970), советский литературовед — 549,
559, 580, 606.
Окунев Николай Александрович (1788—
1850), генерал, военный писатель —
337.
Оле-Буль — см. Булль У.
Олег (ум. 912), древнерусский князь —
10, 473.
Оленин Алексей Николаевич (1763—
1843), археолог, библиограф, директор
Публичной библиотеки — 606.
Олин Валериан Николаевич (ок. 1788—
1841), поэт, журналист, переводчик —
67, 312, 584.
Ольхин Матвей Дмитриевич (1806—
1853), книгопродавец и издатель —
617.
Орбини Мавро (?—1614), далматинский
историк — 420.
Орлов Александр Анфимович (1791—.
1840), поэт и беллетрист — 78, 430, 557,
591, 607.
Орлов Владимир Николаевич (р. 1908),
советский литературовед — 618.
Орлов Михаил Федорович (1788—1842),
генерал, писатель, декабрист — 557.
Осипов Иван, «Ванька Каин», разбойник
XVIII в. — 592.
Осипов Николай Петрович (1751—1799),
поэт, переводчик — 498, 622.
Осипова (в замужестве Беклешева)
Александра Ивановна (ок. 1805—
1864), приятельница Пушкина — 429,
608.
Основьяненко Грицько — см. Квитка-Ос-
новьяненко Г. Ф.
Оссиан (III в.), легендарный ирландский
поэт — 166, 570.
641
Остерман Андрей Иванович (1686—=
1747), государственный деятель, дип¬
ломат — 464—466.
Остолопов Николай Федорович (1783—
1833), крптпк, поэт и беллетрист —
307.
Очкин Амплий Николаевич (1791—18657,
журналист, переводчик — 557.
Павел Спленциарий (VI в.), греческий
поэт — 561, 562.
Павленко Николай Иванович (р. 1920),
советский историк — 552.
Павлов Михаил Григбрьевич (1793—
1840), философ, физик, агробиолог,
профессор Московского университе¬
та — 596.
Павлов Николай Филиппович (1803—
1864), писатель — 409, 599.
Павлова (урожд. Яниш) Каролина Кар¬
ловна (1807—1893), поэтесса — 326.
Падерная, поэтесса 1830—1840-х гг. —
506.
Панаев Владимир Иванович (1792—1859),
поэт — 64, 91, 559.
Панаев Иван Иванович (1812—1862), пи¬
сатель и журналист — 333, 409,
471, 548, 549, 595, 602, 604, 613, 623.
Панин Никита Иванович (1718—1783),
дипломат, воспитатель Павла I — 326.
Парни Эварист-Дезире де Форж (1753—
1814), французский поэт — 303.
Паскаль Блез (1623—1662), французский
философ — 459.
Перепельский — см. Некрасов Н. А.
Перикл (ок. 490—429 до н. э.), древне¬
греческий политический деятель — 55,
97.
Персий Флакк Авл (34—62), римский по¬
эт-сатирик — 391.
Перхуров Федор Борисович, упоминае¬
мый в «Записках» Желябужского —а
31.
Петр I (1672—1725), царь с 1682 г., рос¬
сийский император с 1721 г. — 7—10,
12, 13, 20, 27, 30—32, 34—38, 40, 41,
43—46, 48—63, 87, 150, 162, 163, 228,
256, 257, 261, 264, 265, 293, 294, 327, 334,
335, 356, 388, 394, 417, 428, 431, 436, 464,
467, 469, 473, 474, 479, 543—546, 548—
552, 558, 565, 568, 572, 577—579, 582—
584, 590, 602, 608, 619.
Петр II (1715—1730), российский импе¬
ратор с 1727 г. — 464.
Петров Василий Петрович (1736—1799),
поэт — 66, 84, 90, 282, 558.
Пештич Сергей Леонидович (1914—1972),
советский историк — 546.
Пиндар (ок. 518—442 или 438 до н. э.),
древнегреческий поэт— 111, 126, 278,
296, 410, 461, 494.
Писарев Александр Александрович
(1780—1848), писатель, попечитель
Московского университета, член Рос¬
сийской академии — 555.
Писарев Александр Иванович (1803—
1828), водевилист — 282, 581.
Писаревский Петр, украинский поэт —
416.
Платон (428 или 427 — 347 или 348 до
н. э.), древнегреческий философ — 33,
97, 103, 394, 560, 561.
Плетнев Петр Александрович (1792—
1866), поэт, критик — 608.
Плутарх (ок. 46 — ок. 127), древнегрече¬
ский писатель, историк и философ-мо¬
ралист — 42, 98.
Плюшар Адольф Александрович (1806—
1865), издатель и книготорговец в Пе¬
тербурге — 336, 558.
Пнин Иван Петрович (1773—1805), по¬
эт — 307.
Погодин Михаил Петрович (1800—1875),
историк, писатель, журналист — 90,
134, 139, 385, 389, 546—549, 553, 568,
570, 582, 594, 597—599, 626, 627.
Подолинский Андрей Иванович (1806—
1886), поэт — 312, 584.
Подшивалов Василий Сергеевич (1765—=
1813), писатель — 307.
Пожарский Дмитрий Михайлович (1578-
ок. 1642), полководец и политический
деятель — 48.
Пожарский И. Я., поэт 1830—1840-х гг.^
67.
Полевой Николай Алексеевич (1796—
1846), писатель, журналист, историк,
переводчик — 67, 134, 295, 321, 327,
331, 341, 362, 368, 461—466, 472, 482—
484, 552—554, 556, 557, 560, 581, 583—«
586, 588, 589, 591, 592, 595, 596t 601, 602,
605, 612, 615—619, 627.
Полежаев Александр Иванович (1804
или 1805—1838), поэт — 314, 320, 585.
Ползиков Григорий Игнатьевич, упоми¬
наемый в «Записках» Желябужско¬
го— 31.
Ползиков Лев Игнатьевич, упоминаемый
в «Записках» Желябужского — 31.
Поляков Василий Петрович (?—1875),
издатель и книготорговец в Петербур¬
ге—416.
Помпей Гней (106—48 до н. э.), древне¬
римский полководец и политический
деятель — 354.
Поп Александр (1688—1744), англий¬
ский поэт — 128.
Попов Михаил Иванович (1742 — ok¿
642
1790), поэт, драматург, переводчик —
165, 420, 423.
Поповский Николай Никитич (1730—
1760), профессор Московского универ¬
ситета, поэт, переводчик — 69.
Потемкин Григорий Александрович
(1739—1791), государственный и воен¬
ный деятель, фаворит Екатерины И —
84, 86, 286—288, 464, 558.
Потоцкий Иван Осипович (1761—1815),
польский писатель, этнограф, географ
и археолог — 420.
Потявин Василий Михайлович (р. 1914),
советский фольклорист — 606.
Приезжев Иван, автор работы «О мифо¬
логии славян российских» (1827) —
420.
