ЛЕВ ГИНШ

ЛЕВ ГИНЗБУРГ

Цена пепда
'J г а лишки

СОВЕТСКИЙ

ПИСАТЕЛЬ

МОСКВА

1962

t>2
Г49
В этой книге перед читателем проходит ве­
реница зловещих персонажей: Гиммлер, Геринг,
Эйхман... Это — недавнее прошлое Германии, те­
ни фашизма. Но сквозь призрачное лицо Эйх­
мана проступает физиономия Глобке, казненный
Кейтель оборачивается живым Хойзингером
или Ферчем, и это не прошлое, и настоящее:
шестидесятые годы, Западная Германия...
Автор книги ((Цена пепла» — писатель-пуб­
лицист и известный переводчик немецкой поэзии
Лев Гинзбург — на основании личных наблюде­
ний и многих документов напоминает об угро­
зе всеобщему миРУ, которая исходит из Запад­
ной Германии, омрачая жизнь человечества.
Вместе с тем в книге дана широкая карти­
на новой, мирной жизни немецкого народа в
Германской Демократической Республике.
Главная идея книги — необходимость ско­
рейшего заключения германского мирного до­
говора.
Своеобразной лирической иллюстрацией к
книге являются стихи немецких поэтов, клас­
сиков и современников, многие из которых впер­
вые переведены Львом Гинзбургом на русский
язык.

Памяти моего отца

ГОЛОВА ЧЕЛОВЕКА

В музее немецкой истории в Берлине я видел голову перво­
бытного человека. Германия гордится сделанной сто лет назад
редчайшей находкой: череп был обнаружен в долине реки Heан дер, близ Дюссельдорфа. Отсюда название — неандерталец.
Угрюмый пращур исподлобья смотрит на посетителей. Па­
леонтологические эпохи обкатывали, шлифовали череп, как
море шлифует камень. Они придали ему гармонические фор­
мы, избороздили извилинами мозг: затеплилась мысль. Прошли
тысячи веков, абстрактную мысль стали считать признаком
существования человека: cogito, ergo sum! — я мыслю, следова­
тельно, я существую!
В музейном запаснике хранится другой экспонат — голова
узника, засушенная «специалистами» в Бухенвальде. Эта голо­
ва — сувенир. Ее отделили от тела, подвергли обработке. Голо­
ва человека украсила письменный стол начальника лагеря...
Между двумя этими экспонатами есть известная связь. Не­
андерталец — начало взлета; «специалисты» из Бухенвальда —
предел падения. Казалось бы, после «бухенвальдекой головы»
человечество должно было навсегда погрузиться в ночь, в оди­
чание, обезуметь от ужаса. Этого не случилось. Палеонтологи­
ческие эпохи не зря совершенствовали неуклюжий череп.
Победа в сорок пятом году была в то же время победой чело­
веческого разума над разнузданными инстинктами зверя.
С тех пор прошло шестнадцать лет. Победа сорок пятого го­
да требует закрепления. Победители должны подтвердить, что
5

они не отказываются от своих святых целей: навсегда искоре­
нить германский милитаризм и нацизм, не допустить, чтобы
Германия когда-либо вновь угрожала всеобщему миру. Надо
покончить с остатками второй мировой войны, не давать ре­
ваншистам никаких зацепок и лазеек — ни политических, ни
юридических.
Вот почему мы говорим о мирном договоре с Германией.
Это призыв к разуму. Надо честно поразмыслить над поло­
жением дел. Gogito, ergo sum — формула Декарта — приобре­
тает сегодня конкретное и прямое значение: я мыслю, следо­
вательно, я существую. Отказ от мысли может привести к тому,
что прекратится существование многих миллионов людей на
земле.
«Специалисты» по засушке голов недовольны. В условиях
прочного мира бухенвальдские «забавы» исключаются. Начи­
ная с 9 мая 1945 года каждый послевоенный день они рассмат­
ривали как предвоенный, ждали сигнала, команды. Еще недав­
но они прибегали к камуфляжу, сами изображали из себя ми­
ротворцев. Сейчас они говорят, не стесняясь: если подпишут
мир, мы начнем воевать!..
Иногда понятие «реваншизм» кажется слишком расплывча­
тым. Некоторые склонны полагать, что спор идет только о
границах, о «рынках». История между тем показала, что гер­
манский милитаризм, особенно в его фашистском варианте, нс
ограничивается одними лишь территориальными «претензия­
ми». Ему нужно кое-что послаще: сувениры из человеческих
голов, океаны крови, повальное безумие.
Давайте все мы вместе еще раз взглянем на голову, засу­
шенную в Бухенвальде. Чья это голова? Коммуниста? Еврея?
Пленного советского пехотинца или британского летчика? Не
знаем. А могла быть и моей головой и вашей, — это надо по­
нять, вдуматься в это как следует...
6

Эти заметки написаны с позиций человека, чья голова мог­
ла стать сувениром.
Бывая в Германии, размышляя над немецкими делами, я
стараюсь понять: избавлен ли я от угрозы, или она еще про­
должается? Что означает для меня мирный договор с немцами,
под чем должен он «подвести черту», кто в Германии поддер­
живает этот договор и кого он не устраивает?
Я знаю ГДР — заводы демократического Берлина, верфи
Ростока, Дрезденскую галерею и сельскохозяйственные коопе­
ративы в округе Франкфурт-на-Одере. Рабочие Шведта, кото­
рые в лесной глухомани строят город и нефтеобрабатывающий
комбинат, куда из Башкирии через Польшу поступит советская
нефть, не помышляют о моей голове и никому не угрожают.
Шестнадцать лет назад они избавились от ненавистного на­
чальства (длинная была вереница — от фюрера до фельдфебе­
ля, от владельца завода до мастера, который придирался, до­
носил, выматывал душу) — сами стали владельцами, властью.
Позже я постараюсь рассказать историю села Мюнхеберг —
я бывал там, видел, как выращивают картофель и кукуруз}
крестьяне, которых в тридцать девятом году толкнули за «жиз­
ненным пространством» в Польшу, в сороковом — во Францию,
а в сорок первом — в Советский Союз: <в Мюнхеберге земли
для них не было, она принадлежала помещику, гитлеровскому
пилоту. Теперь положение изменилось: помещик оказался без­
земельным, бежал в Западную Германию, землю в Мюнхеберге
отдали батракам. «Жизненным пространством» стали для них
поля мюнхебергского кооператива, жизненным в прямом
смысле слова потому, что именно на этом пространстве они
своим трудом впервые обеспечили достойную жизнь себе и
своим детям.
Этим людям мирный договор нужен не меньше, чем нам:
он должен закрепить все то, что ими достигнуто, в междуна­
7

родном масштабе признать их право на строительство в Шведте и на урожай в Мюнхеберге.
К Германской Демократической Республике мы «неравно­
душны». Помимо политических, хозяйственных и культурных
связей есть еще связи сердца. Сорок четыре года назад, в ок­
тябрьском Петрограде, моряки Центробалта отстучали радио­
грамму немецким матросам: братья, объединим нашу борьбу,
да здравствует социалистическая Германия!
Я был мальчиком — помню постановку в красном уголке
при домкоме: изображали «революцию в Германии» — «ротфронтовцы» сломали ворота тюрьмы, громила «штурмовик»
поднял вверх руки...
Долго пришлось ждать, пока это на самом деле произойдет:
почти все участники той домкомовской постановки сложили го­
ловы в боях с фашизмом, но штурмовик все же поднял руки
вверх, и ворота тюрьмы были взломаны.
Ротфронтовцы основали свое государство. В 1949 году мы
прочитали в газетах приветствие: «Президенту Германской Де­
мократической Республики — господину Вильгельму Пику».
В Берлине я видел министра, который командует вооружен­
ными силами республики. Это генерал-лейтенант Гейнц Гофман.
Он персонаж наших революционных постановок, герой наших
несен. В начале тридцатых годов молодой слесарь созывал на
антифашистские сходки комсомольцев Мангейма. Позднее он
был военкомом 11-й интербригады в Испании...
Можно долго рассказывать о том, кто живет и работает в
ГДР, но об этом после, пока скажем о том, кто в ней «не жи­
вет».
В Германской Демократической Республике не живет
г-н Крумей.
20 июня 1942 года оберштурмбанфюрер GG Крумей послал
докладную записку оберштурмбанфюреру GC Эйхману. Он за­
8

прашивал, как поступить с чешскими детьми «в количестве
88 человек», вывезенными им из деревни Лидице в Лицманштадт, — я с трудом разбираю бледную фотокопию: «после изъ­
ятия личных вещей и ручной клади... мной доставлены...
настоятельно прошу дать указание о дальнейшем назначе­
нии...»
Г-н Крумей живет не в ГДР, а в Западной Германии — он
владелец москательного магазина в Корбахе (земля Гессен) и
председатель окружного комитета «партии переселенцев».
В Германской Демократической Республике не живет также
генерал Фридрих Ферч. Он достаточно широко известен — в
архивы на «вечное хранение» переданы протоколы допросов и
приговор по делу начальника штаба 18-й немецкой армии, ко­
торая подвергла блокаде Ленинград и расстреливала его жи­
телей из дальнобойных пушек.
Сохранилась страшная карта — образец гестаповской топо­
графии: Белоруссия, Прибалтика, Новгородская область и
«Санкт-Петербург». На карте, в виде условного знака, нарисова­
ны гробы, и возле них цифры — 35 238, 41828, 136 421. Это ко­
личество мирных советских граждан, уничтоженных оккупан­
тами. Между Новгородом, Уторгошем и Старой Руссой тоже
есть гробик. Его наполнили трупами войска генерала Ферча.
В 1955 году Ферча передали правительству Западной Гер­
мании как военного преступника: сами решайте, как с ним
поступить дальше. В те дни скептики предсказывали, что Фер­
ча освободят от наказания, амнистируют, могут даже дать пен­
сию.
Пенсию ему не дали, положили твердый оклад: Ферч назна­
чен главнокомандующим бундесвера.
Если бы мы просмотрели адресные книги всех городов Гер­
манской Демократической Республики, мы не нашли бы там
ни Фридриха Флика, владельца зловещего фашистского кон­
9

церна, ни д-ра Яльмара Шахта, президента рейхсбанка, кото­
рый субсидировал Гитлера, ни гросс-адмирала Деница, преем­
ника фюрера, ни д-ра Ганса Иозефа Марию Глобке — дегуста­
тора крови, ни г-жу Ильзу Кох — супругу коменданта
Бухенвальда, обладательницу знаменитой коллекции засушен­
ных голов и абажуров из человеческой кожи; не нашли бы
тысячи других имен нацистских генералов, офицеров, чинов­
ников, организаторов компании «зимней помощи», движения
«гитлеровских девушек», проповедников «силы через радость»,
эсэсовских специалистов по «депортации» и «ликвидации», гиммлеровских прокуроров и судей, штатных ницшеанцев из
ведомства Розенберга и геббельсовских «писателей» — всех, кто
живет, получает супероклады и сверхпенсии, командует, вла­
ствует, распоряжается, торгует, выступает в парламенте, играет
на бирже, прожигает жизнь в казино, глазеет на параллелепи­
педы абстракционистов и «вкушает» Моцарта — на пространст­
ве от Киля до Фридрихсхафена, от Аахена до Бебры.
Они «не живут» в Германской Демократической Республике,
им навсегда закрыт туда доступ, и, может б^ггь, оттого, что
все это сиятельное общество не «вхоже» на территорию ГДР,
Западная Германия и западные державы третируют, не при­
знают Германскую Демократическую Республику, считают ее
«несамостоятельной», презрительно именуют «зоной» и требуют
«освобождения страдающих на востоке братьев».
И вот мы читаем.
Канцлер Аденауэр: «Нет двух германских государств. Есть
только одно государство, так называемая ГДР — это не госу­
дарство».
Министр иностранных дел ФРГ фон Брентано: «Мы прило­
жим. все усилия без остатка, я заявляю категорически: все без
остатка, — мы сделаем все, чтобы вернуть себе советскую окку­
пационную зону».
10

Министр внутренних дел ФРГ Шредер: «Федеративная Рес­
публика — есть Германия. Все остальные германские террито­
рии должны быть ей возвращены».
Западные правительства «не признали» Германскую Демо­
кратическую Республику — ее признали народы мира и немец­
кий народ. Ее признали Брехт, Томас Манн, Фейхтвангер...
Есть высшая форма признания. В 1949 году из Америки
Генрих Манн писал Вильгельму Пику: «На Вашей стороне —
сама жизнь».
Генрих Манн, которого нацисты лишили германского граж­
данства, решил стать гражданином ГДР, собрался в далекое
путешествие. Он умер накануне отъезда. В 1961 году в демо­
кратический Берлин привезли из Калифорнии урну с его пра­
хом — Генрих Манн возвратился к своим, к тем, кого любил,
в кого верил.
Я не забуду встречи с Арнольдом Цвейгом. Он рассказы­
вал о долгих эмигрантских скитаниях и о том, как вновь обрел
дом, родину. «Надежда на то, что. я вернусь, возникла у меня
еще в сорок третьем году, когда я узнал, что образован Нацио­
нальный комитет «Свободная Германия», и прочитал фамилии
его основателей. Тогда я сказал своей жене и своим детям:
эти люди создадут действительно свободную, новую Германию,
в которой мы сможем достойно жить и работать. И — как ви­
дите — я не ошибся...»
На одной из пресс-конференций, обращаясь к интеллиген­
ции Запада, Арнольд Цвейг во всеуслышание заявил:
— Когда речь идет о ГДР, вы должны ясно представить
себе следующее: здесь бьется сердце Германии. Здесь немец­
кие писатели могут свободно дышать, работать, осуществлять
свои замыслы. Именно здесь созданы все условия для того,
чтобы никогда не повторилось вновь то немыслимое, невообра­
зимое варварство, в которое однажды ввергли Германию.
11

Еженедельник «Зоннтаг» провел опрос среди интеллигенции:
почему вы считаете ГДР подлинным государством немецкого
народа?
В нескольких номерах печатались исповеди людей грех
поколений. Есть ответ старого профессора Ансельма Шлес­
сера:
«Здесь навсегда заткнули рты господам, идея которых вы­
ражена словами нацистской песни: «Идем войной на Англию и
скачем на восток!»
Молодой актер Эккегард Шалль пишет: «Национал-социа­
листское государство уже с детских лет пыталось воспитать
нас негодяями. Когда кончилась проигранная Гитлером вой­
на — мне было тогда четырнадцать лет, — моя голова была
набита фашистскими терминами, цитатами и предрассудками.
Только благодаря упорной работе со мной я в своих делах и
помыслах избавился от последних остатков нацизма. Тем вре­
менем я вырос, стал отцом — и со дня ее основания — гражда­
нином ГДР... В Федеративной республике фашисты получили
прежние привилегии. Зачем же нужно мне, человеку, нена­
висть которого к этим преступникам, пытавшимся воспитать
меня по своему образцу и подобию, до сих пор не угасла, за­
чем нужно мне устраивать свою жизнь где-нибудь в другом
месте, а не здесь, где борьба с фашизмом стала гражданской
обязанностью?.. Есть ли в наш век более гуманное дело, чем
то, которое начато и осуществлено в социалистических
странах?»
В беспокойные дни августа 1961 года к правительству Гер­
манской Демократической Республики, к ее народу со словами
поддержки и привета обратился из далекой Африки известный
гуманист Альберт Швейцер — ученый, музыкант, врач.
В своей телеграмме на имя Вальтера Ульбрихта Швейцер
пишет:
12

«С большим удовлетворением я читал о Вашем плайе
мира и средствах его осуществления. Пусть всем, кто отдает
свои лучшие силы на благо мира, доведется воочию увидеть его
долгожданные плоды...»
Может быть, одно из самых больших достижений Герман­
ской Демократической Республики — воспитанное в людях чув­
ство национальной ответственности.
Однажды в Берлине я был на заводе, народном предприя­
тии. Дирекция устроила обед в честь советских друзей, гово­
рили на традиционные темы: дружба, обмен опытом. Немцы
рассказывали о том, как им помогают рабочие Запорожья и Но­
вочеркасска, о популярности в ГДР «Педагогической поэмы»
Макаренко; мы, в свою очередь, — о немецких станках и о ти­
ражах книг Анны Зегерс в Советском Союзе.
Ко мне подсел Глушке, формовщик из молодежной брига­
ды, неожиданно спросил:
— Скажите правду, неужели вы действительно забыли все
то зло, которое мы, немцы, вам причинили? Неужели рабочие
в СССР не таят против нас никакой обиды?
Я посмотрел на Глушке (ему не было и двадцати лет, он-то
уж во всяком случае не причинил нам никакого зла), от души
принялся объяснять ему: видите ли, мы, советские люди, ни­
когда не отождествляли немецкий народ, немецких рабочих
с фашистами. Даже во время войны...
Глушке серьезно, печально слушал меня, потом сказал:
— Все это так. Верно, конечно. И все же, когда я встречаюсь
с вашими людьми, я всегда испытываю чувство какой-то нелов­
кости, стыда перед вами. От этого не так просто избавиться,
нельзя отмахнуться...
...В прошлом году попал туристом в Западную Германию
мой друг, работник издательства. В Дюссельдорфе, кажется,
он познакомился с «немецким коллегой» — шли мимо витрин,
13

среди праздной вечерней толпы, в лиловагом мареве реклам­
ных о шей.
Моему другу стало не по себе. Во время войны в Гомеле
фашисты убили его семью: отца, мать, двенадцатилетнйло се­
стру облили бензином, сожгли. Он рассказал об этом «не­
мецкому коллеге». Тот вежливо (выслушал его, вздохнул.
— Да, война принесла много несчастья. Вы думаете, нам не
досталось? Четыре года я провел в плену, в тундре...
В плену «немецкий коллега» руководил кружком художе­
ственной самодеятельности.
Я хочу, чтобы меня правильно поняли: я вовсе не собираюсь
изображать Западную Германию сплошным нацистским еверинцем. В рабочих кварталах Гамбурга, во Франкфурте-наМайне, в том же Дюссельдорфе я встречал людей, которые с
ненавистью говорили о войне, о фашизме, жестоко бранили
правительство за неразумную и тупую политику. Больше того,
я полагаю, что «немецкий коллега», который побывал в «тунд­
ре», не хочет, побаивается новой войны. Однако — и об этом
надо знать — реваншистам удалось вытравить из мнопих «за­
падных» немцев чувство стыда, ответственности за прошлое,
незаметно приучить их к мысли о том, что гитлеровская война
была обычным межгосударственным вооруженным конфликтом,
а голова, засушенная в Бухенвальде, — всего лишь непристой­
ной игрушкой.
Стали постепенно извращать, «подправлять» великодушное
и справедливое положение, декларированное победителями:
«Гитлер и немецкий народ — не одно и то же». В Западной
Германии настаивают на иных формулировках: «Гитлер и его
армия — не одно и то же», «Гитлер и СС — не одно и то же»,
«Гитлер и финансовый капитал —не одно и то же», «Гитлер
и его государство — не одно и то же». Кто же в таком случае
Гитлер?
14

Отсутствие совести (Гитлер, начиная войну, объявил совесть
«химерой») не просто моральный фактор. Хотят, чтобы чело­
вечество забыло о том, что существуют права победителей и
обязанности побежденных.
В 1945 году посреди испепеленного, разбитого вдребезги
Берлина стоял с поднятыми руками обер-лейтенант Краузе. То­
гда он «безоговорочно капитулировал», был готов на все, благо­
дарил бога за то, что остался жив...
Я прерву повествование — мне захотелось прочесть стихи,
написанные в Германии триста лет назад Паулем Гергардтом.
Это ода в честь провозглашения Вестфальского мира, поло­
жившего конец Тридцатилетней войне. Гергардт писал о своих
воинственных соотечественниках и о господе боге:
Он пощадил неправых,
От кары грешных спас:
Ведь хмель побед кровавых
Доныне бродит в нас.
Мы, в муках задыхаясь,
Страдаем поделом,
Но, исступленно каясь,
Мы одержимы злом
И, на зверей похожи,
Во всем себе верны...
Так помоги нам, боже,
Избыть соблазн войны!
...Г-на Краузе я встретил теперь в Нюрнберге; у него лавка,
он торгует регалиями, орденами, можно купить каску времен
франко-прусской войны и железный крест со свастикой.
Поигрывая цепочкой, г-н Краузе говорил:
— Западный Берлин мы не отдадим! Дудки! Мирный дого­
вор? Но извольте возвратить нам Кёнигсберг и Восточную Прус­
сию!..
15

Кто бы мог сказать, что г-н Краузе проиграл войну?
Г-н Краузе — «частное лицо», мелкий лавочник, стоит ли о
нем подробно рассказывать?
В мае 1945 года «безоговорочно капитулировал» гросс-адми­
рал Карл Дениц.
За семь дней до капитуляции, 1 мая, он огорошил немцев
воззванием: «Наш фюрер Адольф Гитлер пал. В глубочайшей
скорби и величайшем почтении немецкий народ склоняет голо­
ву... Вся его жизнь безраздельно была отдана Германии. Его
борьба против большевистского шквала выходит далеко за рам­
ки Европы и принадлежит всему культурному миру. Фюрер
назначил меня своим преемником».
Фюрер знал, кого кем назначать. Дениц был одним из авто­
ров «тактики волчьей стаи», его подводные лодки топили в
Балтийском и Черном морях госпитальные суда, пароходы, на
которых эвакуировались дети и женщины.
«Практику» Дениц сочетал с «теорией», имел свои труды,
любил выступать с программными речами. В сорок четвертом
году он говорил: «Что было бы сегодня с нашим отечеством,
если бы фюрер не спаял нас идеей национал-социализма! Раз­
дробленные на партии, отравленные ядом еврейства... мы давпо были бы отданы нашим противникам на безжалостное унич­
тожение». И обращаясь к офицерам: «Аполитичные офицеры?!
Чушь, нонсенс! Каждый немецкий офицер должен быть нацио­
нал-социалистом ! »
Став фюрером, Дениц испытал не только сладость власти, но
и горечь падения. Из правительственной штаб-квартиры во
Фленсбурге его доставили прямо в тюрьму. На Нюрнбергском
процессе фюрер оправдывался: «Я действовал, сообразуясь с
моей совестью... Немецкому народу будет трудно понять, что
принцип фюрерства является неверным».
Четыре главных обвинителя требовали для Деница смерг16

ной каэни. Ему дали десять лет — до 1956 года бывший гроссадмирал полол траву во дворе тюрьмы Шпандау.
В Западной Германии освобожденному Деницу назначили
адмиральскую пенсию. В ноябре прошлого года пенсионер плыл
по Рейну, пока еще не в подводной лодке — на прогулочном
катере: отдыхал, любовался красотами. В Бад-Годесберге
Дениц сделал остановку, направился в отель «Хауз Веймар».
Его встретили высшие чины западногерманского флота: «Ваш
опыт, господин адмирал, был бы для нас чрезвычайно полез­
ным».
В «Хауз Веймар» состоялось. секретное совещание.
Похоже ли на то, что Дениц проиграл войну?..
Я пишу эти очерки, роюсь в материалах. Из брошюр, из
газет лезут на меня зловещие цитаты:
«Граница по Одеру — Нейссе абсолютно неприемлема» (Аде­
науэр).
«Мы все время говорим о воссоединении — не лучше ли го­
ворить: освобождение Востока» (Аденауэр).
«Судетская область принадлежит нам по праву первород­
ства» (Зеебом).
«Надо... сорвать оперативный план русских. Задача заклю­
чается в том, чтобы как можно скорее захватить инициативу»
(Хойзингер).
Я выписываю цитаты, сквозь строки проступают воспоми­
нания — виденные мной ландшафты немецкого Запада, вечер­
ний Рейн, тихие деревни Баварии, люди, с которыми я встре­
чался. Я хотел бы написать о них лирический очерк. Помню,
вблизи Фюрстенберга, там, где берет свое начало Дунай, попал
я на сельский праздник. Маленькая девочка — настоящая Гре­
тель из скаэки...
Не могу. Цитаты мешают, вытесняют Гретель, вечерний
Рейн, лирику. Вот:
2 Л. Гинзбург

17

«Дадим разыграться фантазии и перенесемся в конечную
стадию восточного похода, уже выигранного Западной Герма­
нией... Немецкие войска стоят в Уфе и Курске... финны — в
Карелии, турки — на Кавказе, японцы — в Сибири» (западно­
германский промышленник Барник).
Это пишут сейчас побежденные нами враги, те, кто проигра­
ли войну, приняли безоговорочную капитуляцию, каялись, взы­
вали к пощаде.
...И на зверей похожи,
Во всем себе верны...

И я читаю в книге Зигфрида Эйнштейна:
«Прошло шестнадцать лет, и они убеждены, что выиграли
войну — господа Хойзингер и Шпейдель, Глобке и Оберлендер,
Райнефарт и Лаутц, Дениц и Гритцбах. Вчерашние убийцы в
судейских мантиях стали мучителями марксистов сегодня. Гит­
леровские офицеры сорокового года стали стратегами «восточ­
ной кампании» в шестидесятом. Тогдашние заправилы военной
экономики сделались теперешними миллиардерами, хозяевами
всемогущих концернов. Корчеватели евреев сорок четвертого
года ходят в белых манишках и лакированных туфлях... Надо
было участвовать в мюнхенском путче, а потом возглавлять
батальон карателей — «нахтигалей» в оккупированном Львове,
чтобы стать сегодня министром. Надо было иметь звание наци­
стского генерала, чтобы сделаться в паши дни видной персо­
ной. Надо было Каином в эсэсовских сапогах топтать землю
Франции, Польши и Советского Союза, чтобы сегодня разыгры­
вать из себя Авеля, жертву...»
Писателю Зигфриду Эйнштейну сорок два года, в Запад­
ную Германию он возвратился из швейцарской эмиграции, вы­
пустил несколько книг — стихи, прозу. На него обратили вни­
18

мание Томас Манн и Герман Гессе. В гитлеровские времена
Эйнштейн был связан с антифашистским подпольем.
В 1956 году Зигфрид Эйнштейн прошел новый экзамен на
мужество.
В городке Лампертгейм, неподалеку от Мангейма, встречали
возвратившегося из заключения эсэсовца — г-на Вильгельма
Рау.
Г-на Рау несли от вокзала домой на руках. Город был иллю­
минирован, звонили колокола, школьницы пели благодарствен­
ные псалмы. Бургомистр Адам Гюндерот выступил с приветст­
венной речью.
Зигфрид Эйнштейн был одним из немногих жителей Лампертгейма, не пожелавших принять участие в общем веселье.
Он сидел в своей комнате, вспоминал, как фашисты убили его
отца, как угнали на смерть его «добрую, любимую тетю Каро­
лину».
Лампертгеймцы обидились на поэта Зигфрида Эйнштейна,
собрались под его окнами, стали распевать «Хорст Вессель» и
выкрикивать нацистские лозунги. В Лампертгейме Эйнштейну
и его жене объявили бойкот. Когда они шли по улицам, к ним
приставали хулиганы, по ночам их будили телефонные звонки,
стук в дверь.
Эйнштейн подал в суд на своих преследователей. Ему раз­
драженно ответили: вы сами во всем виноваты, хватит копо­
шиться в прошлом, без конца вспоминать газовые камеры —
людей это злит...
У Зигфрида Эйнштейна есть маленький сын Даниэль.
Детям, когда они засылают, принято напевать колыбельные
песни.
В Лампертгейме, в своем осажденном нацистами доме, сидя
над кроваткой сына, Зигфрид Эйнштейн сложил «Колыбель­
ную Даниэля», стихи о немецкой ночи:
2*

19-

Ты маки увидел во сне,
Услышал, как плещет ручей...
Пройдем по немецкой стране
Сквозь сумрак немецких ночей.
Вот ветер ударил в стекло,
Вот всхлипнул в испуге мертвец.
Ах, кровью живой истекло
Так много прекрасных сердец.

Так много людей дорогих
Сгубила бездонная мгла,
И вечная память о них
Насквозь мою душу прожгла.
Весеннего поля наряд,
Пунцовые маки на нем...
Взгляни! То не маки горят,
А кровь запылала огнем!

У Зигфрида Эйнштейна есть все основания опасаться за
свою голову, но он не струсил, не сдался, продолжает борьбу.
В своих статьях, которые печатает газета «Ди андере цейтунг»,
в новой своей работе — книге об Эйхмане — он апеллирует не
к боннским судьям, а к сердцам миллионов сограждан. Потребо­
валось большое мужество для того, чтобы в 1961 году в Запад­
ной Германии бросить в лицо своим преследователям железные
слова обвинения:
«J’accuse — я обвиняю. Обвиняю вас всех. Я говорю вам:
ваши слова о демократии и свободе — это пустой звук, пар. Вы
служили под началом у Гитлера и Эйхмана, у вас не было ни
грана сострадания к замученным, к загубленным, к запоро­
тым — и вы, господа, смеете говорить о демократии? Ваши сло­
ва ложь. Когда вы говорите о Христе, вы подразумеваете
своп посты, свои привилегии в этом государстве. Ни один па­
20

б!’ояЩии демократ в Ёвропе не вёрйт нй одному вашему сло­
ву. На ваши речи и уверения есть только один ответ, мудрая
китайская поговорка: словами риса не сваришь!»
Немецкая ночь...
Это была странная ночь 31 мая 1961 года в Берлине, вернее,
в двух Берлинах. Я возвратился к себе в гостиницу, в демокра­
тический сектор, около полуночи, включил радио. Демократи­
ческий Берлин говорил об итогах съезда немецких писателей, о
симфонии Прокофьева в Праге и об экономическом сотрудни­
честве между ГДР и Советским Союзом. Затем была оглашена
сводка погоды: 11 градусов тепла, переменная облачность.
Я слегка повернул регулятор — новости передавал Западный
Берлин: Советский Союз угрожает Западной Германии и Запад­
ному Берлину... Говорили о «шпионах» из «советской зоны»,
передали курс черной биржи и тоже сводку погоды: И граду­
сов тепла, переменная облачность.
Казалось каким-то удивительным несоответствием, неспра­
ведливостью, нравственным и политическим парадоксом сосу­
ществование под одним небом, в одном климате и в одном и том
же городе двух этих совершенно различных голосов.
Западный Берлин между тем предоставил слово коммента­
тору по внутригерманским вопросам, и тот бодрой скороговор­
кой конферансье принялся рассказывать о том, что коммунисты
собираются «уничтожить» ФРГ, что «Запад» не ослабит усилий
и, уважаемые дамы и господа, «никогда не допустит...»
Я посмотрел в окно. Недалеко от гостиницы начинался За­
падный Берлин, мне хорошо был виден освещенный прожекто­
рами рейхстаг, заново отстроенный, отмытый от пороховой ко­
поти и свежевыкрашенный. На историческом куполе, там, где,
задыхаясь от усталости, обливаясь кровью, советские солдаты
водружали Знамя Победы, безмятежно трепыхался государст­
венный флаг ФРГ. Он жульнически, «зайцем», проник в этот
21

Город, забрался на чужую крыШу, охраняемый амерййайскйми пушками, ракетами «Поларис»: «Запад не ослабит усилий».
Мне вспомнились слова Зигфрида Эйнштейна о «победите­
лях». Может быть, действительно победили не мы, а они и се­
годня нам остается только глядеть из окна гостиницы на плоды
их победы? И все же, дорогой Зигфрид Эйнштейн, вы ошибае­
тесь. Они только корчат из себя победителей. Не они, а м ы по­
бедили, мы — советские люди, мы — строители Шведта и кре­
стьяне Мюнхеберга, мы — то есть вы, западногерманский ан­
тифашист Зигфрид Эйнштейн, и миллионы антифашистов вс
всем мире. И оттого, что победили не они, а мы, мирный дого­
вор будет подписан и всеобщий мир будет огражден от всех
посягательств силой международного закона.
Люди, чьи головы шли на изготовление бухенвальдских су­
вениров, мы научились не верить словам, не подтвержденным
делами. Были времена — Гитлер тоже говорил о том, что не хо­
чет войны, что он за разоружение и что ему «ничего не нужно»
от Австрии, от Чехословакии, от Польши, от Советского Союза,
от нас с вами. В странё самого разнузданного расизма, в гит­
леровской Германии, гестапо -арестовывало и казнило тех, кто
распространял «ложные слухи» о преследовании евреев. В гит­
леровских газетах, в миллионных тиражах, были опубликованы
«заповеди немецкого солдата», «правила ведения войны». Вот
они, эти правила:
«Немецкий солдат рыцарски борется за победу своего наро­
да. Он решительно отвергает, как недостойные, жестокости и
бессмысленные разрушения...
Противник, сдавшийся в плен, не может быть убит, так же
как не могут быть убиты вражеский партизан или шпион. По­
следние будут наказаны по закону, в соответствии с приговором
суда...
Категорически запрещено жестокое обращение и оскорбление
22

военнопленных. Оружие, документы и знаки отличия должны
быть изъяты. Личное имущество остается в неприкосновен­
ности...
• <
Красный Крест неприкосновенен. Раненому противнику га­
рантируется гуманное отношение...
Гражданское население является неприкосновенным. Немец­
кий солдат не грабит и не разрушает. Особенно следует беречь
исторические здания, памятники, церкви, научные учреждения
и сокровища искусства...»
По радио конферансье-комментатор говорит: «...движимые
высокими чувствами гуманности, любовью к свободе, мы не по­
жалеем ничего для того, чтобы...»
Но я уже почти не слушаю его. Я вижу гитлеровскую «па­
мятку» — сожженную Европу, разграбленные города, колонны
узников, бедную засушенную голову бухенвальдского брата...

ПОПЫТКА К БЕГСТВУ
У них была власть, которая казалась незыблемой, и незыблемы­
ми казались дома, здания министерств и канцелярий, незыбле­
мыми были и концентрационные лагеря, окруженные колючей
проволокой: на вышках стояли часовые, а при попытке к бегст­
ву заключенных расстреливали. «Попытка к бегству» была ем­
кой, излюбленной формулой, наиболее удобным предлогом для
того, чтобы выстрелить узнику в спину, без лишних церемоний
избавиться от политических противников. Кроме того, за каж­
дого расстрелянного при попытке к бегству эсэсовцы получали
трехдневный отпуск. В концентрационном лагере Заксепхаузен
придумали забаву: срывали с новичков заключенных шапки,
бросали на запретную зону, расположенную между забором и
выложенной из камня чертой, приказывали: «За шапками бе­
гом, марш!» Новички переступали черту. Тотчас же раздава­
лись выстрелы: попытка к бегству.
В сорок пятом году рухнули под бомбами здания, распались
министерства, танки сметали колючую проволоку концентраци­
онных лагерей. Среди битого кирпича и щебня издыхала на три­
надцатом году своего существования «тысячелетняя империя».
И тогда они сами предприняли отчаянную попытку к бегству:
устремились на запад, к американцам и англичанам, в надеж­
де на лояльность, на деловые связи и политическую конъюнк­
туру.
Сегодня стоит вспомнить о том, как они бежали и как были
пойманы. Это поучительный рассказ о неотвратимости возмез24

Дйй, голос Предостережения. Йновь и вновь обратятся йеДбйёчоство к тем последним страницам их ничтожной жизни, когда
страх вывернул наизнанку их слабые души, а сладострастное,
отчаянное желание выжить оказалось сильнее всех догм, наци­
стской «этики» и понятий о долге. Не щадившие никого, они
взывали к пощаде; безжалостные, молили о жалости; и умерли
они так же скверно, как жили.

21 мая 1945 года близ города Майнштедта через британский
контрольный пункт проходили тысячи людей. Это была пестрая
толпа — беженцы, раненые, демобилизованные, бывшие военно­
пленные, узники, освобожденные из лагерей смерти. В длин­
ной очереди среди угрюмых инвалидов, среди стриженных наголо
женщин в полосатых куртках и охмелевших от весны и сво­
боды солдат стоял человек в новеньком мундире немецкой
полевой полиции. Он был тщательно выбрит, но выглядел
несколько неуклюже: с черной повязкой на глазу, тонконогий,
сутулый. По мере приближения к контрольному пункту оче­
редь сбивалась в кучу, начиналась давка, патрули не успе­
вали проверять документы — верили на слово, да и ответ па
вопрос: «Куда следуете?» — был во всех случаях один:
«Домой!»
• Человек в мундире полицейского отнюдь не собирался
воспользоваться беспорядком. Козырнув, он вынул из кармана
солдатскую книжку, предъявил ее англичанину и отрапор­
товал:
— Генрих Хитцингер, полицейский!
Долговязый «Томми», который уже успел устать от всего
этого столпотворения и равнодушно поглядывал на проходя­
щих, вдруг насторожился. Его смутила новая форма и новые,
«нетронутые» документы полицейского, черная повязка на гла­
25

Зу. Хитцингер был доставлен в лагерь Вестертимке, подвергнут
допросу и заперт в одиночную камеру.
...За несколько месяцев до этого случая недалеко от Берли­
на человек, который назвал себя Генрихом Хитцингером, вел
секретные переговоры с вице-президентом шведского Красного
Креста графом Фольке Бернадоттом. Речь шла о капитуляции
Германии перед западными союзниками. Немец требовал немед­
ленно связать его с Эйзенхауэром и Монтгомери, швед отвечал
уклончиво, наконец спросил, готово ли гестапо передать Крас­
ному Кресту датчан и норвежцев, заключенных в немецких
концентрационных лагерях. Он посмотрел на своего собеседни­
ка: страшилище, ночной кошмар Европы выглядел как зауряд­
ный чиновник — постное лицо, усики, очки в роговой оправе,
аккуратные, отполированные ногти.
Тогда они ни о чем не договорились. Швед уехал. Человек,
назвавший себя Генрихом Хитцингером, решил между тем дей­
ствовать. Надо было не просто спасаться: если американцы и
англичане заключат с Германией сепаратный мир, он станет
главой нового государства, преемником Гитлера. Необходимо
сделать лишь несколько тактически верных шагов.
Со своим ближайшим сотрудником — Вальтером Шелленбергом — будущий фюрер обсуждает план устранения Гитлера. Мо­
жет быть, стоит уговорить его добровольно отказаться от вла­
сти? А может быть...
В апреле Советская Армия подошла к самым воротам импер­
ской столицы — время для путчей и дворцовых переворотов
было неподходящим. В живописных берлинских пригородах, в
пикниковых рощах настойчиво гремели орудия. Там были рус­
ские — из Смоленска, из Астрахани, из какой-нибудь Костро­
мы. Он знал их по лагерям смерти, во время инспекторских
поездок видел: простодушные лица, а в глазах — ненависть,
сухость, злость. Он жег их в крематориях, загонял в каменолом26

йй, жйвыМи закапывал в зеМл10, Мордойал на допросак — ойй
выжили, пришли, дымят махоркой, гогочут: «А Бёрлин-то со­
всем рядом!»
Нет, эти не пойдут ни на какую сделку, от них не откупишь­
ся, не сторгуешься с ними: варвары, они не знают, что между
цивилизованными людьми возможны джентльменские комбина­
ции, уступки...
...В' ночь на 24 апреля в помещении шведского консульства
в Любеке он вновь встречается с Бернадоттом.
— Я согласен на все, — говорит он усталым голосом. —
Арестованные датчане и норвежцы будут освобождены. Пере­
дайте Эйзенхауэру: мы готовы немедленно капитулировать на
западе, но никогда не капитулируем на востоке. Западные дер­
жавы должны принять нашу капитуляцию и продвинуться как
можно дальше на восток.
Швед улыбается. Его собеседник явно не ориентируется в
международной обстановке. С подобным предложением следо­
вало выступить гораздо раньше. Или .значительно позже. Через
несколько лет. Бернадотту понятно: обе стороны упустили воз­
можности. Медлили упрямые немцы, слишком долго полити­
канствовали западные союзники. Казалось, обо всем договори­
лись в тридцать восьмом в Мюнхене, снова начали сговариваться
в сорок первом году, потом оттягивали второй фронт, посыла­
ли тайных эмиссаров в Ватикан, в Швейцарию, в Швецию, в
Португалию, Аллен Даллес готовил создание единого антиболь­
шевистского фронта. И что же? Ничего не вышло: русские сме­
шали все карты, должны были погибнуть, а оказались победите­
лями.
Внезапно гаснет электричество, гигантские кувалды колош­
матят по земле, дрожат стены, взрывная волна вышибает стекла
окон, в кабинет врывается резкий ночной ветер: опрокидывает
чернильницу, сгребает со стола деловые бумаги.
27

Нам помешали, — говорит немец. — Может быть, мы npöдолжим разговор в бомбоубежище?
Граф пожимает плечами:
— Едва ли я смогу быть вам полезен. Думаю, что союзники
в настоящее время не согласятся на сепаратный мир. Во всяком
случае, я передам своему правительству.
Потом он спрашивает:
— Что же вы намерены делать?
— Возьму батальон и пойду на восточный фронт, — криво
усмехается собеседник. — Теперь это, к сожалению, не так да­
леко...
Бомбежка кончилась. Он вызывает машину, садится за руль,
отъезжает несколько метров. Автомобиль с грохотом врезается в
проволочное заграждение, которым окружен консульский двор.
Трое эсэсовцев спешат на выручку. Из кабины вылезает води­
тель — он без очков, фуражка слетела.
«Это зрелище показалось мне глубоко символичным», — от­
мечает граф Бернадотт в своем дневнике.
В десятых числах мая его видели во Фленсбурге, у Деница.
Он все еще надеялся на благие перемены, шептал ШверинуКрозику:
— Я пережду... Времена меняются... Ход событий работает
на меня...
Потом он исчез. Без подчиненных, без власти, без полицей­
ского аппарата, он оказался совершенно беспомощным, не знал,
что предпринять, даже законспирироваться не смог по-настоя­
щему: сбрил усы, повязал глаз черной тряпкой, как в детектив­
ном романе, выправил фальшивые документы.
— Генрих Хитцингер... К вашим услугам...
...Хитцингер сидит в одиночной камере в лагере Вестертим­
ке, медленно тянется время: тоска. Его распирает досада. Черт
побери, кто он такой — политический деятель или заурядный
28

преступник, вынужденный скрываться от сыщиков? Может
быть, весь этот маскарад — глупость, непростительная ошибка,
достаточно ему назвать свое настоящее имя — и он будет при­
нят как представитель пусть побежденного, но государства со
всеми вытекающими отсюда последствиями: специальные аппартаменты во дворце, где будут происходить мирные перегово­
ры, ванна, чистое белье, наконец, приличный ужин с француз­
ским коньяком и коктейлями? Вот он входит в зал, где собра­
лись министры, генералы, эксперты, занимает отведенное ему
место. Как следует поступать в подобных случаях? Ограничить­
ся поклоном или пожать победителям руку — по-военному, му­
жественным, энергичным рукопожатием?..
Генрих Хитцингер стучит в дверь камеры.
Входит дежурный офицер.
Хитцингер снимает черную повязку, надевает очки:
— Не узнаете? Рейхсфюрер CG Генрих Гиммлер. Пожалуй­
ста, доставьте меня немедленно к фельдмаршалу Монтгомери...

В октябре 1942 года немцы рвались на Кавказ, вели бои на
Волге. Впрочем, они были всюду: в Париже и в Виннице, в Нар­
вике и в Пятигорске, в Амстердаме и в Кракове. Зловещим пят­
ном расплылась по карте Европы оккупация.
Мы помним эти дни и эту карту: на восток, на восток ото­
двигалась цепочка флажков, отступали под натиском превосхо­
дящих сил противника фронты... Почтальонши разносили «по­
хоронные», скорбные очереди стояли у дверей магазинов — быт
сорок второго года. На запад из Москвы поезда шли не даль­
ше Можайска. В Можайске обрывалась жизнь и кончался день:
дальше, за минными полями, за линией фронта, была ночь.
В Вязьме у здания райисполкома стоял немец с винтовкой. На
вокзале в Смоленске конвоиры подгоняли прикладами жен-

29

щип — их грузили в теплушки, везли в Германию, на рынок
рабов. Е ыла ночь в Минске — выл ветер, дробно стучали выстре­
лы: расстреливали население. На расстрелах в Минске присут­
ствовал Гиммлер — приехал посмотреть, как эсэсовцы стреляют
в детей. Иногда попадания были точными —в голову, в грудь,
но иногда эсэсовцы «мазали» — заденут плечо или ногу, ране­
ные дети корчатся от боли, пищат. В конце концов Гиммлера
стошнило. Отвернувшись, он сказал: «Это невыносимо! Расстре­
лы пора отменить. В дальнейшем женщин и детей следует уби­
вать газом».
Так появились душегубки.
Горели украинские, белорусские, литовские деревни. Граби­
ли, отбирали продовольствие, скот. Искали партизан, вешали на
деревьях заложников. По домам ходили полицаи, скликали лю­
дей на работу. Это выполнялась директива Гиммлера: «Живут
ли другие народы в благоденствии или издыхают от голода,
интересует меня лишь в той мере, в какой они нужны как ро­
боты для нашей культуры... Погибнут или нет от изнурения при
рытье противотанкового рва десять тысяч русских баб, интере­
сует меня лишь в том смысле, готов ли для Германии этот про­
тивотанковый ров...»
Ночь в Киеве, в Вильнюсе, в Бресте...
И ночь в Варшаве.
Дождь. Патрули. Идут по Маршалковской, по Иерусалим­
ской аллее, свет фонарика полоснет по глазам:
— Хальт! Документы...
В варшавском гетто, в ночном ресторане, надрывается джаз.
Печальную песенку про чудака Иозефа, который «карманом
беден, но умом богат», сменяет потешная «Бай мир бист ду
шейн»:

Моя красавица
Всем очень нравится...
30

В гетто четыреста тысяч человек размещены на территории
в 8,5 квадратных километров (четыре километра длина, ши­
рина — два с половиной). Живут по тридцать шесть человек в
одной комнате, спят посменно. В сорок втором году гестапо в
Варшаве испытывало различные способы истребления. Первый
Способ — истребление голодом. Ввели норму: в день — 20 грам­
мов хлеба, в месяц — 50 граммов жиров, 100 граммов мармелада.
Запрещена торговля мясом, яйцами, молоком, хлебными изде­
лиями. На улицах трупы, но еще больше трупиков: раньше
взрослых умирают от голода дети. Они, эти дети, — герои. Про­
биваются сквозь ограду в польские кварталы, целый день бро­
дят по городу, клянчат:
— Может, даст пан хлеба...
У поляков самих нет ничего, но как не помочь в таком го­
ре, не поделиться последним?
К вечеру дети возвращаются домой: заметит немецкий пат­
руль или полицай из «Юденрата» — пристрелят на месте.
Ночь. Отправляется в парк единственный в гетто трамвай.
На щите вместо номера — желтая звезда, «знак Давида»...
В ночном ресторане надрывается джаз. Те, у кого сохрани­
лись золото, бриллианты, доллары, могут напоследок повесе­
литься. «Выручку» забирает генерал-лейтенант войск GC Одилло
Глобочник.
Ночь в Кракове; По кабинету шагает генерал-губернатор
Польши Ганс Франк. Думает. Подходит к столу, заносит в днев­
ник сокровенные ночные мысли:
«Если мы выиграем войну, тогда, по моему мнению, поляков,
украинцев и все, что околачивается вокруг, можно будет пре­
вратить в фарш...
Если бы я пришел к фюреру и сказал ему: «Мой фюрер, я
докладываю, что я снова уничтожил 150 тысяч поляков», то он
бы ответил: «Прекраоно!..»
31

Эти внечеловеческие слова написаны в строгом соответствии
с грамматикой, все на месте — подлежащие, сказуемые, пра­
вильно расставлены запятые.
...В Берлине — ночь, канун триумфа, ночь, полная сладких
предчувствий. Доволен Гитлер: все идет как надо, на восток, на
восток продвигаются по карте флажки... Готовится к очередной
речи Геббельс, просматривает сводки — какое величие, какие
победы — о, что вы за великий народ, немцы!.. У Геринга се­
кретное совещание рейхскомиссаров, руководителей немецких
управлений в оккупированных странах и областях. Оккупация —
это навсегда, Германия захватила богатейшие земли, нужно
только умело использовать богатства. Рейхсмаршал отчитывает
присутствующих — резко, надтреснутым тенорком:
— Вы посланы не для того, чтобы работать на благосостоя­
ние вверенных вам народов, а для того, чтобы выкачать все
возможное, с тем чтобы мог жить немецкий народ!.. Голландия
должна дать овощи, Норвегия — рыбу, Франция... В этой
Франции население обжирается так, что просто стыд и
срам<..
Ему становится весело, он переходит на «юмор». Хохочет:
— Я ничего не скажу, напротив, я обиделся бы на вас, если
бы мы не имели в Париже чудесного ресторанчика, где бы мы
могли как следует поесть. Но мне не доставит удовольствия, ес­
ли туда будут шляться французы.
И опять резко, фальцетом;
— Вы должны быть как легавые собаки там, где имеется
еще кое-что, в чем может нуждаться немецкий народ...
В эту ночь кошмаров, победных реляций, расстрелов, в ночь
отчаяния, страха и наглости прозвучало из Москвы Заявление
Советского правительства:
«Ознакомившись... с полученной информацией о чудовищ­
ных злодеяниях, совершенных и совершаемых гитлеровцами...»
32

Радио разносит слова Заявления на весь мир. Его слушают в
тылу, в цехах уральских заводов, читают фронты — в блинда­
жи, в окопы пробираются под пулями агитаторы, приносят раз­
множенный на папиросной бумаге текст:
«...Заинтересованные государства будут оказывать друг дру­
гу взаимное содействие в розыске, выдаче, предании суду и су­
ровом наказании гитлеровцев...»
Слушают партизаны за линией фронта. На оккупированных
территориях настроились на московскую волну сотни самодель­
ных приемников:
«...Всему человечеству уже известны имена и кровавые зло­
деяния главарей преступной гитлеровской клики — Гитлера,
Геринга, Гесса, Геббельса, Гиммлера, Риббентропа и других ор­
ганизаторов... зверств из числа руководителей фашистской Гер­
мании».
В Берлине на стол Гитлера, на стол Геринга и Геббельса ло­
жится текст радиоперехвата:
«...Советское правительство считает, что оно, так же как и
правительства всех государств, отстаивающих свою независи­
мость от гитлеровских орд, обязано рассматривать суровое на­
казание этих уже изобличенных главарей преступной гитлеров­
ской шайки как неотложный долг перед бесчисленными вдовами
и сиротами, родными и близкими тех невинных людей, которые
зверски замучены и убиты по указаниям названных преступ­
ников. Советское правительство считает необходимым безот­
лагательное предание суду специального международного три­
бунала и наказание по всей строгости уголовного закона любого
из главарей фашистской Германии...»
Эти слова в Берлине воспринимают с усмешкой, как обыч­
ную вражескую пропаганду, далекую от реальности. Заявление
датировано 14 октября 1942 года. На карте булавки флажков
вонзились в приволжские степи. Взят Ростов, немцы ведут бои
3 Л. Гинзбург

33

на Волге, они всюду: в Париже и в Виннице, в Нарвике и в
Пятигорске, в Амстердаме и в Кракове...
Удивительная у этого документа судьба! С каждым отвое­
ванным у гитлеровцев километром растет его грозное значение,
отчетливей становится его реальный смысл, из дипломатиче­
ской ноты он превращается в боевой приказ.
Позднее, во время конференции министров иностранных дел,
происходившей в Москве с 19 по 30 октября 1943 года, была опу­
бликована совместная декларация СССР, Великобритании и
США «Об ответственности гитлеровцев за совершаемые зверст­
ва». В начале февраля 1945 года в Ялте руководители трех со­
юзных держав подтвердили свое решение «подвергнуть всех
преступников войны справедливому и быстрому наказанию».
А потом были поиски, попытка к бегству, поимка, было след­
ствие, был Нюрнбергский процесс... Но память вновь возвра­
щает нас к тому октябрю сорок второго года, когда неподалеку
от Можайска обрывалась жизнь и кончался день...

Первым не выдержал Гитлер — нырнул в смерть, передове­
рив управление рейхом Деницу.
Во Фленсбурге «временное правительство» Деница просуще­
ствовало несколько дней, финал был трагикомическим: к пра­
вителям явились солдаты союзных армий и приказали снять
штаны — нательный обыск. Это неприятное приказание было
исполнено с величайшей добросовестностью. Стояли без брюк
преемник фюрера Дениц, шеф ОКВ фельдмаршал Кейтель, на­
чальник оперативного штаба ОКВ Иодль, министр вооружения
Альберт Шпеер. Потом им разрешили одеться и вывели с под­
нятыми руками на улицу.
Сохранились воспоминания о последней пресс-конференции
Геббельса в министерстве пропаганды. Берлин тогда уже тряс­
34

ся в ознобе от артиллерийской стрельбы, клубилась кирпичная
пыль, и плыл дым над сгоревшими кварталами. В кинозале ми­
нистерства окна заколочены досками, взрывная волна повреди­
ла потолки, стены. Штукатурка и пыль лежат на роскошных
креслах. В зале — ближайшие сотрудники Геббельса, предста­
вители имперской прессы. Нет электричества, пять канделябров
освещают мрачную сцену.
Геббельс весь в черном, как на похоронах. Сегодня он хоро­
нит Германию, немецкий народ, самого себя.
— Немецкий народ оказался нежизнеспособным, — говорит
он, глядя в упор на своих сослуживцев. — На востоке он обра­
тился в постыдное бегство, на западе встречает врага белыми
флагами.
Он говорит громко, почти кричит, как на митинге во «дворце
спорта»:
— Что я могу поделать с народом, чьи мужчины не желают
сражаться за честь своих жен?
И шепотом:
— Немецкий народ сам выбрал свою судьбу... Мы никого не
принуждали...
Кто-то пытается возразить, вскакивает с места. Геббельс иро­
нически усмехается:
— Может быть, вас это удивит, но я никого не заставлял со­
трудничать со мной, так же как мы ни к чему не принуждали
немецкий народ. Вы сами хотели этого... Скажите, зачем вы go
мной работали? А теперь вас за это всех вздернут...
Прихрамывая, он подходит к золоченой двери кинозала и,
обернувшись, выкрикивает напоследок:
— Но когда мы уйдем, мир содрогнется!..
Геббельс последовал за своим фюрером: принял яд, сбежал
из жизни вместе с семейством. Советские солдаты нашли обуг­
ленные трупы Геббельса, его жены Магды и пятерых детей.
3*

35

Дети были одеты в белые ночные сорочки, родители умертвили
их во время сна...
Бежали из Берлина Геринг, Риббентроп и Розенберг — на­
цистский «философ». Розенберга обнаружили в военном госпи­
тале во Фленсбурге. «Философ» изображал из себя контуженно­
го, блеял, что-то невнятное. Поначалу его приняли за переоде­
того Гиммлера; тогда, испугавшись, он поспешил признаться:
— Какой я Гиммлер? Я Альфред Розенберг, теоретик... Под
влиянием Карлейля и Диккенса...
Карлейль и Диккенс здесь ни при чем. «Теоретик» Розен­
берг был практиком — рейхскомиссаром захваченных нациста­
ми «восточных областей»...
Министр иностранных дел Иохаим фон Риббентроп напра­
вился в Гамбург. В конце мая на улицах Гамбурга появился
господин в дымчатых очках, и дипломатическом цилиндре: Рей­
вер, специалист по продаже шипучих вин.
Куда, смотрели хваленые детективы из британской развед­
ки? Под самым их носом господин Рейзер арендовал небольшую
квартиру на пятом этаже ветхого дома, чудом уцелевшего от
бомбардировок, затем принялся восстанавливать старые связи.
Господину Рейзеру вспомнились времена, когда он действитель­
но торговал шампанским. 13 июня он заглянул в некую винную
лавку, вызвал хозяина, снял свои дымчатые очки:
— Здравствуйте, дорогой друг. Надеюсь, вы меня еще пом­
ните?
У виноторговца отвисла челюсть.
— Прошу вас успокоиться, — сказал господин Рейзер. —
Я имею при себе завещание фюрера. Вы должны меня спрятать.
Скоро все изменится к лучшему. Речь идет о судьбе Германии...
Виноторговец начал прикидывать: стоит — не стоит... Ведь
с одной стороны... а впрочем...
На всякий случай он решил посоветоваться с сыном.
36

Сьш ничего не сказал, пошел прямо в комендатуру...
Ночью 14 июня на пятый этаж ветхого дома поднялись три
английских и один бельгийский солдат. Они долго звонили, сту­
чали в дверь. Наконец послышались шаги. Солдаты ожидали со­
противления, англичанин — старший по званию — шепнул:
— В случае чего стреляйте... Но лучше бы взять живым...
Щелкнул замок. На пороге появилась молодая взлохмачен­
ная женщина с размазанной вокруг рта помадой. Запахнула
халатик:
— О! Томми! — Опа провела гостей в спальню. — Спит...
А кто он такой: спекулянт?
Одетый в голубую пижаму, г-н Рейзер чмокал во сне губами.
Никак не могли добудиться. Женщина вздохнула, сказала со­
чувственно:
— Утомился.
— Господин Риббентроп, вы арестованы!..
На первом допросе Риббентроп пояснил:
— Я хотел спрятаться до тех пор, пока не успокоится обще­
ственное мнение. Потом я бы снова выплыл...
...На то, что общественные страсти в конце концов улягутся,
надеялись тогда многие. Геринг поверил в это одним из первых.
9 мая в районе Берхтесгадена сдался американцам и, уплетая
принесенную ему курицу, добродушно внушал генералу Дальквисту — командиру 36-й американской дивизии:
— Гитлер — узколобый фанатик, Гесс — эксцентрик, Риббен­
троп — известный прохвост. Вы должны иметь дело со мной...
Американские корреспонденты устроили ему пресс-конфе­
ренцию:
— Из-за чего Германия проиграла войну?
Геринг решил польстить:
— Из-за ваших бомбардировок...
— Кто приказал начать вторжение в Россию?
37

— Сам Гитлер...
— Кто был ответственным за концентрационные лагеря?
— Гитлер лично...
В частном доме в Китцбюле Геринга поместили на ночлег.
Он принял ванну, побрился. Два здоровенных «студебеккера»
привезли в Китцбюль его личное имущество.
В ту же ночь он был арестован.
Советское правительство настойчиво потребовало от союзни­
ков выполнения декларации о розыске и предании суду гитле­
ровских преступников.
С этим требованием пришлось тогда посчитаться. Был сорок
пятый год, май, — не сорок девятый год, не пятьдесят третий,
и «холодной войны» еще не было...

Вот как окончил свою жизнь Генрих Гиммлер. Из Вестер­
тимке его доставили в штаб-квартиру англичан в Люнебург,
подвергли обыску и в кармане мундира обнаружили ампулу с
цианистым калием величиной с сигару. После этого его пере­
одели в поношенную солдатскую форму (какой английский сол­
дат был первым ее владельцем?) и заперли в ожидании даль­
нейших распоряжений. В этот день в Люнебурге Гиммлер по­
нял, что не будет ни встречи с Монтгомери, ни «мирных пере­
говоров», ни французского коньяка. Игра проиграна, не выпу­
таться теперь, не спастись. И тогда его охватило отчаяние. Он
смотрел на пемую, равнодушную стену камеры. Почему так
несправедлива судьба? Только что тебя боялся весь мир, мил­
лионы дрожали от ужаса, услышав одно твое имя, а теперь
ты — нуль, арестант, одетый в застиранную форму, и какой-ни­
будь еврейский портняжка из Бирмингама поведет тебя под
винтовкой в уборную... Нет, англичане — идиоты, он всегда
считал, что это тупая, бездарная нация! Разве не он уничтожал
38

заклятых врагов Англии — большевиков — и предлагал Западу
объединиться против большевистской России? О, когда-нибудь
они еще поймут свою ошибку, будут еще искать такого челове­
ка, как Гиммлер, — пусть попробуют найти! Эти шашни с боль­
шевиками дорого обойдутся западному миру!..
В камеру вошел офицер. Ему было приказано еще раз обыс­
кать Гиммлера: возможно, что ампула в кармане мундира — все­
го лишь маскировка. Не спрятал ли он еще одну ампулу, гденибудь, допустим, во рту...
Офицер выполнял свой служебный долг. Он не размышлял
о политике и не задумывался над расстановкой мировых сил.
— Рот! — сказал он. — Покажите рот!
Гиммлер пристально посмотрел на вошедшего. Глаза его
сузились. Под зубами хрустнуло стекло.
...Позднее недалеко от Берхтесгадена были найдены личные
капиталы Гиммлера: 132 канадских доллара, 25 935 английских
фунтов, 8 миллионов французских франков, 3 миллиона алжир­
ских и марокканских франков, миллион немецких марок, мил­
лион египетских фунтов, полмиллиона японских иен и 75 ты­
сяч палестинских фунтов! Все это было отобрано у тех, кого
убивали и сжигали в лагерях смерти.
А спустя много лет в книгах западных писателей возник
другой образ Гиммлера — бескорыстного фанатика, «идеалиста»,
который убивал во имя «идеи», не думая о личных выгодах.
Странные вещи произошли спустя много лет!
На Западе главными героями второй мировой войны, побе­
дителями «третьего рейха», объявили американцев и англичан,
тех самых, у кого искали последнего убежища Геринг и Гимм­
лер.
Так фальсифицируют историю.
На самом деле в мае сорок пятого года солдаты западных
армий оказались лишь конвоирами. Судьба Геринга была реше­
39

на не в Берхтесгадене, где он завтракал с генералом Дальквистом, и пе в Люнебурге пробил последний час Гиммлера. На бес­
славную смерть их обрекли советские воины, которые разгро­
мили фашистский вермахт под Москвой, на Волге, под Курском
и у стен Берлина. После этого Западу оставалось самое простое
и эффектное: доставить опознанных, обличенных и уже нико­
му не нужных преступников на скамью подсудимых. Этих уже
нельзя было спасти. Зато, начиная с того же сорок пятого года,
генералы из оккупационных штабов в Западной Германии сде­
лали все для того, чтобы через недолгое время на свободе, у вла­
сти, в почете и силе оказались сотни и тысячи гитлеровских
негодяев...

Нюрнбергский приговор известен всем, но мало кто знает,
как дожидались его исполнения осужденные. Две бесконечные
недели между приговором и казнью прошли в нервных припад­
ках, глотании пилюль, лихорадочном писании писем, адресован­
ных Трумену, Эттли, Монтгомери, и в беспорядочном чтении
книг из тюремной библиотеки. Геринг перелистывал «ЭффиБрист» Теодора Фонтане, Риббентроп читал Густава Фрейтага,
Зейсс-Ипкварт — «Разговоры с Гёте» Эккермана. Иногда к осуж­
денным заглядывал судебный психолог Жильбер. В его дневни­
ке содержатся любопытные свидетельства. Никто из преступни­
ков не рассуждал о «высоких материях», не пытался как-то ос­
мыслить свой жизненный путь, судьбу государства, в котором
они хозяйничали. Беседы с Жильбером, с тюремным персона­
лом, с охраной сводились в основном к бытовым мелочам —
что подадут сегодня на завтрак, какая погода? Некоторые робко
спрашивали — когда?
Двенадцать лет подряд обманутому народу внушали, что
именно в этих людях воплощены могущество, мужество, госу­
40

дарственный ум, душевная стойкость, а они уходили из жизни
уныло, слинявшие, раздавленные. На суде, в последнем слове,
они исчерпали весь запас скудных и шаблонных мыслей, под­
сказанных адвокатами, и у них не оставалось ничего, кроме
страха.
Это тоже была попытка к бегству, теперь уже к бегству от
необходимости проявить известную выдержку, достоинство, со­
блюсти хотя бы приличие.
На виселицу их волокли под руки, они плелись с закрытыми
глазами, опустив головы, корчась от приступов рвоты...

СЮЖЕТ ДЛЯ РОМАНА

Его допросили в Берлине, на Принц-Альбрехтштрассе, втолк­
нули в машину, повезли... Он был моим школьным другом...
Я хотел представить себе, что он чувствовал, и спустя восем­
надцать лет поехал по тому же маршруту. Шофер — веселый
малый — включил радио: сперва был джаз, а потом хор бер­
линских школьников исполнил песенку из оперетты «Москва —
Черемушки».
Был теплый февраль, воскресенье, люди без пальто высыпа­
ли на улицу. Пестро, весело. Берлин по воскресеньям — улей.
Кто сказал, что немцы домоседы? Отдыхают добросовестно, тща­
тельно, направляются семьями к свекру, к снохе, к тетушкам.
Он тогда ничего этого не замечал, Берлин был тогда другой,
да и воскресенье было не такое, как это. Просто видел: идут лю­
ди, солдаты, раненые, какая-то женщина с мальчишкой про­
шла — город большой, чужой, с заграничными вывесками, как
в кино, и он здесь почему-то...
Ехали, ехали, а город все продолжался: сперва казенно-тор­
жественный (центр), затем — заводской, кирпичный, наконец
среди буроватой зелени начался пригород, край кладбищ. Клад­
бищ было множество, у них тоже были свои окраины — мастер­
ские по изготовлению памятников, солидные предприятия, ко­
торые выставляли напоказ гранитные, бронзовые, мраморные
образцы, и захудалые конторы с деревянными крестами в вит­
ринах.
На одном из кладбищ он увидел похороны и с удивлением
42

подумал о том, что люди еще остаются людьми: не утратили
способности оплакивать умерших, переживать горе, кому-то со­
чувствовать. После Принц-Альбрехтштрассе можно было в этом
усомниться...
Кладбищами заканчивался Берлин — дальше шли ветлы,
липы, поля, скучные, однообразные городишки с воткнутыми в
них кирхами — Шидлов, Глинеке, Нейстрелиц.
Время было послеобеденное — часа четыре. Я ехал по тому
же шоссе, похожему на аллею, по которому везли когда-то его.
Поднимался с земли пар, обволакивал местность, где-то угады­
валось полотно железной дороги.
Въехали в деревню: аккуратные, дачного типа коттеджи,
девушка с велосипедом. Рекламы тех лет: «Перзиль остается
перзилем!» (мыльный порошок), «Читайте «Берлинер-Анцейгер»!»; при въезде объявление: «Куриная чума! Вход собакам
закрыт». И опять — поле.
Шофер обернулся ко мне, сказал:
— Я был в России... В сущности, земля повсюду похожа.
Не правда ли?
Вскоре показался Ораниенбург: одноэтажные каменные до­
ма, маленькая кирха, казарма, большая кирха, что-то вроде
дворца с флагом (наверно, ратуша), аптека, «Свино- и скотобой­
ня», «Отто Бике, галантерея». Интересно, было ли это при нем?
В Ораниенбурге на улицах тоже царило воскресное оживле­
ние. Мы спросили, как попасть в Заксенхаузен, и прохожий —
старик в картузе с наушниками — стал подробно объяснять нам
дорогу.
Мы учились в одном классе, в Москве, и когда нам исполни­
лось по восемнадцать лет, нас призвали в тридцать девятом году
в армию. Служба — почетный, священный долг, мы знали, что
будет служба и, наверно, будет война, пели на демонстрациях:
43

«Будь сегодня к походу готов!», но 1 сентября 1939 года речи
депутатов на сессии Верховного Совета были для нас неожи­
данностью: неужели теперь именно?
Весной мы закончили школу, все лето готовились к прием­
ным экзаменам в институты — он в геологоразведочный, я —в
ИФЛИ, сдали, и вот военкомат, комиссия: берут с первого
курса.
Райвоенком, техник-интендант с венгерской фамилией (ка­
жется, Белаш), поздравляет:
— Вы удостоены быть призванным в Рабоче-Крестьянскую
Красную Армию...
Сентябрь. Москва пахнет арбузами, позднее бабье лето. В Ев­
ропе — война, в газетах пишут о Чемберлене, о Гитлере. 17-го
начался поход в Западную Украину, в Западную Белоруссию,
только и слышишь по радио: Львов, Белосток, Брест, Гродно...
Неожиданно мы чувствуем себя участниками событий, впер­
вые наша жизнь начинает зависеть от того, что происходит не
дома, не в школьном классе, а в мире...
Дома:
— Война не за горами...
— Но у нас пакт!
— А! Можно ли им верить?
— Успокойся, не на войну же их берут, послужат, окрепнут,
через два года, как миленькие, снова возьмутся за учебники...
Сентябрь, 27-е, мы на пересыльном пункте, где армейский
борщ, где баня и объявление на стене: «Получение мочал». Ктото острит:
Получение мочал
Есть начало всех начал.
— Ста-ановись1
Перекличка. Восьмым называют меня, а его имени нет в
44

списке. В чем дело? Старшина, который выкликал фамилии, на­
ставительно объяснил:
— Когда нужно будет — вызовут. Нервничать в армии не
положено...
— По вагонам!
— Как же так? Мы ведь вместе...
Его назначили в другую часть, «в другую сторону». Два года
мы с ним переписывались, а на третий — в войну — письма ста­
ли приходить от его матери: пропал без вести. Что с ним,
где он?
Письма от его матери все реже, все безнадежнее. И кончи­
лись письма совсем.
А потом, уже после войны, в Москве сорок шестого года, рас­
сказывала мне о каком-то студенте МИИТа, который был с ним
в одной части и вместе в плену, и они с этим студентом будто
бы вместе бежали, попались гестапо, и что однажды студент
мельком увидел его на плацу, в концентрационном лагере Зак­
сенхаузен...
Ищу его, не дает мне покоя его судьба...

Из Ораниенбурга выехали в поле, миновали железнодорож­
ный переезд, па перроне крохотной станции Заксенхаузен пас­
сажиры дожидались поезда. Стояли там две девушки и сол­
дат, и это напомнило мне Подмосковье, и февраль был золотым,
солнечным, как у нас в Подмосковье апрель.
На окраине Заксенхаузена среди зелени выпирал, словно ги­
гантский каменный нарост, массив концентрационного лаге­
ря. Он неуклюже вторгался в природу, обезображивал мест­
ность. Таких наростов на зеленом теле земли много осталось в
Европе: под Веймаром, в буковых лесах, Бухенвальд, Дахау под
Мюнхеном, в Австрии — Маутхаузен, Освенцим — в Польше...

45

Был античный мир — Греция, Рим, сохранились от антич­
ной древности Акрополь, Колизей, Форум. Фашисты оставили
потомкам иные сооружения, со своей архитектурой и особым
принципом построения: территория лагеря — треугольник, в
каждом углу сторожевая вышка, таким образом вся территория
просматривалась часовыми и простреливалась. Здесь происхо­
дили «массовые действа», о которых не знали ни античность,
ни два последующих тысячелетия...
У ворот бывшего лагеря директор музея Кристиан Малер —
седеющий, крепкий человек с крутыми плечами, в плаще на­
распашку.
— Из Москвы?.. Гм... Но музей еще не работает — только
готовим к открытию... Нельзя никак. Вы журналист?
— В какой-то степени. Но я не за материалом сюда при­
ехал. Понимаете, мой школьный товарищ...
Называю фамилию. Он просит повторить, пытается вспом­
нить.
— Нет, не слыхал. Многих привозили сюда безымянными.
Видите в глубине очертания барака? Там содержались совет­
ские военнопленные. Около двадцати тысяч. Восемнадцать ты­
сяч из них погибло. Вот, идемте за мной...
Малер отворил ключом железные ворота.
Пустынный плац, залитый вечерним солнцем, тишина, пус­
тота, вымершие бараки. Никого...
— Их доставляли сюда — кого на машинах, кого поездом
по узкоколейной дороге. — Малер подвел нас к платформе, по­
крытой навесом. — Вот эта платформа. Нацисты были склонны
к аллегориям, придумали название: «Станция Зет». «Зет» —
последняя буква латинского алфавита: последний этап, ко­
нец.
Разумеется, Освенцим, Дахау, Бухенвальд — лагеря более
«известные», но Заксенхаузен — коварнее намного. Это — опыт­
46

ное поле, курсы по усовершенствованию палачей. Здесь про­
ходили производственную практику Гесс и Бер — будущие
коменданты Освенцима, Зурен — комендант Равенсбрюка, Кох —
комендант Бухенвальда. В Заксенхаузене помещалась главная
инспекция концентрационных лагерей и разрабатывались но­
вейшие методы истребления: газовые камеры, удушение, отрав­
ление, замораживание, но гордостью лагерного начальства,
оригинальным изобретением Заксенхаузена были расстрелы во
время измерения роста.
Заключенный прибывал в лагерь, его регистрировали, два
эсэсовца в белых халатах врачей производили медицинский
осмотр — выслушивали сердце, легкие, спрашивали, какие есть
жалобы на здоровье, затем подводили к ростомеру. Тем време­
нем третий эсэсовец, стоящий по другую сторону планки,
сквозь особое отверстие в ростомере, стрелял заключенному в
затылок.
Так были убиты тысячи советских военнопленных.
Малер задумался:
— Обо всем не расскажешь... Слишком много было способов,
которыми уничтожали людей. И, знаете, во всем этом был свой,
дьявольский рационализм. Вот по этому покрытому щебенкой
плацу узники пробегали сорок — сорок пять километров в день.
Каждое утро им выдавали новую обувь, вешали на спину два­
дцатикилограммовый груз :
*— По кругу бегом марш!
После каждого круга капо делал отметку, а к вечеру под­
считывали общий километраж. Это испытывалась прочность
различных заменителей кожаных подошв, предназначенных для
армии. Обувь давали какую попало, кому слишком тесную,
кому на несколько номеров больше: понятно, что после таких
пробежек люди возвращались с изуродованными, опухшими
ногами.
47

Я посмотрел на ноги Малера. Он медленно, с некоторым
даже усилием, ступал в своих желтых, до блеска начищенных
ботинках, как бы рассчитывая, куда безболезненнее поставить
ногу.
Узник № 11081.

