СОВРЕМЕННАЯ

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
ЛЕНИНГРАДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
им. А. А. ЖДАНОВА

совге
ЛШАЯ
восточ
ВЫПУСК

2

ЮВМАА

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1975

СбЗ
С56

Редакционная коллегия
3. Н. ВОРОЖЕЙКИНА. Ю. М. ОСИПОВ.
Е. М. ПИНУС, А. 3. РОЗЕНФЕЛЬД

Составители — члены редакционной коллегии

С56

Современная восточная новелла. Сборник переВОДО1В. Выпуск 2. Предасл. Д. Гранина. М., Глав­
ная редакция восточной литературы, изд. «Наука»,
1975.
135 с.
В книге публикуются лучшие новеллы из сборников, вышедших
после 1969 года в серии «Современная восточная новелла». Все пере­
воды сделаны с языков, на которых созданы произведения. Знакомство
со вторым сборником (первый был выпущен в 1969 г.) поможет чита­
телю получить представление о развитии жанра новеллы в литера­
турах зарубежного Востока.

СбЗ
С

70304-16__ 206.74
013(02)-75

~ Главная редакция восточной литературы
О издательства «Наука», 1975.

За самые последние годы в литературной жизни происходило как бы
открытие новых континентов — Латинская Америка, затем японская ли­
тература... Это было в полном смысле открытием новых резервов прозы, се
возможностей. Перед нами приоткрылись новые богатства романа, повести,
где национальные традиции своеобычно соединились с темпераментом со­
временности. Широкий читатель еще только знакомится с современными
литературами зарубежного Востока и, естественно, они вызывают все боль­
ший интерес. Начиная с 1964 г., переводчики-востоковеды Москвы и Ленин­
града издают сборники рассказов современных писателей Востока. В тече­
ние десяти лет эта серия книг давала возможность узнавать о литературах,
переводимых у нас еще довольно редко и в известной мере случайно. Вот
почему мне прежде всего хочется выразить чисто читательскую призна­
тельность нашим востоковедам, взявшим на себя этот благородный труд.
Данный сборник как бы итоговый. В нем сдбраны лучшие рассказы
последних книг серии. Конечно, никакой рассказ не может представлять
всей литературы, даже всей новеллистики страны. Нет таких рассказов, по
которым можно было бы определить уровень данной литературы. Больше
того, по одному рассказу невозможно судить и о творческом облике писа­
теля. Поэтому вряд ли сборник этот можно рассматривать как представи­
тельный. Собранные здесь рассказы составляют нечто иное, совокупность
их создает мозаичную, пеструю, но все же картину, открывающую пласты
жизни, известные нам больше из журналистики, газет, чем из литературы.
Мы видим всю унизительность подневольного труда на заводе («Запах
керосина»), попадаем в бедную, а то и нищую деревню где-то на Филип­
пинах или в Индии («Песнь плуга»), оказываемся в атмосфере поклонения
языческим божествам... Каждый рассказ о своем, но в каждом присутст­
вует незнакомый нам быт в подробностях своих обычаев, вещей и примет.
Это не этнография и не экзотика, а повседневность, плоть неведомой нам
жизни. Со всей убедительностью простоты она встает перед нами — суро­
вая, трудовая, полная забот бедняков о деньгах, поисков работы, а то и
куска хлеба. Нравственные проблемы этой жизни затрагивают сущест­
венное — как остаться человеком перед лицом несправедливости, угнете­
ния, как освободиться из плена суеверий и предрассудков. Эти проблемы
взывают к человечности, непримиримости. Они встают в рассказах ки­

3

тайского писателя Ли Ле-вэня «Разрыв», индийского писателя Понгуннама Варки «Песнь плуга».
По-видимому, по своей форме многие рассказы сборника покажутся
традиционными. Им можно предъявлять упреки в прямолинейности, в нази­
дательности. Но в них есть зато энергия, социальная насыщенность, порой
утраченная европейской прозой, есть свежесть чувств. Подлинное гоое,
подлинные бедность, любовь, ненависть, мужество — все это самое сущест­
во жизни народа, и чисто литературные претензии кажутся малозначащими.
Классовая борьба, рост национального самосознания не могли не от­
разиться в литературе стран Востока, особенно в таком жанре, как рас­
сказ. Может, с тем большей силой эта литература несет в себе ныне от­
кровенно революционные и открыто проповеднические начала. И уж, во
всяком случае, она явно ставит перед собой нравственные задачи. Убеж­
денность в великой и прогрессивной миссии слова художника пронизывает
большую часть рассказов сборника.
Порой нравственная атмосфера рассказов писателей зарубежного Во­
стока воскрешает в памяти прекрасные традиции русской литературы, на­
родные рассказы Льва Толстого, рассказы Тургенева, Успенского, Гарши­
на... Но главное — все же возникающее при чтении чувство новизны. Во­
сточные новеллы словно бы открывают изнутри жизнь народов, о которых
мы так мало знаем. А то, что было известно, облекается в характеры,
краски, движение. Вселенная как бы расширяется. Та ограниченная воз­
можностями собственная у каждого Вселенная, из которой складывается
миропонимание человека.
Литература имеет свои, доступные только ей пути к людским сердцам.
Как же воздействуют на душу многие рассказы этого сборника? Прежде
всего они несут радость познания; и, познавая, мы чуть лучше начинаем по­
нимать мир, в котором живем, и друг друга. Приобщают к невзгодам, ра­
достям, страданиям людей, живущих на нашей Земле, рождают, необхо­
димое чувство причастности к тому, что происходит в мире, к справедливой
борьбе народов за свою свободу.
ДАНИИЛ ГРАНИН

ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ

Настоящий сборник рассказов, предлагаемый вниманию советского
читателя, является вторым выпуском избранных переводов, ранее публико­
вавшихся в серии «Современная восточная новелла»; первый выпуск издан
в 1969 г. Оба сборника включают образцы новеллистического творчества
народов современного зарубежного Востока. Учитывая широкий читатель­
ский интерес к литературам стран Азии и Африки, коллектив переводчи­
ков-востоковедов Ленинграда и Москвы начиная с 1964 г. работает над спе­
циальной (и единственной в своем роде) серией книг «'Современная восточ­
ная новелла». Издательство «Наука» (Главная редакция восточной лите­
ратуры) выпустило сорок сборников серии. Каждая книжка серии
невелика по объему и посвящена одной (иногда многоязычной) литерату­
ре. Переводы новелл, выполненные непосредственно с языка оригинала и,
как правило, впервые публикуемые на русском языке, дают читателю воз­
можность составить представление о характере и особенностях националь­
ной новеллистики. Предисловие, которым открывается каждый из сборников
серии, знакомит с краткой историей литературы данной страны и, в част­
ности, с развитием жанра новеллы. Составляя серию, редколлегия стреми­
лась показать то самобытное, характерное, что свойственно современным
литературным процессам в странах Востока.
За последние тридцать -сор ок лет новелла получила исключительно
широкое распространение в литературах Азии и Африки. Именно ей суж­
дено было стать тем мобильным жанром, посредством которого нацио­
нальные писатели откликаются на все волнующие события современности.
В большей части рассказов, представленных в серии «Современная
восточная новелла», отразились те огромные социальные сдвиги, которые
происходили и происходят в странах Азии и Африки. В литературах Во­
стока, при всем несходстве национальных традиций, религиозных воззре­
ний, условий жизни, нравов, уровня культурного развития народов, при
различии социальной структуры и государственного устройства, находят
отражение некоторые общие злободневные проблемы действительности, ко­
торые волнуют передовых людей, интеллигенцию этих стран: борьба с ко­
лониальным господством и попытками закабаления малых народов, дви­
5

жение за национальную независимость и свободу против иноземного ига и
пережитков колониализма, мечты о процветании родины, сострадание к
угнетенным и обездоленным. В новеллах читатель встречается с совершен­
но новыми для ряда литератур персонажами, узнает о жизни различных
классов и слоев общества, живущих в кругу присущих им интересов, за­
бот, радостей и предрассудков.
Для настоящего выпуска отобраны наиболее яркие, интересные по те­
матике и художественным достоинствам произведения, разнообразные по
творческой манере, композиции, стилю. В одних рассказах затрагиваются
личные, семейные проблемы, в других — находят отражение более серьез­
ные социальные явления. Новелла тамильского писателя Ахилана «Злой
дух» рассказывает о суевериях, что прочно укоренились в сознании весь­
ма многочисленной части населения, а в рассказе Понгуннама Варки
«Песнь плуга» (переведенном с малаялам) даются красочные картины жи­
зни деревни. В новеллах писателей Вьетнама преобладает героическая те­
матика. Рассказы писателей Японии отличает интерес к внутренней жизни
героев, глубокий, подчас изощренный психологизм. В одном из лучших рас­
сказов настоящего сборника — «Похититель богов» филиппинского писа­
теля Франсиско Сионила Хосе — показана цепкость, живучесть старых, не­
редко ущербных традиций. Читателю, несомненно, запомнится и неболь­
шой рассказ китайского писателя Ли Ле-вэня «Разрыв», рисующий юно­
шеский порыв, сыновнюю любовь и высокое благородство молодого челове­
ка, сумевшего устоять перед соблазном завершить образование путем нрав­
ственного унижения.
Возможно, одни восточные новеллы страдают схематизмом, прямоли­
нейностью, другие — излишне сентиментальны. Многие из указанных недо­
статков идут от литературы прошлого. Современные писатели Востока
сделали заметный шаг вперед по пути совершенствования своих взглядов
и творческих принципов, сохранив вместе с тем все лучшее, самобытное,
что было присуще их национальному культурному наследию. Значитель­
ное содействие в этом направлении оказало влияние западноевропейской,
американской, русской и советской литератур.
Ряд рассказов связан с проблемой равноправия женщин, встающей
перед народами Востока, с борьбой за честь и достоинство женщины, за
ее место в семье и обществе. Особо следует подчеркнуть утверждение в
восточной литературе активного героя, стремящегося к социальным рефор­
мам, к реализации мечты о лучшей жизни, заботящегося о благе большин­
ства, трудовых масс. С таким героем сводит нас автор новеллы «Запах
керосина», индийский прозаик Шекхар Джоши. Большая часть повествова­
ния пронизана гуманистическим пафосом, сочувствием простым людям. В
ряде новелл звучат сатирические моты — «Домашнее правительство»
Муниманикьяма Нарасимхи, «Хамид» Ахдиата Картамихарджи.
Будем надеяться, что знакомство с настоящим сборником пробудит
читательский интерес к серии в целом, дающий, на наш взгляд, достаточно
полное представление о современной восточной прозе и о тех важных про­
цессах, которые происходят на данном этапе в национальных литературах
Востока.

АФГАНИСТАН

Саид Ихсанулла Хейр
(род. в 1939 г.)

Саид Ихсанулла Хейр — современный афганский писатель. Литера­
турной деятельностью начал заниматься еще в лицее. Писал прозу и сти­
хи, печатался в центральных журналах, большей частью в журнале «Ка­
бул», делал переводы с английского.
На русском языке его рассказы публиковались в сборнике «Снег идет»
(М., 1964). Перевод новеллы «Две жены» («Две бини») выполнен по тек­
сту, опубликованному в журнале «Кабул» (1961, № 9); в переводе на рус­
ский язык новелла вошла в сборник «Заколдованный город» (М., 1972).

ДВЕ ЖЕНЫ

Мой отец и отец Акбара были (родными братьями, а мате­
ри наши—родными сестрами. По этой причине их дети дру­
жили между собой куда крепче, чем с детьми других родст­
венников. Я в своей семье была старшей дочерью, а Акбар в
своей — старшим сыном. Мой отец был моложе своего бра­
та— отца Акбара.
Родители наши вели хозяйство вместе, и с самого ранне­
го детства мы запомнили, что двор у нас был общий, а еда
варилась в одном котле. В ту пору семьи наши не знали ни­
каких ссор и дрязг, и не было более любящих сестер, чем моя
мать и мать Акбара. Благодаря им между нашими домами
царили мир и согласие. Мы с Акбаром всегда играли вместе
и были очень привязаны друг к другу. Конечно, в то время
мы еще не знали, что родители обручили нас. Акбар очень
любил меня, и всегда делился со мной игрушками и леденца­
ми. Если и бывали между нами небольшие ссоры, он всегда
первый старался помириться и утешить меня. Доброту и лас­
ку Акбара в пору нашего детства я не забыла и сейчас, хотя
после, в годы разлуки эти воспоминания приносили мне не­
мало страданий.
7

Дружная жизнь наших семей доставляла нам много радос­
ти. Пожалуй, эту жизнь можно было бы назвать райской,
по (крайней мере такой она представляется мне теперь. Отец
и дядя трудились не покладая рук, и все заработанное было у
них общим. В дни сбора урожая они возвращались с поля ве­
селые и никогда не жаловались на судьбу. Во всем чувство­
валось благословение божье, и все мы, особенно я и Акбар,
были счастливы и не знали горя.
Так протекли наши детские годы, мы с Акбаром стали
слишком взрослыми для прежних игр. Я начала помогать ма­
тери и тетке в работе по дому, и работа эта не казалась мне
тяжелой. Акбар же трудился в поле с мужчинами. Мы попрежнему любили друг друга, но теперь уже стеснялись до­
машних и скрывали свои чувства. Мать и тетка учили меня
всему, что должна знать женщина и будущая хозяйка дома.
Сам Акбар так полюбился моему отцу, что он то и дело пов­
торял:
— Подумать только, Акбар, какой из тебя работящий па­
ренек вышел! А мы-то, глядя, как маленький ты все с девоч­
ками играл, боялись, что тяжелая работа будет тебе не по
плечу. Надо же, каким в детстве был бездельником и каким
теперь стал работником!
Так проходили месяц за месяцем, год за годом, пока мне
не исполнилось тринадцать, а Акбару пятнадцать лет. Хотя
Акбар был старше меня на два года, он считался моим ро­
весником— ведь девушек начинают считать взрослыми рань­
ше, чем юношей. Люди говорили, что по возрасту мы друг
другу не пара. Но мы с Акбаром не обращали внимания на
такие разговоры, и любовь наша с каждым годом станови­
лась все сильнее, как любовь Лейлы и Меджнуна или Фар­
хада и Ширин1.
Но счастье не бывает долгим: я еще не успела стать же­
ной Акбара, как отцы наши рассорились между собой. Когда
люди пытаются помирить двух поссорившихся родственников
или друзей, то обычно говорят им: «Ничего не поделаешь, и
родные братья порой не уживаются». Как раз это и произош­
ло в нашей семье. Мой отец и дядя так невзлюбили друг дру­
га, что, несмотря на взаимную привязанность наших матерей,
мы с Акбаром разлучились на долгое время. Наши родители
перестали вместе вести хозяйство, более того—отец мой не
захотел жить в одном дворе с братом, и мы переселились в
убогую хижину на окраине деревни. Мне и моей матери такая
жизнь доставляла поначалу много страданий. Прошло почти
1 Лейла и Меджнун, Фархад и Ширин — образы влюбленных, символи­
зирующих в классической поэзии Ближнего и Среднего Востока верность
и силу чувства.

8

полтора года, /пока отец смог занять денег и построить на
своем участке небольшой дом.
Переселившись в новый дом, мать немного повеселела,
однако разлука с любимой сестрой и племянниками по-преж­
нему огорчала ее, а я не могла забыть Акбара. Все это время
нас с матерью не покидала надежда, что не сегодня-завтра
братья помирятся, но не прожили мы в новом доме и двух ме­
сяцев, как в деревне стали поговаривать, что отец Акбара хо­
чет женить его на другой девушке.
Прошло еще немного времени и выяснилось, что это
правда: Акбара обручили с дочерью другой моей тетки. Все
знали, что дядя устроил эту помолвку только для того, чтобы
оскорбить моих родителей, и они очень переживали новую бе­
ду. Не раз отец и /мать говорили между собой, что быва­
ет— братья и сестры ссорятся, а потом мирятся, но старший
брат, видно, не желает мириться, затаил злобу в сердце.
Поговаривали, что в ссоре больше виноват мой отец. Ког­
да мать пожаловалась деревенским женщинам на отца Акба­
ра и свою сестру, те сказали ей:
— Родители Акбара сначала и не думали женить его на
другой, да уж очень обиделся отец Акбара, что младший брат
даже не попытался помириться с ним, не подумал, что мир и
согласие в семье угодны Аллаху. И как это без его, старшего
брата, разрешения твой муж построил себе дом на их общей,
неразделенной земле, хотя не имел права делать это. Отец
Акбара счел себя оскорбленным, потому и женит сына: мол,
«раз младший брат так поступает, то я, старший, должен его
проучить».
После обручения Акбара так говорили все в деревне. Не­
которые женщины пробовали утешать меня. Но я слушала не
поднимая глаз и от стыда не могла сказать ни слова.
Прошел год, и вот по деревне разнеслись звуки бубна. Еще
два-три дня заняло прощание невесты с деревенскими девуш­
ками, а затем позвали музыкантов и сыграли свадьбу.
Примерно в это время пришла к нам моя тетка, мать не­
весты Акбара, и стала просить у отца прощения. Чего только
она ему не говорила!
— Дочери моей, видно, уж судьба выйти за Акбара, и,
что бы ни случилось, ты на меня за то зла не имей и ^сердца
себе зря не растравляй. Старший брат не хочет враждовать с
тобой, и я вот прошу у тебя прощения. Ты должен простить
меня и с братом помириться. Во вражде да ссорах толку нет,
вы ведь братья. Прежде люди завидовали вашей любви и со­
гласию, не радуйте ж и теперь своих врагов, не огорчайте
друзей. Все эти три года я из-за вашей ссоры прямо как в ог­
не горела. Не делай глупости, братец, послушай меня! Мы с
братом старше тебя, ты обязан уважать нас.
9

Во время этого разговора я тихо сидела в углу и лишь ук­
радкой посматривала на отца и на тетку. Видно было, что
теткины речи не только не успокаивали отца, а, наоборот,
приводили в еще большую ярость. Он долго не мог загово­
рить. Наконец терпение его иссякло:
— Слушай, женщина! Есть такая пословица: «Глаза глаз
стыдятся». Но теперь она, наверное, уже устарела, сейчас у
многих в глазах стыда нет. Вот взять хотя бы тебя. Если бы
у тебя была совесть, разве смогла бы ты смотреть мне в гла­
за, так запросто прийти в мой дом и, не стыдясь ни родных,
ни людей, выдать свою дочь за парня, когда вся деревня зна­
ла, что у него уже есть нареченная?..
Однако тетку слова отца ничуть не смутили.
— Как ты смеешь так разговаривать со мной?— перебила
она его.— Я ведь старше тебя, да к тому же сижу в твоем до­
ме. Хороший хозяин никогда не станет говорить гостю таких
обидных слов.
Долго пререкались они. Наконец, тетка рассердилась и
ушла, разобиженная донельзя. Вокруг разносились звуки му­
зыки, песен, люди веселились, вся деревня гуляла на свадьбе
Акбара. Только меня и моих родителей эти звуки ранили, как
удары ножа.
Так продолжалось три дня. На четвертый день родствен­
ники невесты с танцами и песнями, под выстрелы из ружей и
крики деревенских мальчишек отвели невесту в дом дяди, в
тот двор, где раньше жили мы. От огорчения мой отец забо­
лел и, пока лежал больной, надумал отдать меня замуж, не
за Акбара, конечно. Эта мысль, видно, очень пришлась ему
по душе — так он за нее ухватился. Но мать не соглашалась с
ним и говорила:
— Не надо, не делай этого. Хотя ты и в ссоре с братом,
но не в обычае у афганцев выдавать уже просватанную де­
вушку за другого. Тогда весь род наш постигнет большое не­
счастье.
Сердце мое сжималось при мысли, что отец и на самом де­
ле может выполнить свое намерение. Очень убивалась я в
то время и не раз молила про себя господа, чтобы он пожа­
лел меня за злую мою долю, смягчил сердце отца, не дал бы
ему совершить греховное деяние. Наконец, разговоры о моем
замужестве дошли до семьи дяди, и там сразу забеспокои­
лись, потому что я была нареченной Акбара и если бы выш­
ла за другого, это было бы позором для всей нашей семьи.
Когда мой отец начал поправляться, дядя решил, видимо,
что откладывать переговоры о моей свадьбе больше нельзя,
и пришел к нему справиться о здоровье, как будто никакой
ссоры между ними никогда и не было. Он сидел у отцовской
постели, а отец все отворачивался от него и говорил:

ю

— Брат, я ведь пока жив еще. Вот умру, тогда и приходи,
сделай милость.
Но дядя не обижался, обнимал отца и убеждал его, что,
мол, совершилось то, чему суждено было совершиться, что
нельзя враждовать до Страшного суда и пора перестать сер­
диться.
Так они помирились. Через несколько дней пришли дру­
гие наши родственники, и все говорили, что они рады прими­
рению братьев. Очень радовались и моя мать с теткой, встре­
тившиеся, наконец, после долгой разлуки. Только мы с Ак­
баром еще не виделись, и я не знала, радость или горе ждет
меня в будущем.
Дядя хотел поскорее сыграть мою свадьбу с Акбаром,
хотя это было нелегко для него, так как он еще не распла­
тился с долгами, сделанными из-за первой свадьбы. Поэтому
дядя сказал отцу, что, дескать, старые обиды надо забывать,
что речь идет о соблюдении семейной чести и афганских
обычаев, и раз у него, у дяди, не хватает средств на пышную
свадьбу, то можно сделать ее немного поскромнее. Отец от­
ветил на это, что он не требует, чтобы свадьба его дочери
была более пышной, чем первая свадьба Акбара, но ни за
что не согласится, чтобы она была хуже. В крайнем случае,
пусть брат не платит ему выкупа за невесту, но угощение и
все прочее должно быть таким же. Дочь ведь у него не вдо­
ва, чтобы выдавать ее замуж тихо да скромно. И пусть Ак­
бар больше не женится, надо быть порядочным человеком
и уважать жену, и так глубоко обиженную.
Волей-неволей дяде пришлось занять денег в другой де­
ревне, залезть по уши в долги, зато свадьбу он мне устроил
хорошую, как полагалось по обычаю. И вот привели меня
в дом мужа.
В первый вечер, выйдя из комнаты для новобрачных, я
снова увидела тот двор, который покинула три с половиной
года назад, двор, где прошло мое детство, с которым были
связаны мои самые дорогие воспоминания. Конечно, я радо­
валась, что раздоры между нашими семьями так или иначе
улажены, и цель моей жизни достигнута: я стала женой Ак­
бара. И все же, как я его ни любила, чувствовать себя
счастливой не могла. Акбар не был только моим, всю жизнь
мне предстояло делить его любовь с другой женщиной. Да
и сама эта женщина, Халима, хотя и приходилась мне двою­
родной сестрой и в детстве мы очень дружили, теперь повела
себя так, как будто я была совсем чужой в этом доме.
Не прожила я здесь и нескольких дней, как поняла, что
Акбар совсем не любит меня, а всем сердцем предан своей
первой жене. Новая жизнь обернулась для меня новым го­
рем, новыми переживаниями. Но, как бы то ни было, я no­
il

прежнему любила Акбара, хотя теперь он стал ко мне рав­
нодушен и уже никогда не смотрел на меня так, как тот
Акбар, которого я знала в юности. Насколько хватало сил,
я старалась терпеть, но каждый новый день все больше
убеждал меня в том, что все мечты, которые я лелеяла в
девичестве, развеялись, как придорожная пыль. Если бы не
утешения и ласки свекрови, я вряд ли бы выдержала. К то­
му же и дядя нехорошо ко мне относился: всякий раз, как
к нему приходил кто-нибудь из кредиторов, он очень сер­
дился, а зло срывал на мне. Первые четыре-пять месяцев
после свадьбы я все же не могла пожаловаться на Акбара и
Халиму: если они и мучили меня, то разве только взгляда­
ми, усмешками, равнодушием. Но скоро дело дошло до бра­
ни и даже побоев; А к концу года я почувствовала, что у
меня будет ребенок. Мои родители не забывали обо мне:
мать постоянно навещала меня, расспрашивала о житьебытье, а отец раз в месяц забирал меня домой.
В доме свекра я почти не находила поддержки. Свек­
ровь не решалась открыто вмешиваться и только молча на­
блюдала за проделками Халимы. Теперь, когда я ждала ре­
бенка, Халима очень злилась, без конца старалась вызвать
меня на ссору, а потом начала даже драться. Акбара она
постоянно подстрекала, говорила, что я, дескать, им не ко
двору, что я стала сварливой и несносной и что он должен
дать мне развод, чтобы они с ним могли жить спокойно. Ак­
бар отвечал на это, что и сам рад бы избавиться от меня, да
не в обычае у афганцев выгонять из дому дочь родного дяди.
В положенный срок Аллах подарил мне крепкого, кра­
сивого сына, который стал моим утешением во всех бедах.
Говорят, что жена, родившая сына,—самая любимая у му­
сульман. Но и с появлением на свет сына я не смогла вер­
нуть сердце Акбара. Он был по-прежнему холоден ко мне.
Совсем не обращал на меня внимания, думал всегда только
о Халиме. Наш маленький сын рос шалуном и был такой
славный, что даже чужие люди умилялись, глядя на него.
Бабушка только и знала, что возилась с ним, да и свекор
после рождения внука стал со мной добрее. Но Акбару все
это было безразлично. Халима стала ему теперь настолько
дорога, что он даже родителям перестал оказывать должное
уважение из-за того, что они очень любили внука и были на
моей стороне. Наконец, Акбар совсем рассорился с родите­
лями и переселился с Халимой в дом ее отца, бросив меня
с маленьким сыном.
Жизнь шла своим чередом, месяц за месяцем, год за
годом. Халиме Аллах так и не дал детей, а я, по ее милости,
осталась с сыном доживать свой век в доме отца вдовой при
живом муже.

ВЬЕТНАМ

Нгуен Чи Хуан
(род. в 1948 г.)

Нгуен Чи Хуан — вьетнамский писатель молодого поколения, посто­
янный участник литературных конкурсов. Рассказ «Гудок» был отмечен
жюри на одном из конкурсов и опубликован в журнале «Такфэм мёй»
(«Литературные новинки», 1970, № 4).
В русском .переводе рассказ помещен в сборнике серии «Современная
восточная новелла» — «Пак Тян и его друзья» (М., 1973).

ГУДОК

Станция была разрушена, и на месте вокзала громозди­
лись кучи битого кирпича с беспорядочно торчащими желез­
ными балками. Уцелевшие кое-где стены строений, все в
пробоинах, покосились, готовые рухнуть. На запасных пу­
тях валялись опрокинутые, продырявленные осколками ва­
гоны. В тупике нашел себе последнее пристанище подбитый
паровоз. Повсюду были разбросаны рельсы: одни закручены
взрывами бомб, как стручки фасоли, другие согнуты в дугу.
Тхо получил приказ привести в эту ночь на фронт состав
с военным грузом. Состав двинулся в путь в половине пято­
го со станции, которая считалась тыловой,— американцы ее
не бомбили. К шести вечера Тхо подвел состав к станции
Иен и остановил, ожидая, когда откроют семафор.
Из маленького, тесного бомбоубежища, превращенного
временно в помещение вокзала, появился начальник стан­
ции. Он торопливо сообщил машинисту, что путь впереди
поврежден и стоять придется не меньше получаса. Тхо уста­
ло слез с паровоза, разостлал возле входа в убежище кусок
выпачканной мазутом клеенки, служившей ему накидкой от
дождя, и прилег покурить. Он подумал, что не худо было
бы немного вздремнуть.
Но уже через .несколько минут Тхо заворочался на своей
накидке, а затем приподнялся и сел. Уснуть мешали твердые
13

комья земли, врезавшиеся в спину. К тому же каждый раз
перед поездкой его охватывало волнение, пробуждавшее
множество воспоминаний.
Прошло всего две недели с тех пор, как Тхо получил, на­
конец, назначение на этот маршрут. Никому не нравилось
работать на дальних, безопасных линиях. Каждый мечтал
попасть поближе к фронту, хотя бы в качестве машиниста.
Молодость всегда стремится навстречу опасности и мечтает
о необыкновенном, о делах, которые не всякому по плечу.
У Тхо были и личные причины, заставлявшие его с не­
терпением ждать каждой очередной поездки и отправляться
в рейс будто впервые. Нган, невеста Тхо, работала на одном
из участков дороги, по которой он водил составы, и (всякий
раз, проезжая мимо, Тхо давал гудок. Задорный и протяж­
ный, он разносился по всей округе, в нем, казалось, была
заключена частица сердца молодого машиниста.
В одном из писем, написанном впопыхах еще в начале
года, Нган сообщала, что различает знакомый гудок, что,
едва заслышав его, просыпается и выходит из дому даже
в глухую полночь —взволнованно следит за мелькающими
очертаниями вагонов, стараясь представить себе лицо люби­
мого. Гудок был для нее не только сигналом приближающе­
гося поезда, но и зовом любви. Он умолкал, и наступало
долгое, томительное ожидание. Девушка тревожно отсчиты­
вала дни и часы, не находя себе места от беспокойства, пока
заветный гудок не раздавался вновь и не возвещал о том,
что опасная поездка завершена благополучно.
Они встретились еще в первые дни войны. Налетов на
этот участок было тогда немного. Однажды во время ночно­
го обхода пути она набросила ему на плечи свой платок, и
эта холодная непроглядная ночь стала началом их любви.
На войне любовь часто вспыхивает мгновенно, в суровых
условиях борьбы нужно совсем немного времени, чтобы ра­
зобраться в человеке: понять, можно ему верить или нет.
Дни и месяцы, заполненные тяжелой работой, пролетали
для влюбленных незаметно, им никогда не хватало времени
друг для друга. Так продолжалось до тех пор, пока Тхо не
послали на курсы машинистов. Спустя год он вернулся, чтббы водить поезда по той самой дороге, на которой когда-то
они вместе работали. Налеты стали более ожесточенными,
враг не давал покоя ни днем, ни ночью. Чтобы обеспечить
бесперебойное движение поездов, бригаде девушек-путейщиц
приходилось работать круглые сутки, и у Нган совсем не
оставалось времени писать письма.
Сколько раз по ночам Тхо вел состав мимо участка, где
работала Нган, и видел ее на пути с красным сигнальным
фонарем в руках. Свет был прикрыт маскировочной штор­
14

кой с прорезанным отверстием в форме сердца. Она давала
ему сигнал остановиться, быстро поднималась на паровоз, и
состав медленно проходил по мосту, за который отвечала ее
бригада «трех готовностей»1. Это были единственные мгно­
вения, когда они могли переброситься несколькими словами.
Но Нган больше молчала. Каждый раз она приносила ему
какой-нибудь гостинец. Иногда это была уже наполовину
розданная пачка сигарет, иногда кружка с горячим супом, а
иногда букет еще влажных от росы белых колокольчиков, ко­
торые попадались вдоль насыпи. А однажды Нган бросила в
кабину машиниста взрыватель от бомбы замедленного дей­
ствия, и Тхо понял без слов, что она овладела опасным ис­
кусством разряжать бомбы.
Увидит ли он ее сегодня, как обычно? Чувствуя, что сон
не придет, Тхо смотрел на темнеющее небо, на котором одна
за другой начинали появляться звезды., Какой-то человек с
сигнальным фонарем в руке подошел к нему и попросил
прикурить. Тхо узнал знакомого стрелочника. Обменявшись
с ним несколькими фразами, машинист выяснил, что отряд
путейщиц переведен в район другого моста, за сорок кило­
метров отсюда. Далекими, едва уловимыми огоньками вспы­
хивали там осветительные ракеты и тут же гасли, да время
от времени доносился оттуда приглушенный расстоянием
грохот взрывов.
Тхо представил себе момент встречи. Он даст гудок за­
ранее, а перед мостом совсем снизит скорость, чтобы ей было
удобно вскочить на подножку. В памяти оживали знакомые
картины: зарницы у самой линии горизонта, предвещающие
скорое наступление прохладного сезона дождей, а внизу реч­
ка, обмелевшая и журчащая на камнях, будто вот-вот ис­
чезнет вовсе. Нган проводит Тхо через мост и проворно
спрыгнет на землю, оставив у него на плече прикосновение
горячей руки...
Тхо мечтал до тех пор, пока из своего тесного бомбоубе­
жища не появился снова начальник станции. Он постучал
пальцем по выкуренной наполовину пачке сигарет, вытащил
одну для себя, остальные протянул Тхо:
— На, держи. Закури, чтобы согнать сон. Время дви­
гаться!
— Что это сегодня так прохладно, отец? — невпопад спро­
сил машинист, быстро поднимаясь на паровоз. Он так спе­
шил, что забыл накидку, которая осталась лежать на земле.
Перед отправлением, по заведенному обычаю, паровоз дал
1 Сокращенное название движения молодежи, развернувшегося под
лозунгом: ««Готовы сражаться, готовы трудиться, готовы быть там, куда
позовет родина».
15

протяжный гудок, излив, казалось, всю свою могучую силу и
заглушив зловещие раскаты, доносившиеся из-за горизонта:
Мост, если глядеть на него издали, почти не возвышался
над водой. Он казался тонким и хрупким, будто поперек
реки натянули стальной трос.. Оба берега на подходах к мос­
ту были изрыты воронками от бомб. Они покрывали землю,
словно язвы. Глядя на них, можно было легко представить
себе искаженное страхом лицо вражеского пилота, который
в панике сбрасывал бомбы куда попало. В нескольких сот­
нях метров от южного конца моста железнодорожный путь
входил в узкую, покрытую густыми зарослями долину, втис­
нутую между почти отвесными горными склонами. И если
сам мост был местом опасным, то эти заросли могли служить
довольно надежным убежищем для машиниста и состава.
После того как ремонт поврежденного участка пути был
закончен, Нган отослала своих подруг отдыхать, а сама
взяла фонарь и медленно пошла вдоль рельсов. На мосту
она остановилась и принялась неторопливо расчесывать во­
лосы. Внизу мирно шумела река. Наступившая после недав­
него налета тишина казалась необычной, на водной глади
рядом с тенью девушки лежала длинная красноватая дорож­
ка от сигнального фонаря.
Сердце Нган забилось вдруг от нахлынувших воспомина­
ний. В свободное время она любила пройтись одна по путям
или посидеть где-нибудь в уединении, думая о Тхо. Одино­
чество ее не тяготило. В такие минуты она живо представ­
ляла себе приземистую фигуру юноши, копну его жестких,
спадающих на лоб волос и глаза, в которых, казалось, всег­
да горело неукротимое пламя. С того времени как начались
«ограниченные» бомбардировки, Тхо редко водил составы
по этой линии, но, чем реже были встречи, тем сильнее они
волновали, тем крепче становилась привязанность друг к
другу. О ежедневных свиданиях Нган и не мечтала, ей хо­
телось хотя бы слышать каждый день знакомый гудок. Од­
нако и это удавалось не часто.
Нган вернулась в расположение бригады. Соан учила
девушек петь. Дядюшка До сидел, безмятежно покуривая
кальян, вода в трубке тихо булькала при каждой затяжке.
Тлеющий трут, вспыхивая, освещал немолодое, обожженное
солнцем лицо, наполовину поседевшие волосы, аккуратно
надетую мягкую шляпу бойца Фронта национального осво­
бождения. По натуре До был неразговорчив. Сын его сра­
жался в Южном Вьетнаме. В прошлом году по дороге на
фронт он заезжал навестить отца и оставил ему на память
свою шляпу.
Нган присела рядом со стариком. Она хотела расспросить
его, нет ли новостей от сына, как вдруг ослепительная
16

вспышка на мгновение вырвала из темноты мост, а секунду
спустя раздался оглушительный взрыв. Вся бригада как по
команде устремилась к мосту. Впереди бежала Нган, ее
длинные, ниже талии волосы развевались за спиной. Послед­
ним, как всегда спокойно и неторопливо, двигался дядюшка
До. Взрыв бомбы замедленного действия сорвал с насыпи
и большей части моста рельсы вместе со шпалами.
Чувство тревоги охватило Нган, кофточка прилипла к
спине от внезапно выступившего пота. Через несколько ча­
сов должен был пройти поезд. Нган случайно узнала об
этом сегодня после обеда от одного железнодорожника, ко­
торый направлялся с Юга на какое-то совещание и отдыхал
у них в бригаде. Счастье еще, что бомба взорвалась, когда
рядом не было поезда. Иначе все обернулось бы куда серь­
езнее! Нган взяла себя в руки и распределила задания. Каж­
дый занялся своим делом.. Воздух наполнился привычными
звуками. С шумом, похожим на отдаленное гудение самоле­
тов, катились вагонетки со шпалами. Укладчики, повинуясь
словам команды, дружно налегали на ломы, выравнивая ли­
нию рельсов. Ночной ветерок подхватывал и разносил дале­
ко вокруг стук кувалд, громкие голоса, смех.
Нган сидела на корточках и сверлила дыры в темных,
пропитанных креозотом шпалах. Рядом работал дядюшка
До. Старый рабочий знал железную дорогу как самого себя.
Ему достаточно было прислушаться к стуку колес проходя­
щего состава, чтобы сказать, в порядке ли полотно. Держа
в руках тяжелую кувалду, он вгонял в шпалы костыли не­
торопливыми точными ударами.
— Полегче, дочка! Перестань суетиться, и дело пойдет
на лад,— услышала Нган его голос.
Тревога в душе девушки постепенно улеглась. Ей ни­
когда еще не приходилось видеть, чтобы люди работали так
дружно. Осеннее небо над головой светилось слабым мерца­
нием звезд. Ветер нес холодный туман, оседавший на лицах
мелкими каплями. Временами откуда-то долетал странный
аромат, напоминавший резкий ночной запах цветущего ана­
наса. Нган на мгновение прервала работу, чтобы поправить
волосы, и услышала оживленную болтовню девушек, прове­
рявших ширину только что уложенного рельсового пути.
— А ты знаешь,— бойко щебетала одна,— ее Динь уже
уехал. Я встретила ребят из его взвода, и они сказали, что
на этот раз он вернется нескоро.
— В их подразделении мне очень нравится один па­
рень,— громко заговорила другая,— но я и вида не подаю.
Вот вернется с фронта, тогда посмотрим...
Нган улыбнулась и подумала о Тхо. Интересно, чей со­
став пройдет сегодня ночью по только что восстановленному
17

мосту? Ей хотелось, чтобы это был состав Тхо. Он, конечно,
не подозревает, что ее отряд переброшен сюда, ведь еще и
недели не прошло... Не знает, что, укрепляя мост, им прихо­
дилось работать, дни и ночи стоя в воде, и часто бывать в
тех местах, где ушли в грунт еще не сработавшие бомбы за­
медленного действия.
Вдали, там, где река впадает в море, внезапно прогреме­
ли залпы зенитных орудий. Нган и опомниться не успела,
как над головой, обгоняя рев собственных моторов, про­
мчались вражеские самолеты. Они сделали несколько кру­
гов на большой высоте, сбросили осветительные ракеты и
улетели. Трехлетний опыт работы на этой линии научил
Нган быстро и точно оценивать обстановку. Она поспешно
отдала приказ рассредоточиться. Те, у кого были винтовки,
заняли свои места в боевых окопах, остальные отступили
к укрытию, готовые по первому сигналу прибежать обрат­
но — спасать поезд, если потребуется, или срочно исправлято
путь.
За одну минуту мост опустел. Теперь на нем оставались
двое — дядюшка До и Нган. Их работу нельзя было отло­
жить: времени оставалось совсем мало — вот-вот послышится
шум приближающегося поезда. Осветительные ракеты,
спускающиеся на парашютах прямо над головами, выбрасы­
вали дымные хвосты причудливой формы. Дядюшка До все
так же точно и размеренно наносил удары кувалдой, будто
ничего не произошло. При ярком свете ракет шляпа его
казалась серебристой, на ней отчетливо выделялся каждый
шов. Дядюшка До, прищурившись, мельком глянул на
небо.
— Не будут они бомбить,— пробормотал он,—ведь это
«Ф-4», разведчики...
Но Нган не разделяла уверенности старика, на душе у
нее было тревожно. Не покидала мысль о том, что вот-вот
должно произойти что-то страшное. Беспокойный характер
заставлял ее думать обо всем заранее, и сейчас воображение
рисовало картины, полные ужаса. Мысленно она уже ви­
дела разбитый мост, видела, как вода, пузырясь и бурля,
обтекает рухнувшие в реку пролеты, а по другую сторону
реки стоит поезд, оказавшийся в ловушке, и подает сигна­
лы бедствия. Нган представляла фигуры девушек, спешащих
к составу, чтобы замаскировать его. Спотыкаясь о камни,
преодолевая течение, они брели по реке, и каждая тащила
на себе охапку влажных веток.
А затем снаряды начали впиваться в вагоны и пламя
охватило ящики с грузом. Нган даже в жар бросило от вол­
нения, тревога все сильнее жгла сердце. Ей казалось, что,
если поезд не сможет пройти по мосту или взрывом бомбы
18

