[11]
2019
Ежемесячный
литературно
художественный
журнал

Из классики ХХ века

Документальная проза

“Я к вам пишу...”

Статьи, эссе
БиблиофИЛ

Авторы номера

3 Ф С  Сильное — сладкое. Стихи из
книги Колсхилл. Перевод с английского и вступление
Глеба Шульпякова
8 М
 Л Слезы моей матери. Роман.
Перевод с французского Тимофея Петухова
81 Р  К  Стихи. Перевод с
нидерландского и вступление Елены Данченко
86 В Г  З  Макс Фербер. Рассказ
из книги”Изгнанники: четыре долгих рассказа”.
Перевод с немецкого Веры Менис
141 Э Л От начала до финала. Искусство
создания кино по Вуди Аллену. Перевод с
английского Юрия Титова
171 Портрет художника в молодые годы. Из писем
(1908—1936) Олдоса Хаксли. Составление,
вступление, перевод и комментарии
Александра Ливерганта
273 А   М "# Рыцарь надменного
образа
278 Информация к размышлению. Non*fiction c
Алексеем Михеевым
281 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс'рецензии Даши Сиротинской
284

© “Иностранная литература”, 2019

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Л 

Редакционная коллегия:

Л. Н. В  % 
С. М. Г  
А. В. Г (
О. Д. Д
Т. А. И % +
ответственный секретарь

Международный
совет:

В М
Т  В  
М  В 
М  К 
К О
Р  Ч 
Х М
Э    

Общественный
редакционный совет:

Л. Г. Б - 
Н. А. Б  
Е. А. Б 0
Т. Д. В  
А. А. Г 
В. П. Г 2 
Ю. П. Г 
С. Н. З 
Г. М. К5
А. В. М6 
М. А. О -
М. Л. Р 
В. А. С 
И. С. С 
Е. М. С 0
Б. Н. Х 
Г. Ш. Ч6 

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Ф С


[ 3 ]
ИЛ 11/2019

Сильное — сладкое
Стихи из книги Колсхилл
Перевод с английского и вступление Г  Ш 1#

Весной прошлого года я оказался на лекции, приуроченной к 200летию
выхода романа ”Франкенштейн, или Современный Прометей“. Лекцию чи
тала Фиона Сампсон, специалист по творчеству Перси Биши Шелли и автор
книги о Мэри Шелли, вышедшей к юбилейной дате.
И в лекции, и в книге, которую я прочитал позже, меня покорила фор
ма подачи известного, в общемто, материала. Фиона рассказывала о Мэ
ри так, словно хорошо ее знала. Было видно, что вопросы, которыми зада
валась Мэри двести лет назад, были вопросами ее жизни тоже. При этом
автор сохранял дистанцию между героем и читателем, словно ограждая
Мэри от слишком назойливых взглядов. Замочная скважина в ее книге бы
ла закрыта для обывателей.
Когда я прочитал стихи Фионы, стало понятно, откуда взялась эта ин
тонация. Только так и может написать поэт о своем предшественнике:
всматриваясь, но не прикасаясь. Ее стихи тоже были актами познания и
преклонения перед тем, что познанию не поддается. Эти стихи целиком
принадлежали поэзии XXI века, когда мир больше не нужно перекраивать,
подминать под себя или проверять на прочность. Современная поэзия
сталкивается с миром, который сложен и разнообразен, и универсален, и
хорошо изучен, и нужно просто пристально в него вглядываться, чтобы по

© Chatto & Windus, Penguin Random House, 2013
© Г  Ш 1#. Перевод, вступление, 2019

[ 4 ]
ИЛ 11/2019

нять и почувствовать. Когда все поэтические континенты не только откры
ты, но давно разорены, и снова открыты, ничего и не остается, как увидеть
старый мир под новым углом зрения.
Микроскопический сдвиг, углубляющий или расширяющий картину
мира, и составляет меру настоящего поэта. Мир как бы всматривается в се
бя через стихи, а значит, и в человека, ведь человек является его частью.
”Поэзия, — пишет Перси Шелли, — пробуждает и обогащает самый ум че
ловека, делая его вместилищем тысячи неведомых ему до этого мыслей.
Поэзия приподнимает завесу над скрытой красотой мира и сообщает зна
комому черты незнаемого“. Эти слова прекрасно относятся к стихам Фио
ны Сампсон, в которых знакомое часто выглядит как незнаемое. Лучшие
образцы современной поэзии обладают именно этой, высшей поэтической
нравственностью, когда поэтическое ”я“, ”мне“, ”мое“ уравнивается с ”ты“,
”он“, ”она“, ”оно“. Если в стихах XXI века и возможна гармония, то в этом
балансе она и заключается, наверное.

Август в Карсте
На дальних полях
в охапках травы
белеют ульи.
Никто не ходит туда,
никто не забредает дальше разрушенных ферм
по заросшей тропе.
Здесь ты открыл мне свою тайну.
Я помню пустые остовы,
их высвеченные солнцем дощатые стены,
утопающие
в гуле пчел,
пчел, от которых блестит воздух —
жужжание сплетен,
знакомая музыка.

Пчелы зимой
Каждый год
слабое зимнее солнце
пробуждает шмелей от спячки.

Они тычутся и бьются
в стены моего укрытия —
словно ищут нектар
в мягких сосновых волокнах
под облупленной голубой краской, голубой,
как нездешнее небо.
Нехитрая история, но она
способна растрогать нас —
как маленькая весна воскресения
накануне весны.

[ 5 ]
ИЛ 11/2019

Что за чуткий расчет
движет пчелами
вслед усеченной дуге солнца,
пока мы рассуждаем о них?
Пчела Иисус
поднимает золотой венец
над зимним роем.
Сильное
породило сладкое.
Наши темные сердца —
ульи.

Гимн садам Колcхилла
Мирабель
и венгерка —
сливы повисли на ветках
как леденцы,

Твоя рука
блуждает меж веток
спелых слив, увенчанных
насекомыми.
Траченное осами —
сладчайшее;
сливовая
ими отмечена спелость.

Фиона Сампсон. Сильное — сладкое

три сотни леденцов, и каждый
облеплен осами,
которые, словно в обмороке,
повисли на сливах.

Привидение

[ 6 ]
ИЛ 11/2019

Спускаюсь с холма... и вижу себя.
Бледный прозрачный призрак,
блуждающий как фонарь браконьера
то там — то здесь — меж деревьев.
Деревья тоже
похожи на призраков
и выходят на свет
воспоминаний...
Когда я встречаюсь с тобой,
каждый из нас
бросает друг на друга
подобие светящейся тени.
Ты младше меня
и пронизываешь как дрожь,
стоит мне сделать шаг
в сторону дома.

Песни снов
Мечтать о доме
всегда означает мечтать о плоти
Сетка веток.
Запахи —
липа и пыль,
дизель, холод
Ты бежишь через призрачный лес
к дому, который
поднимается
из теней
Твои каблуки
растворяются в сумерках
Дыхание напоминает стон
и заполняет тьму.
Тени захватывают
комнату за комнатой
Где'то
подозрительно рядом

падают на половицы
куски мрамора,
дрррр дрррр дрррр
динг динг динг
динг
Теперь ты
поднимаешься по лестнице —
если бы тусклая симметрия
ее формы
могла обрести язык,
если бы только эти тусклые тени
подсказали слово, которое
ты не в силах вспомнить
Недостижимое нечто
шевелит волосы
на затылке

В летних сумерках
Летними вечерами
воздух загустевает — он оседает,
полки с книгами бесшумно покрываются
пылью — она оседает.
Подобные вечера
словно сходят с книжных страниц
или из наших снов.
Напиши свое имя
на зацветшей пылью крышке стола —
пленке дикой пыльцы.
Сумерек длинный синий стол
и мы, бессчетные пылинки —
крошечные души, отравленные пыльцой
беспокойных снов о себе самих.

[ 7 ]
ИЛ 11/2019

М

 Л

[ 8 ]
ИЛ 11/2019

Слезы моей матери
Роман
Перевод с французского Т 1 П "#

Нужно соединить два факта: что в
самые подлинные минуты ты —
это неизбежно твои прошлые по'
ступки, и что подлинно лишь то, о
чем вспоминаешь.

Ч ' П# '

К

ОНЕЧНО, лучше бросить эту квартиру, бежать из
этих мест. Вот птица, залетела в раскрытое окно и не
смогла найти выход. Всюду перья, на полу, на вещах.
И еще птичий труп. Вещи держатся в памяти дольше, чем ты
думаешь. Вещи порой продолжают пугать. Мы станем пол'
зать, собирать перья и похороним птицу в любимом мною ле'
су, у дерева, от которого так спокойно, у дерева, покрытого
мхом, пахнущим мыльным телом, дерева, на которое можно
вскарабкаться и вдыхать другие запахи, из тех, что, может, и
не знакомы тебе. Ты говоришь, квартира — место для разго'
воров. Ты говоришь, что не примешь мои ласки, пока не ус'
лышишь меня. А еще говоришь, тебя не волнует, напоминает
ли это шантаж. Ты требуешь слов. В слова хочешь верить.

Les Larmes de ma mfre © Editions Zoе, 2003
Published by arrangement with Agence litteraire AstierPеcher
ALL RIGHTS RESERVED
© Т  П "#. Перевод, 2019

Самоходный автомобиль

1. Наиболее выигрышная позиция на старте гоночной трассы (ближняя к
центру стадиона), занимаемая автомобилем, выигравшим квалификацион
ный заезд. (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 9 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

У нас с братьями был целый автопарк железных машинок, и ни'
кто не предъявлял прав ни на какую конкретную, мол, выбрал ее
сам или получил в подарок. Все они переходили из рук в руки да'
же без намека на спор. Но эту чудную привычку делиться ждало
настоящее испытание, когда в нашей коллекции появилась осо'
бая, совершенно исключительная машинка, которой каждый
хотел владеть, и владеть безраздельно, быть единственным ее
водителем, пусть даже понятие “водитель” подходило к ней еще
меньше, чем к другим. Автомобиль этот имел множество отли'
чительных черт, они делали его уникальным и придавали шика,
отчего в наших рядах не раз вспыхивало пламя раздора: он был
больше других, не так реалистичен (высоченные колеса и руль
не по размеру), ярче блестел, но самое главное — был самоход'
ным, то есть в утробе своей скрывал механизм, который заво'
дился торчащим наружу ключом и позволял автомобилю две'
три минуты — невероятно долго, как нам казалось, — ездить
самостоятельно, пока ключ, взведя, зарядив, насытив болид,
быстро'быстро вертится в обратную сторону. Какой простор
для свершений! Автомобиль с поразительной скоростью проле'
тал весь коридор, ударялся о дверь кухни, силился опрокинуть
шкаф, поворачивал в столовую под наши ободряющие крики,
толкался там среди ножек стульев и торшеров, в последний раз
находил просвет, а затем замирал где попало, там, куда приведет
его собственный бег. Тогда можно было все начинать сначала,
заводить механизм и следить за очередным заездом, где всякая
вещь становилась частью ландшафта, а квартира — целой все'
ленной! Если бросить с силой каучуковый мячик, невозможно
угадать его траекторию, так же и тут: ни разу не случалось двух
похожих заездов, отчего между нами началось соревнование,
кто же станет автором самого выдающегося, самого безумного
заезда, — такого, о котором мы будем говорить даже перед сном,
расходясь по кроватям. И так как нужно было постоянно подни'
мать планку, ничто уже не пугало, и самые сомнительные затеи
приветствовались, а потому, когда я увидел, как моя мать лежит
на диване в гостиной, раскинув волосы точно трагическая ак'
триса на жертвенном алтаре, я вдруг почувствовал, что ее голо'
ва может стать прекрасной отправной точкой, выигрышной
“поул'позицией”1, с которой я заткну за пояс обоих братьев, бла'

[ 10 ]
ИЛ 11/2019

гоговевших перед этой женщиной как перед пророчицей, кото'
рую надо остерегаться, дабы, не дай бог, не впасть у нее в неми'
лость. Ползком, в тишине, в какой зреют убийства, я пробрался
к дивану и поставил до отказа взведенный болид на волосы ма'
тери, которая, хоть и мгновенно вскочила на ноги, не успела все
же стряхнуть машинку прежде, чем ключ стал наматывать, втя'
гивать, вбирать в недра механизма волосы, так что оставалось
только ждать, пока все кончится, то есть две минуты — целую
вечность. Мать ничего не пыталась сделать. Лицо ее не нали'
лось кровью, не перекосилось от боли, оно было неумолимо. И
это выражение, это отрицание всех выражений, держалось на
нем, пока мотор болида наконец не заглох. Я вижу, как мать сто'
ит с машинкой в волосах, будто та на присоске, как идет за нож'
ницами, как протягивает их мне и говорит стальным голосом,
который режет сильнее, чем то, что я держу в дрожащих паль'
цах, и совесть моя раздавлена презрением, с каким этот голос
командует: режь. И моя робкая рука над ее волосами; и нужно
стричь у самой головы, там, где творила свое зверство машинка,
там, где видна бело'розовая кожа; и мать моя еще много недель
будет ходить с прорехой в волосах, даже не пытаясь ее скрыть,
выставляя напоказ этот рубец, указывая на меня сперва как на
изверга, потом как на безответственного, дурачка, на которого
и рука'то не подымется, и вообще разве можно на него сердить'
ся?
Например, в ресторане. Можно с жаром отстаивать какую'то
идею, с жаром, потому что убежден, что сам ее разделяешь. На'
ходишь слова для осады, для штурма чужих позиций, подыски'
ваешь обороты поувесистей — мозг фонтанирует фразами. Но
вот катастрофа, если под конец ужина, когда все убедительные
слова расставлены и ты готов возрадоваться своей судьбе, чув'
ствуя, что воплотил себя в них, — катастрофа, если в этот са'
мый миг за соседний столик сядет мужчина или женщина, чье
молчаливое, величественно молчаливое присутствие разом
уничтожит всю идею, которую ты с таким жаром отстаивал и
еще пару секунд назад ручался в ее неоспоримости.

Статуэтка
Почему отец не поставил эту статуэтку в спальню?.. Так бы, за'
сыпая, он мог разглядывать ее, и во сне она была бы с ним. Я
знал, что статуэтка эта очень древняя, что ей тысячи лет и
что она издалека, из Йемена; каменная статуя сантиметров
двадцать в высоту, из которых половина — это пьедестал (у

[ 11 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

фигурки не было ног, либо они скрывались внутри пьедеста'
ла), а две небольшие груди (по разные стороны бюста) указы'
вали на то, что перед нами женщина, о чем невозможно бы'
ло догадаться, разглядывая лишь грубое, схематичное лицо.
Отец имел привычку проводить по статуэтке рукой, когда
шел на работу, она будто делилась с ним спокойствием и си'
лой. Он смотрел на нее торжественно и нежно, и, несомнен'
но, во всей квартире не существовало вещи, к которой он
был бы привязан сильнее. Не до конца постигая глубину этой
привязанности, я понимал ее. Я и сам не раз забирался на
стул, чтобы ощутить под ладонью шершавые изгибы фигуры
из зернистого известняка. И хоть статуэтка была маленькой,
мне она казалась грандиозной, — несокрушимая громада на
комоде в прихожей, на которую большинство гостей не обра'
щали никакого внимания, благодаря чему я мог разделить
всех, кто входил в нашу квартиру, на две категории: на тех,
кто замечал статую, и тех, кто не замечал. К людям первой ка'
тегории я питал симпатию и воображал, что они одарены
высшими способностями. Эта страсть придавать значение
мелочам была во мне всегда, и даже сегодня, признаться, я не
выношу тех, кто не любит кошек, или отказывается сесть на
голый песок, или не желает идти из точки А в точку Б непри'
вычным путем...
Я искал свое бильбоке уже час. Перерыл всю комнату: вы'
тряхивал сундук, рылся в стопках одежды, забирался в шкаф,
под кровать, переставлял книги на полках, залезал в каждый
угол. Нету! Ни следа игрушки, бывшей для меня еще и амуле'
том, или, скорее, волшебной палочкой, способной испол'
нить некоторые желания, если только удастся три, пять или
семь раз подряд (смотря по важности загаданного) поймать
продырявленный шарик на специальное острие. Проходя
мимо комода в прихожей, я вспомнил, что мать иногда убира'
ла туда кое'какие вещи, мои и братьев, те, что записывала в
разряд бесполезных, и они лежали там как в чистилище, ожи'
дая ее приговора или помилования. Сперва я выдвинул верх'
ний ящик, а потом, уж не знаю почему, взялся за нижний.
Поднимаясь, я ударился головой о тот, что забыл задвинуть.
От удара статуэтка упала. Я притащил стул, чтобы лучше ее
рассмотреть: у бедняги раскололась голова. Моя раскалыва'
лась не меньше! Я не мог солгать, скрыть свою вину, я должен
был прямо сказать отцу, какое зло причинил светлой фигур'
ке, и в надежде, что он простит меня, уповать на его понима'
ние, рассудительность. Его возвращения я ждал в прихожей.
Будто огромный пес вцепился мне в лодыжки и не давал по'
шевелиться. Я ненавидел и свою неловкость, и проклятое

[ 12 ]
ИЛ 11/2019

бильбоке, которое, оказывается, способно обезглавить. Едва
открылась дверь, отец сразу понял все: комод, отколотая го'
лова и то, как я мучился, раскаивался, ждал, — все это он по'
нял, но гнев забился у него в висках, забилось пламя, которое
охватывает даже лучших из людей, сжигает их, вселяя свире'
пость пирата или палача, и ярость, которая рассеется, лишь
если вспылить, крикнуть, дать волю рукам. Отец — с бесстра'
стным лицом, но сжав челюсти так, точно хотел их разда'
вить, раскрошить в пыль, — влепил мне пощечину.
Сидя на кровати, я спокойно гладил пылающую щеку кон'
чиками пальцев и с облегчением думал, как хорошо, что все
позади, думал без злобы к отцу, ведь считал эту пощечину не'
обходимой для грядущего примирения.
Боль и печаль скоро пройдут.
Нужно лишь закрыть глаза и заново родиться.
Искру взрыву может дать и шорох ткани! На пороге моей
комнаты, в сером платье, стояла в профиль величественная
и решительная, как герои ассирийских барельефов, моя
мать. Тело ее отказывалось идти дальше, преступать порог
моей комнаты, но голос — тоже из далеких времен, торжест'
венный, торжествующий, — голос ее достигал меня, встряхи'
вал, подымал, голос пронзал мои вены, проникал в меня, до'
водил до судорог, и голос этот с беспечной злобой, с какой
отчитывают и велят наказать презренную челядь, говорил:
“Иди! Иди взгляни, что ты сделал! Иди взгляни, до чего довел
отца! Слышишь?.. Ступай к отцу!” В глубоком кресле с потер'
той красной обивкой, кресле, которое мать считала кошмар'
ным, но, коль скоро оно сопровождало ее мужа с ранней юно'
сти, она в конце концов научилась его терпеть, как терпят
неисправимый изъян (выпирающую кость, родимые пятна,
отвисшую губу, короткие пальцы, плохое зрение), в том крес'
ле сидел отец, подавшись вперед и дрожа всем телом. Он пря'
тал лицо несчастного человека. Почувствовав, что я в комна'
те, он отнял руки. Я увидел лицо мужчины, который плачет,
лицо, каким оно станет через двадцать лет, когда съежатся
глаза, шире лягут морщины, и в каждой клеточке кожи посе'
лится неизбывная усталость и будет иссушать, обесцвечи'
вать, пожирать, но еще я увидел, что он заперт в этом кресле,
будто в стальной клетке с узкими прутьями, с амбарным зам'
ком на дверце, что мой отец — как подопытный зверь, кото'
рого, может, и отпустят, но только когда завершатся все на'
блюдения, и только если пожелает заведующий
лабораторией. Отец не мог вынести того, что ударил меня. И
каялся в этом. Он вымаливал у слез сущий вздор — чтобы они
растворили его отчаяние. И когда я собирался сказать ему, ка'

кой все это пустяк, как сам я во всем виноват и как люблю его,
когда готов был уже броситься к нему на грудь, прижаться,
вдохнуть его запах, вдруг вернулся — так, что не остано'
вить, — тот самый голос, полный злобной радости и торжест'
ва, голос, явившийся воскресить наши муки и довершить
унижение отца: “Теперь, когда ты все видел... Прочь! Исчез'
ни!” И серое платье матери все так же сияло.

[ 13 ]
ИЛ 11/2019

Что ждешь ты от человека, которого приводит в восторг мя'
коть фрукта, или как клонятся подсолнухи, как летит стреко'
за, или цвет лака для ногтей?.. Кому для радости хватает кол'
кости иголок, запаха гиацинтов, человека, который ищет
слова, чтобы не только описать, но и медленно разъять все
это?.. Ты берешь мои пальцы, один за другим, и тянешь их до
хруста. Сгибаешь их. Кусаешь за концы. И, может быть, от
любви — улыбаешься.

В десять лет у меня появилась удочка. Самая настоящая! С
нейлоновой леской, катушкой и черной позолоченной руко'
яткой. Ее подарили мне незнакомые люди, клиентка моего от'
ца, пришедшая с мужем: едва они вошли, оба высокие, краси'
вые, как тут же протянули мне эту удочку, а я не смел ее взять,
не веря, что подарок предназначен мне, не веря, что люди,
которых видишь впервые, могут вести себя как настоящий
Дед Мороз, даже лучше: в Деде Морозе ведь нет того плени'
тельного превосходства, изящных жестов, он не вызывает та'
кого опасения и одновременно притяжения, — эти чувства
росли во мне, но не придавали решимости, а только мучили
меня, и хоть я и старался не выглядеть нелепым, все равно
смотрел на них с чудовищно глупым и смущенным видом. Я
все стоял и смотрел, и мне становилось страшно. С чего вдруг
дарить незнакомому ребенку столь вожделенный, столько
приключений таящий предмет, как эта удочка, которую они
протянули мне в настойчивой милости, и которую я все еще
не смею взять в руки, боясь, что она вдруг исчезнет меж поло'
виц паркета, или скользнет в трещину на кафеле, или улетит,
смеясь над моей глупостью и нерасторопностью?.. Принять
подарок — порой то же, что взять крепость, победить в битве.
Да ведь это тебе... Удочка — тебе... Ну же! Бери... Голос отца че'
канит слоги, он будто говорит с глухим. Отца раздражает, что
я так застенчив, что колеблюсь, ссутулив плечи как бедный
родственник, и до того оробел, что и слова, и само тело стали

Мишель Лайа. Слезы моей матери

Удочка

[ 14 ]
ИЛ 11/2019

моими врагами, или союзниками, готовыми предать меня в
любую минуту, и, хоть никто того и не слышал, я знал, что го'
лос отца говорит еще много куда менее приятных, тайно адре'
сованных мне вещей, которые не нужно произносить вслух,
чтобы их уловить. Я попытался сконцентрироваться, найти
связь, что'то внушающее доверие, вроде алгебраической фор'
мулы или наглядного доказательства, я искал логическое объ'
яснение — а надо было просто поднять глаза и протянуть руку,
ни о чем не спрашивая. И незачем докапываться: чета волшеб'
ников очутилась в нашем доме, с собой у них — удочка, и она
не для моих братьев. Как побороть мнимую безучастность?..
Как превозмочь участь родиться собой?.. Женщина запустила
пальцы мне в волосы, и пальцы ее были мягкими, как шелко'
вые платки моей матери, так что дрожь пробегала от ступней
до макушки, и расставлены они были так широко, что могли
целиком обхватить мою голову. Женщина улыбнулась моей
матери очень странной улыбкой, то есть сперва улыбка каза'
лась самой обычной, но по мере того как она проступала, ши'
рилась, вместо того чтобы замереть на пару секунд, как это
обычно бывает с улыбками, она, оттого, может, что верхние
зубы чуть прикусили нижнюю губу, стала складываться в не'
что другое, да, возможно, в улыбку'упрек... и как знать, может,
эта'то улыбка с тенью выговора и заставила мою мать отвести
глаза — мать, которая никогда глаз не отводила. Но что мне до
ее взглядов!.. В моих руках лежала удочка. Словно звезда. Ме'
шок, полный жемчуга. Я был ее новым хозяином. Все осталь'
ное — неважно. Теперь они могли забыть про меня. Могли
приступать к разговорам (искусство, международные кон'
фликты, социальное неравенство, нищета, экономика, свет'
ские обеды, предстоящие отпуска) — у меня была удочка. Ни'
кто этого не оспорит, никто ее не отберет. Что рядом с ней
велосипед, коньки, бумажный змей, шпага, железная дорога?..
Есть вещи, которые только и ждут нас, чтобы осчастливить.
Мы можем не ведать о них, даже не представлять их себе, и,
возможно, без этой четы я жил бы, не зная удочки и таящих'
ся в ней радостей... В ту ночь я взял ее с собой в кровать. Я
просыпался, чтобы взглянуть на нее, потрогать, убедиться,
что мне она не приснилась, что чета волшебников и впрямь
приходила к нам, что женщина гладила меня по голове, и что
подарок их настоящий. Умри я в ту минуту, я просил бы похо'
ронить меня вместе с удочкой. Чтобы она была со мной там,
где отступают сомнения и решаются судьбы.
На следующий день, на рассвете, мне разрешили пойти
на реку. Одному. И пока мне не исполнилось тринадцать, я
приходил на берег той реки с удочкой, ведром, крючками,

Ты хочешь знать, почему в квартире, где я живу — она, может,
раза в три меньше этой — нет зеркал. Встаешь на стул. Сейчас
засыпешь меня теориями о домах без зеркал. Станешь цити'
ровать книги, где не бывает сомнений... Я уже вижу твои воз'
мущенные губы, твои гневные брови... Ты хочешь, чтобы я ку'
пил зеркало.

[ 15 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

пачкой печенья и литровой бутылью малинового морса, ко'
торый отдавал аптекой и пенился от малейшей тряски. Еще
у меня были резиновые сапоги, желтые, слишком большие,
мать согласилась купить их, и потому я мог, несмотря на за'
прет, перейти реку по мелководью. Чтобы добраться до бе'
рега, я должен был сесть на автобус, который шел мимо на'
шего дома, выйти на последней остановке и идти минут
двадцать. В автобусе я вставал впереди, рядом с водителем,
гордясь своей удочкой, сапогами и тем, что могу один ехать
на реку, и порой, зная, что здесь меня не укачает, я рассмат'
ривал свое отражение в зеркале заднего вида. Пробовал раз'
ные позы. Выражения лица. Экспериментировал до тех пор,
пока не убеждался, что добился истинно рыбацкого вида.
Мне улыбались. У водителей автобусов в руках машина, и
они знают, куда направляются. Необычный шум, запах, вспо'
лохи света, легкое подрагивание, тревожная тряска — они
все замечают, за всем следят, они умеют избежать беды, ведь
у них нет выбора, они сразу и на мушке, и в засаде. Водители
автобусов нажимают на кнопку, и двери открываются, пото'
ки встречаются, пассажиры входят и выходят, мелькают ули'
цы, разбредшихся по салону все меньше. А у меня — удочка,
и я знал, куда направляюсь. Проходя мимо водителя, я не
мог удержаться и говорил: до свидания, мсье, спасибо за пре'
красную поездку, я иду рыбачить. Все разногласия стира'
лись. Мрачные глыбы рассыпались в прах. Жгучая радость
наполняла мою грудь. Мне в наследство досталось счастье,
укрытое от шума и тщеты.
С самого первого раза, едва я пришел на берег и устроил'
ся на круглом валуне, из'под которого торчали щекотавшие
икры травинки, едва я закинул удочку с нанизанным на крю'
чок червяком, я уже знал. Знал, что ничего не поймаю. Что
ни одна рыба не клюнет на мой крючок. А будь это не так, я
бросил бы и автобус, и ведро, и морс, красивший губы свет'
ло'розовой пеной, и удочку. Дома сперва смеялись и шутили
над моими успехами. Говорили, я хожу будить рыбу. Но потом
им наскучили мои пустые ведра и неудачи, которые я по'
прежнему считал несказанной удачей.

Карусель
[ 16 ]
ИЛ 11/2019

Мы любили собираться у районного бассейна, где почти не
было народу из окрестных многоэтажек, и все наши развле'
чения делились на водные (ныряние, прыжки в воду, “бом'
бочки”, морские баталии, водное поло) и сухопутные (бег,
прятки, горка, спортивная площадка) — однако больше всего
нас привлекала карусель'вертушка, по форме напоминавшая
пыточные колеса, входившие некогда в обиход феодальных
замков. Состояла она из деревянной платформы, приподня'
той над землей на несколько сантиметров, и металлического
стержня: стержень проходил сквозь нее и венчался желез'
ным столиком чтобы раскручиваться, когда ты на платфор'
ме; на карусели, если судить по официально предусмотрен'
ным сидячим местам, могли кататься шесть человек, но это
не мешало ловкачам, в числе которых нередко бывал и я, за'
прыгивать на нее “зайцем”. Если раскрутиться посильнее, од'
ни лица краснеют, другие белеют или перекашиваются, одна'
ко чаще мы довольствовались медленным ходом, ведь тогда
самые смелые могли усадить себе на колени девчонок — шаг,
на который и мне изредка хватало храбрости, но храбрости
относительной: Романи, зеленоглазая блондинка, от одного
вида которой сжималось мое сердце, на моих коленях не си'
дела ни разу. Я предпочел не ведать того счастья, каким ода'
рила бы она меня, приняв приглашение, чтобы избегнуть то'
го отчаяния, на которое обрек бы меня ее отказ. Романи
сидела на чужих коленях, а на моих сидели другие девочки.
Так мы кружились, ничем не рискуя.
Время от времени устраивались состязания в скорости.
Кто раскрутится сильнее всех?.. Кто станет царем вертушки?..
Как правило, мы делились на две группы, в каждой от четы'
рех до шести мальчишек (девочки если и поддерживали по
каким'то причинам это безрассудство, то уж ни за что на све'
те не согласились бы участвовать). Отбор в каждой группе
шел так: мы раскручивались до тех пор, пока один из сопер'
ников, зажмурив глаза и корча рожи, не запросит пощады.
Вскоре от группы оставалось по одному претенденту на побе'
ду. Уцелевшие встречались в финале, под гром восхищенных
и ободряющих возгласов, а также насмешек и оскорблений, в
зависимости от того, чьи это болельщики кричат. Особо по'
догревало волю к победе то, что чемпион имел право целых
десять секунд целоваться с любой из зрительниц. Романи
охотно следила за ходом состязаний и имела обыкновение во
время финала достать из своей зеленой сумочки дольку шо'
колада и томно сосать ее, глядя в лакомом трансе на потуги

[ 17 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

финалистов. Шоколад таял у нее на губах, пачкал их, и, что'
бы их облизать, Романи проводила языком по кругу — движе'
ние бесконечной для меня притягательной силы...
Много раз меня объявляли царем вертушки! Я мог поце'
ловать Романи — хотел этого до смерти, — но и тут, из той гор'
дости, под которой прячется робость, я направлялся к дру'
гим девчонкам. Меня распирало от скрываемого желания.
Наконец я решил, что веду себя низко, трусливо, недостойно
царя вертушки, и однажды утром поклялся, что при первой
же победе я — была не была — подойду к Романи и докажу ей
свое расположение поцелуем, полным трепетных чувств. Че'
рез два дня состоялось очередное состязание. Романи была в
числе зрителей. Из группы я вышел легко. Оставался фи'
нальный поединок. Моего противника никто не знал, он был
не из нашего района, заезжий грек (в городе у него жила род'
ня), и вот этот толстяк с веселым лицом, без шеи, сразу заин'
тересовался нашим турниром и захотел поучаствовать. Грек
совершенно не впечатлял. Как он добрался до финала? Долж'
но быть, последние силы отдал, или же остальные участни'
ки, чувствуя мою решимость, не так уж стремились со мной
встречаться. Как же я ошибался! Грек побеждал не случайно.
Он был в финале потому, что никто не мог против него вы'
стоять. Вцепившись в столик пухлыми пальцами, он знай рас'
кручивал карусель, как будто на этой центрифуге чувствовал
себя совершенно непринужденно. Веселость не покидала его
лица. От одного этого тошнило! И хоть карусель крутилась
так, как не крутилась еще никогда, грек — я его скорее ощу'
щал, чем видел — был расслаблен, точно стоял на палубе про'
гулочной яхты, а улыбка у него была точно вытесана на его
дрябловатой коже. Похоже, с таким соперником, поцелую
Романи так и суждено было остаться фантазией, тем более
что у меня уже гудела голова и не было никаких сил подго'
нять карусель, напротив, я мечтал, чтоб она скорей остано'
вилась. Меня ждал позор поражения. И его запомнят. Нужно
было действовать! Что'то предпринять! Казанова в истории
своей жизни пытается отделить искреннюю хитрость от плу'
товства. Уж не знаю, был я простым плутом или искренним
хитрецом, но поняв, что грека мне не одолеть, я подвинулся
вплотную к нему и всадил каблук ему в голень ударом, достой'
ным пера Гомера, то есть эпическим, решительным ударом,
полным моей любви к Романи, отвращения к этой пытке кру'
чением, раздражения от незыблемой улыбки, явившейся не'
весть откуда, чтобы похоронить мои планы. Эффект от вме'
шательства в судьбу превзошел все ожидания: о греке тут же
забыли, и, как ни пытался он протестовать, показывая всем

[ 18 ]
ИЛ 11/2019

на ногу, никто его тарабарщины не понимал. Я стал новым
царем вертушки. Царем'самозванцем! Царем с темным про'
шлым. Ноги мои не гнулись, сердце колотилось, две черных
стены надвигались с боков, все сильней и сильней сужая по'
ле зрения. Не думая ни о чем, ведомый кем'то другим внутри
себя, одолжившим мне свою волю, я подошел к Романи, по'
целовал ее — поцелуй длился явно меньше десяти секунд — и
тут же понял, что обязательно нужно исчезнуть, по возмож'
ности сохраняя достоинство, прежде чем мой царский статус
затрещит по швам и вызовет насмешки. Идти было некуда, и
только пятисантиметровая полоска света впереди, слепящая
точно молния, указывала путь в раздевалку, и дальше в туалет.
И поцелуй Романи, такой вожделенный и такой приторно'
шоколадный, должен был сгинуть над унитазом, пахнущим
хлоркой и мочой.
Однажды я забыл ломтики моркови на дне кастрюли, и они
превратились в черное смердящее месиво. И на дне той каст'
рюли, которую я решил во что бы то ни стало спасти и терпе'
ливо отдраивал, меняя губки с упорством маньяка, на ее те'
перь тусклом, исцарапанном, исполосованном дне я вижу то,
что меня вполне устраивает, то, что проступает там и дро'
жит — неверный призрак моего лица.

Слезы моей матери
Когда я родился, мать разрыдалась в истерике. На фотогра'
фии, где она вместе со мной, через несколько минут после ро'
дов, ясно видно — несмотря на уже накрашенные губы, на
жидкую пудру, уже покрывшую щеки, — видны ее заплаканные
глаза. Моя мать плачет. Плакала. Слезы моей матери. Рожде'
ние слез. Уж не помню, кто сказал, глядя на фотографию: “пу'
гающий поток”. В карманы шелковой ночнушки мать сунула
кое'какую мелочь, и едва ребенок, то есть я, появился на свет,
еще прежде чем взглянуть на меня, прежде чем узнать, краси'
вый ли у нее родился малыш, здоровый ли, без уродств, без
врожденных дефектов, она, должно быть, запустила руку в
карман и вынула косметичку. Наверное, водила помадой по гу'
бам. Наносила на щеки жидкую пудру, не обращая внимания
на то, что вышло только что из ее живота, освободившись на'
конец'то от груза, с которым всюду приходилось таскаться: на
улице, на лестничной клетке, с ним засыпать и с ним просы'
паться, три кило восемьсот граммов детской плоти мужского
пола, от которой ей так и не отделаться никогда, несмотря на

[ 19 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

детские сады, нянек, разъезды за рубежом, несмотря на моего
отца и на все его терпение. Истерика, должно быть, случи'
лась сразу, стоило матери накраситься в первый раз, впустую,
потому что все потекло, пятная ее гордость, и на несколько
секунд лицо ее сделалось лицом сумасшедшей, а тело напряг'
лось, стало биться в корчах, будто веревки тянули ее в разные
стороны, силясь четвертовать, одолеть ее яростное тело, так
что в другое время, лет на сто пораньше, почли бы за счастье
ее сфотографировать, чтобы украсить снимком серию оттис'
ков, какими подкрепляли свои туманные теории тогдашние
психиатры, — а сегодня мы глядим на эти изображения, и нам
не по себе от пугающей красоты их подопечных, красоты то'
го, как хрипят они и вздыхают в бреду, как дрожат их мышцы.
Потекший макияж, должно быть, обнажил бледные щеки ма'
тери, женщины твердой и умной, но беспомощной перед ли'
цом обстоятельств, неспособной прогнать одержимость, ко'
торую надеялась исторгнуть в слезном потоке, — верно,
одержимость была куда более тяжким и скрытым грузом, чем
ребенок в животе; с ним'то хватило обычных схваток. Если
крики в роддомах слышатся часто, ведь женщины терпят там
страшные муки, прежде чем, счастливые, падают без сил, то,
когда билась в истерике моя мать, к этим крикам наверняка
примешивался змеиный хрип, изрыгающий проклятия, не'
возможные и невообразимые здесь, как взрывы снарядов. Все
это длилось, наверное, минуты две. Никто не смел проронить
ни слова, когда она накрасилась во второй раз, особенно
врач, знавший эту женщину еще по двум предыдущим ро'
дам, — красота других женщин казалась смешной рядом с ней,
а глаза ее порой сверкали таким темным гневом, что не было
надежды урезонить ее или найти компромисс. Отец, по ее на'
стоянию, ждал в другой комнате, безо всяких цветов, потому
что она терпеть не могла эту агонию в вазе, от одного запаха
ее воротило, как от трупного смрада. Ждал, пока она сама
придет к нему. Старший акушер, с упорством курантов повто'
ряя, что делать, счел нужным сообщить моей матери, что, ес'
ли отец тоже будет присутствовать, ей будет легче, и он мог
бы пойти позвать его. Этот любезный юноша тут же узнал,
как ум, злость, коварство и поразительное превосходство су'
ществ, о которых прежде и не догадывался, могут явить сло'
ва, которые хлещут по коже огненной плетью и на вечную па'
мять, непроходящими рубцами высекают на ней, что, прежде
чем предлагать всякий бред, надо понять, с кем имеешь дело,
с кем говоришь, понять, что ни одна женщина не равна той,
что была до нее и будет после.
Эту фотографию не вставили в семейный альбом.

[ 20 ]
ИЛ 11/2019

Каких только фотографий не было в наших альбомах —
только не эта. Мне было семь. Карточка выпала из конверта,
где валялась среди старых открыток. Кто'то подобрал ее и
сказал: “пугающий поток”. Мне не вспомнить теперь, был го'
лос женским или мужским: он был бесполым, ни низким, ни
высоким, ни торопливым, ни медлительным, точно это был
голос призрака, и он произнес лишь “пугающий поток”, два
слова безо всякого выражения, уверенный, что владеет неос'
поримой истиной; беспристрастный голос, как у свидетеля,
который наблюдал аварию с балкона, а теперь уверенно отве'
чает на вопросы следователя. Слова “пугающий поток” пуга'
ли своей точностью. И прежде чем кто'то успел, или, будем
честны, попробовал бы ей помешать, мать взяла фотогра'
фию двумя пальцами и с улыбкой, поражающей спокойстви'
ем и жестокостью, заключила: “Нечего глупости говорить”.
И разговор пошел дальше, будто ничего (ни бесполого голо'
са, ни маминого “без глупостей”, ни резонных вопросов по
поводу невесть откуда вывалившейся фотографии) и не бы'
ло, будто голосу матери, ее искусности, обаянию в такие не'
приятные минуты, когда рождается или обостряется любо'
пытство, всегда удавалось не дать тишине повиснуть, а то и
мигом заткнуть любопытству рот. Слова заслоняют слова, вы'
черкивают их, стирают. У моей матери они умели завлекать,
уводить силой и запирать неугодные мнения в клетку, под за'
мок. А я слушал лишь, как стук шагов удаляется от комнаты и,
стараясь отогнать все лишнее — смех, споры, комплименты,
анекдоты, — слышал, как открылась дверца шкафа, подня'
лась, а затем опустилась крышка мусорного ведра, дверца
шкафа закрылась, и шаги матери зазвучали все ближе, мать
возвращалась к нам, избавившись от снимка, из'за которого
не только родня или какой'то разумный круг, но по неосто'
рожности и случайный знакомый, всякий дурак мог что'то
начать расспрашивать, пытаться постичь тайну “пугающего
потока”. Она вернется, и в ее руках не будет ничего. Когда я
открою глаза и взгляну на нее, руки будут пусты, и ничто не
выдаст содеянного. Вот уже второй раз я приговорен, я из'
гнан ею, она приговаривает виновника пугающего потока,
заморыша'сынка, которому самое место в мусорке, мелкого
самца, недостойного внимания, и никак не объясняет приго'
вор. Мать подошла к кружку гостей. Мать шутит, порхает с
одного гостя на другого, мать собирает улыбки и со взрос'
лых, и с детей, мать надевает сверкающую маску, пышущую
солнцем, и ее восхитительные губы золотят тончайшей чув'
ственностью каждое слово, дарят ему жизнь и плоть. Она
сияет, и ее возводят на трон. Никто не сравнится с ней красо'

той. Я ждал, что ее взгляд остановится на мне, что она скажет
какие'то слова мне, мне одному, одно теплое, ласковое слово
прогонит трагедию прочь, рассеет мой испуг, но моя мать —
мать'пчела, мать'медосборщица — не замечала меня, отодви'
гала, выталкивала за пределы своего поля, и я, как фотогра'
фия, не существую, выкинут прочь, в черноту мусорного вед'
ра, вместе с окурками и бумажными полотенцами, с
кофейной гущей и пакетами из'под молока, вместе с очистка'
ми и крошками.

[ 21 ]
ИЛ 11/2019

Знай ты все, какие ношу для твоего удовольствия, маски.
Знай все фальшивые улыбки, фальшивые слова мои. Знай ты
все это, ты испугалась бы и бросила меня одного. Я ужинаю с
твоими друзьями. Травлю анекдоты, чтобы они улыбались. Я
не прячусь. Я ускользаю. Все говорят друг другу, отличный
был вечер. Я ничего себе не говорю. Для твоего удовольствия
я одеваюсь в чужие костюмы. Костюм фанфарона. Костюм
эстета. Костюм боксера. Во мне нет ни нахальства фанфаро'
на, ни брезгливости эстета, ни силы боксера. Я могу только
надевать их костюмы. И только для твоего удовольствия.

Может, скалистый берег обвалился? Или кто'то нарочно ре'
шил поставить их здесь? Понятия не имею. Тот, кто придумал
сделать качели на пляже, наверняка уже умер: железные стол'
бы все в ржавчине, цепи тоже. Кое'где остались следы красной
краски, но деревянное сиденье давно почернело. Сбросив оде'
жду, натянув плавки, сперва я бежал качаться что было сил, ста'
раясь взлететь как можно выше, тянулся ногами в небо, так,
чтоб проткнуть его насквозь, дотянуться до самого верха, кос'
нуться, погладить, а вышина все уплывала из виду, ускользала от
пальцев ног, небесная высь — как плащ равнодушного гиганта,
она колыхалась, виляла из стороны в сторону, легко увлекая с
собой пляж, скалистый берег, море и всю их необъятность. Эта
утренняя радость ни разу не подводила меня. А потом, с легким
сердцем и мокрым от пота телом, я подбирал упавшую кепку и
просто сидел на качелях, попе было больно, на ягодицах отпе'
чатывались полосы, но я мог сидеть часами, радуясь судьбе и
глядя вдаль сколько хватало глаз, удивляясь, как приятно гля'
деть вот так в самую даль, ничего не желая, молча, то есть так,
что ни звука, ни мысли не пронесется в голове, одна мирная
пустота, но для этого надо было сидеть тут, на качелях; нигде
больше мне не удавалось найти или вернуть то чувство опусто'

Мишель Лайа. Слезы моей матери

Качели

[ 22 ]
ИЛ 11/2019

шенности, неведения, в котором ничего не ждешь, даже когда
мать своим роскошным голосом — манерным, как у редкой пти'
цы, больше уместным во время антракта в опере, где, сойдясь,
заводят живой и умный разговор о спектакле, и вдруг над всем
этим блеском и начитанностью голос — пускай даже громкова'
то, резковато — роняет столь верную реплику, столь чистый
бриллиант, что после любые слова кажутся пустыми стекляш'
ками, — и вот этим голосом мать командовала с утра, раздавая
нам по паре бутербродов, начинку для которых мы сами выби'
рали за завтраком, если это можно назвать “выбором”, ведь мы
называли ровно те же ингредиенты, что называли и вчера, и
наверняка назовем завтра, в силу возраста, когда удовольствие
доставляет то, что уже знакомо и повторяется без конца. Пять
лет подряд десять дней мы проводили на море, на юге Италии,
и все десять дней почти не покидали пляжа, того пляжа с каче'
лями, который стал нашим, и где, видимо, никогда не было на'
роду, потому что я не помню ни одного раза, чтобы мне прихо'
дилось делить качели с другими детьми. За спиной у нас был
крутой берег. Я смотрел на него с вызовом. Хотел бы я, чтобы
качели подняли на него, поставили на краю пропасти, вкопали
опоры в землю для устойчивости, чтобы ни одна буря, ни одна
злая душа не смогли ее сдвинуть, хотел бы я, чтобы чей'то голос
сказал, как само собой разумеющееся: а не поднять ли качели
наверх, — и чтобы эта безумная мысль звучала не безумно, а, на'
против, умно и рассудительно. Сколько удовольствия и страха
пролетать то над землей, то над бездной, слушая, как качель'
ный скрип падает вниз, а потом рождается снова, и как будора'
жит этот скрип, риск поломки, и сосет под ложечкой от ярост'
ного скрежета, который холодит душу, но все ж не до дурноты!
Каждый пролет — ожидание смерти, потом смерть, и опять все
заново: трепет, испуг и щемящий страх. С отцом и братьями мы
смогли бы затащить качели наверх. Но голос все не звучал. Ни'
кто не произносил волшебных слов, и качели оставались там
же, на своем месте, навечно.
Если я и заходил в воду, то совсем ненадолго, на пару греб'
ков, поболтать ногами, и скорее за тем, чтобы приятнее было
вернуться к качелям, прислониться к железным опорам, вды'
хать запах кожи, воды, железа и солнца, не замечая, как течет
время, растворяясь в этом запахе, от которого казалось дивным
все вокруг, — так, например, я мог любить песчинку за то, что
она есть, и этого мне хватало. Мои братья обожали купаться,
кричать, бросаться мячом, забираться друг другу на плечи, при'
думывать состязания, задерживать дыхание, давиться от глупо'
го хохота, обрывки которого доносил до нас ветер. Мать, лежа
в шезлонге, читала книги по философии, отец, сидя на полотен'

[ 23 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

це, — специализированные журналы, где разбираются конфлик'
ты на нашей планете, и даже здесь, вдали от тревог, телефонов,
расспросов клиентов, ничто не могло разгладить две уже глубо'
кие морщины, которые под углом поднимались от верхних кон'
цов бровей и пересекались тремя сантиметрами выше, отчего
на лбу у отца был всегда начерчен задумчивый треугольник, и да'
же спал он, казалось, в плену тяжких дум. Я же довольствовался
качелями, раскачиванием. Десять дней — как вечность, где хва'
тало всего и ничто не досаждало. Мой мозг сбрасывал с себя все,
и я любил эту его наготу. Голышом, на пляже, качаясь на каче'
лях, я жил в ином времени, где нет ни угроз, ни падений, ни ям.
Кроме того дня, когда мы уезжали насовсем и мне предстояло
совершить подвиг самообладания, чтобы не заплакать, вернее,
не рухнуть в рыданиях, не дать им завладеть мной, ввергнуть
мой разум в вечное, быть может, безумие, тогда как двум моим
братьям нечего было скрывать, ведь их веселье найдет себе но'
вые формы, ничто для них не кончалось, не гибло, так вот, кро'
ме того мига, когда все оборвалось и когда меня ранило каждое
слово, я не нахожу на том чистейшем полотне ни единого пят'
нышка, те пять раз по десять дней на юге Италии влили в мою
душу эталон покоя и привили мне лучшее умение радоваться,
которое не истерлось до сих пор. Уже вечер. Неподалеку от ка'
челей сидит маленький мальчик, младше моих братьев, младше
меня, у него синее ведерко, пара пластмассовых игрушек, и он
строит башню из мокрого песка. Откуда он взялся? Прежде не
приходил. Он один, но не боится. Ему есть чем заняться. У не'
го — башня. Он ее украшает, и не только прорезывает веточкой
окна, двери, каннелюры, бойницы, но еще и выводит по ней, ак'
куратно, с удовольствием, орнаменты и арабески. Временами
он вдыхает порывы ветра, отчего кожа на груди натягивается
так, что видны ребра, обхватывающие грудную клетку. Когда он
оглядывается на меня, я улыбаюсь, одобряя узоры, предлагаю
ему новые, и мы понимаем друг друга на молчаливом языке дет'
ских жестов. Ни тени соперничества между нами. Мы ни о чем
друг друга не спрашиваем. Смысл нашего существования сведен
к тому, что мы два существа, которые — здесь, и не задают вопро'
сов. Нас это устраивает. Нам это нравится. Вскоре появляются
мои братья. Смотрят на мальчика, говорят “привет”, улыбаются
ему, потом низко наклоняют головы, смотрят на искрящуюся
башню, на меня, и изящный, мощный удар ноги вспарывает пес'
чаное золото ее стен. Неумолимый удар. Сокрушительный. Бра'
тья смеются и бегут к воде. И я смеюсь, примешивая к их смеху
свой. Я смеюсь, поддавшись волнам их хохота, а мальчик с хруп'
кой грудью уходит. Не оборачиваясь. С ведерком на плече. По'
ходкой малыша. Робкой. Нетвердой.

[ 24 ]
ИЛ 11/2019

Ты говоришь, это важно — узнавать, как растут кактусы, как
разводить кроликов, какие прожилки у листьев, чем тошнит
кашалота, важно заучивать писателей, композиторов, подни'
маться в горы, зарываться в песок, собирать амулеты, важно
понимать, как устроены часы, и играть в индейцев. Ты гово'
ришь, это важно — говорить с тобой и целиком отдаваться сло'
вам. А еще говоришь: только ничтожества молчат и прячутся.

Квадратная комната
Она не хотела, чтобы мы входили туда. В ее комнату. Ее каби'
нет. Квадратная, уставленная книгами, из мебели только крес'
ло красной кожи и очень длинный низкий столик, и на нем —
китайская пиала и черная ваза с букетом искусственных орхи'
дей, которые мать несколько раз в неделю надушивала пульве'
ризатором. Отец входил в комнату, только если мать просила
его что'то сделать, и то сперва спросив разрешения. То есть
обычно не входил. Что до нас, то мать убила бы каждого, кто
посмел бы переступить порог. Мои братья никогда не заговари'
вали о квадратной комнате, они не замечали ее, забыли о ней,
не удостаивали ее ни взглядом, ни словом, так что я не знал,
приписывать это их безразличию или благоразумию. Я же,
проходя мимо квадратной комнаты, всегда невольно замедлял
шаг. И даже когда нарочно решал пройти быстрее или пробе'
жать, уже на подходе к комнате сбавлял скорость, сдерживае'
мый какой'то силой, рукой, упиравшейся мне в грудь: эта рука
не давала мне бежать, а то и заставляла идти до моей комнаты
в обход, через всю квартиру. По невнимательности или нароч'
но, но иногда мать оставляла приоткрытой дверь в свой храм,
и я часто видел ее, как она сидит в кресле, вытянув ноги или по'
добрав их под себя, и читает, вечно читает, будто книга, кото'
рую она держит в руках, способна вырвать ее из этого мира и
унести прочь, в иной, специально для нее созданный мир, мир
для меня закрытый, будящий во мне восхищение и ревность,
мир, которому под силу стереть для моей матери время, город,
телефонные звонки, хвалу и ругань простых смертных. Через
щелку я мог наблюдать за ней минут двадцать'двадцать пять
так, что она не замечала моего присутствия, что было и забав'
но (я видел мать, а она меня нет), и очень досадно (я понимал,
насколько бессилен привлечь ее внимание и соперничать с тем
высшим присутствием, которое сподвигло ее возвести этот ал'
тарь, закрытый для невежд и простых смертных и доступный
лишь ей, которого не запятнать моему нежному, скользящему
по ее коже взгляду). Замерев, я восхищенно смотрел, как быст'

Например, пока едем в поезде. Я могу говорить про то, что
интересует, захватывает тебя, на тему, которая и за всю
жизнь тебе не наскучит. Говорю не смолкая и толково, ведь
полагаюсь на свои чувства. Мои чувства никому ничего не
должны. Вот в чем сила. Это вам не ум. Итак, ты слушаешь.
Но вдруг — то, чего ты и представить не могла: слова мешают'
ся у меня во рту, тело дрожит, кровь идет носом, кости стучат,
и весь мир злит меня, и заплетается язык, и губы хлопают без
толку, и зубы стучат, и наконец повисает тишина, болезнен'
ная, мерзкая тишина, что ложится как тело на операцион'
ный стол, отдаваясь в незнакомые руки. И все молниеносно,
за пару секунд. Затем — страх заговорить снова, и много дней
подряд страшно, что не договорю фразу, не докончу слово —
оно докончит меня; страшно сказать простейшие вещи, на'
пример, купить марки у почтового служащего или килограмм
артишоков у зеленщика. И с этим страхом жить.

Нож для мяса
Как забыть тот резкий перелом, когда день за днем мой голос
стал чудовищно искажаться: то делался тоньше, то толще, ло'

[ 25 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

ро бегают ее глаза по странице, завораживая своим энергич'
ным движением, и слова под действием какой'то силы ожива'
ют, обретают плоть, выскакивают из строк, из книги и прони'
кают в глаза матери, проходят сквозь них и растекаются по
ней, бегут по жилам, слова как жизненный сок, который пита'
ет ее и ее яростную красоту, и улыбку, которую я силился разга'
дать, и укрепляет ее ум, по крайней мере ту самую жесткую, ви'
димую грань ума, которая так легко смущает, карает и
принижает тебя. В одном я убедился: без этих слов мою мать
ждали бы отчаяние и монастырь. Я думал о двух канистрах с
бензином на полке в гараже, о куче спичечных коробков, кото'
рые отец покупал в киоске у дома, на них печатали костюмы на'
родов нашей страны. Смогу ли я так накачать душу злостью, что
подожгу книгу и заброшу в ее библиотеку?.. Решусь ли напасть,
ринуться в атаку на исступленные песнопения, что сменяют
друг друга в квадратной комнате?..
Когда мать замечала меня через щель, на несколько се'
кунд ее взгляд тревожно замирал на мне, но вдруг, как чудес'
но кружащийся волчок обрывает свой танец, наткнувшись на
преграду, напряжение исчезало, стоило взгляду распознать
назойливую помеху вроде паразита, то есть меня. И я убегал
со всех ног.

[ 26 ]
ИЛ 11/2019

мался посреди фразы или даже слова, падал в басы, взлетал до
писка, причем всегда невзначай, не давая опомниться, проду'
мать стратегию боя, будто нарочно, чтобы застать жертву врас'
плох, вцепиться в горло прежде, чем она вскинет руки, проду'
мает план обороны, схватит шест и пройдет над пропастью,
совладав с разбалансировкой? Перехватить звуковые анома'
лии мне не удавалось, как ни старался я обуздать тембр голоса,
чтобы не пришлось замолчать навсегда и выражать чувства
только улыбкой и мимикой, поневоле сводя весь их бесконеч'
ный спектр до двух гротескных категорий: “хорошо” и “плохо”.
В классе причуды моего голоса порой вызывали смех и издева'
тельства, особенно среди девочек, это они в основном хихика'
ли, хотя и были глубоко возмущены, — видимо, считали спра'
ведливым так наказать невежу, который выставляет перемены,
одолевающие тело подростка, в комическом свете, когда надо
подавать эту ломку как нечто мужественное, героическое, как
ее понял один мой одноклассник: после физкультуры, в душе,
ставшим обязательным из'за предписаний, а также из'за наше'
го учителя, армейского офицера, для кого гигиена и предписа'
ния были непреложными столпами, которые был неспособен
поколебать ни один довод ученика, то есть младшего существа,
чье низшее положение в иерархии обязывает подчиняться, —
так вот, тот одноклассник, который был рад обязательному
душу, предписаниям и их безоговорочному исполнению, выпя'
чивал грудь, расправлял плечи, вскидывал голову и все расха'
живал по раздевалке, чтобы все могли лишний раз оценить впе'
чатляющую черную поросль, пробившуюся у него внизу
живота над членом, — темные дебри, они будто глумились над
нами, указывая на дистанцию между ним и остальными, напо'
минали о нашей доле “неполноценных”, мелюзги, голодран'
цев. Я бы дорого дал за хотя бы толику самоуверенности и по'
шлого щегольства того одноклассника, а он был просто
гориллой, и его забавляло, — когда он открыл для себя мир от'
рицательных приставок, — называть нас не гладкошерстными,
а гладко'бесшерстными.
И мы смеялись.
Вечером, когда все собирались за столом, чтобы поужи'
нать сбалансированной пищей, которую готовила мать, лом'
ка эта в какой'то момент становилась мучительной, и не по'
тому, что все улыбались, едва мой голос подводил меня,
точно упавшая на пол монета, точно лопнувший трос — я и
сам был рад улыбнуться вместе со всеми, — но из'за того не'
предсказуемого мига, когда мать вдруг снова делалась серьез'
ной, ее верхняя губа чуть подрагивала, крылья носа втягива'
лись больше обычного (и тоже слегка дрожали), и,

обернувшись к отцу, она говорила голосом, не терпящим воз'
ражений, загоняющим в угол и, как кувалда, несущим боль:
“Дорогой, сделай так, чтобы он замолчал!”.
И я молчал.
Но, раздираемый стыдом и злобой, уткнувшись взглядом в
столовый нож, внутри я впервые беззвучно кричал от ярости
и жажды мщения. Потом крики затихали в голове, по мере то'
го как нож рос, занимая в ней все больше места, вытесняя мои
муки. Под накрывшей меня вуалью тишины я слышал лишь,
как гладко, беспрепятственно, уверенно скользит нож, я чувст'
вовал легкость, с какой он рассекает податливое мясо, и хотел
быть этим ножом, его лезвием, иметь его остроту, блеск, спо'
собность ранить, расчленять, сечь, убивать, — тогда я поднял'
ся бы со скатерти, взлетел незаметно от всех, и в тот миг, когда
мать приоткроет рот, чтобы произнести свой приговор, я
скользнул бы сперва меж ее непререкаемых губ, затем между
скрежещущих зубов, затем раздвинул бы ей челюсти и в ту се'
кунду, когда она была бы готова закричать (зовя на помощь
или чтобы напугать меня), точным движением фокусника от'
сек бы ее красивый розовый язык, и он упал бы на тарелку,
сперва дергаясь, как извлеченная из воды рыба, но быстро за'
мер бы, безжизненный, теряющий цвет и спесь, сморщенный
как вареная плоть, которую, едва она засохнет, станет бесцвет'
ной падалью, привычным жестом кинут псам.

[ 27 ]
ИЛ 11/2019

Я не тухну! Могу писать жалобы, могу — рекомендательные
письма. Могу все силы положить, защищая книгу или челове'
ка. Могу советовать, утешать, смеяться, язвить. Могу всту'
паться яро, а могу умно. Могу исполнять профессиональный
долг, могу — домашние обязанности. Могу без отвращения
листать каталоги турфирм. И даже могу, не бледнея, заказать
два авиабилета на “полные сказочных приключений выход'
ные в городе дожей”.

Он заворачивал их в мешочек и клал в карман. У нас дома не
было дартса, только два дротика: красный и зеленый. Без мало'
го два года подряд, примерно раз в три недели, мы уходили
вдвоем с отцом, без братьев и без матери. Мы направлялись за
город, на север, в один из окрестных лесов. Весть об очеред'
ном лесном побеге всегда радовала меня, даже когда что'то на'
валивалось на плечи, едва захлопнется входная дверь, будто дух
нечистой совести пытался растравить меня, но его всегда уда'

Мишель Лайа. Слезы моей матери

Дротики

[ 28 ]
ИЛ 11/2019

валось стряхнуть, ринувшись вниз по ступеням многоэтажки,
чтобы, запыхавшись, успеть на пару секунд раньше лифта, и то'
гда можно было сыграть в лакея: открыть отцу дверь и учтиво
протянуть ладонь, куда он непременно клал монетку. Весь путь,
едва усевшись за руль, мой отец улыбался, будто эта ведущая в
лес дорога в любую погоду, в любое время года умела (в отличие
от предписаний врачей, к которым он иногда неохотно ходил)
утешить его и сбросить любую усталость и грусть, развеять
тщету дней, все пошлости и противоречия. Мы всегда останав'
ливались в одном и том же месте, парковали машину под буком,
который стоял чуть в стороне и нависал над дорогой. Отец шел
впереди, и я радовался его легкомыслию, мудро вытеснявшему
политические кризисы и биржевые индексы, которыми он па'
ру раз вяло попытался меня увлечь. Стоило зайти поглубже в
лес, подальше от душных правил и тоскливых норм, и мы, как
два безумца, две мартышки, двое восставших против приличий
пинали древесную кору, рвали мох, нагребая кучи, подкидыва'
ли листья над головой, бегали, горланили песни, свистели в
тростинки, разевали рты, чтобы все проглотить, ногами рисо'
вали на земле узоры, придумывали опасности, врагов, сраже'
ния, тварей, которых надо победить, и других, которых спасти
(даже не зная, кто это, я различал гарпий, единорогов, феник'
сов, грифонов, сфинксов и прочих тревожащих воображение
существ), мы призывали лесных духов, даря им наш смех, мы
рычали и выли, пока не загудит голова от крови в висках, за'
ставляя прерваться, чтобы чуть'чуть успокоиться, перевести
дух. Сидя на ветке, мы слушали здешние звуки, подпускали их
поближе, давая околдовать нас, но не полностью и не надолго,
и, прежде чем они станут невыносимы, прежде чем подкрадет'
ся беспокойство, отец доставал из мешочка два дротика и, по'
махав ими передо мной, давал выбрать, красный или зеленый,
а затем называл или указывал взглядом на первую цель. Мы бы'
ли ловчее пиратов, удачливей заядлых картежников. Наши
дротики вонзались в шишки, стволы, пни, коряги, наросты,
развилки веток, как правило попадая в назначенную цель. Так
мы шли от цели к цели, с приключениями, где промахнулись,
кряхтя, где попали, пока не подходили к небольшому хутору с
четырьмя лиственницами по углам и домом, с трех сторон об'
шитым дранкой, служившим, видимо, еще и постоялым дво'
ром, судя по старинной вывеске со схематично нарисованной
кроватью и столовыми приборами. Мы редко встречали здесь
посетителей, и, даже когда они были, — такое случалось всего
раза три — они тут же куда'то испарялись, по крайней мере на
время нашего визита. Обычно хозяйки дома (Флорен и Режин)
были одни. Встречая, они сжимали нас в объятьях, будто род'

Столько слов, без которых лучше бы обойтись. Их говорят
то там, то тут, их пишут где попало в уже бесполезных газе'
тах, на безобразных афишах, красивых, лишь когда их рвут.
Мерзость и похабство расселись по шпилям и царствуют без'
думно, с недавних пор они пугают и злят тебя.

Орхидеи
Я ушел из школы посреди дня: острая боль скрутила живот, и
я чувствовал только страх и запах своего обильно потевшего
тела. Недавно одного нашего одноклассника прооперирова'
ли, хирург достал у него из живота комок волос, зуб и кусок

[ 29 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

ных, близких людей, которых заждались. Поили нас, приноси'
ли, смотря по сезону, сливы, смородину, чернику, абрикосы,
вишню, яблоки, груши, а иногда даже землянику, ее я по одной
давил губами, глотая не сразу, а наслаждаясь тем, как тает во рту
то, что я без колебаний нарек — страдая, как и все дети в таком
возрасте, тягой к преувеличениям — лучшим в мире вкусом. Я
любил этих матово'бледных женщин c крутыми бедрами, в тес'
ных блузках, любил слушать их простой голос, когда они рас'
сказывали мне сказки про животных или сочными словами
описывали цветы и растения, которые выращивают. И хоть
они и были очень похожи (те же тонкие пальцы, мягкие губы,
та же походка и веки, моргающие так же мелко и неожиданно),
сестер в них, на мой взгляд, выдавала в первую очередь грудь,
и, утолив жажду, я ждал одного: когда отец удалится с одной из
них, чтобы я смог вытянуться на скамье, положить голову на
колени к Флорен или Режин и, прикрыв глаза, на грани сна, со'
зерцать над собой, точно небесную плоть, бугорки ее сосков, и
этот закуток ни с чем не сравнимого блаженства я не стал бы де'
лить ни с кем. А тот высший миг, когда Флорен или Режин на'
клонялась, чтобы взять что'то со стола или поставить обратно,
и их груди касались меня, ложились на лицо в сладостном уду'
шье? Все это (момент ожидания, нависшие надо мной груди, их
прикосновение, рассказы) приводило меня в состояние бла'
женного покоя, в котором не было ничего, кроме радости жить
и желания, чтобы жизнь продолжалась. Голос отца, спускавше'
гося со второго этажа, возвращал меня к действительности. И
она была еще слаще. Еще желанней. Провожая, Флорен и Ре'
жин целовали нас. На обратном пути к машине мы не шутили,
шли молча. Я не смотрел на отца, а отец не смотрел на меня. И
только каждый из нас держал в руке горячую, дрожащую руку
сообщника.

[ 30 ]
ИЛ 11/2019

уха, и теперь когда я клал руку себе на живот и прощупывал
его, то был уверен, что чувствую, как что'то даже не органи'
ческое, а металлическое (болты, кольца, ремешки от часов,
монеты, гайки) катается по моим кишкам, прокалывает их,
пачкает ржавчиной, заражает самой страшной заразой, пред'
вещая смерть от отравления, которой, возможно, еще удаст'
ся избежать, если прибегнуть к чревосечению, — это слово я
запомнил, когда в Риме благодаря связям отца мы смотрели
картину Орацио Борджанни, изображавшую мученичество
святого Эразма. Из класса я уходил с твердой уверенностью,
что мне, чтобы спастись, придется пережить такие же муки.
Я видел святого Эразма, как он лежит на спине со вспоротым
животом, руки связаны вдоль тела, видел троих палачей, ста'
рательно наматывающих его кишки на ворот, метры крова'
вых внутренностей, контрастирующих с бледностью мертве'
ца, хотя он еще жив, хотя рот его взывает, хотя почерневшие
ладони тянутся, будто силясь сдержать боль, терпеть ее даль'
ше, а может, победить ее. То, что убивало его, продлит жизнь
мне. Эти выдумки, рожденные и фантазией и нутром в рав'
ной мере, длились недолго: двадцать минут пешком под яр'
ким дневным солнцем, небо, усеянное стайками скворцов, —
и выдумки растаяли без следа.
Дома никого не должно было быть.
Едва я вошел, скользнув указательным пальцем по йемен'
ской статуэтке, как услышал вздохи, мелкие всхлипывания,
будившие сразу и тревогу, и любопытство. Голос безо всякой
закономерности мог распалиться, задрожать, потом заме'
реть на несколько секунд, грянуть снова или нарастать поти'
хоньку, ускоряться, успокаиваться, порывами вспыхивая
вновь. В этом голосе, вырывавшемся, как я догадался, из гор'
ла матери, слышалось и наслаждение, и горе, и брезгливость,
и удовольствие. Будто к неведомым землям, где на каждом ша'
гу западня и нужно ступать осторожно, я с ловкостью боксе'
ра, с гибкостью канатоходца приближался к источнику звука.
Дверь квадратной комнаты была приоткрыта. Стоит на'
браться смелости, толкнуть ее, и тайна будет раскрыта. Кон'
чиками пальцев, забыв о запретах, леденящих душу угрозах,
именем влекущей меня силы, я надавил на дверь. Мать лежа'
ла на низком столике, свернувшись калачиком, одна рука, за'
драв юбку и оголив бедра, вжалась в промежность будто при'
клеенная, будто на присоске, так что никак ее было оттуда не
отнять, а мать скручивалась в спираль, извивалась, яростно
сжимала ноги, все также не отнимая от промежности руку, в
то время как растопыренные пальцы второй руки стискива'
ли плоть груди, спускались к животу и вновь поднимались, и

все это (рука подвижная и рука неподвижная, бьющееся в су'
дорогах тело) и было причиной тех хрипов, чей тон колебал'
ся от экстаза до отчаяния, от уныния до упоения. Меня тяну'
ло к этому телу, к матери, но я сдерживал себя, страдая
оттого, что не могу насладиться этим спектаклем без зрите'
лей так, как мне бы хотелось. Вокруг матери валялись сотни
книг, раскрытых и закрытых, некоторые стояли на торце, и
всюду разбросаны были, как черные брызги на белоснежных
обложках, искусственные орхидеи.

[ 31 ]
ИЛ 11/2019

Составив список того, чем владеешь, как'то себя вознаграж'
даешь. Будь я уверенней в собственных средствах, я мог бы
сделать опись того, что имею. И узнал бы, чего мне не хвата'
ет. Я хотел бы иметь бинокль вместо глаз. Я видел бы лицо
твое во всех подробностях. Я без спроса узнавал бы малей'
шие перемены в нем. Я знал бы, как меняется мир. Может,
так легче дышать.

Зачем выбрасывать единственную фотографию, где мы вдво'
ем, она и я?.. Других таких нет. Я просмотрел все альбомы, кар'
точка за карточкой, и та с “пугающим потоком” — единствен'
ная, там только мы, и больше никого. То не был необдуманный
жест, она хотела, чтобы фотография исчезла. Как теперь с
этим спать?.. Я закрыл глаза и увидел тот миг, когда моя мать,
ступив на педаль, поднимающую крышку мусорного ведра, бро'
сила туда фотографию, фотографию с ней и со мной, моя мать
плачет в этой яме отбросов, мою мать и меня выкинут завтра
утром в мусорный бак, потом высыплют в мусорную машину,
потом, на разгрузке, мы с матерью смешаемся с тоннами нечис'
тот, которые налипнут на нас, унесут, разделят, разорвут, и
дальше ничего: огонь, распад, пепел, забвение. Нельзя было до'
пустить такой участи. Босиком, вздрагивая, боясь, что скрип'
нет половица или звякнет стекло, я продвигался к гостиной,
как пилигрим на зов своего бога. Я хотел притянуть к себе все
звуки, задушить их, вобрать кожей, чтобы они не шли дальше,
а еще — утратить плотность, стать легче, съежиться до тени, до
силуэта. Невидимый телом, со сдавленной грудью, пугаясь ве'
щей, хозяев ночи, которые сгущают ее, оживляют и околдовы'
вают, я долго стоял посреди комнаты не двигаясь, в надежде,
что зажжется звезда, дом взлетит, появится мать — тоже босая,
груди колеблются под ночной рубашкой, а в уголке рта просту'
пила слюна, она запыхалась, ноздри вздымаются нервно, моя

Мишель Лайа. Слезы моей матери

Слезы моей матери

[ 32 ]
ИЛ 11/2019

мать поняла вдруг, какую глупость совершила по рассеянности,
и нужно срочно все исправить, прямо посреди ночи, чтобы
можно было спать спокойно, в добром здравии, чтобы не было
на душе разлада и чтобы не тянул он ее в грязную колею. Моя
мать бежит к мусорному ведру, поднимает крышку, становится
на колени, склоняется над глухим смрадом, ворошит остатки
ужина, наконец достает фотографию, держа ее двумя пальцами
с еще накрашенными ногтями. Она улыбается, ведь только что
отвела порчу. И тут замечает меня в углу гостиной. И даже забы'
вает спросить, чего я торчу здесь в такой час. Она сжимает ме'
ня в объятиях, я чувствую ее руки спиной, затылком. Ее голос
шепчет: “Смотри! Я чуть не потеряла нашу с тобой фотогра'
фию!” И она станет целовать меня в щеки, в губы, в уши, в шею,
в глаза, расцелует меня любящими губами, и все тело будет пах'
нуть ее поцелуями, они прогонят страх, и я почувствую себя
так, будто лежу на опушке леса и слышу лишь шелест ветра в
ветвях и мамино дыханье, уносящее все сомнения. Бесконеч'
ная тишина... Ни единого движения в комнате. Только тяжесть
вещей в ночи. Я стрелой пересек гостиную. Когда я открыл му'
сорное ведро, вместо мешка с отходами внутри был чистый ме'
шок. Тщетно я шарил рукой по всем углам. И когда поднес паль'
цы к ноздрям, они пахли лишь стерильным химическим
запахом чистых мусорных мешков.
Ты считаешь, что знаешь меня, так скажи, отчего, когда ни'
что того не предвещает, ничто не тяготит нас и мы рады
быть здесь, скажи мне, отчего, едва начнется разговор, у ме'
ня вдруг возникает столько причин желать, чтобы он смолк?..
Отчего, когда я вижу, как кто'то трясет белой простыней в ок'
но, я думаю, что это он сдается на милость банальности?..
Скажи еще, отчего звон колоколов для одних — ликующий,
ободряющий, а для других — лютый, погребальный, похо'
ронный марш?..

Доска
Один, три, пять или десять метров — высоту можно было вы'
бирать смотря по смелости и желанию. Никто не оспаривал
их превосходства. Мои братья, вдвоем, без устали карабка'
лись на самый верх вышки и фигуры выписывали самые дерз'
кие, самые нелепые. Всякий раз, когда они пружинили на
доске и она подкидывала их в воздух, я дрожал от восхище'
ния, издалека приобщаясь к их смелой радости. Пока я смот'
рел на них, у меня родилась идея: взять с собой блокнот и ка'

[ 33 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

рандаш и зарисовать те фигуры, которые мне особенно нра'
вились. Я разбивал их движения на элементы, чтобы лучше
изобразить, как поэтапно разворачивается прыжок. Увидев
мои рисунки, братья были польщены. Благодаря этим набро'
скам они видели, когда что нужно сделать, как улучшить ис'
полнение, сохранить самые изящные элементы. Мы вводили
новые движения, например, поворот руки или головы, кото'
рые я отмечал в блокноте, чтобы обсудить с братьями, — мы
как бы изобретали идеальный прыжок. Никогда не были мы
столь единой командой: мы прислушивались друг к другу, ни'
кто не давил авторитетом, и весь мир заключался для нас в
этом прыжке, который мы всё продолжали совершенство'
вать. И были близки к цели. Оставалась последняя проблем'
ная зона: то, как помещалась рука за спиной, на пояснице.
Братья отводили ее небрежно, не веря в важность этого эле'
мента. И мои рисунки тут уж не помогали. Для меня это дви'
жение руки было ключом к гармонии, символом нашей побе'
ды. Нужно было добиться его любой ценой!
Когда я догадался, что братья пренебрегают им оттого,
что стали видеть в моем упорстве пустой каприз, я решился
взобраться на вышку, — не затем, чтобы исполнить наш пры'
жок, мне это было не под силу, — но чтобы показать им всю
легкость и гармонию того движения руки, за которое я рато'
вал.
Неловко стоя на конце доски, я уже жалел об этой затее,
потому что пути назад теперь не было, — только постыдная
капитуляция. Я сосредоточился на своей “миссии” и даже на'
зло подпрыгнул на доске, взлетел в воздух, и, может, и поста'
вил руку как надо, вот только в воду упал не головой вперед,
а прямо на попу, горизонтально вытянув ноги, — такое при'
земление шутливо и презрительно называют “шлепок”. Это
самый шумный, самый грубый и самый болезненный способ
войти в воду. Вылезая из бассейна, я почти не слышал ни сме'
ха моих братьев, ни голоса инструктора, который хотел
знать, как я. Вода в ушах глушила звуки. Я чувствовал резкую
боль внизу живота, будто мои яички вошли внутрь меня, и
это пугающее чувство требовало немедленного отступления
в единственно безопасное, хоть и запятнанное тягостным
воспоминанием, место — в туалет. Догадки носились у меня в
голове, текли ручьями, сливались, отступали перед болью,
набегали снова. Я уже видел кровь. Лохмотья мяса. Нечто
ужасное кишело там, в промежности, стиснутое липкими
плавками. В туалете я сперва просто стоял в безвольном оце'
пенении, потом, закрыв глаза, точно снимая бинты с гной'
ной раны, стянул плавки. Теперь нужно было открыть глаза.

[ 34 ]
ИЛ 11/2019

Встретиться с правдой. Зрелище расходилось с тем, что я се'
бе вообразил: оба яичка выглядели как один шарик, обтяну'
тый напряженной до предела прозрачно'розовой кожей.
Дрожа, я глядел на него: гадкий, как горловой мешок лягуш'
ки, который раздувается, когда она квакает, но до того тон'
кий, что и веточка проткнет этот бутон кувшинки. Я молча
ждал катастрофы, одной из двух возможных: яички либо лоп'
нут как воздушный шар, либо сдуются как велосипедная каме'
ра. В первом случае боль будет резкой, но короткой, во вто'
ром — слабее, но дольше. Я не смел сесть. Не смел
пошевелиться. Я все стоял, слегка расставив ноги, и испуган'
но глядел, ожидая трагедии. Перед глазами мелькали послед'
ствия моего падения: бесплодие, хромота, целибат, стыд, вы'
нужденное воздержание, бегство в пустыню, жалкая, горькая
жизнь. Чтобы избегнуть этой плачевной участи, придется за'
думаться о смерти, то есть о самоубийстве. Эта мысль при'
шла мне впервые, и я стал рыться в памяти, вспоминать, что
читал про добровольно ушедших из жизни, кто мог бы послу'
жить мне примером. Видимо, это длилось довольно долго,
ибо я вдруг заметил, что с шариком так ничего и не происхо'
дит. И если боль не прошла, то уж по крайней мере утихла.
Будь что будет, я вернулся домой, закрылся в комнате и да'
же решился уснуть. Под угрюмые песни амфибий и видения
вспоротых вен я погружался в сон. Проснувшись, я чувство'
вал себя немного лучше, тело успокоилось. Нужно было спус'
тить пижаму. Посмотреть снова. Снова встретиться с прав'
дой! Я поклялся, если сон исцелил меня, то я никогда и
никого больше не стану уговаривать идти наперекор чутью.
И после того идеального “шлепка”, как бы мне того ни хоте'
лось, как бы ни тянуло, но эту клятву я сдержал!
Весной один мой любимый поэт видит три розы. Три самых
первых. И три розы разжигают в нем пыл. Он бросает все и
бежит, чтобы быть с грядущей весной. Тот поэт способен на
это. Нечем кичиться. Нечего требовать почестей. Сегодня,
спустя сто лет, пришла весна. И я тоже смотрю на первые ро'
зы. И думаю о том поэте. И думаю сбежать. Но не бегу.

Рука
Отец мало интересовался искусством, вернее, интересовался
нехотя, насколько это нужно было по работе, по долгу служ'
бы. И если читал книгу (романы или стихи — никогда), то это
было что'то историческое, и книга неделями валялась то на

[ 35 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

шкафу, то на столике в гостиной, красуясь заглавием, выве'
денным огромными буквами, видимо, чтобы читатель не за'
бывал, с какой важной, великой, высокой темой имеет дело,
например: “Жизнь Екатерины Медичи”, или “Последние дни
Александра Македонского”, или “Влияние госпожи де Менте'
нон на Людовика XIV”, или “Эзотеризм Филиппа II”, или же
“Свершения Тамерлана” — толстые тома с картинкой на об'
ложке; глядя на них я выдумывал небольшие истории, не ус'
тупавшие причудливостью неведомым мне реальным собы'
тиям. Познания отца в истории, пусть даже в таких грубых
чертах, вовсе не были чем'то напускным, не были светским
позерством. Его действительно интересовали выдающиеся
мужи и женщины, и будь у него время и талант, он бы с радо'
стью стал новым Плутархом.
Отец никогда не ходил на выставки (все висевшие у нас
картины покупала мать), редко бывал на концертах — где че'
рез десять минут засыпал — и еще реже ходил в театр (хотя
там обычно не спал, бывало, шел за компанию с нами). Про'
блема была не в самом театре, а в актерах. Отец относился к
ним с недоверием и гадливостью, отчего мог бы стать весьма
тонким критиком: он сразу подмечал, где актеры пускают в
ход стандартные приемы, а где — нарочно нестандартные, а
где — нарочно не используют никаких, стараясь понравиться
и запомниться публике. Будь отец тираном в какой'нибудь
стране, он похоронил бы всех актеров в общей могиле, если
бы мог отнестись к чужим жизням так же пренебрежительно,
как владыки мира сего.
Как'то вечером отец вернулся домой с некой громоздкой
вещью, которую он, тут же крикнув нас, поставил посреди
гостиной. Редкие чудачества отца всегда радовали троих его
сыновей и смущали их мать — в таких случаях она отделыва'
лась снисходительной улыбкой, зная, что неудобства про'
длятся недолго, и она все вернет на свои места, едва мы от'
вернемся. Он сказал загадочно: “Гениальная вещь! Я купил
это в художественной галерее...”
Улыбка его великодушно сияла.
Я думал, как здорово видеть отца таким, свободным от суе'
ты и огорчений, из которых и состоит взрослая жизнь: обя'
занности, расчеты, будущее детей, страх неизвестности, ин'
триги, надежды на почести, семейное благополучие,
ожидание похвал, тихие иллюзии — весь этот мелкий обман,
ради которого соглашаешься жить, закусив удила, когда мир
достоин того, чтобы о нем говорить, спорить о нем, когда все
непросто, все неестественно, и только непременно ждешь
редких минут созерцания, которые часто не имеют с созер'

[ 36 ]
ИЛ 11/2019

цанием ничего общего и больше похожи на минуты полного
отупения, — вот до чего доводят себя столько мужчин и жен'
щин. И все возможные отступления, такие же классические и
конформистские, не меняют ничего!
Ящик, который принес отец, походил на пьедестал из двух
частей: нижняя половина из металла, верхняя, главная, — из
оргстекла. Мы недоумевали: внутри пьедестала по самый край
металлической части был насыпан песок. Отец, возбужден'
ный своим приобретением и ожидавшим нас сюрпризом, на'
жал на кнопку, которую никто не заметил, и несколько секунд
держал на ней палец. Послышался мерный механический гул.
Мы видели, как песок задрожал, зашевелился, как от толчков
на нем появились круги, и что'то стало вылезать из песка,
очень медленно, мы пытались понять, что же это, пока нако'
нец не узнали сжатую руку, кулак, и эта очень реалистичная ру'
ка все поднималась, и, пока она поднималась, пальцы ее раз'
жимались, растопыривались, и рука поворачивалась кругом,
поначалу уверенно, ища, что схватить, или чтобы пожать дру'
гую руку, и в тот миг, когда казалось, что она вот'вот достанет
невидимый предмет или невидимую руку, вдруг цепенела пе'
ред пустотой, будто парализованная внезапным тяжким от'
крытием, потом сгибалась и наконец возвращалась обратно, в
исходную позицию, в сжатый кулак, а затем исчезала в песке.
Мы были покорены! С такой вещицей можно и про сон за'
быть! Отец, в восторге от нашей реакции, вновь запустил ме'
ханизм. Только мать стояла молча. Я не мог знать, до чего ник'
чемным считала она это творение, до чего примитивным в
очередной раз показался ей вкус отца, но одно я знал точно:
она наотрез — во имя своей высокой культуры, утонченного
вкуса, ума невероятной остроты — отказывалась понимать то
восхищение и блаженство, какое испытывали мы, глядя на эту
заведомо обреченную руку.
Ты тянешь мою нижнюю губу и сжимаешь ее, без улыбки. Го'
воришь: как только я отпущу, ты откроешь мне что'то, что не'
навидишь, назовешь поступок, который считаешь неснос'
ным, что'то, чего я еще не знаю. Ты тянешь, сжимаешь,
делаешь больно, пока я не соглашаюсь. Хотя бы момент я вы'
бираю сам...

Большой подсвечник
Вечно в мешковатой выцветшей кофте, тесных джинсах, ярко'
красных кедах с фирменным значком на самом виду, дядя По'

[ 37 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

лен походил на преждевременно состарившегося подростка
или взрослого, решившего присвоить его гардероб, что, по
мнению отца (вдохновленного выражением какого'то писате'
ля), было двойным вызовом: первый адресован миру взрос'
лых, второй — подростковой среде. Мать, обычно презирав'
шая дурной вкус в одежде, о наряде дяди Полена не заикалась
ни разу. На самом деле дядя Полен был нам вовсе не дядя, но,
поскольку он часто захаживал к нам и был в очень близких от'
ношениях с родителями, мы привыкли звать его так, тем бо'
лее что наши настоящие дядья жили за границей, что сильно
усложняло семейные торжества, ставшие большой редкостью.
К нам дядя Полен заходил по пути из лаборатории зубного
протезирования, где работал техником. И всякий раз наш
псевдо'дядя приносил своим псевдо'племянникам фруктовый
мармелад, что приводило нас в восторг, пусть даже коробку он
протягивал молча, безо всякого выражения, как плату за то,
чтобы попасть в столь восхищавшую его квартиру. При дележе
мармеладок изобретались целые стратегии, как заполучить
побольше самых любимых. Случайно (кубиком, короткой
спичкой, камнем'ножницами'бумагой) определялся тот, кто
первым возьмет мармеладку, и дальше по кругу мы разбирали
из коробки все тридцать три лакомства, стараясь скрыть свои
предпочтения, которые могли варьироваться: меня чаще все'
го привлекали желтые и бордовые, с лимонным и с черносмо'
родиновым вкусом.
Дядя Полен имел грешок, по мнению отца, или дар, по
мнению матери: он писал сценарии. Мы не имели ни малей'
шего понятия, о чем в них речь, пока однажды какой'то моло'
дой режиссер не задумал поставить пьесу дяди Полена.
Оживление, с каким я вошел в театр, было столь же силь'
ным, что и скука во время спектакля. Я так хотел увлечься
происходящим, напрягал волю, стараясь управлять чувства'
ми, — но тщетно. Я еще не знал тогда, из какой сказочной га'
лиматьи слеплены лучшие постановки, из банальщины, где
все просто, и мощь начинает бить ключом по щелчку. Из пье'
сы дяди Полена я не помню ничего. Помню только, что, бо'
рясь со скукой, я тянул про себя отдельные слова, и, вскочив
на них верхом, уносился к Режин и Флорен, и я устало, бла'
женно вжимался в их груди, вдали от чьих'то притязаний и
расправ. Местные газеты, в которых у режиссера было полно
знакомых журналистов, выпустили заметки, где называли дя'
дю Полена одним из лучших сегодняшних драматургов. Мать
вырезала три приходившие к такому заключению статьи и
разложила их в гостиной на столе, вокруг которого мы риту'
ально собрались, чтобы мать зачитала их вслух. В конце чте'

[ 38 ]
ИЛ 11/2019

ния отец, которого порядком раздражала эта ахинея, пожал
плечами и вышел, не сказав ни слова, а мы с братьями боль'
ше всего хотели взглянуть на портреты дяди Полена. Я готов
был поверить, что ошибаюсь, и этот полнеющий человек без
возраста — гений, о котором пишут газеты, но я никак не мог
понять, почему же он никогда и ничего нам не рассказывал.
Любая история, забавный анекдот — и я стал бы самым пре'
данным сторонником дяди Полена.
Через два дня после заключительного спектакля дядя По'
лен зашел к нам все с тем же непроницаемым лицом. Однако
по тому, как резко вертел он головой по сторонам, заметно
было, что он старается скрыть свое торжество. Мать по'
здравляла его, цитировала самые удачные реплики. Она так
хорошо отзывалась о спектакле, что, когда я слушал ее, мне
казалось, будто говорит она о какой'то другой, гораздо более
напряженной, трагичной, волнующей пьесе. Каким умом ни
обладай, а все ж словесная пыль тех, кого мы любим, может
стать для нас золотом! Оглушенный похвалой и ищущим вы'
хода тщеславием, дядя Полен совершил ошибку: попросил
высказать свое мнение отца, который в таких случаях делал'
ся мизантропом. Мать почувствовала нависшую угрозу и от'
ветила за отца, напомнив, как плохо у него с художественным
вкусом и что он совсем не начитан, посетовала на его бесчув'
ственность, неотесанность, но дядя Полен настаивал, он хо'
тел услышать слова, вышедшие прямо из уст отца, без посред'
ников. Откровенно, напрямик. И раз уж его так уговаривали,
отец сказал как бы нехотя, что никогда еще не слышал тако'
го отвратительного, такого фальшивого текста, что не каж'
дому дано умение волновать, и чтобы писать для театра, надо
обладать выдающимися способностями, которыми дядя По'
лен обделен. Он даже сказал что'то про словесный ширпот'
реб и бредятину выдающейся пошлости. Затем дал дяде По'
лену совет всецело посвятить себя зубным протезам,
оттачиванию их формы и их дальнейшему совершенствова'
нию. И закончил отец свое выступление следующими, также
искренними словами: “Вы мне друг, и я люблю вас безо вся'
кой театральщины”. Дядя Полен застыл еще неподвижнее,
если можно так сказать, словно матовая колонна из трех час'
тей: ноги, торс, голова — и все это непроницаемо, как древ'
ние руины, две тысячи лет простоявшие без движения, не'
смотря на дождь, солнце, землетрясения, ветры. Двигался
лишь — притом с какой скоростью и как же нервно! — его ука'
зательный палец, скребя ногтем красную краску на большом
подсвечнике, ноготь этот сумел сколупнуть кусок краски и
выскоблить под ним дырку глубиной не меньше сантиметра.