Прозоровский Иван Семенович (ум*
1670), боярин, воевода — 21.
Проташинский И., переводчик 1830-х го¬
дов — 604.
Протопопов Александр Павлович (1814-=*
1867), писатель и актер — 66, 337.
Пугачев Емельян Иванович (ок. 1742—
1775), вождь крестьянского восстав
ния — 326, 430, 438.
Путилов Борис Николаевич (р. 1919),
советский литературовед — 606.
Пушкин Александр Сергеевич (1799—
1837) — 10, 32—34, 36, 39, 40, 49, 57,
59, 65—69, 78, 80, 88, 90, 94, 99, 108,
ИЗ, 114, 116—120, 122, 126, 133—135,
137, 138, 143, 152, 153, .162, 166, 185,
201, 268, 276, 277, 279, 286—289, 295,
298, 300, 301, 303, 304, 306—317, 319—.
322, 325, 328—330, 337, 339, 343, 345, 346,
367, 370, 375, 406, 407, 409, 410, 425,
428—439, 448—450, 455, 460, 461, 463,
466, 467, 469, 475, 480, 481, 492, 496,
497, 546, 548, 550—554, 556—562, 566,
567, 569, 570, 573, 579, 580, 582, 584—
587, 589, 591, 593, 594, 597—599, 601,
603, 608—617, 619—621, 626.
Пушкин Василий Львович (1767—1830),
поэт, дядя Пушкина—95, 307, 308, 493.
Пыпин Александр Николаевич (1833—
1904), историк, литературовед, этно¬
граф — 577.
Р — ва Зенепда — см. Ган Е. А.
Радищев Александр Николаевич (1749—
1802), писатель — 579.
Радклиф (урожд. Уорд) Анна (1764—
1823), английская писательница — 362.
Разин Степан Тимофеевич (ум. 1671),
вождь восстания крестьян и каза¬
ков — 579.
Раич Йован (Иоанн) (1726—1801), серб¬
ский историк — 420.
Раич (наст. фам. Амфитеатров) Семен
Егорович (1792—1855), поэт, перевод«
чик и журналист — 312, 584, 611.
Ранкин Эмили Элизабет, английская
писательница — 336, 587.
Расин Жан (1639—1699), французский
драматург — 90, 102, 131, 281, 458, 459,
461, 480, 567, 581, 614, 620.
Рахманный — см. Веревкин Н. Н.
Редкин Петр Григорьевич (1808—1891),
юрист, общественный деятель, профес¬
сор Петербургского университета
326, 337«
Рейсер Соломон Абрамович (р. 1905),
советский литературовед, библио¬
граф — 596.
Репнин Николай Васильевич (1734—
1801), дипломат, генерал-фельдмар¬
шал — 49.
Ретшер Генрих Теодор (1803—1871), не¬
мецкий теоретик искусства — 569.
Ричардсон Самюэль (1689—1761), англий¬
ский писатель — 362, 591.
Ришелье Арман-Жан дю Плесси
(1585—1642), французский государст¬
венный деятель, кардинал с 1622 г.—*
59.
Розен Егор Федорович (1800—1860), по¬
эт, драматург, критик — 67, 480, 554.
Розенблюм Николай Германович, совет¬
ский литературовед — 546.
Романович, поэт 1830—1840-х гг. — 357.
Ромодановский Федор Юрьевич (ум,
1717), государственный деятель, спо¬
движник Петра I — 56, 369.
Ронсар Пьер (1524—1585), французский
поэт — 128.
Росковшенко Иван Васильевич (1809—
1889), поэт, переводчик — 336, 587.
Рославский-Петровский Александр Пет¬
рович (1816—1871), историк, ректор
Харьковского университета — 337.
Ростислав Мстиславович (ум. 1168), рус¬
ский князь — 473.
Ростопчин Андрей Федорович (1813—
1892), писатель, библиограф, муж
Е. П. Ростопчиной — 613.
Ростопчина (урожд. Сушкова) Евдокия
Петровна (1811—1858), писательни¬
ца— 325, 331, 453—457, 613—614.
Ротшильд Майер Амшельм (1743—1812),
основатель банкирского дома — 20.
Рубинштейн Николай Леонидович (1897—
1963), советский историк — 547.
Румянцев Николай Петрович (1754—
1826), государственный деятель и из¬
датель памятников русской старины—
184, 421.
Руссо Жан-Жак (1712—1778), француз¬
ский писатель, философ-просвети¬
тель— 10, 91, 284, 375.
643
Руссов Степан Васильевич (ок. 1770—
1842), писатель, библиограф — 420.
Рылеев Кондратий Федорович (1795—
1826), поэт, декабрист — 552.
Рюрик (?—879), полулегендарный пер¬
вый русский князь — 10, 473.
Савельев-Ростиславич Николай Василье¬
вич (ум. 1854), этнограф, историк —
547.
Саксон-Грамматик (ок. 1140—1208), дат¬
ский историк-хронист — 420, 560.
Сальери Антонио (1750—1825), итальян¬
ский композитор — 99, 560, 573.
Самойлова 2-я Вера Васильевна (1824—
1880), актриса — 486.
Санд Жорж (наст, имя и фам. Аврора
Дюпен, по мужу Дюдеван; 1804—
1876), французская писательница —
290, 415—416, 455, 512, 513, 604.
Сапфо (Сафо), древнегреческая поэтесса
первой половины VI в. до н. э. — 95,
111, 116, 119, 349, 562.
Саути Роберт (1774—1843), английский
поэт — 302, 303, 584.
Сахаров, владелец типографии — 419,423.
Сахаров Иван Петрович (1807—1863),
этнограф, фольклорист, археолог, биб¬
лиограф—60, 63, 125, 165, 168, 183, 184,
186, 187, 249, 252, 254, 258, 271, 331,
419—424, 552, 566, 570, 573, 574, 576—
579, 592, 605—606.
Свечин Павел Иванович, поэт 1810 —
1820-х гг. 281, 438.
Свиньин Павел Петрович (1787—1839),
писатель, издатель, историк, худож¬
ник — 554.
Святослав Игоревич (ок. 945—972 или
973), великий князь киевский, полко¬
водец — 10, 473.
Селицкий Иван Александрович — см. Ко-
тошихин Г. К.
Сенковский Осип Иванович (1800—1858),
писатель, журналист, востоковед —
65, 79, 324, 325, 335, 553, 554, 556, 559,
570, 583—586, 591, 601, 602, 612.
Сен-Симон Клод-Анри (1760—1825), фран¬
цузский философ, социалист-уто¬
пист — 604.
Сервантес Сааведра Мигель де (1547—
1616), испанский писатель — 102, 362—
364, 591.
Сигов, лубочный писатель — 67.
Симелиус, вдова владельца типогра¬
фии — 439.
Симеон Иоаннович Гордый (1317—1353),
великий князь Московский — 10, 48.