его сбросит с полотна, вина за это целиком ляжет на их
бригаду.
Самолеты вернулись и начали снова кружить над мостом.
На этот раз они шли на небольшой высоте. Рев реактивных
двигателей налетал подобно порывам урагана и, казалось,
задерживал течение реки. Зенитки у моста развернули свои
стволы, как будто повинуясь общей команде, и вокруг само­
летов, уже приготовившихся к атаке, засверкали яркие
вспышки. Раздался оглушительный взрыв бомбы, посланной
мимо цели. Мост вздрогнул и как бы натянулся.
В этот момент Нган показалось, что вдали раздался гу­
док паровоза. Она на мгновение прекратила работу, чтобы
прислушаться, но в голове загудело от нового взрыва. Де­
вушка в смятении схватила дядюшку До за рукав, голос ее
срывался:
— Кажется, поезд?
Старик опустил молоток и лег на полотно, прижавшись
ухом к рельсу. Он обладал удивительной способностью опре­
делять расстояние до приближающегося поезда, когда все
вокруг гремело и грохотало.
— Верно, поезд. Нужно скорее кончать, может, и успе­
ем, если повезет,—сказал он, поднимаясь с невозмутимым
видом.
И вдруг они увидели, что по рельсам бежит Соан, раз­
махивая красным фонарем.
— Нган, поезд! — еще издали пронзительно закричала
девушка.— Я попытаюсь остановить его.
Не успела Нган ответить, как в разговор вмешался дя­
дюшка До. Еще ни разу Нган не видела его таким разгне­
ванным.
— Остановить, чтобы сподручнее было на него бомбы
скидывать, так что ли?
Бросив эту фразу, старик сердито отвернулся и вновь
принялся вгонять костыли в шпалы, всем своим видом де­
монстрируя полнейшее безразличие к тому, что происходит
вокруг.
Нган махнула рукой, приказывая Соан немедленно воз­
вращаться в убежище.. Изо всех сил налегая на ключ, она
заворачивала гайки на стыках рельсов. В голове беспоря­
дочно проносились обрывки мыслей, в ушах звенело. И толь­
ко руки продолжали проворно крепить одну гайку за дру­
гой. Дядюшка До все так же стоял, склонившись над рель­
сом, широко расставив ноги. Кувалда равномерно взлетала
у него над головой и, описав широкую дугу, опускалась на
голову костыля. Казалось, он хочет вбить в землю отблески
света от нависших над головой ламп. Хладнокровие старика
передалось Нган. Она взяла себя в руки, привела в порядок
19

мысли. Теперь сквозь надсадный вой самолетов, которые
маневрировали, стараясь увернуться от зениток, сквозь гро­
хот бомб, взрывающих мелкое ложе реки, она ясно слышала,
как вздрагивают рельсы под колесами приближающегося по­
езда. Вскоре показался и сам поезд. Его длинный черный
силуэт бесстрашно вынырнул из темноты, и вдруг какое-то
шестое чувство безошибочно подсказало Нган, что этот
стремительно надвигающийся на них состав ведет Тхо.
Дядюшка До только что вколотил последний костыль.
Поспешно собрав инструмент, он рванул за руку Нган, по­
могая ей подняться на ноги. Нган схватила сигнальный фо­
нарь и бросилась навстречу поезду. Она хотела предупредить
машиниста, чтобы он сбавил на мосту скорость, но яркая
вспышка вдруг ослепила ее, взрывная волна подбросила
высоко вверх, и в следующее мгновение Нган почувствовала,
что проваливается куда-то глубоко, глубоко... Она смутно
ощущала, что погружается в воду. Внезапно знакомый звук
вывел ее из состояния забытья. Громыхавший по мосту поезд
издал протяжный гудок, требовательный и зовущий. Это был
сигнал паровоза Тхо. Только теперь Нган поняла, что ранена
и упала в реку. Течение сбивало ее с ног, и она почувствова­
ла, что лишается сил. С берегов реки, как сквозь сон, доно­
сились голоса людей, бросившихся ее разыскивать...
Обнаружив новую цель, вражеские самолеты оставили
мост и начали делать заходы на пикирование. Состав Тхо
продолжал мчаться вперед, издавая протяжные тревожные
гудки.
В ту же ночь Нган отвезли на дрезине в госпиталь. Она
'была ранена в плечо. Ее подобрали на отмели, недалеко от
моста.
Рана оказалась не очень серьезной. Больше, чем боль,
Нган мучила тревога. Первые двое суток, проведенные в
госпитале, показались ей вечностью. События, которые при­
вели ее сюда, отодвинулись в далекое прошлое. Что делают
сейчас ее подруги? Как дядюшка До? А главное, где теперь
Тхо, не пострадал ли его состав? Целый день Нган не сво­
дила глаз с дверей палаты, надеясь увидеть хоть кого-ни­
будь из своих. Но никто не приходил. Наверняка у всех было
дел по горло.
В послеобеденные часы госпиталь заполнялся посетите­
лями и сразу становилось шумно. Приходили солдаты, ра­
бочие, молодежь из строительных отрядов, и каждый прино­
сил с собой какую-нибудь удивительную историю. По ночам
раненые пересказывали друг другу вполголоса услышанное
за день.
20

Рассказов о Тхо было немало, но все разные. Некоторые
говорили, что, когда состав Тхо достиг зарослей, паровоз
загорелся, но машинист продолжал вести его и остановил,
лишь когда последний вагон скрылся под покровом деревь­
ев. Другие утверждали, что паровоз сильно поврежден, а
машинист тяжело ранен и лежит сейчас в полевом госпита­
ле. Находились и такие, которые добавляли с уверенностью:
когда состав остановился, наконец, в безопасном месте, ма­
шинист с ног до головы был охвачен пламенем.
Нган выслушивала всех, но никому до конца не верила.
Она рассчитала, что через несколько дней, самое большое —
через неделю, Тхо, как обычно, поведет состав, и она вновь
услышит знакомый гудок.
Рана на плече постепенно заживала. Нган стала поне­
многу помогать сестрам и санитаркам — убирала помещение,
разливала чай и даже делала массаж тяжелобольным, ког­
да дежурного по палате не было на месте. Заботы об окру­
жающих отвлекли ее от собственных тревожных мыслей.
Спустя некоторое время Нган начала выходить с други­
ми больными на послеобеденную прогулку. Все вместе они
смотрели в сторону опасной зоны, туда, где за горизонтом
поднимались дымные столбы, и каждый думал о своих близ­
ких. Отдаленный грохот взрывов отзывался болью в еще не
заживших ранах.
В такие вечера Нган подолгу стояла молча, пока сгущав­
шиеся сумерки не затягивали все вокруг фиолетовой дымкой,
а над верхушками деревьев не начинал плавать туман.
В ушах все звучал настойчивый паровозный гудок, нераз­
рывно связанный теперь с образом любимого.
Нган все сильнее мучила бессонница. Уже больше деся­
ти ночей она не могла спать, прислушивалась к поездам,
подсчитывала, сколько их прошло на юг и сколько на север,
а состав Тхо все не возвращался. После долгих бесплодных
ожиданий она поверила, наконец, что Тхо действительно ра­
нен, и расспрашивала где только могла, сильно ли страдают
от ожогов и долго ли надо лечиться. Нган совсем забыла о
собственной ране. Ей стало казаться, что тело у нее опухло
и болит будто после ожога.
И все же в глубине ее души жила вера, что никакие бом­
бы не заставят умолкнуть голос паровоза Тхо. Она верила
в это всей силой своей любви и даже представляла себе день
их встречи. Думала, как она расскажет ему о своих тревогах
и надеждах, как они обсудят планы будущей совместной
жизни... Нган была почти убеждена, что где-нибудь в при­
фронтовой полосе или на обратном пути Тхо тоже думает
сейчас о ней, об обещании, которое они дали друг другу,
когда еще были вместе, в одном отряде.
21

В этот вечер Нган рано пошла спать. Она решила больше
не раскисать и поскорее набраться сил для предстоящей ра­
боты. Что бы ни случилось в жизни, ее место на мосту с сиг­
нальным фонарем в руках. Ведь еще немало поездов должно
пройти над рекой...
Но не успела Нган заснуть, как услышала стук колес
приближающегося поезда и протяжный гудок. Гудок ударил
прямо в штору, которой была завешана дверь, разбудив ра­
зом всех обитателей палаты. Обычно поезда проходили мимо
без гудков. Конечно же, Тхо знал, что она лежит в этом
госпитале, и дал ей понять, что возвращается победителем.
От радости Нган совсем растерялась и не выбежала на ули­
цу, как когда-то, а стояла, прижавшись к шторе, и старалась
разглядеть что-нибудь через щель. Снаружи была непро­
глядная тьма, но ей казалось, что она различает скользящие
по рельсам вагоны. Израненный состав с честью вышел из
жестокой схватки.
«Дня через два-три я попрошу, чтобы меня выписали из
госпиталя»,— подумала Нган.
Никогда прежде она не чувствовала такого прилива
бодрости и сил. В мыслях она уже видела перед собой доро­
гу: уходящие в бесконечную даль рельсы, темные шпалы,
пропитанные креозотом... видела дорогие лица товарищей и
подруг: дядюшки До, Соан, Тунг... Они тоже, конечно, с не­
терпением ждут ее возвращения.
Поезд давно прошел, и Нган безмятежно заснула, но
гудок — вечный призыв идти вперед — по-прежнему звучал
для нее.

ИНДИЯ

Шекхар Джоши
(род. в 1934 г.)

Шекхар Джоши (Чандра Шекхар) занимается литературной дея­
тельностью с середины 50-х годов. Пишет рассказы на языке хинди.
В творчестве Шекхара Джоши прослеживаются две главные темы: жизнь
крестьян, обитателей горных районов, граничащих с Непалом, и жизнь
рабочих.
Рассказы Шекхара Джоши появляются на страницах крупнейших
литературно-художественных журналов. Часть их опубликована в виде
отдельного сборника «Мельник с реки Коси» («Коси тат ка гхатвар»).
Произведения Шекхара Джоши на русский язык ранее не перево­
дились.
Перевод рассказа «Запах керосина» (в оригинале «Бадбу» — «Зло­
воние») сделан по тексту, напечатанному в сборнике «Лебедь» («Ханс»)
(Аллахабад, 1957). На русском языке рассказ публикуется в сборнике
«Мир велик» (М., 1974).
ЗАПАХ КЕРОСИНА

Один из товарищей угадал, чем он озабочен:
— Так не ототрешь. Керосином надо помыть,—и махнул
рукой, приглашая идти за собой.
Они сунули руки по локоть в ведро с керосином и начали
отмывать с них жирную маслянистую грязь. Кожа неприятно
зудела, словно по рукам ползали невидимые муравьи. Ост­
рый запах керосина вызывал тошноту. Чтобы избавиться от
зловония, которое начинало раздражать, он направился к
водопроводному крану.
Гудок только что возвестил конец смены. У каждого
крана толпились десятки рабочих. Одни усердно оттирали
грязные руки мылом, другие, уже с намыленными руками,
ожидали своей очереди. Многие устремили взор на новичка.
Стоящие впереди великодушно потеснились, приглашая по­
дойти без очереди. Немного конфузясь, он шагнул вперед.
Смущение его было понятно. Здесь не жаловали любителей
23

помыться без очереди, насколько можно было судить по не­
довольным возгласам, которые он слышал минутой раньше.
Однако его пропустили к крану, никто не возражал. Он
тщательно вымыл руки, затем поднес ладони к носу, поню­
хал., Запах керосина не исчез. Он вымыл руки еще раз. За­
пах чувствовался по-прежнему. Тогда он достал из кармана
мыло и принялся заново усердно намыливать руки.
Гхаси, с любопытством наблюдавший за ним, заговорил,
обращаясь к стоявшим рядом:
— Расскажу-ка я вам одну историю...
Все оживились, на какое-то время забыв о своем нетер­
пении.
— У одного деревенского подметальщика была дочь. За­
муж ее выдали в город. А в деревнях, как вам известно, под­
метальщикам не приходится иметь дело с дерьмом — надоб­
ности такой нет. Так вот, попала она в город и начала дони­
мать мужа, тоже подметальщика, с чего это, мол, от тебя
вечно воняет? И нос от него воротит. Что он мог ей ответить?
Не бросать же ему из-за жены работу? Вскоре она и сама
стала на работу ходить. С полгода прошло, а может и год,
и вот пришла из деревни мать в город — дочку навестить.
Увидела она дочь прямо на улице — с метлой и ведром, об­
няла было, да так и отшатнулась от нее и нос зажала. Дочь
спрашивает, в чем дело, а мать отвечает, что, мол, вонь от
от нее исходит. «'Какая еще вонь? Я ничего не чувствую!» —
удивилась дочь.
На усталых лицах рабочих, сгрудившихся вокруг крана,
появились улыбки. Гхаси добавил, поясняя свои слова:
— История эта не случайно мне вспомнилась. Я смотрю,
как новенький наш ладони свои нюхал. Все мы здесь понача­
лу тоже руки свои обнюхивали. А теперь и самим не понять:
воняют они этим чертовым керосином или нет. Когда, быва­
ет, мыла нет, вытрешь руки тряпкой, да так и берешься
за хлеб.
Речь шла о нем. Он счел за лучшее не обижаться на шут­
ку и рассмеялся вместе со всеми. Но слова Гхаси все же
удивили его. Можно ли чувствовать себя нормально, пока не
смоешь резкий зловонный запах керосина?
Он снял спецовку, переоделся и встал в очередь на выход.
Очередь была длинная, люди стояли по-одному, друг другу
в затылок. Каждый из рабочих открывал и показывал масте­
ру пустую банку из-под завтрака и потом, подняв руки
кверху, покорно останавливался для обыска. Стражник-горкха1 быстрым движением ладоней обшаривал грудь, поясницу
1 Горкха, гуркха — народность в Непале^
24

и карманы, а затем делал знак проходить. Желающие по­
быстрее попасть домой недовольно ворчали, видя, как мед­
ленно продвигается очередь. Самые нетерпеливые в раздра­
жении подталкивали стоящих впереди. Толстый мастер время
от времени с ухмылкой отпускал непристойные шутки насчет
того, почему они так спешат домой. От очередной шутки
мастера его покоробило. Но тут он услышал, как в очереди
кто-то громко сказал:
— Господин мастер у нас известный весельчак!
Говорившим оказался пожилой рабочий, он подобостраст ­
но глядел на мастера с таким видом, будто тот своей шуткой
оказал всем милость.
Вот и до него дошла очередь пройти проверку. Низкорос­
лому стражнику пришлось привстать на цыпочки, чтобы до­
тянуться до его пруди. Усердие стражника вызвало у него
желание рассмеяться, но усталость уже так овладела им, что
смеяться не было сил. Дальше, у главных ворот тоже стояла
очередь. Но здесь стражник не обыскивал рабочих, а только
наблюдал, чтобы все непременно перепрыгивали через шест,
который был установлен поперек выхода, наподобие барьера.
Как и все другие рабочие, он перепрыгнул через шест и ока­
зался за воротами. Там он оглянулся, снова посмотрел на
проходную: люди один за другим все прыгали через шест. Он
никак не мог взять в толк для чего требовалось прыгать.
Выйдя за ворота, он почувствовал, будто вырвался из тес­
ной, душной камеры на свежий воздух.
— Ну и порядки!—невольно вырвалось у него.
Шедший следом почтенного вида рабочий негромко
сказал:
— Новичок, наверно? Поначалу-то оно и вправду непри­
вычно, а потом ничего, притерпишься.
Указывая пальцем в небо, он продолжал:
— Благодари того, кто хранит нас под своим голубым
зонтом, да радуйся, что нашел работу. Нынче даже и ученым
людям несладко приходится. Вон у соседа моего парень...
По всему было видно, что попутчик готов делиться свои­
ми мыслями с каждым встречным. Но слушать такие рассуж­
дения не было охоты. Он лишь мельком взглянул на гово­
рившего и прибавил шагу. Видно и впрямь всевышний слиш­
ком щедро одарил этого святошу своими милостями. Не от
их ли тяжести ему так согнуло спину?
Всю дорогу его не оставляли раздумья о том, что он ви­
дел и слышал сегодня. Вспоминая историю, рассказанную
Гхаси, и слова вот этого пожилого рабочего, он невольно
спрашивал себя: «Неужели когда-нибудь и он привыкнет?
Неужели и его спина согнется под бременем милостей все­
вышнего?».
25

*

*

*

О случае с Буддханом моментально узнала вся фабрика.
— Ну и отмочил штуку! Бири2 так зажженную и про­
глотил!
— Не проглотил, а просто за щеку сунул.
— Да нет же, я рядом стоял! Сахиб3 велел ему открыть
рот — бири там не было.
— Чудеса! Ему бы только в цирке выступать!
По приказу главного сахиба собрали всех рабочих. Об­
ращаясь к собравшимся, сахиб рассказал, как поймал с по­
личным Буддхана, когда тот в помещении курил бири, и как
Буддхан у него на глазах сунул бири в рот, сделав вид, что
не курил вовсе.
— На фабрике много ценных материалов. По вашей не­
брежности в любой момент может вспыхнуть пожар и при­
чинить колоссальный ущерб. Из-за одного человека можно
лишиться сотен тысяч рупий. Мы будем сурово наказывать
за такие проступки.
Буддхана сахиб строго предупредил и объявил, что с не­
го будет удержана одна рупия штрафа. Тогда кто-то из тол­
пы громко сказал:
— Загореться-то может не только от бири, но и от сига­
реты!
Сотни удивленных глаз обратились в ту сторону, откуда
раздался голос.
— Начальники-то расхаживают по фабрике с сигаретами
в зубах,— продолжал говоривший.
Над толпой повисла напряженная тишина. Каким непоч­
тительным оказался новичок! Сахиб побагровел, потом пере­
силил себя и, скривившись, процедил:
— Ладно, я разберусь!
Перед тем как уйти, он еще раз метнул взор на дерзкого
смельчака, словно стараясь запомнить его лицо.
Главный сахиб направился к своей конторе. Толпа стала
расходиться. Люди оживленно, но вполголоса обсуждали
происшествие. О Буддхане как-то сразу забыли, все говори­
ли только о новеньком.
В этот день после работы с ним пошли несколько парней.
О происшествии на фабрике никто из них не вспоминал, но
по их поведению и по отдельным репликам он понял, что
поступок его они одобряли и хотели познакомиться с ним
2 Бири — дешевые местные сигареты из скрученных трубочкой
хих листьев, набитых табаком.
3 С а х и б — господин.
26

су­

поближе. По выходе из проходной один парень зло прого­
ворил:
— Эти мерзавцы всех нас подозревают в воровстве. Вот
и прыгать заставляют, чтобы к ногам ворованного не при­
вязывали— Да будь на то их воля, они бы нас голыми стали про­
пускать через ворота,— поддержал другой.
— Кто про честность толкует, тот сам больше всех вору­
ет. Недаром ведь так говорят. Я собственными глазами ви­
дел, как младшему сахибу поршень в машине меняли,— го­
рячо заговорил первый.
— Тише! — подтолкнул его в бок второй.— Телефон идет!
Небрежной походкой к ним приближался парень. Рабо­
чие перевели разговор на свои семейные дела.

Случилось то, чего он опасался. Видимо, главному сахибу
доложили о вчерашнем вечере. Служитель ввел его в каби­
нет сахиба, дверь захлопнулась. Сахиб собственноручно взял
табурет, поставил перед ним, пригласил сесть и вкрадчиво
заговорил:
— Я хочу поговорить с тобой ради твоего же блага. Вре­
мя сейчас тяжелое. Человеку с семьей впутываться в сомни­
тельные дела нельзя.
Сахиб пристально посмотрел на него, желая убедиться
в действенности своих слов. Руки сахиба двигались по столу,
разглаживая скатерть. Ему захотелось взглянуть на сахиба,
чтобы увидеть выражение его глаз. Но вспомнив, что за
стеклами темных очков глаз сахиба разглядеть не удастся,
он проговорил, не отрывая взгляда от стеклянного шара
с цветочками внутри, которым были прижаты бумаги на
столе:
— Я ничего плохого не делал, сахиб.
— Знаю, все знаю. Вчера вечером у тебя дома была не­
легальная сходка... Была или нет? Отвечай!
Сахиб нервно сцепил пальцы рук.
— Когда друзья собираются посидеть, разве это сход­
ка?—он натянуто улыбнулся, стараясь показать, что все
это пустяк.
— Послушай, любезный! Когда собираются друзья, то
рассказывают анекдоты, играют в карты, пьют вино, а не
обсуждают какие-то требования.
На этот раз голос сахиба звучал резко.
— Сахиб, людям трудно. Устаем, работать заставляют
сверх нормы. Штрафуют ни за что ни про что. Мы хотели
вам обо всем доложит^ь. О том и речь шла.
27

Голос у него был тихий, почтительный, но взгляд, устрем­
ленный теперь прямо в лицо сахиба, видимо, выдавал его
скрытые мысли вопреки усилиям воли.
— А кто я такой, чтобы мне жаловаться? Ведь я, братец,
как и вы все, только служащий.
Сахиб уперся растопыренными пальцами в стол. На лице
его появилась фальшивая улыбка. Затем он важно опустился
на стул.
Сидевший перед ним человек не считал, что разговор за­
кончен. Отбросив напускную покорность, он заговорил твер­
дым голосом:
— Ну что ж, мы поговорим с теми, кто будет нас слу­
шать.
Сахиб тотчас потерял самообладание и вскочил со стула:
— Такие люди, как ты — иностранные агенты! Вам бы
только народ мутить да забастовки устраивать! Я вас про­
учу! Мне известно, кто состоит в этой шайке. Чтобы я боль­
ше не слышал о ваших проделках!
Когда он, выйдя от сахиба, вернулся на свое место, его
подозвал бригадир и стал уговаривать:
— Надо, брат, уметь ладить с людьми, если жить хочешь.
Вот посмотри, как трава на берегу реки растет. В паводок
водой ее пригнет, а она потом опять встает как ни в чем не
бывало. А большие деревья? Они стараются устоять под на­
пором воды, да что толку? Так и гибнут. Сахиб велел поста­
вить тебя к баку с каустиком. Работенка паршивая. Да толь­
ко и сейчас еще не поздно повиниться. Сахиб смилуется и
отменит приказ.
Он ничего не ответил и направился прямо к баку с кау­
стиком. Занятые здесь рабочие, казалось, не замечали его.
Он решил, что они нарочно его сторонятся. В каустике про­
мывали старые заржавевшие детали. Он подошел ближе и
вместе с другими принялся за работу. Работал без пере­
дышки до самого вечера. Возвращаясь домой, почувствовал
сильное жжение в руках и ногах.
Когда подошел к дому, было уже темно. Умылся, быстро
поел, потом взял ребенка и сел во дворе на шаткую дере­
вянную кровать. Ему было как-то не по себе. Вечер не радо­
вал. Мальчик попытался было играть с ним, но, почувствовав,
что отец чем-то озабочен, убежал к матери. Отец даже не
заметил его ухода. Тех, кого он ждал, до сих пор не было.
Правда, пришел Харирам. Сейчас он сидел и курил уже
третью бири. Харирам несколько раз пытался заговорить
с ним, но каждый раз ответом ему было молчание. Немного
выждав, Харирам заговорил снова:
— У Гханашьяма жена захворала. А всем остальным
давно бы уж пора прийти.
28

— По-видимому, у них дети захворали,— раздраженно
прозвучало в ответ.
— Да мы, брат, всегда за тобой пойдем. Как скажешь,
так и сделаем,— угодливо заговорил Харирам.— Я вот точно
пришел. В самое, значит, время. Как было велено. Ты уж
не забудь об этом.
— Если ты вовремя не придешь, кто же будет доносить
главному сахибу?
Он с презрением взглянул на Харирама, взял велосипед
и вышел со двора.

*

*

*

Теперь каждую минуту можно было ждать неприятностей.
Когда смена кончилась, он поспешно закинул за плечо свою
сумку. Еду, что была с собой, он давно съел, но сумка каза­
лась сегодня тяжелее обычного. Он открыл банку, в кото­
рую всегда клал лепешки. В ней оказались завернутые в
обрывок бумаги болты и гайки. Он почувствовал, как сильно
застучало сердце. Кулаки гневно сжались, но он сдержался
и швырнул пакет в тумбочку.
Мастер громко покрикивал на рабочих, стоящих в очере­
ди к выходу, чтобы те быстрее показывали сумки и банки.
Подошла наконец и его очередь. Мастер придирчиво осмот­
рел его вещи. Приказав стражнику обыскивать других, соб­
ственноручно обшарил его тело; на лице у него появилось
выражение недоумения. Глядя сконфуженному мастеру пря­
мо в глаза, он гордо расправил плечи и пошел к главным
воротам.

*

*

*

Согласно правилам, по утрам с последним гудком вход­
ные ворота закрываются, а все опоздавшие должны ждать,
когда ворота снова откроют спустя полчаса. Правда прави­
ла уже давно не соблюдались. Последний гудок заставал
многих еще перед воротами. Шедшие пешком переходили на
бег, велосипедисты начинали торопливо крутить педали. За
несколько минут все успевали миновать проходную. Люди
пожилые, едва переводя дух, добирались от ворот до рабо­
чего места почти четверть часа.
Сегодня по приказу управляющего ворота закрыли точно
по гудку. Он не дошел до ворот шагов тридцать — сорок,
когда вахтер захлопнул их. Кроме него к воротам спешили
еще человек двадцать или двадцать пять. Все уныло сгруди­
лись у запертых ворот. Их впустят только через полчаса,
А за полчаса опоздания полагается штраф не меньше пол­
рупии.
29

Прошлый раз в день получки жена спросила:
— Сколько принес?
— Пятьдесят четыре с половиной.
— Разве? А я -надеялась на пятьдесят пять. Все расходы
уже наперед подсчитала. Значит, и в этом месяце шапочку
малышу не купим.
«Сколько малышей у этих запыхавшихся рабочих оста­
нутся и на этот раз без шапочек»,— подумал он. И тут услы­
шал такое, что заставило его почувствовать, словно он один
виноват во всем. Говорил тот самый пожилой сгорбленный
рабочий:
— Бойся лошадь сзади, а чиновника спереди,— так ум­
ные люди советуют. Из-за какого-то одного человека
столько людей страдает! Если молодые годы не жалко в
драках да ссорах губить, то пусть бы шел в борцы, на арене
выступал да силой похвалялся. А пошел в услужение, так и
живи, как подобает работнику.
Ему захотелось подойти к старику, поговорить с ним, но
он не решился.
Целый день он работал машинально, ни о чем не думая.
Все тело у него ломило от усталости, но сесть и отдохнуть
не хотелось. Он сходил в буфет выпить чаю, но чай оказался
плохо заваренным. Случись такое раньше, он непременно
пожаловался бы содержателю буфета, но сегодня просто
оставил чай недопитым и ушел.
Он не обращал внимания на то, что руки покрыты тол­
стым слоем жирной грязи. Гудок в конце смены как сквозь
сон дошел до его сознания, и он прекратил работу. Не ус­
лышь он гудка, вероятно, так же машинально продолжал бы
работать дальше. Его товарищи уже помыли руки и переоде­
вались. Он торопливо ополоснул руки в керосине. Нащупал
в кармане мыльницу, но она оказалась пустой. Тогда он
нагнулся, взял горсть земли и пошел к крану. Вот уже боль­
ше трех месяцев он работает здесь и впервые моет руки без
мыла. Смочив водой рассыпающуюся в руках землю, он
начал оттирать ею ладони. Потом подставил руки под кран.
Вода смыла тонкий слой грязи. Перед тем как взять еще
горсть земли, он понюхал руки и обнаружил, что никакого
запаха нет. Внезапно какое-то неприятное чувство заставило
его содрогнуться. Ему вдруг пришло в голову, что, стало
быть, и он, как Гхаси и многие другие, привык к зловонию
керосина. Ему захотелось понюхать руки еще раз. Сначала
он не мог решиться, но потом переборол себя и тайком от
окружающих поднес ладони к носу. Его охватила радость:
от рук и сейчас исходил резкий запах керосина!

Понгуннам Варки
(род. в 1910 г.)

Понгуннам Варки — известный поэт и прозаик штата Керала, про­
грессивный литературный деятель, автор более двадцати книг — романов,
сборников новелл, пьес, литературных очерков. Получили известность
поэтические сборники Варки — «Подношение» («Тирумулкажча», 1938) и
др., сборники рассказов «Борьба страстей» («Викара саданам»), «За
сценой» («Анийара»), «Сад» («Арамам») и проч., драмы «Любовная ссо­
ра» («Премавиплавам»), «Победители» («Джетаккал»).
Рассказ «Песнь плуга» («Шабдикунна каланна») взят из сборника
«Малаяльские рассказы» (Палгхат, [б. г.]). В переводе на русский язык
рассказ включен в сборник «Лесной жасмин» (М., 1974).

ПЕСНЬ ПЛУГА

Когда речь заходит о волах, Авусеп-четтан1 забывает
обо всем. Другие крестьяне так и называют его: «воловий
друг». Дорожит Авусеп-четтан своим волом, как собственной
жизнью. Да и Каннан его, в самом деле, всем на диво —
пепельно-серый, крепко сбитый, с короткими толстыми рога­
ми, красиво изогнутым горбом, большими выпуклыми глаза­
ми. Даже походка его как-то по-особому величава. Своего
хозяина Каннан понимает, что называется, с полуслова.
И на пахоте, и в бороньбе прямо, кажется, угадывает любое
намерение хозяина. Авусеп никогда не бил Каннана, редко
когда и замахнется на вола. Другие крестьяне бывало орут
на своих волов, а Авусеп всегда разговаривает с Канна-ном,
’Авусеп — в малаяльском произношении имя Иосиф, по этому име­
ни можно судить, что герой данного рассказа — христианин; ч е т т а и —
букв, «старший брат», почтительная приставка к имени.
31

как с другом. Если надо перейти с одного участка поля на
другой, Каннана не приходится долго убеждать, он хорошо
знает свое дело. Скорее сам Авусеп-четтан не выдержит и
попросит передышки.
— Эй, постой-ка,— скажет он волу.—Дай мне хоть бе­
тель пожевать, давно в рот не брал.
Услышав это, Каннан останавливается. Пожует Авусеп
мягкий бетель, скажет: «Ну, пошел» — и Каннан снова бе­
рется за работу. А как осторожно переступает он через пе­
ремычки, разделяющие участки рисового поля! Знает, за­
день копытом тонкий, как лезвие, земляной гребень, он и
рухнет.
Привязывать Каннана нет никакой нужды. Оставь его
после работы у пруда или еще где-нибудь — там он и бу­
дет. Даст ему, бывало, Авусеп соответствующее наставление:
«Эй, поищи-ка тут, чем желудок набить. Да смотри, не по­
зарься вон на те бананы» — и может спокойно уходить. Кан­
нан не трогал ни бананов, ни нежных саженцев кокосовых
пальм. Словно понимал, что тронуть эти саженцы хуже, чем
ударить рогами того, кто их выращивает.
Когда пахота заканчивается, Авусеп-четтан тщательно
смывает с Каннана налипшую грязь и комья глины.
— Ну-ка, давай сюда правую ногу. Чего это ты головой
мотаешь? Ишь, разошелся! Попробуй только, задень меня
рогом, сам знаешь, что тебе будет. Ну! Ну! Постой-ка спо­
койно!
Вол всегда понимает, что говорит ему хозяин, но на сей
раз слова Авусепа как будто плохо доходят до него. Купа­
ние ему явно не нравится. И все же он уступает ласковому
приказу крестьянина. Те, что плохо разбираются в душевных
тайнах, только удивляются:
— Чудеса да и только! Хоть какой дурной вол, а поест
один раз из рук Авусепа — его и не узнаешь. Верно, знает
Авусеп их язык.
Большую часть дня Авусеп бродит в поисках пропитания
для своего вола. Когда же при нем заговаривают о прави­
тельственной кампании в «защиту скота», крестьянин очень
сердится, прямо выходит из себя:
— Одна болтовня! «Берегите скот», «спасайте скот»!
А как до дела доходит, где оно, это правительство? Хоть бы
выделило клочек пастбища у озера. Как прикажете «спа­
сать скот»? Чем его кормить? Собственной бородой да
усами?
Авусеп никогда сам не поест, прежде чем не накормит
вола. Он верит, если оставить скот в стойле голодным, то
домашнее благополучие пойдет прахом. И потому так забо­
тится о корме. Если Авусеп дает волу стебли тапиоки, так
32

непременно хорошенько размельчит их и разомнет, листья
ананаса мелко изрубит, вынет все колючки.
Бывало отлучится Авусеп из дому, а возвращаясь, едва
войдет во двор, сразу зовет:
— Эй, Канна!
И вол тут же отвечает ему мычанием. У хозяина в руках
всегда какой-нибудь гостинец — пучок свежей травы или ку­
сочки банановой кожуры. Вол съедает все прямо у него из
рук. А когда Авусеп начинает ласково поглаживать вола,
тот лижет его кожу. Соль от высохшего пота кажется ему
очень вкусной.
Среди любого шума и гама вол различает голос Авусепачеттана. И, заслышав его, радуется, как павлин при раска­
тах грома. На пахоте всегда требует, чтобы за плугом шел
только Авусеп, и никто другой. В противном случае он де­
лается строптивым, капризничает. И требуется вмешательст­
во Авусепа, чтобы вол опять стал послушным.
— Перестань! Слышишь ты? Ведь это же наш Куттапан!
Ты что, не узнаешь?—скажет бывало Авусеп, и снова вод­
ворится спокойствие.
Пахота обычно сопровождается пением, вернее, мелодией
без слов. Авусеп-четтан красиво выводит ее: «Хэ-о-о-о-о-о»,
и минуту-другую она звенит над полем. Это как бы изначаль­
ная нота тех трелей и рулад, которые мы слышим в любов­
ных песнях и в хоровых распевах. Это Песнь Плуга — гимн
во славу рогатого скота. Когда поет Авусеп-четтан, Каннан
забывает о тяжком своем труде, и все его существо растворя­
ется в песне. А звон колокольчика на шее, чавканье копыт,
равномерно погружающихся в жидкую грязь, создают свое­
образный аккомпанемент.
Однажды произошел забавный случай. За плугом в тот
день шел Паччан, сын Келана. Авусеп-четтан лежал дома
из-за приступа ревматизма. Без волов Авусепа Келану не
удалось бы закончить в тот день пахоту. Подумал Авусеп,
подумал да и отпустил своего Каннана с Паччаном. Каннан
вместе с другими волами вышел на поле и первую борозду
прошел спокойно. На второй борозде Паччан затянул песню.
Музыкальностью он не отличался и пел как бог на душу по­
ложит. Каннан почувствовал, видимо, безотчетное раздраже­
ние. Стал проявлять недовольство, то и дело сильно встряхи­
вал головой. Но Паччан ничего не замечал. Он считал, что
поет вполне сносно. Известно, сам поющий никогда не знает,
хорошо он поет или плохо. Итак, Паччан продолжал петь, не
обращая ни малейшего внимания на поведение вола. Что ка­
сается товарищей Паччана, то для них все песни мира были
одинаковы. С их стороны Каннан не получил никакой поддер,жки. Тогда Каннан лягнул Паччана, оравшего во всю глот­
2—564

33

ку в оскорбление музыке, в голень правой ноги. Пришлось
певцу три дня просидеть дома — ставить примочки и расти­
рать ногу.

*

*

♦

Вот уже двенадцать лет без устали трудится Каннан для
Авусепа-четтана. Много было за это время весенних и осен­
них жатв. Много было холодных сезонов, окроплявших дож­
дем деревья и лианы. Повержены скипетры, которые прости­
рали над головами своих подданных местные раджи, сброше­
ны их короны. Произошло много удивительных перемен. Мир
потрясла радостная весть о новом строе без эксплуатации че­
ловека человеком. А вот Авусепу-четтану пришлось продать
своих любимых волов. И заложил он свое рисовое поле — ис­
точник благоденствия. Не то что бы ему ни с того ни с сего
так вздумалось, просто другого выхода не было. Он ведь
отец. Любящий отец дочери, достигшей брачного возраста.
И хотя вся собственность семьи жениха — несколько камней
для очага, но в приданое они потребовали три тысячи рупий.
Да еще расходы на свадьбу! Не оставалось ничего другого,
как продать волов, сколько бы ни дорожил ими Авусеп-четтан.
Не один десяток лет трудится Авусеп в поте лица, не
различая ни дня, ни ночи. Он — уважаемый в округе земле­
делец. А что он заработал? Волосы поседели. Глаза стали
плохо видеть. Лицо в морщинах. Ревматизм теперь его вер­
ный спутник. Руки покрылись такими мозолями, что кажется,
никакой нож не возьмет. Да и чему удивляться? Землю он
обрабатывает теми же орудиями, что были в ходу и пять
тысяч лет назад. Земля стала родить хуже, удобрений нет.
Откуда ждать помощи? Не найдя защиты у христианского
бога, обратился Авусеп-четтан к гимнам «Ригведы»2. Он мо­
лил о вспоможении в своем крестьянском труде, ибо только
это он и мог возложить на жертвенный алтарь, связывающий
его с потусторонним миром, —и владыку вод Варуну, и Гору,
и Ветер. Но тщетно! Он молился, а тем временем число ме­
нял, ростовщиков да перекупщиков неустанно возрастало,
способы эксплуатации все множились и множились.
Когда «отдавали привязь»3 Каннана, Авусеп ушел. Он не
мог при сем присутствовать. По обычаю бывший хозяин по­
лучает рупию в качестве «платы за привязь». Но Авусеп
ушел, пряча слезы, которые не остановило бы никакое коли­
чество рупий. Каннан не хотел уходить со двора. Он озирался
2 «Ригведа» — древнее собрание религиозных гимнов.
3 То есть передавали животное в руки покупателя.
34

по сторонам в поисках того, кто был смыслом его жизни, ее
хозяином и защитником. Наконец, почуяв недоброе, вол глу­
хо промычал несколько раз. Но тот, кого он звал, прятался
за хлебным деревом и утирал слезы. Что он мог поделать?
Кому пожаловаться?
Истинной любви чуждо многословие. И если любовь — это
близость душ, способных одинаково горевать, то Каннана и
Авусепа-четтана связывала истинная любовь. Не пришлось
им поведать друг другу о своих горестях. Тем сильнее была
боль их сердец при расставании.
Когда воин бывает унижен и оскорблен в собственном ла­
гере, он начинает смотреть в сторону лагеря противника и,
случается, переходит туда. Когда керальский крестьянин ока­
зывается в своей деревне, как говорят, на мели, он начинает
подумывать о нетронутых зарослях Ваянады'1.
— Ты все-таки подумай хорошенько, земля-то неведомая.
Да и далеко — ни родичи, ни друзья не доберутся. Кроме то­
го, там малярия так и косит людей. Не можем мы отпустить
тебя, Авусеп-мапле5,— сказал сосед Киттушшар, когда Авусеп-четтан заговорил с ним о переезде в Ваянаду.
— А что же мне делать, Киттушшар? Мне прямо-таки
снится клочок нетронутой, свежей земли, в которой сила есть.
Пропадет моя душа без землицы,— жаловался Авусеп.
Пустой стала его жизнь, одни болезни да страдания. По­
ездка в Ваянаду откладывалась со дня на день. А тут еще
дочь Авусепа-четтана Катриккути забеременела. Того и гля­
ди, придется продать и те семь соток 6, которыми он пока вла­
дел. Как-никак появится первый внук. И у Авусепы-четтана
тлело тайное желание хоть разок взглянуть в крохотное мла­
денческое личико.
Был последний день перед пасхой. Для христиан, даже
для последнего бедняка, пасха — большой праздник. В этот
день из кухни разносится веселящий душу запах жареного
мяса и на сковороде соблазнительно шипят рисовые лепеш­
ки — аппам. Если есть у тебя на пасху горячее мясное кари,
приправленное пахучими листьями дерева каривембу и мелко
нарезанной мякотью кокосовых орехов, да аппам, да не­
сколько пшеничных блинов, то вот оно — счастье. А в такой
добрый день мало домов, где этого нет.
Однако Авусеп-четтан сидит и глубоко вздыхает. Где-то
поблизости пашут. Оттуда доносится Песнь Плуга. Она жжет
4 Ваянада — район Кералы, где земля более дешевая, так как там рас­
пространена малярия.
5 М а п л е — букв, «зять», ласковое обращение к младшему по возра­
сту.
6 С о т к а — здесь одна сотая акра.