Ярость, кровь, жажда убить, отомстить, досада — все сошлось
в этом пальце, который бешено скреб подсвечник, пока ко'
лонна дядиного тела не поднялась наконец, то есть пока не'
видимые археологи не потянули за ремни, просунутые под
мышки и под затылок, подняв на ноги дядю Полена, поста'
вив его вертикально и транспортировав в сторону входной
двери.
Когда вестей от дяди Полена не было уже месяц и мои бра'
тья заволновались, мать объявила, что он был так глубоко за'
дет, что решил больше никогда не переступать наш порог.
Отец, всегда спокойно относившийся к потере друзей, заме'
тил, что обидчивость артиста обратно пропорциональна та'
ланту. А потом повернулся к трем своим сыновьям и сооб'
щил, что придется нам смириться с потерей мармеладок...
Дядя Полен еще жив. У него трое детей и внушительное
брюшко. О себе он говорит с достоинством. Живет в просто'
рной квартире и заведует лабораторией зубного протезирова'
ния. Он боится потерять деньги и вкладывает их только в
очень надежные банки. У него нет ни страстей, ни излишеств,
ни веры. Он заверял меня, что живет в полной гармонии с со'
бой и своей семьей. И не помнит ни о каком подсвечнике.

[ 39 ]
ИЛ 11/2019

Я люблю держать в руках твою голову. Люблю ощущать меж'
ду ладоней твой череп. Я его щупаю, поворачиваю, сдавли'
ваю, я знаю его форму, все выступы, все углубления, чуть ка'
саюсь, провожу рукой, пеленаю его, обвиваю. Между ладоней
я держу твой мир. Ночью я люблю засыпать с этой костяной
коробкой под мышкой.

Мать смотрела на меня с такой нежностью, что я не мог про'
тивиться. Мы были вдвоем в ее спальне. Сперва она постави'
ла меня на стул перед туалетным столиком с трельяжем. Ее
руки лежали на моих плечах, но не давили, не оттягивали их,
а напротив, будто делали их легче, приподнимали. Мать гово'
рила мягко, но твердо: “Ты будешь стоять смирно. Ты дашь
мне все сделать. Ты будешь слушаться маму. Ты же не хочешь
сердить маму?..” И снова этот нежный взгляд, который мог
бы и насторожить меня, как настораживают зверей щедрые
ласки, предваряющие обман. Мне было пять или шесть. Мать
расчесывала мне волосы. Хвалила, как они блестят, какие
они тонкие, белые, перебирала их пальцами, вдыхала запах,
брала их губами, упивалась ими, — такие длинные, что ей уда'

Мишель Лайа. Слезы моей матери

Зеленые туфельки

[ 40 ]
ИЛ 11/2019

лось продеть ленту в только что заплетенную косу. И тут же —
поцелуй в висок, будто в благодарность, чтобы подбодрить
меня. Затем она накрасила мне губы, чуть напудрила лицо, на'
несла тени на веки, подкрасила ресницы. И улыбка не сходи'
ла с ее лица, улыбка, уносящая мучения и печали, прогоняю'
щая заботы и грусть, улыбка, заворожившая сына, который
слишком рад был раствориться в материнском дыхании, бие'
нии сердца. И она снова поцеловала меня. Затем сказала все
тем же мягким, но твердым голосом: “Посмотри, что я тебе
купила”. Она подошла к шкафу и достала пакет. Моя мать так
добра. Добра как никогда. Я не понимал. В пакете было зеле'
ное платье с тончайшей ярко'зеленой вышивкой на рукавах.
Мать помогла мне раздеться. Она напевала. Какие'то незна'
комые мотивы. Конечно, она все улыбалась, но, видно, я не
смог разглядеть тревожные складки в уголках рта, если они
там были. Мать усадила меня на колени. Она гладила мне ру'
ки, затылок, посылала сокровенные взгляды и говорила: “Ты
моя маленькая принцесса. Никто не знает, но ты моя малень'
кая принцесса”. Она выдвинула ящик туалетного столика и
достала оттуда зеленые туфельки. Проведя по ним рукой, она
объяснила, что раньше туфельки принадлежали ей, что она
сберегла их с самого детства, что я могу надевать их всякий
раз, когда буду приходить с ней в спальню. И столько трепе'
та в глазах моей матери, и голос матери так дрожит. Она взя'
ла меня за руку и провела вокруг себя, притянула к животу,
счастливо улыбнулась моей грации и все повторяла, что я ее
маленькая принцесса, а я видел лишь ее неистовую радость,
я все глубже заходил в лабиринт, в который она меня затяги'
вала, вдыхал ее веселье, ни в чем ему не противясь. Откуда
приходит настороженность?.. Как может нахлынуть так вне'
запно?.. И вот страх уже в комнате. Я понял, что все это пред'
назначалось не мне. Ласки стали угнетать, в ласках сидела
смерть. Мне нужен был воздух. Прочь из комнаты. Я высво'
бодился из маминых объятий и побежал. С порога, прямо в
трельяж, я кинул зеленые туфельки, о которых никогда боль'
ше не заходила речь.
Я сижу, уперев локти в стол, закрыв ладонями нос и рот, боль'
шие пальцы под подбородком, указательные на уголках глаз.
Сперва нажимают слабо, скорее гладят, как если б выгоняли
ресничку. Только слишком усердно: хватило бы пары движе'
ний туда'сюда, едва касаясь. Но кожа в уголках набухает, твер'
деет, настолько, чтоб эта крохотная перемена начала мне до'
саждать. Я надавливаю снова в том же месте, но с большей
силой, большим упорством, и чем больше я давлю, тем боль'

ше набухает кожа, как маленький шарик, упрямо решивший
расти. Вскоре вся возможная сила в ее апогее собрана на кон'
чиках пальцев, и я разминаю два шарика воспаленной кожи,
и они начинают зудеть, жечь мне глаза, глаза по всей их по'
верхности, от уголка до уголка, от кромки до кромки. Я чешу,
вонзаю пальцы в глаза, чешу их снова. Глаза мои растерты в
кашу, но я продолжаю, разрываясь между невыносимой му'
кой и неизъяснимым удовольствием, из'за чего мне никак не
прекратить этот трепет плоти, это исступленное зверство.
Таинство и ужас глаза. Ты говоришь: кончай теребить глаза.

[ 41 ]
ИЛ 11/2019

Наверняка отец вынес мусорный мешок с фотографией на
улицу. Три этажа вниз. Три этажа колеблются в свете ртутных
ламп. Я цеплялся за лестничные перила, боролся с каждой
ступенькой, каждая ступень как враг, которого нужно одо'
леть, растоптать, и под чересчур белым светом, во враждеб'
ном холодке текли дни, будто съедающая жизнь пустота.
Сколько мне будет, когда я дойду до улицы?.. Каким станет
мое лицо?.. Трех этажей хватит, чтоб я состарился, чтобы ду'
ша пропиталась умиранием. Я сдавил пальцами виски, и все
заполонил шум. Нет у колдунов никакой силы. Тех, кто умеет
колдовать, не бывает. Эти выдумки сами себя подпитывают,
раздувают, а хлопнешь в ладоши — развеются. Ребенок может
сам, без провожатого, без покровительственной руки загово'
рить ступени не дающей покоя лестницы. Вскоре пальцы уве'
ренней легли на перила, и шаг мой стал тверже: наконец'то
вернулась смелость.
На улице розоватый свет фонаря успокоил меня. Я уже не
так торопился. Хотел бы я, чтоб этот свет скользнул мне в
карман — я принес бы его к себе в спальню, пусть лежит под
подушкой, под рукой, чтобы я мог достать его, когда захочу.
Мусорные мешки лежали на тротуаре кучей, но я узнал
свой, наш, он был с зеленым шнурком, только у нашего был
такой, и, может из кокетства, в розовом круге фонарного све'
та шнурок свисал на черный бок мешка. Я развязал узел и на'
шарил рукой фотографию, слегка согнутую, в белых каплях
молока. Слава богу! Цела. Мать не порвала ее, и капли моло'
ка стряхнулись без следа. Я разглядывал снимок под умиро'
творяющим светом и чувствовал, как согревается моя плоть.
Голос с отзвуком вечности донесся с дальнего конца улицы,
прокатился, проник в мое сердце и унесся прочь, в другой ко'
нец — простые слова, слившиеся в напев. Не так ли — в слу'

Мишель Лайа. Слезы моей матери

Слезы моей матери

[ 42 ]
ИЛ 11/2019

чайных, без утайки брошенных словах — люди раскрывают
лучшее, что в них есть?.. Обратный путь в кровать я одолел
без остановок. Остаток ночи пролежал, прижимая снимок к
животу. Зачем тот бесполый голос сказал: “Пугающий по'
ток”? Что за заразу хотел он посеять? Я повторял проклятые
слова. Будто слезы моей матери были опасны, будто мать мог'
ла потеряться, утонуть в этом пугающем потоке, который все
наводняет, все уносит прочь, в дальние дали и поглощает
там, в далеком краю, куда нельзя маленьким мальчикам, боя'
щимся потерять свою мать, маленьким мальчикам, вынуж'
денным бросать вызов ночи и собственным терзаниям, что'
бы одолеть скорбь, восстать против бедствий, гнетущих
материнское сердце. Я раздавил ростки беспокойства, рас'
тер их в пыль, которую держал теперь в пригоршне, чтобы
смело развеять ее в открытом окне. Прощай, “пугающий по'
ток”!.. Прощайте, раздумья, источник смятений! Рождение
несет матерям несравненное счастье. Дети приходят на свет,
живут ради этого. Прежде всего ради этого. Чтоб вспыхнуло
счастье матерей. Счастье несомненное. Окончательное. И
слезы матерей лишь превозносят это искреннее счастье. И
только.
Я снимаю с полки десяток книг и вместо них вставляю свою
голову, прямо, сплющив нос о заднюю стенку стеллажа. Вды'
хаю запах страниц и дерева. Стою так, пока не будет слышно
лишь, как я моргаю. Иногда некое сознание возникает слева
от меня, читает книги, слева от меня, с потрясающей скоро'
стью, не больше двух секунд на книгу, и ни одна фраза не уй'
дет от него, сознание все движется, приближается к моей го'
лове, пронзает, проникает в нее, считывает, что я чувствую,
о чем думаю, считывает все мое прошлое, запоминает все,
все уносит, и вот уже покидает голову, принимается за книги
справа, оставив меня с какой'то белой пустотой, в приятном
отупении.

Картина в спальне
Я помнил картину1 наизусть. Попроси меня ее нарисовать, я
закрыл бы глаза и нарисовал ее сердцем. Сердце вело б мою
руку, совсем без усилий с моей стороны. И если мой взгляд за'
мирал на чем'то, скажем, на песочных часах, или на погас'

1. “Благовещение” Лоренцо Лотто (ок. 1535 г.).

[ 43 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

шей свече, или на кровати с балдахином, или, еще чаще, на
грубоватом лице ангела, его неловкой руке, золотых кудрях
на фоне черных крыльев; если разглядывал Бога'Отца, кото'
рый выныривает из облака с вытянутыми, как у пловца, рука'
ми, или же Деву Марию, глядящую на меня, стоящую на коле'
нях Марию, которой не по себе от ангельских откровений;
если взгляд мой утопал в цвете пола, коричнево'оранжевом,
все это был пустяк по сравнению с тем, как захватывало и
пленяло меня еще одно лицо на той картине: лицо кота. Мать
особым, шипящим голосом, голосом убивающим, рубящим
слова, говорила: “Кот символизирует дьявола... Вот почему
он подскочил так испуганно, узнав, что скоро Сын Божий
сойдет на землю. Понимаешь?.. Этот кот — дьявол”. Я этого
не знал. Да и потом, что мне было до всех книг и ученых тол'
кований, которые мать наверняка не преминула изучить?
Для меня кот на картине дьяволом не был, он походил на на'
шего дворового кота: те же маленькие ушки, тонкий хвост, те
же желтые глаза, которые глядят на вас, тая неведомые жиз'
ни. Я дал ему имя — Тит. С ним мы вели долгие дискуссии. Не
нужно думать, будто из животных вышли бы яркие личности.
Они и сами — личности.
Всякий раз, когда я оставался дома один, я впускал Тита в
квартиру. Он тут же забирался на стул в кухне, прямо напро'
тив меня, вытягивал голову, навострял уши, и, будто подра'
жая мне, клал лапы на стол перед собой так же, как я — руки.
Усевшись так и только так, мы могли начать наш диалог, нашу
очную ставку, и, хоть я и правда говорил много, реплики Ти'
та я ценил, особенно когда мяуканьем он уговаривал меня пе'
ресмотреть некоторые мои убеждения, научиться замечать
то, что меня окружает, не идти на поводу у своих печалей, не
обращать внимания на достоинства обоих братьев, не накру'
чивать себя, проговаривать то, что возмущает, не расспраши'
вать других понапрасну. Тит лучше всякого дневника умел ме'
ня выслушать.
Однажды днем братья застали нас за оживленным разго'
вором. Они не упустили случая посмеяться над маленьким
братом, у которого единственный собеседник — кот. Желая
утвердить свое превосходство, они — прибегнув к актерским
талантам — донесли этот эпизод до матери, которая смеялась
над разнузданным шутовством двух старших сыновей и взды'
хала о блаженном третьем, который радуется мурлыканью
кота, как убогий — росинке. Не думаю, чтобы мать запрещала
впускать к нам Тита, просто я не хотел, чтобы нас беспокои'
ли, чтобы насмехались над нами, и даже не подозревал, что
нам грозила куда большая опасность. Старший из братьев,

[ 44 ]
ИЛ 11/2019

подражая тому, что мы видели в телевизоре, вместе с тремя'
четырьмя приспешниками сумел схватить Тита. А дальше, по
известному наперед сценарию, доблестная шайка взобралась
на самый верх лестничной клетки, и мой брат, предводитель,
державший Тита в вытянутых руках и корчивший злодейские
рожи, воображая себя крутым, отпустил его над бездной. Я
хотел вступиться. Сказать им, что люблю Тита. Что убить его
— это меня убить! Но что сделаешь против трех'четырех пар'
ней, каждый из которых крепче тебя? Что делать, если мыс'
ли застревают, и слова, способные, быть может, помешать
зверству, застряли в горле? Найди я те слова, я бы все остано'
вил. Заветные слоги, вырвавшись из уст того, кому ведомо
это искусство, укрощают души, смягчают сердца, останавли'
вают битвы, обращают надменность в прах и прогоняют тру'
сость. Прежде информатики, истории, географии, алгебры,
литературы, геометрии, естествознания нужно учить этому:
в нужный момент отыскать ту самую фразу, которая все на'
правит в нужное русло. Изменить мир словом! Сдвинуть его
траекторию. Перевернуть! Но тогда я просто стоял, замерев
от пропитавшего меня ужаса. Слова никак не вырывались на'
ружу, беспорядочно галдели в ушах. В том фильме кошка,
упав на пол, довольно быстро приходила в сознание, не'
сколько метров шла с волочащимися по земле внутренностя'
ми, окровавленной плотью, обхватывала голову лапами и па'
дала замертво под горящими от удовольствия глазами
мальчишек, уже вкусивших чужую боль, мальчишек, которые
однажды, выкрикивая мантру финансиста, пророка или гене'
рала, будут умело истреблять, избивать, насиловать, обди'
рать, пытать своих сограждан с той же жестокостью, — по
первой команде предводителя эта жестокость разрастается
до бесконечности. Но для моего брата сценарий развернулся
иначе. Тит, упав на пол, больше не двигался. Ни дрожи. Ни су'
дороги. Удар убил его сразу. В возбуждении от происходяще'
го возглавляемая братом шайка сбежала по лестнице вниз, ту'
да, где уже стоял я, и не грусть, не злоба, не жажда мщения
переполняли меня, а тошнота, вращавшаяся по замкнутому
кругу — горло, грудь, живот, — жидкая горечь, которая разъе'
дает лучшие души. Но когда, носком ботинка перевернув те'
ло, будто мусор, комок грязи, мой брат наклонился, желая
разглядеть, как выглядит морда свежеубитого кота, в тот же
миг с ним произошло невероятное, непредсказуемое: Тит, ра'
зом вскочив на лапы, прыгнул, впиваясь ему в лицо когтями,
цепляясь, повиснув на нем, легко отыскивая плоть для своих
ответных ударов. Брат кричал как резаный, кожа его багрове'
ла. Он пытался оторвать зверя, тряс головой, крутился, ста'

Когда шофер с бешеной скоростью ведет автобус по разби'
тым дорогам, когда мимо проносятся всё новые виды, когда
могли бы случиться встречи, завязаться споры, когда жизнь
бывает так несносна, утомительна, невнятна, абсурдна,
страшна, — зрелище спящего в такой миг близкого человека,
спящего животным сном, выставляя напоказ свое бессилие —
рот полуоткрыт, щека расплющена, шея покраснела, в горта'
ни дребезжит что'то, — зрелище это мне противно. И если
удел близкого человека, мгновенно впавшего в сон, и может
казаться завидным, мне не хватает низости для этого подви'
га — уметь уснуть в любой ситуации. Что может быть унизи'
тельней такого забытья без особой усталости, будто отрекся
от своего бытия?..

Черный гребень
Дождь лил весь март и апрель, как будто и вовсе решил не
кончаться. Отец все чаще работал дома, мрачнел. Если спер'
ва дождь его забавлял, потом раздражал, то теперь дождь, по'

[ 45 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

раясь отделаться от ощетинившейся бестии, разъяренного
дьявола. Никто из парней не смел подойти ближе, они чувст'
вовали, что все это плохо кончится, что, если вмешаться, ста'
нет только хуже, и им не остается ничего — только смотреть,
слушать, помнить. Мяуканье удивительного зверя заглушало
крики боли и страха, которые издавал, уже не двигаясь, мой
брат. Только от кота зависело, когда все закончится. Преиму'
щество теперь было за ним. Своим когтем Тит нанес брату
один роковой удар: разодрал ему щеку от основания левой
скулы до уголка губ. Несмотря на швы и мази, которыми не'
сколько месяцев лечили шрам, пришлось признать, что оста'
нется он навсегда. Я как сейчас вижу хладнокровный взгляд
Тита во время броска, его распростертое тело, вставшую ды'
бом шерсть, вижу окровавленную голову брата, разодранную
кожу, слышу судорожное дыхание, тщетные всхлипы, вижу,
как намокают его штаны, искажается лицо. Решив, что от'
мщение свершилось, Тит отпустил свою жертву. Он отошел
на двадцать с лишним метров под единственное дерево во
дворе и мягко осел в его тени. Мой брат, в полной простра'
ции, стоял на коленях с широко открытыми глазами. Они бы'
ли пусты, и эта пустота заполнила его целиком. Когда я подо'
шел к дереву, Тит уже исчез, исчез навсегда... Кот с картины,
висящей на стене в моей спальне, — этот кот похож на Тита.

[ 46 ]
ИЛ 11/2019

средством мимикрии, сделал отца тусклым и однообразным,
как он сам. Дождь ошеломил его, точно катастрофа, отнял
желание бороться, что'либо понимать, приноравливаться,
он отнял у него смысл существования, и попытки шутить ни'
чего уже не меняли, отец сделался лишь собственным бес'
плотным дублем, жидкой копией, эдакой мокрой курицей,
которая старается не показываться, помалкивать и отвергает
наши проявления заботы как нечто назойливое, самое же
худшее — похоже, она свыклась с таким состоянием.
Когда наконец, одолев туманы и морось, выпростало не'
много света чахлое солнце, отец, с лицом отмщенного за про'
шлое уныние, сунул в карман мешочек с дротиками и посмот'
рел на меня взглядом, врачующим все раны. Спустя тридцать
минут мы уже были под буком, готовые фантазировать, и те'
ла наши — несмотря на раскисшую землю, в которой увязал
каждый шаг, — ждали восторгов, которых так долго были ли'
шены. Столько энергичного веселья было в наших ритуалах
и играх, что смех звучал звонче, песни неистовей. И где'то на
полпути от машины к ферме, когда мы были увлечены наши'
ми неизменными приключениями, когда деревья слушали на'
ши признания в любви, ледяной и яростный ливень вновь
хлынул с небес. Как мы продирались сквозь чащу! Кусты вста'
вали стеной, ветви — оборонными укреплениями. Мы барах'
тались в грязи, с трудом продвигаясь вперед. Чтобы себя под'
бодрить, я перебирал в голове истории, где смерть настигала
тех, кто дрогнет духом, и книжки, в которых все нужно де'
лать с изяществом мушкетера, отвагой искателя приключе'
ний, невозмутимостью тайного агента. Впервые я обнару'
жил, что воображение помогает не робеть в трудных
ситуациях. Я еще не знал, что оно способно не только побо'
роть отвращение или потрясение, но и сделать существова'
ние возможным, терпимым, что благодаря воображению
можно смеяться над важными вещами и смешное превра'
щать в серьезное.
На порог убежища'фермы я ступил как герой, под возгла'
сы Режин и Флорен, чьи тяжелые руки уже обхватили меня,
вжимая в свою пышашую жизнью плоть. Но я все еще дро'
жал. Обо мне еще предстояло позаботиться. Пока я покачи'
вался в полной горячей воды ванне, Режин стояла рядом; она
мылила в руках кусок апельсинового мыла, а затем натирала
пеной мое тело, нежное, сказала она, будто почки и молодая
листва. Она мало говорила. Она обволакивала меня лаской.
Руки Режин, скользящие по моим плечам, ногам, груди, жи'
воту, наконец начали будить во мне удовольствие, и я догадал'
ся, оно слишком бросалось в глаза, а из'за близости ее пыш'

ной груди, проступившей под намокшей блузой, еще и усугуб'
лялось с каждой секундой. Я был теперь беззащитен. Я хотел
повернуться, чтобы скрыть свое влечение, но Режин не дала
мне. Она не засмеялась, не стала шутить, она встала на коле'
ни и подсунула под меня руки, чтобы чуть приподнять над во'
дой. Я был рад своей беспомощности. Режин наклонила голову,
чтобы, не вспугнув и не торопя, научить, как удовлетворяют'
ся иные желания.
Исполненный стыда и наслаждения, которые принесло
мне это купание, я зарекся говорить об этом с кем бы то ни
было, но черный гребень, который я стащил у Режин, случа'
лось, торчал у меня из кармана.

[ 47 ]
ИЛ 11/2019

Смеяться над страстями. Назубок знать специи со всех угол'
ков планеты. На веках хранить пыль отовсюду. На барабан'
ных перепонках — сплетения мотивов, костры слов. На ли'
це — свежесть рек, бегущих во все стороны света. На коже —
живой ветер, древесные ароматы. И чтобы не проиграть за'
ранее — ради твоих прекрасных глаз, — страстно пытаться
взрастить из этого плоды.

Мать знала только одно: он знаменитый волшебник, отец
встретил его в редакционном отделе какой'то газеты и при'
гласил на обед, они будут здесь меньше чем через час. Мы с
братьями переглядывались в радостном беспокойстве. Вол'
шебник! Живьем! Будет здесь, у нас, и с ним можно обсудить
неразрешимые вопросы, непостижимые преграды и все то
непонятное и не дающее покоя, чем забиты детские головы.
Нужно было срочно собрать все наши познания, заглянуть в
книгу по магии, которая у нас, правда, теперь была убрана в
дальний ящик, после пары попыток исполнить простейшие
ритуалы. Нет! Это будет глупо! Наше дело — сидеть и смот'
реть за исчезновением и появлением предметов, за тем, что
фокусник наверняка продемонстрирует прямо у нас на гла'
зах. Пусть каждый будет на своем месте. И никакой самодея'
тельности!
На первый взгляд, волшебник — невысокий, довольно ху'
дой, с прилизанными волосами — не впечатлял своей внеш'
ностью, но держался с таким достоинством и спокойствием,
что не было сомнений: даже на расстоянии от людей и ве'
щей он все видит, все слышит. Вот это дар — сокровенным
образом навещать других, ходить тропами их мыслей, прогу'

Мишель Лайа. Слезы моей матери

Блюдо для фруктов

[ 48 ]
ИЛ 11/2019

ливаться вдоль снов, по берегам несбыточных мечтаний!
Проходя мимо комода в прихожей, волшебник сказал: не
знаю, откуда эта статуэтка, я вижу лишь ее восстановитель'
ную силу, потом обернулся к нам, детям, и я понял, что он хо'
чет знать, по чьей вине откололась ее голова, хотя, после то'
го как отец ее склеил, скол был совсем незаметен.
Волшебнику не составило никакого труда прочесть то, что я
неумело старался скрыть, и он понимающе мне улыбнулся,
улыбкой одновременно прекрасной и невыносимой, эту
улыбку я встречу вновь лет двадцать спустя, совершенно не'
ожиданным образом, в музее Мандралиска в Чефалу, от ко'
торого у меня не осталось бы в памяти ничего, если б внезап'
но не оказался перед “Портретом неизвестного” Антонелло
да Мессина, светящееся хитростью лицо с самыми насмеш'
ливыми из когда'либо писанных губ — те же губы были у вол'
шебника, когда он нашел того, кто обезглавил статуэтку. Но
самым замечательным в этом человеке, который, случись
землетрясение, и бровью бы не повел, был его голос, кото'
рому раскрывалось все мое тело, эта гамма чувственных, жи'
вительных звуков разгоняла мрак с такой силой, что позави'
довали бы и мореходы, и проповедники! За обедом
разговор, помимо магии и призраков, видений и иллюзий,
шел о словах, о том, как они отзываются, из какой они пло'
ти, как их приручать, как вступать в отношения с ними, отда'
ляться и вновь сближаться. Волшебник, говоривший со
снисходительной ясностью мудреца, вдруг стал загадочнее,
а затем с тревожной серьезностью упомянул про несколько
слов (не называя их), которые — увы, их ни убить, ни
сжечь — так пробуждают пошлость, ужас, злобу, что их, по
крайней мере дабы не запятнаться самому, нужно обходить
молчанием, не произносить никогда. При этих словах вол'
шебника будто сковала боль, он сидел, ни на кого не глядя,
мышцы на его шее напрягались, слюна с трудом преодолева'
ла гортань, и я был уверен, что температура его тела упала
минимум на градус. С какими злыми чарами он борется?..
Что за незримые палачи терзают его?.. Тишина, повисшая
после его слов, довлела над нами. Никто не обронил ни сло'
ва, мы не знали, что делать. Смутный страх сразил нас, ли'
шив давешней бодрости и веселости. Мать, догадавшись,
что, пока волшебник в прострации, нужно этим пользовать'
ся, нашла силы спросить, что это за зловещие слова. Обеими
руками вцепившись в кожу на нижней челюсти, он произнес
могильным голосом четыре слова... и тут голос перехватило
вовсе. В мгновение ока к волшебнику вернулось самооблада'
ние, лицо вновь обрело спокойствие, голос — прежнюю мяг'

Знала ли ты, что лаской невозможно убить страхи?.. Что лас'
ки ни за что не дают отпущения?.. Взгляни на блеск над наши'
ми головами. Взгляни на этот свет. Ты не знаешь его. Это свет

[ 49 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

кость. Теперь он рассказывал нам что'то про вулканы, что
должно было стереть из памяти зловещий эпизод. Но впе'
чатление засело во мне: мне не давали покоя четыре слова,
как будто в руке я держал пузырек со смертельным ядом. Я
постигал самобытность слов. Постигал их реальность. И
еще многие годы, когда я слышал, как какой'то несчастный
произносил запретное слово, я представлял те муки, беды и
несчастья, на которые он себя обрек. Видимо, много надо
было передумать и перечитать, прежде чем я снова смог
смотреть тем словам в лицо, осмелился произнести их, на'
писать, освободившись, наконец, от чар волшебника... Каж'
дому свой удел! Каждому своя брань!
Хотя эпизод с четырьмя словами смутил трапезу, я еще не
догадывался, что гораздо значительнее повлияют на мою
жизнь совсем другие слова волшебника. Поскольку о том, что
у нас будет гость, мать узнала в последний момент, она не ус'
пела приготовить десерт, и в завершение обеда поставила на
стол фрукты в огромном керамическом блюде, они с отцом
купили его в сицилийской деревеньке, через которую прохо'
дила трасса, и на каждом шагу на нас чуть не наезжали тыся'
чи огромных фур, наводивших дрожь на местных жителей.
Щедро наполненное блюдо оказалось рядом со мной, поэто'
му мне предложили взять фрукты первым, и я не хотел упус'
кать такой шанс. Я еще не знал, что, если изобразишь безраз'
личие, ты неуязвим, но если продемонстрируешь свои
чувства — беззащитен. За пару секунд всем стало ясно, что я
беспардонно разглядываю фрукты, чтобы выбрать самый по'
нравившийся, скажем, самую круглую сливу, самую золоти'
стую, самую красивую, ту, которую припасли для меня неве'
домые мне боги. Мать тут же строго приказала — взять самый
ближний ко мне плод, его, и никакой другой. Не так'то часто,
когда мы становимся беззащитны и только растерянно мор'
гаем, нам на выручку приходит волшебник! Голосом, снимаю'
щим все противоречия, поглощающим любое сопротивле'
ние, волшебник сказал, повернувшись ко мне: “Всегда
выбирай лучшие плоды”. Кто пойдет против такой непоколе'
бимости?.. Я положил назад яблоко, которое держал в руках,
и в наслаждении, не омраченном ни единым словом, после
долгой, казавшейся бесконечной паузы наконец остановил
выбор на мирабели, чей вкус остался во мне по сей день, на'
вечно, и никогда не приестся.

прошлых лет. Это свет свечей, нарядным нимбом венчаю'
щих головы призраков, что шепчут мне в ухо.

[ 50 ]
ИЛ 11/2019

Чугунная сковорода
Если братья заходили на кухню, когда мать готовит, она без
разговоров отправляла их заняться своими делами. Кухня
была для них под запретом, а вот мне часто предлагалось ос'
таться и следить от первого до последнего действия за испол'
нением рецепта. Мне было восемь, и я не совсем понимал:
мое особое положение должно вызывать у других зависть
или же презрение? — но как только я осознал, что мне оно
нравится, стало уже неважно, смеются надо мной или завиду'
ют. Мне в удел досталась кухня, вот и все!
Прежде чем взяться за дело, я должен был обезопасить
одежду, надев фартук, купленный в модной лавке неподалеку,
фартук был красный, спереди по нему важно прохаживалась
наседка с цыплятами. Мать позволила мне выбрать этот фар'
тук из трех: второй был с маргаритками, третий — с большим
сердцем. Если поначалу моя роль сводилась к наблюдению,
то довольно быстро я стал уже помогать матери, и не только
как поваренок, который чистит и нарезает овощи, но и осво'
ив задачи посложнее. В девять лет я мог уже сам приготовить
ризотто с грибами, рагу из тонких ломтиков телятины или
клафути с вишней и уже не путал слова “шумовка”, “шутовка”,
“шумиха”, “шнуровка”, “шарманка” и “шинковка”. Мать вос'
хищалась моими дарованиями, не упуская случая побранить
большинство современных девушек, которые ни на что не
годны — даже готовить, даже говорить по'французски, что
ставило их в глазах матери еще ниже той доли, от которой
они якобы стремились уйти. Мать улыбалась, ее веселый рот
давал советы, четкие разъяснения, иногда она ставила меня
на стул, чтобы я видел все сверху, хотела, чтобы я пробовал
соусы до нее, определял специи, травы, запускала пальцы
мне в волосы, прижимала к себе на пару секунд, смеясь ниче'
го не скрывающим смехом. Время, которое мы проводили на
кухне, в этом укромном уголке, где ничто нас не тревожило и
ни в чем мы не чувствовали нужды, было проникнуто благо'
стью и лаской. Хотя иногда, очень редко, мать отвлекалась и,
глядя на меня суровыми глазами инспектора, говорила гроз'
ным, магическим голосом: если девушка стыдится того, что
ей нравится готовить, она просто вертихвостка и шушера, об
которую только ноги вытирать. С тобой такого не будет. Я за'
поминал незнакомые слова (например, “шушера”) и скрывал

[ 51 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

свою тревогу за вопросами, которые шли лавиной: почему ва'
нильный крем делать сложней, чем шоколадный, почему
фиолетовая фасоль становится при тушении зеленой, поче'
му тесто поднимается, когда отдыхает, почему лимон смягча'
ет некоторые продукты... почему, почему, почему? Чтобы
преодолеть замешательство, я составил список вопросов и
записал его в тетрадь желтого цвета от страха забыть. Если
не считать этих обескураживающих сравнений, от которых я
трепетал, как самозванец на грани разоблачения, те часы на
кухне проходили во взаимном доверии, похвалах и любви. В
такие минуты мать любила меня. Быть любимым станови'
лось возможно. Я упивался этим временем, разгонявшим
мрачные тени, гнетущие переживания. Только она и я. Как
сообщники...
Воскресным утром, когда мы готовили обильный обед, стар'
ший из братьев зашел в кухню налить себе лимонаду, разрушив
наше уединение, лишаться которого мать не собиралась. Не'
винное желание — и преступное вторжение. Я видел, как мать
уронила чайную ложечку и попросила брата мягким и одновре'
менно властным голосом поднять ее. Едва он наклонился, мать
схватила чугунную сковороду, которую я и двумя руками едва
мог поднять, и занесла ее над головой брата, на сорок сантимет'
ров выше, так что он, поднимаясь, так сильно врезался в нее ма'
кушкой, что взвыл от боли и тут же заплакал; это он, не терпев'
ший слез, никогда слез не проливавший. Мать приложила ему к
голове мокрое полотенце, говоря, что все пройдет, и проводи'
ла в спальню, прилечь. Случившееся меня ошеломило. Не мог'
ло быть сомнений, что мать нарочно подставила тяжелую ско'
вороду, предав доверие моего брата, ее любимого сына. Нет!
Быть того не может! Может, она замечталась, вспомнив что'то
из своих любимых романов, и забыла об опасной сковородке?..
Или, может, хотела пронести ее дальше, но не успела, не хвати'
ло сил... Я строил догадки. Напрягался, в мельчайших подроб'
ностях прокручивая в голове то, что видел. Возвращение мате'
ри должно было все прояснить. Она подняла меня, усадила на
разделочный стол, так чтобы ее глаза пришлись напротив моих,
взяла за талию — боками я чувствовал ее ногти, — придвинулась
совсем близко к моему лицу — ртом я чувствовал воздух, идущий
из ее рта, — и голосом, калечащим волю, ломающим всякое со'
противление, сказала слова, которые я не в силах забыть, слова
как приговор, проклятие, призванное разделить всех людей,
чтобы каждый видел в другом — в любимом, в друге, в брате —
лишь врага или палача, сказала слова, от которых гниет и пусте'
ет душа: “Нужно каждую секунду остерегаться всех... Даже собст'
венного отца... Даже собственную мать...“.

[ 52 ]
ИЛ 11/2019

Кулаком ты плющишь мне нос и говоришь: ненавижу прин'
ципиальных. Принцип — противоположность мысли, мыш'
лению. Говоришь: принцип убивает сомнения, убивает
жизнь. И еще говоришь: я люблю тебя потому, что ты не из
принципиальных. Потом отводишь кулак и улыбаешься.

Макеты
Я никак не демонстрировал своего безразличия к ним. На'
против! Моя коллекция все росла, а с ней как будто и мое ув'
лечение! Целый ворох фальшивых улыбок, деланой радости,
словно я прятал то, что ранит, под восторженными жестами,
дешевыми ужимками!.. Сколько часов, убитых впустую?..
Сколько вечеров без книг, без игр на воздухе, без прогулок по
улицам, где нас заполоняют лица и можно вести разговоры с
людьми, взаправду или в воображении?.. Сидя за письмен'
ным столом, разложив перед собой все детали, а на коленях
— книжку'инструкцию с коварными сносками, я собирал,
стыковал, шлифовал, обметал маленькой кисточкой, — я вы'
страивал эффективный и боеспособный воздушный флот,
который моя придирчивость доводила до совершенства. Не'
сколько лет подряд на Рождество и на день рождения, пото'
му что братьям это нравилось и они говорили об этом, я по'
лучал от отца два'три макета самолетов для сборки,
истребителей и бомбардировщиков, изображавшихся на ко'
робке среди стихийных бедствий, из которых они выходят
невредимыми. Ничто так не раздражало меня, как аккурат'
ность, кропотливость, усидчивость, забота о мелочах — все
то, что необходимо, чтобы результат вышел на славу, чтобы
“Спитфайр” МК'XVI не посрамил британской армии, а не'
мецкий бомбардировщик Ю'87 “Штука” смотрелся достаточ'
но грозно. С маниакальным упорством я старался себя пре'
взойти. Самый крохотный недочет был неприемлем и
требовал исправления, даже если на это уйдет уйма времени,
скажем, придется разобрать все, что только что собирал,
чтобы точнее сложить заново какие'то части мотора, — стро'
гость пуриста, ведь мотор все равно был спрятан, и случай'
ные огрехи никто не мог обнаружить. Я слышал, будто выс'
шая радость макетчика — сознавать, что все, что спрятано “в
корпусе”, близко к совершенству, — к этой'то радости я и
стремился, и испытывал отвращение. Эта радость представ'
лялась мне самой тоскливой и пустой из всех возможных. Но
я гнался за ней. Такая вот злая ирония, хотя в этом было и
свое наслаждение! Одна только мать сожалела о проведен'

[ 53 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

ных за сборкой часах, считая это занятие пагубным и подоз'
ревая, что оно может деформировать мозг ребенка, сделав из
него послушный инструмент для унизительной работы. Я
мог бы выложить ей все. Мог бы открыть, в какое уныние
ввергали меня эти самолеты, до чего обидно было их соби'
рать, я мог бы признаться, что часто, берясь за это безжиз'
ненное занятие, я чувствовал, как сжимаются стены комнаты
и она превращается в узкую келью, где места хватало лишь
чтобы мучиться своей каторгой, то есть продолжать это ко'
пошение маленького маньяка, в котором нет места душе. Но
я терпеть не мог жаловаться!
В день, когда мне исполнилось тринадцать, шестой год
подряд отец подарил мне для сборки макеты самолетов, а
ведь мои братья получали тогда подарки, призывающие чаще
выходить на улицу. Я улыбался. Я и не думал о том, чтобы
протестовать или выказать недовольство.
На следующий день меня самого удивила внезапно вспых'
нувшая во мне ярость, от которой нужно было как'то избавлять'
ся. Я не злился на отца — встреть я его в коридоре, даже не уп'
рекнул бы, — ярость моя не имела никакого отношения к
любым поступкам и людям, и шла она от того, на что мы все об'
речены, от необходимости дышать общим воздухом, от откры'
тия, что на земле нет жителей — одни сожители. Я разложил на
кровати всю коллекцию макетов, превратив кровать в междуна'
родный аэропорт, откуда могли бы взлетать любые самолеты,
даже враждующих стран, даже те, которые встречаются лишь в
небе, чтобы уничтожить друг друга. “Мессершмитт” Bf.109 мир'
но стоял рядом с “Фоккером” G.1, чьи два хвоста стоили мне
многих кошмарных часов. Дальше прятаться нельзя! Крик дол'
жен обрести форму, пронестись, пророкотать! Один за другим,
никак не группируя по степени моего отвращения, я выкинул
все самолеты в окно. Ни один не полетел. Даже не сделал вид,
разве что парочка самолетов выдала несколько дурацких оборо'
тов — бессмысленный штопор перед тем, как спикировать но'
сом в асфальт. В миг, когда самолет разбивался о землю, я испы'
тывал утешительную радость, и тут же хотел повторения.
Десяти минут неистовства хватило, чтобы уничтожить мою воз'
душную армию, память о днях тоски и мучений, утонченных и
ненавистных. Во дворе я на секунду ощутил гордость, обнару'
жив, что некоторые модели неплохо перенесли падение с шес'
того этажа. Но чувство это не задержалось. Я собрал останки
авиации, сложил все в большой прозрачный пакет и перевязал
его бечевкой. Вернувшись домой, подвесил пакет с останками
апокалипсиса под потолок в столовой. С тех пор ни о самоле'
тах, ни о макетах, ни о макетах самолетов не было и речи.

[ 54 ]
ИЛ 11/2019

То, что на плечиках — мамины платья. Мать никогда не боя'
лась броских цветов — желтого, рыжего, зеленого, красно'
го, — но первенство все же за сиреневым и бордовым. Полос'
ки цвета колеблются, колышутся, ждут, на какую опуститься
плоть. Но то, что доходит до нас, это цепкий, змеящийся за'
пах тела моей матери, он доходит до нас и протестует... Про'
тестует против смерти, которая уже пришла.

Слезы моей матери
Когда рождались мои братья, мать не плакала: появился пер'
вый сын и принес радость; появился второй сын и принес ра'
дость. Радость, сошедшую без тени слез и притворства. Ра'
дость чистую, ясную. Вода в ванне покрыта пеной. Мне не
больше шести. Я стою в ванне, ногами в воде. Мать намылива'
ет меня. Она играет с пеной на моем теле: рисует спираль от
пупка до самого рта, захватывает еще пены и рисует полосы,
говорит, что я ее узник, набирает еще, делает округлый шарик
и говорит, это гиря узника, потом стирает все и целует меня,
целует в живот, в грудь, в руки, в шею, в плечи, и мы смеемся,
больше всего нас смешат поцелуи в живот, она выставляет ука'
зательные пальцы и нажимает мне на соски, щиплет за бока,
так что я извиваюсь, дует в подмышки, щекотит запястья, по'
жирает губами глаза, теребит горло, кусает пупок, щиплет ла'
дони, делает вид, будто выискивает вшей, говорит, что мы заи'
грались, легко поворачивает меня и проводит мочалкой по
спине, потом по ягодицам. Я впервые слышу про Венеру Кал'
липигу1. Она покусывает меня за ягодицы, говоря, что они
вкусно пахнут. А потом мать моет мне голову. В ванной много
пара. Зеркальные дверцы шкафчика ничего не отражают.
Мать начинает меня расчесывать, рассказывает сказку, где го'
лова — это луг, а каждый волос — травинка, в которой заключе'
на одна секунда счастья. Я гадаю, сколько у меня на голове во'
лос и сколько же это выходит счастливых дней. У меня
длинные волосы. Такие же, как у нее. Я чувствую гребень в во'
лосах, его зубцы нажимают на кожу с точно расчитанной си'
лой, не сильно, не слабо — мастерский нажим. Да, волосы мать
расчесывает искусно, потом массирует череп, будя каждую
клеточку кожи, пальцы ее, точно заботливые подушечки. И

1. Венера Каллипига — античная статуя, найденная в ”Золотом доме“ Неро
на: Венера поднимает подол длинной туники, обнажая ягодицы и всю
нижнюю часть тела.

под ее пальцами я успокаиваюсь, едва не засыпаю, но вот паль'
цы переходят на затылок, потом на первый шейный позвонок
и, чуть задержавшись там, спускаются на второй, на третий. Я
жду, что так они прощупают весь позвоночник, но они уходят
в сторону, ложатся на левое плечо, и там, вместо того чтобы
нажимать, гладить, пальцы впиваются в кожу, твердые как кир'
ка. И тут же вонзаются ногти, царапают эпидерму, терзают
мое тело. Я не плачу. Я молчу. Жизнь моя съежилась в эту боль.
И ногти матери педантично свирепствуют, как копья, специ'
ально навостренные чтобы вспарывать кожу, рвать ее, уродо'
вать, губить. Я представлял кровь у матери под ногтями. Она
решит слизнуть ее? Или посмотреть, как та засохнет на руках?
Или вымажет ею мое лицо?.. Мелкие крупицы мутят воду в ван'
ной. Я гадаю, откуда они — от мыла, от грязи, от мыльной гря'
зи. Ногти злятся. Ни одна пытка не вырвет из меня ни едино'
го стона. Я чувствую боль, но она на меня не действует. Рывком
мать разворачивает меня. Лицо у нее бледное, по ее щекам те'
кут слезы, которых нет на моих.

[ 55 ]
ИЛ 11/2019

То, что мучает и тревожит одних, заставляет их молчать или
внушает страх и вынуждает говорить, рассказывать, — других
не трогает никак. Те, у кого носорожья шкура, не ощущают
температуры камней и песка. Они проходят жизнь грудью
вперед, как танки. Чтобы всколыхнуть их воображение, нуж'
ны оргии, кровавые ванны, раскроенные топором черепа,
прыжки с тарзанкой, парки аттракционов, стихийные бедст'
вия со ста двадцатью тысячами погибших.

Когда мы не шли на экскурсию, то весь день проводили возле
снятого на три недели шале в горах, издалека обступивших
нас кольцом. Мать объявила, что нельзя допустить, чтоб ее
дети не узнали запаха гор, воздуха, который возвышает, ощу'
щения великого вокруг себя и ничтожности в самом себе. Го'
ры должны были послужить нам уроком. Отец подтрунивал
над этой гельвецкой1 моралью. Он объяснял все открытием
какого'нибудь нового писателя, почитателя смиряющих мя'
тежные души вершин и ущелий, где тонут мрачные мысли.

1. Гельвеция — латинское наименование древней Швейцарии, связанное с
кельтским племенем, обитавшим на северозападе современной террит
ории страны.

Мишель Лайа. Слезы моей матери

Носовой платок

[ 56 ]
ИЛ 11/2019

Мать не спорила.
Так как шале стояло уединенно, приходилось смириться с
тем, что никого не будет поблизости и развлекаться придет'
ся самим. Мои уже большие братья использовали это время
на подготовку к занятиям, ну а я мог подолгу, не думая ни о
чем конкретном, сидеть на стуле, так что меня не трогали, и
глядеть на величественный пейзаж, где нет места гнусности
и где я любил воображать, как прикасаюсь к вечности; или
же направиться к разведанной мной горной речке, в которую
я окунал ноги и старался как можно дольше продержать их в
ледяной воде, а они краснели, потом белели, пока не прихо'
дилось вытаскивать их из воды от боли. Я был убежден, что
это упражнение умножает мои силы, наряду с простоквашей.
Через день мы ходили в поход, то был долгий пеший мар'
шрут к какой'нибудь цели, что требовало тщательно спланиро'
вать время и подготовить все необходимое исходя из постав'
ленных задач. По мне, уж лучше бы мы довольствовались
короткими прогулками, где планы можно менять по пути, и пле'
вали бы на то, на какой мы сейчас высоте и какое дурацкое имя
вон у той или этой горы. Я терпеть не мог тот миг, когда тело на'
ливается тяжестью, ноги горят, и наваливается “здоровая уста'
лость”, как любила, не слишком оригинальничая, повторять
моя мать. Я ненавидел не столько само ощущение, сколько вы'
зываемые им довольные реплики про заслуженный отдых и ни
с чем не сравнимый покой впереди. По мне, уж лучше бы мы ос'
танавливались так часто и так надолго, как нам хочется, чтобы
можно было прилечь на берегу ручья и на самом деле отпустить
все мысли. Но никто, кроме меня, не разделял это ничего не
значащее мнение. От грусти и отчаяния я дулся и еле волочил
ноги, а пейзажи вблизи становились все мрачней, все отврати'
тельней. Мне открывалась боль, которая глушит сопротивле'
ние, решает сдаться и оттого только крепчает.
Темп группы в итоге снижался, и это раздражало мою се'
мью ходоков, не желавших отступать от цели, в особенности
моих братьев, они тащили меня под руки и называли “кисей'
ной барышней”. Спустя четыре дня, то есть после двух восхо'
ждений, все решили воспринимать мои приступы уныния
как некую константу, естественный риск при оценке сложно'
сти подъема. Мне это даже льстило! Километраж, уклон, ме'
теосводки, опасные проходы, мое настроение — все это, как
неизменяемые параметры, должно быть непременно учтено.
Сперва в мою сторону еще обращались осуждающие взгляды,
но постепенно их становилось меньше, и все! Стоит отме'
тить, что за дни, проведенные в шале, я научился принимать
задумчивый вид, настолько подходивший под глубокомыс'

[ 57 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

ленность обстановки, что никто не посмел бы заподозрить,
будто эти застывшие вокруг нас декорации могут мне чем'то
не нравиться! Наедине с ними я испытывал смутное чувство,
отчего не мог понять, освобождают они меня или подавляют,
нужно их сторониться или им покориться.
К концу нашего пребывания умы захватило дерзкое пред'
приятие — взобраться на гору прямо против нашего шале,
покорить ее, захватить, отомстить в каком'то смысле за то,
что каждый вечер она слишком рано проглатывала солнце,
кровоточащее на ее пике. На этот раз — и вовсе не из лени
или плохого настроения, а потому что мне совсем не хоте'
лось воспринимать эту гору иначе, чем с того места, откуда я
смотрел на нее, до того мне нравилась и захватывала такая
связь с ней, — я отказался участвовать в походе. Мое реше'
ние всех устраивало: я останусь сторожить шале, пока они
карабкаются на гору, и даже смогу наблюдать покорение вер'
шины в бинокль, который они специально оставили в стен'
ном шкафу за дверцей... Едва забрезжил сизый рассвет, я уви'
дел в маленькое окошко своей комнаты, как они идут
навстречу своим приключениям, единственное шевеление
на спящем пейзаже. У меня был целый день впереди, и про'
вести его я собирался по'своему, в тишине и уединении соб'
ственных грез, предаваясь игре воображаемых подвигов. Из
столовой я вытащил единственное кресло, удобное кресло'
качалку, поставил его прямо перед шале и расположился в
нем, намереваясь ни на секунду не покидать это убежище. Не
занимать больше места... Ничем не занимать мысли, кроме
случайно попавшего в поле зрения камня или дерева... Со'
зерцать, спать, мечтать, прислушиваться к полету коршуна,
снова спать, снова мечтать, стать безымянным, как всякая
травинка, стебелек или корень — вот чего я хотел. Тепло и
холод набегали волнами, и смена температуры будила меня.
Под рукой у меня был плед и бутылка воды. И вот, сидя так,
наилучшим образом проводя свой восстановительный от'
дых, я увидел, что вверх по холму движется человек и косит
траву. Я мог бы взять бинокль и разглядеть его издалека, но
мне показалось, что это слишком просто и примитивно. К
тому же человек все равно рано или поздно приблизится,
ведь поле, которое он косил, кончалось всего метрах в деся'
ти от шале. Через час он подошел к этой границе, и я все луч'
ше и лучше видел, как лезвие косы взлетает вверх и вбок,
прежде чем спикировать к земле. Я был уверен, что таким
вот движением, прекрасным и мощным, можно разделаться
со всеми проблемами, со всеми врагами, и прошествовать
мерным и неуклонным шагом сквозь века. Человек подошел

[ 58 ]
ИЛ 11/2019

ко мне и взял бутылку с водой, он молчал, но глянул на меня
сразу и властно и ласково. Я спросил его, закончил ли он ра'
боту, хочет ли выпить еще чего'нибудь, не присядет ли пере'
дохнуть, далеко ли отсюда живет. У него были кривые ноги,
ссохшееся лицо, кожа как кора, сплющенный череп под ко'
ротко остриженными волосами и совсем непохожий на все
это голос. Он ответил, что ему достаточно посмотреть на
мою леность, чтобы почувствовать ее в себе, и что если я
внимательно наблюдал за тем, как он косит, то мне не нужно
пробовать косить самому, чтобы ощутить, каково это. Я с
трудом понимал, что он говорит, но все равно слушал его лу'
чистый, лучезарный голос, чувственный и пленительный,
такой, к которому тут же готов был привязаться. Слова сбра'
сывали шелуху у него во рту, и он извлекал их оттуда чисты'
ми, нетронутыми, точно бубенчики, свободные от страхов и
соблазнов, выше пользы и бесполезности. Человек отошел
на несколько метров, и я воспользовался этим, чтобы побли'
же рассмотреть его косу, которую он прислонил к стене ша'
ле. Лезвие завораживало меня. Мой ум никак не мог вме'
стить его. Весь мир — мое лицо, кошмары, навязчивые
мысли, надежды и невероятные видения — неужто все это
может отразиться в лезвии?.. Трепет. Я положил указатель'
ный палец на верхнюю точку лезвия, нажал довольно сильно
и резко провел пальцем по лезвию, сантиметров десять. Уви'
дев, что плоть на первой фаланге прорезана до середины, я
не ощутил ни страха, ни боли, только ослепительную пусто'
ту и одиночество. Когда тот человек увидел меня, он ничего
не сказал, сразу же перетянул своим носовым платком палец
ниже раны, потрепал меня по щеке, а спустя пару минут дос'
тал из кармана склянку и побрызгал из нее на разрез. То, что
кровь остановилась так быстро, нисколько меня не удивило!
А человек снова полез в карман и достал стеклянную баноч'
ку с мазью. Если я хочу, чтобы рубец исчез, нужно обмазы'
вать палец этим пахнущим цветами кремом. Его голос, как
добрая тень, окончательно успокоил меня. Все в этой ситуа'
ции происходило ровно так, как должно происходить. Чело'
век наградил меня доверительным взглядом и ушел, а на его
косе и на платке, который он не забрал, остались капли мо'
ей детской крови.
Ты ломаешь ветку, выпускаешь из рук стакан, рвешь книгу,
распарываешь ткань, разбиваешь лампочку, скребешь ногтя'
ми кофейник, сжимаешь в руке яйцо — оно лопается. Ты го'
воришь: все это пустяк, но то же мы можем думать и о случай'
ных звуках.

Затычка

1. Род лиственных деревьев, легко переносящих засуху и часто использу
емых в декоративных целях.

[ 59 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

Так и не сумев привыкнуть, я все же ни разу не отказывался
ехать туда, за город, и за пределы всякой географии, в высо'
кий дом с голой штукатуркой на стенах, придававшей всему
строению болезненный вид. Это был приют. Там три года
прожил Фабиен, мой двоюродный брат, одного со мной воз'
раста и впечатляющего телосложения. В раннем детстве мы
вместе играли в саду у дяди с тетей, под присмотром берез и
каркасов1, и были странной парочкой, он — крепкий и говор'
ливый, я — хрупкий и молчаливый. Фабиен, любивший де'
монстрировать мне свои бицепсы, деревянные пистолеты,
картонные короны, устройство своих челюстей, коллекцию
беличьих хвостов, заражал меня смехом, и мы всё прыскали,
безо всякого повода, просто радуясь жизни. Не думая о внеш'
них различиях, мы шагали по одним и тем же тропам. Фаби'
ен не пугал меня. Он мне нравился. Когда мы боролись — это
с ним я научился защищаться, — он всегда знал, как не пора'
нить меня, и, если в какой'то игре я притворялся, что мне
больно, его лицо тут же омрачала дикая печаль. И я разгонял
его смятение улыбкой.
Когда в одиннадцать лет Фабиен, ничуть не раскаиваясь,
выгнал посреди зимы всех коров с фермы, крича, точно пас'
тух в горах, его ради спокойствия родителей и всеобщей
безопасности поместили в надежное место, в приют, в строе'
ние со штукатуркой на стенах. Чтобы никто не говорил, буд'
то мы о нем не помним, мы раз или два в квартал навещали
Фабиена всей семьей или вдвоем с матерью. Как только мы
входили в вестибюль, я различал непонятно откуда шедший
стрекот и пристально разглядывал пожилую женщину, всегда
сидевшую рядом с вахтой, неподвижную сумасшедшую в зеле'
ном халате, у которой на носу и вокруг глаз росли бородавки,
они были так многочисленны и огромны, что я не сомневал'
ся: однажды эти полчища бугорков сотрут ее лицо, если толь'
ко на свете нет, как можно было предположить по сказкам,
которые я еще читал, особых мазей, эликсиров, цветов, рас'
тущих на одной'единственной горе, которые добывают, не'
пременно рискуя жизнью, или магических слов, которые сто'
ит только произнести, — в общем, чего'то такого, что не
только сделает ее кожу гладкой и здоровой, но и вернет лицу
краски юности, которая лучше всякой любви умеет прези'
рать смерть.

[ 60 ]
ИЛ 11/2019

Скользя пальцем по трещинам, покрывавшим стены, я
взбирался по лестнице пешком. На пятом этаже, в конце ко'
ридора, освещенного дежурным светом, падавшим больше
на железные стулья, была комната Фабиена. Сидя или лежа
на кровати, мой двоюродный брат, чьи глаза разъедала те'
перь пустота, худел. Уже не смеялся. Он понимал, что его
предали. Простит ли он, что я не в силах забрать его отсю'
да?.. Хотел бы я пустить по приюту такой дым, туман, от кото'
рого медсестры, сторожа и посетители заснули бы на не'
сколько минут. И под покровом этих легких чар я бы взял
Фабиена за руку и отвел на знакомый мне холм, пригорок, где
растянувшиеся в мягкой траве тела, вдали от угроз и тревог,
от любовей и ненавистей, растворяются на алтаре неба и
солнца. Но смог бы он взобраться на тот холм?.. Фабиен стра'
дал, безразличный ко всему, даже к страданию. И если он со'
глашался сделать с нами пару шагов, просеменить по гравие'
вой дорожке в парке, то убрать изо рта вечно находящиеся
там два пальца отказывался наотрез.
Сначала раз в две недели, потом раз в месяц родители Фа'
биена забирали его домой, везли на озеро, в горы, на аттрак'
ционы, в цирк, но так как, едва выйдя за ограду приюта, Фа'
биен делался до того буйным, что мог сломать что угодно,
нарушить любой запрет, его родители решили забирать его
еще реже. Комната в конце коридора, на пятом этаже строе'
ния со штукатуркой на стенах, стала единственным местом
его существования.
Однажды вечером, когда мы пришли к нему, в комнате его
не оказалось, и пока мать искала медсестру, я поднялся эта'
жом выше и толкнул дверь без таблички, уверенный, что Фа'
биен там. Совпадение это или интуиция, но я не ошибся. В
комнате с высоким сводчатым потолком, отделанной зеле'
ной плиткой, где по трем стенам шли душевые, разделенные
настоящими стенами — тоже в зеленой плитке, — прямо по
центру я увидел ванну, а в ней, в лужице воды без пены, — те'
ло с гусиной кожей, тело Фабиена. Эта ванна, грязная, со ско'
лотой за сотню лет эмалью, внушала мне ужас. Вода в ней
желтела от ржавчины. Я помог Фабиену выбраться из ванны
и поставил его под душ. Ванна, этот апокалиптический гроб,
все росла, целиком занимая мою голову. Я подошел и выта'
щил из нее резиновую затычку на порванной цепочке. Я
смотрел, как вода уходит в сливное отверстие, и чувствовал
грусть, ведь то, что исчезало в нем — я понимал это, даже не
зная, — это судьбы людей, кровь солдат, стыд, наваждение,
суета, самодовольство, ночи любви, иллюзии, обиды, болез'
ни, девушки, которых хотят, слова, которым верят, почести,

ложь, и — что особенно важно — друзья, вас любящие, друзья
предающие, восторги, слезы радости... да, все это исчезало
на дне ванны, жизни людей, моя жизнь, вдруг съежившаяся
до пары капель грязной воды, утекающей бесследно... И пока
бежала вода, черную, но побелевшую от извести затычку я
бездумно сунул в карман. Ни одна вещь, ни одно зрелище не
могли лучше передать ужас, чем эта затычка, украденная в ду'
шевой, там, где умирал Фабиен, застреленный в упор.

[ 61 ]
ИЛ 11/2019

В голове все что'то копошится. Я стараюсь ни о чем не ду'
мать. Набегают заглавия книг и целые предложения налета'
ют. Одни за другими. И не уходят, пока я не усвою силу их зна'
чения. Читают не чтобы развлечься. Не чтобы узнать себя. И
пока закуриваю, я должен примириться с утраченными иллю'
зиями, с разделом небес1, у меня нет воспоминаний о детст'
ве2, ешь шоколадки, девочка, ешь шоколадки, кондитерская
наставляет лучше, чем все религии, ешь, маленькая, грязная
девчонка!3
И ты, ты ешь шоколад!

Мода на самокаты возвращается, видимо, с выпуском новых,
все более легких и удобных моделей. Сегодняшние самокаты не
только складываются, но как будто и не убиваются. Тем единст'
венным, что был у нас дома — элегантным, ярко'синим, но со'
всем старым, — было тяжело управлять из'за его веса. Мать не
решалась запретить мне кататься, но не любила, когда я выхо'
дил с ним на улицу. Она утверждала, что эта забава не по мне,
что ей неспокойно, когда она знает, что я качусь на этой палке
безо всякой защиты, и ей невыносима сама мысль везти меня в
больницу зашивать бог знает какую часть тела (лоб, локоть, ко'
лено, пах, бровь) или накладывать гипс на бог знает какую
кость, — мать перечисляла кости голосом, тут же высекавшим
то, что она называла: лучевая, берцовая, плюсна, пястье, ключи'
ца, грудина, крестец, а я убеждался, что достаточно что'то на'

1. “Раздел небес” — книга швейцарского и французского поэта Блеза Сан
драра, которая считается также четвертым, наиболее “темным” томом его
полуавтобиографического цикла.
2. Начало автобиографической части романа Жоржа Перека “W, или Воспо
минание детства” (в переводе В. М. Кислова), состоящего из параллельно
идущих художественного и автобиографического повествования.
3. Строки из стихотворения Фернандо Пессоа “Табачная лавка”. Перевод
А. Богдановского.

Мишель Лайа. Слезы моей матери

Приношение

[ 62 ]
ИЛ 11/2019

звать, и вот оно уже существует: так каждая упомянутая кость ко'
лола мою плоть, безжалостно разрывала ткани! И хотя, завла'
дев самокатом, я ездил осторожно, с опаской, лишь бы ничего
не случилось, все же на нем я мог пересечь весь город: либо в по'
исках новых ходов, незнакомых закоулков — тогда я представ'
лял, как в самом безвыходном положении смогу, юркнув в замас'
кированную дверь, сливную решетку, через забор, под навес или
в водосточный желоб, уйти от злобных и подлых преследовате'
лей, — либо чтобы добраться до пригорода, полупромышлен'
ной зоны, к которой я питал слабость, места, где стояли впере'
мешку жилые дома с облупленными фасадами, заброшенные
цеха, склады, три изъеденные временем гигантские цистерны
из'под топлива, панели ненужных стен, гора кирпичей, рядом с
которой покоились останки крана, одинокие деревья и несколь'
ко недавно построенных заводов, чей лоск уже поблек, сопри'
коснувшись с этим ржавым миром, отвергающим все попытки
себя украсить. Ничто не могло расцвести здесь, отторжение все'
гда брало верх! Запах машинного масла, сварки и мокрого желе'
за, а также испарений из нескольких отказывающихся сохнуть
черных луж, наполнял мои ноздри, так что я и с завязанными
глазами узнал бы это место среди сотен других. Почему я не чув'
ствовал страха в этих краях, где жили последние бродяги, на'
шедшие здесь кров на ночь, и куда воры всех мастей — на поясах
ножи, челюсти сжаты — приходили сбыть ночную добычу? Разу'
меется, будь я пешком, я и на пять минут не решился бы задер'
жаться среди этих потных стен, к которым жались, не глядя
друг на друга, люди с поступью безнадежно проклятых... Но на
самокате я чувствовал себя в безопасности. Я проезжал тот рай'
он, и будто грезы возводили его по мере моего движения, будто
я мог обнять это непостижимое сокровище, эту материю, обре'
мененную грудами бед и тусклым блеском, где ничто не потре'
вожит и не ранит меня. Порой неведение спасает от несчастий
и выглядит смелостью. Кому в этом мире, замечающем лишь
опасность, золото и нарушителей местных правил, было до ме'
ня дело?.. Ни сомнения, ни усталость не заставили бы меня отка'
заться от этого беспечного наслаждения, но увиденное однаж'
ды разом отрезало мое трепетное легкомыслие! Во дворе
склада, привлекшего мое внимание сотнями битых стекол, я
увидел гиганта с короткими черными волосами, он стоял как
разгневанный бог посреди стеклянного поля и держал на вытя'
нутой руке человека, в буквальном смысле приподняв над зем'
лей, и человек лепетал какие'то невероятные оправдания, тщет'
но суча слишком короткими ногами. Во всем этом было такое
чрезмерное физическое несоответствие, какое я встречал раз'
ве что в комиксах. Я стоял как вкопанный, переживая, что не

[ 63 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

могу открыть рот, пошевелиться, что не в силах прекратить это
унижение, которое не мог не наблюдать. И в тот миг, когда ма'
ленький человечек повернул ко мне свое несчастное, умоляю'
щее лицо, приняв меня за видение или за ангела'чародея, за доб'
рого демона, который может сделать так, что все закончится,
хорошо закончится, прямо в лицо ему пришелся такой страш'
ный удар, что я видел, как взорвалась его голова, то есть как ото'
всюду брызнула кровь, как хрустнули кости, лопнули губы, пере'
косились глаза. Гигант держал в вытянутой руке его разом
обмягшее тело, тело марионетки, и это безжизненное тело рух'
нуло на осколки стекол, брошенное небрежно, будто мясные об'
резки. Страх — несмотря на слезы — придает сил детскому телу,
благодаря страху самокат подо мной превратился в стремитель'
ный болид. Скорее покинуть место, где случилось это видение!
Пока тревога не успела пустить корни, пока не развернула сети
навязчивых мыслей. Быстрее! Быстрее! Неистовыми ударами
ноги в землю я гнал и гнал самокат вперед. И не думал тормо'
зить на виражах. Все силы бросив на то, чтобы достичь корпу'
сов, обозначавших конец этой проклятой зоны, куда теперь дос'
туп мне заказан. Сорвать декорации... Избавиться от них вовсе...
Пусть рухнут! Сгинут! Затеряются в канавах моей памяти... Но
вдруг — тень на дороге... Откуда взялась? Я хотел обогнуть ее.
Тень угрозы, настигающей, точно искра безумия. И тут же — па'
дение! Бесконтрольные мысли! Лабиринт, сбивающий с пути!
Барахтанье существа, которое никак не вынырнет! Какое'то
бесплодное время ты мертв, лишен памяти, то время еще оста'
вит в будущем след...
Из'за тяжести и сонливости, овладевших моим телом, я
смотрел на стоящую надо мной женщину без испуга. И хотя я
не видел ее скрытого черным платьем тела, если не считать
острых щиколоток и костлявых рук, мне хватило и того, что
я разглядел ее лицо. Сказать, что женщина была стара — ни'
чего не сказать: это была сама старость, или смерть, ожив'
шая на мгновенье, или мертвец, поднявшийся из могилы,
чтобы следить за моим падением глазами хищной птицы. До
крайности прозрачная кожа женщины была неподвластна
морщинам, летам — кожа, отполированная годами, кожа, ко'
торую ничем не пронять; нечеловеческая кожа. Женщина по'
могла мне подняться, и ее сила потрясла меня. Оказавшись
на ногах, я понял, что она еще выше, чем я думал. Кровь со'
чилась из дырок на штанах, и я морщился от боли в колене.
Женщина вела меня за руку. Я шел, ни о чем не спрашивая,
связанный с ней немым уговором, точно очарованный. Че'
рез несколько минут мы пришли в ее жилище, в просторную,
освещенную синеватым светом комнату, в которой пахло ам'

[ 64 ]
ИЛ 11/2019

брой, с лестницей в дальнем углу. На вешалке, среди одежды,
сидел павиан и, точно автомат, то и дело принимался чесать
голову всеми десятью пальцами; на подушках у него в ногах
лежал целый выводок присосавшихся к матери щенков, и в
то же время, рассевшись по комнате, белые кошки — чем не
сфинксы — позировали для вечности. Только птицы в двух'
метровой ажурной клетке подавали голос. Благодаря всем
этим зверям казалось, что комната дышит, живет своей жиз'
нью, что она укрыта от того, что снаружи.
Но вот уже рождалось беспокойство.
Вдоль стен висели сотни серебристых муляжей в виде ор'
ганов и частей человеческого тела — из них было составлено
около дюжины существ различных размеров, образующих та'
инственную стражу. И тут и там, на стуле, на столе, на кресле
и даже на полу — еще органы, но такие натуральные! такие
жуткие! они, восковые, населяли комнату и будто ждали сво'
ей очереди на фантастическую пересадку! Женщина подо'
шла к одному из прибитых к стене существ и, отцепив от не'
го часть, колено, протянула его мне, объясняя суть
приношений и веры, — что мне нужна лишь вера, если я не
хочу хромать до конца своих дней. Я слушал ее голос волшеб'
ницы, способный усмирить хищников, усыпить воинов, го'
лос, из'за которого я никогда не буду по'настоящему смеяться
над тем, как мужчина или женщина молятся в церкви, как за'
гадывают желание, когда падает звезда, кидают монетку в
фонтан или с жаром слушают пророчества популярного ша'
мана. Я взял приношение и, пятясь, вышел из комнаты, по
очереди глядя на старую даму, на куски воска, на безумного
павиана, на серебряных существ, и так отступал, пока не по'
чувствовал в ладони дверную ручку.
Уличный воздух не лгал.
Он леденил мое сердце.
И в сумерках, ничуть не усмиривших городской шум, я доб'
рался до дома, хромая, с порванными штанами, погнутым само'
катом, приношением в виде колена в кармане, а в голове про'
кручивал свой будущий рассказ, где все нужно было
расположить идеальным образом, чтобы случившееся не вызва'
ло ни волнений, ни упреков, ни неудобных вопросов. Спастись
от матери можно было лишь за счет нужного порядка слов, осо'
бой манеры обмана. Снова рассказать ей все, не выдав ничего!
Ты не знаешь, какое хранишь богатство, когда спишь. Мой нос
блуждает по твоему беззащитному телу. Я вдыхаю твою руку,
твою шею, подмышку, ключицу. Ты поворачиваешься неспеш'
но. Я петляю по твоей спине, которую уже хранит моя память.

Запах меняется ночь от ночи, но ароматы печенья, глины, дре'
весной смолы и сосновых семян верны тебе, с первого дня.

Она вошла в мою комнату с книгой, села рядом, приобняла —
лицо спокойное, уверена, что все кончится согласием, — и указа'
ла на репродукцию кончиком гладкого, выпуклого ногтя, кото'
рый можно снимать и без обработки пускать в качестве рекла'
мы косметической фирмы, пекущейся о красоте и здоровье рук
своих клиентов; ногтя столь совершенного, что внезапно мои
собственные ногти, хотя и не обгрызанные и без грязи, стали
мне противны. Она говорила ласковым, отвергнувшим стра'
сти, познавшим мудрость голосом, говорила сперва о свете во'
круг Сына, нереальном, небесном, говорила о самом малыше,
беспечно играющем с одним орленком и глядящем на второго,
говорила о священнике, или враче, который всего пару раз
проведет лезвием — и операция благополучно закончится. Вот
что ободряет! Вот лучшие доказательства! Мамины пальцы и
слова ласкают картинку, и гаснет тревога, исчезают страхи!
Как могла она знать столько всего и сохранить румянец на ще'
ках?.. Как же это: такое всеведение и такая соблазнительная ко'
жа, достойная новых подвигов, интриг, битв, рыцарских и не
очень, за обладание ею?.. Я смотрел, как мать выходит из ком'
наты, пугающе красивая, утонченно образованная, шагом, ко'
торый никто не повторит, и она добавила с мягкой усмешкой,
что со времен Понтия Пилата медицина явно не откатилась на'
зад, и страхи беспочвенны, что мой разум, если уж нужно будет
пройти через это (от слова “это” я цепенел, крохотное, мимо'
ходом брошенное местоимение означало часы кошмара и часы
ненависти за те кошмарные часы), мой детский ум достаточно
широк, чтобы увидеть те пары противоположностей, к кото'
рым взрослые хотят свести весь мир: тяжелое и легкое, сла'
бость и сила, уродство и красота, смелость и трусость, священ'
ное и низменное, мой разум должен победить собственные
заблуждения, развеять их, свести к нулю.
Я терпеть не мог ходить к педиатру, в этот грязно'желтый,
нарочито скромный дом, заметный издалека, с самого конца
аллеи туй, торчащих будто виселицы, аллеи без тени очарова'
ния, несмотря на два дёрена1, чье название только подогрева'

1. Растение семейства кизиловых, чаще в виде кустарника или невысоких
деревьев.

[ 65 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

Чашка с опилками

[ 66 ]
ИЛ 11/2019

ло мое раздражение и досаду. Нужно было пройти всю цере'
монию: слащавый звонок на два голоса, лицо медсестры с веч'
но застывшей на нем доброжелательной миной, отчего об'
щаться с детьми у нее выходило как с дурачками, большой зал
ожидания с покрытыми пластиком скамейками и плакатами
зверей на стенах (лошади или дельфины, но ни одного гуся,
коровы или верблюда), братское рукопожатие педиатра,
улыбка умело живущего человека и процедура раздевания с
последующим осмотром, покашливанием того, кто видит в
моем теле лишь тело, ни больше ни меньше, строительный
материал, средство заработка, снабженное лицом, которому
лучше бы оставить эту унылую и недовольную гримасу, ведь
мы заодно. Где искать утешения?.. Каким мечтам отдаться,
чтоб не лихорадило душу?.. От одного его слова, да или нет, за'
висело будущее, либо счастливое, либо невыносимое! И когда
мне хотелось разрыдаться у матери на груди, упиваясь ее мок'
рыми от моих слез волосами, я должен был скрывать свой
страх, быть безупречным ребенком, спокойным и серьезным,
соответствовать образу сына, которого она готова любить.
Избавительное слово, которое стоит произнести, и все ула'
дится, и не нужно будет бледнеть от вороха сумрачных виде'
ний, — хотел бы я знать, существует ли оно, есть ли надежда,
что я выведаю его или оно вдруг явится мне откровением. Как
действовать?.. Молить, взывать, увещевать?.. Или молчать и
окружить себя непроходимым рвом, не оставляющим врагу
ни единого шанса?.. Смятение и неизвестность.
Много раз, оставшись в квартире один, я ретировался в биб'
лиотеку, чтобы лучше разглядеть картину. Я тоже проводил ос'
мотр! Брал книгу с полки, отмеченной буквой “П”, и открывал
страницу с репродукцией картины “Обрезание”1, которую мать
объявила лучшим и успокоительным, и тонизирующим, и укре'
пляющим средством. То, что художника могут звать почти как
сыр, которым мы посыпали макароны, совсем меня не забавля'
ло и при виде картины не унимало дрожь. Может, мать не лга'
ла, может и правда стоит, как Христос, показать, что способен
довериться, то есть безропотно доверить свое тело доброжела'
тельным рукам, которые избавят самую интимную его часть от
грядущих страданий. Но не водят ли меня за нос?.. Я был убеж'
ден, мы с матерью видим две разные картины, ведь она забыва'
ет о главном, забывает о людях вокруг Христа, о жмущихся друг
к другу лицах, на которых виден страх, муки, покорность, лице'

1. Имеется в виду картина Франческо Пармиджанино “Обрезание Иисуса”.

[ 67 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

мерие, — эти лица я записал в потворщики той отвратительной
ловушке, уготованной ребенку, который еще слишком мал, что'
бы понять, что его ждет, даже несмотря на то, что глядит он со'
всем не на орленка, а на столб... жертвенный столб. Мне же бы'
ло шесть! Я не хотел, чтобы мою крайнюю плоть трогали и
резали. И им не добиться моего согласия сказками про таинст'
венные болезни, которые и нужны только чтобы оправдать это
насилие, я знать ничего не хотел про обрезание, хотел забыть
это страшное, пугавшее меня слово (особенно буква “з” посере'
дине — точно два серпа), слово, которое нужно задавить, за'
ткнуть ему рот, придушить, слово, против которого я знал
лишь одно, способное выстоять лицом к лицу: обособление. Ве'
черами я думал о том, как сбежать из квартиры, о городах и де'
ревнях, где можно затеряться, о том, как достать золотой сли'
ток со шкафа родителей, о вещах, которые нужно взять, а еще
о местах для ночлега: подвалах многоэтажек, лесных хижинах,
недостроенных зданиях, о тех малоприспособленных местах,
где так будоражит первая ночь и так выматывают последую'
щие. Уйти — дело непростое! Я был как раз в возрасте мелких
шалопаев и бесславных беглецов. Лучше было не пачкать меч'
ты о храбрых похождениях, не превращать их в жалкие не'
сколько часов блужданий. Выход должен отыскаться дома, ро'
диться в моем детском, крошечном мозгу. За день до похода к
педиатру, когда должно было решиться, оперировать или не
оперировать, обрезать или не обрезать, я держал пальцами
свой член и ждал озарения, но весь мой настрой улетучился, ед'
ва я увидел красную чашку с опилками, которую давно уже уб'
рал на подоконник, а она — вот ведь чертовщина! — теперь ока'
зывалась на комоде, чтоб помучить меня, примешиваясь к тому,
чего я хотел избежать. Я подошел к чашке и запустил два паль'
ца в опилки, которые принес месяца два назад: в нашем городе,
не слишком далеко от центра, располагалась лесопилка, вол'
шебное место, где мы иногда собирались по вечерам и где раз'
решались ссоры, какие разгораются у детей шести'десяти лет,
и где наши любимые игры наперегонки сменяли друг друга. Пе'
ребравшись через ограду, мы, если было желание, среди груд
досок, в этом лесу распиленных, поваленных, но все так же до'
ходящих до неба деревьев, тут же бросались играть в прятки,
после чего в любом другом месте эта игра казалось скучной, на'
столько изощренным образом получалось прятаться здесь, но
больше всего нас захватывала другая игра, без названия, без
особого смысла, она начиналась, едва кто'то раздельно произ'
несет, не повышая голос: “Опилочный бой”, — и каждый, слы'
шавший эти два слова, повторял их, передавая призыв так, что'
бы он не покинул пределов лесопилки, не выдал прохожим

[ 68 ]
ИЛ 11/2019

того, что сейчас начнется. Мы шли к раздвижной двери одного
из ангаров, стоящих посреди огороженного пространства, и
один за другим, как лисья стая, проскальзывали под дверь в осо'
бом месте, где уклон почвы оставлял небольшой зазор. Внутри,
при полной неразберихе и радостных криках, разгорался бой,
суть которого состояла в том, чтобы ронять друг друга в нава'
ленные там горы опилок. Через пять минут битва превраща'
лась в беспорядочные прыжки и ныряния, где уже непонятно
было, кто противник. Наше веселье не прерывали ни слезы, ни
травмы: мы убивали друг друга нежно! И все же беда не обошла
нас. Маленькая девочка, которая держалась поодаль и радост'
но хлопала в ладоши, наблюдая за нашим “прыгучим спектак'
лем”, первой увидела его в луче заходящего солнца. Ошелом'
ленные, мы молча смотрели на отрезанный палец ноги, белый,
похожий больше на воск мертвый кусочек тела, попавший сю'
да, видимо, после несчастного случая в цеху, где распиливают
стволы. Этот палец убил всю легкость. От него веяло волнени'
ем, смертью. Битвам пришел конец. Я набил карманы опилка'
ми, а, вернувшись домой, пересыпал их в чашку и поставил на
подоконник. Что за колдовство перенесло ее?.. Кто так шутил
со мной в тот самый миг, когда ясность и решимость так нужны
мне, чтобы придумать фразу, которая избавит от педиатра,
жест, от которого испарится нож для обрезания крайней пло'
ти?... Я снова видел палец. Страх наложил мой член на тот па'
лец. Мой член — вместо отсеченного пальца. Это его видела де'
вочка на земле, в опилках, его'то педиатр и отрежет в своем
пыточном кабинете. Ночь в поту, без сна. Ночь давит. Навали'
вается на голову. И никто не обнимет, не уймет мою дрожь. Пе'
ред рассветом я заперся в ванной. Потея под прохладной во'
дой, мое скрытое пеной тело лежало недвижно, пока,
зажмурившись, я не взял в руки член и не стал оттягивать непо'
слушную кожу. Я должен был сделать это. И сделал. А затем вер'
нул кожу на место. И целый час я сдвигал и возвращал кожу, это
было как закалка, чтобы лицо ничем не выдало боли. Стоя го'
лый перед педиатром, я доказал, что все функционирует как на'
до. И избежал обрезания.
Я ласкал женщин, про которых думал, что люблю, и мне каза'
лось, я раню их кожу, пачкаю губы, якобы вожделенные, и
еще мне казалось, из'за моей мужской гордости, что меня
слишком много в складках их красоты. Пальцы мои оставляли
на их плоти след смерти, дорожки праха. Я был с теми женщи'
нами и не был с ними. И если их тела извивались, то лишь от
иллюзии желания. Мои желания в плоть не облекались.

Слезы моей матери
[ 69 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

Она сидела перед макияжным столиком прямо, чуть выгнув
спину, голова откинута назад, веки опущены, и, когда я подо'
шел, когда ощутил грусть, которая в нее проникла, задумала в
ней поселиться, я не колеблясь решил дать отпор тому, что ее
гнетет, и стал думать, как бы мне положить руку ей на плечо
так, чтобы она догадалась, как внимательна эта рука, как она,
верно, сможет защитить ее от всех ран, снять и растворить
все огорчения. Мысль, что во мне есть такая сила, вела меня
вперед. По ту сторону окна улитка прилепилась к стеклу и
ползла, оставляя за собой тонкий след слизи. Какая вера вела
этого паломника? Какое предназначение отправился он ис'
кать?.. Стоит лишь открыть окно, взять улитку в руку, и, не гля'
дя, не любуясь на изящество раковины, сжать ее. Раковина
треснет, тело забьется, затем отвердеет, расслабится — и все
будет кончено. Какой'то мрачный, шаловливый бог, то ли со
скуки, то ли из любопытства, то ли играя, то ли от безразли'
чия, прервет искания улитки, и бог тот — всего'то двенадцати'
летний мальчик, зашедший в спальню матери. Оставит ли на'
ше существование — вся копилка дней, от лета до лета, багаж
побед, поражений, тускнеющие и вспыхивающие вновь воз'
мущения, безразличие, сдерживающее наши порывы и стра'
сти, — более заметный след, интереснее, привлекательней,
чем эта склизкая дорожка на окне?.. Стоит ли над нами другой
такой бог, который раздавит нашу жизнь забавы ради, когда
ему вздумается?.. Что за убогость! Убогость веры и мысли!
Мать не двигалась.
Не слышала меня.
Зимнее солнце, будто белые блики от ее белоснежной кожи,
расчертило комнату полосами. Я стоял за ее спиной, стараясь ус'
лышать ее дыхание, увидеть, как вздымаются плечи, но она не
двигалась, и, если бы можно было усадить так мертвеца, я решил
бы, что моя мать мертва. И хотя, когда моя рука легла на ее пле'
чо, оно не походило на плечо статуи — не было ни холодным как
мрамор, ни шершавым как камень, ни влажным как песчаник, ни
пыльным как гипс, — но и на плоть оно также было не похоже, —
я будто коснулся тела из дыма, тела нематериального, недосягае'
мого. Моя рука на плече матери стала дрожать, будто заикаться.
Я оглянулся на окно, чтобы убедиться, что улитка исчезла. И не
смог различить следов, по которым был бы виден ее путь.
Как тонкие сине'зеленые перепонки, поднялись веки мо'
ей матери. Мать плакала. Тихими слезами. Серый цвет испу'
га преображал ее лицо, порошил щеки прахом, страх пачкал
ее кожу, марал остатки блеска на щеках, на лбу. Качаясь, она
поднялась, добрела до середины комнаты и стала молча раз'

[ 70 ]
ИЛ 11/2019

деваться: блузка, потом юбка, черные чулки... все не спеша.
Моя мать как призрак. Уставшая балерина. Призрачная мать
тяжело и неторопливо раздевается среди бесконечно растя'
гивающегося времени, не дающего себя измерить. Она ски'
нула блузку, и та скользнула по ее телу желтым ужом, который
свернулся у щиколоток, и она отпихнула его ногой. Я видел,
как ее тело струится рядом с горкой одежды, которая не хо'
тела оседать, будто в ней скрывалось еще одно тело, и я ду'
мал, не прячется ли там моя настоящая мать, не притаилась
ли она, пока ее тень увлечена этим нелепым раздеванием.
Мать стянула лифчик, обнажив острые груди, которые мне
казались красивыми. Отерла слезы, тихие слезы, но появля'
лись новые, они текли медленным, но постоянным потоком.
А руки скользили по ногам, по бедрам, по груди, пробегали
тело во все концы, в яростных ласках, будто хотели захватить
все тело целиком; обезумевшие руки, они неистово впива'
лись в груди, чтобы расхищать, насиловать плоть, и груди
страдали, покрывались красным, а руки все тянули, крутили
их, и груди кровоточили. Тут моя мать, точно завидев жерт'
венный алтарь, подошла ко мне, держа груди руками, и, чуть
оттянув их, сказала дрожащим голосом: “Мы их отрежем”.
Я бы засыпал тебя перьями, землей, корой, пеплом, медом,
засыпал бы лавровыми листьями, бабочками, синим цветом,
засыпал бы пыльцой, смолой, жизненным соком, пряностя'
ми, дрожью, поцелуями, раковинами улиток, засыпал бы ки'
сеей, слюной, волосами, пылью, опилками, шелком, дыхани'
ем, дымом, иголками лиственницы, — но прежде всего я
засыпал бы тебя словами.

Лента
Чем длинней становились мои волосы, тем чаще мать гладила
их и тем больше мне хотелось их остричь. Воспоминания о зе'
леных туфельках не давали покоя. Чтобы не повторять сцен,
когда мать, трясясь от злости, говорила, чеканя слоги, точно
колкие, насквозь пронзающие осколки звуков, — что с корот'
кими волосами я похож на громилу'недоростка, на фермерско'
го сынка, увальня без возраста, мне всякий раз приходилось
врать, рассказывать, как они мешают на физкультуре, напоми'
нать, что сейчас так не модно, обещать, что буду настаивать,
чтобы парикмахер состриг не больше двух'трех сантиметров,
во всяком случае, гораздо меньше, чем в прошлый раз. Под
действием аккуратных доводов, обещаний, взглядов, скрывав'

[ 71 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

ших желание, мать давала мне денег и свое согласие. На улицу
я выбегал, словно в дальнее странствие, где мне откроется все,
и мчался, впопыхах глотая слюну, глядя на свое отражение в
витринах, пока не заколет в груди, и, еще не отдышавшись,
вбегал к Гвидо, сицилийцу с величавым голосом, одетому зи'
мой и летом в неизменные рубашки с прострочкой, угольно'
черные брюки и блестящие туфли, он всегда рассказывал исто'
рии про хитрых ослов, или волшебные оливы, или отчаянных
карликов, превращенных в бесформенных великанов, или же
про эротические фрески, спрятанные в нигде не указанных ал'
тарях. Гвидо заверял меня, что знает места, где находятся след
ангела, слезы святых, золотые нити, пузырьки с кровью осо'
бых магических свойств (капля из одного вызывает старость,
из другого — прогоняет ее...), он говорил об одной пещере, где
звучат голоса предков, и о другой, где можно услышать, как из'
вестные люди грызутся, спорят, чьи поступки правильнее и
чьи теории вернее, и еще он рассказывал — и это мне нрави'
лось больше всего — о реальных похождениях членов его се'
мьи, тех, кто преуспел в жизни и кто ее профукал, кто считал,
что преуспел, и кто считал, что профукал, и все эти истории,
где намешаны заговоры, предательства, состояния (выигран'
ные в карты, украденные, промотанные), ночи любви и злоб'
ные плевки, спасительные молитвы, убийственное молчание,
риски, жертвы, гордость, отречение, — все эти истории он
мог повторять сколько угодно, и всякий раз они выходили дру'
гими, потому что на каждой развилке слова Гвидо шли иной
дорогой, то устремляясь вперед, то сворачивая, то разлетаясь
на осколки, то воскресая в новом месте, на мощеной дорожке
с благоухающими деревьями по обочинам или на американ'
ской автостраде. Усаживаясь в кожаное кресло, где фантазии
рождаются, едва закроешь глаза, я говорил Гвидо одну и ту же
полюбившуюся ему фразу, которая уже сама по себе скрепляла
нашу дружбу: “Как можно короче, но с видимостью длины!”
Гвидо срезал первый локон, начинал говорить, пытаясь испол'
нить мою невозможную просьбу, а я отдавался его голосу, кото'
рый объяснял мир водопадом слов, счастливой болтовней,
обильной и пропитанной силой (без всяких цифр, глубоко'
мысленного молчания и слишком рассудительной сдержанно'
сти), делавшей жизнь забавной и приятной!
Как'то днем, когда я мечтал о парикмахерской, мать (по'
следний раз она встретила меня от Гвидо сухим: “Поговорим,
когда волосы отрастут”) никак не поддавалась уговорам, едва
смотрела на меня безучастным взглядом, а то и одним словом,
одним жестом пресекала мои порывы. Целый час я кружил,
петлял, путал след, заходил с тыла, рассыпал словесные алма'

[ 72 ]
ИЛ 11/2019

зы, объясняя необходимость пойти к парикмахеру. Признать,
что мать пренебрегает мной, у меня не хватало духу, ведь это
сказалось бы и на мне, я не мог допустить — и даже представить
себе — ту истину, что ничего и никогда нельзя ждать от других,
что надежда — порок, мелочность, от которой нужно избавить'
ся прежде, чем она усыпит, придавит вас, отняв и без того зыб'
кие, случайные радости. Под конец я стоял как дурак перед пус'
тым аквариумом, царь без царства, трагически смертный под
ударами хлыста, отказываясь что'либо выражать, даже не в си'
лах заплакать, или закричать, или схватить мать за горло, раз'
давить гортань как раковый панцырь, наслаждаясь хрустом,
знаменующим конец ее презрительности.
Не уйти мне от моего горя!..
Моя участь — кормовой зверек!
С вялым любопытством, с каким отвлекаются на то, чем,
быть может, удастся ненадолго развлечься, мать отложила кни'
гу, повернулась ко мне и, выждав молча пару минут, сказала с
улыбкой, нежностью, бодростью и обнадеживающим спокой'
ствием в голосе: “Ну хорошо, пойдем в парикмахерскую!”
Когда я молча сидел на заднем сиденье, а мимо проплывало
заведение Гвидо, я понял, что выбор оружия за матерью. Са'
лон, расположенный в совершенно меня не привлекавшем
районе, явно хотел произвести впечатление: зеркала окантова'
ны розовым мрамором... лакрично'черный пол пружинил как
каучук, бра в форме павианьих голов излучали сизый свет, зад'
нюю стену занимала мозаика, на которой возлежащую в рако'
вине Венеру расчесывает девушка, похожая на улучшенную ко'
пию той, что встретила нас у входа и сопровождала, записывая
что'то в журнал с видом, будто держит в руках редчайшую инку'
набулу. Когда я оказался в непомерно широком кресле, меня
уже мутило от запаха лаков и духов, а в зеркало я увидел, как за
моей спиной засуетились с десяток человек с лицами актеров,
натасканных на пошлые фарсы, и “заостренный” мужчина (все
у него было острое: нос, подбородок, плечи, даже пальцы), не
переставая, поднимал мне волосы, как будто рассчитывал вы'
пустить из них джинна. Спустя несколько минут заостренный,
покачиваясь, подошел к матери так близко, что можно было и
не пытаться разобрать слова, определявшие, во что воплотит'
ся их сговор, а вернувшись, мне подмигнул. Лучше было сми'
риться! Молчать! Не шевелиться! И все время, пока длилась
стрижка, я сидел непроницаемо, закрыв глаза, замкнувшись в
кристальном пузыре и пряча досаду, — будто пленка покрыла
всю мою кожу. Я больше не чувствовал щетку, беснующуюся где'
то там, на другой голове, в других волосах, и все хуже слышал
стрекот ножниц, доносящийся издалека, из другой комнаты, из

другого дома, а вскоре и из другого мира. Сидя в роскоши сало'
на, я хотел научиться управлять собой, то есть стать достаточ'
но мудрым, чтобы признать неважными, никак на мне не ска'
зывающимися те нелепые положения, в которые нас часто
ставят. Когда я открыл глаза, меня ждало испытание: заострен'
ный вместо того, чтобы укоротить волосы, придал им волни'
стый вид, отчего они казались еще длиннее. Я сидел будто ка'
менный и все каменел, а он, завершая свое творение и
подмигнув во второй раз, непринужденным движением продел
мне в волосы ленту — нелепую и бесполезную финтифлюшку.
На обратном пути я умудрился не выдать своего гнева и
улыбался матери, которая не переставая хвалила меня, превоз'
носила мои совершенства, тонкость черт, изящество шеи,
нежность рук, длину ресниц, всю эту унаследованную от нее
красоту, что так восхищает мужчин. Ее слова, конечно, не мог'
ли успокоить, напротив, они бередили меня, и волны отвра'
щения поднимались изнутри. Я думал лишь о зеленых туфель'
ках, о злом роке, судившем двум мальчикам появиться на свет
прежде меня, думал о способах убийства, о распиленных кос'
тях, раздираемой плоти, думал о новорожденных, не просив'
ших рождаться. Едва мы вернулись домой, я сбежал и помчал'
ся к Гвидо, но на этот раз с тяжелым сердцем, готовый
расплакаться. Увидев меня, Гвидо добродушно рассмеялся, он
догадался о моих злоключениях и воскликнул, прижимая к жи'
воту мою голову: “Как можно короче, без видимости длины!”
За ужином отец и братья похвалили мой постриг, а мать
же на этот раз была непроницаема. Что до ленты, ее я прико'
лол к стене в качестве трофея.