Симеон Полоцкий (в миру Самуил Емель¬
янович (Гаврилович) Петровский) —
69, 74.
Симонид Кеосский, или Младший (556—
469 до н. э.), древнегреческий поэт —
95.
Скафтымов Александр Павлович (1890—
1968), советский литературовед — 566.
Скачков, поэт 1840-х гг. — 506.
Скопин-Шуйский Михаил Васильевич
(1586—1610), государственный и воен¬
ный деятель, полководец — 48, 52, 551,
552.
Скотт Вальтер (1771—1832), английский
писатель — 20, 78, 99, 128, 133, 316,
336, 362—366, 375, 380, 390, 503, 511,
560, 591, 601, 613, 624.
Скриб Огюстен-Эжен (1791—1861), фран¬
цузский драматург — 67.
Сшодери Жорж де (1601—1667), француз¬
ский писатель — 128.
Скюдери Мадлен де (1607—1701), фран¬
цузская писательница — 128.
Славин — см. Протопопов А. П.
Смарагдов Семен Николаевич (1805—
1871), писатель, автор учебников по
истории — 337.
Смирдин Александр Филиппович (1795—
1857), издатель, книготорговец, биб¬
лиограф — 64—68, 75, 79, 81, 89, 91,
277, 470—472, 552—559, 591, 617—618.
Снорри Стурлусон (1178—1241), исланд¬
ский прозаик и поэт — 420.
Соболевский Сергей Александрович
(1803—1870), библиограф, библиофил,
Друг Пушкина — 598.
Соймонов Федор Иванович (1682—1780),
писатель, гидрограф, сибирский губер¬
натор — 465.
Соколов Н. С., водевилист 1830—
1840-х гг. — 506.
Сократ (ок. 469—399 до н. э.), грече¬
ский философ — 97.
Соллогуб Владимир Александрович
(1813—1882), писатель — 331, 332, 335,
405—410, 498, 602—603, 622.
Соллогуб Надежда Львовна (в замуже¬
стве Свистунова; 1815—1903), двою¬
родная сестра В. А. Соллогуба, фрей¬
лина — 608.
Соловьев Сергей Васильевич (ум. 1875),
профессор русского языка и литера¬
туры в Гельсингфорском университе¬
те — 20, 21, 548.
Соловьев Сергей Михайлович (1820—
1879), историк, профессор Московского
университета — 547.
Солон (ок. 638—ок. 559 до н. э.) афин¬
ский государственный деятель — 97,
561.
Солоницын Владимир Аполлонович (ум.
после 1863), поэт и переводчик —
358, 590, 625.
644
Сомов Орест Михайлович (1793—1833),
писатель, критик — 79, 557, 591.
Сосницкий Иван Иванович (1794—1872),
актер — 620.
Софокл (ок. 497—406 до н. э.), древнегре¬
ческий драматург— 102, 127, 143, 349,
350, 494, 581.
Сперанский Михаил Михайлович (1772—
1839), государственный деятель — 604.
Спиридонов Василий Спиридонович
(1878—1952), советский литературо¬
вед — 626.
Срезневский Измаил Иванович (1812—
1880), филолог-славист, этнограф —
578.
Сталь Анна-Луиза-Жермена де (1766—
1817), французская писательница, тео¬
ретик литературы — 567, 609.
Станкевич Николай Владимирович
(1813—1840), поэт, философ, литера¬
тор; в 30-е гг. глава философско-лите¬
ратурного кружка в Москве — 549,
576.
Стасикрат (IV в. до н. э.), древнегрече¬
ский скульптор — 402.
Степанов Николай Александрович
(1807—1877), поэт, график-сатирик,
карикатурист — 67, 506.
Степанов Николай Степанович, владелец
типографии — 424.
Строев Владимир Михайлович (1812—
1862), журналист, переводчик — 509—
514, 610, 625—626.
Строев Павел Михайлович (1796—1876),
историк, археограф, библиограф — 420.
Струговщиков Александр Николаевич
(1808—1878), переводчик — 94, 121—
124, 336, 514, 559, 561, 569, 627.
Струйский Дмитрий Юрьевич (1806—
1856), поэт, композитор, музыкальный
критик — 67, 312, 555.
Стрыйковский Матвей (1547—?), поль¬
ский историк и поэт — 420.
Студитский Александр Ефимович, пере¬
водчик, журналист, педагог—336, 587.
Стурлезон Снорри — см. Снорри Стур¬
лусон.
Суворов Александр Васильевич (1729
или 1730—1800) — 61.
Сумароков Александр Петрович (1717—
1777), поэт и драматург — 44, 66, 69,
73, 74, 95, 114, 276, 278—282, 296, 367,
383, 410, 457—461, 464, 493—498, 550,
556, 561, 580, 581, 583, 585, 586, 591,
614—615, 621.
Сусанин Иван Осипович (?—1613), кост¬
ромской крестьянин, герой освободи¬
тельной войны — 454, 483.
Суханов Михаил Дмитриевич (ок. 1801 —
1843), поэт-самоучка— 125, 620.
Сушков Димитрий Петрович (1817—
1877), поэт — 67, 506.
Сушков Николай Васильевич (1796—
1871), поэт и драматург — 596.
Сцевола Гай Муций (конец VI — начало
V в. до н. э.), древнеримский леген¬
дарный герой — 242, 283.
Сципион Публий Корнелий (Африкан¬
ский Старший; ок. 235—183 гг. до
н. э.), древнеримский полководец —
55, 354, 513.
Тальма Франсуа-Жозеф (1763—1826),
французский актер — 66.
Тамерлан — см. Тимур.
Тассо Торквато (1544—1595), итальян¬
ский поэт —74, ИЗ, 117, 306, 316, 382,
391, 584, 595, 598, 601, 615.
Тауберт Иоганн Каспар (1717—1771), ис¬
торик — 460.
Тацит Публий Корнелий (ок. 58 — после
117), римский писатель-историк — 42,
127, 160, 326, 438.
Тегнер Эсайас (1782—1846), шведский
поэт — 159, 160, 336, 439—448, 611. ‘
Тезей — см. Тесей.
Теокрит — см. Феокрит.
Теренций Публий (ок. 195—159 до н. э.),
древнеримский драматург—8, 98, 100,
546, 560.
Терещенко Александр Власьевич (1806—
1865), этнограф — 606.
Тесей, легендарный царь Афин — 97«
Тибулл Альбий (ок. 50—19 до н. э.)3
древнеримский поэт — 95, 461.
Тик Людвиг (1773—1853), немецкий пи¬
сатель — 324, 336, 567.
Тимм Василий Федорович (Георг Виль¬
гельм; 1820—1895), художник — 83, 87,
501, 623.
Тимолеон (ок. 411—337 до н. э.), ко¬
ринфский полководец — 97.
Тимофеев Алексей Васильевич (1812—
1883), поэт — 67, 321, 423, 554, 555.