2*

35

его сердце, сердце пахаря. А при взгляде на старый затя­
нутый паутиной плуг в углу пустого стойла Авусеп-четтан
вздыхает еще тяжелее. Ему бы снова пару таких волов, как
Каннан, да четыре-пять акров хорошей земли! «Только воз­
можно ли такое счастье?»—горестно думает крестьянин.
— Мужчина вы или кто? Сколько можно сидеть сложа
руки? Едете вы, наконец, в Коттаям или нет? Ведь дочь зав­
тра уезжает. Все-таки мужчине положено иметь хоть немно­
го разума,— напустилась на безмолвного Авусепа жена.
В самом деле, завтра дочь возвращается в дом мужа. По­
гостила и уезжает. А он еще не купил для нее подарков — ни
мунду7, ни кофточек. Не потому что не хотел, просто не на
что было. Свекровь Катриккутти, жены братьев ее мужа и
так уж отпускали шпильки насчет скупости ее отца. Катрик­
кутти обо всем рассказывала матери. И теперь Мария-чедатти8 убеждала мужа, что он должен купить для дочери по
меньшей мере три мунду и три кофточки. Без этого не обой­
тись. Авусеп-четтан ломал голову над тем, где взять денег.
Но неожиданно привалило счастье: Мария-чедатти выиграла
двадцать рупий в читти9. Чтобы участвовать в читти, они эко­
номили каждую горстку риса. И вот теперь с деньгами в ру­
ках Мария-чедатти гордо —ведь это она их добыла!—стояла
перед своим мужем.
— Что ж, отправлюсь-ка в самом деле,— решил Авусепчеттан и поднялся.
— Отец, только на кофточки ткань бери поплотнее,— на­
путствовала его Катриккутти.
— Да не забудь еще уплатить налог,— напомнила жена.
— Ну вот, сразу вам и поле вспаши, и царство достань.
Разве этих денег на все хватит?—проворчал Авусеп-четтан.
— Это уж как знаете, а мне хоть одно-единственное мун­
ду позарез нужно. То, что на мне, совсем прохудилось,— зая­
вила Мария-чедатти.
— Ах, вот оно что! Бери-ка эти деньги да ступай сама,
а я тут в кухне делами займусь10.
— Что ж, пойду, только дай мне твои бороду и усы,— ска­
зала Мария-чедатти, пряча улыбку.
Катриккутти зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться.
— Одна беда, что есть борода,— не сдавался Авусеп-чет­
тан.
7 Мунду — подобие юбки; в Керале мунду носят и женщины и муж­
чины.
8 Чедатти — букв, «старшая сестра>, почтительная приставка к
женскому имени.
9 Читти — традиционная в Керале местная денежная лотерея.
10 1По понятиям малаяльцев, ходить в магазин за покупками — такое
же мужское дело, как кухонная работа — женское.
36

— (Будь у тебя еще и борода, так от тебя бы совсем житья
не стало.
С этими словами он подхватил под мышку зонт, перебро­
сил через плечо полотенце11, засунул за пояс пакетик с бете­
лем и направился к выходу.
Предпраздничное оживление чувствовалось и в Коттаяме.
Тут и там торговали многочисленные лавки — и это, несмотря
на то что торговцы-христиане в этот день не работали. Авусеп зашел в одну, другую, осведомился о цене.
— Айо! Ну и цены! Огнем глаза палят.— По мнению ста­
рика, никакие ткани не стоили таких денег.
«Загляну-ка я в другие лавки, может, там скостят одну-*
две аны»,— решил Авусеп и пошел дальше.
Так он оказался около муниципалитета. У ограды было
привязано несколько волов. Только что это были за волы —
кожа да кости, хоть ребра считай! Одни достигли уже край­
ней степени дряхлости, у других были обломаны хвосты, изу­
родованы рога, у третьих темные твердые рубцы на боках
либо свидетельствовали о многолетнем общении с оглоблями,
либо красноречиво напоминали о недостатке у человека жа­
лости к животному. Вот какие это были волы, и на теле каж­
дого из них муниципалитет поставил черное клеймо — клеймо
смерти. Без такого клейма мясник не имел права убить жи­
вотное, а если осмеливался нарушить указ, муниципалитет
преследовал его в судебном порядке, ибо, заботясь более все­
го о здоровье населения, не допускал послаблений в этом
вопросе. Иначе мясники добивали бы любую падаль, попа­
дись она им в руки, не думая, что подвергают риску челове­
ческую жизнь. Здесь Авусеп-четтан был на стороне муници­
палитета, и черное клеймо вызывало у него уважение. Для
многих волов такое клеймо по сути дела означало избавление
от страданий. Пока они были молоды и здоровы, они труди­
лись в полную силу, состарившись же и обессилев, обрека­
лись на жестокое, унизительное обращение. А в таком слу­
чае лучше смерть, чем жизнь.
Авусеп-четтан невольно остановился, наблюдая эту сцену.
Сердце его, отзывчивое на страдание живого существа, бо­
лезненно сжалось. Сначала животных было около сорока. Но
подходили все новые и новые крестьяне, приводя скот на
клеймение., Авусеп-четтан медленно пошел вдоль ограды, вни­
мательно вглядываясь в каждого вола, будто бросал про­
щальный взгляд на лица друзей, приговоренных к смерти.
Господи! Что это? Уж не обманывают ли его слабеющие
глаза? Сердце старика обожгло, как огнем. В глазах потем11 В Керале, выходя из дому, мужчины обычно берут с собой полотен
це, чтобы вытирать пот с лица.

37

нело, он весь задрожал. Перед ним стоял Каннан! Жалкое
существо — кожа да кости.
— Канна!—это был зов из самой глубины любящего
сердца.
В одно мгновение Авусеп оказался возле своего старого
друга. Тот самый голос, который в былые времена утешал,
подбадривал, вселял силу в животное, теперь заставил его
судорожно вздрогнуть. Понурив голову, покорно стоял Кан­
нан перед величественным зданием, словно сдавшись смерти.
И вдруг голос жизни, как эхо, прозвучал в его ушах. Каннан
поднял голову и посмотрел вокруг.
— Сынок, ты узнаешь меня? Вот как довелось тебя встре­
тить!
Обняв голову вола, прижав ее к своей груди, в которой
трепетала сама любовь, крестьянин погладил его брови и
лоб. Принимая ласку знакомых рук, вол лишь слабо шевель­
нул хвостом и издал звук, похожий на стон.
Авусеп посмотрел, поставлено ли на теле Каннана клей­
мо? Так и есть, вот оно — ясно виднеется на передней ноге. В
приступе жалости, Авусеп стал тереть клеймо рукой —не
сойдет ли? Но не так-то просто было стереть это черное пят­
но — знак непререкаемой власти муниципалитета. На жи­
воте у вола была гноящаяся рана, вокруг нее роились мухи,
— Что, он когда-то был твоим?—спросил Авусепа-четтана
один из мясников.
— Это ты привел его сюда?—ответил тот вопросом на во­
прос.
Торговец кивнул головой.
Каннан лизал грудь Авусепа-четтана. Вкус пота этого че­
ловека был прочно связан с его жизнью. Горячие слезы ста­
рика падали на морду вола.
— Ладно уж, отпусти его. Поздно, отправляться пора.
Мне до полудня надо успеть сдать мясо в лавку,— сказал
мясник. Он уже собрал всех и ждал только Каннана.
*

*

*

Понемногу стало смеркаться.
— Дочка, пока не стемнело, подмети-ка на веранде,— ска­
зала дочери Мария-чедатти, нетерпеливо поглядывая на до­
рогу—не покажется ли, наконец, Авусеп-четтан?
— Что-то отец задерживается,— проговорила Катриккутти.
— По делам ведь пошел, сделает все, тогда вернется,—
успокоила ее мать.
— Если он пошел только в Коттаям, то должен бы уже
вернуться,— Катриккутти не терпелось поскорее увидеть но38

вне мунду и материал на кофточки. Ее взгляд то и дело об­
ращался в сторону дороги. Но Авусепа все не было видно.
Женщины зажгли лампу.
Наконец, показался белевший в сгустившихся сумерках
силуэт.
— Отец идет. Да, да, это отец,— радостно воскликнула
Катриккутти. Она была горда, что первой увидела его.
— Что, Авусеп-четтан идет?—спросил портной Матту, на­
ходившийся в их доме.
Все три кофточки нужно было сшить сегодня же вечером,
так как утром Катриккутти собиралась уехать. Вот Матту и
пригласили.
И тут перед тремя парами глаз, жаждущих увидеть од­
но— тюк с тканями, во дворе появился глава семьи с Каннаном на привязи.
— Айо! Это же Каннан!— изумленно воскликнула Кат­
риккутти.
— А где материал?—спросила Мария-чедатти.
Войдя в знакомый двор, Каннан радостно замычал. Град
вопросов обрушился на Авусепа-четтана.
Безмолвный, он сидит, подперев подбородок рукой. Всем
все ясно. Мария-чедатти так и онемела от гнева. Катриккут­
ти плачет. А виновный все молчит. Только весь взмок от по­
та.
— Отец, вот уж не думала, что ты такое сделаешь,— го­
ворит сквозь слезы Катриккутти.
— Дочка,— дрожащим голосом отвечает отец,— он мне
так же дорог, как ты. А мясник...— Авусеп-четтан не догова­
ривает, берет полотенце и вытирает глаза.
Ночь прошла трудно. Никто так и не сомкнул глаз.
Наконец, стало светать. Авусеп-четтан приготовил мазь
для раны Каннана и пошел в стойло. О, это было первоклас­
сное средство, Авусеп-четтан знал несколько испытанных ко­
реньев от болезней животных.
— Ну-ка, Каннан,— сказал он, входя в загон,— давай
сюда твой живот.
Вол не пошевелился.
— Эй, Канна! — крикнул в испуге крестьянин.
Каннан продолжал лежать без движений. Он больше не
проснется. Кто знает, может, и ушел он из этого мира, пото­
му что не мог видеть, как из-за него, несчастного, страдали
эти люди.
Авусеп-четтан присел у тела вола, а над ним и над затя­
нутым паутиной плугом примостилась ящерка и стрекочет
невесть о чем.

Гурвел Сингх Панну
(род. в >1926 г.)

Гурвел Сингх Панну — известный панджабский писатель. Литератур­
ную деятельность он начал как переводчик, в частности перевел несколько
рассказов А. П. Чехова и А. Н. Толстого. В 1955 г. вышел первый сбор­
ник рассказов Гурвела Сингх Панну — «Прерванный сон» («Супна тутта»),
затем «Заложенная вещь» («Аманат», 1956), «Основа и уток» («Тана пе­
та», 1963), «Он не был Гаутамой» («Ух Гаутам нахин си», 1971).
Перевод новеллы «Его вина» («Ух да касур») выполнен по тексту,
опубликованному в сборнике «Он не был Гаутамой».
Русский перевод рассказа «Его вина» напечатан в сборнике «Воскрес­
ное утро» (М., 1973).

ЕГО ВИНА

Он сидел на кровати, опустив голову. У него не было сил
ни встать, ни поднять руки, ни оглядеться по сторонам. Он
был раздавлен приступом бессильного отчаяния.
Месяц назад умер его отец, которого он почитал и любил.
Но смерть отца не вызвала в нем чувства безутешного горя.
Он не рвал на себе волосы, не издавал пронзительных воплей,
чтобы соседи сбегались утешить его. Он смотрел на вещи
здраво, прекрасно знал, что когда-нибудь и его родным и
близким придется совершить над ним погребальный обряд...
Отец скончался семидесяти пяти лет от роду. Пожил он дос­
таточно и многое повидал на своем веку. Все естественно.
Ведь говорят же, что мудрые люди покидают этот мир вовре­
мя.
«Уйти вовремя? —он горестно улыбнулся.— Как будто
это зависит от тебя самого!». Два года назад умерла мама.
Они с отцом жили в деревне одни в своем крепком, доброт­
ном доме. Дети их выросли, обзавелись семьями, живут своей
40

жизнью... Теперь умер и отец. Каждый должен когда-либо
умереть. Так зачем же сходить с ума от отчаяния, биться го­
ловой о стену...
Сегодня он сидит на кровати у порога своего дома. Вся
веранда забита вещами, так что кажется, будто они вот-вот
вывалятся наружу. Кровати, табуреты, стулья, зеркала, фо­
тографии в рамках, корзины, сита, изношенные сапоги, сло­
манные зонтики, выцветшие занавеси, растрепанные книги —
все это валялось в полном беспорядке, как в лавке старьев­
щика.
Он сидит на кровати посреди хлама и думает. Прошел
всего месяц с тех пор, как тело отца было предано огню. Сам
он не являлся приверженцем старых традиций, он получил
современное образование и имел свои взгляды на жизнь. Пос­
ле смерти отца он не пригласил в дом жреца помолиться за
покойного, тот был добропорядочным, скромным человеком и,
по мнению сына, и так достиг бы райских кущ. Скрепя серд­
це молодой человек согласился выполнить другие обряды — к
чему портить себе нервы, пререкаясь с родственниками, пус­
кай поступают как хотят. Бог с ними1 И вот когда он в ок­
ружении родных и соседей, опустив голову, сидел на полу
около тела отца, то впервые подумал: сколько лишних, не­
нужных вещей скопилось в десяти комнатах отцовского дома!
Три поколения жили в нем, и все заботливо копили вещи. Во­
ровства в доме никогда не случалось. Рождались одни сы­
новья, а им ведь приданого к свадьбе не нужно — приданое
приносили с собой невесты. Отсюда часто ездили в город и
каждый раз привозили всякую всячину. Такое скопление ве­
щей в большом доме — дело обычное.
Да, в просторном, словно дворец, доме отца вещи накап­
ливались трудами трех поколений. Еще дед купил с полгекта­
ра земли и построил на этом участке дом. Потом отец по не­
слыханно высокой цене прикупил у соседей еще земли —
почти целый гектар — и соорудил на ней собственный дом,
правда небольшой. К нему позднее были пристроены веран­
ды, гостиные, балконы, на которых спали в жару, и прочие
помещения. И все это время дом заполнялся вещами. Теперь
многие из них утратили всякую ценность и значение, но про­
должали лежать на прежних местах. Кладовые буквально ло­
мились от хлама. О содержимом каждого сундука можно бы­
ло многое порассказать, в них были спрятаны и горькие, и
нежные воспоминания.
В одной кладовке, в углу, стояло копье отца, бывшего
сержанта-кавалериста. Невысокий и полноватый, отец был
тем не менее отличным наездником. Рассказывали, что он мог
на полном скаку вскочить на спину лошади, а потом пролезть
у нее под брюхом и вновь очутиться в седле. Все в полку за­
41

видовали ему. Отцовское копье! Сколько побед принесло оно
молодому солдату на войне, сколько женских сердец поко­
рил он своим воинским искусством! А теперь оно стоит в тем­
ном углу, тускло поблескивая. Правда, несколько лет назад
его как-то извлекли из кладовки — но только для того, что­
бы сбросить с крыши всяких жуков, хамелеонов и ящериц,
наползших туда за сезон дождей.
Там же висит на крючке длинная клюшка для игры в по­
ло1. Раньше она была белая, блестящая, а теперь засижена
мухами и покрыта птичьим пометом. В другом углу собра­
лась целая коллекция железных утюгов, больших и малень­
ких. Самые первые приходилось разогревать на печи или пря­
мо на углях; ими гладили белье, верхнюю одежду и даже до­
рогие вещи из шелка и тонкого муслина. Потом появились
паровые утюги, за ними легкие алюминиевые. А когда десятьпятнадцать лет назад стали продаваться электрические утю­
ги, да еще с автоматическим устройством для разбрызгива­
ния воды, старые утюги вышли из употребления. Каждое ува­
жающее себя семейство считало делом чести пользоваться
электрическим утюгом.
Рядом с утюгом лежали деревянные дубинки и палки для
занятий гимнастикой. Их накупил дядя, когда был молодым
Он увлекался спортом, ежедневно по нескольку часов трени­
ровался. Здесь же валялись железные ядра разного веса.
Мужская половина населения дома любила по вечерам поуп­
ражняться в толкании ядра.
А в комнатах чего только не было! В гостиной, например,
стоял старый граммофон. С ним лет десять назад произошел
смешной случай. В доме как-то собрались гости. Среди них
был один певец, часто выступавший по радио. Его попроси­
ли спеть. Он сначала отказывался, однако в конце концов со­
гласился, но при условии, что ему обеспечат аккомпанемент.
Слуга Тару, услышав это, со словами «Я сейчас вам его при­
несу, господин» бросился в соседнюю комнату и через не­
сколько минут притащил на голове... граммофон. Это был
старый японский граммофон, с сиплым звуком и старыми не­
годными пластинками.
Одну кладовку целиком заполняли картины — почти все в
сломанных рамках и с разбитыми стеклами. Это были олеог­
рафии, изображавшие гуру Нанака2 и других святых, фото­
графии родных и друзей, товарищей отца по военной службе,
европейских красавиц в старомодных шляпах, похожих на
опрокинутый горшок, и тому подобное.
1 Лоло — спортивная командная игра в мяч верхом на лошадях.
2 Нанак (11469—11533) — создатель сикхизма — религии, получившей
особенное распространение в Панджабе. Гуру — вероучитель.
42

Молодого человека раздражала вся эта рухлядь, скопив­
шаяся в доме, а кладовку с фотографиями он просто ненави­
дел. Почему ни один человек в доме не удосужился выбро­
сить на свалку этот хлам? Кто теперь станет играть в поло
или упражняться в толкании ядра? Кто захочет слушать ста­
рый граммофон? Кого заинтересуют фотографии товарищей
по полку и томных красавиц в шляпках? Старые кувшины
из-под молока и железные ведра, в которых готовили пойло
для скота,— на что они нужны? Ведь сейчас они вообще не
держат скотину. Понадобится молоко, покупай в лавке сколь­
ко душе угодно! А зачем теперь бесчисленные табуретки и
стулья? Кто будет застилать кровать вышитым покрывалом?
Кто наденет костюм из златотканого шелка, сшитый в двад­
цатых годах?
Времена изменились, изменились и вкусы и склонности. А
вещи, никому не нужные, вышедшие из употребления, остава­
лись на прежних местах. Как это нелепо и бессмысленно!
И вот через несколько дней после смерти отца, когда сын
остался один в огромном, забитом вещами доме, его охватило
непреодолимое желание избавиться от них. В их деревне
много бедняков — так отчего же не помочь им? И вот ночью
он вытащил несколько стульев и скамей на улицу. В сосед­
них дворах залаяли собаки, потом все стихло. А он ушел в
дом, лег, укрылся с головой одеялом и уснул крепким, глубо­
ким сном. Много ли весят несколько старых стульев? А ему
казалось, что с его души свалился груз непомерной тяжести.
Во сне он дышал ровно и легко, а когда проснулся, свежий и
выспавшийся, и выглянул на улицу, то увидел, что стулья и
скамьи исчезли. Славу богу!
С того дня он каждую ночь потихоньку вытаскивал на
улицу ненужные вещи. Люди, проходившие мимо, останавли­
вались в недоумении. Откуда взялась эта рубаха? Что это за
ведпо? И, оглядевшись, не видит ли кто, уносили с собой.
Иногда он наблюдал в окно за подобными сценами и жалел,
что в такие минуты у него нет под рукой кинокамеры, чтобы
запечатлеть, как менялось выражение лиц. Вот человек видит
вещь, настораживается, обдумывает, как ему поступить, ко­
леблется, озирается по сторонам, наконец, хватает ее и стре­
мительно уходит. Удивительно, что каждый брал что-то одно
и, взяв, убегал со всех ног. Неужели они боялись, что за ними
следят? Почему бы не взять сразу несколько вещей? Денег-то
за них платить не надо!.. Хотя у деревенских свои понятия о
чести. Они не хотели, чтобы их соседи узнали, что они взяли
чужую, не принадлежащую им вещь. Будь то стул или ведро,
они будут прятать их у себя в сундуках и кладовках, рассчи­
тывая по прошествии определенного времени достать их от­
туда и употребить в дело.
43

Так за короткое время ему удалось избавиться от массы
ненужного. Вряд ли остался в деревне дом, в котором не бы­
ло бы хоть одной его вещи. Деревенские, обсуждая его пове­
дение, говорили: «Наверно, очень переживает сын сардара3
смерть отца. Никому ни слова не говорит. Почему не ищет у
нас сочувствия, помощи?.. А может, он в уме повредился? И
так был не в себе от своих книжек, а теперь, верно, совсем
спятил...».
А он, освободив дом от крупных вещей, принялся за фо­
тографии и олеографии. Отобрал целые, несломанные рамки,
отполировал их до блеска. Затем вставил в них фотографии
из английских журналов и календарей, которые привез с со­
бой. Вместо красоток в шляпках на стенах висели теперь
превосходные репродукции старинных фресок. Одна из них
особенно нравилась ему. На ней был изображен бог Кришна,
играющий с пастушками, просто очарование! Вместо фотог­
рафий полковых товарищей отца и деда он вставил в рамки
портреты индийских политических деятелей прошлого. Поб­
лекшие олеографии, изображающие гуру Нанака и прочих
сикхских святых, также были извлечены из рамок. На их
месте красовались теперь ныне здравствующие деятели.
По ночам он выносил десятки старых фотографий и кар­
тин и разбрасывал их вокруг дома. Наутро все они исчезали.
Он был в восторге от своей затеи. В доме стало просторно,
дышалось в нем теперь легко, свободно, да и беднякам он
как-никак помог — пусть пользуются его добром. Он уже
стал мечтать, как обставит комнаты, как купит новые, мод­
ные вещи — мебель должна иметь современные линии. Особо
надо будет подумать о цвете...
И вдруг разразилась беда. Все его замыслы потерпели
крах. В деревне произошло... Впрочем, в том, что произошло
в деревне, не было ничего необычного, в другой раз никто
бы этому и значения не придал, но на сей раз вину свалили
на него. А случилось вот что: Карма взял себе ведро и два
стула, а вечером у него сдохла буйволица; отец Четара Синг­
ха подобрал пару сапог и утюг, а в полдень сам отдал богу
душу; муж Чхаджо как-то ночью унес колченогий стул и
картину с девушкой, и в тот же день Чхаджо ослепла на один
глаз; Дусанда Сингх взял сущую мелочь, и вскоре сына его
арестовали за торговлю опиумом.
«Сын нашего сардара, видать, неспроста отцовское добро
выбрасывает... Верно, дом тот не иначе как проклят... Никто
в нем не живет, все разъехались, не посмотрели, что добра в
нем видимо-невидимо... А вещи-то, верно, заговоренные, не­
счастье приносят...».
3 Сардар — букв, «военачальник», обращение к сикху.
44

Сначала об этом говорили вполголоса, потом все громче и
громче. И наконец, словно охваченные единым порывом, лю­
ди, забыв про стыд, стали вытаскивать спрятанные в сунду­
ках и кладовках вещи и приносить к дому покойного сарда­
ра. Сын его пытался остановить их. Но напрасно. Груда ве­
щей во дворе и на веранде росла с каждым часом. Дом был
похож на лавку старьевщика. А он сидел на кровати, обхва­
тив голову руками. У него не было сил ни встать, ни поднять
руку, ни оглядеться по сторонам. Он был раздавлен присту­
пом бессильного отчаяния.

Ахилан
(род. в 1922 г.)

Ахилан (настоящее имя П. В. Ахиландам) — литературный деятель
Тамиланда — романист, новеллист, драматург, публицист, критик (сотруд­
ничает в прогрессивном мадрасском журнале «Дибам» — «Светочэ). Ахи­
лан — автор более десяти романов, нескольких сборников рассказов и
книг для детей. Его роман-эпопея «Взволнованное сердце» («Неньджин
алайхал»), в котором нашел отражение решающий этап национально-ос­
вободительного движения в Индии накануне, во время и после второй
мировой войны, признан правительством штата Мадрас «лучшей тамиль­
ской книгой 1953 года».
На русский язык переведены рассказы «Свет в храме» («Койил вылакку») и «Злой дух» («Пуччанди») (сб. «Свет в храме», М., ,1971).
Перевод новеллы «Злой дух» осуществлен по тексту сборника «Гир­
лянда богини Калаймахал» («Калаймахал кадамбам», Мадрас, 1957).

ЗЛОЙ ДУХ

Стояла непроглядная зловещая тьма, от которой даже
духи содрогнулись бы. И было это в роще казуаровых деревь­
ев1.
В казуаровые заросли свет не пробивается даже в пол­
день, когда солнце палит прямо над головой. Что уж гово­
рить о чернющей — хоть глаз выколи — полуночи в новолу­
ние! Огромные деревья вонзаются вершинами в небо, как
копьевидные шпили храма бога Айянара2, бушует ветер. И
нет в ту пору ночи удержу диким скачкам и пляске, стенань­
ям и реву.
1 «Плеть-дерево», высокое, с гибкими, как перья казуара, ветвями.
2 Айянар — имя деревенского божества.
46

Рядом с рощей — русло высохшей реки, которая некогда
радостно несла свои воды, а теперь умерла, став бесплодным
пространством: ни травинки, ни кустика, ни деревца. Иссу­
шенное, опаленное, голое, лежит оно, лишенное животворной
влаги.
Между рощей и руслом бывшей реки — две черные кобры,
равные по длине и толщине. Протянулись они неизвестно от­
куда и куда, подобно Высочайшему духу, не имеющему ни
начала, ни конца. Кто знает, сколько лесов, гор и рощ пере­
секли они на своем бесконечном пути!
Как Шива и Шакти3, пара эта никогда не разлучалась, но
не соприкасалась, соблюдая на всем протяжении равный ин­
тервал относительно друг друга. Кто посмотрит на этих хо­
лодных кобр днем, скажет, что это рельсы. Но днем видишь
одно, а ночью — совсем другое.
Каких только странных вещей не случается ночью! Гово­
рят, что и духи бродят именно по ночам.
Но той ночью, в том месте, о котором идет речь, не видно
было никаких духов, а стоял всего-навсего человек один-одинешенек. Вид у него был жуткий — страшнее самого страш­
ного духа. Всклокоченные борода и волосы, огромные усы,
красные воспаленные глаза. Человек стоял и напряженно
всматривался в темноту, будто ждал кого-то. Потом он мед­
ленно опустился на землю, приложил ухо к спине одной из
кобр и внимательно прислушался. Змея не свилась кольца­
ми, не шелохнулась. На лице человека появился отсвет на­
дежды. Он поднялся и вдруг захохотал. Хохот оглушил ро­
щу, словно громом. И она примолкла, уняла на миг свое буй­
ство, отдав дань уважения новому наводящему ужас звуку.
С юга, с той стороны, куда вглядывался человек, появи­
лось пятнышко света. Оно не стояло на месте, оно двигалось
и росло. Вот оно стало побольше, еще чуть больше, еще, и,
наконец, совсем огромным! Не звезда, не луна — дух! Огне­
дышащий дьявол!
Чудовище бешено рвалось к человеку, мчалось так, что
содрогалась земля. Так примеривается и наскакивает на
добычу лютый тигр, почуяв в зарослях пятнистого оленя. За­
блестели кобры, купая гладкие спины в снопах надвигавше­
гося света. При виде грозного чудовища человек засмеялся, а
в ответ дьявол изрыгнул новые клубы пламени и неистово
заревел:
— Джигу-джигу-джигу-джигу! Губу-губу-губу-губу! Джигу-джигу-губу-губу! Кху-кху-кху!
Извергая огненную лаву, издавая неистовые звуки, застав3 Шакти — олицетворенная божественная энергия бога Шивы.
47

ляющие содрогаться сердце, дьявол несся на человека. Все
ближе, ближе. И когда он был совсем рядом, человек спокой­
но распростерся на его пути.
Чудовище наскочило на человека, пробежало по нему,
забрызгав конечности свои его кровью, и, тяжело дыша пла­
менем, остановилось. Кто бы ни взглянул на это чудовище
днем, всякий назвал бы его поездом. Это и был поезд — меха­
нический дух, которого создал Англичанин.
Остановив поезд, машинист очертя голову скатился вниз.
Кочегар последовал за ним. Пассажиры, спавшие и бодрст­
вовавшие, молчавшие и занятые разговорами, переполоши­
лись, высунулись из окон, стали выскакивать из вагонов, по­
бежали за машинистом. Возле паровоза вмиг собралась тол­
па. Поездная бригада застыла в растерянности.
Человек, вернее, то, что минуту назад было им, лежал
так, словно ему не впервой было попадать под поезд. Голо­
ва и туловище порознь, одно независимо от другого.
Начальник поезда озирался по сторонам; оборачивались,
искали кого-то глазами железнодорожные служащие.
— Где полицейский? Кто сопровождает поезд?
— Девять Тысяч Триста Тридцать Три, сар.
Тем временем Тридцать Три (так обычно называли по
окончанию служебного номера, ибо полное «имя» было слиш­
ком длинным) спал в тормозном вагоне. До ближайшей ос­
тановки было еще пятнадцать миль. Полицейский часто во­
рочался и часто просыпался, потому что тридцать рупий —
его доля в снятом сегодня «урожае» — при каждом движе­
нии позвякивали в кошельке и нарушали сон.
— Нет чтоб дать бумажками, эти негодяи вечно суют ме­
лочь,— в полусне ворчал Тридцать Три.
— Эй, Тридцать Три!
Тридцать Три очнулся, открыл глаза:
— Как, уже станция, сар?
— Да нет, не станция. Дело для тебя объявилось!
— Дело, говорите?—оживился полицейский.
Последние годы слово «дело» означало для него только
одно — деньги.
Тридцать Три возликовал в надежде, что побрякивающие
у него в кошельке тридцать рупий собираются произвести на
свет еще штук пять-шесть детенышей. Так что если сегодня
опять нагрянет этот взяточник со своей любимой присказкой
«деньги к деньгам льнут», можно будет заткнуть его прожор­
ливую глотку десяточкой серебряных рупий.
Шел полицейский посмотреть в лицо новой поживе, а
увидел труп. Взглянув, он зажмурился, потом с усилием сно­
ва открыл глаза. У него совсем не было охоты рассматривать
внимательно. Неужто эта падаль, коли пришла ей пора око­
48

леть, не могла отдать концы возле собственной деревни? На­
до же было сюда припереться!
— Мало им рек, прудов там всяких, — со злобой подпел
кто-то из толпы.
Дело есть дело, и скоро все, кому следовало ехать в по­
езде, вернулись на свои места. Остался лишь тот, кто обязан
был остаться. Из тридцати рупий полицейский одну положил
себе в карман, остальные отдал приятелю, который будил
его, и попросил дружка отнести их домой. .
— В кармане тяжесть — в дороге страх? — ухмыльнулся
приятель.
— С денежками-то будь поосторожнее. В наше время и
мертвец стряхнет свой сон под монетный звон.
Поезд загудел и тронулся. Приятель побежал и прице­
пился к своему вагону уже на ходу. Состав уходил, увозя
с собой сотни людей. Лишь один, убитый им, продолжал
лежать, где лежал, да Тридцать Три остался его караулить.
Полицейский с тоской глядел на круглый красный фонарь
в хвосте поезда, расплывавшийся во тьме кровавым пятном.
История жизни полицейского номер Девять Тысяч Трид­
цать Три малопривлекательна. На каждом отрезке ее позор­
ное пятно. Родился он десятым сыном у податного сборщи­
ка некой деревни, некоей талуки4. Учитель, убоявшись за­
крученных усов и скандального нрава известного налогосдирателя — папаши . ученика, выдал великовозрастному недо­
рослю матрикул за пятый класс.
Каждый день знаменовался какими-нибудь «священными
забавами»5 непутевого сынка. Все знали, почему исчезали
плоды манго из манговой рощи и пальмовый сок из глиняных
горшков, которые вешали в кокосовой роще жители дерев­
ни. Знали, да молчали! Знали по папашиным повадкам —
у него то и дело денежный сундук есть просил, и, пока не
скормишь ему пять-десять рупий, он не успокоится. Дере­
венским девушкам от парня тоже покоя не было. Шептались
между собой: «Ишь, бродячий пес, так нас и выслеживает!».
Как-то раз в деревне остановился налоговый инспектор.
Наш налогосдиратель не упустил случая, пошел просить за
отрока: «Пристройте, мол, мальчика к какому-нибудь делу».
Уж так горячо просил. Еще бы, об одном и мечтал только,
как бы убрать непутевого сынка из деревни, честь свою спас­
ти. Инспектор велел привести к нему парня, оглядел того с
головы до ног: хорош! Да этот головорез разбойнику с боль­
шой дороги старший брат!..
4 Та лука (так же, как и м и р а с, лит та, за мин) — вид
дального землевладения.
5 Намек на озорные игры юного бога Кришны.

49

фео­

И хотя на словах налоговый инспектор не подал сбор­
щику никакой надежды, тем не менее через месяц после то­
го, как он уехал из деревни, парню пришел вызов — назна­
чение на службу в железнодорожной полиции. За такую ми­
лость десять мешкав риса перекочевали из закромов сбор­
щика податей в кладовые налогового инспектора.
Минуло двадцать лет. Много произошло перемен! Отпра­
вился в иной мир сборщик податей. Прошли своим чередом
и закончились все положенные драки, суды и тяжбы из-за
раздела наследства. Теперь, как свидетельствуют бумаги,
между десятью сыновьями сборщика «имеются лишь кров­
ные, но отсутствуют имущественные связи». Доля нашего
героя: два акра земли, одна жена, пятеро детей — три сына,
две дочки да еще один в материнском чреве.
Тридцать Три перевидал немало окружных инспекторов,
их помощников и прочих начальников помельче и покрупнее,
как говорится, много по селам и деревням попил водицы.
Немало бывших под ним вверх поднялись. Что до него са­
мого, удивительно уже то, как с места его не прогнали.
Служба железнодорожного полицейского ограничена по­
лотном железной дороги. Это очень не нравилось нашему
Тридцать Три. Он безгранично завидовал «красным шап­
кам»— рядовым полицейским, гордо разгуливавшим по ули­
цам и площадям.
За все двадцать лет пребывания нашего героя на желез­
ной дороге ничто так и не изменилось — поезда бегут и как
прежде, разве что иной сойдет с рельсов. Вот если бы поезда
проходили по всем улицам, улочкам да переулкам! Тогда
власть железнодорожного полицейского распространилась
бы повсюду, уж он бы сумел заткнуть рот всякому пискля­
вому младенцу, если бы тот заревел при виде его грозно за­
крученных усов и кроваво-красных глаз!
Но на работу на железной дороге ему все же грех было
жаловаться. Хватало возможностей показать себя.
То было время, когда наши собственные политики еще не
вершили судьбы подданных, а сами терпели побои. Когда
их, арестованных, перевозили по железной дороге, а люди
волнующимися массами собирались на станциях — в такие
моменты надо было видеть Тридцать Три! О, какое без­
удержное бешенство охватывало его! Был приказ, не было
приказа — поднятая для удара рука не задерживалась на
полдороге, занесенная дубина знай оглаживала спины.
Тридцать Три наслаждался, когда преследовал и избивал
в испуге прячущийся народ — он не знал песни милей, чем
стенания людей. Он жил в глубоком убеждении, что рожден
властвовать и чинить расправу над бедным и слабым. Эта­
кий герой уж, конечно, не побоится «взбить матрац» какому50

нибудь обладателю пары рупий, не взявшему билет на по­
езд. За монету он бы что хочешь сделал!
Как-то раз попал в его лапы нищий парнишка. Они ока­
зались один на один в вагонном отделении6. Рупии и мелочь,
добытые сбором подаяний, без промедления перекочевали в
карман полицейского.
— Сар! Я с голоду помираю, cap! Отдай хоть две аны,
cap,— просил несчастный.— Остальные себе возми,— и про­
тянул руку к своему обидчику.
— Убирайся!
Парень покорился, но, уходя, пробурчал чуть слышно:
— Кто ходил, собирал — говорят, Перумал7, а кто силой
отнял — тот, видать, Хануман8.
Тут уж «Хануман» поработал на славу. Разукрасил пар­
ня по всем правилам. На прощание даже выдернул у бед­
няги клок волос.
А сколько еще было «встреч» в этом роде! И вот теперь
этот полицейский тигр остался в одиночестве в чаще леса,
в густом мраке, какого испугаются и злые духи, остался
охранять труп.
Поезд исчез из виду. Тридцать Три глядел не отрываясь
на красный фонарь позади поезда, пока эта кровавая точ­
ка— пятнышко краски на челе девы-тьмы—не растаяла
окончательно.
Красный цвет был ему не по душе. Почему — он и сам не
знал. Может, потому что почитал себя приемышем Англича­
нина. А ведь эти белокожие приходят в ужас при одном
упоминании красного цвета. На транспорте красный свет —
сигнал опасности означает, что «путь закрыт». «Не люблю
красного»,— говаривал Тридцать Три. Однако меднокожие
девушки и их красные сари были исключением из этого пра­
вила.
Как только красный огонек поглотила непроглядная тьма,
полицейский с облегчением вздохнул, но тут же заметил
стеклянный фонарик у себя в руке. Дьявол! С одной сторо­
ны в нем было красное стекло, и свет кровавым потоком
лился на землю!
От злобы задрожали закрученные усы. Разбить бы фо­
нарь! Но тогда еще страшнее станет лик девы-тьмы. И поли­
цейский задушил в себе ярость, которая могла бы погубить
его самого. Он посмотрел на ручные часы: половина второго.
6 В индийских «поездах каждое вагонное отделение или купе имеет
собственный выход на перрон.
7 Перумал — одно из имен бога Вишну.
8 Хануман — один из главных персонажей древнеиндийского эпичес­
кого сказания «Рамаяна», предводитель обезьяньего войска.
51

До восхода солнца больше четырех часов. Нужно как-то
протянуть время. Э черт, не могли оставить с ним еще одно­
го полицейского!
Его как магнитом притягивало лицо погибшего. Но брал
верх страх. Тьфу ты! Чего бояться трупа? Слава богу, си­
лушки хватит десятерым зубы раздробить. Еще и дубинка
в руках. Если б даже этот мертвяк воскрес и полез бы в
драку, он бы все кости повыбивал ему из суставов.
С фонарем в одной руке и дубинкой в другой полицейский
подошел к трупу. Осветил голову. Борода и усы; на лбу
следы пепла 9 и кункум 10. Да кункум ли это? Наклонившись
пониже, он стал вглядываться в пятно. Фонарь в его руке
сам собой повернулся красным стеклом к трупу. Выругав­
шись, Тридцать Три сердито крутанул фонарь, но тот, будто
живой, упрямо возвратился в прежнее положение. И вдруг...
отчего так замигал, затрепетал внутри фонаря лучик света?
Тридцать Три вспомнил, что где-то уже видел это лицо.
И не мог оторвать от него взгляд. Пепел и красное пятно
посреди лба, над самым переносьем. Что это за пятно? Точьв-точь такое ставят киноварью жениху во время араттип.
У полицейского появилось странное и неодолимое желание
потрогать пятно. Указательным пальцем правой руки он ти­
хонько дотронулся до него. Кровь! Не киноварь. Как точно
она угодила!
Полицейский глядел, широко раскрыв глаза. Тот самый?
Он тоже был с бородой, с усами, со священным пеплом и
красной глиной на лице, похожий на режущего жертвенных
овец жреца храма бога Айянара.
Он, точно он!
Кровь, прилипшая к пальцу, вызывала тошноту. Тридцать
Три нагнулся, потер палец о землю. Дьявольское пятно буд­
то навек пристало. Он отчаянно заскоблил пальцем о песок.
Содрал кожу, засочилась кровь.
— Он самый,— произнес полицейский.
— Он самый,— послышалось в ответ.
Что это? Эхо? Теперь Тридцать Три страшился взглянуть
в лицо убитого. Он отступил на два шага, зажмурился, но
стало еще страшнее, и он открыл глаза.
Кончик пальца болел, Тридцать Три сунул его в рот, по­
сосал. И тут словно ток пронзил его тело, волосы на голове
зашевелились.
— Все из-за этих девок! Проклятая судьба!
9 Шиваиты священным пеплом (коровьего навоза) ставят на лбу ка­
стово-сектантские знаки.
10 Кункум — красное пятно на лбу.
11 А р а т т и — один из моментов свадебной церемонии.