[ 73 ]
ИЛ 11/2019

Золотая монета
Разумеется, самые памятные футбольные матчи шли не на ста'
дионах, не по телевизору и даже не на школьном дворе, а на
покрытой газоном крыше парковки, в окружении пяти много'
этажек, где, как только установится погода, встречались два
десятка парней, всегда готовые сыграть матч, показать свою

Мишель Лайа. Слезы моей матери

Мы глядим на холмистый пейзаж. Чувствуем запах земли. Ве'
тер и солнце играют на гребнях наших ушей. Мы внимаем
всеобщему трепету, колыханью травы. Отрекаемся от наших
дурных мыслей и говорим, как искрятся звезды, весь парк,
вся жизнь, все бесполые голоса, и мертвы все призраки, под'
жидавшие нас, все окружающие нас тени. И снова взмах тво'
их ресниц вселяет радость в мой голос.

[ 74 ]
ИЛ 11/2019

сноровку, скорость бега, ведения мяча, умение повторять фин'
ты, придумывать новые, тем более на глазах у многочислен'
ных — особенно по воскресеньям, если нет дождя — зрителей,
которые с балконов следили за подвигами дворовых мальчи'
шек, подбадривая нас на все лады. Я жил чуть дальше и немно'
го завидовал остальным, тем, кому доставались восторженные
крики их родни, когда они забивали гол или проводили краси'
вую комбинацию. К счастью, я играл хорошо, а потому вместо
этого получал зашифрованные знаки одобрения от товари'
щей по команде: похлопывания по плечу, по ляжке, большой
палец вверх, короткие беззвучные аплодисменты, одобри'
тельные гримасы, заменявшие слова. Матчи на крыше парков'
ки оставались самыми памятными, но на год моего одиннадца'
тилетия пришелся чемпионат мира по футболу, и потому
каждый из нас должен был найти игрока, с которым себя ассо'
циировать. Мы постоянно прославляли свое альтер эго, и
только в наших матчах могло собраться столько наций в соста'
ве двух команд. Нас ничуть не смущали самые невообразимые
ситуации, скажем, когда немец Бекенбауэр, известный полуза'
щитник и опора немецкой сборной, должен был всеми силами
остановить немца Герда Мюллера, центрального нападающего
и также опору немецкой сборной! Что до меня, то я симпати'
зировал голландцам, чьи рыжие футболки, такие броские, та'
кие яркие, были в моих глазах символом просветленной от'
страненности, как бы напоминая, что все это лишь еще одна
игра, еще один маскарад. Поскольку Кройф, капитан голланд'
ской сборной, уже расхаживал по нашему полю в двух экземп'
лярах, я решил стать Ренсенбринком, игроком, чье изможден'
ное лицо, вихлявая фигура, мнимо расслабленный бег и
четкая игра мне подходили.
К стремлению с кем'то себя ассоциировать добавлялось
еще одно состязание, крайне захватывающее: собрать картин'
ки всех игроков всех команд, участвовавших в мундиале и вкле'
ить их в “специальный” альбом, который торговцы табачных
лавок раздавали бесплатно. Но картинки'то были не бесплат'
ны! Чтобы добыть их, мы готовы были пожертвовать булкой
или бутербродом с шоколадной пастой на школьном полднике.
Поскольку довольно быстро у каждого из нас образовалась це'
лая колода дублей, которые надо было повыгодней обменять
на недостающие, не раз можно было видеть, как в каком'нибудь
углу двора три'четыре парня, став в круг и склонив головы, ве'
ли нескончаемые торги, расписывая товар в таких витиеватых
выражениях, что позавидовали бы и заправские спекулянты;
ценность картинки у нас никогда не была постоянной, а зависе'
ла от легенды, которой удастся ее окружить. “Торгующий” дер'

[ 75 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

жал в руке пачку и, не останавливаясь, одну за другой демонст'
рировал картинки остальным под ритмичное: “Есть... есть...
есть... есть... есть...”, — так говорил покупатель, когда видел зна'
комую фотографию. Но вдруг, когда сколько'то картинок уже
промелькнет под ритуальное “есть”, предвещая возможное
оживление, раздавалось “нету”... а следом — торжественная ти'
шина перед началом переговоров. В этом “нету” покупателю
надо было не выдать своих чувств, то есть того, насколько важ'
на для него эта недостающая картинка и какую цену он согла'
сится выложить, чтобы ее заполучить. Некоторые так мастер'
ски освоили эту хитрость, что умудрялись, не подавая вида,
завладеть вожделенной картинкой, глядя на нее будто на обыч'
ный дубль, который у них уже есть, в то время как других, слиш'
ком увлеченных, постоянно выдавал их голос, из'за чего прихо'
дилось платить за желанную картинку изрядную цену, но все же
не запредельную, потому что, в конечном счете, все это дела'
лось ради взаимного удовольствия! Но порой очарование на'
ших переговоров, требовавших определенной смекалки, раз'
бивалось о глупость какого'нибудь толстосума, не из наших: он
опошлял всю тонкость обмена, скупая фигурки за непотребные
суммы. Один такой любитель все портить покупал карточки в
киоске, куда мы с парой приятелей любили заходить, — там,
достав пятифранковую монету, он забирал вожделенные паке'
тики, в то время как у нас никогда не было в кармане больше со'
рока или шестидесяти сантимов. Тот мальчик без всякой над'
менности, совершенно не понимая разницы в средствах, вяло
говорил свой заказ. Мы были оскорблены такой глупостью, по'
тому что глупость оскорбляет. Как можно еще и сдачу давать та'
кому болвану? Души наши наполнялись дерзостью, щеки розо'
вели, в голове кружились самые безумные сценарии, толкались
фразы, пока не перехватывало дыхание и идеи не кончались.
Стоит признать, что ни один наш порыв не выдержал бы про'
верки практикой. Но отступаться я не хотел.
У матери на туалетном столике стояла привезенная из Ин'
дии маленькая шкатулка агрского мрамора, с инкрустацией из
дешевых самоцветов на увенчанной розой крышке. Внутри
шкатулки, как в маленькой пещере, хранились пять золотых
монет. Подгоняемый жаждой действовать, я вошел в спальню
родителей, поднял крышку и одну монету похитил. Четыре
или пять — кому взбредет в голову пересчитывать?.. По дороге
в банк я разглядывал обратную сторону монеты: девушка в про'
филь, волосы заплетены в косу, на шее венок из эдельвейса, а
сзади горы, символизирующие чистоту воздуха и помыслов.
Но никакое изображение не заставило бы меня свернуть с
пути!

[ 76 ]
ИЛ 11/2019

В банке не было ни вопросов, ни проблем: за пару секунд
золотая монета превратилась в банкноту в сто франков! Вме'
сте с двумя товарищами мы выследили того мальчика с вя'
лым голосом и зашли в табачный киоск прямо у него перед
носом. И когда он уже готовил свой традиционный пятиф'
ранковик, я потряс банкнотой и закричал: “Мне на все!” Хо'
леный не значит бесчувственный. Когда мальчик увидел, как
пакетики десятками валятся нам в руки, он вытаращил глаза,
и возглас изумления прокатился по его лицу. Какое наслажде'
ние видеть его таким растерянным, побитым на его же поле.
Мы были на седьмом небе.
Пьяные от счастья!
Восемь месяцев спустя, когда кража уже исчезла на задвор'
ках моей памяти, мать собрала всех трех сыновей перед туалет'
ным столиком, открыла мраморную шкатулку, переложила од'
ну за другой все четыре монеты себе в ладонь и голосом,
который не потерпит никаких уловок, спросила: “Кто из вас ук'
рал вренели1”? Мои братья возмутились, что их могли заподоз'
рить, и я возмущался вместе с ними, они повторяли: “Ну как?..
Как?..”, и я тоже повторял: “Ну как?.. Как?..”, затем они изобра'
зили на лицах праведный гнев, и я изобразил такой же правед'
ный гнев, они были потрясены, и я тоже, казалось, потрясен.
Мать поверила в нашу невиновность и больше не пыталась раз'
гадать тайну этой пропажи, даже начала сомневаться, сколько
монет было в шкатулке. Так вышло, что я соврал, но я не винил
себя за это, втайне догадываясь, что бесконечное наслаждение
вовсе не обязательно дается ценой вечных мук.
Ради тебя я стану охотиться на кашалотов, выращивать гусе'
ниц, светлячков, я трижды обскочу город на одной ноге, буду
ходить на руках, угадывая твои любимые слова, я раскрашу
щебенку, развешу гирлянды на трубы, покорю горы, изобре'
ту сиропы, сорбеты, я наполню одну комнату пыльцой, дру'
гую — цветочными бутонами, и напоследок на одном дыха'
нии поведаю тебе красоту теней и тайну отражений.

Кусок стекла
Двух тоскливо плавающих у меня в аквариуме на комоде крас'
ных рыбок, самку и самца, ждало лишь одно — плавать круга'

1. Золотая монета номиналом в 20 франков, выпускавшаяся с 1897 по 1935 гг.

[ 77 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

ми, есть один и тот же корм, который я подсыпал чаще, чем
надо, и смотреть на мое склоненное к ним лицо, затеняющее
и без того неяркую их жизнь. Когда я глядел на двух красных
рыбок, у меня пропадало желание бежать на свежий воздух,
наслаждаться солнцем, от которого так особенно пахнет лес,
дождем, от которого у камней появляется особый вкус; глядя
на красных рыбок, я не хотел больше лазать по деревьям, вы'
крикивать непристойности, плевать на кору, выводить пал'
кой на земле контур грифона или газели; глядя на красных
рыбок, я не мог пойти и растянуться на поваленном стволе и
насыпать себе в пупок щепотку прошлогодней травы, или
иголок лиственницы, или растертых грибов, или посадить
туда червяка, который в тепле станет свиваться спиралью.
Стоило мне взглянуть на них, как их тоска становилась моей.
И хоть мне и говорили, что они могут не выжить, что я
их, наверное, убью, я внушил себе, что должен выпустить ры'
бок в пруд или в озеро. Что они теряют, если рискнут своей
безжизненной жизнью? Отец уступил моим просьбам. Вдво'
ем мы отправились к искусственному озеру, которое, как он
считал, было не таким холодным, он — впереди, за рулем, я —
сзади, держа между колен аквариум и глядя на своих красных
рыбок, слегка ошарашенных, зато впервые плавающих бод'
ро, — скоро они узнают что'то еще за пределами стен своей
тюрьмы. Может, то ли из'за солнечного блика, или из'за пят'
на, или из'за горячего воздуха, а может, из'за вспышки или ка'
кого'то мерцания, — отец так этого и не понял — машину,
хоть дорога и была прямой как стрела, вдруг занесло вправо,
и она врезалась в отбойник.
Повисла тишина.
Она давила.
Она мешала подняться, открыть дверцу, рот, броситься
неважно куда, лишь бы кричать, лишь бы бежать. Я весь был
во власти тишины. А потом послышался хрип. Он продол'
жался, усиливался. Хрип шел изо рта моего отца, а его голо'
ва, нечеловеческая, медленно выпрямлялась. Пугающе по'
дергивалось лицо. Авария превратила моего отца в монстра,
в отвратительное существо, занимавшее теперь все мое поле
зрения. Ничего нельзя было сделать — ни привести его в се'
бя, ни вернуть ко мне, ни остановить хрип.
Когда голова, распрямившись, заняла свое место на шее,
точно молния мелькнула — благословенная, спасительная,
божественная молния, — к отцу вернулось лицо. Мы были
спасены. Он вышел из машины, открыл заднюю дверцу, взял
меня на руки, прижал к себе. Поцелуй как после долгой раз'
луки. Бесконечный поцелуй.

[ 78 ]
ИЛ 11/2019

От удара аквариум разбился.
Красные рыбки валялись на полу под педалями.
Уже потом, снимая штаны, я обнаружил кусок стекла,
скользнувший мне в карман. Я любил сжимать этот осколок,
давить в ладони, пока кровь не запятнает прозрачности стек'
ла, обагрив линии на ладони.
Стены своей комнаты я закрасил бы помадой, которой ты
красишь губы, всю мебель обмакнул бы в черную тушь, что уд'
линяет ресницы твои, а по террасе рассыпал бы серые тени
с твоих век, и если я наблюдаю за природой, то всегда ищу
твое лицо.

Усы
На десятилетие одного из моих братьев родители решили
арендовать зал, чтобы три десятка приглашенных детей
смогли от души насладиться торжеством. Мать впервые со'
гласилась на такую форму праздника. Обычно мы отмечали
дни рождения строго в кругу семьи. Я помогал отцу и брать'
ям подготовить и украсить зал: развесить яркие гирлянды,
разноцветные лампочки, приготовить хлопушки, сделать бу'
мажные цветы, разложить все необходимое для конкурсов и
игр, включая призы. Я был так возбужден, словно день рож'
дения был мой. Дети, все старше меня, приходили радост'
ные, складывали подарки на специально приготовленный
столик и осведомлялись, каков план вечера. Никто не чувст'
вовал себя обойденным, никому не пришлось изнывать от
скуки, конкурсы шли один за другим, весело, без жульничест'
ва и пустых придирок. Я даже видел, как девочка подарила
только что выигранный волшебный шар мальчику, заметив
на его лице тень огорчения, которое он не сумел скрыть.
Знай я, что так делается, я предложил бы воздвигнуть памят'
ник в честь этой девочки или же построил его сам, хоть бы из
песка или веток, хоть бы на один только час! Несмотря на
возраст, когда души, какими бы чистыми они ни рождались,
уже вдохнули миазмы порока, ни одна ссора, ни одно злое
слово не омрачило удовольствия, с каким дети порой весь ве'
чер играют вместе. Такая картина и закоренелому пессими'
сту вернет веру в человечество. Моя мать в фиолетовом пла'
тье с открытыми плечами нравилась всем, и мне прежде
всех, до того она искрилась обаянием, до того ловко, тепло
умела подметить и похвалить достоинства каждого. Кто из
всех тех мальчишек и девчонок не желал тогда, чтоб она бы'

[ 79 ]
ИЛ 11/2019

Мишель Лайа. Слезы моей матери

ла их матерью?.. Я бы каждому задал этот вопрос, чтобы лиш'
ний раз насладиться ответом.
И хотя эти более взрослые, чем я, ребята не впечатлили
меня так, как я того ожидал, все же я едва мог оторвать взгляд
от некоторых девочек, за которых, мне казалось, я готов был
биться и одолевать самых воинственных воздыхателей, са'
мых суровых и безжалостных, или выйти с мечом против
трех, пяти и даже шестиглавых чудищ. Из'за моих любимых
комиксов про подвиги каких'то рыцарей, а также из'за свято'
го Георгия, поражающего змея на обложке моих тетрадей, я
и подумать не мог, чтобы современное зло было другого по'
рядка или побеждалось не таким рыцарским способом! Хоть
я и был самым младшим в компании, я все же получил свою
долю славы и восхищения, оказавшись самым юрким в игре
на ловкость и неожиданно заработав пенал, на который мно'
гие ребята заглядывались, а еще — поцелуй моей матери, ко'
торый каждый стремился заполучить.
Когда все кончили есть именинный торт, оставалось по'
следнее развлечение: пять огромных бомбочек'хлопушек, ко'
торые мы начинили разными сюрпризами, — их разнесли по
разным концам зала и одновременно подожгли фитили. Мы
задержали дыхание, готовясь к броску. Когда все пять хлопу'
шек взорвались и все содержимое взмыло в воздух — что'то
даже ударилось в потолок, а затем приземлилось где попало,
разлетевшись по всем углам, — каждый ринулся к вожделен'
ному предмету или же довольствовался тем, что упало рядом
и что точно успеешь схватить. Под гомон победных криков
кругом мельтешили жвачки, свистки, точилки, маски (обезь'
яны, волшебника, Зорро), объемные картинки, которыми
все потрясали, будто самыми ценными дарами или даже вол'
шебными палочками, что распахнут перед нами врата жизни,
а за ними — целые россыпи ярких и неизведанных чувств. Я
наблюдал за этим безумным взрывом и был не в силах участ'
вовать; глупо растроганный, я радостно думал: вот бы такие
вечера длились неделями. Я нежился в плавном, мягком уми'
ротворении, когда вдруг заметил рядом с ботинком черный
комок, что'то непонятное, и, только взяв его в руки, обнару'
жил, что, сам того не желая, стал обладателем накладных
усов, густых, какие бывают только у самых мужественных
мужчин, эти усы вывели меня из забытья, и я тут же, радуясь
такому дару, поспешил прилепить их над верхней губой, серь'
езно и аккуратно, как это делали по телевизору бандиты, ко'
торым приходилось постоянно сбивать с толку неутомимых
преследователей.
Я был горд собой и убежден, что красив.

[ 80 ]
ИЛ 11/2019

И чтобы все это не прошло даром, я решил пройтись че'
рез зал, подняв голову как можно выше, чтобы все видели: из
маленького, немного скромного мальчика я превратился в
храброго мужчину, но тут я почувствовал, как рука сорвала с
меня мое хрупкое украшение, и голос, душивший точно удав'
ка, процедил: “Для этого кошмара время еще не пришло”.
Приходит день, и мы думаем о способах убийства. Вспомина'
ем виденные фильмы, читанные книги, размышляем о том,
какие есть методы умертвить, устранить, и удивляемся спер'
ва их многообразию, затем тому, как легко подобрать способ,
подходящий нам. И никаких навязчивых мыслей перед аурой
смерти. Никакого страха. Но в зеркале, которое я куплю, что'
бы сделать тебе приятное, мне не придется смотреть на убий'
цу, который счел возможным душегубство, матереубийство.
На пару секунд ослабело внимание за рулем, на шоссе, и вот
вы — сирота. Пара непоправимых секунд опустошают вас,
убивают родителей. На низком столике в квадратной комна'
те я разложил вещи, похожие на призы лотереи, странной
лотереи, лотереи жизни. Здесь и два дротика, зеленый и
красный, и искусственные орхидеи, и статуэтка, и фотогра'
фия с пляжа, на качелях, и зеленые туфельки, и коробка ры'
бацких крючков, и нож для мяса, и чашка опилок, и прино'
шение, и лента, и другие вещи, — и те, о которых я уже забыл,
и те, про которые не рассказал тебе: мундштук, карта мира,
янтарное ожерелье, африканская маска, лук, запечатанное
письмо, тросточка. Я соберу все эти вещи и положу в сундук,
оберну его черной тканью. Я дам его тебе. Ты сможешь выки'
нуть его или закопать, спрятать, сжечь, а еще сможешь отне'
сти к себе, туда, куда завтра вечером, и, быть может, надолго,
я приду, чтобы быть с тобой.
Языком ты кружишь по моим губам. Говоришь: “Я никогда не
стану матерью”. Языком ты дразнишь излучины моих ушей.
Говоришь: “Пусть несчастливые занимаются этим”. Концом
языка ты смачиваешь уголок моего глаза. Говоришь: “Со мной
не будет сыновьих слез”. Потом целуешь меня. Потом разде'
ваешься. Потом шепчешь: “Во мне хватит красоты до твоей
смерти”.

Р  К 
[ 81 ]
ИЛ 11/2019

Стихи
Перевод с нидерландского и вступление Е 6 Д4 

Рутгера Копланда любят в Нидерландах. Он и теперь, после смерти (в 2012
году), попрежнему необычайно популярен в стране. В чем секрет поэтиче
ского успеха Рутгера Хэндрика ван ден Хофдаккера — а это и есть настоя
щее имя поэта — известного в научных кругах врачапсихиатра, препода
вателя Гронингенского университета, автора многих научных трудов и
создателя новых методик лечения людей с психическими заболеваниями?
Все дело в том, что психиатр Хофдаккер... отдыхал от работы за напи
санием стихов. Лечебное дело требует строгой дисциплины и подлежит
контролю медицинских властей, с которыми у него были разногласия по
сле публикации нелицеприятного для них памфлета “Бастион всезнаек” о
методах лечения в психиатрии. За это его отстранили от практики и далее
он мог только преподавать. Ученыйноватор и бунтарь писал стихи легко и
непринужденно, превращаясь в Рутгера Копланда.
Наблюдательность, пристальное внимание к простым словам, мгновен
ное впечатление, которое растягивается в стихотворении и превращается
в лист Мёбиуса — некую загадку бытия, которую невозможно разгадать,
но которой можно восхититься и поломать над ней голову, — все это от
личительные черты его поэзии. Естественность интонации, чувственная
глубина образов часто отмечаются читателями и критиками Копланда.

© Rutger Kopland, 1966, 1968, 1997, 1999, 2004
© Е  Д4 . Перевод, вступление, 2019

Его письма
Его письма пахнут старой бумагой,
чернила их поседели.

[ 82 ]
ИЛ 11/2019

Да, это его почерк,
так выглядели его письма.
Письма имеют свойство прояснять то, что живет
внутри,
и он — мол, на меня посмотри! — это сделал.
Писать — значит знать то, что другой прочитает,
а этим другим был я.
Эти буквы, выведенные его рукой,
настолько он сам, что он
вернулся ко мне. Я слышу его голос,
вижу его лицо, стакан в руке, зажженную сигарету
и в то же время — не что иное,
как истертую бумагу и поседевшие чернила.

Его пальто
Не успел мой отец Я.
умереть, как моя мать А.
сняла его почти что новый плащ с крючка
и осторожно произнесла: “Примерь,
он так гордился им”.
И я, вдевая руки в рукава,
застегивая пуговицы,
чувствовал, насколько мертв отец,
насколько отрочество
далеко мое. Насколько старым, слабым
я стану в этих складках, и кожа
повиснет на моих костях.

Что значит уйти
Уйти — это не значит
тихо и постепенно покинуть дом,
неслышно закрывая дверь
за своим существованием, и —

больше не возвращаться. Когда ты уходишь,
ты остаешься тем, кого ждут.
Уход можно определить,
как способ остаться. Никто
не ожидает тебя, потому что ты все еще здесь.
Никто не прощается,
потому что ты никуда не уходишь.

[ 83 ]
ИЛ 11/2019

Ева, песчаник, двенадцатый век
Для скульптора она была первой женщиной
на земле — его смиренное восхищение проступает
в той женщине, которую он создавал, настолько она
горделива.
Она не смотрит, она видит наш путь: и тот,
что мы прошли, и тот, что пройдем.
Похоже, она думает о своем начале,
о том, как вместе с Адамом они вышли из рая,
чтобы стать первыми людьми.
Ее кожа и губы были гладкими и мягкими.
Она была создана для обожания
и для того, чтобы нежить детей.
Но она огрубела на солнце, под дождем и ветром.
Стихии, в которых ей пришлось жить, обнажили
материю,
из которой она была сделана, — песчаник.
Камень, существующий целую вечность
до того, как она появилась на свет.
Наверное, поэтому ее лицо глубоко задумчиво,
а расстояние между нами — неизмеримо.

У современников Иоганн Себастьян Бах
числился органистом'виртуозом. Он играл
с неподражаемой “Leichtigkeit”1.
1. Легкость (нем.).

Рутгер Копланд. Стихи

Хорал

Это можно было бы назвать ловкостью рук,
если бы не легкость — такая, что, казалось,
играют не руки.

[ 84 ]
ИЛ 11/2019

Я догадываюсь, как звучала его музыка,
вижу его самого, играющего в этой церкви,
в органной каморке, там, наверху.
Я слышу древний механизм, кряхтение
шарниров, тихое постукивание клавиш,
скрип половиц, вздохи ветра
и музыку, сотканную из воздуха.
Хорал медленно парит в пространстве,
невидимой, невесомой птицей.
Leichtigkeit.

Открытка с греческого острова
Герман, я хотел написать тебе открытку,
этакую фиговинку с видом, шутки ради, —
ну, конечно, ты знаешь о чем.
Но я узнал, что ты умер,
прежде чем я пошутил.
Я пока еще жив, наша беседа не закончена.
Все эти дни я живу, склонившись над бумагой, думая
о вычеркнутых и снова написанных словах,
воспроизводящих наш разговор,
и то, на чем мы остановились: “стихи не пишут,
не ожидая прихода смерти” — здесь мы были
трогательно единодушны.
Поэзия была счастьем отыскать пару слов,
жаждущих принадлежать друг другу,
до того как смерть придет за нами.
Поэзия была заботливо скрытой шуткой,
чтобы смерть вычеркивала написанное и снова
писала —
это и было поэзией.
Я никогда тебя больше не увижу.

Последнее время я живу, склонившись, для того
чтобы все твое: оробелое тело,
голова, наполненная грустью и речью, —
все живое было похоронено.

[ 85 ]
Я живу, наклонившись над этой открыткой.
Ну, ты знаешь: слишком много синего моря,
слишком много безоблачного неба:
Happy days in Greece1.

1. Счастливо отдохнуть в Греции (англ.).

ИЛ 11/2019

Из классики ХХ века

[ 86 ]
ИЛ 11/2019

В Г 
З 

Макс Фербер
Рассказ из книги “Изгнанники: четыре долгих рассказа”
Перевод с немецкого В 6 М 

Они появляются в сумерках в
поисках жизни

Д

О моих двадцати двух лет я никогда не удалялся от до'
ма дальше, чем на расстояние, преодолеваемое поез'
дом за пять'шесть часов. И поэтому, когда осенью 1966
года, по разным соображениям, я решил переселиться в Анг'
лию, то едва ли в достаточной мере представлял, как там все
будет и как, полагаясь только на самого себя, я свыкнусь с чуж'
биной. Наверное, благодаря моей неопытности я этот почти
двухчасовой ночной перелет из Клотена в Манчестер перенес
без больших опасений. Пассажиров на борту было мало, и в
полутемном и, как мне помнится, достаточно холодном сало'
“Max Ferber” by W.G. Sebald. Copyright © Eichborn AG, Frankfurt am Main,
1992, used by permission of The Wylie Agency (UK) Limited.
© В  М  . Перевод, 2019

[ 87 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

не они сидели, закутавшись в пальто, поодаль друг от друга.
Как сегодня, когда в большинстве случаев ты вместе с множе'
ством других ужаснейшим образом втиснутых в салон людей
теряешь самообладание от обходительности персонала и не'
редко едва сдерживаешь страх перед полетом, так тогда, как
мне вспоминается, плавное пересечение ночного воздушного
пространства наполняло меня ложным чувством уверенности.
После того как мы пересекли погруженные во тьму Францию
и Ла'Манш, я, полный изумления, смотрел вниз на простираю'
щуюся от самых южных районов Лондона до центра страны
сеть огней, чей оранжевый натриевый блеск был для меня
первым свидетельством того, что отныне я буду жить в другом
мире. Только когда мы приблизились к Берглэнду, что восточ'
нее Манчестера, в темноте постепенно стали появляться це'
почки уличных фонарей. И в то же самое время за стеной об'
лаков, затянувших горизонт на востоке, взошел бледный диск
луны, в сиянии которой под нами, как просторное, подвиж'
ное, льдисто'серое море, лежали доселе невидимые холмы и
гребешки закругленных горных вершин. Издавая скрежещу'
щий звук, подрагивая крыльями, машина пробивалась вниз,
пока мимо в кажущейся осязаемой близи не проскользнул при'
чудливо'ребристый бок какой'то лишенной растительности
уходящей вдаль горы, которая, как мне показалось, напоминая
огромное лежащее тело, то немного поднималась, то опуска'
лась, точно дышала. На финальном этапе под все усиливаю'
щийся рев двигателей мы проскочили за пределы открытой
территории. Теперь'то можно будет увидеть Манчестер во
всей его протяженности. Но, кроме почти уже удушающего от
гари тления, видеть было нечего. Слой тумана, поднимавшего'
ся из болотистой, до самого Ирландского моря тянущейся
Ланкаширской равнины, распространился над территорией,
превышающей тысячу квадратных километров, с возведен'
ным там из несметного количества кирпича городом, запол'
ненного миллионом мертвых и живых душ.
Несмотря на то, что самолет покинули всего около дюжи'
ны пассажиров, ждать появления багажа в аэропорту Рингвей
пришлось примерно час; и еще час занял таможенный кон'
троль, поскольку чиновники, которые по понятным причи'
нам на исходе ночи томились от скуки, посвятили себя пред'
ставшему перед ними в моем лице типу (в тогдашнее время
редкий случай) с разными сопровождающими студентов удо'
стоверениями, письмами и документами, который притворял'
ся, будто, обосновавшись здесь, в Манчестере, хочет с дотош'
ным терпением и точностью проводить свои научные
изыскания. Посему, когда я сел в такси, чтобы добраться до

[ 88 ]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

центра города, было уже пять часов. В отличие от сегодняшне'
го дня, когда здесь, как и везде, укоренилась континентальная
бизнес'ярость, в те времена в английских городах ранним ут'
ром не было ни души. Итак, лишь изредка останавливаясь пе'
ред светофором, мы стремительно ехали в Манчестер через
более или менее приметные предместья Гатли, Нортхенден и
Дидбери. День только начался, и я с удивлением смотрел на од'
нообразные ряды домов, производившие, по мере того как мы
приближались к центру, все более удручающее впечатление. В
Мосс'Сайде и Хульме тянулись длинные улицы с заколоченны'
ми окнами и дверями, и целые кварталы, где все было снесено,
так что через возникшую таким образом пустошь виден был на
расстоянии мили состоящий в основном из все еще невероят'
но мощных викторианских офисов и складских помещений,
но на самом деле, как я вскоре узнал, почти полностью пустой
чудо'город из прошлого века. Когда мы въехали в темное уще'
лье между шести'восьмиэтажными кирпичными зданиями, не'
которые из которых были искусно облицованы глазурованной
керамической плиткой, оказалось, что даже тут, в центре горо'
да, нигде не было видно ни одного человека, несмотря на то,
что часы уже показывали 6.45.
В самом деле, можно было подумать, что его жители дав'
ным'давно покинули город, и теперь он больше похож на
сплошной морг или мавзолей.
Таксист, которого я попросил высадить меня у какой'нибудь
не слишком дорогой гостиницы, объяснил мне, что такие в цен'
тре города едва ли найдутся. Однако после нескольких поворо'
тов он свернул в примыкающий к Грейт Бриджуотер'стрит пе'
реулок, где остановился перед каким'то чуть ли не двухоконным
домом, на чьем почерневшем от сажи фасаде в виде изогнутой
неоновой вывески было прикреплено название “АРОЗА”.
— Just keep ringing1, — на прощание сказал мне таксист.
И правда, мне пришлось многократно, продолжительно
жать на кнопку звонка, пока внутри что'то не зашевелилось,
грохнул засов, щелкнула задвижка, и дверь открыла завитая а'ля
Лорелея блондинка лет сорока. Какое'то время мы оба с выра'
жением недоверия на лице молча стояли друг против друга: я —
рядом со своим багажом, она — в своем розово'красном халате,
сшитом из махровоподобной ткани, пользующейся спросом
только в спальнях низших слоев английского общества и необъ'
яснимым образом обозначавшейся словом “candlewick”2.

1. Звоните долго (англ.). (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Фитиль (англ.).

1

1. Миссис Ирлэм. Да, Ирлэм из Манчестера (англ.).
2. Откуда вы взялись? (англ.)
3. Грейси Ирлэм, Эрмстон. Манчестер, 17 мая 1944 (англ.).
4. Третий этаж... лифт там (англ.).

[ 89 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

— Mrs. Irlam. Yes, Irlam like Irlam in Manchester , — слышал
я в дальнейшем, как она всякий раз говорила по телефону.
Своим внезапным недоумением и своим же весельем по
поводу моего вида миссис Ирлэм нарушила возникшее между
нами молчание и задала один всеобъемлющий вопрос:
— And where have you sprung from?2 — на который тут же
сама ответила, что, дескать, с таким чемоданом и в такое не'
подходящее время, в священное утро пятницы, перед две'
рью может оказаться только иностранец, “an alien”, как она
выразилась. Но потом миссис Ирлэм повернулась ко мне с
таинственной улыбкой, которую я принял за знак, позво'
ляющий мне следовать за ней вглубь дома, где она вошла в
примыкающую к крошечной прихожей комнату с перепол'
ненным корреспонденцией и документами секретером, с на'
битым постельным бельем и хлопковыми махровыми одея'
лами сундуком из красного дерева, со старинным настенным
телефоном, с доской для ключей и большой фотографией в
лакированной черной раме, на которой была изображена
красивая девушка из Армии спасения, живущая, как мне
представилось, вполне самостоятельно. Стоя в своей форме
перед какой'то заросшей плющом стеной, она держала в со'
гнутой в локте руке сверкающий флюгельгорн. Под фото'
графией на несколько заплесневевшей картонке почерком с
сильным наклоном было написано: “Gracie Irlam, Urmston
nr. Manchester, 17 May 1944”3.
Грейси Ирлэм выдала мне ключ.
— Third floor, — сказала она и, вздернув кверху бровь, ука'
зала наискосок через маленький вестибюль и добавила: — The
lift’s over there4.
Лифт был таким узким, что мне с моим чемоданом с боль'
шим трудом удалось в нем поместиться. А пол — настолько
тонким, что он заметно поддался под тяжестью всего одного
пассажира. Впоследствии я им больше почти не пользовался,
хотя мне требовалось немало времени, чтобы пройти через
лабиринты комнат, туалетов и скрытых коридоров, аварий'
ных выходов, лестничных клеток и ступенек. В комнате, в ко'
торой я этим утром поселился и покинул ее только следую'
щей весной, были фиолетовые обои и большой в крупных
цветах ковер, а из обстановки — ящики для одежды, умываль'

[ 90 ]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

ник да железная кровать, покрытая хлопковым махровым
одеялом. Из окна видны были всевозможные полуразрушен'
ные постройки с шиферными крышами и задний двор, в ко'
тором всю осень напролет возились крысы, пока за пару не'
дель до Рождества с погнутым ведерком, полным крысиного
яда, туда не пришел маленький крысолов по имени Ренфилд.
Вооружившись привязанной к короткой палке столовой лож'
кой, он подкладывал это зелье в разные углы, укромные мес'
течки, сточные желоба и трубы, что на пару месяцев значи'
тельно сократило количество крыс.
Если смотреть не во двор, а вдаль, то по ту сторону черно'
го канала можно было увидеть многооконный заброшенный
склад “Великой северной железнодорожной компании”, в ко'
тором иногда по ночам мелькал беспокойный свет.
День моего прибытия в “Арозу”, как и большинство после'
довавших за ним дней, недель и месяцев, был примечателен
тишиной и пустотой. Первую половину дня я провел за распа'
ковкой чемодана и сумок, укладыванием белья и одежды, раз'
мещением письменных принадлежностей и прочих пожит'
ков, пока, утомленный бессонной ночью, не заснул на желез'
ной кровати, зарывшись лицом в одеяло, пахнувшее
фиалковым мылом. Снова пришел в себя я только около поло'
вины четвертого, когда в дверь постучала миссис Ирлэм. На
серебряном подносе, очевидно, чтобы показать мне свое гос'
теприимство, она принесла какой'то неизвестный мне элек'
троприбор. Как она объяснила, это был “teas'maid” — чайник
и будильник одновременно. На покрашенной в цвет слоновой
кости жестяной подставке стоял изготовленный из нержа'
веющей стали сверкающий агрегат. Когда при заваривании
чая из него поднимался пар, он походил на миниатюрную
электростанцию. А циферблат будильника фосфоресциро'
вал, как знакомая мне с детства тихая зеленоватая нежность,
появлявшаяся с приходом сумерек и ночью необъяснимым
образом наполнявшая меня чувством защищенности. Вот, на'
верное, почему я мысленно возвращаюсь ко времени моего
прибытия в Манчестер (такое неоднократно бывало), когда
миссис Ирлэм, Грейси (You must call me Gracie1, — сказала
она), когда Грейси принесла мне в комнату чайный агрегат —
это столь удобное, сколь и странное устройство, которое сво'
им ночным блеском, тихим бульканьем по утрам и просто сво'
им присутствием в течение дня удерживало меня в жизни, ко'

1. Зовите меня Грейси (англ.).

1. Очень нужные вещи (англ.).
2. Электрическое чудо (англ.).
3. Иногда здесь бывает суета. Но пусть вас это не заботит. Это приезжают и
уезжают коммивояжеры (англ.).
4. Спутники коммивояжеров (англ.).

[ 91 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

гда я, каким я тогда был, от какогото непостижимого чувства
разобщенности с миром очень легко мог бы из нее уйти.
1
— Very useful, these are , — не напрасно сказала Грейси в
тот ноябрьский день, демонстрируя мне практичность при
менения teasmaid. В доверительной беседе, последовавшей
за посвящением в тайну этого агрегата, нареченного Грейси
2
“electric miracle” , она часто подчеркивала, что ее гостиница
— тихое место, даже если временами в вечерние часы здесь
случается некоторая суматоха.
— Sometimes, — сказала она, — there’s a certain commotion.
But that need not concern you. It’s travelling gentlemen that
3
come and go .
И в самом деле, в “Арозе” скрипели лестницы и открыва
лись двери только по окончании рабочего дня. В это же вре
мя можно было встретить когонибудь из упомянутых Грейси
гостей — стремительного рабочего парня почти что всегда в
потертом габардиновом пальто или макинтоше. Каждый раз
гвалт заканчивался только около одиннадцати вечера, и то
гда исчезали разнообразные дамы, которых Грейси без ма
лейших признаков иронии неизменно называла “the gentle
4
men’s travelling companions” — явно придуманным ею самой
обобщающим термином.
Ежевечерне всю неделю правящий в “Арозе” бизнес по суб
ботам замирал, как и вся жизнь в центре города. Лишь изред
ка потревоженная так называемыми irregulars — случайными
клиентами, — Грейси сидела в своем бюро за секретером и под
считывала выручку. Она прилежно разглаживала серозеленые
фунты и красноватокирпичные 10шиллинговые банкноты и
под свой заклинающий шепот аккуратно их складывала. Эта
процедура продолжалась долго, пока цифры не сходились —
по меньшей мере, дважды. Не менее тщательно складывала
она и скопившиеся монеты. Вся мелочь разделялась на неболь
шие, равные по высоте медные, латунные и серебряные стол
бики, и, прежде чем начать производить подсчет общей сум
мы, она частично вручную, частично с помощью калькулятора
переводила сначала пенсы в шиллинги, а затем шиллинги в
фунты. Таким образом, следующее далее обратное преобразо
вание определенного количества фунтов в шиллинги по схеме
“21 шиллинг = 1 фунту” — т. е. в так называемые guineas, кото

[ 92 ]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

рые в те времена все еще использовались в успешных деловых
кругах, — всегда оказывалось самой сложной частью финансо'
вой операции, но вместе с тем, несомненно, было ее кульмина'
цией.
Пометив в своей записной книжке сумму в гинеях, поста'
вив дату и подпись, Грейси прятала деньги в компактный,
встроенный в стену рядом с секретером сейф фирмы “Pickley
& Patricroft”. Ранним воскресным утром Грейси с небольшим
лакированным чемоданчиком всегда уходила из дому и точно
так же в понедельник днем возвращалась обратно.
Что до меня, то в совершенно безлюдной по воскресень'
ям гостинице меня каждый раз охватывало такое подавляю'
щее чувство тщетности и бесполезности, что я, дабы иметь
хотя бы иллюзию какой'то цели, отправлялся в город, где по'
том, разумеется, просто бродил наобум между абсолютно по'
черневшими в ходе времени монументальными сооружения'
ми прошлого столетия. Прогуливаясь в те редкие, ясные
дневные часы, когда зимний свет заполнял безлюдные улицы
и площади, я каждый раз поражался той быстроте, с какой
окрашенный в антрацит город, распространявший по всему
миру программу индустриализации, со всей очевидностью
оставлял следы уже хронического обнищания и деградации.
Колоссальные здания — Royal Exchange, Refuge Assurance
Company, Grosvenor Picture Palace1 и даже недавно завершен'
ная Piccadilly Plaza — выглядели настолько осиротевшими и
пустынными, что можно было подумать, будто по каким'то
таинственным причинам все перечисленное относилось к
фасадной или театральной архитектуре. И когда в вечерних
сумерках, наступавших в угрюмые декабрьские дни уже в три
часа пополудни, скворцы, которых я прежде считал певчими
перелетными птицами, численностью превосходящей сотни
тысяч, пересекая темные тучи, обрушивались на город и, уст'
раиваясь на ночлег, с нескончаемым криком плотно усажива'
лись на карнизы или выступы стен торговых центров и скла'
дов, — мне все казалось совершенно нереальным.
Во время моих воскресных вылазок из центра города ма'
ло'помалу я перешел в непосредственно граничащие с ним
районы. К примеру, в расположенный вокруг звездообраз'
ной тюрьмы “Strangeways”, что сразу за станцией “Виктория”,
бывший еврейский квартал, в котором вплоть до межвоенно'
го периода находился центр большой еврейской общины

1. Королевская биржа, Компания по страхованию беженцев, Гроснорская
картинная галерея (англ.).

[ 93 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

Манчестера. Потом он был покинут его обитателями, пересе'
лившимися в пригородные районы, и стерт с лица земли го'
родской администрацией. Я обнаружил только один'единст'
венный ряд пустых домов, через чьи разбитые окна и двери
проникал ветер, а как знак того, что здесь действительно од'
нажды кто'то бывал, — с трудом поддающуюся прочтению
табличку одной юридической фирмы с легендарными фами'
лиями Гликман, Грундвальд и Готгетрой. В округах Ардвик,
Брунксвик, Ол Сэинс, Хьюм и Энжел'Филдс, присоединив'
шихся на юге к центру города, жилища рабочих, тоже одна
квадратная миля за другой, были снесены властями таким об'
разом, что на то, что здесь когда'то проживали тысячи лю'
дей, после вывоза строительных отходов указывали только
прямоугольные очертания улиц. Когда на эти широкие пло'
щади, которые я про себя называл “Елисейскими полями”,
опускалась ночь, в разных местах начинали мерцать огоньки,
а вокруг них, как неустойчивые куклы в театре теней, стояли
и прыгали дети. Вообще, на голой земле, походившей на про'
стирающуюся вокруг центра города насыпь, все время попа'
дались дети. Они блуждали небольшими группами, толпами
или сами по себе, словно у них нигде не было никакого жи'
лья. Мне вспоминается, как однажды в конце ноября, когда
белый туман уже начал подниматься с земли, на каком'то
уличном перекрестке посреди пустоши в Энжел'Филдс я
столкнулся с одним мальчуганом. Он соорудил на тележке на'
битое старыми вещами чучело и попросил меня, ибо я, види'
мо, был единственным повстречавшимся ему тогда челове'
ком, дать его немому товарищу один пенс.
Было начало весны, и, если не ошибаюсь, я впервые по'
пытался выйти из города в юго'западном направлении через
Сент'Джордж и Ордсолл, следуя вдоль канала, поверх кото'
рого я смотрел из своей комнаты на склады “Великой север'
ной железнодорожной компании”. В этот сияющий, ясный
день в черном глянце воды, лежавшей в окантованной тесо'
вым камнем постели, отражались плывущие по небу белые
облака. Как мне сейчас вспоминается, было настолько тихо,
что в пустых магазинах и складах были слышны стоны, и я до
смерти испугался, когда из тени какого'то здания с диким
криком внезапно выпорхнуло на свет несколько чаек.
Я прошел мимо давно бездействующего газового завода,
угольного склада, мельницы для перемолки костей и беско'
нечно тянущегося чугунного ограждения скотобойни Ор'
дсолла; мимо окрашенной в цвет печени готической кирпич'
ной крепости с брустверами и зубцами, многочисленными
башенками и воротами, при виде которых в моей голове,

[ 94 ]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

точно своего рода злая насмешка, начали и потом весь день
продолжали вертеться имена производителей нюрнберг'
ских пряников Хеберлайна и Метцгера.
Километровые резервуары ответвлялись здесь от ведуще'
го по большой дуге в город судоходного канала и образовыва'
ли водные рукава и акватории, по которым, как можно было
видеть, годами ничего больше не двигалось и где немногие
далеко отстоящие друг от друга странно изогнутые баржи и
грузовые корабли, стоя у причалов, порождали мысли о по'
всеместной и окончательной катастрофе.
У входа в гавань, невдалеке от судоходных шлюзов, на от'
ветвленной от доков, ведущей в Траффорд'парк улице я на'
ткнулся на грубо намалеванную на щите надпись: “TO THE
STUDIOS”1, которая указывала дорогу в вымощенный двор, в
центре которого окруженный небольшой лужайкой стоял
цветущий миндаль. Должно быть, когда'то этот двор принад'
лежал некоей транспортной компании, так как частично был
окружен одноэтажными конюшнями и сараем для повозок,
частично — бывшими одно' и двухэтажными жилыми поме'
щениями и офисами. И в одном из этих, по всему видно, за'
брошенных зданий разместилась мастерская, в которую в по'
следующие месяцы я всякий раз заходил, чтобы поговорить с
художником, работавшим там с конца сороковых по десять
часов каждый день, включая и день седьмой.
В мастерской требуется немало времени, чтобы глаза при'
выкли к ее странному освещению и начали снова видеть. Как
будто всё в этом метров двенадцать на двенадцать непросмат'
риваемом пространстве медленно и вместе с тем неудержимо
устремляется к центру. Скопившаяся в углах темень, вздувшая'
ся штукатурка и облупившаяся на стенах краска, перегружен'
ные книгами и стопками газет стеллажи, ящики, рабочие и
приставные столы, вольтеровское кресло, газовая плита, мат'
рацы, горы посуды и бумаги, сверкающие в темноте ярко'крас'
ные, зеленые и свинцово'белые сосуды с красками, голубое пла'
мя обеих парафиновых горелок — вся утварь миллиметр за
миллиметром движется к центру помещения, где в сером мер'
цании, проникающем сквозь высокое, покрытое пылью деся'
тилетий, смотрящее на север окно, Фербер разместил свой
мольберт. Поскольку краски на холст он наносил в больших ко'
личествах и в ходе работы снова и снова их соскребал, на полу
образовалось утолщение в несколько дюймов, которое, отдаля'
ясь от центра, постепенно становилось площе и, перемешав'

1. “К мастерским” (англ.).

[ 95 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

шись с угольной пылью, уже превращалось в затвердевшую, по'
крывшуюся коркой массу, местами походившую на текущую ла'
ву, о которой Фербер говорил, что она — истинный результат
его постоянных усилий и самое очевидное доказательство его
провала. Однажды Фербер мимоходом сказал, что для него все'
гда было крайне важно, чтобы на его рабочем месте ничего не
менялось, чтобы все оставалось так, как было прежде, как он
это себе организовал, как есть сейчас, и чтобы ничего не добав'
лялось, кроме сопровождающего создание картин сора и еще
пыли, которая неустанно оседает и которая, как он постепенно
понял, почти самое дорогое, что есть в мире. Он говорил, что
пыль ему ближе, нежели свет, воздух и вода, что для него нет
ничего более невыносимого, чем дом, в котором вытерли
пыль, и что ему нигде не бывает лучше, чем там, где вещи могут
безмятежно и тихо лежать под грубой окалиной, возникаю'
щей, когда материя, распадаясь, дуновение за дуновением пре'
вращается в ничто. И правда, видя Фербера на протяжении не'
скольких недель за работой над портретом, я думал, что
прежде всего он занят приумножением пыли. Его порывистый,
полный отдачи процесс рисования, когда в кратчайший срок
он часто расходовал полдюжины сделанных из обожженной
ивы карандашей, его непрерывное метание по толстой, похо'
жей на кожу бумаге, как и постоянное стирание нарисованного
при помощи насквозь пропитанной углем шерстяной тряп'
ки, — на самом деле было добычей пыли, приостанавливаю'
щейся только в ночные часы. Меня вновь и вновь поражало,
как к концу рабочего дня из нескольких избежавших уничтоже'
ния линий и теней Фербер собирал воедино великий образ
простоты. А еще больше я поражался тому, что следующим ут'
ром, как только модель занимала свое место и он бросал на нее
первый взгляд, — этот образ он всякий раз стирал, чтобы из уже
сильно поврежденного за счет постоянных переделок заднего
плана в конце'то концов заново, как он выражался, выкопать
непостижимые для него черты лица и глаза своего зачастую не
на шутку вовлеченного в этот процесс визави. Отвергнув, быть
может, сорок вариантов, втерев их обратно в бумагу или пере'
крыв другими набросками, Фербер наконец решался закон'
чить картину, оставить ее в покое. Усталость брала верх над убе'
жденностью. Таким образом, созерцавшему казалось, что этот
по'прежнему нанесенный на истерзанную бумагу призрак,
словно блуждающее приведение, происходил из длинного ряда
серых, кремированных предков.
Утренние часы перед началом работы и вечерние, после
того как он покидал мастерскую, Фербер, как правило, про'
водил в расположенном на краю Траффорд'парка так назы'

[ 96 ]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

ваемом “transport cafе”, которое носило откуда'то знакомое
мне название “Wadi Halfa”. Вероятнее всего, у него не было
никакой лицензии, а кроме того оно находилось в подвале
какого'то безлюдного дома, которому грозил обвал.
За время моего трехлетнего проживания в Манчестере я
не реже одного раза в неделю находил Фербера в этом свое'
образном заведении и вскоре с таким же равнодушием, как
он, поглощал там ужасные, наполовину английские, наполо'
вину африканские блюда, с беспрецедентной небрежной эле'
гантностью приготовленные поваром “Wadi Halfa” в надстро'
енном позади прилавка устройстве типа полевой кухни.
Всего одним медленным, скользящим движением левой руки
(правая всегда была в кармане брюк) он мог вынуть из короб'
ки два или три яйца и, стукнув их о сковородку, выбросить
скорлупу в мусорное ведро. Касательно этого почти двухмет'
рового повара Фербер уверял меня, что речь идет об одном
бывшем вожде племени Масаи. Фербер не знал наверняка,
какими окольными путями в послевоенные годы его занесло
из южных регионов Кении в северную Англию, где он, осво'
ив вскоре основы местной кулинарии, сменил кочевой образ
жизни на теперешнее ремесло.
В сравнении с редкими гостями в “Wadi Halfa” с выраже'
нием величайшей скуки на лице повсюду сидело и стояло по'
разительное множество официантов, и, как заверил меня
Фербер, все без исключения были сыновьями босса, из кото'
рых самому старшему было за шестьдесят, а младшему — две'
надцать или тринадцать. Поскольку все они были одинаково
стройными, рослыми и своими красивыми лицами одинако'
во бесстрашно смотрели вокруг себя, их едва можно было от'
личить друг от друга, тем более что сменялись они через не'
равномерные промежутки времени и, таким образом, их
расстановка то и дело менялась. Тем не менее благодаря сво'
им тщательным наблюдениям и возможной возрастной иден'
тификации, Фербер считал, что количество официантов
ограничивается дюжиной, в то время как я даже приблизи'
тельно не мог себе представить тех, кто в данный момент от'
сутствовал. К слову сказать, женщин в “Wadi Halfa” я не
встретил ни разу. Ни среди тех, кто имел отношение к шеф'
повару или его сыновьям, ни среди посетителей, главным об'
разом работавших по контракту в Траффорд'парке в фирмах
по сносу водителями грузовиков и мусороуборочных машин,
а также прочего странствующего люда.
“Wadi Halfa” в любое время дня и ночи было пронизано лу'
чами чудовищно резкого, мерцающего неонового света, и под
этим беспощадным, не допускающим ни малейшей тени осве'

[ 97 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

щением, вспоминая наши встречи в Траффорд'парке, я каж'
дый раз вижу Фербера сидящим на одном и том же месте пе'
ред какой'то нарисованной неизвестной рукой фреской, изо'
бражавшей вышедший из самой глубины картины караван,
который через волнообразные дюны двигался прямо на зри'
теля. Из'за неловкости художника и выбранной им сложной
перспективы человеческие фигуры, как и вьючные живот'
ные, в своих очертаниях выглядели слегка искаженными, и,
если чуть прищуриться, возникало впечатление вибрирующе'
го в ярком свете и зное миража. И особенно в те дни, когда
Фербер работал с углем, и его пропитанная тонкой, как пудра,
пылью кожа отливала металлическим блеском, мне казалось,
будто он только что вышел из этой пустыни или принадлежал
ей. Да, как'то раз, изучая слабый отблеск графита на тыльной
стороне своих ладоней, Фербер заметил, что в своих дневных
и ночных грезах он уже прошел через все до одной камени'
стые и песчаные пустыни земли. Впрочем, продолжал он, ук'
лоняясь от каких'либо дальнейших объяснений, его потем'
невшая кожа напомнила ему об одной газетной статье,
недавно попавшейся на глаза, в которой говорилось о не'
обычных симптомах отравления серебром у профессиональ'
ных фотографов. В статье, например, было сказано, что в ар'
хиве Британского медицинского общества сохранилось
описание одного экстремального случая подобного отравле'
ния, согласно которому в Манчестере в тридцатые годы жил
фотолаборант, чье тело в ходе его профессиональной практи'
ки усвоило столько серебра, что превратилось в своего рода
фотографическую пластину. И это, как со всей серьезностью
пояснил мне Фербер, подтверждалось тем, что лицо и руки
этого человека при ярком свете становились синими, — вот
так, с позволения сказать, они проявлялись.
Одним летним вечером 1967 года, спустя девять'десять
месяцев после моего прибытия в Манчестер, Фербер шел со
мной вдоль берега судоходного канала мимо расположив'
шихся по ту сторону черных вод городских районов Эклса и
Патрикрофта. Мы шли навстречу заходящему за Бартон'на'
Ирвелле солнцу вплоть до загрязненных шлюзов, где в неко'
торых местах открываются перспективы, дающие представ'
ление о распространившихся здесь к середине прошлого
века топях и болотистой почве. Фербер рассказал мне, что
начатый в 1887'м и завершенный в 1894 году судоходный
канал был создан в основном постоянно обновляющейся ар'
мией ирландских рабочих, продвинувшихся за это время на
60 миллионов кубических метров и построивших огромные
шлюзовые сооружения, с помощью которых можно было

[ 98 ]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

поднимать или опускать стопятидесятиметровый океанский
лайнер на пять'шесть метров. Манчестер, слывший тогда во
всех странах Новым Иерусалимом предприимчивости и не'
превзойденного прогресса, как сказал Фербер, после завер'
шения гигантского проекта канала стал вдобавок крупней'
шим внутренним портом в мире, и неподалеку от центра
города в доках вплотную стояли корабли Канадской и Нью'
фаундлендской судоходной компании, “Китайской линии”,
общей навигационной компании “Манчестер—Бомбей” и
многочисленных других судоходных компаний. Непрерывно
разгружались и загружались пшеница, селитра, древесина,
хлопок, каучук, джут, масло, рыбий жир, табак, чай и кофе,
тростниковый сахар, тропические фрукты, медь и железная
руда, сталь, машины, мрамор и красное дерево — то, что все'
гда требовалось, перерабатывалось или производилось в та'
ком промышленном мегаполисе.
В 1930 году судоходство достигло своего апогея, однако за'
тем бесповоротно ослабело и примерно к концу пятидесятых
полностью пришло в упадок. Перед лицом неподвижности и
мертвой тишины, имеющей место сегодня на канале, едва ли
можно себе представить, сказал Фербер, когда мы огляну'
лись на погрузившийся в вечерние тени город, что он даже в
послевоенные годы еще видел здесь поражающий своими га'
баритами грузовой транспорт. Суда медленно скользили по
водному пути, а приблизившись к гавани, скользили между
зданий, возвышаясь над их черными шиферными крышами.
И когда зимой они внезапно выныривали из тумана и, бес'
шумно передвигаясь, тут же снова исчезали в белом воздухе,
для меня, говорил Фербер, каждый раз это становилось непо'
стижимым, по каким'то причинам совершенно потрясаю'
щим зрелищем.
Не могу уже вспомнить, по какому поводу Фербер вкратце
изложил мне свою биографию, но все же припоминаю, что он
без особой охоты откликался на мои вопросы, касающиеся его
жизни и ее предыстории. Впервые в Манчестер Фербер прие'
хал в качестве студента художественной академии в восемна'
дцатилетнем возрасте осенью 1943 года. Но уже через пару ме'
сяцев, в начале 1944'го, был призван в армию. Единственным
достойным внимания фактом его краткого первого пребыва'
ния в Манчестере, по словам Фербера, было то, что жил он то'
гда в той же квартире на Палатин'роуд, 104, в которой, как те'
перь стало широко известно из различных источников, в 1908
году жил Людвиг Витгенштейн, на тот момент двадцатилет'
ний студент, изучавший технические науки. И еще Фербер ска'
зал, что, хотя эта связь с Витгенштейном была, несомненно,

[ 99 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

чисто иллюзорной, ее значение для него от этого не станови'
лось меньше. Да, ему иногда казалось, словно он все ближе и
ближе подбирается к тем, кто ему предшествовал. И именно
поэтому, когда он представлял себе молодого Витгенштейна,
склоненного над эскизом камеры сгорания или на высоком бо'
лоте в Дербишире во время испытаний сконструированного
им дельтапланера, он испытывал чувство братства, уходящее
далеко за пределы его собственного и прошлого времени. По
завершении военной подготовки в лагере Каттерика, располо'
женном в богом забытом районе на севере графства Йорк'
шир, Фербер попросился в парашютно'десантный полк в наде'
жде на то, что в уже явно приближавшемся конце войны
примет участие в боевых действиях. Однако эта надежда была
разрушена желтухой, а затем направлением в оздоровитель'
ный центр при “Палас'отеле” в Бакстоне. Более полугода разъ'
едаемый собственным гневом, как без дальнейших пояснений
выразился Фербер, он должен был вплоть до своего выздоров'
ления провести на идиллическом водном курорте в Дербиши'
ре. Для него это было очень плохое, едва ли чем'то примеча'
тельное время, о котором он с трудом мог бы сказать что'то
более точное. Во всяком случае, в мае 1945'го он с выпиской из
больницы в кармане пешком отправился в находившийся при'
мерно в двадцати пяти милях Манчестер, чтобы там снова
приняться за обучение в художественной академии. С предель'
ной ясностью видит он и сейчас, каким обессиленным был он
после главного своего весеннего путешествия сквозь свет и ли'
вень, через ложбинки торфяника, и как с последнего холма, с
высоты птичьего полета он в первый раз увидел распростер'
тый перед ним город, в котором с тех пор протекает его
жизнь. Окруженный с трех сторон горными хребтами, этот го'
род лежал как теллурический амфитеатр. Над плоской землей
на западе до самого горизонта протянулось странной формы
облако, на края которого по всей длине падали последние сол'
нечные лучи, и на какое'то время вся панорама осветилась од'
ним сплошным заревом. Только когда эта, так сказать, бенгаль'
ская иллюминация погасла, глаз, сказал Фербер, смог
блуждать над рядами пошатнувшихся, сместившихся домов,
над прядильной и красильной фабриками, газовыми котлами,
химическим заводом и промышленными установками всех
мастей вплоть до предполагаемого центра города, где все, ка'
залось, переходило в густо'черный, едва различимый район.
Самым, конечно, впечатляющим, по словам Фербера, были,
насколько можно было видеть, выступающие повсюду из пло'
ских лабиринтов домов дымоходы. Сегодня, продолжал он,
эти дымоходы почти все вышли из строя, от них отказались,

[100]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

но в те времена они тысячами дымили и днем и ночью. Это бы'
ли прямоугольные или круглые дымоходы и бесчисленные ка'
мины, из которых валил желто'серый дым, поражавший при'
езжего человека сильнее, нежели все, что он до тех пор видел.
— Я не в силах точно передать, — рассказывал он, — какие
мысли тогда вызвал во мне вид Манчестера, но думаю, я по'
чувствовал, что добрался до места своего предназначения. А
еще я помню, как, повернувшись, прежде чем двинуться даль'
ше, я в последний раз посмотрел на бледно'зеленый, распо'
ложенный на равнине намного ниже точки моего обозрения
отдаляющийся парк; и как там внизу, через полчаса после за'
хода солнца, я увидел словно бегущую через пастбище тень
облака, стадо направлявшихся в ночь оленей.
В Манчестере Фербер остался в соответствии со своими
тогдашними представлениями — на всю жизнь.
— Уже ровно двадцать два года как я здесь, — сказал он, —
и с каждым уходящим днем мне становится все труднее даже
помыслить о перемене места. Манчестер окончательно овла'
дел мною. Я не могу, не хочу и не должен больше никуда от'
сюда уходить. Даже одна'две в год поездки с учебной целью в
Лондон тревожат меня. Вокзальное ожидание, громкогово'
рители, сидение в поезде, проносящаяся за окном, как и пре'
жде, совершенно чужая для меня земля, взгляды попутчиков
— все это причиняет мне одни мучения. Вот почему я в своей
жизни почти что нигде, кроме Манчестера, не был. И даже
здесь я часто неделями не выхожу из дому или из мастерской.
Со времен моей молодости я только однажды предпринял
поездку за границу, в Кольмар, а из Кольмара через Базель к
Женевскому озеру. С очень давних пор я лелеял мечту собст'
венными глазами увидеть так часто мерещившийся мне во
время работы “Изенгеймский алтарь” Грюневальда и особен'
но “Погребение Христа”. Но преодолеть свой страх перед пу'
тешествием никогда не удавалось. Тем больше я был поражен
тем, насколько легко прошла поездка, после того как однаж'
ды я все'таки справился с собой. Оглядываясь с корабля на
белые скалы Дувра, я даже думал, что отныне буду свобод'
ным, и поездка на поезде через Францию, которую я особен'
но боялся, тоже прошла счастливейшим образом. То был пре'
красный день. В моем распоряжении было все купе, если не
вообще весь вагон, через окно струился поток воздуха, и я
ощутил в себе какой'то подъем, какое'то праздничное на'
строение. Часов в десять или одиннадцать вечера я прибыл в
Кольмар, выспался в гостинице “Бристоль”, что на площади
де ля Гар, и следующим утром направился в музей, чтобы при'
ступить к изучению Грюневальда. Радикальное мировоззре'

[ 101 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

ние этого странного человека, словно какой'то недуг, прони'
кающее в каждую деталь, во все до одного элементы и краски
(о чем я всегда знал и теперь, увидев, воочию убедился), —
полностью соответствовало моему. Непостижимость страда'
ний, исходящая от представленных персонажей, перепол'
нивших всю природу, чтобы из вымерших ландшафтов снова
хлынуть в умершие человеческие тела, эта непостижимость,
мало чем отличаясь от морских приливов и отливов, теперь
поднималась и опускалась во мне. При этом, глядя на прон'
зенное тело и на, точно тростник, согнувшиеся от скорби те'
ла свидетелей казни, я постепенно начал понимать, что в оп'
ределенной степени боль упраздняет свое собственное
состояние, свое сознание и, следовательно, — самоё себя. На'
верное, мы очень мало знаем об этом. А вот душевные страда'
ния, напротив, практически бесконечны. Если вы думаете,
что достигли последнего предела, знайте: всегда найдутся
еще большие мучения. Из одной пропасти — в другую.
Тогда в Кольмаре, продолжал Фербер, я видел перед собой
всё в мельчайших подробностях, видел, как одни события сме'
няются другими и что было потом. Поток воспоминаний, из
которых сейчас лишь немногое живо, начался с того, что я
припомнил, как одним утром в пятницу сколько'то лет назад я
был сражен совершенно не известным мне дотоле приступом
боли, который мог быть вызван межпозвоночной грыжей. Я
наклонился к кошке, а когда выпрямился, произошел разрыв
ткани, и пульпозное ядро протиснулось в нервы. По крайней
мере, так сказал мне врач. Я же каждое мгновение знал только
одно: больше не могу пошевелиться ни одним сантиметром
своего тела, отныне моя жизнь сводится к этой единственной
точке нестерпимой боли, и при каждом вдохе у меня темнеет
в глазах. В этой полусогнутой позе я застыл посреди комнаты
примерно до вечера. О том, как мне после наступления темно'
ты удалось сделать несколько шагов по направлению к стене и
как я натянул на плечи висевший на подлокотнике кресла
плед, — уже ничего не помню. Я только припоминаю, что, при'
жавшись лбом к влажно'затхлой штукатурке, я у этой стены
простоял всю ночь, что мне стало холодно, что по лицу текли
слезы, что я начал бормотать какую'то невнятицу и что при
этом все же чувствовал, как ужасное, полностью парализован'
ное болью физическое состояние точнейшим образом пере'
кликалось с моими внутренними ощущениями, со временем
ставшими моей неотъемлемой частью. Кроме того, я еще
вспоминаю, что искривленное положение тела, которое я вы'
нужденно принимал, сквозь боль воскресило в памяти одну
мою фотографию, сделанную отцом, когда я учился во втором

[102]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

классе; на ней я запечатлен низко склонившимся над письмен'
ной работой.
Так или иначе, сказал Фербер после долгой паузы, в Коль'
маре я начал вспоминать прошлое, и, вероятно, именно это,
после восьмидневного пребывания в этом городе, сподвигло
меня принять решение ехать дальше, на Женевское озеро,
чтобы там восстановить точно так же давно затерянные бы'
лые переживания, к которым я никогда не осмеливался при'
коснуться.
Мой отец, продолжал Фербер, был антикваром и в летние
месяцы в фойе престижных отелей регулярно устраивал так на'
зываемые тематические выставки. В 1936 году на одну такую не'
дельную выставку в гостинице “Виктория'Юнгфрау” в Интерла'
кене и в “Палас'отеле” в Монтрё он взял и меня. Как правило,
выставочный фонд отца состоял примерно из пяти десятков са'
лонных изделий в золоченом обрамлении голландского образ'
ца или из средиземноморских жанровых сцен в стиле Мурильо
и безлюдных немецких пейзажей, из которых мне прежде всего
запомнилась одна мрачная композиция, на которой два далеко
отстоявших друг от друга можжевеловых дерева были изобра'
жены на окрашенной заходящим солнцем кроваво'красной пус'
тоши. Насколько это было возможно для двенадцатилетнего
мальчика, я помогал отцу вывешивать картины, прикреплять
этикетки, продавать и рассылать экспонаты, называемые им са'
мим “произведениями искусства”. Отец был еще и заядлым аль'
пинистом, и в награду за мою помощь повез меня поездом на
Юнгфрауйох, чтобы оттуда, сверху, посреди лета показать мне
сверкающий белым снегом самый большой ледник в Европе.
Спустя неделю мы поднялись на поросшую зеленью гору на юж'
ном берегу Женевского озера. В день закрытия выставки в “Па'
лас'отеле” на взятом в аренду автомобиле мы выехали из Мон'
трё и, проехав часть пути долиной Роны, вскоре свернули
направо и по узкой, извилистой дороге добрались до одного се'
ления с показавшимся мне тогда очень странным названием
Ми. От этого места три часа ходьбы мимо озера Лак'де'Тане до
вершины Граммонт. В ясный синий августовский день я первую
половину дня пролежал рядом с отцом на этой вершине, с кото'
рой мы смотрели вниз на еще более синее озеро, на землю за
ним вплоть до холмов Юра, на города на другом берегу и на ле'
жавшую в тени непосредственно перед нами на примерно 1500'
метровой глубине едва узнаваемую деревню Сен'Женгольф.
Эти тридцатилетней давности виды и события, связанные с по'
ездкой на поезде по на удивление прекрасной Швейцарии, сно'
ва всплывали в памяти, говорил Фербер, но от них исходила
своеобразная, постоянно усиливающаяся угроза, заставившая

1. Словно выскочил из этой чертовой земли (англ.).
2. “Человек с сачком для бабочек” (англ.).

[ 103 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

меня во время моего пребывания в “Палас'отеле” в конце кон'
цов запереться в номере, опустить жалюзи и часами лежать на
кровати, из'за чего возникшая неврастения, разумеется, только
обострилась. Примерно через неделю меня осенила мысль, что
спасти меня может только внешняя реальность. Однако вместо
того чтобы походить по Монтрё или съездить в Лозанну, я, не'
смотря на мое пока еще мучительное состояние, собрался во
второй раз совершить восхождение на Граммонт. Стоял такой
же ясный день, как и в прошлый раз. И когда я, едва живой, до'
брался до вершины, то сверху снова увидел перед собой карти'
ну Женевского озера, совершенно не изменившуюся, непод'
вижную. Исключение составляли только несколько крошечных
лодочек, медленно дрейфующих по темно'синей воде, да сную'
щие на другом берегу через определенные промежутки време'
ни поезда.
Этот настолько же близкий, насколько и недосягаемый ре'
альный мир, рассказывал Фербер, привлек его с такой силой,
что он испугался, что сейчас в него устремится, и, возможно,
это бы в самом деле произошло, не появись вдруг — like some'
one who’s popped out of the bloody ground1 — перед ним некий
господин лет шестидесяти с большим марлевым сачком для ба'
бочек, который сказал на благородном, именно благородном,
равно как и, в сущности, незнакомом английском, что, дес'
кать, если есть желание успеть поужинать в Монтрё, то самое
время подумать о спуске. Правда, он не может вспомнить, про'
должал Фербер, вместе ли с этим человеком с сачком он спус'
кался вниз; и вообще спуск с Граммонта, как и последние дни в
“Палас'отеле” и дорога назад в Англию, полностью исчезли из
его памяти. По какой причине и насколько далеко распростра'
нилась в нем лагуна беспамятства, несмотря на напряженней'
шие раздумья об этом, так и осталось для него загадкой. Пыта'
ясь погрузиться в упомянутое время, он прежде всего видит
себя в своей мастерской за почти год с крошечными переры'
вами продолжавшейся работой над безликим портретом “Man
with a Butterfly Net”2, который считает своим наиболее неудав'
шимся произведением, потому что, по его мнению, оно не да'
ет равным счетом никакого представления о необычности об'
лика того, к кому оно относится. Работа над образом ловца
бабочек доставила ему больше хлопот, чем любая другая до
нее, потому что, взявшись за нее после бесчисленных эскизов,
он не только снова и снова закрашивал холст, но неоднократ'

[104]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

но полностью уничтожал и сжигал его, поскольку из'за посто'
янного соскабливания и нанесения новой краски холст уже не
выдерживал нагрузки. Отчаянье по поводу своей некомпе'
тентности, терзавшее его в течение дня, с возрастающим объ'
емом стало проникать во всё более бессонные ночи, так что
скоро от переутомления у него начинали слезиться глаза. В
конце концов ему ничего иного не оставалось, как прибегнуть
к сильным наркотическим средствам, в результате чего у него
начались страшнейшие галлюцинации, напомнившие ему ис'
кушения святого Антония на Изенгеймском алтаре. Однажды,
к примеру, он увидел, как его кошка, перевернувшись в возду'
хе, осталась меж тем неподвижной. Он ясно помнил, как поло'
жил мертвую кошку в коробку из'под обуви и похоронил под
растущим во дворе миндальным деревцем. С той же ясностью
на следующее утро он увидел, что кошка как ни в чем не быва'
ло взирала на него снизу вверх, сидя, как всегда, перед своей
миской. А один раз ему то ли днем, то ли ночью пригрезилось,
что в 1887 году он вместе с королевой Викторией открывал
большую выставку произведений искусства во дворце, специ'
ально сооруженном для этой цели в Траффорд'парке. Тысячи
присутствовавших стали свидетелями того, как он рука об ру'
ку с толстой, источавшей неприятный запах королевой шел
сквозь нескончаемую, примерно шестнадцатитысячную вере'
ницу художественных произведений, обрамленных позоло'
той. Почти все, сказал Фербер, были из коллекции моего отца.
Между тем нет'нет да и попадались мои собственные картины,
которые, к моему смущению, лишь незначительно отличались
от других экспонатов салона. Наконец, продолжал Фербер, че'
рез мастерски разрисованную дверь, как заметила королева,
мы проникли в годами не посещаемый и разительно контра'
стирующий со сверкающим стеклянным дворцом страшно
пыльный кабинет, в котором после некоторых колебаний я
признал гостиную моих родителей. Чуть сбоку на диване си'
дел какой'то незнакомый мне господин, державший на коле'
нях сделанную из еловой древесины, папье'маше и золотой
краски модель храма Соломона.
— Фройман из Дрогобыча, — представился он, слегка по'
клонившись.
А затем пояснил, как истово он в течение семи лет своими
руками, согласно указаниям Библии, сооружал этот храм, а
теперь ездит с ним из одного гетто в другое.
— Взгляните, — сказал Фройман, — опознаётся каждый ба'
шенный зубец, каждая занавеска, каждый порог и каждая свя'
щенная деталь.

И, склонившись над этим маленьким храмом, я, признал'
ся Фербер, впервые узнал, как выглядит истинное произведе'
ние искусства.

1. “Американский солдат на ее голубом вышитом покрывале из ткани
кандлвик” (англ.).

[ 105 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

Прожив около трех лет в Манчестере, летом 1969 года после
окончания моей исследовательской работы я его покинул,
дабы, согласно давно вынашиваемому плану, приступить к ра'
боте в швейцарской школе. Несмотря на то, что красота и
разнообразие швейцарских пейзажей, к этому моменту поч'
ти исчезнувших из моей памяти, при возвращении из закоп'
ченного, пришедшего в упадок Манчестера глубоко взволно'
вали меня, несмотря на то, что вид отдаленных заснеженных
гор и высоких лесов, осенний свет, замерзшие реки, поля и
цветущие на лугах фруктовые деревья тронули мое сердце на'
много сильнее, чем я мог предвидеть, — выдержать Швейца'
рию по разным причинам я дольше не мог. Отчасти это было
связано со швейцарскими взглядами на жизнь, отчасти — с
моим бытием учителя. Спустя год я решил вернуться в Анг'
лию и принять подходящую мне во многих отношениях
должность в Норфолке, слывшем тогда довольно захолуст'
ным местом. В течение проведенных в Швейцарии месяцев я
порой вспоминал и Фербера, и Манчестер, но мои воспоми'
нания все больше и больше рассеивались. И как я подчас с
изумлением отмечаю, рассеивались вплоть до моего сего'
дняшнего, английского, времени. Конечно, в ходе этого
длинного ряда лет я нередко вспоминал Фербера, но предста'
вить его себе реально у меня не получалось. Его лицо превра'
тилось в призрак. Я предполагал, что он с головой ушел в ра'
боту, однако не спешил наводить о нем более конкретных
справок. Вновь Фербер ожил во мне только в конце ноября
1989 года, когда в галерее “Тейт” я по простому совпадению
(собственно говоря, я пришел ради “Спящей Венеры” Поля
Дельво) наткнулся на картину размером шесть футов на че'
тыре с подписью Фербера и названием “G.I. on her Blue
Candlewick Cover”1, столь же для меня значимым, сколь и не'
вероятным. Вскоре после этого в одном магазине я обнару'
жил воскресную газету (опять более или менее случайно, ибо
давно уже не читаю эти газеты, особенно их иллюстрирован'
ные приложения) с сообщением о Фербере, из которого яв'
ствовало, что его работы в данное время очень высоко ценят'
ся на арт'рынке, но что он ведет прежний образ жизни и по

[106]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

десять часов в день стоит перед мольбертом в мастерской,
находящейся неподалеку от портовых доков Манчестера. Не'
делями я носил с собой и перечитывал эту статью, которая,
почувствовал я, открыла во мне нечто потаенное. Снова и
снова на прилагаемой к тексту фотографии я заново изучал
темный, смотрящий в сторону глаз Фербера, пытаясь хотя
бы задним числом постичь, из'за каких препятствий и стра'
хов мы в свое время избегали разговоров о его происхожде'
нии, хотя такой разговор со всей очевидностью напрашивал'
ся. Из довольно скудной газетной информации я выяснил,
что в мае 1939 года пятнадцатилетний Фридрих Максимили'
ан Фербер прибыл в Англию из Мюнхена, где его отец содер'
жал художественный салон. Дальше говорилось, что родите'
ли Фербера, в силу разных причин задержавшиеся в
Германии, в ноябре 1941'го одним из первых составов были
депортированы из Мюнхена в Ригу, где и погибли.
Только теперь я задумался, и мне показалось непроститель'
ным, что тогда, в Манчестере, я либо упустил из виду, либо не
сумел задать Ферберу те вопросы, которые, должно быть, он
ждал от меня. Итак, впервые за очень долгое время я снова
ехал в Манчестер. Почти через полстраны я ехал поездом
шесть часов сквозь сосновые леса и голую пустошь, окружав'
шую Тетфорд, через просторные, густо'черные в зимнее вре'
мя низменности острова Эли; я видел уродство всех пробегав'
ших мимо одинаковых на вид поселений и городов — Марта,
Питерборо, Ноттингема, Альфретона, Шеффилда; видел без'
молвные заводские корпуса, кучи кокса, чадящие охладитель'
ные башни, цепи пустующих холмов, овечьи пастбища, камен'
ные стены; видел снегопад, дождь и постоянно меняющийся
цвет неба. Прибыв в Манчестер во второй половине дня, я
сразу же направился через весь город на запад — к гавани. Во'
преки ожиданиям, я с легкостью нашел дорогу, потому что в
принципе в Манчестере все осталось таким же, как было поч'
ти четверть века назад. То, что было сооружено в целях пре'
дотвращения всеобщего процесса распада, уже само находи'
лось под угрозой распада. Да, даже так называемые зоны
развития, организованные в последние годы за центром горо'
да и вдоль судоходного канала для постоянного оживления
предпринимательского духа, выглядели уже наполовину за'
брошенными. В блестящих стеклянных фасадах частично уже
занятых, частично еще не достроенных офисных зданий отра'
жались близлежащий строительный мусор да белые облака,
движущиеся со стороны Ирландского моря. И тут, прямо за до'
ками, я довольно быстро нашел мастерскую Фербера. Вымо'
щенный двор ничуть не изменился, вот'вот собиралось рас'

1. Живем и не жалуемся, так ведь? (англ.)
2. Вот только он, похоже, не стареет (англ.).

[ 107 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

цвести миндальное деревце, и, когда я переступил порог мас'
терской, у меня создалось впечатление, будто я был здесь толь'
ко вчера. Через окно пробивался все тот же приглушенный
свет, а в центре комнаты на черном шершавом полу стоял
мольберт с каким'то черным, до неузнаваемости переработан'
ным эскизом. По прикрепленной ко второму мольберту ре'
продукции особенно любимой мною картины Гюстава Курбе
“Дуб Верцингеторикса” я сделал вывод, что именно она послу'
жила Ферберу толчком для уничтожения его собственного на'
броска. Сам же Фербер, которого, войдя с улицы, я поначалу
вообще не заметил, сидел в полутьме, на заднем плане в своем
красном бархатном кресле и, держа в руке чайную чашку, как'
то сбоку посмотрел на вошедшего, которому сейчас, как когда'
то ему, было под пятьдесят, в то время как ему самому скоро
должно было стукнуть семьдесят.
— Aren’t we all getting on!1 — поприветствовал он меня.
Сказав это с едва заметной улыбкой, он, совсем, по'моему,
не постаревший, указал затем на висевшую на стене, там же,
где и двадцать пять лет назад, копию рембрандтовского порт'
рета мужчины с увеличительным стеклом и добавил:
— Only he doesn’t seem to get any older2.
Вслед за этой поздней и негаданной для нас обоих встречей
мы разговаривали три дня подряд, каждый раз далеко за пол'
ночь, и сказано при этом было гораздо больше, чем мне удаст'
ся здесь записать. Говорили об английских приютах для бездом'
ных, об иммигрантском Манчестере и его безвозвратно
прогрессирующем распаде, который на Фербера действовал ус'
покаивающе, говорили о давно прекратившем существование
“Wadi Halfa”, о флюгельгорне Грейси Ирлэм; поговорили и о
моем годовом пребывании в Швейцарии, и о моей в дальней'
шем также неудавшейся попытке закрепиться в одном немец'
ком институте культуры в Мюнхене.
— Стало быть, в чисто временном плане вы сейчас так же
отдалены от Германии, как это было со мной в 1966 году, — ус'
мотрел Фербер в моем жизнеописании.
Но время, продолжил он, — ненадежный критерий, да'да,
оно есть не что иное, как просто рокот души. Нет ни прошло'
го, ни будущего. Во всяком случае, для меня. Фрагментарные
воспоминания, коими я сражен, по характеру напоминают
навязчивые идеи, наваждения. Когда я думаю о Германии,
мне кажется, что я схожу с ума. И, вероятно, опасаясь найти

[108]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

подтверждение этому безумию, я больше ни разу в ней не
был. Вам следует знать, что Германия видится мне отсталой,
разрушенной, экстерриториальной страной, населенной
людьми, чьи лица выпечены как прекрасными, так и ужасны'
ми. Все они одеваются по моде тридцатых годов и, кроме то'
го, носят совершенно неподходящие головные уборы: авиа'
шлемы, спортивные кепки, цилиндры, предохраняющие от
холода наушники, перекрещенные налобные повязки и шер'
стяные шапочки ручной вязки. Поэтому почти ежедневно
здесь появляется элегантная дама в вечернем платье из серо'
го парашютного шелка и в широкополой шляпе с большой
серой розой. Едва я, изнуренный работой, сажусь в мое крес'
ло, как слышу ее шаги по уличной мостовой. Входя через во'
рота во двор, она прошуршит своим платьем, пройдет мимо
миндального деревца и станет на пороге мастерской. Она,
как врач, опасающийся опоздать к угасающему больному, по'
спешит подойти ближе, снимет шляпу, ее волосы упадут на
плечи, она стянет длинные перчатки, бросит их вот на этот
столик и склонится надо мной. Обессиленный, я закрываю
глаза. Что дальше — не знаю. В любом случае слова никогда не
меняются. Это всегда немая сцена. Думаю, эта женщина в се'
ром понимает только свой родной язык, немецкий, на кото'
ром с 1939 года, с момента прощания с родителями в мюнхен'
ском аэропорту Обервизенфельд, я не говорил больше ни
единого раза и от которого во мне остался только отзвук,
только приглушенное, невнятное бормотание.
Возможно, продолжал Фербер, с этой потерей языка свя'
зано то, что мои воспоминания не идут далее моих девяти
или восьми лет и что мне даже из мюнхенского периода по'
сле 1933 года вряд ли запомнилось что'либо иное, нежели ше'
ствия, демонстрации да парады, для которых, очевидно, все'
гда находился повод. Либо это были Первомайские
праздники, либо праздник Тела Христова, масленица или же
десятая годовщина путча, день фермера, торжественное от'
крытие Дома искусств. То по улицам центра города несли
Пресвятое Сердце Иисуса, то — так называемые красные зна'
мена. Однажды, сказал Фербер, на обеих сторонах Людвиг'
штрассе, от Фельдхернхалле и вплоть до Швабинга, были ус'
тановлены трапециевидные, обтянутые красно'коричневой
тканью помосты, на каждом в плоской железной чаше пылал
жертвенный огонь. На сменяющих друг друга заседаниях и
торжественных парадах от раза к разу увеличивалось количе'
ство разнообразных мундиров и знаков отличия, словно пря'
мо перед глазами публики одна за другой развивалась новая
порода людей. В равной степени, сообразно обстоятельст'

[ 109 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

вам, преисполненный восторгом, гневом, тоской и отвраще'
нием, сначала ребенком, а потом подростком я молча стоял в
ликующей или охваченной благоговением толпе, восприни'
мая свою чуждость как позор. Дома родители в моем присут'
ствии если и говорили о новых временах, то только намека'
ми. Мы все судорожно старались сохранять видимость
нормальной жизни. Старались даже после того как отец дол'
жен был передать руководство только год назад открытой им
галереи, расположенной по диагонали от Дома искусств, ка'
кому'то арийскому партнеру. Я и дальше делал уроки под на'
блюдением моей мамы, зимой мы по'прежнему ездили на
Шлирзее кататься на лыжах, а летние каникулы проводили в
Оберстдорфе или в долине Вальсер; и о том, о чем нельзя бы'
ло говорить, мы молчали. Даже среди родственников замал'
чивались причины, из'за которых моя бабушка Лили Ланц'
берг свела счеты с жизнью, а ее близкие просто сошлись на
том, что под конец она совсем свихнулась. Только от дяди
Лео, брата'близнеца моей мамы, с которым в конце июля
1936'го после похорон бабушки мы ехали из Бад'Киссингена
в Вюрцбург, о так называемом “положении дел” я иногда слы'
шал более откровенные высказывания, что остальными в
большинстве случаев воспринималось с некоторым неодоб'
рением. Я сейчас вспоминаю, сказал Фербер, что дядя Лео,
уволенный из вюрцбургской гимназии, где он преподавал ла'
тынь и греческий, показал тогда моему отцу вырезанную из
газеты тридцать третьего года фотографию сожжения книг
на площади перед Резиденцией Вюрцбурга. Дядя назвал это
фото подлогом. По его словам, сожжение состоялось вече'
ром 10 мая (он повторил это несколько раз), а так как в это
время было темно и нельзя было сделать никаких путных
снимков, то взяли — так утверждал мой дядя — и на скорую ру'
ку впечатали изображение какой'то другой кучи и густого ды'
ма на фоне черного неба перед Резиденцией. Таким образом,
опубликованный в газете фотографический документ —
фальшивка. И точно так же, как этот документ, все с самого
начала было сплошным обманом, сказал дядя, словно сделан'
ное им открытие являлось решающим косвенным доказа'
тельством. Но отец то ли от ужаса, то ли потому, что не хотел
соглашаться с огульным суждением дяди Лео, только без'
молвно потряс головой.
Даже мне эта впервые, как сказал Фербер, вспомнившая'
ся ему вюрцбургская история поначалу показалась невероят'
ной, однако с тех пор в архиве Вюрцбурга я раздобыл фото'
графию, о которой шла речь, и по ней действительно видно,

[110]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

что высказанные дядей Фербера подозрения, вне всякого со'
мнения, были оправданными.
Продолжая свой рассказ о посещении Вюрцбурга летом
1936 года, Фербер сказал, что тогда, на прогулке, дядя Лео со'
общил ему, что 31 декабря прошлого года он был уволен и по'
этому намерен покинуть Германию и через Англию отпра'
виться в Америку. Позднее, продолжал Фербер, мы стояли с
дядей на лестничной площадке Резиденции и, вытянув шею,
я разглядывал расписанный Тьеполо потолок, чье великоле'
пие в то время не имело для меня никакого значения и где в
фантастической сутолоке под вздымающимся ввысь небом
собрались вместе животные и люди со всего света. По стран'
ному стечению обстоятельств, рассказывал Фербер, несколь'
ко месяцев назад, когда я перелистывал недавно вышедший
альбом с работами Тьеполо и долго не мог оторваться от ре'
продукций монументальных вюрцбургских фресок, от изо'
браженных там светлых и темных красавиц, от коленопре'
клоненного мавра с зонтиком от солнца и прекрасных
амазонок с перьями на голове, мне вспомнился тот день с дя'
дей Лео в Вюрцбурге. Просидев весь вечер над этими репро'
дукциями, я с помощью увеличительного стекла пытался все
пристальней в них вглядеться. При этом мало'помалу во мне
начали пробиваться воспоминания о летнем дне в Вюрцбур'
ге, о возвращении в Мюнхен, о становившихся все неперено'
симее тамошних условиях, о тягостном настроении в роди'
тельском доме, о разраставшемся там молчании. Отец, по
сути, был кем'то вроде прирожденного комика или актера.
Он жил или, точнее сказать, с удовольствием жил бы, по'
прежнему ходил бы в театр на Гартенплац, в варьете и в вин'
ные ресторанчики Шварцвальда, но появившееся в нем в
конце 30'х годов угнетенное состояние все больше и больше
затмевало его счастливую натуру. Не знакомые мне прежде
рассеянность и раздражительность, которые мама и он сам
называли “нынешней нервозностью”, порой, на протяжении
нескольких дней, сказывались на его поведении. Все чаще хо'
дил он в кино посмотреть индийский фильм или фильм Трен'
кера1. Об отъезде из Германии — во всяком случае в моем при'
сутствии — речь ни разу не заходила. Не заходила даже после
того, как нацисты конфисковали у нас принадлежавшие не'
мецкой культуре картины, мебель и ценности, которыми мы
не имели права владеть. Припоминаю, как родители досадо'

1. Луис Тренкер (1892—1990) — немецкий альпинист, актер, режиссер и
писатель.