Кристиан Малер — коммунист, был арестован в 1934 году.
Семь лет он провел в тюрьмах и четыре года — здесь, в Зак­
сенхаузене. Таким образом, из двенадцати фашистских лет
одиннадцать он жил в неволе. Если бы «тысячелетняя импе­
рия» просуществовала дольше, Малер оставался бы в лагере,
и это продолжалось бы до тех пор, пока кто-нибудь из них
двоих не погиб — Малер или «тысячелетняя империя», так как
мирно сотрудничать друг о другом они бы все равно никогда
не смогли.
Всяких людей знал Заксенхаузен. Были среди его узников
не только герои, но и трусы, приспособленцы, предатели. Си­
дели в особом бараке арестованные фальшивомонетчики, «ис­
купали вину»: по заказу гестапо изготовляли фальшивую ва­
люту чуть ли не всех стран Европы. Выслуживались уголов­
ники — работали надсмотрщиками, старостами блоков. Писаря
из заключенных встречали новичков побоями и окриками. Лов­
качи устраивались на «теплых местечках» — состояли при
крематории, в похоронных командах. Для «активистов» — в-порядке поощрения — открыли публичный дом, свезли туда де­
вушек из других лагерей. По вечерам отличившимся выдавали
талоны — разовые пропуска «на одно посещение».
Эсэсовцы, лагерное начальство, хмыкали:
— Разве мы имеем дело с людьми? Фюрер очищает челове­
чество от подонков...

48

По щебенке, по адскому кругу, гнали узников с красными
треугольниками — «винкелями» — на груди. 11081-й бежал в
каре со стариком заключенным. Старик шепнул:
— Сегодня день партийной учебы, ты помнишь?
- Да...
—- Вечером, на прогулке, пойдешь рядом с тем дрезденским
архитектором, а я возьму на себя Хорста. Тема: «Капитал»,
земельная рента...
Старика звали Макс Опиц. Это один из ближайших сотруд­
ников Вильгельма Пика. Он жив, сейчас ему семьдесят один
год. Я читал его статью — воспоминания о Заксенхаузене. Он
мало говорит о себе, но я нашел в его воспоминаниях строки
о других, может быть и о моем друге, следы которого я искал
в Заксенхаузене:
«Первыми, кого комендант Кайндл, выполняя приказ Гимм­
лера от 1 февраля 1945 года о всеобщей ликвидации лагерей,
послал на смерть, были, помимо евреев, советские интеллигенты
и советские офицеры. Мы знаем, что они оказали своим пала­
чам такое сопротивление, что эсэсовцы вынуждены были вы­
звать подкрепление... Героизм советских граждан напоминает
о том, что даже в этом «автоматизированном» комбинате не­
бывалых пыток и бесконечных убийств, среди голода и смерти,
люди различных рас и мировоззрений, сплотившись в «молча­
ливом товариществе», боролись за освобождение народов от
фашизма».
Об этом товариществе рассказывал и Кристиан Малер.
Содержалась в его рассказе рождественская новелла о се­
мерых повешенных, рождественская потому, что, когда тех
семерых вешали, было рождество, и на том месте, где обычно
стояла виселица, возвышалась в этот день зажженная елка.
И все же елку пришлось временно убрать — привезли семерых
русских, доставили из Берлина, из тюрьмы Плецензее. Видимо,
4 Л. Гинзбург

49

их взяли в Илей fie так давйо, ойи еще были в своем обмунди­
ровании — только погоны спороты, — в шинелях, в ушанках:
летчики. Летчиков поставили на табуреты, надели им на шею
петлю. И тогда они, словно сговорившись заранее, как по
команде, сорвали со своих голов ушанки, ударили ими палачей
по лицу и с криком «Да здравствует Советская Родина!» сами
выбили из-под себя табуреты.
Малер сказал:
— Коммунисты в лагере жили единой боевой семьей. Еди­
ной, но не изолированной от внешнего мира. Сюда, в лагерь,
поступали директивы, боевые приказы Центрального Комитета
Коммунистической партии Германии, была установлена связь
с Национальным комитетом «Свободная Германия».
Что значит интернационализм, проверка интернационали­
стических убеждений?
Одетых в одинаковую полосатую одежду узников нацисты
лишили имен, фамилий, стерли «индивидуальность», одно толь­
ко оставили: национальную принадлежность. Это подчеркива­
лось всячески, каждый день напоминали: ты — полячишка, ты—
чешская свинья, ты — еврейский выродок. Узник № 11081 —
Кристиан Малер — не был ни «чешской свиньей», ни «итальян­
ской обезьяной»: немцем. И № 1300 —старый коммунист Эрих
Шмидт — тоже был немцем. Немцами были Макс Опиц, Эрнст
Шнеллер, Фриц Эйкемейер, Петер Эдель, Матиас Тезен — ты­
сячи... Но они были прежде всего коммунистами и, как немец­
кие коммунисты, чувствовали особую ответственность, особую
свою задачу — доказать зарубежным товарищам, что помимо
всех этих комендантов, палачей и карателей существуют еще
и другие немцы.
Прибыли в лагерь чешские студенты — немцы устроили де­
монстрацию солидарности с ними, приветствовал их Хорст
Зиндерман — их сверстник. Курт Юнгханс провел диспут о
50

Социалистическом планировании. Чехи тоже не остались в дол­
гу. Узник Заксенхаузена Антонин Запотоцкий организовал се­
минар по вопросам международного рабочего движения. Все
это — с соблюдением строжайшей конспирации, под угрозой
смерти.
Сотрудничали с поляками, с русскими, старались помочь ев­
реям.
Сохранилась-небольшая пейзажная зарисовка. Ее подарил
дрезденский художник Ганс Грундиг молодому советскому во­
еннопленному. Был у парня день рождения, Грундиг подумал:
как его поздравить, порадовать? Нашел карандаш, лист карто­
на: держи, товарищ, на память...
Малер усмехнулся:
— Вот вам основа будущего культурного и делового сотруд­
ничества, обмен мыслями, опытом, произведениями искусства
даже.
Я подумал о моем друге. Он не дожил до лучших времен, не
видел ни победы, ни всего, что пришло, стало обычным после
войны: фестивалей, международных выставок, делегаций. Но он
присутствовал при самом начале «сотрудничества», когда в
лагере смерти люди из различных стран обсуждали, как пла­
нировать при социализме хозяйство, как действовать сообща,
в рамках социалистического содружества. Он учился в между­
народном семинаре у Запотоцкого...
Интересно, кто тот военнопленный, кому Грундиг подарил
свою картину?
И вот стихи (перевожу их с немецкого).
Их нашли в пятьдесят четвертом году, когда разбирали раз­
валины лагерного лазарета. К стихам приложена записка:
«Только что мы узнали о том, что в большой лагерь вновь
привезли на казнь 400 красногвардейцев. Мы все по­
трясены этими убийствами, число которых перевалило за ты4*

51

0й4у. Пока мы не в состоянии чем-нибудь помочь товарищам.
Обстановка, в нашем лагере еще очень неясная, нет еще необ­
ходимого единства, но мы — коммунисты — делаем все для то­
го, чтобы устранить трудности. Настроение среди членов пар­
тии бодрое’ и уверенное...»
Дата —19 сентября 1941 года.
А затем стихи:

Подобно акробату
(Нам души страх изгрыз),
Идем, как по канату,
Боясь сорваться вниз.
Лавируем, не знаем,
Куда верней шагнуть...
Но, тверд и несгибаем,
Ты подсказал нам путь.
«Друзья! Не только выжить —
Важней задача есть:
Не дать из сердца выжечь
Достоинство и честь.
Пред сильными не гнуться,
А слабых не топтать,
Не попросту вернуться,
А в строй бойцами встать!»

К нам силы возвращались —
Мы верили тебе,
Мы снова приобщались
К надежде и к борьбе.
Тебя вели на пытки,
Глумились над тобой,
Но мужеством в избытке
Ты наделен судьбой.
52

Как дом прочнейшей кладки,
Что не сломать вовек,
Ты — в драной полосатке,
Обычный человек.
Твое услышав слово,
Здесь, средь кромешной тьмы,
Не умереть готовы,
А жить готовы мы.
Забыв тоску и усталь,
Сквозь ночь и смерть пройдем...
Нет, мы, товарищ Густав,
Тебя не подведем!

В глухом тюремном блоке,
В последний, смертный час,
Свободы свет далекий
Ты сохранил для нас..

Пока неизвестно, кто автор этих стихов и кто такой Густав.
Малер предполагает, что это Густав Шрерс, а может быть, и
другой Густав. А поэт, наверно, погиб — стихи были опублико­
ваны, но автор не откликнулся: убили поэта.
...Подошел старичок, сухонький, хромой, на лацкане пиджа­
ка ленточка ветерана революции «1918—1923». Представился:
— Вильгельм Хаан, служащий музея, член партии с тыся­
ча девятьсот седьмого года, член профсоюза с тысяча девяти­
сотого.
Хаан тоже сидел в Заксенхаузене, после освобождения по­
жил в Берлине, а теперь вернулся сюда: это суровая обязан­
ность многих бывших узников — оставаться в тех местах, где
они страдали, чтобы поведать новому поколению о том, что пе­
режито, добровольный крест, который они несут во имя памяти
павших и жизни живых.
53

Кто расскажет лучше Малера, лучше Хаана?..
— Товарищ Малер, еще приехали двое, просят впустить.
Двое — рыжий напомаженный паренек с девушкой — подъ­
ехали на машине, одеты по-воскресному.
— Здравствуйте. Очень просим... Мы из Эберсвальде, давно
мечтаем побывать в Заксенхаузене.
Малер опять недоволен («непорядок, нельзя, музей откроют
только в апреле»). Потом махнул рукой:
— Ладно...
Рыжий паренек победителем взглянул на девушку: видишь,
я говорил — со мной впустят...
Хаан:
— Сколько тебе лет?
— Двадцать. Вчера только исполнилось.
— Вот как? Ну что ж... Двадцать лет назад в этом самом
лагере...

Паренек из Эберсвальде родился в деревне близ Вроцлава,
который тогда назывался Бреслау, а теперь опять стал Вроц­
лавом, Польшей. Отца он не помнит, отец был на войне — спер­
ва в России, а под конец, после ранения, попал на западный
фронт и — в плен, к американцам.
В сорок пятом рыжий паренек вместе с матерью перемес­
тился на запад, в Германию. Ехали, боялись: русская зона.
Сколько было наговорено соседками, соседями, кому-то при­
слали письмо, кто-то слышал...
Дома родители крестьянствовали, жили не бог весть как,
всякое случалось — земли было мало. Когда уходил отец на
войну, обещали ему землю. Он все шутил: «Стану я украинским
помещиком!»
Где оно, поместье? И где отец?

Вышла из вагона женщина с малышом на руках — поле,
незнакомые, чужие места. Ах, война, будь она проклята!
Разместили их в селе, неподалеку от Эберсвальде, округ
Франкфурт н/О. Начали привыкать.
Однажды созвали переселенцев и местных крестьян на со­
брание, сказали:
— Жил здесь прежде помещик, прусский юнкер, сбежал он
теперь на Запад. Будем делить его землю между собой.
Земельная реформа...
Вскоре создали в деревне кооператив, началась новая жизнь,
вросла мать в эту жизнь, понравилось. Земля своя, и государ­
ство свое, и люди кругом хорошие.
А рыжий паренек подрос, пошел в школу: «2X2=4», «Власть
в республике принадлежит рабочим и крестьянам», «Мы борем­
ся за мир».
В пятьдесят четвертом году объявился наконец папаша: при­
слал письмо из Кёльна:
«...в Кёльне я кельнером, возвращаться к вам не собираюсь,
встретимся в Бреслау. Отнимем его у поляков, помяните мое
слово. Набирайтесь терпения...»
Всплеснула мать руками:
— Бреслау?.. Зачем? Неужели опять война, неужели он так
ничего и не понял, дурень?
Сидела вместе с сыном, долго сочиняла ответ:
«Родина наша здесь, в Германской Демократической Рес­
публике, живем мы хорошо. Образумься, пойми...»
Кончилась на этом их переписка.
После школы рыжий паренек остался у себя в деревне: ме­
ханик-тракторист, вот жениться задумал, девушка из той же
деревни. Познакомьтесь, пожалуйста: Гильда.
...Всю эту историю выслушал я, сидя в конторе будущего
музея, куда нас вместе с рыжим пареньком и его невестой

55

пригласили Малер и Хаан: попросили сделать запись в книге
отзывов.
Не хотелось уходить, разговаривали о разных вещах, вспо­
минали.
Потом Малер сказал:
— Да... Все это надо осмыслить, свести воедино: Заксен­
хаузен, ваш друг — советский солдат, который погиб здесь, мы
с Хааном, и вот он, эберсвальдец, тракторист, и его папаша, ко­
торый в Кёльне мечтает о Вроцлаве... Сложное это понятие —
«Германия», не сразу разберешься...
Старик Хаан вынул из какой-то папки брошюру, протянул
пареньку:
— Прочитай и напиши отцу в Кёльн: живет, мол, с тобой
в одном городе господин Корнелий — комиссар кёльнской поли­
ции. В Заксенхаузене его хорошо помнят,, был он здесь началь­
ником Особой комиссии, уничтожал людей почем зря, скольких
убил —не перечислишь! Матиас Тезен, Эрнст Шнеллер —луч­
шие наши товарищи пали от его руки. Напиши отцу и про
эсэсовца Эккариуса, в брошюре о нем подробно говорится. За­
мечательный был семьянин! Вышел однажды на плац со своими
детишками, воркует: хотите, покажу вам фокус? Подозвал когото из наших, больного узника: «Ложись!» — и стал топтать его
каблуками, пока тот не умер. Господин Эккариус тоже на
свободе, в Бонне живет. И еще напиши отцу — пусть съездит
в Дюссельдорф, к господину Эрвину Брандту —в концерне
Флика Эрвина Брандта знает любой служащий. Да и мы его
знаем неплохо, еще с тех времен, когда он был оберштурмбанфюрером CG...
...Стали прощаться.
— Поедете обратно через Ораниенбург, а там на Берлин
прямая дорога, вам любой покажет.
Неожиданно Тильда спросила:
56

— А скажите, товарищ Хаан, в те времена жители Орани­
енбурга и Заксенхаузена знали о том, что творится здесь, в
лагере?
— Возможно, догадывались, но, скорей всего, точно не зна­
ли. В этом-то ведь и все дело. Население, то есть народ, долж­
но знать, что происходит в его стране, в любом доме, за любы­
ми стенами, только тогда станут невозможными «совершенно
секретные» газовые камеры, «засекреченные» виселицы и вы­
стрелы в затылок во время измерения роста.
— ...Счастливого пути!
— Спасибо вам, товарищи!
— Пошли, Хаан. Надо запереть ворота, кстати проверь,
убран ли мусор возле польского барака.
Двое идут, скрипит под ногами щебенка. Темнеет — вечер
уже...
...Возвращались в Берлин, шофер включил было радио, пой­
мал мелодийку, выключил.
— Да, — сказал он, — многое мы сегодня повидали. Будет
вам теперь о чем написать. Сюжет для романа...

ГЕНИЙ И ЗЛОДЕЙСТВО

Существует давняя притча о музыканте, который в лесу встре­
тил волка. У музыканта не было ружья, тогда он вспомнил
о скрипке — сыграл несколько тактов, и, растрогавшись, хищ­
ник ушел восвояси. Скрипач уцелел, дальнейшая судьба волка
осталась невыясненной. Может быть, покоренный силой искус­
ства, он бросил волчье свое ремесло и превратился в музыкаль­
ного критика? В это трудно поверить, но старую притчу печа­
тают в хрестоматиях, как бы говоря: вот что способно сделать
искусство! Оно облагораживает даже зверя...
...В 1940 году из Парижа в Германию вывезли — не на вастроли, в концентрационный лагерь — дирижера Жана Витольда.
Две с половиной тысячи французов работали там в каменолом­
нях, и каждый день лагерный крематорий «пропускал» очеред­
ную партию жертв. Витольда ожидала печальная участь. Но
вот однажды, стоя на пороге барака, дирижер услыхал звуки
скрипки. В казарме эсэсовцев упражнялся гестаповский офи­
цер, который ведал в лагере сожжением узников. По вечерам,
подсчитав число уничтоженных за день и набросав предвари­
тельный план на завтра, он доставал из футляра скрипку, кон­
фискованную у польского еврея, и старательно разучивал скри­
пичную сонату Иоганна Себастьяна Баха. Он был твердо убеж­
ден в том, что родился артистом, и мечтал после войны
совмещать службу в гестапо с концертной деятельностью.
Вцтольд слушал его и вспоминал Лейпциг, где когда-то

58

учился у Гюнтера Рамина и Карла Штраубе, хор мальчиков
в «Томаскирхе», «Страсти по Матфею»...
«Что теперь Бах, — думал дирижер-смертник, — что «Стра­
сти по Матфею», когда такие страсти кругом? А вот ведь
слушаю и не могу победить в себе восторга, радости от встречи
с искусством. Жаль только, что этот дилетант так безбожно
фальшивит... Сыграть в девятом такте си бемоль вместо си —
для этого надо быть глухим или абсолютным профаном!»
Между тем эсэсовец, умаявшись, вышел из казармы, чтобы
подышать свежим воздухом и заодно проверить, все ли в по­
рядке. Около барака, в котором жили французы, он увидел
тощую фигуру в полосатой куртке, схватился по привычке .за
пистолет, но арестант неожиданно сказал:
— Простите’.. В девятом такте у вас ошибка. Там не си бе­
моль, а си, я эту вещь хорошо знаю...
Впоследствии Жан Витольд утверждал, что одна неверно
сыгранная нота спасла ему жизнь. Эсэсовец вступил с дириже­
ром в профессиональную дискуссию. В конце концов он при­
знал себя побежденным, победителя же решил вознаградить
по-своему: вместо того чтобы послать его в печь, устроил сани­
таром в лагерном лазарете. Так Жан Витольд, в отличие от ос­
тальных двух тысяч четырехсот девяноста девяти своих сооте­
чественников, сожженных музыкальным эсэсовцем, дожил до
разгрома фашизма...
Я не стал бы так подробно излагать эту историю, если бы
под рубрикой «Сердце побеждает войну» очерк о Жане Ви­
тольде не появился в западногерманском журнале «Мюнхнер
иллюстрирте».
В Западной Германии вообще-то не любят вспоминать прош­
лое, а если вспоминают, то преимущественно в одном плане:
смотрите, как много хороших людей было среди нацистов; все
дело в том, чтобы найти ключ к их сердцам. Зачем их обижать.
59

преследовать, изгонять из общества? Лучше сыграйте им чтонибудь на скрипке или поговорите с ними о живописи.
Новый вариант старой сказки про великодушного волка,
воспроизведенный в «Мюнхнер иллюстрирте», имеет весьма
определенный смысл. Вдумаемся хотя бы в название — «Серд­
це побеждает войну». Это — подобие громоотвода, хитроумный
рецепт: избегайте активных действий, массовых движений сто­
ронников мира, достаточно повлиять на волчье сердце при по­
мощи искусства, и вы спасены — в крайнем случае вас устроят
лагерным санитаром...

«Гений и злодейство — две вещи несовместные». Это аксио­
ма, которую пытались и пытаются опровергнуть. В антикварной
лавочке в Касселе мне попалась в руки медаль. Гитлеровцы
увенчивали ею своих «лауреатов». На лицевой стороне изобра­
жен профиль Гёте, на оборотной — свастика. Авторитет Гёте
должен был поддержать свастику.
В 1960 году в Штутгарте я посетил издательство «Дейче
ферлагс-анштальт». Оно отмечало свое 110-летие. В юбилейном
проспекте фигурировали имена особо почитаемых авторов. Это
были Аурель фон Юхен — пастор-фашист, Клаус Менерт — внук
владельца конфетной фабрики «Эйнем», «специалист по русским
делам», ренегатка Бубер-Нейман. Злодейство, однако, нужда­
лось в некотором «облагораживании»: рядом с сумрачной фи­
зиономией Клауса Менерта в юбилейном проспекте был напе­
чатан портрет Эмиля Золя. Выпущенный к юбилею литератур­
но-критический ежегодник рассуждал о всемирном значении
Шиллера и Пикассо. Так соблюдались «пропорции».
Недавно мне пришлось разговаривать с одним писателем из
Западной Германии, старым антифашистом. Он сказал:
— Имейте в виду, что в наши дни нацизм поверх сапог но-

60

сйт Мягкие туфли и в руках у него не топор, а флейта. Ё этом
особая опасность...
Я не знаю, что делает сейчас эсэсовец, которого разжалобил
Витольд, но уверен, что скрипка ему пригодилась. Все, ока­
зывается, можно превратить в свою противоположность, нейт­
рализовать, обесплодить: искусство, любовь, человечность.
Мягкие туфли поверх сапог...
В газете «Дейче зольдатенцейтунг» напечатан «очерк» «Мой
друг Иван». Это о русских, дань времени. Задача — парализо­
вать естественные симпатии к русскому народу, используя де­
шевый лубок. О «друге Иване» «вспоминает» гитлеровец, быв­
ший военнопленный. Иван — «добрый молодец», выпьет литр
водки — не поморщится, играет на тальяночке, пляшет, плачет.
Водил он своего Фрица по Москве, забрел с ним на рынок «воз­
ле Академии наук», там седобородые старики угощали конвоира
и пленного самогоном.
Такому «очерку» мог бы позавидовать Геббельс!
«Сердце побеждает войну»: скрипка и самогон торжествуют
над смертельной схваткой двух начал — добра и зла, все поня­
тия смещены, все смазано. Через пятнадцать лет после войны
«западные» немцы должны забыть настоящего Ивана — рево­
люционера, воина, который очистил от захватчиков свою ро­
дину, спас от фашизма Европу.
Я видел: в Мюнхене демонстрируется фильм «Распутин —
демон Петербурга», а в Штутгарте, в витрине продовольствен­
ного магазина, — бутыль: «Пушкин. Русская водка». Помню
газетчика, я назвал бы его желтым журналистом, но он был
рыжий — волосы, брови рыжие, руки в веснушках и щеки ры­
жие. Журналист, указывая на бутыль, сказал: «Видите, мы ува­
жаем ваш народ. Я вообще люблю Россию. Во время войны я
был летчиком, пролетал над Смоленском. Ах, какой там собор!
Прелесть!»
61

Это тоже «взгляд на искусство»: собор, увиденный с бомбар­
дировщика. И летчик — ценитель архитектуры, сбрасывая бом­
бу, определяет: «Византийский стиль... А это вот — базилика».

Убаюкивают, успокаивают, знают, что существует великая
помеха атомным авантюрам, реваншизму, возврату к фашист­
скому прошлому. Поэтому стремятся обесплодить искусство,
превратить стремление к братству народов в фарс, оскопить
волю к миру беспочвенными разговорами о «любви к ближ­
нему».
Вот идиллическая картинка. В Берхтесгадене скончалась
пожилая дама. На ее могиле поставили крестик, и члены мест­
ной общины пришли почтить ее память. Пожилая дама была
пенсионеркой, община аккуратно выплачивала ей пособие:
было за что! Когда она проходила по улицам — чистенькая, се­
денькая, в черных очках, — прохожие оборачивались: «Вот
идет фрау Паула Вольф». Незадолго до смерти, в 1957 году,
Паула Вольф явилась в магистрат и, сняв свои черные очки,
попросила: «Верните мне фамилию брата. Я не хочу быть
больше Вольф». Времена изменились — можно было не стес­
няться. На могильном кресте начертано: «Паула Гитлер». Гос­
пода из общины утирают платочками слезы. У них доброе серд­
це. Сердце побеждает войну...
Не всегда хочется иронизировать, но все явления приходится
рассматривать конкретно. Любовь сестры к брату — прекрасное
чувство, но если этот брат — Гитлер, мы не станем умиляться
вместе с прихожанами из берхтесгаденской общины. Мы знаем
силу человеческого сердца, знаем также, что война бессердеч­
на — ее не проймешь ни скрипичными сонатами, ни стихами,
ни заклинаниями: войну надо душить. Зло несовместно с доб­
62

ром, гении — со злодейством. Попадая в руки своих врагов, всёсильное искусство становится бессильным.
Вопль о беспомощности искусства прозвучал позапрошлой
зимой в Мюнхене, в знаменитой «Пинакотеке», где собраны
шедевры мировой живописи. Некий Вальтер Мепцель облил
серной кислотой картину Рубенса «Низвержение грешников в
ад». Судебные эксперты установили, что Мендель не является
сумасшедшим. Перед тем как совершить свой поступок, он
долго бродил по гулким залам, выбирал «объект» — хотел оста­
новиться на «Четырех апостолах» Дюрера, но передумал: апос­
толов пожалел, решил пожертвовать грешниками. Кружка с
кислотой полетела в верхний угол картины; сбежались служи­
тели, прибыли полицейские и репортеры. Невысокого роста,
всклокоченный человек, размахивая руками, объяснял:
— Я исчерпал все способы, чтобы заставить выслушать себя
нормальным путем.
На другой день газеты опубликовали письмо Менделя:
«Мой поступок был необходим. Это извержение моего духа,
который хочет сообщить весьма важные вещи о будущем чело­
вечества...»
«Будущее человечества» и «извержение духа» были припле­
тены сюда для большего эффекта. «Дух» Менделя стремился к
иной цели: сбыть по сходной цене брошюрку «Путь к счастли­
вому завтра».
Философ-фантазер, неудачник, он предлагал смехотворные
рецепты: в обществе следует применить законы ботаники.
Всклокоченный человечек шатался по улицам Мюнхена:
— Есть новейшее средство от мировых катаклизмов! Всего
несколько марок...
Прохожие пожимали плечами, отворачивались.
Тогда Мендель направился в «Пинакотеку». Бессмертные
полотна не произвели на него никакого впечатления, однако
63

фламайДскйе йатюрМорТы йайомйналй о зайтраке. С тайной
завистью посмотрел он на мальчиков с картины Мурильо: они
ели дыню.
Вдруг философа осенило: все дело в рекламе. Кто купит
сочинение неизвестного? А что, если заставить заговорить о се­
бе весь мир?
Серная кислота продавалась в ближайшей аптеке.
...В зале Рубенса мне встретился старый искусствовед. Он
рассказывал:
— Случай с картиной Рубенса — еще одно доказательство
того, что искусство потеряло власть над человеком. Вообще
этой картине не везет: в годы «третьего рейха» какой-то шутник
написал чернильным карандашом на брюхе толстого грешни­
ка — «Геринг». Наверное, сошел с ума или не выдержал. Ска­
жите, почему искусство так беспомощно? Ведь все эти чудеса —
Кранах, Эль Греко, Сурбаран, Боттичелли, призванные вско­
лыхнуть человеческую душу, облагородить и просветить ее, все
они находились здесь и при Гитлере, а по этим залам шествова­
ли в качестве экскурсантов господа в черных мундирах гестапо.
И что же? Выйдя из «Пинакотеки», они возвращались к своим
обычным занятиям — травили ядовитыми газами детей, пороли
в тюремных камерах женщин, убивали и вешали. От «Пинако­
теки» до лагеря смерти Дахау —всего пятнадцать минут езды
на машипе...
Это был сложный разговор о взаимоотношениях между ге­
нием и злодейством, рассказ о том, как злодейство парализует,
прекрасное. И тогда мне вспомнилась другая Германия, Дрез­
денская галерея, строки Иоганнеса Бехера о «Сикстинской ма­
донне»:

Мать и дитя... С бессчетных алтарей
Они взирали строго, отчужденно,
Но властно пробуждая в человеке
64

Восторг перед прекрасным, ибо в них
Предельно воплотилась красота,
Заложенная в каждом... Нынче люди
С колен восстали, сбросив цепи рабства.
Всевластие, всезнанье, то, что встарь
Приписывалось лишь потусторонним
Незримым силам, сделалось теперь
Всеобщим благом. Небо у богов
Отобрано, и статуи героев
Померкли перед новым поколеньем,
Воздвигшим в мире Царство Человека!

Там, в ГДР, впервые на немецкой земле исчезло роковое
противоречие. Великое искусство, вырванное из рук врагов, возвратилось к тем, для кого оно было предназначено. В заново
отстроенный «Цвингер» шли в Дрезденскую галерею рабочие,
солдаты Народной армии, крестьяне из окрестных деревень, сту­
денты. Они стояли перед Рафаэлевой «Мадонной», перед Рем­
брандтом и Веласкезом, потрясенные великой красотой, и каза­
лось, что люди и картины хорошо понимают друг друга.
Выставка в нижнем этаже галереи рассказывала о гибели и
восстановлении Дрездена и о том, как были спасены дрезден­
ские сокровища.
Жаль, что здесь не было того искусствоведа из Мюнхена.
В Дрезденской галерее он мог бы убедиться в правоте бехеровских строк: освобождение искусства невозможно без освобож­
дения человечества; только в новом, свободном обществе воз­
можен полный контакт между искусством и человеком. Не для
того существует оно, чтобы ублажать и смягчать волчьи души.
Искусство поднимает человека, совершенствует и закаляет его
в борьбе против волков, которые покушаются на человечество,
а следовательно, и на искусство. «Гений и злодейство — две ве­
щи несовместные».

ЛИЦО ВРЕМЕНИ

Э тот фильм создавался на протяжении примерно тридцати
лет, его с различных «позиций» снимали различные операторы.
Над иными кадрами судьба подшутила: предназначенные
стать документами триумфа, они превратились в документы
позора, и напротив, то, что должно было запечатлеть страх и
отчаяние, стало кинопамятником силе человеческого духа и
мужества.
Речь идет о шведском фильме «Кровавое время», смонтиро­
ванном Эрвином Лейзером. В архивах из тысячи километров
отснятой пленки он выбрал немногое, многое зато сказал.
«Кровавое время» — рассказ о Гитлере и гитлеризме, о том,
как пришли к власти фашисты и что они сделали с Германией
и с Европой. Титры в начале фильма пояспяют: кровавую ис­
торию гитлеризма надо знать, чтобы трагедия, пережитая че­
ловечеством, никогда больше пе повторилась.
Подробно излагать содержание фильма — занятие, пожалуй,
бессмысленное: раскройте учебник новейшей немецкой исто­
рии, перечитайте его — и вы узнаете содержание картины
Эрвина Лейзера. Большие и малые события нашли в ней свое
отражение: первая мировая война, Версаль, революция и
контрреволюция, мюнхепский путч, экономический кризис,
безработица, борьба партий внутри Германии... На экране —
деятели Веймарской республики, Гинденбург, финансисты, за­
водчики, дипломаты. Гитлер не сам пришел к власти, его д
ней «привели», расчистиди путь в надежде, что именно оц

6Æ

«утихомирит» революцию и коммунистов. Это пролог к двена­
дцатилетнему господству нацизма и пролог к фильму.
Персонажи пролога засняты в патетические минуты: они
выступают с речами, присутствуют на официальных церемони­
ях, сговариваются, торгуются. Начало трагедии напоминает
фарс. Трудно поверить в то, что господа в цилиндрах, с мо­
ноклями, которые смешно суетятся па экране (что это — ки­
нокомедия из буржуазного быта?), играют не в скат, не в
бридж, а в судьбы народов.
В сумятице двадцатых годов, среди послевоенной накипи,
возникает потешная фигура человека с челкой и усиками: не­
удавшийся художник, недоучка, истерик. Эрвин Лейзер пока­
зал вехи его биографии. На увеличенных во всю ширину экра­
на фотоснимках из семейного альбома — невзрачный младенец,
а затем школьник с туповатым лицом: такими обычно изобра­
жают второгодников. Портрет мамаши, аккуратной мещаноч­
ки. Папаша — добропорядочный чиновник. Эти снимки даны
неспроста. В них обвинение взбесившемуся мещанству, кото­
рое в определенных исторических условиях может причинить
величайшее зло. Филистерская алчность, прожорливость и кро­
хоборство возводятся в государственный принцип, тупая не­
нависть к инакомыслящим, к инакоговорящим, зависть к со­
седу, который кажется более удачливым, превращаются в
«расовую теорию», жестокость мещанина оборачивается бара­
ками и крематориями лагерей смерти, а второгодник с тупо­
ватым лицом становится Гитлером. Впрочем, автор фильма
настойчиво подчеркивает и другое: Гитлер так и остался бы
всего-навсего злобствующим неудачником, если бы его не на­
няли промышленные магнаты, не спабдили деньгами Тиссена,
пушками Круппа, танками Флика, самолетами Хейнкеля, не
предоставили бы в его распоряжение всю мощь германской
индустрии. Мещанин оказывается на службе у монополий и с
5*

67

фельдфебельским усердием несет эту, службу. Заключен союз
между Гитлером и концернами, между Гитлером и генералами
рейхсвера. Господа с моноклями покидают экран, остаются
где-то за кадром, экран заполняют теперь штурмовики, геста­
повцы, эсэсовцы, оголтелые толпы с факелами в руках. Вот
появился Геринг, вот Гесс, вот Гиммлер и Франк —и Гитлер,
Гитлер, Гитлер...
Фарс окончен. Начинается трагедия. Кровавое время...
Еще задолго до того, как стать фюрером, Гитлер написал
свою, книжку «Майн кампф», объявленную библией нацизма.
Фильм — своеобразная иллюстрация к этому сочинению. Каж­
дое «теоретическое» положение осуществлялось на практике,
а кинохроника зафиксировала все: лихорадочную подготовку
к войне, «трудовую повинность», аресты, погромы, бессовест­
ную нацистскую демагогию. Вот они стоят на перекличке —
немецкие мальчики: не шелохнутся, держат равнение, в гла­
зах — энтузиазм, вера.
— Откуда ты, камерад? — спрашивает правофланговый.
— Я из Пруссии!
— Я из Баварии!
— ... из Тюрингии!
— ... из Саксонии!
— ... из Дрездена!
— ... из Гамбурга!
И левофланговый заключает восторженно:
— Один народ! Одна кровь! Один рейх! Один фюрер!..
Много кадров спустя вновь прозвучит этот текст, прозвучит
как горькая и беспощадная ирония... Уныло бредут по Москве
колонны немецких военнопленных — усталая, одичавшая мас­
са, «битые фрицы», как их называли в те дни.
— Откуда ты, камерад?
— Из Пруссии... Из Баварии... Из Тюрингии...
68

Крах.
Но это —после, после, а пока что еще идет «обработка»:
мечется по Германии Гитлер, хрипит, неистовствует, высту­
пает с речами, уговаривает, грозит, обещает, машет кулака­
ми, гладит по головкам детей: фюрер — отец, фюрер вас любит,
фюрер принесет счастье.
Что стало с этими детьми, которых в «историческое мгно­
вение» запечатлел объектив кинокамеры? Живы они или по­
гибли под бомбами, задохнулись среди развалин, утонули в
то роковое апрельское утро сорок пятого года, когда в по­
следнем исступлении Гитлер приказал затопить берлинское
метро? А если они живы, то, может быть, смотрят сейчас этот
фильм и с отвращением вспоминают свое украденное, обману­
тое детство? G кого спросить, кому предъявить счет?
...Ликовали дети, легковерные родители думали: кто его
знает, может, действительно этот человек наделен сверхъесте­
ственной силой? Без боя — запросто — стал немецким Саар, и
без войны была проглочена Австрия, а потом — опять-таки
без единого выстрела! — стер Гитлер с карты мира название
«Чехословакия» и появилось слово «протекторат». Чудо!
Эрвин Лейзер в своем фильме показал, как это «чудо» про­
изошло, вызвал на суд истории участников мюнхенского сго­
вора. Навсегда запомнится улыбающийся Чемберлен с текстом
позорного соглашения на лондонском аэродроме: я привез вам
мир!
1 сентября 1939 года началась вторая мировая война...
Кто увидит эти кадры, у того сожмется сердце от боли:
польская кавалерия бросается навстречу немецким танкам,
отчаянно сопротивляются защитники Варшавы — тщетно.
Страданиям Польши в фильме отведено особое место. От­
части это объясняется обилием материала, — фашисты поза­
ботились о том, чтобы их злодеяния были увековечены. В вар­
69

шавское гетто Геббельс направил группу операторов, хотел
порадовать «арийскую публику» занятным зрелищем: смотри­
те, как мы образцово действуем! Вот трупы умерших от го­
ло-да, а вот те, кто еще живы, но обязательно скоро умрут,
пе люди — скелеты. Польшу превратили в страну смерти. На ее
земле были Освенцим, Майданек, Треблинка. Здесь гитлеров­
ский генерал-губернатор Ганс Франк записывал в свой днев­
ник: «Если мы выиграем войну, тогда, по моему мнению, по­
ляков, украинцев и все, что околачивается вокруг, можно бу­
дет превратить в фарш...»
Жгли, убивали, а потом — под самый конец — взорвали
Варшаву. И это тоже заснято: оседают, рассыпаются дома, фа­
шисты стреляют в жителей.
Кровавое время... Гитлеровские войска вступают в Па­
риж. Воют бомбы над Лондоном. Взят Амстердам. Взяты
Брюссель, Копенгаген и над Норвегией — флаг оккупантов.
22 июня 1941 года. Утро. Раненый в красноармейской гим­
настерке с петлицами. Это из немецкой кинохроники: гонят
первых русских пленных, подталкивают прикладами. Всмот­
римся внимательней в лица — может быть, узнаем своих,
пропавших без вести, наглядеться бы на них... Увели... Не
успели...
Хмель побед. Рожи на экране: хохочущий Геринг, надмен­
ный каменный Риббентроп, одутловатая физиономия Гиммле­
ра. И опять — Гитлер, уже не просто германский фюрер, а
властелин мира: дошел почти до самой Москвы. И Ленинград
рядом.
Смотришь эти кадры в шестьдесят первом году, давят вос­
поминания, но знаешь: скоро покажут разгром фашистов под
Москвой, битву на Волге, а там...
Двадцать лет назад, в сорок первом, было это не в кино, а
в жизни. Чья кровь пролилась, кто отдал все, ничего не по­
70

жалел Для того, чтобы случилось именно так, как показано в
заключительной части фильма?
Бегут, покидают захваченные территории гитлеровцы, ру­
шатся проволочные заборы концентрационных лагерей, спол­
зает с карты Европы черное пятно оккупации. Война пришла
в Германию. В последний раз появляется на экране человек
с усиками — помятый, скрюченный, проигравшийся в прах...
Бои на улицах Берлина... Капитуляция. Нюрнбергский про­
цесс...
Нервное напряжение сменяется разрядкой, хочется пере­
вести дух — сколько пережито за эту полуторачасовую экскур­
сию в кровавое время! И все же какая-то, сперва неосо­
знанная досада начинает овладевать нами: чем ближе к фи­
налу, тем эта досада сильней. Казалось бы, все правильно:
пронеслись по экрану огненные голуби «катюш», откатилась
от волжских берегов гитлеровская лавина, хроника (теперь
уже не из нацистских архивов!) воспроизводит боевые налеты
англо-американской авиации, штабы союзников... Кто же при­
нес победу, кому принадлежит главный вклад? На этот вопрос
фильм отвечает уклончиво, чувство строгой беспристрастности
вдруг начинает изменять Эрвину Лейзеру — нехорошо. И вот
идут американцы, американцы форсируют реки, возводят пон­
тонные мосты — английские танки, английские генералы — из­
редка промелькнут советские пехотинцы, а потом — опять аме­
риканцы... Так у Лейзера в фильме. А в жизни? Вспомним
сорок первый, сорок второй, сорок третий годы, нашу надеж­
ду, наш постоянный вопрос о втором фронте. Здесь хватило
бы материала для иронии и для патетики: прозябание на За­
паде и упорные бои за каждую высотку, за дом, за деревню,
а потом —за Киев, за Бухарест, Варшаву, Белград, Софию,
Вену...
Все это говорится не из чувства высокомерия и не из ам­
71

биции. Мы ли не радовались победам наших боевых друзей,
встрече на Эльбе?.. Но нельзя отдавать дань предрассудкам
в фильме, который так горячо и талантливо обличает пред­
рассудки, мракобесие, вражду между народами.
И еще об одном. Кровавое время нацистского влады­
чества было временем не только страха, кошмаров и пыток.
Это было также время великой, осознанной борьбы против
зла, борьбы, которая велась и на фронте и в глубоком немец­
ком тылу, в антифашистском подполье внутри Германии
и в заводских уральских цехах. К сожалению, говоря о
страданиях, Эрвин Лейзер очень мало говорит о борьбе. В его
фильме мы не увидим ни советских партизан, ни француз­
ских маки, ни коммунистов Германии, оказавших беспример­
ное по героизму сопротивление Гитлеру. Вместо них на экран
пришли участники «генеральского заговора», те самые, о ко­
торых одна из жертв кровавого времени, четырнадцатилет­
няя девочка Анна Франк, писала в своем «Дневнике»:
«Их цель — создать после смерти Гитлера военную дикта­
туру, затем заключить мир с союзниками и снова вооружить­
ся, чтобы лет через двадцать начать новую войну».
Таковы просчеты и слабости фильма, который тем не ме­
нее успел взволновать миллионы зрителей и добросовестно
выполняет свою антифашистскую миссию. Можно поблагода­
рить его автора, но что сказать об операторах, безвестных
«соавторах» Эрвина Лейзера? Кто эти люди? Какими глазами
смотрели они на «объект съемки», что чувствовали? Перед
чьим аппаратом проходили узники концентрационных лагерей,
обреченные на смерть, на сожжепие? Кому позировал Гит­
лер?
Недавно стало известным имя одной из «соавторш» Лей­
зера. Это Лени Рифеншталь, личный кинооператор Гитлера,
нацистская каналья, которая задалась целью увековечить
72

каждый жест и каждое слово обожаемого фюрера. Ныне ма­
дам Рифеншталь благополучно проживает в Западной Герма­
нии. Не подумайте, что после выхода на экран фильма «Кро­
вавое время» ею заинтересовалась полиция. Нет, госпожа
Рифеншталь сама заявила о себе, предъявила иск Эрвину
Лейзеру и потребовала отчислений от его гонорара. В неко­
торых судебных инстанциях иск был удовлетворен.
При такой постановке вопроса создание документальных
фильмов о кровавом гитлеровском времени — дело поистине
накладное. Кто знает, может быть, в один прекрасный день к
Эрвину Лейзеру заявятся пожилые, решительного вида гос­
пода, положат на стол исковое заявление и потребуют:
— Заплатите нам за наш труд. По личному распоряжению
Геббельса мы снимали варшавское гетто. Помните, сколько
там было трупов?..
И Эрвину Лейзеру придется платить, потому что в Запад­
ной Германии уважают «законность» и не дают в обиду тех,
кто верой и правдой служил кровавому времени.
Вот посмотрите: смешно суетятся на экране седые акку­
ратные старички в цилиндрах, финансисты, магнаты, вот шест­
вуют генералы, а вот и господин Вилли Брандт...
По это уже начало нового, еще не созданного фильма: про­
лог напоминает фарс. Подумаем об эпилоге...

ЦЕНА ПЕПЛА

В торая мировая война оставила много неутешных вдов.
В Нюрнберге, в Сан-Лоренц-кирхе, я видел, как плакала над
поминальной книгой «Павшие за Германию — список прихо­
жан...» еще не старая женщина. Семнадцать лет назад ее
муж, трамвайный кондуктор Эргард Шмидт, погиб «за Гер­
манию» на улицах Киева. С тех пор она не могла успокоить­
ся — каждый день приходила в церковь, вслушивалась в сло­
ва проповедника, пытаясь понять, почему «за Германию»
следовало погибнуть в Киеве, а не в Нюрнберге.
Я перелистал эту поминальную книгу — в ней было много
имен: дата рождения, дата и место смерти (все в основном
«Остфронт»), и — в утешение родственникам — под каждым
именем стояла строка из евангелия. В конце книги осталось
несколько незаполненных, но тщательно разграфленных стра­
ниц. Может быть, «за Германию» должен пасть еще кто-ни­
будь?
Подошел служитель, увидел в моих руках книгу, угрюмо
сказал:
— Не трогайте этого. Все мы равны перед смертью, по­
бежденные и победители, друзья и враги...
Почти то же самое было написано после войны в американ­
ской газете «Нью-Йорк тайме»:
«Пепел ни в чем не повинен... Пепел жертв и пепел вели­
чайших преступников состоит из одних и тех же элементов,
74

его развевает один и тот же ветер, и одна и та же вода уносит
его».
Это звучит очень красиво и неопровержимо с точки зрения
химии. Однако в действительности существуют разные виды
пепла, и цена этих видов разная. Различная цена установ­
лена и на вдовьи слезы. Вдова трамвайного кондуктора Шмид­
та получает за пепел своего мужа сотню западногерманских
марок, а госпожа Гейдрих — вдова руководителя гестапо — не­
сколько тысяч. В Западном Берлине проживает фрау Бургхаузе Элла, муж которой погиб в концентрационном лагере Нейенгамме. Ей не платят ни пфеннига — три судебные инстан­
ции смогли доказать, что муж Эллы Бургхаузе не «пал за
Германию», в последнем решении суда сказано: «Меры, при­
нятые гестапо в отношении Бургхаузе, диктовались соображе­
ниями безопасности и обстоятельствами военного времени».
Не так давно к числу осиротевших семейств прибавилась
еще семья фельдмаршала Кессельринга. Впрочем, к этой
участи она была готова еще в 1946 году, когда английский
трибунал приговорил Кессельринга, как военного преступни­
ка, к смертной казни. Правда, расстрел ему заменили пожиз­
ненной каторгой, затем последовала амнистия. Кессельринг
закончил свой жизненный путь высокопоставленным пенсио­
нером, «духовным отцом» западногерманской армии, челове­
ком, близким к правительству Аденауэра. Его пышно похоро­
нили в Бад-Наугейме. Пепел его оказался чрезвычайно доро­
гим. Западногерманская пресса пишет о «незабываемых
заслугах» покойного. Кессельринг «решительно» уничтожал
итальянских партизан, «блестяще» показал себя в Польше и
во Франции и «чуть было» не победил Англию...
Было, однако, время, когда к вопросу о пепле жертв и пеп­
ле палачей относились не столь легкомысленно. В 1946 году
в Нюрнберге прозвучал приговор Международного военного
75

трибунала. Он назвал виновных по имени и поставил точный
диагноз. Агрессия, развязанная Гитлером и его генералами,
разнузданная жажда захвата непосредственно связывались с
убийством миллионов людей, с тем горьким «пеплом жертв»,
который траурной вдовьей фатой окутал Европу...
Выйдя из Сан-Лоренц-кирхе, я направился к зданию три­
бунала. Здесь не было ни музея, ни мемориальной доски: ви­
димо, в Нюрнберге не хотели, чтобы люди вспоминали о том,
как, отвечая за пепел жертв, палачам пришлось самим однаж­
ды стать пеплом.
Рядом со мной стоял продавец газет в форменной шапке.
Подмигнув, он сунул мне в руку газету:
— Вот прочитайте... Пятьдесят пфеннигов... Удовольствие
получите громадное...
Это был свежий номер «Дейче зольдатенцейтунг». Там было
напечатано следующее:
«Репортаж из 1970 года... Начались процессы над военны­
ми преступниками... В качестве первых обвиняемых на скамье
подсудимых оказались девятнадцать участников Женевской
конференции по разоружению 1962 года».
«Дейче зольдатенцейтунг» мрачно смотрит на будущее.
Она предсказывает тяжелые времена. В шестьдесят первом —
шестьдесят втором годах великие державы договорятся о ра­
зоружении. Первым сократит свою армию Советский Союз,
уничтожит атомные и водородные бомбы, затем его примеру
последует Запад. В море полетят дальнобойные пушки, тан­
ки, пулеметы, за ними — ручные гранаты, винтовки, револьве­
ры, наконец, с самого последнего солдата снимут военное об­
мундирование. В мире наступит мир. И вот тогда на запад,
через Эльбу, ринутся вооруженные дубинами «азиаты»...
Странно было это читать здесь, в Нюрнберге, у историче­
ского здания, где некогда совершился величайший акт все­
76

мирной справедливости и осуждены были война, жестокость,
убийство. Ведь самый смысл этого гнусного «репортажа» со­
стоял в том, что сопротивление убийству, разоружение, воля
к миру были объявлены преступлением, изменой и непрости­
тельной близорукостью.
Бойтесь разоружения! — как бы говорила газета. Не прекра­
щайте убийств! Дайте нам атомное оружие!..

В Мюнхене нас принимал Леонгард Франк. Мы случайно
попали к нему в торжественный для него день: в годовщину
его свадьбы с Шарлоттой.
Каждый, кто читал роман «Слева, где сердце», знает исто­
рию их любви: мимолетное свидание в Берлине, восемнадцать
лет разлуки и знойное утро, когда, узнав в черноволосой жен­
щине на далекой американской ферме свою берлинскую не­
знакомку, Михаэль Фиркант решил: «Она будет моей
женой».
Встреча с Шарлоттой и Франком — встреча не только с из­
вестным писателем, но также с героями любимой книги.
Михаэль Фиркант — это сам Леонгард Франк.
В романе «Слева, где сердце» многое сказано.
Там говорится о великих человеческих горестях и утра­
тах и о праве на счастье: старый писатель Михаэль Фиркант
отстоял для себя это право потому, что верил в людей и
честно служил им, вопреки разочарованиям, бедам и трудно­
стям...
Большой город Мюнхен, много в нем писателей и чита­
телей, художественных выставок, салонов, литературных ка­
баре, где, сидя за рюмкой вина, при свете оплывших свечей,
плачутся на жизнь, злословят и развлекаются избранники
муз.
77.

Но шум большого города почти не долетает в тихую,
окраинную квартиру, в которой живут эти двое.
Леонгарду Франку 78 лет. Он сед, нетороплив и спокоен.
У него густой, твердый голос — даже невзначай оброненное
им слово звучит весомо и значительно.
Чем занят на склоне лет большой мастер, прошедший сквозь
все бури времени, познавший цену похвалам и клеветам, тя­
жесть труда и сладость редкого отдыха? Пишет мемуары?
Ищет созвучий в глубине отдаленных эпох? Созерцает?
Леонгард Франк берет с письменного стола рукопись, на­
девает очки:
— Я хочу вам почитать... Это моя новая пьеса... Ö девуш­
ке по имени Рут....
Действие пьесы происходит в Западной Германии в наши
дни, сюжет пьесы трагичен и жизнен: судят девушку, обес­
чещенную нацистами, не выдержавшую глумления и отомстив­
шую своим палачам.
В сцене с присяжными честный человек доктор Бук про­
износит примечательные слова:
«Портрет Гитлера не висит больше в этой комнате, но его
сатанинский дух жив и по-прежнему действует в нашей стра­
не. Этот сатанинский дух, который и сегодня угрожает наше­
му народу, должен быть навсегда и окончательно выкорчеван.
Лишь тогда может возникнуть новая, исцеленная от своих не­
дугов Германия».
Леонгард Франк сказал:
— Я считаю эту пьесу своей важнейшей работой. Фашизм
вновь обнаглел. Неужели забудется недавнее прошлое и из пего
не извлекут никаких уроков? Вновь возвращается к нам зло­
вещий призрак расизма. Поэтому надо напоминать людям о
том, что мы пережили и до чего дожили. Вы о «деле Эйхмана»
сдвдпалц?,,
78

Это уже не сенсация — поимка Адольфа Эйхмана. Бурное
время насыщено событиями: Куба, Конго, Генеральная Ассамб­
лея. Эйхман может и подождать. Он сидит в подземной
тюрьме в Лидде, близ Тель-Авива. Суд состоится не раньше
будущей весны, тогда о нем заговорят снова.
В конце мая сообщение об его аресте потрясло весь мир.
Недавно на русском языке вышла переведенная с немецкого
книга — «СС в действии». Там достаточно подробно рассказано
о злодеяниях Эйхмана. В примечаниях редактора сообщается:
«Адольф Эйхман... после краха гитлеровского рейха покон­
чил самоубийством».
Книга подписана к печати И марта 1960 года.
В то время синьор Рикардо Клемент еще служил на авто­
мобильном заводе западногерманской фирмы Мерседес-Бенц в
Аргентине.
И вот нет никакого Рикардо Клемента, а есть Адольф
Эйхман, и уже лежат на столах следователей протоколы допро­
сов, и усталый, стареющий человек повествует о душегубках,
костедробилках, газовых камерах, о золотых зубах, которые
были «изъяты изо рта» жертв, и о том, как в печи Майданека и Освенцима бросали в качестве топлива еврейских детей.
Сидя в тюрьме, перед лицом смерти, даже самые закоре­
нелые преступники становятся мягче, сентиментальнее, у них
появляется склонность к философским размышлениям.
Рассказывают, что в канун казни в Нюрнберге гитлеров­
ский генерал Иодль долго рассматривал фотографию, на ко­
торой он был изображен в годовалом возрасте на руках у ма­
тери.
«Для чего я родился? — спросил он тюремного парикмахера
Витткампа. — Больше того, почему я не умер тогда?.. Для чего
я вообще жил на свете?»
Едва ли Эйхману придет в голову подобный вопрос.
79

В 1945 году он сам сказал своему сослуживцу Дитеру Вислицени: «Я жил не зря. На моей совести пять миллионов уби­
тых. Я это сознаю с удовольствием и готов хоть сейчас с улыб­
кой прыгнуть в могилу...»
С тех пор прошло много лет. Эйхман все еще жив, более
того, за его жизнь идет упорная, явная и тайная, политиче­
ская борьба.
Собирается в далекое путешествие западногерманский адво­
кат, доктор Серватиус. Он вызвался защищать Эйхмана, так
же как на Нюрнбергском процессе защищал работорговца
Фрица Заукеля. Тогда, желая выгородить своего подзащит­
ного, он сваливал всю вину на гестапо, на ведомство Гиммле­
ра, в котором сотрудничал Эйхман. Интересно, что он скажет
сейчас?
Западная Германия пробует уговорить Израиль отказать­
ся от процесса, в крайнем случае от применения смертной
казни. Там, в Западпой Германии, пишут, что казнь Эйхмана
«могла бы причинить огромный моральный ущерб с далеко
идущими последствиями».
«Эйхмана надо судить по законам Федеративной республи­
ки... Необходимо избежать малейших оснований для разго­
воров о мести».
До весны есть еще время. Может быть, все и обойдется?

Когда начнется процесс, могут выясниться многие подроб­
ности: ждут потрясающих разоблачений, < неспроста в Запад­
ной Германии так неспокойны официальные лица. Следствие
проводится в глубокой тайне. Чьи имена фигурируют в про­
токолах допросов? Оберлендера, Хойзингера, Глобке, а может
быть...
Не стоит гадать.

80.

Поговорим пока о другом. В чем преступление Эйхмана?
Вернее, в чем некоторые особенности его преступления?
С давних времен всякое убийство, противозаконное лишепие жизни человека другим человеком, было сопряжено для
убийцы с известным риском, с боязнью ответственности; во
всяком случае, самый акт противозаконного, бессудного убий­
ства предполагал душевную травму, психический надлом, то
преступление нравственных граней, о котором говорил
в своих романах Достоевский. Преступление и наказание яв­
лялись составными частями двуединой формулы.
Фашизм избавил убийц от страха перед наказанием, от
всякого личного риска. Чувство полнейшей безнаказанности
было тем развращающим началом, которое делало зверьми в
общем-то заурядных и ничем не примечательных людей.
Убийство превратилось в профессию. Палачи, истязатели,
те, которые сжигали младенцев, вешали стариков и производи­
ли стерилизацию школьниц, получали от фашистского госу­
дарства жалованье, ежедневно ходили на службу, писали до­
кладные записки и составляли поквартальные отчеты.
Кровавая история гитлеризма не нуждается в летописцах.
Она подробно изложена в грудах официальных бумаг —ни од­
но предприятие не обставлялось более бюрократически, чем
истребление людей при Гитлере. Сохранилось множество цир­
куляров, инструкций, телефонограмм, распоряжений. Прочти­
те выдержку из докладной доктора Беккера — «Газовые авто­
мобили»:
«Газ не всегда применяется правильно. С целью закончить
как можно скорей шофер нажимает на акселератор до отка­
за. Таким образом, люди умирают от удушья, а не от отрав­
ления, как это было запланировано».
Из инструкции «О коллекционировании черепов еврейскобольшевистских комиссаров»:
6 л. Гинзбург

81

«При умерщвлении надо следить за тем, Чтобы голова не
была повреждена... После этого уполномоченный должен от­
делить голову от тела и послать ее в герметически закрытом
ящике».
Дитер Вислицени рассказывал об Эйхмане:
«Он был во всех отношениях настоящим бюрократом. О каж­
дом совещании он составлял памятную записку; он часто по­
вторял мне, что самое главное состоит в том, чтобы все санк­
ционировалось сверху...»
Во всем этом бюрократизме была своя цель и задача:
убедить убийц в том, что убийство есть один из видов нор­
мальной человеческой деятельности, сопровождаемой обычны­
ми процедурами и атрибутами: ведением делопроизводства,
соблюдением правил внутреннего распорядка, субординацией,
получением заработной платы, системой служебных поощре­
ний и порицаний.
От убийц требовали повышения квалификации, знания
дела.
Прежде чем стать руководителем «еврейской секции» гес­
тапо, Эйхман обучался древнееврейскому языку у раввина:
гестапо аккуратно выплачивало учителю три марки за урок.
Затем Эйхман был направлен на лингвистическую практику в
Палестину.
Начальство концентрационных лагерей не только убивало и
вешало. Оно было озабочено также внедрением новых методов
и усовершенствованием «процесса».
Комендант Освенцима — тезка и однофамилец заместителя
фюрера — Рудольф Гесс, один из подопечных Эйхмана, удов­
летворенно сообщал:
«Усовершенствованием, которое мы провели по сравнению с
лагерем Треблинка, было то, что мы построили нашу газовую
камеру так, что она могла вместить две тысячи человек одно­
82

Временно, a в Треблинке десять газовых камер вмещали по
двести человек каждая».
Что касается идеологического обоснования убийств, то для
него нашлись и «теории», и штат теоретиков. «Это нужно для
Германии», «Славяне — низшая раса», «Евреев надо давить, как
вшей»... Трудно поверить, что столь примитивные лозунги
могли повлиять хоть на одного человека. Между тем их ока­
залось достаточно для того, чтобы тысячи убийц нашли внут­
реннее оправдание своим ужасающим действиям...
«Дело Эйхмана» так или иначе вновь вызовет к жизни во­
прос: виновен или не виновен убийца, который уничтожал
миллионы людей во имя фашистской «идеи» (смотри приве­
денные выше лозунги: «Это нужно для Германии», «Славя­
не — низшая раса»...)?
Смягчает ли вину то обстоятельство, что, совершая убий­
ство, убийца действовал в соответствии с циркуляром?
В Западной Германии боятся ответа на эти неумолимые
вопросы. Не жизнь Эйхмана дорога его заступникам. Утрату
можно било бы как-нибудь пережить. Речь идет о суде над
убийством, над тем «узаконенным» и «санкционированным
сверху» истреблением человечества, которое находит свое
высшее воплощение в агрессивной войне.
В казармах бундесвера, в школах разведчиков и шпионов,
в различных союзах и организациях воспитываются тысячи
молодых людей, которым вручены соответствующие инструк­
ции и циркуляры, выдано соответствующее оружие и сказано:
«Действуйте. Мы отвечаем. Это нужно для Германии...»

В Западной Германии я читал о том, как мучились плен­
ные эсэсовцы во французских концентрационных лагерях. Это
было написйно в статье, посвященной пятнадцатой годовщине
6*

83

со дня разгрома Гитлера. Автор писал о Жестокости фран­
цузов и генерала де Голля: «Их преступления не знают гра­
ниц». Когда умер Кессельринг, пресса «лягнула» англичан и
американцев: «Каким позором для победителей были суды над
немецкими фельдмаршалами!» В «Дейче зольдатенцейтунг»
напечатали заметку о «зверствах большевиков», которых под­
стрекал... «красный убийца — Илья Эренбург».
Сожжению людей при Гитлере предшествовало сожжение
книг. Для того чтобы ввести в действие ракеты «Поларис»,
генералам бундесвера нужны те же союзники: обман, слепота,
предрассудки. Пытаются доказать, что во второй мировой
войне виновата «не только» Германия, что «слухи» о злодея­
ниях гитлеровцев «сильно преувеличены»...
Больше всего боятся параллелей, сравнений бундесвера с
вермахтом, бундесканцлера с рейхсканцлером, эпохи «эконо­
мического чуда» с эпохой «тысячелетней империи», лагерей
смерти с нынешними ракетными базами.
Школьный инспектор господин Алоиз Кох говорил мне:
— Вы рассуждаете слишком наивно. Что у нас общего с
Эйхманом? Мы ненавидим Гитлера, от слова «гестапо» нас еще
и сегодня бросает в дрожь, могу вас заверить.
Этот разговор происходил в Штутгарте, как раз в те дни,
когда в Западную Германию поступили первые сообщения об
аресте Эйхмана.
Господин Алоиз Кох продолжал:
— Что такое фашизм? Прежде всего подавление лично­
сти. У нас личность свободна. Я могу критиковать Аденауэра,
голосовать против него на выборах.
Я спросил г-на Коха, может ли он при желании вступить
в Коммунистическую партию? Г-н Кох покачал головой:
— Это запрещено. Коммуппстическая партия объявлена у
нас вне закона. Но дело не в этом. Нацизм неизбежно связан
84

с войной, между тем мы, христиане, противники братоубий­
ства, в самой нашей вере — залог нашего миролюбия.
На стене соседнего дома висела рельефная карта: Германия
в границах 1937 года. Территория Германской Демократиче­
ской Республики, земли, принадлежащие Советскому Союзу,
Польше, были густо заштрихованы. Подо всем этим стояла
надпись: «Долго ли еще ждать?»
Такую же карту я видел во многих городах и селах, на
проезжих дорогах Западной Германии, на автомобильных и
железнодорожных станциях. Я указал на нее моему собесед­
нику.
Г-н Кох удивился:
— Что ж тут страшного? Территориальный спор —дело
обычное. Будущее покажет, кто прав. Но при чем здесь
Эйхман?..
Студентка западноберлинского университета Маргарита
Берндт, хрупкая, мечтательная девушка, призналась:
— Все это правда; есть у нас и убежденные нацисты, и
эсэсовцы, которые проводят в пивных традиционные встре­
чи. Но не принимайте этого всерьез. Это пустая забава, не
больше...
...В Нюрнберге у газетной витрины старик, опершись на
палку, читал медленно, долго, вдумываясь в каждое слово.
С трудом дошел до сквера и тяжело опустился на скамейку.
Познакомились. Он — Франц Леман, глазной врач, ему
70 лет. Сообщением взволнован до крайности.
— Каждый раз, когда я читаю об этом, мне становится
стыдно, что я немец. Как мы могли допустить такое? И вот
ведь в чем дело: ужасы начались-то не сразу, сперва все ка­
залось невинным, даже немного смешным. Подумаешь — Гит­
лер! Ефрейтор, выскочка, маньяк — пусть позабавится!..
Ртали сажать коммунистов, прокатилась по Германии пер7
§5

вая волпа изъятий, арестов — страшновато сделалось. Тут же
начали мы себя успокаивать: «Ах, это касается «красных» —
видимо, размитинговались они чересчур. Но мы-то добропоря­
дочные граждане, нас-то не тронут, не правда ли?»
«Прижали» евреев. Помню — прихожу в клинику, дежур­
ная сестра шепчет мне на ухо: «Профессор Розовский уволен».
Как так? За что? Начал искать объяснений, внутреннего оправ­
дания этому свинству — иначе ведь жить невозможно будет.
Нашел: интересы Германии этого требуют. Надо, очевидно,
поднять дух нации. Заигрывают, наверно, с обывателем. И, кро­
ме того, ничего страшного ведь не случилось. Ну, уволили Ро­
зовского, ну, посидит он с полгодика дома, ну, господи, обой­
дется же все наконец...
А профессора Розовского убили газом в Маутхаузене.
Все начиналось невинно, наивно.
Разговоры тех лет: «Войны не будет. Гитлер же с ума не
сошел. Один против всего мира. Нет, что вы!» — «А как же Са­
ар?» — «Но, позвольте, это ведь территориальные споры».
Сами знаете, чем эти «территориальные споры» кончились.

Жил-был на свете маленький мальчик. Ему не было и де­
сяти лет, когда его повели на расстрел. Вместе с отцом, ма­
терью, бабушкой и младшим братом его привезли к большой
яме. Вокруг ямы стояли сотни людей, цельте семьи. Шел
дождь, было холодно, и, когда их выводили из дома, мать по­
вязала на шею мальчику шерстяной шарф.
Теперь, около ямы, им приказали раздеться. Мальчик раз­
вязал шарф, снял пальто, курточку, сложил все это в кучу, а
ботинки поставил отдельно. Он видел, что отец его тоже
разделся догола, и мать разделась, и медленно сняла с себя
8§

платье бабушка. Потом бабушка взяла на руки младшего
брата этого мальчика и стала тихо напевать ему что-то.
Так они стояли все —голые, под дождем, и, чтобы не сму­
щать женщин, мужчины отворачивались. Никто не плакал,
не кричал, не молил о пощаде, только младший брат мальчи­
ка тихо попискивал, — но ему было всего лишь три месяца.
К мальчику подошел отец. Он ласково обнял своего сына,
погладил его по голове и пальцем указал на небо...
Обо всем этом сообщил Международному военному трибу­
налу немецкий инженер, который был свидетелем этой сцены.
У немецкого инженера тоже были дети; и эсэсовцы, кото­
рые производили расстрел, являлись отцами семейств; и у Эйх­
мана было трое детей и жена Вера. А тем, у которых есть
дети, вероятно, особенно тяжело расстреливать детей. Такое
занятие портит нервы и отрицательно влияет на психику.
Вот почему гестапо издало инструкцию о том, что в отно­
шении детей и женщин надлежит вместо массовых расстрелов
прибегать к помощи «душегубок». Смерть в газовых автомо­
билях происходит не на глазах у исполнителей казни — лю­
дей сажают туда живыми, а вынимают покойниками. Как они
там умирают, никто не видит, даже шофер. Он сидит в своей
кабине и нажимает на газ.
Живя в Аргентине, Эйхман не случайно избрал себе фа­
милию «Клемент». «К л е м е н с» по-латыни «милосердный».
Сохранились документы, которые подтверждают, что геста­
по «всерьез» было озабочено «гуманизацией» убийства.
Эйхман лично предложил употреблять «Циклон Б» вместо «Мо­
ноксида»: кристаллы синильной кислоты действуют быстрее,
смерть наступает через десять минут вместо обычных пятна­
дцати, следовательно, человек меньше мучается.
В Освенциме дело было поставлено так, что, прибывая в
лагерь, люди не знали, что им предстоит через несколько ми87

пут умереть, ©дпи думали, что. их ведут в баню, другие — что
предстоит дезинфекция. В Треблинке на вокзале висели распи­
сания несуществующих поездов: «На Берлин», «На Гродно»,
«На Сувалки». Это было сделано для того, говорится в доку­
ментах, «чтобы люди... не волновались, чтобы они спокойно
раздевались и чтобы не было никаких инцидентов».
От обреченных требовали оптимизма, бодрости духа, под­
тянутости. В воспоминаниях о львовском гетто Леон Величкер пишет: «Нам приказали быть веселыми и вести себя так,
как если бы мы были довольны своей участью. Хмурое выра­
жение лица каралось смертью».
Начальник 3-го управления Отто Олендорф свидетельствует:
«Промежуток между действительной казнью и осознанием
того, что это совершится, был очень незначительным...»
Может быть, адвокату Серватиусу эти факты пригодятся
для защитительной речи?..
Говорят, история повторяется. В наши дни мы слышим о
«чистой водородной бомбе», о «подземных ядерных ис­
пытаниях». «Гуманизация» убийства продолжается, «смягчаю­
щие обстоятельства» для будущих процессов уже налицо.

«Die Toten mahnen!» — «Мертвые предостерегают!»
Близ Мюнхена, в лагере смерти Дахау, Адольф Эйхман на­
чал свою карьеру.
Я приехал сюда летом 1960 года в жаркое воскресное утро.
Лагеря смерти давно отошли в прошлое, сейчас действитель­
но «никого не сжигают». Над территорией бывшего лагеря
плыл иной чад: это в бараках жарили домохозяйки карто­
фель. Мужья отдыхали —кто чинил велосипед, кто сидел на
крылечке с газетой. Из барака вышла женщина, в руках —
тдз с бельем. Аккуратно привязала к обрывкам колючей прр§8

волоки веревку, развесила простыни, детские рубашки, по­
звала:
— Эрика!
Мужчина, читавший газету, поднял голову:
— Она в крематории.
—- Сходи за ней. Завтрак готов.
В крематории Эрика играла со сверстниками в прятки. Она
«водила»: стоя лицом к стене, ждала, пока остальные спрячут­
ся. Рыжий Готтлиб обнаружен был первым. Он притаился
тут же, за печью. Другие скрылись в газовой камере.
Вошел американский солдат (американцы жили рядом, в
бывшей казарме эсэсовцев), молча постоял у печи, потом доетал карандаш и на кирпиче нацарапал: «Фикс Эдвин».
На плацу возвышался памятник жертвам нацизма: камен­
ная фигура узника с бритой головой, в арестантском халате.
У подножия лежал выцветший венок с блеклыми лентами.
Те, кого после войны разместили здесь, в Дахау, давно уже
привыкли к этому изваянию, к баракам, к крематорию. А ка­
менный арестант смотрел на людей, и во взгляде его не было
ци укора, ни жалобы — только вопрос:
— Неужели забудете?..

А вгуст 1960 г.

ЗИМНИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

В Аугсбурге зарезали Элизабет Баумейстер и ее пятилет­
него сына. Полиция ищет убийцу — человека в коричневом
дождевике, разъезжающего на голубом велосипеде. Об этом
сообщает западногерманская пресса. Газеты грустят: зима,
зябко, у людей расшатались нервы. В качестве лекарства
предлагается коньячок «Потт 54». Я видел рекламу — «Высокое
искусство уюта». Тоскующий господин, сидя в кресле, попи­
вает из чашечки чай. Рецепт: три куска сахара, средней кре­
пости заварка, полрюмки доброго старого «Потта». Так до­
стигается нирвана...
...В пригороде Дармштадта, во дворе евангелической ле­
чебницы для пьяниц, звучит антиалкогольный псалом:
Бедный брат,
убойся пагубных страстей!
Брось вино,
беги от дьявольских сетей!
«Подверженные» с нотами в руках медленно движутся по
мощеному плацу. Это напоминает «Прогулку заключенных» —
картину Ван-Гога. Священник в белом одеянии отпускает гре­
хи и призывает одуматься."
Журнал «Дер Шпигель» сообщает: за последние годы по­
требление водки в Западной Германии возросло в полтора
раза, зарегистрировапо два миллиона хронических алкоголи­
ков; 43 тысячи автомобилистов в 1959 году потерпели аварию
из-за пристрастия к выпивке.

9Q

Впрочем, из всего «того делается неожиданно оптимисти­
ческий вывод: повальное пьянство — признак растущего бла­
госостояния.
Когда-то Юстус Либих в «Письмах о химии» доказывал:
«Пьянство является не причиной, а следствием нужды». Те­
перь, сто лет спустя, в ФРГ пишут: «Алкоголизм — свидетель­
ство высокого уровня жизни населения». Благосостоянием
пытаются объяснить падение нравов,, интеллектуальную дегра­
дацию, рост преступности.
В Оснабрюке молодые поэты задумали выпустить сборник
стихов — не нашлось издателя. Сборник размножили на ро­
таторе, сброшюровали при помощи скрепок. Пошла странст­
вовать по Германии тоненькая тетрадь, которая попала в ру­
ки тоскующему господину. Сидя за чашечкой чая (полрюмки
«Потта», три куска сахара), стал перелистывать:

Луна окосела и небо — в лоск,
и под нами качается ночь.

Пожал плечами, улыбнулся.

Отчаянными очами
глядит
в наши окна война...

Отхлебнул из чашечки.

Уходишь ты. И жизнь мертва.
И как опавшая листва
слепые, тленные слова...
Чепуха! Бросил...
По радио из Дармштадта транслировали концерт алкоголи­
ков:
Бедный брат,
убойся пагубных страстей!..