52

Слово «судьба» вырвалось само собой, он никогда не за­
думывался, каков его смысл. Судьба, бог, вера — подобных
вещей он не знал, ибо не верил ни во что, что было выше его
понимания...
Тридцать Три думал о человеке, труп которого лежал
перед ним. А вспоминалось другое. Разве ж это была девка?
Дьяволица! Дух злой!
И вдруг на него обрушился взрыв хохота. Полицейский
обмер, с ужасом глянул на труп. Кто смеялся? Нет, не мерт­
вец. Резко обернулся — никого. И роща будто примолкла,
тихо стояли деревья. Значит, кто-то хохотал в нем самом?
Но кто?
Послушать темных людей, так девка сейчас должна быть
духом. Уж не ее ли это голос?
...И тогда посреди ночи. Как сейчас. Безлюдно, тихо. По­
езд тронулся со станции, полицейский догнал его, ухватил­
ся за поручни ближайшего вагонного отделения. Открыл
дверь, влез. Это было тесное купе, по шесть-семь человек —
две скамьи, одна против другой. Посмотрел: пусто, ни одного
пассажира. Сел, закурил сигарету. Устроился поудобнее, и
тут его ноги наткнулись под скамейкой на что-то мягкое,
вроде тюка с бельем. Нагнулся, посмотрел. Там, свернувшись
клубком, крепким сном спала какая-то бродяжка.
Полицейский присмотрелся. Так это та самая, новень­
кая, что недавно появилась здесь с каким-то хромым парнем.
Попрошайничала, распевая песенки. Тридцать Три уже при­
метил ее. Думал: «Эта от меня не уйдет. Заплутавший
осел прибьется к хозяйскому порогу».
Он ощупал спящую взглядом. На ней не было ни сари
приличной длины, ни кофточки по размеру. Откуда взять?
Девушка крепко спала, считая, что надежно укрыта от дерз­
ких взглядов. Она не была красива, только юна. А куда же
парень ее, калека этот, девался?
— Эй, милашка!
Она сразу пробудилась, привстала.
— На станции сойду, сар,— сказала из-под скамьи.
— Ладно, ладно, вылезай. Садись на лавку.
— Билет не взяла, сар. На следующей сойду.
— Чего дрожишь-то? Я у тебя билет не спрашиваю. Вы­
лазь! Иди сюда. Моего дедушки, что ли, поезд?
— Нет, сар...
— Что «нет, сар»?
Она выбралась из-под скамьи и встала, вся съежившись.
Ее била дрожь, глаза глядели затравленно. Раз пять он ска­
зал ей, чтоб села. Она словно не слыхала.
— Сядешь ты наконец? Или тебя усаживать надо?
— Нет, сар...
53

— Не сядешь, смотри, выкину из поезда.
Она села.
— Куда это годится в твоем возрасте! Связалась с ка­
ким-то калекой, побираешься. Разве порядочной девушке
можно уходить из дому? Хорошо это?
— Эх, много ли тебе нужно-то! Каплю рису да из одеж­
ки кое-что? Так ведь? — Помолчал и добавил:—Ну а если
все дам, слушаться будешь?
— Ну, что кислая сидишь? Станешь делать, как говорю?
— Что делать? Хорошо делать! Хорошее сари наденешь,
хороший рис есть будешь. Не надо будет выть по-собачьи
да милостыню выпрашивать.
Она не сразу поняла, что ей надо «делать».
Заниматься блудом — по закону преступление. Понуж­
дать к нему — тоже преступление. А вот с голоду поды­
хать— не преступление? Когда один ест за десятерых —
это тоже не преступление?
Мало ли в наши дни беззащитных бродяжек? И дураков,
готовых за деньги покупать себе болезни? А деньги Тридцать
Три добывал, тыча кулаком в морду и пиная упрямого осла,
именуемого законом.
Нищенка все еще не могла уразуметь, о каком «деле»
идет речь. Она глядела расширенными, полными страха гла­
зами.
— Ну, поняла? — он вдруг схватил ее за руку и притя­
нул к себе.
Ужас исказил ее лицо. Она закричала что было силы,
точно в нее вцепился злой дух. Но что такое жалкий вопль
в грохоте и скрежете поезда?
А поезд словно обезумел. Он мчался так, будто катился
в пропасть с вершины горы. Разрывал надвое лежащий пе­
ред ним, потонувший во тьме мир.
Девушка вырвала руку и подалась назад. Полицейский
глумливо загоготал и медленно двинулся за ней. Вагоны ле­
тели в это время через мост, и казалось, сотрясались небеса.
— Что, дура нищая, корчишь из себя недотрогу, супругу
добродетельную?
— Ай! Ай! А-а!
Полицейский и опомниться не успел — так молниеносно
все это произошло.
Пятясь, девушка притиснулась спиной к двери. Створки
не выдержали тяжести тела, поддались, и бурлящая, пенис­
тая река, бежавшая далеко внизу, приняла ее в свои объятия.
Не раз, вспоминая потом о происшествии, Тридцать Три
54

вновь и вновь видел эту картину. Но отчего это зрелище
всплывало и плясало перед его взором сейчас, когда он и
думать не думал о жалкой побирушке?
С тех пор он узнал страдание, причиняемое невидимым
духом, сидящим в человеке и называемом совестью. Время
от времени дух этот начинал неистовствовать. Подобно ста­
рой обезьяне, которая, прыгая с ветки на ветку, грызет и
рвет зубами все, что попадается ей на глаза, он разгрызает
своими острыми зубами прошлое, сдирая с него кожуру вре­
мени и обнажая реальность свершившегося.
— Ай! Ай! А-а!
Этот вопль, исторгнутый три года назад из груди нищен­
ки, рвался сейчас из его собственной души. Что с ней сталось
потом, там, в другом мире?
«Хорошо еще, что я стою здесь, а не на берегу той ре­
ки,— пытался он успокоить себя.— Пристало ли мужчине, да
еще полицейскому, бояться давным-давно умершей девки?»
Он взглянул на песчаное пространство перед собой, по
ту сторону рельсов. Что это? Откуда этот рокот? Неужто
тот поток, который тогда, крутясь и кипя, неотвратимо на­
бросился на девушку, переменил направление? Посреди ре­
ки, в самой стремнине, словно цветок дикого тростника, пря­
мо на него плыло женское тело, обрамленное длинными чер­
ными волосами. И оттуда доносилась песня:
Плещутся волны, плещутся волны,
Плещет волна за волной...

Нет сомнения! Это ее голос — песня, которую она распе­
вала в поезде, выпрашивая подаяние...
Полицейский взревел. Он взревел как тигр, смертельно
раненный пулей охотника.
Тридцать Три плотно сомкнул веки и прикрыл глаза ру­
кой. Речной поток забурлил у него в сердце. Образ девушки
проник ему в душу. И вот уже сердце обескровлено, оно
поникло точь-в-точь как цветок лотоса, опустивший головку
к самой поверхности воды.
— Боже! — из темного закоулка сердца, не вынесшего
муки, потайной голос воззвал к всевышнему.
...Когда Тридцать Три открыл глаза, перед ним не было
ни потока реки, ни женщины. Одно песчаное русло. И где-то
в нем затаилась мелодия песни.
За минуту страданий тело полицейского взмокло от пота.
Тридцать Три расстегнул все пуговицы и распахнул китель.
Он не мог больше стоять на этом месте, его так и тянуло
уйти куда-нибудь подальше. Полицейский медленно повер­
нулся и пошел прочь. И сразу же за спиной его кто-то заша­
55

гал, точно нагоняя. Он резко обернулся — никого! Только
труп у рельсов. Снова двинулся. И опять те же шаги.
Тридцать Три впал в ярость.
— Ты что, пугать меня вздумал? — заорал он, лязгнув
зубами.— Я духов не боюсь!
Крепко сжав дубинку, он стал рассекать ею воздух:
вверх — вниз, вверх — вниз, сильней, сильней! Вот тебе, вот
тебе! Тридцать Три совсем не хотел бросить дубинку. Но она
сама выскользнула из его руки и шипя, как раздувшая ка­
пюшон кобра, отлетела прямо в распростертое на земле
тело.
Полицейский застыл в изумлении. Все случилось против
его воли. Кто этот бесплотный, что вырвал у него оружие?
Ему было жутко остаться безоружным, но еще страшнее бы­
ло идти за дубинкой. В конце концов он собрался с духом
и вернулся к трупу. Наклонился, чтобы поднять дубинку, и
тут глаза его снова скользнули по лицу мертвеца: «Да, да.
Это он. Тот самый»
Казалось, мертвец открыл рот и спрашивал:
— Ну как поживаешь, милейший? А меня, видишь, вы­
пустили.
Подняв дубинку, полицейский еще раз с ненавистью по­
смотрел в это лицо.
...Тридцать Три встретил его в поезде дней пять назад.
Это была их первая встреча за последние два года. Прежде
у того не было усов и бороды, впрочем, как и знаков на
лбу, сделанных пеплом и красной глиной. Два года тюрьмы
превратили его в другого человека, даже брюшко появилось.
Он первый задал вопрос полицейскому:
— Ну, как поживаешь, милейший? А меня, видишь, вы­
пустили.
— Э, да тебя и не узнать. Святым, гляжу, заделался?
— Вот, вот, решил святым стать, чтоб до бога достать.
«Видать, рехнулся немного»,— подумал Тридцать Три.
А тот продолжал:
— Хочу своими глазами на бога взглянуть. Не для того,
чтобы милость испросить, а чтоб в лицо ему плюнуть, за то,
что создал такого мерзавца, как ты!
Полицейский даже съежился от этих слов. Он еще не
забыл оплеух, полученных однажды от этого наглого типа,
хорошо помнил, как тот до крови расквасил ему нос.
История была довольно неприглядной. Во время карточ­
ной системы одна молодая вдова незаконно везла в поезде
четверть мешка риса, и Тридцать Три решил воспользовать­
ся случаем, уверенный, что женщина, дабы избежать нака­
зания, сопротивляться не станет. Но она оказалась несговор­
56

чивой: отбиваясь от полицейского, вбежала в соседнее от­
деление вагона и упала к ногам какого-то мужчины.
Этот третий не знал законов, но знал справедливость.
У него было недостаточно благоразумия, зато хватало муже­
ства и физической силы. Хорошую трепку задал он тогда
полицейскому, находившемуся «при исполнении обязан­
ностей».
Два года пришлось заступнику считать железные прутья
тюремной решетки.
Убедившись, что и после двух лет тюрьмы наглость этого
правдолюба не уменьшилась, Тридцать Три поспешил убрать­
ся подобру-поздорову. «Никуда не денется,— злобно думал
он.—Пришить ему дельце-другое, поймет, где его место».
— Ох, жил — на дороге стоял, и помер—с пути не ухо­
дит,— простонал Тридцать Три. И роща, точно подслушав
его, вдруг разразилась хохотом. Он обернулся. Каждый
длинный лист дерева колол его, как конец иглы!
Кто хохотал? Покойник? Злой дух? Тьфу ты! Какие там
еще, к черту, духи!
Теперь хохотал он сам.
— Ну что ты со мной можешь сделать? Жив был, и то
не мог против моего закона пойти. А теперь, ишь, испугать
пробует!
От страха, злобы, а может быть, безумия Тридцать Три
замахнулся на мертвеца дубинкой.
Чуф!.. чуф!.. чуф!..
Рассекая как стрелы воздух, над его головой промчались
две птицы. Одна гналась за другой. Птицы исчезли из виду,
но «чуф!.. чуф!.. чуф!..» еще долго висело в воздухе.
Смех рвался из груди полицейского, раздирая глотку:
— Ха-ха-ха-ха-а! Ха-ха-ха-ха-а! Злой дух! Ха! Ха! Ха!
Ха-а!
Поднятая для удара рука бессильно упала. Но в следую­
щую секунду исступление вновь овладело им. Тридцать Три
опять замахнулся и что было сил ударил.
Раздался звук, будто надломились с треском и рухнули
тысячи деревьев.
Полицейский оглянулся... и остолбенел. На месте казуаро­
вой рощи не было ни одного дерева, там стояли тысячи и
тысячи святых отшельников. Нет! Тысячи и тысячи черных
духов!
Будто расплавленный свинец влили в мозг полицейского.
Духи исполняли какую-то дикую пляску, их лохмы развева­
лись на ветру. Широко раскинув в стороны длинные руки,
они мало-помалу подступали к нему. О, как они вопили,
выли, ревели!
Тридцать Три зажмурился. Жизнь металась в нем, как
57

ребенок, спасающийся от бродячего бешеного пса. Это дро­
жащее от ужаса дитя нуждалось в защитнике. Где же этот
защитник? Полицейский искал его в своей душе, в самых
затаенных уголках ее. Но всюду был один лишь мрак. Ни
пятнышка света, подобного ночному светляку! И вдруг ему
показалось, что к нему тянутся две любящие руки, готовые
принять его в свои объятия. Но он так и не увидел, кому
принадлежали эти руки.
Девять Тысяч Триста Тридцать Три открыл глаза.
Тысячи и тысячи длинноволосых отшельников заполонили
все вокруг. Куда ни бросишь взгляд — всюду одна чернота.
Звезды на небе погасли. Мрак, как злой дух, покрыл землю.
Вздохи этого духа были ужаснее, чем рокот моря, сливший­
ся с ревом бури.
Полицейский задрожал всем телом. Дубинка выпала у
него из рук, покатился по земле и погас фонарь. Грудь на­
лилась свинцом, казалось, вот-вот разорвется сердце. Ноги
стали тяжелыми. Потянуло к земле, страх улетучился.
Рассвело. Роща была обычной рощей; высохшее русло
реки — пустым пространством; рельсы — железными колея­
ми. А там, где недавно лежал один мертвец, теперь лежали
два.
Прибыли врач и несколько железнодорожных служащих.
К ним пристал какой-то бродячий аскет. Когда он остано­
вился возле трупов, все с удивлением стали переводить
взгляды с его лица на лицо погибшего — так они были по­
хожи. Те же борода, усы, знаки на лбу — белое с красным.
Доктор пощупал пульс полицейского, что жил под номе­
ром Девять Тысяч Триста Тридцать Три, и недоуменно под­
жал губы.
— Должно быть, злой дух его умертвил,—сказал желез­
нодорожник.
— Все-таки справедлив суд всевышнего,—промолвил
бродячий отшельник.
Это был тот самый человек, который сказал однажды,
что хочет своими глазами увидеть бога и плюнуть ему
в лицо.

Муниманикьям Нарасимха Рао
(род. в 1898 г.)

Муниманикьям Нарасимха Рао — писатель-юморист, автор романов,
пьес, новелл на языке телугу. Наиболее известна серия его рассказов о
Кантам, жене школьного учителя, которые входят в ряд сборников
(«Я и моя Кантам»— «Нену ма Кантам», 1955; «Заявление Кантам»—
«Кантам кайфият», 1956; «Старость Кантам» — «Кантам вруддхапьян»,
1955 и др.).
На русском языке опубликованы переводы рассказов «Первый биз­
нес» и «Зять приехал» в книге «Сны и действительность» (М., 1970).
Рассказ «Домашнее правительство» («Хоум гавернмент») переведен
по тексту из журнала «Висва сахити» (1969, март) и помещен в сбор­
нике «Лесной жасмин» (М., 1974).

ДОМАШНЕЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

Хорошо известно, что власть и обязанности хозяина и
хозяйки дома строго разграничены. Часть вопросов в веде­
нии хозяйки, часть — хозяина. Своего рода двоевластие.
Нанимать служанку и присматривать за ней; следить,
чтобы в доме всегда были рис, соль и прочее; организовы­
вать поездки к святым местам, посылать детей в кино, по­
купать им новую одежду; принимать зятьев по праздникам;
приглашать в гости дочерей на время родов — все это входит
в полномочия хозяйки.
Ее правление можно назвать деспотическим, но это бла­
годетельный деспотизм. Она делает все необходимое для
бессловесно повинующихся ей членов семьи, которые платят
ей любовью и признательностью. Она стремится к наиболее
эффективному осуществлению своей власти в сфере выше
оговоренного. На все остальное распространяется власть
хозяина. Его полномочия как бы «резервные». Выполнять
59

домашние задания детей; укачивать и развлекать малышей,
когда они плачут; стелить постели; доставать рис и следить,
есть ли в доме достаточное количество дефицитного саха­
ра,— все это относится к юрисдикции хозяина дома.
Пожалуй, в действительности не существует какого-то
определенного списка «резервных полномочий». Хозяин осу­
ществляет все то, что не входит в женский «свод полномо­
чий». В конституционной фразеологии такие полномочия
именуются: «а остальные...».
Я убежден, что такого рода домашняя конституция с не­
которыми вариациями существует в каждой семье.
Чтобы хозяйка дома могла осуществлять свои обязаннос­
ти, хозяин обязан давать ей деньги, безропотно выкладывать
любую требуемую сумму, ни в коей мере не ограничивая
расходов хозяйки. Фактически он как бы является минист­
ром финансов, не имеющим права наложить вето на смету
расходов, представляемую министром внутренних дел.
Семейный бюджет разрабатывается исключительно же­
ной, отнюдь не мужем, министром финансов. Все счета со­
ставляются в кухне и вручаются ему. Он должен их только
подписывать. В случае, если муж чем-то недоволен, он мо­
жет немного поворчать. Но это уже из сферы экстренных
полномочий, прибегать к которым в повседневной практике
не рекомендуется. Только чрезвычайное положение дает
право хозяину на слабый протест.
Осознание хозяином, что он лишен власти и находится
под пятой у хозяйки, да еще выражение неудовольствия по
данному поводу, рассматривается, согласно домашней кон­
ституции, как государственная измена.
Оплатив все хозяйственные расходы и сделав взнос по
страховке (на имя жены), хозяин дома может рассматри­
вать оставшуюся у него сумму как свои карманные деньги
и употребить их на покупку сигарет и посещение кафе. Это
его неотъемлемое право.
Но, поскольку не существует прав без обязанностей, то
главная обязанность хозяина состоит в неустанном увеличе­
нии дохода семьи и возмещении дефицита в бюджете, если
таковой образовался.
Поскольку хозяин является, естественно, основным хра­
нителем дома и защитником его обитателей, в его лице мы
имеем Центральное правительство. Хозяйка же осуществляет
власть на местах, иными словами, представляет правитель­
ство Штата. Если говорить о ее повседневной деятельности,
то в широком плане она обрисована выше; такие мелочи,
как уборка и стряпня, упоминания недостойны.
Но заметьте себе, что Центр крайне слаб, а правитель­
ство Штата — очень сильно.
60

Если Центр по необходимости вмешивается в дела пра­
вительства Штата, последнее оказывает активное сопротив­
ление. В таких случаях между сторонами ведутся сложные
и деликатные переговоры, подписываются договоры; выпол­
няя поставленные условия, Центр обычно дарит Штату но­
вую одежду и украшения (недорогие).
Границы полномочий центрального и местного прави­
тельства четко определены, тем не менее конфликты все же
возможны. Чаще всего разногласия возникают в связи с
приемом гостей. Гости делятся на две категории: «ее гости»
и «его гости».
Когда прибывают ее родственники, он должен вести
себя как дипломат. Она говорит: «Мама приезжает».
Промолчит ли он в ответ на это сообщение или скажет
«А-а!», и то и другое — ошибка! Наказание последует неза­
медлительно в виде молчания или односложных ответов на
вопросы. Это весьма омрачает жизнь мужа. Поэтому, услы­
шав о намерении тещи посетить их дом, он должен улыбнуть­
ся от уха до уха с выражением величайшей радости. В ду­
ше он может молить бога, чтобы у тещи случился острый
приступ малярии в день отъезда, чтобы пьяный рикша опро­
кинул на улице ее коляску и она повредила бы ногу или
чтобы отменили все поезда в связи с обвалом железнодо­
рожного моста. Когда жена говорит: «Пригласи маму на
эту субботу», муж должен с готовностью строчить пригла­
шение, втайне мечтая о маленькой железнодорожной катаст­
рофе. Но если он спросит: «Зачем ей приезжать именно сей­
час?»— небеса обрушатся на его голову.
Как бы долго ни гостили теща или сестра жены в доме,
муж не должен обнаруживать своего раздражения. В наши
дни, дни бешеных цен, он должен прикупать сахар и другие
продукты на черном рынке. Жена же при этом говорит
гостье: «Не беспокойтесь, все чиновники — наши друзья.
У нас вдоволь рису и сахару».
Погостив дней десять, теща или свояченица заявляют,
что им пора уезжать. Жена возражает: «Зачем торопиться?
Побудьте еще несколько дней». Муж в этом случае должен
проявить величайшее самообладание и заметить: «Да, не
спешите. Погостите еще. Мы будем очень рады». Если же
он скажет жене наедине: «Зачем ее удерживать? Времена
сейчас трудные»,— это приведет к опасным осложнениям и
даже может рассматриваться как превышение власти и на­
рушение конституции.
Если гость — родственник или друг мужа, последний дол­
жен заблаговременно подготовить жену к ожидаемому
визиту. Он должен терпеливо и точно ответить на все запро­
сы правительства Штата относительно имени, степени род­
61

ства, времени прибытия и предполагаемом сроке пребывания
постя Центрального правительства.
Хозяин замечает, что, когда приезжают его родственники,
рис в доме почему-то мгновенно исчезает, и занять его бы­
вает не у кого. В связи с этим по случаю приема гостя Центр
оказывает некоторую материальную помощь Штату, и все
улаживается. Только тогда гостя принимают должным обра­
зом, но все же хозяин дома не может быть полностью споко­
ен. Неизбежны саркастические замечания типа:
— Воегда-то вы приглашаете кого-нибудь, несмотря на
мои предупреждения.
— Я его не приглашал! Но что же мне теперь делать —
предложить ему уехать?
— Во время беседы о политике скажите между прочим
как трудно доставать рис и сахар. Он мигом поймет и уедет.
— Но ведь это невежливо!
— Если мы будем толковать о вежливости, мы умрем с
голоду в эти трудные времена.
Подобный диалог неизменно повторяется, но на этом ча­
ще всего и ставится точка. Гостя принимают должным обра­
зом— хозяйка дома не может позволить себе оскорбить
гостя.
Но иногда обсуждение вопроса на этом не заканчивает­
ся. Дело передается в Верховный суд, ежедневные сессии ко­
торого происходят по ночам. Принимать гостя в такие труд­
ные дни — оказывается, это не только тяжелое бремя, но и
полное нарушение мирной жизни хозяйки дома. Хозяин по­
лучает оплеуху, и если все кончается только этим мягким
наказанием, он должен благословлять свою звезду. В стра­
нах Запада, говорят, применяются более суровые и притом
узаконенные меры.

Палагумми Падмаразу
(род. .в 1915 г.)

Палагумми Падмаразу — известный новеллист Андхры, мастер пси­
хологического портрета. Автор сборников рассказов «Рабочие» («Кулиджанам», 1943), «Река рассказов» («Катхавахини», 1955) и др. На рус­
ском языке были опубликованы новеллы «На баркасе», «Сны и дейст­
вительность» (сб. «Сны и действительность», М., 11970). Данный рассказ(в оригинале «Васантам вастена?» — «Пришла ли весна?») переведен по
тексту, напечатанному в «Сборнике новых рассказов» («Навакатхавали»,
Эллу ру, 1961).

СНЫ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Проснувшись рано утром, Рави запер двери своей комнаты. В комнате стояла большая старая кровать; по обеим
сторонам ее, как два наглазника у лошади, светлели два ма­
леньких окошка, перед кроватью на полу возвышалось зер­
кало, рядом с зеркалом — дедовских времен бюро черного
дерева, а возле него, в небольшой нише, приютился умы­
вальник. Между кроватью и бюро главная дверь, выходящая
в холл. Эта дверь, обычно закрытая, соединяла Рави с ос­
тальным миром. Это был единственный выход для его на­
дежд, отчаяния и мечтаний. Потому что на противоположной
стороне холла была другая дверь, а за ней—другая комна­
та, точное подобие комнаты Рави. В этой комнате жила Ка­
вита — Поэзия.
Кавита — жена Рави.
У Рави дверь его комнаты возбуждала самые различные
чувства. Иногда она представлялась ему дверью рая. Тогда
его дух, проникая за эту дверь по дороге, усыпанной лепест­
ками роз, до изнеможения бродил по священным рощам
63

Индры 1 вместе с небесными девами, и радость переполняла
сердце Рави. В другой раз Рави взирал на эту дверь как на
врата неприступной крепости, которые охраняли его одино­
чество.
Но иногда жизнь вторгалась в одиночество Рави. Когда
раздавался стук в запертую дверь, это означало, что его вы­
зывают враги, иноземцы. Рави представлял себе, как за его
комнатой-крепостью, окруженной рвом, стоят в боевой готов­
ности неприятельские армии — палатки, слоны, верблюды.
Как на экране, сменялись в его воображении картины, где
он был единственным воином, противостоящим неприятельским силам. Из этих сражений Рави всегда выходил победи­
телем. И какой бы устрашающей ни была картина, страха
он не чувствовал.
У него была излюбленная мечта, скорее, сон, снова и сно­
ва повторяющийся сон. Обожаемая им несравненная краса­
вица находится в царстве злого духа. Ее неусыпно стережет
отец-ракшас2. Рави увидел девушку, и сердца их устреми­
лись навстречу друг другу. Но ракшас препятствует счастью
влюбленных. Рави ждет и надеется. Однажды ракшас на­
пился, лег у порога дома и заснул. Рави осторожно перешаг­
нул через него и проник в покои красавицы. Однако девушка
отказалась бежать с ним, хотя и любила его: она боялась,
что отец убьет их. Тогда Рави развязал припрятанный на
случай узелок с любовным порошком, осыпал им красавицу,
взял ее на руки, поцеловал прекрасные глаза и понес ее.
А на пороге лежал спящий ракшас, и тело его, подобное
горе, преграждало влюбленным путь.
С этого момента сон имел различные вариации. Первая:
порог становится порогом комнаты Рави. Вторая: красавица,
лежащая в объятиях Рави, превращалась в его жену Кави­
ту. Третья: ракшас преображался в его тестя Брахманандама.
В действительности, не во сне, Брахманандам не стоял
между Рави и Кавитой. В жизни между мужем и женой не
было никаких преград, кроме тех, что создал сам Рави. Это
по его настоянию Кавита согласилась на две отдельные
спальни.
Между Рави и домочадцами его тещи, лучше сказать,
между Рави и всем остальным миром не было согласия по
основным вопросам: о жизни, любви, о супружестве. Для
Рави жизнь была мечтой, фантазией, для остальных — де­
лом, бизнесом. Для Рави любовь была пищей, необходимой
1 Индра — царь богов, владыка трех миров — неба, земли и преис­
подней.
2 Ракшасы — противники богов, демоны, злые духи.

64

для поддержания жизненных сил, для остальных — легкой
закуской. Супружество для всех было привычкой, а для Ра­
ви—прекрасной, нерушимой, священной связью любящих
сердец. Супруги, в его представлении, должны каждое мгно­
вение с новой силой стремиться друг к другу; поэтому Рави
и предложил, чтобы Кавита имела отдельную комнату. Но
Поэзия, незнакомая с поэзией, восприняла эту идею без
воодушевления. Рави по мере сил старался поддержать веч­
ную красоту любви, а Поэзия скучала. В конце концов он
оставил свои попытки.
Не преуспев в действительности, Рави стал жить мечтой.
В его грезах— дневных или ночных — воображаемая краса­
вица приобретала облик Кавиты — Поэзии.
Имя было главной причиной женитьбы Рави на Кавите.
Брахманандам дал своей единственной дочери такое имя
не из любви к поэзии, а пожалуй, из некоторого пристрастия
к поэтам. Среди его знакомых был один бедный поэт. Брах­
манандам спросил его, знает ли он красивое имя для девоч­
ки. Юноша предложил назвать ребенка Кавитой. И Брахма­
нандам согласился дать своей прелестной малышке такое
звучное имя.
Если прозаический текст облечь в стихотворную форму,
в результате, возможно, возникнет поэтическое произведе­
ние. Казалось, в прелестной девушке, названной Кавитой —
Поэзией, хоть в какой-то мере должна была бы воплотиться
сама поэзия. Рави так и не смог расстаться с этой иллюзи­
ей. Десять лет он пел свою песнь, чтобы найти путь к скры­
тому в душе Кавиты океану чувств. Но океан этот, подобно
Северному Ледовитому океану, был по-прежнему скован льда­
ми.
Брахманандам согласился назвать Рави своим зятем не
потому, что юноша был поэтом. К будущему мужу дочери
он предъявлял два требования. Первое: зять должен быть
красив. Второе: он должен войти в дом тестя, а не увести
Кавиту в свой дом. Узнав имя невесты, Рави принял условия
будущего тестя.
Рави обладал живым умом; во время учебы в колледже
он сочинил несколько стихотворений, которые все хвалили.
Не то что бы это были превосходные стихи, но в них было
нечто, что позволяло назвать Рави поэтом.
Свою заявку на звание поэта Рави утвердил, полностью
изменив прическу. Некоторая художественная небрежность
костюма и красиво переплетенная книга в руке дополняли
его облик.
Юноша понравился Брахманандаму. Он говорил, что
иметь зятем мечтателя-поэта совсем неплохо. Просто обра­
зованный зять будет требовать, чтобы все делалось как он
3—564

65

хочет. Поэту же нет дела до будничных мелочей. Возьмет
книгу, забьется в угол, будет читать или писать, и никакого
от него беспокойства.
И все же Рави не стал поэтом. Он не мог воплотить свои
грезы в стихах. Брахманандама и Кавиту вовсе не огорчало,
что Рави не стал поэтом. Достаточно походить на поэта, и
нет большой беды, если при этом в действительности ты не
поэт. Так даже лучше, считал тесть.
Но Брахманандам— и не только Брахманандам, но и его
жена, теща Рави, сама Кавита и остальные домочадцы —
были все же недовольны зятем. Уже десять лет, как он жи­
вет в доме тестя,— и ни одного ребенка! Рави хорошо знал
об этом недовольстве, о котором никто прямо не говорил
ему. Но он не мог открыто высказаться по этому поводу.
Мысленно же Рави много раз вел со всеми диспуты, выдви­
гая один довод за другим в свою защиту. Прежде всего он
считал, что рождение детей — низменное, скотское занятие;
конечная цель любви есть любовь. Если же родственники
полагают, что причина—в каком-либо физическом недостат­
ке, то искать этот недостаток надо не у него, а у Кавиты.
И хотя Рави много раз одерживал мысленные победы над
противником в таких спорах, они не давали ему настоящего
удовлетворения. Поэтому Брахманандам и теща подсозна­
тельно воспринимались им как враги и в его снах превра­
щались в ракшасов.
Проснувшись поздним утром, в ожидании призыва к
легкому завтраку Рави запирал двери своей комнаты и при­
мерял разные одежды. Лишь этот единственный час он жил
полной жизнью. Никто не мешал ему. По своему желанию
он мог перевоплотиться в кого угодно. Глядя на свое отраже­
ние в зеркале, он мысленно перебирал множество образов,
подыскивал роль и постепенно входил в нее. Начинал Рави
с выбора костюма, завершающим штрихом была прическа.
В другой раз, наоборот, начинал с прически. Рави становил­
ся то Рабиндранатом Тагором, то революционером — одно­
временно и Аллури Ситарама Разу3, и Субхаш Чандра Бо­
сом4. Причесывался он по-разному. Иногда так: пышный
начес на макушке и волосы, спускающиеся на глаза,— отли­
чительные черты анархической личности. В этом облике он
был смелым бунтовщиком, идущим собственным путем, ни­
спровергающим нормы морали, обычаи и предрассудки, унич­
тожающим гнет традиций и религии.
В день, о котором идет речь, он как раз изображал тако­
го героя. В дверь постучала Кавита:
3 Вождь крестьянского восстания в Андхре в 20-х годах XX в.
4 Бенгальский революционер-террорист.
66

— Завтрак готов.
«Ха-ха! Сегодня я поступлю по-своему. На столе все
приведу в беспорядок. Чашки разобью, кофе пролью. Сидя
на столе, буду есть со стула...». Эти слова он произнес про
себя, а вслух сказал лишь: «Иду!». И тщательно причесал­
ся. Завтракал он как положено. Сначала ел вкуснейшую
умпу5, потом рисовое печенье, приготовленное на пару, затем
пил кофе.
Далее последовали дневные занятия. Рави отправился в
клуб играть в карты. Играл он рассеянно, но тем не менее
начал выигрывать. В полдень, когда наступило время второ­
го завтрака, друзья предложили Рави остаться: приехал зна­
комый из Калькутты, и все решили позавтракать в клубе. Ра­
ви согласился. Что бы они сказали, если б Рави ушел, выиг­
рав столько денег?
Завтрак был обильный. Все пили ром, и Рави тоже. Во
время еды у Рави начался невнятный шум в ушах, и он уже
едва различал, что говорит приятель из Калькутты. Все было
словно во сне. Блюдо следовало за блюдом. Горой громозди­
лись овощи, пламенели плоды красного перца. Пища бунто­
вала у Рави в желудке, но он кое-как с этим справился.
Потом снова началась карточная игра. А когда кончилась,
у Рави оказалось сто рупий долга. Он пошел домой. В хол­
ле Брахманандам-гару6, кончив ужин, наслаждался бетелем7.
— Откуда ты?
Голос тестя прогремел для Рави как раскат грома.
«Мое дело, откуда хочу, оттуда иду! Кто ты такой, что­
бы спрашивать меня?»—пронеслось в уме Рави. До Брахманандама донеслось лишь непонятное, как молитва из глу­
бины храма:
— Из клуба.
Помещение, которое занимал Рави, находилось не в глав­
ном здании. Это была маленькая двухэтажная постройка из
двух комнат позади дома, в саду. Прямо перед калиткой во
дворе возвышалась клумба базилики. Примяв цветы, Рави
пересек ее, как в древности мудрец Агастья8 пересек хребет
Виндхья, и достиг своего жилища.
Когда он поднимался по ступенькам, часы пробили во­
семь. Их бой прозвучал как бой барабана победы в честь
5 У мп а — рассыпчатая манная каша, приготовленная на воде или ко­
косовом молоке, приправленная пряностями и солеными орешками.
6 Г а р у — почтительная приставка к имени собственному.
7 Здесь — завернутые в листья бетеля толченые орехи арековой паль­
мы.
8 Агастья — легендарный мудрец, воздвигнувший, по преданию, хребет
Виндхья и Гималаи; когда он пересекал хребет Виндхья, держа путь в
Южную Индию, горы склонились перед ним.

3*

67

возвращения Рави. Было время урока —Кавита занима­
лась с учителем музыки. Разговаривая с ней, учитель засме­
ялся.
Для Рави этот смех прозвучал, как смех ракшаса во сне.
— Дайте мне воды!—сказал Рави, повысив голос боль­
ше чем следовало.
— Принеси воды господину! — обратилась Кавита к си­
дящему за дверью слуге.
— А! — воскликнул, не помня себя Рави, и направился в
свою комнату.
Кавита, удивленная поведением мужа, последовала за
ним в его комнату.
То, что произошло после этого, сохранилось в памяти Ра­
ви весьма смутно. Когда Кавита вошла к нему, он с силой
толкнул ногой дверь и, не говоря ни слова, будто во сне под­
нял жену на руки. Она сопротивлялась, но не очень энергич­
но, опасаясь, как бы их не услышал за стеной учитель.
— Что это? Вы с ума сошли!
Кажется, Рави опустил ее на кровать, но достиг ли он
своей цели, припомнить потом не мог.
Дверь слегка приоткрылась. Заглянув в щель, учитель
отпрянул. Он схватил стакан с подноса, который вслед за
ним нес слуга, залпом выпил всю воду и, вцепившись в руку
слуги, сбежал вместе с ним вниз по лестнице.
По истечении некоторого времени стало известно, что Ка­
вита забеременела. Новость эта очень обрадовала Брахманандама и его жену. Уважение к зяту возросло.

ИНДОНЕЗИЯ

Ахдиат Картамихарджа
(род. в 1911 г.)

Ахдиат Картамихарджа — филолог по образованию. Сотрудничал в
издательстве «Балай Пустака», был редактором различных политических
и общественно-литературных журналов: «Индонесиа», «Пуджангга Бару»,
«Кюнфронтаси», «Спектра» и др. Известен своим психологическим рома«
ном «Атеист» («Atheis», 1949), повестью «Бунт в общежитии» («Bentrokan
dalam asrama») и сборником рассказов «Конфликты и напряжение»
(«Keretakan dan ketegangan», Djakarta, 1956).
Перевод новеллы «Хамид» выполнен по тексту, опубликованному в
сборнике «Конфликты и напряжение», новелла помещена в книге «При
лунном свете» (М., 1970). Другие произведения А. Картамихарджи на
русском языке не издавались.