[ 111 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

вали на невоспитанность и грубость низших чинов, набивав'
ших себе карманы сигаретами и сигарильями. После Хру'
стальной ночи отца отправили в Дахау. Спустя шесть недель
он вернулся домой сильно похудевшим, с коротко острижен'
ными волосами. О пережитом и увиденном он мне ничего не
рассказывал. Что он рассказал маме — не знаю. Один раз вес'
ной 1939 года мы еще покатались на лыжах в Ленггрисе. В по'
следний раз. На Браунеке я его тогда сфотографировал. Этот
снимок, сказал Фербер, принадлежит к немногому, что оста'
лось от тех лет. Вскоре после вылазки в Ленггрис, дав взятку
английскому консулу, отец сумел добиться для меня визы. Ма'
ма рассчитывала на то, что скоро они последуют за мной. Те'
перь, говорила она, папа наконец'то окончательно решился
на отъезд. Нужно было только соответствующим образом
подготовиться. Между тем я уже был собран в дорогу, и 17
мая, в день маминого пятидесятилетия, родители проводили
меня в аэропорт. Превосходным свежим утром мы выехали
из нашего дома на Штернвартштрассе в Обервизенфельд.
Мы ехали через Изар, потом вдоль Тиволиштрассе через
Английский сад, через речушку Айсбах, которую я и сейчас
вижу перед собой, затем вглубь Швабинга и, выехав из горо'
да — по Леопольдштрассе. Эта дорога показалась мне беско'
нечной — наверное, потому что никто из нас не вымолвил ни
слова.
На мой вопрос, помнит ли он свое прощание с родителя'
ми в аэропорту, Фербер после долгого молчания ответил,
что, вспоминая то майское утро в Обервизенфельде, он боль'
ше не видит рядом родителей и не помнит, что мама или па'
па сказали ему напоследок или он им, обнялись они или нет.
И хотя он видит родителей сидящими на заднем сидении так'
си при выезде на Обервизенфельд, но в самом Обервизен'
фельде их в его памяти уже нет. Зато во всех подробностях
ему запомнился сам аэропорт, и все минувшие годы он всегда
видел его с теми же устрашающими деталями. Яркая бетон'
ная дорожка перед открытым ангаром, непроницаемая тем'
нота внутри, свастики на рулях самолетов, ограждение, где
он должен был ждать с кучкой других пассажиров, сторож с
тележкой, лопатой и метлой, напоминающие улей ящики ме'
теостанции, сигнальные ракетницы на краю аэродрома — все
это с болезненной остротой он видит перед собой, и видит
себя самого, идущего по низкой траве к белому Ju'52 “Люфт'
ганзы” с названием “Курт Вюстхоф D'3051”.
Вижу себя, говорил Фербер, поднимающимся по самоход'
ному деревянному трапу, вижу, как занимаю место в салоне
рядом с дамой в синей тирольской шляпе, вижу, как мы ка'

[112]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

тимся через просторные, пустые, зеленые равнины, как че'
рез квадратные окошки смотрим на пасущееся вдалеке стадо
овец и на крошечную фигурку пастуха. А затем я вижу медлен'
но накреняющийся подо мной Мюнхен.
Полет на Ju'52 продолжался только до Франкфурта, ска'
зал Фербер, где я ждал несколько часов и должен был пройти
таможенный контроль. Мой чемодан там, в здании аэропор'
та Франкфурта'на'Майне, с открытой крышкой был водру'
жен на запятнанный чернилами стол, и какой'то таможен'
ник, ни к чему не прикасаясь, очень долго пялился в этот
открытый чемодан, как будто мои вещи, необыкновенно, как
мама умеет, аккуратно уложенные, мои тщательно отутюжен'
ные рубашки или зимний свитер так называемого норвеж'
ского образца имели какое'то чрезвычайно таинственное
значение. Уж не знаю, о чем я сам думал при виде моего от'
крытого чемодана, но сейчас, вспоминая об этом, мне кажет'
ся, будто я никогда не должен был его распаковывать, сказал
Фербер и при этом закрыл руками лицо. Самолет Британ'
ских европейских авиалиний, продолжал он, на котором я
примерно в три часа дня вылетел в Лондон, был “Локхид
Электра”. То был прекрасный полет, с высоты которого я
увидел Бельгию, Арденнский лес, Брюссель, прямые фла'
мандские улицы, песчаные дюны Остенде, кромку моря, бе'
лые скалы Дувра, зеленые кустарники и холмы на юге Лондо'
на, а потом на горизонте, как невысокая серая гора, взошла
сама столица островного королевства. В половине шестого
мы приземлились на аэродроме Хендона. Меня встречал
дядя Лео. Мы ехали в город мимо длинной череды пригород'
ных домишек, своей схожестью производивших на меня уд'
ручающее и в то же время какое'то смехотворное впечатле'
ние. Дядя жил в небольшой гостинице для эмигрантов в
Блумсбери, невдалеке от Британского музея. Первую свою
ночь в Англии я провел в этой гостинице, взгромоздившись
на необычайно высокую кровать. Я всю ночь не спал — и не
столько из'за тревоги, сколько оттого, что лежал, точно упа'
кованный в одеяле, со всех сторон заправленном под матрац.
Вот почему я был очень измученным, когда следующим утром
18 мая в Кенсингтоне у Бейкера в присутствии дяди я приме'
рял новую школьную форму — густо'черные короткие брюки,
ярко'синие гольфы, такой же жакет, оранжевого цвета ру'
башка, полосатый галстук и махонькая ермолка, которая не
держалась на моей густой шевелюре. Думаю, что дядя, нашед'
ший для меня в Маргейте на доступные ему средства третье'
разрядную частную школу, увидев меня в этом странном на'
ряде, едва сдерживал слезы, так же как и я, смотревший на

[ 113 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

себя в зеркало. Как форма, казавшаяся какой'то назло лично
мне придуманной дурацкой одеждой, так и школа, когда мы
днем подошли к ней, показалась мне не то тюрьмой, не то су'
масшедшим домом. В арке ворот видны карликовая хвойная
клумба, мрачный фасад, переходящий наверху в своего рода
укрепление, рядом с открытой дверью — поржавевший коло'
кольчик, из темноты холла — хромающий учитель, слишком
широкая дубовая лестница, царящий во всем помещении хо'
лод, запах капусты, непрекращающееся воркование сидящих
на здании больных голубей и множество других более не при'
ходящих мне на ум зловещих деталей тотчас навели на
мысль, что я здесь очень быстро лишусь рассудка. Однако
вскоре выяснилось, что режим заведения, где я должен был
провести ближайшие пару лет, в значительной мере был бес'
порядочным, порой граничащим с карнавалом. Основатель
и директор школы Лионэл Линч'Льюис — почти семидесяти'
летний холостяк, всегда эксцентричнейшим образом одетый
и пахнущий парфюмом, слегка отдававшим сиренью, и на'
бранный им преподавательский состав, едва ли менее экс'
центричный, предоставляли учащихся более'менее самим
себе. Большинство из них были сыновьями сотрудников
посольств незначительных стран или потомками прочего
разъезжающего люда. Линч'Льюис полагал, что на развитие
подростков ничто не оказывает более разрушительного воз'
действия, чем обычное школьное обучение. Лучше и легче
всего, утверждал он, учиться на досуге. Для некоторых из нас
эта прекрасная идея срабатывала, но в иных случаях это вело
к возбуждающему тревогу одичанию. Конечно, попугайская
школьная форма, которую мы должны были носить и кото'
рая, как выяснилось, была придумана самим Линч'Льюисом,
резко контрастировала с остальной педагогической про'
граммой. В любом случае навязанное нам утрированное вели'
колепие красок соответствовало культу правильной речи, ко'
торой Линч'Льюис придавал особое значение. Для него это
был исключительно театральный язык начала нового века.
Неспроста же в Маргейте ходили слухи, что поголовно все
наши учителя были набраны из бывших актеров, по каким'
либо причинам потерпевших неудачу. Как ни странно, сказал
Фербер, вспоминая то время в Маргейте, я так и не знаю,
был я тогда счастлив или несчастлив и кем я вообще был. По
крайней мере, аморализм, определявший школьную жизнь,
сообщил мне некое доселе не известное чувство свободы. По'
этому с каждым разом мне становилось все труднее писать до'
мой или каждые четырнадцать дней читать приходившие из
дому письма. Когда в ноябре 1941'го становившаяся все более

[114]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

тягостной переписка оборвалась, поначалу я испытал облег'
чение, мне самому показавшееся преступным. То, что пере'
писки больше уже никогда не будет, доходило до меня посте'
пенно, и, по правде сказать, я все еще не знаю, осознал ли я
уже это до конца. Однако сейчас мне представляется, будто
моя жизнь, вплоть до ее предельных внутренних противоре'
чий, была обусловлена не только депортацией моих родите'
лей, но и тем опозданием, тем промедлением, с каким пона'
чалу неправдоподобное сообщение об их смерти проникло в
меня, и только с течением времени во мне проросло его не'
постижимое значение. Какие только меры предосторожно'
сти, сознательные и бессознательные, я не принимал, чтобы
защитить себя от страданий, которые перенесли мои родите'
ли и я сам. И, может, уединившись, мне порой удавалось со'
хранять душевное равновесие, но тяжесть моих юношеских
испытаний пустила во мне такие глубокие корни, что позже
они вновь разрослись злобным, буйным цветом, и вздыбив'
шаяся надо мной ядовитая густая листва затмила и омрачила
мои последние годы.
В начале 1942 года, сев в Саутгемптоне на корабль, дядя
Лео отправился в Нью'Йорк. До этого он еще раз побывал в
Маргейте, и мы договорились, что летом, после окончания
последнего учебного года, я последую за ним. Когда же при'
шла пора, я, не желая больше ничем и никому напоминать о
своем происхождении, решил вместо Нью'Йорка с дядиной
опекой отправиться в одиночку в Манчестер. Будучи наив'
ным, я думал, что в Манчестере смогу начать новую жизнь,
жизнь без прошлого, но именно Манчестер напомнил мне
обо всем, что я так сильно пытался забыть, ибо это — город
иммигрантов, и в течение полутора столетий в нем, не счи'
тая бедных ирландцев, главным образом обитали немцы и ев'
реи: ремесленники, мелкие торговцы, наемные работники,
мелкие и крупные предприниматели, часовщики, производи'
тели сундуков и зонтов, портные, переплетчики, наборщи'
ки, серебряных дел мастера, фотографы, скорняки, торгов'
цы пушниной, старьевщики, лоточники, кредиторы,
участники аукционов, ювелиры, маклеры по купле'продаже
домов, биржевики, страховщики, аптекари и врачи. Уже дав'
но осевших в Манчестере сефардов звали Бессо, Рафаэль,
Кеттан, Фараш, Кельдерон, Негри, Мессулам или Моро, а
немцев и евреев, между которыми сефарды не видели особо'
го различия, звали Лейбранд, Вольгемут, Херцман, Готшальк,
Адлер, Энгельс, Ландесхут, Франк, Цирндорф, Валлер'
штейн, Аронсберг, Харбляйхер, Краильсхаймер, Данцигер,
Липман и Лацарус. В течение всего последнего столетия в

Вот так, накануне моего отъезда из Манчестера, Фербер за'
вершил свой рассказ. Больше он ничего не произнес. Он
лишь долго смотрел перед собой, прежде чем едва заметным
движением левой руки отправил меня в путь. Когда следую'
щим утром я зашел в мастерскую, чтобы попрощаться, он дал
мне завернутый в упаковочную бумагу и перевязанный шпа'
гатом сверток, в котором помимо некоторых фотоснимков
были сто рукописных страниц записей, сделанных его мате'
рью в квартире на Штернвартштрассе между 1939 и 1941 го'
дами, и из которых явствовало, так сказал Фербер, что при'
обретение виз было сопряжено с постоянно возрастающими
трудностями и что таким образом отцовские планы, связан'
ные с подготовкой к отъезду, от недели к неделе становились
все более несбыточными и, как мама, очевидно, уже осозна'
вала, неосуществимыми. За исключением случайных наме'
ков на безнадежную ситуацию, в которой она и отец находи'
лись, описывая текущие события, она не посвящает этому ни
единой строчки. Зато с непостижимой для него увлеченно'
стью, сказал Фербер, она описывает свое детство в нижне'
франконской деревне Штайнах и юность в Бад'Киссингене.
Мамины воспоминания, добавил Фербер, которые, как он
предполагает, не в последнюю очередь писались для него, он
прочел только два раза. Первый — очень бегло при получе'
нии, а второй — обстоятельнейшим образом спустя много
лет. При этом, втором, прочтении кое'где встречающиеся
действительно замечательные страницы казались ему теми
страшными немецкими сказками, от которых, однажды на'
чав их читать, ты уже не можешь оторваться и читаешь с та'
кой страстью, что сердце останавливается. Вот почему я сей'
час лучше расстанусь с этим конвертом, сказал Фербер и,
выйдя со мной во двор, проводил до миндального дерева.
Отданные мне тем утром в Манчестере унаследованные Фер'
бером от матери страницы теперь лежат передо мной, и я хо'

1. Что я здесь, как говаривали, чтобы служить под дымоходом (англ.).

[ 115 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

Манчестере немецкое и еврейское влияние было мощнее,
чем в любом другом европейском городе. И таким образом,
хоть я планировал для себя совсем иное, прибыв в Манче'
стер, я в какой'то мере попал домой, и с каждым прожитым
среди черных фасадов родового гнезда нашей индустрии го'
дом мне становилось все яснее, that I am here, as they used to
say, to serve under the chimney1.

[116]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

чу попытаться частично воспроизвести, что написавшая их
Луиза Ланцберг (так звали ее в девичестве) рассказала о сво'
ей прежней жизни. В самом начале повествования она сооб'
щает, что не только она и ее брат Лео родились в деревне
Штайнах вблизи Бад'Киссингена, но и отец Лазарь, и дедуш'
ка Лейб. По крайней мере, с конца XVII века документально
подтверждалось наличие их семьи на территории, ранее
принадлежавшей архиепископам Вюрцбурга, чье население
на треть состояло из давно проживавших там евреев. О том,
что сейчас в Штайнахе больше нет евреев и что местные жи'
тели с трудом вспоминают, если вообще вспоминают, своих
соседей, чьи дома и земельные участки они присвоили, и го'
ворить не стоит. В Штайнах добираются из Бад'Киссингена
через Гроссенбах, Кляйнбах и Ашах с его замком и пивовар'
ней графа Люксбурга. Затем по крутому Ашахскому откосу
поднимаешься туда, где Лазарь, как пишет Луиза, всегда сле'
зал с повозки, чтобы лошади не было так тяжело тянуть. С
возвышенности вдоль леса спускаешься вниз до Хёна, где от'
крываются вольные поля, а вдали появляются Рёнские хреб'
ты. Начинают расширяться луга, вырисовывается плавный
свод Виндхаймерского леса, уже виднеется церковный
шпиль, старый замок — вот и Штайнах! Теперь дорога через
ручей ведет прямо в городок вплоть до площадки перед трак'
тиром, а оттуда — направо к нижней деревне, которую Луиза
называет своей укромной родиной. Вот дом Лиона, пишет
она, где можно заполучить ламповое масло, а вот — торговца
Мейера Фрейя, возвращение которого с Лейпцигской ярмар'
ки каждый год было большим событием; здесь находятся до'
ма пекаря Гесснера, к которому по пятницам приносили со'
ответствующие продукты, мясника Либмана и торговца
мукой Соломона Штерна. Приют для бедных, который боль'
шую часть времени пустовал, и пожарное депо с башней бы'
ли в нижней деревне, там же находился старый замок с его
вымощенным преддверием и гербом Люксбурга над ворота'
ми. Через Федергассе, всегда кишащий гусями и, как пишет
Луиза, через который, будучи ребенком, она боялась идти,
минуя галантерейную лавку Симона Фельдхана и покрытый
зеленым листовым железом дом Шпенглера Фрейлиха, дохо'
дишь до места, затененного огромным каштаном. В доме на
противоположной стороне, перед которым это место, по'
добно волнам перед носом корабля, разветвляется на две до'
роги и за которым поднимается Виндхаймерский лес, я, гово'
рится в лежащих передо мной записях, родилась и росла. Я
прожила там до шестнадцати лет, когда в январе 1905 года мы
переехали в Киссинген.

[ 117 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

Теперь, пишет Луиза, я снова стою в гостиной. Пройдя че'
рез выложенный каменной плиткой сумрачный коридор, я
осторожно, как в те времена, чуть ли не каждое утро, кладу
ладонь на дверную ручку, нажимаю ее и, стоя босиком в ком'
нате на чистом белом полу, с изумлением озираюсь, ибо в ней
стоят очень красивые вещи. Два зеленых бархатных кресла,
отороченные бахромой, а между окнами — такого же типа ди'
ван. Стол из светлой вишневой древесины. На нем — веерооб'
разная рама с пятью фотографиями наших родственников из
Майнстокхайма и Лойтерсхаузена, а в отдельной рамочке —
фотография папиной сестры, красивейшей девушки; по мне'
нию людей — настоящая Германия. Кроме этого, на столе сто'
ит фарфоровый лебедь с приоткрытыми крыльями, а в нем —
окруженный белой кружевной манжеткой вечно зеленый
свадебный букет нашей любимой мамы, и еще серебряный
подсвечник, используемый вечером пятницы, для него папа
каждый раз специально вырезает бумажные оборки, чтобы
воск от свечей не капал на стол. На стоявшем у стены низком
шкафчике лежит раскрытый великолепный том в красном
переплете с золоченой виноградной листвой. Мама говорит,
что это произведения ее любимого поэта Гейне, который так'
же является любимым поэтом императрицы Элизабет. В ря'
дом стоящей корзинке хранятся “Последние мюнхенские но'
вости”, в них по вечерам погружается мама, несмотря на то,
что папа, укладывавшийся в постель намного раньше, в про'
тивовес ей всегда утверждает, что зачитываться до ночи
вредно. В нише смотрящего на восток окна на плетеном из
тростника столике свое место заняло медовое деревце. У не'
го твердые, темные листья, множество зонтичных соцветий
из белых, пушистых звездочек и розовая сердцевина. Когда
ранним утром я захожу в комнату, она уже наполнена солн'
цем, переливающимся во всех свисающих со звездочек медо'
вых капельках. Сквозь листву и цветы я вижу разгуливающих
по саду кур. Наш извозчик Франц — молчаливый человек, к
тому же альбинос, запрягает лошадь до того, как папа выхо'
дит из дому, а там, за забором, где под кустом бузины стоит
махонький домик, в это время чаще всего уже показывается
Катинка Штраус. Катинке, наверное, уже сорок, она старая
дева, и это говорит о том, что у нее не все в порядке с голо'
вой. Если погода позволяет, она день напролет ходит вокруг
каштана с вязанием, которое, видимо, никогда закончено не
будет. Ходит, в зависимости от настроения, либо по часовой,
либо против часовой стрелки. При этом она всегда носит экс'
травагантные шляпы, хотя, вообще'то, у нее почти ничего
нет. Однажды шляпа была даже украшена крылом чайки. Я ее

[118]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

особенно запомнила, потому что школьный учитель Байн,
ссылаясь на эту шляпу, сказал нам, что нельзя убивать птиц
только для того, чтобы украшать себя их перьями.
Несмотря на то, что мама долгое время не выпускала нас
одних из дому, в четырехлетнем или пятилетнем возрасте
Лео и меня отправили в христианский детский сад. Прихо'
дить мы должны были после утренней молитвы. Все это
очень просто. Сестра милосердия стоит уже во дворе. Ты
подходишь к ней и говоришь: “Фрау Аделинда, дайте, пожа'
луйста, мяч”. Затем с мячом переходишь на другую сторону
двора и вниз по лестнице — на игровую площадку, располо'
женную на дне окружавшего старинный замок широкого рва,
а нынче полностью заполненную красочными цветниками и
огородами. Прямо над игровой площадкой в длинной череде
комнат в основном пустующего замка живет Регина Цуфрасс.
Она, как всем известно, ужасно деловая женщина. Она посто'
янно трудится, даже по воскресеньям. Либо занимается до'
машней птицей, либо ее можно увидеть под вьющейся фасо'
лью, или же она чинит забор, или убирает слишком большое
для нее помещение. Однажды мы даже видели, как Регина
Цуфрасс ремонтировала на крыше флюгер, и, затаив дыха'
ние, смотрели на нее и думали, что в любой момент она сва'
лится и будет лежать на земле с поломанными конечностями.
Ее муж Йоффик подрядился в деревне работать извозчиком.
Регина не очень'то им довольна, а он, со своей стороны, как
говорят, боится идти домой, и за ним часто посылают людей.
Находят его обычно пьяным, лежащим возле перевернутой
повозки с сеном. Рядом смирно стоят давно привыкшие к
этому лошади. В конце концов сено снова водворено на теле'
гу, а Йоффик доставлен Регине. На следующий день зеленые
ставни ее квартиры бывают закрыты, и мы, дети, доедая на
игровой площадке свои бутерброды, гадаем, что же там внут'
ри произошло.
Между прочим, в четверг утром мама всегда рисует нам на
оберточной бумаге рыбу, чтобы на обратном пути из детсада
мы не забыли взять у рыбака полдюжины барбусов. После по'
лудня, взявшись за руки, мы с Лео идем вдоль Зале, где растут
густые заросли ив, ольхи и камыша, минуем лесопилку и че'
рез мостик, с которого, прежде чем продолжить путь к обса'
женному кустарником домику рыбака, смотрим вниз на золо'
той кружок вокруг гальки на дне реки. Сначала мы ждем в
комнате, чтобы рыбака привела сюда его жена. На столе все'
гда стоит пузатый белый кофейник с кобальтовой ручкой и
почти полностью, как мне иногда казалось, заполняет собой
комнату. Появившийся в дверях рыбак сразу же идет с нами

[ 119 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

через чуть пологий сад мимо ярких георгин вниз к реке, где
в воде плавает большой деревянный ящик, из которого он по
одному выхватывает барбусов. Когда мы потом едим их на
ужин, то из'за косточек не должны разговаривать, должны
сами быть немыми, как рыбы. От этой еды мне всегда бывало
не по себе, и закатившиеся рыбьи глаза глядели на меня, по'
ка я не засыпала.
Летом в шабат мы часто совершаем долгие прогулки до
Бад'Боклета, где проходим через открытую галерею и любу'
емся очень красиво одетыми людьми, сидящими за чашечкой
кофе. Или же, если для прогулки слишком жарко, под вечер
вместе с Либерманами и Фельюхайнсами сидим в тени каш'
тана перед площадкой для игры в кегли, принадлежащей рус'
скому трактиру. Для мужчин здесь есть пиво, для детей — ли'
монад, а женщины никогда не знают, чего они хотят, и,
нарезая берчес и вяленое мясо, пьют, но самую малость, для
пробы. После ужина некоторые мужчины играют в бильярд,
что воспринимается как что'то очень смелое и современное.
Фердинанд Лион даже курит сигару! Под конец мужчины все
вместе идут в синагогу. Женщины складывают пожитки и в
надвигающихся сумерках собираются с детьми домой. Один
раз на обратном пути Лео был безутешен из'за своего нового,
бело'синего, накрахмаленного матросского костюмчика из
хлопчатобумажной ткани. Главным образом из'за слишком
толстого узла галстука и свисающего с плеч воротника со
скрещенными якорями, которые мама накануне вышивала до
глубокой ночи. Только когда уже в темноте, присев на сту'
пеньки, мы смотрим, как в небе наползают друг на друга гро'
зовые тучи, он потихоньку забывает о своем горе. После то'
го как отец возвращается домой, в знак завершения шабата
зажигается свеча, сотканная из множества ярких восковых
прядей. Мы вдыхаем благовоние и отправляемся спать. Вско'
ре — беспрерывно вспыхивающие ослепительно'белые мол'
нии, грохот громовых раскатов, дом дрожит, мы стоим у ок'
на, на улице временами светлее, чем днем, в водовороте в
дорожную канаву несутся клочья сена. Затем буря отступает,
но через какое'то время начинается снова. Папа говорит, что
через Виндхаймерский лес она не прорвется.
В воскресенье днем папа занимается своей бухгалтерией.
Он достает из кожаного футляра ключик, открывает им все'
гда мирно стоящий во всем блеске секретер из орехового де'
рева, раскрывает его среднюю часть, кладет ключик обратно
в футляр, усаживается с некоторой торжественностью и бе'
рет в руки фолианты текущих банковских счетов. В них, как
и в нескольких небольших книжках и листиках разной вели'

[120]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

чины, которые он сам для себя нарезал, в течение пары ча'
сов он делает записи и пометки и, тихо шевеля губами, под'
считывает длинные колонки чисел и составляет счета. При
этом, в зависимости от результата, лицо его на время прояс'
няется или, наоборот, мрачнеет.
В многочисленных ящиках секретера хранятся самые раз'
нообразные вещи: документы, удостоверения, письма, мами'
ны украшения и широкая сшитая лента, к которой узеньки'
ми, накрест схваченными шелковыми тесемочками, словно
ордена и отличительные знаки, прикреплены большие и ма'
ленькие серебряные монеты, всегда с завистью мною разгля'
дываемые; их каждый год получал Лео от своего крестного
дяди Сельмана из Лойтерсхаузена.
Сидя с папой в комнате, мама читает в “Последних мюн'
хенских новостях” все, что не смогла прочесть в течение не'
дели. Она оказывает предпочтение таким сообщениям, как
“С наших курортов” или рубрике “О разном”, и, когда натал'
кивается на что'нибудь совсем уж неслыханное или заслужи'
вающее внимания, зачитывает это папе вслух, и он, разумеет'
ся, прерывает свои подсчеты. К примеру, — возможно
потому, что в то время у меня из головы никак не шла пылаю'
щая в огне Паулинка, — я слышу, как мама в свойственной ей
театральной манере (ведь в юности она мечтала стать актри'
сой) информирует папу о том, что теперь по очень низким
ценам делают огнестойкую женскую одежду, погрузив ее или
ткань, из которой ее сошьют, в раствор хлористого цинка. Я
и сегодня слышу, как мама говорит папе, что даже самую тон'
кую ткань после этого погружения можно держать у огня
вплоть до обугливания, но без возгорания.
В бесконечно долгое воскресенье я часто провожу время
не у родителей, а в зеленой комнате, что на верхнем этаже.
Летом, когда тепло, окна стоят открытые, но ставни прикры'
ты, и в окружающих меня сумерках свет, будто лестница Иа'
кова, падает наискосок. Дома и повсюду очень тихо. Во вто'
рой половине дня через нашу деревню проезжают
курортные кареты из Киссингена. Цокот лошадиных копыт
слышен издалека. Я приоткрываю ставню и смотрю вниз на
улицу. В экипажах, направлявшихся через Штайнах в Ной'
штадт, Нойхауз и в Зальцбург, напротив друг друга сидят лет'
ние посетители Киссингена, именитые господа, а порой —
настоящие русские знаменитости. Дамы в очень красивых
шляпах с перьями и вуалью, а еще с зонтиками от солнца из
кружева или цветного шелка. Деревенские мальчишки под'
талкивают экипаж, и за это благородные пассажиры бросают
им медные монеты.

[ 121 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

Наступает осень. И с ней в дом приходят осенние празд'
ники. Сначала Рош'ха'Шана — Новый год. За день до этого
убираются все комнаты, а накануне вечером нарядно одетые
мама и папа идут в синагогу. Папа в сюртуке и цилиндре, ма'
ма в темно'синем бархатном платье и шляпке из цветочков
белой сирени. Лео и я тем временем накрываем дома стол на'
крахмаленной льняной скатертью, ставим бокалы и кладем
под тарелки родителей написанные красивым почерком на'
ши новогодние записочки. Через полторы недели после это'
го наступает День примирения. Папа, как какое'то приведе'
ние, мечется по дому в своем саване. Царит всеобщее
раскаяние. Снова можно будет есть, только когда взойдут
звезды. Тогда мы все желаем друг другу приятного аппетита.
А спустя еще четыре дня — уже Суккот. Франц под кустом бу'
зины соорудил опорные рейки для шалаша, а мы украсили
его разноцветными бумажными гирляндами и длинными бу'
сами из нанизанных плодов шиповника. С потолка свисают
краснощекие яблоки, желтые груши и золотисто'зеленый ви'
ноград, который в выложенной тонкой древесной стружкой
коробке каждый год из Майнштокхайма нам присылает тетя
Элиза. Теперь в течение двух главных и четырех наполовину
праздничных дней мы трапезничаем в шалаше, если только
не портится погода и не становится холодно. Тогда мы сидим
на кухне, и только один папа ест в шалаше. Это значит, что
постепенно приближается зима. Тут уместно добавить, что
дикий кабан, которого принц'регент застрелил в Рёне, был
доставлен в Штайнах, где ему на костре перед кузницей под'
палили щетину.
В это время года, сидя дома, мы изучаем богатый каталог
лейпцигской фирмы “Мей и Эдлих”, где страница за страни'
цей открывается чудесный мир товаров, распределенных по
классам и типам.
На улице постепенно исчезают все краски, достаются пах'
нущие нафталином зимние вещи. Примерно в конце ноября
молодежный клуб устраивает в русском трактире бал'маска'
рад. Фрау Мюнтцер из Нойштадта по этому поводу сшила ма'
ме платье из малинового шелка; длинная юбка заканчивалась
очень элегантным воланом. За балом детям положено наблю'
дать, стоя у дверей соседней комнаты. Зал наполнен празд'
ничным бормотанием. Для создания общего настроения не'
большой оркестр приглушенно играет мелодии оперетт,
пока на подиум не выходит управляющий лесным хозяйст'
вом Хейнбух, чтобы в качестве официального вступления
произнести короткую патриотическую речь. Поднимаются
бокалы, звучит туш, маски со всей серьезностью смотрят

[122]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

друг другу в глаза, снова туш, и русский хозяин вносит не'
большой ящик с тюльпанообразным жестяным раструбом.
Это новый граммофон, из которого без какого'либо посто'
роннего участия льется настоящая музыка. Мы вне себя от
изумления. Дамы и джентльмены выстраиваются для полоне'
за. Сапожник Зильберберг, совершенно неузнаваемый во
фраке с черным галстуком, пристегнутым специальной иг'
лой, и в лакированных туфлях, дирижируя палочкой, предва'
ряет шествие пар, которые, проходя через зал, делают все'
возможные па. Безоговорочно, самая красивая — королева
ночи Алине Фельдхайн. На ней усыпанное звездами темное
платье. Она идет за руку с Зигфридом Фрейем, одетым в фор'
му улана. Позже Алине и Зигфрид поженились, и у них роди'
лось двое деток. Но Зигфрид, которому приписывалось при'
страстие к легкой жизни, внезапно исчез, и никто никогда,
ни Алине, ни старый Лейб Фрей так ничего о нем и не узна'
ли. Катинка Штраус утверждала, что Зигфрид эмигрировал
не то в Аргентину, не то в Панаму.
Уже несколько лет мы посещаем школу. Это небольшая
школа исключительно для еврейских детей нашей деревни,
но не та, какая обычно считается “еврейской школой”. Наш
учитель Соломон Байн, которого при каждом удобном случае
родители расхваливали за его превосходные качества, очень
строг и в первую очередь ощущает себя верным слугой госу'
дарства. Живет он со своей женой и незамужней сестрой Ре'
гиной в здании школы. Рано утром, когда мы идем через
двор, он уже стоит у двери, подгоняя опаздывающих гром'
ким окриком и хлопками. В классе после молитвы “О Гос'
подь, благослови этот день” и проведенной под надзором г'
на Байна ненавистной мне заточки грифелей и чистки
перьев мы собираемся в группы — и у каждой свое занятие.
Одни дети должны тренироваться в каллиграфии, другие —
считать или писать сочинение, или же — рисовать в тетрадке
по краеведению. Одна группа занята наглядным обучением.
Стоящий за шкафом рулон перекидывается через настенную
доску и свисает с нее. На заполненной снегом картине в са'
мом центре сидит черная, как уголь, ворона.
В первые часы, особенно в зимнее время, когда на улице
еще темно, я обычно очень медлительна. Через голубоватые
окна смотрю во двор и вижу глухонемую дочку торговца му'
кой Штерна. Она сидит в своей комнатке за рабочим столи'
ком и из проволоки, крепированной и папиросной бумаги де'
лает искусственные цветы. Десяток за десятком, день за
днем, год за годом. На уроках естествознания мы изучаем на'
стоящие цветы: хохлатку, лилию, полевой вьюнок и траву лу'

[ 123 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

говую. А из мира животных — лесного муравья и китов. А од'
нажды, как раз когда наново вымостили деревенскую улицу,
нарисовав на доске цветными мелками Фогельсберг в виде
огнедышащего вулкана, учитель объяснил нам, откуда берут'
ся базальтовые обломки. У него в кабинете природы была да'
же коллекция цветных минералов: слюдяной сланец, розо'
вый кварц, горный хрусталь, аметист, топаз и турмалин. На
длинной оси мы отмечаем, в течение какого времени они вы'
росли. Вся наша жизнь на этой оси не выглядела бы даже са'
мой крошечной точкой. А между тем школьные часы тяну'
лись, как Тихий океан, и длились целую вечность, пока
Моисей Лион, которого почти ежедневно в качестве наказа'
ния отправляли за дровами, снова не появлялся из дровяно'
го склада с полной корзиной. Но потом, не успеваешь огля'
нуться, как на пороге Ханука и день рождения учителя Байна.
Накануне вечером, тайком украсив стены класса еловыми
ветками, а также желтыми и синими флажками, мы кладем на
бюро подарок ко дню рождения. Припоминаю: один раз это
было красное бархатное покрывало, другой — медная грелка
для согревания постели. Наутро мы в своих лучших нарядах
заблаговременно собираемся в классе. Затем входит учитель,
следом за ним его жена и почти что карлица фройляйн Реги'
на. Мы все встаем и выкрикиваем: “Доброе утро, господин
учитель! Доброе утро, фрау учительница! Доброе утро, фрой'
ляйн Регина!” Естественно, давно знавший о наших приго'
товлениях учитель изображает полнейшее удивление по по'
воду подарка и декораций. И, покачав несколько раз головой
(дескать, не знаю что и сказать), он, такой растроганный,
идет по рядам и горячо благодарит каждого из нас в отдель'
ности. В этот день школа — не школа, а чтение вслух историй
и легенд из немецкого прошлого. Мы также устраиваем кон'
курс загадок и должны, к примеру, отгадать, кто те трое, что
“с избытком одаривают и отбирают”. Само собой разумеется,
что ответа на это не знает никто. Эти трое, как потом много'
значительно говорит учитель Байн, — Земля, Море и Государ'
ство. Перед уходом домой, и это, наверное, самое приятное,
нам разрешается перепрыгивать через дверной порог с при'
липшими к нему восковыми каплями ханукальных свечей.
Зима тянется очень долго. Дома по вечерам папа делает с на'
ми гимнастические упражнения. Из своего сарайчика исчез'
ли гуси. Вскоре они будут частично залиты кипящим жиром.
Для ощипывания перьев из деревни приходят несколько
женщин. Они чуть ли не всю ночь сидят в маленькой комна'
те, и перед каждой — куча перьев. Но утром, когда мы встаем,

[124]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

в комнате — ни единого перышка и так чисто, словно там ни'
чего не происходило.
С приходом весны делается уборка на Пейсах. Самое не'
приятное происходит в школе. Жена учителя и фройляйн Ре'
гина не меньше недели заняты только этим. Во двор выносят'
ся матрасы, с террасы свисают одеяла и простыни,
обновляются полы, кипятится кухонная посуда. Мы, дети,
должны подмести класс и мыльным раствором перемыть все
оконные ставни. У нас дома тоже царит жуткое возбуждение
и переполох, идет уборка комнат и сундуков. Вечером накану'
не Пейсаха впервые за последние дни мама присаживается
отдохнуть, в то время как задача папы — обойти весь дом с гу'
синым пером и проверить, не завалялась ли где'нибудь крош'
ка хлеба.
И вот снова осень. Теперь Лео учится в гимназии Мюн'
нерштадта, что в двух часах ходьбы от Штайнаха. Живет он
у шляпных дел мастера Линдвурма. Два раза в неделю с по'
сыльным ему передают еду — на специальной подставке сто'
ят друг на друге полдюжины горшочков, и дочке Линдвурма
нужно лишь каждый горшочек для него разогреть. Безутеш'
ная оттого, что отныне мне предстоит одной ходить в школу,
я заболеваю. На следующий день у меня поднимается темпе'
ратура, и временами я по'настоящему брежу. Доктор Хомбур'
гер приписывает мне сок бузины и холодные компрессы.
Мне постелили на диване в желтой комнате, где я пролежала
недели три, не меньше. Раз за разом я пересчитываю уложен'
ную слоями на мраморной столешнице умывальника дыря'
вую пирамиду из брусочков мыла. Результаты никогда не сов'
падают. Маленькие желтые драконы на обоях преследуют
меня, пока я не проваливаюсь в глубокий сон. Часто мне ви'
дится какая'то ужасная беготня и суматоха. А просыпаясь, я
вижу на сундуке и в холодных отсеках изразцовой печи смир'
но стоящие банки с вареньем. Тщетны мои старания доду'
маться, что они обозначают. Ничего они не обозначают, го'
ворит мне мама, это просто вишни, сливы и груши. На улице,
сказала она, уже появились ласточки. Ночью, посреди сна я
слышу клекот пролетающих над домом больших птичьих
стай. И вот одним светлым пятничным днем, когда мне нако'
нец'то становится лучше, в комнате распахиваются окна. С
моего дивана поверх карниза я могу обозревать всю долину
Заале и дорогу на Хён, могу видеть, как папа с легкой повоз'
кой по этой дороге возвращается из Киссингена. И лишь
чуть позже, еще не сняв шляпы, он заходит ко мне в комнату.
Он приносит полную коробочку перламутровой карамели с
изображением павлиньего глаза. В соседней комнате на пол

Теперь, вспоминая наше детство в Штайнахе, пишет Луиза в
другом месте, мне часто кажется, что оно растянулось до бес'
конечности. Да, как будто оно длится дальше, вплоть до этих
строк, что я сейчас пишу. На самом же деле детство, как я хо'
рошо знаю, закончилось, когда в 1905 году наш дом и земли в
Штайнахе были проданы с молотка и мы переехали в Киссин'
ген в только что построенное трехэтажное здание на углу
Бибра' и Эрхардштрассе, которое папа в один прекрасный
день купил у архитектора Кизеля, взяв кредит, выданный од'
ним из банков Франкфурта. Купил, долго не раздумывая, за ка'
жущиеся нам теперь баснословные 66 000 золотых марок, из'

[ 125 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

высыпали несколько сотен золотого ранета и малиновых яб'
лок. Вдыхая их аромат, я безмятежно, как давно уже не было,
засыпаю. Наутро меня слушает доктор Хомбургер и говорит,
что я совершенно здорова. А вот у Лео, как выяснилось, по'
сле девяти месяцев занятий, когда начались летние канику'
лы, — больные легкие. Мама считает, что это от затхлости и
свинцовых испарений от производства шапок в доме Лин'
двурма, где проживает Лео. Согласившись с ней, доктор Хом'
бургер назначает ему микстуру из молока и сельтерской во'
ды, а также длительное пребывание на воздухе среди елей
Виндхаймерского леса. Теперь каждое утро упаковывается
корзина с хлебом, маслом, творогом и вареными яйцами. Я
через воронку наполняю зеленые бутылки с лечебным напит'
ком. Фрида, наша кузина из Йохсберга, идет в лес вместе с на'
ми. В некотором смысле она ответственна за нас. Ей уже ше'
стнадцать, у нее длинная, толстая светлая коса, и она очень
красивая. Во второй половине дня как бы невзначай всегда
появляется Карл Хайнбух, сын управляющего лесным хозяй'
ством, он часами прогуливается с Фридой среди деревьев.
Тем временем обожавший свою кузину Лео сидит на самом
верху на громадном валуне и с грустью наблюдает за этим ро'
мантическим зрелищем. Меня же в основном интересуют
точно покрытые черным лаком жуки'рогачи, которых в
Виндхаймерском лесу видимо'невидимо, и я терпеливо сле'
жу, как они снуют по своим извилистым тропинкам. Времена'
ми кажется, что их охватывает страх, и тогда с ними случает'
ся что'то вроде обморока. Они лежат неподвижно, а я
чувствую, будто перестало биться сердце всего мира. Только
если самому задержать дыхание — они возвращаются к жиз'
ни, и время снова идет дальше. Время. В какое время все это
было? И как не торопились тогда заканчиваться дни! И кто
был этот чужой, устало бредущий домой ребенок, несущий в
руке крошечное бело'синее перышко сойки?

[126]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

за чего мама очень долго не могла успокоиться. В последние
годы этому все чаще предшествовала торговля Лазарем Ланц'
бергом лошадьми, повсюду закупаемыми и доставляемыми
вплоть до Рейнской области, в Бранденбург и Хольсштайн;
чем заказчики всегда были в высшей степени довольны. С
особой гордостью папа при каждом удобном случае упоминал
возникшие связи с армейскими поставщиками и поставщика'
ми корма. Вероятно, это и сыграло решающую роль в переез'
де из захолустного Штайнаха, отказе от сельского хозяйства
и окончательного перехода к бюргерской жизни.
К тому времени мне было уже почти шестнадцать и я дума'
ла, что в Киссингене для нас теперь откроется совершенно но'
вый мир, еще лучший, чем в детстве. В некотором отношении
так и было, но все же киссингенский период вплоть до моей
свадьбы в 1923 году напоминает мне день ото дня сужающуюся
дорогу, которая неизбежно должна была привести к тому вре'
мени, в котором я сейчас нахожусь. Мне трудно вспоминать
юность в Киссингене. Казалось, постепенно растущая серьез'
ность жизни своими выстроившимися друг за другом в ряд ма'
ленькими и большими разочарованиями чуть не нанесла урон
моей восприимчивости. Вот почему я многого перед собой
больше не вижу. Даже наш приезд в Киссинген вспоминается
мне лишь фрагментарно. Ледяной холод, бесконечно много ра'
боты, замерзшие пальцы... На протяжении многих дней дом не
хотел нагреваться, хотя я во всех комнатах продолжала разду'
вать ирландские печи. Медовое деревце не выдержало переез'
да, кошки удрали назад, и, несмотря на то, что папа специально
еще раз съездил в Штайнах, так и не нашлись. И вообще, так
называемая в Киссингене вилла Ланцберга навсегда осталась
для меня чужой. Просторная, гулкая лестничная клетка, по'
крытый линолеумом холл, задний коридор, где над бельевым
сундуком висел телефонный аппарат, чью тяжелую трубку надо
было прижимать к уху обеими руками, бледный, с легким жур'
чанием льющийся свет газовой лампы, мрачная фламандская
мебель с резными столбиками — что'то чрезвычайно зловещее
исходило от всего этого и, как иной раз я отчетливо чувствова'
ла, подкрадываясь ко мне, причиняло непоправимый вред. В
эркере салона, расписанного наподобие беседки вьющейся ли'
ствой, с потолка свисал совсем новенький и тоже газовый ла'
тунный светильник для шабата, и если я ничего не путаю, то,
перелистав несколько страниц синего бархатного альбома с ху'
дожественными открытками, который занимал незыблемое
место на курительном столике, я вообще посидела в салоне
один'единственный раз. При этом я казалась себе каким'то за'
езжим гостем, а временами, когда утром или вечером из окон

[ 127 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

моей мансарды я смотрела поверх клумб курортного сада на
расположенные кругом зеленые лесистые холмы, — просто
горничной.
Уже в начале первого лета мы сдали в аренду несколько
комнат нашего дома. Я учусь в строгой школе домашнего хо'
зяйства моей мамы, полностью этим хозяйством поглощен'
ной. В шесть утра я первым делом проверяю белых кур, даю
им порцию зерна и забираю яйца. Далее идет приготовление
завтрака, уборка комнат, очистка и варка овощей. Некоторое
время во второй половине дня я посещаю курсы стеногра'
фии и бухгалтерского учета у молодых англичанок, и фрау
Игнатия высокого обо мне мнения. Кроме того, я гуляю в
парках с детьми наших курортников. Например, с толстым
мальчуганом г'на Вайнтрауба, лесопромышленника, каждый
год приезжавшего из сибирской Перми, потому что в Рос'
сии, по его словам, евреям лечебные ванны недоступны.
Где'то с четырех часов сижу с вязанием или штопкой в
швейцарском домике, а по вечерам нужно еще полить огород
водой из колодца с журавлем. Проточная вода, утверждает
папа, — слишком дорогое удовольствие.
Послушать музыку в ночное время я могу только в том слу'
чае, если Лео не в гимназии, а дома. Обычно после ужина за
нами заходит его друг Арманд Виттельсбах, ставший позднее
в Париже торговцем антиквариата. Надев белое платье, я иду
между Армандом и Лео через парк. По определенным пово'
дам в парке бывает иллюминация, и тогда в аллеях развеши'
вают яркие бумажные фонарики, погружающие их в какой'то
таинственный свет. Перед домом регента попеременно
брызжут серебристые и золотистые фонтаны. Однако в де'
сять часов представление заканчивается, и мы идем домой.
Какую'то часть пути рядом со мной идет Арманд; идет на ру'
ках. Еще я помню прогулку с Армандом и Лео в день рожде'
ния. Мы вышли в пять утра и направились в сторону Клаузен'
хофа, а оттуда через Бухенвальд, где мы собрали большие
букеты майских ландышей, снова повернули на Киссинген.
На завтрак мы были приглашены к Виттельсбахам. Пример'
но в это же время по ночам мы высматривали комету Галлея,
а однажды в ранние послеполуденные часы произошло пол'
ное солнечное затмение. Я была потрясена, когда увидела,
как лунная тень постепенно затмевала солнце, как листва
вьющейся розы на беседке, в которой мы стояли с нашими за'
копченными стеклышками, казалась увядающей, и как вокруг
нас в ужасе метались напуганные птицы. А на следующий
день, помню, к нам из Триеста впервые приехали Лаура Ман'
дель с отцом, которому было почти восемьдесят. Лаура же

[128]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

была нашей ровесницей. Они оба произвели на меня очень
сильное впечатление. Господин Мандель — своей элегантной
внешностью. Он носил самые красивые льняные костюмы и
к ним — широкополые соломенные шляпы. А Лаура, которую
отец обычно называл не иначе как Джорджо, — дерзостью
веснушчатого лба и затуманенным взором.
В течение дня господин Мандель в основном сидел где'ни'
будь в тени, то вблизи белого тополя в нашем саду, то на ска'
мейке в Леопольд'парке или же на террасе Виттельсбахер Хо'
фа. Он читал газеты, делал иногда пометки или же просто
сидел задумавшись. Лаура говорила, что он давно уже работа'
ет над планом такого государства, в котором никогда ничего
бы не происходило, — ему были ненавистны предпринима'
тельство, модернизация, любого рода изменения и происше'
ствия. Сама же Лаура, напротив, была за революцию. Один раз
я с ней побывала в киссингенском театре, Венская оперетта
давала представление по случаю дня рождения Франца Иоси'
фа. Не помню уже, был ли это “Цыганский барон” или “Рас'
тельбиндер”. Вначале оркестр исполнил австрийский нацио'
нальный гимн. Все встали со своих мест, только Лаура
демонстративно осталась сидеть: жительница Триеста, она не
выносила австрийцев. Ее резкие политические высказывания
по этому поводу были первыми, с которыми я столкнулась в
жизни. И как бы часто в последующие годы я ни противилась,
Лаура снова и снова присутствовала в моей жизни, дабы я мог'
ла с ней советоваться. В те времена она несколько лет подряд
на летние месяцы приезжала к нам в гости. Последний раз —
когда нам обеим (мне — 17 мая, ей — 7 июля) исполнился два'
дцать один год. Мне главным образом запомнился ее день ро'
ждения. На миниатюрном пароходике мы по реке добрались
до солеварни и там гуляли, наслаждаясь прохладой пропитан'
ного солью воздуха, обдувавшего деревянные подмостки, по
которым непрерывно струилась родниковая вода. На мне —
новая черная лакированная соломенная шляпа с зеленой лен'
той, которую я купила в Вюрцбурге, где Лео в то время изучал
древние языки. Когда в ясную погоду мы вот так блуждаем по
дорожкам, на нас внезапно ложится огромная тень. Одновре'
менно с остальными прогуливающимися мы посмотрели в не'
бо и увидели гигантский дирижабль, беззвучно скользивший в
синеве прямо над верхушками деревьев. Стоявший неподале'
ку молодой человек, воспользовавшись всеобщей суматохой,
преодолел, как он позже мне признался, свою нерешитель'
ность и заговорил с нами. Звали его Фриц Вальдхоф, он был
трубачом курортного оркестра, в первую очередь состоявшего
из членов венского концертного объединения, которое еже'

[ 129 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

годно в период летних каникул подрабатывало в Киссингене.
Понравившийся мне сразу Фриц в тот день проводил нас до са'
мого дома, а спустя неделю мы впервые вместе гуляли. И сно'
ва выдался великолепный летний день. Я с Фрицем шла впере'
ди, а Лаура, скептически относившаяся к Фрицу, держалась
позади нас, с Хансеном, альтистом из Гамбурга. Конечно, я
сейчас уже не помню, о чем мы тогда разговаривали, но то, что
по обе стороны дороги цвели поля, и что я была счастлива, —
это я запомнила хорошо. И как это ни покажется странным,
помню, что неподалеку от окраины города, там, где стоял при'
дорожный указатель “К Боденлаубе”, мы догнали двух очень
благородного вида русских. Один, особенно величавый, в этот
момент серьезным тоном обратился к увлекшемуся погоней за
бабочкой мальчику лет десяти, который отстал и его при'
шлось дожидаться. Однако напоминание, должно быть, не
очень'то подействовало, потому что, когда мы снова оберну'
лись, то увидели далеко в стороне бегущего по лугу мальчика с
поднятым сачком. Хансен позже утверждал, что в старшем из
этих двух русских джентльменов, остановившихся в Киссинге'
не, он узнал Муромцева — главу первого русского парламента.
Последующие годы я провела обычным образом, выполняя
свои домашние обязанности, занимаясь учетом и корреспон'
денцией в связи с нашим фуражным бизнесом и в ожидании
привычного, вместе с ласточками, возвращения в Киссинген
венских оркестрантов. Поскольку во время растянувшейся
почти на девять месяцев разлуки мы, несмотря на бурную пере'
писку, понемногу отдалялись друг от друга, и так как Фриц, как
и я, в принципе, человеком был сдержанным, — потребовалось
немало времени, прежде чем он со мной объяснился. Про'
изошло это перед самым закрытием сезона 1913 года, в один
вибрирующий от прозрачной красоты сентябрьский суббот'
ний день. Мы были на солеварне. Я из фарфоровой пиалы ела
чернику с простоквашей, и тут, посреди бережно излагаемых
Фрицем воспоминаний о нашей первой совместной прогулке в
Боденлауфе, он вдруг прервался и без всяких ухищрений спро'
сил, хочу ли я стать его женой. Не зная, что ответить, я кивну'
ла и при этом с предельной точностью, хотя все вокруг меня
расплывалось, увидела давно забытого мною русского мальчи'
ка, прыгающего по лугу с сачком. Увидела его как вернувшегося
посланника счастья того летнего дня, который теперь, в знак
моего окончательного освобождения, мгновенно выпустил из
своей ботанизирки самых красивых адмиралов, павлиногла'
зок, лимонниц и бражников.
Однако помолвка вызвала недовольство моего отца, бес'
покоившегося не только по поводу сомнительных дальней'

[130]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

ших перспектив трубача, но и о том, что эта связь, как утвер'
ждал папа, окончательно отвратила меня от иудаизма. И тем
не менее не столько из'за их уговоров, сколько благодаря ди'
пломатическим усилиям мамы, не слишком зависимой от
традиций, в мае следующего года, на мое и Лео 25'летие, мы
действительно смогли в тесном кругу отпраздновать нашу по'
молвку. Но спустя пару месяцев не забытый мною по сей день
Фриц после зачисления в австрийский музыкальный корпус
был откомандирован во Львов. Во время исполнения увертю'
ры к “Вольному стрелку” его хватил удар, и он, как спустя не'
сколько дней мне сообщили в траурной телеграмме из Вены,
безжизненно сполз на пол. Слова и буквы этого сообщения в
постоянно меняющихся комбинациях неделями вращались у
меня перед глазами. Я правда не могу сказать, как жила даль'
ше и как преодолела эту ужасную боль разлуки, владевшую
мною после смерти Фрица и днем и ночью, и преодолела
ли... Так или иначе, все военное время я проработала сестрой
милосердия при докторе Козиловском в Киссингене, где все
курортные помещения и санатории были заполнены ранены'
ми и выздоравливающими. При виде каждого раненого, чей
облик чем'то напоминал мне Фрица, меня заново охватывало
былое горе, и, может, отчасти поэтому о тяжело раненых мо'
лодых людях я заботилась так, будто, спасая их жизни, могла
спасти жизнь моего трубача. В мае семнадцатого года с кон'
тингентом наспех подготовленных артиллеристов к нам при'
был один лейтенант с забинтованными глазами. Звали его
Фридрих Фройман, и в ожидании какого'то чуда я просижи'
вала у его кровати сверх положенного мне по службе. Снова
открыть свои обожженные глаза он смог только через не'
сколько месяцев. Как я и предчувствовала, то были серо'зеле'
ные глаза Фрица — только потухшие, слепые. По просьбе
Фридриха мы вскоре начали играть с ним в шахматы. Делая
ход, мы описывали его словами, к примеру, слон — d6, ладья —
f4, ну и т. д. За счет незаурядной памяти через короткий срок
Фридриху удавалось удерживать в голове сложнейшие пар'
тии. Но если память его подводила, он довольствовался
своим осязанием, и, когда его пальцы с потрясавшей меня ос'
торожностью двигались поверх фигур, мне всегда вспомина'
лись пальцы трубача, касавшиеся клапанов его инструмента.
На исходе года Фридрих подхватил какую'то инфекцию, ко'
торая за две недели его погубила, и впоследствии, как мне поз'
же было сказано, едва не довела до смерти и меня. Выпали все
мои прекрасные волосы и, потеряв больше четверти своего ве'
са, я долго лежала пластом то в вскипающем, то в затихающем
тяжелом бреду, в котором я беспрерывно видела Фрица и

[ 131 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

Фридриха и одновременно себя, но отдельно от них обоих.
Благодаря чему, если речь здесь идет о благодарности, вопреки
всем ожиданиям я спаслась и к началу весны снова была здоро'
ва, я знаю так же мало, как и то, как вообще справляться с жиз'
нью. В конце войны в знак признания моей самоотверженно'
сти меня наградили Крестом короля Людвига. А потом настал
день, когда война и в самом деле закончилась. Воинские части
вернулись домой. В Мюнхене произошел переворот. В Бамбер'
ге собрались солдаты повстанческого корпуса. Антон Арко'
Валли совершил покушение на Эйснера. Мюнхен был вновь за'
хвачен. Было объявлено военное положение. Ландауэр был
убит, молодой Эгельхофер и Левин расстреляны, а Толлер за'
ключен в крепость. Когда наконец все снова нормализовалось
и деловая жизнь пошла своим ходом, мои родители решили,
что теперь, дабы отвлечь меня от моих мыслей, пришла пора
найти мне мужа. Некий Бризахер, еврейский сводник из Вюрц'
бурга, в скором времени привел к нам в дом моего нынешнего
мужа Фрица Фербера — мюнхенца, предки которого были ско'
топромышленниками, сам же он как раз в это время намеревал'
ся заняться торговлей произведениями искусства. Обручив'
шись с Фрицем Фербером, которому поначалу я дала согласие
только из'за его имени, я день за днем проникалась к нему все
большим уважением и любовью. Как и трубач, Фриц Фербер в
то время охотно совершал долгие загородные прогулки и тоже
был немного застенчив, но нрав у него, в сущности, был лег'
ким. Летом 1921 года, сразу после бракосочетания, мы вместе
отправились в Альгой, и Фриц повел меня на Ифен, Хим'
мельшрофен и Хойе Лихт. Мы смотрели вниз на разбросанные
в долинах Острахталь, Иллерталь и Валзерталь деревушки. Бы'
ло тихо'тихо, словно нигде и никогда не существовало ничего
плохого. Как'то раз, находясь на альпийской вершине Канзель'
ванд, мы увидели, как далеко внизу спускаются тяжелые грозо'
вые тучи, а после того, как гроза миновала, увидели сияющие в
лучах солнца зеленые луга и дымящиеся, словно огромная пра'
чечная, леса. С этого момента я точно поняла, что теперь при'
надлежу Фрицу Ферберу и с радостью бы сотрудничала с ним в
недавно открывшейся мюнхенской картинной галерее. По воз'
вращении из Альгоя мы переехали в квартиру на Штерн'
вартштрассе, где живем по сей день.
После яркой осени последовала суровая зима. Правда, сне'
га было немного, но Английский сад за несколько недель пре'
вратился в иневое чудо, какого прежде я никогда не видела. А
на Терезиенвизе впервые со времен начала войны снова зали'
ли каток, на котором Фриц в своей зеленой куртке и я в обши'
том мехом жакете проделывали самые красивые и длинные

повороты. Вспоминая об этом, я повсюду вижу синеву прости'
рающегося в вечерних сумерках пустого пространства, пере'
сеченного следами исчезнувших конькобежцев.

[132]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

Частично изложенные выше записи Луизы Ланцберг, пере'
данные мне Фербером в начале этого года, неотступно зани'
мали меня и в конце концов на исходе июня 1991 года стали
поводом для моей поездки в Киссинген и Штайнах. Проехав
через Амстердам, Кельн и Франкфурт, после нескольких пе'
ресадок и долгого пребывания на вокзалах Ашафенбурга и Ге'
мюндена я достиг своей цели. Поезда с каждым разом стано'
вились все медленнее и короче, и напоследок, из Гемюндена
до Киссингена, я ехал, чего раньше и допустить не мог, в поез'
де (если его можно так назвать), состоявшем из локомотива и
одного'единственного вагона. Напротив меня, хотя вокруг
было достаточно места, примостился тучный, придурковато'
го вида мужчина лет пятидесяти. У него было вспотевшее, по'
крытое красными пятнами лицо и очень близко посаженные,
слегка повернутые внутрь глаза. Тяжело сопя себе под нос, он
с полуоткрытым ртом продолжал бесформенным языком пе'
рекатывать еще находившиеся там остатки пищи. Сидел он,
широко расставив ноги, а его двойной живот ужасающим об'
разом был втиснут в короткие летние штаны. Я не знал, име'
ло ли физическое и духовное уродство моего попутчика в сво'
ей основе длительное принудительное психиатрическое
лечение, врожденную дебильность или было вызвано исклю'
чительно питьем пива и жратвой. К немалому моему облегче'
нию, этот тип вышел на первой же после Гемюндена станции,
так что я оставался в вагоне один, пока не появилась пожилая
дама, севшая через проход от меня. Она ела большое яблоко,
ела до полного его истребления добрый час, как раз до наше'
го прибытия в Киссинген. Поезд следовал по речным изгибам
долины Визенталь, за окном тянулись холмы и леса, на землю
ложились вечерние тени, а пожилая дама перочинным но'
жом, который она постоянно держала раскрытым, ломтик за
ломтиком кромсая яблоко, хрумкала отрезанными кусочками,
а кожуру выплевывала в лежавший у нее на коленях бумажный
носовой платочек.
В Киссингене на безлюдной улице перед вокзалом стояло
всего одно такси. На мой вопрос женщина'таксист ответила,
что в это время курортная жизнь здесь уже замирает. Гостини'
ца, в которую она меня повезла, была с нуля отремонтирована
в неудержимо распространяющемся в Германии новоимпер'
ском стиле, который бледно'зеленым и бледно'золотым неза'
метно перекрывает безвкусицу прошлых лет. В фойе было так

[ 133 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

же пусто, как на привокзальной площади. Регистраторша, в ко'
торой было что'то от настоятельницы монастыря, смерила ме'
ня взглядом, как будто опасалась незаконного с моей стороны
вторжения. А войдя в лифт, я столкнулся со старой супруже'
ской парой, которая с нескрываемой враждебностью, если не с
ужасом, уставилась на меня. В когтистых руках женщины была
тарелочка, на которой лежали нарезанные кусочки мяса. Я, ес'
тественно, предположил, что у них в номере живет собака, но
когда следующим утром я увидел, что они прихватили с собой
со шведского стола два малиновых йогурта и что'то завернутое
в салфетку, то понял, что они обеспечивают съестным не по'
дозреваемую мною собаку, а самих себя.
Свой первый день в Киссингене я начал с осмотра курорт'
ных корпусов. На траве еще спали утки, в воздухе летал белый
тополиный пух, а по песчаным дорожкам, словно призрачные
скитальцы, бродили отдельные отдыхающие. Все они уже дос'
тигли пенсионного возраста и с невероятной медлительно'
стью заканчивали свою утреннюю оздоровительную програм'
му, и я начал побаиваться, что теперь остаток своей жизни я
обречен провести в обществе заботящихся о своем пищеваре'
нии стариков Киссингена. Позже, опять же в окружении пред'
ставителей старшего поколения, я сидел в кафе и читал кис'
сингенскую “Заале'цайтунг”. Было 25 июня. Цитатой дня в так
называемом календаре были слова Иоганна Вольфганга фон
Гёте: “Наш мир — это колокол с трещиной, который больше не
звенит”. Мы находимся, значилось там, под растущим полуме'
сяцем, и это день рождения каринтийской поэтессы Ингеборг
Бахманн, а также английского писателя Джорджа Оруэлла, о
котором говорилось, что он умер в 1950 году. Кроме того, упо'
минались покойные именинники: авиаконструктор Вилли
Мессершмидт (1898—1978), пионер ракетостроения Герман
Оберт (1894—1989) и писатель из ГДР Ганс Марчвица (1890—
1965). В рубрике “Некрологи” значилось: “В возрасте 80 лет
умер мясник из Штайнаха Михаэль Шультайт. Он пользовался
большой популярностью, был тесно связан с клубом курильщи'
ков “Голубые облака” и с товариществом резервистов. Свобод'
ное время в основном посвящал Принцу — своей верной немец'
кой овчарке”.
Размышляя о чудаковатом историческом сознании, просту'
пающем в такого рода сообщениях, я начал искать ратушу, где
после долгих метаний и кое'каких наблюдений за вечным поко'
ем, царившим внутри захолустного административного зда'
ния, наконец'то в изрядно удаленном кабинете наткнулся на од'
ного запуганного чиновника, который, рассеянно выслушав
меня, описал, где я могу найти синагогу и еврейское кладбище.

[134]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

Заменившая прежний молельный дом так называемая синагога
— тяжелое, наполовину старонемецкое, наполовину византий'
ское сооружение начала века — была разрушена в Хрустальную
ночь, а затем в течение нескольких недель полностью снесена.
Теперь там, на ее месте на Максштрассе, непосредственно на'
против заднего въезда во двор ратуши, находится биржа труда.
Что касается еврейского кладбища, то после довольно
продолжительных поисков в прикрепленном к стене ящичке
с ключами чиновник выдал мне два снабженных аккуратны'
ми табличками ключа с каким'то странным объяснением: к
израильскому кладбищу можно, мол, добраться, пройдя пря'
мо от ратуши тысячу шагов на юг вплоть до конца Бергман'
штрассе. Когда я подошел к воротам кладбища, оказалось,
что к замку не подходит ни один ключ. Пришлось перелезть
через ограду. Открывшийся передо мной вид не соответство'
вал представлениям, связанным со словом “кладбище”: я уви'
дел давно заброшенные, постепенно развалившиеся и осев'
шие могилы, высокую траву, луговые цветы и тень дерева в
легком движении воздуха. Лишь кое'где сохранившийся на
постаменте камень указывал на то, что, видимо, кто'то когда'
то посетил умершего. Я не мог расшифровать все выгравиро'
ванные надписи, но те фамилии, что еще поддавались про'
чтению — Гамбургер, Киссингер, Вертхаймер, Фридлендер,
Грунвальд, Лойтхольб, Зеелигман, Хертц, Гольдштауб, Баумб'
латт и Блументаль, — навели меня на мысль о том, что немцы
ничему, пожалуй, так не завидовали, как прекрасным, связан'
ным с землей и языком, в котором они жили, еврейским име'
нам. Своего рода ужас узнавания пронзил меня перед моги'
лой умершего в день моего рождения, 18 мая, Меера Штерна,
а также от вида символического писчего пера на надгробии
ушедшей из жизни 28 марта 1912 года Фридерики Хальблайб.
Я вынужден был себе признаться, что испытал непонятное
мне до конца волнение. Я вообразил ее себе писательницей,
в одиночестве бездыханно склонившейся над своей работой.
А сейчас, когда я это пишу, мне кажется, будто я ее потерял,
и, несмотря на давно истекшее после ее смерти время, не в
силах перенести эту утрату. Я пробыл на еврейском кладбище
до полудня. Проходя между рядами могил, я читал имена
усопших, но только в самом конце, недалеко от запертых во'
рот, обнаружил относительно новый памятник, на котором
под именами Лили и Лазаря Ланцберг стояли также имена
Фрица и Луизы Фербер. Предполагаю, что этот памятник по'
ставил Лео, дядя Фербера. Надпись на нем сообщала, что Ла'
зарь Ланцберг в 1942 году умер в нацистском концентрацион'
ном лагере Терезиенштадт, а Фриц и Луиза в ноябре 1941'го

[ 135 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

были депортированы и убиты. Довольно долго я простоял
перед гробницей, где лежала только покончившая с собой
Лили. Я не знал, что думать, но прежде чем уйти, я по тради'
ции положил на надгробную плиту камень. Несмотря на то,
что во время моего многодневного пребывания в Киссинге'
не и в Штайнахе, ни на йоту не изменив своему прежнему
нраву, я был достаточно занят своими исследованиями и все'
гда с трудом продвигавшимися записями, я все же с возрас'
тающей силой ощутил, что окружающее меня духовное обни'
щание утративших память немцев и та ловкость, с которой
все как бы упорядочилось, начали изнурять мою голову и
нервы. В общем, я решил уехать раньше намеченного срока,
тем более что это было проще, чем заниматься исследова'
ниями, которые, впрочем, многое привнесли в историю ев'
рейства в Киссингене, а вот в конкретную историю семьи
Ланцбергов, напротив, очень мало.
Под конец хочу еще коротко рассказать, как на пришварто'
ванном у края курортного парка моторном катере я отправил'
ся на солеварню. Это было перед моим отъездом, примерно в
час дня. Курортники поедали свою диетическое пищу или в ка'
ких'нибудь темных трактирах предавались бесконтрольному
обжорству. Когда я поднялся на борт, женщина'рулевой тщетно
продолжала ждать какого'то пассажира. Эта женщина, велико'
душно позволившая мне ее сфотографировать, была родом из
Турции и уже не первый год служила в речном судоходстве Кис'
сингена. Помимо дерзко сидевшей на ее голове капитанской
фуражки, она носила, в качестве, так сказать, выпавшей на ее
долю большой поблажки со стороны гидротехнического управ'
ления, сине'белое трикотажное платье, которое, по крайне ме'
ре издали, напоминало матросскую форму. Кстати, вскоре ста'
ло очевидно, что эта управляющая катером женщина,
несмотря на его, катера, значительные габариты, не только
ловко маневрировала на небольшой речушке, но вдобавок бы'
ла личностью, способной самым вдумчивым образом выска'
заться о жизни. Пока мы плыли вверх по реке, я обнаружил в
этой ее критической философии (изложенной немного по'ту'
рецки, но тем не менее очень беглым немецким) некоторые
крайне впечатляющие заключения, сводившиеся к неодно'
кратно повторяемой ею мысли, что нет ничего столь же беско'
нечного и опасного, как глупость. И люди в Германии, говори'
ла она, такие же глупые, как и в Турции, а может статься, еще
глупее. Она явно радовалась, что ее высказывания, которые
произносились громким голосом поверх шума дизельного дви'
гателя и сопровождались выразительной жестикуляцией и ми'
микой, нашли у меня понимание, поскольку, по ее словам,

[136]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

очень редко удается пообщаться с толковым пассажиром. По'
ездка на катере длилась около двадцати минут. Прощаясь, мы
со взаимным уважением пожали друг другу руки.
Здание солеварни, которое доныне я видел только на ста'
рой фотографии, стояло на лугу немного в стороне и на пер'
вый взгляд представляло собой впечатляющую деревянную
конструкцию длиной около двухсот метров, высотой, навер'
ное, двадцать, и все же — как это значилось в висевшем в стек'
лянном ящике описании — являлось только частью того, что
раньше было намного более обширным объектом. Со ссылкой
на проверочные работы, связанные с прошлогодним ураганом,
на входе в градирню был установлен знак запрета. Но посколь'
ку не было никого, кто препятствовал бы входу, я поднялся на
опоясывавшую сооружение примерно на пятиметровой высо'
те галерею. Оттуда с близкого расстояния можно увидеть до са'
мой крыши уложенные слоями связки терновых веток, через
которые поднятая наверх чугунной водокачкой минеральная
вода стекает вниз, чтобы в конце концов собраться под гумном
в соляной траншее. Полный изумления как от габаритов соору'
жения, так и от изменений, произошедших с отвердевшими
ветвями за счет непрерывно текущей через них воды, я долго
ходил по галерее, при малейшем дуновении ветра вдыхая ми'
риады крошечных капель пронизанного солью воздуха. Нако'
нец, сев на скамейку, установленную в балконоподобной при'
стройке боковой части галереи, я всю вторую половину дня
предавался созерцанию шумного водяного зрелища, а также
раздумьям о долгих и загадочных процессах, создающих при
высокой концентрации солевого раствора самые причудливые
окаменелости и кристаллические формы, в каком'то смысле и
подражающие природе, и преодолевающие ее.
В течение зимних месяцев 1990—1991 годов для работы над
уже упомянутой историей Макса Фербера в моем распоряже'
нии было мало свободного времени, так что в большинстве
случаев я занимался ею в так называемые выходные и по но'
чам. Это было чрезвычайно трудоемкое, нередко часами и
днями не трогающееся с места, а порой даже отступающее на'
зад дело. Я беспрерывно мучился все более заметной, парали'
зующей меня скрупулезностью. Эта моя дотошность была свя'
зана как с предметом моего повествования, которому, как мне
представлялось, я не соответствовал, так и вообще с сомне'
ниями относительно моих писательских возможностей. Сот'
ни страниц были исписаны моими каракулями карандашом и
шариковой ручкой. Большая часть из них была зачеркнута, за'
бракована или же перепачкана неподдающимися прочтению

[ 137 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

дополнениями. Даже те места, что в конце концов удалось спа'
сти для “финальной” редакции, представлялись мне неудавши'
мися. Одним словом, я не решался переслать Ферберу мою со'
кращенную версию его жизни. А еще я медлил потому, что из
Манчестера пришло известие, что Фербер попал в больницу с
эмфиземой легких. Эта больница в прошлом была исправи'
тельно'трудовым учреждением, где в викторианские времена
бездомный и безработный люд подчинялся суровым трудовым
правилам. Фербер лежал в мужской палате на более чем на два'
дцать коек, где многие что'то бормотали, на что'то сетовали и,
должно быть, умирали. Поскольку он почти не мог говорить,
то реагировал на мои слова только через большие промежутки
времени каким'то нечетким, расплывчатым голосом, звучав'
шим как шелест сухих листьев на ветру. Однако было достаточ'
но ясно, что он находит свое состояние постыдным и тем или
иным образом намеревается поскорее из него вырваться. Пре'
жде чем попрощаться и отправиться пешком в долгий обрат'
ный путь, я примерно три четверти часа просидел с преодоле'
вавшим усталость, безрадостным больным. Потом я шел через
южные районы города по бесконечным вереницам улиц: Бер'
тон'роуд, Ю'Три'роуд, Клермонт'роуд, по Верхней Ллойд'
стрит, Ллойд'стрит Норт, шел через безлюдные жилые кварта'
лы Хульма, которые в начале семидесятых были заново
отстроены и с тех пор снова развалились. Пройдя по Кемб'
ридж'стрит мимо складов, над чьими разбитыми оконными
проемами еще вертелись вентиляторы, мне пришлось пройти
под городскими автострадами, через акведуки и груды разва'
лин, пока наконец в уже убывающем свете дня передо мной не
появился напоминающий собой фантастическое укрепление
фасад гостиницы “Мидленд”. В ней в последние годы, с тех
пор как Фербер разбогател, он арендовал номер люкс, и я на
этот вечер тоже снял здесь номер. “Мидленд” была построена
в конце прошлого века из красно'коричневого кирпича и шо'
коладной глазурованной керамической плитки, которая не
восприимчива ни к копоти, ни к серным дождям. Здание, со'
стоявшее из трех подвальных и шести надземных этажей и из
шести сотен номеров, когда'то славилось в стране своим рос'
кошным санитарно'техническим оборудованием. Душевые го'
ловки были до того огромными, что ты стоял под ними, как
под муссонным дождем, а дорогостоящие, всегда до блеска от'
полированные латунные и медные трубы меньше чем за мину'
ту наполняли водой ванну длиной в три и шириной в один
метр. Кроме того, “Мидленд” была известна своим пальмовым
садом и, как можно было прочесть в разных печатных источ'
никах, своей духотой, которая равным образом заставляла по'

[138]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2019

теть и гостей, и персонал гостиницы, и вообще создавала впе'
чатление, что, находясь в центре этого северного, холодного,
сырого, загазованного, покрытого тучами города, ты очутился
на каком'то тропическом острове блаженства, специально
предназначенном для владельцев прядильных и ткацких фаб'
рик и окутанном, так сказать, хлопковыми облаками. Сейчас
гостиница — на грани развала. В застекленном фойе, в сало'
нах, на лестничных площадках, в лифтах и коридорах можно
было повстречать редкого постояльца, мечтательно блуждаю'
щую горничную или официанта. Легендарное паровое отопле'
ние в лучшем случае работает урывками, из кранов сочится из'
весть, оконные стекла покрыты толстым слоем расцвеченной
дождем под мрамор пылью, целые части здания стоят закры'
тыми, и, сдается, предприятие в скором времени прекратит
свое существование и проданный к тому моменту отель “Мид'
ленд” превратится в “Holiday Inn”.
Войдя в мой номер на пятом этаже, я вдруг почувствовал,
что остановился на ночлег в каком'то польском городе. Старо'
модный интерьер странным образом напоминал мне не то по'
тертый чехол из бордового бархата, не то внутренность какой'
нибудь шкатулки для драгоценностей или футляр для скрипки.
Не сняв пальто, я сел в плюшевое кресло, стоявшее в эркеро'
образной застекленной оконной нише, и стал наблюдать за
тем, как темнело на улице, как гонимый ветром, пришедший
вместе с сумерками ливень стекал вниз по дорожным каньо'
нам, по дну которых в тесноте, наподобие стада слонов, по
сверкающему асфальту медленно друг за другом двигались чер'
ные такси и двухэтажные автобусы. Оттуда до меня доносился
постоянный шум, но временами также случались длинные,
полные тишины паузы, и в один из таких моментов мне пока'
залось, хотя это было совершенно невозможно, что я слышу,
как по соседству, в “Free Trade Hall”, местный симфонический
оркестр под обычное покашливание и шарканье ног пробует
свои инструменты, а еще — далеко, очень далеко вдали я услы'
шал оперного певца, который в шестидесятые годы, всегда вы'
ступая в музыкальном зале Листона, выводил на немецком
длинные пассажи из “Парсифаля”. Этот зал располагался в
центре города, неподалеку от Садов Пикадилли, над так назы'
ваемым “wine lodge”1, где у проституток было место для отды'
ха и где из большущих бочек разливали австралийский херес.
Тот, кто чувствовал в себе призвание, мог в этом музыкальном
зале, где в клубах дыма сидела разношерстная и в основном
крепко выпившая публика, подняться на подиум и в сопровож'
1. “Винный погребок” (англ.).

1. “Когда я схожу с поезда, старый город моего детства выглядит так же... И
вот меня встречают мама и папа” (англ.).
2. “Польский Манчестер” (польск.).

[ 139 ]
ИЛ 11/2019

Винфрид Георг Зебальд. Макс Фербер

дении электронного пианино, за которым сидела одетая в ро'
зово'красный тюль дама, спеть на свой выбор какое'нибудь
произведение. Обычно это были пользовавшиеся в то время
популярностью баллады и сентиментальные шлягеры. “The
old home town looks the same as I step down from the train” — так
начинался фаворит зимы 1966—1967 года. “And there to greet
me are my Mama and Papa”1.
В уже очень позднее время, зачастую внутри хаотичной,
шумной людской толпы, по крайней мере, два раза в неделю
выступал тогда драматический тенор, известный под именем
Зигфрид, ростом, пожалуй, не более пяти футов. Ему было под
пятьдесят, носил он достающее почти до пола пальто в елочку,
а на голове — сползшую на затылок шляпу'борсалино. Он пел
“О день величайшей боли”, или “Как прекрасен сегодня зеле'
ный луг”, или еще какое'нибудь впечатляющее ариозо и, не
стесняясь, сопровождал свое вычурное исполнение соответст'
вующими авторскими ремарками, например, “Парсифаль бли'
зок к обмороку”. И вот впервые с тех пор, сидя в “Мидленде”
на пятом этаже, сидя над пропастью в своего рода стеклянном
фонаре, я снова слышал его голос, звучавший из такой дали,
будто, выйдя за страницы проспектов, он блуждал в какой'то
бесконечной глубине простирающейся сцены. В этих, в дейст'
вительности, несуществующих проспектах, одна за другой по'
являлись фотографии выставки, которую в прошлом году я ви'
дел во Франкфурте. То были затхлые зеленовато'синие или
красно'коричневые цветные снимки из Лодзинского гетто, ос'
нованного в 1940 году в Лодзи — польской индустриальной
столице, которую когда'то называли “polski Manczester”2.
Аккуратно сложенные и подписанные снимки, обнаружен'
ные в 1987 году в деревянном чемоданчике одного венского ан'
тиквара, были сделаны для пробуждения воспоминаний неким
финансистом из Лодзи по фамилии Дженвейн. Сам он был ро'
дом из Зальцбурга, и на одном из снимков его можно видеть
стоящим за своим секретером и считающим деньги. Кроме то'
го, можно было увидеть лодзинского обер'бургомистра Ганса
Бибова. свежевымытого и прилизанного, за его украшенным
спаржевыми усиками именинным столом, загроможденным
комнатными цветами, выпечкой и холодными закусками. На
компанейской вечеринке также были видны немецкие джент'
льмены со своими подругами и женами в приподнятом на'

[140]
ИЛ 11/2019

строении. Есть также фотографии, сделанные в гетто — мосто'
вая, трамвайные рельсы, фасады домов, дощатые перегородки,
снесенные постройки, противопожарные стены. Под серым,
водянисто'зеленым или голубым небом на необычно пустын'
ных снимках едва ли можно кого'то увидеть, хотя в Лодзи на
площади не более пяти квадратных километров жили порой до
ста семидесяти тысяч человек. Затем фотограф задокументи'
ровал образцовую внутреннюю организацию гетто: почту, по'
лицию, зал судебных заседаний, пожарную часть, вывоз фека'
лий, парикмахерскую, санитарное отделение, мойку трупов и
место захоронений. Однако важнее всего прочего, по'видимо'
му, было изображение “нашей промышленности”, бывшей по
военно'экономическим причинам неотъемлемым предприяти'
ем гетто. Чаще всего в занятых текстильным производством
цехах женщины сидели на соломе, дети стояли у слесарных
станков, мужчины — у автоматов, изготовлявших снаряды, в це'
хах, производивших гвозди, или на складах с тряпьем; и везде
лица, бесчисленные лица, которые только лишь для фотогра'
фирования на долю секунды должны были (имели право), ото'
рвавшись от работы, посмотреть вверх. Это значило, что рабо'
та — наш единственный путь.
За вертикальным ткацким станком сидят три молодые, на
вид двадцатилетние женщины. У ковра, который они ткут,
беспорядочный геометрический узор, напоминающий узор
нашего дивана, что стоял дома в гостиной. Кто эти три жен'
щины, мне неведомо. Из'за света, проникающего через окно
и освещающего задний план, я не могу разглядеть их глаза, но
чувствую, что все они смотрят на меня, поскольку я стою на
том же месте, где стоял со своим фотоаппаратом офицер фи'
нансовой службы Дженвейн.
У средней из них светло'русые волосы, чем'то она похо'
дит на невесту. Слева от нее сидит склонившая голову ткачи'
ха, а та, что справа, смотрит на меня так пристально и непри'
миримо, что я не в силах долго выдерживать этот взгляд.
Я обдумываю, какие имена могли быть у эти трех женщин —
Роза, Люсия и Лея или Нона, Декума и Морта — имена доче'
рей ночи. С веретеном, нитью и ножницами.