91

Встал, выключил радио, надел коричневый дождевик и вы
отел со своим голубым велосипедом на улицу...

Сын гитлеровского военного преступника Рудольфа Гесса —
двадцатитрехлетний Вольф Гесс — отказался служить в бун­
десвере. Он сделал это не из пацифистских убеждений и не
потому, что учел горький опыт отца. Вольф Гесс набивает
себе цену и капризничает. «Где гарантии, — пишет он в своем
заявлении, — что и меня не будут судить?» Вольф Гесс осы­
пает проклятиями победителей: он требует реабилитации па­
паши.
Знакомые успокаивают волчонка: все будет хорошо; учи­
тесь выдержке у вашей матери.
...В небольшом селе на юге Германии проживает женщи­
на — она именует себя на странный манер: «Фрау Рудольф».
Это — фрау Ильза Гесс, супруга Рудольфа Гесса и матушка
Вольфганга. У нее занятная судьба: с 1927 года— член на­
цистской партии, обладательница золотого партийного знач­
ка, гранд-дама «третьего рейха». После войны фрау Гесс
предстала перед судом, ее оправдали, назвав всего-навсего
безвинной «попутчицей». Она удалилась в деревню, занялась
огородничеством, но под капустными листьями лежала у нее
рукопись книги о «мученике»-муже и о любимом фюрере.
Рукопись увидела свет: ее издал бывший заместитель руково­
дителя имперского ведомства прессы Зюндерман. Начались про­
тесты, общественность потребовала изъятия подлой книжон­
ки, но «высокий суд» не увидел в писаниях фрау Рудольф ни­
чего противозаконного.
В 1955 году г-жа Гесс открыла пансион «для знакомых и
незнакомых друзей». Со всех концов съезжаются в пансион
зловещие постояльцы. Здесь пе просто вспоминают прошлое.
9?

Здесь думают о будущем, оценйвают настоящее. Йе так дав­
но «знакомые и незнакомые друзья» г-жи Рудольф Гесс выпу­
стили прокламацию, манифест, в котором призвали к созданию
неонацистской партии. Среди подписавших манифест — бригаденфюрер СС Карл Церф, один из руководителей «Гитлер­
югенда»...
Комплект «Дейче зольдатенцейтунг» за 1960 год. У газеты
один лейтмотив: нас обижают. Перед читателем предстают
обездоленные эсэсовцы, страдающие генералы, «герой» войны,
которых забыли неблагодарные соотечественники. И при этом
не стесняются, прямо говорят: Лидице — это хорошо, Дахау —
тоже хорошо, воздушная операция против Англии была гени­
альной.
И уже вновь звучат слова: «Ночь над Германией». В гам­
бургской газете «Ди андере цейтунг» под таким названием
напечатана большая статья.
Там сказано:
«Фашизм жив. Он живет в солдатских газета!, в подстре­
кательских листках милитаристов, в грохоте реваншистских
барабанов — «сладко умереть за отчизну!». Замалчивают ужас­
ную правду — фашизм жив. Сегодня на самом деле рискован­
но назвать эсэсовского убийцу убийцей, войну — преступле­
нием, а гитлеровского генерала — врагом человечества...»
Ночь над Германией. Над Западом.

И опять сквозь ночь смотрят на меня печальные глаёа
Анны Франк. Она перешагнула рамки своего дневника; те­
перь мы знаем о ней гораздо больше, — знаем, как она жила,
как погибла. На сцене это выглядит слишком театрально: ша­
ги на лестнице, грохот прикладов. Все было проще: г-н Франк
готовил с детьми уроки, они писали диктовку, г-жа Франк
93

собирала ужинать. В нижнем этаже к хозяину склада явйлся
человек в шляпе, надвинутой на уши, за ним — трое полицей­
ских. Человек в шляпе сказал: «Мы хотим осмотреть помеще­
ние». Они ничего не нашли и уже собирались уходить, по
вдруг решили подняться наверх, на чердак, и человек в шля­
пе вынул револьвер. Хозяин прошел вперед, подталкиваемый
полицейским, и, когда он очутился на пороге комнаты, те, кто
скрывались на чердаке, еще ничего не подозревали. Хозяин
увидел, как г-жа Франк накрывает па стол, и виновато ска­
зал:
— Пришли из гестапо. Вот так...
Но г-жа Франк ничего не ответила. Человек в шляпе по­
дошел к г-ну Франку, и тот поднял вверх руки.
А потом их увели и повезли всех вместе в Вестерборк, по­
везли в пассажирском вагоне, и Анна не отрываясь смотрела
в окно, на веселые пейзажи Голландии, и это была встреча
со свободой, приобщение к жизни, и Анна была счастлива,
потому что целых два года не видела ничего, кроме мрачного
чердака в Амстердаме.
Разлучили их только в Освенциме, когда Анне, ее сестре и
матери приказали идти налево, а отцу направо.
Из рассказов очевидцев мы знаем теперь о том, как жила
Анна Франк в Освенциме. Ее содержали в 29-м блоке. Была
осень 1944 года. Чувствовалось приближение конца, и комен­
дант, эсэсовская охрана и старосты спешили завершить «лик­
видацию». Печи лагерного крематория дымили день и ночь.
Людьми овладело равнодушие — атрофия чувств, которая пред­
шествует смерти. Но худая большеглазая девочка из 29-го
блока еще замечала, что происходит вокруг. Она сохранила
способность улыбаться. У нее не было чулок, и как-то ей уда­
лось раздобыть старые мужские кальсоны. Этот наряд пока­
зался ей нелепым, и, оглядывая свои ноги, она улыбнулась.
94

Она сохранила способность плакать. Однажды, стоя на по­
роге барака, она увидела, как дожидаются очереди в газовую
камеру дети из Венгрии. Голые, под дождем, они стояли по
нескольку часов. Очередь двигалась медленно, дети дрожали
от холода, и, не выдержав, Анна заплакала в отчаянии от соб­
ственной беспомощности. И еще она плакала, когда мимо нее
провели в крематорий девочек-цыганок, тоже голых и остри­
женных под машинку...
А потом был Берген-Бельзен, последний этап. Они должны
были умереть, потому что на них распространялись законы,
принятые в городе Нюрнберге.
Нюрнбергские законы составлял и комментировал д-р Ганс
Глобке, ' «директор» в имперском министерстве внутренних
дел. В тридцать пятом году, 15 сентября, вступили в действие
его законы о «чистоте расы» и «о защите немецкой крови и че­
сти». Будущие массовые убийства нуждались в юридическом
и «философском» обосновании, бесправие должно было стать
краеугольным камнем государственного нацистского права,
беззаконие — возведено в закон, разнузданная прихоть челове­
ка-зверя — в норму поведения нации.
Доктор Глобке по этому поводу писал: «Государственные
и правовые установления третьего рейха должны быть вновь
приведены в полное соответствие с извечными законами есте­
ства, с жизненными законами тела, духа и психики гер­
манца».
Таким образом, фашистская система объявлялась «естест­
венной», «натуральной», разумной, как сама природа. Все
было с этой точки зрения оправданным: гитлеровский террор,
агрессия, 29-й блок, очередь в газовую камеру...
Д-р Глобке в своих комментариях писал:
«Учениям о всеобщем равенстве и о неограниченной сво­
боде личности перед государством национал-социализм проти95

сопоставляет здесь суровую, но необходимую доктрину естест­
венного неравенства людей. Из различия между расами, паро­
дами и отдельными людьми неизбежно вытекают различия в
правах и обязанностях индивидуумов».
На практике подобное различие в «правах и обязанностях»
целых народов свелось к тому, что любой гитлеровский еф­
рейтор считал себя вправе терзать и насиловать прекрасней­
шие европейские страны, издеваться над русскими, над ук­
раинцами, над французами, над чехами и поляками и — на «за­
конном основании» — искренне полагал, что «естественной
обязанностью» этих народов является рабское повиновение
ему — немцу, ефрейтору, господину...
Впрочем, «неравенство», узаконенное в комментариях г-на
Глобке, распространялось также и на ту часть немцев, кото­
рая отказывалась повиноваться гитлеровскому режиму.
В «комментариях» говорилось о том, что из «сообщества нем­
цев» должны быть изъяты «элементы неполноценные в поли­
тическом отношении», прежде всего коммунисты, социал-де­
мократы, профсоюзные деятели, прогрессивные писатели
и
ученые.
Сподвижник д-ра Глобке Адольф Эйхман признался од­
нажды:
«Я не раз высказывал пожелание о том, что до того, как
мы доберемся до противника, которым я занимался, нам надо
поставить к стенке определенное число немцев, чтобы наконец
в собственной нашей конюшне воцарился покой... Я говорил,
что мы должны сначала поставить к стенке 500 тысяч немцев
и только тогда мы будем иметь право долбануть по врагу».
Как видим, «разнарядка» с указанием точного количества
смертников имелась и в отношении нёмцев. Лучшие должны
были «встать к стенке» или, спасаясь от неминуемой гибели,
покинуть страну.
96

На основании нюрнбергских законов перестали считаться
немцами Томас Манн, Леонгард Франк, Курт Тухольский и
многие другие, которые составляли подлинный цвет пемецкой
нации, ее настоящую славу.
«Пятый параграф» нюрнбергских законов был посвящен
евреям п цыганам. Он лишал их германского гражданства и
политических прав. В паспортах у сотен тысяч людей появи­
лась буква «J», что означало «Jude» — «еврей». Человеку с
такой буквой в паспорте запрещалось занимать государствен­
ные должности, преподавать в школах и высших учебных за­
ведениях, лечить больных, выступать в суде.
Так начиналась трагедия, которая закончилась печами Ос­
венцима.
«Комментарии» д-ра Ганса Глобке не оставляли никаких
лазеек, они были исчерпывающими и предусматривали мно­
жество разнообразных вариантов. В целях лучшего «выявле­
ния» лиц, подпадающих под «пятый параграф»i д-р Глобке
воспретил евреям менять имена и фамилии; он создал целую
«теорию имен» и для ясности распорядился вписывать в доку­
менты евреев, носящих немецкие имена, дополнительно «Сар­
ра» женщинам, а мужчинам «Израиль»: «Зигфрид-Израиль
Кох», .«Андреас-Израиль Мюллер», «Ингеборг-Сарра Шульц».
Особая инструкция касалась влюбленных. Если еврей осме­
ливался полюбить немку или немец еврейку, то их подверга­
ли позору и наказанию. Были запрещены браки между «арий­
цами» и «неарийцами». Это д-р Ганс Глобке защищал «чисто­
ту расы» от славян и евреев. Есть в архивах официальный до­
кумент, подписанный д-ром Глобке: инструкция о порядке
выдачи паспортов чехам. В этом официальном документе
слова «чехи» нет, там сказано иначе — «свиньи».
Множеству людей стоила жизни «паспортизация», осущест­
вленная доктором Глобке в Чехословакии. Впоследствии, когда
7 Л. Гинзбург

97

была оккупирована Йблыпа, Глобке поручйлй разработать
принципы «расового контроля» в «генерал-губернаторстве».
Все польское население было разбито на четыре «оценочные
категории». Группы I и II подлежали «германизаций», груп­
па III — обращению в рабство, группа IV — физическому йстребленшб...
Вот чем были нюрнбергские законы д-ра Глобке, от которых
семья Франк бежала в Голландию. Однако «доктор» настиг
их и в Амстердаме. Во время войны он был назначен началь­
ником «отделения I Вест» и в качестве уполномоченного
Гиммлера разъезжал по оккупированной Европе. В частности,
Он «инспектировал» и Нидерланды. Законы д-ра Глобке убили
Анну Франк, ее мать й сестру.
А д-р Ганс Глобке жив, он статс-секретарь при Аденау­
эре. Канцлер Аденауэр сказал о нем: «За всю мою многолет­
нюю деятельность я почти не встречал людей более преданных
долгу и более добросовестных, чем господин Глобке».
Примерно такую же характеристику дал д-pÿ Глобке гит­
леровский мйнистр внутренних дел Фрик: «Способнейший й
добросовестнейший сотрудник».
По представлению Фрика Глобке за «особые заслуги»
получил «особые» медали, которые вручались лишь избран­
ным: «В память о 13 марта 1938 года» (день захвата Авст­
рии) и «В память о 1 октября 1938 года» (оккупация Чехосло­
вакии). Кроме того, у него был еще серебряный знак «За вер­
ную службу». В Румынии Антонеску наградил Глобке выс­
шим правительственным орденом. Гитлер лично повысил его
в должности и освободил от военной службы, как «незамени­
мого».
Анну Франк не успели сжечь, она умерла в концентраци­
онном лагере Берген-Бельзен за несколько дней до освобож­
дения.
98

Школьная подруга, которая Случайно встретилась с ней в
лагере, рассказывает:
— Она была в лохмотьях. В темноте, за колючей проволоч­
кой, я увидела ее худое, осунувшееся лицо. У нее были очень
большие глаза. Мы расплакались, и я рассказала Анне, что
моя мать умерла... И все-таки мне жилось лучше, чем Анне.
Меня поместили в блок, где иногда выдавали пакеты. У Анны
не было ничего. Она мерзла, и голод сводил ее с ума. Я крик­
нула:
— Я посмотрю, Анна, может быть... Приходи завтра!
И Анна ответила:
— Хорошо, я приду.
Но она не пришла.
И г-жа Л. из Амстердама тоже рассказала о том, как умер­
ла Анна Франк. Два года назад с г-жой Л. встретился запад­
ногерманский журналист Эрнст Шнабель. Он писал книгу
об Анне — «По следам одного ребенка» — й хотел знать подроб­
ности. Г-жа Л. спросила: из какой Германий г-н Шнабель
приехал? И когда узнала, что из Западной, прервала свой
рассказ:
— К чему вам все это? Ведь у вас этому не верят, я нйчегЬ
вам больше не стану говорить;..
И все же Эрнст Шнабель собрал Матерйал и написал свою
книгу. Теперь мы знаем, как умерла Анна Франк.
А г-н Глобке жив.
В сорок пятом году его имя — под № 101 — числилось в
списке военных преступников, составленном союзными дер­
жавами. № 101 скрывался в доминиканском монастыре Вальбергер, между Бонном и Кёльном. Он «покаялся» патеру Лауренцису Зимеру и получил «абсолюцию» — полное отпущение
грехов. Патер Зимер, тесно связанный с влиятельными лицами
в хозяйственных и политических кругах тогдашней британ­
7*

99

Ской зоны, не думал ни об Анне Франк, пи о «пятом пара­
графе» — он смотрел в будущее, знал, что «доктор» может
еще пригодиться. Вместе с кардиналом графом Прейсингом он
оказал Глобке «первую помощь». Тем не менее Глобке был
помещен в лагерь для интернированных. Здесь о нем позабо­
тились американцы. Выдав сообщников и переложив всю вину
на свое непосредственное начальство, Глобке вновь получил
«абсолюцию», теперь уже по судебной линии...

Два года скрывалась на чердаке в Амстердаме девочка
Анна Франк. В Освенциме, в Берген-Бельзене она отчаянно
боролась за жизнь. Ей не удалось спастись. Анна Франк
умерла.
Д-р Ганс Глобке спасся.
Некоторое время ой служил казначеем в Аахене, затем пе­
ребрался в Дюссельдорф, а оттуда в Бонн —к Аденауэру...
Недавно стали известными факты о связи Глобке с Эйхма­
ном. Глобке действительно был его двойником. Когда в окку­
пированных странах Европы появлялся с визитом Глобке,
люди знали, что скоро за ним последует Эйхман.
27 августа 1934 года Глобке собственноручно подписал
клятвенное обязательство:
«Я клянусь, что буду верой и правдой служить фюреру
германского рейха и германского народа Адольфу Гитлеру,
свято соблюдать законы и добросовестно выполнять возложен­
ные на меня обязанности. Да поможет мне в этом всемогущий
бог!»
Бог не подвел — Ганс Глобке выполнил возложенные на
него обязанности: Анна Франк погибла в концентрационном
лагере Берген-Бельзеп...
Всемогущий бог продолжает помогать г-ну Глобке и сегодня.
100

В 1960 году канцлер Аденауэр подтвердил, что ни под ка­
ким предлогом «не допустит» отставки г-на Глобке и «оскорб­
ления его чести».
Глобке считается лицом, наиболее приближенным к фе­
деральному канцлеру, он могущественнее любого боннского
министра. Вся корреспонденция на имя Аденауэра предвари­
тельно просматривается статс-секретарем. От него зависят
назначения, увольнения и перемещения по службе всех выс­
ших государственных чиновников, ему подчинены разведка и
ведомство прессы.
И опять сквозь ночь смотрят печальные глаза Анны
Франк...

В окрестностях города Касселя возвышается гигантская
фигура Геркулеса. Античный герой стоит на фоне искусствен­
ных развалин: в 1702 году эти развалины построил местный
лвлдграф, на это ушли немалые средства — развалины в те
времена считались роскошью. Двести сорок один год спустя
весь Кассель превратился в груду щебня: в редкость были не
развалины, а жилые дома. Но искусственные руины чудом
уцелели, и теперь вместе с Геркулесом они составляют гор­
дость городд, романтический заповедник, куда привозят жад­
ных до «красоты» экскурсантов. Гиды поясняют: нога у Гер­
кулеса — столько-то метров, рука — столько-то. Сам он вели­
чиной в три этажа.
Это печальное зрелище: титан в плену у филистеров, у то­
го самого «немецкого убожества», о котором писал еще
Энгельс.
Уроки прошлого не всем пошли в прок. В Западной Герма­
нии вновь увлекаются показной грандиозностью, мнимым вели­
чием. Из глубины истории вытаскивают битву при Танненбер101

ге, вспоминают Фридриха, поют «патриотические» гимны:
Германия превыше всего!
Учитель говорит детям:
— Мы великий народ, мы выиграли тысячи битв.
У подножия Геркулеса собираются кассельские патриоты.
Они с вожделением поглядывают на нелепую статую: нам
нужна сила!
Генералы бундесвера обращаются к правительству:
— Отсутствие ядерного оружия для нас унизительно. Ве­
личие Германии — в атомной бомбе.
Правительство требует от западных союзников:
— Мы хотим атомного равноправия. Дайте нам ракеты
«Поларис».
В Касселе помимо Геркулеса имеется другая достоприме­
чательность — «Голова старика» работы Рембрандта. Этот не­
большой по формату портрет одиноко висит в местном музее.
У старика высокий лоб и глаза, которые запомнишь на всю
жизнь: глубокий внутренний свет, доброта, вера.
В музей явился господин Шнурре — владелец аптеки, бывг
ший офицер. Он посмотрел на старика и откровенно сказал:
— Голова как голова. Из-за чего столько шума — не могу
понять. Правда, лысина сделана очень естественно.
Господин Шнурре обожает все грандиозное. Во время вой­
ны он завоевывал «жизненное пространство» для «великой
Германии». Он вернулся без правой руки, довольный тем, что
осталась хоть левая, но привязанности к «великому» все еще
не утратил. Дважды в месяц он отправляется на встречу
«фронтовиков». Отставные штабисты, интенданты и писаря
вспоминают боевые походы и призывают «готовиться». Они го­
ворят о том, что воевали не зря. Вот дословно:
«Мы не смели бы и мечтать о нашем нынешнем благопо­
лучии, если бы германский солдат второй мировой войны
19?

не вымотал душу большевизму своей отчаянной и героической
борьбой за каждую пядь немецкой и европейской земли».
Что г-ну Шнурре и его воинственным коллегам голова ста­
рика? С высоты Геркулеса они готовы обрушить шквал огня
на миллионы голов...
В Касселе я подумал о том, что существуют две эстетики:
эстетика рембрандтовского «Старика» и эстетика кассельского
«Геркулеса». Войну обслуживают не только военные. У нее
есть свои художники, скульпторы и стихотворцы.
В одной западногерманской газете я прочитал статью о
творчестве Ины Зейдель. Автор панегирика противопоставляет
поэтессу другим немецким литераторам. Он пишет: «Гёте,
Гейне, Гельдерлин, Манны —все они в той или иной степени
подвержены античному, французскому и прочим влияниям.
В отличие от них, Ина Зейдель — поэтесса истинно герман­
ская».
Ина Зейдель «принимала» фашистский режим, qe чтили
при Гитлере. Гейне был запрещен, Манны — тоже, Гёте и Гель­
дерлин находились в забвении.
В те годы много развелось новоявленных дарований. Эрих
Вайнерт писал тогда о некоем «имперском поэте»:
В архив сдан Гёте, не в почете Шиллер,
Лауреатства Манны лишены.
Зато, вчера безвестный, Франц Душилер
Достиг невероятной вышины,
Назначенный «певцом родной страны».

Это — сатира, но какая в ней перекличка со статьей о ма­
дам Зейдель!
Сейчас никто не помнит «имперских поэтов» «третьего
рейха», между тем один из них безусловно вошел в историю:
ЗТР Бальдур фон Ширах — «вождь» гитлеровской молодежи.
10.3

стихотворец и гаулейтер Вены. Его стихи зачитывали проку­
роры па Нюрнбергском процессе: «Германия, проснись!», «Ба­
рабаны гремят по стране». Он бойко начинал — чувствовал
себя геркулесом: культ силы, мускульной красоты; на спор­
тивных парадах, факельных шествиях, под рев оголтелых толп
выбрасывал вперед руку: вот оно, величие Германии, энтузи­
азм, победа! А кончил печально: пятнадцатый год Бальдур
фон Ширах сидит в тюрьме Шпандау, теперь уже старик, «за­
ключенный № 1».
Тюрьму Шпандау западные журналисты именуют «истори­
ческим парадоксом» — это единственное в Германии место,
где сотрудничают союзники по минувшей войне. Тюрьму охра­
няют конвоиры четырех стран-победительниц. Нюрнбергский
приговор выполняется.
В западноберлинском районе Шпандау (Вильгельмштрассе, 24) я видел эти мрачные стены — нет, не исторический па­
радокс, а историческое возмездие, напоминание о том, что зло
наказуемо.
Проходят по Вильгельмштрассе люди — среди них, может
быть, и те, кто вновь хотел бы, чтобы по стране «гремели ба­
рабаны»,— и вдруг глянут на высокий забор, на железные
ворота тюрьмы. Что там, за теми воротами?..
А там их осталось всего трое — Гесс, Ширах и Шпеер. Три
тени «тысячелетнего рейха», призраки в черных шинелях и
арестантских фуражках, некогда могущественные «повелите­
ли», хозяева над жизнью и смертью миллионов людей. Они
мечтали о мировом господстве, хотели подчинить себе все че­
ловечество. Их обезвредили и подчинили строгому тюремному
режиму: в 6 —подъем, в 7.30 уборка камер, с 8 до 11.45 —ра­
бота в саду и так далее... Так, во всяком случае, сообщается
в книге Хейдекера и Лееба «Нюрнбергский процесс».
Дважды я был в Нюрнберге, перед зданием трибунала mç-

104

ня охватывал трепет: здесь осуществилась всемирная справед­
ливость, трубный голос приговора заклеймил жестокость,
войну, мракобесие. Человечество познало тогда сладость спра­
ведливого возмездия. Сохранились воспоминания о том, как
плакался перед смертью Ганс Франк, как «несгибаемый» Кей­
тель умолял тюремного органиста пе играть детскую песенку
«Спи, дитя мое, усни».
Судебный психолог Жильбер регистрировал тогда в своем
дневнике: «У Геринга — нервный припадок... Судорожно сжа­
тые руки Кальтенбруннера выдают его страх... Хуже всех вос­
принял смертный приговор Заукель».
Они страшились расплаты — плевать им было на все: спа­
стись бы, вырваться из петли, выжить...
Юлиуса Штрейхера повели на виселицу в кальсонах: у не­
го не хватило самообладания, чтобы надеть штаны. Геринг
принял яд. Зейсс-Инкварт находился в прострации. Риббен­
троп лепетал что-то о «крови агнца»...
1960 год. В Леверкузене испытывают газы, воздействующие
па нервную систему человека. Руководит испытаниями
д-р Шрадер — создатель газов «Бладан» и «Табун», которые
применялись в лагерях уничтожения.
В Западном Берлине председатель местного отделения Не­
мецкой партии Вольфрам фон Гейниц выступает с речью:
— Мемель, Кёнигсберг, Катовицы, Карлсбад при всех об­
стоятельствах должны вновь стать немецкими. Пора наконец
перейти от слов к делу и двинуться на восток...
Газета «Дейче зольдатенцейтупг» проделала историческое
изыскание: кто виноват во второй мировой войне? Вот что го­
ворится о захвате Австрии:
«Подавляющее большинство австрийцев желало «аншлюса»
и горячо стремилось к воссоединению с рейхом... Даже та часть
населения, которая была против национал-социализма, не npq105

тивилась «аншлюсу», нет, она от всего сердца хотела воссо­
единиться...»
Я видел карикатуру, которую распространили западногер­
манские сторонники мира: в аду Гитлер, Геринг и Гиммлер,
поглядывая на «продолжателей» их дела, перешептываются:
все не так уж плохо, зря мы поспешили покончить с собой...

Я хочу рассказать об одном удивительном случае. Впрочем,
однажды я уже писал о нем: в 1958 году был напечатан мой
очерк «Преступление генерала Симона». Там говорилось о том,
как в последние дни войны в районе Бреттгейма крестьяне
Ганзельман и Уль разоружили двух гитлеровских солдат.
Крестьян решено было судить, но судьи — бургомистр Бретт­
гейма Гакштаттер и чиновник Вольфмейер были честными
людьми. Они знали, что Ганзельман и Уль действовали как
патриоты, и оправдали обвиняемых. Тогда в дело вмешался
командир 13-го корпуса войск СС генерал Макс Симон. Он
приказал повесить Гакштаттера, Вольфмейера и Ганзельмана (Уль успел скрыться), и на бреттгеймском кладбище
состоялась эта казнь — одна из самых последних и, может
бцть, одна из самых подлых казней в гитлеровской Гер­
мании.
В то далекое апрельское утро 1945 года на бреттгеймское
кладбище пригнали местных жителей, жен и детей осужден­
ных. Оцепеневшие от ужаса люди увидели, как вздернули их
земляков на старых кладбищенских липах, под которыми покрится прах мнргих поколений бреттгеймцев. Затем эсэсовцы
извлекли из своих шинелей губные гармошки и сыграли по­
тешную песенку — «Ах, ты мой милый Августин». На всех
домах Бреттгейма были расклеены подписанные генералом
Симоном воззвания:
106

«Германский народ полон решимости с еще большей суро­
востью выкорчевывать из своей среды малодушных себялюб­
цев...»
• Тринадцать лет спустя Макс Симон предстал перед запад­
ногерманским судом. Это было в какой-то степени неожидан­
ным: в Федеративной Республике Германии редко судят воен­
ных преступников. Но дело кончилось ничем: Симона оправ­
дали, а возмущенным родственникам бреттгеймских патриотов
объяснили, что Симон всего-навсего добросовестный слу­
жака, исполнитель уставов. Не ему отвечать за то, что эти
уставы были преступными.
Так в 1958 году западногерманский суд выгородил генера­
ла-убийцу.
Едва ли кто-нибудь предполагал, что у этой истории будет
продолжение.
В 1960 году Симон вновь предстал перед судом и вновь был
оправдан. Но на этот раз его не просто «реабилитировали».
Казнь трех жителей Бреттгейма была поставлена генералу в
прямую заслугу, а Гакштаттера, Вольфмейера и Гапзельмана
объявили изменниками, как тогда, при Гитлере.
Вот что пишут в своей прессе реваншисты: «Мы ни в коей
мере не можем согласиться с точкой зрения, согласно которой
три жителя Бреттгейма, приговоренные к смерти, поступили
правильно».
И дальше- издевательская оговорка, инструкция будущим
карателям: «Вешать изменников на деревьях было возможно
только во ©ремена третьего рейха. Нашей военной традиции
более соответствует расстрел, чем повешение».
Вдумаемся в эти строки. В них многое сказано. В них суть
«демократических преобразований», осуществленных в Запад­
ной Германии. Господа, оправдавшие Симона, считают, что они
не эсэсовцы. Что у них общего с Гитлером? Тогда патриотрв

197

вешали и сжигали в печах. Они вешать не будут, они будут
расстреливать. Человечество может не волноваться...
И все же человечество волнуется. В тихом Бреттгейме
земляки бургомистра Гакштаттера в ноябре 1960 года устрои­
ли демонстрацию. Они пришли на кладбище, к трем могилам,
чтобы почтить память погибших и заклеймить убийц.
Корреспондент газеты «Ди Тат» беседовал с земляками каз­
ненных. Крестьянин Аккерман вспомнил апрель 1945 года; он
был свидетелем казни.
Аккерман сказал:
— Здесь, в Бреттгейме, все удручены оправданием гене­
рала Симона. Я простой человек и не разбираюсь в судебных
процедурах, но я знаю, что такое правда, а что — нет. Этот
приговор я считаю несправедливым...
Сын казненного Ганзельмана сказал:
— Дело не в том, чтобы упрятать кого-то в тюрьму. Но,
оправдав эсэсовского генерала, судьи как бы вместе с ним во
второй раз засудили моего отца...
Пятнадцать лет назад в маленьком беззвестном городке
Бреттгейме вспыхнуло пламя сопротивления злу. Это пламя не
угасло. Традиции живут. У борцов есть наследники.
Наследниками бывают не только дети, — сколько отцов по­
сле этой войны стало наследниками своих детей!
В 1943 году в Мюнхене казнили Ганса и Софью Шолль —
студентов университета. Они распространяли листовки: «Час
расплаты настал!.. Пора положить конец нацистскому рабству!»
В наши дни городские власти Мюнхена присвоили имя
Шоллей площади перед университетом. Но героям нужны не
столько посмертные почести, сколько уважение к тому делу,
за которое они отдали жизнь. Едва ли Софья и Ганс согласи­
лись бы на то, чтобы по площади, носящей их имя, свободно
разгуливали генерал Симон и господин доктор Глобке,

Будь они живы, они возразили бы против многих вещей:
против атомной бомбы, против вооружения бундесвера, против
преследования сторонников мира...
Может быть, они бы вновь распространяли «возмутитель­
ные» листовки и вновь очутились бы в камерах тюрьмы «для
политических».
Но Софьи и Ганса Шолль давно уже нет в живых, и вме­
сто них действует их наследник. Это их отец, бургомистр в
отставке Роберт Шолль. Он унаследовал от своих детей чест­
ность и бесстрашие. Он разъезжает по стране с требованием
отказа от политики «атомной смерти», выступает за разору­
жение, за мирный договор с Германией. Он знает, кем он
уполномочен. На него обрушился град обвинений со стороны
тех самых господ, которые лицемерно говорят о прекрасном
подвиге брата и сестры Шолль. Но г-н Шолль гордо несет
свое бремя. Он не может отступить, сдаться, пойти на сделку
с врагами своих детей: он их наследник.

Отцы и дети...
Мне известна судьба другого наследника — сына Георга
Шумана, коммуниста, возглавлявшего в Лейпциге боевую под­
польную группу. Сын Георга Шумана — Хорст — поклялся
продолжать дело отца. Но для того, чтобы выполнить клятву,
ему не пришлось подвергаться травле и полицейским пре­
следованиям. Хорст Шуман живет в Германской Демократи­
ческой Республике — там дело Георга Шумана продолжает
весь народ, рабоче-крестьянское государство. Я бывал в Лейп­
циге, в городе социалистической промышленности и социали­
стической культуры; мне вспоминались виденные в музее от­
тиски листовок. Группа Шумана действовала до 1944 года —
она вела свою работу на предприятиях Лейпцига. В одной из

109

Дйстовок была напечатана Программа: «Свержение йацйстёкого режима... Создание народного правительства... Окончание
войны».
Группа Шумана называлась «Георг Шуман и товарищи».
Товарищей тогда было немного. Теперь их миллионы. Они со­
здали народное правительство, осуществили важнейшие рефор­
мы. Германская Демократическая Республика связана брат­
ским союзом со всем социалистическим лагерем.
Среди молодых строителей новой жизни выделялся Хорст
Шуман. В нем узнавали черты отца: убежденность пролетар­
ского революционера, целеустремленность, волю к победе. Erö
выбрали первым секретарем центрального совета Союза Сво­
бодной немецкой молодежи —не ради громкого имени, а пото­
му, что он оказался достойным наследником.
Я пишу о Хорсте Шумане й знаю, что все сделанное и со­
зданное им й его друзьями в Германской Демократйческой
Республике вселяет бодрость й веру в тех, кто в Западной
Германии считают себя наследниками борцов против фа­
шизма.
Мы говорим о перекличке поколений. Газета «Дас андерё
Дейчланд», которую издают в Ганновере супруги Kioctep, напе­
чатала вехй биографий трех немцев: деда, отца и сына. Это то­
же к вопросу о «наследстве». Дед жил при Вильгельме. В
1913 году его призвали в армию, в 1914-м послали на фронт,
в 1917-м он был ранен, в 1918-м попал в плен; вернулся до­
мой в 1921 году и умер в 1925-м от последствий ранения. Отец в
1938 году, при Гитлере, был призван в вермахт, в 1939 году
отправлен на фронт; в 1944 году во время бомбежки погибла
его жена, а дом был разрушен. Отец так и не вернулся с вой­
ны. Сын живет при Аденауэре. В 1957 году он был мобилизо­
ван в бундесвер. Печальное продолжение следует...
Газета «Дас андере Дейчланд» взяла на себя роль колокола:
110

Она будит спящих. Из номера в номер она разоблачает реван­
шистов, развенчивает демагогов.
В сонном, самодовольном Ганновере люди, читая газету
супругов Кюстер, узнают о том, что миру угрожает боль­
шая опасность, война может вспыхнуть в любую минуту, ее
поджигатели — рядом: здесь же, в Ганновере, в Дюссельдорфе,
в Бонне.
«Дас айдере Дейчланд» рассказывает и 0 другом: по ту сто­
рону Эльбы, в Германской Демократической Республике, нем­
цы создают общество, где защита свободы и мира стала зако­
ном. В газете публикуется объективная информация о жизни в
Советском Союзе й в странах народной демократии. Особое
место занимает очерки, посвященные истории антифашистско­
го Сопротивления.
Надо отдать должное супругам Кюстер. Им нелегко. ПрОтйв
нйх не только полйцейская сйстема, но й сложная правительст­
венная демагогия, клевета, равнодушие. Такую стену трудно
пробить. Ио супруги Кюстер продолжают борьбу. Вдвоем вы­
пускают они свою газету, не рассчитывая на субсидий филан­
тропов, опираясь на энтузиазм и доверие читателей.

Рождество — празднйк умиротворения, благорастворения: в
церквах проповедники говорят о любви к ближнему, по радио,
вперемежку с последними известиями, транслируются псалмы:
«Stille Nacht, heilige Nacht» — «Тихая ночь, святая ночь».
В «тихую, святую ночь» кому охота вспоминать злое про­
шлое? В конце концов, все не так уж страшно: светятся огни
елок, на столе рождественский гусь, вся семья в сборе...
Близ Мюнхена, в городишке Дахау, бургомистр г-н Цаунер
покупает для своих внучат шоколадных гномов.
Дахау — неплохой городок, здесь есть на что йосмотреть.
111

Ё местном музее — старинные изделия из стекла, традицион­
ные костюмы баварских крестьян, коллекции амулетов. Люби­
тели архитектуры могут ознакомиться с дворцовым парком. Но
почему-то приезжих тянет на дальнюю окраину города, где нет
нй дворца, ни парка, ни даже музея, а стоят унылые бараки и
крематорий с кирпичной трубой.
Г-н Цаунер удивляется: что там интересного? Ах эти смуть­
яны! Для них Дахау — все еще лагерь смерти, они требуют
обелисков, траурных манифестаций, никак не хотят успокоить­
ся. Корреспонденту английской газеты «Сенди экспресс» г-н Ца­
унер сказал:
— Не забывайте, что в Дахау содержалось много уголов­
ников и гомосексуалистов. Неужели мы должны воздвигать
этим людям памятники?..
Я познакомился с Йванйм Ивановичем Гордеевым — креп­
ким, веселым человеком из Караганды. У него славная долж­
ность: командир горноспасательного взвода. Когда на руднике
беда — обвал или отравление газами, — Иван Иванович вместе
со своими бойцами спешит горнякам па выручку.
Вот этого Ивана Ивановича должны были убить: сжечь
живьем, отравить «Моноксидом» или уморить голодом. В 1941
году в районе Кировограда он попал в окружение, а затем в
плен. Его привезли в Штутгарт, в литейном цехе завода ком­
пании «Роберт Бош» советскому лейтенанту Ивану Гордееву
приказали работать на гитлеровскую Германию. Но лейтенант
Гордеев не был предателем — он бежал на юг, к Боденскому
озеру, по тому самому маршруту, по которому теперь возят
туристов, желающих ознакомиться с красотами немецкой при­
роды.
Летом 1960 года я повидал эти живописпые места. В соот­
ветствии с контрактом хозяева отелей преподносили нам суве­
112

ниры, угощали пивом, стоимость которого была заранее опла­
чена туристской фирмой, а хозяйские дети выходили навстре­
чу с букетиками купленных за счет фирмы цветов и застенчи­
во улыбались.
На Боденском озере, в Констанце, мы любовались старинным
собором и идиллией германо-швейцарской границы: Констанц
находится на самой границе со Швейцарией. Каждое утро не­
мецкие домохозяйки отправляются с кошелками за границу: в
Швейцарии дешевле кофе.
Опрятные, белые дома, синее озеро, курортная послеобеден­
ная истома... В Констанце мы думали о благах мирного време­
ни: какой ценой, чьею кровью и чьими страданиями оплачен
этот курортный покой на Боденском озере?
В январе 1943 года в Констанц доставили трех беглецов:
Гордеева, Дерюжина и Киченко. Едва ли их могла интересо­
вать живописность пейзажей, а старинного собора они так и не
увидели — их привезли прямо в тюрьму, а до этого долго му­
чили в гестапо.
Гордеев вспоминает об этом, как о наваждении. Лицо гес­
таповского офицера: «У нас не отпираются!..» Удар плетью.
Девица-переводчица: «Я тоже русская, из Санкт-Петербурга.
Советую говорить правду». Удар плетью. Волокут на -«козла»
Дерюжина. Удар. Потом — какая-то странная фигура с копил­
кой: «Сбор денежных средств для армии». Гестаповцы достают
кошельки. Бренькают пфенниги. Удар плетью. Восемнадцать
ударов. Бреньк... Бреньк... Бреньк.
Из Констанца Ивана Гордеева переслали в штрафной ла­
герь в Карлсруэ. Двадцать девять дней показались вечностью:
холод, похлебка, гимнастика. Четыре часа подряд: «Встать!
Сесть! Встать! Сесть!..» Приседание с кирпичами на вытяну­
тых руках. Ночью: «С коек марш! Бегом! Лечь! Лечь лицом в
лужу!»
8 Л. Гйнзбург

113

За двадцать девять дней из трехсот обитателей лагеря в
живых осталось пятьдесят. На тридцатый день собрали остав­
шихся — поляков, французов, русских, сказали: «Лагерь рас­
формировывается. Пойте!»
16 марта 1943 года Иван Ивапович Гордеев прибыл в Да­
хау. Мне он рассказывал:
— Как подвезли к лагерным воротам, я сразу подумал: гдето я такие ворота видел? Потом догадался: в кино. Показывали
у нас до войны фильм «Болотные солдаты», про немецких антифашистов. И песня там была:
'

Болотные солдаты,
Мы выйдем из проклятых
Болот...

Выйдем ли?
Попал я поначалу в карантинный блок номер девятнадцать.
Из нашего блока десять человек выбрали на эксперименты по
замораживанию. Был у нас такой паренек — Николай. Он вы­
держал двенадцать экспериментов. За это была ему от начальства награда — разрешили волосы носить, ходил он по лаге­
рю с чубом...
...Из карантинного блока перевели меня в команду по убор­
ке крематория. Много чего насмотрелся, страшные вещи видел.
Но я сейчас о другом хочу рассказать. О болотных солдатах.
Там, в Дахау, я, как говорится, на практике убедился в том,
что человек, который верит в свое правое, рабочее, партийное
Дело, непобедим! Познакомился я с одним узником — немцем.
Звали его Бернгард Квандт. Бывало, грызет тебя тоска, невмо­
готу становится, тошнит от голода, от усталости, от трупного
запаха, а Бернгард Квандт подойдет, положит на плечо руку и
говорит: «Ничего. Мужайся, товарищ! Мы же с тобой револю­
ционеры!»
114

Многое он мне рассказывал: о немецком революционном
движении, о братстве русских и немецких рабочих, о том, как
борются против Гитлера немецкие коммунисты.
«Понимаешь, Иван, — говорил Бернгард Квандт, — они могут
убить меня, тебя, тысячи таких, как мы. Но они не в состоя­
нии уничтожить веру в коммунизм. Ничего у них с этим не
выйдет!»
...И я слушал его, и становилось как-то удивительно легко
на душе. Ведь вост, думал я, сколько лет свирепствуют в Герма­
нии фашисты, кажется, всех они запугали, одурачили, всем за­
ткнули рты. А оказывается, нет! Жива пролетарская совесть —
и не где-нибудь, а даже здесь, в этом ужасном лагере смерти,
который для того и создан, чтобы убить человеческую душу,
веру в людей.
Так в Дахау узнал я, что существует другая Германия. А ко­
гда много лет спустя получил письмо из Шверина, от секре­
таря окружкома Социалистической единой партии товарища
Квандта, понял, что эта, победившая фашизм «другая Герма­
ния» находится в верных руках.
...Вот что рассказал командир горноспасательного взвода из
Караганды Иван Иванович Гордеев. Его рассказ многое мне
объяснил. Почему нынешний бургомистр Дахау г-н Цаунер
так не хочет вспоминать печальную историю своего города? По­
чему в ФРГ боятся правды о гитлеровских лагерях смерти?
Дело не только в том, что эта правда разжигает в людях нена­
висть к фашизму. Есть еще и другая причина: там, в лагерях
кошмара, в скорбных бараках и каменоломнях, рождалась про­
летарская солидарность, формировались отряды борцов против
фашистского рабства, выковывались те самые кадры, которые
создали наконец «другую Германию» и уверенно повели ее впе­
ред к социализму...
Стоит ли думать об этом?
8*

115

Ни в одном учебнике современной истории, изданном в
ФРГ, ни в одной школьной хрестоматии вы не найдете упомина­
ния о Тельмане, о Джоне Щеере, о Вальтере Хуземане, о ге­
роях Бухенвальда и Дахау. В ранг «антифашистов» возведены
гитлеровские генералы, нацистские чиновники, немногие пред­
ставители духовенства. А что касается зверств, то, оказывает­
ся, их «было не так уж много», все это «сильно преувеличено»,
и вообще, давайте поговорим о другом...

Я видел города Западной Германии: там горькую быль мог
бы рассказать каждый камень. Но камни вычищены, вылиза­
ны, обсажены розами. На крови и пепле стоят нарядные дома, и
уютно в квартирах. Разве могут проникнуть сюда тени заму­
ченных? Может быть, все это не больше чем мистика? Пепел,
снег, неясные очертания каких-то фигур: Анна Франк, Ганс
и Софья Шолль, Ганзельман, Гакштаттер...
Просим не мешать празднику!
В Дахау бургомистр г-н Цаунер обнимает внучат:
— Сейчас я вам расскажу сказочку...
Уселся за праздничный стол Макс Симон, обтер платком
лысину: слава богу, 1960 год закончился благополучно...
В Бонне статс-секретарь д-р Глобке произнес торжествен­
ный спич:
— В этот святой праздник еще раз поклянемся в верности
нашим принципам...
В Касселе бывший офицер, а ныне владелец аптеки г-н
Шнурре, нацепив на елку марципанового «Геркулеса», предает­
ся сладостным воспоминаниям:
— Было рождество тысяча девятьсот сорок первого годал
И стояли мы тогда под самой Москвой...

116

«Тихая ночь, святая ночь». Весело светятся огни елок. Й всё
же у Симонов, глобке, цаунеров неспокойно на душе.
Кто там за окном? Призраки? Тени? Нет. Это живые люди,
которые ничего не простили и ничего не могут забыть.
За этими людьми огромная сила: на немецкой земле свобода
существует теперь не только в подпольных кружках, она обре­
ла отечество, говорит полным голосом, и дыхание ее прорва­
лось из-за Эльбы на запад, в самые затхлые уголки, туда, гдё
прежде о ней и понятия не имели...

«ДЕЛО ЭЙХМАНА»

I
Еще в прошлом году в Заксенвальде, близ Гамбурга, работал
лесником Карл Нейман — веселый человек лет пятидесяти.
Однажды он принес из лесу хромого щегла, отдал соседке:
— Примите, фрау Бест, подкидыша, а то боюсь, как бы мой
Кот Муркель не причинил ему вреда...
Фрау Бест перевязала щеглу лапку, пришел бакалейщик
Эйнфельд, стал вместе с Нейманом мастерить клетку. Неожи­
данно явилась полиция. Нейман вытянул руки по швам, ска­
зал с достоинством:
— Ладно, я — Рихард Бер. Прошу помнить, что я был офи­
цером, обращайтесь со мной соответственно.
Фрау Бест и Ганс Эйнфельд — бакалейщик — разинули от
изумления рты, щегол жалобно пискнул.
— Как так?
Рихард Бер был последним комендантом Освенцима, он за­
вершал «ликвидацию».
Узнав об этом, бакалейщик Эйнфельд покачал головой:
— Что он там натворил — его дело; ко мне он относился
очень приветливо. А возьмите историю со щеглом!..
Рихард Бер приютил хромого щегла. Начальник Бера- —
Адольф Эйхман — любил кроликов. На фотографии, сделанной
незадолго до ареста, он снят в тени оливкового дерева: полу­
закрыв глаза, улыбаясь, держит в руке смешного зверька «доб­
рый дедушка» Эйхман.
118

Он и пойался в результате собственной сентиментальности.
21 марта 1960 года Рикардо Клемент преподнес своей жене бу­
кет белых цветов. Жену Клемента звали Вера Либль, когда-то
она была замужем за Эйхманом; после войны переехала с деть­
ми из Австрии в Аргентину, сошлась с Клементом, служащим
фирмы «Мерседес-Бенц». Дети Веры Либль называли Клемента
«дядей Рикардо». В те дни агенты следили за каждым шагом
Рикардо Клемента, сличали факты, искали последних доказа­
тельств. Букет, преподнесенный 21 марта, окончательно устра­
нил все сомнения: 21 марта было годовщиной свадьбы Веры
Либль и Адольфа Эйхмана.
Агенты приступили к разработке «операции»...

Личность Эйхмана изучена, исследована, его сделали зна­
менитостью. Существует целая литература, в которой подробно
рассмотрен феномен, именуемый Эйхманом. Его прозвали «бух­
галтером смерти», и это почти правильное определение, если
не считать того, что «бухгалтер» отнюдь не отличался бухгал­
терским беспристрастием, когда речь шла об убийствах, уду­
шениях, сожжении живьем. Рассказывают, как Эйхман выбро­
сил из окна пятого этажа грудного ребенка, как он спалил за­
жигалкой бороду старому еврею, и все же это случаи исключи­
тельные, они совершались в состоянии аффекта — Эйхман об­
ладал ровным, спокойным характером: сидел у себя в каби­
нете, калькулировал, подсчитывал, иногда выезжал в коман­
дировки.
Он был вполне «порядочным человеком» — можно привести
длинный перечень его добродетелей; еще до войны инспекция
полиции безопасности составила анкету-характеристику Эйх­
мана:
119

Поведение Hä службе и вне службы — Корректен, безупре­
чен.
Денежные дела
— долгов не имеет
Отношение к семье — хорошее
Личные качества
— активен, выдержан, обладает чув­
ством товарищества, целеустремлен
Душевная бодрость — ярко выражена
Мировоззрение
— здоровое
Слабости, недостатки — (прочерк).
Эйхман любил спорт, верховую езду, музыку, недурно играл
на скрипке. Еще и сегодня о нем с грустью вспоминают жен­
щины, которым он «оказал честь». Приезжал усталый, заложив
руки за голову, мечтал: построю за Уралом замок, буду пить
кумыс, скакать верхом по степи...
Скрываясь несколько лет на севере Западной Германии, Эйх­
ман, как и Рихард Бер, работал в лесу, жил в бараке. Жена
почтальона Рут Трамер вспоминает: «Часто он совершал одино­
кие лесные прогулки», был «тихим, сдержанным», «по вечерам
играл на своей скрипке». Домовладелец Франциско Шмидт из
Аргентины пишет о Рикардо Клементе — Эйхмане: «Коррект­
ный, приятный человек, аккуратно вносил квартирную плату».
И Эйхман — о себе, в своем «духовном завещании», составлен­
ном в Буэнос-Айресе:
«Я не убийца. Я всего-навсего лояльный, корректный и по­
слушный солдат!.. Все, что я совершал, делалось мной из идеа­
листической преданности моему отечеству и GC... Я был хоро­
шим немцем, я остаюсь хорошим немцем, и я всегда буду хо­
рошим немцем».
До начала процесса многие гадали, как поведет себя Эйх­
ман на суде: станет ли отпираться, раскаиваться или «сыграет
ва-банк» — попробует превратить суд в трибуну?
Его поместили в стеклянный куб — клетку. 11 апреля
120

1961 года на нем задержался взгляд человечества: вот оно —
чудовище, истребитель шести миллионов!
Эйхман надел наушники, положил перед собой цветные ка­
рандаши, стопку бумаги.
До середины июня выступали свидетели. Эйхман вниматель­
но слушал, изредка улыбался, качал головой.
В зале суда воскресали ужасные картины. Незримый строй
мертвецов — шесть миллионов убитых — проходил мимо стек­
лянного куба. Это были жертвы из всех европейских стран:
те, кого убили газом в лагерях смерти, и узники гетто, умер­
шие от голода; дети, расстрелянные эйнзац-командами на краю
противотанковых рвов, и старики, которых загоняли в здания
синагог, а потом сжигали. Никто из них не ушел от Эйхмана.
Он организовал строгий учет, обеспечил образцовую систему
«выявления». Если на местах, в странах-сателлитах, власти
проявляли нерешительность, Эйхман действовал через дипло­
матические каналы, через имперских уполномоченных — так он
«очистил» Будапешт, подготовил полную ликвидацию итальян­
ских и румынских евреев. Если происходили заминки с транс­
портом, Эйхман «нажимал» на железнодорожников, и предна­
значенные для перевозки войск эшелоны поступали в распоря­
жение гестапо. Когда в лагерях смерти возникали перебои с
газом или не справлялись с перегрузкой крематории, Эйхман
связывался с техниками, с инженерами, и «машина» вновь дей­
ствовала безотказно.
Цифры всегда абстрактны. Рука выводит на бумаге шестер­
ку, за ней выстраиваются нули — шесть нулей, шесть миллио­
нов — жертвы Эйхмана. Сейчас в нашем воображении эти шесть
миллионов слились в некую единую массу, мы почти не раз­
личаем их лиц: стриженые головы, погасшие глаза, в которых
запечатлена предсмертная, смертельная усталость.
Кто они, стоящие в строю мертвецов?
121

Вот этот, с обритым черепом, похожий на скелет, был ста­
риком. Он прожил жизнь в польском городе Радоме, старый
сапожник. Его уважали соседи, три поколения заказчиков про­
шли через его мастерскую... Его вывели из дому ночью, втолк­
нули в эшелон. Потом он стоял на плацу в Майданеке, без оч­
ков, без бороды, без лица, без возраста, — один из шести мил­
лионов...
Случай, рассказанный Эдмундом Питковским. Молодой че­
ловек попал в концентрационный лагерь, стал уборщиком га­
зовых камер. Как только заканчивалась «газация», уборщики
отворяли железную дверь, выволакивали из камеры трупы,
везли в крематорий. Однажды после очередного «сеанса» среди
обезображенных трупов уборщик узнал свою мать. Он закри­
чал, бросился с кулаками на эсэсовцев. Его пристрелили. Так
в строю мертвецов встретились мать и сын — двое из шести
миллионов...
Эти были детьми. 1 июня 1942 года их привели на париж­
ский велодром Иври. Родителям объявили, что детей временно
эвакуируют в приюты, в глубь Франции. Стали прощаться. Дети
были маленькими — от двух лет до четырех. На велодроме Ив­
ри они провели больше месяца. Немецкая администрация ска­
зала, что еще не готовы помещения, на самом деле не хватало
железнодорожных составов — дорога предстояла дальняя. Каж­
дый день родители приходили на велодром. Это были немысли­
мые свидания, и все же некоторые тешили себя надеждой: вот
уже август, а они все еще здесь. Может быть, и отменят...
В середине августа из Берлина в Париж позвонил Эйхман.
Веселым голосом он сообщил своему уполномоченному Ретке,
что с эшелонами все наконец утряслось. Велодром Иври опус­
тел. В заколоченных теплушках везли из Парижа в Польшу,
в Освенцим, детей — 4051 человек.
Четыре тысячи пятьдесят один — из шести миллионов*..

122

Шесть миллионов убитых хотят, чтобы живые зйали праЙ:
ду об их гибели. Многие из них недешево отдали свою жизнь
палачам, не бессловесными жертвами — героями вступили в
строй мертвецов. У скольких шестиконечная звезда на груди
была составлена из двух треугольников: желтого — «еврей» и
красного — «политический»: коммунист, партизан, подпольщик!
Это борцы Сопротивления, сопротивления фашизму, смер­
ти, потере чувства собственного достоинства, предательству,
страху.
Забудется ли эпопея варшавского гетто: конспиративные пе­
карни, в которых выпекали хлеб для стариков и детей, школы
в катакомбах, дружины смельчаков-огородников, которые под
страхом смерти, вопреки фашистским запретам, выращивали на
пустырях, среди развалин, картофель и овощи, чтобы отдать
скудный свой урожай в распоряжение подпольного центра?
Это была не просто борьба за существование, а продуманный и
хорошо организованный отпор врагу, формирование боевых сил.
Обнесенное каменной оградой, отрезанное от всей остальной
Варшавы, гетто являлось одним из очагов антифашистского
движения в Польше, связанным с тысячами братьев-поляков
единой судьбой и общими целями. Нацизм потерпел здесь ве­
личайшее свое поражение: хотел разъединить народы, а они
сплотились, прониклись чувствами взаимной любви и симпатии,
отрешились от вековых предрассудков.
В феврале 1943 года варшавское гетто восстало. Пятьде­
сят шесть дней люди, вооруженные самодельными револьвера­
ми, кольями и ножами, вели отчаянный бой с солдатами все­
могущего вермахта. Фашистское командование бросило против
гетто дальнобойную артиллерию, авиацию, танки, отрезало ис­
точники водоснабжения. И все же гетто не сдалось на милость
врага, продолжало сражаться до тех пор, пока в строй мерт­
вецов не встал последний его защитник.
123

Недавно я слышал песню. Вот ее текст:
Ты не верь, что это твой последний шаг,
Что уходит синий день в свинцовый мрак, —
Громыхнут шаги, раздастся бой часов,
Содрогнется даль от гула голосов.
Мы с собой сюда со всех концов земли
Нашу скорбь и нашу муку принесли,
Но за кровь, что пролилась из наших ран,
Воздадут врагу винтовки партизан.

Сгинет враг, и с ним навеки ночь падет.
В сердце боль клокочет, ненависть поет,
А погибнем, эту песню не допев,
Наши внуки пусть подхватят наш напев.

Нет, не птица в безмятежной вышине
Эту песню распевала при луне, —
Средь горящих стен, не сломленный судьбой,
Пел народ ее, идя на смертный бой.
Это «Песня партизан варшавского гетто». Я услышал ее в
демократическом Берлине, на улице. Ее пели солдаты немецкой
Народной армии...
...В Иерусалиме, в зале суда, слушая показания свидетелей,
мужчины плакали, женщины падали в обморок — их выносили.
Адвокат Эйхмана — Роберт Серватиус — заявил протест: суд не
театр, надо во всем разобраться спокойно. Эйхман, сидя в своем
стеклянном убежище, невозмутимо делал пометки, что-то чер­
тил цветными карандашами. Наконец ему предоставили слово.
Он протянул судье чертеж — сложное переплетение линий,
кружочки, квадратики, затем пояснил:
— Это графическое изображение «окончательного решения
еврейского вопроса». Красные линии означают смерть, зеле­
124

ные — депортацию, синие — дискриминационные меры. Квадратик в левом углу — четвертое управление, в правом — пятое.
Вот этот кружок — Гиммлер, этот — Мюллер, я — с краю, в са­
мом низу. Красные линии меня не касаются, от меня исходят
зеленые, синие.
31 августа 1946 года на Нюрнбергском процессе получил по­
следнее слово подсудимый Эрнст Кальтенбруннер, начальник
главного имперского управления безопасности, зловещий пре­
емник Гейдриха. О чем говорил он в то роковое мгновение, в
канун приговора, в канун смерти, перед лицом всего мира?
Подойдя к микрофону, Кальтенбруннер сказал:
— Обвинение до сих пор не видит противоречий в том об­
стоятельстве, что пятое управление главного имперского управ­
ления безопасности не может отвечать за преступления, кото­
рые совершало четвертое управление...
Пятнадцать лет спустя, на процессе в Иерусалиме, Эйхман
продолжил ведомственный спор между четвертым и пятым
управлениями. Это выглядит невероятным кощунством! Есть
ли дело миллионам убитых до того, какое именно управление
доставляло их в лагеря смерти, а какое сжигало? Между тем,
на этой дефективной аргументации построена в ФРГ вся си­
стема морального и юридического оправдания и поощрения
нацистских преступников. Привлечь к ответственности Глоб­
ке? Видите ли, он, конечно, «замешан», но министерство внут­
ренних дел, в котором он сотрудничал, не занималось непо­
средственным истреблением; тут нужно уметь различать...
Ферч? Да, возможно, однако общий характер войны опреде­
лялся, как известно, генеральным штабом и ставкой, так что...
Шпейдель? Как вам сказать? Карательные действия произво­
дились, разумеется, не без ведома военного руководства, но с
другой стороны...
Такиё рассуждения я слышал в Западной Германии не от

125

бывших эсэсовцев, не от оголтелых нацистов, а от людей «не­
зависимо мыслящих» — от респектабельных гейдельбергских
профессоров, от господ издателей «внепартийных» журналов, от
благодушных, процветающих коммерсантов. И когда я спраши­
вал их: «А что вы делали во время гитлеризма?» — они оди­
наково отвечали: «Что я мог делатЪ? Служил...»
В Висбадене, в том самом Рулетенбурге, где проиграла свои
капиталы «бабуленька» из «Игрока» Достоевского, в курортном
парке, рядом с казино, среди роз, среди огней и мрамора, мож­
но встретить сегодня строгого седого господина. По вечерам
он совершает здесь моцион, пьет из источника целебную воду,
нюхает розы. Это владелец фирмы «Топф и сыновья. Висбаден»,
известный поставщик печного оборудования для лагерей смер­
ти. В 1941 году Топф писал Гиммлеру: «В кремационных двой­
ных муфельных печах «Топф», работающих на коксе, в течение
примерно 10 часов может быть произведена кремация 30—
35 трупов. Упомянутое число трупов может сжигаться, не вы­
зывая перегрузки печи. Не беда, если по условиям производства
кремация будет производиться днем и ночью».
«По условиям производства» кремация производилась дей­
ствительно круглосуточно. Сколько миллионов людей прошло
через двойные муфельные печи? Пепел этих людей до сих пор
не дает нам покоя, а господин Топф и его сыновья живы, и все
западногерманские крематории пользуются их печами, теперь
уже «для нужд мирного времени». И опять я слышу знакомое:
«Ну, чего вы хотите от Топфа? Разве он отвечает за своих за­
казчиков? Сам он человек в высшей степени порядочный...»
Нет, на процессе в Иерусалиме Эйхман отнюдь не оригина­
лен в своей защитительной тактике. Это «стиль» Кальтенбруннера, «стиль» Риббентропа и Юлиуса Штрейхера, которые пы­
тались заморочить голову нюрнбергским судьям бесконечным
уточнением «рамок» своей деятельности; это бессовестная «так­
126

тика», выработанная «порядочными людьми» в Западной Герь
мании, которые, говоря о прошлом, готовы признать себя кем
угодно — слепцами, глупцами, солдафонами, бюрократами, но
только не тем, кем они были на самом деле, и прежде всего
убийцами...
На суде Эйхман сказал о себе: «Я — бюрократ». Он предста­
вил заметки, сделанные им в ходе процесса, скрупулезные и
подробные исследования: «Принципы отдачи приказов ведомст­
вами и должностными лицами», «Система подчинения в орга­
нах полиции безопасности». Одна из заметок озаглавлена на
манер старинных трактатов, торжественно и многословно:
«Размышления о служебных инстанциях, принимавших участие
в окончательном решении еврейского вопроса, плюс дополни­
тельный план с некоторыми пояснениями». Перед Эйхманом
лежит тетрадь, на которой написано: «Мелкие заблуждения.
В целях предосторожности от оглашения пока воздержаться».
Можно представить себе, какие там заготовлены козыри! Пере­
чень неправильных наименований отделов, неточности в обо­
значении должностей, ошибки в датах.
Убийца миллионов оказался унылым чиновником, «бухгал­
тером смерти», а его еще сравнивали с Торквемадой, с Борджа,
с Лойолой! Но что Лойола, что Чезаре Борджа, что Торквемада
перед этим убийцей с арифмометром и папкой деловых бумаг,
который никогда не убивал «по вдохновению», а в строгом со­
ответствии с планом и «специальным законодательством»!
Эйхмана спросили об его участии в конференции «Ванзее».
В январе 1942 года в Берлине, на берегу озера ГроссерВанзее, собрались высокопоставленные нацистские чиновники—
представители партийной и имперской канцелярий, мини­
стерств, гестапо, управлений «по четырехлетнему плану» и «по
делам расы и поселений». Никто из присутствующих не счи127

тал себя убийцей — это были ответственные руководители, и
вся атмосфера конференции напоминала о том, что здесь про­
исходит нечто деловое и чрезвычайно значительное. Был со­
ставлен протокол, снабженный грифом — «секретный документ
государственной важности», и каждое из этих четырех слов,
взятое в отдельности, наполняло сердца присутствующих трепе­
том, подымало на некий, всем прочим людям недоступный
уровень, связывало особой порукой.
«Секретный» — следовательно, я облечен особым дове­
рием фюрера и удостоен особой чести знать то, чего не знают
и не должны знать миллионы моих сограждан.
«Документ» — значит, все, что я говорю здесь и делаю,
приобретает силу документа и придает моим действиям закон­
ный и официальный характер.
«Государственной» — стало быть, я в данном случае
выражаю не свою собственную волю, а руководствуюсь интере­
сами государства. Это налагает на меня особую ответственность,
но в то же время освобождает от всякой личной ответственно­
сти, так как государство, поручившее мне осуществление «се­
кретного дела», берет всю ответственность на себя.
«Важности» — следовательно, все, что изложено в этом
документе, является важным, продиктовано высшей целесооб­
разностью, оправдывающей любые средства, к которым я при­
бегну для осуществления возложенной на меня задачи.
Между тем речь на конференции шла всего-навсего о том,
чтобы собрать со всей оккупированной нацистами Европы, а
также из тех стран, которые будут оккупированы в дальней­
шем, 11 миллионов человек, свезти их в лагеря уничтожения,
а их имущество конфисковать и обратить в доход третьей им­
перии. Это была известная нацистская программа, открыто, хотя
и в общей форме, изложенная в книге Гитлера «Майн кампф»
и с предельной краткостью выраженная в лозунге, нацарапан128

йом на стёйаХ каждой общественной уборной: «Jude, vei‘recke!» — «Сдохни, еврей!». Конференция «Ванзее» должна бы­
ла лишь конкретизировать эту программу, установить порядок
и сроки ее осуществления и уточнить контингент лиц, под­
падающих под ее действие.
Так было определено, что Германия «даст» 131800 евреев,
польское «генерал-губернаторство» — 2 284 000, СССР — 5 000 000,
Англия — 330 000, Венгрия — 742 800, Италия, включая Сарди­
нию, — 58 000 и т. д., всего свыше 11 миллионов.
Возник вопрос: как поступить с полуевреями и с теми, Кто
является евреем только на четверть, с так называемыми «лица­
ми смешанного происхождения первой и второй степени»? На
этот счет имелись комментарии к нюрнбергским законам о чис­
тоте расы, составленные господином Глобке.
Г-н Глобке разъяснял, что «лица смешанного происхождения
первой степени приравниваются к евреям», а «лица смешанно­
го происхождения второй степени в принципе приравниваются
к лицам немецкой крови, за исключением следующих случаев,
когда лица смешанного происхождения второй степени прирав­
ниваются к евреям:
а) лицо смешанного происхождения второй степени само
происходит от смешанного брака (оба супруга являются лица­
ми смешанного происхождения) ;
б) особенно неблагоприятная с расовой точки зрения внеш­
ность лица смешанного происхождения второй степени, которая
(внешность) делает его похожим на еврея;
в) особенно плохая полицейская и политическая характе­
ристика лица смешанного происхождения второй степени, по
которой видно, что оно чувствует себя евреем и ведет себя как
таковой».
Постановили: полуевреев «эвакуировать», а евреев на чет­
верть пока не трогать. Что касается полуевреев, которые же9 Л, Гинзбург

129

Паты на немках, tö приравнять йх к «лицам сйешайнбго npöисхождения второй степени», но предварительно «подвергнуть
стерилизации с тем, чтобы не допустить потомства, и с целью
окончательного урегулирования проблемы лиц смешанного про­
исхождения».
В «секретном документе государственной важности», выра­
ботанном на Гроссер-Ванзее, некоторые понятия слегка зашиф­
рованы. Убийство названо «окончательным решением», массо­
вый угон — «эвакуацией», лагеря смерти — .«транзитными гетто
для престарелых». Это произошло не от застенчивости авторов
протокола и не из соображений секретности. Лицемерие — ис­
пытаннейшее орудие фашистов — заставляло их лгать даже в
документах, составленных для «внутреннего употребления», на­
зывать вещи не своими именами. Кроме того, в рамки бюро­
кратической лексики удобнее укладывались такие термины, как
«окончательное решение» или «транзитное гетто», чем чересчур
эмоционально окрашенные «убийство» и «лагерь смерти».
Торквемада и Чезаре Борджа могли бы только поучиться у
Эйхмана, у Глобке, у Гейдриха! Пять веков назад в дело ист­
ребления людей привносилось слишком много театрального
пафоса, средневековых эффектов. Фашизм впервые доказал, что
хорошо поставленная бухгалтерия, бюрократическая дотош­
ность являются залогом успешного «тотального» уничтожения
целых народов. Он доказал также, что помимо романтики кин­
жала и яда существует еще романтика секретного совещания,
«документа государственной важности», романтика напечатан­
ного на пишущей машинке циркуляра.
Тогда, на конференции «Ванзее», Эйхман окончательно опре­
делил круг своих обязанностей.
На процессе в Иерусалиме он по этому поводу пояснил:
— В тот момент, когда был подписан протокол, я испытал
удовлетворение Понтия Пилата и почувствовал себя свободным
130

бт всякой ответственности. На конференции «Ванзее» слово
имели виднейшие авторитеты тогдашнего рейха, сановники при­
казывали — мне оставалось умыть руки.
Эйхман забыл добавить: в крови...
Как они утомительно похожи друг на друга — «сановники»,
«теоретики» и «бухгалтеры» фашизма! Я вновь перечитал по­
следние слова «сановников», произнесенные на Нюрнбергском
процессе. Вот что они говорили:
Геринг: «Я никогда... не отдавал в отношении кого-либо при­
каза об убийстве, а также не отдавал приказов о жестокостях...
Я не хотел войны и не способствовал ее развязыванию».
Штрейхер: «Обвинение в массовых убийствах я... отклоняю,
как их отклоняет каждый честный немец... Будучи гаулейтером
й политическим писателем, я не совершал никаких преступле­
ний и поэтому с чистой совестью...»
Заукель: «Я не принимал участия в каком-либо заговоре
против мира и человечности и никогда не терпел никаких
убийств... В моем гау я завоевал доверие рабочих, крестьян и
ремесленников...»
Функ: «Я всегда уважал чужую собственность, всегда думал
о том, чтобы оказать людям помощь в их нужде, поскольку я
имел возможность внести в их существование радость и сча­
стье...»
И Эйхман в Иерусалиме:
— Я лично никого не убивал, самый вид человеческой крови
вызывал во мне отвращение...
Потом Эйхман сказал:
— Я не был биологическим антисемитом. Среди моих род­
ственников есть такие, которые женились или выходили замуж
за евреев.
Этот «непринципиальный вожрос» имеет все же некоторое
значение. Фашистский чиновник типа Эйхмана вполне мог ис­
требить миллионы евреев, даже не будучи биологическим анти9*

131

беШггом. Одйй из психологов утверждает, Что еслй ёы «врагамй
Германии» были вдруг объявлены все рыжеволосые или все
граждане, фамилия которых начинается на букву «К», то Эйх­
ман уничтожал бы их с тем же усердием, с которым он осу­
ществлял ликвидацию евреев. Зловещая особенность эйхманов
состоит, помимо всего прочего, в том, что они умели легко и
ловко подгонять свои эмоции — антипатии, негодование, гнев
или сочувствие — под любой приказ фюрера. Останови Гитлер
свой выбор действительно на рыжеволосых, весь нацистский
аппарат немедленно обслужил бы это «мероприятие». «Теоре­
тики» сочинили бы труд, в котором, ссылаясь на исторические
примеры, доказали особую опасность рыжеволосых для циви­
лизации, о мистике рыжего цвета. Кинодеятели создали бы
цветные фильмы, где в качестве отрицательного персонажа —
убийцы, мошенника или растлителя — выступал бы человек с
рыжими волосами. Имперские поэты написали бы соответст­
вующие стихи.
Эйхман же составил бы картотеку, произвел поголовный
учет «подлежащих изъятию», подготовил бы эшелоны. Среди
рыжеволосых началось бы смятение. Одни бы впали в отчая­
ние, другие пытались бы сопротивляться, третьи стали бы
перекрашиваться, что едва ли бы им помогло, поскольку эйхманы хорошо знают малейшие приметы своих «подопечных»
и от эйхманов трудно скрыться. А потом — в поездах смертни­
ков повезли бы в лагеря уничтожения рыжих: профессоров и
рабочих, ремесленников и торговцев, атеистов и священников,
стариков, детей, женщин, рыжих всех возрастов, рыжих доб­
рых и злых, отважных и робких, веселых и грустных, только
за то, что они имели несчастье родиться рыжими.
Кто доверит в такую ситуацию? Она кажется совершенно
неправдоподобной. Но разве не менее неправдоподобным, неле­
пым и бессмысленным является истребление шести миллионов
132

человек, уроженцев разных стран, говорящих на разных язы­
ках, воспитанных различными культурами, людей разных со­
циальных слоев и убеждений, объединенных единственным при­
знаком — национальным происхождением?
Однако все это было: сочинения «теоретиков», кинофильмы,
стихи имперских поэтов, картотека Эйхмана, эшелоны. Было
уничтожение цыган, истребление поляков, «окончательное ре­
шение еврейского вопроса...» До рыжеволосых дело не дошло,
но руководители третьей империи, как об этом сообщает в
своих записях Гарольд Рейтлингер, всерьез подумывали о по­
следующем выселении за пределы Германии немцев-брюнетов.
Такова природа фашизма: он не может существовать без
того, чтобы не убивать, не травить, не мучить. Если бы не
было евреев, их пришлось бы выдумать. Если бы все враги
национал-социализма были побеждены, он стал бы искать вра­
гов внутри себя потому, что там, где враги, там кровь и казни.
На процессе Эйхмана оглашено показание Теодора Хорста
Грелля, бывшего эксперта германской миссии в Будапеште.
Однажды Эйхман сказал ему: «Чем больше врагов, тем больше
чести».
Безотчетная ненависть, сладострастная жажда истребления
были той силой, которая вовлекала в фашистскую партию лю­
дей с извращенной психикой, неврастеников, хулиганов, озлоб­
ленных неудачников.