ХАМИД

В такие минуты Хамиду очень недоставало жены. Впро­
чем, дело даже не в ней; окажись рядом кто-нибудь другой,
кто бы вроде его жены был готов восторгаться им, когда он
вечером, вернувшись с собрания, рассказывал о дебатах или
о своем блестящем выступлении,— Хамид был бы вполне до­
волен.
Вот уже три недели, как Мими уехала в Бандунг по ка­
ким-то делам, связанным с наследством. Три недели Хамид
живет один, на холостяцком положении. Только слуга Салим
составляет ему дома компанию; Салим же занимается и все­
ми хозяйственными делами.
Вечерний ветерок навевает приятную прохладу. Хамид
только что умылся и облачился в еще теплую от утюга пижа­
му. Солнце вот-вот зайдет. Хамид вытаскивает кресло из
комнаты на террасу. Удобно устраивает свое упитанное тело
в плетеном ротанговом кресле, сиденье которого при этом
заметно продавливается, и смотрит на возниц на обочине до­
роги, оживленно обменивающихся шутками и начищающих
69

фонари своих бечаков1. Одни что-то напевают или насвисты­
вают. Другие проверяют свои звонки, перезваниваясь с това­
рищами. А если еще мимо пройдет молодая женщина, они на­
чинают шумно покашливать, хихикать, а то и прямо обраща­
ются к ней со словами, которые вгоняют в краску.
Мысли Хамида слишком заняты только что закончивши­
мся собранием, поэтому до его слуха доносятся не слова, а
только голоса и звуки. Но изредка он все же улавливает от­
дельные фразы. И тогда он как бы пробуждается ото сна,
вздрагивает, и мурашки пробегают по его телу. «Фу, какие
грязные языки у этих людей. Все они просто нахалы и гру­
бияны»,— думает он, испытывая отвращение к бесстыдникам
и одновременно отвращение к себе самому, ибо и недели не
прошло с той поры, как на собрании своей партийной орга­
низации он старательно расхваливал этих •* самых возниц,
представляя их героями борьбы за независимость. Теперь же,
услышав собственными ушами бессовестную болтовню наг­
лецов, он был вне себя от негодования и даже не мог удер­
жаться от осуждающего восклицания: «А президент недавно
называл их братьями бечаками! Но что, собственно, он знает
об этих людях? Он никогда и не общался-то с ними!». Дво­
рец и хижина далеки друг от друга, как рай от ада. Зато вот
он, Хамид, хорошо знает их. Да, он, Хамид,—их сосед.
Солнце уже зашло. Прозвучал бедук2, призывающий к
вечерней молитве. Хамид зажег лампы и совершил ритуаль­
ное омовение перед молитвой, помолился и поел. Но поел он
совсем немного — не было аппетита, да и стряпня Салима
ему порядком надоела: каждый раз жареные бобы, никакого
разнообразия. Затем Хамид уселся в гостиной и закурил си­
гарету «Шкипер». Голубой дымок прозрачными кольцами
поднимался кверху. Это занятие увлекло Хамида. Просидев
так несколько минут, он вдруг почувствовал, как опустел
дом. С тех пор как уехала Мими, дома его нередко охваты­
вало чувство одиночества. Ведь в сущности он был человеком
общительным, любил поговорить, мог беседовать целыми ве­
черами, а вот одиночества не терпел. Наедине с самим собой
ему становилось грустно, тревожно, а то и просто невмоготу.
Еще неделю назад Хамиду без труда удавалось разогнать
тоску: он распахивал двери гаража, плюхался на сиденье,
включал зажигание, нажимал на стартер, давал первую,
вторую, третью скорость и... тсшшш — его служебная маши1 Б е ч а к — велосипед с двумя широко расставленными передними
колесами, на оси которых смонтировано сиденье для двух пассажиров;
также возница на этом велосипеде.
2 Бедук — большой барабан, покрытый буйволовой кожей. Ударами
в этот барабан служители мечети извещают мусульман о наступлении вре­
мени молитвы.
70

на скользила по асфальту, а затем мчала его к приятелю, с
которым можно было поболтать или прокатиться вместе по го­
роду, просто так, без всякой цели: на Пасар Сенэн3, в Глодок4, в Джатинегара5, в Зандворт6 и еще куда-нибудь, пока
не кончится бензин.
Но, увы, с неделю назад его машина попала в аварию, и
сейчас уже не так легко выбраться на прогулку. Теперь Ха­
мид все больше сидел дома. Один-одинешенек. И скучал.
Очень скучал. Иногда он даже приглашал к себе Салима,
однако болтовня Салима ему скоро надоела. Слишком уж
тот любил посудачить. Хамиду даже слово вставить было
трудно. Слуга просто забывал, что разговаривает не с при­
ятелем, а с хозяином. Разглагольствовал так, будто перед
ним был его приятель Абдул, или братишка Отонг, или под­
ружка Ома, а ведь он беседовал с Хамидом, господином
Хамидом — со своим хозяином, который дает ему пищу и
жалованье. К тому же Салим слишком любил сравнивать
жизнь при голландцах ;(в «нормальное время», как он гово­
рил), при японцах и теперешнюю. И всегда-то он повторял:
— Да, господин, в нормальное время я получал всего
три рингита7. Мой хозяин — господин Плеттер, так его зва­
ли — был хороший человек, а тем более его жена. Только
вот старая мамаша господина Плеттера, совсем дряхлая и
скрюченная, очень, уж привередничала. Она любила собак,
но недолюбливала меня. Не знаю уж, почему, наверное,
возраст давал себя знать. На жалованье свое, господин, я
мог есть досыта, покупать себе одежду и смотреть в кино
каждую новую картину, да еще вдвоем с Мариам, моей
прежней подружкой. Красота! А теперь?
Надоело, ох как надоело разговаривать с этим Салимом!
Хватит с него этих бесед. Слишком уж часто Салим про­
ходится по адресу нынешней независимости. Он просто
оскверняет священные завоевания национальной борьбы. Ес­
ли бы не сострадание, Хамид давно бы выгнал его из своего
дома. А жалел он Салима потому, что этот несчастный не
мог вернуться в родную деревню, захваченную Картосувирьо, вожаком банд Дарульислам8. В общем, болтать с
Салимом ему опротивело, но чем еще заняться? После вве­
дения закона об оплате сверхурочных работ, распространяв­
шегося также и на высших служащих, Хамид больше не
3 Пасар Сенэн — район Джакарты, известный своими базарами.
4 Глодок — китайский торговый район Джакарты, расположенный
северной части города.
$ Джатинегара — юго-восточное предместье Джакарты.
6 Зандворт — старое название пляжа близ Джакарты.
7 1 рингит равен 0,5 рупии.
8 Дарульислам — вооруженные банды мусульманских фанатиков.
71

в

брал служебных дел домой — выгоднее было посидеть по­
дольше в конторе. Читать же он не любил, просматривал
лишь газеты и популярные иллюстрированные журналы.
А чтение романов или стихов почитал занятием пустым —
один расход времени. Не следует, правда, забывать, что он
не был ни писателем, ни журналистом, ни ученым, который
бы трудился дома над статьями или книгами.
При голландцах Хамид занимал скромный пост чиновни­
ка второго класса, а теперь сделался важной персоной.
И нынешним высоким положением был обязан самому себе,
своей активной деятельности в партии. Его шеф — министр,
входивший в ту же партию,— быстро повысил его, назначив
.начальником отдела. Когда это случилось, Хамид тотчас же
отправился к святой могиле Луар Батанг9, чтобы воздать
хвалу праху Шейха Абдула Мухйи. Он осыпал ее цветами,
погладил чудотворную пушку «Си Джагур» 10. А вечером он
пировал дома вместе с министром и товарищами по партии.
Особенно искусно Хамид произносил речи — «просто вос­
хитительно», как говорили его коллеги по партии. Когда он
выступал, его с удовольствием слушали не только товарищи,
больше всех упивался этими речами сам Хамид. В этом он
однажды откровенно признался Мими, своей жене, на что
она ответила: «Ах, друг мой, какую бы радость ты ни испы­
тывал, слушая себя, она не может сравниться с наслажде­
нием, которое ты доставляешь мне своими выступлениями».
При этих словах жены Хамид прямо растаял от счастья. По­
лузакрыв глаза, он заключил ее в свои объятия...
Обычно после выступления Хамид любил воскрешать в
памяти эти счастливые для себя минуты. Ему вновь слышал­
ся собственный голос, еще более отчетливый, он видел са­
мого себя, красиво возвышающегося на трибуне, энергичны­
ми жестами руки подчеркивающего особо важные слова.
И в этот вечер Хамид так же все еще испытывал гор­
дость и удовлетворение, вспоминая речь, произнесенную им
сегодня днем. Как горячо было встречено его выступление.
Собравшиеся бурно аплодировали, когда он разоблачил и
вдребезги разнес так называемую культуру Чиливунга11,
которая, по его мнению, в данный момент захлестнула опре-

9 Луар Батанг — название места погребения одного из мусульманских
проповедников, почитаемого святым.
10 «Си Джагур» — индонезийское название большой старинной пушки,
оставшейся со времен португальцев в Джакарте и, по представлению суе­
верных индонезийцев, способной творить чудеса.
11 Чиливунг — название реки, протекающей через Джакарту. Выраже­
ние «культура Чиливунга» имеет презрительный смысл: означает слепое
подражание западному образу жизни.

72

деленные слои общества Джакарты, разнес всех, кто увле­
кается танцами в «Гарден холле»12, отеле «Дес Индес»,
аэропорту и тому подобных местах.
Сейчас, сидя в удобном ротанговом кресле, он вспом­
нил об этом, и его вновь охватило возмущение. «Конечно,—
думал Хамид,— начался кризис нравов: он охватил теперь
все круги индонезийского общества, и кризис этот — следст­
вие культурной агрессии Запада, возглавляемой голландца­
ми, которые мечтают снова подчинить себе индонезийцев с
помощью своих агентов, тех, что рьяно отстаивают необхо­
димость изучения голландского языка в средней и высшей
школах. Да, культурная агрессия Запада должна быть при­
остановлена, она подрывает основы нравственности нашего
народа. Все, что противоречит восточной морали, сейчас
усиленно распространяется в кругах голландских прихвост­
ней и их жертв. Модные танцы, пляжи... А еще хуже то,
что наше собственное правительство, правительство, называю­
щее себя национальным и придерживающееся принципов
панчасила13, допускает все это и даже устраивает школы,
где девочки и мальчики вместе учатся и вместе занимаются
спортом. Разве все это не противоречит принципам восточ­
ной морали? Куда ведут наш народ? И не столкнет ли нас
с правильного пути на этот раз уже собственное правитель­
ство, как когда-то колониальные власти? Разве ради этого
народ сражался, не щадя жизни, приносил жертвы?..».
Внезапно Хамид вскочил. Он не мог больше сидеть дома
в одиночестве. Ему вдруг стало неприятно, что он нелояль­
но относится к правительству, в котором представлена и его
партия. Он быстро вошел в спальню, снял пижаму, бросил
ее на кровать, сорвал с вешалки рубашку и поспешно надел.
Затем стремительно натянул брюки и ботинки; попытался
было завязать галстук, но тут же стащил его с шеи. Одев­
шись, закричал:
— Салим! Салим! Закрой двери, переднюю и боковую!
Я ухожу... И не смей отлучаться из дому, слышишь? А то
как только меня нет, сразу летишь к своей Оме. Смотри у
меня, чтобы больше этого не было!
И, взглянув на часы, которые показывали без пятнадца­
ти восемь, Хамид кинулся на улицу.
— А ну, брат,— крикнул он, плюхаясь в коляску,— по­
езжай!

12 «Гарден холл» — название танцевального зала.
13 Панчасила — пять принципов, составляющие теоретическую основу
индонезийского государства: вера в бога, национализм, демократия, гума­
низм, социальная справедливость.
73

— Куда, пак14? — спросил возница, который отошел бы*
ло, чтобы попросить сигаретку у товарища.
— Куда хочешь!..
Парень удивился.
— Э-э... на Танах Абанг15.
— Хорошо, пак!
Возница прыгнул на свое сиденье и нажал на педали,
попыхивая дешевой сигареткой.
— Поразвлечься, пак?
Хамид притворился, что не расслышал, но затем все же
ответил:
— Отведать шашлычка, братец! Давно уже не ел шашлы­
ка на Танах Абанг.
Дорога была забита транспортом, но бечак Амата (так
звали возницу) ловко лавировал в этом потоке. И каждый
раз, когда он, казалось, готов был столкнуться с «джипом»
или грузовиком, Хамид вскрикивал:
— Поосторожней, братец, поосторожней!
На что постоянно получал ответ:
— Не впервой, пак! Не беспокойтесь! Десять лет кручу
педали, не новичок. Если бы служил в конторе, давно бы
уже получил повышение!
И бечак Амата продолжал пробираться сквозь уличный
водоворот. Когда же они выехали на более тихую улицу,
Амат разговорился:
— У меня, пак, никогда не было аварий, не то что у дру­
гих возниц. Они неосторожны, любят пофорсить: им нравит­
ся, когда их хвалят за ловкость. Но они вовсе не так уж
ловки, а главное — неопытны. И чересчур горячи. Поэтому и
аварии. Но поверите ли, пак, сам я ни разу никого даже не
задел.
— Неужели?
— Не верите? Вы же сами только что видели, какая бы­
ла сутолока. Но разве наш бечак хоть чуть-чуть зацепил
кого-нибудь? А, пак? Благодарите Аллаха, что с нами ниче­
го не случилось!
При этих словах он без всякой видимой причины вдруг
резко повернул бечак влево, так что коляска накренилась, а
у Хамида слетела шапка и упала на подножку. Непроиз­
вольно Хамид заорал (теперь уже очень сердито):
— Сумасшедший! Да ты погубить нас хочешь! Поосто­
рожней!
И тут же вновь услышал невозмутимый ответ Амата:
14 Пак — обращение к пожилому мужчине (от слова
«отец»).
15 Танах Абанг — один из старых районов Джакарты.

74

«бапак» —

— Не впервой, пак, не впервой, можете не волноваться.
Затем некоторое время они ехали молча. И только ког­
да завернули за угол, Амат опять заговорил:
— Что-то давненько я не вижу вашей жены. Обычно я
возил ее на базар. Куда-нибудь уехала?
— В Бандунг,— коротко ответил Хамид. Он все еще злился.
— О-о, в Бандунг? — удивился Амат и замолчал.
Он налег на педали — надо было преодолеть подъем и пе­
реехать полотно железной дороги. Дыхание его стало тяже­
лым. Когда дорога пошла под уклон, Амат продолжал:
— На Танах Абанг, пак, я знаю...
— Что знаешь? — отозвался недовольно Хамид, все еще
сердясь на парня.
— Есть одна! Недавно приехала из Сукабуми. Ух какая,
пак! Пальчики оближешь! Молоденькая вдовушка!
Услышав это, Хамид рассвирепел.
— Ты за кого меня принимаешь, а?!—во все горло за­
орал он.— Разберись сперва, с кем имеешь дело, не мели
бог знает что. Прежде вглядись хорошенько! Кто я, по-тво­
ему, такой, кто? Ну-ка, скажи!
Амату стало стыдно. Да, просчитался! На этот раз рыб­
ка не клюнула на приманку.
Подъехав к кинотеатру, Хамид слез и молча протянул
Амату бумажку в две с половиной рупии.
— О Аллах, всего рингит?! Где же справедливость? Че­
ловек до полусмерти жал на педали, а ему дают один рин­
гит?! Прибавьте еще, не жадничайте! — взмолился Амат.
Но Хамид, не обращая на него внимания, энергично про­
тискивался сквозь толпу перед «кинотеатром, осыпаемый те­
перь оскорблениями, которые выкрикивал Амат, перекрывая
шум людского моря:
— Не имеешь денег, не катайся на бечаке! Ай-ай-ай! Бес­
стыжий! Тьфу!
Свидетели этой сцены весело смеялись.
Как обычно по вечерам, на Танах Абанг было очень
оживленно. Люди сновали, как муравьи. По обочинам
шоссе рядами расположились торговцы, выкрикивавшие на­
звания своих товаров: материи, готового платья, посуды, ле­
карств, разнообразных гребней, булавок и всякой всячины.
На столах и циновках жужжали газовые лампы, освещая
выставленные для продажи вещи. Толпа гудела на разные
голоса. Торговцы, расхваливая товары, наперебой зазывали:
— Подходи, брат! Ко мне, приятель! Сюда, сюда, гос­
подин! Пожалуйте, госпожа! Выбирайте! Полюбуйтесь! А по­
том уж торгуйтесь! Подошло—тогда плати! Не купил — пла­
тить не надо! Сюда, сюда, сюда! Будете довольны! Не ку­
пите— пожалеете! Подходи, налетай, раскупай!..
75

Охрипшие, мокрые от пота, они кричали, приложив ко
рту рупор.
Из кофеен и ресторанчиков неслись звуки радио, вклю­
ченного на полную мощность. Из одного репродуктора ли­
лась сунданская песня «Партизанская звезда» в исполнении
известной певицы, из другого — какая-то модная мелодия,
которую выводил мужской голос. Проходя мимо третьего,
Хамид остановился — его заинтересовало то, что говорила
по радио женщина о кризисе нравов. С доводами ее нельзя
было не согласиться. Хамид утвердительно кивал головой и
удовлетворенно улыбался. Ему хотелось дослушать до кон­
ца, но люди, густой толпой двигавшиеся мимо кофейни,
беспрестанно наступали ему на ноги, и, опасаясь, как бы
его ботинки ни развалились под натиском кожаных и дере­
вянных башмаков дядюшек Миунов и тетушек Минах, Ха­
мид пошел, увлекаемый людским потоком. К счастью, непо­
далеку оказалась небольшая закусочная, куда Хамид тот­
час же устремился и заказал себе двадцать ломтиков мяса.
В ожидании шашлыка Хамид смог дослушать речь, про­
износимую по радио. И опять он кивал головой и улы­
бался...
Разделавшись с едой, Хамид вновь окунулся в эту бур­
лящую весельем жизнь. Он был один, без собеседников и
слушателей. И сейчас против обыкновения это его даже ра­
довало: он чувствовал себя свободнее и мог беспрепятствен­
но наблюдать за всем, что происходило вокруг.
Так вот она, та арена, на которой развертывается жизнь
моего народа, всех этих Абдулов и Минах, представителей
простого мира дешевых сигарет и незамысловатых приче­
сок, смоченных кокосовым маслом. Как он далек от мира
духов «Суар де Пари» и сигар «Карл I»! Но зато этот мир
пока чист, не загрязнен, не окутан фальшью. Так размыш­
лял Хамид и чувствовал удовлетворение, взирая на буду­
щую жизнь.
Он все зорче всматривался в толпу, желая убедиться, нет
ли в ней полуобнаженных женщин, каких нередко прихо­
дилось встречать на паркете «Гарден холла» или отеля «Дес
Индес». Он долго таращил глаза в надежде увидеть, есть ли
среди жителей лачуг такие, которые обнимались бы на виду
у всех.
Подобно щепке на волнах, Хамид перемещался вместе со
всеми без какой-либо определенной цели. Останавливался
тогда, когда останавливались другие, чтобы посмотреть на
товары, которые предлагал торговец покупателям,— материю
для саронга16, полотенце или рубашку. Как и остальные,
16 Саронг — индонезийская национальная одежда (подобие юбки).

76

он довольно долго слушал торговца лекарствами, простран­
но рекламирующего свои снадобья, и у него возник вопрос:
почему эти люди, ораторскими способностями не уступаю­
щие президенту, не воспользуются своим талантом, чтобы
стать политическими деятелями? Неужели они не понимают,
что красноречие — неоценимый капитал для руководителя?
Должно быть, у этих аптекарей никогда не было перед гла­
зами такого примера, как он, Хамид. Ему доверяют това­
рищи по партии и восхищаются им гораздо больше, чем
магистром Сембого, который, выступая, почти после каждо­
го слова вставляет «э-э»: «Друзья мои... э-э, я прошу... э-э,
чтобы... э-э-э...» —и так до одурения.
У него даже мелькнула мысль, что ему, Хамиду, воз­
можно, выгоднее было бы использовать свое ораторское ис­
кусство в торговле снадобьями. Но эту мысль тотчас вытес­
нила другая: должность торговца снадобьями не столь по­
четна, как должность начальника отдела, которую он зани­
мал. Каким бы искусным аптекарем он ни был, никогда ни
один журналист не пожелал бы взять у него интервью, как
это случилось десять дней назад.
Неожиданно Хамида против его воли вынесло на какуюто площадку, где мужчины и женщины парами увлеченно
отплясывали догер 17 вокруг большой жестяной лампы, под­
вешенной на столбе высотой в рост человека. Три ее фитиля
горели желтоватым коптящим пламенем. Под ритмичную
дробь барабана деревянный рожок воспроизводил мелодию
песни «Алый цветок», сопровождаемую размеренными уда­
рами гонга, а полуохрипшие женские голоса без устали по­
вторяли один и тот же куплет:
Балка короткая, балка длинная,
Балка вытянулась к дороге,
С милым ночку скоротать,
милого увидеть бы,
Милого бы встретить на пороге.

Хамид протиснулся сквозь толпу поближе к площадке.
Приподнявшись на цыпочки, он смог разглядеть из-за спины
долговязого мужчины, что на площадке всего восемь танцов­
щиц. Пять плясали вокруг жестяной лампы, а у трех еще не
было партнеров. Они стояли перед музыкантами и посматри­
вали на зрителей.
Каждая из восьми танцовщиц — все молоденькие, некото­
рые совсем девочки тринадцати-четырнадцати лет — по оче­
реди запевала какую-нибудь любовную песенку. Одеты они
были по-разному: в зеленых, желтых, красных доходящих до
17 Д о г е р — сунданский танец.
77

икр штанах из искусственного шелка и коротких, значитель­
но выше колен, юбках. Длинные кофты были заправлены в
юбки, опоясанные легкими шарфами, концы которых свобод­
но свешивались ниже талии, слева и справа. Красные и жел­
тые стеклянные бусы и браслеты украшали шею, руки. На
лицах лежал толстый слой пудры. На некоторых девушках
вместо шелковых штанов был обычный батиковый каин 18, а
вместо длинной кофты — узкий кусок материи, закрывавший
грудь. У иных головы были повязаны белыми платками.
Подталкиваемый сзади, Хамид протиснулся поближе и
очутился впереди высоченного мужчины, из-за спины кото­
рого он прежде выглядывал. Теперь он мог лучше все рассмот­
реть. Для двух из трех стоящих в стороне танцовщиц уже
нашлись партнеры, и они, присоединившись к остальным, с
увлечением танцевали и пели. Руки девушек легко и граци­
озно двигались вверх и вниз, в стороны и вперед, бедра их
покачивались, а талии извивались, возбуждая кавалеров,
которые со все большим задором отплясывали вокруг своих
дам. Они скакали, словно жеребята возле кобылиц, то наги­
баясь, то приседая, то вдруг встряхивая головами в такт
ударам гонга.
Хамид еще подался вперед. Теперь он был впереди всех
и мог без помех наблюдать за танцами. Вдруг .он заметил,
как одну из танцовщиц обнял и поцеловал партнер.
Хамид отшатнулся. «Ах, нахал!»—подумал он. Однако
сердце его затрепетало.
Между тем разгоряченный танцор, держа правую руку
на груди девушки, продолжал осыпать поцелуями ее губы,
щеки и шею, прижимаясь к ней все теснее. «Нахал, ну и на­
хал,— ворчал про себя Хамид,— поистине, человечество пе­
реживает кризис нравов!». Он бормотал, а сам продолжал
пялить глаза на целующуюся пару, и пробудившееся в нем
чувство все настойчивее искало выхода. Он сглотнул слюну
и в этот же миг ощутил, как кто-то надавил на него сзади,
стараясь протиснуться вперед. Хамид почувствовал прикос­
новение к своей руке упругой женской груди. В нос ударил
специфический запах пудры и цветка чемпака. Беспокоив­
шее его чувство стало расти. Он скосил глаза и увидел ря­
дом с собой молодую хорошенькую женщину с тонким носи­
ком, изящным ротиком и черными блестящими глазами. Пой­
мав его взгляд, она улыбнулась.
• Сердце Хамида застучало сильнее. Женщина теснее при­
жалась к нему. Он оробел, но поселившееся в его груди чув­
ство властно заставило его преодолеть робость; Хамид по18 Каин — широкий кусок материи, обертываемый вокруг бедер на­
подобие длинной юбки.
78

шевелил рукой, словно пытаясь что-то нащупать, и вдруг
ощутил руку молодой женщины! Едва коснувшись этой ру­
ки, он тотчас же сжал ее, и... тррах-тррах... электрический
ток пробежал по всему его телу. Не спуская глаз с целую­
щейся пары, Хамид нежно пожимал незнакомую руку. Так
продолжалось несколько минут. Внезапно он почувствовал,
как его потянули за руку, и услышал вкрадчивый зовущий
голос:
— Пошли, пак...
Свернув в какой-то узкий и довольно темный переулок,
Хамид не смог больше сдерживаться. Рывком он заключил
Ани (так звали женщину) в свои объятия, крепко сдавил ее
и потащил к забору, целуя в губы и кусая щеки. Ани из­
вивалась угрем, стараясь освободиться из объятий Хамида,
но Хамид все сильнее прижимал ее к забору.
— Не здесь, пак, только не здесь! — выкрикнула Ани.
Хамид с трудом пришел в себя и, дрожа всем телом, от­
пустил Ани. Затем Ани подняла с земли шапку Хамида, ко­
торую, защищаясь, сбила с его головы, и, обнявшись, они
молча пошли дальше.
— Развлекаемся, пак?!
Хамад так и обомлел, услышав этот возглас идущего им
навстречу прохожего. Он живо снял руку с талии Ани. На
мгновение кровь застыла у него в жилах. Лицо Хамида ка­
залось белым даже при свете обернутого красной бумагой
фонаря, который висел перед каким-то дешевым притоном.
Хамид страшно перепугался, так как сразу же узнал голос,
окликнувший его,— голос журналиста Сануси, дней десять
назад бравшего у него интервью относительно кризиса нра­
вов. Хамид сгорал со стыда. И, пожалуй, он так и остался
бы обалдело стоять под красным фонарем, если бы не по­
чувствовал, как Ани потянула его за рукав и, улыбаясь,
сказала:
— Ну же, пак, заходите смелей!
Хамид уже занес было ногу на ступеньку и вдруг резко
вырвал свою руку из пальцев Ани:
— Нет, нет... э-э... извини меня, я... я... э-э...
Он неловко полез в карман, достал кошелек и трясущейся
рукой протянул Ани десятку. При виде денег удивленная
Ани не удержалась от насмешки:
— О, чаевые?! Слишком щедро, пак! Осталось ли на
домашние расходы? — и она язвительно громко рассмеялась.
Ее ирония достигла цели. Как, у столь ответственного
служащего и нет денег? У политического деятеля не остает­
ся на расходы?! Нахалка, ну и нахалка! Хамид так и вски­
пел. Он выдернул из рук Ани десятку и вместо нее швырнул
ей в лицо пятьдесят рупий.
79

— Ну-ну, зачем же сердиться, пак?
Но Хамад уже бежал прочь от Ани, которая нагнулась,
чтобы поднять упавшие на крыльцо деньги. Когда она уви­
дела, что денег стало больше, она удовлетворенно ухмыльну­
лась.
Хамид торопился догнать Сануси. «Куда же подевался
этот невежа?» — думал он.
— Не вадал ли ты мужчину, который только что прошел
здесь,— спросил Хамад у попавшегося на глаза торговца
шашлыком,— в батиковой рубашке и серых брюках?
— О-о, он свернул вон в тот переулок направо,— ответил
шашлычник, указывая направление своим веером.
— Спасибо! — поблагодарил Хамид и бросился в указан­
ный переулок. Действительно, он тут же увидел Сануси в не­
скольких метрах от себя.
— Постойте! Подождите минутку! — закричал Хамид,
как только заметил, что журналист собирается войти в дом
под красным фонарем вроде того, у которого они недавно
столкнулись. Оглянувшись, Сануси остановился.
— Послушайте,— начал Хамид запинаясь,— не говори­
те... э-э... не рассказывайте о... э-э.., и не пишите фельетона,
ладно?
Сануси вдруг разразился смехом.
— Ик тому же... э-э... я ведь ничего такого не сделал?
Сануси захохотал еще пуще. Он просто покатывался со
смеху. Смех его был понимающим, но все же обидным для
Хамида, который считал это происшествие слишком опасным
для себя и поэтому не видел оснований для веселья.
— О, не беспокойтесь, пак! Все в порядке!
Вот спасибо, очень вам благодарен! Большое спасибо!
Хамид несколько раз поклонился. У него отлегло от серд­
ца, когда он почувствовал, что опасность миновала. Пожелав
Сануси доброй ночи, он собрался было уходить, но тот вдруг
остановил его:
— Одну минуточку! Минуточку, пак!.. Все будет шитокрыто, но вы же сами понимаете... при определенных усло­
виях. Если не согласны, не взыщите! — И Сануси вырази­
тельно пожал плечами.
«Ну и подлец!» —подумал Хамид. Однако тут же полез
в карман и, достав из кошелька бумажку в пятьдесят рупий,
сунул ее в руки Сануси. Тот быстро обследовал бумажку
при свете красного фонаря. Затем насмешливо протянул:
— Хе-хе, пятьдесят рупий? Хе-хе-хе...
И его батиковая рубашка задергалась в такт смеху. Это
еще больше разозлило Хамада. «Наглец! Мерзавец!». Он
быстро достал еще одну купюру:
— Вот еще!
80

Ответом ему была новая ухмылка:
— Хе-хе, еще пятьдесят рупий, хе-хе-хе...
Этого Хамид уже не мог вынести. Он не на шутку рассви­
репел: «А, будь что будет,— решил он,— пусть сообщает,
пусть пишет фельетоны или еще что-нибудь, мне все равно!
Наплевать! Не боюсь!». Его так и подмывало расквасить нос
этому Сануси. Но он подавил свое тайное желание и, по­
вернувшись, быстро ушел, оставив Сануси посмеиваться и
комкать в руках две бумажки по пятьдесят рупий.
— Сто рупий — вполне прилично,—Сануси самодовольно
ухмыльнулся.—Вот это удача! Прямо как с неба. Поисти­
не доброта господня безгранична. За какие-нибудь две-три
минуты — сто рупий! Чудеса!
И, весело посмеиваясь, Сануси вошел в притон.
Добравшись до шоссе, Хамид снова плюхнулся в бечак:
— В переулок Кембанг, братец!
Но и в бечаке он не мог успокоиться. Мысли его были
заняты событиями этого вечера. Обнимающиеся танцоры,
Ани, Сануси... Особенно тревожил его инцидент с журнали­
стам. Он ненавидел, ух как ненавидел этого Сануси! В сво­
ем воображении Хамид уже видел его убитым.
Им вновь овладел страх, затем его охватило отчаяние.
Он стал опасаться, как бы...— ах, все ведь возможно в ны­
нешнее время, в период кризиса нравов!..—как бы Сануси
не состряпал все же какого-нибудь сообщения или фельето­
на о нем. Этого вполне можно ожидать, ведь он сунул ему
не так уж и много. Не зря тот смеялся!
• Хамид не на шутку расстроился и чуть не плакал.
И вдруг его осенило: надо поехать к Сукочо. Да, к Сукочо,
грозному старшему сержанту из бывших партизан. Вот кто
может помочь! С ним легко договориться. За сто рупий все
будет в порядке! Он пригрозит Сануси, а если нужно... да, ес­
ли нужно, то и...
Хамид почувствовал некоторое облегчение. Он твердо ре­
шил, что завтра встретится с этим верным человеком. Сегод­
ня уже слишком поздно. Ему стало легко: его репутация
как руководителя, как ответственного деятеля и высоко­
нравственного человека будет спасена. Его жена сможет попрежнему восхищаться им и любить его...
Уже пробило одиннадцать, когда Хамид вылез из бечака
перед своим домом. Но что это?! Почему на передней ве­
ранде горит лампа? Неужели Салим еще не спит? Чем он
там занимается при зажженных лампах? И Хамид забара­
банил в дверь:
— Салим! Салим! Открывай!
Дверь тотчас же открылась.
— О-о, это ты, Мими?! Когда ты вернулась?
81

Хамид от растерянности бессмысленно топтался на месте,
несколько раз от волнения старательно вытер ноги о полови­
чок, как будто на них был толстый слой грязи, хотя весь ве­
чер погода стояла ясная.
— Не так давно, милый, в восемь часов,—ответила на
его вопрос жена. — Ты только ушел, а я приехала. Автобус
сломался в Пунчаке. А ты где был?
От такого вопроса Хамид совсем растерялся. Он еще не
успел придумать, что ему ответить. Стараясь скрыть свое
смущение, он усердно сморкался, словно подхватил насморк.
— На собрании, Мим, — выдавил он, наконец.
Мими улыбнулась и за руку ввела его в дом.
Ложась спать, она не забыла выразить свою гордость по
поводу интервью Хамида, данного им Сануси.
— Я прочла маме твою беседу с журналистом,— сказала
она.
Хамид улыбнулся и укусил Мими за подбородок.
Всю ночь Мими безмятежно проспала в объятиях Хами­
да. На ее губах играла легкая, кроткая улыбка, как всегда
в минуты счастья.

КИТАИ

Ли Ле-вэнь

Ли Ле-вэнь получил образование в Японии и во Франции. Вернулся
на родину в 1932 г. Был редактором приложения к газете «Шэньбао» —
«Свободные беседы» («Цзыю тань»), затем журнала «Среднее течение»
(«Чжун лю»). Сотрудничал с писателями, входящими в «Общество изу­
чения литературы». Во время антияпонской войны издавал журнал «Сов­
ременные литература и искусство» («Сяньдай вэньи»). В 40-х годах уе­
хал на Тайвань. Дальнейшая судьба Ли Ле-вэня неизвестна.
Перу писателя принадлежат рассказы, эссе, переводы французских ав­
торов. Перевод новеллы «Разрыв» («Цзюеле») выполнен по тексту, опу­
бликованному в «Антологии новой китайской литературы» («Чжунго синь
вэньсюэ даси», т. I, Шанхай, 1935). Новелла вошла в сборник «Похище­
ние лотосов» (М., 1972).

РАЗРЫВ

«Дорогой брат! Неужели ты не получил моего письма,
которое я отправил тебе еще на прошлой неделе! Бухгалтер
уже дважды напоминал мне о плате за учение, и я просто
не знаю, что ему отвечать. Еслц ты срочно не пришлешь де­
нег, мне придется с позором уйти из школы. Дорогой брат,
поторопись, придумай что-нибудь...».
Он получил это письмо, когда усталый вернулся из типо­
графии, где с семи часов утра до шести вечера стоял у на­
борной кассы. Сам он в свое время так и не смог завершить
образования и сейчас готов был во всем себе отказать, лишь
бы выучить брата. Но на этот раз ему не удалось наскрести
нужной суммы. Он получал всего двадцать юаней в месяц,
и, хотя, кроме как на еду и жилье, ни гроша ни на что не
тратил, оставалось у него менее десяти юаней. А содержа­
ние брата в школе — учеба и питание — обходилось в пять­
десят юаней за семестр. Разве просто было скопить такую
огромную сумму! Иногда он одалживал недостающее у при­
83

ятелей, а потом отдавал им из жалованья. К несчастью, при­
ятели были такие же бедняки, как и он, и даже в складчину
удавалось собрать самое большее юаней пять... И вот он тя­
нул время, не зная, что придумать, как помочь. Потому и не
ответил на предыдущее письмо, хотя всем сердцем пережи­
вал за брата.
Правда, в этом письме его немного обидела настойчивая
просьба брата. «Неужели брат не понимает, как мне труд­
но?»— думал он. Но, перечитывая письмо снова и снова, он
все более сокрушался и корил себя за то, что ничего не мо­
жет сделать. И невольно припомнилось ему...
...Лет шесть назад, когда ему исполнилось пятнадцать,
он поступил учиться в коммерческое училище в своем род­
ном уездном городе. Расходы на его учение взял на себя
отец. Училище находилось поблизости от дома, на соседней
улице, только жить ему пришлось в общежитии. Дело в том,
что его отец с семьей жил в доме деда, но дядюшка выжил
их оттуда, и они вынуждены были искать себе другое при­
станище. Вскоре отец уехал в главный город провинции, где
получил должность секретаря при военном губернаторе. Там
он увлекся недостойной женщиной и даже вознамерился
ввести ее в дом, однако мать с сыном яростно воспротиви­
лись этому. Конечно, отец возмутился и, подстрекаемый этой
женщиной, бросил семью.
Между тем начался последний семестр. Проходит неделя,
другая, месяц, а от отца денег нет. Дирекция училища ста­
ла проявлять недовольство. Не раз он писал отцу, просил
помочь, но тот не отвечал на письма. Прошло еще два меся­
ца— денег все не было. Сначала о задолженности ему на­
помнил бухгалтер, потом сам директор, в конце концов все
училище узнало об этом. Он готов был провалиться сквозь
землю от стыда и обиды.
Он и сейчас помнит, как все стали его сторониться. Ему
казалось, что и учителя, которых он так уважал, и даже
близкие друзья презирают его, будто он совершил какой-то
подлый поступок. Особенно мучительно было ходить в сто­
ловую. Услышав звонок к обеду или ужину, он цепенел от
страха, а когда входил в столовую, чувствовал себя преступ­
ником, которого ждет наказание. На лицах товарищей он
словно читал: «Ты не внес денег, тебя кормить не полагает­
ся!». Кусок не лез в горло. Наскоро проглотив еду, он пулей
вылетал в коридор.
Положение было ужасным. До завершения учебы оста­
лось лишь два месяца, а денег все не было. Он никак не мог
примириться с мыслью, что из-за этих несчастных денег ему
не выдадут свидетельства об окончании училища. Он решил
во что бы то ни стало кончить училище и ради этого терпеть
84

унижения и насмешки. Кто знал, сколько горьких слез про­
ливал он по ночам! Отец по-прежнему не отзывался.
За месяц до экзаменов директор училища, строивший из
себя поборника просвещения простого народа, строго преду­
предил, что его не допустят к экзаменам, если не будут вне­
сены деньги за семестр. И он понял: тянуть больше нельзя,
надо что-то предпринимать. Взяв в училище недельный от­
пуск, он отправился в главный город провинции на поиски
отца.
К этому времени его мать с младшими детьми перебра­
лась туда же. Вначале отец совсем о них не заботился, но
потом по настоянию родных и знакомых снял для семьи
убогую комнатушку и стал давать матери ничтожную сумму
на пропитание.
Сам-то отец жил припеваючи. Он получал огромное жа­
лованье, свыше пятисот юаней,—и не сосчитать таких денег!
И все уходило на любовницу, которая, кстати, впоследствии
бросила его. А на собственную семью ему было жаль потра­
тить даже самую малость. Однажды мать попросила у него
дать ей хоть пару юаней — у дочурки не было никакой теп­
лой одежды к зиме,— так отец и в этом отказал ей.
Приехав в город, он стал разыскивать отца. Первые три
дня ему никак не удавалось увидеться с отцом. Свою семью
тот не навещал, а канцелярию военного губернатора охраня­
ли солдаты. На четвертый день он зашел в караульное поме­
щение, где ему не слишком любезно ответили: «Господина
начальника нет в канцелярии. Хочешь его увидеть, отправ­
ляйся в переулок Гаоцзясян, в дом Цай Цзинь-юй».
Цай Цзинь-юй — это была та женщина, сожительница от­
ца. Нет, туда он ни за что не пойдет!
Но как же встретиться с отцом? Чего бы это ему ни сто­
ило, а с отцом он поговорит. Вечерами отец, естественно, у
Цай Цзинь-юй, но днем-то ему, наверное, надо хотя бы по­
казаться в канцелярии!
И вот с утра сын отправился караулить отца. Полдня
прождал он, и лишь в третьем часу издали увидел большой
паланкин, в котором несли отца. Паланкин сопровождали
двое солдат-охранников. Когда паланкин поравнялся с ним,
он, с трудом преодолев робость, громко окликнул отца. Тот
был немало удивлен появлением сына, однако приказал ох­
ране пропустить его в канцелярию.
Когда сын вошел в кабинет, лицо отца исказилось от гне­
ва:
— Какого черта ты называешь меня отцом? Я уже давно
не считаю тебя сыном! Надо же было набраться нахальства,
чтобы поучать меня! Какой ты мне сын!
Никогда он отца не поучал. Просто в свое время поддер­
85

жал мать, когда та не позволила отцу привести в дом на­
ложницу. Он и сейчас был уверен в том, что поступил тогда
правильно, и просить прощения не собирался. Но ссориться
с отцом он не мог, ведь на него была единственная надежда.
Ему так необходимо было получить несколько десятков
юаней, чтобы закончить училище. И он счел за лучшее мол­
чать: покорно опустив голову, терпеливо выслушивал неза­
служенные оскорбления. Однако его молчание подлило мас­
ла в огонь:
— Ха-ха-ха! Прямо смех! Тебе ли было меня учить, как
мне следовало поступить с наложницей. Вот возьму Цзиньюй в жены, что вы тогда запоете? Если вас не проучить хо­
рошенько, вы и на голову сядете!
Сын продолжал молчать. Только в глазах у него потем­
нело, и слезы невольно потекли по щекам. Он не питал зло­
бы к отцу, он злился на самого себя за то, что не сумел по­
мочь отцу бросить грешную жизнь.
Заметив слезы сына, отец решил, что тот осознал свою
вину и плачет от раскаяния. Он перестал кричать и велел сол­
дату зажечь лампу и приготовить трубку.
— Ну, так какого черта ты сюда приехал? —спросил он.
Сын подумал, что более подходящего момента он вряд
ли дождется, и рассказал отцу о своем бедственном положе­
нии.
— Ага, так и знал, что твой приезд не сулит ничего хоро­
шего! Значит, тебе нужны деньги, поэтому ты и явился?—с
издевкой спросил отец.—Но коль у тебя такой негодный
отец, зачем ты прибегаешь к его помощи?
Да, это было справедливо. Он и сам чувствовал, что по­
ступает против совести, и заплакал от унижения и стыда.
Довольно много времени прошло в молчании. Отца как
будто растрогали терпение и покорность сына.
— Ладно, иди! Сегодня у меня денег с собой нет, полу­
чишь завтра.
И сын ушел с пустыми руками.
На следующий день, к вечеру, он снова отправился в кан­
целярию. Но прежде позвонил отцу по телефону, и тот рас­
порядился пропустить к нему сына.
На этот раз отец был в лучшем настроении. Он друже­
любно встретил сына, о многом его расспрашивал и лишь
под конец, немного смутившись, заговорил о том, что боль­
ше всего волновало сына:
— Да, ты вчера просил у меня денег. Так вот, я говорил
об этом с Цзинь-юй, она захотела с тобой познакомиться и
велела непременно привести тебя сегодня к ней. Думаю, ты
не будешь возражать? Подождешь немного, пока я закончу
дела, а потом мы с тобой отправимся. Можно и поужинать
86