Тимур (1336—1405), среднеазиатский го¬
сударственный деятель, полководец,
эмир — 8, И.
Титов Владимир Павлович (1807—1891),
писатель, журналист — 597.
Толий Яков (1633—1696), голландский
филолог — 420.
Толмачев Яков Васильевич (1779—1873),
профессор словесности в Петербург¬
ском университете — 383, 595.
Толстая Сарра Федоровна (1821—1838),
поэтесса — 290.
Толстой Алексей Константинович (1817—
1875), писатель — 466—467, 616.
Толстой («Американец») Федор Ивано-
645
ВИЧ (1782—1846), гвардейский офи¬
цер — 119.
Толстой Федор Петрович (1783—1873),
скульптор, гравер и живописец — 90,
553, 559.
Толстой Феофил Матвеевич (1810—1881),
композитор, писатель и критик — 586.
Толстой Яков Николаевич (1791—1867),
один из руководящих членов «Зеле¬
ной лампы», член Союза благоденст¬
вия — 308, 584.
Толченов 1-й (старший) Павел Иванович
(1786 — ум. в 1840-х гг.), актер — 496.
Топбля Кирилл, украинский писатель
1830—1840-х гг. — 605.
Траум, сотрудничал в «Сыне отечест¬
ва»— 67.
Тредиаковский Василий Кириллович
(1703—1768), писатель, переводчик,
теоретик стиха — 281, 384, 458, 462, 498,
597, 614, 615.
Тренин Владимир Владимирович (1904—
1941), советский литературовед — 557,
591, 617, 618.
Третьяков Николай Николаевич (1815—=
1842), поэт и драматург — 506.
Трилунный — см. Струйский Д. Ю.
Тунман Иоганн Эрик (1746—1778), швед¬
ский историк — 420.
Тургенев Александр Иванович (1784—
1845), историк, археолог, друг Пуш¬
кина и Жуковского — 603, 614.
Тынянов Юрий Николаевич (1894—1943),
советский писатель, литературовед —
555, 556.
Тьер Луи-Адольф (1797—1877), француз¬
ский историк и политический дея¬
тель — 560.
Тьерри Огюстен (1795—1856), француз¬
ский историк — 295, 560, 583.
Уваров Сергей Семенович (1786—1855),
государственный деятель, министр на¬
родного просвещения, президент Ака¬
демии наук — 553, 559, 561, 562, 579,
584.
Узбек (Султан Мухаммед; ?—1342), хан
Золотой Орды, правил в 1313—
1342 гг. — 257.
Украинцев Емельян Игнатьевич (1641—
1708), государственный деятель, дип¬
ломат — 30, 31.
Улитин — см. Глазунов H. Н.
Усакина Татьяна Ивановна (1931—1966),
советский литературовед — 557.
Ухтомский Иван, князь, упоминаемый в
«Записках» Желябужского — 31.
Ушаков Андрей Иванович (1672—1747),
начальник тайной розыскной канцеля¬
рии — 465*
Фабий Максим Кунтатор Квинт (275—
203 до н. э.), древнеримский полково¬
дец и государственный деятель — 55,
354, 513.
Фалле К., актер и водевилист 1840-х гг.*—
486, 621.
Фальконе Этьен-Морис (1716—1791),
французский скульптор — 9, 546.
Фан-Дим — см. Кологривова Е. В.
Федор I Алексеевич (1661—1682), рус¬
ский царь с 1676 г.— 30, 61.
Федор Иванович (1557—1598), русский
царь с 1584 г. — 259, 369, 592.
Федоров Борис Михайлович (1794—
1875), журналист, драматург, детский
писатель — 67, 307, 471, 472, 555,
619.
Федоров Павел Степанович (1803—1879),
начальник репертуарной части петер¬
бургских театров, драматург, перевод¬
чик — 487.
Фемистокл (ок. 525 — ок. 460 до н. э.),
афинский государственный деятель и
полководец — 54, 97.
Феокрит (конец IV — 1-я пол. III в. до
н. э.), древнегреческий поэт — 95, 116,
126, 461.
Феофилакт, архиепископ тверской в
1740-е гг. — 464.
Филимонов Владимир Сергеевич (1787—
1858), поэт, беллетрист, драматург, ар¬
хангельский губернатор — 487—493,
621.
Филипп (до пострижения в монахи в
1537 г. — Федор Степанович Колычев;
1507—1569), церковный и политиче¬
ский деятель, митрополит (1566—
1568) — 48.
Фишер Е. Ф., владелец типографии в Пе¬
тербурге и издатель — 410, 453, 466,
472, 498.
Флориан Жан-Пьер-Клари де (1755—
1794), французский поэт, баснопи¬
сец— 127, 167, 570.
Фонвизин Денис Иванович (1744 или
1745—1792), писатель, драматург —
44, 67, 69, 162, 276, 290, 291, 320, 374,
410, 479, 592.
Фондель — см. Вондел Й.
Франклин Бенджамин (Вениамин; 1706—
1790), американский писатель-просве¬
титель, государственный деятель, уче¬
ный — 10, 326.
Френцель (Бранцель) Авраам (1656—-
1740), сербо-лужицкий этнограф и
языковед — 420.
Френцель (Бранцель) Михаил (1667—-
1752), сербо-лужицкий этнограф — 420.
Фридрих II (Великий Фридрих; 1712—
1786), прусский король с 1740 г. — 8<
646
Харламов Иван, дьяк, упоминаемый в
«Записках» Желябужского — 31.
Хафиз (наст, имя Шамседдин Мохам¬
мед; ок. 1325—1389 или 1390), персид¬
ский поэт — 99.
Хвостов Дмитрий Иванович (1757—1835),
поэт — 307, 619.
Хвощинский Федосей Филиппович, упо¬
минаемый в «Записках» Желябуж¬
ского — 30.
Хемннцер Иван Иванович (1745—1784),
поэт, баснописец — 95, 282, 295, 414*
Херасков Михаил Матвеевич (1733—
1807), писатель —66, 69, 122, 167, 282,
292, 316, 383, 410, 414, 438, 498, 562,
570, 582, 604.
Хогарт Уильям (1697—1764), английский
художник и гравер — 87.
Хозиков Н. М., временный владелец
«Древних российских стихотворений»,
собранных Киршей Даниловым — 42и
Хомяков Алексей Степанович (1804—
1860), поэт и публицист —134, 313,
341, 480, 481, 546, 547, 550, 567, 584, 594,
611.
Хрущов Андрей Федорович (1691—1740),
советник адмиралтейской конторы,
казнен вместе с Волынским — 465,
Цамппери Доменикино (1581—1641),
итальянский художник — 491.
Цезарь Гай Юлий (102 или 100—44 до
н. э.), древнеримский государствен¬
ный деятель, полководец, писатель,
оратор — 8, 55, 57, 98, 127,354, 394,513.