Говорят: Эйхман — порождение «системы». Это верно в той
степени, в какой сама «система» является кровным детищем
эйхманов. Только отъявленные негодяи и проходимцы могли
быть опорой гитлеровской «системы», проводниками ее поли­
тики и «морали». Нельзя стать сотрудником гестапо в резуль­
тате наивности или заблуждения; мало одной «слепоты» для
того, чтобы отправить в газовую камеру ребенка. Неужели
133

г-н Глобке тоже всего-навсего «продукт»? Или, напротив,
расовые законы, толкования о «лицах смешанного происхож­
дения второй степени» являются «продуктом» деятельности и
убеждений господина Глобке?
Не оттого нас тревожат сегодня Глобке, Хойзингер, Ферч,
Оберлендер, что их мировоззрение порождено и отравлено фа­
шизмом, а оттого, что, будучи фашистами по духу, по нравст­
венному складу, по «методам работы», они сами порождают
чудовище западногерманского реваншизма, определяют нынеш­
ний моральный и политический облик западногерманского гог
сударства.
Недавно канцлер Аденауэр призвал своих подданных пре­
кратить старый спор о «хороших и плохих немцах». Все они
теперь стали хорошими — и Глобке, и Ферч, и Рихард Вер со
своим щеглом, и Эйхман с кроликом в Аргентине.
Вспомним: «Я был хорошим немцем, я остаюсь хорошим
немцем, и я всегда буду хорошим немцем».
Избавленный от необходимости выполнять служебные обя­
занности в гестапо, Эйхман превратился в мирного гражданина:
занимался садоводством, разводил кроликов, много читал. На
полях прочитанных им книг он иногда делал пометки, некото­
рые его афоризмы вполне могли бы войти в любую хрестоматию
для западногерманских гимназистов, которых воспитывают в
духе религии, в идеализме и в неприятии «безбожных» учений:
«Я предостерегаю моих детей от материализма коммунистиче­
ского мировоззрения... Ленинско-марксистская доктрина учит
материализму. Он холоден и безжизнен. В отличие от него, вера
в бога сердечна, естественна и бессмертна».
Это писал в 1960 году в Аргентине «хороший немец» Ри­
кардо Клемент, служащий фирмы «Мерседес-Бенц».
А через несколько страниц, встретив, место, пришедшееся
ему не по вкусу, он обрушился на автора: «Автор этой книги
134

глуп, как задница! Больдт фамилия этой скотины! С автора с
живого следовало бы содрать шкуру за его низость. Из-за та­
ких сволочей проиграна война!»
Это в том же 1960 году писал в Аргентине «хороший немец»
Адольф Эйхман, начальник отдела гестапо, «бухгалтер
смерти»...

II
«Дело Эйхмана» и процесс Эйхмана — понятия различ­
ные.
Процесс прост, «дело» гораздо сложнее. Процесс закончится
приговором, «делу» пока что не видно конца. Процесс — судеб­
ное разбирательство, «дело» — комплекс проблем, в нем собрайы
грязь и кровь всего мира. Сколько еще таких, кто служит тому
самому «делу», которому служил Эйхман? Где они?
Процесс — сенсация. Было во всей атмосфере процесса нечто
такое, что взвинчивает нервы, горячит воображение: стеклянная
клетка, семисвечие, черная мантия Серватиуса. И этот преступ­
ник, доставленный в зал суда таким необычным путем...
Сенсация порой вытесняет суть «дела». В чем, собственно,
обвинялся Эйхман?
Он занимался не только евреями — «приходилось» сжигать
также чехов, поляков, русских. Эйхман не раз подчеркивал
«многогранный» характер своей «деятельности», избегал слова
«евреи», говорил — «враги Германии». С евреев начали — здесь
сыграла известную роль «традиция». К тому, что преследуют ев­
реев, многие привыкли, подходящими казались любые аргумен­
ты: «Евреи все коммунисты, они хотят отнять частную собствен­
ность», «Евреи — прислужники мировой плутократии, они про­
тив рабочих».
Евреи — объект тренировки: фашизм натаскивал будущих

135

покорителей мира, приучал к запаху крови. Тот, кто в тридцать
восьмом году, у себя в Брауншвейге, ограбил еврейскую лавку,
был готов к тому, чтобы в сороковом разграбить Париж, а в со­
рок первом полезть за «жизненным пространством» в Россию.
Били евреев — испытывали «сопротивляемость» человеческо­
го материала, определяли «пропускную способность» душегубок
и газовых камер.
Когда Гитлер задумал истребить русскую нацию, то в разра­
ботке «генерального плана Ост» опирались на «опыт», накоп­
ленный «в ходе разрешения еврейской проблемы».
Истреблению наций всегда предшествует их унижение. Ис­
требитель должен быть убежден в своем интеллектуальном и
нравственном превосходстве над истребляемым. Расовое высоко­
мерие, брезгливое презрение к жертве — вернейшая гарантия
от естественного чувства сострадания, от присущего каждому
нормальному человеку отвращения к жестокости и зверствам...
У немецкого поэта Кубы есть стихи: «Склонитесь все перед
страданьем Польши».
Страдания начались с того, что оккупанты закрыли средние
и высшие дпколы, взорвали памятник Копернику и запретили
полякам исполнять и слушать Шопена. Фашисты ввели для
Польши голодный рацион, зато почти бесплатно раздавали на­
селению сивуху. После этого они говорили: с поляками нечего
церемониться — сами видите, это полуграмотный, дикий и пья­
ный народ.
Немецкие патрули заглядывали в пивнушки, подходили к
посетителям: «А ну, марщ отсюда!..» Их расстреливали тут
же, на улице.
«Генеральный план Ост», который предусматривал тотальное
уничтожение миллионов русских, также требовал особой обра­
ботки будущих исполнителей этого плана.
Существовал дьявольский замысел: поставить русских людей
136

в такие, условия, чтобы оправдать по отношению к ним любые
жестокости.
В деревнях разоряли хозяйства, отбирали у колхозников
скот, запасы хлеба, потом шли мимо пустых, вымерших изб,
пожимали плечами: «Какая унылая страна! То ли дело у нас,
в Тюрингии...»
Входили в города, грабили, издавали приказы, которые па­
рализовали всякое подобие жизни, и в геббельсовских газетах
писали: «Русские вырождаются. Мы присутствуем при процес­
се полной деградации славянства».
Осенью сорок первого года, когда взяты были Украина и Бе­
лоруссия, когда к Москве и Ленинграду прорвались фашистские
армии, в Берлине выпустили брошюру — сборник «фронтовых»
писем: «Советский Союз глазами немецких солдат». Есть осно­
вания предполагать, что эти письма были изготовлены Вольф­
гангом Диверге из министерства пропаганды, однако в данном
случае нас мало интересует, кто их подлинный автор. Важно
другое: фашистские бесчинства, зверский оккупационный ре­
жим, массовые казни русских людей получали в этих письмах
психологическое обоснование.
Кто дал немцам право хозяйничать в России, насаждать в
ней свои порядки, повелевать русскими? Почему Россия долж­
на стать объектом немецкой оккупации?
На это отвечал «старший ефрейтор» Герберт Небенштрейт,
обращаясь к «любимой матушке» со словами «немецкого при­
вета»:
«Только в Польше я видел подобное запустение... у русских
нет разума».
Другой «старший ефрейтор» — Генрих Зоммер — сообщал:
«Россия — страна, лишенная какой бы то ни было культуры
и морали... Малейшие культурные запросы отсутствуют начи­
сто».
137

«Рядовой» Аугуст Ваппротер писал о немецком превосход­
стве:
«Мы всегда знали, как прекрасна наша немецкая родина, по
здесь, в Советской России, мы поняли, что Германия поистине
рай».
И вывод:
«Пусть чистый меч нашего фюрера обрушится на головы
этих грязных чудовищ!..»
Вот с каким «нравственным багажом» вторглись на совет­
скую землю гитлеровские захватчики. Этот «багаж», который
уместился в небольшой брошюре, обладал зловещей, развра­
щающей силой. Чувство расового превосходства, желание уни­
зить и оскорбить «неполноценный» русский народ быстро пере­
растали в садистскую потребность мучить, убивать, изничтожать
«поголовно» десятки миллионов русских людей.
Такова внутренняя логика тщательно продуманного, орга­
низованного сверху расового «безумия», основные его этапы:
оскорбление нации — введение для нее ограничительных
норм — массовое истребление.
«Генеральный план Ост» опирался именно на эти этапы.
Теоретически обосновав «отсутствие у большинства русских
признаков нордической расы», авторы плана — в качестве пе­
реходного этапа — предусмотрели целую серию ограничений.
Русским запрещалось учиться в средних и высших школах, по­
лучать медицинскую помощь, пользоваться детскими садами,
«ограничивалось» самое право русских людей на жизнь, и в
одном из приложений к плану было сказано:
«Мы должны сознательно проводить линию на сокращение
населения».
Тем временем «практики» должны были установить очеред­
ность массовых убийств, произвести «селекцию» и подготовить
«широкую сеть» зауральских лагерей смерти...
138

Можно представить себе честолюбивые мечты Эйхмана: с
овреями покончено, с поляками и чехами тоже, отдел IV-B-4 ре­
организуется в «русское управление». Кому, как не Эйхману,
с его опытом и служебным рвением, поручат возглавлять новую
«канцелярию»? И вот он едет в Смоленск, в Москву, в Ленин­
град, и в его картотеке числятся уже не сотни тысяч, не мил­
лионы, а десятки и сотни миллионов людей, и на огромном, бес­
крайнем пространстве России дымят, дымят крематории...
Давно уже перечеркнут штыками Советской Армии «гене­
ральный план Ост», и Эйхман под стеклянным колпаком всего
лишь чучело, и все же варианты плана (правда, в несколько из­
мененном виде) по-прежнему существуют, во всяком случае из­
вестны нынешние «идеологические» и «литературные» проявле­
ния этого плана.
В 1961 году в Западной Германии на экранах телевизоров
замелькали кадры телепостановки по роману Иозефа Мартина
Бауэра «Покуда несут ноги».
Главное действующее лицо романа — фашистский обер-лей­
тенант со странной рыбьей фамилией Форелль. «Ноги» занесли
Форелля из Германии в Советскую Россию, куда он пришел в
качестве оккупанта, а затем в исправительно-трудовой лагерь:
Форелля «ни за что ни про что» приговорили к двадцати пяти
годам заключения.
Роман повествует о том, как Форелль на своих арийских но­
гах бежит из лагеря через всю Россию в Иран, а оттуда — в
ФРГ, на родину. Читаешь этот роман, живо вспоминаются «пись­
ма с фронта», изготовленные в сорок первом году: Форелль — не
кто иной, как нацистский «сверхчеловек», представитель «арий­
ской культуры», попавший в окружение отсталых, примитивных
и апатичных «азиатов». Все подчиняется его стальной «герман­
ской» воле — природа и люди, русские туземцы с обожанием
смотрят на современного нибелунга: он кажется им «мессией»,
139

освободителем от «большевистского рабства». В этом, между
прочим, состоит отличие романа Бауэра от «фронтовых писем»
Диверге: понятия «покоритель», «завоеватель» заменены более
деликатным термином — «освободитель», идея же осталась пре­
жней, захватнической.
Откуда такое духовное родство? Кто он такой, этот обер-лей­
тенант Форелль? И кто такой Бауэр?
И мы вспоминаем. 1943 год. Мюнхен. В центральном изда­
тельстве нацистской партии выходит в свет книга «Под знаком
«Эдельвейс» на Украине».
«...Не зная отдыха, сражается отважный, закаленный в боях,
честный германский солдат против этих ползучих животных, в
чьих узких звериных глазах лишь тогда вспыхивает подобие
отблеска, когда меткая пуля, точно рассчитанный выстрел до­
стигает намеченной цели...
Так выглядит наш противник. Мы ведем честную немецкую
битву против звериного бездушия этих узкоглазых азиатов...»
«Это не люди, это чудовищные звери, которых нужно убивать
девятикратно, потому что они живучи и после каждого раза,
подобно издыхающей кошке, корчась в судорогах, пытаются
вновь подняться, до тех пор, пока не свалятся, хрипя в послед­
ней агонии».
«Уничтожение может быть не менее прекрасным, чем самое
гордое созидание. Уничтожение является даже более величест­
венным, более впечатляющим...»
Все это тогда, в 1943 году, писал автор романа «Покуда не­
сут ноги» — почитаемый в Западной Германии «христианский»
литератор г-н Иозеф Мартин Бауэр.
И еще одна книга, вышедшая в Западной Германии в наши
дни, — роман X. Б. Конзалика, изданный тиражом в сто тысяч
экземпляров и при помощи кино и телевидения ставший до­
стоянием миллионов «западных» немцев. Герой этого романа —
140

йацйстский военный врач Зельнов, духовный брат бауэровсйогб
Форелля. Он тоже сверхчеловек и тоже действует в советском
лагере. Но если Форрель «берет» интеллектом, то Зельнов пред­
почитает опираться на свою «мужскую, немецкую силу». Есть
в романе сцена, в которой Зельнов расправляется с советским
комиссаром по фамилии Кувакино:
«Зельнов обрушился на Кувакино и ударил его кулаком по
лицу... Визжа, маленький азиат рухнул на землю. Тогда Зель­
нов стал топтать его ногами, словно хотел вдавить тело Кува­
кино в лед. Он закрыл глаза и топтал... топтал...» Нельзя отка­
зать г-ну Конзалику в известной реалистичности. «Избиение»
описано со знанием дела. Именно так расправлялись с пленны­
ми комиссарами в фашистских лагерях смерти.
Об одном только забыли господа Конзалик и Бауэр: о вели­
ком возмездии, которое обрушилось на гитлеровскую Германию,
о страшной цене, которой оплатили миллионы немцев бредовые
планы и замыслы своих повелителей, о том, как мужеством,
культурой, добротой и силой могучего русского народа были
сокрушены бронированные дивизии «расы господ».
Вдумаемся в прочитанные нами цитаты, в отголоски нынеш­
него «генерального плана Ост», представим себе, что было бы с
нами, со всеми людьми на земле, если бы на страже мира не
стояла наша мощь, наша воля, наши ракеты. Слепые в своем
высокомерии, охмелевшие от чванства, ничего не понявшие и
не научившиеся ничему, форелли, зельновы, конзалики, бауэры
ринулись бы в новый безумный поход, чтобы покорить, уду­
шить, заставить изойти зеленой рвотой в газовых камерах все
человечество.
Вот «дело», которому служил Эйхман...
...Процесс — вереница эпизодов. 23 июня разбирали массовые
расстрелы в Польше, 27-го — коснулись судьбы детей из чеш­
ской деревни Лидице: Эйхман удушил их газом близ польского
141

Города Хелмно. Судья Моше Ландау взвешивает обстоятельст­
ва: действительно ли в Хелмно, или Эйхман отправил их в Поз­
нань, как утверждает свидетельница г-жа Фрейберг?
А «дело Эйхмана» тем временем идет своим чередом. В Кёль­
не 350 тысяч человек тоже вспоминают о Лидице. Это «судет­
ские немцы», которых собрал министр Зеебом на ежегодную
встречу. Они требуют «права на самоопределение». В их мани­
фесте, принятом в мае 1961 года, «самоопределение» истолко­
вывается так: «Нам нужна родина без чехов и коммунистов».
Пока еще не совсем ясно, как авторы манифеста практиче­
ски думают осуществить «очищение» Чехословакии от чехов:
может быть, детей Лидице снова придется вывозить в Хелмно?
Судей в Иерусалиме не интересуют, однако, ни г-н Зеебом,
ни дальнейшая участь жителей Лидице. Председатель суда Лан­
дау и прокурор Гаузнер говорят, что они рассматривают «толь­
ко личные преступления Эйхмана».
То, что происходило на суде, тоже может быть включено в
Комплекс, именуемый «делом Эйхмана».
В журнале «Дер Шпигель» помещена фотография. Друг про­
тив друга сидят два государственных старика: Бей-Гурион,
премьер-министр Израиля, и Аденауэр — западногерманский
канцлер.
В 1944 году в Будапеште Эйхман предложил Брандту —
представителю еврейской общины — обменять миллион евреев
на десять тысяч грузовиков и несколько тонн хозяйственного
мыла.
В 1951 году в Австрии эсэсовец Климрод предложил добро­
вольцам, занятым поисками Эйхмана, продать Эйхмана «евре­
ям» за пять миллионов долларов.
В 1961 году «государственные старики» договорились о глав­
ном: Израиль при разборе «дела Эйхмана» обязуется не за­
трагивать интересов ФРГ.
142

Журнал «Дер Шпигель» приводит слова Ёен-Ьуриойа‘
«Речь идет не о том, чтобы наказать Эйхмана. Для него нет
наказания. Странно, что некоторые усматривают в этом процес­
се мотивы мести... Я принципиально возражаю против смертной
казни».
В «деле Эйхмана», в котором грязи не меньше, чем крови,
такая торговля вполне допустима. Три месяца суда вызвали в
мире тревогу и разочарование. Ждали разоблачений, ежился в
Бонне г-н Глобке, опасался неприятных последствий «главноко­
мандующий» Ферч. Каждый понимал, что такой процесс не мо­
жет ограничиться одними эмоциями. Эйхман был не один —
вскроются связи, опять начнут ворошить: и ты сжигал, и ты,
оказывается, душил газом, и ты...
В Иерусалим на процесс стекались свидетели. Их осталось
немного, гораздо меньше, чем палачей, которые их мучали. Они
везли с собой но только воспоминания — была еще неутолен­
ная потребность в справедливости. Прошло шестнадцать лет —
все ли выводы сделаны, нет ли новых очагов смерти? Или вы­
пустили их в сорок пятом году из лагерей, вымыли в
бане — идите теперь по домам, ждите, пока за вами не придут
снова...
Начался суд. Напряженно вслушивались свидетели, публика,
мир в перечень имен, упоминаемых прокурором: Гитлер, Гимм­
лер, Геринг, Геббельс и — Эйхман. «Мертвые души».
На процессе Эйхмана прошлое переплелось с настоящим,
многое вызывало ассоциации. Свидетель Бакан говорил о том,
как жили в лагерях: «Смерть стала нашим образом жизни».
И на Иерусалимском процессе смерть — основное содержание.
Все «действующие лица» умерли — те, кто убивал, и те,, кого
убивали. И подсудимый в своем стеклянном гробу-клетке похож
на мертвеца.
Обнаружились мемуары Эйхмана— 716 страниц с приложе143

нйеМ длйнйого спйска сообщников — от Гитлера до Глобке, от
Гиммлера до предателей-сионистов. Трудно сказать, для чего
Эйхман составлял этот список, — может быть, скучая в Арген­
тине, он выписывал дорогие сердцу имена? Израильский суд
принял к рассмотрению всего 83 страницы, остальные 633 от­
верг вместе со списком.
Журнал «Гаолам Газе» пояснил:
«Понятно, что разоблачение этих преступников на процес­
се Эйхмана могло бы испортить отношения между Израилем
и Западной Германией, а может быть, между Израилем и США,
так как это повредило бы престижу НАТО и затруднило вопрос
о вооружении Западной Германии».
Бен-Гурион сдержал слово — нашел «взаимоприемлемый
путь». Политика!
Эйхман, занимаясь «еврейским вопросом», тоже считал себя
политиком, он заявил суду:
— Я искал решения, которое бы устроило как евреев, так й
немцев.
В нудных его показаниях все же проскальзывайэт иногда
разоблачительные факты — он выкладывал их без «злого умы­
сла», вопреки линии суда, то ли из-за своей бюрократической
дотошности, то ли случайно. Так он выдал Глобке — рассказал
про его функции в министерстве внутренних дел и о том, что
Глобке «расширил полномочия» подведомственного Эйхману от­
дела; назвал среди участников ликвидации бельгийских евреев
Вернера фон Баргена, нынешнего посла ФРГ в Ираке; вспомнил
Курта Бехера, Крумея, ныне здравствующих.
Суду все равно — он занимался «только Эйхманом» и теми,
кого уже нет.
«Если процесс кончится тем, что вся ответственность будет
возложена на одного Эйхмана, то он принесет больше вреда, чем
пользы...» — сказал парижский профессор Жан Гелевич...
144

...Рассказывал свидетель из лагеря Собибур:
— Один эсэсовец дал своей собаке кличку — Mensch — Чело­
век, нас же называл собаками. Он говорил псу: «А ну-ка, Чело­
век, перегрызи этим собакам глотку!»
Пес, возведенный в сан человека, кидался на людей, которым
жилось тогда хуже собак.
Вот элементарная демагогия фашизма: убедить пса в том,
что он человек, и натравить на тех, кого лишили даже самого
права называться людьми.
12 мая 1961 года газета «Дейче зольдатенцейтунг» поместила
статью «Нет! — Альберту Эйнштейну». Там напечатано:
«Мы решительно выступаем против Альберта Эйнштейна —
человека, действия которого, говоря словами федерального кан­
цлера, были бесчестными, человека, который... предал свое оте­
чество, свое немецкое происхождение, который совершал самые
бесчеловечные поступки...»
В 1961 году западногерманские расисты вновь лишают ве­
ликого Эйнштейна звания человека и гражданина Германии, и
в том же номере газеты они пространно пишут о «человеке»
Эйхмане, который, разумеется, заблуждался, однако...
Псы, как видим, недурно устроились. У них есть сила, власть,
своя пресса, «лучшая в мире» демократия и «лучшие в мире»
автомобили, они нагло кичатся своим благосостоянием, благопо­
лучием. Одним лишь они недовольны: что-то слишком долго их
не спускают с цепи. Когда же наконец?..
Впрочем, иногда они говорят о мире и даже ловят военных
преступников.
Однажды вечером в Западной Германии арестовали эсэсов­
ского генерала.
Это был Эрих фон дем Бах-Зелевски, подручный Гимм­
лера, основатель Освенцима, палач Варшавы и первый
кандидат на должность начальника полиции безопасности горо­
10 «И. Гинзбург

145

да Москвы. После войны он хвалился, что оказал «услугу» при­
говоренному к смерти Герингу: сунул ему в куске мыла ампу­
лу с цианистым калием. Во всяком случае, так фон дем Бах
рассказывал американским журналистам.
Много лет он жил на свободе, не таился, не менял фами­
лии. В исторических архивах, доступные каждому, хранились
документы: переписка фон дехМ Баха с Эйхманом относительно
депортаций в Польше, рапорт главного врача CG доктора Гравица о состоянии здоровья фон дем Баха в бытность его
«высшим командиром ОС на центральном участке восточного
фронта». Доктор Гравиц докладывал Гиммлеру, что фон дем
Бах-Зелевски «особенно тяжело страдает от призраков, в свя­
зи с производимыми под его руководством расстрелами евре­
ев и в связи с другими... переживаниями на востоке». Несколь­
ко папок содержало показания свидетелей о том, как фон дем
Бах взорвал и уничтожил Варшаву.
Все это давно уже перестало кого-либо интересовать в За­
падной Германии, есть там люди и не с такими «заслугами»,
тем не менее однажды вечером на фон дем Баха надели наруч­
ники, привели к прокурору и предложили рассказать «всю
правду».
Фон дем Бах начал с основания Освенцима, потом заговорил
об Эйхмане, о расстрелах...
Его перебили.
— Мы ждем от вас показаний по существу, господин фон дем
Бах-Зелевски!—строго сказал прокурор. — Пустяками вам не
отделаться! Где вы были в июле тридцать четвертого года, во
время так называемого «путча Рема»?
В июле 1934 года фон дем Бах вместе с двумя эсэсовцами
прибыл в имение к графу Антону фон Хохберг-Бухвальду, ста­
рому члену нацистской партии. Графа они тогда пристрели­
ли — Гитлер обновлял «боевые ряды».
146

С тех пор прошло двадцать шесть лет. Как могли узнать, до­
гадаться?
Фон дем Бах понял, что погиб. Все могут простить — Освен­
цим, «центральный участок восточного фронта», Варшаву. Но
графа ему не простят никогда.
Пришлось давать показания «по существу».
Фон дем Баха приговорили к четырем с половиной годам
тюрьмы. Нынешней весной о. нем вспомнили: израильский суд
пригласил его на процесс Эйхмана, свидетелем защиты...

В 1945 году выплыла из гестаповских архивов фамилия
«Эйхман». Кто-то вспомнил: он отвечал за «еврейский вопрос».
Потом, на Нюрнбергском процессе, об Эйхмане подробно расска­
зал Вислицени. Стали искать — след его петлял по Западной
Австрии, исчез где-то в Германии, затем вновь возник и вновь
потерялся, думали, что уже окончательно...
На суде Эйхман говорил о том, как он в 1945 году решил
покончить с собой.
— Вы должны понять мое настроение в то время. Рейх, ко­
торому я верил, рушился...
Недальновидный чиновник, он искренне полагал, что «все
кончено» и что «дело» навсегда провалилось. Те, кто был по­
прозорливей, удержали его от рокового поступка.
Пятнадцатилетняя история розысков Эйхмана — это печаль­
ная история поощрения нацистов, история предательства по от­
ношению к живым и мертвым.
Словно в каком-то дьявольском ревю странствовал по конти­
нентам «бухгалтер смерти», поддерживаемый незримыми и
грозными силами всемирной реакции.
Гаулейтеры в роли мирных коммерсантов, гестаповские сле­
дователи в мантиях профессоров юриспруденции западногер­
10*

147

манских университетов, лагерные офицеры на посту начальни­
ков полицейских участков, шлюхи из гитлеровского «Фрауенбевегунг» — «женского движения» — в
качестве
сотрудниц
американских штабов — вот то «население», среди которого по­
началу «затерялся» разыскиваемый разведками преступник.
Его прятали австрийские и немецкие фашисты, переправляла
через государственные границы подпольная организация эс­
эсовцев, он находил убежища в монастыре урсулинок и в оби­
тели капуцинов, и его дорога из Европы в Америку шла через
Ватикан.
Прошлым летом, когда Эйхмана наконец поймали, в Риме
для обсуждения текущих событий встретились отец Борман и
отец Даллес. Эти отцы — дети. Преподобный отец Мартин Бор­
ман—сын Мартина Бормана, заместителя Гитлера по партии,
преподобный отец Эвери Даллес — сын покойного Джона Фосте­
ра Даллеса, государственного секретаря США. Борман и Дал­
лес замешаны в «деле Эйхмана». Ватикан превратил «безбожно­
го» Карла Адольфа Эйхмана в католика Рикардо Франциска
Клемента.
Антикоммунизм и «холодная война» объединили вчерашних
противников. В зале Нюрнбергского суда Геринг напыщенно
сказал американскому конвойному офицеру:
— Вы еще положите в мраморные гробы наши останки...
В воспоминаниях одного из участников охоты на Эйхмана со­
держатся горестные свидетельства. Он пишет о том, как в кон­
це сороковых — начале пятидесятых годов Эйхман увильнул от
своих преследователей в Австрии. (Это был разгар «холодной
войны», и нацисты обзавелись тогда новым «секретным» оружи­
ем.) «Это секретное оружие, — сказано в воспоминаниях, — но­
сило политический характер: нацисты объявляли своих пре­
следователей коммунистами... Во многих австрийских городах
нацистское подпольное движение имело своих агентов, которые
148

обезвреживали противников нацизма, выдавая их американцам
как коммунистов. Это секретное оружие осталось у нацистов и
после ухода оккупационных войск. Тот, кто против нацистов,
тот коммунист! Еще и сегодня всевозможные варианты этой
мысли можно встретить в дружественной нацистам печати».

Перед тем как выступить с обвинительной речью, генераль­
ный прокурор Израиля Гидеон Гаузнер посетил иерусалимский
«Музей истребления». Он провел там в полном одиночестве во­
семь часов, рассматривал страшные экспонаты. Уходя, Гаузнер
оставил в книге отзывов следующую запись:
«Именем этих убитых, я призову к суду человека, который
должен ответить за все, что я здесь увидел...»
«Именем убитых» — беспощадная формула, она исклю­
чает компромиссы. Перешагнув грань бытия, выйдя за пределы
«земных» условий и условностей, мертвые завещают живым
особый долг, который не терпит ни полумер, ни уверток.
Большинство из шести миллионов убитых, от имени которых
выступил на суде Гаузнер, никогда не знали Эйхмана и даже не
слышали о его существовании. Изнывая в лагерных бараках,
в каменоломнях, в гетто, умирая на цементном полу газовых
камер, они посылали проклятия своим палачам. Они говорили:
будь проклят комендант лагеря и его помощники, будь проклят
лагерный врач, солдаты охраны, староста блока, надзиратели,
капо — все они, вместе взятые, и каждый в отдельности! Будь
прокляты их друзья, которые с ними пили вино, бабы, кото­
рые с ними спали! Будь проклят их Гитлер, их Гиммлер, их ге­
нералы, их министры, их судьи, все их государство будь прокля­
то во веки веков! И, говоря так, они проклинали фашизм, и про­
клинали тем самым никому не ведомого тогда Эйхмана.
Но что бы сказали убитые, если бы они вдруг узнали, что
149

пятнадцатилетние поиски, дерзкое похищение Эйхмана, кропот­
ливое следствие, экскурсия прокурора в «Музей истребления»,
стеклянная клетка, — что все это потребовалось только для то­
го, чтобы из огромного аппарата служителей смерти осудить
одного лишь «главбуха», не потревожив при этом живущих и
поныне действующих идеологов, политиков, генералов смерти,
ее промышленников и финансистов?
...Мне хотелось бы закончить разговор о «деле Эйхмана» вот
чем.
В годы, когда фашистский кошмар был реальностью, когда
понурые колонны смертников шли — через всю Европу — в кре­
матории и газовые камеры, находилось немало людей, которые
помогали обреченным, выражали им свою солидарность, рис­
куя жизнью, прятали их на чердаках и в подвалах своих до­
мов. В Амстердаме многие голландцы добровольно переселялись
в гетто, чтобы разделить горе и смерть со своими соотечествен­
никами-евреями. Даже сам датский король, говорят, носил в
знак протеста на рукаве повязку с желтой звездой.
Но была еще и высшая солидарность, наиболее активная и
действенная помощь жертвам Эйхмана. Движимые этой высшей
солидарностью, благороднейшим чувством интернационального
братства, шли от берегов Волги на запад, на выручку всем, кто
томится в лагерях смерти, в гетто, в гестаповских тюрьмах, шли,
истекая кровью, солдаты Советской Армии, дети всех народов,
населяющих Советский Союз. Они выбили топор из рук палачей
и спасли тех, кто уже перестал надеяться на спасение.
Мы не должны этого забывать, мы, которые сами были уча­
стниками великого освободительного похода. Есть долг перед
павшими, перед живыми и перед самими собой — оберегать пло­
ды своей победы, не дать осквернить все то, что было отвоевано
и спасено ценой крови, ценой пепла...

ПУТЬ НА ВОЛГУ

Выла метель, ветер бил наотмашь в лицо, обжигал глаза, гу­
бы — злее голода, злее огня минометов был на берегу Волги
ветер: налетел, выдул из-под шинели остаток тепла; деревянно
стукнулось о землю окоченевшее тело.
Солдаты похоронной команды подобрали труп, свалили в
общую яму, потом кое-как засыпали, воткнули в холм косой,
наспех сколоченный крест:

Здесь покоятся павшие 1-го батальона
191-го пехотного полка.
Они умерли для того, чтобы жила Германия...
Вам никогда не встречался Вернер Конрад, 1921 года рож­
дения? В последний раз его видели под Гумраком, он служил
в пехотном полку, с тех пор...
В Мюнхене, в июле 1961 года, мать Вернера Конрада держит
в руках фанерный щит с фотографией сына. Она стоит у ворот
городской выставки, куда собрались на очередной слет «возвра­
тившиеся с войны», тычет людям в глаза наивное объявление:
«Я ищу сына...» И фрау Мюллер гоже стоит со щитом: «Гель­
мут Мюллер, ефрейтор... видели в декабре 42-го...»
Нет, никто не знает, не помнит. Прошло девятнадцать лет —
Вернеру Конраду было бы сейчас сорок, а на фотографии он
почти мальчик.
Ворота распахиваются — обеих женщин просят посторонить­
151

ся, сейчас будет шествие. Громыхнули барабаны сводных орке­
стров, хлынула толпа. Среди полковых штандартов* эмблем,
флагов затерялись два фанерных щита...
Слет в Мюнхене мало напоминает встречу людей, возвра­
тившихся с войны, познавших все ее ужасы. Скорей это сборы
в дорогу, перекличка перед новым походом.
— Союз «Бундесвер»!
— Здесь!
— Союз «Кифхойзер»!
— Здесь!
— Объединение немецких солдатских союзов!
— Здесь!
Все здесь: общество «Неделимая Германия» и «Объединение
беженцев из восточной зоны». Шумно, празднично. Дымят по­
ходные кухни, горьковатым дымком приправлен армейский гу­
ляш, которым потчуют именитых гостей: депутатов, министров,
представителей духовенства. На двадцати пяти открытых эстра­
дах играют духовые капеллы бундесвера, полиции и погранич­
ной охраны. Марши — музыка воспоминаний. Было время, шли
под эту мелодию на фронт отборные войска, шли святые, чис­
тые, белокурые — «Мать Германия, в блеске стали на твою мы
защиту встали. Сыновьям своим громом труб ответь, за тебя
хотим умереть!..»
Теперь «мать Германия» снова «взывает». В павильоне «Д»
пятнадцать тысяч человек слушают выступления ораторов,
остальные девяносто тысяч разместились в соседних павильо­
нах, на площадях и аллеях, где установлены 'репродукторы.
Западноберлинский бургомистр Вилли Брандт требует осво­
бодить «восточную зону», тема его речи — семнадцать миллио­
нов «страдающих братьев». Пора действовать, «в самые бли­
жайшие месяцы необходимость принести себя в жертву ста­
нет реальностью».
152

Есть особое чувство кануна событий. Толпа на территории
мюнхенской выставки наэлектризована. Вилли Брандт рассуж­
дает вслух: что целесообразнее — разжечь в Германской Демо­
кратической Республике мятеж, призвать к саботажу или ис­
пользовать способ, который «может потребовать жертв от всего
немецкого народа»? Это называется «борьбой за немецкое един­
ство». Так уже боролись однажды — вся прелюдия ко второй
мировой войне прошла под знаком «защиты» и «освобождения»
единокровных братьев, «ущемленных» в Австрии, в Чехослова­
кии. Начали с близкой Вены. Кто мог тогда предположить, что
это первая веха на пути к катастрофе?
Освобождение «единокровных братьев» — удобный предлог.
В 1938 году в гитлеровской Германии стали вдруг горевать
об участи судетских немцев. Каждый день в газетах печатались
сообщения, репортажи о том, как эти немцы обижены. На ми­
тингах, по радио только и говорили: Судеты, Судеты... Стали
убеждать население: не может быть мира <в Европе, пока нем­
цы не воссоединятся с немцами; решим эту задачу — будем
жить спокойно, ничего нам больше не нужно.
В спортпаласте Гитлер выступил с речью: «Немецкий народ
хочет только одного: мира. Я повторяю — когда судетская про­
блема будет решена, у Германии не останется никаких терри­
ториальных претензий...»
В это время разрабатывался план «Грюн» — захват Чехосло­
вакии. В обширной документации судетские немцы даже не упо­
минались — речь шла о чехословацкой территории и стратегиче­
ских предпосылках для дальнейших действий.
Есть что с чем сравнивать... Вилли Брандт в Мюнхене гово­
рит: тюссойдиттение немцев, освобождение семнадцати миллио­
нов отряда тощих «в зоне рабства» — важнейший вклад в дело
мира.
В павильоне «Д» укреплен транспарант: «Воссоединение,
153

свобода во имя всеобщего мира!» И Аденауэр успокаивает:
мы не нация реваншистов, мы не нуждаемся в чужой терри­
тории, хотим лишь воссоединиться с братьями, помочь им.
«Воссоединиться» означает одно: оккупировать ГДР, семна­
дцать миллионов человек «перетащить» из социализма назад, в
капитализм, распространить свою власть до Одера, а потом, пе­
редохнув, продолжить «освобождение»...
В ГДР, в социалистических странах это хорошо понимают:
правительство Германской Демократической Республики утрои­
ло бдительность, навело строгий порядок в Берлине, выставило
на внутриберлинской границе боевые посты.
...«Страдающие братья». Тогда, в тридцать восьмом, в Авст­
рии и в Судетах жилось куда лучше, чем в гитлеровской Гер­
мании, — не было хотя бы гестапо, никто не «страдал» под
пытками на «козле» во время допросов. Между тем многие нем­
цы в Германии были убеждены, что именно они счастливчики,
все остальные достойны жалости, лишены высокого счастья. Это
действовала пропаганда.
На Нюрнбергском процессе в качестве убийственного доказа­
тельства советский обвинитель огласил цитату из «Майн
кампф» — рецепт Гитлера: «При помощи умелого и длительно­
го применения пропаганды можно представить народу даже
небо адом и, наоборот, самую убогую жизнь представить как
рай».
Так и теперь. В своем затхлом перлоновом царстве, в мире
несправедливости, равнодушия, стяжательства и злобы, в кар­
ликовых кирпичных деревнях, где притаились в зелени немец­
ких лесов американские ракеты, в сумасшедших городах-спру­
тах, где в тысячи голосов ревет, рыдает, визжит и хохочет фио­
летовая рекламная ночь, немало таких, кто искренне полагает,
что живет в настоящем раю. Лишенные правдивой информации,
отгороженные от «восточных» немцев не только границей, но и
154

обложками иллюстрированных журналов, пропагандистскими
фильмами, «звуковым барьерам» радиопроповедей, они и поня­
тия не имеют о том, что такое ГДР, ничего не могут разглядеть.
Видят ли они зеленые проспекты молодого Айзенхюттенштадта
и молодежь на старинных улицах Веймара — хранительницу на­
циональных святынь, корпуса поднятой из руин «Лейны» и
верфи Ростока, откуда выходят на всемирный простор немец­
кие корабли? Нет, не видят, не знают... «Восточная зона» в пред­
ставлении западногерманского обывателя — ад, тюрьма. Надо
освободить из «неволи» рабочих (которым передали заводы и
фабрики), крестьян (которые получили землю), детей берлин­
ских, дрезденских, лейпцигских, эрфуртских тружеников (для
которых народная власть ничего не жалеет — все отдала: книги,
школы, «пионерскую республику Тельмана»)...
Страшная вещь — предрассудки. С них начинается путь, ко­
торый стал для всего немецкого народа символом национального
несчастья, катастрофы, позора.
Но в Мюнхене — на выставке — об этом пути и об уроках
прошлого говорят по-другому. Это тоже повод для того, чтобы
разжечь чувство обиды, разбередить раны.
Ловко сместили понятия: неважно, кто начал войну и каким
образом очутились на Волге, в России, немцы. Важно вот что: в
русской земле похоронены дети немецких матерей и в русском
плену — там, на севере, среди вьюг и морозов, — тосковали по
родимой Германии белокурые воины.
В четырех павильонах выставки развернута экспозиция —
«Немецкое воинство в советском плену». Упитанные экскурсо­
воды в добротных пиджаках рассказывают про Воркуту и Пет­
розаводск:
— Привезли нас, сгрузили, дали в руки лопаты...
Идея экспозиции: надо отомстить русским. Кроме того, в слу­
чае войны, не сдавайтесь в советский плен — «до последнего
патрона».
155

Реваншизм в действии... К ста тысячам обращается Аденау­
эр: почтим тех, кто был в лагерях, вспомним о тяготах, кото­
рые они перенесли там, в плену (обратите внимание, послу­
шайте, что он говорит: не на фронте, не в окопах, не под ог­
нем артиллерии, а в плену были «тяготы»), пусть человечест­
во поймет, посочувствует.
Кто, какое «человечество» должно разделить печали канцле­
ра и мюнхенских экскурсоводов, которые живыми и невредимы­
ми возвратились домой? Может быть, им посочувствуют узники
Бухенвальда и Освенцима, жители Варшавы и Ковентри, мать
Зои Космодемьянской, отец Анны Франк?
И вот «главный удар»:
— Обратимся со словами привета к тем нашим братьям, ко­
торые до настоящей поры продолжают оставаться у русских в
плену несмотря на все наши усилия... Советский премьер обе­
щал мне, однако...
Сто тысяч в Мюнхене должны поверить, разнести слух по
всей Германии, в каждый осиротевший дом: есть еще надеж­
да — они живы, их не отдают нам, пойдем, вырвем их из желез­
ных оков, нельзя дольше бездействовать!..
...Прошло шесть лет, как последний немецкий военнопленный
покинул пределы Советского Союза. Великодушно возвратили
Германии всех, даже тех, кто — по справедливости — мог бы и
задержаться: велика вина, не все грехи искуплены. Сколько бы
потребовалось времени на то, чтобы немцы своими руками до
конца восстановили все, что ими разрушено, обращено в пе­
пел — каждый завод, каждый дом, каждую избенку в деревне?
В Бонне тогда возрадовались и огорчились: пленные в Рос­
сии — хороший материал для реваншистской пропаганды. Как
быть теперь?
Так была придумана версия о «задерживаемых», о «страдаю­
щих».
156

В Мюнхене в июле 1961 года Аденауэр еще раз смутил
сто тысяч сердец, стоял, пригорюнившись, на трибуне. И Фрид­
рих Ферч, почетный участник «встречи», отбывший лишь незна­
чительную часть неумолимого, определенного судом двадцати­
пятилетнего срока, утирал притворные слезы.
Вот как «делается» политика. Сто тысяч расходятся с митин­
га, получив психологическую зарядку, подготовленные к тому,
чтобы воспринять и исполнить приказ.
Громыхают барабаны оркестров, музыка боевых маршей сли­
лась с торжественной мелодией псалмов. Грозное время — кра­
сивое время. Оно требует готовности к жертвам: зови нас, бери
нас, Германия! «Умереть хотим для тебя!»
Близится желанный час. Собственно говоря, все, что проис­
ходило в последние годы, было лишь подготовкой к этому часу.
Недаром откармливали, задабривали, благоустраивали, прода­
вали в рассрочку автомобили, теперь «мать Германия» хочет,
чтобы векселя были оплачены.
Что сказали бы по этому поводу Вернер Конрад и Гельмут
Мюллер, которых две старые женщины тщетно разыскивают
среди возбужденной толпы? Может быть, они действительно
умерли «для того, чтобы жила Германия», умерли красиво, с
гордо поднятой головой, и последними их словами были — «от­
чизна», «долг», «фюрер»? Кто знает! Россия — далеко, и письма
оттуда идут так долго. Вот уже девятнадцать лет прошло с
тех пор, как нет от них никакой весточки...
А письма между тем лежат, ждут адресатов.

В январе 1943 года главное управление военной цензуры в
Берлине получило секретный приказ: задержать письма солдат
и офицеров 6-й армии, находящейся в «котле», тщательно изу­
чить, составить «объективную картину».
157

Солдатская почта — семь огромных, туго набитых мешков,
вывезенных последним самолетом из Гумрака через Новочер­
касск в Германию, — прошла через все ступени имперской бю­
рократии. Секретарши вскрыли конверты, аккуратно срезали
фамилии отправителей и адресатов, затем письма попали под
лупы берлинских цензоров. Письма были прочитаны, рассорти­
рованы в соответствии с содержащейся в них «тенденцией» и в
засургученных пакетах переданы для дальнейшего использова­
ния командованию вермахта. Отделение информации штаба су­
хопутных войск произвело статистический подсчет настроений,
разделило письма на пять категорий и подвело общий итог:
A. Отправителей, положительно относящихся к военному ру­
ководству, — 2,1 процента.
B. Сомневающихся — 4,4 процента.
C. Отрицающих, неверящих — 57,1 процента.
D. Оппозиционно настроенных — 3,4 процента.
E. Индифферентных, без определенных позиций — 33 про­
цента.
Картина оказалась настолько мрачной, что ее не решились
довести до сведения Гитлера — боялись напугать, навлечь на
себя гнев фюрера. Так арестованные письма оказались в одном
из потсдамских архивов, где они до самого конца войны проле­
жали вместе с приказами, донесениями, сводками и прочей до­
кументацией.
Выберем наудачу несколько писем, дадим их прочесть мате­
рям Вернера Конрада и Гельмута Мюллера. Возможно, по ка­
кой-то неуловимой интонации, по отдельным словам и деталям
они узнают голос своих сыновей.
«...Кто меня убедит в том, что мои товарищи умирают со сло­
вами «Хайль Гитлер» или «Германия»? Умирать-то они умирают,
но последнее слово принадлежит матери или любимой, или
это просто крик о помощи...»

158

«...Какое это несчастье — война! Прекрасные деревни сожже­
ны и сделались пепелищами. Пустые поля не вспаханы. Но
самое страшное, что погибло так много людей...»
«...Говорить здесь о боге — значит отрицать его... В своем по­
следнем письме я обязан сказать тебе только то, что действи­
тельно думаю. Я искал бога в каждой воронке, в каждом раз­
рушенном доме, искал среди моих товарищей, лежавших со
мной рядом в окопе, искал на небе. Всем сердцем я звал к себе
бога: он не являлся. Дома были разбиты, на земле
царили голод и смерть, с неба падали бомбы, низвергался
огонь, было все — только бога не было. Я пишу и знаю,
как больно тебе будет читать эти строки, я в отчаянии, но
ничего изменить не могу. И если все-таки бог есть, то он су­
ществует только в ваших псалмах и молитвах, в проповедях
пасторов, в звоне колоколов и в запахе ладана. Но здесь, на
войне, его нет...»
«...Мы совсем одни, без всякой помощи извне. Гитлер нас
бросил...»
«...По ночам я стал часто плакать... Меня потрясли кресты
под Гумраком и еще многое, о чем мои товарищи предпочитают
молчать. Боюсь, что, даже вернувшись на родину, к вам, мои
дорогие, я уже никогда не смогу спать спокойно. Вся моя
жизнь — ужасающее противоречие, психологический уникум...
Я стал теперь командиром противотанкового орудия, вдевятером
мы перетаскиваем нашу пушку с места на место... Да, стрельба
по танкам — не игра в бильярд, но по ночам я плачу, беспо­
мощно и безудержно, как ребенок. Что все это значит? Что ждет
нас еще впереди?..»
«...Какой смысл в нашем героизме, зачем нам нужна сме­
лость? Что с того, что мы погибаем «смертью храбрых»? Множе­
ство раз на сцене я изображал, как люди умирают в бою, а вы
сидели в плюшевых креслах, и моя игра казалась вам правдой.
159

Страшно признаться, насколько все это не похоже на то, что
здесь происходит.
На сцене смерть должна была выглядеть «красиво», она дол­
жна была воодушевлять на подвиги, на борьбу за «великое
дело», вызывать энтузиазм. Ну, а на самом деле? Люди поды­
хают от голода, от мороза, это биологический акт, такой же, как
прием воды или пищи. Они подыхают, как мухи, — никто на
них не обращает никакого внимания... Без ног, без рук, без глаз,
с разорванными животами, они валяются здесь повсюду. Надо
было бы заснять это на пленку, чтобы сделать невозможным
повторение такой «красивой смерти». Это скотская смерть, кото­
рую когда-нибудь облагородят при помощи гранитных поста­
ментов, мраморных фигур «умирающих воинов» с повязками
на челе.
Напишут гимны, романы, псалмы и в церквах будут служить
поминальные службы...»
«...Ты должна понять все, что я тебе скажу сейчас. Ты дол­
жна знать правду. Правду об отчаянной борьбе в безнадежном
положении. Грязь, голод, холод, сомнения, отчаяние, смерть...
Я не отрицаю и моей собственной вины за все это. Она стоит в
пропорции 1 к 70 миллионам. Пропорция мала, но вина есть.
Я не собираюсь укрываться от ответственности и именно поэто­
му лишь собственной жизнью искуплю эту вину... Я не трус, но
мне грустно, что приходится умирать в борьбе за бессмыслен­
ное, если не сказать преступное, дело...»
«...Нам говорят, что мы умираем за Германию, но здесь ма­
ло таких, кто верит, что родине действительно нужны эти на­
прасные жертвы...»
«...B нашей роте осталось всего шесть человек, в том числе
Вильмсен. Все остальные давно уже слишком «устали» и ушли
«на покой»...»
«...Дома кое-какие господа, конечно, будут потирать руки и

160

радоваться, что сохранили свои посты. В газетах будут печа­
тать напыщенные статьи, окаймленные жирной черной рам­
кой. Нам будут воздавать честь и хвалу. Но не верь этой про­
клятой болтовне!..»
«...Все, что мы здесь пережили, — это хороший урок для не­
мецкого народа. Жаль только, что тем, кто получил этот урок,
трудно будет использовать его в будущие времена...»
«...Я хочу спать. Чем больше спишь, тем меньше испыты­
ваешь чувство голода...»
«...Волжская преисподняя должна быть предупреждением
для вас всех. Я прошу тебя, не забывай о ней...»
Нет, в Мюнхене, на «слете», не вспоминали об этих письмах.
Среди полковых штандартов, эмблем, флагов затерялись два фа­
нерных щита. Где Вернер Конрад, где Гельмут Мюллер? Что бу­
дет с твоими детьми, «мать Германия»?..

В Дрездене, в гостях у поэта Макса Циммеринга, я познако­
мился с бывшим адъютантом Паулюса -- Адамом. Это было
июньским вечером, на Коленбушштрассе, неподалеку от Лошвица, где Шиллер писал своего «Дон Карлоса». Циммеринг —
поэт-коммунист, жизнь его достаточно испытывала: бросала в
подполье, в эмиграцию, он возвратился в Дрезден из Англии
вскоре после войны, когда в Дрездене не было еще ни до­
мов, ни улиц, а лежали камни и развалины пахли фосфором
и трупами.
Теперь, в 1961 году, Дрезден возрождается — появилось
ощущение города, среди нежилых пустырей возникли масси­
вы-острова, застроенные домами, и Лошвиц — зеленый остров,
в деревьях, в садах...
В этот вечер Циммеринг читал новые стихи — этюд о Про­
метее. Надел очки, читал, тяжело, тихо:
II Л. Гинзбург

161

Земля клокочет, дышит. Все — в движенье.
Все хлынуло, взметнулось, понеслось.
Безудержное, вечное круженье...
Какой титан земную держит ось?
И правда в чем? И где цена и мера?
Мир — лабиринт вопросов и чудес...
В кресле напротив Циммеринга сидел плотный, крупный ста­
рик, опустив голову, внимательно слушал стихи, потом сказал:
— Это хорошо, если мир — лабиринт чудес и вопросов. Два­
дцать лет назад никаких вопросов для меня не существовало,
были только приказы — телеграфные, устные, приказы по те­
лефону и такие, которые доставляли из Берлина в запечатан­
ных сургучом пакетах. В мае сорок первого года меня перевели
из Аахена в Инстербург, в Восточную Пруссию, — командир кор­
пуса шепнул: говорят, будет война с Россией...
«Что, уже есть приказ?» — это был, кажется, единственный
вопрос, который я тогда задал. Приказ поступил в июне два­
дцать первого, я прочитал его и пошел докладывать генералу
Шуберту. В тот же день поступил еще один — совершенно сек­
ретный приказ о расстреле комиссаров, которых мы будем брать
в плен. Нас превращали в убийц. Мы с Шубертом перегляну­
лись. Он сунул бумагу в ящик стола и сказал спокойно: «Не
задавайте вопросов. Это идет по линии службы безопасности».
Вам это трудно понять, но в те времена многие из нас, офи­
церов, считали себя вне политики, выше политики, аполитич­
ность казалась нам важнейшей кастовой привилегией, хотя на
самом деле мы исправно обслуживали политику Гитлера. Впро­
чем, такая позиция была несомненно удобной. Это было как бы
аргументом для будущей защитительной речи — «в случае че­
го»: мы военные, наш долг — служить отечеству на поле сраже­
ния, все остальное нас не касается. И главное, никаких вопро­
сов. «Mensch, halt dein Mund, sonst kommst du ins KZI» — «Держи
162

язык за зубами, иначе попадешь в концлагерь!» Эту обыватель­
скую мудрость мы хорошо усвоили.
И я молчал. На Украине я видел ограбленное, обездоленное
население — молчал, отмахивался: не мое дело. Я не хочу ска­
зать, что был исключением, — конечно, не все немецкие офице­
ры принимали непосредственное участие в грабежах, но сколько
было среди нас грабителей, мародеров. До меня не раз доходи­
ли сведения об этом. Я старался не думать, так было проще.
В Полтаве я присутствовал при беседе Гитлера с фельдмар­
шалом Рейхенау. Гитлер прилетел к нам, в штаб шестой армии,
из Винницы, из своей ставки, — самолет сбился с курса, проле­
тел за линию фронта, но все обошлось. Это было первого декабря
сорок первого года. Гитлер излагал нам свои новогодние пла­
ны. Улизнув от советских зенитчиков, он в этот вечер был осо­
бенно оживлен, говорил, не обращая никакого внимания на сво­
их слушателей: Волга, Кавказ, Персия, Индия, потом решающий
поход на Москву. С военной точки зрения это было явным аб­
сурдом, но мы молча слушали, кивали головами и не задавали
никаких вопросов.
Так, «не задавая вопросов», я дожил до битвы на Волге.
Судьба свела меня с Паулюсом, я стал его адъютантом, вместе
с ним пришел на Волгу и вместе с ним ушел из «котла», уже
в качестве военнопленного. В железном кольце окружения пе­
ред нами возник неумолимый вопрос: как быть дальше? Этот
вопрос задавали нам советские снаряды, морозы, голод. «Что
будет дальше?» — спрашивали нас тысячи немецких солдат,
которые, повинуясь нашим приказам, пришли из Германии на
волжский берег. Но мы не привыкли самостоятельно отвечать
на вопросы, за нас думал, за нас отвечал Гитлер: «Сопротив­
ляйтесь, держитесь, в России вас всех расстреляют!» И мы
снова молчали и продолжали войну, хотя продолжать было
бессмысленно. И все же нас заставили ответить. Впервые в
11*

163

жизни мы сами приняли важнейшее решение. Мы вышли
навстречу советским офицерам и солдатам и сказали: «Конец».
Мы еще не знали, что конец этот означает начало. Для Гер­
мании. Для немцев. Даже лично для нас.
Нас пригласили к генералу Шумилову. Разве нас не соби­
раются расстреливать? Многие немецкие офицеры покончили
самоубийством, боясь советского плена, поверив пропаганде на­
цистов. Неужели Гитлер нас обманывает? С этого вопроса нача­
лось прозрение.
В Германии Гитлер заявил: шестая армия для меня умер­
ла. Вся семья Паулюса, в том числе и его внуки, была отправ­
лена в Дахау. Мы для Гитлера умерли, а в Суздали, в лагерь
для пленных немецких генералов, к Паулюсу приехал Виль­
гельм Пик, сел с нами за стол: «Давайте поговорим по душам...»
Вопросы, вопросы... Они одолевали меня, не давали покоя,
заставляли заново оценить всю мою жизнь. Сперва это были
вопросы, так сказать, непосредственные, вроде этого: почему в
России к нам отнеслись так великодушно? Потом пришли во­
просы поважнее: в чем причина нашего поражения? Отчего по­
беждает Советский Союз? Что значит большевизм?
В лагерной библиотеке я взял книгу, о которой никогда до
этого не слыхал, — «Как закалялась сталь». Поверьте, украин­
ский комсомолец Павел Корчагин стал моим воспитателем.
К нам в лагерь приезжали немцы — в Германии я еще ни разу
не встречался с такими немцами, они рассуждали широко, смело,
старались понять нас и в то же время настойчиво и убедитель­
но доказывали свою правоту. Я узнал Ульбрихта, Бределя, Вайнерта... И еще с одним немцем я «познакомился» в Советском
Союзе: с Марксом, с его «Капиталом».
Так я пришел к важнейшему выводу и твердо сказал себе:
ты жил неправильно, плохо, ты думал, что ты вне политики, а
оказался игрушкой, орудием в руках негодяев.
164

Но так, к сожалению, думали далеко не все. Вы о Хойзинге­
ре, о Ферче слышали? Эти люди холодны как лед, они ничему
не научились. С Ферчем я некоторое время находился в одном
лагере. Помню, прибегает солдат: «Господин генерал, посмот­
рите, чем они там занимаются!..»
С группой активистов комитета «Свободная Германия» мы
направились в дальний угол сада и увидели Ферча. Он и еще не­
сколько генералов сидели над географической картой: «Главный
удар мы нанесем вот сюда». Это разрабатывались планы треть­
ей мировой войны.
Таких людей не переубедишь, не исправишь. Паулюс это хо­
рошо понял. Он сделал свой выбор — приехал в ГДР, до самой
смерти жил здесь, в Дрездене. Я часто бывал у него. Это был
честный человек, он говорил мне: «Генеральские мемуары,
которые издаются сейчас в Западной Германии, есть попытка
оправдать гитлеровский генштаб. Во всем виноваты, мол,
Гитлер и плохие союзники. Теперь Гитлера нет, союзники у
нас хорошие, можно начинать все сначала. И смотрите! В За­
падной Германии этому верят, не видят новой расстановки
сил в мире. Ах, господи! Те же надежды, та же злость и та же
тупость!..»
И всегда Паулюс вспоминал пережитое. Ни о чем другом
говорить он просто не мог — угрюмо шагал по кабинету, подхо­
дил к окну: «Простит ли нам Германия нашу слепоту, нашу по­
корность? Простят ли нам те, кого мы убедили в том, что они
идут умнеть за Германию, а погибали во зло ей, обманутые,
сбитые с толку?..» '
Вот что рассказывал в доме у Макса Циммеринга генерал в
отставке, видный деятель общества германо-советской дружбы
Вильгельм Адам, через двадцать лет после начала войны и че­
рез восемнадцать лет после битвы на Волге.
И еще он сказал:
165

— Думал ли я тогда, восемнадцать лет назад, что моим дру­
гом станет поэт-коммунист?
Циммеринг, улыбаясь, ответил:
— Да, но и я никогда не думал, что подружусь с адъютан­
том Паулюса. Правда, с бывшим адъютантом...

Из записной книжки.
Легенда о спящей деревне...
Унтерпфаффенхафен в Баварии. Придавленные черепичными
крышами, прочно спят дома-гномы в палисадниках, спит не­
подвижное солнце, крестьянин с вилами словно уснул возле
скирды, заспанная корова бредет по асфальтированной дере­
венской улице, и в тишине сонно, почти беззвучно, бьет в ко­
локол кирха.
Посреди деревни — «майское дерево», увитый лентами столб:
«По дедовским заветам стою на месте этом, в честь наших де­
вушек и жен, в знак дружбы до конца времен, чтоб жили мы се­
мьей одной, верны Баварии родной!»
Заберешься вверх по столбу — получишь приз: кофейник, ка­
стрюлю, а на самой верхушке висят, дразнят смельчаков сапоги.
Но площадь пуста, и праздничное веселое дерево, вросшее в сон,
стоит одиноко, нелепо.
Тишина кладбища... В Унтерпфаффенхафене кладбище боль­
шое: строй крестов и гранитный, не по-деревенски монументаль­
ный памятник: «Умерли для того, чтобы жила Германия». Па­
мятник поставили после первой мировой войны. Под рубрикой
«1914—1918» длинный перечень фамилий жителей Унтерпфаффенхафена, которых оплакивали сорок семь лет назад. Это на­
зывалось «гордым трауром». На граните высечены слова:
«С благодарностью чтим!» Для тех, кто пал во второй мировой
войне, места на постаменте не хватило, пришлось делать «при­
166

стройку» — каменную коЛоду, й опять — «С благодарность^
чтим», «1939—1945», и список: Кастенбиндер Иозеф — ефрей­
тор — Россия..., Витман Карл — ефрейтор — Россия..., Насел Ма­
тиас — ефрейтор — Россия..., Гартман Отто — обер-ефрейтор —
Россия..., Шмойгл Иоганн — обер-ефрейтор — Россия... Все сло­
жили голову в России, только Шредер Иост погиб во Франции,
а в Дании Биндл Рудольф.
Я читал этот список, пытался представить себе Кастенбиндера, Витмана, Шмойгла. Зачем, во имя чего ушли они от «май­
ского дерева», от Унтерпфаффенхафена, от своей «Баварии род­
ной», от этой для меня далекой чужбины, а для них милой ро­
дины в непонятную, чужую им Россию? Если верить кладби­
щенской надписи, то их отцы в четырнадцатом — восемнадца­
том годах «умерли для того, чтобы жила Германия», а Германия
«жила» для того, чтобы в тридцать девятом — сорок пятом годах
умерли дети этих отцов. И вот с той же трафаретной, лживой и
опасной надписью стоит новый памятник. Будет ли конец этим
кровавым «циклам»?
...Неожиданно я понял причину странной, поразившей меня
тишины в Унтерпфаффенхафене. Она исходила от кладбища,
тяжелыми волнами распространялась по деревне, сковывала
мертвым сном дома, людей, «майское дерево», колокол кирхи.
Тяжелая тень войны лежала на черепичных крышах, тяже­
лым сном спали те, кто из Баварии пришел покорять Россию...

В последней записи фронтового дневника Эриха Вайнерта
рассказывается о том, как по унылой проселочной дороге тяну­
лись из села Вертячего на железнодорожную станцию колон­
ны немецких пленных.
«Все плетутся, согнувшись, тяжело волоча ноги. С растре­
панных бород свисают сосульки. Головы и плечи обернуты воем,
167

что попалось под руку: старым тряпьем, мешками, войлоком,
кожаные сапоги или босые ноги обвязаны соломой. Вслед за
ними ползет грузовик, подбирающий тех, кто не может идти.
Когда кто-нибудь падает, никто из пленных даже не оборачи­
вается. Конвойные должны поднимать их на машины».
Так для этих людей закончился «путь на Волгу» и начал­
ся «путь в завтрашний день».
И все же в этих моих заметках стоило бы рассказать еще
об одном «пути на Волгу» — пути, который уже после войны,
в наши дни, нашел для себя мой немецкий товарищ Франц
Фюман.
Судьба его чем-то похожа на судьбу Вильгельма Адама,
хотя Адам стар и был генералом, а Фюман молод и на фронте
не дослужился даже до чина ефрейтора. Фюман, как он сам
пишет о себе в своей биографии, «вырос в атмосфере филистер­
ства и фашизма», был, «разумеется, за Гитлера и, следователь­
но, за войну», воевал, попал в советский плен — «по счастью»,
потому что в Советском Союзе «научился жить на земле».
«Все мы, — пишет Фюман, — являемся современниками са­
мого большого чуда, которого раньше не знала история. Ра­
зумеется, я употребляю здесь слово «чудо» не в мистическом
смысле, а как обозначение небывалого по своему величию со­
бытия. Все мы являемся современниками удивительного про­
цесса нравственного перевоспитания сотен тысяч солдат быв­
шего гитлеровского вермахта, которые находились в плену в
Советском Союзе... Я сам пережил этот процесс и не знаю
равного примера торжества творческого духа, великого торже­
ства подлинного гуманизма».
Франц Фюман возвратился на родину, в демократическую
Германию, в декабре 1949 года; из плена он привез с собой
тетрадку стихов, лирические раздумья над тем, что пережито
и понято...
168

Спустя три с половиной года в составе писательской деле­
гации Фюман побывал в СССР. Я помню, как мы встречали
его на Внуковском аэродроме, показывали Москву, а потом
проводили в экскурсию, в «глубину России», на Волгу.
Этим летом в Берлине, на съезде немецких писателей, я
вновь встретился с Фюманом, он подарил мне свою книгу
«Фронты». Не стану пересказывать ее содержания, приведу
только несколько строк:
Мир человека! Человечный мир!
Союз Советский, волжская твердыня,
Я к вам вернулся снова после стольких
мучительных и тяжких заблуждений,
пришел как гость, как друг, чтобы принять
в свои стихи певучий говор Волги.
Ты, город-брат, мне родину сберег,
открыл мне суть простых и мудрых истин,
разгадку тайн, дал право на мечту
и жить меня на свете научил
так, чтоб жила Германия вовеки!..

fl

ДИТЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ
В многоголосицу жизни вплетен шепот мертвых: шорох дневников, шелест последних писем. Через семнадцать лет после
войны мертвые все чаще напоминают о себе; в разных странах
у самых разных людей возникает потребность вновь и вновь
обращаться к завещаниям павших. Неспокойный мир нуждает­
ся в предостережении.
Мы адресаты: торопливое, в ночь перед атакой, письмо с
фронта, надпись на стене камеры, последний крик на краю
могильного рва обращены к нам, к живущим...
В Мюнхене вышла книга «Голос человека»: письма, заметки,
втихи, дневниковые записи людей, погибших во второй миро­
вой войне. Двести два автора — граждане тридцати стран, сол­
даты враждующих армий, жертвы бомбардировок, узники тю­
рем и концентрационных лагерей, осужденные на смерть, и
самоубийцы, убитые в первых боях и умершие от ранений и
контузий уже после войны, люди с громкими именами и рядо­
вые, безвестные участники событий; немцы, русские, англича­
не, китайцы, французы, поляки, американцы, японцы, евреи,
индийцы, чехи, финны, датчане — род человеческий...
В сборнике двести два автора составляют как бы единое
целое. Это — «дитя человеческое», вобравшее в себя боль, стра­
дания и надежды всех наций. В единый «голос человека» сли­
ваются голоса миллионов.
В осажденном Севастополе пишет свой фронтовой дневник
Евгений Петров. Смерть обрывает фразу...
170

Горит над Средиземным морем самолет Антуана Сент-Экзю­
пери...
В Афинах, в немецкой тюрьме, ведут на казнь греческого
патриота Элефтериоса Киоссиса: «Привет тебе, Греция, мать
героев!»
Род человеческий.
В голосе человека — твердость и вера.
«То, что произошло, ничуть не лишило меня радости, она
живет во мне и ежедневно проявляется каким-нибудь мотивом
Бетховена. Человек не становится меньше от того, что ему
отрубают голову». Юлиус Фучик из тюрьмы в Берлине.
«Социализм, во имя которого я умираю, придет... Будь и ты
борцом, люби справедливость». Иван Владков, Болгария, письмо
сыну.
Голос человека — слабый стон, крик о помощи:
«Восемь дней я в оковах. Одиночная камера... Мучат про­
клятые цепи. О, господи боже, за что ты покинул меня? Мои
дорогие сестренки, Мина, Мими, помните бедную Лоране, она
вас любила...» Неизвестная француженка, тюрьма, 1942 год.
У человека — острое зрение, «зрячая совесть».
Английского солдата Алана Луиса в сорок третьем — сорок
четвертом годах послали служить в Индию. Он сравнивал вели­
чие Востока с «маленьким, замкнутым и суетливым западным
миром», приглядывался к населению, слушал разговоры бен­
гальских крестьян: «В народе затаено глубокое чувство вражды
и презрения к нам». Луиса томил стыд. В письме домой он пи­
сал: «Я хотел бы приехать сюда учителем, врачом, кем угодно,
но только не солдатом. Быть в Индии солдатом — это нехоро­
шо, низко».
Алан Луис видел то, чего не хотели видеть политики, госу­
дарственные мужи. Он погиб в 1944 году, в Бирме...
Человек слеп.
171

В лагере смерти Терезиенштадт содержались в особом бло­
ке слепые. Врач Карел Флейшман из Чехословакии — тоже уз­
ник — пробирался к ним в блок, рассказывал, как выглядят
лица эсэсовцев, сторожевые вышки, крематорий и о том, что
творится вокруг. Люди должны видеть правду, какой бы
мрачной она ни была.
Существовала, однако, нравственная и политическая слепо­
та, которой страдали миллионы зрячих. Они принимали ложь
за истину, истину считали обманом, совершая преступления,
верили, что творят добро, и, стоя на краю пропасти, искренне
полагали, что находятся на вершине победы.
В последних записях Стефана Цвейга содержится горестное
свидетельство о том, как в Англии поначалу восприняли мюн­
хенский сговор Чемберлена с Гитлером: ликовали в парламен­
те, ликовали на улицах, ликовала пресса — мир в Европе спа­
сен, спасена честь Англии! В кино, где показывали хронику,
«люди вскакивали с мест, кричали, били в ладоши и чуть ли
не обнимали друг друга, охваченные чувством нового братства,
которое должно отныне восторжествовать на земле», кто-то
предложил воздвигнуть Чемберлену памятник. Потом насту­
пило похмелье. «Уже через несколько дней стали известны
мрачные подробности того, насколько безоговорочной была
капитуляция перед Гитлером, как постыдно предали Чехо­
словакию, которой были торжественно обещаны поддержка и
помощь... Великий свет надежды угас».
1 сентября 1939 года люди стояли у радиоприемников — вой­
на воспринималась еще умозрительно: разве это обо мне, о
моем доме, о моих детях?..
В день объявления войны очутился в Париже канадец
Фрэнк Пикерсхилл. Он видел первое затемнение, всеобщий пе­
реполох. Тогда он подумал о человеческой беспечности'. Не­
ужели мир ничему не научился?
172

«Младше« поколение европейцев выросло на рассказах об
ужасах войны, старшее узнало ее на собственном опыте. Из­
вестно, что каждая новая война автоматически и неизбежно
оказывается больше и страшней предыдущей. В Эфиопии, в
Испании, в Китае современная война показала свое истинное
лицо». Все было даром. «Черт бы побрал этот подлый мир!» —
восклицает Фрэнк Пикерсхилл, не подозревая того, что в эти
же дни в другой европейской столице — в Берлине — теми же
мыслями терзается немец Гейнц Кюхлер:
«Все время задаешь себе вопрос об исторической цене этой
войны, которая началась вопреки горькому опыту последнего
двадцатипятилетия...»
Пикерсхилл погиб 12 сентября 1944 года в лагере для воен­
нопленных, Кюхлера убили в 1942 году под Вязьмой.
Сейчас, в 1962 году, можно повторить слова Пикерсхилла:
«Младшее поколе ни е... выросло на рассказах об
ужасах войны, старшее узнало ее на собствен­
ном опыте». И что же? Учтен ли сыновьями Пикерсхилла и
Кюхлера горький опыт отцов? Незачем перечислять общеизве­
стные факты. «Каждая новая война автоматически
и неизбежно оказывается больше и страшней
предыдущей». Мертвые предостерегают!..
В книге «Голос человека» мертвые рассказывают историю
своей гибели. Солдатские могилы — весь земной шар: льды, бо­
лота, пески, глубь океана. Двести два автора поднялись из мо­
лил для посмертной исповеди. Личные трагедии неотделимы
от трагедии времени. Что означает холм с деревянным кре­
стом, с фанерным солдатским памятником? Это крайняя точ­
ка. К холму ведет незримая тропа — время, история. Война
вызревала постепенно — из параграфов Версальского договора,
из неурядиц двадцатых годов, безработицы, кризиса, из рукопо­
жатия Шахта и Гитлера, из антикоминтерновского пакта...
173

Знал ли итальянец Бруно Карлони, когда слушал радио­
рокот дуче, провозгласившего войну Абиссинии, что впереди —
холм на берегу Волги?.. Эрик Найт из Менстона (США) видел,
как сжигают в паровозных топках кофе, выбрасывают в океан
апельсины. Есть ли связь между этими апельсинами и амери­
канской подводной лодкой, которую в 1943 году торпедировали
японцы?.. Гаральд Генри, берлинский доктор философии, за­
рыт северо-западнее Москвы; где начало его тропы: на Унтерден-Линден, на площади перед горящим рейхстагом, в кабине­
те Тиссена?..
Империализм толкал ' мир в войну, а людей — в смерть, но
многие не умели назвать беду по имени, думали, что над чело­
вечеством витает злой дух, с которым бесполезно бороться.
Японский учитель Ироку Ивагая, двадцати одного года, пе­
ред отправкой на фронт:
«Я ухожу на войну, не желая войны. Никтэ не поймет
этого ужаса. Но я действительно не испытываю никакой по­
требности уничтожать человеческие жизни. Меня просто уно­
сит какой-то вихрь».
«Вихрь» унес и музыканта Себастиана Мендельсона-Бар­
тольди, немца с «примесыо неарийской крови», потомка изве­
стного композитора. Получил повестку, пошел...
В недоумении умер парижанин Макс Жакоб, поэт. Однаж­
ды к нему явились чиньд гестапо: «Кто вы такой?» Макса
Жакоба этот вопрос рассмешил, он протянул гестаповцам свою
биографию, составленную Губертом Фабюро...
Последнее письмо Жакоба Жану Кокто написано в эшело­
не, который шел в Драней, в лагерь смерти...
Что за напасть! Жили мирные, добрые, умные люди. Какая
сила швырнула их в котел войны? Неужели человек бессилен,
беспомощен?.. Опыты на живых людях — это не только при­
вивки и замораживания в нацистских концентрационных ла174

серях. Целые народы становятся объектом кровавых экспери­
ментов: их стерилизуют, перемещают с места на место, лишают
привычных условий существования.
Человек капитулирует.
В канун казни в Парме итальянский адмирал Иниго Камлиони в отчаянии пишет:
«Человек — венец творения, центр космической действитель­
ности, каким его представлял себе Паскаль, такой человек бо­
лее не существует. В этом — подлинная трагедия -нашего вре­
мени».
Молодой революционер Альфред Рабофски арестован в Ве­
не; в камеру смертников приходит тюремный священник. Ра­
бофски стал искать утешения в молитвах. «Об одном сожалею,
что, умерев, не смогу посвятить себя господу. Остался бы жив,
служил бы отныне ему». Священник успокоил его: «Не тужи,
дорогой мой брат, служить господу в небе легче, чем на земле».
В Лондоне, измученная воем сирен, тревогами, страхом бом­
боубежищ, кончает с собой Вирджиния Вульф...
Человек борется.
Из писем советских людей врываются в книгу отголоски
великой битвы, поступь народа, который вышел на защиту
своей родины. «Вставай, страна огромная...»
На одном из участков советско-германского фронта в ночь
перед боем подает заявление в Коммунистическую партию
майор Юрий Крымов, писатель.
Стихи Семена Гудзенко: «Ветром походов, ветром весны
снова апрель налился. Стали на время большой войны муже­
ственней сердца, руки крепче, весомей слова...»
Сражается с фашистскими захватчиками югославский пар­
тизан Иван Рибар: «Жизнь, счастье, все, к чему стремимся мы
вместе с миллионами других людей, а не изолированно от них,
в®е это придет к нам только с нашей борьбой и победой».
175