вместе, она собиралась приготовить кое-что специально для
тебя. После ужина она, кажется, намерена пригласить тебя в
театр.
В гости к Цзинь-юй1 И во сне не могло присниться, что
придется пойти на такое. Как можно общаться с этой подлой
женщиной, которая так безжалостно разрушила их семью?
Раньше ему представлялось, что если он когда-нибудь встре­
тит ее, то изобьет до полусмерти. Как же надо низко пасть,
чтобы принять от нее хоть что-нибудь! Нет, это невозможно.
И с каким лицом вернется он к матери, как посмотрит ей в
глаза? Плюнуть и уйти отсюда как можно скорее... Да, но
все же отец есть отец, и кто, как не отец, даст ему деньги,
которые нужны до зарезу. А если довести дело до разрыва,
то не видать ему свидетельства об окончании училища...
Итак, делать нечего, придется покориться.
— Пойти, конечно, можно, только вот матушка — если
узнает, очень огорчится.
— Что ж ты до сих пор без матери и шагнуть боишься?
Если ты так ее почитаешь, почему не просишь денег у нее, а
идешь ко мне?
Настроение у отца стало заметно портиться, в голосе по­
слышалась было вчерашняя неприязнь, но это скоро прош­
ло, и он довольно мирно продолжал:
— Зачем матери знать об этом? Только не проговорись,
и все будет в порядке.
На это сын сказал без обиняков:
— Отец, по правде сказать, мне страшно не хочется уни­
жаться перед этой женщиной.
— Вздор! Чушь! Что тут унизительного? Она и я — мы
одно целое. Уважаешь меня, должен уважать и ее. Никто
не заставляет тебя лоб перед ней расшибать. Просто в раз­
говоре невзначай назови ее матушкой, этого вполне доста­
точно. А не пойдешь, пеняй на себя. Все мои деньги сейчас
у нее, я и сам прошу у нее на расходы. Она сказала, что
даст тебе денег, когда придешь. Стало быть, у тебя нет пово­
да упрекать меня. Ясно? Подумай как следует!
Да, теперь уже яснее ясного, чего добивается отец. К не­
счастью, он, пятнадцатилетний парнишка, ничего не может
противопоставить угрозам отца. Как же быть? Пойти — зна­
чит поступиться собственной совестью, обидеть мать. Не
пойти—значит остаться без денег, без образования. В кон­
це концов он решил пойти, утешая себя мыслью: «Ничего,
будет и на нашей улице праздник! Вот закончу училище, и
откроется передо мной широкая дорога! Ради этого стоит и
потерпеть».
Увы! Это была лишь жалкая попытка успокоить свою со­
весть.
87

Вечером они вместе с отцом вышли из канцелярии. Он
сел в коляску рикши и вслед за паланкином отца поехал в
переулок Гаоцзясян. В пути несколько раз у него возникала
мысль выскочить из коляски и бежать, настолько диким ка­
залось ему то, что он собирается сделать.
Когда они добрались до этого омерзительного дома, ему
чуть не стало дурно. Машинально следуя за отцом, он не
заметил, сколько комнат они прошли, сколько дверей мино­
вали. Потом они, кажется, поднялись по лестнице и очути­
лись перед красной шелковой портьерой. Он понял, что это и
есть комната Цзинь-юй, и очень растерялся. К счастью, в
комнате никого не оказалось, и он смог справиться со своим
смущением, до прихода любовницы отца.
Комната была великолепная, прекрасно обставленная.
Ее наполнял возбуждающий аромат, который невольно бу­
доражил кровь.
— Нравится тебе здесь? Это все я устроил для нее!—
хвастливо сказал отец.
Чувство обиды захлестнуло сына. Мать с детьми ютится
в убогом жилище, а чужая женщина живет в роскоши.
В комнату вошла женщина средних лет и сообщила от­
цу, что Цзинь-юй сейчас придет. Она достала из шкафчика
изящный прибор для курения опиума и поставила его на
постель, пригласив отца прилечь. Сыну она подала кальян,
но он отказался. Не взял он и сигарету.
— Ай-а! Даже сигареты не куришь!—презрительно ус­
мехнувшись, она вышла.
Спустя некоторое время появилась Цзинь-юй. Ей было,
видимо, чуть больше двадцати, но из-за курения опиума она
выглядела много старше. Ее нельзя было назвать красави­
цей — следы оспы портили ее лицо, но в ней было что-то при­
влекательное, волнующее...
Едва переступив порог, она бросила сверлящий взгляд на
юношу и тут же отвела глаза.
— Вот и мама!—встретил ее отец, проворно вскочив с
постели.
Сын молча поклонился. Она же, не обращая на него
внимания и даже не ответив на его поклон, устроилась на
постели и тоже принялась курить. Юношу удивил такой при­
ем, ему подумалось, что женщина эта вовсе не стремилась
познакомиться с ним, не ждала его, что все это затея отца, а
он просто попался на его удочку. Но почему отец так доби­
вался своего, даже пошел на обман?
Отец и Цзинь-юй стали о чем-то шептаться. Ее лицо вы­
ражало явное недовольство, и тут ему пришло в голову: ви­
димо, вчера отец просил денег, она отказала, вот он и решил
привести сына, чтобы тот, как нищий, вымаливал у нее по­
88

даяние. Конечно, дело обстояло именно так. Отцу хотелось
как можно сильнее унизить сына. Ну нет, теперь он твердо
знает, как поступить
Громкий голос отца прервал его мысли:
— Эй, что же ты! Разве не тебе нужны деньги? Скажи-ка
матери, сколько тебе? Попроси, и она даст.
Сын молчал.
— Сорок юаней хватит? — жеманно спросила Цзинь-юй,
обращаясь не то к отцу, не то к сыну.
— Хватит, хватит! Сорока юаней вполне хватит! — не вы­
нимая трубки изо рта, ответил отец.
Цзинь-юй вытащила из потайного кармана толстую пач­
ку ассигнаций, отсчитала сорок юаней и протянула отцу.
— Ну, бери! Видишь, какая у нас мама добрая! Небось
собственная твоя матушка не даст тебе таких денег, а?
От этих слов сына взорвало. Он выхватил у отца ассиг­
нации, порвал их, смял и разделил на два комка. Один комок
он с силой бросил в лицо Цзинь-юй:
— На тебе, проститутка поганая. По какому праву ты
даешь мне деньги? Разве они твои, шлюха!
Другой комок он запустил в отца:
— Ты считаешь своего сына трусом, ничтожеством! Но я
больше не позволю оскорблять себя! Запомни это! Ты до чер­
ноты закоптил свою совесть опиумом! А эта женщина по­
крыла себя позором! Пока не отмоешься от всей этой грязи,
не смей называть себя моим отцом! Да, да, запомни это!
От испуга отец оторопело молчал. А сын выскочил из это­
го мерзкого дома и гордый, как боец, одержавший трудную
победу, вернулся к матери. Он был доволен собой: он не по­
зволил оскорбить свою несчастную, но горячо любимую и
почтенную матушку...
В училище он так и не вернулся...

КОРЕЯ

Ли Ден Сук

Ли Ден Сук — популярная писательница КНДР. Литературную дея­
тельность начала в 1950 г. Первый сборник рассказов «Сон Хи» вышел
в 1960 г.
Почти ежегодно в журнале «Чосон мунхак» появляются рассказы и
очерки писательницы. Наиболее значительные из них: «Весна» («Пом»),
«Правда» («Чинсил»), «На берегу моря» («Падагаэсо»), «Прогресс»
(«Чончжин») и др.
За последние годы опубликованы два крупных произведения Ли Ден
Сук—повести «В далекой гавани» («Мои хэгуэсо», Пхеньян, 1965) и
«Горные птицы» («Сан сэдыл», Пхеньян, 1966).
Новелла «История Ен Чхана» (Ен Чханый ияги», »1956 переведена
по тексту сборника «Сон Хи».
На русском языке опубликованы рассказы Ли Ден Сук «Неотправ­
ленное письмо («Тайное письмо», М., 11960) и «История Ен Чхана» («Жи­
ли такие люди», М., 1971).

ИСТОРИЯ ЕН ЧХАНА

Семья Ен Чхана собиралась на воскресную прогулку —
условились еще накануне. Но сначала всем троим пришлось
немного похлопотать на кухне. Надо было приготовить в до­
рогу еду. Отец разбивал куриные яйца, мать поджаривала
их на сковородке, а Ен Чхан мыл посуду. Не обошлось без
происшествий. Непривычный к* такому труду, отец уронил
одно яйцо на пол, мать ахнула, всплеснула руками и, еле
удерживаясь от смеха, расплескала подливку из соусницы...
Но вот все готово.. Осталось только переодеться. Мать до­
стала из шкафа и подала Ен Чхану шерстяную куртку.
— Ой, когда же ты успела купить? — радостно восклик­
нул Ен Чхан, глядя то на мать, то на куртку.
Ему давно хотелось иметь такую куртку! Но мать только
засмеялась и ничего не ответила.
90

— Мамочка! Моя мамочка! — повторял Ен Чхан, обеими
руками прижимая куртку к груди и кружась на месте.
— Тебе так нравится?—спросил отец, озадаченный столь
бурным проявлением восторга.
Конечно, куртка была хороша и очень нравилась Ен Чхану. Но дело не только в ней. Ен Чхану трудно было выразить
словами то, что творилось у него в душе. Он просто радо­
вался жизни и все тут! Ему не надо было завидовать ни­
кому и ничему на свете. У него есть мама. И папа... Его
семья...
Это радостное чувство родилось шесть лет назад. Но тог­
да Ен Чхан был еще слишком мал и ни о чем не раздумы­
вал... Именно тогда малыш Ен Чхан, приподнявшись на цы­
почки, дотянулся до дверной ручки и, потянув ее на себя,
открыл дверь. В комнате за большим столом сидела заве­
дующая детским домом. Напротив — какая-то женщина.
Увидев Ен Чхана, заведующая стремительно поднялась и
взяла его на руки. Теперь Ен Чхан прямо перед собой видел
стекла очков. Уже целый год он живет в этом детском доме,
но его интерес к очкам заведующей не ослабевает.
— Ен Чхан!—улыбаясь, затормошила мальчонку заве­
дующая.— Смотри, ты очень рад?
Но Ен Чхан, не видя причин для особой радости, был все­
цело поглощен созерцанием очков.
—Смотри же, мама пришла, Ен Чхан!
Тут Ен Чхан оторвался от очков и вопросительно загля­
нул в маленькие, светящиеся за стеклами глаза.
Дети бывают очень чувствительны. Видимо, уловив во
взгляде заведующей какую-то неуверенность, Ен Чхан насу­
пился. Наверное, опять какая-нибудь новая няня.
— Другая няня будет теперь? — без особого интереса
спросил он.
— Да нет же, Ен Чхан! Твоя мама пришла!
Ен Чхан еще раз заглянул за стекла очков, и вдруг лицо
его оживилось. Он с беспокойством стал озираться по сторо­
нам, и взгляд его остановился на женщине, притихшей у ок­
на. Ен Чхан уставился на нее не мигая. Он жадно всматри­
вался в лицо этой женщины, а она улыбалась ему. Но эта
немного смущенная улыбка была незнакома Ён Чхану...
Тогда заведующая опустила его на пол и за руку подвела
к женщине.
— Вы что же, отвыкли друг от друга за время долгой
разлуки?—сказала она.— Ну же, Ен Чхан! Обними свою
маму!
Но Ен Чхан не двинулся с места. Женщина тоже стояла
неподвижно, кусая от смущения губы. Заведующая растеря­
лась, а Ен Чхан уже хотел было расплакаться. И тут глаза
91

женщины внезапно увлажнились, она бросилась к ребенку
и порывисто прижала его к груди.
— Ён Чхан! Ён Чхан!—шептала она, и гладила его, и
прижималась лбом к его щекам, и прятала лицо мальчика у
себя на груди. От ее ласки сердечко Ён Чхана радостно за­
трепетало.
— А ничего, что у меня рука такая?—с тревогой спросил
он вдруг, протягивая правую руку. Женщина засучила ему
рукав, и он показал ей уродливый шрам — след от осколка
американского снаряда.
— Ну конечно же, ничего, милый ты мой,— засмеялась
она и опустила рукавчик.
Этот смех растопил в сердце ребенка последний кусочек
льда, и он так крепко обвил ручонками шею той, что оказа­
лась его матерью, словно боялся лишиться ее опять.
Заведующая, наблюдавшая всю эту сцену, не выдержала
и, сняв очки, будто для того чтобы протереть их тесьмой от
платья, кончиками пальцев украдкой смахнула слезу.
— Мама! Ты возьмешь меня с собой, правда?—спросил
Ен Чхан, гладя ладошками щеки женщины.
— Ну конечно же, малыш, мы уйдем отсюда вместе!
— Мамочка! Мама! Мама!
Ен Чхану хотелось без конца повторять это слово.
И вот Ён Чхан прощается с обитателями детского дома и
покидает его для новой жизни.
Мать и сын идут по улице.
Небо над ними такое ясное, а воздух такой свежий! Под
ногами шуршат опавшие листья, в траве жужжат букашки
и жучки. И даже грязная вода в воронке от бомбы блестит
под лучами осеннего солнышка, точно зеркало.
Мать ведет сына за руку, то и дело поглядывая на него.
— Хочешь на ручки?—спрашивает она, и мальчик ра­
достно отвечает:
— Хочу!
Замирая от счастья, прячет он лицо на груди матери. И
слышит гулкий стук ее сердца. Ему становится особенно
тепло и уютно. Ен Чхан тихонько поднимает руку и дотраги­
вается до гладкой щеки матери. Мать смеется и гладит его
ручонку. Рука у матери белая и мягкая. И вдруг Ен Чхан
узнает эту руку!
— Мам! Это ты была «сестричкой»?
Женщина вздрагивает. Ей хотелось чтобы Ен Чхан считал
ее родной матерью. Так было бы лучше для него. И подумать
только, он запомнил ее руки! Руки ласковой медицинской
сестры, что была рядом с ним, у его постельки в больничной
палате в те страшные дни невыносимой боли после ранения.
02

Ну что ж, пусть Ен Чхан думает, что его выхаживали ру­
ки родной матери.
Бедный малыш! Сначала он потерял мать и остался на
руках у бабушки. Потом погибла при бомбежке и бабушка.
Сколько жестоких потрясений выпало на долю этого малень­
кого существа! Не удивительно, что мальчик так сильно при­
вязался к нежным рукам медицинской сестры. Позже, в дет­
ском доме, он долго еще тосковал по их теплой ласке.
Итак, новая жизнь началась. Мать и сын привыкали к
ней постепенно. Мать работала в больнице. Она уходила
чуть свет, а возвращалась затемно. Дома тихими вечерами
изливала на Ен Чхана весь пыл пробудившейся материнской
любви. Ен Чхан обожал свою мать. Ему нравились ее гла­
за с затаенной печалью, ее тихий, иногда строгий голос,
мягкие руки. Как хорошо было жить с мамой! Но о Ен Чхане заботилась не только мама. Его частенько навещали ее
сослуживцы, дарили то игрушки, то чулочки, то ботиночки. И
все говорили ему: «Твоя мама — замечательный человек!».
Сначала Ен Чхану очень нравилось, когда хвалили его
маму, потом он привык. Лишь как-то спросил у матери:
— А почему Тон Хо никто не дарит игрушек?
— Разве Тон Хо не дарят игрушек?—переспросила мать.
— Право, не знаю...
Тон Хо — это мальчик из соседнего дома, с которым дру­
жил Ен Чхан. Они часто играли вместе во дворе. Тон Хо—с
лакированным «джипом», Ен Чхан — с деревянным слоном.
Ен Чхану, как ни странно, нравился кроткий слон, а Тон Хо
любил возить «джип», громко «бибикая». Ему не надоедало
целыми днями гонять машину или возиться с трактором.
Однажды, когда уже темнело, мать возвратилась с рабо­
ты и позвала Ен Чхана домой. Ен Чхан стал поспешно соби­
рать игрушки, в которые они с Тон Хо играли весь день. Но
Тон Хо трудно было сразу расстаться с любимой машиной, и
он старательно, до блеска
натирал
рукавом
крышку
«джипа».
— Давай скорее!—потребовал Ен Чхан.
Тон Хо чуть не заплакал, возвращая машину, и Ен Чхану
стало жаль приятеля.
— Мама! Почему Тон Хо никто не дарит игрушек? — сно­
ва спросил он у матери, когда они пришли домой.
На нее смотрели такие чистые и доверчивые глаза ребен­
ка, что женщина не могла солгать.
— Понимаешь...—начала она и запнулась.
— Давай, мама, подарим ему этот «джип»!—предложил
Ен Чхан, и мать кивнула головой в знак согласия.
Ен Чхан помчался к приятелю.
— Возьми, это тебе—и он обеими руками протянул иг­
93

рушку, счастливый от сознания, что делает доброе дело. Но
Тон Хо сердито оттолкнул его руки, и «джип» упал на земля­
ной пол.
— Не нужен он мне!—закричал Тон Хо.— Папа сам ку­
пит мне такой же!
Ен Чхан даже оторопел от неожиданности.
— Тебе ведь люди из жалости дарят игрушки! Ты же си­
рота!— ехидно продолжал Тон Хо, вызывающе глядя на Ен
Чхана.
У Ен Чхана будто язык отнялся. Он побледнел, губы его
дрожали. И вдруг он закричал с надрывом, так что даже
жилки на висках вздулись:
— Я не сирота!
Но Тон Хо, казалось, только этого и ждал.
— Ты думаешь, это твоя родная мама?—презрительно
продолжал он, вздернув подбородок.—Ты же приемыш!
Тут Ен Чхан не выдержал. Если он до сих пор лишь
смотрел на Тон Хо, не веря своим глазам, то теперь засопел
и с яростью вцепился тому в волосы, а потом стал пинать
его ногами. Тон Хо, в свою очередь, дал Ен Чхану подножку.
Оба свалились на пол. Подоспевшая мать Тон Хо еле разня­
ла драчунов.
Рыдая, побрел Ен Чхан домой. Не только от обиды пла­
кал он. Из головы не выходили слова Тон Хо. А вдруг это
правда?
Мать удивилась, увидев залитое слезами лицо Ен Чхана.
— Что случилось, сынок? С кем-нибудь поссорился, да?—
спрашивала она, привлекая его к себе и утирая ему слезы.—
С кем же ты не поладил? И есть ли из-за чего плакать?
— Тон Хо на меня... сирота...— сквозь слезы невнятно
пробормотал Ен Чхан.
— Ну-ну, успокойся. Только глупыши плачут из-за та­
ких пустяков,— не разобрав его слов, стала утешать мать.
Но Ен Чхану стало еще обиднее от того, что мать не поняла
его, да еще и осуждает.
— Он обозвал меня приемышем! — зло выкрикнул Ен
Чхан и вдруг увидел, как у матери задрожали губы.
— Да перестань реветь! — прикрикнула она уже совсем
не тем голосом и как-то особенно плотно сжала губы. Ис­
пуганный Ен Чхан притих. Никогда он еще не видел свою
маму такой сердитой и взволнованной.
— Пойди умойся! — приказала она.
Ен Чхан стремглав выбежал вон.
Когда он вернулся, мать порывисто обняла его. Она не
могла простить себе, что накричала на своего бедного сы­
нишку.
— Мама нехорошая, да? — спросила она ласково.
94

— Нет! Самая лучшая! — ощущая на шее горячее дыха­
ние матери, отвечал Ен Чхан.
— И ты для меня самый лучший!..
Они больше ни о чем не говорили и только долго-долго
сидели обнявшись.
Пришло время, и Ен Чхан первый раз пошел в школу. В
новом четырехэтажном здании школы спешно заканчивались
последние работы. В тот день по небу неторопливо плыли
облака, похожие на клочья белой ваты.
А однажды...
Ен Чхан, возвратясь из школы, кормил травой своего
кролика и вдруг услышал стук в^ ворота. Он бросил траву
кролику в клетку и пошел посмотреть, кто стучит. У ворот
стоял незнакомец в военной форме без погон. Увидев Ен Чхана, он так и застыл на месте.
— Вам кого?—спросил Ен Чхан.
— Ты Ен Чхан?—вопросом на вопрос ответил гость.
Ен Чхан отчего-то смутился, и у него сильнее забилось
сердце. А незнакомец все не сводил с него глаз. Не выдер­
жав этого взгляда, Ен Чхан уставился себе под ноги и ут­
вердительно кивнул.
— Неужели я нашел тебя, Ен Чхан?!—сказал незнако­
мец. Внезапно нагнулся и крепко обнял Ен Чхана. Мальчик
уловил новый для себя запах табака.
Через мгновение незнакомец отстранил от себя Ен Чха­
на и стал внимательно разглядывать его. Он все смотрел,
смотрел будто не мог насмотреться.
— Как вырос — не узнать! — пробормотал он и вдруг
снова порывисто обнял и прижал мальчика к себе.
Столь бурное проявление чувств со стороны незнакомца
озадачило и вместе с тем растрогало Ен Чхана.
— Вы кто? — наконец, решился спросить он.
Незнакомец вздрогнул и отвел глаза. Ен Чхан высвобо­
дился из его объятий. Мальчиком овладела тревога.
А у ворот, переводя недоумевающий взгляд с одного на
другого, стояла мать, держа в руках узелок с обедом.
Увидев ее, незнакомец нисколько не смутился. Зардев­
шись, он широко улыбнулся матери Ен Чхана:
— Извините, что без предупреждения. Где я только не
был! И в детдоме, и в народном комитете разыскивал его,
еле-еле нашел...
При этих словах мать вдруг побледнела и прижала руку
к лицу.
— Постойте, я, кажется, поняла!— прервала она незна­
комца.
— А ну, Ен Чхан! Беги к Тон Хо, поиграй с ним! — при­
казала она сыну.
95

Ён Чхан без оглядки помчался к товарищу. Он смутно
ощущал необычность происходящего.
— А кто к нам приехал!—выпалил он, еле переводя дух,
лишь только увидел Тон Хо, игравшего возле дома.
— Кто? — без особого интереса откликнулся Тон Хо.
— Отец приехал!
Ен Чхан и сам не знал, зачем он так сказал. Только на
душе у него стало очень радостно. При виде сияющего Ен
Чхана у Той Хо заблестели глаза, и он вплотную подошел к
приятелю.
— Правда? — тихим голосом спросил он.
— Правда! — ответил Ен Чхан с какой-то необъяснимой
убежденностью.
— Отец приехал,—снова повторил он.
— 'Вот здорово! — воскликнул Тон Хо.
Ен Чхан не помнил себя от радости, ему казалось, что он
вот-вот полетит по воздуху. На месте не сиделось, и маль­
чик побежал обратно.
Еще от ворот он увидел сапоги, оставленные у порога.
Увидел и оробел. Радостное возбуждение вмиг как рукой
сняло. Сердце тоскливо сжалось. А вдруг он ошибся? И это
совсем не отец? Что тогда?
Ен Чхан осторожно приблизился к двери. Из комнаты от­
четливо доносились голоса.
—...Заведующая рассказала мне о вас. Не знаю, как вас
и благодарить,— говорил мужчина.— Если бы вы не спасли
его во время бомбежки и не выходили с такой самоотвер­
женностью, теперь бы мой сын...
«Он назвал меня сыном!»— пронеслось в голове Ен Чха­
на, и все поплыло перед глазами. Как хотелось ворваться в
комнату с криком: «Отец!». Но он не посмел этого сделать.
Ноги словно приросли к полу, а руки к дверному косяку.
Смутная тревога заглушила радость.
— Умоляю вас, хоть несколько денечков подождите! —
услышал Ен Чхан дрожащий голос матери, и ему показа­
лось, что она плачет.
— Я долго думала, прежде чем решиться на этот шаг.
Мне показали извещение о вашей гибели, но я предвидела
возможность ошибки — во фронтовой сумятице всякое быва­
ет... и все-таки... люди меня предостерегали... но черные
глаза малыша... эти глазенки, такие недетски печальные, по­
корили меня. Я ведь и сама пережила горе: муж погиб при
бомбежке...
Мать замолчала. Должно быть, снова заплакала. Ен
Чхан стоял, бессильно прислонившись к двери, и ни о чем
не мог думать. Только весь дрожал.
— Одно могу сказать: ему гораздо нужнее было сердце
96

матери, чем все блага детского дома...—проговорила она,
наконец, и так тяжело вздохнула, что у Ен Чхана сжалось
сердце.
— Ведь он считает меня родной матерью,— продолжала
она.— Нужно время для того, чтобы подготовить его, както смягчить удар. Хоть несколько дней потерпите! А потом я
сама провожу его к вам.
Снова послышались ее всхлипывания.
Ен Чхан стоял не шелохнувшись, словно пришибленный,
уставившись прямо перед собой невидящим взором. Голод­
ный кролик, фыркая, просовывал мордочку сквозь решетку
клетки. Ветер играл ветвями развесистой ивы. Щемящая
жалость к матери охватила Ен Чхана. К горлу подступил
комок, по щекам потекли слезы. Утирая их рукавом, Ен Чхан
закрывал глаза.
— Это... не отец!—только и смог вымолвить Ен Чхан,
выскочил вон и наедине с собой дал волю слезам.
И побежали дни... Храня друг от друга свою тайну, мать
и сын были особенно ласковы друг с другом. За эти несколь­
ко дней мать заметно осунулась. В ее волосах засверкали се­
ребряные нити, глаза провалились. Что делать? На что ре­
шиться? Они так привыкли друг к другу, так сроднились.
Она не мыслит жизни без Ен Чхана. Для ребенка это будет
тоже тяжелая травма. Конечно, родной отец имеет право на
своего сына. Но ведь и ее Ен Чхан считает родной матерью!
Эти вопросы, не дававшие покоя ни днем, ни ночью, остава­
лись без ответа.
В одно из воскресений отец вновь зашел к ним. Едва Ен
Чхан услышал стук в дверь, как сразу понял, что это он.
Мальчик открыл дверь и очутился лицом к лицу с отцом.
— Почему вы так долго не приходили?—обрадованно
воскликнул Ен Чхан.
— А ты ждал меня? —ласково спросил отец.
Ен Чхан кивнул. Он не отрывал глаз от лица отца и го­
тов был уже повиснуть у него на руке, но сдержался. Ему
почему-то показалось, что это могло бы огорчить мать.
— А мама ушла в магазин!—сказал мальчик.
— Ен Чхан, ты не хочешь пойти со мной погулять?—сму­
щенно улыбаясь, спросил отец.
— А мы с мамой собирались в горы.
— Значит, отпадает!—невесело усмехнулся отец. — Мо­
жет быть, ты хоть подарок примешь?
Ен Чхан взял протянутую ему небольшую коробку, из ко­
торой так соблазнительно пахло чем-то вкусным. Но не гос­
тинец, а печаль отца заставила дрогнуть сердце мальчика.
— Пойдемте вместе с нами в горы! — предложил Ен
Чхан. У отца посветлело лицо, и он взъерошил волосы сыну.
4—564

9.7

Л мать из-за ограды наблюдала эту сцену. «Как-никак он
его родной сын»,— думала она. И с этого дня стала по но­
чам готовить одежду Ен Чхану. На лицо ее легла печать ка­
кой-то решимости. Делал ли Ен Чхан уроки за письменным
столом, обедал ли — он постоянно ловил на себе взгляд ма­
тери, полный любви и глубокой печали.
Это были тревожные дни. Ен Чхан чувствовал, что мать
все-таки решила отдать его отцу. И всячески старался уго­
дить ей. Порядок в доме наводил тщательнее, чем прежде,
учился еще прилежнее и об отце старался не напоминать. Но
тень грусти не сходила с лица матери. Ен Чхану во что бы то
ни стало хотелось видеть мать счастливой, заставить ее сме­
яться, как прежде. Уж он и песни для нее пел, и кролика
изображал, выгибая спину и оттопыривая уши. А чуть за­
слышит далекий гудок, тут же повторит его, неожиданно из­
менив голос.
Мать потихоньку наблюдала за Ен Чхапом, силясь по­
нять, что все это значит. На этот раз Ен Чхан, все более ув­
лекаясь, стал с усердием подражать кондуктору. Но мать
не смеялась. Ничто не могло рассмешить ее — всем ее су­
ществом владела мысль о предстоящей разлуке с сыном.
Ен Чхан внезапно прекратил игру.
— Я не пойду! — закричал он вдруг с тоской и слезами в
голосе.
Изумленная мать быстро подошла к нему, охватила ладо­
нями его лицо и заглянула в глаза.
— Куда ты не пойдешь? — с опаской спросила она.
— К отцу не пойду! Мне н без него хорошо! Я буду жить
с тобой!
Мать так и застыла па месте:
— Значит, ты все знал?!
Еще раз почувствовала мать, какими неразрывными уза­
ми связаны они с сыном. Поняла, что уже не имеет права от­
рывать ребенка от себя. Ен Чхан захотел остаться с нею.
Ему нужны материнская ласка и забота. Нашлись добрые люди, посоветовали: есть только одно
средство не разлучать Ен Чхана ни с отцом, ни с матерью —
жить всем троим вместе, одной семьей. Это поняли в сами
родители. Ен Чхан же был рад больше всех.
И вот живет семья из трех человек.
...Мать надела сиреневую кофточку и завязывает тесемки
перед зеркалом. Отец сидит на стуле и, попыхивая папиро­
сой, терпеливо ждет, когда она закончит свой туалет.
Прислонившись к стенке, стоит в новой куртке Ен Чхан
и наблюдает в зеркале за отражением матери.
— Мама! — тихонько окликает он. Мать оборачивается.
Ее глаза смеются.

*3

ТУНИС

Мухаммед ал-Марзуки
(род, Б 1916 г.)

Мухаммед ал-Марзуки — известный тунисский писатель; прозаик, по­
эт, собиратель тунисского фольклора, ученый-фольклорист. Мухаммед
ал-Марзуки — автор стихотворных сборников: «Слезы и чувства» (1947).
«Остатки юности» (1966), повести «Наказание изменницы» (1948), сбор
ников новелл: «Между двумя женами», «Благой Урку б» (1956), «За сво­
боду» (1956), «Абд ас-Самад говорит слово...» (1970) и сочинений по ту
нисскому фольклору: «Народная литература в Тунисе» (1967), «Народ
пая поэзия и революционные выступления» (1969).
На русском языке издан перевод рассказа Мухаммеда ал-Марзуки
«Матбуа» (сб. «Дорогая наша земля», М., 1967).
Перевод новеллы «Обитатель пещеры» («Сахиб ал-Магара») выпол­
нен по тексту, опубликованному в сборнике «Благой Уркуб» («Уркуб алхайр», Тунис, 1956), и включен в сборник «Повое лицо» (М., 1974).

ОБИТАТЕЛЬ ПЕЩЕРЫ

Мы стояли на вершине голой угрюмой горы, любуясь за­
ходом солнца. Золотые лучи плясали на острых скалах. День
прошел в охоте на газелей, но они скрылись от нас в мрач­
ных глубинах этой горы, ее темных провалах, запутанных
извилистых ущельях. Свежий ветерок ласково обвевал наши
разгоряченные лица, прогоняя усталость. Вокруг царило глу­
бокое безмолвие, нарушаемое только глухим гулом, который
доносился из зиявшей расселины. Огромная скала разверз­
лась посредине, образовав ущелье, дно которого терялось в
непроглядной мгле. Суеверный человек мог принять этот
гул за голоса джиннов. Как говорили в пароде, они исстари
обитали в этих недрах. На самом же деле это просто ветер
шумел в скалистой теснине.
Внезапно мой взгляд упал на темный лаз в горе, прямо у
наших ног. Я невольно вскрикнул: что если это логово зве4*

99

ря— волка или гиены? Испуг промелькнул и в глазах моего
друга. Он попытался скрыть его и нарочито спокойно произ­
нес:
— Говорят, здесь вход в подземный город джиннов.
— Если это так,— -иронически улыбнулся я,—надо непре­
менно пробраться в этот город ночью, поглядеть на его жи­
телей.
— Ты смеешься потому, что не знаешь, какая дурная сла­
ва у этих мест,— горячо возразил он.
—Расскажи,— попросил я друга.
Глаза его даже потемнели от страха:
— Здесь нельзя говорить об этом. Давай лучше вернем­
ся к становищу. Там будет спокойнее.
— А что нам мешает побеседовать
здесь? — удивился
я.— Погода великолепная, тишина, вечер — что может быть
лучше? Как хочется еще немного побыть на этой вершине,
посидеть спокойно, наслаждаясь красотой сияющих звезд.
Почему ты так рвешься к плачу детей, блеянию овец, лаю
собак и крику верблюдов? Ступай, я побуду здесь один.
— Ты с ума сошел! — уже не скрывая страха, вскричал
мой друг.—Ты бежишь от людского шума к шуму преис­
подней! К этому месту любой храбрец и днем-то боится по­
дойти! Неужели ты ничего не слышал про обитателя пеще­
ры, вот этой самой пещеры?
— Ты же сказал, что это вход в город джиннов! — возра­
зил я.
— Да, так говорят. Но каждую ночь из нее выходит при­
зрак. Он поднимается на скалу над пещерой и наигрывает
на своей свирели волшебные мелодии, которые влекут к се­
бе несведущих, таких, как ты. Но если приблизиться к при­
зраку, он проваливается сквозь землю, а потом появляется в
ином облике. Тот, кого он схватит своими длинными пальца­
ми за горло, навек потеряет рассудок!
Живописуя все это, мой друг упорно тянул меня в сторо­
ну становища, а я упирался, в душе потешаясь над ним.
Едва мы добрались до подножия горы и очутились на
широкой равнине, густо поросшей деревьями, изрезанной ов­
рагами и руслами высохших рек, ночная темень поглотила
остатки дня. Послышались крики ночных птиц и вой голод­
ных волков. Неожиданно в тишине раздался какой-то стран­
ный далекий звук. Это был нежный волшебный голос свире­
ли, доносившийся оттуда, где мы только что были.
— Это он! — в ужасе вскричал мой спутник. Я замер,
околдованный магической прелестью звуков, плывших в ноч­
ной тиши. Я уже не сомневался в том, что таинственным му­
зыкантом был человек, жизнь которого превратили в леген­
ду. Во что бы то ни стало мне захотелось раскрыть эту тай­
100

ну. И весь остаток пути я расспрашивал друга о чудесах
этой горы и истории обитателя пещеры.
— Я сам слышал мало,—отвечал он.— Тебе нужно по­
говорить со стариками становища. Уж они-то знают все
куда лучше нас.
Когда все стихло и животные принялись спокойно пере­
варивать травы, съеденные за день, на песчаном холме воз­
ле становища собрался своеобразный мужской клуб. Ста­
рейший из старейших дядюшка Джабир поддался на мои
уговоры и, опершись на локоть, приступил к рассказу об
обитателе пещеры:
— Не советую тебе, сынок, лезть па гору еще раз. Это
нечистое, проклятое Аллахом место. Редкий из живущих,
взойдя на гору, возвращается невредимым. Видно, Аллах
повелел ей вечно оставаться пристанищем непокорных джин­
нов. Еще деды наши рассказывали, что в стародавние вре­
мена на месте этой горы находился прекрасный город, но
жители его не ведали о власти всемогущего бога. Они поку­
сились на святыни веры, сорвали покровы целомудрия и
погрязли в еретических заблуждениях. Владыкой в этом
городе был дерзкий и распутный юноша. Силой подчинил он
жителей города и соседних деревень, силой подавлял малей­
шее их сопротивление.
Взоры тирана привлекала его собственная сестра. Он от­
ворачивался от всех девушек и, упаси бог, не хотел женить­
ся ни на ком, кроме как на ней. Люди порицали его, но не
решались перечить. Они были трусливы, лицемерны и на­
деялись, что если господь и обрушит свой гнев, то лишь на
голову преступника. И вот наступил день свадьбы, собра­
лись жители окрестных деревень. Тиран, окруженный свитой,
принимал поздравления и вкушал яства. Вдруг до него до­
несся ропот двух городских бедняков — старика и его жены.
Известно ведь, бедняки обычно смелее других поднимают
голос в защиту правды. Тиран приказал подвести стариков.
Глава семьи опустил глаза перед грозным взором властите­
ля, но жена его выдержала этот взгляд.
— Человек,— сказала она,— своим низким поступком ты
навлечешь на всех проклятия Аллаха!
— Да лишит Аллах тебя твоего языка, мерзкая старуха!
Знаешь ли ты, что я уготовил для таких, как ты?
— Знаю! Но ничто не заставит меня молчать о твоем
грехе, хоть другие и не решаются говорить. Совесть моя
чиста, и я готова умереть.
— Видно, ты посмелее своего мужа, он-то хранит мол­
чание!
— Слова одного из нас делают ненужными слова дру­
гого.
101

— А ты, седовласый, что скажешь?
— Да разве это не грех? Конечно, грех! Помилуй нас,
о Аллах!
— Возьмите этих собак и привяжите их к фиговым де­
ревьям! Сегодня я не хочу проливать кровь и омрачать ра­
достный праздник. А утром подумаю, что с ними сделать в
назидание другим.
— А ты уверен, что Аллах не разверзнет под тобой зем­
лю этой же ночью? —буркнула старуха.
Стариков привязали к фиговым деревьям, которые и ныне
растут на той горе,—продолжил свой рассказ дядюшка
Джабир,—и они провели там всю ночь, взывая: «О дерево,
будь свидетелем греха! Будь свидетелем, о дерево...»
Властитель и его свита еще пировали, когда на них из­
лился гнев Аллаха. Земля разверзлась, поглотив город и
близлежащие деревни. Вокруг остались только голые холмы
да горы. Властителя и всех, кто был рядом, Аллах превра­
тил в камни. Ты, сынок, видел, наверно, белые камни около
пещеры и среди них плоский валуи, похожий на блюдо. Так
вот это и есть властитель, его свита и блюдо, на котором
лежали яства. От гнева Аллаха спаслись только старик с
женой да фиговые деревья, которые всевышний сохранил,
чтобы старики питались их плодами. Чета праведников по­
селилась в пещере, где они и преставились по воле Аллаха.
Наши деды рассказывали: много-много лет назад жил в
этих местах один человек. Охотился он как-то на гиен. В
старину охотники забирались прямо в логово гиены и свя­
зывали ей веревкой задние лапы. Говорят, гиены не нагада­
ли при этом на охотников. Так вот, держась за веревку,
влез наш охотник вслед за гиеной в пещеру, которую ты ви­
дел в горе, а конец веревки был в руках у его друга, что
остался у входа. Обычно охотник свяжет зверю задние лапы,
подаст сигнал — товарищ вытащит гиену наружу и убьет ее.
На этот раз напарник не дождался сигнала. Наконец, он ре­
шил, что зверь прикончил его друга, и побежал в станови­
ще за помощью. Однако охотник в конце концов все же вы­
шел из пещеры и рассказал людям, что подземный ход
привел его в провалившийся под землю город. Он бродил
по его улицам, заходил в дома, видел в них оружие и одеж­
ду. Но стоило ему взять что-либо в руки, все тут же рассы­
палось. И всюду ему слышались неясные голоса джиннов.
Ужас погнал его к выходу, и он с трудом нашел дорогу назад.
Эта легенда — а у бедуинов их немало — не погасила мой
интерес к загадке обитателя пещеры, обладателя волшебной
свирели.
— Так человек он или джинн? — продолжал добивать­
ся я.
102