Цейтлин Александр Григорьевич (1901—
1962), советский литературовед — 622,
623.
Чаадаев Петр Яковлевич (1794—1856),
философ, публицист — 557.
Чаушанский Дмитрий Николаевич
(1896—1957), советский литературо¬
вед — 623.
Черейский Лазарь Абрамович (р. 1910),
советский литературовед — 598.
Черкасский Яков (Урускан) Куденето-
вич (ум. 1666), государственный, по¬
литический и военный деятель — 21.
Чернецкий Д., поэт 1830—1840-х гг. —
506.
Чингисхан (собств. имя Тэмуджин, Те-
мучин; ок. 1155—1227), основатель еди¬
ного Монгольского государства, пол¬
ководец — 8, 98.
Чичерин Борис Николаевич (1828—1904),
философ, историк, публицист — 547.
Чужбинский — см. Афанасьев А. С.
Чулков Михаил Дмитриевич (1743 или
1744—1792), писатель и журналист •—*
165, 420, 423.
Шаликов Петр Иванович (1767—1852),
писатель и журналист — 307, 425.
Шаль Виктор-Эвфемон-Филарет (1798—*
1873), французский писатель, кри¬
тик — 152.
Шапкин Иван, дьяк, упоминаемый в
«Записках» Желябужского — 31.
Шаплет Самуил Самуилович (?—1834),
переводчик — 591.
Шарокан — см. Шарукан.
Шарукан, половецкий хан, дед Конча-
ка — 571.
Шатобриан Франсуа-Рене (1768—1848),
французский писатель — 435, 458.
Шатров Николай Михайлович (1767—
1841), поэт — 307.
Шафиров Петр Павлович (1669—1739),
государственный деятель, дипломат,
писатель, сподвижник Петра I — 49.
Шахова Елизавета Никитична (1821—?),
писательница — 506.
Шаховской Александр Александрович
(1777—1846), писатель, драматург,
театральный деятель — 307, 471, 554.
Шварц, автор «Diplomatische Geschi¬
chte»— 420.
Шевкал (?—1327), татарский посол, уби¬
тый в Твери — 257.
Шевченко Тарас Григорьевич (1814—■
1861) — 90, 416, 502, 559, 623.
Шевырев Степан Петрович (1806—1864),
критик, историк литературы, поэт —
306, 326, 341, 382—389, 546—548, 560,
561, 584, 587, 588, 592 — 599, 604, 607,
610—612, 615, 625, 626.
Шедий Элиас (1615—1641), немецкий эт¬
нограф — 420.
Шейн Михаил Борисович (ум. 1634),
полководец и государственный дея¬
тель — 48.
Шекспир Уильям (1564—1616) — 9, 76, 90,
98, 128, 131, 132, 136, 138, 150, 152, 153,
194, 282, 290, 317, 318, 321, 322, 336—
338, 375, 434, 458, 463, 468, 479, 494,
496, 497, 560, 567, 569, 582, 587, 615t
616, 620, 621, 625.
Шеллинг Фридрих Вильгельм Йозеф
(1775—1854), немецкий философ — 395,
463, 596, 616.
Шенборн Готлиб Фридрих Эрнст (1737—
1789), секретарь датского консульства
в Алжире — 627.
Шенье Андре-Мари (1762—1794), фран¬
цузский поэт и публицист — 113, 561.
Шереметев Борис Петрович (1652—1719),
фельдмаршал, сподвижник Петра I —
49, 56, 261,
647
Шереметев Василий, стольник, упоминае¬
мый в «Записках» Желябужского —
31.
Шереметев Владимир, стольник, упоми¬
наемый в «Записках» Желябужско¬
го—31.
Шереметев Петр Васильевич, боярин,
упоминаемый в «Записках» Желябуж¬
ского — 31.
Шерепери С., сотрудничал в украинском
альманахе «Ластовка»— 416.
Шерер Иоганн Бенедикт (1741—1824), не¬
мецкий историк — 420.
Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих
(1759—1805) — 20, 90, 102, 103, 112, 113,
128, 133, 152, 302, 303, 305, 311, 316, 318,
321, 338, 348, 351, 375, 386, 415, 454,
466, 468, 480, 482, 493, 514, 560, 584,
589, 614, 616, 621, 626.
Шиповский Г., переводчик 1830-х гг. —
570.
Ширинский-Шихматов Сергей Александ¬
рович (1783—1837), поэт, член Акаде¬
мии наук — 34, 549, 555.
Шишков Александр Ардальонович
(1799—1832), поэт, переводчик — 308,
579, 584.
Шишков Александр Семенович (1754—
1841), адмирал, министр народного
просвещения, президент Российской
академии, поэт, переводчик, филолог,
критик—64, 68—75. 92, 167—170, 553—
556, 559, 563, 570, 571.
Шихматов-Ширинский—см. Ширинский-
Шихматов С. А.
Шлегель Август Вильгельм (1767—1845),
немецкий историк литературы, кри¬
тик, поэт, переводчик — 103, 128, 132,
386, 567.
Шлегель Фридрих (1772—1829), немец¬
кий критик, философ, писатель — 103,
128, 132, 386, 434, 567, 610.
Шлецер Август Людвиг (1735—1809), не¬
мецкий историк, занимался древним
периодом русской истории — 294, 547,
583.
Шмурло Евгений Францевич (1853—
1926), историк литературы — 546.
Шнейдер Иоганн Готлиб (1750—1809),
немецкий филолог и натуралист —
420.
Шпис Христиан Генрих (1755—1799), не¬
мецкий драматург — 362.
Шуберт Франц Петер (1797—1828), авст¬
рийский композитор — 511.
Шувалов Иван Иванович (1727—1797),
государственный деятель, генерал-
адъютант, первый куратор Москов¬
ского университета — 280, 460, 493,
498, 581, 614, 615, 621.
Шумилов, слуга Д. И. Фонвизина — 290,
582.
Шумилов А., переводчик 1840-х гг. —
585.
Щедровский Игнатий Степанович (1815—
1870), художник — 502, 623.
Щепкин Михаил Семенович (1788—1863),
актер — 579, 594, 599, 623.
Щеткин Яков Александрович, поэт 1830—
1840-х гг. — 67, 357, 506.
Щуровский Григорий Ефимович (1803—
1884), геолог, минералог, профессор
Московского университета — 336.
Эверс Иоганн Филипп Густав (1781—
1830), русский историк, по националь¬
ности немец — 547.
Эзоп (VI в. до н. э.), древнегреческий
баснописец — 386.
Эйхлер Иван Христианович (?—1785),
кабинет-секретарь при Анне Иоаннов¬
не — 465.
Эсхил (ок. 525—456 до н. э.), древнегре¬
ческий драматург— 154, 156, 157, 569.
Ювенал Децим Юний (ок. 60—ок. 127),
римский поэт-сатирик — 391.
Юлиан Отступник, Флавий Клавдий
Юлиан (331—363), римский император
с 361 г. — 158, 569.