Документальная проза

Э Л

[ 141 ]
ИЛ 11/2019

От начала до финала
Искусство создания кино по Вуди Аллену
Перевод с английского Ю1 Т#

Глава первая
Сценарий
Вуди Аллен лежит одетый, на кровати, в спальне, являющей'
ся его рабочим кабинетом. Расположена спальня на третьем
этаже его манхэттенского особняка. Он пишет сценарий от
руки, в блокноте и всегда лежа, даже если останавливается в
отеле. В феврале 2013 года он одновременно пишет два сцена'
рия; первый — о профессоре философии, утратившем смысл
жизни, но внезапно нашедшем его, решившись на убийство
судьи. Главный герой считает, что совсем скоро судья может
разрушить жизнь ни в чем не повинной женщины и ее детей.
Второй сценарий — романтическая комедия, ее действие раз'
ворачивается в 20'х годах XX века; ворчливый фокусник ра'
зоблачает девушку'медиума. Пока он размышляет над тем, ка'

© Eric Lax, 2017
© Ю Т#. Перевод, 2019

[142]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

кой из сценариев стоит снимать предстоящим летом, Кейт
Бланшет получает “Оскар” за роль в фильме Вуди Аллена
“Жасмин”. Сам же сценарий фильма номинируется в катего'
рии “Лучший оригинальный сценарий”. Пару дней Вуди ра'
ботает над комедией, но, утратив к ней интерес, переключа'
ется на драму. Через какое'то время интерес к драматической
истории также угасает и он вновь возвращается к комедии.
Один сюжет он может разрабатывать три минуты, а может и
три дня, пока его внимание не переключится на что'нибудь
новое. Было несколько случаев — хотя это скорее исключе'
ние из правил, — когда он параллельно писал два сценария, а
однажды Вуди Аллен за двенадцать недель написал три сцена'
рия, после чего стал выбирать, какой из них ему снять. “У ме'
ня нет уверенности, — говорит Вуди, выбирая между драмой
и комедией, — я начинаю паниковать и говорю себе: не ме'
чись, остановись на чем'то одном и доработай начатое, не си'
ди на двух стульях”.
В данной ситуации, когда его привлекают и драма, и коме'
дия, он чувствует себя жертвой “всепоглощающей нереши'
тельности”. Вуди выбирает комедию и погружается в нее, по'
тому что “все в ней на своих местах: фокусник показывает
трюк с исчезновением слона, потом его просят помочь разо'
блачить медиума, он встречает прелестную девушку с цветом
волос, как у героинь на картинах прерафаэлитов”. Но идея,
“казавшаяся поначалу такой идеальной, теперь, на бумаге,
полна изъянов”, и он вновь возвращается к истории про
убийство. Такие метания, от одной истории к другой, Вуди
называет “переливать из пустого в порожнее”. Ему кажется:
что бы он ни написал, это все равно будет хуже, чем его по'
следний фильм; хуже по многим причинам. Он говорит, что
“мог бы трудиться над сценарием ‘Унесенных ветром’ или
‘Дня на скачках’ и все равно не знать, какой из них предпо'
честь”. Главное для него — найти такую идею, которая увле'
чет зрителя. “Всю жизнь я рассказываю зрителям истории.
Для меня в этом и заключается суть кинематографа”.
В марте Вуди дописывает от руки комедийный сценарий
о фокуснике, затем садится за столик в углу спальни и на пе'
чатной машинке “Олимпия”, которая служит ему на протя'
жении всей его карьеры, перепечатывает на желтой бумаге
перечеркнутые и переписанные страницы сценария из
блокнота.
После чего шариковой ручкой делает новые исправле'
ния. Вуди вырезает и прикрепляет степлером к сценарию
новую правку, а затем отдает его Хелен Робин, своей много'
летней помощнице. Уже лет тридцать она начисто перепеча'

[ 143 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

тывает им написанное. Вуди Аллен правит свой текст сам.
Только он может вносить изменения в свой сценарий.
“По формату сценарии Вуди схожи с прозой, — говорит
Хелен. — Он пишет имена героев с левой стороны страницы,
а когда я перепечатываю сценарий на компьютере, то уже
придерживаюсь формата сценарной программы. Я только
сохраняю перенос страницы на страницу там же, где его сде'
лал Вуди. Напечатанный мной сценарий вместе с оригина'
лом отправляется обратно ему. Через несколько дней у меня
на руках уже новый вариант сценария: смесь оригинальной
версии и моего перепечатанного варианта. В сценарии те'
перь есть сокращения, добавлены новые куски, написанные
от руки и прикрепленные степлером. Я вновь перепечаты'
ваю сценарий и отправляю его Аллену. В целом эта работа
продолжается до самого начала съемок и, как правило, от
двух до четырех раз сценарий редактируется”.
Первую версию сценария Хелен напечатала за три дня, и,
когда отдавала ее Вуди, тот уже вручил ей печатать новый
сценарий — драму о профессоре. Вскоре оба сценария были
отправлены тем, кому Вуди Аллен доверяет: например, своей
сестре и продюсеру Лэтти Аронсон, а также Джульет Тейлор,
кастинг'директору, проработавшему с ним более сорока лет,
вплоть до своего ухода на пенсию в 2016 году.
Какой бы сценарий ни был выбран, это будет уже сорок
четвертый фильм, написанный и поставленный Вуди Алле'
ном. Такую стабильность можно сравнить с работой метро'
нома, ход которого запускает сам Вуди. Еще мальчиком, рос'
шим в Бруклине в 1940'е годы, он “находил себе приют в
кинотеатре, просматривая за неделю по двенадцать'четырна'
дцать кинокартин”. Мир кино и по сей день остается его при'
бежищем. “Я создаю именно тот фильм, который задумывал,
и в течение года работы над картиной я живу в выдуманном
мире костюмов и декораций, живу среди красивых женщин и
остроумных мужчин, в мире вымышленных драматических
ситуаций. Реальность этого мира создаю я сам. Я убегаю в
мир кино и становлюсь его участником, а не зрителем”.
Поскольку жизнь в кино поглощает Вуди полностью, он
приступает к написанию новых сюжетов, только когда пере'
стает волноваться по поводу текущей картины. Чаще всего
все переживания исчезают с окончанием монтажа фильма и
подбора музыки.
Чего у него нет, так это недостатка в идеях. В 1960'е годы
он как'то сказал своему другу Дику Каветту: “Не думаю, что
этой жизни хватит на то, чтобы реализовать все мои идеи”. В
секретере в его рабочем кабинете хранится множество бума'

[144]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

жек с идеями — всего одно'два предложения. Поверх всех
этих бумажек лежит листочек, в который все время вносится
правка: “три лучших идеи на данный момент”. На каких'то
клочках бумаги записаны новые мысли, на каких'то хранятся
записи давних задумок, которые в целом нравятся Вуди, но
над ними еще предстоит работать. Идея фильма “Пурпурная
роза Каира” (1985), в котором герой сходит с киноэкрана в
зрительный зал, вызревала у Вуди годами, пока наконец он
не пришел к мысли, что оба персонажа: киногерой, сходя'
щий с экрана в зрительный зал, и актер, сыгравший его, увле'
чены одной и той же девушкой, которая каждый день ходит
в кино и смотрит фильмы, чтобы окончательно не погряз'
нуть в унылой жизни времен Великой депрессии.
“Мир полон отличных идей, которые не получается раз'
работать, — скажет Вуди, закончив два новых сценария. — Так
бывает у меня, да и вообще у кого угодно. Допустим, есть от'
личная идея: парень идет по улице и находит бумажник. Он
идет по адресу, указанному в бумажнике и, зайдя в дом, обна'
руживает на полу мертвое тело. А дальше'то что?” Вуди смеет'
ся: “И вот это вот ‘А дальше'то что?’ просто тебя убивает”.
Идея о фокуснике и девушке'медиуме зрела у Вуди годами,
потому что он не мог сам себе объяснить, как будут развивать'
ся события после начала фильма. По сюжету иллюзионист
мелкого пошиба, близкий друг всемирно известного фокусни'
ка, просит его разоблачить молодую девушку'шарлатанку, яко'
бы способную заглядывать людям в тайники их души и умею'
щую вызывать духов умерших родственников. Девушка
вместе со своей матерью, сопровождающей ее повсюду, при'
глашены в дом богатой вдовой, для “установления контакта” с
ее ушедшим в иной мир мужем. Друг объясняет фокуснику,
что вдова готова предоставить этой парочке крупную сумму
на создание фонда изучения экстрасенсорных способностей.
В то же время сын вдовы по уши влюбляется в ясновидящую.
Есть опасение, что эта парочка шарлатанов вытянет у вдовы
целое состояние.
Идея этого сценария зародилась еще десять'пятнадцать
лет назад, когда Вуди и Маршалл Брикман — его соавтор по
таким фильмам, как “Спящие” (1973), “Энни Холл” (1977),
“Манхэттен” (1979) и “Таинственное убийство на Манхэтте'
не” (1993) — обсуждали идею фильма о медиуме'шарлатане и
фокуснике, действие которого разворачивается в начале 20'х
годов XX века; в это время спиритические сеансы были осо'
бенно популярны. Фокусник, исполняющий сложные трюки
с высвобождением из оков, вдруг начинает бояться их испол'
нения; он не хочет, чтобы его опять сковывали, сажали в боч'

[ 145 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

ку для молока и бросали в море. Вскоре он займется психо'
анализом, и, когда его попросят разоблачить ясновидящую,
он с энтузиазмом согласится, но через какое'то время сам
влюбится в эту девушку. (Вуди как'то читал, что великий ил'
люзионист Гарри Гудини принял предложение разоблачить
девушку'медиума, которая в итоге влюбилась в него.) Вуди по'
нравилось, что картину можно снять за небольшие деньги,
так как действие фильма происходит по большей части в до'
ме. Много лет обдумывая сюжет, он все же “не знал, как его
построить, пока однажды не понял, что друг, обратившийся
с просьбой о помощи, сам находится в сговоре с шарлатан'
кой”. Вуди был уверен, когда писал сценарий, что зрители не
заподозрят в обмане друга фокусника. “Когда я это придумал,
у меня сложился пазл, но много лет я не мог нащупать этот ва'
риант”.
По сюжету иллюзионист нисколько не сомневается, что
сможет в два счета вывести на чистую воду медиума и что уж
он'то точно не будет одурачен ее тайными знаниями о нем са'
мом и его семье. После знакомства с девушкой его бахвальст'
во сменяется недоумением, потом — интересом и в конечном
итоге — надеждой, что загробная жизнь все'таки существует.
Затем он понимает, что друг, которому он так доверял и кото'
рого ни в чем не мог заподозрить, предоставлял ей личную
информацию о нем.
Вуди получал такое удовольствие от написания сценария,
что “не был уверен в его качестве”: он считает, что подобное
удовольствие может лишить его возможности увидеть сла'
бые места.
Параллельно он писал историю об убийстве, совершен'
ном профессором философии. Первоначально сценарий на'
зывался “Бостонская история”: Вуди предполагал, что дейст'
вие фильма происходит в одном из колледжей Бостона. Идея
этого фильма тоже несколько лет хранилась в его чернови'
ках, пока однажды за ужином подруга жены Вуди Аллена не
рассказала, как судилась со своим подрядчиком. Она сетова'
ла, что судья была на стороне адвоката этого подрядчика.
Подруга говорила, что они обменивались улыбками в зале за'
седания и что судья все время выступала на стороне обвиняе'
мого, несмотря на то, что судье были представлены убеди'
тельные доказательства невыполненной работы подрядчика.
“Я тогда подумал, — сказал Вуди Аллен после завершения
работы над сценарием, — вот если бы я убил этого судью, то
подруге моей жены назначили бы другого судью, а он, воз'
можно, был бы лучше предыдущего, и никто бы в мире не до'
гадался, что я приложил к этому руку. Я ни с кем из них не

[146]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

связан, у меня нет мотивов. Никто и никогда не заподозрит
меня. Эта идея показалась мне интересной”.
Как обычно, Вуди сперва представил эту историю в коми'
ческом ключе, а затем — в драматическом, чтобы понять, ка'
кой из вариантов интереснее. В итоге он остановился на дра'
ме: профессор убивает судью, подсыпав ему яд в стакан с
апельсиновым соком. Поскольку профессор никак не связан
с судьей, убийство сходит ему с рук. После содеянного склон'
ный к суицидальным мыслям герой начинает испытывать
вкус к жизни. Несколько недель спустя по обвинению в убий'
стве будет задержан невиновный. Теперь перед профессором
встает вопрос морального выбора: сдаться ли полиции, исхо'
дя из своих высоких идеалов, или же, чувствуя себя впервые
за долгие годы живым человеком, убить свою подругу, ведь
только ей одной известно, что он совершил? Стоит ли под'
строить все таким образом, чтобы смерть девушки казалась
несчастным случаем, и тем самым избежать наказание за оче'
редное убийство?
Вуди размышлял о судье: может ли тот заслуживать поща'
ды, если у него есть семья, а он достойный и любящий отец,
хоть и взяточник? Вуди мыслил, как и герой фильма: “Этот су'
дья похож на мафиозных боссов, творящих ужасные вещи...
Разве они заслуживают пощады только потому, что они чудес'
ные мужья и родители?” Но все же Аллен подумал, что “слиш'
ком плохой” — это еще недостаточная мотивация для совер'
шения убийства.
Чтобы избежать подобных вопросов, он придумывает су'
дью, у которого нет семьи. Вуди Аллен хотел, чтобы “профес'
сор выглядел психопатом”. Он хотел указать на то, что “убий'
ство — это не решение проблемы, а, напротив, порочный
путь, ведущий к новым убийствам. Если мне удастся сохра'
нить эту мысль, когда буду писать сценарий, то может полу'
читься интересно. Если вы видели черно'белые французские
или итальянские фильмы, созданные в золотой век кинема'
тографа, например, триллер Клода Шаброля ‘Красавчик
Серж’ (1958), основанный на фильме Альфреда Хичкока
‘Тень сомнения’ (1943), в котором главный герой пытается
совершить идеальное убийство, то вы скажете: ‘Эй, а ведь
это отличный фильм!’ Я не могу сказать, что мой фильм бу'
дет такой же, но посыл схожий”.
У Вуди Аллена, по словам Маршалла Брикмана, существу'
ют две стадии работы над сценарием: сперва сочиняешь, за'
тем записываешь. Сперва Вуди мысленно в деталях продумы'
вает характеры и сюжетную линию. Диалоги возникнут
позже. Сперва нужно понять, что герои делают, и тогда ста'

[ 147 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

нет понятно, что они говорят. Когда вопрос с сюжетом и ха'
рактерами решен — слова появляются сами собой.
“Это самая худшая часть работы”, — говорит Вуди про пер'
вую стадию, когда он в течение нескольких недель то лежит
на кровати, то ходит по комнате, то, “для смены обстановки”,
долго стоит под душем, чтобы пришли новые мысли. Это вре'
мя “одержимого придумывания”, время, когда тебя одолева'
ют депрессия, изжога и физическое истощение. Все внима'
ние направлено только на создание общего замысла, но твое
время ограничено. Если через месяц сюжет не складывается,
то он отбрасывается или убирается в секретер, где подолгу
лежит среди других разработок, а его место занимает новый
сюжет.
“В шахматах, — добавляет Вуди, — я не могу видеть даже на
шаг вперед, а когда пишу сценарий, который густо населен
персонажами, вижу на много шагов вперед и замечаю все
изъяны сценария”.
Аллен не делает заметок, не дает плана сценария. В нача'
ле своей карьеры он прочитал книгу “Драматург за работой”
Джона Ван Друтена и согласился с наставлением автора, что
писатель должен знать сюжет настолько хорошо, чтобы ему
не понадобился план перед глазами. Так что Вуди Аллен про'
кручивает все варианты развития сюжета в голове.
“Я думаю так: профессор приезжает в колледж, ему очень
нужна работа. Я размышляю над этим день'другой. Потом
прикидываю: нет, нет, будет лучше, если он совсем опусто'
шен и думает бросить преподавание, а его, напротив, очень
хотят видеть в колледже, — и я трачу еще день на развитие
этой мысли. Затем я возвращаюсь к первому варианту, а по'
том вновь ко второму и думаю: нет, определенно будет лучше,
если ему вовсе не нужна эта работа и он эмоционально опус'
тошен. Далее у него завязывается роман с преподавательни'
цей — возможно, она замужем. Нет, нет, будет лучше, если у
него роман с одной из его студенток, дочерью преподавате'
ля. А может, наоборот, эта девушка без ума от него, а он не
станет с ней встречаться, поскольку является ее профессо'
ром. Обдумывая эти идеи, я привожу их к логическому завер'
шению, чтобы увидеть, какая из них больше годится”.
Вуди Аллен всегда против заумной писанины, цель кото'
рой — показаться умным сценаристом. “Ты не можешь про'
сто взять и написать диалог двух людей, которые сидят и го'
ворят о том, что тебе кажется мудрым и остроумным. Ведь в
то время как персонажи произносят эти заумные вещи, зри'
тель не думает: ‘Эй, да это так же остроумно, как афоризмы
Б. Шоу’. Слушая какую'нибудь заумь, зритель оценивает ее с

[148]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

точки зрения обстоятельств, в которых происходит диалог.
Зритель думает так: он сказал это, потому что она думает так
же, а он хочет предстать перед ней в лучшем свете. Зрители
следят именно за сюжетом фильма. Когда мы забываем об
этом — а забываем мы часто, я'то уж точно, — то начинает ка'
заться, что ты наделяешь сценарий какими'то мудрыми мыс'
лями, но на самом деле ты совершаешь самоубийство. Ты ме'
шаешь зрителям наслаждаться историей”.
В отличие от многодневных размышлений над сюжетом
сам процесс написания сценария выглядит у Вуди Аллена
предельно просто. Он говорит, что когда фабула ясна, “я мо'
гу лежать на кровати целый день и спокойно писать. Я же не
пишу пьесу и мне не нужно, подобно Джоржду Кауфману, от'
тачивать каждое предложение. Я просто пишу сценарий, и
когда переписываю его, то могу поменять в нем абсолютно
всё. Я пишу для кино, так что персонажи говорят, как гово'
рят люди в реальной жизни. Героям не нужно выражаться по'
этически, подобно персонажам пьес Теннесси Уильямса. В мо'
их фильмах это выглядело бы искусственно”. В тот день,
когда Аллен представляет себе ход всего сценария, работа
над ним из категории “очень, очень неприятное дело” пе'
реходит к ликованию. “Я полон энергии; когда я общаюсь с
кем'то, я похож на человека с маниакальной идеей. Я иду
вприпрыжку по улице и веду себя, словно двадцатилетний па'
рень”. Его извечная проблема — придумать финал, который
сможет перевернуть весь сценарий. Иногда финал меняется
по ходу съемок, а иногда, как это было с фильмом “Энни
Холл”, финал рождается, когда монтаж картины уже подхо'
дит к концу. (Энни и Алви встречаются уже как друзья, после
чего Алви общается напрямую со зрителем.)
В сценарии Вуди Аллена уже изначально заложено режис'
серское видение фильма. В этом и заключается главное отли'
чие его сценариев от сценариев, используемых крупными ки'
ностудиями. Вуди восхищают многие фильмы, но не многие
сценарии, потому что “на протяжении всей истории кинема'
тографа к сценаристам всегда относились без уважения, и ни'
кто к ним особо не прислушивался. Киностудия получала от
сценариста материал, затем передавала его другому сценари'
сту, затем еще одному и т. д. В моих сценариях вы не найдете
указаний, как и что нужно делать. Я читаю страницу или две
какого'нибудь сценария и вижу, что он испещрен указания'
ми, как режиссер должен этот сценарий снимать. В таких
сценариях сколько угодно информации о персонажах, о том,
что они чувствуют и как должна быть смонтирована сцена.
Фильм, по сути своей, уже существует на страницах сцена'

[ 149 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

рия, и полагаю, что делается это исходя из того, что он дол'
жен быть продан. Мои сценарии — это лишь диалоги и мил'
лион записей: ‘Будет определено позднее’. Их же сценарии
будут читать люди в костюмах, которые должны сразу пред'
ставлять себе картинку”.
У Вуди Аллена'сценариста иные цели. Его цели отличают'
ся даже от целей тех режиссеров, которым так же, как и ему,
была предоставлена полная творческая свобода в создании
картины. Ингмар Бергман, которым восхищается Вуди, гово'
рил, что, “написав сценарий своего фильма, я не до конца по'
нимаю, что именно я написал. Только отсняв картину, я осоз'
наю, какой в нее вложен смысл. Я определяю тему фильма,
только когда пройдет достаточно времени. Думаю, что такие
странные отношения с собственными фильмами возникают
у меня оттого, что, когда я пишу или снимаю картину, я нахо'
жусь в некоей оболочке. Мне трудно проанализировать, что
я делаю и почему я делаю именно это. Осознание приходит
позднее”.
Вуди считает, что держит свои фильмы под контролем “с
точки зрения осознанности работы, но с точки зрения мас'
терства контроля у меня меньше. Я понимаю, что я делаю и
что бы мне хотелось выразить, но, поскольку мне не хватает
умения, у меня получается что'то отличное от того, что я за'
думывал изначально, и результат в итоге меня смущает”. (Его
оценка собственных работ и уровня мастерства — пример вы'
сокой самокритики.) В чем он полностью согласен с Бергма'
ном, так это в том, что “роль печали в искусстве не должна
быть недооценена”.
“Я вдруг понял, что печаль может быть очень красива, —
сказал Вуди Аллен несколько лет назад. — Я вижу это в рабо'
тах Марты Грэхем. Многие люди смотрят фильм ‘Эпоха ра'
дио’ и начинают смеяться, когда смотрят первые же сцены,
где я говорю, что ‘мое детство было таким прекрасным’, а за'
тем я показываю в кадре Роквей'авеню, когда идет дождь и бу'
шуют волны. Но ведь именно это я и имел в виду”.
Отдав два своих сценария на рассмотрение нескольким
друзьям, Вуди еще раз сам всё взвесил и решил, что “‘Бостон'
ская история’ будоражит меня сильнее. История иллюзиони'
ста и медиума выглядит как легкая романтическая комедия —
и именно это я в ней и ненавижу. Правда, о сценарии про
убийство я мог бы сказать то же самое: это кровавая история
интеллектуально'морально'этического выбора — и это в ней
хуже всего. После фильма с Кейт Бланшет (‘Жасмин’) было
бы неплохо снять что'нибудь легкое и музыкальное, в духе
Кола Портера. Думаю, у меня получится сделать фильм лег'

[150]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

ким и непринужденным, и чем больше я об этом думаю, тем
больше меня привлекает комедия. Выбор непростой. Легче
работать над такими фильмами, как ‘Полночь в Париже’, не'
жели снимать серьезную картину. Я получаю большое удо'
вольствие, планируя съемки сцен в знакомых мне местах и
понимая, какой музыкой я сопровожу эпизод”. Написав для
фильма “Манхэттен” сцену проезда по Центральному парку
со своей партнершей Мэриел Хемингуэй, Вуди понимал, как
здорово будет сопроводить этот эпизод какой'нибудь роман'
тической музыкой. Он думал об этом еще до того, как выбрал
композицию “He loves and she loves” Джорджа и Айры Гер'
швин.
Много написано о том, что комедийные актеры мечтают
о трагической роли. Временами Вуди тратит все силы на на'
писание драмы, но при этом он никогда не хотел сам в ней
сыграть. Он не хочет сыграть Гамлета, он хочет его написать.
Он знает, чем это в противном случае обернется. “Если у вас
есть чувство комического, то шутить легко. Если его нет, то
шутить не получится. С драмой то же самое. У таких авторов,
как Артур Миллер или Теннесси Уильямс, было замечатель'
ное чувство драмы. Про себя я такого сказать не могу, поэто'
му предпочитаю наслаждаться драмой как зритель. Я люблю
фильмы Бергмана или фильмы ‘Похитители велосипедов’,
‘Трамвай Желание’, или произведения Чехова. Иногда и у ме'
ня возникает желание написать что'то серьезное. На протя'
жении своей карьеры комедии давались мне лучше, чем дра'
мы, но это все же не отменяет моего желания продолжать
заниматься драмой. Думаю, что в ‘Матч'пойнте’ (2005) у меня
получилось это лучше всего. Я остался доволен результатом,
и, возможно, это моя самая удачная попытка работать с дра'
матическим материалом. Работа с драмой всегда давалась
мне с трудом. Я всегда чувствовал, что мой природный дар —
шутить. Посмотрите, как много людей решили, что фильм
‘Жасмин’ — это комедия. Это же удивительно. ‘Золотой гло'
бус’ не знал, в какую категорию его поставить — комедия или
все же драма. Мы сказали: ‘Вы не можете рассматривать
фильм в категории “комедия”, потому что это не комедия’. (В
конце концов фильм был представлен в номинации ‘Лучший
драматический фильм’.) Тем не менее какие'то эпизоды это'
го фильма посчитали смешными, а кто'то вообще считает,
что это черная комедия”.
Порой идея фильма становится основой для совершенно
новой задумки. В картине “Другая женщина” (1988) героиня
Мэрион Пост замужем за кардиологом Кеноном, который
“десять лет проверял мое сердце, был доволен результатами

[ 151 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

и давал мне рекомендации”. Мэрион — зрелая женщина, чьи
эмоции подавлены из'за совершенного ею в двадцатилетнем
возрасте аборта. Терзаясь воспоминаниями о содеянном, она
однажды подслушивает через вентиляционный выход разго'
вор беременной девушки с психоаналитиком. На первый
взгляд, кажется, что Мэрион — женщина, способная всецело
себя контролировать, на самом же деле она очень чувстви'
тельный человек, вынужденный подавлять свои эмоции, что'
бы не выплеснуть их наружу.
Изначально Вуди Аллен задумал фильм о случайно подслу'
шанном разговоре. Пятью годами ранее он думал сделать
фильм в стиле Чарли Чаплина о мужчине, который подслу'
шал разговор женщины на приеме у психоаналитика. Когда
герой выходил из кабинета, он увидел, что эта женщина об'
ворожительна, и тогда у него возникла мысль стать тем, кто
удовлетворит все ее желания и будет мужчиной ее мечты. Но
вскоре перед Вуди встал этический вопрос. Несмотря на то,
что история складывалась, сама по себе идея подслушивания
показалась ему гадкой, и он не стал продолжать работу над
ней.
Спустя годы Вуди стал думать о драматической версии
этой идеи: женщина услышала через стену разговор другой
женщины. Вопрос был в том, что именно она услышала? Что'
то очень для себя важное? Сначала он подумал: “Может быть,
женщина на приеме рассказала, что ее сестра завела роман с
ее мужем? Мэрион слышит это, потом идет домой и думает,
как же это ужасно. А затем она узнает, что с ее мужем крутит
роман ее собственная сестра. Но это уже слишком по'хичко'
ковски”. Вуди доработает эту идею в фильме “Ханна и ее сест'
ры” (1986).
“И все же сама идея подслушивания преследовала меня го'
дами. Потом возникла идея о человеке'интроверте. Мне по'
думалось, что может получиться неплохая драма. Интересно
было бы показать, как пробуждаются чувства героини, под'
слушавшей разговор молодой девушки”. То, что Мэрион тай'
но услышит, тронет ее, и горькие воспоминания вырвутся на'
ружу.
После окончания работы над “Другой женщиной” Вуди
скажет, намекая на самого себя, что “людям сложно разби'
раться в своих чувствах, гораздо легче вести интеллектуаль'
ные разговоры, участвовать в общественной жизни и зани'
маться благотворительностью. Я, наверное, страдаю от
этого больше всего”. Он смеется и добавляет: “Может, я еще
и пожалею, что не сделал этот сюжет комедийным”. Когда Ву'
ди показывал черновую версию “Другой женщины” своим

[152]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

друзьям, то сказал: “Если я все правильно сделал, то мне то'
гда нужно будет снять еще и комическую версию. Потому что
только комедийный вариант может иметь успех, в том числе
и денежный, а пленку с драматическим вариантом зрители
порежут на медиаторы для гитар”.
Восемью годами позже, в 1996 году, в музыкальной коме'
дии “Все говорят, что я люблю тебя”, Вуди Аллен сыграет
персонажа, который узнаёт тайные желания героини в ис'
полнении Джулии Робертс и претворяет их в жизнь. Много
лет он хотел снять “оригинальную музыкальную комедию. Я
обожаю этот жанр. Я вырос на великих бродвейских мюзик'
лах”. Сняв этот фильм, он воплотил свою мечту. В картине
были забавные музыкальные номера, собрался замечатель'
ный актерский состав (вместе с Джулией Робертс в нем сня'
лись Голди Хоун, Алэн Алда, Дрю Бэрримор и Эдвард Нор'
тон), но фильм не принес прибыли, в Америке он собрал
всего около 10 миллионов долларов. Вуди импонировала
мысль, что в его мюзикле актерам не нужно будет петь, по'
добно профессиональным певцам. Они должны петь, как са'
мые обычные люди, как каждый из нас, и в этом их обаяние.
“Что может быть абсурднее поющих или танцующих мужчи'
ны и женщины?” — скажет он критику Джону Лору. “Самые
сильные чувства находят свое выражение в музыкальной
форме. Если вы уберете из фильма музыку, то получится до'
вольно глупо”.
Выбор сценария для нового фильма был очевиден. Лэтти, се'
стра Вуди, ответила первой и предпочла “Бостонскую исто'
рию”. Остальные склонялись к истории про фокусника. Му'
чаясь проблемой выбора, Аллен порой советуется с сестрой,
как раньше советовался с Джульет Тэйлор. Но подобные об'
суждения имеют гораздо более глубокий смысл, чем может
показаться на первый взгляд.
“Ты должен научиться понимать, что люди действительно
имеют в виду, — объясняет Вуди. — Нужно читать между
строк. На тестовых просмотрах ты должен интуитивно по'
нять не то, что скрыто за их словами, что им понравилось
или нет, а понять какое у них ощущение от картины в целом,
насколько они заинтересовались просмотром. Идея фильма
‘Полночь в Париже’ (2011) крутилась в моей голове десять
или пятнадцать лет, прежде чем я принялся за эту работу,
сыскавшую небывалый успех. (Изначально на фильм требо'
валась сумма, значительно превышающая стандартный бюд'
жет фильмов Вуди.) ‘Матч'пойнт’ тоже витал в воздухе года'
ми (сама идея ему нравилась, но варианты сценария не

[ 153 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

приносили ему должного удовлетворения). Картина ‘Про'
клятие нефритового скорпиона’ (2011) тоже обдумывалась
несколько лет (другие идеи казались ему на тот момент более
заманчивыми), но фильм в итоге не имел успеха у зрителей.
Здесь нет точной науки и, как бы тебе ни хотелось, ты нико'
гда не будешь знать той дороги, по которой идти нельзя. До'
роги, пойдя по которой, твой фильм будет обречен на провал
еще в самом начале пути”.
Идея снять фильм о волшебстве, где действие происходит
на юге Франции в 1920'е годы, лишь подтвердила его реше'
ние начать работу: “Я думал о 20'х годах, о Матиссе и Пикас'
со, о том доме, где они писали картины, думал об Айседоре
Дункан”. Он даже придумал название фильма — “Магия лун'
ного света”, — хотя обычно название возникает у Вуди Аллена
намного позже. Он незамедлительно попросил Хелен Робин
проверить это название, поскольку с ним не все так просто.
В бюро регистрации названий Американской киноассоциа'
ции (MPAA) собраны уже использовавшиеся наименования
фильмов, а также зарегистрированные названия для будущих
работ шести главных киностудий и их различных подразде'
лений. Может возникнуть такая ситуация, когда за фильмом
зарегистрировано одно название, а фильм в итоге назовут
иначе, но регистрацию на первоначальное название не сни'
мут. Или, как говорит Вуди: “Они могут сказать: ‘Знаете, у Па*
рамаунт есть фильм, который называется Магия в Индии, и
они против’. Тогда ты начинаешь договариваться и чаще все'
го выигрываешь дело, но это стоит денег. Этому фильму боль'
ше подходит романтическое название”. Когда'то, в 1990'е
годы, Вуди Аллен хотел, чтобы его фильм назывался “Без на'
звания”, но в бюро сказали, что это уже использовалось.
Он любит снимать исторические фильмы, потому что
они интереснее ему в изобразительном плане. Как пример
замечательной работы режиссера с художником'постанов'
щиком и оператором Вуди вспоминает фильм Бернардо Бер'
толуччи “Конформист” (1970). Действие фильма разворачи'
вается в Риме, в период расцвета фашизма в 1930'е годы, со
вставками воспоминаний из времен более ранних. “Я стара'
юсь найти такое время, которое было бы интересно снять на
камеру, интересно было бы найти подходящие места съемок.
‘Магия лунного света’ и ‘Полночь в Париже’ очень обаятель'
ные картины. Если придуманная мною история не ложится
на какой'нибудь исторический период, тогда я делаю все воз'
можное, чтобы она была интересна в современной обстанов'
ке. В ‘Бостонской истории’ действие происходит в наши
дни, но когда я размышляю над этим сценарием, то понимаю,

[154]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

что, помести я действие в прошлое, на девяносто процентов
я уже был бы близок к победе. Если я скажу, что эта история
произошла в Кони'Айленде, то в этом ничего необыкновен'
ного нет. Но стоит мне сказать, что эта история произошла в
Кони'Айленде в 1935 году, как изображение фильма приобре'
тает небывалую силу, при этом и бюджет фильма моменталь'
но и резко увеличивается. (Действие его фильма 2017 года
“Колесо чудес” происходит на Кони'Айленде в 1950'е годы, и
впервые Вуди Аллену пришлось снимать сцены с использова'
нием зеленого экрана — задний план в кадре был добавлен
позже, на компьютере, — что привело к увеличению бюдже'
та.) Обращаясь к прошлому, вы работаете не с суровой совре'
менной реальностью, а с чем'то идеализированным, что вы'
зывает у людей чувство ностальгии. Но, опять же, снимая
исторические фильмы, я осознаю, что они могут и не оку'
питься, ведь затраты на визуальную составляющую слишком
велики. Половину моих фильмов постигла эта участь. Раньше
мне бы сказали: ‘Вы можете это снять, но тогда вы выйдете за
рамки бюджета на один миллион долларов’. Мой гонорар за
сценарий, режиссуру и актерскую игру в фильме составлял
один миллион долларов, но для меня было важнее снять хо'
рошую картину и поэтому я пускал этот миллион в дело”.
Его восхищает, как Федерико Феллини работает в жанре
исторического кино. “‘Амаркорд’ чарует визуальным рядом,
потому что фильм основан на детских воспоминаниях режис'
сера. Эти воспоминания, безусловно, утрированы, стилизо'
ваны, но выглядят они бесподобно. ‘Маменькины сынки’
(1953) — это черно'белый фильм, в котором герои просто
бродят по городу. А что еще нужно? В современном мире лю'
ди общаются по телефону, и дела решаются быстро, а это не
может не влиять на сюжет. В историческом фильме люди не
могут взять мобильный телефон и отправить сообщение. Им
нужно взять такси и отправиться в путь. Если современные
условия — это как раз то, что нужно для вашей истории, — от'
лично. Но в целом в этом нет очарования, и сами актеры
предпочитают сниматься в исторических картинах”.
Закончив работу над сценарием, Вуди Аллен думал пред'
ложить Колину Ферту роль иллюзиониста Стэнли. Вуди с
ним никогда не встречался и свой выбор основывал на филь'
мах, которые видел с этим актером, в особенности на фильме
“Король говорит” (2010). Не было никакой уверенности, что
в графике Колина Ферта найдется время для съемок, но для
Вуди Аллена время нашлось.
На роль медиума Софии Вуди видел Эмму Стоун. Джульет
Тэйлор также сказала Вуди, что никто не справится с ролью

[ 155 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

лучше нее. К счастью, Эмма Стоун как раз была в Нью'Йорке,
снимаясь в фильме “Новый Человек'паук: высокое напряже'
ние”. Она могла просто зайти в офис Вуди, где проходит мон'
таж и тестовый просмотр его фильмов. Джульет Тэйлор пре'
дупредила ее, что встреча может продлиться не более
тридцати секунд, что Вуди важно увидеть ее и составить о
ней впечатление.
“Он должен убедиться, что ты нормальный, уравновешен'
ный человек, — расскажет позже, не без улыбки, Эмма Сто'
ун. — В его офисе было тусклое освещение, а вот когда он уви'
дел меня при свете, то понял, какая же я страшная. Благо, что
Дариус (Хонджи, оператор) — бог камеры, и в кадре я выгля'
жу иначе. В тот день моя мама составила мне компанию и, ко'
гда встреча закончилась, она проверила телефон и сказала,
что встреча продолжалась всего четыре минуты! Кстати, у
моего друга Джесси Айзенберга собеседование шло пятна'
дцать минут, и это, наверное, самое длинное собеседование у
Вуди Аллена. У них с ним много общего”. Айзенберг испол'
нял главные роли в фильмах “Римские приключения” (2012)
и “Светская жизнь” (2016).
Вуди сразу же понравилась Эмма Стоун, и он попросил ее
вновь прийти почитать сценарий. Уже после съемок “Магии
лунного света” Вуди сказал: “Для меня Эмма Стоун как две ка'
пли воды похожа на Эстер Уильямс. Если внимательно при'
глядеться, она иногда напоминает мне Джуди Фостер. Также
она напоминала мне Алфалфу. Я хочу лишь сказать, что она
многолика и, конечно, необычайно красива”. Также Вуди ка'
залось, что Колин Ферт похож на Боба Хоупа. “Губы, глаза,
нос, — я находил этих актеров необычайно похожими, когда
снимал фильм. Я думал: Боже, какой же он забавный, кого же
он мне напоминает? Ну, конечно. Боб Хоуп”.
Хоуп оказал сильнейшее влияние на творчество Вуди Ал'
лена. Игра Вуди во многом перекликается с игрой Боба Хо'
упа, исполняющего роли трусливых самовлюбленных геро'
ев, гоняющихся за прекрасным полом. В особенности речь
идет о таких картинах, как “Месье Бокер” (1946) и “Большая
ночь Казановы” (1954). К примеру, в фильме “Спящие” герои
Вуди Аллена и Дайаны Китон, переодетые врачами, пытают'
ся похитить из больницы то, что осталось от великого тира'
на — его нос. Они хотят сорвать клонирование тирана, кото'
рое должно осуществиться при помощи анализа ДНК. Бегая
по коридорам больницы в поисках операционной, Майлс
(Вуди) говорит Луне (Китон): “Самое главное — сохранять
спокойствие”, и в это самое время он подносит ее руку к сво'
ему рту. “Майлс, — отвечает Луна, — ты мне ногти кусаешь”. —

[156]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

“Потому что ты напряжена”, — говорит Майлс. Подойдя к ох'
раннику, который их явно в чем'то подозревает, Майлс, со'
бравшись духом, похлопывает охранника по плечу и произ'
носит с присущей Бобу Хоупу бравадой: “Мы хотим увидеть
нос. Говорят, он убежал”.
По контрасту с Хоупом на Вуди Аллена сильнейшее влия'
ние также оказал и Ингмар Бергман. Американский шутник
и мрачный швед могут показаться странной комбинацией,
но именно Бергман привнес в фильмы Вуди чувственность. В
1953 году вышел фильм Ингмара Бергмана “Вечер шутов”, и
семнадцатилетний Вуди вместе со своей девушкой отправи'
лись на просмотр. “Я не мог оторваться от экрана и все ду'
мал, кто же снял эту картину?”. Четыре года спустя парочка
отправилась на Пятую авеню, в кинотеатр “Гринвич Вил'
лидж”, чтобы увидеть “Седьмую печать” и “Земляничную по'
ляну” (обе картины были сняты Бергманом в 1957 году). На
Вуди эти фильмы оказали огромное влияние. “С первых се'
кунд я был загипнотизирован ‘Земляничной поляной’ и не
мог оторваться от экрана. Затем я увидел ‘Седьмую печать’, и
все встало на свои места — мрачная картинка, мужчина на бе'
регу, и приходит Смерть. Я растворился в этом фильме. Он
настолько отзывался на мои переживания, мысли. В нем я на'
шел отголосок всех моих размышлений, чувств, и поэтому
фильм оставил неизгладимый след. Сама история была вели'
колепно рассказана, с фантазией, с потрясающей актерской
игрой и великолепной операторской работой. Бергман был
истинным волшебником”.
И по сей день Вуди Аллен называет Бергмана “величай'
шим режиссером из всех, каких я когда'либо видел”. Изна'
чально Вуди хотел писать драмы, а не комедии. Жанр коме'
дии он рассматривал как путь к драме, даже если этот путь
окажется очень длинным. “Как и любой другой в начале пу'
ти, я представлял из себя сплав того, что меня вдохновляло.
Вот только то, что оказывало на меня влияние, нередко про'
тиворечило друг другу. Я всегда говорил, что пытаюсь уси'
деть на двух стульях и все время падаю: я ‘недохудожник’ ав'
торского кино и ‘недокоммерческий’ режиссер. Меня
считают интеллектуалом, потому что я ношу очки, но я точ'
но не из их числа”.
В 1980'е годы Бергман пригласил Вуди Аллена на ужин в
отель, где шведский режиссер тогда остановился. Вуди всегда
с опаской относится ко встрече с кумирами, ведь они могут
оказаться не столь обворожительными, как их творчество.
Но Вуди счел “встречу приятной. Бергман не был похож на
человека, какого ты ожидаешь увидеть: ‘серьезный, хмурый,

[ 157 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

погруженный в себя гений’. Нет, он был обычным челове'
ком, с чувством юмора, располагающий к себе и сомневаю'
щийся в своем даровании. Он переживал, что сборы его
фильмов невелики, говорил о женщинах и о сложных отно'
шениях с киностудиями”.
Они подружились и часами общались по телефону; Берг'
ман на Фарерских островах в Балтийском море, Аллен — на
Манхэттене. Бергман приглашал его к себе в гости, но “я не
поклонник перелетов и не горел желанием лететь на малень'
ком самолете в крохотное местечко неподалеку от России,
которая казалась мне страной, покрытой белым йогуртом”.
После смерти Бергмана в 2007 году Вуди Аллен сказал: “Мир
видел в нем гения, а он видел кассовые сборы своих фильмов
и очень по этому поводу сокрушался. Он был прост в обще'
нии, без каких'либо глубокомысленных высказываний о жиз'
ни. Свен Нюквист (оператор, работавший с Бергманом дол'
гие годы) рассказывал мне, что, когда они работали над
сценами о смерти и загробной жизни, они все время шутили
и сплетничали, обсуждая личную жизнь актеров. Мне импо'
нировало его отношение к фильмам как к делу не такому уж и
значительному. Для него создание картины — это просто ра'
бота определенной группы людей. Я многое заимствовал у
него по этой части. Иногда он делал по два, а то и по три
фильма в год (всего Бергман снял 60 фильмов, прожив всего
63 года, в том числе 25 фильмов для телевидения; вдобавок
Бергман осуществил 171 театральную и радиопостановку).
Он работал очень быстро; снимал по 6'7 страниц сценария в
день. Он был ограничен в бюджете, поэтому медленнее он не
мог себе позволить снимать. Мне кажется, его фильмы всегда
будут актуальны, в них поднимаются вопросы о сложности
отношений между людьми, о взаимонепонимании, а также
ставятся религиозные и моральные вопросы — все эти экзи'
стенциальные темы всегда будут волновать человека. Многие
фильмы, которые считаются в наше время модными и успеш'
ными, в долгосрочной перспективе окажутся замшелым ан'
тиквариатом, фильмы же Ингмара Бергмана навсегда оста'
нутся живыми”.
Повлиял на стиль Вуди Аллена и писатель Уильям Бар'
ретт, хотя об этом говорится редко. Его книги по экзистенци'
альной философии, в особенности “Иррациональный чело'
век” (1958), опираются на труды различных философов,
начиная с античных, таких, как Блаженный Августин, и за'
канчивая философами девятнадцатого и двадцатого века: Сё'
реном Кьеркегором, Фридрихом Ницше, Мартином Хайдег'
гером и Жан'Полем Сартром. К тому же в книге

[158]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

(“Иррациональный человек”) экзистенциализм изучается на
примерах романов Достоевского, Толстого, Джойса и Хэмин'
гуэя.
У. Барретт пишет: “Экзистенциализм, с большим или
меньшим успехом, попытался собрать в своем учении всю
многогранность человека, включая его иррациональное по'
ведение, чтобы ответить на вопрос: что есть человек?”. Для
экзистенциалиста любое философское течение не полноцен'
но, если оно не учитывает природу иррационального поведе'
ния человека.
“Экзистенциализм — это не бездейственное отчаяние, а
философия действенного гуманизма, философия труда,
борьбы и солидарности, — писал Сартр в своем труде ‘У нас
одна жизнь для жизни’. — Человек должен сам наполнить
свою жизнь смыслом. Заброшенный в этот мир, страждущий
и сражающийся, он должен понять, что он из себя представ'
ляет, прежде чем придет смерть”. В книге “Бытие и ничто”
Сартр добавляет: “Жизнь по сути своей лишена смысла... От
вас самих зависит, каким смыслом ее наполнить и какие цен'
ности ей придать”.
Подобные высказывания сильно повлияли на двадцати'
двухлетнего комедианта, желающего писать что'нибудь серь'
езное. Несмотря на то, что Вуди Аллен был исключен из
Нью'Йоркского университета после первого же курса, он
вместе со своей первой женой Харлин Розен брал уроки у
преподавателя Колумбийского университета, который зна'
комил их с великими книгами. Вуди Аллен, как постоянно чи'
тающий самоучка, открывал для себя мир поэзии, литерату'
ры, живописи и музыки. В его фильмах — множество отсылок
к литературным и иным произведениям искусства. Его инте'
ресует философия в целом и в особенности экзистенциаль'
ная философия. Книги по экзистенциальной философии и
их авторы стали своего рода библией для Вуди Аллена и не'
большого круга его друзей'соратников, придерживающихся
аналогичных взглядов. Экзистенциализм как особое фило'
софское направление распространился после Второй миро'
вой войны, когда угроза ядерной войны стала частью жизни
каждого человека; мы могли умереть еще до того, как сумели
бы осознать, что значить “жить”. Вуди изучал тех филосо'
фов, которые не нашли утешения в религии, — нет высшей
силы, способной направлять или сдерживать действия чело'
века, считали они. Нет высшего суда за твои поступки, и, как
бы они ни были ужасны, — ты чист, пока тебя не схватили за
руку. Сартр пишет: “Реальность в активном действии”. Дейст'
вие тогда сильнее и свободнее, когда оно обусловлено ирра'

[ 159 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

циональным поведением человека и отсутствием социаль'
ных рамок. Примером может послужить убийство женщины
в фильме Вуди Аллена “Преступления и проступки”, совер'
шенное по типу убийства Раскольниковым или же Мерсо в
романе А. Камю “Посторонний”.
Пережитой в детстве психологической травмой обуслов'
лен специфический взгляд Аллена на жизнь. Когда он был ре'
бенком, в няньках у него была безграмотная и мало что пони'
мающая в уходе за детьми женщина. Она не задерживалась на
одном месте более чем на одну или две недели — либо уходи'
ла сама, либо ее увольняли. Когда Вуди было три года, она по'
дошла к его кроватке и с ног до головы туго обвязала его
одеялом. Вуди не мог дышать, и няня сказала ему: “Вот ви'
дишь, я могу задушить тебя, выбросить в мусорный ящик, и
никому до этого не будет дела”. После чего его освободила.
Вуди помнит себя шести'восьмилетним мальчиком: он лежит
на кровати в полной темноте и думает о неизбежности смер'
ти и о том, как она к нему придет. Острое чувство того, что
все мы у смерти под колпаком, так и не оставило его.
Остановившись между природным даром шутить и жела'
нием быть серьезным писателем, работающим над такими
фундаментальными темами, как жизнь и смерть, любовь и
смысл жизни, Вуди в конце концов определил свои взгляды
на жизнь, как на нечто лишенное всякого смысла, и зафикси'
ровал это в своих “стендапах”. “Я сдавал тест по экзистенциа'
лизму, — скажет он в одном из выступлений. — Я оставил все
вопросы без ответа и набрал сто баллов”.
В другом своем “стендапе” он скажет: “Я прошел весь курс
по философии абстракционизма: Истина и Красота, Продви'
нутая Истина и Красота, Cредний уровень Истины, Знаком'
ство с Богом, Смерть. Я был исключен из Нью'Йоркского
университета в первый же год обучения, потому что смухле'
вал на экзамене по метафизике: я заглянул в душу парня, си'
дящего рядом”.
В рассказе “Мистер Большой”, написанном Вуди для жур'
нала “Нью'Йоркер”, речь идет о детективе, которого наняли
найти Бога, но вместо этого детектив выясняет, что Бога
убил экзистенциалист.
Абсурд может будоражить. Порой абсурдное поведение —
это единственный выход.
Вопрос “Почему?” или “Зачем стоит жить?” — вечные во'
просы для Вуди Аллена. Работая над фильмом “Преступления
и Проступки”, он говорил: “Меня и в других моих фильмах
всегда интересовал так называемый кризис Толстого, когда
писатель хотел совершить самоубийство. Есть ли смысл в

[160]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

этой безбожной жизни? Разум говорит, что нет, а сердцу на'
столько страшно, что оно никак не решается жизнь обор'
вать”. Эта трагикомичная ситуация найдет свое выражение в
Мики — в герое фильма “Ханна и ее сестры”.
В “Бостонской истории” профессор, цитируя Кьеркего'
ра, говорит студентам: “Итак, Кьеркегор. Каждый день мы са'
ми берем ответственность за наши поступки. Осознание то'
го, что мы вольны ничего не делать или делать всё что
вздумается, порождает тревогу, потому что свобода выбора
начинает кружить нам голову. Страх — это головокружение
от свободы”. (В долгосрочной перспективе профессор видит
в убийстве судьи еще и возможность помочь самому себе.
Профессор цитирует — хотя последующее высказывание и
не отразится на сюжете “Бостонской истории” — Герзага из
одноименного романа Сола Беллоу: “Всего одна мысль в день
о совершении убийства — и психиатр вам не понадобится”.)
После того как Вуди Аллен решил снимать “Магию лунного
света”, он сказал, что в 2014 году “Бостонская история”, воз'
можно, станет его следующим фильмом. Он отложил разра'
ботку сценария, убрал его в стол и забыл о нем на какое'то
время. Вуди очень хотел написать комедию в соавторстве с
Луи Си Кеем, чьей работой он остался доволен в фильме
“Жасмин”, но никак не мог придумать подходящую идею.
“Я часто снимаю комедии, но до сих пор еще не снял по'
настоящему смешной и сильной комедии”, — говорил Вуди,
размышляя над своим следующим фильмом. Больше всего на
свете ему не хотелось банально рассказывать банальную ис'
торию. “Я бы с радостью сделал фильм в новом ключе, но в
мире кино уже все опробовано. Я говорю не о сюжетах, а о
способе их воплощения. Орсон Уэллс пробовал новые мето'
ды съемки в фильме ‘Гражданин Кейн’, а затем через не'
сколько лет Жан'Люк Годар снял ‘На последнем дыхании’
(1960) в совершенно иной, грубой форме. (Фильм был снят
на ручную камеру.) Я использовал документальный стиль
съемки в своем первом фильме ‘Хватай деньги и беги’. Вслед
за мной другие режиссеры в своих фильмах стали применять
этот метод. Затем я по'новому использовал этот стиль в филь'
ме ‘Зелиг’ и результатом остался доволен. Кинематографи'
сты придумывают необычные вещи. Абделатиф Кешиш в
фильме ‘Жизнь Адель’ (2013) показывает только ‘говорящие
головы’, но это не раздражает, потому что эти ‘говорящие го'
ловы’ тебе интересны. Бергман хотел сделать фильм, в кото'
ром он мог бы установить камеру и не двигать ее в течение
всего фильма (‘Сквозь тусклое стекло’, 1961), а актеры бы

[ 161 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

входили и выходили из кадра. Но вся правда в том, что идея
сама создает нужную форму, а содержание практически все'
гда находит свое выражение в оправданной реалистичной
форме. Можно снимать фильм в стиле Скорсезе или Годара,
но стиль всегда опирается на реалистичную историю, вне за'
висимости от того, какое количество визуальных приемов
режиссеры используют”. Тем временем мысли о “Бостонской
истории” вернулись.
“Возможность снять фильм в различных стилях и жанрах
открывает приятную перспективу, — продолжает Вуди. — Ка'
кие'то истории ты можешь снять в псевдодокументальном
стиле, или в черно'белом цвете, или вообще переставить
сцены фильма местами, чтобы они шли не в хронологиче'
ском порядке, но чаще всего ты просто последовательно
рассказываешь историю”. В “Бостонской истории” есть ос'
новная, центральная мысль с неким интеллектуальным под'
текстом, но помимо этого есть простой сюжет, развитие ко'
торого интересно было бы увидеть на экране. Эта история
не про то, как двое людей сидят в комнате и общаются. Здесь
действие непрерывно развивается. “Отличную комедию
придумать крайне сложно. Для меня Шекспир совсем не
смешон. Самое прекрасное в его произведениях — это язык,
а не сюжетные глупые интрижки. Мне никогда не было
смешно от этих хитросплетений, вне зависимости от того,
какие актеры их исполняют. Мольер, ну... (Вуди усмехается).
Вот ‘Пигмалион’ — это отличная комедия. Для меня, пожа'
луй, единственная. Многим нравится ‘Как важно быть серь'
езным’, но не мне. Фильмы с участием Братьев Маркс или с
У. И. Филдсом уморительны, но все они основываются на иг'
ре актеров. Убери актеров — и ничего не останется. Мне нра'
вится фильм ‘Рожденная вчера’, но там своя особая интер'
претация ‘Пигмалиона’”.
До премьеры “Магия лунного света” оставалось еще не'
сколько месяцев, но Вуди Аллен уже пребывал в тревоге. Он
чувствовал, что это кино занимательное, но легковесное. От'
части переживания были связаны с тем, что фильм должен
был выйти на волне успеха “Жасмин”. “Ты всегда сталкива'
ешься с проблемой выхода своего нового фильма, если пре'
дыдущий имел успех. ‘Энни Холл’ удался. Я тогда подумал,
что после него сниму ‘Интерьеры’ (1978), и несмотря на то,
что картина была абсолютно другой, выпускать ее после ‘Эн'
ни Холл’ было непросто. Выпускать ‘Манхэттен’ (после ‘Вос'
поминания звездной пыли’, 1980) было так же сложно, как и
следующий фильм после ‘Полночи в Париже’ (‘Римские при'
ключения’). Люди смотрят ‘Жасмин’ и видят в нем серьезное

[162]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

кино со вторым дном и яркой игрой Кэйт. В следующий раз
они хотят увидеть фильм на том же уровне и ничуть не ниже.
А ты выпускаешь комедийно'романтическую историю, слу'
чившуюся на юге Франции, и уже видишь, как люди говорят:
‘Ну, ты знаешь, это на один раз. Это не Жасмин. Вот это был
фильм!’”.
Безусловно, Вуди Аллен снял ряд новаторских картин, на'
чиная с фильма “Хватай деньги и беги”, который был первой
комедией, снятой в псевдодокументальном жанре, с исполь'
зованием кинохроники и фотографий. “Я был вдохновлен
‘Кейном’, — говорит Вуди. — Когда мои режиссерские навы'
ки устоялись и я снял фильм ‘Зелиг’, критик Винсент Кэнби
(ушедший из жизни критик “Нью'Йорк таймс”) сравнил мой
фильм с ‘Кейном’, хотя я и не порывался тягаться с качест'
вом и статусом этого фильма”. Влияние фильма “Зелиг” вы'
шло за пределы кинематографа. На данный момент “Зе'
лиг” — это словарное определение человека'хамелеона.
“Спасибо за это создателям ‘Кейна’”, — говорит Вуди. Фильм
“Энни Холл” — новое слово в комедии: Алви обращался к зри'
телю, глядя прямо в камеру, запинался и начинал говорить
сначала, вспоминал эпизоды из детства, которые также виде'
ли герои фильма Энни и Роб. В фильме “Зелиг” главный ге'
рой был мастерски вставлен в документальную кинохронику.
В фильме “Пурпурная роза Каира” персонаж фильма и реаль'
ный актер, сыгравший его, пытаются добиться внимания
женщины, любящей ходить в кино. Вуди Аллен надеется, что
когда'нибудь он еще сможет снять что'то новаторское. “По'
следние десять лет я работал над вполне реалистичными ис'
ториями и мне бы хотелось сделать что'нибудь в ином стиле,
сказать что'то новое. Но это нельзя делать просто так — необ'
ходим подходящий материал”. Когда Вуди Аллен работал над
фильмом “Мужья и жены” (1995), он “хотел обойтись без об'
щепринятых приемов создания картины, когда необходимо
соблюдать правило восьмерки при съемке диалога. Мне хоте'
лось делать монтажную склейку в фильме там, где захочется,
и вообще обойтись без искусственных декораций”.
В фильме “Римские приключения” персонаж Алека Бол'
дуина часто беседует с героем Джесси Айзенберга — они об'
щаются в комнате, в машине, на улице, — но только Айзен'
берг может видеть и слышать его. При всем желании Аллена
создать что'нибудь новое он говорит себе: “Не придумывай
героя, который будет общаться со зрителем, глядя в камеру.
Это убьет напряжение в фильме”.
С точки зрения Вуди Аллена, лишь некоторые его карти'
ны получились именно такими, какими он их задумывал. Сре'

[ 163 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

ди них “Матч'пойнт”, “Мужья и жены”, “Вики, Кристина,
Барселона”, “Полночь в Париже”, “Светская жизнь”, “Брод'
вей Дэнни Роуз” и “Пурпурная роза Каира”. Фильм “Воспоми'
нания звездной пыли” хоть и не получился полностью таким,
как его задумывал Вуди, но занял первое место по воплоще'
нию идеи. “‘Таинственное убийство на Манхэттене’ — моя
личная победа, — добавляет Вуди. — На создание фильма ме'
ня вдохновили различные таинственные киноубийства, на
которых я рос”. Супружеские подтрунивания в этом фильме
между героями Вуди Аллена и Дайан Китон напоминают дуэт
Уильяма Пауэлла и Мирны Лой из фильма “Тонкий человек”
(1934). Также во многих отношениях герои Аллена и Китон
напоминают по духу фильмы Боба Хоупа. “В особенности, —
говорит Вуди, — в том эпизоде, где мы с Китон заходим в но'
мер в отеле и видим труп... затем открывается дверь и входит
уборщица номера. Взгляните на эту сцену сразу после того,
как вы посмотрите первые минуты фильма ‘Моя любимая
брюнетка’ (1947), в котором уборщица героя Боба Хоупа вы'
ходит из лифта. Вы увидите мое бесстыдное воровство. В ‘Та'
инственном убийстве на Манхэттене’ я использовал много
приемов в его стиле”. Но вышеназванный список фильмов
Вуди, в которых первоначальная идея картины совпала с ее
воплощением на экране, не увеличивается. Вуди Аллен все'
гда дает знать, если совпадение замысла и его воплощения не
получается. Он видит в себе умелого режиссера и мечтает,
чтобы сценарист из него был не хуже. “Самым уязвленным
местом для меня всегда остается сценарий. Я могу срежисси'
ровать сцену, добиться от актеров нужной игры, создать кра'
сивые кадры. Это все не так сложно — не легко, конечно, но
и не сложно. Многие это умеют. Я бы хотел получше писать
сценарии”.
Анализируя фильм “Бродвей Дэнни Роуз” (1984), Кэнби в
журнале “Таймс” назвал Вуди Аллена “самым правдивым, са'
мым серьезным и самым плодовитым режиссером Амери'
ки” — режиссером, чьи фильмы отражают уникальное миро'
воззрение автора и его оригинальный стиль. Впервые
концепция авторского кино получила развитие в середине
1950'х годов в фильмах Франсуа Трюффо и ряда других моло'
дых французских критиков. Среди прочих — Альфред Хич'
кок, Жан Ренуар, Эрих фон Штрогейм, Говард Хоукс, Нико'
лас Рэй, а также Стэнли Кубрик. Вуди знает, что ему
приклеили ярлык режиссера авторского кино, но он прини'
мает этот ярлык с оговоркой: “Я определенно являюсь авто'
ром своих фильмов, но это совершенно не означает, что я —
выдающийся режиссер. Для меня автор фильма — это просто

[164]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

человек, который представляет свой фильм на суд зрителей.
Это лишь одна из категорий кинопроизводства. Для меня ре'
жиссер авторского кино еще не значит — великий режиссер.
Элиа Казан может не принадлежать к числу режиссеров ав'
торского кино, но она — выдающийся режиссер. Есть замеча'
тельные режиссеры авторского кино, но ведь есть посредст'
венные и плохие. Однажды я разговаривал на эту тему с
Антониони за ужином в ‘Элейн’”. — “Когда разговаривал?” —
интересуется автор этой книги. “Когда он еще был жив”, —
шутит Вуди. Они хорошо знали друг друга благодаря Карло
Ди Пальма, который работал оператором в нескольких кар'
тинах Антониони, включая “Фотоувеличение” (1966) и в две'
надцати фильмах Вуди Аллена, в период с 1986 по 1997 годы.
“Антониони в то время искал сценариста для своего фильма,
и я посоветовал ему Джоану Дидион. Мне показалось, что у
них возникнет взаимопонимание. Если ты режиссер со сво'
им особым почерком и работаешь совместно со сценари'
стом, вносишь свою лепту в написание сценария, то тогда те'
бя, пожалуй, можно назвать режиссером авторского кино. В
противном случае, если режиссер сам не пишет сценарий, а
снимает кино по чужому сценарию или книге, то такого ре'
жиссера сложно назвать авторским”. Хотя бывают и исклю'
чения. “Хичкок выбирал такие проекты, которые были близ'
ки ему по духу, и тем самым они бесповоротно становились
его фильмами. Хичкоку из фильма в фильм были интересны
одни и те же темы. У него был конкретный стиль и присущий
только ему взгляд на мир”.
“Есть режиссеры с фантастическим чувством стиля. Скор'
сезе один из них. С каким бы материалом он ни работал, по'
лучается именно картина Скорсезе, потому что он обладает
ни на кого не похожим творческим почерком, которому под'
чиняется любой сценарий. Оливер Стоун тоже из этой плея'
ды. И все же мне кажется, что если ты отличный режиссер,
со своим почерком, то, чтобы принадлежать к числу автор'
ских режиссеров, ты должен сам писать сценарии к своим
фильмам. Одного владения стилем здесь недостаточно. Мэл
Брукс — авторский режиссер, но до уровня Скорсезе он не до'
тягивает”.
“Существует только автор фильма, а не автор стиля. Ав'
торский фильм может содержать огромное количество диа'
логов, или, напротив, быть фактически немым. Фильм Аки'
ры Куросавы ‘Расемон’ — шедевр во всех отношениях:
способ повествования, метод съемки, игра актеров, монтаж
фильма. Любой другой режиссер эффектно бы снял сцену, в
которой девушка едет на лошади через лес, но то, как снял

[ 165 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

эту сцену Куросава, — музыка, свет, проникающий сквозь ли'
стья в кадре, монтаж сцены, — дух захватывает. Для Куроса'
вы и Бергмана кино в большей степени визуальное искусст'
во, нежели словесное. Посредством движения в кадре они
пробуждают у нас чувства. К примеру, фильм “Шепоты и
крики” гипнотизирует тебя. Движения героев стилизованы:
тикают часы, люди блуждают по дому, муж с женой ужинают,
не проронив ни слова, в полной тишине, а невыносимое на'
пряжение висит в воздухе. Затем жена встает, уходит в дру'
гую комнату и наносит себе увечье. Для данных режиссеров
выражение чувств передается именно визуальным путем. С
другой же стороны, есть шедевр Жана Ренуара ‘Правила иг'
ры’ (1939), в котором текста очень много. В фильме подни'
маются вопросы общественной морали, а все герои — сверх'
интеллектуалы, ведущие умные беседы”.
“Нет никаких правил. В хорошем фильме может быть мно'
жество диалогов (‘Умершие’ Джона Хьюстона,1987, или
‘Мальтийский сокол’, 1941), а может фильм быть немного'
словным, как ‘Седьмая печать’. Это не важно. Важна чистая
эмоция, как от просмотра фокуса. Кто'то исполняет замеча'
тельный фокус, обманув наше зрение с помощью ловкости
рук, а другой обращается к помощи подставного лица, кото'
рый в нужный момент скажет: ‘Вы правы, я загадал именно се'
мерку пик’, и это тоже будет пленять зрителя даже при отсут'
ствии технических приемов; самое главное — заворожить
публику, а именно эту задачу и преследует кино. Зрители смот'
рят ‘Великую иллюзию’ (Ж. Ренуар, 1937) и восторгаются, по'
тому что им интересны диалоги, которые ведут герои, и инте'
ресны конфликты, разворачивающиеся между ними. Сильное
воздействие на зрителя Бергмановских работ, таких, как
‘Седьмая печать’ или ‘Земляничная поляна’, выражено иначе.
Эти работы равноценны работам Феллини, который с боль'
шим размахом использовал в кино технические приемы. В
‘Гражданине Кейне’ тоже есть отличная режиссура, но порой
переизбыток технических приемов в кино отталкивает зрите'
ля. В некоторых фильмах Феллини поражаешься их техниче'
ской стороной, но подключаешься ли ты к ним эмоционально,
как, к примеру, к фильму Дона Сигела ‘Вторжение похитите'
лей тел’ (1956)? Этот фильм и есть основа основ кинематогра'
фа. Идет череда простых кадров, а ты весь фильм сидишь на
краешке стула и не можешь оторваться от экрана”.
“Важно, как режиссер видит и слышит ‘про себя’, своим
внутренним чутьем. В джазе музыканты играют мелодии, ко'
торые слышат только они сами. Один сыграет мелодию уди'
вительной красоты, а другой будет играть четко, профессио'

[166]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

нально, но его мелодия не будет такой уж красивой. Если дать
сценарий ‘Гражданина Кейна’ таким режиссерам, как Уильям
Уайлер, Жан'Люк Годар или Орсон Уэллс, то у них получатся
совершенно разные фильмы. Хорошие режиссеры снимут
интересные картины на основе хорошего сценария, подоб'
ного ‘Кейну’. Менее талантливый режиссер завалит даже
этот сценарий”.
После долгих раздумий идея сделать что'то совместно с Луи
Си Кейем завела в тупик. Очередная идея не нашла своего
развития, и Вуди Аллен вновь переключился на “Бостонскую
историю”. Достав из секретера сценарий, он перелистывал
его, задаваясь вопросом, что может снова разжечь его инте'
рес к этому материалу? Вуди решил, что надо будет перечи'
тать сценарий, но не раньше января 2014 года. Когда же он
его прочел, то сам себе удивился: “Эй, а это не так уж и пло'
хо. Неплохая история с интересными персонажами. Может,
не стоит бросать?”
На месяц он отложил сценарий, чтобы поразмышлять над
другими идеями, две из них ему понравились. (Одна — пьеса
Вуди 2004 года “Потрепанная память”, которая в сильно из'
мененном виде, в более комичном ключе, станет основой для
его фильма “Светская жизнь”). Но к “Бостонской истории”
мысли возвращались все чаще. Он говорил, что “сюжет ка'
жется достаточно сильным. Я все повторял себе: ‘Ты не мо'
жешь просто взять и забыть этот сценарий’. Сейчас я воз'
можно и сожалею об этих мыслях. Через какое'то время я
могу прийти к выводу: ‘Боже, тебе следовало забыть эту
идею, она никудышная’. Но на тот момент я думал, что в сце'
нарии есть отличная мужская роль. Пока я работал над тек'
стом, лежа на кровати, я видел, как выкристаллизовывается
и характер главной героини. Тогда я подумал: ‘Да здесь уже
две отличные роли’”. После того, как роль женщины'профес'
сора химии тоже обрела силу, Вуди увидел целостную карти'
ну, подающую надежду, но все же еще нуждающуюся в дора'
ботке: “До конечного результата еще идти и идти; в сценарии
было три ночных сцены в интерьере, следующих одна за дру'
гой; в них слишком много всего объяснялось на словах. Я ис'
правил их, но, перечитав, понял, что они по'прежнему нуж'
даются в доработке”.
В кровать он взял уже перепечатанный вариант сценария
со своими пометками от руки. Вновь прошелся по сценарию
и нашел некоторые эпизоды “недостаточно убедительными”.
Ему с трудом верилось, что профессор так быстро решается
на убийство судьи. Дописал ряд сцен, чтобы точнее передать

[ 167 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

депрессивное состояние героя и его безразличие к окружаю'
щим. Тем самым Вуди оттянул решение профессора об убий'
стве, решившись на которое он снова начнет чувствовать
вкус жизни. Несмотря на первоначальную идею, Вуди решил,
что профессор не может быть единственным рассказчиком в
фильме; для усложнения повествования Аллен наделяет сту'
дентку, подружившуюся с профессором, правом быть вторым
рассказчиком. Вуди любит использовать в кино голос за ка'
дром, потому что зритель получает возможность слышать то,
о чем герои думают.
Вуди Аллен также должен быть уверен, что “не стал рабом
тех же ошибок, с которыми постоянно имею дело”, — речь идет
о длительности сцен, поскольку на монтаже ему приходится ре'
зать их прямо посередине, чтобы сцены не получились слиш'
ком длинными. Когда он начинает работу над фильмом, то го'
ворит себе: “Если мне удастся сделать сцены короткими — он
несколько раз щелкает пальцами — в течение первых пяти ми'
нут фильма, то это пойдет мне на пользу. Если фильм динами'
чен, это увлекает тебя. Если же в первые пять минут идет чере'
да длинных сцен, то для зрителя это утомительно. Я
прошерстил сценарий, стараясь сократить диалоги или вовсе
убрать их, не потеряв при этом мысль. Я также пытаюсь найти
подходящее место действия. Я лежу и фантазирую: ‘Они при'
шли на курсы по мини'гольфу? А может, они катаются на кару'
сели? Куда бы мне поместить героев?’ Я могу поехать в Бостон
или туда, где мы решим снимать фильм, и сказать: ‘Смотрите,
здесь есть место, где в полдень все поднимаются на воздушных
шарах’. А потом я думаю, — он смеется, — ну, нет. Я не буду поме'
щать туда героев и вообще делать что'либо подобное”.
Аллен остался доволен переписанным сценарием: “Непло'
хо”. Написав сценарий год назад и переписав его сейчас, он на'
деялся, что у него не замылился глаз и он не упустил какой'ни'
будь более интересный ход развития событий. “Я хотел, чтобы
профессор был словно магнит, притягивающий к себе жен'
щин — талантливый и потерявший надежду профессор. А по'
том я подумал: ‘Что, если он не профессор университета? Что,
если он работает в рекламном бизнесе, а может, он вообще без'
работный? Может, он встречается не с молодой девушкой, а с
кем'то еще?’ Существуют варианты, которые я не учел, а они,
очень может быть, лучше, чем то, на чем я в итоге остановился.
Пожалуй, уже слишком поздно перебирать другие варианты,
ведь ты уже привык к написанному”. Он сократил сцены, кото'
рые счел слишком длинными. Элементы истории, в которых
давалось много информации, он упростил или выбросил; из
трех ночных сцен в помещении часть действия он перенес на

[168]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

улицу. “Я хотел получше разработать характер женщины герои'
ни (Рита, профессор химии, жаждущая впечатлений, которых
ей недостает в жизни с мужем), но до сих пор я так и не смог
придумать подходящий способ убийства судьи. Не так'то про'
сто придумать подходящий способ убийства, а потом еще при'
думать второе убийство, которое бы выглядело как несчастный
случай. Я не хотел, чтобы герой застрелил судью и совсем не хо'
тел, чтобы он его зарезал. Стрельба — не самый умный выбор.
К тому же герой пытается представить все таким образом, что'
бы убийством и не пахло. В итоге я решил, что он отравит его,
но способ, каким он подсыпает яд ему в напиток, казался мне
немного искусственным. Мне ничего не приходило в голову,
кроме как всыпать яд, когда судья отвернется”.
“Лучший способ отравления из когда'либо снятых осущест'
влен в фильме ‘Дурная слава’ (1946). Там это сделано фили'
гранно. Конечно, зритель смотрит на отравление человека в
кино и думает, что это, как бы сказал Хичкок, ‘плевое дело’. Ес'
ли в кино показывать правду жизни, то ‘постепенное’ отравле'
ние героини было бы невозможно. Героиня бы тут же отправи'
лась к врачу, и он, осмотрев ее, мгновенно понял бы, в чем
дело. В фильме ее держат взаперти и не позволяют выйти, а
доктор по сюжету нацист. В жизни все это было бы неправдо'
подобно, а в кино смотрится как нечто абсолютно естествен'
ное. Благодаря своему мастерству Хичкок держит зрителя в на'
пряжении с самого начала и до конца. В реальной жизни, —
Вуди делает паузу, — в кинематографически реальной жизни,
мне бы хотелось найти более зрелищный метод убийства. Хич'
кок, как мастер нагнетания напряжения, по'разному поступает
с подобными вещами. В ‘Дурной славе’ мы знаем, что героиню
Ингрид Бергман травят постепенно, и мы волнуемся, останет'
ся она жива или нет, а в фильме ‘Подозрение’ (1941) мы терза'
емся догадками, подсыпал ли герой Кэри Гранта яд в стакан мо'
лока, когда он поднимается к Джоане Фонтейн. Сам прием
‘виновен — невиновен’ — отличительная черта Хичкоковских
фильмов. Этот прием — основа напряжения в его картинах”.
В течение нескольких месяцев Вуди Аллен пытался приду'
мать второе эффектное убийство в фильме. Он говорил, что
его всегда охватывает чувство страха перед открытой шахтой
лифта. “Я размышлял: ‘Итак, давай вспомним Тень сомнения
(1943), потрясающий фильм Хичкока. Джозеф Коттен борется
с Терезой Райт в движущемся поезде и в итоге он из него выпа'
дает. Там, по крайней мере, был поезд’”. У Вуди Аллена были со'
ображения, как придать окончанию сцены ироничный отте'
нок, если убийство будет связано с лифтом. “Герой не может
отравить вторую жертву, потому что не должно быть намека на

[ 169 ]
ИЛ 11/2019

Эрик Лакс. От начала до финала. Искусство создания кино по Вуди Аллену

взаимосвязь двух убийств. Можно зарезать или застрелить пер'
сонажа, но тогда проблем не оберешься. Самый простой путь —
сделать так, чтобы все выглядело как несчастный случай. Но
сколько таких несчастных случаев существует? Героиня может
выпасть из окна, ее может сбить машина, но это уже рискован'
но, потому что кто'нибудь запомнит номер машины или же
жертва выживет. Я все искал какой'нибудь чудесный способ
убить человека, чтобы это убийство выглядело как самый на'
стоящий несчастный случай. Вот если человек пролетит десять
этажей в шахте лифта, то можно не сомневаться — он покой'
ник. Думаю, что зритель мог бы поверить в вариант с падением
в шахту. Проводятся ремонтные работы, а человек каждый
день ходит одним и тем же путем и не предполагает, что с лиф'
том что'то случилось”.
Вуди Аллен сталкивался с подобными трудностями, когда
писал “Загадочное убийство на Манхэттене”. (Убийство также
предполагалось в первом варианте сценария “Энни Холл”, в ко'
тором оно должно было стать основной двигающей силой сце'
нария.) Как только Вуди ни изощрялся, пробовал разные вари'
анты, пока не нашел впечатляющий кинематографический
финал: убийца стреляет в коридоре с большим количеством
зеркал. Коридор с зеркалами находился за киноэкраном, на ко'
тором идет показ сцены перестрелки в зеркальной комнате, из
фильма Орсона Уэллса “Леди из Шанхая” (1947).
В фильме “Мечта Кассандры”, к примеру, убийство проис'
ходит ночью, в парке, и зритель не видит ни стрельбы, ни
мертвого тела. В фильме “Матч'пойнт” также не демонстриру'
ются два жестоких убийства; только в картине “Преступление
и проступки” мы видим мертвую женщину, видим ее широко от'
крытые глаза, след крови на красном свитере. Нам намеренно
показывают ее открытые глаза, ведь в этом, собственно, заклю'
чается тема фильма: Бог — всевидящ или слеп? В “Светской
жизни” мы также видим два жестоких убийства. Дело не в том,
что Вуди Аллену интереснее последствие убийства, чем его со'
вершение. Самое главное для него, что убийство произошло. В
показе мертвого тела нет необходимости. “История ведь не
про то, как убивают, и не про жестокость, поэтому я и не вижу
необходимости стрелять в людей на глазах у зрителя”, — гово'
рил Вуди после выхода “Матч'пойнта”. Он в равной мере такти'
чен с показом постельных сцен. В “Матч'пойнте” эротическое
напряжение исходит от двух кинозвезд. Вуди говорит: “Я став'
лю их в определенные обстоятельства, когда сексуальность за'
шкаливает; в сцене, когда Джонатан Риз Майерс смазывает мас'
лом спину Скарлетт Йоханссон, это выглядит сексуальнее, чем
показать как двое занимаются любовью. Сексуальнее также

[170]

Документальная проза

ИЛ 11/2019

смотрится сцена, когда эти герои падают (в двухметровые ко'
лосья пшеницы) под дождем. Главное передать смысл, и это на'
много интереснее. Постельные сцены на любой вкус можно по'
смотреть и без моей помощи”.
Но это вовсе не означает, что Вуди Аллен не пытается
найти интересное визуальное решение уничтожения персо'
нажа. Он написал сцену убийства в духе Хичкока для фильма
“Мечта Кассандры”, которое должно было произойти в пар'
ке аттракционов на Брайтон'Палас'Пир: жертва катается на
карусели, и в тот момент, когда она оказывается вниз головой,
в нее стреляют. Вуди подумал, “что это может выглядеть эф'
фектно, но, размышляя над этой сценой, я все же пришел к
мысли, что для фильма такого рода это чересчур театрально,
поскольку все остальное в фильме вполне реалистично”. Не'
смотря на то, что в “Бостонской истории” ему хотелось напи'
сать броское убийство в духе Хичкока, он понял, что нужда'
ется в более искусном варианте.
В фильме “Магия лунного света” ставится вопрос: “Есть ли
загробная жизнь? Если же ее нет, то что нас ждет после смер'
ти?”. В “Бостонской истории” вопрос иной: оправдано ли убий'
ство, если убивают плохого человека? Вне зависимости от то'
го, какой Вуди Аллен придумает сюжет, он все равно всегда
решает интеллектуальные или этические вопросы, а это его
раздражает. “Философия все время проникает в мои филь'
мы, — говорит он в разговоре о ‘Бостонской истории’. — Фило'
софский вопрос данного фильма, — он задумывается, — смерть.
Не думаю, что люди будут от этого в восторге. Если бы Хичкок
снимал фильм на эту тему, то он снабдил бы его множеством на'
гнетающих атмосферу моментов; если бы Скорсезе снимал та'
кой фильм, он бы расставил акценты в других местах, но зрели'
ще все равно было бы захватывающее. Я бы тоже не хотел
снять фильм, в котором множество людей сидят в комнате и
просто общаются. Поэтому в ‘Бостонской истории’ люди раз'
говаривают, прогуливаясь по территории колледжа, сидят на
занятиях, ходят в кафе после учебы и т. д.”
Вуди полагает, что, поднимая вопросы морали, фильм пе'
рестает быть просто историей убийства. Картина “Преступле'
ние и проступки” или пьеса “Макбет” — это истории убийства,
но в них есть и то, что лежит за пределами простого детекти'
ва. “В ‘теннисном’ кино (“Матч'пойнт”) тоже есть своя мо'
раль, — говорит Вуди. — Эта история не только про убийство.
Там были герои, противоборства, основная мысль, и я наде'
юсь, что мне удастся нечто подобное в ‘Бостонской истории’.
К примеру, фильм ‘Дурная слава’ — это не интеллектуальное
кино, но кино хорошее”.

”Я к вам пишу...”

Портрет художника
в молодые годы
Из писем (1908—1936) Олдоса Хаксли
Составление, вступление, перевод и комментарии
А  Л  

© Aldous Huxley, 1969
© А
Л  . Составление, перевод, вступление, коммента
рии, 2019

[ 171 ]
ИЛ 11/2019

“...Ничего важнее, чем свобода мыслить”

[172]

“Я к вам пишу…”

ИЛ 11/2019

Вглядимся в эпистолярный портрет крупнейшего английского писателя
первой половины ХХ века. Ведь письма (а писем Олдос Хаксли написал ты
сячи, хотя и винился, что он “отвратительный корреспондент” и страдает
“эпистолофобией”) — это отличное подспорье для жизнеописания. Твор
чество же Хаксли, во всяком случае довоенное, известно у нас куда лучше,
чем подробности его жизни в 1030ые годы.
Перед нами на портрете скептик, атеист, мизантроп, свободолюбец, че
ловек увлекающийся и противоречивый. И во всем — во всех своих тру
дах, начинаниях и интересах — личность разносторонняя, широкого твор
ческого, научного, мыслительного да и человеческого диапазона.
Еще школьником Хаксли замечен ироническим взглядом на мир, стра
стью к шутке, розыгрышу. В первом же письме (Олдосу нет и четырнадцати)
он, прямо как у Стивенсона в “Острове сокровищ”, дает одноклассникам
подробные указания, как отыскать спрятанные им в школе “несметные” со
кровища. “И не вздумайте их потерять”, — предупреждает это грозное и за
гадочное послание. Во втором письме (ноябрь 1908 года) умудренный пе
чальным опытом учебы в закрытой школе, Олдос рекомендует своему
двоюродному брату самый эффективный способ борьбы с дедовщиной: раз
бить две дюжины яиц и вылить их вместе со спитым чаем в ванну “деду” —
старшекласснику...
Чувство смешного (при совсем не располагающей к смеху жизни: ран
няя смерть матери, самоубийство брата, отслойка сетчатки) юный насмеш
ник демонстрирует на внушительной дистанции от незлобивого швейков
ского до язвительного гулливеровского юмора. Описание в письме отцу
призывного пункта в начале Первой мировой и в самом деле заставляет
вспомнить шедевр Ярослава Гашека: “Для проверки моего зрения врачу
почемуто понадобилось раздеть меня донага”. Есть в письмах немало при
меров и совсем другого смеха. Проповеди местного епископа, пишет Хакс
ли из Оксфорда брату Джулиану (и мы сразу же узнаем в двадцатилетнем
студенте Бэллиолколледжа будущего автора “Желтого Крома” и “Контра
пункта”), “слушают, разумеется, лишь те, чьи души уже спасены — зубоска
лы же предпочитают точить свои вставные зубы, сидя у камелька в тиши и
покое”. Подобных эскапад юного безбожника в нашей подборке довольно
много: “Я дважды ходил в церковь Святой Магдалины на Джеймсстрит в
надежде Его увидеть, но Он оба раза отсутствовал”. Достается от не по воз
расту язвительного студиоза и сильным мира сего: “Когда же ему (члену
Парламента сэру Уильяму Полларду Блейзу) объяснили, чем был знаменит
остров Лесбос, он ужасно расстроился, ибо перепутал Лесбос и Лемнос и
испугался, что английских солдат в Галлиполи совратят потомки Сапфо” (из
письма Джулиану Хаксли от 31 марта 1916 года). А вот сатира чисто свиф
товская: “Я предлагаю, чтобы любой оксфордский профессор, который чи
тает лекции, пишет статьи и книги о Балканах... был незамедлительно ли
шен всех научных степеней и навсегда изгнан из Оксфорда”. Чем не
“Скромное предложение”?

[ 173 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Ирония, скепсис — быть может, главная нота в письмах Хаксли 2030х
годов — нередко распространяется и на него самого: “Мой монокль гран
диозен, но вид у меня в нем грекоримский и уж очень претенциозный”. А
также, хоть и не без некоторого кокетства, — и на его творчество. “Меня
безудержно тошнит от одного вида моих стихов”, — пишет он о своем пер
вом и впрямь не слишком удачном сборнике “Горящее колесо”. Есть в
письмах молодого Хаксли и примеры смеха сквозь слезы. “Слишком все
надоело, Бог слишком плох, жизнь слишком коротка, все в жизни слишком
сложно и идет кудато не туда”, — полушутяполусерьезно жалуется начи
нающий писатель (и начинающий мизантроп) ближайшему другу юных лет
Льюису Гилгуду. И вывод из этой ламентации делает столь свойственный
золотой европейской молодежи пред и послевоенных лет: “А значит, фи
лософия невоздержанности — единственно правильная”. Вывод выво
дом, но жизнь автор “Контрапункта” ведет, в отличие, скажем, от Ивлина
Во, в целом вполне воздержанную...
Да, Хаксли много шутит, иронизирует, при этом мизантропические на
строения, ему вообще свойственные, с возрастом, особенно в преддверии
второй войны, нарастают, дают себя знать всё очевиднее. Едва ли не в каж
дом письме тех лет звучат апокалиптические прогнозы, случается, правда,
несколько преувеличенные. “Перспектива мира, — пишет он еще в 1917 го
ду Гилгуду, — единственный луч утешения в беспросветном будущем”. “Мне
страшно от мысли, что станет с Англией после окончания войны” (Джулиану
Хаксли, 31 марта 1916 года). “...У нас появится поколение существ, неспо
собных на мысль или на действие, жертв невиданной анархии”. “Будущее
вселенной представляется мне туманным, чтобы не сказать зловещим”. В ос
нове этих невеселых прогнозов, конечно же, лежит неверие в человека. “Вот
бы найти средство от ужасов, на которые способны человеческие особи”.
“Человеческая раса вызывает у меня стойкую и все возрастающую тревогу”
(Флоре Струсс, 6 января 1931). А двумя годами позже приговор человечест
ву прозвучит еще горше и безысходней: “Жуткое ощущение невидимых па
разитов, несущих ненависть, зависть, злобу” (Наоми Митчисон, 13 августа
1933). В свете подобных “радужных перспектив”, растущего скепсиса и от
сутствия иллюзий в отношении европейской политики (“Поневоле задумы
ваешься, — читаем в письме Хаксли брату от 24 мая 1918 года, — чего у на
ших властителей больше — глупости или порочности”) появление в 1932
году “Прекрасного нового мира” вряд ли покажется неожиданным.
Ирония, скепсис, мизантропия — не единственные краски на эписто
лярном портрете Олдоса Хаксли. Все люди составлены из противоречий,
личности же творческие — особенно. Слабо видящий, как теперь бы полит
корректно выразились, Хаксли очень зорок как психолог, его точным, глубо
ким психологическим прозрениям можно позавидовать. “Нет совета более
глупого, чем ‘познай себя’, — пишет он Флоре Струсс. — Если тратишь вре
мя на то, чтобы себя познать, то и познавать будет нечего, ведь твое ‘я’ суще
ствует только в связи с обстоятельствами за пределами твоего ‘я’”. И наблю
дательности совсем еще молодого человека — позавидовать тоже. Летом
1912 года восемнадцатилетний Оскар изучает немецкий язык в Марбурге и

[174]

“Я к вам пишу…”

ИЛ 11/2019

подмечает характерное для немцев (которых вообще не жалует) сочетание
приторности в обращении и непомерной любви к громоздким, аляповатым
военным мемориалам вроде “пышущей яростью Германии рука об руку с за
литой кровью Викторией”. В то же время недюжинная наблюдательность
еще совсем молодого Хаксли, острота ума соседствуют с наивностью, приме
ров которой в письмах тоже предостаточно. “Хочется надеяться, — пишет
он брату в начале 1915 года, — что война к сентябрю кончится”. Подобным
прекраснодушием, впрочем, страдал в те годы не он один. Еще большая на
ивность проявляется в увлечении уже зрелого, сложившегося писателя
идеями пацифизма, в котором он одно время видел панацею от всех бед.
Судя по письмам, свойственна Хаксли и противоречивость во взглядах,
они меняются у него постоянно, причем нередко — на диаметрально про
тивоположные. Первая мировая война воспринимается оксфордским сту
дентом “безумием с обеих сторон”. Что, впрочем, не мешает ему вскоре, в
порыве патриотических чувств, воскликнуть: “Наше дело — раздавить га
дину”. Еще чуть позже он высказывает гипотезу, прямо скажем, довольно
сомнительную. “Чем кровопролитнее сражения, тем быстрей кончится
весь этот ужас”, — “обнадеживает” он весной 1915 года скрипачку, при
ятельницу семьи Хаксли Джелли Д’Арани. А спустя два года, словно оду
мавшись, замечает нечто откровенно пацифистское: “...каждый день вой
ны доказывает, что продолжать ее — безумие и преступление”. Примерно
такая же “чехарда” происходит у писателя, когда он рассуждает о реализ
ме. “Реализм в искусстве и в литературе, во всем, кроме жизни, — вот мой
девиз!” — убежден Хаксли в бытность свою еще студентом Оксфорда. Од
нако увлечение реализмом, как и патриотизмом, продолжается недолго.
“Следует избавиться от реализма в отношении времени и места дейст
вия”, — заметит он чуть позже, размышляя об искусстве драматурга. А
еще спустя полгода отвернется от реализма, и не только в литературе, но и
в жизни, окончательно. “Жизнь слишком коротка, чтобы предаваться ре
альности”, — пишет он в сентябре 1921 года американскому издателю
журнала “Смарт Сет”, журналисту и юмористу Генри Луису Менкену. Свой
ственны Хаксли и противоречия психологические. Человек публичный, об
щительный, он не раз повторяет — лишний раз доказывая, как плохо мы
себя знаем, — что он — “личность... не общественная”, в январе же 1930
года пишет Флоре Струсс: “Одиночество — единственный абсолютный и
неоспоримый факт... не имеет смысла никому ничего говорить”.
И это пишет человек, любопытство которого к жизни во всех ее прояв
лениях не имеет границ. Чем только молодой Хаксли не увлекается! От все
возможных “измов” (французского символизма и дадаизма, итальянского
футуризма) до Дягилевского балета и творчества ныне подзабытого фран
цузского художника Адольфо Монтичелли. От пацифизма и психоанализа до
фашистской архитектуры и сталинских пятилеток. От путешествий по экзо
тическим странам (Индия, Центральная Америка) до “немецкого спектакля”,
как он однажды назвал нацистский режим. Увлекается не только “чем”, но и
“кем”: Хаксли всегда, с детства отличал жадный интерес к людям. Среди его
друзей, собеседников, корреспондентов такие яркие личности, как Дэвид

[ 175 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Герберт Лоуренс, которого Хаксли высоко ценил, жалел и с которым близко
сошелся. Поль Валери, с которым он вел оживленную переписку, причем по
французски. Томас Стернз Элиот, “всегда бледный и изможденный”, Нико
лай Гумилев. Английские прозаики “старой школы” Арнольд Беннетт и Гер
берт Уэллс — антиутопия “О дивный новый мир” задумана как полемика с
утопией Уэллса. А еще — философ Бертран Расселл, который, в отличие от
Хаксли, верит в “светлое будущее человечества” и с которым Хаксли посто
янно полемизирует. Стравинский, Чарли Чаплин и бежавшие из Германии
после 1933 года братья Манны, Фейхтвангер, Арнольд Цвейг. Подобный раз
мах увлечений и интересов Хаксли за собой знает и объясняет молодостью
(“Когда ты молод, — пишет он Джелли Д’Арани в октябре 1915 года, — твои
убеждения и интересы непрестанно и хаотично меняются”), однако общи
тельность, интерес к жизни не утрачен им и с возрастом.
Необъятен и круг его чтения; книги, которые он читает или просматри
вает, тоже “непрестанно и хаотично меняются”. Макиавелли, Данте и Гомер
соседствуют со “Знаменитыми викторианцами” Литтона Стрэчи, “Письма
темных людей” — с “Жизнью Иисуса” Ренана (про которого Хаксли заметил,
что Христос у него “смесь кокотки, младенца и клубничного мороженого”).
Стихи Лоуренса — с “Дневником соблазнителя” Кьеркегора, Витген
штейн — с “Лаоцзы”, жизнеописания Альфьери и Казановы — с психиат
рическими исследованиями Эрнста Кречмера, пьесами Жана Кокто и рома
нами и рассказами Кафки, которого Хаксли ставил выше самого Томаса
Манна. “Мне бы хотелось продолжать учиться вечно, — написал он в одном
письме. — Я жажду знаний — как теоретических, так и практических”.
Теоретических, заметим от себя, — в первую очередь: письма Хаксли —
компендиум многочисленных теорий и гипотез, от искусства до психологии и
политики. Есть теории яркие, оригинальные: “Эстетство — опасная вещь; не
думаю, что человек, живущий чувствами, находится в безопасности; чувства
почти неизбежно приведут к распаду личности, размыванию характера”.
Хаксли, к слову, и сам живет скорее мыслью, чем чувством. Интеллектуальное
переживание для него важнее эстетического, и уж тем более эстетского: “Я
могу читать только тех поэтов, — пишет он отцу 29 апреля 1924 года, — ко
му есть что сказать, а не тех, кто создает красивую пустоту в пустом простран
стве”. Бывают теории внятные, хотя и не слишком оригинальные: “В хорошем
руководителе государства должно быть чтото от шарлатана и актера”. Или:
“Народ смотрит на происходящее (в фашистской Италии) с какойто фатали
стической покорностью, а впрочем, в послевоенном мире все народы, не
только итальянцы, покорно подчиняются глупым и лживым правительствам,
всякому, на чьей стороне сила”. А есть идеи, наблюдения довольно спорные,
а порой и вздорные. “Все молодые страны, — пишет он брату в октябре 1915
года, — заболевают декадентским недугом и страдают от него гораздо силь
нее, чем старые”. Можно подумать, что “старые страны” (согласно классифи
кации Хаксли, — Англия, Франция, в отличие от Германии и Америки) не
страдали на рубеже веков “декадентским недугом”. “Ради архитектуры надо
ехать в Рим, ради живописи — в Венецию”, — безапелляционно заявляет
Хаксли отцу, отказывая в памятниках старины Флоренции — готике он пред

[176]

“Я к вам пишу…”

ИЛ 11/2019

почитает барокко. Картины Веласкеса почемуто (почему — не объясняется)
кажутся ему “незаконченными”, “в них словно бы чегото не хватает”. Чего
же? Случается, этот в высшей степени самостоятельный, оригинальный мыс
литель становится легкой жертвой самых расхожих и нелепых предрассуд
ков. В кинематографе, уверяет он своего друга, поэта Роберта Николса, “за
правляют евреи с деньгами” и “зубастые сучки с вьющимися волосами”. В
театре — “сплошные проходимцы, болваны, нарциссы и себялюбцы всех
мастей”. Сам Хаксли, как мы видим по письмам, читает бесконечно много —
тем более парадоксален для такого, как он, книгочея следующий вывод:
“Очень скоро чтение становится потворством собственным вкусам, грехом
рассудка, столь же прискорбным, как и любая дурная привычка” (Джулиану
Хаксли, 12 ноября 1918 года). В другом месте Хаксли идет еще дальше: “Чте
ние — занятие, в отличие от сочинительства, низкое”.
Эти и многие другие идеи, теории, гипотезы — нередко, как сказали бы
сегодня, провокативные — Хаксли выставляет в письмах на суд своих коррес
пондентов, словно бы испытывает на прочность эти идеи (и корреспонден
тов); его письма, таким образом, — это своеобразная дискуссионная трибуна.
Одновременно с этим он, человек энциклопедической образованности, про
свещает тех, с кем переписывается. Делится с ними своими вкусами и пред
почтениями. Дает менее опытным авторам уроки литературного мастерства.
“Вашему стилю, — пишет он Роберту Николсу 2 июля 1923 года, — не хвата
ет сдержанности. Чем больше у Вас будет сдержанности, тем значительнее бу
дет воздействие написанного”. Случается, растолковывает смысл своих про
изведений, объясняет, например, отцу, которому не понравился “Шутовской
хоровод”, в чем состоит новаторский характер романабеседы в его исполне
нии: “С художественной точки зрения ‘Шутовской хоровод’ отличается опре
деленной новизной, ведь в этом произведении категории — трагическое, ко
мическое, фантастическое, реалистическое, — по традиции существующие
порознь, отдельно друг от друга, объединены в некую общность...”
Вот и письма Хаксли за первые сорок лет его жизни также могут быть объ
единены в некую общность. Мы говорили, что писатель, человек увлекающий
ся, противоречивый, часто и легко меняет свои взгляды. Но один “взгляд” ос
тается неизменным — и это свободомыслие; не свобода действия “с
многоточием после этих слов” — а именно свобода мысли. “В нашей жиз
ни, — замечает он не однажды, — нет ничего важнее, чем свобода мыслить”.
Эта свобода — вероятно, главная, отличительная черта эпистолярного насле
дия Олдоса Хаксли, да и всего его творчества, художественного и научного.
Последнее письмо в этой подборке, адресованное мачехе Хаксли Роза
линд, где писатель растолковывает жене покойного отца смысл и историю
создания “Слепого в Газе”, датируется ноябрем 1936 года, а всего спустя
полгода, в апреле 1937го, Хаксли с женой и сыном навсегда уезжает из
Европы в Америку. Жить и писать, в том числе и письма, ему предстоит еще
более четверти века, однако “американский” Хаксли мало похож на Хакс
ли “европейского”. Большинство его поздних книг, таких, как “Будущее
прошедшего”, “Мескалин и другой мир”, “Литература и наука”, “Заметки о

евгенике”, “Знание и понимание”, “Вечная философия”, “Врата воспри
ятия”, ближе к науке, чем к литературе — во всяком случае к литературе
художественной. Отныне Хаксли — писателя и мыслителя и, соответствен
но, корреспондента интересуют в гораздо большей степени моральноэти
ческие, социологические и медицинские проблемы. Не художественная
литература, как в 2030ые годы, когда он писал, что “романная форма
предпочтительнее формы трактата, поскольку идея в своем художествен
ном выражении гораздо живее, чем та же идея, выраженная абстракт
но”, — а психология, биохимия, психиатрия, евгеника, физиология, темы
1
психоделические и визионерские . Трактат, в итоге, берет верх над рома
ном, хотя романы (не слишком, на наш взгляд, удачные) Хаксли, как из
вестно, продолжает писать и в Америке. Письма же Хаксли конца 30х —
начала 60х годов существенно меняются и по тону, и по содержанию. Это
портрет, но портрет не художника и не в молодые годы.

[ 177 ]
ИЛ 11/2019

Ищущему
1

Ищущему сей предмет да будет известно, что я, Олдос Лео'
нард Хаксли, проживал в этой комнатушке на протяжении
трех семестров. В общей же сложности вышеозначенный
ОЛХ прожил здесь целых четыре года. В школу он поступил
летом 1908 года. В весеннем семестре имел несчастье забо'
леть свинкой (от коей исцелился лишь в середине июня), и в
Лоуэр'Лардж им были спрятаны сокровища. Указания, как их
отыскать, — нижеследующие. Идите до восточного окна (оно
выходит на крокетную площадку). На подоконнике слева вы
обнаружите медную табличку. Поднимите ее — и под ней вы
найдете сокровища. И не вздумайте их потерять.

О. Л. Хаксли
1. В Годалминге, графство Суррей, находилась начальная школа, где
учился О. Хаксли и где, в школе для девочек, преподавала его мать Джу
лия Хаксли.