— Давно, лет шестьдесят тому назад, когда я был еще
малым ребенком,— ответил дядюшка Джабир,— становище
вдруг огласилось криками о помощи. Как сейчас слышу хрип­
лый пронзительный вопль Ибрахима ар-Раххаля. «Беда, бе­
да!— кричал Ибрахим.— Мы с Салимом охотились на этой
проклятой горе, на нас напали гиены и растерзали Салима...
я еле спасся!»
Сбежались люди, бросились на гору, но увидели только
пятна крови да окровавленные клочья одежды. На земле
остался след, будто волокли чье-то тело. По этому следу лю­
ди и дошли до проклятой пещеры. Некоторые храбрецы из
молодых вошли в нее, но вскоре вернулись, так ничего и не
обнаружив. Люди решили, что это гиена уволокла труп в
свое логово. Такова была участь несчастного Салима. Но
одна девушка плакала и взывала ко всем: «Люди! Разве вы
слышали когда-нибудь, хотя бы от дедов ваших, чтобы гие­
ны отважились напасть на человека? Да ведь они самые
трусливые из животных! Салима не одолел бы даже лев, не
то что гиена! Опомнитесь! У этой тайны должна быть раз­
гадка!».
Но на слова девушки никто не обращал внимания. Кто-то
усмехался, кто-то сочувствовал ее горю. Все знали, что она
любила погибшего. Люди стали понемногу забывать о проис­
шествии, о тайне горы и о кровожадных гиенах этого про­
клятого места. Но не прошло и трех месяцев, как разговоры
о горе возобновились.
Ибрахим ар-Раххаль посватался к девушке, которая не
верила, что Салима могли растерзать гиены. Родители при­
нуждали ее к браку. Однажды, улучив момент, она убежала
ночью из дому. За нею гнались и видели, как она скрылась
в горном ущелье. Дальше следы ее затерялись. С того дня
девушка исчезла навсегда, и люди решили, что и она стала
добычей какого-нибудь зверя.
Однако страшные происшествия на этом не прекратились.
Скоро вблизи пещеры нашли тело Ибрахима ар-Раххаля
В груди его торчал кинжал. Гору обшарили камень за кам­
нем, но не нашли и следа убийцы. Покойный всегда носил
с собой свирель, ее тоже не нашли. И вот через несколько
дней, ночью, пастухи услышали звуки свирели, доносившие­
ся из горного ущелья. В народе пошел слух, что девушку
похитили джинны, они же убили Ибрахима ар-Раххаля и
завладели его свирелью. Охотники рассказывали, будто они
видели гигантский призрак, высотой с огромную пальму,—
появится из пещеры и тут же пропадет. И поверили люди
в обитателя пещеры. Стали приносить ему дары, жертвы.
И что ж — вся пища, которую они клали перед входом в пе­
щеру, исчезала.
103

Вот и все, что я знаю про обитателя пещеры,— заключил
дядюшка Джабир.
Все было неясно в этой легенде. Но позднее мне удалось
раскрыть тайну.
Когда дядюшка Джабир закончил свой рассказ, ночная
роса уже легла на землю и звезды совершали свой путь по
небу. Из-за дальних холмов выплыл бледный серп 'месяца,
прощаясь с последними моими собеседниками, спускавшими­
ся с песчаного холма к своим жилищам. Я остался наедине
со своими мыслями. Интуиция подсказывала мне, что фан­
тазия жителей бедуинского становища сильно исказила эту
историю, введя в нее джиннов и шайтанов, отдалив ее от ре­
ального мира. В легенде были пробелы и несообразности,
но они-то больше всего и увлекали меня. Ведь я не склонен
к суевериям.
Вспомнить хотя бы этого растерзанного гиенами юношу.
Очень странно, бедуины словно забыли хорошо известный
им факт, что пиены не нападают на людей. Они боятся даже
приблизиться к человеку, в котором теплится хоть искра
жизни. Кто не знает, что гиена ни за что не отважится при­
няться за труп, пока не выроет под его головой ямку из опа­
сения, что человек еще жив — когда голова перекатится в
ямку, спящий проснется, а больной пошевелится. Далее.
Почему не нашли следов девушки, скрывшейся в горном
ущелье? Ведь ей могла угрожать только встреча с гиеной
или шакалом, а они не нападают на людей, наоборот, боят­
ся их. А Ибрахим ар-Раххаль, убитый ударом кинжала в
сердце? Кто мог его убить? И почему исчезает пища, кото­
рую приносят в жертву обитателю пещеры? Разве джинны
нуждаются в человеческой пище? Наконец, кто наигрывает
на свирели эти волшебные мелодии,— ведь я слышал их соб­
ственными ушами? Отчего все говорят, что таинственный му­
зыкант— призрак, выходящий из пещеры?
Несомненно одно — разгадка тайны кроется в пещере. Но
хватит ли у меня смелости войти в нее? Может быть, там
скрываются дикие звери, и одному мне придется несладко.
А кто из жителей становища согласится пойти со мной туда,
к городу джиннов, к обители призрака, играющего на сви­
рели?
И вот я решил понаблюдать несколько ночей за пещерой.
Может, удастся узнать тайну призрака и свирели. Но преж­
де нужно было «кое-что выяснить. Я принялся за поиски
лиц, которые знали растерзанного гиеной Салима, жертву
неизвестного убийцы Ибрахима ар-Раххаля и затерявшую­
ся в горах девушку. После долгих расспросов, узнал, что в
становище живет одна древняя старуха —сверстница пропав­
шей когда-то девушки; она знала и обоих погибших юно­
104

шей. В один из вечеров я оказался в гостях у этой старухи.
Ей было не менее восьмидесяти лет. Прожитые годы согну­
ли дугой ее спину, передвигалась она со скоростью черепахи.
Я изложил ей свое дело.
— Сын, стоит ли тревожить далекое прошлое? — сказа­
ла она.— Перед тобой будущее. Думай о своей жизни —
это для тебя полезнее.
— Но в познании далекого прошлого заключены отрада
и назидание,—возразил я.— Разве не поучительна судьба
Салима и Ибрахима ар-Раххаля? В сердце мое закралось
сомнение: так ли все было, как об этом рассказывают.
— Не сомневайся, сынок. Юноши эти были соперниками.
Город джиннов поглотил их всех, и они избавились от
страданий. Кто знает, может, одному из джиннов пригляну­
лась эта девушка,— он убил Ибрахима и похитил ее, чтобы
сделать своей женой. А может, она и ныне живет и здрав­
ствует, а ее сыновья-джинны помогают ей переносить тяго­
ты старости.
— Ты говоришь, между убитыми было соперничество изза девушки?
— Да, сынок. Девушка эта была моей подругой и дели­
лась со мной всеми своими секретами. Она очень любила
Салима, но он был беден и ее родные медлили с окончатель­
ным ответом, не решаясь прямо отказать и опасаясь, как бы
любовь девушки не обнаружилась. Однажды она рассказала
мне, что с ведома родных ее любви домогается Ибрахим арРаххаль, но что она с презрением прогнала его, а он при­
грозил покончить с ее милым. Она предостерегла Салима,
а тот лишь посмеялся над ее страхами, не верил, что Ибра­
хим осуществит свою угрозу. Уж слишком он был ничтож­
ным, чтобы решиться напасть на такого молодца, как Салим.
После смерти Салима она не могла поверить Ибрахиму и
твердила, что Салим пал жертвой вероломства. Однако не
нашлось никого, кто бы разделил ее подозрения.
— А она верила, что Салим умер?
— Как уж тут было не поверить, она совсем отчаялась.
Но помню, сначала все говорила, что сердце подсказывает ей,
будто он жив, хотя она сама видела и кровь, и окровавлен­
ные клочья его одежды.
— А говорила ли она тебе, что хочет убежать?
— Нет, сынок! Правда, однажды сказала, что лучше
быть растерзанной гиеной, как это случилось с ее любимым,
чем выйти замуж за ар-Раххаля.
Я принял к сведению эти ценные подробности и пришел
к заключению, которое, как я узнал впоследствии, было сов­
сем недалеко от истины. Некто, родственник или друг убито­
го Салима, знавший его тайну, должно быть, похитил девуш­
5—564

105

ку и убил Ибрахима. Не исключено, что именно он, дожив до»
наших дней, наигрывает каждую ночь на свирели печальные*
мелодии в память о погибшем друге.
Но если это так, то куда исчезла девушка? И может ли
человек прожить почти шестьдесят лет в пещере, никем не
замеченный? Что заставляет его оставаться там так долго?
А как истолковать людские слухи о видении, которое пред­
стает в обличии то черного призрака, подпирающего голо­
вой облака, то норовистого коня, то лающей собаки, то че­
ловека и исчезает на глазах? Ближайшее будущее должно
было ответить на все эти вопросы.
Я тщательно подготовил снаряжение и взял с собой одного сильного и бесстрашного юношу, чтобы установить на­
блюдение за пещерой и раскрыть тайну призрака. Когда пол­
ная луна ярко осветила окрестность, мы приступили к на­
блюдению, положив рядом с собой оружие.
Не стану отрицать, ужас овладел мною, когда в первую»
же ночь я увидел, как из пещеры вышел призрак, направил­
ся к белому камню, лежавшему возле расселины, посидел на
нем немного, потом скрылся, а Через несколько часов вновьпоявился над сводом пещеры. Стал наигрывать на свирели
волшебные мелодии и играл до тех пор, пока не подул
свежий предрассветный ветерок. Неслышными шагами
призрак направился к фиговым деревьям и пропал из
виду.
Мое предположение, что это обычный человек, оправда­
лось, хотя он и показался мне нагим или почти нагим. Черты
лица невозможно было рассмотреть — он находился слиш­
ком далеко от нас. Оправдалось и мое предположение о
том, что многое в легендах преувеличено народной фанта­
зией. Одно только казалось необъяснимым. Человек исчезал
на глазах, как бы растворялся в воздухе. Я видел, как приз­
рак спустился к фиговым деревьям и больше не вернулся
в пещеру. Значит, днем он оставался за ее пределами.
Я оставил своего спутника наблюдать за входом в пещеру,,
а сам спустился к тому месту, где исчез призрак. Обыскал
все вокруг, но не нашел ни пещеры, ни даже щели в горе.
Куда же он исчез? Оставалось предположить, что он либо
скрылся под землей, либо поднялся в воздух.
На следующую ночь я с изумлением увидел, что призрак
снова вышел из пещеры. Можно было подумать, что в пе­
щеру вели какие-то тайные, скрытые в камнях ходы. Позднее
я узнал, что так оно и было.
На третью ночь я сменил место наблюдения, мы перебра­
лись ближе к пещере. Светила полная луна. Нам не при­
шлось долго ждать. Появился призрак. На сей раз мы рас­
смотрели его прекрасно. Это был глубокий старец, почти
106

нагой, лишь на бедрах — лоскут пестрого платка, видимо
принесенного в числе подарков обитателю пещеры. Длинные
волосы спускались ему на спину и наполовину закрывали
лицо, на груди покоилась белая борода. Старик шел по
направлению к нам и скоро оказался всего в нескольких ша­
гах. Я услышал, как от страха начали стучать зубы моего
спутника. Бедняга весь дрожал. Я тихонько тронул его но­
гой, и он немного успокоился.
— Сохрани господи от проклятого шайтана!—прошептал
юн в страхе.
— Это человек, а не шайтан, глупец! Не трогайся с мес­
та, пока я не подам тебе знака.
Обитатель пещеры присел у белого камня, легко и быст­
ро отодвинул его и припал к земле. Было слышно, как он
глотает воду. Значит, камень скрывал источник воды, их
много в горах. Потом старик спустился к фиговым деревьям
и стал ходить вокруг них, пригибая то одну, то другую вет­
ку. Я понял, что он собирает плоды. В это время как раз со­
зревал инжир. Затем старик опять вернулся к источнику и
склонился над ним. Тут я прошептал на ухо моему спут­
нику:
— Готовься броситься мне на помощь, когда я схвачу
его!
— Берегись! Не рискуй головой! Кто знает, человек ли
он. А вдруг у него оружие?
— Если это шайтан, он скроется от нас, а если человек,
ему не справиться с нами!
— Но что нам за дело до него?
— Ты, кажется, трусишь? Тогда я пойду один.
— Я трушу? Ну нет! Давай начинай, и можешь на меня
положиться!
Призрак собрался было исчезнуть, но тут я бросился
к нему:
— Стой! Ни с места!
Старик мгновенно выхватил блеснувший при свете луны
длинный кинжал и кинулся на меня. Мой напарник вы­
стрелил в воздух и закричал:
— Бей его по руке!
Я схватил руку, в которой был кинжал, мой спутник по­
вис на другой руке старика. Тот задрожал и выронил ору­
жие.
— Кто ты?—спросил я.—Почему молчишь? Отвечай!
Ты человек или шайтан?
Старик оставался нем как камень. Я не знал, что приду­
мать, чтобы заставить его говорить. Внезапно мне пришла
в голову одна мысль.
— Он не хочет говорить,— обратился я к своему спут5*

107

нику.— Надо отвести его в становище. Может быть, он зна­
ет, кто убил Салима, похитил его подругу и прикончил Иб­
рахима ар-Раххаля.
При этих словах старик сверкнул глазами и прерывисто»
произнес:
— Салим! Ибрахим! Вы знаете?
— Мы все знаем! Я родственник Салима!
— Это неправда,— горестно вздохнул он.— У Салима нет
родственников. Если бы у него был кто-нибудь из близких,
он бы отомстил Ибрахиму.
— Но Ибрахим убит, убит здесь!
— Я знаю это.
— А девушка? Что случилось с ней?
— Да ниспошлет ей Аллах свою милость!
— И ты знаешь, кто убил ее?
— Она умерла сама. Но зачем вы выследили меня? Я
бежал от людей, чтобы быть ближе к богу. Удалился от
людской глупости и пороков. Отпустите меня...
Немного успокоившись, старик сел напротив нас. Но тай­
лу свою он согласился открыть только при условии, что мы
поклянемся сохранить ее и оставить его в покое в пещере,
пока господь не призовет его к себе. Мы согласились и дал»
клятву не нарушать своего обещания. Вот что он нам рас­
сказал:
— Я тот самый Салим, которого люди считают погиб­
шим. Однажды я пошел с Ибрахимом .ар-Раххалем в эти
места. Я знал, что он мой соперник, но был беспечен, забыл
об осторожности. Он ударил меня кинжалом и приволок
бездыханного к этой пещере. Я очнулся, когда почувствовал,
что меня обнюхивает гиена. Открыл глаза — гиена убежала.
Заметив, что Ибрахим издали наблюдает за мной, я, улучив
момент, незаметно заполз внутрь пещеры. Видимо, он ре­
шил, что гиена уволокла меня в свое логово. Спустя какоето время я окончательно пришел в себя. Мне удалось коекак встать на ноги, я вышел из пещеры, нашел источник, на­
пился, обмыл кровь и утолил голод съедобными травам».
Безрассудство молодости побуждало меня скрываться здесь.
Я боялся, что женщины становища засмеют меня: уж очень
ничтожен был этот ар-Раххаль. И я решил мстить. Через
несколько месяцев раны мои затянулись. Я стал наблюдать
за становищем, выбирая удобный момент, чтобы свести сче­
ты с соперником.
Однажды ночью возле пещеры появилась убитая горем
женщина. Она плакала и произносила мое имя. Узнав свою
возлюбленную, я вышел ей навстречу: «Любимая это я —
Салим! Я жив!». Однако мое появление было слишком не­
ожиданным — она потеряла сознание. Я отнес ее в свою пе108

щеру. Утрам она открыла глаза, но, увидев меня, вскрикну­
ла и тотчас умерла. Я похоронил ее в пещере.
Я долго выслеживал соперника, и не раз видел его раз­
гуливающим по горе, но не одного, а с приятелями. Время
шло. Наконец, однажды он пришел сюда один, и я убил его.
А свирель, которую я нашел у него, стала моим утешением.
Я уже ничего не ждал от жизни. Рядом с могилой любимой
я вырыл могилу для себя и решил скрываться здесь, пока
Аллах не призовет меня к себе. На горе были источники
воды, съедобные травы, фиги — словом, все необходимое для
существования.
Однако всевышний захотел продлить мои страдания в
этом мире. Люди заметили следы моего пребывания в этой
пещере и уверовали в то, что здесь живут божьи праведни­
ки. Они стали приносить к пещере пищу и одежду. Я ел эту
пищу, носил одежду. Так прошли долгие шестьдесят лет, а
смерть все обходила меня стороной. Наверное, сейчас мне
более восьмидесяти, но стан мой все еще крепок. Должно
быть потому, что я далек от людских соблазнов и горестей.
Но теперь, после встречи с вами, я чувствую, что час мой
уже близок...
Утром старик показал нам пещеру с многочисленными
нишами и лазами. Он подвел нас и к могиле несчастной де­
вушки. Там мы повторили свою клятву.
А когда через год мы с приятелем вновь посетили пеще­
ру, то нашли там лишь скелет, лежавший в могиле, рядом с
могилой девушки. Мы засыпали останки старика землей,
заложили камнями и помолились за упокой душ усопших.
Об этой трагедии рассказал Эль-Хадж Сулейман. Свое
повествование он закончил словами:
— Смерть несчастного сняла с меня клятву, потому я и
рассказал эту историю. Некоторые верят в нее, другие со­
мневаются. Если ты, сынок, когда-нибудь захочешь посетить
ту пещеру, то увидишь обе могилы и сам убедишься, что все
рассказанное мною — истинная правда.

ФИЛИППИНЫ

Франсиско Сионил Хосе
(род. в 1924 г.)

Франсиско Сионил Хосе — один из ведущих англоязычных писателей
Филиппин, романист и новеллист, журналист и издатель (возглавляет
собственное издательство «Солидаридад»). Наряду с многочисленными
рассказами и очерками на страницах периодических изданий приобрел
известность его роман «Притворщики» (1962) — о мире честолюбивых и
продажных нуворишей, а также сборник эссе «Земля и свобода».
Рассказ «Похититель богов», один из самых известных у Фр. С.
Хосе, переведен по тексту, опубликованному в антологии «Современная
филиппинская литература» («Philippine Contemporary Literature», Manila,
1965). Русский перевод новеллы помещен в сборнике «Дети земли»
(М., 1970).
ПОХИТИТЕЛЬ БОГОВ
Рисовые террасы в Горной провинции,
возведенные столетия назад прими­
тивными туземцами, считаются на Фи­
липпинах восьмым чудом света.
(Туристский путеводитель
по Филиппинам)

Они были хорошими друзьями. И это легко объяснимо:
они вместе работали, оба были молоды, наконец, одинаково
критически воспринимали окружающий мир. Сэму Кристи
минуло двадцать восемь лет, а его филиппинскому помощни­
ку Филиппу Латаку — двадцать шесть.
Еще когда Сэм принимал дела, ему сказали, что Филипп
чертовски умен, работоспособен и не дурак выпить.
В этом нет ничего удивительного,— объяснял Сэму чинов­
ник, которого тот должен был заменить.— Филипп — ифугао '.

1 Ифугао, и г о р о т ы, и л о к а и ы — народность Филиппин на тер­
ритории острова Лусон. Ифугао и игороты с давних времен оттеснены в
горные районы, славятся как трудолюбивые и ’искусные земледельцы.

110

Чтобы оценить их трудолюбие, достаточно взглянуть на рисо­
вые террасы, которые соорудили их предки. Вы скоро сами
увидите, что, скажем, игороты или илоканы страдают комп­
лексом неполноценности, даже если они родились и выросли
в городе. А ифугао — совсем другое дело. Филипп гордится
тем, что он ифугао. Да он сам скажет вам об этом при первом
удобном случае.
Скоро Сэм убедился в правоте своего предшественника.
Уже год они работали вместе, и ему не в чем было упрек­
нуть Филиппа.
Сейчас, прохладной декабрьской ночью, Сэм вместе со
своим туземным помощником был на пути в страну ифугао.
Это был его последний месяц на Филиппинах. Через какихнибудь несколько дней он будет в Бостоне: наконец-то, ему
предоставили отпуск, о котором он так мечтал.
Они ждали автобуса, стоя на узком тротуаре, спускав­
шемся к площади. В предрассветном сумраке смутно выри­
совывались очертания зданий. В темных силуэтах угадыва­
лись закрытые ставнями окна и рекламы кока-колы.
Филипп выглядел утомленным. Они торчали здесь уже
полчаса, а автобуса все не было.
— Этот проклятый мальчишка в отеле надул нас,— про­
бормотал Филипп и до самого подбородка затянул молнию
на потертой замшевой куртке.
Последние четыре года Филипп жил в Маниле и сейчас
впервые собрался на родину. Казалось, вид гор, поросших
соснами, волновал его.
— Послушай, Сэм,— обратился он к своему спутнику,—
я бы не отказался от доброго глотка виски.
— Валяй. Пей сколько хочешь. Смотри только, чтобы
хоть что-нибудь осталось, когда мы прибудем на место.
Сэм вынул из сумки бутылку виски — одну из четырех,
которыми они запаслись в Маниле. У них были еще короб­
ки с конфетами, сигареты и спички. Все предназначалось ту­
земцам. Сэм отвинтил пробку и протянул бутылку Филип­
пу. Тот поднес ее к губам и весело забулькал.
— Там, у нас, пьют рисовое вино,— сказал Филипп, кон­
чив пить и вытирая губы.— Наверняка у деда найдется доб­
рый кувшин. Едва ли он так серьезно болен, как пишет мой
брат. Пока у деда есть вино, он будет жить. Вино, правда,
не такое крепкое, как виски, но тоже может свалить с ног.
По филиппинским понятиям в Багио2 было прохладно и
Илоканы населяют села и города равнинных территорий, занимаются пре­
имущественно рисоводством и ремеслами.
2 Багио — курортный город, расположенный в живописной горной ме­
стности на острове Лусон; «летняя столица» Филиппин.

111

даже холодно. Филипп все время мерз, Сэма же только
бодрил прохладный ветерок и запах сосен. Поэтому Сэм все
время подтрунивал над своим помощником.
— Какой это холод? — сказал он.—'Похоже на Новую
Англию весной. Я хожу в одной рубашке и чувствую себя
отлично. Несколько дней назад я послал своему старику
вырезку из газеты — там пишут, что в Маниле стало про­
хладно: двадцать пять градусов. Пусть посмеется.
— Но ведь действительно холодно,—поежился Филипп и
передал бутылку Сэму.— Здорово, что мы прихватили с со­
бой горючее. Знаешь, сколько сейчас стоит виски? Двадцать
четыре песо бутылка!
— У нас в Управлении мы достаем по дешевке.
— Честно говоря, я рад, что ты не стал покупать те де­
ревянные статуэтки в Маниле, а поехал со мной,— помол­
чав, сказал Филипп.
— У меня все должно быть настоящим. Уже есть грече­
ская амфора, самурайский меч и сиамская маска. С маской
мне повезло,— оживился Сэм,— один парень ехал в Бостон,
и ему позарез нужны были доллары. Я написал отцу, чтобы
он выдал ему деньги: сорок долларов. А маска стоила мно­
го дороже! Теперь мне нужен божок ифугао.
Тьма расступалась. На востоке было уже совсем светло.
Здания выступили из темноты, обрели четкие формы. На
автобусной остановке собрался народ, преимущественно
крестьяне с корзинами, плетенными из ротанга. Было про­
хладно. Все зябко поеживались и молчали. Напротив от­
крылось маленькое кафе, и люди потянулись туда. Сквозь
оконные стекла Сэм видел суровые, сосредоточенные лица
крестьян, склоненные над чашками горячего кофе.
Автобус наконец прибыл, и началась посадка. Сэм Кри­
сти, как иностранец, получил почетное место рядом с шофе­
ром. Это был старый грязный автобус с жесткими плетены­
ми сидениями. В нем разрешалось везти с собой живность,
и многие тащили визжащих поросят и кудахтающих кур.
Автобус быстро заполнился. Помимо ифугао, тут были дю­
жие игороты, от которых пахло землей и крепким табаком.
Они расселись на задних сиденьях и потихоньку перегова­
ривались.
Когда автобус тронулся, Сэма потянуло в сон. Он задре­
мал, откинувшись на жесткую неудобную спинку сиденья.
В полудреме он грезил о родном доме в Бостоне, потом о
своей работе в Управлении. Собственно, Сэм не собирался
работать в Управлении, но он с детства мечтал посмотреть
мир, а Управление предоставляло для этого большие воз­
можности. Только поэтому он попросился туда после окон­
чания колледжа.
112

Скоро стало совсем светло. Сэм очнулся от дремы и
глядел по сторонам. Автобус шел по узкой, обсаженной сос­
нами дороге, врезанной в склоны гор.
Кто-то из пассажиров узнал Филиппа и окликнул его:
— Ип-пиг!
Филипп сразу обернулся и радостно прокричал что-то на
родном языке.
— Ип-пиг — это мое имя. Филиппом меня назвали, когда
крестили,—пояснил он Сэму.
— Расскажи мне о твоем деде,— попросил Сэм.
— Да что о нем рассказывать?
— Сколько ему лет?
— Должно быть, за восемьдесят.
— Яркая личность?
— Деревенский колдун и знахарь. Знаешь, вроде этих
юмба-мумба в Африке. Однажды я попал в больницу, на­
верное, отравился чем-то. Так старик в тот же вечер явился
в палату в шаманском облачении и плясал, чтобы выгнать
из меня злого духа.
— А врач?
— А что врач? Они здесь все понимают. Привыкли к
бубнам и к диким пляскам.
— Здорово!
— Еще бы не здорово! А только никогда в жизни мне
не было так стыдно. Гораздо позже,— голос Филиппа потеп­
лел,—я понял, что старик сделал это только ради меня. Да­
же для своего сына, моего отца, он не стал плясать, когда
тот лежал при смерти.
Они снова замолчали.
Теперь дорога шла почти по вершине горной гряды. Сос­
ны стали выше — гораздо выше, чем в Багио.
Они сделали всего две остановки, чтобы выпить кофе.
Только после полудня автобус въехал в страну ифугао. До­
рога показалась Сэму не очень утомительной, потому что
было чем полюбоваться. Сэм не отрываясь смотрел на
квадратные поля батата3, на дикие ущелья и быстрые гор­
ные потоки.
— Смотри, как меняется растительность,— заметил он.—
Люди тоже меняются. Горы учат быть независимыми. Поэто­
му горцы полагаются только на самих себя.
Рисовые террасы открылись совершенно неожиданно, за
очередным поворотом. Они поднимались снизу до самой вер­
шины огромного хребта и тянулись, насколько хватало глаз.
Солнце ярко отражалось в воде террас. Подавленный вели­
чественным зрелищем, Сэм замолчал. Потом промолвил:
3 Б а т а т — сладкий картофель.

113

— Да, террасы — это колоссально,—и тут же пожалел,
что выразил свое впечатление от этого поистине грандиозно­
го зрелища в таких банальных словах.
А позже, когда первоначальное чувство благоговения про­
шло, Сэм подумал, что его одурачили. Он ведь заранее знал,
что террасы — памятник расточительности человеческих сил:
построенные вручную, они действительно были величествен­
ны, но давали слишком мало риса. В стране же было много
равнин, которые еще предстояло освоить.
— Так ты говоришь, что террасы не дают достаточно
риса? — обратился он к Филиппу.
Тот в недоумении уставился на него.
— Черт побери, неужели ты думаешь, что я бы отпра­
вился в Манилу, если бы здесь было на что жить? Конечно,
нет!
Между тем автобус подъезжал к маленькому городку —
кучке домов, расположенных на большой террасе. Через
весь город бежал ручей, а чуть выше по склону горы стояли
четыре дома под одинаковыми черепичными крышами. Это
миссия. Здесь находились школа, больница, часовня и жи­
лой дом.
— Тут я впервые познакомился с Иисусом Христом. И с
виски тоже!—сказал Филипп, указав на миссию.— Они при­
несли мне удачу! — и он весело захохотал.
Осторожно, на первой скорости, автобус въехал в горо­
док и покатил по главной улице, покрытой гравием. По обе
стороны стояли деревянные дома с палисадниками, залеп­
ленными рекламами напитков и патентованных медицинских
средств. В лавочках было полно людей в набедренных по­
вязках и в европейских рубашках.
Автобус остановился. Оба путешественника вышли из
него и направились к дому покрупнее других. Это было бес­
форменное деревянное строение под ржавой крышей, ока­
завшееся местной гостиницей. На первом этаже расположи­
лась маленькая лавочка, где торговали сувенирами, консер­
вированными сардинами, сгущенным молоком, солью, саха­
ром, спичками. Тут же лежали несколько штук дешевой
материи и мотки веревки.
Хозяйка гостиницы, знакомая Филиппа, отвела им ком­
нату с видом на гору, весь склон которой до самой вершины
был изрезан террасами.
— Мы могли бы остановиться у моего брата,— заметил
Филипп, когда они внесли вещи,—но там нет водопровода.
После сытного обеда, состоявшего из риса и жареной оле­
нины, они отправились в деревню Филиппа, которая распо­
ложилась недалеко от городка.
В деревне насчитывался всего лишь десяток свайных хи­
114

жин. Сваи были украшены резьбой. Чуть поодаль стоял дом
под железной крышей.
— Здесь живет мой брат,— пояснил Филипп.
— Может быть, заранее вытащить подарки? — спросил
Сэм и, не дожидаясь ответа, извлек из сумки конфеты, си­
гареты и спички — все то, что Филипп называл «частной
программой помощи».
Садек, брат Филиппа, оказался дома.
— Ты все-таки надумал навестить нас,—не без сарказ­
ма приветствовал он Филиппа по-английски.— Я думал, го­
род совсем испортил тебя и ты забыл это место и людей,
здесь живущих.
Затем, обратившись к Сэму, он сказал:
— Я должен извиниться перед вами, сэр, за то, что мой
брат привел вас в эту убогую хижину. Он всегда поступал
необдуманно...
— Мы работаем вместе,— перебил его Филипп.
— Я знаю, сэр.
Филипп положил руку на плечо брата. Такая непочтитель­
ность по отношению к старшему брату покоробила Садека,
но Филипп, не обращая на это никакого внимания, сказал
Сэму:
— Видишь ли, мой брат недолюбливает меня. Как и дед,
он считает, что мне не следовало уходить отсюда и что я
должен был гнить здесь. Но, черт побери, всякий дурак зна­
ет, что на террасы только приятно смотреть, но они дают
слишком мало риса, чтобы набить брюхо.
— Не стоит так говорить,— сказал Сэм, не желая вме­
шиваться в семейную ссору.
— Это правда,— сказал Филипп, нервно засмеявшись.—
Мой брат недолюбливает меня. Они думают, раз я живу в
Маниле, то забыл, что значит быть ифугао. Но тут уж
ничего не поделаешь, Сэм. Мне нравится жить внизу, в
Маниле. Они, черт бы их побрал, никогда не поймут этого.
Мой дед, когда я уходил отсюда, плелся за мной до самого
города, до автобуса,— то ругался последними словами, то
умолял остаться. Он обещал отдать мне все свои террасы,
лишь бы я не уходил. Но я ушел и не вернусь сюда. Я ни на
что не променяю жизнь в Маниле. Им не понять этого.
Пока Филипп говорил, Садек, не обращая внимания на
его слова, вышел и принес несколько плетеных кресел. Его
жена, тоже ифугао, подала кока-колу. Сэм вежливо отпил
несколько глотков. Впервые в жизни он пил неохлажденную
кока-колу, и она неприятно пощипывала язык.
Сев в кресло, Садек заговорил:
— У деда была лихорадка, и мы все думали, что ему
приходит конец. Я не хотел беспокоить тебя, но старик ска­

115

зал, что хочет тебя видеть. Он уже не сердится, ты прощен,
Ип-пиг...
— Здесь нечего прощать, брат мой,— насмешливо сказал
Филипп.— Но если деду очень хочется, он может изобразить
всепрощающего патриарха... Интересно, как он это сдела­
ет? Приложится к кувшину с вином? Он ведь все так же
пьет?
— Он уже давно не прикладывался. Но раз ты приехал,
он снова будет пить.
В комнату вошли дети. У Садека их было пятеро: вое
грязные, босоногие, с большими животами. Они выстроились
в ряд и во все глаза смотрели на гостей, от смущения не
произнося ни слова. Садек, показывая на старшего мальчи­
ка, сказал, что его зовут Ип-пиг, в честь дяди.
Филипп взял у Сэма горсть конфет и подошел к своим
племянникам и племянницам. Они засмущались еще боль­
ше, спрятали руки за спину и плотнее прижались друг к
другу. Для них Филипп был чужаком, хотя и говорил на их
родном языке. Дети отступали перед ним до тех пор, пока
не прижались к стене.
— Черт вас возьми, родственники вы мне или нет? —
рассердился, наконец, Филипп.—Слушай, Сэм, попробуй ты.
Может, ты им больше понравишься.
Сэм взял конфеты и подошел к детям. Он присел на кор­
точки около старшего сына, потрепал его по щеке и вложил
ему в руку конфету. Через секунду поднялся шум и визг. Все
бросились к Сэму, конфеты рассыпались по полу, дети пол­
зали, собирая их, и даже норовили залезть Сэму в карман.
Филипп с изумлением смотрел то на них, то на Сэма.
— Ты здесь чужой, Ип-пиг,— сказал Садек.— Даже ро­
дичи не признают тебя. Ты говоришь на нашем языке, в
твоих жилах течет наша кровь, но ты чужой.
— Теперь ты видишь, что я прав, Сэм? — спросил Фи­
липп.— Я же говорил тебе: мой брат не любит меня. Ну и
черт с ним. Пошли к деду.
Сэм и Филипп вышли из дома Садека. Хижина деда сто­
яла чуть повыше, за стройными пальмами. Она выглядела
так же, как и другие, но к сваям были прибиты черепа со­
бак, коз, свиней и карабао, которых старик резал по случаю
праздников. Теперь, с приездом любимого внука, старик,
конечно, устроит пиршество и добавит новые черепа к своей
коллекции.
— Уж он-то признает меня,— бормотал Филипп по доро­
ге.— Для него я не чужой.
Они поднялись по крутому склону, на котором были сде­
ланы ступеньки. Прежде чем войти в дом, Филипп дважды
окликнул деда.