Юркевич Петр Ильич (?—1884), драма¬
тург — 601.
Юстиниан I Великий (483—565), визан¬
тийский император с 527 г. — 19, 548.
Языков Григорий Павлович, упоминае¬
мый в «Записках» Желябужского —»
31.
Языков Николай Михайлович (1803-*
1847), поэт —312, 313, 341,
Якоби Борис Семенович (1801—1874),
физик — 623.
Яковлев Павел Лукьянович (1773—1817),
писатель — 88, 558.
Якубович Андрей Федорович (70-е гг«
XVIII в. — 40-е гг. XIX в.), писатель,
издатель «Древних российских стихо¬
творений», собранных Киршею Дани¬
ловым— 184, 421.
Якубович Лукьян Андреевич (1805—
1839), поэт — 450.
Якушкин Вячеслав Евгеньевич (1856—
1912), историк и литературовед —=
553.
Ярослав Владимирович I Мудрый (987—
1054), великий киевский князь — 473.
Ярослав Владимирович (Осмомысл; ум.
1187), князь галицкий с 1153 г.— 173,
572.
УКАЗАТЕЛЬ ПЕРИОДИЧЕСКИХ ИЗДАНИЙ
«Атеней» (Москва, 1828—1830), журнал
«наук, искусств и изящной словесно¬
сти», изд, М, Г. Павлов — 557.
«Библиотека для чтения» (СПб., 1834—
1865), журнал «словесности, наук, ху¬
дожеств, промышленности, новостей и
мод», изд. А. Ф. Смирдин, в 1834—
1849 гг. — ред. О. И. Сенковский, до
1836 г. совместно с Н. И. Гречем — 77,
92, 324—326, 328, 330, 331, 333, 335, 336,
368, 416, 469, 472, 506, 554, 556, 585—>
587, 591, 592, 601, 608, 612, 617, 625.
«Библиографические записки» (Москва,
1858—1859, 1861), журнал, изд.
H. М. Щепкин, ред. А. Н. Афанасьев,
в 1861 г. — H. М. Щепкин и В. И. Ка¬
саткин — 581.
«Благонамеренный» (СПб., 1818—1826),
журнал, изд. А. Е. Измайлов — 289,
492, 582.
«Вестник Европы» (Москва, 1802—1830),
журнал. В разные годы изд. H. М. Ка¬
рамзин, П. П. Сумароков, М. Т. Каче-
новский, В. А. Жуковский, В. В. Из¬
майлов — 89, 278, 279, 492, 557, 558,
580, 585, 596, 597, 603, 611.
«Галатея» (Москва, 1829—1830, 1839—
1840), журнал «литературы, новостей
и мод», изд. С. Е. Раич (Амфитеат¬
ров) — 79, 506, 584, 611.
«Денница» (Москва, 1830—1834), альма¬
нах, изд. М. А. Максимович — 80.
«Домашняя беседа» (СПб., 1858—1877),
газета, изд. В. И. Аскоченский — 623.
«Живописное обозрение» (Москва, 1835—
1844), первый в России научно-попу¬
лярный иллюстрированный журнал,
изд. А. Семен — 87.
«Журнал древней и новой словесности»
(СПб., 1819), изд. В. Н. Олин — 584.
«Журнал министерства внутренних дел»
(СПб., 1829—1831), изд. Н. И. Греч—
602.
«Звезда», литературно-художественный
и общественно-политический журнал,
издается в Ленинграде с 1924 г. —
583.
«Каллиопа. Труды благородных воспи¬
танников Университетского пансио¬
на». (Москва, 1815—1820), сборник
выходил четыре раза — 596.
«Карманная книжка для любителей
русской старины и словесности»
(СПб., 1829—1830), в 1829 г. — альма¬
нах, в 1830 г. — журнал; изд.
В. Н. Олин — 584.
«Колокольчик» (СПб., 1831), литератур¬
ная газета; изд. В. П. Олин и В. Я. Ни¬
конов — 584.
«Ластовка» (СПб., 1841), украинский
альманах, изд. Е. П. Гребенка — 327,
416—418, 570, 605.
«Литературная газета» (СПб., 1830—
1831), ред.-изд. по ноябрь 1830 г.—
А. А. Дельвиг, затем О. М. Сомов —
430, 557, 558, 609.
«Литературная газета» (СПб., 1840—
1849), ред.-изд. А. А. Краевский — 328,
329, 620.
649
«Литературные листки» (СПб., 1823—^
1824), журнал, изд, Ф., В, Булгарин
585.
«Литературные прибавления к «Русско¬
му инвалиду» (СПб., 1831—1839), га¬
зета, ред. А. Ф. Воейков; в 1837—»
1839 гг.— А. А. Краевский — 79, 612.
«Литературный критик» (Москва, 1933—?
1940), ежемесячный журнал литера¬
турной теории, критики и истории ли¬
тературы — 566.
«Маяк современного просвещения и об¬
разованности» (СПб., 1840—1845),
журнал литературно-политический,
изд. В. П. Поляков, с середины
1840 г. — П. А. Корсаков и С. А. Бу-
рачек, затем Ю. А. Юнгмейстер. Ред<
П. А. Корсаков и С. А. Бурачек, о
1842 г. — С. А. Бурачек — 555, 557, 568,
605, 607, 611.
«Молва» (Москва, 1831—1836), газета
«мод и новостей», приложение к жур¬
налу «Телескоп», изд.. Н. И. Надеж¬
дин — 79, 603.
«Москвитянин» (1841—1856), журнал,
изд. М. П. Погодин; в 1845 г. ред«
И. В. Киреевский — 326, 330, 546—550,
568, 587, 594, 598, 599, 604, 607—609,
611, 612, 626.
«Московские ведомости» (1756—1917),
газета, в разные годы — ред. П. И. Ша¬
ликов, H. Н. Поповский, А. А» Бар¬
сов, П. Д. Вениаминов — 607.
«Московский вестник» (1827—1830), жур¬
нал, орган «Общества любомудров»,
изд.-ред. М. П. Погодин — 385, 582, 593г
597, 598.
«Московский Меркурий» (1803), журнал*
изд. П. И. Макаров — 556.
«Московский наблюдатель» (1835—1839),
«журнал энциклопедический», в 1835—*
1839 гг. ред. В. П. Андросов, в 1838—
1839 гг.—неофициальный ред. В. Г. Бе¬
линский, изд. Н. С. Степанов — 333,
549, 569, 572, 579, 594, 598, 599, 603, 604,
610.
«Московский телеграф» (1825—1834),
журнал «литературы, критики, наук
и художеств», изд. Н. А. Полевой —
79, 430, 463, 550, 557, 583, 585, 588, 590—
591, 595, 602, 609.
«Наши, списанные с натуры русскими»
(СПб., 1841—1842), сборник, выходил
отдельными выпусками (14 вып.), изд.