. Вылетел в ночь британский пилот Жервез Стюарт: «За Анг­
лию горю в ночи кромешной, как факел смоляной...»
В американских войсках, которые через Ла-Манш вторглись
на материк, — солдат Эрни Пайл.
Человек бросает вызов всемирному злу.
...Составитель сборника д-р Ганс Вальтер Бер не называет
всемирное зло по имени. В его послесловии ничего не сказано
о фашизме и о том, кто, собственно, виноват в страданиях че­
ловечества, — обстоятельство, которое в значительной степени
нейтрализует скорбную силу его книги, хотя к особой четко­
сти д-ра Бера обязывало самое место издания сборника.
Нельзя жить в Мюнхене и делать вид, что находишься в
некоем абстрактном городе М ***. Не будь мюнхенского путча,
мюнхенской пивной, «коричневого дома» в Мюнхене, мюнхен­
ского соглашения* кто знает, может, и не было бы второй ми­
ровой войны, а следовательно, и книги-мартиролога. Доктор
Бер, напротив, как бы старается уверить нас в том, что все
человечество в равной мере повинно в гибели своих сыновей и
в равной мере невиновно перед лицом неумолимой судьбы.
Но кому, как не д-ру Беру, знать, что такая концепция весьма
удобна для тех, на ком лежит прямая ответственность за «тра­
гедию времени»? В Западной Германии гитлеровские генера­
лы, промышленники, политики, идеологи фашизма именно
так и объясняют свое участие в массовых злодеяниях. На­
цистские генштабисты, которые вполне «трезво» разрабаты­
вали планы агрессии, лагерные коменданты, которые с лег­
ким сердцем посылали в «камин» сотни тысяч людей, фашист­
ские писатели и журналисты, которые преднамеренно и созна­
тельно отравляли ядом своей пропаганды человеческий разум,
доносчики, провокаторы, погромщики — все они не прочь при­
мазаться к «роду человеческому», с его слабостями и заблуж­
дениями, и, уйдя от расплаты, безмятежно рассуждают о «все­
176

мирной вине», «всемирном ослеплении», «психозе», «гипнозе».
Даже Эйхман и тот в своих записках из камеры смертников
именует себя «последней жертвой второй мировой войны».
У д-ра Бера своя точка зрения на события. «Внешней сто­
роне» — крови, ожесточению и жестокостям войны — он проти­
вопоставляет сторону внутреннюю, тот «огонек», который теп­
лится в душе каждого человека. В послесловии к сборнику го­
ворится:
«Собранные здесь записи как бы подводят нас к обрисовке
вечных свойств человеческой натуры... Детство, родительский
дом, брак, семья... Неизмеримое в своей бесконечности интим­
ное начало становится силой, которая противопоставляет себя
абсурдности войны».
Над пожарами, над пепелищами, среди лязга железа и гро­
хота пушек звучит в книге флейта Генриха Линднера.
22 июня 1941 года в составе немецкой пехоты солдат Ген­
рих Линднер форсировал Буг, видел, как отбивалась осажден­
ная Брестская крепость, но Линднера занимало другое: именно
в тот день он получил от товарища, приехавшего из Пльзена,
в подарок флейту. В минуту передышки Линднер достал из
своего ранца чудесный инструмент, заиграл. В письме он сооб­
щает: «Флейта сразу же заставила меня забыть войну и все
прочее... Я готовлю маме приятный сюрприз, думаю, что и ты
удивишься, насколько эта флейта лучше моей старой...»
Флейту Генрих Линднер пронес по дорогам войны — стран­
ствующий флейтист в шинели гитлеровского солдата, с автома­
том в руках.
Горела, истекала кровыо Белоруссия — Генрих Линднер не
замечал ничего, шел по сожженной земле, шепча слова из по­
лового молитвенника: «Не войну я пришел возвестить вам, но
мир», потом из задавленной войной, горем, снегами Смоленщи­
ны писал о том, как уютно зимой в теплой избе и как ласково
12 Л. Гинзбург

177

звучит его флейта. Лишь к лету сорок второго года у Линднера
стали появляться зачатки зрения. «У войны, — пишет он, —
кроме наших побед есть еще и другие стороны... Здесь разыгры­
ваются трагедии, которых никто не замечает потому, что так
«приказано». И еще потому, что русский, собственно, человек
«второго сорта», истреблять которого считается делом «гуман­
ным»... Здесь почти не осталось семей — только дети и
вдовы...»
Прозрение пришло слишком поздно. Линднера убили в на­
чале 1943 года, и те, кто его убил, не знали ни о флейте, ни о
запоздалом сочувствии, ни об иронических кавычках. Был он
для них не флейтист, а оккупант в шинели гитлеровского сол­
дата.
Собрав немецкие и японские документы, подобные письмам
Генриха Линднера, д-р Бер хочет внушить читателю мысль
о том, что, даже служа неправому делу, человек может оста­
ваться человеком, если у него в душе сохранились добрые
чувства: вера в справедливость, сострадание, внутреннее изя­
щество.
Но добр или зол, хорош или плох соотечественник Линдне­
ра — Герберт Хинтерлейтнер, который, придя вместе с армией
захватчиков на землю древней Эллады, размышлял в своих
письмах об архитектуре Акрополя и сочинял терцины на антич­
ные темы, но ни разу не задумался над тем, что не кто иной,
как он, Хинтерлейтнер, распинает и мучит «прекрасную Гре­
цию», которой в данной ситуации нет никакого дела до его
эстетических воззрений? Да и о чем говорят письма Хинтерлейтнера? О торжестве «прекрасного» или о тупой невозмути­
мости мещанина?
Велика ли цена «гуманности» барона Мейнгарта фон Гуттен­
берга? В книге напечатаны его письма из Польши: легкое со­
чувствие к «туземцам», сетования на излишнюю суровость вой­
178

ны — роскошь, которую мог себе позволить завоеватель в поры­
ве минутного благодушия.
Для д-ра Бера основной приметой, определяющей принад­
лежность того или иного «отдельно взятого» человека к «роду»,
служит спасительное «интимное начало». Фотография из семей­
ного альбома, письмо к жене, к детям, к любимой — пропуск в
человеческое сообщество. Слова «любовь», «бог», «милосер­
дие» — пароль.
Но так ли это? Являлось ли «интимное начало» противо­
ядием против озверения и жестокости? Вспомним «сентимен­
тальных» эсэсовцев, которые хранили на сердце фотографии
белокурых младенцев! Какого фашистского солдата уберегли от
участия в преступной войне святочные песни, рождественская
елка во фронтовом блиндаже?
Была любовь к детям, доброта польского педагога и писа­
теля, автора замечательной книги «Король Матиуш Первый»,
Януша Корчака, который разделил со своими воспитанника­
ми — еврейскими детьми из варшавского «Дома сирот» — их
горькую участь и добровольно пошел вместе с ними на смерть,
и «доброта» немецкого солдата Эбергарта Лиеса, который, на­
ходясь в Вязьме, больше всего тревожился о «религиозной
нравственности» своих детей, ничуть не стыдясь того без­
нравственного и кровавого дела, в котором он принимает са­
мое непосредственное участие.
К чести немецкого народа, существовали тысячи и десятки
тысяч немцев, которые совсем по-другому понимали свою чело­
веческую миссию и воспринимали принадлежность к роду че­
ловеческому как обязанность бороться не на жизнь, а на
смерть против фашистского варварства, за свободу и счастье
своего народа и всех людей на земле. Лозунгом этих немцев
были слова «Интернационала» — «Воспрянет род людской!»
И для того чтобы род человеческий воспрял, они бесстрашно
12*

179

шли на муки, на лишения, на отказ от личного благополучия.
Нот, они не были аскетами. В их предсмертных письмах самые
ножные слова обращены к близким, к родным, к товарищам
по борьбе, но вся их жизнь была озарена светом той высшей
любви, о которой иные «добрейшие» персонажи д-ра Бера
не могли даже подозревать.
«...Пламя, которое озаряет наши сердца и наполняет наш
дух, как яркий светоч, ведет нас по полям битвы нашей жизни».
Эрнст Тельман, тюрьма Баутцен, 1944 год.
«...Я верю в жизнь... бесконечно люблю людей... Об этой-то
любви к людям я и говорила в своем последнем слове. Никогда
до этого мпе не было так ясно, насколько я люблю Германию.
Я ведь далеко не политик, и я хочу быть только одним — Чело­
веком». Это голос молодой работницы Като Бонтьес Ван-Беек,
приговоренной к смерти имперским военным судом за сотруд­
ничество с коммунистическим подпольем.
«...Сегодня моя голова... скатится в песок и пребывание мое
на этой земле будет закончено. Как и многие другие, я буду
«вписан в сердца людей», на долю которых выпало так много
страданий!.. «Все люди станут братьями!» Да, ради этого я,
собственно, жил, за это я боролся с юных лет. И хотя моя жизнь
кончается таким вот образом, я все же благодарю судьбу за то,
что прожил свою жизнь именно так...» Коммунист Вильгельм
Бейтель, 27 июля 1944 года.
Разве д-р Бер не заглядывал в книгу «Воспрянет род люд­
ской» — краткие биографии и последние письма борцов ан­
тифашистского сопротивления», изданную-в Германской Демо­
кратической Республике за три года до выхода его сборника?
В этой книге он мог бы найти ответ на многие «проклятые во­
просы», которые томили его флейтистов и философов. Он прочол бы точное определение «мирового зла».
«...До тех пор пока существует капиталистический общест­
180

венный строй, будут и войны, подавляющие всякого рода гу­
манные yciремления человеческого общества и приводящие к
чудовищным разрушениям материальных ценностей».
Так говорил перед гамбургскими судьями немецкий механик
Бернгард Бестлейн, гильотинированный 18 сентября 1944 года
в Бранденбургской каторжной тюрьме.
За семь дней до Бестлейна в той же тюрьме был казнен
электросварщик Георг Шредер. В последнее мгновение он
успел написать короткую записку, завет живущим: «Бойтесь
стать бесхарактерными людьми!»
Эти слова не дошли до Генриха Линднера, Себастиана Мен­
дельсона-Бартольди, Альфреда Рабофского, но почему д-р Бер
не захотел, чтобы их услыхали живые, нынешние?
Бесхарактерность — сестра трусости и предательства, обы­
вательская пассивность привели ко множеству бед, дорого обо­
шлись человечеству. В сборнике д-ра Бера, однако, эта бесха­
рактерность (когда речь идет о немцах) возводится подчас в
добродетель, в средство «внутреннего сопротивления» злу.
Линднер, Гуттенберг, Хинтерлейтнер и другие глубоко оши­
бались, полагая, что находятся «над» схваткой, «вне» схватки.
Самая их гибель на войне опровергает это убеждение, и оппо­
нентами тут выступают осколок и пуля, которые не пожелали
считаться с «внутренней позицией» авторов. Впрочем, «полити­
ка» так или иначе проступает сквозь самые, казалось бы, аб­
страктные строки, и, когда, укрывшись в окопе на берегу Дон­
ца, немец Гюнтер фон Шевен, верный своему «интимному на­
чалу», пишет на родину о доме, о «милом Рейне» и вдруг
восклицает, что ведет войну «против чудовищного явления ма­
териализма», мы начинаем понимать, с кем имеем дело, и не­
доумеваем, зачем потребовалось д-ру Беру такое письмо в кни­
ге, призванной раскрывать людям глаза на роковые ошибки
минувших лет.
181

Мертвые не ушли из жизни бесследно, у каждого из них
есть наследники: у Гюнтера фон Шевена, убитого на Донце, и
у Бернгарда Бестлейна, казненного в Бранденбургской каторж­
ной тюрьме. Мы знаем, как живут и что делают сегодня на­
следники Бернгарда Бестлейна, Вильгельма Бейтеля, Георга
Шредера в Германской Демократической Республике, знаем
также о делах и настроениях наследников Шевена в Западной
Германии.
Какое же наследство предпочел д-р Бер? Кого ставит он в
пример современникам? От повторения чьих ошибок предосте­
регает?..
Я остановился так подробно на «немецкой части» книги «Го­
лос человека» потому, что именно здесь наиболее отчетливо
видна тенденция составителя объединить «род человеческий» на
весьма шаткой основе.
И все же большой труд д-ра Бера заслуживает признатель­
ности. Мы не можем не оценить того, что д-р Бер впервые по­
знакомил западногерманского читателя с фронтовыми письма­
ми и дневниками Петра Лидова, Бориса Лапина и Захара Хацревина, Юрия Крымова, Евгения Петрова, Джека Алтаузена,
Беньямина Иваитера, со стихами Мусы Джалиля и Семена
Гудзенко.
В этих документах, так же как в материалах вышедшей у
нас в Москве книги «Говорят погибшие герои», встает образ
человека-борца, человека-победителя, знавшего, против кого он
воюет и за что отдает жизнь.
Воспитанные ленинской партией и ленинским комсомолом,
в роковое для человечества мгновение пошли эти наши люди
в бой для того, чтобы выручить из беды свой народ и отстоять
завоевания. своей революции, пошли, не мудрствуя лукаво, не
предаваясь мучительному самоанализу, но в их простых пись­
мах, написанных на тетрадных листках, на обрывке газеты, на
182

платке, на косынке, «суть философии всей» и «основа основ»
человеческой совести, правоты и добра.
«...Когда защищаешь дорогую, родную землю и свою семью
(у меня нет родной семьи, и поэтому весь народ —моя семья),
тогда делаешься очень храброй и не понимаешь, что такое тру­
сость».
Жила-была в Одессе девушка Нина Онилова, работала на
трикотажной фабрике... Нину Онилову убили при обороне Се­
вастополя. Бойцы называли ее «пулеметчицей Анкой»...
Учителя Степана Васильевича Скоблова немецкие фашисты
расстреляли в Донбассе. Из тюрьмы в Авдотьино переслал Сте­
пан Скоблон письмецо:
«...Я хочу быть самым счастливым человеком в мире, ибо
моя жизнь окончилась в борьбе за общечеловеческое счастье...»
И уже в самом конце войны, весной сорок пятого года, погиб
в боях в Восточной Пруссии колхозник из села Якшино Павел
Яблочкин. На груди, в кармане гимнастерки, носил он письмо,
адресованное матери:
«...Я не умер, а ушел от вас, мама, как многие ушли, такие
же как я. Ушли мы в борьбе за народ, сметая с земли варвар­
ство, рабство. Ушли за будущее светлое не только нашего, но
и всех народов земли...
Бесчеловечно, стыдно будет тем, кто поможет опять разнуз­
дать таких, как вот эти. Весь мир не допустит, чтобы гунны
вторично на землю сошли».
Вот оно —прямое и непосредственное выражение чувства
принадлежности к роду человеческому, действенное чувство
личной ответственности за судьбу «рода».
Не хилым порождением бездарного века, а борцом и героем,
«центром космической действительности» видим мы «дитя че­
ловеческое», преодолевшее столько страданий, бед, труднос­
тей...
183

В одном из предсмертных писем немецкого коммуниста —
подпольщика Бруно Рюффера хорошо сказано: «Жизнь неук­
лонно идет дальше, через судьбы людей, их радости и го­
рести».
Жизнь идет дальше, и в своем стремлении вперед к миру, к
свободе, к братству нынешнее поколение чутко прислушивает­
ся к голосу тех, кого уже нет среди нас, чтобы на их подвигах,
на их прозрениях и* ошибках научиться жить, оправдывая про­
стое и высокое звание: Человек.

ПРАВО ПА ТРЕВОГУ

Их травили собаками, били, выматывали душу во время бес­
конечных перекличек на «аппельплацах». Дымила квадратная
труба крематория, и, когда кто-то шептал: «Да минует нас
чаша сия», знали, что не минует. И все же они продолжали
бороться с врагом, кто как мог. В лагере Штутгоф участником
Сопротивления был Федор Федорович Сопрунов. О нем в
своих (пока еще только в рукописи существующих) воспоми­
наниях написал штутгофец Роман Беспалько:
«Сопрунов Ф. Ф. — коммунист спас людей всех националь­
ностей мира, а особенно советских военнопленных. Этот чело­
век сейчас находится в Москве, профессор, и приносит много
пользы людям... И главное — этот человек жив, и это — прекрас­
но, ведь он герой, но про него очень мало кто знает...»
О воспоминаниях Романа Беспалько следовало бы сказать
подробнее. В них удивительный образ самого рассказчика, уди­
вительные ситуации. Представьте себе в лагере смерти, среди
оброненных, Василия Теркина, там, среди русских, французов,
бельгийцев, поляков, рядом с еврейским блоком, откуда одна
дорога — в газовую камору. Что бы стал делать Теркин? Не
сдался, вступил бы в борьбу, нашел слова поддержки, вдохнул
бодрость в товарищей, при возможности пристукнул бы одногодвух палачей, предателей и в конце концов убежал бы из ла­
геря на восток, к фронту...
Роман Беспалько выдержал все, боролся, бежал... «Чаша»
миновала и Сопрунова, Селютина, Кузнецова, Слапака, Акимо­
185

ва. Недавно я познакомился с группой бывйшх узников лагеря
смерти Штутгоф. Они собрались на квартире у Даниила Федо­
ровича Селютина — врача, депутата районного Совета. Меня
привела туда Софья Иосифовна Анваер — тоже врач и тоже уз­
ница Штутгофа (лагерный номер 37107)...
Живут среди нас бывшие бухенвальдцы, штутгофцы, мучени­
ки Маутхаузена и Освенцима. Мы встречаемся с ними «по рабо­
те», видим в трамвае, в метро, они наши соседи. Все, кто честно
жил, боролся в фашистском плену, в лагерях смерти, — герои,
борцы Сопротивления, их окружают уважением и почетом.
В чем сопротивление?
На встрече у Селютина Софья Иосифовна Анваер читала
свои «лагерные» заметки (первая часть ее воспоминаний —
«Незабываемое» — была напечатана в «Знамени» в 1956 году).
У нее сказано:
«Более слабые кончали жизнь самоубийством или шли к
проволоке, чтобы быть убитыми сразу. Многие погибали, не
выдержав страшного лагерного режима, но очень многие по­
нимали, что честно выжить в то время, когда враг хочет нашей
гибели, — это тоже сопротивление».
Ленинская справедливость партии вернула тысячам борцов
Сопротивления доброе имя, славу. Мы помним, однако, време­
на подозрительности: сколько людей пережило ситуацию, из­
вестную хотя бы по фильму «Чистое небо», нередко в еще бо­
лее тяжком варианте.
Не только иные бюрократы из отделов кадров, несправед­
ливые и пристрастные следователи — многие тогда не понима­
ли или не желали понимать, что перед нами герои, что обязаны
мы низко поклониться им, прошедшим сквозь муки и смерть.
Многие не понимали, а народ понимал, и душа народа чувст­
вовала, где правда. И понимал это простой русский паренек
Игорь Бобров.

186

В январе сорок пятого года Софья Иосифовна Анваер совер­
шила побег из Штутгофа, сорок дней через Польшу пробира­
лась к своим. 10 марта ее встретили наши разведчики, спасли,
провели через линию фронта, а на другой день была «проявле­
на бдительность», поместили ее на «проверку».
И вот в самые первые дни у своих подошел к Софье Иоси­
фовне Игорь Бобров и тихо спросил:
— Из плена? Небось дома не знают, что жива. А ну-ка, пиши
быстро письмо, я перешлю... —- И он заслонил ее от посторон­
них взглядов, и она, торопясь, тревожась за него, за себя, на­
писала несколько строк в Москву, отцу.
Прошло два-три дня, и тот самый человек вновь пришел к
Софье Иосифовне:
— А я тебя ищу... Что же ты адрес написала, а фамилию
указать позабыла?.. — Он улыбнулся и пожал ей руку: — Все
будет хорошо.
К письму Софьи Иосифовны он сделал приписку: «Мы осво­
бодили вашу дочь, не беспокойтесь, она скоро вернется...»
Так в Москве узнали, что Софья Анваер жива. Вернувшись,
она пыталась разыскать Игоря Боброва — до сих пор не ра­
зыскала.
»
...У Романа Беспалько в воспоминаниях — сцена «проверки».
Следователь донимает его вопросами: почему сдался в плен, не
пустил себе в лоб последнюю пулю?
Ответ Беспалько:
— Я решил ею уничтожить лишнего врага, а враг пусть
израсходует пулю на меня...

Девять человек сидят за столом — белая скатерть, угоще­
ние. Декабрьский вечер. Москва...
Разговаривают не только о лагере — жизнь многогранна: ра­
187

бота, семья, множество дел у каждого. Из Ленинграда в Моск­
ву приехал Руслан Лях; он астроном, только что защитил дис­
сертацию. Николай Кузнецов — художник, преподает в школе
живописи. Для друзей он изготовил сувенир — на белой тря­
почке красный треугольник с буквой «R» и личный лагерный
номер. Александр Васильевич Шлыков — инженер-строитель,
Лазарь Слапак — конструктор.
О бывших штутгофцах писали в печати, был очерк в «Огонь­
ке». На тот огонек откликнулся из Харькова Беспалько, на­
шлись и другие, которых товарищи считали погибшими.
Пришли к Селютину Стефан Соснин и Петр Синяков — они
подружились в лагере. Соснин — рабочий, москвич, Синяков —
с Украины, попал в Штутгоф шестнадцатилетним парнишкой.
Когда наступила свобода, решили не разлучаться. Соснин при­
вез Синякова в Москву, поселил у себя в доме, устроил на свой
завод.
Смотрю на этих людей — их отличает высокое чувство то­
варищества, трогательная нежность друг к другу. Они спаслись,
по сколько таких, как они, навсегда осталось за колючей про­
волокой лагерей смерти, скольких фашизм у нас отнял?..
...Они сразу полюбились мне, с первой встречи стали близ­
кими. Задумал о них написать, слушаю их разговоры, стараюсь
подсмотреть черты, записываю: «Сопрунов — сильный, краси­
вый человек, с мягкой, какой-то на редкость деликатной улыб­
кой»; «Василий Акимов выглядит студентом, почти мальчиком,
а он один из ветеранов Штутгофа»; «Софья Анваер — в ней чтото от русских революционерок, от народоволок, от большевист­
ских подпольщиц, от женщин — комиссаров гражданской
войны».
Узнав о моем намерении писать очерк, они насторожились:
— Только не приделывайте нам ангельских крылышек!
В этом опасении глубокий смысл, дело не в одной личной
183

скромности. История их борьбы и страданий — предмет на­
столько святой и чистый, что здесь одинаково кощунственны
оскорбительная подозрительность прошлых лет и легковесная
сусальная «идеализация».
Для чего они собираются, пишут, рассказывают о пережи­
том? Не для того водь, чтобы бередить старые раны, в москов­
ском зимнем уюте предаваться воспоминаниям о «страшном».
Им важно другое: люди должны знать об их тревоге. У пих
особое право на тревогу, не за себя — за нас с вами, за челове­
чество. Они читают сообщения из Западной Германии и йо-особому воспринимают ставшие привычными термины: «реван­
шизм», «милитаризация». Не за версту — за тысячу километров
чувствуют они, различают фашизм и тревожатся, когда рвутся
оасовские бомбы во Франции и когда в США преследуют ком­
мунистов.
Трепетную свою тревогу за живых они — от имени мерт­
вых — хотят внушить каждому из нас.

В середине декабря мир узнал подробности о преступле­
ниях Хойзингера. Сообщение Чрезвычайной Государственной
Комиссии напомнило годы войны, когда путем опроса свидетолой, «выезда на место» и эксгумации трупов устанавливали
методы фашистских зверств и фамилии непосредственных
«устроителей» Керченской Ямы, Бабьего Яра, злодеяний в Смо­
ленской области, в Белоруссии, па Украине.
Подлежащий суду подданный ФРГ А. Хойзингер отвечает и
за Бабий Яр, и за Керченскую Яму, и за Штутгоф с Освенци­
мом, за трагедию маленькой станции Славное так же, как за
порабощение Франции и разработку плана «Морской лев».
Прочитал о Хойзингере — «пахнуло» Кейтелем, Нюрнберг­
ским процессом, только тогда Кейтель был без погон, «фельд­
189

маршалом капитуляции», а Хойзингер пыпе председатель воен­
ного комитета НАТО.
Вспомним: когда в сорок пятом году выловили главных
военных преступников, они объяснили причину бегства — хо­
тели спрятаться, переждать. Кто знает, если бы им это удалось,
может быть, и Риббентроп был бы сегодня каким-нибудь пред­
седателем, и Геринг, и Розенберг...
В одной из -западногерманских га-зет Кейтелю посвящена
большая статья-некролог: пятнадцать лет со дня смерти!
В статье перечисляются «ратные подвиги» повешенного фельд­
маршала и говорится: «Казнь побежденного противника яв­
ляется не чем иным, как юридическим убийством».
Что должны сказать по этому поводу все те, кого обездолил
гитлеровский вермахт? И все же дело не в «памяти Кейтеля»;
основная идея этой статьи и всей прочей такого рода публи­
цистики в другом — хотят пристыдить -западных союзников, на­
помнить им: однажды вы уже совершили непоправимую ошиб­
ку — казнили Иодля, Кейтеля, дискредитировали Кессельрин­
га, — как бы вам они сейчас пригодились! Так берегите хотя
бы Хойзингера, Каммхубера, Ферча.
И Запад «бережет». Проймет ли его наконец сообщение
Чрезвычайной Государственной Комиссии? Или в Америке, в
Англии (операция «Морской лев»), ро Франции (операция
«Атилла») повторят вслед за Федеративной Германией: была
война, и каждый был в ней по-своему прав, и все виноваты...
Есть из-за чего тревожиться...

15 декабря 1961 года иерусалимский суд приговорил к смерт­
ной каэни через повешение Эйхмана. В этой книге, в которой
достаточно места уделено Эйхману и его «делу», стоит, пожа­
луй, подробно коснуться заключительной стадии Иерусалим­
ского процесса.
190

В течение полутора лет Эйхман привлекал к себе всемирное
внимание — о нем говорили политики, писали писатели, да и
сам он писал о себе день и ночь. Сообщают, что, сидя в камере
смертников в ожидании казни, Эйхман «работает по десять ча­
сов», сочиняет мемуары — «Завтра я сойду в ад».
Те, кого он убил, мемуаров после себя не оставили. В лаге­
рях смерти узникам бумаги не давали, и гетто — неподходящее
место для творчества. А какие, наверно, унесены в могилу исто­
рии, какие судьбы, какие погибли умы, таланты, характеры!
Что по сравнению с ними жалкая жизнь Эйхмана?..
Мертвые обвиняют... Казалось — стеклись к зданию суда
полосатые колонны, люди-скелеты, люди-тени. Вот они, именем
которых обвиняли, судили и осудили Эйхмана. Эйхман будет
повешен. Довольны ли вы, мертвые? Может быть, вернетесь
теперь в свои могильные рвы, рассыплетесь прахом в остывших
печах крематориев, вновь ляжете в землю? Отчего же не исче­
зает видение? Чего вы еще ждете? Приговор произнесен, судьи
выполнили свой долг. «Эйхман будет повешен, и тем самым
делу конец», — сказал прокурор из Франкфурта-на-Майне Дит­
рих Цойг, который присутствовал на процессе в Израиле.
Заключительная стадия процесса — последние монологи,
окончательные выводы.
Судья Моше Ландау зачитывал преамбулу:
«Мы много слышали о страшных делах и фактах, о герои­
ческой борьбе участников Сопротивления, об антисемитизме...
Но это дело не трибунала, а исследователей и историков. Задача
трибунала — установить вину подсудимого и определить меру
наказания».
Почти то же самое сказал адвокат — д-р Серватиус, хотел,
чтобы суд не вдавался в причины, не вскрывал подоплеку
зверств: «Причины должны установить историки и летописцы».
Заключительная речь Серватиуса — своего рода программа
191

действий, манифест реваншизма. Можно по-разному понимать
слово «защита» и по-разному защищать. На Нюрнбергском про­
цессе д-р Серватиус доказывал «субъективную» невиновность
своих клиентов — работорговца Фрица Заукеля и руководящей
верхушки нацистской партии. Но открыто защищать гитлеров­
скую систему, агрессию, грабежи и убийства было в те времена
невыгодно и опасно. Приходилось прибегать к демагогии. Одна
из речей Серватиуса в Нюрнберге заканчивалась словами: «При­
говор суда должен... наказать виновников войны».
Теперь положение изменилось. В Иерусалиме Серватиус за­
щищал не только Эйхмана, но и его «дело», отстаивал право­
мерность фашистских злодеяний:
—- Человеку не может быть поставлено в вину преступление,
совершенное во время войны... Грабеж также не является
преступлением — захват имущества врага происходил везде и
всюду... Мы отрицаеим преступный характер организаций СС,
СД и гестапо...
Так в шестьдесят первом году устами Серватиуса, защитника
Эйхмана, говорит западногерманский реваншизм. «Ветеранам»
гитлоровской грабьармии, эсэсовцам и гестаповцам внушают,
что им незачем стыдиться своего прошлого; «воинам» бунде­
свера дают понять, что, когда «грянет час», все будет дозволено:
беззакония, убийства, насилия, «захват имущества врага». Ка­
кое «имущество» имел в виду д-р Серватиус? Женские волосы,
золотые коронки, детские башмаки, а может быть, скелеты,
черепа, человеческую кожу? Ведь все это тоже считалось «воен­
ной добычей» Германии, подлежало учету и инвентаризации:
имущество...
По Серватиусу, военные преступления — необходимость,
массовые убийства — метод политической борьбы, узаконенный
самой историей. Он напомнил варфоломеевскую ночь, инкви­
зицию: так было, так будет и впредь.
192

Легко представйгь себе смущение йзрайльских судей, когДй
«герр доктор» в своей речи намекнул на то, что евреев, «весьма
вероятно», ждут преследования и «в будущем». Моше Ландау
прервал адвоката: «Вы слишком пессимистичны в своем послед­
нем заявлении, доктор Серватиус». Улыбнувшись, Серватиус
корректно отпарировал: «Надеюсь, что вы окажетесь правы;
господин председатель».
На этом полемика «по частному вопросу» окончилась, но
многие вспомнили фашистскую листовку на немецком языке,
которую осенью 1961 года получили по почте израильские по­
литические деятели и редакторы газет: «Иудеи, вы лжете и
подстрекаете, но мы все равно добьемся своего!» Анонимные
авторы предупреждали, что в случае казни Эйхмана евреев
ожидает «еще худшее наказание», и в конце восклицали:
«Хайль Эйхман — верный сын Германии!» JB Тель-Авиве по­
лиция установила, что листовка была изготовлена в ФРГ и
«заброшена» в Израиль некиим «германским туристом».

...Мир переживает тревожное время. Фашизм обнаглел. Он
подтянул резервы, рвется в наступление. Еще сравнительно не­
давно совесть человечества возмущалась: в Западной Германии
амнистируют военных преступников, палачам платят пенсии.
Карикатуристы изображали переодетых в штатское генералов:
волки в овечьей шкуре. Теперь все это позади. Волки откровен­
но требуют не пенсий, а человеческой крови, свежего мяса.
В ноябре 1961 года в ФРГ возникло постыдное «дело Врачарича» — югославского гражданина, арестованного западногерман­
ской полицией по ордеру, выданному гестапо. Дело это приняло
зловещий оборот. Уже не один Врачарич, а многие партизаны,
участники антифашистской войны, стали объектом разнуздан­
ной травли. Нормы международного права, дипломатические
13 Л, Гинзбург

193

Условности отброшены. Вынужден был покинуть Мюнхен юго­
славский консул —- бывший партизан Грабовач. В баварском
ландтаге депутат Вильнер назвал Грабовача «бандитом», «убий­
цей немецких солдат». Фашистские провокаторы призвали «воз­
дать по заслугам» партизанскому комиссару. Жизни Грабовача
угрожала опасность.
Пресса будоражит нервы обывателя, рисует, «ужасные» кар­
тины русских, польских, французских, югославских «зверств».
Мстите за наших, за убиенных германских воинов, за поезда,
пущенные под откос, за гаулейтеров, которые подрывались на
партизанских минах, мстите за поражение под Москвой, за
Тобрук, за немецкие могилы на берегу Волги, за Нюрнбергский
процесс. И (вступает хор «ветеранов», «Дейче зольдатенцей­
тунг», 1961, № 22) —

Настанет эра пробужденья,
блеснут германские клинки,
назло позору пораженья,
всему, что было, вопреки...

Вот под рубрикой «Свободное слово» (номер от 8 декабря)
отклики на «дело Врачарича», волчий вой реваншизма:
«...Можно ли с этим смиряться?! Бандитский атаман Врачарич —на свободе!..»
«...Разве не является глумлением над памятью наших пав­
ших солдат, что до сих пор преступника не заставили отвечать
за свои злодеяния?..»
«...Врачарич — убийца, и честь и слава людям германской
юстиции, которые с полным на то правом арестовали преступ­
ника. Неужели мы — немцы — все еще остаемся рабами?»
«Дейче зольдатенцейтунг» поносит всех подряд: и «крово­
жадных» славян, и западных союзников, которые не дают до

194

конца «развернуться», прётендуют на ведущую роль в «своёодном мире», медлят с атомным вооружением бундесвера. Реван­
шистам всего мало: чего только для них Запад не сделал, сколь­
ких из них выручил, спас от суда, от возмездия, выдвинул на
высокие посты в НАТО. И все же они недовольны. Аппетит у
волков волчий.
«...Мы то и дело... довольствуемся ролью западного сател­
лита и второсортным суверенитетом...»
«...Германия бесправна. Даже среди партнеров по НАТО...»
«...Совершенно очевидно, что настало время для борьбы эа
правду и настоящее право...»
В этих строках — концентрат ненависти, злюбы, которую на­
капливают в сердцах «западных» немцев, чтобы в конце кон­
цов взорвать мир.
Вот в каком «климате» формируется дух бундесвера. У за­
падногерманского милитаризма есть территориальная база,
«центр» и влиятельная рука в НАТО. Не потому ли в ФРГ у
власти знаменитый Глобке и на свободе менее знаменитый Хоп­
пе, штутгофский комендант? Была у него черная овчарка. Хоп­
пе научил ее особым способом кидаться на узников-мужчин,
наслаждался сценами пыток и казней...

Иногда мы говорим, что в Федеративной Германии забыли
сорок пятый год, катастрофу. Едва ли это так. Сорок пятый
год они помнят и не могут его «простить» никому.
Адвокат Серватиус заявил в Иерусалиме:
— Нюрнбергские процессы велись по законам, специально
изданным для побежденных... Все, оказывается, зависит от
успеха. Действия побежденного рассматриваются как преступ­
ление, и смертная казнь вместо рыцарских почестей становит­
ся их уделом...
13*

195

Иными словами, во всем вйноват сорок пятый год: не будь
ого, Эйхман «объективно» заслуживал бы «рыцарских почестей».
В Западной Германии, где сорок пятый год перечеркнут и пре­
дан анафеме, Эйхмана никогда бы не ждала смертная казнь.
Серватиус прямо сказал:
— Если бы Эйхмана судили в Западной Германии, он остал­
ся бы жив.
Свою речь он закончил словами:
— Я предлагаю закрыть «дело Эйхмана» и больше к нему но
возвращаться...
И вот Эйхман приговорен к повешению, и все же там, в Из­
раиле, Серватиус «дело Эйхмана» выиграл. Израильский суд от­
сек от Эйхмана его покровителей, сообщников, все ограничил
стенами стеклянной будки, где с поднятым кверху подбород­
ком застыл уже опротивевший всем «верный сын Германии».
Эйхман осужден, но его боннские друзья реабилитированы —
премьер-министр Израиля Бен-Гурион в интервью корреспон­
денту кёльнской газеты «Дейче цейтунг», подводя итоги про­
цессу, сказал:
— Не так уж важен приговор... Важно другое — суд доказал,
что нацистская Германия больше не существует... Мы готовы
пойти на самое тесное сотрудничество с Западной Германией...
Комментируя столь откровенно выраженные симпатии гла­
вы израильского правительства, газета «Кол гаам» в передовой
статье «На службе неонацистского правительства» пишет:
«Сейчас, в разгар борьбы за будущее Германии, между сила­
ми милитаризма, с одной стороны, и мировым социалистическим
лагерем — с другой, Бен-Гурион безоговорочно встал на сторо­
ну Аденауэра — Глобке, заявив, что нацистской Германии боль­
ше не существует, а следовательно, нет опасности со стороны
гитлеровских генералов и нет необходимости ограничивать рас­
тущую силу милитаристского Бонна. Тем самым Бен-Гурион

196

совершил предательство по отношению к делу мира и к еврей­
скому народу».
Серватиус доволен. Доволен и статс-секретарь Глобке. До­
волен Хойзингер. И даже «Дейче зольдатенцейтунг», наверно,
«не против». Кому он в общем-то нужен сейчас, этот Эйхман?
Без него даже как-то спокойнее. И только сам Эйхман не мо­
жет скрыть огорчения. В своем предсмертном эгоизме он в по­
следнем слове, в последний раз выпалил, что действовал не
ОДИН!
— Все сотрудники министерства внутренних дел Германии
знали о совершаемых преступлениях и не возражали против
них.
Суд пропустил это замечание мимо ушей. Пусть «причина­
ми», «подоплекой», «связями» занимаются историки и лето­
писцы.
Процесс- окончен. Опустела стеклянная будка.
А в Западной Германии между тем свои происходят процес­
сы. Судится с газетой «Ди Тат» палач Теодор Оберлендер —
привлекает к ответственности редакцию, которая осмелилась
сделать достоянием общественности его злодеяния. Сидят за
решеткой честные патриоты, антифашисты, прогрессивные дея­
тели. Только за последние три месяца западногерманские суды
приговорили сторонников мира к лишению свободы в общей
сложности сроком на сто лет. Вот статистика террора: с 1951 по
1961 год в ФРГ за «политические преступления» осуждено
200 тысяч человек! В 1961 году 245 граждан Германской Демо­
кратической Республики незаконно арестованы в Западной
Германии.
...Эйхман осужден, «жизнь» продолжается. Командуют в
НАТО Шпейдель и Хойзингер, в Бонне при Аденауэре «ведает»
делами Глобке, укрепляет «оборону» Штраус. И генерал-прертуттиик Ферч тоже на месте.
19?

Недавно министерство иностранных дел Германской Демо­
кратической Республики опубликовало сборник разоблачитель­
ных документов о боннских дипломатах — «От Риббентропа до
Аденауэра». В длинном перечне немало имен тех, кто непосред­
ственно сотрудничал с Эйхманом, был причастен к его «делу»
и внес свою «лепту» в истребление шести миллионов: д-р Ганс
Шварцман, д-р Гергард Штальберг, д-р Вернер фон Барген,
д-р Гергард Фейне... На всех этих людей падает тень от соору­
жаемой виселицы.
...Эйхман осужден, почему же все еще так неспокойно в ми­
ре? В мирные наши вечера, в зиму, в предновогодье входит
тревога. Как ни обходи острые углы, вопрос стоит так: вырвет
человечество из себя фашизм, преодолеет его или...
Это волнует всех, тревожит народы, составляет суть наших
дипломатических нот, не дает спокойно спать многим. Особен­
но тем, кто на себе, а не понаслышке узнал, что такое фашизм.
И тревога рождает в каждом из нас ответственность, решимость,
волю к борьбе...

решение;
Я пережил большое событие, шире стал круг моих друзей,
среди них появились замечательные люди. Они живут в Гер­
манской Демократической Республике, в Коссине, и рабо­
тают на сталелитейном заводе. Вскоре после войны они полу­
чили этот завод в свои руки: прежний владелец бежал в За­
падную Германию, коссинский сталелитейный сделался народ­
ным предприятием.
История одного заводского коллектива — это история стра­
ны, воспроизведенная в миниатюре. Среди моих новых знаком­
цев — партийный работник Рихард Хаген и рабочий Роберт
Лозе — в прошлом бойцы Интернациональной бригады в Испа­
нии, старый коммунист товарищ Мартин, учитель Вальдштейн.
Узнав подробности их жизни, я словно прочел биографию
ГДР: она возникла не на пустом месте, корни ее уходят в глубь
революционных традиций немецкого пролетариата, в антифа­
шистскую борьбу тридцатых годов. Строительство республики —
продолжение борьбы, начатой десятилетия назад, каждая ее
победа — живое осуществление того, о чем мечтали узники гес­
таповских тюрем и ради чего шли на пытку и плаху легендар­
ные подпольщики. Для Роберта, для Рихарда, для учителя
Вальдштейна такие понятия, как «перевыполнение плана» или
«производственные показатели», нечто большее, чем цифры,
графики и линии диаграмм. Когда в 1947 году Коссин дал пер­
вую плавку, они по-своему оценили этот «технический» факт:
199

«На душе у них было так, словно они только что выиграли
сражение. Сражение с голодом, усталостью, с нехваткой мате­
риалов й рабочей силы; битву против злобы и глупости, против
жадности и наживы, битву с самим огнем».
Дело не ограничилось плавкой.
Тогда, десять — двенадцать лет назад, они начали битву за
человеческое сердце. Надо было научить людей не только хоро­
шо работать, но прежде всего помочь им осмыслить великую
перемену, воспитать энтузиастов, не просто квалифицирован­
ных рабочих, а творцов.
В Коссине живет Лиза Цех. Она живет со своими родствен­
никами, ограниченными и жадными мещанами. Может быть, в
иных условиях Лиза мало бы чем отличалась от своей матуш­
ки или от своего зятя. Но Лиза подружилась с настоящими
людьми и узнала, что на свете есть более высокие радости,
чем вареная колбаса и лишний пфенниг в кубышке. Она по­
любила Роберта потому, что ей стало близким то дело, кото­
рым живет он. Слова о производственных темпах, вторгшиеся
в объяснение влюбленных, не кажутся фальшью. Ведь это их
завод, и нет им без пего ни любви, ни самой жизни.
Много в Коссине таких, как Лиза.
Я расскажу об инженере по фамилии Ридль. Его жена Ка­
терина оказалась по другую сторону границы. Как в старин­
ной немецкой балладе, воды Эльбы разлучили два любящих
сердца. Наконец долгожданное свидание состоялось. Ридль при­
ехал к жене. Он увидел ее лицо, ее глаза и понял: нельзя боль­
ше разлучаться. Но Катерина не хотела покидать Редерсгейм.
Ее пугал Коссин — трудный, еще не налаженный быт, новые,
непонятные ей отношения между людьми. Она просила мужа:
«Останемся здесь». Теперь слово было за Ридлем. Он мог остать­
ся на Западе, в городе, где он родился, где живут его мать и
?^ена. Инженер высокой квалификации, он в те дни без осо-

2Q0

бого труда получил бы приличную работу. Но Ридль сказал
Катерине: «У нас —- многое еще на вид неприглядно. У вас —
хотят сделать человека своекорыстным, жажда заработка сво­
дит его с ума. У нас человек меняется. Эта перемена происхо­
дит внутри человека, ее не выставишь на витрине».
Инженер Ридль был беспартийным, однако, говоря о ГДР,
о Коссине, о своем заводе, он употреблял те же местоимения,
что и Рихард Хаген или товарищ Мартин: «мы», «у нас», «на­
ше». Он говорил: «После войны люди вокруг меня были похо­
жи на камни. Они потеряли человеческий облик и впали в
отчаяние. Теперь они увлечены работой, они живут в согласии
с сердцем и разумом».
Самые убедительные слова не всегда действуют безотказ­
но. Катерина не пошла за Ридлем, и он предпочел новую раз­
луку измене тому делу, которое стало для него кровным.
Тесно переплетены между собой человеческие судьбы, ты­
сячи невидимых нитей связывают один заводской коллектив
со всей Германией, со всем миром. Знакомясь с коссинскими
сталеварами, я узнал о том, как живет в Западном Берлине со­
ветник Кастрициус, чем ныне озабочен прежний хозяин Коссина директор Бентайм, мне открылись душевные тайны мис­
тера Уилкокса из Соединенных Штатов Америки и содержание
секретных бесед, которые вел в укромном кафе некий госпо­
дин Майер. Мне пришлось негодовать и радоваться, ненави­
деть и сострадать, я испытал чувства восторга, презрения,
тревоги и торжества, — иными словами, я прочитал новый ро­
ман Анны Зегерс «Решение», в котором происходят все пере­
численные выше события и в центре которого стоит народное
предприятие Германской Демократической Республики с вы­
мышленным названием — «Коссинский сталелитейный». В кни­
ге около ста персонажей, действие ее легко переносится из
ГДР в Западную Германию, в США, Францию, Мексику, и это

?Й1

не прихоть автора, а подтверждение того, что в наше время
каждое значительное явление носит, так сказать, «глобаль­
ный» характер и имеет всемирные последствия.
О своем романе Анна Зегерс сказала:
«Главным для меня было показать, как на самые частные,
порой интимнейшие стороны нашей жизни влияет та трещина,
которая разделила сегодня мир на два лагеря; любовь, супру­
жество, выбор профессии стоят перед тем же великим реше­
нием, перед которым стоят политика или наука. Никто не мо­
жет уйти от этого решения, каждому придется отвечать на
вопрос: с кем ты и против кого?.. Я хотела показать это на
различных человеческих судьбах».
Анна Зегерс справилась со своей задачей. Собственно гово­
ря, весь ее роман — поиски решения, для одних — мучительные
и трудные, для других — подготовленные, предопределенные
логикой борьбы и событий.
Там, в Коссине, было принято важнейшее из решений:
строить новую жизнь, новое государство, работать на себя,
для счастья своих детей, для будущего. Ради того, чтобы осу­
ществить это решение, корпят над чертежами многоопытные
инженеры, совершенствуют свое ремесло молодые рабочие и
безраздельно отдает тепло своего сердца маленькому бродяжке
Томасу старый учитель Вальдштейн из детского приюта имени
Николая Островского. Вернуть человека к жизни, сделать че­
ловеком того, кто еще не был им, — ведь это тоже решение,
требующее подвига. Почему до времени поседел Рихард Хаген?
Почему не спит по ночам товарищ Мартин? Почему Лизель
Шнейдер никогда не вернется к своей матери и никогда не
станет союзницей своего брата Иоахима? Потому, что принятое
раз и навсегда решение определяет все их поступки, властно
требует самопожертвования, самоотдачи, твердости.
Персонажи, знакомые нам по предыдущему роману Анны
202

Зегерс «Мертвые остаются молодыми», Кастрициус, Шпрангер,
Клемм, действующие в ее новой книге, тоже решили, что они
должны делать. Пущена в ход машина «холодной войны».
Откашлявшись, сели перед микрофонами западных радиостан­
ций ловцы человеческих душ. В Западном Берлине шушукают­
ся резиденты и провокаторы. Они еще попытаются проникнуть
в Коссин, загасить зажженное пламя, навредить, подпор*
тить.
Решение вывело участников исторического действа на ис­
ходные рубежи, каждому указало оно свое место.
Гестаповец Бендер открыл магазин дамских перчаток. Ра­
зинув рот, слушает набриолиненный приказчик советы хозяи­
на: «Наберись терпения, не унывай из-за того, что вокруг тебя
не валятся окровавленные жертвы, что нет пока геройских по­
ступков, приключений, — все это еще впереди. Смотри на все,
что тебе приходится делать сегодня, как на подготовку, как
на секретную и гигантскую репетицию».
Ассистент директора коссинского завода доктор Вольфганг
Бюттнер, морщась, запоминает приказ, поступивший от призе­
мистого господина с невзрачным лицом. Ассистенту хочется
одеть свою супругу в нейлоновое платье, которое можно до­
стать только на Западе, и приобрести наконец автомобиль ино­
странной марки. Он выполнит приказ — давно назревало реше­
ние. Сбитый с толку, опутанный провокацией, там, в Коссине,
покончит с собой инженер Рентмайер. Обманутый Бюттнером,
попадет в расставленные силки директор Берндт. Невольным
изменником станет рабочий парень Герхардт Бехлер — по­
кинет свою республику, с тем чтобы, очутившись на том бе­
регу Эльбы, проклинать себя и совершенную им роковую
ошибку...
Сквозь осеннюю ночь пристально смотрят вдаль глаза това­
рища Мартина:
?03

— С кем ты?..
Мало принять решение. Оно должно быть правильным.
К тому же еще оно должно быть и своевременным.
В Испании, в прифронтовом госпитале, на лазаретных кой­
ках лежали три немца. Герберт Мельцер декламировал Робер­
ту Лозе и Рихарду Хагену свои стихи. Затем судьба разброса­
ла друзей по свету. Мельцер очутился в Америке. Он жил в
Нью-Йорке, стал писателем, сотрудничал в журнале. Прошлое
казалось ему сном, прекрасной романтикой юности. Где его
друзья? Живы ли? Что там у них слышно, на родине? Впро­
чем, политика почти не занимала его. Мельцер работал над
большим романом: это требовало спокойствия, отрешенности от
злобы дня.
В поисках «материала» Герберт Мельцер путешествовал по
Европе. Он заглянул на свою прежнюю родину, в ее «западную
зону». Однажды ему пришлось стать свидетелем забастовки.
Рабочие заводов Бентайма, того, который лишился на востоке
Коссина, зато на западе сохранил все свои предприятия, тре­
бовали повышения заработной платы. Но речь шла о большем.
На прошлой войне Бентайм нажил миллионы. Теперь он меч­
тал о новой войне и о новых миллионах. Оказывается, в мире
далеко еще не все изменилось к лучшему. То самое зло, против
которого Герберт сражался у стен Мадрида, еще действовало.
Борьба еще не завершилась полной победой.
Прочитав роман Анны Зегерс, я знаю, как ответил Мель­
цер на вопрос: «С кем ты?» Он нашел правильное решение,
но оно пришло слишком поздно, в тот самый момент, когда
толпу демонстрантов разгоняла полиция’ и смертельный удар
дубинки, обрушившийся на его голову, превратил маститого
писателя Герберта Мельцера в жертву уличной стычки, как это
впоследствии было зарегистрировано в полицейском прото­
коле.
204

С горечью узнал А И о безвременной кончйне ЙатерЙНЫ
Ридль. Она все-^гаки в конце концов решила жить вместе с
мужем, в Коссине. Теперь ее заветной мечтой было скорей
очутиться на земле Германской Демократической Республи­
ки, с которой она связала свою судьбу, лучшие свои надеж­
ды. Мечта ее сбылась, но в приграничной деревушке в Тю­
рингии она нелепо погибла от родов, на пути к близкому
счастью.
Отчего писатели бывают так жестоки к своим героям? Как
перенесет инженер Ридль эту невозвратимую потерю?
В романе сказано: «Ридль сперва словно окаменел. Он не
замечал того, как люди в Коссине пытались намекнуть ему
словом или взглядом, что они любят его, что он нужен и дорог
им. Они обращались к нему за помощью, за каким-нибудь со­
ветом лишь для того, чтобы помочь ему самому».
Жизнь постепенно возвратилась к Ридлю: он нашел в себе
силы превозмочь свое горе, и это очень важное и мудрое ре­
шение — положительно ответить на кардинальный вопрос:
«Быть или не быть?» При этом я не сомневаюсь, что Анна Зе­
герс права, когда пишет, что помогли ему в этом решении те,
кто были для него дороже всего на свете: его ребенок и его
завод.
Все это художественно доказано самим ходом и содержа­
нием романа.
Книга, о которой я рассказал, только первая часть романа.
Действие его ограничено четырьмя годами: 1947—1951.
Читая роман Анны Зегерс сегодня, мы можем мысленно
продолжить сюжетные линии и биографии персонажей. Мы
знаем, что никому не удалось загасить пламя, запылавшее то­
гда в Коссине. Далеко вперед, к социализму, двинули товарищ
Мартин, Ридль, Лозе, Хаген, Вальдштейн свою родную Герман­
скую Демократическую Республику. Маленький Томас, навер-

205

й0, давно уже стал прораёом, активистом труда. Йе его лй
имя встретили мы в списке награжденных? А как одряхлели,
приуныли нынче господа кастрициусы, бендеры, бентаймы —
жрецы «холодной войны», реваншисты, поджигатели! Они еще
злятся, еще поглядывают с ненавистью туда, где горят огни
Коссина. Пусть! Решение, принятое немецким народом, вы­
страдано, проверено временем, продумано до конца. Ого бес­
поворотно.

«СПРАВЕДЛИВЫЕ»
Йаждая эпоха знает свои ограничения и условности. В старЬдавние времена в Германии крепкое пиво «Starkbier» считалось
привилегией патрициата. Простолюдину, который дерзнул бы
отведать аристократического «бйра», грозила пытка на дыбе.
Такое преступление совершил в 1391 году на острЬве Рюген бат­
рак по имени Клаус. Его решили колесовать, но ганзейские пат­
риции, видимо поддавшись минутной слабости, придумали иную
забаву. Батраку Клаусу было предложено залпом осушить
огромный каменный сосуд, наполненный вожделенным напит­
ком. Этим сосудом Клаус разбил головы своим мучителям,
после чего бежал в неизвестном направлении. С тех пор его
стали называть «Штёртебекер» или «Штёрцебехер» (störzen
значит — опрокидывать, Becher — кубок, чаша).
Клаус Штёртебекер сделался знаменитым пиратом, грозой
богачей и надеждой угнетенных. Этот морской Робин Гуд на­
водил ужас на весь немецкий север. Его опасалась королева
Дании и Норвегии Маргарита. Впрочем, повстречав однажды
прославленного разбойника, королева нашла его привлекатель­
ным. Но Клаус не захотел стать ее фаворитом: он любил Тре­
беле — служанку из трактира. У него были верные друзья: шки­
пер Гестемихель, магистр Вигбольд, ученый корсар. Тысячи
его сподвижников именовали себя «Likedeeler» — «справедли­
вые», «все делящие поровну». «Справедливые» грабили суда
ганзейских купцов и раздавали имущество бедноте. Они были
бесстрашны и отличались великодушием. Когда одного из пи207

patoli повелй ria miaxy, он в йоСлеДн!ою минуту бросил в тол­
пу свой башмак: в башмаке лежало золото и драгоценные кам­
ни. Схваченная солдатами Требеле отказалась выдать «спра­
ведливых» и обругала солдат. Тогда гамбургский бургомистр
Симон Утрехтский приказал вырвать у нее язык: «Он у тебя
слишком острый!» Когда же изловили Штёртебекера и привез­
ли в Гамбург на казнь, он попросил о последнем одолжении:
он брался, после того как его обезглавят, пробежать вдоль
рядов своих товарищей, также ожидавших казни; те, миме
которых он пробежит, должны быть помилованы. Гамбургский
бургомистр Симон Утрехтский дал согласие, и обезглавлен­
ный Клаус, поднявшись из кровавой лужи, спас пятерых. Но
мастер Розенфельд, главный судья города, подкатил ему под
ноги деревянную колоду: судья не обладал даже профессио­
нальной этикой. Во всяком случае, так рассказывает об этом
событии одна из многочисленных легенд, в которых воспет
образ любимого народом героя и прокляты его палачи.
С тех пор многое изменилось. Крепкое ниво «Starkbier» раз­
решается пробовать всем, были бы деньги. Судьи рассуждают о
нравственности. Вместо Симона Утрехтского на посту гамбург­
ского бургомистра находится господин Макс Брауэр. Однако,
несмотря на дистанцию в пятьсот пятьдесят девять лет, «пат­
рициат» по-прежнему ненавидит Клауса Штёртебекера и «спра­
ведливых». Вот почему, когда на острове Рюген, в Германской
Демократической Республике, была показана народная драма
поэта Кубы «Клаус Штёртебекер», в Западной Германии гам­
бургская газета «Ди Цейт» посвятила этому представлению ядо­
витые строки. Газета писала о «коммунистических наследниках
морского разбойника» и жестоко бранила народного героя
Штёртебекера, поэта Кубу и режиссера Ганса Пертена.
Между тем население Рюгена отнеслось к этим нападкам бо­
лее чем равнодушно. Оно с большим энтузиазмом участвовало в
208

постановке. Каждый зритель чувствовал себя «действующим ли­
цом»: один помогал возводить декорации, другой был занят в
массовой сцене, третий шил костюмы для самого Клауса и для
его возлюбленной Требеле.
На репетиции люди съезжались со всей округи; их было свы­
ше двух тысяч человек: старшему — 78, младшему — 4 года.
«Справедливых» играли матросы, рыбаки, крестьяне из окрест­
ных деревень. Они приезжали после нелегкого трудового дня и
приобщались к великому искусству и к великой истории.
Господам из гамбургской газеты «Ди Цент», конечно, никогда
не понять, чем является социалистическое искусство. Две ты­
сячи статистов не были немыми персонажами, бездумными ис­
полнителями режиссерских замыслов. Каждый вечер они встре­
чались с удивительным человеком; он читал им стихи, рассказы­
вал о том, что происходит в мире, от души смеялся их шуткам
и угрюмо хмурился, когда узнавал о какой-нибудь беде или не­
приятности. Это был поэт Куба, любимец немецких рабочих,
член Центрального комитета СЕПГ. Два года прошло с тех пор,
как он из Берлина переселился в Варнемюпде, предместье Рос­
тока, для того, чтобы жить среди рабочих Варновской верфи.
Как-то на одной из репетиций Куба заговорил об идеалах
сподвижников Штёртебекера —- «справедливых».
Из далекого прошлого, словно по незримой тропинке, вел
Куба своих слушателей в наши дни. Он говорил о Советском
Союзе, о социалистическом лагере, о ГДР.
— Встань сейчас из могилы наш Клаус, он наверняка по­
хвалил бы нашу республику: ведь нынешние «справедливые» —
это мы с вами.
И оп прочитай отрывок из песни, которая завершает спек­
такль:
ттт ..
„
Штертебекер, Гестемихель,
ввысь вздымаем флаг!
Нынче «справедливые»
14 Л„ Гинзбург

209

поступают так;
плоды золотые —
прилежным рукам,
улов — рыболовам,
моря — морякам,
рабочим — заводы,
крестьянам — поля.
Все это — наше: море,
и небо, и земля!..

Звание «справедливые» ко многому обязывает. Крестьянеединоличники, участвовавшие в постановке, сообщили Кубе о
своем решении объединиться в сельскохозяйственные коопера­
тивы «Клаус Штёртебекер» и «Справедливые».
Самодеятельные и профессиональные актеры вышли на вос­
кресник.
— Поскольку эта земля наша, — сказали они, — ее надо бла­
гоустраивать.
Они проложили шоссейную дорогу и построили железнодо­
рожную станцию...
Город Росток торжественно называют «воротами в мир». Это
самая крупная гавань в республике, центр судостроения. Но еще
недавно воды реки Барнов считались здесь всего лишь частью
пейзажа: отраженные в естественном зеркале старинные дома,
здания соборов, ратуша выглядели особенно привлекательно.
В семье портовых городов немецкого севера Росток слыл до­
живающим свой век провинциалом. Далеко ли уплывешь на ях­
те или на туристском ялике? Удачливый Бремен, именитый куп­
чина Гамбург снисходительно поглядывали на бедного родствен­
ника. Когда же Росток, который находится на земле Германской
Демократической Республики, объявил о своем желании стать
действующим портом, те двое на Западе сочли, что старик рех­
нулся окончательно. На всякий случай они объявили: «Пропа­
ганда!»—и, заволакивая небо дымом своих труб, принялись за
210

разгрузку кайенского перца, бразильского кофе и чилийского
гуано.
Росток, однако, не был ни фантазером, ни безответственным
болтуном. Вся республика посылала энтузиастов на всенарод­
ную стройку порта. Здесь трудились ребята из молодежных
бригад и ветераны, которые вчера еще осушали иные топи: быв­
шие «болотные солдаты» концентрационных лагерей, герои под­
полья...
В ноябре 1959 года я видел, как разгружаются в Ростоке суда
скандинавов, пароходы, пришедшие из Ленинграда, Гдыни и
Хельсинки. Переливалась огнями судостроительная верфь «Неп­
тун». В кабачке магнитофон играл матросские песни. Студенты
с поднятыми вверх факелами выстроились перед зданием уни­
верситета: начинался митинг памяти жертв фашизма.
Все это составляло быт города, пережившего второе рожде­
ние. Чертежи инженеров воплотились в стапеля и эллинги,
скучные макеты под стеклянным колпаком —в улицы, дома,
пристань.
Нелегко было превратить груды камней в мощные волноре­
зы, причал для прогулочных катеров —в порт европейского
значения. Но еще сложнее было заставить биться человеческие
сердца, окаменевшие от неверия и отчаяния: Гитлер и война
все же сделали свое дело.
Четырнадцать лет назад дальние потомки Штёртебекера с
лопатами и кирками, ежась от холода, вышли на изглоданный
снарядами берег. Пригасив, спрятали за обшлаг рукава драго­
ценную — одну на десятерых! — сигарету. Звякнула, ударив по
камню, лопата. Началось!..
Тогда одни говорили:
— Теперь будем жить по-новому, станем хозяевами. Мы
трудимся для себя.
Другие хныкали:
14*

211

— Басни! Все полетело к чертям.
Третьи ухмылялись:,
— Слышишь, Курт? Ты будешь судовладельцем. Как это те­
бе нравится? А ты, Детлеф, попадешь в министры!
Нет, над строительными объектами размышляли не только
инженеры и планировщики.
Партийные работники формировали бригады активистов,
личным примером вдохновляли тех, кто приуныл, днем работали
на стройке, а вечером вновь и вновь вчитывались в первоисточ­
ники: марксизм следовало применить на практике, со строгим
учетом реальных условий. Куда пойдет «прибавочная стои­
мость» — марки и пфенниги, которые прежде у Курта и Детле­
фа воровали капиталисты? На чертежах возникали здания буду­
щих больниц, санаториев и домов культуры. Финансисты, со­
ставляя бюджет, обращались к тем же Курту и Детлефу с во­
просом:
— Сколько прикажете ассигновать на промышленность и
здравоохранение?..
Рабочих пригласили на собрание:
— Выдвигайте своих депутатов в органы власти...
Курт назвал Детлефа, а может быть, было наоборот: Детлеф
предложил выбрать Курта. Но оба начали сознавать, что они
действительно стали хозяевами, поняли, что есть ради чего жить
на земле. И поэтому им захотелось работать, сделать возмож­
ным то, что казалось невозможным многим, подчас даже им са­
мим.
Куба водил меня по улицам Ростока. Он шел без шапки, ко­
жаное пальто было распахнуто. Кончался трудовой день,
город зажигал фонари, в порту перемигивались огни сигна­
лизации.
— Когда я смотрю на все это, — сказал Куба, — мне всегда
вспоминается Маяковский: «Землю, с которою вместе мерз, во­
212

век разлюбить нельзя». В наследство от нацистов мы получили
голод, нищету и развалины. Сейчас в - любом справочнике ты
прочтешь историю возрождения Ростока. Но, строя, мы прежде
всего создавали нового человека. Тот, кто собственными глаза­
ми увидел плоды своего труда, победил смерть и отчаяние, тот
уже не повернет обратно, и социализм для него не абстрактное
понятие...
Мне вспомнилась Западная Германия: Дюссельдорф, Кёльн,
Гамбург. После войны там тоже стояли руины й тоже была
стройка. Но на этой «стройке» разбогатели те, кто еще недавно
нажился на преступной войне, да и сама «стройка» была как бы
подготовкой к новым разрушения^: опа укрепляла промышлен­
ных магнатов, взбадривала мйлйтйрйстов, выдвигала на арену
политической жизни «шйберов» с сомнительной биографией.
В результате этой капиталистической «Отройки» стал миллиар­
дером господин Крагес, а тысячи горняков Рура оказались без­
работными париями. Эта «стройка» йсйользовала техническую
мысль, купила талант инженеров, но не родила ни одного своего
поэта, ни стихов, ни картин, ни песен, ни одно человеческое
сердце не согрела надеждой. Кого могла она вдохновить на под­
виг, на благородный поступок? Она была бездушна, как сам ка­
питализм.
Куба сказал:
— Нельзя сравнивать «экономическое чудо» Аденауэра с со­
циалистическим строительством в ГДР. Какое же это чудо, если
вы продаете свою независимость, а взамен получаете доллары?
«Чудо» произошло здесь, у нас. Но в том-то и дело, что это со­
всем не чудо, а научно предсказанный результат всенародных
усилий, возглавленных рабочим классом и его партией, торже­
ство братской солидарности народов социалистических стран.
Ты еще убедишься в этом, когда поездишь по республике!..
Так говорил автор «Штёртебекера» — поэт, достойный своих
213

Ьёроев, сын расстрелянного кайзеровскими офицерами железно­
дорожника Курт Бартель, Куба...
...На другой день мы побывали с ним в Варнемюнде.
— Обязательно осмотри эллинги! Зрелище грандиозное, если
учесть, что раньше здесь не было ничего: развалины завода
«Арадо-верке» да мастерская «Починка моторных и парусных
лодок».
Для того чтобы попасть на территорию судостроительной
верфи, нужны пропуска, личное разрешение начальника охра­
ны. Но когда идешь с Кубой, многие формальности оказываются
излишними. Его здесь знают все — от директора и главного ин­
женера до часового в проходной будке:
— Здравствуйте, товарищ поэт!
— Привет, Куба!
Эллинг похож на гигантское чрево — здесь рождается ко­
рабль. Сперва возникает скелет, обрастает обшивкой, затем в
бездыханном теле корабля монтируют двигатель — сердце.
У причала по брюхо в воде стоят дети Варновской верфи.
Над новорожденными хлопочут инженеры и мастера — врачи и
няньки кораблестроения. Здесь же ремонтируются и отдыхают
те, кто уже побывал в плавании. Покачиваются на свинцово­
серой воде обветренные гиганты, пришедшие из далеких морей.
Сколько их, братьев, уроженцев Варнемюнде, бороздит сейчас
океанские просторы! Их можно встретить в Китае, в Индии,
в Ленинграде, в Риге, в близком Щецине и далекой Александ­
рии.
В тумане, которым окутана верфь, проступают очертания
огромного судна. Это «Юрий Долгорукий»; его строят по зака­
зу Советского Союза.
— Между прочим, — смеется Куба, — сегодня надо бы ка­
яться, а не разгуливать по индустриальным объектам: ведь
нынче у нас «день покаяния» — религиозный праздник, который
214

ё!цё отвечают в республике. Закрыты учреждения, заперты iiäгазины, а вот строители «Юрия» не хотят жить по церковному
календарю. Они решили досрочно выполнить советский заказ и
по своей воле вышли на работу...
Мы осматриваем теплоход «Эрфурт», который только что воз­
вратился из Китая. Воспользовавшись «днем покаяния», коман­
да отдыхает: одни играют в шахматы, другие заняты выпуском
стенгазеты.
На машинах, приборах, на корабельной обшивке начертаны
ipn буквы —VEB, которые в Германской Демократической Рес­
публике украшают радиоприемник и коробку с пилюлями про­
тив кашля, локомотив и детскую коляску.
VEB — «Volkseigener Betrieb» — значит «Предприятие, при­
надлежащее народу».
...Все это — наше: море,
и небо, й земля...

Если пользоваться аллегориями, то можно сказать, что VEB
самый крупный богач во всей республике. Богатства его растут
с каждым днем. В 1948 году ему принадлежало 39 процентов
промышленных предприятий, в 1949 году — 57,5, а в 1956 году —
почти 89 процентов. В убогих лавочках еще кланяются покупа­
телям престарелые частновладельцы, но вопрос о победе социа­
листического сектора решен теперь окончательно.
«Геноссе VEB» уверенно шествует по земле Германской Де­
мократической Республики рука об руку со своим родным бра­
том «геноссе LPG» — сельскохозяйственным производственным
кооперативом, опорой социализма в деревне. Имеются тысячи
проявлений их всевластия...
В ГДР есть что с чем сравнивать во времени и в простран­
стве: настоящее — с прошлым, демократическую Германию —
с Западной.
215

Йа берлинском заводе «Электроугли» (VÈB!) пожилая работ­
ница Элизабет Крюгер рассказывала о тех временах, когда хо­
зяином завода был не народ, а господин Сименс и, следователь­
но, не существовало ни равной оплаты женского и мужского
труда, ни директора из рабочих, ни могущества профсоюзов, ни
содружества инженеров с рабочими, ни бригад социалистическо­
го труда, ни женских комитетов, заводских столовых, яслей й
детских садов, то есть всего того, что считается теперь совер­
шенно естественным и повседневным...
Сельский учитель Клар из деревни Шуленберг (LPG гово­
рил о делах кооператива, о новой технике, поступившей из МТС,
а потом, вспоминая свою недавнюю поездку в Западную Герма­
нию к родственникам, тоже крестьянам, говорил о том, как не
уверены они в завтрашнем дне, как боятся войны, неурожая,
капризов рынка, как нелегко им сбывать зерно и картофель, по­
лученные ценой упорных трудов й забот...
В сельскохозяйственном кооперативе «Дружба» меня позна­
комили с восемнадцатилетпей Моникой Шульц.
Моника Шульц родилась на западе, в Дортмунде: осенью со­
рок первого года кто-то положил на порог дома перевитый лен­
тою сверток. Когда девочка подросла и научилась понимать зна­
чение слов, ее ужалило шипящее слово — «подкидыш».
Она, окончила школу, уехала в Западный Берлин и посту­
пила воспитательницей в детский сад мадам Витем. Это был дет­
ский сад особого назначения и свойства: приют для «незаконно­
рожденных» детей американских военнослужащих. Открывая
свое заведение, мадам Витем, очевидно, учла потребности ок­
купированного иностранными войсками города.
Среди запуганных и задерганных питомцев Моника вспоми­
нала собственное сиротское детство. Мадам Витем требовала:
— Действуйте розгой! За дурные порывы души должно отве­
чать тело! Розга — самый верный помощник воспитателя...
216

На любую просьбу хозяйка отвечала: «Нельзя!» Нельзя Зани­
маться спортом, читать книги, посещать театр: это расслабляет.
Жизнь в Западном Берлине оказалась ничуть не лучше, чем
в Дортмунде. К кому обратиться за помощью? Где найти вы­
ход?..
В сентябре 1959 года Моника Шульц спустилась в метро и
проехала всего две остановки — из Западного Берлина в Восточ­
ный. С этого началась новая полоса в ее жизни.
В «Дружбе» она поселилась в семье кузнеца. Председатель
кооператива Эрнст Вольф сказал:
— Девчонке надо пожить в семье, почувствовать себя нако­
нец дома. А ты, Бреннайзен, включи ее в свою полеводческую
бригаду.
Первым делом она набросилась на кнши. За два месяца в ее
формуляр сельский библиотекарь трижды подклеивал вкла­
дыши...
Моника сказала мне:
— Раньше я думала, что дружба только чувство, но теперь
поняла, что это нечто гораздо большее: люди, книги, LPG,
государство...

Многие поколения немецких поэтов воспевали красоты ро­
мантического Гарца. Они взбирались на его вершины, чтобы
найти там душевное пристанище, услышать пение ветра и
полюбоваться бурным течением горных рек. Но для простых
жителей реки Гарца были форменным бедствием. Таяние сне­
гов превращало невинные с виду ручьи в яростные потоки,
которые уносили с собой все, что попадалось им на пути. Зи­
мой 1925 года река Боде за двое суток причинила крестьянам
ущерб в четыре с половиной миллиона марок! Избыток воды
явился угрозой более реальной, чем мифические ведьмы, кото217

flbtè, согласно преданйям, справляют в горах fapijâ сйой тра­
диционный шабаш. Зато летом 1926 года Боде неожиданно
проявила себя с другой стороны: из расточителя она превра­
тилась в скрягу, в скопидома, которого не проймешь ничем.
Медленно и лениво струилась река по предгорьям. Резко со­
кратился уровень ее вод. Раньше времени пожелтели поля.
Скот томился от жажды.
Люди мечтали положить конец капризам природы. Нужны
были плотины, которые избавили бы этот край от наводнений и
засухи. Ведь еще в 1891 году инженер Арнеке начертал свой
проект плотины, однако дискуссия по этому поводу длилась бо­
лее полувека. Три правительственные системы — кайзеровская
Германия, Веймарская республика и гитлеровский режим —
пальцем не шевельнули для того, чтобы осуществить законное
требование крестьян. Но недаром в Германской Демократиче­
ской Республике вы можете прочесть слова, начертанные на ку­
маче транспарантов: «Весь народ работает, весь народ контро­
лирует, весь народ управляет!» С 7 октября 1959 года в строй
вступила крупнейшая в Германии водохранилищная плотина
Рапп-Боде.