116

Сэм решил остаться внизу, тем более что Филипп и не
пригласил его следовать за собой. Он присел на бамбуковые
жерди и прислушался к голосам наверху. Судя по радост­
ным восклицаниям, здесь его помощника признали.
Сэм представил, как он сам приедет домой. Отец и мать
встретят его на станции. Он сложит все вещи в багажник
■машины, и только идола, за которым приехал в эту дерев­
ню, будет держать в руках. Да, это будет настоящий божок,
и не те подделки для туристов, которые везут за океан его
соотечественники.
Голоса наверху стали громче. Сэм слышал, как часто
произносили слово «американо». Старческий голос явно вы­
ражал гнев. Затем голоса вдруг смолкли. Спустя некоторое
время Филипп спустился по лестнице и, не глядя на Сэма,
■направился вниз по склону горы. Сэм последовал за ним.
Немного погодя Филипп объяснил:
— Я спросил у старика, где можно достать идола, а он
сказал, что не знает. Когда я сообщил ему, что это для мо­
его американского друга, дед чуть не задохнулся от ярости.
Видишь ли, старик всегда ненавидел чужих. Говорит, что
-они отняли у него все — покой, меня. Напрасно я сунулся
к деду с такой просьбой, он страшно упрям, и с этим ниче­
го не поделаешь. Ну, теперь скажи мне честно, Сэм, у тебя
неважное впечатление от первого дня здесь?
Сэм энергично запротестовал.
— Ладно, ладно,—оказал Филипп.— Завтра дед устраи­
вает праздник. Конечно же, в честь моего приезда.
— Ну и что?
— Я думаю, тебе не стоит идти. Ты ничего не поймешь,
да и зрелище будет не из приятных.
Когда Сэм понял, что Филипп искренне не хочет, чтобы
юн был на празднике, он заупрямился и решил, что ни за
что не пропустит такое зрелище.
На следующий день утром они посетили несколько
окрестных деревень, таскались по грязным дорогам, подни­
мались в убогие хижины. Как и следовало ожидать, божка
они так и не достали. Сэм щедро раздавал сигареты и спич­
ки, но, когда Филипп заговаривал о цели визита, воцарялось
непроницаемое молчание и дружелюбие сменялось враждеб­
ностью. Приходилась уходить ни с чем.
После полудня они посетили миссию, и преподобный па­
тер Дун угостил их обедом. Он был до смерти рад встретить
соотечественника. Сам он был из Сан-Франциско и страшно
скучал в этой дыре. По его словам, единственным утешенн­
ом ему служило то, что природа здесь напоминала его род­
ную Калифорнию.
— Вечерами,— мечтательно говорил преподобный Дун,—
117

поднимается туман и обволакивает террасы. И тогда я во­
ображаю, будто я у себя на родине.
После обеда Филипп отправился на кухню поболтать со
старыми знакомыми, а Сэм и хозяин дома перешли в гос­
тиную, куда подали кофе. Разговор не клеился. Патер то и
дело вспоминал Сан-Франциско, а Сэм провел там всего*
полдня, и в памяти остался лишь нудный, моросящий дождь.
Сэм оживился только тогда, когда сам начал рассказывать
о странах, где побывал: о мраморных руинах Греции и об
амфоре, которую он вывез контрабандой; о Японии, где до­
был самурайский меч для своей коллекции. Рассказал он
и о цели своего приезда сюда.
Преподобный Дун задумался.
— Это нелегко,— сказал он.—Вы должны понять их ре­
лигию. Когда поймете, вам станет ясно, почему ифугао не
хотят расставаться со своими идолами. Они считают, что
буквально всем им обязаны. Хороший урожай — значит,
идол доволен. Плохой — значит, он сердится на хозяина.
Вся их вера основана на страхе перед этими языческими
болванами.
— Ну, тогда она не очень отличается от христианства,—
вставил Сэм.—Оно тоже основано на страхе — перед адом
и Страшным судом.
Патер Дун откинулся в своем кресле, поставил чашку на
стол и сказал внушительно:
— Христианство основано на любви. В этом разница.
И еще на вере в бессмертие души.
— Человек может потерять душу. Это не такая уж ред­
кость в наши дни. Что тогда?
— Не знаю. Я знаю одно: человек без души—ничто. Че­
ловек без души не отличается от скотины, которая живет
только для того, чтобы жрать.
— Ифугао верят в бессмертие души?
— Ифугао верят в своих богов. И у них есть душа. Они
не те бездушные люди, которых так много развелось за по­
следнее время. Особенно в городе, где плотские удовольст­
вия развращают человека. Человек слаб и не может устоять
против соблазна. Растет поколение бездушных людей, и они
будут определять будущее.
— Может ли человек, потерявший душу, вновь обрести
ее?
— Да. Но для этого нужен катаклизм, трагедия. Только
тогда человек осознает эту страшную потерю. Что же каса­
ется ифугао, то они люди, как и все. Живут в горах, отрезан­
ные от мира. Здесь не хватает еды, но меньше жадности,
меньше тщеславия, меньше суетности, не бывает ссор по
пустякам. Помните об этом.
118

Спускаясь вниз по скользкой дороге, Сэм обдумывал
услышанное от миссионера, и его намерение добыть божка
любыми средствами становилось все тверже.
— Фил,— обратился он к своему спутнику,— я не уеду
отсюда без идола. Это не просто сувенир. Это нечто боль­
шее. Я должен иметь его ро что бы то ни стало. Знаешь,
самурайский меч тоже достался нелегко. Ты бы посмотрел,
с кем мне пришлось иметь дело! Но меч я добыл, и меч на­
стоящий. Он принадлежал самураю, который сражался на
Тихом океане и ухитрился спрятать его, когда попал в плен.
Он ни за что не желал расставаться с ним, а его дочь — о,
это другая история!—не имела денег на учебу, и я их выру­
чил.
Вернувшись в гостиницу и удобно расположившись в
кресле, Сэм извлек бутылку виски.
— Ну что ж,—сказал он, наливая Филиппу,— утешимся
тем, что прогулка развлекла меня. И люди — они очень гос­
теприимны, все предлагали нам вино и батат.
— На любом приеме в Маниле подают лучшую выпивку,
не говоря уже о жратве,— мрачно заметил Филипп,— да и
люди там цивилизованнее. В Маниле полно людей, которые
сочли бы за честь поговорить с тобой.
— Все они зануды, Фил. Они невыносимо скучны. А глав­
ное, там я обязан бывать на приемах. Понимаешь? Обязан!
Я обязан нравиться всем и всех очаровывать. Иногда это
доводит меня до бешенства. Но это моя работа, и тут уж
ничего не поделаешь.
Филипп допил виски и, задрав ноги в грязных ботинках
на стол, задал вопрос, который Сэм ненавидел больше всего:
— Почему ты работаешь в Управлении?
— Должен же я работать где-нибудь? Ты ведь работа­
ешь на нас!
— Я рад, что работаю с тобой. Управлению нужны такие
парни, как ты и я.
— Ну вот и отлично.
Сэм допил свое виски и, не раздеваясь, лег на кровать.
За окном уже было темно. Над темными соснами за­
жглись первые звезды.
— Завтра нам повезет. У тебя будет настоящий божок,
Сэм. Я нашел способ. Если, черт побери, никто не желает
дарить или продавать идола, то его придется украсть. Для
тебя я это сделаю.
Сэм сел на кровати.
— Ты не сделаешь этого,— торжественно сказал он.—
Это нехорошо. И потом, что будет с тобой и с человеком,
у которого ты собираешься украсть божка?
— Что-нибудь страшное, если верить в тот вздор, в ко­
119

торый верят эти дикари, мои соплеменники. Но я этого уже
не боюсь, а хозяин вырежет себе нового болвана. Это не так
уж трудно. Я сам вырезал их, когда был мальчишкой. Еще
до того, как попал в миссию.
— Ты не сделаешь этого, даже для меня,— еще раз по­
вторил Сэм.
— Для тебя как раз сделаю,— засмеялся Филипп.— И
это самое малое, чем я могу отблагодарить за повышение.
До тебя я торчал там четыре года и меня ни разу не повы­
сили.
— Я здесь почти ни при чем. Ты и без меня должен был
получить повышение.
— У тебя будет божок,— решительно заключил Филипп,
давая понять, что спорить не о чем.
Садек пришел за ними через полчаса — босой, в старой
соломенной шляпе, застиранной фланелевой рубахе и по­
тертых джинсах.
— Все готово,— сказал он,— гости ждут. Старик уже
распечатал первый кувшин с вином.
Филипп попытался уговорить Сэма остаться, но скоро1
понял, что это бесполезно. Сэм уже стоял у двери с сумкой,
набитой конфетами и сигаретами.
Все трое отправились в деревню. На сей раз дорога не
показалась Сэму трудной. Он уже наловчился прыгать че­
рез канавы, балансировать на скользких склонах.
Они вошли в деревню и увидели, что почти все жители
собрались на холме, где стоял дом деда Филиппа. Там пы­
лали костры, и пламя освещало стволы стройных пальм.
В свете костров Сэм разглядел серьезные лица мужчин. Ни­
же по склону, в бамбуковом загоне, блеяли овцы, хрюкали
свиньи и скулили собаки. Вся эта живность предназначалась
для жертвоприношения.
Филипп обменялся приветствиями с собравшимися и
поднялся в хижину к деду. Сэм остался внизу, довольству­
ясь тем, что слышал голоса сверху. Там опять шел спор.
Когда голоса стихли, Филипп высунулся из двери и позвал:
— Эй, Сэм, поднимайся сюда! Все в порядке!
Сэм принял приглашение не без радости. Еще бы: его
приглашали в хижину ифугао, куда чужим ход заказан.
Дед Филиппа действительно выглядел очень старым. При
свете очага Сэм разглядел морщинистое лицо с впалыми
щеками, такое же серьезное, как у людей, сидевших у кост­
ров. На патриархе была набедренная повязка, пояс, укра­
шенный богатым орнаментом, на шее — бронзовое ожерелье.
Старик молча протянул Сэму чашу с рисовым вином. Вино
было с каким-то привкусом.
Затем Сэму велели сесть прямо на пол у стены. Внизу
120

начали резать свиней, овец и собак. Кто-то стал бить в
гонг — мерные, торжественные звуки заглушали предсмерт­
ный визг животных. В очаг подбросили хворосту, и хижина
озарилась светом. Сэм с любопытством осматривался по
сторонам. В углу лежала куча грязных одеял, к стене было
прислонено несколько копий. Пахло землей, куриным по­
метом, гнилью* но Сэм не обращал на это внимания, а во
все глаза глядел на деда Филиппа. Старик поднялся и от­
куда-то сверху, из-под самой крыши, достал черного закоп­
ченного идола. Идол был невелик — фута в два высотой, за­
то выглядел внушительно. Старик поставил его перед огнем
очага. Снаружи кто-то позвал, и Филипп подошел к двери.
Он вернулся с деревянной чашей, наполненной кровью, и
передал ее деду. Медленно и благоговейно старик начал по­
ливать божка еще теплой кровью. При этом он что-то бор­
мотал.
Филипп повернулся к Сэму и насмешливо пояснил:
— Дед благодарит своего бога за то, что он привел меня
сюда. Он говорит, что теперь он может умереть спокойно.
Все чаще раздавались удары гонга, потом к ним присое­
динилось заунывное пение. Старик встал, взял божка и
поставил его в темную нишу под самой крышей.
— Теперь пошли вниз,— сказал Филипп, и они спусти­
лись к кострам.
Там уже дымились горы вареного риса, гостям раздава­
ли большие куски свинины, собачьего мяса, баранины.
Вначале Сэм с интересом следил за танцорами и слушал
пение. Однако пляски и мелодия были так однообразны, что
скоро наскучили ему. Начала сказываться усталость от
дневных хождений по крутым склонам. Сэм сказал Филип­
пу, который вместе с дедом допивал очередной кувшин вина,
что возвращается в город. Нет, провожать его не надо. Он,
слава богу, уже трижды ходил этим путем. Но Садек сказал,,
что все равно проводит его, и в конце концов они отправи­
лись вдвоем.
Вернувшись в номер, Сэм разделся и лег под противо­
москитную сетку. Ночь была прохладная, как и все ночи в
Горной провинции. Укрывшись одеялом, Сэм лежал и пере­
бирал в памяти увиденное. В ушах все стоял звон гонга,
перед глазами маячил морщинистый полуголый старик. Сэм
снова видел смуглые тела танцоров, ощущал запах пота.
Наконец он заснул под неумолчный треск цикад и шум со­
сен.
Его разбудил стук в дверь. Сэм не знал, сколько време­
ни он спал, но почувствовал, что уже . далеко за полночь.
Зевая, он достал из-под подушки карманный фонарик, вы­
брался из-под противомоскитной сетки, подошел к двери и
121

открыл ее. Перед ним стоял Филипп, основательно пьяный,
с каким-то свертком в руках. Сэм осветил его лицо, голую
грудь с пятнами засохшей жертвенной крови и, наконец,
ношу.
— Я же говорил тебе, что ты получишь этого дрянного
45ожка. Я обещал украсть его для тебя. Вот он, держи! — и
•Филипп сунул идола в руки Сэма.
Это был божок его деда, Сэм тотчас узнал его.
— Зачем ты сделал это?!—воскликнул он.
Не отвечая на вопрос, Филипп достал спички и зажег
свечу. Комната осветилась.
— Что за ночь! — проговорил Филипп и повалился на
свою кровать.— А, ты об этом? — дошел до него вопрос Сэ­
ма.—Не беспокойся, сработано чисто. Никто меня не видел.
Я уволок этого болвана, когда все уже были пьяны в стель­
ку и плясали. Я тоже плясал. С дедом. Дед собирается от­
дать мне все свои террасы и даже кувшины с вином. Вот по
этому поводу мы с ним и плясали. И знаешь, я нисколько
не устал!
Филипп вдруг вскочил с кровати и начал скакать по ком­
нате, повторяя движения ритуального танца.
Сэм взял его за плечо и сказал:
— Ты всех разбудишь. Ложись, завтра поговорим обо
всем.
Филипп послушно лег. От него несло перегаром и потом.
— Дед здорово удивится,— сказал он.— Он, наверное,
напьется по этому поводу, а потом сделает себе нового бога.
Будет повод устроить праздник в честь нового идола. И
•опять напиться. Но и нового идола «можно будет украсть
И опять напиться. И так без конца...
— Ты должен быть счастлив, что тебя так любят. С де­
дом ты поступил нехорошо,— сказал Сэм и сел на свою
■кровать.
— Он сам поступил нехорошо,— откликнулся Филипп.—
Зачем он так любит меня? Меня, который уже не верит в
этих деревянных болванов? Садек, кстати, тоже не верит,
только боится сказать об этом. А я ведь не боюсь.
— Ты неправ,— сказал Сэм.— Завтра ты отнесешь ста­
рику его бога.
— Отнесу? Милое дело! Черт побери, для кого я ста­
рался?
— Отнесешь,— повторил Сэм, но без особой настойчи­
вости. В глубине души он был доволен, что Филипп добыл
этого грязного божка. Это был настоящий идол, а не те сти­
лизованные статуэтки, которых полно в Маниле.
— Нет, не отнесу,—ответил Филипп.— Если дед узнает,
-что я украл его бога, его хватит удар.
122

— Тогда я сам отнесу.
— Он убьет тебя.
— Не надо меня пугать.
— А я и не пугаю. Я просто говорю, что с тобой слу­
чится. Ты что же, черт побери, думаешь, дед будет счаст­
лив узнать, что чужие руки хватали его святыню и оскверни­
ли ее? Он прикончит тебя и будет прав.
— Уже поздно. Оставим этот разговор до завтра.
Сэм лег и задумался. Опять перед его глазами встал по­
луголый старый дикарь с морщинистым лицом, с глазами,
в которых были мудрость и ненависть. Сэму захотелось по­
ближе узнать старика, чтобы понять этих несговорчивых и
недоверчивых (а может быть, просто дурацки упрямых?) лю­
дей. Послышался храп Филиппа. Сэм задул свечу.
Проснулся он, когда солнце уже ярко светило в окна.
Его разбудил звук голосов: Филипп переговаривался с кемто, и голос его звучал тревожно. Сэм встал, потянулся и
подошел к двери. Филипп раговаривал со своим племян­
ником.
— Прости, что разбудил тебя,— обернулся он к Сэму.—
С дедом неладно. Мне надо идти. Жди меня здесь.
— Что-нибудь серьезное?
Филипп уже натягивал замшевую куртку.
— Он умирает. Сердечный приступ.
— Как же так, еще вчера...
— Ничего удивительного. Это все из-за праздника. Столь­
ко пить и плясать в его возрасте... Никакое сердце не вы­
держит. Я вернусь, как только смогу. Но может быть, мне
придется задержаться.
Когда Филипп с племянником ушли, Сэм вернулся в ком­
нату и принялся рассматривать свой трофей. Да, это хоро­
шая добыча. Кровь на идоле уже высохла и потемнела.
Сейчас божка поливали кровью животных, но деду Филиппа
наверняка случалось поливать его и человеческой кровью.
Идол был тяжелый, и Сэм 'заключил, что сделан он из
твердого дерева. Сработан он был грубо, почти гротескно:
руки слишком длинные, ноги едва обозначены, но зато ступ­
ни огромные. В конце концов Сэм решил, что идол не очень
отличается от творений художников, которые называют себя
модернистами. Он завернул божка в старые газеты и по­
ложил под кровать.
Филиппа не было весь день, не появился он и на следую­
щее утро. Делать было нечего, и Сэм отправился слоняться
по городку. Он познакомился с местным начальником поли­
ции. У него была совершенно невыразительная физиономия,
и он все время жевал бетель. Начальник полиции оказался
весьма гостеприимным и вызвался проводить Сэма куда
123

угодно. Они вдвоем обошли несколько деревень, располо­
женных выше по склону горы, а после обеда Сэм пригласил
начальника к себе в гостиницу и угостил виски, до которого
тот оказался большим охотником.
Они распили одну бутылку и принялись за вторую. На­
чальник все время повторял, что пить с Сэмом — большая
честь и заслуживают ее только важные особы.
Попойка была прервана приходом Садека.
— Я насчет брата,—сказал он,— стараясь не смотреть
на Сэма.
Сэм с удивлением отметил, что на Садеке замшевая курт­
ка и ботинки Филиппа.
— Что с ним? — спросил Сэм и, не дожидаясь ответа, до­
бавил:— Садись, выпьем по маленькой.
Он взял Садека под руку, но тот уперся.
— В чем дело? У меня есть еще бутылка. Или ты не
любишь виски?
— Виски — лучший напиток в мире,—сказал Садек, все
так же глядя в сторону,—Вое самое лучшее—американцам.
— Ну, не будем спорить,—сказал Сэм. Когда вернется
Филипп?
— Мы ничего не могли сделать,— не слушая его, про­
должал Садек.— Наш дед...
— Что с ним? Он... умер?
Садек кивнул.
Сэм воспринял новость спокойно. В глубине души он
был даже рад: вопрос о приобретении идола не совсем чест­
ным путем улаживался сам собой.
— А как Фил?—спросил Сэм.
— Ип-пиг не вернется в Манилу.
— Это еще почему?
Садек молчал.
— Скажи же что-нибудь,— настаивал Сэм.— Он, навер­
ное, должен побыть там некоторое время? Таков обычай?
— Дело не в обычае, сэр. Он остается здесь совсем.
— Тогда я должен поговорить с ним.
Тут Садек впервые посмотрел Сэму в глаза.
— Это бесполезно, мистер Кристи. Вам придется ехать в
Манилу одному.
Круто повернувшись, Садек вышел из комнаты. Сэм вы­
бежал за ним.
— Я не могу уехать просто так, Садек. Я искренне со­
жалею о смерти вашего деда. Я должен пойти туда. Должен
хотя бы выразить свое соболезнование.
— Это не нужно. Но если вы настаиваете... идемте. И,
пожалуйста, не думайте, что мы ничего не понимаем. Но
учтите, я не отвечаю за то, что случится.
124

Сэм решил не возвращаться в номер, а сразу пошел с
С а деком.
Узкая тропа не позволяла им идти рядом.
— <Как умер старик? — спросил Сэм спустя некоторое
время.
— Это случилось утром, после праздника. Дед очень мно­
го выпил...
— Конечно, конечно,— охотно подтвердил Сэм.— Я ви­
дел, как он пил, почти как воду. В его возрасте надо было
быть посдержаннее.
— Он умер не от вина, сэр. Он умер потому, что пропал
его бог. Его украли.
— Не может быть!—Сэм остановился.— Этого никак не
может быть! Это не из-за бога. Вино, пляски, напряжение —
вот что доконало его!
Садек не отвечал. Они спустились по склону и шли те­
перь рядом.
— Дед очень любил Ип-пига,— сказал, наконец, Са­
дек.— Он любил его больше, чем всех нас. Перед смертью он
ввал его и умер у него на руках.
У холма, на котором стояла хижина деда, Садек задер­
жался.
— Мы похоронили его здесь,—сказал он, показав на
свежий могильный холмик.— И сегодня утром опять был
праздник. Два праздника за короткое время. Первый — в
честь блудного сына, который вернулся. Второй — в память
того, чья кровь течет в наших жилах...
На холме еще дымились костры, на земле виднелись
свежие пятна крови.
Садек снова посмотрел в глаза Сэму:
— Мой брат... здесь он не умрет с голоду, но у него не
будет того, к чему он привык в Маниле. Он решил остаться.
Правильно ли это, мистер Кристи? Если бы он умел рабо­
тать... но он уже не крестьянин. Мускулы у него мягкие,
как у девушки. Я, все мы здесь... привыкли. Мы не такие
ученые, как мой брат, и мы не были внизу. Но брат....—
Садек в раздумье покачал головой.
Теперь надо было подняться в хижину, в эту примитив­
ную постройку, которая служила и жильем, и храмом и со­
хранила свои формы в течение веков. Сэм спросил себя, за­
чем он здесь, в этой забытой богом дыре, среди дикарей. Вот
сейчас он мог бы сидеть в своем удобном кабинете в Мани­
ле или развлекаться с какой-нибудь метиской.
Не найдя ответа, он подошел к лестнице и крикнул:
— Фил! Эй, Фил, ты здесь?
Ответа не было.
— Фил! Ты слышишь меня?
125

— Слышу, не глухой.
Голос Филиппа звучал недружелюбно.
— Я думал, ты все позабыл. Я уже все упаковал, а от
тебя ни слуху, ни духу. Нам ведь надо еще посмотреть коекакую резьбу по дереву. Как ты думаешь, успеем купить до
отъезда?
— Я остаюсь здесь. Можешь сам покупать все, что тебе
заблагорассудится. Тебе что, мало этого идола?
Из хижины доносились глухие удары по дереву.
— Не может быть, чтобы ты говорил серьезно,— сказал
Сэм.—Брось валять дурака, нам еще многое надо сделать.
Впрочем, если это вопреки обычаям, если тебе надо побыть
здесь после похорон...
— Убирайся ко всем чертям! — взорвался Филипп.— Ты
слышал? Я остаюсь. Можешь забирать с собой что угодно,
хоть все горы вместе с террасами. И бог —бог моего деда —
разве это недостаточная плата за твою доброту?
— Давай рассуждать спокойно,—сказал Сэм.— Я ведь
не хотел, чтобы ты украл бога у деда.
— Ты все равно добыл бы для себя бога,— донеслось
сверху,— потому что ты напорист. Я не виню себя за то, что
украл. Но старик... он всегда был умен, Сэм. Он понял, кто
украл его бога, а ему так хотелось, чтобы это был не я... Но
он не стал притворяться, да и я тоже. Я убил его, Сэм.
Я убил его, потому что хотел освободиться от этих... от этих
проклятых террас, на которых гнули спину мои предки.
Я хотел быть свободным, и я убил его, его, который любил
меня больше всех...
— Но ведь я не хотел, чтобы ты добыл бога таким спо­
собом,— сказал Сэм.
— Я знаю. Я мог бы простить себе эту кражу, но дед не
смог и умер. Я убил его. Он был единственным человеком,
который любил меня, хотел, чтобы я вернулся.
— Я не виноват, Фил. Помнишь, я даже говорил, что
надо вернуть бога? Я мог бы уговорить кого-нибудь про­
дать...
— В том-то и дело!—снова сорвался Филипп.— В том-то
и дело, что вы всегда добиваетесь своего. И только потому,
что у вас куча денег. Вы покупаете все, даже богов.
Сэм начал подниматься по лестнице.
— Фил, не надо ссориться. Мы же друзья.
— Ты не друг. Если бы ты был другом, ты бы не приез­
жал сюда покупать наших богов.
— Мы друзья, Фил,— повторил Сэм и толкнул легкую
бамбуковую дверь.
После яркого солнечного света Сэм не сразу разглядел
собеседника. Перед ним сидел полуголый ифугао в черно­
126

красной набедренной повязке с желтыми кистями. На шее
у него висело бронзовое ожерелье воина.
Этот ифугао, который все-таки был Филиппом, даже не
взглянул на Сэма. Он был поглощен работой: обтесывал но­
жом обрубок дерева, зажатый между ног.
— Оставь меня в покое, Сэм. Я должен кончить работу,
а на это нужно время. Ты мне мешаешь.
Филипп недружелюбно посмотрел на Сэма.
Сэм не однажды ловил на себе такие взгляды. Где это
было? В Греции, Японии или Лаосе? Сэму стало не по себе.
Он молча подошел к лестнице и начал спускаться. Потом
обернулся и вдруг понял, чем занят Филипп. Да, на это
нужно было время, и мешать действительно не следовало.
Филипп, а теперь вновь Ип-пиг, делал нового бога, который
будет стоять в той же нише, где стоял прежний. А старый
идол поедет с Сэмом в Америку и будет величественно по­
коиться среди прочих сувениров, вывезенных из далеких,
сказочных стран.

ЯПОНИЯ

Симаки, Кэнсаку
(1903—1945)

Симаки Кэнсаку — известный японский писатель, хорошо знакомый
с жизнью деревни. В 1928 г. был арестован за участие в крестьянском
движении.
Свои первые рассказы Симаки Кэнсаку опубликовал в шестнадцать
лет. Его наиболее известный роман «Поиски жизни* («Сэйкацу-но танкю»,
1934) был отмечен премией Китамура Тококу. Симаки Кэнсаку — при­
знанный мастер короткого рассказа. На русском языке публиковались
его рассказы «Слепой» («Интернациональная литература», 1935, № 4),
«Черный кот» (сб. «№ 36», М., 1968). В 1952 г. в Японии завершено из­
дание «Собрания сочинений» Симаки Кэнсаку.
Новелла «Красная лягушка» («Акагаэру») переведена по тексту се­
рии «Собрание произведений мировой новеллистики», т. 17 (Токио, 1962}
и вошла в сборник «Красная лягушка» (М., 1973).

КРАСНАЯ ЛЯГУШКА
Незадолго до того, как слечь окончательно, я отправился
в храм Сюдзэндзи. Я был уже очень слаб, но все же не по­
дозревал, что немощен до такой степени. Меня не остав­
ляла надежда, что стоит немного отдохнуть, и бодрость вер­
нется ко мне. Так как горячие источники бесполезны при
моем состоянии — полном упадке сил, мне хотелось просто
побыть одному в тишине. Однажды мне уже довелось про­
вести ночь в Сюдзэндзи, и я не стремился туда больше. На
сей раз я собирался поехать в другое место, но оттуда при­
шел отказ — меня не могли обеспечить ночлегом. И снова
пришлось (Остановиться в гостинице при храме.
В первый же день я пожалел, что приехал. Мне отвели
прямо-таки ужасную комнату. Находилась она в самом кон­
це коридора третьего этажа, и это начисто лишало надежды,
что сюда заглянет солнце. При закрытых сёдзи 1 я, правда, с
1 Сёдзи — раздвижные рамы или части стены в японском доме,
застекленные либо затянутые специальной бумагой
128

«большим трудом мог читать даже в самые светлые часы
дня.
Осень была еще в разгаре, но горный воздух уже нес с
собой холод. У меня, наверное, к тому же поднялась тем­
пература, и каждый раз, как студеный ветер забирался за
воротник, меня начинало знобить. А тут еще мерзкий запах
уборной, доносимый ветром, стал совершенно нестерпим.
Вонь раздражала бы всякого, я же все больше слабел и не
мог переносить даже приятного запаха, не говоря уж о дур­
ном. Вот почему я был вынужден, задвинув сёдзи, иногда си­
деть в полумраке.
Иногда, раздвинув сёдзи, я с завистью оглядывал свет­
лые, хорошо освещенные солнцем комнаты напротив; смот­
рел на людей, привольно развалившихся на широкой веран­
де. Вот уж никак не думал, что здесь так много гостей. Но
ведь и я не как снег на голову свалился, а предварительно
предупредил, что приеду. Тут же я позвал служанку и по­
просил другую комнату, но ничего не добился.
Я был самым нежелательным гостем для подобного ро­
да« гостиниц, так называемым постояльцем-одиночкой. Сколь­
ко бы ни было хороших комнат, их держали для тех, кто
приезжал сюда провести время с женщинами. Я вспомнил,
как этой весной по делам радиокомитета объезжал сельские
районы Фукусима и один из местных жителей повез меня на
горячие источники. Стоило мне снять обувь и подняться на­
верх, как в гостинице поняли, что я один, сразу заявили,
что комнат нет, и указали мне на дверь. Теперь, когда про­
цветают выскочки военного времени, никого не интересуют
люди, желающие почитать в тишине или просто отдохнуть.
А между тем в журнале профсоюза работников курортов,
который можно купить и у нас, написано: «Мы, работники
курортов, идя в ногу со временем, сознаем свою ответствен­
ность за здоровье народа...».
Я могу не обратить внимания на пустяк, но такой же пус­
тяк может вывести меня из равновесия,— это мой недоста­
ток. Однако обычно мне удавалось подавить гнев. В то время
я особенно старался, но никогда не мог совладать с собой,
и мой гнев часто выплескивался наружу. Наверное, из-за
болезни я потерял способность терпеть. Стоило подумать, с
каким трудом я выкроил время и приехал сюда, полный ра­
дужных надежд, как мне становился невыносим даже вид
книги, привезенной с собой. Во мне поднималось злобное
чувство, переходившее все границы. Совсем пропал аппетит.
Когда наступало время обеда, молча входила равнодуш­
ная, неприветливая женщина и, ни слова не говоря, протяги­
вала меню. А я, тоже молча, даже не взглянув на него, указы­
вал какое-нибудь название.

129

У меня не было душенных сил поискать новую гостиницу.
Не было и решимости бросить все, быстро собраться и
уехать. Естественно, что я все чаще и чаще стал уходить из
гостиницы, возвращаясь только к обеду или ужину. Я от­
правлялся к холмику, где, как говорили, была могила Аринори2, в парк, в сливовый сад и коротал там время, греясь на
солнце.
Однажды, возвращаясь после долгой прогулки вдоль ре­
ки, я очень устал и, подыскивая местечко для отдыха, уви­
дел у обочины дороги, протянувшейся прямо над рекой, не­
большой, но удивительно ровный камень. Я присел на него
и вытер пот со лба. Вокруг не было ни души, ясный осенний
день клонился к вечеру. Поддавшись усталости, вызванной
малокровием и продолжительной прогулкой, я бездумно
глядел на воду.
Почти на середине реки виднелся островок — кусочек об­
наженной земли. Он был невелик, и течение, обогнув его,
тут же вновь единым потоком устремлялось вдаль. У берега,
где я сидел, было глубоко. Из воды выступали большие кам­
ни, о которые яростно билась вода, закручиваясь в водово­
роты и вздымая белую пену. Дно не просматривалось. А у
противоположного скалистого берега, где было мелко, река
текла быстро и совершенно бесшумно.
Все еще полный задумчивости, я вдруг увидел на малень­
ком островке какое-то живое существо. В первый момент
мне показалось, что это просто комочек земли, но комочек
медленно двигался, и я стал наблюдать за ним. Оказалось,
что это красная лягушка. Даже для этой породы она была
крупна, почти с жабу. Я решил было, что она грелась на
осеннем солнце. Однако ее спина, ярко отливавшая краснокоричневым, была влажной от воды. Лягушка медленно-мед­
ленно продвигалась к воде. Вот она уже на краю островка.
Остановилась. Только я подумал, что она собралась пере­
дохнуть, как она с плеском бултыхнулась в мелкую, но быст­
рую воду. Я говорю «бултыхнулась», но на самом деле это
был отличный прыжок. Не успел я и глазом моргнуть, как
ее задние лапы, длинные и мускулистые, с быстротой мол­
нии оттолкнулись не то от земли, не то от воздуха, вытя­
нулись в одну линию, как струна, и вот она уже в водово­
роте течения. Еще мгновение назад тяжелая и медлитель­
ная, лягушка совершенно преобразилась.
Я словно сбросил с себя оцепенение. Будто какая-то
свежая струя впервые за 'все эти безрадостные дни косну­
лась меня, погруженного в свое недомогание и усталость.
2 Аринори — один из героев японского средневекового эпоса.

130

■Красная лягушка плыла изо всех сил. Она хотела до­
браться до противоположного берега. Повторяю, река в том
месте была неширокой, но быстрой. Борясь с течением, ля­
гушка плыла, погрузив голову в воду. Когда она подплыла
к тому месту, где течение особенно буйствовало, ее сразу
же стало относить в сторону. Мне почудилось, что, увлекае­
мая течением, она скорчилась и заметалась,— и я тут же по­
терял ее из виду.
Утонула,— испугался я и стал вглядываться присталь­
нее. И вдруг она появилась в совершенно неожиданном мес­
те, по-прежнему покачиваясь на волнах, а затем уцепилась
за самый край островка — там, где островок уходил под во­
ду,— с таким видом, будто только к этому и стремилась.
Взобравшись на него, лягушка притихла. Мне казалось, что
ее большой живот вот-вот разорвется от резкого, прерывис­
того дыхания. Но немного погодя она вновь начала медлен­
но двигаться вперед. Затем снова присела там же, где я
впервые заметил ее.
Она долго всматривалась в одну точку. Впрочем, мне
показалось, что это продолжалось долго, а на самом деле
не прошло и пяти минут, как лягушка снова задвигалась и,
как прежде, бросилась наперерез течению. И все повтори­
лось сначала — она изо всех сил плыла, то появляясь, то
скрываясь под водой, затем зацепилась за край островка,
вскарабкалась на него и оказалась на том же месте, что и
раньше. А потом — я следил за всем этим так внимательно,
словно передо мной разыгрывалось редчайшее зрелище,— ля­
гушка снова стала подбираться к роде.
Я вспомнил, что, когда впервые заметил лягушку, ее
красновато-коричневая спинка блестела от воды. Но ведь я
не знал, сколько раз до этого она уже проделала все то же,
что и при мне.
— Ну и дуреха! — засмеялся я. Лягушка хотела пере­
браться на тот берег. Но для этого совсем не обязательно
было выбирать такой путь. Ведь не везде же было быстрое
течение, чуть выше виднелась тихая заводь. Там можно бы­
ло передохнуть и набраться сил для новой схватки. Сам вид
заводи со свисающими над ней ветвями ивы должен был бы
привлечь лягушку. Почему же она не хотела плыть туда?
Пока я размышлял над этим, лягушка в который уж раз
вернулась ни с чем. Мне все это начало надоедать, и я, по­
добрав с дороги несколько камней, стал кидать их, целясь в
островок. У меня и в мыслях не было попасть в лягушку, я
просто хотел спугнуть ее, заставить оглядеться вокруг. Кам­
ни падали и рядом с лягушкой, и в быструю реку, и в за­
водь. Плеск падающих камней словно звал — посмотри же
сюда!

131

Лягушка подняла голову, будто изумленная, приостано­
вилась, но не перестала двигаться как задумала. Снова
прыгнула и поплыла.
А я опять опустился на камень.
Между тем начало смеркаться; в горах, в лесу тени ста­
ли бледно-синими. Мне следовало вернуться, пока не под­
кралась вечерняя прохлада. Но я не смог уйти.
Мне вдруг подумалось, что лягушка все понимает, что ею
движет воля и упорство. Ведь быть не может, чтобы это ма­
ленькое животное, такое жизнелюбивое, не знало, что через
заводь переправиться легче, чем через быстрину. У лягушки
явно была какая-то цель — ведь она вновь и вновь броса­
лась навстречу опасности. Она вступила в единоборство со
стихией, ей неподвластной, и пыталась одолеть ее. Уже спу­
стя некоторое время мне пришло в голову, что, быть может,
на дне маленькой заводи таилось что-то опасное для лягуш­
ки, и поэтому она избрала другой путь. Быть может, под
сенью большой ивы скрывалась змея, которая могла схва­
тить ее... Однако в тот момент мной владели другие мысли,
более гармонировавшие с тогдашним настроением.
А лягушка снова принялась за свое. Вначале я с интере­
сом считал: «шестой раз, седьмой», но теперь перестал. Когда
солнечные лучи над рекой померкли, лягушкой словно овла­
дело отчаяние, ее передышки перед новым прыжком стано­
вились все короче и короче. Один раз мне показалось, что
она чуть было не выбралась на противоположный берег, но
ее тут же снесло снова. Видимо, ее упорство было сломлено.
Чувствовалось, что теперь ее, обессиленную, легко унесет те­
чение, что силы покидают ее.
Подул холодный ветер, и я поднялся. Мне надоело. Вот
дождевая лягушка — та хорошая прыгунья, чего не скажешь
о красной... Я отряхнулся и напоследок еще раз взглянул на
реку.
И тут я невольно вытаращил глаза. За эти несколько се­
кунд красная лягушка совсем исчезла из виду. Я ждал, что
она опять подплывет и попытается выбраться на островок,
но она не появлялась. У меня не было и мысли, что она все
же добралась до противоположного берега. С чувством, по­
хожим на сожаление, я несколько раз оглядел реку и пошел
вниз по течению.
Однако не сделал я и пяти шагов, как в совершенно не­
ожиданном месте еще раз встретился с нею. Она плыла сов­
сем рядом с берегом, прямо напротив меня. Здесь было глу­
боко, и пенящийся поток неистовствовал среди камней, об­
разуя бурные водовороты. К одному из таких камней и тя­
нуло лягушку. Я сразу понял, как она оказалась здесь. Обес­
силенная, она уже не смогла выкарабкаться на островок,

132

как раньше, и ее понесло вниз по реке. Обогнув островок^
течение сливалось в единый поток и со страшной силой, буд­
то подгоняемое кем-то, ударялось о берег. Положение лягуш­
ки было безвыходным. Она стала игрушкой вздымающихся
волн. К счастью, пока ее только несло течением, но я видел,
что развязка близка. Сразу за камнями, мимо которых она
плыла, виднелся водоворот, и ее неумолимо тянуло туда.
Если бы она сумела взобраться на камни! Это был един­
ственный шанс спастись. Но камни поднимались из воды
почти отвесно и были очень скользкими. Теперь ее задние
лапы утратили силу. Они только беспомощно вытягивались
и сгибались. Лишь изредка лягушке удавалось коснуться пе­
редними лапками маленькой выбоины на одном из камней,,
но тут же течение опрокидывало ее, и желтое с красноваты­
ми пятнами брюшко мучительно содрогалось. Мне хотелось
помочь ей, подцепить ее чем-нибудь вроде длинной палки, на
ничего подходящего поблизости не было. Я только стоял
и ждал, что будет. Вскоре красная лягушка предприняла
последнюю попытку уцепиться за выбоину, но то было лишь
жалкое подобие прыжка. Ее вновь опрокинуло, и она, боль­
ше не сопротивляясь, скорее даже покорно, исчезла в водо­
вороте.
Я бросился бежать по берегу, надеясь, что, может быть
лягушка снова покажется. Но на этот раз она уже не вы­
плыла.
Я почувствовал, что вокруг наступила глубокая тишина,,
словно все в мире замерло. Сумерки быстро сгущались, и я
пошел в гостиницу. По пути я стал припоминать все снача­
ла. И судьба красной лягушки, которая этим осенним вече­
ром боролась из последних сил и погибла, показав пример
непостижимой для меня стойкости, представилась мне ско­
рее трагической, чем забавной.
Что заставляло ее добиваться цели? Я не понимал, да и
не мог понять этого. Я только подумал, что существует нечто
более сильное, чем инстинкт. Чувствовалась какая-то особая
выразительность и в; том, как лягушка приседала перед
прыжком, и в том, как она стремительно и отчаянно кида­
лась в быстрину, и в том, как взбиралась на островок. Мне
казалось даже, что я наблюдал за мыслящим существом.
Эти ощущения были вызваны не тем, что лягушка дейст­
вовала, якобы представляя себе цель, и тем более не пос­
ледними ее минутами. Тогда она была уже сломлена, силы
покинули ее. Она боролась, пока хватало сил, но в по­
следние мгновения ее вид свидетельствовал о покорности
судьбе. Даже тишина, наступившая в эти минуты, была
особой.
Всего лишь лягушка! Ведь это не то что лошадь, собака

133

или кошка, которые живут рядом с людьми. Мои чувства за­
тронула именно лягушка, и это буквально потрясло меня.
Не исключено, что ученые, наблюдающие жизнь живот­
ных, дали бы всему неожиданно простое объяснение. Воз­
можно, оно было бы примитивным: мол, таковы условия
жизни красной лягушки. Может быть, этим-то как раз все и
объяснялось! Может, они бы посмеялись над моими измыш­
лениями о том, что попытка преодолеть непосильные труд­
ности была у лягушки проявлением воли. Да ведь и я не
уверен, что это было непременно так. Ладно, пусть ученые
правы! Но почему это маленькое животное так глубоко ме­
ня взволновало и что это были за чувства, которые оно во
мне всколыхнуло,— все это невозможно объяснить до конца
никакими научными теориями.
Я глубоко ощутил непостижимость природы. Давно не
волновали меня подобные чувства. Ведь даже такие, как я,
не часто размышляют о небе, о тайнах вселенной. Может,
это своеобразное бегство от действительности? Мне было
знакомо чувство внезапного обновления, наступавшего в те
редкие минуты, но сейчас я испытал другое. И все-таки бы­
ло что-то общее между благочестивым, торжественным на­
строением, в которое я впадал, задумываясь над тайнами
природы, и тем чувством доверия к ней, к ее недоступной
разуму воле, которое охватило меня на этот раз.
Я вернулся в гостиницу совсем не с тем настроением, с
каким уходил из нее днем. Даже грязная, темная, холодная
комната и несимпатичные люди не вызывали прежнего раз­
дражения. Хотя бы на некоторое время я смог забыть о не­
приятных людях, окружавших меня.
На следующий день я покинул эти места. Я так и не про­
чел ни одной из привезенных с собой книг, а вот воспомина­
ние о красной лягушке надолго осталось в моей душе.
Окончательно прикованный к постели, я встречаюсь с ля­
гушкой в сновидениях. Я редко вижу сны в красках, но мне
совершенно отчетливо видится желтое брюшко лягушки и
коричневые пятна на нем в тот момент, когда ее поглотили
волны.

содержание

От редколлегии

.

•..........................................................................

5*

Саид Ихсанулла Хейр. Две жены. Перевод с пушту Ю. Штундера
Вьетнам
Нгуен Чи Хуан- Гудок. Перевод с вьетнамского И. Быстрова ...

7

.

.

.

Афганистан

13:

Индия

Шекхар Джоши. Запах керосина. Перевод с хинди В. Балина . . .
23’
Понгуннам Варки. Песнь плуга. Перевод с малаялам Н. Краснодембской и | С. Рудина [,...........................................................................................................
31
Гурвел Сингх Панну. Его вина. Перевод с панджаби Н. Толстой . .
40
Ахилан. Злой дух. Перевод с тамильского Н. Краснодембской и
|С. Рудина |...................................................................
40
Муниманикьям Нарасимха Рао. Домашнее правительство. Перевод с
телугу 3. Петруничевой.........................................................................................
59
Палагумми Падмаразу. Сны и действительность. Перевод с телугу
3. Петруничевой.........................................................................................
63
Индонезия

Г.
..................................................................................................................................

Ахдиат Картамихарджа. Хамид. Перевод с индонезийского
кофьева

Про­

69

Китай

Ли Ле-вэнь. Разрыв. Перевод с китайского Б. Мастинской

....

83

Ли Ден Сук. История Ен Чхана. Перевод с корейского Л. Артемьевой

90

Корея

Тунис

Обитатель пещеры. Перевод с арабского
О. Фроловой..........................................................................................................................
99'

Мухаммед ал-Марзуки.
"Филиппины

Перевод с английского
И. Подберезского..................................................................................................................
110*

Франсиско Сионил Хосе. Похититель богов.
Япония

Симаки Кэнсаку. Красная лягушка. Перевод с японского Д. Бугаевой №3

СОВРЕМЕННАЯ ВОСТОЧНАЯ НОВЕЛЛА
Сборник переводов.
Выпуск 2.
Утверждено к печати
Институтом востоковедения
Академии наук СССР

Редактор Н. Я. Северина
Младший редактор А. М. Попова
Художник Л. С. Эрман
Художественный редактор И. Р .Бескин
Технический редактор Т. А. П ат ею к
Корректор Л. И. П и с ь м а н
Сдано в набор 4/Ш 1974 г. Подписано к печати
10/VI 1974 г. А-09415. Формат 60X90/16. Бум. № 2.
Печ. л. 8,5. Уч.-изд. л. 8,31. Тираж 30 000 экз.
Изд. № 3353. Зак. 564. Цена 42 коп.

Главная редакция восточной литературы издатель*
ства «Наука», Москва, Центр, Армянский пер.. 2.
Тип. изд-ва «Коммунар», г. Тула, ул. Ф. Энгель­
са. 150.

Цена 42 коп.