Я. И. Исаков, ред. А. П. Башуцкий —
383, 389, 501—503, 595, 622—624.
«Одесский альманах» (1839—1840), изд«
Д. М. Княжевич, при сотрудничестве
Н. И. Надеждина — 331, 342, 562, 587.
«Одесский вестник» (1827, 1828—1893),
газета, политическая, экономическая
и литературная. Изд.-ред. в разное
время — А. Левшин, П» А. Зеленый,
С. Ю. Ломицкий — 453,
«Отечественные записки» (СПб., 1820—^
1830, 1839—1884), журнал «учено-лите¬
ратурный и политический», нзд«
П. П. Свиньин; с 1839 г. изд.-ред*.
A. А. Краевский — 30, 74, 94, 152, 159,
230, 322, 324, 328—331, 333, 335, 336,
342, 343, 347, 406, 419, 425, 428, 429, 435,
439, 452, 461, 462, 469, 472, 499, 502,
503, 543—545, 549, 552—555, 559, 562,
563, 565, 568, 570, 574, 579, 582, 585,
587, 590, 592, 594, 595, 599, 600, 602—
608, 611—617, 619, 621—627.
«Пантеон русского и всех европейских
театров» (СПб., 1840—1841), журнал,
изд. В. П. Поляков, ред. Ф. А. Кони«
В 1842 г. слился с журналом «Репер¬
туар русского театра», образовав но¬
вый журнал «Репертуар русского и
пантеон всех европейских театров»—
336, 467, 468, 615, 617.
«Репертуар русского театра» (СПб.,
1839—1841), театральный журнал, изд.
И. П. Песоцкий. В 1842 г. слился с
журналом «Пантеон русского и всех
европейских театров», образовав но¬
вый журнал «Репертуар русского и
пантеон всех европейских театров»
336, 467, 468, 585, 587, 615, 617.
«Репертуар русского и пантеон всех
европейских театров» (СПб., 1842—
1856), театральный журнал. Изд. в
разное время — И. П. Песоцкий,
B. С. Межевич, Ф. А. Кони. Ред. в
разное время — Ф. В. Булгарин,
В. С. Межевич, Ф. А. Кони — 617.
«Рецензент» (СПб., 1821), газета, изд,
В. Н. Олин — 584.
«Российский музеум, или журнал евро¬
пейских новостей» (Москва, 1815),
изд. В. В. Измайлов — 308.
«Русская беседа» (СПб., 1841—1842),
собрание сочинений русских литера¬
торов, издаваемое в пользу А. Ф. Смир-
дина, литературный сборник — 323,
330, 331, 333, 335, 470—472, 555, 617г
618, 622.
«Русская литература», историко-литера¬
турный журнал, выходит с 1958 г. в
Ленинграде — 546.
«Русская старина» (СПб., 1870—1918),
650
исторический журнал, основатель
3VI. И. Семевский. Изд.-ред. В. А. Се-
мевский, М. И. Семевский и др. —
553, 617.
«Русский архив» (Москва, 1863—1917),
историко-литературный сборник. Нзд.-
ред. П. И. Бартенев — 610.
«Русский вестник» (Москва, 1808—1820,
1824), журнал, изд. С. Н. Глинка —
614.
«Русский вестник» (СПб., 1841—1844),
журнал, изд.-ред. Н. И. Греч, за¬
тем — Н. А. Полевой, с конца 1842 г.—
П. П. Каменский — 326, 327, 458, 493,
586, 587, 589, 614, 617, 627.
«Русский инвалид» (СПб., 1813—1917),
газета, й 1816—1847 гг. выходила под
названием «Русский инвалид, или Во¬
енные ведомости»—329..
«Санкт-Петербургские ведомости»
(1728—1917), газета. Ред. в разное
время — Г. Ф. Миллер, И. И. Тауберт,
И. Ф. Богданович, А. Н. Очкин — 329.
«Северная пчела» (СПб., 1825—1864), га¬
зета «политическая и литературная»,
в 1825—1830 гг. изд. Ф. В. Булгарин,
в 1831—1859 гг. — Ф. В. Булгарин и
Н. И. Греч — 76, 77, 79, 328, 329, 407,
436, 437, 472, 555, 557, 586, 591—593,
601, 602, 610, 611, 617, 618, 623, 627.
«Северные цветы» (СПб., 1825—1832),
альманах, изд. И. В. Сленин, ред.—
А. А. Дельвиг, с 1827 г. — А. А. Дель¬
виг при участии О. М. Сомова — 430,
557, 597.
«Современник» (СПб., 1836—1866), лите¬
ратурный журнал, основан А. С. Пуш¬
киным, с 1838 г. изд.-ред. П. А. Плет¬
нев, с 1847 г. — Н. А. Некрасов и
И. И. Панаев — 326, 328, 383, 425, 430,
431, 586, 603, 609, 617, 620, 624.
«Сто русских литераторов» (СПб., 1838—?
1845), альманах, изд. А. Ф. Смирдин—
64—94, 430, 431, 552—559, 568, 590, 608,
617.
«Сын отечества» (СПб., 1812—1844,1847—*
1852), журнал «исторический и поли¬
тический». В 1829—1838 гг. издавался
под названием «Сын отечества и Се¬
верный архив». В разные годы ред*
и изд. Н. П. Греч, Ф. В. Булгарин,
А. Ф. Смпрдин и др. — 323, 324, 368,
430, 463, 585, 589, 592, 602, 611, 612,
616, 617, 625.
«Телескоп» (Москва, 1831—1836), жур¬
нал «современного просвещения-), изд.
Н. И. Надеждин— 79, 333, 368, 430, 558t
588, 595, 598, 603, 611.
«Труды общества любителей российской
словесности при императорском Мос¬
ковском университете» (1812, 1816—=
1826)—559, 597.
«Урания» (Москва, 1826), альманах, изд*
М. П. ПОГОДИН — 581, 597, 615.
«Утренняя заря» (СПб., 1839—1843),
литературный альманах, изд.*
В. А. Владиславлев — 335, 569, 586, 608.
«Ученые записки императорского Мо¬
сковского университета» (1833—=
1836).— 625.
«Ученые записки Ленинградского уни¬
верситета», выходят с 1935 rt— 594,
605, 606.
«Физиология Петербурга» (СПб., 1845),
альманах, изд. H. А, Некрасов — 622,
«Эконом. Хозяйственная общеполезная
библиотека» (СПб., 1841—1853), еже¬
недельный журнал, изд. И. П. Песоц-
кий, с 1849 г. — Ю. А. Юнгмейстер*
Ред. Ф. В. Булгарин — 557, 602.
«Эхо» (Москва, 1830, 1831), литератур¬
ный альманах — 615.
«Юридические записки» (Москва, 1842),
альманах, изд. П. Г. Редкин — 337ÿ
«Les Français peints par eux-mêmes»
(«Французы в их собственном изо¬
бражении»; Париж, 1840), француз¬
ский альманах, изд. А.-Л. Кюрмер
622.