1. См.: Головачева И. В. Наука и литература. Археология научного знания
Олдоса Хаксли. — СПб, Факультет филологии и искусств СанктПетер
бургского государственного университета, 2008.

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Прайорз*Филд, Годалминг
15 июня 1908

Джервазу1 Хаксли
Итон*колледж2, Виндзор
Конец ноября 1908

[178]

Дорогой Джер,

ИЛ 11/2019

3
да, Гилпс действительно ведет себя прискорбно; подумать
только: так молод — и так распущен. Какой ужас: вместо “полу'
годия” ты говоришь “семестр”. Единственно правильное сло'
во — “полугодие”, никаких семестров. Бедный я бедный, уж
который месяц я на побегушках у старшеклассников — а ведь
я уже в пятом классе. Что ж, ничего не поделаешь, так начина'
ют все итонцы. Мой наставник — славный малый nomine4 Уи'
творт. Только что отгремело самое гнусное событие полуго'
дия — домашнее чтение: 800 строк Гомера и около 400 —
Вергилия. В понедельник День святого Андрея. Должны
приехать Джулиан и Трев. Оба дерут нос — да и я не отстаю.
Во фраке и белом галстуке смотрюсь шикарней некуда. Ну а
ты, надо полагать, предпочитаешь пижаму и котелок, верно?
“Мямля”5 пользуется сногсшибательным успехом, особенно
“Футбол” Эйтчисона — более идиотской рубрики, чем та, что
ведет этот прижимистый, трусливый чертенок, не придума'
ешь. А как у вас там с дедовщиной? Не сжег еще тосты своего
“деда”, не разбил две дюжины яиц и не вылил их вместе со
спитым чаем ему в ванну? Если честно, и я тоже нет. Пока что
высекли меня только дважды, один раз за то, что спрятал во
время общешкольного шмона письмо, а второй, так как забыл
в парте кусок сыру. Когда у вас кончается полугодие? У нас —
23 декабря, представляешь? Страшное дело! Гнусно (sic) и
премерзко. Не могу передать, какой же Гилгуд негодяй! С каж'
дым днем лицо у него все больше походит на репу.

“Я к вам пишу…”

Твой любящий кузен Олдос
1. Джерваз Хаксли — двоюродный брат Олдоса Хаксли, его старших
братьев Джулиана и Трева и младшей сестры Маргарет. Джулиан Хаксли
(18871975) — биолог и философ.
2. Хаксли поступил в Итон в сентябре 1908 года, незадолго до смерти ма
тери (ноябрь).
3. Гилпс — Льюис Ивлин Гилгуд — ближайший друг Хаксли в Итоне и Окс
форде.
4. По имени (лат.).
5. Школьный журнал.

Леонарду Хаксли1
Дойчхаусштрассе, 28, Марбург2
16 июня 1912
Дорогой отец,

[ 179 ]

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

ИЛ 11/2019

пишу и дрожу от арктического холода, такова особенность
здешней погоды: было бы вполне тепло, если б не было так
холодно; ты знаешь, о чем я: светит солнце, но дует ветер. А
сегодня мы лишились даже солнца, ветер же заметно усилил'
ся. Жалею, что приобрел сезонный билет в купальню — о ку'
пании не может быть и речи. <...>
Читаем по'немецки баллады Шиллера и Харибдиса — в ос'
новном первого, у второго баллад маловато. Шиллер всегда мно'
гословен, что, впрочем, для изучения языка неплохо. Что до му'
зыки, мы только что покончили с траурным маршем Бетховена,
а перед этим — с одной из его сонат. В следующий раз возьмемся,
наверно, за прелюдию Шопена, кажется, ту, что в фа мажор, но
не уверен. Немцы называют эти прелюдии “Preludchen”, они во'
обще любят уменьшительно'ласкательные суффиксы; бетховен'
ские сонаты у них делятся на сонаты и сонатины.
Жители Марбурга уродуют город, как только могут: недавно
водрузили на одной из улиц мемориал, чудовищнее которого
лично мне видеть не приходилось. Жертвой мемориала стал
некто Розер3 — имя знакомое, но чем он прославился, не знаю
(может, путаю его с Сальватором Розой4?) Сделан памятник из
серого камня и очень похож на разрушенные замки из папье'ма'
ше в музеях нашей старой доброй Англии. Собираются также
возвести военный мемориал, хотя никому из воевавших он не
нужен, да и война давно кончилась. Споры вокруг мемориала
идут не первый месяц. Местный зодчий — ему, говорят, особенно
удаются скульптуры животных — предложил вылепить льва, та'
кого же, как на гербе земли Гессен, однако лев марбуржцев не уст'
раивает; они хотят пышущую яростью Германию рука об руку с
залитой кровью Викторией — или что'нибудь столь же напыщен'
ное и вульгарное. У немцев, как ни у кого, безумная страсть к ме'
мориалам. По всей стране торчат башни Бисмарка, их больше
двухсот, и это не считая памятников Бисмарку, перед которыми
постоянно разводят огромные костры. Хотят вдобавок насы'
пать на Рейне гору, а на горе возвести сразу несколько памятни'
ков железному канцлеру.
Что будет осенью, покрыто мраком неизвестности; все зави'
сит от того, что скажет Э. Кларк5. Одного глаза для работы, боюсь,
маловато; правый пока не лучше, зато в левом прогресс налицо.
Всем привет.
Твой любящий сын Олдос

[180]
ИЛ 11/2019

1. Леонард Хаксли — отец писателя; одно время — директор школы в
ПрайорзФилд. После смерти жены переехал в Лондон и вскоре снова же
нился.
2. Весну и начало лета 1912 года Хаксли проводит в Марбурге, где изуча
ет немецкий язык и музыку.
3. Хирург, работавший в Марбургском университете.
4. Сальватор Роза (1615—1673) — итальянский художник.
5. Эрнест Кларк — лондонский окулист; осенью 1910 года у Хаксли про
изошла отслойка сетчатки, он вынужден был на время покинуть Итон.
Зрение стало постепенно возвращаться только после операции. Осенью
1912 г. Олдос должен был поступать в Оксфорд.

Леонарду Хаксли
Вилла Б. (Ла Тронш)1
9 июля 1913

“Я к вам пишу…”

Дорогой отец,
только что получил твое письмо, за что большое спасибо. Де'
нежный перевод еще не пришел, но ведь придет, да и особой
нужды пока нет.
Твое письмо принесли, как раз когда я переводил Бенсона2
на французский. Находить подходящие слова и обороты ужас'
но трудно, к тому же словарь у меня размером 20 на 30 мм; впро'
чем, и в нем я уже обнаружил пять слов, которых раньше не
знал, причем одно на поверку оказалось совершенно неверным.
Так что без словаря можно легко обойтись. Читаю одновремен'
но несколько книг, позаимствованных у abbе3: пьесы Мюссе,
книгу Тэна4 о Лафонтене — ужасно интересно, и вдобавок “Окс'
фордскую антологию французской поэзии”. Здешний народ го'
раздо симпатичнее, чем я думал. Есть здесь один парень, фран'
цуз, немного старше меня, принадлежит, как выяснилось, к
ancienne noblesse5, живет в окружении целого сонма немысли'
мо аристократических родственников. Насколько могу судить,
он бездельничает (для него существуют лишь две профессии —
армия и церковь), целыми днями ничего не делает, только язы'
ком болтает. Он, разумеется, роялист и — хотя графу это совер'
шенно не обязательно — безупречно танцует танго и уан'степ; а
уж в вальсе ему и вовсе нет равных.
Вчера у нас был потрясающий вечер: граф танцевал все
подряд, а пожилая, дородная немка спела несколько песен и
пришла в такое возбуждение (temperamentsvoll), что вынуж'
дена была остановиться посередине — и слава Богу, иначе бы
на нас наверняка рухнул потолок. <...>
Сегодня накрапывает дождь, и поднялся ветер. Пыль ле'
тит в глаза, и в город на урок ехать не хочется. Тем более что

на занятиях от меня ждут выступления на тему: “Англия как
военная и морская держава” — целую пятнадцатиминутную
речь. Дело непростое, но для французского полезно.

Твой любящий сын Олдос

[ 181 ]
ИЛ 11/2019

1. Июльавгуст 1913 года Хаксли вместе с Льюисом Гилгудом проводит во
Франции под Греноблем в городке Ла Тронш; спустя два месяца, в октяб
ре, он поступит в Оксфорд, где будет учиться в Бэллиолколледже.
2. Эдвард Фредерик Бенсон (1867—1940) плодовитый английский проза
ик; юморист.
3. Аббат (фр.).
4. Ипполит Тэн (1828—1893) — французский философ, социолог, исто
рик.
5. Потомственная аристократия (фр.).

Леонарду Хаксли
Вилла Б. (Ла Тронш)
30 июля 1913
Дорогой отец,

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

1

спасибо за поздравление : три письма в один день! От тебя, от
Трева и мисс Эллы, а спустя два дня — еще и от тети Этель. Жа'
ра наступила неожиданно. Вчера было невыносимо, да и сего'
дня с утра примерно то же самое, пока в середине дня не гря'
нул гром и не пошел дождь. Сегодня попытались совершить
длинную прогулку в горы. Двинулись было в направлении Сен'
Эйнара, но сбились с пути и вышли к форту почти на самой
вершине. Место странное, когда'то здесь стоял возведенный
над пропастью монастырь. Какие'то таинственные лазы и рас'
щелины; к сожалению, заходить внутрь без разрешения нель'
зя. Кругом скалы, вздымающиеся, точно стены домов, и, что'
бы обойти форт, продираться надо через лес, гуще которого я
еще не видал. Тут и дуб, и орешник, и клен, и дикая вишня, и,
на прогалине, одна'две сосны. Если войти в эту чащу, выйдешь
в одних лохмотьях. Именно это каждый год происходит с дю'
жиной немцев: они хотят забраться на холм под названием
Шлем Нерона. За ними потом приходится посылать целый ба'
тальон pompiers и chasseurs2. Находят их посреди густого кус'
тарника голыми и исцарапанными в кровь, взгромоздившими'
ся на какую'нибудь немыслимую скалу. Почему'то в эту
непроходимую чащу забираются и пропадают без следа имен'
но немцы; из'за своей немыслимой самоуверенности и упрям'
ства ходят туда, куда их предупреждают не ходить. <...>

[182]
ИЛ 11/2019

А гроза меж тем продолжается: град, ливень в сопровож'
дении пушечных залпов грома.
Да, чуть не забыл, мне здесь не хватает рубашек, попроси,
пожалуйста, Сару прислать парочку: когда я уезжал, они были в
стирке. Да и географические карты Трева мне бы не помешали.
Всем привет, Олдос
1
2

Олдос Хаксли родился 26 июля.
Пожарных и охотников (фр.).

Леонарду Хаксли
Бэллиол
Воскресенье, 12 октября 1913

“Я к вам пишу…”

Дорогой отец,
вот я и у себя в университетской келье. Спереди чудесный
вид на Бэллиолскую часовню, сзади — голубое небо, голубее
не придумаешь.
После трудов праведных встречаюсь с Р. Дж. Тидди, моим
тьютором. Буду, видимо, ходить на лекции сэра Уолтера Рали
и, может статься, еще на какие'то другие — собственно лите'
ратурные. Завтра встречаюсь с еще одним преподавателем —
он будет отвечать за англосаксонскую часть моего образова'
ния. Чосером буду, в основном, заниматься под руководством
самого Тидди, до следующей среды мне предстоит изучить
три четверти необъятного чосерового наследия. Буду также
ходить на занятия Рали по семнадцатому веку, там придется
писать эссе. Тэлбот дважды в неделю преподает мне логику,
хочет, чтобы я читал Платона — “Апологию” и “Менона”1.
Нас с Джером2 перепутали уже раз двадцать. Джерваз от'
казывается от приглашения на бал, а думают, что отказался я.
Обращаются к Джервазу, когда говорят со мной, и наоборот.
Будем надеяться, что со временем научатся нас различать.
Среди первокурсников немало смуглых и черноволосых,
да и выходцев из Нового света хватает.
Был на днях на музыкальном вечере у Прайсов. Оливер,
Элис Прайс и Эрнест Уокер сыграли сочинение Брамса для
кларнета (кларнет заменяла скрипка), а также Шумана в ре
минор. Брамс очень хорош, пожалуй, правда, немного печа'
лен, а вот Шуман выше всяких похвал.
Что стряслось с Тревом3?! Привет Розалинд и Маргарет4.
Твой любящий сын Олдос

1. “Менон” — диалог Платона, посвящен фессалийскому полководцу Ме
нону, убитому в сражении при Кунаксе.
2. Джерваз и Олдос поступили в Оксфорд одновременно — в октябре
1913 года.
3. Страдавший тяжелой депрессией Трев Хаксли был помещен в психиат
рическую клинику “Хермитедж” в Рейгейте, где 23 августа 1914 года по
кончил с собой.
4. Маргарет — младшая сестра Олдоса; родилась в 1900 г. Розалинд Брус
Хаксли — мачеха Джулиана, Трева, Олдоса и Маргарет. После смерти
Джулии Леонард женился на Розалинд в 1912 г.

[ 183 ]
ИЛ 11/2019

Леонарду Хаксли
Оксфорд, февраль 1914
большое спасибо за карманные деньги. Ты прав, в наших с то'
бой эпистолярных связях наметилось некоторое бездейст'
вие. Дела идут лучше некуда, единственная ложка дегтя — со'
временная литература: дьявольски глупый экзамен,
истоптанный рыдающими от скуки студентами.
Во славу студенчества молится весь город. В церкви Свя'
той Марии оксфордский епископ читает проповеди дважды
за вечер. Слушают его, разумеется, лишь те, чьи души уже
спасены, зубоскалы же предпочитают точить свои вставные
зубы, сидя у камелька в тиши и покое.
На днях видел в Линемской школе совершенно неподра'
жаемую постановку “Макбета”. Получился издевательский
фарс — боюсь, не совсем то, что задумал старина Шекс'все'на'
пир. Поединки вышли на зависть. Ничего более реалистич'
ного мне видеть не приходилось: в ход шли молотки и камин'
ные щипцы, мечи крошились десятками, головы лицедеев
трещали под меткими ударами, в зале стоял истошный крик.
Каждый поддерживал своего фаворита, и даже когда судьба
от Макбета окончательно отвернулась, каждое его появле'
ние на сцене сопровождалось громом аплодисментов и вос'
торженных выкриков.
По городу курсируют неподражаемые автобусы — не то
что эти допотопные трамваи. Автобусы на все вкусы: конку'
рирующие компании, частные и муниципальные — веселей
некуда. Будет, однако, обидно, если они снесут Башню Магда'
лины. А впрочем, не останавливаться же прогрессу ради со'
хранения сего хрупкого строения.

Всем привет, Олдос

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Дорогой отец,

Льюису Гилгуду
Уэстборн*сквер, 27
Лето 1914

[184]
ИЛ 11/2019

Рад, что ты умерщвляешь свою плоть на солнце Люцерна —
но что такое ваша швейцарская жара по сравнению с тем, что
творится у нас! “Страх и ужас, стыд и страх, берегись, отваж'
ный старый воин” и т. д. <...>
О чем еще писать? Слишком жарко, слишком поздно, слиш'
ком все надоело, Бог слишком плох, жизнь слишком хороша,
все в жизни слишком сложно и идет куда'то не туда... А значит,
философия невоздержанности — единственно правильная,
ведь весь мир постоянно пребывает в состоянии неумеренно'
сти, избыточности. Следует действовать в гармонии с приро'
дой, переступать границы — вот только денег для этого не хва'
тает, в этом все дело. Были б деньги, какое прекрасное будущее
открылось бы перед нами... Мы бы много курили, еще больше
пили, еще больше думали; мы бы сколько угодно дрались,
сколько угодно шлялись, сколько угодно болтали языком.
Засим в постель1.
1. Цитата из дневников чиновника британского морского ведомства Сэ
мюэля Пипса (1633—1703).

Джулиану Хаксли
Бэллиол*колледж
Оскфорд
1 февраля 1915

“Я к вам пишу…”

Мой дорогой Джулиан,
посылаю тебе мое Гластонберское сочинение1, посмотри...
это мой реалистический эксперимент, ныне я в реализм ве'
рю безгранично.
Реализм в искусстве и литературе, во всем, кроме жиз'
ни, — вот мой девиз, он представляется мне nec plus ultra2 че'
ловеческой мудрости. А вот еще одно произведение, я сочи'
нил его, когда сегодня утром сидел в ванне, оно стоит сотни
Ньюдигейтов по причине его первозданной пасторальной
простоты:
Lorsque tu seras toute а moi
Nous viverons en reine et roi:
Nous mangerons de beaux asperges,

Nous buverons le lait des vierges.
Notre lit sera aussi grand
Que ce du bon roi de Basan,
Ou, chaque nuit, et tous les jours,
3
Nous gosterons nos doux amours .

[ 185 ]
ИЛ 11/2019

1. В 1915 году Хаксли пишет стихотворение о Гластонбери в духе Байро
на, за которое рассчитывал получить (но не получил) Ньюдигейтскую
оксфордскую поэтическую премию.
2. Высшей степенью (лат.)
3. Когда ты будешь всецело принадлежать мне,
Мы заживем, как король и королева:
Мы будем питаться чудесной спаржей,
Мы будем пить молоко девственниц.
Наша постель будет такой же большой,
Как у доброго короля Басана,
И в ней каждую ночь и все дни
Мы будем предаваться нашей нежной любви (фр.).
В 1915 г. Хаксли изучает французскую поэзию и пишет стихи в подража
ние Малларме.
4. Джек Халдейн — друг Хаксли, биолог, сын Джона Скотта Халдейна, в
чьем оксфордском доме Олдос часто бывал.
5. В 1912—1913 году Джулиан Хаксли преподает зоологию в университете
Райса (Хьюстон, штат Техас).
6. Соблаговолите принять мои самые искренние пожелания (фр.).

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Как же бледен Марло в сравнении с этими строками! <...>
Значительное число моих знакомых, в том числе Джерваз
и Джек Халдейн4, находятся на фронте; остальные, скорее
всего, присоединятся к ним весной. Хочется надеяться, что
война к сентябрю кончится, и те, кто останется в живых, вер'
нутся в Оксфорд к началу осеннего триместра. Но поскольку
я'то думаю, что война будет тридцатилетней, такое развитие
событий маловероятно. Споры о том, кто начал это безумие,
ничего не стоят. Нет, разумеется, никаких сомнений — нем'
цы безбожно лгут. И все же пусть истину устанавливают исто'
рики 2000 года, наше же дело — раздавить гадину. <...>
Что ж, когда Оксфорд и Лондон будут стерты немецкими
бомбами с лица земли, я переберусь в Америку и явлюсь в
твой университет в качестве профессора акушерства или ко'
го'нибудь еще в этом же роде5. Пока же веду тихую жизнь анг'
лосаксонского студиоза, затерявшегося в толпе отвратных
юных особ женского пола.
Veuiller agrеer mes tendresses les plus aiguеs6.
ОЛХ

Леонарду Хаксли
Оксфорд, 5 февраля 1915
Дорогой отец,

[186]
ИЛ 11/2019

1
большое спасибо за письмо, извини за laches с моей стороны.
Меня постиг тяжкий удар, я овдовел, меня покинул мой
тьютор, он отправляется служить королю и отечеству в Нот'
тингем в территориальную армию. Вследствие чего меня пе'
редают некоему неведомому Перси Симпсону, который жи'
вет бог знает где: Иффли'роуд, 155; сегодня вечером мне
надлежит к нему явиться. Какая же тоска! <...>
В свободное время много читаю французов, главным об'
разом стихи — они куда интереснее, чем кажется на первый
взгляд. Самые любопытные — современные поэты, такие, как
Малларме. Этот символист никогда не говорит то, что дума'
ет, синтаксис у него причудливей некуда, к тому же обходит'
ся он без знаков препинания — ставит только точки. В подоб'
ных обстоятельствах чужеземцу не стыдно уйти с поля боя
побежденным — тем более что даже сами французы понима'
ют далеко не всё. Надеюсь, настанет день, когда я настолько
офранцузюсь, что сумею отдать должное Гюго, — впрочем,
очень сомневаюсь, что это когда'нибудь произойдет.

Твой любящий сын Олдос
1. Проволочку (фр.).

Леонарду Хаксли

Оксфорд, воскресенье
21 (?) февраля 1915

“Я к вам пишу…”

Дорогой отец,
большое спасибо за письмо. Ячмень начал рассасываться по
собственной инициативе, когда мне впрыснули 500 000 000
стафилококков; эта доза и спустя какое'то время еще одна
предотвратят его появление; вся беда в том, что теперь яч'
мень перекинулся на здоровый глаз, и видеть им я стал хуже.
На днях побывал на чудесном концерте: на женском музы'
кальном вечере слушал квинтет в фа мажор Брамса. Велико'
лепно, и с каждым разом восхищаешься этой музыкой все
больше и больше.
С моим новым тьютором занимаемся старыми пьесами.
Он — один из лучших в мире специалистов по елизаветинско'

му театру, который, надо признать, в целом довольно скучен.
Панегирики таких критиков, как Джон Аддингтон Саймондз
и Суинберн1, выглядят довольно нелепо, ведь ни один здра'
вомыслящий критик не станет отрицать, что, за исключени'
ем лучших пьес Шекспира, вся елизаветинская трагедия —
сплошная мелодрама. Все критики обращают внимание на
отдельные сцены, которые и в самом деле на удивление хоро'
ши, но произведение в целом от них не выигрывает. <...>

[ 187 ]
ИЛ 11/2019

1. Джон Аддингтон Саймондз (1840—1893) — английский поэт, перево
дчик, критик и искусствовед; Алджернон Чарльз Суинберн (1837—
1909) — английский поэт, драматург, прозаик и критик.

Джелли Д’Aрани1

<...> Сегодня у нас настоящая весна. Солнце, синее небо, по'
ют птицы; сердце радуется после всех этих черных недель с
дождем и грязью. Но как же тяжело от мысли, что большин'
ство людей ждут от весны еще более кровопролитных боев,
чем раньше. А впрочем, чем кровопролитнее сражения, тем
быстрей кончится весь этот ужас.
Не думаю, что после этой войны будут продолжать писать
мрачные книги, Ибсен, Голсуорси и прочие бездари окончатель'
но выйдут из моды. Мы снова начнем сочинять веселые книги,
как это произошло в девятнадцатом веке после наполеоновских
войн, — чтобы справиться с ужасом реальной жизни. Мрачные,
безысходные книги появляются после долгого мира, когда люди
свыклись с благополучной жизнью. И тут кто'то вдруг замечает,
что жизнь на самом деле штука довольно мрачная, и пишет об
этом в своей книге. И тогда весь средний класс, который поня'
тия не имеет, что жизнь не всегда сулит одну только радость, чи'
тает эту книгу и говорит, что автор — гений. А все глупые мужчи'
ны и женщины говорят, что другой литературы и быть не
может — просто потому, что никогда не видели в жизни ничего
зловещего, и мрачная книга для них — приятная неожиданность.
Но война положит этому конец: люди на собственном опыте убе'
дятся, что жизнь не раз поворачивается к ним своей теневой сто'
роной, и тогда, чтобы увидеть светлую сторону, они обратятся к
литературе, вселяющей оптимизм. Уверен, нас ждут большие пе'
ремены.

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Черуэлл, Оксфорд
Четверг (ранняя весна 1915)

[188]

Какое же получилось длинное, глупое письмо, проповедь,
да и только!
Прощай, дорогая Джелли,
всегда твой Олдос.

ИЛ 11/2019

P. S. Как там танцы? Так бы хотелось посмотреть, как ты тан'
цуешь. Уверен, делаешь ты это бесподобно!
1. Джелли Д’Aрани — скрипачка, приятельница семьи Хаксли.

Франсес Петерсен1
Уэстборн*сквер
Сентябрь 1915
Моя дорогая Франсес,
вышел неплохой роман о войне Абеля Эрмана. Прочел на не'
го очень хорошую рецензию в “Литературном приложении к
‘Таймс’”, пошел и купил его. Думаю, Вам понравится; он не
столь прихотлив, как “Mort de Quelqu’un”2. Прочел еще одну
книгу этого писателя — “Les Transatlantiques”3, невероятно
смешно... про американцев в Париже. Больше всего мне нра'
вятся в этой книге сцены, где действуют все члены семьи од'
новременно... и особенно ребенок с трагической судьбой.
Идет дождь, дни становятся короче, все очень похоже на
сцену из Метерлинка.

“Я к вам пишу…”

ПЕРВЫЙ ПАРАЛИТИК. Ох, ох. Идет дождь, как же сыро.
ВТОРОЙ ПАРАЛИТИК. Да, ужасно сыро. И свет не го'
рит. Тягостно. Невероятно тягостно.
ТРЕТИЙ ПАРАЛИТИК. Вы забыли, я ведь еще и слеп. Я
не вижу, как сумрачно. Но до меня доносится какой'то шум.
Да, я что'то слышу. Это цеппелин. Сейчас обязательно что'то
произойдет.
ВСЕ ТРИ ПАРАЛИТИКА (хором). Ох, ох. Мы не можем
сдвинуться с места. Как же нам тягостно. Как же досадно. Мы
возмущены. О да, мы возмущены до глубины души.
Четвертый паралитик вдобавок слепой и глухонемой. Он со'
вершенно счастлив. Свет медленно гаснет. Дни становятся
короче. Дождь монотонно стучит по крыше. В конечном сче'
те ничего не произошло.
Au revoir, ОЛХ

1. Франсес Петерсен — приятельница Хаксли, внучка смотрителя Уэдем
колледжа; училась в Оксфорде с 1915 по 1918 г.
2. “Смерть коекого” (фр.). Роман французского писателя Жюля Ромена
(1885—1972).
3. Здесь: “Через Атлантику” (фр.), роман Абеля Эрмана (1862—1950),
вышел в 1897 г.

[ 189 ]
ИЛ 11/2019

Джулиану Хаксли

<...> Надеюсь, ты наслышан о смехотворных речах, что доно'
сятся до нас из страны бошей. Больше всего мне пришлось по
душе замечание Лассона, берлинского философа, сказавшего:
“Мы и морально, и интеллектуально превосходим всех людей
на земле. Мы несравненны”. Какие высоты духа! Разлагающие'
ся Англия, Франция и Россия трепещут. А между тем достаточ'
но послушать Стравинского и Римского'Корсакова, а потом —
Штрауса и Регера1, чтобы решить, какая страна разлагается, а
какие полны жизни. Очень может быть, Штраус и его музыка —
самый типичный пример современного германизма. Бруталь'
ное и сентиментальное идет в германизме рука об руку; сумбур'
ная чувственность, шум и ожесточенность исключительно ради
чувственности, шума и ожесточенности. <...> Немцы остались в
девяностых, Уайльд — их любимый английский автор. Бруталь'
но'сентиментальные, в искусстве они близки по духу Ропсу и
Луи Леграну2; с художественной точки зрения они — смесь ма'
кабра, зверства, гигантомании и лукавой непристойности. <...>
В их творчестве преобладают вульгарность и слепая мощь. Не
из'за этого ли поклонения зверской, грубой силе некоторые
женщины выходят замуж за негров и профессиональных боксе'
ров? Достаточно одного взгляда на картины мюнхенских живо'
писцев: бычьи шеи, тупые, одутловатые лица, окостеневшие об'
наженные тела болотного цвета. А чего стоит их новый
лейпцигский мемориал? Громадный, разлапистый, с мощными
приземистыми колоннами и колоссальным барельефом внут'
ри — издали он похож на припавшую к земле жабу. Что'то вроде
утратившего ценность древнеегипетского искусства, где упор
делается исключительно на непреклонности и величии. Срав'
ните такое искусство со славянской музыкой и живописью: они
искрятся жизнью и силой, и не грубой, автоматической силой
бошей, а силой изящной и витальной. <...>
Не станем, однако, отрицать: и в нас есть немало от бо'
шей. Это и музыка Элгара, и картины Лейтона и Тадемы3, а в
литературе — пережитки уайльдовских девяностых годов. И

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Бэллиол*колледж, Оксфорд
Октябрь 1915

[190]
ИЛ 11/2019

все же, по'моему, наше искусство более жизнеспособно, в нем
больше витального, чем германского. Бош сравним с амери'
канцем; и тот и другой страдают от душевной незрелости;
они крикливы, распущены и в то же время нездоровы. В этом
отношении Америка — о чем я не раз слышал от путешест'
вующих по этой стране — и Германия во многом схожи. Эти
молодые, развивающиеся страны преисполнены гордыни,
они мучаются болезнью роста, чудовищной folie de
grandeur4; обе дерут нос — и при этом сгнили и протухли. Все
молодые страны заболевают этим декадентским недугом и
страдают от него гораздо сильнее, чем старые. Вместе с тем
американцы исцеляются от этого недуга быстрее, чем боши.
Ну да бог с ними, большинства из них скоро не будет на
этом свете, а оставшиеся в живых будут пытаться поставить
на ноги свою гибнущую страну.
Но ведь к этому времени никого из наших друзей тоже не
останется. Тяжкая, невосполнимая утрата. <...>
1. Рихард Штраус (1864—1949) — немецкий композитор и дирижер; Макс
Регер (1873—1916) — немецкий композитор, пианист, органист, дирижер.
2. Фелисьен Ропс (1833—1898) — бельгийский живописец и график мис
тикоэротического направления; Луи Огюст Матье Легран (1863—1951)
французский художникпостимпрессионист.
3. Эдвард Элгар (1857—1934) — английский композитор. Фредерик Лей
тон (1866—1896) — английский художник; Лоренс АльмаТадема (1836—
1912) — английский художник голландского происхождения; автор кар
тин на исторические сюжеты.
4. Манией величия (фр.).

Джелли Д’Aрани
Бэллиол*колледж, Оксфорд
Октябрь 1915

“Я к вам пишу…”

Моя дорогая Джелли,
спасибо за Ваше письмо. Рад, что Вы наконец'то получили
“Rire”1. Уверен, эссе Вам понравится, особенно хорош пас'
саж об искусстве — Бергсон не только пишет очень хорошо,
но и очень, по'моему, здраво. <...>
В Бэллиол я вернулся только что после года отсутствия.
Как же мне здесь хорошо! Хорошо, но и грустно: все ведь на'
поминает об отсутствующих друзьях. Эти нескончаемые спи'
ски погибших за последние недели совершенно ужасны —
столько знакомых имен. Война с каждым днем все больше и
больше убеждает меня: любовь, дружба, что бы там ни вкла'
дывали в эти понятия, — единственная реальность. Когда ты
молод, когда твои убеждения непрестанно и хаотично меня'

ются, нет ничего более стабильного и надежного, чем эта ре'
альность. Это, иначе говоря, — высшая истина. Вы были не'
знакомы с моей матерью, а жаль — она была замечательной
женщиной, Трев был очень на нее похож. Недавно я перечи'
тывал письмо, которое она мне написала перед самой смер'
тью. Кончалось письмо словами: “Не осуждай других, люби
их”. Сейчас я вижу, сколь мудрым был ее совет. Ведь этим со'
ветом она давала мне понять, каким самодовольным себя'
любцем я был, — в ее словах целая философия жизни.
Мне немного стыдно за глупые стишки, которые Вам по'
сылаю2. Сейчас пишу поэму, пришлю, когда закончу.
До свидания, дорогая Джелли.
Олдос

[ 191 ]
ИЛ 11/2019

1. “Смех” — эссе французского философа Анри Бергсона (1859—1941),
полное название — “Смех. Эссе о значении комического” (1900).
2. Хаксли вложил в письмо свое стихотворение “Август 1915. Старый
дом”, оно войдет в первый поэтический сборник писателя “Горящее ко
лесо” (1916).

Леонарду Хаксли
Бэллиол*колледж, Оксфорд
Ноябрь 1915
жизнь, невзирая на беспросветность оксфордского ноября,
бьет ключом. В своем неустанном желании делать дело люди
совершенно неугомонны, качество сделанного они компен'
сируют количеством, отчего всегда есть чем заняться и о чем
поговорить.
Не понимаю, зачем было запрещать “Радугу” Лоуренса1.
Почему'то всегда достается серьезным книгам — уж лучше за'
претили бы мисс Элинор Глин2. В любом случае, запрещать
книги — глупость, особенно если книга так скучна, что никто
не станет ее читать без особого повода. Я слышал, “Радугу”
будут издавать частным образом и распространять по под'
писке. По'моему, Мэттьюэн совершенно напрасно перемани'
вает Лоуренса у Мартина Секера — тем более когда речь идет
о такой книге, как эта3. <...>

1. Роман Дэвида Герберта Лоуренса (1885—1930) “Радуга” (1915) был при
знан непристойным и арестован полицией.
2. Элинор Грин (урожденная Сазерленд; 1864—1943) — британская
писательница и сценарист, автор эротических романов.

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Дорогой отец,

3. Мэттьюэн — английский издатель; издательство основано в 1889 г. В
действительности, “Радуга” — не первый, а третий роман Лоуренса, и вы
шел он не у Мартина Секера (1882—1978), выпустившего не одну книгу
писателя, а в лондонском издательстве “Дакуорт и компания”.

[192]
ИЛ 11/2019

Джулиану Хаксли
Лондон, декабрь 1915

“Я к вам пишу…”

Мой дорогой Джулиан,
последний раз я, кажется, писал тебе несколько месяцев на'
зад и ответа, если не ошибаюсь, не получил. Обида, конечно
же, будет забыта и прощена — но лишь в том случае, если ты
подпишешься на “Палатин”1 (стоимость шести выпусков — 3
шиллинга 6 пенсов). Для техасцев журнал явится символом
трансатлантической Kultur2, и если даже они не поддержат
всем сердцем и кошельком то великое и благородное дело,
коему служит “Палатин”, тебя в любом случае я призываю на
журнал подписаться и возражений не принимаю. <...>
Что бы ты сказал, если б в следующем году — если будет на то
Божья воля и хорошая погода — я посетил твое заморское жи'
лье? Тем более что один хороший человек, некий Дэвид Герберт
Лоуренс, прозаик, поэт и гений, собирается во Флориду3. Его по'
следний роман “Радуга” был, к несчастью, сожжен радетелями
нравственности за непристойность, а мировой судья, который
роман не читал, счел, что книга подрывает устои Отечества, До'
машнего очага и Гражданского долга... Так вот, сей хороший —
лучше многих — человек предлагает, каким бы странным это
предложение ни показалось, отправиться в пустыни Флориды
вместе с ним, с неким армянином, некоей немецкой женой и,
что весьма примечательно, с некоей юной дамой по имени До'
роти Бретт4. Цель путешествия — создание в Америке чего'то
вроде колонии в ожидании новой жизни; другой вопрос, насту'
пит ли эта новая жизнь или нет. Как бы то ни было, Лоуренс — ве'
ликий человек, и коль скоро мир, на его взгляд, деструктивен, он
должен иметь право отправиться куда'то, где он сможет свободно
созидать и где этим же смогут в полном единодушии заняться его
последователи. Все это я пишу к тому, что, когда и если поеду в
Америку тебя повидать, я точно так же повидаюсь и с ним и,
быть может, проведу среди этих затворников какое'то время,
что наверняка пойдет на пользу моему душевному покою. <...>
1. Оксфордский поэтический журнал.
2. Культуры (нем.).

3. 22 декабря 1915 года Лоуренс пишет своей знакомой, меценатке и хо
зяйке литературного салона леди Оттолайн Моррелл (1873—1938), что
познакомился в Лондоне с Хаксли, что тот ему понравился и что Хаксли
намеревается поехать вслед за Лоуренсами во Флориду.
4. Армянин — прозаик и новеллист Майкл Арлен (настоящее имя Дикран
Куйюмджян, 1895—1956); жена Лоуренса Фрида фон Рахтхофен (1879—
1956) — по происхождению немка; Дороти Бретт — английская художни
ца, близкая приятельница и ученица Лоуренса, автор книги “Лоуренс и
Бретт: дружба” (1933).

[ 193 ]
ИЛ 11/2019

Леонарду Хаксли
Бэллиол*колледж
Ноябрь 1915
возвращаюсь сюда сегодня из Холдейнз. У Морреллов время
провел прекрасно1. Диковинное существо этот Литтон Стрэчи
(писатель; он тоже там гостил): длинные волосы, борода, внеш'
не очень похож на русского и очень забавен. Еще более таинст'
венная личность — Генри Бентинк, брат леди Оттолайн, в парла'
менте он заседает как тори, но по своим взглядам — убежденный
социалист. Из Галлиполи2 его привезли с брюшным тифом. Рас'
сказывал забавную историю про американского корреспонден'
та, который, побывав в кишащих нечистотами окопах, заметил
своему сопровождающему: “Слушай, дружище, так вам прихо'
дится теперь выбирать между дьяволом и нужником!”.
В четверг побывал на призывном пункте; в среднем каждые
три часа от унтер'офицера поступают приказы, один противо'
речащий другому — люди с ног сбились. Ничего удивительного,
что в такой обстановке делать дело невозможно. В тот день вы'
шел самый бредовый приказ из всех: призывников следует за'
числять и приводить к присяге до медицинского осмотра. На за'
полнение бумаг уходит никак не меньше получаса, и, если
призывник к службе не годен, вся эта работа, естественно, про'
падает попусту. Если верить моим бумагам, я уже давно был за'
числен в группу S'4 и уже должен был служить. Однако когда я
явился к майору, который приводил меня к присяге, зачислять
меня в армию он наотрез отказался. Заявил, что нет ничего глу'
пее, чем разыгрывать весь этот идиотский фарс с призывни'
ком, который почти наверняка к строевой окажется не годен. В
результате меня отправили на медосмотр без присяги. Для про'
верки зрения врачу почему'то понадобилось раздеть меня дого'
ла, после чего он объявил, что я абсолютно не годен (класс I, ка'
тегория А), и подписал мою карточку. А вот 2 шиллинга и 9
пенсов, хотя к присяге я приведен не был, мне эти мошенники
не вернули! [...]

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Дорогой отец,

[194]
ИЛ 11/2019

1. С конца 1915 года Хаксли часто бывает и подолгу живет в Гарсингтон
Мэнор близ Оксфорда в имении члена парламента, консерватора сэра
Филипа Моррелла и его жены леди Оттолайн Моррелл. В Гарсингтоне
Хаксли встречается с известными писателями того времени: Вирджини
ей Вулф, Литтоном Стрэчи (1880—1952), Д. Г. Лоуренсом и знакомится
со своей будущей женой, бельгийкой Марией Нис.
2. Галлиполи — морской порт в Турции, где во время операции в Дарда
неллах (февраль 1915 — январь 1916) турецкие войска оказали отчаянное
сопротивление войскам Антанты.

Джулиану Хаксли

“Я к вам пишу…”

Уэстберн*сквер, 27
Пятница, 31 марта 1916
<...> Все идет по'старому... мы ужинаем, обедаем и все прочее —
пожалуй, правда, немного хуже, чем раньше, за исключением
тех случаев, когда оказываемся в гостях у военных. Они, ясное
дело, грубияны и распутники, однако деньги сегодня водятся
только у них. О войне говорим больше, чем о чем'нибудь еще, —
тема неописуемо безотрадная; остается только надеяться, что
до конца года тема эта навсегда утратит свою актуальность — ес'
ли, конечно, Господь будет милостив, а мы сохраним остатки
здравого смысла. А еще мы обсуждаем крах британской циви'
лизации, чья быстрая гибель под зловещим воздействием прус'
сачества очевидна повсюду. О свободе печется сегодня разве
что сэр Билл Блейз1 — впрочем, даже он после запрета романа
Лоуренса приуныл, особенно когда услышал, что нападки на
“Радугу” вызваны, в основном, лесбийскими мотивами. Когда
же ему объяснили, чем был знаменит остров Лесбос, он ужасно
расстроился, ибо перепутал Лесбос и Лемнос и испугался, что
английских солдат в Галлиполи совратят потомки Сапфо.
Страх сэра Уильяма Блейза был столь велик, что он перестал
выступать в защиту свободы слова. <...>
Свобода меж тем окончательно вышла из моды. Моему
другу Байрону было бы что сказать по этому поводу, но он,
увы, погиб в одной из этих отвратительных балканских зава'
рушек, которым не было, нет и никогда не будет конца. Кста'
ти о Балканах: руководство университета по'прежнему отка'
зывается рассмотреть мою образовательную реформу. Вот ее
суть. Я предлагаю, чтобы любой оксфордский профессор, ес'
ли он читает лекции, пишет статьи и книги о Балканах или о
решении балканских проблем, был незамедлительно лишен
всех научных степеней и навсегда изгнан из Оксфорда. <...>
Вот кого тебе следовало бы прочесть. В первую очередь —
Блейка в издании Джейкоба Бимена; Блейк научит тебя истин'

2

1. Сэр Уильям Поллард Блейз — член парламента, радикал, не раз высту
павший в защиту свободы слова.
2. Жюль Лафорг (1860—1887) — французский поэт.
3. “Легендарные нравоучения” (1887).
4. Огюст Вилье де ЛильАдам (1838—1889) — французский писательмис
тик и символист.
5. Жюль Ромен.
6. Адольф Монтичелли (1824—1886) — французский художник.
7. “Jugend” (“Молодость”, нем.) — мюнхенский художественный журнал
девяностых годов XIX века, провозвестник течения в живописи, полу
чившего названия “Jugend Stil”.

Леонарду Хаксли
Рептон, Дарби 1
12 (?) июля 1916
Дорогой отец,
ты, надо полагать, уже вернулся в город. Устроился я очень не'
плохо: преподаю латынь в четвертом классе, а также англий'
ский и историю в других младших классах. Мой предшествен'
ник, если верить учителям и — тем более — ученикам, человеком
был несведущим и малоприятным. В Рептон этот священник, в
прошлом директор средней школы (попавший в черный спи'

[ 195 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

ной вере, значение которой нельзя переоценить. Лафорг нау'
чит тебя философии, разовьет в тебе чувство юмора, развле'
чет интеллектуально; я уж не говорю о стихах (да и прозу
“Moralitеs lеgendaires”3 тоже стоит прочесть). Кроме того, про'
чти бессмертного Вилье де Лиль'Адама4, величайшего роман'
тика, величайшего символиста, величайшего сатирика девят'
надцатого столетия. Не забудь и про маленького Ромена5 — это
чтобы ты не утратил связь с жизнью души, с ее энергией. Что
касается картин, то лучше всего полюбоваться Монтичелли6 —
это чистая красота. А “Jugend”7 обеспечит тебя необходимы'
ми плотью и костями, придаст тебе необходимую Волю для вы'
ражения Духа Монтичелли. Ну и конечно же ты должен сочи'
нять много стихов. И если последуешь моим советам, то ты на
верном пути, у тебя будут все основания стать тем, кого
“Таймс” называет “здравомыслящим человеком”. <...>
Чем дальше эта война продолжается, тем более ненавист'
ной, отвратительной она становится. Вначале мне самому
очень хотелось драться, однако теперь, если б я мог (увидев ре'
зультат), я бы, наверно, стал последовательным противником
войны. Но мне становится страшно от мысли, что станет с Анг'
лией после ее окончания — она будет непригодной для жизни.
Твой ОЛХ

[196]
ИЛ 11/2019

сок “Учительского журнала”), был взят на временную работу.
Подозреваю, что из Рептона его попросту выгнали, хотя фор'
мально он ушел, дабы всецело посвятить себя излечению за'
блудших душ. Души, коих он врачевал в четвертом классе Репто'
на, от его лечения сильно пострадали. Благодаря его стараниям
они забыли даже то немногое, что знали до него. Его методы
преподавания просто смехотворны. На уроках истории он зада'
вал ученикам “темы”, например, “Акты парламента в XVIII ве'
ке”, после чего диктовал им список имен и дат. Спрашиваю уче'
ников: “Вы знаете, что собой представляют эти акты?”
Отвечают: “Нет, он нам ничего про них не говорил”. То же са'
мое и по другим предметам: ученики абсолютно ничего не зна'
ют, и чему бы я их ни научил, все пойдет им на пользу. <...>
Живется здесь прекрасно, хотя и скучновато. Работа
вполне интересная, но иной раз мне начинает казаться, что
оксфордскому выпускнику, да еще с отличием по английской
литературе, преподавать в начальной школе негоже — пустая
трата времени и сил. На прошлой неделе был в Итоне и поду'
мал, что мог бы пойти туда — преподавал бы то же, что и
здесь, за исключением английского: в Итоне этого предмета
нет. И все же работать в школе мне бы, пожалуй, не хотелось;
буду искать место в университете — это больше соответствует
моим возможностям. Может быть, У. П. Кер что'нибудь при'
советует — в Лондоне или где'то еще.
В Оксфорд возвращаюсь 1 августа; пробуду там несколько
дней, соберу вещи — и в Гарсингтон.
Привет Р2.
Твой любящий сын Олдос
1. Летом 1916 года Хаксли недолгое время преподавал латынь, англий
ский и историю в школе Рептон в Дарби.
2. Здесь и далее — Розалинд.

Франсес Петерсен
Прайорз*Филд, Годалминг
23 августа 1916

“Я к вам пишу…”

Моя дорогая Франсес,
дни ускользают столь же быстро и незаметно, как макароны,
исчезающие в уголках рта англичанина.
Даже газеты, надежнейшие ориентиры в пустыне времени,
сюда не проникают — во всяком случае, до вечера, когда мой
отец привозит их из Лондона... и на этом день кончается, вся'
кий интерес к происходящему иссякает. Август как будто бы

еще не кончился: к этому выводу я прихожу на том основании,
что их преподобия епископы Лондонский и Челмсфордский
продолжают писать пустопорожние письма в “Таймс”, кото'
рые газета если и печатает, то разве что в мертвый сезон. <...>
А тут еще преступная глупость “Нейшн”: они опубликовали
три моих стихотворения, однако за подписью моего отца. Вы'
яснил я это, прочитав письмо Бенсона отцу, в котором тот по'
здравляет моего родителя с “редкостной красотой стиха” и, в
доказательство своих слов, весьма уместно цитирует Кольрид'
жа. Поэтому теперь, куда бы отец ни пошел, на него обрушива'
ется поток славословий, и он живет в окружении насквозь фик'
тивного ореола.
Уверен, нечто подобное произойдет и с моей книгой, пер'
вую корректуру которой я сейчас держу. Сколь же прискорб'
но будет выглядеть мой бедный отпрыск, если его отцовство
припишут кому'то вроде Расселла Грина, или Райпинза, или
Эрика Дикинсона. Этого я уж точно не перенесу. <...>

[ 197 ]
ИЛ 11/2019

Джулиану Хаксли
Лондон
7 сентября 1916
ходят слухи, что по какой'то неведомой причине, известной
лишь тебе и Господу Богу (Коему приписывают твое появле'
ние на свет, хотя, заметь, я, вслед за богомилами, придержи'
ваюсь сатанинской теории происхождения человека); так
вот, ходят слухи, будто ты возвращаешься в Англию, некогда
старую и добрую. Или, как выразился издатель “Истины”, —
на “спортивную площадку Европы”.
На твоем месте я бы — как наше отечество ни называй —
возвращаться поостерегся.
Не знаю, как ты предполагаешь здесь существовать. Имей
в виду, тебя почти наверняка призовут. А, по'моему, чем боль'
ше людей в мире останется в стороне от кровавой бойни, тем
для этого мира будет лучше. <...>
Итак, с Оксфордом покончено. В короне искусственных
роз, каковую водрузили на меня за академические отличия, я
вступаю, покачиваясь от опьянения юношеским тщеславием, в
сообщество, нет, не философов, но горилл, волков и свиней...
иными словами, в сообщество, которое епископ Момбасы на'
звал бы “Большим миром”, “Царством реальности”. Нет и не бу'
дет впредь затворнической, академической жизни... Жизни, ко'

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Мой дорогой Джулиан,

[198]
ИЛ 11/2019

торая, когда ее ведет человек высшего духа, есть самая полно'
ценная и лучшая из всех жизней. И в то же время — самая гряз'
ная и жалкая, коли ведут ее существа заурядные и тупые. Мне бы
хотелось учиться вечно. Я жажду знаний — как теоретических,
так и практических. В стремлении соединить малое с большим
я, мне кажется, похожу на несравненного Джона Донна.
Нам нужны люди, которые пишут прозу. А у нас их нет. Увы,
увы, писать прозой — дело трудное и неблагодарное. В наши дни
молодые люди не пишут ничего, кроме журналистских статеек
и стишков. Печальный факт. А вот чистую словесную красоту,
добросовестность, столь необходимую для истинного стилиста,
не сыщешь нигде. Если знаешь какого'нибудь студента в универ'
ситете Райса, который пишет добротную и невостребованную
прозу, посылай его ко мне. Да, я не шучу. Что ж, когда мы награ'
бим и навоюемся вволю, наверняка появятся молодые люди,
способные сочинять прозу. Благие надежды. Когда мы покон'
чим с тем, что все издатели влиятельных журналов и весь епи'
скопат, в особенности же епископы из колоний, назвали бы “су'
ровой реальностью”, когда, иными словами, будет покончено с
бредовым вторжением в реальность всех этих мерзостей... Вот
тогда, я верю (пусть и совершенно безосновательно), появится
порода блестящих молодых людей и чистых молодых женщин,
что напишут ту прозу, какая нам требуется. Но куда вероятнее,
что у нас появится поколение существ, неспособных на мысль
или на действие, жертв невиданной анархии, привнесенной в
мир совсем другими людьми.
Что ж, я сказал все, что хотел сказать. Пришло время по'
молчать, а ведь сколь же немногие на это способны! <...>

Льюису Гилгуду

“Я к вам пишу…”

Мэнор*хаус, Гарсингтон
Оксфорд, 29 сентября 1916
Как ты думаешь, дражайший Льюис, отчего люди вступают в
брак? Объяснить это я могу лишь двумя причинами. Во'пер'
вых, потому, что им хочется избавиться от своих друзей, что'
бы мир забыл их, а они забыли мир, — ибо брак немногим усту'
пает смерти по глупости и катастрофическим последствиям.
И, во'вторых, потому, что им не терпится предоставить пред'
приимчивому фельетонисту материал для его чудовищной
профессии. Вот почему, в кого бы я ни влюбился (не будем пре'
увеличивать: в какую бы прекрасную женщину я ни влюбился),
я не отношусь к своему увлечению слишком серьезно.

1. Поэтический сборник Хаксли “Горящее колесо” (1916).
2. “The Higher Sensualism” — cтихотворение Хаксли из сборника “Горя
щее колесо”.
3. “Two Realities”... “Mirror”; “Quotidian Vision”; “The Garden”; “Philoclea in
the Forest”; “The Burning Wheel”... “Mole”.

Леонарду Хаксли
Гарсингтон*Мэнор, Оксфорд
1 октября 1916
<...> Сегодня явилось странное существо по имени Борис Ан'
реп1, военный атташе русского правительства в Англии, а в
обычной жизни — скульптор и художник. Внешне он очень
похож на немца, точнее — на пруссака; в отношении войны
Анреп на редкость циничен. Война, по его разумению, идет

[ 199 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Как же я благодарен Создателю, что Джеймс'стрит не
только не попала в тиски СВЯЩЕННЫХ УЗ БРАКА, но даже
избежала отталкивающих прелюдий к нему. Я дважды ходил
в церковь Святой Магдалины на Джеймс'стрит в надежде уви'
деть Его, но Он оба раза отсутствовал.
Меня тошнит от одного вида моих стихов1, хотя не буду скры'
вать — обложкой книги я любуюсь с присущей мне чувственно'
стью. Что до моей чувственности, что ж, чувственность мне и
впрямь свойственна, хотя “Высокая чувственность”2 — это не бо'
лее чем проба пера, сочиненная со скуки в подражание францу'
зам, пока мои ученики писали экзаменационную работу в Репто'
не. “Две реальности” — пошлятина. Лучшие же вещи в книге, на
мой взгляд, — “Зеркало”, “Каждодневное видение”, “Сад”, “Фи'
локлея в лесу”, “Горящее колесо”. И, не в последнюю очередь, не'
забываемый “Крот”3. Это стихотворение способно вызвать у од'
них читателей отвращение, у других — восхищение, предвижу,
со временем оно станет причиной раздора в мире. Прочитав
его, все люди, уверяю тебя, разделятся на гвельфов и гибелли'
нов, на Синих и Зеленых, на Монтекки и Капулетти, полицей'
ских и разбойников.
Очень интересно, что напишут газеты — и напишут ли. Не
все же писать об “артистичности” (вымученной артистично'
сти) внешнего вида подобных книжечек — ни о чем другом
критики пока еще не писали. Может статься, раскритикуют и
этот сборник или, что куда вероятнее, будут хранить достой'
ное и непроницаемое молчание, за которое нам, британцам,
не раз отдавали должное. Только что получил три гинеи за
свои излияния в “Нейшн”, что не может не радовать. Поду'
мываю сочинить оду во славу денег. <...>

[200]
ИЛ 11/2019

между татарами и гуннами, то есть между русскими и немца'
ми, — национальный вопрос для него самый первостепен'
ный. К ужасам войны он относится совершенно спокойно;
русские, говорит, совершают ничуть не меньше зверств, чем
немцы: уничтожили ведь они все библиотеки и церкви в
Польше, и не только в Польше. “На войне как на войне”, —
рассуждает он, наше дело громить и убивать ничуть не мень'
ше немцев, точно так же, как дело немцев — громить и уби'
вать ничуть не меньше, чем громим и убиваем мы. Идеи у не'
го одна кровожаднее другой. В остальном же Анреп очень
обаятелен, остроумен, умен и талантлив.
Что слышно о Джулиане? Очень хочется узнать о нем по'
больше. Я здоров и благополучен, погрузился в “Войну и
мир” — роман считается величайшим в мире — невероятно! С
нетерпением жду рецензий на мою книгу2. Привет Р. Дэвиду,
уверен, он цветет, точно кедр на Ливанской горе.

Твой любящий сын Олдос
1. Борис Васильевич Анреп (1883—1969) — поэт, художественный критик,
художникмозаичист.
2. Рецензия на “Горящее колесо”, а также еще на два поэтических сбор
ника, выпущенных лондонским издательством “Блэкуэлл” в серии “Иска
тели приключений”, появились в “Литературном приложении к ‘Таймс’”
5 октября 1916 г.

Джулиану Хаксли

“Я к вам пишу…”

Гарсингтон
29 декабря 1916
<...> Рад, что американцы повели себя достойно. Теперь, ду'
маю, заключение мира — дело времени. Если немцы заупря'
мятся, они объявят им войну. Если заупрямимся и мы, они пе'
рестанут продавать нам зерно, что, впрочем, скорее всего,
сделают в любом случае — зерна ведь не хватает им самим.
Как бы то ни было, такого развития событий следует избе'
жать любой ценой, и я надеюсь, что обе стороны поведут се'
бя здраво. Миддлтон Марри1, который читает газеты, уверя'
ет меня, что в России будет революция, если захлебнется их
наступление на Константинополь. <...>
Здесь состоялась забавная рождественская вечеринка. Бы'
ли Марри, Кэтрин Мэнсфилд2, Литтон Стрэчи, Дороти Кар'
рингтон3, Бертран Расселл и Мария Нис. Мы разыграли чу'

десную пьеску, придуманную Кэтрин. Импровизировали кто
во что горазд. Марри сыграл героя Достоевского, Литтон от'
личился в роли отвратного, дряхлого старика; пьеса имела ог'
ромный успех.
Сегодня открыл “Морнинг пост” и обнаружил, что меня по'
хвалили в связи с “Оксфордской поэзией — 16”4. Не скрою, бы'
ло очень приятно. Собираюсь следующим летом выпустить
еще одну книжку — серьезнее, больше, лучше, более страстную,
более выдающуюся, более современную, более искреннюю.
Мой монокль грандиозен, но вид у меня в нем греко'рим'
ский и уж очень претенциозный.

[ 201 ]
ИЛ 11/2019

Твой навеки, ОЛХ
1. Джон Миддлтон Марри (1889—1957) — издатель (журнал “Атенеум”,
1919—1921), критик, автор книг о Достоевском и Лоуренсе.
2. Кэтрин Мэнсфилд (настоящее имя Кэтрин Мэнсфилд Бошан, 1888—
1923) — английская новеллистка, первая жена Миддлтона Марри.
3. Свою оксфордскую приятельницу Дороти Каррингтон Хаксли впо
следствии выведет в образе Мэри Брейсгердл (“Желтый Кром”, 1921).
4. Имеются в виду ежегодные поэтические сборники студентов Оксфор
да, в которых участвовал и Хаксли.

Льюису Гилгуду

Худшее, мой дорогой Льюис, не преминуло случиться — впро'
чем, как и всегда. Марию безжалостно гонят во Флоренцию к
ее отвратной мамаше1. Неминуемость расставания горька —
когда же оно произойдет, станет еще горше. Знать бы, сколь'
ко оно продлится. Неопределенность печальнее всего.
Шесть месяцев, год, три года... сроки разлуки растут. Ждать
и надеяться — ничего другого, как всегда, не остается. <...>
Работы по'прежнему никакой. В Комитет вооружений
опоздал на двенадцать часов. Итон меня не хочет2. Чартерха'
ус3 морочит мне голову. Господи, спаси и сохрани! <...> Начи'
наю слабо верить, что к концу лета, а может, и раньше, война
закончится. Как же радостна мысль о мире... О том счастли'
вом времени, когда молодые вернутся отблагодарить стари'
ков за поразительную христианскую силу духа, с какой они
переносили страдания молодых. Перспектива мира — един'
ственный луч света в беспросветном будущем. Надеюсь вско'
ре опять тебя увидеть.

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Гарсингтон
1 января 1917

Благоденствуй же, мой дорогой Льюис.

ОЛХ
[202]
ИЛ 11/2019

Подумай вот над чем:
Непостижимость женщин и их несоответствие всему то'
му, чего от них ждешь.
Страсть необходима для любви, или же она резвится сама
по себе, подобно фавну, вокруг алтаря — одиноко и безответ'
ственно?
Бог есть Время. Время — создатель и одновременно разру'
шитель; отец истины. Это, в моем представлении, и есть ис'
тинная религия, единственно разумная и рациональная.
Очищение страданием — опасное учение. Оно подбивает
стариков дурно обращаться с молодыми.
Душа перед смертью покидает тело... Возраст верящих в
это колеблется от сорока до шестидесяти.
Прощай же. Ты видел в “Морнинг пост” рецензию на “Окс'
фордскую поэзию”? Они меня прославляют, не находишь?
1. Невеста Хаксли “прелестная бельгийка” Мария Нис, которую родите
ли отправили в Англию в 1915 г., жила сначала в Гарсингтоне, где с Хакс
ли и познакомилась, а затем в Лондоне, где давала уроки французского
языка, после чего, расставшись со своим женихом, провела во Флорен
ции у матери более двух лет.
2. В Итоне Хаксли будет преподавать с сентября 1917 по февраль 1919 г.
3. Чартерхаус — одна из старейших частных школ в графстве Суррей; ос
нована в 1611 г.

Джулиану Хаксли

“Я к вам пишу…”

Лондон
май 19171
<...> По силам ли будет сотруднику отдела ОЛХ терпеть и в
дальнейшем своих коллег, каковые, porco di Madonna2, явля'
ются мелкими предпринимателями из пригородов, чей един'
ственный интерес в жизни сводится к заработку и семейным
сплетням, касающимся их омерзительных родственников?
Из'за их поведения душевная опустошенность и физическое
переутомление автора сего письма становятся совершенно
непереносимыми.
Все это до крайности гнусно. Да и война с каждым днем ста'
новится все более кошмарной, каждый следующий день войны
доказывает, что продолжать ее — безумие и преступление. Мас'

3

сингем показал мне абсолютно раблезианское письмо Анатоля
Франса о Мире и Победе. Это ответ писателя кому'то, сказавше'
му, что заключенный мир — это не мир, если не одержана побе'
да, и мы, дескать, обязаны воевать до победного конца. Начина'
ется письмо великолепной тирадой о том, что мир без победы —
то же самое, что требуха без лука, кошка без волос, что это окро'
вавленный cul'de'jatte4, и прочее, и прочее. И кончается типич'
но франсовской шпилькой: “Mais cela ne coute pas que dix milles
hommes par jour”5. Но кто теперь слушает Франса? Мы будем без'
заботно продолжать проливать кровь, пока не сравняемся с Гаи'
ти и Либерией. <...> Как же хочется сказать обо всем этом: “Je
m’en fiche!”6 — но нельзя: это слишком насущно.

[ 203 ]
ИЛ 11/2019

1. С апреля по июнь 1917 г. Хаксли служит в Совете по делам авиации.
2. Будь они прокляты (итал.).
3. Знакомый Хаксли, сотрудник журнала “Нейшн”.
4. Безногий калека (фр.).
5. “Но это обходится нам всегото в десять тысяч человек в день” (фр.).
6. “Мне наплевать!” (фр.)

Джульетте Бейлотт1
Лондон
14 (?) июня 1917
большое спасибо за Ваше письмо и стихотворение. Мне по'
нравилось парение диких птиц, да и идея всего стиха тоже. Но
идее этой мучительно не хватает выразительности, она не об'
рела еще своей адекватной формы. Мысль и чувства еще то'
мятся за решеткой, их подавляет содержание, которое должно
быть их средством, а является помехой, препятствием. Но, как
говорит Томми Ирп, все дело в практике. Вы должны научить'
ся владеть материалом, а мастерство обязательно со временем
придет. <...>
К сожалению, я редко пишу по'французски, да и то только
тогда, когда хочу быть un peu scabreux2. Французский, вне
всяких сомнений, самый лучший язык для передачи непри'
стойностей; свой словарь в этой области они довели до неви'
данного совершенства, научились, как никакой другой на'
род, сочетать скабрезность с изяществом.
Нас совершенно замучили эти германские аэропланы.
Вчера их налетели десятки. К востоку от Святого Павла раз'
давались дьявольские разрывы бомб, в воздухе рвалась шрап'
нель, а над головой стучали пулеметы сражавшихся в воздухе

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Моя дорогая Джульетта,

[204]
ИЛ 11/2019

немецких и английских аэропланов. Сегодня — как раз когда
я писал Вам это письмо — прозвучал очередной сигнал воз'
душной тревоги. Послышались далекие взрывы, приказ спус'
титься в убежище, мы все ринулись гурьбой под землю и пи'
ли чай в подземной столовой, пока опасность не миновала.
Насколько я понимаю, это новая германская тактика: теперь
они, вероятно, будут прилетать каждый день, и если большой
стаей, сотнями, то крови прольется немало.
Познакомился с известным русским поэтом Гумилевым, о
котором я, признаться, никогда раньше не слышал и кото'
рый является вдобавок издателем “Аполлона”. Мы с ним,
причем оба с немалым трудом, объяснялись по'французски,
оба запинались, лепили постыдные ошибки, но человек он
приятный и очень интересный. В воскресенье Анреп собира'
ется привезти его в Гарсингтон.
Au revoir, моя дорогая Джульетта. Пишите мне о Джулиа'
не (Моррелле) и о том, что вообще делается в Гарсингтоне.
Пишу также и Джулиану.

Ваш Олдос
1. Джульетта Бейлотт — художница, архитектор, одно время — гувернант
ка леди Оттолайн Моррелл в Гарсингтоне; будущая жена Джулиана Хакс
ли.
2. Немного неприличным (фр.).

Джулиану Хаксли

“Я к вам пишу…”

Гарсингтон*Мэнор
Оксфорд, 3 августа 1917
<...> Завтракал с Алингтоном, говорили об Итоне1. Первое
впечатление: какой же он самодовольный тип. На поверку,
однако, оказался не так уж плох. Буду жить в одном доме с его
преподобиемиссимо Бивениссимо, что хоть и не слишком
весело, зато спокойно. Один бог знает, чему учить этих маль'
чишек; нервничаю.
Кое'что пишу. Отец, должно быть, говорил тебе, что свои по'
этические творения я передал в журнал Джона Марри2, где мне
дали совет не торопиться с публикацией и совершенствовать
стиль. Как же все'таки докучливы наши литературные мэтры! Ду'
маю подготовить книгу побольше, куда войдут мои стихотворе'
ния в прозе, и попробовать уговорить кого'нибудь ее издать. Вну'
шителен будет размер этого тома — а впрочем, в наше время,

1. К. А. Алингтон — директор Итона. В конце декабря 1916 г. на предло
жение Хаксли преподавать в Итоне Алингтон ответил отказом, сослав
шись на отсутствие вакансий в школе в первом полугодии 1917 г.
2. То есть в поэтический журнал “Ритм”, который Марри издавал в 20е
годы.
3. Ежемесячный журнал “Эгоист” (1914—1919), основанный Харриет Шоу
Уивер и Дорой Марсден, начинался как орган феминизма, однако впоследст
вии, под влиянием Эзры Паунда (1885—1972) и Томаса Стернза Элиота
(1888—1965), сменившего Ричарда Олдингтона (1892—1962) на посту замести
теля главного редактора, стал рупором англоамериканской имажистской по
эзии. В “Эгоисте” Хаксли напечатался всего один раз — в журнале вышел его
прозаический отрывок “Мисс Зоэ” (августовский номер за 1917 год).
4. Эдит Луиза Ситуэлл (1887—1964) — поэтесса, издательница антигеорги
анского журнала “Колесо фортуны” (1916—1921), прозаик, критик, обще
ственный деятель; сэр Осберт Ситуэлл (1892—1969) — поэт, прозаик, био
граф, автор многочисленных путевых очерков и пятитомной

[ 205 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

когда нет ни бумаги, ни издателей, работа эта неблагодарная.
Дал пару прозаических отрывков Элиоту в отвратного вида жур'
нальчик “Эгоист”, куда он недавно пошел работать помощником
редактора и где заправляют Олдингтон и его люди3. К какому ли'
тературному племени этот журнал принадлежит, сказать пока не
берусь. Надеюсь, Элиоту удастся его обновить. Вместе с такими
блестящими юными дарованиями, как мисс Нэнси Кунард, мисс
Айрис Три и прочими близкими по духу авторами, что фигуриру'
ют в колонке сплетен в “Дейли миррор”, печатаюсь в хорошо из'
вестном поэтическом журнале “Колесо фортуны”. В номерах
этого года появятся мои стихи, а также стихи мистера Шерарда
Вайнза — публикация, по'моему, заслуживает внимания. Издает
журнал потрясающая семья Ситуэллов (Шаффлботтомов), сест'
ра и два брата, Эдит, Осберт и Сэчервелл — один известнее дру'
гого4. Эдит мне нравится, а вот Осси и Сэчи мне не по мозгам.
Главная цель этой троицы — бунт, что само по себе совсем непло'
хо, вот только шаги, которые они предпринимают, столь микро'
скопичны, что их не разглядеть невооруженным взглядом. Зато
они такие серьезные и скромные... Эти славные, трезвые люди
неожиданно открыли в себе интеллект и напиваются им допья'
на... очаровательный человеческий тип.
Непрекращающийся дождь неопровержимо свидетельст'
вует о том, что я давно подозревал... Что Бог настроен про'
германски. Как заметил еще в самом начале войны декан
Индж: “Бог сидит на заборе и понятия не имеет, на какую сто'
рону упадет”. Теперь понятно, что он имел в виду.
В Италии всё в порядке. И когда только кончится эта про'
клятая война, чтобы я смог отправиться туда на Рождество
или на Пасху?!
Твой ОЛХ

автобиографии, как и его сестра, ярый противник георгианской поэзии,
сторонник Паунда, Элиота, Уиндема Льюиса; сэр Сэчервелл Ситуэлл
(1897—1988) — поэт, прозаик, автор путевых очерков, а также книг и ста
тей по изобразительному искусству, в том числе по искусству Японии.

[206]
ИЛ 11/2019

Льюису Гилгуду
Олд*Кристофер
Итон*колледж, Виндзор
30 сентября 1917
Мой дорогой Льюис,
даже не знаю, стоит ли советовать тебе стать педагогом. У пре'
подавания, несомненно, есть свои положительные стороны, но
и отрицательных не меньше. Сегодня, к примеру, я все утро про'
верял двадцать восемь сочинений о возможности и желательно'
сти создания Лиги наций, и за редкими исключениями все эти
опусы ужасно бестолковы. Впрочем, мои ученики в большинст'
ве своем очень славные и относятся ко мне, с учетом всех при'
входящих обстоятельств, на удивление хорошо, хотя, боюсь,
проницательности мне не хватает. Думаю, секрет их поклади'
стости заключается в том, что мыслями они очень далеки от
мерзостей сегодняшнего дня, а также от моих рассуждений об
английской литературе или о пьесах Мольера. Большинство мо'
их воспитанников ужасно взрослые. <...> Нельзя, впрочем, не
отдать должное их воспитанию; это великолепные хищники, и
укрощены они настолько хорошо, что им и в голову не прихо'
дит наброситься на меня и разорвать на части; единственное,
что они иногда себе позволяют, — это отлынивать от занятий и,
воспользовавшись тем, что я еще не запомнил их в лицо, выда'
вать себя, когда я их вызываю, за кого'то другого. <...>
В целом же я вполне счастлив, однако прихожу к выводу,
что Господь не создал меня пригодным к каждодневному тру'
ду. В ту самую минуту, когда я чувствую, что мог бы создать ше'
девр, на мой письменный стол ложится очередная стопка
школьных сочинений, или же мне надлежит явиться пред
светлы очи сих мрачных юных особ и начать их развлекать.
Ну и жизнь! Сомневаюсь, чтобы меня надолго хватило. <...>

“Я к вам пишу…”

Джульетте Бейлотт
Олд*Кристофер
Итон*колледж, Виндзор
11 декабря 1917
<...> Угрюмое одиночество Итона было бы абсолютно непере'
носимым, не имей я возможности время от времени выры'

ваться в Лондон, где небольшая симпатичная компания вно'
сит оживление в мою жизнь. Последнее время много общался
с лихим Ивеном Морганом. А также с его матерью леди Трид'
гар, совершенно прелестным существом. На днях, впервые за
последние несколько месяцев, видел и Каррингтон — она в ве'
ликолепной форме и совершенно обворожительна — как все'
гда, когда долго ее не видишь. В прошлое воскресенье побывал
у Кэтрин Мэнсфилд в ее смешной каморке в Челси. Все выгля'
дело крайне таинственно. Особенно когда она, прервав нашу
беседу, ни с того ни с сего издала истошный крик, на который
отозвался чей'то сонный голос с кровати из'за занавески1.
Присутствие в комнате еще кого'то явилось для меня полней'
шей неожиданностью. От Кэтрин я отправился обедать с леди
Тридгар, а от нее — к Элиоту, худому, изможденному, как всегда.
Держали с ним военный совет о предстоявшем на следующий
день поэтическом вечере, на котором должны были высту'
пать. Жду этого события со смешанными чувствами.
До конца семестра осталась, слава Богу, всего неделя —
можно будет сбежать в Гарсингтон и наконец'то перевести
дух и вздохнуть полной грудью. Как же нам было там весело в
прошлом году, несмотря на зануд из Блумсбери, изо всех сил
старавшихся охладить наш пыл!2

[ 207 ]
ИЛ 11/2019

Джулиану Хаксли
Итон*колледж, Виндзор
13 декабря 1917
<...> Вчера провел в Лондоне странный день: читал стихи на
благотворительном вечере, где собрались лучшие люди, много
людей. Вел вечер Госс1, более мерзкого старикашки видеть не
приходилось. Режиссером'постановщиком действа был Ро'
берт Росс2, Боб Николс3 выступал первым — не зря же он счи'
тается нашим вождем, лидером юных бардов (Госс величал нас
“бардами”), после Николса читал я, за мной Виола Три, потом
какая'то девица по имени Маклеод, и завершал спектакль це'
лый полк Ситуэллов (они же Шаффлботтомы). Последним же
(и лучшим) был Элиот. То еще получилось представление;

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

1. В конце 1917 года Кэтрин Мэнсфилд снимала квартиру в Челси на
Черчстрит вместе со своей приятельницей Идой Бейкер, жившей в не
большой галерее за занавеской.
2. Речь идет, по всей видимости, о часто гостивших в Гарсингтоне Вирд
жинии Вулф, Литтоне Стрэчи и искусствоведе Клайве Белле, входивших
в группу лондонских интеллектуалов, собиравшихся в доме Вулфов в
Блумсбери.

[208]
ИЛ 11/2019

только мы с Элиотом сохраняли чувство собственного досто'
инства. Боб Николс пребывал в исступлении. Стонал, стенал и
мычал, нараспев читая свои гнусные военные стишата, похож
он был на бездарного актера из театра “Лицеум”, пытавшегося
сыграть убийцу. Виола Три декламировала свои стихи таким
приторным голоском, что после первых же строк к горлу под'
ступала тошнота. Шаффлботтомы держались достойно, но
очень нервничали, девица Маклеод от собственных стихов
опьянела, Госс же походил на уличного чтеца'декламатора.
Кончился поэтический вечер превосходным ужином у Ситуэл'
лов, где я забился в угол вместе с Монтегю Шерманом, Мэри
Хатчинсон и мадам Лаллой Вандервелде, и мы крепко выпи'
ли — настолько крепко, что ужасно не хотелось выбираться на
холод и неверными шагами возвращаться в эту дыру.
Твой ОЛХ
1. Сэр Эдмунд Уильям Госс (1849—1928) — критик, биограф, поэт, специа
лист по скандинавским литературам; с 1904 г. директор библиотеки Па
латы лордов.
2. Роберт Росс — поэт; ближайший друг, сожитель и душеприказчик Оска
ра Уайльда.
3. Роберт Николс — поэт, близкий друг Хаксли, учился вместе с ним в
Бэллиолколледже, автор книги стихов “Обращение к музе: военные сти
хи и не только” (“Invocation: War Poems and Others”, 1915).

Джулиану Хаксли
Олд*Кристофер
Итон*колледж, Виндзор
24 мая 1918

“Я к вам пишу…”

Мой дорогой Джулиан,
очень рад был твоему письму. Завидую, что ты в Риме. С инте'
ресом прочел, что ты пишешь про их религию национализма1.
На ум в этой связи приходит бессмертная фраза, которую про'
изнес, когда Италия вступила в войну, один их политик. Прин'
цип, которым руководствуется Италия, сказал этот разбойник,
можно назвать sacro egoismo2. Недавно читал наш с ними тай'
ный договор. Поневоле задумываешься, чего у наших властите'
лей больше — глупости или порочности. Думаю, все же глупо'
сти: идеи, которыми они руководствуются, в основе своей
глупы. В практическом же выражении — преступны. По своей
откровенности sacro egoismo, в сущности, мало чем отличается
от “Государя” Макиавелли, которого я сейчас читаю. С одной
стороны, нельзя не восхищаться последовательностью и чест'

[ 209 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

ностью людей, которые, подобно Макиавелли, срывают с себя
маску. С другой, однако, не можешь не понимать, когда его чи'
таешь, сколь ценным качеством обладает лицемерие. Ведь ли'
цемерие наводит на соблазнительную мысль о том, что добро
лучше, чем зло, и что само по себе желание вести себя пристой'
но, соответствовать определенной норме поведения помешает
людям делать вещи, которые бы они наверняка делали, будь
они столь же чистосердечны, как Макиавелли. Распростране'
ние откровенности, стремление сорвать завесу пусть и лице'
мерной порядочности обязательно приведут к чудовищным ре'
зультатам. Только очень умные люди, такие, как Макиавелли,
могут себе позволить не быть двуличными. Я читал “Государя”
и сравнивал идеи Макиавелли с идеями его современников,
деятелей английского возрождения — Колетом3, Мором, Эраз'
мом. Я говорил о них с историками в начале этого полугодия.
Говорил поверхностно, ибо ничего толком про них не знал. По'
литические теории двух последних, которые описаны в “Уто'
пии” и в “Воспитании христианского государя”4, исключитель'
но хороши, ничего общего с теориями Макиавелли они не
имеют. Эразм — совершенно великолепный ум. Когда выдастся
больше времени, надо будет изучить его поосновательнее. <...>
Теперь насчет Марии (Нис. — А. Л.). Мне кажется, что я яс'
но представляю себе ее недочеты. Все дело в том, что у нее
очень велика эстетическая чувствительность. Художественный
темперамент (жуткое словосочетание!) развит у нее до чрезвы'
чайности. Эстетство — вещь опасная; не думаю, что человек,
живущий чувствами, находится в безопасности; чувства почти
неизбежно приведут в конечном счете к распаду личности, раз'
мыванию черт характера. Я все время пытаюсь убедить Марию
жить мыслью, а не чувством, не увлекаться преходящим эстети'
ческим переживанием, а заняться интеллектуальной деятель'
ностью, потребующей от нее немалых усилий и вдумчивости.
Она занимается самообразованием, быть может, довольно бес'
системно, но этот процесс имеет для ее жизни очень большое
значение. Когда она первый раз оказалась в Италии, то была
так потрясена красотой, ее окружавшей, что не могла думать
ни о чем другом: ее жизнь превратилась в сплошное чувствен'
ное наслаждение. Правда, с тех пор, если судить по ее письмам,
она существенно остепенилась. Думаю, она и впредь будет рас'
ти над собой. Именно “расти” — не забывай, она ведь неслыхан'
но молода, ей всего девятнадцать. Когда вспоминаешь, какими
незрелыми, наивными, болезненными были мы в ее возрасте,
то не можешь не удивляться — и не тому, что Мария могла бы
достичь большего, а тому, насколько она для своего возраста
развита. Жаль только, что меня с ней нет, ведь я мог бы, мне ка'

[210]

“Я к вам пишу…”

ИЛ 11/2019

жется, помочь ей взрослеть, она же, в свою очередь, помогла
бы мне выбраться из той трясины нерешительности, в кото'
рой все мы погрязли. Избавляю тебя от лирических излияний
на ее счет — и не потому, что у меня отсутствует лирический на'
строй, а потому, что боюсь тебе наскучить. Наша цель заключа'
ется в том, чтобы жизнь разума совмещала в себе романтиче'
ское и критическое, чтобы быть одновременно и Шелли, и
“Эдинбургским обозрением”5. В отношении Марии я выступаю
сейчас “Эдинбургским обозрением”; если хочешь знать прочие
мои о ней мнения, читай мои поэтические труды.
Пишу статью об Альфреде де Мюссе и Жорж Санд — возмож'
но, удастся уговорить Сквайра6 или кого'нибудь еще ее напеча'
тать. Их связь занимает меня уже не первый месяц, какой же яр'
кий свет она, эта связь, проливает на дух романтизма! Какое
счастье было жить в это славное время, в двадцатые'тридцатые
годы прошлого века! Восемнадцатый век уже отошел в прошлое,
Наполеон низложен, деспотизм вновь в седле, начинается эпоха
изобретений и несметных богатств — невероятная смесь безна'
дежности и благих ожиданий. Бог входит в моду, гении становят'
ся современными пророками. Если б тогда мы были гениями (и
даже если б не были), мы бы уверенно шли вперед, делали то,
что хотели, самоутверждались, называя свои причуды и страсти
именами святых. Все измены Жорж вдохновлялись Святым ду'
хом; духовный садизм Альфреда, то, что он упивался болью ради
боли, оправдывался религиозной философией, гласившей, что
боль очищает. Их счастье было невиданным, их страдания невы'
носимыми. То была великая жизнь.
Au revoir. Дай знать, где ты путешествуешь.
Олдос

1. В оригинале religion of nationalism.
2. Священный эгоизм (итал.).
3. Джон Колет (ок. 1467—1519) — один из первых английских гуманистов,
глава кружка т. н. Оксфордских гуманистов, друг Томаса Мора и Эразма
Роттердамского.
4. “Утопия” — диалог “Утопия” (1516) Томаса Мора (1478—1535) — описание
идеального строя фантастического острова “Утопия”; “Воспитание христи
анского государя” (1516) — трактат Эразма Роттердамского (1469—1536).
5. “Эдинбургское обозрение” (1802—1929) — ежеквартальное периодиче
ское издание, выходившее в Эдинбурге и выступавшее в первой трети
ХIХ века с резкой критикой английских романтиков, прежде всего Вор
дсворта, Кольриджа, Саути и Байрона, который отозвался на нападки
“Эдинбургского обозрения” программной сатирой “Английские барды и
шотландские обозреватели” (1809).
6. Джон Коллингс Сквайр (1884—1958) — литературный критик и эссеист,
пародист, поэт; в это время был литературным редактором в журнале
“Нью стейтсмен”.

Джулиану Хаксли
Итон*колледж, Виндзор
28 июня 1918

[ 211 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

<...> Ты просишь, чтобы я держал тебя в курсе того, что сегодня
читают и что происходит в мире. Я — последний человек, к ко'
му следует обращаться с подобной просьбой: книг, которым
меньше ста лет и которые написаны на английском, я почти со'
всем не читаю. Что же до событий, происходящих в мире, то ес'
ли что'то мы и узнаём, то исключительно из досужих разгово'
ров. Здесь я абсолютно отрезан от всего сущего. Единственная
современная книга, о которой я слышал, но которую не читал
(разве что выборочно, в рукописи) — это “Знаменитые виктори'
анцы”1; говорят, книга очень хорошая. Среди поэтических но'
винок выделяется томик стихов Де Ла Мара2 — стихи хорошие,
в том смысле, что ничуть не подражательные, однако в них нет
ничего, что бы Де Ла Мар не писал раньше. Что еще? Очеред'
ной поэтический сборник Боба Николса, я уже потерял им счет,
а также книжечка стихов Сэчи Ситуэлла — стихи интересные,
многообещающие, но пока еще сыроватые — ему еще расти и
расти. А вот тебе последние новости: судебный процесс Бил'
линга завершился3, хотя буря в выгребной яме еще не улеглась:
Робби Росс отправил письмо прокурору, в котором называет его
ублюдком (каковым он, судя по всему, и является) и прочими
грубыми именами за то, что тот не поступил по справедливости
с Альфредом Дугласом4. Бедный Робби! Дело Уайльда, которое
всем давно надоело, по'прежнему не дает ему покою. <...>
На днях ездил в Марло и виделся с Элиотом и его женой, они
снимают там дом. Элиот в превосходной форме, и его жена то'
же. Мне она, пожалуй, нравится, человек она чистосердечный,
хоть и довольно банальный. При этом свою банальность она да'
же не пытается скрыть, в ней нет ни капли снобизма: говорит
то, что думает, она не из тех, кто уверяет, что любит Сезанна и
Баха, сам же к ним совершенно равнодушен.
Выходные провел в Гарсингтоне и Оксфорде, где не был с
Пасхи.
Читаю книгу, которая тебе бы наверняка понравилась, тем
более что ты мог бы прочесть ее в оригинале. Это жизнеописа'
ние Альфьери, написанное им самим5. Персонаж этот необы'
чайно любопытен, а его “Жизнь” увлекательна, хотя могла бы
быть еще увлекательнее, будь он чуть менее скрытен. Его связь
с женой Чарльза Эдварда, графиней Олбани, продолжалась два'
дцать лет. Кроме того, с огромным удовольствием читаю “Пись'
ма темных людей”6; в отличие от большинства книг, считавших'
ся смешными лишь в прошлом, “Письма” вызывают

[212]
ИЛ 11/2019

неудержимый смех по сей день, они не только очень смешны,
но исключительно интересны с исторической точки зрения.
Вдобавок я обнаружил, что Ларошфуко, если читать его неболь'
шими дозами, служит превосходным духовным тоником. Над
такими изречениями, как “Nous avons tous assez de force pour
supporter les maux d’autrui”7, стоит хорошенько поразмыслить,
своей актуальности они не утратили по сей день. <...>
1. В книге Литтона Стрэчи “Знаменитые викторианцы” (1918) собраны
четыре документальнобиографические эссе, посвященные кардиналу
Мэннингу, Флоренс Найтингейл, Томасу Арнольду и генералу Гордону.
2. Уолтер Де Ла Мар (1873—1956) — английский поэт, романист, новел
лист, критик.
3. Член парламента Н. П. Биллинг написал, что “Саломея” Уайльда —
часть немецкого заговора по превращению англичан в гомосексуалистов.
Биллинг был обвинен в клевете, но оправдан.
4. Альфред Дуглас — любовник Оскара Уайльда.
5. Витторио Альфьери (1749—1803) — итальянский драматургклассицист;
речь идет о книге “Жизнь Витторио Альфьери” (1806).
6. “Письма темных людей” — анонимное собрание писем на средневековой латыни
в поддержку нового образования (1515—1517). Авторство “Писем” приписывают
соратнику Лютера Ульриху фон Гуттену (1488—1523).
7. “Нам всем хватает сил, чтобы выносить чужие несчастья” (фр.). Пере
вод М. С. Неклюдовой.

Джулиану Хаксли

“Я к вам пишу…”

Итон*колледж, Виндзор
21 июля 1918
<...> Пишу пьесу, но динамики в ней нет ни на грош, к тому же
ее сюжет куда больше подходит для новеллы в духе Генри
Джеймса. Поэтому брошу то, что уже написал, и все переде'
лаю. Пьесам, без сомнения, следует уделять больше внимания.
Начать с того, что это единственный литературный жанр, на
котором можно очень прилично заработать, я же преиспол'
нен решимости зарабатывать литературным трудом. Кроме
того, при всей откровенной пошлости пьес у этого жанра есть
немало возможностей добиться выразительности. Попробую
сочинить фарс с увлекательным сюжетом — дело, полагаю, не'
легкое, но наберусь опыта, а может, если этот фарс вдруг по'
ставят, еще и заработаю. А потом можно будет всерьез поду'
мать о новых, более совершенных сценических приемах, с
помощью которых удастся преодолеть пошлость театрального
искусства. У Андреева есть очень хорошая пьеса, в которой
конфликтующие между собой черты героя оживают и стано'
вятся персонажами спектакля1. В этом методе, мне кажется,
заложены немалые возможности. Следует также избавиться от

реализма в отношении времени и места действия. А еще дра'
матург должен иметь право создавать сотни пьес, как у Шек'
спира: кинематограф уже многому научил нас в этом смысле. В
общем, у этого жанра есть определенный ресурс. Я же тем вре'
менем вожусь со своим “эпосом” — описываю один день из
жизни молодого человека. Вожусь, но никакого удовольствия
от написанного пока не испытываю. <...>

[ 213 ]
ИЛ 11/2019

1. Речь идет, по всей вероятности, о монодраме Леонида Андреева
“Реквием” (1917).

Джулиану Хаксли

<...> Пишу здесь довольно много, ибо вокруг царит полнейшая
тишина, если она и нарушается, то лишь победными или отча'
янными криками юных дарований. Переделал два старых рас'
сказа и дописал новый — получилось вроде бы неплохо. Толь'
ко что пришла корректура моих стихотворений в прозе, они
выйдут в “Колесе фортуны” Ситуэллов вместе с “Zoo Celeste”
из “Ионы”1. В набранном виде стихи смотрятся, по'моему,
очень недурно, льщу себя надеждой, что на них лежит непод'
ражаемая авторская печать: ОЛХ. Мне импонирует сама по се'
бе идея “Колеса” с их тореадорским отношением к нашему
кровожадному миру. Лучшего места для издания моих вещей
не придумаешь — в другие журналы они не вписываются.
Когда на прошлой неделе был пару дней в Энтоне, туда вер'
нулся на побывку Джерваз. В целом он в неплохой форме и
убежден, что война через год кончится — живой силы у бошей
уже не хватает. Считает, что, может даже, мы одержим победу,
которая внушает ему жуткий страх оттого, как мы этой побе'
дой распорядимся: прусская болезнь заразительна. Что бы ни
случилось, будет только хуже. Мне внушает ужас усиление в
мире американского влияния — этим ведь все кончится. Это
все равно бы рано или поздно случилось — но теперь произой'
дет на столетие раньше. Мы все будем америконизированы,
Европа перестанет быть Европой, мы захлебнемся в гигант'
ских волнах новых океанов, мечтая в последнюю минуту о кро'
шечном старом пруде, где хилое, высохшее дитя пускает на за'
кате свой бумажный кораблик. <...>
1. “Иона” — следующий после “Горящего колеса” сборник стихов Хаксли.

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Прайорз*Филд
12 августа 1918

Джульетте Бейлотт
Брэкнелл*гарденз
14 сентября 1918

[214]

“Я к вам пишу…”

ИЛ 11/2019

<...> Живо представляю себе, как Вы, подобно старой и оди'
нокой овечке Вордсворта, сидите в Колландере на вершине
голого холма и листаете старые номера “Vie Parisienne”1 в
тщетной надежде посмотреть, что же собой представляет
жизнь в тех местах, где она еще теплится. Спешу Вас заве'
рить: жизнь мало походит на “Vie Parisienne”, что иногда ме'
ня огорчает; и то сказать, мечтаешь о прелестных танцовщи'
цах, которые только и ждут, чтобы раскрыть объятия
всякому, кто не желает трудиться... Но где же их, этих кро'
шек, взять?!
Единственный свет в беспросветном мраке — это русский
балет: чистая, первозданная красота, чувство, будто заглянул
в иной мир. На днях мы — Оттолайн, Джулиан Моррелл,
Бретт, Марк Гертлер2 и я — насладились русским балетом
сполна. На спектакле был весь Лондон, по окончании мы все
отправились за кулисы увидеть Лидию Лопухову, premifre
danseuse3; она восхитительна. Столкнулись в гримерной ни
много ни мало с Андре Жидом: вылитый павиан, голос, по'
вадки и образование, как у французских блумсберийцев.
В перерывах между возлияниями в ресторанах пишу не'
что “иммортальное” (или, лучше сказать, аморальное), отче'
го голова у меня идет кругом и хочется если не умереть, то уж
точно пустить горькую слезу. Но что делать? НЕТ ОТ ЭТОЙ
ЖИЗНИ СПАСУ! Ибо — примите к сведению — домашнего
очага у меня нет. Я тоскую по домашней жизни (в сочетании
с жизнью умственной), и что же я вижу? Домашняя жизнь так
тягостна, что немыслима, а ресторанная жизнь так постыд'
на, что непереносима. Мы находимся МЕЖДУ ДВУХ ОГ'
НЕЙ... и где же выход? Я знаю, где... но судьба так настроена
против меня, что преграждает путь. <...>

1. “Парижской жизни” — название модного парижского журнала.
2. Марк Гертлер (1892—1939) — английский художник; близкий друг Дэви
да Герберта Лоуренса и Хаксли, выведен в “Желтом Кроме” в образе Гом
болда.
3. Приму (фр.).