В Доме культуры завода телевизионного оборудования, ко­
торый прежде выпускал перископы, я присутствовал на «социа­
листических крестинах». Это происходило на индустриальной
окраине Восточного Берлина, там, где художник Генрих Цилле
некогда увидел героев своих рисунков: забитых нуждой проле­
тариев, изможденных непосильной работой прачек, рахитичных
детей. Здесь создавал свои стихи Эрих Вайнерт. Одно из них —
«Берлинские дети» — хорошо мне запомнилось:

Эти дети не знали улыбки,
Детских радостей и тепла.
Золотые не плыли к ним рыбки.
218

Иачййая от самой зыбкй
Их уделом нужда была,
Нищета и подвальная мгла.
Очередь дней бессчетных..;
С лицом серей, чем свинец,
О горькой судьбе безработных
Рассказывает отец.
Редко-редко увидишь мать:
Ушла к господам белье стирать.
Сколько в руках материнских тепла!
Но матери некогда. Мать ушла.

Где солнце, где поле, где ветер дорог?
Знаком им лишь маленький, тесный мирок.
Каморка, лестница, грязный двор
И темный, серый, сырой забор.
Стихи заканчивались словами:

Друзья! Терпенье!.. Пора придет —
Мать спину не будет сгибать над корытом,
И каждый ребенок будет сытым,
И каждый отец работу найдет!

Исчезнут казармы нужды без следа,
К нам радость и жизнь возвратятся,
И вы, пролетарские дети, тогда
Научитесь петь и смеяться!
Вот на этом старом заводе, который стал теперь VEB — на­
родным предприятием, возникла новая традиция. Детей прино­
сят «крестить» на завод, а не в церковь. Это первая победа над
религией, когда вместо проповедника новорожденного напутст­
вует секретарь партийной организации, а вместо псалмов зву­
чат песни Шуберта и стихи Гёте.
В этот день в Доме культуры «крестили» своих детей моло­
дой инженер, слесарь и работница подсобного цеха.
219

За столом президиума — знатные люди эавода, директор,
представители общественности. Секретарь партийного комите­
та товарищ Хёфс произносит вступительное слово. Он говорит
о том, ради чего должен жить на земле человек. Он говорит
о социализме, о мире, о великом счастье, когда человек стано­
вится человеку не волком, а братом и другом. Затем он приво­
дит факты и цифры.
Я записал некоторые из них и теперь выуживаю их из
своего блокнота лишенными всякого словесного обрамления.
Впрочем, эти цифры и факты сами по себе достаточно красно­
речивы.
...Каждая молодая мать получает единовременное пособие.
На приданое новорожденному дается 50 марок...
...При рождении шестого ребенка Государственный совет рес­
публики берет над ним шефство и вручает ему в качестве сво­
его шефского подарка сберегательную книжку...
...Дети до трехлетнего возраста принимаются в ясли. Родите­
ли уплачивают за содержание детей в яслях незначительный
взнос...
...Детские сады. На каждого ребенка, посещающего детский
сад, ГДР расходует ежегодно 511 марок. Сверх того народные
предприятия ассигнуют на детские сады значительную сумму
из культурно-социальных фондов...
...В школах — классы продленного дня...
...Девятнадцать домов отдыха для молодых матерей...
Представительница районных властей, молодая, нарядно оде­
тая женщина, поочередно вызывает родителей и крестных. Це­
ремония тщательно продумана, текст наречения должен стать
каноническим:
— Прошу супругов Заальфельд подняться со своих мест и
приблизиться к столу.
Вы выбрали для своего ребенка имя Соня-Петра.
220

В качестве крестных вами предложены фрау Эллин Грабе и
фрау Эльвира Мейлике...
Супруги Заальфельд — застенчивая парочка (оба работают в
молодежной бригаде — там познакомились и свадьбу сыграли)
вместе с крестными Эллин и Эльвирой (две подружки из той же
бригады), сияя, подходят к столу.
Хозяйка церемониала между тем торжественно продолжает:
— Пусть жизненным девизом вашего ребенка будут следую­
щие слова Шиллера:
В твоих руках лежит достоинство людское,
Что может пасть с тобой и возрасти с тобою.

Для каждого крестника подобрано изречение, девиз, который
должен сопровождать его в жизни. Маленькой Эдит Ене достал­
ся отрывок из «Фауста», а Элли-Сильвии Дальне — слова Эрнста
Тельмана: «Твердые и верные характером, уверенные в победе,
только такими мы сможем выполнить наш революционный долг
в той великой исторической миссии, которая на нас возложена,
и добиться окончательной победы подлинного социализма».
...Супруги направляются к выходу. Заальфельд, прижимая к
сердцу ватный сверток со своей Соней-Петрой, взволнованно
объясняет:
— Это хорошая штука — крещение на заводе. Я так считаю:
зачем носить детей в церковь, когда неизвестно, есть господь бог
или нет, а вот что на заводе, где работают твои родители, о те­
бе позаботится весь коллектив, никогда не даст в обиду и на­
учит уму-разуму, — это точно...
Все эти примеры кое-что объясняют. В них расшифровка
двух терминов: VEB и LPG. Это инициалы новой жизни не­
мецкого народа в Германской Демократической Республике,
реальное осуществление смутной мечты «справедливых».

ЗЕЕЛОВСКИЕ ВЫСОТЫ

Зелье, заело, зело — Зееловские высоты... Он лежал на спине
в набухшей от сырости шинели, умирал — осколком пробило
голову; взгляд, стекленея, цеплялся за детали пейзажа: порос­
шие вереском небольшие холмы, криволапое дерево, — сосколь­
знул вниз: поле, берег реки, в ржавой траве слетевшая с голо­
вы фуражка/ Было утро, звенел дождь. Действительно, почему
Зееловские? Его занимала магия звуков: заело-зело, — так и не
успел додумать...
...Я не знаю, кто он. Но я видел его могилу. В апреле сорок
пятого Зееловские высоты были последней естественной прегра­
дой на пути к Берлину. С них начался штурм.
...На рассвете 16 апреля в городе Фюрстенберге артиллерия
снесла кирпичную башню, воздвигнутую в честь германских за­
воеваний на востоке. Фюрстенберг лишился единственной своей
достопримечательности. Это был захолустный приодерский го­
родок, с золотушными особнячками, кирхой и ратушей. Издав­
на его население составляли корзинщики, стеклодувы, мелкие
ремесленники и торговцы.
Когда у Зееловских высот началось наступление русских,
Фюрстенберг оцепенел от ужаса. Но война ненадолго задержа­
лась на его улицах: вышибла стекла, сожгла несколько домов
и покатилась дальше, к Берлину...
...В город Арзамас (а может быть, в Чистополь, в Москву, в
Тулу) пришла похоронная. Это извещали о смерти того, чей па­
мятник я видел впоследствии.
Ö22

...На восток, за Одер, веэли пленных немцев. К пожилому
ефрейтору подсел совсем еще юный солдат, вынул фотографи­
ческую карточку: девушка в клетчатом платье. Ефрейтор лениво повертел карточку в руках, вернул владельцу:
— Забудь... Кончено...

8 мая капитулировала гитлеровская Германия. 8 мая у нем­
цев праздник: День Освобождения.
9-го у нас — День Победы.
9 мая 1945 года — рубеж, отделивший одну эпоху от другой.
Это исходный рубеж, на который наша победа вывела все чело­
вечество.
Каждая страна, каждый народ и каждый человек в отдель­
ности ощутили величие происшедшей перемены. Одних охва­
тила жажда строительства, других — радость, третьих — злоба
или отчаяние.
Но приодерский городок Фюрстенберг не радовался, не отчаи­
вался, не злобствовал и ни о чем не мечтал. Он хотел одного:
спать.
В особнячках взбивали пуховики. В старую кирху вновь по­
тянулась сонная паства. В засиженном мухами кафе дремали
городские сплетницы. У Менкемана в пивной, вымочив в пене
усы, покряхтывали завсегдатаи.
Это был тот самый старонемецкий «растительный сон», кото­
рый приводил в бешенство Генриха ГейнеНо спать Фюрстенбергу так и не дали...

У подножия Зееловских высот, на берегу Одера, там, где,
умирая, советский солдат в последний раз увидел холмы, порос­
шие вереском, выстроен первый в Германии социалистический
323

город Айзенхюттенштадт. От Фюрстенберга его отделяет не­
сколько километров, вернее, он продолжение старого города,
окраина, которая переросла центр.
Шахматными ладьями вздымаются башни металлургическо­
го комбината. Среди зелени разноцветные новостройки. Ули­
цы: имени Ленина, имени Комсомола, имени Клары Цеткин. Рес­
торан «Активист».
Город пахнет известкой (строительство продолжается) и цве­
тами.
Ветер с Одера, образуя барьер между комбинатом и го­
родом, закрывает отработанным газам доступ в жилые квар­
талы.
Айзенхюттенштадт называют прообразом города будущего.
Он построен теми и для тех, кто трудится в нем, построен
удобно, изящно, прочно.
У социалистического города — гигантские перспективы раз­
вития, грандиозные дела и задачи, но ему глубоко чужда ка­
зенщина и официальная торжественность. В четырехэтажных
домах светлые небольшие квартиры, на фасадах остроумные
фрески: храбрый портняжка, Гензель и Гретель — герои народ­
ных сказок.
Каждый рядовой житель — хозяин и «отец» города. Этим «от­
цам» не исполнилось еще и тридцати. Средний возраст населе­
ния Айзенхюттенштадта — двадцать шесть лет.
В этом городе часты помолвки, свадьбы, рождения и, ка­
жется, еще не было похорон. В нем много школ, детских садов,
яслей, но нет ни тюрьмы, ни кирхи.
Что такое социализм?
Я не’ стану рассказывать про здешние поликлиники, дома
культуры и о том, как распределяется среди рабочих жилпло­
щадь: достаточно заглянуть в любой фотоальбом, где изображе­
ны младенцы, купающиеся в кафельных ваннах, пациенты пе­
224

ред рентгеновскими аппаратами и одетые в народные костюкШ
плясуны из ансамблей заводской самодеятельности.
Расскажу лучше о другом.
На металлургическом комбинате, в бригаде имени Филип­
па Мюллера, я видел, как пробивает лётку горновой Гюнтер
Прильвиц. Он делал это уверенно, привычно, без всякого на­
пряжения. Это был могучий парень с огромными руками — на­
стоящий хозяин печи. Однако через несколько минут этот же
Прильвиц с сосредоточенным, смущенным лицом выслушивал,
словно школьник учителя, указания главного инженера: очевид­
но, Прильвиц допустил какие-то неточности. В конце концов, он
был простой рабочий — не выдающийся новатор, о котором пи­
шут в газетах.
Вот этого самого Прильвица 7 мая 1959 года рабочие посла­
ли в Женеву на конференцию министров иностранных дел
для того, чтобы он от имени трудящихся республики потребо­
вал заключения мирного договора с Германией.
Прильвиц снял спецовку, надел воскресный костюм и от­
правился за границу. Выполнив поручение, он вернулся на свой
завод, отчитался перед бригадой и вновь занял пост у доменной
печи. Все это было в порядке вещей, никого не удивляло и не
вызывало никакого умиления.
Позднее я встретил Прильвица в библиотеке. Нагруженный
книгами, он спускался по лестнице, спешил домой: надо было
готовиться к экзаменам. Прильвиц не только горновой, но и сту­
дент-заочник.
И это тоже считается рядовым, привычным явлением, описы­
вать которое в очерке — банальность...
На улице Гейне я побывал в средней школе. Яркой расцвет­
ки мебель, керамика, зелень. В коридоре стенд «Наши добрые
поступки», под стеклом — вышивки, модели, столярные и сле­
сарные изделия. На доске обязательств прочел: «К десятиле­
15 Л. Гинзбург

225

тию республики обещаю исправить плохие отметки и собрать
три килю желудей. Хагеман Отто».
Я вспомнил старую немецкую школу, известную хотя бы из
«Учителя Унрата» Генриха Манна: педелей, фискалов, тупиц,
выскочек, — и понял, что все, увиденное мною здесь, у подножия
Зееловских высот, — величайшее оправдание гибели того совет­
ского солдата, которым по чистой случайности не оказались вы
или я...
У входных дверей школы висел плакат: «Герб нашей шко­
лы — спутник» — и изображение краснозвездной ракеты. Про­
звенел звонок. На перемену высыпали дети: опрятные немец­
кие школьники в гольфах, в синих галстуках.
Они пели песню: «Мы — юные ленинцы...»
Это происходило в пятнадцати минутах от Фюрстенберга и в
пятнадцати годах от фашистского режима, от битвы за Берлин,
от 9 мая.
Мастер Гейнц Рейснер рассказал:
— Город решили строить на третьем съезде СЕПГ в тысяча
девятьсот пятидесятом году. Стройка преследовала не просто хо­
зяйственные цели. Это был вызов старому Фюрстенбергу, вызов
косности, мещанству, наследию прошлого. Тяжелая индустрия
должна была преобразовать сознание людей. Мы начали с
металлургического комбината. Легко сказать: «начали». У нас
не было ничего: ни руды, ни кокса, пи опытных специалистов, —
одно желание.
В Руре прославленные инженеры, читая наши обязательства,
пожимали плечами. Самые объективные подсчеты доказывали,
что создать металлургическую базу на Одере можно пе быстрее,
чем за два года, и то при наличии благоприятных условий.
Промышленные магнаты Запада глумились: Марк-Брандепбург, задворки Германии, большевики хотят превратить в новый
Рур! Авантюристы!
226

Они знали все наши минусы, по понятия не имели о наших
плюсах. В их сознании никак не могли уложиться такие фак­
торы, как социалистическое братство трудящихся, воля рабоче­
го класса и то обстоятельство, что 9 мая 1945 года Советский
Союз не просто победил гитлеровскую Германию, но и освобо­
дил немецкий народ. Между тем все эти факторы действовали.
Советский Союз прислал инженеров, техников, специалистов по
доменному производству. Из Польши приехали каменщики, ма­
стера стройки, накопившие богатый строительный опыт на вос­
становлении разрушенной фашистами Варшавы. Польша дала
кокс, Россия —- руду. Так 19 сентября 1951 года — через девять
месяцев после начала строительства — в изложницы пошел
первый металл...
Что стало с тем пленным немецким солдатом, которого в ап­
реле сорок пятого года везли на восток, за Одер? Какова судь­
ба пессимиста ефрейтора?
Меня познакомили с директором Айзенхюттенштадтского ме­
таллургического завода товарищем Бруно Тайхманом. Это на­
стоящий командир производства, энергичный, решительный и
веселый. Он бывший кузнец, во время войны был в армии еф­
рейтором. Я спросил Тайхмана, где он получил образование и
приобрел опыт. Директор сказал:
— На курсах, потом в институте. Но жить и работать я на­
учился у вас, в Ярославле.
— Были на практике?
— Да. —• Усмехнувшись, он добавил: — В плену...

В ГДР живут тысячи людей, которые побывали в пашем плепу. С оружием в руках пришли они па советскую землю —
ослепленные, обманутые, сбитые с толку. Онп пришли к нам
врагами, а уезжали от нас как друзья.
15*

227

Èo время Моих поездок я разговаривал со многими из ник.
Никто не вспоминал Россию дурным словом, их связывали с
нашей страной трогательные, я сказал бы, даже лирические
воспоминания. Они говорили о доброте русских людей, о чело­
вечности и великодушии и о том, что только в плену научились
по-настоящему любить Германию: именно там они впервые
услышали о великих немецких писателях, приобщились к вер­
шинам гуманистической немецкой мысли, встретились с немца­
ми — героями антифашистской борьбы, которые жили в Совет­
ском Союзе в эмиграции.
В «Земном гимне» — поэме Луиса Фюрнберга, дописанной по­
сле его смерти Кубой, — есть примечательный отрывок, который
мне вспомнился после встречи с директором Бруно Тайхманом.
В этой поэме многое объяснено. На основании этого отрывка
можно судить и о дальнейшей судьбе того молодого солдатапленного:
Измотан в битвах долгих,
оглохший от сирен,
шагал от самой Волги
немецкий Михель в плен.

Шел злой и бестолковый.
Да что там — свет не мил!
И скучный хлеб пайковый
кишки ему томил...

Сверхчеловек, сверхвоин,
спесивец с юных дней
был жалости достоин
и нищего бедней.

Обманутый Вотаном
из мюнхенской пивной,
он лез к соседним странам
с пожаром и войной.
228

И вот вдалп от дома,
шагая за Урал,
всей мерою разгрома
свой путь он измерял.
Он долго верил бредням,
он был взращен на них.
Теперь он стал последним
из всех существ земных.
Глядел он мутным глазом
на неуютный мир.
Знать, короток был разум,
как полевой мундир.
Он, кто усвоил враки
о нации господ,
теперь сидит в бараке
и тупо хлеб жует.

Невесело и хмуро
молчит, в тряпье одет...
«Какая тут культура
Сортиров теплых нет.
Какая ж тут культура?!
Ох, как мне тяжело!
Погибла шевелюра —
остригли наголо.

Под ноль меня остригли.
Злосчастная страна:
солома точно иглы,
и вьюга холодна».
Но русский знал, что пленный
устал и хочет есть,
делил с ним хлеб бесценный
и забывал про месть.

229

Делил с ним хлеб свой серый,
все, чем был сам богат,
хоть знал, какою мерой
тот немец виноват.
Палач получит кару
за то, что убивал.
Зачинщиков пожара
осудит трибунал.

Петля — в войне повинным!..
Но как поступят с ним,
с тем пролетарским сыном —
солдатом фронтовым?
«Ну, что горюешь, ратник?
Чего повесил нос?
Держи-ка лучше ватник,
а то у нас мороз.

Вот черепок для каши,
а вот — чтоб пе скучал:
он родом-то из ваших, —
прочти, брат, «Капитал»!
Хоть ты еще калека
и мыслью не богат,
мы душу человека
в тебе отыщем, брат!»
Так говорил он с пленным,
стоял возле него
и будто бы рентгеном
просвечивал его,..
Нет, сердце не обманет,
коль сердцем движет класс!
«Товарищи, он станет
товарищем для нас!»
230

Так зрело семя злака,
так в сердце таял снег,
так средь руин и шлака
рождался человек...
...В Айзенхюттенштадте — молодом городе металлургов — у
Зееловских высот стоит памятник. На мраморе обелиска слова:
«Четырем тысячам советским гражданам, зверски замучен­
ным здесь на фашистской каторге.
Советским воинам-освободителям, павшим в боях против
гитлеризма».
Этот памятник воздвигли немцы. Наши друзья. Наши братья.

ПИСАТЕЛЬ

Третий день шли изнурительные бои: батальон имени Чапаева
занимал оборону; держались, но сил уже не было. Это происхо­
дило в Испании, в тридцать восьмом...
Сержант Горриш поднял голову, тотчас же заплясали над
ним невидимые тарантулы. Снова залег, широко раскинув ру­
ки, негромко сказал:
— Мне кажется, что мы обнимаем сейчас весь земной
шар.
Человек, лежавший справа, засмеялся:
— Ого! Ты мыслишь образами. Ты что, писатель?
— Нет, каменщик.
Горриш не врал. Писателей в батальоне было всего двое —
Ганс Мархвица и Людвиг Ренн...
...Первые впечатления бытия. Отец-матрос на войне, мать ра­
ботает на фабрике. Вальтеру Горришу одиннадцать лет. В одном
с ним дворе живет семилетняя девочка. Вынесла куклу:
— Ты будешь доктор. Идет? Ах, моя дочка заболела, поле­
чите ей горлышко...
Весной 1918-го пришло известие: отец Вальтера, матрос, уча­
ствовал в беспорядках, избил палубного офицера.
Девочка с куклой:
— Отойди. Мне с тобой играть не разрешают. Твой отец бун­
товщик.
Старик сапожник, сосед, подошел, обнял его за плечи:
— Пойдем-ка, брат, лучше ко мне. Расскажу я тебе сказку...
232

...Кайзер бежал, конец войне, в Германии революция. Вернул­
ся отец. Дома разговоры:
— Россия, Ленин, Карл Либкнехт...
...Капповский путч. Победили рабочие. На всю жизнь запо­
мнилось: толстый вахмистр, негодяй и доносчик, ползает на ко­
ленях перед вооруженными людьми:
— Пощадите, у меня пятеро, мал мала меньше. Не оставь­
те сиротами!
Рабочие переглянулись, выругались.
— Живи. Черт с тобой!..
Потом пришли белые. Толстяк в мундире жандарма ходил с
группой офицеров из дома в дом:
— Этот...
— Этот...
— Этот...
Выводили на улицу. Лицом к стене. Выстрел...
По соседству жил некий Мейльман — тоже с фронта. Когда
формировались красные отряды, рабочие сказали ему:
— Записывайся! Ты ведь наш!
Мейльман только рукою махнул:
— Что вы! Не пойду! Хватит с меня воевать.
Явились белые:
— Ты фельдфебель запаса, будешь служить нам, не то рас­
стреляем.
Мейльман надел форму, стал служить.
В эти дни Вальтер многое понял...
...1924 год. Он штукатур, закончилась пора учения. Вступил
в комсомол. Теперь-то зададим жару буржуям!
Как-то началась забастовка. И вдруг партия разъясняет: дан­
ная забастовка — провокация. Агитируйте против. Сил у вас
мало, хозяева это учли и сами придумали забастовку, чтобы, по­
давив ее, запугать вас надолго.
233

Никак не мог согласиться. Что за черт! Как же я, комсомо­
лец, — и вдруг против забастовки?..
Работница, коммунистка из центра, принесла ему книгу:
— Прочитай. Поймешь.
Взглянул на обложку:
«Государство и революция».
Так он узнал, что истина не всегда лежит па поверхности:
без теории коммунисту нельзя...

Летом 1932 года Горриша тяжело ранило в уличной схватке
с фашистами. К тому времени он был уже в партии — профес­
сиональный революционер, командир красного полувзвода.
Отлежался. Поправился. Ходит по рабочим окраинам с порт­
фельчиком — агент общества «Страхование от пожаров». О, ка­
кой пожар следовало раздуть!

Власть захватили фашисты. Коммунистические организации
разгромлены. Лучшие товарищи расстреляны или томятся в тю­
рьмах. Партия в глубоком подполье. «Страховой агент» создает
боевые группы, восстанавливает старые связи, тысячи нитей,
которые казались навсегда перерезанными. В августе 1933-го
на его след напало гестапо. Партия сказала: «Отправишься в
эмиграцию — тобой рисковать мы не можем».
Началась эпоха скитаний: Саар — Франция — арест в Пари­
же — бегство — переход бельгийской границы — Брюссель —
Гент.
И вот Испания, интербригада, батальон имени Чапаева.
— Пусть люди знают, что, кроме гитлеровцев, кроме легио­
на «Кондор», в Испании сражаются и другие немцы.
234

Ему присвоили звапио сержанта. Его любили за открытый
нрав, за храбрость и умение. Пригодилась профессия каменщи­
ка: помогал строить укрепления.
Но к литературе он не был причастен, разве что провел од­
нажды на командный пункт батальона русского писателя в бере­
те, с трубкой. Потом уж только узнал его имя: Илья Эренбург...

Однажды комиссар батальона сказал:
— Будем выпускать стенгазету. Горриш, возьмешься?
Сержант Горриш был дисциплинированным солдатом, не стал
возражать, спросил только:
— А что такое стенгазета?
— Газета, которая висит на степе.
— Понятно...
Стал пробовать. Ничего не получалось, но вдруг им овладело
желание писать — Многое было пережито, увидено, хотелось все
это рассказать людям.
Долго трудился над первым рассказом. Наконец закончил,
принес комиссару:
— Вот, возьми на память. А меня пошли туда, к ребятам, в
окопы...
Франкистская пуля вывела его из строя. Лежа в лазарете, он
получил от комиссара письмо: «Нужны ли тебе книги? Кстати,
могу сообщить новость. Твой рассказ я переслал в Прагу, на
конкурс, в иллюстрированный журнал. Тебе присуждена первая
премия».
Из госпиталя снова на фронт. Офицерская школа. Погоны
майора.
Когда завершилась испанская трагедия, попал в лагерь во

235

Францию, в сороковом году вишийские власти выдали его
немцам:
— Отправляйся на родину, домой, к жене, к деткам.
Он знал, какая его ждет дома «жена».
Когда пересекли границу, на первой же немецкой станции в
вагон явилось гестапо.
Месяцы, годы пыток, мучений, ожидание неминуемой каз­
ни. И вдруг наряжают в солдатскую форму, выдают хлеб, сто
граммов колбасы:
— Господин Горриш, поздравляем: вы призваны в армию,
в батальон «999».
«999» — батальон смертников...

Всю жизнь он мечтал:
— Случится чудо, поеду в Советский Союз, увижу советских
людей, брошусь им на шею:
— Братья! Товарищи!

И вот ночь перед атакой. В руках у Горриша винтовка. Зав­
тра предстоит эта долгожданная встреча с русскими братьями.
Конечно, стрелять он не станет, пусть лучше его убьет красно­
армейская пуля. Но ведь так и не узнают, что шел он к ним не
как враг, отпихнут его труп ногой, плюнут:
— Фашистская гадина!
...В батальоне было шесть коммунистов. Шесть человек на
целый батальон — это очень мало. Но если эти шесть человек
коммунисты, они могут сделать то, чего не сделают сотни дру­
гих.
Всю ночь в окопах слышался сдержанный шепот. Это шесть
агитаторов проводили «разъяснительную работу».

236

Под утро, когда офицерский состав батальона был разору­
жен и ликвидирован, в небо взвилась сигнальная ракета:
— В атаку!
Горриш выскочил первым, что-то закричал, кинулся вперед,
но вдруг, зацепившись за проволочное заграждение, повис, глу­
по и беспомощно, как мешок.
Посмотрел: прямо на него двигались русские танки... Он за­
крыл глаза.
Очнулся от сильного удара по шее. Над ним стоял солдат с
красной звездой на пилотке.
Горриш поднял руки:
— Никс капиталист, нике капиталист! Бйн товарыш...
...Когда прйвелй в штаб, вытянувшись, доложил четко:
— Майор Вальтер Горриш прибыл в распоряжение своей
армий!
Его допросили.
— Чем подтвердите свое пребыванйе в йнтербригаде? Не
сохранилось лй свидетелей?
Он надолго задумался. Вдруг вспомнйл: командный пункт^
батальона, блйндаж, русский писатель в берете, с трубкой.
— Не знаю, знакомо ли вам это имя: Илья Эренбург...
Солдаты батальона «999» с оружием в руках перешли на
сторону Советской Армии.
В 1945 году Вальтер Горриш вернулся в Берлйн с совет­
скими войсками.
...Служба в народной полиции, работа с молодежью, кнйга
«За свободу Испанйй», потом рассказы, сценарий, повести, и
среди них великолепная — «Звучащий след» — приговор раейзму, гйевное слово протйв тех, кто разжигает вражду меж­
ду нацйями.
Литературное признание.
Я виделся с ним на приеме в Союзе немецких писателей:
237

чествовали гостей, которые приехали на юбилей Шиллера.
Горриш сидел слева от меня — худощавый, с обветренным
красным лицом, прямые русые волосы решительно откинуты
назад.
Встала Анна Зегерс, подняла рюмку:
— У нас сегодня еще один праздник. Нашему Вальтеру
Горришу пятьдесят лет. Выпьем за его здоровье и за его
книги.
Горриш смутился:
— Ну, это не так важно.
Мой сосед справа — драматург и прозаик — шепнул:
— Удивительный человек! Я вам о нем расскажу позже.
Кстати, почему у вас не переводят его книг? Вы щедро пере­
водите немцев, говорят, Москва зачитывается Ремарком.
Что ж...
Он обтер губы салфеткой и сказал еще тише:
— Ремарк Ремарком, а вот Горриша издавать нужно. Ина­
че нехорошо, неловко.

В тот день я узнал йсторию Вальтера Горриша, а Впослед­
ствии, прочитав в журнале «Нейе дейче литератур» статью о
нем Гельмута Гауптмана, написал этот очерк.
...Рассказывают, что, став уже признанным литератором,
Горриш отправился однажды па молодежный воскресник в
Берлине: строили клуб или театр, точно не знаю.
Он клал кирпичную стену, работал споро и с таким умени­
ем, что кто-то, глядя на пего, спросил:
— Ты что, каменщик?
Горриш ответил:
— Писатель.

ДВА ПОЭТА

К аким будет будущее? Об этом сейчас думают многие.
Одним мерещатся чудо-города, межконтинентальные про­
гулки, другим — пепелища новой войны, земля, убитая
стронцием, «конец света». Взгляд на будущее определяется
тем, как живет человек сегодня.
Поэты Гельмут Прейслер и Христоф Мекель почти сверстни­
ки, оба немцы, оба принадлежат к тому поколению, которое
еще помнит войну, но духовно формировалось уже в дни мира.
Гельмут Прейслер живет в Германской Демократической
Республике. Я знал его еще в те времена, когда он был сту­
дентом Лейпцигского литинститута. Окончив курс, он отпра­
вился на Одер, ла молодежную стройку. Город металлургов —
Айзенхюттенштадт — строили все: штукатуры и лирики, мо­
лодые инженеры и философы. На глазах у людей прошлое пе­
рерастало в будущее. Я видел город металлургов в 1959 го­
ду — в очерке «Зееловские высоты» изложены мои впечатления.
В 1961 году, в мае, произошла моя вторая встреча с Айзенхют­
тенштадтом. Город вырос, в нем возникли новые дома и пред­
приятия, которые два года назад были кубиками макета.
Главное все же в другом. В 1959 году Айзенхюттенштадт на­
зывали «городом будущего», он был в известной степени «об­
разцово-показательным», теперь же разница между жизнью в
Айзенхюттенштадте и жизнью, скажем, в Эрфурте или в Гал­
ле значительно уменьшилась: социалистический «стиль» мо­
лодого Айзенхюттенштадта усваивается старыми городами,

239

feceii республикой. Это и есть победа нового над старым, слия­
ние сегодняшнего с завтрашним.
В Айзенхюттенштадте Гельмут Прейслер написал поэму
«Голоса грядущих», последнюю часть трилогии. В первой ча­
сти посмертно исповедовались люди, загубленные фашизмом.
Это был расчет с прошлым. Вторая часть, «Голоса живых», —
слово о настоящем, лирическая исповедь строителей новой
жизни. Наконец настало время заговорить тем, кто придет нам
на смену. «Голоса грядущих» — своеобразный репортаж из бу­
дущего, которое не /за горами. Это не просто фантазия, и не че­
рез отдаленные века «грядет» лирический герой поэмы Прейслера. Он уже существует и, может быть, учится в одной из
школ Айзенхюттенштадта. Не его ли я видел на улице Комсо­
мола в синем пионерском галстуке: немецкие пионеры встреча­
ли ребят из Чехословакии. У Прейслера были основания «пред­
видеть» ситуацию, изложенную в стихотворении «Лйдице»...
Христоф Мекель — поэт из Федеративной республики.
Покуда Прейслер строил свой новый город, Мекель осматри­
вал «священные камни Европы». Завершив учение в Мюнхен­
ской академии живописи, он уехал во Францию, на Корейку,
путешествовал по Италии, Грецйи, побывал в Скандинавских
странах. Он был «вольной птахой» — живописцем и лйриком,
никто не требовал от него «связи с производством». Стихи
Прейслера, наверно, показались бы ему слишком «земными».
В первом сборнике Мекеля действуют матросы, ангелы, черти,
персонажи причудливых снов.
В Штутгарте, в издательстве «Дейче ферлагс-анштальт»,
мне в качестве сувенира преподнесли новую книжку Меке­
ля — «Гудки в тумане». «Дейче ферлагс-анштальт» — издатель­
ство, которое в основном пропагандирует «западный» образ
существования, а социализм считает «нежизненным». Как
лирик, Христоф Мекель вполне устраивает своих издателей:
240

он не призывает к социальному переустройству общества, не
касается вопросов политики, он индивидуалист, свободный от
«опасных» влияний.
И тем не менее в аполитичной, абстрактной книжке Христоф Меке ль, размышляя о будущем, изобразил настоящее.
Эпоху «экономического чуда» он именует временами, бесслав­
ней которых еще не бывало на свете. Он попытался заглянуть
в будущее и ужаснулся: он увидел, как тонет общество, в ко­
тором он живет, и ему показалось, что гибнет весь мир.
Христоф Мекель отразил отчаяние, тоску молодежи,
вскормленной идеологами «холодной войны». Единственно, на
что он рассчитывает, — это на избавительницу-смерть, на
некий «потоп», который «решит все сомнения». Невеселая
перспектива, невеселые мысли...
Я перевел стихи Прейслера и Мекеля и хотел бы, чтобы
они были напечатаны рядом. Усадим двух этих поэтов «за один
стол», и перед нами предстанут две Германии, две жизни, два
взгляда на будущее.
ГЕЛЬМУТ ПРЕЙСЛЕР
(Германская Демократическая Республика)

Из книги «ГОЛОСА ГРЯДУЩИХ»
Девятая симфония

Обнимитесь, миллионы,
Слейтесь в радости одной!
Шиллер. «К радости»
Бетховен. Девятая симфония

Разливом Девятой симфонии
открывается новая эра...
16 Л. Гинзбург

241

Итак,
обнялись миллионы,
сплоченные Дружбой и Миром.
Радость,
обретшая плоть,
воцарилась на свете,
и над шатрами планет
творец-человек торжествует.
Новая эра,
ты воплощение снов
и смутных догадок поэтов!

Лидице

Над пеплом деревни Лидице
выросли красные розы,
вырос розовый город,
и в городе этом живут
дальние внуки убитых.
Я люблю одну девушку в Лидице,
эта девушка любит меня —
дальнего внука убийц...

О, счастливое время
для Ромео с Джульеттой!
Люди и звери

Крупные рыбы
еще пожирают рыбешек,
сильные птицы
слабых лишают гнезда,
хищные звери
еще раздирают друг друга.
Все еще в мире идут
петушиные битвы,

М2

псы из-за кости
ДРУГ Другу вгрызаются в горло,
волки по-прежнему алчут
крови невинных ягнят.
Но человек на земле
стал наконец человечным.
Костер

О, какое тепло от костра,
в котором сгорели
мобилизационные планы
всех государств,
все призывные повестки
и все войсковые уставы!
О, какая волна
захлестнула ликующий мир,
когда в море
швырнули оружье всех армий!

О, какой это праздник —
освобожденье от страха!
Счастлив тот,
кто сегодня родился на свет,
счастлив тот,
кто до этого праздника дожил!
Любовь

Наша любовь
без ненависти,
наша мечта
без страха,
наша верность
не знает корысти,
а надежда
не знает тоски.
243

Никто нам не угрожает,
нам ничто не готовит разлуку:
в мире —- мир.
ХРИСТОФ МЕКЕЛЬ
(Федеративная Республика Германии1)

Из книги «ГУДКИ В ТУМАНЕ»
В будущем...
С нашего тонущего корабля
разбегаются в страхе последние крысы.
Ни надежд, ни спасения не суля,
свет своих маяков пригасили мысы.

Ничего... Это страшно только сначала...
Сделай третий глоток — и не будешь глуп:
нам на дне океан уготовил причалы,
посмотри, как нас тянет, как манит глубь.

Мы доверимся смерти и, хамелеоны,
примем тотчас окраску морского дна.
Мы идем туда медленно и отрешенно
от любви, которой земля бедна.
Пьем смертельный напиток спокойно и мудро
и встречаем, стакан поднося ко рту,
эту ночь, за которой не будет утра,
этой каменной старости немоту.
Когда я проснулся

Когда я утром наконец проснулся,
я понял, что, конечно, опоздал.
Они уже уехали отсюда —все, как один. Все города и села.
244

Ни каМня не осталось, ни травйнкй,
за ними следом ускользнули реки,
ушла пустыня, и морские дюны
не утерпели: тоже уползли.

Мир был похож на опустевший дом.
И только в вышине, над головою,
как лампочка, что вывернуть забыли,
висела одинокая звезда...
Держа в руке последнюю кукушку,
лежал я там, где прежде лес чернел...
Гимн

Вся в лохмотьях — заплата пришита к заплате —
смотрит в зеркало неба моя страна,
чуть кокетничая древним своим нарядом...
Я живу здесь, в стране неизбывных слез.
Стены плача — это ее границы.
Здесь живу я, в стране, полюбившей смерть, —
о, искусство гробовщиков украсило недра земные!

Здесь скелетами вымощены шоссе.
Вастйчйтельна смерть — ненасытный растратчик.
И Дымят под могучим, бессмертным солнцем
прокопченные скорбные фабрики смерти.
Я живу среди отзвуков давних рыданий,
средь непрочности жизни и прочности смерти,
я привязан к стране этой против собственной воли,
силой страха и чувством самосохраненья —
осторожностью. Так на спине у слона
кувыркается акробат-обезьяна.
Я живу в стране, полюбившей смерть...
Дети этой страны погибли, не зная надежды.
Ничего для меня не осталось. Осколки... Осколки...
245

È этй днй

Эти дни, для которых мы рождены,
мерещились нашим отцам
как «счастливое завтра».
Но бесславней, наверно,
еще не бывало времен:
тот, кто выживет,
вспомнит о них,
как о черном минувшем...
Я живу в эти дни
в казематах неверья:
все зыбко, непрочно.
Жизнь хрупка,
словно карточный домик,

й я озабочен одним:
приспособиться к боли,
привыкнуть к утратам,
сделать так, чтоо улыбка моя
не казалась гримасой.
О, как истины плоски!
Как сумрачно солнце полудня!
Плоскость... Плоскость...
И некуда спрятать мечту,
беззащитна укрытья лишенная вера.

Но остались еще основанья
для веры, для робкой надежды,
что еще переменится
направление ветра.
Неужели лишь хамелеоны,
цвет золы и окраску пожарищ приняв,
уцелеют, незримы для хищника — смерти

Так с надеждой я думаю
о грядущем всемирном потопе,
246

4to решйт наконец все сойнейЬй,
смоет все,
что нас нынче в отчаянье ввергло
и в трепет.
И погибнут одни,
но другие — они уцелеют
и увидят, как схлынут,
утихомирятся воды...

ОСВОБОЖДЕНИЕМ ШИЛЛЕР

I
Ö чем говорит нашей душе имя Шиллера? Что значит Шил­
лер для русских?
Это — баллады Жуковского, мальчик Лермонтов, увлечен­
ный переводом «Перчатки», и шестая глава «Онегина», где в
ночь перед дуэлью Владимир Ленский «при свечке Шиллера
открыл» й в подражание Шиллеру написал свое «Куда, куда
вы удалились..;»
Это — пушкинское послание лицейским друзьям: «Погово­
рим о буйных днях Кавказа, о Шиллере, о славе, о любви»; и
слезы на глазах Герцена: «Шиллер! Благословляю тебя, тебе
я обязан святыми минутами начальной молодости...»
Это — юность Достоевского («Я вызубрил Шиллера, гово­
рил им, бредил им»), юность Кропоткина, заклинание Некра­
сова: «Наш падший дух взнеси на высоту...»
В семидесятых годах это маленький, набранный готическим
шрифтом томик на столе у петербургской курсистки. «Чего не
исцеляют лекарства, исцеляет железо; чего не исцеляет же­
лезо, исцеляет огонь» — слова Гиппократа, эпиграф к «Разбой­
никам», еще одно подтверждение того, что пришло время огню,
и жестяная банка, начиненная «гремучим студнем», летит под
колеса царской кареты: «In tyrannos!»
Шиллер... Это Несчастливцев пугает помещицу Гурмыжскую
монологом Карла Моора. Потом это оцепеневший зал Малого
театра, Ермолова — Иоанна д’Арк.
248

Через весь Девятнадцатый век, навстречу двадцатому pÿkâ
об руку с лучшими людьми России прошел Фридрих Шиллер.
Еще иенские филологи гадали, к какой бы его школе при­
числить, а Белинский уже нашел для него определение: «адво­
кат человечества». Шиллер был для Белинского поэтом, «гово­
рящим нам русскими звуками, русской речью». Позднее при-1
мерно то же самое сказал Чернышевский. Он назвал Шиллера
«своим поэтом, участником в умственном развитии нашего об­
щества».
Великая революционная буря не отбросила Шиллера назад,
не оставила в прошлом, а подхватила его и унесла с собой, В
наши дни. Фердинанд и Луиза с подмостков красноармейского
театра времен гражданской войны звали бороться за справед­
ливость; мужество Вильгельма Телля вдохновляло чапаевских
пулеметчиков.
Проходят годы, меняются актеры, стареют тексты перево­
дов и появляются новые, а благодарные слезы зрителей в
Москве, в Великих Луках, в Ташкенте по-прежнему провожа­
ют в последний путь Марию Стюарт в тот миг, когда, одетая
в праздничный белый наряд, она произносит прощальное:

Не поминайте лихом
Злосчастную...

II
Этот адвокат человечества, глашатай свободы, Шиллер —
собеседник богов, охвативший своей поэзией весь мир, — вы­
рос не на Олимпе и первые впечатления бытия черпал от­
нюдь не в елисейских садах.
Место действия той ненаписанной трагедии, которой была
жизнь Фридриха Шиллера, — захолустная, раздробленная на
249

карликовые княжества феодальная Германия. Колыйага Исто­
рии словно навсегда завязла здесь в непролазной гряэи дорог,
разбитых Семилетней войной. Декорациями служат не древние
замки и античные портики, а убогие особнячки с их геранью,
палисадниками и заспанной физиономией хозяина в колпаке,
с неизбежной фарфоровой трубкой в зубах. Не звуки кефар,
не песнопения ангелов, а протяжный храп немецкого Михеля
сопровождает пламенные монологи главного героя.
В возрасте тринадцати лет его вырвали из родительского
дома и заперли в «Военный питомник» — академию вюртемберг­
ского герцога Карла-Евгения. Боясь навлечь на себя герцог­
скую немилость, майор Каспар Шиллер собственнолично сдал
своего сына академическому начальству. В тот день —16 янва­
ря 1773 года — бесстрастная рука писаря зарегистрировала:
«Доставлен с обмороженными ногами, телосложение средней
крепости, почерк посредственный. Принято: синий камзольчик
без рукавов — 1, штаны — 1, нижняя рубаха — 1; туфли; чулки
льняные; деньги — 43 крейцера». Подросток Иоганн-ХристофФридрих Шиллер стал воспитанником номер четыреста сорок
семь.
Ворота захлопнулись. Впереди — шесть лет учения, без еди­
ного дня каникул. Свидания с родителями только через ре­
шетку; переписка запрещена. Новичкам объяснили правила
этикета: лица дворянского происхождения обязаны целовать
герцогу руку, все остальные — подол сюртука. Шиллер — сын
трактирщицы и полкового фельдшера — принадлежал ко вто­
рой категории.
Каждую субботу герцог исповедовал воспитанников. Буду­
щим юристам, врачам, офицерам — красе и оплоту государст­
ва— вменялось в обязанность каяться в грехах и оговаривать
товарищей. Из них растили доносчиков, верноподданных тупиц.
В отличие от царскосельского лицея, вюртембергская «ака250

Де Мия» не знала своего Куницына, а среди однокашников
Шиллера не оказалось Пущиных и Кюхельбекеров.
Однажды на него донесли. Вытянувшись в струнку и гля­
дя своему герцогу прямо в глаза, некий воспитанник доложил,
что ученик Шиллер взял у него в долг булку. Возмездие в ви­
де двенадцати ударов ивовых розог последовало незамедли­
тельно.
Подобная обстановка учила быть осторожным в выборе
друзей. Фридрих фон Ховен вспоминает: «Шиллер отличался
разборчивостью и признался однажды, что, выбирая друзей,
руководствуется скорее добротой сердца и кротостью харак­
тера, чем талантами и духовными качествами. Больше всего
он ненавидел подлость, низость, злость и высокомерие. Людей
ограниченных он переносил легко; ограниченных, но добрых
защищал».
Поэт, который вошел в сознание человечества как певец
юности и свободы, не знал в своей жизни ни того, ни другого.
Шиллер писал свои первые вещи тайком от начальства, со­
блюдая величайшую осторожность, прибегая к хитрости. Для
того чтобы работать, он прикидывался больным: в лазарете
свет не гасили до утра, а под матрацем легко было спрятать
рукопись.
Из отчаянного протеста против насилия рождались «Раз­
бойники» и ранняя шиллеровская лирика. В ней впервые про­
явились основные качества Шиллера: юношеская непосредст­
венность, яростный темперамент борца и безграничная доб­
рота, свойственная только сильному человеку, который не
нуждается в заступничестве, а сам испытывает потребность
заступаться за слабого.
Когда сейчас перечитываешь ранние стихи Шиллера, мно­
гое в них может показаться старомодным: наивная аффекта­
ция, многословие, чрезмерная возвышенность лексики. Но по251

Нробуем взглянуть йа них новыми глазаМй — й мы как бы заново откроем для себя окаменевшие тексты.
Вот «Дурные монархи» — ода, исполненная громоподобных
проклятий в адрес тиранов и деспотов. Шиллер написал свою
оду в подражание «Гробнице государей» Фридриха Даниэля
Шубарта. Шубарт был видным поэтом, властителем дум, и
Шиллер считал его своим кумиром. Этому способствовало и то
обстоятельство, что Шубарта постигла трагическая судьба: на
долгих десять лет по приказу все того же герцога Карла-Евге­
ния он был заточен в крепость Гогенасперг.
«Дурные монархи» повторяют мотивы и ситуацию стихо­
творения Шубарта. Оба поэта говорят о конечной бренности
всемогущих монархов, о высшем суде, перед которым бессиль­
ны золото и земная власть. И все же Шиллер привнес в свои
стихи нечто новое. Оказавшись по ту сторону земного бытия,
шиллеровские «увядшие монархи» остались теми же негодяя­
ми и плутами, что и на грешной земле. Они готовы перехит­
рить самого господа бога, судьбу, и даже смерть не может ни
исправить их, ни покарать по заслугам. Вот почему в стихо­
творении Шиллера «высшей инстанцией», способной вынести
окончательный приговор, является не божий суд, а гневное
слово поэта:

Прячьте же свой срам и злые страсти
Под порфирой королевской власти,
Но страшитесь голоса певца!
Сквозь камзолы, сквозь стальные латы
Все равно пробьет, пронзит стрела расплаты
Хладные сердца!
Здесь уже слышен отдаленный рокот близящейся бури, и
не вина Шиллера, что буря эта пройдет стороной.
Сквозь казарменные стены —из самой жизни, а не из чу­
252

жих книг — прорвался к Шиллеру разноголосый говор толпы
и ожил, загудел в его стихах.

Слышишь? Выгляни в окно!
Средь дождя и мрака
Я торчу давным-давно,
Мерзну, как собака.
Ну и дождь! Потоп кругом!
Барабанит в небе гром.
Спрятаться куда бы?
До чего же ливень зол!
Мокнут шляпа и камзол
Из-за вздорной бабы...
Дождь и гром. В глазах черно.
Стерва, выгляни в окно!
(«Мужицкая серенада»)

В своих стихах он любил устраивать потешные судилища.
Есть у него суд над Венерой и суд над богом пьяниц — Баху­
сом. Дотошности, с которой здесь собраны улики, отягчающие
и смягчающие вину обстоятельства, мог бы позавидовать лю­
бой юрист. Имитируя голос свидетелей, он не стесняется в
выражениях. Венера у него — «шлюха», «ведьма», «стерва»,
«каналья», «сводница», «потаскуха», «блудница», «шельма», «га­
дина», «хищная змея». Ее дразнят и предают анафеме. Так и
видишь сухопарую, с поджатыми губами свидетельницу, у ко­
торой обворожительная богиня отбила супруга. Это уже быт,
жанровая сценка. Их тут полный зал, потерпевших: короли
и философы; сгорбленные, желтолицые юнцы, ужаленные лю­
бовью; жгучие дамы, которые, «проклиная немощных мужей,
страстно ищут в полумраке храма то, чего им не дал Гиме­
ней», — словом, все человечество оказывается жертвой пре­
красной язычницы, и поэтому осуждать ее незачем да и не­
кому.
263

Так Шиллер полушутя воспевает всевластие любви и ее
победу. G Бахусом он расправляется круче: по давнему кресть­
янскому обычаю, сажает в вертящуюся клетку — своеобразный
вытрезвитель, в который помещали пьяниц и заставляли кру­
житься, покуда из головы не вылетит хмель. Но и здесь дело
кончается миром: Бахуса прощают и отпускают на волю.
Улепетывай-ка, живо!
Мы ведь, парень, незлобивы.
Без этих стихов не понять ни «Коварства и любви», ни
«Дон Карлоса». Человеколюбие Шиллера основано на убежде­
нии, что человек прекрасен. Он подобен богу не только ду­
шой, но и лицом, плотью. Для этого «идеального» Шиллера
плотское означает божественное. В «Достоинстве мужчины»
он в упоении восклицает:

Лицом подобен богу я
И вынужден признаться,
Что пью свободно из ручья,
Где небеса струятся,
Да, я — мужчина! И клянусь:
Немало это значит!
Что это? Утверждение своего физиологического «я», к ко­
торому стремился обезличенный казарменной муштрой «вос­
питанник номер четыреста сорок семь»? В какой-то степени —
да. Но это ощущение перерастает в иное:

Да, я — мужчина! Суть мою
Вам лира доказала.
На ней победу я пою,
Мне хныкать не пристало...
254

Тиранов я могу стереть
Победным талисманом
И рад скорей в огне сгореть,
Но не служить тиранам...

Трудно найти более беспощадное осуждение ханжества,
духовного бесплодия, жалкой морали кастратов, чем эти сти­
хи — плевок в лицо ни на что не годным современникам:
Эх, племя! Не душа — а пар!
Без пользы и без славы
Вы прошутили высший дар —
Свое мужское право!..

Едва завидят женский взгляд,
Они дрожат и млеют,
И замирают, и скулят,
Хотят, да не умеют.

Мрачнеют сердцем и лицом...
Не зря их зависть гложет:
Кто не способен быть отцом,
Тот и любить не может!
Шиллер прорвался далеко, в девятнадцатый век. Не было
бы ничего удивительного, если бы кто-нибудь принял это за
стихи Гейне. Не забудем, однако, что в «Достоинстве муж­
чины» содержится основная мысль «Разбойников», где эпи­
графом служит латинское «In tyrannos!», а Карл Моор прокли­
нает «хилый век кастратов», не способных «на великие дея­
ния».
«Великие деяния» предполагали великую любовь к людям.
Среди ранних стихотворений Шиллера особенно традиционным
кажется на первый взгляд «Детоубийца» — экзальтированная
исповедь молодой женщины, брошенной соблазнителем и в от­
чаянии загубившей своего ребенка. Здесь все аксессуары
255

романтической поэзии: сентиментальные ламентации, проща­
ние с жизнью, проклятия, посылаемые накануне казни не­
верному другу. Но послушайте, как разговаривает со своим
«Иосифом» шиллеровская детоубийца, и перед вами предста­
нет не условная фигура, а живой человек, «действующее
лицо»:

О, изменник! Иль тебе нет дела,
Как страдала молодая мать?
Это горе — горе без предела —
Тигра бы заставило дрожать!
Парус поднят, ты ушел надменно,
Вслед тебе смотрела я в слезах.
Девушкам на побережье Сены
Ты скулишь фалыпивейшее «ах!»...
В этом отрывке и законченный образ тщедушного соолазнителя, и характеристика самой героини: горечь, презрение,
обида.
«Адвокат человечества», который выступал в «Дон Карло­
се», «Марии Стюарт», «Орлеанской деве», достаточно зримо
проявился в этих еще незрелых юношеских стихах.
Его захлестывало сострадание. Когда умер Христиан Веккерлин, товарищ по «академии Карла», Шиллер написал
«Элегию на смерть юноши». Сетования на неумолимость смер­
ти, размышления о бренности всего земного, и вдруг — «бунт»,
приступ ярости, несогласие с самим мироустройством, вызов
всем земным и небесным силам:

Пусть вопит припадочной кликушей
- Клевета! Пусть, брызгая слюной,
Злобствуют обман и криводушье, —
Там они не властны над тобой!
256

Шелудивый отпрыск правосудья,
Незаконнорожденный закон.
Оптом продает людские судьбы,
Но бессилен пред тобой и он!..

Пошлой жизни с мертвыми делами,
Суеты ленивого труда,
Неба, заселенного чертями,
Взор твой не увидит никогда!

À затем —высшее прозрение, гимн жизни и любви, которая
торжествует над смертью, то самое, что позднее отзовется в
оде «К радости», в Девятой симфонии Бетховена:

Сын земли — он в землю возвратится.
Ветер подхватит пепел мертвеца.
Но любовь его да будет длиться
И любви вовеки несть конца!..
...14 декабря 1779 года в Штутгарте празднуют трехлетие
«академии». Среди почетных гостей — человек с величествен­
ным лицом римского императора. Это Гёте — автор «Геца» й
«Вертера». Трижды к столу подходит долговязый, с длинной,
как у гуся, шеей выпускник медицинского факультета. Он по­
лучает награды по трем предметам. Наклонившись к высокому
гостю, герцог шепотом сообщает:
— Из этого Шиллера может выйти толк. Его диссертация
о «Философии физиологии» не лишена достоинств, в ней много
огня. Но, к сожалению, огонь этот еще слишком силен. Имен­
но поэтому я думаю, что будет очень хорошо продержать Шил­
лера в академии еще год, чтобы жар его поостыл,
Гёте снисходительно кивает. Ему еще не известно, что по­
томки навсегда свяжут имя «этого Шиллера» с его собствен­
ным именем, что лучшие годы его жизни будут озарены све­
том их дружбы и что двадцать шесть лет спустя, насупив

17 Л. Гинзбург

257

старческие брови, он будет держать в руках череп своего по­
койного друга, угрюмо повторяя про себя слова эпилога, ко­
торый он приписал к шиллеровской «Песне о колоколе»:
Его ланиты зацвели румяно
Той юностью, конца которой нет,
Тем мужеством, что поздно или рано,
Но победит тупой, враждебный свет,
Той верой, что дерзает неустанно
Идти вперед, терпеть удары бед,
Чтоб среди нас добро росло свободно,
Чтоб день пришел всему, что благородно.
Но все это —после, после, а пока Шиллер по-прежнему то­
мится в своей «академии», продолжает работать над «Разбой­
никами» и составляет антологию лирики, единственным авто­
ром которой является он сам. Эту антологию напечатали в
Штутгарте, но на титульном листе было указано иное место
издания — «Тобольск». Герцог, однако, очень скоро узнал, что
опасный смутьян сочиняет все эти подписанные разными псев­
донимами стишки не в далекой Сибири, а в пределах его
собственного герцогства.
В 1781 году Шиллера без офицерского звания выпускают
из «академии». Ему вручают диплом врача и назначают пол­
ковым лекарем в штутгартский гарнизон с нищенским жало­
ваньем —18 гульденов. На это событие он откликается шу­
точным стихотворением «Зимняя ночь»:

Вчерашний мальчик — ныне врач военный.
Не служба — благодать!
Но пузырем, рожденным мыльной пеной,
Привык он грезы называть...
В конце стихотворения Шиллер не отказался от своеобраз­
ного манифеста:
258

Дуй в соломинку, гони мечты по cBeiÿ —
Лишь сердце ты б сберег,
Чтобы венец германского поэта
Навеки сохранить ты мог!

Что

ж!

С детством было покончено.
«Через печальную, мрачную юность, — вспоминал Шил­
лер, — вступил я в жизнь, и бессердечное, бессмысленное вос­
питание тормозило во мне легкое, прекрасное движение первых
зарождавшихся чувств. Ущерб, причиненный моей натуре
этим злополучным началом жизни, я ощущаю по сей день».
Эти строки писал уже известный поэт, признанный в Гер­
мании и во всей Европе...
Пройдут годы, исследователи тщательнейшим образом про­
штудируют «первый период творчества Шиллера», разложат
по полочкам его стихи, письма, невзначай оброненные выска­
зывания. Но они не заметят ни «Мужицкой серенады», ни
«Вытрезвления Бахуса», ни «Зимней ночи», где столь отчет­
ливо проявился его великий дух. Эти стихи не войдут ни в
одно из собраний сочинений Шиллера, предназначенных для
более или менее широкого круга читателей, и только в акаде­
мическом шестнадцатитомнике они будут числиться в разде­
ле «Приложения».

Ш
«...B то время, когда искусство все более унижается до
положения трусливого раба богатых и могущественных сласто­
любцев, особенно благодетельно для общества, если находит­
ся великая личность, которая показывает, на что еще способен
человек... Так хотелось бы пожать руку своему благодетелю,
увидеть в его глазах слезы радости и вдохновения, ободрить
17*

259

его, если в минуты усталости он усомнился, достойны ли его
современники того, чтобы он трудился для них...»
Это отрывок из письма, полученного Шиллером из Лейпци­
га от группы почитателей.
А вот письмо от отца:
«Любезный сын! Здесь, в Германии, театральный поэт —
это всегда тЬлько маленький человек. Если бы ты жил в Анг­
лии и там увидела бы свет твоя... трагедия, ты наверняка
смог бы стать счастливым, в то время как тут ты вынужден
думать только о том, как бы не навлечь на себя немилость
какого-нибудь князя. Право же, медицина дала бы тебе бо­
лее верный кусок хлеба и более прочную репутацию».
В Мангейме состоялась премьера «Разбойников». Переоде­
тый в штатское платье, прибывший тайком на премьеру,
Шиллер йз-за кулис наблюдает за зрительным залом. Там
творится нечто неописуемое. Незнакомые люди обнимают
друг друга, юноши с горящими глазами сжимают кулаки: они
готовы хоть сейчас драться за справедливость.
...В Штутгарте объявили приказ герцога: за самовольную
отлучку из гарнизона подвергнуть лекаря Шиллера двухне­
дельному аресту на гауптвахте.
...В «Эрфуртской ученой газете» статья известного крити­
ка Томме посвящена Шиллеру: «Если мы имеем основание
ждать появления немецкого Шекспира, — то вот он налицо».
...Примерно, в это же время —новое распоряжение герцо­
га: лекарю Шиллеру категорически запрещается писание ко­
медий и других каких-либо сочинений, кроме медицинских.
Впредь за нарушение приказа он будет подвергнут заточению
в крепость на длительный срок...
Из этого трагического противоречия между пришедшей
так неожиданно славой и положением раба, кажется, не бу­
дет выхода.
260

И вот отчаянная попытка разорвать железную цепь. В ночь
на 23 сентября 1782 года по дороге из Штутгарта в Людвигс­
бург мчится карета, в ней — двое, закутанные в темные пла­
щи. На них никто не обращает внимания: в городе сегодня
большое торжество, чествуют прибывших из Петербурга го­
стей— великого князя Павла Петровича (будущего Павла I) и
его супругу Марию Федоровну, племянницу герцога. У Эслингенских ворот карету останавливает заспанный страж:
— Стой! Кто такие?..
— Доктор Риттер и доктор Вольф. Едем в Эслинген...
Они долго блуждают по кружным дорогам, опасаясь пре­
следователей, и к утру пересекают грапицу Вюртембергского
герцогства. «Доктор Риттер» — это Шиллер, «доктор Вольф» —
его друг, бедный музыкант Андреас Штрейхер. Что ждет их
впереди? Стоит ли заглядывать в будущее?
— Кто знает, может быть, тебе повезет, и ты еще станешь
министром, как Гёте, — улыбается Штрейхер. — Смотри, устрой
меня тогда капельмейстером...
В жизни Шиллера начинается период скитаний...
В наши дни на фасадах старых домов в Мангейме, во
Франкфурте, в Заксенхаузене укреплены мемориальные доски,
а на городских площадях стоят несуразные памятники: в рим­
ской тоге, с лавровым обручем на челе, бронзовый Шиллер
горделиво взирает на потомков.
Всезнающие гиды дают пояснения:
— Здесь он жил под именем доктора Шмидта...
— Здесь он читал «Заговор Фиеско»...
— Здесь в его груди вспыхнуло первое чувство...
В местечке Оггерсгейм хозяйка крохотного кабачка и сей­
час еще утрет носовым платком сентиментальные слезы:
— Подумайте только!.. Он ночевал у нас на скотопригон­
ном дворе.
261

Бауэрбах близ Меннингена гордится тем, что Шиллер на­
писал здесь «Коварство и любовь».
Все это стало сегодня легендой, историей литературы, во­
шло в беллетризованные биографии, но тогда, сто шестьдесят
семь лет назад, не было ни гидов, ни мемориальных досок, ни
бронзового классика, а была осень, лил дождь и усталый бег­
лец с первыми признаками туберкулеза на лице пытался най­
ти для себя хоть какое-нибудь пристанище.
Но именно здесь, в этих глухих и унылых местах, к Шил­
леру пришло то драгоценное свойство, которое сделало его
великим поэтом: знание жизни, способность отталкиваться в
своих стихах от самых обыденных явлений и переходить от
них к поистине всемирным обобщениям. Шиллер всегда кон­
кретен, привязан ко времени и месту действия, однако стихи
его объемлют космические пространства, историю, природу,
вечность.
В его «Пуншевой песне» дан рецепт приготовления
пунша настолько точный, что он мог бы быть напечатанным
в поваренной книге: лимон, растопленный в огне сахар, вода
и вино. Но эти «элемепты» для Шиллера — четыре главенст­
вующие силы, внутренней связью которых держится «чертог»
мира: лимон — горечь, жгучесть; сахар — услада; вода —уми­
ротворение; вино — оживление.
Найти в конкретном, в обыденном формулу мироздания —
не в этом ли высшее назначение поэзии и не этому ли учит
пример Шиллера?
«Песнь о колоколе», эта сложная и противоречивая фило­
софская поэма, в которой воспроизведен весь земной путь че­
ловека — от колыбели до гроба — и рассмотрены главные этапы
развития общества, может быть отнесена к самой настоящей
«производственной лирике», если пользоваться современной
терминологией. Иные строки звучат как инструкция:

262

Больше в яму положите
Дров сосновых, дров сухих,
Чтобы сжатое в укрытье
Пламя охватило их.
Медь сперва расплавь,
Олова прибавь...
Смесь бурлит водоворотом,
Стержень опусти в струю:
Чуть покроется налетом —
Время приступать к литью...
(Перевод И. В. Миримского)

Гениальность найденного Шиллером приема в том и состо­
ит, что «технологическая» часть дана не сама по себе, а в
едином сплаве с философской идеей поэмы: труд и жизнь, на­
значение, цель и смысл труда. Каждый этап изготовления
колокола соответствует определенному этапу в жизни чело­
века; удары будущего колокола возвестят рождение, свадьбу,
смерть, пожар, восстание, но первый его зов будет о мире.
Отсюда ответственность мастера за свой труд, ответственность
человека за то, чтобы колокол звал к миру и согласию.
Мне хотелось бы, чтобы «Песнь о колоколе» перечитали
наши поэты и критики. Может быть, они нашли бы ответ па
долголетние споры о том, допустимы ли в поэзии производст­
венные термины и тематика. Шиллер не побоялся ввести в
свою поэму «поташ», «олово», «бревна». Это у него сказано:
«Вдруг да сплав не тот? Вдруг да газ пройдет?» Но под пером
Шиллера производственный процесс превратился в процесс
духовный, литье колокола — в высокий акт творчества, а тех­
нологические описания — в поэзию, ибо
В том человеку украшенье
И честь, живущая века,

263

Что сердцем чует он значенье
Того, что делает рука.
(Перевод Й. В. Миримекоъо)

Впрочем, и «Песнь о колоколе», и «Пуншевая песня» от­
носятся к поздней лирике Шиллера, но эти стихи приходят
па память, когда читаешь рассказы Шарлотты фон Ленгефельд
о юношеских скитаниях будущего ее мужа:
«Путник искал прибежище в душных, тесных хижинах,
где люди обитали вместе со скотиной. Слабый свет лучины
озарял убогую обстановку, и фантазия, привыкшая парить в
небесах, общаться с возвышенными предметами и забывать о
том, что человек вынужден добывать себе пропитание трудом
и потом, — сколько богатства приобретала она в этой глуши!..
Главной чертой в характере Шиллера было умение устремлять
свою фантазию на картины самой простой, обыденной жизни
и находить прелесть там, где другая натура погибла бы, не
найдя для себя никакой пищи».
Эта способность Шиллера воспламенять свой дух от со­
прикосновения с предметами «низкими», видеть великое в
малом, божественное в заурядном помогла ему в деревушке
Лошвиц, близ Дрездена, явственно представить себе страсти,
разыгравшиеся при дворе Филиппа II, романтический ветер
Испании, который бушует в ямбах «Дон Карлоса». Благодаря
этой способности в кривобоком особняке в Лейпциге на весь
мир прозвучали слова оды «К радости»:
Обнимитесь, миллионы!
В поцелуе слейся, свет!

Веймарский дом Шиллера мало напоминает жилище ге­
ния: глобус, часы, гитара на стене, застланная стеганым одея­
лом кровать. Когда сюда пришел побывавший перед тем в

264

доме Гёте молодой Теккерей, он наделил обоих эпитетами:
«добрый Шиллер ивеликий Гёте».
Величественность не вяжется с обликом Шиллера, хотя
скульпторы вот уже полтора века изображают его безглазым,
с мраморным надменным лицом. Говорят об отвлеченности его
лирики. Но вот что сказал сам Шиллер о сборнике любовных
стихов Тика. Составив перечень предметов, упоминаемых в
этих стихах, и не обнаружив там ни стола, ни стула, ни кро­
вати, без которых поэт едва ли обходился в быту, Шиллер за­
метил:
«Если бы воробьям, сидящим на крыше, вдруг захотелось
сочинять стихи или издавать альманах любовной лирики,
то — ставлю десять против одного! — эти стихи обладали бы
примерно тем же содержанием. Какое убожество в основе
этих любовных песен! Сад, деревцо, изгородь, лес и неизбеж­
ная «милашка» — все, как полагается! Вот приблизительный
перечень предметов, которые умещаются в воробьином созна­
нии. И цветы, которые благоухают, и плоды, которые зреют, и
ветка, на которой в лучах солнца сидит и поет какая-нибудь
пташка, и весна, которая придет, и зима, которая уйдет,— и
ничего, ничего, кроме скуки!»
Он издевался над заносчивостью поэтов и сравнивал «Ганса-Метафизикуса», который, сидя «за письменным прибором»,
сверху вниз поглядывает на публику и вещает о своем «высо­
ком искусстве», с взобравшимся на крышу хвастуном кровель­
щиком:
...Ремесло мое, что всех ремесел выше,
Меня взметнуло до небес!

И в то же время Шиллер был врагом примитивной «заземленности», «бытовщинки», натужной прозаизации стиха. Он
цдписал, басню «Пегас в ярме», где остроумно доказал, что

265

крылатому коню противопоказаны почтовая карета и грушепный мешками воз.
У него сказано:

Способен лишь возвышенный предмет
Глубины человечества затронуть.
Ведь узкий круг сужает нашу мысль.
С возросшей целью человек взрастает...
Это строки из пролога к «Валленштейну», предшествующие
ярким народным сценам «Лагеря», и нам легко понять, что
речь идет не об отвлеченных «высотах». Высшим предметом
для Шиллера был сам человек, и назначение искусства он
видел в том, чтобы совершенствовать человека.
Утверждают, что, добившись так называемой «физической»
свободы, он чуть ли не изменил идеалам своей юности, бежал
в область абстрактной эстетики, «оторвался от жизни». Но в
том же прологе к «Валленштейну» Шиллер писал, что искус­
ство «все крайности приводит к правде жизни и в гуще жизни
видит человека», и требовал

Всем существом проникнуть в современность,
Сродниться с ней...

Нельзя просто упрекать Шиллера в «отступничестве», не
вспомнив при этом условий феодального немецкого захо­
лустья, в которых он жил.
Следует говорить об ином: во всей мировой литературе
Шиллер, может быть, один из самых выразительных приме­
ров зависимости поэзии от жизни, взаимосвязи между жизнью
и поэзией. В письме к В. Гумбольдту он сетовал: «Почти все
немецкие песни... носят плоский, прозаический отпечаток по­
тому, что жизнь не дает материала для поэзии», и, почувство­
вав отсутствие этого материала, нашел в себе мужество на
цельте шесть лет отложить в сторону перо драматурга и лирц-

26.6

ка. Никто так хорошо не понял Шиллера, как Энгельс, когда
писал, что «Шиллер впал бы в отчаяние, если бы не нашел
прибежища в науке, в частности в великой истории древней
Греции и Рима». А причин для того, чтобы «впасть в отчая*
ние», было более чем достаточно.
Революционная буря, бушевавшая во Франции, обернулась
для немцев усилением полицейского гнета, беспросветной реак­
цией, периодом войн. Лучшие и наиболее трезвые умы Гер­
мании поняли, что бесполезно рассчитывать на благие пере­
мены. Михель еще не был готов к тому, чтобы сменить
свою «Schlafmütze» на фригийский колпак, а идиллическая
липа, под которой в субботний вечер пиликал на скрипице
сельский музыкант, к сожалению, не была «деревом свобо­
ды». Освободительный пафос, которым наделила немцев
история, в значительной степени ушел у них в сферу мечты,
и в «Письмах о Дон Карлосе» Шиллер справедливо конста­
тировал: «Ведь прекраснейшие сны о свободе снятся в
тюрьме».
Горестное восклицание Шиллера:
Красота цветет лишь в песнопенье,
А свобода — в области мечты! —

свидетельствует скорее о переживаемой им трагедии, чем о ка­
питуляции перед действительностью, потому что трагедия
Шиллера была трагедией Германии, трагедией немецкого на­
рода. В бескислородной атмосфере «немецкого убожества»
угасал, начал чадить даже такой мощный факел, как тирано­
борческий дух Шиллера.
В революционном Париже под неистовые овации зрителей
шли на сцене шиллеровские «Разбойники», эффектно пере­
именованные в «Роберта, атамана разбойничьей шайки», а в
()то время их автор оплакивал участь казненного Людовика

267

и жаловался своему другу Кернеру: «Последние две недели я
пе могу более читать ни одной французской газеты, так от­
вратительны мне эти живодеры».
Легко придраться к словам, но жизнь действительно пол­
на парадоксов и противоречий, которые не уложишь ни в ка­
кие рамки.
В те дни, когда Шиллер в ужасе отворачивался от «кро­
вожадных» и чересчур решительных якобинцев, Конвент
удостоил его звания почетного гражданина Французской рес­
публики за то, что он «своими произведениями и мужеством
послужил делу свободы и приблизил час освобождения че­
ловечества». Почетный диплом, подписанный Дантоном и Ро­
ланом, был послан на родину награжденного с просьбой
«подтвердить получение сего письма для того, чтобы нация
знала, что Вы по-прежнему причисляете французов к своим
братьям». Однако письмоводитель, отправлявший этот высо­
которжественный документ, испытывал якобинское отвращение
к формальностям: он счел ненужным указывать местожитель­
ство адресата и ограничился тем, что написал на конверте
одну лишь фамилию «почетного гражданина», переделав ее
при этом на французский лад: «Monsieur Gille». Этот конверт
«мсье Жилль» вскрыл пять лет спустя: немецкая почта не
отличалась догадливостью. За истекшее пятилетие произошло
много событий и много утекло воды. Шиллер давно уже
пришел к убеждению, что не огонь, не железо, а только красо­
та и искусство способны излечить больной мир и спасти
человечество. Бурнопламенный «штюрмер» и громовержец
жил в полном уединении и занимался проблемами эстетики.
А Дантон и Ролан, подписавшие исторический диплом, давно
уже стали жертвами гильотины...
Да, все не так просто, как это кажется: «не понял», «недо­
оценил», «испугался».
268

«Не понял»... Но вот что сказал о нем Геприх Гейне, длй
которого не существовало никаких авторитетов и который не
иривык щадить никого: «Шиллер творил во имя великих идей
революции, он разрушал Бастилии мысли, он участвовал в
сооружении храма свободы».
«Недооценил»... Но, пройдя через все сомнения и ошибки,
порожденные и объясняемые временем, Шиллер в конце жиз­
ни создал «Вильгельма Телля», и мощным призывом к сооте­
чественникам прозвучали слова:

...Что ж, если все испробованы средства,
Тогда разящий остается меч!
«Испугался»... Но вся его жизнь, в самые различные пе­
риоды, будь он гонимым судьбой юношей, иенским профессо­
ром или титулованным веймарским классиком, оставалась
борьбой за свободу личности, родины, человечества.
В зрелом возрасте он посвятил себя истории, й в его исто­
рических сочинениях мы найдем немало оценок, которые мы
справедливо признаем научно несостоятельными, идеалисти­
ческими, субъективными. И в то же время мы не забудем те­
зис из его «Истории тридцатилетней войны», в котором выска­
зано главное: «Солдаты шли... думая, что проливают кровь за
правду, тогда как в действительности они жертвовали жизнью
ради выгоды князей». Мы легко простим Шиллеру некоторые
исторические неточности в его трагедиях, — с помощью учеб­
ников мы восстановим истинный облик Валленштейна, Иоан­
ны д’Арк, определим значение швейцарских кантонов времен
Телля. Но не из учебников мы ощутим обреченность често­
любца, величие женской души и силу народного духа.
Любителей исторических пикантностей мы отошлем к по­
пулярной книге Стефана Цвейга и в «Марии Стюарт» вместе с
Шиллером проникнемся действенным состраданием к челове269

ОДсКоМу горю, ненавистью к пыткам, казням, лицеМерйю и Ко­
варству.
Мы перечитаем его труды по эстетике и не согласимся с
его конечными выводами. Мы хорошо знаем, что не отвлечен­
ная «красота», а борьба трудящегося человечества спасла и
не раз еще спасет мир, красоту, поэзию. Но мы преклонимся
перед шиллеровской верой в силу искусства, в могущество
поэтического слова, мы запомним его предостережение: самое
страшное для поэта — увядание, «отработанность» чувства, и,
следуя его советам, постараемся соединить в себе «страсть
мысли с трезвостью мечты».
Снова и снова будем мы изучать его жизнь, полную лише­
ний, мужественной борьбы и титанического труда. В свои
сорок пять лет он сделал столько, что этого вполне хватило
бы на несколько долгих жизней. И мы вспомним слова Тома­
са Манна, который на шиллеровских торжествах в Веймаре
назвал поэзию Шиллера некиим «витамином», без которого
невозможно нормальное развитие общественного организма.
Это была последняя речь Томаса Манна. Он говорил о Шилле­
ре и перечислял болезни, обрушившиеся на человечество за
последние полвека: мировые войны, фашизм, атомный психоз.
Наизусть он прочитал:
Ты ль Зевесовой рукою
Сотворенный человек?
Для того ль тебя красою
Олимпийскою облек
Бог богов и во владенье
Мир земной тебе отдал,
Чтоб ты в нем, как в заточенье
Узник брошенный, страдал?
(Перевод В. А, Жуковского)
270

Стихами Шиллера Томас Майн говорил о величии и паде­
нии человека. Он оглядел запруженную народом площадь, на
которой собрались немцы с востока и запада, и закончил:
«Да войдет в нас шиллеровская воля, шиллеровское стрем­
ление к прекрасному, правдивому и доброму, к цивилизации,
к внутренней свободе, к искусству, к любви, к миру, к спаси­
тельному для человека уважению к самому себе».