«Le Journal des Debas» (Париж, 1789—
1942), французская еженедельная га¬
зета, созданная первоначально для от¬
четов о прениях в Национальном со¬
брании — 473s
«Revue Parisienne» («Парижское обозре¬
ние» (Париж, 1840), французский жур¬
нал, изд. О. Бальзак, вышло три но¬
мера— 513, 626.
СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
Автограф 1-й страницы 2-й статьи «Россия до Петра
Великого».
Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Сал¬
тыкова-Щедрина (Ленинград).
Автограф 3-й страницы 3-й статьи «Древние российские
стихотворения...». Государственная библиотека СССР им,
В. И. Ленина (Москва).
Автограф 33-й страницы 3-й статьи «Древние российские
стихотворения...». Государственная библиотека СССР им.
В. И. Ленина (Москва).
Автограф 4-й статьи «Древние российские стихотворе¬
ния...». Государственная библиотека СССР им. В. II. Ленина.
СОДЕРЖАНИЕ
СТАТЬИ
(март 1841 — март 1842)
(Россия до Петра Великого)
Деяния Петра Великого, мудрого преобразителя России...
Сочинение И. И. Голикова.
История Петра Великого. Сочинение Вениамина Берг¬
мана. Перевел с немецкого Егор Аладьин.
О России в царствование Алексия Михайловича. Совре-
менное сочинение Григорья Кошихина
7
543
Сто русских литераторов. Издание книгопродавца А. Смир-
дина. Том второй
64
552
Римские элегии. Сочинение Гете. Перевод Струговщикова .
94
559
/Статьи о народной поэзии)
Древпие российские стихотворения, собранные Киршею
Даниловым.
Древние русские стихотворения (,) служащие в допол¬
нение... к Кирше Данилову. Собранные М. Сухановым
Сказания русского народа, собранные И. Сахаровым.
Русские народные сказки
125
562
276
579
Стихотворения Аполлона Майкова
340
587
Кузьма Петрович Мирошев. Русская быль времен Екате¬
рины II. Сочинение М. Н. Загоскина
361
590
Педант. Литературный тип
382
592
Руководство к всеобщей истории. Сочинение Фридриха
Лоренца
390
600
РЕЦЕНЗИИ И ЗАМЕТКИ
(март 1841 — март 1842)
На сон грядущий. Отрывки из вседневной жизни. Сочинение
графа В. А. Соллогуба
405
602
Душенька, древняя повесть И. Богдановича
410
603
В первой колонке цифр указывается страница текста, во второй
примечаний.
653
Бернард Мопрат (,) или Перевоспитанный дикарь (,) Сочи¬
нение Жорж Занд (г-жи Дюдеван) 415 604
Ластовка. ...Собрал Е. Гребенка... Сватанье. Малороссийская
опера в трех действиях. Сочинение Основьяненка . . . 416 605
- Сказания русского народа, собранные И. Сахаровым. Том
первый с • • • 419 605
'/Русские народные сказки. Часть первая • ••»«*»« 423 606
/Москве благотворительной. Ф. Глинки 424 607
Сочинения Александра Пушкина. Томы IX, X и XI . . . . 428 608
Фрптиоф, скандинавский богатырь. Поэма Тегнера в рус¬
ском переводе Я. Грота . * - 439 611
Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова. Издание
второе . , > . • , 448 612
Стихотворения графини Е. Ростопчиной 453 613
Очерки жизни и избранные сочинения Александра Петрови¬
ча Сумарокова... изданные Сергеем Глинкою... Часть I... 457 614
Русская история для первоначального чтения. Сочинение
Николая Полевого 461 615
Упырь. Сочинение Краснорогского * . 466 616
Сказка за сказкой. I. Сержант Иван Иванович, или Все за
одно. Исторический рассказ Н. В. Кукольника .... 467 616
Русская беседа, собрание сочинений русских литераторов,
издаваемое в пользу А. Ф. Смирдина. Том I 470 617
История России в рассказах для детей. Сочинение Алексан¬
дры Ишимовой 472 619
Русский театр в Петербурге 474 619
Непостижимая. Владимира Филимонова 487 621
Очерки жизни и избранные сочинения Александра Петрови¬
ча Сумарокова, изданные Сергеем Глинкою... Часть вто¬
рая и третья 493 621
Жизнь и похождения Петра Степанова сына Столбикова...
Рукопись XVIII века 498 621
Повесть Ангелина... Сочинение Николая Молчанова * . . . 499 622
Наши, списанные с натуры русскими » 501 622
• Оливер Твист. Роман г-на Диккенса (Boz) ....... 503 624
Человек с высшим взглядом, или Как выйти в люди. Сочи¬
нение Е. Г 504 625
Цветы музы. Сочинение Александра Градцева 506 625
Париж в 1838 и 1839 годах. Соч. Владимира Строева . . . 509 625
Сочинения Гете, (.) Выпуск I 514 626
Два призрака. Роман. Соч. Ф. Фан-Дима 515 627
Примечания 519
Указательимен 628
Указатель периодических изданий
Список иллюстраций
649
652
Б 43
Белинский В. Г.
Собрание сочинений. В 9-ти томах. Т. 4. Статьи, рецензии
и заметки, март 1841 — март 1842. Ред. С. И. Машпнскпй.
Подготовка текста В. Э. Бограда. Статья Ю. В. Манна.
Примеч. А. Л. Осповата и Л. С. Пустильник. М., «Худож.
лит.», 1979. 654 с.
В четвертый том входят статьи, рецензии и заметки Белинского, напи¬
санные им в марте 1841 — марте 1842 года,
„ 70202-349
Б подписное 8Р1
028 (01)-79 д
Виссарион Григорьевич
БЕЛИНСКИЙ
Собрание сочинений, т. 4
Редактор И. Михайлова
Художественный редактор
Г. Масляненко
Технический редактор
С. Ефимова
Корректоры
Г. Киселева и О. Наренпова
ИБ № 1038
Сдано в набор 4.07.78. Подписано к пе¬
чати 20.11.78. Формат 60x90*/1в. Бумага
типогр. № 1. Гарнитура «Обыкновенная
новая». Печать высокая. 41,0 уел. печ. л.
48,173 + 1 нак.=48,425 уч.-изд. л. Тираж
100 000 экз. Заказ 51. Цена 1 р. 90 к,
Издательство «Художественная литера¬
тура», Москва, Б-78, Ново-Басманная, 19
Ордена Октябрьской Революции, ордена
Трудового Красного Знамени Ленин¬
градское производственно-техническое
объединение «Печатный Двор» имени
А. М. Горького «Союзполиграфпрома»
1гри Государственном комитете СССР по
делам издательств, полиграфии и книж¬
ной торговли. 197136, Ленинград, П-136,
Гатчинская, 26