Джулиану Хаксли

Мой дорогой Дж.,
боюсь, последнее время я не слишком исправно отвечаю на
твои письма. Здесь теряешь счет времени, из'за несметного
числа мелких хлопот время куда'то незаметно утекает, и бла'
гие намерения так благими намерениями и остаются. Сего'
дня, правда, случилось чудо: после двенадцати у меня внезап'
но образовалось свободное время (которое, впрочем, в
любую минуту может обернуться несвободным), и, пользуясь
непредвиденной удачей, а также воодушевленный твоим
письмом от 24'го числа, сажусь за пишущую машинку.
Какие новости? Что'то ничего не приходит в голову... В
этом году в день победы при Трафальгаре Кобби произнес АБ'
СОЛЮТНО ТУ ЖЕ САМУЮ РЕЧЬ О ЛОРДЕ НЕЛЬСОНЕ И
ЛЕДИ ГАМИЛЬТОН, КАК И В ПРОШЛОМ ГОДУ, и это весь'
ма показательно. Мне всегда казалось, что одна из величайших
трагедий человечества состоит в том, что люди вечно повто'
ряются; как же часто ловим мы себя на этом! Не свидетельст'
вует ли это о прискорбной ограниченности нашего ума? Что,
как мне представляется, должно стать предметом серьезного
психологического исследования. В этом смысле мы сродни
шахматисту с весьма ограниченным числом гамбитов. Новые
гамбиты выучиваются с огромным трудом. А после определен'
ного возраста не запоминаются вообще. <...>
Больше всего на свете мне хочется только одного: целый год
не делать ничего — только писать. Не знаю, получится ли, но по'
пробую. Я мог бы скромно жить в огромном доме Ситуэллов под
Флоренцией, в замке Акчиайоли. Это гигантский дворец двена'
дцатого века, одно время он представлял собой целую деревню,
в нем жили пятьдесят две семьи. Здесь же меня все отвлекает, и
толком писать я не в состоянии; к тому же очень устаю. Впрочем,
недавно удалось за два'три дня набросать небольшой символиче'
ский фарс1. Получилось неважно: времени как следует на нем со'
средоточиться не было, но вещица, по'моему, забавная, может
быть, издам ее в передовом американском журнале “Литтл ре'
вью”2. Если напечатают — пришлю экземпляр. А вот засесть за
большую прозу, которая потребует сосредоточенности и боль'
шой подготовительной работы, — практически нереально. Сто'
ит только начать, как набегут ученики, человек двадцать, а то и
пятьдесят, и станут требовать, чтобы я проверил их сочинения.
Вот и приходится, переключившись с великого на смешное,

[ 215 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Олд*Кристофер
Итон*колледж, Виндзор
30 октября 1918

[216]
ИЛ 11/2019

вступать в дискуссию на темы: “Что такое история?” или “Запад
есть Запад, Восток есть Восток...”. Что, может быть, и неплохо,
если б на это не уходило столько времени и сил. А впрочем, грех
жаловаться; хорошо помню, как, когда мне было лет шесть, мне
подарили желтую кружку, из тех, откуда перед сном пьют моло'
ко, а на ней написано:
Как же скучно жить на свете,
Раз нет горя на примете!

Меня тогда этот стишок очень расстроил — как и насмеш'
ки родителей, но сказано, согласись, неплохо.
Прощай, ОЛХ
Я слышал, перед возвращением в Италию ты ездил в Коллан'
дер3. Романтик!
1. Речь идет о фарсе Хаксли “История Ричарда Гриноу”.
2. “Литтл ревью” (1914—1929) — американский ежемесячный журнал, ос
нованный в Чикаго, где печатались такие крупнейшие англоязычные по
эты, как Паунд, Элиот, У. Б. Йейтс, а также главы из “Улисса” Джойса,
произведения Хемингуэя, Каммингса, Крейна и др.
3. В Колландере в это время находилась Джульетта Бейлотт (см. письмо
от 14 сентября 1918 г.), на которой Джулиан Хаксли женится в марте сле
дующего года.

Джулиану Хаксли

“Я к вам пишу…”

Олд*Кристофер
Итон*колледж, Виндзор
20 ноября 1918
<...> Последнее время пишу совсем немного. Сочиняю неболь'
шой фарс'аллегорию про двойственность моей личности1, ни'
как не поставлю точку; а также кое'какие стихи. В основном же
читаю: главным образом романы, “Мадам Бовари” и “Бувар и
Пекюше” Флобера, и тот и другой великолепны, особенно вто'
рой. Прочти обязательно, думаю, он тебя очень позабавит. По'
том — “Люсьена Левена” Стендаля; прочитав этот роман, я про'
никся к автору еще большим уважением; по'моему, он вправе
называться величайшим романистом за пределами России.
Сейчас читаю “Евгению Гранде” Бальзака: роман хорош, но в
своем, совершенно ином роде. Из современных книг смакую
неподражаемого “Улисса” Джеймса Джойса; от него, правда,
исходит легкий аромат нечистот, но от этого роман ничуть не

хуже. А еще изучаю превосходную книгу Артура Макдауэлла
“Реализм” — исследование феномена реализма в искусстве и
философии; очень интересно, хотя и сложно2.
На прошлой неделе виделся в Лондоне с Элиотом — чудес'
но поговорили о литературе. Он напечатал в “Литтл ревью”
три или четыре новых стихотворения; два — любопытны, ос'
тальные — нет. Человек он, по'моему, выдающийся. И очень
обаятельный.
Сколько же еще тебя продержат в Италии или Австрии?
Какая тоска служить в оккупационной армии, когда дело дав'
но уже сделано! Нет ничего скучнее.
И нет ничего глупее, чем писать что'то умное, да и вооб'
ще писать. Прощай. Постараюсь через неделю выдавить из
себя еще несколько строк. Нет на свете ничего сложнее, чем
писать письма. На то, чтобы заставить себя сесть и взяться за
перо, у меня уходят недели. Поэтому прости, если коррес'
пондент я нерадивый.
Всегда твой, ОЛХ

[ 217 ]
ИЛ 11/2019

Джулиану Хаксли
Брэкнелл*гарденз, 16
5 января 1919
Мой дорогой Джулиан,
<...> совсем скоро, надо полагать, ты приступишь к работе в
Оксфорде. А вот мне там ничего найти не удается. Рали на'
строен пессимистично, говорит, что английская школа так
бедна, что не в состоянии платить даже тем, кого наняли, не
говоря уж о новых преподавателях. Впрочем, он ищет для ме'
ня место где'нибудь в провинции. В худшем случае я мог бы, с
твоей помощью, попытать счастья в Америке, хотя мне туда
совсем не хочется. И вместе с тем, сдается мне, Америка ос'
тается единственной страной в мире, где никогда не будет ре'
волюции. Оказаться в пожаре революции у меня нет ни ма'

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

1. “История Ричарда Гриноу” (см. письмо от 30 октября).
2. А вот что пишет Хаксли о своих читательских впечатлениях Джульет
те Бейллот (письмо от 25 ноября 1918 г.): “Последнее время читаю толь
ко Флобера и Стендаля — из французов это самые великие. А также
‘Дневники’ Гонкура и Казанову — и то и другое хорошо. Но всего не про
чтешь, очень скоро чтение становится потворством собственным вку
сам, грехом рассудка, столь же прискорбным, как и любая другая дурная
привычка. Понастоящему нравственно я поступаю, только когда пишу. То
гда и только тогда мы не тратим зря время”.

[218]
ИЛ 11/2019

лейшего желания: великие события ужасны и тоскливы.
Ужасны, потому что тебя могут убить; тоскливы, ибо они гу'
бят свободу мысли. А ведь в нашей жизни нет ничего важнее,
чем свободно мыслить; только люди, способные мыслить
свободно, заслуживают уважения. Все же остальные — безум'
цы, которые гоняются за собственной тенью и готовы в лю'
бую минуту совершить акт насилия. Будущее вселенной ви'
дится мне туманным, чтобы не сказать зловещим. Но и оно
не идет ни в какое сравнение с будущим нашим собственным:
путь нам открывается извилистый, а вовсе не прямой, как
стрела, подобный петербургскому Невскому проспекту.
Я хочу двух вещей — жениться и сесть писать, от меня же хо'
тят совсем другого, чего'то на сегодняшний день крайне неоп'
ределенного. Если удастся, на Пасху поеду в Бельгию повидать'
ся с Марией и ее семьей1. Было бы, разумеется, неплохо, если б
у нее оказалось хотя бы немного денег; трудно сказать, насколь'
ко пострадало от войны их имущество. Как мне стало известно,
фабрика ее отца, которая за четыре года войны не пострадала,
во время нашего последнего наступления была разрушена. А
впрочем, размышлять обо всем этом довольно грустно, да и бес'
смысленно: никто ведь все равно не знает, что нас ждет. <...>
1. Хаксли подробно описывает свой визит в Бельгию в письме отцу от 19
апреля 1919 г. 10 июля Хаксли женится на Марии Нис, уходит из Итона и
переезжает в Лондон, где перед отъездом за границу снимает квартиру в
Хэмстедхиллгарденз.

Достопочтенному Эдварду Сэквилл%Уэсту1
Хэмстед*хилл*гарденз, 18
4 марта 1920

“Я к вам пишу…”

Мой дорогой Сэквилл'Уэст,
рад был Вашему письму — тем более что виноват перед Вами:
обещал написать, да потерял Ваш адрес. Надеюсь, мое молча'
ние Вы не сочли оскорбительным — я вовсе не имел в виду
Вас обидеть.
Рад, что “Лимбо”2 Вас позабавил; да, действующие лица
“Счастливых семей” — это различные стороны всего одного
характера: приложение доктрины Троицы к человеческой
психологии.
В Париже Вам должно понравиться. Я был там в январе и
отлично проводил время в обществе кубистов от литературы.
Но Париж очень похож на Лондон: ничего по'настоящему важ'
ного — естественно, за вычетом живописи — там не происхо'

дит. На балет в Париже не ходил: он мне надоел, и я решил от
него отдохнуть. Через год можно будет вновь начать им насла'
ждаться с удвоенной энергией. Где Вам необходимо побывать,
так это в цирке Медрано, это, безусловно, лучший цирк на све'
те, да и зрители там прелюбопытные: буржуа с Монмартра с
примесью, увы, светского общества; место теперь очень мод'
ное. Если пьеса Кокто “Le Boeuf sur le Toit”3 еще играется в те'
атре “Фемина”, обязательно сходите, расскажете мне потом
про спектакль. Кокто написал “Parade”4 — это пьеса должна
быть примерно в том же стиле, в ней играют три великолеп'
ных клоуна, три брата Фраттелини. А еще Кокто переписал
“Ромео и Джульетту” — для клоунов! <...>

[ 219 ]
ИЛ 11/2019

1. Эдвард СэквиллУэст, пятый барон Сэквилл, был учеником Хаксли в
Итоне.
2. Сборник рассказов Хаксли “Лимбо” вышел в феврале 1920 г.
3. “Бык на крыше” (фр.).
4. “Парад” (фр.)

Арнольду Беннетту1
Хэмстед*хилл*гарденз
23 апреля 1920
большое спасибо за письмо. У меня сейчас написаны две пье'
сы — боюсь, не годится ни одна. Первая — мелодрама о боль'
шевизме, о развале русских армий в 1917 году. Это то, что на'
зывается “Уэстэндская мелодрама”, в отличие от мелодрамы
“Лицеума”. Но Лирическому театру она подойдет вряд ли.
Пошлю ее туда — пусть прочтут. Вторая пьеска — одноактный
фарс, длится от получаса до сорока пяти минут, напечатана
она в последнем номере “Coterie”2; вложу в письмо этот но'
мер. Не убежден, что этот фарс сценичен.
Моя жена только что родила сына3, и, слава Богу, перене'
сла сию бурю благополучно и мужественно. Творения искус'
ства отступают в тень перед этими творениями Природы.
Надеюсь увидеть Вас в городе в самом скором времени.
Ваш Олдос Хаксли
P. S. Оказалось, что дома не осталось ни одного экземпляра
“Coterie”; пришлю через пару дней.
1. С писателем Арнольдом Беннеттом (1867—1931) Хаксли познакомился
в ноябре 1919 г.

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Дорогой Беннетт,

2. “Кружок” (фр.).
3. Мэттью Хаксли родился 19 апреля 1920 г.

[220]

Доктору Б. Дж. Бруксу

ИЛ 11/2019

Хэмстед*хилл*гарденз, 18
4 мая 1920

“Я к вам пишу…”

Дорогой мистер Брукс,
есть несколько небольших периодических изданий, где печата'
ются дадаисты. Самым из них авторитетным является журнал
“Litterature”, издают этот журнал Андре Бретон, Луи Арагон и
Филипп Супо1; Арагон из них самый одаренный. Три автора,
которых я упомянул, — дадаисты и по стилю, и по своим вкусам,
вместе с тем в журнале печатаются также Блез Сандрар, Пьер
Дрие ла Рошель2, а также писатели, которые с дадаизмом не
имеют и вовсе ничего общего. И даже представители старшего
поколения, такие, как Поль Валери и (иногда) Жид. Имеется
также журнал “Proverbe”3, его издает Поль Элюар — человек, на
мой взгляд, напрочь лишенный дарования. “Proverbe” строго
придерживается дадаистских взглядов, в нем часто печатаются
Тристан Тцара, Франсис Пикабиа4 и другие представители это'
го движения. Прикладываю к письму экземпляр журнала, что'
бы Вы уяснили себе, что это за движение. Большая часть дадаи'
стских публикаций выходит в издательстве “Au Sans Pareil”,
улица Шерш'Миди, 102. Из последних публикаций этого изда'
тельства назову “Rose des Vents” Супо и “Unique Eunuque”5 Пи'
кабиа с предисловием Тцары, в котором он рассуждает о тео'
рии поэзии.
Есть ли связь между дадаистами и старым итальянским дви'
жением футуристов? Дадаисты отвергают футуризм с его огол'
телым романтизмом. В то же время между этими движениями
есть немало общего. Дадаизм, правда, гораздо более фундамен'
тален. Футуризм требовал всего'навсего, чтобы можно было го'
ворить о трамвае, кинематографе и электричестве. Дадаизм же
видит свою цель в полном и окончательном уничтожении лите'
ратуры. Их лозунг — “vivre sans prеtention”6, то есть жить не фи'
лософствуя и не размышляя. Их главная задача — уничтожение
самого предмета литературы. Любовь устарела; философия
скучна и недостоверна; все традиционные темы мертвы и без'
жизненны, и говорить на эти темы — непереносимая претенци'
озность. Их поэтическая теория, если она у них вообще есть, со'
стоит в том, чтобы получать непосредственное впечатление от
жизни, очищенное от унылого мыслительного процесса. Так,
во всяком случае, я эту теорию воспринимаю. Что до меня, то

их теории, да и их практика, мне нравятся не слишком. Их сати'
ра полезна, но я не вижу смысла в уничтожении литературы, и
их высказывания на сей счет кажутся мне по большей части ма'
лоинтересными. У Тцары дарование довольно причудливое,
Арагон же, полагаю, самый талантливый из всех, он еще молод
и, не исключено, добьется многого. Из выдающихся авторов не'
дадаистов мне очень нравится Сандрар. В его “Du Monde Entier”
(“Нувель ревю франсэз”) и “Dis'Neuf Pofmes Еlastiques”7 (“Au
Sans Pareil”) есть много великолепных находок. Дрие ла Рошель
бывает неплох, но поэт он очень уж французский — напыщен и
логичен. Кокто — человек фантастического ума, но легкомыс'
лен. Он попросту mondain8, который эксплуатирует свой та'
лант для достижения успеха в обществе и делает это очень хоро'
шо. Его “юный” стиль — не более чем трюкачество. За первые
три года войны он публиковал стихи, которые мог бы написать
Ламартин. У меня есть несколько книг этих авторов и буду рад
дать их Вам почитать. <...>

[ 221 ]
ИЛ 11/2019

1

Леонарду Хаксли
Вилла “Минуччи”
Виа Санта*Маргерита*а*Монтичи
Флоренция1
1 апреля 1921
<...> Революционные волнения месячной давности в настоя'
щее время стихли, и полиция стремится представить дело так,
будто волнения подстрекались иностранцами — как если бы
революционного пыла не хватало самим итальянцам. Пресле'
дуя сию в высшей степени похвальную цель, полиция задержи'
вает всех беззащитных иностранцев без разбора и, в первую
очередь, студентов в основном из тех стран, которые бессиль'

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Филипп Супо (1897—1990) — французский поэт, прозаик и журналист;
одно время (1918—1920) был активным участником движения дадаистов.
2
Блез Сандрар (1887—1961) — швейцарский поэт, путешественник; Пьер
Дрие ла Рошель (1893—1945) — французский писательдекадент, в 20ые
годы был близок к дадаистам.
3
“Пословица” (фр.).
4
Тристан Тцара (1896—1963) — французский поэт, основатель дадаизма;
Франсис Пикабиа (1879—1953) — французский художник (представитель
предадаизма и сюрреализма) и писатель.
5
“Роза ветров”... “Чудной евнух” (фр.).
6
Букв. “жить без претензий” (фр.).
7
“О целом мире”... “Девятнадцать эластичных поэм” (фр.).
8
Светский человек (фр.).

[222]
ИЛ 11/2019

ны их защитить. Больше всего поэтому достается венграм, рус'
ским и, в отдельных случаях, немцам. Кое'кого из этих несча'
стных бросают за решетку, руководствуясь тем, что без козлов
отпущения не обойтись и что иностранные козлы отпущения
самые лучшие. <...>

1. С марта по май 1921 г. Хаксли с женой и сыном живут во Флоренции,
снимая квартиру у подруги Марии Констанции Фазола, в доме, где Ма
рия с матерью и сестрами жила во время войны.

Леонарду Хаксли
Виале Морин
Форте*деи*Марми (Лукка)1
31 мая 1921

“Я к вам пишу…”

<...> Во Флоренции полно людей, которые либо являются ва'
шими знакомыми, либо в знакомые набиваются, а потому толь'
ко и думаешь, как бы от них спрятаться. Я содрогаюсь, когда
вспоминаю, сколько ужасных людей ходили по улицам Флорен'
ции, пока мы там жили. Избежать встречи с ними можно было
лишь по чистой случайности или же хитростью. Состав англий'
ской колонии весьма причудлив: это своего рода обветшалая
провинциальная интеллигенция. <...> Жить во Флоренции по'
стоянно я бы не стал. Начать с того, что зимой здесь слишком
холодно, а летом слишком жарко. Во'вторых, и от жителей это'
го города, и от него самого быстро устаешь; не от сельской ме'
стности, которая чудо как хороша, а именно от города. Кроме
того, на мой по крайней мере вкус, во Флоренции слишком
много тре' и кватроченто. В архитектуре слишком много готи'
ки и слишком много примитивного искусства в картинных га'
лереях. Я — горячий поклонник не пре', а пост прерафаэлитов.
Люблю архитектуру шестнадцатого и семнадцатого века, а это'
го во Флоренции очень мало. Ради архитектуры надо ехать в
Рим, ради живописи — в Венецию. Вдобавок, в Италии есть
много маленьких городов, таких, как Виченца на севере и Леч'
че на юге, где великое множество барочных зданий. Надеюсь
со временем в этих местах побывать. <...>

1. В мае Хаксли с семьей переезжает из Флоренции в приморский горо
док ФортедеиМарми, в двадцати километрах от Лукки, где живет до сен
тября.

Леонарду Хаксли

Дорогой отец,
дни сменяют друг друга, точно кадры в кинематографе; вре'
мя бежит так быстро, что за ним не уследишь. Давно тебе не
писал. Но, как известно, у благополучной страны истории не
бывает. Мы ведем спокойную, приятную жизнь без особых
происшествий. Я неустанно тружусь над своим романом в ду'
хе Пикока1, который постановил себе закончить к концу ию'
ля, — выполнить это обязательство будет непросто, но, дай
бог, справлюсь. Работаю по пять'шесть часов и ежедневно хо'
жу купаться, иногда по два раза в день. <...>
Цены здесь падают. Вездесущие фашисты обрушились на
нашу деревню и установили совершенно произвольные це'
ны, выше которых вести торговлю не разрешают. Это реше'
ние жители восприняли бы с благодарностью, но предпочли
бы, чтобы цены снижались естественным путем, как это бы'
ло раньше, ибо вследствие фиксированных цен на рынок пе'
рестали поступать продукты. Активность фашистов в этой
стране поистине невероятна. И как только итальянцы позво'
ляют абсолютно безответственной частной организации
узурпировать власть, принадлежащую государству, совер'
шать насильственные действия, вести себя с исключитель'
ной жестокостью?! Народ смотрит на происходящее с какой'
то фаталистической покорностью. Впрочем, в послевоенном
мире все народы, не только итальянцы, покорно подчиняют'
ся глупым и лживым правительствам, всякому, на чьей сторо'
не сила. Что ни говори, а послевоенная ментальность — вещь
поразительная.
Любящий тебя сын Олдос
1. Летом 1921 г. Хаксли работает над своим первым романом “Желтый
Кром”, который вышел в ноябре 1921 г. и который написан, как и другие
романы двадцатых годов, в духе романабеседы английского сатирика, эс
сеиста и поэтаромантика Томаса Лава Пикока (1785—1866). Вот что пишет
Хаксли отцу спустя неделю, 4 августа: “С головой погрузился в свою книгу,
которую вотвот завершу. Первые тридцать с лишним тысяч слов уже от
правил в ‘Чатто энд Уиндус’, чтобы они могли, если захотят, сразу же на
чать роман набирать; надеюсь поставить точку к концу следующей недели
и тогда вздохну, наконец, с облегчением: последнее время не встаю изза
стола. Весь роман целиком, примерно шестьдесят тысяч слов, написан
здесь, в Италии, всего за два месяца. Неплохой результат, верно?”

[ 223 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Виале Морин
Форте*деи*Марми (Лукка)
28 июня 1921

Генри Луису Менкену1
29, виале Морин
ФортедеиМарми (Лукка)
8 сентября 1921

[224]
ИЛ 11/2019

Дорогой Менкен,

“Я к вам пишу…”

вкладываю в письмо рассказ — может, пригодится для “Смарт
сет”? А также — небольшую басню, она могла бы войти в Вашу
ежемесячную коллекцию из пятидесяти сатирических на$
бросков.
Через несколько дней я покидаю это райское место и воз$
вращаюсь в Англию — по крайней мере, на месяц$другой, а,
2
скорее всего, увы, навсегда . Все будет зависеть от того, смо$
3
гу ли я зарабатывать, не прибегая к журналистике .
Здесь я трудился в поте лица: дописал комический роман
отчасти в духе Пикока. Читается роман живо, к тому же мне
не хватает ни отваги, ни терпения садиться за предлинный —
на восемьдесят тысяч слов — реалистический роман. Жизнь
слишком коротка, чтобы предаваться реальности.
Недавно побывал в Риме — впервые. Какой город! Вот где
бы я хотел жить в старости и, по возможности, большую
4
часть жизни . Архитектура, скульптура и живопись доставля$
ют мне ничуть не меньше удовольствия, чем музыка. Рим —
это нечто вроде нескончаемого концерта... Как же удивитель$
но, что современные итальянцы ничего не добились ни в од$
ном из видов искусств! Всю свою энергию, все способности
они вложили в технологию, в практические занятия, в ком$
5
мерцию. Папини , должно быть, единственный из современ$
ных итальянских писателей, кого читаешь с удовольствием.
Языковые находки у него умопомрачительные: отточенность
слога, ясность и остроумие в сочетании с музыкальностью и
размахом. Ни на каких языках — по крайней мере, на англий$
ском, французском, немецком — такое невозможно.
Боюсь, Вы вряд ли знаете какого$нибудь издателя, кото$
рый бы по наивности предложил мне круглую сумму за статьи
(очерки плюс фотографии) об Италии и итальянском искус$
стве. Вам, наверно, знакомы эти сценки: contadino на своем
6
podere и bimbo на коленях у своего babbo . <...>
1. Генри Луис Менкен (1880—1956) — американский критик, публицист,
лингвист, пародист, издатель. Вместе с театральным критиком Дж. Дж.
Нейтеном с 1914 г. издавал журнал “Смарт сет” (“Высшее общество”); с
1924 г. — “Америкен Меркьюри”.
2. В дальнейшем Хаксли с семьей не раз приезжал в Форте'деи'Марми; во
второй раз — в августе'сентябре 1922 г.

3. Летом 1919 г. Хаксли работает в журнале “Атенеум”; в апреле 1920го —
в газете “Вестминстергазетт” (театральный критик); в октябре 1920 г.
пишет для журнала “Дом и сад”; в течение нескольких лет (1921—1923)
сотрудничает с американским журналом “Ярмарка тщеславия”. “Я нахо
жу, что журналистскую жизнь все сложнее совмещать с серьезными заня
тиями литературой”, — пишет он Леонарду Хаксли 30 июля 1922 г. “Я за
вяз в журналистике, — жалуется он 9 февраля 1923 г. младшей сестре
жены Сюзанне Нис. — Но конец уже виден, и это счастье!”
4. В Риме Хаксли не жил, но в Италии бывал часто; два года, с августа
1923го по июнь 1925го, жил с семьей под Флоренцией. Хаксли очень
любил Италию, вот что он пишет отцу 14 сентября 1921 года: “У Италии
всего два недостатка: отсутствие библиотек и образованного и умного
общества”.
5. Джованни Папини (1880—1956) — итальянский писатель и журналист.
6. Крестьянин... хуторе... малыш... папаши (итал.).

[ 225 ]
ИЛ 11/2019

Роберту Николсу
Отель “Тоскана”, Сиена
2 июля 1923
стыжусь своей нерадивости: вовремя не поблагодарил Вас за
“Fantastica”1. Книга пришла, как раз когда я в спешке уезжал
из Англии. Мария очень плохо себя чувствовала, и мы приня'
ли скоропалительное решение сбежать от знобкой англий'
ской весны и отвратительной лондонской суматохи к солнцу
и покою. <...>
Книга меня очень заинтересовала, особенно, конечно же,
“Голгофа” — рассказ, который я прочел впервые только те'
перь. Вы спрашиваете, что я думаю о том, как эти рассказы
написаны. Должен сказать, что, хотя в большинстве своем
они очень хороши и выразительны, стиль в целом, мне ка'
жется, должен быть сдержаннее, температура текста — не та'
кой высокой. На мой вкус, Ваш стиль слишком лихорадочен.
В нем ощущается жар и неистовство прозы Мильтона. Срав'
ните его со сдержанностью Шекспира — например, в “Гамле'
те”, в сцене, где принц разговаривает с Розенкранцем и Гиль'
денстерном: “...Из людей меня не радует ни один; нет, также
и не одна...”2. Мильтоновский неистовый, лихорадочный
стиль, столь популярный в первой половине прошлого века,
причем в самых разных жанрах, вовсе не обязательно миль'
тоновских, оборачивается — так мне всегда казалось — про'
тив самого себя. Слова перестают что бы то ни было зна'
чить — как у солдат, что уснащают свою речь бесконечными
ругательствами. К тому же (но тут мое соображение в выс'
шей степени умозрительно и, очень может быть, вздорно)

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Мой дорогой Роберт,

[226]
ИЛ 11/2019

мильтоновский стиль более пригоден для комической, неже'
ли для серьезной литературы. Эта мощная “биологическая”
(в отличие от духовной) энергия, столь необходимая для ис'
тинной комедии, требует неистового, бьющего через край, в
чем'то хромающего стиля (“Рабле” Мотте, наиболее колорит'
ные страницы у Диккенса, Аристофан). Возьмите самого
Мильтона: отрывки, в которых его стиль представляется мне
наиболее адекватным, — это, прежде всего, отрывки комиче'
ские. Например, великолепный пассаж о цензурных запре'
тах в “Ареопагитике”3; помните сцену, где монахи склоняют
друг к другу свои бритые головы? Мне всегда казалось, что и
Мелвилл тоже часто оборачивается против самого себя: в
“Моби Дике” он слишком много и пылко рассуждает, пытает'
ся — и неудачно — быть елизаветинцем, считает, что декора'
тивная орнаментальность — это неотъемлемая черта его соб'
ственного стиля. То же самое, по'моему, и в декоративном
искусстве. Лучшие скульпторы эпохи барокко, вне всяких со'
мнений, были людьми очень искренними и глубоко серьез'
ными, но как же оборачивалась против них лихорадочность
их стиля! Вашему стилю, мне кажется, не хватает сдержанно'
сти, в нем слишком много высокопарности, слишком много
длинных слов. Сдается мне, что чем больше у Вас будет сдер'
жанности и меньше необузданности, тем значительнее будет
воздействие Вами написанного. Я вовсе не призываю Вас к
утонченной фригидности восемнадцатого века, а также к не'
скончаемой, невозмутимой литературной мастурбации, как,
скажем, у Жида. Нет, речь идет именно о сдержанности, как
в том отрывке из “Гамлета” — необыкновенно страстном и в
то же время проницательном. <...>
1. Сборник рассказов Роберта Николса.
2. “Гамлет, принц датский”, акт II, сцена 2. Перевод М. Лозинского.
3. “Ареопагитика: речь мистера Джона Мильтона в защиту свободы печа
ти, обращенная к Парламенту Англии” (1644).

“Я к вам пишу…”

Джулиану Хаксли
15, виа С.*Маргерита*а*Монтичи
Флоренция
12 ноября 1923
<...> Пытаюсь перестать интересоваться политикой, но, когда
творится такое, поневоле чувствуешь себя сопричастным.
Кончится тем, что эти монстры так начудят, что достанется

1. Стэнли Болдуин (1867—1947) — премьерминистр Великобритании в
1923—1924, 1924—1929, 1935—1937 гг.
2. В 1923 году у Джулиана Хаксли вышла книга “Эссе биолога”.

Леонарду Хаксли
15, виа С.*Маргерита*а*Монтичи
Флоренция
26 ноября 1923
Дорогой отец,
как жаль, что моя книга1 показалась тебе такой негодной.
Как и у тебя, у меня нет никакого желания вступать в спор; и
то сказать, спор этот лишен всякого смысла — мы же с тобой

[ 227 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

нам всем. Хуже всего то, что, до тех пор пока мы будем повто'
рять, что воевать не станем ни под каким видом, Франция и
вся остальная Европа будут относиться к нам как к третьесте'
пенной державе. Один решительный Пуанкаре может спра'
виться с десятью королями'философами. А когда вместо коро'
лей философов у нас будут Болдуины1, нам и вовсе крышка.
Было бы интересно обсудить с тобой как с биологом и пси'
хологом2 вопрос о руководстве в современном государстве.
Может ли один человек с успехом руководить столь большой
и сложной общностью, каким является современное государ'
ство? Может ли такое качество современного лидера (я бы на'
звал его “животным магнетизмом”, оно необходимо всякому,
кто хочет заставить людей себе подчиняться, внушить к себе
доверие) сочетаться с умом, способностью извлекать урок из
поражений и обширными знаниями, без чего руководить со'
временным государством невозможно? В хорошем руководи'
теле должно быть что'то от шарлатана и актера; он должен об'
ладать отвагой, решительностью и обаянием. Мне кажется,
что шансы найти энергичного шарлатана, который также яв'
ляется философом и ученым и вдобавок возглавляет современ'
ное государство, крайне малы. Разве что Муссолини обладает
всеми этими качествами, да и то лишь в определенной степе'
ни. Ему бы чуть больше здравого смысла — и он был бы коро'
лем'философом. Все же остальные и вовсе никуда не годятся.
По мере того как общество станет еще более сложным и мно'
гозначным, найти подходящего лидера будет еще сложнее. Да
уже и сегодня руководство обществом нельзя доверить не
только глупцам, но даже гениальным шарлатанам. Эта дилем'
ма представляется мне крайне важной. <...>

[228]
ИЛ 11/2019

исходим из принципиально разных предпосылок. Отмечу
только, что эта книга написана представителем военного
поколения для таких же, как и он сам. И роман должен был
отразить (художественно, конечно, но от этого не менее
правдиво) жизнь и мнения эпохи, ставшей свидетелем чудо'
вищного распада почти всех норм, традиций и ценностей
эпохи предыдущей.
Эта книга — скажу с полным основанием — хорошая кни'
га. И в высшей степени серьезная. Да и с художественной
точки зрения она отличается определенной новизной. Ведь
в этом произведении категории — трагическое, комическое,
фантастическое, реалистическое, — прежде существующие
порознь, независимо друг от друга, объединены в единую
общность. Непривычным характером этой общности и объ'
ясняется то отталкивающее впечатление, какое роман, на
первый взгляд, производит.
Не могу сказать, чтобы я рассчитывал, что тебе эта книга
понравится. Вместе с тем я надеялся, что она понравится мо'
им современникам. И, судя по отзывам тех, кто ее прочел,
мои современники оценили ее по достоинству.
На этом, думаю, стоило бы оставить эту тему. Но напосле'
док хотел бы выразить тебе свое недоумение. Когда я пишу
про нежные воспоминания молодого человека о своей по'
койной матери, ты обвиняешь меня в том, что я, дескать, “во'
рошу” материнскую могилу. <...>
1. Второй роман Хаксли “Шутовской хоровод” вышел ровно через два го
да после первого — в ноябре 1923 г.

Эрику Пинкеру1

“Я к вам пишу…”

15, виа С.*Маргерита*а*Монтичи
Флоренция
7 января 1924
<...> Вы получили мое письмо? Я отправил его Вам перед Рож'
деством. Боюсь, что нет, Вы ведь его не упоминаете, должно
быть, его постигла участь очень многих писем, сгинувших в
рождественской лихорадке. В этом письме я обратился к Вам
за советом. Четыре года назад, когда я был еще очень молод,
очень глуп и беден, я подписал договор с издательством “Кон'
стеблз” на книгу о Бальзаке в серии “Творцы девятнадцатого
века”2. За первый год была проделана огромная работа, но по'
том, за недостатком времени, я счел, что продолжать работу

3

1. Правовой агент О. Хаксли, а также многих известных писателей того
времени.
2. По договору, Хаксли должен был сдать рукопись в конце 1920 г.
3. “Бальзак — нечто вроде великолепного сценариста: бешеная энергия,
творческая сноровка и мощь, колоритность. Но он так немыслимо далек
от жизни — по крайней мере, от внутренней жизни, ибо внешнюю он пе
редает необычайно живо, — и ему так не хватает проницательности... Ка
кая огромная разница между ним и действительно великими писателя
ми, такими, как Достоевский или Толстой!” Из письма Хаксли отцу от 25
января 1924 г.
4. В ответ на запрос Э. Пинкера издательство предложило Хаксли напи
сать биографию другого писателя, однако “Чатто энд Уиндус”, постоян
ный издатель Хаксли, воспротивился, и Пинкер вынужден был предпри
нять шаги для расторжения договора с “Констеблз”.

Леонарду Хаксли
15, виа С.*Маргерита*а*Монтичи
Флоренция
29 апреля 1924
Дорогой отец,
большое спасибо за письмо. Теперь я твой должник и муча'
юсь угрызениями совести. С головой погрузился в новую
книгу1 — пока, впрочем, только к ней подбираюсь: мучитель'
но трудно сказать то, что хочется. В мае выходит мой сбор'

[ 229 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

не смогу . Таким образом, сей монументальный труд свелся
лишь к кое'каким разрозненным заметкам. Теперь “Кон'
стеблз” требует от меня книгу, я их не виню, договор ведь дав'
но просрочен. Но одна мысль о том, чтобы вновь сесть за
Бальзака, вселяет в меня ужас. Итак, первый вопрос: есть ли у
меня возможность расторгнуть договор, что, подозреваю, бу'
дет довольно сложно? И второй: нельзя ли уговорить “Кон'
стеблз”, чтобы я написал для них вместо этого проклятого
Бальзака другую книгу? Я не сообразил захватить сюда этот до'
говор, он остался вместе с остальными бумагами в Лондоне.
Но договор стандартный: 50 фунтов по сдаче рукописи в каче'
стве аванса плюс пятнадцать процентов с продаж. Никакого
аванса я, естественно, не получал. Я не раз проклинал себя за
свою глупость и вздохнул бы с огромным облегчением, если
бы мне удалось соблюсти все приличия и при этом выйти су'
хим из воды или же вместо книги о Бальзаке написать для них
что'то более подходящее. Я мог бы предложить издательству
либо сборник эссе, либо критическое исследование о комиче'
ском в изобразительном искусстве и литературе4. <...>

[230]
ИЛ 11/2019

ник рассказов, куда вошел “Маленький мексиканец”. В сбор'
нике шесть рассказов, первый довольно большой, в нем око'
ло 30 000 слов, по'моему, он удался. Новая книга — это тоже
“роман'беседа”, художественная иллюстрация различных
взглядов на жизнь. Умение рассказывать историю вызывает у
меня все меньше интереса. Отказываюсь понимать такого
писателя, как Беннетт, который садится за стол и закручива'
ет многоступенчатую реалистическую историю о жизни в
Клеркенвелле2. На первых порах такие книги представляли
определенный интерес; кажется, Бальзак первым взялся за
эту любопытную тему. Но интерес, который вызывают эти
книги, носит искусственный характер. По'настоящему важ'
ны и глубоки те книги, в которых описываются отношение
героев к жизни, связь человека с миром. <...>
Столетие со дня смерти Байрона нисколько меня не тро'
гает. В этом человеке есть определенное обаяние: в своем
эгоизме он ведь так чистосердечен и откровенен. Но имеет'
ся в нем и известная вульгарность, которая в полной мере да'
ет себя знать и в его жизни, и в его книгах. Как же мало сего'
дня смысла для нас почти во всем им написанном! Я все чаще
ловлю себя на том, что могу читать лишь тех поэтов, кому
есть что сказать, а не тех, кто создает красоту в пустом про'
странстве3. Меня всегда поражало, что такой поэт, как Вордс'
ворт, так восхищается Спенсером — идеальным примером
vox et praeterea nihil4. <...>
1. Имеется в виду третий роман Хаксли “Эти бесплодные листья”, кото
рый вышел в январе 1925 г.
2. Имеется в виду роман А. Беннетта “Шаги Райсеймена” о жалком буки
нисте из Клеркенвелла.
3. В оригинале: who make beauty in the void.
4. Пустословия (букв.: голос и больше ничего; лат.).

Джулиану Хаксли

“Я к вам пишу…”

15, виа С.*Маргерита*а*Монтичи
Флоренция
25 января 1925
<...> Ты советуешь мне ради заработка поехать с лекциями в
США. У меня есть несколько предложений от различных лек'
ционных агентств, но иметь с ними дело отказываюсь. Утоми'
тельность и скука лекционного турне очень меня насторажива'
ют. Всякий раз когда я слышу, что об этом говорят мои литера'
турные друзья, которые ступили на этот тернистый путь, я даю

Роберту Николсу
15, виа С.*Маргерита*а*Монтичи
Флоренция
10 апреля 1925
<...> Надо бы обязательно прочитать Гёте, с которым я, увы,
совершенно незнаком. Зато Паскаль — мой давний товарищ.
Погрузился в Хьюма1. Немного он, по'моему, небрежен, но
увлекателен. Не называй Витгенштейна рационалистом:
свой рационализм он использует, чтобы разобрать по кирпи'
чикам все здание человеческого разума. Дочитав до конца
эту невероятную маленькую книжку, оказываешься в пустом
бездуховном пространстве, и, если не отрастишь пару ан'
гельских крыльев — рухнешь. Джентиле2 я не читал. Неужели
бывшему министру образования в правительстве Муссолини

[ 231 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

себе слово, что в Соединенные Штаты отправлюсь не раньше,
чем смогу позволить себе поехать сам, без посредников. Что
может быть отвратительнее, чем читать лекции в женских клу'
бах, где тебя перед выступлением потчуют обедом, ты же, в от'
вет на гостеприимство, говоришь за столом, тщательно подби'
рая слова, что ты думаешь об Америке. А перед уходом, так ска'
зать на сладкое, — рассуждаешь о проблемах сексуального
воспитания молодежи. К тому же, подозреваю, подобного рода
лекционные турне далеко не так выгодны, как принято думать.
Фрэнк Свиннертон, человек, пользующийся за океаном широ'
кой известностью, в конце своего турне оказался в буквальном
смысле слова без гроша за душой. Какая же стойкая вещь на'
циональный характер! Я сейчас перечитываю “Мартина Чезз'
лвита” и письма Диккенса из Америки: американцы — во вся'
ком случае если судить по тем из них, кого встречаешь здесь, и
по тому, что они пишут, — абсолютно не изменились. Несут тот
же нескончаемый ханжеский вздор о высоких моральных
принципах и идеалах, выражаются столь же многословно, на
том же самом выспренном, псевдонаучном, лишенном всякого
смысла языке, с той же претенциозностью, как и раньше. Одну
вещь, впрочем, они во времена Диккенса еще не изобрели.
Это — печальная судьба женщин, которые терпят от мужчин,
лишенных былой рыцарственности. Не потому ли большинст'
во американок с такой непереносимой назойливостью стара'
ются привлечь к себе внимание, так убеждены, что вы обяза'
тельно проявите интерес к их “личности”? Боже правый, какое
же разочарование их постигнет! <...>

[232]

“Я к вам пишу…”

ИЛ 11/2019

в самом деле есть что сказать? Удивительно, но факт: с тех
пор, как такие философы, как Кроче и Джентиле, определя'
ют образовательную политику Италии, государственное фи'
нансирование научных исследований свелось почти к нулю.
Файхингера3, думаю, прочесть придется.
Самая насущная наша проблема — не столько философ'
ская, сколько этическая и эмоциональная. Главное — это лю'
бовь и смирение, что, собственно, одно и то же. Нет боль'
шей трудности, особенно теперь, чем питать любовь и
предаваться смирению, ибо сегодня люди более одиноки,
чем вчера. Равняться больше не на кого, чувство локтя утеря'
но, и всякий сознательный человек остается один в окруже'
нии таких же одиноких, как и он сам, среди разрозненных ос'
татков былого общества, к которому он не испытывает ни
малейшего уважения. Очевидно, единственный выход — это
в полной мере осознать, что такое индивидуальность, истин'
ная индивидуальность, индивидуальность “Лао'цзы”4, инди'
видуальность йогов. И что такое общность через индивиду'
альность. Да, совершенно очевидно! Трудность, однако,
колоссальна. А мир тем временем населен жалкими существа'
ми, которые одиноки и при этом лишены индивидуальности.
Они отдают отчет лишь в худших своих чертах (то прискорб'
ное и типичное для нашего времени самосознание, которое
исследует все, что хорошо и красиво, пока не сталкивается с
прямо противоположным) и дьявольски гордятся тем, что
они считают своей независимостью и духовной проница'
тельностью. Для них любовь и смирение невозможны. И, со'
ответственно, невозможно добиться всего, что представляет
хоть какую'то ценность. Так как же быть? Это большой во'
прос. Может, когда'нибудь мне удастся найти на него ответ. И
тогда я напишу хорошую книгу или, по крайней мере, зре'
лую, а не такую надуманную и пустую, как мой последний ро'
ман, как все, что ныне превозносится. <...>
1. Томас Эрнст Хьюм (1883—1917) — английский эстетик, критик и поэт.
Хаксли, по всей видимости, читал его эссе, вышедшие в 1924 г. под назва
нием “Размышления”.
2. Джованни Джентиле (1875—1944) — итальянский философ, политик,
педагог и издатель, которого называли “философом фашизма”.
3. Ганс Файхингер (1852—1933) — немецкий философкантианец.
4. Древнекитайский трактат VI—V вв. до н. э., каноническое сочинение
даосизма.

Леонарду Хаксли
15, виа С.*Маргерита*а*Монтичи
Флоренция
21 июня 1925

[ 233 ]
ИЛ 11/2019

Джулиану Хаксли
Отель “Тадж*Махал”
Бомбей
4 октября 19251
Мой дорогой Дж.,
ну вот, наконец'то мы на месте. Путешествие было идеаль'
ным, море за все время пути — абсолютно безмятежным. В
Бомбее мы уже два дня, встречались с местной интеллиген'
цией — журналистами, политиками и т. д. Почти все они низ'
корослые, щупленькие, вежливые; как видно, недоедают. По
сравнению с ними ощущаю себя боксером'тяжеловесом. Вот
тебе результат британского правления! Единственный из
них настоящий мужчина — это женщина, некая миссис Са'
роджини Найду2, одна из самых главных политических лиде'

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

<...> На днях мы вкусили всю прелесть фашистского режима.
Совершенно внезапно к нам нагрянули четверо самых отъяв'
ленных висельников. Назвались комиссарами полиции (в
чем у меня не было ни малейших сомнений) и заявили, что
пришли с обыском. Им нужен был профессор Гаэтано Салве'
мини, который разыскивается за антиправительственные
высказывания. С самим Салвемини мы незнакомы, но он
друг наших друзей, чем, собственно, мы и обязаны сему не'
жданному визиту. Я устроил большой скандал, потребовал,
чтобы они предъявили мне ордер на обыск, которого у них
не оказалось, и заявил, что пожалуюсь нашему послу. В конеч'
ном счете они устыдились, но история вышла, прямо ска'
жем, тягостная и малоприятная. Тем временем Салвемини,
один из самых выдающихся итальянских историков, сидит в
тюрьме. Ну и страна! А как тебе понравится их последняя ак'
ция? С целью “реформировать бюрократию” (в том числе и
судебные органы) в нижней палате парламента принят за'
кон, по которому будут теперь увольнять всех чиновников,
которые не сочувствуют фашизму. Фантастика! Это было бы
смешно, если б не было так трагично.
Всем привет от всех нас. Мэттью цветет.
Твой любящий сын Олдос

[234]

“Я к вам пишу…”

ИЛ 11/2019

ров в стране после Ганди и Неру. Прелестная женщина, жи'
вая, яркая, энергичная. <...>
Бомбей чудовищно дорог. В нашем отеле цены не меньше,
чем в “Карлтоне”. Завтра уезжаем в Лахор и Кашмир. В Каш'
мире надеемся увидеть церемонию возведения на престол
нового махараджи — сэра Хари Сингха; старик, его предшест'
венник, только что умер. В декабре мы приглашены участво'
вать во Всеиндийском конгрессе, где увидим всех, начиная с
Ганди. Каких только конгрессов здесь нет: и женские, и по за'
щите коров, и поэтические, и бог весть какие еще. Оттуда —
в Дели, на заседание Законодательной ассамблеи, что долж'
но быть забавно, ведь индийцы считаются необычайно крас'
норечивыми: хорошо говорят на плохом английском. Не'
сколько наших здешних знакомых все время произносят
речи. Один из них любит поговорить о непоследовательно'
сти англичан: учат индийцев свободе, а свободу им не дают.
“Бёрк и Бэкон, Мильтон и Макколей (делает жест рукой) —
говорю вам, мы испили этот фонтан до дна”. И рассуждают
они об этом в повседневной беседе. Мы слышим, как тот же
самый индиец выговаривает коллеге'журналисту за то, что
английский язык в его газете очень плох: “Может, конечно,
ваш сотрудник человек и мыслящий, но грамматика у него
‘сильно прихрамывает’ (они обожают фразеологизмы);
стиль этого вашего сотрудника ‘запятнан’”.
Позже
Сегодня днем ходили на социально'политическое меро'
приятие — обращение к Пателю3, новому спикеру Законода'
тельной ассамблеи, членов его касты (или общины) в Бом'
бее. Патель — выходец из сельской касты в Гуджарате, где он
сделал сногсшибательную карьеру. Симпатичный старик, по'
хож на мелкого пророка; бесстрастный, загадочный, ирони'
ческий блеск в глазах, вместе с тем невероятно отважен и го'
тов страдать за свои убеждения. Думаю, он уже успел
посидеть за решеткой.
Презентация являла собой любопытный спектакль, на'
помнивший своей несообразностью подобные же итальян'
ские мероприятия. Дети пели хором, играл оркестр, все гром'
ко разговаривали, кто'то монотонно, нараспев декламировал
стихи на гуджарати, а оркестр в это же время наяривал: “По'
чему, ох, почему, целуешь ты мою девчонку?”. Произносились
речи, много речей, но истошный крик ворон и галок, уклады'
вавшихся спать на деревьях, был столь оглушителен (никогда
раньше не видел столько птиц, от грифов до воробьев; воро'
ны сидят на крыше гостиницы, а по главным улицам летают

воздушные змеи), что не слышно было ни единого слова. В
конце на шею всем известным людям, присутствовавшим на
церемонии, в том числе и нам, надели гирлянды цветов, от
которых исходило невиданное благоухание. После этого мы
вышли в сад и съели мороженое, горячие клецки, начинен'
ные приправленным кари рубленым мясом, потом шоколад'
ные конфеты и все это запили пряной минеральной водой.
Такое вот блюдо! Эти люди — Патель и другие, стоявшие вме'
сте с ним на возвышении, — понравились мне больше журна'
листов. В них есть жизнь, есть сила духа. <...>

[ 235 ]
ИЛ 11/2019

1. С сентября 1925 г. по июнь 1926го Хаксли с семьей совершает круго
светное путешествие: Индия, Ява, Гонконг, США.
2. Сароджини Найду (1879—1949) — индийский политический деятель,
феминистка, писательница; первая женщина — президент Индийского
национального конгресса.
3. Валлабхбахай Джавербхай Патель (1875—1950) — индийский юрист и
государственный деятель, один из лидеров Индийского национального
конгресса во время борьбы индийцев за независимость.

Роберту Николсу
Калькутта
3 февраля 1926
Вы в Америке или в Европе? Пишу, на всякий случай, в Голли'
вуд, хочу выяснить, будете ли Вы там в мае или в июне, когда
мы приедем в Сан'Франциско. Дайте знать: Томас Кук и сын,
Манила, Филиппины.
Какая же это дикая, кошмарная страна — рад, пожалуй,
что из нее уезжаю. Положение дел здесь совершенно безна'
дежное. Должно произойти чудо, чтобы англичане отсюда
ушли. Это чудо чуть было не сотворил пять лет назад Ганди.
Но ведь он был святым, а не политиком и свой шанс упустил,
ничего не добился. Быть может, чудо возникнет вновь, но
что'то я очень в этом сомневаюсь. У англичан всегда есть воз'
можность натравить одну религию на другую, одну цивилиза'
цию на другую, один строй на другой. В крайнем же случае
они всегда могут развязать еще одну афганскую войну и дока'
зать, что без них сопротивление противнику невозможно.
Отношения между населяющими Индию народами — источ'
ник самой абсурдной комедии. Нет, не комедии, а мучитель'

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Мой дорогой Роберт,

ного, трагического фарса. Я благодарен судьбе, что с этой
страной меня ничего не связывает.

[236]
ИЛ 11/2019

Позже
Только что побывал в офисе Кука и среди адресованной
мне корреспонденции обнаружил Ваше письмо от 6 декаб'
ря — как же долго оно шло! Прежде чем последовать за нами
сюда, оно еще какое'то время пролежало в Лондоне. Да, кине'
матограф — тема насущная. Хорошо ли работать в кино, спра'
шиваете Вы. По'моему, нет, ведь в кино нельзя работать одно'
му. От кого вы только не зависите! От евреев с деньгами, от
артдиректоров, от зубастых сучек с вьющимися волосами, от
молодых щенков, что навязывают вам рекламу кожных кре'
мов, от фотографов. Без всей этой компании все ваши идеи
ломаного гроша не стоят. Вы находитесь в полной их власти.
Какая мерзость и какое унижение! Кинематограф хуже — еще
хуже — театра. Я признаю искусство, где всю работу могу де'
лать сам, сидеть в одиночестве, наедине с самим собой, не
продавая душу сброду мошенников, пошляков и шарлатанов.
Если б можно было снимать фильмы самостоятельно, я был
бы обеими руками за кино. Но коль скоро это невозможно —
нет. Поживете в Голливуде — и со мной согласитесь, поверьте.
Ваш

Леонарду Хаксли

“Я к вам пишу…”

Флоренция
21 октября 1926
<...> Флоренция изумительно красива (а верней, была изуми'
тельно красива, пока вчера не пошел дождь). Вот почему
ужасно обидно опять возвращаться в горы1, где мне будет не
хватать нежных красок тосканского пейзажа, мягких и в то
же время величественных контуров гор, белых вилл с их са'
дами, холмов, плавно сбегающих террасами, виноградников,
квадратов пахотной земли, черных кипарисов и зарослей па'
дуба и лавра.
Я очень занят: сажусь за очень важный для себя роман2.
Его цель — показать срез жизни, причем не только с разных
точек зрения многочисленных персонажей, но и в различ'
ных аспектах — научном, эмоциональном, экономическом,
политическом, эстетическом и т. д. Один и тот же человек —
это одновременно и масса атомов, и физиология, и рассудок,
и объект художественного исследования, и избиратель, и лю'
бовник, и пр. и пр. Попытаюсь, во всяком случае, наметить

наличие иных категорий существования, скрывающихся за
категориями привычными, по которым мы судим об эмоцио'
нальной жизни каждого человека. Задача непростая, но лю'
бопытная. <...>

[ 237 ]
ИЛ 11/2019

1. С августа 1926го по февраль 1927 г. Хаксли с семьей снимает виллу в
Кортина д’Ампеццо.
2. Первое упоминание лучшего романа Хаксли “Контрапункт”, который
вышел в октябре 1928 г. в ньюйоркском издательстве “ГарденСити” ти
ражом 1000 экземпляров.

Роберту Николсу

<...> Как там Англия? К сожалению, всякий раз когда я возвра'
щаюсь домой, мне совсем не попадаются новые люди. Та же
старая компания, которая медленно варится в собственном
соку. Должны же быть молодые люди — вот только их не вид'
но. Может быть, Вы их видите? Соглашусь с Вами: поступки
иных наших современников непостижимы; мне кажется, это
следствие их непроходимой глупости. Эйнштейн непости'
жим, так как слишком умен; собаки непостижимы, так как
слишком глупы. Эти находчивые молодые французы и те, кто
им подражает, глупы, как собаки. Они хотят отменить психо'
логию, отменить разум, отменить размышления, анализ —
все, что находится за пределами непосредственного ощуще'
ния. И чем эти ощущения острее, чем меньше в них челове'
ческого — тем лучше. А может, все дело в том, что эти люди
принадлежат к иному, чем мы, виду — виду, который доволен
уже тем, что существует, для которого смысл жизни — чувст'
во и действие, а не мысль. Этот вид так общителен, что сча'
стлив от одного лишь присутствия других человеко'живот'
ных. Его так легко развлечь, что на всем жизненном пути, от
колыбели до могилы, принадлежащие к этому виду только и
делают, что играют в игры1. Чем лучше я узнаю человеческие
существа, тем больше убеждаюсь в особой, почти родовой
разнице между ними. Один человеческий вид с трудом может
поддерживать отношения с другим человеческим видом. И,
может быть, жаль, что они, совокупляясь, оставляют потом'
ство. А впрочем, возможно, это и неплохо, — ведь в против'

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Вилла “Ино*Колли”
Кортина д’Ампеццо (Беллуно), Италия
14 ноября 1926

[238]
ИЛ 11/2019

ном случае размышляющий вид доконал бы себя размышле'
ниями, тогда как другие виды поглупели бы настолько, что не
сумели бы успешно конкурировать с животными. В этом ми'
ре выживают гибриды.
Рад, что книга2 Вам понравилась; мне тоже. По'моему, это
именно то, что нужно: очерки разнообразны, в них всего по'
немногу — своего рода хаос, но хаос утонченный. <...>

1. Спустя пять лет эти мысли нашли свое выражение в антиутопии Хаксли
“О дивный новый мир”, задуманный как пародия на научнофантастиче
ский роман Уэллса “Люди как боги” (1923). Роман вышел в январе 1932 г.
2. Сборник путевых очерков Хаксли “Смеющийся Пилат” вышел в октяб
ре 1926 г.

Роберту Николсу

“Я к вам пишу…”

Вилла “Ино*Колли”
Кортина д’Ампеццо (Беллуно), Италия
18 января 1927
<...> Меня позабавил Ваш рассказ о том, как Вы ужинали с Уэл'
лсом. И я ничуть не удивился, что он не читал “Идиота”. И
удивился бы гораздо больше, узнай я, что Достоевского он чи'
тал. Нельзя сказать, чтобы я Уэллса хорошо знал, но он всегда
производил на меня впечатление человечка малоприятного и
довольно вульгарного. Что же касается его произведений, то
“Краткая история человечества” — книга, по'моему, очень хо'
рошая. На днях я решил спустя много лет перечитать один из
тех его романов, которые мне, тогда еще мальчишке, до вой'
ны, очень нравились. Я стал читать “Чудодейственный баль'
зам Тоно'Бенге” — и обнаружил, что роман низкопробен, вы'
чурен, малоинтересен, да и написан тем жутким, развязным
языком, который, подумалось было, — новейшее изобрете'
ние, а оказалось доморощенным стилем ГУ. <...>
Жид разочаровывает. Он отличается способностью ка'
саться интересных тем и при этом никогда до конца их не
раскрывает. Берется решать важные нравственные пробле'
мы, но потом, прежде чем развить успех, трубит отбой —
изящно и с отменным литературным вкусом. “Фальшивомо'
нетчики”, его последний роман, — единственная приличная
книга, которую он написал. Очень интересна и по'своему
очень хороша. Хороша, на мой взгляд, потому, что это первая
книга, в которой Жид рискнул заговорить о том, что его дей'
ствительно интересует в жизни, — о сентиментальном муже'
ложестве. Теперь, когда Пруст составил для всех нас путево'

1. Прелестный... очаровательный (фр.).

Леонарду Хаксли
Вилла “Маджетта”
Форте*деи*Марми (Лукка), Италия
Июль 1927
Дорогой отец,
боюсь, я слишком долго не подавал признаков жизни. Мое
единственное оправдание — куча дел, навалившихся послед'
нее время. Слава Богу, горячка кончилась, и рукопись1 ото'
слана издателю. Облегчение огромное, теперь можно с лег'

[ 239 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

дитель по этой теме, прочие содомиты чувствуют, что могут,
не страшась разоблачений, идти по его следу. Раньше Жид не
мог воспользоваться своей скрытой энергией для создания
литературного произведения, его книги находились в сторо'
не от магистрального течения его жизни. Теперь же обстоя'
тельства позволили ему использовать это течение — и мель'
ничное колесо литературы завертелось. Результат налицо.
Вы читали недавно вышедшую “Жизнь Бодлера” Франсуа
Порше? Книга хороша, и, если Вам не приходилось (так же,
как и мне) читать хорошее жизнеописание Бодлера, она пока'
жется Вам весьма интересной. Какая же адская была у него
жизнь — да и характер не лучше! Последнее время читаю мно'
го биографий — Листа (автор — Пуртале; плохая), Ницше
(Мюгге), Рембо (мадам де Гийон). Попробовал даже прочесть
“Жизнь Иисуса” Ренана, но больше ста страниц не осилил:
книга на редкость омерзительная, ощущение такое, что ее на'
писал старик, у которого хронически возникает вялая эрек'
ция. Его любимые эпитеты — charmant и delicieux1, как будто
Христос — смесь кокотки, младенца и клубничного морожено'
го. Другие жизнеописания более удачны. Какие же они стран'
ные, эти жизни, как мало подчиняются они законам и прави'
лам! В одних случаях творчество является возмещением
жизни, в других — ее выражением. “Заратустра” написан стра'
дающим диспепсией профессором, который всегда переедал,
когда мать посылала ему корзинку со сладостями, хотя заранее
знал, что после еды его обязательно вырвет. А вот жизнь Рем'
бо и его поэзия — едины. Мадам де Гийон стала мистиком: ее
свекровь была чудовищем, а муж, который не мог ее удовлетво'
рить, был ей отвратителен. Лист же был таким же истинным
романтиком, как и его музыка.

[240]

“Я к вам пишу…”

ИЛ 11/2019

ким сердцем заняться чтением и греться на солнце. Очень
жарко, но мы пока еще блаженствуем и, надеюсь, будем радо'
ваться жизни и дальше. <...> На днях ездили во Флоренцию
повидаться с нашим бедным другом, прозаиком Дэвидом Гер'
бертом Лоуренсом. Он слег с обильным легочным кровотече'
нием, у него хронический туберкулез, который внезапно обо'
стрился. В такую жару плохо болеть всем, он же от
кровотечения так ослаб, что не в состоянии уехать из Фло'
ренции в горы. Недели три'четыре назад он был у нас в Фор'
те и, боюсь, купание не пошло ему на пользу. Первый приступ
случился у него вскоре после возвращения во Флоренцию.
Это совершенно уникальный человек, у меня он вызывает ог'
ромное восхищение и симпатию — вместе с тем иметь с ним
дело нелегко, он неуравновешен, чудаковат, резок. Впрочем,
с возрастом он сделался лучше, болезнь излечила его от
вспышек гнева, он стал спокойнее, мягче. Очень надеюсь,
что он поправится. Доктор считает, что ему станет лучше, но
кто знает, чем кончатся эти кровотечения. Обильное крово'
течение может произойти, даже когда больному стало гораз'
до лучше, и тогда конец наступает совершенно неожиданно и
очень быстро. <...>
При новом режиме Италия стала не только очень доро'
гой, но и малопригодной для жизни. В своем стремлении к
закону и порядку фашистские власти вводят все новые прави'
ла, усиливают полицейский контроль. В наших краях, к при'
меру, стоит сесть за руль, как тебя обязательно оштрафуют,
как бы медленно ты ни ехал. Хуже всего то, что полиция не
измеряет вашу скорость и даже вас не останавливает. Проис'
ходит вот что. Полицейский сидит в придорожном трактире
с бокалом вина, следит за проезжающими автомобилями и за'
писывает их номера. Когда номеров наберется достаточно,
он с этим списком возвращается в отделение. В отделении на'
водят справки, и спустя несколько дней к вам приходит офи'
циальное лицо с бумагой и заявляет, что вы должны государ'
ству столько'то лир. Это, конечно же, чистый грабеж, тем
более что полиция забирает себе третью часть каждого штра'
фа. Полицейские констебли в Форте открыто, безо всякого
смущения хвастаются, какие виллы они себе построили на те
поборы, которыми обложили автовладельцев. Утешает толь'
ко одно: в результате этого беззакония поднялся такой скан'
дал, что вышестоящие органы были вынуждены обратить на
него внимание. Штрафовать водителей, которых не остано'
вили, в соседнем с нами округе сочли несколько дней назад
незаконным, и, надеюсь, признают незаконным и у нас тоже.
Тем временем нам уже пришлось оплатить четыре штрафа. А

есть и такие — я знаю этих людей — кого штрафовали десятки
раз. На днях изобретательная флорентийская полиция огра'
ничила право водителей оставлять машины на главных ули'
цах города. В нечетные дни вы должны ставить машину на ле'
вой стороне, если смотреть с реки. В четные — на правой.
Перепутаете дни — заплатите штраф: 25 лир. Если так пойдет
дело и дальше, в Италии нельзя будет жить. <...>

[ 241 ]
ИЛ 11/2019

1. Имеется в виду сборник эссе Хаксли “Должные занятия” (“Proper
Studies”), вышедший в ноябре 1927 г.

Джулиану Хаксли

<...> Искья — вариант на лето совсем не плохой. Мы тоже по'
думывали обследовать французский берег к западу от Марсе'
ля, почти на самой испанской границе. Места там, похоже,
чудесные. У этих мест два преимущества. Во'первых, они бли'
же, чем Искья. А во'вторых, это не острова, к которым я от'
ношусь с некоторым предубеждением. (Фрейд бы сказал, что
у меня скрытые гомосексуальные наклонности, ибо хорошо
известно, что остров олицетворяет собой женские генита'
лии...) Но об этом еще будет повод поговорить. Пока же не
исключаю, что нам захочется вернуться обратно в Форте,
ведь там невиданно красиво несмотря ни на что.
Теперь насчет энциклопедии1. Ты должен настоять на
том, чтобы к каждой статье была приложена подробная биб'
лиография. Даже в новом издании найдется немало очень
важных статей без всякой библиографии, что делает их для
вдумчивого студента абсолютно бессмысленными. Еще я об'
ратил внимание, что наметилась тенденция писать энцикло'
педические статьи разговорным, каким'то развязным язы'
ком. Тенденция эта опасная. Два примера из предыдущего
издания. Статью Суинберна о Викторе Гюго ни в коем случае
нельзя включать в новую Британику. Прочти ее, она никуда
не годится. О папаше Гюго он пишет так, словно тот взял все
самое лучшее у Шекспира, Эсхила, Пиндара и Гомера вместе
взятых. Подобным фантазиям не место в серьезном, беспри'

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Вилла “Маджетта”
Форте*деи*Марми (Лукка), Италия
5 сентября 1927

[242]
ИЛ 11/2019

страстном справочном издании, ведь доверчивый читатель
может воспринять эти фантазии всерьез. Сходным образом,
меня по тем же самым причинам никак не устраивает лири'
ческая статья Роберта Линда о Барри2 в новом издании. Мне
кажется, писать в “Британике” о его величии и гениальности
несколько преждевременно. Линд, впрочем, всегда был дура'
ком. Как выразился поэт:
Ядом Роберт Линд исходит:
Шутки шутит, воздух портит.

А вот что написано в предыдущем издании “Британики” про
Бронзино. Цитирую: “Бронзино. Настоящее имя Анджело
Аллори (1502—1572) — флорентийский живописец. Стал лю'
бимым учеником Ж. Да Понтормо. Писал портреты кое'кого
из наиболее известных людей своего времени, таких, как
Данте, Петрарка и Бокачо (с одним “ч”!). Большая часть его
лучших полотен находится во Флоренции, однако есть кар'
тины Б. и в лондонской Национальной галерее и в других му'
зеях”. Поразительная статья, не находишь? <...>

1. Джулиан Хаксли подвизался редактором статей по биологии и психо
логии для нового издания Британской энциклопедии.
2. Джеймс Барри (1860—1937) — шотландский писатель, драматург; автор
“Питера Пена” (1906).

Леонарду Хаксли

“Я к вам пишу…”

Иль*Каннето, Форте*деи*Марми (Лукка)
19 июля 1928
<...> Здесь живут несколько друзей и знакомых, есть среди них
и ужасные зануды, они преследуют меня по пятам. Купаюсь,
загораю, а также пишу и читаю. Подумываю написать не'
сколько биографических очерков, где проиллюстрирую раз'
личные отступления от нормы гармонично развитой лично'
сти. Это будет целая галерея одержимых: одержимый
аскетической духовностью, одержимый интеллектуально'
стью, одержимый непоколебимой принципиальностью,
одержимый циничным волокитством, одержимый предпри'
нимательством и наживой. В данный момент занимаюсь Пас'
калем, одним из самых странных и интересных представите'
лей рода человеческого и, на мой взгляд, самым тонким и

глубоким умом, которого породила Франция за всю свою ис'
торию. Я уже собрал материал о Бодлере и отчасти о Бернсе.
Для меня Бернс — не олицетворение одержимости, а пример
законченной и гармоничной личности (каковой он стал,
впрочем, лишь в конце жизни). В самом деле, какой же он по'
трясающий поэт! Постичь его мне всегда мешал трудный шот'
ландский язык. Но ради постижения поэзии (как в случае с
Чосером) стоит овладеть филологией. Игра стоит свеч!
Слава Богу, корректура романа1 прочитана, осенью он
должен выйти. Американская литературная гильдия заранее
назвала его “книгой месяца”, а это сулит более высокие циф'
ры продаж и, соответственно, более щедрый барыш. Что не
может не радовать. <...>

[ 243 ]
ИЛ 11/2019

1. Имеется в виду “Контрапункт”.

Дэвиду Герберту Лоуренсу
1

3, рю дю Бак, Сюрен (Сена)
12 декабря 1928
2
какая же отвратная история с пиратским изданием “Леди Ч.” !
Мария видела экземпляр подложного издания стоимостью
5000 франков. Не имеет ли смысл Ориоли3 приехать в Париж,
расспросить книгопродавцев и распродать оставшийся тираж
за разумную цену, которая колебалась бы между первоначаль'
ной ценой в 2 гинеи и 5000 франков — ценой за экземпляр, на'
значенной пиратами? Он бы продал роман за цену ниже, чем
продают эти негодяи, и в то же время неплохо заработал бы
сам. Вдобавок смог бы избавиться от экземпляров в мягкой об'
ложке. Париж, мне кажется, хорошее место для этой цели:
цензура, слава Богу, отсутствует, к тому же в городе толчется
очень много англичан и американцев. Если захотите увели'
чить число экземпляров Вашего собственного издания, имей'
те в виду: процесс фотографирования прост и дешев (мне об
этом говорили мои издатели). Ныне фотографирование ши'
роко используется при допечатке распроданных дешевых из'
даний. Таким образом, можно напечатать несколько тысяч эк'
земпляров. Если в Италии сделать это невозможно, то уж в
Париже нужную фирму Вы найдете наверняка. Вот почему
Ориоли стоило бы сюда приехать и на месте выяснить, как
действовать дальше. Думаю, сделать это необходимо, и как
можно быстрее, чтобы пираты не успели скрыться с наживой.

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Дорогой Лоуренс,

[244]

“Я к вам пишу…”

ИЛ 11/2019

Знай я здесь хотя бы одного книгопродавца, обязательно бы
Вам его порекомендовал. На Сильвию Бич4 можно положить'
ся? Я отношусь к ней с предубеждением — возможно, без вся'
ких на то оснований. Она может оказаться полезной.
Постепенно наше жилье становится похожим на дом, что
хорошо, ибо погода за окном напоминает сырую, промозг'
лую преисподнюю. За последний месяц солнце выглянуло
всего один раз, да и то всего на час. Так и подмывает напи'
сать письмо в “Таймс”.
Последнее время ничего интересного не читал. Прочел
скучнейшую книгу Вирджинии Вулф “Орландо”: роман ужас'
но литературный и fantaisiste5 — ничего путного из него не
вынес. Большего пустословия читать не приходилось. Про'
бежал глазами — читать за отсутствием времени не стал —
книгу Литтона Стрэчи о королеве Елизавете6. “Дорога” Ген'
ри Уильямсона7 совсем недурна — еще не дочитал. Intanto8
перечитываю “Нашего общего друга”: есть совершенно бле'
стящие удачи — Вениринги9, например.
Самая смешная особенность этого города — это люди, ко'
торые из кожи вон лезут, чтобы грешить как можно больше.
Нет ничего более смехотворного, чем эти грешники понево'
ле, а также их грешки. На днях мы зашли в ночной бар, где со'
бираются лесбиянки, и стали свидетелями борцовского по'
единка между двумя великаншами. Безумно смешно! Самое
место для Брустеров10. Привет Фриде.
Ваш ОЛХ
1. В пригороде Парижа Сюрен Хаксли с семьей живут с перерывами с ок
тября 1928 года по февраль 1930го.
2. В письме Хаксли от 10 декабря Лоуренс просит его выяснить, продает
ся ли в Париже пиратское издание его романа “Любовник леди Чаттер
ли”. Подробнее см.: Дэвид Герберт Лоуренс. Запретный плод. “Любовник
леди Чаттерли” в письмах Дэвида Герберта Лоуренса. — Новый мир, 11,
2018, с. 127—154. Составление, предисловие, перевод и примечания
А. Ливерганта.
3. Джузеппе Ориоли (1889—1942) — владелец букинистической лавки во
Флоренции и издатель; издавал некоторые произведения Лоуренса, в
том числе “Любовника леди Чаттерли”.
4. Сильвия Бич возглавляла парижское издательство при книжном мага
зине “Шекспир и компания”, где выходили многие “скандальные” произ
ведения английских и американских авторов, в том числе “Улисс”
Джеймса Джойса (1922).
5. Надуманный, заумный (фр.).
6. Биографический роман Литтона Стрэчи “Елизавета и Эссекс. Трагиче
ская история” (1928).
7. Генри Уильямсон (1895—1977) — английский писатель; автор романов и
рассказов о жизни дикой природы.
8. Тем временем (итал.).

9. “В одно прекрасное утро Британия, сидя в задумчивой позе... вдруг
приходит к выводу, что без Вениринга в парламенте ей не обойтись... И
вот Вениринг говорит миссис Вениринг: ‘Надо принять меры’”. Ч. Дик
кенс. Наш общий друг. Книга вторая. Глава III. Перевод Н. Волжиной и
Н. Дарузес.
10. Эрл Генри Брустер (1878—1957) — американский художник, буддист,
друг Лоуренса и Хаксли, автор книги “Д. Г. Лоуренс. Воспоминания и пе
реписка” (1934).

[ 245 ]
ИЛ 11/2019

Миссис Флоре Струсс1
“Атенеум”, Лондон
7 января 1929
наоборот, у меня нет никаких идей о себе, мне не нравится о
себе раздумывать, я этого избегаю, причем из принципа, а ко'
гда кто'то вроде Вас этими идеями интересуется, я их выдумы'
ваю. Ибо нет совета более глупого, чем “познай себя”. Что мо'
жет быть хуже, чем, предаваясь самоанализу, выворачивать
себя наизнанку. Если тратишь время на то, чтобы таким обра'
зом себя познать, то и познавать будет нечего, ведь твое “я” су'
ществует только в связи с обстоятельствами за пределами
твоего “я”, а рефлексия, которая отвлекает тебя от внешнего
мира, — это своего рода самоубийство. Художник в любом слу'
чае обязан отвлечься от реальной жизни ради вымышленно'
го существования своих героев. Обязан — если только он (в
отличие от меня) не обладает бьющей через край энергией и
мощью, которых хватит одновременно на две жизни — реаль'
ную и вымышленную. Вот почему художник — последний че'
ловек, который может себе позволить раздумывать о себе. Не
потому ли я страдаю эпистолофобией? Ведь трудно писать
письма — официальные не в счет, — не рассуждая о себе. В лю'
бом случае, коль скоро наша профессия требует совершать ха'
ракири с каждой опубликованной книгой и вываливать на
прилавки книжных магазинов свои внутренности, перепле'
тенные изящными гирляндами (ведь le style c’est l’homme2), —
право же, в подобных обстоятельствах рассуждения о себе в
письмах или беседах превращаются, сдается мне, в какой'то
супероргазм. Отношение Иеговы к психоанализу всегда пред'
ставлялось мне более чем разумным. “Я есмь то, что я есмь” —
лучше, мудрее не скажешь. <...>
1. Флора Струсс — английская писательница и журналистка, писала под
псевдонимом Флойд Старки.
2. Стиль — это человек (фр.).

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Моя дорогая Старки,

Джулиану Хаксли
3, рю дю Бак, Сюрен (Сена)
22 февраля 1929

[246]
ИЛ 11/2019

<...> От предложения Бивербрука1 я отказался. Деньги мне не
нужны; позарься я на них, с моей стороны это явилось бы от'
кровенной жадностью. Да и не стоит игра свеч. Ведь при'
шлось бы, хочешь не хочешь, писать каждую неделю и, что
еще хуже, читать современную литературу. А также, не поже'
лай я кривить душой, я бы наверняка перессорился почти со
всеми своими литературными коллегами. Ведь, по крайней ме'
ре, 99,8 % литературной продукции нашего времени — как,
впрочем, любого другого — это кошачья моча, иначе не ска'
жешь. Но если напишешь об этом прямо и чистосердечно, по'
пулярности это тебе не прибавит, а кривить душой вряд ли сто'
ит — если, конечно, ты не входишь в ареопаг Великих
Старцев, таких, как Арнольд Беннетт или Герберт Уэллс. В мо'
ем возрасте, если сказать, что я действительно думаю, меня бы
обвинили в зависти. Я же никому не завидую и вздохну с облег'
чением, если меня оставят в покое. <...>
1. По всей вероятности, медиамагнат лорд Уильям Максуэлл Айткен, ба
рон Бивербрук (1879—1964), владелец “Дейли экспресс”, “Санди экс
пресс” и “Ивнинг стандард”, с которым Хаксли мог быть знаком через
Арнольда Беннетта, предложил ему сотрудничать в одной из своих газет.
“Бивербрук вкупе с пошлыми финансами душит то немногое, что еще ос
талось от свободы” (из письма Д. Г. Лоуренса своему другу, переводчику
русской литературы на английский язык Соломону Котелянскому, 22 ян
варя 1928 г.).

Полю Валери1
3, рю дю Бак, Сюрен (Сена)
11 марта 1929

“Я к вам пишу…”

Дорогой мсье,
я только что с большим опозданием, но с огромным удовольст'
вием и пользой прочел Ваше прекрасное предисловие к “Цве'
там зла”. Не стану утомлять Вас выражением своего глубочай'
шего восхищения. Не могу, однако, не сделать некоторых
замечаний в связи с тем, что Вы говорите об Эдгаре Аллане По,
в надежде, что эти замечания Вы сочтете небезынтересными.
Вы пишете, что только в Америке и в Англии репутация
По как поэта вызывает некоторые сомнения. И это верно.
Но позвольте мне отметить, что, если французы ставят По
выше всех тех, кто говорит на его языке, то происходит это

по той же причине, по какой англичане (как Вы написали в
Вашем предисловии) не ценят Лафонтена и Расина. Для ино'
странцев все нюансы — как вульгарные, так и возвышен'
ные — остаются неразличимыми. Вот почему По пользуется
репутацией истинно великого поэта лишь у иностранцев, от'
личающихся глухотой и слепотой, пошедшими репутации
По на пользу. Для нас же, у кого знакомство с его языком, я
бы сказал, бессознательное, а не только сознательное, почти
во всех его стихах — безупречны, возможно, лишь “К Елене”
и “Город на море” — ощущается некоторая вульгарность.
Вульгарность эта едва заметная, но от того не менее отталки'
вающая; вульгарность в выборе слов, в словесной гармонии и
особенно в ритме, отдающем для многих из нас каденциями
популярного вальса или польки.
Переводя “Ворона”, Малларме преобразил это стихот'
ворение примерно так же, как Бетховен — вальс Диабелли2.
Ритм оригинала, его пошловатая гармония (как ни странно,
По, истинный аристократ, часто выражал тему Моцарта или
Шопена мелодией уличной шарманки) в переводе преобра'
зились. И знаменитое мертворожденное английское стихот'
ворение стало французским шедевром. Другие стихотворе'
ния По подстать “Ворону” — это мертворожденные шедевры,
которые становятся безупречными благодаря таланту пере'
водчика. В оригинале же эта почти неразличимая завеса сло'
весной и ритмической вульгарности окутывает их и, с точки
зрения носителей английского языка, обезображивает. […]

[ 247 ]
ИЛ 11/2019

Миссис Флоре Струсс
3, рю дю Бак, Сюрен (Сена)
9 мая 1929
<...> Желаю Вам всевозможных радостей в Ливерпуле; гнус'
ный город, насколько я его знаю, а знаю я его, по счастью, не
слишком хорошо. Главное его достоинство в том, что из него
очень быстро попадаешь в очень красивые места: Северный
Уэльс, Римская стена и (если Вам по душе gemttlichе1, возвы'
шенные красоты) Озерный край. Я только что вернулся из
Англии и, как обычно, родина произвела на меня удручающее
впечатление. Как я рад, что не должен жить здесь постоянно2.

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

1. Это письмо написано пофранцузски.
2. Антон Диабелли (1781—1858) — австрийский композитор и издатель
музыкальной литературы.

[248]
ИЛ 11/2019

Солнечные лучи я стал теперь ценить больше, чем людей,
культуру, искусство, беседу. Вот почему на лето я убегаю в Ита'
лию. (К слову сказать, людей культуры там ничуть не меньше,
чем солнца.) Хочется верить и надеяться, что время северян
и их жутких северных стран подходит к концу. Цивилизация
вернется к теплым, залитым солнечным светом местам, где
она родилась. Средиземноморье — центр мира. Все, чем впра'
ве гордиться люди, вышло из Средиземноморья. Всё — искус'
ство жить, изящные искусства, политика, юриспруденция,
философия. Все самое плохое, тяжелое в человеческой жиз'
ни идет с севера, или с запада, или с востока. От северян — не'
потребная, тупая мораль, корысть, отсутствие чувства меры,
пресыщенность, бунтарство, аскетизм, разврат и т. д. А потому
Viva il Mediterraneo!3, и долой Ливерпуль!
Ваш Олдос Хаксли
1. Здесь: ухоженные (нем.).
2. Это же настроение звучит и в письме Хаксли писателю Норману Дугла
су (1868—1952) от 11 мая 1929 г.: “...я довольно долго отсутствовал — сна
чала в Испании... а потом в бедной старой Англии, которая показалась
мне какойто заплесневевшей и тусклой, еще более заплесневевшей и
тусклой, чем последний раз”.
3. Да здравствует средиземноморье! (итал.)

Генри С. Кэнби1
3, рю дю Бак, Сюрен (Сена)
9 мая 1929
Дорогой Кэнби,

“Я к вам пишу…”

с большим опозданием отвечая на Ваше письмо с приложен'
ной к нему рецензией, хотел бы сказать, что форма романа
предпочтительнее формы трактата, поскольку идея в своем
художественном выражении гораздо живее, чем та же идея,
выраженная абстрактно. В моей книге имеются как абстракт'
ные, так и более или менее удачно выраженные художествен'
ные идеи. Книга получилась бы менее удачной, если бы худо'
жественно выраженных идей в ней не было.
Ваш пребывающий в спешке Олдос Хаксли
1. Г. С. Кэнби, издатель “Субботнего литературного обозрения”, по всей
вероятности, прислал Хаксли рецензию на “Контрапункт”.

Джулиану Хаксли
Иль*Каннетто, Форте*деи*Марми (Лукка)
13 июля 1929
[ 249 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

<...> Лоуренс пробыл у нас несколько дней и уехал снова. Знал
бы ты, как мы воевали с ним из'за его здоровья — все впустую.
Когда он был в Париже, еще до Майорки, мы с большим тру'
дом уговорили его пойти к врачу — причем одному, без Фри'
ды. Врач же обмолвился Марии, что, судя по тому, как он ды'
шит, одного легкого у него практически уже нет, а второе
задето, и вряд ли чем'то еще можно будет ему помочь. Потом
Фрида — она была в Лондоне — вернулась, и Л. почувствовал
себя увереннее. Наотрез отказался обратиться к своему врачу,
заявил, что о лечении и думать не желает. И отправился с
Фридой (на которую ужасно жаловался, пока жил у нас без
нее) на Майорку. Так что дела обстоят хуже некуда. Он не же*
лает знать, как тяжело болен: именно потому, думаю, и отказы'
вается обращаться к врачам и ложиться в больницу. В Париже
он обратился к врачу только потому, что чувствовал себя ху'
же, чем обычно, и внезапно умереть боялся еще больше, чем
услышать, чем ему грозит болезнь. Свой страх он скрывает
разными способами — как правило, самыми нелепыми. Изму'
ченный, в глубине души изверившийся, он переезжает из го'
рода в город, воображая, что ему станет лучше. Однако, пере'
ехав, начинает жалеть, что покинул насиженное место, и
называет его раем. Между тем болезнь зашла так далеко, что,
где бы он сейчас ни находился, лучше ему не станет. Сейчас
ему гораздо хуже, чем в Диаблерете1: он больше кашляет, тя'
жело дышит, вял. Грустно наблюдать за тем, как он подолгу си'
дит на одном месте и ничего не делает. За последние три ме'
сяца он не написал ни строчки, ни разу не взял в руки кисть.
Полный упадок сил. Говорит он по'прежнему много и, когда
ему на час'другой становится немного лучше, оживляется, шу'
тит. Но это, увы, лишь видимость улучшения: по'моему, сей'
час ему даже хуже, чем было в Париже в марте (когда, ко все'
му прочему, он еще и грипповал). Доктор сказал Марии, что в
таком состоянии он еще какое'то время протянет — лишь бы
не простудился; простуда перейдет в бронхит, бронхит — в
пневмонию, и он попросту задохнется. Сейчас он уехал (или
собирается уехать) в Германию; еще несколько дней назад он
был во Флоренции — в такую'то погоду! Мы отчаялись призы'
вать к его здравому смыслу. Он не желает нас слушать, он ни'
кого не слушает — разве что Фриду. Но Фрида еще хуже, чем
он. Мы внушаем ей, что она дура и преступница, но для нее на'
ши слова — пустой звук. Поэтому надеяться не на что. Остает'

ся только надеть на него наручники и насильно отвезти в са'
наторий. <...>

[250]
ИЛ 11/2019

1. С конца января по начало марта 1928 года Лоуренсы и Хаксли жили в
швейцарских Альпах в гостинице “Шато БоСит”, в Диаблерете, куда
приезжал и Джулиан Хаксли с женой.

Миссис Флоре Струсс
3, рю дю Бак, Сюрен (Сена)
24 ноября 1929

“Я к вам пишу…”

Дорогая Старки,
наоборот, я счастлив, что Вам не по душе мои обобщения.
Мне они и самому не нравятся, ведь обобщения по природе
своей верными быть никак не могут. Но обобщения нужны,
даже если они вопиюще ошибочны, хотя бы для того, чтобы
прояснять положение вещей, упрощать (пусть и произволь'
но, но ведь вся наша интеллектуальная и творческая дея'
тельность совершенно произвольна). К тому же я нигилист,
личность абсолютно безответственная и необщественная,
поэтому все, что я говорю, люди ответственные, обществен'
ные, активные и конструктивные сочтут неверным.
Спасибо за “Огромную камеру”1. Я давно эту книгу прочел и
нашел ее весьма примечательной, пусть и немного затянутой.
Вот кто настоящий писатель — а ведь как же редко встречаются
нам настоящие писатели: снимите с полки любую книгу, и Вы в
этом убедитесь. Для мира, впрочем, это не существенно, ведь не
более трех человек из ста способны отличить хорошее с художе'
ственной точки зрения от плохого. А это, в сущности, то же са'
мое, что не уметь отличить герань от сковороды. И, конечно
же, просветить человека на этот счет нет никаких шансов, ибо
разница между геранью и сковородой абсолютно произвольна,
и если вы не знаете язык, посредством которого становится по'
нятен смысл этих вещей, или если вы слепы и этих вещей не ви'
дите, или если вас угораздило родиться не с глазами, а с другими
органами чувств, — тогда, разумеется, вы эту разницу не почув'
ствуете. Что же касается наиболее важных, фундаментальных
сторон нашей жизни, невозможно никому ничего объяснить.
Остается только рассчитывать на удачу. Посчастливится вам
найти людей вашего склада — tant mieux. Нет — tant pis2. Но во'
образить, что человек может измениться...
Я только что вернулся из Испании, где путешествовал с
женой на машине. Это самая диковинная страна в Европе —

во всяком случае, из тех, где я бывал; и не только в Европе, но
и в мире. В чем'то страна очень симпатичная, в чем'то от'
вратная. Но всегда необычная, здесь на каждом шагу встреча'
ются вещи самые невероятные — и в природе, и в искусстве.
Взять хотя бы полотна Эль Греко, теперь я восхищаюсь им
гораздо больше (хотя в чем'то его и ненавижу), чем когда ви'
дел его картины последний раз. Сейчас он нравится мне не в
пример больше, чем Веласкес, который, когда я увидел его
впервые, совершенно меня потряс. При ближайшем же рас'
смотрении его работы показались мне какими'то незакон'
ченными, в них словно бы чего'то не хватает, хотя и у него
случаются потрясающие шедевры. Но — редко.
Ваш Олдос Хаксли

[ 251 ]
ИЛ 11/2019

1. “Огромная камера” (“The Enormous Room”, 1922) — автобиографиче
ский роман американского поэта Эдварда Эстлина Каммингса (1894—
1962).
2. Тем лучше... тем хуже (фр.).

Роберту Николсу

<...> Последние недели — хотя свободного времени крайне
мало — я провожу за чтением “Одиссеи” и “Рая”. “Одиссея” —
и впрямь лучшая книга на свете (надо будет предложить это'
му комарику Кэнби, чтобы он выбрал “Одиссею” лучшей кни'
гой месяца, читатель от этого выбора только выиграет). Как
же низко мы пали со времен Гомера! Напридумали невесть
что: от трагедийности и одухотворенности до всяких пошло'
стей и мировой скорби. И виной всему, думаю, — Платон. Кто
как не он отправил нас по ложному следу, с которого сойти
теперь немыслимо трудно. Мне кажется, только Майолю1,
единственному — во всяком случае, после Чосера и Бокач'
чо — художнику нового времени, удалось вернуть то чувство,
которое отличало искусство до Платона. У его скульптур те
же истоки, что и у лучших древнегреческих или (точнее) эт'
русских ваятелей — например, Аполлона Вейского в Риме.
По сравнению с “Одиссеей” “Рай” поражает еще большей
интенсивностью колорита. Вот это поэт! Не говоря уж о том,
что он говорит. Убежден, у Данте обязан учиться каждый на'
чинающий поэт. Еще никому было не под силу достичь его
искусства добиваться невиданного эффекта минимумом ви'
димых средств. Да и потом, какие невероятные вещи он гово'

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

3, рю дю Бак, Сюрен (Сена)
14 декабря 1929

рит! Думаю, это единственный человек, которому удалось пи'
сать так, чтобы абсолютное добро вызывало интерес. <...>

[252]

1. Аристид Майоль (1861—1944) — французский скульптор.

ИЛ 11/2019

Норману Дугласу
3, рю дю Бак, Сюрен (Сена)
7 января 1930
<...> В Барселоне — откуда мы только что вернулись — я стал сви'
детелем весьма поучительного зрелища: побывал в павильоне
миссионеров на Всемирной выставке. Добрые отцы Церкви со
свойственной им опрометчивостью открыли выставку, создан'
ную по принципу “До и после” — до наступления христианства и
после обращения. От этого зрелища кровь стынет в жилах: кра'
сота, оригинальность, обаяние, благородство, отличающие ту'
земные искусства и ремесла — от папуасского и меленезийского
до китайского и индийского, — напрочь искоренены и замене'
ны привычным католическим безобразием. Все сколько'нибудь
стоящее и красивое изъято и заменено кучей дерьма. Зрелище
было столь отвратное, что хотелось плакать. Посетители — и
это самое печальное — ходили по павильону, восторгались уви'
денным и прославляли Прогресс. “Еcraser l’infame”1 — но
infame — это ведь не только попы, это еще и машины, а ведь они
ничуть не лучше попов. Что скажете об Америке? Слов нет. На
свой страх и риск посылаю Вам сборник эссе на ту же тему, что
и Ваша книга2. Вы ведь не будете в претензии, что издание по'
сылаю американское? Экземпляров английского у меня здесь
нет. Мария ко мне присоединяется и шлет Вам лучшие auguri3.
Ваш Олдос Хаксли

“Я к вам пишу…”

1. “Раздавите гадину” (фр.) — Вольтер о Церкви.
2. Имеется в виду сборник эссе Хаксли “Делай, что пожелаешь” (“Do
What You Will”), вышедший в США и в Англии в октябре 1929 г.
3. Пожелания (итал.).