IV

С той минуты, когда в последней схватке с Шиллером по­
бедила долго преследовавшая его смерть, — с 9 мая 1805 года
началось новое закабаление Шиллера, более длительное и
страшное, чем все предыдущие.
Нет, его не запрещали «официально», его книги не выбра­
сывали из библиотек, его памятники не разрушали, имя его
не замалчивали, — с ним произошло нечто худшее.
Вскоре после его смерти тело его перенесли в герцогский
склеп и сказали: «Шиллер — наш поэт». Гофраты и филистеры
приобрели книжицы в сафьяновом переплете и декламировали
«Поликратов перстень»: видите, как хорошо сказано: не надо
искушать судьбу, довольствуйтесь малым, будьте скромны,
прилежны, добродетельны.
Националисты прибрали к рукам его драматургию. Луиза
Миллер стала образцом «классической немки». Пафос Карла
Моора переключили на жажду войны и чужеземных захватов.
Ученые-схоласты препарировали его стихи, вынули из них
сердце и разложили шиллеровское слово на флексии, суффик­
сы, префиксы.
Реакция украла у немецкого народа Шиллера.
В каждом городе появился памятник. «Сливки общества» —'
271

офицеры, директора гимназий, пасторы — возлагали к подно­
жию венки. Звучали «патриотические» речи. По бульвару, где
стоял памятник, чинно прогуливались фатер, муттер и Петер.
Фатер говорил: «Вот .наш величайший поэт Шиллер. Он
писал очень хорошие стихи и очень любил своих папу й
маму»;
«Побаловаться» Шиллером был не прочь и «железный
канцлер» Отто Бисмарк. В фашистские год^ Шиллера объ­
явили «предшественником Гитлера». В мае тридцать третьего,
в годовщину смерти Шиллера, нацисты разложили на город­
ских площадях гигантские костры: это жгли книги Маркса,
Гейне, Томаса Манна, Фейхтвангера... Шиллера не трогали, но
в этот день для Германии погасло и солнце Шиллера.
Предоставим, однако, слово Иоганнесу Бехеру, который
лучше всех раскрыл суть этой беспримерной трагедий:
«С детских лет при помощи розог и плетки в немца вби­
вали искаженное представление о Шиллере для того, чтобы за­
ставить нас воспринимать тиранию как ниспосланную небом
благодать. Шиллера превратили в принадлежность «хорошего
общества», в принадлежность салона, в придворного болтуна.
Ни один «порядочный дом» не мог обойтись без Шиллера — он
стал чем-то вроде мебели, фразеологической частью велико­
германского шовинистического арсенала. Бюст его был при­
ложением к «Дейчланд, Дейчланд юбер аллее!..»
Борьба за свободу Германии была одновременно борьбой
за освобождение Шиллера. Честь поэта отстояли Маркс И
Энгельс. В 1840 году в Лейпциге в домике Шиллера был со­
здан первый шиллеровский музей. Его основал Роберт Блюм,
бесстрашный революционер, восемь лет спустя расстрелянный
военным судом. В 1848 году, когда улицы Берлина покрылись
баррикадами, состоялось представление «Вильгельма Телля».
Из железных лап реакции Шиллера вырывали Гейне, Гервег,
272

Франц Мерйнг, Роза Люксембург и Карл Лйбкнехт. Его сбе­
регли для будущей Германии немецкие коммунисты.
27 июля 1944 года в камере гестаповской тюрьмы ожидал
казни коммунист Вильгельм Бейтель. Перед смертью он паписал жене прощальное письмо. Бейтель вспоминал давний
концерт — заключительный хор симфонии Бетховена. «Все лю­
ди станут братьями». «Да, ради этого я жил, за это я борол­
ся с юных лет... Мне хотелось бы дожить до того дня, когда
человечество й прежде всего Мой любимый немецкий парод
освободятся от ужасных страданий войны».
Так шйллеровОкая любовь к человечеству, любовь, которая
сплачивает людей в братьев, обрела форму конкретной про­
граммы.
Иоганнес Бекер говорйл: «Мы можем поблагодарйть Сове1скйй Союз за то, что в эпоху нашего велйчайшего националь­
ного унйженйя он предоставйл право убежища НеМецкйм клас­
сикам, родину для родины, которая приняла й сохранйла все
доброе й благородное, что было в нашем народе. Уже давно
Шиллер не является в Советском Союзе чужим и предстает там
в своем подлинном величий, действенней и убедительней, чем
в иных немецких землях еще и сегодня».
«Мы полны решимости покончить с немецкой трагедией и
тем самым также с личной трагедией Шиллера». Это
было сказано в Веймаре па шиллеровских торжествах в
1955 году.
Прошло четыре года, и вновь в Германской Демократиче­
ской Республике был объявлен «год Шиллера», который совпал
с десятилетием первого в немецкой истории государства ра­
бочих и крестьян.
Мне посчастливилось, я был участником празднества, ви­
дел украшенный гирляндами Веймар, факельную процессию
студентов и митинг па площади перед веймарским театром, где
18 Л. Гинзбург

273

ораторы говорили о торжестве немецкого гуманизма И о тру­
довых победах республики.
ТаМ, в Веймаре, встретившись с «гостями Шиллера», пер­
вый секретарь ЦК Социалистической единой партии Германии
товарищ Вальтер Ульбрихт посоветовал нам побывать в го­
родах и оелах ГДР, на заводах и в сельскохозяйственных
кооперативах, чтобы лучше понять, что означает сегодня «дух
Шиллера», «освобождение Шиллера».
И мы поехали из Веймара на новую встречу с Шиллером —
в Росток, во Франкфурт-иа-Одере, на предприятия демокра­
тического Берлина.
Так завершаются обе трагедии, о которых говорил в своей
речи Бехер: трагедия Шиллера и трагедия немецкого народа.
Йоднялась, укрепилась, стала могучим фактором мира Гер­
манская Демократическая Республика. Шиллер вернулся к
народу, стал его союзником в борьбе за мир и социализм.
Пусть в Западной Германии реакция еще держится за фалды
его камзола, пусть отживающие свой век старички спекули­
руют его именем. Мы напомним им слова Гервега:
О вы, утратившие чувство,
На что вам Шиллеры нужны?
Искусство смерти и войны —
Вот ваше первое искусство!

Шиллеру не по пути с этими мертвецами, Шиллеру не
жить больше в тюрьме, в «Бастилии духа».
Шиллер обрел свободу...

ДОГОВОР О СОТРУДНИЧЕСТВЕ

Иечь топили книгами.
В особняке директора гимназии Юлиуса ОсТерйана весной
1945 года разместился штаб немецкого полка, оборонявшего
город. Сам Остерман бежал на запад, бросил имущество, дом:
спасался от «русских варваров».
Штабные в особняке мерзли, не было дров — хотели пус­
тить на, растопку мебель, но кресла, диваны, полированный,
красного дерева, стол внушали почтение. Тогда штабные ре­
шили пожертвовать книгами.
Я видел остермановский особняк вскоре после того, как
город был взят, помню эмалированную табличку на входной
двери: «Милостыню не подают, за воспомоществованием обра­
щаться — Мартин-Лютерштрассе, 12». В кабинете, на полу, ле­
жали уцелевшие книги — не все успели сжечь. Старшина про­
изводил инвентаризацию, приказал писарю, который знал
немецкие буквы, переписать названия в общую тетрадь. За­
тем мы сложили книги в ящик, взвалили на двуколку и до­
ставили в комендатуру «согласно прилагаемого перечня».
Через шестнадцать лет произошла неожиданная встреча:
в библиотеке Дома культуры индустриального строительства
«Ост» в Шведте я увидел томик стихов Виланда с экслибри­
сом — «Из книг Юлиуса Остермана». Так иногда встречаешь
человека, с которым случайно свела тебя когда-то война.
В Шведт я попал в марте 1961 года вместе с Георгием Мокеевичем Марковым — автором «Строговых» и «Соли земли»,
18*

275

Секретарем Союза писателей СССВ. Л1ы приехали в Герман­
скую Демократическую Республику заключать договор о со­
трудничестве с Союзом немецких писателей, вели в Берлине
переговоры, в свободные от заседаний дни путешествовали.
В проекте договора, который мы обсуждали, было написа­
но: «Оба писательских союза будут обмениваться делегацйямй, систематически информировать друг друга о книжных но­
винках». Это звучало по-протокольному сухо, казалось фор-,
малыюстыо. Как уложить в рамки договора потребность в
творческих связях, взаимопроникновение идей, мелодий, рит­
мов? В обычных словах протокола содержался, однако, иной,
более высокий смысл: творческая дружба возводилась в закон,
Она получала государственное, политическое й материальное
подспорье. Стоило вдуматься в параграфы: каждый йз них
имел свою йсторию и предысторию, сотрудничество было вы­
страдано, долгий проделало путь.
Мог ли я не вспомнить в этой связи кнйги, спасенные рус­
ским старшиной? Если ему попадутся мои заметки, пусть
узнает, что старался не зря: благодаря его распорядительно­
сти рабочие Шведта прочли слова виландовского «Музариона»:
Судьба велит: с хорошей стороны
На этот мир вы посмотреть должны,
Который при наличье темных пятен
На редкость все же светел и приятен...
В Шведте строили новый город, нефтеобрабатывающий
комбинат. Уже стояли посреди леса выкрашенные серебряной
краской огромные баки — будущие нефтехранилища. Нефть
между тем пробивала себе путь из Советского Союза через
Польшу в леса Укермарка: нефтепровод пролегал примерно
по тому же маршруту, по которому шли на запад войска.
Устьем нефтепровода был Шведт.
276

Это был хмурый средневековый городок-гном, который при­
лепился к обочине шоссейной дороги. Гном мастерил этажер­
ки, выращивал в палисадниках табак. Иногда на заплесневе­
лых заспанных улицах раздавались звуки оркестра: с давних
времен в Шведте квартировали драгуны, кирасиры, при Гит­
лере стояла здесь танковая часть. Однажды утром танкисты
завели моторы, пошли завоевывать Польшу. Городок совсем
опустел...
Война возвратилась в Шведт весной сорок пятого года —
эдесь гремели последние битвы. Из-за Одера катилась на Бер­
лин лавина наступления. Шведт огрызнулся, высунул из окон,
из щелей стволы автоматов, на чердаках засели пулеметчики.
Советская артиллерия ударила по огневым точкам, на куски
развалились тогда многие дома, наступление продолжалось.
Вскоре среди развалин Шведта поставили памятник: фигуру
советского солдата с развернутым над головой знаменем. Жи­
тели прилежно сносили к подножию памятника веночки...
Неподалеку от Шведта был лес. Когда-то он принадлежал
сумасшедшему маркграфу, еще и сегодня можно увидеть на
лесной тропинке замшелый обелиск со стершимся профилем.
По ночам в лесу слышался клекот. Говорили, что это кричит
покойный маркграф: бродит, осматривает свои владения. Вы­
ли в лесу филины, ветер, стучали сучья.
«Deutscher Wald» — немецкий лес — сложный психологиче­
ский комплекс. Лес — романтическое прибежище и символ
внутренней мощи. С детства, еще в гимназии, немецкий обы­
ватель усваивал притчу о могучем дубе, который накрепко
врос корнями в отечественный грунт. С этой трезвой самоуве­
ренностью почвенника легко уживался экзальтированный, сме­
шанный с преклонением, мистический страх перед злыми
силами, которыми населила немецкий лес средневековая фан­
тазия. Я сошлюсь на Томаса Манна, который писал о душев-

277

мом строе немецкого филистера: «Этому душевному строю...
было всегда свойственно нечто призрачно-шутовское и зага­
дочно-жуткое, какой-то потаенный демонизм».
Дело здесь не в одних предрассудках и не в особенности
национального фольклора. Вспомним вехи истории: знамя
крестьянской революции, вырванное из рук народа предателя­
ми, предсмертное томление Мюнцера, хаос Тридцатилетней
войны и могильный сон трехсот шестидесяти княжеств, запоз­
далое пробуждение, «романтический бунт», дряблость франк­
фуртского парламента, «кнут и пряник» Бисмарка. Все это
по-своему формировало и деформировало «душевный строй»,
немецкий романтизм. Вот вывод Томаса Манна: «Опустившись
до жалкого уровня черни, до уровня Гитлера, немецкий ро­
мантизм выродился в истерическое варварство, в безумие ра­
сизма и жажду убийства».
Внушительный с виду «немецкий дуб» разъедала червото­
чина смерти, корни всасывали отравленный сок. Стон ночного
леса близ Шведта напоминал панихиду: метались в бреду
призраки старой Германии...
Лес начали вырубать в феврале пятьдесят девятого года,
готовили строительную площадку. Стройуправление помещалась
тогда в домике лесника. Зигфрид Граупнер, заместитель на­
чальника строительства, встречал первых энтузиастов — мо­
лодежь прибывала из Ростока, из Лейпцига, из Карл-Марксштадта.
Зигфрид Граупнер — знаменитый в ГДР «Зиги» — был ду­
шой молодежных строек в Зоза, в Траутендорфе и в Айзен­
хюттенштадте. Теперь он приехал сюда, в Шведт; стоял су­
туловатый, озябший, объяснял:
— Почему решили строить именно в Шведте? Вы с ним
еще познакомитесь: дрянь городок. Из таких вот нор выполза­
ла зараза, отравляла воздух во всей Германии. Люди здесь

278

словно оцепенели, чем их проймешь? Лекциями, диапозитив­
ными фильмами? Этого мало. Нужна революция, захолустье
Укермарка должно стать центром тяжелой индустрии. Только
промышленный пролетариат может навязать свою волю, свой
стиль старому Шведту. Вы пришли сюда как посланцы ра­
бочего класса...
Добровольцы принялись за рытье котлованов, сколотили
бараки, из Ангермюнде провели в лес электричество. Шведт
стал перевалочной базой. Тягачи, грузовые машины месили
февральскую грязь. При въезде в город прибили к столбу
указатель: «В гостиницу «Новое время».
От Шведта строительство отделено расстоянием в не­
сколько километров. Позднее, когда комбинат будет построен,
на этом пространстве встанут дома — Шведт сольется с новым
городом, так же как старичок Фюрстенберг слился с молодым
Айзенхюттенштадтом. Сегодня процесс «поглощения» старого
новым находится в самом разгаре. На окраинных улицах за­
няли уже свое место многоэтажные жилые блоки. Старый
Шведт как бы отодвинулся. Речь идет не о пейзаже, строй­
ка вытесняет духовное захолустье. Один из первых объектов
стройки наряду с электростанцией и нефтехранилищами —
Дом культуры, который назван «Местом красных встреч» —
«Roter Treff». Здесь-то и помещается библиотека, где я встре­
тился с томиком Виланда.
...Гёте не оказалось дома, слуга ответил, что он во дворце,
и Гердер был во дворце, и Виланд тоже.
Виланда приезжий увидел только на другой день, пришел
к нему в восемь утра. Хозяин — в черной бархатной шапочке,
долголицый, рябой, с красными от чтения глазами, встретил
гостя холодно:
— Чего вы от меня хотите?

279

Гость сказал:
— Ваши сочинения заставили меня любить вас и возбу­
дили во мне желание узнать автора лично. Я ничего не хочу
от вас, кроме того, чтобы вы позволили мне видеть себя.
Хозяин выразил недоумение: как это, живя в Москве, мож­
но научиться говорить по-немецки?
Они прошли в кабинет, их беседа записана почти до­
словно.
— Вы приводите меня в замешательство. Сказать ли вам
откровенно?
— Скажите.
— Я не люблю новых знакомств, а особливо с такими
людьми, которые мне ни по чему не известны. Я вас не знаю.
— Правда. Но чего вам опасаться?
— Ныне вошло в моду путешествовать и описывать путе­
шествия. Многие переезжают из города в город и стараются
говорить с известными людьми только для того, чтобы после
все слышанное от них напечатать...
Они разговаривали стоя, хозяин так и не предложил го­
стю присесть, развел недовольно руками:
— Какая нам польза знакомиться?
— Вы поэт, а я люблю поэзию, — ответил гость. — Впро­
чем, мне остается проститься с вами в первый и в последний
раз.
Он направился к выходу. Виланд удержал его, усмехнулся.
— Я не физиогномист, однако вид ваш заставляет меня
иметь к вам некоторую доверенность... Если вам угодно прове­
сти со мною часа два-три, то приходите после обеда, в поло­
вине третьего...
С этого началось их знакомство. Они сидели в гостиной у
Виланда, на узком канапе, разговаривали о поэзии. Про­
славленный автор «Агатона» и «Музариона» смотрел на при­
280

езжего: кто этот человек, чего он ищет в Германии? Неужели
одно лишь праздное желание лицезреть знаменитых поэтов
побудило его совершить столь далекое путешествие? Сколь
глубоки, однако, его познания в немецкой словесности и фи­
лософии, сколь верны оценки — в Германии мало кто мог бы
соперничать с ним! Нет, видимо, не простым любопытством, а
жаждой общения с собратьями по духу, жаром поэзии одержим
этот восторженный путешественник.
— Я рад, что жар поэзии так далеко распространяется, то­
гда как он в Германии пропадает, — сказал Виланд.
В тот же день приезжий познакомился и подружился с Гер­
дером. Только с Гёте не удалось ему побеседовать. В «Пись­
мах русского путешественника», в веймарской записи, датиро­
ванной 21 июля 1789 года, Николай Михайлович Карамзин
пометил:
«Вчера ввечеру, идучи мимо того дома, где живет Гёте,
видел я его смотрящего в окно, — остановился и рассматривал
его с минуту: важное греческое лицо! Ныне заходил к нему,
но мне сказали, что он рано уехал в Ену»...

...В Шведте находился на «производственной практике» ли­
тературный критик — готовился к «проблемной» статье «Рабо­
чий класс в новой немецкой прозе».
Он показал мне блокнотные чернов.ики:
«Понятие места жительства. До 45-го — я — это мой дом,
с 45-го — ответственность за улицу, за район, после 49-го —
дом — республика, затем — социалистический лагерь.
В этой связи — Зигфрид Граупнер, судьба человека.
Возвратился с войны, один среди сотен тысяч. Отчаяние.
Вопрос — как быть? Идет в землекопы, нужно продержаться,
заработать на жизнь.
281

Задача тех лет: заставить вчерашнего гитлеровского сол­
дата, которого весь мир привык видеть с автоматом и в кас­
ке, уверовать в благодатную силу кирки, лопаты, отбойного
молотка.
Первая победа: над собственным отчаянием, неверием. Об­
ретение дома.
Граупнер в Зоза. Строительство плотины, организация мо­
лодежных бригад. Потребность в коллективе. Коллектив из
своей среды выдвигает вожака.
Германская Демократическая
Республика (7 октября
1949 года), — итог четырехлетних трудов, сплочение строите­
лей в государство. Кто был в Зоза, строил своими руками, раз­
бирал развалины, выбирался из нужды, из смерти, тот гово­
рит: «Моя республика!», умрет за нее — не отдаст. В 53-м
году, 17 июня, Граупнер с голубым флагом СНМ—-стычка с
провокаторами; хотели убить. Молодые рабочие отстояли свое­
го «Зиги». Проверка действием.
Шведт. СССР — Польша — Германия. Нефть — живая кровь.
Общность целей, огромность социалистического мира. У штур­
вала в Шведте, ответственный за страну, за судьбы нации,
наций, тот, кто в сорок пятом вернулся с войны одиноким
среди одиночек...»
Впоследствии из этих набросков получилась солидная
статья. Я читал ее в газете, хотел пересказать содержание,
но в блокнотных заметках сказано больше.
Помню, как мы сидели в бараке стройконторы и Граупнер
(сорок пять лет, усталое лицо, голубая, с распахнутым воро­
том, блуза под вельветовой курткой) разговаривал с бригади­
ром Крюгером. Бригадир докладывал о выполнении дневной
нормы. Граупнер прервал доклад, обратился к Маркову:
— Вы — сибиряк, разве после Ангары вас удивишь нашей
стройкой? Да и вообще дело не в том, что бригадир Крюгер

282

выполнил норму, уложил трубы. Германия всегда была стра­
ной высокоразвитой техники. Гордость наша в другом: впервые
мы меняем не лицо, а душу Германии. Человечество доста­
точно настрадалось из-за немцев. С прошлым должно быть
покончено. Вот в чем смысл нашего труда здесь, в Шведте.
Возвращались с работы строители. Сегодня они заложили
фундамент еще одного объекта — бумажной фабрики. Это
происходило в том самом «немецком лесу», где клекотал сума­
сшедший маркграф, откуда двадцать два года назад двину­
лись завоевывать Польшу и весь мир гитлеровские танкисты...

В городе Галле проходила конференция начинающих писа­
телей: каким должен быть положительный герой новой лите­
ратуры?
Обычно писателей судят по их книгам, в данном случае,
в Галле, нас больше интересовали сами авторы.
Это были дети бомбоубежищ, последние жертвы старой и
первые питомцы новой Германии. Они родились в тридцатых
годах, в невеселое время, которое Гитлер назвал «неповтори­
мым» и «единственным в истории» — «einmalige Zeit».
Первые их впечатления: проводы отцов на фронт, письма из
Парижа, из Амстердама, из Норвегии. Затем началась война
с Россией — вместо писем стали поступать похоронные. На
Германию обрушились бомбы: горели камни, земля. На дорогах
метались колонны беженцев.
Школьников послали рыть окопы, тех, кто был постарше,
взяли в «фольксштурм». В Шенебеке с фауст-патроном в ру­
ках «занимал оборону» четырнадцатилетний Эрик Нойтш.
В деревне Киаукен мальчиков бросили в контратаку, их омя­
ли. Пятнадцатилетний солдат Карл Гейнц Якобс попал в плен,
бежал, скрывался в лесах.

283

Есть излюбленный мотив немецкой поэзии, живописи:
странствия детей. В этих почти мистических шествиях — не­
прикаянность, вечное ощущение сиротства, поиски заступни­
чества, некоей чудо-страны. Шли за крысоловом доверчивые
дети Гамельна, сквозь лесную чащу пробирались Гензель и
Гретель; маленькие странники с полотен Бернгарда Штригеля, бледные й голубоглазые, вверяли себя деве Марии.
В сорок пятом году брели по дорогам Германии костля­
вые подростки, ютились в развалинах выжжрнных городов.
Кто был заступником?..
На конференции в Галле молодые писатели говорили о том,
что сорок пятый год был для них не продолжением, а началом
жизни. Все вдруг изменилось, сместились привычные понятия.
Они узнали, что их отцы, которыми они гордились, были обма­
нуты и погибли за неправое дело. Им назвали имена главных
преступников — это были те, чьи портреты еще вчера висели
почти в каждом доме.
Недавние узники фашистских тюрем — коммунисты-под­
польщики, бойцы испанских интербригад, революционные
эмигранты, которые возвратились на родину, возглавили новую
власть. Им было не до отдыха. У многих сердце щемило от
боли: что стало с Германией, с ее молодежью? Переход от
войны к миру всегда труден, но как осуществить этот переход
в Германии, где война была смыслом и содержанием жизни
целого поколения? Страшнее развалин — злоба, опустошен­
ность, неверие.
С чего тогда началось? Рабочим передали заводы, в дерев­
нях делили землю бежавших помещиков. Оказалось, что за
землей не надо отправляться ни во Францию, ни в Россию —
достаточно взять ее у господина фон Цескова или у господина
фон Итценплица. Но жилось все еще трудно, голодно, на «чер­
ном рынке» хлеб стоил 80 марок килограмм.

284

Так было на востоке страйь!.
На западе у власти остались концерны, никто не тронул
старых помещичьих гнезд, зато по дешевке продавались бана­
ны, а на улицах больших городов американцы приманивали
отощавших барышень шоколадом и сигаретами «Кемэл».
Образовалась трещина: словно льдина, Германия рас­
калывалась на две части, все дальше относило их друг от
друга.
Говорят — «школа жизни». На востоке для молодых закон­
чились годы скитаний, началась пора учения. Но «школа» не
только класс, где на доске мелоМ написаны формулы. Школой
были новостройка, шахта, химкомбинат и машинно-трактор­
ная станция.
Через эту школу прошли те, кто стали сегодня писателя­
ми нового поколения: Нойтш, Якобс, многие. Писательство —
дело таланта. «Повесть о дождях» Нойтша и «Описание одно­
го лета» Якобса принесли им известность. Но я говорю сейчас
не о литературной, а о человеческой судьбе. Если бы «Описа­
ние одного лета» принадлежало не Якобсу, а кому-нибудь
другому или вообще не было бы написано, все равно сущест­
вовала бы история молодого немца, который после войны попал
на большое строительство й пережил «духовные стадии»: от­
рицание, равнодушие, потом любопытство,
«оттаивание»,
жажду жизни. Это биография героя. «Коротко об авторе»:
Карл Гейнц Якобс был батраком, дворником, «шибером». Его
заставили учиться, послали на стройку, выдвинули в брига­
диры, а обнаружив у него склонность к литературе, напра­
вили в литинститут, так же как других направили в медицин­
ский, в педагогический, в строительный. Эрик Нойтш написал
свою повесть, работая на химическом комбинате. Он призна­
вался: «Товарищи из бригады были моими лучшими помощни­
ками, без них ничего бы у меня не получилось»...
285

Ёсть поэма Армина Мюллера, о ней в Галлё вспомнил ктото из ораторов.
Начало жизни —начало творчества. Сорок пятый год. Па­
мять: «Под лучами осатаневших прожекторов недетские лица
детей... Я отнял у мертвого хлеб... Слушал стук деревянных
колодок любимой... Ночью, когда мухи жужжали над чужим
очагом, написал я первые в жизни стихи...»
У Мюллера в поэме — «черный ландшафт воспоминаний»,
«картины-факелы». В Галле конференция молодых авторов
проходила в бывшем дворце, теперь клубе железнодорожни­
ков. Вечером — поездка по городу. Многолюдье. Ощущение
прочности жизни, целости домов. Светящиеся дуги заводских
ворот, вывески магазинов. На старинных, серых с кариатида­
ми домах, на кирпичных новостройках неоновые буквы: VEB,
ABF, НО, НО, ABF, VEB, VEB.
VEB — народное предприятие, НО — торговая организация,
ABF — рабоче-крестьянский факультет.
Это в шестьдесят первом году.
В поэме Армина Мюллера: «Мы пришли из подвалов... из
развалин... из подземелий... пришли, возложив на плечи солн­
це, огромное солнце... Надежда, обретшая власть: ГДР!»
Это строки о преодолении извечного сиротства: шествие
«потерянных детей» Германии завершается на площадях рес­
публики.
В шестидесятом — шестьдесят первом годах — на второй
половине расколовшейся льдины — «проблема молодежи».
Западногерманский журналист Стефан Роон предпринял
попытку разобраться в «падении нравов», объездил ночные
заведения, злачные места больших городов.
Его потрясли цинизм, безыдейность, душевная апатия мо­
лодых людей. Он спрашивает: «Кто виноват?» — и меланхоли­
чески отвечает: «Виновато наше время, экономическое чудо,
286

которое заменило человеческое сердце холодильником, авто­
мобилем и телевизором».
Во Франкфурте-на-Майне Роон познакомился с девятнадца­
тилетней Кармен (свой автомобиль, будуар, горничная). Кар­
мен принимала «заявки» по телефону, лежа на диване, состав­
ляла расписание на неделю. Роону она говорила: «Люди от
богатства посходили с ума. У меня бывают гости, для которых
выбросить за ночь две-^гри тысячи марок — пустяк». Гости
Кармен — рурские промышленники, финансовые тузы. Они за­
дают «тон», определяют быт, нравы.
Кармен — предмет зависти. Пятнадцатилетняя Пеги — дочь
зубного врача — прослышала о Кармен, бежала из родитель­
ского дома. С ней заключили контракт в «Цыганском погребе».
Пеги выкрасила волосы в огненный цвет, плясала голая —
вначале стеснялась, но постепенно привыкла, — карьеры, одна­
ко, не сделала. «Цыганский погреб» переоборудовали в ресто­
ран «ДОТ» — выложили стены бетонными плитами, вместо
джаза посадили военный оркестр. Официанты в солдатской
форме разносили блюда, которые готовила походная кухня,
расположенная посреди зала. Пеги уволили. Она плакала, хо­
зяин сказал ей: «Нам нужны матроны, ты выглядишь слиш­
ком фривольно...»
В Западном Берлине на доске объявлений Стефан Роон про­
читал записку: «Студентка-медичка ищет богатого покровите­
ля», пошел по указанному адресу. Кате Зигерт — двадцать че­
тыре года, она студентка «Свободного университета», учится
на врача, но платить за учение нечем. Ее содержал текстиль­
ный фабрикант, с которым случилось несчастье — автомобиль­
ная катастрофа. Он «выбыл из строя» по крайней мере на пол­
года. Катя повесила новое объявление.
Роон ищет выхода — как вернуть падших на стезю добро­
детели? Усилить полипейский надзор? А может быть, нужна
287

ЙоМощь церкви? Или следует добиться для Кати Зигерт при­
личной стипендии? Хорошо бы приобщить девушек к домашне­
му хозяйству, а юношей...
О юношах пусть Роон не волнуется. О них думает государ­
ство — есть испытанные воспитатели, которыо сами прошли
хорошую школу.
В Дортмунде выпускнйки реального училища имени Рент­
гена рассуждали на «заданную» тему: «Кем быть?» Директор
Шмитц читал наивные сочинения, затем пришел к старше­
классникам:
— Вы будете солдатами. В армии из вас сделают людей.
Кто не был солдатом, тот вообще недостоин права на жизнь.
В одной йз баварских школ учитель географии Затеял «йгру», роздал ученикам контурные карты:
— Оккупируйте Минск. Под Смоленском возьМйте больше­
виков в окружение. Названные места обведите карандашом.
У нас иногда пишут: западногерманскую молодежь отрав­
ляют порнографией. Но вот передо Мной номер газеты «Der
Trommler» («Барабанщик») — боевой лйсток «Объедййенного
союза национальных молодежных организаций». Там нет обйаженных красоток и скабрезных анекдотов, целую полосу за­
нимают иные картинкй: подсумок, фляга, нож, планшет, бара­
бан, знамя — «твое снаряжение».
В боевых молодежных союзах начальство—соратники Бальдура фон Шираха, эсэсовцы, гитлеровские офицеры. На сбори­
щах распевают фашистские песни, «ветераны» рассказывают
о том, как они дошли до Москвы. Еще сравнительно недавпо
правительство отмежевывалось от сборищ, от песен и воспоми­
наний «ветеранов»: это, мол, их частное дело. Но вот свиде­
тельство Вернера Майера, который в шестьдесят первом году,
под Мюнхеном проходил допризывную подготовку. На строе­
вых занятиях рекруты восьмого батальона пели: «Мощь
288

но иссякает! С острого клинка на землю стекает кровь больше­
вика!»
В старый Гейдельберг, город, прославленный своим универ­
ситетом, прибыла специально для студентов передвижная
выставка: «Четыре коммунистических десятилетия». Ее орга­
низовал «Комитет защиты христианской культуры», но люди
старшего поколения вспомнили Геббельса.
Аденауэр прислал гейдельбергским студентам телеграмму:
«Надеюсь, что выставка... убедит вас в необходимости реши­
тельно защищать свободу». Телеграмма Штрауса: «Экспонаты
помогут развить в народе волю к самоутверждению».
Молодежь на распутье. Мальчики шестьдесят первого года
смотрят на портреты отцов, повязанные крепом. Одни говорят:
«Им не удалось, нам удастся! Попробуем!..» Другие отчаивают­
ся — живут «одним днем» или не хотят жить вовсе. В прошлом
году, во время моего пребывания во Франкфурте, там покончил
самоубийством студент философского факультета Хут. Он вы­
сунулся в окно, крикнул прохожим: «Давайте умрем!», стал
стрелять в них из пистолета. Пятерых он убил, шестым выстре­
лом прострелил себе сердце.
Часть молодежи сопротивляется войне, реставрации фашиз­
ма. Прогрессивные западногерманские студенты выпускают га­
зету «Конкрет». Некоторые ее статьи — попытка эпатировать
вкусы нуворишей, вскормленных «экономическим чудом». Но
есть и серьезные выступления против Аденауэра, Штрауса,
Глобке, промышленных магнатов.
Молодые, многие из которых не знают, что «приять», силь­
ны в своем резком неприятии западногерманской действитель­
ности. Стихи Ганса Магнуса Энценсбергера:

Чего ищу я в стране,
уроженцем которой стал
по вине моих простодушных родителей?
19 Л. Гинзбург

289

Какая мне радость,
что числюсь ее гражданином?
Присутствую здесь отвлеченно,
живу, не надеясь,
в уютно обставленной яме,
в довольной собой нищете.
Чего я ищу?
И чего мне здесь, собственно, пужно,
в этой стране живодеров,
в стране пустозвонов и лодырей,
где все идет кверху,
по никогда не вперед,
где голод
рядится во фрак пресыщенья...
...В шестьдесят первом году под Берлином, в приемном ла­
гере Бланкенфельде, куда прибывают в ГДР беженцы из За­
падной Германии, мы с Г. М. Марковым видели молодых лю­
дей, сделавших свой окончательный выбор. Это были юноши,
бежавшие от службы в бундесвере, рабочие, которым надоели
унижения и обиды, молодожены или помолвленные, которые
решили начать новую жизнь в демократической Германии. Их
пока немного: не просто принять такое решение, круто изме­
нить жизнь.
Помню растерянного, очень бледного юношу — киномеха­
ника. Он пришел в Бланкенфельде два часа назад (накануне
в Ганновере ему вручили призывную повестку), расспрашивал:
будет ли работа и какой заработок и можно ли на заработок
прожить?
Культорганизатор лагеря — товарищ Альберт Шмильон —
усмехнулся: «Ничего, оттает. Сколько я таких слышал вопро­
сов!»
Он дал мне с собой пачку писем. Беженцы, которые из
Бланкенфельде разъехались по ГДР и устроились на новых мес­
290

тах, писали своему «крестному» — Альберту Шмильону. В од­
ном из таких писем было сказано:
«Когда мы прибыли к вам, мы говорили «н е т» Западной
Германии. Теперь мы говорим «да» Германской Демократиче­
ской Республике...»

...Юноша с свежей душой выступает на поприще жизни,
Полный пылающих дум, дерзостный в гордых мечтах;
С миром бороться готов и сразить и судьбу, и печали!

Кюхельбекер готовился в далекое путешествие — ехал с
Александром Львовичем Нарышкиным в Европу.
Пушкин шутливо напутствовал Кюхельбекера, пожелал ему
в нарышкинской канцелярии «духа смиренномудрого и терпе­
ния» — не знал еще, каким духом в действительности движим
его лицейский товарищ, член «Союза благоденствия» — тайно­
го общества заговорщиков. Путешествие с Нарышкиным — за­
дание. Надлежало присмотреться к революционным событиям,
намекнуть Европе, что и святая Русь пробуждается. Вез с со­
бой Кюхельбекер наброски лекции, коей ошеломил впоследст­
вии Париж и подвергся изгнанию: Нарышкин не терпел воль­
нодумства за пределами своей гостиной, а тут: «деспотизм»,
«угнетения грубого правительства» и — «слово вольность
действует с особой силой на каждое подлинно русское сердце».
Кюхельбекера в лицее нарекли прозвищем «Тевтон-Кюхля»
за пристрастие к немецким поэтам и немецкое его происхож­
дение. Отец «Кюхли» — Карл Кюхельбекер — учился в одно
время с Гёте в Лейпцигском университете, окончил агрономом
и, отправившись в Россию, сделался управляющим Павловска.
Однако же не «голос крови» влек ныне Кюхельбекера в Вей­
мар, первую на их пути «литературную столицу». Кюхельбекер
писал о себе: «Я iïo отцу и матери точно немец, но не по языку;
до шести лет я не знал ни слова по-немецки, природный мой19*

291

язык — русский: первыми моими наставниками в русской сло­
весности были моя кормилица Марина, да няньки мои Корчи­
ло в на и Татьяна».
Не немец — русский революционер и поэт ехал в Германию,
жаждал воочию увидеть великого бунтаря, поведать ему о том,
сколь известен ^и любим в далекой России создатель «Вертера»,
«Эгмонта», «Геца».
Свидание их состоялось 22 ноября 1820 года. В дневнике
Гёте имеется запись: «Молодой петербуржец фон Кюхельбекер
в свите князя Нарышкина».
В тот же день Кюхельбекер писал Дельвигу:
«Я видел бессмертного... Гёте росту среднего, его черные гла­
за живы, пламенны, исполнены вдохновенья. Я его себе пред­
ставлял исполином даже по наружности, но ошибся. Он в раз­
говоре своем медленен: голос тих и приятен; долго я не мог
вообразить, что передо мной гигант Гёте».
„.Говорили о Жуковском. Кюхельбекер дословно перевел
русский текст «Арфиста» из «Вильгельма Мейстера»: «Кто слез
на хлеб свой не ронял». Получалось забавно: Wer Thränen auf
Brod sein nicht (hat fallen lassen)» вместо «Wer nie sein Brod
mit Thränen aß». Гёте, однако, отметил верность перевода, узнал
себя в мелодии русского стиха, в точно понятом смысле.
Затем коснулись Федора Толстого, модельера и скульптора:
Гёте высоко ценил его творения, особливо барельефы на темы
из «Одиссеи» и медальоны в память освободительной войны.
Юноша из России произвел на Гёте отрадное и сильное впе­
чатление. В той пылкости и убежденности, с коей он приоб­
щал своего немецкого учителя к российской словесности, таи­
лось предзнаменование. Как никогда доселе, Гёте вдруг ощу­
тил, что нарождается новое, неведомое ему поколение русских
людей, способных удивить мир великими свершениями на по­
прище искусства — да и одного ли только искусства? Это ощу­
292

щение еще более усилилось во время последующих бесед, когда
Кюхельбекер преподнес Гёте стихотворное свое посвящение,
выдержанное в размере гётевских римских элегий, однако по
содержанию своему отнюдь не элегическое. Гёте сравнивался в
нем с Прометеем — богоборцем, бросившим вызов самому Зевсу,
с Титаном, который похитил у богов огонь и принес его людям.
Сравнение это было весьма неожиданным — давно
уже
утвердился иной образ Гёте — Юпитера, величественным и хо­
лодным взглядом озирающего мир с высоты веймарского
Олимпа. Откуда ж тогда Прометей? Ведь не мог юный петер­
буржец знать о тщательно скрываемом «Прометее», — сорок
шесть лет минуло с тех пор, как из-под пера Гёте вырвалось
страстное Прометеево обвинение: «Убога пища ваших вели­
честв... Мне тебя чтить? Разве смягчил ты мученья обреме­
ненного?.. Разве утешил ты слезы страхом томимого?..»
Гёте подошел к шкафу, достал одно из своих сочинений,
сделал надпись:
«Господину фон Кюхельбекеру на добрую память. Веймар.
23 ноября 1820. Гёте».
Впоследствии Гёте причислял свидание с Кюхельбекером к
одной из приятнейших встреч года...
Шесть лет спустя он читал «Донесение следственной комис­
сии» по делу о декабристах, присланное Николаем I «в дар»
веймарскому герцогу. Среди имен заговорщиков Гёте встретил
знакомое — «Вильгельм Кюхельбекер», вспомнил юношу из Пе­
тербурга, «Прометея»...
А Кюхельбекер, сидя в одиночной камере Свеаборгской кре­
пости, записывал: «Сегодня у меня были самые живые и, мож­
но сказать, умные сны: я толковал о самых занимательных
предметах и с кем же? С Гёте, Пушкиным и Дельвигом! Зачем
это было не наяву!»...
293

...Отто Край — председатель сельскохозяйственного коопера­
тива в Мюнхеберге — человек огромного роста, с тяжелыми ру­
ками молотобойца — водил нас по засеятаным кукурузой и кар­
тофелем полям, заглядывал в свинарники, на птицеферму. В за­
писной моей книжке появились сведения: «140 килограммов
свинины, 568 литров -молока, 133 яйца на гектар».
Впрочем, особой «остроты впечатлений» все это не вызы­
вало: обычный сельскохозяйственный пейзаж — каменные кре­
стьянские дома (правда, в основном новостройки), девушка Hà
велосипеде с газетами.
Отто Край сказал:
— Недавно я узнал поучительную историю. В кооперативе
Мюнхенгоф, близ городка Кведлинбург на Гарце, живет сви­
нарь Бруно Адлер. Он, кажется, депутат местного Совета, сло­
вом, общественный деятель районных масштабов. Год назад в
Кведлинбург пришло из Западной Германии приглашение от
господина Тене — бургомистра Мюльгейма: в целях свободного
обмена мнениями пришлите муниципальную делегацию.
Кведлинбург послал своих представителей: Бруно Адлера
и еще троих. Тем временем на бургомистра Тене обрушились
неприятности — «контакты с красными» не очень-то поощряют­
ся в ФРГ, можно потерять не только бургомистерский пост, но
и лишиться свободы. Тене струсил, вызвал начальника полиции
и попросил его доставить «посланцев с востока» прямо в учас­
ток.
Так Бруно Адлер сразу же после прибытия в Мюльгейм был
арестован, обвинен в «шпионаже» и восемь месяцев просидел
в тюрьме. Вот тут-то и проявилось у него особое чувство «на­
родовластия», которое мы в наших повседневных делах воспри­
нимаем как нечто само собой разумеющееся.
Бруно Адлер писал письма на родину, жене и детям. Ис­
тория знает немало волнующих писем из тюрьмы, писем-заве­

294

щаний, прокламаций, писем-клятв. Письма Бруно Адлера — это
инструкции. В каждом письме он расспрашивал о положении в
кооперативе и давал множество подробных советов своим од­
носельчанам. Из Мюнхенгофа в мюльгеймскую тюрьму, в свою
очередь, шли отчеты, сельскохозяйственные сводки. Эта пере­
писка вполне могла бы стать учебным пособием для зоотех­
ников.
Полицейская цензура пропускала эти письма, не видя в них
«политики», однако это была самая настоящая политика, со­
циализм в действии...

...Чиновник особых поручений министерства внутренних
дел Капнист составлял доклад министру — «Очерк направле­
ния русской лирической поэзии с 1854 по 1864 год включи­
тельно».
В своем докладе Капнист сетовал на то, что многие поэты,
прежде всего Михаил Михайлов, «обратились к переводам с
иностранных языков тех именно лирических пиес, в которых
изображены яркими красками неудовлетворительные стороны
общественной жизни на Западе со всеми язвами пролетариата,
и в этих переводах стараются... напомнить некоторые явления
из нашей жизни».
Михайлов в то время умирал в далекой сибирской ссылке —
Петропавловская крепость и каторга сделали свое дело.
Михайлова арестовали 14 сентября 1861 года, кдгда он был
уже известным поэтом и прославленным переводчиком. Добро­
любов писал, что Михайлов, как никто другой, передает «силу
впечатления, оставляемого в читателе стихами Гейне».
Любовь к Гейне была политической уликой. К Михайлову
подослали провокатора. Молодой поэт Костомаров, племянник
известного историка, читал Михайлову свои переводы: «Только
лишь царь Рампсенит в терем к дочери явился...»
295

Стихи Гейне как пароль. Михайлов «доверился», показал
Костомарову прокламацию, попросил распространить в Москве.
...Михайлова увезли, жандармы заканчивали обыск. Сыщик
Путилин подошел к штаб-офицеру Щербацкому, протянул лист
бумаги. Тот стал читать:
Из Гейне

Брось свои иносказанья
И гипотезы святые!
На проклятые вопросы
Дай ответы нам прямые!
Отчего под ношей крестной,
Весь в крови, влачится правый?
Отчего везде бесчестный
Встречен почестью и славой?
Кто виной? Иль воле бога
На земле не все доступно?
Или он играет нами?..
Это подло и преступно!..
— Что это? — спросил Путилин.
Щербацкий ответил:
— Прокламация...
В Мюнхеберге мы зашли в дом, который кооператив по­
строил для семьи крестьянина Грабовского, — захотелось по­
смотреть «быт». Грабовский с женой были в поле, его мать си­
дела за телевизором — шла передача из Берлина: молодой актер
читал стихи Гейне, поэта, который при всем своем революцион­
ном оптимизме никогда бы не поверил, что его стихи зазвучат в
доме немецкого крестьянина. Больше того, он был убежден в
296

обратном — благословляя грядущую революцию, заведомо про­
щал ей «издержки»: пусть в мои стихи завернут кофе для го­
лодной старухи! «Голодная старуха» получила кофе и получила
стихи — предвидения поэтов не всегда оправдываются. Тот же
Гейне, хорошо знавший печальный исход немецкой революции
1848 года и верноподданническую добропорядочность иных бюр­
герских революционеров, опасался, как бы «немецкая свобода»
не стала постницей, которая будет «чтить высокое начальство
и персону бургомистра».
Революционные преобразования в ГДР — новый облик «не­
мецкой свободы», избавленной от оппортунизма и трусости. Тре­
бовалось большое мужество, колоссальная внутренняя энергия
для того, чтобы сразу после войны, после фашизма согнать с
земли помещиков, вышвырнуть заводо- и шахтовладельцев, ли­
шить власти и обезвредить вчерашних управляющих, бурго­
мистров, прокуроров, инспекторов, а Отто Края из Мюнхеберга и Бруно Адлера из Мюнхенгофа заставить почувствовать
себя хозяевами...
«Немецкая свобода» постояла за себя 13 августа 1961 года
в Берлине. У республики оказались крепкие нервы. Ее не ис­
пугали ни угрозы Вилли Брандта, ни американские танки.
13 августа ГДР отбросила войну, которая пыталась вползти в
Европу через Бранденбургские ворота.
Это в немецкой истории впервые: прежде война проходила
через Бранденбургские ворота свободно. В тридцать третьем
здесь бесновались гитлеровские истерики — праздновали за­
хват власти, в тридцать девятом — солдаты вермахта двину­
лись парадным маршем по Унтер-ден-Линдея.
Сейчас о «перекрытии границы» известно достаточно много
подробностей, все знают о том, как Западный Берлин выкачи­
вал из демократического продукты, шпионил, сманивал, сбивал
с толку людей.

297

В главе «Сюжет для романа» я рассказал о моем друге, по­
гибшем в Заксенхаузене. Лагерь принадлежал гитлеровским
концернам. В длинном списке «хозяев» на первом месте значат­
ся «Сименс-верке», затем следуют: ИГ-Фарбен, АЕГ, Хейнкель,
Демаг.
В Западном Берлине я встретил убийцу моего друга: на
Курфюрстендамм меня обожгла световая реклама концерна Си­
менс. В демократическом Берлине я был на заводе «Электроуг­
ли». Рабочие говорили: «Наш завод мы отобрали у Сименса.
Прошлое никогда не повторится!»
На завод «Электроугли» проникли сименсовские вербовщики.
Гюнтера Павлика, плавильщика, уговаривал дальний западно­
берлинский родственничек: «Пойми, на одном обмене валюты
можно разбогатеть!..» К работнице Аугусте Гюффрой явился
«приятель покойного мужа»: «У Сименса вы будете жить, как
в раю... Новая квартира... Огромный заработок... Я гаранти­
рую...»
Гюнтер Павлик покинул завод, товарищей, стал перебежчи­
ком.
Аугуста Гюффрой выставила «приятеля покойного мужа» за
дверь.
Тринадцатое августа было ударом по хозяевам Заксенхау­
зена, Бухенвальда и Освенцима.
Тринадцатого августа в концерне Сименс оказались пусты­
ми рабочие места, прежде занятые людьми, которые были пере­
куплены в демократическом Берлине.
Гюнтер Павлик пришел на завод «Электроугли». Его заяв­
ление с просьбой восстановить его на заводе звучит как повин­
ная... Тринадцатое августа образумило Гюнтера Павлика и ты­
сячи «гренцгенгеров»: любители легкой наживы должны были
вновь стать тружениками.
К тринадцатому августа честные немцы на востоке и за­
298

паде отнеслись с одобрением и пониманием. Есть резолюции,
принятые на массовых митингах в ГДР, и письма западногер­
манских рабочих.
Тринадцатое августа не поправилось, однако, западнобер­
линским писателям Гюнтеру Грассу и Вольфдитриху Шнурре.
Они обратились с открытым посланием к своим литературным
коллегам из ГДР: «Свобода в опасности, возвысьте голос про­
тив вашего правительства! Мы ведь у себя ругаем Глобке и
Шредера, так не молчите и вы!..»
Грассу и Шнурре спокойно ответил поэт Стефан Хермлин:
«Если вы, Грасс, выступаете против Глобке и Шредера, ко­
торые вами правят, то я ни в какой мере не обязан выступать
против моего правительства, которое борется с Глобке и Шре­
дером несколько действенней, чем делаете это вы оба...
Я очень хорошо помню отвратительное зрелище
так
называемого «национального подъема», которое я пережил,
будучи совсем еще юношей, 30 января 1933 года у Бранден­
бургских ворот... Если бы тогда у Бранденбургских ворот
стояли красные танки, то никогда бы не состоялся поход
на восток, не нужно было бы устраивать процесса Эйхмана
и мы — трое — сидели бы сегодня в неразрушенном, нераз­
деленном городе, в кафе на Александерплац или Курфюрсгепдамм».
Продолжался спор, начатый в мае на съезде писателей. То­
гда Гюнтер Грасс — молодой, коротко остриженный человек
с опущенными книзу калмыцкими усами — обвинил писателей
ГДР в ортодоксальной узости, в отсутствии у них «свободы»,
требовал неограниченных контактов.
Помню Грасса: он демонстративно сидел, скрестив на груди
длинные руки, когда весь зал стоя приветствовал кубинского
делегата. Это было проявлением малой «индивидуальной» сво­
299

боды г-на Грасса перед лицом великой с-вободы, завоеванной
кубинским народом.
С Грассом вступил в полемику Хермлин. Он в упор спросил
западного гостя: «Кому, для чего йот чего свобода?»
Грасс тогда не ответил. Тринадцатое августа показало, как
кто понимает свободу.
Кстати о «контактах». Председатель мюнхебергского ко­
оператива Отто Край нам рассказывал:
— На Западе многие понятия не имеют о том, как мы здесь
живем. Однажды приехала к нам делегация западногерманских
студентов, — обратите внимание, я подчеркиваю — студентов, а
не домашних хозяек, и западногерманских, а не откуда-нибудь
издалека. Этих студентов пригласил в Западный Берлин бур­
гомистр Вилли Брандт. Они решили заодно посмотреть ГДР
и вот забрели к нам. Студенты отличались исключительной
любознательностью, добросовестно осматривали наш коопера­
тив, были в полном восторге от того, что увидели. Наконец один
отозвал меня в сторону:
«Скажите, пожалуйста, у вас ваш револьвер при себе?»
Я удивился:
«Какой револьвер?»
«А тот, которым вы сгоняете людей на работу».
Тогда я попросил его ощупать меня, если угодно — обыс­
кать; он все это проделал и, убедившись, что никакого револь­
вера у меня нет, признался:
«Я читал во «Франкфуртер цейтунг» о том, что у вас в
кооперативах председатели заставляют крестьян работать си­
лой оружия».
Одна из «болезней» «западных» немцев — боязнь правды,
восприимчивость к самому примитивному обману.
Многим ли отличается от невежественных западногерман­
ских студентов модный писатель Грасс?..
300

...«Сегодня в десять часов утра прилив достигает полной си­
лы... Великолепная картина открывается взору там, вдалеке, где
песчаная отмель встает первой и самой высокой преградой на­
ступающих валов, заставляя их низвергаться водопадом. Это
бутылочно-зеленая, с металлическим отливом стена, то вздыб­
ленная почти отвесно, то вогнутая внутрь, как бы полая, то
нависающая своим гребнем над отмелью, то, наконец, обруши­
вающаяся вниз, чтобы рассыпаться пеной, ее вечно повторяю­
щееся падение, глухой грохот которого звучит как главный бас
в оркестре по сравнению с более звонким клокотаньем и плес­
ком тех волн, что разбиваются ближе к берегу, — никогда глаз
не наглядится досыта на это зрелище, ухо никогда не устанет
внимать этой музыке...»
Так начинает свою статью о Толстом Томас Манн.
Он писал ее в изгнании, в Калифорнии, в тридцать девятом
году, сравнивал океан с мощью толстовского эпоса.
Статья — предисловие к «Анне Карениной» — третье обра­
щение Томаса Манна к Толстому. В 22-м году, в этюде «Гёте
и Толстой» он сблизил две точки, наделенные силой мирового
притяжения, — Веймар и Ясную Поляну; в 28-м назвал Толсто­
го великим примером вечного стремления человека к истине.
Именно тогда написал он горькие слова о поколении европей­
цев, своих современников, которое «выглядит ничтожным, в
лучшем случае заурядным, если сравнивать его с поколением
Толстого». Это было предостережением. Пять лет спустя худшие
дети того «ничтожного» поколения швырнули в костры книги
Толстого и Томаса Манна, а доктор Геббельс объявил Льва
Толстого «ублюдком».
Оправдались крайние опасения: накатывалась на мир лави­
на войны, вырвались за пределы германских границ гитлеров­
ские дивизии, горела Польша, на очереди была Франция. В оце­
пеневшей Европе и в еще беззаботной, равнодушной Америке
301

говорили о закате человечества, о царстве ночи и неизлечимой
болезни, которая сведет наконец в могилу измученный мир.
Что оставалось искусству? Уйти в самое себя, отключиться от
безнадежной схватки противоборствующих сил добра и зла
или, оплакав могилы, погибнуть вместе с обреченным человече­
ством?
На узкой полосе земли, близ Даунтауна, Томас Манн, вслу­
шиваясь в грохот океана, думал о Толстом, записывал:
« ...перечитывать его вновь, вновь изумляясь проницательно­
сти этого взгляда, острого, как у зверя, этой мощи безыскусст­
венного резца, этому чуждому какого-либо мистического тума­
на, совершенному в своей ясности и правдивости великому ис­
кусству его эпики... значит вернуться к изначальному, к здо­
ровью, обрести здоровье, изначальное в самом себе!»
В роковую минуту призвал он к себе великого своего учи­
теля, как бы вопрошая, быть или не быть человечеству, быть
или не быть искусству участником всемирной битвы, борцом за
добро, и в грохоте океана услышал его ответ: «Быть!»

...Эрфурт — город цветов, садоводы Европы устраивают
здесь выставки. На заводе радиоаппаратуры (бывший «Телефункен») цветы даже в цехах.
Инженер Рудольф Гертель, организатор митроф айовского
движения на заводе, показывал нам заводскую оранжерею.
...Рудольф Гертель — человек старшего поколения, но, когда
началась война с нами, он был еще молод: от фронта его спас­
ли плохое зрение и высокая техническая квалификация. Гертеля оставили на заводе и поручили ковать победу «третьего
рейха» в тылу.
Он «ковал» ее добросовестно, вообще привык делать добро­
совестно все, что ему поручают, и больше всего ценил в людях
302

умение работать. Нацисты уверяли его: мы за тех, кто трудит­
ся, смотрите, чего-мы только не понастроили: заводы, промыш­
ленные комбинаты, проложили автостраду через всю Герма­
нию.
Гертель рассуждал: может быть, у этих молодцов не совсем
деликатные методы в политике, — говорят, в гестапо происходят
ужасные вещи, — но промышленность, инженерно-техническую
мысль они действительно поощряют.
В году сорок втором на завод к Гертелю прибыла партия
русских военнопленных. Каждое утро их доставляли в цех кон­
воиры, а поздно ночью угоняли под конвоем в тюремные бара­
ки, за колючую проволоку. Был среди русских слесарь из
Ленинграда — Павел. Работал он из рук вон, всячески отлыни­
вал, и остальные русские тоже показали себя некудышними ра­
ботниками. Инженер Гертель ходил по заводским цехам, качал
головой.
Однажды, не выдержав, он закричал на Павла:
— Ты лодырь, лежебока! Ты должен быть счастлив, что по­
пал в Германию, на немецкий завод, — может быть, научишься
кое-чему!
Павел ему ответил:
— Работать я умею не хуже тебя, а может быть и получшег
только не хочу работать на вашу проклятую Германию. У каж­
дого из вас руки в крови...
Инженер Рудольф Гертель взглянул на свои руки — они бы­
ли не в крови, а в мазуте.
— Зачем ты меня обижаешь, — сказал он Павлу, — я не убил
ии одного человека, никому плохого не сделал, а война есть
война...
...Мы обедали с Гертелем в заводской столовой, он мне рас­
сказывал:
— С той минуты я впервые задумался над тем, во имя че­
303

го я работаю, кому служу? Вот мы сейчас говорим: выполним
план, перевыполним, рационализаторские предложения такогото... Но дело разве только в том, что план выполнен или пере­
выполнен и значительно усовершенствован процесс производ­
ства? В Западной Германии качество продукции замечательное,
там отличные инженеры, но они работают для войны, и поэто­
му чем лучше они работают, тем хуже для нас с вами и для
них самих.
Многое мне пришлось пережить, пока я понял, что и у меня
руки были в крови и что прав Павел — пленный советский сол­
дат...
Беседа с Гортелем навела меня на размышления о так на­
зываемом «немецком трудолюбии». Долгие годы этот термин
истолковывался превратно. Я помню кадры документального
фильма: парни из «Гитлерюгенда» маршируют, держа напере­
вес... лопаты. Голос: «К чертям белоручек! Труд оздоровит на­
цию!»
В этом был дьявольский парадокс: паразитическое фашист­
ское государство призывало своих граждан к труду!
Объяснение последовало тут же: парни строили автостраду,
затем по автостраде помчались военные грузовики.
Фашизм, который умел извращать любое понятие, осквер­
нил и слово «труд».
Нацистская партия, созданная и финансируемая мо­
нополиями, называлась «рабочей», сверхэксплуатация рабо­
чей силы именовалась «трудовым фронтом», на воротах
лагерей смерти, где из каменоломен и каторжных мастерских
путь вел в крематорий и в газовую камеру, была укреплена
надпись: «Труд приносит свободу!»
Усиленной пропагандой «труда» фашизм преследовал впол­
не определенную цель: превратить человека в робота, заставить
немцев работать без мысли о цели труда. Вы любите работать —
304

работайте! Не спрашивайте, что будет в этом здании — тюрьма
или казарма, — это решит фюрер, он освободил вас от неприят­
ной обязанности думать, взял ее на себя.
Впрочем, существовала «дальняя перспектива»: Германия —
кузница, вы куете оружие. Помните Зигфрида, ковавшего вол­
шебный свой меч? Этим мечом фюрер завоюет для вас весь
мир, тогда одни народы будут рабами, другие — надсмотрщи­
ками, вы же будете только хозяевами. Ради этого стоит сегодня
поработать, не так ли?
И работали! Стояли за верстаками, вытачивали, выпиливали,
шлифовали, варили сталь для «фердинандов», для «тигров»,
катками трамбовали гудрон шоссейных дорог, не думали, на
кого работают, кому идут доходы. Работали сами, заставляли
работать других. Труд, «трудовой лагерь», «трудовая повин­
ность».
Мы помним результаты этого труда, помним и продукцию.
Во многих из нас до сих пор сидят осколки немецкой высоко­
качественной стали.
Было время — миллионы людей на земле проклинали «не­
мецкое трудолюбие». В детстве мы пели песню немецких рабо­
чих: «Заводы, вставайте!», а потом настал час — бомбили заводы
Германии, радовались, когда падали навзничь стены крупповских, хейнкелевских, сименсовских корпусов, и «героями труда»
называли саботажников, подпольщиков-антифашистов, которые
портили станки и выводили из строя машины.
Есть добрый труд и труд злой. Ленинградский слесарь Па­
вел, который на свою беду попал в Эрфурт, на завод «Телефункен», не захотел стать предателем и участником злого
труда.
Ленинградский новатор Митрофанов помогает доброму тру­
ду эрфуртских рабочих.
Эрфурт — город цветов...
20 Л. Гинзбург

305

Цветы растут и в Бранденбурге, в нарке сталелитейного за­
вода. В пятидесятом году, после восстановления, в фундамент
торжественно замуровали стихи Кубы:
Отныне
эта сталь по-новому течет
и миру никогда не преградит дорогу...

Вот существо и смысл исторических изменений в новой
Германии. Германская Демократическая Республика впервые
потребовала от немецких рабочих не просто «трудолюбия», а
осознанного участия в добром и справедливом труде.
В этом ей поддержка нашего народа, наших новаторов и
наших книг.
Она в них нуждается. Помню, как на V съезде немецких
писателей Анна Зегера рассказывала о советских книгах, ко­
торые «оказали решающее влияние» на жизнь и труд немцев
в ГДР, назвала имена Горького, Шолохова, Макаренко, Полево­
го. И мне радостно было читать слова товарища Вальтера
Ульбрихта на пленуме Центрального комитета Социалистиче­
ской единой партии Германии о работе моего спутника по «не*
мёцким поездкам» — Георгия Маркова.
Вот что сказал тогда товарищ Ульбрихт:
«...Новое состоит в том, чтобы выполнение народнохозяйст­
венного плана стало кровным делом людей сознательных, убеж­
денных. Пора покончить со старыми методами работы, когда
все сводилось к собраниям и заседаниям и речь шла только о
цифрах, без того чтобы всколыхнуть мысль, сознание людей, вы­
звать предложения, возражения, критику, — этим методам дол­
жен быть раз и навсегда положен конец.
Советский писатель Георгий Марков в своем романе «Соль
земли» в художественной форме очень интересно отразил эту
проблему.
306

Два брата — оба партийные работники — говорят о проекте
отчета, который один из них должен представить на следую­
щий день в вышестоящую инстанцию. Брат критикует его.
Я цитирую:
«Доклад твой сильно перегружен фактами и примерами.
В нем ты называешь десятки лучших людей района. Это необ­
ходимо, и все-таки о людях у тебя говорится мало. Они даны
у тебя только в одной плоскости, как производители матери­
альных ценностей. А почему же ты умалчиваешь о другой, не
менее важной стороне жизни людей: об их духовном облике,
об их думах, чувствах, мечтах? Конечно, цифра высокой про­
изводительности труда характеризует в какой-то степени лю­
дей, но, по-моему, не настолько, чтобы сказать о них больше
было нечего. По моим представлениям, дело складывается как
раз наоборот: если у человека в нашем обществе высокая про­
изводительность труда, то и внутренний, духовный облик его
наиболее содержательный и сложный...»
Так проблемы, 'которые волнуют коммунистов Сибири, ока­
зываются сегодня важными и для немецких рабочих в ГДР,
а советская книга из «произведения переводной литературы»
превращается в помощника и в участника борьбы за новую
Германию.
...Летом сорок первого года на Москву обрушились фугас­
ные бомбы. Взвыли сирены, метнулись в небо лучи прожекто­
ров, загрохотали зенитки противовоздушной обороны.
В Лаврушинском переулке, в большом сером доме, напротив
Третьяковской галереи, стоял у окна человек. Он смотрел на
багровое зарево, слушал, как грохочут зенитки... На улице жен­
ский голос пронзительно закричал: «Немец бомбит!»
Человек подошел к письменному столу, взял лист бумаги,
написал: «Я не м е ц!..»
20*

307

...В 1953 году в Москву из Берлина приехал Иоганнес Бвхер. В Кремле ему вручали Международную Ленинскую пре­
мию «За укрепление мира между народами». В знаменательный
день Бехер, сидя в кругу московских друзей, вспомнил о том,
как двенадцать лет назад в доме писателей, в Лаврушинском
переулке, пережил начало войны, налет фашистской авиации,
и о том, как написал тогда свое стихотворение — «Я немец»
(«Мне ваша боль и ненависть ясна, вы все, кто стонет под
немецким гнетом. И ненависть, и скорбь у нас одна. Наш об­
щий гнев — к отмщению зовет он!»).
Бехер говорил:
— Есть высшее проявление человечности, писательского и
партийного братства. Кто, как не вы, понимали, как трудно
мне было тогда сознавать себя немцем, и настойчиво, тактично,
дружески старались укрепить во мне веру в то, что Германия
Гитлера — это не вся Германия... Чем были для меня Лавру­
шинский переулок, Москва, Советский Союз? Эмиграцией? При­
станищем? Нет, большим: родиной для родины.
...За год до смерти, в 1957 году, Иоганнес Бехер написал
стихи.
Москва, Лаврушинский переулок
Звериный облик «Мертвой головы»...
Вопросы... Страхи кстати и некстати...
Неясный шум встревоженной молвы...
Побег и — встреча в пражском автомате.

И вновь, гонимый ужасом, бежишь.
Безумие беснуется в азарте.
Подобен странной ярмарке Париж...
Глядит со стен Германия на карте.

Все дальше в путь... Страх мечется вокруг
И шепчет мне: «Беги, беги скорее!»
308

Я в Ялту еду, чтоб очнуться вдруг
В Москве, близ Третьяковской галереи.

...Германия на письменном столе,
Распластана, лежала предо мною.
И я увидел лик ее во мгле
И плач ее услышал за стеною.

Я словно шел с казнимыми на казнь,
Гнил в казематах, изнывал в печали,
Испытывал проклятую боязнь,
Когда шаги по лестнице стучали.
Я сросся средь московских площадей
С Германией, как никогда доселе.
Газеты говорили мне о ней,
По радио мне песни ее пели.
О, здесь в Москве, за письменным столом,
Все лучшие из немцев были вместе,
видел здесь Гёте с мраморным челом —
Высокий смысл читал я в каждом жесте.

И стол мой рядом с Лениным стоял,
И вождь меня из тьмы сомнений вывел,
Вступал в мой труд, мой разум окрылял,
Меня своим ученьем осчастливил...

Но летней ночью рухнули ворота
И лопнуло оконное стекло,
И черною волной водоворота
Мой стол взметнуло ввысь и понесло...
О Одиссея!.. Битва под Смоленском...
Дома, заводы едут на восток...
Застыла кровь на холоде крещенском...
Благословенно слово: «Ки-пя-ток!»
309

И, сломленная в битве под Москвою,
Казненная на тысячах полей,
Германия металась предо мною
В горячечном бреду госпиталей...

* * ж
Был май... Рассвет вставал над миром ранний...
Начало новой жизненной главы...
^..Страна моей любви, моих терзаний,
Я шел к тебе в то утро из Москвы!..
...В доме на Лаврушинском, в подъезде, сохранился с до­
военных времен перечень квартиросъемщиков. В годы войны
из этого дома, впрочем, как из всех других московских домов,
уходили «квартиросъемщики» на фронт.
В воинском поезде начал вести свой фронтовой дневник
сосед Вехера по дому в Лаврушинском, по поэзии и по судьбе —
Эрих Вайнерт:
«...Со вчерашнего дня мы — Вальтер У., Вилли Б. и я — в
пути на фронт... Во всех купе нашего вагона очень весело. Едут
почти сплошь офицеры... С тех пор, как Красная Армия побе­
доносно наступает, настроение сильно изменилось... Впереди —
победа.
Наше купе было открыто. Взволнованные, мы громко разго­
варивали по-немецки.
Вдруг в дверях появилось множество удивленных лиц. Мы
оборвали разговор, только в тот момент сообразив, что совер­
шили бестактность. Но один из офицеров сказал: «Немцы?
Пусть не стесняются!»
Полковник вышел в коридор и заявил:
— Да, они немцы, но свои...»
...Из дневника — продолжение:
«...Член Военного Совета X. предложил сначала подробно с
310

нами все обсудить. Он в Райгороде, в десяти километрах отсюдй
вниз по Волге. X. принял нас... в своем домике. Он человек
подкупающей простоты и приветливости.
Мы подробно изложили ему свой план. Он одобрительно ки­
вал головой.
— Вы получите всемерную поддержку, — Сказал он...»
Известны имена спутников Вайнерта, тех, с кем он по зада­
нию Советского командования выехал тогда на фронт: Валь­
тер Ульбрихт, Вилли Бредель.
И все мы знаем, кто был Членом Военного совета фронта —
«человек подкупающей простоты и приветливости», который
оказал всемерную поддержку немецкому поэту-коммунисту,
прибывшему в город на Волге, чтобы сражаться против не­
мецких фашистов...

Договор о сотрудничестве подписывали на Фридрихштрассе,
в конференц-зале Союза немецких писателей.
Собралось несколько человек. Сидели, разговаривали, потом
представитель «немецкой стороны» взглянул на часы:
— Ну, давайте прочтем еще раз и подпишем. Для этого
потребуется не много времени.
Времени, однако, потребовалось много.
Столетиями шли поиски точек сближения, скрещивались ли­
тературные судьбы. Всего не вспомнишь — можно обозначить
лишь вехи: Жуковский — первооткрыватель Гёте и Шиллера...
На пушкинском столе —перо в футляре с надписью: «Подарок
Гёте»... Гейневская «Сосна», пересаженная в русскую поэзию
Лермонтовым... Тень Бестужева, которая явилась Адальберту
Шамиссо... Работы Варнгагена о русском языке, о Пушкине и
формула сотрудничества: «Вперед же, вперед, и они, и мы!
Пусть каждый народ стремится ввысь и не мешает другому!»
311

Дружба Тургенева с Теодором Штормом и тургеневское преди­
словие, «ввод» русского читателя в «Германию» Гейне... Берлин­
ский кружок «Туннель через Шпрее», где Теодор Фонтане «от­
крыл» для себя русскую поэзию... Достоевский, читающий «Дон
Карлоса», исступленный его выкрик о Шиллере: «У нас он
в душу русскую всосался, клеймо в ней оставил!» И необъят­
ные проблемы: русские революционные демократы и Германия,
немецкая литература и Толстой, — и Чехов, — и Горький, — и
Маяковский.
Вопреки всему, что мешало, обходя естественные и искус­
ственные преграды, тянулись к сотрудничеству наши литера­
туры и народы. Время само определяло «формы» и «способы»:
Карамзин в кабинете у Виланда — первое знакомство... Эрих
Вайнерт на берегу Волги, там, где, собственно, решалась окон­
чательная судьба сотрудничества. Поэтому и «литера­
турный» договор, подписанный на Фридрихштрассе, был как
бы частью того большого мирного договора, за который идет
сейчас борьба и который предстоит еще заключить нашим на­
родам.