Миссис Флоре Струсс
“Атенеум”, Пэлл*Мэлл
28 января 1930
<...> Когда доходишь до сути вещей, то начинаешь понимать,
что не имеет смысла никому ничего говорить. Ничего и нико'

1. Имеется в виду пьеса “Этим путем в рай” (“This Way to Рaradise”) по ро
ману Хаксли “Контрапункт”. Автор инсценировки Кэмпбелл Диксон, ре
жиссер Леон М. Лайон. Премьера пьесы состоялась в лондонском театре
“Дэли” и игралась всего месяц, до 1 марта.
2. Этими же опасениями (отчасти оправдавшимися) Хаксли делится с
Д. Г. Лоуренсом (письмо от 11 февраля 1930 г.) и с Робертом Николсом
(письмо от 17 февраля 1930 г).
3. Статья Лоуренса “Порнография и непристойности” печаталась снача
ла в парижском журнале на английском языке “This Quarter” (августсен
тябрь 1929 г.), потом, в том же году, в лондонском издательстве “Фейбер
энд Фейбер”, а годом позже — в ньюйоркском издательстве Альфреда
А. Кнопфа.

[ 253 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

му — если хочешь установить человеческий контакт, если хо'
чешь быть понятым. Одиночество — единственный абсолют'
ный и неоспоримый факт, который мы стараемся отогнать от
себя любыми средствами: шумим, прячемся в толпе, болтаем,
занимаемся любовью и т. д. и т. д. Но этот факт, стоит нам соз'
нательно или бессознательно перестать от него скрываться,
вновь и вновь о себе заявляет. И с этим уж ничего не подела'
ешь, как два дня назад заметил мистер Кларенс Гэтри, когда
его приговорили к четырнадцати годам каторжных работ.
Что, впрочем, не мешает нам быть счастливыми. И, несмотря
на устрашающие возможности всякого рода несчастий и на
устрашающую повторяемость этих возможностей, в целом,
думаю, жить все же стоит — и, конечно же, не по здравому ра'
зумению, а по какому'то загадочному наитию. Очень надеюсь,
что это наитие, вопреки всему, Вас не оставит.
Испытываю нечеловеческие волнения из'за репетиций
сценической версии “Контрапункта”, которую состряпал не'
кий предприимчивый юнец и премьера которой должна со'
стояться послезавтра1. Да поможет нам Бог! Боюсь, что на
этом убожестве даже заработать не удастся и что зрители
придут в неописуемый и нескончаемый ужас2.
Я рад, что Вам понравились стихи Лоуренса. По'моему,
они превосходны, равно как и его статья о непристойности
и порнографии3. Сегодня получил от него письмо. Он, нако'
нец, согласился пойти к врачу и, что уж совсем удивительно,
внял его совету и готов полечиться в санатории. В каком'то
смысле это дурной знак: значит, он и в самом деле очень
плох, иначе бы никогда не согласился на лечение. Будем на'
деяться, что санаторий пойдет ему на пользу и что еще не
поздно (чего я очень боюсь).
Всего Вам наилучшего, дорогая Старки.
Ваш ОЛХ

Джулиану Хаксли
Ванс
3 марта 1930

[254]

Мой дорогой Джулиан,

ИЛ 11/2019

вчера, о чем ты узнаешь из газет, умер Дэвид Герберт Лоуренс.
По возвращении из Вильфранш, где мы проводили выходные
с Николсами, мы нашли его очень слабым, страдающим от бо'
лей и до странности еgarе1. То ему мнилось, будто его здесь
нет, то, что он не один человек, а два. В девять мы вызвали
врача, тот впрыснул ему морфий, и он уснул, а в 10.15 тихо
скончался. Отказало сердце, сказалась и общая интоксика'
ция, да и от легких ничего не осталось — дышать было нечем.
На прошлой неделе мы виделись с ним два'три раза: зрелище
он являл печальное, чудовищно исхудал, мучился от боли, и
мы с облегчением вздохнули, когда он тихо, без мучений ис'
пустил дух. Похороны состоятся завтра в Вансе.
Когда все будет позади, мы вернемся в Канны, а оттуда от'
правимся по побережью в Тулон и в Марсель. Может быть,
удастся купить там небольшой дом2. В здешней же части
Ривьеры нет ничего пригодного для жилья — сплошные не'
взрачные пригороды, пригороды всей Европы от Ментоны
до Канн: неописуемое уродство, теснота и дороговизна. А вот
Ванс — место хорошее; если ничего не найдем на побережье,
вернемся сюда.
Фрида держится. Собирается съехаться с дочерью. Хочет'
ся надеяться, переживет утрату.
Надеюсь, у Вас все в порядке. Привет всем твоим от всех
нас.
Олдос
1. Здесь: путающимся (фр.).
2. С апреля 1930го по февраль 1937го, когда Хаксли переезжают в Аме
рику, они живут под Марселем на мысе Ла Горгетт, в Санари.

“Я к вам пишу…”

Т. С. Элиоту
Ла Горгетт, Санари (Вар)
24 апреля 1930
Мой дорогой Том,
как мне жаль, что я вечно отказываюсь от Ваших предложе'
ний, но есть целый ряд причин, почему я не берусь написать

книгу о Лоуренсе'поэте. И прежде всего потому, что я связан
эксклюзивным контрактом с “Чатто” в Англии и с Дораном в
Америке1. И хотя у меня есть право выпустить что'то неболь'
шое, статью или памфлет, в другом издательстве, мне нико'
гда не разрешат написать для другого издательства книгу раз'
мером хотя бы с Вашего “Данте”. Книгу, которую Вы мне
подарили и которая мне очень понравилась. В ней, несмотря
на ее скромный объем, так много и верно сказано. А еще по'
тому, что в поэзии ДГЛ мне далеко не все нравится. Его по'
эзия представляется мне недостаточно хорошо организован'
ной художественно. Это не столько поэзия, сколько сырой,
еще необработанный (пусть и поразительный) поэтический
материал. <...>

[ 255 ]
ИЛ 11/2019

1. То есть с лондонским издательством “Чатто энд Уиндус” и с ньюйорк
ским издательством “Даблдей”, директором которого до 1930 года был
Джордж Доран.

Миссис Флоре Струсс
Ла Горгетт, Санари (Вар), Франция
14 июня 1930
последнее время у меня столько дел (отчасти моя собственная
работа, а также — и в еще большей степени — переписка в связи
с письмами Д. Г. Лоуренса, которые я собираю и намереваюсь
издать1), что я совершенно перестал отвечать своим коррес'
пондентам. Но вот наступило короткое затишье, и, воспользо'
вавшись этой возможностью, благодарю Вас за Ваши письма.
Рад, что “Свечи”2 Вам понравились. Те рецензии в английских
газетах, которые попались мне на глаза (всего'то две'три — я
стараюсь не читать рецензий), показались мне довольно при'
дирчивыми и высокопарными. Сегодняшняя английская лите'
ратурная критика изо всех сил старается быть приличной, доб'
ропорядочной, рассчитанной на выпускников закрытых школ,
с налетом причудливого диккенсианства, а вернее (не будем ос'
корблять Диккенса, истинно великого человека) — барриериз'
ма3, дабы несколько разнообразить царящую в высокопостав'
ленных клубах скуку. Все книги должны быть такими, как если
бы их написал уважаемый мистер такой'то. Иными словами,
перефразируя экспертов в области моды, литературу в этом го'
ду носят “выше колена”; настолько выше, что ее и не заметишь.
А впрочем, все это не имеет никакого значения. <...> Рассказ4 —
это развитие несколько видоизмененного эпизода, описанного

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Дорогая Старки,

[256]
ИЛ 11/2019

в письмах Шатобриана. Когда ему было шестьдесят, к нему по'
дошла на лечебном курорте совсем еще юная девица и броси'
лась ему на шею. Он написал ей весьма изысканное письмо, ко'
торое сохранилось. Этим, собственно, дело и кончилось, хотя
как'то вечером она ворвалась к нему в дом. С присущим мне са'
дизмом я счел, что было бы забавно, если у этой истории будет
жестокий финал. Описать самого Шатобриана невозможно —
ну как опишешь эту чудовищную гордыню, и одиночество, и
скрытое подо всем этим пылающее воображение в сочетании с
эмоциональной сухостью! Поэтому героем моего рассказа я из'
брал одного из тех людей (они всегда меня поражали и вызыва'
ли определенную зависть), которые знают, как выйти сухим из
воды, добиться всего, не жертвуя ничем. Знают, как ускольз'
нуть от судьбы. <...>
1. Избранные письма Лоуренса под редакцией и с предисловием (“Про
рок в пустыне одиночества”) О. Хаксли вышли в лондонском издательст
ве “Хайнеманн” в 1932 г.
2. В мае 1930 г. Хаксли выпустил сборник рассказов “Короткие свечи”
(“Brief Candles”).
3. От имени Джеймса Барри.
4. Имеется в виду рассказ Хаксли “После фейерверка” из сборника “Ко
роткие свечи”.

Миссис Мейбл Додж Луган1
Мыс Горгетт, Санари (Вар)
22 июня 1930

“Я к вам пишу…”

Дорогая миссис Луган,
спасибо за Ваше письмо. Разделяю Ваше нежелание посы'
лать “личные” письма. Относительно публикации писем на
частные темы я полностью с Вами согласен: Лоуренс был “са'
мым частным существом на свете” — именно поэтому я про'
тив публикации частных писем — как написанных им самим,
так и о нем. Я редко встречал человека, который был бы ме'
нее публичен, чем Лоуренс, более привержен частной жиз'
ни. А потому мне кажется, что самая элементарная верность
его памяти обязывает нас воздерживаться, когда он умер, от
того, чтобы выставлять напоказ те подробности частной
жизни, которые он, пока был жив, предпочитал скрывать от
публики. Ибо он полагал, что достоянием общественности
могут стать лишь те факты его частной жизни, которые кос'
венно отражены в его книгах. Прошло слишком мало време'
ни, чтобы публиковать его письма, но если все же такое ре'
шение будет принято, я буду по мере сил настаивать на том,

чтобы изъять из этой публикации те частные письма Лоурен'
са, которые сам бы он никогда не предал гласности. Он все'
гда считал вмешательство любопытствующей публики в его
частную жизнь “гнусной наглостью” (его собственные слова),
и я не вижу оснований не уважать его щепетильность до тех
пор, пока с течением времени это любопытство сойдет на
нет само собой.
Искренне Ваш Олдос Хаксли

[ 257 ]
ИЛ 11/2019

1. Мейбл Додж Стерн Луган (1879—1962) — американская меценатка, при
ятельница Хаксли и Лоуренса, который в 1922м и в 1924 году жил с же
ной на ее ранчо в Таосе, штат НьюМексико, США.

Миссис Флоре Струсс
Ла Горгетт, Санари (Вар)
6 января 1931
какой же я негодный корреспондент! Простите. Прошлой
осенью время было будто пропитано маслом. Оно скользило
между пальцев, и, точно индийский вор, что незаметно скры'
вается со своей добычей, выкрадывало у меня недели и меся'
цы, почти ничего не оставляя взамен: два'три эссе, несколько
стихотворений, кое'какие довольно меланхоличные размыш'
ления и некоторое число рисунков и картин маслом — мои
первые потуги в живописи, которой я необычайно увлекся.
В каком мире мы живем! Человеческая раса вызывает у
меня стойкую и все возрастающую тревогу. Осенью я побы'
вал в Дареме, в каменноугольном бассейне, в самом сердце
английской безработицы. Какая жуть! А ведь средства (ком'
мунизм и пр.) от всего этого ужаса еще хуже самой болезни; в
сущности, это та же болезнь, только в другой форме, с не'
сколько иными симптомами, только и всего. В результате на'
прашивается печальный и унизительный вывод: бежать и
спрятаться, другого выхода нет. Делать больше нечего — от
любого дела заражаешься болезнью, той самой, от которой
пытаешься излечиться. Так что остается одно: пока еще есть
возможность, есть время — спасаться бегством.
Если хотите прочесть хорошую книгу, достаньте “Замок”
Кафки в переводе Эдвина Мьюира1. По сравнению с “Зам'
ком” меркнут книги всех прочих немецких прозаиков, даже

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Моя дорогая Старки,

[258]
ИЛ 11/2019

Манна. По мне, это одна из самых важных книг нашего вре'
мени. С несказанным удовольствием перечитываю “Красное
и черное” Стендаля. Истинный шедевр!
Прощайте, и пусть 1931 год будет к Вам благосклонен.
Ваш Олдос Хаксли
1. Эдвин Мьюир (1887—1959) — шотландский поэт, педагог, критик и пе
реводчик; Кафку переводил вместе с женой. Мьюир первым познакомил
английскую читающую публику с австрийским классиком.

Миссис Кетван Робертс1
Ла Горгетт, Санари (Вар)
18 мая 1931
<...> Пишу роман о будущем2 — об ужасах утопии Уэллса и о
бунте против этой утопии. Очень мучаюсь. Чтобы писать на
такую тему, не хватает воображения. Но все равно — очень
интересно.
Несмотря на наши широты, солнце еле светит. Дабы дока'
зать свою готовность разоружиться, французские военные
власти собираются установить батарею четырнадцатидюй'
мовых орудий, и не где'нибудь, а чуть ли не в нашем саду. Как
же ужасны люди!
Ваш Олдос Хаксли
1. Кетван Робертс — лондонская приятельница Хаксли, переписка с кото
рой продолжалась более четверти века.
2. То есть антиутопию “О дивный новый мир”.

Виктории Окампо1
Ла Горгетт, Санари (Вар)
19 июля 1931

“Я к вам пишу…”

Сударыня,
благодарю Вас за Ваше любезное письмо и за экземпляры
“Юга”, которые пришли только что.
По'испански худо'бедно читаю, сумел, хоть и не без труда,
пролистать Ваш журнал, в котором нашел немало для себя
интересного.
Любопытной показалась мне и Ваша статья о “Любовнике
леди Чаттерли”. Об этой книге сколько ни пишешь, всегда
находишь массу любопытного, такой, к примеру, факт: Ло'

уренс ни разу не говорит о чувствах и ощущениях Меллор'
са — только о женщине. И еще: автор ведет читателя не к све'
ту, не к открытым пространствам рассудка, а в мрак, в непро'
глядную глубину личности своих персонажей. Читатель
Лоуренса уподобляется Ионе в чреве кита. Я восхищаюсь
книгами Лоуренса, очень любил его самого, но, читая его, я
часто страдаю от своего рода клаустрофобии, у меня возни'
кает ощущение, будто я проглочен китом, как незадачливый
библейский пророк. Какое облегчение испытываешь, когда
выбираешься из этой книги'кита и свободно разгуливаешь по
необъятным просторам Дантова “Рая”.
Еще раз спасибо.
Искренне Ваш

[ 259 ]
ИЛ 11/2019

P. S. Мне пришлось спрашивать своего агента Пинкера о пра'
вах на перевод “Контрапункта”. Всё в его руках, и я никогда
точно не знаю, что он сделал или делает. Пишет, что телегра'
фировал Вам напрямую.
1. Виктория Окампо — издательница аргентинского журнала “Юг” (“Sur”)
в БуэносАйресе. В журнале печаталось эссе Хаксли “Пигмалион против
Галатеи”.

Леонарду Хаксли

Дорогой отец,
бог знает, сколько времени прошло, а я так и не удосужился
поблагодарить тебя за поздравление с днем рождения. Мое
единственное оправдание — огромная работа, которую я на'
конец'то, хвала небесам, закончил. Поставил точку в комиче'
ском — а лучше сказать, сатирическом — романе о Будущем,
где обрисовал чудовищность (во всяком случае, по нашим по'
нятиям) Утопии, описал воздействие на мысли и чувства та'
ких вполне реальных биологических новшеств, как произ'
водство детей в бутылках (с последующей отменой семьи и
всех фрейдистских “комплексов”, возникающих в результате
семейных отношений), продление молодости, изобретение
безвредной, но эффективной замены алкоголя, кокаина,
опиума и т. д. А также — воздействие таких социальных ре'
форм, как обработка, по Павлову, всех детей от рождения и

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Ла Горгетт, Санари (Вар)
24 августа 1931

[260]
ИЛ 11/2019

даже до рождения, всеобщий мир, безопасность и стабиль'
ность. Эта книга далась мне тяжело, и я рад, что точка по'
ставлена.
Чтобы отдохнуть от литературы, берусь за живопись — пи'
шу теперь не пером, а маслом. Занятие это так меня увлекло,
отдаюсь ему с такой страстью, что, боюсь, придется скоро от'
дыхать и от этого увлечения тоже. <...>

Эдварду Сэквиллу%Уэсту

“Я к вам пишу…”

Ла Горгетт, Санари (Вар)
15 февраля 1932
<...> Рад, что Вы пишете книгу о Кафке. Я читал только “За'
мок” и несколько рассказов по'немецки. За “Процесс” в ори'
гинале браться не рискую — жду, когда появится перевод. Не
знаете, когда он выйдет? Кьеркегор, по'моему, очень любо'
пытен. В прошлом году читал его по'немецки, а также отры'
вок во французском переводе из огромного романа “Enten'
Eller”, называется отрывок “Le Journal du Sеducteur”1. Книга
очень необычная и хорошая. Уговорили бы какого'нибудь
английского издателя напечатать из этого романа несколько
фрагментов. Я слышал, одна такая книга уже выходила в
Америке в каком'то небольшом университетском издатель'
стве.
Составляю нечто вроде поэтической антологии со свои'
ми комментариями. Что'то среднее между сборником эссе и
оксфордской антологией поэзии (по подбору поэтов на окс'
фордскую, впрочем, моя антология похожа мало). Работа
доставляет удовольствие; хочется надеяться, что понравит'
ся она и читателю. Какое же количество негодных стихов
сочиняли даже самые лучшие наши поэты! Вы не поверите,
но три четверти из всего написанного даже самим Шелли
никуда не годится! Выбирать что'то достойное у Вордсвор'
та, Браунинга, Спенсера (почти все, что он написал, чи'
тать, по'моему, совершенно невозможно) — это все равно
что извлекать радий из уранита — один грамм на двести
тонн. <...>

1. “Илиили” (датск.)... “Дневник соблазнителя” (фр.).

Миссис Флоре Струсс
Ла Горгетт, Санари (Вар)
19 февраля 1932
Дорогая Старки,

[ 261 ]

1. То есть в США.
2. Застежкамолния — в “Прекрасном новом мире” символ технократиче
ского будущего.

Миссис Наоми Митчисон1
Ла Горгетт, Самари (Вар)
Сентябрь 1932
<...> Да, я искренне верю, что многие в России счастливы, ведь
счастье — это побочный продукт чегото другого, у них же есть

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

ИЛ 11/2019

спасибо за Ваше письмо. Распались Ваши отношения с Б. — со
чувствую. Как же грустно сознавать, что чтото почти внезап
но превращается в ничто, это ведь как мумия: когда археоло
ги извлекают ее на свет божий, она выглядит как новенькая,
целой и невредимой, но стоит до нее дотронуться, как она
рассыпается в прах; была — и нет. Согласен с Вами: человече
ские отношения — большая ответственность, я, однако, испы
тываю ответственность только за одного человека — мою же
ну. Все прочие отношения меня, право же, занимают мало.
Ужасно, когда связываешь себя обязательствами. Но в то же
время если обязательствами не связан, то и сам мало что по
лучишь. А ведь бывает, что чувствуешь за человека ответст
венность, а он за тебя — нет... Неисчислимые возможности
для страданий — и единичные для счастья. <...>
Письма Лоуренса отобраны, и теперь надо подумать о всту
пительной статье — дело не из легких. Хуже же всего то, что у
меня с недавних пор появилось новое увлечение — писать кар
тины, и теперь, если не держать себя в руках, то просидишь с
мольбертом с утра до ночи. Вот бы не ложиться каждый день
спать!
Рад, что Вам понравился “О дивный новый мир”. Насколь
1
ко я понимаю, зоилы у Вас от книги не в восторге. А вот в
Англии, что удивительно, зоилы рассыпаются в похвалах,
книга же продается неважно. Я боялся скандала изза этих
2
Молний — символа Нового мира, его высшей точки. Слава
богу, ошибся. Прощайте. Надеюсь, жизнь у Вас пойдет на лад.
Ваш Олдос Хаксли

[262]

“Я к вам пишу…”

ИЛ 11/2019

Цель, и стремление к этой цели и делает их счастливыми. Воз'
никает, однако, ряд вопросов. Когда русские достигнут цели и
наполнят Россию станками — что дальше? Поставленные зада'
чи умирают от двух недугов: а) от провала и б) от успеха. Рус'
ские будут действовать целенаправленно еще несколько лет —
пока решается их судьба и пока людям поставленная цель не
надоела. В годы, последовавшие за проповедями святого
Франциска, Европа была, надо полагать, точно так же счастли'
ва, как теперь Россия. Этот энтузиазм продолжался лет два'
дцать, не больше. В России, где пропаганда более эффективна,
чем в средневековой Европе, энтузиазм продлится несколько
дольше — но в любом случае иссякнет, как только цель будет
достигнута. Опасность пятилетнего плана — в его выполнимо'
сти. Стоит ослу дать морковку, как он перестанет бежать — ли'
бо потому, что остался доволен, либо — недоволен: одной мор'
ковки ему показалось мало. Вы когда'нибудь встречали хотя бы
одного человека, кому удавалось реализовать свои амбиции?
Нынешнее состояние он никогда не сравнит с прошлыми не'
взгодами. Такие люди заняты тем, что жалуются на неудачи,
которые преследуют их в настоящее время (а по сравнению с
благосостоянием мелкие неудачи кажутся непоправимым бед'
ствием), и пытаются с ними справиться — при этом с гораздо
меньшим успехом, чем раньше; сказывается возраст. Вот поче'
му, как мне представляется, судьба всякого человека, если бро'
сить на нее бесстрастный взгляд, оптимизма не внушает. Ибо
стоит человеку вникнуть в свое положение, как оно перестает
ему нравиться. Он начинает понимать, что а) успех, в который
он верил, недостижим; б) силы его на исходе; в) его ждет
смерть. Единственный выход — трудиться за правое дело (по'
бочный продукт такого труда сулит счастье). Это прекрасно,
но лишь до тех пор, пока этот труд продолжается. Увлечение
целью, как свидетельствует история, быстро проходит. Спустя
несколько лет цель блекнет, и требуется уже новая цель. Рус'
ские пытаются ставить себе новую цель (очередную дозу нар'
котика) каждые пять лет. И сколько же таких пятилеток им по'
надобится? Еще одним выходом из положения в создавшейся
ситуации может стать любовь — любовь к себе или к своему
ближнему. Это, надо признать, очень мощное средство в борь'
бе против наших несчастий. Если тебе повезет, ты найдешь че'
ловека, которого сможешь полюбить. И если ты с рождения
наделен соответствующим темпераментом и получил нужное
воспитание, ты сможешь полюбить своего ближнего. Но, к со'
жалению, у людей с особым темпераментом и с выдающимися
способностями ближних наберется немного. Прочтите “По'
следние стихотворения” Лоуренса2.

Увы, все это весьма туманно и печально. Как же мне не хва'
тает познаний в экономике! Наша система плоха и, по боль'
шому счету, не работает. Но, с другой стороны, что будет с ин'
дивидуальной свободой без частной собственности? Частная
собственность — это единственная гарантия, которая есть у
человека против тирании Государства (и не будем забывать,
что Государство — это не абстракция, а Джонс и Браун, обле'
ченные властью). Прудон настаивал на ограничении частной
собственности — и он, мне кажется, был прав. Вся сложность
лишь в том, чтобы определить ее границы. Чего стоит наш
мир! Как жаль, что Вы так мрачно настроены. Перечитываю
“Войну и мир” — утешает и тонизирует3. А в перерывах пишу
пьесу — интересно и трудно. Привет от нас обоих.
Ваш Олдос

[ 263 ]
ИЛ 11/2019

1. Наоми Митчисон — писательница, драматург, дочь Джона Скотта Хал
дейна, друга семьи Хаксли по Оксфорду (см. письмо Хаксли брату от 15
февраля 1915 г.). Сын Н. Митчисон выведен в “Контрапункте” в образе
маленького Фила.
2. “Последние стихотворения” Д. Г. Лоуренса вышли в 1932 г. через два
года после смерти писателя. Лоуренс создавал их на протяжении послед
них месяцев жизни; большая часть стихов была написана веснойлетом
1929 г.
3. В письме Кетеван Робертс от 1 октября 1932 г. Хаксли пишет: “Перечи
тываю ‘Войну и мир’ — потрясающая книга! Старик, надо признать, за
ткнул за пояс чуть ли не всех остальных писателей. А чего стоят его заме
чания о Наполеоне — великолепный комментарий к Муссолини... и ко
всей этой идиотской фашистской риторике!”

Ла Горгетт, Санари (Вар)
13 августа 1933
<...> Никогда еще не испытывал я такой нужды в том, чтобы
доискаться до истины. Перечитывал, что написал Вордсворт
по возвращении из революционной Франции. Чертовски
здорово и актуально:
Земля кишит страстями, как равнина,
Которую пожрала саранча.

Чем не Европа в 1933'м? Жуткое ощущение невидимых пара'
зитов, несущих ненависть, зависть, злобу; они расползаются
по земле и сосут кровь. А на их пути — разум, который, подоб'
но архиепископу Гатто, ждет, когда его сожрут, — и не крысы,

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Миссис Наоми Митчисон

1

[264]

“Я к вам пишу…”

ИЛ 11/2019

а клопы . Остается только повторить слова, сказанные Фрид'
рихом Великим своему инспектору по делам образования,
уверявшему, что человек хорош “по природе своей”: “Ach,
lieber Sulzer, er kennt nicht diese verdammte Rasse”2. И все же
Зульцер был, конечно же, прав.
Вы считаете, что я добр и бескорыстен? Quien sabe?3 Быть
может, я из тех людей, что отличаются довольно тонким скла'
дом ума и любят спокойную жизнь. Чего стоят все наши психо'
логические и моральные суждения без физиологии! К тому же
еще на моем поведении сказывается дефект зрения. Кератит
сформировал и формирует меня, а я, в свою очередь, всегда
пользовался им и продолжаю пользоваться. <...>
Вульгарность, снижение человеческого уровня — одна из
самых больших опасностей. Возможно, вульгарность — это та
цена, которую мы платим за свободу от традиций. Примитив'
ные люди не бывают вульгарны; они глупы, однако не лише'
ны своеобразия. Проблема: могут ли массы, глупые от приро'
ды, утратить своеобразие, когда традиция перестает над
ними довлеть, и им не возбраняется реагировать на мощную
пропаганду, которая на них обрушивается. Очень может
быть, свободное общество должно быть вульгарно. Подозре'
ваю, что лучшее, на что мы можем рассчитывать, это свобода
действий а la Уэллс — свобода действий с многоточием после
этих слов... Свобода — но не утонченность. Что, боюсь, скуч'
новато.
Пишу о наших путешествиях4 — обо всем, начиная с поли'
тики (где еще ее изучать как не в Центральной Америке) и
кончая искусством. Пусть Дик изучит историю пяти респуб'
лик Центральной Америки и убедится в ошибочности совре'
менной точки зрения, будто экономика — начало начал. В
Центральной Америке нет, да и никогда не было никакой
экономики — только порочные страсти. То же и в Европе —
по крайней мере, на 50 %. Опять же — саранча, напившиеся
крови клопы.
Ваш Олдос
1. Во время голода (Х век) архиепископ из Майнца Гатто собрал всех бед
няков в амбар и сжег их со словами: “Они — как мыши, годны лишь на то,
чтобы пожирать зерно”. Легенда гласит, что после этого армия мышей
напала на скрывавшегося в башне на Рейне архиепископа и сожрала его.
2. “Ах, дорогой Зульцер, он не знает эту проклятую породу” (нем.).
3. Кто знает? (исп.)
4. С января по май 1933 г. Хаксли путешествуют по Венесуэле, Гватемале,
Мексике и Соединенным Штатам; эти путевые впечатления легли в осно
ву книги Хаксли “За Мексиканским заливом”, которая вышла в апреле
1934 г.

Джулиану Хаксли
Ла Горгетт, Санари (Вар)
14 октября 1933

1. Джеральд Херд — издатель, критик, ближайший друг Хаксли, с кото
рым он познакомился в 1929 г. В 1937 г. вместе с Хаксли уехал в Америку
и поселился в Калифорнии, недалеко от него.
2. Сэр Освальд Мосли (1896—1980) — английский политик, с 1932 по
1940 гг. — лидер Британского союза фашистов.
3. “За Мексиканским заливом”.

Эдварду Сэквилл%Уэсту
Ла Горгетт, Санари (Вар)
5 марта 1934
<...> У нас, в Ла Горгетт, будет бордель — единственная, зато
самая громкая местная новость. И находиться бордель будет
в доме, где поселился Фейхтвангер; дом теперь будет назы'

[ 265 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

<...> Джеральд1 пробыл здесь 10 дней, был очень мил, блистал
эрудицией как никогда. И как никогда был мрачен: советовал,
пока не поздно, бежать куда подальше, в какое'нибудь безопас'
ное место в Южной Америке или на острова в Тихом океане.
Он, пожалуй, несколько увлекся столь безысходными перспек'
тивами, вместе с тем его опасения не лишены оснований. Не'
мецкий спектакль и в самом деле настораживает. Кстати о не'
мецком спектакле, этим летом у нас здесь перебывала вся
литературная эмиграция: Томас Манн, Генрих Манн, Юлиус
Мейер'Грэфе — и целая россыпь евреев: Фейхтвангер, Арнольд
Цвейг. Зрелище они представляют довольно безотрадное — па'
губное следствие эмиграции. Как бы не пришлось удирать и
нам, когда Освальд2 захватит власть. Сегодня вечером уезжаю в
Париж, где под председательством Валери состоится Конгресс
интеллектуалов, речь пойдет о том, есть ли возможность защи'
тить интеллект от тех процессов, которые сегодня происходят.
Быть может, дело это и зряшное, но в Конгрессе примут участие
любопытные люди — главным образом французские политики,
на которых хотелось бы взглянуть. Кроме того, нас должен при'
нять в Елисейском дворце президент — то'то будет весело.
Книга3, которую надеюсь закончить месяца через полто'
ра, обещает быть интересной. Потом, если получится, не'
много переведу дух и, возможно, после Рождества поеду в
Англию. <...>

1

[266]
ИЛ 11/2019

ваться “La Case а Papa” . Поэтому в Ваш следующий приезд,
когда вдохновение Вас покинет, а книги наскучат, Вам будет,
где провести время.
Наши немцы разъезжаются. Рене Шикеле2 едет в Ниццу,
Манны облюбовали Флоренцию, только Фейхтвангер, по'ви'
димому, вознамерился осесть здесь. По счастью, он никак не
может найти себе подходящее жилье, и всякий раз, когда его
вижу, я говорю ему, какую великолепную виллу можно найти
в Сан'Рафаэль и в Агэ.
Мы же собираемся на Пасху в Италию, хотим показать
Мэттью Рим, да и мне необходима перемена мест: завяз в ро'
мане3, никак не подыщу нужный тон. Вдобавок хочется по'
следний раз взглянуть на Рим, покуда Муссо4 окончательно
его не обезобразил. Пока что он уничтожил его примерно на
две трети. В ужасе думаю о том, что нам предстоит увидеть.
Когда мы были в Риме последний раз, в 29'м или в 30'м, зре'
лище уже тогда было непереносимым, но с тех пор он снес
целые кварталы и, что еще хуже, возвел на месте старых до'
мов железобетонные чудища с ямами между ними — очеред'
ные раскопки. Фашистское барокко! Все это следствие поли'
тической мании величия: Муссо возомнил себя Величайшим
Римлянином, а потому уничтожает все не имперское, под'
линно античное. Все Средневековье и барокко обречены,
ибо не соответствуют пустословию о incrollabile volonta5 и
высшем предназначении имперской расы. Как же надоело
все это скудоумие! Bonne santе6.
Всегда Ваш Олдос
1. “Папин домик” (фр.).
2. Рене Шикеле (1883—1940) — немецкий журналист, поэт, прозаик и дра
матург.
3. Роман “Слепой в Газе” вышел в июле 1936 года.
4. Муссолини.
5. Несокрушимой воле (итал.).
6. Доброго здоровья (фр.).

“Я к вам пишу…”

Миссис Кетеван Робертс
“Атенеум”, Пэлл*Мэлл
13 января 1935
Дорогая миссис Робертс,
1
описание Вашего дьявольского города повергает меня в
стыд: мне стыдно, что я нахожусь здесь, веду, как вы вырази'

1. Кетеван Робертс в это время была в Америке.
2. “Слепой в Газе”.
3. С конца 1934го по осень 1935го Хаксли страдает тяжелой депрессией.
4. Леон Бруншвиг (1869—1944) — французский философидеалист. Счи
тал, что в основе истории лежит “прогресс сознания” (“le progrfs de la
conscience”).
5. Эрнст Кречмер (1888—1964) — немецкий психиатр, автор книги “Тело
сложение и характер” (“Knrperbau und Charakter”).

Э. М. Форстеру1
“Атенеум”, Пэлл*Мэлл
17 февраля 1935
Дорогой Форстер,
простите, что отвечаю не сразу. Дней десять пробыл во
Франции: собирал материал для статей, которые согласился

[ 267 ]
ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

лись, “богоподобную жизнь”. Меня иногда посещает тревож'
ная мысль о том, что мое огромное везение ниспослано мне
в наказание, что это тайный замысел, суть его в том, чтобы я
задумался о своих прегрешениях, о том, сколь ужасно жела'
ние избегать эмоций, личной ответственности, чем чревата
подмена эстетических и интеллектуальных ценностей мо'
ральными, искусства и мысли — святостью. <...>
Работаю довольно много, но без особых успехов: книга2
не пишется, да и сплю я неважно3. Кое'что читаю: про “про'
гресс сознания” Леона Бруншвига4, Гроддека о психоанали'
зе. Интересно, но тревожно — ведь если человеческая психи'
ка и в самом деле столь иррациональна, то это не может не
внушать опасений. Прочел также Кречмера5 о “Телосложе'
нии и характере” — очень любопытно и, если судить по собст'
венному опыту, вполне правдоподобно. Книга Бертрана Рас'
селла об истории XIX века в целом не слишком хороша,
однако если рассматривать ее как сборник эссе о различных
направлениях мысли того времени — о марксизме, философ'
ском радикализме и т. д., просто превосходна. В театре был
всего один раз — на “Гамлете” с Джоном Гилгудом, очень, по'
моему, хорошо. А какая пьеса! Рядом с ней всё — пустословие.
Нет, мне кажется, другого произведения искусства, где вся
суть нашего существования не получила бы столь всеобъем'
лющего воплощения в словах. Я, право, не понимаю, зачем
продолжать писать, когда видишь, чем может быть литерату'
ра — и чем не может. <...>

2

[268]
ИЛ 11/2019

написать как иностранец о “La France au seuil de 1935” и ко'
торые в конечном счете писать отказался. Не хватило нагло'
сти высказывать свое мнение о предмете, который понимаю
тем меньше, чем больше в него погружаюсь. Вот почему на
письма отвечаю с опозданием.
Вполне разделяю Ваш пессимизм относительно происхо'
дящего, присовокупляю к Вашему пессимизму свой собствен'
ный, ничуть не меньший. Берти Расселл, с которым я только
что обедал, говорит, что не следует придавать значение та'
ким поверхностным вещам, как идеи, манеры, политика, да'
же войны. Вещи по'настоящему важные, считает он, обуслов'
лены научным прогрессом, развиваются позитивно, их
развитие поступательно и целенаправленно. Хорошо тому,
кто воспринимает жизнь как поступательный процесс — но к
чему тогда вникать в суть происходящего? Кто знает, не ведет
ли эта целенаправленная траектория к какому'то фантасти'
ческому отрицанию общечеловеческих ценностей? <...>
1. Эдвард Морган Форстер (1879—1970) — английский писатель, автор ро
манов, рассказов, биографий, литературоведческого исследования “Ас
пекты романа”.
2. “Франция на пороге 1935 года” (фр.).

Томасу Манну
Ла Горгетт, Санари (Вар)
Апрель 1935

“Я к вам пишу…”

От того, кто еще живет в Санари, тому, кто, увы, из Санари уе'
хал, — сердечные пожелания счастья и здоровья1. Надеюсь,
что наступит время, когда Марио волшебник2 изменит свое
имя на Мариус и поселится — по крайней мере, пока пишет'
ся новелла, а то и (не тщетная ли это надежда?) целый ро'
ман — рядом с его родным Марселем и этой деревней, где, хо'
чется надеяться, в самом скором времени я буду иметь
удовольствие видеть Вас вновь, дорогой Томас Манн3.
Ваш Олдос Хаксли
1. В апреле 1935 года Томасу Манну исполнилось 60 лет.
2. Хаксли обыгрывает название новеллы Манна “Марио и волшебник”
(1930).
3. Хаксли и Манн встретятся после 1937 года в Калифорнии, где Хаксли
проживет всю оставшуюся жизнь, а Манн — до конца войны.

Виктории Окампо
Санари
Июнь 1935
Дорогая Виктория,

[ 269 ]

раздумал посылать Вам свою речь на Писательском конгрессе .
Хочу до публикации еще над ней поработать, а сейчас у меня на
нее абсолютно нет времени. Вместо этой речи посылаю Вам
статью о Парето2, которую недавно написал для “Нью'Йорк ге'
ральд трибюн”. Если Вас не смущает, что статья вышла по'анг'
лийски, и если она Вам интересна, делайте с ней что хотите.
Конгресс явился, конечно же, огромным разочарованием. Я'то
надеялся на серьезную, вдумчивую дискуссию между писателя'
ми — конгресс же вылился в серию публичных мероприятий,
организованных французскими писателями'коммунистами, за'
нимавшимися самовосхвалением, и русскими, занимавшимися
советской пропагандой. Очередной постыдный эпизод челове'
ческой комедии, за которым забавно было наблюдать — не бо'
лее того. Вместе с тем нельзя было не прийти в бешенство от
мысли, чем мог бы стать конгресс — и не стал. Особенно когда
видишь циничное безразличие коммунистических устроите'
лей в отношении жалких маленьких делегаций с Балкан, ведь
они рассчитывали, что участники конгресса вникнут в их про'
блемы, писатели же ими пренебрегли, зато с увлечением зани'
мались коммунистической пропагандой в присутствии 2000 че'
ловек. В таких случаях лишний раз убеждаешься в худших
проявлениях религии. Одни не желают задуматься, ибо нужда'
ются в утешении верой; другие демонстрируют циничное тще'
славие, они ни во что не верят и хотят одного: любой ценой
возвыситься в коммунистической иерархии. И у всех поголов'
но полнейшее пренебрежение истиной и общепринятыми
приличиями цивилизованного существования. <...>
1. Международный конгресс писателей, в котором участвовал Хаксли, со
стоялся в Париже в июне 1935 г.
2. Вильфредо Парето (1848—1923) — итальянский экономист и социолог,
один из основателей функционализма.

Роберту Николсу
Ла Горгетт, Санари (Вар)
20 сентября 1935
Мой дорогой Роберт,
уверен, Вам достанет мудрости, чтобы запастись сведениями
о театре, раз уж Вы взялись для театра писать. Если бы толь'

ИЛ 11/2019

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

1

[270]
ИЛ 11/2019

ко театральные люди не были — почти все без исключения —
столь непереносимы! Почему, ну почему, когда в этот мир по'
падаешь, кругом сплошные проходимцы, болваны, нарциссы
и себялюбцы всех мастей?! Несомненно, эти существа оказы'
ваются в театре в соответствии с традицией, вместе с тем, по'
дозреваю, актер уж по самой природе своей не может не
быть тщеславным, напыщенным, непостоянным и глупым.
Остается лишь принять это как есть и постараться сжиться с
этой несносной и мало аппетитной публикой.
Тружусь не поднимая головы над романом, который ни'
как не кончается1. Рассчитываю через месяц'полтора быть в
Англии — если, конечно, не начнется война и мы все не от'
правимся на тот свет. Вот бы найти помимо религии средст'
во от ужасов, на которые способны человеческие особи. Или
же обрести религию, в которую все мы могли бы поверить.
Ваш Олдос
1. “Слепой в Газе”.

Виктории Окампо

“Я к вам пишу…”

Е2, Олбани, Лондон
19 ноября 1935
<...> Работаю над книгой, а в перерывах обсуждаю с Джераль'
дом цели и средства, которые бы поставили на ноги вразуми'
тельное пацифистское движение1. Пацифизм становится се'
годня религиозной проблемой, к чему, увы, надо быть
готовым — я для себя в последние годы это уяснил. Ведь все
мы, если вдуматься, попали в чудовищную ситуацию! Муссо
напал на Абиссинию, и мы с нашими санкциями вынуждаем
итальянцев еще теснее сплотиться вокруг дуче. Amour pro'
pre2 диктатора так воспалилась (точно нарыв у него на лице),
что он никогда не смирится с поражением и не пойдет ни на
какие компромиссы. Если загнать его в угол, действовать он
будет, как библейский Самсон, и обрушит все здание себе на
голову. Если же он вынужден будет уйти, то вместе с ним “уй'
дет” вся Европа! Так ведут себя ученики младших классов, в
результате чего под угрозой окажется весь мир. Вся надежда
теперь на пацифистов, они более дисциплинированы, чем
милитаристы, и готовы переносить трудности и опасности с
отвагой, не уступающей поджигателям войны. Будет не лег'
ко. Но ведь не легко все стоящее, не правда ли? <...>

1. Пацифизму, которым Хаксли увлекался в это время, посвящены его
памфлет “Что вы собираетесь со всем этим делать?” (“What Are You
Going to Do About It?”), эссе “Пацифизм и философия” (вошло в сборник
“Новый пацифизм”, 1937), а также “Энциклопедия пацифизма”.
2. Истинная любовь (фр.).

ИЛ 11/2019

Маунт*Ройял (Лондон)
30 ноября 1936

Моя дорогая Розалинд,
боюсь, для Вас это в нынешних обстоятельствах несущест'
венно1, но мне бы хотелось изложить Вам историю создания
книги2, чтобы Вы имели представление о том, чем я занима'
юсь. Толчком к созданию такого персонажа, как мистер Би'
вис, стало автобиографическое стихотворение Ковентри
Пэтмора3 “Усталая память”. Это необычайно яркий психоло'
гический документ о смерти жены и новом браке, и все эпи'
зоды в романе, связанные со снами, — это развитие темы сти'
хотворения Пэтмора. Первоначально мистер Бивис был у
меня героем рассказа, но впоследствии я переработал этот
образ для повествования более длинного. Следуя своему все'
гдашнему принципу, — согласно которому только в сочетании
трагедии с гротеском можно одновременно передать субъек'
тивные чувства героя и объективное суждение о нем других
людей, — я ввел в роман элементы филологии, для чего вос'
пользовался воспоминаниями Фриды Лоуренс о своем пер'
вом муже, филологе4. Имеется у моего героя и сходство с
приходским священником из повести Лоуренса “Дева и цы'
ган”. После этого возникла необходимость привязать героя к
определенному времени. И тут я — боюсь, совершенно неоп'
равданно — воспользовался кое'какими фразами и словечка'
ми, по которым ничего не стоило узнать отца. Мне не при'
шло в голову, что их может узнать читатель, однако это, к
сожалению, произошло.
Создавая своего второго героя, я воспользовался историей о
предательстве, в основу которой лег известный мне случай.
Прототипом этого героя стал, конечно же, Трев. Сохранив его
заикание и навязчивый аскетизм, я руководствовался следую'
щим соображением. С эстетической точки зрения (а возможно,
также с этической и психологической), совершенно невозмож'
но вывести положительного героя, который был бы лишен сла'
бостей. В художественной литературе вы не найдете ни одного
абсолютно здорового и абсолютно зрелого положительного ге'
роя. Герцог в “Мере за меру” — не более чем символ. Идиот Дос'

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

Миссис Розалинд Хаксли

[ 271 ]

[272]
ИЛ 11/2019

тоевского — эпилептик. Положительные герои Диккенса все до
одного инфантильны. Горьковские бродяги несообразно экс'
центричны. Чтобы создать зрелого, здорового положительно'
го героя, автор и сам должен быть зрелым и здоровым. В про'
тивном случае такой герой покажется искусственным. Вот
почему в художественной литературе положительные качества
героя должны, так сказать, “разбавляться” слабостями и чудаче'
ствами — ибо только при этом условии положительного героя
сможет оценить читатель и описать писатель. Вот откуда у
Брайена в моей книге заикание и навязчивый аскетизм. Вы мо'
жете счесть это дурным вкусом, но у меня такой подход сомне'
ний не вызывает, ведь, изображая своего героя, я руководство'
вался исключительно любовью к нему и желанием понять
человека, к которому питаю глубокое восхищение.
Ваш Олдос
1. Муж Розалинд Хаксли, Леонард Хаксли, отец писателя, умер 3 мая
1933 г.
2. “Слепой в Газе”.
3. Ковентри Пэтмор (1823—1896) — английский поэт.
4. Эрнест Уикли (1865—1954) — профессор Ноттингемского университе
та, специалист по французской филологии, этимолог. Фрида разошлась с
ним в апреле 1914 г.

Статьи, эссе

А   М "#
Рыцарь надменного образа
Лет тридцать назад, когда меня
занесло на первую и предпо'
следнюю в моей жизни конфе'
ренцию молодых писателей,
мне пришлось идти по тогдаш'
ней улице Петра Лаврова ми'
мо американского консульст'
ва, где на витрине их соблазни'
тельного образа жизни были
развешены страницы журнала
“Америка”. Предохранитель'
ный шнур был протянут на та'
ком расстоянии, чтобы про'
честь что'то было невозмож'
но, но фотографии разглядеть
удавалось, если хорошенько
прищуриться. И на самой круп'
ной фотографии какой'то тол'
стый брюзгливый мужчина не'
добро и проницательно вгля'
дывался в меня поверх пенсне.
Это был Набоков, журнал со'
общал о его смерти.
Тогда'то я впервые и узнал
это имя. А потом самый про'
двинутый из моих новых со'
братьев по перу (по несчастью)
поделился со мною бледным
огнем какой'то третьей копии
“Защиты Лужина”. И я как рас'
крыл рот, так не могу его за'
крыть и по сию пору. Так что о
прозе Набокова я мог бы выго'
ворить только одно слово: со'
вершенство. В ней, конечно,
можно найти и какие'то идеи,
и социально'философские ме'
тафоры, но рассуждать о них в
присутствии этого эстетиче'
© А   М "#, 2019

ского совершенства просто'та'
ки неприлично, почти кощун'
ственно.
А вот о его более человече'
ских, иной раз и слишком че'
ловеческих, суждениях можно
все же поразмыслить не менее
свободно, чем о высказывани'
ях более ординарных сочини'
телей вроде Достоевского или
Толстого, не вытягиваясь по
стойке смирно, чего, по мне'
нию дружившей с ним в моло'
дости Зинаиды Шаховской,
он как будто и добивался (“В
поисках Набокова. Отраже'
ния”. — М., 1991): “Читая ста'
тьи и книги, о нем написан'
ные в последние двадцать лет
его жизни, интервью, им дан'
ные, удивляешься, и делается
как'то не по себе. Почти все
они показывают не только ува'
жение, которого его талант
вполне заслуживает, но и ка'
кое'то подобострастие — как
будто вопрошающие и пишу'
щие не стояли, а предстояли,
и не перед писателем, а перед
каким'то тираном из тех, ко'
торых сам Набоков ненави'
дел. Казалось, и самому Набо'
кову в последние годы нравил'
ся этот страх перед ним и что
он старательно выращивал
для любопытных маску, собст'
венной ли волей или по чьему'
то совету надетую”. Намек на
чей'то совет далее будет рас'
шифрован намеком на “болез'
ненно'заостренную гордость”
его жены, а также на ее непри'

[273]
ИЛ 11/2019

[274]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2019

язнь к “рабской натуре” рус'
ского народа. “Что и есть, ко'
нечно, настоящий расизм”.
Шаховская, тем не менее, с
искренней грустью вспомина'
ет, какой радостью для нее бы'
ли встречи с молодым Набоко'
вым: “Куда пропал тот Влади'
мир еще Сирин, встреча с кото'
рым, переписка с которым
много лет тому назад были та'
кой радостью для моего мужа и
для меня? Радость это была не
только чисто интеллектуаль'
ным удовольствием общения с
талантливым и образованным
писателем, но и теплая радость
видеть прелестного и живого
человека, с которым никогда
не было скучно и всегда свобод'
но и весело. Очарование Вла'
димиром разделяли и совсем
неискушенный в литературе
мой свекор С. А. Малевский'
Малевич, и Григорий Барон'
кин, солдат из крестьян, участ'
ник Белой армии, у нас служив'
ший и книг не читавший”.
Последнее особенно важ'
но: интеллигентному писате'
лю очаровать солдата из кре'
стьян труднее всего (крестьян'
ку гораздо легче).
“Теплота этих встреч и пи'
сем меня всегда поражала, и я
восставала против мнения дру'
гих людей, его знавших и обви'
нявших В. В. в равнодушии и
бессердечности”.
“Я сразу же ощутила его
превосходство перед всеми
‘молодыми’ эмигрантскими пи'
сателями, считая, что никого
равного ему среди нас нет, и,
смолоду взяв за правило нико'
гда не руководствоваться ни
модой, ни оценкой присяжных
критиков, выделила Набокова
по своему собственному вкусу.
Но, почувствовав и предчувст'
вуя, какое место займет он в

русской литературе, а следова'
тельно, и во всемирной, я оста'
валась свободной от безогово'
рочного поклонения ему. Кое'
что беспокоило меня в Сири'
не — и обозначившаяся почти
сразу виртуозность, и все на'
растающая насмешливая над'
менность по отношению к чи'
тателю, но главное — его наме'
чающаяся бездуховность”. Так
что ей был понятен отзыв Бу'
нина: чудовище, но какой писа'
тель!
Для будущего Набокова, ка'
ким его знает весь мир, Влади'
мир Владимирович реагиро'
вал на удивление кротко: “К пи'
санью прозы и стихов не име'
ют никакого отношения доб'
рые человеческие чувства, или
турбины, или религии, или ‘ду'
ховные запросы’, или ‘отзыв
на современность’”.
Да, собственно, и спорить
тут не о чем — для вас имеют,
для меня не имеют... Предмет
дискуссии возникает лишь то'
гда, когда субъективным мне'
ниям пытаются придать уни'
версальное значение. Но На'
боков именно к этому и стре'
мился. И нежная дружба в кон'
це концов закончилась тем,
что богатый и знаменитый На'
боков во время приема, устро'
енного в его честь, “не узнал”
много раз помогавшую ему
подругу молодости, на склоне
лет далеко не столь преуспев'
шую.
Но все'таки не наше дело
вмешиваться в их личные раз'
борки. А вот в его публичные
рецепты, опубликованные в
виде популярных “Лекций по
русской литературе”, вдумать'
ся очень даже стоит.
Итак...
Набоков высочайшим об'
разом оценивает Толстого'ху'

ненавидят, но почему с этим
был согласен европеец Набо'
ков? Хотелось бы поподроб'
нее, но увы. Заявление, одна'
ко, отнюдь не русофобское.
В тех же лекциях по рус'
ской литературе Набоков пи'
шет: “Посредственное, фаль'
шивое, пошлое (запомните
это слово) может, по крайней
мере, принести злорадное, но
крайне полезное удовольст'
вие, пока вы чертыхаетесь над
второсортной книгой, удосто'
енной премии”. И мы должны
поверить, что злобствование
может доставлять удовольст'
вие? Это определенно отрица'
тельная эмоция. Не верю.
Считается, что “веселый
язычник” Набоков, кем он на'
зывал себя в письмах Зинаиде
Шаховской, равнодушен к ме'
тафизике. Но в тех же лекци'
ях Набоков пишет, что “же'
нитьба Левина основана на
метафизическом, а не физиче'
ском представлении о любви,
на готовности к самопожерт'
вованию, на взаимном уваже'
нии. Союз Анны и Вронского
основан лишь на физической
любви и потому обречен”. То'
же крайне сомнительно. “Фи'
зическая любовь” — это, по'
моему, оксюморон. Сухая во'
да, круглый треугольник. По'
трясение при первой встрече,
ухаживание, напоминающее
наркотическую зависимость,
попытка самоубийства, разби'
тая жизнь после гибели воз'
любленной — и все это влече'
ние к переоцененным генита'
лиям, если пользоваться выра'
жением ненавидимого Набо'
ковым венского шарлатана?
Ей'богу, я, пожалуй, с этой ми'
нуты отказываюсь считать На'
бокова авторитетом в стран'
ностях любви.

[275]
ИЛ 11/2019

Александр Мелихов. Рыцарь надменного образа

дожника и считает, что “идей'
ность” ему, как и всем прочим,
только мешает. Но можем ли
мы представить Льва Толсто'
го, освобожденного от его
проповеднического начала?
Каким образом этот усечен'
ный Толстой осуществлял бы
выбор героев, событий, их по'
следовательность и т. п.? Ка'
ким бы он изобразил Кутузо'
ва, если бы не стремился его
фигурой проиллюстрировать
способность ощущать дух вой'
ска и народа? Какие черты
придать Наполеону, если нет
стремления осмеять самонаде'
янность, тщившуюся в оди'
ночку управлять историей?
Каким выбрать развитие На'
таши от романтичной девоч'
ки к “зрелой самке”, если нет
желания убедить читателя в
естественности этого биоло'
гического процесса?
Не представляю.
Набокову казалось (или он
делал такой вид), что у князя
Мышкина отыскался внук в со'
ветской литературе, — это ге'
рой Зощенко: “Тип бодрого
дебила, живущего на задвор'
ках полицейского тоталитар'
ного государства, где слабо'
умие стало последним прибе'
жищем человека”. Но мне ни
герой Зощенко, ни тем более
князь Мышкин что'то никак
не представляются бодрыми
дебилами, мне здесь больше
чудится желание унизить не'
навидимого Достоевского.
Ошеломляющий
успех
Пушкинской речи Достоев'
ского Набоков объясняет тем,
что “в это время вся Европа
противостояла росту русского
самосознания и могущества”.
Сам Достоевский действи'
тельно считал, что нас в Евро'
пе очень боятся, а потому и

[276]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2019

Россию сороковых в этих
же лекциях Набоков называл
“страной моральных уродов,
улыбающихся рабов и тупого'
ловых громил”. Пардон, откуда
было это знать мэтру, покинув'
шему Россию тридцать лет на'
зад и мало кого знавшему и то'
гда за пределами своего ари'
стократического круга? Каки'
ми источниками пользовался
классик? Вынужден предполо'
жить, что все эти образы были
заимствованы великим эсте'
том из столь ненавидимой им
пропаганды. А если они созда'
ны им самостоятельно, значит,
и он был способен опускаться
до пропагандистского уровня.
И наконец его итоговое за'
ключение: “Лучшие произведе'
ния современной русской лите'
ратуры созданы писателями'
эмигрантами”. Прежде всего,
Набокову ли не знать, что “соз'
даны” и “опубликованы” — да'
леко не одно и то же. Но если
даже взять одни только опубли'
кованные вещи Артема Весело'
го, Бабеля, Бажова, Булгакова,
Зощенко, Олеши, Пильняка,
Платонова, Тынянова, Швар'
ца, Шолохова, то противопос'
тавить им что'то равноценное
довольно трудно. А если еще и
положить на весы лучшие вещи
Алексея Толстого, Горького,
Катаева, Леонова, Паустовско'
го, Леонида Соловьева, Фадее'
ва, раннего Федина и прочих
“серапионов”...
Это вовсе не отменяет того
факта, что жестокость власти
была огромной, это означает
лишь то, что и скрытое сопро'
тивление расчеловечиванию
тоже было огромным. И то,
что история злодейств бесчис'
ленное количество раз писана
и переписана, а для истории ду'
ховного сопротивления не на'

шлось и одной страницы, — это
самое настоящее предательст'
во памяти наших отцов и мате'
рей. Если бы мы начали эту ра'
боту в пятидесятые, у нас был
бы шанс донести ее и до Набо'
кова, если только ему и в самом
деле не была приятнее ложь о
рабской русской натуре.
В “жезээловской” биогра'
фии Набокова (М., 2016) Алек'
сей Зверев безо всякого подо'
бострастия упоминает о вполне
“земных” поступках этого “вол'
шебника”, вроде бы замкнувше'
го свое искусство в эстетскую
башню из слоновой кости: отка'
зывался включить в свои лек'
ции Достоевского и потребо'
вал отчислить студента, предло'
жившего рассказать о Достоев'
ском вместо него; публично вы'
казывал пренебрежение к писа'
телям, по мнению Зверева, ни'
чуть ему не уступающим, и Зве'
рев прав: есть писатели совер'
шенные, а есть потрясающие,
огромные, глубокие. Набоков
находил “посредственными
или переоцененными” Бальза'
ка, Достоевского и Стендаля;
Брехт, Фолкнер, Камю “ничего
не значили” для него.
Вот еще несколько вердик'
тов.
“То, что, к примеру, ослиная
‘Смерть в Венеции’ Манна, или
мелодраматичный и отврати'
тельно написанный ‘Живаго’
Пастернака, или кукурузные
хроники Фолкнера могут назы'
ваться ‘шедеврами’ или, по оп'
ределению журналистов, ‘вели'
кими книгами’, представляется
мне абсурдным заблуждением,
словно вы наблюдаете, как за'
гипнотизированный человек за'
нимается любовью со стулом”.
Об “Орландо” Вирджинии
Вулф: “Это образец перво'
классной пошлятины”.

“Что до Хемингуэя, то я
впервые прочел его в начале
сороковых, что'то о колоко'
лах, яйцах и быках, и вознена'
видел это”. (Колокола, яйца и
быки на английском порожда'
ют довольно забавные созву'
чия).
“Нерусские читатели не
понимают двух вещей: далеко
не все русские любят Достоев'
ского, подобно американцам,
и большинство из тех русских,
которые его все'таки любят,
почитают его как мистика, а
не как художника. Он был про'
роком, журналистом, любя'
щим дешевые эффекты, нику'
дышным комедиантом. Я при'
знаю, что некоторые эпизоды
в его романах, некоторые по'
трясающие фарсовые сцены
необыкновенно забавны. Но
его чувствительные убийцы и
высокодуховные проститутки
просто невыносимы, во вся'
ком случае, для вашего покор'
ного слуги”. (“Журналист”
Сартр тоже отнесен к “посред'
ственным подражателям Дос'
тоевского”).
“Я категорически не прием'
лю ‘Братьев Карамазовых’ и
отвратительное морализатор'
ство ‘Преступления и наказа'
ния’. Нет, я вовсе не против
поиска души и самораскрытия,
но в этих книгах душа, и грехи,

и сентиментальность, и газет'
ные штампы — вряд ли оправ'
дывают утомительный и тупой
поиск”.
Все, что не доставляет
“волшебнику” эстетического
наслаждения, “это либо жур'
налистская дребедень, либо,
так сказать, Литература Боль'
ших Идей, которая, впрочем,
часто ничем не отличается от
дребедени обычной, но зато
подается в виде громадных
гипсовых кубов, которые со
всеми предосторожностями
переносятся из века в век, по'
ка не явится смельчак с молот'
ком и хорошенько не трахнет
по Бальзаку, Горькому, Томасу
Манну”.
Можно, конечно, объяс'
нять подобные отзывы высо'
кой требовательностью, кото'
рая Набокову действительно
была присуща. Но я не могу не
видеть в этой остервенелости
еще и личной уязвленности,
которую лишь из пиетета пе'
ред великим писателем я го'
тов назвать ревностью, а не за'
вистью. И лишь недавно я по'
нял, что набоковская надмен'
ность была оборонительной
реакцией на униженность. Но
сколько же унижений потре'
бовалось, чтобы нарастить та'
кой сверкающий панцирь!
Страшно подумать...

[277]
ИЛ 11/2019

БиблиофИЛ

[278]
ИЛ 11/2019

Информация к размышлению
Non*fiction

БиблиофИЛ

А 

 М"

#6

Вот уже полвека как благодаря
французскому философу Ги
Дебору мы осознали, что жи'
вем в “обществе спектакля”.
Если говорить о медийном
пространстве, то в нем разыг'
рывается многолетний сериал
с множеством действующих
лиц — кто'то уходит, кто'то
приходит, но в целом состав
остается достаточно стабиль'
ным. Перед нами разыгрыва'
ется пьеса, в которой неваж'
но, чем занимаются те или
иные персонажи (политики,
актеры, музыканты, спортсме'
ны, светские львицы, телеве'
дущие), — важен сам факт то'
го, что они по какой'то причи'
не узнаваемы и популярны.
Актеры становятся политика'
ми, политики ведут себя как
актеры, и массовой аудитории
наблюдать это, похоже, нра'
вится (достаточно вспомнить
успех телепрограмм “Куклы” и
“Мульт личности”).
А вот зародился этот фено'
мен задолго до появления теле'
видения и глянцевых журна'
лов. Когда именно? Два с поло'
виной века назад, как утвер'
ждает Антуан Лилти, автор
книги “Публичные фигуры: Изо*
бретение знаменитости (1750—
1850)”, (пер. с фр. П. С. Каш
танова. — СПб.: Издательство
Ивана Лимбаха, 2018. — 496 с.).
Именно тогда общество начи'

нает испытывать “сильное влия*
ние таких факторов, как изме*
нение публичного пространст*
ва, рост числа газет и портрет*
ных изображений, распростра*
нение моды, зрелищ, коммерциа*
лизация досуга” (понятно, что
речь идет прежде всего о
Франции).
Лилти выделяет три вида
признания и известности. Пер'
вый — “репутация” — носит ско'
рее локальный характер и “со*
ответствует
коллективной
оценке членами некой группы
или сообщества одного из своих
товарищей”; примером может
служить профессиональная ре'

путация. Второй уровень —
“слава”, под которой “понима*
ется признание, добытое неким
незаурядным человеком за какие*
либо особые достижения — идет
ли речь о героических поступках
или художественных или лите*
ратурных произведениях”. По'
нятно, что славы достигают
лишь единицы, но репутация —
это ее непременное условие. А
вот третий уровень — “знамени*
тость” — напрямую с репутаци'
ей не связан: знаменитостью
(сейчас все чаще в ходу заимст'
вованное “селебрити”) можно
стать, никаких особых дости'
жений не имея.
Впрочем, изначально уров'
ня “знаменитости” достигали
все'таки те, кто высокой репу'
тацией обладал, — и не только
актеры (о которых Литтл пи'
шет в главе, показательно на'
званной “Общество спектак*
ля”), но и интеллектуалы: пи'
сатели и философы. Больше
всего внимания здесь уделено
Вольтеру и Жан'Жаку Руссо,
одним из самых первых знаме'
нитостей: их изображения
(портреты и даже — в случае
Вольтера — бюсты) пользова'
лись массовым спросом, хотя,
возможно, далеко не все поку'
патели были хорошо знакомы
с плодами их творчества.
Тут можно вспомнить о
Пастернаке и связанной с ним
мем'фразе “Не читал, но ска'
жу”. До нобелевского успеха
поэт обладал безусловной ре'
путацией, но подлинно “зна'
менитым” стал (наверное, да'
же минуя стадию “славы”)
только после скандала с его
вынужденным отказом от пре'
мии — Пастернака узнали все,
даже и те (а их, конечно же,
большинство), кто “не читал”.
Действительно, “быть знаме'

нитым некрасиво”. Но не то
чтобы “не это подымает
ввысь” — как раз подымает, но
печально, что “ввысь” подни'
мается при этом не сам чело'
век, а некий его образ, рож'
денный массовым сознанием
и, по сути, живущий уже своей
независимой жизнью, стано'
вясь “притчей на устах у всех”.
Еще один поворот темы со'
отношения автора и его публич'
ного образа можно найти в кни'
ге другого француза, постоянно
обозреваемого в этой рубрике
“иронического философа” Пье
ра Байяра “Загадка Толстоевско*
го” (пер. с фр. Е. Морозовой.
Москва: Текст, 2019. — 205 с.).
Неизвестно, кому впервые при'

шла в голову такая контамина'
ция фамилий (появившаяся,
как утверждает Викисловарь, не
позже 1924 года), но сейчас она
действительно удачно символи'
зирует представление о класси'
ческой русской литературе,
обогатившей литературу миро'

[279]
ИЛ 11/2019

[280]

БиблиофИЛ

ИЛ 11/2019

вую “Войной и миром”, “Престу'
плением и наказанием”, “Анной
Карениной” и “Братьями Кара'
мазовыми”. Отталкиваясь от ис'
ходной идеи, Байар развивает
ее — с псевдонаучной серьезно'
стью — максимально возмож'
ным образом: в строгом хроно'
логическом порядке он смеши'
вает биографические факты
обоих писателей, а также их
произведения, получая более
или менее стройное жизнеопи'
сание этого химерического ав'
тора. Например, 1861 годом да'
тируется “начало связи с двадца*
тидвухлетней Аполлинарией Су*
словой, бурные отношения с кото*
рой будут продолжаться несколь*
ко лет” и “которую часто счита*
ют прототипом многих героинь
Толстоевского, таких, как Поли*
на из “Игрока”, Настасья Филип*
повна из “Идиота”, Наташа из
“Войны и мира”; в 1867—1871 го'
дах Толстоевский путешествует
по Европе в обществе жены, в
1678—1679 переживает “духов*
ный кризис” и т. д.
Но книга эта все'таки значи'
тельно глубже, нежели просто
анекдот. У Байара получился ув'
лекательный трактат о сложно'
сти и многомерности человече'
ской личности, главное в кото'
ром — анализ чувств, мыслей,
поступков и мироощущения
разных литературных персона'
жей; при этом не столь важно,
придуманы ли все они одним
автором или двумя (в прилагае'
мом указателе таких персона'
жей — 24, от Настасьи Филип'
повны Барашковой и Пьера Бе'
зухова до Николая Ставрогина
и Кити Щербацкой). Базовой
структурой служит здесь обоб'
щающая философски'психоло'
гическая классификация эмо'
ций, состояний и понятий: кни'
га разделена на три части —

“Страсть”, “Разрушение” и
“Примирение”, — а каждая из
них еще на четыре главы, среди
которых “Влюбленность”, “Поли*
валентность”, “Убийство”, “Ви*
новность”, “Бог”, “Общество”.
Каждый отдельный персонаж
рассматривается здесь не как
отдельная личность, а как часть
некоей “металичности”, у кото'
рой в разных обстоятельствах и
ситуациях реализуется та или
иная сторона.
В третьей части Байяр вы'
водит свое изложение за пре'
делы собственно литератур'
ной тематики, говоря, что
“Толстоевский не только описы*
вает душевные терзания, но и
предлагает своим читателям
способы примирения с самими
собой, каковыми являются пу*
ти, которые избирают его персо*
нажи”. Ну и в “Эпилоге” он вы'
сказывается в том смысле, что
личность любого из нас можно
рассматривать как “множест'
венную”: “Когда мы начинаем
мыслить себя не цельными инди*
видами, раздираемыми внутрен*
ними противоречиями, а как
группу личностей, разобщенных
различными устремлениями, на*
ше видение и нас самих, и других
резко меняется”.
И вспоминается в этой свя'
зи стихотворение Вознесен'
ского:
Я — семья
Во мне как в спектре живут
семь “я”,
невыносимых, как семь зверей
А самый синий
свистит в свирель!
А весной
Мне снится
что я —
восьмой!

Книги вразнос.
Что у нас переводят. И как
Экспресс*рецензии Д  С 

Э'  Б$ Смерть
сердца / Перевод с англий'
ского Анастасии Завозовой —
М.: Фантом'пресс, 2019
Казалось бы, самое время рас'
кудахтаться, превознося ста'
рую литературу и сокрушаясь
над новой: вот умели же пи'
сать! И в самом деле, загляды'
вая под нарядные обложки со'
временных книг и уныло на'
блюдая за очередным присту'
пом плохо переведенных псев'
доинтеллектуальных потуг, не
можешь не обрадоваться сло'
весной изысканности текста
давно прошедшей эпохи, не мо'
жешь не увидеть между строк
принципиально иное автор'
ское отношение к литературно'
му творчеству. Возвращать к
жизни произведения, по тем
или иным причинам ускольз'
нувшие от читательского вни'
мания, — одна из самых благо'
родных переводческих задач.
Роман Элизабет Боуэн, англо'
ирландской писательницы пер'
вой половины прошлого века,
вхожей в Группу Блумсбери, —
произведение с точки зрения
сюжета незамысловатое. Это
хорошо нам знакомая история
непосредственного и яркого
героя, который не выдержива'
ет столкновения с миром сис'
тематического, для всех удоб'
ного лицемерия — с миром уза'
коненной нормальности. Про'
веренный способ развлечься:
загляните в личный дневник

ранимой, тонко чувствующей
девушки, ужаснитесь прочи'
танному, начните вести себя с
ней так, как она того заслужи'
ла, — и наслаждайтесь результа'
том. Ближе всего нас познако'
мил с этим сюжетом роман'
тизм, который был от него без
ума, — но Боуэн раскрывает его
как модернист, через болезнен'
ное столкновение бытового
психологизма и витиеватой
прозы, которая заполняет пус'
тоты между чеховскими разго'
ворами глухонемых вязкими
красивостями. Пока герои му'
чительно пытаются озвучить
собственные мысли и чувства,
детали говорят вместо них, да
не просто говорят: голосят, го'
монят, перебивают друг дру'
га — детали просто напичканы
всевозможными
смыслами.
Для переводчика тут раздо'
лье — можно вытащить из'под
спуда редкие русские слова, вы'
шедшие из моды, но столь ми'
лые сердцу инверсии, гирлян'
ды насушенных впрок синони'
мов. Праздник! Но Анастасии
Завозовой на этом празднике
не больно'то весело. Ей с этими
поствикторианскими шарада'
ми приходится несладко; ей
прямо'таки тяжело, и она хо'
чет, чтобы читателю тоже бы'
ло тяжело: он у нее вдоволь на'
прыгается через швы между на'
рочитой несовременностью и
усложненностью лексики и
синтаксиса — и абсолютно про'
сторечными оборотами. Ска'

[281]
ИЛ 11/2019

[282]
ИЛ 11/2019

зать, что перевод не удался со'
всем, нельзя — скорее, у Завозо'
вой не получилось до конца вы'
держать стиль и создать текст,
который воспринимался бы
как нечто целостное. Эта пере'
водческая неточность улавли'
вается в мелочах по всему тек'
сту, и поэтому — вроде бы книж'
ка читается себе и читается, а с
другой стороны — не поймешь,
что это перед тобой такое: то
ли поствикторианский роман,
то ли пародия на поствиктори'
анский роман, то ли сценарий
какого'то костюмированного
сериала. Словом, читателю
предстоит нешуточная стили'
стическая гимнастика. Может
быть, это даже как'то связано с
названием романа.

БиблиофИЛ

Ф  Б Медве*
жий угол / Перевод со швед'
ского Ксении Коваленко и
Марии Людковской — М.:
Синдбад, 2019
И снова я решила написать о
Бакмане. Это вовсе не потому,
что у меня с ним какие'то лич'
ные счеты (как можно было бы
подумать), а потому что на этот
раз вышла книжка, что называ'
ется, не такая как все: Бакман
решил наконец'то отступить от
своего амплуа плюшевого мед'
ведя и попробовать силы в пси'
хологическом реализме, напи'
сать жесткую историю — и при'
том о подростках (чего уж бо'
лезненнее), чтобы все привык'
шие нежиться в уютных объяти'
ях его текстов уж точно с разма'
ху насажали себе шишек если не
на всю жизнь, то хотя бы до сле'
дующего романа. В конечном
счете это, конечно же, снова ис'
тория о надрывном, жадном по'
иске любви — и мощность тут
усилена вдесятеро, ведь речь,

повторюсь, о подростках. Не'
сколько главных героев, не'
сколько семей, общий на всех
маленький бакмановский горо'
док и общий центр притяже'
ния — предстоящий хоккейный
матч, от исхода которого будет
зависеть судьба всего города и
каждого из героев в отдельно'
сти. Трагическим эхом этой
внешней теме — воодушевляю'
щей и по большому счету празд'
ничной — вторит история внут'
ренняя, темная, страшная, но
такая же, в общем'то, понятная
и предсказуемая, как первая.
Поскольку речь у нас не о детек'
тиве, постольку можно, навер'
ное, сразу же всех предупре'
дить, что история эта об изнаси'
ловании. При этом автор все на'
гнетает, и нагнетает, и нагнета'
ет интригу — якобы мы все до
сих пор не поняли, что у них
там в этом медвежьем углу про'
изошло, — и довольно быстро
это начинает раздражать. Не
очень'то приятно чувствовать
себя идиотом, которого к тому
же нарочно запугивают добрых
триста страниц. Да, спору нет,
тема заявлена актуальная — а в
современном российском кон'
тексте это и вовсе тема'бомба —
но нельзя же при такой серьез'
ной теме строить повествова'
ние настолько наивно. Перево'
дчицы с их словесной неряшли'
востью, со всеми этими “усили'
ем воли подавив панику от гря'
зи на пальцах” и тому подобны'
ми оборотами — наносят еще
один (и самый серьезный) удар
по этому и без того шаткому
произведению, и ощущение ка'
чественного текста испаряется
окончательно. Психологиче'
ская драма, на которую мы по'
ставили в начале, превращается
в слабоватый чернушный ро'
манчик с дальней полки, и я уве'

рена, что в данном случае Бак'
ман этого не заслуживает. Он
попытался сделать рывок, по'
ставить эксперимент над своим
писательским “я” — и поэтому
“Медвежий угол” стоит хотя бы
просмотреть. Кто знает — мо'
жет быть, однажды и допишет'
ся шведский симпатяга до чего'
то большего. Но лучше бы на
русский переводил это “боль'
шее” кто'нибудь другой.

К    Т Ланселот,
Ивейн / Перевод со старо'
французского В. Б. Микуше'
вича — М.: Ладомир, серия
“Памятники всемирной лите'
ратуры”, 2019
Думаю, добравшись до послед'
ней рецензии и увидев имя
Кретьена де Труа, вы удивитесь:
кажется, дальше в дремучие
списки филфака забредать
просто некуда. А между тем
“Лит. Памятники” (а точнее,
родственная серия “Памят'
ники всемирной литературы”,
которая появилась в издательс'
тве “Ладомир” не так давно) вы'
пустили настоящую новинку, и
у нее есть все шансы заинтере'
совать широкого читателя, для
которого атмосфера средневе'
ковой романтики по'прежнему
остается одной из самых со'
блазнительных. Все любят ры'
царей, но не все знают их по
именам, и уж тем более не каж'
дый имеет представление о
том, какие именно тексты по'
родили всю эту непролазную
массу теле', кино' и литератур'
ных “вариаций на тему”. Воз'
можно, полный и обновлен'
ный перевод двух культовых
рыцарских полусказок Сред'
них веков — отличный повод
наконец в это вникнуть — или
перечесть то, что уже давным'

давно отложено на полку обяза'
тельного и с триумфом преодо'
ленного чтения. Владимир Ми'
кушевич, который опублико'
вал сокращенный перевод
“Ивейна” еще в 70'х годах, взял'
ся перевести недостающие от'
рывки — и, как это всегда быва'
ет с писателями и переводчика'
ми, над нескончаемыми прав'
ками которых рыдают редакто'
ры, и с художниками, которых
в галереях не подпускают к соб'
ственным картинам, законно
опасаясь кистей за голени'
щем, — фактически создал но'
вый перевод. “Ланселот” же,
как мы помним, был переведен
на русский впервые совсем не'
давно — Ниной Забабуровой и
Александром Триантафилиди в
2012 году. У Микушевича он бо'
лее чистый, спокойный, гораз'
до менее витиеватый — что ку'
да вернее с точки зрения лите'
ратурной истории. И, что пер'
востепенно важно для понима'
ния обоих романов — более
ироничный. В этом издании
истории двух рыцарей стили'
стически и ритмически и
впрямь напоминают рифмо'
ванные сказки. И слова здесь те
самые, из детских книжек с
картинками: “девица” (которая
так замечательно рифмуется с
чем угодно), “мужлан”, “дес'
кать”, “вражьи”, “кичиться”,
“лиходей” и т. п. — мгновенный
эффект узнавания для русского
слуха! Если выбросить, нако'
нец, из головы страшную циф'
ру: оба романа были написаны
почти тысячу лет назад! — то
волей'неволей задумаешься: уж
не увлечься ли и мне этим по'
желтевшим и почерневшим от
времени бестселлером XII ве'
ка? Надо только не забыть фо'
нарик взять с собой под одея'
ло — все'таки тоже бодрит.

[283]
ИЛ 11/2019

Авторы номера
[284]
ИЛ 11/2019

Ф
С 

Автор 29 книг стихотворений, переводов, эссе и
биографической прозы, среди которых сборники
стихотворений Грубая музыка [Rough Music, 2010]
и Улов [The Catch, 2016], переводы из Я. Каплин
ского, цикл лекций о поэзии и музыке Уроки музы
ки [Music Lessons, 2011], избранное Перси Биши
Шелли в серии Поэт о поэтe и психологическая
биография В поисках Мэри Шелли: Девушка, кото
рая написала ”Франкенштейна“ [In Search of Mary
Shelley: The Girl Who Wrote Frankenstein, 2018].
Публикуемые стихи взяты из сборника Колсхилл
[Coleshill. Chatto & Windus, Penguin Ran0
dom House, 2013].

Г Ю
Ш 

Автор поэтических сборников Щелчок [2001],
Желудь [2007], Письма Якубу [2012], Саметь
[2017], книг эссе и литературных очерков Персо
на Grappa [2002], Общество любителей Агаты
Кристи [2009], книги путевых очерков Дядюш
кин сон и другие эссе [2005], трилогии Книга Сина
на [2005], Цунами [2008] и Фес [2010]. Состави
тель и переводчик книг У. Х. Одена Чтение и
Письмо [1998] и Уистен Оден. Застольные беседы с
Аланом Ансеном [2003]. В его переводе публико
вались стихи современных британских поэтов
К. Смита, С. Хилл, Д. Константайна и др. В ИЛ в
его переводе печатались стихи Р. Хасса [1999,
№ 6] и Т. Хьюза [2000, № 6], а также его статья
Живот архитектора [2004, № 3] и эссе Немец
кий дневник [2007, № 9].

Fiona Sampson
Английский поэт, эссе
ист, переводчик, док
тор философии, глав
ный редактор престиж
ного поэтического жур
нала Англии Poetry Re
view [2005—2012], ре
дактор отдела поэзии в
журнале New Humanist.
Лауреат многих литера
турных премий, в том
числе премии Т. С. Эли
ота [2015].

[р. 1971]. Поэт, перево
дчик, эссеист.

М! Л#

Michel Layaz
[р. 1963]. Швейцар
ский прозаик, педагог,
галерист. Вместе с еди
номышленниками руко
водит галереей Apartе в
Лозанне, выставляю
щей современных и не
стандартных художни
ков. Лауреат десятка на
циональных премий, в
том числе Мишеля Дан
тана [2003], радиослу
шателей Радио Романд
ская Швейцария [2004],
Литературной премии
Швейцарии [2017].

Автор 15 романов, в том числе Район — Земля
[Quartier Terre, 1993], Дорогой Бонифаций [Cher Boni
face, 2009], Счастливая жалоба идиота [La joyeuse
complainte de l’idiot, 2004], Луи Суттер, наверное
[Louis Soutter, probablement, 2016].
Перевод публикуемого романа Слезы моей мате
ри выполнен по изданию [Les larmes de ma mfre.
Paris: Points0Seuil, 2006].

Р К



Rutger Kopland
[1934—2012]. Нидерланд
ский поэт, ученый и
врачпсихиатр. Лауреат
литературных премий
имени Яна Камперта
[1969], Хермана Гортера
[1975], Паула Снука
[1986], обладатель при
зов Питера Корнелиуса
Хоофта [1988], фонда
поддержки
культуры
VSB [1998]. Избран По
этом Отечества, но от
титула отказался.

Е 

Д

Автор более пятидесяти книг стихотворений и
эссе, среди них В стаде [Onder het vee, 1966], Чело
век в саду [Een man in de tuin, 2004], Шарманка на
шего вчера [Het orgeltje van yesterday, 1968], Опасно!
— счастье [Geluk is gevaarlijk, 1999], Пока оно нас не
отпустит [Tot het ons loslaat, 1997].
Публикуемые стихи взяты из разных книг.

 

Автор шести книг стихов, книги переводов хокку
Тысячелистник с русского на английский язык,
многих публикаций в журналах и альманахах. В
ИЛ в ее переводе публиковались стихи И. Хэйт
це [2015, № 10] и рассказ М. Бисхёйвела [2019,
№ 9].

В ) Г 
З, -

Автор прозаических книг Головокружение
[Schwindel Gefthle, 1990; рус. перев. 2018], Кольца
Сатурна [Die Ringe des Saturn, 1995; рус. перев.
2016], романа Аустерлиц [Austerlitz, 2001; рус. пе
рев. 2004], сборников эссе Неуютная родина.
Очерки австрийской литературы [Unheimliche
Heimat. Essays sur nsterreichischen Literatur, 1991],
Воздушная война и литература [Luftkrieg und
Literatur, 1999] и др. В ИЛ напечатан его рассказ
Пауль Берейтер [2004, № 11].
Публикуемый рассказ Макс Фербер [Max Ferber]
взят из сборника Изгнанники: четыре долгих рас
сказа [Die Ausgewanderten: Vier lange Erzbhlungen.
Fischer Taschenbuch, 2017].

Э Л 

Автор книг о творчестве Вуди Аллена Вуди Аллен:
Биография [Woody Allen: A Biography, 1991], Богарт
[Bogart, 1998; в сооавторстве с Э. М. Спербергом;
книга года по версии Нью Йорк таймс], Беседы с Вуди
Алленом [Conversations with Woody Allen, 2007] и др.
Перевод главы из книги От начала до финала.
Искусство создания кино по Вуди Аллену выполнен
по изданию Start to Finish. Woody Allen and the Art
of Filmmaking [Knopf Doubleday Publishing
Group, 2017].

[ . !" Е 
М$ % &
П  & ]
Поэтпереводчик. Лау
реат премии Музыка пе
ревода, конкурсов име
ни Игоря Царева, Оль
ги Бешенковской, Дю
ка де Ришелье и др.

Winfried Georg
Sebald
[1944—2001]. Немецкий
прозаик, литературовед
и эссеист. Лауреат пре
мий Берлина [1994],
Генриха Бёлля [1997],
Генриха Гейне [2000],
Бремена [2002, по
смертно] и др. нацио
нальных и международ
ных наград. Писал на
немецком и английском
языках. С 1970 г. жил в
Великобритании.
Eric Lax
[р. 1944]. Американ
ский писатель.

[285]
ИЛ 11/2019

[286]
ИЛ 11/2019

О Х 

Автор книг Эти опавшие листья [Those Barren
Leaves, 1925; рус. перев. 2016], Контрапункт [Point
Counter Point, 1928; рус. перев. 1936], О дивный
новый мир [Brave New World, 1932; рус. перев. 1988],
Слепец в Газе [Eyeless in Gaza, 1936; рус. перев. 2009],
Обезьяна и сущность [Ape and Essence, 1948; рус. пе
рев. 1990], Гений и богиня [The Genius and the
Goddess, 1955; рус. перев. 1994], Рай и ад [Heaven
and Hell, 1956; рус. перев. 1995], Остров [Island,
1962; рус. перев. 1995] и др. В ИЛ опубликованы его
романы О дивный новый мир [1988, № 4] и Через
много лет [1993, № 4].
Перевод публикуемых писем выполнен по изда
нию Letters of Aldous Huxley [New York and
Evanston: Harper and Row Publishers,
1969].

А 
Я  
Л 

Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм
[2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд [2015],
Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017], Вирджиния
Вулф: ‘моменты бытия’ [2018]. В его переводе изда
вались романы Дж. Остин, Дж. К. Джерома, И. Во,
Т. Фишера, Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста,
У. Тревора, П. Остера, И. Б. Зингера, повести и
рассказы Г. Миллера, Дж. Апдайка, Дж. Тербера,
С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе, статьи и
очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта,
У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли,
Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма Дж.
Свифта, Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса,
В. Набокова, дневники С. Пипса и Г. Джеймса, пу
тевые очерки Т. Дж. Смоллетта, Г. Грина и др. Неод
нократно публиковался в ИЛ.

Aldous Huxley
[1894—1963]. Англий
ский прозаик, новел
лист, философ. Лауреат
премии имени Джейм
са Тайта Блэка [1939].

[р. 1947]. Литературо
вед, переводчик с анг
лийского, кандидат ис
кусствоведения. Лауре
ат премий Литератур
ная мысль [1997] и Мас
тер [2008], обладатель
почетного
диплома
критики зоИЛ [2002].

А 
М 
[р. 1947]. Прозаик, лите
ратурный критик, публи
цист, кандидат физико
математических наук.
Лауреат Набоковской пре
мии СП СанктПетербур
га [1993], а также пре
мий
петербургского
ПЕНклуба [1995], име
ни Гоголя [2003], прави
тельства СанктПетер
бурга [2006], имени А. М.
Зверева [2015], журнала
Звезда [2017].

А 
В " 
М 
[р. 1953]. Прозаик, пе
реводчик с польского,

Автор книг Исповедь еврея [1993], Горбатые ат
ланты [1995], Любовь к отеческим гробам [2001],
Чума [2003], В долине блаженных [2006], Биробид
жан — Земля обетованная [2009], Колючий тре
угольник [2013], И нет им воздаяния [2015], Сви
дание с Квазимодо [2016], Заземление [2017] и др.,
многих сборников рассказов и нескольких сот
журнальногазетных публикаций. Неоднократно
публиковался в ИЛ.

Автор книг Meaning and Categorization [1996; в со
авторстве с Р. Фрумкиной], А. и Б. сидели на тру
бе: Перевод с советского [2002], Чтение по буквам.
Роман альбом [2012], Словарь Россия/Russia. Для
туристов и не только [2018].

литературный обозре
ватель, лингвист. Член
Литературной акаде
мии [жюри премии
Большая книга]. Лауре
ат премий Человек книги
[2004], имени А. М. Зве
рева [2010], журнала
Октябрь [2010], австра
лийского
фестиваля
русскоязычной литера
туры Антиподы [2010].

В ИЛ в его переводе с польского напечатана пье
са С. Мрожека Портной [Суфлер, 1995, № 4] и по
весть Г. ХерлингаГрудзинского Белая ночь любви
[2000, № 8], а также неоднократно публикова
лись его статьи. Постоянный ведущий рубрики
ИЛ Информация к размышлению.

Д
Д3
С3 

Переводчик романа Г. Мелвилла Марди и путеше
ствие туда [1849]. В ее переводе опубликованы
сопроводительные тексты для выставки Лейден
ской коллекции в ГМИИ имени А. С. Пушкина
[2018]. В ИЛ в ее переводе публиковались очер
ки Кэтлин Джейми и Алистера Боннета и интер
вью с ними [2018, № 10], отрывки из романа
Г. Мелвилла Марди и путешествие туда [2019,
№ 7]. Постоянная ведущая рубрики ИЛ Книги
вразнос.

Филолог, переводчик.

Переводчики

Тимофей Петухов
Переводчик с французско
го. Лауреат премии Инолит
[2018].

Вера Менис
Музыкант, переводчик с не
мецкого.

Юрий Федорович
Титов
[р. 1988]. Актер, режиссер,
сценарист. Работает в мос
ковском театре Мастерская
П. Фоменко. Обладатель
призов кинофестивалей.

В его переводе опубликовано эссе А. Монье Привратница
в сборнике Французы, нарисованные ими самими. Пари
жанки [2014], рассказ М. Эме Душа Мартена в сборнике
Проходящий сквозь стены [2016]. В ИЛ в его переводе
опубликован роман Ночная трава [2015, № 9] и пьеса Де
бюты наших жизней [2019, № 9] П. Модиано, роман
К. Роса Теорема Альмодовара [2018, № 4], рассказ Э. Вюй
яра Повестка дня [2018, № 7] и др.
В ИЛ в ее переводе опубликован фрагмент книги В ГУЛА
Ге Г. Никау [2015, № 4] и роман Й. Рота Исповедь убийцы
[2015, № 9].
Автор сценариев к короткометражным фильмам Танцор
[2010], Очарование рук [2011], Прощение [2011], В Париж!
В Париж! [2014], Друг, мой Пушкин [2018], Суши [2018]. В
ИЛ публикуется впервые.

[287]
ИЛ 11/2019

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован коллаж
А Б  
для
книги Вуди Аллена Шутки
Господа [Издательство
Иностранка, 2005].

Художественное
оформление и макет
А Б   ,
Д Ч  .
Старший корректор,
секретарь#референт
К Ж  .
Компьютерный набор
Н  Р  .
Компьютерная верстка
В  Д    .

Главный бухгалтер
Т " Ч  .
Исполнительный директор
М  М
  .
Менеджер по правам
М" С
  .

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68, стр. 24,
м. “Аэропорт” (фактический).
Телефон (495) 2259880.
Email: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (М. Гнездников
ский пер., д. 12/27);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностран
ной литературы им. М. И. Рудомино, Николоям
ская ул., д. 1);
в СанктПетербурге:
в книжном магазине “Книжные мастерские”
(Каменноостровский пр., д. 10);
в книжном магазине “Книжные мастерские”
(набережная реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 49А, 3й этаж, новая сцена
Александринского театра);
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некра
сова, д. 23);
в интернетмагазине “Лабиринт” (http://www.la
birint.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzorinolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригиналмакет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С7763040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
19.10.2019
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.изд. л. 24.
Заказ № .
Тираж 2300 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 7458428;
(49638) 20685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.