Свои «немецкие заметки» я начал с головы человека, с це­
ны пепла. Еще не так давно дом Гёте был заслонен от глаз
человечества дымом Бухенвальда. Когда мы читали о газовых
камерах Освенцима, трудно было думать о Шиллере. Фашизм
создал цепь новых ассоциаций: Германия —• гестапо — война —
лагерь смерти — смерть.
Германская Демократическая Республика разорвала эту зло­
вещую цепь, подтвердила истину о конечном торжестве разума
и добра, дала человечеству моральное право и основание вновь
говорить о Гёте и Шиллере, которые вернулись к немецкому
народу.
312

Мы знаем, как это возвращение произошло, знаем и о том,
что отныне «дух Гёте», обретший в Германской Демократиче­
ской Республике государственную плоть, неотделим от Шведта
и Мюнхеберга, от каждого «объекта» социалистического строи­
тельства.
Может быть, если бы этот дух утвердился на всей немецкой
земле — на востоке и на западе, — не было бы особого смысла
вновь будоражить память, вызывать из небытия тени замучен­
ных и — в который раз — выводить пером ненавистные йменй
людей, наказанных, смятых и уничтоженных самой историей.
Но сквозь бледное, призрачное лицо Эйхмана проступает
физиономия Глобке, казненный Кейтель вдруг оборачивается
Хойзингером, Штраусом, Гитлер...
Смеем ли мы забывать, спокойно ждать, пока они наберут
«полную силу» и наконец рискнут?
Нижу их — благополучных, корректных, деловитых, рассчи­
тавших все стратегические и экономические возможности. В ко­
жаных крокодиловых папках лежат планы будущих операций.
В казармах, на полигонах постигают новейшую военную тех­
нику сыновья наших вчерашних убийц. Над Западной Европой»
над Америкой кружит тень коммивояжера войны. Он призем­
ляется то в Вашингтоне, то в Париже, то в Лондоне — улещает,
запугивает, плачется, торопит... Рыщут по столицам государств
западногерманские дипломаты, тайные эмиссары, закупщики
оружия, политические интриганы. На конференциях, в кабине­
тах министров, президентов, премьеров на добротном англий­
ском или французском благовоспитанные «боннские партнеры»
разглагольствуют о «традиционных связях» с прекрасной Фран­
цией, с мудрой Англией, о судьбах западной цивилизации, а в
душе — раз и навсегда — железная установка: «Германия
превыше всего!» — «Über alles in der Welt I »
Что же делать, как быть с «германским вопросом»?
313

Мы говорим: мирный договор... Он обуздает их, свяжет ИМ
руки. Вспомним, что эти руки содеяли, кого убили, ч т о у
нас отняли.
...В Дахау, в Бухенвальде стою перед тихими надгробиями.
Молчит земля, молчат камни. Мертвым не поможешь ни за­
клинаниями, ни клятвами — отмучились.
Будем думать о живых, сделаем все для того, чтобы челове­
чество никогда не постигла участь тех, кого мы оплакиваем,
о ком помним, кому присягаем отстоять жизнь на земле.

СПОР МЕЖДУ
ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ
ПЕРЕВОДЫ

Генрих Гейне когда-то писал: «Тому, кто хочет узнать немец­
кий народ с лучшей стороны, я советую прочитать немецкие
народные песни».
Эти слова относятся, пожалуй, не только к фольклору. Мы
узнаем немецкий народ с его «лучшей стороны», читая стихи
Гёте и Шиллера, Шамиссо и Гейне и наших современников —
Бехера, Вайперта, Брехта... Насколько неполными были бы на­
ши представления о Германии и о немцах, если бы мы не зна­
ли немецкой поэзии!
В самые мрачные эпохи, когда мир с отчаянием смотрел на
«немецкие дела», эта поэзия не давала людям забыть о «лучшей
стороне», служила как бы залогом того, что в глубинах народ­
ной души существует «другая Германия», была ее вестницей и
провозвестницей.
Может быть, ни в чем так отчетливо не проявилось здоровое
начало, заложенное в немецком народе, как в его поэзии, ко­
торую не смогли испортить и растлить ни вековая реакция, ни
кровавые и несправедливые войны, ни жестокое, неограничен­
ное господство черных сил.
Поэзия всегда была вместе с народом. Она шла рука об
руку с Мюнцером, поднимала над возбужденными толпами зна­
мя «Башмака», горела на кострах и вновь восставала из пепла,
чтобы утвердить простые и непреходящие ценности: добро,
труд, красоту, правду. Она умела защищать слабых, обижен­
317

ных и бестрепетно низвергала в «геенну огненную» богатеев,
разбойников-рыцарей, ханжей, мироедов.
В Тридцатилетнюю войну 1618—1648 годов поэзия оставалась
единственной заступницей и утешительницей многострадаль­
ного народа. Среди всеобщего запустения, отчаяния и поваль­
ного ужаса прозвучал тогда веселый голос надежды:
Очнемся, пробудимся,
Переживем беду!..
В восемнадцатом веке над мертвенным застоем ублюдочных
княжеств торжествовал живой дух Гёте и Шиллера, в немец­
ком захолустье жили, действовали, влияли на умы и сердца
всего человечества Вертер, Фауст, Эгмонт, Карл Моор, Виль­
гельм Телль, маркиз Поза. Через полстолетия в неподвижную
тушу пруссачества вонзился нож гейневской сатиры. В годы
фашизма стихами немецких поэтов-коммунистов говорила под­
польная Германия.
Немецкая поэзия точно определила смысл главного конфлик­
та, существовавшего, да и поныне существующего в Германии:
спор между жизнью и смертью. Так называется на­
родная баллада шестнадцатого века. Нетрудно понять ее сим­
волику: спор между жизнью и смертью — это спор между ми­
ром и войной, между народом и его угнетателями, спор между
свободой и рабством.
В этой книге, где столько печальных страниц посвящено
тяжелому прошлому Германии, есть смысл предоставить слово
немецким поэтам, которые проведут нас по четырем векам,
сделают свидетелями этого рокового спора на всех его этапах.
Мы услышим отголоски «спора» в песне безвестного мейстер­
зингера, в стихах Опица, Грифиуса, Логау, в творениях Гёте
и Шиллера и вместе с Гейне, с поэтами революции 1848 года
как бы примем участие в ожесточенных битвах за жизнь. Мы
318

пригласим, наконец, в эту книгу Бехера, Брехта, Вайнерта,
Хермлина и Кубу, в чьих стихах спор между жизнью и смертью
поднялся на решающую ступень, стан борьбою социализма
против фашистского варварства. Читая строки, посвященные
Германской Демократической Республике, мы поймем, чем
сегодня завершается этот извечный- спор и в чем конкретно
выражается предсказанная четыреста лет назад победа жизни
над смертью.
К тому же, взглянув на Германию «изнутри», глазами ее
поэтов, прислушиваясь к ритму их стихов, наблюдая за сменой
и развитием их настроений, мы вновь и вновь приобщимся к
той «лучшей стороне», о которой писал Гейне.
Вот почему дальнейшие страницы книги я уступаю немец­
ким поэтам, оставляя себе лишь роль переводчика.

ГДЕ БЫЛА ГЕРМАНИЯ...
много их, кто имя «немец» носит
И по-немецки говорит... Но спросят
Когда-нибудь: — Скажите, где была
Германия в ту черную годину?
Пред кем она позорно гнула, спину.
Свою судьбу в чьи руки отдала?
Быть может, там во мгле она лежала,
Где банда немцев немцев угнетала,
Где немцы, немцам затыкая рот,
Владыками себя провозглашали,
Германию в бесславный бой погнали,
Губя свою страну и свой народ?

Назвать ли тех «Германией» мы вправе,
Кто жег людей в бессмысленной расправе,
Кто, опьянев от бешенства и зла,
Нес гибель на штыке невинным детям
И кровью залил мир? И мы ответим:
— О нет, не там Германия была!
Но в камерах, в тюремных казематах,
Где трупы изувеченных, распятых
Безмолвно проклинали палачей,
Где к отомщенью призывает жалость, —
320

Там новая Германия рождалась,
Там билось сердце родины моей!

Оно стучало там, за той стеною,
Где узник, сквозь молчанье ледяное,
Шагал на плаху, твердый как скала.
В немом страданье матерей немецких,
В тоске по миру, в тихих песнях детских —
О, там моя Германия была1

Ее мы часто видели воочью,
Она являлась днем, являлась ночью,
Украдкой пробираясь по стране.
Она в глубинах сердца вызревала,
Жалела нас, и с нами горевала,
И нас будила в нашем долгом сне.

Пускай еще в плену, пускай в оковах,
Она рождалась в наших смутных зовах,
0 знали мы, что день такой придет:
По воле пробужденного народа
Восторжествуют правда и свобода
И родину получит мой народ!
Об этом наши предки к нам взывали,
Грядущее звало из дальней дали:
«Вы призваны сорвать покровы тьмы!»
И, неподвластны ненавистной силе,
Германию мы в душах сохранили
И ею были, ею стали м ы!

Иоганнес Р. Вехер

ИЗ ЛИРИКИ МЕЙСТЕРЗИНГЕРОВ (XVI век)
О КРАТКОСТИ ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ

Сколь неразумно мы живем,
Забыв господне слово!
Плутуем, пакостим, живьем
Друг друга съесть готовы.
Постыдно короток наш век.
Но больше, чем могилой,
Запуган жизпыо человек...
О господи, помилуй!
Нужда и помощь нас гнетут,
Тревоги, опасенья.
И нет для нас ни там, пи тут
Надежды па спасенье.
Заботы тягостные нас
До срока в землю сводят.
Вот так зимою в ранний час
К нам сумерки приходят,
И грустно в темноте ночной
Чадит огарочек свечной...
Ты молод был, рубил сплеча,
Отвага сердце грела,
Судьбой зажженная свеча
Так весело горела.
И вдруг —тоска стеснила грудь:
Пошел восьмой десяток.
322

Что делать? Длинный пройден путь,
Да невелик остаток.
Но эти семьдесят годов
Достойно ли ты прожил,
Или тщетой своих трудов
Лишь зря людей тревожил?
А если так, то проку нет
Жить до семидесяти лет...

О чем вещает царь Давид?
(Усердпей в корень зрите!)
Что старцы, дряхлые па вид,
Полны опасной прыти.
Худы, больны, бледны как тень,
С проворствохм конокрада
Они хотя бы лишний день
Урвать у жизни рады.
Трясутся, хнычут, мельтешат,
Не могут отцепиться.
От смерти смертники спешат
Деньгами откупиться.
Но деньги смерти ни к чему:
Ей все дается даром.
Опа велит уйти во тьму
И молодым и старым.
Жизнь улетает, как стрела,
Что пущена из лука,
И невозможно тяжела
Нам вечная разлука.
Жизнь — это мчащаяся прочь
Почтовая карета,
323

А смерть — медлительная ночь,
За коей нет рассвета.
Жизнь — это лодка на волнах,
Жизнь — это в небе птица,
А смерть — могила, смертный страх
И хладная темница...

Так дорожите каждым днем,
Не плачьте, не дрожите,
Не бойтесь смерти, но огнем
Зажженным дорожите!
Не чванством будь душа горда,
А силой благородства!
Не продавайте никогда
Святого первородства!
Пусть будет чист и ясен взгляд,
Пусть нами разум правит,
Тогда дурных желаний яд
Сердец нам не отравит.
Мы станем так на свете жить,
В стремленье к совершенству,
Чтоб честно право заслужить
На вечное блаженство.
И жизнь, и смерть сегодня нас
Предупреждают грозно:
«Не опоздайте! В смертный час
Раскаиваться поздно!»
Так пусть, друзья, пойдут нам впрок
Слова простые эти,
Покуда не упущен срок,
Пока живем на свете!

НЕМЕЦКИЕ НАРОДНЫЕ БАЛЛАДЫ
(XV—XVI века)

КРЕСТЬЯНИН И РЫЦАРЬ

На некий постоялый двор
Заброшены судьбою,
Мужик и рыцарь жаркий спор
Вели между собою.
Нет любопытней ничего
Иной словесной схватки.
А ну, посмотрим, кто кого
Положит на лопатки.
«Я родом княжеским горжусь,
Я землями владею!» —
«А я горжусь, что я тружусь
И хлеб насущный сею.
Когда б не сеял я зерно,
Не рыл бы огород, —
Подох бы с голоду давно
Твой именитый род!»

«Мой гордый нрав и честь мою
Повсюду славят в мире.
Под лютню песни я пою,
Фехтую на турнире!
325

Каких мне дам пришлось любить
И как я был любим!
А ты, крестьянин, должен быть
Навек рабом моим».

«Заслуга, брат, невелика
Всю ночь бренчать на лютне.
Сравнится ль гордость мужика
С ничтожной честыо трутня?
Не танцы и не стук рапир —
Поклясться я готов, —
А труд крестьянский держит мир
Надежней трех китов».

«Но если грянет час войны,
Начнется бой суровый,
Кто из немецкой стороны
Пойдет в поход крестовый?
В пустыне — пекло, как в аду,
Но ад мне нипочем!
И сараципам на беду
Я действую мечом!»
«Махать мечом — нелегкий труд,
И пет об этом спора,
Но в дни войны с кого берут
Бессчетные поборы?
Кто должен чертовы войска
Кормить да одевать?
Нет, даже тут без мужика
Не обойтись, видать!»
326

КРЫСОЛОВ ИЗ ГАМЕЛЬНА

«Кто там в плаще гуляет пестром,
Сверля прохожих взглядом острым,
На черной дудочке свистя?..
Господь, спаси мое дитя!»
Большая в Гамельне тревога.
Крыс развелось там страсть как много.
Уже в домах не счесть утрат.
Перепугался магистрат.

И вдруг волшебник — плут отпетый —
Явился, в пестрый плащ одетый,
На дивной дудке марш сыграл
И прямо в Везер крыс согнал.
Закончив труд, у магистрата
Волшебник требует оплаты,
А те юлят и так и сяк:
«За что ж платить-то? За пустяк?

Велик ли труд — игра на дудке?
Не колдовские ль это шутки?
Ступай-ка прочь без лишних слов!»
И хлопнул дверью крысолов.

Меж тем, от крыс освобожденный,
Ликует город возрожденный,
В соборах — господу хвала! —
Весь день гудят колокола.
327

Пир — взрослым, детворе — забава,
Но вдруг у северной заставы
Вновь появился чудодей,
Сыграл на дудочке своей,

И в тот же миг на звуки эти
Из всех домов сбежались дети,
И незнакомец всей гурьбой
Увел их в Везер за собой.
Никто не видел их отныне,
Навек исчезнувших в пучине.
Рыдайте, матери, отцы, —
Не возвратятся мертвецы.
Тела детей волна качает.
Кричи! — поток не отвечает.
Река бежит, вода течет.
Какой ценой оплачен счет!..
Всем эту быль запомнить надо,
Чтоб уберечь детей от яда.
Людская жадность — вот он яд,
Сгубивший гамельнских ребят.

СПОР МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ
Так Жизнь сказала:
— Мир этот — мой,
С весельем, песнями, кутерьмой.
328

Я — солнце в небе, я — свет дневной. —
Так Жизнь сказала:
— Мир этот — мой!
Так Смерть сказала:
— Мир этот -^мой.
Я все окутаю вечной тьмой.
Умолкнут песни в ночи немой. —
Так Смерть сказала:
— Мир этот — мой!
Так Жизнь сказала:
— Мир этот — мой!
Хоть из гранита гробницы строй.
Не похоронишь любви святой. —
Так Жиань сказала:
— Мир этот — мой!
Так Смерть сказала:
— Мир этот — мой!
Иду с войною я и чумой.
В могилу ляжет весь род людской. —
Так Смерть сказала:
— Мир этот — мой!

Так Жизнь сказала:
— Мир этот — мой!
Распашет кладбища плуг стальной.
Взойдет колосьями перегной. —
Так Жизнь сказала:
— Мир этот — мой!

ПОЭТЫ ТРИДЦАТИЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ
МАРТИН ОПИЦ
(1597—1639)

СРЕДЬ МНОЖЕСТВА СКОРБЕЙ...

Средь
Когда
Когда
Когда

множества скорбей, средь подлости и горя,
разбой и мрак вершат свои дела,
цветет обман, а правда умерла,
в почете зло, а доброта в позоре,

Когда весь мир под стать Содому и Гоморре, —
Как смею я, глупец, не замечая зла,
Не видя, что вокруг лишь пепел, кровь и мгла,
Петь песни о любви, о благосклонном взоре,
Изяществе манер, пленительности уст?..
Сколь холоден мой стих! Сколь низок он и пуст,
Для изможденных душ — ненужная обуза!
Так о другом пиши! Пора! А если нет —Ты — жалкий рифмоплет, ты — больше не поэт,
И пусть тебя тогда навек отвергнет муза!

330

АНДРЕАС ГРИФИУС
(1616—1664)
СЛЕЗЫ ОТЕЧЕСТВА, ГОД 1636

м ы все еще в беде, нам горше, чем доселе.
Бесчинства пришлых орд, взъяренная картечь,
Ревущая труба и ненасытный меч
Похитили наш труд, вконец нас одолели.
В руинах города, соборы опустели,
В горящих деревнях звучит чужая речь.
Как пересилить зло? Как жепщин оберечь?
Огонь, чума и смерть. И сердце стынет в теле.

Сколь скорбен край, где кровь потоками течет!
Мы восемнадцать лет ведем сей страшный счет.
Забиты трупами отравленные реки.

Но что позор и смерть, что голод и беда,
Пожары, грабежи и педород, когда
Сокровища души разграблены навеки?!

331

ФРИДРИХ ЛОГАУ
(1604-1655)
ОТВАЖНАЯ ЧЕСТНОСТЬ

Ч™ значит в наши дни быть баснословно смелым?
Звать черным черное, а белое звать белым,
Чрезмерно громких од убийцам не слагать,
Лгать только по нужде, а без нужды не лгать.

332

ИОГАНН РИСТ
(1607—1667)
ВЕЧНОСТЬ

Дх, слово «вечность»--вяикви в суть!
Оно, как меч, сверлит мне грудь —
Нет ни конца, ни краю...
Ах, вечность! Время вне времен.
БрвДУ» бедой обременен.
Куда бреду — не знаю...

Всему свой срок и свой черед.
Ослабнет горе, боль замрет,
Смирится бессердечность.
Но день за днем, за веком век
Свой буйный, свой бесцельный бег
Не остановит вечность.

Ах, вечность! Ты страшишь меня.
Здесь, среди крови и огня,
Я ужасом охвачен.
Скажи, наступит ли предел,
Иль этот роковой удел
Навек нам предназначен?
333

Ах, слово «вечность» — вникни в суть!
Оно, как меч, сверлит мне грудь —
Нет пи конца, ни краю...
Ах, вечность! Время вне времен.
Вреду, бедой обременен.
Куда бреду — не знаю...

ИЗ «СОЛДАТСКИХ ПЕСЕН»

ГЕНЕРАЛ ХОЛЬК, УМИРАЯ В 1633 ГОДУ
В АДОРФЕ ОТ ЧУМЫ, ГОВОРИТ
Спаси меня, о боже!
Лежу на смертном ложо —
В какую влип беду!
Господь, подумай только,
Что генерала Холька
Ждут дьяволы в аду!

Я - лютеранской веры,
Но все из-за карьеры
(Черт бы ее побрал!)
Сказал себе: «Не струшу,
Продам-ка папе душу!»
И вот я — генерал.

В бою и перед боем
Не брезговал разбоем.
Добром набил сундук.
Ах, то был труд излишний!
Спаси меня, всевышний!
Избавь от вечных мук!
335

Как подведут итоги,
Раздастся голос строгий:
«Ты Лейпциг разорил!
Все пропил, промотал ты,
Деньгами, что украл ты,
Бессовестно сорил ! »
Жаль, смерть меня скрутила.
А я ведь был кутила,
Знал, что такое страсть!
Мы пели, пили, жрали,
А люди помирали,
Чтоб мне кутилось всласть.

Все полетело прахом!
Дрожу, охвачен страхом:
Вот-вот сойду с ума.
В кишках — сплошное жженье.
Я проиграл сраженье,
А верх взяла чума.

Стращайте не стращайте —
Пришел конец... Прощайте !
Издам последний вздох.
Я, в лапах у соблазна,
Жизнь прожил безобразно
И грешником подох.

ПАУЛЬ ГЕРГАРДТ
(1607—1676)
ОДА В ЧЕСТЬ ПРОВОЗГЛАШЕНИЯ МИРА
Итак, сбылось! Свершилось!
Окончена воина!
Несет господня милость
Иные времена.
Труба, замри! Пусть лира
Ликует над толпой,
И песнь во славу мира,
Германия, запой!
Ты мерзла, ты горела,
Стонала на кресте —
И все же нет предела
Господней доброте!

Он пощадил неправых,
От кары грешных спас:
Ведь хмель побед кровавых
Доныне бродит в нас.
Мы, в муках задыхаясь,
Страдали поделом,
Но, исступленно каясь,
Мы одержимы злом
И на зверей похожи,
22 Л- Гинзбург

337

Во всем себе верны,
Так помоги нам, боже,
Избыть соблазн войны!
Пусть мир — глашатай счастья —
Стучит в любую дверь;
Какой он послан властью,
Мы поняли теперь.
Встречать его не выйдем,
В родство не вступим с ним —
Самих себя обидим,
Себя самих казним
И подлым равнодушьем
Уже на сотни лет
Бессмысленно потушим
Любви и правды свет.

Ужель все было даром?
Стенанья наших вдов,
Объятые пожаром
Руины городов,
Разрушенные башни
Святых монастырей,
И выжженные пашни,
И пепел пустырей,
И рвы глухие эти,
Где спят, погребены,
Родные наши дети,
Любимые сыны?
Так оглянись, подумай,
Горючих слез не прячь.
338

Нет! Свой уделч угрюмый
Безропотно оплачь!
Мы над судьбой, над богом
Глумились до сих пор.
Он в испытанье строгом
Нам вынес приговор,
Но изменил^ прощая,
Тот приговор крутой,
К добру нас приобщая
Своею добротой.

Очнемся, пробудимся,
Переживем беду,
Навеки предадимся
Достойному труду.
Умолкни, глас гордыни I
Стремясь к иной судьбе,
Великий мир, отныне
Мы отданы тебе!
Раскрой свои объятья
И страстно призови:
«Живите в мире, братья,
В покое и в любви!»

ИОГАНН ВОЛЬФГАНГ ГЁТЕ
(1749—1832)
ПЕСНЬ СОДРУЖЕСТВА

В хороший час, согреты
Любовью и вином,
Друзья! Мы песню эту
О дружестве споем!
Пусть здесь пирует с нами
Веселья щедрый бог,
Возобновляя пламя,
Что он в сердцах возжег!
Пылая новым жаром,
Сердца слились в одно.
Мы нынче пьем недаром
Без примесей вино!
Дружней стаканы сдвинем
За дружбу новых дней
И старых не покинем,
Испытанных друзей.
Нет большего богатства,
Чем дружбы естество.
Вкушайте радость братства,
Свободы торжество!
340

Как весел голос хора,
Как в лад сердца стучат,
И мелочные ссоры
Наш пир не омрачат!
Нам подарили боги
Свободный, ясный взор.
Выводят нас дороги
На жизненный простор.
Идем все дальше, дальше
Под вольности мотив,
От глупости и фальши
Себя освободив.
И с каждым нашим шагом
Бескрайней этот путь.
В очах горит отвага,
Стучит веселье в грудь.
Пусть мир перевернется,
Все выдержат сердца:
Ведь дружба остается
На свете до конца!

ФРИДРИХ ШИЛЛЕР
(1759—1805)
ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ ЮНОШИ

Словно близкой бури стон печальный,
Слышен скорбный колокольный гул.
С хмурых башен звон слетает погребальный, —
Сном последним юноша уснул.
Не успел созреть он для могилы, —
Жизнь его вступала в май,
Молодость безудержная била
И переливалась через край.
Стонет мать в тоске необоримой
(Горя ей не перенесть).
Умер друг мой, сверстник, брат любимый.
Плачьте все, в ком сердце есть!

Чем же вы кичитесь, вековые,
Бурям неподвластные леса?
Чем кичитесь, горы снеговые,
Врезавшись хребтами в небеса?
Чем кичишься, старец седоглавый,
Завершивший труд житейский свой,
Или, опьяненный мимолетной славой,
На вершине подвига герой?
342

Лишь глупец себя
Что он вечен, что
Смерть, как червь, в
И берет людей в

уверить тщится/
кончины нет, —
самом цветке таится
расцвете лет.

Ласково прёд ним кружились годы
В молодом веселье хоровода,
Мир так сладок и прекрасен был.
Будущего солнце золотое
Перед ним сияло, и мечтою
Рай земной его манил.
Даже в дни, когда он, умирая,
Слышал, как рыдала мать седая,
И над ним уже нависла мгла,—
Все равно, противясь темной силе,
В страхе гнал он мысли о могиле:
Обреченным жизнь вдвойне мила!

В этом тесном, подземельном доме
Глух и беспробуден сон его,
Не увидит он в глубокой дреме
Помыслов заветных торжество.
Встанет солнце над холмом угрюмым —
Скроет свет могильная доска.
Ветер пролетит с весенним шумом —
Нет, он не услышит ветерка.
Никогда в сияющие дали
Глас любви его не позовет,
И, над трупом сколько б ни рыдали,
Никогда он уст не разомкнет.
343

Только драгоценна та дремота
В тесном доме, где ты спишь, мертвец!
Там проходят радость и забота,
Мукам человеческим — конец!
Пусть вопит неистовой кликушей
Клевета! Пусть, брызгая слюной,
Злобствуют обман и криводушье, —
Там они не властны над тобой!
Шелудивый отпрыск правосудья,
Незаконнорожденный закон
Оптом продает людские судьбы,
Но бессилен пред тобой и он!

Пусть апостольскую маску подлость носит,
Пусть Фортуна в рвенье шутовском
Человека то на шаткий трон возносит,
То швыряет сверху в грязь лицом, —
В тесной келье, в темноте незрячей,
Огражден ты, друг мой дорогой,
От смешной погони за удачей,
Лотереи этой шутовской;
Пошлой жизни с мертвыми делами,
Суеты ленивого труда,
Неба, заселенного чертями,
Взор твой не увидит никогда!

Так прощай же!.. Под могильной сеныо
Мирно спи, не ведая забот.
Убаюкан скорбью песнопенья,
Спи, пока свиданье не придет.
Над холмами кладбища громово
Затрубит тогда труба во все концы,
344

С древних склепов свалятся засовы —
И от сна воспрянут мертвецы.
И когда планета задымится,
В этот богом освященный час,
Нам вернут бессчетные гробницы
Все, что ими отнято у нас.

Не в раю, которым чернь согрета,
Не в мирах, что видит звездочет,
Не на небе, как твердят поэты, —
Но свиданье все ж произойдет!
Верить ли прозреньям пилигрима?
Есть ли где загробная страна?
С нами ль ходят мертвые незримо,
Или то фантазия одна?
Для тебя разгадана загадка.
И, вступив в тот сумрачный предел,
Может, оттого ты спишь так сладко,
Что ты высшей правдой овладел!

Так пускай под шелест черных мантий
Слуги смерти труд свершают свой.
Плакальщики! Плакать перестаньте!
Мы на прах насыплем прах земной.
Божью волю чей постигнет разум?
Где и кто обрящет силу ту,
Чтоб проникнуть человечьим глазом
Сквозь могильную плиту?
Сын земли — он в землю (возвратится.
Ветр подхватит пепел мертвеца.
Но любовь его да будет длиться,
И любви вовеки несть конца!
345

МУДРЕЦЫ
Тот тезис, в ком обрел предмет
Объем и содержанье,
Гвоздь, на который грешный свет
Повесил Зевс, от страшных бед
Спасая мирозданье, —
Кто этот тезис назовет,
В том светлый дух, и гений тот,
Кто сможет точно взвесить,
Что двадцать пять — не десять.
От снега — холод, ночь — темна,
Без ног — не разгуляться,
Сияет на небе луна.
Едва ли логика нужна,
Чтоб в этом разобраться.
Но метафизик разъяснит,
Что тот не мерзнет, кто горит,
Что все глухое — глухо,
А все сухое — сухо.

Герой врагов разит мечом,
Гомер творит поэмы.
Кто честен — жив своим трудом,
И здесь, конечно, ни при чем
Логические схемы.
Но коль свершить ты что-то смог,
Тотчас Картезиус и Локк
Докажут без смущенья
Возможность совершенья.
346

За силой — право. Трусить брось —
Иль встанешь на колени!
Издревле эдак повелось,
И скверно б иначе пришлось
На жизненной арене.
Но чем бы стал порядок тот,’
Коль было б все наоборот,
Расскажет теоретик —
Истолкователь этик: •
«Без человека человек
Благ не обрящет вечных.
Единством славен этот век.
Сотворены просторы рек
Из капель бесконечных!»
Чтоб нам не быть под стать волкам,
Герр Пуффендорф и Федер нам
Подносят, как лекарство:
«Сплотитесь в государство!»

Но их профессорская речь —
Увы!—не всем доступна.
И чтобы землю уберечь
И нас в несчастья не вовлечь,
Природа неотступно
Сама крепит взаимосвязь,
На мудрецов не положась.
И чтобы мир был молод,
Царят любовь и голод!

347

СОЛДАТСКАЯ ПЕСНЯ
Друзья, на коней! Покидаем ночлег!
В широкое поле ускачем.
Лишь* там не унижен еще человек,
Лишь в поле мы кое-что значим.
И нет там заступников ни у кого, —
Там каждый сто$т за себя самого.

Свободы теперь на земле не найдешь —
Застыли рабы на коленях.
И властвуют злоба, коварство и ложь
В трусливых людских поколеньях.
И только солдат никому не слуга,
Он смерти самой обломает рога!

Он страха не знает, робеть не привык,
Опасность его не тревожит;
Навстречу судьбе он летит напрямик
И 'завтра с ней встретиться может.
Что ж, завтра так завтра! А нынче сердца
Остаток веселья допьют до конца!
Он счастья не клянчит, а в битвах берет.
Шлет небо удачу герою.
Батрак, тот в земле копошится, как крот.
«Здесь, думает, клад я отрою!»
Он роет и роет, покорный судьбе,
А выроет только могилу себе.
348

Вот в замок, где люстры сияют в окне,
Сверкают, как сотни жемчужин,
Непрошеный гость на горячем коне
Прискачет на свадебный ужин.
Не даст он подарков, не станет ждать,
А выкуп любовью велит подать!
С чего тебя, девка, тоска извела?
Не плачь, все равно не поможет!
Ведь нет у него своего угла
И верность хранить он не может:
Простится с тобой — и помчится к другим,
Военной судьбою по свету гоним.

Вставайте ж, товарищи! Кони храпят,
И сердце ветрами продуто,
Веселье и молодость брагой кипят,
Ловите святые минуты!
Ставь жизнь свою на кон в игре боевой,
И жизнь сохранишь ты, и выигрыш — твой!

АДАЛЬБЕРТ ШАМИССО
(1781—1838)
ИГРУШКА ВЕЛИКАНШИ

В Эльзасе замок Нидек известен с давних пор —
Обитель великанов, детей могучих гор.
Давно разрушен замок — не сыщешь и следа,
И сами великаны исчезли навсегда.

Однажды — это было в забытый, давний год —
Дочь великана вышла из крепостных ворот,
Спустилась по тропинке, увлечена игрой,
И вскоре очутилась в долине, под горой.

Сады, луга и нивы — все незнакомо ей.
Близ Гаслаха достигла она страны людей.
И города, и села, и пастбища, и лес
Предстали перед нею как чудо из чудес.
Нагнулась великанша, и, радости полна,
Крестьянина и лошадь заметила она.
Потешное созданье возделывало луг.
Стальными лемехами сверкал на солнце плуг.

«Ах, что за человечек! И лошадь — с ноготок!»
И девочка достала свой шелковый платок.
350

Находку завернула и с этим узелком
Вприпрыжку побежала в свой замок прямиком.

Домой она приходит, открыла дверь и вот
С веселою улыбкой родителя зовет:
«Отец! Взгляни, какую игрушку я нашла!
О, как она забавна и до чего мила!..»
Охваченный раздумьем, старик отец сидел.
Вина из кубка отпил, на дочку поглядел:
«Да что там копошится? А ну-ка, покажи,
Свой шелковый платочек скорее развяжи».

И бережно достала она из узелка
Забавную игрушку — седого мужика.
Поставила на столик коня его и плуг
И, хлопая в ладоши, забегала вокруг.
Но тут старик родитель стал хмурым, словно ночь:
«Нет, это —не игрушка! Что сделала ты, дочь?
Не медля ни мгновенья, назад его снеси.
Крестьянин — не игрушка! Господь тебя спаси.

Когда бы не крестьянин — не труд его, заметь, —
Без хлеба нам с тобою пришлось бы умереть.
И навсегда запомни, что великанов род
В веках свое начало от мужиков берет!»

...В Эльзасе замок Нидек известен с давних пор —
Обитель великанов, детей могучих гор.'
Давно разрушен замок, не сыщешь и следа,
И сами великаны исчезли навсегда.

ГЕНРИХ ГЕЙНЕ
(1797—1856)
МАРИЯ-АНТУАНЕТТА

Как весело окна дворца Тюильри
Играют с солнечным светом!
Но призраки ночи и в утренний час
Скользят по дворцовым паркетам.
...В разубранном павильоне de Flor
Мария-Антуанетта
Торжественно совершает обряд
Утреннего туалета.
Придворные дамы стоят вокруг,
Смущенья не обнаружив.
На них — брильянты и жеимчуга
Среди .атласа и кружев.

Их талии узки, фижмы пышны,
А в ножках — кокетства сколько!
Шуршат волнующие шелка.
Голов не хватает только!
Да, все — без голов!.. Королева сама,
При всем своем царственном лоске,
352

Стоит перед зеркалом, без головы
И, стало быть, без прически.
Она, что носила с башню шиньон
И титул которой так громок,
Самой Марии-Терезии дочь,
Германских монархов потомок, —

Теперь без завивки, без головы
Должна — нет участи хуже! —
Стоять среди фрейлин незавитых
И безголовых к тому же!
Вот — революции горький плод!
Фатальнейшая доктрина!
Во всем виноваты Жан-Жак Руссо,
Вольтер и гильотина!

Но удивительно странная вещь:
Бедняжки — даю вам слово! —
Не видят, как они мертвы!
И до чего безголовы.

Вся та же отжившая дребедень!
Здесь все как во время оно:
Смотрите, как смешны и страшны
Безглавые их поклоны.
Несет ç приседаньями дама d’atour
Сорочку монаршей особе,
Вторая дама сорочку берет,
И приседают обе.
353

И третья с четвертой, и эта, и та
Знай приседают без лени
И госпоже надевают чулки,
Падая на колени.
Присела пятая — подает
Ей пояс. А шестая
С нижнею юбкой подходит к ней,
Кланяясь и приседая.
С веером гофмейстерина стоит,
Командуя всем парадом,
И за отсутствием головы
Она улыбается задом.

Порой любопытное солнце в окно
Посмотрит на все это чудо,
Но, старые призраки увидав,
Спешит убраться отсюда!

ВАЛЬКИРИИ
На земле — война... А в тучах
Три валькирии летучих
День и ночь поют над ней,
Взмылив облачных коней:
«Власти спорят, люди страждут,
Короли господства жаждут,
Власть — первейшее из благ.
Добродетель — в звоне шпаг.
354

Геи, несчастные, поверьте:
Не спасет броня от смерти,
Пал герой, глаза смежив.
Лучший — мертв, а худший — жив.

Флаги. Арки. Стол накрытый.
Завтра явится со свитой
Тот, кто лучших одолел
И на всех ярмо надел.

Вот въезжаёт триумфатор.
Бургомистр или сенатор
Подлецу своей рукой
Ключ подносят городской.
Гей! Венцы, гирлянды, лавры!
Пушки бьют, гремят литавры.
Колокольный звон с утра.
Чернь беснуется: «Ура!»

Дамы нежные с балкона
Сыплют розы восхищенно.
И, уже высокочтим,
Новый князь кивает им».

ОГЛЯДКА
Sa милой, земной этой кухне когда-то
Вдыхал я все запахи, все ароматы.
Знавал я такие восторги порой,
Каких ни один не изведал герой!
24 Л. Гинзбург

355

Пил кофе, пирожными я объедался,
С прекрасными куклами забавлялся
И в модном всегда щеголял сюртуке.
Дукаты звенели в моем кошельке.
Как Геллерт, крылатого гнал я копя,
Дворец восхитительный был у меня,
В долинах блаженства дремал я, бывало,
И солнце лучами меня целовало.
Лавровый венок мне чело обвивал
И грезы волшебные мне навевал.
Мечтанья о розах, о радостях мая
Тогда я лелеял, печали не зная.
Не думал о смерти, не ведал забот,
И рябчики сами летели мне в рот.
Потом прилетали ко мне ангелочки
С бутылкой шампанского в узелочке.
Но лопнули мыльные пузыри!
На мокрой траве я лежу, смотри —
Свело ревматизмом мне ноги и руки.
Душа скорбит от стыда и муки.
Все то, чем когда-то так счастлив я был,
Я самой ужасной ценой оплатил.
Отраву мне подливали в напитки,
Меня клопы подвергали пытке,
Невзгоды одолевали всюду.
Я должен был лгать и выклянчивать ссуду
У старых кокоток и юных кутил,
Как будто я милостыню просил.
Теперь надоело мне по свету шляться.
Теперь я в могиле хочу належаться.
Итак, прощайте, собратья Христовы,
Надеюсь, в раю мы увидимся снова!

КАРЛ ИОЗЕФ ЗИМРОК
(1802—1876)
МИХЕЛЬ СРЕДИ РАЗБОЙНИКОВ
Спешит возок сквозь лес густой.
Навстречу — три злодея: «Стой!
Бог — в небесах, судья — далек.
Решайся: жизнь иль кошелек?»

Хоть седоку несдобровать,
Да жалко деньги отдавать.

Кричит он кучеру: «Рискнем!
Авось осилим их вдвоем!»

Но тот на козлах словно спит,
Сидит и трубочкой сопит.

Встревать в борьбу? Излишний труд!
Ведь не его добро берут.

Тут господин совсем обмяк:
«Что ж! Все возьмите, если так».
Злодеи взяли капитал,
И вдруг бедняга зашептал:
>4*

357

«От вас часы успел я скрыть,
Но я готов их подарить,
Коли намнете вы слегка
Лентяю кучеру бока,
Чтоб помнил всюду и везде,
Как оставлять господ в беде».

Хохочут воры: «Мы не прочь
Вам в этой малости помочь!

А ну, дружок, живее слазь!»
И парня с козел тащат в грязь.
Вздохнул возница тяжело...
Но тут его разобрало:
«Эй, слышишь, малый! Не дури!
Ах, вот как! Черт тебя дери!»

Трах одного по голове —
Разбойник корчится в траве.
Не обойдется без борьбы —
И хвать прохвостов за чубы!

Столкнул их лбами — раз и два,
Что те не померли едва.

Тут говорит седок ему:
«Тебя я, Михель, не пойму.
358

Коль ты, в избытке буйных сил,
Прохвостов так измолотил,

Зачем, ответь-ка, лоботряс,
Ты дал сперва ограбить нас?»
Возница голову скребет:
«Всему, хозяин, своп черед.

Когда берут чужой камзол,
То я еще не очень зол.
Но шкуру нечего беречь,
Коль обо мне заходит речь».

Что ж, Михель! Впредь не забывай:
Будь терпелив, да меру знай!

ГЕОРГ ГЕРВЕГ
(1817-1875)
ИСКОННЫЙ ВЛАДЕЛЕЦ
У же разбит и выгнан вон
Был знаменитый Мак-Магон,
И содрогался Зауербах
В огне, а Бертольд Ауэрбах,
Калибром лушек потрясенный,
На Страсбург, собственной персоной,
Вел, как испытанный пруссак,
Свой «звездный хор» сквозь дым атак...
Во сне забывшись, в эту пору
Я вдруг услышал шум и ссору.
Французам — немцы: «Не пора ли
Вернуть все то, что вы украли?»
Германцам — финны: «Прочь, пришельцы!
Мы здесь — исконные владельцы!»
Вдруг обезьяны закричали:
«Нет, мы здесь княжили вначале!»
Но рыбы молвили: «Обман!
Мы были раньше обезьян!»
Пришли улиты: «Рыбы врут!
Мы раньше всех селились тут!
Мы занимали всю Европу
К концу всемирного потопа!..»
360

Так в небывало глупой сваре
Друг с другом грызлись эти твари.
Тут солнца луч заговорил:
«Уймитесь, отпрыски горилл!
К чему ссылаетесь лукаво
На историческое право
И для потехи королей
Багрите кровью ширь полей?
О вы, утратившие чувство,
На что вам Шиллеры нужны?
Искусство смерти и войны —
Вот ваше первое искусство!
Но вы забыли, что сначала
Лишь солнцу все принадлежало,
И — время близится — один
Я в мире буду господин!
Мне только жаль, скажу вам прямо,
Что так глупы вы и упрямы,
Что ввергли вас на дно порока
«Кровь и железо» лжепророка. .
О, если бы я мог до срока
Вновь аннексировать Берлин
И положить конец витийству,
Ведущему к братоубийству,
Победным лозунгам -и маршам,
Кровавым замыслам монаршим,
Дельцам, увязшим в грязном скотстве,
Мечтам о мировом господстве,
Всей этой бездне темных дел,
Что освещать я не хотел!
Надеюсь, час настанет скоро...»

361

Проснувшись, я открыл глаза.
Мне показалось, что гроза
Гнет крест на куполе собора...
А в небе разозленный луч
Уже ушел за толщу туч.

ДОБРЫЙ СОВЕТ

Ночь не спишь, встаешь чуть свет,
Целый день, бедняга,
Все бубнишь: «Какой же цвет
Выбрать мне для флага?
Черно-красно-золотой
Или черно-белый?
Черно-желтый, может?..» Стой!
С толком выбор сделай!

Это, брат, серьезный шаг —
Вредно обольщаться.
Первым делом должен флаг
Хорошо вращаться.
Надо видеть далеко.
Жизнь — многообразье.
Для начала смажь древко
Межпартийной мазью.

И тогда само собой
В вышине над нами
Той иль этой стороной
Повернется знамя.
362

Ах, иной энтузиаст,
Чья смешна отвага,
Кровь прольет и жизнь отдаст
Ради цвета флага.

Вот чудак! Не в этом суть.
Посложней задача:
Угадать, кому на грудь
Склонится удача.
Отмолчись, не лезь вперед —
Или сядешь в лужу,
А увидел, чья берет,
Выползай наружу.

Победителя до звезд
Возноси публично,
И тебя на важный поет
Он назначит лично.

Петр ли Павел он — плевать,
Ворон или пава.
«Дважды два, — воскликни, — пять!
Властелину — слава!»

ФЕРДИНАНД ФРЕЙЛИГРАТ
(1810—1876)
ИСКРЫ '

Звучите звонче, горны!
На площадь — весь народ!
Сегодня метеорный
От пас уходит год.
И на земле и в тучах
Бац! — лентой огневой,
Бац! — громом в горных кручах,
Бац! — роем звезд летучих
Пронесся он над головой.

У франков и богемцев
Неважно шли дела.
Там кровь отважных немцев
Потоками текла.
Победа! — трубы выли.
Бил колокол набат.
Снаряды землю взрыли,
Ракеты в небо взмыли —
Пошел войной на брата брат.

1 Вступление к юмористической газете «Кёльнские искры».
364

Когда ж земля родная
Их кровью налилась, —
Баталия иная
На небе началась.
Пылающие стрелы
Пронзали облака.
Казалось то и дело:
В небесные пределы
Шли падших ангелов войска.

Но вот, грозу сменяя,
Настала тишь кругом.
Медведица Большая
Бредет своим путем.
И в вышине над нами —
Спокойный небосвод.
Там, вымытый дождями,
Незримыми путями
Громовый ускользает год.

Но вдруг — взгляни — сиянье!
То не очей обман,
Л молний полыханье
Над Рейном, сквозь туман.
Летит во все просторы,
Сметая туч гряду,
Могучий голос хора:
«Останьтесь, метеоры,
И в шестьдесят шестом году!
365

Овейте утро года
Дыханьем огневым
И до его исхода
Летите вслед за ним.
Когда яс он к предкам канет,
То искр лучистых свет
О нем скорбеть не станет,
А с «Кёльнской искрой» грянет:
«Эй, новый год, прими привет!»
Живи и здравствуй, новый!
Хотим, чтоб ты нам дал
Все, что в борьбе суровой
Нам старый обещал,
Чтоб вечному восходу
Над родиной гореть —
Единство для народа!
Но даст его свобода.
Ето не даст народу плеть!

Мы в это верим свято,
За это вступим в бой.
Пусть мы — метеорята —
Не велики собой,
Но мы светить умеем,
Собратья юных гроз!
Мы язычки имеем
И жалим — не жалеем —
Своими шутками всерьез.
Так, значит, есть в нас порох!
Пусть год сменяет год,

366

Но снова в метеорах
Пылает небосвод.
В башке у грязной швали
Дыру они прожгут,
Чтоб простаки в печали
И страхе закричали:
«Ах, искры все еще живут!»

О искры, воссияйте!
Ваш свет не одинок.
Горя, объединяйте
И Запад и Восток.
В единый строй скликая
Всех братьев и сестер,
Когда ж в немецком крае
Взметнете вы, пылая,
Священной вольности костер?!

ЛЮДВИГ ПФАУ
(1821—1894)
ПЕСНЯ О РОБЕРТЕ БЛЮМЕ
Как стонут барабаны,
Как скорбно хор поет!
Кого в одежде черной
Выводят из ворот?
Ах, то идет на плаху,
Не чуя в сердце страха,
Наш верный Роберт Блюм.

Но, стиснутый конвоем,
Герой не прячет взгляд.
Не зря прослыл он в Вене
Душою баррикад.
«О ближний мой и дальний!
Вам всем привет прощальный
Шлет храбрый Роберт Блюм.

Народ! Тебе вверяю
Жену, детей своих.
Лишь слезы им остались,
Так не забудь о них!
368

Наступит день: свобода
Отмстит за кровь народа», —
Так -молвил Роберт Блюм.

О март, о март прекраспый !
Как ты далек от пас!
Но в ноябре однажды
Настанет жатвы час!
Из мук неимоверных
Взрастут отряды верных,
Таких, как Роберт Блюм.

Я жил, чтоб стал свободным
Родной немецкий край.
Прощаю вас, солдаты!
Отечество, прощай!
И не забудь вовеки
О честном человеке,
Чье имя Роберт Блюм!

ЛИОН ФЕЙХТВАНГЕР
(1884—1958)
ПЕСНЯ ПАВШИХ

Мы здесь лежим, желты как воск.
Нам черви высосали мозг.
В плену могильной немоты,
Землей забиты наши рты.
Мы ждем ответа!

Плоть наша — пепел и труха,
Но, как могила ни глуха,
Сквозь глухоту, сквозь сон, сквозь тьму
Вопрос грохочет: «Почему?»
Мы ждем ответа!

Пусть скорбный холм травой зарос,
Взрывает землю наш вопрос.
Он, ненасытен п упрям,
Прорвался из могильных ям.
Мы ждем ответа!
Мы ждем! Мы только семена!
Настанут жатвы времена.
370

Ответ созрел. Ответ идет.
Он долго медлил. Он грядет.
Мы ждем ответа!

1920

ИОГАННЕС Р. БЕХЕР
(1891—1958)
ДЕТСКИЕ БАШМАЧКИ ИЗ ЛЮБЛИНА

Средь всех улик в судебном зале
О н и х ты память сохрани!
Так было. Молча судьи встали,
Когда вступили в зал они.

Шел за свидетелем свидетель,
И суд, казалось, услыхал,
Как вдалеке запели дети
Чуть слышно траурный хорал.
Шагали туфельки по залу,
Тянулись лентой в коридор.
И в строгом зале все молчало,
И только пел далекий хор.
Так кто ж им указал дорогу,
Кто это шествие привел?..
Одни еще ходить не могут
И спотыкаются о пол,

Другие выползли из строя,
Чтоб хоть немного отдохнуть
372

И дальше длинной чередою
Сквозь плач детей продолжить путь...
Своей походкою поспешной
Шли мимо судей башмачки,
Так умилительно потешны,
Так удивительно легки,

Из кожи, бархата и шелка,
В нарядных блестках золотых —
Подарок дедушки на елку,
Сюрприз для маленьких франтих.
Они сверкают сталью пряжек,
В помпонах ярких... А иным
Был путь далекий слишком тяжек,
И злобно дождь хлестал по ним.

...Мать и ребенок. Вечер зимний.
Витрины светится стекло.
«Ах, мама! Туфельки купи мне!
В них так удобно, так тепло!»
Сказала мать с улыбкой горькой:
«Нет денег. Где мы их найдем?»
И вот несчастные опорки
По залу тащатся с трудом,

Чулочек тянут за собою
И дальше движутся во тьму...
...О, что за шествие такое?
И этот смутный хор к чему?..
25 Л. Гинзбург

373

Они идут. Не убывает
Неисчислимый, страшный строй.
Я вижу — кукла проплывает,
Как в лодке, в туфельке пустой.
А вот — совсем другая пара.
Когда-то эти башмаки
Гоняли мяч по тротуару
И мчались наперегонки.

Ползет пинетка одиноко —
Не может спутницу найти.
Ведь снег лежал такой глубокий, —
Она замерзла по пути.

Вот пара стоптанных сандалий
Вступает тихо в зал суда.
Они промокли и устали,
По все равно пришли сюда.

Ботинки, туфельки, сапожки
Детей бездомных и больных.
Где эти маленькие ножки?
Босыми кто оставил их?..

Судья прочтет нам акт печальный,
Число погибших назовет.
...А хор далекий, погребальный
Чуть слышно в сумраке поет.

...Бежали немцы на рассвете.
Оставив с обувью мешки.
374

Мы видим их. Но где же дети?
...И рассказали башмачки.
...Везли нас темные вагоны,
Свистел во мраке паровоз,
Во мгле мелькали перегоны,
Так поезд нас во тьму привез.

Из разных стран сюда свезли нас,
Из многих мест, в короткий срок.
И кое-кто пути не вынес,
И падал, и ходить не мог.
Мать причитала: «Три недели...
Судите сами... путь тяжел...
Они горячего не ели...»
С овчаркой дядя подошел:
«О, сколько прибыло народца!
Сейчас мы вам поесть дадим.
Здесь горевать вам не придется!»
Вздымался в небо черный дым.

«Для вас-то мы и топим печки.
Поди, продрогла детвора?
Не бойтесь, милые овечки,
У нас тут, в Люблине, жара!»
Нас привели к немецкой тете.
Мы встали молча перед ней.
«Сейчас вы, крошки, отдохнете.
Снимите туфельки скорей!
375

Ай-ай, зачем же плакать, дети?
Смотрите — скоро над леском
Чудесно солнышко засветит
И можно бегать босиком.

Ох, будет здесь жара большая...
А ну, в считалочки играть!
Сейчас я вас пересчитаю:
Одни. Два. Три. Четыре. Пять...
Не надо, крошки, портить глазки,
Утрите слезки, соловьи.
Я — тетя из немецкой сказки,
Я фея, куколки мои.

Фу, как не стыдно прятать лица!
Вы на колени пали зря.
Встать! Нужно петь, а не молиться!
Горит над Люблином заря!»

Нам песенку она пропела
И снова сосчитала нас,
А в доме, где заря горела,
Нас сосчитали в третий раз.
Вели нас, голых, люди в черном...
И захлебнулся детский крик...
...Ив тот же день на пункте сборном
Свалили обувь в грузовик.
376

Да. Дело шло здесь как по маслу!
Бараки. Вышки. Лагеря.
И круглосуточно не гасла
В печах германская заря...

Когда, восстав из гроба, жертвы
Убийц к ответу призовут,
Те башмачки в отрядах первых
Грозой в Германию войдут.
Как шествие бессчетных гномов,
Они пройдут во тьме ночей,
Из края в край, от дома к дому,
И все ж отыщут палачей!

Проникнут в залы и в подвалы,
Взберутся вверх, на чердаки...
Убийц железом жуть сковала:
Стоят пред ними башмачки!
И в этот час зарей зажжется
Свет правды над страной моей...
...Хорал печальный раздается,
Далекий, смутный плач детей.

Лицо убийц открылось людям.
Виновных в зверствах суд назвал.
И никогда мы не забудем,
Как башмачки вступили в зал!
377

БЕРЛИН

Берлин! О чем кричат развалин груды?..
Сверхчеловек был выскочкой дрянной.
Выстукивали «зигхайль!» ундервуды
И проходимцы правили страной.
Все страны с городами и полями
Подсчитаны. Учтен товар живой.
«Немецким чудом» были кровь и пламя,
А «третий рейх» — конторой биржевой.
Они горланят в баре на попойках,
В экстазе фюрер разевает рот.
Хватай! Громи!.. Уже пивная стойка
Линкором грузным в Англию плывет.

И вторят «хайль!» на площадях столицы —
Большое время нынче на дворе.
О славе рейха рыжие певицы
Поют с аккордеоном в кабаре.
Конторских книг просматривая графы,
Числом рабов похвастайся, делец!
Продуманы параграфы и штрафы,
Хозяйство — всем хозяйствам образец!
По трупам лезьте! Богатейте! Ну-ка!
Пусть мир в огне, пусть все идет ко дну...
Так, с криком «хайль!» вытягивая руку,
Они голосовали за войну.
378

Концерн войны. Акционеры смерти.
За битвой битва. Прибыль велика!
И все в порядке. Все идет по смете.
Все сделано как будто на века.

Оли считают прибыль и сверхприбыль.
Растет барыш. На чек ложится чек.
Здесь каждый пфенниг — чья-то кровь и гибель,
В проценты превращенный человек!
Пустой остряк и сонный меланхолик,
Банкир и юнкер, скромница и франт,
Непьющий и заядлый алкоголик,
Владелец мастерской и фабрикант.

Гранд-дама и вульгарная кокетка,
Вполне здоровый и едва живой,
Простак и сноб, блондинка и брюнетка,
Судья и вор, заказчик и портной,
Ничтожество и «мастер на все руки»,
Старушка с муфтой и притонный кот,
Безграмотный профан и муж науки —
Кто не был «цветом нации» в тот год?

Они свистят и топают ногами,
Визжат, хохочут, прыгают, рычат:
— Мы покорим Европу! Фюрер с нами! —
Флажки на карте тычут в Ленинград,
От вожделенья бьются в лихорадке
И шар земной грозят опустошить.
379

И все они мечтают — ах, как сладко! —
Что но сегодня-завтра, может быть,

Им пировать и в лондонском Гайд-парке
И за Урал рвануться напрямик.
Почтамт забит посылками! Подарки!
Триумф! Фурор! Неповторимый миг!

Берлин, Берлин! Скажи, что это значит?
Вглядись в обломки каменных громад.
Здесь камни, кровью истекая, плачут
И камни обвиняют и кричат.

Плывет луна в тумане сероватом
Над тишиной безжизненных руин.
Так вот она, жестокая расплата:
В огне и громе — битва за Берлин!

Колоколов торжественные зовы
Вновь раздадутся. Ранняя звезда
Уже зажглась. Навстречу жизни новой
Вставай, Берлин, для мира и труда!

К СЕМИ УЖЕ ТЕМНЕЕТ...
К семи уже темнеет... Это—
Идет зима, уходит лето.
Что делать, друг? Зажги-ка свет!
380

Мрак для раздумий предназначай,
Когда ты сам, как сумрак, мрачен.
Но правду мрак пе скажет, нет.

Бывало, радость от печали
Мы в темноте не отличали.
Мне нужен свет! Когда светло,
То правду с кривдой разлучаешь,
Где высь, где бездна, различаешь
И за добро не примешь зло.
Мне нужен свет, чтоб постараться
В неразберихе разобраться
И не блуждать... Пусть свет горит,
Чтоб за беседою ночною
Я видел рот, каким со мною
Мой собеседник говорит.

Пусть руки мне его покажут!
Что рот смолчит — они доскажут
В смятенье, в радости, в мольбе.
О, приглядись к их разговору:
То уползают, словно в нору,
То устремляются к тебе.
Мрак — это страх плетет тенета,
Свет — избавление от гнета.
Вы, звезды в сумраке ночном!
Когда вы светите, мерцая,
Себя я взором проницаю,
Мощь находя в себе самом...
381

...К семи часам темно без света.
Так жизнь уходит, песня спета,
И сумрак зеркало застлал.
Зажги же свет! И будешь прав ты,
И станешь отраженьем правды,
Вглядевшись в тысячи зеркал!

ШАГ СЕРЕДИНЫ ВЕКА

Да будет песня спета!
Вы все внемлите ей.
Мир — в пламени рассвета.
Победа — у дверей.
Как никогда доселе,
Мир полон жажды жить,
И люди захотели
Над звездами кружить.
О счастья предвкушенье!..
Любви и дружбы речь:
Всемирное решенье —
Мир в мире уберечь.

Кто мнил, что мы спасуем,
Тот жалок и смешон,
Не он, а мы ликуем,
Не мы дрожим, а он!

Когда-то всем владевший,
Сильнейший из владык,
382

Пес-рыцарь одряхлевший
Последний скалит клык.
Но в ярости бессильной
Он .сам попался в плен:
Он только прах могильный,
Он весь труха и тлен.

О чем же он хлопочет?
Живым грозит мертвец.
Никак понять не хочет.
Что наступил конец.

Свой дом, давно прогнивший,
Он розами увил.
Бездарно жизнь проживший,
Он жизнь бы удавил.

Но даже бомбой ныне
Он мир не сломит наш:
Гам, в безграничной сини,
Не дремлет звездный страж.

Да что бы означала
Для нас его война?
Им до ее начала
Проиграна она.
Мы смело рвемся к счастью,
Наш подвиг осиян
Неколебимой властью
Рабочих и крестьян.
383

Железной волей спаян,
В преддверье новых эр,
Народ — судьбы хозяин —
Построил ГДР!
То сила человека
Взвила свободы стяг.
В шаг середины века
И наш вчеканен шаг.
По всем путям и трактам
Весенний льется свет.
Шаги подобны тактам
Симфонии побед.

БЕРТОЛЬТ БРЕХТ
(1898—1956)
ТОЛКОВАНИЕ СВОБОДЫ

Когда Академия искусств перед узколобым начальством
требовать стала свободы поэтической формы,
поднялся немыслимый шум.
Визг, шипенье, попреки
в близких к искусству кругах...
Но, все заглушая,
грянула буря оваций, шквал рукоплесканий
по ту сторону секторальной границы.

Свобода! — гремели они. — Свобода художникам!
Свобода всему! Свобода для всех!
Свобода эксплуататорам! Свобода рурским картелям!
Свобода вчерашним эсэсовцам! Свобода фашизму!
Свобода войне!

Поцелуй Иуды — рабочим,
поцелуй Иуды — художникам...
Поджигатель с бутылкой бензина,
осклабившись, приближается
к Академии, к храму искусств!
385

Но нс затем, чтобы обнять поджигателя,
а чтоб выбить из грязной лапы бутылку,
требовали мы свободы движений!..
Даже узкие лбы,
в которых гнездится стремление к миру,
ближе к искусствам, чем тот почитатель искусств,
который является другом войны!
1953

ЭРИХ ВАЙНЕРТ
(1890—1953)

ИМПЕРСКИЙ ПОЭТ

В архив сдан Гёте, не в почете Шиллер,
Лауреатства Манны лишены.
Зато, вчера безвестный, Ганс Душилер
Достиг невероятной вышины,
Назначенный «певцом родной страны».
В его стихах грохочет шаг парада.
Грамматикой он их не запятнал.
Ганс интеллектом сроду не страдал.
Как Вессель, он строчит бандитирады.
В них — кровь и пламя, в них звенит металл.

Не знает Ганс, что значат муки слова —
Слова он в книге фюрера найдет.
К чему сидеть все ночи напролет?
Два пруссаизма вставлены толково —
И вот стихотворение готово.

Он пишет кровью. (Кровь, согласно штата,
От «государства» получает он.)
Гремит строка, взрываясь, как граната.
Он ловко достигает результата,
Сварив рагу из пушек и знамен.
387

В былые, трижды проклятые дыи
Канальи, что в редакциях сидели,
Душилера печатать не хотели.
И возвращали гению они
Его проникновенные изделья.
А ну, попробуй, откажи теперь,
Когда особым фюрерским декретом
Имперским он провозглашен поэтом.
Его отныне новой мерой мерь!
И проникает он в любую дверь!

Ведь никому погибнуть неохота —
Печатают! Невиданный тираж!
И Ганс Души л ер входит в дикий раж.
Пропахнув запахом мужского пота,
Его стихи шагают, как пехота.
Там, на Парнасе, прозябает лира.
Душил еру властями отдана,
Свой прежний тон утратила она.
Ах, будь ты первым стихотворцем мира —
Что толку в том? Перед тобой — стена.

Но Ганс Душилер, тот себе живет,
На холм священный взгромоздясь умело.
И лира, что когда-то пела,
Теперь в руках его ревет.
Сидит Душилер, струны рвет.
Душилер знает свое дело!
1933
388

СВЕРХЧЕЛОВЕК

Таможенный чиновник, писарь старший,
Начальник почты, что доселе мог
Распоряжаться разве секретаршей, —
Сейчас герой, хозяин, полубог.
Но пусть пророк наш новоиспеченный
Не мнит, что он владычества достиг, —
Он тот же раб, он тот же подчиненный,
Который жаждет подчинять других.
Он, поднятый к правительственным высям,
Достигший положения князей,
При всем при том отнюдь не независим
И даже рад ничтожности своей.

Иной порядок для него немыслим:
Ему во всем приказ необходим.
Должно толчок его делам и мыслям
Давать лицо, стоящее над ним.

Он свято верит в силу дисциплины
И признает религию, любя
Удобнейшего «бога из машины»,
Чтобы свалить ответственность с себя.
Отравлен он мистической отравой,
Опутан предрассудками веков
И потому страшится мысли здравой,
Срывающей с безумия покров.
26 Л, Гинзбург

389

Но лишь рабы его подвластны воле —
Свободных он не подчинит людей.
Ведь рангом отличаются, не боле,
Сверхчеловек и низменный лакей.
Одна и та же страсть у них от века:
Давить и быть давимым — их закон.
С великим рвеньем до сверхчеловека
Своим лакейством дослужился он.

1935

ЗА ВЕЧНУЮ ДРУЖБУ
С той полночи октябрьской, огневой,
Когда раскат орудий над Невой
Спас для великого расцвета
Одну шестую часть планеты, —

С той полночи они лишились сна,
Жрецы наживы — сытые бандиты.
Последний аргумент у них — война,
Но штык от правды слабая защита.

И так как ни в одной войне кровавой
Не удалось убить октябрьский свет,
Они бряцают — тридцать с лишним лет —
Оружьем лжи и действуют отравой.

Немало тех, кто ими с толку сбит,
Запуган и в наемники забрит.
390

Они того, кто не умеет видеть,
Страну Советов учат ненавидеть.

Так с немцами случилось... Ослепленных,
Погнали их в губительный поход.
Но подвигом полков краснознаменных
Ускорен был прозрения приход.
И вот, когда утратив хлеб и кров,
Мы стали выползать из бункеров,
Скажите, кто помог моей отчизне
Подняться и пойти навстречу жизни?

Еще под русским опаленным небом
В тот год пустели многие поля,
Но и тогда советская земля
Делилась с нами драгоценным хлебом.
Скажите, где мы взяли столько сил,
Чтобы начать в стране восстановленье?
Союз Советский дал нам направленье
И нас труду Для мира научил.
Кто нам помог избавиться от зла,
От юнкеров, чей гнет был так неистов,
От палачей, дельцов, монополистов?
Советская держава помогла!

Ведь это силой русского солдата
Фашистское чудовище распято,
Чтоб нам отныне жить, не горевать
И с братьями дружить — не воевать.
391

И если стан войны мечи кует,
Чтоб снова немцев ввергнуть в пламя боя, —
Союз Советский зорко бережет
Наш мирный день, наш труд, меня с тобою.
Рука, что нас спасла, освободила,
Открыла путь к свободе на века,
Нас бескорыстно к жизни возвратила,
То — дружеская, братская рука!

И этой чистой дружбой окрыленный,
Мой край свое грядущее творит,
И голос его многомиллионный
Советскую страну благодарит!
1952

КУБА
(р. 1915)
ТЕМ, КОМУ ОТ ЧЕТЫРНАДЦАТИ ДО ДВАДЦАТИ...

Будь я сегодня парнем
четырнадцати лет,
я галок не считал бы,
нет, я учиться стал бы!
Какое это счастье —
ученья звездный свет!..
...В четырнадцать, ребята,
я подмастерьем был.
Познал пинков немало,
жестоко мерз, бывало,
и в темноте подвала
пауки проходил.
Когда бы мне пятнадцать
исполнилось годков,
я скрипку взял бы в руки,
глотал симфоний звуки,
смотрел бы на полотна
великих мастеров!
...В пятнадцать лет я с тачкой
по городу шагал,
брел с нищенской сумою
и летом и зимою,
393

ступеньки лестниц моя,
искусства постигал.
Коль шестнадцатилетпим
я вновь бы нынче был,
я не сидел бы дома,
а к небу голубому
стремился бы в полете,
моря бы переплыл!..
...В шестнадцать лет иная
досталась мне судьба,
неважные подарки:
гнуть спину за две марки
в удушье кочегарки,
влача ярмо раба.

В семнадцать поступил бы
я в университет.
Эй, сын семьи рабочей!
Мозгами знай ворочай,
штурмуй твердыню знаний —
тебе ж семнадцать лет!..
...А я в свои семнадцать
в кварталах заводских,
весь черный от заботы,
шатался без работы:
гнал кризис за ворота
товарищей моих.
Будь вновь мне восемнадцать,
как был бы я богат!
394

Сквозь горы мудрых книг бы
в марксизма суть проник бы.
Друзья! Ведь это значит
открыть бесценный клад!..
..Л, нищий, в ваши годы
в кромешной мгле ночей,
как по степи безводной,
шел по стране голодной
с надеждою бесплодной
на милость богачей.

Себе я в девятнадцать
сказал бы: «Не тужи!
Товарищ! Жизнь прекрасна,
но зло еще опасно,
так в армии Народной
поди-ка послужи!..»
...Мне было девятнадцать,
когда фашизм сдавил
страну в своих объятьях.
На плахе гибли братья,
а я шептал проклятья
и... безоружен был.

Будь мне сегодня двадцать,
я зпал бы, с кем идти.
Веселыми ряда мп
пошел бы в ногу с вами,
которым от четырнадцати
и до двадцати!
395

ИЗ НАРОДНОЙ ДРАМЫ «КЛАУС ШТЁРТЕБЕКЕР»

Был полдень горяч и удушлив, как смерть,
А к вечеру вдруг началась круговерть.

Пожар в головах, и сердца горячи:
зарницы зажглись, застучали мечи.
И ветер со стуком вломился во двор,
чтоб выдуть золу, чтобы вымести сор.

Идет колотьба-молотьба на земле,
а тучи клокочут в небесном котле.
За молнией — гром... Где-то всадники мчат,
в сто тысяч копыт по дорогам стучат,
но спешит тех всадников пеший народ —
и с петель срываются створки ворот...

Эй, вымети, ветер, былого труху!
Пусть валится наземь, кто был наверху!
В дому богатея сегодня бедлам:
дубасят дубины по жирным телам.

Замки посшибав, отобрали добро.
Со звоном из окон летит серебро.

Колотят без устали колокола:
«Нам надо, нам надо, чтоб буря была!..»
396

Коль дрожжи положены, тесто взойдет,
затопится печь, коли чист дымоход.

Вы в силу вращенья не верите, но —
взгляните, как вертится веретено,

в муку превращают зерно жернова,
в извечном вращенье — закон естества,

природа сама раскрывает секрет:
живое вращается, мертвое — нет!..
Пусть молот начнет, а кувалда поддаст!
Пусть плуг подымает неведомый пласт!

Мы этим законом должны дорожить:
отжившему — гибнуть, рожденному — жить!

а

МАКС ЦИММЕРИНГ
(р. 1909)
ДЕСЯТИЛЕТЬЕ СЛАВЫ И ТРУДА

1

Десятилетье славы и труда!..
Он был нелегким, этот путь, вначале.
Унылые развалины торчали,
И мертвыми казались города.
Но метр за метром и за годом год,
Наперекор нехватке и неверью,
Открыв широко в будущее двери,
Мы, силу набирая, шли вперед.
И разум креп, и знапие росло,
И мы по новым начертаньям жили
И твердою рукой разоружили
Тех, кто принес нам бедствия и зло.
Навек народу были отданы
Поля и шахты, домны и заводы.
О десять лет! Какие это годы!
О юность пробудившейся страны!
Республике и Славе — десять лет.
Так дальше в путь! Нам отступленья нет!
398

2
Пусть праздником увенчан будет труд!
Республика! Тебя мы поздравляем
Багровым морем плавящихся руд,
Томами книг, и новым урожаем,
И дружеским согласием сердец...
Борясь за жизнь, мы выстроили зданье.
Взгляни вокруг: то сам народ — творец
Ликующей поэмы созиданья.
Рожденной потом сталью —хлеб рожден
И безраздельно отдан тем, кто сеял
Для всех для нас, для будущих времен
И черный призрак прошлого развеял.
Республика! Ты с нами навсегда.
К тебе текут любви народной реки.
О десять лет ученья и труда!
О мир тебе — и ныне и вовеки!

1959

СТЕФАН ХЕРМЛИН
(р. 1915)
ПЕПЕЛ БИРКЕНАУ

К ак ветер, как рой насекомых,
Как свежий ночной холодок,
Как облаков невесомых
Густой предрассветный поток,
Как скудная пища больного,
Как бабочки легкой пыльца,
Как в песне случайное слово,
Как снег на губах мертвеца,
Как в зыбкой воде отраженье
Мерцания звездных лучей, —
Легко, невесомо забвенье,
Как облако или ручей...

Над ржавою гнилью оврага
В смешении света и мглы,
Как клочья истлевшего флага,
Взметаются хлопья золы.
На трактах, телами мощенных,
Господствует чертополох.
Но в пепле неотомщенных
Отмщенья огонь не заглох,
400

Чтоб мы, вспоминая о прошлом,
Очистились в этом огне.
Земля, прилипая к подошвам, —
«Запомни!» — взывает ко мне...

Как слово прощанья, прощенья,
Как тяжесть чугунной плиты,
Как в самый канун решенья
Внезапный прилив немоты, —
Так тяжко воспоминанье
О них, кого больше нет...
Погибшие в газовой бане
Любили любовь и рассвет,
Стихи и ночные аллеи,
Где слышен дроздов разговор.
О, память! Она тяжелее
Громоздких гранитных гор...

Но тех, кто хранит эту память,
Их много, им нет числа.
Та память убийц достанет
Из всех нор, из любого угла.
Серый пепел витает над нами,
Мечется ветер сквозной,
Серыми семенами
Засеяв простор земной, —
Чтоб внукам в предостереженье
Посев тот однажды взошел,
Чтоб легок был он, как забвенье,
Как память людская, тяжел.
401

Чтоб, глядя на эти всходы,
Миллионы людей земли
Во имя любви и свободы
От гибели мир берегли.
Ведь те, кто поверил в надежду,
Не устрашатся угроз.
В зеленую чудо-одежду
Рядятся ветви берез.
И голубиные звенья
Плывут над холмами золы,
Легки, как людское забвенье,
Как память людей, тяжелы.

Освенцим — Биркенау

СОДЕРЖАНИЕ

Голова человека ...........................................
5
Попытка к бегству......................................
24
Сюжет для романа......................................
42
Гений и злодейство
.......................
58
Лицо времени................................................
66
Цена пепла.............................
74
Зимние размышления.................................
90
«Дело Эйхмана»...............................................
118
Путь на Волгу...............................................
151
Дитя человеческое . . »...........................
170
Право на тревогу..................................... . 185
Решение.................................................
«Справедливые».................................................. 207
Зееловские высоты............................................. 222
Писатель................................................................232
Два поэта............................................................ 239
Освобожденный Шиллер...................... . 248
Договор о сотрудничестве............................... 275
Спор между жизнью и смертью (пере­
воды) ................................................................ 316

199

ГИНЗБУРГ
ЛЕВ ВЛАДИМИРОВИЧ
ЦЕНА ПЕПЛА

М., «Советский писатель».

1962,

404 стр.

•
Редактор В. Д. Острогорская
Художник Е. О. Бургункер
Худож. редактор В. И. Морозов
Техн, редактор Н. Д. Бессонова
Корректор В. Н. Стаханова
•

Сдано в набор 12/III 1962 г. Подписано
к печати 31/V 1962 г. А07513 Бумага
70X108V32. Печ. л. 12% (17,30). Уч.-изд.
л. 16,80« Тираж 30 000 экз. Заказ № 353.
Цена 56 коп.
•

Издательство «Советский писатель»,
Москва К-9, Б. Гнездниковский пер. 10
Тип. Москва, ул. Фр. Энгельса, 46.